— Надеюсь, ты понимаешь, что должна прийти? — провожая взглядом прошедшую мимо нас грудастую девицу — мамочку или няню кого-то из наших учеников, спросил Дима.

Я сжала пальцами плотный конверт из золотой, бархатистой бумаги с приглашением внутри и судорожно вдохнула воздух, которого мне не хватало.

Одиннадцать месяцев, уже почти год, как мы были в разводе. И за эти месяцы Дима вытянул из меня всю жизнь, все эмоции. Осталась только одна — тоска по детям, которых он у меня отобрал.

Дима знал, что я ни за что не откажусь от возможности увидеться с дочерьми. Я приду, даже зная, что никто не заговорит со мной. Что на меня будут смотреть как на неприкасаемую. Кто презрительно, с осуждением, кто с сочувствием и даже с жалостью. Что пальцами на меня тыкать будут. И что я всё стерплю.

Я прошла и не через такие унижения. Перед воротами нашего дома рыдала, умоляла увидеться с детьми. На выезжающую из них машину мужа бросалась, и охрана меня на глазах соседей за шиворот оттаскивала. Обивала пороги инстанций, и меня футболили из одного кабинета в другой, от одного равнодушного чиновника к следующему.

— Оденься поприличнее. — Дима, не глядя на меня, достал из кармана брюк телефон, потыкал в экран и в кармане моего кардигана прожужжал, завибрировал старенький смартфон. — Будет пресса, СМИ, блогеры всякие. Сама понимаешь, золотая свадьба — нечастое явление.

Я посмотрела на экран своего телефона, закусила губу и тяжело задышала.

— Здесь хватит на платье, туфли, что там ещё вам девочкам надо? Украшения? — с ехидной насмешкой посмотрел на меня бывший муж.

— Я найду в чём прийти. — с тихим упрямством, глядя в глаза Димы, сказала я. — А драгоценности девке своей дарить будешь. Мне не нужно.

Уходила я от мужа спешно, с одной сумкой и большая часть вещей в ней была детских. Я не забрала ни свои вечерние платья, ни зимнюю одежду, ни драгоценности, которые лежали в сейфе, привычный код к которому почему-то в тот день не подошёл.

Интересно, Дима передарил мои украшения своей любовнице, или оставил их нашим дочерям? В любом случае после развода мне ничего не досталось. Ни денег, ни моих личных вещей. А всё наше движимое и недвижимое имущество оказалось купленным в обход меня. Я ни на что не имела права и на детей, как оказалось, тоже.

— Она не в обиде. Ей всего хватает. И меня, и цацек. — Дима неожиданно шагнул ко мне. Обхватил рукой мой затылок и резко притянул к себе. Тихо зашипел в ухо. — А тебе? Как тебе живётся, Оля? Хватает на жизнь зарплаты училки сольфеджио? Стоило оно того, а?

Со стороны мы, наверное, выглядели, как влюблённая парочка, обнимающаяся и шепчущаяся в пустом коридоре музыкальной школы. Вот только это было не так. Я, выронив конверт с пригласительным, до побелевших пальцев вцепилась в рубашку бывшего мужа, пытаясь отпихнуть его, а Дима одной рукой до боли сжимал мои волосы на затылке, а второй притискивал меня к себе так плотно, что между нашими телами не оставалось ни миллиметра свободного пространства.

Мне словно всю кожу кипятком обварили. Я задыхалась от ужаса в удушающих объятиях, а моё бедное, истрёпанное болью сердце казалось лопнет от натуги, не успевая перекачивать взбесившуюся, несущуюся в истерике по венам кровь.

— Дура ты, Оля. Вот чего тебе не жилось спокойно, а? — холодно говорил рядом с ухом Дима. — Восемнадцать лет вместе. Двое детей. Дом — полная чаша. Нахрена ты всё это разрушила? Не могла, как все нормальные бабы перетерпеть? Закрыть глаза и сделать вид, что ничего не происходит? Теперь ты довольна, Олюшка? Теперь тебе хорошо живётся? Спокойно?

Дима резко отшатнулся сам и оттолкнул меня.

С трудом удержалась на ногах. Шумело в голове, во рту разлился кислый привкус железа, а в глазах плясали чёрные мушки.

— Плохо живётся. — моргнула я, разгоняя хоровод мушек и пытаясь сфокусироваться на лице бывшего мужа. — С тех пор как ты отобрал у меня детей, мне плохо живётся.

— А не надо было со мной воевать, Оля. — чуть наклонившись вперёд, зло выдохнул мне в лицо Дима. — Стоило оно того? Гордость твоя неуёмная стоила того? Принципиальность твоя. Кому ты лучше сделала?

— Тебе? — я облизала пересохшие губы и опустив глаза, задышала носом, пытаясь восстановить дыхание. — Теперь тебе нет нужды таскать свою любовницу по командировкам, прятаться по отелям.

— Ну, ну. — отступил от меня на шаг Дима и смерил холодным взглядом. — Посмотрим, сколько ты ещё выдержишь. У тебя ещё есть шанс, Оля. Последний.

Дима носком туфли подпихнул ко мне лежащий на полу конверт с пригласительным на золотую свадьбу его родителей.

— Приходи. Там сможешь увидеться с девочками. Посмотришь на них. А будешь хорошо себя вести — может, и пообщаешься.

Я медленно присела и, царапнув ногтями линолеум, подцепила конверт. Сжала его в пальцах, но подняться не смогла. Зажмурилась, так резко потемнело в глазах и поплыло в голове, что я опустилась на колени и упёрлась ладонью в пол.

— Вот так ты мне больше нравишься. — злорадно усмехнулся Дима, смотря на меня сверху вниз. — У моих ног. А я предупреждал, что в ногах валяться будешь, на коленях просить. Я ещё немного подожду, Оля. Уверен, что этот день настанет.

Закусив губу, я качнула головой и медленно поднялась на ноги.

Не настанет. Ни умолять, ни стоять на коленях я больше не буду.

Но я промолчала. Я не знала, как в очередной раз Дима вывернет наш разговор, как отреагирует на мои слова. А если вдруг решит наказать и не разрешит прийти на банкет к его родителям? И я ещё бог знает сколько времени не смогу увидеть своих девочек.

А наказывал меня Дима тем, что измывался над моим материнским сердцем, вытягивая из меня последние крохи жизни. Он без предупреждения просто брал и уезжал, увозил детей куда-нибудь в день, когда была оговорена наша встреча. Я целовала закрытую дверь, я часами сидела и ждала в кафе, я не могла дозвониться до старшей дочери, потому что в этот день я оказывалась в чёрном списке, откуда Мира доставала мой номер по прошествии времени.

Из-за страха я соглашалась на всё, потому что нет для любящей матери ничего ужаснее, чем потерять детей. Чем не видеться с ними неделями. Чем мучиться мыслями, что бывший муж может настроить нашу шестилетнюю Еську-Есению против меня. Она ещё маленькая, она могла поверить в то, что не нужна мне. Что не люблю её.

Это Мирославе было уже шестнадцать. Она уже взрослая была, понимала всё.

— Ну и чего ты молчишь? — выжигал взглядом тавро на моём лице Дима.

— Если это всё, что ты хотел мне сказать, то я пойду. У меня урок, дети в классе одни остались. — прижав двумя руками конверт к животу и не поднимая глаз, попыталась обойти бывшего мужа. — Увидимся на юбилее родителей, Дим.

Дима тяжело вздохнул, дёрнулся ко мне и жёстко, до боли схватил за предплечье.

— Оля, Олюшка. — тяжело ронял слова Дима. — Твоя упёртость, принципиальность твоя никому лучше не сделала. Ты же как трактор на гусеничном ходу всё раздавила, перемолола. Ты же неглупая, Оля. Вот где твоя женская мудрость была? Мы же столько лет вместе, через столько прошли. Ты всегда мягкая, послушная была. Прогибалась под меня. Неужели сейчас не справилась бы?

Я упрямо сжала губы.

Мы и правда через многое вместе прошли. Через банкротство и квартиру в залоге. Через аварию, в которую попали по вине упоротого недоумка на папином внедорожнике, и которая оставила шрамы на моей голове и плече. Через Димин перитонит, который случился, потому что мужчины не жалуются на боль, а мы с дочерьми чуть не потеряли его. Через падения и взлёты. Но хорошего в нашей жизни было больше. Любовь была, доверие. Забота была и внимание. В горе и в радости, пока смерть не разлучит нас.

Но разлучила нас измена Димы.

Нет, я не застала мужа на другой, мне не присылали фотографии, не писали сообщения о том, что Дима мне изменяет. Ничего такого. Просто я однажды сама почувствовала это.

В какой-то момент Дима стал отстранённым, холодным, раздражался, если я ластилась к нему. Однажды на моё предложение заняться сексом натурально взбесился, наорал, что устал как чёрт, а тут я ещё со своей любовью.

Помню, как что-то треснуло тогда во мне, надломилось. Я тихо плакала под шум воды в душе и впервые чувствовала себя отвергнутой.

А потом Дима уехал в командировку на открытие нового производства в южном регионе. Этот было значимое для бизнеса мужа и развития региона событие. О нём говорили не только в местных новостях, открытие освещали и на центральных новостных каналах. Вот в местном новостном ролике я и увидела её впервые. Стоящую чуть сбоку за Димой и ослепительно улыбающуюся журналистам.

Сложно описать, ощущения, когда ты смотришь на соперницу, которая моложе тебя, стройнее, свежее. А то, что она была моей соперницей, я не сомневалась. Женское сердце не обманешь.

И я пошла корпоративный сайт Диминой компании. Ещё в бытность, когда компания мужа только рождалась, начинала свой путь, я сама помогала ему создавать этот сайт. Это потом им начали заниматься наёмные специалисты, а у меня остались все ходы и выходы в информационное пространство компании и внутренние чаты. Я состояла во всех, в том числе и в болталке сотрудников. И вот там я увидела эти фото и видео с банкета по случаю открытия нового производства.

Димина рука на её талии, даже чуть ниже допустимого. Их танец и под видео подмигивающие смайлики и короткие комментарии, не оставляющие сомнения в происходящем.

“Звенигородская добилась-таки своего”.

“Сколько страсти и огня”.

“Адка зажигает”

“Ну генеральный тоже не отстаёт. Огонь — мужик!“

Это был не просто медленный танец. Это был танец взглядов, полных желания и огня. Это были улыбки полные обещания страсти и нетерпения остаться наедине.

“Пока они там отдыхают и зажигают, мы здесь зашиваемся на работе. Тоже хочу туда”.

Плачущий смайлик под последним сообщением, написанным уже поздно вечером. Кто-то страдал на работе в неурочный час.

А я сидела на пустой, холодной постели и стеклянными глазами смотрела на стену напротив. В голове звенело, сердце грохотало, заставляя дыхание рваться.

— Ты мне изменяешь. — не спросила, — тихим голосом констатировала я на следующий день, держа в руках его рубашку со смазанным следом яркой помады на воротнике.

— Это случайно. — отмахнулся Дима. — Кто-то, поздравляя, слишком неудачно приобнял.

— Ада Звенигородская? — шагнула я к мужу, комкая в руках злосчастную рубашку и заглядывая ему в лицо.

— Давай ты не будешь сейчас поднимать эту тему? — зло сверкнул на меня глазами Дима. — Я с дороги. Устал и хочу выспаться.

Не отрицал, не оправдывался, просто недовольно хлопнул дверью в ванную, оставив меня стоять посреди спальни с истекающим кровью сердцем.

— А когда будем? — упрямо зашла за мужем в ванную комнату. — У тебя любовница. Просто честно признайся мне.

Дима резко ударил по крану, закрывая воду.

— А зачем? — резко развернулся в мою сторону Дима, рванул полотенце с крючка, и я отшатнулась к двери. — Ты же у нас “умная Маня”. Сама всё вынюхала, сама собственными глазами видела. Зачем тебе моё признание?

— Я сама подам на развод. — прошептала, пятясь от наступающего на меня взбешённого как никогда мужа.

— Забудь об этом. — зло бросил Дима, обходя меня и отшвыривая в сторону корзины для белья полотенце. — Даже не думай в этом направлении, Оля. Пошли спать. У меня была беспокойная ночь и трудный день.

Любовница всю ночь покоя не давала? А потом, наверное, ещё и утром? Дима очень любил утренний секс. За восемнадцать лет я по пальцам могла пересчитать дни, когда муж не будил меня мягкими поглаживаниями и характерным сопением в ухо.

Я глотала слёзы, стоя в темноте, потому что Дима походя выключил свет в спальне и молча рухнул на кровать.

Закрыв ладонью рот, я беззвучно давилась слезами.

— Хватит там стоять, Оля. — с усталым раздражением произнёс муж. — Заканчивай истерику. Не мотай нервы ни себе, ни мне. Ложись на своё место.

В ту ночь я не спала ни минуты.

— Сегодня вернусь поздно. Деловой ужин с партнёром. — как ни в чём не бывало, объявил утром Дима. — Не ждите. Ложись спать без меня, жена.

Мы не ждали. Я быстро собрала самые необходимые на первое время вещи, забрала из садика Есеньку, встретила из гимназии Миру и увезла их в пустующую мамину квартиру. После смерти отца, мама несколько месяцев в году жила в дедовом доме у моря. Там ей легче дышалось, и астма почти не беспокоила. У нас с дочерьми было куда уйти.

Мирослава недовольно фырчала.

— Ты что творишь, мам? Папа не отпустит. Что ты придумала? Какая муха тебя укусила, мам? Всё же хорошо у вас было.

Я кусала губы и твердила одно:

— Развод, развод.

Есенька прижималась ко мне и гладила мягкими ладошками мои мокрые от слёз щёки и дрожащий подбородок.

— Ты чего удумала? — рычал на меня Дима, едва не вынеся ночью дверь и ворвавшись в квартиру. — Ты на ровном месте дичь творишь! Собрала быстро детей, и домой!

— Я с тобой развожусь. — разведя руки в стороны и заслонив собой дверь в спальню, где уже проснулись от шума дочери и слышался тоненький испуганный голосок Еси, сорвано говорила я. — Я не буду жить с предателем.

— Не живи. — рявкнул Дима, отпихивая меня в руки вошедшего вслед за ним нашего охранника Миши. — Но дети останутся со мной. Мирослава! Быстро одевайся и собери Еську! Миша, придержи эту бесноватую.

— Не смей! Не смей! — безрезультатно рвалась я из огромных лап охранника, рискуя оставить в его ладонях не только клочья ночной пижамы, но и собственную кожу. — Не смей забирать их!

— Дети будут жить со мной. — держа на руках закутанную в одеяло испуганную и плачущую Есю, обернулся в дверях Дима. — Решишь попросить прощения и вернуться, мы ждём тебя.

— Мам, всё хорошо будет, всё хорошо. — одними губами шептала мне Мира, увлекаемая рукой отца к лифту. — Я присмотрю за Еськой, мам.

— Простите, Ольга Александровна. — пробухтел наш здоровяк-охранник Миша, выходя и закрывая перед моим носом дверь квартиры.

— Прекращай, прекращай всё это. Возвращайся, и всё будет, как прежде. Ещё ни одна баба не переломилась оттого, что у мужа любовница. — перед разводом рычал в трубку Дима, а уже после суда говорил холодно и безразлично: — Ты сама себе могилу вырыла, Оля. Я предупреждал. Не скули мне здесь, не скули и не проси увидеть дочерей. Они ждут, когда ты вернёшься домой. Не будь упёртой, дурной козой, Оля. Никаких свиданий, никаких встреч, никаких разговоров. Либо ты жена и мать, либо никто, и детей ты никогда не увидишь.

Вопреки официальной статистике разводов и определения места жительства детей, Есению суд постановил оставить с отцом. А Мирослава сама выбрала. Не меня.

— Я буду с Еськой, мам. — опустив глаза в пол быстро сказала Мира, проходя мимо меня в коридоре суда. — Я ей сейчас нужнее.

Меня в зале суда выставили маргинальной особой. Адвокат не помог. Это уже в последний момент, когда судья зачитывал постановление, а Дима ехидно усмехался, глядя на меня, я поняла, что чёртова баба, слила моё дело, спустила на тормозах. И в подтверждении этого я поймала многозначительные взгляды, которым обменялись Дима и мой адвокат после оглашения судебного решения.

И начался мой персональный ад.

Если до суда я ещё жила с надеждой, что мне отдадут Есению, а Мира сама примет решение с кем ей жить и выберет меня, то после я могла полагаться только на милосердие бывшего мужа.

А бывший муж был жесток. И когда запретил пускать меня на территорию нашего дома, и когда под насмешливыми, иногда откровенно издевательскими предлогами отказывал мне даже в тех несчастных двух встречах в месяц с детьми. И сейчас, когда с барского плеча кинул мне денег на вечернее платье и украшения. Унизительно, но я знала, что если не выполню его волю, на встречу с дочками можно не рассчитывать.

— Куда делась твоя покорность? — ещё сильнее сжал моё предплечье Дима, выдёргивая меня из воспоминаний.

Я поморщилась. Завтра на руке останутся синяки.

— Девку твою стерпеть должна была? — медленно и мягко выкрутила руку из захвата, отступила и горько усмехнулась.

— Ну и стерпела бы, не переломилась. — со злой насмешкой посмотрел на меня Дима. — Зато сейчас наших детей воспитывала бы ты сама, а не моя девка.

— Ну вот видишь, видишь, как хорошо бывает, когда ты послушная. Когда гордость свою засовываешь подальше. — наклонившись к моему уху, тихо так чтобы только я слышала, шепнул Дима.

От его горячего дыхания, по шее и спине побежали колкие, испуганные мурашки.

Я не заметила, как он подошёл сзади. И когда на мои плечи легли горячие ладони, и стиснули до боли, дёрнулась всем телом от неожиданности.

Самый дальний столик, за которым сидели только какие-то соседи с прошлого места жительства свёкров и я. Сверкающий позолотой и хрусталём, нарядно украшенный к торжеству цветами всех оттенков жёлтого и золотого, зал ресторана. Не меньше сотни гостей, жаждущих внимания моего статусного, влиятельного, всего такого распрекрасного, бывшего мужа. А он вместо них “осчастливил” своим вниманием меня.

Я ловила на себе взгляды бывших родственников и знакомых. Неприязненные, любопытные, удивлённые. Мяла в опущенных на колени руках белоснежную с золотой каймой, льняную салфетку.

— И родителей моих уважила, и детей увидела. — с издёвкой говорил Дима, придавливая меня руками к стулу. — Только зря отказалась от украшений, стоило всё же купить себе хотя бы цепочку с подвеской или серьги. Тебе очень идут турмалины Параиба, Олюшка. Помнишь серьги с ними, которые я купил тебе в Бразилии? Совершенно твой цвет.

Я повела плечами, пытаясь сбросить с себя прожигающие даже сквозь ткань платья, ладони бывшего мужа. Мне впору было носить серьги с чёрным Шерлом, камнем для траурных украшений.

— Улыбайся, Оля, не сиди с кислым лицом. Расслабься. — как пыточными клещами, пальцами сжимал мои плечи Дима. — Улыбайся, а то дочери решат, что ты не рада встречи с ними.

Ради встречи с дочерьми я босиком бы по раскалённым углям пришла, по битому стеклу, по снегу и льду.

— Я хотела бы поговорить с девочками. — повернув голову и подняв лицо к стоящему за спиной Диме, попросила я.

Мирослава смирно сидела за столом с ближайшими родственниками и время от времени бросала на меня осторожные взгляды, словно боялась, что её интерес ко мне вызовет недовольство отца и последующее наказание.

Всё это напоминало сцену из фильма про Штирлица, когда им с женой устроили свидание, на котором они могли только украдкой смотреть друг на друга, и стараться не выдать что знакомы. Не просто знакомы, а любят друг друга.

Зато Есения видела меня и рвалась соскочить со своего места и бросится ко мне через весь зал. Мира удерживала её и что-то горячо шептала на ухо, косясь на меня.

Есенька не понимала, почему ей нельзя ко мне. Её губы беззвучно шептали "мама", а личико кривилось, словно дочка готова была вот-вот громко и горько расплакаться.

У меня сердце кровью обливалось. Я в такие моменты, когда понимала, что не могу защитить своих детей, не могу им хоть как-то помочь, получала ещё одну очередную трещину на сердце.

— Прекрати, прекрати делать это… — я в отчаянии вцепилась в пальцы, сжимающие моё плечо. — Прекрати мучить меня и детей. Ты же не зверь, Дима. Ты не только меня заставляешь страдать, но и девочек тоже. Посмотри на них. Еська уже готова плакать.

— Не я, ты заставляешь их страдать. Ты ушла из дома и бросила детей. — усмехнулся Дима.

— Я не бросала, это ты отобрал их у меня. — дёрнулась я. — Только попробуй не дать нам пообщаться сегодня!

Мы с Димой могли спорить на эту тему до бесконечности, до кровавых мозолей на языке, до хрипоты, и даже до драки.

— Успокойся и не ори. — Дима перевёл недовольный взгляд с меня на дочерей и убрал руки с моих плеч. — Видишь вон ту дверь справа от сцены? За ней приватный кабинет. Топай туда и жди. Я приведу девочек, раз пообещал. У вас будет полчаса, потом начнутся поздравления.

— Я имею право на два. Две встречи в месяц по два часа. — попыталась возразить я.

— Не борзей. Остальные полтора посидишь, посмотришь на них. — хмыкнул Дима и, не оборачиваясь, уверенной походкой хозяина жизни, пошёл через зал к столу, за которым рядом с моими детьми сидела его девка.

Я медленно расправила скомканную в руках салфетку, сложила её вчетверо и положила на стол. Проглотив колючий ком в горле, расправила плечи и, не глядя вокруг, пошла к двери, на которую мне указал бывший муж.

У меня было только полчаса. Или целых полчаса, чтобы обнять своих девочек. Чтобы рассказать им, как я их люблю. Узнать, как у них дела. Расцеловать их, вдохнуть родной, неповторимый запах моих детей, чтобы потом снова и снова пытаться жить и надеяться на новую встречу.

Приватный кабинет оказался довольно просторным. Этаким маленьким банкетным залом для компании из десятка человек. Помимо стола и стульев, здесь стоял маленький диванчик у окна и много живых цветов в напольных горшках, хаотично расставленных вдоль стен. Вероятно, их на время перетащили сюда из главного зала, чтобы не портили цветовую гамму и концепцию банкета.

Я нервно протирала друг о друга влажные ладони, и в нетерпеливом ожидании смотрела на дверь. И она открылась. Вот только это были не дочери. Это был человек, которого сейчас я меньше всего хотела бы видеть.

Ада переступила порог и бесшумно закрыла за собой дверь.

Я недоумённо уставилась на неё. Этой-то, что от здесь понадобилось? Моё свидание с дочерьми будет проходить в её присутствии?

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Ада с плохо скрываемым раздражением. Я с откровенным отвращением. Ничего другого к девице, запрыгнувшей в койку к женатому мужчине, к моему мужу, между прочим, я испытывать не могла. Только отвращение, злость и желание влепить этой шалашовке хорошую оплеуху.

Выдерживать паузу я научилась ещё в детстве, на уроках в музыкальной школе.

Первой не выдержала любовница мужа.

— Ты плохо воспитывала своих дочерей. — смерив меня с головы до ног недовольным взглядом, выдала девица.

Я иронично приподняла бровь.

Ты посмотри-ка, сразу с претензий начала нахалка. Ни здравствуй тебе, не прощай. Ещё и дочерей моих затронула, мерзавка. Что, не ожидала, что чужие детки могут быть далеко не конфетки? На что она рассчитывала, когда вешалась на мужчину, у которого была семья: жена и дочери? Что Дима избавится вместе со мной и от детей?

— Таких привередливых и непослушных детей я ещё не встречала. — презрительно скривила губы Ада.

— И много ты вообще детей встречала? — сухо поинтересовалась я. — Или ты специализируешься по женатым мужчинам с детьми? Дима у тебя не первый такой?

Ада зло сверкнула на меня глазами, а я сложила руки на груди и усмехнулась ей в лицо.

— Есения изрезала ножницами моё праздничное платье. — зло поджала губы любовница мужа. — А оно дорогое, между прочим!

— Я тоже в детстве вырезала однажды на мамином платье кусок. Цветок там красивый был на рисунке. — пожала я плечами, насмешливо глядя на Аду.

Ай да Есенька! Надеюсь, ремонту это платье уже не подлежит.

— Не переживай, Дима купит тебе новое.

Ада упёрла руку в бок и цыкнула.

— Дима-то купит. — зло процедила. — Жаль только, что он не разрешает мне наказывать девчонок. Им явно не хватает воспитания.

Всему есть предел. Страху, терпению, выдержке. Это был край. Я одним прыжком оказалась возле девицы. Так близко, что едва ли не нос к носу. Скрючила пальца перед её лицом, готовая выцарапать бесстыжие глаза.

— Если тронешь моих детей хоть пальцем, если хоть словом или делом тронешь, я тебе горло разорву, я тебе, дрянь такая, руки переломаю, ноги повыдёргиваю. — зашипела я в наглое лицо. — Не смей даже приближаться к моим дочерям, поняла?

От неожиданности Ада отшатнулась, испуганно выпучила глаза. Ударилась спиной об дверь. В этот момент дверь как раз резко открыли снаружи, и девица полетела спиной вперёд. Прямо в руки Димы.

Чуть позади бывшего мужа стояли Мира с Есенией.

— Что происходит? — Дима окинул взглядом меня, свою любовницу и быстро оценил обстановку. — Вы чего здесь устроили? Место и время больше не нашли?

У меня на лице всё было написано, я скрюченные пальцы никак распрямить не могла, так напряжена была каждая мышца в теле. Мне сейчас плевать было на его недовольный и предупреждающий взгляд. Пускай только попробует сейчас не пустить сюда моих детей, пускай только попробует поставить интересы своей курицы крашеной выше нашего с дочерьми права увидеться.

— Мама! — Еся вырвала свою ладошку у Мирославы, и проскочив под рукой отца, кинулась ко мне. Налетела, обхватила руками бёдра и уткнулась лицом в мой живот. — Мамочка!

Я присела на корточки и обняла дочь.

— Я хотела познакомиться с Ольгой. — мявкнула обиженной кошкой Ада. Вцепилась в рукав диминой рубашки и виновато улыбнулась. — Мы же почти одна семья, Дим. Ольга мама девочек, я надеялась, что она даст мне пару советов по их воспитанию. Она же опытнее меня в этом вопросе. Я подружиться с ней хотела, Дим. А она…

— Она просила совета, как правильно пороть наших с тобой дочерей. — не моргнув глазом, выдала я.

Пускай теперь сами разбираются. Мужем Дима хоть и оказался плохим, но дочерей своих любил и в обиду никому не давал. Раньше — так точно.

Есенька после моих слов вздрогнула всем телом, и меня затопила животная ярость. Убью! Если узнаю, что эта тварь Ада, руки распускала, убью!

За Мирославу я не боялась. Она боевая девочка у меня. Мира курсы самообороны проходила и три года занималась самбо. Она в свои шестнадцать ростом была метр семьдесят восемь. Ничуть не ниже отцовской девицы.

А вот Есенька моя была нежным ангелочком. Открытым, беззащитным. Обижать её — это как ангелу белоснежные перья из крыльев выдирать.

— Воспитание моих детей не твоя задача. — Дима схватил девицу за предплечье, развернул лицом к банкетному залу и подтолкнул в том направлении. — У тебя другая функция.

— Это какая? — ослицей упёрлась каблуками в пол Ада и захлопала глазами.

— Пффф… Даже я понимаю какая. — презрительно фыркнула Мирослава, проходя мимо Димы и его любовницы.

— У вас есть время до начала официального поздравления. — бесцеремонно таща возмущённую девицу в зал, бросил мне через плечо Дима. — На церемонии дети должны быть вместе с семьёй.

Да-да, я помнила. Общие фотографии, видеосъёмка, репортаж на местном телевидении о золотой свадьбе четы Ковтун. Мне на них не место. Теперь рядом с моим мужем и детьми на фотографиях будет стоять его девка.

— Мам. — тихо позвала меня Мира.

Я моргнула, смахивая воображаемую картинку, где Дима обнимает одной рукой за талию Аду, вторую положил на плечико Есеньки, стоящей перед ним, а с его другого бока стоит хмурая, без тени улыбки, Мирослава. Вот такой семейный портрет.

Одной рукой прижимая к себе Есению, медленно поднялась с корточек и протянула вторую руку Мирославе. Дочь нырнула в объятия.

Мои девочки.

Я судорожно вздохнула, прижимая к себе дочерей.

— Мамочка. — хваталась пальчиками за ткань моего платья, мяла её, вцепившаяся в меня клещом Есенька. — Я люблю тебя, я так скучала, мамочка.

Я улыбалась, а душа моя плакала. Сердце в груди рвалось на части.

— Я тоже люблю вас. Девочки мои. Родные. Любимые.

Мира тяжело и громко дышала, а потом не выдержала и сорвалась.

— Достал уже! — взбрыкнула под моей рукой. — Достал уже командовать. С запретами своими совсем головой поехал. Мам, сделай уже что-нибудь.

Я подняла к потолку лицо и закусила губу. Меня убивало это чувство беспомощности. Я месяцами металась по инстанциям. Я писала жалобы, писала заявления, но все они бесследно исчезли. Не помогала ни регистрации моих бумажных заявлений и писем, ни заявления в электронном виде. Дима умудрялся делать так, что уже на завтра они просто исчезали.

— Я нашла хорошего адвоката, Мира, но его услуги стоят дорого. Я накоплю. — тихо, почти шёпотом поделилась я планами. — Ваш отец мне подкинул на наряд этот и украшения. Я сэкономила. Я найду ещё деньги, Мира.

Я экономила буквально на всём. В музыкальной школе у меня была маленькая зарплата. Даже несмотря на дополнительную ставку, которую я взяла, чтобы как-то сводить концы с концами. Я набрала учеников, чтобы в частном порядке давать уроки на дому. Мой день был расписан поминутно, а выходные забиты частными уроками. Кто-то приходил на занятия ко мне домой, к кому-то я ездила через весь город. Ела урывками, чаще перекусывала на ходу чем придётся. Я похудела и осунулась. Но не сдавалась. У меня была цель. И средство для её достижения.

Музыка — это было единственное, что я умела профессионально. В моём анамнезе были музыкальная школа и училище. Я мечтала стать музыкантом, но встретила Диму и вышла замуж. Мирослава родилась. А потом мечты как-то отошли на второй план. Стали далёкими и казались уже несерьёзными. А сейчас я и вовсе промышляла уроками сольфеджио детям, которые не особо-то и жаждали учиться музыке.

— Отсудишь Еську, я сразу же уйду от него. — насупилась старшая дочь. — Ни дня с ним не останусь. Мам, он совсем с катушек съехал после того, как вы развелись. Сплошные запреты и контроль. Везде только с охранником. Дома эта новая домомучительница шпионит для него за нами. Каждый шаг докладывает. Мне кажется, она даже наши с тобой разговоры подслушивает и потом ему рассказывает.

Новая домработница в доме мужа появилась полгода назад. После того как Дима безжалостно выгнал Татьяну, которая проработала у нас десять лет. Бывший муж сменил весь персонал, всю охрану, остался только верный своему хозяину Миша. Теперь в моём бывшем доме у меня не было своих глаз и ушей.

— Совсем противная? — сочувственно приобняла я старшую дочь.

— Она вредная. И невкусно готовит. — подала голос Еся и громко шмыгнула носом. — Хочу, чтобы Таня вернулась.

С Татьяной получилось очень некрасиво, подло получилось со стороны Димы. Она десять лет с нашей семьёй была. Добрая, старательная, очень ответственная. Неунывающая хохотушка и добрейшей души человек. Мы с ней душа в душу жили. Дима выгнал её за то, что не выдержала Татьяна, пожалела меня и детей. Полгода назад, когда Дима был в очередной командировке, тайком привезла ко мне Есению и Мирой. Всего на полдня. Дима узнал и в этот же день дал ей полный расчёт и указал на дверь.

— Таня не вернётся. Её папа уволил за то, что она нас с тобой к маме возила. — строго сказала Мира, и Есенька удручённо вздохнула.

— Не настраивай её против отца. — я укоризненно посмотрела на старшую дочь.

— Пусть знает, кто её любимых блинчиков лишил и вечерних сказок. — упрямо поджала губы Мирослава. — И за что. А то папочка, папочка.

— Я папу тоже люблю. — виновато опустила глаза Есенька.

— Люби. Конечно, люби. — я положила ладонь на голову младшей дочери и поцеловала в макушку.

Мы сидели рядом на диване, справа Мирослава, слева Есения, а я в середине, чтобы обнимать сразу обеих дочерей, а им прижиматься ко мне с двух сторон.

— После того как я самовольно съездила с тобой к маме, твой любимый папочка пригрозил отправить меня в закрытую школу в Англии, если я ещё раз так сделаю. — сурово отчитала младшую сестру Мира. — Вот отошлёт меня в другую страну и останешься ты одна с папой и нагиней его.

Есенька испуганно посмотрела сначала на Мирославу, потом на меня. Мне нечем было утешить дочь, только нежно гладить по голове.

— От неё невкусно пахнет. Бее… Гадкие духи. Не хочу с ней оставаться. — дёрнула плечами Еся. — Мам, а папа правда Миру отправит в Англию?

— Мира пошутила, Есь. Не бойся, никуда папа её не отправит. — я поцеловала в макушку младшую дочь и покрепче прижала к себе.

— Умгу… — Проворчала Мирослава и уткнулась лбом в моё плечо. — Было бы смешно, если бы не было так грустно.

— Вы сегодня такие красивые у меня. И платья у вас вроде не одинаковые, но так здорово сочетаются по цветам. И причёски похожи. — я кашлянула, пряча ревность и горечь в голосе. — Кто вам помогал выбрать?

Мне белугой реветь хотелось от мысли, что моих дочерей наряжала и причёсывала эта стерва Ада.

— Мы сами выбирали, хотели, чтобы были чем-то похожи, белые с золотым, но разные. — пробурчала мне в плечо Мирослава. — А причёски нам всем Адкина парикмахерша утром сделала. Эта гадюка пригласила её на дом.

— Красивые платья. — похвалила я, тоскуя, что всё проходит мимо меня. — Вы обе похожи на принцесс.

— Ты красивая, мамочка. Как королева. А мы твои дочки-принцессы. — подняла на меня лицо Есенька. — Ты самая красивая, мам. Так папа говорил.

Я грустно улыбнулась дочери. Когда-то Дима и мне это говорил. Самая красивая, самая нежная, любимая. Но это не удержало его от измены. Наверное, этого было мало. Ему не хватило, раз в его жизни появилась Звенигородская.

— Так! — дверь резко распахнулась, и вошёл Дима. Окинул нас изучающим взглядом и на его лице дёрнулся нерв, словно судорогой щёку свело. — Телевидение приехало. Выходим в зал.

Так быстро прошло отведённое нам с девочками время! Я тяжело вздохнула и с трудом разжала объятия, отпуская дочерей.

Несколько секунд мы смотрели с Димой друг другу в глаза. Не знаю, что он увидел в моих, но нахмурился и дёрнул кадыком.

— Мы хотим ещё с мамой побыть. Я не хочу фотографироваться с твоей Адой! — со злой обидой закричала Есенька, вцепившись в меня. — Я не буду с ней фотографироваться!

Мирослава угрюмо засопела и уставилась на отца, всем видом выражая свой протест. На лице Димы заходили желваки.

— Ольга, ты идёшь с нами. Есения, успокойся. Мама будет рядом. — бывший муж мрачно посмотрел на меня и рявкнул: — Быстро все пошли на фотосессию! И чтобы без истерик. Не портите бабушке с дедом праздник, иначе…

Дима бросил на нас многозначительный взгляд и распахнув дверь, отступил в сторону, приглашая всю компанию на выход.

Первой, задрав подбородок, прошла мимо отца Мирослава. Есенька вцепилась мне в руку, словно боялась, что я исчезну, и упрямо выдвинув свой маленький подбородок, прошествовала мимо Димы с самым суровым и решительным видом. Я растерянно посмотрела на бывшего мужа, не понимая, как это всё должно будет выглядеть. Я постою в стороне? Мы вместе с Адой, Димой и дочерьми будем стоять на семейной фотографии?

— Шевелись, Оля. — положив ладонь на мою поясницу, легонько подгонял меня Дима. — Придётся тебе постоять рядом со мной и девочками, чтобы не было никаких эксцессов на съёмке.

— Эксцессов? — переспросила я, сжимая пальцами маленькую ладошку дочери.

— Именно. После каждой встречи с тобой девочки устраивают громкий бунт. Ты что, настраиваешь их против меня? — холодно прошипел одними губами Дима. — Мне не нужно, чтобы Есения сейчас начала рыдать и психовать. Постоишь рядом, ради такого случая. Родители не будут против. Они сами пригласили тебя на торжество.

— А твоя Звенигородская? — я попыталась увернуться от прожигающей мою поясницу руки.

— Она не твоя забота. Просто всей нашей семьёй поздравим на камеру родителей и можешь быть свободна. Смелее, Оля. — подталкивал меня муж. — Никто тебя не покусает.

Сейчас, здесь, прилюдно, может, и не покусают, но я навсегда запомнила слова бывшей свекрови в момент нашего развода с Димой.

— Ты кем себя возомнила, Ольга? Ты никто без моего сына. Пустое место. — бросала мне в лицо обидные слова свекровь. — Ты ничего не можешь дать своим дочерям. Правильно сын лишил тебя родительских прав. Мало тебе, мало. Приживалка. Непутёвая. Сдохнешь в нищете, одинокая.

Свёкор сурово хмурился и молчал. Не ругал меня, но и не защищал. Только неодобрительно качал головой.

Я не представляла, как сейчас я должна стоять рядом с ними и улыбаться. Я столько неприятного и обидного услышала от этой семьи, что если бы не возможность увидеться с дочерьми, я бы десятым километром обошла это ресторан и это мероприятие.

Дальнейшее происходило словно не со мной. Мне и в страшном сне не могло привидеться, что придётся терпеть насквозь лживые приветливые улыбки родителей Димы и его самого. Вымучено улыбаться в ответ и ёжится от прикосновений Димы. Терпеть полные ненависти взгляды, стоящей в стороне любовницы мужа. Слава богу, её на фотосессию никто не позвал, и попытки любовницы приблизится Дима пресекал суровым взглядом.

— Ну вот и всё. — фотосессия с семьёй закончилась и Дима, наконец, убрал тяжёлую руку с моей талии. — Можешь вернуться на своё место. Или уйти, если хочешь.

— Я хочу попрощаться с девочками. — упрямо настояла я.

— Прощайся, но только быстро и, чтобы без детских слёз. — предупреждающе посмотрел на меня Дима. — Надеюсь на твоё благоразумие и благодарность, Оля.

Благодарность. Я с упрёком посмотрела на бывшего мужа, но его мои взгляды не интересовали, он уже отвернулся и заговорил с кем-то из гостей, стоявших в очереди желающих сфотографироваться с виновниками торжества.

Ада прошла мимо меня с высоко поднятой головой и надменным взглядом. Вцепилась сзади в рукав Диминого пиджака и потянула его на себя.

— Димочка.

Дима обернулся, но смотрел не на свою девку, а на меня, стоящую рядом и ожидающую, когда свекровь отпустит моих дочерей. Она что-то тихо говорила им, время от времени бросая на меня колючие взгляды.

— Димочка. — вроде и тихо, но достаточно громко, чтобы услышала я, сладким голосом пропела Ада. — Раз собрались все родственники и друзья вашей семьи, может быть, сейчас объявим о нашей с тобой помолвке?

Дима слушал её и смотрел мне в глаза с холодной неприязнью.

Небольшая лаунж-зона в холле ресторана, была отделена от входа в банкетный зал живыми растениями в высоких напольных горшках, и нам с дочерьми никто не мешал.

Есения устроилась у меня на коленях, а Мира рядом в кресле.

— Ты точно не можешь вернуться, мам? Может, попробуешь простить папу? — исподлобья посмотрела на меня Мирослава и прикусила губу.

— А ты смогла бы? — горько усмехнулась я, поглаживая спину жмущейся ко мне Есеньки. — Ты согласилась бы, чтобы твой мальчик встречался не только с тобой, но и ещё с одной девочкой?

Мирослава мотнула головой и опустила глаза.

— Получается, он воровал бы у меня время, которое мы могли бы провести с ним вместе. И у той, второй девчонки воровал бы время, ради меня.

— А ещё бы целовал и тебя, и её. — попыталась я с учётом её возраста, донести до дочери мерзость предательства. — И все вокруг знали бы, что ты не единственная у него, что ваши отношения не эксклюзивные.

— Гадость… — скривилась Мирослава.

— Вот и я считаю, что это гадость, через которую переступить — это потерять самоуважение.

— Мааам… — протянула Еся, и шмыгнула носом. — А когда мы снова увидимся?

— Скоро. — неожиданно раздался за нашими спинами голос Димы.

У меня по затылку и шее побежали колючие мурашки, словно спину кто-то взглядом обжёг. С усилием заставила себя сидеть на месте и не оборачиваться.

Мирослава тоже не стала оборачиваться, только задрала подбородок и презрительно прищурилась. Напряглась, вытянулась вся, как дозорный суслик на степном холмике.

— Пап, обещаешь? — с надеждой встрепенулась Есенька, поворачивая голову вслед за обходящим растения, Димой, как подсолнух за солнцем.

— Увидитесь, если все будете хорошо себя вести. — строго и многозначительно посмотрел на нас Дима и мотнул головой дочерям на выход. — А сейчас, девочки, возвращайтесь в зал. Нам с вашей мамой нужно поговорить.

Дочери послушно встали, но не преминули выразить свой протест доступным им способом.

— Люблю тебя, мам. — громко сказала Мира, глядя в лицо Димы.

— Я буду по тебе скучать. — обняла меня за шею Есенька и, проходя мимо Димы, поджала губки и увернулась от руки, которую бывший муж попытался положить на её голову.

— Зачем ты это делаешь? — проводив, оборачивающихся на ходу девочек взглядом до дверей банкетного зала, тихо спросила я. — Ты же не только меня мучаешь, Дим. Ты дочерям психику ломаешь. Они же замуж никогда не выйдут, видя такой расклад, что у них детей вот так просто могут отнять только потому, что мужик ресурснее, богаче, что купить может всё и всех. Они никогда не будут чувствовать себя в безопасности, потому что сейчас рядом с тобой они её не чувствуют. Они видят твоё отношение ко мне, их матери. Думаешь, они когда вырастут, рискнут заводить серьёзные отношения с мужчинами? Захотят с кем-то строить семью?

Диме явно не понравились мои слова.

— И кто в этом виноват? Разве кто-то выгонял тебя? — помрачнел Дима.

— Ты виноват? Ты восемнадцать лет нашего брака пустил под откос, заведя любовницу. Неужели ты на самом деле думал, что я смогу стерпеть это? — я попыталась пройти мимо мужа, но Дима перехватил меня за руку и дёрнул на себя.

— А ты даже не попыталась бороться за наш брак. — тяжело смотрел на меня Дима. — Ты понеслась, как взбесившаяся лошадь, всё круша на своём пути.

Я невесело улыбнулась, глядя в потемневшие от гнева глаза бывшего мужа. За что бороться? За кого? За человека, легко предавшего меня? Забывшего свои обещания всегда быть рядом, любить и быть верным?

Мне непонятна была его правда. Его упрямое нежелание попробовать увидеть ситуацию моими глазами.

Бороться я готова была только за дочерей.

— Отпусти девочек, не ломай ещё и их. — предприняла я очередную одну попытку достучаться до прежнего Димы.

До того, за которого я когда-то выходила замуж. Упрямого, но адекватно мыслящего. Жёсткого, только с врагами, но не со мной и не с дочерьми. До отца, обожающего своих девочек, балующих их. Когда-то.

— Куда я должен их с тобой отпустить? В квартиру твоей матери? — медленно и весомо ронял слова Дима. — Как ты собралась их содержать на свою нищенскую зарплату?

— Так тебе бы никто не запрещал помогать. Я бы не стала отказываться от твоей помощи. Не мне — дочерям. Мне от тебя ничего не нужно.

— Гордая? — обжигая холодом посмотрел на меня Дима. — Отдать тебе дочерей и остаться одному? Они и мои дети, почему я должен довольствоваться встречами в выходные дни? Чтобы ты настраивала их против меня? Они и так после каждой встречи с тобой смотрят на меня маленькими волчицами.

— Я никогда этого не делала, не настраивала девочек против тебя. — возмутилась я на несправедливые обвинения Димы. — А ты даже положенные мне по закону свидания саботируешь! Сводишь на нет моё с дочерьми общение!

— Дети будут жить со мной. В этом вопросе я ни на шаг не отступлю. Если ты так скучаешь по ним — приходи и живи в доме. Но только в роли их няни. — с едкой насмешкой в голосе предложил Дима. — Будешь видеть их каждый день. Я даже зарплату тебе платить буду. Больше, чем ты получаешь в своей музыкалке. Собственно, об этом я и хотел с тобой поговорить. Предложить, так сказать, выход для тебя.

— Жить в одном доме с твоей любовницей? — выдавила я, чувствуя солёный вкус во рту. Словно у меня осколок стекла был в горле. Резал и заливал язык солёной кровью.

— А как Ада может мешать твоей работе няней? — выплёскивая волну сарказма, ухмыльнулся Дима. — Ты же утверждаешь, что любишь дочерей, что ради них на всё готова.

Я отшатнулась и с усилием проглотила тугой ком кисло-солёной слюны.

— Готова. — сипло подтвердила я. — И я не перестану за них бороться.

— Так понравилось бодаться с моими адвокатами? — обидно хохотнул Дима, отступая от меня на шаг и окидывая ироничным взглядом.

— Не понравилось. — скрипнув зубами, честно призналась я. — Но я не отступлю. И на ваше семейство пресмыкающихся однажды найдётся настоящий дракон.

— Пресмыкающиеся? — насмешливо вздёрнул бровь Дима.

— Адвокаты твои — аллигаторы, а ты варан. — глядя прямо в глаза веселящегося мужа, проговорила я. — Укусил и ходишь следом, наблюдаешь, ждёшь, когда я от яда твоего упаду замертво.

Я вышла из ресторана под громкий хохот мужа.

— Давай-ка приезжай ко мне. — позвонила мне на следующий день мама. — В школе твоей каникулы начались, ученики всё равно разъедутся кто куда. И ты давай приезжай!

— У меня частные уроки ещё, мам. — оправдывалась я. — Это же деньги. Ты знаешь, мам.

— Я уже купила тебе билет, Олюшка. — тихо призналась мама. — Прилетай, пожалуйста. Хоть на недельку. Я тебе и обратный куплю, только прилетай, Оля.

Что-то в голосе мамы меня насторожило. Тревога тонкой струйкой дыма просочилась в сердце и начала заполнять его.

— Что-то случилось, мам? — осторожно поинтересовалась я. — Как ты себя чувствуешь? Приступа не было?

— Всё хорошо, родная. — тотчас начала успокаивать меня мама. — Нет никаких приступов. Ты же знаешь, здесь меня астма отпускает, местный климат ей не нравится. Всё хорошо у меня, а вот тебе нужно отдохнуть, Олюшка. Набраться сил.

— Хорошо, мам. — я медленно опустилась на стул и зажала пальцами щипавшую от готовых пролиться слёз переносицу. — Я приеду. Ты права. Но у тебя точно всё хорошо?

— Главное, чтобы у тебя всё было хорошо, Олюшка. — грустно вздохнула мама. — Приезжай. Сил наберёшься, морским воздухом подышишь. Нельзя же так, Оля. О себе побеспокоиться надо. Упадёшь ведь, как загнанная.

Я и правда чувствовала себя загнанной гепардом газелью. Я металась по городу в поисках возможности заработать, между уроками и учениками, обивала пороги инстанций. И все мои старания, все заявления и просьбы, они словно в никуда были, их чёрная дыра под названием "власть и деньги бывшего мужа" безжалостно и безвозвратно засасывала.

Моя нынешняя жизнь напоминала хождение по кругу. Беспощадный день сурка, без надежды что-то изменить, вырваться и свободно вздохнуть. Работа, ученики, попытки добиться справедливости, гулкая пустота в квартире, которую я заполняла звуками включённого телевизора, бессонная ночь и снова утро, работа и тоска по детям.

От бессилия, чувства собственной беспомощности и страха, что Дима окончательно осатанеет и вообще запретит нам с дочерьми видеться, я сходила с ума. Почти не спала, плохо ела, потому что желудок не хотел принимать пищу, сворачивался в комок и болел. За одиннадцать месяцев я сильно похудела и стала похожа на иссохшую мумию. Бледную, с серой кожей и синяками под глазами.

— Я приеду, мам. — поборов слёзы, тяжело вздохнула я.

Не то чтобы я почувствовала радость от принятого решения, просто понимала, что мне необходимо хоть немного переключиться.

— Я здесь кое-что придумала, Олюшка. — задумчиво проговорила мама. — Ты приезжай, посоветоваться с тобой хочу.

— Что придумала, мам? — снова затревожилась я. Хотя мама у меня была ещё совсем не старая, гораздо моложе свёкров, но в некоторых вопросах вела себя как сущий ребёнок. Слишком эмоционально, часто неразумно и на одних только душевных порывах.

— Не по телефону. Прилетишь и обсудим. — оборвала разговор мама и отключилась.

Я положила телефон на кухонный стол, рядом с которым сидела, и растёрла лицо ладонями.

— Что же, у меня ещё есть время обзвонить родителей своих учеников и предупредить, что ближайшую неделю занятий не будет. — глядя на свои дрожащие пальцы, проговорила я вслух, чтобы заполнить гнетущую тишину большой родительской кухни.

В тишине квартиры мой голос прозвучал глухо, как в пустой бочке потусторонний звук. Гулко, искажённо и даже жутко. Я криво усмехнулась и покачала головой. Так и умом тронуться можно.

Решительно поднялась и пошла в кладовку за сумкой, с которой убегала из дома. Мне точно нужно перезагрузить мозг.

Мама встретила меня пирогом-курником, ватрушками с творогом и морсом из чёрной смородины. Ничего не изменилось, стремление сытно и вкусно накормить меня было прошито в её заводских настройках.

— А почему здесь, а не в доме? — удивилась я, оглядывая небольшую летнюю кухню, в которую мама перебралась из добротного дедова дома.

Летняя кухня тоже была вполне себе крепким домиком из кирпича. С небольшой верандой, на которой мы при жизни деда завтракали по утрам и вечерами играли в лото при свете висящей над столом лампочки. Я все школьные годы проводила у бабушки с дедушкой летние каникулы. Чтобы не болталась без присмотра в душном городе, родители на три месяца отправляли меня сюда. К морю, к свежим фруктам и чистому горному воздуху, к моим любимым бабе и деду.

Бабушка ушла первой, когда мне исполнилось четырнадцать. Дед, хотя и был ещец крепким и здоровым мужчиной, больше не женился и не привёл в дом другую женщину. Управлялся с домашним хозяйством сам и ждал нас с мамой в отпуск. А после его ухода дом остался маме.

— Вот об этом и я хотела с тобой поговорить, дочка. — мама положила руки на стол и сцепила пальцы в замок. — Я на всё лето сдала дом семейной паре с двумя детками. Они хорошо заплатили за три месяца. И спрашивают, не хочу ли я продать им этот дом. Они готовы купить. Будут деньги тебе на того дорогого адвоката.

Я поперхнулась холодным, ароматным морсом. В ужасе подняла на маму больной взгляд.

— А ты? — с трудом прокашлялась я. — Как же твоя астма? Море? Мам, это же твой отчий дом. Куда ты будешь приезжать?

— А мне останется эта летняя кухня. — нехотя пожала плечами мама. — В заднем заборе сделаем отдельный вход в переулок, мне ещё кусочек сада и розарий останутся. С апреля по октябрь я вполне могу и в кухне пожить. Куплю электрокамин, если совсем холодно будет.

— Мам… — замотала я головой. — Не надо продавать дом, мам. Я справлюсь.

— Да что ты там справишься! — махнула она рукой. — Ты посмотри на себя, Оля! Отощала, как былинка на ветру качаешься. Все соки из тебя выпил, гад такой. Всю кровь свернул. Найдем на него управу, дочка. Дом продадим, но найдём такого адвоката, который камня на камне от твоего Дмитрия не оставит.

И словно чувствуя, что речь идёт о нём, что костерят его за много километров от дома, именно в этот момент бывший муж решил позвонить мне.

Я до побелевших пальцев сжимала телефон и смотрела на высветившееся на экране имя. Очень хотелось выскочить во двор и запульнуть телефон в заросли орешника за забором. Сделав глубокий вдох и медленный выдох, нажала на кнопку ответа.

— Открой дверь! — прорычал в трубку Дима. — Открой сама или я вынесу её к чёртовой матери!

Я невольно обернулась на дверь и даже уже сделала движение, чтобы подняться со стула и выйти во двор, удостоверится, что за железной калиткой стоит Дима, но вовремя опомнилась. Димы здесь быть не могло. Я только два часа назад прилетела. Он просто не мог меня догнать.

— Открывай по-хорошему. — зло, сквозь зубы рычал в трубку бывший муж. — Ты окончательно зарыла себя, Оля. Детей ты больше не увидишь.

В трубке послышался грохот, будто кто-то колотил в железную дверь кулаками, ногами и всем, чем придётся.

— Открывай, я знаю, что они у тебя! — рявкнул Дима в трубку.

Я медленно осела на стул и плотнее прижала к уху телефон.

— Где дети, Дима? — просипела я, поняв, что девочек бывший муж потерял. Что он сам не знает, где они.

— Не прикидывайся блаженной дурой, Ольга! Кроме как к тебе, им пойти некуда. Открывай дверь, по-хорошему, пока я МЧС не вызвал, и они не раскурочили эту крысиную нору!

— Дим, я у мамы в Игнатьевске. Одна. — прохрипела я и положила ладонь на горло, пытаясь удержать выпрыгивающее из него сердце. — Где девочки, Дим? Что случилось?

— Ты увезла их в другой город? — услышал только это Дима. — Ты знаешь, чем это тебе грозит? Похищение детей. Ты…

— Я одна! — хрипло крикнула я в трубку. — Я одна улетела, Дим! Где девочки, Дима? Что ты опять натворил?

Кажется, до бывшего мужа начало, наконец, доходить, то, что я ему говорила. Несколько секунд Дима молчал, только тяжело дышал в трубку.

— Дим… — прошелестела я осевшим от паники голосом.

— Их нет дома. — рвано выдохнул муж. — Сбежали.

— Как сбежали? Куда?

Я ни жива, ни мертва пристыла к стулу, на котором сидела.

Мои дети пропали. Исчезли. А вдруг с ними что-то случилось? И как же охрана, приставленная к моим детям, после того как Мира с Есей однажды самостоятельно приехали ко мне домой, пока бывший муж был на работе?

— А телефон Миры? На нем же есть программа отслеживания местоположения. Геолокация.

— Она телефон оставила на подоконнике в Еськиной развивайке, когда забирала её с занятий. — зло проговорил Дима. — Ладно. Не до тебя сейчас.

Бывший муж отключился раньше, чем я успела открыть рот и что-то сказать.

Я неверяще посмотрела на потухший экран телефона.

— Что? Что случилось, Олюшка? — глядя, как я заметалась по кухне, испуганно спросила мама.

— Мне нужно домой. — пытаясь подавить панику, сипела я.

Я схватилась за ручку чемодана, пытаясь выдвинуть её вверх, но её, как назло, заело внутри. В сердцах отпихнула его. Лучше бы я, как и планировала изначально, взяла с собой сумку. Но в какой-то момент решила, что старенький, но ещё приличный мамин чемодан на колёсиках будет удобнее в дороге.

Открыла рюкзачок и порылась в нем, проверяя наличие паспорта и карты.

Пыталась в телефоне зайти на сайт авиакомпании и посмотреть наличие билетов на ближайший рейс домой.

— Да что случилось, Оля? — вскрикнула мама, ловя меня за руки.

— Мира с Есей пропали. — слепо посмотрела я на неё.

Мама отшатнулась и прижала руку к груди, а я закусила губу и стала набирать номер Димы.

— Ну что? Что? Будешь теперь названивать каждую минуту? — раздражённо рявкнул в трубку Дима.

— Они и мои дети. — взвилась я. — Что ты опять сделал, что они сбежали от тебя? Объявил им о том, что женишься на своей Звенигородской?

— Ой, дура. Какая же ты дура, Оля. Купилась на дешёвую провокацию соперницы? Уши развесила, глазками захлопала. — зло выговаривал Дима. — Смотреть на тебя в этот момент было тошно. И хоть бы истерику закатила или скандал. Так нет. Молчала и тряслась. Как легко оказалось другой бабе тебя развести.

— Может, потому, что слова её на плодородную почву падали? С чего бы мне не верить? Ты свою девку уже в нашем браке тягал за собой везде. Все знали. Одна я, как и положено жене, узнала последней. И то только потому, что тебе прятать её надоело, ты в открытую уже её в люди вывел.

— Так, всё! У меня параллельный звонок. — недовольно оборвал меня Дима.

— Не смей отключаться! — взревела я. — Не смей оставлять меня в неизвестности!

— Угомонись! Как найдутся — сообщу. — отрезал бывший муж и бросил трубку.

Я обессиленно рухнула на стул и мысленно взмолилась.

— Оля, они найдутся. — тихо сказала мама, и я кивнула.

Мирослава самостоятельная, взрослая девочка. Но бороться со страхом за своих детей почти невозможно.

Куда они могли пойти? К кому-то из одноклассников Миры? Возможно, приезжали ко мне, а я уже улетела. Может быть, вообще гуляют в каком-нибудь парке или пошли в кино. Как им вообще удалось сбежать от охраны?

— Он что, и правда собирается жениться на своей шалабушке? — осторожно поинтересовалась мама.

— Не знаю. — пожала я плечами. — Почему нет? Притащил же он её на золотую свадьбу родителей. Родственникам представил.

— Как кого? — мама покрутила в руках конфету, шурша фантиком, и медленно отложила её в сторону. — Как невесту? Будущую жену?

— Не знаю. — вздохнула я, глядя на тёмный экран телефона. — Я этот момент пропустила. Или просто не видела. А может, Дима давно уже познакомил её со своими родителями.

— А сваты что? — ещё тише спросила мама.

— Ничего. — горько усмехнулась я. — Улыбались. В этот раз обошлось без оскорблений.

— Тяжёлые люди. — осуждающе покачала головой мама. — И как только этой семейке спится?

Мама потянулась и дотронулась до моей руки.

— Найдутся девочки, Олюшка. Не переживай так.

— Билетов на ночной рейс нет. — тяжело вздохнула я. — И на утренний тоже. Придётся лететь завтра дневным.

И уже поздним вечером, когда мама раскладывала старенький диван, стоящий на кухне, и застилала его постельным бельём, а я смотрела в тёмное окно и понимала, что всё равно не усну, экран моего телефона засветился вызовом.

— Ну что, допрыгались? — зло хохотнул в трубку Дима. — А я предупреждал, Оля. Это всё твоя работа, твои разговоры, что они должны жить с тобой. Всё ты. Вот и вини теперь только себя.

— В чём мне себя винить? — прошептала я, обмирая от ужаса, что случилось что-то непоправимое, что-то самое страшное.

— В том, что последует дальше. — голос Димы сочился злым, каким-то отчаянным весельем. — В том, что моему терпению пришёл конец. Оно не бесконечно, Оля. Оно имеет свойство заканчиваться даже по отношению к дочерям. Я теперь гайки закручу до упора.

— А резьбу не сорвёт? — гаркнула я, чувствуя, как по венам вместе со страхом за дочерей кипящим, расплавленным оловом разливается гневное раздражение. — Сколько можно, Дим? Ты пьян или тебе совсем крышу сорвало от ненависти к нам с дочерьми? Где девочки, чёрт бы тебя побрал? Что с ними?

— Дома! — недовольный моим выпадом, цыкнул Дима. — Ничего с ними не случилось. Побегали, побегали и вернулись. А насчёт ненависти, Олюшка…

Я отключилась, не став слушать ядовитые реплики бывшего мужа, и сразу набрала номер Мирославы.

К моему удивлению, дочь сразу же ответила на мой звонок. Значит, репрессии, который обещал Дима, на телефон не распространились.

— Привет, мам. — гнусаво поздоровалась со мной Мира.

— Что случилась, дочь? — чувствуя невероятное облегчение, я прикрыла глаза и, задрав голову, впервые за несколько минут глубоко вдохнула.

— Всё нормально, мам.

— Где вы были, Мир? — я открыла глаза на шорох сбоку и подняла вверх палец, давая понять, подсевшей ко мне маме, чтобы она не шумела и немного помолчала. — Как вам удалось сбежать?

— Я с Еськой ездила в её развивашку, там, пока я её жду, можно спокойно, без лишних ушей поболтать по телефону. У неё занятие немного раньше закончилось, а водитель куда-то вышел из машины, не было его в общем. Ну мы и сбежали. Я телефон свой в развивашке оставила, чтобы не отследили. Мы к тебе домой сначала поехали, но тебя там не было. Потом на работу к тебе съездили. Нам сказали, что ты неожиданно отпуск взяла и вроде как к бабушке улетела. Ты, правда, у бабушки?

— Правда. — вздохнула я.

— Привет ей передавай. — со слезами в голосе прогундосила Мира. — Скажи, что мы по ней скучаем.

— Обязательно передам. Она тоже по вам ужасно соскучилась. — кивнула я, глядя на внимательно смотрящую на меня маму. — А потом, что делали, где вы были, Мира?

— Потом по торговому центру побродили, по магазинчикам всяким, бургеры поели, а когда стемнело, поехали на автобусе домой.

Я знала, что от автобусной остановки до нашего дома нужно пройти довольно большое расстояние. И пускай улицы у нас были хорошо освещены и район безопасный, но две девочки поздним вечером, одни…

— Мира. — не сумев спрятать упрёк и страх в голосе, произнесла я. — Это могло быть опасно.

— Ой, да ладно, мам. — шмыгнула носом дочь. — Не ночь же.

Я, сдерживая вздох, потёрла пальцем пятнышко на столешнице. Бесполезно. Въевшееся в старое дерево пятно не собиралось уходить.

— Отец что? — осторожно спросила, слыша в голосе дочери ещё невыплаканные до конца слёзы.

— Ничего. Даже не ругал. Только посмотрел так… Ну ты знаешь, как он может смотреть. И сказал, что осенью я еду учится в закрытую школу. Только я никуда не поеду, мам. — в очередной раз, только теперь зло, шмыгнула носом Мирослава. — Пускай только попробует. Он же не имеет права насильно меня туда засунуть, мам?

Я не знала точно, имеет или не имеет. Но что сможет, не сомневалась. За последние месяцы я поняла, что возможности у Димы, похоже, безграничные.

— Надеюсь, до этого не дойдёт. — успокоила я дочь, не совсем веря в сказанное. — В конце концов, ты в любой момент можешь переехать жить ко мне.

— Еську жалко. — Мирослава громко втянула носом воздух. — Не могу её здесь одну оставить.

Я сильно, почти до крови закусила изнутри губу.

Дима был хорошим мужем. Моей душой был, любовью моей безграничной. Все восемнадцать лет он был моим солнцем. Согревающим, освещающим всё вокруг. Я и знать не знала, даже не подозревала, что это солнце может всё спалить дотла. Оставить страшные ожоги на сердце и на душе. Да, у мужа был сложный характер, даже жёсткий. Иногда Дима был чрезмерно требовательным и упёртым. Но именно эти качества помогали ему идти вперёд, подминать под себя весь этот мир. И я даже в самых ужасных фантазиях представить себе не могла, что когда-нибудь попаду под этот беспощадный каток, и тем более, что под него попадут наши девочки. Что он даже собственных детей не пощадит. Что из хорошего мужа и отца, Дима превратится в обезумевшее чудовище.

— Ладно, мам. Мне пора спать. — вдруг резко оборвала разговор Мира, и я снова услышала слёзы в её голосе. — Поцелуй бабулю за нас Еськой.

— А мы с бабулей целуем вас с Есенькой. Спокойной ночи, родная. — дрогнувшим голосом попрощалась я, положив погасший телефон на стол, повернулась к маме.

— Завтра на дневном улечу, мам. Мне нужно вернуться к детям.

— А он тебя подпустит? К детям-то. — недовольно поджала губы мама.

Я с ужасом и тоской в душе, вспомнила сколько часов в общей сложности простояла под забором нашего дома, выглядывая сквозь кованые прутья дочерей. Но если понадобится, ещё постою. Сейчас нет ледяного ноябрьского дождя или январского мороза.

— Хочешь, я полечу с тобой? — подняла на меня озабоченный взгляд мама.

— Нет. — качнула я головой. — Там сейчас тополиный пух полетит, потом пыльца всякая. Начнёшь задыхаться. Оставайся здесь. И, мам, не надо продавать дом. Куда мы с дочками будем приезжать летом?

Как я и предполагала, к детям меня никто не пустил.

Новая охрана просто отогнала меня от ворот и даже пригрозила вызвать полицию. Я отошла на другую сторону улицы и внимательно рассматривала наш дом в глубине посаженного когда-то мной сада — вдруг в окнах второго этажа промелькнёт кто-то из дочерей. Но дом казался притихшим и безжизненным.

Нетерпеливо набрала Мирославу.

— Мы в конном клубе, мам. — сдержанно пояснила дочь. — На все выходные сюда приехали. С папой.

По голосу Миры поняла, что Дима где-то рядом и, возможно, слышит наш разговор.

— У вас с Есенькой всё хорошо? — сглотнув горький ком, спросила я дочь.

— Всё отлично, мам. Еська сегодня первый раз сама верхом ездила. Такая молодец, не испугалась. — скупо доложила Мира.

— Отец рядом? — тихо спросила я, чувствуя сухость в речи дочери.

— Да. — небрежно фыркнула Мира. — Не беспокойся, мам. Здесь все лошади смирные. Их здесь дрессируют. Кнут и пряник, сама понимаешь. Эй!

В телефоне что-то зашуршало, возмущённый голос Миры отдалился, зато появился недовольный Димин.

— Что, погода на море, резко испортилась, Оля? Охрана доложила, что ты снова отираешься возле нашего дома.

— Вот что ты за человек, Дим? Отдай дочери телефон. — сдерживая поднимающуюся волну раздражения, потребовала я. — Вообще-то, мы разговаривали с Мирославой. На это судебного запрета не было.

— Не хочешь посмотреть, как Еська верхом ездит? — вкрадчиво произнёс Дима, и я напряглась.

За этим вопросом могло прозвучать приглашение приехать в конный клуб, а могло…

И я не ошиблась.

— Если не забуду — пришлю тебе видео. — ехидно пообещал Дима. — Но только после выходных. Сейчас некогда, сама понимаешь, нам сейчас немного не до того. Слишком интересно и весело.

— Желаю вам с девочками хорошо и приятно провести выходные, Дим. — мягко и доброжелательно мурлыкнула я, давая понять бывшему мужу, что его провокация не удалась, хотя в животе снова свернулся болезненный ком.

— А могла бы провести их здесь с нами, дорогая. — не успокоился Дима. — А не торчать сейчас под забором нашего дома.

— Не на тех условиях, которые ты мне предложил. — горько усмехнулась я, слепо глядя на стоящего за оградой нашего дома и наблюдающего за мной охранника. — Я никогда не подпишусь на то, чтобы придерживать стремена для твоей любовницы.

— Ох, Оля, Оля. — сокрушённо, и как мне показалось слишком наигранно, вздохнул Дима. — Ады здесь нет. Только мы с дочерьми. А могла бы быть и ты.

Не могла.

Пускай меня считают глупой. Плохой матерью считают. Но жить так, как пытался заставить меня, Дима, я не могла. Смириться с присутствием его любовницы в нашей жизни было для меня сродни потерять себя. Потерять самоуважение. Смотреть в глаза мужа, пускать его в свою постель, зная, что он пришёл ко мне от неё. Делать вид, что всё нормально. Я не могла пойти на это даже ради дочерей. Как раз ради них я и не могла. Это означало бы привить им неправильное представление о моделе семьи.

— Дим. — вздохнула я, глядя на наш дом. — Сегодня нет, завтра она есть. Этот вариант не для меня, Дим. Просто береги дочерей. Может так случиться, что и их у тебя в какой-то момент не станет. Рано или поздно они вырастут, Дим. Думаешь, оценят, то, что ты с нами сделал? Не боишься, что как только у них появится возможность, они тоже уйдут от тебя?

Я отключилась, не в силах слышать голос Димы, его ядовитые шпильки. В последние месяцы у меня развился инстинкт самосохранения. Я избегала встреч и разговоров с бывшим мужем, потому что потом болело сильно внутри. Потому что на нервной почве я не только перестала есть и спать. От постоянного стресса я сильно похудела, посерела лицом, и у меня волосы потускнели и сыпались клочьями. Осталось уже вполовину от той густой шевелюры, что у меня была.

Под тяжёлым, внимательным взглядом нового охранника, я пошла в сторону автобусной остановки. Чувствовала его недоброжелательный взгляд затылком и казалась, кожа на голове съёживалась и неприятно шевелилась.

Солнце пекло нещадно, и я облизывала пересохшие губы. Забыла взять с собой бутылку с водой. Поэтому зашла в небольшой частный магазинчик рядом с остановкой. И столкнулась с Еськиной воспитательницей из детского сада.

Молодая женщина вздрогнула и быстро отступила от меня, как от прокажённой. Испуганно отвела взгляд и метнулась в соседний ряд.

А вот я не сдержалась.

— Ну что же вы, Надежда Викторовна, даже не поздороваетесь? — шагнула я за ней, догнала в два шага. — Как вам спиться, Надежда Викторовна? Совесть не мучит?

Воспитательница затравленно оглянулась вокруг. Но в середине рабочего дня зал магазинчика был пуст, и только на кассе продавец с кем-то тихо разговаривала по телефону, не обращая на нас внимания.

— Здравствуйте, Ольга Александровна. — пряча взгляд, нехотя поздоровалась со мной воспитательница Есеньки. Отвернулась и стала нервно перебирать на полке коробки с чаем.

— Что же не спросите, как у меня, дела? — с горькой улыбкой хмыкнула я, напоминая Надежде наши с ней отношения ещё несколько месяцев назад, когда она доброжелательно улыбалась мне и вежливо интересовалась моими делами.

— Как ваши дела? — Надежда как-то очень неловко подцепила пачку чая, и стоящие рядом посыпались одна за другой на пол.

— Вашими молитвами. — отступила я на шаг, давая, присевшей на корточки Надежде возможность собрать упавшие пачки. — Надеюсь, ваши в полном порядке теперь? Мой бывший муж хорошо заплатил вам за ложь? Не стыдно каждый день Есении в глаза смотреть, Надежда Викторовна?

Для меня большой неожиданностью стало на суде, когда адвокат Димы зачитал письмо из Есенькиного садика, в котором та же Надежда описывала, что я часто приезжала за дочерью в неподобающем виде. Пьяная. Регулярно забирала дочь не вовремя, часто поздно вечером, когда уже всех детей давно разобрали по домам и в саду оставалась только моя Еся и бедная, несчастная Надежда Викторовна, которая не могла уйти.

Воспитательница, наконец, поднялась и выпрямилась, со злостью запихнула пачки на их место на полке.

— Будто вы, Ольга Александровна, не знаете своего мужа. — недовольно усмехнулась, глядя мне в глаза. — Думаете, у меня выбор был?

— Выбор всегда есть. — не согласилась я.

Да, я знала своего мужа. Я знала, как он может давить, даже просто смотреть так, что людям становилось некомфортно и даже страшно.

— Остаться без работы? Вылететь с волчьим билетом? — возмущённо дёрнулась ко мне Надежда, и я покачала головой, предупреждая, чтобы не приближалась даже. Уж больно велико было желание поквитаться с ней сумкой по голове, по бессовестному лицу.

— Это были просто угрозы. Ничего бы вам мой муж не сделал.

— Лично ваш муж может и нет, а вот заведующая… Это она заставила меня подписать эти показания. Пригрозила, что выгонит с работы. — зло задышала Надежда. — Так что ей претензии предъявляйте, Ольга Александровна. Ей ваш муж заплатил, или что там ещё. Не знаю, как они договаривались. Я вообще не при делах.

— Но подпись поставили вы, Надежда. — усмехнулась я. — Вы сами выбрали сторону несправедливости и лживого оговора. На вашей совести то, что Есения осталась без матери, а я без ребёнка. И я хочу, чтобы вы помнили об этом. Каждый день, глядя на мою дочь, помнили, чего вы лишили её. Помнили, чему вы способствовали.

С каждым моим словом, фразой, Надежда отступала на шаг. А я шла и шла на неё. Зло, неумолимо. И едва сдерживалась, чтобы не замахнуться и не треснуть гадину сумкой по голове.

Я помнила свой шок в зале суда, когда зачитывались показания этой дряни. Помнила, недоумение, обиду, чувство несправедливости и в конце лютый страх потерять Есеньку.

Сейчас я не могла ударить подлюку, потому что в магазине были камеры и ещё одну тяжбу я не выдержала бы. И характеристика скандальной и неуравновешенной бабы мне была сейчас ни к чему.

— Отстаньте от меня. Отстаньте. — Надежда резко развернулась к выходу и бросив корзинку с продуктами, рванула на вход. — Разбирайтесь сами. Ненормальная семейка.

Я смотрела ей вслед и тяжело дышала. В районе солнечного сплетения резала боль и я, разгоняя её, растирала под грудью ладонью.

Так как в школе у меня был отпуск, я вернулась к частным урокам. К сожалению, летом учеников заметно поубавилось, и я обновила своё объявление в интернете, без особой надежды, что кто-то захочет позаниматься сольфеджио в разгар летних каникул.

Мирослава писала мне длинные сообщения, в которых рассказывала чем они с Есенькой занимаются. Иногда звонила и, если отца или его Звенигородской не было поблизости, давала младшей сестре трубку, и мы могли немного поговорить с Есенией.

Дочь скучала, и часто разговоры заканчивались её всхлипами в телефоне, которые разрывали мне сердце. Мне казалось, что сильнее ненавидеть Диму я уже не могла, но в такие моменты я желала ему самой ужасной участи. И сама пугалась своей кровожадности.

В один из дней я приползла домой от очередного ученика выжатая дальней дорогой с другого конца города и лютой жарой, обрушившейся на город, до состояния пересохшей ветоши. Упала на кровать без сил и с мутными мыслями в голове, что нужно хоть что-то поесть за день. Хоть чай выпить с бутербродом. Но сил на то, чтобы встать и добрести до кухни не было. Я просто закрыла сухие глаза и провалилась в маятный сон.

Разбудил меня телефон. Рингтон, поставленный на старшую дочь, настойчиво играл раз за разом, выдёргивая меня из мутного состояния полусна.

Дотянулась рукой до прикроватной тумбочки, на которой надрывался телефон, и, не отрывая головы от раскалённой подушки, поднесла трубку к уху.

— Мам, приедь, пожалуйста, мам! — срывающимся, полным паники голосом сипела в трубку Мирослава. — Мам, Еське плохо. Я не знаю, что делать, мам. Никого нет. Приедь, мам.

Сон слетел моментально. Я резко, до головокружения и темноты в глазах, села на кровати.

— Что случилось, Мира? — прохрипела пересохшим горлом.

— У Еськи температура высокая, мам. Выше сорока одного. У неё судороги, мам. Я не знаю, что делать. — частила Мира. — Папа в командировке, а эта гадина просто сунула Еське какую-то таблетку и уехала. У неё, видите ли, встреча с подругой. Что мне делать, мам? Отец трубку не берёт, а я не знаю номер нашего семейного врача. Ты его записывала в блокноте, который в прохожей лежит, а сейчас его там нет. Кто-то убрал или выкинул.

— Я вызову скорую, Мира. — подорвалась я с кровати и метнулась в прихожую. — Я уже еду, Мира. Дай Есе попить. Много пить, Мира. У неё обезвоживание. Нужно много пить. Я сейчас перезвоню тебе, только вызову скорую и такси.

Заканчивала я уже на бегу, спускаясь по лестнице подъезда.

Первым делом вызвала скорую на наш адрес, потом себе такси и снова набрала Мирославу. Ответила она не сразу. Тяжело дышала в трубку, но голос был более собранным, видимо, дочь сумела взять себя в руки.

— Она даже не пьёт, мам. Совсем никакая.

— Скорая уже едет, Мира. Я тоже. Попытайся напоить Есению. Хотя бы несколько глотков. Намочи полотенце холодной водой, а лучше заверни в него лёд и положи ей на лоб. — командовала я, нетерпеливо наблюдая за мелькающими за окном такси кварталами. — Я скоро буду, Мира.

Я приехала раньше скорой и наткнулась за закрытые ворота и калитку. На мой настойчивый, непрерывный звонок вышел новый охранник.

— Чего надо? — недовольный тем, что потревожили и вытащили из прохладного помещения в вечернюю духоту, пробурчал он. — Не положено. Приказ вас не пускать.

Я тряхнула прутья калитки так, что задрожал весь основательный, кованый забор.

— Там ребёнку моему плохо, болван! Открывай или я разнесу всю вашу богадельню для ущербных охранников!

— А за это можно и получить. — рыкнул детина и, выхватив из-за ремня резиновую дубинку, со злостью ударил ей по прутьям решётки, чудом не задев мои пальцы. — А ну, пошла отсюда, лярва! Сейчас полицию вызову!

— Не пустишь — полицию вызову я! — снова тряхнула я прутья калитки. — Присядешь за оставление ребёнка в смертельной опасности. Открывай, там ребёнку совсем плохо.

В этот момент в конце улицы появилась машина скорой помощи. Я выскочила на середину дороги и замахала руками.

— Сюда! Сюда!

Меня увидели, и скорая прибавила скорость.

— Открывай ворота! — вернувшись к охраннику, скомандовала я.

— Не было такого распоряжения — врачей пускать. — набычился детина.

— Зови начальника охраны! — рявкнула я и оглянулась на подъехавшую машину с красным крестом. Из кабины выпрыгнула худенькая, пожилая докторша и обвела суровым взглядом меня и охранника.

— Вы вызывали?

— Да!

— Нет!

Глядя, друг на друга с ненавистью, одновременно рявкнули мы с охранником, и врач нахмурилась.

— Так вызывали или нет?

— Михаила зови. И имей в виду, что если с моей дочерью что-то случится, я прокляну тебя и весь твой род до десятого колена. А отец Есении прикопает тебя в ближайшем лесочке — наступала я на детину, пока снова не упёрлась в решётку забора. Вцепилась в неё до побелевших пальцев и заорала. — Зови начальника, чёртов камикадзе!

Кажется, до охранника начало что-то доходить. Но слишком медленно. Он переводил растерянный взгляд с меня на врача и машину скорой помощи и обратно. Пока из дома не выскочила Мирослава.

— Открой ворота, дебил! — фурией налетела она на охранника. — Там ребёнку плохо. Я всё папе расскажу! Вылетишь отсюда, как пробка!

— Ну что же вы, мамаша. — заполняя документы, сурово поджимала губы врач. — Оставили больного ребёнка на попечение подростка.

Я не пыталась оправдаться. Слишком долго объяснять врачу, почему меня не было рядом.

Врубив сирену, машина скорой помощи мчалась по улицам города.

Меня чуть раскачивало, в глазах темнело, и я часто моргала, чтобы сфокусировать взгляд.

— Мамочка. — глаза Есеньки были мутные и совсем больные. После укола жаропонижающего дочке стало немного полегче. Но она ещё не до конца выплыла из горячечного бреда и, кажется, не совсем понимала, что происходит.

Я держала её пылающую ладошку и время от времени целовала горячие пальчики.

— Всё хорошо, котёнок. — успокаивала я дочку. — Всё будет хорошо, Есенька. Я рядом. Я с тобой.

— Мамочка… — шептала сухими, потрескавшимися от жара губами дочь. — Не уходи больше, мамочка. Не бросай меня.

Врач с медсестрой переглянулись после этих слов.

— Я в отчёте так и напишу — оставление ребёнка в заведомо опасной ситуации. — непримиримо заявила врач.

Я встрепенулась и подняла голову.

— Напишите. — кивнула я. — Я вас очень прошу — напишите. Этим вы очень поможете мне.

— Ты не уйдёшь больше? Не уйдёшь? — тяжело дышала Еся. — Ты вернулась? Совсем вернулась?

— Вернулась, Есенька, вернулась. — целовала я горячие дочкины пальчики. — Я с тобой.

— А Мира? Мира? — заметалась малышка в полубреду.

— Мира дома осталась, Есенька. Она приедет попозже. Утром приедет. — удерживала я дочь, положив ладонь на её огненный лоб.

Старшую дочь попросту не пустили в машину скорой помощи. Мира осталась дома дозваниваться до Димы и ждать новостей от меня.

— И папа? — тревожилась малышка.

— И папа. — тяжело задышав, пообещала я.

Я тоже очень хотела увидеть её папу. И Звенигородскую его. У меня просто руки чесались.

— А папа разрешит? Разрешит тебе остаться с нами? — снова попыталась приподняться с носилок Еся.

Мы с медсестрой в четыре руки удержали её.

— Лежи, лежи, крошка. Не дёргай ручкой. — строго приказала медсестра. — У тебя иголочка в руке. Нельзя ею шевелить. Будет больно.

— Разрешит, Есенька. Папа разрешит. — гладила я плечо дочери.

Врач, заполняющая документы, подняла голову и внимательно посмотрела на меня.

— Вы те самые Ковтун? Это у вас муж после развода отобрал детей?

Я, не сводя плывущего взгляда с дочери, молча кивнула.

— Слышала, слышала. — задумчиво проговорила врач. — Громкая история была. И с кем же он сегодня больного ребёнка оставил?

— С любовницей. — процедила я. — Мне вход в дом запрещён. Сами видели.

Врач неодобрительно покачала головой.

— Говорю же — все мужики козлы. — тихо и зло пробурчала медсестра, бережно убирая со лба Еси прядку волос. — А страдают дети.

— Я сообщу о сегодняшней ситуации куда следует. — кивнула врач.

— И в суде засвидетельствуете? — с надеждой спросила я.

— Если нужно будет, и в суд пойдём, да, Татьяна Львовна? — ответила за двоих медсестра, а врач пожала плечами.

— Засвидетельствуем.

— Ковтун может оказывать на свидетелей давление. Он всех в дочкином детском саду подкупил. Там такое на меня написали. И пьяная я за Есенией приезжала, и вообще невменяемая и неуравновешенная я. Детей бью. — поджала я губы.

— На меня давить — пресс сломается. — хмыкнула врач Татьяна Львовна. — Я по роду деятельности с такими ситуациями и случаями сталкивалась, что не дай боже никому. И подкупать меня пробовали, и судить, и угрожать, что с работы вылечу. А я до сих пор здесь.

— Спасибо. — слабо улыбнулась я, боясь заранее радоваться.

Я знала Диму. Знала, как он умел прогибать людей. Его ничего не останавливало, не смущало. Для достижения цели в ход шло всё: деньги, связи, власть, манипуляции и даже шантаж. То, как грязно Дима действовал при нашем разводе, не оставило у меня никаких иллюзий на его счёт. Муж собственных детей не пожалел, меня не пожалел, словно в один момент я стала смертельным врагом. Растоптал и продолжал делать это изо дня в день, словно мало ему было боли, которую он причинил мне своей изменой. Ему нужно было окончательно сломать меня.

— Приехали. — сообщила врач, выдёргивая меня из тяжёлых мыслей. Я и не заметила, что скорая остановилась.

Завертелось всё. Быстрые фразы медиков, гулкие, быстрые шаги и стук колёсиков каталки, широкие коридоры и мёртвый синюшной свет ламп.

— Ждите здесь. — строгая медсестра закрыла передо мной дверь, и я осталась одна в пустом коридоре, в котором, кажется, даже воздух застыл, наполненный тревожным ожиданием.

— Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. — убеждала я себя и звенящее напряжением пространство вокруг.

Сидеть я не могла, поэтому ходила по коридору. Недалеко — семь шагов в одну сторону и семь в другую. Туда-сюда, туда-сюда. Без остановки.

Позвонила Мирославе. Дочка в тревоге металась по дому. Успокоила её, что всё под контролем, что Есения с врачами и ей сейчас помогут.

Голос старшей дочери дрожал и звенел от напряжения. До отца она так и не смогла дозвониться.

Я тоже набрала Диму. Абонент был недоступен. Я кусала губы и гипнотизировала взглядом дверь, за которой была моя младшая дочь. В груди ворочалось что-то страшное, тёмное. Появись здесь сейчас Дима, я бы без сомнений и раздумий проломила бы ему голову. Да вот хотя бы этим тяжёлым стулом.

К Есении меня пустили через два часа. Мучительных, сводящих с ума, тревожных два часа, за которые мне никто ничего толком не говорил.

— Фолликулярная ангина. Температуру сбили. Сильное обезвоживание. — коротко отрапортовал вышедший из палаты Есении врач. — Будем лечить, наблюдать. Нужно было сразу обращаться за медицинской помощью, не ждать и не доводить ребёнка до острого обезвоживания.

Моё желание придушить кое-кого с новой силой заворочалось в груди.

— Посидите рядом. — строго напутствовала медсестра. — Проследите, чтобы капельницу не потревожила. Руку мы зафиксировали, но вдруг проснётся, испугается и начнёт дёргаться.

Малышка больше не металась в горячке, тихо спала. Такая маленькая, хрупкая на большой больничной кровати.

Медсестра ещё несколько раз за ночь заходила в нашу палату. Тихим шёпотом спрашивала как наши дела. Мерила Есении температуру. Меняла капельницы.

Проснувшись утром, Есенька несколько секунд хлопала глазками, не веря тому, что я рядом, а потом расплакалась. А мне белугой выть хотелось, глядя на её слёзы и неверие, что я рядом. И когда в палату ворвался, объявивший наконец, злой и вздрюченный Дима, я медленно встала со стула и пошла на мужа.

— Тихо, тихо. — зло процедил сквозь зубы Дима, прочитав на моём лице всё, что я собиралась сказать и сделать. — Не здесь, Оля. Не сейчас. Схватив меня за локоть, потащил за дверь.

— Папа. — жалобно просипела Есенька.

— Мы сейчас, котёнок. — напряжённо улыбнулся ей через моё плечо Дима. — Сейчас вернёмся. Только не плачь. Мы с мамой к доктору, солнышко, и сразу обратно.

— Пусти. — шипела я разъярённой кошкой, пытаясь вырваться из хватки мужа.

— Не устраивай здесь скандал, Оля. — тащил меня по коридору Дима. — Нашла место.

Вытащив меня в просторный холл, оглянулся и толкнул в простенок между автоматом с шоколадом и напитками и кофемашиной. Я неловко шагнула назад, наткнулась ногой на контейнер для использованных стаканчиков и чуть не завалилась на спину. Дима удержал от падения, за локоть дёрнул на себя и пнул ногой контейнер для мусора, протолкнув его глубже.

— Почему не отвечаешь на звонки? — склонившись к моему лицу, зло прошипел Дима. — Какого чёрта, Оля? Решила нервы мне помотать?

Никому я ничего мотать не собиралась. У меня телефон разрядился. Свой прежний, дорогой и навороченный я продала через месяц после того, как ушла от Димы. Собирала деньги на адвоката. Где могла и как могла. А мой нынешний старенький смартфон не держал долго зарядку. А зарядного устройства у меня с собой не было.

— А ты почему не отвечаешь? — вздёрнула я подбородок, зло глядя в потемневшие от гнева глаза мужа. — Почему не на связи, когда твои дети дома одни остаются? Тебя нет в городе, у домработницы выходной, Звенигородская твоя непонятно где и с кем шляется, а дома ребёнок с высокой температурой.

— Я спал! — рявкнул Дима. — Ты про разницу часовых поясов когда-нибудь слышала? Там ночь глубокая была. Я устал как чёрт и вырубился в гостинице.

— А мы не спали! И отпусти уже, ты делаешь мне больно. — я рванула руку из грубого и болезненного захвата мужа.

Дима отпустил, и меня по инерции сильно качнуло назад. Так, что я с трудом удержалась на ногах. Крепко зажмурилась, потому что закачало, поплыло и в глазах сумрачно потемнело.

— Так что случилось? — сделав шаг вперёд, Дима окончательно зажал меня в простенке. Не выбраться.

— Это я тебя должна была спросить. — буркнула, сжимая пальцами переносицу и уголки глаз, чтобы вернуть резкость зрению. — Это ты должен знать, что происходит в твоём доме и с нашими детьми. Мне туда доступа нет. Я же, с твоей подачи, лярва даже для твоих тупых охранников.

— Оля! — рыкнул Дима, и я упёрлась свободной рукой ему в грудь, пытаясь отодвинуть от себя давящую махину бывшего мужа.

— Случилось то, что Еся заболела. У неё температура зашкаливала, от обезвоживания и жара судороги начались. Она на грани была, Дим. Она бы до утра не дожила. А твоя охрана скорую на территорию не пускала. Дура эта твоя. Ада. Свалила из дома и бросила больного ребёнка. — выкрикнула я в лицо бывшего мужа. — Отличный выбор, Дим. Отобрать детей у меня и отдать тупой бабёнке, которой они нафиг не упёрлись.

— С охраной разберусь. — скрипнул зубами Дима. — Ада тоже получит своё.

— Лишишь очередной цацки? — с ненавистью посмотрела я на мужа. — Или не купишь ей обещанную путёвку на Мальдивы?

— Не завидуй, Оля. — оскалился в ядовитой улыбке муж. — Или отдых у матери в Игнатьевске не такой комфортабельный, как на лучших курортах Индийского океана?

— Совсем крышей поехал. Не захлебнись ядом, Дим. Я тебе о наших детях и их безопасности, а ты… — чувствуя дурную слабость, попыталась оттолкнуть мужа. — Пусти. Мне нужно к Есе.

— Не нужно. Я уже здесь и всё решу. — Дима подцепил пальцами мой подбородок, поднял моё лицо и окинул его внимательным взглядом. Недовольно нахмурился. — Отправляйся домой, Оля. Проспись. Выглядишь как зомби. Только детей больных в отделении пугать.

Дима резко убрал руку, и меня снова мотнуло в сторону. Так, что я стукнулась плечом об стенку кофейного автомата. Муж поморщился, глядя на меня.

— Позвоню водителю, чтобы отвёз тебя, а то рухнешь где-нибудь в автобусе.

Муж развернулся и пошёл в сторону палаты Есении.

— Я останусь с дочерью. — опираясь рукой о холодную, металлическую стенку автомата, крикнула ему в спину.

— Ты уже достаточно времени провела с ней. — на ходу бросил через плечо Дима. — Поезжай домой, Ольга. Дальше я сам.

Оттолкнувшись от стены, шагнула следом за Димой.

— Не имеешь право. — прошептала, чувствуя разливающийся по языку кислый, металлический вкус.

Я останусь. Вот только соберусь силами, пересилю слабость в подгибающихся ногах и темноту в глазах и догоню Диму. Я останусь с дочерью.

Мои последние мысли перед тем, как пол ушёл из-под ног и вязкая темнота окончательно поглотила меня.

Очнулась я под тихий разговор рядом со мной.

— Голодный обморок. — произнёс незнакомый мужской голос.

— Чего? — удивлённо, и это уже был голос Димы.

Я попыталась открыть глаза, но всё кружилось. Быстро, хаотично, до тошноты, и я снова зажмурилась.

— Послушайте, у вашей жены сильное физическое и нервное истощение. — сурово отчитывал незнакомый мужской голос. — У неё давление, как у покойника. Гемоглобин вдвое ниже нормы. Я не знаю, как она до больницы-то на своих двоих добралась. Такие показатели бывают у людей, которые в коме лежат. Как можно дойти до такого состояния добровольно? Вы свою жену голодом морите?

— Нет. — резко ответил Дима.

— На диету какую-нибудь новомодную села? — допытывался незнакомый голос, наверное, врача. — Вы хоть немного следите за своей женой? Она себя до анемии довела, до нервного истощения. Могу посоветовать хорошего психолога по этой части. В нашей клинике…

— Не надо! — коротко рыкнул Дима. — Всё нормально у неё с головой. А диета… Считайте, что уже закончилась. Я возьму под контроль.

Я что, в голодный обморок упала?

— Контролируйте. — тихо и твёрдо произнёс удаляющийся мужской голос. — Если не хотите, чтобы дело дошло до анорексии.

С мягким щелчком закрылась дверь.

Ужасно хотелось облизать пересохшие губы. Пить хотелось. И к Есе. Но все внутренности мелко трусились, и тело было ватным, будто и не моим. Слабым, безвольным. В голове шумело, а слева на лбу у самого виска медленно пульсировала тупая боль, видимо, я здорово приложилась этим местом об пол, когда потеряла сознание.

— Оля, Оля, что же ты творишь. — озабоченно пробормотал где-то совсем рядом Дима. Тёплое, знакомое дыхание коснулось лица.

Я, наконец, открыла глаза и сразу натолкнулась на взгляд, полный тревоги и, кажется, сочувствия. Но, возможно, я ещё не до конца пришла в себя, и мне показалось, потому что через секунду склонившийся надо мной Дима выпрямился, его лицо стало непроницаемым, а взгляд злым и холодным.

— Ты когда ела в последний раз? — рявкнул Дима, и я снова закрыла глаза. Под веками заломило, защипало от подступивших слёз.

Завтракала я вчера. Съела бутерброд с маслом и сыром. Потом перехватила в поездке между учениками пирожок с яйцом и зелёным луком в какой-то пекарне. Ужинать сил не было, уснула. А потом звонок Миры, Еся, скорая, клиника. Я не могла отойти от Есеньки, чтобы купить себе что-нибудь в автомате, побоялась, что дочь может внезапно проснуться и испугаться одна в палате. А потом примчался Дима.

— Ты мне назло решила сдохнуть от голода, что ли? Посмотрите, люди добрые, на меня, несчастную, как мне тяжело живётся. Голодаю. Бывший муж — зверь. Лишил последней копейки, без штанов оставил. — бесновался Дима, вышагивая по палате из угла в угол.

У меня от его мельтешения голова кружилась до тошноты.

— Ты слишком много берёшь на себя, Дима. — прокаркала я сухим горлом. — Тоже мне пуп земли, умирать тебе назло. Ты сам для меня давно умер.

Дима остановился и уставился на меня, только желваки нервно заходили.

— Оляяя… — угрожающе протянул муж. — Ты мне давай здесь не дерзи, Оля. Ты норов-то свой здесь сейчас не показывай.

— А то, что? — горько усмехнулась я и обвела взглядом палату. Уютная. Шторы на окне, диванчик, маленький столик с креслом у окна, телевизор на стене. Платная, и не из дешёвых. — Прикажешь меня в общую палату перевести? Кормить с общей кухни? А, может, к Есении больше не пустишь? Снова доверишь дочь своей пустоголовой любовнице? Чтобы добила.

Диме моё выступление явно не нравилось. Он с каждым моим словом всё больше мрачнел.

— А может, в психушку тебя засунуть? — нарочито ласково спросил Дима. — Там тебя вылечат.

— А может, тебе самому туда за помощью обратиться? — обмирая от страха, не сдавалась я. — Подлечишься и, наконец, оставишь меня и детей в покое. А лучше, найди себе соперника достойного, равного по силам, Дим. Не стыдно воевать со слабой женщиной и собственными детьми?

— Не я эту войну начал. — мрачно произнёс Дима и, наконец, рухнул в кресло, которое под ним жалобно скрипнуло. Раскинул руки на подлокотники, широко расставил ноги. Удобно устроился, словно собрался провести здесь в палате несколько часов.

Я посмотрела на капельницу в своей руке и тяжело вздохнула.

— Что с Есей? Кто с ней? Почему ты не там, Дим?

— Потому что у меня жена — идиотка. Довела себя до голодных обмороков. — в упор глядя на меня, постучал пальцами по мягкому подлокотнику Дима. — С Есенией Мирослава сейчас. Болтают о своих девчачьих секретах. Температуру сбили, горло лечат. Всё с Еськой будет нормально.

— Я тебе не жена. — отвела я взгляд и уставилась на пластиковый цилиндр капельной камеры. Кап, кап, срывались в неё прозрачные капли лекарства. — И я не собиралась с тобой воевать. Я просто хотела забрать детей и уйти от тебя.

— Ну ушла. — Дима склонил к плечу голову и смотрел на меня тяжёлым, немигающим взглядом. — Полегчало?

— Прекрати издеваться, Дим. — я лизнула солёную трещинку на нижней губе. — Мне бы полегчало, если бы ты оставил меня в покое. Если бы не загонял меня, как дичь в саванне. Не отбирал дочерей. Но ты же не способен уступить. Ты же царь зверей. Ты подмять под себя должен. Сломать, задушить. Плевать кого. Конкурентов, соперников, жену, с которой восемнадцать лет прожил, собственных детей, дочерей, которые тебе даже близко не враги. Тебе же доказать надо, что ты сильнейший. Ну вот доказал. Результат налицо. Есеньку спасают, меня спасают. Следующий кто? Мирослава?

Я задыхалась, руки дрожали, горло перехватывало.

— Остановись, Дима. — хрипела я. — Прекрати всё это. Я не твоя война. Я тебе не соперник.

— Рад, что ты, наконец, поняла это, Олюшка. — Дима потёр указательным пальцем нижнюю губу. — Только не я начал всё это и закончить должен не я. Ты. И ты знаешь как. Что для этого тебе нужно сделать.

— Врёшь. Опять ты сам себе врёшь, Дима. Это не у меня появился любовник. Не я таскалась с ним по командировкам и приводила с ним вечера и выходные, пока ты дома с детьми сидел. — чувствуя бесконечную усталость и безнадёжность, тихо и монотонно говорила я. — Просто хотя бы самому себе признайся, что всё, что произошло с нами, с нашей семьёй — это результат твоих действий, Дим. Что всё началось не с момента, когда я ушла от тебя, а с момента, когда ты решил, что можешь залезть на другую бабу. Что ты чувствовал себя настолько всемогущим, настолько безнаказанным и непогрешимым, что решил, что можешь позволить себе и семью, и в дополнение к ней завести любовницу и даже не пытаться прятать её. Что ты всё начал.

— Далась тебе эта любовница. — с досадой хлопнул ладонью по мягкому подлокотнику кресла Дима. — Сотни семей живут так и ничего. Какая тебе разница с кем я летаю в командировки, с кем и как я провожу вечера и выходные? Ночевать-то я прихожу домой. В твою постель, под твоё одеяло. Ты у меня в паспорте женой записана.

Я скривилась, плечами передёрнула от омерзения.

— Ты в чём-то потеряла, что ли, Оля? Какие-то блага для тебя исчезли? Я в чём-то ущемил тебя?

— Ты украл у меня своё обещание любить меня всегда. Обещание быть верным и никогда не предавать.

— Я и люблю. — без капли стыда и сомнения произнёс Дима, и я нервно хохотнула. — Если бы не любил, если ты мне безразлична была, разве стал бы я бороться за то, чтобы вернуть тебя?

— Бороться? — я подавилась рвущимися из меня словами.

— Как умею, как привык. — пожал плечами Дима. — Ты прекрасно знала, какой я человек, Оля. Прекрасно знала, на что я способен. И всё равно полезла в эту драку. И продолжаешь кидаться на меня, как Моська на слона. Я уж не знаю, как с ноги на ногу переступить, чтобы не задавить тебя ненароком.

— Я на тебя не кидаюсь. Я вообще тебя десятой, сотой стороной бы обходила, чтобы только не видеть и не сталкиваться с тобой. Но у нас общие дети, и это единственное, что теперь связывает нас, Дим. Только из-за дочерей мне приходится общаться с тобой. Но ты и здесь козлишь, делаешь всё, чтобы усложнить, сделать больнее и мне и девочкам. В этом твоя "любовь" выражается?

Если бы не дикая слабость и торчащая в вене капельница, я бы уже подскочила с кровати. Я бы подушкой в эту невозмутимую, наглую морду бывшего мужа швырнула. А получалось только ёрзать по простыням и зло, обессиленно дышать.

— Что тебе от меня ещё нужно, Дим? Ну вот наказал ты меня. Детей отобрал, выкинул без всего из своей жизни. Так живи дальше счастливым и удовлетворённым. У тебя баба молодая, красивая. Теперь не нужно напрягаться, бегая от одной к другой. У вас период сейчас карамельно-букетный. Никто вам не мешает проводить вместе все вечера и ездить на выходные отдыхать. Все ночи ваши. У вас же всё хорошо, Дим. За что ты там борешься, Дим? За какую любовь?

— Угомонись, Оля. — тихо и тяжело произнёс Дима. — Вот просто помолчи сейчас. Много ты знаешь и понимаешь о моей жизни, чтобы рассуждать сейчас о ней. Ты даже краем глаза заглянуть в неё сейчас не можешь, чтобы говорить о ней. У тебя же ни одного верного человека в нашем доме не осталось, чтобы тебе докладывали о моей жизни.

— А мне, в отличии от тебя, не нужны шпионы и соглядатаи в ТВОЁМ доме, Дима. Мне достаточно того, что твоя девка заявляет о вашей помолвке. И любовь твоя косая, кривая мне не нужна. От этой твоей любви все только страдают, Дим. — задыхалась я, ёрзая на кровати. — Из-за этой твоей любви Мирослава скрепя зубы, терпит жизнь в одном доме с твоей девкой. Есенька одна, без помощи оказалась и чуть не погибла. Если ты не в состоянии смотреть за детьми, у тебя нет времени заниматься с ними, отдай их мне, Дима. Твоей девке они не нужны. Она о своих с тобой мечтает. Верни мне детей, Дима. Верни, пока не поздно.

— Хватит! — рявкнул Дима и резко поднялся с кресла. — Помолчи уже, праведница и великомученица доморощенная.

Дима одним рывком оказался у моей кровати, склонился надо мной, упёршись двумя руками о края подушки так, что моя голова оказалась между ними. Ни отстраниться, ни отпрянуть мне было некуда. Я сцепила зубы и быстро задышала через нос.

— Не надоело страдать, Оля? Под домом стоять часами? Скулить, свидания с детьми выпрашивать? — сверлил меня взглядом Дима. — Тебе самой-то наша семья нужна была? Ты хоть что-то сделала, предприняла, чтобы сохранить её? Чтобы меня вернуть в лоно этой самой семьи? Я сам тебе нужен был? Или ты настолько привыкла, настолько расслабилась рядом со мной, что уже не считала нужным как-то заинтересовать меня в постели? Так не хочу, этак тебе неудобно, бельё сексуальное и игры тебе уже не по возрасту.

Я не удержалась. Меня затрясло от возмущения и несправедливости, потому что Дима врал. Нормально у нас с ним было в постели. Горячо было. Я ни в чём мужу не отказывала, ни в играх, ни в развратном белье, ни в экспериментах. Мне самой это нравилось. Я сама была голодная до мужа. Для меня не существовало каких-то табу, каких-то неприемлемых мне моментов в постели с ним. Я любила Диму всего, каждый сантиметр его красивого, сильного тела. В постели у нас был огонь, и с годами он не угасал, он только ярче разгорался. Потому что с возрастом я стала смелее в нашей близости, потому что рядом с мужем у меня уже давно стёрлись какие-то грани, что чего-то нельзя или неприлично, неправильно. Я доверяла Диме полностью. Тело, душу, сердце. А он…

Я не удержалась. Приподнялась, насколько позволила слабость, и плюнула в склонённое надо мной лицо.

Мне показалось, что в чёрных, как бездна зрачках Димы полыхнуло алое пламя.

Я невольно съёжилась и втянула голову в плечи. От страха сковало все мышцы, свело болезненной судорогой.

Дима оттолкнулся от кровати с такой силой, что матрас подо мной подпрыгнул и меня подбросило вверх.

Я поморщилась от того, что защипало в вене из-за потревоженной в ней иглы.

Дима отстранился, выпрямился надо мной в полный рост и провёл рукой по лицу. Только стирать было нечего. У меня во рту была пересохшая пустыня и не нашлось ни капли слюны. Плевок вышел скорее символическим. Но от этого не менее оскорбительным и безумным в моём положении. Я не просто зверя за усы дёрнула, я оскорбила его.

— Пользуешься тем, что слабее? — оскалился Дима, отступив на шаг от моей кровати.

— Ты же пользуешься тем, что сильнее. — пискнула я.

Сжимая и разжимая пальцы, Дима склонил голову набок, рассматривая меня.

Я не выдержала режущего взгляда мужа, сморгнула жгучие слёзы и отвернулась. Силы закончились. Адреналиновый всплеск унёс последние. Даже на страх их уже не хватало.

Тихий стук в дверь палаты отвлёк мужа от препарирования меня взглядом. Дима пошёл открывать, а я судорожно вздохнула, чувствуя облегчение оттого, что муж на какое-то время оставил меня в покое.

— Твой обед принесли. — слишком спокойно, объявил Дима.

Я медленно повернула голову.

Поставив пакеты с логотипом нашего любимого ресторана на столик у окна, Дима начал доставать из них контейнеры с едой.

— Первое, второе и компот. — посмеиваясь нашей старой шутке времён начала совместной жизни, когда из одного куриного окорочка я могла приготовить и суп, и второе, Дима начал расставлять на столике контейнеры и открывать их.

Я настороженно смотрела на Диму. От запаха еды у меня болезненно скрутило желудок.

— Диета закончилась, дорогая. Пора начинать нормально питаться. — глядя на меня, вытянувшую шею и пытающуюся рассмотреть, что там так вкусно пахло, насмешливо произнёс Дима.

— У меня капельница. — я подозрительно посмотрела на Диму, и откинувшись на подушку, постаралась расслабиться.

— Она уже почти закончилась, можно снимать. — Дима подошёл к двери и выглянул в коридор. Знаком позвал медсестру.

Через минуту та появилась в дверях с пузырьком лекарств в руках.

— У нас ещё одна капельница. — мило улыбаясь оповестила она.

— Сначала обед. — бескомпромиссно заявил Дима. — Моей жене нужно поесть.

— Хорошо, хорошо. — послушно закивала медсестра, отключая систему и вынимая из моей вены иглу. — Вторую сделаем попозже.

Я зажала согнутую в локте руку, попыталась подняться повыше и сесть. Медсестра поправила подушки у меня за спиной, помогая устроится удобнее.

— Зайду чуть позже. — кивнув Диме, медсестра вышла из палаты.

— Куриный бульон. — дождавшись, когда за ней закроется дверь, Дима развернул ко мне прикроватную подставку-столик и поставил на него контейнер с супом. — Гренки.

Добрая горсть золотистых поджаренных сухариков перекочевала из прозрачного пластикового стаканчика в бульон. Рядом легла салфетка и на неё ложка.

— Приятного аппетита, Оля. — поставив передо мной еду, Дима вернулся к креслу и снова уселся в него.

— Ты что, будешь смотреть, как я ем? — недоумённо спросила я, глядя на удобно расположившегося в кресле мужа.

— Буду. — кивнул Дима и прищурился. — Ты же хочешь, чтобы я поскорее ушёл? Тогда начинай. У тебя ещё паровые котлеты и свежевыжатый сок. Я уйду только после того, как ты всё съешь.

— А тебе не пора пойти проведать дочь? — с надеждой поинтересовалась я, беря в руки ложку.

— С Есенией Мира и лучший медперсонал клиники. Она под надёжным присмотром. — равнодушно пожал плечами Дима. — Ешь, Оля.

Я тяжело вздохнула и опустила ложку в золотистый, изумительно аппетитно пахнущий куриный бульон.

Спорить с Димой было бесполезно, я знала это по опыту. Да и поесть действительно нужно было. Мне нужны были силы. Я ничуть не доверяла бывшему мужу. Знала, что оскорбление он никому безнаказанно с рук не спустит. Просто сейчас отступил, потому что я слишком слаба, а лежачего добивать такое себе. Даже для моего мужа.

Дима, видимо, решил всё же пощадить меня и дать спокойно поесть, потому что смотрел исключительно в свой телефон. С кем-то переписывался, резко стуча по экрану.

Время от времени настороженно поглядывая на занятого своими делами Диму, начала есть.

Уже после третьей ложки горячего бульона почувствовала, как в желудке потеплело и перестало болезненно тянуть. Паровая котлетка оказалась очень нежной и буквально растаяла во рту. Запив всё соком, я отодвинула от себя столик и развернувшись, опустила с кровати ноги. Попыталась нащупать босыми ступнями свои летние мокасины, в которые прыгнула, в спешке выбегая из дома.

— Ты куда? — заслышав шорох, Дима оторвался от телефона и поднял на меня глаза.

— Мне нужно. — пожала я плечами.

— Далеко? — поинтересовался Дима.

Я мотнула головой и медленно поднялась с кровати. Мне нужно было в туалет, но докладывать об этом Диме я не собиралась.

Наверное, я ещё не до конца пришла в себя, потому что меня заметно качнуло и я неловко взмахнула рукой, ища опору.

Дима тяжело вздохнул и рывком поднялся с кресла. В два шага оказался рядом. Перехватил меня за талию.

— В туалет, что ли? — спросил сердито и легко, как пушинку поднял меня на руки.

— Я сама. — затрепыхалась я, пытаясь вырваться.

— Сиди уже. Сама. — буркнул Дима, обойдя кровать и неся меня к двери в санузел. — Всё уже. Закончилась война, Оля. Успокойся.

— Что это значит? — замерла, обморозилась я.

— Это значит, что отсюда ты едешь домой. — усмехнулся Дима.

Что означает это его "домой" Дима объяснять не посчитал нужным. Поставил на ноги, открыл дверь в санузел и легонько подтолкнул меня вперёд.

Внутреннего замка на двери не оказалось, и я просто плотно закрыла за собой дверь. Сделав свои дела, вымыла руки и умылась прохладной водой. Посмотрев на себя в небольшое зеркало над раковиной, поморщилась и попыталась мокрыми пальцами расчесать спутанные от ёрзанья по подушке волосы. Кажется, в сумочке у меня была расчёска и заколки для волос.

Дима по-прежнему стоял у дверей санузла. Прислонившись плечом к стене, что-то сосредоточенно печатал в телефоне.

— Я хочу к Есении. — я отвела рукой протянутую мне ладонь. Сама дойду.

— У тебя ещё капельница. — Дима поймал меня за предплечье и силой повёл к кровати.

— Я нормально себя чувствую. — дёрнулась я. — Сейчас уже нормально.

— Не спорь, Оля. — непререкаемым тоном сказал Дима. — Не хватало ещё, чтобы ты при дочерях в обморок грохнулась и напугала их.

Словно подслушав нас, в палату зашла медсестра, и я сдалась.

— Это надолго?

— Минут сорок пять, пятьдесят. — подкручивая колёсико на винтовом зажиме, улыбнулась медсестра. — Недолго.

— Будь здесь. — обернулся ко мне Дима, выходя из палаты. Окинул взглядом и, удостоверившись, что я смирно лежу на кровати с иглой капельницы в вене, вышел.

— Серьёзный у вас муж. — улыбнулась мне медсестра, поправляя подушку. — И заботливый.

Отвечать не стала. Закрыла глаза, сделав вид, что устала и хочу поспать.

Мой муж никогда не был добродушным добряком. Дима был сложным и жёстким. Но несмотря на временами невыносимый требовательный характер, Дима всегда был очень внимательным и заботливым мужем и отцом. Вовлечённым в семью и жизнь дочерей. Даже его занятость не мешала ему быть в курсе всех больших и маленьких детских радостей и трагедий. Иногда я даже ревновала дочерей к Диме, когда со своими проблемами и бедами они бежали к нему, а не ко мне, проводящей с ними всё время.

— Ну не ревнуй, Олюшка, не ревнуй. — целовал меня в висок Дима. — Они же знают, что папа всё решит. Папа разрулит. К маме можно за советом, какое платье надеть, какие колготки подойдут, заколки, а папа большой, сильный, папа всех мальчишек-хулиганов построит, папа любую проблему решит.

Папа решал. Иногда очень быстро и кардинально, как с тем мальчиком в Еськиной группе, который толкал и кусал детей. Еся пришла из садика с синяком и следами зубов на руке и на следующий день этого мальчика в детском саду уже не было, а воспитатели потом смотрели на меня и здоровались с опаской.

Дима был заботливым мужем и отцом, потому что у меня и дочерей всегда было всё необходимое и даже больше. Но не так, что Мира щёлкнула пальцами и пожелала себе новейшую модель крутого плейстейшн и он тут же был куплен. Нет. Но навороченный ноутбук последнего поколения для учёбы у неё был.

И у Есеньки была полная коллекция куколок xiaomi monst. Однажды она увидела хмурую кукуколку Шу-шу, малышку Буку и влюбилась в неё. Дима купил всю коллекцию этих милах. Но не так, что принёс разом домой и вывалил перед Есей целую кучу. Дима приносил их постепенно, как маленькие подарки, привезённые из командировок, или к какому-то празднику. Иногда, как награду, поощрение. А бывало, что и сам неловко переодевал их в сменные одёжки вместе с Еськой. Редким свободным вечером, сидя в её комнате на коврике перед кукольным домиком и слушая последние новости из мира младшей дочери и её кукол.

У меня была хорошая, большая и мощная машина. "Если, не дай бог, влетишь в кого, то не попадёшь под него, а сразу снесешь ему жопу". — сказал Дима, протягивая мне ключи от новенького автомобиля.

Муж с удовольствием дарил мне дорогие, эксклюзивные украшения. Устраивал за ними настоящую охоту, говоря, что я достойна только самого лучшего.

Отдых в Черногории? Пожалуйста! Мальдивы и песчаные пляжи? Без проблем! Жаркая Испания? Мягкая, весенняя Италия? Парижский Диснейленд? Никаких вопросов! Для нас, его любимых девочек Дима устраивал любой отдых, в любом месте.

Мы всей семьёй были приписаны к лучшей клинике города, наблюдались у лучших врачей. Я и Есю на скорой привезла сюда, зная, что дочь вписана в семейную страховку и здесь её примут и будут лечить правильно.

Муж был заботливым. Но как оказалось, беспощадно жестоким даже по отношению к любимым людям. Испытать эту жестокость мне пришлось на собственной шкуре. И ничего хорошего я больше от Димы не ждала. А его заявление, что после больницы я еду домой, что война закончилась, вызывали только тревогу.

Мирослава тихонько скользнула в палату, когда я, кусая губы, отчитывала капли, падающие в капельную камеру, и пыталась подсчитать, сколько ещё по времени придётся пролежать.

— Мам, ты как? — Мира осторожно присела на край кровати.

Я махнула свободной рукой.

— Нормально. Как Еся? Ей лучше?

— Лучше. — успокоила меня дочь. — Температуру сбили, только хрипит. Жалуется, что горло болит. Она уснула, а я к тебе пошла. Там папа с ней остался. Врача трясёт, когда Еську домой можно будет забрать.

— Сейчас докапает, и я к ней пойду. — покосилась я на бутыль, торчащую на стойке. — Почти половина уже.

— Я испугалась, мам. — Мира нашла мою ладонь и сжала пальцами. — Вы ночью уехали, а я спать не могла. Папе звонила. Он только под утро трубку взял. И сразу вылетел домой.

— Всё обошлось, солнышко. Всё хорошо. — ответила я на пожатие дочери.

— Ну да. — грустно усмехнулась Мирослава. — Но страшно было вчера. А с тобой что, мам?

— Поплохело немного. Перенервничала. — отмахнулась я.

Не рассказывать же дочери про голодный обморок. Мне самой было за него стыдно. За то, что довела себя до такого. Но у меня и правда аппетита не было, и чем меньше я ела, тем меньше мне хотелось. Даже подташнивало от мыслей о еде.

— Расскажи, как у бабушки там дела? — попросила Мира. — Так жаль, что мы к ней в этом году не полетим. Там абрикосы, наверное, поспевают. И черешня.

Ответить не успела, в палату ворвался Дима.

— Обе здесь? Это хорошо. — окинув нас взглядом, деловито произнёс муж. — Не придётся вас по всей клинике собирать. Сейчас капельница закончится, и отвезу вас домой.

— К нам? — недоверчиво нахмурилась Мира. — И маму тоже?

— К нам. И маму тоже. — подтвердил Дима.

— А Еську? — в надежде встрепенулась дочь.

— Есению завтра или послезавтра. — Дима озабоченно посмотрел на часы. — Всё будет зависеть от её состояния.

— Мира, ты не могла бы ненадолго выйти в коридор? — посмотрела я на дочь. — Нам с твоим отцом нужно поговорить.

Мирослава перевела на меня растерянный взгляд, но кивнула, поднялась и молча вышла из палаты.

— Ну что ещё, Оля? — проводив дочь взглядом, недовольно нахмурился Дима. — Что? Я пообещал Есеньке, что ты будешь дома, когда она вернётся.

— С чего ты решил, что я поеду в твой дом? — смерила я Диму тяжёлым взглядом. — Кажется, ты с тобой эту тему уже обсуждали. Пока там твоя Звенигородская, я и шагу в него не сделаю.

— Оля, ты же понимаешь, что сейчас не та ситуация, чтобы гордость свою на передний план выдвигать. — устало вздохнул Дима.

— Я понимаю, что ты так распланировал сейчас ситуацию, так всё выставил, что виноватой опять останусь я. — не моргая смотрела я на мужа. — Что мне плевать на своего ребёнка. Но в том-то и дело, Дим, что мне не плевать. Мне не плевать, что для Еси сейчас совершенно ни к чему лишний стресс. Что не увидев меня дома, как ты ей пообещал, она почувствует себя брошенной, ненужной мне.

— Тогда просто прекрати всё это, Оля. Остановись. Заткни свою гордость куда подальше и просто вернись домой. К дочерям. Ко мне. Сдавайся уже, Олюшка. Сдавайся и возвращайся в семью. Домой. Хватит этой войны.

Сглотнув, я прошлась по Диме взглядом.

Хорош. По-прежнему хорош и силён. Холёный, ухоженный, несмотря на то, что был несколько часов в полёте, потом полдня носился здесь по клинике, выглядел Дима, как с иголочки в своём дорогом и модном костюме. Я понимала его Звенигородскую, в такого мужика легко влюбится. Такого любая себе захочет. Красивого, богатого, сильного.

— А любовницу свою ты куда денешь, Дим? Предлагаешь мне с ней за одним столом есть? Ну ладно, ванных комнат в доме много, но кухня-то одна. — со злым смешком покачала я головой. — Считаешь, что недостаточно меня унизил? Хочешь ещё и за один стол с девкой своей посадить? И что значит, к тебе вернутся? Будем дни недели с твоей Адой расписывать? Ты чего там себе нафантазировал, Ковтун?

— Ну вот что ты всё усложняешь, Оль? — скрипнул зубами Дима. — Нет её больше в доме. Я же не сумасшедший, чтобы двух женщин в одном доме держать. Ты возвращаешься в наш дом хозяйкой.

— А вот я всё чаще сомневаюсь в твоём здравом рассудке, Дим. — я посмотрела на капельницу, осталось совсем немного. — Последнее время ты ведёшь себя, как псих.

— Да это ты меня психом сделала. — рванулся ко мне Дима. Схватился за грядушку больничной кровати в моих ногах и с силой тряхнул её. — Ты же душу мне всю вымотала. Всю кровь свернула своим разводом, побегом своим. Я что, был плохим мужем, Оля? Обижал тебя как-то? Я не любил тебя, был безразличным, холодным? Я хорошим мужем был. Хорошим отцом.

— Дим, ты хорошим мужем был. Ты моей душой был, жизнью моей. Я за тобой, как за каменной стеной была, Дим. Я тебя любила, как, наверное, никто никогда никого не любил. Я тобой дышала. Боготворила тебя, Дим. — я говорила и с каждым словом всё глубже погружалась в пучину безнадёжности. — Ты хорошим мужем был, Дим. Но вот только неверным.

Дима отшатнулся от кровати.

— Какого чёрта ты вообще полезла в этот чат? Что тебе там нужно было? Искала следы моих измен? С чего ты вообще к этой мысли пришла?

— А ты не помнишь? — тяжело выдохнула я, снова проваливаясь в тяжёлые воспоминания и чувствуя, как железный обруч сдавливает грудь. — Не помнишь, как стал избегать близости со мной? Как орал, что устал, а я тут со своей любовью лезу к тебе? Не помнишь?

— Так может, я действительно в тот момент устал, а ты уже сразу клеймо изменника на меня нацепила. — недовольно рявкнул муж.

— Так ты и правда изменял. — горько заметила я.

— Да не изменял я тебе тогда! — психанул Дима. — Ещё не изменял!

Я отвернулась, не в силах смотреть на мужа, и скомкала в пальцах простынь.

— Ааар! — вцепившись в волосы, прорычал Дима. Встряхнул руками, понимая, как абсурдно и бессмысленно сейчас прозвучало его признание. — Твою же мать!

Его признание уже не играло никакой роли.

— Оля, родная моя. Останови это, прошу тебя. — метнулся ко мне Дима. Одним коленом ступил на кровать, навис надо мной, поставив руки по обе стороны моей головы. — Ты же видишь, что ты со мной делаешь. Ты же ненавидеть тебя заставляешь. Ты такого зверя во мне разбудила, что самому страшно. Не заставляй тебя добивать, Олюшка. Не заставляй топтать тебя. Остановись, и я остановлюсь.

— Эгоизм — имя твоему зверю, Дим. Эгоизм и раздутое до размера земного шара эго. — глядя прямо в мечущееся пламя в тёмных, почти чёрных глазах, медленно, чтобы дошло каждое слово, проговорила я. — Ты не только меня, моё сердце, ты даже собственных детей на алтаре своего раздутого эго распял. Тебе на всех наплевать, лишь бы всё было по-твоему. Только так не будет, Дим. Будет по-моему, или никак. Мне тоже отступать некуда.

— Ну чего, чего ты хочешь? — прорычал мне в лицо Дима, только я уже не боялась. Я устала бояться, мне и правда больше нечего было терять.

— У меня есть условие. — я поморщилась от знакомого, тёплого дыхания на моём лице. Упёрлась свободной рукой в стальную грудь отодвигая. — Я вернусь домой к детям. Но ни твоей девки, ни тебя в этом доме не будет. Только я и наши дочери.

Дима возмущённо охнул. Отстранился, не спуская с меня поистине мефистофельского взгляда.

Хотелось зажмуриться, провалится вместе с кроватью сквозь пол, но я не отводила взгляд. Глаза в глаза. В его бушевала буря, грозясь очередным порывом смести всё на своём пути, включая меня. В моих… Я не знала, что Дима прочитал в моих, надеялась, что решительность, потому что он отступил и удивлённо усмехнулся.

— Не наглей, Оля. Это и мои дети тоже, и мой дом.

Дима отступил от кровати, наклонил голову к правому плечу, потом к левому, хрустнув шейными позвонками, и поморщился. Я знала, что он так делает, когда у него болит голова.

— С какой стати я должен уходить из собственного дома, Оля?

Муж обошёл кровать и плюхнулся на так полюбившееся ему кресло, а я, наконец, смогла вдохнуть полной грудью.

— У тебя полно недвижимости, Дим. На Грушевского большая квартира и рядом с твоим офисом. — не теряла я надежду. — Тебе там будет удобно.

— Со своей недвижимостью я сам разберусь. — недовольно буркнул себе под нос Дима. — И где мне жить, тоже сам решу.

Я не пыталась продавить мужа, знала, что это бесполезно. Я пыталась выторговать для себя хоть что-то. Жить с дочерьми было моим единственным желанием. Но жить в одном доме с Димой? Что он там говорил — вернуться к нему? После всего, через что мне пришлось пройти? Может ещё и спать с ним в одной комнате, в одной постели?

— Как ты себе это представляешь? — пристально глядя на мужа, вскинула я бровь. — Мы будем жить все вместе, в одном доме, строить из себя семью, но ты время от времени будешь бегать ночевать к своей Звенигородской?

— Ревнуешь? — с мерзкой улыбочкой поинтересовался муж.

Я уже давно перешагнула через это чувство. Это в первый момент я думала, что задохнусь от боли из-за его измены. Что не выживу, что сердце обманутое разорвётся. А потом, на смену этому чувству пришли страх и отчаяние. Именно они выжгли все нормальные чувства к Диме. Осталась только злость.

— А о дочерях ты не думал? Как им в этой грязи расти? Думаешь, они глупые и ничего не понимают? — надавила я с одной только мыслью — не перегнуть, не перегнуть. — Может, уже будешь честнее перед всеми нами и самим собой и просто уйдёшь к своей девке? Оставишь нас с дочерьми в покое. Никто же тебе не запретит общаться с девочками, проводить вместе время.

— Угомонись, Оля. Хватит уже пропагандировать и морали здесь читать. — качнул головой Дима. — Как я решил, так и будет. Ты же не думаешь, что я вас без своего личного присмотра оставлю? Чтобы ты опять какую-нибудь хрень вытворила? И не дёргайся ты, я не кусаюсь.

— Ты не кусаешься, ты сразу головы откусываешь. — я горько усмехнулась. — Не такая уж я и дура, чтобы второй раз убегать от тебя с детьми. В этот раз я и в тюрьму могу загреметь. За похищение.

— Хорошо, что ты это поняла, Оля. — Дима покрутил головой, разминая, шею. — Лучше поздно, чем никогда. Так что будет так, как я решил. А потом посмотрим.

Я поджала губы. Остаётся только надеяться, на его "потом посмотрим".

— Мира! — громко позвал дочь Дима, уверенный, что та стоит под дверью и подслушивает.

Мирослава приоткрыла дверь и заглянула в палату.

— Поговорили? Можно заходить?

— Позови медсестру. Капельница закончилась. — усмехнулся Дима. — Вам с мамой пора домой.

Дочь кивнула и снова исчезла за дверью.

— Я хочу увидеть Есю. — заёрзала я на кровати.

— Не сегодня. — равнодушно отреагировал Дима, снова уставившись в экран своего телефона.

— Почему? — нервно дёрнулась я.

— Ты когда в зеркало последний раз на себя смотрела? — поднял на меня глаза муж. — У тебя шишка с грецкий орех размером и синяк на половину лба. Ребёнка напугаешь.

Я прикоснулась пальцами свободной руки ко лбу и зашипела от боли. Шишка в самом деле была большая. Твёрдая и пульсирующая болью. Наверное, и синяк уже налился.

— Давай без истерик сейчас, Оля. — хмуро посмотрел на меня муж. — Не испытывай моё терпение. Я сказал завтра — значит, завтра. Отдохнёшь, переоденешься и приведёшь себя в порядок, а то, как беженка из-под обстрела.

Я недовольно засопела. Дима был прав. Выглядела я сейчас не самым лучшим образом. Мятое платье, старенькие, потёртые мокасины, лохматая и вздрюченая разговорами и общением с мужем.

Прибежала медсестра и быстро сняла капельницу.

Дима попытался придерживать меня за локоть, пока мы шли по коридору к выходу, но я отдёрнула руку. Прикосновения мужа вызывали содрогание, словно холодная шкура удава руки коснулась.

— Мам, ты правда к нам домой? — шёпотом спросила Мира, прижимаясь ко мне на заднем сидении машины.

Дима вёл машину и время от времени бросал на нас с дочерью взгляды в зеркало заднего вида.

— Правда. — кивнула я, прижимая голову Миры к своему плечу и утыкаясь носом в её волосы. Протяжно вдохнула родной запах своего ребёнка.

— Насовсем? — с надеждой в голосе спросила Мирослава.

— Посмотрим. — прищурилась я, встретившись с Димой взглядами в зеркале.

Это было как-то непонятно, дико — снова входить в наш дом. Когда я поздним вечером ворвалась сюда с врачами, я ничего подобного не ощущала. Я в панике была, и мысли у меня были только о том, что моя младшая дочь ждёт помощи, что ей совсем плохо. Я по сторонам не смотрела, летела прямой наводкой в комнату Еси так, что врачи за мной едва поспевали.

А сейчас было дико, непонятно и немного страшно оттого, что могу увидеть. Что с переездом сюда Звенигородской, всё могло измениться.

— Пойдём, мам. — потянула меня за руку Мирослава.

Идущий впереди Дима, оглянулся и непонятно хмыкнул. Я не сумела распознать, что означал его взгляд. Муж недоволен или, наоборот, удовлетворён тем, что сумел затащить меня домой?

Я глубоко вдохнула и сквозь сцепленные зубы медленно выдохнула.

Дима первым зашёл в дом и оставил дверь открытой нараспашку. В прихожей снова обернулся, удостоверится, что я вошла следом.

Из кухни навстречу нам вышла высокая, сухопарая женщина средних лет.

— Зинаида, отправь вещи с водителем по адресу. Ужин в семь. — распорядился Дима, и я только сейчас заметила стоящий у двери большой чемодан.

— Пойдём, мам, пойдём. — тянула меня Мира к лестнице на второй этаж.

— Не представишь меня новой прислуге? — встретившись с неприязненным взглядом прозрачных рыбьих глаз Зинаиды, звонко выдала я в спину уходящему в свой кабинет мужу.

Дима остановился и обернулся к нам. Недовольно нахмурился, будто ему на больной мозоль на пятке наступили.

— Зинаида, это Ольга Александровна, мама Мирославы и Есении. С сегодняшнего дня она живёт здесь и вы подчиняетесь ей. — сухо проговорил Дима. — Оля, располагайся. Мирослава проводит тебя в твою комнату.

Моей комнатой оказалась наша с Димой бывшая спальня.

— Она закрыта, мам. — пояснила Мира, когда я, опустив ручку, попыталась толкнуть дверь. — Я сейчас ключ принесу, он у меня в комоде спрятан.

Дочь убежала в свою комнату, а я тяжело дышала, стоя под дверью комнаты, в которой когда-то проводила с мужем ночи, которая была нашим с Димой местом уединения.

— Она здесь не была, мам. — Мира открыла дверь, пропустила меня вперёд, и сама осталась стоять у меня за спиной. — Отец её сразу в гостевую на первом этаже поселил, а вашу спальню закрыл. Ключ только у него был и у меня.

Я судорожно вздохнула, сжала кулаки и прошла в комнату.

В нашей с Димой спальне всё осталось по-прежнему. Даже флаконы моих духов стояли на туалетном столике в том же порядке, как я их расставляла. Моя косметика, крема, любимая расчёска. Было такое чувство, что я даже волос свой на ней найду.

— Сюда даже прислуга не заходила, мам. Я сама здесь убиралась.

— Спасибо, Мир. — выдавила я, рассматривая этот мавзолей имени меня и медленно сатанея.

— Мы с Еськой иногда приходили сюда, когда дома никого не было. — грустно вздохнула Мирослава. — Еська платья твои вечерние мерила, играла в принцессу. Или просто сидели и вспоминали, как здорово было раньше, когда ты… когда ты была дома… с нами.

Мирослава шмыгнула носом, а у меня перед глазами стояла картинка дочерей сидящих в обнимку на нашей с Димой кровати и смотрящих на большую семейную фотографию, висящую на стене напротив. Мы заказывали фотосессию у нас дома, когда Есении было ещё три года. Сидели у камина на пушистом ковре, Дима с Есенькой на руках в центре, а мы с Мирой по бокам от него, склонив головы на его плечи. Красивая получилась фотография, тёплая, по настоящему семейная, и мы все на ней были счастливы.

От этой картинки взвыть хотелось. Спуститься на первый этаж, ворваться в кабинет мужа и разнести там всё к чертям. Наорать, разбить может что-то о Димину голову.

— Ты переодевайся, мам. — погладила меня по спине Мирослава. — Там вещи твои все на месте. Никто их не трогал, кроме нас с Еськой.

— Хорошо, Мирусь. — медленно кивнула я. — Я сейчас приведу себя в порядок и приду к тебе.

Дочь положила ключик от спальни на комод и тихо вышла, закрыв за собой дверь, оставляя меня наедине с моим недавним прошлым.

Вещей Димы в гардеробной было совсем мало, какие-то старые костюмы, пара рубашек и галстуков к ним. Я усмехнулась, решив, что сегодня же соберу всё это и прикажу домработнице отнести в комнату мужа. Чтобы у Димы не осталось поводов заходить сюда. Ещё бы и ключ у него забрать, во избежание неожиданных сюрпризов.

Взяв с полки любимую домашнюю пижаму, пошла в ванную. Она у нас с мужем была отдельная и прилегала к спальне.

Включив в ней свет, осмотрелась. На раковине в стаканчике одиноко стояла моя старая зубная щётка. Мои шампуни, гели, пенки, крема. Наверное, всё уже было просроченным, но хранилось. Зачем, как что? Музейные экспонаты? Или дочери просто не позволили ничего выбрасывать?

Приняв душ и смазав шишку и синяк на лбу мазью, которую мне выдали в клинике, переоделась в домашнюю одежду и пошла к Мирославе.

Дверь в её комнату была немного приоткрыта и оттуда слышались голоса Димы и Миры.

— У неё нет своих детей. Она могла не знать, что это опасно для Еси. — угрюмо оправдывался Дима. Хотя, где Дима и где оправдания! Это было совсем не в его характере. Однако в голосе мужа слышалась вина.

— Она должна была знать! — сорвалась на крик Мирослава. — Если как она говорила, что хотела стать мамочкой для нас с Еськой, то должна была поинтересоваться! Почему я знаю, ты знаешь, мама знает, а твоя девка нет?

— Она сунула Еське таблетку и свалила из дома. — кипела Мирослава. — Ни ты, ни она не ответили на мои звонки. Если бы не мама…

— Я уже слышал это, Мира. Я объяснил тебе, что не мог ответить, я спал, потому что трудные переговоры были, вымотался за трое суток. — недовольно оборвал возмущения дочери Дима.

— Зато Ада твоя явно не спала. — ядовито выдала Мирослава. — А если и спала, то не дома. Интересно, где и с кем? Она вообще дома не ночевала.

Я прислонилась спиной к стене и сжала кулаки.

— Не суй нос не в своё дело! Мала ещё! — рявкнул Дима.

— Как бросать на меня Еську, как присмотреть за ней я достаточно взрослая, да пап? — зло возмутилась Мирослава. — А как твою девку, так трогать нельзя. Ты ещё и оправдываешь её!

— Скорее себя. — тихо буркнул Дима, распахивая дверь и выходя из комнаты Миры. Увидел меня, стоящую у стены.

— Подслушиваешь, Оля? — недовольно прищурился муж.

— Ничего нового я не услышала. — я, поджав губы, шагнула вбок в комнату дочери.

— Через полчаса ужин. Жду вас обеих в столовой. — приказным тоном сказал Дима и пошёл по коридору к лестнице.

У него зазвонил телефон, и Дима раздражённо выдернул его из кармана.

— Ковтун! Слушаю! — не глядя на номер звонившего, рявкнул в трубку.

Я плотно закрыла дверь и обернулась к дочери. Мирослава, поджав ноги, сидела на кровати и угрюмо сопела.

— Знаешь, мам, иногда мне кажется, что нашего папу просто подменили на какого-то другого человека. Что в него кто-то вселился. Чужой и непонятный.

— Бес в ребро. — проворчала я себе под нос и села рядом дочерью. Обняла её.

Мирослава вздохнула и положила голову мне на плечо.

— А ещё иногда мне кажется, что он сожалеет. Он в такие моменты закрывается у себя в кабинете, никого туда не пускает. Даже Еську. Я думаю, он пьёт там.

Ну, то что у Димы всё не так радужно в отношениях с его ненаглядной Звенигородской, я уже поняла. Не знаю, что он искал в них, чего ему не хватало в наших, но и с его девкой он этого не нашёл. Не дала она Диме недостающего.

— Каждому человеку время от времени требуется уединение. Чтобы его оставили в покое, дали возможность побыть одному. — пожала я плечами. — Ваш отец — сложный человек. Не слишком коммуникабельный, и ему трудно выносить постоянное, вынужденное общение с партнёрами и с подчинёнными. Да и нагрузки на работе, в ведении бизнеса у Димы большие. Иногда ему необходимо уединение.

— Ой, да не оправдывай ты его. — отстранилась от меня дочь и зло тряхнула головой.

— И это не значит, что он там сидит и о разбитой семье страдает. — оборвала я её. — И тем более о чём-то сожалеет. Он Аду свою сразу притащил в наш дом. А меня гнобил, потому что не умеет проигрывать.

— Ну не совсем сразу. — задумчиво сказала Мира и почесала пальцем кончик носа. — Она вообще здесь на птичьих правах была.

И тем не менее Ада жила здесь. Мне уже совсем неважно было, на следующий день после развода Дима привёл её в наш дом, через неделю или через месяц. Так или иначе, муж притащил её сюда, тем самым продемонстрировав, что изменял мне давно и регулярно. Что их отношения были достаточно крепкими. К чему теперь поднимать эту тему?

— Пойдём ужинать, Мир. — нехотя предложила я, с трудом смиряясь с мыслью, что придётся сесть за один стол с Димой.

— Мам, ты правда здесь останешься? — недоверчиво, но с надеждой, спросила дочь. — Насовсем останешься?

Я покусала губу, глядя в одну точку на стене.

— Всё будет зависеть от условий, которые поставит мне ваш отец. И согласится ли он на мои.

— А если не согласится?

Я пожала плечами и опустила глаза. Если Дима не согласится на мои условия, я вернусь к себе домой. Но, возможно, удастся выторговать для нас с девочками какие-нибудь поблажки. Я же была послушной, как муж хотел? Пошла ему на уступки, согласившись дождаться Есеньку дома. Пускай теперь и он идёт на уступки.

Но когда мы с дочерью спустились вниз, Димы в столовой не оказалось. Стол был накрыт на двух человек.

Я жадно и с некоторой опаской оглядела столовую, которую когда-то с любовью сама обставляла. Выбирала мебель, тонкие, прозрачные шторы на панорамные окна, столовый сервиз, живые цветы в больших напольных горшках, за которыми лично ухаживала. Вздохнула с облегчением. Любимые растения были живыми и ухоженными, а в интерьере столовой ничего не изменилось. Не прибавилось и не убавилось, всё осталось на своих местах. Меня охватило обманчивое чувство, что я никуда не уходила. Не было этого тяжёлого года, который высосал из меня всю жизнь, все силы.

Дима вошел в столовую, благоухая любимым парфюмом, который я сама ему когда-то подбирала, в свежей рубашке и с тщательно уложенными, ещё чуть влажными после душа волосами.

— Ужинайте без меня. — озабоченно посмотрев на часы на запястье, объявил муж. — Мне нужно уйти. Срочная встреча.

— Семейный ужин отменяется. — презрительно скривилась Мирослава. — Нам опять предпочли “срочную встречу”.

Меня такой вариант вполне устраивал. Сидеть за одним столом с Димой и изображать семью, которой уже давно не было, совершенно не хотелось. И когда машина Димы выехала за ворота нашего дома, я почувствовала невероятное облегчение. Даже дышать стало легче.

Мы провели спокойный вечер вдвоём с Мирой. После ужина долго сидели в её комнате, забравшись с ногами на кровать и обнявшись. Делились последними новостями. Тему нашей жизни в последние месяцы избегали. Обе пока не понимали, что ждёт дальше, как развернётся ситуация. Останусь я в доме с дочерьми или после возвращения Есеньки вернусь к себе в родительскую квартиру. Поэтому мы негласно так решили не портить вечер сомнениями и тревожными предположениями.

В свою комнату я вернулась, когда начала уже откровенно клевать носом, а Мира всё чаще поправлять подушку под спиной, пытаясь удобнее устроиться, сидя на кровати.

Вопреки навалившейся сонливости и усталости, уснуть я не смогла. Обняв вторую подушку руками и прижав её к животу, смотрела в темноту спальни и рвано дышала, вспоминая, как год назад здесь Дима орал мне, чтобы я не лезла к нему со своей любовью. Его слова о том, что не изменял мне до нашего развода.

Отшвырнув на пол подушку, которую прижимала к себе, перевернулась на другой бок и закрыла глаза. Тишина спящего дома звенела в разламывающейся от боли голове. Застонав, уткнулась лицом в пахнущую новым, незнакомым мне кондиционером для белья наволочку. Нужно поспать. Завтра мне будут нужны силы.

Видимо, я всё-таки задремала, но в какой-то момент проснулась оттого, что невыносимо болела голова. Бессонница и головные боли — ещё одна беда, приобретённая мной в разводе.

Пошатываясь и сжимая пальцами виски, поднялась с кровати. На верхней полке кухонного шкафчика у нас всегда была аптечка первой помощи. Жмурясь от головной боли и держась за перила лестницы, тихо спустилась на первый этаж.

Из приоткрытой двери кабинета мужа падала полоса света. Значит Дима вернулся домой, пока я спала.

Босиком на цыпочках, чтобы не услышал, проскользнула за угол на кухню. Верхний свет включать не стала, обошлась подсветкой на вытяжке.

К моему счастью, аптечка оказалась на месте. Найдя нужное мне лекарство, выпила сразу две таблетки, а блистер положила в карман пижамы. И набрав в стакан воду, также бесшумно вышла из кухни. Но до лестницы не дошла. Дверь в кабинет мужа была раскрыта нараспашку, а сам он стоял в её проёме, поджидая меня.

— Ты чего бродишь в темноте? Не спиться? — негромко спросил Дима.

— Пить захотела. — демонстрируя, приподняла стакан с водой в руке.

— Зайди, если не спишь. Разговор есть. — кивнул в сторону кабинета Дима и, не дожидаясь моего ответа, вошёл в него первым.

Я тяжело вздохнула, глядя на затылок мужа. Потёрла пальцами лоб и обречённо пошла за Димой. В дверях невольно зажмурилась от яркого света и затормозила. Проморгалась, чтобы привыкнуть к свету, который сейчас раздражал.

Дима обогнул письменный стол со стоящем на нём включённым ноутбуком и сел в удобное рабочее кресло. Машинально собрал разбросанные по столешнице бумаги в стопку и отодвинул её на край стола. Знакомая, привычная картинка работающего до поздней ночи в своём кабинете мужа изменилась только в одном — Дима смотрел на меня поверх опущенных на кончик носа очков в тонкой золотой оправе, которых раньше не было, у мужа всегда было отличное зрение.

— Садись, Оля. В ногах правды нет. — кивнул Дима на небольшой кожаный диван, стоящий у стены напротив его рабочего стола.

Села с прямой, напряжённой спиной. Раньше я бы забралась на диван с ногами, поджала их под себя, устроилась бы удобно и комфортно. Я часто вечерами сидела и читала на нём, пока Дима работал.

— Будто и не уходила никуда. — смерив меня с головы до ног потяжелевшим взглядом, усмехнулся Дима.

Я с трудом сдержалась, чтобы не одёрнуть на себе короткие пижамные шортики.

Бывало, Дима отрывался от документов и ноутбука, поднимал на меня глаза, рассматривал, примерно так же как сейчас. Иногда рывком вставал из-за стола и подходил ко мне, иногда откидывался на спинку своего рабочего кресла и, проведя языком по нижней губе, прищурился и подзывал меня.

Нервно сделала глоток воды и, потянувшись, со стуком поставила стакан на край стола. Закашлялась.

Неправильные воспоминания. Ни к чему они теперь. Обратной дороги нет.

Я и быть здесь не хотела. Просто несчастное, разбитое сердечко шептало, что может сейчас мы сможем как-то договориться с Димой. Может, удастся как-то решить вопрос с дочерьми. Может, каменное сердце мужа немного смягчилось.

— Помнишь, как ты иногда засыпала на этом диване, свернувшись калачиком, так и не дождавшись, когда я закончу работу?

Засыпала, а Дима на руках относил меня на второй этаж в спальню. Никогда не будил, просто брал на руки и осторожно, чтобы не потревожить, нёс в нашу кровать. А утром я уже просыпалась от тяжести мужских рук и ног, опутавших меня во сне. Подминал меня, прижимал к себе, как я сегодня вторую подушку. Муж вообще не мог спать, не чувствуя меня рядом. Жаловался, что в командировках плохо спит, потому что не чувствует меня рядом. Наверное, поэтому завёл Звенигородскую. Чтобы крепче спать в гостиницах.

— Зачем это сейчас вспоминать? — с неприязнью передёрнула я плечами.

— А почему не надо? — упёрся в меня задумчивым взглядом муж.

— Потому что всё в прошлом, Дим. — я потёрла пальцами виски, пытаясь унять ломотную боль в голове. Скривила губы в саркастической усмешке. — Мы в прошлом. Семейный очаг погас, зачем ворошить остывшие угли?

— Знаешь, что самое страшное? — Дима как-то нервно дёрнулся, поддался вперёд, навис грудью над столом. Не сводя с меня глаз, тихо произнёс. — Самое страшное — это засыпать и просыпаться рядом с чужим человеком. Слышать его смех в другой комнате, его шаги в коридоре, по дому.

У меня спина окаменела, словно в неё кол вогнали. Руки затряслись, и я зажала ладони между коленями.

— Вот ты сейчас шлепала босыми ногами по паркету, и это был звук родных шагов. Вот тут отозвался. — Дима приложил руку к груди. — А по факту получается, что это ты сейчас чужой человек, Оль, а она вроде как родная должна быть.

— Но не стала? — медленно произнесла я, чувствуя всю горечь и несправедливость вселенной. Стоило ли оно того? Его измена. Моя боль, растерзанная душа, разодранное в ошмётки сердце. Ради чего Дима целый год медленно убивал меня? Ради кого?

— Не стала. — кивком подтвердил Дима. — Но и ты теперь вроде как чужая. Только дочери остались родными.

— Ты поэтому не отдаёшь их мне? — тихо спросила я.

— Нет, Оля. — пристально посмотрел на меня Дима. — Не по этому.

— Я хотел остановить тебя, Оля.

Очень хотелось схватить тяжёлый, резной стакан с водой, стоящий на краю стола и запустить его Диме в лоб.

— Остановить? — скривила я губы в насмешливой улыбке.

Нет, это не было новостью для меня. Только действия мужа я интерпретировала иначе. Дима не останавливал меня, он меня наказывал. За неподчинение, за своеволие, за упрямство, тупость, глупость и нежелание принять ситуацию с его любовницей так, как удобно ему. Это были Димины слова, его фразы, которыми он щедро осыпал меня при каждом разговоре.

— Да. Потому что ты была неправа. — Дима откинулся на спинку кресла, вытянул руку и постучал кончиками пальцев по столу.

— В чём? — я скрестила руки на груди, закрываясь и готовясь в этот раз выдержать разговор, не покрываясь липким потом от страха, что Дима разозлится и снова как-то накажет меня, придумает очередную гадость, лишив встречи с дочерьми. Я устала бояться.

— В обвинении в измене, в том, что устроила этот дурацкий побег с детьми, в разводе. — стянув с кончика носа очки, поверх которых смотрел на меня, Дима потёр пальцами переносицу. — Ты рушила всё на своём пути, даже не разобравшись в ситуации. Не поговорив, не попытавшись ничего выяснить. Я не изменял тебе, Оля.

Я насмешливо приподняла бровь, пряча за деланной иронией боль тех первых дней, когда я узнала об измене мужа.

— Ты мне не верила. Ты вынесла свой приговор и понеслась исполнять справедливое на твой взгляд возмездие — разрушать нашу семью, отбирать у меня дочерей. Мы с тобой прожили в браке восемнадцать лет, Оля. Я хоть раз дал тебе повод усомниться во мне, в моей честности? Тебе достаточно было трёпа левых людей, одного моего танца с посторонней бабой, чтобы поверить в то, что я изменяю тебе.

Я хмыкнула так громко, что Дима удивлённо посмотрел на меня.

— Только не говори мне сейчас, что у тебя и в мыслях не было изменить мне с ней. — язвительно усмехнулась я. — Ты думал об этом. Даже если допустить, что до того нашего разговора ночью после твоего возвращения не было физической измены, ты уже был готов сделать это. Я видела, как ты жрал её глазами во время вашего танца. Я смотрела это видео, читала, что писали твои сотрудники в чате, как обсуждали ваши страсти-мордасти на глазах у всех. Ты уже всё решил тогда.

Дима напрягся так, что его плечи закаменели, желваки на лице заходили, а взгляд стал тяжёлым, холодным.

— Ну что ты сейчас молчишь? Скажи, что я не права. — произнесла я, облизав нижнюю губу. — Ты, не задумываясь, сделал это. Стоило мне только уйти из нашего дома, ты притащил её сюда. К нашим дочерям.

— Кто-то должен же был присматривать за девочками, когда меня не было дома, когда я по командировкам мотался. — складывая дужки очков и медленно, педантично убирая их в чёрный кожаный футляр, сухо пояснил Дима. — Не мог же я оставлять их на несколько дней одних.

— Это могла быть я. — выдавила из себя, барахтаясь в болоте глухой, злой обиды.

Потянулась за стаканом, стоящим на столе. Обхватила пальцами прохладные, резные грани стекла. Сделала два маленьких, медленных глотка и подняла глаза на мужа.

— Отдай мне девочек, Дима. — сжимая пальцами холодное стекло, прохрипела я. — У тебя есть Ада. Ты привёл её в наш дом. Я знаю, ты не делаешь ничего просто так, не принимаешь решения, не обдумав их. Значит, ты всерьёз решил начать с ней новую жизнь. Зачем вам мои дети? Она молодая, здоровая, родит тебе ваших общих. Ты же не хочешь, чтобы наших дочерей воспитывала мачеха? Ты же сам прошёл через это, Дим. Неужели ты и для своих дочерей хочешь такого же?

Муж не дрогнул, только взгляд потемнел до черноты, и губы превратились в узкую полоску.

— Ни у меня, ни у моей матери не было выбора. Она просто умерла, и отец забрал меня в свою семью. Меня никто не спрашивал, хочу ли я, чтобы меня воспитывала мачеха.

— А если бы спросили? — я сжимала стакан с такой силой, что резные грани впились в кожу пальцев.

— Я был слишком мал, чтобы хоть что-то решать.

— Но наши дочери уже могли и они хотели жить со мной, но ты не дал им этого права. А ты никогда не думал, что твой отец, может, вот также отобрал тебя у твоей матери?

Взгляд мужа стал таким тяжёлым и давящим, что если бы им можно было раздавить, размазать, от меня осталось бы мокрое пятно на диване и брызги крови на обоях и мебели.

— Она мертва! — рявкнул Дима и грохнул кулаком по столу. — Не трогай её! Ты переходишь все границы, Оля!

Я опустила глаза на свои руки, держащие стакан с водой, поверхность которой подрагивала.

— Жестоко, Дим? — медленно поднимая глаза на свирепо смотрящего на меня мужа, тихо спросила я. — Что ты сейчас чувствуешь, Дим? Боль? Собственное бессилие?

Я понимала, что сейчас не просто за усы разъярённого тигра дёргала, я собственную голову ему в пасть положила.

— Теперь ты тоже знаешь, каково это — чувствовать собственное бессилие, глухую безнадёжность и несправедливость жизни, когда ты ничего не решаешь, всё за тебя решил кто-то другой. Более сильный, ресурсный или просто отбитый на всю голову. У кого голову снесло от вседозволенности. Кто-то, кто посчитал, что вправе распоряжаться чужой жизнью и решать не только твою судьбу, но и судьбу самого близкого тебе Кто почему-то почувствовал себя безнаказанным, почти богом.

Дима рвано дышал. У него только что дым из ушей не валил. Желваки на лице ходили так, что казалось, Дима зубы до корней сотрёт.

Муж был незаконнорождённым сыном. Свёкор умудрился прижить сына на стороне, будучи уже в браке со свекровью. Когда Диме было пять лет, его настоящую мать, женщину, которая его родила, убил в их подъезде пьяный сосед. Отец не бросил маленького Диму, оставшегося одного, не позволил забрать его в детский дом. Привёл к жене. Свекровь приняла нагулянного сына мужа, но никогда не любила. Детство мужа было непростым. И за годы нашего брака я ни разу слышала, чтобы Дима говорил о свекрови нежно и с любовью: "мама". Только коротко и сухо: "мать".

— Не старайся, Оля. — испепеляя меня взглядом, прорычал Дима. — Заканчивай сейчас свой тупой психотерапевтический сеанс. Я всё решил уже и позвал тебя сюда, чтобы поговорить о тебе и детях. О том, как всё будет дальше.

Мне было страшно. Я боялась его решений. Он мне за эти месяцы душу вынул, сердце через мясорубку прокрутил.

Временами меня такое чувство обречённости охватывало, что руки опускались. Я ничего не могла противопоставить его власти и знакомствам, его деньгам, которые решали всё. Я словно в глухую стену билась. Раз за разом разбивая в кровь кулаки и лоб. Это только в женских романах существовали адвокаты-альтруисты, которые готовы были безвозмездно или просто за красивые глазки помочь женщине, попавшей в ситуацию подобную моей. В жизни таких не существовало. Хороший, сильный адвокат, способный противостоять акулам мужа, стоил больших денег, которых у меня попросту не было. И копились они очень медленно.

Всё, что мне сейчас оставалось — это пытаться договориться с мужем.

— И как будет? — я наконец, вернула стакан с водой на стол и скрестила руки на груди.

— Послезавтра я уезжаю в командировку. Почти на неделю. Ты остаёшься здесь с дочерьми. — мрачно усмехнулся Дима.

— На время твоей командировки? — уточнила я, чувствуя, как в теле зарождается мелкая дрожь радости. К чёрту гордость, если появилась возможность побыть рядом с дочерьми хотя бы несколько дней.

— Посмотрим. — неопределённо, с явной неохотой выдавил Дима.

— Надеюсь, свою любовницу заберёшь с собой? — пытаясь не показать радости, хмыкнула я.

Мысль, что всё возвращается на круги своя: муж с любовницей в командировку, пока я с детьми дома, мелькнула, но не принесла никакой боли. Пускай валят оба куда хотят, только бы подальше от нас с дочерьми.

— В этом доме она больше не появится, если ты об этом. Её вещи уже вывезли.

Значит, большой чемодан на входе, который Дима распорядился отвезти по какому-то адресу, был с вещами Звенигородской?

Дима выдвинул верхний ящик своего стола, покопался в нём, вытащил и положил на стол связку ключей от дома. Мою связку. Я узнала её по брелочкам. Маленький бронзовый дракончик — подарок Мирославы мне на Восьмое марта, и пушистый, розовый кролик — подарок от Есеньки.

Я, не моргая, смотрела на ключи, вспоминая, как Дима после развода, демонстративно протянув руку, потребовал их у меня.

— И вот ещё. — на стол легла банковская карта. — На расходы.

— Лимит установил? — ехидно поинтересовалась я. — А то вдруг решу тебя ограбить?

— Не беспокойся, не обедняю. Но вам с девочками хватит погулять, если захотите. — с каким-то сомнением тяжело посмотрел на меня Дима. — И давай вот без этого, Оль. Без взбрыков твоих. Ты же знаешь — я не люблю, когда кто-то рушит мои планы.

Я усмехнулась на резком выдохе. Уж я-то знала, на собственной шкуре убедилась.

— Сейчас иди спать, Оля. Завтра я привезу Есю домой. Если ей ещё нужны будут какие-то уколы, то их можно и здесь делать.

Возражать не стала. Молча подхватила со стола ключи и карту. И под хмурым взглядом Димы вышла из кабинета. И только на лестнице вспомнила, что стакан с водой остался на столе у мужа. Пришлось вернуться на кухню за новым. Знала, что если усну с головной болью, то утром проснусь с ней же. А завтра я должна быть как огурчик. Поэтому, закрывшись в своей комнате, прежде чем лечь в постель, выпила ещё одну таблетку.

Спала я плохо, тревожно и какими-то урывками. И когда за окном стало розоветь раннее утро, я, не чувствуя себя отдохнувшей, только сокрушённо вздохнула, встала и пошла в душ. Прохладная вода немного взбодрила, и я, чувствуя прилив сил, отправилась на кухню. Готовить нам с Мирой завтрак.

Мои фирменные ванильные блинчики уже высились приличной горкой, когда на запах сначала прибрела сонная и растрёпанная дочь, а следом за ней и Дима.

— Как вкусно пахнет. — потянула носом Мира. Обняла меня и потёрлись носом о мой висок, чмокнула в щёку.

— Садись за стол. — улыбнулась я. — Будем завтракать.

Раньше мы часто завтракали так. На кухне. По-домашнему без пафоса.

Мира плюхнулась на стул, и я поставила перед ней кружку с какао и рядом чашку с фруктовым чаем для себя. Села за стол и пододвинула к дочери тарелку с блинчиками и мисочку со сгущённым молоком — любимый завтрак дочерей.

Диму к завтраку не пригласила. Готовить для него я не собиралась. Но муж, проходя мимо стола к кофемашине, прихватил с горки блинчиков самый верхний и, свернув его треугольником, целиком запихнул в рот.

Я покосилась на жующего мужа, ставящего чашку в кофемашину.

— Уже и забыл, как это вкусно. — выдал Дима то ли неловкий комплимент и похвалу, то ли упрёк.

Я промолчала. Полила блинчик сгущёнкой, скрутила его в трубочку и откусила кусочек.

Дима стащил у нас из-под носа ещё один блин. Стоя у окна и быстро выпил свой кофе и молча вышел из кухни.

Я не обернулась ему вслед, а Мира заговорщицки подмигнула мне.

— Кажется, не только мы с Еськой соскучились по твоей еде, мам.

— Что приготовить вам с Есенькой на обед? — улыбнулась я, радуясь возможности покормить своих девчонок чем-то любимым и вкусненьким.

— Борщ. — безапелляционно заявила Мира. — Надоели все эти гаспачо, тыквенные суп-пюре и прочая модная, перебитая в блендере фигня. Борщ хотим. Со сметаной.

— Будет вам борщ. — улыбнулась я. — И гуляш с картофельным пюре.

— И ореховое печенье. — воодушевилась Мирослава.

— И печенье. — подтвердила я, сворачивая в трубочку очередной блинчик.

— Я уехал. — гаркнул в прихожей Дима и громко хлопнул входной дверью. Мы молча переглянулись с Мирой. Я пожала плечами, а Мира склонилась через стол ко мне.

— Вы что-то решили, мам? — тихо спросила дочь.

Ответить я не успела. На кухню зашла Зинаида.

— Доброе утро. — цепким взглядом прошлась по столам и плите. Недовольно дёрнула длинным носом и уставилась на нас с Мирославой. — Завтрак для вас, я так понимаю, готовить не нужно.

— И обед тоже. — кивком подтвердила я. — Сегодня готовкой займусь я. А вы приведите в порядок комнату Есении. Во сколько вы приходите на работу?

— Мой рабочий день начинается с восьми часов и заканчивается в девятнадцать ноль-ноль. — Зинаида поджала тонкие губы, не пытаясь скрыть неприязнь.

Я посмотрела на электронное табло на дверце холодильника. Часы показывали ровно восемь утра. Похвальная пунктуальность.

— Кто готовил еду в доме? — поинтересовалась я.

— Иногда хозяйка, но чаще я. — выделив слово “хозяйка”, с долей ехидства ответила Зинаида.

Я и бровью не повела на её откровенную поддёвку. Не хватало ещё, чтобы домработница меня пыталась унизить.

— Знаете, Зинаида, я передумала. С сегодняшнего дня вы уволены. Мы больше не нуждаемся в ваших услугах. — вставая из-за стола и неся чашку в раковину, безразлично информировала я домработницу.

— Вы не можете меня уволить. — вздёрнула острый подбородок Зинаида. — Не вы меня нанимали.

— А кто вас нанимал? — я вопросительно приподняла бровь.

— Ада Владленовна. — с превосходством посмотрела на меня домработница.

— Так её тоже из этого дома уволили. — со смешком выдала я ошарашенной Зинаиде. — Можете быть свободны.

— Круто ты её, мам. — довольно хихикнула Мира. — Ой, что будет!

— Ничего не будет. — я открыла холодильник и ещё раз прошлась взглядом по содержимому, ища необходимые продукты для приготовления обеда. — Ваш отец имел неосторожность сказать, что я вернусь в этот дом хозяйкой. Ну вот моё первое решение в роли хозяйки. Даже если и временной.

— А ты и правда временно? — с отчаянием в голосе и скрытой надеждой во взгляде спросила дочь.

— Не знаю, Мир. — вздохнула я, вытаскивая из морозилки кусок говяжьей грудинки. — Надеюсь, мы с вашим отцом найдём компромисс.

— Какой, мам? — затаила дыхание Мира.

Я обернулась к дочери.

— У тебя сгущёнка вот здесь. — показала я пальцем на краешек рта.

Мирослава попыталась слизнуть её языком, но получилось не до конца, и дочь быстро вытерла остатки салфеткой.

— Так какой компромисс, мам? — тревожно нахмурилась дочь.

Я вздохнула и села за стол напротив неё. Посмотрела долгим взглядом, пытаясь оценить, поймёт ли меня Мирослава.

Возможно, я зря поддалась на манипуляцию Димы, и если мы с мужем не сможем договориться, то моё недолгое пребывание здесь сделает только хуже. Даст надежду девочкам. А потом им снова будет больно.

— Я не стану жить в одном доме с вашим отцом. И если он не отпустит вас со мной, то постараюсь хотя бы убедить больше не препятствовать нашему с вами общению.

— Понимаю. — опустив голову и смотря в чашку с какао, пробормотала Мира. — Я правда тебя понимаю, мам. Но Ады его больше нет в доме, папа все вещи её собрал и вывез. Мы бы могли просто все здесь жить. Дом большой.

— Мы разведены. Жить вместе и изображать семью? — развела я руками. — Для кого? Для соседей? Это глупо. Для вас с Есей? Вы же знаете, как на самом деле обстоят дела. Вот отец вчера вечером уехал, мы не знаем точно куда, может, у него и правда были какие-то срочные дела, а ты сразу подумала, что он поехал к своей Аде. Мы все будем так думать. Каждый раз, когда он будет уходить из дома. Это противно и унизительно. Я не хочу, чтобы вы с Есей жили в такой обстановке. Я сама так жить не хочу. Развелись так развелись. Зачем этот спектакль с общим домом?

— Я понимаю, мам. — не поднимая головы, задумчиво кивнула Мирослава.

Я протянула руку и накрыла её ладонь своей.

— Поможешь мне с обедом?

Всё утро мы готовили под пение каких-то корейцев, любимчиков Мирославы. Дочь запоем рассказывала мне про своих кумиров. О том, что несмотря на мировую славу и кучу заработанных денег, они всё равно все пошли служить в армию и когда вернуться — запишут новый альбом и поедут в мировой тур. Из всех непривычных корейских имён, которыми сыпала Мирослава, я запомнила только Чонгук, которого я тут же мысленно переименовала в более привычного Чингачгука.

Уже перекладывая готовое печенье с противня в вазочку, услышала в открытое окно, как во двор въехала машина Димы. Бросив все дела, рванула в прихожую.

Есенька вошла в дом и остановилась на пороге, увидев меня в домашнем платье и с кухонным полотенцем в руках. Неверяще распахнула глаза и уже через секунду влетела в мои объятия. Вцепилась ручками в шею, прижалась ко мне всем телом и громко разрыдалась. По-взрослому горько, натужно всхлипывая и подвывая.

Я прижала к себе вздрагивающее от рыданий маленькое тельце и с ненавистью посмотрела на стоящего на пороге Диму. Муж ответил хмурым взглядом и молча прошёл мимо нас, по пути погладив Есеньку по голове.

Детское горе не бывает долгим. Уже через полчаса мы с дочерьми радостно болтали, обедая за кухонным столом. Есе ещё больно было глотать, и я просто размяла ей вилкой овощи в борще и налила побольше бульона. Еся осторожно хлебала борщ ложкой и морщилась при каждом глотке, но отказаться от любимого супа не могла.

За время нашего обеда, Дима на кухне так и не появился. Зато когда сытая и счастливая, но ещё очень слабенькая после болезни Есенька уснула на своей кровати, заглянул в её комнату и молча мотнул головой, приглашая меня выйти для разговора.

Осторожно, чтобы не разбудить дочь, с которой мы лежали в обнимку, поднялась с кровати и пошла за Димой в его кабинет. В дверях муж пропустил меня вперёд.

— Что здесь у вас произошло? — закрыв за нами дверь, спросил Дима. — Что за кадровые перестановки?

— Любовница уже пожаловалась? — усмехнулась я, следя взглядом за Димой, обходящим меня и идущим к столу.

— Так что случилась? — Дима оставил без ответа мои слова. — Почему ты уволила Зинаиду? Причина?

— У неё личная неприязнь ко мне, и боюсь, что и к девочкам. Зачем мне враг в моём окружении? — пожала я, плечами. — Не хочу, чтобы однажды она вместо соли кальцинированную соду или битое стекло в нашу еду добавила.

— Что за чушь. — недовольно поморщился Дима. — Зинаида прекрасно справлялась со своими обязанностями и никакой неприязни никому не выказывала.

— Ну это пока ваша с ней ненаглядная Ада Владленовна здесь была. И вообще, девочки жаловались, что она отвратительно готовила.

Дима сел за стол и начал один за другим выдвигать ящики, копаться в них, выкладывая на столешницу какие-то бумаги, папки, документы. Внимательно перебирать их и часть откладывать в сторону.

— Завтра утром я улетаю в командировку на пять дней. — не отрываясь от своего занятия и не глядя на меня, сообщил Дима. — Если тебе что-то нужно решить с переездом сюда, вещи там перевезти или ещё что, обращайся к начальнику охраны, он выделит людей.

— Мы не обговорили условия моего проживания в твоём доме. — упрямо поджала я губы.

— Нашего дома, Оля, нашего. — бросил на меня быстрый взгляд Дима. — Обговорим, когда я вернусь.

Мысленно усмехнулась. Ну тогда и с переездом я повременю.

— Нужно вернуть Татьяну. — решительно сказала я. — Мне нужна будет помощница в доме.

Дима недовольно поморщился. Отменять принятые им однажды решения муж не любил, и никогда на моей памяти этого не делал. Но я должна была попробовать. Заодно прощупать, насколько муж готов мне уступить.

— Почему её? Можно найти другую хорошую домработницу. — наконец поднял на меня взгляд Дима. Смотрел цепко, изучающе, словно в голову мне пробраться хотел и понять, что у меня в ней творится.

— Потому что я ей доверяю. — я не опустила глаза, выдержала сверлящий взгляд. — Она много лет у нас проработала. Она Есеньку с рождения нянчила. Я никому не могу больше доверить дочерей. У меня в понедельник заканчивается отпуск, и мне нужно будет выйти на работу.

— Работу? — насмешливо приподнял бровь Дима. — В твоей музыкалке? За копейки?

Я упрямо не отвела взгляд. Копейки, но мои. Доверять Диме свою жизнь, только потому, что он смилостивился и привёл меня в дом к дочерям, я больше не собиралась. Я больше не верила мужу.

Правильно считав мой взгляд и посыл, Дима скривился так недовольно, будто я ему в суп плюнула.

— В твоей работе больше нет необходимости. — вернулся он к своему занятию: продолжил складывать в папку отобранные документы. — Я вернул тебе карту. Не безлимитную, как раньше, но ежемесячно на неё будет поступать достаточная сумма на расходы. Если возникнет потребность в крупных или дорогостоящих покупках для девочек, просто скажи мне.

Я тихо фыркнула.

— Прекращай, Оль. — Дима раздражённо дёрнул молнию на кожаной папке, закрывая её и вставая из-за стола. — Можешь вернуть Татьяну, я не против. Картой пользуйся. И вот ещё. От твоей машины. У меня самолёт утром рано. К одиннадцати нужно будет отвезти Есю в клинику на процедуры.

Муж положил на стол ключи от моей бывшей машины и, обогнув меня, вышел из кабинета.

Я ещё несколько секунд смотрела на лежащий на дубовой столешнице брелок с ключом зажигания, чувствуя, как в горле образуется ком.

Это снова какая-то изощрённая издёвка? Даст попользоваться, а потом опять отберёт? Снова требовательно протянет раскрытую ладонь?

Остаток дня мы с дочерьми провели, не расставаясь ни на минуту. Обнимались, разговаривали, качались на качели во дворе, потом спокойно поужинали на летней веранде.

Дима уехал из дома сразу после нашего с ним разговора. Вернулся поздно вечером, когда девочки уже спали в своих комнатах.

Я слышала, как прошуршали по гравийной дорожке шины его автомобиля. Как Дима долго возился на кухне, хлопал дверцей холодильника и включал воду. А я лежала и думала о том, что утром он уедет и у нас с девочками будет несколько дней спокойствия.

Рано утром кто-то поскрёбся в мою закрытую на ключ дверь. Я подумала, что возможно у Димы есть ко мне ещё какие-нибудь вопросы или задания, но это оказалась Есенька. Босая, сонная, со своим любимым плюшевым зайцем в руке. Молча просочилась в приоткрытую мной дверь, забралась на кровать и рухнула головой на мою подушку.

Я легла рядом и накрыла её босые ножки лёгким, летним одеялом.

— Мам, я боялась, что ты ушла. — сонно пробормотала дочь, утыкаясь носом мне в шею. — Я с тобой посплю, ладно?

Я пощупала губами её лоб. Температуры не было.

После завтрака я позвонила Татьяне и попросила её вернуться. Оказалось, что она устроилась в частный детский сад помощницей воспитателя, и возможно, ей придётся там отрабатывать какое-то время, чтобы не подводить людей и дать им возможность найти ей замену. Я сказала, что мы с девочками будем с нетерпением её ждать.

В клинику мы поехали всей компанией. Есенька куксилась по дороге. Ей не нравились все эти процедуры и уколы, и она не хотела возвращаться в клинику даже на час. Мирослава лазила в телефоне и показывала младшей сестре смешные видео с животными. Еся отвлеклась. С заднего сиденья то и дело доносился смех дочерей. Я поглядывала на них в зеркало заднего вида и улыбалась.

В клинике Еську забрала медсестра и увела с собой в кабинет физиотерапии. Мы с Мирой остались ждать её в коридоре.

"Как у вас дела?" — неожиданно пришло на мой телефон сообщение от Димы.

Я прикусила губу и, вздохнув, быстро напечатала:

"Мы с Есей в клинике на процедурах".

Повертела в пальцах телефон, ожидая, что Дима станет расспрашивать, по привычке контролируя ситуацию и требуя отчёта, но больше он ничего не написал. И я выдохнула.

Зато по возвращении домой нас ждал сюрприз. У закрытых ворот нашего дома топталась Ада.

Я решила, что Дима забрал свою ненаглядную с собой в командировку, поэтому никак не ожидала увидеть её, отмеряющую шаги вдоль нашего забора.

Увидев меня за рулём и дочерей на заднем сидении, Ада сузила глаза и поджала губы.

— Девочки, оставайтесь в машине. — скомандовала я дочерям, нажав на кнопку автоматического открытия ворот. Заодно подняла стёкла и заблокировала двери автомобиля.

Как я и ожидала, Звенигородская проскочила в открывшиеся ворота на территорию двора, но тут же была перехвачена Мишей. Начальник охраны и шагу ей сделать не дал. Схватил за предплечье и что-то тихо говоря, потащил упирающуюся девицу в сторону будки охраны.

— Маам? — забеспокоилась Есенька, прильнув носом к боковому стеклу. — Она же не останется с нами, мам?

— Нет. — я заглушила двигатель и повернулась к дочерям. — Посидите пока в машине, а я проверю, что там происходит.

— Может, я с тобой? — сурово насупилась Мирослава.

— Охрана разберётся. — небрежно отмахнулась я, давая дочерям понять, что всё под контролем.

Вот только полной уверенности у меня в этом не было. Я не знала, какие инструкции в отношении Ады Дима дал охране.

— Ольга Александровна, всё в порядке? — стоило только мне выйти из машины, ко мне подскочил дежуривший сегодня охранник.

— Всё нормально. — кивнула я, глядя на домик охраны, в который Миша затащил Звенигородскую.

— Вы проходите с девочками в дом, а с Адой Владленовной мы сами разберёмся. — заглядывая мне в лицо, суетился парень. — Не беспокойтесь. Она сейчас покинет территорию.

— Что ей было нужно? — поинтересовалась я.

— Сказала, что в доме остались её личные вещи и она хочет забрать их. Но у нас приказ, до приезда хозяина не пускать её на территорию дома.

Зайдя в дом, Мирослава с Есенькой сразу отправились мыть руки и накрывать стол к обеду. Я поднялась на второй этаж в комнату Еси и, осторожно отодвинув занавеску, посмотрела в окно.

У открытой калитки взбешённая Ада, размахивая руками, налетала на Мишу. Начальник охраны, расставив в стороны руки, довольно деликатно, но неумолимо выдавливал её своей огромной фигурой на улицу. Окно было закрыто, и я не слышала их голосов, но видела, что Звенигородская что-то зло выговаривала Мише. Тот спокойно отвечал, между делом настойчиво выпроваживая девицу с территории. В конце концов, всё же закрыл перед её носом калитку.

Я покачала головой, глядя, на эту картину. Когда-то Миша вот также в своей обычной манере — без агрессии и угроз, уговаривал меня отойти от забора. Предупреждал, что будет вынужден вызвать полицию. Таков приказ хозяина. Верный пёс сторожил покой дома и тех, кто в нём находился, невзирая на состав.

Стоя посреди улицы, Ада пронзительным взглядом прошлась по окнам дома, зло тряхнула своей чёрной гривой. Что-то крикнув напоследок Мише, решительно зашагала к стоящей рядом с домом машине.

Я отдёрнула штору и вышла из комнаты дочери.

— Мам! Мам! У тебя телефон звонит! — позвала с первого этажа Мира.

Уже на лестнице услышала стандартный рингтон, моего телефона. Горной козой проскакала последний лестничный пролёт, подхватила оставленный на банкетке в прихожей телефон и не глядя нажал на значок ответа.

— Это Ада! — резанул слух визг в трубке, и я невольно поморщилась. — Выйди. Нам нужно поговорить!

У меня от такой наглости и хамства брови на лоб взлетели.

— Нам не о чем говорить. — в противовес её воплям, спокойно и уверенно произнесла я.

Не собиралась я ни о чём разговаривать с этой беспардонной соплячкой. Пускай они с Димой между собой разбираются.

Взбешённая Звенигородская перешла на ультразвук:

— Ты что там думаешь? Если тебя, как бродячую кошку, впустили в дом…

Дослушивать я не стала. Отключила звонок и внесла номер в чёрный список.

— Кто там? Папа? — высунулась из кухни Мира и с беспокойством посмотрела на меня. — Всё нормально?

— Всё отлично. — бодрячком улыбнулась я дочери. — Как там обед?

— Обед греется, Еська стол накрывает, я помогаю мелкой командирше. — разом успокоившись, со смешком отчиталась дочь.

— Наконец-то нормальная еда. — уплетая остатки вчерашнего гуляша с макаронами, которые я быстро отварила к нему, проворчала Мирослава. — Надоела эта здоровая и правильная пища.

— Смузи с сельдереем. — скривившись, поддержала сестру Еся. — Беее…

— Мам, давай пирог с абрикосами испечём? — предложила старшая дочь.

— И с мясом и капустой. — встрепенулась Есенька. — А то Ада никогда не делала пироги. Говорила, что печёное вредно для здоровья и фигуры.

— А Зинаида? — спросила я, и дочери одновременно скривились.

— Она готовила только что ей эта дура скажет. — недовольно хмыкнула Мирослава.

В наши нечастые и короткие встречи дочери никогда не рассказывали мне про то, как им живётся в одном доме с Адой. Может, меня жалели, но скорее не хотели тратить драгоценное время на разговоры о ней. Зато сейчас их просто прорвало.

— Пыталась подружиться со мной. — кривилась Мира. — Косметику мне покупала. Духи какие-то вонючие. Всё пыталась на шопинг с ней зазвать. Я, видите ли, одеваюсь неправильно. Девочка должна быть как девочка, в шелках и кружевах, а не вот эти ужасные джинсы и брюки карго.

— Она всё время Миру критиковала. — вздохнула Еся. — И папе на нас жаловалась, что не слушаемся. И вечером рано меня в комнату отправляла, чтобы я под ногами ей тут общаться с папой не мешала.

Девочки рассказывали, а я давилась виной. Я подвела их. Я не должна была спешить и убегать из дома. Но где было взять силы жить так, как предлагал Дима? Терпеть его любовницу. Молчать и делать вид, что меня всё устраивает. Принимать его после другой. Как надолго меня хватило бы? И была ли бы после этого я самой собой?

— Я очень виновата перед вами. — тихо сказала я.

— Не ты. Папа виноват. — сурово нахмурилась Мира, сразу поняв о чём я, а Есенька сделала бровки домиком и шмыгнула носом. Ей ещё были непонятны эти перипетии взрослой жизни, и они пугали её.

— А давайте мультфильм посмотрим. — пискнула Еська, бегая испуганным взглядом по нам с Мирой. — Мам, помнишь, ты мне ставила про рыжую девчонку, у которой мама в медведицу превратилась.

— "Храбрая сердцем". — напомнила я название мультфильма. — Давайте посмотрим.

Мы прекрасно провели эти пять дней, наслаждаясь неспешным общением друг с другом.

Звонила мама и повторяла в трубку: "Как вы, Олюшка? Как? Что будет потом?".

Я не знала, что будет потом, и до крови грызла тонкую кожицу на губах. Я была готова к тому, что мне придётся уехать из нашего дома. Одной вернуться в родительскую квартиру.

Дима прилетел на шестой день рано утром. Вошёл на кухню в тот момент, когда я стояла у плиты и помешивала в сотейнике молоко для какао.

— Привет. — муж прошёлся взглядом по моим босым ногам, короткому домашнему платью, собранным в небрежный пучок волосам и хищно улыбнулся.

Я поняла, что наши с дочерьми спокойные дни закончились.

— Привет. — я выключила огонь под сотейником и развернулась к Диме.

Раньше я бы обрадовалась его возвращению, поинтересовалась бы, как долетел, удачно ли прошли переговоры, но сейчас меня страшил его приезд. Я была поломана. У меня всё дрожало внутри, тренькало, как распущенная струна на расстроенной гитаре.

— Всё нормально? Как девочки? — Дима подошёл и заглянул в сотейник.

Я отступила на шаг. Слишком близко, я не хотела его касаться даже случайно.

— Что ты решил? — не стала затягивать я агонию. Только надеялась, что успею ещё раз накормить дочерей завтраком.

— Решил? — переспросил Дима и прошёл мимо меня к окну, а я, как подсолнух за светилом, повернула вслед за ним голову.

— По поводу меня и девочек. Ты сказал, что поговорим, когда ты вернёшься. Как теперь всё будет?

Дима молча отодвинул занавеску, выглянул во двор.

— Я думаю, ты знаешь, как теперь всё будет, Оля. — повернувшись, прошёлся по мне тяжёлым, сканирующим взглядом. Будто на молекулы и атомы разобрал. — Ты неглупая, должна догадаться.

А я вспомнила, как он смотрел на меня в день суда. С ненавистью и превосходством. У меня изнутри гранит из боли, неверия, страха разрастался. Мне дышать было нечем, и я закашлялась, пытаясь протолкнуть, выплюнуть эту боль. Кашляла так, что думала кровь горлом пойдёт. А Дима смотрел на меня и зло усмехался. Мне в этот момент казалось, что он хотел, чтобы я подавилась своей болью и сдохла.

Я тряхнула головой, заталкивая поглубже свои воспоминания годовалой давности, и сжала кулаки.

— Давай поступим так. Ты пока остаёшься в этом доме. Есении нужен уход после болезни, Мире к началу учебного года надо подготовиться, а у меня сейчас совсем нет на это времени. — Дима вдруг устало усмехнулся. — У меня проект горит. Будут ещё одни сложные переговоры. Ещё командировка.

— А потом? — упрямо не сдавалась я.

— Потом суп с котом. Посмотрим потом, Оля. Я подумаю. Давай ты не будешь сейчас мне мозг выносить. — поморщился Дима. — Дай мне время принять решение. Но одно уже понятно — Ады рядом с моими детьми больше не будет.

— С нашими. — я сжала в кулаке кухонное полотенце и вздёрнула подбородок. — Я их мать, это и мои дети.

— Твои, твои. — проходя мимо меня на выход из кухни, зло бросил через плечо Дима. — Я помню. Ты не даёшь забыть.

Он оплошал. Он ошибся, выбрал неправильную мачеху для наших дочерей. Дима понимал это, как и то, что я тоже понимала. И ему это не нравилось. Ему, как человеку, который всегда был уверен в своих решениях, который на сто шагов вперёд продумывал тактику и стратегию в своих действиях, у которого не было промашек ни в чём, будь то бизнес, инвестиции, новые проекты или семья, сложно было это принять. Никто и никогда не смел сомневаться в правильности его решений и вдруг такой промах. Такая незадача. Конфуз.

Я не злорадствовала — меня трясло, потому что я боялась злого Диму. Это раньше я могла положить ему руки на плечи и привстав на цыпочки целовать и шептать в губы: — "Всё хорошо, ты справишься, ты умный, сильный, ты лучше всех, ты всех победишь". И Дима справлялся. Дима побеждал. А потом приходил домой и в тишине ночной комнаты жарко и благодарно целовал меня, прижав к жёсткой груди.

Сейчас я была по другую сторону баррикад. Я была противником, врагом, тем, кого он должен был победить. Беспощадно, как делал это всегда. Тем, кому не показывают уязвимости, кто не должен знать о промахе. А я знала.

Дима закрылся, в своей комнате. Я слышала шум воды в его душевой. Как муж ходил по комнате, в этой гостевой немного скрипел паркет, который однажды залило водой в открытое нараспашку во время ливня окно.

Я готовила завтрак для дочерей, невольно прислушивалась к звукам в доме и чувствовала себя странно. Какой-то воровкой, пробравшейся в дом и хозяйничающей на чужой кухне.

Снова Дима откладывал свой приговор. Снова была неопределённость. Я остаюсь с детьми, но на каких условиях, на какое время?

Я не знала, не понимала, как мы будем взаимодействовать и общаться в этой ситуации. Дима будет жить в доме? Когда и насколько он уедет в командировку? Мне однозначно не хотелось оставаться с мужем в одном доме. Но и требовать от него сейчас прямого ответа, нарываться, я тоже не хотела. Радовало только то, что мы с девочками ещё какое-то время точно будем вместе.

К завтраку Дима не вышел. В его комнате вообще стало тихо, и я заподозрила, что Дима лёг спать после неудобного ночного перелёта.

Спокойного завтрака не получилось, потому что девочки уже знали, что их отец вернулся, и время от времени тревожно косились в сторону коридора и комнаты Димы. Мои дети тоже были поломаны.

Ближе к обеду Дима, в свежей рубашке, тщательно выбритый и надушенный, вышел на заднюю веранду, где мы с дочерьми устроились на диване среди мягких, разноцветных подушек.

Мы с Есенькой рассматривали альбом с картинами Третьяковской галереи, а Мира дёргала меня каждую минуту, показывая на экране планшета тетради и блокноты, на обложках которых были корейские то ли мальчики, то ли девочки, настолько у них всех была андрогинная внешность, что и не разобрать с первого взгляда.

— Я в офис. — обвёл взглядом мирную картину Дима.

Еся дёрнулась было к отцу, по которому соскучилась, но натолкнулась на взгляд Мирославы и осталась сидеть на месте.

Дима усмехнулся, но комментировать не стал. Подмигнул Есеньке, виновато посмотревшей на него.

— Хорошего дня, принцессы. Ведите себя хорошо.

Несмотря на то, что Дима обмолвился о ещё одной командировке, он никуда не уехал. Уходил из дома рано, приходил за полночь, и мы практически не сталкивались с ним. Но всё же я каждой своей клеточкой чувствовала его присутствие. Это напрягало, не давало расслабиться и свободно чувствовать себя. Я оглядывалась на каждый звук шагов в доме, прислушивалась к каждому шороху автомобильных шин на улице и подходила к окнам.

Позвонила Татьяна и сказала, что с понедельника может вернуться на работу в нашу семью. Дочери очень обрадовались. Наконец-то в доме будет хоть одно приятное и привычное лицо. А я могла спокойно вернуться на работу, о чём и сообщила директору школы.

Есенька полностью выздоровела, и мы с дочерьми поехали в торговый центр за покупками к началу учебного года.

— Мне не с кем было ходить на шопинг. С Адкой терпеть не могла это делать. — сидя на заднем сиденье машины, жаловалась Мирослава. — Я всё больше на маркетплейсах себе что-то заказывала. А так хотелось с тобой по магазинам походить, мам. Как раньше, помнишь? Чтобы и мороженое между делом поесть, и в кафе пообедать.

— Картошку фри с сырным соусом. Ммм… — мечтательно промурлыкала с детского сидения у меня за спиной Есенька.

Я знала, что это не самая полезная еда, но иногда мы с девочками баловали себя вредностями и запрещёнкой. Нечасто, но бывало.

— Вы ездили с ней на шопинг? — чувствуя, как привычная ядовитая игла ревности входит в сердце, спросила я.

— Только если папа добровольно-принудительно отправлял. Думал, наверное, что это поможет нам найти с ней общий язык. — ядовито хмыкнула Мира. — Только мы обычно ругались с ней и приезжали домой с пустыми руками. У неё же вкус из серии "последняя попытка выйти замуж".

По магазинам мы погуляли от души. Накупили дочерям обновок и уставшие, но довольные пришли в небольшой, но уютный итальянский ресторанчик на третьем этаже торгового центра. Решили, что сегодня хотим пасту. Но не успела к нам подойти девочка-хостес, как Мира как-то нервно дёрнулась, резко шагнула в сторону, загораживая собой вид на столики у панорамного окна.

— Пойдёмте отсюда. — тихо прошипела дочь, разворачивая за плечи Есеньку на выход.

Я чуть отклонилась в сторону, чтобы посмотреть, что за спиной Мирославы. Что заставило дочь резко поменять решение.

За самым дальним столиком у окна сидели Дима со Звенигородской. Видимо, они уже заканчивали обед, потому что на столе стояли только кофейные чашки и тарелочка с десертом для Ады.

Муж сидел спиной к входу и не видел нас с дочерьми, зато его наглая Звенигородская прекрасно просекла, что мы их увидели. В этот момент Дима достал из кармана продолговатый бархатный футляр, положил его на стол и придвинул к Аде. Каким торжеством и превосходством был наполнен её взгляд на меня, когда она коснулась пальцами бархатного футляра. Я презрительно усмехнулась в ответ. Подлец и его дешёвка. Они стоили друг друга.

— И правда, давайте лучше на фудкорте поедим. — беря Есю за руку и не давая ей повернуться в сторону зала ресторана, с натянутым воодушевлением предложила я. — Картошку фри и бургеры.

— С сырным соусом! — тут же переключилась с пасты на любимые бургеры и картошку Есенька. — И молочный коктейль. Я хочу шоколадный.

— Может, в кино потом? — перекрывая сестре вид через стеклянную стену на внутренности итальянского ресторанчика, предложила Мирослава.

— Да, да! На мультик! — восторженно запрыгала Еся. — И попкорн! Мам, возьмём попкорн? С игрушкой!

— Маленький стаканчик. — разрешила я. Гулять так гулять.

Уже в зоне фудкорта, сидя за маленьким столом, заваленным упаковками с бургерами и коробочками с картошкой фри, Мира покосилась на занятую поеданием запрещёнки Есению и чуть наклонившись ко мне тихо сказала:

— Не переживай, мам. Не любит папа её, я точно знаю. Он никогда к ней не относился так, как к тебе.

Я покачала головой. Ну да. Её он не загонял, как обессиленного подранка. А если бы не любил, не привёл бы в наш дом. Если бы не доверял, не оставлял бы на неё наших детей.

— Я не переживаю, Мир. — досадливо отмахнулась я. — Мне, если честно, уже без разницы.

— Да? Ну хорошо, если так. — скептически усмехнулась дочь и с громким звуком втянула через трубочку остатки коктейля из картонного стакана.

— Неприятно просто. Не ожидала здесь с ними столкнуться. — поморщилась я, вертя в пальцах горячий, золотистый брусок картошки. Повертела и окунула его в соус. И оставила его там торчать. Мне кусок в горло не лез.

— Так здесь его офис рядом. Вот и пришли пообедать. — предположила Мирослава, бахнув пустым картонным стаканом об стол.

— Кто пришёл? Папа? — подпрыгнула Есенька, резко бросив поглощать бургер. — А где он?

— Нет его здесь. — осадила младшую сестру Мира. — Он сильно занят на работе.

— Давайте доедайте. Мультфильм начнется через двадцать минут. — вздохнула я.

Весь сеанс я ёрзала в кресле, пытаясь переварить неприятный осадок, оставшийся после увиденного в ресторане, и время от времени поглядывала на дочерей. Есенька была поглощена происходящим на экране, а Мирослава, поджав губы, сидела прямая, как палка. Смотрела на экран пустыми глазами и сжимала кулаки.

Я накрыла ладонью её пальцы и чуть погладила успокаивая. Мне хотелось убить Диму. Уже не первый раз за этот год.

И снова вечером мне не удалось поговорить с мужем. Я напрасно прождала его в тёмной гостиной до часу ночи. Он просто не пришёл ночевать домой.

А утром заявился прямо к завтраку. Довольный и сияющий.

— У меня выходной. — садясь за стол и подтягивая к себе блюдо с банановыми вафлями, политыми клиновым сиропом, объявил Дима. — Сегодня всей семьёй едем отдыхать в конный клуб.

— Я на работу. — с трудом подавив порыв вскочить и швырнуть в Диму чашку с чаем, которую держала в руках, медленно произнесла я. — У меня отпуск закончился.

— Я тоже не поеду. — заявила Мирослава, невозмутимо отбирая у Димы блюдо с испечёнными мною вафлями, и кладя две штуки в свою тарелку.

— Почему? — ледяным тоном поинтересовался Дима.

— У меня месячные сегодня пришли. Живот болит, сам понимаешь, пап. Не до скачек на конях. — на грани откровенного хамства ответила дочь.

— Понятно. — процедил Дима, обводя нас тяжёлым взглядом.

Это был бунт на его корабле. Откровенный, без попыток завуалировать его как-то. Дима понимал, я понимала, Мирослава понимала. И только Есенька подняла на меня глаза, сделала бровки домиком заканючила:

— Мам, поехали в клуб. Там так здорово. Я тебя со своей лошадкой познакомлю, её Луна зовут. Она такая красивая и добрая. Мааам.

— Не могу, милая. — покачала я головой. — Мне нужно на работу. Может быть, в другой раз.

— Пааап… — растерянно повернулась Еся к тому, кто она знала, может решить любую проблему.

Дима перевёл на меня взгляд, в котором стояла стужа. Такая, что казалось, воздух в столовой затрещал, схватываясь кристалликами тонкого льда.

— Я поговорю с мамой. — глядя на меня, механическим, мертвенным голосом сказал Дима и поднялся из-за стола. Мотнул головой в сторону выхода, приказывая идти за ним.

Я поджала губы. Я что, собака, которой он может отдавать команды, уверенный, что она беспрекословно слушается? Дёрнула плечом и демонстративно поднесла ко рту чашку с чаем. Хочет поговорить — пускай нормально позовёт.

— Олюшка, пойдём-ка ко мне в кабинет. — правильно понял мой посыл Дима, и от этого его голос не стал жизнерадостнее. Лязгал, как застывший на морозе металл. — Обсудим кое-что.

Я отставила чашку, и Мира тревожно дёрнулась ко мне. А Есенька, наконец, почувствовав звенящее в воздухе напряжение, испуганно захлопала ресницами и скривила губы, будто собиралась заплакать.

— Всё хорошо. Я сейчас вернусь. — успокоила я дочерей и пошла за Димой в его кабинет. — Ну и что это? — недовольно спросил Дима, как только я зашла в его святая святых и закрыла за собой дверь.

Я молча скрестила руки на груди и оперлась спиной о дверной косяк.

— Вот поэтому я был против вашего общения. — не дождавшись от меня ответа, Дима выставил в мою сторону палец. — Ты настраиваешь их против меня!

— Ты сам настраиваешь их против себя. — спокойно сказала я. — Мы были вчера в торговом центре и видели вас со Звенигородской.

— И что из того? Дочери миллион раз видели меня с Адой. Так-то она даже жила в этом доме.

Я устало вздохнул и покачала головой. Дима не мог не понимать. И только его ослиное упрямство и нежелание признать, что он делает хуже не только мне, но и собственным детям, было сильнее здравого смысла.

— Когда ты переедешь? — глядя в упор, спросила я.

— Куда я должен переезжать? — Дима отзеркалил мою позу, тоже скрестил руки на груди и опёрся бедром о письменный стол. — Я не собираюсь уходить из дома.

— Тогда уйду я. — я оттолкнулась лопатками от стены и опустила руки.

— Тебя никто не выгоняет.

Не выгоняет. Но и оставаться на таких условиях для меня неприемлемо. Я не позволю унижать себя в присутствии детей. А это именно унижение, когда мы с дочерьми дома, а он в это время встречается с другой, не приходит ночевать. И я, и дети прекрасно понимали где он и с кем. Я не хотела, чтобы дочери видели меня жалкой и униженной. Не нужен им такой пример перед глазами. Не хочу, чтобы они в будущем такую модель отношений с мужчинами считали нормой.

— Когда ты едешь в командировку? — я взялась за дверную ручку. — Я останусь с девочками только на это время.

— Дело твоё. — глядя на меня волком, процедил Дима. — Если решила бросить дочерей, я не могу держать тебя силой. Но не жалуйся потом. Не скули под забором.

— Не буду. — вздёрнула я подбородок, с трудом сдерживаясь, чтобы не положить ладонь на грудь, в которой тяжело запульсировала боль. — В конце концов дети, скоро вырастут и сами будут решать, как и с кем им жить.

— Ну а пока они не выросли и ничего не решают, я говорю, что сегодня все едут в конный клуб. И ты тоже. — рявкнул Дима.

— У меня работа. — напомнила я.

— Не смеши меня со своей работой за гроши. — оскалился Дима. — Не смеши.

— Гроши, зато мои. — пожала я плечами и нажала на дверную ручку.

— Ольга! — угрожающе рыкнул мне в затылок Дима. Я не стала оборачиваться.

— Мам, ты вернёшься, мам? — испуганно схватила меня за руку Есенька.

— Вернусь. — ласково потрепала я дочь по голове.

— Так же поздно, как папа приходит? — обиженно шмыгнула носом Еся.

— Пока не начался учебный год, я буду возвращаться домой как можно раньше. А потом мой рабочий день будет зависеть от расписания. В какие-то дни я буду заканчивать рано, до обеда, а в какие-то после шести вечера.

— Я думала, ты как раньше будешь с нами дома. — расстроенно пробурчала Есения.

— Теперь у меня тоже есть работа. — чмокнув в макушку младшую и кивнув хмурой, стоящей у начала лестницы, старшей, выскочила из дома.

Тяжело вздохнула, прислонясь спиной к закрытой двери. В глазах кипели злые слёзы. Сказать дочерям, что скоро я вернусь в квартиру и всё станет по-прежнему, если не хуже, духа не хватило. Да и не на бегу этот разговор должен быть. Нужно выбрать время и спокойно объяснить всё девочкам.

Школа встретила непривычной тишиной и гулкими пустыми коридорами и классами. Совсем скоро они наполнятся какофонией звуков скрипок, фортепиано и звонких детских голосов. Я шла по коридору к кабинету администрации полная решимости. Я возвращалась к работе, а значит, будут деньги. И когда Дима уедет в командировку, можно будет вывезти из дома в родительскую квартиру мои дизайнерские платья, сумки, обувь и попытаться всё это продать. К украшениям я доступа не имела, новый код от сейфа я не знала. Ну и чёрт с ними, пускай подавится.

День пролетел быстро. За время моего отпуска накопилось много дел и нужно было спешить решить все вопросы до начала учебного года: получить новые методички, материалы и наглядные пособия, составить предварительный график занятий и отдать его на согласование в администрацию, привести в порядок класс.

Я спешила домой, к дочерям и поэтому не прерывалась на перекусы и чай с коллегами. Но и сбежать раньше времени в первый трудовой день не получилось. Вышла из школы ровно в пять вечера. Голодная и уставшая, с одним только желание поскорее оказаться рядом с девочками, которые весь день звонили мне и докладывали, что их отец остался дома и рвал и метал, строя охрану и домочадцев.

Автомобильного кармана возле музыкальной школы не было, поэтому все парковали машины у бордюра напротив дверей школы. Но дойти до своей я не успела, дорогу мне неожиданно перегородила Звенигородская.

— Ну, привет. — ядовито улыбнулась Ада.

Я удивлённо приподняла брови, но даже притормаживать не стала. Но обойти не смогла. Девка резко развернулась и, обежав меня, снова встала на пути. Я досадливо поморщилась и шагнула в сторону.

— Не ожидала? А я предлагала по-хорошему поговорить. Предлагала. — пытаясь ухватить меня за предплечье и остановить, прошипела Ада.

— Нам не о чем говорить. — я отдёрнула руку, в которую она попыталась вцепиться. — Не понимаю, что ты здесь делаешь и что тебе от меня нужно.

— Не понимаешь? Тупой овечкой прикидываешься? Впрочем, о чём это я? Ты и есть тупая овца. — злобно хохотнула Звенигородская. — Жалкая, никчёмная баба без амбиций и каких-либо перспектив. Здесь тебе самое место.

Ада ткнула пальцем в сторону открытых окон школы.

Я не собиралась выслушивать оскорбления от девки без морали, поэтому отмахнулась от неё рукой и снова шагнула вбок, чтобы обойти.

— Ну и куда ты? Куда? Я ещё недоговорила. — разъярённой змеюкой зашипела Ада, хватая меня за руку. — Ты что же думаешь, что можешь вот так со мной? Отмахиваться можешь? Ты что там себе навоображала? Что Дима тебя в свою жизнь впустил? Что ты ему важна? Да он поиграть с тобой решил. Позабавиться, и когда ты расслабишься — выбросит на улицу. Ещё и пинка под задницу даст.

Звенигородская озвучила мои собственные страхи. Я ничуть не доверяла Диме. Я знала, на что он способен. Но признаваться в этом любовнице мужа? Нет уж увольте.

— Дима амбициозный, красивый, сильный мужчина, а ты серая мышь. Тупая домохозяйка, которая ничего, кроме щей-борщей, ему дать не может. Ему рядом другая женщина нужна. — плевалась ядом Ада. — Молодая, красивая, умная. Которую не стыдно в люди вывести, партнёрам представить.

— Это ты, что ли? — усмехнулась я, отталкивая напирающую на меня девицу. — То-то он тебя из дома вышвырнул и в командировку на встречу с важными партнёрами не взял. Перестала соответствовать его нормативам? Уйди с дороги.

— Ах ты! — дёрнулась на меня Ада, и в этот момент меня окликнул звонкий мальчишеский голос.

— Ольга Александровна, здравствуйте!

Я обернулась на детское приветствие и упустила момент, когда любовница мужа выхватила что-то из своей сумки.

— Здравствуй, Миша. — успела я ответить своему ученику, и в следующую секунду в моё лицо и глаза опалило что-то адски жгучее.

Я взвизгнула и отшатнулась, хватаясь руками за горящее огнём лицо.

Боль была адская. Казалось, глаза горели заживо. Я согнулась пополам и взвыла.

— Да ты чего творишь! — рявкнул где-то рядом мужской голос. — Идиотка!

— Она заслужила. — зло и истерично взвизгнула Звенигородская. — Ай, больно! Отпусти меня!

Я была дезориентирована. Попытка открыть глаза и понять, что делать, в какую сторону мне двигаться, не увенчалась успехом. Глаза пекло и щипало так, что казалось, их вместе с веками кислотой выедает, огнём выжигает.

— Ольга Александровна. — крепкая мужская рука дёрнула меня за плечо вверх. — Ольга Александровна, только глаза не трите. Промыть надо. Давайте, давайте.

Сильные руки тянули за плечи, запрокидывали голову. Я шипела сквозь зубы и рвано дышала. Господи, как больно!

— Мишка, воду давай. — командовал мужчина. — В рюкзаке у тебя бутылка. Быстрее. Крышку снимай.

— Пап, здесь мало совсем, я же всё выпил. — обеспокоенно звенел голос Миши. — В машине большая бутылка есть.

— Давай бегом. — скомандовал мужчина, и на лицо мне полилась тёплая вода. Только облегчения я не почувствовала, стало ещё сильнее резать под веками. Словно кто-то лезвием мне по глазам прошёлся.

— У-у-у… — взвыла я и задёргалась в мужских руках, пытаясь их оттолкнуть. — Больнооо… Как же больно.

— Терпи — удержал меня мужчина. — Терпи. Сейчас легче будет.

Где-то рядом хлопнула автомобильная дверца, прошуршали по асфальту подошвы детских кроссовок.

— Вот, пап, держи. — раздался взволнованный голос Миши.

— Ольга Александровна, нужно открыть глаза. Промыть хорошенько. — уверенно командовал мужчина, поливая моё лицо водой.

Я попыталась, но смогла только чуть-чуть приподнять веки в узенькую щёлочку и тут же снова зажмурилась от режущей боли.

— Не могу, не могу, больнооо. — застонала я.

— Руки, руки уберите. Не трогайте глаза. — рявкнул мужчина. Видимо, я неосознанно пыталась закрыть лицо ладонями.

— Нет, так дело не пойдёт. — решил отец Миши и как-то переместился в пространстве, перехватил меня одной рукой и мягко надавил сзади под коленом.

Я ахнула и осела, обмякая в его захвате. Но упасть на асфальт коленями мне не дали, мягко опустили. Ничего не видя, я интуитивно махнула руками, пытаясь уцепится за мужчину.

— Руки! — рявкнул он, а дальше моя голова оказалась опрокинута лицом вверх и зажата между мужским локтем и твёрдым телом.

Отец Миши как-то так вывернул руку, которой зажимал мою голову, что его ладонь легла мне на лоб, а пальцы на веки. Чуть надавив, он пальцами приподнял их, и я снова взвыла.

Я даже не могла бы описать характер боли, когда вода потекла в глаза. Ломило, горело, резало.

— Терпи, терпи, солнц. — сдавленно уговаривал меня мужчина и сам шипел сквозь зубы, будто вместе со мной чувствовал эту дикую боль. — Всё хорошо будет, поверь. Сейчас первую помощь окажем и в больницу поедем. У меня офтальмолог знакомый. Знаешь, какой хороший врач. Специалист. Лучший.

Я уже не выла, тихонько всхлипывала и дрожала. Вода заливала виски, уши, лоб, текла по подбородку. У меня шея была мокрая и платье на груди.

— Вот так, хорошо. — утешал меня мужчина. — Промыли. Возьми, возьми мой платок, он чистый. Промокни немного глаза, только не три.

— Пап. — позвал Миша.

— Открой заднюю дверь. — распорядился отец мальчика. — И сумку Ольги Александровны подними. Едем в клинику к Звонцову.

— К дяде Славе? — почему-то обрадовался Миша, и я вспомнила, что мальчик носил очки. И офтальмолог дядя Слава Звонцов, видимо, был ему хорошо знаком.

— К нему, родимому. — хмыкнул отец Миши, и ловко, без усилий поднял меня на руки. — Не дёргайтесь, Ольга Александровна, сейчас посажу вас в машину.

Я не дёргалась. Я вообще плохо соображала. Мне казалось, что вместо глаз у меня чёрные, выгоревшие провалы с кровавыми краями. Что я уже никогда и ничего не увижу собственными глазами. Я тихонько постанывала и тяжело дышала.

Меня аккуратно усадили на заднее сидение. Хлопнули дверцы, и машина тронулась с места.

— Всё хорошо будет, Ольга Александровна.

Я попробовала открыть глаза. Получилась только щёлочка, и в неё я мутно увидела тёмный затылок и крепкую шею мужчины, ведущего машину.

— Спасибо. — всхлипнула я, пытаясь выровнять дыхание.

Паника прошла, осталась только жгучая боль.

— Меня Егор зовут. Егор Михайлович Протопов. Отец Миши Протопова. — не поворачивая голову, представился мужчина.

— Я уже поняла. — кивнула я, и повернулась к мальчику, сидящему рядом. — И тебе спасибо, Миш.

На мою руку легла детская ладошка.

— Эта тётка ненормальная, да? — спросил Миша. — Вы её знаете?

— Знаю. — я до скрежета стиснула зубы.

— Женские разборки самые жёсткие. — со знанием дела хмыкнул Егор. — Жена, что ли, пришла выяснять отношения?

— Любовница. — недовольно буркнула я

— Вот наглая тварь. — неодобрительно прогудел Егор. — То-то она сбежала по-быстрому. Эти вообще к семье приближаться не должны. За такое в мешок и в Босфор. Думаю, муж ваш теперь так и сделает.

— Не уверена. — сквозь зубы процедила я. — Мы в разводе. В очень плохом разводе.

Некоторое время в машине стояла тишина. Каждый про себя переваривал увиденное и услышанное.

— Заявление надо писать. — сделав какие-то свои выводы, неожиданно возобновил разговор Егор. — Если что, мы с Мишкой в свидетели пойдём.

— Спасибо. — я прикрыла глаза, потому что дневной свет и даже незначительные потоки воздуха в салоне, причиняли жгучую боль. — Мне ваше свидетельство очень пригодится.

Я осторожно откинулась на спинку сидения и облизала губы. У меня появился ещё один козырь в рукаве. Может, даже и к лучшему, что любовница мужа показала своё истинное лицо. Главное, чтобы я не ослепла.

— Не ослепнете. Это же перцовый баллончик, а не нервно-паралитический газ. — успокоил Егор.

Я что, высказала свои мысли вслух?

— И камеры на школе тоже должны были всё записать. — подсказал Егор. — Нужно заехать после клиники и попросить запись.

В клинику меня Егор занёс на руках, потому что я ничего толком не видела, крутила головой и слепо тыкалась в пространстве.

Я и врача, того самого офтальмолога дядю Славу Звонцова рассмотреть не могла, потому что глаза толком открыть не получалось, люминесцентный свет ламп невыносимо резал. Но голос у Звонцова был приятный и спокойный.

— Роговица повреждена незначительно. Есть покраснение и отёк век. При правильном лечении есть шанс, что всё обойдётся без осложнений. — низко рокотал голос Звонцова надо мной. — Сейчас капельки в глазки закапаем, они снимут воспаление и боль. Мазь вам дам, перед сном заложите под веки. Дней через пять-шесть снова будете в норме. Я бы подержал вас в клинике пару деньков, но сами понимаете, отделение у нас детское. Но вы с Егором молодцы, молодцы. Сразу промыли. Без этого могло быть хуже. Последствия тяжелее. А так через недельку снова будет красавица.

— Мишке повезло. — с лёгким смешком произнёс Егор. — Ольга Александровна и правда умница и красавица. Мне в детстве не так фортануло. Моя учительница по сольфеджио была старая и злая. Сухая, как жердь и вечно недовольная. Я ненавидел сольфеджио. А тут хоть с сыном вместе ходи на уроки.

— Здесь я с тобой полностью согласен. — понимающе хохотнул Звонцов.

— Вообще-то, я здесь. Ослепла, но не оглохла. — недовольно напомнила я о себе. Ну что за народ эти мужчины? Только одно у них на уме.

— Не волнуйтесь, Ольга Александровна. — приподнимая мне веки и закапывая какое-то лекарство в глаза, утешил Звонцов. — Через недельку ваши глазки снова будут ясные и прекрасные.

Я жмурилась, часто дышала через нос и облизывала пересохшие губы. Миша всё это время держал меня за руку. Тихонько сопел и подбадривающе сжимал пальчиками мою ладонь.

— Не бойтесь, Ольга Александровна. Дядя Слава хороший, он поможет.

— Спасибо, Мишенька. — слабо улыбнулась я своему ученику, пожимая в ответ тонкие детские пальцы.

Домой я попала не сразу. Егор настоял на том, чтобы сразу заехать в полицию и написать заявление о нападении.

В отделении мы пробыли больше часа. Заявление у меня приняли, приложив к нему медицинское освидетельствование из клиники и показания Егора.

— Что за ерунда, мы отвезём вас домой. — недовольно сказал Егор, когда, стоя на ступеньках крыльца полицейского участка, я протянула ему свой телефон и попросила вызвать мне такси.

— Но вы и так потратили на меня столько времени. — я потрясла телефоном, который держала в руке. — Миша, наверное, уже проголодался.

— У меня печенье в машине есть. — подал голос Миша. — И пачка сока в рюкзаке.

— Не обсуждается. — отрезал Егор и взял меня под локоть. — Пойдём в машину.

Я тяжело вздохнула. Было неловко, Егор с Мишей и так потратили на меня весь вечер. Их, наверное, ждали дома. Беспокоились.

— Ольга… Александровна, сейчас бросать мы вас точно не будем. Да, Мишка? — ведя меня к стоящей на парковке возле отделения машине, бодро и уверенно говорил Егор. — Ну что вы на самом деле. Вы же, как котёнок беспомощный сейчас. Раз уж мы начали вас спасать, будем спасать до конца.

В машине по дороге домой у меня начался откат. Меня затрясло. Я сцепила пальцы в замок и стиснула зубы. Захотелось выскочить на улицу и проораться.

К дому подъехали уже в сумерках. Я порылась в сумке, достала пудреницу и посмотрелась в маленькое зеркальце. Ндаа… Выглядела ужасно. Лохматая, красные, опухшие веки, в щёлочки между ними кровавые, как у вампира, белки.

— Дети перепугаются. — вздохнула я и пригладила ладонями волосы.

— А вы вот. — Егор снял с солнцезащитного козырька мужские очки с тёмными стёклами и протянул мне на заднее сиденье. — Чтобы с порога не испугать.

— Спасибо, Егор. Я верну. — открывая дверцу машины, поблагодарила я. — За всё спасибо. И тебе, Миша, за поддержку.

— До встречи, Ольга Александровна. Я очень жду, когда начнутся занятия. — с энтузиазмом откликнулся Миша.

Выйдя из машины, я отряхнула и разгладила ладонями подол платья, повесила сумку на плечо и почти на ощупь, ориентируясь только на смутный силуэт домика охраны за резным забором, пошла к калитке. Нащупала звонок и с силой нажала на кнопку. Где-то в сумке были ключи, но тыкаться практически вслепую с замком не хотелось. Тем более Егор не спешил уезжать, сидя в машине, контролировал, как я зайду. С него станется выскочить из машины помогать мне открывать замок.

— Добрый вечер, Ольга Александровна.

Мне не пришлось даже нажимать кнопку звонка второй раз, охрана среагировала моментально. Калитка распахнулась, и охранник шагнул в сторону, давая мне возможность войти.

— Добрый. — я щурилась, да и тёмные стёкла солнцезащитных очков не давали возможность разглядеть лицо охранника, и я не могла назвать его по имени. — Моя машина осталась возле школы. Отправьте кого-нибудь за ней.

Я покопалась в сумке, достала ключи от своей машины и протянула их парню.

— Есть. — ответил он по-армейски скупо и коротко, а я неуверенно пошла по дорожке к дому.

Столько лет ходила по ней, что знала каждую выемку, каждую её неровность. Я знала сколько шагов от калитки до крыльца. Но сейчас, идя практически вслепую, неуверенно переставляла ноги и едва сдерживалась, чтобы не начать ощупывать руками пространство перед собой.

— Где ты была? — рыкнул над ухом голос Димы.

От неожиданности я вздрогнула. Остановилась и медленно повернула голову на голос мужа.

— С кем ты приехала? Кто тебя привёз? Ты вроде утром на своей уезжала.

Я скрипнула зубами и покрепче вцепилась в ремешок сумки. Как Дима смел предъявлять мне претензии? Да хоть что-то предъявлять!

— Нашлись добрые люди. — прошипела я в темноту, потому что мужа я не видела. Вообще ничего не видела, глаза снова наполнились слезами, и влага потекла по щекам. А я думала, что слёзы все закончились, так много их сегодня вылилось из меня. — Оказывается, меня окружают не только охреневшие подонки.

— Я сейчас не понял. — железные пальцы обхватили моё предплечье и дёрнули с дорожки в темноту.

Я запнулась и, вскрикнув и размахивая руками, повалилась в тёмную пустоту. Дима не дал упасть, удержал за плечи.

— Прекрати меня постоянно хватать. — рявкнула я. — Я буду каждый синяк фиксировать. Ты мне не муж и на бытовые ссоры это списать не получится.

— Да ты пьяная, что ли? — зло хохотнул Дима. — Ты что за ересь несёшь? А ну-ка, посмотри на меня!

И сорвал с моего лица тёмные очки.

Так получилось, что свою будущую жену я впервые увидел за несколько лет до нашего настоящего знакомства. Мне было двадцать два. Я уже отслужил в армии и учился в университете на заочном. Работал у друга отца, у которого была фирма, занимающаяся натяжными потолками. Через год подкопил денег и ушёл в самостоятельное плавание, открыл с другом свою маленькую фирму с тем же направлением. Купили оборудование и материалы и стали искать свою клиентуру. Это потом у нас было уже несколько бригад, а первое время мы с другом сами ездили к клиентам. Вот на таком вызове я впервые и столкнулся с Ольгой.

Она была такая забавная. Совсем молоденькая, семнадцать лет. Прыткая, как козочка. Выскочила из дверей соседней квартиры, прижимая к груди, перетянутую какими-то дурацкими тоненькими резинками, папку. Запнулась через тепловую пушку, которую я оставил на площадке, пока заносил всё остальное в квартиру, и чуть не упала через неё. Я поймал уже на лету.

Пахло от неё нежной свежестью, нетронутой чистотой, правильной, домашней девочкой.

Тоненькая, глаза испуганные, папка выпала из рук и улетела вниз, в широкий проём между лестничными пролётами.

— Ноты! — пискнула, вырываясь из моих рук, и понеслась вниз по ступенькам. — Мои ноты!

Синее драповое пальто нараспашку. Тонкие пальчики скользили по деревянным перилам. Волосы разметались по плечам. Цок, цок каблучками. Она бежала вниз, а я, свесившись через перила, смотрел на неё, хорошенькую до невозможности.

— Извини! — крикнул ей, бегущей вниз по лестницам.

— А! — махнула рукой и даже голову не подняла.

Когда мы уже поженились, я напомнил ей тот случай. Оля так и не смогла вспомнить меня. Как папку с нотами вниз уронила и бежала за ней на первый этаж, помнила, а вот парня, который удержал её саму от падения — нет. Не обратила тогда на меня внимания, не отпечатался я у неё в памяти. А она у меня — да. Запомнилась. Хорошенькая, как куколка. Вот только соплюха совсем была. Я всерьёз о ней не думал. Хватало и дел, и девок.

Зато наше знакомство она хорошо помнила и не раз со смехом вспоминала, как уронила мне на новенькие, белоснежные кроссовки растаявшее шоколадное мороженое. И снова я был виноват. Не увидел её, идущую мне навстречу по узкому тротуару. Пялился на ходу в сотовый и нечаянно толкнут её плечом. Чмяк! И кроссовки в мороженом, которое она до этого ела. Так и стояли оба с минуту молча таращась на растекающееся по моей белой обуви шоколадное пятно.

Я её сразу узнал. Потому что запомнил. Потому что в некоторые моменты, когда тошнило от наглых и прожжённых девиц, всплывала памяти нежная, чистая девочка.

А тогда шарахнуло — это судьба! Хоть и не верил никогда во всю эту муть.

— Ну после такого ты должна выйти за меня замуж. — брякнул неожиданно для самого себя.

— Тогда пойдём в ЗАГС. — ответила, глядя в пустой вафельный стаканчик в руке.

И даже не смутилась, зараза. Только брови нахмурила и с вызовом посмотрела на меня. Не испугалась здоровенного, хмурого парня.

Оля вообще меня никогда не боялась. В безопасности себя рядом со мной чувствовала. Защищённой. А я пылинки с неё сдувал. Потому что хрупкая такая. Ресницами пушистыми хлоп-хлоп, пальчиками тонкими по щеке погладит, а я таял. Зверь во мне начинал мурчать котом довольным.

Поэтому смотреть сейчас на неё, такую запуганную и загнанную было больно. И зверь внутри выл дурниной: "погладь меня, успокой, и я снова стану ручным, только твоим".

Своенравным и неукротимым я был с детства. Зверенышем, у которого отобрали всё то, что он знал, к чему привык. С того самого момента, когда отец привёл меня в свой дом и поставил перед чужой женщиной, заявив, что мы теперь одна семья. Что я должен называть её мамой. Только в чужой женщине не чувствовалось ласкового тепла, каким была полна моя родная мама. В её глазах была неприязнь и боль, которую я только одним своим видом, существованием в ней вызывал. Я замкнулся.

Ни отец, ни мачеха не справлялись с моим упрямым норовом. Может, потому, что никогда не любили меня особо. Ни ласки, ни нежности родительской я не знал. Кормили, одевали, обували, учили, но не любили. Терпели. Выполняли свой долг. Отец передо мной, мачеха перед ним. Я ребёнком был, нуждался в родительской любви. Но так её и не дождался.

Вырос. С норовом научился справляться, трезво мыслить научился, цели ставить и идти к ним. Ломать и прогибать других, если понадобится. Со злым упрямством рвался вперёд, что-то доказывал себе. Считал, что только жёстким всё нипочём, не нуждаются они в любви и в душевном тепле. Ошибался.

Моё очерствевшее сердце дрогнуло, когда я встретил её. Отогрелось. И в нём поселилось что-то новое. То, чего у меня никогда не было. Чего мне всегда не хватало.

Оля подарила мне то, в чём я всю жизнь нуждался. Любовь. Без границ, без условий, без меры. Подарила, а потом решила, что может отобрать.

И нет бы я там реально увлёкся другой. Так, что, забыв обо всём на свете, бегал за девкой, прятался бы с ней по гостиницам, таскал за собой по командировкам, как считала Оля. Не было такого. И в ту проклятую командировку, в которой мы открывали новое производство на юге, Ада попала, можно сказать, случайно, на замену внезапно заболевшего сотрудника.

Мы с ней не были близко знакомы. Видел её в офисе, но напрямую не сталкивались. Не моего уровня сотрудник.

Так что не было никакого служебного романа. Я в тот период работал как проклятый. Света белого не видел. Уставал. Домой заваливался только поспать. Три новых объекта одновременно в процессе строительства и ввода были.

Объект этот на юге давался сложно. Мелькала даже мысль, что старею, теряю хватку, так выматывало всё. С самого начала воплощение в жизнь этого проекта оказалось таким геморроем, что я наизнанку выворачивался. Вроде и согласовали всё, так местные начали палки в колёса ставить на региональном уровне. Пришлось поднапрячься и выше лезть, людей нужных подпрягать. Чтобы словечко за меня замолвили, вывели на высшие эшелоны власти. Получилось.

Потом, когда уже на другом уровне решили всё и строить начали, новые проблемы сыпались. Я уже ни жрать, ни спать нормально не мог. Но справились. Построили, запустили производство. Даже отгуляли по этому поводу, как положено. С торжественной частью, перерезанием красной ленточки и банкетом.

Да, танцевал я с Адой на том банкете. Один танец. Она сама пригласила, а я согласился. Поддался всеобщему приподнятому настроению, и девица была красивая. Алая помада на чувственных, пухлых губах. Такие изгибы тела, что не хотеть трогать их — это полным импотентом нужно было быть. Жгучий огонь и обещание чего-то большего во взгляде.

Ну полапал чуток на танцполе за задницу. А она предложила продолжить вечер в более тихой, интимной обстановке. Я только усмехнулся. Мне это было не нужно. Меня жена дома ждала. Я устал и хотел к семье.

Не знал, как и где Оля это видео увидела. К моменту, когда все расслабились и танцы начались, телевидение уже уехало. Позже понял, что кто-то из присутствующих снимал на телефон и в чёртов общий чат выложил. И когда приехал домой и увидел разорённые шкафы в комнатах дочерей, а жены и девочек не было в доме, меня нешуточно накрыло.

У меня была хорошая семья. Правильная. Жена любимая, обласканная. Не какая-то там затюканная домохозяйка, а красивая, спокойная, счастливая. Дочери умницы и красавицы. Всё у нас было замечательно. Я костьми ложился, чтобы моя семья была в порядке, чтобы всё у них было. Это даже не просто желание моё было, я всё для семьи делал не потому, что так надо, так правильно. Это как код в моём мозге, в крови заложено было. Я по-другому мыслить не умел. И потому побег Ольги, как предательство воспринял. Голове только одно било "предала, предала!"

Просто я любил жену. Она после восемнадцати лет совместной жизни, после рождения двух дочерей для меня совсем не изменилась. Была всё такой же чистой девочкой. Худенькой, большеглазой, пахнущей нежной свежестью. Девочкой, которую нужно защищать, оберегать, холить и лелеять. Я каждый вздох её ловил. Каждая её улыбка для меня была наградой. Не ждал благодарности. Я просто отдавал всё, что мог. И её заявление о том, что разводится со мной, напрочь снесло мне башню.

Всё, что за этим последовало, было результатом того, что не собирался я разводится. Что у меня была только одна цель — вернуть и удержать жену любой ценой.

И сейчас, глядя в обезображенное лицо Ольги, понимал, что это край. Я достиг дна, пробил его, и всё полетело в тартарары.

— Что это? Что с тобой случилось? — прохрипел, потому что в глотке пересохло.

— Не хочу ябедничать. — пытаясь отобрать у меня очки, беспомощно взмахнула рукой полуслепая жена. — Но со мной случилась твоя любовница.

Как-то слишком много случилось с Ольгой за время моего безумного желания продавить и вернуть жену. Один только голодный обморок чего стоил.

— Ада? — я чувствовал, как поднимается внутри волна неконтролируемой ярости.

— А она у тебя не одна? Есть ещё? — со злым сарказмом спросила Оля.

— Не говори глупости.

— Даже не удивлюсь. — с горечью усмехнулась жена. — Ты же такой сильный, такой красивый, амбициозный. Рядом с тобой должна быть молодая, красивая, и, видимо, не одна. Главное, чтобы соответствовала тебе. Чтобы в люди не стыдно было вывести, партнёрам показать.

Оля снова дёрнулась ко мне в попытке вырвать из моих рук очки.

— Что ты несёшь. — перехватил я её руку.

Дёрнул на себя. Оля заметалась в попытке избежать столкновения наших тел. Я был ей неприятен. Она даже не пыталась скрыть своего отвращения к моим прикосновениям. Это выбивало во мне все пробки.

— Нет у меня никаких любовниц. — гаркнул я, прижимая её к груди. — Закончилась эта история. Всё закончилось, Оля.

— Не для меня. — выдохнула мне в лицо. — И, похоже, не для твоей чокнутой Звенигородской.

У дочерей был шок. Еся прижималась ко мне и гладила по волосам, с испугом глядя на меня, такую "красивую".

Мирослава напряжённо сопела и до побеления сжимала губы. В глазах метался огонь жажды возмездия.

Я, как могла, успокоила дочерей. С улыбкой объясняла, что ничего страшного не произошло, нет никакой опасности для моего здоровья, а краснота и опухоль скоро сойдут. Но то ли улыбка у меня была кривой и неубедительной, то ли вид кроваво-красных глаз, пугал их до икоты, но Есенька, только крепче прижималась и всхлипывала, а Мира скрипела зубами и нехорошо молчала.

Уже вечером, когда я уложила Есю спать, Мирослава пришла в мою комнату. Закрыла за собой дверь и встала напротив меня, сидящей на банкетке возле туалетного столика и пытающейся закапать себе в глаза офтальмологический раствор, выданный мне Звонцовым.

— Это она? Адка? — хмуро спросила Мира.

Я запрокинула голову и зажмурилась от рези в глазах. На ощупь поставила флакончик с раствором на столик. Поморгала, чтобы капли равномерно растеклись под веками.

— Подкараулила возле работы. — вздохнула я.

Разговора с дочерью было не избежать. И врать ей я не собиралась. Мирослава у меня была достаточно взрослая, не по годам разумная и самостоятельная.

— А отец что? — сквозь зубы процедила Мира.

— Не знаю. — пожала я плечами. — Я заявление в полицию написала. И свидетели есть. Медицинское освидетельствование есть. Что ваш отец предпримет, я не знаю.

Я и правда не знала, чего ждать от мужа, что в этом случае сделает Дима. Моё заявление исчезнет, как десятки предыдущих в опеке и кабинетах чиновников? Может, премию Звенигородской выпишет в виде очередного подарка?

— Если он и сейчас встанет на сторону своей подстилки, он пожалеет. — с угрозой произнесла дочь, и я приоткрыла глаза и в щёлочку между опухшими веками посмотрела на неё.

— Надеюсь, этих свидетелей он не заткнёт.

— Я тоже могу выступить свидетелем. — угрюмо выдала дочь. — Расскажу, что он бросал нас с Еськой на свою полоумную любовницу.

На самом деле это было ужасно. Ужасно, когда ребёнок встаёт против одного из родителей. Ужасно было ещё и с моей стороны втягивать детей в нашу с Димой войну.

— Оставим этот вариант, как запасной. — осторожно произнесла я. — На крайний случай.

— Но с папой я на эту тему поговорю. — непримиримо рубанула рукой Мира. — Это не должно пройти безнаказанно для этой швабры.

— Не сейчас, Мирусь. — покачала я головой. — Утром поговоришь, если не передумаешь.

Мирослава никогда не была ребёнком — божьим одуванчиком. Упёртая всегда была. Даже в раннем детстве редко плакала, если падала и разбивала коленки. Вставала, обиженно сопела и продолжала свой путь. В обиду себя никому не давала. Я знала, что в своём классе она пользовалась авторитетом не только среди девчонок, но и у мальчиков.

Меня беспокоило её нынешнее настроение. Такой сосредоточенной, собранной и отключившейся от всего окружающего, я видела её только перед поединками на соревнованиях.

— Не надо, Мира. Мы сами с отцом разберёмся. — посчитала нужным на всякий случай предупредить дочь. — Не вмешивайся. Это дело взрослых.

— Как скажешь, мам. — усмехнулась Мирослава.

Дочь вышла из моей спальни, а я подождала ещё минуту, давая ей возможность дойти до своей комнаты, и тихо прошмыгнула в коридор. На цыпочках спустилась по лестнице и заглянула за угол. Дверь в кабинет мужа была приоткрыта, и в нём горел свет.

— Что за херню ты там несёшь? — рык Димы заставил вздрогнуть и замереть. — Какие обещания? Откуда такие выводы?

Я закусила губу и прислонилась спиной к стене.

— Приеду, приеду. — после небольшой паузы, зло продолжил Дима. — Ты готовься там. Мойся, брейся. Я по полной с тебя спросить намерен. Всю дурь из твоей головы вытряхивать буду.

Я покачала головой, оттолкнулась от стены и пошла в кабинет. Стукнула два раза костяшками пальцев в деревянный косяк, чтобы привлечь внимание мужа, стоящего у окна, спиной к входу.

Дима обернулся и, увидев меня, поджал губы.

— Разговор закончен. Ещё один звонок и ты полетишь в бан. — не отводя от меня взгляда, мило попрощался со своим оппонентом муж. Не глядя кинул телефон на стол.

— Ты чего не спишь, Оля? Как твои глаза? Может, что-то нужно?

— Нужно. Нужно, чтобы ты, наконец, свалил к своей Звенигородской и оставил нас с дочерьми в покое. — прищурив и без того узкие щёлочки глаз, выдала я.

— И всё? — усмехнулся Дима.

— Надеюсь, этого будет достаточно, чтобы мы с девочками пропали с линии огня твоей ненормальной любовницы. Я не хочу, чтобы следующее ЧП случилось с участием Мирославы.

— Какое ЧП? — недобро нахмурился Дима.

— Тебе лучше знать. Ты же свою Звенигородскую, наверное, уже вдоль и поперёк изучил. Знаешь, на что она способна. — я помахала ладонью перед глазами, показывая, во что превратилось моё лицо. — Что она в следующий раз предпримет. На кого из нас нападёт.

— Ни на кого она больше не нападёт. — мрачно заявил Дима.

— Меня не нужно ни в чём заверять, Дим. Я в твои обещания больше не верю. Ни в одно твоё слово. Ты лжец и предатель. — глядя в наливающиеся тьмой глаза мужа, сказала я. — Всё, что ты мне когда-то обещал, всё, что говорил, в чём признавался, — всё оказалось пустым звуком.

— Пустым звуком? — словно удивившись, вздёрнул брови Дима. — У нас всё было прекрасно, пока ты не решила, что я вдруг резко изменился, не приписала мне измену.

— Ключевое слово было. — зябко повела я плечами. — Было да сплыло. Не осталось ни любви, ни семьи, ни дома, ни мужа, который у алтаря обещал заботиться, оберегать и защищать.

Остался только феерический мудак и предатель. Но этого я вслух Диме не сказала. Поостереглась. Я и так по нашему дому, как минному полю ходила. Каждый день, каждую минуту ждала — вот сейчас рванёт.

У Димы глаз дёрнулся, желваки на лице заходили. Казалось, ещё мгновение и муж не удержится и ринется на меня.

Сдержался. Только кинул на меня испепеляющий взгляд.

— Да кто у тебя отнимает? Вот дочери, карта, машина, дом. Живи.

Я покачала головой. Не понимает.

— И ты в довесок ко всему этому. Нет, Дим. Если ты не хочешь уходить из этого дома, тогда отпусти нас. Дай нам с дочерьми уйти. Мне не нужны твои карты, машины, дом. Ничего не нужно. Только дети. Отдай дочерей, и мы уйдём.

Муж заскрежетал зубами, и в этот момент его телефон на столе снова залился мелодией вызова. Завибрировал, ползая по столешнице. Мы одновременно посмотрели на него. На экране высветилось имя Ады.

— Я сказал не звонить мне! — взбешённо рявкнул в трубку Дима. — Я с женой и своими детьми!

Мысленно закатила глаза, а губы сами собой сложились в горькую усмешку. Больно, противно. Его ложь убивала последние крохи надежды на благоразумие и адекватность мужа.

— Я нашла адвоката, готового защищать мои интересы и интересы дочерей. — дождавшись, когда Дима перестанет орать на свою любовницу и отключит телефон, тихо сказала я. — Он добьётся пересмотра дела об опеке. Поднимут всё. И случай с Еськой, и нападение на меня твоей неадекватной любовницы. У меня есть свидетели, и ты их не подкупишь, Дим, не запугаешь. И я больше не растеряюсь. Я очень зла, Дима, и больше не боюсь тебя. От твоей Олюшки не осталось и следа. Ты сам убил её. Растерзал и затоптал её прах в землю.

Взгляд мужа был страшным. Он словно расстрельный крест на моём лбу выжигал. Дима сделал несколько шагов в мою сторону.

Сердце в панике подскочило в район горла. Муж никогда не причинял мне физического вреда. Я ни разу и мысли не допускала, что Дима в отношении меня на такое способен. Тогда откуда страх?

Я не позволила себе даже моргнуть. Не сдвинулась с места ни на миллиметр. Только подбородок вздёрнула и громко задышала.

— К чёрту. — глядя мне в глаза, выдохнул Дима. — Будь по-твоему.

Утром, когда сонные девчонки уже спустились вниз и бродили по кухне, периодически заглядывая мне через плечо на готовящийся завтрак, в дверях кухни возник Дима с дорожной сумкой в руках.

Я мельком глянула на него и поджав губы, отвернулась к плите. Сердце зачастило, руки задрожали. Неужели, Дима внял моим словам и уходит из дома?

— Папочка, ты уезжаешь? — кинулась к нему Есенька. Влетела в Диму и, прижимаясь, обхватила руками его бёдра. Задрала вверх голову, заглядывая ему в лицо. — Опять в командировку?

— В командировку. — подтвердил Дима.

Я закусила губу. Рано обрадовалась.

— Ведите себя хорошо. Слушайтесь маму. — традиционно наставлял дочерей Дима, прекрасно понимая, что у нас замечательные девочки. Воспитанные и послушные.

— Угу. — саркастично хмыкнула Мирослава, даже не привстав со стула, чтобы попрощаться с отцом.

— Я на связи, девочки. Если что-то понадобится или случится, звоните в любое время. — Дима чмокнул в макушку Есению и, переложив из руки в руку кожаную сумку, с которой ездил в командировки, пошёл к входной двери.

Я даже не обернулась, но когда на улице послышался звук автомобильного двигателя, подошла к окну и, осторожно отодвинув занавеску, выглянула во двор. Проследив, как за выехавшей на улицу Диминой машиной закрылись автоматические ворота, повернулась к дочерям и, улыбаясь, хлопнула в ладоши.

— Завтрак?

Потом наступила неделя полного затишья. Дима не звонил и никак не проявлял себя. Словно в воду канул.

Я понемногу приходила в себя. Отёк и покраснения с лица сошли, только белки глаз были ещё жуткого кровавого цвета. Но потихоньку проходило и это.

До начала нового учебного года оставалось два дня, когда ко мне подошла Есенька. Боднула лбом в бок и грустно вздохнула.

— А папа успеет вернуться к первому сентября? — дочка подняла на меня грустные глазки. — У Миры будет праздник в школе. И торжественная линейка. И у нас в садике будет утренник.

— Сказал, что придёт. — неохотно подала голос сидящая с книгой на диване Мирослава.

— Он в городе? — удивилась я.

— Не знаю. — пожала плечами дочь. — Он позвонил и спросил, во сколько будет линейка и будет ли у Еськи утренник. Предложил отметить нам всем первое сентября в каком-нибудь кафе или ресторане.

— А ты что ответила? — поинтересовалась я, хотя уже предполагала, какой ответ дала дочь.

— Сказала, что мы с одноклассниками идём гулять по набережной и жрать мороженое. — безразлично дёрнула плечом Мира.

— А на самом деле? Какие у вас планы?

— Встретиться и погулять мы собираемся завтра. А первого все, кто куда. Но большинство с родителями.

— Может и нам в каком-нибудь ресторанчике отметить? Или лучше дома торт испечь и уютно посидеть?

— Тортик. — дружно, в один голос, подтвердили дочери.

На следующий день утром мне позвонили из полиции и пригласили прийти в участок для разговора.

— Я поеду с тобой. — заявила Мира.

— Зачем? — нахмурилась я. Полицейский участок не место для шестнадцатилетней девочки.

— Мне всё равно в город надо. Мы же договорились с ребятами встретиться и погулять. — напомнила Мира и пошла в свою комнату собираться, а я пошла искать Татьяну, чтобы договориться присмотреть за Есенькой, пока нас со старшей дочерью не будет дома.

Домработницу я нашла в комнате Димы.

— Что происходит? — растерянно спросила я, глядя на раскрытые чемоданы, лежащие на кровати.

— Дмитрий Евгеньевич распорядился собрать его вещи и отправить с водителем в квартиру на Пархоменко. — прижав к груди мужской костюм на вешалке и неуверенно глядя на меня, ответила Татьяна.

Сердце дёрнулось и ухнуло вниз. Я смотрела на аккуратно сложенные в чемодане рубашки мужа и чувствовала, как пересыхает горло.

— Отлично. — каркнула я, не понимая, откуда взялись нелогичная обида и разочарование. Это чувство, что снова променяли, предпочли другую, выбрали не меня и дочерей. — Мне нужно в город. Мира тоже поедет со мной. Присмотри, пожалуйста, за Есенией, пока нас с Мирой не будет дома.

— Конечно. — кивнула Татьяна, а я, мысленно ругая себя за нелепые чувства, резко развернулась и вышла из комнаты.

— Давай я доеду с тобой до участка, там два квартала до набережной, где мы встречаемся. Я сама дойду. Мне вообще не к спеху, мам.

— Ладно. — нехотя согласилась я, потому что уже прилично опаздывали к назначенному времени из-за того, что встряли в приличную пробку на въезде в город.

Авария сразу с тремя машинами, которые от удара раскидало по всем полосам шоссе. Плюсом скорые, полицейские и службы спасения, вырезающие из покорёженных автомобилей пострадавших. Жуткая картина до сих пор стояла в глазах.

Я старательно втиснула свою машину между слишком близко и неудачно припаркованных у полицейского участка автомобилей.

Так увлеклась манёвром, что не сразу заметила стоящую под козырьком крыльца полицейского отделения любовницу мужа. Дочь увидела её первой и кивнула мне на Аду.

— Эта тоже здесь? — настороженно спросила Мирослава.

— Может очная ставка или ещё что-то. — скривилась я.

Хотя такого разговора по телефону со следователем, ведущим моё дело, не было. Он просто пригласил меня на беседу, хотел что-то уточнить.

— Я пойду с тобой. — упрямо насупилась дочь.

— Это лишнее, Мир. — глядя через лобовое стекло на стоящую с беспечным видом Аду, сквозь зубы процедила я. — Здесь полицейский участок. Камеры везде. И я не боюсь её.

— Ага, ага. — хмуро покивала дочь, но стоило нам выйти из машины, пошла рядом, плотно пристроившись ко мне плечом к плечу.

Звенигородская тоже заметила нас и зашагала навстречу. Перегородила путь.

— Уйди с дороги. — угрожающе рыкнула Мирослава, чуть выступив вперёд и закрывая меня плечом.

Я перехватила её за руку и сжала пальцами.

— Забери заявление. — не удостоив мою дочь даже взглядом, сразу выдвинула требование Ада.

— А ещё что сделать? — ехидно усмехнулась я и снова сжала пальцы Миры, потому что дочь взбрыкнула как лошадь и чуть дёрнулась в сторону Звенигородской.

— Ты же понимаешь, что мне ничего не будет. — Ада всё-таки опасливо покосилась в сторону Миры, но тут же оскалилась в глумливой улыбке. — Дима об этом позаботится. Он не даст меня в обиду.

— Тогда чего ты здесь уговариваешь забрать заявление? — обидно фыркнула Мирослава. — Или папа тебя нафиг послал?

— И не надейтесь. — Ада по-прежнему улыбалась, но что-то дрогнуло в её взгляде. Едва заметно, но я уловила. — Вы пройденный этап в его жизни. А я его настоящее. И Дима не даст в обиду мать своего будущего ребёнка. Мне даже административка не грозит. Дима позаботится.

— Вот в чём ты ошибаешься так это в моём бывшем муже. Дима и сам умеет жестоко обижать мать своих детей. — усмехнулась я.

Я обошла Аду и пошла к дверям полицейского отделения. Если эта нахалка рассчитывала, что я устрою скандал на ступенях полицейского участка, то она просчиталась. Меня даже тема её предполагаемой беременности от Димы не задела. Ну если только совсем немного. Потянуло неприятно в груди застарелой болью от его измены.

— Забери заявление и не позорься! — прилетело мне в спину.

Я хмыкнула, а, идущая рядом со мной Мирослава, не оборачиваясь, подняла руку в интернациональном жесте с торчащим вверх средним пальцем.

— Мира! — укоризненно одёрнула я дочь.

— Пффф… — недовольно фыркнула Мирослава. — Она другого разговора не заслуживает.

По большому счёту я была согласна с дочерью, но не таким же образом выражать свои мысли!

Что-то не вязалось в словах Звенигородской. Почему “позаботиться” в будущем времени, а не “позаботился” в прошедшем, как совершившееся? Может, Дима в самом деле был в командировке? Не успел решить эту проблему? Что же, сейчас всё узнаю.

Мирослава осталась сидеть на неудобной жёсткой лавки в коридоре, а я зашла в кабинет следователя.

— Ничего кроме обвинения в хулиганстве, мы предъявить ей не можем. — без особого энтузиазма пояснил мне молодой следователь. — По статье сто пятнадцать УК РФ “Умышленное причинение лёгкого вреда здоровью” ей может грозить штраф или исправительные работы на год. Ну это как суд решит.

— А дело дойдёт до суда? — с горечью усмехнулась я.

— Конечно. — без капли сомнения, кивнул следователь и даже посмотрел на меня с удивлением. Видимо, моё недоверие вызвало у него недоумение. — У нас всё готово, чтобы передать дело в суд. Вас вызовут повесткой.

— Ну что сказали, мам? — подскочила с лавки ко мне навстречу Мирослава.

— Штраф или исправительные работы. — я обняла дочь за талию и увлекла к выходу из отделения. — Суд решит.

— Или папа её откупит. — зло буркнула Мира. — И не будет она работать на исправительных работах, это точно. Штраф заплатит, и всё.

— Посмотрим. — успокаивая, погладила я дочь по спине, — Давай уже подвезу тебя к ребятам.

— Добегу. — как-то нервно отмахнулась Мирослава. — Они ждут меня в кафешке за углом.

На парковке дочь чмокнула меня в щёку.

— Пока, мам. Я позвоню.

Но она не позвонила ни через час, ни через два, ни вечером. Мира не вернулась домой, и её телефон был вне сети.

10 дней назад.

— Ты выселил меня из дома. — оскорблённо смотрела на меня Ада.

— Это дом мой и моей семьи. Ты к ней никакого отношения не имеешь. — жёстко ответил я. — Ты с самого начала знала отведённую тебе роль.

Ада поджала пухлые губы и недовольно зыркнула на меня из-под густых ресниц.

— И ты, твою мать, с этой ролью не справилась. — сдерживая рык, предъявил я.

В этот момент к нашему столу подошёл официант с десертом для Ады, и я замолчал. Ни к чему свидетели наших разборок в ресторане, куда часто заходил пообедать.

Официант поставил перед Адой какую-то сладкую дрянь, из похожую на манную кашу, присыпанную шоколадом. Панкейк? Чизкейк? Совершенно не разбирался, в этой фигне и не собирался вникать. Пора было заканчивать с этим обедом и с историей с Адой.

— У подруги был девичник. — обиженно оправдывалась Ада. — И я дала Есении таблетку от температуры. Кто же знал, что она ей не поможет.

— Ты должна была быть рядом с больным ребёнком. А ты оставила детей одних, когда в доме не было ни одного взрослого. — чувствуя, как закипает в груди агрессия, шумно вдохнул и выдохнул носом. — Твоя безответственность чуть не стоила жизни моей дочери. Так что лучше заткнись, Ада. На этом всё. Наш договор расторгнут.

— Расторгнут? — взвилась Ада. — Что это значит, Дима? Ты выгнал меня из дома, теперь вышвыриваешь из жизни, как использованную тряпку?

— Именно так. И давай без истерик. Не только я тебя использовал, но и ты не осталась без бонусов в виде денег, барахла и цацек от меня. Я прилично оплачивал твои услуги. — оскалился я. — Ты тоже немало поимела с нашего договора.

Ада поддалась через стол ко мне и потрясла футляром с браслетом.

— Вот это? За то, что терпела психи и скотское отношение к себе от тебя и твоих дочерей?

— Считай это последней зарплатой, которую ты, к слову, не заслужила. Не нравится? Или может мне с тебя спросить за твой косяк с Есей? Вот это тебе точно не понравится. Я умею быть жёстким с нерадивыми работниками.

Я, подзывая, махнул рукой стоящему у бара официанту. Пора расплачиваться и заканчивать этот балаган.

— А спал ты со мной тоже по работе? — взвизгнула Ада, и я пригвоздил её к стулу тяжёлым взглядом, предупреждая, что скандала и бабской истерики не потерплю.

— Такой вот бонус к нашему договору с твоей стороны. Ты предложила, я не отказался. Какие претензии, Ада? Я тебя не принуждал.

Я вообще в тот момент, когда развод стал реальностью, как-то смутно соображал, что делал и зачем. Несло меня нехило.

Оля ушла и отказалась возвращаться. На развод подала. Те дни в каком-то дурном тумане был. Кровавая пелена перед глазами стояла. Одно только билось в сознании — вернуть, вернуть! Любой ценой!

Адвокатов своих подключил. Они щемили её во всех направлениях. Имущество зажали, детей отобрали. Дуру эту — её адвокатшу я купил с потрохами. Бабла ей отстегнул, чтобы не лезла. Купилась, сука продажная, без проблем.

И даже после развода, после всего, Оля не вернулась.

А Ада, как специально постоянно на глаза лезла, попадалась то тут, то там. В коридорах офиса, на парковке, в ресторане, где я обедал. Однажды умудрилась даже какой-то их бабской хитростью попасть ко мне в кабинет. Бумаги на подпись принесла, хотя близко не её обязанность была.

Пришла в юбке с разрезом на бедре по самое не хочу. Чулки. Блузка на груди призывно расстёгнута. Ну и дождалась своего звёздного часа.

Я драл её прямо в кабинете на столе, а рядом на столешнице телефон вибрировал, и на экране фото улыбающейся жены высвечивалось. Оля в очередной раз звонила, пытаясь уговорить меня вернуть ей дочерей. На экране горело "Любимая". Я на имя абонента смотрел и остервенело таранил стонущую подо мной Аду. "Смотри, смотри" — рычал, глядя на улыбающееся мне с экрана телефона лицо жены. — "Ты этого хотела? Этого добивалась? Смотри, млять!"

Потом, выпроводив Аду, блевал в своём туалете. Мерзко от себя самого было. Хотелось потроха выблевать в унитаз. Рыдать хотелось, хотя не плакал я лет с шести. Расхреначил кулаком зеркало над раковиной, увидя в нём свою омерзительную рожу.

Секретарь с помощником в панике метались по кабинету и приёмной, пытаясь найти аптечку и остановить кровь, бьющую фонтанчиком из разрезанной осколками кисти руки.

Во второй раз было легче. Просто к моменту, когда я завалил Аду на кровать в гостиничном номере и содрал с неё кружевные трусы, уже успел добро накидаться в ресторане алкоголем. Поэтому того второго раза я почти не помнил. А на следующий день как-то смирился с тем, что делал. И глядя в лицо жены на экране телефона, зло, с ненавистью рычал: "Вот теперь ты права. Теперь можешь со спокойной душой спать. Я тебе изменил".

Ада преданной собакой заглядывала мне в глаза. Терпела все мои закидоны и грубость в постели. Была на всё согласна.

Я привёл её в дом. Уезжал в командировку и не с кем было оставить дочерей. У нас был договор — она ни на что не рассчитывает. Смотрит за дочерьми в моё отсутствие, греет мою постель, когда я дома, и получает за это хорошее содержание.

Я не обещал ей семью, женится не обещал, и она согласилась. И вот теперь предъявляла какие-то претензии?

— Значит, решил жену вернуть, да, Дим? Свою старую кошёлку теперь в постель уложишь? Соскучился по унылому семейному сексу?

— Заткнись! — рявкнул я и всё-таки сорвался.

— Заткнись! — тогда рявкнул я и всё-таки не сдержался и грохнул кулаком по столу. — Не смей свой рот на Ольгу разевать!

Моя жена была неприкосновенна. Ни для кого. Никто не смел трогать её ни словом, ни делом. Ни мои друзья, ни знакомые, ни родители и уж тем более не любовница.

Ада отшатнулась и обиженно поджала губы.

— Я думала у нас всё серьёзно.

Я скептически приподнял бровь. Ну не дура ли?

Ада, конечно, не раз задавала вопросы о наших отношениях, о своём статусе в них, заводила разговоры о так желанной ей свадьбе, но я всегда пресекал эту болтовню прямым и недвусмысленным ответом, что мне ничего этого не нужно.

— Нет, ничего серьёзного у нас нет, не было и не будет. Не строй из себя дуру и оскорбленную невинность, Ада. — отрезал я. — Не начинай снова этот бессмысленный разговор.

Этот прощальный диалог мне порядком надоел, и я поднялся из-за стола.

— Закончим на этом. Прощай, Ада. — посмотрел сверху вниз на растерянную любовницу и пошёл на выход из ресторана.

— Чем она лучше меня? — догнал меня полный отчаяния голос Ады.

Всем лучше.

Поворачиваться и отвечать не стал. Не собирался обнажать свою душу перед девицей, к которой сейчас ничего, кроме раздражения и досады, не чувствовал.

А ещё злости на самого себя. За то, что был последним козлом и придурком, который протащил свою любимую женщину по всем кругам ада.

Я помнил тонкие пальцы, перебирающие листы с нотами. Когда мы познакомились, Оля училась на хоровом отделении нашего музыкального училища. Она такая утончённая была. Неземная какая-то. Хрупкая. Совсем не вписывалась в моё на тот момент представление о девках. Меня окружали совсем другие особи. Более развязные, смелые в поступках. Яркие до вульгарности. С ними было просто и понятно: посидели в компании, отдохнули, переспали по обоюдному согласию и без претензий разбежались.

Оля была другая. Её хотелось защищать. Оберегать хотелось от грязи. В которую я сам же в, конце концов, после стольких лет жизни, её и мокнул с головой. Сам же вот эту хрупкость её хрустальную ломал. Да с таким хрустом и треском, что весь город слышал и радостно скалился в предвкушении очередной серии шоу развода идеальной семьи Ковтун.

А потом метался раненым зверем по дому. Вспоминал, как раньше проходил по вечерам домой, загруженный и вымотанный после трудового дня. Стараясь не шуметь, заходил в прихожую и прислушивался.

Тихий Олин голос вёл меня по тёмной квартире до приоткрытой двери в спальню, как светящаяся путеводная нить Ариадны. Я останавливался и осторожно, чтобы не потревожить, заглядывал в неё. Оля укачивала на руках крошечную Миру и, склонив голову к засыпающей дочери, тихо пела колыбельную. Мадонна с младенцем на руках. Ничего прекраснее я в своей жизни больше никогда не видел. Сердце замирало.

Есения у нас родилась уже когда мы жили в доме, который я построил для семьи. И я также возвращался вечерами и тихо крался по ступенькам лестницы, по коридору, до дверей детской, из-под которой падала полоска приглушённого света ночника. Приоткрывал дверь, смотрел и слушал тихое пение жены, укачивающей нашу младшую дочь. Тихий и чистый голос жены, поющей колыбельную.

И после того как Оля ушла, я словно главный ориентир в жизни потерял. Не стало путеводной светящейся нити. Остался мрак и одно желание — вернуть жену. Любой ценой, даже если она калечила любимую женщину. Был уверен, что смогу излечить потом, исцелить любовью и заботой.

Когда удалось затащить Олю домой — радовался, как идиот на сельской ярмарке. Вот же оно всё прекрасно и красиво, все на своих местах. Жена дома, пускай и спит отдельно, и смотрит на меня волком. Дети при матери и я, наконец, смогу наладить с ними прежние доверительные отношения.

С дочерьми было сложно. Если Еська ещё не до конца понимала, что происходит, и своим добрым, детским сердцем продолжала любить меня, то с Мирославой было сложнее. Она всё видела, всё понимала и смотрела на меня волком. Старшая дочь сразу после суда объявила мне, что осталась со мной только ради Еси. Чтобы я на её любовь и поддержку не рассчитывал.

— Думаешь, что можешь запретить мне общаться с мамой? Что, телефон отберёшь? Или дома закроешь и охрану приставишь? — разъярённо шипела Мира. — Будешь давить на меня, мракобесничать — я к маме уйду. Имею право. И ты меня остановишь.

А я пытался, да. Додавить жену. Пытался запретить дочерям общаться с ней. Угрожал Мирославе закрытой школой и ещё бог знает чем. Злился, что дочь не понимает того, что я пытаюсь вернуть их мать.

И бесился оттого, что после каждой встречи с Ольгой дочери смотрели на меня маленькими волчицами. Не понимали, не поддерживали. Объяснял, что Ада — это временное явление в нашем доме. Что нужна она только для того, чтобы контролировать прислугу и смотреть за дочерьми в моё отсутствие. Что она просто нанятая помощница, как охрана, как домработница и приходящие горничные. Я даже перебрался спать и вещи перенёс не в комнату Ады, а в соседнюю с ней гостевую, чтобы дочери не считали, что у нас с ней что-то больше, чем рабочие отношения.

Оля, пускай и моим откровенным шантажом, вернулась домой. Я старался особо не отсвечивать, не напрягать её своим присутствием. Давал время успокоиться и почувствовать себя в безопасности. Расслабиться и заново привыкнуть к жизни семьёй.

Мне самому больше никого и ничего не нужно было. Мне нужна была моя семья. Только рядом с моими девочками я был спокоен. Мой внутренний зверь мурчал и прятался.

Я хотел, чтобы всё вернулось. Ранние завтраки, сонная и немного взъерошенная жена в пижаме, готовящая их на нашей кухне. Счастливый щебет дочерей. Спокойные ужины в кругу моих любимых девочек. Разговоры о прошедшем дне и планы на следующий за столом. Хотел ловить ласковые улыбки своей жены, когда вечером входил в наш дом.

Но Оля смотрела непримиримо. Дичилась меня. И когда она упрямо поджимала губы и раз за разом говорила “нет”, зверь срывался. И жене было невдомёк, что стоит ей только ласково улыбнуться, прикоснуться нежными пальцами к моей щеке, зверь, как всегда, сдался бы перед её нежностью. Присмирел бы и спрятался. Но Оля этого не понимала. Делала точно противоположное. Сопротивлялась.

Если бы Оля обиду свою и боль выплёскивала слезами и упрёками, я бы понял. Я бы в лепёшку разбился, вывернулся потрохами наизнанку, но постарался успокоить её. Нет, не оправдать себя, потому что то что я творил с ней после нашего развода, невозможно оправдать и простить. Но не сразу, постепенно, доказал бы ей снова свою любовь. Доказывал бы каждый день заботой и смирением. Но Оля смотрела на меня с неприязнью. Брезгливо, и даже не пыталась скрыть этого. Я был ей отвратителен. Для меня всё бы кончено, и я понимал это. И решил отступить. Оставить жену и детей в покое. Уйти из дома.

Возвращаться из командировки не домой, а в квартиру на Пархоменко было тошно. Я хотел к семье. Но решение оставить в покое жену и дочерей было принято, и я дал распоряжение перевезти мои вещи в нашу городскую квартиру.

Из аэропорта поехал сразу в офис, отринув желание завалиться в квартиру и в одиночестве нажраться до чертей, чтобы хоть как-то перестать давиться желанием увидеть жену.

Знал, что у них с девочками всё нормально. За ними приглядывали и постоянно докладывали мне о том, чем они занимаются, как отдыхают и развлекаются. По большому счёту жена с дочерьми большую часть времени проводили дома. Наслаждались долгожданной свободой и обществом друг друга. Наскучались, истосковались в разлуке.

То, что и здесь я вёл себя, как последний тиран, заставлял их страдать, сейчас понимал особенно остро. И ещё больнее было осознание, что для них я стал вечной опасностью. Монстром.

Я должен был дать им время успокоиться и почувствовать себя в безопасности. Понять, что моё существование в их жизни больше не несёт никакой угрозы.

А потом… Потом будет видно. Может, со временем Оля и девочки перестанут видеть во мне чудовище. Простят и даже подпустят к себе ближе. Я буду за это бороться. Усмирю зверя в себе.

Но пока он рычал. Он бесновался, когда звонила Ада. Требовал её крови, за то, что посмела подойти к моей жене. Навредить ей. Совсем ополоумела девка. Потеряла страх и перешла все границы.

В тот вечер, когда Ольга вернулась с опухшим лицом и кровавыми глазами, я сдержался и не рванул душить Аду, только потому, что не хотел оставлять беспомощную и полуслепую жену без присмотра. Оле могла понадобиться помощь. А придушить зарвавшуюся тварь хотелось до трясущихся рук, до кровавой пелены в глазах. Не поехал ещё и потому, что знал — реально придушу.

А эта безбашенная, возомнила себя бессмертной и названивала мне раз за разом. Упрашивала повлиять на Олю, чтобы та забрала заявление из полиции. Считала, что может мне что-то предъявлять, как-то уломать меня на продолжение нашей связи. Но ей лучше не показываться мне на глаза в ближайшее время. Желание придушить сучку никуда не делось.

Офис работал в обычном режиме. Сотрудники пахали не поднимая головы и пряча от меня взгляды. Меня побаивались, я знал. За глаза называли "лютым генеральным". И началось это с момента моего развода. Лютовал я не только в суде, здесь тоже народу хватило.

Остаток дня был забит текущими делами и решением возникших за неделю моего отсутствия проблем. За окном уже стемнело, и от десятой чашки кофе сердце билось с перебоями, а я всё откладывал поездку домой в пустую квартиру. Даже начал задумчиво подглядывать на диван в моём кабинете, но он был не слишком удобным, чтобы провести на нём целую ночь.

Звонок Оли застал, когда я выключал компьютер и складывал бумаги в стол.

Поздний звонок, почти ночной. Сердце рванулось от нехорошего предчувствия. Не стала бы мне жена звонить поздно вечером, чтобы просто поболтать на сон грядущий. Она вообще мне звонить не стала, только если что-то не случилось.

Я, кашлянув, прочистил горло от собравшегося в одну секунду в нем кома. Сделал глубокий вдох и смахнул на экране значок ответа.

— Дима, Мирослава пропала. — осевшим от ужаса голосом, прохрипела в трубку Оля.

— Чётко без истерики, только самое главное. — отчеканил, чувствуя, как сердце пропускает удар.

Чуйка завопила, что случилось что-то нехорошее. Что-то гадкое и опасное произошло с моей дочерью.

— Телефон не отвечает. — зачастила Оля. — Она давно должна была быть дома. И телефон отключён. Друзья, с которыми она собиралась встретиться, говорят, что Мира так и не пришла. Они прождали её час, а потом она позвонила и сказала, что у неё дело какое-то, и чтобы они тусили без неё. А мне сказала, что к друзьям идёт. Какие у неё дела, Дим? Она не у тебя?

Оля часто и громко дышала в трубку, а мой мозг чётко отстреливал ненужные сейчас эмоции и составлял план действий.

— Я ещё не был дома. Из аэропорта сразу в офис. — ответил, понимая, что если бы Мирослава в квартиру приехала, что мешало бы ей ответить на звонок матери или позвонить самой?

— Ада! — тяжело, с натугой, как валун в воду, бросила мне в трубку жена. — Я уверена, что это как-то связано с ней. Она поджидала нас у полицейского участка. Пыталась вывести на ссору. Где сейчас твоя любовница, Дим? Уверена, нужно начинать искать оттуда.

— Оля, без паники. Я всё выясню. Уверен, что с Мирой ничего страшного не случилось. — постарался успокоить жену. — Будь дома, никуда не уезжай. Я буду звонить и держать тебя в курсе.

Жена рвано всхлипнула, но я отключился. Не до соплей и истерик было. В телефоне Мирославы стояла следилка и она показывала, что дочь находится в совершенно другом районе города, там где её быть не должно, где ей совсем не место. Серые панельки-брежневки на окраине города. Как и зачем Мирослава могла попасть туда? Одноклассников и друзей у неё из этого постсоветского гетто точно не было.

Набрал своего безопасника.

— Назарыч, сейчас скину тебе геометку. Срочно туда ребят своих отправь. Я тоже еду.

— Какие-то проблемы, Дмитрий Евгеньевич? — собрано поинтересовался начальник службы безопасности.

— Дочь пропала. Следилка на её телефоне показывает, что он там. Надеюсь, вместе со своей хозяйкой. — процедил сквозь зубы, уже подбегая к своей машине на парковке. — Давай, Назырыч, ребят шементом туда. Не нравится мне этот район. Сомневаюсь, что Мира добровольно туда поехала.

— Я понял. — быстро и скупо отреагировал начбез. — Уже выезжаем.

Гнал через весь город, собирая все камеры и штрафы. Плевать. Что-то говорило мне, что каждая минута промедления стоит моей дочери здоровья, если не жизни.

Растирал ладонью грудину, за которой пекло. В глазах марево стояло. Руки тряслись. Потому что район, в котором находился телефон дочери, был плохим. Его дурная слава давно была у всех на слуху.

Дважды на последних секундах зелёного проскакивал перекрёстки, под истерические сигналы других участников движения. В голове только одно билось — убью! Если кто-то как-то навредил моему ребёнку, моей девочке — забью ногами, глотку перегрызу.

Район был серым. Невзрачным настолько, что казался потерянным во времени со своими железными детскими площадками, покорёженными горками и качелями с облупившимися слоями краски.

Тусклые фонари горели через одного, нагоняя своим мутным жёлтым светом ещё больше тоски и безнадёги.

Меня знатно потряхивало, пока рыскал между домами в поисках проезда в старый, без единого горящего фонаря, двор.

Назарыч со своими ребятками влетели во двор пятиэтажки, почти одновременно со мной.

Я выскочил из машины и, уткнувшись в экран телефона, рванул в сторону подъездов, махнув на ходу команде безопасника следовать за мной.

Следилку в телефоне дочери ставил лучший мой айтишник. Она была настолько мощная, что показывала местонахождение почти до метра. И привела нас к двери, обитой замызганным и потрескавшимся от старости дермантином.

— Выбиваем? — спросил здоровый детина из группы начбеза, отходя на шаг от двери и приноравливаясь долбануть её ногой в тяжёлом берце.

— Отойди. — отодвинул его Назарыч и заколотил кулаком по драному дермантину. Да так, что труха с него посыпалась.

За дверью зашуршало, что-то с грохотом упало и раздался мужской голос.

— Кто?

— Открывай, Сова. Медведь пришёл, бухло принёс. — радостно гаркнул Назарыч.

Щёлкнул, открываясь, дохлый замок, и в щель между дверью и разбитым, деревянным косяком выглянула опухшая рожа какого-то обдолбанного укурка.

— А ты кто? — удивлённо разинул пасть укурок, и тут уже я не выдержал. Ударом ноги выбил дряхлую дверь и первым ворвался в квартиру. В нос ударил кислый запах старой одежды, давно не мытого тела. Табачный дым висел в воздухе плотной, сизой дымкой.

— Где она?! — взревел я, хватая за засаленный воротник рубашки, отлетевшего от удара к стене укурка.

— Кто? Кто она? — осоловело моргнул ничего не понимающий укурок. — А вы кто, мужики?

Я отшвырнул вонючую мразь с дороги и рванул в квартиру.

— Шеф, давай я. — Назарыч попытался удержать меня и войти первым, но куда там.

Я пёр разъярённым буйволом. Меня сейчас и бульдозер, стоящий на пути, не остановил бы.

Ворвался в единственную комнату и обвёл её бешеным взглядом.

— А чё… — попытался перегородить дорогу какой-то помятый, нетрезвый дрыщ и сразу получил от меня кулаком в бубен. Он взмахнул руками, и кулем рухнул на засаленный диван.

— Мирослава! — взревел я, обшарив взглядом обшарпанную мебель, промятый диван со скомканным одеялом и грязной подушкой на нём, грязные шторы на окне, и вернулся к держащемуся за разбитый нос дрыщу. — Где моя дочь?

Назарыч за шкирку впихнул в комнату укурка, открывшего нам дверь.

— Дмитрий Евгеньевич, её здесь нет. — начбез толкнул укурка на диван в компанию к его собутыльнику. — На кухне и в ванной никого.

— Где девочка? — навис я над алкашами, возящимися на диване.

— Какая девочка? — зажимая пальцами разбитый нос, прогундел тот, что получил по морде. Взгляд у него был хоть и испуганный, но более осмысленный, чем у первого укурка. — Нет здесь никаких баб.

— А были? — почти ласково спросил его Назарыч. — Когда и куда они ушли?

— Да не было здесь никого. Мы с Вованом вдвоём. — прогнусавил он.

— Здесь её телефон. — рыкнул я и дёрнулся к придуркам. Начбез с трудом, но удержал.

— Подожди, Дмитрий Евгеньевич. Сейчас разберёмся. — Назарыч выступил вперёд и зловеще улыбнулся алкопарочке. — Где телефон девочки и как он к вам попал? Быстро!

Рявкнул так, что алкаши синхронно отпрянули, вжалась в замусоленную спинку дивана и испуганно вылупились на нас.

— Какой телефон? — проблеял тот, что Вован.

— Хороший телефон, дорогой. — наступал на них начбез.

Я ещё раз обвёл взглядом комнату и на столе, между пустых жестяных банок из-под дешёвого пива, среди рыбьей чешуи и обсосанных костей увидел ярко-оранжевый чехол телефона дочери. Сграбастал его со стола.

— Откуда он у вас? — затряс телефоном Мирославы перед их носами. — Где взяли? Жить хотите, уроды?

— Так это… — прогнусавил разбитым носом ушлёпок. — Нашли мы его. С работы шли и нашли.

Какая работа у этих пропойц? По мусоркам бутылки собирать?

Я сжал кулак и замахнулся им над головой гнусавого.

— Убью тварь!

— Да нашли, нашли, правда! — по-бабьи взвизгнул Вован. — На Грушевского девки подрались и у одной, видать, выпал.

— На Грушевского? — переспросил Назарыч и многозначительно посмотрел на меня.

— Ну там ресторан "Витязь" рядом. Они просроченную жратву на задний двор выносят. Нормальная жратва, есть ещё можно, а они выбрасывают. — зачастил Вован и, повернувшись к гнусавому, пихнул его в бок. — Говорил я тебе не брать, говорил. Дорогой телефон, искать будут.

— Почему хозяйке не вернули? — дотошно допрашивал начбез, а у меня в голове складывалась нехорошая картинка. Гнусная картинка. На Грушевского, недалеко от ресторана "Витязь" жила Ада.

— Так, некому было. — уныло оправдался гнусавый. — Девок-то забрали. Одну скорая, а вторую полиция. А мы потом телефон нашли. В траве на газоне лежал.

— Скорая? — дёрнулся я. Кого она забрала? Мирославу?

— Полиция? — озабоченно нахмурился Назарыч.

— Ну да. — шмыгнул носом гнусавый. — Народу-то вокруг полно было. Кто-то вызвал.

— А скорая кого забрала? Как та девушка выглядела? — спросил я, до хруста сжимая в кулаке телефон дочери.

— Да мы далеко стояли. Не рассмотрели. — гнусавый осторожно потрогал свой нос и поморщился. — Мы вообще потом подошли, когда толпа рассосалась. Ну и телефон этот случайно нашли.

— Пошли, Дмитрий Евгеньевич. Нет здесь Миры. — мотнул в сторону двери начбез. — Сейчас ребята всю информацию по пострадавшим и задержанным быстро пробьют.

— Слышь, мужик. — засеменил за нами гнусавый. — Ты это… Денег, может, подкинешь. На лечение.

Я обернулся у входной двери и, молча, сунул ему кулак под нос.

— Понял. — поднял ладони гнусавый и отступил. — Но не по-людски это как-то. Я пострадавший. Мне бы на лекарство. Обезболивающее.

— Если выяснится, что ты имеешь хоть какое-то отношение к пропаже моей дочери — обезболю раз и навсегда. — зло оскалился я. — Из-под земли достану и обратно зарою.

Бахнул дверью так, что с неё остатки рассохшегося дермантина осыпались. Стараясь не касаться липких, давно некрашеных перил, загрохотал по бетонным ступеням вниз.

Выскочил из подъезда, глубоко вдохнул и задержал выдох, пока в закрытых глазах не замелькали тёмные мушки.

— Спокойно, Дмитрий Евгеньевич. Сейчас всё выясним. — бесяче-невозмутимо сказал начбез, набирая в телефоне чей-то номер.

Он требовал от меня невозможного. Мой ребёнок был в беде. Мира могла быть в полиции или того хуже — в больнице. Я не мог быть спокойным. Сжимал в кулаке телефон дочери, и в груди что-то ломило и трещало. Страх за собственного ребёнка ломал рёбра. Корёжил и выкручивал каждый сустав, каждый позвонок.

Позвонила Оля, но мне пока нечего было ей сказать.

— Не психуй, Оля. Не дёргайся. — бубнил я ей в трубку, глядя на стоящего у машины и разговаривающего с кем-то по телефону Назарыча. — Я найду её. Скоро будем дома. Обещаю. Ничего страшного с Мирославой не случиться.

Наконец, начбез закончил свой разговор и кивнул мне на машину.

— Нашлась Мирослава. Поехали.

Не психуй, не дёргайся. А у самого голос скрипит и срывается. Я в трубке слышала, его тяжёлое дыхание и говорил Дима рывками. А такое с мужем случалось только в моменты наивысшего напряжения. И оттого, что Дима сейчас сам нервничал, я не просто беспокоилась и переживала, меня накрывала паника.

Я понимала, что что-то серьёзное случилось с нашей дочерью. Металась по дому и терзалась подозрениями, что не обошлось здесь без любовницы мужа. Что Звенигородская, возможно, перехватила где-то по пути Миру, потому что до своих друзей моя дочь не дошла. Вот только, что она с ней сделала?

Время перевалило далеко за полночь. Есенька давно тихо-мирно спала в своей комнате, но я уже несколько раз заглядывала к ней, проверяя, всё ли в порядке.

Слонялась по дому, не в силах остановиться и успокоиться. И только когда на мой звонок Дима сдержанно и напряжённо ответил: "Нашёл. Она в порядке. Скоро будем", я выдохнула и немного расслабилась. Вышла на крыльцо дома и кутаясь в первую попавшую под руки кофту, уселась в ротанговое кресло ждать приезда Димы и Мирославы.

Маленькие садовые фонарики, как светлячки в ночи, мягко и неназойливо светили сквозь кроны деревьев с ещё не пожелтевшей, но уже по-осеннему грустной и задумчивой листвой.

Я вглядывалась в ночной сад и вспоминала нашу первую осень с Димой. Свадьбу. В нашу первую ночь Дима целовал мои пальцы. Каждый. Тихо шептал о любви, о том, какая я хрупкая. Невероятно красивая. И что он будет беречь меня.

Вдоль улицы замелькал, закачался свет автомобильных фар. Тихо заскользили, открываясь, автоматические ворота, и я поднялась из кресла, шагнула с крыльца.

Первой из-за угла гаража на дорожку, ведущую к дому, вышла Мира. Опустив голову и обняв себя руками, быстро, словно убегая от идущего за ней Димы, пошла к крыльцу.

— Мира, что случилось? — я шагнула к дочери, беспокойно оглядывая её с ног до головы.

— Иди в дом, Мирослава. — негромко приказал идущей за дочерью Дима.

— Мира. — я попыталась поймать её за руки, остановить и хорошенько осмотреть на предмет повреждений.

— Всё хорошо, мам. — тихо проговорила Мира. — Я цела. А вот Адка нет.

От неожиданности я оступилась и чуть не упала с нижней ступеньки крыльца. Взмахнув рукой, уцепилась пальцами за перила.

— Мира… — ахнула я.

Мирослава всегда была боевой. В своё время дочь даже спортивную секцию выбрала соответствующую. Ни о каком пении и танцах речи даже не шло. Самбо, потом индивидуальные уроки самообороны с лучшим тренером. Дима был не против. Считал, что для девочки такие навыки по жизни лишними не будут.

— Иди в дом. — жёстко приказал, поравнявшись с нами, Дима. — В свою комнату, Мирослава. Утром будем разбираться с последствиями.

Дочь тяжело засопела и, опустив голову, проскочила мимо меня. Перешагивая длинными ногами сразу через несколько ступенек, взлетела по лестнице на второй этаж и скрылась в своей комнате.

— Что случилось, Дим? — я обернулась к остановившемуся рядом со мной мужу.

Дима проводил дочь взглядом и, обняв меня за плечи, потянул в дом. Я вывернулась из его рук и требовательно уставилась на мужа.

— Я была права? — хрипло произнесла я. — Снова твоя любовница?

— Сделай мне кофе, Оль. — устало потирая пальцами лоб, попросил муж. — Пожалуйста.

Я вздрогнула и закусила губу. Так знакома, так близка была эта ситуация. Уставший муж, поздно вернувшийся домой, и его мягкая просьба сделать ему кофе.

Вот только это был не мой Дима.

Мой Дима остался в прошлом, где ещё не было произнесено “какая тебе разница, где и с кем я проводил выходные и вечера. С кем я в отпуск летал. Я всё равно возвращался к тебе. В твою постель. Ты в моём паспорте женой записана. Ни одна баба не переломилась оттого, что у мужа любовница”.

Сейчас рядом со мной стоял другой человек. Мой Дима уже никогда не вернётся. Я это знала. Будет прорываться время от времени через новую жуткую личину мужа, но никогда не вернётся.

На кухне Дима тяжело, со скрежетом ножек по кафелю, отодвинул стул. Я невольно поморщилась от неприятного, режущего слух звука и покосилась на мужа. Дима сел на своё хозяйское место, поставил локти на стол и с силой растёр ладонями лицо. Тряхнул головой.

Выглядел сейчас муж дьявольски уставшим и расстроенным. Под глазами залегли чёрные тени, между бровей прорезалась глубокая морщина, мощная спина сгорбилась.

Молча поставила перед Димой чашку с чёрным, как сегодняшняя ночь, кофе и села за стол напротив. Смяла пальцами подол домашней футболки. Терпеливо дождалась, когда муж в несколько глотков справится со своим любимым эспрессо. И только когда Дима поставил чашку на блюдце, в упор глядя на мужа, вопросительно кашлянула, напоминая о себе.

— Ада в коме. — Дима рвано вздохнул, где-то на краю своего самообладания. Посмотрел на меня совершенно чёрными глазами, в которых плескался гнев. — Мирослава неудачно приложила её головой об бетонный бордюр.

— Как? — на грани слышимости выдохнула я, преодолевая спазм в горле.

— Мирослава подкараулила Аду у её дома. Приехала, чтобы, по её словам, разобраться с ней. — Дима отодвинул от себя пустую чашку с блюдцем и до побелевших костяшек сжал пальцы в кулак. — О чём они говорили, можно догадаться. Думаю, Мирослава завтра успокоится и всё нам расскажет. Между ними произошла потасовка. Результат — Ада в больнице, Мирославу я с трудом и с помощью адвокатов забрал из полиции под подписку о невыезде.

Я с трудом сглотнула ком в горле.

— Что будет с Мирой, Дим?

— Если Ада… — муж запнулся, по его лицу прошла судорога. — Если она не очнётся — Мирославе грозит очень серьёзная статья. Суд и, возможно, тюрьма.

— Она же очнётся, Дим? — слёз не было. Сухие, воспалённые глаза резало, пекло, и я безуспешно попыталась хоть немного увлажнить их естественным путём — несколько раз моргнув.

— Мой помощник сейчас в клинике. Сделает всё возможное: лучшие врачи, лекарства, если понадобится операция — привезут лучших специалистов. — Дима откинулся на спинку стула и попытался расслабить плечи. Повёл ими, сбрасывая напряжение. Чуть прикрыл глаза. Но желваки и нижняя челюсть на лице ходили ходуном.

— А Мира, Дим? — тихо, но требовательно спросила я.

— Что Мира? — не открывая глаз, дёрнул уголком губ муж. — Зря я не давал ей ремня по жопе.

— Ты собираешься защищать свою любовницу, а не собственную дочь? — выдавила я, чувствуя, как окончательно рвутся во мне последние нити привязанности к этому человеку. Рассыпаются последние, уже стёртые в порошок, в пыль, крупинки былого уважения и восхищения этим человеком. — Жизнь и будущее девки тебе дороже судьбы собственного ребёнка?

Дима резко распахнул глаза, дёрнулся, поддался ко мне, чуть не сдвинув грудью тяжёлый кухонный стол, за которым мы сидели.

— Ты думай, что говоришь, Оля. Кому ты это говоришь. Мы с тобой восемнадцать лет вместе, а ты так и не поняла, что для меня вы с девочками единственные по-настоящему близкие и родные люди. — Дима выбросил вперёд руку, пытаясь схватить мои, лежащие на столешнице, сжатые кулачки. — Не родился ещё человек, на которого я променяю вас.

Я отшатнулась, резко убрала руки под стол. Взгляд заметался по лицу мужа, ища признаки лжи. Я не верила Диме. Слишком пафосно. Слишком красиво, чтобы быть правдой. Пускай и прозвучало достаточно искренне, но опыт говорил о другом. Променял! Предал!

— Ну что ты, что ты смотришь на меня как на врага? Я всё сделаю, чтобы Ада поправилась и встала на ноги. Любые деньги отдам, всё оплачу. Любых врачей, любое лечение. Надо будет и за границу её отправлю, и самолёт найму, персонал. Но не ради неё, Оля. Ради нашей дочери. Я никому и ничему не позволю сломать Мирославе жизнь. Она не сядет, Оль. Ни при каком раскладе.

У меня от мысли о такой возможной перспективе для дочери, в глазах темнело, от страха внутренности узлом сворачивались. Я беспомощно кусала губы и с отчаянием смотрела на мужа. Только он мог сейчас спасти нашу дочь. Только ему было всё это под силу.

Дима медленно поднялся из-за стола. Обошёл его и неожиданно опустился на колени у моих ног. Обхватил ладонями мои бёдра и уткнулся лбом в колени.

— Прости меня. — горячо и как-то обречённо задышал, обжигая дыханием через тонкую ткань домашних брюк. — Я люблю тебя, Оля. Ты же знаешь, знаешь. Ты одна лучше всех всё знаешь обо мне. Нет у меня никого дороже тебя и дочерей. Вы моя жизнь, мой смысл. Я за вас горло перегрызу любому.

Я задрожала. Сцепила пальцы в кулаки. Губу прокусила до крови.

Дима делал это тысячу раз в моменты, когда уставал, когда напряжение достигало высшей точки. Садился на пол и утыкался мне в колени. Искал у меня успокоения, силы для принятия дальнейших решений, не всегда простых. Это была молчаливая просьба о поддержке. Подтверждение, что мы вместе, что я рядом, я с ним, я принимаю его любым. Сильным и слабым, решительным и уставшим, правым и неправым.

— Что же ты Аде своей не перегрыз, когда она напала на меня, а, Дим? — прижимая сжатые в кулаки ладони к груди, тряским голосом спросила я. — А заодно себе, когда обижал нас? Когда уничтожал меня?

Да, теперь я знала всё о муже. Каким беспощадным он мог быть не только с врагами, но и с нами. С самыми дорогими, как он говорил, людьми.

Слёзы обожгли воспалённую роговицу глаз, защипало невыносимо, и я зажмурилась, застонала от боли. И это была не только физическая боль. В совокупности с душевной, которая терзала меня многие месяцы, сейчас меня мучительно ломало и корёжило. Словно мне все кости дробили, каждая жила с треском рвалась, каждая, вена лопалась и с болью заливала кровью внутренности. Да как он смел говорить о любви ко мне?

— Я бы прибил её в тот день, если поехал бы. — со злым бессилием прорычал муж. — Лучше бы я. Нужно было сорваться к ней в тот вечер.

— Лучше бы ты вообще не заводил её. — облизывая солёные от слёз губы, прошептала я.

— Прости. — вжимаясь лбом в мои колени, тяжело дышал Дима. — Я всё исправлю.

Я задрала вверх лицо и часто заморгала, пытаясь остудить горящие от слёз глаза.

Все мои обиды, мои переживания и претензии к мужу ушли на второй план, таяли в вязком мареве страха за Мирославу. С трудом преодолевая сопротивление тела, разжала пальцы и положила ладонь на голову мужа. Если ему нужна моя поддержка, я её ему дам.

— Сделай всё, Дим. Как хочешь. Как угодно. Сделай так, чтобы Мира не пострадала. — просипела я.

С Мирославой было сложно. Нет, она не смотрела на меня как на врага. Хотя лучше бы так. Она вообще на меня без необходимости не смотрела. И не разговаривала, если не было нужды.

Не хамила, не огрызалась. Отвечала на вопросы, если я о чём-то спрашивал, но коротко, сухо и только по существу, как квартальный отчёт в бухгалтерии.

Никаких тебе задушевных бесед, как раньше, смешных историй, жалоб и вопросов. Только вынужденные, бездушные ответы.

С того дня, как я притащил Аду в наш дом, старшая дочь ни разу меня ни о чём не попросила. Ни одной просьбы даже самой маленькой и пустячной за все эти месяцы!

Дочь и в полицейском отделении не проронила ни слова. Хмурилась, мрачно смотрела из-под бровей, пока мой адвокат решал вопрос о том, чтобы её отпустили под домашний арест. И молчала. Почти до самого дома.

Первым не выдержал я.

— Зачем ты поехала к ней? — остановившись на светофоре, обернулся к дочери.

Хотелось рычать. Орать благим матом. Со всей дури треснуть кулаком по рулю. Но с той минуты, как мы вышли из полиции и сели в машину, Мирослава словно уменьшилась в росте. Сидела рядом на переднем пассажирском, съёжившись и втянув голову в плечи.

Вместо того чтобы успокоиться рядом со мной, прилетевшим к ней на выручку с адвокатами, дочь ещё больше испугалась. Будто ждала от меня удара.

— Поговорить. — зыркнула на меня, скосив глаза. — Я не собиралась её бить и тем более убивать. Так. Припугнуть. Может помять слегка.

— Ты понимаешь, что это статья? Что тебе, возможно, грозит судимость? — процедил сквозь зубы.

Я не злился на дочь. Я боялся за неё. Когда услышал о том, что Ада в коме, а Мирославу задержали и собираются предъявить обвинение по статье "Покушение на убийство", первое, что я почувствовал — страх за дочь. Благо адвокаты быстро подтянулись. Удалось забрать Миру домой. Акулы мои заверили, что всё решаемо. На зону моя дочь не попадёт, и статью можно переквалифицировать. А то и вовсе выставить всё, как самооборону.

— Ты не должна была вмешиваться в это. Я со всем разобрался бы сам. — тряхнул я головой, чувствуя, как от усталости и напряжения просаживается зрение и картинка в глазах плывёт.

— У меня своё мнение, и оно отличное от твоего. За то, что она сделала с мамой, она должна была ответить. — упрямо пропыхтела дочь.

Она бы и ответила. По закону. Мой штат адвокатов уже работал над этим.

— Думаешь, физическая расправа улучшила ситуацию? — бросил я на дочь мимолётный взгляд. — Возможно, Ада и не села бы в тюрьму за нападение на маму, но всё равно ответила бы по закону.

— По закону? — фыркнула Мира. — Штраф бы заплатила из тех денег, что ты отвалил ей?

Штраф или исправительные работы. По максимуму. Но и это мелочи. Плюсом шли все остальные неприятности, которые я мог ей устроить.

— Зато теперь по закону будешь отвечать ты. Стоило оно того, доча?

— Может, и не стоило. Но должен же в нашей семье быть хоть один мужик, способный защитить маму.

Слова дочери прилетели, как тяжёлый кулак под дых. Аж дыхание перехватило.

Я никогда не открещивался от воспитания детей. У нас с женой не было нянек, бабушек, которые денно и нощно крутились в нашем доме, нянькая внучат. Оля была против. Она хотела сама заботиться о наших детях, воспитывать их. Я поддерживал её решение и изо всех сил старался быть вовлечённым в этот процесс.

Дочери любили меня, доверяли. Делились своими радостями и проблемами. Вечерами бежали к двери встречать меня. А теперь мне настолько не доверяли, что и за мужика-то, за твёрдое плечо и защиту не считали.

Я втянул воздух через сжатые зубы и шумно выдохнул его через нос. Дожил, мля. Наверное, заслужил.

— Ты не мужик, Мира. Ты шестнадцатилетняя девочка. Не забывай об этом. — глухо проговорил я.

— А ты не давай мне забывать об этом. — тихо и зло парировала дочь. — О том, что я не нянька для младшей сестры. Что не единственная, кто должен и может защитить маму и Еську от твоей чокнутой любовницы. И вообще, это ты во всём виноват. Ты изменил маме. Ты притащил в наш дом, в нашу семью Аду. Ты маму довёл до такого состояния, что от неё только тень осталась. Ненавижу тебя вместе с твоей Адой. И не нужна мне твоя защита. Я лучше в тюрьму сяду, чем скажу на суде, что не хотела угробить твою любовницу. Может, и не хотела, но не жалею.

Мира обхватила себя руками, выпрямила спину и отвернулась к окну. В тёмном отражении видел, что дочь кусает губы. Что её упрямо задранный подбородок дрожит.

— Не сядешь, Мир. — вздохнул я. — Я не позволю этому случиться, потому что ты моя дочь. Я люблю тебя и не допущу такого.

— А я тебя нет! — срывающимся голосом произнесла Мирослава. — Ты не мой отец. Ты урод в его обличии. Или верни моего папу, или иди к чёрту!

— Сделаем вид, что я ничего не слышал, а ты ничего этого не говорила. — скрипнул зубами, пытаясь скрыть растерянность и испуг. — Мы уже почти приехали. Давай помолчим, чтобы потом не жалеть о сказанном сгоряча. Утро вечера мудренее, Мира. Завтра всё будет п-другому.

В ответ дочь только шмыгнула носом и развернулась на сиденье лицом к двери и спиной ко мне

Вопрос жены о том, кого я намерен защищать — любовницу или собственную дочь, едва не сорвали стоп-кран, который я из последних сил пытался удержать.

Конечно, я вёл себя с семьёй, как последняя скотина. С момента, когда я вернулся после работы и застал в пустом доме только разбросанные в спешке сборов вещи, в меня словно бес вселился.

Олины обвинения в измене были настолько беспочвенны, настолько высосаны из пальца, что я даже не поверил в первый момент, что она всерьёз решилась на такой шаг. Подумал, что просто истерика с ней какая-то бабская, случилась. Ну ПМС или что-то в этом роде. Гормоны в голову.

Я, когда дочерей из квартиры её матери забирал, в голове было — попсихует, одумается, успокоится и вернётся домой. Испугается в конце концов. До последнего не верил, что жена может вот так уйти, подать на развод. Поверив только какому-то видео с танцем и сплетням офисных баб. Не мне, мужу, с которым прожила столько лет, а завистливым сплетницам в чёртовом чате.

И ладно, если бы это было правдой. Если бы я хоть когда-нибудь давал ей повод не доверять мне, сомневаться в моей верности. Или знал за собой какой-то косяк. Но нет, не было такого.

Я не слепец и не импотент, не женоненавистник. Я мог оценить в других женщинах их красоту и манкость. Как мужик заценить и хорошую фигуру, и красивое лицо. Но это всё походя, не заостряя внимания, не увязать глубже поверхностного интереса. У меня была Оля. Умная, спокойная, нежная и надёжная. Любящая меня, как я думал.

И она вот так поступила. Зло, демонстративно не задумываясь. Не пытаясь что-то выяснить, поговорить со мной. Вильнула хвостом и дочерей за собой увела. И я посчитал это предательством. Её нежелание разобраться в ситуации и то, с какой лёгкостью она отказалась от меня, от нас. Выходит, не любила?

Я взбесился. Меня просто вынесло и дальше снежным комом катило и подкидывало по буеракам и кочкам. Мне необходимо было всё вернуть. Жену, девочек, мою семью. Мою жизнь. Я не хотел терять семью, единственное, что было мне по-настоящему дорого.

И чем больше Оля сопротивлялась, тем крепче я затягивал гайки. Да, я наказывал её и осознавал всё, что творю. Но из-за злости и какого-то дикого отчаяния мне было уже плевать. Я уже не мог остановиться. А хуже всего было то, что жена тоже не намерена была отступать.

Единственное, чем я мог манипулировать — это дети.

Оле плевать было на дом, на барахло, которое в нём осталось, на мои подарки, драгоценности, машины, квартиры. На деньги, которые лежали на счетах. Важны ей были только наши дочери. И единственным вариантом вернуть жену я видел только отобрать у неё детей. Без Мирославы и Есении Оля не сможет, а значит, рано или поздно вернётся.

Вот только жена не вернулась. Больше того — попыталась бороться со мной за детей. Барахталась как могла. Бегала по инстанциям, заявления какие-то писала. Я только успевал ездить следом и подчищать за ней. Бумажки уничтожал всеми доступными мне способами. Ни малейшего шанса не оставлял.

Оля снова и снова писала свои жалобы и заявления. А могла бы просто прийти и поговорить. Я бы всё объяснил. Но нет. Жена упорствовала. Ей не нужен был я, нужны были только дочери. Вот только они и моими детьми были. И отказываться от них, и отпускать их к Оле я не собирался.

Жену даже присутствие Ады рядом с нашими дочерьми не вразумляло никак, не останавливало. И за это я её ненавидел. Любил и ненавидел. Вот так бывает. Сломать хотел. Наказать за то, что оставила детей с Адой только потому, что что-то там померещилось.

Я никогда не рассматривал Аду в роли матери для моих дочерей. То, что они будут воспитываться мачехой, было исключено. Я сам прошёл через это и не допускал такого варианта для собственных детей.

Задачей Ады было присматривать за девочками во время моего отсутствия.

После того как я стал спать с ней, степень моей агрессии в отношении Оли возросла в разы. Я решил, что раз Оля обвинила меня в измене, раз безоговорочно поверила в то, что я последний подлец и мудак, то пусть это будет не голословно. Пусть для этого будет основание.

И после этого моего решения жизнь изменилась на до и после. Я потерял не только жену, я потерял старшую дочь. Даже Есенька стала относиться ко мне по-другому. Ещё любила, ещё бежала мне навстречу, встречая вечерами после работы, но даже в её отношении ко мне чувствовались осторожность и подозрительность.

Мирослава в штыки приняла все мои решения и действия и не стеснялась высказывать мне это в лицо. И на мои попытки объяснить ей, что всё, что я хочу — это вернуть их мать, Мира только осуждающе поджимала губы и качала головой.

— Она не вернётся, пап. Не простит. И я не прощу. И Еська. Когда вырастет, поймёт, что произошло — не простит.

Я и сам знал, и от этого знания ещё больше заводился. И Мирослава подливала бензина в костёр. Демонстративно игнорила меня, не стесняясь, третировала Аду. И с каждым днём необъявленная война старшей дочери только набирала обороты.

Не было соли вместо сахара в чай или битого стекла в обуви. Как там ещё девочки воюют между собой? В крем для лица какую-нибудь гадость подмешивают?

Ничего такого явного не было. Был полный игнор со стороны Мирославы. Презрительные ответы и кривящиеся в глумливой ухмылке губы.

Ада злилась, даже пыталась жаловаться мне. Это жутко раздражало. Я ничего не мог, да и не собирался предъявлять дочери, потому что Мира была в своём праве. Потому что она не обязана была уважать и тем более любить Аду. Старшая дочь была уже в таком возрасте, когда прекрасно понимала роль Ады в моей жизни. Раздельные спальни не могли ввести её в заблуждение.

Но и на открытые военные действия Мирослава не решалась. Понимала, что зависима от меня и моих решений. Что уйти к матери, означало оставить младшую сестру одну в стане врагов. А я для Мирославы перестал быть любимым папочкой. Уродом и чудовищем, как она выразилась, стал. Врагом. И все мои попытки убедить её, что я хочу вернуть их с Есенией мать, проваливались, разбивались об упрямое и злое Мирославы:

— Ты её не заставишь. Ты всё испортил.

А я готов был уже даже заставить. Вот прям силой приволочь домой и запереть здесь, пока не успокоится и не смириться.

Оля должна была понять, что со мной лучше, чем без меня. Всякий раз, когда мы общались, я пытался донести до неё, что всё, что ей нужно, это вернуться домой. Просто вернуться, и всё станет по-прежнему. Даже лучше, потому что я в лепёшку готов был расшибиться, но постараться исправить то, что навертел. Но Оля будто оглохла, будто перестала понимать мою речь, и все мои слова были для неё набором непонятных звуков: бу, бу, бу.

Я совершил глупость, притащив Аду в наш дом. Если для меня это было просто удобно, было гарантом, что девочки под присмотром в моё отсутствие, то для Оли это стало последним аргументом, подтверждением моей измены. Того, что в той командировке я уже выбрал любовницу, а не жену и семью.

Полномочия у Ады в доме, конечно, были сильно ограниченные. В её распоряжении даже не весь дом был. Только обслуживающий персонал и те моменты, которые касались именно девочек. Отвезти, привезти, купить необходимое, одежду или что-то для учёбы. Проконтролировать, чтобы правильно и вовремя питались, не пропускали занятия. Что касалось постели — никаких особых чувств у меня к Аде не было. Она была послушной, она была заинтересованной, очень старалась. Я принимал это, как данность. Она мне себя и своё тело, я ей деньги и подарки.

В тот день, на свадьбе родителей, когда мы всей семьёй позировали перед камерами, и я обнимал за талию напряжённую, как натянутый лук, Олю, когда Ада вдруг с какого-то перепуга заявила, что сейчас самое удобное время и место объявить о помолвке, меня ошпарила мысль, что нахрен мне это всё. Какая к чёрту помолвка? Мне вообще не нужна эта, по сути, левая девка. Ни в доме, ни в постели. Я ничего не обещал ей.

Что нужна мне только Оля, а не вот это всё. Что несмотря на то, что у меня под боком была удобная и готовая на всё женщина, красивая, сочная и достаточно похотливая, чтобы удовлетворить любые мои хотелки, мне нужна была моя жена. Что хотел я жену до судорог, до текущих по ней, как у подростка слюней.

Что дочерям нужна только их мать и никакая прислуга, нянька, гувернантка и прочие чужие люди не заменят им Ольгу. Не примут они никого и будут правы. Потому что их мама жива. Потому что рвётся к ним, буквально вымаливает эти редкие встречи. А я для собственных детей чудовище, мучающее их любимую мамочку и их самих.

На торжестве у родителей Оля обмолвилась, что на и меня — варана, и моих юристов — аллигаторов, найдётся настоящий дракон. Жена говорила об адвокате, она не теряла надежды отсудить дочерей, а меня насквозь прожгла другая мысль.

Оля теперь была свободной женщиной. У неё мог появиться мужчина. Она может построить свою жизнь с кем-то другим. Да, боже, она и детей ещё вполне может родить. Других. С другим!

Это было новое чувство. И оно гниющей язвой разрасталось в груди со скоростью света. Ревность.

Нет, я, конечно, время от времени ревновал жену. Но не так дико. По мелочам. Вежливо улыбнулась моему партнёру, пока тот пожирал глазами её хрупкие ключицы и высокую, упругую грудь. Позволила придержать себя за локоть какому-то смазливому хлыщу, когда поскользнулась на скользких ступеньках бизнес-центра. Засмеялась над шуткой друга моего отца, старого, прожжённого ловеласа. Ласково посмотрела на молоденького официанта-итальянца, сделавшего ей комплимент в Римском уличном кафе. Это были просто вспышки, зачастую неоправданные и оттого кратковременные. Здесь же меня нахлобучило до темноты в глазах. До желания убить любого "дракона" посмевшего приблизится к моей жене.

Я должен был её вернуть. И поскорее. Пока она не начала смотреть по сторонам и не поняла, какой инстинкт обладания вызывает у окружающих мужиков. Это раньше к ней никто не смел подходить, подкатывать свои мудя, потому что я был рядом. Теперь Оля была свободной женщиной и чудо, что никто не начал на неё охоту.

Как бы не паскудно это прозвучало, но помог мне случай с болезнью Есеньки. У меня появился шанс затащить Олю домой. Да, прямым как рельс шантажом. Неприкрытым. Некрасивым. И плевать. Главное, чтобы она вернулась в наш дом. Чтобы видеть её каждый день, слышать её голос, смех, звук её шагов.

И сейчас, сидя у её ног, я был готов, как бездомный пёс, выпрашивать у неё ласку.

— Я всё решу. — уходя, сказал Дима. — Ложитесь спать. Завтра позвоню.

Я молча кивнула и закрыла за мужем дверь.

Тихо поднялась по лестнице на второй этаж. Осторожно заглянула в комнату Еси. Дочка мирно спала обняв одной рукой длинную, почти в её рост, плюшевую подушку в виде таксы. И я пошла в комнату Мирославы.

Старшая дочь лежала на кровати спиной к двери. Не спала, это было видно по её напряжённой спине. Одежда, в которой Мирослава приехала домой, небрежной кучкой валялась на полу, рюкзачок заброшен в дальний угол. Всё говорило о том, что дочь, войдя в комнату, просто сорвала с себя всё это и плюхнулась на кровать. Даже свет не потушила.

Наверное, ждала продолжение разборок с отцом или разговора со мной.

Я щёлкнула выключателем и в темноте дошла до кровати. Молча легла за спиной у дочери. Обняла застывшие плечи и поцеловала в затылок. Мирослава тяжело засопела. Напряглась, ожидая мои дальнейшие действия.

— Люблю тебя. — прошептала я в густые, русые волосы дочери.

Мирослава перехватила мою руку, потянула на себя и обняв её, прижала к груди.

Мне было неудобно лежать в такой позе, но я не шевелилась, просто дышала дочери в затылок и тихо шептала о том, какая она у меня красивая, умная, хорошая, лучше всех. Что всё будет хорошо. Всё наладится. Что я всегда и во всём буду на её стороне.

Мира молчала, слушала и только благодарно пожимала мои пальцы. Так и уснули — я, обнимая дочь, а она мою руку.

А утро началось с испуганного голоса Есеньки.

— Мама? Мама? — звала меня младшая. — Мирааа!

С разбегу распахнув дверь комнаты старшей сестры, Еся замерла на пороге.

— Мам… — всхлипнула Еся. — Я думала, ты опять ушла. Тебя нигде не было.

— Иди сюда, малявка. — сонно пробормотала проснувшаяся от её криков Мирослава и распахнула руки. — Мы здесь.

Недолго думая, Есенька с разбегу заскочила на кровать и ужом проскользнула между нами. Улеглась и блаженно зажмурилась, но тут же обиженно свела брови.

— А почему ты с Мирой ночуешь, мам, а со мной нет?

— У тебя кровать узкая. — подразнила Есеньку старшая сестра. — Вот подрастёшь, купят тебе широкую кровать, как у меня, тогда и будешь маму к себе звать на ночёвку. А сейчас ей где у тебя спать? На полу?

Есенька замерла, задумалась на минуту.

— Тогда я сама буду к маме спать приходить. У неё самая большая кровать. — выдала младшая дочь.

— Хитрюга. — одобрительно хохотнула Мирослава, шутливо пихая локтем Есеньку.

— Сама хитрюга. — не осталась в долгу та и начала руками и ногами спихивать Мирославу с её же кровати. — Маму к себе позвала, а меня нет.

Дочери, смеясь, возились на кровати, а я смотрела на них и улыбалась. Девочки мои. Такие смешные. В пижамах, с растрёпанными после сна волосами. Родные и самые дорогие.

— А папа приходил, да? Кофе пил? — неожиданно спросила Есенька. — Я видела его любимую чашку на столе. И галстук на стуле висит. Почему вы меня не позвали?

В комнате будто одним щелчком кто-то переключил тумблер с веселья на напряжение. Мирослава помрачнела и испытывающе посмотрела на меня.

— Он ночью приезжал на пять минут. Ты уже крепко спала. — чмокнув Есеньку в макушку, сказала я и встала с кровати.

— Ну ладно. — недовольно протянула Еся. — Может, он на мой утренник придёт. Он обещал.

— Если обещал, значит придёт. — кивнула я. — А сейчас давайте умываться и завтракать.

— Я первая! — ринулась с кровати Есенька, опережая сестру, с которой у них была одна на двоих ванная комната.

— А что с моей линейкой первого? — спросила Мирослава, как только за Есенькой захлопнулась дверь.

— Пока не знаю. — честно призналась я. — Не выгонят же тебя из школы? Последний класс остался.

— А если выгонят?

— Не должны. Отец обещал всё уладить.

Мирослава училась в частной школе, одной из лучших в городе. Дима сделал столько благотворительных взносов в эту школу, столько оборудования и учебных пособий для неё на свои деньги закупил, что я была уверена, они не посмеют.

Я оказалась не совсем права. Спустя час после нашего утреннего разговора неприятные события и новости покатились как снежный ком.

Сначала на мой телефон прилетела ссылка на видео от мамы. Кто-то выложил в новостной чат нашего города видео драки Мирославы и Звенигородской. Пока дочери умывались и спускались к завтраку, я пересмотрела его несколько раз и успела ответить на звонок мамы.

— Оленька, это же Мирослава? — дрожащим от волнения голосом спрашивала мама. — Это она? На видео не очень хорошо видно, но, мне кажется, это она.

— Она, мам. — тяжело вздохнула я.

— Поколотила Димину любовницу? — испуганно вопрошала мама. — Что же теперь будет. Здесь написано, что Мирочку арестовали.

— Она дома, мам. Не волнуйся, всё хорошо. — придав побольше уверенности в голосе, успокоила я маму. — Как ты вообще это видео нашла?

— Так я же подписана на некоторые наши городские чаты. — частила в трубку мама. — Не всегда смотрю, что там пишут, а здесь прям сердцем почувствовала, что нужно видео посмотреть, какое-то беспокойство охватило. Что же теперь будет, Оленька?

Мама ещё какое-то время причитала, рвалась приехать. Я с трудом уговорила её не беспокоится и оставаться на месте. Обещала держать в курсе.

Немного подумав, позвонила мужу.

— Я видел, Оль. Видео уже завирусилось. Из каждого утюга показывают. Не дёргайтесь, я всё улажу. — уже в который раз произнёс заевшую фразу Дима. — Есть ещё одна не очень приятная новость.

Я присела на стул и поплотнее прижала телефон к уху.

— Позвонила директор школы. Мирославу просят не приходить на торжественную линейку. Предложили ей вообще на какое-то время перейти на дистанционное обучение. Хотя бы на первую четверть. Пока всё не уляжется. — с тихой яростью в голосе поведал Дима. — Я предупредил, что если они предпримут хоть какие-то незаконные действия против моей дочери, попробую её отчислить или что-то в этом направлении, им не понравятся последствия.

— Понятно. — чувствуя, как нарастает тяжесть в груди, проронила я. — Что с твоей Звенигородской?

— Пришла в сознание, но состояние тяжёлое. Её готовят к операции. И она не моя, Оль. — недовольно буркнул Дима.

— Понятно. — повторила я, безразлично пожав плечами и напомнила: — Не забудь завтра прийти на утренник к Есении.

— Во сколько?

— В одиннадцать.

— Ты будешь?

— Да. Но потом у меня в школе праздничное мероприятие для учеников будет.

— Есенька будет с тобой?

— Если ты хочешь забрать её после утренника, она будет только рада провести с тобой время.

— Я пока не могу точно сказать, но постараюсь разгрести дела до завтра. Может все вместе куда-нибудь сходим отметим?

— Если девочки захотят.

Сухой разговор двух родителей в разводе, после которого на языке оставалась только горечь.

Раньше, каждый год мы праздновали первое сентября походом куда-нибудь всей семьёй. Могли в кино или в парк аттракционов, в кафе или просто жарили шашлык в зоне барбекю на нашем участке. В этом году, ни у кого, кроме Димы, желания отпраздновать в кафе не было. Но, оказывается, был ещё один человек, готовый отметить этот день со мной и моими дочерьми.

— Здесь явная самооборона. — тыкнул пальцем в экран ноутбука мой ведущий адвокат. — На видео чётко видно, что первой напала Ада Звенигородская. Ваша дочь только защищалась. Да, приём проведён не очень удачно, но Мирослава защищалась. То, что Звенигородская получила травму головы, ударившись о бордюр, можно квалифицировать, как несчастный случай.

Я собрал в кабинете весь штат своих адвокатов. Мы раз за разом пересматривали несколько видео драки Мирославы с Адой, снятых с разного ракурса, разными телефонами. Зевак и свидетелей этой драки, снимающих всё на телефон, оказалось несколько. Дебильная привычка современной молодёжи снимать на телефон и потом загружать в сеть, всё, чему они стали свидетелями, оказалась очень полезной в нашем случае.

Была ещё запись с камеры наблюдения над подъездом, которую оперативно раздобыла моя служба безопасности. Её мы прокрутили раз двадцать. Лучший ракурс, всё происходящие было как на ладони.

Я внимательно всматривался в лицо Мирославы, которая стояла лицом к камере. Пытался прочитать по губам, что она с издевательской усмешкой говорила Аде.

Мирослава свободно, даже расслабленно стояла перед Адой. Засунув большие пальцы рук в карманы брюк, раскачивалась с пятки на носок, как это часто делал я, пытаясь показать своё безразличие и незаинтересованность в диалоге и оппоненте.

Ада размахивала руками и наступала на мою дочь, а Мирослава только обидно усмехалась и что-то коротко и отрывисто отвечала. Презрительно кривила губы и время от времени демонстративно окидывала Аду брезгливым взглядом.

Первой не выдержала Звенигородская. Кинулась на Мирославу с кулаками. Мирослава с деланным удивлением вздёрнула бровь, отступила на шаг в сторону от напавшей на неё Ады, быстрым, даже неуловимым движением провела приём, и Звенигородская полетела на землю.

Наверное, Мирослава могла удержать её от падения. Дочь прекрасно знала приёмы самообороны, и на тренировках их учили, как в честном поединке не навредить фатально противнику, но применять свои знания и опыт к Аде Мирослава не стала. Не стала удерживать от падения и рокового удара об землю. Отпустила и отошла ещё на шаг в сторону.

В который раз глядя на то, как голова Ады встречается с бетонным бордюром, поморщится. Видео было без звука, но мне казалось, я слышал звук удара и треск костей черепа.

— Думаю, нам не составит труда доказать, что Мирослава защищалась. — подвел итог адвокат, и все остальные согласно закивали.

— Действуйте. — вздохнул я с облегчением. — Было бы совсем хорошо, если бы дело не дошло до суда.

— Сделаем всё возможное.

— И невозможное тоже. — рыкнул я.

Распустив адвокатов, вызвал к себе лучшего в компании айтишника.

— Мы можем попытаться удалить и заблокировать в интернете видео с вашей дочерью. — озадаченно почесав светлую щетину на подбородке, неуверенно произнёс айтишник. — Только оно завирусилось знатно. Будем неделями, месяцами только и делать, что удалять и удалять. А оно будет всплывать то там, то тут, как г… в проруби. — айтишник запнулся и бросил на меня виноватый взгляд. — Извините, Дмитрий Евгеньевич.

— Какие предложения? — мрачно посмотрел я на своего лучшего спеца.

— Предлагаю, пока мы чистим, придать видео и событию на нём другую риторику. Сейчас видео подписывают и представляют, как "мажорка избивает ни в чём не повинную девушку" и "мажорка расправилась с любовницей отца". Мы выставим эту ситуацию совсем в другом свете. "Няня попыталась наказать девочку кулаками". "Учите своих детей защищаться от неадекватов. Ими может оказаться кто угодно, даже собственная няня". Как вам?

— Сработает? — усомнился я.

— Сработает. Пипл проглотит всё, что им предложат. И чем безобразнее и скандальнее ситуация и история, тем охотнее они в неё верят. — с уверенной усмешкой выдал парень. — У всех же дети. В защиту ребёнка они такой вой поднимут, мало не покажется.

— Может, лучше наоборот сбавить накал страстей и просто убрать видео, насколько возможно? — задумчиво глядя на экран ноутбука, сомневался я.

— Нам же нужно сделать из вашей дочери жертву? Добиться сочувствия у публики. — убеждал меня айтишник. — Эту историю и так через неделю никто не вспомнит, но у людей останется ощущение, что Мирослава была жертвой и защищалась. Сейчас мы забросим во все городские чаты и паблики видео драки с такой риторикой, а чуть позже завалим их другими новостями, чтобы отодвинуть подальше в лентах. Сработает. Сто раз так делал.

— Работайте. — согласился с доводами парня.

По сути, Мирослава и была жертвой. Жертвой моей глупости и дурного характера. Всё, что произошло с дочерью — было следствием моих дебильных поступков и решений.

Я откинулся на спинку кресла и потёр колючую, отросшую бороду. Дерьмово. Мне было настолько пакостно и мерзко от самого себя и ситуации, которую я спровоцировал своими действиями, что хотелось голову себе об стену разбить.

Но это я всегда успею сделать, были дела поважнее.

Набрал своего помощника, который контролировал ситуацию в клинике.

— Как она? — без приветствия сразу приступил к главному.

— Наблюдают и готовят к операции. Отёк спал. Ада в сознании, но соображает и говорит пока плохо.

— Считаешь, адвокатов к ней запускать пока рано?

Я дал чёткие указания и план действий своим юристам. Ада должна отказаться от претензий к Мирославе. Хорошие откупные будут для неё привлекательнее разборок со мной. Новая квартира в престижном районе лучше неприятностей, которые я мог ей без проблем обеспечить.

— Боюсь, она ещё не слишком хорошо соображает, Дмитрий Евгеньевич. Да и речь у неё невнятная.

— Ладно. Звони, если что-то изменится.

— Я на месте. Всё под контролем, Дмитрий Евгеньевич.

Отбил звонок и, резко поднявшись, подошёл к окну. Тяжесть за грудиной мешала дышать. Мышцы рук сводило судорогой. Хотелось орать во всю глотку и молотить кулаками стекло, так, чтобы до глубоких порезов. Чтобы кровь хлестала и пальцы всмятку. Любую боль принять, лишь бы она заглушила сжирающее душу чувство вины.

Потому вина, в том, что происходило сейчас, была только моя. Мне и наказание принимать. Не дочерям, не Оле.

Руки мне переломать, череп пробить. Любую боль, любое наказание приму, только бы мои девочки больше не страдали.

Меня надо наказывать. За мою ненормальную, кривую любовь к жене. За поступки, за злость и неумение побороть зверя внутри. Никого не пожалел, всем жизнь сломал. Собственную жену затравил, довёл до голодных обмороков. Есеньку чуть не потерял. Мирославу к преступлению подтолкнул. Придурок!

Дима приехал, когда мы с девочками уже поужинали и, оккупировав диван в гостиной, собирались посмотреть перед сном какой-нибудь семейный фильм.

Мира с Есенькой спорили, выбирая между комедией и фильмом про подростков. Я не встревала, молча улыбалась, наблюдая за дочерьми. Когда мы были всё вместе, так рядом, что можно было протянуть руку и прижать девочек к себе, вчерашние страхи и тревоги немного отступали.

— Папа! — услышав в прихожей звук открываемой двери и голос Димы, радостно взвизгнула Есенька. Сорвалась с места и побежала встречать отца.

Мирослава помрачнела и отбросила на подушки отвоёванный в бою с сестрой пульт от телевизора.

Я поднялась с дивана и пошла навстречу Диме.

— Ты не предупредил, что приедешь. — глядя на вошедшего мужа, тихо, но твёрдо произнесла я.

Мне не нравилась ситуация, когда мы вроде жили в разных местах и давно развелись, но муж считал в порядке вещей вот так просто заявится в дом, даже предварительно не позвонив и не поставив в известность о своём визите. Мы вроде всё решили: это наш с дочерьми дом, мы живём отдельно от Димы. Дима не может вот так вваливаться к нам в любой момент. Должны же быть соблюдены какие-то личные границы.

Я недовольно нахмурилась.

— Извини. — развёл руками Дима. — Как-то не подумал, что нужно разрешение спрашивать. Не привык.

— Не разрешение, Дим, — просто предупредить. — глядя в глаза мужу, постаралась я донести свою позицию.

Дима фыркнул и явно хотел ещё что-то сказать. Что-то в своей привычной издевательски-саркастичной манере. Даже губы скривил в злой усмешке, но глядя на мой хмурый вид, в последний момент сдержался. С трудом. Даже кадык заметно на горле дёрнулся, когда муж проглотил ядовитые слова.

— Хотел уточнить насчёт завтрашнего дня. — прочистив горло, сказал Дима, и положил ладонь на голову обнимающей его Есеньки. — Я могу вас отвезти.

Вопрос можно было решить простым телефонным звонком, но мужу зачем-то понадобилось по вечерним пробкам тащиться к нам на другой конец города.

— Тебе придётся утром очень рано вставать, ехать сюда из города, потом отсюда обратно в город. Не вижу смысла. — сразу исключила я возможность Диме остаться ночевать в доме. — Приезжай к восьми тридцати сразу к Мирославе в школу. А после торжественной линейки, как раз успеешь на праздник к Есе.

— Ты всё-таки решила пойти на линейку? — повернулся муж к Мирославе.

— Ну меня же не отчислили. — пожала дочь плечами. — Я не собираюсь прятаться и забиваться в нору. Учиться мне никто не запрещал. Имею полное право.

— Может, ты и права. — согласился Дима, задумчиво посмотрев на дочь. — Прятаться — значит признать свою вину. А у нас сейчас полным ходом в СМИ идёт компания, что ты жертва нападения.

Я посмотрела на Диму. Что он придумал?

— Девочки, мы с мамой поговорим, а вы пока посмотрите своё кино. — Дима мотнул головой в сторону кабинета, давая мне знак идти за ним. Отцепил, прилипшую к нему Есеньку. — Еся, потом я тебе почитаю на ночь книжку. Обещаю.

Мирослава тут же подхватила брошенный пульт, а Есенька, тяжело вздохнув, поплелась к дивану, плюхнулась на него и обиженно скрестила руки на груди.

— Давай уже какие-то твои танцы. — наконец согласилась она с выбором старшей сестры.

Новости, которые мне рассказал Дима, немного успокоили мою тревогу. Я верила в профессионализм и крепкую хватку его адвокатов. Сама с этими аллигаторами столкнулась. Мало мне не показалось.

То, что муж планировал откупиться от своей любовницы квартирами и деньгами, меня совсем не тронула. Пускай делает что хочет. Я бы лучше вообще ничего этого не хотела знать. Пусть Звенигородская просто навсегда исчезнет из жизни моих дочерей.

И на следующий день, на торжественной линейке у Мирославы, в толпе родителей, мы Димой стояли рядом. С виду настоящая семья, а по факту вместо семьи руины.

Время от времени Дима касался меня то плечом, то локтем. Я с трудом подавляла порывы дёрнуться в сторону, чтобы избежать прикосновения. Мне было неприятно. Мне было больно, потому что я ещё помнила, как муж касался меня. Эти воспоминания никуда не делись, не сдохли в муках, как любовь и доверие. Я запах его помнила, жар его кожи на кончиках моих пальцев.

Дима лишил меня всего этого. Своей изменой наказал меня, отобрав у меня себя и всё то, что было, искрило между нами.

Я опустила голову и незаметно вздохнула. Оказывается, я ещё жива. Могу чувствовать, что-то кроме, выжигающей внутренности обиды.

После линейки Мирослава, помахав нам с Димой ручкой, вместе со всем классом зашла в школу.

— Пойду с директором переговорю. — глядя на заходящие один за одним в здание школы классы, сказал Дима. — После уроков Мирославу заберёт водитель. А я Есеньку после утренника заберу. Погуляем немного, может, в парк аттракционов свожу её. Не теряй нас.

Я была на своей машине, поэтому до детского сада Есении мы с мужем добирались раздельно. Поприсутствовав на утреннике и поддержав Есеньку, с самым серьёзным видом декламирующую стих, который утром всю дорогу повторяла в машине, я поехала в свою музыкалку.

У нас тоже после обеда было небольшое праздничное мероприятие в честь начала учебного года. Дети приходили после своих линеек и уроков, чтобы поздравить нас. Был небольшой концерт силами преподавателей и учеников. А потом чаепитие с коллегами в моём классе сольфеджио.

Уже после четырёх, я вышла из школы, немного уставшая, но довольная. С букетом разноцветных астр, подаренных учениками.

— Ольга Александровна. — у самой машины окликнули меня. — С праздником, Ольга Александровна. Это вам.

Я обернулась на знакомый детский голос. Позади меня стояли Егор и Миша Протоповы.

Миша протянул мне цветы, а я, наконец, смогла рассмотреть его отца. Мужчину, который мне очень помог, буквально спас меня и моё зрение.

Егор Протопов был мощным. Глядя на него, это слово первым пришло на ум. Плотный, мускулистый, хорошо сложенный. Словно высеченный из камня древнеримский воин. Сильная челюсть, твёрдый взгляд. Строгие брюки, голубая рубашка, до предела натянутая на широкой груди. Внимательный, изучающий взгляд. Чувствовалась в Егоре не дюжая сила и уверенность.

— Папа, мы чуть не опоздали. — с упрёком посмотрел на отца Миша и снова повернулся ко мне. Улыбнулся робко, словно извиняясь. — Это папа вам долго цветы выбирал.

— Ну не опоздали же. — похлопал сына, держащего цветы, по плечу и чуть подтолкнул ко мне. — Здравствуйте, Ольга.

— Спасибо за цветы, Миша. — улыбнулась я, забирая протянутый мне букет. — Здравствуйте, Егор.

— Как ваши глаза? — изучал меня взглядом Егор. — Прекрасно выглядите, Ольга.

— Всё хорошо. Обошлось без осложнений. — меня смущал его заинтересованный взгляд, и я отвела глаза, посмотрела на довольного Мишу. — Я очень благодарна вам с Мишей. Если бы не вы…

— Ааа… — отмахнулся Егор. — Мы с сыном хотели пригласить вас в кафе. Отпраздновать День знаний.

Миша, глядя на меня с надеждой в глазах, с энтузиазмом закивал.

— В кафе? — Я искренне удивилась. — Прямо сейчас?

— Мы заказали столик в "Звёздном". — посмотрев на циферблат наручных часов, сказал Егор. — Там отличная кухня. Шеф-повар — мой одноклассник.

Кажется, у отца Миши везде были знакомые и нужные люди. Врачи, повара, вот теперь ещё и преподаватель сына.

— Спасибо, но у нас сегодня дома семейный ужин. Меня уже ждут. — вежливо отказалась я.

— Тогда, может быть, завтра? Ужин в ресторане. Я приглашаю. — неожиданно предложил Егор, и я моргнула. Покрепче прижала к себе цветы и отступила на полшага.

Я не привыкла получать приглашения от мужчин. Вернее сказать — не умела. Внимания чужого мужчины было настолько непривычным, что в первый момент я даже растерялась. Пока рядом со мной был Дима, мужчины на меня даже посмотреть лишний раз боялись.

— Боюсь, что я не смогу, Егор. Но спасибо за приглашение. — чувствуя, как загорелись щёки, отказалась я.

— Как я понял из вашего рассказа — вы в разводе. — чуть склонив голову к плечу, Егор задумчиво провёл кончиком языка по нижней губе. — Вы свободная женщина, Ольга. Почему отказываетесь? Я не в вашем вкусе?

Я покачала головой и честно призналась:

— Дело в другом, Егор. У меня был крепкий, как я думала, и счастливый брак, который очень некрасиво закончился. Тяжёлым разводом, последствия которого мы разгребаем до сих пор. Мне не до свиданий. Я пока не готова даже подумать в этом направлении.

Я чувствовала какую-то неловкость, даже физическое неудобство от этого разговора. Совершенно не готова была к подобным темам и к мужскому интересу отца моего ученика.

— Спасибо, что помогли мне. — я вымученно улыбнулась Егору и Мише, топтавшемуся рядом с отцом. — И за цветы тоже. Мне пора.

Развернулась, чтобы уйти, и натолкнулась взглядом на Диму.

Муж стоял у своей машины, придерживая открытую заднюю дверь, пока из салона его автомобиля вылезала Есенька. Придерживал дверь и сверлил меня совершенно диким взглядом.

— До встречи, Ольга. — донёсся до меня голос Егора.

Я молча, не глядя на него, кивнула и пошла навстречу выбравшейся из машины и бегущей ко мне Есеньки.

— Мама, мы в парке гуляли. — налетела на меня дочь. — Папа мне сахарную вату купил и шарики. Ой, а шарики?

Есенька развернулась и помчалась обратно к машине Димы.

— Папа, шарики забыли!

Пока Дима с Есей доставали из салона автомобиля целую связку фольгированных, гелиевых шаров, я дошла до своей машины и открыла для дочери и её трофеев заднюю дверь в салон.

— Домой? Торт есть? — запихнув, наконец, все непослушные шары на заднее сиденье и усевшись в детское кресло, спросила Есенька. — Мира, наверное, уже съела половину.

— Она ждёт нас. — со смешком, успокоила я дочь и закрыла её дверь.

Дима стоял рядом и наблюдал за погрузкой Есеньки и её новых воздушных друзей. Кого там только не было. Покемоны, жираф, розовый лабубу, зебра, пара зайцев и золотые сердечки.

— Кто это был? — угрожающе спросил Дима, как только нас с ним отрезала от дочери закрывшаяся дверь машины.

— Миша Протопов, мой ученик.

— Я не про мальчишку. — прорычал муж. — Я про мужика с ним.

— Отец Миши. — озвучила я очевидное.

— Что у тебя с ним?

Я неверяще покачала головой.

— Это он отогнал тогда Звенигородскую с газовым баллончиком и отвёз меня в больницу.

— Он смотрел на тебя, как на кусок мяса. — рявкнул Дима.

Я пожала плечами и, обходя машину, пошла к водительской двери.

— Я не потерплю чтобы рядом с моими дочерьми ошивался какой-то левый мужик — прилетело злое в спину.

— Дим. — я остановилась и прежде чем открыть дверцу машины, посмотрела на мужа. — Я не ты. Не нужно меня под свою гребёнку стричь.

Это был не намёк, говорила как есть. В лицо.

У мужа глаза сверкнули. Нижняя челюсть дёрнулась.

Спокойно открыла дверь машины, села на водительское место и положила цветы на переднее пассажирское сиденье.

— Мам, а папа с нами не поедет? — отгоняя от лица особенно докучливый шарик в виде сердца, спросила Есенька.

— Нет. У папы ещё свои дела. — я завела двигатель и, посмотрев в левое зеркало обзора, тронулась с места.

— Он тоже твой торт хотел попробовать. — грустно, с лёгким упрёком поведала дочь. — А ты долго ещё будешь на папу сердится?

— Имею право, Есень. Он меня обидел. — глядя на дорогу, глухо сказала я.

— Вы же помиритесь? — не унималась Есенька. — Папа сказал, что обязательно помиритесь, и всё будет, как раньше. Будем опять жить вместе.

Я скрипнула зубами.

Несколько месяцев спустя.

Я остановился перед сверкающей витриной ювелирного магазина. Может, купить жене бриллианты? И сразу представил, как припрусь поздравлять жену и дочерей с Новым годом, а Оля покачает головой и сухо откажется принимать мой подарок. Ей ничего от меня не нужно. Она больше ничего от меня не ждала. Ни подарков, ни внимания. Ни меня самого.

Предновогодняя суета вокруг была. Весь город словно сошёл с ума. Толпы людей рыскали по торговым центрам в поисках подарков. Во всех витринах ёлки, шары, светящиеся, гирлянды. Ёлки, ёлки, ёлки на всех площадях. Иллюминации по фонарным столбам, растяжки поперёк улиц, переливающиеся золотыми огнями.

Всё воспринималось мной сейчас, как пир во время чумы. Потому что у меня в жизни был апокалипсис. Эпидемия чумы у меня в жизни была, и я, как заражённый этой чумой, сидел в изоляции от своей семьи. В одиночестве, и при этом меня все боялись.

Я люто психовал. Быть врагом в глазах собственной семьи раздражало, бесило до мушек в глазах. А главное, что я ничего пока сделать не мог. Только терпеливо ждать, когда страсти улягутся, обида Оли немного утихнет и она перестанет бояться меня.

Я никогда не желал жене зла. Да, я был с ней жесток, вёл себя с Олей, как последний мудак. Детей отобрал и чуть ли не с голой задницей на улицу выставил, но я никогда не желал ей зла. Всячески пытался донести до неё свою позицию. Да я прямым текстом говорил что хочу, чтобы она вернулась. Прекрати Оля упираться и воевать со мной, вернись она домой, я бы сделал всё, чтобы она стала ещё счастливее, чем прежде. На руках бы носил. Ноги ей мыл и воду пил.

Вот только Оля словно оглохла. Ослепла. Разум потеряла и память заодно. Ничего слышать не хотела. Далась ей эта Ада!

Никакой эмоциональной составляющей у меня в отношениях с Адой не было. И секс не делал нас с ней ближе, скорее я только больше злился, что со мной в постели не та женщина. Чужая. Пахла не так, стонала не так, обнимала не так.

Зато подарки охотно принимала.

Отвернулся от витрины ювелирного и пошёл искать отдел детских игрушек. Что подарить Есеньке, чем её порадовать, я знал точно. Младшая дочь охотно делилась со мной своими мечтами. Она единственная, кто не боялся меня, любил, несмотря ни на что, и радовался нашим встречам.

С Мирославой было сложнее. Мирослава не желала со мной общаться. У неё всегда находилась причина отказаться от наших встреч. То тест у неё на следующий день в школе и ей нужно подготовиться. То реферат срочно написать. То голова болит, то горло. И в те дни, когда мне удавалось перехватить её после школы под предлогом отвезти домой, она букой сидела в машине и дулась. Или высказывала мне все свои накопившиеся претензии.

— Ты же для меня идеалом был, пап. Я же думала, что вот такого себе мужа буду выбирать. Честного, порядочного, верного. Чтобы на руках носил и пылинки сдувал с меня, как ты с мамы. Чтобы у него глаза сияли, когда я смеялась бы, как у тебя, когда мама радовалась чему-то. Любящего. Вот только это всё враньё оказалось. Неправда.

— Не враньё. — сжимал я пальцами руль. — Я люблю вашу маму. Всегда любил.

— Ага. Так любил, что Адку себе завёл. — зло усмехалась дочь.

Я зубами скрипел. Оправдываться было глупо.

— Как мама вообще? — пытался выяснить я.

— Нормально. — цедила сквозь зубы Мирослава.

И вот по этому её "нормально", по тому тону, с которым Мира это произносила, понимал, что ни черта хорошего нет. Что Оля не хочет меня видеть. Не готова. И до сих пор боится, что я сдам назад, начну очередную компанию по объёму у неё детей.

Я не собирался этого делать. Да, я рвался к жене, я по дочерям скучал и по нашему дому. Но я понимал, что слишком много боли причинил Оле. Незаслуженной. Жестокой. Я душу из жены вынул и место неё поселил страх и ненависть. И то, что обратной дороги к жене у меня нет, тоже понимал. Не простит.

Всё, что я сейчас мог сделать для Оли — это вернуть ей чувство безопасности и стабильности.

Я переоформил на неё дом. Теперь жена была единоличной владелицей дома. Содержание дома и зарплату обслуживающего персонала взял на себя. Каждый месяц переводил большую сумму на счёт жены. Ни она, ни дочери не должны были ни в чём нуждаться.

Мирослава с Есенией давно уже были укомплектованы по полной программе: счета в банках, трастовые фонды, недвижимость, но мне хотелось, чтобы и Оля чувствовала себя обеспеченной на долгие годы.

Но жена не доверяла мне настолько, что, несмотря на поступающие два раза в месяц на её счёт деньги, приличные, к слову, деньги, продолжала работать за гроши в своей музыкальной школе.

Я понимал, что это всё следствие моих поступков, следствие поведения дурного пацана пубертатного возраста. От этого горчило во рту. Кажется, я впервые в жизни испытывал лютый стыд за себя и свои решения. Дерьмовые ощущения. Непривычные.

Работой глушил их. Зверем вгрызался в новые проекты, стараясь отключить мысли о том, что сотворил с женой. Что из некогда весёлой и счастливой женщины рядом со мной сделал вечно вздрагивающую, боящуюся, лишний раз глаза на меня поднять и слово сказать зашуганную училку сольфеджио.

И хотел бы всё исправить, но пока не сильно получалось. Понимал, что нужно время. Что нужно оставить в покое и жену и Мирославу. Не лезть, не наседать, не навязываться. Но с Новым годом я же могу их поздравить?

— А в прошлом году мы Новый год в лесу встречали. — крутя в руках сверкающий серебром ёлочный шар, выдала Есенька. — Папа нас на снегоходе катал, а потом салют запускали.

— Вы хотите куда-нибудь поехать на новогодние праздники? — я опустила руку, в которой держала ёлочную мишуру, собираясь повесить её на ёлку. — На базу отдыха?

Мы с дочерьми в принципе могли поехать на каникулах куда угодно. Дима два раза в месяц переводил на мой счёт такие деньги, что мы могли позволить себе всё, любую поездку, любое развлечение.

— Нет. — тут же открестилась Есенька. — Я дома хотела с тобой и с Мирой. И в прошлом году тоже.

Я прошлый Новый год, глядя стеклянными глазами на мелькающие в телевизоре яркие картинки, тихо выла в бокал с шампанским. Хуже любимого всеми нами праздника у меня в жизни не было. Я даже дозвонится до детей, чтобы поздравить их, не смогла. Телефон Мирославы был вне зоны доступа.

— В этом году с нами даже бабушка будет встречать. — подмигнула младшей сестре Мира. — Наверное, пирог свой любимый испечёт. И холодец сварит.

— Холодец беее… — скривилась Есенька, и мы с Мирославой рассмеялись.

— Не беее, а вкусно и полезно. — забирая у Есеньки серебряный шар и вешая его на ёлку, нравоучительно произнесла Мирослава.

— Вкусно и полезно — это мандарины! — подскочила с дивана Есенька и понеслась на кухню, спросив на ходу. — Мама, тебе тоже почистить мандаринку?

— И мне. — вслед ей крикнула Мира.

— А ты холодец ешь! — хохотнула Есенька, скрываясь за дверью.

— Маленькая вредина!

Я вешала на ёлку мишуру и, слушая шутливую перебранку дочерей, улыбалась.

Мы с девочками понемногу приходили в себя. Перестали тревожно реагировать на телефонные звонки Димы, и вообще как-то успокоились, повеселели.

После истории с дракой, благополучно закончившейся с помощью адвокатов мужа, Дима почти не появлялся на моём горизонте. Звонил, только если планировал забрать на выходные дочерей. На мой вопрос про Аду ответил, что она теперь не работает в его компании и больше не побеспокоит ни меня, ни дочерей. Что ей, с некоторых пор, не до нас. Постепенно и мы стали забывать эту историю.

В конце октября в город вернулась мама. Долго обнимала нас с дочками и, сдерживая слёзы, рвано вздыхала.

Я была рада её возвращению, потому что скучала и потому, что мамина помощь сейчас была очень кстати. Я не стала увольняться с работы, наоборот, почувствовав, что работаю не вынужденно, а просто потому, что хочу, поняла, что мне это нравится. И ещё у меня родилась мечта, в направлении которой я тихонько двигалась, как раз в стенах нашей музыкальной школы.

Мама сейчас была на подхвате. Забирала Есению из садика, если я задерживалась в школе.

Встречать Новый год мы решили дома. Приготовления почти закончились: ёлка была наряжена, стол накрыт праздничной скатертью, салаты нарезаны, и я отправила водителя на машине за мамой, у которой, наконец-то, испёкся пирог. Она позвонила сказать, что готова ехать к нам.

— Давайте наряжаться! — хлопнула я в ладоши. — Скоро приедет бабушка, и начнём праздновать.

Есенька с Мирославой, весело переговариваясь, разошлись по своим комнатам, а я, окинув последним взглядом празднично украшенную гостиную, не спеша поднялась по лестнице и вошла в свою спальню. Придирчивым взглядом ещё раз осмотрела купленное к встрече Нового года вечернее платье.

Оно было смелым для меня. С открытой спиной. Гладкий шёлк облегал бёдра и струился в пол мягкими волнами. Впервые за долгое время мне захотелось надеть что-то по-настоящему красивое и сексуальное. Хотелось почувствовать себя привлекательной женщиной, а не загнанной тёткой, с затравленным взглядом.

Подняла вверх волосы, обнажив шею. В уши вдела серёжки-гвоздики с длинными, тонкими цепочками, на кончиках которых сверкали маленькие бриллианты. Добавила в пару к серьгам ожерелье, тонкая цепочка которого скользила по позвоночнику и ниже лопаток заканчивалась таким же бриллиантом.

Макияж чуть ярче обычного, капля духов на ключицы. Тонкие чулки и купленные специально к этому платью туфли на шпильке. Повертелась перед зеркалом. Я нравилась себе. Давно я не видела, не чувствовала себя такой красивой.

Есенька, увидев меня, взвизгнула от восторга. Кинулась обнять, но остановилась в шаге, замерла.

— Мамочка, ты такая красивая. — восхищённо выдохнула она. — Как настоящая королева.

Мирослава подняла вверх большие пальцы и одобряюще улыбнулась.

— Класс, мам. Ты красотка.

Вошедшая в этот момент в дом мама, остановилась на пороге и шумно вдохнула через нос воздух.

— Оленька, какая же ты у меня…

— Давайте уже праздновать? — немного смутилась я. Отвыкла от таких комплиментов и комментариев по поводу своей внешности. Но было безумно приятно.

Мы все негласно решили отметить этот Новый год исключительно в вечерних платьях и при полном параде. Пускай и маленькой, тесной, девчачьей кампанией. Мы заслужили этот праздник.

Мы уже сели за стол, когда в дом неожиданно вошёл Дима. Со сверкающими, не успевшими растаять снежинками на тёмных волосах и меховом воротнике распахнутой, короткой дублёнки. Неуверенно остановился в двери, держа в руках коробки и пакеты с подарками.

— Всем привет. — глухо поздоровался, обведя нас взглядом. Остановился на мне, и его глаза потемнели. Дёрнув кадыком, муж гулко сглотнул.

Снег шёл, будто на небесах разверзлась дыра, в которую вывалился весь годовой запас снежинок.

Я смотрел через лобовое стекло машины на дом. Там за светящимися окнами, была моя семья, которую я бездарно продолбал. Смотрел на мелькающие за стёклами силуэты, на разноцветные огоньки наряженной ёлки и до скрипа сжимал пальцами руль.

Кто в этом году украшал фасад дома новогодними гирляндами? Обычно это делал я под беспокойное ворчание Оли, чтобы был осторожнее, что лестница, на которой я стоял, плохо и криво упиралась в стену, и я рисковал свалиться вместе с ней и что-нибудь себе сломать.

Это была наша семейная традиция — всем вместе украшать дом к новогоднему празднику. Есенька с Мирославой разбирали сложенные в коробку гирлянды и больше запутывали их, чем распутывали. Оля, бегая по дому, руководила всем сразу: приготовлением праздничных блюд, уборкой дома, развешиванием под крышей гирлянд.

Предпраздничная суета была радостной, полной предвкушения праздника. К вечеру дом был в идеальном порядке, из кухни доносились сногсшибательные запахи, в гостиной стоял накрытый белоснежной скатертью стол и сверкала огоньками красиво украшенная ель.

Уверен, что сегодня в доме было точно так же. Чисто, красиво, празднично и уютно. Вот только без меня.

Тяжело вздохнув, открыл дверцу машины. Я только поздравлю, подарю подарки и уйду.

Знал, что меня никто не ждёт, и, скорее всего, не будет рад лицезреть, но смертельно хотелось увидеть Олю и дочерей. Хоть на несколько сраных минут.

Встречать Новый год одному было тоскливо. Мне казалось, что в квартире на Пархоменко было сыро, и пахло запущенным, брошенным домом, хотя уборщица приходила два раза в неделю, мыла там всё, драила. Ни пылинки, ни соринки. Наверное, так пахло одиночество.

Я впервые задумался, каково было Оле жить одной в чужом доме. Хотя по факту чужой та квартира ей не была, всё-таки она в ней выросла. Но за восемнадцать лет всё равно уже не была такой родной.

И приходя вечерами в свою пустую квартиру, я испытывал раскаяние. За то, что заставлял любимую женщину проходить через это. Через одинокие вечера и бессонные ночи. За прошлый Новый год, когда она не смогла увидеть и поздравить дочерей. Я-то вот смог набраться наглости и припереться, а у неё такой возможности не было. Оля не знала, где мы. Я и телефон у Мирославы отобрал, под предлогом, что нечего в нём сидеть, нужно гулять, дышать чистым воздухом, на санках и снегоходах кататься.

В такие моменты чувствовал себя не просто бывшим мужем-козлом, тиранившим жену, я себя последним мудаком чувствовал. Садистом. Только тот получал удовольствие от страданий своей жертвы, а я нет. Я злостью захлёбывался и несло меня по краю безумия. И только сейчас, оказавшись в шкуре жены, начал понимать, что я был чудовищем. Запугал, затиранил так, что она до сих пор предпочитает избегать встреч со мной. Никак со мной не общаться, кроме вынужденных разговоров о детях.

Просто ввалиться сейчас в дом, переполошив и напугав жену, которая только-только стала общаться со мной без страха в глазах и напряжённо сомкнутых губ, было плохой идеей.

Я дал себе слово не беспокоить Олю без серьёзных поводов, не навязывать своё общество. Дать ей время забыть то, что она раз за разом переживала рядом со мной после развода. И я твёрдо придерживался своего решения. Но зайти поздравить её и дочерей с Новым годом я же мог?

Понимал, что это только повод. Лазейка, которую я нашёл в обход своего же решения не тревожить семью. Но не воспользоваться не смог.

Забрал из багажника коробки и пакеты с подарками, открыл своим ключом калитку и быстро, чтобы не передумать, пошёл к дому.

Не давая себе шанса отступить в последний момент, открыл дверь и шагнул в тёплый свет.

И сразу через распахнутые двери гостиной увидел празднично накрытый стол и свою семью, сидящую за ним.

— Всем привет. — пересохшим горлом выдавил я.

Четыре пары глаз уставились на меня. Есенькины вспыхнули радостью. Младшая дочь выскочила из-за стола и быстро пошла мне навстречу. Тёща смотрела, как на привидение. Причём как на злобное и неприятное привидение. Мирослава скептически усмехнулась и отвела взгляд. Уставилась в свою тарелку. Оля медленно поднялась со стула и так и осталась стоять рядом с ним. Спокойная, невозмутимая, только тонкая морщинка между бровей выдавала внутреннее напряжение.

— Я на минутку заскочил. Только поздравить. — с самым беспечным видом, какой только мог изобразить, выдал я полуправду. Потому что втайне надеялся, что не выгонят меня за порог, как обоссаного бродягу. Оставят праздновать Новый год с семьёй.

— Папа. — обняла меня Есенька. — Я загадала, чтобы ты пришёл и всё получилось.

— Я не мог тебя не поздравить. — я присел на корточки, чтобы наши с Есенькой лица были наравне, и обнял дочь. — С Новым годом, кроха.

— А у меня для тебя подарок. — шепнула мне на ухо Есенька. — Он под ёлкой лежит.

— Я обязательно заберу. — глядя поверх Есенькиной головы на Олю, тоже шёпотом ответил я и поднялся в полный рост. — Я подарки привёз. Хотел поздравить.

Оля молчала. Смотрела на меня и молчала. А у меня от взгляда на жену такой жар внутри поднимался, что казалось, кровь в венах кипит и пузырится.

Красивая, что пипец! Платье это новое с открытой спиной, хрупкие лопатки, тонкая цепочка со сверкающим камушком на конце, соблазнительно скользила вдоль позвоночника. Шея лебединая.

— Ты останешься, пап? — с надеждой заглядывая мне в глаза, спросила Есенька.

Я с вопросом посмотрел на Ольгу. Она молчала, смотрела на меня нечитаемым взглядом.

— Проходи, раз пришёл. — усмехнувшись, выдала тёща. — До боя курантов осталось семь минут. Заодно и шампанское нам откроешь.

— Сейчас всё будет! — засуетился бодрым идиотом, сгружая на банкетку в прихожей подарки и дублёнку. — Какой Новый год без шампанского!

Мирослава, по-прежнему глядя только в свою тарелку, громко хмыкнула. Есенька, радостно подпрыгивая, схватила меня за руку и потащила к столу.

— Я принесу ещё один прибор. — проскользнув мимо меня, тихо сказала Оля, и я посмотрел ей вслед.

Смотрел, и в голове крутилось самое дебильное объяснение моей тяги к жене — приворожила. Вот этой длинной шеей, хрупкими лопатками, тонкими пальцами. Взглядом своим ясным приворожила. Намертво. И оторвать, отодрать я её от себя мог только вместе с собственной кожей. Так, что на месте отодранных кровавых лоскутов оставались только оголённые нервы.

На моём месте во главе стола сидела тёща, и судя по её упрямо поднятому подбородку, уступать его мне не планировала. Я не претендовал. Отодвинул стул на противоположном краю стола, обозначив, что сяду здесь, и потянулся за шампанским.

Вернувшаяся из кухни, Оля молча поставила передо мной тарелку и разложила приборы.

Это был, пожалуй, самый странный Новый год в нашей жизни. Если бы не Есенька, то праздник прошёл бы в полном молчании. Младшая дочь искренне радовалась моему присутствию и болтала без умолку, словно не чувствуя натянутую обстановку за столом.

— Загадывайте, загадывайте желания! — с первым ударом курантов напомнила Есенька. Замолчала, нахмурив бровки, о чём-то задумалась, беззвучно шевеля губами.

У меня было одно желание. Давно обдуманное и чётко сформулированное, и поэтому я смотрел только на жену.

Оля, заглядывая в свой бокал, покусывала губу. И когда куранты пробили последний, двенадцатый раз, подняла глаза и посмотрела на меня. В её глазах была пустота. Ни боли, ни страха, ни любви, ни нежности. Мёртвый, безразличный взгляд.

— С Новым годом! С новым счастьем! — полным сарказма голосом, выдала тост Мирослава и протянула бокал с соком.

— С Новым годом! — под звон бокалов, эхом пронеслось над столом.

— Пап, а что ты загадал, пап? — тут же начала дёргать меня Есенька.

— Это секрет. — улыбнулся я ей. — Если рассказать, то не сбудется. Поэтому молчок.

Я приложил палец к губам. Объявить сейчас всем сидящим за столом моё желание, было бы наглостью.

После тоста все немного оживились, но не настолько, чтобы устраивать танцы и подшучивать друг над другом, как бывало раньше. Поели, попили под негромкие разговоры.

Первой сдалась Мирослава.

— Я спать. — поднялась дочь из-за стола и, посмотрев на меня, добавила. — Чудесный был праздник. Весёлый, как никогда.

— Спокойной ночи, Мира. Рад был, наконец-то, повидать тебя. — не остался я в долгу.

Игнор старшей дочери выматывал нервы не меньше, чем немой упрек в глазах тёщи. Вот уж кого я никогда и ни в чём не обижал. Я любил и уважал Олину родительницу больше, чем свою мать. И в данной ситуации я тёщу понимал и не осуждал. За своих дочерей я тоже никому обиды не прощу. Но всё равно задевало.

— Еся, тебе тоже пора ложится. — дёрнулась тёща. — Пойдём, я тебя уложу, сказочку тебе почитаю.

— Я уже не маленькая. — обиженно надулась Есенька. — Не надо мне сказки читать. Я хочу ещё праздновать.

— Праздник закончился. — встала из-за стола Оля. — Все идут спать.

— И папа? — сложив руку на груди, упрямо уставилась на Олю Есенька.

— Папа едет к себе домой. — сказала как отрезала жена.

— Тогда пускай он меня спать уложит. А потом едет. — заартачилась дочь.

Оля вопросительно посмотрела на меня, и я кивнул. Прекрасный шанс задержаться и ещё немного побыть с семьёй.

Время было позднее, поэтому уставшая Есенька уснула очень быстро. А я ещё некоторое время сидел в её комнате, впитывая запахи детского шампуня, звуки тихого дыхания спящей дочери, тепло детской спальни.

Когда, спустился на первый этаж, Оля была на кухне.

— Как у тебя дела? — прислонившись плечом к косяку, спросил я.

Оля медленно обернулась и удивлённо, словно я какую-то чушь произнёс, посмотрела на меня.

— У меня, всё хорошо. — немного подумав, ответила жена. Поставила в посудомойку бокал, который держала в руках и вежливо улыбнулась. — А у тебя?

Я пожал плечами.

— Работаю.

Что ещё сказать, если кроме работы, бизнеса у меня сейчас ничего не было. Офис, кабинет, командировки, новые договоры, переговоры. И смертельная тишина в пустой квартире, которая резала по ушам сильнее любого шума.

— Оль, я хотел сделать ремонт в комнатах дочерей. В квартире. — пояснил, увидев мелькнувшее в глазах жены беспокойство. — Обустроить как то, чтобы им комфортно было, уютно. Посоветуешь? Дизайн там, стены какого цвета, мебель подобрать, чтобы девочкам понравилось.

— Наверное, тебе лучше с самими девочками посоветоваться. — выставляя режим на посудомойке, неуверенно сказала Оля.

— Еся в школу в сентябре пойдёт, наверное, ей письменный стол нужен будет?

Оля бросила на меня тревожный взгляд.

— Ну если она когда-нибудь захочет с ночёвкой у меня остаться. — успокоил, видя, как моментально напряглась жена.

— Наверное. — пожала плечами Оля. — Наверное, нужен будет.

— Что у тебя этим Протоповым? — не удержался я и задал вопрос, ответ на который и сам знал.

Ольга вскинулась и недоверчиво уставилась на меня. Я усмехнулся, глядя на удивлённую жену. Да, милая, я присматривал за тобой.

— Он хочет вернуться, мам. — ни с того, ни с сего выдала Мирослава.

Вечер первого января был ленивым и неспешным. Мама с Есенькой валялись на диване в гостиной и смотрели какую-то комедию. Я никуда не торопясь, в состоянии слегка сонной амёбы, передвигалась по кухне, расставляя по шкафам посуду. Мирослава, раскрасневшаяся, румяная от мороза после прогулки с друзьями, сидела за столом и грела руки об чашку с горячим чаем.

— С чего ты так решила? — недоумённо посмотрела я на дочь. Мне не очень нравилась идея возвращения Димы.

— По глазам видела. — задумчиво глядя в окно, поделилась своими мыслями Мира. — У него такая тоска в глазах была, когда он гостиную рассматривал. И когда салат твой ел, моргал часто, будто слёзы сдерживал.

— Салат? — переспросила я.

Слёзы и Дима были вещи несовместимые. Я только дважды их в Диминых глазах видела. И не то чтобы прям слёзы — скорее влагу. Это когда он в первый раз только рождённых дочерей в руки брал.

— Ага. Папин любимый, который ты случайно, — Мира изобразила пальцами кавычки, — приготовила.

— По привычке. — неуверенно оправдалась я.

Я действительно зачем-то приготовила любимый салат Димы. Тяжёлый, с несколькими видами мяса и с языком. Мужской — посмеиваясь, называл его муж, потому что в заправке к нему был не только домашний майонез, но и жгучая горчица. Никто, кроме мужа его не ел. Слишком сытный, тяжёлый и жгучий.

— Папа оценил. Чуть не плакал от счастья. — пряча хитрую улыбку в чашке с чаем, подколола Мира.

— Может, горчицы переложила? Уж больно ядрёную бабушка купила к своему холодцу.

— Ага, ага. — усмехнулась Мирослава. — Ел за обе щеки и тобой закусывал.

Я вопросительно приподняла брови.

— Ой, мам. Не делай вид, что не заметила, как он на тебя смотрел.

— Мы в разводе, Мир. — напомнила, ставя стопку тарелок в шкафчик.

— И что? — пожала плечами дочь. — Ты ему не безразлична. И все, что касается тебя, ему небезразлично. Возьми хоть его подарок.

Подарок был неожиданным. Дима всегда демонстрировал пренебрежение к моей работе. "Училка сольфеджио" в его исполнение звучало с лёгким презрением. И вдруг муж подарил мне папку для нот из мягкой натуральной кожи с тиснением в виде скрипичного ключа. И красивый женский портфель для бумаг.

— А ты "по привычке" готовишь его любимые блюда к праздничному столу. — усмехнулась Мирослава.

На это я не нашлась что ответить. Стояла опустив голову, и складывала столовые приборы в ящик стола. Вилки к вилкам, ножи к ножам, ложки к ложкам.

Мирослава допила свой чай, вымыла чашку под краном и поставила её на сушилку. Подошла ко мне сзади, обняла и положила голову мне на плечо.

— Мам, как бы ты ни поступила в будущем, какое бы решение ни приняла, я всегда буду на твоей стороне. — тихо шепнула мне на ушко.

— Что ты имеешь в виду? — растерялась я.

— То, что вы любите друг друга. Папа тебя, а ты папу. Это видно невооружённым глазом.

Я неловко развернула в руках Мирославы и недоверчиво посмотрела на неё.

— Мира?

— Папа очень плохо поступал с тобой. — вздохнула Мирослава и отстранилась от меня. Заправила мне за ухо выбившийся локон. — Ты имеешь право обижаться, мам. Это нормально. Но я не исключаю вариант, что вы можете снова быть вместе.

Я дёрнулась, шарахнулась в сторону от дочери, больно ударившись бедром об открытую дверку нижнего шкафчика. Открыла рот, чтобы возразить, но Мирослава не дала.

— Мам, я хочу, чтобы ты знала — я всегда буду за тебя. На твоей стороне. Ты не должна бояться, что я не пойму тебя или стану осуждать. Не стану. Я приму любое твоё решение.

В глазах защипали слёзы. Я задрала голову и несколько раз быстро моргнула, чтобы загнать их обратно.

Мирослава, видя мои дрожащие губы, решила добить окончательно. Обняла крепко-крепко, потёрлась носом о мой висок.

— Я люблю тебя, мам. Ты самая лучшая, самая сильная, самая моя любимая мамочка.

В этот момент на кухню с пустой коробкой из-под сока зашла Есенька.

— Обнимашки? — встрепенулась младшая дочь, с разбегу врезалась в нас с Мирой и обхватила руками. — Тоже хочу обнимашки!

Я, улыбаясь сквозь счастливые слёзы, прижимала к себе дочерей.

Ночью лёжа в постели и глядя в потолок, думала о словах Мирославы.

Люблю ли я Диму? Сейчас в моём сердце была только боль. Не такая рвущая, его на куски, как раньше, скорее ноющая. Но непроходящая.

Простила ли я мужа? Нет. Возможно, когда-нибудь смогу. Но забыть того, через что Дима меня протащил — нет. Теперь страх и недоверие всегда будут со мной.

Готова ли я снова впустить Диму в свою жизнь? Нет! Я больше никогда не смогу доверять ему. Потому что теперь знаю, каким страшным человеком может быть со мной муж.

И я знаю в какой момент это началось, в какой момент включился его внутренний цербер.

Не когда я забрала дочерей и ушла из дома. Не когда кричала, что хочу развода, или требовала встречи с девочками, которых он забрал.

Всё началось с момента, когда я наняла юриста. Вот тогда я перестала быть для него женщиной, женой, матерью его дочерей. Я стала для Димы противником. Объявила ему войну. И он ответил мне, как любому своему противнику — жёстко, безжалостно.

Сейчас я могла только горько посмеяться над своими прошлыми мыслями и уверенностью, что со мной Дима так не поступит.

Любит ли меня Дима? Возможно. Но только такая его любовь меня пугала до икоты. Муж никогда не был плюшевым мишкой с глазами-пуговицами. Тяжёлый он был человек. И ситуация с нашим разводом только усугубила, выплеснула наружу самые тёмные черты его характера.

Я сейчас вообще не знала, чего ожидать от Димы. Любые его поползновения в мою сторону или в сторону девочек, выбивали меня из строя.

Это его заявление про Егора. Получалось, что Дима неусыпно следил за мной?

На вопрос Димы я отвечать не стала, только удивлённо посмотрела на мужа.

Потому что с Егором Протоповым мы только однажды были один на один, без Миши и вне школы. Обедали в ресторане. В том самом, где шеф-поваром работал его друг.

Судя по тому, что Дима не стал больше ничего говорить и спрашивать, и вообще, на удивление спокойно реагировал, он знал, что ничего у меня с отцом Миши нет. И наша встреча была единственной.

Случайно всё получилось. Я в клинику ездила, нужно было пройти медосмотр, как педагогическому работнику. Вот в клинике и столкнулась с Егором. Отец Миши приехал туда по делам. Оказывается, его бизнес был связан с техническим обслуживанием и ремонтом медоборудования.

Егор предложил пообедать вместе, а у меня было ещё два часа до начала второй смены в школе. Я согласилась, потому что жутко хотела есть. Анализы в клинике натощак надо было сдать, и я в этот день даже не позавтракала.

Готовил друг Егора действительно очень вкусно, а я была настолько голодная и ела с таким аппетитом, что недолгий разговор у нас с Егором состоялся уже под лёгкий десерт и кофе.

— Вам понравилась здешняя кухня, Ольга? — сделав маленький глоток и вернув чашку на блюдечко, спросил Егор. — Может, поужинаем как-нибудь с вами? Шеф-повар приготовит нам своё фирменное блюдо. И у них есть прекрасное французское вино в винной карте.

— Вы женаты, Егор? — отложив вилочку для десерта, спросила его напрямик.

— Я разведён. — развёл руками Егор. — Уже два года.

— Миша живёт с вами? — задала я вопрос, ответ на который был в принципе очевиден. На занятия в школу мальчика привозил либо сам Егор, либо няня — женщина пятидесяти с небольшим лет.

— Да. Мишка со мной. — медленно кивнул Егор, подозревая, что под вопросом спрятан какой-то подвох.

— Почему с вами, а не с матерью?

— Потому что мальчиков должны воспитывать мужчины. Отцы. — безапелляционно заявил Егор. — Ничего хорошего в женском воспитании мальчикам не даст. Вырастают потом мямли.

Я во все глаза уставилась на него.

— Где ваша бывшая жена? Она ни разу не привозила Мишу в школу. Они видятся или вы ограничили их общение?

— Она живёт в Сербии. Вышла там замуж за какого-то богатенького старика серба.

— Старика? — недоверчиво переспросила я, потому что в глазах Егора промелькнула лютая ревность и злость.

— Да. Ему полтинник точно есть. — зло фыркнул Егор.

Пятьдесят — это ещё далеко до старика. Многие мужчины в пятьдесят выглядят ого-го. И по тому, как Егор реагировал на мужа своей бывшей жены, "старик" был совсем не стариком. Егор ревновал. Или мне показалось?

— И она спокойно оставила вам сына, не претендовала на него? — подозревая худший из известных мне вариантов, тихо спросила я.

— Моя бывшая — умная баба. Вариантов у неё было немного. Остаться без сына и без всего, или оставить Мишку со мной, но получить при разводе нормальный раздел имущества и возможность устроить свою жизнь. — без малейшего признака сожалений или сомнений в своей правоте, отчеканил Протопов. — Мишка видится с матерью, когда она приезжает в Россию.

— Понятно. — тихо протянула я и посмотрела на часы. — Мне пора на работу. Спасибо за обед и компанию, Егор.

— Так как насчёт ужина, Ольга? Может быть, завтра? — чуть склонив голову к плечу, очаровательно улыбнулся Егор.

Вот только очаровать меня мужчине, отобравшем ребёнка у матери, было так же невозможно, как допрыгнуть до Юпитера. Ни завтра, ни послезавтра, никогда у меня с этим человеком ничего быть не могло. Мне хотелось выплеснуть остатки кофе ему в лицо. Стереть эту самодовольную улыбку с его рожи. Но как женщина взрослая и воспитанная, я вежливо улыбнулась.

— Спасибо за приглашение, Егор, но нет.

— Почему? — прищурился Протопов, пряча под ресницами мелькнувшую злую искру.

— Потому что я как раз такая женщина, у которой при разводе муж отобрал детей. Нам с вами, Егор, не по пути.

Он меня понял, потому что резко исчез из моего поля зрения. И даже если привозил или забирал Мишу из школы, на глаза мне не попадался. Видимо, ждал сына на улице в машине.

Мы прожили в этом доме столько лет вместе, что я до сих пор не могла привыкнуть, что Димы здесь больше нет. Натыкалась то здесь, то там на какие-то вещи, напоминающие о нём и о нашем общем прошлом, и внутри начинало болезненно тянуть.

Я целый год прожила в лютом стрессе, и он уходил очень медленно. Как затяжная болезнь: температура и воспаление спали, но слабость не отпускала тело и оно ещё помнило боль.

Поэтому, всё, что я сейчас хотела и что мне требовалось для восстановления — это душевный покой, которого я не находила. Я развод хотела, детей хотела, честного раздела имущества. Всё получила, но почему-то это не радовало. Оказалось, что я не умела жить вне брака.

Дима, за восемнадцать лет моего замужества, так глубоко и прочно пророс в меня, что я не могла избавиться от ощущения, что всё сейчас не так.

Я пошла на терапию. Мне нужно было научиться жить вне брака, перестать бояться, вернуть себя прежнюю. Научится снова смотреть в глаза дочерям без необходимости прятать во взгляде боль и страх. Потому что они его всё равно видели, улавливали и от этого нервничали и сами боялись.

Долго искала психолога, который внушил бы мне доверие. Не могла прийти к первому попавшемуся и открыть перед ним и без того израненную, кровоточащую душу. А ещё я решила, что это должна быть женщина. Она может лучше понять меня.

В интернете на психолога Ингу Суржевскую было много положительных отзывов от женщин, прошедших через тяжёлые разводы с абьюзивными мужьями. И я решила рискнуть.

Терапия была сложной. Мне было тяжело выворачивать свою душу наизнанку. Ещё сложнее признавать свои ошибки. Понимать, что сама загнала себя в ловушку полной материальной и эмоциональной зависимости от мужа. Что то, что я считала правильным — полное погружение в семью, мужа и детей, оказалось западнёй. То, что считала главным ориентиром в жизни, привело к тому, что я практически потеряла себя, забыла, о чём мечтала в юности.

— Если вычеркнуть вашего бывшего мужа, как составляющую в вашей жизни, кем вы себя видите? Чем бы вы занимались, если бы не вышли замуж? — соединив шатром пальцы рук, спросила меня Инга.

Мне сложно было представить себя и свою жизнь без Димы. Но мечта у меня была. И кем бы я стала, не выйди так рано замуж, я знала. Мне даже задумываться над этим вопросом не пришлось. Ответ на него я знала всегда. Моя мечта осталась со мной со времён музыкального училища. Она возникла даже раньше. Но была отложена на потом, которого не случилось.

Я вышла замуж. Родилась Мирослава, и я посвятила себя дочери и мужу. Семье. А Дима всегда радел за то, что жена не должна работать. Дом, дети, муж — это тоже работа и ничуть не легче всех остальных. Мою профессию Дима никогда не считал серьёзной, заслуживающей внимания и уважения. Подумаешь — хормейстер. Что это вообще такое?

Потом родилась Есенька. Бизнес мужа рос, шагал вперёд семимильными шагами. Я была поддержкой, крепким тылом. И всё реже вспоминала о своей мечте.

И только несколько месяцев назад, осторожно и несмело снова достала её на свет божий. Повертела, посмотрела на неё со всех сторон и снова отложила. Но недалеко, так чтобы греться об неё и не спеша основательно продумывать пути к достижению цели.

Я мечтала создать детский хор. Ну или небольшой детский вокальный коллектив.

Так что на вопрос психолога у меня был точный ответ. Я бы работала по специальности.

Я и сейчас не сидела на месте, пыталась воплотить свою мечту о детском хоре в жизнь. Но оказалось, что это непросто, практически невозможно в рамках муниципальных школ дополнительного образования. Это никому не было нужно, никто не собирался выделять на это дополнительные средства из бюджета.

Я обивала пороги областных министерств культуры и образования. Мне кивали, что-то обещали, а бывало, что смотрели, как на инициативную городскую сумасшедшую.

Был ещё вариант, над которым я всерьёз раздумывала — создать такой детский коллектив на общественных началах. Пускай я буду работать без зарплаты, только на голом энтузиазме, но нужно было помещение.

Директор моей школы был согласен выделить мне аудиторию на несколько часов в неделю, но с оплатой аренды. И по-хорошему нужен был аккомпаниатор, а это значит зарплата ему. Платить из собственных денег? Как отнесётся Дима к тому, что я буду тратить на это деньги, которые он перечисляет на содержание семьи?

Хотя нужно отдать Диме должное, муж ни разу не требовал у меня отчёт.

Наши отношения сейчас можно было считать идеальными для меня. Диму я видела только когда он приезжал за дочерьми или когда привозил их обратно. Обычно я выходила просто на крыльцо, и мы издалека кивали друг другу. Сдал-принял. Также общались по телефону. Коротко и только по делу. После новогодней ночи Дима ни разу не вошёл в наш дом.

Месяцы терапии и молчаливой отстранённости мужа сделали своё дело. Я стала спокойнее, увереннее в себе. И когда на выпускном Мирославы, Дима пригласил меня на танец, я спокойно, без внутренней дрожи, положила руку ему на плечо.

— Ты сегодня просто ослепительно красива, Оля. — склонившись к моему уху, сказал Дима.

Его голос, тёплый воздух дыхания мужа, словно мягкая бархотка прошлись по моей шее и плечу.

— Спасибо. — вспыхнув, пробормотала я.

Горячая ладонь Димы на моей талии прожигала даже сквозь ткань платья.

Напрасно я согласилась на этот танец. Все эти прикосновения, пускай и деликатные, не собственнические, не присваивающие, отозвались во мне самым неожиданным образом. Гулкими ударами сердца и лёгкой дрожью.

Я скучала. Скучала по этому негодяю. По его прикосновениям, по нашей близости.

Случались ночи, когда я томилась и металась по нашей с мужем кровати, мучимая самым обычным желанием близости. Несмотря ни на что, я была жива. Тело требовало мужских объятий.

Дима одуряюще вкусно пах. Парфюмом, который я сама ему на свой вкус выбирала и ещё самим собой. Так знакомо и болезненно ярко. Я сдерживала дыхание, стараясь не вдыхать родной запах, от которого сбоило сердце и всё до боли сжималось внутри.

— Спасибо, что согласилась потанцевать со мной. — сдерживая вздох, тихо произнёс Дима. — Я страшно скучаю по тебе, Оль.

— Не прощу. — задрожав, выпалила я, то, что чувствовала в эту минуту. Боль, сожаление, обиду на Диму, за то, что отнял у меня любовь, себя, нашу близость.

Задрала вверх лицо и моргнула, удерживая слёзы.

— Не прощай, родная. Никогда не прощай. — согласился Дима и чуть плотнее прижал меня к себе укачивая. — Только не плачь. Больше никогда не плачь из-за меня. Я того не стою, Олюшка.

Я поймала взгляд Мирославы, танцующей со своим одноклассником, и кивнула ей, что всё в порядке. Не стоит беспокоиться. Всё прекрасно.

Выпускной дочери и правда был чудесный. На торжественную часть с вручением аттестатов мы приехали всей семьёй. Даже мама прилетела на два дня из Игнатьевска, в которым жила с апреля по октябрь, чтобы поприсутствовать на этом событии. После они с Есей вернулись домой, а мы с Димой отправились в ресторан, отмечать вместе с детьми выпускной.

— Мирослава совсем взрослая. — перевёл разговор на другую тему Дима. — Она очень похожа на тебя. Когда я впервые тебя увидел, тебе было примерно столько же.

— Я была глупая и наивная.

— Нет. — покачал головой Дима, не соглашаясь со мной, и незаметно погладил мою поясницу большим пальцем. — Немного наивной, но не глупой. Ты была прекрасна, Оль. Всегда. Это я дурак.

Я закусила губу с внутренней стороны. Сейчас у меня было другое определение для мужа. Дурак — это слишком мягко сказано. Но я сдержала слова, которые вертелись на языке. Выяснять здесь отношения не место. И хорошо, что танец закончился и мы вернулись за стол. В присутствии других людей продолжать разговор с Димой было невозможно.

Потом дети отправились на набережную встречать рассвет, а мы с другими родителями ждали их у машин, припаркованных на стоянке, незаметно пили вино и болтали. Я старалась по максимуму отдалиться от Димы, сев в машину к родителям Мириной одноклассницы и подруги Дарины Слепцовой. Делились планами своих дочерей на поступления и кто и где собирается отдыхать этим летом. Муж всё это время разговаривал с одним из родителей, и время от времени бросал взгляды на машину, в которой я сидела.

Дима был за рулём и после того, как наши выпускники вернулись с набережной, отвёз нас с Мирой домой.

— Пока, пап. — звонко попрощалась с Димой Мирослава, выходя из машины у ворот нашего дома.

— Оль, задержись на минутку. — притормозил меня муж, когда я взялась за ручку автомобильной дверцы. — Мне нужно тебе кое-что отдать.

— Мам? — заглянула с моей стороны в машину Мирослава.

— Иди, дочь. Она сейчас придёт. — пригнулся Дима, выглядывая из-за меня на Миру.

Мирослава вопросительно посмотрела на меня, и я успокаивающе улыбнулась ей.

— Только не шуми там сильно, Мир. Бабушка с Есей ещё, наверное, спят.

Мирослава недоверчиво кивнула и пошла к калитке.

— Совсем взрослая. Настоящая красавица. — Дима задумчиво и с такой любовью в глазах смотрел ей вслед, что я не выдержала и отвела взгляд.

— Что ты хотел сказать, Дим? Я устала и хочу спать. — напомнила я о его просьбе задержаться.

— Вот. — муж перегнулся через торпеду, открыл бардачок и достал из него папку. Положил её мне на колени.

— Что это? — облизав пересохшие губы, проскрипела я.

— Я здесь прикупил кое-что. Оформил на твоё имя. Теперь ты владелица этой недвижимости, Оль. Бывший склад пятого хлебозавода.

Пятый хлебозавод в центре города давно не существовал. В его цехах сейчас, кажется, был какой-то бизнес-центр, офисы и частные конторы.

— Зачем? Что мне с этим складом делать? — не поняла я неожиданный жест мужа.

— Я подумал, что тебе не очень комфортно жить только на те деньги, что я даю. Тебе нужна самостоятельность и свой личный доход.

Я удивлённо посмотрела на мужа. Дима, поймал мой взгляд и вздохнул. Потёр указательным пальцем подбородок под нижней губой.

— Ну это уже давно не склад. — пояснил он. — Здание отремонтировано и приведено в хороший товарный вид. В нём теперь креативное пространство. Так, кажется, это по-модному называют. Куча каких-то маленьких магазинчиков. Продают всякий хэнд-мэйд, белиберду ручной работы, всё такое. Кофейня маленькая. Есть свободные помещения, которые можно сдавать в аренду под разные студии и магазины. Съезди, посмотри.

Я мысленно ахнула. Недоверчиво прищурилась и поджала губы.

— Тебе Еся проболталась о моей идее?

— Какой идее? — недоумённо поднял брови Дима.

Я ему ни на секунду не поверила.

Здание бывшего склада хлебозавода было одноэтажным, длинным и стояло в глубине двора. Сам внутренний двор давно ничем не напоминал производственную территорию. Выложенная цветной плиткой площадь, скамейки, подвесные качели, деревья в кадушках, натянутые над головой растяжки с разноцветными флажками и электрическими гирляндами.

Кирпичные стены склада были выкрашены в тёмно-бордовый цвет, в окнах стеклопакеты с рамами под натуральное дерево, внутренние помещения в стиле гранж. Я не знала, кто оформлял интерьер, но дизайнер был однозначно талантливым и знающим. И сохранил всё, что возможно начиная от не отделанных штукатуркой кирпичных стен и деревянных балок под потолком, заканчивая большими амбарными дверями.

Магазинчики, студии, маленькая, уютная кофейня, небольшие и уютные комнаты для коворкинга, просторный зал для выставок. Мне всё очень понравилось. А главное, было свободное, никем не занятое просторное помещение с высоким потолком и прекрасной акустикой.

Дима прислал мне юриста и бухгалтера, чтобы те помогли разобраться со всеми тонкостями ведения документации и бухгалтерии, и я с неожиданным для всех азартом погрузилась в изучение нового для меня дела. Своё креативное пространство я назвала "Фабрика" и заказала большую вывеску с этим названием на фасад.

Лето набирало обороты, с каждым днём становилось всё жарче. В городе стояла невыносимая духота, и мы приняли решение поехать в отпуск к морю.

Дима предлагал нам выбрать вариант отдыха. Любой. Он готов был оплатить наш отпуск в любой точке мира. Но мы с дочерьми единогласно выбрали Игнатьевск. Год разлуки не прошёл бесследно, мы по-прежнему старались быть все вместе, одной семьёй. Пускай неполной, но главное все самые близкие и родные рядом.

У мамы в Игнатьевске мы прожили весь июль и половину августа.

Купались в море, загорали, объедались абрикосами и грушами из её сада, время от времени выбирались в короткие поездки по побережью посмотреть местные достопримечательности.

Ближе к сентябрю вернулись домой. Мирослава поступила в тот университет, в который планировала, и уже после первой недели августа задёргалась, стала поговаривать о том, что пора возвращаться домой и ей нужно ещё к учёбе подготовиться, что-то там подкупить. И что для Есеньки ещё не купили нарядную белую блузку к первому сентября. Хотя всё уже для младшей дочери — будущей первоклашки было давно куплено и заготовлено. И школьный портфель-ранец, который она вместе с Димой выбирала, а тот звонил мне из магазина и нервно советовался, какой лучше. Обязательно ли должна быть ортопедическая спинка и какой ширины лямки самые удобные и правильные. Должна ли сумка для сменной обуви обязательно быть такого же цвета и с таким же принтом, как портфель?

Тетради, ручки, карандаши, пенал. Всё было закуплено и ждало своего часа в ящиках новенького письменного стола в комнате Есении.

В общем, к началу учебного года мы были готовы, но девчонки только, что не начали чесаться от нетерпения и волнения и рвались домой.

Есенька всё чаще заговаривала о Диме. Что соскучилась по папе, и может он к нам приедет в Игнатьевск? Мы с мамой переглядывались и отнекивались тем, что у папы много работы, он занят и приехать не может, зато сама Еся вполне может позвонить и поболтать с ним по телефону.

Дима лишний раз нас звонками не тревожил. В какой-то момент я подумала, что если бы не Есенька, то я бы и не вспоминала о нём.

Но возвращаться и правда было нужно. Хотя перед нашим отъездом я наняла управляющего на работу, и Дима обещал, что проследит за всем, мысль о том, что моя "Фабрика" на долгое время осталась без хозяина, каждый день всё больше подтачивала меня, лишая беззаботности отдых.

В аэропорту нас с дочерьми встречал Дима. Это было неожиданно, но глядя на хитрую и счастливую моську младшей дочери, я поняла, кто сдал мужу все пароли и явки.

— Какие вы загорелые и красивые. — поглядывая на дочерей, сидящих позади в зеркало заднего вида, улыбался Дима. — Накупались, наверное, от души.

— Я научилась нырять с пирса бомбочкой! — хвасталась на заднем сиденье Есенька. — А у Миры нос облазил. Обгорел на солнце.

— Только в первый день. — со смешком огрызнулась Мирослава. — Зато тебя оса ужалила, и ты ходила с распухшей губой-пельменем.

— Я её не заметила. — толкнула локтем сестру Есенька. — А ты дразнилась потом.

— Оса? — обеспокоенно переспросил Дима.

— Еська её чуть не съела вместе с персиком. — посмеивалась над сестрёнкой Мирослава. — Не хотела делиться.

— Эй! Я не хотела её есть! — возмутилась Есенька. — Пап, не слушай её.

Я слушала перебранку дочерей, смотрела в окно на подступающие пригороды, ёлочки, посаженные вдоль дороги, и улыбалась.

— Как мама? Не болеет? — спросил меня Дима, как только девочки перестали огрызаться между собой, устроив шутливую потасовку на заднем сиденье.

— Мама хорошо. — обернулась я к Диме. — Ей там намного лучше. Астма отступает.

— Я соскучился по вам. — бросив на меня быстрый взгляд, тихо произнёс Дима. — Без вас город будто опустел. Очень хотелось бросить всё и хоть на денёк рвануть в Игнатьевск. К вам.

Я посмотрела на мужа. Дима уверенно и спокойно вёл машину, и только прорезавшаяся глубокая морщина на лбу и плотно сомкнутые губы говорили о напряжении, с которым он ждал от меня ответа.

— Ну вот мы вернулись. — отведя взгляд на дорогу, сказала я.

— Может, поужинаем все вместе? — неожиданно предложил Дима. — Я заказал столик в ресторане.

В груди сдавило тяжестью, и я тяжело, рвано вздохнула.

— Если девочки не устали и не против, то, ради бога. — помедлив, произнесла я. — Они могут даже переночевать у тебя, если захотят.

— Все вместе поужинаем, как раньше. — уточнил Дима, бросивна меня быстрый взгляд. — Семьёй, Оль.

Дочери на заднем сиденье притихли, явно прислушивались и ждали моего ответа. А я молчала.

Что я могла ответить? Что нет семьи, о которой говорит муж? Что мы тоже скучаем по прошлому, где совместные ужины в ресторане были нормой, а мы с девочками в предвкушении наряжались и ждали, когда Дима после работы заедет за нами, чтобы всем вместе провести вечер в каком-нибудь уютном месте.

— Мааам… — просяще проканючила с заднего сиденья Есенька. — Давай все вместе. Пожалуйста.

— Оль? — тихо переспросил Дима.

Я сопела, упрямо глядя перед собой, и судорожно пыталась понять, что чувствую и как поступить. Сдаться под напором Есеньки и Димы? А сама я хочу? Стоит ли втягивать Мирославу в эту авантюру с якобы семейным ужином? Как она к этому отнесётся?

Затянувшуюся тишину нарушила Мирослава. Почувствовав мои сомнения, с деланным равнодушием буркнула:

— Я не против. Давайте поужинаем.

Новогодняя ночь показала, что Оля видеться и общаться со мной, пока не готова. На порог пустила, но за столом лишний раз даже не посмотрела в мою сторону, ни разу не обратилась ко мне, слова лишнего не сказала.

Я снова отступил. Это было не позорное бегство, а стратегическое отступление. Оле нужно было ещё время, ещё больше личного пространства. Я давал. До самого выпускного Мирославы не лез на глаза жене, звонил только по делу. И тух, как старый мешок с рыбой, на задворках нашей бывшей жизни.

Вот нельзя было сказать, что раньше я не ценил того, что у меня было: Оля, дочери, семья, дом. Я ценил. Потому что мне во всём этом было очень хорошо. Я столько тепла и любви в своей жизни больше не получал ни от кого. И это тепло и любовь уравновешивали меня, смиряли зверя, взращённого в равнодушии и отстранённости родителей. И самое удивительное, что Оле достаточно было руку мне на грудь положить или зарыться пальцами в мои волосы, коснуться нежными губами уголка моих губ. И уходила ярость и раздражение, усталость, как рукой снимало. Я домой спешил, как на тихий праздник души.

Мне было очень хорошо. Комфортно. И я искренне считал, что жене и дочерям также хорошо и надёжно в нашей семье. Что все мои девочки залюблены и обласканы, живут в сытости и безопасности. Я жил в полной уверенности, что так будет всегда. Что я-то совершенно точно не упущу своё, смогу удержать, сохранить, уберечь от всех невзгод. И сам же просрал. Бездарно и с ужасающими последствиями. Не мудрёно, что после всего, что я творил, Оля теперь избегала меня.

Сложно было поверить, что жена больше не любила меня. Да, я скотина, я был жесток, я был несправедлив к ней. Обидел сильно. Оле было за что меня ненавидеть. Но она не могла меня разлюбить. Два эти противоположных чувства — любовь и ненависть прекрасно уживались, перетекали из одного в другое и обратно, потому что оба были одинаковыми по силе. Оставалось только дождаться, когда ненависть снова перешагнёт в любовь. Я готов был ждать.

Вот только ненависти ко мне я в Оле не видел, не чувствовал. Впрочем, как и любви. Был только страх. За её показным равнодушием и спокойствием скрывался животный страх потерять детей. А мне нужно было терпение, которого у меня отродясь не водилось. Но пришлось отращивать, чтобы дать Оле столько времени, сколько ей понадобится.

Это было самое сложное — не сорваться и не завалиться в дом, где меня не ждали, но куда рвалось всё нутро. Я нагружал себя работой до того, что иногда казалось — не выдержу, кровь носом пойдёт от недосыпа и напряжения. Возвращался в пустую квартиру и на пару часов падал спать. Жрать забывал. Благо мой помощник взял на себя этот момент и на моём столе вовремя появлялась горячая еда из ресторана. Единственное, что я делал регулярно — это наблюдение за женой и дочерьми. Отчёты о том, как и где они проводили время, чем был заполнен их день, ложились на мой стол с точностью кремлёвских курантов.

Об Олиной затее организовать детский хор я знал с её первого визита в местное министерство.

Я мог бы без труда продавить где надо инициативу жены. Пара встреч, ужинов в хорошем ресторане, выгодных предложений, и всё сложилось бы для Оли чудесным образом. Но я не хотел, чтобы жена работала за гроши, или ещё хуже — тянула бы лямку на общественных началах. План в моей голове созрел моментально, но нужно было найти подходящее помещение и убедить владельца продать мне его.

Всё сложилось как раз к выпускному Мирославы. Кажется, Оля мне не поверила, но вида не подала и документы на бывший склад, а теперь креативное пространство, забрала без лишних вопросов. А я продвинулся на шаг вперёд к тому, чтобы она начала доверять мне. Финансовая независимость от меня и моих денег стала ещё одним крошечным шагом к её спокойствию.

В нашей семье вопрос о том, работать Оле или быть домохозяйкой и заниматься воспитанием детей, никогда остро не стоял. Ей нравилась роль жены и матери. И она никогда не жаловалась на скуку или на то, что тупеет, сидя дома.

Оля всегда находила себе занятия, которые ей нравились. Она сама, без ландшафтного дизайнера спроектировала наш сад. Сама выбирала растения. Часами штудировала интернет и журналы по дизайну придомовых территорий. То же самое было с домом и дизайном каждой комнаты в нём.

Оля была прекрасной хозяйкой. Всё у неё было разложено по полочкам, у каждой вещи было своё место. Всегда приготовлены вкусные завтраки и ужины. Здоровые и красивые дети, обязательно чем-то занятые, какие-то дополнительные, развивающие занятия у них. Оля, держала под контролем их расписание. И сама она все эти годы выглядела счастливой. Я был спокоен за свой тыл.

Поэтому, когда жена взбунтовалась на ровном месте, в лицо мне начала кричать о разводе, я охренел. Я не мог позволить развалится нашей хорошо отлаженной жизни. У меня по работе в тот момент задница была в огне, я зашивался. Нет, не в смысле, что всё плохо было, наоборот. Бизнес пёр в гору. Контракты подписывались один за другим, новые предложения сыпались со скоростью пулемётной очереди. Я рвался на части, как британский флаг. И мне нужен был надёжный, крепкий тыл. Не понял я тогда Олю. Вот совсем не допёр причину её обиды и решения уйти, забрав дочерей.

В какие-то моменты мне придушить её хотелось за то, что упёрлась рогом. Я действовал, как привык в бизнесе: давить, гнуть и ломать. Не жена она в тот момент для меня была, а противник. И я должен был победить. Любой ценой. Не видел я в ней тогда ту, что полюбил когда-то. Хрупкую, нежную и безумно влюблённую девочку.

Отчётливо понял это на выпускном Мирославы. Смотрел на дочь, юную, красивую, с горящими огнём надежды и веры в будущее глазами и видел Олю. Такой, какой я её встретил много лет назад. И натурально ужасался тому, что натворил.

Оля с девчонками отказались от отдыха заграницей и умотали на пол лета в Игнатьевск к тёще. Меня спасали звонки Есеньки. Ей, как будущей первоклашке, был куплен телефон. И младшая дочь названивала мне с похвальной регулярностью. Я ждал этих звонков и отвечал на каждый, даже если в этот момент проводил совещание или важные переговоры. Так выяснил, когда и каким рейсом моя семья возвращается домой. И поехал встречать в аэропорт.

И вот сейчас, сидя с семьёй в ресторане, смотрел на своих девочек, загоревших, весёлых, отдохнувших и, кажется, даже подросших за лето. На Ольгу, спокойную, чуть поправившуюся и без тёмных кругов под глазами. Смотрел и понимал, что больше не могу. Без них не могу.

Самое странное, что в тот вечер в ресторане, я совсем не чувствовала какого-то дискомфорта или внутреннего напряжения. Мы смеялись над историями Есеньки про её приключения в Игнатьевске. Про крошечного, почти прозрачного краба, которого она хотела погладить по спинке, а он вцепился в её палец маленькой клешнёй и не хотел отпускать. Про то, как она пыталась сделать причёску с начёсом, как у женщин в старых журналах, которые они с Мирославой нашли на чердаке дома, и расческа запуталась в волосах. Пришлось аккуратно выстригать её вместе с прядями, а волосы потом смазывать специальным маслом, чтобы прочесать. Про соседского дурака-мальчишку, который кидал в неё через забор абрикосовые косточки и корчил рожи.

Болтали ни о чем, о пустяках. И даже Мирослава весь вечер была дружелюбной с Димой. Нет, она не задавала ему вопросы и ни о чём не просила, но по крайней мере не фырчала рассерженной лисицей и не демонстрировала равнодушие.

В общем нормально провели вечер, а после ресторана Дима отвез нас домой и у самого дома, Есенька заканючила, что хочет к отцу с ночёвкой, что соскучилась и вообще я обещала.

Я не была против, и дочь даже домой не зашла, сразу вместе с Димой уехала к нему на квартиру. Я не переживала, что она без вещей. В квартире у мужа уже набралось достаточно её одежды и игрушек. Дима пообещал привезти Есеньку на следующий день вечером. Как я поняла, у них уже были какие-то общие планы и договорённости.

Ложась спать, поймала себя на мысли, что больше не переживаю и не боюсь, что муж не вернёт дочь. В начале такие страхи у меня присутствовали и глодали по ночам. А сейчас таких мыслей небыло.

До самого первого сентября Диму я больше не видела. Встретились только на торжественной линейке, на которую пришли, чтобы проводить младшую дочь в первый класс.

Школьный двор был заполнен детьми и родителями, ожидающими начало торжественной линейки. Море цветов, белых бантов, блузок и рубашек. Радостный гул голосов, смех и окрики по именам. Дети встречали одноклассников после трех месяцев каникул и радовались встрече.

Мне кажется, я волновалась больше, чем Есенька. Дочь волновал только один вопрос: где папа и приедет ли, как обещал. Она переступала с ноги на ногу, мяла в руках шуршащую упаковку, в которую были обёрнутый цветы и тревожно смотрела на парковку в ожидании появления машины отца. Наконец, радостно расцвела увидев знакомый автомобиль.

Дима заявился с большим букетом в руках. Коротко поздоровался со мной и подтянув брючины на коленях, присел перед Есенькой на корточки.

— Прости, котёнок, но сегодня не получится всем вместе отметить твой праздник. Мне нужно срочно улетать. Самолёт через три часа. Но я обещаю, что когда вернусь, мы отпразднуем по настоящему.

— Улетаешь? — растерянно переспросила Еся и заозиралась вокруг.

— Пришлось. Прости, малыш. Я не планировал. — гладя Есеньку по руке, извинялся Дима. — Но как только вернусь, сразу устроим праздник. Обещаю.

— И даже на линейку не останешься? — хмуро свела бровки Есенька.

— Ну, это событие я пропустить никак не могу. — улыбнулся дочери Дима. — Провожу тебя в первый класс, как положено.

Дочь была немного расстроена, но в целом всё прошло хорошо. Волнительно, красиво и празднично.

В конце торжественной линейки, когда первоклашек самых первых парами заводили в школу, мы с Димой одновременно помахали Есеньке рукой и она, радостно и чуть взволновано улыбаясь, помахала нам в ответ и скрылась за дверями школы.

Я вздохнула и обернулась к Диме. Муж задумчиво смотрел на школьную дверь.

— Время быстро летит. — медленно моргул Дима и тряхнул головой, сбрасывая с себя задумчивое оцепенение. — Мне уже нужно ехать. До встречи, Оль.

— Пока. — чувствуя легкое разочарование, кивнула я. Поправила ремешок сумочки на плече и шагнула в сторону. — Мне тоже пора.

Я не собиралась далеко уходить от школы. Планировала выпить кофе в ближайшей кофейне и дождаться Есю, но зачем-то сделала вид, что спешу по делам.

Не знаю на что я рассчитывала. Что снова проведём всей семьёй вечер в каком-нибудь ресторане и отметим событие? Всё-таки первый класс у Есении и первый курс университета у Мирославы. Дура, одним словом. Я решительно помаршировала к своей машине, припаркованной за углом школы.

Весь сентябрь я проводила прослушивание и отбор детей в свой хор. Деток было много, детки были одарённые и звонкие. Я никому не отказывала, если только ребёнку реально медведь на ухо не наступил или ребёнок с явной неохотой и только под давлением родителя приходил на прослушивание. Тогда я спрашивала, хочет ли он петь и интересно ли ему это. И некоторые, подумав, оставались.

Я понимала, что какое-то количество детей рано или поздно отсеется, уйдут по доброй воле или под давлением обстоятельств, поэтому не стала ограничивать себя в масштабах и набирала большой коллектив.

Нужен был инструмент для аккомпанемента. Я просматривала рекламу новых роялей и пианино, но их стоимость немного смущала. Пока таких денег у меня не было, арендаторы должны были внести платежи только в середине месяца. А объявлений о продаже подержанных пианино было немного. Я пару раз съездила посмотреть и оба раза отказалась покупать. Меня, не пугал их немного пошарпанный внешний вид, инструмента были страшно расстроены и звучали ужасно.

Но в один солнечный сентябрьский день мне позвонил мой управляющий "Фабрики" и спросил, куда ставить рояль, который привезла служба доставки.

Чёрный, полированный рояль Михаил Глинка. Я несколько раз обошла его по кругу, водя кончиками пальцев по гладким бокам и глянцевой крышке, и только потом решилась открыть её и коснуться клавиш. Звук был чистым, ярким.

Немного помаявшись, написала Диме короткое сообщение: "Спасибо".

В конце сентября муж привёз Есеньку после выходных и, нарушая установленное негласное правило, не остался наблюдать за тем, как она пробежит по двору и зайдёт в дом, а зашёл вместе с ней.

— Оля, девочки, я приглашаю вас в следующие выходные провести за городом в конном клубе. — объявил Дима, стоя у порога и глядя на нас, удивлённых и немного смущённых его приходом.

Я на автомате покачала головой, собираясь отказаться, но тут подключилась Есенька.

— Мам, мам, поехали. Знаешь, как там хорошо. — взмолилась дочь. — Там лошади и озеро, и лес вокруг. Ты ни разу не видела, как я уже умею верхом на лошади ездить. Мам, давайте все вместе. Папа, ты, Мира и я. Пожалуйста, мам!

Я с сомнением смотрела на Диму. Спокойного. Не настаивающего. Терпеливо ждущего моего ответа.

Мне самой не нравилось, что все выходные Есенька проводит с отцом. Я тоже хотела проводить с ней больше времени. Не только утром за завтраками и вечером за ужинами. Мне было этого мало. Я даже скучала по дочери. Но и отказать им с Димой во встречах не могла. Это было неправильно.

Ситуация и мои сомнения разрядила Мирослава.

— Давайте и правда в выходные на природу съездим. — лениво произнесла она, стоя за моей спиной. — Всем нужно развеяться и отдохнуть.

Я сдалась. Только ради того, чтобы провести выходные с обеими дочерьми.

И сейчас буквально подпрыгнула на месте, когда Еся неожиданно объявила с заднего сиденья машины:

— Папа обещал купить мне лошадь в следующем году. Правда, пап?

Я развернулась и уставилась на Диму, ведущего машину.

— Правда. — довольный собой, кивнул муж.

— Лошадь? Настоящую? Живую? — тихо переспросила я, отказываясь верить в услышанное.

— Ну не педальную же. — хмыкнул муж, глядя перед собой на дорогу.

— Обалдеть. — прокомментировала с заднего сиденья Мира. — И где мы её держать будем? На заднем дворе? Перестроим беседку в конюшню?

— Нет, конечно. — беспечно отозвался Дима. — Здесь в конном клубе. Здесь и конюшни тёплые, и персонал профессиональный. Ветеринар свой есть.

— Дим, ты серьёзно? — вполголоса спросила я.

— Совершенно серьёзно. — подтвердил муж. — Есенька мечтает заняться верховой ездой и вольтижировкой.

Глядя на довольного Диму, мне хотелось треснуть его чем-нибудь потяжелее. Но устраивать при дочерях разборки с их отцом я не собиралась. Поэтому поджала губы и отвернулась к своему окну.

Погода выдалась замечательная. Осень уже входила в свои права, но ещё не рассопливилась. Решила побаловать нас тёплыми солнышком и ясным небом.

Дима снял нам отдельный коттедж, прямо на берегу озера, но и недалеко от ресторана и собственно самой конюшни, ровно посередине между ними.

Мы быстро разгрузили вещи и переоделись для верховой езды. Есенька справилась с этой задачей первой и нетерпеливо топталась на пороге, поджидая нас. В ярко-алой курточке, брючках для верховой езды, в высоких сапожках и жокейской шапочке.

— Тебе идёт. — легонько стукнула по козырьку её кепочки Мира. — Настоящая наездница.

— Папа подарил. — с гордостью похвасталась Есенька.

Я почувствовала ревность. Неправильную, несправедливую и колючую. У младшей дочери с Димой была своя жизнь, в которой мне не было места. Свои секреты, планы. Обижаться на это было бы глупо. Этому можно было только радоваться. Но я поняла, что ревную.

— Готовы? — последним вышел из дома Дима. — Нас ждёт конная прогулка вдоль берега озера и потом обед в ресторане. Ужин я заказал сюда. Шашлык и всё такое.

Я ревниво окинула Диму взглядом. Слава богу, жокейской шапочки, как у Есеньки на нём не было, просто кепка. Но хорош! В чёрных джинсах, чёрной тонковке, обтягивающей мощную грудь и в расстёгнутой спортивной куртке с эмблемой конного клуба.

Быстро отвела глаза, поймав хитрый, понимающий, какое впечатление произвёл на меня, взгляд мужа.

Дима и девочки были привычны к верховой езде, а вот я давно не садилась на лошадь, и первые минуты было немного дискомфортно. Высоко, неудобно и страшно. Но лошадь мне выделили самую спокойную, даже меланхоличную. И уже после первого километра я освоилась с неторопливым и ровным шагом моей лошадки.

Шли мы по тропинке цепочкой. Впереди Дима, за ним Есенька и я, замыкала Мирослава.

Есенька расстроилась, когда ей пришлось снять свою крутую жокейскую шапочку и надеть шлем, но таковы были правила клуба. Безопасность прежде всего.

Я с волнением наблюдала за дочерью, боясь, что она упадёт с лошади на каком-нибудь повороте, но Есенька уверенно сидела в седле и управляла серой в яблоках красавицей.

И снова я ревновала. Еся с Димой о чём-то весело переговаривались на ходу и в какие-то моменты, где тропа становилась шире и превращалась в узкую грунтовую дорогу, равнялись и ехали рядом. И выглядели так щемяще красиво, что я пожалела, что сунула телефон в рюкзачок за спиной и не могла сфотографировать их.

На поляне Дима ловко развернул своего коня и подъехал ко мне.

— Ты как, Оль? Справляешься? Не устала?

— Нормально. — буркнула я, поправляя под подбородком ремешок шлема.

— Мира? — привстав на стременах, посмотрел на дочь, едущую за мной.

— У меня всё отлично. — отозвалась сзади Мирослава.

— Дим, смотри за Есенькой. — процедила я сквозь зубы. — Не оставляй её. Мы сами справимся.

— Еся — опытный наездник. — с лёгким смешком успокоил меня муж. — Она за год взяла столько уроков верховой езды, что сейчас даст фору любому взрослому. Прирождённая амазонка.

Я молча покачала головой, завидуя беспечности и лёгкости мужа, с которой он относился к тому, что наша маленькая дочь сейчас сидела на огромной животине одна и с единственной страховкой — шлемом на голове.

А в целом день прошёл замечательно. Я поняла, что давно так не отдыхала. Новое дело занимало много времени. Я металась между Есенькиной школой, университетом Мирославы, хором и своей Фабрикой. К вечеру уставала, и по ночам спала как убитая. И была, наконец, счастлива. А с утра снова начинался забег: Есина школа, университет Миры, Фабрика, хор, и снова школа, обед с младшей дочерью, забрать из университета старшую дочь, Фабрика, ужин с дочерьми. И выходные без Есеньки.

И вот сейчас, я, наконец, могла расслабиться и насладиться отдыхом с обеими дочерьми. Ну и Дима. Но и называть его присутствие вынужденным злом и помехой не могла. Он мне не мешал. Отвлекал, конечно, но не мешал.

Ужинали на террасе коттеджа с видом на озеро. Тишина, чуть горький от запаха осенних листьев и дымка воздух. Прозрачный, звенящий. Счастливые лица дочерей, довольный и спокойный Дима, неспешный разговор за столом, рассказы Мирославы об учёбе в университете, клюющая носом от усталости Есенька. У меня голова кружилась от переизбытка кислорода и впечатлений.

И всё же я не испытывала умиротворения. Новость о лошади, которую Дима собирался подарить нашей младшей дочери, не давала покоя. И я собиралась поговорить об этом с мужем после ужина, когда девочки уйдут спать. Но у Димы были другие планы.

— Я отойду на часок. Ложитесь спать, Оль. — заявил муж сразу после ужина. — А мне нужно переговорить с одним нужным человечком. Он тоже здесь с семьёй сегодня. Отличная возможность.

Я внимательно посмотрела на мужа. Стоило ему выйти из-за стола, как выражение его лица изменилось с расслабленного и спокойного, на решительное и серьёзное. Спина выпрямилась, плечи расплавились, взгляд стал резким и цепким. Передо мной снова стоял жёсткий бизнесмен и делец.

Я отступила и, обняв себя руками, отвернулась к озеру. С таким мужем настаивать на разговоре я боялась.

— Оль. — изменившимся голосом, мягко позвал меня Дима. — Всё хорошо, родная. Мы договорились немного выпить в баре. Я, наверное, нескоро вернусь. Просто ложитесь спать с девочками.

Тяжёлая рука легла на мою спину между лопаток и осторожно погладила. Я вздрогнула и повела плечами, сбрасывая её. Слишком остро для меня сегодняшней. Расслабленной и не ожидающей подвоха. И это его "родная". В груди так защемило, что дышать пришлось часто-часто, чтобы не зареветь, как дура, которую походя приласкали.

Дима ушёл, а мы с девочками ещё немного посидели на террасе и когда стало совсем зябко, вернулись в коттедж и разбрелись по своим комнатам.

Есенька моментально уснула, а Мира ещё какое-то время торчала в телефоне, наверное, переписывалась со старыми и новыми друзьями и слала им фотографии. Дверь в комнату дочерей была приоткрыта, и я видела неяркий свет ночника. Потом потух и он.

А мне, несмотря на усталость и массу впечатлений, не спалось. Ворочалась в кровати. Подушка не такая, одеяло не такое, непривычные звуки чужого дома. И я всё время прислушивалась, не вернулся ли Дима. Ему постелили на первом этаже, в общей комнате на диване.

Где-то около часа ночи не выдержала и спустилась на кухню сделать себе тёплый чай. И замерла в дверях гостиной, соединённой с кухонным уголком. Сквозь стеклянную стену была видна терраса и сидящий на ней в ротанговом кресле муж.

Я подхватила с застеленого для Димы постельным бельём дивана тёплый плед, укуталась в него и вышла на улицу к мужу.

— Ты чего не спишь, Оль? — обернулся на шорох моих шагов Дима. Встал с кресла, чуть покачнулся, шагнув ко мне.

— Хотела поговорить с тобой, но вижу, ты пьян. — разочарованно вздохнула я и поплотнее запахнула плед на груди.

— Немного выпил. — усмехнулся Дима. — Здесь холодно. Пойдём в дом, там поговорим.

— Ты не в состоянии сейчас выслушать меня. — злясь на то, что разговор придётся отложить, недовольно произнесла я.

— Я не ты. Всегда готов выслушать тебя, Оль. В любом состоянии. — легонько подталкивая меня в сторону двери, усмехнулся Дима. — Это ты меня не всегда готова спросить и выслушать. Не даёшь возможности объясниться. Сразу войну объявляешь.

Я дёрнулась и внимательно посмотрела на мужа. Пьян, но не сильно. Скорее расстроен чем-то. Переговоры с нужным человечком не задались?

— Говори, Оль. Я тебя слушаю. — зайдя в дом и закрыв за нами на щеколду дверь на террасу, предложил Дима.

— Я по поводу лошади. — вздохнула я, стоя посредине комнаты. — Зачем ты это делаешь, Дим? Зачем пытаешься подкупить ребёнка?

— Подкупить? — недоумённо поднял брови Дима, на минуту задумавшись, потёр пальцами колючий подбородок и рассмеялся. — Подкупить, Оль?

— Ты своим дурацким подарком хочешь купить любовь Есеньки. — упрямо сказала я, комкая в руках уже ненужный плед.

— Мне не нужно покупать то, что у меня уже есть. — ласково улыбаясь, смотрел на меня Дима. — Еся любит меня и так. Без подарков.

— Какая лошадь, Дим? — я отшвырнула скомканный плед на разложенный диван. — Это не хомяк и не кошка. Это большое, опасное животное. Уж точно не для маленькой девочки питомец.

— Ну чего ты всполошилась, Олюшка. — улыбаясь, протянул ко мне руки муж. — Конечно, лошадь не кошка. И даже не собака. Но она может стать самым настоящим другом и соратником. Научит ответственности. И потом я же не прям завтра собираюсь её покупать. На следующий год. И Еся подрастёт уже. Она любит лошадей. Ей здесь очень нравится.

Я отшатнулась и обняла себя руками.

— Ты прав. Есенька и так любит тебя. Зачем лошадь?

— Только Есенька меня и любит. — с неожиданной горечью в голосе произнёс Дима, бессильно сжимая пальцы в кулаки. — Я всё просрал, Оль. Тебя, Мирославу. Дурак.

— Мира тоже любит тебя. — покачала я головой. — Просто обижена. Но она отойдёт со временем.

Дима вдруг сделал неожиданный рывок и схватил меня. Обдал запахом дорогого алкоголя и осеннего леса. Впечатал в своё тело. Запустил пальцы в мои волосы на затылке и провёл носом по щеке и виску. Как дикий зверь шумно вдохнул мой запах. Я дёрнулась, но вырваться из крепких объятий не получилось.

— А ты, Олюшка? — тяжело дыша и водя носом по виску и волосам, прохрипел Дима. — Ты ещё любишь меня? Ты отойдёшь?

Я покрылась испуганными мурашками и задрожала. Слишком близко, слишком знакомо и невыносимо больно.

— Люблю. — честно призналась я, упираясь ладонями в твёрдую, горячую грудь. — И ненавижу тебя за это. За то, что душу из меня вынул, за то что унижал, за Звенигородскую твою, за круги ада, по которым ты меня протащил, за дочерей, которым тоже пришлось проходить через это.

— Ненавидь, Олюшка. Заслужил. Как последний мудак заслужил. — хрипел Дима, сжимая меня, несмотря на то, что я изо всех сил упиралась ладонями в его грудь и пыталась оттолкнуть. — Ненавидь. Это лучше, чем ничего, родная. Это хоть что-то. С этим уже можно жить. Я же не живу, Оль. Без тебя мрак. Не жизнь, а существование в безвоздушном пространстве.

Дима сжал мои волосы на затылке, заставляя поднять лицо, и начал осыпать жадными поцелуями висок, скулы, лоб, подбородок.

— Люблю тебя. Родная моя. — горячо шептал между поцелуями. — Нежная моя. Красивая моя.

— Дим, Дим, отпусти. — теряя себя, тихо повторяла я, ощущая, как мелко дрожит его тело, как рвётся тяжёлое дыхание мужа. — Зачем. Отпусти. Неправильно это.

Вот только всё моё естество кричало, что то, что происходило — это самое правильное. Что здесь моё место — в его руках, на его груди, под его поцелуями. Здесь мне хорошо. Здесь я дома.

Несмотря ни на что, я всегда хотела мужа. Я хотела, чтобы он был рядом. Со мной.

Это желание — оно проросло в меня за восемнадцать лет жизни рядом с Димой. Оно стало неотъемлемой частью моего тела. Чувственного, живого, не убитого окончательно, как я думала, всем тем, что случилось после развода. Могла ли я справиться с ним сейчас и нужно ли это сделать?

Понимала, что Дима чужой мне сейчас. Горечь, обида, боль, они никуда не делись. И одновременно Дима был самым родным, близким, тем, без кого моя жизнь потеряла половину красок, запахов, тепла.

Его прикосновения, поцелуи отдавались во мне болезненной горечью. Наше счастье, любовь, всё позади. Всё предано и растоптано. Больше не будет совместных тёплых вечеров и горячих ночей. Будут короткие разговоры по телефону только по делу. Мои бессонные ночи и тихие стоны отчаяния и боли, терзающей душу. Гнетущее одиночество в холодной постели и мысли, мысли, мысли где он сейчас, с кем, почему ему хорошо, а мне так плохо, разве, это справедливо?

— Ненавижу тебя. — по щекам потекли горячие слёзы. — Ненавижу тебя, Дима. Никогда тебя не прощу.

— Не прощай, Оля. Ни за что не прощай. Не хочу, чтобы ты приняла мою вину на себя. — рвано шептал муж. — Люби, ненавидь, но никогда не прощай, родная.

— Звенигородскую твою… Девочек… Ту свадьбу твоих родителей… — всхлипывала, заходясь слезами и колотя Диму ладонями по груди. — Жестокость твою. Ненавижу…

— Ненавидь. — ловя губами мои губы, соглашался Дима. — Только не отталкивай меня больше. Сдохну без тебя, Оль. Как дикий зверь сдохну. Будь со мной, я всё для тебя сделаю, для девочек наших. Я мир переверну, чёрта из-под земли достану. Только не отталкивай, Олюшка.

Я обхватила мужа за торс, уткнулась лицом в его футболку на груди и разрыдалась в голос.

После тех выходных в конном клубе что-то изменилось в наших отношениях с Олей. Словно незаживающий нарыв прорвался, и унёс тяжёлый жар и накал. Стало легче. Не то, чтобы Олю отпустило, и она с радостью приняла меня обратно. Нет. Обратно в семью меня никто не звал, но наше общение стало легче, свободнее.

Когда Оля первый раз сама позвонила мне, чтобы посоветоваться по поводу своего бизнеса, что-то было ей там непонятно с продвижением и выхлопом от рекламы, я чуть ноги не переломал, когда нёсся к ней, чтобы посмотреть документы и финансовые раскладки.

И были общие выходные, в которые мы всей семьёй выбирались за город. И мы нормально общались. Я смотрел на сидящую напротив меня и смеющуюся над очередной шуткой жену и буквально обмирал от счастья. Ловил её взгляды, её улыбки, и радовался им, как бродячий пёс брошенноой ему кости. Радовался, что жена больше не шарахается от меня при случайных прикосновениях.

И боялся, потому что Олю нехило так штормило. Она могла сегодня ласково улыбнуться, а через неделю смотреть волком и неохотно разговаривать со мной сквозь зубы. Могла спокойно согласиться на совместные выходные, а после них несколько дней избегать встреч и разговоров. Я не давил, не форсировал события, просто был рядом.

Понимал, как ей сейчас трудно. Я видел, что её тянуло ко мне не меньше, чем меня к ней. Она присматривалась и пыталась принять для себя какое-то решение. Смотрела на меня задумчиво и иногда проваливалась в свои мысли. И тогда выражение её лица делалось по-детски беспомощным и обиженным. А после, совершенно безжизненным и самое страшное — равнодушным.

Временами у меня яйца поджимались от мысли, что я больше неинтересен своей жене. Она у меня умница, красавица, на неё мужики заглядывались, сам лично видел. Ей больше тридцати пяти не дашь. Стройная, изящная, с осанкой и поворотом головы, как у королевы. А я, что я? Стареющий мудак. У меня седина знатно так пробилась в бороде. У меня шею заклинивало и временами правое колено.

В общем я нарезал круги вокруг жены. Не гнушался иногда Есеньку подключать, чтобы продавить совместные выходные или выпытать у неё, что дома происходит, о чём они с Олей говорят и что та планирует.

Тридцать первого декабря я провёл в Екатеринбурге и Новый год одиноко встретил в номере отеля, с бутылкой вискаря и лимоном. А первого вечером уже летел домой, предвкушая встречу с женой и детьми. Достал билеты в театр на Щелкунчика.

Второго января ждал их перед спектаклем у входа в театр. Но вместо Оли с девочками приехала тёща.

Вот ненавидел я, когда мои планы срывались. Злой становился. Но слишком высокой ценой уяснил для себя, что семья — это не то, где можно спускать с цепи своего Цербера. Поэтому радостно распахнул объятия для Есеньки, ласково поздоровался с Мирославой и вежливо улыбнулся тёще.

— Мама заболела. — огорчённо сообщила мне Есенька. — У неё ангина.

— Врач уже был? — обернулся я к тёще. — Что сказал?

— Назначил лечение. Антибиотики, ингаляции. Всё под контролем, Дима. — усмехнулась тёща. — Справляемся.

"Без тебя" не прозвучало, но намёк был достаточно явным.

— Она там дома одна осталась. — с намекающей интонацией сказала Мирослава, скользнула по моему лицу взглядом, ловя реакцию на свои слова. Я подобрался, внимательно посмотрел на старшую дочь. И она деланно вздохнула. — Ей даже молоко с мёдом подогреть некому. Водичку подать. Чай с малиной сделать. А мы ещё не скоро вернёмся. Мы же пойдём потом в кафе. Да, ба? Мы с Еськой по молочному коктейлю хотели выпить и вкусненьких десертов поесть.

— Конечно, пойдём. — многозначительно посмотрела на меня тёща, и я понял — это заговор! Они отправляют меня к Оле!

Уговаривать меня нужды не было.

— К сожалению, я не смогу пойти с вами в театр. — поддержал я представление. — У меня срочное дело. Вы не обидитесь?

Я посмотрел на Есеньку, а та только пожала плечиками и хитро улыбнулась.

— Конечно, нет, пап. Дела — это важно.

Получив добро, даже, можно сказать — благословение, от дочерей и тёщи, я отправил их на спектакль, а сам рванул домой. К Оле.

У неё был пунцовые, нереально яркие на фоне бледного лица губы с мелкими трещинками, которые жена постоянно облизывала. Оля стояла посредине кухни, держа в руках чашку с остатками чая, и удивлённо смотрела на меня. Не ожидала.

— А дети? — тихо спросила, справившись с удивлением.

— Они на спектакле. — я медленно подошёл к жене. — Как ты себя чувствуешь, Оль?

— Уже лучше. — жена в очередной раз облизала болезненно яркие, запёкшиеся губы, и чуть покачнулась от слабости. — Температура спала. Кажется, ангина становится нашим семейным заболеванием.

Она была так близко. Нежная, измученная высокой температурой, болью, ослабленная и бесконечно беззащитная и ранимая.

Меня просто вело от её близости. От её запаха и тепла.

— Допила? — я осторожно вынул чашку из тонких пальцев и поставил на стол. — Отнесу тебя в кровать. Ты на ногах не стоишь.

— Не надо. — ахнула жена, когда я подхватил её на руки. — Дим, я сама.

— Сама, сама. — согласился я, чувствуя в руках такой знакомый вес хрупкого тела. — Но пока я здесь, поухаживаю за тобой. И чай принесу, и лекарство. И молоко подогрею. А тебе нужен постельный режим.

Оля обхватила мою шею руками, уткнулась лицом в плечо и часто-часто задышала.

Я, не чувствуя ног под собой, понёс её по лестнице на второй этаж. В нашу спальню, в которую не входил уже очень давно и где всё дышало Олей. Пахло её духами, её кожей, её любимым вишнёвым гелем для душа. Хотелось дышать и дышать этим воздухом. Набрать полные лёгкие и не выдыхать. Сохранить этот запах и принести его с собой в мою квартиру.

Поставив одно колено на матрас, осторожно опустил жену на кровать, но она не разомкнула рук на моей шее. Подняла на меня лицо. Щёки пунцовые, зрачки расширенные и заполнившие почти всю радужку, а взгляд… Я задохнулся под этим будоражащим взглядом. Тело налилось знакомой тяжестью желания.

— Я сейчас поцелую тебя. — предупредил сдавленным голосом, прямо в горячечные, обветренные губы.

— У меня ангина. Ты заразишься. — дрожа всем телом, прошептала Оля.

— Да хоть холера. — прорычал, впившись, как вампир в губы с солоноватым вкусом крови и тяжёлой болезни. — От тебя всё что угодно, родная.

И уже позже, когда всё произошло, я держал в руках влажное, нежное тело и слушал и признания жены.

— Весь ужас в том, что я люблю тебя. Ты страшный человек, Дима. Жестокий. Ты сломал меня. — её голос звучал тихо, надорвано. — А я не могу выключить эту проклятую любовь. Ну вот нет такой кнопки. Нажал, и всё отключилось: и любовь, и боль, и страх. Это невыносимо, Дим. Любить через боль. Я словно потеряла себя. И знаешь, что самое страшное? Тишина. Когда ты давил, я сопротивлялась. Я жила. Но с тех пор как ты отступил, как оставил в покое, я словно один на один осталась с чувствами, которые столько времени пыталась пережить. Мне нужно было выбрать между любовью и ненавистью.

— Ты любишь меня. — с надеждой подтолкнул жену к решению, понимая, что ей невыносимо больно любить и ненавидеть одновременно. И у меня есть надежда, что Оля выберет любовь. Что это чувство окажется сильнее. А я расшибусь, я мехом наружу вывернусь, чтобы доказать, что она не ошиблась.

Оля развернулась у меня в руках, оперлась ладонями в мою грудь и немного отстранилась. И по разгорячённой коже груди лёгким ветром прошёлся холод. Я подтянул одеяло, одно на двоих, и накрыл обнажённые плечи жены. Вот так лучше, так мы всё равно в одном коконе, ближе некуда.

— Я поняла одну вещь. — задумчиво мерцая зрачками, Оля внимательно вглядывалась в ранней зимней темноте комнаты в моё лицо. — Когда мы только поженились, я была влюблена в тебя, по-юношески, как можно влюбиться только в этом возрасте. И с годами моя любовь только росла, росла, взрослела вместе со мной, с тобой, с нашими детьми. А взрослая любовь не умирает быстро и без потерь, как влюблённость. Взрослая любовь умирает медленно. Даже после предательства, после унижения, после развода. И я люблю тебя. Не так, как раньше. Не слепо, без опасений и подозрений. А через боль. И я устала от этого, Дим.

У жены, ослабленной болезнью и сумасшедшей близостью, во время которой мы в каком-то животном порыве брали и отдавали себя, закончились силы, и она рухнула мне на грудь. Тяжело, через боль в больном горле, со стоном сглотнула. Я положил руку на её спину и прижал к себе.

— Я много думала, кто виноват. Что это только твоя вина. Что ты жестокое чудовище. Так было проще обвинять тебя. Но и моя вина в случившемся есть.

— Нет. — я резко прервал жену. — Нет у тебя никакой вины. Ты ни в чём не виновата, Оль. Я должен был поговорить, объяснить тебе всё, успокоить. А я только бесился и с каждым днём всё больше. Я не смотрел на тебя в этой ситуации как на потерпевшую сторону, только, как на соперника, которого должен любыми средствами победить. Как на врага смотрел, Оль. На тебя, без чьего запаха кожи и волос я не мог нормально уснуть. О которой я думал, проводя каждую сделку, конкурентов рвал как Тузик грелку, чтобы всё, что я обещал тебе в первый год после свадьбы, у тебя было. На тебя, мою жену, родившую мне двух замечательных дочерей, смотрел как на врага. Нет на тебе вины, Оля. Она только моя. И то, что я говорил, будто будь ты поласковее, будь ты посговорчивее, я бы справился с самим собой, всё это херня. Я обязан был справиться в любом случае.

— Что нам теперь делать, Дим? — надсадным голосом, куда-то в ямку между ключиц, спросила, окончательно ослабевшая, жена.

— Жить, Оль. — прижимая её голову к своей груди, решительно произнёс, утыкаясь носом в её волосы. — Просто жить. Я люблю тебя больше жизни, Оль. И я очень виноват перед тобой. Так сильно, что не представляю, как это можно всё исправить. Я не прошу прощения, его не может быть. Я не хочу, чтобы ты брала за него ответственность на себя. Прошу только о капле доверия. Пойдём вперёд по маленькому шажочку. Не торопясь. Шаг за шагом.

— Ты не подведёшь меня? — с тихой надеждой спросила Оля.

Я задыхался. Меня знатно потряхивало изнутри. Хотелось кричать: "Я твой, Оля. Я хочу обратно. К тебе. Мне не хватает тебя. Я готов на всё, чтобы только мы были вместе. Я готов заботится о тебе, любить, беречь, чтобы не произошло, как бы жизнь не повернулась. Даже если оттолкнёшь. Но пожалуйста, прими меня. Пожалуйста!"

— Никогда не подведу. — прохрипел я. — Мне проще сразу сдохнуть, чем снова потерять тебя. Я готов дать тебе столько времени, сколько тебе понадобится, чтобы начать доверять мне. Ещё год, два, десять, всю оставшуюся жизнь. Только не прогоняй. Я сделаю всё, чтобы ты не пожалела, Оль.

— Давай попробуем. — медленно кивнула у меня на груди жена.