Copyright © 2023 by Sarah A. Parker

Jacket design and illustration © A. T. Cover Designs, LLC

Jacket images © stock.adobe.com

© Журова Ю. В., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

«Когда родилась луна» содержит сцены откровенного характера и затрагивает непростые темы, которые могут вызвать негативные эмоции у части читателей.

Полный список предупреждений:

• кровавые сцены;

• смерть и насилие;

• откровенные сцены секса;

• пытки;

• подразумеваемое сексуальное насилие;

• бранная лексика;

• жестокое обращение с животными;

• похищение совершеннолетних и несовершеннолетних (без прямого описания в тексте);

• материнская смертность (без прямого описания в тексте);

• торговля несовершеннолетними (без прямого описания в тексте);

• выкидыш (затрагивает второстепенного персонажа, без прямого описания в тексте).

– ПК/После Камня

Отслеживание времени/фаз после того, как Эфирный камень был дарован Неванам.

– ДК/До Камня

Отслеживание времени/фаз до того, как Эфирный камень был дарован Неванам.

– Ленты авроры (полярного сияния)

Полосы серебристых светящихся лент, тянущихся к обоим полюсам мира (северному и южному) и вращающихся вокруг их оси. По лентам авроры фейри отслеживают время сна и бодрствования.

– Цикл авроры

Полный цикл авроры – это время, необходимое для того, чтобы ленты авроры один раз обогнули весь мир. Цикл авроры эквивалентен нашим двадцати четырем часам.

– Восход/подъем авроры

Время цикла авроры, когда на восточном горизонте зарождается аврора.

– Закат/спад авроры

Время цикла авроры, когда аврора заходит на западном горизонте.

– Дей

Время цикла авроры, когда она движется по небу над головой. В это время жители обычно бодрствуют.

– Сон

Время цикла авроры, когда ленты авроры не освещают небо. В это время жители обычно спят.

– Фаза

1000 циклов авроры (сродни году). Ленты авроры становятся немного толще в течение фазы, а затем истончаются на тысячном цикле. Этот убывающий ритм отслеживает фазу от начала до конца.

– Эон

100 фаз/100 000 циклов авроры.

– Соответствие временных периодов

1 фаза жизни = 1000 циклов авроры.

24 фазы жизни = 24 000 циклов авроры.

– Арития

Столица Тени.

– Боггит

Место гнездования молтенмау. Находится в Сумраке и представляет собой обширный участок болотистой пустоши. Здесь есть устойчивые курганы, на которых молтенмау строят свои гнезда, сооружая из деревьев и веток большие круглые полусферы и откладывая в них яйца. Как только яйца начинают проклевываться, отец молтенмау раздувает пламя над конструкцией – это жизненно важная часть процесса вылупления.

– Ботайм

Нейтральный город. Резиденция Совета Трех.

– Бусина (знак, символ) стихий

Их носят, чтобы показать, может ли существо слышать песни стихий. В разных королевствах существует разная мода. В Сумраке их носят как серьги. В Пекле или Тени ими украшают волосы, бороду или одежду владельца.

Красный: Игнос (огонь)

Синий: Рейн (вода)

Прозрачный: Клод (воздух)

Коричневый: Булдер (земля)

– Великий шторм

Известное явление, когда аврора «дублируется» и по всему небу рассыпаются ленты света. Такое случается не часто, но, когда это происходит, драконы танцуют вместе и спариваются. После Великого шторма часто наблюдается приток оплодотворенных яиц.

– Вельд

Небольшое устройство, на которое наложены руны, способное хранить в себе различные стихии в их чистом виде. Огонь, воздух, вода, земля и даже драконье пламя – хотя такие вельды редки, так как для их создания требуется кровь Дага-Мурка.

– «Восставшие из пепла» (Fíur du Ath)

Повстанческая группа, пытающаяся противостоять тирании, царящей в королевствах (преимущественно в Сумраке). Их влияние распространяется на весь мир.

– Гондраг

Гнездовье саберсайтов. Это место находится прямо под солнцем и непригодно для жизни большинства фейри из-за жары. Очень скалистая местность, со множеством вулканов и рек лавы. Саберсайты гнездятся в укромных уголках и пещерах этих вулканов. Как только их яйца начинают проклевываться, они либо зачерпывают лаву из вулканов и выплескивают ее в гнезда, либо поливают гнезда драконьим пламенем – это жизненно важная часть процесса вылупления.

– Гор

Столица Сумрака.

– Дага-Мурк

Тот, кто настолько связан со своим драконом, что может использовать его силу и огонь. Эта связь – скорее миф, чем реальность.

– Домм

Столица Пекла.

– Драконий кровавик

Добывается из земли в местах, где пролилась кровь драконов. Это основная форма валюты в Сумраке и Тени. Драконий кровавик обладает целебными свойствами, так что его измельчают и добавляют в пищу.

– Драконье зрение

Способность видеть следы древних рун, которые иначе можно увидеть только в свете драконьего пламени.

– Дрелгад

Участок стены, предназначенный для армии Сумрака, где размещаются новобранцы.

– Испытание Тука

Два воина сражаются за привилегию связать себя узами брака.

– Клан Джокулл

Один из многочисленных кланов воинов, проживающих на Болтанских равнинах. Эти кланы славятся сильными и талантливыми воинами.

Каан вырос в клане Джокулл.

– Клинок Феникса

Ассасин повстанческой группы, известной как «Восставшие из пепла».

– Клип

Круглая выемка на кончике уха фейри, как будто крошечное существо откусило кусочек от ушной раковины. Наличие клипа говорит о том, что этот фейри – пустой, не слышит песен стихий. Это распространено не везде – только в определенных королевствах.

– Лофф

Огромный водоем, который, подобно бирюзовой радужной оболочке, окружает место гнездования саберсайтов. Он известен как место обитания древних чудовищ, а также славится непредсказуемыми погодными условиями.

– Мальмер

Кулон ручной работы, который члены воинских кланов Болтанских равнин дарят тем, за кем ухаживают. Их часто делают из драконьей чешуи, кости, меди или камня.

– Мастер крови

Тот, кто одарен уникальной властью над кровью. Они могут определять происхождение, использовать кровь, чтобы причинить ее носителю боль или доставить удовольствие и т. д.

– Маха

Мама.

– Махми

Мамочка.

– Незерин

Место гнездования мунплюмов. Находится в Тени, на самом южном полюсе мира. Здесь царит лютый холод, непригодный для проживания большинства фейри. Мунплюмы гнездятся на гигантских шестигранных ледяных столбах. Как только яйца начинают проклевываться, отец-мунплюм либо обдает их ледяным пламенем, либо засыпает их льдом и снегом – это важнейшая часть процесса вылупления.

– Паха

Отец.

– Пахпи

Папочка.

– Пекло

Северная треть мира. Здесь всегда солнечно, поэтому очень жарко, а в некоторых районах часто бывают штормы. Здесь много тропических лесов и обширных песчаных равнин, а также огромных водоемов.

– Пергаментный жаворонок

Пергаментные квадратики, защищенные рунами и линиями активации. Сложенные в форме жаворонка, они летят к тому, кому предназначено сообщение. Надежная форма связи в этом мире.

– Подземный город

Глубокая неровная расщелина в земле под стеной Сумрака (прямо под столицей Сумрака, Гором).

Она изобилует заброшенными шахтами по добыче драконьего кровавика и является местом скопления бездомных. Некоторые из этих шахт обрушиваются, и в поисках убежища туда пробираются существа с обеих сторон стены, что делает это место очень опасным для жизни.

– Пустой

Тот, кто не слышит ни одной из песен стихий. В некоторых королевствах такие фейри обозначают это клипами.

– Расцвет

Подземное убежище под управлением Феникса, расположенное в неизвестном месте где-то на юге.

– Рейди

Татуировка в виде точки на спине воина Болтанских равнин. Каждая точка символизирует одержанную победу. Густо татуированная спина – свидетельство большой силы и чести.

– Ров

Главная магистраль в городе Гор.

– Руни

Те, кто научился владеть символами, найденными в древней гробнице, которые, по легенде, написал Каэлис (бог эфира) в своем отчаянии быть услышанным. Руни носят белые бусины и/или белые плащи, которые застегивают на пуговицы, нашитые по центральному шву. На пуговицах изображены различные символы, указывающие на таланты руни. Для разных уровней мастерства пуговицы изготавливаются из разных материалов: дерево – для начального уровня, алмаз – для самого продвинутого.

– Связанный

Эквивалент супруга. Сказать «мы связаны» – все равно что сказать «мы женаты».

– Скрипи

Игра на удачу/стратегию, в которую играют во всем мире. Осколки, которые используются для игры, похожи на игральные карты, но на них изображены различные существа.

– Совет Трех

Это совет древних стихиалей (элементалей), имеющих по три бусины, и самых сильных руни. Благодаря своей огромной силе они имеют определенную власть над королевствами и иногда вмешиваются в политические дела. Они проживают на нейтральной территории Ботайма, которая не подчиняется ни королю, ни королеве.

– Сумрак

Средняя треть мира, опоясывающая земной шар. Облака здесь всегда разноцветные, так как вечно залиты светом «золотого часа». Здесь холодно, часто снежно. Никогда не бывает дождей, хотя порой идет мокрый снег.

Массивная каменная стена опоясывает эту часть мира, и дома большей части представителей цивилизации Тени выстроены внутри нее. В густонаселенных районах стены вырыта траншея, которая фактически разделяет стену на две части, создавая защищенный ров с подвесными мостами, соединяющими обе стороны.

– Тень

Южная треть мира. Сюда не проникает солнечный свет, поэтому здесь почти всегда царит тьма. Единственным источником света здесь являются ленты авроры и свет, исходящий от лун мунплюмов. Здесь очень холодно, все покрыто снегом. Самый холодный участок – южный полюс, известный как Незерин.

– Хижина вылупления

Хижина, которая чаще всего находится на окраине мест гнездования драконов. Здесь обычно разбивают лагерь те, кто украл яйцо, чтобы успешно вывести детенышей драконов в их естественной среде обитания, обеспечив им безопасное и здоровое вылупление.

– Холу

Та, кто, согласно предсказанию, родит потомство, которое в конечном итоге навсегда привяжет луны к небу.

– Целитель плоти

Тот, кто обучен искусству использования рун для исцеления плоти, мышц и внутренних органов.

– Церемония представления

Когда принцесса отдает себя Творцам (вместо того, чтобы связать себя узами с партнером), она впервые предстает перед публикой. В противном случае это происходит во время церемонии связывания.

– Церемония связывания

Почти то же, что брачная церемония.

– Чтец правды

Тот, кто обладает уникальной способностью определять, когда кто-то лжет. Они не так сильны, как чтецы разума, но более распространены и ценятся короной за способность определять, слышит ли кто-то песни стихий. В основном это юнцы, которые только начали слышать песни и пытаются избежать воинской повинности.

– Чтец разума

Тот, кто обладает уникальной способностью проникать в сознание другого фейри. Встречается крайне редко.

– Эфирный камень

Небольшой черный камень (размером с подушечку большого пальца взрослого фейри), вставленный в серебряную диадему. Эта диадема вплавляется в голову хозяина и охраняется родом Неван. Внутри камня заключен Каэлис[1] (бог эфира).

– Бархатный трогг

Крупные долговязые существа, которые любят собирать мусор и лакомиться им. У них четыре руки, длинные черные волосы и синяя бархатистая кожа. Они поглощают воспоминания из съеденных кусочков мусора, а потом выделяют их в виде светящихся липких усиков из зияющих отверстий в своих ладонях. Эти усики они используют для украшения своих логовищ. Бархатные трогги умеют говорить.

– Вуто

Мохнатые существа с большими оттопыренными ушами, длинными носами, острыми зубами и бакенбардами. Они примерно на две трети мельче обычных фейри и ценятся за умение воровать вещи из самых труднодоступных мест. Страшные барахольщики. Эти существа обладают способностью говорить.

– Гаргульи

Крылатые, покрытые жесткой кожей звери с короткими шеями и большими мрачными глазами. Они вдвое меньше обычного молтенмау и способны сливаться со ржавым оттенком гор в Пекле. Они могут цепляться за уступы и скалы и имеют крылья, подобные тем, что у летучих мышей.

На них можно ездить верхом.

– Мискунн

Существо по колено ростом, с белыми волосами и кожей, круглыми глазами и острыми зубами. У мискуннов гибкие тела и длинные хвосты с кисточками. Эти существа умеют разговаривать и могут видеть будущее, хотя такие видения случайны и могут меняться.

—Молтенмау[2]

Драконы, живущие в Сумраке. Их морды заканчиваются клювами, а тела покрыты перьями. Оперение представляет собой яркую смесь цветов – нет двух молтенмау с одинаковым окрасом. Могут с комфортом путешествовать по всему миру, и их легче всего очаровать или украсть яйцо.

—Мунплюмы[3]

Драконы, живущие в Тени. У них прочная светящаяся кожа различных оттенков серого, жемчужного, перламутрового и белого, большие черные блестящие глаза, округлые морды, длинные шеи и изящные тела. Хвосты длинные, похожие на кисти из шелковистых волосков. Они любят холод и не выносят солнца: их кожа обгорает, а глаза не приспособлены к такому яркому свету. Очень изворотливы, поэтому их труднее всего очаровать или украсть у них яйцо.

—Саберсайты[4]

Драконы, обитающие в Пекле. Они крупные, приземистые, с чешуей, шипами и клыкастой мордой. Бывают разных цветов: ржавые, бронзовые, красные, коричневые, черные и золотые. Это теплолюбивые существа, неспособные долго жить в лютом холоде Тени. Могут быть очень шумными и агрессивными. Их почти так же, как и мунплюмов, трудно очаровать или украсть у них яйцо.

– Скитальцы

Редко встречаются. Долговязые бестелесные существа, обитающие в завесах тумана, где они пожирают души в обмен на послания от мертвых. Эти существа обладают способностью говорить.

– Судьбоносец

Крупное серебристое существо, напоминающее кошку. Скорее легенда, нежели реально существующее создание. Те, кто его видел, часто рассказывают истории о том, как зверь подтолкнул их принять решение, отличное от запланированного, – принято считать, что они безумны или бредят.

– Фейри

Самый распространенный народ в этом мире. Они довольно примитивны по своей природе. Не бессмертны, но живут очень долго.

У фейри заостренные уши и острые клыки.

– Птица Феникс

Мифическое птицеподобное существо, рождающееся из пепла и пламени.

– Агни

Очень одаренная руни, живущая и работающая в Имперской Цитадели Пекла.

– Аллюм

Мунплюм Хейдена Невана.

– Аркин

Также известен как Король-падальщик.

– Булдер

Один из пяти Творцов – бог земли.

– Вейя Вейгор

Принцесса Пекла. Дочь и младший ребенок Остерна и Ковины Вейгор, родная сестра Каана, Кадока и Тирота Вейгоров.

– Врук

Вуто, с которым Рейв встречается в камерах.

– Вран

Владелец «Изогнутого пера» в Домме.

– Грим

Доверенное лицо, «правая рука» короля Каана.

– Дотия Вейгор

Нынешняя королева Тени. Супруга Кадока Вейгора и мать Туруна Вейгора.

– Игнос

Один из пяти Творцов – бог огня.

– Каан Вейгор

Нынешний король Пекла. Старший сын Остерна и Ковины Вейгор, родной брат Кадока, Тирота и Вейи Вейгор.

– Кадок Вейгор

Нынешний король Тени. Супруг Дотии Вейгор, отец Туруна Вейгора, сын Остерна и Ковины Вейгор, родной брат Каана и Вейи Вейгор, близнец Тирота Вейгора.

– Каэлис

Один из пяти Творцов – бог эфира.

– Кизари Вейгор

Принцесса Тени. Внучка Остерна и Ковины Вейгор. Потомок рода, которому был доверен Эфирный камень.

– Клод

Одна из пяти Творцов – богиня воздуха.

– Остерн Вейгор

Бывший король Пекла. Супруг Ковины Вейгор и отец Каана, Кадока, Тирота и Вейи Вейгор.

– Пирок

Не очень полезный придворный короля Каана. Родной брат Роана.

– Рейн

Одна из пяти Творцов – богиня воды.

– Рекк Жарос

Знаменитый охотник за головами.

– Роан

Алхимик и придворный короля Каана. Родной брат Пирока.

– Руз

Владелица «Изогнутого пера» в Горе.

– Серим

Высокопоставленный член Fíur du Ath.

– Слатра

Мунплюм Эллюин Неван.

– Тирот Вейгор

Нынешний король Тени. Сын Остерна и Ковины Вейгор, родной брат Каана и Вейи и близнец Кадока Вейгора.

– Уно

Питомец Руз, мискунн.

– Фэллон

Подруга Рейв, которую она давно потеряла.

– Хейден Неван

Бывший принц Тени. Сын Эдрика и Юдоры Неван, родной брат Эллюин Неван. Потомок рода, которому был доверен Эфирный камень.

– Эдрик Неван

Бывший король Тени. Супруг Юдоры Неван и отец Эллюин и Хейдена Невана.

– Феникс

Глава «Восставших из пепла».

– Эллюин Неван

Бывшая принцесса Тени. Дочь Эдрика и Юдоры Неван, родная сестра Хейдена Невана. Потомок рода, которому был доверен Эфирный камень.

– Эсси

Юная подруга Рейв, которую она спасла из подземного города. Эсси живет с Рейв в Горе и очень умна.

– Юдора Неван

Бывшая королева Тени. Супруга Эдрика Невана и мать Хейдена и Эллюин Неван. Потомок рода, которому был доверен Эфирный камень.

Мир начался с пятерых.

Первым был Каэлис, бог эфира, не видимый невооруженным глазом. Пустое пространство, о котором никто не думал. Там, где формировалась материя, его просто отодвинули в сторону.

Он пел баритоном, и песня его была полна содержания – и полностью его лишена. Одинокое эхо, разносящееся по пустому пространству между ближним и дальним солнцами – неслышимое в своей глубине, как бы громко он ни пел.

Отчаявшись быть замеченным, он предложил заполнить пустой холст остальным.

Булдер, бог земли, одним рыком вылепил сферу, создав прочный шар, который не вращался. Мир был с одной стороны залит солнечным светом и полон зыбью песка цвета ржавчины, а с другой – вечно погружен в тень настолько густую, что она проникала в камень и делала его черным.

С помощью простых напевов Булдер вылепил ландшафт, создав низменности, возвышенности и трещины. Он построил стену, которая прорезала Сумрак, где солнечный свет и тень отказывались встречаться, а небо навсегда окрасилось в розовый, пурпурный и золотой.

Следующей была богиня воды.

Рейн пролилась на землю потоками слез безответной любви, заполняя ущелья и низины, созданные Булдером, своей бурлящей страстью. На затененную сторону она опустилась вихрем снега, заключив острые горные хребты в морозные объятия.

Ее любовь была кипящим водопадом. Глубоким, раздирающим душу воем лавины. Почти беззвучным плачем проливного дождя.

Ее печальная песня была так не похожа на песню ее сестры Клод – богини воздуха, которая замерла на краю пропасти неизмеримого безумия. Ее голос был шелковой лентой: мягкий на ощупь, если только не повернется, чтобы рассечь тебя своим краем.

Ее шепот проносился над ветвями, усыпанными листьями, кружа их в кокетливом танце. Ее яростные крики с неистовой скоростью раскалывались об острые углы, просто потому что ей нравился этот звук. Неспособная выносить мрачное спокойствие Рейн, Клод своими порывистыми стонами часто превращала Лофф в бурлящую массу, которая обрушивалась на берег, как барабанный бой.

Игнос не мог насытиться Клод. Бог огня наслаждался ею. Поглощал ее.

Любил так сильно, что не мог без нее дышать.

В его обжигающей песне звучали свирепый голод и страстная жажда, но его безудержное желание не могло укротить Клод, даже когда он заставлял джунгли пылать, даря ей дым, чтобы она танцевала в нем. Даже когда он плавил куски камней Булдера, превращая их в красные реки кипящей лавы, отчаянно пытаясь задобрить Клод извержениями вулканов, сотрясавшими небо.

Связанный своим скорбным одиночеством, Каэлис наблюдал за всем этим, завидуя способности других Творцов чувствовать прикосновения, быть увиденными, услышанными – но благодарный за то, что является частью чего-то.

Хоть как-то.

И он в тихом изумлении наблюдал, как на этом пышном и плодородном холсте, который он подарил своей пустоте, расцветает жизнь. Разнообразная какофония народов, населивших землю, снега и пески, – некоторые из них обладали острым слухом, что делало их способными воспринимать песни других четырех стихий. Некоторые из них создали свои языки. Начали говорить на них.

Обрели в них силу.

Другие наткнулись на серебряную книгу, которую, как говорят, написал Каэлис в своем отчаянии быть услышанным. Они нашли иную форму силы в тех рунах, которые никто не мог прочесть или произнести, обнаружили, что странными знаками можно управлять. С их помощью можно сращивать кости, зачаровывать кровь – и предметы…

Множество существ заполнили все уголки мира, но никем Творцы не гордились больше, чем огромными крылатыми тварями, которые господствовали в небе.

Драконами.

На казавшейся непригодной для жизни скалистой вершине Пекла, где под суровыми лучами солнца кожа покрывалась кровавыми рубцами, благоденствовали саберсайты – огромные, мощные звери с черной, бронзовой и красной чешуей. Не было существ, равных им по свирепости.

Они сделали Гондраг своим гнездовьем.

Кто-то отваживался приблизиться к ним. Напасть на гнездо и похитить яйцо.

Храбрецы… или глупцы.

Молтенмау, не так хорошо припособленные к полетам, как их дальние родственники, нашли свой дом в Сумраке. В Боггите – туманном клочке болота, который окутывал все вокруг мутным серным зловонием.

Их отточенные клювы были достаточно остры, чтобы ранить, их когти были не менее суровым оружием. Их перья были такими же пестрыми, как вечно переливающееся небо там, где они обитали, и не существовало двух молтенмау с одинаковым окрасом.

Чтобы украсть яйцо молтенмау, нужно быть невероятно храбрым или глупым… но глупым, пожалуй, чуть меньше.

А вот на Незерин совершить набег было практически невозможно: его облюбовали для размножения неуловимые и коварные мунплюмы.

Находясь дальше всего от солнца, Незерин был самой темной вершиной Тени, и там царил такой холод, что кровь большинства обыкновенных фейри попросту застывала в венах. Но только не у мунплюмов с их светящейся плотной кожей, ледяной на ощупь, с их длинными шелковистыми хвостами и глазами, напоминающими искристые чернила.

Спрятанные среди снега и льда, в голодной тишине, которая поглощала звуки, а затем выплевывала их, словно предупреждающий рев, мунплюмы процветали, наращивая численность, мощь… и великолепие.

Только такие безумцы, как Клод, или те, кто обладал достаточной силой, чтобы защитить себя, могли попытаться украсть яйцо мунплюма…

Большинство терпели неудачу: их поглощали страшные звери или неприступные земли.

Но некоторым удавалось – тем немногим прославленным фейри, что использовали драконов для ведения войн за растущие королевства.

По мере того как замки становились выше гор, а короли и королевы украшали свои короны все более крупными и сверкающими драгоценностями – фейри учились проливать драконью кровь.

Вечные жизни многих мунплюмов, молтенмау и саберсайтов оборвались.

Творцы не ожидали, что их любимые звери после смерти вознесутся в небо: покинут пределы силы притяжения, свернутся в сферы и окаменеют, усеяв небо могильными камнями.

Лунами.

И, разумеется, они не ожидали, что эти луны вскоре после вознесения упадут и столкнутся с землей – с силой столь разрушительной, что это столкновение поставит под угрозу уничтожения все, созданное Творцами.

Прошло семь лунопадов, прежде чем Клод, Рейн, Игнос и Булдер поняли, что во всем виноват Каэлис, чья пустота, жаждущая быть заполненной, оказалась так сильна, что сталкивала дракона с места его упокоения и сбрасывала с небес.

Им потребовался еще один лунный месяц, чтобы придумать, как спасти мир, который они так полюбили.

Пустыми обещаниями и лживыми клятвами они заманили Каэлиса в ловушку и схватили его.

Подчинили его.

Они пели свои хлесткие, жгучие, разрушающие песни, измельчая сущность Каэлиса на кусочки достаточно мелкие, чтобы заключить их в маленькую, словно зернышко, клетку черного кристалла, отныне известного как Эфирный камень. Нити серебряного плаща Каэлиса рвались на свободу, пока он метался и боролся, но другие Творцы не потрудились собрать обрывки, оставив их привязанными к обоим полюсам мира. Светящаяся аврора закружилась вокруг земного шара, давая фейри возможность следить за своими деями и снами.

Сам Каэлис был заключен в великолепную диадему, украшенную рунами, что несли в себе вредоносные силы. Их хватало, чтобы удерживать его в камне вечность, пока руны будут подпитываться.

Для диадемы нужен был хранитель.

Могучий воин-фейри, известный своей силой и мудростью, был наделен даром от самих Творцов: его сила была столь велика, что он мог носить Эфирный камень на своем лбу и удерживать в нем Каэлиса. Этот дар передавался его потомкам из поколения в поколение.

Прошло немало циклов авроры, луны продолжали появляться в небе…

И оставались там.

Наконец воцарился мир. Несмотря на множество трагедий и несвоевременных смертей, поглотивших разрушительное происхождение Эфирного камня, сам смысл его существования был сокрыт в легенде, которую пересказывали у походных костров и пели младенцам, чтобы успокоить их плач.

Пока однажды не взошла очередная аврора, впервые за более чем пять миллионов фаз…

И упала луна.

5 000 165 циклов после камня

Японуро опускаю плечи, пытаясь придать себе вид усталой бродяжки, стоптавшей все ноги.

Напуганной – ко всему прочему.

Обогнув угол, выхожу на нижнюю площадку лестницы, преследуемая пергаментным жаворонком, который порхает так близко, что удивительно, как он еще не начал подталкивать меня выхватить его из воздуха.

Покручивая тонкое железное кольцо на среднем пальце, устремляю взгляд на закованного в броню стражника, преграждающего мрачный тоннель впереди: руки скрещены на груди, бритая голова почти касается сводчатого потолка. Стая пергаментных жаворонков жмется к двери за его спиной. Он вдвое выше меня. Хмурое выражение, кажется, застыло на его лице навсегда.

Его неодобрительный взгляд останавливается на выемке в моем левом ухе, возле заостренного кончика. Как будто кто-то крошечный откусил кусочек от внешней раковины.

Мой клип.

–Нет жетона – нет входа,– бурчит стражник, сразу определяя меня как низшую. Пустую. Ту, кто не слышит ни одной из четырех песен стихий.

Я лезу в карман и достаю каменный жетон, украшенный эмблемой престижного клуба: пастью из сталактитов, выступающих острыми краями с обеих сторон. Сдерживая легкую дрожь, протягиваю жетон стражнику, и он подбрасывает его в воздух, лязгнув синим доспехом, а его испытующий взгляд пронзает меня наскозь.

Мне любопытно, зачем он заставляет жаворонков скапливаться у двери, а не впускает сразу, но это Рейв может болтать что в голову взбредет, а я сейчас не она.

– Я Кемори Дафидон, – покорно говорю тихим голосом. – Странствующий бард.

– Откуда?

– Ориг.

Поселение в стене, где я никогда не была, что, впрочем, не помешает мне поделиться подробностями, если стражник их потребует.

Подготовка – та же броня. Надень ее или умри.

Стражник проверяет жетон и возвращает его с ворчливым «Никаких вуалей».

Я смотрю на него из-под ресниц, украшенных ярко-красными перьями.

– Это часть моего образа. Я участвую в запланированных представлениях. – Достаю из кармана свернутый пергамент и протягиваю ему. – Меня предупредили, что вуали быть не должно, поэтому я прикрыла только нижнюю часть лица.

Нахмурившись, стражник разворачивает свиток, и его глаза-бусинки скользят по письму-приглашению так мучительно медленно, что у меня начинает сводить шею, а нетерпение сжирает изнутри.

Наконец его глаза расширяются в узнавании.

– О, так ты дублер!

Я застенчиво киваю, хотя на самом деле мне хочется приложить его головой об стену, да посильнее.

Он сворачивает пергамент, отдает обратно и отступает в сторону, чтобы открыть дверь.

– Третий уровень. Не обращай внимания на скитальца: в конце цикла авроры он всегда очень голоден.

Моя дрожь отнюдь не притворна.

Я вхожу в теплые дымные объятия «Голодной лощины», и на меня обрушивается густой аромат мускуса и серы. Дверь с грохотом захлопывается за мной, а стайка пергаментных жаворонков разлетается в стороны. Пройдя по темному тоннелю, оказываюсь перед узким входом в огромную, величественную пещеру, своей формой напоминающую каменное легкое.

Ступеньки выводят меня на одну из многочисленных тропинок, проложенных через скопление светящихся источников, из бирюзовых глубин которых поднимается пар. Фейри томятся в ласковом тепле, прижавшись к ступеням и склонив головы. Рай для тех, кто достаточно властен и влиятелен, чтобы наслаждаться благосклонностью короны.

Я горько усмехаюсь.

Здесь легко притвориться, что наше красочное королевство не покоится на костях.

Лестница вдалеке ведет на второй этаж, поддерживаемый замшелыми колоннами. Я направляюсь к ней, петляя по лабиринту дорожек, когда из клубов пара появляется бледное долговязое существо с глазами, похожими на черные драгоценные камни.

– Проклятье, – бормочу я, останавливаясь.

Неестественно повернув голову, скиталец смотрит прямо на меня, втягивает носом воздух, а затем жадно выдыхает.

–Так, так, так… какая аппетитная у тебя душа, сочная штучка.

Ах.

– Благодарю за комплимент. Позволь я просто…

– Духи кричат от отчаянного желания поговорить с тобой. Не желаешь позволить мне ненадолго присосаться к твоей душе? – спрашивает существо, и, готова поклясться, у него едва не текут слюнки. – Тогда ты сможешь услышать все, что они хотят сказать.

Нет, спасибо.

– Я пас.

От всей души.

Не обращая внимания на мои возражения, скиталец устремляется вперед. Сотканные из клубов пара руки тянутся за мной.

Я разворачиваюсь и спешу по другой тропе, а волосы у меня на затылке встают дыбом. Оглянувшись через плечо, вижу, как существо склоняется над мужчиной на краю источника и высасывает из его приоткрытых губ что-то похожее на тень.

Дрожь пробирает меня до костей.

Я молча благодарю Творцов за то, что скитальцы встречаются редко, появляясь лишь в туманных завесах, где пожирают души в обмен на послания от услужливых мертвецов.

Даже не знаю, что может быть хуже. Уверена, духи, так отчаянно желающие пообщаться со мной, не скажут ничего хорошего.

Не то чтобы я могла их винить.

К счастью, жуткие пожиратели душ легко отвлекаются.

Я взбегаю по лестнице, поднимаясь намного выше тянущихся ко мне пальцев пара. Когда я выхожу на второй уровень, уставленный столами для игры в Скрипи, до меня доносится смех и звон бокалов.

Вокруг столов толпится народ. Все пыхтят сигаретами, пьют игристые напитки, прижимая к груди игровые осколки. Падают игральные кости, кучки драконьего кровавика переходят из рук в руки.

Я украдкой рассматриваю наряды посетителей: одни одеты в красочные, инкрустированные драгоценными камнями платья, другие – в искусно расшитые плащи. В их прически вплетены перья, с мочек свисают бусины – почетный знак их способности слышать песни разных стихий.

Красные – Игноса.

Синие – Рейн.

Коричневые – Булдера.

Прозрачные – Клод.

Даже если не брать в расчет бусины, высокопоставленных стихиалей Сумрака можно запросто узнать издалека по их нарядам, нередко сочетающим больше десяти цветов за раз. Словно это равняет их в могуществе с яркими драконами, которые правят небесами этого королевства.

С великими молтенмау.

Забавно, ведь именно они первыми пустят кровь зверям, если рудник с кровавиком иссякнет.

Я уже на полпути вверх по узкой лестнице, вырубленной в задней стене, когда кто-то высокий и широкоплечий начинает спускаться.

Я замираю, не в силах разглядеть ничего, кроме волевого подбородка и темной, аккуратно подстриженной бороды: капюшон плаща скрывает остальное.

Он не замедляется. Просто продолжает спускаться по лестнице, несмотря на то что я одета в откровенное ярко-красное платье, которое невозможно не заметить.

Я едва не стискиваю зубы, но вовремя вспоминаю о металлической пластине, закрепленной на моем заднем моляре, и ничем не выдаю свое секретное оружие.

Он едва помещается на лестнице, а значит, не задеть друг друга будет непросто.

Прекрасно.

Типичное дерьмо стихиалей, думающих только о себе.

Вздохнув, я опускаю плечи и делаю шаг в сторону, напоминая себе, что я – Кемори Дафидон, странствующий бард из Орига. Я испуганная бродяжка. И я здесь совершенно не за тем, чтобы случайно подставить подножку этому мужчине и наблюдать, как он кувыркается по лестнице.

Вообще нет.

Прижавшись спиной к стене, я опускаю глаза и жду, когда он пройдет мимо. Его тяжелые шаги становятся все ближе, звучат так близко, что на меня обрушивается дымный мускус, сдобренный запахом свежерасколотых камней и смягченный нотками чего-то маслянистого.

Я задерживаю дыхание – а потом выдыхаю, словно не желая расставаться с густым, насыщенным ароматом, который, возможно, является одним из лучших запахов, которые я когда-либо вдыхала…

Мужчина протискивается мимо.

Останавливается.

Я замираю в его тени, как пламя в темноте. Только сердце бьется быстро и отчаянно, все сильнее колотится в горле с каждой бесконечно долгой секундой.

Почему он не двигается?

Я боком отступаю вверх по лестнице, освобождаясь от его притяжения.

– Извините.

Нам нужно скорее разойтись и отправиться по своим делам.

Он издает глухой скрежещущий звук, словно сквозь зубы.

Воздух приходит в движение.

Я двигаюсь вместе с ним.

Резко развернувшись, молниеносно хватаю мужчину за запястье. Воздух густеет от напряжения, и я смотрю на большую, покрытую шрамами руку – протянутую, застывшую на полпути, как будто он вот-вот схватит мою вуаль и сорвет ее.

Засранец.

Хотя его глаз не видно, я чувствую его пронизывающий взгляд так, что сковывает легкие. Его внимание переключается на округлую выемку в моем ухе.

И снова возвращается к глазам.

Резкие слова шипами увязают на языке, и я испытываю огромное искушение плюнуть в этого ублюдка. Но потом вспоминаю, что фейри, которые противостоят высокопоставленным стихиалям, в итоге становятся драконьим кормом, – и проглатываю свои слова. Это никогда не приносит удовольствия, сколько бы раз я этого ни делала.

Ослабляя хватку, наклоняю голову и отступаю на несколько шагов, останавливаясь только после того, как оказываюсь достаточно высоко, чтобы смотреть на него сверху. Достаточно далеко, чтобы у меня не было соблазна ударить его по шее за то, что он решил сорвать с меня вуаль.

– Извините, – выдавливаю я из себя, пытаясь казаться покорной – и проваливаясь в этом с треском. – Вуаль – это часть моего образа.

Наступает тишина, густая и липкая, как сироп.

Двигайся, Рейв.

Окончательно отпустив его руку, я поворачиваюсь и спешу вверх по лестнице.

Не оглядываясь, протягиваю свиток и жетон второму посту стражников с каменными лицами. Один из них отделяется, чтобы сопроводить меня к сцене. Я оказываюсь в темной каморке, где меня окутывает аромат торфяного дыма и медовухи, поражая разительной сменой обстановки.

Каменные выступы, похожие на клыки, свисают с потолка, разделяя пространство на арочные сегменты. Оранжевый свет живого огня льется с пылающих канделябров. Вдоль внешних стен расположены тускло освещенные кабинки, задернутые тяжелыми шторами, дающими уединение тем, кто его ищет. Официанты скользят по помещению, разнося подносы с кружками медовухи и другими туманными напитками веселящимся стихиалям, собравшимся вокруг расставленных по всему залу каменных столов.

Прячась в тени стражника, я окидываю разношерстных посетителей настороженным взглядом и чувствую разочарование, когда не нахожу нужного мне лица.

Пожалуйста, будь в одной из кабинок.

Стражник ведет меня к возвышению в центре, увенчанному многочисленными сталагмитами, напоминающими прутья клетки, и я едва не смеюсь – только потому, что не могу представить ничего более подходящего.

Внутри на табурете сидит худощавая женщина. Она держит в руках белую скрипку, испещренную светящимися рунами, которые, вероятно, улучшают звучание инструмента. На ней простое платье, похожее на мое, только голубое и гораздо более свободное в талии из-за круглого живота.

Закрыв глаза, она напевает меланхоличную мелодию, а со сводчатого потолка спускаются пятна белого света, похожие на снежинки. Они касаются ее светлых волос и гаснут.

Поблагодарив стражника, я подхожу и сажусь на табурет рядом с исполнительницей – ее песня достигает ритмичного крещендо, пока я ищу усиливающую палочку.

– Их руни занимается этим, – шепчет она, опуская скрипку и глядя на меня пронзительными зелеными глазами, обрамленными ресницами с голубыми перьями. – В прошлом цикле он то появлялся, то исчезал.

Ах.

– Он скоро подойдет. Кстати, я Левви.

– Кемори Дафидон, странствующий бард из Орига.

Она дружелюбно улыбается мне, но улыбка тускнеет, едва ее взгляд находит кого-то у меня за спиной.

Сердце подпрыгивает к горлу, когда мимо, лавируя среди людей, проходит рыжеволосый мужчина в безупречном плаще цвета сангины[5], идеально сочетающимся с его красной бусиной, выставленной на всеобщее обозрение.

Облегчение пронзает меня, а предвкушение заставляет сжимать и разжимать кулаки.

Тарик Релакен.

Он смотрит на нас с голодом в глазах, скользит взглядом по моей обтянутой корсажем груди, а затем направляется к кабинке, в которой сидят еще трое мужчин. Оставив штору открытой, он вступает в оживленный разговор, время от времени бросая взгляды в мою сторону – взгляды из-под полуопущенных век, оценивающие меня как красиво поданный кусок мяса, который он с удовольствием сожрет.

А вот и ты, придурок.

И тут я замечаю мужчину в плаще, с которым столкнулась на лестнице. Теперь он движется в полутемном пространстве.

Мое сердце падает.

Он проходит мимо других посетителей и направляется к пустой кабинке в дальнем конце зала, а мои мысли спутываются в беспорядке…

Он так торопился, когда чуть не налетел на меня, спускаясь по лестнице. А теперь вернулся. Почему?

Бизнес? Любопытство? Или я произвела на него неправильное впечатление?

Творцы, неужели он поэтому вернулся? Нравится путаться с пустыми, надеется на легкую добычу?

Мужчина поворачивает голову, его взгляд скользит по открытой части моего лица, словно теплая щетка с мягкой щетиной, и воздух между нами сгущается.

Я сглатываю стон.

Я упорно боролась за то, чтобы эта операция была одобрена. Она значит для меня все. Если этот засранец разрушит наши тщательно продуманные планы, нам может не представиться другого шанса еще неизвестно сколько времени. Если, конечно, очередная попытка будет одобрена.

– Ты новенькая, милая? Я не видела тебя здесь раньше.

Заставив себя смягчить взгляд, я смотрю на Левви, на ее ухо, торчащее из пышной гривы волос, – ее клип.

– Просто была неподалеку.

– Понятно. – Она обводит взглядом зал и, едва шевеля губами, шепчет: – Того мужчину с рыжими волосами, который только что проходил мимо, зовут лорд Тарик Релакен. Держись от него подальше. Многие исполнители привлекают его внимание, а потом исчезают.

Я округляю глаза в притворном шоке.

– Правда?

Она кивает.

– Цвет платья, скромный нрав и длинные черные волосы… – Она скользит взглядом по моему телу и снова поднимает глаза. – Ты как раз в его вкусе.

Я не говорю ей, что так и было задумано.

Что я надеялась привлечь его внимание.

По крайней мере, так было до тех пор, пока я не обзавелась наблюдателем в плаще, который следит за мной из пустой кабинки в дальнем конце зала, опираясь скрещенными руками на стол.

– Здесь редко появляются новенькие, и дело не в дерьмовой зарплате, – выдавливает Левви, кисло улыбаясь.

Я не спрашиваю, почему она остается здесь, – об этом красноречиво говорит ее округлившийся живот. В Горе у пустых мало возможностей заработать на жизнь, кроме как вкалывать в шахтах, а беременной женщине там делать нечего. Жители крутятся как могут, чтобы выжить, даже если это означает, что нужно балансировать на тонкой грани между безопасностью и угрозой жизни.

–Спасибо за предупреждение,– шепчу я, думая о таинственной наводке, которую Серим, по-видимому, получила в начале дея, когда наши текущие планы уже были в действии. Сомневаюсь, что это сделала Левви: она должна слишком бояться замарать руки, связываясь с Fíur du Ath и нашими «кровавыми» делами.

По понятным причинам.

Нет более легкого способа разозлить нашего короля-тирана, чем поддерживать связь с его врагами.

К нам подходит руни. Белая мантия мешком висит на его тощем теле, темные волосы собраны на затылке в низкий пучок. Он смотрит на меня исподлобья, и мой взгляд падает на единственную пуговицу, удерживающую его плащ. На круглой деревяшке изображен символ гравировочной палочки, означающий его способность вырезать основные руны.

А пялится так, что ожидаешь увидеть две или три. Может, какой-нибудь особый дар вроде мастера крови или еще что-нибудь впечатляющее. По крайней мере, пуговицу из серебра или золота.

Жаль, нельзя сказать это вслух.

Вместо этого я принимаю усиливающую палочку, скромно опустив голову, и обхватываю потными ладонями полый металлический стержень, усеянный точками и завитками, излучающими сияние.

Бросаю еще один взгляд на Тарика Релакена и стискиваю зубы, снова заметив притаившегося наблюдателя, присутствие которого отнюдь не входило в мои планы. Во мне нарастает беспокойство.

– Ты в порядке?

Нет.

Пергаментный жаворонок подлетает ближе, наклоняет клюв, складывает крылья и падает мне на колени.

– Никогда не пела перед такой большой толпой, – бормочу я, убирая послание в карман, чтобы прочитать позже.

– Понимаю, – говорит Левви, ободряюще улыбаясь мне. – Они в основном слишком поглощены собой, чтобы замечать нас. – Она поднимает скрипку и прижимает ее основание к изгибу шеи. – Ты знаешь «Балладу об упавшей луне»?

Я бледнею, и где-то на краю сознания проскальзывает воспоминание. Лишенное эмоций. Красота.

Боль.

Призрак чего-то, что я едва могу ухватить, его труп, застрявший в моем ледяном нутре. В том месте внутри меня, которое огромно, как Эргорские равнины, по которым я когда-то бродила совсем одна, изможденная, в лохмотьях, покрытых пятнами чужой крови.

– Да, – хриплю в ответ. – Я очень хорошо знаю эту песню.

Левви проводит смычком по сияющим в полумраке натянутым струнам из хвоста мунплюпа, извлекая первую ноту – такую длинную и глубокую, что она почти осязаема. Следующие она играет с такой страстью, будто сама написала эту мелодию.

Будто красивые слова баллады появились из пепла ее собственного горького прошлого.

Я подношу усилитель к закрытым вуалью губам и набираю полную грудь воздуха, немного сдвигаясь, чтобы спрятанный в корсаже кинжал не задел ребра. Закрываю глаза и погружаюсь в мелодию так же, как когда-то погружалась в жизнь, – но со словами, которые с тех пор научилась произносить. Вооруженная кошмарами, с которыми успела столкнуться.

Пылающими кошмарами.

Кошмарами, сводящими с ума.

Толпа растворяется в небытии, когда я пою о чернильно-черном саберсайте, которая взмыла в темное бархатное небо, свернулась в клубок и умерла во тьме, где ее больше никогда не увидят. О ее сверкающей подруге, мунплюме, что устроилась возле зверя цвета ночи, освещая ее тело.

Даря ей свет.

Я пою о том, как мунплюм постепенно угасает. О том, как мало-помалу ее сияние проникает в саберсайта, окрашивая чешую в белый. Мелодия становится глубже и разрушительнее, когда я пою о том, как мунплюм больше не может оставаться на небе.

О ее падении.

О том, как саберсайт срывается со своего места среди звезд, полная жизни и света, и спускается в нижний мир в поисках своей подруги. Как она ищет осколки камня, разбросанные по снегу, пытаясь собрать ее по кусочкам.

Безуспешно.

Я распахиваю глаза и смутно осознаю, что взгляды всех в комнате устремлены на нас. Глаза широко раскрыты или блестят от слез, которые стекают по накрашенным щекам.

Но мое внимание привлекает мужчина в плаще. Верхняя половина его лица по-прежнему скрыта тенью капюшона, но взгляд пронзает пространство и сжимает меня железной хваткой, которую я не могу стряхнуть.

По мере того как слова продолжают слетать с моих губ, я отчетливо осознаю, что в этом мужчине, который затмевает всех в комнате одним своим присутствием, есть какая-то опасность. Он держится с уверенной непринужденностью неприкасаемого.

Отрезвляющее осознание обрушивается на меня ударом по голове, и я перевожу взгляд на Тарика, который сидит в своей кабинке и смотрит на меня с выражением такого нестерпимого голода, что не остается сомнений: когда я уйду отсюда, он последует за мной. Идеальный исход.

Вот только…

Я вновь смотрю на своего наблюдателя в плаще, на тень, скрывающую его лицо.

Я пришла сюда, чтобы привлечь одного монстра, а в итоге поймала двух.

Ничто не сравнится с семью часами непрерывного пения, после которых чувствуешь себя так, будто проглотил металлическую зубную щетку, а потом изверг ее обратно.

Потянув за цепочку на унитазе, я откашливаюсь, пытаясь снять напряжение со связок. Затем закрываю за собой дверь туалетной кабинки и иду к одному из умывальников, намыливаю руки и смотрю на свое отражение в зеркале. Оттуда на меня взирают светло-голубые глаза. Нижняя часть лица скрыта плотной красной вуалью, которая, резко контрастируя с белоснежной кожей, наполовину скрывает длинные чернильные локоны. Эффектно, нечего сказать.

– Ты поешь, как Творец.

Я перевожу взгляд на женщину рядом, которая сушит руки и одновременно изучает отражение своего идеально накрашенного лица, высоко задрав подбородок и поворачивая голову из стороны в сторону.

– Спасибо, – говорю я с сомнением.

Возможно, это оскорбление. Кто поймет этих фейри.

Она замечает мое обрезанное ухо.

– Похоже, я зря трачу время на пустую, – размышляет она вслух, словно меня здесь и нет.

Определенно оскорбление.

– Я бы заставила Игноса есть с моей ладони, если бы у меня был такой диапазон.

Я прикусываю язык до крови и бросаю взгляд на красную бусину, свисающую с ее уха, прежде чем склонить голову в знак покорности.

– Да. Настоящее расточительство для того, кого Творцы не сочли достойным своих песен.

Она что-то напевает, снова глядя на свое отражение, и поправляет прядь волос, похоже, одобрив мое признание ее превосходства. Как только за ней захлопывается дверь, я закатываю глаза и вытираю руки.

В один из циклов авроры мне придется прикусить язык так сильно, что я лишусь кончика. Никаких сомнений. То, что он все еще на месте, – просто гребаное чудо.

Выходя из туалета, я замечаю мужчину, прислонившегося к стене коридора и загораживающего единственный выход – не считая окна за моей спиной.

Я останавливаюсь на пороге, держа дверь приоткрытой, и сердце начинает биться быстрее от этого… неожиданного развития событий.

Я думала, что потребуется больше времени, чтобы заманить его сюда. По крайней мере, надеялась, что смогу спокойно справить нужду, прежде чем мы начнем играть.

Тарик Релакен смотрит в бокал у себя в руке, взбалтывая янтарную жидкость и выпуская клубы дыма. Спутанные пряди рыжих волос свисают на глаза, оранжевые языки пламени, выстриженные на висках, подчеркивают бусину стихии, свисающую с его мочки, словно капля крови.

–У тебя потрясающий голос,– хрипло произносит он, не отрывая взгляда от бокала.– А цвет твоего платья…– он наклоняет голову набок, и в его темно-карих глазах отражается пламя, которое обжигает даже издалека,– восхитительный.

Я осторожно закрываю за собой дверь и оказываюсь в коридоре наедине с этим мужчиной. Я привлекла его внимание, теперь нужно выманить его из этого заведения.

Благодарно склоняю голову, затем пытаюсь пройти мимо, но останавливаюсь, когда он отталкивается от стены и поднимает на меня глаза.

Проход становится еще уже.

– Останься, – бормочет Тарик Релакен, поднося бокал к губам. Делает глоток и вкрадчиво продолжает: – Выпей со мной.

Внутри у меня все сжимается.

Может, его губы и говорят «выпей», но глаза обещают мерзости, которые разорвут меня на части, кусочек за кусочком, пока даже падальщикам не останется чем поживиться.

Ты действительно кусок дерьма.

– С таким голосом, – добавляет он, скользя масленым взглядом по моему телу, отчего кожа покрывается мурашками, – я уверен, что твой рот принесет мне гребаное наслаждение.

У меня в груди скручивается комок ледяной ярости, неистово пульсируя, как второе сердце, заставляя меня страстно желать покончить с этим ублюдком прямо здесь.

Прямо сейчас.

Будет глупо не сделать этого, когда он так настойчиво просит.

Я бросаю взгляд на перекрытый выход. Вот он, засов – всего в трех шагах от меня. Если мне удастся проскочить мимо Тарика и задвинуть засов, никто точно не сможет прервать нашу незапланированную встречу, пока дело не будет сделано.

– Прошу прощения, сэр, но путь домой неблизкий. Мне пора, если я хочу выспаться.

Я пытаюсь обойти его справа.

Его рука ударяет по стене с такой силой, что пламя канделябра трепещет, а мои ноги застывают на месте.

– Я настаиваю, – выдавливает он из себя. Его глаза становятся темными, как кремень, – и что-то внутри меня замирает.

Прислушивается.

Я взвешиваю, насколько важно запереть эту дверь. Рискованно, да. Но, честно говоря, я надела вуаль именно по этой причине – на случай, если мне придется спасаться через заднее окно с отрезанной конечностью в кармане. Чтобы впоследствии, встретившись со мной на лестнице, никто не остановил меня, узнав мое лицо, и не заявил, что это я оставила Тарика Релакена – без руки и без пульса – в туалетной кабинке.

Плевать.

Я сосредоточиваюсь, тело готово к бою. Кончики пальцев покалывает от предвкушения, когда я тянусь к кинжалу, спрятанному в потайном отделении моего корсажа.

Дверь за спиной Тарика распахивается, и я выдыхаю проклятие. Мы оба смотрим в ту сторону, на крупного мужчину в плаще, который наблюдал за моим пением из дальнего конца зала, источая стойкость каменной статуи.

Коридор внезапно ощущается как вена, набухшая от переизбытка горячей, бурлящей крови. Словно испепеляющий ураган втиснулся между тесно прижатыми друг к другу стенами и высосал весь кислород, почти не оставив возможности дышать.

Во мне борются разочарование и гнев. Я роняю руку с корсажа, опуская ее в складки юбки, где могу незаметно сжать ткань так сильно, что костяшки пальцев белеют.

Какой неудачный момент он выбрал, чтобы отлить. Хотя для него это не так уж и неудачно: появись он на несколько мгновений позже – наткнулся бы на то, от чего точно не смог бы уйти.

Прочистив горло, Тарик убирает свою очень удачливую руку со стены и отодвигается в сторону, давая мне возможность пройти мимо. Ему следовало бы пожать руку этому мужчине, потому что тот только что спас ему жизнь.

Пока что.

– Миледи, – выдавливает Тарик, изображая яркую улыбку. – Приятного сна, благословленного Творцами.

Я борюсь с желанием поднять брови к линии роста волос: похоже, я не единственная, кто ощущает взрывную энергию, исходящую от этого загадочного мужчины.

Вот бы он убрал эту энергию куда-нибудь подальше.

– Спасибо, – бормочу я и нервно дергаю рукой, когда прохожу мимо Тарика к выходу, бросая взгляд на мужчину в капюшоне, который держит дверь нараспашку. Но его внимание приковано не ко мне.

Оно приковано к Тарику.

Странно.

Вздохнув, начинаю пробираться сквозь редеющую толпу, мимо посетителей, трахающихся в темных углах или растянувшихся на столах. Другие сидят в отключке на низких скамейках, сжимая напитки в слабеющих руках. Некоторые еще достаточно трезвы, чтобы увидеть, как я прохожу мимо, – и требовать, чтобы я спела.

Спела.

Спела.

Они еще не знают, что именно это я и собираюсь сделать.

Направляюсь к выходу, едва сдерживая бушующую внутри ярость, уверенная, что Тарик, влекомый своими неутоленными желаниями, последует за мной. Вероятно, у меня есть всего несколько мгновений, пока мужчина в капюшоне справляет нужду. Всего несколько мгновений, чтобы вывести Тарика отсюда, не теряя на это лишнего времени.

Мой график и без того забит под завязку.

– Кемори, подожди!

Я успеваю сделать два шага, прежде чем понимаю, что обращаются ко мне.

Дерьмо.

Замираю, проглатывая рвущиеся с языка ругательства, – и бросаю взгляд через плечо.

Левви упаковывает свой инструмент в футляр, разложенный на наших табуретах. Заправив волосы за ухо, она смотрит на меня, и черные круги, залегшие под ее глазами, лучше всяких слов говорят о том, как долго мы выступали без перерывов и перекусов.

– Вот, – она помахивает в воздухе маленьким мешочком, – наши комиссионные.

Ах.

Она спускается со сцены и подходит ко мне.

– Думаю, руни уже забрал свою долю, – говорит она, закатывая глаза и протягивая мне мешочек. – Но этого должно хватить на несколько сытных обедов.

Бросив взгляд на клип в ее ухе, на ее округлившийся живот и на редеющую толпу, я протягиваю руку и обхватываю ее ладонь, заставляя крепче сжать мешочек.

– Оставь себе. И спасибо, что поиграла со мной. Это было бесценно.

Между ее бровей появляется морщинка.

Я поворачиваюсь и делаю три шага к лестнице, когда ее голос раздается вдогонку:

– Давай я провожу тебя домой!

Мое сердце ухает в пятки.

– Мой связанный ждет у входа, он проводит меня, – продолжает она. – Он добрый и трудолюбивый и никогда не причинит вреда ни одной душе. Он может проводить и тебя.

Я оглядываюсь через плечо и замечаю глубокое беспокойство в ее красивых зеленых глазах.

– Спасибо, но все хорошо. Я живу так близко, что, когда ты закончишь застегивать пряжки на своем футляре, я уже буду спать.

Ложь.

Мой дом находится на другом конце Рва. Повезет, если я окажусь там к восходу авроры, поскольку не намерена сразу отправляться домой, когда, наконец, выберусь наружу.

Я успеваю сделать еще два шага к выходу, когда Левви хватает меня за руку. Ей это удается, несмотря на то что мои расшалившиеся нервы мчатся вперед на полной скорости.

Она подходит ко мне вплотную.

С побледневшим лицом обводит взглядом тускло освещенное помещение и наклоняется ближе.

– Я видела, как Тарик наблюдал за тобой, Кемори. Я переживаю за твою безопасность. Это время сна не слишком доброжелательно к таким, как мы. Пожалуйста, позволь нам проводить тебя домой…

Решительность в ее голосе рассеивает мое растущее раздражение.

Она мне нравится.

Ненавижу, когда кто-то начинает мне нравиться.

Осмотревшись, я лезу в левый карман платья, ногтем разрываю зашитый шов потайного отделения и достаю маленькую стеклянную сферу – прозрачную, но с изображением мифической птицы Феникс, вылупляющейся из язычка пламени в глубине сферы.

– Тебе не нужно беспокоиться обо мне, – шепчу я, беря Левви за руку.

Нахмурившись, она опускает взгляд, и я ослабляю хватку ровно настолько, чтобы она смогла увидеть сокровище, зажатое между нашими ладонями. Когда она все понимает, ее глаза расширяются.

– О-о-о, – тянет она, и этот звук дрожит, рассыпаясь на осколки. Как будто что-то внутри нее только что треснуло. – Т-Тарик?

Я киваю, пряча сферу в карман: мне бы не хотелось, чтобы кто-то ее заметил.

Левви набирает воздуха, но, не в силах выдавить из себя ни слова, прерывисто выдыхает и смотрит на свои руки у себя на животе. Жест, который делает что-то странное с моим сердцем. Заставляет меня чувствовать, что оно вот-вот разорвется – и не в самом приятном смысле.

Нужно убираться отсюда.

– Береги себя, – шепчу я, собираясь вновь отвернуться, когда она тянет меня за запястье. Глядя на меня глазами, остекленевшими от сдерживаемых эмоций, она протягивает мне сложенный пергамент. – Что это?

– Мои… ну, мои контакты. На случай, если ты снова захочешь выступить вместе, – тихо говорит она, растягивая губы в скорее грустной, чем счастливой улыбке. Будто знает, что я не свяжусь с ней.

Что мы больше никогда не увидимся.

Я все равно беру пергамент, склоняю голову в знак благодарности и замечаю, как Тарик выходит из туалета и ловит мой взгляд.

Попался.

Я поворачиваю к лестнице и спешу прочь из «Голодной лощины».

В другой жизни я могла бы подружиться с Левви. Но…

Так много «но».

Я вспоминаю кое-кого другого, кого знала раньше. Кого-то с милой улыбкой и теплым взглядом. Женщину, которая теперь превратилась в смутное воспоминание, больше не отдающееся болью в ребрах и сердце. Не после того, как я привязала все эти тяжелые, причиняющие боль эмоции к камню, который теперь покоится на дне моего ледяного внутреннего озера.

Дружба – это то, чего я упорно стараюсь избегать. И в большинстве случаев мне это удается. Чем сильнее заботишься, тем более хрупким все кажется.

Легче просто…

Этого не делать.

Валит снег. Крупные хлопья оседают на моих украшенных перьями ресницах – и на тротуаре. Снег похрустывает под сапогами, когда я иду по унылому Рву, почти полностью лишенному жизни в этот поздний час.

По обе стороны от меня возвышаются две огромные каменные стены, тянущиеся параллельно с востока на запад, насколько хватает глаз. Они похожи на два высоких книжных шкафа, а проход между ними достаточно широк, чтобы по нему бок о бок проехало множество телег.

Стена поясом обхватывает пухлое брюхо нашего мира. Внутри она разделена на густонаселенные участки, как, например, здесь, в Горе, и достаточно глубока, чтобы жители чувствовали себя в безопасности внутри длинной траншеи – вдали от непосредственной угрозы хищников.

Это ложь.

Здесь, в защищенном Рве, их не меньше – а может, и больше. Просто они хорошо маскируются.

Из роя, проносящегося над головой, вылетает серебристый мотылек и порхает так близко, что его пушистые крылья осыпают меня светящейся пыльцой.

Я улыбаюсь.

Мне нравится это время сна, когда кажется, что есть только я, мотыльки и облака, цветом напоминающие леденцы. Но это не так.

Потому что за мной по пятам идет монстр.

Несмотря на то что шаги Тарика идеально совпадают с моими и ступает он достаточно мягко, чтобы спрятать их за шепотом падающего снега, я ощущаю его присутствие, как надвигающуюся тень, которая вот-вот поглотит меня.

Я должна бояться. Нервничать. Может, немного грустить от того, что мне предстоит сделать.

Выживание – забавная штука. Для кого-то оно похоже на шепот, для кого-то – на крик. Для меня оно – обожженный скелет выкованной в огне ярости, который удерживает на ногах. Заставляет двигаться вперед.

В моем сердце осталось совсем немного места для нежности и доброты. Оно наполнено жесткостью и враждебностью, не допускающими таких вещей, как забота о подобных Тарику Релакену. Даже если бы он был кучей дерьма на тротуаре, я бы все равно не преминула растоптать его.

Возможно, это делает чудовищем и меня тоже.

Я не обдумываю эту мысль и отбрасываю ее, пока зигзагами поднимаюсь по лестнице с внутренней стороны южной половины стены, преодолевая уровни, проходя мимо дверей, закрытых на время сна. Я продолжаю идти, пока стена не становится просто стеной. Пока не перестают встречаться чьи-то дома.

Фейри не нравится жить так близко к небу, воздух так высоко кажется… чужим. Взятым взаймы. Как будто он не принадлежит нам.

Как будто он принадлежит драконам.

Дрожь пробегает по спине, и я сворачиваю на юг по длинному ветровому тоннелю[6], из которого открывается вид на облака столь низкие, что кажется, можно протянуть руку и зачерпнуть горсть из их тяжелого подбрюшья.

В нескольких шагах от смертельного падения я засовываю руку в карман и снимаю железное кольцо, открывая себя буйству песен, которое грозит перемолоть мозг в кашу.

Гребаный… хаос.

Сухожилия на шее натягиваются, вены на висках пульсируют от слишком бурного потока крови и песен.

Я настраиваю разум на самую высокую частоту, словно затягиваю звуковую ловушку, а затем блокирую остальное, отделяя маниакальную мелодию Клод, вопящую на пределе ее мощных легких. Богиня воздуха создает воющий вихрь, который развевает мою вуаль, и я против воли ухмыляюсь.

Она хочет поиграть.

И я тоже.

Волосы у меня на затылке встают дыбом, когда шаги Тарика приближаются…

Приближаются…

Ну же, ты, мерзкий ублюдок. Сделай свой ход…

Его рука обхватывает меня за шею, и он прижимает меня лицом к стене, пригвождая к месту своим весом.

У меня мурашки бегут по коже от его тяжести. От парализующей мощи мужчины, решившего взять все, что захочет.

Я притворно всхлипываю. Небольшой приступ отчаяния.

– Ш-ш-ш-ш, – шепчет он мне на ухо, заставляя кровь стыть в венах. – Будь хорошей маленькой пустышкой.

Ярость взрывается у меня под ребрами, когда я думаю о том, со сколькими еще он так поступил. Скольких поглотила его ненасытная жадность, словно они были не более чем закуской.

Больше этого не произойдет.

Я поднимаю ногу, прикусываю металлическую пластинку, венчающую мой задний моляр, – и из моего каблука со щелчком вылетает железный штырь.

–Glei te ah no veirie, – едва слышно выдыхаю я слова песни, и они ноющей болью отдаются на языке, когда я отпускаю их, уговаривая Клод вытянуть почти каждый глоток воздуха из Тарика.

Она хихикает.

Тарик пытается втянуть воздух в сжимающиеся легкие, и я втыкаю опустошающий штырь в верхнюю часть его ботинка. Прикусив пластинку еще раз, вгоняю штырь так глубоко между тонкими костями и сухожилиями Тарика, что он не сможет избавиться от него, если не отрубит лодыжку.

Мера предосторожности.

Сомневаюсь, что Клод ослабит хватку на его легких, но будь я проклята, если позволю ему натравить на меня Игноса. Огненный бог любит пировать, и я лучше заживо сдеру с себя кожу, чем позволю ему коснуться меня.

Снова.

Рука Тарика падает, и он, прихрамывая, отступает назад, шаркая ботинками по снегу, а я поправляю платье и выпрямляюсь.

– Тарик, чтоб тебя, Релакен, – рычу я, извлекая из потайного кармана корсажа украшенный рунами клинок из драконьей чешуи, такой острый, что режет кости как масло.

Поворачиваюсь, наклоняю голову, смотрю прямо в округлившиеся, налитые кровью глаза – и от предвкушения покалывает кончики пальцев.

– Твой сон благословлен Творцами?

Он выпучивает глаза, затем замечает лезвие, которое я кручу в руке. Теряет равновесие и приваливается к дальней стене, разинув рот и хватаясь за горло.

Полагаю, это «нет».

Тарик сотрясается в конвульсиях, едва заметные вдохи со свистом проникают в дыхательные пути, почти не наполняя его сдавленные легкие. Но этого хватает, чтобы он не отключился, пока не услышит мою хорошо подготовленную речь.

Однажды я наблюдала, как кто-то забросил леску в замерзшее озеро и вытащил на поверхность длинную скользкую рыбу. Она извивалась на снегу, сверкая радужной чешуей, а ее пасть все открывалась и открывалась, пока она не замерла в леденящей душу неподвижности.

Эта игра всегда напоминает мне о том случае, только рыбу мне тогда было жалко.

К Тарику я не испытываю ничего, кроме яростного желания перерезать ему глотку, пока он не сломал еще несколько жизней. Но не сейчас.

Сначала он должен пострадать.

Я подаюсь вперед, скользя взглядом по его рукам и пытаясь выбрать. Сложно: они так похожи.

–Какой-нибудь другой клинок Феникса мог бы сделать твою смерть более легкой,– говорю я, остановившись на правой. Хватаюсь за нее и тяну к себе, рассекая лезвием его запястье так быстро, что он не успевает понять, что произошло, пока я не машу перед ним его отрубленной кистью.– Наверное, сделал бы это после твоей смерти.

К несчастью для Тарика, у меня есть особый запас ярости, который я приберегаю специально для таких, как он.

Он таращится на меня, пытаясь ухватиться за шею, будто его рука все еще на месте. Кровь хлещет из омерзительного обрубка, а рот распахнут так широко, что видны миндалины.

– Возможно, мне стоит объяснить, – продолжаю я, доставая из кармана вощеный мешок. Засовываю отрубленную руку внутрь и затягиваю шнурок. – Видишь ли, я бродила по Подземному городу и наткнулась на твой маленький бизнес.

«Маленький» – это мягко сказано. Его разросшееся заведение похоже на собственный город, в котором есть яма для сражений размером с амфитеатр, спальные комнаты для тех, кто не хочет пропустить ни одного боя, и камеры с детьми в клетках. С пустыми, которых он похитил в стене или купил у отчаявшихся родителей, которым не хватало средств, чтобы прокормить детей; уверенных, что покупают своим малышам шанс на жизнь.

Шанс проложить себе путь к превосходству.

Никто из них не выглядел истощенным, но есть другие способы уморить душу голодом.

– Я пыталась освободить твоих пленников, и некоторые из них, должна заметить, остро нуждались в целителе, который излечил бы их маленькие изувеченные тела. – Я машу перед ним мешком и пожимаю плечами. – Представь себе мое разочарование, когда я обнаружила, что мне нужен отпечаток твоей руки, чтобы открыть их камеры.

По паническому взгляду ясно, что Тарик недостаточно хорошо представляет себе ситуацию. Слишком поглощен мыслями о собственном спасении.

Я бросаю мешок на землю, на кучу снега, который надуло, – а Тарик тем временем возится, засовывает уцелевшую руку в карман и вытаскивает клинок. Я выхватываю лезвие из его жалкой хватки и прищелкиваю языком, прежде чем вонзить его клинок в его же в бедро.

– Не то чтобы тогда я знала, кто ты такой, – бормочу я, наблюдая, как он бьется в судорогах.

Наслаждаясь этим.

Его лицо становится краснее его одежд, вены на висках и шее вздуваются, когда я разрезаю его кроваво-красную тунику, обнажая грудь, а затем хватаю за другую руку, которая не перестает цепляться за меня. Поднимаю ее, прижимаю к стене и пришпиливаю лезвием, чтобы сосредоточиться на своей задаче.

Он снова дрожит, его штаны становятся мокрыми.

– Знаешь, что самое смешное? На следующий дей твоя связанная нашла способ войти с нами в контакт. Ты, конечно, знаешь, кто мы такие. Fíur du Ath.

«Восставшие из пепла».

Его лицо искажается.

Я приподнимаю юбку и достаю из-за голенища еще один клинок.

– Она очень красивая – твоя связанная. Поразительная. Я готова поставить все содержимое своего кошелька, что ты купил ее в надежде, что ее коричневая бусина гарантирует тебе сильное потомство.

Еще несколько придушенных рывков – и его вздымающаяся грудь краснеет от крови, вытекающей из обрубка руки. От меня не ускользает, что теперь Тарик весь окрашен в цвет, который так любит.

Цвет, которым гордится.

Я склоняю голову набок и изучаю свой алый холст, проводя кончиком клинка по его груди. Слегка надавливаю лезвием на кожу и начинаю вырезать свое послание на плоти.

–Она сказала, ты делаешь с ней ужасные вещи. И с другими, – говорю я, пока режу.

Режу.

Режу.

– С любым, до кого дотягиваешься своими грязными лапами.

Н – Насильник.

Буква наливается его излюбленным цветом, когда он корчится, разевая рот в беззвучном крике.

Прекрасная, благословенная тишина. В такие моменты я готова расцеловать Клод.

– Она также упомянула, что, хотя ты не заставляешь своего пустого сына сражаться в престижной боевой яме Подземного города, ты часто призываешь Игноса, чтобы тот изукрасил его своим пламенем за то, что он не оправдал твоих ожиданий.

Слова вырываются сквозь стиснутые зубы, и эта безмерная ледяная сущность внутри меня смещается.

Рычит.

Я вырезаю «И». Затем «Д».

Истязатель детей.

У меня возникает искушение исписать его всеми буквами алфавита, но время не ждет. Вместо этого я дописываю еще парочку:

У-Р-О-Д.

Ну, думаю, тут все понятно.

Ветер обращается стремительным потоком, свистит за углами, поднимает мою вуаль.

Обнажает меня.

Я не утруждаю себя попытками прикрыться, гадая, по-прежнему ли Тарику нравится мой голос.

Цвет моего платья.

Жалеет ли он о том, что преследовал меня и пытался прижать к стене.

Его грудь подрагивает в такт маниакальному хихиканью Клод, он почти висит на руке, пригвожденной к стене, а драгоценные крупицы воздуха с хрипом вырываются из его горла.

– Игнос начал разговаривать с твоей дочерью, ты знал?

Он кривится, его лицо искажает глубокая морщина боли, пока его ботинки скребут залитый кровью снег.

– Ее вывезли из города вместе с остальными членами твоей семьи сразу после того, как твоя связанная рассказала нам все, что нужно, чтобы закончить твои гребаные дела и освободить этих детей.

Отвезти их в безопасное место, где они смогут снова научиться быть детьми.

Я повторяю удушающую мелодию Клод, а она носится вокруг меня с бешеной скоростью, превращая мои волосы в черное облако, пока лицо Тарика синеет.

Потом багровеет.

– Каково это, когда тебя опустошают, Тарик?

Его глаза, теперь уже налитые кровью, впиваются в мочку моего уха. Туда, где должна висеть прозрачная бусина – знак моей способности слышать постоянно меняющуюся буйную песню Клод. На мой взгляд, она лишь сделает очевидным, что я – угроза воинственному обществу Сумрака.

Плевать мне на их систему.

– Каково это – страдать от рук того, кто «ниже» тебя?

По-прежнему прижимая к горлу искалеченную руку, он выдавливает из себя одно-единственное слово:

– Пощади.

Всепоглощающая ярость сжигает позвоночник, лижет ребра, пожирает мое холодное черное сердце.

Интересно, сколько раз дети, сражавшиеся в его смертельной яме, молили о том же? Сколько раз его сын произносил это слово, глядя на мужчину, который должен был оберегать его?

Защищать его.

Интересно, сколько раз надежда умирала в маленькой груди его сына, прежде чем он уговорил свою Маху найти нас? Освободиться от невидимых оков Тарика?

Слишком много.

– Твоя семья передает тебе привет, – усмехаюсь я, а затем вонзаю клинок ему в горло.

Кровь Тарика заливает снег, струйками вырываясь из глубокой раны.

Я лезу в карман и надеваю кольцо.

Грохот, бьющий по барабанным перепонкам, стихает, оставляя только обыкновенные крики Клод, визжащей в подворотнях, – без ее маниакального смеха и режущей слух песни.

Я поворачиваю голову из стороны в сторону, поводя плечами. Я бесконечно благодарна железу за его опустошающие свойства: я могу заглушить Клод и сама, если сосредоточусь, но это требует усилий, а когда я сплю, моя бдительность ослабевает. Клод великолепна и все такое, но не тогда, когда ее визг вырывает тебя из сна. А она ужасно громкая. Настолько, что хочется заткнуть уши, хотя я бы не осмелилась.

Не хочу навлечь на себя ее гнев.

Говорят, чем громче кто-то слышит песни стихий, тем сильнее связь, тем больше силы он может извлечь, изучая их язык и произнося слова. Когда речь заходит о дикой богине воздуха – это и благословение, и проклятие, ведь ее визг может быть настолько резким, что распарывает кожу. Нет ничего хуже, чем чувствовать, как твой мозг разрезают на мелкие кусочки.

Я поправляю вуаль, скрывая нижнюю половину лица, скольжу ко входу в ветровой тоннель и выглядываю наружу, осматривая незаметную дорожку, канавкой прочерченную в стене. Убеждаюсь, что мой наблюдатель в плаще не появился, чтобы поиграть в игру «поймай железное лезвие между ребер».

Не заметив ни его, ни кого-либо еще, делаю шаг вперед и бросаю взгляд на Ров далеко внизу. Снежные вихри переплетаются со скоплениями светящихся мотыльков, но я не вижу никакого движения, как и на лестнице подо мной. Как и на той, что ниже.

Смотрю через широкий провал на параллельную стену и не замечаю никого ни на северной стороне, ни на близлежащих мостах, протянувшихся через Ров.

Приятный сюрприз.

Отхожу от края и поворачиваюсь; мои шаги отзываются эхом, когда я возвращаюсь к трупу Тарика, по-прежнему висящему на руке, прибитой к стене. Его голова свесилась набок. Я извлекаю свой клинок из камня, и его тело превращается в дымящуюся кровавую кучу.

Взглянув на свое платье, прищелкиваю языком от вида брызг крови, которые местами окрашивают ткань в более темный цвет. Надеялась, что в этот раз все пройдет чисто. Каждый раз надеюсь.

Но этого никогда не случается.

Расстегиваю верхнюю пуговицу на юбке, отрываю верхний слой от корсажа, стягиваю запачканную кровью ткань и остаюсь в идеальной копии сорванного наряда. Грязную тряпку сворачиваю и бросаю в мусоропровод, проложенный в стене, – один из многих мусоропроводов, разбросанных по городу, уходящих под землю через несколько уровней Подземного города и попадающих в логово взрослого бархатного трогга, который питается отбросами Гора.

Наклоняю голову, оценивая расстояние между Тариком и желобом, и решаю, что, пожалуй, слишком высоко, чтобы затаскивать его туда. Лучше просто вытолкнуть его через отверстие в стене, чтобы его разорвали многочисленные хищники, рожденные Тенью.

Вздохнув, я смотрю на его обмякшее тело и представляю себе мир без тех, кто любит присваивать блестящие вещи, а потом ломать их и выбрасывать.

– Если бы только… – бормочу я, приседая, чтобы вытереть лезвия о штаны трупа, прежде чем убрать их.

Просто… если бы.

Качаю головой, обхватываю Тарика за лодыжки и тяну со всей силой своих горящих от напряжения бедер, благодарная за то, что мы дошли почти до конца, прежде чем он напал. Пока я тащу его к краю, ветер проносится по тоннелю с такой силой, что подталкивает тело, и это вызывает у меня улыбку.

Клод – сумасшедшая, злобная сучка.

Обожаю ее.

Я подтаскиваю Тарика так близко к краю, что его рука повисает над пропастью, затем вытираю ладони о его рубашку, приседаю и всем весом наваливаюсь на тело. Цепляюсь за камень, когда оно выскальзывает из моей хватки. Наклонившись вперед, наблюдаю, как оно падает на скалистое основание стены далеко внизу…

Тарик натыкается на кусок камня, который вспарывает ему живот, и я жалею, что не оставила его в живых, чтобы он мог это почувствовать.

Проклятье.

Упущенная возможность.

Встав, я носком сапога соскребаю кровавое пятно снега в кучу и сбрасываю ее за стену.

Захватив мешок с рукой Тарика, иду по ветровому тоннелю, останавливаюсь перед входом и вдруг замечаю клочок пергамента, приклеенный к стене.

Подхожу ближе и прищурившись читаю текст.

Похитили детей?

Используем их способности в собственных политических целях?

– Что за дерьмо спангла?

И корона больше не угрожает тем, кто с нами сотрудничает, а предлагает щедрую приманку, от которой невозможно отказаться. Особенно для бездомных, работающих в шахтах и живущих на несколько мешочков кровавика за фазу.

Это меняет дело…

Зарычав, я срываю этот дерьмовый пергамент и сминаю его, уже сворачивая за угол, когда врезаюсь во что-то твердое. Сильные пальцы тут же хватают меня за запястье. Запястье руки, которая в данный момент сжимает смятый кусок пергамента, предлагающий солидное вознаграждение за… ну…

Меня.

Я поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда ветер откидывает капюшон загадочного мужчины из «Голодной лощины».

Мое сердце замирает, дыхание сбивается. Впервые с тех пор, как Фэллон научила меня говорить, я не нахожу слов.

Черты его лица резки, грубы… и все-таки он невероятно красив. Мои легкие наполняются его запахом, глубоким и одурманивающим, как раскаленный камень, политый ковшом сливок.

Я задерживаю дыхание, впитывая его, любуюсь черными волосами, спускающимися чуть ниже плеч. Они большей частью собраны сзади, только несколько прядей падает на лицо, но это не смягчает пронзительного взгляда глаз насыщенного цвета обожженного дерева.

Густые брови, нижняя половина лица оттеняется щетиной, которая придает суровости и без того мужественному облику. Как будто этот мужчина принадлежит к одному из знаменитых воинских кланов, которые, размахивая топорами и кровожадно рыча, пустили корни на Болтанских равнинах миллионы фаз назад.

Он отводит взгляд, осматривая окрестности, обшаривая каждый укромный уголок. Я замечаю, что на заостренном кончике его правого уха закреплена маленькая черная каффа, которая закрывает часть раковины, но бусин нет.

Он делает вид, что пустой – не считая отсутствия клипа,– но я не настолько глупа, чтобы поверить, будто он не слышит ни одной из песен стихий. Особенно учитывая огромную энергию, исходящую от него и прокатывающуюся по мне. Заставляющую чувствовать, что он намного больше, чем то пространство, которое сейчас занимает. А это уже немало, ведь он на полторы головы выше меня и своими широкими грудью и плечами напоминают саберсайта. Мощный, мускулистый тип телосложения, который часто встречается у тех, у кого сильные корни в Пекле – жарком, вечно солнечном северном королевстве.

Его осуждающий взгляд снова возвращается ко мне, и это похоже на стремительный удар под ребра, лишающий дыхания. Он смотрит на меня так, будто я только что столкнула со стены мертвого стихиаля. Или, может быть, у меня разыгралось воображение. Я уверена, что рядом больше никого не было…

Морщинка между его бровями становится глубже.

– Ты цела?

Его низкий голос бьет прямо в сердце, словно кремень по камню, высекая искры, которые странным образом потрескивают в моей ледяной крови.

Я… цела?

Я зеркалю его хмурый взгляд.

– Ты сумасшедший?

– Возможно, – хмыкает он, и его голос похож на рокот теплых перекатывающихся камней.

Мне на лоб падает снежинка. Дыхание перехватывает, когда он поднимает свободную руку и подносит пальцы к моему лицу, будто собирается смахнуть ее. Я ловлю себя на том, что зачарована этим движением, прежде чем понимаю, что он тянется к моей вуали.

Воздух между нами становится напряженным и пустым. Даже Клод прекращает свои хлесткие порывы.

– Я бы не стала, – мурлычу я, прижимая к его промежности маленький железный кинжал – кинжал, который всегда прячу в рукаве как раз для таких случаев.

Он поднимает бровь.

– Быстрые руки.

– Это железо.

– Догадался по запаху, – рычит он, и я различаю богатый экзотический акцент северян. – Имя. Сейчас же. И не поддельное, которое ты назвала тому, кто нанял тебя в «Голодной лощине».

Дотошный.

Интересный.

Я сильнее надавливаю на свой маленький железный клинок, который вдруг начинает казаться совершенно бесполезным против того, к чему прижимается, хотя я не из тех, кто отступает перед вызовом.

– Нет. И я скормлю тебе твой собственный член, если ты не отпустишь меня.

Мои слова звучат чувственно и протяжно, произнесенные как слова баллады, которую, я уверена, этот мужчина оценит меньше, чем песни, которые я пела всю ночь… и вдруг уголок его рта не приподнимется.

Это удивляет меня.

Он издает хриплый звук, отпускает мое запястье, а затем отступает назад, создавая между нами небольшое пространство, которое кажется обрывом, а я будто стою на его краю: ступни покалывает, а в животе зарождается странный трепет.

Мысли путаются.

– Спасибо, – говорю я и расправляю плечи. Держа клинок направленным на его промежность, сжимаю пергамент в плотный комок и засовываю в карман.

Может, мне не придется его убивать. Он не видел, что я убила Тарика, не видел ни моего лица, ни пергамента, который я сорвала со стены. И уж точно он не позволил себе никаких вольностей.

Возможно, он не такой монстр, каким я его считала, пока он с одержимой серьезностью наблюдал за тем, как я пою всю ночь?

Да и для того, чтобы подтащить его к тому краю, за который я толкнула Тарика, если придется перерезать ему горло здесь и сейчас, потребуется слишком много времени. Даже если бы я смогла его дотащить. Скорее всего, мне пришлось бы рубить его на части – грязная, времязатратная работа. А времени-то мне как раз и не хватает: рука Тарика в кармане ощущается тяжким грузом.

– Если позволишь…

– Там внизу мертвый фейри с выпотрошенными кишками, – говорит мужчина удивленно, кивая в сторону выхода из тоннеля, ведущего к безжалостному обрыву. Его голос звучит хрипло и отстраненно, что еще больше усложняет выбор между вариантами моих действий.

– Я только что оттуда и не видела никакого фейри. – Кинжал наготове, мышцы напряжены. – Тот, кого я видела, был чудовищем.

Я выдерживаю его взгляд, балансируя на грани нерешительности. Жду его реакции, прежде чем принять решение, что делать дальше. Отнести ли этого мужчину к той же категории, что и Тарика, или к другой.

Более безопасной.

Он впивается в меня взглядом, словно хочет извлечь частички моей души, когда отвечает:

– С этим я абсолютно согласен.

Я хмурюсь, открываю рот и снова закрываю.

Все-таки безопасный.

– Не ходи за мной, – огрызаюсь я, затем убираю кинжал от его промежности и, не оглядываясь, спускаюсь по ближайшей лестнице.

Я опускаю руку Тарика в малоиспользуемый, заранее оговоренный мусоропровод и жду, просунув голову в отверстие, пока не слышу свист другого члена Fíur du Ath из глубин Подземного города. Подтверждение того, что посылка доставлена. Теперь остальные займутся освобождением детей.

Я – Клинок Феникса, и я убиваю. Ничего больше. Конечно, я не занимаюсь спасением – эта задача возложена на других, кто не с такой радостью проливает кровь. Но часть меня почти… тоскует по тому времени.

Эта миссия была для меня очень личной. Масштабная операция, за одобрение которой я боролась изо всех сил. Дело, которое отвлекло ресурсы группы от наших обычных миссий, направленных на борьбу с короной.

Я поворачиваюсь, прислоняюсь к стене, закрываю глаза и улыбаюсь. В груди разливается приятное тепло, когда я представляю, как вспыхнут глаза детей, как только они поймут, что свободны. По-настоящему свободны – в том смысле, который я вряд ли когда-нибудь пойму до конца.

Стань незаменимым – и другие вцепятся в тебя когтями. Хорошие они, плохие или где-то между – неважно. Если я чему-то и научилась в жизни, так именно этому.

И все же…

Надеюсь, этим детям понравится в Расцвете. Я никогда не была в подземном убежище, которым управляет Феникс, и, хотя я слышала, что оно находится где-то на юге, не думаю, что когда-нибудь узнаю точное место.

Или увижу его своими глазами.

Это будет означать, что я прекратила свою деятельность, а я сомневаюсь, что лидер Fíur du Ath заинтересован в том, чтобы я перестала быть полезной. Вместо этого он занимает меня умиротворяющими миссиями, которые я с радостью выполняю. Особенно те, которые заканчиваются как сегодня, наполняя меня теплым чувством кратковременного удовлетворения. Как будто я только что оттерла одно из многочисленных пятен с этого большого, прекрасного мира, который так отчаянно хочу полюбить.

Кроме того, не уверена, что отставка – это для меня. Не та, что, несомненно, будет сопровождаться поездкой в один конец – в Расцвет. Думаю, у меня сразу начнут зудеть пальцы.

Здесь слишком много грязи, которую нужно убрать.

Я выхожу на один из опасных подвесных мостов, перекинутых между стенами. Далеко внизу раскинулся безмолвный город. Этот мост на высоте тридцати трех этажей самый высокий, им никто никогда не пользуется, и он покрыт слоем снега, который хрустит под подошвами.

Добравшись до середины, я ложусь на спину – так близко к облакам, как только могу, – позволяя холоду проникать сквозь платье. В плоть и кости.

Глубже.

Я закрываю глаза.

Крупные хлопья снега падают мне на лицо, на расслабленные кисти рук, и я сосредоточиваюсь на каждой точке ледяных прикосновений, позволяя им расслабить мышцы и снять напряжение, накопившееся за время сна.

Представляю себя драконом с распростертыми крыльями и устремляюсь сквозь пушистые розовые облака так высоко над миром, что слышу только биение своего сердца и тяжелые хлопки воображаемых крыльев. Все, что я чувствую, – сила моего гибкого тела.

Свобода.

Ледяное спокойствие поселяется во мне, словно гнездящийся зверь, и я шевелю пальцами рук и ног, медленно возвращая себя к реальности.

Открыв глаза, я смотрю сквозь разрыв в облаках на луну погибшего молтенмау, покоящуюся над городом. Возможно, это самая большая из всех, что я видела, – он свернулся в тугой клубок, спрятав голову под крыло, его окаменевшее оперение окрашено в пурпурные, розовые и голубые тона.

Я смотрю на него, вспоминая, что Руз рассказывала печальную историю о том, как этот дракон оказался здесь, но я не стала слушать подробности. Кажется, я тогда развернулась и вышла из ее лавки, не оглядываясь.

Печаль подобна камням, которые скапливаются внутри, затрудняя движение вперед. Избегание – мой способ самосохранения, и я буду следовать ему до самой смерти.

Но иногда, лежа там, где мне кажется, что я на вершине мира, а подо мной спящий город, я задаюсь вопросом: не испытывает ли эта луна искушения когда-нибудь упасть? Уничтожить Гор в порыве злости за то, что заставило ее взлететь в небо и расположиться над столицей Сумрака затаившейся угрозой.

Может быть, я ошибаюсь и последние крупицы сознания дракона исчезают в тот момент, когда он застывает, и он не может решать, упасть ему или нет. Может, их срывает с неба что-то другое.

Или этот дракон вообще ни о чем не думал, когда свернулся калачиком. Его совсем не обуревали мысли о мести, как мне хотелось бы.

Может, это было просто удобное место для смерти.

Не отрывая взгляда от луны, я опускаю руку в карман, достаю пергаментного жаворонка, полученного в «Голодной лощине», и поднимаю над лицом. Разворачиваю крылья, клюв и тело, пока передо мной не остается помятый квадрат, исписанный почерком Эсси.

Надеюсь, у тебя все получится, поскольку знаю, что ты прочтешь это только после того, как закончишь, – а это вызывает беспокойство, чтоб ты знала. Что, если я отчаянно нуждаюсь в дозе портония, чтобы мир не рухнул, а ты слишком занята, вырезая слова на чьей-то груди, чтобы развернуть моего жаворонка, который все еще лежит у тебя в кармане? Подумай о мире, Рейв. И об одержимости, с которой я сейчас сталкиваюсь.

В любом случае вот очень важный список, который я посылаю, потому что знаю, как ты относишься к тому, что я отправляюсь в Подземный город одна. Терпение – моя главная и самая впечатляющая добродетель.

Я фыркаю от смеха.

У Эсси терпение как у скитальца, жаждущего впиться зубами в чью-то душу, и ни капельки больше. Но хорошо, что она думает иначе. Энтузиазм ей идет.

– Кусок железа размером с ладонь (чтобы я могла сделать еще шпилек для твоего ботинка).

– Три осколка клыка саберсайта (в идеале – от взрослого животного, которому минуло десять лет после линьки).

– Гравировальная палочка толщиной 0,0112, достаточно прочная для того, чтобы проскоблить алмаз (просто передай этот список Руз, потому что, вероятно, для тебя это все бессмыслица).

– Мудра не по годам, – бормочу я себе под нос, пробегая взглядом дальше по списку.

– Баночку пыльцы огневки. Или, если ее не будет в наличии, не могла бы ты поймать мне одну? Пожалуйста? Я сама соберу пыльцу, а потом выпущу ее на свободу. Обещаю.

Я морщусь, вспоминая, как в последний раз носилась по Рву, вооруженная стеклянной банкой с дырявой крышкой.

Дрожь сотрясает меня до костей.

Никогда не забуду, как пищала огневка. Я даже не знала, что они умеют пищать.

– Сама лови свою огневку, – бурчу я, прекрасно зная, что поймаю ей гребаную моль, если в гребаном магазине не окажется баночек с гребаной пыльцой.

Я прищуриваюсь при виде последней просьбы, наполовину скрытой пятном крови Тарика Релакена.

И последнее: пожалуйста, отправляйся в Подземный город и

Это очень, очень, очень важно.

Конечно.

Я вздыхаю, пытаясь соскрести кровь, хотя прекрасно знаю, что ничего не выйдет.

По словам Эсси, в грязном, прогнившем Подземном городе можно найти множество важных вещей. Что вполне ожидаемо от того, чей мир когда-то ограничивался этой скалистой расщелиной под стеной.

Мои мысли возвращаются к тому моменту, когда я нашла ее, выбегающую из шахтерского барака с украденным куском черствого хлеба в грязных руках. Истощенную, одетую в лохмотья, с обрезанными волосами, потому что она уже знала, что мужчин там преследуют меньше, чем женщин.

Она рассказала мне, что родилась в заброшенной шахте, что ее родители ушли на смену и не вернулись – это произошло давным-давно. Что она никогда не видела неба. Не знает, что такое аврора и что мы просыпаемся и засыпаем в ритме с ее восходом и закатом.

Я была в крови надзирателя, которого застала за издевательством над шахтером, когда повела Эсси знакомиться с небом, а потом пообещала беречь ее. Это оказалось сложнее, чем я думала, потому что, кажется, все, что ей нужно, всегда находится в гребаном Подземном городе. Вопреки ее хвастовству, у нее редко хватает терпения прислать мне список необходимого.

Нахмурившись, я снова пытаюсь соскрести кровь – безуспешно, – затем кладу листок в карман и поднимаю глаза к луне, сцепив руки на талии.

Даже если бы я разобрала, что нацарапано под пятном крови, мне стоит держаться на расстоянии, пока не придет подтверждение, что дети из камер Тарика покинули Гор. Однако я смогу принести Эсси все остальное, если дождусь рассвета. Будет лучше сейчас не возвращаться домой, учитывая, что я решила не устранять приятно пахнущего загадочного мужчину, который, возможно, поверил, а возможно, и нет, что я убила Тарика Релакена.

Творцы.

Зачем я это сделала?

Обычно я действую и потом не испытываю сожалений – мне так больше нравится. А теперь придется целую вечность оглядываться через плечо, чтобы убедиться, что принятое решение не обернется какой-нибудь неожиданностью и не укусит меня за задницу.

Махми и Пахпи говорят, что я слишком молода, чтобы заводить дракона,– и неважно, что мунплюмы в дворцовом вольере позволяют мне спать с ними. Они говорят, что дикие мунплюмы упадут с неба, как только я ступлю в их гнездовье, схватят меня и будут трясти, пока я не обмякну, а потом скормят своим птенцам.

По-моему, это просто дерьмо спангла. И мне кажется несправедливым, что я должна ждать восемнадцати, чтобы самой узнать, насколько велик этот кусок дерьма на самом деле.

Пахпи сказал, что я смогу высказать свои аргументы, когда услышу песни стихий и научусь правильно говорить с ними, но я думаю, что это тоже дерьмо. Хейден долго ждал, но ему так и не спели. И я слушаю очень внимательно, каждый цикл, когда пою снегу, воздуху, земле и пламени. Никто не поет в ответ, кроме Махми и Пахпи во время сна.

Я в общем-то не возражаю. Все равно не хочу носить этот дурацкий камень. Махми всегда выглядит такой усталой, как будто ее голова очень тяжелая. Корона Пахпи тоже выглядит тяжелой – но по-другому. Камни в ней такие красивые и блестящие, что придают ему гордый и важный вид. Камень в короне Махми такой черный, что кажется, будто сквозь него можно провалиться.

Иногда я вижу, как Махми изо всех сил пытается снять свою диадему и при этом кричит, плачет и сворачивается калачиком. От этого у меня болит сердце.

Не думаю, что этот камень приносит Махми пользу.

Прошлой ночью я нашла ее на улице: она плакала в темноте, а падающий снег оседал в ее волосах. Звуки ее печали заставили меня тоже заплакать.

Я спела песню, которая, как я надеялась, поможет ей почувствовать себя лучше, но она только расплакалась еще сильнее.

Она вытерла мне щеки и сказала, что с ней все будет хорошо. Что она потеряла что-то важное, но от моих объятий ей стало намного легче.

Тогда нас нашел Пахпи. Он взял ее на руки и отнес в дом, а меня уложил на мой тюфяк, поцеловал в нос и сказал, что все обретет смысл, когда я подрасту.

Но хочу ли я обретать этот смысл?..

Набухшие облака уползают на север как раз к тому времени, когда над восточным горизонтом расцветает аврора: десять светящихся серебристых лент, извивающихся в собственном гипнотическом ритме. Мир пробуждается под отдаленный визг молтенмау – их резкие крики грозят расколоть небо.

Я со стоном поднимаюсь с небесного моста: ноги немного затекли после усилий, приложенных для избавления от тела Тарика, и лежания на снегу. Зевая, я направляюсь на северную сторону, спускаюсь по тридцати трем уровням крутых лестниц, пока не ступаю на землю и не оказываюсь в уже бурлящей толпе.

Ров наполнен суетящимися фейри, завершающими свои утренние дела: кто-то расчищает снег перед дверями, кто-то рубит дрова, кто-то забирает бутылки с молоком из-под карниза – те, кто может себе такое позволить. Купцы проезжают мимо на телегах, нагруженных настойками, покрытыми рунами предметами и ящиками с экзотическими продуктами, которыми будут торговать во время дея.

Множество пергаментных жаворонков порхают между фейри и садятся на протянутые руки, хотя некоторые из них движутся хаотично. Призрачные жаворонки, возможно, предназначенные для кого-то потерянного, теперь проводят свои деи, кружась в воздухе с пушистыми огневками, за которыми я сейчас не в силах гоняться.

– Пожалуйста, пусть там будут баночки с пыльцой, – бормочу я, пробираясь сквозь толпу.

Останавливаюсь у еще закрытой лавки и делаю вид, что рассматриваю витрину, на самом деле проверяя, нет ли за мной слежки. Одновременно убеждаюсь, что вуаль все еще тщательно скрывает нижнюю часть моего лица, а на платье, подчеркивающем талию, нет кровавых пятен.

Из-за облегающего корсажа моя и без того полная грудь почти вываливается из декольте, и, хотя это сыграло свою роль прошлым вечером, я выгляжу слишком нарядной среди только что проснувшихся фейри, занимающихся утренними делами у меня за спиной. Не лучший вариант.

Я тяну край вуали и располагаю ее так, чтобы она прикрыла мою пышную бледную плоть.

Так гораздо лучше.

Продолжаю свой путь, пока не добираюсь до магазина, спрятанного под защитным козырьком на северной стороне. Нежно-розовый солнечный свет проникает сюда вместе с порывами свежего ветерка, шелестящего листьями растений, которые свисают с карниза. На каменной табличке, установленной на фоне витражного стекла с узором оперения молтенмау, выбито название:

Я распахиваю дверь и вхожу в длинное просторное помещение, где до самого потолка тянутся ряды полок, набитых до отказа всем, что только может понадобиться руни: стопками пергаментных листов с заранее нарисованными линиями активации, маленькими баночками настоек со свисающими этикетками, книгами в кожаных переплетах, окрашенных в цвет страниц. Здесь же в изобилии лежат перья, баночки с различными палочками для травления, обломки руд и драгоценных камней.

В дверном проеме я ненадолго останавливаюсь, наблюдая, как между полок порхает яркая стайка пергаментных жаворонков с прикрепленными к хвостам перьями – издали они напоминают миниатюрных молтенмау.

Каждый раз, когда я прихожу, их число увеличивается вдвое. Я в этом уверена.

– Закрой дверь, пока мои питомцы не улетели! – кричит Руз из глубины лавки. – Или можешь не появляться здесь до конца своих дней!

Я захлопываю дверь и пробираюсь между стеллажами.

– Ты же знаешь, я поймала бы их для тебя, Руз.

– Не надо меня умасливать, Рейв. Я крайне занята и на волосок от того, чтобы сойти с ума.

Я огибаю последние стеллажи и подхожу к каменному прилавку, который занимает центральное место в задней части магазина. Руз сидит за ним, склонившись над чашей, до краев наполненной жуками с коричневыми панцирями, которые могут обволакивать извивающиеся тела насекомых и превращать их в крошечные каменные шарики.

Одного за другим Руз опускает их в банку с узким горлышком, наполненную веточками зелени и полудюймовым слоем грязи цвета ржавчины, укладывая плотнее с каждым решительным встряхиванием.

Я наблюдаю за ее работой, ее дикими кудрями яркого рыжего цвета.

– Выглядит утомительно.

– Я хочу проткнуть себя этим пером, – фыркает Руз, затем закупоривает банку, которую только что наполнила, и накрывает чашу крышкой. Хлопает в ладоши, широко улыбается и смотрит на меня прекрасными, как солнечные лучи, глазами. – Чем могу быть полезна?

Я передаю ей список Эсси.

Из-за прилавка поднимается пушистая белая кисточка длинного хвоста и машет туда-сюда, вызывая у меня улыбку.

– Привет, Уно.

Кисточка начинает двигаться быстрее, прежде чем ласково коснуться подбородка Руз, заставляя и ее нежно улыбнуться. Она тянется под прилавок – несомненно, чтобы потрепать Уно за ушами.

Интересно, насколько она выросла? Мискунны такие стеснительные и пугливые, что мне почти никогда не удается увидеть больше, чем выразительный хвост существа, которое обожает Руз, как родную мать. А жаль.

Они такие милые.

Руз хмыкает, взгляд продолжает скользить по списку.

– Не могу помочь с тем, что под пятном крови, – бормочет она, пытаясь отскрести его. – Грязная работенка?

– К сожалению. – Я пожимаю плечами. – Он брызгался.

– Ах.

– А остальное у тебя есть?

– Тебе повезло, – говорит она, подмигивая. – Остальное в наличии.

Я вздыхаю с облегчением, радуясь, что не придется повторять бесчинство с банкой.

Руз берет матерчатую сумку, обходит прилавок, напевая себе под нос, и начинает ходить от одного стеллажа к другому. Вернувшись, ставит передо мной наполненную сумку и снова садится, выкладывая на стол большую бухгалтерскую книгу в кожаном переплете. Поднимает обложку и листает, пока не останавливается на странице с надписью:

РЕЙВ

Драконий кровавик: 721 ВД

Я изумленно таращусь на страницу.

Я и не подозревала, что у меня так много денег. Растущие цифры говорят о том, сколько тел я столкнула со стены на растерзание обитающим под ней хищникам.

– Вижу, цифры выросли с тех пор, как…

Чернильные каракули, сообщающие о моем богатстве, растекаются по странице, как жидкие чернила со скользкой поверхности, а на их месте появляются новые цифры.

Поменьше.

Я хмурюсь.

Видимо, Серим решила взять с меня за миссию, о поддержке в которой я умоляла только потому, что никак не могла спасти всех этих малышей в одиночку.

Прекрасно.

Лишнее напоминание о том, что рука, которая дает, может с такой же жадностью забирать.

Руз прочищает горло, опускает розовые очки на нос и смотрит на меня из-под веера оранжевых ресниц.

– Тяжелый сон?

– Видимо, не из тех, что им по душе.

Она печально улыбается мне, а затем снова возвращается к своему образу невозмутимой хозяйки лавки.

–Кроме покупок по списку, не желаешь потратить еще немного из твоих шестисот десяти ведер драконьего кровавика?

Я фыркаю.

– Вообще-то… – Осматриваю свое платье, проводя руками по вставкам красного цвета. – Мне пришлось выбросить один слой троггу. Могу ли я заменить его?

– Без проблем. – Руз окидывает взглядом мой наряд, затем возвращается к книге, берет изогнутое синее перо, макает его в чернильницу и что-то пишет на моей странице. – Что-нибудь еще?

Я мысленно возвращаюсь к событиям, последовавшим за избавлением от Тарика. К тому, как я была очарована мужчиной с сильным акцентом, которого мне, вероятно, следовало убить. Но я этого не сделала. Потому что от него приятно пахло.

– У тебя есть клинки с зубьями?

Руз молчит, подняв брови.

– Планируешь кого-нибудь распилить?

Надеюсь, что нет.

Я пожимаю плечами.

Хмыкнув, она поворачивается на стуле и встает, ухватившись за каменную стену позади себя. То, что на самом деле оказывается занавесом, защищенным рунами, мерцает, когда она раздвигает его, открывая мрачное пространство, уходящее так глубоко, что не видно конца. Стены тайного склада напичканы кровавиком, оружием, доспехами и различной амуницией.

Руз отпирает одно из многочисленных решетчатых хранилищ, достает небольшой клинок и несет мне, задергивая занавес, прежде чем передать оружие.

Я взвешиваю клинок в руке и перебрасываю в другую.

– Хорошая форма, но более легкая рукоять была бы лучше.

Она кивает, записав что-то еще на моей странице.

– Место для крепления?

– Бедро.

– Ножны?

– Натуральная кожа. Желательно выкрашенная в светло-коричневый цвет, пряжки из чего угодно, кроме соединений железа.

Мы произносим последние два слова одновременно, и едва заметная улыбка появляется на губах Руз, когда она качает головой, все еще что-то записывая.

– Я выкую его по твоим размерам и пришлю жаворонка, когда все будет готово. Возможно, к следующему восходу авроры, если это срочно и ты готова заплатить больше?

– Звучит неплохо.

Я бы хотела получить его поскорее. На случай, если мужчина в плаще решит опровергнуть сложившееся у меня о нем мнение.

– Хочешь немного обналичить?

– Нет, но я вернусь, как только отдохну, чтобы снять и раздать еще немного кровавика. В Подземном городе народ умирает от голода, и никто ничего не предпринимает.

– Как пожелаешь.

Руз что-то записывает, пока я вспоминаю свой первый заработок. Кровавая плата за кровавое дело. Именно так я это восприняла.

С тех пор ничего не изменилось.

Я оставляю себе только то, что необходимо для выживания, выполнения работы и поддержки Эсси. Периодические пожертвования бедным, больным и голодающим – это мое тихое «да пошли вы» тем, кто думает, что может купить меня, выплачивая жалование и одобряя мои особые миссии.

То, что позволяет мне чувствовать себя победителем, хотя на самом деле это не так.

– Я позабочусь о том, чтобы у меня было достаточно средств для вывода, – говорит Руз, покачивая изогнутым пером. – Если бы король прилагал столько же усилий к тому, чтобы накормить бедняков, сколько прилагаешь ты, Сумрак стал бы гораздо лучшим местом для жизни.

Как будто это может случиться.

Сомневаюсь, что король когда-нибудь голодал. Наверняка нет. Если бы он знал, что такое пустой живот, возможно, он не был бы таким бездарным – хотя, возможно, и нет. Можно менять форму дерьма бесконечное количество раз, но оно все равно останется дерьмом.

И все равно будет вонять.

Руз закрывает бухгалтерскую книгу.

–Я свяжусь с тобой по поводу платья. Учитывая твои… особые требования, торговцу, который привозил ткань из Пекла, может потребоваться некоторое время, чтобы достать еще такого цвета.

– Не торопись, – говорю я, забирая сумку с вещами Эсси. – Любой другой материал будет выглядеть как подделка. Я бы предпочла, чтобы все было сделано как надо.

Она наклоняет голову в знак согласия, и я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Погоди, Рейв.

Остановившись, я оглядываюсь через плечо и хмурюсь, когда Руз машет передо мной только что развернутым пергаментным листком.

– Прошу прощения. Я знаю, что ты устала, но Серим хочет тебя видеть.

Все напряжение, от которого я так старательно пыталась избавиться, лежа на мосту, возвращается, и кажется, что струны моего сердца натянуты до предела.

– Скажи ей, что я вернусь, как только высплюсь.

Если она не удосужилась спуститься по лестнице и лично сообщить мне о встрече, значит, она не в том настроении, в котором я хочу ее застать. Уж точно не голодная, вымотанная и с иссякающим запасом терпения.

Я уже в трех шагах от двери, когда голос Руз настигает меня, словно щелчок хлыста, обвившегося вокруг лодыжек:

– Это был приказ, Рейв. Не просьба.

Мои оковы стягиваются.

Я вздыхаю, поднимаю глаза к потолку и считаю до десяти, прежде чем кивнуть. А потом направляюсь к неприметной двери в углу лавки и распахиваю ее.

– Как ты можешь существовать рядом с этой змеей-манипуляторшей – уму непостижимо, – бормочу я достаточно громко, чтобы Руз услышала.

И, может, Серим тоже.

Смех Руз преследует меня на протяжении всего пути вверх по лестнице – в змеиное логово.

– Я слышала, – отрезает Серим. Ее голос острый, как заточенное лезвие.

Я снимаю вуаль, прохожу в кабинет и окидываю взглядом аккуратное помещение, которое поражает невероятным количеством пурпурного цвета.

Ковры, мягкие кресла, стены, книжные полки…

От него никуда не деться. Думаю, мне бы даже нравился этот цвет, если бы со мной не обращались как с когтеточкой каждый раз, когда я переступаю порог этой комнаты.

– Что? – спрашиваю я, обнаружив Серим у большого окна из пурпурного стекла с видом на Ров внизу. – Я искренне так считаю. Руз заслуживает прибавки за то, что терпит твое дерьмо.

Серим поворачивается, пронзая меня холодным взглядом серебристых глаз. Ее лицо с резкими чертами, как всегда, идеально накрашено, ни один волосок не выбивается из прически – ни одного изъяна. Белая бусина руни свисает с мочки уха. На ней плотный пурпурный плащ, скрывающий фигуру и подбитый белоснежным мехом в тон ее уложенным волосам.

Я нахожу взглядом цепочку с серебряным флаконом, испещренным рунами, у нее на шее. Каждая клеточка моего тела кричит броситься вперед и сорвать его.

Вылить содержимое в канализацию.

Вместо этого я подхожу к огромному письменному столу в центре кабинета, на котором все расставлено идеально ровно. Опустив сумку на пол, сажусь в квадратное кресло, предназначенное для посетителей, и перекидываю ноги через подлокотник.

– В других местах я прикусываю язык, но здесь не стану. Можешь избавиться от меня, если тебя это раздражает, – говорю я, хлопая ресницами. – Обещаю, я не буду жаловаться. Совсем наоборот. Могу даже совершить какое-нибудь выгодное тебе убийство в перерыве между охотой на тех, кого выбираю сама.

Убийц.

Насильников.

Бездарных королей.

Челюсть Серим напрягается, а взгляд твердеет, как расплавленная руда на снегу.

– Тебе пришлось бы нелегко без неограниченной поддержки группы, если бы ты была вынуждена жить как большинство, Рейв. Не забывай, как щедро мы набиваем твои карманы. Без нас больше не будет драконьего кровавика, который можно разбросать по всему Подземному городу, чтобы обеспечить то ложное чувство важности, без которого ты, кажется, не можешь жить.

Кажется, ни она, ни я не настроена вести себя миролюбиво.

Я достаю клинок из корсажа и забрасываю сапоги на ее идеальный стол, задевая несколько лежащих там перьев.

– Не притворяйся, будто тебе есть дело до моего благополучия. Это не так, – говорю я, вертя оружие между пальцами. – Ты просто сука, которая надела на меня кандалы и назвала это милосердием.

Вена на виске Серим пульсирует так, что я втайне надеюсь, что она лопнет.

– Удивительно, как ты говоришь со мной с таким неуважением, учитывая эти «кандалы».

– Да, да, – бормочу я, лезвием выковыривая из-под ногтей засохшую кровь Тарика. – Чем обязана чести быть приглашенной в твое логово, Серим?

Она пристально наблюдает за тем, как я стряхиваю ошметки запекшейся крови на ее плюшевый пурпурный ковер. Всегда интересно посмотреть, как далеко я могу зайти, прежде чем она вышвырнет меня из своего пространства, как букашку, которую не может уничтожить, – и одновременно надеяться, что в конце концов она решит, что мое присутствие доставляет ей больше хлопот, чем пользы.

Серим подходит ко мне, опускается на мягкий пурпурный трон со своей стороны того, что я считаю нашей импровизированной баррикадой, и складывает руки на столе.

– Я хотела убедиться, что ты получила моего пергаментного жаворонка.

– Миссия завершена? – спрашиваю я, хмурясь.

– Подтверждения пока нет. Я имею в виду сообщение, которое отправила в прошлом цикле, перед самым закатом авроры.

Новый заказ.

Прекрасно.

Мой интерес пропадает, и я снова концентрируюсь на своих ногтях, выковыривая из-под них еще больше грязи.

– Должно быть, он потерялся. Возможно, он найдется, когда я высплюсь: они частенько так делают. Такие чуткие. Тебе стоит у них поучиться.

Я чувствую, как ее раздражение нарастает, надвигается, словно грозовая туча, наполняя воздух статическим зарядом.

И ковыряю.

Ковыряю.

Ковыряю.

– Забавно, что ты единственная, кто испытывает трудности с получением моих жаворонков.

– Это один из величайших мировых феноменов.

– Сомневаюсь. – Короткая пауза, затем: – Мунплюм Рекка в городском вольере.

Сердце замирает, я вскидываю голову и напарываюсь на каменный взгляд Серим.

– На кого он охотится?

– На нас.

Мое ответное проклятие – столь же острое, сколь и клинок у меня в руке.

– Его наняла корона, чтобы положить конец нашему восстанию. Чтобы мы перестали лишать королевство новобранцев.

Что ж, тогда он должен умереть.

Я убираю сапоги со стола и прячу клинок в ножны.

– Я позабочусь о нем, – отвечаю с нетерпением в голосе. Каждый раз, когда я встречаю этого охотника за головами, металлические шпоры на его ботинках перепачканы кровью. Не нужно обладать богатым воображением, чтобы понять, кому она принадлежит. Если слухи правдивы, то охотник очаровал несчастного мунплюма, предварительно устранив его наездницу.

Как приятно будет его убить.

Я поднимаюсь со своего места.

– Нет, – резко произносит Серим, и я снова хмурюсь.

– Что значит «нет»?

–Сядь, Рейв.

Я вздыхаю, а затем делаю, что она велит, ненавидя искру удовлетворения в ее глазах.

–Почему ты не хочешь, чтобы я его убила?– спрашиваю я сквозь стиснутые зубы.– Я ведь именно этим и занимаюсь. Убираю мусор, о который больше никто не хочет пачкать руки, очищаю путь от любой грязи, которая может помешать группе выполнять свою миссию. Рекк стоит у нас на пути, Серим. Он подвергает опасности других членов группы, большинство из которых я уважаю.

Она смотрит на меня равнодушным взглядом, который меня ничуть не задевает, хотя, возможно, задел бы, если бы она хоть раз попыталась заслужить мое уважение.

– Позволь. Мне. Его. Убить.

– Нет.

Опять это гребаное слово.

– Почему?

– Потому что он – хорошо замаскированная приманка.

– Тогда я идеально подхожу для этой работы.

– Нет, – отрезает Серим в третий раз. – Твои инструкции: затаиться, пока он не уедет. Это значит не убивать, если случайно обнаружишь, что кто-то делает то, что не должен делать, или услышишь чей-то крик о помощи. Никакого возмездия. Ничего, пока я не разрешу. Ты будешь покидать свой дом только для того, чтобы купить продукты или прийти ко мне, если я позову тебя.

Я хмурюсь сильнее, тяжелые мысли мечутся в голове, превращаясь в снежный шторм, бушующий в груди. Еще ни разу Рекк Жарос не покидал город, не достигнув поставленной цели, без крови на своих шпорах.

– Если мы не устраним его – он уничтожит одного из нас. И тебе это не понравится.

– Я в курсе, – говорит Серим сквозь плотно сжатые губы, и суровая решимость в ее тоне действует на меня словно укус змеи.

Это значит…

Она собирается отправить за ним кого-то другого, кого считает менее полезным. Принести жертву кровожадной короне.

Что-то внутри меня ломается, сгибаясь под огромной тяжестью, давящей на ребра, и я кривлю губы в оскале.

– Накормишь одного монстра – и еще больше появится из тени. Едва почуяв запах крови, они будут появляться постоянно.

Серим вздыхает и тянется к столу, чтобы поправить коллекцию перьев.

– Снова собираешься указывать мне, как делать мою работу, Рейв?

Мне это тоже начинает надоедать.

– Каждый раз, когда мы перехватываем транспортную повозку, полную новобранцев-стихиалей, это как заклеивать пластырем гораздо более серьезную рану. Пока король продолжает править, это не прекратится. Будет больше охотников за головами. Больше смертей и страданий.

Ее взгляд по-прежнему прикован к перьям, словно они намного важнее, чем все, за что должны бороться Fíur du Ath.

Я с рычанием сметаю перья со стола, усыпая ими пол.

– А как же больные? Голодающие? Пустые?

Серим медленно отводит руку назад и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

–Мы потратили весь сон на спасение пятидесяти семи пустых. По твоей просьбе…

– Операция, которую я профинансировала сама, – огрызаюсь я, подняв бровь. – Или, может, ты думала, я не замечу, поскольку нечасто проверяю свои счета?

– Конечно, я компенсировала свои расходы, – усмехается она. – Проведение столь масштабной операции обходится так дорого, что тебе о таких суммах можно лишь мечтать. Мы рисковали всем нашим делом, чтобы ты была счастлива. Помешали политическому прогрессу. Кто-то должен был заплатить.

Чтобы я была счастлива.

Точно.

– Знаешь, о чем это говорит? – отвечаю я, невесело усмехаясь. – О том, что группе плевать на пустых так же, как и на стихиалей. Я спускаюсь в Подземный город не только для того, чтобы раздать нуждающимся кровавик, Серим. Я спускаюсь туда, чтобы узнать, не нужна ли кому-нибудь помощь, потому что всем остальным, похоже, плевать.

Она сжимает флакон, висящий у нее на груди.

Дерьмо.

Я напрягаюсь, когда она проводит кончиком острого ногтя по одной из рун.

Все мое тело содрогается, и я чувствую, как ее движение царапает одно из моих ребер, словно лезвие ножа для разделки филе.

–Почему ты не можешь просто быть счастлива? – шипит Серим, пока я дышу резкими, короткими вздохами, с прищуром глядя на нее, ядовитую суку. – Ты пользуешься благосклонностью Феникса. Он делает для тебя больше, чем для кого-либо еще. Разве этого недостаточно?

Я обхватываю себя дрожащей рукой, пытаясь игнорировать нотки ревности в ее тоне. Я не только никогда не встречалась с Фениксом, но и упорно опускала факт, что я его любимица, в самый низ своего списка приоритетов.

Серим приподнимает ноготь, брови взлетают к линии роста волос, ее палец готов снова напомнить мне, кто управляет ситуацией.

Творцы, как я ее ненавижу.

–Трудно чувствовать себя счастливой, когда король ломает юных стихиалей до тех пор, пока они не превращаются в безмозглых монстров-убийц. Когда тысячи менее ценных фейри гниют в Подземном городе, не имея возможности прокормиться в шахтах, живут в рабстве, обеспечивая слаженную работу шестеренок королевства. – Вытирая бисеринки пота со лба, я лезу в карман, достаю содранное со стены объявление и бросаю на стол. Серим лишь мельком смотрит на него. – Если мы не узурпируем власть, я убеждена, что все станет намного, намного хуже.

– Не сейчас, – говорит она твердым, уверенным голосом. – Не раньше, чем Феникс сочтет нужным.

Та же история, другой дей.

– Плевать на Феникса.

Еще одно садистское движение ее ногтя, на этот раз по моему позвоночнику. Еще одна серия свистящих вдохов – и я борюсь с желанием перевернуть стол и вышибить ее глазные яблоки из глазниц, наплевав на последствия.

Но я сохраняю самообладание. Боль все еще пульсирует в позвоночнике, словно прыгающие по воде камни, и я говорю сквозь стиснутые зубы:

– Перерезав горло королю Кадоку Вейгору, я не только перестану беспокоить тебя, но и послужу нашему делу.

Она отпускает флакон.

Я проглатываю вздох облегчения, отказываясь доставить ей удовольствие, и вместо этого тыкаю дрожащим пальцем в объявление, которое может нанести непоправимый ущерб.

– Никто ничего не заподозрит, учитывая ажиотаж вокруг нашей группы.

– Убийство без тщательно продуманного плана оставит у власти королеву.

– Так отлично. – Я в недоумении вскидываю руки, ведь это именно то, что нужно нашему королевству. – Это земля ее предков. Она и должна быть главной.

– Совет Трех никогда этого не допустит. Королева Дотия может говорить только с Клод.

На языке появляется кислый привкус.

– Разве у них нет сына, говорящего с тремя стихиями?

– Принца Туруна не видели уже много фаз. Некоторые говорят, что он сошел с ума, и, чтобы не предавать это огласке, король с радостью упрятал его подальше.

– Готова поспорить, он все равно справится лучше, чем Кадок Вейгор. Может, он вернет свой разум, когда прах его отца удобрит землю?

Серим смотрит на меня так, словно готова схватить метлу и вымести меня за дверь.

– И снова, Рейв, ты полагаешь, что у тебя есть право голоса в этом вопросе. Это не так. У тебя есть только одна задача: выполнять мои приказы. Когда я приказываю резать – ты спрашиваешь, как глубоко. Когда я говорю оставить Рекка Жароса в покое – ты оставляешь Рекка Жароса в покое, чтоб тебя.

Странно слышать, как она ругается. Возможно, я бы сжала кулак и назвала это победой, если бы злость не нарастала во мне, как снежный ком, увеличиваясь с каждым оборотом.

– Как ты живешь с этим? Нет, серьезно?

Она снова сжимает флакон, и все мое тело вздрагивает.

В ее глазах вспыхивает удовлетворение, а на губах появляется ухмылка, от которой у меня закипает кровь.

– Мне нелегко принимать такие решения, но в первую очередь я должна думать о цели. Твоя сильная связь с Клод, твое мастерство владения клинком и та дикая сторона, которую я разглядела в тебе в нашу первую встречу, когда ты слетела с катушек в Подземном городе, делают тебя незаменимой помощницей, без которой нам не обойтись.

У меня в груди нарастает ледяной гул.

Я проклинаю дей, когда Серим нашла меня, увидела ту мою сторону, которую я сама едва понимаю. Не то чтобы я помнила эту часть нашей встречи, скрытую за ледяной завесой, под которой я была бы счастлива свернуться в клубок и умереть.

Зато помню крики, которые каким-то образом прорывались сквозь охватившее меня безумие. Я также помню уверенность, что все сделанное мной было неправильно, но та часть меня, которая контролировала ситуацию, жила по другим правилам.

В ее глазах это было обычным делом.

Позже Серим сказала мне, что я смотрела на нее черными блестящими глазами на забрызганном кровью лице, с оскаленными клыками, и она знала, что я совершенно сломлена и отчаянно нуждаюсь в том, чтобы дать выход своей ярости.

Теперь я вижу это иначе.

Думаю, она увидела меня, окруженную телами только что убитых врагов, которые пришли за мной, и решила, что из сломанных вещей получается самое острое оружие… если только приковать его к себе, чтобы оно не умчалось прочь.

– Ты прекрасно обходилась сама, пока не достала меня из сточной канавы.

– Я предоставила тебе выбор, – выпаливает Серим, быстро моргая.

Горький смех вырывается у меня из груди и выплескивается наружу невеселой мелодией.

– И какой же это был выбор? – размышляю я. – Умереть – или дать каплю моей крови для твоего флакона и навсегда стать рабыней, которую можно будет одернуть при любом удобном случае? Другого варианта ведь не было, верно? Ты предложила мне отомстить. Нарисовала такую красивую картинку, что у меня слюнки потекли от желания отдать тебе свою кровь, попасться в твою паутину, будто глупая муха, и немедленно приступить к работе.

Так много пустых обещаний.

– Как ни странно, если бы ты просто попросила меня присоединиться к делу, я бы, скорее всего, согласилась, учитывая, сколько несправедливости я вскоре обнаружила в этом королевстве. Но ты решила надеть на меня ошейник.

Она вздыхает, долго и тяжело, с беззаботной уверенностью того, кто живет в пузыре безопасности, в который я не могу проникнуть.

– Ты всегда такая драматичная, Рейв. Честно говоря, я никогда не встречала кого-либо, в чьей крови было бы столько борьбы. – Ее изящная рука сжимает флакон на груди. – Возможно, ты не была бы такой озлобленной, если бы не испытывала меня при любой возможности, заставляя пользоваться преимуществами кровной связи.

Да, конечно. Это моя вина.

–Неужели ты не понимаешь, что создана для этого?

– Разумеется, – невозмутимо отвечаю я. – Ничто так не помогает чувствовать себя дома, как постоянная угроза пытки.

– Ничего личного. Все дают свою кровь…

– Кроме тебя.

– …чтобы пользоваться многочисленными преимуществами. Помнишь, как быстро я исцелила тебя? – продолжает Серим. – Без флакона ты бы умерла. Кроме того, ты единственная, кого я вынуждена наказывать.

–А что ты делаешь для общего дела? – спрашиваю я, дергая бровью. – Кроме того, что сосешь метафорический член Феникса?

Ее щеки вспыхивают, накрашенные губы приоткрываются. Но она не произносит ни слова.

Мои брови взлетают вверх.

Похоже, не такой уж и метафорический.

– Ты выбрала жизнь, – вскипает она. – Конечно, не на твоих условиях, но, по крайней мере, ты дышишь. Мне кажется, тебе следует вести себя скромнее с тем, кто тебя спас.

Я цокаю языком, пытаясь представить мир, в котором кто-то снизошел бы до помощи другому, не ожидая ничего взамен.

Не получается.

Тысячи раз меня собирали по кусочкам. Лишь однажды это было сделано для моей же пользы – но Фэллон мертва, ее свет погас, все добро исчезло из мира.

Серим может думать, что спасла мне жизнь, но все, что она сделала, – это снова посадила меня в клетку, превратив смерть Фэллон в еще более глубокую трагедию.

Я бы предпочла вернуться в нашу камеру и смотреть на луны, которые Фэллон рисовала на потолке тупыми кусочками угля. Я бы предпочла слушать ее яркие описания разноцветных облаков, затянувших Сумрак, – ее слова были настолько выразительными, что у меня перехватывало дыхание и я словно могла попробовать цвета на вкус, ощутить их текстуру на языке.

Она придала свободе такое изысканное звучание, используя свой богатый словарный запас, что это слово звучало просто волшебно.

Мне не терпелось попробовать облака вместе с ней. Лечь на спину, бок о бок, и смотреть на настоящие луны.

Вместе.

Но она мертва, а я здесь, прикованная к этой змее с пурпурной чешуей. Я не делаю ничего из того, что обещала Фэллон до того, как потеряла ее. До того, как проснулась и обнаружила ее уже холодной.

Неподвижной.

Колючее воспоминание ледяным шипом вонзается в мое ожесточенное сердце, до самой мягкой сердцевины, наполняя его знакомой невыносимой болью…

Нет.

Я погружаюсь в себя, приземляюсь на обсидиановый берег своего огромного замерзшего озера, пораженная жуткой тишиной, от которой у меня всегда мурашки бегут по коже. Беру камень размером с кулак, чтобы привязать к нему горькое воспоминание, а затем выхожу на гладкую замерзшую поверхность, которая приятно холодит босые ступни.

Опустившись на колени, прорубаю дыру в толстом льду, и из трещины сочится ледяная вода. Опускаю туда тяжелый камень с воспоминанием и спешу прочь, чувствуя дрожь во всем теле, когда, моргая, возвращаюсь к реальности.

Следующий вдох – это ледяное дуновение, а слова Серим по-прежнему звучат в сознании.

Ты выбрала жизнь.

Конечно, не на твоих условиях…

По крайней мере, ты все еще дышишь.

Я смотрю на женщину, которая наблюдает за мной, вздернув подбородок, словно ждет, что я упаду на колени и поцелую ее пурпурные туфли.

–Я никогда не жила на своих условиях.– Встаю, закрываю лицо вуалью, затем собираю с пола перья и раскладываю их на столе от самого большого к самому маленькому. Именно так, как ей нравится.– И я отказываюсь считать это жизнью.

Беру свою сумку и поворачиваюсь, направляясь к двери.

–Я не говорила, что ты можешь уйти, Рейв.

– Проведи ногтем по моей руне еще раз, – пожимаю плечами я. – Посмотрим, будет ли мне до этого дело.

И хлопаю дверью, уходя.

В начале следующего цикла Хейден уйдет, чтобы попытаться украсть яйцо мунплюма. Ему придется добираться на санях и провести много времени в снежных хижинах по пути, хотя за стенами Аритии опасно.

По-моему, это немного глупо, ведь мунплюм Пахпи мог бы перенести его туда очень быстро. Но Хейден продолжает утверждать, что так делали всегда. Что он хочет испытать себя.

Не думаю, что Махми и Пахпи хотят, чтобы он что-то доказывал: я подслушала, как они умоляли его не уходить. Это не сработало.

Осенью Хейден много улыбался и шутил, пока я помогала ему собирать одежду и укладывать ее в сумку, но я видела, что он боится. Я уверена, потому что он дал мне три сливочно-ягодные тянучки из банки, которую держит рядом со своим тюфяком.

Обычно он никогда не дает мне больше одной за раз и говорит, что от них у меня заболит живот, но это ложь. Я съела все три, и мой живот чувствует себя прекрасно.

Пахпи сказал, что достать яйцо мунплюма очень сложно. Нужно отправиться в Незерин – место, где слишком холодно, чтобы что-то могло расти или дышать, – и незаметно забраться на очень высокий ледяной столб. Что нужно украсть яйцо из гнезда самки мунплюма, а потом быстро и бесшумно спуститься вниз.

Брат крупный и очень шумный. Он не умеет беззвучно дышать или делать так, чтобы его ботинки не скрипели по снегу. Даже голос у него грубый и шершавый, как зерно.

Он не слышит песен стихий.

Может быть, от этих жевательных конфет все-таки болит живот, потому что мне уже не очень хорошо…

Не думаю, что брат вернется домой из Незерина.

Захлопнув дверь «Изогнутого пера», я устремляюсь на запад по шумному Рву, теперь забитому торговыми повозками: фейри стекаются сюда, чтобы получить самые дешевые бушели овощей, которые могут выменять. По дороге домой я планировала зайти в свою любимую лавку, чтобы полакомиться пирожным с кремом из золы, но после того, как мне в глотку запихнули пурпурное дерьмо Серим, желание есть пропало.

Хор панических вздохов заставляет меня остановиться, оглядеться по сторонам, а затем поднять глаза вверх, куда смотрят остальные.

Пульс учащается при виде взрослого молтенмау, который летит так низко, что своими массивными когтями срывает баллисту[7] со стены. Порыв ветра обрушивается на меня, едва не сбивая с ног, со всей мощью взмаха его великолепных крыльев.

Расправив грудь, он вытягивает шею, разевает пасть и окрашивает небо шлейфом пламени, которое заливает Ров жаром и превращает снег в слякоть.

Народ с криками бросается в укрытие под небесными мостами, которые, по правде говоря, совершенно бесполезны. Если бы это чудовище решило повернуть голову и сжечь нас – сомневаюсь, что хоть что-то могло бы его остановить.

Драконье пламя не подчиняется законам природы: речь Игноса не может помешать ему обжечь кожу, расплавить плоть и кости.

Разрушить города.

Управлять драконьим пламенем может только Дага-Мурк – тот, кто настолько связан со своим драконом, что подчиняет его силу и огонь. Хотя эта связь – скорее миф, чем реальность.

Зверь движется к Колизею, зажатому между стенами, как жуткая, покрытая кровью корона.

– Творцы, – бормочу я, наблюдая за тем, как молтенмау лениво кружит над массивным сооружением.

Звон колокола, возвещающего о времени кормежки, проникает до самых костей, и в толпе воцаряется гнетущая тишина, а воздух наполняется неистовым хлопаньем крыльев. Со всех сторон слетаются молтенмау, устремляясь за бесплатной едой и заполняя небо буйством хищных движений. Их острые пасти устремляются в сторону Колизея, словно град стрел.

Они сталкиваются, огрызаясь друг на друга, полосуя когтями, рассыпая яркие перья, – сражаясь за того, кто в данный момент привязан к столбу внутри сооружения.

Душераздирающий крик, за которым следует леденящий кровь вопль боли, эхом разносится по безмолвному Рву, будто кто-то заставил Клод заглушить все звуки, просто чтобы поиздеваться. Чтобы напомнить нам о страшной участи тех, кто противостоит короне.

У меня трясутся руки от нахлынувшей ярости, пальцы путаются в складках платья, сжимая плотный материал в кулаках.

Я бы сейчас стояла там, на зрительских трибунах, и требовала крови, если бы тот, кого скормили зверям, был чудовищем вроде Тарика Релакена. Но это не так.

Это никогда не бывает так.

Они такие же, как я: пойманные на том, что маскировались под пустых. Это фейри, выступающие против короля, или родители одаренных детей, которые пытаются уберечь своих малышей от мучительного процесса отбора, через который им придется пройти. От бритья наголо. От прокалывания. От того, что их вырвут из родного дома, оставив взамен ведро кровавика – благодарность короны за их большой вклад в растущее ополчение Сумрака.

Жалкая заплатка для раненого сердца.

Пронзительный крик обрывается треском раскалывающегося дерева, и мои внутренности сжимаются так быстро, что подступает тошнота.

Победивший молтенмау вылетает из Колизея, машет покрытыми перьями крыльями и взмывает в небо. Из его заостренной пасти течет кровь. Прекрасное, чудовищное создание устремляется на запад, и море голов поворачивается, чтобы посмотреть, как оно проплывает вдоль стены.

Весь воздух покидает мои легкие.

В этом направлении стена постепенно опускается, наполовину поглощенная гнездовьем молтенмау – Боггитом. Всякий раз, когда они летят на запад со свежим мясом, есть только одно место, где жертва в итоге окажется.

Ее выплюнут в гнезде и скормят птенцам дракона.

Живая добыча.

Я дрожу всем телом, пробегаю взглядом по молчаливой толпе. Большинство смотрит в небо широко раскрытыми глазами, губы плотно сжаты, словно на них наложена печать молчания.

Очевидно, королевство Сумрака когда-то было благословенным Творцами местом для жизни, где детский смех эхом разносился по Рву, а акварельное небо вдохновляло развитие музыки и искусства.

А потом к власти пришел наш нынешний король, заботящийся лишь о своей военной мощи.

Я бы хотела увидеть Гор в период расцвета. Хотела бы окунуться в реальность, которая была красочной и внутри, а не только снаружи.

Думаю, Фэллон имела в виду именно такую жизнь. Точно не это.

Это не может быть жизнью.

Я проглатываю ярость, подступающую к горлу, уверенная, что один лишь гнев во мне сможет испепелить этот город одним выдохом. Заставляю себя идти дальше, игнорируя дикое желание добраться до городского вольера, нанять перевозчика и помчаться на запад, в Дрелгад. Туда, где сейчас живет король Кадок, управляющий своей армией.

Только глупец будет думать, что к королю можно подобраться достаточно близко, чтобы убить, без мощной поддержки за спиной: человека, обладающего силой трех стихий, постоянно охраняют стихиали с двумя бусинами и его злобный дракон. Мой гнев бесполезен – по крайней мере, до тех пор, пока Феникс не устанет обрывать листья с этого ядовитого дерева и не начнет рубить его корни.

Я зигзагами поднимаюсь по величественной стене Рва, преодолевая тридцать один этаж, и осматриваюсь. Затем пересекаю полуразрушенный небесный мост и выхожу на ту часть стены, откуда открывается вид на Тень. Пробираюсь по грубо вытесанному ветровому тоннелю, который напоминает сдавленное горло. Земля здесь испещрена полосами рун, которые вызывают всевозможные ужасные ощущения у любого, кроме меня и Эсси.

Немедленное желание обделаться. Внезапную потерю зрения – как будто упал головой вперед в чернильное небо Тени. И мое самое любимое: пугающую уверенность в том, что молтенмау только что засунул свой клюв в этот самый тоннель и пытается выковырять тебя, как жука из норы.

Я останавливаюсь у того, что очень похоже на мусоропровод для бархатного трогга, и расшнуровываю корсаж, оставаясь в светло-коричневом комбинезоне, который плотно прилегает к телу и в котором гораздо легче передвигаться. Завернув вуаль, сапоги, корсаж и сумку с припасами в ткань юбки, опускаю сверток в желоб, наблюдая, как он устремляется вниз и исчезает из виду.

Большинство предпочитает устраивать свои дома на той стороне стены, где солнечный свет проникает сквозь разноцветные окна и наполняет комнаты теплом. Там, где фейри могут выставлять на подоконники горшки с овощами, которые прекрасно растут под лучами солнечного света.

Но не я.

Мне нравится холод, и я не смогу сохранить жизнь ни одному растению, даже если от этого будет зависеть моя собственная. Но все это – не причина, по которой я выбрала тихую сторону с видом на Тень.

Ветер треплет мне волосы, когда я останавливаюсь в конце тоннеля, балансируя на самом краю, и смотрю на заснеженные равнины, тянущиеся на юг. Облака почти рассеялись, позволяя беспрепятственно любоваться изрезанным горизонтом, усеянным лунами на фоне россыпи далеких звезд.

Ближе – яркие шары погибших молтенмау, как будто кто-то взял разноцветные облака Сумрака, разорвал их на мелкие кусочки, а затем собрал в компактные сферы и подбросил в небо. Видны очертания их массивных, величественных крыльев, которые окружают их веерами из перьев. Длинные шлейфы хвостов, которые иногда не успевают сложиться, прежде чем умирающий дракон застынет, похожи на мазки краски.

Гораздо дальше видны жемчужные, радужные и серые круги переливающихся осколков света мунплюмов. Сияющие ореолы на темном небе.

Есть что-то поэтическое в том, чтобы смотреть вверх и видеть ушедших. Это мягкое скорбное напоминание для тех, кто остался внизу. Если бы я могла свернуться в клубок, как мунплюм, и укрыться среди звезд, когда пойму, что мое время пришло, я бы так и сделала. Не думаю, что многие стали бы меня искать, но я бы умерла, зная, что оставила после себя что-то светлое в этом прекрасном мире, раскрашенном в такое множество оттенков уродства.

А еще мне нравится мысль, что я смогу упасть с неба и раздавить кого-нибудь, если он меня разозлит. Я бы нацелилась на короля Сумрака и в мгновение ока уничтожила его за то, что он так плохо справляется с сохранением своего королевства.

Мелочно, но оправданно.

Я ищу маленькую серебристую луну молодого мунплюма, которая притягивает мой взор с того мгновения, когда я впервые взглянула на усыпанное могильными камнями небо, вдыхаю полной грудью свежий воздух и дарю небу открытую, искреннюю улыбку…

Многие называют эту луну Хей.

Конечно, она не самая большая, не самая яркая и не самая величественная. Но по какой-то причине я не могу представить, что когда-нибудь открою глаза навстречу новой авроре, посмотрю сквозь вечно колышущиеся облака в этой части света и не увижу эту маленькую луну с неправильно застывшим крылом.

Однажды Эсси спросила меня, хочу ли я узнать ее историю. Я улыбнулась и покачала головой. Боль разбитого сердца эхом звучит сквозь века, и ее голос был наполнен ею.

Я не хочу смотреть на свою любимую луну и думать о том, что причиняет боль. Я хочу смотреть и представлять, что у нее была прекрасная жизнь, полная счастья, от которого сердце наполняется любовью.

Возможно, это делает меня трусихой, но я должна откуда-то черпать свои улыбки. И эта луна… Она никогда не перестает дарить мне именно это.

Улыбку.

Я выползаю из пасти ветрового тоннеля, цепляясь за трещины и углубления в стене, чтобы не сорваться на угрожающие острые камни у основания стены. Обещание быстрой и жестокой смерти, которая пока не смогла поглотить меня. Или Эсси.

К счастью.

Ухватившись за выступ, я переношу вторую руку ближе, а затем ныряю к тому, что кажется плоской стеной, – к идеальной, покрытой рунами иллюзии. Проскакиваю через большое вечно открытое окно в уютный теплый воздух с запахом чего-то сытного, маслянистого, свежеиспеченного…

Приземляюсь на корточки, и аппетит возвращается с удвоенной силой. Рот наполняется слюной.

– Вкусно пахнет, это…

– Сдобный хлеб, – говорит Эсси, склонившись над увеличительной сферой за нашим маленьким обеденным столом, заваленным инструментами, настойками и металлическими горшочками. Одной из своих гравировальных палочек она царапает нечто под изогнутым стеклом. – Я почувствовала запах крови на твоих сапогах, как только они коснулись желоба.

Я подхожу к столу, отщипываю кусочек от ломтя на тарелке Эсси и запихиваю в рот, со стоном удовольствия поглощая первую с тех пор, как я отправилась в путь на заходе прошлой авроры, еду: плотную мякоть ароматного лакомства, пропитанного растопленным маслом и покрытого сладким слоем варенья из болотной ягоды.

Губы сами собой растягиваются в улыбке.

Я люблю болотную ягоду. А Эсси – нет. Значит, она оставила этот кусок специально для меня, зная, что я вернусь голодной. Хотя она никогда не признается в этом.

И я не хочу, чтобы она признавалась.

Она делает вид, что не беспокоится обо мне, а я делаю вид, что не беспокоюсь о ней. Мы сосуществуем параллельно, ничего не ожидая друг от друга, за исключением странного списка покупок и тех фантастических блюд, которые она готовит для меня, – и это прекрасно работает.

Идеально.

Не хочется ничего менять.

– Все пошло наперекосяк, – говорю я с набитым ртом, проходя в нашу грубо сколоченную кухоньку. Поднимаю салфетку, укрывающую свежеиспеченный хлеб, отрезаю от него толстый кусок, намазываю его маслом и поливаю вареньем. Открыв ящик со льдом, достаю ярко-зеленые фрукты, нарезаю их дольками и выкладываю себе на тарелку. – Хочешь горо?

– Они еще не созрели.

Я кручу тарелку в руках.

– Конечно, созрели.

– Когда они созревают, их хвостики желтеют. – Эсси отрывается от своего занятия, и рыжие брови почти сходятся на ее милом, усыпанном веснушками лице. – От этих у тебя язык отвалится.

Я засовываю дольку в рот и морщусь от терпкого вкуса.

– Они не созрели, – бормочу я, выплевывая фрукт в мусорное ведро.

Эсси хихикает, а затем снова опускает взгляд на стекло, возвращаясь к… тому, что делала.

Я отодвигаю фрукты в сторону и сосредоточиваюсь на хлебе, наблюдая за ее работой. Перемещаю взгляд с изящных, ловких пальцев на тонкие черты лица. Карие глаза. Нос, слегка вздернутый. В левом ухе – клип, который немного длиннее моего и больше наклонен вниз, что придает ей гипнотический, неземной вид.

Волосы спускаются до бедер густой рыжей завесой, которая сочетается с металлическими крапинками в глазах – такого уникального оттенка рыжего я никогда не встречала. Единственный всплеск цвета, который разбавляет ее привычную цветовую гамму.

Я откусываю еще один большой кусок, вспоминая дей, когда Эсси переехала сюда. Я сказала ей, что со скудной обстановкой она может делать все, что захочет. Естественно, наше общее жилое пространство теперь того же цвета, что и весь ее гардероб.

Черного.

Грубые кухонные столешницы. Неровный потолок. Ворсистый ковер, покрывающий неровный пол. Даже наш мягкий диван с подушками у окна, трехместный, несмотря на то что у нас никогда никого не бывает – по нашему общему желанию.

Я поднимаю взгляд на окно с рунами, которые Эсси наложила, чтобы отгонять любопытных прохожих, и вспоминаю, как однажды проснулась, а она стояла надо мной в одном из своих приступов. Под затравленными глазами залегли черные круги, она размахивала клинком, крича, чтобы я наполнила чашу своей кровью. Немедленно. Это был вопрос жизни и смерти.

Как результат – вход, который практически убивает незваных гостей. Гениальное решение.

– Очень вкусно, Эсси. Спасибо, – говорю я, откусывая еще.

– Конечно. Рада, что тебе понравилось.

Преуменьшение. Она знает, что этот хлеб – мой любимый. Понятия не имею, что она в него кладет, но это невероятно вкусно.

– Над чем работаешь?

– Алмазная накладка для твоего зуба, – отвечает Эсси, продолжая возиться со стеклом. – Я пыталась найти материал, достаточно крепкий, чтобы выдержать эти сложные руны, и случайно обнаружила, что алмаз подходит. О! – Вскинув руку, она поднимает на меня широко раскрытые глаза, настолько полные жизни, что у меня перехватывает дыхание: без сомнения, она в восторге от мысли, которая только что промелькнула в ее потрясающем мозгу. – Ты получила моего жаворонка?

– Угу… – Я заправляю волосы за уши и направляюсь к кривой каменной чаше, куда упали все вещи, которые я ранее спустила в желоб. – Я испачкала его кровью, но принесла все, что смогла разобрать. – Отставляю тарелку в сторону и роюсь в своих вещах. – Что делает алмазная накладка?

– Создает невидимый непроницаемый барьер вокруг головы и груди, не разрезая тебя пополам.

Я замираю и оборачиваюсь к ней через плечо.

– Не разрезая меня пополам? Ты имеешь в виду… буквально?

Она кивает так энергично, что ее волосы тут же путаются.

– Я очень быстро разобралась. Теперь все в порядке.

Точно.

– Рада, что ты побеспокоилась об этом, – говорю я и беру в руки сумку.

– Как всегда. Я почти закончила. Несколько тонких рун с помощью новой гравировальной палочки, и все будет готово к активации. Подумала, что сейчас самое время прикрепить ее, раз Рекк Жарос охотится на тебя.

– Вижу, ты снова читаешь мои сообщения.

Она пожимает плечами, настраивая четкость своего увеличительного стекла.

– Жаворонок влетел в окно после того, как ты ушла. Ударился о подоконник и расквасил нос. Я развернула его, чтобы избавить от страданий.

– И прочитала.

– Мои глаза не удержались.

Есть у них такая привычка.

Я качаю головой и кладу сумку на стол, чтобы Эсси сама нашла, что ей нужно. Обратная сторона использования такого количества крови в активных рунах, выгравированных вокруг окна: жаворонки иногда принимают окно за… нас. Что приводит к вечному недовольству Серим тем, что она не может со мной связаться.

Эсси поднимает голову от сумки и чуть бледнеет.

– А какашек спангла нет?

Я удивленно моргаю, глядя на нее.

– Прости, что?

– От Йескорна, библиотекаря из Подземного города. У него есть домашний спангл. Они у тебя в кармане? Пожалуйста, скажи мне, что они у тебя в кармане.

– В моем кармане нет никакого дерьма, Эсси. Зачем тебе какашки спангла? – Она открывает рот, чтобы заговорить, но я обрываю ее: – Помни, что мой мозг не такой большой, как твой. Если ты начнешь говорить о биофизике, я погибну.

Она снова открывает рот, закрывает его, кажется, ненадолго задумывается, а затем объясняет:

– Камень, который они едят, богат особой рудой. Ее трудно найти, потому что она образуется в виде мельчайших капель, которые никогда не вырастают больше булавочной головки. Она не расщепляется в пищеварительном тракте спанглов, так что это самый эффективный способ ее собрать. Она кремового цвета и плавится при гораздо более низкой температуре, чем большинство других руд, что делает ее идеальным клеем для крепления рунических накладок на зубах.

– Ты шутишь.

Она хмурится.

– Когда это я шутила?

Вся доброжелательность покидает мое лицо, и я рукой опираюсь на стол.

–Это ты использовала, чтобы прикрепить предыдущую накладку к моему зубу?

Эсси кивает.

– Дерьмо спангла?

– Я смыла фекалии, а потом простерилизовала руду. Но да. Это было… дерьмо.

Творцы.

Я трогаю языком накладку на своем зубе.

– Запишем это в раздел «то, что Рейв знать не нужно», – бормочу я, направляясь к шкафчику, чтобы достать кружку.

Никогда.

– Принято к сведению. Я, ну…

Я оглядываюсь и вижу, как Эсси ерзает на стуле, почесывая затылок.

– Учитывая репутацию Рекка, я надеялась, что мы прикрепим…

–Не стоит торопиться.– С этой новой, довольно отвратительной информацией спешить совершенно некуда.

– А что, если он нападет на тебя?

Я поднимаю кувшин с фильтрованной водой из ледяного ящика и наполняю свою кружку.

–Мне приказано затаиться, и мы обе знаем, что Рекк не сможет достать меня здесь. Единственный способ встретиться – если я случайно столкнусь с ним по пути за своим новым клинком и случайно перережу ему горло, тем самым случайно нарушив прямой приказ Серим и случайно не позволив одному из своих товарищей умереть.

Единственный плюс того, чтобы быть незаменимым: я почти уверена, что Серим не нанесет мне смертельных увечий за этот проступок. Просто будет издеваться надо мной, пока не почувствует, что снова контролирует ситуацию.

Обычное дерьмо.

Стул Эсси скрипит по полу, пока я осушаю кружку, прежде чем поставить ее в таз, и беру со стойки резинку, чтобы стянуть тяжелые волосы в высокий хвост.

Тишина становится напряженной и почти толкает меня сзади.

Я поворачиваюсь.

Эсси больше не смотрит через свое стекло. Она смотрит на меня, руки на коленях, глаза широко раскрыты и полны беспокойства. Взгляд впивается мне в грудь с такой силой, что я чувствую, словно он пронзает меня насквозь.

– Прекрати, – рычу я. – Не смотри на меня так.

Почему она так на меня смотрит?

В ее глазах появляется грусть, и это еще хуже.

– Рейв, я не могу тебя потерять…

– И не потеряешь, Эсси. Хватит драматизировать! Не ломай то, что еще не сломано.

Ее брови сходятся к переносице, когда она открывает рот, но ничего не произносит. Словно слова слишком велики, чтобы обрести свободу.

Хорошо. Они должны оставаться внутри. Я не хочу, чтобы она сказала, что беспокоится. Что ей не все равно. Я не хочу говорить ей те же слова в ответ.

Те, кто мне дорог, умирают.

– В любом случае вопрос спорный. – Я отворачиваюсь и, не поднимая глаз, ополаскиваю кружку и тарелку в тазике. – Я не могу отправиться в Подземный город, пока не получу жаворонка с подтверждением, что все чисто. – Вытираю посуду и убираю в шкаф, затем подхожу к чаше и беру свои вещи. – Я устала. Сниму эти дурацкие перья с ресниц, немного отдохну, а потом, как только получу жаворонка от Серим, заберу твои какашки. Договорились?

Эсси не отвечает.

Когда наступившая тишина становится слишком давящей, я поворачиваюсь и смотрю в ее большие, полные слез глаза.

Дерьмо.

–Договорились, Эсси?

Сжав губы в тонкую линию, она кивает – жест неохотного согласия.

Я направляюсь к люку, ведущему в мою комнату, и уже поднимаю его, когда слова Эсси, точно клинок, глубоко вонзаются мне под ребра, заставляя остановиться:

– Я не люблю Серим еще больше, чем ты, но в кои-то веки тебе стоит прислушаться к ней. Пожалуйста, Рейв. Я не… – Она вздыхает и делает паузу, прежде чем метнуть еще один словесный кинжал, который лишает меня дыхания: – Ты – единственная семья, которая у меня есть.

Я так плотно сжимаю губы, что удивляюсь, как они не слипаются.

Эсси сломлена. Да весь этот цикл такой. Мне нужно закончить его и начать новый – нормальный, – в котором все вокруг перестанут выражать беспокойство о моем благополучии и называть меня семьей. Слишком дорого приходится платить за такую роскошь.

– Пожалуйста, не ходи в Подземный город без меня. Ты же знаешь, я ненавижу, когда ты спускаешься туда одна. – Я выхожу из комнаты и с тяжелым стуком закрываю люк.

Моя спальня выглядит скромно по сравнению с остальным нашим жилищем. Единственным украшением, не считая рисунка на стене, являются луны, которые я нарисовала на неокрашенном потолке кусочками угля. Эсси никогда не спрашивала почему, хотя, судя по тому, как развивается этот дей, будет неудивительно, если она вломится сюда и вывалит этот вопрос к моим ногам, как дымящуюся кучу дерьма спангла.

–Дерьмо,– бормочу я, сваливая вещи на пол. Тяжело вздохнув, опускаю взгляд на свой саржевый[8] тюфяк, расстеленный на полу у большого окна и занимающий большую часть южной стены.

Никаких душных одеял или подушек. Просто удобное место, где можно свернуться калачиком и отключиться. Хочется сделать это прямо сейчас, но если я не выдеру эти перья, то проснусь похожей на облезлого молтенмау посреди линьки – и без ресниц.

Плавали. Знаем.

– Не ленись, Рейв. Разберись со своим дерьмом.

Я снова собираю вещи с пола и прохожу в гардеробную, спрятанную за дальней стеной, вешаю платье, вытаскиваю кинжалы из всех потайных отделений, словно ощипывая птицу. Откладываю их все, кроме одного, который оставляю пристегнутым к бедру, и проверяю комбинезон на наличие крови. Не найдя таковой, решаю, что можно поспать в нем, и трачу остатки сил на то, чтобы вычистить сапоги и снять проклятые перья. Завершив дела, я, зевая, возвращаюсь в спальню.

Останавливаюсь перед висящим на стене плоским куском камня, вырезанным в виде гнезда мунплюма. Отодвинув его в сторону, достаю из отверстия маленькую деревянную шкатулку, которую переношу к тюфяку и ставлю у окна.

Стеклянная панель тянется от пола до потолка, открывая вид на плавное превращение Сумрака в далекую Тень. Окно обрамлено рунами, которые делают его похожим на камень с другой стороны – еще одно хитроумное приспособление Эсси.

Я ищу вдалеке ту причудливую луну и вижу, как восходящая аврора обвивается вокруг нее, словно тонкие нити серебряного платья, развевающиеся на ветру.

Губы сами собой растягиваются в мягкой улыбке, несмотря на поселившуюся в груди тяжесть – словно что-то давит на меня. Что-то похожее на… сожаление.

Моя улыбка вянет.

Эсси сказала, что мы – семья, и я просто ушла. После всего, через что она прошла, я ушла.

Чтоб меня, да что со мной не так?

Как я могу смотреть на эту луну с такой любовью в сердце – любовью, которая рикошетит от моих ребер каждый раз, когда я смотрю на Эсси?

Глупый вопрос. Я точно знаю, что со мной не так.

Любить эту луну безопасно. Лунопады так редки, что она, скорее всего, всегда будет рядом, принимая мое тихое обожание.

Любовь к Эсси… она заставляет меня чувствовать себя так, словно я держу в руках что-то хрупкое, что может рассыпаться на части, если я хоть немного усилю хватку.

Вздохнув, я поднимаю крышку своей маленькой шкатулки.

Нуж взмахивает своими пергаментными крыльями и взлетает, порхая вокруг меня вихрем головокружительных движений, тыкаясь клювом мне в лицо, плечо, шею. Она пытается ткнуться в ухо, что заставляет меня улыбнуться вновь.

– Осторожно, не поранься, – бормочу я, мягко отталкивая ее от своего лица и направляя в противоположный угол комнаты, чтобы она могла расправить свои маленькие крылышки. Она делает несколько высоких сальто, затем наклоняет голову и резко падает – слишком быстро.

Слишком высоко.

Она ударяется клювом об пол, и я вздрагиваю.

Проклятье.

Я вскакиваю на ноги и бросаюсь к ней, подхватывая на ладонь.

–Нуж, я очень хочу, чтобы ты перестала так делать…

Она дергается и переворачивается на спину, демонстрируя три красиво написанные буквы на животе. Остальное послание спрятано в изгибах ее изящного тела.

нуж

Я бросаю на нее недоверчивый взгляд, не впечатленная столь явным подталкиванием к тому, чтобы я ее развернула.

– Знаешь, из всех уловок, которые ты используешь, чтобы заставить меня читать тебя, эта – моя самая нелюбимая, – бормочу я, ожидая, когда она снова начнет двигаться. Снова взмоет в воздух и выплеснет всю энергию, которую накопила, пока меня не было.

Но этого не происходит.

– Я серьезно. – Я покачиваю рукой. – Ты выглядишь мертвой. Прекрати.

Она все еще не двигается.

Я дую на нее. Снова.

Снова.

Мое сердце сжимается.

–Нуж…

Она машет пергаментным хвостом, и я с шумом выдыхаю от облегчения.

Качаю головой, потирая грудину.

– Это называется «поощрение за плохое поведение», – ворчу я, осторожно разворачивая ее помятый клюв, голову, хвост, крылья, а затем и тело, обнажая послание, которому уже более пяти фаз:

Три коротких слова, которые, я уверена, никогда мне не предназначались – не то чтобы это мешало мне читать их снова и снова.

Я впитываю в себя тонкие изгибы каждой буквы, проводя по ним подушечкой большого пальца, как по животу Нуж, и вспоминаю тот момент, когда она прилетела ко мне.

Должно быть, она заблудилась на пути к тому, кому предназначалась, и вместо этого прижалась к моей шее, словно в поисках утешения. Я развернула ее, прочитала послание и поняла, насколько оно важно: оно пришло от того, кому было очень плохо и кто, возможно, не знал, как сказать об этом вслух.

Я свернула ее и подбросила обратно в небо, попросив Клод отнести ее повыше, чтобы она смогла направиться в нужную сторону.

Найти того, кому она предназначалась.

На следующий подъем авроры я проснулась от того, что Нуж лежала у меня на ладони, с порванным крылом и сильно вдавленным клювом, словно боролась с потоками Клод… и победила.

После этого с ней трудно было расстаться.

Я снова провожу большим пальцем по этим трем словам, затем осторожно складываю Нуж обратно, расправляя клюв и проверяя, не стал ли разрыв еще больше. Она вырывается из моих рук и мечется по комнате, словно сгорая от переполняющей ее энергии.

– Если не будешь осторожнее, я завалю комнату пухом, – предупреждаю я, и она, перевернувшись в воздухе, плавно подлетает ко мне и утыкается носом мне в шею. Я кладу руку поверх нее и раскачиваюсь, пока она не перестает шевелиться, а мои мысли не возвращаются к Эсси. К тому, как она смотрела на меня большими глазами, в которых было… слишком много.

Вздохнув, иду к тюфяку, а затем поднимаю глаза к небу за окном.

Фэллон как-то рассказывала, что в детстве лежала на спине и, глядя на луны, загадывала желания – и они иногда сбывались.

Она называла это волшебством.

Я никогда не верила в вещи, которые не имеют для меня никакого смысла, – за исключением великолепия Эсси. Но, возможно, стоит начать загадывать желания, глядя на луну, которую я так люблю. Попросить ее найти способ заменить мое сердце на мягкое и податливое, чтобы мне никогда больше не пришлось видеть, как глаза Эсси наполняются грустью.

Творцы, я засранка.

Я сворачиваюсь калачиком, прижимаю к себе Нуж и смотрю на луну Хей, напевая нежную мелодию, которая всегда проясняет мой разум, каким бы шумным ни казался мир.

Хейден нашел меня в своих санях перед самым восходом авроры.

Я думала, он будет рад меня видеть. Но вместо этого он сказал, что отвезет меня домой в Аритию, причем таким грозным голосом, какого я от него еще не слышала. Но когда взошла аврора, он вскипятил чай, собрал наши вещи, и мы просто отправились дальше.

Думаю, он простил меня, потому что дал мне пожевать сливочно-ягодную тянучку на сон грядущий, после того как мы съели грибной суп. Хейден не доел свою миску и не съел свою конфету, но сделал клинок из драконьей чешуи.

Он сказал, что мы прибудем на место через три цикла авроры. Мы проведем одну ночь в хижине для вылупления на окраине Незерина, прежде чем он уйдет на восходе авроры, когда Махми мунплюмов выйдут на охоту. Я не должна покидать хижину, пока он не вернется или пока не пройдет три сна без него.

По-моему, это немного глупо, ведь я спряталась в его санях не для того, чтобы сидеть в хижине и есть конфеты…

Я сделала это, чтобы добыть свое собственное яйцо мунплюма.

Сидя в глубине темной кабинки, я не снимаю капюшон, несмотря на задернутые бархатные шторы, благодаря которым никто не может заглянуть внутрь. Единственный мой собеседник – тяжелая кружка медовухи, которую я подношу ко рту, чтобы сделать большой глоток густой горьковатой жидкости. Шипя сквозь зубы, я с грохотом ставлю кружку обратно на стол.

Медовуха в этом городе на вкус такая, будто ее перегоняли в грязной бочке, но я предпочитаю ее мутной воде, которая вдвое грязнее и оседает песком на зубах.

Согревающее тепло лишь слегка притупляет чувство в груди – как будто меня ударили так сильно, что кости раскололись и пронзили тело насквозь.

Я знаю, что это была не она. Что это невозможно. Что я схожу с ума – и это происходит на протяжении уже нескольких фаз.

И все же.

Эти глаза.

Этот запах.

Этот голос…

Зарычав, я снова подношу кружку к губам.

Шторы раздвигаются.

В кабинку входит хрупкая женщина с горделивой осанкой. Ее лицо скрыто капюшоном. Вокруг вьется пергаментный жаворонок, который толкает ее в плечо, призывая взять его.

Вздохнув, она делает это.

Притворяясь невозмутимым, я делаю еще один глоток мутной жидкости, когда женщина устраивается в кресле напротив.

–Удивлен, что мой брат снова упустил тебя из виду,– хмыкаю я, опуская кружку обратно на стол,– принцесса.

Кизари откидывает капюшон и, подняв брови, смотрит на меня пронзительными лазурными глазами. Ее белые волосы спускаются ниже талии, заплетенные в косу толщиной чуть ли не с мое запястье, кожа бледна до того, что видна паутинка вен, бегущая по рукам.

Я скольжу взглядом к диадеме на ее голове, к черному эфирному камню, расположенному среди завитков серебристого металла, которым Кизари была увенчана в тот миг, когда сделала свой первый вдох.

Прошло немало времени с тех пор, как я видел ее в последний раз. С тех пор, как мы с Вейей отправились в особое место Махи и нашли ее там. Я понял, что она была там какое-то время – пряталась.

Пряталась.

Не в первый раз она сбегает. Очевидно, не в последний.

Кизари тянется к канделябру, узловатым когтем торчащему из стены, и подносит к пламени все еще трепещущего непрочитанного жаворонка. Огонь пожирает его, и она не разжимает пальцев, пока пергамент не догорает практически до конца. Потом опускает оставшийся клочок на каменный стол и наблюдает, как он превращается в пепел.

Я хмурюсь.

– Теперь моя жизнь принадлежит Творцам, – объявляет Кизари и тянется над остатками жаворонка к моей кружке. – Я дала Клятву целомудрия…

– Ты моя племянница. И последнее, о чем я хочу говорить, – это твое целомудрие…

– Теперь, когда Паха больше не боится меня потерять, я могу делать все, что захочу.

– Ложь, – рычу я, приглушив голос, чтобы не услышали за шторой, там, где в общем зале одинокий скрипач наигрывает мелодию. – Твоего мунплюма нет в императорском вольере, который я проверил, прежде чем встретиться с тобой здесь, и мы оба знаем, что ты не доверишь ее кому попало.

Кизари закатывает глаза и наконец делает глоток моей медовухи. Ее лицо морщится, когда она смотрит на отвратительный напиток.

– Ты приехала с перевозчиком, – заявляю я, и она ставит кружку обратно на стол. – Ты тайком покинула Аритию после церемонии представления, пока небо было занято, решив, что твоему отцу потребуется больше времени, чтобы заметить это.

– Как проницательно. Твой напиток на вкус как грязь.

– Это обычный вкус. Придется привыкнуть, если ты намерена провести остаток своего долгого существования в качестве беглянки, влача убогую жизнь в разрушающемся королевстве, которое совершенно не подходит для оберегаемой принцессы, не имеющей представления о мире.

Кизари вздергивает бровь.

– Кто насрал в твое рагу?

– Кто научил тебя так говорить?

На ее губах расцветает легкая улыбка.

– Видимо, меня не так сильно берегут, как ты думаешь.

Я хмыкаю.

Сомневаюсь.

В затянувшемся молчании она прочищает горло и опускает взгляд на кружку, которую все еще сжимает в руке.

– Я… благодарна за то, что ты согласился встретиться со мной. Ты избавил меня от очень долгого путешествия через Болтанские равнины.

Значит, она направлялась в Домм.

– Я не знал, что у меня был выбор, – говорю я, скрещивая руки на груди и наклоняя голову, глядя на Кизари в свете пламени. – Твой приказ был сформулирован довольно четко. Я не привык, чтобы мне приказывали. Не уверен, что принял бы это от кого-то другого.

Ее щеки краснеют, и она бросает на меня виноватый взгляд из-под светлых ресниц.

– Прости. Мой наставник учил меня руководить твердой рукой. Его методы были сомнительными, но, полагаю, кое-что из его наставлений имело смысл.

Твердой рукой?

Я поднимаю бровь. Жду.

– Не смотри на меня так.

И все же я, чтоб меня, жду.

Она вздыхает, опускает взгляд на кружку, а потом говорит:

– Ничего особенного. Он просто бил меня хлыстом по костяшкам пальцев, когда я забывала соединять буквы.

Кровь во мне превращается в магму.

– Он бил тебя хлыстом? За то, что ты забывала соединять буквы? – переспрашиваю я, и ровный голос не выдает ярости, бурлящей в моих венах.

–Придурок, я знаю. Но Паха говорит, что жалуются только слабые, так что вместо этого я написала своему наставнику сонет о ненависти, в котором он сгорал в огне,– говорит она с торжествующей ухмылкой. Как будто думает, что это компенсирует его поведение.– Теперь каждый раз, когда я пишу что-то своим идеальным почерком, мне хочется ударить его по шее. Не то чтобы я умела, но все равно хочется.

– Мне хочется отрубить ему голову.

Она смотрит на меня округлившимися глазами. Открывает рот, закрывает его, качает головой и снова опускает взгляд на кружку.

Наверное, думает, что я шучу.

Но я не шучу.

Я бы также хотел отрубить голову ее Пахе. Хотя не говорю этого.

– Поэтому ты убегала раньше?

–Нет.– Кизари выхватывает у меня напиток и делает глубокий глоток, заставляя меня хмуриться, а затем опускает кружку, морщась.– А почему ты в Сумраке?

– Кое-что ищу… Королева задолжала мне услугу. Кадок в Дрелгаде. – Я пожимаю плечами. – Время подходящее.

– А если он узнает?

– Не узнает. Если только ты не расскажешь.

– Возможно, мне стоит подумать об этом. Я довольно сильно оскорблена вкусом этой медовухи, которую ты позволил мне выпить, не предупредив.

Я приподнимаю бровь. Уголок моего рта слегка подрагивает – только потому, что она тоже улыбается. Через мгновение ее улыбка исчезает.

Как и моя.

– Тебе нужна помощь.

На этот раз она опускает наполовину пустую кружку на стол гораздо аккуратнее, заглядывая в нее и прикусив нижнюю губу.

Я вздыхаю.

Наклонившись вперед, кладу руки на стол.

– В чем дело, принцесса?

Кизари сглатывает, и слышно, как бешено колотится ее сердце, словно она собирается с силами перед битвой.

Ее голос превращается в хриплый шепот, когда она наконец говорит:

–Я… слышу его.

– Кого?

Еще один глоток – и она смотрит на меня остекленевшими глазами, поднимая бледную руку к своей диадеме.

К Эфирному камню.

Моя кровь застывает в венах.

Я откидываюсь на сиденье и смотрю на нее. В голове теснятся мысли, которые я не могу обуздать настолько, чтобы высказать хотя бы одну.

По ее щеке скатывается слеза, и я вижу ее.

По-настоящему вижу.

Темные круги под глазами. Хрупкую, похожую на скелет руку и то, как сильно выступают скулы. Ногти, кое-где обгрызенные до крови.

Она чахнет…

Внутри поднимается что-то свирепое и дикое.

Я наклоняюсь вперед, выталкивая слова сквозь стиснутые зубы:

– Как долго?

Кизари моргает, по щеке скатывается еще одна слеза, которую она быстро смахивает. Опускает взгляд на столешницу.

– Точно не знаю. Мои няни говорили, первые несколько фаз после рождения я кричала без остановки, что они считали странным, потому что диадема должна была ослабить меня. Они подозревали, что я уже тогда слышала Творцов и кричала, чтобы заглушить их болтовню, поэтому надели на меня железное ожерелье. Сказали, я сразу же успокоилась.

Я сглатываю.

Я слышал, что она была беспокойным ребенком, но списал это на отголоски травмы, нанесенной ей началом жизни в этом мире – мире, который я возненавидел.

– Но по мере взросления тишина раздражала так, что не описать словами, и я не могла избавиться от ощущения, что мне чего-то не хватает. Когда мне исполнилось восемнадцать, я сняла ожерелье. И все, что я услышала… это плач, – хрипит она.

У меня пересыхает в горле.

– Его страх, его печаль… Они текли через меня, как река. Мне казалось, что меня разрывают на части, кусок за куском. – Ее взгляд встречается с моим, и я думаю, что копье, вонзенное в сердце, могло бы причинить меньше боли.

В этих больших голубых глазах столько страдания…

– Я снова надела ожерелье, – говорит она, вытирая щеки рукавом. – Я не снимала его много-много фаз. Потому что была трусихой.

– Ты не трусиха, Кизари. Никогда не говори о себе так.

Она натянуто улыбается, затем отпивает еще медовухи, почти осушая кружку, прежде чем снова заговорить.

–В конце концов я нашла в себе мужество и сняла ожерелье впервые за более чем восемьдесят фаз. Я прислушалась к его стонам, по-настоящему прислушалась. И поняла, что это не просто крики и стенания, а слова, – говорит она, и ее голос ломается, а широко раскрытые глаза умоляюще смотрят на меня. – Я начала складывать эти слова воедино, формируя его язык в своем сознании, узнавая… слишком много.

Я бросаю взгляд на штору и снова кладу руки на стол.

Это еще не все, я знаю. Она избегает основной темы, словно боится ее касаться.

– Продолжай.

После секундной паузы она поднимает подбородок, и впервые с тех пор, как она села за стол, я вижу в ней кого-то, кому есть что защищать.

Есть что терять.

–Я говорю тебе это не потому, что хочу твоей жалости. Жалость не поможет мне, так же как не помогала ему во время тех многочисленных фаз, когда я его не слушала.

– Тогда почему?

– Потому что мне нужна помощь, чтобы освободить его.

С тем же успехом она могла протянуть руку и с размаху ударить меня по лицу.

– Это невозможно, – рычу я. – Это убьет тебя. Диадему можно снять только с носителя, у которого нет пульса.

– Я не собираюсь умирать, дядя. Должен быть другой способ. Просто нужно его найти.

Никогда в жизни мне не хотелось так сильно кого-то встряхнуть – до сжатых кулаков и побелевших костяшек.

– И почему ты хочешь это сделать? – выдавливаю я из себя. – Эфирный камень передается из поколения в поколение. Твоя мама носила его. Ее мама до нее. И так до гребаной бесконечности…

– Его зовут Каэлис, – объявляет она, и в ее голосе звучат свирепые властные ноты. Она буравит меня взглядом, который пронзает плоть и кости. – И потому что я влюблена в него.

В глубине моего нутра зарождается гул, обжигая горло таким сильным жаром, что, клянусь, плоть отслаивается.

Я слишком хорошо знаю, насколько пагубными могут быть корни любви. Я страдаю от этого же недуга уже больше эона, и буду страдать до самой смерти.

Кизари тоже страдает – я вижу это по ее глазам. Это чувство завладело ею и не хочет отпускать.

Если бы мой брат не спрятал ее от мира, возможно, она не влюбилась бы в этот проклятый камень. Возможно, она не пыталась бы избавиться от диадемы, которая вполне может лишить ее жизни в миг, когда будет сорвана.

– Не существует реальности, в которой все закончится хорошо, – рычу я сквозь стиснутые зубы, и что-то в ее глазах меняется.

– Ты не можешь этого знать…

–Я знаю, что он оказался в заключении не просто так. Что твой род был наделен силой сдерживать его не просто так.

Кизари отрывает взгляд от меня и опускает на стол так быстро, что, наверное, думает, будто я не заметил тень вины, затуманившей ее глаза.

– Что ты знаешь?

– Ничего, – выдавливает она из себя, и щеки ее заливает румянец.

Я прищуриваюсь.

– Что. Ты. Знаешь?

Она встает.

– Это была ошибка. Забудь, что я сказала.

Мои глаза вспыхивают, когда она накидывает капюшон и направляется к шторам. Обернувшись на меня через плечо, она говорит:

– Оставляю тебя с твоей пустой кружкой.

Она уходит, и ее прощальные слова похожи на капли яда, поданые мне на потускневшей ложке. Штору она оставляет широко распахнутой. Мне открывается идеальный вид на сцену, женщину-музыканта, сидящую на табурете под светящимися снежинками, и свободное место рядом с ней, не дающее мне покоя.

Я смотрю на свою пустую кружку и тяжело вздыхаю.

Задерживаю дыхание.

Кизари права, но пуста не только моя кружка.

В груди у меня тоже невероятно пусто.

Что-то тычется мне в щеку, вырывая из огненных объятий сна, который медленными обжигающими движениями плавил плоть на моих костях. Я распахиваю глаза, и крик застревает в горле, словно рев зверя, грозящий расколоть мир надвое.

Я сажусь, шипя сквозь стиснутые зубы и пытаясь сконцентрироваться на реальности.

На сегодня.

Нуж порхает вокруг меня, отчаянно тыкаясь клювом мне в грудь, пока я тру свою покрытую испариной кожу, пытаясь стереть с себя ужас.

Безуспешно.

Я бегу в умывальную комнату, наполняю каменный таз ледяной водой и, зачерпывая полные ладони, плещу себе на лицо – но это почти не снимает жжения.

– Это был сон, – шепчу я, ополаскивая лицо снова.

И снова.

Нуж продолжает порхать вокруг меня, пока я мочу тряпку в ледяной воде и протираю шею. Снова смачиваю тряпку, вжимаюсь лицом в мокрую ткань.

Просто гребаный сон.

Я поднимаю голову и смотрю в маленькое зеркало на стене. Глаза налиты кровью, радужки цвета голубого льда резко выделяются на фоне покрасневших белков, щеки горят от невыносимого жара, от которого я и проснулась.

Зарычав, я комкаю тряпку и швыряю ее в стену, снова набираю полные ладони воды, умываю лицо и провожу мокрой рукой по волосам. Упираюсь руками в край раковины и закрываю глаза, напеваю свою успокаивающую мелодию, сосредоточившись на кончиках пальцев, затем на ладонях, руках, на всем своем теле. Медленно расслабляю каждую мышцу, убеждая себя, что здесь нет ничего, что могло бы причинить боль.

Сразиться со мной.

Нуж прижимается слишком близко к моим влажным волосам, и в горле закипает предостерегающий рык.

– Не надо, Нуж. Ты же знаешь, как я отношусь к тому, что ты приближаешься к воде.

Резким, порхающим движением она взмывает над моей головой и начинает описывать круги на безопасном расстоянии.

Я не уверена, что на Нуж есть водонепроницаемые руны, и вовсе не горю желанием случайно узнать, что ее создали до того, как их изобрели.

Я утыкаюсь лицом в полотенце и тяжело вздыхаю сквозь пушистую ткань, избавляясь от липких остатков кошмара. Дрожь не отпускает.

Это было так реально. Слишком реально.

Я несколько раз подпрыгиваю, чтобы стряхнуть с себя сон, а затем возвращаюсь в спальню, преследуемая шумом пергаментных крыльев. Вид за окном завораживает: небо такое чистое, что можно разглядеть аврору, которая уже начинает садиться за западный горизонт.

Закат. Вот это да.

Я проспала весь дей…

Желудок урчит, сжимаясь от ноющей пустоты.

Надо проверить Эсси, приготовить нам что-нибудь поесть, если она еще не поела, а потом попытаться снова заснуть. Иначе я еще долго буду не в духе.

Я направляюсь к каменной лестнице, когда сверху раздается глухой грохот – как если бы что-то тяжелое упало на пол.

Нахмурившись, останавливаюсь и прижимаю Нуж к груди, чтобы заглушить звук трепетания ее крыльев.

– Ш-ш-ш, – шепчу ей, глядя в потолок и прислушиваясь.

Воцаряется тишина.

Может, показалось?

Медленно, на цыпочках я поднимаюсь по лестнице, вытаскивая маленький клинок из ножен на бедре. Подхожу к люку и прижимаю ухо к дереву.

Тихий стон заставляет мое сердце замереть.

Эсси.

Я отпускаю Нуж, подталкивая ее в сторону тюфяка.

– Оставайся здесь, – приказываю я, распахиваю люк и запрыгиваю внутрь, закрывая его за собой, чтобы Нуж не вылетела.

Эсси свернулась калачиком на длинном диване спиной ко мне. Она завернулась в шерстяное одеяло, которое скрывает все, кроме ее рассыпавшихся по полу волос. В этом нет ничего необычного, поскольку иногда она не утруждает себя тем, чтобы подняться в свою спальню, и засыпает здесь.

В следующее мгновение я вдыхаю металлический запах, и мое сердце замирает. Я осматриваю комнату и нахожу кровавый отпечаток ладони на подоконнике.

Эсси больно.

Она всегда пытается спрятаться, когда ей больно.

Я бросаюсь к ней, срываю одеяло и, схватив за плечи, осторожно переворачиваю на спину, несмотря на ее сопротивление. В глаза тут же бросаются руки, прижатые к животу: они дрожат, перепачканные в… в… крови.

У меня внутри все переворачивается, когда я вижу, как Эсси побледнела. На лбу у нее блестят капельки пота, но зубы стучат от озноба. Я опускаюсь на колени, отвожу ее руки и поднимаю рубашку, обнажая колотую рану, из которой не прекращая течет кровь.

Каждая клеточка моего тела замирает, легкие сжимаются, как будто их только что пронзили зазубренные осколки льда.

Я вдруг понимаю, что нахожусь в другом месте. В другом времени. Или, может быть, я переживаю один из своих ночных кошмаров?

Да. Должно быть, так и есть. Эсси не лежит на диване, залитая кровью. У нее нет раны на животе – как раз там, где находятся важные органы, для восстановления которых требуются время, умение и специальный врач.

Нет.

Она сидит за столом, как одержимая работает над алмазной накладкой и ест хлеб с маслом, благодаря которому в нашем жилище пахнет домом.

Это не настоящее.

Не реальность.

Нет…

– Я не хочу закончить свою жизнь в снегу, Рейв.

Наши взгляды встречаются, в ее распахнутых глазах бьется дикий страх, который когтями впивается мне в грудь, угрожая разорвать на части.

Снег? О чем она?

– Пожалуйста, не бросай меня на холоде, не зарывай в землю, – умоляет Эсси дрожащими губами, ее глаза раскрыты так широко, что кончики ресниц касаются бровей, а рыжие крапинки в радужках горят, как тлеющие угли. – Предай меня огню, где мне больше никогда не будет холодно.

– Прекрати говорить так, будто ты куда-то уходишь, – рычу я, прижимая к ее ране одеяло, чтобы остановить кровотечение. – Ты останешься здесь, со мной, в безопасности, в нашем доме.

Как только я приведу тебя в порядок.

– С тобой все будет хорошо, – бормочу я, глядя на кухонный шкаф, где хранится набор первой помощи. Нужно взять что-нибудь для перевязки, чтобы Эсси не истекла кровью, пока я буду нести ее вниз ко Рву.

Серим умеет лечить плоть. Она поможет, если я упаду к ее ногам и буду умолять. Скорее всего, она заставит капнуть кровь Эсси во флакон, оправдываясь тем, что это необходимо для лечения, но я найду способ разобраться с этой сукой, как только Эсси окажется в безопасности.

Плевать на последствия.

– Надави сюда. – Я перекладываю ее ледяную руку и прижимаю к одеялу. – Я возьму кое-что, а потом мы пойдем к Серим…

– Мне холодно, Рейв.

Ее надтреснутый голос прорезает дыру в тишине, впивается мне в грудь, лишая легкие воздуха.

Я встречаюсь с ее мутным взглядом, в котором едва теплится огонек сознания.

Страх взрывается за ребрами с такой силой, что по моему каменному сердцу пробегают трещины, обнажая его нежное ядро – такое податливое и уязвимое, корчащееся, как сочный плод, брошенный в прожорливое пламя.

– Я не чувствую твоей ру… – Ее слова обрываются, дыхание становится прерывистым и резким, когда она пытается дышать нормально, в ее глазах вспыхивает паника. – Я не чувствую твоей руки на себе. Я не чувствую ее, Рейв…

– Тебе всегда холодно, Эсси. – Я сглатываю комок в горле, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Я знаю признаки. Я видела смерть слишком много раз, чтобы не узнать гребаные признаки. – Мы живем на холодной стороне. Это нормально.

Это нормально.

Это нормально.

Это…

Она морщится, и я чувствую, как грудь скручивает следом, отчего хочется сжаться в комок от боли.

– Обними меня, – просит Эсси дрожащим голосом, умоляя упасть вместе с ней в голодную пасть смирения. Она вся дрожит, руки сжимают живот, кровь просачивается сквозь одеяло и хлюпает под пальцами. – Пожалуйста?

Я забираюсь на диван и обнимаю ее, опускаю одну руку ей на грудь, а другой переплетаю пальцы с той, что лежит у нее на животе. Эсси прерывисто вздыхает, и я соединяю наши тела, прижимая ее к себе так крепко, будто могу обвить ее, словно бинт. Представляю, как она сидит за столом, превращая обычную безделушку в нечто исключительное, ее разум полон великолепных идей, а в венах бурлит кровь.

Живая.

Счастливая.

Но это не так.

Она сломана в моих руках, истекает кровью…

– Кто это сделал, Эсси?

Она вздрагивает, словно мой холодный, ровный голос пронзает ее насквозь.

– Я не видела. Я завернула за угол и наткнулась на него. Было… т-темно.

Подземный город. Она пошла в Подземный город.

От осознания этого у меня перехватывает дыхание. Руки трясутся, хотя я пытаюсь унять дрожь. Пытаюсь заставить себя сохранять спокойствие и самообладание.

Ради нее.

Я не собираюсь лежать здесь и отчитывать ее за то, чего просила не делать, потому что знала, как опасно там, внизу. Не собираюсь еще больше расстраивать ее, когда она и так разваливается на части.

Я собираюсь обнимать ее.

Любить ее.

Отомстить за нее.

– Он был в капюшоне.

– Хорошо, – шепчу я, убирая волосы с ее лица. – Уже лучше, Эсси. Ты видела цвет его капюшона? Он был красным?

– Н-нет.

Наверное, не местный.

– Чем от него пахло?

– Кожей, – хрипит она. – С д-дымом. Когда он уходил, его сапоги лязгали.

Лязга…

– Скажи мне что-нибудь, от чего мне станет теплее, Рейв. П-пожалуйста.

– Я люблю тебя. – Признание вырывается мгновенно. Тяжелая правда, рожденная невыносимой болью в груди. Все это время слова были там, под шрамами, спрятанные в месте, которое я считала безопасным.

Нигде не бывает безопасно.

– Почему ты не пошла к целителю плоти, Эсси? Почему ты не…

– Потому что я знала, что ты будешь страдать, если я не выберусь. Что ты решишь, что я бросила тебя, как они бросили меня.

Они…

Ее семья.

Мое сердце разрывается пополам.

– Ты здесь, – шепчу я ей на ухо. – Я с тобой. Мы есть друг у друга.

Я крепче сжимаю ее в объятиях, притягиваю к себе, пока она уходит от меня. Кровь заливает диван под нами. Кровь, которую я не могу остановить, просачивается сквозь одежду, прилипает к коже.

Кровь, которая должна течь по ее венам, подпитывая ее жизнь. Но все не так.

Больше нет.

Я прижимаюсь носом к ее волосам, наполняя легкие ее теплым ароматом. Прошлое и настоящее сливаются воедино, когда я вспоминаю другие объятия. Другую любовь.

Другую потерю.

Я напеваю свою успокаивающую песню, пока Эсси дрожит рядом со мной, ее сердце бьется под моей рукой – каждый удар медленнее предыдущего.

Тише.

Слабее.

– Ты – семья, которой у меня никогда не было, – шепчу я, и ее легкие с судорожным выдохом опустошаются…

И она больше не дышит.

Не знаю, сколько времени я держу Эсси, прижимая к себе ее тело, которое больше не двигается.

Больше не согревает.

Достаточно долго, чтобы в комнату впорхнул пергаментный жаворонок и начал биться о подоконник, снова и снова. Возможно, это Серим сообщает мне, что миссия завершена, дети свободны от города.

Достаточно долго, чтобы я поняла, что твердые осколки моего сердца не собираются срастаться обратно и защищать мягкое ядро, которое переполнено слишком сильными эмоциями. Мне придется лелеять боль, пока она не зарубцуется, – осознание этого не добавляет желания подняться.

Достаточно долго, чтобы я без спешки проанализировала каждое мгновение с момента пробуждения, удаляя эмоции, как скорлупу орехов, оставляя только гладкую сердцевину, с которой могу справиться. Я складываю весь хлам на берегу моего огромного замерзшего озера, которое сейчас тише, чем когда-либо, а затем тащу их по поверхности.

Серебристый свет пробивается снизу, пока я вырезаю ледяную могилу, чтобы опустить туда свою боль. Странное сияние, которое преследует каждый мой шаг, перемещаясь за мной туда-сюда между берегом и дырой во льду, обычно пугает меня. Но сейчас я чувствую себя оцепеневшей.

Опустошенной.

Я потеряла Эсси – и всякое желание думать о чем-либо, кроме того, что поможет мне держаться на ногах. Кроме возмездия.

Бросив последний сверток боли под лед, я возвращаюсь в реальность и поднимаю руку, откидываю волосы Эсси с ее слишком бледного лица.

– Спи. – Зажмурившись, я целую ее в висок, позволяя мгновению затянуться. – Я найду того, кто сделал это с тобой, – обещаю я, уткнувшись в ее холодную кожу. – Я найду его, Эсси.

И причиню ему боль.

Я вытаскиваю руку из-под ее остывающего тела. Мои губы дрожат, когда я расцепляю наши ноги и слезаю с дивана. Я укутываю ее плечи одеялом, чтобы ей было тепло, затем на нетвердых ногах иду к лестнице, прижимаясь к стене, чтобы поднять крышку люка.

Нуж свободно парит, тыкаясь мне в щеку, шею и грудь, пока я спускаюсь по лестнице, тупо глядя перед собой. Не утруждая себя тем, чтобы снять залитый кровью комбинезон, пристегиваю ножны к другому бедру и распихиваю по многочисленным карманам маленькие кинжалы из драконьей чешуи, а Нуж продолжает неистово биться в меня. Она устремляется к полу, но я подхватываю ее в воздухе и осторожно опускаю на полку.

Правда, она не задерживается там надолго.

Мои движения становятся резкими и отточенными, я продеваю руки в кожаную перевязь, которая полна железными клинками, засовываю ноги в черные сапоги и зашнуровываю их до колен. Повязываю на шее вуаль и поднимаюсь по лестнице, преследуемая шелестом пергаментных крыльев.

Останавливаюсь у стола, пока Нуж тычется в меня…

Тычется…

Тычется…

Она прижимается клювом к моей шее, будто думает, что там безопасно. Но это не так.

Никто из тех, кто мне дорог, никогда не был в безопасности.

Я сглатываю образовавшийся в горле ком, хватаю перо и макаю его в склянку с чернилами. Затем беру Нуж в руку, расправляю ее клюв, хвост, крылья и тело, укладываю на стол и в последний раз читаю ее послание.

Ты нужна мне

– Нет, не нужна, – хриплю я, выводя слова на пергаменте своим не слишком идеальным почерком и превращая прекрасную Нуж в нечто гораздо менее нежное.

Менее уязвимое.

Глаза щиплет, когда я снова сворачиваю ее, пачкая пергамент кровью Эсси.

Задерживаю пальцы на последнем сгибе, который не трогала раньше.

Линия активации, которая вернет Нуж отправителю.

Я перевожу взгляд на Эсси – та неподвижно и безмолвно лежит на диване.

Мертвая.

Мои пальцы сами собой сжимают сгиб.

Нуж оживает, ее движения теперь плавные и механические. Лишенные всего, что делало ее – ею.

Боль в груди усиливается, когда она плавно скользит к окну, больше не утыкаясь мне в шею и не кружась вокруг, и я понимаю, что ее больше нет. Ее душа вырвалась на свободу, и какая бы «магия» ни привязывала ее ко мне… ее больше нет.

Так же, как нет Эсси.

И Фэллон…

Я отгоняю эту мысль, прочищаю горло и заставляю себя смотреть, как Нуж вылетает в окно и исчезает из виду в безжалостном небе, – и подавляю искушение сорвать кольцо. Умолять Клод вернуть ее мне порывом ветра.

Нет.

Я иду на кухню, завешиваю каменную чашу тряпками, которые перегибаются через край, и прокладываю дорожку к ковру. Затем достаю из шкафчика бутылку со спиртом, откупориваю крышку и поливаю тряпки. Ковер.

Одеяло, согревающее Эсси.

Я смачиваю другую небольшую тряпку, засовываю ее в ножны вместе с кремневым стержнем и иду к окну, ненадолго задерживаясь у дивана, где опускаюсь на колени.

Проводя рукой по волосам Эсси, любуюсь резкими чертами ее неземного лица… Слишком прекрасного для этого мира.

Слишком чистого.

– Я люблю тебя, – шепчу я, запоминая ее веснушки. Я спрячу ее образ в безопасном месте, где он будет храниться вечно. – Я избавлю тебя от холода, хорошо?

Последовавшая за этим тишина – жестокая насмешка, разбивающая сердце. Как будто внутри меня застрял молтенмау и рвет меня на части.

Поцеловав ее в висок на прощание, я заставляю себя отвернуться, вылезти в окно и забраться по окровавленной стене, запятнав руки еще большим количеством крови. Я поднимаюсь в ветровой тоннель и, встав на ноги, смотрю на спускной желоб.

Предай меня огню, где мне больше никогда не будет холодно.

Мое лицо морщится, потом искажается в дикой гримасе, несмотря на неуправляемую дрожь, вызванную покрытым пеплом прошлым.

Одна мысль о том, чтобы сжечь тело Эсси… Мне хочется сжаться в комок и закричать. Мысль о том, чтобы предать ее огню, противоречит всему, что я из себя представляю, – но я не струшу перед огнем, о котором она меня просила.

Я не подведу тебя снова.

Я вытаскиваю из ножен ткань и кремень и делаю шаг вперед. Рука дрожит.

Душа корчится.

Стиснув зубы, я провожу кремнем по каменной стене, высекая искру на ткань. Пламя вспыхивает так быстро, что обжигает кожу, и паника жгучими руками обхватывает мое горло, сжимает так сильно, что я едва могу дышать. Но я продолжаю держать горящую ткань, заставляя себя сквозь стучащие зубы произнести три сдавленных слова:

– Прости меня, Эсси.

Прости, что я не смогла уберечь тебя. Что так и не сказала, что люблю тебя, пока ты не умерла у меня на руках.

Прости, что не была той семьей, которой ты заслуживала.

Я бросаю горящую тряпку, а за ней и кремень в желоб и отшатываюсь от жара, обдавшего лицо, и клубов дыма.

Раздается треск лопающегося стекла, и я жмурюсь, представляя, как одна за другой разлетаются баночки с настойками.

Жар усиливается, и я представляю, как горит ковер. Запах горелой плоти поднимается слишком быстро.

Слишком, мать его, быстро.

Я отшатываюсь от него, и из горла вырывается сдавленное рыдание. От запаха я зажимаю рот рукой.

И задеваю что-то ботинком.

Открыв глаза, смотрю на землю, покрытую красными пятнами. На окровавленный кинжал у моей ноги и кожаную сумку рядом с ним.

Черную.

Эсси.

Мое сердце вздрагивает, ударяясь о грудную клетку с такой силой, что ребра чудом не разрывают кожу.

Осторожно наклоняюсь, заглядываю в сумку и вижу книгу и охлаждающую банку. Должно быть, Эсси взяла книгу в библиотеке.

В Подземном городе.

Я не открываю банку, точно зная, что в ней. Последний ингредиент, необходимый, чтобы прикрепить алмазную накладку к моему зубу…

Накладку, которую она сделала, чтобы защитить меня.

Я перестаю дышать.

Тянусь за кинжалом, который Эсси, должно быть, вытащила из своего живота. Кинжалом, который сделал это с ней.

Забрал ее у меня.

Я уже собираюсь вложить его в ножны рядом со своим, когда кое-что привлекает мое внимание – и я провожу рукой по плоской поверхности лезвия.

Каждая клеточка моего тела замирает, а кровь Эсси превращается в набор кровавых букв:

Послание. Мне.

От Рекка Жароса.

Клинок выскальзывает у меня из пальцев. Падает на землю.

Он нашел меня. Узнал, где я живу. Убил Эсси, чтобы выманить меня.

Каким-то образом.

А значит, это моя вина, что Эсси отправилась в Подземный город. Моя вина, что она получила нож в живот, а затем вернулась домой, вместо того чтобы пойти к целителю плоти, где ей могли бы помочь. Моя вина, что она истекала кровью на диване, пока не перестала двигаться.

Моя вина, что она горит…

Что она мертва.

Гортанный стон вырывается наружу, уничтожая меня изнутри. Осознание наваливается мне на грудь, вспарывает меня, засовывает свою пасть внутрь и пережевывает легкие. Сердце.

Душу.

Лицо разрушается, а за ним и плечи, и позвоночник.

И колени.

Я оседаю на землю, сдуваясь так же быстро, как и моя рушащаяся решимость, раздавленная тяжестью удушающего чувства вины. Кажется, мою грудную клетку разрывает длинными зазубренными лезвиями.

Снова и снова.

Я вздрагиваю от каждого мучительного удара. Мой взгляд падает на залитые кровью руки, которыми я вывела Эсси из темных недр Подземного города – уверенная, что смогу подарить ей лучшую жизнь.

Я обещала, что буду оберегать ее. И вместо этого уложила ее в могилу.

И я…

Я…

Я не могу. Я больше не могу.

Что-то внутри меня ломается, гулкий удар сотрясает тело, смещает кости. Глубоко под ребрами раздается оглушительный треск, а затем меня сотрясает взрыв, разбивая внутренности на тысячу ледяных осколков.

Температура тела падает так быстро, что я слышу, как замедляется биение моего сердца, словно оно борется с моей свернувшейся кровью, качая ее все медленнее и медленнее.

Я с содроганием вдыхаю воздух, который кажется слишком теплым. Как будто я втягиваю в свои замерзшие легкие лаву.

Еще чуть-чуть, и…

По щеке скатывается слеза, пальцы теряют чувствительность.

Потом руки и ноги.

Часть меня хочет бороться с этим. Быть сильной ради Эсси, несмотря на то что я никогда в жизни не чувствовала себя слабее. Разорвать этот гребаный мир в клочья, найти Рекка Жароса и вздернуть его на дыбу. Нанести ему тысячу порезов. Ждать, пока все заживет.

Повторить.

Но большая часть меня все еще лежит на диване, прижавшись к моей юной, удивительной, прекрасной подруге, которая только что рассталась с жизнью, потому что я любила ее. Большая часть меня горит рядом с ней. И эта часть…

Она устала.

Одинока.

Потеряна.

Скорбит.

Сломана сильнее, чем я готова признать.

Эта часть меня хочет просто остановиться и больше никогда не начинать сначала.

Внутри меня ревет ледяной гнев, его сущность разрастается с такой яростью, что кажется, будто органы раздвигаются в стороны. Я больше не чувствую груди и кривлюсь, проваливаясь в холодное оцепенение, окутывающее меня так плотно, что я не могу пошевелиться. Не могу видеть.

Не могу чувствовать.

Прекрасное, блаженное оцепенение. Чистое, как холодная шелковая повязка на моей душе. Такая мягкая, что я почти забываю, что не получу славы, убив Рекка Жароса и отомстив за смерть Эсси. Но, погружаясь в это ледяное утешение, я успокаиваюсь.

Решено.

Он заслуживает того, чтобы его разорвали на части. Чтобы ему раздробили позвоночник и измельчили мозг. Чтобы его внутренности были стерты в порошок странной дикой сущностью, которая живет во мне.

Он заслуживает этого…

Иная бродит по Подземному городу – темному глубокому подземелью, наполненному паутиной мостов, тянущихся через пустоту, где лишь свет нескольких факелов позволяет что-то разглядеть.

Но она не нуждается в свете.

Ее мерцающие искрами чернильные глаза сверкают в темноте, пока она охотится, сжимая в руке клинок, использованный для убийства молодой девушки, которая истекла кровью.

Которая больше не дышит.

Которой больше нет.

Иная подносит рукоять к носу, долго и глубоко вдыхает едва уловимый запах дыма и кожи ее убийцы.

Он будет молить о пощаде, в этом нет сомнений. Но ему не стоит на нее рассчитывать.

С глазами такими же дикими, как и ее кровавые мысли, Иная крадется по неровной тропе, осматривая глубокую расщелину, пока многочисленные взгляды скользят по ее слишком хрупкой коже. Хищники, рожденные в Тени и пробравшиеся сюда через обвалившиеся шахты. Обладающие исключительным зрением, они зимуют в темных углах, никем не тревожимые, и поедают свою добычу в гнездах из костей.

Иная не обращает на них внимания. Она не держит зла на тех, кто убивает, чтобы выжить, прокормиться или защитить свое потомство.

Но те, кто убивает, чтобы причинить боль тем, кого она любит и с кем свила гнездо?

Они заслуживают того, чтобы она разорвала их на части. Содрала с них кожу, как полоски коры. Насладилась болью, пока их теплое сердце еще качает кровь…

Впрочем.

Иная замирает, опустив взгляд на клочок ткани, обмотанный вокруг тонкой уязвимой шеи ее драгоценной мягкой хозяйки, размышляя, не прикрыть ли им лицо. Рейв всегда тщательно маскируется, когда проливает кровь, как бы странно это ни было. Кровь следует носить с честью. Хвастаться свежим мясом и набитым животом.

Убитыми хищниками.

Но Иная уважает свою хозяйку, несмотря на слабые руки и крошечные зубы, которые почти бесполезны для пережевывания чего-то действительно стоящего. Она решает придерживаться странной традиции и хмурится, поднимая ткань и завязывая ее вокруг рта и носа.

Вот.

Она устремляется вниз по неровной лестнице, все глубже погружаясь в темноту. Остановившись на середине моста, склоняет голову набок и смотрит на следующий каменный участок, который пересекает жуткую пропасть прямо под ней…

Возможно, солдаты в доспехах, прижавшиеся к стенам ниш на обоих концах моста, считают, что их не видно.

Но не для нее.

Она родилась во тьме. Для нее их тела словно освещены факелами, которые они, должно быть, погасили, когда устраивали свою маленькую ловушку.

Иная впитывает биение их сердец, осмысливает их почти беззвучный шепот:

– Как думаешь, мне влетит, если я отолью?

– Не стоит. Если только не хочешь, чтобы тебе поджарили яйца.

Иная хмурится из-за их грубых выражений, гадая, находят ли возможные партнеры их вида подобные вещи привлекательными. Она – точно нет.

–Сколько мы уже ждем? Думаю, никто не придет.– Небольшая пауза, затем: – Возможно, та сучка, которую он зарезал, и была из Ath? Его информатор уверен, что у нее черные волосы?

–Длинные, черные и прямые, кожа как снег. Слышал собственными ушами. Она придет, нутром чую.

Другой низко приседает и наклоняется вперед, чтобы лучше видеть.

–А что, если она не приведет подкрепление и все это будет пустой тратой времени ради одной-единственной мятежницы? Надо было просто взять ее жилище штурмом, тогда бы я не стоял здесь, рискуя обоссаться.

—Никто в здравом уме не спустится сюда в одиночку. Но, если она придет, по крайней мере, от нее будет легко избавиться. Вернуться бы домой до восхода. Ужас как жрать хочу.

Иная решает, что эти фейри заслужили тот ужасный конец, который их ожидает. Хотя и жаль, что не получится растянуть его.

Заставить их плакать.

Она осматривает каждого солдата, глубоко вдыхая горячий влажный воздух в поисках того, кто оставил свой запах на клинке, и хмурится.

Этот Рекк умнее тех, кто поджидает в таких очевидных местах. Но не важно. Его выманит кровь.

Она улыбается.

Много крови.

Бесшумно прокравшись дальше, Иная убирает кинжал и останавливается над группой мужчин в тяжелых доспехах на северном конце моста. Срывает с пальца железное кольцо, открывая себя Творцам. Их песням, которые изучала из-под толщи ледяного озера, когда они выли, визжали и кричали сверху.

Она не пугается какофонии, бьющей по барабанным перепонкам. Она носит боль как страховочную сетку – вместе с ужасными мелодиями, проникающими в ее маленькие, слишком нежные уши и неистовый разум.

Она прыгает.

Падает.

Приземляется перед группой невзрачных мужчин – пальцы согнуты, словно когти, на лице дикое ликование.

Она начинает петь удушающую мелодию Клод прежде, чем солдаты с бусинами успевают произнести хоть слово.

Это не нежная песня. Иная не оставляет места для милосердия. Не позволяет глотнуть воздуха, чтобы послушать их задыхающиеся мольбы. Вместо этого она в одно мгновение разрывает их легкие, упиваясь ужасающей агонией.

Кровь хлещет из ртов, красные слезы текут из выпученных глаз. Они хватаются за горло. Некоторые падают там, где стоят. Другие пытаются бежать, натыкаются на стены или падают с моста и погибают задолго до того, как сталкиваются с землей.

Иная выхватывает из перевязи пару кинжалов и начинает вращаться вокруг себя. Взмахивает лезвиями. Кинжалы вонзаются в глаза двум солдатам на другой стороне моста, оказавшимся за пределами досягаемости ее удушающей мелодии, прежде чем они успевают произнести хоть слово.

Они падают на месте.

Еще один солдат спотыкается о трупы и падает за край. Сквозь хаос раздается глухой удар его тела о нижний мост.

Безжалостная улыбка расплывается по лицу Иной, больше не напоминающей свою ослепительно красивую хозяйку. Теперь она резкая и свирепая.

Чудовищная.

Еще больше клинков проносятся в воздухе и находят свое место в плоти и костях, проникают в узкие щели между прочными пластинами доспехов.

Бах.

Бах.

Бах.

Солдаты падают с грохотом металла и тел, а Иная поет, лишая воздух кислорода и сводя на нет способность солдат издавать звуки. Атмосфера становится непригодной для пламени, которое нужно ее противникам, чтобы видеть, что она делает. Куда направлены ее клинки.

Они думали, что тьма – их союзник, но она стала их погибелью. Как это часто бывает со многими, кто недооценивает покров неба, лишенного солнца.

Из южного тоннеля с криками выбегает отряд подкрепления.

Один приказывает мосту рухнуть, прежде чем Иная успевает разорвать ему легкие, и по камню пробегают трещины.

Мост дрожит.

Она шатается, шипит сквозь оскаленные зубы, пытаясь удержаться на ногах, и крепко упирается кулаком в камень.

–Glei te ah no veirie nahh,– кричит она, вскидывая голову.– Glei te ah no veirie!

Клод кружится в визгливом танце, лишая дыхания и разрывая дыхательные пути, порывистыми толчками врезаясь в грудь солдат, сбрасывая их с рушащегося моста, осыпая каменными брызгами.

Многие пытаются отступить, но лишь немногим удается вернуться в тоннель.

Иная смеется, поднимается и бежит за отступающими, быстрыми шагами нагоняя их, пока не оказывается достаточно близко, чтобы одним движением вонзить железные кинжалы им в шеи. Она прыгает, обрушивается на очередного солдата, словно бурлящая волна, откидывает ему голову и перерезает горло.

Кровь брызжет, заливая ей руки и лицо.

Она бросается на оставшихся двоих, чувствуя вкус их крови на губах. Подходит ближе.

Ближе.

Тоннель заканчивается, и она попадает в небольшую круглую пещеру, освещенную таким количеством горящих факелов, что приходится щуриться: ее черные глаза не приспособлены к яркому свету.

Волосы у нее на затылке встают дыбом.

Громкий лязг заставляет обернуться, чтобы увидеть дверь из металлических прутьев, которая теперь блокирует выход. Запирает ее внутри.

Она шипит, кружась в вихре черных волос, крови и ярости, оценивая множество солдат, выстроившихся вдоль стены пещеры – плечом к плечу, в красных шлемах, скрывающих лица, с мечами, пристегнутыми к бедрам.

Ловушка.

Арена для боя.

Некоторые солдаты поют шипящие мелодии, и из защищенных стихиями щитов и горящих факелов вырываются языки пламени.

И устремляются прямо к ней.

С язвительной усмешкой Иная запевает удушающую мелодию Клод.

– Glei te ah no veirie. Ata nei del te nahh. Mele, Clode. Mele!

Языки пламени исчезают, большинство зажженных факелов гаснет, наполняя пещеру блаженным мраком.

Многие солдаты падают на колени, хватаясь руками за горло.

Иная бросается на одного из тех, что заманил ее сюда, и вонзает клинок в щель между доспехов. Из окровавенной раны вываливаются внутренности, а Иная в мгновение ока оказывается рядом со следующим, обхватывает его голову и дергает ее в сторону. Шея ломается с приятным треском, и он падает на землю у ее ног.

Когда она смотрит на оставшихся противников, из ее горла вырывается низкий рык. Будто она только что вытащила острый камень из своего нутра.

– Vobanth!

Пещера содрогается от ответа Булдера: землю рассекает извилистая расщелина, зияя как кривая пасть огромного зверя.

Солдаты кричат, тянутся к грубой стене, падают в зияющую бездну и перемалываются движущимся камнем под аккомпанемент ломающихся костей и лопающихся черепов.

Кровь и мозги брызжут из грохочущей пасти, пока она пережевывает их.

Солдаты пошатываются, переглядываются между собой. В воздухе витает запах мочи, и они, кажется, осознают, что оказались в одной клетке с монстром. Свирепым, могущественным монстром, у которого на мочке уха должны висеть две бусины вместо вырезанного клипа пустой.

Если бы они знали, что она умеет правильно произносить лишь несколько слов Булдера, возможно, они не были бы так напуганы. Но даже так Иная наслаждается страхом в их глазах, а резкая улыбка превращает ее забрызганное кровью лицо в нечто восставшее из глубин кровавого ужаса.

Такие ничтожные противники.

Она сокрушит их, а затем искупается в их крови, прежде чем вырваться из этой клетки и начать охоту на Рекка, который задохнется в зловонии своих павших собратьев.

Она чувствует резкий укол в правое плечо, и пронзительные мелодии, проникающие в ее маленькие, хрупкие барабанные перепонки, стихают.

Уходят.

Иная хмурится.

Стоны умирающих фейри были бы музыкой для ее ушей, если бы она не была знакома с этой особой формой тишины.

Она хлопает себя ладонью по плечу, нащупывая жгучий прокол, и хмурится, когда кончики пальцев соскальзывают с раны с запахом крови ее драгоценной хозяйки. Глаза расширяются, когда она понимает, чем в нее стреляли.

Железом.

Она поворачивается к зарешеченному входу и устремляет взгляд на стоящего за ним фейри, вооруженного арбалетом.

Он целится в нее.

Стянув с головы черный капюшон, мужчина сбрасывает плащ, под которым оказываются черные кожаные штаны и свободная белая рубашка, расстегнутая у шеи.

Иная рассматривает его длинные светлые волосы и лазурные глаза. Он выпускает дым из свернутого пергамента, зажатого между губами, и этот дым клубится вокруг его лица.

С мочки уха свисают красная и коричневая бусины.

Больше всего на Иную производит впечатление то, как уверенно он держится: прислоняется бедром к краю тоннеля, словно наслаждаясь видом.

Раздувая ноздри, Иная наклоняет голову и глубоко втягивает воздух, улавливая запах его кожи и дыма. Такой же густой запах был у кинжала, все еще спрятанного в ножнах.

Вены на ее висках и горле вздуваются, челюсть дрожит от нахлынувшей ярости.

Рекк Жарос.

– Это ты убил нашу Эсси, – рычит она, и в ее рыке слышится резкий диссонанс музыкального голоса и дикого нрава.

– Ту рыженькую? – Рекк вытаскивает оружие из прутьев и бросает на землю. Зажав курительную палочку между губами, он глубоко затягивается, и его следующие слова вырываются с густым облаком белого дыма: – Она визжала, как задушенная птица, когда я вонзил клинок ей в живот.

Иная усмехается и бросается к решетке.

–Stisssteni tec aagh vaghth-fiyah, – выплевывает Рекк сквозь сжатые губы, словно слова прожигают дорожку в его горле, прежде чем вырваться на свободу.

Пламя срывается с оставшихся факелов, и теперь его языки клубятся вокруг Иной, вздымаясь вихрями слишком близко к ее уязвимой коже, сжимая ее в огненном кулаке, из которого невозможно вырваться. Только если рядом не окажется целитель плоти, который залечит будущие ожоги.

Сжав руки в кулаки, она следит за каждым движением Рекка: за пульсом на его шее, за тем, как смещается его худое тело, когда он отпирает засовы и с важным видом входит в пещеру, за резкими чертами лица, освещенными пламенем, за окровавленными шпорами на ботинках, грохочущими при каждом шаге.

Его глаза сверкают садистским удовлетворением, пока он рассматривает Иную, а затем кровавое месиво, в которое она превратила его товарищей.

Он прищелкивает языком, светлые брови поднимаются.

– Впечатляет.

Иная рычит, наклоняясь опасно близко к ревущему пламени, пот выступает у нее на лбу и вдоль позвоночника. Оскалив зубы, она жаждет его крови. Она жаждет почувствовать, как ее зубы впиваются в его плоть.

Рекк зажимает дымящуюся палочку между губами, снова затягивается, а затем отбрасывает окурок и вытаскивает хлыст, закрепленный на бедре. Взмах руки – и черная плеть пронзает пламя, заключая Иную в жесткие объятия, прижимающие ее руки к бокам, а ноги – друг к другу. Она словно оказывается в коконе из шелковых нитей, готовая к пиршеству.

Она с хриплым выдохом падает на колени, а Рекк направляет свое пламя на факелы, висящие вдоль стен. Освобождает ее от огненного вихря, но не приближает к свободе, которую она потеряла.

Она проиграла.

Рекк срывает красную вуаль, открывая ее лицо. Его глаза округляются, когда она рычит сквозь стиснутые зубы, дергаясь в своих путах.

Она.

Проиграла.

– Совсем не то, чего я ожидал, – хмуро бормочет Рекк. Он протягивает руку, касается костяшками пальцев ее щеки. – Думаю, это позор – скармливать драконам такое красивое и могущественное создание…

Щелкнув зубами, она хватает его за палец и кусает.

Сильно.

Рекк ревет, пытаясь выдернуть руку. Оставшиеся солдаты с воплями бросаются к рычащей пленнице, а она с яростью голодного зверя вгрызается в костяшку пальца.

Он вырывается, и откушенная фаланга падает ей в рот.

Рекк отшатывается и подносит дрожащую руку к лицу. По ней стекает кровь. Капает на землю.

Кап.

Кап.

Иная выплевывает палец и растягивает губы в кровавой улыбке.

Рекк моргает, уставившись на окровавленный обрубок, а затем запрокидывает голову и разражается хохотом, смеясь до тех пор, пока хохот не становится сломанным и усталым.

Улыбка Иной гаснет.

Рекк снова встречается с ней взглядом, сжимает свою окровавленную, изуродованную руку в кулак, отводит назад – и с размаху бьет ее кулаком по лицу.

Взрыв боли ослепляет – а потом ее поглощает тьма.

На окраине Незерина холодно, но для того, чтобы яйцо мунплюма вылупилось, оно должно оставаться здесь, в холоде, пока не начнет раскачиваться. Тогда я должна обложить его кусками льда и ждать, когда вылупившийся птенец освободится от скорлупы.

Я должна сделать все это сама, потому что Хейден не может. Потому что я нашла его спящим на дне расщелины. Он обнимал украденное яйцо мунплюма и не мог пошевелить ногами.

Я разбудила его. Сказала ему, что приведу Махми и Пахпи. Он сказал, что я умру, если сама отправлюсь домой. И что его яйцо тоже умрет.

Это меня очень встревожило.

Сани не могут проехать так далеко, поэтому я построила снежную хижину, чтобы Хейдену было тепло и безопасно, пока он спит. Потом я трижды сходила в хижину вылупления и перевезла все наши вещи.

Я снова разбудила Хейдена и сказала ему, что очень-очень постараюсь вытащить его на холод, когда вылупится мунплюм, чтобы он мог с ним сблизиться. Он дотронулся до моего лица и сказал, что любит меня и рад, что я забралась к нему в сани, а затем снова погрузился в глубокий сон.

Он много спит. Я начинаю бояться, что однажды он не проснется. Что его грудь вдруг перестанет двигаться.

От этой мысли у меня самой болит грудь. И хочется плакать.

Но я не буду. Я отказываюсь. Я должна быть сильной ради Хейдена, потому что он не может быть сильным сам.

Но я решила, что, если он не проснется, я не поеду домой. Я не смогу посадить его в сани и не оставлю здесь, в холоде и темноте, одного. Он ненавидит быть один и всей душой ненавидит темноту.

Я скучаю по Махми и Пахпи.

Я погружена в ледяной сон, мягкий, как тонкий хвост, обвивший мое тело, плывущее по течению небытия.

Прекрасного гипнотического небытия.

Пока что-то не щелкает рядом с моим ухом, вырывая на поверхность и бросая в болезненный крик реальности.

Горячей, болезненной, тяжелой реальности.

Мои лодыжки закованы в кандалы, и весь мой вес приходится на запястья, которые связаны вместе сверху. Плечи грозят выскочить из суставов. Правое пронзает острая боль, и я понимаю, что то, чем меня пырнули, прочно засело в кости.

Но эта боль – лишь капля в море той, что я испытываю. Болит каждая мышца, будто меня выжимали под разными углами, а потом встряхивали, как тряпку для мытья посуды. Даже челюсть и десны болят так, словно я грызла что-то плотное и тягучее, пока сознание находилось где-то далеко от невыносимой боли в сердце.

Я провожу языком по зубам и чувствую, что в узкой щели между клыком и соседним зубом застрял вязкий кусочек… чего-то.

Покрывшись мурашками, я решаю, что мне не стоит знать, что это такое.

Удается приоткрыть только одно веко – второе разрывается от боли, глазное яблоко пульсирует.

Я стону, разглядывая окружающую обстановку сквозь слипшиеся от крови пряди волос. Мои кожаные ножны и перевязь свалены в кучу на полу неподалеку, большая часть оружия пропала.

Дерьмо.

Я рассматриваю простые каменные стены, украшенные несколькими зажженными факелами. Прямо передо мной – деревянная дверь, от которой тянется кровавый след, ведущий прямо сюда… туда, где я подвешена…

Мой взгляд падает на комбинезон, который раньше был коричневым, а теперь пропитался красным.

Кроваво-красным.

Мое сердце замирает.

Что бы ни случилось за время моей отключки, я оказалась связанной в незнакомой комнате, вся в крови, с застрявшим между зубами куском чего-то вязкого и, скорее всего, с раздробленной глазницей.

Плохи дела.

Я заглядываю внутрь себя, направляюсь к своему озеру и содрогаюсь от открывшегося зрелища: обычно гладкая, покрытая льдом поверхность теперь усеяна ледяными осколками и вздыбленными остриями торосов, устремленными ввысь.

Ну и бардак.

Я поспешно выбегаю оттуда и возвращаюсь к мокрым стенам маленькой душной комнаты.

Затылок покалывает, будто ко мне подошли вплотную сзади.

Жуткую тишину нарушает ритмичный стук тяжелых, грохочущих шагов, и я вспоминаю слова Эсси: «Когда он уходил, его сапоги лязгали…»

У меня кровь стынет в жилах.

Я слышу, как он кружит вокруг меня, словно один из пресловутых хьюлингов Тени вокруг своей добычи, – смертельный танец хищника, находящегося на вершине пищевой цепочки. Хищника, который заслужил право поиграть со своей добычей, прежде чем сожрать ее.

Сначала я вижу его ботинки, каблуки с металлическими шпорами, покрытыми кровью и ошметками плоти, и рычу еще до того, как поднимаю на него взгляд.

В ответ на меня смотрят холодные, расчетливые глаза – две лазурные сферы.

Рекк Жарос.

Он улыбается.

– Вот и она.

Я дергаюсь в своих оковах так сильно, что кожа на запястьях рвется, вспыхивая жжением, которое меркнет по сравнению с нарастающей болью в груди.

– Ты убил Эсси.

Мой голос срывается, и я чувствую привкус крови.

– Мы это уже обсуждали, – говорит он, закатывая глаза, и встает передо мной: колонна поджарых мышц и плавных кошачьих движений, за ним, как хвост, волочится длинный хлыст с железным наконечником. – Если хочешь поймать бешеную собаку, нужно использовать правильную приманку. В моей работе приходится быть изобретательным. Как бы тебе ни хотелось думать, что ты особенная, на самом деле в этом не было ничего личного.

Я скажу ему то же самое, когда буду вырезать буквы на его груди после того, как освобожусь от этих гребаных пут. Хотя это будет ложью, и он это поймет, потому что я буду все сильнее хохотать с каждым следующим надрезом. Потому что это личное.

Очень.

Я снова дергаю веревки, стягивающие мои запястья.

И снова.

–По крайней мере, это не было личным, пока ты не откусила мне палец, – бормочет он, поднимая правую руку и помахивая перевязанным обрубком.

Я замираю, а язык так и тянется к тому, что застряло между зубами…

Это обретает смысл. Как и моя ноющая челюсть.

Я втайне надеюсь, что не проглотила его палец, вспоминая прошлые случаи, когда отключалась, а потом приходила в себя с болью в животе и странным привкусом дичи во рту.

Лучше не думать об этом слишком много.

Рекк останавливается передо мной, достает из кармана кожаный кисет, разворачивает его, вынимает курительную палочку и засовывает между губами.

– Итак, – произносит он приглушенно, достает из другого кармана серебряный вельд и откидывает крышку, обнаруживая спрятанный внутри язычок пламени, который теперь пляшет наверху инструмента. С его помощью он поджигает кончик своей палочки, окутывая лицо дымом. – Ты – двойной стихиаль.

Дыхание вырывается из моих легких так быстро, что выражение лица почти искажается.

Проклятье.

Похоже, мой внутренний психопат реагирует, подбирая убедительные слова, которые он использует как камни, чтобы утянуть меня на дно этого озера гибели.

Приходится приложить усилия, чтобы не вздохнуть.

– Неужели? – Я заставляю себя озадаченно нахмуриться, отчего кажется, что глаз вот-вот выскочит. – Я думала, это просто непонятные голоса в моей голове. Странно.

Он вздергивает брови.

– Мне трудно в это поверить.

– Может, тебе стоит использовать свое воображение?

Он жадно затягивается, затем выдыхает мне в лицо, наполняя легкие густым мощным ароматом.

– Полегче с этим дерьмом, – говорю я, откашливаясь. – Не хочу, чтобы они уничтожили твои легкие прежде, чем у меня появится шанс сделать это.

Он наклоняет голову набок и прищуривается.

– Твои глаза изменились. Раньше они были черными. Теперь они голубые.

– У тебя и правда богатое воображение! Талантливый мальчик.

Он хмыкает, продолжая наблюдать за мной, делает еще одну затяжку, сжимая палочку поврежденной рукой, и следующие слова вырываются вместе с клубами дыма.

– Кемори Дафидон, странствующий бард из Орига… Как тебя зовут на самом деле?

– Умри медленной, мучительной смертью, и, возможно, я прошепчу свое имя тебе на ухо прямо перед тем, как у тебя остановится сердце.

– Ты, мелкая… – Его взгляд опускается к моей груди и снова поднимается, губы изгибаются в слащавой улыбке. – Хотя вообще-то не такая уж и мелкая.

– Больше, чем ты можешь сожрать и не подавиться, жалкий кусок дерьма.

Он смеется и делает еще одну затяжку.

– Я ненасытен…

– Если я вынуждена выслушивать твою чушь, то, по крайней мере, расскажи мне что-нибудь, чего я еще не знаю.

–Видишь ли, на этой конкретной работе мне платят за голову. Так что, моя сквернословящая сучка, я предлагаю тебе шанс избежать возмездия за солдат, которых ты меня лишила. И вот за это, – говорит он, поднимая свою раненую руку.

Мое внимание переключается на его хлыст, затем возвращается к глазам.

– Думаешь, я боюсь твоей маленькой игрушки, Рекк?

–А стоило бы.– Он криво ухмыляется, демонстрируя острые клыки и обещание боли.– Железный наконечник кусается.

– Видала и побольше. Но если порка женщины заставляет тебя чувствовать себя сильным мальчиком, то не буду рушить твои мечты. Не волнуйся, я справлюсь. Моих яиц хватит на нас обоих.

На этот раз, когда он смеется, в его смехе нет ни капли искренности.

Он взмахивает рукой.

Хлыст молниеносно рассекает воздух, и дыхание вырывается из моих легких, когда волна боли пронзает мое бедро, разрывая комбинезон и вспарывая кожу.

Я плотно сжимаю губы, борясь с желанием закричать, пока мое тело содрогается. Плоть горит от предвкушения, готовясь к следующему удару, который, несомненно, последует.

– Сейчас ты молчишь, – говорит он, делая еще одну затяжку. – Болтай ты поменьше в «Голодной лощине», ты бы не оказалась в таком затруднительном положении, а твоя подруга не была бы сейчас мертва.

Сердце пропускает удар, потом еще один. Его слова вонзаются в мое нутро, словно наконечники стрел, разрывающие плоть…

Левви.

Он говорит о Левви.

Что означает…

– В свою очередь она передала тебе записку с рунами, с помощью которой я разыскал твое жилье.

Комната кружится, мой беспокойный разум мечется так быстро, что все нити, которые обычно связывают меня воедино, спутываются, пока не превращаются в клубок узлов.

Мои контакты. На случай, если ты захочешь снова выступить вместе…

В тот момент, когда она произнесла эти слова, на ее губах появилась грустная улыбка, как будто они были неприятны на вкус.

Творцы…

Мне не нужно было показывать ей сферу – я бы и без этого обошлась. Но я торопилась. Отвлекалась. Я так отчаянно хотела завершить миссию, за которую боролась.

Я была слепа. Глупа.

Эгоистична.

И теперь Эсси мертва.

Я стону: свежая информация острой болью вспыхивает в моей груди, попадая прямо в рану, которая еще не успела зарубцеваться.

– Представь мое разочарование, когда я активировал руну слежения и понял, что записка не привела меня в Расцвет, – говорит Рекк, направляя на меня дымящуюся палочку и стряхивая пепел. – Значит, ты просто солдат. Та, кого они используют для грязной работы. Понимаешь, мне нужен кто-то, кто имеет тесные связи с Фениксом или, по крайней мере, знает, где находится Расцвет. Ты можешь помочь мне?

Серим.

Я опускаю подбородок, глядя на него исподлобья, мысли мечутся в голове.

Как бы я ни ненавидела эту сучку, я никогда не смогу отдать ее этому придурку-садисту. Это поставит под угрозу не только Руз: если этот монстр завладеет флаконом, который висит у Серим на шее, многие, кого я уважаю, станут жертвами короны.

Это не вариант.

Нет.

– О, не смотри на меня так. – Он глубоко затягивается, а затем бросает свою курительную палочку на землю и давит каблуком. – Мы оба знаем, что, как только я передам тебя короне, Гильдия знати устроит показательное шоу, и это не закончится для тебя – моей хорошенькой бешеной дворняжки – ничем хорошим. Однако в этой комнате, – говорит он, поглаживая рукоять хлыста, – у тебя есть уникальная возможность избежать такой участи, если ты решишь… не знаю… – он качает головой из стороны в сторону, – снова поболтать. Понимаешь, к чему я клоню?

– Да, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. – И от всей души отказываюсь.

Нахмурившись, он приседает так, что я смотрю на него сверху, и одаривает меня взглядом, полным замешательства.

–Мне кажется, ты все же не понимаешь. Я даю тебе шанс выжить, ты, тупая сука.

–Ошибаешься. Я знаю, в какую больную, извращенную игру ты играешь. Я отказываюсь в ней участвовать. Так что можешь щелкать своей игрушкой и кромсать меня, но единственное, что ты из меня выдавишь,– моя кровь.

Слова эхом разносятся по помещению, отражаясь от стен.

Я собираю полный рот слюны и плюю.

Плевок попадает ему в глаз, и я с удовольствием наблюдаю, как дрожит его верхняя губа и морщится лицо.

Он поднимает руку, чтобы стереть кровавый след.

– Да будет так, – усмехается он и встает.

В четыре коротких шага он оказывается у меня за спиной и хватает меня за ворот.

Что-то холодное и острое скользит по моей спине.

Раздается треск ткани, когда одежда рвется, как лист оберточного пергамента, обнажая кожу. Лезвие со звоном падает на землю – единственное предупреждение, которое я получаю, прежде чем первый удар впивается в кожу огненной лентой.

Мое тело дергается, но я проглатываю крик, отказываясь выпустить его на свободу. Отказываясь доставить ему удовольствие своим воем.

Еще один свистящий удар рассекает воздух, разрывая мое тело от плеча до позвоночника.

Дрожь зарождается в животе и распространяется по органам, костям, по истерзанной коже, когда он хлещет меня.

Хлещет.

Хлещет.

Брызги крови разлетаются вокруг, мое тело вспарывают снова и снова, пока я не чувствую, как кожа лоскутами отходит от плоти, шлепая по спине каждый раз, когда я вздрагиваю под шквалом беспощадных ударов.

Но как бы сильно он ни бил, боль от хлыста – ничто по сравнению с болью, которую я испытывала, когда ускользала Эсси. Когда она испускала последний вздох и тепло покидало ее тело.

Я смотрела на нее в последний раз и мечтала, что у нее вырастут крылья и она взмоет в небо, чтобы свернуться и занять свое место среди лун, где я могла бы видеть ее. Чтобы мне не пришлось прощаться навсегда.

Поэтому я принимаю эти удары. Рычу сквозь стиснутые зубы, когда расслабляется мой мочевой пузырь.

Умоляю существо внутри меня больше не появляться.

Это мое наказание за то, что я подвела Эсси – во многих отношениях. За то, что верила, будто смогу любить кого-то издалека и их не постигнет та же участь, какая постигла всех, кто проникал под огрубевшие шрамы моего сердца.

Я облачаюсь в удары боли, как в доспехи. Запах моей крови наполняет комнату, пока я не убеждаюсь, что тону в нем.

Пока тьма, затуманивающая мой взор, наконец, не побеждает.

По небу с визгом проносится самый большой мунплюм, которого я когда-либо видела. Думаю, это самка, потому что тонкий кончик ее хвоста очень длинный и гладкий, как у мунплюма Махми – Натэй.

Думаю, она ищет свое яйцо. Оплакивает его. Охотится на нас.

Я думаю так потому, что она серебристая, как это яйцо, а я никогда не видела другого мунплюма такого металлического оттенка серого.

Мы могли бы спрятаться в хижине вылупления, но здесь нам негде укрыться как следует. Боюсь, самка скоро найдет нас и убьет за то, что мы разграбили ее гнездо.

Я умоляю яйцо начать качаться, чтобы можно было уложить вокруг него весь лед, который я отколола от соседнего столба за эти фазы. Как только птенец вылупится, я смогу отнести его в снежную хижину, где он будет в безопасности вместе с Хейденом, пока я не придумаю, что нам делать дальше и как вернуться в Аритию.

Сейчас это кажется невозможным.

Хейдену не становится лучше, и, похоже, на нас охотится не только мунплюм. Я слышу где-то неподалеку стрекот стаи думквилов – словно они чуют в воздухе запах смерти. Они издают жуткие дребезжащие звуки, которые звенят в тишине и пугают меня, хотя боюсь я не за себя.

Я боюсь за это прекрасное яйцо, лежащее на снегу перед нашей импровизированной хижиной. Оно похоже на маленькое серебристое солнышко, излучающее свет. Я пишу, сидя рядом, и держу в другой руке кинжал Хейдена из драконьей чешуи.

Я никогда не держала его в руках. И никогда не хотела. Но если думквилы отважатся напасть, мне придется защищать яйцо. И Хейдена.

Но мне не нравится мысль об убийстве. Я не хочу никого убивать.

Я очень надеюсь, что они не подойдут слишком близко.

Ощущение чего-то капающего мне на висок вырывает меня из сна, наполненного огнем и ядовитым страхом, крик угрожает вырваться из моего горла…

Я распахиваю глаза, с шипением втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы и жду, когда огненный ужас перестанет трепыхаться внутри. Клубы дыма рассеиваются, так что я могу видеть мрачность того, что окружает меня здесь и сейчас.

Спина напрягается, кровь леденеет.

Я сжимаюсь в комок в углу…

Клетки.

Я одна в клетке.

С трех сторон небольшое пространство окружено решетками, за моей спиной – стена из мокрого камня, на неровном низком потолке собирается влага. Над каждой клеткой напротив меня и по обеим сторонам, насколько я могу видеть, висит по одному фонарю, а в воздухе витает мерзкая вонь крови, рвоты, испражнений и гниющей плоти.

К горлу подкатывает горький комок желчи: чудовищность всего произошедшего с момента моего пробуждения в спальне от панических толчков Нуж обрушивается на меня лавиной. Внезапная дрожь пробирает меня до костей – яростная, неукротимая дрожь, вызванная не холодом.

И не страхом.

И не болью.

Дрожь измученной души.

Зубы клацают, даже внутренние органы содрогаются, и вместе с этой ужасной дрожью, охватившей все тело, приходит мучительное напоминание о том, что Рекк сделал с моей спиной…

Стон вырывается из горла, когда вспоминаю, как плеть опускалась на мою кожу – снова и снова, – усиливая неумолимую дрожь, которая

просто

не

прекращается.

Безразмерная коричневая туника закрывает верхнюю часть моего тела, кандалы на лодыжках скованы цепью, как и те, что сжимают мои запястья, и эти цепи соединены коротким металлическим штырем – чтобы я не могла делать ничего, кроме как сидеть здесь и гнить в собственных отходах.

Тупая боль в плече напоминает мне о том, что нечто железное все еще остается глубоко в моем теле. Возможно, гноится.

Дерьмо.

Моя рука поднимается, чтобы выдернуть застрявший между зубов кусок того, что, скорее всего, является сухожилием пальца Рекка. Я отбрасываю его, и от этого движения вся моя спина вспыхивает болью, пронзительный вой грозит разорвать мое горло.

Вместо этого я начинаю напевать свою успокаивающую песню, надеясь, что она умиротворит меня изнутри.

– Я д-д-думал, ты умерла, – доносится до меня пронзительный голос из камеры справа, и моя дрожь утихает так внезапно, что я почти верю, что я ее вообразила.

Я приподнимаю голову, насколько могу, и превратившимися в щелки глазами смотрю на существо, вцепившееся мохнатыми серыми лапами в разделяющую нас решетку.

Вуто. Самец, судя по длинным усам, завивающимся на концах – в отличие от самок, у которых они прямые, как лезвия.

– Сюрприз, – выдавливаю я.

Его блестящий черный нос подрагивает, и мой взгляд опускается на острые желтые зубы, торчащие из его пасти, – длинные и слегка изогнутые резцы, соединяющиеся кончиками. Его лицо почти полностью скрыто густой серой шерстью, пряди жестких черных волос вьются вокруг его оттопыренных ушей.

– Твой глаз выглядит п-п-плохо.

Я издаю неопределенный звук.

По правде говоря, он беспокоит меня меньше всего.

– Меня зовут Врук. За что о-о-они тебя схватили? – спрашивает он, отпуская прут, чтобы почесать за округлым ухом. Его взгляд скользит по засохшей крови на моих сжатых в кулаки руках.

– Делаю плохие вещи плохим фейри.

Так я думаю.

Запекшаяся на моем комбинезоне кровь говорит об этом.

– Я слышал, как они с-с-сказали, что ты предстанешь перед с-с-судом Гильдии знати?

Я выдавливаю из себя смешок, который обжигает мое охрипшее горло.

– Конечно.

Не все удостаиваются аудиенции в Гильдии. Только те, чей способ казни выбирается из двух возможных вариантов: публичный суд и четвертование или скармливание драконам в Колизее.

Похоже, я попала в число избранных. Ничего удивительного.

Судя по моему взаимодействию с Рекком, Гильдия ни за что не упустит этой уникальной возможности выманить на поверхность побольше членов группы. Гарантирую, это единственная причина, по которой они сочли меня достойной судебного разбирательства. Чтобы затянуть это. Дать им время разработать план.

Проблема в том, что это может сработать.

– Что привело тебя в это прекрасное заведение? – спрашиваю я, пытаясь отвлечься от терзающих меня мыслей.

– К-к-кража, – говорит Врук, откидываясь назад и сворачиваясь калачиком. Его когтистая лапа поднимается, пытаясь почесыванием унять непрекращающийся зуд за ухом.

– Разве не поэтому твой вид так ценится? Зачем держать тебя взаперти?

– Чтобы наказать моего хозяина. – Выпрямившись, он бросается в дальний угол своей камеры и начинает лихорадочно царапать камень, усыпая осколками землю.

Удивительно.

Он целеустремленный. Это хорошо для него. Хотя я не совсем понимаю, зачем он копает землю. Под нами только логово бархатного трогга. Он бы поменял одну смерть на другую, хотя, возможно, он предпочитает умереть в окружении мусора Гора, а не за решеткой камеры.

Может, и мне стоит?

С другого конца коридора доносится всхлип, и я вглядываюсь в темный угол камеры напротив, где вижу смутные очертания женщины, сжавшейся в дрожащий комок. Ее белое одеяние местами изорвано, босые ноги покрыты волдырями.

– Что с ней?

Врук останавливается, его усы подергиваются, когда он смотрит на женщину через плечо.

– Отказалась быть чтецом правды для короны, – пискляво отвечает он.

Моя грудь наполняется острыми камнями, которые впиваются в ребра…

Я вспоминаю о палатках, установленных по всему городу, о солдатах, расставленных по периметру, о вереницах дрожащих детей, проходящих по одному за полог туда, где сидит чтец правды, готовый покопаться в их головах, чтобы определить, слышат ли они одну из четырех песен стихий.

Сбоку всегда стоит повозка, готовая принять новобранцев и отвезти их на обучение в Дрелгад. Всегда рядом толпа плачущих родителей, сгибающихся под тяжестью осознания, что они могут больше никогда не увидеть своих одаренных детей.

Всегда рядом толпа других детей – только что помеченных пустых, – которые покидают палатку с кровоточащими ушами, прижимая руками обрезанную плоть.

Я тяжело вздыхаю.

Звук шагов по коридору заставляет Врука схватить потрепанное коричневое одеяло и прикрыть им дыру. Он спешит в переднюю часть камеры, и я хмурюсь, заметив, что все остальные заключенные, кроме женщины, делают то же самое.

Причина становится ясна, когда в тишине раздается скрип колес тележки и до меня доносится запах каши. То же самое дерьмо, что подают в мерзких столовых шахт.

Боль в груди пронзает меня так внезапно, что дыхание перехватывает, знакомый запах проникает в открытую, кровоточащую рану моего сердца…

Когда Эсси только попала ко мне, простая каша была единственным блюдом, с которым мог справиться ее чувствительный желудок: она привыкла к безвкусной пище, которую ей удавалось украсть в Подземном городе.

Черноволосый стражник с острым взглядом и аккуратной бородкой останавливается перед моей камерой, приседает и просовывает доску под запертую дверь. Я хмурюсь, приподнимая голову от земли настолько, чтобы увидеть натянутый на нее лист пергамента, приколотый по углам.

Он бросает через решетку заточенный кусок угля, и я не решаюсь пошевелиться достаточно быстро, чтобы поймать его в воздухе, поэтому он попадает мне в лицо.

Мудак.

– Если ты хочешь, чтобы я нарисовала тебе член, то рада тебе сообщить: твое лицо – идеальная натура, – говорю я, сверкая такой яркой улыбкой, что от нее у меня начинает болеть глазница.

– Распишись за еду, – бурчит он. – И приложи большой палец. Если ты выберешься отсюда живой, тебе придется заплатить за каждую съеденную порцию.

Я фыркаю от смеха.

Тяжело вздохнув, я приподнимаюсь, стиснув зубы и шипя от жгучей боли: истерзанная плоть на моей спине смещается под сотней разных углов. Когда я подаюсь вперед, из ран сочится теплая влага, а мой взгляд утыкается в небольшую металлическую табличку, прибитую к полу перед моей камерой. На табличке указан номер.

Ухватить кусок угля скованными руками не так-то просто, но я справляюсь с этой задачей и нацарапываю заостренным краем:

Заключенная семьдесят три

Затем растираю немного угля по большому пальцу и прижимаю его к пергаменту, после чего двигаю доску обратно под дверь.

Стражник смотрит на меня осуждающим взглядом.

– Что? – Я изображаю дурочку. – У меня что-то на лице?

Он протягивает руку.

– Уголь, заключенная семьдесят три. Сейчас же.

– Отлично, – ворчу я, бросая его через решетку. – Я сгнию от скуки еще до начала суда, и это будет твоя вина.

Он хмыкает, подбирает уголь и уходит туда, откуда пришел, как раз когда тележка с помоями подъезжает к моей камере. Гораздо менее представительный слуга короны наливает черпак склизкой серой жижи в деревянную миску, которую он задвигает под дверь. Тележка останавливается рядом со мной, и мужчина просовывает между прутьями металлическую кружку с водой, а затем толкает тележку дальше по коридору, передавая миску и кружку Вруку.

Я хмуро смотрю на слизь и задаю вопрос:

– Как я должна это есть?

Мужчина смотрит на меня через плечо и рычит:

– Засунь туда свое лицо, мне все равно.

Так много мудаков – и так мало пальцев, чтобы пересчитать их всех.

Мой взгляд перемещается к камере слева от меня, где мужчина руками зачерпывает помои. Его фигура напоминает скелет из-за выпирающих костей, тонкие волосы покрывают бледную кожу, причинное место прикрыто куском серой ткани.

Его болезненный взгляд устремлен на меня, каша стекает с жесткой бороды, когда он отправляет в рот очередную порцию.

Дрожь пробегает у меня по спине.

Я смотрю на Врука, который засовывает свое вытянутое лицо в миску, поглощая еду прямо оттуда.

– Держи, – говорю я, подталкивая ногой свою порцию под разделяющую нас решетку в его камеру.

Его настороженные глаза расширяются.

– Ты у-у-уверена?

– Уверена, – отвечаю я, переводя взгляд на его секретное отверстие в дальнем углу. – Тебе энергия нужна больше, чем мне.

Люблю вдохновляться глупой надеждой, как бы тщетно это ни было.

Потянувшись, Врук обхватывает когтистыми лапами край моей миски, подтягивая ее поближе.

– Спасибо, – говорит он. Комки этой гадости покрывают его мохнатую морду.

– Без проблем.

Медленными, мучительными шагами я отступаю в угол, затем опускаюсь на землю и закрываю глаза. Слушая хлюпающие звуки, я ковыряю кожу вокруг ногтей.

Мой разум кипит, мысли несутся с бешеной скоростью, вспоминая о другой камере.

О другом времени.

О камере, в которой я родилась своим собственным странным способом, привязавшись к ее стенам, запаху и женщине, с которой я ее делила.

Тогда мне было за что бороться: за подругу, которую я любила. Теперь у меня остались только израненное сердце и ненасытная жажда мести, которая так же бесполезна, как и яма Врука в земле.

Я заперта в камере, закована в железные кандалы, в плече у меня гвоздь, мне назначен суд в Гильдии. Единственный выход для меня – это…

Смерть.

Пахпи говорит, что приручение взрослого мунплюма в столь юном возрасте делает меня особенной, но я не чувствую себя такой.

Хейден больше никогда не сможет ходить, потому что кости срослись, но не так, как надо. Пахпи говорит, что ни у кого нет умений, чтобы снова сломать, а затем правильно их соединить, не разрезая его и не рискуя причинить еще больший вред.

Его мунплюм, возможно, никогда не сможет летать, потому что ее крылышко повреждено. Наш временный инкубационный лагерь обнаружила стая думквилов как раз в тот момент, когда яйцо Хейдена начало качаться, и мне пришлось спрятать его в тепле вместе с ним прежде, чем мунплюм успел полностью вылупиться.

Да, я отбилась от думквилов, но я бы проиграла, если бы не появился огромный мунплюм, испепеливший их всех. Да, потом я забралась ей на спину и очень долго держалась за нее, пока она не послушала мою тихую песню, но я просто сделала то, что должна была сделать, чтобы вернуть брата домой. Потому что Творцы не стали петь мне, сколько бы я ни умоляла их помочь.

А теперь они никак не заткнутся.

Врук скребется в углу своей камеры, а я напеваю, сидя в своем углу и постукивая ногой по земле в такт мелодии, звучащей в моей голове. Я обвожу взглядом неровности потолка, нахожу капли влаги, свисающие с самых заметных выступов, и пытаюсь угадать, какая из них упадет следующей. В эту игру я играю время от времени с тех пор, как оказалась здесь.

Не знаю, как давно это было. Кажется, прошло какое-то время.

Возможно, те, кто бросил меня сюда, думают, что, если оставить меня гнить в этой дыре, я сойду с ума и превращусь в кашу. Стану достаточно сговорчивой, чтобы, когда они, наконец, представят меня Гильдии знати, я подчинилась их жестокой воле.

К несчастью для них, я хорошо поднаторела в искусстве выживания в замкнутом пространстве, и в камере можно найти множество способов скоротать время, если у тебя богатое воображение.

По коридору раздаются тяжелые шаги, и я веду себя тише, с легкой улыбкой наблюдая, как Врук натягивает одеяло на свою бунтарскую яму, сворачивается перед ней в клубок и притворяется спящим.

Мой взгляд прикован к капле воды, которая, я уверена, упадет следующей, и разочарование накрывает меня, когда вместо этого другая капля падает мне на кончик носа, заставляя поморщиться.

Я хмурюсь, прищуривая глаза на дрожащую капельку…

Капай, упрямая гадина!

Другая капля падает мне на колено, и вздох вырывается из моих пересохших, растрескавшихся губ.

Я ужасна в этой игре. Ни разу у меня не получилось угадать правильно. Клянусь, я разберусь в этом коде к тому времени, когда меня поведут на казнь.

Мимо моей камеры проносится фигура в развевающемся белом одеянии, и голос в глубине моего сознания задается вопросом, зачем руни понадобилось лезть в зловонные недра Гора, заваленные полусгнившими «предателями» короны. Кто бы это ни был, он останавливается перед камерой Врука и приседает.

– Я слышал, ты украл не то кольцо не у той фейри, – произносит мужчина глубоким хриплым голосом, от которого мурашки пробегают по моей коже.

Я узнаю этот голос.

Сердце гулко ударяется о ребра, взгляд устремляется к широкоплечему гостю в плаще, пока Врук делает вид, что потягивается.

Мужчина в капюшоне из «Голодной лощины», теперь одетый как руни.

Я забиваюсь подальше в темный угол…

Я чувствовала себя такой сильной и уверенной в ветровом тоннеле, когда мой железный клинок прижимался к его члену. А теперь я разваливаюсь на части в камере, считаю капли на потолке, воняю грязью и кровью. Я как дракон в середине линьки, и меньше всего мне хочется, чтобы этот оценивающий взгляд видел мои уязвимые места, которые еще не полностью огрубели.

– Мне это дорого обошлось, – выдавливает из себя Врук, фальшиво зевая.

Мужчина хмыкает.

– Я искал тебя повсюду, знаешь ли.

Уши Врука поворачиваются вперед, нос подрагивает. Он облизывает лапы и проводит ими по шерсти на морде, опускаясь на корточки.

– Почему?

–Потому что один мой знакомый увидел, как ты бежал к ближайшей канализации, зажав лунный осколок.

Мое сердце замирает.

Почему в этом забытом Творцами мире он охотится за лунными осколками?

Врук поднимает заднюю лапу, чтобы почесать за ухом.

– Я не знаю, о чем ты г-г-говоришь.

– Я могу вытащить тебя. Вырыть проход не получится, это место защищено от подкопов глубже фута. И у меня есть клык саберсайта, который я готов обменять на осколок.

Я вслушиваюсь.

По словам Руз, саберсайты сбрасывают свои клыки при каждой линьке, но найти их очень трудно.

Я вспоминаю, как впервые купила осколок клыка для Эсси. Руз сказала, что они не выпадают до тех пор, пока зверь не достигнет пика своего роста, и их часто поглощают вулканы Гондрага, поскольку именно туда слетаются саберсайты, чтобы завершить свою линьку, прячась подальше от всего, что может навредить им, пока они уязвимы. Я также быстро выяснила, что они стоят в десять раз дороже драконьего кровавика, который большинство руни использует в качестве связующего вещества для своих гравюр.

Нос Врука подергивается, его лапа медленно опускается и касается пола.

– Какого размера к-к-клык?

– С мою ногу.

Я смотрю на эту ногу, и мои глаза расширяются.

– Договорились, – выплевывает Врук. Его ответ быстрее, чем щелчок хлыста Рекка.

Я улыбаюсь, гордость расцветает в моей груди.

Я рада за него. Люблю счастливые концовки.

– Я выкуплю твой приговор и освобожу тебя к восходу, – говорит мужчина, уже проходя мимо моей камеры, но вдруг останавливается, глубоко вдыхает воздух и поворачивает голову в мою сторону медленнее, чем заходит аврора.

У меня перехватывает дыхание.

Его пристальный взгляд впивается в мою фигуру, спрятавшуюся в тени, словно пытаясь пробиться сквозь завесу грязи и тьмы к моему незащищенному лицу.

Я опускаю подбородок к груди, пряди волос падают вперед, закрывая меня.

Уходи.

Уходи.

Уходи…

–Это ты, – произносит он, и мое сердце замирает, а волосы на затылке встают дыбом. – Выйди на свет.

–Кто умер и сделал тебя королем? – выдавливаю я сквозь свое охрипшее горло.

– Мой Паха, – невозмутимо произносит он, и смех вырывается из меня, затихая прежде, чем лишнее движение успевает снова вскрыть мои раны и заставить их кровоточить.

– Забавно.

Воцаряется тишина.

Он подходит ближе к решетке, скрестив руки на широкой груди, и неловкая пауза затягивается так надолго, что начинает меня раздражать.

– Ты… чего-то ждешь? – спрашиваю я, нахмурившись.

– Да. Чтобы ты вышла на свет и я смог увидеть твое лицо.

Я фыркаю от смеха.

Самоуверенный засранец.

– Нет, спасибо. Тебе придется пройти через эти железные прутья и самому вытащить меня на свет.

Проходит мгновение, прежде чем он берется за замок, висящий на моей двери, и костяшки его пальцев белеют. Металл скрипит и стонет, и он опускает руку вниз.

Я резко втягиваю воздух, когда замок открывается.

Сломанный.

Он поднимает руку и демонстративно разжимает пальцы, позволяя бесполезному куску металла упасть на землю с грохотом, который эхом отражается от стен в такт моему бунтующему сердцу.

Проклятье.

– Обычно я не люблю брать у женщины то, что она не дает добровольно, – хмыкает он, снимая защелку с петли. – Однако твой голос напоминает мне кое-кого, и я провел пять бессонных снов в уверенности, что схожу с ума.

Он распахивает дверь, и звук скрипящих петель нервирует меня, напоминая о том, как меня вытаскивали из другой камеры – ногами вперед, пока я царапала ногтями камень и рычала сквозь оскаленные зубы.

Он делает первый шаг, и я подтягиваю ноги, стискивая зубы, чтобы не взвыть от боли, когда переношу свой вес на израненную спину и опираюсь на стену.

– Не хочу тебя расстраивать, – шиплю я, – но я никогда не видела тебя до той встречи на южной стороне стены.

– Ради твоего же блага, – рычит он, шагая вперед, заполняя пространство своей массивной фигурой, – надеюсь, ты ошибаешься.

– А если нет?

Он подходит так близко, что я могу протянуть руку и коснуться его, и его одурманивающий запах наполняет мой следующий вдох.

Он откидывает капюшон, открывая красивое суровое лицо.

При виде него у меня перехватывает дыхание.

Сжав губы, он делает еще один шаг вперед.

–А если нет?

–Vaghth, – шепчет он, и это обжигающее слово вспыхивает в моем сознании.

Мой позвоночник напрягается, каждый нерв в теле покалывает совершенно неправильным образом.

Фонарь над головой дребезжит, словно что-то внутри пытается вырваться наружу. Одно из его крошечных стекол лопается, и язычок пламени падает в его раскрытую ладонь, которую он подносит к моему лицу, словно глиняную чашу.

Его густые черные брови сходятся, лицо бледнеет, а я сжимаю зубы, и мое сердце замирает.

Его глаза округляются.

Я смотрю на это пламя, как на врага, ожидая, что он проведет им по моей плоти и оставит очередной болезненный след.

Он издает сдавленный хрип, словно его легкие забыли, как работать.

Он поднимает дрожащую руку, как будто хочет провести по моей щеке, оставляя между нами расстояние в дюйм – тепло, исходящее от его ладони, подобно солнечному лучу.

–К…– Его взгляд мечется по моему лицу, с пугающей пристальностью разглядывая черты.– К-как?

Что-то в том, как он произносит это слово, пронзает меня насквозь, словно он опускает свои большие сильные руки в мои ледяные глубины, превращая мое замерзшее озеро в бушующий шторм.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но все, что выходит, – это дуновение морозного воздуха.

Напряжение между нами нарастает.

Ладонь, почти обнимающая мое лицо, отдергивается, сжимаясь в кулак. Он бьет кулаком в стену над моей головой с такой силой, что в камне образуется трещина, пересекающая потолок.

На нас падают капли воды.

–Как? – ревет он, и я рычу, показывая клыки, которые так и норовят вонзиться в его плоть.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – огрызаюсь я, желая, чтобы он убрался отсюда.

Ушел.

Хочу, чтобы пламя в его руке погасло, пока оно снова не причинило мне боль, от которой я с таким трудом избавлялась.

– Она говорит правду, – доносится дрожащий голос из камеры напротив. От темноволосой чтицы правды, которая перестала плакать только восемьдесят девять потолочных капель назад.

Я думала, она спит.

Мужчина хмурится, отрывает от меня свой пристальный взгляд и бросает его через плечо в ее сторону.

– Ты чтица правды?

– Да. Она смущена твоим интересом. Она также в ужасе от…

– Хватит, – огрызаюсь я, и мои слова рикошетом отскакивают от стен.

Мужчина снова обращает на меня свой всепоглощающий взгляд, в котором так много оттенков неверия.

Он гасит пламя, сжав его в своей большой мозолистой руке, но у меня есть лишь краткий миг передышки, прежде чем он достает из кармана металлический вельд и откидывает крышку, открывая кроваво-красный язычок пламени саберсайта.

Мое горло сжимается, и сквозь него вырывается сдавленный хрип. Звук, который я хочу уничтожить, стоит ему сорваться с моих губ.

Он поднимает другую руку, огрубевшими кончиками пальцев убирает волосы с моего лба, оставляя на коже покалывающий след.

–Убери от меня свои руки, – вспыхиваю я, когда он заправляет прядь черных волос мне за ухо.

Из его груди вырывается рык, который заставляет меня представить, как содрогается земля, когда он проводит кончиком пальца по неровному шраму у меня на лбу. Шрам, который можно разглядеть только с помощью драконьего пламени – единственный способ увидеть след древних рун и их светящиеся призраки.

– Твоя голова, – хрипит он. – Тебя исцелили.

Исцелили…

Такое забавное слово, означающее конец чего-то. Но от каждой раны остается боль, если заглянуть достаточно глубоко.

Рана никогда не исчезает полностью.

– Не помню, откуда он взялся.

Это не ложь.

Он опускает взгляд.

– Твой глаз. Что случилось?

– Споткнулась о камень.

Он склоняет голову набок.

– Он подпрыгнул и ударил тебя по лицу?

Я натянуто улыбаюсь.

– Странные вещи происходят.

На мгновение воцаряется тишина, прежде чем он продолжает, так спокойно и мягко, что пробирает до костей:

– Кого ты защищаешь, Лунный свет?

Мою бессильную, задыхающуюся месть, которая не дает мне покоя.

Возможно, мое искаженное зрение мешает мне нормально видеть, но у него странный взгляд. Как будто если я скажу ему, кто на самом деле ударил меня по лицу, он сам убьет его. Но я буду жить надеждой сделать это своими руками, пока меня не перекусит драконья пасть или не разорвет от горла до пупка.

– Это не мое имя. И я не нуждаюсь в том, чтобы ты сражался в моих битвах, как и в твоем присутствии в этой камере.

Он отступает на шаг назад и захлопывает крышку своего вельда, запечатав пламя обратно в металлический флакон с рунами.

– Докажи это.

Я хмурюсь.

– Прости?

–Повернись, подними тунику и покажи мне свою спину. Если камень может так повредить твое лицо, то мне очень интересно посмотреть, что произошло такого, чтобы наполнить эту камеру запахом крови.

Мое сердце ухает в пятки.

–Я… Нет.

– Всегда такая упрямая, – вырывается у него, и он произносит эти слова так, будто невероятно хорошо меня знает.

Он тянется вперед…

Кто-то бежит по коридору, облаченный в еще одну белую мантию руни, похожую на ту, что на этом мужчине, – очевидная уловка, учитывая его вельд и близость с Игносом. Если, конечно, он не разносторонне одарен.

Приближающийся руни замирает у моей камеры, заглядывая в темноту.

– Сир? – шепчет он, и это слово пронзает меня. Его глаза расширены в панике, взгляд мечется между нами. – Стража идет. Много.

Я хмурюсь, взгляд возвращается к мужчине, неподвижно стоящему передо мной.

Не мигая.

Сир.

Гребаный сир.

Осознание этого окатывает меня, как ледяная вода, лишая всего тепла мое тело.

–Ты… король.

– Именно это я и сказал ранее. – Он быстро накидывает капюшон, пряча лицо в тени, но его глаза все равно мерцают, словно тлеющие угольки, пойманные в орбиты. – Это проблема, Лунный свет?

Волна жгучей ярости наполняет мою грудь и рот так, что я не могу говорить. Не в силах сказать ему, что да, это проблема.

Тень, Сумрак и Пекло управляются разными братьями Вейгор, но все они одной мерзкой породы.

Я видела короля Сумрака издалека – Кадока Вейгора. Этот мужчина – не он. Значит, он правит либо Тенью, либо Пеклом.

Если верить слухам, Тень прогнила еще больше, чем наше королевство, – холодные, темные просторы, которыми правит король Тирот Вейгор. Жестокий король, чье сердце, как говорят, страдает от потери своей королевы.

Пекло… ну.

Немногие из тех, кто отваживается углубиться в солнечную часть мира, возвращаются, чтобы рассказать об этом, хотя говорят, что король Каан дикий и кровожадный. Что Райган – его древний саберсайт – был слишком велик, чтобы поместиться в городском вольере, когда он в последний раз прилетал в Гор. Что он позволяет зверю свободно охотиться по всему своему королевству, сжигая города пылающим дыханием и пожирая народ, о котором он мало заботится.

Я не уверена, какой вариант хуже. С кем бы я предпочла оказаться в одной камере и дышать одним и тем же грязным воздухом.

Одно могу сказать точно: я не склонюсь ни перед кем из них, даже если к моей шее приставят меч.

Топот тяжелых шагов эхом разносится по коридору, пока я выдерживаю его взгляд, и шум стихает перед моей камерой. Краем глаза я замечаю темные силуэты стражников в тяжелой броне.

– Руни, – кричит один из них, – что ты делаешь в камере семьдесят три?

Король, не отрывая от меня взгляда, отвечает:

– Я – местный целитель. Мне поручили осмотреть раны этой заключенной.

Я бросаю на него недоверчивый взгляд.

– Невозможно. Всем строго-настрого приказано не входить в эту камеру. Это наша самая опасная пленница.

Я была бы польщена, но для этого чувства не находится места рядом с бурлящим источником неразбавленной ярости, которая подступает к моему горлу, словно у дракона, готового выпустить первое пламя.

– Я вынужден приказать покинуть ее камеру. Ее ждут на суде в Гильдии знати. Мы должны сопроводить ее прямо туда.

Музыка для моих ушей. Я не хочу больше ни секунды находиться в присутствии этого монстра.

–Да, местный целитель, – говорю я, одаривая его кислой улыбкой, – будь добр покинуть мои покои. Я не нуждаюсь в твоей помощи – ни сейчас, ни когда-либо еще.

Атмосфера между нами становится невыносимо напряженной, и он с ворчанием отступает назад.

Стражники наводняют мою камеру, сверкая кроваво-красными доспехами и заполняя все вокруг запахом полированной кожи. Один из мужчин хватает меня за раненое плечо и толкает вперед, я морщусь от боли и шиплю сквозь сжатые зубы.

–У нее в плече гвоздь, – заявляет король, в его голосе звучит завуалированная угроза смерти, которую мне хочется скомкать и запихнуть обратно ему в глотку.

Я не хочу, чтобы он размахивал здесь своим королевским членом. Уж точно не тогда, когда он не удосуживается сделать это для своего народа.

Он смотрит на стражника так, словно хочет вырвать у него трахею:

– Почему пленница опасна?

– Потому что она разговаривает с Клод и Булдером. – Меня удерживают на месте, пока другой стражник снимает металлическую перемычку, соединяющую мои кандалы. – Именно поэтому сюда нельзя входить.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает король, пока меня привязывают к железной цепи, которую я подумываю использовать, чтобы задушить их всех, пока не замечаю красную бусину стихии, свисающую с мочки уха одного из стражников.

Может, и нет.

– Она уничтожила целый отряд в Подземном городе. Легкие семерых солдат разорвало еще до того, как она начала метать свои клинки. Она убила еще двенадцать стражников так, что у вас все внутренности вывернулись бы наизнанку, проделала расщелину в земле, в которую попали еще шестеро, а потом откусила палец престижному охотнику за головами, нанятому короной.

Что ж.

Я молодец. Я бы похлопала себя по спине, если бы с меня не содрали кожу.

–Хочешь сразиться?– спрашиваю я короля, одаривая его гордой улыбкой, которую унесу с собой в могилу, и удивляюсь, почему он, вопреки моим ожиданиям, не выглядит впечатленным большим количеством трупов.– Если я выиграю, ты выкупишь мой приговор, и я вернусь к убийству мерзких самцов с маленькими членами и достаточным самомнением, чтобы оправдать их больное поведение. А ты вернешься к… ну, к охоте на лунные осколки.

Я чувствую, как настороженный взгляд стражника мечется между мной и королем-инкогнито, который подходит так близко, что между нами остается едва ли дюйм пространства.

Мир вокруг нас исчезает, когда он смотрит на меня так пристально, что я почти забываю, как дышать.

– В этом больше нет смысла, поскольку я нашел самую важную часть.

Воздух между нами становится таким плотным, что я уверена – если прикоснуться, он разлетится вдребезги.

На следующем вдохе я прижимаюсь грудью к его твердой, мускулистой груди.

–Ну давай,– говорю я.– Забирай свой приз.

– Трудно, – хмыкает он. – Она находится в неудобном месте. Непросто достать.

Я фыркаю.

Да ладно.

– Уверена, у тебя есть все необходимое, – бормочу я, вздергивая подбородок и бросая взгляд на солдата за его спиной. – Давай поскорее покончим с этим.

– Такая нетерпеливая? – спрашивает король, и я невесело усмехаюсь.

–Да, конечно. Мне просто не терпится, чтобы меня судили и четвертовали или скормили молтенмау.

Чушь собачья.

Меня выводят из камеры. Я иду по коридору, едва переставляя ноги, мимо заключенных, прижимающихся к прутьям клеток.

Они смотрят мне вслед.

Но единственный взгляд, который я чувствую, – его, исследующий мою спину, мою тунику, без сомнений, испачканную и свежей, и засохшей кровью.

Клянусь, земля содрогается.

Меня выталкивают в другой коридор, недоступный его взгляду, и ведут на суд, который определит мою судьбу.

Нет смысла надеяться на хороший исход. Его не будет. Эта мысль почти… освобождает. Снимает груз с моих плеч и делает мои шаги более легкими.

Улыбка расплывается по лицу, когда один из стражников подталкивает меня к лестнице…

Можно и повеселиться перед смертью.

Восемь стражников проводят меня через величественный зал. Из разноцветных окон льется калейдоскоп света, который согревает мое лицо. Я иду медленно, каждый шаг – это победа, моя влажная туника цепляется за разорванную липкую кожу спины.

Каждое движение вперед кажется тяжелее предыдущего, как будто гравитация прижимает меня своим большим пальцем, медленно усиливая давление.

Черные пятна начинают мелькать у меня перед глазами, когда стражник дергает меня за цепь, заставляя свернуть за угол. Мы подходим к основанию лестницы, скрытой в тени, и я сглатываю мучительный стон.

Если бы я знала, что эта прогулка будет такой утомительной, то, возможно, съела бы последнюю порцию каши, а не отдала соседу, как делала с большинством других.

– Шевелись, – рычит стражник позади меня, толкая меня между лопаток.

От приступа невыносимой боли у меня подгибаются колени, тело содрогается, воздух вырывается сквозь стиснутые зубы. По позвоночнику стекает теплая влага.

Разминая шею, я преодолеваю лестницу по одной ступеньке за раз, пока мы не оказываемся на круглой железной сцене у основания куполообразного амфитеатра. Меня выталкивают вперед на несколько гулких шагов. Металл под ногами гладкий и холодный, а цепь, надетую на мою шею, прикрепляют к железной петле, торчащей из земли.

Надо мной – низкие перила, тянущиеся вдоль всего амфитеатра. За ними кольцом сидят мужчины, каждый из которых украшен несколькими знаками стихий.

Знать и канцлер с пронзительным взглядом.

Они одеты в яркие мантии, сочетающиеся с потолком, на котором изображены летящие молтенмау с разноцветным оперением и длинными хвостами, украшенными пушистой кисточкой на конце, скрывающей их ядовитый шип.

Я опускаю взгляд вниз, осматривая себя, заляпанную кровью, грязью и еще неизвестно чем. Глубоко вдыхаю запах своей сорочки и морщусь.

Я поднимаю глаза на пялящуюся на меня знать.

– Прошу прощения, – говорю я, и мой голос эхом разносится по огромному пространству. – Забыла принять ванну перед нашей важной встречей.

Тишина.

–Не бери в голову, заключенная семьдесят три,– бормочу я фальшивым баритоном.– Мы знаем, что у тебя было много дел.

Мои стражники спускаются по лестнице, а я поднимаю взгляд к бельэтажу, опоясывающему Колизей. Он гораздо выше, чем тот, на котором сидит знать, его перила по пояс большинству фейри, стоящих за ним и смотрящих вниз со своих мест. Там стоят те, кто получает удовольствие, наблюдая, как знать разрушает жизни. Не могу понять, зачем им это. Но, если честно, я намерена устроить шоу сегодня, так что они получат свою порцию зрелищ.

Я всматриваюсь в лица, опасаясь, что замечу кого-нибудь знакомого – того, кто может совершить какую-нибудь глупость, – и получаю удар в грудь, когда вижу короля-инкогнито, который смотрит на меня со своего места среди простолюдинов.

Проклятье.

Даже несмотря на то, что он в капюшоне и его лицо наполовину скрыто тенью, я все равно чувствую, как его взгляд скользит по мне, оставляя колючий след.

Не знаю, чем я заслужила его гребаное внимание, но мне хотелось бы избавиться от него.

Я отвожу взгляд и смотрю на пустой каменный трон, стоящий среди кресел знати, гадая, когда же король Сумрака присоединится к вечеринке.

Может быть, он опаздывает?

Канцлер трижды ударяет молотком, и мое сердце бьется в унисон. Он откладывает молоток и ломает печать на свитке, разворачивая его, что означает начало судебного разбирательства.

Мое сердце замирает.

Я прихожу к мрачному осознанию того, что наш хвастливый король, должно быть, все еще находится в Дрелгаде, и меня охватывает разочарование…

Проклятье. Вот и все мое веселье.

Я так хотела сказать ему, что лучше бы он разгребал навоз, а не управлял Сумраком.

В воцарившейся тишине канцлер смотрит на меня поверх своего крючковатого носа, с его мочки свисают коричневая и прозрачная бусины, а рыжая борода заплетена в две косы.

– Закон Сумрака гласит, что те, кто слышит песни Творцов, обязаны носить бусины стихий, – говорит он, завораживающе растягивая слова, которые эхом разносятся по пространству, казалось бы, созданному для усиления звука. – Прежде всего следует отметить, что ты не носишь ни одной из них и выдаешь себя за пустую.

Писец в трех шагах от меня, сидящий за столом рядом с одетым в белое руни, царапает свиток кроваво-красным пером, и звук доносится так отчетливо, что кажется, будто слова врезаются в мою плоть.

–Я думала, что я пустая, – заявляю я, пожимая плечами. Разрывающая плоть боль пронзает мою спину, заставляя мои внутренности содрогнуться, и следующие слова я произношу сквозь стиснутые зубы. – Представьте мое удивление, когда Клод прошептала мне на ухо красивые слова и помогла разорвать легкие всех этих солдат.

Сверху доносится неодобрительный ропот.

Глаза канцлера прищуриваются.

– Насколько я понимаю, ты достаточно свободно говоришь на языке Клод, чтобы предположить, что ты слышишь ее уже некоторое время.

Я широко улыбаюсь.

– Новичкам везет.

– Ложь.

Я бросаю косой взгляд на широкоплечего светловолосого руни, затем опускаю глаза и рассматриваю две золотые пуговицы, украшающие центральный шов его мантии. Гравировальная палочка и маленькая музыкальная нота.

Чтец правды.

Он смотрит на меня бесстрастным взглядом, и я хмурюсь.

– Грубо.

– А Булдер? – спрашивает канцлер. – Что с ним?

Я наклоняю голову набок.

– Тебе никогда не хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила твоих врагов? Похоже, моя мечта сбылась. Повезло.

– Это не ложь.

– Видишь?

Канцлер смотрит на меня нахмурившись, как будто представляет, как меня поглощает дыра в земле, пока мы разговариваем.

Прочистив горло, он начинает читать свиток.

–Ты, заключенная семьдесят три, – он смотрит на меня, прищурив глаза, и моя улыбка становится тем шире, чем сильнее он хмурится, – настоящим обвиняешься в убийстве двадцати трех солдат короны…

– Двадцати пяти, – поправляю я, и толпа снова гудит, а канцлер поднимает бровь.

– Прости?

Если уж он собирается зачитать мое обвинение, то пусть сделает это правильно.

– Лично я сбилась со счета. Но стражник, который привел меня сюда, сказал, что я убила двадцать пять. – Канцлер открывает рот, чтобы возразить, но я перебиваю его: – Кроме того, я бы хотела, чтобы в протокол было внесено, что я откусила фалангу пальца Рекка Жароса. Только недавно мне удалось выковырять то, что от него осталось и застряло у меня между…

– Достаточно.

– Жаль.

Он смотрит на меня так, словно готов содрать с меня кожу, и даже писец прекращает свое непрерывное царапанье.

–Ты находишь это… забавным?

– Вы неправильно меня поняли. – Я становлюсь абсолютно серьезной, и мой ответ похож на выплюнутый в него кусок окровавленной плоти, сопровождаемый рычанием. – Я нахожу это невероятно трагичным.

На этот раз никакого ропота. Только жадная тишина, проникающая до костей.

– Правда.

Да, это так.

– Принесите доказательства! – кричит канцлер.

Я замираю в повторяющемся эхе его крика, пока по лестнице за моей спиной поднимается мужчина с двумя мешками, которые он бросает на землю передо мной, а затем ослабляет завязки. Он начинает вытаскивать лоскуты высушенной кожи и раскладывать их на земле полукругом вокруг меня. На каждом из них вырезаны буквы, сделанные моей собственной рукой.

Безошибочно узнаваемые.

Я уверена, что ни у кого больше нет такого почерка, как у меня. И уж точно ни у кого нет такого опыта, чтобы резать глотки и сбрасывать тела со стены. Я надеюсь.

– Их изъяли у подтвержденных жертв Fíur du Ath, – заявляет канцлер. – Каждая жертва была важным, уважаемым членом нашего общества. Их гибель нанесла сокрушительный удар по короне.

Гордо расправив плечи, я уже собираюсь поблагодарить его за комплимент, когда он машет у моего лица знакомой доской, украшенной тремя словами, нацарапанными углем.

Заключенная семьдесят три

—А это твои… каракули, когда ты расписывалась за свою пайку, – говорит он с презрительным выражением в жестоких глазах. – Если это вообще можно так назвать. Уверен, мой малыш справился бы лучше, а ведь он едва выбрался из колыбели.

Кто-то из знати разражается хохотом, от которого у меня сводит грудь, и я чувствую себя ничтожной. От этого горят щеки.

Я училась писать куском угля на полу камеры, и как бы я ни старалась, я не могу заставить слова, которые я пишу, не выглядеть так, будто я все еще царапаю их на камне. Каждая буква – это мрачный призрак из моего прошлого, но я не позволю им победить меня.

Я прищелкиваю языком, переводя взгляд с одной полоски кожи на другую, пока стражник продолжает выкладывать их на полу.

– Молодец. Одна извилина у вас точно есть. – Я встречаю пристальный взгляд канцлера. – Я бы подбодрила вас, но уверена, что вы сами сделаете это сегодня перед сном, пока будете стоять у зеркала в полный рост, надрачивая свой крошечный член.

Толпа ахает. Лицо канцлера краснеет, вены на его висках вздуваются. Он открывает рот, и по его прищуренным глазам я вижу, что он подумывает высказаться. Вероятно, теми словами, что я использовала бессчетное количество раз, о чем свидетельствуют лоскуты плоти, устилающие землю у моих ног.

Он поджимает губы и прочищает горло.

Поднимает подбородок.

– Ты не отрицаешь, что лишила жизни этих несчастных?

Я смотрю вверх, прямо в глаза короля-инкогнито, всё не сводящего с меня глаз, любезно желая, чтобы он отвалил.

Я пожимаю плечами, когда снова встречаюсь взглядом с канцлером, и нити боли пронзают мою плоть, словно огненные вены.

– Это кажется немного бессмысленным, учитывая доказательства, не так ли?

– Мне не нравится твое отношение, – возмущается он, а остальная знать перешептываются между собой, бросая на меня взгляды, полные отвращения.

Неверия.

Ярости.

– Что ж, прошу прощения за то, что задела ваши чувства.

Он открывает рот, но я его перебиваю.

Снова.

–А мне не нравится, что я вынуждена убирать грязь с улиц, потому что этим королевством управляет имбецил, который считает, что наличие члена, трех бусин, свисающих с его уха, жестокого дракона и мощной армии означает, что ему не нужно решать проблемы, существующие в его королевстве.

Верхний бельэтаж взрывается оглушительными криками, знать переглядывается между собой, некоторые из них вскидывают руки вверх, выкрикивая слова в адрес канцлера. Как будто это он виноват в том, что у меня есть мозг, который думает, и рот, который говорит, но нет чувства самосохранения, чтобы не использовать ни то, ни другое в их присутствии.

Хорошо. Надеюсь, я устроила достаточно зрелищное представление, чтобы знать была довольна тем, что меня поймали. Рекк найдет себе другую цель, а повстанцы выйдут из-под огня – пусть и ненадолго.

Если уж я ухожу, пусть это будет красиво. Мне ведь нечего терять.

Больше нет.

Канцлер трижды ударяет молотком по столу, заставляя всех замолчать.

– Ты так публично проявляешь неуважение к нашему королю? – рычит он, его щеки такие же красные, как и его плащ.

Я вскидываю бровь.

– Это риторический вопрос или я должна ответить?

Знать перешептывается между собой, пока я раскачиваюсь взад-вперед с носка на пятку, отчаянно желая покончить с этим. Миска с помоями зовет меня по имени.

Я снова поднимаю взгляд на бельэтаж.

Он все еще наблюдает за мной, скрестив руки на широкой груди.

Я вздыхаю, выковыриваю грязь из-под ногтей и стряхиваю ее.

– Мне невероятно надоел этот разговор. Может, перейдем к той части, где меня приговаривают к казни за то, что я убрала мусор? Это то, что меня больше всего волнует.

– Ты хочешь умереть? – спрашивает канцлер, не пытаясь скрыть своего шока.

– Нет, – бормочу я, освобождаясь от очередного комка грязи. – Просто мне так надоело смотреть на твое уродливое лицо, что смерть начинает казаться чем-то приятным.

Его верхняя губа оскаливается, демонстрируя клыки, и я уверена, что вена у него на виске вот-вот лопнет. Я подмигиваю ему, хотя, учитывая, что мой второй глаз все еще наполовину заплыл, это больше похоже на моргание.

Ну, я попыталась.

– Ты признаешь себя виновной? – выдавливает он из себя.

– Да. По всем пунктам.

– Она не лжет, – заявляет чтец правды.

– Не посмела бы. – Я оглядываюсь через плечо на писца и встречаю его округлившиеся глаза. – Ты, вероятно, сможешь добавить еще несколько обвинений. Уверена, что выполню квоту, если вы хорошенько поищете. Я практически «шоу одного актера».

Снова ропот.

Удивительно, что им еще есть о чем поговорить.

– Кто за то, чтобы заключенная семьдесят три была публично осуждена и четвертована на следующем восходе авроры?

Я игнорирую бешеный стук своего сердца, когда более половины знати поднимают руки, включая толпу, собравшуюся на бельэтаже.

Я тоже поднимаю руку.

Большинство, вероятно, выбрало бы Колизей, но я предпочту, чтобы меня разорвали на части, пока мое сердце еще бьется, чем отдали на растерзание огнедышащим драконам, спасибо большое.

– Кто за то, чтобы скормить ее молтенмау?

Поднимается очередная волна рук, и писец тихо подсчитывает их.

– Ничья, – объявляет он, устремляя взгляд на бельэтаж, похоже, пересчитывая голоса.

Я хмурюсь.

Только не это.

Я тоже решаю посчитать – и поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как знакомый руни в капюшоне вытягивает руку, словно заносит свой собственный молоток.

Отдавая свой голос.

–О, отлично,– кричит писец.– Драконы – с перевесом в один голос!

У меня кровь стынет в жилах, сердце бешено колотится, голова кружится, и я уверена, что сейчас потеряю сознание. Но это не мешает мне пронзить короля-инкогнито свирепым взглядом, который, надеюсь, он прочувствует до самых костей.

Я должна иметь возможность умереть так, как хочу, провались оно все!

Король опускает голову, и я представляю, как срубаю ее с плеч и смотрю, как она падает на землю, но тут канцлер снова ударяет молотком по столу.

Я вздрагиваю, взгляд опускается одновременно с моими внутренностями.

– Решено. Заключенная семьдесят три, ты будешь доставлена в Колизей к следующему восходу авроры, и колокол будет звонить по тебе. Да смилостивятся Творцы над твоей запятнанной душой.

Меня ведут обратно по длинным, извилистым тоннелям печально известной тюрьмы Гора, мимо камер, которые воняют так же мерзко, как и я. Мимо заключенных, которые цепляются за решетку побелевшими руками и смотрят на меня широко раскрытыми глазами – лица изможденные, губы потрескались и потеряли цвет.

Мы проходим мимо мальчика, прижавшегося щекой к решетке. Его глаза – такие остекленевшие и невидящие, что я сомневаюсь, он ли это…

Он моргает, зрачки сужаются, взгляд встречается с моим.

Струны моего каменного сердца натягиваются, потому что я узнаю эти желтые радужки. Эту копну спутанных золотистых кудрей.

Не так давно, перед туманным восходом авроры я нашла его бродящим по Рву. Кровь текла из его носа, который выглядел таким же кривым, как и сейчас, а синяки в некоторых местах говорили о том, что кто-то гораздо более сильный выместил на нем свой гнев.

Я дала ему сферу Феникса. Спросила, не нужна ли ему помощь. Он вложил сферу обратно в мою ладонь и сказал, что хочет сделать это сам…

Я отвожу взгляд, и дрожь пробегает по моему позвоночнику, распространяясь по плечам, по израненной спине.

Меня заталкивают в камеру, и я, спотыкаясь, останавливаюсь. Один из стражников отстегивает меня от цепи, прикрепляет обратно ограничивающий мою подвижность металлический штырь и пинает меня.

Сильно.

Паника захлестывает, когда я лечу к задней стене, уверенная, что сейчас разобью половину лица, потому что мои лодыжки стянуты так туго, что невозможно выставить ногу вперед и остановить падение. Вместо этого я поворачиваюсь и сгибаюсь.

Мое плечо врезается в стену, верхняя часть спины скрежещет по грубо отесанному камню во взрыве зубодробительной агонии, меня скручивает жестокая судорога, пока плоть пылает от невыносимой боли тысячи ударов плетью.

Глубокий, обжигающий крик вырывается у меня из горла и, кажется, эхом отражается от стен, а за ним следует леденящая тишина.

Шипя от боли, я стучу ладонью по полу в такт своей успокаивающей песне, позволяя глазам открыться. Сфокусироваться на стражнике.

Он поднимает с земли сломанный замок моей камеры, а потом смотрит на меня так, будто это я виновата в том, что король своим железным кулаком сломал его. Он запирает мою дверь новым замком, который снял с задвижки пустой камеры, и уходит вместе с остальной моей свитой в доспехах – их тяжелые шаги затихают вдали.

Ему повезло, что я закована в цепи и заперта в камере, иначе я бы сжала его сердце в кулаке за то, что он заставил меня кричать.

– Полагаю, все прошло не очень хорошо? – спрашивает Врук, находясь так близко, что я чувствую, как его усы касаются моей руки.

– Как и ожидалось, – бормочу я сквозь стиснутые зубы.

Он тянется, кладет лапу на мою руку, и я благодарю Творцов за то, что он выберется наружу. Миру нужно больше таких, как он.

Я на мгновение накрываю его лапу своей рукой, прежде чем опустить.

Он делает то же самое.

По тоннелю катится тележка с помоями. Миски скользят по полу, а затем раздаются хлюпающие звуки жадной еды.

В моей камере появляется миска, и я смотрю на нее, не испытывая ни малейшего чувства голода, которое терзало меня раньше: ноющая пустота сменилась скручивающим внутренности ужасом.

Я ногой подталкиваю ее влево, поскольку Врук, судя по всему, скоро выйдет.

Костлявый самец прекращает свое неистовое поглощение пищи, с его бороды капает жижа, когда он смотрит на меня.

– Нет, – бурчит он, возвращая миску обратно в мою камеру. – Ты умрешь с голоду.

Я смотрю прямо в его запавшие глаза.

– Меня скормят драконам на следующем восходе авроры. Это пустая трата еды.

Кажется, все перестают есть, и тишина наслаждается эхом моих слов.

– Мне жаль, – бормочет он.

Мне тоже.

Жаль, что у меня не будет возможности отомстить за смерть Эсси и что я покидаю этот прекрасный, разрушающийся мир.

Я люблю жизнь, какой бы болезненной она ни была временами. Я люблю цвета нашего королевства и то, как постоянно меняются облака.

Все время в движении.

Мне нравится, как драконы парят в усеянном надгробными камнями небе, совершенно свободные. Люблю чувствовать, как падает снег на мою кожу, как морозный южный ветерок щиплет мой нос, и его кончик немеет, словно от ледяного поцелуя.

У меня наворачиваются слезы, когда я думаю о той маленькой луне, которую я, возможно, никогда больше не увижу…

Я люблю ее больше всего на свете.

Я мягко улыбаюсь вуто и снова просовываю миску под решетку.

На этот раз он берет ее.

Остерн Вейгор – король Пекла – прибыл навестить Маху, Паху и, ну…

Меня.

Поскольку мне уже исполнилось восемнадцать, я, видимо, достаточно взрослая, чтобы быть проданной тому, кто больше заплатит, как скот на убой. По крайней мере, так думал король Остерн. Что Паха согласится на брак между мной и одним из его сыновей с жестокими глазами и еще более жестокой улыбкой только потому, что Тень испытывает растущую потребность в сельскохозяйственной продукции, которую мы с трудом можем удовлетворить.

К несчастью для Остерна, я сказала Пахе, что предпочту до конца своих дней питаться одним лишь дерьмом моего мунплюма, чем стать парой с Тиротом Вейгором, – и это было правдой.

Паха сказал, что у меня грязный язык. Если бы я росла на Болтанских равнинах, как он, меня бы заставили разгребать навоз горгулий целую фазу только за одно это замечание. Или выпороли бы за дерзость.

Я сказала ему, что с радостью предпочту порку Тироту Вейгору.

Паха ответил, что именно поэтому он и покинул то место и что не продаст меня за все зерно мира. Затем он поцеловал меня в лоб, назвал замечательной и велел провести некоторое время со Слатрой и Аллюм, чтобы короли могли поговорить о политике без присутствия несносной принцессы.

Я люблю Паху, но мне бы хотелось, чтобы он перестал называть меня замечательной. Если бы я могла раздавить это слово, как жука, и стереть его с лица земли, я бы так и сделала.

Я спросила Хейдена, не хочет ли он пойти со мной в вольер, но он, как всегда, просто уставился в стену. Я давно смирилась с тем, что он так и не вернулся домой из Незерина – не совсем. Я поклялась, что не оставлю его там, но именно так и вышло.

Он больше не смеется.

Он не ест сливочно-ягодную тянучку.

Он не разговаривает. А значит, не спорит, когда я заталкиваю его в вольер, чтобы он мог наблюдать, как я работаю с крылом Аллюм, которое крепнет с каждым деем. Честно говоря, я думаю, что скоро она достаточно окрепнет, чтобы совершить свой первый полет.

С самого детства Хейден мечтал только о том, чтобы прокатиться на спине своего собственного мунплюма…

Возможно, если я смогу дать ему это, он снова улыбнется.

Я постукиваю ногой по полу, тихо напевая «Балладу об упавшей луне». Она разносится по пугающе тихим камерам: большинство остальных заключенных крепко спит, спрятавшись в собственных уголках нереальности, где, я надеюсь, они чувствуют себя счастливыми. Умиротворенными.

Здоровыми и свободными.

Учитывая тот факт, что король-инкогнито наблюдал из тени своего капюшона, как я пела ту же песню в «Голодной лощине», видеть, как он шагает по тюремному тоннелю в белом развевающемся одеянии руни, – это…

Уместно.

Он останавливается перед моей камерой, сложив руки на груди.

– Уходи, – говорю я, закрывая глаза.

– Ты даже не знаешь, почему я здесь.

– И не хочу.

Ноль.

Процентов.

Заинтересованности.

Замок моей камеры щелкает, и я открываю глаза, чтобы увидеть, как он вставляет в него ключ и с лязгом открывает его.

Я вздыхаю.

–Интересно, как твой брат отнесется к тому, что ты украл ключи и освободил его пленницу?

– Я не собираюсь освобождать тебя, так что не надейся.

Я фыркаю от смеха.

– Очаровательно.

Он резким движением распахивает дверь и заходит в мою отвратительно пахнущую камеру.

– Моего брата интересует только одно, – бормочет он, опускаясь передо мной на корточки и окутывая густым шлейфом своего теплого запаха. Приятное утешение в этом суровом месте, которое я игнорирую, предпочитая дышать ртом.

– Что ж, не стесняйся передать ему мои сожаления о том, что я не успела убить его. Я действительно с нетерпением ждала такой возможности.

–Не сомневаюсь,– говорит он, доставая из кармана еще один ключ, с помощью которого отстегивает перекладину, соединяющую две мои цепи, и кладет ее на землю рядом со мной. Он не освобождает мои запястья и лодыжки, а это значит, что у него есть… планы на меня.

Планы, с которыми я не хочу иметь ничего общего.

Он возвышается надо мной, загораживая свет, льющийся от моего фонаря.

– Вставай.

– Умри в канаве. А еще лучше – в Колизее, где тебя сожрет стая молтенмау. Встретимся там.

Мудак.

Я получаю небольшое удовлетворение от его сердитого вздоха.

Даже если бы я захотела встать, я не уверена, что смогла бы. Возможно, я и разыграла представление на суде, но все мое тело похоже на хорошенько отбитый кусок кровоточащего мяса.

Больно дышать. Моргать. Больно постукивать ногой. Что-то течет по моим венам, и от этого мне становится тошно и холодно.

Обычно я люблю холод, но сейчас все иначе. Этот холод кажется неправильным: он проникает в меня до мозга костей, словно перемалывая меня изнутри, чтобы освободить себе место.

– Сейчас не время упрямиться, Лунный свет.

– Ошибаешься. Мужчины хотят от закованной в кандалы женщины только одного, – рычу я, и в моих словах столько яда, что в нем можно было бы захлебнуться. – Если этого ты хочешь – сделай это прямо здесь, чтобы мои сокамерники увидели, какое ты чудовище.

Из его груди вырывается низкий рык, от которого у меня мурашки бегут по коже.

– Я не такое чудовище, заключенная семьдесят три. Я не стану получать от тебя удовольствие, пока ты сама не захочешь мне его подарить. А теперь вставай, или тебе придется терпеть неловкость, когда тебя подхватят и понесут.

Его слова впиваются мне между ребер и попадают туда, где больнее всего, раня мою угасающую гордость, остатки которой я намерена унести с собой в могилу, привязанная к столбу, на котором он приговорил меня умереть.

– Твой выбор, – рычит он. – Сделай его.

– Я сделала выбор. Ты отнял его у меня.

– Потому что он был неправильным. – Он протягивает руку, чтобы обхватить меня за плечи.

Рычание вырывается из моего горла, и я щелкаю зубами у его пальцев.

– Я сама.

– Тогда сделай это.

– Нет, пока ты не отвернешься.

Он гулко вдыхает, прежде чем отвернуться, оставляя меня наедине с грандиозной задачей, в возможности выполнения которой я не уверена. Сейчас земля – мой друг. Если только я не стою – тогда она мой враг.

По крайней мере, повернувшись спиной, он не увидит, как я рухну.

– Есть успехи?

– Мысленно душу тебя, пока мы разговариваем, – бормочу я, упираясь руками в землю слева от себя. Я сжимаю дрожащие губы и переношу весь свой вес на ладони, поднимаясь на корточки.

Гвоздь в моем плече скрежещет о кость, боль пронзает руку…

Дерьмо.

Я зажмуриваю глаза, резко открываю их и, покачиваясь, встаю на ноги. Тепло струится по спине, пока я раскачиваюсь. Окружающее меня пространство раздваивается, сходится… раздваивается, сходится…

– Ты же не собираешься падать, правда?

Я вздергиваю подбородок, выпрямляю плечи. Прожигаю взглядом его затылок, горя жаждой возмездия.

– Конечно, нет. Я никогда в жизни не была так полна сил.

– Хорошо, – говорит он и, взмахнув своим белым одеянием, выходит из камеры, бросая через плечо: – Сюда.

Он ведет меня по запутанным коридорам к тихому тоннелю с единственной дверью в конце, и я начинаю нервничать, когда король-инкогнито открывает ее, жестом приглашая меня пройти.

Чтобы я вошла первой.

–После тебя,– выдавливаю я, опираясь рукой о стену, не веря ни единому его слову о том, что он не такой монстр.

Он Вейгор. Тиран. Тираны лгут себе не меньше, чем другим.

Я знаю, что происходит в этой тюрьме. Я слышала достаточно историй, чтобы мои кишки скрутило навечно. Если он хочет сделать это со мной, я отказываюсь идти в эту комнату вслепую. Я лучше заставлю его смотреть мне в глаза, пока он будет разрушать еще одну часть меня. Заставлю его почувствовать каждую трещину.

Каждый синяк.

Он стоит неподвижно в течение долгого мучительного мгновения, затем откидывает капюшон и входит в комнату, не останавливаясь, пока не достигнет противоположной стороны. Он поворачивается, прислоняется к стене, скрещивает руки и ждет, словно каменная статуя, высеченная самими Творцами. Сильная челюсть, точеные скулы, мускулистая шея. Все черты прорисованы с такой точностью, что на него почти больно смотреть.

Нахмурившись, я вхожу в комнату. Она освещена сосудом с лунным светом, который установлен на одной из многочисленных полок, выстроившихся вдоль всех четырех стен.

Впечатляет. Их довольно трудно найти.

Я обращаю внимание на высокий врачевательный стол и мягкое кресло рядом с ним, а затем перевожу взгляд на женщину, стоящую в углу. У нее густые каштановые локоны, которые сочетаются с ее глазами и кожей, но контрастируют с длинной мантией руни, надетой на нее.

Она мягко улыбается мне, но это ничуть не мешает моему сердцу бешено колотиться.

Я не обращаю внимания на пуговицы, скрепляющие передний шов ее одеяния, – те, что символизируют ее сильные стороны. Я уже знаю, что увижу.

Она умеет исцелять плоть.

– Лучше бы это был секс втроем, – бурчу я.

– Я не из тех, кто делится, – отвечает король тихим и уверенным голосом. – Но если ты действительно этого хочешь, это можно устроить, как только твоя спина заживет.

Он явно считает себя очень остроумным, но мне не до смеха: мой пульс колотится как бешеный, и я никак не могу его унять.

Руни делает шаг ко мне, на ее лице все еще утешительная улыбка.

– Приветствую тебя, заключенная семьдесят три. Я – Бея. Позволь мне помочь тебе снять тунику, чтобы я могла осмотреть твою спи…

– Нет смысла исцелять меня, – рычу я, бросая на короля свирепый взгляд. – Это было бы расточительным использованием умений и энергии этой женщины.

– Бея хорошо вознаграждена за свою работу и более чем счастлива помочь.

–А она знает, что завтра я отправлюсь в Колизей? – Его губы сжимаются в плотную линию, поэтому я перевожу взгляд на Бею. – Знаешь?

– Да, – шепчет она.

– Тогда зачем беспокоиться?

– Потому что тебе больно, – объявляет король, как будто это логичный ответ.

–Боль прекратится, как только меня скормят драконам!

– Пожалуйста. – Бея делает еще один шаг вперед. – У нас мало времени, чтобы сделать все как следует.

Я отступаю.

Она замирает, и, хотя король не двигается со своего места у стены, что-то возникает в пустоте между нами. Словно физические нити обвиваются вокруг моих ребер, тянутся через всю комнату и соединяются с ним, делая невозможным сделать хоть один вдох, чтобы он этого не заметил.

Моя кожа покрывается мурашками, и я инстинктивно понимаю, что он ждет, когда я побегу.

Что он будет преследовать меня.

Он наклоняет голову, словно молча оценивая мой бурный внутренний монолог, чем просто выводит меня из себя. Я отчетливо понимаю, что в моем нынешнем состоянии я сделаю всего два шага, прежде чем он настигнет меня, заставит вернуться и будет ждать, пока я уступлю.

Проклятье.

– Ты оставишь свой вельд у двери.

– У меня их три, Лунный свет.

– Тот, что с драконьим пламенем, сир.

Между его бровей появляется морщинка, которая исчезает в следующее мгновение, когда он опускает руку в карман и достает свой вельд, а затем подбрасывает его в воздух. Идеальная точность: он падает прямо в мою протянутую ладонь.

Я швыряю его в коридор, слыша, как он с грохотом падает на камень.

Это просто чушь собачья.

Я прохожу дальше в комнату и осматриваю рабочий стол, заваленный банками с настойками, склянками, чашами, гравировальными палочками и контейнерами, набитыми медицинскими инструментами. Слишком много вещей, напоминающих мне об Эсси.

Чем быстрее с этим будет покончено, тем быстрее я смогу уйти.

С замиранием сердца я подхожу к креслу, расстегивая пуговицы своей свободной туники.

– Я пошутила насчет секса втроем, – отрезаю я, подчеркивая последние слова и уничтожая короля взглядом. – Не существует такой реальности, в которой я бы охотно трахнула тебя.

Он не отрывает от меня взгляда и говорит так тихо, что я едва слышу:

– Повернись, Лунный свет. Садись в кресло, чтобы Бея могла начать.

Я стискиваю зубы так сильно, что удивляюсь, как они не крошатся, сжимая в пальцах тунику. Нет ни малейшего смысла в том, что они будут разглядывать мою изодранную в клочья кожу.

Ни малейшего.

Я гораздо сильнее, чем эти раны на моей спине, а история, которую они рассказывают, – это гулкое эхо, и я не хочу, чтобы его кто-то услышал. Эхо, которое я скорее унесу с собой в могилу, чем буду сидеть здесь весь сон, пока они будут ужасаться, пытаясь как-нибудь все исправить.

Позади себя я чувствую, как Бея приближается, ее руки помогают мне спустить тунику, обнажая плечи.

Она ахает и замирает.

Обойдя меня сбоку, она скользит блестящим взглядом по моему обнаженному телу от шеи до пупка, на ее глазах выступают слезы.

В замешательстве я смотрю на ее мантию, застегнутую на большее количество золотых и алмазных пуговиц, чем я когда-либо видела на ком-то, и моя кровь леденеет при виде той, что ближе всего к ее затылку. Крошечный дракончик, извергающий пламя.

Этой руни не нужен драконий огонь, чтобы зажечь след прошлых рун, потому что она наделена драконьим зрением. Она может видеть их своими глазами.

А это значит, что она видит…

Все.

– Что такое? – Голос короля разносится по комнате, словно взмах меча, и мое сердце пропускает удар.

Еще один.

Бея встречается со мной взглядом, и я едва заметно качаю головой.

Пожалуйста, не надо.

Пожалуйста, не заставляй меня возвращаться в то место…

– Ничего, сир, – шепчет она, моргая и смахивая слезу со щеки.

Облегчение захлестывает меня, как глоток ледяной воды.

– Повреждения более значительные, чем я ожидала. Мне нужно будет достать еще кое-что из кладовки в конце коридора.

Кивнув королю, Бея выходит из комнаты и закрывает за собой дверь, освобождая пространство комнаты, и все же оно ощущается заполненным.

Я прочищаю горло, теребя пальцами тунику, и тишина между нами становится осязаемой. Как мягкая субстанция, из которой можно вылепить одно из двух: боевой рог или развевающийся белый флаг.

–То,– хриплю я, указывая подбородком на стол с настойками,– что ты привел руни, чтобы помочь мне, ничего не меняет.

– Я бы удивился, если бы изменило. – Он отталкивается от стены, двигаясь ко мне. – Потрать это время на заточку своих клинков. По крайней мере, пока Бея не приступит к лечению.

– Это серьезная просьба.

Он тянется ко мне, теплые мозолистые пальцы скользят по моим, а взгляд выражает молчаливую просьбу.

Вздохнув, я ослабляю хватку, позволяя белому флагу подняться между нами. Хрупкое, трепещущее перемирие, которое я намерена уничтожить, как только покину эту комнату.

– Хочешь, я прикрою тебя тканью, прежде чем сниму это?

У меня перехватывает дыхание.

Все три брата Вейгора родом из Пекла, где нагота считается обычным явлением – гораздо менее связанным с сексом, чем у нас, – так что я способна оценить его внимание к моей культуре.

Быть благодарной за этот вопрос.

Я открываю рот, закрываю его. Наконец я качаю головой.

– Скажи мне, если передумаешь.

После моего кивка, не разрывая зрительного контакта, он спускает мою тунику с плеч до запястий. Прохладный воздух пощипывает мое обнаженное тело, пока я изучаю его ресницы – такие длинные и густые.

Приятное отвлечение.

Он протягивает руку, чтобы аккуратно подоткнуть ткань вокруг моих бедер, чтобы она не касалась моей израненной плоти.

– Ты ведь знаешь, что это бессмысленно?

– Не для меня, – выдавливает он и берет мои руки в свои большие, крепкие ладони: его загорелые, как каменные стены, мои – цвета снега.

Он ведет меня к креслу, поддерживая, чтобы я могла перекинуть через него ногу и устроиться спиной вперед, а сам обходит его, не пялясь на раны и позволяя мне сохранить достоинство. Милосердие, которое я способна оценить во время нашего короткого перемирия.

Я прижимаюсь грудью к мягкой спинке кресла, руки лежат на коленях, пока он опускается на пол.

Раздается тихий стук в дверь.

– Входи, – бормочет он, пока я выдерживаю его суровый взгляд, словно смотрю на тлеющие угли костра, в котором погасло пламя.

Дверь распахивается. Закрывается. Я слышу мягкие шаги Беи, затем звуки ее подготовки к процедуре.

Король едва заметно прищуривается, когда она движениями влажной тряпки убирает кровь с моей спины и выжимает ее в стоящее на земле ведро. И еще раз – когда она наносит на мою спину липкую субстанцию: знакомое жжение проникает сквозь слои разорванной плоти, прежде чем она распределяет ее точными движениями кисточки.

– Я все еще намерена убить тебя, если представится такая возможность, – предупреждаю я сквозь стиснутые зубы.

– Не забудь отрубить мне голову, – бормочет он. – Иначе я буду преследовать тебя вечно.

– Я в это не верю.

Ни капельки. Я отрубила очень мало голов по сравнению с довольно большим количеством совершенных убийств, и я еще не видела ни одного духа, который бы набросился на меня из тени.

Он дергает бровью.

– Тогда во что ты веришь? – спрашивает он хрипло.

– В месть.

Все тепло покидает его глаза, словно часть его самого только что исчезла.

– Месть – самое одинокое божество из всех, Лунный свет. Поверь тому, кто знает.

Я открываю рот, чтобы снова заговорить, но Бея перебивает меня.

– Чтобы сделать все как следует, потребуется много времени. И будет больно. Раны глубокие. Ей придется терпеть боль, пока я буду восстанавливать повреждения.

Я понимаю, что она предупреждает не меня: ее глаза способны видеть то, что не видят другие.

Она предупреждает его.

– Она справится, – хмыкает он, взглядом бросая мне вызов.

Я киваю, и Бея начинает вычерчивать свои руны, обращая вспять время жизни моих ран – по одному нанесенному удару за раз. Король не отрывает своего взгляда, пока на меня накладывают более сотни рун, и ощущения нельзя назвать приятными. Кажется, что меня разрывают еще шире – обнажают внутренности.

Изучают.

Возможно, потому, что я привыкла делать это без зрителей, кроме руни, которая занимается лечением. Без того, чтобы кто-то дышал одновременно со мной, словно напоминая мне о необходимости делать это.

Без того, чтобы кто-то еще крепче сжимал мои руки каждый раз, когда я вздрагиваю, вытирал пот со лба, проводил пальцами по моим побелевшим рукам, словно успокаивая бунтующее сердце.

Это момент смирения и покоя, несмотря на боль, пронизывающую меня. Тихий момент, предназначенный для крика.

Неважно, насколько гладкая теперь у меня кожа или насколько низко он преклоняет колени у моих ног. Я все еще убийца, приговоренная к казни на восходе авроры. А он все еще король-тиран.

В этот дей я занималась растяжкой крыльев Аллюм, напевая ей тихую успокаивающую песню и вытягивая тонкие косточки настолько, насколько возможно, – они выпрямились уже почти полностью. Она вела себя беспокойно, вертела головой и толкала меня в бок, глядя своими огромными блестящими глазами. Как будто пыталась что-то сказать. Даже выпустила немного пламени в сторону входа, что было на нее совсем не похоже.

Теперь я понимаю, что она бросала вызов.

Внезапно она начала так быстро махать крыльями, что одно из них, поврежденное, ударило меня по голове и отбросило назад, к креслу Хейдена. Я прокатилась по земле и остановилась среди груды ледяных глыб, которые недавно принесла мунплюм моей махи Натэй, потому что, как мы думаем, у нее может быть приплод.

Я ударилась головой. Сильно.

Когда я снова открыла глаза, Аллюм уже не было, но я увидела ее через вход: она кружилась в небе, свет отражался от ее блестящей серебристой шкуры. Я видела, как ее длинный шелковистый хвост рассеивает полумрак при каждом неуверенном взмахе крыльев. Видела, как она выбрасывает в небо шлейфы голубого пламени, сопровождая их пронзительными криками. Это был победный клич, обращенный к лунам.

К своим предкам.

Я приподнялась, чтобы посмотреть на Хейдена…

Он улыбался.

Он посмотрел мне прямо в глаза и сказал «спасибо» таким хриплым голосом, что я подумала: ему, наверное, было больно его произнести. Но я никогда не испытывала такого острого счастья.

Впервые с тех пор, как я забралась в сани Хейдена много лет назад, я почувствовала себя замечательно.

– Хорошо, на этом все, – говорит Бея, нанося масло на мою спину. Ее руки, мягкие и нежные, стирают все напряжение с моей теперь уже зажившей кожи.

Борясь с желанием застонать от облегчения, я открываю глаза, встречая напряженный взгляд пары черных глаз. Между густыми бровями короля залегла морщинка.

– Ты в порядке? – спрашивает он, крепче сжимая мои липкие руки.

– Я в порядке, – невнятно произношу я, вырываясь из его хватки.

Лучше не бывает. Я так рада, что он пытал меня, возвращая мое здоровье в последние минуты моей жизни. Какой способ уйти. Подходящий, но немного дерьмовый.

Я откидываюсь назад, чтобы поднять руки над спинкой кресла, не задев ее цепью, и беру полотенце, перекинутое через его плечо. То самое, которым он протирал мой лоб, когда пот каплями стекал по ресницам.

– Я принесу свои тонкие щипцы для гвоздя, – говорит Бея, пока я, уткнувшись лицом в полотенце, стираю напряжение с кожи вокруг глаз. Я слышу звук ее удаляющихся шагов, а потом она начинает копаться в чем-то.

Ее слова, наконец, рассеивают туман, окутавший мои мысли.

Щипцы?

Для чего им нужны тонкие щипцы…

О.

Я убираю полотенце от лица и снова ловлю на себе пристальный взгляд короля.

– Вы собираетесь достать гвоздь?

В этом есть смысл. Не хотелось бы, чтобы какие-нибудь птенцы подавились им насмерть, если завтра меня унесут на запад и выплюнут в гнезде молтенмау.

– На тебе железные наручники, – бормочет он. Его взгляд исследует каждую черточку моего лица, словно запоминая его форму, и снова останавливается на моих глазах. – Гвоздь не нужен.

– Хорошо, да. Но я вся не нужна, помнишь? Куски кожи… палец Рекка Жароса… Не думаю, что ты понимаешь, как близок был к тому, чтобы тебя разрубили на куски, а потом сбросили со стены. Но спасибо, что вылечил меня перед смертью, хоть это и не имеет смысла.

Уголок его рта приподнимается.

– Разрубили на куски, говоришь?

Очевидно.

–Ты самый большой мужчина, которого я когда-либо видела.– Я пожимаю плечами, с трудом подавляя желание поморщиться, потому что этот гвоздь невероятно болезненный. Теперь, когда моя кожа больше не распущена на ленточки, это стало очевидным. – Я никак бы не смогла дотащить тебя до края после того, как перерезала тебе горло.

– Но ты этого не сделала…

Я хмурюсь, недовольная тем, что он бросает мне в лицо мои неосторожные слова.

От него хорошо пахло.

Я облажалась.

Не стоит на этом зацикливаться.

– Щипцов здесь нет, – говорит Бея, и слабая улыбка мгновенно покидает лицо короля, когда он встает.

– У меня есть несколько в седельной сумке, но мне понадобится время, чтобы добраться туда и обратно, – сообщает он, направляясь к окну, закрытому круглым старым, полусгнившим ставнем. – Сколько у нас врем…

– Дай мне клинок. – Я взмахиваю рукой в воздухе, звеня цепями. – Я вырежу его.

Король резко замолкает, и они оба смотрят на меня так, будто я только что вежливо попросила его обнажить горло, чтобы я могла его перерезать.

Я закатываю глаза.

– Я не причиню тебе вреда. Белый флаг, помнишь? Но и не верну его, так что не стоит давать мне тот, к которому ты особенно привязан.

Хуже потери хорошего клинка может быть только потеря всех хороших клинков.

Кончики моих пальцев покалывает от желания вонзить их в горло Рекка Жароса и вырвать ему трахею голыми руками. Теперь, когда меня вылечили, беспомощность еще больше уязвляет. Если бы не эти гребаные цепи, я была бы более чем в состоянии отправиться охотиться на него.

– Я могу наложить мазь, – предлагает Бея, обращаясь к королю, словно меня здесь и нет.

–Это глупая идея,– ворчу я, возвращаясь к разговору.– У меня гвоздь в плече.

Теперь, когда мы все говорим об этом, я все больше и больше злюсь, что умру с этой штукой внутри, и, думаю, вполне справедливо, что я хочу найти утешение везде, где смогу, спасибо большое.

Я отодвигаюсь от спинки кресла и поворачиваюсь так, чтобы как следует разглядеть короля.

– У тебя есть клинок, не сомневаюсь. Дай его мне, – говорю я, протягивая руку. – Любой клинок. Я не привередлива. Позволь мне немного покопаться в плече. Можешь закрыть глаза, если тебе неприятно.

Он прочищает горло, ни на секунду не отрывая взгляда от моей обнаженной груди, выставленной на всеобщее обозрение, а затем отворачивается и берется за деревянный ставень окна. Сдвинув его в сторону, он выглядывает наружу, бормоча под нос проклятия.

– В мази есть риндлерот?

Чтобы заглушить боль?

Интересно.

Он хочет облегчить мои страдания, когда я стою на пороге смерти. А я только что заказала клинок с зубьями, чтобы было легче его разделывать.

– Есть, – отвечает Бея, роясь в большой кожаной сумке, которую она разложила на рабочем столе. Она достает банку, словно это какой-то трофей, и я хмуро смотрю на комковатую зеленую пасту внутри. – И ферментированная рыбья икра.

Для дезинфекции. Но самое главное – чтобы от тебя пахло так, будто на тебя нагадили.

Нет, спасибо.

– Знаете что? – говорю я, пытаясь натянуть тунику. – К троггу все это, я в порядке. Даже почти не болит. Пусть птенцы подавятся.

– Сделай это. – Король возвращает ставень на место, перекрывая поток лишнего света. – У нас нет времени вырезать гвоздь, – говорит он, уставившись на меня взглядом, который пронзает насквозь и выходит с другой стороны. – Аврора вот-вот взойдет.

Мое сердце начинает биться так быстро, что меня почти тошнит.

Дерьмо…

Похоже, пришло время умирать.

Я бросаю косой взгляд на пустую камеру Врука, раскачиваясь из стороны в сторону и прижимаясь спиной к камню: зуд местами пронизывает до костей, вызывая желание разорвать в клочья все труды Беи, лишь бы устранить эти неприятные ощущения.

Похоже, король-инкогнито выполнил свое обещание, пока меня не было. Надеюсь, Врук наслаждается своим клыком саберсайта, а не отдал его какому-нибудь зверю, которому он раньше принадлежал.

Я не настолько глупа, чтобы полагать, что этот острый подарок, который я получила, не предполагает встречной услуги. Мало кто помогает другим в этом мире, не ожидая ничего взамен.

Не просто так меня заманили в эту комнату. Мне еще только предстоит выяснить, в чем заключается подвох.

Одернув тунику, я тянусь назад, чтобы потрогать липкую слизь, которую Бея запихнула в дыру, пробитую в моей лопатке, и хмурюсь от едкой вони.

Теперь я умру, воняя тухлой рыбьей икрой, слегка разбавленной травяным ароматом.

Чудесно.

По крайней мере, это, похоже, наконец-то утолило странное, почти навязчивое желание короля избавить меня от боли.

Я хмурюсь.

Возможно, это связано с тем, кого я ему напоминаю? Возможно, исцеление меня как-то успокоило его? Заставило его почувствовать себя лучше?

Наверное, так оно и есть.

Я вздыхаю с облегчением, радуясь, что разгадала загадку. Мне не хотелось оставлять этот вопрос без ответа перед моим скорым концом.

Капля воды падает мне на нос, напоминая о том, что я нахожусь в камере. В ожидании смерти.

Что это мои последние минуты.

Дерьмо.

Оглядываясь вокруг, я вижу спящие фигуры других заключенных, завидуя их глубокому, размеренному дыханию…

Сейчас было бы неплохо поспать. Я могла бы оказаться где-то в другом месте.

Где угодно, только не здесь.

Но я не могу заставить себя погрузиться в небытие. Я слишком взвинчена, как будто в груди бушует гроза, бьющая меня молнией каждый раз, когда я просто думаю о том, чтобы закрыть глаза. Насколько я понимаю, в любой момент за мной могут прийти стражники, готовые утащить меня навстречу моей огненной гибели.

У меня внутри все сжимается.

Я отгоняю эти мысли, но они продолжают биться в меня, совсем как Нуж. Прижимаются ко мне.

С Нуж мне это нравилось.

Сейчас я это ненавижу.

Я набираю полную грудь воздуха и медленно выдыхаю, ковыряя кожу по бокам от ногтя.

Не думай.

Не думай.

Не думай.

Я закрываю глаза и притопываю ногой под тихую успокаивающую мелодию, звучащую в глубине моего сознания в такт каплям влаги, падающим с потолка.

Шлеп.

Шлеп.

Шлеп-шлеп.

Волоски на моих руках встают дыбом.

Я резко открываю глаза.

Мой взгляд притягивает колебание искаженного воздуха по ту сторону решетки – не выше колена. Я прищуриваюсь, когда искажение отодвигается в сторону, открывая взору скорчившееся существо с диким спутанным мехом цвета снега, который сочетается с бровями и ресницами, но контрастирует с гладкой бледно-розовой кожей на лице, шее, ногах и руках.

Уно позволяет своему плащу упасть на землю лужей чернильной ткани, покрытой светящимися рунами, и улыбается мне озорной улыбкой, демонстрируя острые зубы.

Сердце в моей груди сжимается так сильно, что я боюсь, как бы оно не треснуло посередине.

– Что ты здесь делаешь? – шепчу я сквозь стиснутые зубы, наклоняясь вперед и бросая взгляд в тоннель. Мой пульс учащается настолько, что голова кажется легкой и воздушной.

Ее большие пушистые уши подрагивают, когда она прислушивается к звуку.

– Серим говорила с Хозяйкой. Приказала вытащить тебя.

Ледяная ярость бурлит в моем животе.

Конечно, Серим приказала это сделать. А это значит, что она намерена заменить меня кем-то. Чтобы отдать короне другого. Хуже того, она подвергла Уно опасности, чтобы вызволить меня…

Руз, должно быть, с ума сходит от беспокойства.

Уно достает отмычку из одного из многочисленных разноцветных карманов, вшитых в ее шерсть, вытягивается, берет мой замок и вставляет тонкий инструмент в отверстие…

– Стоп.

Ее изящные руки замирают, розовые глаза смотрят на меня, зрачки сужаются. Между ее бровями пролегает морщинка, белый кончик ее длинного хвоста с хохолком подрагивает.

– Убирайся отсюда, Уно. Пожалуйста. Ты не можешь рисковать тем, что тебя поймают.

Она оскаливается, мелкие черты лица складываются в нечто острое и ужасающее.

– Ты не Хозяйка. – Ее слова вспарывают мою кожу, оставляя жгучий след. – Ты не командуешь мной.

Упрямый мискунн.

Я вздыхаю, снова смотрю в тоннель, потом в ее яростные глаза.

–Они знают, что я представляю угрозу. Если я выживу, они удвоят свои усилия по нашей поимке.– Я делаю паузу, прежде чем нанести финальный удар.– Они найдут Руз.

Уно щелкает зубами и рычит, поджимая губы. Ее хвост устремляется вперед, касаясь моей щеки.

Ее глаза переливаются всеми цветами радуги.

Она застывает неподвижно, ее и без того бледный цвет лица светлеет настолько, что кожа становится полупрозрачной там, где она тоньше всего: на висках, на внутренней стороне хрупких запястий, на сгибах узловатых ног.

Молчание затягивается, пока она погружается в одно из своих редких видений, и я сглатываю, наблюдая, как в ее глазах пляшут искорки. Розовые частички застывают, всплывая на поверхность и мерцая красным в теплом свете.

Ее хвост отлетает от моего лица так быстро, словно я сделана из огня, прерывистое дыхание вырывается из ее пасти с острыми зубами. Она моргает, вынимает отмычку из замка и опускается на корточки. Остатки надежды, о существовании которых я даже не подозревала, бьются о мои ребра.

– Ты знаешь, что я права…

Она прячет отмычку в маленький розовый кармашек.

– Хозяйка умрет, если ты не пойдешь в этот Колизей. И Серим тоже. Я видела это.

Моя грудь сжимается, и я киваю.

Тогда решено.

– Я не удивлена, – шепчу я, заставляя себя улыбнуться. – Я разозлила Гильдию знати. Очень сильно. Думаю, они перевернут город вверх дном, чтобы найти меня, если я не попаду на казнь.

– Так и будет, – говорит она с абсолютной уверенностью. – Я передам свои видения Хозяйке. Она передаст их своему хозяину. А тот передаст их своему хозяину.

Моя улыбка смягчается.

– Сделай это, Уно.

Она достает из кармана оранжевого цвета кусочек угля.

– Подойди, – говорит она, поднимая его, чтобы я увидела.

Я хмурюсь.

Бросив еще один взгляд в тоннель, я поднимаю свою металлическую планку, чтобы цепи не волочились по земле, и иду вперед. Уно жестом предлагает мне прислонить голову к двум прутьям, и металл прижимается к моему лицу.

Ее нижняя губа подрагивает, когда она проводит куском угля по моему лбу.

Я сразу же узнаю форму, которую она рисует, – настолько хорошо мне знакома луна, которую я ищу в небе всякий раз, когда смотрю в сторону Тени.

–Это… правильно, – шепчет она, и я сглатываю странный комок в горле.

– Я знаю.

Она опускается вниз, подтянув колени к щекам, и смотрит на меня, а я смотрю на нее…

У меня на кончике языка вертится вопрос о том, съедят ли меня прямо на столбе или унесут в Боггит и скормят птенцам, несмотря на то что я знаю: ее видения нестабильны. В жизни все может быть иначе. Но я решаю, что лучше оставаться в неведении до самого горького конца.

Я закрываю глаза, не желая говорить слова, которые будут иметь привкус пепла, и слышу, как почти неслышный звук ее шагов исчезает в небытии. Только убедившись, что она ушла, я снова открываю глаза и смотрю в пустоту перед собой.

Прочистив горло, я отступаю к стене, потирая зудящую спину о шероховатую поверхность.

– Почему мяч? – раздается хриплый голос слева от меня.

Я смотрю в сторону мужчины, который, как я думала, спит, свернувшись калачиком под своим грязным одеялом. Вместо этого он наблюдает за мной сквозь решетку.

– Это луна.

Он хмурится.

– Тогда почему луна?

Я снова устремляю взгляд вперед, постукивая ногой в такт успокаивающей мелодии, звучащей в моей голове.

– Потому что они падают.

Даже когда мы этого не хотим.

Меня ведут по тесному, переполненному народом Рву в сопровождении слышащих песни стихий солдат короны, а с неба падают хлопья снега, устилающие землю, – ледяное покрывало для моих босых ног, ступающих мимо молчаливых горожан.

Непривычно, что меня ведут в Колизей под охраной стражников, перед рядами молчаливых свидетелей, обилие объявлений на стенах, оповещающих о моем задержании и времени казни, проливает свет на эту загадку.

Зеваки смотрят, как я пробираюсь по узкому проходу в толпе, по обеим сторонам которого, словно заградительные столбы вокруг стада, стоят другие солдаты Сумрака. Мечи висят у них на бедрах, прищуренные глаза оглядывают толпу, возможно ожидая, не попытается ли кто-нибудь из повстанцев спасти меня.

Помочь мне.

Я уверена, что они не станут вмешиваться. Не после видения Уно.

Поэтому я высоко поднимаю голову, проходя мимо знакомых мне лиц фейри и некоторых существ, которым я начала доверять за прошедшие фазы. Другие члены нашей группы, успевшие сыграть небольшие, но значимые роли в моей жизни, прежде чем я насадила себя на меч, который оттачивала всю свою жизнь.

Для меня их лица сияют, как луны.

Я надеюсь, что они, как и те, что в небе, не упадут. И печалюсь о том, что меня не будет рядом, чтобы увидеть, как это королевство восстановит свое былое великолепие. Серим добьется этого, я знаю.

Рано или поздно.

Как бы я ее ни ненавидела, эта сука не умеет проигрывать. Крупицу надежды я унесу с собой.

Слуги короны с каменными лицами несут чашу с тем, что, как я могу предположить, является кровью какого-то животного, и обрызгивают меня ею. Металлический запах окружает меня, когда гром летящих молтенмау наполняет небо, с гулким звуком их мощные крылья ритмично колотят воздух… колотят…

Так же, как колотится мое сердце.

Снежинка падает на кончик моего носа, и я, улыбаясь, поднимаю глаза, уверенная, что все остальные думают, будто я страдаю от холодной погоды. Но мне интересно, знает ли наша богиня воды, что это совсем не так? Что если Рейн провожает меня ледяными слезами, которые на самом деле приносят мне чувство успокоения, охлаждая огонь в моих венах и гнев в сердце? В любом случае в этом больше нет смысла. Больше нет.

Все кончено.

Все сделано.

Я пойду навстречу своей гибели, сожалея лишь о двух вещах: о том, что мне так и не довелось освежевать Рекка Жароса от члена до горла, и о том, что я не смогла ощутить жизнь так, как рассказывала Фэллон прежде, чем ушла. Эту прекрасную, дарящую силы свободу, которая всегда была недосягаема.

Сожаления, словно осколки, вонзаются в мое сердце, когда меня ведут к лестнице, вырубленной в северной части стены, и я зигзагами поднимаюсь по пролетам, пока не оказываюсь достаточно близко к облакам, чтобы поймать их ртом.

Чтобы почувствовать их вкус.

Оказавшись на вершине стены, я привстаю на цыпочки через каждые несколько шагов и вытягиваю шею, решив украдкой взглянуть на луну, которую я так люблю… в последний раз.

Еще немного выше – и я, возможно, смогу…

Я смотрю на низкие извергающие снег облака, которые покрывают небо во всех направлениях, скрывая луны.

Абсолютно все.

Сердце замирает, глаза щиплет.

Меня заталкивают в тоннель, украшенный горящими светильниками, и я рычу, когда камень и пламя заслоняют собой облака. Топот сапог эхом отражается от стен, и я уверена, что эти сапоги давят мне на грудь тяжестью моего разочарования, ломая ребра. Сжимая мои легкие.

Отмахнись от этого.

Запихни подальше.

Я поднимаю подбородок, когда мы сворачиваем в другой тоннель, а затем меня ведут вверх по винтовой лестнице, которая выходит на центральную сцену Колизея – такую огромную, что я чувствую себя комком грязи на дне водоема.

Крошечным.

Незначительным.

Прочный каменный навес, венчающий здание, укрывает первый ярус сидений, защищая оживленных стихиалей, которые пришли посмотреть на мою смерть и готовы рискнуть жизнью, лишь бы стать свидетелями этого жуткого зрелища.

Они смеются, ахают и перешептываются, указывая в мою сторону, когда я прижимаюсь спиной к деревянному столбу, а мои ноги тонут в слое снега.

Я машу им рукой и улыбаюсь.

– Спасибо, что пришли проводить меня! – кричу я, а за этим следует тихое «придурки».

Стражники прижимают мои руки к бокам, обвязывая меня витками волокнистой веревки, пока я не оказываюсь зафиксирована так крепко, что трудно нормально вздохнуть. Они спускаются по лестнице, пока мои легкие борются со стягивающими путами.

Под ребрами вспыхивает паника.

Я в ловушке. Беспомощна.

Так невероятно одинока.

Осознание этого пронзает меня насквозь, и страх смешивается в моих венах с бурлящей кровью. Дыхание становится резким и быстрым, а та ужасная дрожь, которая сотрясала меня в камере, возвращается с удвоенной силой.

Видимо, заметив мой внезапный дискомфорт, некоторые из стихиалей смеются, и их смех летит в меня, словно брошенные камни.

Щеки пылают, но я отказываюсь смотреть на них снова. Вместо этого я устремляю свой взгляд в небо, широко раскрывая глаза при виде ярких чудовищ, кружащих в вышине, прорезающих облака и смешивающих красивые цвета в радужную оболочку, сфокусированную на…

Мне.

Хлопья снега падают мне на волосы и лицо, пока я пытаюсь остановить стук зубов и замедлить поверхностное, судорожное дыхание.

Это кошмар, от которого я собираюсь проснуться. Как и в случае с любым другим кошмаром, ты не просыпаешься, пока он не сломает тебя настолько, что ты вырвешься на свободу.

Вот и все…

Я просто должна сломаться. Тогда я буду свободна.

Мое внимание привлекает суматоха в императорской ложе, и я вижу, как сквозь строй расступающихся солдат движется женщина. Ее бледное лицо так резко контрастирует с красной короной, венчающей копну рыжих волос.

Королева…

Не думала, что она посещает такие мероприятия. Видимо, я достаточно важная особа, чтобы заслужить эту привилегию.

Звенит колокол для кормления, и мой следующий вздох ощущается как удар по горлу, каждый удар колокола пробирает меня до костей, когда ее императорское высочество достигает балюстрады. Ее взгляд падает на меня, и она замирает, глаза расширяются от вспышки… чего-то.

Шока?

Неверия?

Узнавания?

Я не могу определить. У меня нет времени на то, чтобы раздумывать об этом, и я позволяю своему вниманию переключиться на стаю зверей, заполонивших небо…

Творцы.

На каменный навес приземляется массивный молтенмау, желто-оранжевое оперение которого делает его похожим на разъяренное пламя, пришедшее поглотить меня. Я вздрагиваю, когда он опускает свой длинный заостренный клюв и с визгом взмывает в небо, разгоняя более мелких тварей, которые уже начали спускаться в чашу Колизея.

Так близко.

Его щелевидные зрачки расширяются, и он щелкает своим массивным клювом по воздуху прямо перед моим лицом. Как тренировочный укус.

Я выдерживаю алый взгляд дракона – меня обдает порывом ветра.

Молтенмау поворачивает голову влево, издавая трель в адрес второго зверя почти таких же чудовищных размеров, прижавшегося к навесу с другой стороны здания. Он разевает клюв и издает свой собственный пронзительный визг, извергая дым и слюну.

Я поворачиваю голову, пытаясь укрыться от взрыва, и мой взгляд устремляется прямо в императорскую ложу.

Королева судорожно сжимает балюстраду, крича на стоящих за ней солдат; солдаты переводят взгляды с нее на меня, их лица бледны, как пергамент.

Ее широко открытые безумные глаза встречаются с моими, и в этих зеленых глазах есть что-то такое, что тревожит покой моего внутреннего озера. Слезы текут по ее щекам, и она начинает произносить слова, которые я не могу услышать… но могу увидеть.

Могу узнать.

Она поет песню Клод, умоляя ее создать воронку.

Закрутиться вихрем.

Воздух вокруг меня превращается в кружащуюся метель из снега и льда, сквозь которую почти невозможно что-либо разглядеть. Столб, к которому я привязана, раскачивается так, словно вот-вот оторвется от сцены, мои волосы грозят быть вырванными с корнем, кончики тянутся вслед подхватившему их вихрю.

Два молтенмау с визгом срываются с крыши, крылья бьют по воздуху, который вырывает яркие перья из их подбрюшья, разбрасывая их по воронке, которая гонит тварей обратно к облакам.

Сквозь свирепый снежный вихрь, хлещущий по лицу, я снова встречаюсь взглядом с королевой: ее грудь сотрясается от рыданий, а на лице теплая улыбка.

Понимание опускается в мой живот, как тяжелая пища после долгого голода, и я хмурюсь…

Она пытается отпугнуть драконов.

Она…

Она спасает меня…

Глубокий низкий звук сотрясает воздух, раздаваясь со всех сторон одновременно.

Ту-думп.

Ту-думп.

Ту-думп.

Весь свет исчезает из Колизея, его затмевает ужасная тьма, которая поглощает меня почти целиком.

Толпа с криками срывается со своих мест и бежит к выходу, некоторые в панической спешке натыкаются друг на друга. Королева отрывает от меня взгляд и, вытаращив глаза, смотрит куда-то за крышу здания. Меня охватывает смятение, и я делаю то же самое.

Мое сердце замирает, дыхание сбивается, когда самый большой саберсайт, которого я когда-либо видела, опускается в Колизей, взмахивая своими широкими крыльями. Вытянув свои гигантские когти, он цепляется за изогнутый навес, опускаясь всей массой на конструкцию, которая больше не выглядит крепкой и прочной. Не по сравнению с этим чудовищем цвета лужи засохшей крови, кажущейся черной в тех местах, где лучи отраженного света не касаются его чешуек, каждая из которых размером с тарелку.

Кажется, весь мир содрогается, по камню бегут трещины, куски отламываются и падают вокруг меня, раздавливая тех из знати, кто не успел удрать достаточно быстро.

Яростные вопли паники и боли сотрясают воздух.

Дракон расправляет крылья в нереальном размахе, раздвинутые мембраны вибрируют от силы песни королевы, когтистые кончики тянутся так далеко, что я представляю, как они могут обвиться вокруг Колизея не один раз.

– Дерьмо, – бормочу я, недоумевая, зачем такому огромному зверю беспокоиться о таком крошечном кусочке пищи.

Разве что…

Я нужна ему для его детенышей.

У меня сводит желудок.

Я не только умру, но и сделаю это медленно и в самом жарком месте на свете.

Гондраг… гнездовье саберсайтов.

Король был прав: меня преследуют призраки. Обозленные духи тех, кого я не удосужилась обезглавить, заманили это чудовище на мою казнь и теперь смеются вволю.

Хорошо для них.

Дерьмово для меня.

Весь воздух со свистом вырывается из моих легких, когда дракон с шумом опускает голову в чашу. Его квадратная морда усеяна рогами и клыками, которые изгибаются и превращают ее во что-то чудовищное. Он обдает меня обжигающим дыханием, глядя на меня чернильными шарами, окруженными озерами из тлеющих углей.

Что-то вырывается из глубин моего внутреннего озера, словно сеть, поглощающая мое окаменевшее сердце. Когти впиваются в каменную плоть, вливая в меня песню, которая подбирается к горлу и выкатывается на язык, словно шар ледяного пламени, разжимая челюсти.

Она льется в ритме с моим учащенным сердцебиением, мой пронзительный голос прорывается сквозь шум. Это не обычный язык, а что-то… другое.

Что-то, чего я не понимаю. И, вероятно, должна попытаться понять.

Дракон моргает, наклоняя голову, а незнакомая мелодия бьется о мои зубы, словно ледяные осколки инея и снега…

Я хмурюсь.

Неужели зверь слушает мои слова?

Он… переваривает их?

Вместо меня?

В моей груди зарождается крошечная надежда. По крайней мере, до тех пор, пока саберсайт не открывает свою огромную пасть и не издает ужасный рык: всплеск пламени, сдобренный вонью жареной плоти. Сердце замирает, когда я смотрю на вспышку у основания его ребристого горла, ожидая испепеляющего взрыва.

Огня.

Чудовище приходит в движение.

Острые зубы смыкаются вокруг меня, погружая в кромешную тьму, жаркую и влажную. Треск обрушивается на меня со всех сторон, прежде чем столб, к которому я привязана, отрывается от помоста и кренится в сторону, увлекая меня за собой.

Ужас погружает меня в забытье.

Последний сон я сплю в вольере, прижавшись к шелковистому хвосту свернувшейся клубком Слатры, и вижу счастливые сны. О том, как Хейден впервые полетел на спине Аллюм, сияя улыбкой, и они оба оглашали небо победными криками. Мы были в восторге от прогулки, которую совершили вместе, залитые лунным светом, парящие между зубчатыми горными вершинами. Снежные вихри кружились за нами от головокружительных взмахов шелковистых хвостов наших мунплюмов, и Хейден был живее, чем когда-либо.

Я спала в вольере, видя счастливые сны, пока моя семья спала на своих тюфяках, с которых уже никогда не поднимется. Пока какой-то яд, который они проглотили, проникал в тела и убивал их.

Маха.

Паха.

Хейден.

Я знаю, что их последние минуты были мучительными. Я видела это в их выпученных глазах. В неестественном изгибе их ртов, которые больше не улыбнутся, не споют и не прошепчут мое имя, как бы сильно я ни обнимала их и как бы громко ни кричала, моля очнуться.

Эта огромная боль… Она заполняет всю мою грудь и не дает дышать. На меня наваливается такая тяжесть, что кажется, будто я никогда больше не смогу сдвинуться с места. Да и вряд ли захочу…

Как может тот, которого ты так сильно любишь, быть здесь в одно мгновение – и исчезнуть в следующее?

Просто… исчезнуть?

Аллюм, Натэй и Аккери проносятся мимо окна, визжа и выпуская пламя. Каждый раз, когда они кричат, на моем сердце появляется все больше трещин.

Они знают, что что-то не так.

Но у меня не хватает духу показать им, что они потеряли. Пока нет. Я все еще надеюсь, что, открыв глаза, обнаружу, что все это было одним большим, ужасным кошмаром.

Помощники Махи и Пахи говорят, что я должна их отпустить. Что мы должны вернуть их тела стихиям. Творцам, которые не смогли быть рядом с ними, когда они больше всего в том нуждались.

Это кажется слишком непоправимым.

Я не хочу, чтобы это было наше последнее объятие. Последний раз, когда я смотрю в их глаза и говорю, что люблю их.

Я не хочу, чтобы и эта их часть тоже исчезла.

Они говорят, что мне нужно надеть диадему Махи теперь, когда она наконец-то освободила ее голову, но только после того, как высосала из ее тела всю жизнь до последней капли и сделала неузнаваемой. Теперь Творцы не перестают кричать, выплевывая шипящие слова, которых я никогда раньше не слышала. Слова, которых я не знаю и не хочу знать. Не сейчас.

Думаю, они тоже хотят, чтобы я надела диадему.

Маха как-то сказала мне, что никогда не чувствовала такой близости смерти, чем в тот момент, когда опустила ее на свой лоб, так что, возможно, я, наконец, надену ее… хотя бы для того, чтобы испытать именно это.

Близость.

В моей новой клетке пахнет огненной смертью и серой – рыхлая, вздымающаяся чернота, которая рычит вокруг меня, издавая гулкие звуки, отдающиеся эхом. Булькающие, скрежещущие звуки и барабанный бой…

Крыльев.

Ту-думп.

Ту-думп.

Ту-думп.

Я стону, мое лицо покрывает липкая слизь, которая так и норовит утопить меня, заливая голову и растекаясь по волосам при каждом резком повороте, подъеме и головокружительном падении.

Зазубренное лезвие страха пронзает мою грудь.

Саберсайт не разжал челюсти и не перемолол меня стеной сабель, о которую трется мое колено. А это значит, что я, к сожалению, оказалась права. Есть только одно место, куда мне суждено попасть, если я не захлебнусь в его слюне до того, как мы туда доберемся…

Это чудовище тащит меня в Гондраг, чтобы скормить своим отродьям.

Дерьмо.

Я понятия не имею, как долго мы находимся в воздухе. Не представляю, как быстро может лететь этот зверь со своим огромным размахом крыльев. За пятнадцать ведер кровавика в городском вольере Гора можно купить рискованный билет в один конец в Гондраг для тех, кто достаточно глуп, чтобы попытаться украсть яйцо саберсайта. Но, как говорят, на это уйдет семь циклов авроры – если вы вообще туда доберетесь.

У меня точно не хватит сил пережить семь циклов авроры у него в пасти.

Я издаю булькающий звук, находя слабое утешение в осознании того, что, скорее всего, умру раньше, чем меня выплюнут в гнездо из расплавленного камня рядом с выводком маленьких голодных версий этой твари.

Дрожь пробегает по моей спине, когда я представляю, как они доедают то, что от меня останется, изрыгая пламя, которому не хватает силы, чтобы покончить с моей жизнью. Я определенно либо одержима, либо проклята – либо и то, и другое.

Внезапно и без предупреждения чудовище начинает падать.

Мои кишки впечатываются в позвоночник, а сила падения смещает деревянный столб в пасти чудовища и отбрасывает меня назад. Я резко останавливаюсь у задней стенки его глотки, выпучив глаза, и смотрю в ребристую пещеру на языки пламени, кипящие у ее основания и обдающие меня таким яростным жаром, что я удивляюсь, как плоть не плавится на моих костях.

Прошлое и настоящее перемешиваются, разъедая мои внутренности…

Еще один крошечный толчок назад – и этот огонь поглотит меня.

Наконец-то он доберется до меня.

Сердце колотится быстро и сильно, я закрываю глаза и крепко зажмуриваюсь. Постукивая ногой по столбу, я напеваю веселую песенку и представляю себя где-нибудь в холодном и темном месте, где снежинки осыпают мое запрокинутое к небу лицо:

Внезапно меня выдергивает из глотки чудовища и швыряет вперед. Бревно с такой силой падает на изогнутую стену клыков, что я чувствую, как мой мозг бьется о внутреннюю поверхность черепа.

Ритмичного стука крыльев больше не слышно…

Неужели мы… приземлились?

От предвкушения, скручивающего кишки, у меня под языком покалывает.

Творцы, вот оно. Сейчас меня выплюнут в гнездо и съедят.

Я не хочу быть съеденной.

Вокруг меня раздается грохочущий звук, и дракон разжимает пасть. Между остриями его чудовищных клыков, каждый из которых намного больше меня, тянутся ниточки слюны. В увеличивающуюся щель пробивается яркий свет, до боли режущий мне глаза.

Я все еще щурюсь, когда зверь опускает голову, просовывает язык под бревно и выплевывает меня, как кусок мусора.

Мое сердце подскакивает к горлу, когда я взмываю в небо, давя в себе крик, грозящий вырваться наружу.

Благодарю.

Я отказываюсь умирать с воплем на губах. Я буду рычать, проклинать и огрызаться на этих маленьких колючих огнедышащих ублюдков, пока они не вырвут мне глотку.

Гравитация тянет меня вниз, и я падаю лицом во что-то теплое… рыхлое… что не позволяет дышать. Гораздо мягче, чем я представляла себе гнездо саберсайта. И жар не обугливает кожу, как я ожидала, хотя я уверена, что его отродья устранят этот недостаток.

Столб, к которому я до сих пор привязана, дергается назад и снова опускается, так что я оказываюсь лежащей на нем, а не наоборот – как идеально поданное блюдо на палочке.

Эти детеныши должны быть огромными. И сильными. И им, должно быть, нравится играть со своей едой.

Чудесно.

У меня сводит желудок, и слюна саберсайта поднимается к горлу. Я поворачиваю голову, и меня рвет, я кашляю, хриплю, кишки сводит судорогой, когда из меня извергается… все.

В перерывах между спазмами и стонами я приоткрываю глаза и вижу стоящего надо мной мужчину со скрещенными руками и хмурым выражением на красивом лице. До боли знакомого, который теперь наблюдает, как меня рвет на очень мелкие камешки, которые, должно быть, являются песком.

Я слышала об этом. Первое впечатление имеет значение, и, к несчастью для этого песка, который сейчас царапает мои глазные яблоки и облепляет лицо и волосы, мы начали неудачно.

Однако я жива, и в данный момент не сгораю заживо, и меня не рвут на части. Осознание этого превращает мои рвотные позывы в смех, сотрясающий мою грудь и звучащий как один из маниакальных приступов Клод.

– Я так рада, что это ты, – выдавливаю я из себя между приступами утробного смеха. – Теперь я, наконец-то, получу удовольствие от того, что убью тебя.

– Я только что спас тебе жизнь, – бурчит в ответ король-инкогнито, подняв брови. Черный плащ развевается под порывами ветра, который швыряет мне в глаза еще больше гребаного песка. – Может, благодарность будет уместнее, чем кинжал, приставленный к моему горлу?

– Если бы ты почти утонул в слюне саберсайта, ты бы с этим не согласился, – заявляю я, вглядываясь в его задумчивое лицо с уверенностью того, кто не закован в железо и не привязан к столбу. – Как насчет того, чтобы поменяться местами? Посмотрим, что ты почувствуешь, когда немного помаринуешься в его пасти. Уверена, ты захочешь перерезать мне горло.

Король склоняет голову набок, его голос звучит раскатисто, когда он произносит:

– Ты бы предпочла, чтобы я вытащил тебя из твоей камеры? Увез тебя из Гора, оставив Гильдию знати неудовлетворенной, все еще жаждущей крови твоей мятежной группы? Возможно, в пасти Райгана ты ударилась головой, потому что все разумные мысли ее покинули.

Райган…

Значит, это король Пекла – Каан Вейгор. Вполне уместно, и мне просто в очередной раз повезло, что меня похитил внушающий страх таинственный король, а не тот, кто, по-видимому, все еще оплакивает свою умершую королеву. Похоже, у того есть сердце. А у этого, как я слышала, есть только очень голодный дракон и связь с Булдером, достаточно сильная, чтобы разрушить город одним словом.

Прекрасно. Думаю, я попрошу Райгана снова схватить меня и доставить прямо в Гондраг. Выплюнуть в гнездо. Лучше я попытаю счастья с кучкой голодных птенцов.

–Я ударилась головой, спасибо тебе большое. А еще я почти захлебнулась слюной твоего дракона, меня чуть не проглотили, и сейчас от меня разит мертвечиной, и эта вонь, наверное, никогда не смоется. А теперь развяжи меня, чтобы мы могли покончить с этим.

– Ты не боишься Райгана?

Я перевожу взгляд с его массивной фигуры на зверя у него за спиной, который сидит на задних лапах, прищурив на меня чернильные глаза и выпуская пар из раздувающихся ноздрей, и игнорирую укол страха, который пытается проникнуть в мое покрытое мозолями сердце.

Я часто думала, что фейри похожи на своих питомцев. Этот случай – не исключение.

И зверь, и мужчина – горы мускулов, отбрасывающих тени на песок цвета ржавчины. Их тлеющие глаза пронзают мою душу беспощадными взглядами, пленяя и присваивая что-то у меня в груди, и я понимаю, что любая попытка освободиться не приведет ни к чему хорошему. Что хватка будет только усиливаться, пока мои глаза не выскочат из глазниц, а изо рта не хлынет кровь.

Они оба пугают своей силой и мощью. На обоих страшно смотреть… в совершенно разных смыслах.

Я прочищаю горло, движением головы отбрасываю с лица мокрые от слюны волосы и, прищурившись, поднимаю глаза на короля, который смотрит на меня в ответ с таким же сухим выражением, как и окружающая нас выжженная местность.

–Ни один зверь не может быть приручен настолько, чтобы держать в пасти живую еду, если она не предназначена для его потомства, а твой зверь, похоже, любит поесть, – говорю я, бросая еще один взгляд на Райгана и гадая, сколько живых существ он сожрал, чтобы стать такого размера. – Он бы проглотил меня, если бы я его хоть чем-то разозлила. Веревки. Быстро.

Каан продолжает наблюдать за мной, не двигаясь с места. Он даже не вспотел, несмотря на яростный солнечный свет, бьющий в лицо и подчеркивающий его сильные выразительные черты, которые грозят отвлечь меня от моих убийственных мыслей.

Снова.

– Быстрее, я начинаю обгорать.

– Если ты убьешь меня, то застрянешь на Болтанских равнинах без средства передвижения и без доступа к воде, а с такой кожей ты увянешь, как мунплюм, попавший под солнце, и умрешь еще до восхода авроры, – отвечает он, констатируя очевидное. Я уже чувствую, как у меня горит кожа. – И это в том случае, если Райган оставит тебя в живых после того, как увидит, что я истекаю кровью на песке. Может, сейчас ты ему и нравишься, но я могу заверить тебя, что он предан мне.

Я хмуро смотрю на тварь, которая выпускает из раздутых ноздрей еще больше клубов дыма. Из его груди вырывается могучий рев, который заставляет меня представить, как я оказываюсь между его клыков и превращаюсь в кашу из осколков костей и пенистой крови.

– К тому же у тебя нет оружия, плечо гноится из-за гвоздя, и, если я не ошибаюсь, ты не ела почти две фазы. Как насчет того, чтобы мы снова взмахнули белым флагом и ты подавила желание убить меня до тех пор, пока не поешь, не искупаешься и не перестанешь страдать от инфекции, которая начинает распространяться по твоей крови, а?

Он полон драконьего дерьма.

– Единственная инфекция, от которой я страдаю, напрямую связана с твоим самодовольным присутствием.

–Ошибаешься. – Его верхняя губа приподнимается, обнажая длинные и заостренные клыки, отчего мышцы внизу моего живота напрягаются.

Странно.

Он приседает, заслоняя солнце, и тянет за ворот моей туники с такой силой, что пуговица отлетает.

– Что ты…

Он засовывает палец в рану на моем плече, и острая боль, словно раскаленная кочерга, пронзает мышцы, сухожилия, кости…

Я вскрикиваю, о чем тут же жалею.

Никто не заставит меня кричать. И уж точно не он.

Его палец с хлюпаньем выходит, и я рычу сквозь оскаленные зубы, делая короткие, резкие вдохи, никак не помогающие утолить ярость, вздымающуюся в моей груди, подобно бушующему драконьему пламени.

Он нюхает свой окровавленный палец, и следующие слова вырываются из него с такой злостью, что я почти осязаю их своей покрытой мурашками кожей.

–Я чувствую это по запаху.

Влажное тепло сочится из свежей раны, пока я изучаю все части его тела, которые мне хотелось бы отрезать.

–Я… действительно хочу… убить тебя.

– Прекрасно понимаю, – бормочет он, стряхивая мою кровь со своей руки. – Но сейчас не время.

Я смотрю на зверя у него за спиной – он расправил крылья, греясь на солнце, – затем перевожу взгляд дальше, на то, что нас окружает: вокруг нас простирается покрытый рябью песок, частички которого поднимаются и разлетаются медными вихрями. Воздух над ним тоже колышется, искажая мутно-голубой горизонт, усеянный темными лунами, настолько близкими, что, кажется, я могу дотянуться до них и подержать в ладонях. Серебряные ленты авроры переплетаются с могильными камнями, служа единственным украшением этой выжженной местности.

Здесь нет холмов. Нет деревьев. Ни камней, ни скал, ни валунов.

Никаких признаков жизни.

И уж точно нет воды…

Только я, король и дракон размером в половину горы.

Отлично.

– Белый флаг – это белый флаг, – говорит он, опираясь локтями на согнутые колени и наклоняя голову набок. – Могу ли я освободить тебя и поверить, что ты не станешь пренебрегать правилами нашего… соглашения?

– Скорее всего, нет.

– По крайней мере, ты честна, – бормочет он, глубоко вздыхая.

Он тянется к голенищу сапога и достает бронзовый клинок в форме лепестка.

Проклятье.

Надо было соврать.

Я дергаюсь, шипя сквозь стиснутые зубы, когда он подносит лезвие к моей груди, просовывает его под веревку и… разрезает ее.

Часть веревки распутывается, позволяя мне сделать первый глубокий вдох с тех пор, как я была привязана к забытому Творцами столбу.

Должно быть, мой взгляд выражает степень моего потрясения, потому что в его тлеющих глазах вспыхивает искорка смеха.

– Ты думала, я собираюсь зарезать тебя, заключенная семьдесят три?

– Конечно. Ты же видел, сколько кусков кожи они разложили на земле во время моего суда, и я бы соврала, если бы сказала, что это все. Очевидно, что у тебя есть только мускулы, но нет мозгов.

Он усмехается, перерезая еще одну веревку. Еще одну.

Еще одну.

Я скатываюсь со столба и снова падаю лицом в песок.

Он поднимает меня на ноги и отряхивает, а затем наклоняется ко мне, принюхиваясь.

–Ты права, от тебя дерьмово пахнет.

– Да пошел ты, – бормочу я, и он вскидывает брови.

– Ты хотела убить меня минуту назад. Я не могу за тобой угнаться.

Я фыркаю от смеха.

– Не волнуйся. Немногие могут.

– Это вызов? – спрашивает он, засовывая клинок обратно за голенище.

– Нет. Но я дам тебе шанс отпустить меня.

– От всей души откажусь.

Конечно.

Надеюсь, он не будет возражать, когда я от всей души перережу ему горло.

Он расстегивает плащ, стягивает его с плеч, давая мне возможность увидеть вблизи, как мощно движется его мускулистое тело. Мои щеки пылают, когда он закутывает меня в просторную ткань, закрепляет под подбородком, а затем щелкает меня по носу:

– Очаровательно.

– Я отрежу тебе язык тем клинком, что у тебя в сапоге.

Он накидывает капюшон мне на голову, окутывая меня тенью.

–Я бы предпочел, чтобы ты использовала зубы, но нищим выбирать не приходится.

Я хмурюсь. Понимание приходит медленнее, чем восход авроры. У меня вырывается возмущенный смешок, который быстро обрывается, когда он приседает, берет мою левую лодыжку в одну руку, сжимает цепь в другой и дергает, расправляя плечи. Звено разрывается и взлетает в воздух.

Хорошо.

Он повторяет процесс с другой моей лодыжкой, отрывая кусок цепи, который бросает в сторону.

– У тебя хорошо получается. – Я взмахиваю руками, и металлическая цепь, натянутая между ними, звенит от моего движения. – Продолжай.

Он сухо смотрит на меня и поднимает с земли обрывок веревки. Соединив мои руки вместе, он сдвигает кандалы повыше, затем делает несколько витков вокруг запястий и завязывает узел.

– Это… не то, что я имела в виду.

Он отрывает цепь от кандалов на моих руках, разъединяя звенья, словно они сделаны из глины.

– Я в курсе.

Проклятье.

– Туповатый. Понимаю. Не осуждаю.

Довольно хмыкнув, он поднимается, а затем нагибается, обхватывая меня своими большими руками. Он закидывает меня на спину и поднимает, как мешок с зерном.

–Что ты делаешь?– кричу я, перевешиваясь через его плечо, пока он шагает к… своему дракону. Сердце так сильно бьется в горле, что я почти задыхаюсь.– Каан, нет. Я не соглашалась на это!

Его тело напрягается, шаги замедляются, он издает низкий, скрежещущий звук.

– Скажи это еще раз…

– Что?

–Мое имя, Лунный свет. Повтори его еще раз.

Если это поможет мне избежать полета, я буду кричать его в небо, пока у меня не разорвутся голосовые связки.

–Каан. Каан. Каан. Каан. Каан! Теперь опусти меня. Немедленно.

Он набирает воздух в легкие, вся его грудь раздувается, словно он только что сделал первый вдох после глубокого погружения.

– Ты не сказала «пожалуйста», – наконец произносит он и снова идет вперед.

Что…

– Пожалуйста!

– Слишком поздно.

Я собираюсь раздробить его кости и использовать их в качестве зубочисток.

Он подходит к тяжело дышащему зверю. С седла свисают длинные веревки с узлами, украшенные множеством петель для ног, в одну из которых он продевает свой ботинок.

– Засунь меня обратно ему в пасть!

Он рывком поднимает нас по веревке, и я с ужасом в глазах наблюдаю, как земля уходит все дальше и дальше, а затем отказываюсь от борьбы, когда до меня доходит, что я не смогу вырваться или зарезать его, чтобы сбежать.

Достигнув седла из сшитых вместе шкур на спине огромного зверя, Каан преодолевает последние несколько петель, затем перекидывает ногу через седло и усаживает меня к себе на колени.

Я сижу на нем и, приоткрыв рот, смотрю в его глаза, задыхаясь от опьяняющей близости. Он смотрит на меня сверху вниз, его неспокойное дыхание овевает мое запрокинутое лицо – воздух между нами наполняется таким напряжением, от которого у меня мурашки бегут по коже.

Творцы.

Окунувшись в запах кожи и его одурманивающего аромата, я ощущаю, как напряжение разливается в низу моего живота, требуя того, чему все остальные части меня категорически противятся, и размышляю, не спросить ли этого мужчину, как он отнесется к идее потрахаться, прежде чем я перережу ему горло…

Наверное, не стоит.

– У тебя есть время, пока я считаю до десяти, чтобы решить, как ты хочешь сесть, а потом я направлю Райгана в небо, и ты не сможешь это изменить, – выдавливает Каан сквозь стиснутые зубы, и мое сердце бьется все сильнее с каждым его словом.

Я открываю рот, собираясь выплюнуть что-нибудь резкое, когда он произносит:

– Один… Два…

Дерьмо.

Я вздрагиваю, задираю правую ногу вверх, упираясь в его бедро.

– Три… Четыре…

Я пытаюсь встать, но теряю равновесие и снова падаю, прижимаясь лицом к его груди, когда он произносит низким голосом «пять».

–Считай медленнее, – рычу я, упираясь руками в его живот и знакомясь с буграми мышц, которые на ощупь больше похожи на камни…

У меня пересыхает во рту.

– Шесть, – говорит он, и его хриплый голос заставляет мою кожу покрыться мурашками. – Семь.

Определенно нужно двигаться.

Я снова подтягиваю ногу и встаю, пошатываясь.

– Восемь…

Я поворачиваюсь лицом вперед, сердце колотится сильно и быстро, когда я оглядываюсь вокруг, ноги подгибаются от внезапного осознания того, как высоко мы находимся.

И это наша отправная точка.

– Девять…

Творцы, уничтожьте этого мужчину.

Я позволяю своим ногам соскользнуть по обе стороны от седла, идеально приземляясь между его ног с такой силой, что он издает глубокий стон, который вызывает у меня прилив удовлетворения.

– Десять, – щебечу я, и он, прочистив горло, тянется между нами, чтобы поправить себя – несомненно, испытывая боль.

Я улыбаюсь.

– Я не буду возражать, если ты оставишь меня в ближайшей деревне. Я смогу сама найти дорогу, – говорю я, решив, что сейчас самое время нанести удар, раз его член уже пострадал. Похоже, у меня есть два способа избавить себя от его присутствия: убить его или переспать с ним.

– Нравится тебе это или нет, – ворчит он, обхватывает меня за талию и приподнимает, усаживая в более удобное положение, так близко к нему, что щеки горят не только из-за удушающей жары, – ты отправляешься со мной в Домм.

Мое сердце замирает.

Домм…

Немногим удается отправиться в столицу Пекла и вернуться обратно.

Гребаному меньшинству.

Наверное, потому, что все они оказываются внутри чудовища, на спине которого я сейчас сижу. Или так – или у города челюсти, когти и зубы куда острее, чем у того, от кого я чудом спаслась.

Я открываю рот, собираясь возразить, когда Каан протягивает мимо меня руку и хватается за веревки.

–Guthunda, Райган. Guthunda!

Зверь под нами оживает, выдыхая пар, и мне кажется, что весь мир качается из стороны в сторону, когда он начинает двигаться.

– Держись за кожаный ремень, – рычит Каан возле моего уха, отчего по шее снова бегут мурашки, а дыхание становится прерывистым.

Зарычав, я хватаюсь за этот гребаный ремень.

– Знаешь, что я больше всего ненавижу?

– Когда тебе говорят, что делать? – отвечает он, не моргнув глазом.

– Именно.

– Что ж, – отзывается он, дергая полоску кожи, словно проверяя, крепко ли я держусь за нее. Я нахожу это глубоко оскорбительным, поскольку не делаю ничего наполовину. – Какое облегчение знать, что в тебе есть хоть капля инстинкта самосохранения.

–Я бы предпочла клинок, который спрятан в твоем голенище, – ворчу я, когда зверь складывает крылья вплотную к своему телу.

Я чувствую, как в согнутых лапах Райгана нарастает поток энергии, а затем он взмывает в небо, с грохотом взмахивая крыльями, и гравитация впечатывает меня в грудь Каана с такой силой, что весь воздух выбивает из легких.

Мы устремляемся вверх…

Вверх…

Все слова, которые я собиралась произнести, проваливаются в глубины моих кишок, и я крепче вцепляюсь в ремень. Моя голова откидывается назад, в изгиб шеи Каана, его сердце яростно бьется о мой позвоночник, ускоряясь в унисон со взмахами крыльев Райгана.

Мы проносимся сквозь пелену облаков, затем выравниваемся, и кажется, что весь мир вновь обретает равновесие.

Я делаю первый вдох с тех пор, как мы оттолкнулись от песка, и прерывисто выдыхаю.

Я скучаю по пасти дракона. Там было мокро, воняло, была большая вероятность, что меня проглотят, но, по крайней мере, я не цеплялась за жизнь одним-единственным кожаным ремешком, прижатая к мужчине, от которого слишком хорошо пахнет, чтобы его свежевать.

– Ты в порядке? – спрашивает Каан у самого моего уха, и каждая клеточка моего тела трепещет.

Я осмеливаюсь посмотреть вниз, ожидая, что меня разорвет от страха, когда я увижу мир под собой: бесплодные равнины, простирающиеся во всех видимых направлениях, словно рябь на ржавой воде. Вместо этого в моей груди разрастается что-то настоящее. Что-то, от чего я испытываю потребность раскинуть руки, запрокинуть голову и разразиться смехом, глубоким и таким невероятно очищающим, что хочется… плакать.

–Ответь мне, Лунный свет.

В его голосе слышится резкость, которая выводит меня из задумчивости. Напоминает, что я в плену у очередного злобного Вейгора и просто сменила одни кандалы на другие.

Мир проносится мимо, пока я обдумываю вопрос Каана…

В порядке ли я?

– Да, – шепчу я, обнимая странное, головокружительное чувство с нежностью, о которой и не подозревала, опасаясь, что оно сломается, если я сожму его слишком сильно. – Я в порядке.

Песни Творцов сейчас такие тихие, их голоса – лишь отголоски, едва уловимые.

Я не знаю, почему.

Возможно, Эфирный камень забирает у меня так много, что почти не остается сил слушать.

Вот как это ощущается. Как будто мою душу высасывает паутина щупалец диадемы, присосавшихся к моему черепу.

Я ненавижу это.

Я никогда не узнаю, как Маха выдерживала это на протяжении сотен фаз, но, возможно, я понимаю, почему ей потребовалось столько времени, чтобы привести в этот мир Хейдена.

Потом меня.

Возможно, я понимаю, почему она плакала на снегу так много фаз назад, когда мой мир был маленьким, а сердце – наполненным и целым.

У меня едва хватает сил дышать, не говоря уже о том, чтобы есть. В прошлом цикле у меня точно не было сил помогать с подготовкой к церемонии представления. Стоять на ногах, пока Натэй и Аккери обдавали шлейфами голубого пламени костры Махи и Пахи, возвращая их тела стихиям. Вместо этого я сидела в кресле Хейдена и смотрела, как они горят, и мое сердце так болело от того, насколько сильно я не хотела их отпускать, что я чуть было сама не бросилась в огонь.

Затем настал черед Хейдена.

Вместо того, чтобы залить тело пламенем, Аллюм подхватила его, расправила крылья, затем подняла голову к небу и оторвалась от земли, прижимая к себе моего брата. Она неуверенно взмыла в глубокую тьму, где покоятся ее предки, затем свернулась в клубок, укрыла Хейдена своим огромным крылом и застыла у меня на глазах, решив отдать себя смерти, но не проживать вечную жизнь без того, кого мы обе так любили.

А может, она просто знала, как сильно он ненавидел одиночество.

Все отправились пировать в честь моих ушедших близких, а я лежала на снегу и пела луне Хейдена, обводя контур маленького, неправильной формы крыла. Потом пришла Слатра, устроилась рядом со мной и свернула хвост в пушистое гнездышко, в котором я и заснула.

Я до сих пор не пришла в себя от этого ужаса.

И теряю надежду, что когда-нибудь смогу.

Помощники Махи и Пахи говорят, что у меня очень мало вариантов. Народ Аритии не примет королеву, настолько ослабленную Эфирным камнем, если я не буду связана с кем-то, кто владеет хотя бы двумя песнями стихий. И даже в этом случае я еще недостаточно взрослая, чтобы править.

В Ботайме должно состояться собрание, на котором моя судьба будет решаться Советом Трех. Конечно, я не могу присутствовать и говорить от своего имени, потому что принцессы должны оставаться немыми и скрытыми от посторонних глаз до церемонии связывания. Маха и Паха никогда этого не требовали… Но их больше нет.

Осталась только я, и я уверена, что небеса рушатся.

Клочья облаков рассеиваются по мере приближения к солнцу, и Райган поворачивает к нему голову, как охотник, выслеживающий свою добычу. Я решаю, что это не так уж далеко от истины, учитывая, что гнездовья саберсайтов находятся прямо под гигантским огненным шаром.

Я натягиваю капюшон плаща Каана и прячусь в его тени, чтобы избежать резких солнечных лучей. Окутанная его расплавленным мускусом, я ощущаю удовлетворение, которое… что-то делает со мной. Я представляю себе потных рычащих воинов, опаленных этим властным заревом, запах, согревающий кровь, который затуманивает мой разум и вызывает желание дать себе пощечину.

Сильную.

Может, он и спас меня из Колизея и вылечил мне спину, но он все равно тиран. Судя по тому, как он ткнул пальцем в мою рану и заставил меня кричать, я бы сказала, что он так же жесток, как и его родственники. Возможно, даже больше, учитывая мое везение.

Я ему для чего-то нужна, осталось выяснить, для чего.

В итоге – я не могу позволить ему забрать меня в Домм. Что-то в глубине моего нутра подсказывает, что это поглотит меня целиком.

Fíur du Ath считают, что я мертва. Король Сумрака и его Гильдия знати, предположительно, тоже. Осталось найти способ сбежать от Каана, чтобы я могла отправиться за Рекком Жаросом, а потом разрубить его на куски за то, что он убил Эсси и превратил мою спину в кровавое месиво.

Месть бурлит в моих венах, вызывая зуд в кончиках пальцев. Дрожь пробегает по позвоночнику, и я острым ногтем большого пальца царапаю кожу сбоку ногтя…

Райган поворачивает налево, опрокидывая меня на руку Каана и сдвигая меня с моего места между его ног. Я прочищаю горло и возвращаюсь обратно, его мощное тело горой возвышается вокруг меня. Словно я – снежинка, застрявшая между его бедер.

– В капюшоне есть солнцезащитная вуаль, – грохочет он. Его речь такая правильная, словно принадлежит Творцам, а не разрушена приливами и отливами времени, как у многих из тех, кто живет в Горе.

В отличие от моей, выкованной в темных местах, где слова выплевывали, шипели и визжали. Где единственная мягкость была в крепких объятиях той, кого больше нет.

– Если ты опустишь ее, то сможешь смотреть по сторонам, пока мы летим, и лучше предугадывать движения Райгана.

Его тон говорит о том, чего он не сказал. Что я не буду падать замертво каждый раз, когда Райган поворачивает или попадает в поток воздуха, который заставляет его уворачиваться, нырять или раскачиваться.

Неуверенно я ослабляю хватку на ремешке и тяну руку вверх, хмурясь, когда вслепую нащупываю и тяну за край капюшона, отыскивая пуговицы, которые удается расстегнуть, что освобождает ткань, падающую мне на лицо.

Хм.

Я поднимаю подбородок и осмеливаюсь оглядеться по сторонам – материал обладает прекрасным блеском, который создает на мне маску тени и даже позволяет смотреть почти прямо на солнце, не боясь ослепнуть.

Я смотрю на бескрайнее пространство, окружающее нас, широко раскрыв глаза.

Зыбкий песок уступил место выжженной солнцем земле, прорезанной лентой ярко-синего шелка, которая, как я подозреваю, является крупным…

– Это река Агт, – объявляет Каан, пока я любуюсь ее широкими переплетающимися изгибами и тем, как она искрится на свету.

Она тянется, насколько хватает глаз, к солнцу, к темнеющему небу на юге – в этом я убеждаюсь, заглянув Каану под руку. Высокие высохшие деревья цепляются за ржавые, высушенные солнцем берега. На кончиках их многочисленных ветвей видна оранжевая листва, достаточно острая, чтобы ею можно было порезаться. Я даже заметила странное золотистое червеобразное существо, ползущее по грязи и оставляющее за собой волнистый след.

Я смотрю направо – несколько лент авроры все еще сверкают над горизонтом, но в основном они уже скрылись из виду.

Думаю, скоро мы найдем место, где можно остановиться на ночлег.

Я снова смотрю на реку, восхищаясь тем, как свободно течет вода между высохшими равнинами, и тут замечаю, что Каан слегка тянет за левый буксирный трос.

Правое крыло Райгана начинает подниматься.

Предвидя крен влево, я хватаюсь за ремень и наклоняюсь в сторону, находя это движение почти… естественным. На этот раз мне удается удержаться между мощными бедрами Каана.

Солнце теперь освещает правую сторону наших тел, согревая мой плащ, пока мы летим к величественной гряде темно-рыжих гор, протянувшихся вдали с севера на юг и выступающих из далекой дымки пыли, поднятой ветром.

– Куда мы направляемся?

– Туда, – говорит Каан, указывая на отчетливый разлом в гигантском хребте, который расширяется все больше с каждым взмахом крыльев Райгана.

Выжженная земля сменяется пышными красновато-коричневыми джунглями, подобные которым я видела только на картинах на стенах магазинов в Горе, а покрытые густой растительностью горы перед нами настолько огромные и необъятные, что по сравнению с ними Райган кажется булавочной головкой.

Единственные горные хребты, которые я когда-либо видела, были отвесными и острыми, но эти – полная противоположность. Как будто кто-то черпал камни ковшами, а затем сваливал их друг на друга большими кучами, и облака начали собираться вокруг их голов, как пучки седых волос.

Райган наклоняется, устремляясь в расщелину, вздымающиеся острые края которой далеко внизу рассекает стремительная река.

– Держись, – рычит Каан и берет в одну руку обе тормозные веревки, а другой обхватывает меня за талию. Моя спина напрягается, когда он наклоняет свое тело вперед, вынуждая меня сделать то же самое – втискивает меня между собой и жестким седлом, заставляя мой пульс бешено биться.

– Почему ты не управляешь?

– Потому что он знает, куда лететь, – говорит Каан с левой стороны моего капюшона.

Хм?

Его сильное тело напрягается, и это единственное предупреждение, которое я получаю, прежде чем мы падаем в сторону. Движение такое быстрое, что мои внутренности закручивает в противоположном направлении. Наконец, мое нутро успокаивается, но как раз в этот момент Райган наклоняется в другую сторону. Снова, и снова, и снова, проносясь мимо отвесных скал цвета ржавчины, между которыми река, кажется, проложила свой путь, словно стремясь к чему-то на глубине. Возможно, к другой стороне света.

Возможно, если она доберется туда, мир расколется надвое.

Еще одна подсказка – на вдохе Каан прижимает свое тело так близко к моему, что я чувствую его всюду. Как он напрягается, готовясь к следующему маневру. Как его рука обхватывает мою талию, как напрягаются мышцы, как он прижимает меня к себе, словно я собираюсь каким-то образом выскользнуть и броситься навстречу своей гибели.

Райган преодолевает ущелье с такой точностью, что я понимаю: он делал это много раз. Он складывает крылья, когда ущелье становится слишком узким, на мгновение снижаясь, прежде чем снова расправить их.

Мы залетаем в тупик, и вода широкими стремительными ступенями стекает по округлому горному склону, собираясь в большой чаше у его подножия. Бирюзовый пруд сверкает, как драгоценный камень, под косыми лучами солнца, а северная сторона погружена в вечную тень.

Райган проносится так низко, что его хвост касается воды, и устремляется вверх – только напряженное тело Каана и моя крепкая хватка на ремне не дают мне сорваться с седла, соскользнуть по всей длине зверя и рухнуть в воду.

Брызги покрывают мой плащ, когда мы взмываем вверх, а затем снижаемся так быстро, что я вскрикиваю. Райган машет крыльями, мягко опуская нас… а потом падает. Мы ударяемся о землю с такой силой, что клык протыкает мою нижнюю губу.

Вкус меди наполняет мой рот.

Каан отстраняется, увлекая меня за собой. Он откидывает капюшон и наклоняет мою голову так, что я смотрю прямо на его покрытый щетиной подбородок.

Он недовольно прищелкивает языком, а шершавая подушечка его большого пальца проводит по моей нижней губе с такой нежностью, что каждая мышца в моем теле замирает на несколько мгновений, прежде чем мой мозг успевает перестроиться.

Король-тиран.

Мой похититель.

Ткнул пальцем в мою рану.

Зарычав, я отталкиваю его руку и, пошатываясь, встаю на ноги. Внутренняя сторона моих бедер так натерта и болит, что я немедленно сгибаюсь.

Он ловит меня, издавая глубокий урчащий звук, с легкостью закидывает на спину и прижимает к себе, извлекая тяжелый вздох из моего измученного живота, перекинутого через его твердое, как камень, плечо.

Когда с тобой обращаются, как с мешком зерна, это очень быстро надоедает.

– У тебя острые бедра, – ворчит он, и я бью его кулаками по спине, зная, что в этом почти нет смысла.

Но все равно делаю это.

–Я покажу тебе кое-что острое.

– Каждое слово, вылетающее из твоего рта, острое, Лунный свет. – Второй рукой он отстегивает одну из седельных сумок и перекидывает ее через плечо. – Я уже наполовину мертв, истекаю кровью у твоих ног. Разве ты не видишь?

Я усмехаюсь.

Да ладно.

Перекинув ногу, он спускается по веревкам Райгана. Мой капюшон так низко надвинут на лицо, что я не вижу ничего, кроме коричневой туники Каана, которая натягивается в такт движению его напряженных мышц. Он спрыгивает на землю и удаляется от глубокого, гулкого дыхания Райгана. Его шаги смягчаются чем-то, чего я не могу разглядеть из-за этого проклятого Творцами плаща.

Он спускается по ступенькам, бросает сумку и стягивает меня со своего плеча. Мои ноги касаются земли, но у меня есть лишь мгновение, чтобы собраться с мыслями, прежде чем он расстегивает мой плащ и швыряет его в сторону.

– Что ты…

Он обхватывает меня за талию, поднимает и подбрасывает в воздух.

Два долгих мгновения я представляю, как падаю в расщелину, оказываюсь прямо в логове бархатного трогга, и меня вот-вот опутают слизистые щупальца выделений, вырывающиеся из зияющих ран на его ладонях. Два напряженных мгновения – пока я не окунаюсь в прохладную бодрящую воду.

Я брыкаюсь, лягаюсь и молочу руками, уверенная, что меня вот-вот сожрет какая-нибудь водная тварь, которой, несомненно, нравится вкус плоти фейри, пока не опускаю ноги вниз и не встаю… на галечное дно.

Ох.

Оттолкнувшись, я выныриваю из воды и хватаю ртом воздух – как раз вовремя, чтобы увидеть, как в мою голову летит кусок мыла. Я уворачиваюсь, затем вытаскиваю его из воды и швыряю обратно – туда, откуда он прилетел. Кусок попадает в грудь Каана, оставляя мыльный след на его тунике.

–От тебя плохо пахнет. Мыло это исправит, – говорит он, подхватывает брусок и снова швыряет его в меня.

Брызги попадают мне в лицо.

Я выхватываю его и бросаю ему в промежность.

– Тебе это нужно больше, чем мне!

– У меня есть свое гребаное мыло, – рычит он, ловя его за мгновение до того, как оно успевает соприкоснуться с его членом.

Ой.

Не в силах подобрать больше слов, я показываю ему язык. Он отвечает мне тем же жестом, и уголок моего рта почти приподнимается.

Король только что показал мне язык.

Бормоча что-то себе под нос, он снова швыряет мыло и отворачивается, сбрасывает сапоги, затем протягивает одну руку вниз и стягивает тунику через голову.

Мое сердце замирает, рот приоткрывается.

Шрамы, начинающиеся на его руках, тянутся через каждый видимый дюйм широкой мускулистой спины, покрытой таким количеством маленьких чернильных точек, что кажется, будто она почти полностью забита. А над сумрачным простором… созвездие белых звезд и прекрасных каменных лун. Их почти две дюжины – как ближних, так и дальних. Большинство размером с глаз, хотя несколько – с мой кулак.

Но это не просто луны.

У меня перехватывает дыхание, когда я смотрю на маленькую луну, которую я так люблю, нарисованную так искусно, что я могу различить неправильную форму ее крыла.

Что-то внутри меня замирает, а глаза слезятся, и мне кажется, что я смотрю в окно своего дома, любуясь великолепным небом.

Я никогда не думала, что увижу его снова.

Я почти протягиваю руку, чтобы коснуться ее. Почти прослеживаю изгибы ее крыльев, изящный наклон длинной шеи и шелковистые завитки, свисающие с ее подбородка и вокруг затылка.

Я настолько погружаюсь в транс, что не сразу замечаю другие луны на темном фоне – те, которые я тоже узнаю. Те, что окружают мою любимую маленькую луну в реальной жизни, словно Каан сидел под этим участком неба, а кто-то повторял его с помощью палочки для татуировок.

Почти идеально.

Но есть одна луна, которая не на своем месте. Самая большая – серебристая луна, которую я никогда раньше не видела, – расположилась прямо под его правой лопаткой рядом с моей маленькой причудливой луной.

Я хмурюсь.

Такой луны не существует. Больше нет.

Это та, что упала.

–Не хочу шокировать до такой степени, что ты задушишь меня своими волосами,– сухо говорит он, вкладывая в мою голову вполне жизнеспособную идею, – но, как ты любезно заметила, мне нужно помыться. – Он наклоняет голову. – Не стесняйся покинуть западную часть бассейна, чтобы я мог воспользоваться водопадом и ополоснуться, дабы соответствовать твоим стандартам.

– Тебе придется повозиться, – говорю я, хватаю мыло и отступаю вправо, бросив еще один взгляд на маленькую луну на его спине. – Надеюсь, у тебя есть закуски в седельных сумках. Они тебе понадобятся.

– Ты действительно говоришь такие милые вещи, Лунный свет.

– Спасибо. Я стараюсь изо всех сил.

–Просто бесит, что ты не стараешься, – бормочет он, дергая за то, что, как я понимаю, является застежками на штанах, когда они сползают с его мускулистой задницы, обнажая темное нижнее белье. – Не думаю, что мое бедное сердце сможет выдержать это. А теперь, если ты не хочешь зрелищ, предлагаю обратить свое внимание на что-то другое.

– Я не повернусь к тебе спиной, – рычу я, и мои слова сопровождаются его легким вздохом.

– Поступай как знаешь. Но если бы я хотел как-то навредить тебе, у меня было достаточно возможностей в камере, из которой я тебя вызволил.

Он поворачивается.

Мои глаза расширяются, а сердце в груди замирает.

Он сложён как каменная глыба, его пресс настолько рельефен, что едва похож на настоящий. И хотя все это впечатляет, мои легкие внезапно перестали работать отнюдь не из-за этого.

Почти каждый дюйм его кожи спереди также испещрен бледными шрамами – как большими, так и маленькими.

Длинными и короткими.

Некоторые из них представляют собой тонкие линии, идеально ровные, как будто их сделали лезвием. Некоторые – толстые и бугристые, нанесенные так яростно, что я почти чувствую, что именно разорвало его плоть. Есть отчетливые колотые раны и другие отметины, которые выглядят так, будто что-то зубастое набросилось на него и отрывало куски плоти.

Мой взгляд натыкается на круглый плоский черно-серебристый резной кулон, который свисает с плетеного кожаного ремешка на его шее, и я рассматриваю замысловатый рисунок: саберсайт и мунплюм, сплетенные в объятиях.

Я хмурюсь, подавляя странное желание спросить, можно ли взглянуть поближе.

Он сбрасывает штаны, берет из седельной сумки небольшой сверток и направляется к западному краю бассейна. Мой взгляд опускается на его нижнее белье, материал которого никак не скрывает очертания его мужского достоинства, тяжело свисающего между мускулистыми бедрами, покрытыми рубцами, оставшимися от старых…

Мое дыхание сбивается.

Я отворачиваюсь, мои щеки заливает жаркий румянец.

Ожоги.

У него ожоги.

Я слышу, как он бросает что-то на берег, и вода покрывается рябью. Оглянувшись через плечо, я вижу, как Каан пробирается к журчащему водопаду, впадающему в этот небольшой бассейн, со всех сторон окруженный пушистой листвой цвета меди.

Замысловатые линии обожженной плоти выглядят так, словно вокруг его бедра обвилась огненная змея. И не один раз.

Ледяная глыба в груди кажется тяжелее, чем обычно.

Интересно, откуда они у него? Они выглядят… натянутыми. Как будто они появились, когда он был маленьким, и рубцовая ткань растягивалась по мере того, как он рос…

Я трясу головой, отгоняя эту мысль.

Король-тиран.

Опасный.

У него очень голодный дракон.

Я снова рассматриваю его многочисленные шрамы, пока он намыливается собственным куском мыла, вспенивая густые черные волосы под мышками…

Он воин и самый крупный мужчина, которого я когда-либо видела, во всех смыслах, формах и проявлениях. Наверное, он смотрел в глаза смерти больше раз, чем я.

Проклятье.

Выбраться отсюда может оказаться сложнее, чем я предполагала изначально. Я не против испытаний, но предпочитаю, чтобы они были не тогда, когда я уже на спине – связанная и с железным гвоздем, застрявшим в моем гребаном плече.

Он проводит мылом по бороде и волосам, шагает под струю воды, чтобы смыть пену, а я не могу самостоятельно засунуть кусок мыла под свою плотную тунику, чтобы помыться. Тяжело со связанными руками и в таком неудобном положении.

– Готов поспорить, ты жалеешь, что не солгала о своих намерениях, когда я предложил освободить тебе руки, – хмыкает Каан.

– Ты даже не представляешь, – бормочу я, жалея, что у меня нет запасной одежды, чтобы содрать с себя эту тунику. Наконец-то покончить с этой царапающейся одеждой.

Мыло выскальзывает у меня из рук как раз в тот момент, когда я собираюсь засунуть его под ткань, и я со стоном принимаюсь тереть лицо и волосы, распутывая свои густые спутанные пряди впервые за… долгое время.

Я так сосредоточена на том, чтобы вымыть волосы, что у меня уходит слишком много времени, чтобы заметить неприятное ощущение, щекочущее мою кожу и делающее ее шершавой.

Я хмурюсь.

– Эта вода покалывает.

– Опускайся ниже, – говорит Каан и отклоняется назад, позволяя водопаду снова омыть его голову. Взмахом обеих рук он откидывает с лица волосы длиной до плеч, а затем проводит ими по бороде. – Она обладает целебными свойствами.

Что ж, это удобно.

Он идет через бассейн к берегу, капли воды покрывают его красивое тело. Я делаю, как он сказал: мне нужны силы, если я хочу сбежать, когда представится возможность. И я опускаюсь так низко, что рябь, которую он создает, перекатывается через мои плечи.

Он достает маленький сверток, который оставил на берегу, и ослабляет кожаный шнурок. Он роется в содержимом, пока не находит пару щипцов, – и мое сердце подскакивает к горлу.

Проклятье, я и забыла о них.

Я погружаюсь так низко, что вода доходит мне до подбородка, и поспешно отступаю назад, не сводя с него прищуренных глаз – этот суровый взгляд теперь пронзает меня, как пара наконечников стрел.

– Если ты воткнешь их в меня, я ударю тебя коленом по яйцам.

– Это лучше, чем быть зарезанным, – говорит он, пробираясь сквозь воду.

–Ты точно пожалеешь, что не умер, – предупреждаю я сквозь стиснутые зубы, хотя вся уверенность улетучивается в тот момент, когда моя спина сталкивается с каменной стеной, окаймляющей эту сторону бассейна.

Дерьмо.

– Есть только одна вещь, которая может вернуть меня в то мрачное место, – бормочет он, и в его словах звучит такая искренность, что мое сердце смягчается, а какая-то непримиримая часть внутри меня замирает.

Слушает.

Заинтересовывается.

–И я никогда не позволю этому случиться снова, – заканчивает он, придвигаясь ближе и глядя на меня так, словно я мешаю ему в осуществлении этого. Это странное обещание, которое он, кажется, дал самому себе.

– Какое отношение это имеет к гвоздю в моем плече?

–Прямое, – рычит он, хватает меня за ворот и притягивает к себе. В тот же миг я опускаю связанные руки вниз, сжимаю в кулаках его нижнее белье и удерживаю его именно там, где мне нужно: мое колено готово подняться и впечататься прямо в его яйца. Учитывая размеры моей цели, я более чем уверена в своих шансах нанести сокрушительный удар.

Мы оба замираем, между нами разливается энергия, от которой каждая клеточка моего тела дрожит.

Его взгляд смягчается, и он глубоко вздыхает. Дуновение воздуха ощущается на моей коже.

– Это была долгая поездка. Я не буду развязывать твои запястья, потому что у меня нет настроения зашивать себя в этот сон, а ты не сможешь вынуть гвоздь из собственного плеча. Он слишком глубоко застрял в кости.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он прерывает меня.

– Твои губы уже бледнее, чем обычно, а сердце бьется быстрее. К следующему восходу у тебя будет жар, ты будешь чувствовать себя вялой, неповоротливой. К следующему дею ты умрешь.

Я хмурюсь.

Я не чувствую запаха инфекции, который он уловил. И, к несчастью для нас обоих, «доверие» – не то слово, которым я охотно пользуюсь.

– Так как это будет? Легкий путь или трудный? Я бы предпочел не припирать тебя к стене, если могу этого избежать, но, конечно, сделаю это, если не останется другого выбора.

Я выдерживаю его горящий взгляд и не отступаю, сжав кулаки и преисполнившись гордости.

Не то чтобы я не хотела вытащить гвоздь. Я хочу. Просто я бы предпочла сделать это сама. В тот момент, когда ты позволяешь своему похитителю просунуть оружие сквозь щели в твоей броне, ты уже разрезан, и кишки вываливаются наружу.

Сердце слабеет.

Ты умираешь.

– Ты не можешь быть сильной, если ты мертва, – бормочет он настолько тихо, что даже Клод с трудом слышит его.

Я вздыхаю: его непоколебимая логика словно бьет меня по спине.

Я ненавижу ощущение, когда ломаются мои позвонки, но я ослабляю хватку на его нижнем белье и поворачиваюсь, прижимаясь щекой к замшелому камню, наблюдая, как журчащий водопад стекает по расщелинам.

– Откуда ты знаешь о целебных свойствах бассейна? – спрашиваю я, пытаясь отвлечься от того факта, что только что уступила этому мужчине и приняла его помощь.

Опять.

Это раздражает.

Я уверена, что он копит все оказанные мне услуги, готовясь запихнуть их мне в глотку при удобном случае. Например, когда ему понадобится кого-нибудь задушить или разделать. Или что-то еще, о чем я пока не задумывалась.

Возможности безграничны.

Каан прочищает горло, спуская ворот туники с моего раненого плеча.

– Я провел большую часть своей юности и некоторые более поздние периоды своей жизни как воин клана Джокулл. Они всегда жили вблизи этих гор, а недавно заняли кратер, образовавшийся в результате падения луны саберсайта, Орва.

Я хмурюсь, его шрамы внезапно обретают гораздо больший смысл…

– Я пробирался сюда во время сна, отмокал, пока не переставал истекать кровью, а потом возвращался обратно до восхода авроры.

–Ты – король,– бормочу я, пока он вводит свои щипцы в мою рану, заставляя все нервы у меня под языком трепетать. Следующие слова вырываются сквозь стиснутые зубы.– Почему… ты провел большую часть… своей юности в… клане воинов?

– Потому что мой Паха отправил меня туда, когда мне было девять лет, после того как выяснилось, что я могу слышать только Игноса и Булдера, – бормочет он, впиваясь щипцами в мою плоть, и теплая струйка крови стекает по плечу и капает в воду. – Сказал, что если я переживу их суровые и изнурительные методы обучения, то, возможно, заслужу его уважение.

Мое сердце болезненно сжимается.

Творцы…

Если бы этот человек был еще жив, я бы разрезала его от подбородка до пупка, а потом заплела его гребаные внутренности, пока он был в сознании.

– Что… с-с-случилось с… ним?

– Я отрезал ему голову, а потом скормил ее Райгану.

Слова звучат как удар по ребрам, едва не сбивая меня с ног.

Заслуженно, но…

– П-почему?

– Потому что я оплакивал ту, кого очень любил. Я обнаружил, что мой Паха совершил нечто непростительное, и отомстил ему, потому что думал, что она уже не сможет. Теперь я сожалею об этом.

– Как… ее з-звали?

– Эллюин, – бормочет он и тянет за гвоздь, вытаскивая его. Я открываю рот в беззвучном крике, уверенная, что он только что вытащил половину моего скелета через крошечное отверстие.

Твою мать. Ой.

Я поворачиваюсь, опуская взгляд на окровавленный гвоздь, зажатый между нами. Каан изучает его длину, возможно проверяя, не сломался ли, пока он его доставал. Это имя эхом отдается в моем сознании вместе с резкими толчками боли, все еще бушующей во мне.

Эллюин…

Я промываю рану водой, пока он погружает в нее гвоздь, проводя пальцем вверх и вниз по его длине.

Мой взгляд задерживается на его кулоне, я рассматриваю замысловатую форму: два дракона обнимаются так интимно, что я думаю, не символ ли это их утраченной любви.

Волна… чего-то захлестывает меня.

Печали?

Зависти?

Нет, конечно же, нет.

– Что с ней случилось?

Его глаза встречаются с моими.

– Она умерла, – бормочет он с такой обреченностью, что слова ощущаются как удар ножа в живот.

Он выходит из воды, достает из рюкзака свежую одежду и складывает остальное. Запихивает ноги в сапоги, хватает плащ и устремляется по каменной лестнице к Райгану, оставляя меня в ауре крови и тревоги.

Вымокшая, с покалыванием во всем теле, с зудящей раной на плече, я иду следом за Кааном, поднимаясь по лестнице из красного камня, и хмуро смотрю на пучки медной травы, проросшие в трещинах. Остановившись, провожу рукой по мягким травинкам.

Видеть листву такого цвета… странно. В Сумраке все, что прорастает из-под снега, имеет яркий оттенок зеленого. И хотя он мне нравился, этот мне нравится больше.

Выглядит крепче. Его труднее уничтожить.

Может быть, если бы я жила здесь, то смогла бы сохранить какую-нибудь растительность живой.

Что-то гладкое и круглое привлекает мое внимание, и мой взгляд скользит к темно-красной чешуе саберсайта размером с половину моей ладони, лежащей среди травы. Возможно, она принадлежит Райгану – скорее всего, упала во время одного из его предыдущих визитов сюда.

Она здесь. На этой ступеньке. И за мной никто не наблюдает.

Может быть, я не так уж и проклята, в конце концов?

Я хватаю ее, бросаю взгляд на вершину лестницы и пальцами засовываю чешуйку между запястьями, пряча ее от посторонних глаз. Мое сердце колотится так громко, что я почти уверена: каждая пара ушей в джунглях может услышать его стук.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и чувство победы разливается по моим венам с такой силой, что я почти пускаюсь в пляс.

Так, спокойно, ничего не произошло.

Грохочущий звук заставляет мой взгляд устремиться в небо, к густым облакам, собирающимся над головой.

Я хмурюсь.

Я слышала, что здесь температура воздуха значительно выше точки замерзания, идут дожди, и эти горные районы – идеальное место для гроз. Раньше я видела лишь ледяной дождь и мягкий, нежный снегопад…

Бледные облака вздымаются и набухают, и я дрожу, несмотря на липкую жару: в воздухе витает напряжение, которое никак не удается стряхнуть.

Я преодолеваю подъем как раз вовремя, чтобы увидеть, как Райган перепрыгивает через край массивного травянистого плато, и его колючий хвост исчезает последним – вся гора, кажется, смещается от его толчка.

Раздается оглушительный рев, хлопанье крыльев, а затем он взмывает в небо.

Каан идет к краю, зажав в кулаке что-то круглое и извивающееся, и хмурится, наблюдая, как зверь проносится по ущелью и исчезает из виду.

– Куда он направляется? – спрашиваю я, подходя ближе и прикидывая свои шансы добраться до Каана, чтобы успеть столкнуть его с обрыва.

– Как и ты, – бормочет тот, помахивая блестящим черным жуком, – Райган не выносит чужой помощи.

Я хмурюсь, разглядывая существо: его тонкие лапы болтаются, похожие на когти клешни торчат из того, что, как я полагаю, является его мордой, и пытаются ухватиться за воздух.

– Что это?

– Клещ, которого я нашел в подмышке у Райгана, где чешуя еще не успела затвердеть после последней линьки.

Он швыряет насекомое себе под ноги и давит его каблуком ботинка. Тварь лопается, фиолетовые внутренности разлетаются по траве.

– Если оставить без внимания, они выделяют токсин, который может довести дракона до бешенства. – Он бросает на меня тяжелый взгляд, скрытый тенью густых ресниц. – Для животного, рвущегося сжигать города и уничтожать все на своем пути, нет иного избавления, кроме быстрой и милосердной смерти.

У меня кровь стынет в жилах.

Сжигать города…

Уничтожать все и всех…

Быстрая и милосердная смерть…

Все это совершенно не соответствует образу короля, который, очевидно, потворствует такому поведению своего зверя. По крайней мере, согласно слухам.

Меня охватывает замешательство, и я опускаю взгляд на фиолетовое пятно на земле.

– Идем. – Каан взваливает на плечо седельную сумку, подхватывает другую и направляется к тропинке, проложенной сквозь густую листву впереди. – Если ты хочешь есть, конечно, – бросает он мне через плечо. – Ты не сможешь сбежать, пока не поешь. Ты потеряешь сознание и очнешься там же, откуда начала.

Он прав.

Вздохнув, я следую его примеру. Веревки вокруг моих запястий набухли от влаги.

– Думаю, ты случайно завязал их слишком туго, – говорю я, озираясь по сторонам. Пытаюсь разобрать стрекочущие звуки, которые постоянно раздаются в воздухе: словно кто-то проводит палкой вверх-вниз по множеству ребристых полых бревен.

– Уверяю тебя, – говорит он, убирая с тропинки упавшую ветку с такой яростью, как будто она оскорбляет его лично, – это не случайность.

– Если у меня отвалятся руки, железные наручники отвалятся вместе с ними, и тогда я призову Клод, чтобы она задушила тебя во сне.

– Такие милые обещания, – задумчиво произносит он, и его тон настолько сух, что может лишить мое тело всей влаги.

Тропинка выходит на другое плато, на котором стоит небольшой каменный дом, словно выросший прямо из-под земли. Он двухэтажный, с окнами странной формы: они не круглые и не квадратные, скорее нечто среднее. Жилище внизу изгибается в одну сторону, на втором этаже – в другую, крыша остроконечная. Стены местами выпуклые, местами вдавленные, словно их лепили маленькие пальчики.

Я замираю, пораженная, мои губы растягиваются в улыбке.

Как будто ребенок нарисовал это строение на куске пергамента, а затем вдохнул жизнь в стены, придав им силу и материальность.

Южная стена может похвастаться импровизированной решеткой из перекрещивающихся веток, увитых лозой моллифрута с сочными фиолетовыми плодами, аромат которых наполняет теплый воздух. Под ней расположены ряды высоких грядок, на каждой из которых красуются яркие овощи; с некоторых, похоже, уже собрали урожай…

Я поднимаю взгляд, осматривая дом, и, хотя мою грудь наполняет теплое чувство при одном только взгляде на него, я не в силах избавиться от ощущения, что это место уже не посещают так часто, как раньше.

Интересно, какую песню он поет – мне она представляется глубокой, раскатистой, счастливой. В ней больше содержания, чем в песне обычных камней. Интересно, кружится ли Клод вокруг его округлых стен, впитывая его безмятежность?

А больше всего меня удивляет, почему от одного взгляда на него у меня щиплет глаза – пузырьки эмоций лопаются быстрее, чем клещ, раздавленный Кааном.

Он проходит между грядками, опускает на землю свои сумки, а затем хватается за пышный пучок зелени. Он выдергивает из земли корень канита, весь покрытый почвой цвета ржавчины, которая осыпается обратно на землю, когда Каан отряхивает ее, а затем толкает его мне в грудь.

Нахмурившись, я обхватываю овощ руками и прижимаю его к себе, пока он повторяет этот процесс снова и снова, увеличивая охапку до тех пор, пока я едва могу видеть поверх нее.

– Ты собираешься приготовить овощной суп Райгану? – бормочу я, задаваясь вопросом, как я должна видеть, куда иду, с такой охапкой в руках.

– Я приготовлю достаточно, чтобы нам не пришлось останавливаться ни в одной деревне, прежде чем мы достигнем Домма, – говорит он, бросая в кучу что-то, что особенно трудно удержать, и чуть не сбивая меня с ног. – Я бы предпочел, чтобы меня не видели с тобой, если этого можно избежать.

Да пошел ты, Каан Вейгор.

–Мне тоже не особенно нравится, когда меня видят с тобой. Только если я не несу пику с твоей головой на ней.

Он бросает в кучу еще один овощ, не отряхивая его, и засыпает меня землей, которая попадает мне в волосы и прилипает к влажной коже.

Может, я ему надоела…

Хорошо.

Я буду продолжать доставать его, пока он не ослабит бдительность, а потом начну действовать. Меня вполне устраивают мои шансы выжить в этих горах, учитывая обилие воды и плодоносящей растительности. Скорее всего, у меня все получится – я наберусь сил по мере продвижения на юг. Думаю, эти горы окончательно преклонят колени где-то возле Боггита. Возможно, если я очарую взрослого молтенмау, то смогу без труда отправиться на охоту за Рекком Жаросом. Теперь, когда я свободна, мои возможности безграничны.

Что ж…

Мои мысли возвращаются к моим стянутым веревкой запястьям. К железным наручникам, все еще сковывающим мои руки и лодыжки.

Почти свободна.

Сначала мне нужно убраться подальше от этого человека, его дракона и этих мерзких проклятых Творцами овощей. И от этого уютного домика с красивым, идиллическим видом и теплом, который говорит мне, что в нем было гораздо больше счастья, чем я когда-либо смогу себе представить.

– Думаю, этого достаточно, – бормочет Каан, положив сверху на охапку пучок травы, а затем я слышу, как он поднимает седельные сумки, и звук его тяжелых шагов заставляет мои уши подрагивать. – Иди за мной.

Ахх…

– Как?

– Следуй за манящим звуком моего голоса, – растягивает он слова, и я закатив глаза, неуверенно направляюсь за ним, медленно скользя босыми ногами по мягкой траве и стараясь не споткнуться.

Я врезаюсь прямо в его спину и осыпаю себя еще одним слоем грязи, подавляя кашель, чтобы ничего не уронить. Я жду, пока он опускает свои сумки на землю, затем отпирает дверь, после чего раздается скрип металлических петель, прежде чем он убирается с моего пути.

Я уже собираюсь шагнуть в жилище, когда он говорит:

– Подожди. Сначала я заберу овощи. Не хочу, чтобы ты пачкала ковер больше, чем необходимо.

– Слышал когда-нибудь о ведрах? Ты только что бросил меня в бассейн и запустил куском мыла мне в голову. Но теперь я еще грязнее, чем была раньше.

– Нет, – выдавливает он из себя, по одному освобождая меня от кучи луковиц и корнеплодов-переростков. – Раньше от тебя пахло отбросами, яростью и мертвечиной. Теперь ты пахнешь землей. Этот запах меня успокаивает.

– Ты не выглядишь особенно спокойным.

Он берет последний корнеплод и перекладывает его в большую деревянную миску к остальным.

– Я спокоен. – Он бросает на меня мрачный взгляд. – Тебе просто повезло, что ты не стала свидетельницей других проявлений моего темперамента.

Пока.

Невысказанное слово падает между нами, как камень.

Я выдерживаю его пристальный взгляд, комья грязи скатываются по щеке и падают с подбородка. У меня тоже достаточно темперамента, которым я могла бы проверить его на прочность.

Хмыкнув, он прерывает наш обмен убийственными взглядами и идет через комнату.

Я пытаюсь привести себя в порядок, стряхивая грязь на траву, пока рассматриваю уютный эклектичный интерьер дома, уставленного мягкой и очень органичной здесь мебелью в тонах Пекла.

Жженый апельсин, теплая умбра, черный, бронзовый…

Большая кухня занимает половину этажа, три длинные скамьи расположены вдоль стен в форме гигантской буквы П. Разделочный стол делит пространство на две части, правую половину занимают два низких кресла и небольшой стол – все без каких-либо зазоров под ними. Они словно выросли из-под земли, украшенные мягкими подушками и теплыми пледами.

Изогнутая лестница справа ведет, должно быть, на второй этаж. Мой взгляд падает на окна из янтарного стекла, меняющего вид снаружи. Причудливые и естественные, как и все остальное в этом крошечном доме.

Но что действительно привлекает мое внимание, так это резьба по камню, украшающая подоконники. Саберсайты всех форм и размеров, но не больше моего кулака. Нет двух одинаковых: у некоторых больше клыков, чем у других, а кончики хвостов украшены большим или меньшим количеством копий. Как будто у каждого из них есть своя маленькая жизнь и индивидуальность.

– Что это за место? – спрашиваю я, застыв на пороге.

– Это было любимое место Махи, – говорит Каан, промывая овощи под струей воды в раковине. Он перекладывает их в другую миску, а из первой поливает водой.

Было…

Я не знала, что его Маха умерла. Я ничего не знаю об истории правителей Пекла, кроме того, что три брата Вейгор правят тремя королевствами.

Теперь я жалею, что не потратила время на изучение.

Я оглядываюсь по сторонам, не в силах избавиться от тяжести, навалившейся на грудь и мешающей нормально дышать.

– Есть другое место, где я могу поспать?

Он останавливается, слегка поворачивает голову и переспрашивает:

– Другое место?

Кажется неправильным входить в теплое, уютное жилище женщины, планируя убийство ее сына.

– Чувствуется, что это семейное гнездышко, – бормочу я, рассматривая художественные работы, украшающие стены. Изогнутые ниши и полки, забитые всякими мелочами, которые могут быть только ценными памятными вещами. – Я не член семьи.

Грубый рык Каана заполняет пространство так резко, что я вздрагиваю и перевожу на него взгляд, когда он говорит:

– Зайди внутрь, заключенная семьдесят три. Или останешься голодной.

Его плечи выглядят напряженными, а атмосфера между нами накаляется до такой степени, что становится трудно дышать. Часть меня хочет сказать ему, чтобы он подавился приказом, который только что отдал, и умер мучительной смертью, но тут у меня в животе урчит так, что можно разбудить спящего дракона.

Он хмурится.

Я закатываю глаза. Прикусываю нижнюю губу. Пытаюсь выкрутиться из этой ситуации так, чтобы наконец ослабла эта тяжесть в груди.

Я не очень разбираюсь в северных традициях, но однажды прочитала, что считается невежливым не предложить что-то в обмен на кров. Может, это и есть ответ. Возможно, мне не стоит проливать кровь Каана, оставаясь здесь.

Мне кажется, это было бы неправильно.

– Мне нечего предложить в обмен на время, проведенное под крышей твоей Махи.

На мгновение наступает полная тишина, прежде чем Каан поворачивает голову – ровно настолько, чтобы наши глаза встретились.

– Твоего имени будет достаточно.

Мое имя…

Я открываю рот, закрываю его, раздумывая, затем качаю головой и выпаливаю:

– Рейв.

Все краски покидают его лицо.

Он делает медленный вдох. Как будто поглощает угощение, которое ждал дольше, чем я готова признать.

– Просто Рейв?

Другое имя пронзает мою душу обжигающим криком.

Огненный жаворонок.

Огненный жаворонок.

Огненный жаворонок.

– Просто Рейв, – говорю я, запихивая второе поглубже.

Отгоняя от себя.

Он медленно кивает и сглатывает.

– Спасибо за твой дар, – говорит он, а затем мягко добавляет: – Рейв. Пожалуйста, войди в дом моей Махи.

Он произносит мое имя так бережно и с таким благоговением, что по моей спине бегут мурашки – ощущение, которое я стараюсь игнорировать, переступая порог и попадая в пространство, которое больше похоже на теплые объятия. Возможно, именно поэтому оно так раздражает. Такого не было с тех пор…

Прочистив горло, я поднимаю подбородок и направляюсь к разделочному столу, сажусь на один из трех табуретов, каждый из которых, кажется, вырезан из цельного куска дерева, и кладу связанные руки на столешницу.

Каан возобновляет свое занятие, время идет. Он заканчивает чистить овощи, нарезает их ножом, местоположение которого я, конечно, запомнила, затем складывает их в большую кастрюлю с водой, травами и солью. Он ставит ее на печь и накрывает крышкой.

Затем открывает маленькую решетчатую дверцу в металлическом чреве печи, достает из кармана вельд и откидывает крышку. Я отвожу взгляд, пока он шепчет шипящие слова, которые заставляют язычок пламени проникнуть в отверстие и превратить заранее сложенный хворост в ревущее пламя.

Закрыв металлическую решетку, он поворачивается, и его теплый взгляд блуждает по моему лицу, пока я смотрю в одно из окон на окружающий мир. В комнате темнеет с каждым мгновением: на небе все больше и больше облаков, поглощающих большую часть света, сквозь решетку проникают только оранжевые отблески.

Он закрывает кастрюлю крышкой.

– Тебе не нравится огонь.

– Мне не нравятся мужчины, у которых член больше мозга. – Я пронзаю его взглядом, который, надеюсь, заставит его задуматься. – К сожалению, это исключает половину населения.

Между нами воцаряется молчание – жертва моего беспощадного гнева.

Скрестив руки, он наблюдает за мной. Не мигая.

Непреклонно.

Я смотрю на него с таким же выражением, готовя новые колкости, если он решит еще раз затронуть эту тему. Которая, по сути, не его гребаное дело.

Он прищелкивает языком, а затем обходит разделочный стол.

Замерев, я наблюдаю краем глаза, как он идет к двери, поднимает свои седельные сумки и бросает их на длинное мягкое сиденье. Затем берет меньшую из них и открывает. Покопавшись, он достает кожаный сверток, разворачивает его, и в нем оказывается аккуратно сложенный набор инструментов. Из одной части он достает небольшой молоток, из другой – конический гвоздь и кивает подбородком на мои руки.

Нахмурившись, я протягиваю их к нему, слишком поздно вспомнив, что между запястьями у меня зажата чешуйка.

Мое сердце подпрыгивает так высоко в горло, что я почти задыхаюсь.

Дерьмо.

Я молча надеюсь, что он не обратит внимания, пока укладывает мои руки на сложенный кусок ткани, подносит гвоздь к правой манжете и стучит по ней.

Я удивляюсь, когда штифт выдвигается, позволяя ему ослабить железный наручник и снять его, хотя он не проявляет ни малейшего интереса к наручнику на моем левом запястье.

– А как насчет второго? – подталкивая к нему свои все еще связанные руки.

Он отталкивает их.

– Как ни странно, я не в настроении, чтобы мне разрывали легкие.

– А как же веревки? – Я снова упираюсь руками в его грудь. – У меня была прекрасная возможность сбросить тебя с обрыва, но я этого не сделала. – Только потому, что отвлеклась на историю с клещом, но ему не нужно знать эти мелкие и довольно неловкие детали. Обычно я не отвлекаюсь. – Ты просто обязан развязать меня. Небольшой знак доброй воли? – говорю я, подмигивая ему.

– Нога, – бурчит он, и я хмурюсь.

– За кого ты вообще меня принимаешь? За какое-то грязное животное, которое кладет свои грязные ноги на милые разделочные столы странной формы?

Он хмурится.

– Ты думаешь, он странной формы?

Я пожимаю плечами.

– Немного.

– Хм, – говорит он, рассматривая его, глубокая морщина пролегает между его густыми бровями.

– По моему скромному мнению, это только добавляет ему привлекательности. Хотела бы я иметь такой же.

Наверное, это возможно, только я не смогу придать камню нужную форму даже ради спасения собственной жизни. Обратная сторона того, что я так часто отгораживаюсь от Булдера, – то, что я могу использовать только несколько грубых слов, и то не очень хорошо.

К тому же у меня больше нет дома, где можно было бы его разместить.

Ой.

Каан прочищает горло и хлопает ладонью по столешнице.

– Ноги, Рейв. Пока суп не подгорел.

Властный, не умеющий слушать говнюк…

Определенно должен умереть.

– Я не собираюсь класть ноги на разделочный стол твоей Махи, король Каан Вейгор. Конец истории.

Он наклоняет голову набок.

– А я не встану перед тобой на колени, потому что опасаюсь, что ты ударишь меня по голове достаточно сильно, чтобы я потерял сознание, сможешь украсть нож из ящика, перерезать мне горло и сбежать.

Вполне обоснованное беспокойство, честно говоря.

– Нога. Если только ты не хочешь оставить свои красивые браслеты? – подначивает он, и я закидываю свою ногу на табуретку рядом с собой, запачкав ее поверхность грязью.

Он сердито смотрит на меня.

Я улыбаюсь ему.

– Ты очень упрямая, – говорит он, обходя вокруг и присаживаясь на корточки рядом со стулом.

– Очень мило, что ты заметил. Я ежедневно затачиваю это оружие.

– Не сомневаюсь, – бормочет он, снимая манжету с одной натертой лодыжки, затем с другой. Закончив, он укладывает инструменты обратно в кожаный чехол, сворачивает его и засовывает в сумку, а из заполненной пустоты на меня дует порыв холодного воздуха.

Нахмурившись, я замечаю внутри что-то серебристое и мерцающее. Что-то, от чего у меня замирает сердце, а мои следующие слова режут как зазубренное лезвие.

– Что там еще?

– Не твое дело.

– Твой драгоценный лунный осколок?

Он смотрит на меня взглядом, пробирающим до костей, затем закрывает клапан сумки. Повернувшись ко мне спиной, он направляется к печи, поднимает крышку кастрюли и помешивает суп.

Я сдуваю с лица прядь высохших волос, перевожу взгляд с сумки на Каана и обратно. Царапая кожу возле ногтя, я постукиваю ногой по земле и делаю такой большой вдох, который, без сомнений, должен снять эту тяжесть с моей груди.

Но этого не происходит.

Лунные осколки бывают самых разных оттенков, в зависимости от того, от какого упавшего зверя они откололись. Большинство из них выкапывают те, кто работает в шахтах, – это следы лунопадов давно забытых времен.

С тех пор как мы начали записывать нашу историю на свитках, было зафиксировано всего три лунопада, и каждый из них произошел сравнительно недавно.

Молодой саберсайт, которому едва исполнилось три фазы, упал на Болтанских равнинах. Молтенмау, достаточно большой, чтобы разрушить кусок стены, поднял в небо облако пыли и песка, которое было видно аж из Гора. И мунплюм… первый упавший более чем за миллион фаз. Возможно, и дольше.

Это чудовище было немаленьким, и падение далось нелегко.

Не обошлось без кровавых последствий.

Серебристый, как ленты авроры, этот зверь сиял светом тысячи лун, пока гравитация не ослабила свою власть над ним. Затем он упал, разлетевшись на множество осколков и создав в Тени кратер такой величины, что в его глубине мог бы разместиться целый город.

По крайней мере, мне так говорили.

Я видела его осколки раньше, в месте, где меня переделывали больше раз, чем я могу сосчитать, – эти великолепные осколки были единственной формой блеска, которая не причиняла мне боли.

Не знаю, зачем Каан собирает осколки упавшего мунплюма, сорвавшегося с небес более двадцати фаз назад, но чутье подсказывает мне, что этот секрет лучше оставить в его кожаной сумке.

Только по этой причине я позволяю тишине одержать верх.

Стоя по другую сторону разделочного стола, Каан сосредоточенно помешивает суп и превращает одну из чешуек Райгана в клинок, срезая с него полумесяцы с помощью инструмента с круглым наконечником.

Наверное, удобно иметь под рукой чешую саберсайта, ведь большинство клинков из драконьей чешуи сохраняют свою режущую кромку вечно. К тому же они легче и прочнее любого металла, если им придать правильную форму, – именно поэтому у меня их так много, несмотря на их высокую цену в Сумраке.

Было.

Было много.

Наверное, теперь большая их часть у Рекка, чтоб ему провалиться. Жду не дождусь, когда смогу запихнуть один из них ему в глотку так глубоко, что он подавится.

Каан осматривает свой самодельный клинок со всех сторон, распущенные волосы падают ему на лицо. Его черная туника закатана до локтей, обнажая шрамы на мускулистых, покрытых венами предплечьях, половина пуговиц расстегнута, открывая взгляду мощные грудные мышцы, напрягающиеся при каждом движении инструмента. Еще один полумесяц размером с ноготь большого пальца откалывается от чешуи и падает в большую глиняную миску, над которой он работает.

Я перевожу взгляд на кастрюлю с булькающим супом, из-под подрагивающей крышки которого вырывается пар…

Убить его с каждым часом становится все труднее.

Мне показалось странным, что с ним не было ни одного воина с бусинами стихий. Никакой свиты. По крайней мере, в той части его путешествия, которую он разделил со мной. Хотя я начинаю думать, что ему просто не нужна защита. Возможно, он настолько уверен в своих силах, что лишние тела для него – ненужный багаж, который он не хочет таскать с собой.

Мой взгляд падает на его сумку…

А может, он просто решил путешествовать инкогнито, потому что не хочет, чтобы другие знали, что он собирает лунные осколки.

В любом случае он знает, как сделать действительно хороший клинок.

Я бросаю на него еще один взгляд, и меня охватывает зависть, когда он кладет красивое оружие в чашу с лишними осколками и ставит все это на дальнюю скамью, подальше от меня.

Умный король-тиран.

Он подходит к печи и поднимает крышку над нашим ужином, выпуская пар, который разгоняет, помешивая ароматное варево деревянной ложкой, а затем зачерпывает немного бульона, чтобы подуть на него. Он подносит край ложки к губам и пробует.

В животе у меня урчит, и я кашляю, пытаясь заглушить звук, но не раньше, чем Каан поднимает бровь и бросает на меня взгляд, который я игнорирую.

Хотелось бы мне не быть такой голодной. Кажется неправильным принимать еду от того, кого я в конечном итоге собираюсь убить. И обезглавить. Просто на всякий случай.

Он наливает суп в две глиняные миски, и над каждой из них поднимаются густые клубы пара. Мое нутро издает еще один булькающий звук, щеки пылают, когда он кладет медную ложку в миску и подвигает в мою сторону. Вторую он кладет справа от меня, опускается на табурет рядом со мной и начинает есть.

Мой взгляд мечется между его профилем… моей миской… моей ложкой… моими связанными веревкой запястьями…

Точно.

Я неловко сжимаю ложку и обнаруживаю, что если я наклоню руки вправо, то смогу зачерпнуть суп под таким углом, который должен быть доступен моему рту.

Наверное.

Я зачерпываю немного из миски, наклоняясь вперед.

Мои пальцы путаются, расплескивая суп повсюду.

Стиснув зубы, я пробую еще раз, на этот раз наполовину донеся ложку до широко открытого рта с высунутым языком, а потом она выскальзывает, забрызгивая мои руки и грудь супом.

Ложка со стуком падает на пол вместе с остатками моего терпения.

Я пытаюсь встать с табурета, но Каан хватает меня за плечо, удерживая на месте.

– Я подниму…

Я поворачиваю голову и впиваюсь зубами в его предплечье так быстро, что едва успеваю заметить, как это происходит. Пока во рту не появляется вкус его крови, а он не вздергивает меня на ноги, прижимая к стене и вжимая свое бедро между моими. Мои руки подняты над головой, а его рука обхватывает мою челюсть.

Наши тела прижаты друг к другу, дыхание вырывается сквозь оскаленные зубы.

Наши носы и лбы соприкасаются, когда в комнате зловеще темнеет, единственным источником света остается чрево раскаленной печи, отчего Каан кажется нависшей надо мной разъяренной тенью, а его глаза мерцают, как угли, потрескивающие во мраке.

– Хочешь поиграть грубо, Лунный свет? Мы можем. Но только после того, как ты поешь.

–Это приказ, сир?

Клянусь, в его глазах вспыхивают красные искорки, а тело прижимается ко мне с огромной силой. Слишком горячо.

Недостаточно горячо.

–Есть разница между тем, чтобы о тебе заботились, и тем, чтобы тобой помыкали. Знай это.

Я невесело усмехаюсь, вздергивая подбородок.

– Ты даешь мне миску супа и ждешь, что я буду есть его со связанными руками? У тебя искаженное восприятие заботы.

Не могу поверить, что думаю об этом, но я скучаю по своим кандалам. Или, вернее, по цепи, натянутой между ними. По крайней мере, я могла хоть что-то делать, например потянуться. Или почесаться. Сейчас мои запястья связаны так туго, что подтирать задницу, когда я, наконец, доберусь до уборной, будет настоящим испытанием.

–Попробуй принять помощь, Рейв. Ты удивишься, когда поймешь, насколько легче тебе станет. Простая просьба о помощи не делает тебя слабой. Она делает тебя настоящей.

Я открываю рот, чтобы сказать ему, что мне не нужна помощь короля-тирана, но тут мой желудок снова урчит, подавая свой неуместный голос.

Что-то громкое и злобное обрушивается на крышу – оглушительный грохот, подобного которому я никогда не слышала.

Сердце подскакивает к горлу, взгляд отрывается от Каана и мечется по комнате в поисках трещин в стенах, поскольку здание, очевидно, рушится.

Неужели упала луна?

Разве мы не должны бежать? Прятаться под столом?

Почему он так спокоен?

– Это просто сильный ливень, – говорит он, и его голос нежно успокаивает мое заколотившееся сердце.

Мое тело расслабляется.

Ох.

– Это очень… громко, – говорю я, продолжая искать трещины в стенах. – Ты уверен, что это не лунопад?

– Уверен. Ты в безопасности.

Я встречаю его взгляд.

– Спорно.

–Ты в безопасности.

–Потому что я тебе зачем-то нужна – так всегда бывает. Для чего? Может, стоит рассказать об этом прямо сейчас, как ты считаешь? Ожидания действительно причиняют боль, когда наносят удар в спину.

Он хмурится.

– Все, чего я от тебя хочу, – это чтобы ты съела свой гребаный суп. И, возможно, чтобы мы пережили этот сон без кровопролития – я знаю, что тебе это дается с трудом.

Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть в его взгляде трещины, но нахожу только твердую, как камень, убежденность.

– Ты хороший лжец, надо отдать тебе должное.

Из его груди вырывается рычание, и он отпускает мои запястья, отступая назад. По какой-то странной причине это ощущение сродни тому, когда распускается тугой шов, и мое дыхание вырывается на свободу.

Он поворачивается, поднимает мою ложку, ополаскивает ее под водой, а затем кладет обратно в миску. Усевшись на табурет, он продолжает есть в стоическом молчании, так контрастирующим со стуком дождя по крыше.

С каждой секундой воздух становится все плотнее.

Мой взгляд останавливается на ране от укуса на его руке. Кровь капает на землю, все еще стекает по моим губам.

Я съеживаюсь.

Я пустила ему кровь в доме его Махи. Проклятье. И разлила суп повсюду.

Оказывается, я дерьмовый гость.

Еще одно урчание в животе – и я вспоминаю мою прекрасную погибшую Эсси. Она часто готовила для нас. Любила экспериментировать с разными продуктами, которые я приносила домой с рынка.

Я всегда благодарила ее, ценя ее старания.

Я почти уверена, что не поблагодарила Каана, когда он предложил мне еду. Я просто принялась возиться с ложкой после того, как расслабленно наблюдала за его готовкой со своего места на табурете.

Вот это да.

Я очень, очень дерьмовый гость.

Как бы мне ни был неприятен этот человек и все, что он собой представляет, я должна хотя бы поблагодарить его за ароматное блюдо, которое он приготовил для нас обоих. И еще раз попытаться запихнуть немного в рот.

Глубоко вздохнув, я отталкиваюсь от стены и сажусь на табурет, все еще ощущая на лице его кровь:

– Извини за неуважение. И спасибо за эту еду. Я ценю усилия, которые ты приложил.

Он молчит мгновение, зачерпывая ложку.

– Не за что, Рейв.

Я киваю, легким движением головы перекидываю волосы через плечо, бросаю на него робкий взгляд, затем наклоняюсь вперед, поджимаю губы и опускаю лицо в миску, делая большой глоток бульона.

У меня вырывается стон.

Это.

Невероятно.

Вкусно.

Не слишком жирный и не соленый. С едва уловимыми нотками трав, которые он сюда добавил. Есть даже намек на что-то цитрусовое. Не знаю, что именно, но мне нравится.

Я как раз проглатываю свой второй восхитительный глоток, когда Каан разражается глубоким хрипловатым смехом, достаточно громким, чтобы заглушить грохот неба.

Мои щеки вспыхивают, и я чуть не рявкаю на него снова, но затем его смех толстой лентой оплетает мои ребра, поднимается к горлу и вырывается изо рта с такой скоростью, что брызги супа вылетают из носа, покрывая разделочный стол.

Ноздри горят, как будто я только что выдохнула пламя, но смех не прекращается, все мое тело сотрясается от его силы.

Я никогда раньше так не смеялась. Так по-настоящему. Я не знала, что это может быть так… хорошо.

Почему это так хорошо?

По щекам текут слезы, суп капает с носа и подбородка, мои внутренности болят, а звук продолжает литься…

И льется…

Я не сразу понимаю, что мужчина рядом со мной замолчал.

Мой смех стихает, мышцы лица расслабляются. Я открываю глаза и смотрю на Каана.

Сердце замирает.

Он смотрит на меня так пристально, что это грозит сорвать одну из многих мозолей, покрывающих мое сердце. Взгляд, от которого у меня сжимается грудь. Моя душа.

Такой взгляд, который одним стремительным ударом ломает позвоночник, рвет сердечные струны и ослабляет колени.

Воздух между нами пустеет, жаждет чего-то, чем я не могу его заполнить, и я понимаю, что, возможно, ошибалась на его счет. Что я нужна ему не из-за моей связи с Клод или Булдером и не из-за навыков убийцы. Ему нужно нечто гораздо, гораздо худшее…

Я.

Только я.

– Не делай этого, – выдавливаю я из себя.

– Чего?

– Не притворяйся, что нам уютно. Это не так. Я не знаю тебя, ты не знаешь меня. Я обдумываю, как убью тебя, пока мы разговариваем.

Он играет желваками, в глазах мелькает что-то такое, от чего меня пробирает до костей.

– Конечно.

Я прочищаю горло, отворачиваюсь от его пристального взгляда и утыкаюсь взглядом в свой суп. Еще один момент душераздирающей тишины, прежде чем он берет со скамьи тряпку и вытирает мне лицо.

Я не останавливаю его.

Я не мешаю ему взять мою ложку и покормить меня, как маленькую. Я не останавливаю его, когда он накладывает мне еще одну порцию, а затем предлагает мне кружку воды.

Я не мешаю ему вытирать суп с моей туники, когда мы заканчиваем. Он ведет меня наверх по изогнутой лестнице, через покосившуюся деревянную дверь, в уютную спальню с единственным окном и большим тюфяком, накрытым таким количеством подушек и одеял, что в них можно утонуть.

Спальное место, которое пахнет им.

– Единственный выход – вниз по лестнице и через заднюю дверь. Это если ты сможешь прокрасться мимо меня достаточно тихо, поскольку я буду спать на диване. Если у тебя получится, я с удовольствием поищу тебя, так что дерзай.

– Туалет?

– Вон там. – Он указывает на другую дверь, гораздо меньшего размера и более странной формы. Вспышка молнии освещает его красивое варварское лицо пугающими полутонами.

Я поднимаю связанные руки.

– Как я должна…

– Уверен, ты справишься, – бормочет он, а затем закрывает дверь с такой силой, что я подпрыгиваю.

Я толкаю чешуйку, спрятанную между моими запястьями, пока она не падает мне на колени, затем зажимаю ее бедрами и приступаю к работе. Глядя на дверь, я провожу веревкой по острому краю, постепенно освобождая руки.

Она поддается гораздо быстрее, чем я ожидала, и моя рука соскальзывает прямо на острый край. Чешуя вонзается в руку, и я резко втягиваю воздух, сжимая челюсти от боли.

Проклятые – гребаные – драконьи яйца!

Проклятье, Рейв…

Зубами я распутываю веревку, а затем прижимаю руку к порезу. Кровь просачивается между пальцами и капает на тюфяк.

Я вздыхаю.

Похоже, я нарушила правило не проливать кровь во время этого сна.

Определенно, мне пора убираться.

Я бросаюсь в туалет и поворачиваю медный кран, едва различимый в тусклом свете, потом подставляю руку под струю воды и делаю все возможное, чтобы смыть кровь. Оторвав полоску от туники, я перевязываю рану, зубами затягиваю узел и улыбаюсь своей работе: торжество головокружительными всплесками проносится под ребрами.

Может, я и поранилась, но я свободна.

Свободна!

Наконец-то. Теперь мне нужно просто сбежать.

Я пользуюсь туалетом, наслаждаясь возможностью с комфортом подтереть задницу. Заправив волосы за уши, я возвращаюсь в спальню, бросив еще один взгляд на закрытую дверь.

Потянувшись к ящикам в конце тюфяка, я открываю первый и роюсь в поисках чего-то более удобного, чем колючая туника, в которой, как мне казалось, я умру, и нахожу черную рубашку, мягкую, как масло. Я достаю не менее мягкие штаны, которые настолько коротки, что, скорее всего, заканчиваются у коленей Каана.

Но я все равно скорее всего утону в них.

Пожав плечами, я натягиваю штаны и обнаруживаю, что внутри есть шнурок, который позволяет зафиксировать их на талии.

Я прячу волосы под безразмерную рубашку, которая теперь свисает с плеча, и забираюсь обратно на тюфяк. Несмотря на влажную жару, я натягиваю на себя одеяло, пряча под ним чешуйку и разрезанные веревки, и одновременно наблюдаю за дверью.

Давая Каану время уснуть, я жду, утопая в запахе сливок и расплавленного камня.

Буря завывает, обрушивая капли дождя на крышу, барабаня в маленькое окошко. В темном и мрачном пространстве я жду своего часа, ковыряя ногтями кожу и представляя, что я сделаю с тем, кто убил Эсси и исполосовал мою спину.

Я иду за тобой, Рекк Жарос…

Ты, ублюдок.

Но сначала мне нужно сбежать от короля.

Я приоткрываю дверь, дышу неслышно и ровно. Разум спокоен – погружен в то тихое место, куда я ухожу, когда у меня есть работа.

Сжимая чешуйку в правой руке, я направляюсь к лестнице, двигаясь вперед в такт с яростными ударами шторма, обрушивающегося на дом, и опираясь левой рукой на стену, чтобы не упасть. Я спускаюсь по лестнице, двигаясь мягко и медленно. Остается четыре ступеньки, когда вспышка молнии озаряет комнату.

Освещает его.

Мои щеки пылают. Раздается раскат грома, пока я пялюсь на Каана Вейгора, лежащего на длинном диване.

Обнаженного.

Еще одна вспышка молнии – и я вижу, что ворсистая накидка прикрывает его пах, но оставляет открытыми шрамы и мощную, внушительную фигуру.

Творцы.

Он такой большой, что его ноги свисают с края дивана, ступни стоят на земле, ноги немного раздвинуты.

Еще один раскат грома – и я тяжело сглатываю, переводя взгляд на подушку под его головой и обе руки, подложенные под нее…

Я восхищенно качаю головой.

У меня было много времени подумать, пока я сидела в его спальне, окутанная его запахом, и выжидала момент, когда он точно уснет. Я поняла, что он проявлял ко мне доброту, а я к нему – нет. И уж точно не сделала ничего, чтобы заслужить ее.

И то, как он смотрел на меня, когда я смеялась…

Я медленно беззвучно вздыхаю, любуясь расслабленным выражением его лица. Спокойным.

Безмятежным.

Мои пальцы зудят, но не от желания убить. Сейчас это не то чувство, которое возникает при мысли о мужчине, на которого я собираюсь охотиться.

Они зудят от желания прикоснуться. Провести пальцем по четким линиям его бровей, затем по слегка искривленному носу. Как будто кто-то однажды ударил его, а он не потрудился полностью вправить сломанное.

Запутаться в его густой бороде и потянуть за пряди, а затем провести по широким плечам, лаская мускулистую грудь. Провести по впадинкам между мышцами живота, по гладкой черной дорожке волос, ведущей под одеяло…

Мои щеки вспыхивают от очередной волны жара.

Он самый великолепный мужчина из всех, кого я видела в своей жизни. Я могу признаться себе в этом теперь, когда мы расстаемся.

Еще одна причина, почему мне нужно уйти.

Возможно, он хороший человек. Добрый, благородный король. У меня не хватает духу, чтобы попытаться снять все слои и выяснить. Я сломлена так, что ему никогда не понять, обречена на одинокое существование, в котором обрела покой.

Так что нет, я не хочу его убивать. Больше не хочу.

Я просто хочу освободиться от него.

Я бросаю взгляд на дверь и спускаюсь с последних ступенек, на цыпочках проходя мимо спящего. Моя рука уже касается дверной ручки, когда в голове всплывает эхо его предыдущих слов. Тех, которые я едва уловила, когда он их произнес, потому что была поглощена другими вещами.

Единственный выход – вниз по лестнице и через заднюю дверь. Это если ты сможешь прокрасться мимо меня достаточно тихо, поскольку я буду спать на диване. Если у тебя получится, я с удовольствием поищу тебя, так что дерзай.

Дрожь пробирает меня, когда я вспоминаю убежденность, звучавшую в его голосе, и меня охватывает уверенность, что даже лунопад не помешает ему найти меня…

Я бросаю взгляд через плечо, и мое сердце пропускает удар.

Еще один.

Дерьмо. Я должна убить его. Если я этого не сделаю, то никогда от него не избавлюсь. Он будет преследовать меня. По-настоящему преследовать – как он и обещал.

Странное чувство сжимает мое горло. Словно клешня, пробивающаяся сквозь слои плоти, мышц и сухожилий, сжимает трахею, усиливая хватку.

Душит меня.

Я с ужасом понимаю, что это нерешительность.

Снова.

Я не знаю, что с этим делать. До появления этого человека я никогда не сталкивалась с этим чувством. Я убиваю. Вот что я делаю. Если кого-то нужно убрать – я делаю это.

Это решение должно быть простым. Он мешает – убери его с дороги.

Почему это нелегко?

Я зажмуриваюсь, возвращаясь к тому моменту, когда выяснила, что он один из трех королей Вейгоров. К ярости, которую чувствовала, зная обо всех ужасных вещах, которые, по слухам, он совершил.

Чудовищные вещи. Непростительные поступки.

Мир станет лучше, если в нем станет на одного тирана меньше.

Да. Вот оно.

Вот причина.

Я концентрируюсь на этой мысли и погружаюсь внутрь себя, отодвигая зарождающиеся чувства, которые я испытываю к Каану, пока от меня не остается лишь голый скелет, который я оставляю лежать на своем внутреннем берегу, собирая все свое появившееся любопытство и робкую признательность и привязывая все это к камню. С непоколебимой решимостью я крадусь по своему озеру, и вспышки серебристого света вырываются из-подо льда, словно что-то яркое и смелое двигается вместе со мной.

Преследует меня.

Я вздрагиваю, опускаю камень в прорубь, в темное пространство, затем отряхиваю руки.

Вот так.

Скатертью дорожка.

Огромное светящееся существо стремительно летит вперед, преследуя камень, словно хищник, охотящийся за добычей. Его сияние исчезает в глубине с таким резким движением, от которого ледяная вода хлещет в отверстие и заливает мои ноги.

У меня перехватывает дыхание, я моргаю, возвращаясь в настоящее, сердце колотится сильно и быстро…

Никогда раньше оно не преследовало то, что я сбрасывала вниз. По крайней мере, я этого не замечала. Дрожь пробегает у меня по спине, и я качаю головой, стараясь сосредоточиться и не обращать внимания на то, что произошло.

Делай свое дело.

Потом уходи.

Тебя ждет охота на Рекка Жароса.

Сохраняя полное безразличие к своей спящей жертве, я подкрадываюсь к дивану, крепко сжимая в руке чешую Райгана. Одним быстрым движением я забираюсь на короля и приставляю острое оружие к его горлу.

Глаза Каана распахиваются, сияя, как потрескивающие угли, и мое внутреннее озеро извергается – сложный клубок отброшенных эмоций выплескивается обратно в меня, попадая прямо в сердце, это чувство проникает в щели, просачиваясь к его мягкому ядру.

Я задыхаюсь, пронзенная насквозь огнем в глазах Каана. Пронзительным чувством, которое только что заразило меня, как болезнь, – в десять раз сильнее, чем было, когда я его выбросила.

Стон вырывается наружу, когда я подавляю желание засунуть руку между ребер и проделать дыру в грудной клетке. Почесать пульсирующий орган, словно это укус насекомого, или, может быть, засунуть пальцы поглубже и извлечь это… ощущение.

Тяжелое. Разбухшее.

Живое.

Его ноздри раздуваются, взгляд скользит по моей раненой руке, потом снова возвращается к глазам, пока я напряженно дышу. Пока я пытаюсь разобраться в своей пошатнувшейся решимости, пытаюсь понять, почему мое желание убить его просто растаяло в луже отчаяния от желания быть ближе.

Не просто ближе…

Настолько близко, насколько это возможно.

Странная потребность поцеловать его бурлит в моих венах. Прижаться друг к другу, пока мы не сольемся непостижимым образом. Почувствовать его вкус и почувствовать, как он движется внутри меня…

По моей спине прокатывается сладострастная голодная дрожь.

Еще одна вспышка молнии выхватывает свирепость в его взгляде, и его грудь опадает, словно из легких только что выкачали весь воздух.

Медленнее, чем восход авроры, он вытаскивает руки из-под подушки, и одна сильная ладонь ложится мне на бедро. Крепко сжимает. Другая обнимает мое лицо, обхватывая его так, что это кажется до боли знакомым. Настолько знакомым, что мне хочется разбить свое ноющее сердце вдребезги, потому что оно явно запуталось.

– Я вижу тебя, Рейв…

Мое дыхание сбивается, чешуя все еще впивается в горло Каана.

– Я не… Я не знаю, что…

–Тебя, – рычит он, нежно обхватывая рукой мое лицо. Глаза горят душераздирающим огнем. – Я вижу тебя.

Его голос – словно рваная рана, кровоточащая и ужасающая. Настолько болезненная, что заставляет чувство в моей груди отзываться глубокой, разрушительной пульсацией, от которой я отчаянно пытаюсь избавиться. Или хотя бы отвлечься.

Это слишком реально. Слишком пронзительно.

И это…

Почему это кажется таким правильным?

Комната снова вспыхивает, освещая его в мельчайших деталях. Сильное, гордое тело, изрезанное слишком большим количеством шрамов, чтобы их можно было сосчитать, растрепанные волосы, пухлые губы идеальной формы – и я представляю, как они прижимаются к моим, двигаются вместе, поглощают меня…

Дерьмо.

– Что тебе нужно, Лунный свет?

Удовлетворить низменную потребность в надежде, что это избавит меня от эмоционального клинка, только что вонзившегося в мою грудь.

Неловкими движениями я тянусь к своему поясу, развязываю узел и ослабляю шнурок, а затем хватаю его руку, лежащую на моем бедре, и тяну ее ближе.

Гулкий рык вырывается из его груди и поднимается вверх по моим раздвинутым ногам, где встречается с нежной сердцевиной, пульсирующей в голодном отчаянии. Ощущение, в которое я намерена погрузиться – слепо и не задумываясь.

– Ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе?

Эти слова словно кремнем чиркают по моему позвоночнику.

Устремляясь вниз.

Мои мышцы расслабляются, заставляя плоть гореть, и я киваю – движение быстрое и отчаянное.

–Да,– умоляю я, покачивая бедрами, пытаясь прижаться к его пальцам, которые находятся не совсем там, где я хочу.– Пожалуйста.

Он рычит, его массивное мужское достоинство увеличивается под моей задницей, становясь невероятно твердым. Еще одно движение бедер воспламеняет каждый нерв в моем чувствительном местечке между ног, и я издаю стон: глубокий, пьянящий звук, который словно растекается по комнате.

Каан сдвигает руку ближе к моему ноющему центру, заставляя плоть напрягаться, соски становятся твердыми и чувствительными от прикосновения его грубой кожи к моей нуждающейся мягкости.

Я пульсирую от предвкушения, зная, что он близко.

Так близко.

У меня снова перехватывает дыхание, когда его палец скользит по моей влажной плоти, и это нежное поддразнивание вызывает во мне острую вспышку удовольствия.

–Убей меня, если хочешь, чтобы я остановился,– хрипит он, скользя большим пальцем по моей скуле.– Я с радостью истеку кровью под тобой, так что не стесняйся.

–Прикоснись ко мне, – стону я, мой голос пронзителен от желания, которое я не узнаю.

Это не я.

Его пальцы скользят по моему телу, проводя по моему мокрому, набухшему входу.

Мое сознание мутнеет – пустеет – еще один глубокий, страстный стон вырывается из моего горла.

Он хрипло рычит, выводя медленные, уверенные круги, которые заводят и расслабляют меня одним и тем же изумительным движением. Другая его рука опускается от моего лица и пробирается под позаимствованную рубашку, нащупывая ноющую грудь, покручивая сосок, посылая разряды удовольствия по всему моему телу.

Дерьмо.

Я запрокидываю голову, прикусив нижнюю губу.

Отдаюсь его ласкам.

–Еще, – стону я, и он пощипывает чувствительную вершинку. Я задыхаюсь, переключив внимание на свою грудь, а потом в меня словно молния бьет, когда два его пальца входят внутрь.

Я стону в грохочущие небеса, когда он вводит пальцы глубоко, а затем замирает.

Удерживает их там.

Еще одно сжатие соска – еще одна вспышка удовольствия, разливающаяся по моей пульсирующей сердцевине.

– Бери то, что хочешь, Лунный свет.

От этих слов внутри меня что-то меняется, а мысли уносятся куда-то в яркое и беззаботное место.

Может быть, это греза.

Место, где пахнет солью, специями и сладкими цветами. Место, где единственное, что имеет значение,– то, что происходит между нами.

Мы.

Я вырываюсь из светящегося потока, пробивающегося из-под моего ледяного озера.

Отчаянно пытаясь вытравить из груди это прекрасное, невозможное чувство правильности, я гонюсь за упоительной пульсацией между раздвинутых бедер. Головокружительное, естественное желание, которое я могу принять.

– Ты мне нужен, – стону я, отбрасывая чешую в сторону и слыша, как она с грохотом катится по полу. – Сейчас же.

–Я твой.

–Нет, ты мне нужен, – рычу я, пытаясь перевернуть нас.

Кажется, до него доходит, и одним быстрым, мощным движением он меняет нас местами, отчего у меня перехватывает дыхание.

Он стягивает с меня штаны и отбрасывает их в сторону, и теперь мои ноги раздвинуты под ним. Моя обнаженная разгоряченная плоть жаждет принять его мощную, твердую длину, упирающуюся во внутреннюю поверхность моего бедра.

Я уже собираюсь потянуться и обхватить его, чтобы направить к своему пульсирующему входу, когда замечаю, что его взгляд полон напряжения, словно он – растрескавшаяся земля пустыни, отчаянно нуждающаяся хоть в капле дождя. Взгляд, который поглощает. Он цепляет сердечные струны и связывает их воедино навечно… навеки соединяет.

Неужели он не видит, что мои сердечные струны оборваны и истерты?

Он обхватывает мою ногу одной из своих мозолистых рук, прямо у колена, отодвигая ее для себя. Другая ладонь с пленительной нежностью обнимает мое лицо, большой палец проводит по моим приоткрытым губам.

Мой пульс замедляется…

Замирает.

Он так прекрасен, – разливается по мне, как расплавленная лава. Так невероятно красив, что возникает соблазн позволить ему погрузиться в иллюзию, которую, как мне кажется, он соткал для меня.

Для нас.

Впустить его в мое тело и дать ему немного того, что он так явно ищет в моих глазах.

– Ты уверена, что хочешь этого, Лунный свет?

Глубокие, хриплые слова звучат грубо и резко… и все же как-то не так. Это самые нежные слова, которые я когда-либо слышала.

Убей меня, если хочешь, чтобы я остановился…

Бери то, что хочешь…

Ты уверена, что хочешь этого, Лунный свет?

Творцы.

Он определенно не такое чудовище, за которого я его принимала.

– Уверена, – выдавливаю я из себя, поднимая бедра, чтобы обеспечить ему лучший доступ. – Я хочу, чтобы ты был во мне, Каан Вейгор.

Он стонет, прикрывает веки и снова смотрит на меня с нежной страстью, которая сильнее желания между моих ног. Его взгляд заставляет эмоции в груди вспыхнуть с новой силой, и я вдруг чувствую, словно чья-то рука только что нырнула мне в горло, преодолела пищевод и дотронулась до моего каменного сердца.

Он сжимает свой член, направляет к моему входу, и в этот момент я говорю:

– Только ты должен перестать смотреть на меня так, будто это что-то значит.

Он вздрагивает, как будто его ударили металлическим наконечником хлыста.

–Ты хочешь бессмысленной разрядки?

Я киваю, двигая бедрами ему навстречу.

– Точно. – Еще одна вспышка молнии – и я вижу, что его глаза темнеют. – Ну… здесь ты этого не найдешь, заключенная семьдесят три.

Его голос – бесстрастный.

Отстраненный.

Оторванный от… что бы это ни было.

Он поднимается на колени, опускает мою ногу и отстраняется от меня – его член подрагивает, гордый и готовый, покрытый венами, на кончике блестит жемчужная капля семени.

Он откидывает волосы с лица, сжав губы в плотную линию, в то время как у меня внутри зарождается смятение.

Он… шутит?

Он готов, он хочет меня. Я здесь, прошу об этом. Почему бы просто не выкинуть все из головы, чтобы мы могли двигаться дальше?

Я моргаю, поднимаю взгляд к его глазам.

– Что ты…

– Вставай и возвращайся в свою спальню. Отдохни немного. Нам предстоит долгая безостановочная поездка, когда буря утихнет.

В его тоне звучит такой холод, что на мгновение я перестаю дышать. Не двигаюсь.

Я открываю рот…

– Убирайся прочь!

Его слова разносятся по комнате с такой яростью, что я уверена: они раздавят меня, если не сдвинусь с места.

Быстро.

Я сползаю с дивана, хватаю свои штаны и прижимаю их к груди, пока иду обратно к лестнице, сохраняя зрительный контакт, в то время как мои щеки пылают от стыда, которого я не понимаю.

И не хочу понимать.

Покачав головой, я поворачиваюсь и бегу вверх по лестнице под грохот грозы.

Я захлопываю за собой дверь и прислоняюсь к ней. Дыхание тяжелое, сердце колотится. Между моих дрожащих ног все еще горит желание.

Что это, чтоб его, было?

Я откидываю волосы с лица, застонав от его запаха, который теперь источают кончики моих пальцев. Как будто он просочился сквозь мои поры и слился со мной, создав наш общий чувственный аромат.

И это так приятно пахнет. Так приятно, что часть меня хочет прямо сейчас броситься вниз по лестнице и извиниться. Позволить ему трахнуть меня так, как будто это что-то значит. Позволить ему проникнуть под мою кожу.

Какая глупость.

Вспышка молнии озаряет комнату, и я, прищурившись, смотрю на освещенное окно, в которое хлещет дождь, склоняя голову набок, когда от раската грома дребезжит стекло…

Я достаточно мала, чтобы пролезть сквозь него.

Вообще-то… с этой стороны дома установлена решетка, которую можно использовать в качестве лестницы!

Спасибо тебе, маленький причудливый дом.

Я улыбаюсь и отталкиваюсь от двери, пересекаю комнату, надеваю короткие штаны и затягиваю их на талии, заправляя в них рубашку, чтобы было меньше шансов зацепиться. Может, я и не смогу заставить себя убить Каана Вейгора, но мне все равно нужно уйти.

Далеко-далеко, пока он не причинил мне еще больше вреда.

Я забираюсь на приподнятый тюфяк, затем на приставной столик. Добравшись до окна, я оглядываюсь через плечо на дверь, прежде чем открыть щеколду и широко распахнуть створку. Дождь барабанит по крыше, словно тысяча плоских ладоней – оглушительный шум отвлекает внимание от звуков, которые издают оконные петли.

Просунув руку в отверстие, я хватаюсь за решетку и выбираюсь наружу, навстречу потопу, ноги покалывает от приступа паранойи. У меня нет времени размышлять о странном ощущении, когда тяжелые капли дождя хлещут меня по коже, пока я выбираюсь из спальни.

Убирайся, убирайся, убирайся…

Я хватаюсь за шаткую решетку, стараясь не задеть пышную, усыпанную фруктами лозу, и спускаюсь вниз, вымокнув до нитки к тому моменту, когда падаю на размокшую землю, хлюпающую у меня под ногами. В моих венах пульсирует торжество, и я мчусь по тропинке в джунгли, чувствуя, как сердце колотится в одном ритме с разъяренной бурей.

Я выбралась. Я свободна.

Теперь нужно создать между нами как можно большее расстояние.

Я мысленно переношусь в другое время, в другое место. Когда я убегала от жуткого кошмара во время бури совсем другого рода, продираясь сквозь снежные вихри, которые налипали на мои волосы и грозили слепить ресницы ледяной коркой.

Трудно не заметить разительные отличия. Тогда я бежала от боли, голода и страданий. Теперь я бегу от удовольствий, полноценного питания и искреннего смеха.

Не думай об этом. Ты все делаешь правильно.

Это правильно.

Все эти хорошие вещи не для тебя.

Я повторяю это про себя с каждым шагом через лужи и поваленные бревна. Густая листва джунглей словно поглощает меня, пока я возвращаюсь тем же путем, по которому мы пришли сюда, а буря пронзительно визжит и содрогается. Сбавив скорость, я выхожу на поляну, на которую ранее приземлился Райган, и с облегчением вижу, что зверь не вернулся.

Вокруг меня льет дождь, и я бросаю взгляд направо – на крутой утес, окаймляющий плато.

Если я побегу в эту сторону, то мало куда смогу попасть. А поскольку король-воин, намеревающийся охотиться на меня, наверняка знаком с этими горами – он поймает меня в мгновение ока.

Но если я спущусь вниз…

Я смогу идти вдоль реки до самой стены. У меня будет постоянный запас питьевой воды, восхитительный вид на реку Агт, тень от прибрежных деревьев.

Чего еще желать?

Я бросаюсь влево, на мгновение задерживая взгляд на обрыве и намечая выбранный путь.

– Творцы, – бормочу я.

Край плато – отвесный обрыв, под которым другое плато. На нем – озеро с бурлящей водой, наполняющееся водопадом. Вода переливается через край, бежит по другому склону и питает второе озеро далеко внизу – то, что я видела, когда мы прилетели. Хотя сейчас оно выглядит иначе.

Теперь это переполненный водоем, с опасной силой обрушивающийся в ущелье.

Я вздрагиваю.

Это не идеальный вариант, но либо это – либо гора позади меня и вероятный тупик.

Дождь немного стихает, сквозь тяжелые облака над головой пробивается один-единственный луч света…

Я пожимаю плечами, принимая это за знак.

Повернувшись, я натягиваю железную манжету повыше, чтобы она не мешала, и бросаю взгляд на тропинку через джунгли, прежде чем присесть на корточки. Я свешиваю ноги с края, нащупываю опору в камне и спускаюсь, сглатывая пугающее ощущение, которое всегда возникает в тот момент, когда я стою на краю чего-то опасного.

Камень скользкий, но достаточно прочный, чтобы можно было удержаться, если двигаться быстро и осторожно.

Оказавшись у подножия скалы, я преодолеваю последние несколько футов и приземляюсь на травянистое плато. Я подбегаю к краю озера, чтобы увидеть яростно бурлящую воду, плещущуюся у краев, хотя она все еще находится в нескольких футах от того, чтобы испытать берега на прочность.

Все должно быть в порядке.

Мгновение я наблюдаю за водопадом, низвергающимся через край с такой ревущей мощью, что трудно не восхититься…

Рейн – изысканный творец. Такая доминирующая сила.

Я поворачиваюсь и только собираюсь спуститься с обрыва, когда мой взгляд улавливает какое-то движение. Из джунглей вырывается стая хвостатых птиц и с криком устремляется в небо.

Мое сердце подскакивает к горлу.

Птицы не летают во время бури, это всем известно. Они прижимаются к земле. Прячутся.

Неужели их что-то спугнуло?

В моей груди расцветает понимание, обдавая меня бурлящими потоками адреналина.

Он приближается.

Проклятье.

Я начинаю спускаться по скале, не заботясь о том, чтобы проверить, за что держусь. Я обдираю пальцы на руках и ногах, спускаясь с сумасшедшей скоростью.

Если Каан найдет меня, я ни за что не смогу снова сбежать. Он не сведет с меня своих проклятых Творцами глаз.

Ужасный скрежещущий звук рассекает воздух, и я поднимаю голову, чтобы увидеть взрыв воды – бурлящий поток пены, камней и вырванных с корнем деревьев, несущийся на меня с такой скоростью, что я едва успеваю вдохнуть, прежде чем он настигает меня и отрывает от стены.

Что-то твердое попадает мне в голову.

Меня поглощает темнота.

Они пришли за мной, когда я спала, свернувшись калачиком под мехами на тюфяке Махи и Пахи, как я делала, когда болела. Они пели мне песни, от которых мне всегда становилось легче.

Они пришли за мной – целая свита стражников с бусинами из Пекла, Сумрака и нейтрального города Ботайма, резиденции Совета Трех.

Должно быть, они знали, что я буду сопротивляться, несмотря на свое ослабленное состояние, потому что воткнули в меня железный гвоздь еще до того, как я открыла глаза.

Трусливые ублюдки.

Они позволили собрать одну-единственную сумку с вещами, прежде чем на меня накинули вуаль, заковали в железные кандалы и вывели из спальни. Помощники Махи и Пахи, должно быть, сражались с ними, потому что они тоже были связаны и стояли на коленях вдоль коридоров, пока меня выводили наружу, туда, где у стен Аритии расположились угрожающие молтенмау. Они поднимались над крышами зданий и проносились по небу, раздувая оранжевое пламя и заставляя горожан кричать.

Мне сказали, что они пришли не для того, чтобы завоевать мое королевство. Они просто помогут мне охранять его, пока я не смогу связать себя узами брака с мужчиной, которого выбрал для меня Совет Трех.

Тирот, чтоб его, Вейгор.

Один из трех сыновей короля Остерна. Тот, что с жестокими глазами. Мужчина, которому Паха не отдал бы меня за все зерно мира.

Я кричала на них. Сказал им, что лучше сгнию. И получила удар по голове от одного из стражников Пекла.

На какое-то время все вокруг потемнело.

Я очнулась на спине самого большого молтенмау, которого я когда-либо видела, а Слатра сопровождала нас до самой Имперской крепости неподалеку от столицы Сумрака, где мы должны были остановиться на этот сон.

Теперь я не могу уснуть. Не могу ничего делать, кроме как смотреть в окно, лелея свою печаль, и наблюдать, как Слатра мелькает в разноцветных облаках, извергая ледяное пламя, а сопровождающие меня молтенмау пытаются загнать ее обратно в Тень.

Как только взойдет аврора, мы полетим через Болтанские равнины прямо в Домм – призрачную столицу Пекла. Там мне предстоит провести следующие три фазы, пока я не достигну возраста коронации, после чего нас с Тиротом свяжут узами брака. А до тех пор будет «некрасиво», если я буду жить под одной крышей с мужчиной, которому сейчас поручено управлять моим королевством.

Моим. Королевством.

Чуть раньше, пока я лежала здесь и смотрела, как Слатра скидывает с неба трех молтенмау и поджаривает перья многим другим, молодая королева Сумрака пришла навестить меня в моих гостевых покоях. Предложила вытащить железный гвоздь из моего бедра.

Мы разговаривали вполголоса, пока она работала, и она извинилась за действия своего мужчины – короля Кадока Вейгора, – который предложил свою помощь Совету Трех и послал свою орду молтенмау, чтобы охранять меня.

У меня сложилось впечатление, что она сожалеет о том, что позволила мужчине «проскользнуть в ее пространство сна», зачать ребенка, который заставил их вступить в узы, связавшие Пекло и Сумрак надежным узлом.

Я сняла вуаль и позволила ей увидеть мое лицо, каким бы изможденным оно ни было.

Она заключила меня в теплые крепкие объятия, напомнив, что в мире еще есть что-то хорошее.

Вместе мы смотрели, как Слатра ведет одинокую войну, пока королева не закончила лечить мою рану и не удалилась в свои покои. Я до сих пор сижу на подоконнике, защищенном рунами от побега, и молюсь Клод, несмотря на леденящую тишину, воцарившуюся из-за этих железных наручников.

Я умоляю ее передать Слатре, чтобы она сражалась во время сна, но, как только взойдет аврора, повернула назад. Вернулась в Аритию, свернулась калачиком и ждала меня.

Мунплюмы не выживают на солнце, а я не могу ее потерять. Мое сердце не выдержит еще одной потери.

Я лучше умру, чем буду смотреть, как она превращается в камень.

Холодная вода плещется мне в лицо, приводя в сознание. Непрекращающийся стук в виске заставляет задуматься, не проломила ли я себе череп.

Стремительный поток тащит меня вниз по течению, пока я цепляюсь за что-то круглое, обхватив руками его изгиб и прижавшись щекой к шероховатой поверхности. Вероятно, дерево.

Должно быть, на каком-то этапе у меня хватило сил ухватиться за что-то плавучее и не утонуть. Славно.

Я открываю глаза и вижу оранжевую воду и голубое небо, пронизанное лентами авроры, над головой. Крутые ржавые скалы нависают по обе стороны реки, по которой я в данный момент быстро плыву. Ущелье – но оно не похоже на то, через которое мы пролетели, чтобы добраться до дома. Значит, я забралась гораздо дальше, хотя, судя по насыщенному цвету скал, не настолько далеко, чтобы покинуть Пекло.

Проклятье.

Полагаю, я отключусь еще ненадолго. Засну, чтобы отвлечься от этого неистового стука в голове. Надеюсь, что проснусь ближе к стене.

Я позволяю своим тяжелым векам опуститься.

–Gafto’in nahh teil aygh’ atinvah!– Грубые слова эхом разносятся по ущелью, приводя меня в чувство.– Agní de, agní.

Такого языка я никогда не слышала.

Наверное, стоит убедиться.

Я поднимаю голову, поворачиваю ее, затем прижимаюсь левой щекой к стволу и с трудом открываю глаза. По узкому берегу бежит крупная фигура, стараясь не отстать от меня. Кажется, мужчина. Почти уверена, что оттуда он меня не достанет – и это хорошо. Я слишком устала, чтобы останавливаться.

– Привет.

Пока.

Я снова закрываю глаза.

Бревно резко останавливается, и я едва не скатываюсь с него. Я со стоном открываю глаза и вижу, что зацепилась за кучу мусора, а ствол, на котором я плыву, все еще бьется, пытаясь найти место среди поваленных деревьев.

Размытая фигура приближается, выкрикивая еще какие-то слова, которых я не понимаю. Но я не думаю, что он кричит мне: его голова повернута в другую сторону, хотя он продолжает указывать на меня.

Холодный ужас проносится по моим венам, интуиция подсказывает мне, что нужно попытаться встать.

Сейчас же.

Я отрываю от бревна одну тяжелую руку, затем другую – и тут же ухожу под воду, сраженная ее бурлящей мощью. Я осознаю свою ошибку, когда у меня не хватает сил оттолкнуться или выплыть на поверхность.

Мои легкие бунтуют, борясь за воздух, захлебываясь водой, которая кажется тяжелой и инородной.

Раздается всплеск, меня окружают пузыри.

Чьи-то руки хватают меня.

Меня поднимают на поверхность, подталкивают к берегу и вытаскивают из воды, перебрасывая через острый выступ берега. Я падаю на землю с такой силой, что меня рвет всей водой, которой я наглоталась.

Мутная жижа разлетается брызгами, заливая не только грязь подо мной, но и мои мокрые волосы, воздух с хрипом врывается в легкие в перерывах между кашлем, раздирающим грудь.

Мои внутренности и грудная клетка продолжают синхронно сжиматься в судорогах, пока я украдкой бросаю косые взгляды на свою компанию в перерывах между бурными извержениями.

Огромный мускулистый мужчина с желтыми, как солнечные лучи, глазами, одет в кожаные штаны, которые свисают с его подтянутых бедер. Он покрыт бледными шрамами, в его длинные рыжие волосы вплетены медные нити. Кожаный ремень, перекинутый через его грудь, увешан большим количеством искусно сделанного оружия: клинками из драконьей чешуи и бронзовыми клинками в форме тонких лепестков, похожими на те, что были у Каана. Там также есть инструмент в виде крюка, вроде того, каким вытаскивают рыбу из-подо льда к югу от стены.

Во что я вляпалась на этот раз?

Мужчина опускается, его массивная рука, покрытая шрамами, указывает на мою железную манжету.

–Guil dee nahh? – спрашивает он, и я качаю головой, решив, что он, должно быть, интересуется, не заключенная ли я.

– Просто украшение, – выплевываю я с очередной порцией воды. – Разве не красиво?

Определенно не хотелось бы, чтобы он подумал, будто я ускользнула из заключения, едва избежав участи быть сожранной стаей молтенмау. Я могу снова оказаться там.

Мужчина поворачивается и кричит незнакомые слова другому, стоящему вдалеке, а тот в это время вытягивает из воды остатки поврежденной штормом рыболовной сети.

Я так занята тем, что меня выворачивает наизнанку, что не сразу замечаю отметины на спине ближайшего ко мне мужчины. Точечная татуировка какой-то птицы, крылья обхватывают ребра, словно обнимая его сзади.

Я хмурюсь – меня тошнит – продолжаю хмуриться.

Это напоминает мне точки, из которых состоит… татуировка Каана…

Осознание пронзает меня, еще один прилив воды поднимается по горлу и выплескивается на землю.

Воины Болтанских равнин.

Возможно, именно здесь Каан провел свою юность.

Тошнота мгновенно проходит, и я ругаюсь, вытирая дрожащие губы тыльной стороной ладони.

Снова крики на незнакомом мне языке, и другой мужчина бежит к нам. Тот, что ближе всех, хватает меня за руку и помогает подняться на колени.

В этой потрескавшейся песчаной пустыне живет множество кланов, которым хватает упорства добывать себе пропитание здесь, и я, похоже, попала прямо в лапы представителей одного их них. Их образ жизни еще более загадочен, чем у тех, кто живет вблизи столицы Пекла.

Но я знаю одно.

Эти кланы воспитывают воинов с непревзойденными способностями…

Пожалуй, это место я обойду стороной.

Мужчина передо мной опускается на одно колено, его рыжая борода скрывает половину загорелого, усыпанного веснушками лица, его острый взгляд изучает мои черты. Он протягивает руку вперед и приподнимает прядь моих мокрых волос.

–Achten de. Kholu perhaas?– говорит он, показывая на длинный покрытый рвотой локон, свернувшийся у него на ладони, и оглядывается на другого мужчину, который уже подошел ближе; тот пожимает плечами.– Sheith comá Rivuur Ahgt… en?

Я собираю волосы и отталкиваю его руку.

Он хмурится и, схватив меня за плечи, вздергивает на ноги. Как только я касаюсь земли ступнями, я вырываюсь из его хватки, отступаю назад и поднимаю руку к своему пульсирующему виску.

–Acht etin aio? – спрашивает мужчина, жестом указывая на меня.

– Я не понимаю.

Он дотрагивается рукой до своего виска – в том самом месте, где пульсирует мой, – и следующие слова произносит так медленно, что становится ясно – он пытается помочь мне понять.

–Surva etin agaviein?

Он спрашивает, как я ударилась головой?

– Я упала со скалы.

Он хмурится еще сильнее и что-то бормочет мужчине рядом с собой – еще больше слов, которых я не понимаю.

По взглядам, устремленным в мою сторону, и общему языку тела я догадываюсь, что они обсуждают, как доставить меня отсюда куда-то еще. Я не хочу выяснять, где это место, и не хочу знать, что они хотят со мной там сделать. У меня болит голова. Меньше всего мне хочется ломать шеи.

Если только это не шея Рекка, конечно.

– Что ж, было приятно пообщаться, но мне нужно поймать дерево, – говорю я, ткнув большим пальцем в сторону бурлящей реки, которая выглядит совсем не так, как в предыдущий цикл: теперь она оранжевая и полна обломков, несомненно, принесенных утихшей бурей. К сожалению, она уже не такая спокойная и манящая, но это не помешает мне прыгнуть в нее, как только мимо проплывет очередное бревно.

Мужчины неуверенно смотрят друг на друга, снова переговариваются и движутся ко мне, перешагивая через лужу полупереваренного супа.

От решительности в их глазах у меня напрягается спина.

Проклятье.

Похоже, другого бревна я так и не дождусь.

Я разворачиваюсь, собираясь прыгнуть в бурлящую реку, но тут мое внимание привлекает размытое движение на противоположной стороне.

Кусок скалы смещается и падает вниз, ударяясь о берег реки. Мне бы это не показалось странным, если бы не следы когтей, оставленные на скале, как будто кто-то невидимый карабкается по ней.

Я хмурюсь.

Насколько сильно я ударилась головой?

–Jakah tu…

Я оглядываюсь и вижу, что оба мужчины широко раскрытыми глазами смотрят на другой берег реки, а их лица так побледнели, что веснушки стали резко выделяться.

Может быть, мне не померещилось…

Раздается пронзительное рычание, я резко поворачиваю голову и вижу огромное металлическое пятно на противоположном берегу, контрастирующее с теплыми тонами камня.

– Что происходит? – бормочу я, готовая прыгнуть в реку и никогда не узнать ответа на эту загадку.

Очертания становятся резче, превращаясь в пушистого серебристого зверя, который, кажется, может проглотить меня в два счета. Два металлических клыка торчат с обеих сторон его верхней челюсти – такие длинные, что спускаются к шее.

Большие светлые глаза смотрят на меня не мигая, прорезанные грифельной линией, которая сжимается и разжимается.

Сжимается и разжимается.

Как будто он представляет себе, какой я окажусь на вкус, когда он схватит меня своей прожорливой пастью.

–Fait Hatdah! – кричит один из мужчин позади меня, указывая мимо. Как будто я не вижу огромное существо на другом берегу реки, достаточно большое, чтобы проглотить нас троих.

– Я очень надеюсь, что эта тварь не сможет…

Зверь прыгает.

Мое сердце замирает.

Мгновение я вижу только это огромное существо, летящее по воздуху, с вытянутыми когтями, как будто оно тянется ко мне, с открытой пастью и оскаленными зубами. Пока один из мужчин не хватает меня за руку и не дергает назад.

Я падаю на груду веток, и тяжелый глухой удар сообщает мне, что существо приземлилось на нашей стороне.

Дерьмо.

Я снова пытаюсь встать.

Убежать.

Наконец поднявшись на ноги, я оборачиваюсь и вижу зверя между нами и рекой. Это что-то среднее между колеблющейся серебристой дымкой едва заметных очертаний и сильной, крепкой кошкой с пушистым хвостом и развевающейся на ветру гривой, словно танцующей с Клод.

Сердце подскакивает к горлу, когда оно опускается на толстые мощные задние лапы, а острые кончики клыков почти царапают землю.

Зверь смотрит мне прямо в глаза, оскаливается и рычит.

Я вздыхаю.

Я выжила после нападения молтенмау и чуть не захлебнулась слюной саберсайта – и в итоге меня съест эта тварь?

–Fait Hatdah gah te nahh,– говорит один из мужчин рядом со мной, и в его голосе звучит удивление.– Fait Hatdah. Fait Hatdah… comá feir Kholu.

Fait Hatdah? Что за…

Мои глаза расширяются, сердце начинает колотиться.

Судьбоносец…

Это гребаный судьбоносец.

Это существо скорее легенда, чем реальность, поэтому его редко можно увидеть воочию. Считается, что те, кто его видел, безумны или бредят, ведь они часто рассказывают истории о том, как зверь подталкивал их принять решение, отличное от того, чего они хотели.

Физически подталкивал их. Как властный надсмотрщик.

Зрачки-щелочки существа расширяются, широкий язык высовывается, чтобы облизать морду, словно в подтверждение этого откровения.

Мои плечи расслабляются, напряжение покидает тело.

Конечно, это существо не ест фейри…

Конечно.

Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом, кого из двух мужчин это существо пришло направить, и мое сердце замирает, когда я вижу, что они оба стоят на коленях и смотрят на меня с благоговением. Точно не так, будто я только что выблевывала перед ними свои кишки.

Странно.

– Я просто… отойду с дороги, – говорю я, выдерживая злобный взгляд судьбоносца, и делаю шаг вправо.

Он тоже сдвигается в сторону, сохраняя позицию между мной и рекой, из его пушистой груди вырывается низкое рычание.

Я хмурюсь, бросая взгляд через плечо на остальных, уверенная, что они, должно быть, тоже переместились, и мое сердце замирает, когда я вижу, что они все еще стоят на том же месте и смотрят на меня, подняв брови.

Это какая-то гребаная шутка.

Нет.

Не может быть.

Прищурившись, я смотрю на зверя и смещаюсь, словно собираюсь прыгнуть влево, затем бросаюсь вправо и бегу вдоль берега так быстро, как только могу, сворачивая к реке…

Рычание прорезает воздух за мгновение до того, как что-то большое и тяжелое врезается в меня, сбивая с ног. Я качусь по земле, и что-то царапает мне плечо, когда я останавливаюсь в грязи.

Застонав, я приподнимаюсь на ободранных локтях, чтобы посмотреть прямо в зрачки судьбоносца, который сейчас медленно описывает дугу между мной и гребаной рекой.

– Нет!

Он рычит, и звук похож на скрип зубьев пилы.

Может, он все-таки ест фейри.

– Мне нужно туда! – говорю я, указывая в направлении течения.

Судьбоносец сокращает пространство между нами, двигаясь по дуге, его послание очевидно.

Убирайся отсюда прочь.

– Это куча дерьма спангла, – бормочу я, вставая на ноги.

Он продолжает двигаться широкими дугами, приближаясь с каждым шагом.

Я отступаю назад, не сводя глаз с животного, но иногда бросая взгляд через плечо. Я не сразу понимаю, куда он меня направляет.

К воинам.

Я останавливаюсь, выпрямляюсь во весь рост и прищуриваюсь на зверя.

– Я не пойду с ними, – говорю я, указывая на мужчин.

Зверь рычит, оскалив пасть, полную острых зубов, и его дыхание обдает меня с такой силой, что мне приходится зажмуриться. Звук отскакивает от отвесных стен ущелья, словно эхо.

Может, я все-таки пойду с ними?

Застонав, я поднимаю лицо к небу и закрываю глаза, проводя пальцами по мокрым спутанным волосам.

Все, чего я хочу, – это перерезать горло Рекку Жаросу. Я слишком многого прошу?

– Проклятье!

Мое проклятие отскакивает от стен, ударяя меня снова и снова.

Уверена, что война с этим зверем ничем хорошим не закончится. А я не смогу отомстить Рекку, если буду мертва.

Смирившись, я поворачиваюсь и иду к воинам, бросив несколько сердитых взглядов на судьбоносца, который теперь идет достаточно близко ко мне, чтобы при желании укусить.

Подойдя к мужчинам, я останавливаюсь, вскидывая руки в знак недовольства.

–Давайте покончим с этим, что бы это ни было. Попробуете что-нибудь сомнительное, и я выпотрошу вас обоих голыми руками.

Нахмурившись, они долго смотрят на меня, обмениваются несколькими словами между собой, а затем склоняют головы, почти как в знак… уважения. То же самое они делают с существом у меня за спиной, а затем жестом указывают на тропу, пробивающуюся сквозь отвесную скалу цвета ржавчины на этой стороне реки.

–Comá, Kholu.– Они жестом приглашают меня вперед.– Comá.

Не знаю, как насчет второго слова, но comá должно означать – иди.

Правда, если честно, это последнее, что я хочу сделать.

Я бросаю на величественного мифического зверя еще один уничтожающий взгляд.

– Если только Рекк Жарос не окажется в конце этого пути, если я не загоню его в угол, чтобы убить, – я буду в бешенстве. Просто чтобы ты знал.

Судьбоносец облизывается, подходит ближе и подталкивает меня вперед своей большой пушистой головой.

Бормоча под нос, я следую за воинами, останавливаюсь у основания каменной лестницы, вырубленной в скале, и бросаю тоскливый взгляд на реку.

На шаг ближе – и мне прилетает по голове.

Зверь рычит, и я рычу, оскалив зубы, в ответ.

– Хватит командовать, – ворчу я, взбегая по лестнице, за спиной у меня раздается звук его огромных лап, ступающих по камню. – Ты победил.

Тропинка похожа на трещину, образовавшуюся в земной коре, она расходится во все стороны и, кажется, тянется до бесконечности.

И еще дальше.

– Вот это экскурсия, – бормочу я, когда мы сворачиваем налево и поднимаемся по очередной лестнице. А может быть, я просто сгораю от нетерпения, потому что огромная кошка идет за мной так близко, что я чувствую ее горячее дыхание у себя на затылке.

Мы поворачиваем еще раз, и воздух наполняется густым запахом жарящегося мяса. Мы проходим через высокие ворота, обрамленные…

Костями.

Две гигантские кости, такие большие, что они могут принадлежать только одному существу. Дракону, который умер и истлел там, где умер, не успев взмыть в небо, свернуться клубком и превратиться в камень.

Мои глаза расширяются, когда мы переступаем порог мрачного входа в массивную грудную клетку, в четыре раза превышающую размеры груди Райгана. Как будто чудовищный зверь пал много фаз назад и его труп поглотили стихии.

В основном здесь пусто, за исключением нескольких возвышающихся шпилей, тянущихся к расщелинам в потолке: между толстыми ребрами сделаны отверстия, через которые проникает солнечный свет.

На земле установлены куполообразные палатки из гладких звериных шкур, сшитых вместе, напоминающие седельное покрывало Райгана. Палатки похожи на валуны, выкрашенные в цвет выжженной местности этой части мира. Вероятно, они маскируют это место от любого, кто может парить над ним и попытаться заглянуть в дыры в потолке.

Умно.

Вход в каждое жилище обрамлен каменными арками, украшенными прекрасной резьбой, изображающей существ всех каст. Но в основном это драконы: они выгравированы на камне с такой безукоризненной детализацией, что кажутся реальными.

Пронзительный крик приковывает мой взгляд к изогнутым стенам грудной клетки, усеянным гаргульями. Крылатые твари размером меньше половины обычного молтенмау, похожие на бугристые каменные выступы. Они были бы совершенно незаметны, если бы их головы на коротких шеях не поворачивались, а большие мрачные глаза не мигали.

Один из них срывается со стены и с воплем проносится между шпилями, за ним развеваются веревки седла. Мой разум цепляется за это видение, как новорожденный младенец, ищущий утешения. В поисках якоря в этом месте, о котором я ничего не знаю.

Мой способ адаптации – не зацикливаться на ошеломляющих деталях.

Выбрать что-то одно.

Сконцентрироваться.

Не увязнуть.

Меня ведут по тропинке, петляющей между тесно установленными палатками, где закутанные в шелка женщины и обнаженные мужчины изготавливают оружие из кусков дерева, бронзы и пластин драконьей чешуи, таких больших, каких я раньше не видела. Другие ткут драгоценные ткани из золотистой шелковой нити или собираются вокруг дымящихся костров с металлическими вертелами, на каждом из которых нанизаны куски жарящегося мяса, наполняющие воздух насыщенным запахом дичи.

Хотя у многих из них рыжие волосы и бронзовая, покрытая веснушками кожа, есть и фейри с белыми волосами. Черными. Каштановыми. С кожей всех оттенков. Словно представители со всех уголков этого мира провалились сквозь дыры, зияющие в потолке этого странного места, и нашли здесь пристанище.

Я замечаю, что многие из обитателей пещеры могут похвастаться татуировками, похожими на те, что я видела у Каана, только существа на них самые разные. У кого-то на кожу нанесен только контур, у кого-то – закрашенный рисунок.

–Kholu haf comá! – кричит один из воинов, который привел меня сюда, и эти слова, кажется, эхом разносятся по тихой пещере.

Все замирают, рассматривая широко раскрытыми глазами вначале меня, а затем существо, следующее за мной величественной серебряной тенью, о которой я, конечно, не просила. Но вот мы здесь.

Некоторые из женщин вскрикивают, у них выступают слезы, когда они повторяют слова:

– Kholu haf comá!

– Kholu haf comá!

– Kholu haf comá!

Все бросают свои инструменты, некоторые выбегают из палаток и тут же падают на колени, целуя землю. Как будто они благодарят Булдера за… что-то.

Кроме двух моих сопровождающих, меня и моего неумолимого судьбоносца, ни один мужчина, женщина или ребенок не остается на ногах.

К горлу подкатывает тошнота, отчего язык начинает покалывать. Я не уверена, расстроила я их или сделала по-настоящему счастливыми, но любой из вариантов вызывает беспокойство.

Если они почитают меня, то будут ожидать чего-то.

Если боятся – то убьют.

Такова общая формула, по которой, похоже, существует мир, и оба варианта отнимают много времени. Мне нужно выследить мудака и задушить его собственными кишками. У меня нет времени, чтобы тратить его впустую.

Я ковыряю кожу по бокам ногтя, бросая еще один осуждающий взгляд на зверя, заставляющего меня идти вперед.

– У тебя проблемы.

Зверь разевает пасть и зевает, растягивая ее так широко, что я, наверное, могу проползти в его глотку.

Приятно видеть, что кто-то расслаблен.

Меня ведут по небольшому подъему, затем вниз по тому, что, как я могу предположить, когда-то было горлом этого древнего зверя. Его позвонки выступают из земли ровно настолько, чтобы был виден костяной тоннель – отверстие, в котором, как мне кажется, когда-то находился спинной мозг дракона. Путь освещают светящиеся руны, выгравированные на поверхности и окрашивающие тоннель в теплый оттенок.

Должно быть, нужно было быть очень близким к Булдеру, чтобы найти эти останки и раскопать их так аккуратно, чтобы не нарушить их положения.

Я все еще изумляюсь, когда мы подходим к пологам из шкур, свисающим сверху. Мои сопровождающие распахивают их и отходят в сторону, обеспечивая мне достаточно места для прохода.

Я хмурюсь, останавливаясь.

– Не уверена, что хочу заходить туда…

Судьбоносец толкает меня головой между лопаток, заставляя пройти во влажные объятия массивного черепа дракона.

Хмуро оглянувшись на властное создание, я осматриваюсь вокруг, разглядывая испещренное множеством светящихся рун пространство. Пол здесь устлан кожами, исписанными разноцветными точками, полосами и изогнутыми линиями.

Слева стоит низкий стол, тянущийся через все помещение. На нем высятся груды кусков мяса, которые седовласый мужчина разделывает огромным бронзовым ножом.

Он останавливается в тот момент, когда видит меня, его глаза расширяются, он переводит взгляд на зверя за моей спиной. И тут же падает на колени, целуя землю.

Мне приходит в голову, что, наверное, именно так я должна была поступить, когда впервые увидела судьбоносца.

Поцеловать землю.

Вместо этого я попыталась убежать от него, кричала, рычала и, по сути, сказала, чтобы он отвалил. Скорее всего, это обернется для меня чем-то дерьмовым, и, если быть честной, вполне заслуженно. На моих руках достаточно крови, чтобы получить по заслугам.

Я замечаю небольшую группу одетых в золотистые шелка женщин, сидящих вокруг корзин с длинными похожими на лезвия листьями, которые я видела с неба. Они заворачивают в них куски вяленого мяса, но их руки замирают, когда они замечают меня, а затем мою крадущуюся тень.

Их глаза становятся невероятно круглыми.

Они тоже целуют землю, прежде чем подняться, наблюдая за входом, собрать свои вещи и уйти с дороги. Нахмурившись, я оглядываюсь через плечо, мимо своего пушистого недруга, и мои глаза округляются.

Толпа вваливается внутрь, расходясь и заполняя пространство по обе стороны от тронов-близнецов из кровавика в дальнем конце зала. Не знаю, как я не заметила их раньше, учитывая, что они огромные, величественные и украшены такой замысловатой резьбой, что, я думаю, на их изготовление ушло много циклов авроры.

На троне справа сидит женщина и кормит младенца грудью. Светлые волосы струятся вокруг нее, как журчащая вода, а кожа настолько светлая, что, я уверена, единственный луч солнца заставит ее пылать, как мунплюма, попавшего в Пекло.

Ее ярко-зеленые глаза расширяются при виде меня, а затем смягчаются, словно от облегчения, после чего она переводит взгляд на крупного мужчину справа от нее и кладет руку ему на плечо. Нежно сжимает.

Черты лица у него жесткие и суровые, короткая борода подчеркивает сильную линию подбородка, а глаза, похожие на маленькие солнца, смотрят на меня из-под рыжеватых бровей, сведенных над недоверчивым хмурым взглядом. В отличие от других мужчин, которые обнажены, его широкие усыпанные веснушками плечи украшены веревками с медными вставками, на длинных волосах красуется костяная корона, а в ухо вставлена черная серьга.

Я хмурюсь.

Такая же, как у Каана…

Он бросает многозначительный взгляд на женщину слева от себя и кладет свою руку на ее. Они склоняют головы в нашу сторону в знак почтения, хотя я подозреваю, что это больше относится к существу, которое привело меня сюда, учитывая его мифический статус. Уж точно не ко мне.

Дело не может быть во мне.

На мне кандалы, чтоб им. И блевотина в волосах.

Мои щеки вспыхивают, когда я подношу непослушные пряди к носу и принюхиваюсь, морщась от кислого запаха.

Проклятье. Я думала, что воняет не так сильно.

– Вот что бывает, когда ты не даешь мне прыгнуть в реку, – ворчу я, обращаясь к судьбоносцу. – Я предстаю перед важными фейри пропахшая желчью.

Его единственная реакция – прыгнуть вперед и обойти меня, заставляя остановиться.

– Сообщение получено, – бормочу я, и он опускается рядом со мной, усаживаясь на землю. Он поднимает лапу, облизывает ее и проводит по морде с таким удовлетворением, которое я, конечно, не в состоянии оценить, пока, окруженная незнакомцами, стою в черепе дракона посреди гребаного небытия.

В помещении так тесно, что почти нечем дышать, и сидящий на троне мужчина поднимает голову. Он переводит взгляд с меня на существо рядом.

Тепло улыбаясь, он качает головой. Как будто борется с каким-то неверием.

– Kholu…

– Да, – говорю я, обводя взглядом всех молчаливых, широко раскрывших глаза зрителей. – Мне постоянно говорят это.

Он снова смотрит на женщину рядом с собой. Они прижимаются головами друг к другу, и на их лицах ясно читается облегчение.

Мужчина обхватывает ладонью голову младенца и целует его в лоб.

Я отворачиваюсь от интимного момента, за которым, как ни странно, больно наблюдать, и смотрю в небо, замечая, что огромный куполообразный потолок увешан зубастыми черепами. Этого достаточно, чтобы я поняла: этот народ не стесняется убивать.

Мы прекрасно поладим, если только они не попытаются убить меня.

Вероятный король медленно встает. Все в комнате, кроме светловолосой женщины, бьют себя кулаками в грудь, а затем опускаются в такой низкий поклон, что их губы снова встречаются с полом.

Наверное, мне следует сделать то же самое. Не хочу никого злить, учитывая тот факт, что я в абсолютном меньшинстве и все еще скована железными оковами.

Я прочищаю горло, опускаюсь на колени, затем склоняю голову, задерживаясь в этой позе на долгое мгновение.

Мужчина спускается со своего трона и переводит взгляд с меня на судьбоносца, а потом на двух воинов, которые вытащили меня из реки, – оба теперь стоят в стороне.

–Hagh toth? – спрашивает он, остановившись.

Воин с татуировкой птицы отвечает.

–Rivuur Ahgt at nei del ayh.

– Rivuur Ahgt… uh surt?

– Ahn…

Наступает тишина, затем коронованный мужчина начинает говорить снова.

– Teni asg del anah te nei. Tookah Téth ain de lei…Sól aygh tah Kholu!

Мой разум уплывает, я пытаюсь ухватиться за настоящее.

За этот момент.

Все это начинает напоминать мне о другом месте, о другом времени. Когда я точно так же не понимала, что происходит, а мой словарный запас ограничивался несколькими раздраженными возгласами, которые я использовала, пытаясь объяснить, что мне нужно.

Я напеваю свою успокаивающую песню, пока вероятный король возвращается к своему трону, а из расступающейся толпы выходит высокая женщина. Ее тело покрыто медной краской, на ней плащ с черными бусинами, которые постукивают друг о друга, когда она идет к нам длинными шагами, покачивая бедрами. У нее босые ноги, а рыжие волосы такой длины, что закрывают половину плаща.

Я поднимаю взгляд к ее глазам, и у меня перехватывает дыхание.

Они белые.

Невидящие.

Она смотрит в мою сторону, и меня пронзает чувство, что, несмотря на незрячие глаза, она видит слишком много.

–Kholu,– шепчет она, улыбаясь и поднимая обе руки к небу.– Kholu haf comá. Haf de neil da nu… Tookah te!

Зал наполняется радостными криками и ударами кулаков по груди, которые заставляют мое сердце биться сильнее, а затем толпа приходит в движение – пространство насыщается энергией, которая вызывает чувство покалывания от предвкушения чего-то.

– Во что, Творцы, ты меня втянул? – ворчу я, обращаясь к зверю, который просто сворачивается в огромный клубок, прячет морду под хвостом и, кажется, засыпает. Его форма меняется от устойчивой до расплывающейся и подрагивающей по краям.

Хм…

Может быть, если я не буду обращать на него внимания какое-то время, он полностью исчезнет. Тогда я смогу уйти.

Из ревущей толпы выходят двое громадных мужчин, причем более крупный из них настолько массивен, что его рука может обхватить мое горло и раздавить его одним движением. Волосы цвета глины доходят ему до лопаток. Когда он поворачивается, чтобы поклониться тем, кто сидит на тронах, я вижу, что его спина испещрена точками, а изображение змеи, обвившейся вокруг его мускулистой спины, скорее целое, чем пятнистое. У мужчины поменьше – каштановые волосы и покрытая веснушками кожа, а на плечах – изображение гаргульи с распростертыми крыльями.

Оба поворачиваются ко мне, склоняясь в еще более глубоком поклоне.

Я хмурюсь и снова смотрю на сидящую на троне женщину, пытаясь найти ответы в ее глазах. Но все, что я вижу, – мягкая, утешительная улыбка, от которой мне хочется зарычать.

Мне не нужно утешение. Мне нужна суровая правда, чтобы я могла понять, во что меня втянул этот судьбоносец и как мне выпутаться из ситуации, как только зверь ослабит бдительность.

Сзади до меня доносится топот. Я оглядываюсь через плечо и вижу большое шестиногое существо, которое прокладывает себе путь среди толпы. У него нет ушей, зато есть три пары черных глаз-бусинок, расположенных по обе стороны длинной морды, челюсть движется, пока оно пережевывает что-то, зажатое коренными зубами.

Я хмурюсь еще сильнее. Думаю, это колк, но у тех, кого я видела раньше, густая пушистая шкура. Это существо выглядит странно… голым.

Он издает фыркающий звук и устраивается между мной и двумя мужчинами, с интересом наблюдающими за мной.

Женщина с белыми глазами встает между мной и мирно жующим зверем. Одним движением она выхватывает изогнутый бронзовый клинок из ножен, пристегнутых к ее ноге, и перерезает животному горло быстрее, чем я успеваю уследить.

Мои легкие сжимаются, сердце бешено колотится.

Бедное животное издает пронзительный крик, его кровь выливается в чашу, а моя голова становится легкой и воздушной. Животное осторожно опускают на землю, и оно принимает коленопреклоненную позу, имитирующую мою собственную.

Мертвое.

Мне доводилось убивать подобным образом. Но при виде того, как это бедное невинное создание испускает последний булькающий вздох, у меня внутри что-то переворачивается. Меня тошнит.

К Творцам все это.

Я ухожу.

Я вскакиваю на ноги и разворачиваюсь, направляясь к выходу, когда передо мной с рычанием выскакивает судьбоносец. Толпа ахает, перешептываясь, а я скалю зубы и рычу в ответ.

Он опускает голову еще ниже, приближаясь и подталкивая меня вернуться туда, где я стояла.

– Ты нравишься мне все меньше и меньше, – выдавливаю я из себя, затем качаю головой и поворачиваюсь, возвращаясь назад. Сдерживаемая ярость хлещет меня по ребрам, как струи ледяной воды.

Этот языковой барьер с каждой секундой становится все более раздражающим. Если я в ближайшее время не выясню, что происходит, то сойду с ума.

Мужчина и женщина на тронах хмурятся, бросая друг на друга настороженные взгляды, пока я ковыряю кожу по бокам ногтя, наблюдая за тем, как два воина перемазываются в крови колка, словно это повод для гордости.

Я стараюсь не смотреть на мертвое животное. Это трудно, потому что оно лежит прямо здесь, и его кровь все еще стекает в миску.

Группа женщин окружает меня, как забор, закрывая вид на бедного колка. Их становится все больше, пока я не оказываюсь скрытой за круглой стеной стройных женщин в шелковых платьях, большинство из которых повернуты ко мне спиной.

Каждая клеточка моего тела напрягается, глаза мечутся по сторонам. Я замечаю нервные взгляды, которыми обмениваются несколько женщин, все еще смотрящих в мою сторону, и только тогда понимаю, что рычу.

Одна из них мягко улыбается и делает шаг вперед.

– Eh tah Saiza. Téth en. Aygh ne.

– Я не понимаю. Ничего.

Она поднимает руки.

– Меня зовут Саиза. Все в порядке. Не бойся.

Слова Саизы мало успокаивают меня, но все же моя оскаленная верхняя губа опускается от облегчения: хоть кто-то говорит на моем языке.

Это хорошо. Теперь должно стать легче.

– Пожалуйста, расскажи мне, что происходит.

– Нам нужно очистить твое тело, – говорит она, и мои брови взлетают вверх.

– Потому что у меня рвота в волосах? Уверяю тебя, есть очень простое решение. Просто отведите меня к реке и бросьте в воду.

Уголок ее рта приподнимается в улыбке, а глаза теплеют, напоминая мне о Руз.

–Потому что ты – Холу,– шепчет она, указывая на разноцветные знаки, нарисованные на шкуре под моими ногами, и приседает, чтобы коснуться черной полосы.– Твои волосы похожи на глаза гаргульи – на вашем общем языке,– говорит она, а затем указывает на лазурную загогулину.– Ты пришла к нам по вечной голубой ленте – реке Агт.

Спорно. Мне она показалась довольно мутной.

Она проводит по темно-красной линии, которая обвивается вокруг этих отметок, как веревка, связывающая букет, и уходит вправо, обнимая изображение трех лун.

Саберсайт.

Молтенмау.

Мунплюм.

Еще одна линия обводит все изображение, серебристая, как мой нежеланный спутник, свернувшийся рядом со мной, и Саиза проводит по ней пальцем.

–Было предсказано, что судьбоносец приведет тебя к нам. Твое потомство привяжет луны к небу,– говорит она с благоговейным трепетом.– Навечно.

Мое сердце замирает, я поднимаю глаза и встречаюсь с ней взглядом.

– Ну, это дерьмо спангла, – огрызаюсь я, указывая подбородком на картину. – Я не Холу и никогда не буду иметь потомства.

Эти слова – оружие, пронзающее пространство между нами, их отточенные лезвия вонзаются в мое каменное сердце.

Никогда.

Судьбоносец приоткрывает глаз, наблюдая за мной.

–Никогда, – повторяю я, вкладывая в это слово все возможное осуждение, когда встречаю его пристальный взгляд.

Он испускает глубокий, рокочущий вздох, который обдувает мое лицо, и в груди у меня что-то замирает. Как будто он только что проник в меня и коснулся струн моего измученного сердца.

Может быть, мне это только кажется, но у меня возникает стойкое ощущение, что он настаивает на моем пребывании здесь не для… этого.

– Я не знаю, что это за спангл, о котором ты говоришь, – отвечает Саиза, – но Сол никогда не ошибается. Она сделала это предсказание много циклов назад и сама назвала тебя Холу. Судьбоносец привел тебя сюда, так что Испытание Тука состоится, как было предписано самими Творцами и одобрено нашими Оа и Оа-и. Королем и королевой – на вашем языке.

Еще одно испытание?

Из моей груди вырывается стон.

Интересно, сколько еще гребаных испытаний мне придется выдержать, прежде чем я, наконец, убью Рекка Жароса?

Я бросаю взгляд на проблемного судьбоносца, все еще наблюдающего за мной с ленивым любопытством и подергивающим хвостом туда-сюда.

– Это твоя вина.

В воздухе раздается вибрато[10], эхо которого затихает, прежде чем ударить снова, заставляя мою кожу покрыться мурашками. В мое относительное уединение входит еще одна женщина с миской мыльной воды в руках.

– Могу я снять с тебя одежду и подготовить к испытанию? – спрашивает Саиза, и я вздыхаю, потянувшись к подолу своей безразмерной рубашки.

– Конечно, – бормочу я. – Давайте покончим с этим.

Чем быстрее я помоюсь, тем быстрее покончу с этим испытанием и тем быстрее смогу уйти.

Надеюсь.

Вокруг кольца из женщин натягивают кусок шелка, исполняющего роль занавеса, а затем Саиза помогает мне снять украденную одежду, ополаскивает мои волосы и обтирает меня губкой, проводя намыливающими движениями по моему телу под устрашающие удары гонга.

– У тебя прекрасная фигура, – хвалит она, поглаживая мою кожу кусочком впитывающей ткани. – Такие красивые изгибы.

– Спасибо, – бормочу я, думая о другом.

Еще одно.

Гребаное.

Испытание.

Почему они вообще собираются меня испытывать? Я же не убивала никого из них.

Вроде бы.

Может, они хотят допросить меня о моих детородных намерениях, поскольку думают, что я волшебным образом произведу на свет потомство, которое спасет мир?

Лучше бы нет. Каждую фазу я принимаю тонизирующее средство, которое делает мое лоно негостеприимным, и не намерена пропускать ни одной дозы.

Две другие женщины рисуют на моей коже кровавые полосы, после чего обматывают вокруг талии длинную полосу кроваво-красного шелка и завязывают узлом. Еще один лоскут обматывают вокруг груди, а шнурок с медными стержнями перебрасывают через голову и закрепляют спереди.

Снова звучит гонг, сменяясь быстрой чередой ударов.

Занавес опускается, мое уединение исчезает, и я вижу двух раскрашенных воинов, внимательно наблюдающих за мной. Я уже собираюсь спросить Саизу, не они ли будут испытывать меня, но тут судьбоносец оказывается прямо у меня перед носом и подталкивает встать, размазывая свеженарисованную кровь.

Толпа начинает расходиться, устремляясь к выходу, и мой пушистый недруг подталкивает меня в том же направлении, в то время как неуверенность скапливается в моей груди, заставляя чувствовать беспокойство.

Что-то выбирать.

Быть внимательной.

Не утонуть.

Я напеваю свою успокаивающую мелодию, прищуриваясь на толпу передо мной, и считаю шаги, представляя, что каждый из них приближает меня к тому мистическому гребаному слову, которое всегда находится в недосягаемости…

Свобода.

Меня ведут по лабиринту тоннелей под звуки гонга. Вдыхать густой застоявшийся воздух становится легче за несколько мгновений до того, как мы оказываемся в большом пыльном кратере. У меня округляются глаза от нереальных размеров – достаточных, чтобы вместить сюда четыре Колизея, и еще останется свободное пространство.

Как будто что-то столкнулось с землей с такой скоростью, что камень сместился.

Нахмурившись, я вспоминаю слова Каана…

Я провел большую часть своей юности и некоторые более поздние периоды своей жизни как воин клана Джокулл. Они всегда жили вблизи этих гор, а недавно заняли кратер, образовавшийся в результате падения луны саберсайта, Орва.

Видимо, вот что это такое. Кратер Орва – маленькой луны, упавшей чуть больше восьми фаз назад.

Народ заполняет пространство позади меня и крадущегося за мной зверя, как бурлящий поток воды, и у меня голова идет кругом, когда я осматриваюсь по сторонам.

По всей окружности стоят палатки, каждая из которых состоит из четырех деревянных столбов, зарытых в землю, и лоскута кожи, натянутого между ними в качестве крыши. Они отбрасывают прямоугольные тени, заполненные ткаными коврами и множеством глиняных урн, на которых выгравированы светящиеся руны.

Между палатками – несколько деревянных стоек, уставленных оружием, большую часть которого я никогда раньше не видела: дубинки с прикрепленной цепью, на конце увенчанной шипастым шариком, похоже, способным проломить череп, огромные изогнутые мечи, маленькие плоские клинки с жемчужными зубцами по краю. Оружия так много, что арсенал Руз по сравнению с этим выглядит как детские игрушки.

Кратер покрыт песком, но, когда я смотрю на песчинки под ногами, пока меня ведут по периметру, я замечаю серые частички.

Железо. Несомненно, чтобы свести на нет способности тех, кто слышит песни стихий.

Я хмурюсь, а затем бросаю взгляд на небо, пронизанное серебристыми нитями авроры, и россыпь чернильных лун cаберсайтов, виднеющихся вдали. На краю кратера натянута истертая веревка с черепами – большинство из них выбелены солнцем. На одном, с клочьями разлагающегося мяса и пучками волос, все еще свисающими с кости, сидит маленькая коричневая птичка.

И клюет его.

Мое сердце начинает биться учащенно.

В отличие от черепов в палатке, из которой мы только что вышли, эти черепа не принадлежат павшим животным. У них округлые формы и острые клыки, причем у самого свежего сохранились гнилые остатки заостренного уха.

Это фейри.

Творцы… Это арена для сражений.

Это и есть мое испытание? Мне предстоит сражаться?

Кончики пальцев покалывает, беспокойство скользит по мне, как змея.

Гонг продолжает звучать, пока мы идем дальше по окружности кратера мимо палаток, фейри перед нами собираются в большом куполообразном зале, похожем на тот, что я видела в грудной клетке павшего дракона. Правда, этот намного больше, и в нем много входов, каждый из которых обрамлен искусно выполненными арками.

Саиза останавливается перед одним из входов и, достав тканевый цветок из ближайшей корзины, протягивает его мне.

– Не хочешь ли почтить память Орвы?

Мое сердце подпрыгивает так высоко, что следующие слова застревают в горле.

– Падшего саберсайта?

Саиза кивает, мягко улыбаясь.

– Он не распался на части от удара. Потребовалось много воинов, чтобы перекатить его на край кратера. Теперь мы выражаем ему глубокое уважение в надежде, что ни одна луна не упадет на наш дом.

Сердце бьется сильно и быстро, я беру цветок, бросая взгляд на своего мерцающего судьбоносца, который снова зевает, подходит к одной из дверей и сворачивается в клубок.

Полагаю, это разрешение.

Сглотнув, я просовываю руку между пологами палатки, успокаиваюсь и делаю шаг внутрь, вдыхая горячий влажный воздух, запертый под шкурами.

Сердце замирает.

На песке передо мной лежит самая впечатляющая пятнистая луна. Словно Саберсайта прокатили по лужам черных и бронзовых чернил, которые впитались в его маленькие накладывающиеся друг на друга чешуйки.

У меня выступают слезы, когда я рассматриваю его. Маленький размер и отсутствие шипов – дань его юности. Левое крыло дракона обхватывает его тело, а голова с редкими клыками лишь частично скрыта под ним, но все же достаточно видна, чтобы я могла разглядеть почти половину его морды с закрытыми веками. Кажется, что он только что погрузился в тихий, спокойный сон, от которого никогда не проснется.

Одна из моих истертых сердечных струн трепещет при этой мысли, потому что этот дракон… он такой маленький. Всего вдвое выше меня. Достаточно большой, чтобы выдержать всадника, о чем свидетельствуют остатки поврежденного седла, прикрепленного к его покрытой чешуей спине.

Ощущение такое, будто рука обхватывает мою шею и крепко сжимает.

Туго.

Хотя некоторые драконы решают взмыть в небо, когда чувствуют, что их время подошло к концу, – чтобы свернуться в клубок и застыть, – многие принимают такое решение не по своей воле.

Многие становятся жертвами разрушительных войн, развязанных нами.

А есть и те, кто вообще не поднимается в небо. Они умирают в грязи, снегу или песке и гниют там, где лежат, а их кровь окаменевает. Позже она становится кровавиком.

Который мы используем.

Я протягиваю руку, но не успеваю провести пальцами по каменным чешуйкам, как глубоко внутри меня возникает скорбное чувство, побуждающее меня отвернуться. Перестать смотреть.

Нет, не приказ.

Мягкая просьба.

Мольба.

Прочистив горло, я опускаюсь на колени и кладу свой цветок на землю у ног дракона, как это делают другие, добавляя его к растущим кучам подношений – старых и новых. Затем я прислушиваюсь к этой мольбе. Уважаю ее отчаянную, скорбную просьбу.

Я поворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь.

Меня ведут на возвышение в тени – спасение для моей и без того потрескавшейся кожи.

Я смотрю на своего кошачьего недруга, который сворачивается рядом со мной, издавая удовлетворенное урчание. Он прячет морду под длинным пушистым хвостом и, кажется, засыпает.

Очевидно, от меня не ожидают участия в бое. В противном случае он бы загнал меня прямо на арену.

Конечно.

Фейри заканчивают выражать свое почтение Орве, затем собираются в тени. Двое вымазанных кровью мужчин опускаются передо мной на колени, и тот, что покрупнее, поднимает над головой ожерелье. Он кланяется, протягивая руку, и я прищуриваюсь, глядя на черную подвеску с выгравированной змеей. Такой же, как на его спине.

Кулон свисает с его сжатого кулака, покачиваясь на пыльном ветру, и напоминает мне тот, что носит Каан, – только менее замысловатый.

Менее манящий.

Саиза наклоняется к моему уху.

– Ты должна принять мальмер Хока.

– Почему?

– Это важная часть испытания, – говорит она, и я, нахмурившись, протягиваю руку. Он опускает его в мою раскрытую ладонь, шершавая бечевка касается моей кожи.

Темноволосый мужчина тоже протягивает мне свой кулон с рельефным изображением гаргульи. Не такой полированный и искусно сделанный, как первый.

– Теперь прими у Зарана и положи оба мальмера на ковер перед собой.

Я делаю, как она сказала, и хмурюсь еще сильнее, когда оба мужчины трижды ударяют кулаками в грудь, а затем встают и расходятся к разным стойкам с оружием.

– Значит… мы будем смотреть, как они дерутся? – спрашиваю я, и Саиза кивает.

– Конечно.

– А какое отношение это имеет к моему испытанию?

– Это твое испытание, – говорит она.

– Я должна просто сидеть здесь и смотреть, как они бьют друг друга?

Она кивает.

Я хмурюсь, и малая толика беспокойства исчезает из моей груди.

Заран выбирает немного изогнутый меч, который напоминает мне змею на спине его противника, а Хок – дубинку с металлическими шипами, торчащими из подвешенного шара. Оружие, которое, кажется, очень подходит этому чудовищному мужчине.

Мой взгляд устремляется к другому большому шатру, где на тронах из кровавика восседают Оа и Оа-и, причем последняя обмахивается массивным плоским листом, продолжая кормить своего извивающегося младенца. Сол тоже там – она сидит на троне поменьше справа от Оа.

Их общее внимание приковано к мужчинам, которые направляются в центр арены.

Ветер треплет мои волосы, превращая их в черные щупальца, но не облегчает жару. Не уменьшает напряжение, повисшее в кратере, когда Хок и Заран начинают кружить вокруг друг друга. Их взгляды сосредоточены, зубы оскалены. Такое чувство, что они совершают те же самые стремительные шаги у меня в животе, в то время как гонг продолжает бить в такт ударам в груди, и его звон отдается в моих ребрах.

Заран низко пригибается и с рычанием бросается на Хока, изогнутый клинок устремляется к его животу с такой скоростью, что у меня все сжимается.

Это не просто поединок. Они сражаются насмерть.

Проклятье.

Зарана отбрасывает назад. Он падает на задницу и едва успевает откатиться в сторону, как Хок мощным, сокрушающим ударом опускает свою булаву на землю, а не прямо в грудь противника, и в небо взметаются тучи песка.

Я вздрагиваю, глядя, как они режут, рубят, уклоняются и поворачиваются, оставляя глубокие раны на кожаных штанах и коже друг друга, забрызгивая песок красным.

Беспокойство снова охватывает мою грудь, стягивая ее все сильнее.

Все туже.

Что-то не так.

– Я не понимаю. Какое отношение это имеет ко мне?

Саиза бросает на меня озадаченный взгляд.

– Такое, Холу. Они сражаются за тебя.

Мое сердце почти останавливается, я задыхаюсь.

–Они сражаются насмерть, чтобы развлечь меня? Ты серьезно?

Она хмурится.

– Нет, не для того, чтобы развлечь.

– Тогда почему…

– Это Испытание Тука, – говорит она, пытаясь заправить прядь моих непослушных волос за заостренное ухо. Другой рукой она показывает на бойцов, которые сейчас сцепились на песке, мутузя друг друга кулаками. От их яростных ударов брызжет еще больше крови. – Они сражаются за великую честь быть связанным с тобой. Построить жизнь и произвести на свет потомство с Холу – величайшая честь, о которой только можно мечтать. Если ты навсегда прикрепишь луны к небу, это обеспечит будущее потомкам всего клана Джокулл, и их потомкам, и их потомкам. Обеспечить такой мир – великая привилегия.

Ее слова пронзают меня постепенно, рассекая кожу, сухожилия и кости быстрыми ледяными ударами…

Нет.

Нет, нет, нет, нет…

Хок использует собственный клинок Зарана, чтобы перерубить шею противника короткими резкими движениями, почти отсекая ему голову. Затем он просто отрывает ее от его неподвижного тела, распростертого на песке, и мои легкие лишаются воздуха. Словно Клод только что выкачала его из меня.

Присев на корточки над безжизненным трупом, как хищный зверь, Хок сжимает в кулаке слипшиеся от крови волосы Зарана и поднимает его голову, словно трофей, с триумфальным ревом потрясая ею; кровь хлещет из кровавой раны.

Толпа ревет, мужчины бьют себя кулаками в грудь, гонг звучит в ритм с моим бешеным сердцебиением.

Хок смотрит на меня, и все тепло покидает мое тело, а в груди вспыхивает сильное беспокойство.

Нет, нет, нет…

– Хок – твой победитель, – бормочет Саиза мне в ухо, и мои мысли путаются, как клубок колючих нитей. – Тебе повезло. Не считая его роскра и Оа, он наш сильнейший боец. Сейчас будет большой праздник, после чего он проводит тебя в свой шатер и покажет шкуры убитых им животных, на которых вы, надеюсь, сделаете много сильных сыновей и дочерей в грядущих циклах, когда ваша связь станет крепкой.

Сыновья и дочери…

Тяжесть оседает в груди и животе, заставляя меня чувствовать себя раздавленной, но при этом такой невероятно… опустошенной.

Не в силах набрать в легкие побольше воздуха, я бросаю взгляд на судьбоносца, который теперь почти полностью скрылся из виду. Он так близок к тому, чтобы стать невидимым, что я уверена, что могла бы просунуть руку прямо сквозь него.

Я не удивлена, что он прячется. Ему должно быть невероятно стыдно.

Я как раз собираюсь сказать ему об этом, когда Хок выходит вперед, поднимая песок своими стремительными шагами. Он швыряет голову Зарана на землю перед моим возвышением.

Я задыхаюсь, взгляд падает на обмякшее лицо Зарана. На кровавое месиво из тканей, сухожилий и костей.

Кровь растекается по песку.

Я все еще смотрю на него, пытаясь понять, как, чтоб меня, я сюда попала – едва одетая, перепачканная кровью и пялящаяся на отрубленную голову, – когда Хок опускается передо мной на колени. Он хватает с ковра свой измазанный сажей мальмер и тянется ко мне, пытаясь накинуть петлю мне на голову. Как кандалы на шею.

Ярость взрывается у меня под ребрами.

–Нет, – рычу я, отшатываясь назад.

В глазах Хока вспыхивает смесь замешательства и едва скрываемого гнева.

Он рычит, хватает меня за плечо и тянет ближе под звуки ропота толпы.

Я наношу ему стремительный удар головой, чувствуя, как от его силы у Хока ломается нос, и отшатываюсь назад, чтобы увидеть кровь, хлынувшую из его раздувающихся ноздрей.

Мир вокруг нас замирает.

Я вскакиваю на ноги и поспешно отступаю назад, пока он шагает в мою тень, рыча сквозь струйки крови, льющиеся из его носа.

– Я буду сражаться за себя!

На большую часть толпы опускается тишина, раздается лишь несколько вздохов. Возможно, от тех, кто понимает общий язык.

Хок останавливается, переводя взгляд на Саизу, которая переводит мою отчаянную просьбу, и его брови взлетают над глазами, полыхающими на солнце.

Он смотрит на Оа.

– Géish den nahh cat-uein?

Его слова – грубое столкновение звуков. Напряжение нарастает.

Оа, кажется, раздумывает, глаза его Оа-и широко раскрыты, и она бледнее, чем была раньше. Она смотрит на меня, ее малыш свернулся калачиком и хнычет у груди.

Ее губы шевелятся, мягкие слова доносятся до моих ушей с легким порывом ветра.

– Что ты делаешь?

Значит, она может говорить на моем языке.

Она также может говорить с Клод.

Интересно.

– Это не мой выбор, – рычу я, красный шелк, повязанный вокруг моей талии, развевается на ветру, все мое тело напрягается от желания двигаться.

Сражаться.

Мой взгляд падает на зверя, наблюдающего за мной сквозь щелочки глаз, которые выглядят гораздо реальнее, чем все остальное тело.

Хотя он все еще лежит, я чувствую, как в воздухе между нами нарастает беспокойство. Словно ждет, когда я переступлю черту. Но если это моя судьба – если это то, к чему он вел меня, – я не принимаю ее.

Ни на йоту.

За последние несколько циклов авроры я обнимала свою Эсси, пока она ускользала, прощалась с Нуж, в меня вонзили железный гвоздь, и я получила столько ударов плетью, что потеряла сознание от боли. Меня скормили стае драконов, чуть не проглотили, меня отверг единственный мужчина, который когда-либо заставлял мое сердце биться учащенно, я упала со скалы, и, кажется, предел моих сил близок.

Я не приму мальмер этого мужчины, какими бы выдающимися ни были его боевые навыки. Я скорее воткну маленький диск в его череп так глубоко, что он проломит кость и вонзится в его мягкий мозг, чем буду рожать детей от него.

Я понятия не имею, кто он такой, и не хочу знать. Я не хочу растить ребенка – в первую очередь, чтоб им всем провалиться. Если мне придется вступить в битву с судьбоносцем, чтобы избежать этого, я это сделаю. Будь он хоть тысячу раз прекрасным мифическим зверем.

Струйка крови Хока стекает по линии моего носа, и я оскаливаюсь.

–Я буду сражаться за себя.

Мои слова разносятся над кратером.

Оа-и сглатывает, наклоняется к своему мужчине и что-то шепчет ему на ухо. Он смотрит на меня, переводит взгляд на Хока, на дремлющего зверя, потом снова на меня. Он что-то говорит своей Оа-и, и она взволнованно вздыхает, опуская взгляд на своего малыша, уткнувшегося носом в складки золотистого шелка.

Наступает тишина.

Она проводит рукой по лбу малыша, затем прочищает горло, но слова все равно звучат сдавленно, когда она смотрит мне в глаза и говорит:

– Если судьбоносец не помешает тебе выйти на арену, мы не будем возражать против твоего решения.

Саиза наносит на меня тонкие полоски крови, пока я стою неподвижно, как статуя. Я наблюдаю, как Хок расхаживает взад-вперед по песчаному полю боя, не сводя с меня пристального взгляда и втягивая воздух сквозь оскаленные зубы, словно свирепый зверь, который только и ждет, чтобы броситься вперед и разорвать свою добычу.

Я вздыхаю, поправляя железный манжет на руке.

План побега был прост: спуститься со скалы и пойти вдоль реки до стены, стараясь держаться в тени, насколько это возможно. Очаровать молтенмау. Выследить Рекка Жароса и замучить его до смерти. Теперь мне предстоит обезглавить какого-то воина всего в двух шагах от стартовой линии.

Я бросаю еще один взгляд на своего почти невидимого судьбоносца, который сейчас представляет собой лишь расплывчатое пятно, и проклинаю тот момент, когда он появился в моей жизни.

Саиза рисует еще одну полоску крови на моей груди.

– Тебе не нравится мужчина, который победил для тебя?

Победил для меня…

Это было не так.

– Я не выбирала этого мужчину, – упрекаю я, и она хмурится, в ее красивых глазах цвета солнечных лучей отражается замешательство.

Она проводит кистью по моему носу, губам, подбородку и шее.

– Он поймал многих диких грууков – огромных зверей с клыками, которых почти невозможно одолеть. У него большая палатка, обтянутая их шкурами. Доказательство его великой силы. Ты – Холу. Твое потомство привяжет луны к небу и принесет великий мир. Разве ты не хочешь иметь сильного господина?

Я ощетиниваюсь.

Насколько яснее я должна выражаться?

Нет такой реальности, где я поднимаю намотанный на меня шелк и впускаю этого мужчину в свое тело. Нет реальности, в которой я ступлю своей гребаной ногой в его впечатляющий шатер. Нет реальности, в которой я обнажу перед ним шею – в знак глубокого первобытного уважения.

Я предпочту, чтобы он перерезал ее от уха до уха.

–Мне не нужен этот мужчина, этот титул, все это,– рычу я, бросая еще один сердитый взгляд на облако металлических частиц в воздухе рядом со мной, надеясь, что судьбоносец действительно слушает.– Мое тело принадлежит мне, и я буду делать с ним все, что захочу. И никто больше.

Лицо Саизы бледнеет, и она опускает глаза, покорно склоняя голову.

– Я понимаю, Холу. Мы воспитаны по-разному. Я прошу прощения за то, что преступила черту.

– Все в порядке.

Я просто хочу покончить с этим.

Уйти.

Саиза улыбается мне и рисует новые завитки по всей длине моей руки, а я продолжаю наблюдать за перемещениями Хока, изучая, как двигается его тело. Как он переносит вес с ноги на ногу. Повреждения, уже нанесенные его громадной фигуре.

–Ты умеешь драться?– спрашивает Саиза, и я киваю головой.– Как сражаются воины?

Я перевожу взгляд на нее и хмурюсь.

Она молчит какое-то время.

–Никто не умеет драться так, как представители клана Джокулл. Мы самые сильные на Болтанских равнинах. Вот почему мы заслуживаем эту землю, где больше не упадет ни одна луна,– говорит она, кивая на окружающий нас кратер.– Все, что должен сделать Хок,– это заставить тебя подчиниться, и испытание закончится. Ты должна убить его, чтобы стать победителем. Чтобы заслужить право убивать диких грууков и построить свой собственный шатер. Затем ты должна отрубить ему голову.

Я не утруждаю себя объяснениями, что мне неинтересно убивать диких грууков и строить палатку. Как только я убью Хока, я вернусь по тропинке обратно к реке, а затем пойду вдоль нее, пока она не замерзнет и не упрется в стену. Если судьбоносец попытается меня остановить… что ж.

Надеюсь, до этого не дойдет. Я люблю животных, и мне ненавистна мысль об их убийстве.

–Я уже отрезала головы мужчинам,– бормочу я сквозь сжатые губы. Хотя, очевидно, недостаточно, учитывая, насколько я абсолютно, без сомнения, на все сто процентов проклята. – Сейчас все будет так же.

Наступает напряженное молчание, пока Саиза продолжает готовить меня к предстоящей битве. Она снимает с меня медное ожерелье и откладывает в сторону. Под неумолкающие звуки гонга мои волосы расчесывают, затем заплетают в косу, которая спускается почти до бедер, и перевязывают бечевкой.

Когда я полностью готова, я бросаю взгляд на зверя, который снова материализуется и открывает глаза, чтобы посмотреть на меня.

Его узкие зрачки расширяются, когда я выдерживаю его свирепый, напряженный взгляд.

– Не пытайся меня остановить.

В ответ я получаю лишь щелчок хвостом, как бы говорящий:

– Проваливай. Возвращайся на арену, где тебе самое место. Делай свою работу.

Я ощетиниваюсь, и все собравшиеся, кажется, задерживают дыхание, когда я вздергиваю подбородок и выхожу из тени, не желая больше обращать внимания на зверя. Ни капли.

Он не остановит меня. Я знаю, что не остановит. Я должна была догадаться, что именно этого он и хотел – моего возвращения в боевой круг, чтобы я пролила кровь.

Возможно, Судьбе – кем бы она ни была – зачем-то понадобилось убрать Хока и Зарана, и судьбоносец привел меня сюда, чтобы сделать это. Какова бы ни была цель, трудно отделаться от ощущения, что меня снова используют.

Пора бы мне к этому привыкнуть.

Я подхожу к стойке с оружием, снимаю с крюков несколько предметов, которые, как я быстро обнаруживаю, слишком тяжелые или слишком широкие, чтобы мои пальцы могли надежно обхватить их. Я беру небольшой железный топор с кожаной рукоятью, который удобно лежит в ладони, и перекидываю его из руки в руку, прежде чем срезать с его помощью лишнюю ткань со своего наряда, чтобы она не мешала мне.

Отдав ветру испачканный кровью клочок шелка, я выхожу на арену и начинаю медленно описывать круг по внешнему периметру, не сводя глаз с Хока. Он сменил свою шипастую дубинку на гладкую, не желая уродовать меня в попытках заслужить «право» на связь со мной.

Вот такое дерьмо спангла.

Я поворачиваю шею из стороны в сторону, успокаивая дыхание, пока оно не становится глубоким и медленным.

Размеренным.

Жду, когда он сделает первый шаг.

Хок качает головой, бормоча что-то себе под нос, а затем его лицо искажается от оглушительного рева. Он делает выпад, взметая песок, и несется по арене, как атакующий зверь.

Я жду, пока он не окажется так близко, что я смогу почувствовать вибрацию его шагов. Я вижу оранжевые всполохи в его ярко-желтых глазах.

Я делаю шаг в сторону, отклоняясь верхней частью тела от его занесенной булавы под общий вздох толпы. Затем разворачиваюсь и наношу удар топором.

Брызжет кровь, мое оружие рассекает кожу и плоть, задевает кость, вспарывает боковую часть его живота. Недостаточно глубоко, чтобы убить, понимаю я и отскакиваю назад, не отрывая взгляда от своего рычащего противника и набирая в кулак горсть песка.

Хок прижимает руку к ране, осматривая пятно крови, покрывающее его ладонь, и в его глазах отражается неподдельный шок, за которым следует вспышка ярости, достаточно сильная, чтобы обжечь кожу.

Мне доводилось видеть, как мужчины смотрят на меня подобным образом, прямо перед тем, как я пронзала их сердца.

Взгляд уязвленной гордости.

Я не даю ему времени справиться с эмоциями и бросаюсь на него, петляя вправо-влево. Привлекаю его внимание к своим ногам, надеясь, что он будет следить за направлением моего следующего движения, а не за тем, что делают мои руки.

Легким движением руки я бросаю в воздух песок, и Клод, подняв порыв ветра, швыряет крупинки ему в глаза, помогая мне по собственной воле.

Хок рычит.

Я улыбаюсь.

Я тоже люблю тебя, Клод!

Скучаю по тебе!

Пока Хок хлопает глазами, я прыгаю ему на спину, обхватываю рукой за горло и только собираюсь полоснуть топором по яремной вене, как он хватает меня за руку и падает вперед.

Я чувствую, как мой топор соприкасается с песком, когда я проношусь по воздуху, и готовлюсь к удару, чтобы, упав, тут же откатиться в сторону. Мне едва удается избежать слепого взмаха его булавы, которая бьет по земле у меня за спиной.

Я вскакиваю на ноги и смотрю, как он отползает назад, зажимая неглубокий порез на шее.

Проклятье.

Он с ненавистью смотрит на меня налитыми кровью глазами, выкрикивая злобные слова, и тянется к карману своих штанов. Наверное, хочет проверить, целы ли его яйца.

Не желая давать ему слишком много времени на подготовку новой атаки, я снова бросаюсь на него, уклоняясь вправо и влево, и успеваю достаточно приблизиться, когда он высвобождает руку.

Я слишком поздно замечаю тонкую золотистую ленту, свисающую с его пальцев, и уже бросаюсь всем телом в его направлении, взмахивая топором, когда он выбрасывает руку вперед. Маленькая шипящая змея проносится между нами по воздуху, оскалив пасть.

Клыки обнажены.

Мое оружие рассекает бедро Хока в тот самый момент, когда змея кусает меня в грудь.

Я перекатываюсь, кувыркаясь по земле, снова вскакиваю на ноги и отступаю назад. Смотрю, как маленькая змейка извивается на песке, практически сливаясь с песчинками.

Что.

За.

Дерьмо.

Я потираю пульсирующую боль в верхней части левой груди, не отрывая взгляда от мудака, который теперь ухмыляется мне с расстояния в несколько длинных прыжков. Как будто он уже победил несмотря на то, что на его теле три свежие раны, из которых на песок сочится кровь.

–Тот, кто носит их в кармане…

Внезапный приступ головокружения заставляет меня пошатнуться, и я выбрасываю руку, чтобы удержать равновесие, под вздохи и ропот толпы.

Творцы… В меня попал яд этой змеи.

Хок хмыкает, а потом бросается в атаку.

Я тоже бросаюсь, потому что не могу стоять неподвижно, пока этот ублюдок снова приближается ко мне.

Сжав топор в кулаке, я обдумываю, между какими двумя ребрами собираюсь нанести удар, и уклоняюсь влево. Очередной приступ головокружения заставляет землю покачнуться с такой силой, что я сбиваюсь с шага.

Его оружие встречается с моим плечом, и вспышка боли проносится по ключице и локтю.

Отшатнувшись назад, я прижимаю руку к телу, глядя на преследующего меня мужчину, с трудом набирая воздух в пересохшие легкие…

Что это было?

Мой финт был идеальным… пока все не изменилось.

Еще одно покачивание – и страх взрывается у меня под ребрами. Осознание вспыхивает, как ленты авроры, расцветая в животе, обвиваясь вокруг позвоночника, поднимаясь к горлу.

Яд быстро распространяется по моему организму.

Слишком быстро.

Кажется, что весь мир кренится набок, мои шаги заплетаются, и я вынуждена упереться рукой в песок, чтобы не упасть. Вспышка удовлетворения озаряет лицо Хока, его губы изгибаются в победной ухмылке.

–Ах ты, бесчестный ублюдок,– рычу я и бросаюсь вперед, уклоняясь из стороны в сторону, а затем ныряю и качусь по земле. Я выхватываю топор и рассекаю его икроножную мышцу в тот же момент, когда его оружие проносится мимо моего лица.

Он с ревом бросается вперед, спотыкается и отлетает от меня достаточно далеко, чтобы осмотреть порез на штанах. Из свежей раны на ноге течет кровь.

Его глаза выпучиваются от недоверия.

– Не можешь смириться с тем, что проиграешь женщине вдвое меньше тебя, да? – Я поднимаюсь на ноги, все еще усмехаясь. – Я уничтожу тебя, а потом буду пинать твою отрубленную голову до самого Сумрака, – рычу я, снова бросаясь на него.

Мир качается, увлекая меня за собой. Моя рука взлетает, чтобы поймать себя, но тут же проваливается сквозь то, что я считала землей.

Сердце колотится, я шатаюсь и неловко приседаю, приземляясь на настоящую землю – мое сердце работает на пределе.

Проклятье.

Я встречаю пронзительный взгляд Хока, когда он пытается встать на поврежденную ногу…

Это нехорошо.

Мне нужно покончить с этим – и побыстрее.

Я вскакиваю на ноги и двигаюсь по широкой дуге, которую Хок, прихрамывая, повторяет. Не сводя пристального взгляда со своего рычащего противника, я дергаю кожаную перевязь, обмотанную вокруг рукояти моего топора, и распутываю тугой, прочный кусок материала.

Давай, придурок. Сделай выпад.

Он атакует.

Я тоже стремительно бросаюсь к нему.

После нескольких длинных выпадов я отвожу руку назад и бросаю топор. Он рассекает воздух со скоростью удара молнии и летит прямо ему в грудь.

Он движется быстрее летящего оружия, уклоняясь от него резким наклоном своего огромного тела. Топор проносится мимо, и я прыгаю на него. Забираюсь на его раненое тело и бью ногой по выемке на задней поверхности его ноги.

Хок запрокидывает голову и ревет, падая на колени с такой силой, что земля содрогается, а толпа ахает, когда я набрасываю кожаную ленту на его толстую шею и затягиваю.

Из его, без сомнения, широко раскрытого рта вырываются сдавленные звуки, которые подстегивают меня. Хок может выглядеть как гора, но его шея все равно уязвима.

Ему все еще нужно дышать.

Я вкладываю все свои силы в то, чтобы натянуть удавку, мышцы рук и груди рвутся от неимоверных усилий. Хок царапает пальцами горло, но не может просунуть их под кожу, и вместо этого подается всем телом вперед.

Используя вес в своих интересах.

Предвидя этот маневр, я обхватываю его ногами за талию и падаю вместе с ним. Мы сталкиваемся с землей, наши левые плечи врезаются в горячий песок.

Он дергается, выгибая спину, пытается сбросить меня со своего тела. Я сжимаю ноги и кулаки, двигаясь вместе с его бешеными движениями, цепляясь за него, как паразит, высасывающий жизнь.

Полоски кожи режут мои ладони, зубы оскалены, мозг наливается кровью настолько, что голова становится легкой и воздушной. Мир вращается вокруг нас, мы как будто на плоту посреди озера волнистого песка, и я просто знаю, что это мой единственный шанс.

Если я не прикончу его сейчас – мне конец.

–Сдохни, бесчестная тварь! – рычу я, из последних сил разворачивая руки и еще сильнее сжимая путы.

Он тянется назад, обхватывает мою голову, вцепляется в косу. Он дергает ее, но по отсутствию силы я понимаю, что он слабеет.

В груди разливается теплое предвкушение.

Кожа головы горит от его отчаянных рывков, которые становятся все слабее…

Слабее…

Все напряжение покидает его тело, и его голова откидывается в сторону, когда он опускает руку. Облегчение проносится сквозь меня, как снежная буря, и вырывается из моего горла хриплым выдохом.

Я сделала это.

Он отключился.

Осталось отрубить голову.

С трудом переводя дыхание, я смотрю сквозь пелену жара, пытаясь найти свое оружие, которое кажется одновременно близким и невероятно далеким.

Я отпускаю кожаную ленту, отталкиваю большое обмякшее тело Хока своими израненными руками, пытаясь высвободить ногу, застрявшую под ним. Наконец, освободившись, я неуверенно встаю на ноги – весь мир кренится, раскачивается. Топор сначала кажется целым, потом раздваивается…

И опять.

Я сосредотачиваюсь на одном из них и устремляюсь вперед, наклоняясь, чтобы поднять его, но зачерпываю лишь песчинки, и иллюзия рассеивается, как будто она соткана из тумана. Застонав, я падаю вперед, пытаясь удержаться на четвереньках, укус в груди отзывается глубокой разрушительной болью, которая подстегивает желание отрубить ему голову. Вцепиться ему в волосы, поднять свой кровавый трофей, а потом уйти отсюда и никогда не оглядываться.

Оглянувшись по сторонам, я ищу оружие.

Где оно…

Где оно…

Где оно…

Мой взгляд цепляется за его лезвие, сверкающее на солнце справа от меня. Прилив облегчения наполняет мои внутренности.

Я протягиваю руку.

Краем глаза я замечаю тень – единственное предупреждение, которое я получаю перед тем, как что-то твердое бьет меня по голове.

Боль взрывается в виске, когда мое тело взлетает слишком быстро.

Слишком медленно.

Огни вспыхивают в моем слабеющем зрении, и я падаю на песок с такой силой, что мои зубы впиваются в язык, что-то теплое течет по моему лицу, пока я смотрю на отвесный склон кратера.

Не мигая.

Не двигаясь.

Я просто… лежу. Веки тяжелые, голова тяжелая. Чувствую себя более слабой и хрупкой, чем тогда, когда очнулась в камере столько циклов авроры назад – в самом начале.

Мой вялый разум мечется, пытаясь уложить эту новую искаженную реальность в нечто, имеющее смысл…

Разве он не умер?

Я душила его недостаточно долго?

Он что, разыграл меня?

Вставай, Рейв.

Со стоном я перекатываюсь на бок, затем поднимаюсь на четвереньки.

Шатаюсь.

Я поднимаю голову и вижу вдвое больше палаток. Вдвое больше народу. Вдвое больший, ослепительный шар солнца.

Мои руки подгибаются, и я падаю лицом в песок.

Оружие Хока, вращаясь в воздухе, со стуком останавливается рядом с моим топором, прежде чем я оказываюсь в его широкой тени.

Вставай!

Я рычу, и мне, наконец, удается подняться на ноги и повернуться.

Земля уходит из-под ног.

Я чувствую себя тяжелее, чем когда-либо, и спотыкаюсь из-за сильного наклона земли, едва удерживаясь на ногах.

Хок шагает ко мне, мышцы перекатываются при каждом шаге, на шее у него глубокие красные борозды под цвет глаз – белки теперь покраснели от напряжения, вызванного удушьем. Он выглядит диким.

Бешеным.

–Gúide,– рычит он, что, должно быть, означает «покорись», потому что Саиза кричит это со стороны. – Gúide, Kholu.

–Пошел ты, – невнятно бормочу я, сплевывая кровь на землю, и мои веки грозят сомкнуться. – И меня зовут Рейв, ты, бесчестный кусок дерьма.

Он рычит и делает выпад. Кулак врезается мне в челюсть так быстро, что я едва осознаю, что падаю, наблюдая, как черепа проносятся мимо, пока не сталкиваюсь с землей. Весь воздух выбивает из моих легких, и я кашляю, хватая ртом воздух. Пытаюсь снова подняться на ноги…

Он садится на меня верхом, его вес прижимает мои бедра.

Я провожу рукой по его правому бедру и засовываю пальцы в длинный разрез, который Заран сделал ранее своим изогнутым мечом.

Хок рычит, хватая меня за запястье, затем за другое. Он прижимает их к земле над моей головой, и бьющий гонг каким-то образом наполняет воздух душераздирающей пульсацией, засыпая песком мои глаза.

Тыльная сторона ладони Хока ударяет меня по щеке с такой силой, что весь мир разлетается на части, моя голова откидывается назад, рот приоткрывается и в него набивается песок.

Мое тело отключается от боли.

Теряет способность двигаться.

– Gúide!

Лучше умереть, чем быть связанной с ним против моей воли. Судьбоносец наверняка знает об этом.

Это существо привело меня сюда, – к этому самому моменту, – зная, что я никогда не подчинюсь. Значит, это…

Это убийство.

Мое.

Определенно следовало поклониться.

– Gúide! – повторяет он резкую команду, рассекающую воздух.

– Пошел… ты, – выдыхаю я сквозь кровавые комья песка.

Плевать на судьбоносца.

Плевать на все.

Смех подкатывает к моему горлу, когда он сжимает мои волосы в кулаке с такой силой, что, я уверена, он вот-вот оторвет их от моей головы. Снова приподнимая мою голову, он хмуро смотрит на меня. У меня перед глазами все расплывается, сливается воедино.

Снова расплывается.

Гонг продолжает бить, все сильнее и сильнее, пока вся арена не превращается в вихрь из ветра и песка.

Я продолжаю смеяться в лицо Хоку, даже когда он поднимает другую руку.

Тень закрывает солнце.

Рев сотрясает воздух.

Хок задирает голову к небу, его рука все еще занесена для удара, и тут в поле зрения появляется саберсайт, который цепляет своим чудовищным когтем веревки, усеянные черепами, и рвет их.

Черепа дождем падают на песок, словно лунопад.

Толпа кричит, но мой пульс бьется еще громче.

Я уверена, что мне это мерещится, когда Райган садится на дно кратера. Каан спускается, используя веревки, он без рубашки, если не считать висящего на шее мальмера, его прекрасное лицо искажено яростью миллиона обезумевших мужчин.

Я уверена, что мне это мерещится, когда ботинки Каана стучат по земле. Когда он сжимает руки в кулаки, направляясь ко мне шагами, от которых, кажется, сотрясается весь мир, а с его губ срываются слова, которые я узнаю: сухожилия на шее напрягаются, когда он борется с диалектом Булдера.

Я уверена, что мне это мерещится, когда кратер начинает сотрясаться, и чувство облегчения почти разрывает меня надвое, несмотря на огромную трещину, протянувшуюся по земле. Несмотря на то, что эти пылающие глаза прикованы ко мне – едва одетой, распростертой на песке под другим мужчиной, намеревающимся заявить о своем праве соединиться со мной…

Наверное, не самое подходящее время хвалить его за навыки охотника, но, будь я проклята, так и тянет.

Каан возвышается над кратером, каждый его длинный шаг сопровождается очередным сотрясением земли, его тело – гора рельефных мускулов, покрытых капельками пота, блестящих на солнце, его шрамы выглядят светлыми на фоне смуглой кожи.

Волосы собраны сзади, черные как смоль брови сошлись над его диким взглядом, прикованным ко мне. Он как будто забрасывает веревку между моих ребер, погружая ее в глубины ледяного внутреннего озера, где она цепляется за что-то тяжелое и бьющееся, чего я не могу разглядеть.

Я начинаю дрожать, зубы клацают с такой силой, что я удивляюсь, как они не рассыпаются. Я виню в этом то, что мой череп, вероятно, вот-вот расколется. Причина точно не в чем-то другом. Я дрожу, как яйцо, которое сейчас вылупится, не от всепоглощающего чувства облегчения, заполнившего мою грудь. Облегчения от того, что он здесь. Со мной.

Это…

Это определенно не так.

Все остальные члены клана, кроме Хока, четыре раза ударяют себя кулаками в грудь, и гулкий звук наполняет кратер гулом уважения. Каан делает это один раз – видение разрушения и ярости.

Его взгляд переключается на воина, все еще сидящего на мне, его глаза пылают таким пламенем, что я должна испугаться.

Но я не боюсь.

–Dagh ata te roskr nei. Ueh!– Его низкий хриплый голос произносит незнакомые слова с такой животной свирепостью, что я чувствую, как каждый слог царапает мою кожу. Он снова ударяет кулаком по груди и, раздвинув пальцы, проводит ногтями по диагонали торса. Четыре отчетливые царапины расцветают на его коже – яростные и злые.– Gagh de mi dat nan ta… aghtáma.

Слова режут как лезвия, заставляя меня вздрогнуть. Мне не нужно понимать язык, чтобы понять, что король… ну…

Взбешен.

Хок поднимается. Каан не уступает ему в размерах.

–Agath aygh te nei dahl Tookah atah. Agath dein… vah! Lui te hah mát tuin. – Он повторяет движение Каана, царапая свою кожу, затем другой рукой, рисуя на груди крест.

Каан рычит.

– Heil deg Zaran dah ta réidi. Heil deg dah ta réidi!

Хок сплевывает на землю, повторяет движение ногтями и бросается на него. Каан делает то же самое – как будто две огромные горы сливаются друг с другом.

Сталкиваются.

Я ощущаю это движение, как удар булыжником по ребрам.

Головы упираются друг в друга, руки крепко сжаты в кулаки, они рычат. В их почти объятии такая неистовая энергия, что я уверена: она способна вызвать еще одну трещину в земле.

Саиза внезапно оказывается рядом со мной вместе с другой женщиной, обе подхватывают меня, закидывают мои руки на свои шеи и тащат к палатке.

– Что они сказали? – хриплю я сквозь клацающие зубы, пытаясь сморгнуть дымку, начинающую застилать мое зрение.

– Хок заявил о победе в вашей битве, несмотря на то что ты не покорилась, – говорит Саиза, когда меня проносят мимо Сол, которая, покачивая бедрами, направляется к Хоку и Каану. – Каан ответил, что ты не свободна, что на тебя никто не может претендовать. Что ты не воспитывалась в нашем мире и не привыкла к таким традициям. Он требует признать испытание недействительным. Как роскр Хока – «его великий», на вашем языке, – он требует, чтобы Хок признал свою великую победу над Зараном и вышел из боевого кольца, чтобы добавить точку к своему рейди. Хок, в свою очередь, оспаривает приказ роскра и хочет сразиться с Кааном. Если он победит, то заработает много точек для своего рейди.

У меня замирает сердце – мысль о том, что Каан сразится с Хоком насмерть, вызывает в груди колючее и болезненное чувство.

– Каан – король Пекла, – выдавливаю я из себя. – Хок осмелится бросить вызов короне?

– Ваши короны здесь мало что значат. Мы не претендуем ни на одно королевство. Только рейди имеют значение. Мы четыре раза бьем в грудь, чтобы приветствовать роскра-эх. Величайшего.

Я хмурюсь и оглядываюсь через плечо на рычащих воинов, продолжающих спорить друг с другом.

– Если Каан самый сильный, то почему он не Оа?

– Был, пока его Паха не умер, – шепчет Саиза, когда мы подходим к палатке. – Он предложил уит-роскру – второму по силе – кости наших предков Оа. Оа Нок стал достойным Оа.

Я смотрю на Оа Нока, пока мне помогают подняться на возвышение, а затем поворачивают и усаживают на ковер, прикладывая к виску что-то холодное и влажное.

Я покачиваюсь, сцена передо мной раздваивается, сходится.

И снова раздваивается.

Райган возвышается над ареной со своего места на краю, его огромное тело отбрасывает тень на половину кратера. Его чернильные глаза, расположенные на грозной клыкастой морде, следят за каждым движением Каана с чудовищным напряжением, не спасает даже тот факт, что он раздваивается каждый раз, когда мир раскалывается передо мной.

Я же чувствую обратное.

Ни одна моя часть не желает наблюдать за этим боем. Еще недавно я бы и глазом не моргнула, глядя, как Каану Вейгору отрубают голову на арене. Наоборот, я бы ликовала.

Теперь даже от одной мысли об этом меня тошнит.

Я не понимаю этого. Не хочу понимать.

Не хочу смотреть.

– Ну, – говорю я, поднимая трясущуюся руку, чтобы потрогать ушибленную голову, и хмурюсь, когда пальцы пачкаются в крови, – пока они заняты, как насчет того, чтобы я притворилась мертвой, а вы двое бросили меня обратно в реку?

– Боюсь, все не так просто.

Это не то, что я хотела услышать.

– Судьбоносец пропал, – невнятно бормочу я, оглядываясь по сторонам и нигде его не замечая. – Я думаю, все может быть просто, если мы будем верить достаточно сильно.

Она вытирает кровь с моей груди.

– Не похоже, что он ушел; думаю, он просто предпочитает не показываться.

Я хмурюсь, осматривая кратер, все еще пытаясь разобраться в этом судьбоносном дерьме.

И терплю неудачу.

Каждый раз, когда мне кажется, что все ясно, зерна понимания ускользают сквозь пальцы.

Если он хотел моей смерти, сейчас был тот самый момент.

Так чего же он хочет?

– У тебя укус змеи вали, – говорит Саиза, проводя подушечкой большого пальца по двум жгучим выемкам на выпуклости моей груди, и все краски покидают ее лицо. – Откуда это?

Видимо, никто не видел, как Хок запустил в меня своим карманным питоном. Интересно, сколько еще противников стали жертвами его мерзких, бесчестных методов.

Я не отвечаю главным образом потому, что в этом нет смысла.

Дело сделано. В тот момент, когда мне перестанет казаться, что я рухну, если встану, я снова войду в кольцо и отрублю ему голову, а потом размозжу мозги кулаком.

Глаза Саизы расширяются и устремляются к боевому кольцу.

–Gas kah ne, veil dishuva! – усмехается она, ее слова настолько резкие, что, клянусь, могли бы вспороть кожу.

Она встает и направляется к сосудам у меня за спиной, бормоча что-то себе под нос. Слышно, как она что-то помешивает, а затем протягивает мне чашу с охлажденной водой, возможно, налитой из одного из кувшинов, покрытых рунами. Хотя выглядит это…

Комковатым.

– Выпей это, – сквозь стиснутые зубы наставляет Саиза, бросив еще один острый взгляд в сторону Хока. – Я смешала воду с противоядием, которое придает ей странный вкус, но оно нейтрализует яд в твоем организме.

Я благодарно наклоняю голову, и черты моего лица искажаются, пока я поглощаю маленькими глотками кислую похожую на желе смесь, чувствуя, как ледяное пойло стремительно просачивается в мою кровь. Охлаждая меня изнутри.

Сглаживая некоторые колебания моего сознания.

Сол приседает на песок, зажимает немного между пальцами, а затем высыпает на язык, в то время как я допиваю остатки из чаши одним глотком, отчего у меня кривится лицо. Запрокинув голову, Сол начинает петь, обращаясь к небу. Она останавливается, хлопает ладонями по песку, набирает две пригоршни, затем взмахивает кулаками так быстро, что большая часть песка разлетается во все стороны.

– Что она делает?

– Читает волю Творцов, – шепчет Саиза, забирая у меня из рук пустую чашу.

Медленно, почти пугающе, Сол разжимает пальцы, молочные глаза рассматривают крупинки, оставшиеся в ее слабой хватке.

–Gath attain de ma veil set aygh te,– говорит она, и ее тихие слова каким-то образом разносятся эхом по пыльному пространству.– Hailá atith ana te lai…

В толпе воцаряется тишина, и лицо Каана бледнеет. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, отчего у меня мурашки бегут по коже.

– Она сказала что-то плохое?

– Сол объявила, что, поскольку в твою честь уже пролилась кровь, ты не должна оставлять этот кратер несвязанной. Если такое произойдет, на это место пролитой крови упадет еще больше лун, и клан Джокулл потеряет свое убежище. Многие погибнут. Ее слово окончательно.

Моя дрожь внезапно прекращается, словно каждый мускул в моем теле только что наполнился противоядием.

Каан сглатывает и, не отводя от меня глаз, отрывается от Хока. Он идет ко мне, его взгляд наполнен сочувствием и нежностью, когда он снимает с себя мальмер.

Моя кровь застывает.

Он падает передо мной на колени и опускает голову, склоняясь так низко, что видна его спина, а сложенные горстью ладони вытянуты вперед, обнимая его прекрасный мальмер…

Наступает абсолютная тишина.

Даже ветер прекращает свое неистовое волнение.

Сердце бьется так высоко в горле, что трудно дышать.

Я смотрю на кулон – на темного саберсайта и серебряного мунплюма, переплетенных в вечном объятии, – и восхищаюсь изысканностью работы. Любовью, которую он вложил в каждый изгиб резьбы.

Видение овладевает мной с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.

Мальмер Каана покоится на моей обнаженной груди, мое тело покрыто испариной, я дрожу от накатывающего наслаждения, глядя ниже своего пупка. Вниз, между моих раздвинутых бедер, которые обхватывают большие, сильные руки…

Вниз, туда, где горящие, как угли, глаза Каана устремлены на меня, его язык ласкает мой…

Я «лопаю» видение, как мыльный пузырь, хватая ртом воздух, от которого у меня лишь сильнее кружится голова. Она пульсирует от более глубокой и мучительной боли. Как бы я ни старалась изгнать этот образ из своего сознания, я остаюсь с этим маслянистым ощущением обладания, которое обволакивает мои внутренности.

Единственная уверенность пронзает мое сердце, как основание горного хребта, и ее невозможно сдвинуть с места.

Я хочу принять этот прекрасный опасный предмет.

Подержать его.

Прижать его к себе.

Хотя бы ненадолго.

Воодушевленная этим единственным знанием – игнорируя его тревожащие последствия, с которыми я разберусь в другой дей, когда мы преодолеем это коварное препятствие, – я протягиваю руку, обхватываю пальцами мальмер и прижимаю его к груди.

Внутри меня что-то замирает, словно ключ, вставленный в замок, но я не зацикливаюсь на этом. Не пытаюсь осознать.

Это нереально.

Это выживание.

Каан остается передо мной, руки пусты, и так долго держит позу, что толпа начинает роптать. Некоторые даже ахают.

– Что он делает?

– Он просит тебя прикоснуться к его рейди, – хриплым от благоговения голосом произносит Саиза. – Он хочет сказать, что ставит тебя превыше себя и, что самое главное, превыше своей чести.

Мое сердце замирает, глаза расширяются.

—Я… Я не знаю, что я сделала, чтобы заслужить это. – В этом нет никакого смысла.

– Он объявляет тебя своим роскром. Его великим. Если ты примешь эту честь, его титул перейдет к тебе, если он падет в этот дей.

Если он падет…

Странная острая боль пронзает мою грудь, словно глубоко вонзившийся кинжал.

– Чт… – Мой голос срывается, и я смотрю на Саизу с вопросом в глазах, надеясь, что она поймет, о чем я хочу спросить, и уверенная, что если я попытаюсь заговорить, то это будут невнятные обрывки.

Что это значит?

Глаза Саизы смягчаются, и она обнимает ладонью мою щеку.

– Это значит, что, если Каан проиграет, любое твое решение не будет оспорено. Ты сможешь уйти, несмотря на то что на тебя претендуют, и не подвергнешься бесчестию, потому что тебя будут считать более великим воином, чем Хок.

Каждая клеточка моего тела наполняется глубоким четким пониманием, и следующий вздох получается прерывистым.

Он хочет, чтобы я выбралась…

Несмотря ни на что.

Мой взгляд падает на стоящего передо мной мужчину, что-то подкатывает к горлу, и я с трудом проглатываю это, понимая, насколько была права, что сбежала.

Ушла.

О нем слишком, слишком легко начать заботиться.

Саиза стирает немного моей крови с ключицы и наносит мне на пальцы.

– Ты можешь прикоснуться к нему и принять эту великую честь.

Я сжимаю руку в кулак, разжимаю, смотрю на свою кровь, стекающую по ней, затем на мальмер, зажатый в другой ладони.

Я не заслуживаю этого. Ни капли. Но я также не хочу проявлять неуважение к нему, отказываясь от прекрасного жеста, который значит гораздо больше, чем, по мнению этого великолепного мужчины, я стою.

Воцаряется тишина, и я борюсь с этими чувствами, загоняя их под ребра, пока смотрю на изображение, нарисованное на его спине. На причудливую луну размером с половину моего кулака, словно я могла бы обхватить ее ладонями и прижать к себе.

Я устремляюсь к нему всем сердцем, протягивая руку к луне, которую я так сильно люблю.

Каан дрожит всем телом, и это движение отдается вибрацией в моей руке и в переполненном чувствами сердце, заставляя меня не дышать.

Он встает – слишком быстро.

Слишком медленно.

Какая-то странная, незнакомая часть меня хочет потянуться вперед и схватить его. Закричать, чтобы он остался.

Умолять его жить.

Не отрывая взгляда от земли, он поднимает кулак, шесть раз ударяет себя в грудь, а затем поворачивается и направляется к стойке с оружием под звуки задыхающейся, ропщущей толпы.

В воздухе повисает напряжение, сотни взглядов царапают мою кожу.

Проникают под нее.

Я обвожу взглядом пялящуюся на меня толпу, затем смотрю на побледневшее лицо и округлившиеся глаза Саизы, наблюдающей за отступлением короля.

– Почему шесть?

– Я не знаю, – говорит она. – Пять для Оа. Шесть – это неслыханно.

Я сглатываю, крепче сжимая мальмер Каана.

Он перебирает оружие на ближайшей стойке, откладывает в сторону и, наконец, берет маленький нож, который я заметила раньше, – с целой пастью острых зубьев, расположенных по краю плоского лезвия.

Он перекидывает его из руки в руку, ворчит, затем стаскивает ботинки и отбрасывает их в сторону.

–Hach te nei, Rygun,– рычит он, указывая на своего зверя, и его строгие слова эхом отражаются от отвесных стен кратера.– Hach te nei, ack gutchen!

Я наклоняюсь к Саизе.

– Что он говорит?

– Он приказывает Райгану отступить… независимо от исхода боя.

Последние четыре слова камнем падают мне на грудь.

Пылающие глаза по-прежнему прикованы к Каану, зверь наполняет грудь воздухом, который затем вырывается на свободу с таким резким грохотом, что наполняет кратер обещанием огненного насилия, которое я прекрасно понимаю.

Слишком хорошо.

Каан выкрикивает еще один приказ.

– Hach te nei, Rygun. Ack!

Райган расправляет крылья, поднимает морду к небу и издает пронзительный крик – звук сопровождается языками красного пламени, которые опаляют, лижут и трепещут на синеве неба.

Все кричат, прижимаясь к своим малышам, чтобы укрыть их от жара. Другие падают на землю, как будто это спасет их, если огромный дракон решит наклонить голову и залить кратер своим пламенем.

Я тоже приседаю, но по другим причинам… сворачиваюсь в клубок, а моя кожа озаряется следами множества невидимых обычным глазом рун. Свет, излучаемый старыми рунами, по яркости сравним с одной из лун мунплюмов, расположившихся на мрачных небесах Тени.

Я так зажмуриваюсь, стараясь не смотреть слишком пристально на остатки рун, начертанных на моей коже, – на слои крошечных гравюр, использовавшихся для восстановления моего тела больше раз, чем лун на небе, – что забываю, что Саиза сидит рядом со мной. По крайней мере, до тех пор, пока мои глаза не открываются и я не замечаю ее пристальный взгляд.

Она рассматривает мое тело, а затем поднимает глаза. Сердце подскакивает к горлу, и я открываю рот, чтобы заговорить.

– Не удивительно, что ты смеялась, – говорит она, а затем протягивает руку мне за спину, набрасывает покрывало мне на плечи и расправляет его. – Несокрушимые всегда смеются.

Я не поправляю ее. Не говорю ей, что я умирала слишком много раз, чтобы сосчитать. Что я смеялась, потому что боль, которую я чувствовала в своем сердце, затмевает любые повреждения, когда-либо нанесенные моей плоти и костям.

Вместо этого я благодарно улыбаюсь, плотнее укутываясь в накинутую на меня ткань, пока Райган выпускает свой огненный гнев в небо, словно пытаясь испепелить луны.

Кажется, он более чем недоволен тем, что ему указывают, что делать. Честно говоря, если бы я могла сорвать этот железный манжет, я бы взяла судьбу в свои гребаные руки.

Его пламя гаснет, и он взмывает в небо. Осколки камня сыплются оттуда, где его когти вонзались в край кратера. Он взмахивает массивными крыльями, поднимая в кратере бурю, заставляя нас всех прикрывать лица от ударов песка.

Он кружит выше… выше… пока не оказывается достаточно далеко, чтобы члены клана почувствовали себя комфортно и расслабились.

У меня пересыхает во рту, пока Каан идет к центру кратера – туда, где Хок снова вышагивает, размахивая той же шипастой булавой, которой он победил Зарана. Я представляю, как булава с невероятной скоростью рассекает воздух, врезаясь в лицо Каана.

Раскалывает ему череп.

Я вздрагиваю, мое тело вновь сотрясает ужасная дрожь, по виску течет еще больше крови. Противоядие действует, но недостаточно быстро.

Недостаточно быстро.

Несмотря на это, я заставляю себя подняться на ноги. Саиза вскакивает, чтобы помочь мне встать, и поддерживает меня. Другая женщина снова мажет рану на моей голове, нанося на нее что-то густое и сильнодействующее, в то время как мужчины в боевом кольце кружат вокруг друг друга осторожными шагами, словно топча мою грудь.

Наконец, они сходятся, яростно атакуя, снова и снова, и каждое тяжелое, рычащее столкновение отдается в моих костях с такой силой, что я вздрагиваю.

Рассекается кожа.

Брызжет кровь.

Оружие становится мокрым и красным.

В их хаотичных движениях нет ритма, напоминающего мне о трещинах в земле и рассыпающихся камнях. О землетрясениях, которые сотрясают мир с такой силой, что сбивают с ног. Это бессмысленный танец напряженных мышц и диких взглядов, который я не хочу видеть, не хочу слышать, и моя грудь сжимается все сильнее с каждой новой раной, появляющейся на прекрасной коже Каана.

Но, несмотря на мучительные ощущения, я не могу заставить себя отвести взгляд.

Саиза наклоняется ближе.

– Тебе нужно сесть, Холу. У тебя дрожат ноги, а из пореза на голове течет много крови.

Каан не успевает парировать очередной размашистый удар, который рассекает воздух и срезает часть кожи с его живота.

Сдавленный крик вырывается у меня из горла, его налитые кровью глаза находят меня, и что-то болезненное вгрызается в мою грудь, словно плотоядный червь.

Мои колени подкашиваются.

Саиза опускает меня на ковер, а Хок обрушивает на короля шквал смертоносных ударов. Я сжимаю мальмер Каана, словно только это движение может защитить его тело от яростных ударов, которые не прекращаются.

Зарычав, Каан тянется к движущейся смертоносной силе, наносит ему удар в грудь, чтобы схватить руку Хока, и мне кажется, что из моего горла вырывается еще один резкий звук.

Я думаю, это может быть его имя.

Кажется, я приказала ему жить.

Шипя кровью сквозь стиснутые зубы, Каан проводит своим клинком по внутренней поверхности бицепса Хока, рассекая выпуклость мышцы и оставляя кровавый след.

Булава падает на песок.

Хок ревет.

Каан рычит еще громче, обходит чудовищного воина и хватает его за волосы, откидывая голову назад настолько, чтобы обнажить горло Хока в моем направлении.

Мое сердце замирает, весь остальной мир исчезает в небытии.

Удерживая мой взгляд, он подносит свое зубастое окровавленное оружие к растянутой шее и режет.

У меня перехватывает дыхание.

Крики Хока становятся яростными и неистовствующими, а затем переходят в булькающий стон, когда его горло перерезают неровными, скрежещущими по кости движениями, а струи крови лентами стекают по его дергающейся груди, словно красные ленты авроры.

Его тело падает. Голова остается в руке Каана.

Что-то теплое течет из моих глаз. Стекает по щекам.

Каан переступает через неподвижное тело Хока и направляется ко мне, сокращая расстояние между нами. Он все еще сжимает в кулаке волосы Хока, когда мир начинает раскалываться и раскачиваться.

Раскалываться и раскачиваться.

Каан подбегает ко мне, оскалив зубы, из его раненой груди течет кровь. Он швыряет голову Хока на землю перед моим возвышением, и я чувствую, как та же тяжесть бьется внутри меня, сдавленный звук срывается с дрожащих губ.

Я опускаю взгляд, вглядываясь в разорванную кровоточащую плоть на шее Хока, в его широко распахнутые глаза. Его рот застыл в нескончаемом крике, который, я уверена, я никогда не перестану слышать. Именно поэтому я лишаю их дыхания, когда убиваю.

Каан появляется в поле моего зрения, как крадущийся дракон, только что доказавший, что он вполне способен быть таким чудовищем, каким я его себе представляла. Но сейчас я испытываю только холодное всепоглощающее облегчение.

Я завязываю петлю вокруг этого нежного, уязвимого чувства. Подвешиваю его к одному из ребер, чтобы смотреть на его гниющий труп всякий раз, когда почувствую, что мое сердце трепещет, как сейчас. Потому что именно это происходит, когда я к кому-то привязываюсь.

Смерть.

Я смотрю в разрушительные глаза Каана, в их огненных глубинах плещется тьма, настолько безумная, что это приносит мне странное чувство спокойствия. Я чувствую себя не такой одинокой в этом гребаном мире.

Я поднимаю его мальмер и надеваю кожаную петлю через голову, опуская тяжелый кулон между грудей.

Темнота сгущается.

Становится смелее.

Из его груди вырывается рокочущий звук, вселяющий в меня чувство легкости, пока мир вокруг меня накреняется с такой силой, что все мое тело дергается в такт движению.

Он подхватывает меня, поднимает.

Прижимает к своей груди.

Затем его шаги становятся глухими, гулкими…

А может, это крылья Райгана.

Я постепенно осознаю тень. Ветер. Яростный, дикий рев, раздирающий воздух, и тот факт, что мы, скорее всего, покидаем это место.

Я кладу руку на грудь Каана, находя утешение в сильном биении его сердца, и приоткрываю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть серебристое пятно, поднимающееся по склону кратера.

Судьбоносец тоже уходит.

Еще один факт, над которым я решаю не задумываться слишком сильно, уверенная, что это направление мыслей может привести только к еще большей боли.

Страданиям.

Потерям.

– Лунный свет.

– Хмм…

– Пожалуйста, не пугай меня так больше.

Не пугать?

Как мило.

– Не стоит тратить на меня такие прекрасные слова, сир, – сонно бормочу я, жалея, что нахожу такое утешение в его запахе. В его руках, обхвативших меня.

В нем самом.

– Тебе стоит приберечь их для кого-то особенного.

Его гортанное рычание – последнее, что я слышу, прежде чем тьма поглощает меня.

Слатра летела над Болтанскими равнинами, пока я была привязана к седлу молтенмау, умоляя кого-нибудь с голубой бусиной вызвать облако влаги и укрыть ее от палящих лучей солнца. Всадник игнорировал все мои слова.

Каждую мольбу.

Каждый гребаный крик.

Она следовала за мной до самого Домма, ее серебристая плоть пузырилась и лопалась. Она летела до тех пор, пока в ее крыльях не стало слишком много дыр, чтобы поддерживать ее в воздухе.

Она упала, и я почувствовала, как то, что осталось от моего сердца, вырвалось из груди и упало вместе с ней, бессильное и лишенное надежды, пока она ползла по горящим дюнам, издавая жалобные крики, которые я никогда не перестану слышать. Я также не смогу забыть молочный блеск ее глаз, потому что она смотрела на солнце, пока кричала – снова и снова.

Сомневаюсь, что целитель сможет вернуть ей зрение, да и не думаю, что она позволит кому-то подойти достаточно близко, чтобы попытаться.

Я бы точно этого не сделала, и я не стала бы ее винить, если бы она никогда больше не позволила мне обнять ее.

Но она позволила.

В тот момент, когда она забилась в угол в безопасном вольере рядом с Имперской Цитаделью, она прижала меня к своей груди так близко, что я почувствовала трепетный стук ее сердца – едва бьющегося. Ради меня. В этом я уверена.

Она не хотела оставлять меня здесь одну.

Я почти умоляла ее обнять меня и унять нашу боль.

Король Остерн позволил мне спать с ней в вольере, но при условии, что вход в него будет тщательно охраняться.

Не понимаю, почему он беспокоится. Мы оба знаем, что я никогда не покину это место без Слатры. С тех пор как я надела Эфирный камень, я больше не могу вызывать облако на достаточное время, чтобы переправить ее обратно через равнины. Значит, я застряла здесь, в этом жарком и влажном месте, пока моим королевством управляет мерзкий мужчина, которого я не выбирала. Ужас, который меркнет по сравнению с болью, которую я испытываю всякий раз, когда смотрю на свою прекрасную раненую девочку…

Я никогда не прощу себе, что однажды забралась ей на спину. Что сидела на ней, пока она не услышала меня.

Доверилась мне.

Я никогда не прощу себе, что из-за меня она покинула родной дом. Я готова на все, чтобы вернуться туда.

Я наклоняюсь вперед над безвольным телом Рейв, прежде чем мы ныряем вниз, пронзая сгусток облаков. Мы минуем их после одного взмаха крыльев Райгана, горы, покрытые джунглями, проплывают под нами гораздо медленнее, чем мне хотелось бы.

– Hast atan, gaft aka. Быстрее, друг мой.

Адреналин, бушующий в груди Райгана, вспыхивает во мне и заставляет чувствовать, что я горю изнутри.

– Hast atan, Rygun!

Он с ревом выбрасывает столб красного пламени в паутину низко висящих облаков и разрывает их.

Горный хребет достигает своей вершины, Райган ловит восходящий поток, взмахнув крыльями, и проносится над покатым пиком и расположенным на нем аванпостом с несколькими саберсайтами и молтенмау. Их всадники резко трубят в рога, приветствуя наше прибытие, и я наконец-то вижу Лофф, простирающийся так далеко, насколько хватает глаз.

Я наслаждаюсь огромным непредсказуемым водным пространством, ощущая долгожданное облегчение, а Райган с ревом несется к созвездию заостренных лун саберсайтов, рассыпанных над сверкающими бирюзовыми глубинами. И к лунам молтенмау тоже – хотя их всего несколько.

Дом.

Облегчение немного ослабляет тяжесть, скопившуюся в моей груди.

– Почти на месте, – шепчу я, прижимая к себе накрытую капюшоном голову Рейв, когда Райган проносится так близко к аванпосту, что, я уверен, его хвост задевает крышу. Он складывает крылья и устремляется вниз по отвесному склону горы к укрытой столице Пекла, раскинувшейся вокруг пологого берега. Будто Булдер махнул клинком по округлой вершине и прорезал бухту, достаточно широкую, чтобы в ней мог уместиться второй по величине город мира.

Солнечный свет заливает красно-коричневые дома, округлые, как горы, из которых они выросли, и жители кричат с извилистых дорожек и машут руками. Малыши прыгают вверх-вниз, раскинув руки, улюлюкают, рычат и делают вид, что парят над булыжной мостовой.

Райган устремляется к Имперской Цитадели, выступающей из скалы и возвышающейся над городом, словно нарост, усеянный витражами и открытыми арками, увитый лианами с черными цветами укки, которые так любила Маха.

Раньше Паха заставлял их обрезать, но не я. Пусть поглотят весь город.

Все королевство.

Райган приземляется на ровную площадку, воздух наполнен запахом соли и ароматом тушеного мяса. Я обхватываю Рейв, когда Райган опускается на землю всем своим весом, да так сильно, что в камне образуется трещина, которую мне потом придется заделывать.

Я перекидываю ногу через седло, и сердце мое замирает, когда я вижу, как Вейя пробегает через куполообразный дверной проем, ее длинные каштановые волосы развеваются на ветру. Она одета в свои неизменные кожаные штаны для верховой езды, в которых, как я подозреваю, она спит, и широко улыбается, пока не замечает кровь на моей одежде и женщину, прижатую к моей груди…

– Проклятье, – бормочу я, спускаясь по веревкам.

Я люблю ее приветствия. Дорожу ими. Но впервые в жизни я бы с радостью обошелся без них, лишь бы скорее попасть внутрь…

– Кто это?

Мое спасение. И причина, по которой ты, вероятно, выпотрошишь меня своим карманным клинком еще до того, как я попаду в Цитадель.

Я спрыгиваю с последнего узла и приземляюсь на камень, затем похлопываю по шершавой шкуре Райгана.

– Glatheiun de, Rygun. Hakar, glagh, delai. Спасибо, Райган. Искупайся, подкрепись, отдохни.

Он издает оглушительный крик и взмывает в небо, обдавая нас порывом ветра, который треплет толстую черную косу Рейв, выбившуюся из-под плаща, в который я укутал ее, чтобы защитить от солнца.

–Каан, кто в твоих проклятых Творцами объятиях?

Я поворачиваюсь и направляюсь к входу.

– Я люблю тебя, Вейя, но я не могу объясняться здесь. Мне нужна Агни.

Немедленно.

Я уже почти дошел до двери, когда Вейя кричит мне в спину – ее голос такой пронзительный, что я представляю себе лезвие, летящее в меня.

– Каан Лак Вейгор. Скажи мне, кто это, или я буду подкидывать жуков тебе на тюфяк каждый дей до конца твоего долгого и жалкого существования, чтоб тебя!

Я вздыхаю и поворачиваюсь.

Бросив на меня еще один сердитый взгляд, она подходит ближе и опускает глаза. Она откидывает капюшон, отодвигает в сторону пропитанные кровью волосы…

И ахает.

Я опускаю взгляд, и сердце замирает при виде лица Рейв: ее кожа такая бледная, что кажется почти прозрачной.

В моей груди вспыхивает пламя.

Черты ее лица слишком вялые, густые ресницы отбрасывают тени на покрытые синяками щеки, пухлые губы едва заметно приоткрыты.

Не сжаты от ярости.

Не изогнуты в язвительной усмешке.

И не улыбаются, как тогда, когда я показал ей язык.

Пальцы Вейи дрожат над лицом Рейв, словно она хочет и не смеет прикоснуться к ней. Как будто боится, что, если сделает это, Рейв исчезнет.

Это чувство мне слишком хорошо знакомо.

Я смотрю туда, где повязка закрывает глубокую рану на голове. Рана проходит там же, где и шрам, который я заметил в свете драконьего пламени.

Еще больше крови просочилось сквозь повязку с тех пор, как я проверял ее в последний раз…

Проклятье.

Возможно, наконец заметив, что часть крови на теле Рейв была нанесена как боевой рисунок, Вейя бросает на меня быстрый взгляд, а затем откидывает плащ, открывая красное шелковое одеяние Рейв, и замечает мой мальмер, накинутый ей на шею и нашедший пристанище на ее покрытой кровью груди.

Вейя отступает на шаг, ее распахнутые, наполнившиеся слезами глаза осуждающе смотрят на меня.

–Как…

– Она ранена, – бормочу я, поправляя плащ, чтобы защитить ее от предстоящего путешествия по коридорам. – По дороге я заглянул в хижину к лекарю, но у них хватило опыта только на то, чтобы стабилизировать ее состояние до прибытия сюда.

Вейя сглатывает, кивает, смахивает слезу со щеки и, не встречаясь со мной взглядом, хрипло говорит:

– Идем, я только что встретила Агни, она направлялась в пиршественный зал.

Я бегу по высоким тоннелям, освещенным горящими светильниками, Вейя не отстает ни на шаг. Мы проносимся мимо воинов, которые прижимаются к стенам, ударяя себя правыми кулаками в грудь.

–Hagh, aten dah, – произносят многие из них, когда мы проходим мимо, наполняя воздух криками приветствия и уважения.

Мы преодолеваем еще один длинный тоннель – крепость размером почти с сам город, город в городе, она уходит вглубь горного хребта, заполняя искусно спрятанные расщелины дальше по склону. Здесь достаточно пространства, чтобы разместить всю кавалерию, их семьи и очарованных драконов.

Было время, когда все это место предназначалось только для императорской семьи, но я наполнил его достаточным количеством шума, чтобы заглушить пытку тишиной после того, как оторвал голову Пахи и взял город, в котором все напоминало о ней. Кровь лилась рекой, Лофф стал красным, а Райган пировал в тот дей.

Я думал, мне станет легче.

Но этого не произошло.

Мы сворачиваем за угол и врываемся в шумную толчею пиршественного зала, когда из широко распахнутых дверей навстречу нам выходит Пирок с кружкой медовухи в огромной руке. Его непокорные локоны, как всегда, в полном беспорядке свисают на испещренные шрамами плечи, в сосках, губе, носовой перегородке и мочке уха черный пирсинг.

Он оглядывает меня с ног до головы, тихо присвистывает и, развернувшись, устремляется обратно в зал.

– Время еды закончилось! Берите свои тарелки и убирайтесь к Творцовой матери. Да, ты тоже. Нет, не ты – оставайся на месте, Агни, дорогая. Твои чудесные способности пригодятся.

Мило с его стороны для разнообразия быть полезным. Похоже, мы выглядим хуже, чем я думал.

Я врываюсь в дверной проем как раз вовремя, чтобы увидеть, как он нагибается над длинным каменным столом и, размахнувшись, сметает все с одного конца, – медные тарелки, столовые приборы и кубки с грохотом падают на пол, покрывая камень медовухой, мясом и ломтями ароматного хлеба.

Все разбегаются, покидая огромный зал в безмолвном хаосе, который я едва замечаю, направляясь к полупустому столу, освещенному единственным острым лучом солнца, пробивающимся сквозь щель в крыше. Я опускаю на него безжизненное тело Рейв, прямо перед Агни, широко раскрывшей глаза, – ее белый плащ руни контрастирует с ее смуглой кожей, более двадцати золотых, серебряных и алмазных пуговиц пришиты к среднему шву.

Это знаки, свидетельствующие о ее огромных заслугах. Их даже больше, чем у ее сестры Беи.

Агни переводит взгляд между все еще кровоточащими ранами на моей груди и кровавой повязкой на лбу Рейв.

– Сначала ее. Пожалуйста.

Она кивает, заправляя прядь каштановых волос за ухо, прежде чем откинуть плащ и осмотреть раны Рейв, прищелкивая языком.

Я смотрю на Пирока.

– Можешь найти Роана? Лишняя пара рук не помешает.

– Не могу, – говорит он, покручивая пирсинг в нижней губе. – Его здесь нет.

– Где…

– Ботайм. Пытается еще раз заглянуть в книгу. Он уверен, что там есть еще страницы, которые не были расшифрованы.

Я вздыхаю.

Пирок пожимает плечами.

– Как по мне, здесь было невыносимо спокойно без моего ворчливого брата. И тебя.

Я смотрю на него, пока он потягивает свою медовуху.

Агни приподнимает повязку и осматривает рану Рейв, качая головой.

– Кость расколота, – бормочет она, тыча в рану так, что мне хочется блевать. – Придется снова расплавить ее череп, прежде чем накладывать нити на плоть. Ей очень повезло, что это не убило ее.

Я бы разорвал мир на части, если бы это случилось.

А потом себя.

Она промокает рану повязкой.

–Кто-нибудь, принесите мне тряпку и ведро воды, а также мой набор инструментов. Пирок, похоже, тебе есть чем заняться. Это ее кровь?

Удивительно, но Пирок выбегает из зала, словно кто-то гонится за ним по пятам, успевая при этом бросить оценивающий взгляд на нас с Вейей – последняя стоит по другую сторону стола, устремив на меня прищуренный взгляд, похожий на нацеленную стрелу.

– Нет, – говорю я, удерживая пристальный взгляд Вейи. – Большая часть – это кровь колка, моя кровь и кровь другого воина.

– Ты гребаный ублюдок, – рычит Вейя, а затем бросается на меня через стол, размахивая рукой. Я позволяю ей нанести три ощутимых удара по моей челюсти, животу и гребаным ранам на груди, после чего хватаю ее за запястья и толкаю к Гриму, который молча отступил от стены, как только она начала говорить.

Обхватив ее запястья большой бледной рукой, он прижимает другую руку к ее груди и смотрит на меня сквозь копну белоснежных волос, скрывающую его ледяные глаза, а на его квадратной челюсти пульсирует тик. Это единственный признак того, что он на взводе.

Вейя рычит, глядя на меня со свирепостью необузданного подростка-саберсайта: глаза пылают, верхняя губа оскалена, обнажая клыки. Но не может вырваться из рук Грима.

– Как ты мог отвести ее туда?

–Ущелье привело ее туда, – рычу я, вытирая с губы струйку крови. – Я успел как раз вовремя.

– На ней одежда Испытания Тука, Каан. Испытание Тука.

– Я прекрасно это понимаю, Вейя.

– Кто был мужчиной?

– Хок.

Ее глаза темнеют, и она напрягается.

– Хорошо, – говорит она, больше не отталкивая Грима – не то чтобы он ее отпустил.

Не то чтобы она просила его об этом.

Она вздергивает подбородок.

– Как она его убила?

Ярость потрескивает в моих венах, словно тлеющие угли, потому что я не могу избавиться от образа Рейв, распростертой на песке, залитой кровью, на которой сидит мужчина, намеревающийся присвоить ее. Я не могу избавиться от воспоминаний о том, как она смеялась, словно издеваясь над своей приближающейся смертью.

Не стоит тратить на меня такие прекрасные слова, сир.

Проклятье.

Я сжимаю руки в кулаки.

– Она этого не делала.

Глаза Вейи прищуриваются на мальмере на шее Рейв, затем расширяются.

– Творцы…

Я хмыкаю, и по моим венам проносится еще один разряд сокрушительной энергии.

По моим мышцам.

Я перехватываю Пирока, когда он возвращается. Взяв ведро, я протираю влажной тряпкой рану Рейв, затем вытираю кровь с ее лица, пока Пирок помогает Агни разложить настойки на столе. Когда он снова поднимает глаза, то замирает, а кувшин, который был у него в руке, падает на пол.

Разбивается.

– Кто это вообще такая и почему она так похожа на Эллюин Неван? Она мертва, – говорит он, переводя взгляд с меня на Вейю и Грима, и его кожа становится такой же бледной, как у последнего. – Мне одному кажется, что я сейчас схожу с ума?

Нет.

Агни переводит взгляд между нами, как будто мы оба сошли с ума, смачивает какой-то фиолетовой жидкостью кусок ткани и прикладывает его ко рту Рейв.

– Она не знает, что она Эллюин, – бормочу я, бросая тряпку обратно в ведро и проводя обеими руками по волосам, откидывая их с лица. – Она зовет себя Рейв и не помнит ничего из того, что было раньше последних двадцати трех фаз.

Мои слова эхом разносятся по коридору, дразня меня.

– Ну… дерьмо, – бормочет Пирок. – Ты уверен, что это она? Что ты не притащил домой какую-нибудь бедную бродяжку, потому что она похожа на Эллюин?

– Ты думаешь, я бы так поступил? – рычу я.

Он пожимает плечами.

– За последний век я повидал немало безумного дерьма. Не буду врать.

Я прочищаю горло.

Соглашаясь с ним.

– Это она. Все мои сомнения развеялись в тот момент, когда она на слушаниях по ее собственному делу сказала Верховному канцлеру Сумрака, что у него маленький член.

Наступает тишина, после чего Пирок усмехается и берет со стола случайный бокал.

– Я выпью за это. – Он осушает его и ставит обратно на стол. – Ненавижу этот старый пыльный кусок дерьма.

–Если она ничего не помнит,– медленно произносит Вейя,– как ты объяснишь тот факт, что она называет себя своим средним именем?

Я качаю головой.

– Я не знаю, Вейя.

– Тогда как она здесь оказалась? Живой?

– Этого я тоже не знаю.

Между ее бровей образуется морщинка – признак разочарования, которое я чувствую до мозга костей.

–А какие у нее первые воспоминания об этой жизни?

Я снова качаю головой.

Вейя, наконец, освобождается от хватки Грима, тот скрещивает руки на широкой груди, не сводя взгляда с моей сестры, направляющейся ко мне с угрозой в налитых кровью глазах.

–Ты хоть что-нибудь знаешь?

Да вообще ни-че-го.

–Единственный раз, когда я попытался что-то выведать, она сравнила мой член с размером моего мозга,– выдавливаю я из себя.– Не в его пользу.

Часть гнева покидает глаза Вейи, уголок ее рта дергается, а Пирок хихикает. Я сердито смотрю на него, и он заглушает смех очередным глотком чужой медовухи.

Ему будет не до смеха, когда она вонзит в него свои острые зубы.

Агни протягивает Пироку смоченную фиолетовую ткань.

– Помахивай этим перед ее носом каждые несколько мгновений. Я не хочу, чтобы она очнулась во время лечения, а твои руки выглядят так, будто им нужно что-то получше, чем чужая медовуха.

– Агни, ты прекрасно знаешь, как я хорош в многозадачности, – говорит Пирок, ухмыляясь.

Щеки Агни вспыхивают, и она качает головой, бормоча что-то себе под нос.

– Где ты ее нашел? – спрашивает Вейя, похоже, невосприимчивая к дерьму, вылетающему изо рта Пирока.

– Я наткнулся на нее в «Голодной лощине», но ее лицо было наполовину скрыто. Я подумал, что схожу с ума.

До сих пор так думаю.

– Позже я нашел ее гниющей в камере. – Я тру подбородок, пока Агни наносит связующее вещество на белоснежную кожу, которую я целовал больше раз, чем могу сосчитать. – Чтец правды подтвердила, что она ничего не помнит обо мне до нашей случайной встречи. Ничего.

– Значит, она не знает о…

– Нет, – говорю я, прерывая Вейю.

Она открывает рот и закрывает его, качая головой.

– И ты уверен, что видел Слатру…

– Уносящую ее в небо, – рычу я, и мои слова отражаются от стен, как грохочущий выдох Райгана.

Видел. Живу с этим воспоминанием последние сто двадцать три фазы – во сне и наяву.

Мне никогда не забыть ни произошедшего, ни острой боли, вспоровшей мою грудь, когда я это увидел. Даже сейчас, когда она здесь, на этом столе, дышит…

В конце концов я очнусь от этого морока. Я уверен в этом. Поднимусь со своего тюфяка и пойму, что все это было одним жестоким и прекрасным сном.

Вейя обходит стол и убирает волосы Рейв с ее заостренного уха – того самого, в котором вырезан клип.

– У нее южный знак пустой. – Она хмурится, осматривая обе мочки. – Никаких бусин. Даже дырочки нет, чтобы их повесить. Творцы все еще говорят с ней?

– Клод и Булдер, – говорю я, скрещивая руки на своей раненой груди. – Хотя насчет двух других я не уверен.

Выпрямившись, она повторяет мою позу – в два раза свирепее, но вдвое меньше ростом.

–В ее венах течет кровь Неванов, Каан. И на ней нет Эфирного камня, заглушающего песни. Если Тирот узнает, что она здесь, он обрушит на нас пламя еще до того, как мы успеем как следует подготовиться. С его стороны было бы глупо этого не сделать, а мы оба знаем, что он далеко не дурак.

– Я прекрасно понимаю, чем это чревато.

Она склоняет голову набок.

– Ну… и что ты собираешься делать?

– Я не знаю. Но если ты хочешь поговорить о военной стратегии, то сейчас не время.

Я устал.

Я зол.

Истекаю кровью.

Голоден.

У меня миллион дел, но только одно меня интересует.

Я перевожу взгляд на Рейв, Агни рядом с ней смешивает настойки, готовясь к процедуре…

–Ты боишься, что она увидит его и… вспомнит?– спрашивает Вейя, и ее прищуренный взгляд, словно железные стрелы, пронзает мою грудь.– Снова бросит тебя? Что в записке была правда?

Я не позволяю ей увидеть, как сильно ранят эти слова, как они вонзаются в меня, разрывают мышцы, сухожилия и кости, а затем выходят наружу.

Да.

Да.

Да.

Но я потерял право тосковать по ней.

Я наблюдаю за работой Агни, за Пироком, который одновременно помогает и потягивает медовуху.

–Она – мечта, ставшая явью, но теперь не только моя мечта, – говорю я, заполняя пространство камнями, несущими истину. – Больше нет.

Даже воздух, кажется, застывает, и жуткая тишина окутывает зал, терзая меня со всех сторон.

Я смотрю на свои окровавленные руки, разминаю их, осматриваю с обеих сторон, прежде чем сжать в кулаки.

–Она гораздо больше, чем игра во власть. Гораздо больше, чем любовь всего моего существования. Есть кто-то, кому она нужна больше, чем любому из нас, и это не наш гребаный брат, – рычу я, глядя прямо в остекленевшие глаза Вейи.

Она моргает, и слеза скатывается по ее щеке.

– Я буду медленно, осторожно подводить ее к правде, какой бы болезненной она ни была. Тогда она сможет выбрать свой собственный путь. Сделать свой собственный выбор.

Что бы ни случилось.

Вейя опускает взгляд в пол, по ее щеке стекает еще одна слеза.

Я отвожу взгляд.

Она никогда не плачет, и когда она это делает, мне кажется, что мир рушится. Как будто я не смог защитить ее.

Снова.

Мои руки разжимаются, снова сжимаются в кулаки, дрожа от сокрушительного количества неудержимой энергии.

Агни с помощью металлического инструмента расширяет рану Рейв, открывая прямой доступ к трещине в черепе, чтобы можно было срастить кость…

Я отворачиваюсь, желая стереть этот образ из памяти. Но его когти уже вонзились в меня.

Впиваются глубже.

– Я вернусь, – бормочу я, затем киваю Гриму и направляюсь к двери, готовый к последнему удару Вейи еще до того, как он будет нанесен.

– Никто не может пережить то, что пережила она, и не быть обожженным источником драконьего пламени – независимо от того, помнит она свое прошлое или нет. Будь осторожен, Каан, иначе она испепелит себя и превратится в пепел в твоих гребаных руках.

Я рычу, устремляясь по коридору, преследуемый тяжелым стуком ботинок Грима.

Я знаю.

Я прохожу тоннель за тоннелем, воздух охлаждают светящиеся руны, выгравированные на изгибах красновато-коричневого камня, и горящие светильники пронзительно кричат мне, когда я иду мимо.

Те, кто не слышит Игноса, наверное, думают, что пламя счастливо оставаться живым, независимо от его размера.

Это не так.

Пламя свечи будет вытягиваться и извиваться в присутствии любого, кто пройдет мимо, крича о том, что ему нужно больше пищи для горения. Отчаянно желая расти.

Игносу не нравится быть маленьким и невзрачным. Он жаждет ковров, которые можно сжечь. Лесов, чтобы уничтожить их. Полей сухой травы, которые можно поглотить.

Я призываю в руку маленькое пламя, и оно с шипением разгорается в моей ладони, пока я прохожу мимо воинов, прижимающихся к стенам, бьющих кулаками по груди – обнаженной или одетой.

– Hagh, aten dah.

– Hagh, aten dah.

– Hagh, aten dah.

Их уважительные приветствия затихают в небытии, меркнут по сравнению с яростью, которая бурлит в моих костях, разогревает кровь, лижет органы с огненной злобой.

Я не спал несколько циклов. С тех пор как проснулся от того, что Рейв сидела на мне, прижав одну из чешуек Райгана к моему горлу, а ее глаза пылали обещанием смерти, которую я предпочел бы получить от ее руки, а не от чьей-либо еще.

Пока не смягчились.

Прежде чем я уловил проблеск… чего-то. Нежного чувства, пронзившего мою грудь. Я подумал, что ее воспоминания все еще там.

Где-то.

Аврора трижды поднималась и опускалась, пока Райган мчался над равнинами, чтобы доставить нас сюда как можно быстрее, и все равно я не хочу спать – бешеное количество энергии бурлит в моих венах, накачивая мышцы. Я представляю себе кровь на руках, пальцы, рвущие плоть, кости, ломающиеся в моей крепкой хватке.

Тяжелые шаги Грима вторят моим, когда я, хрустя костяшками пальцев, спускаюсь по широкой лестнице, ведущей в полумрак тренировочного ринга.

Я разделяю свое пламя на порхающие в воздухе сегменты, которые цепляются за горючие головки множества факелов, с шипением впиваются в них и заливают просторную круглую грубо вырубленную пещеру яростным янтарным светом.

Я не создавал это пространство с особой тщательностью. Потолок не высок и не величественен. Я не старался отполировать стены до блеска.

Это пространство – именно то, что нужно, ничего лишнего. Боевой круг размером с кратер, где можно помахать кулаками и рассечь кожу. Сломать кости и укротить свои дикие порывы, пока они не обрели свой собственный убийственный пульс.

Когда я ступаю на песок, усыпанный железной крошкой, голоса в моей голове гаснут, как задутое пламя. Я направляюсь к центру круга, дверь с грохотом захлопывается, а затем раздается звук сбрасываемых Гримом ботинок.

Я прижимаю одну руку к груди, затем другую. Тонкие корки, которые начали образовываться на моих ранах, снова трескаются при этом движении, теплая кровь стекает по моему торсу и капает на песок.

– Я не в настроении сдерживаться, – рычу я, поворачиваясь.

Куртка Грима лежит на земле рядом с его ботинками, голова опущена, он распускает завязки на своей черной тунике и стягивает ее через голову, обнажая спину, бледная плоть которой представляет собой сморщенное месиво. Как будто она расплавилась, перемешалась, а потом внезапно затвердела.

Он поворачивается, и я отвожу взгляд.

– Я тоже, – выдавливает он из себя, и мне приходится приложить немало усилий, чтобы сохранить бесстрастное выражение лица. Чтобы сдержать шок от звука его голоса: его грубоватый тон свидетельствует о том, как мало он им пользуется.

Он идет ко мне, глядя на меня из-под копны снежных прядей, наполовину скрывающих его лицо, широкие плечи напрягаются, когда он сжимает руки в кулаки.

–Хорошо,– рычу я, а затем бросаюсь на него.

Мы сталкиваемся в череде ударов, которые разрушают больше, чем строят, кровь заливает песок, когда мы выпускаем нашу ярость единственным понятным нам способом.

Кулаки к кулакам.

Рычание за кровожадным рычанием.

Ярость к гребаной ярости.

Агни закрывает деревянные ставни, отрезая большую часть света, а я опускаю Эллюин на большой тюфяк в одной из многочисленных гостевых комнат, сложив ее вялые руки на груди. Замерев, я рассматриваю поврежденную кожу по бокам ее ногтей и хмурюсь.

Интересно…

Либо это дурная привычка, либо ее преследует мысль о том, что на ее руках может быть чья-то кровь.

Интересно, что из этого?

Я подтягиваю шелковую простыню к ее подбородку, убирая прядь только что причесанных волос с ее чистого лба. Ни следа шрама, который она бы вечно носила как испорченную версию диадемы, что когда-то была на ней.

– Ты хорошо справилась, – говорю я Агни, и она склоняет голову в знак благодарности, останавливаясь у изножья кровати. Задержав взгляд на Эллюин, она прикусывает нижнюю губу, сцепив пальцы, словно раздумывая.

– Что-то не так?

– Да. – Она смотрит на меня, медленно набирая воздух в легкие. – Есть кое-что, о чем я не хотела говорить в присутствии других. В основном потому, что они казались… на взводе. Не хотела подливать масла в огонь, так сказать.

Это она говорит той, кто бросилась через стол и трижды ударила короля кулаком, прежде чем ее заставили остановиться?

Мило.

Я изображаю спокойствие и говорю:

– Продолжай.

Ее щеки вспыхивают.

–Она… Как ты знаешь, дар драконьего зрения передается по наследству. Поэтому, когда мы смыли кровь с ее кожи, я увидела множество слоев рун. Много, очень много рун.

Я хмурюсь, глядя на Эллюин.

– Недавно?

–Трудно сказать.– Агни обходит тюфяк и откидывает простынь.– Но у нее есть одна рана, которая, похоже, не была вылечена рунами. Она светится серебристым светом, которого я никогда раньше не видела. Вот… здесь, – говорит она, положив руку прямо на сердце Эллюин.

У меня кровь стынет в венах.

– Смертельная, – продолжает она. – Никто не выживет с такой, потому что для заживления раны в сердце требуется больше времени, чем обычно есть у пациента.

Вся кровь отливает от моего лица.

Творцы…

Я сглатываю ком в горле, провожу ладонями по щекам и запускаю пальцы в волосы.

– Не говори королю. Пока мы не узнаем, почему… или как.

Агни бледнеет, переводит взгляд на дверь за моей спиной, потом снова на меня. Она приседает в стремительном реверансе, прочищает горло и снова обращает свой взор на Рейв.

Нахмурившись, я смотрю в сторону двери и выхожу в коридор как раз вовремя, чтобы увидеть, как Пирок без рубашки исчезает за углом в дальнем конце.

Я вздыхаю.

Устремившись за ним, я врываюсь в гостиную и замечаю группу, сидящую в кожаных креслах вокруг низкого каменного стола, который видел больше игр в Скрипи, чем звезд на южном небосклоне.

Пирок развалился в большом кресле, его длинные растрепанные волосы такого же яркого оттенка, как и пламя, пляшущее между его пальцами.

– Не говори королю, да? – произносит он, осуждающе глядя на меня из-под насупленных бровей.

–Не смотри на меня так,– бормочу я, направляясь к креслу напротив и плюхаясь на него.– Он так невероятно счастлив, что она вернулась, что не задает нужных вопросов. Кроме того, врагов не убивают тупым клинком. Его нужно точить до тех пор, пока он не станет настолько острым, что ты будешь уверен, что он справится с задачей.

Пирок перекидывает пламя из одной руки в другую, как шар, и свет отбрасывает на его лицо яростные контрастные тени.

– Что ты знаешь?

Что Эллюин была заколота насмерть – вопреки той легенде, которую нам скормили, словно младенцам, отчаянно нуждающимся в пище.

– Позволь перефразировать, – говорит Пирок, закатывая свои изумрудные глаза. – То, что ты знаешь, заставит нашу молодую армию воевать?

Я пожимаю плечами.

Он ругается, сжимая пламя в кулаке, пальцы все еще пылают, когда он проводит ими по волосам.

– Для того, кто никогда официально не был на войне, ты невероятно жаждешь ее.

– К чему мы готовились все эти фазы, если не к тому, чтобы смахнуть грязь с доски и уничтожить все кровавые последствия политики нашего Пахи? – Поджав под себя одну ногу, я поворачиваюсь, расшнуровывая свой кожаный жилет спереди и по бокам. Ослабляю его, стягиваю через голову, затем поднимаю свободную коричневую тунику, обнажая старые следы от огненной плети, которые, как я знаю, отчетливо портят красивую кожу на моей спине. – Ты же знаешь, я сохранила их не потому, что мне нравится, как они выглядят, – говорю я, бросая на него косой взгляд, хотя он не сводит глаз с моих шрамов, его взгляд перебегает с одного глубокого уродливого рубца на другой. – Я сохранила их, чтобы каждый раз, глядя в зеркало, вспоминать, почему Тирот и Кадок должны сгнить.

Ничто не сравнится с победой в Испытании Тука и дальнейшим насилием от рук собственной крови за то, что ты запятнала честь семьи.

Да, я жажду войны. Я заслужила это право. Семьдесят восемь раз, если быть точной.

Пирок прочищает горло и отводит взгляд, когда я поворачиваюсь, опуская тунику и не утруждаясь надеть жилет.

– Я не успела оторвать голову Пахе, – бормочу я, хватая бокал с бренди и опрокидывая в себя. – Я оторву им.

– Ну, дай мне знать, если захочешь поджарить их члены.

– Может быть. Посмотрим, что я почувствую в тот момент. – Я киваю в сторону стопки карт Скрипи и восьмигранных игральных костей, сложенных в высокой глиняной чаше рядом с ней. – Раздай нам.

– Ненавижу, когда ты командуешь, – стонет он, садится и берет колоду, чтобы снять часть нарастающего напряжения.

– Если я не буду командовать тобой, никто не будет. А так от тебя толку не больше, чем от красивого коврика на полу, испачканного медовухой.

–Красивого, говоришь? Ничего себе, – довольно повторяет он, расправляя плечи, упираясь локтями в колени, наклоняясь вперед и тасуя колоду. – Я польщен.

– Конечно, польщен.

Он подмигивает, раздавая твердые кусочки пергамента. Я хватаю каждый, который ложится передо мной на стол, с совершенно невозмутимым лицом. Ведь я знаю, что у меня счастливая рука.

Эта игра любит меня.

– Я не хочу играть на золото. У меня его достаточно. – Я раскладываю карты, переставляя их от лучшей к худшей – слева направо. – Я хочу играть на услуги.

Пирок фыркает.

– Я так понимаю, у тебя там мунплюм?

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – мурлычу я, хлопая ресницами.

Он бросает на меня сухой взгляд, а затем раскладывает оставшуюся колоду на доску, которая никогда не покидает стол. Она впитала в себя больше пролитой медовухи, чем Пирок, – а это о чем-то говорит.

– Мой ход, – произношу я, потянувшись за чашей с костями. – Поскольку твое лицо меня раздражает.

– Ты сказала, что я красивый.

–Да.– Я бросаю кости через стол, выпадает шестерка, и я беру восемнадцатую карту из дальнего левого угла. Решив оставить спангла себе, я кладу огневку лицом вниз на свободное место.– Это сильно раздражает.

Пирок усмехается, качая головой. Он бросает кости, берет карту, размышляет, и улыбка сползает с его лица.

– Грим видел твои шрамы?

– Конечно, нет. А что?

Он убирает карту в веер, а другую кладет на ее место на доске.

– Просто интересно. Не говорить королю о чем?

– Не скажу, а если ты попытаешься выпытать информацию у бедняжки Агни с помощью своей волшебной палочки, я убью тебя во сне.

– Самое поганое, что я тебе действительно верю, – бормочет он, и я посылаю ему злобную улыбку, которая через мгновение исчезает.

Я снова бросаю кости, беру хьюлинга и с бесстрастным лицом говорю:

– Эллюин вела дневник, знаешь ли. Однажды я застала ее за тем, как она засовывала его в щель в стене. В комнате, где она сейчас спит.

– И при чем тут это? – спрашивает Пирок, наливая себе бокал, пока я раздумываю, на что его обменять.

– Никогда раньше это не казалось мне важным. – Я пожимаю плечами, кладя хаггина лицом вниз на пустое место на доске. – Теперь да.

– Ладно, ну… и где же он? – Он опускает кости в чашу и выкидывает семерку, но тут же сбрасывает карту, которая ему выпадает, и оставляет ее на доске лицевой стороной вниз.

– Думаю, она увезла его с собой в Аритию, – бормочу я, выкидывая двойку, и на этот раз вытягиваю молтенмау.

Похоже, удача лижет мне задницу.

– Более ста фаз назад, – говорит он с очевидным сарказмом, который я, конечно, не оцениваю. – Наверное, он уже превратился в пыль.

– Там холодно. – Я смотрю на него поверх веера карт, когда кладу флоти на пустое место лицом вниз. – Идеальные условия для хранения.

Он смотрит на меня как на сумасшедшую, что, как мы оба знаем, далеко не так.

– Думаешь, ты сможешь навестить Тирота и не отрубить ему голову, втянув своего единственного достойного брата в войну, которая будет обречена с самого начала? – Он швыряет карту на доску, и я хмурюсь, глядя на вороватого вуто, который смотрит на меня с лица карты.

Мило. Он думает, что ему это поможет.

– Я не настолько безответственная. – Я протягиваю руку вперед, чтобы он мог вслепую вытащить любую карту, какую захочет, и ухмыляюсь, когда он выхватывает туманного слизня.

– А ты невероятно крут в этой игре.

Он хмуро смотрит на карту и рычит, размещая в своем веере.

– Я ненавижу играть с тобой. Я наблюдал за твоей игрой раньше. Обычно ты расставляешь карты справа налево.

–Именно поэтому сейчас я делаю это слева направо, – говорю я, осушаю свой бокал и ставлю его на стол. – Скрипи.

– Уже?

– Хочешь, чтобы я сказала это громче?

– Нет, – бормочет он, швыряя саберсайта, которого я бью своим мунплюмом, и все цвета покидают его карту, словно саберсайт только что погиб. – Так и знал.

Я выкладываю колка, но он отбивает его бархатным троггом и выигрывает следующий круг, когда его мискунн бьет моего энту.

Вероятно, почувствовав запах приближающейся победы, он бросает думквила, которого я бью своим хьюлингом, прежде чем я выкладываю молтенмау, зная, что в колоде не осталось ничего, чем он мог бы меня побить.

– Ты проиграл. – Я наполняю бокал и откидываюсь в кресле, делая большой глоток. Бренди огнем прокатывается по моему горлу, а следующий вдох вырывается из меня с шипением сквозь стиснутые зубы. – Я оставляю за собой право на услугу. Воспользуюсь позже.

– Я больше никогда не буду играть с тобой один на один. – Он откидывается на спинку кресла, закидывая руку за голову. – Все кажется не таким ужасным, когда ты обыгрываешь меня и Грима одновременно. – Он бормочет себе под нос какое-то слово, которое вырывает язычок пламени из одного из канделябров. Он перемещается в его руку и вертит огонь между пальцами, словно скользкую змею.

Я поднимаю глаза к потолку, где из бронзовых, черных и красных плиток выложена морда рычащего саберсайта Пахи, Грона. Он постоянно смотрит на нас сверху. Постоянно осуждает мои неблагоразумные поступки – по крайней мере, так говорил Паха, когда узнал, что я трахаюсь с одним из смотрителей вольера после того, как отдала себя Творцам, чтобы избежать будущих Испытаний Тука.

Он считал это неподобающим. Позорным.

Постыдным.

А еще он сказал, что Маха была бы огорчена, узнав, что она умерла, рожая грязную шлюху.

Я же считала это сладкой, приносящей удовольствие местью и решила, что Маха улыбнулась бы мне, погладила по голове и сказала, что я могу трахаться с кем угодно. Или вообще ни с кем, если я этого не хочу. Трудно сказать наверняка, ведь я никогда не встречалась с ней, но она создала меня, и мне нравится думать, что все свои замечательные черты я унаследовала от нее.

И уж точно не от того засранца, который меня зачал.

– Похоже, я отправляюсь в Тень, – бормочу я, делая еще один большой глоток своего напитка, и жидкость прожигает пряный след в моем горле, согревая желудок. – За меня. Хочешь пойти со мной?

– Проклятье, нет.

– Я могу заставить тебя, – мурлычу я, поднимая бокал над головой и закрывая один глаз, чтобы посмотреть на Грона сквозь грани – грозный ублюдок. – Окажи мне услугу, которую я только что выиграла.

– Ты не настолько жестока.

Он прав. Я не такая.

К сожалению.

Вздохнув, я поворачиваю бокал, еще сильнее расчленяя ужасное лицо Грона, вспоминая, как Паха приказывал ему гонять фейри по равнинам, если они чем-то ему не нравились.

Я вздрагиваю.

– Ты не собираешься подождать, пока Эллюин очнется? Заново представиться?

– Еще не решила.

Я не доверяю себе в том, что не наброшусь на нее так же, как на Каана, несмотря на непонимание и замешательство, которые я, несомненно, увижу.

То, что она сделала, во многих отношениях было совершенно непростительно.

Возможно, дневник прольет немного света на ту черную дыру, которую она пробила в моем сердце, когда ушла, не сказав мне ни слова и не оставив даже жалкой записки мужчине, которого якобы любила.

Я пела Слатре и дремала, прижавшись к ее пушистому хвосту, когда стражники, охранявшие вольер, внезапно открыли ворота. В дверь вошел самый большой саберсайт, которого я когда-либо видела.

Со спины зверя слез мужчина.

Высокий.

Сильный.

Красивый.

Творцы, он был прекрасен.

В его движениях было что-то такое, что заставило меня представить себе рушащуюся гору.

Он посмотрел прямо на меня глазами, похожими на тлеющие угли, и, кажется, мое сердце остановилось.

Его ноги тоже остановились.

Казалось, этот момент длился бесконечно, и я почти умоляла Слатру поднять крыло и спрятать меня. Укрыться за чем-то, чтобы перевести дыхание. Но она не сделала этого, хотя подняла голову и зарычала в сторону огромного дракона, который смотрел на нас так, словно мы находились в его спальном пространстве.

Честно говоря, возможно, так оно и было, но этот вольер – единственный, куда Слатра смогла добраться в своем раненом состоянии.

Я не стала надевать вуаль. Мужчина уже видел мое лицо, и Эфирный камень впился в мой лоб, как болезнь, которой он и являлся.

Он вывел своего зверя из вольера, но через некоторое время вернулся без дракона.

На этот раз Слатра не зарычала.

Он тихо подошел к нам, спрашивая, что случилось с глазами Слатры, – его голос был таким низким, хриплым и с таким ярким акцентом, что я почти не понимала его слов, задаваясь вопросом, как часто он говорит. Судя по шрамам на его руках, я решила, что большую часть времени он проводит крича, а не разговаривая.

Он поинтересовался, когда я в последний раз ела. Живу ли я здесь.

Я не ответила ни на один из его вопросов. Не потому, что мне запрещено разговаривать с незнакомцами, а потому, что у меня просто не осталось на это сил.

Я устала.

Устала терять тех, кого люблю. Устала пытаться сорвать эту дурацкую диадему со своего лба, чтобы обрести силу, необходимую мне, чтобы вернуть Слатру домой и отобрать трон у придурка, который считает, что я ему принадлежу. Устала от того, что мужчины говорят со мной свысока, полагая, что они знают, что хорошо для меня и моего королевства, по которому я так скучаю, а теперь им управляет жестокий, эгоистичный, жадный мужчина, которому я бы не доверила своего злейшего врага.

Я просто… устала.

Язвительное слово обжигает язык, срывается с губ, безнадежность давит на меня, словно целый мир навалился на грудь. В моем сердце засела боль, которая просачивается наружу…

Протекает…

Мне кажется, я утекаю вместе с ней, тянусь к чему-то, что не могу ухватить. Вытягиваю пальцы, отчаянно желая…

Зацепиться за…

Что-то важное.

Что-то…

Мое.

Но я истощаюсь…

Истощаюсь…

Медленно исчезаю…

Слишком быстро. Слишком медленно.

Холодная…

Пустая…

Резко сев, я пытаюсь отдышаться, хватаясь за грудь, ребра и живот. Пытаюсь выпутаться из липких лап кошмара, который казался слишком реальным.

Слишком болезненным.

Я бью себя по лицу, открываю глаза, осматривая влажную комнату, лучи света, пробивающиеся сквозь закрытые шторы, которые, кажется, я уже видела. Где-то. Возможно, во сне. Но я больше не сплю. Я только что проснулась.

Я только что проснулась…

Где я, чтоб меня, нахожусь?

Я запускаю пальцы в волосы и откидываю их с лица, пытаясь собрать воедино кровавые обрывки своих разрозненных воспоминаний.

Судьбоносец…

Коленопреклоненный неподвижный колк, из перерезанного горла которого течет кровь…

Двое незнакомцев кромсают друг друга, пытаясь заявить права на мое тело.

Кулак Хока врезается мне в лицо…

Каан обезглавливает Хока…

Каан.

Задыхаясь, я тянусь к мальмеру, тяжело свисающему с моей шеи, и сжимаю его в ладони, любуясь двумя обнимающимися драконами…

Творцы. Это случилось.

Это.

Действительно.

Произошло.

– Дерьмо, – бормочу я, снова обводя взглядом комнату: все стены из красновато-коричневого камня, потолок выложен мозаикой черного, бронзового и темно-красного цвета. Обстановка скудная, большинство вещей соприкасаются со стеной или полом: массивный тюфяк, два приставных столика, комод, выступающий из дальней стены, заставленный плетеными корзинами, используемыми в качестве выдвижных ящиков.

Светло. Просто. Органично.

Я опускаю взгляд вниз и вижу, что мой наряд сменился. Провожу пальцами по черной шелковой сорочке, обеспечивающей мне всю скромность, на которую я могла надеяться в эту изнуряющую жару. Ободряющий знак того, что согласие принять мальмер Каана не приведет меня к жизни на спине и созерцанию сшитых шкур, пока я выращиваю некое мистическое потомство, призванное спасти мир от надвигающихся лунопадов.

Это хорошо.

С этим я могу справиться.

Я позволяю мальмеру упасть мне на грудь, стягиваю с себя простыню и неуверенно встаю, устремив взгляд на ростовое зеркало в золотисто-медной раме, закрепленное на стене. Я хмурюсь, глядя на свое отражение.

Черная ночная сорочка подчеркивает изгибы тела, вырез обтягивает полную грудь, подол спускается до середины бедра, обнажая длинные бледные ноги. Она идеально сочетается с цветом распущенных волос, окутывающих меня подобно шелковому покрывалу и спускающихся длинными волнистыми прядями до самых бедер.

Кто-то вымыл меня, одел и расчесал мне волосы. Не знаю, чем я заслужила такое обслуживание.

Я подхожу ближе, подношу руки к лицу и замечаю, что щеки порозовели от жары, а губы приобрели более насыщенный красный оттенок: мое тело настолько не приспособлено к этой гнетущей температуре, что, кажется, все капилляры работают сверхурочно.

Наклонив голову набок, я убираю густые пряди с лица, чтобы избавиться от тупой пульсации в виске, и провожу пальцами по безупречной коже.

И хмурюсь еще сильнее.

Ни единого шрама, свидетельствующего о том, что меня ударили булавой по голове.

Хм.

Должно быть, Каан обратился к руни, чтобы вернуть меня к жизни. Как мило. Прекрасное обращение с пленницей, все еще закованной в железные кандалы. Не то чтобы я жаловалась. Уверена, еще один удар по черепу – и мне пришел бы конец.

Я отворачиваюсь и уже собираюсь подойти к ставням, чтобы посмотреть, в каком уголке этого забытого Творцами мира я оказалась, как вдруг перед глазами мелькает видение, поражающее меня, словно очередной удар по голове, и заставляющее почувствовать, что мир опрокидывается.

Резко падает.

Я хватаюсь за полированное зеркало, отодвигаю его в сторону, открывая нишу в камне за ним. Я просовываю туда руку и достаю книгу в кожаном переплете, которую прижимаю к груди.

Воспоминания распадаются, как крошащаяся земля, просачиваются сквозь пальцы и не желают собираться воедино, как бы я ни старалась.

Сердце так сильно бьется в горле, что трудно дышать.

Что это было?

Сглотнув, я возвращаюсь взглядом к зеркалу, дрожащей рукой тянусь к раме и крепко сжимаю ее. Я сдвигаю ее вправо, и сердце выскакивает из горла, а затем ухает в живот, когда я вижу нишу. Пустую. Достаточно большую, чтобы вместить книгу, но не более того.

Моя кровь превращается в лед…

Дверь за моей спиной хлопает, и я оборачиваюсь, выпуская зеркало из рук. Тяжелая вещь с грохотом возвращается на место, и я вижу женщину, прислонившуюся к двери и согнувшую одну ногу в кожаном ботинке. Она орудует маленьким клинком из драконьей чешуи, отрезая от круглого черного фрукта хрустящие кусочки молочного цвета, и ест их, наполняя воздух запахом терпкой сладости.

Кожа женщины – загорелая, ее длинные волосы теплого каштанового цвета с естественными бликами, оттеняющими тлеющие глаза. С одной стороны они заплетены и украшены коричневыми бусинами.

Веснушки усыпают нос и щеки, а шаловливое изящество стройной фигуры не дает отвести от нее взгляд. Она невероятно красива и излучает ауру уверенности, которая ощутима в этой маленькой и душной комнате.

– Кто ты?

– Засранка-сестра Каана, с которой лучше не связываться, – говорит она, поднимая ресницы и окидывая меня взглядом, а затем возвращается к своему фрукту, с хрустом разрезая его сочную мякоть.

В животе у меня урчит, внутри все сжимается, глаза прищуриваются, когда я смотрю на лезвие. Я отчетливо осознаю, что у этой колючей женщины есть оружие.

А у меня его нет.

– Я тебе не нравлюсь, – размышляю я, наклоняясь вправо и упираясь бедром в приставной столик. Она не отрывает взгляда от фрукта, пока я сжимаю подсвечник – высокий, золотой и достаточно тяжелый, чтобы лишить кого-то сознания с минимальным усилием. Мера предосторожности. – Ты меня даже не знаешь.

– Это спорное утверждение.

Я вздергиваю бровь.

– В смысле?

Ее ресницы взлетают вверх, острый взгляд скользит по моему лицу и опускается к мальмеру, который покоится у меня на груди, натягивая шелковистую ткань и подчеркивая вырез.

–Знаешь, это кое-что значит. Его нельзя просто принять, а потом бросить в шкатулку для драгоценностей, чтобы носить с подходящим нарядом.

Звучит как шутка, потому что у меня нет нарядов.

Ее взгляд снова встречается с моим, она отрезает еще один кусочек фрукта и отправляет его в рот, пока я размышляю о том, как она смотрит на меня: в ее взгляде достаточно враждебности, чтобы я почувствовала себя совершенно нежеланным гостем. Возможно, если бы она увидела, как Каан отрезал Хоку голову, пока тот был еще жив, она не стала бы так беспокоиться о том, что я раню его драгоценное сердце.

– Где он?

Она глотает и отрезает еще.

– Наверное, его лечат. Он изрядно поранился, пытаясь спасти тебя от жизни на спине, с надутыми молоком сиськами и животом, набитым детенышем какого-то урода.

Моя вторая бровь поднимается.

– Дай-ка угадаю, – продолжает она, протыкает кончиком клинка светлую дольку и прислоняется бедром к двери, разглядывая меня с ног до головы и размахивая оружием, словно указкой. – Он отвез тебя в причудливую хижину в горах, приготовил еду, а потом посмотрел на тебя так, будто любит больше жизни. И ты сбежала, упала в водопад и оказалась раздетой в толпе полуголых воинов?

Вся кровь отливает от моего лица.

– Откуда ты знаешь…

–Потому что я великолепна. А еще я преданная, но невыносимая, когда меня злят. – Она подносит лезвие ко рту и, схватив кусочек фрукта зубами, прожевывает его. – Я еще не решила, как вести себя с тобой.

К несчастью для нее, меня не беспокоит, нравлюсь ли я другим. Не говоря уже о том, что я так невероятно голодна, что могла бы съесть целую гору этих странных сочных фруктовых шариков, и, слушая, как она хрустит терпко пахнущей мякотью, я испытываю дикую зависть, которую изо всех сил пытаюсь укротить. Я никогда раньше не пробовала ничего подобного, но у меня уже полный рот слюны.

– Ты бы удивилась, узнав, как мало меня это беспокоит, – бормочу я, мучаясь от очередного хрустящего кусочка, который едва не заставляет меня прыгнуть через всю комнату и вырубить эту женщину, только чтобы украсть то, что еще осталось. – Если ты закончила ходить кругами, не стесняйся показать мне выход, чтобы я могла воспользоваться своей новообретенной свободой – больше не быть прикованной, связанной или прибитой.

Я взмахиваю рукой, но она просто смотрит на меня, склонив голову набок, и жует свой фрукт.

–Каана воспитывали, постоянно внушая ему, что он недостаточно хорош. Он никогда не признается в этом, но, по его мнению, он не заслуживает такой чести, чтобы это было на твоей шее, – говорит она, указывая клинком в направлении мальмера Каана.

Не думаю, что она понимает: отчаянные времена и все такое.

Он, наверное, с нетерпением ждет, когда получит его обратно.

С язвительной улыбкой она говорит:

– Еще раз сломаешь его, и я сломаю тебя.

Она отталкивается от двери и широко распахивает ее, медленно удаляясь по коридору, пока ее последние слова впиваются в мой мозг и грызут его.

–Что значит – еще раз? – рычу я, направляясь к двери, все еще сжимая в руках подсвечник.

Она продолжает идти, как раз заворачивая за угол в конце коридора, когда какое-то слово бесконтрольно врывается в мое горло: мои губы выдавливают звук, как будто только благодаря мышечной памяти.

– Вейя!

Она останавливается, поворачивает голову – медленно.

Аккуратно.

Ее широко раскрытые глаза впиваются в меня, словно соль в незаживающую рану, которая находится не на моем теле, а внутри. На участке берега моего ледяного внутреннего озера, которое уже не такое глубокое, как раньше. Оно опустилось на фут, оставив кольцо из черных камней болезненно обнаженным.

Может, мне мерещится? Может, так было всегда?

– Как ты меня только что назвала?

Нахмурившись, я потираю голову, гадая, с кем я ее путаю. С кем-то, несомненно. Знаю ли я Вейю? Должна.

– Никак. Я не знаю. Уходи, у меня от тебя голова болит.

Должно быть, мое тело перешло в режим голодания, ограничивая приток крови ко всем важным частям тела.

Проклятье, мне нужна еда. И вода.

Она бежит обратно по коридору, ее глаза горят, как угли. Бросив на пол сердцевину фрукта, она бьет себя по груди и кричит:

–Я – Вейя! Вейя! Ты меня помнишь?

Мои глаза чуть не вылезают на лоб.

Только не это.

– Нет. Просто случайно ляпнула. Я никогда раньше тебя не видела, – бормочу я и захлопываю дверь перед ее носом, задвигая засов. – Давай поболтаем снова, когда ты научишься делиться.

Раздается звук удара ее ботинка о дерево, после чего она кричит во всю мощь своих легких:

–Я с этим разберусь! Ты слышишь меня? Я все выясню!

Чокнутая.

– Несомненно, выяснишь, – бормочу я. – Осторожно, не переутоми свой мозг.

Единственный ответ – звук ее шагов, удаляющихся по коридору.

Прочь.

Я вздыхаю, бросаю подсвечник на тюфяк и подхожу к деревянным ставням, открываю их и почти слепну при этом. Я поднимаю вторую руку, чтобы защититься от яростного потока света и тепла, и глаза расширяются, когда, наконец, привыкают к яркому сиянию.

– Ух ты! – шепчу я, хватаясь за грубую деревянную ручку двери передо мной и распахивая ее. Я выхожу на небольшой каменный балкон, с которого открывается вид на поселение, раскинувшееся в широком заливе, который простирается до туманного горизонта, а его границы размыты волнами зноя. Жаль, ведь что-то в западной точке вызывает у меня интерес. Мне хочется отодвинуть слои искажений и посмотреть, что скрывается за ними.

Я смотрю прямо на раскинувшийся внизу город.

Отсюда, с высоты, здания выглядят как нагромождение валунов ржавого цвета, некоторые вымощены мозаикой, у других круглые окна, сверкающие на солнце. Светло-голубое небо усеяно сумрачными лунами саберсайтов и несколькими разноцветными лунами молтенмау, отражающимися в шелковистой бирюзовой воде, уходящей в бесконечность, и палящее солнце висит прямо над всем этим, обдавая все вокруг жаром.

Я набираю полную грудь воздуха и качаю головой…

Похоже, я добралась до Домма.

Порывшись в плетеных корзинах, я нахожу пару черных сапог до колена с толстой подошвой и шнуровкой спереди. Натянув их, я обнаруживаю, что они мне впору, и тут же влюбляюсь в них.

Идеально подходят для того, чтобы прятать клинки и передвигаться бесшумно.

Из другой корзины я достаю сверток черной ткани, разворачиваю его и понимаю, что на самом деле это плащ с капюшоном.

– Ха! – Говорю я, накидываю его и осматриваю себя в зеркале, поворачиваясь то влево, то вправо.

Это.

Просто.

Восхитительно.

Под ним все еще видна моя шелковистая сорочка, создающая эффект многослойности, и при этом плащ служит моей собственной тенью, не ограничивающей приток воздуха к телу.

Я восхищаюсь длиной до пола и расклешенными рукавами, которые опускаются почти до кончиков моих вытянутых пальцев. Удобная длина, чтобы скрыть манжет и не выглядеть сбежавшей из тюрьмы преступницей, блуждая по городу в поисках «Изогнутого пера».

В той же корзине я нахожу штаны, которые кажутся слишком маленькими, но я выдергиваю черный ремень и затягиваю его вокруг талии, убедившись, что он подходит, если застегнуть на последнюю дырочку.

Я натягиваю капюшон, снова смотрю на свое отражение и улыбаюсь.

Идеально.

Схватив подсвечник, я выбегаю из комнаты в коридор, который приводит меня в гостиную с куполообразным потолком. Я хмуро смотрю на него: его украшает мозаичный саберсайт, который, кажется, вот-вот обдаст пламенем.

Дрожь пробирает до самых пальцев ног.

Каану нужно уволить декоратора, пока кто-нибудь не умер от сердечного приступа.

Я оглядываюсь по сторонам: треть стены занимают стеклянные двери с затемненными стеклами, выходящие на мощеный внутренний двор с кострищем. Из массивных ваз свисают роскошные лозы, оплетающие здание и густо усеянные чернильными цветами размером с мою голову, их лепестки обращены к солнцу.

В самом помещении, несмотря на пугающую роспись на потолке, царит уютная атмосфера: еще больше ваз, увитых лозами, опутывающих и внутренние стены, залитые солнечным светом, проникающим через многочисленные окна. Чернильные цветы наполняют воздух пряной сладостью.

Возле низкого каменного стола в мягких кожаных креслах сидят двое крупных мужчин. Один расположился лицом ко мне, выражение его лица скрыто за белыми прядями, наполовину закрывающими глаза. Другой удивленно смотрит на меня через плечо, его лицо и плечи покрыты веснушками. Из-за растрепанной копны волос он выглядит так, будто только что проснулся.

У обоих в руках по вееру карт Скрипи, на столе стоят бокалы с янтарным… чем-то и блюдо с хрустящими на вид закусками.

– Люблю эту игру, – говорю я, направляясь к столу и останавливаясь, чтобы взять закуску с блюда. Я обмакиваю ее в водоворот жидкого соуса и кладу на язык, морщась от кремовой смеси с нотками чего-то, что по вкусу очень напоминает грязь. – Точно не мое. Что это?

– Трюфельный крем, – хрипит рыжеволосый мужчина с сильным пирсингом. – Мы привозим его из соседней деревни. Грибы, которые входят в его состав, трудно вырастить, поэтому они на вес золота.

Я кладу оставшуюся часть на язык и убеждаюсь, что он действительно ужасен.

– Определенно не мой любимый вкус. – Я бросаю хрустящий кусочек чего-то в рот и удовлетворенно жую. – Вы реабилитированы. Это вкусно.

Вкус насыщенный.

Соленый.

Жирный.

Это даже хрустит на моем языке, пока я жую.

Я беру еще один.

– Что это?

– Обжаренный жир колка.

Хм.

Не самый лучший вариант, поскольку я совсем недавно наблюдала, как один из них истекал кровью, но нищие не выбирают.

Я прижимаю все блюдо к груди и обхватываю его закованной рукой – той, что все еще держит украденный подсвечник. Я беру еще один кусочек жира и жую его.

– Вы ведь не против? – спрашиваю я, указывая на блюдо.

– Не настолько, чтобы остановить тебя, – говорит мужчина с голым торсом, его брови вздергиваются еще выше, пока почти не теряются среди непокорных локонов. – Дать сумку для подсвечника?

Я улыбаюсь.

– Как заботливо! Да, с удовольствием возьму.

Он обменивается взглядами с молчаливым визави, встает, подходит к стойке с напитками, берет тонкий хлопчатобумажный мешочек и высыпает на скамейку кучу оранжевых фруктов. Он возвращается ко мне и протягивает его. Я опускаю внутрь подсвечник, и он перекидывает ручки через мою руку.

– Спасибо. – Я смотрю на них. – Тебе ведь не нужно, чтобы я кого-то убила в обмен на это?

Молчание длится так долго, что я чуть не повторяю вопрос.

– А, нет. Мы откажемся, – говорит рыжеволосый мужчина.

– Мило.

И странно. Обычно все так и происходит.

– Дайте мне знать, если передумаете. Я пытаюсь откосить от воинской повинности, но ваш король пару раз спасал мне жизнь, так что я буду рада оказать услугу. – Я поднимаю сумку на плечо. – Где выход?

Второй мужчина продолжает пялиться на меня так, словно я какое-то странное существо, которого он никогда раньше не видел, его лицо такое бледное, что я думаю, не заболел ли он чем-нибудь. Бедный парень. Наверное, мне лучше уйти, пока я тоже не заразилась, иначе я никогда не доберусь до стены, чтобы освежевать Рекка Жароса от члена до горла.

Рыжий указывает мне за спину.

– Туда. Восемнадцатая дверь справа – самый быстрый путь к центру города.

Я поворачиваюсь и вижу коридор, который не заметила раньше. В нем множество окон, сквозь которые пробиваются лучи света.

– Такой услужливый. – Я беру еще один сухарик с блюда, прижатого к груди, и поворачиваюсь, махнув обоим мужчинам одной рукой. – Приятно было поболтать с вами!

Всего хорошего.

Тишина преследует меня, пока я иду по коридору, поглощая жареный жир и наслаждаясь блаженством свободы.

Предположительно.

Я очнулась не в камере или пасти дракона и не была подвешена к потолку. Никто не называл меня грязным ничтожеством и не заставлял мою боевую руку дергаться слишком сильно. Меня не повалили на пол, как только я вышла из своей комнаты, не вымазали в крови жертвенного зверя, не привязали к столбу и не принесли в жертву саберсайтам. Никто не называл меня Холу и не приказывал остаться и произвести на свет спасительное для мира потомство, за мной не следует мифическая серебристая кошка.

Я с осторожным оптимизмом полагаю, что мое короткое пребывание в Домме окажется куда менее травмирующим, чем я предполагала ранее.

Два здоровенных стражника с бесстрастными лицами берутся за ручки двойных дверей и распахивают их.

– Творцы, – бормочу я, щурясь от ошеломляющего потока солнечного света. Я достаю из блюда последний сухарик и с хрустом разгрызаю его, когда выхожу в липкую, пахнущую чем-то сладким жару и набираю полные легкие воздуха.

Выдыхаю.

Свобода на вкус как жареный жир колка и слишком горячий воздух, но я никогда не была так признательна. Единственное, что может притупить мой разгоревшийся оптимизм, – это огромный покрытый шрамами король с глазами как угли, который ради меня отрезал чью-то голову.

Сердце бьется, словно пытается сломать ребра. Это чувство я хочу раздавить в кулаке.

Чем быстрее я уберусь отсюда, тем лучше.

Двери захлопываются за мной, и я поворачиваюсь – мое внимание привлекает другая группа воинов, охраняющих дверной проем на внешней стене. Я разглядываю их доспехи из драконьей чешуи, их темные волосы, распущенные по плечам. Каждый из них вооружен бронзовым мечом в одной руке и деревянным копьем в другой.

Слизывая с пальцев остатки соленой приправы, я подхожу к воину справа, который почему-то не щурится и не потеет, несмотря на яростный солнечный свет, льющийся на его лицо.

– Не мог бы ты подержать это? – спрашиваю я, подталкивая к нему свое пустое блюдо.

Между его бровей залегает морщина, и он бросает изумленный взгляд на кулон, висящий у меня на груди, склоняет голову на несколько долгих мгновений, словно кланяясь, а затем смотрит на глиняное блюдо. Прочистив горло, протягивает свой меч, который я принимаю и благодарю его, и берет блюдо в опустевшую руку.

Отступив назад, я покачиваю оружие, оценивая его баланс. Я хмурюсь, выяснив, что он мне не подходит.

– Слишком тяжелый для моей руки. – Я кивком указываю на кинжал, пристегнутый к его бедру. – Но я с радостью возьму это. И ножны.

После недолгой паузы стражники обмениваются взглядами, прежде чем мой собеседник ставит блюдо на землю вместе с копьем. Он отстегивает ножны, и я, прежде чем отдать реквизированный меч, сначала осматриваю кинжал.

– Приятно иметь с тобой дело, – говорю я, подмигивая.

Он прочищает горло и возвращается в исходное положение, оставив мое блюдо на земле между ног. Я замечаю несколько бисеринок пота на его лбу.

–Небольшой вопрос.– Я опускаю сумку с подсвечником на землю и распахиваю плащ, задирая подол сорочки, чтобы можно было пристегнуть кожаный ремешок ножен к бедру.– Вы случайно не скармливаете местных жителей драконам? Скажем… не знаю, в гигантском залитом кровью Колизее со столбом посередине, к которому очень неприятно быть привязанным?

Я смотрю по очереди на обоих, они обмениваются настороженными взглядами. Они одновременно отрицательно качают головами, и мои брови взлетают вверх.

Интересно.

– А как же ваши молодые стихиали? Что с ними происходит?

– Они учатся в Академии Дрока, – с сильным северным акцентом сообщает стражник слева, наклоняя голову.

– А пустые?

– Им дают возможность узнать, есть ли у них склонность к рунам. Если нет, они могут изучать что-то другое или пойти в подмастерья.

Подмас… что?

– Точно, – говорю я, склонив голову набок, пока вслепую застегиваю очередную пряжку.

Двери распахиваются.

Крупный мужчина без рубашки и с огненными волосами стоит в проеме, скрестив руки и играя бровями.

– Пристаешь к стражникам?

– Весьма самонадеянно с твоей стороны.

– Твоя репутация тебя опережает. – Он высовывает голову из двери и смотрит направо и налево, словно проверяя, все ли еще целы.

Ну, речь о стражниках, конечно.

Его изумрудный взгляд перемещается между блюдом на земле, покрасневшими щеками стражника и моим только что надетым оружием.

– Вижу, тебе уже удалось хитростью добыть оружие. Быстрая работа.

Я опускаю подол.

– Скрытый талант. А у тебя какой?

– С удовольствием трахаю всех подряд. – Он машет рукой в сторону лестницы, ведущей в город, похожий на груду валунов. – Пойдем.

Сердце замирает, моя хмурость возвращается.

Неужели я не так свободна, как мне казалось?

– Что я сделала, чтобы заслужить эскорт?

Он смотрит на меня, вздернув обе брови.

– Ты выглядишь как туристка, не привыкшая к жаре. Если ты собираешься продать подсвечник из чистого золота, то можешь заключить хорошую сделку. Если торговец увидит тебя со мной, то, скорее всего, не станет тебя обманывать.

На самом деле это вполне разумно. Хотя интересно, был бы он так же благосклонен, если бы знал, что я собираюсь обменять этот подсвечник на целую кучу клинков из чешуи саберсайта?

– Спасибо…

– Если только они не заставали меня в компании своих дочерей, – добавляет он, пожимая плечами. – Тогда они скорее всего вообще откажутся иметь с тобой дело.

Творцы.

– Разве ты не был занят игрой, которую, вероятно, нужно закончить?

– Да. И мне надрали задницу. Грим смертельно опасен, когда у него дерьмовое настроение, а моя гордость уже уязвлена. Кроме того, кто-то утащил наши закуски, а гребаный бренди закончился.

Точно.

Похоже, мне от него не избавиться.

– В таком случае, – говорю я, наклоняясь, чтобы поднять с земли свою сумку, – пойдем?

Он засовывает руки в карманы обтягивающих узких коричневых кожаных штанов и идет вперед. Длинные шаги плавны и легки, несмотря на его внушительные размеры. Солнце бьет нам в глаза, как далекий отблеск драконьего пламени, поэтому я надвигаю капюшон пониже, закрывая лицо, что сразу же устраняет дискомфорт.

– Я Пирок.

– Рейв. Хотя, подозреваю, ты это уже знаешь.

– Верно. – Он протягивает мне левую руку, указательный и средний пальцы вытянуты, остальные согнуты. Я хмурюсь, смотрю ему в глаза, затем снова на его руку, прежде чем повторить движение, и наши пальцы встречаются.

Он улыбается мне настолько беспечно, что это заразительно.

– Вот так.

Я смотрю вниз, пока мы спускаемся по лестнице среди каменных зданий, покрытых большими чернильными цветами, которые понравились бы Эсси.

Сердце в моей груди болит, и я потираю ее.

– Итак, Рейв, в каком магазине ты надеялась толкнуть этот подсвечник?

– В «Изогнутом пере». Если у вас есть такой.

Он бросает на меня косой взгляд.

– Есть.

Мои глаза расширяются.

– Он так и называется? «Изогнутое перо»?

–Пергамент, закладные и все для руни, – говорит он, и облегчение разливается во мне, ударяясь о ребра.

Облегчая мои шаги.

Я знала, что они есть в других городах, просто не была уверена, что так далеко на севере. Это мой счастливый дей.

– Тебе нужен клинок?

– Да.

Множество клинков с острыми лезвиями, достаточно заточенными, чтобы проткнуть все важные части тела Рекка.

Медленно.

Болезненно.

– А потом мне нужен сладкий напиток и хороший вид, – говорю я ему, перекладывая ручки сумки так, чтобы они лежали у меня на плече, подавляя желание поцарапать кожу у ногтей, где начинает немного саднить.

– Выпивка звучит как лучшая часть плана. Какой вид ты предпочитаешь?

– Лучший, какой только можно найти.

Это большой город. Думаю, если у меня будет достаточно широкий обзор, я в конце концов выясню, где находится городской вольер, не заставляя никого распускать язык. Тогда я буду знать, куда мне нужно идти, когда я обменяю золотой подсвечник на смертоносное количество оружия, а сумку набью теми хрустящими черными фруктами, которые ела Вейя.

Передо мной.

Кусочек за хрустящим, сочным кусочком.

Рот наполняется слюной…

Если я улечу отсюда, так и не попробовав этот фрукт, я никогда себе этого не прощу.

Аврора уже склоняется к западу, пока мы идем между округлыми зданиями цвета обожженной глины. Из земли поднимаются вазы, в которых растут кустарники, деревья и лианы, обвивающие, кажется, весь благоденствующий город, на углах сидят уличные музыканты, наигрывающие мелодии на медных флейтах.

Мы проталкиваемся сквозь толпу фейри, одетых в ткани, которые драпируются и облегают их тела, словно искусно надетая вуаль, и я не могу не задаться вопросом, все ли в Домме носят одинаковую одежду коричневого, черного или ржавого цвета, просто по-разному: булавка здесь, зажим там, медный пояс, подчеркивающий талию.

Похоже на то.

Пергаментные жаворонки порхают в воздухе над нашими головами, ныряя в протянутые руки улыбающихся, смеющихся жителей. Никто не выглядит голодным или бездомным, ни у кого нет клипов на ушах. По крайней мере, я этого не вижу.

– Похоже, народу нравится жить здесь, – размышляю я, наблюдая, как двое малышей бегают друг за другом. Их заливистый смех звучит как самые красивые ноты. Двое взрослых – я полагаю, их родители, – наблюдают за нами из-под изогнутого дерева, облизывая кусочки чего-то кремового, что лежит в свернутых черных конусах. – Это мило.

Я не могла ошибиться сильнее в отношении этого города.

Пирок искоса смотрит на меня.

– Я слышал, ты жила в Горе, пока тебя не…

– Скормили драконам?

– Да. Именно. – Он достает из кармана плоский золотой жетон и, подбросив его, ловит. – Ты была где-то еще?

Он задает мне вопрос с легкой непринужденностью, но это все равно похоже на то, как будто мне бросили горящий уголек.

Я вспоминаю холодное путешествие на север, к стене, после того, как мне удалось сбежать… оттуда. Вспоминаю ужасы, с которыми я столкнулась.

Как я сражалась.

Одиночество, которое проникало так глубоко, что пробирало до костей.

– Только здесь, – говорю я, отгоняя воспоминания. – Хотя в основном я была без сознания или в пасти Райгана. Я бы не назвала это осмотром достопримечательностей – если, конечно, не считать огненного шара у него в горле, который все время угрожал испепелить меня.

Прекрасное напоминание о том, что этот город, может, и излучает счастливое сияние, но его прекрасный король все еще таскает меня за собой, как зубочистку. Прекрасная причина не влюбляться в это место слишком сильно. И здесь жарко – ненавижу жару. А с Рекка нужно содрать кожу живьем, провялить, а потом использовать как гребаный коврик для пола.

–Кажется, ты решил устроить мне экскурсию,– бормочу я, указывая на дерево, которое обвилось вокруг здания, словно плетеная крона, и хвастается большими медными цветами, похожими на хлопающие крылья.– Я уверена, что мы проходили мимо этого места раньше, когда аврора была гораздо выше в небе.

– Расслабься, – говорит Пирок, остановившись у торговой телеги. – Если только тебе не нужно быть где-то?

Не здесь. Не в этом гостеприимном уютном городе, где слишком легко общаться. Слишком легко захотеть остаться.

Слишком легко привязаться.

– Всегда есть куда пойти. Что ты покупаешь?

– Медовуху. – Он меняет свой жетон на терракотовую кружку, наполненную напитком красного цвета. Смотрит на меня через плечо, вскинув бровь. – Хочешь?

– Может быть, позже.

Еще больше мелких золотых жетонов сверкают на солнце, когда торговец опускает их в руку Пирока. Полагаю, это его сдача.

Пирок идет рядом со мной, насвистывая в такт своим шагам, увлекая по дороге, которая, как я полагаю, станет еще одним кругом нашей экскурсии.

– Золото – это ваша местная валюта?

–Конечно.– Он делает большой глоток из своей кружки, издавая довольное шипение.– Это королевство не одобряет добычу окаменевшей драконьей крови,– говорит он, и в его голосе звучит твердость, которой не было раньше.– Добыча способствует ее пролитию.

Мои брови сходятся на переносице.

– Ее используют здесь? В лечебных целях?

Он пожимает плечами.

– То, что попадает в город, не было добыто народом, находящимся под защитой этого королевства.

Интересно.

Я обхожу уличного музыканта, наигрывающего приятную мелодию на большом струнном инструменте из янтарного дерева, который притягивает мой взгляд.

Мой слух.

Мне хочется остановиться, присесть и послушать.

– Значит, в Пекле есть нетронутые запасы кровавика? – спрашиваю я, глядя налево, но Пирока там нет.

Просто… исчез. Как будто провалился сквозь землю.

Я резко оборачиваюсь и замечаю в переулке его пышную шевелюру, возвышающуюся по крайней мере на голову над остальными. Он машет мне рукой, чтобы я следовала за ним, даже не удосужившись повернуться, и я закатываю глаза, протискиваясь сквозь толпу, чтобы догнать его.

– Спасибо за предупреждение, – бормочу я.

– Ты его получила. Не моя вина, что ты не обратила внимания. – Он останавливается и прислоняется к стене, увитой лианами с черными цветами. Одна его рука по-прежнему в кармане, в другой – кружка с медовухой. – Вон там, – говорит он, махнув подбородком. – Передай привет Врану.

Я поворачиваюсь и замечаю деревянную дверь куполообразного здания напротив и старую вывеску, свисающую с козырька.

Я улыбаюсь и берусь за ручку, оглядываясь через плечо.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, если только Вран не решил продавать бренди вместе со своей коллекцией жучиных крыльев, – говорит он и делает большой глоток своего напитка.

Покачав головой, я вхожу в округлую лавку, вдыхая запах кожи и пыли. Я оглядываю изогнутую стену с полками, уставленными книгами, настойками, гравировальными палочками и кусочками вулканической породы. С потолка свисают клыки саберсайта, подвешенные на длинных медных цепочках, на каждом из них ценники, которые ничего мне не говорят, поскольку я не привыкла иметь дело с золотом.

Остается надеяться, что этот увесистый предмет, который я полдея таскаю по городу, окажется достаточно ценным, чтобы приобрести все необходимое, и, надеюсь, у меня останется немного монет, чтобы я могла нанять перевозчика до стены.

Я иду по лабиринту полок, пока не добираюсь до задней части магазина, завешанной мозаикой из маленьких, средних и больших жучиных крыльев, что заставляет меня нахмуриться.

Интересно, где здесь оружейная…

Мой взгляд останавливается на мужчине с вьющимися седыми волосами, которые торчат во все стороны, – предположительно, это и есть Вран. Он сидит за захламленным каменным прилавком и смешивает настойки. В его непокорные локоны вплетены белые и голубые бусины.

Между его бровей пролегает морщина, рука останавливается, взгляд скользит ко мне. От его светлых глаз у меня подкашиваются ноги и учащается пульс.

Они молочного цвета, как у Сол, – такой контраст с его смуглой кожей, – и смотрят прямо на меня.

Сердце замирает в груди, а в памяти что-то вспыхивает, словно кусок мяса, брошенный на раскаленные угли.

Огромные глаза цвета слоновой кости безучастно смотрят в мою сторону, ледяное дыхание обдувает мое лицо, а холодный блестящий шершавый нос прижимается к моей груди. Моей груди, которая так полна любви. Так полна…

Боли.

Так много боли…

– Добро пожаловать в «Изогнутое перо», – произносит резкий голос, возвращая меня в настоящее.

В реальность.

Отбросив тревожный образ в сторону моего ледяного озера, я прочищаю горло и смотрю на мужчину, с трудом удерживая его молочный взгляд.

– Привет. Я…

– Пришла продать подсвечник, который ты украла из Имперской Цитадели. Я в курсе, Рейв.

Я хмурюсь, переводя взгляд на белую мантию мужчины, осматриваю множество пуговиц на шве спереди и нахожу одну с фирменным узелком из ниток.

– Ты чтец разума, – бормочу я, мой голос дрожит от благоговения. – Я думала, на вас охотятся и заставляют работать на императорские семьи?

– Болезненно осознавать это, – говорит Вран, и его голос похож на скрипучую струну. Он склоняет голову набок, зажав металлическую палочку для смешивания между большим и указательным пальцами. – У тебя, моя дорогая, очень интересный склад ума.

Его слова гнетут меня, как будто тело наполнено цементом.

Придавлено бременем.

–В нем скрыта… глубина, наполненная большим количеством обид и секретов, чем я могу сосчитать, – говорит он, быстро качая головой. – Как тебе это удается?

Я набираю полные легкие воздуха. Убеждаю их работать.

– Я не обращаю на это внимания, – хриплю я. – В основном.

– А-а-а.

Он кладет палочку на кусок сложенной ткани, сводя вместе жесткие брови.

– Ты пришла за набором клинков из драконьей чешуи, шестью железными кинжалами, перевязью, горстью железных булавок обычного размера, а также хотела бы подобрать соответствующую одежду, которую сможешь взять с собой в маленькой удобной сумке в Сумрак, где ты собираешься найти охотника за головами Рекка Жароса.

Что ж. Это удобно.

– Все верно. – Я склоняю голову в знак уважения к его способностям.

– Неплохой список.

– Ну да. У меня был пожар в доме. Я потеряла…

Слишком много.

Образ Эсси, неподвижно лежащей на диване, поражает меня, как удар ножом между ребер, и мне стоит больших усилий не вздрогнуть.

– Я вижу это, – говорит Вран, и его голос дрожит от волнения. – Мне жаль, Рейв. За Эсси. Сожаление – самое тяжкое бремя.

Я перевожу взгляд на мозаичный потолок.

Полки.

На свои руки.

– Я также сожалею о твоей маленькой Нуж. Я знаю, как тяжело было отправить ее обратно.

– Твоя ментальная удочка очень хорошо ловит мысли, – говорю я, натянуто смеясь и сдвигая наручник выше запястья, чтобы дать коже возможность дышать.

– Да. Прости. Боюсь, это скорее тяжкая ноша, чем дар. – Он ненадолго замолкает, а затем продолжает: – Тебе также нужна одна из моих металлических палочек, чтобы снять железную манжету с твоего запястья…

Я встречаюсь с ним взглядом, поднимая бровь. Он шутливо хмурит брови.

– Идея пришла тебе в голову, когда ты вошла сюда. Ты собираешься найти камень на берегу и использовать его, чтобы выбить стержень, на котором держится манжета. – Он одаривает меня озорной улыбкой, которая оказывается чрезвычайно заразительной.

– Думаешь, получится?

– Да, но у меня есть кое-что более подходящее, что не согнется под давлением. Тебе также нужно взять пару вещей с полок, чтобы создать впечатление, что ты пришла сюда за обычными товарами. С этим я тоже могу помочь.

– Спасибо, – говорю я и снова наклоняю голову. – Пирок передавал привет. Он ждет на улице.

– Передай, что ему нужно воздержаться от медовухи. О… – Его глаза расширяются, затем снова прищуриваются, как будто он заглядывает в извилины моего мозга. – Теперь я понимаю, почему ты принесла подсвечник вместо того, чтобы воспользоваться своими запасами…

Да. Есть причина.

–Fíur du Ath считают, что я мертва. На моей странице, должно быть, так и написано. Я бы хотела, чтобы так и оставалось. По крайней мере…

– …На время.

– Уверена, ты понимаешь почему.

– Действительно, – задумчиво произносит он, медленно кивая. – Эта Серим – довольно неприятная штучка. Я вижу, она держит тебя на очень тугом… поводке…

Скорее, в ошейнике. Не слишком большая разница.

Его лицо бледнеет, а в глазах появляются слезы.

– Ты кое-что потеряла, но не знаешь, что именно…

По моим венам проносится холод, проникая до мозга костей.

– Я…

–О… моя дорогая.– Его лицо морщится, рука прижимается к груди, по щеке скатывается слеза.– Что-то такое… особенное, – всхлипывает он, и его слова вызывают судорожную боль в моем животе.

Стремительный удар в левую сторону моей груди.

– Ответ внутри тебя. В том месте, где ты все прячешь. Я могу помочь тебе осушить…

– Хватит, – рявкаю я, ударяя подсвечником по стойке.

Его глаза расширяются, дыхание сбивается. В течение долгого момента он просто… смотрит: лицо бледное, в глазах слезы, которые свободно текут по щекам. Капли правды, на которую я не хочу смотреть. Не хочу видеть.

Не тогда, когда я уже могу представить, какие печальные звуки издают его слезы, просто глядя на них.

–Я сказала, хватит.

Пожалуйста…

Он моргает, хмуря брови, не потрудившись стереть следы печали со своих щек.

– Конечно. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы прекратить. Я просто… – Он качает головой и встает, выходя из-за прилавка. – Я соберу твои покупки для отвлечения внимания, и ты сможешь отправиться в путь.

У меня почти подгибаются колени, когда он скрывается из виду, и я прижимаю руку к своему бешено колотящемуся сердцу, пока он ходит по магазину, снимая товары с полок.

Я не наблюдаю. Не обращаю внимания. Просто смотрю на заднюю стену и притворяюсь, что нахожусь в другом месте, где никто не копается в моих мыслях.

Было приятно, когда он начал, делая слова лишними. Как приятная щекотка.

Теперь это ранит.

Он возвращается с черной книгой в кожаном переплете с тиснением в виде жемчужного мунплюма на обложке, баночкой чернил и связкой угольных палочек. У него в руках также небольшой металлический мусат[11], который, похоже, способен выдержать силу камня, которым я очень хочу выбить стержень из наручника.

Он складывает несколько золотых монет в мешочек, который, как я подозреваю, является моей сдачей, упаковывает все это в коричневую кожаную сумку с застегивающимся клапаном и протягивает ее через прилавок.

– Твои размеры указаны в книге учета?

– Думаю, да.

– Тогда я пришлю жаворонка, когда твои покупки будут готовы.

– Спасибо. – Я беру сумку, кожа такая мягкая под моей рукой.

Такая красивая, качественная. Это кажется пустой тратой…

– Это не так, – говорит он, мягко улыбаясь. – Скоро пойдет дождь. Я не хочу, чтобы твой дневник намок. Он такой красивый, и я хочу, чтобы ты могла им наслаждаться.

Нахмурившись, я смотрю в потолок. Туда, где из круглого окна льется яркий луч солнечного света, от которого вспыхивают вихри пыли.

– По-моему, с погодой все в полном порядке.

– Если бы не железная манжета, ты бы услышала, как он приближается. И если бы ты потрудилась прислушаться.

Его слова задевают меня за живое, кровь стынет в венах, когда я понимаю, как глубоко он проник.

– Проще не слушать, – вырывается у меня.

– Ты слушаешь Клод.

Я так сильно стискиваю зубы, что боюсь, как бы они не треснули, чувствуя себя скелетом, с которого сняли всю плоть, – просто кости, оставленные отбеливаться на солнце.

– Клод игривая, дикая и злобная. Сильная и вздорная. Она не унывает, не дуется и не жалеет себя.

– Рейн – это…

–Слезы. Она – кровопролитие. Рейн – это иней, который покрывает кожу мертвецов, сброшенных со стены на съедение зверям Тени. Рейн – снег, покрывающий темную половину этого гребаного мира. Рейн – это…

– Сила, моя дорогая.

Следующее слово застревает у меня на языке.

–Рейн – это сила,– продолжает он.– Половина мира, покрытая ледяной силой, которой никто не в состоянии овладеть. Хотя ты могла бы, если бы не прятала печаль в ледяном озере внутри себя, вместе с…

– Благодарю вас, добрый господин. За то, что приняли мой подсвечник в качестве оплаты.

Повисает молчание, прежде чем он опускает голову так низко, что это можно принять за поклон.

– Это было для меня величайшей честью, Рейв.

Прижимая к груди кожаную сумку, я поворачиваюсь и направляюсь к двери, чувствуя себя так, словно кислую болотную ягоду только что раздавили по всему мозгу и втерли в извилины. Очень глубоко.

Может, этот дей и начался прекрасно, но он стремительно теряет свой блеск.

Сегодня ко мне пришла женщина с такими же пылающими глазами, как у мужчины, посетившего меня прошлым сном. Такая же привлекательная, с густыми вьющимися волосами и веснушками на носу и щеках. Она держала в руках миску с едой, которую отважилась поставить рядом со свернутым хвостом Слатры.

Я взглянула на нее и снова заснула, но через некоторое время меня разбудил красивый, покрытый шрамами мужчина, заключивший меня в свои объятия.

Я билась и кричала, но Слатра ничего не делала. Ничего! Даже не зарычала.

Мужчина прижал меня к своей груди, его руки были такими сильными, что я поняла: бороться бесполезно. Да и утомительно. У меня осталось так мало сил, а бороться было не за что.

Он понес меня вверх по лестнице в Имперскую Цитадель. Он опустил меня, полностью одетую, в ванну с теплой пузырящейся водой, а затем выбежал из комнаты, оставив меня наедине с женщиной, которая, как я полагаю, была его родственницей.

Она раздела меня, и у меня не хватило духу остановить ее, но я попыталась прикрыться, когда она обнажила мою грудь. Она убрала мои руки и обмыла меня, рассказав, что там, где она воспитывалась, тела не считаются чем-то таким, чего стоит стесняться, независимо от их формы или размера. К плоти не относятся как к какой-то великой тайне, а груди почитают за то, что они питают потомство клана.

Она представилась Вейей Вейгор и извинилась за поведение своего брата, разговаривая со мной так, словно я ей отвечала.

Мне стало интересно, о каком брате она говорит. Не думаю, что когда-нибудь смогу принять извинения за то, что Тирот Вейгор с такой готовностью отнял у меня.

Мое королевство.

Мою независимость.

Она говорила о многих вещах и задавала множество вопросов, а я смотрела на стену и думала, не так ли чувствовал себя Хейден все те фазы, когда молчал. Как будто во всем этом не было никакого смысла. Но потом она перестала мыть мое тело, убрала волосы с лица, сказала, что преподает рукопашный бой в Академии Дрока, и спросила, не хочу ли я взять несколько уроков.

Эти слова что-то пробудили во мне, и я почувствовала себя более живой, чем когда-либо за долгое время, словно в моей груди только что взошла аврора.

Я сказала ей «да», я хочу, будь я проклята, поучиться боевому искусству.

Ее улыбка была ослепительной.

Пирок наблюдает за происходящим со своего места напротив меня, откинувшись на спинку стула и сцепив руки за головой с неизменной ухмылкой на лице, которая мне определенно не нравится.

Я вставляю мусат в выемку на стержне, удерживающем наручник.

– Сейчас все получится, – бормочу я, сосредоточенно отодвигая вторую руку в сторону…

– Думаешь?

– Нутром чую.

Я хватаю камень, который нашла на берегу Лоффа, поднимаю его, считаю до трех, затем резко опускаю вниз.

Мусат отскакивает, как гребаная стрела.

Вздохнув, я швыряю камень на стол и начинаю искать мусат под звуки глубокого утробного смеха Пирока.

Засранец.

– Рада, что хоть кто-то находит это забавным. – Я повторяю все сначала, стараясь выровнять наручник так, чтобы стержень был расположен вертикально.

Все еще смеясь, Пирок вытирает слезу в уголке глаза.

– Тридцать семь.

– Заткнись.

Чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом, я обвожу взглядом помещение, чтобы проверить, не получает ли кто-нибудь еще удовольствие от моего бездонного источника разочарования.

Уютное куполообразное здание состоит из трех уровней, внешний периметр которых разделен на шикарные кожаные кабинки – одну из них мы сейчас занимаем – с восхитительным видом на Лофф, который я хотела бы оценить в полной мере.

Освободившись от оков.

В центре зала возвышается круглая барная стойка, окруженная табуретами, на которых в основном сидят беседующие посетители, перекусывающие мясом на шампурах и потягивающие мутную жидкость из высоких бокалов или медовуху из кружек. Наблюдая за ними, я замечаю двух мужчин, которые смотрят в мою сторону, изучая мой наручник, и шепчутся друг с другом.

Помахав закованной рукой, я демонстративно им улыбаюсь, но улыбка тут же исчезает с моего лица, как только я возвращаюсь к своей задаче.

Эсси в мгновение ока избавилась бы от него.

– Вран задел за живое? – спрашивает Пирок, и я встречаю его взгляд. Он пожимает плечами. – Твое настроение резко упало.

Такой вежливый способ сказать, что я веду себя как стерва.

– Да, – бормочу я, снова пытаясь выровнять манжету. Думаю, я заплачу какому-нибудь бродяге, чтобы он забрал то, что я заказала, и мне больше не придется сталкиваться с чтецом разума. В последнее время все проявляют слишком большой интерес к моей жизни: прошлой, настоящей и будущей.

Меня тошнит от этого.

Холу то. Потомство это. Позволь мне заглянуть в твой разум и помочь раскопать твои прошлые обиды…

Нет, пожалуйста, спасибо.

– Я слышал, вы с Вейей не поладили, – говорит Пирок, затем берет орешек в медовой глазури из одной из трех терракотовых мисок с закусками, которые он заказал вместе с первой порцией медовухи, и подбрасывает в воздух. Ловит его ртом.

– Я была голодна, – говорю я, снова устанавливая мусат на стержень и пытаясь разжать пальцы так, чтобы он не упал. – Она ела фрукт у меня на глазах.

– А-а-а…

Я убираю руку, медленно…

Медленно…

– Думаю, она бы тебе понравилась, если бы ты узнала ее получше.

– Придется поверить тебе на слово, – отвечаю я, не утруждая себя напоминанием о том, что не собираюсь оставаться здесь достаточно долго, чтобы это выяснить. Приятный город, счастливые жители. Я признаю, что ошибалась. Но я по-прежнему испытываю страстное желание ударить Рекка Жароса в грудь и вырвать его сердце, и это желание зудит в моих костях, как рой морозных мух.

Я беру камень, поднимаю его, а затем резко опускаю. Мусат укатывается по столу под звук моих грязных ругательств, а Пирок хихикает, напрашиваясь на преждевременную смерть.

– Может, поможешь? – рычу я, размахивая закованной в наручник рукой, а другой ловя мусат.

Покачав головой, он поднимает свою кружку и осушает ее до дна.

– Эта штука на тебе не просто так, я уверен, – говорит он, вытирая губы тыльной стороной загорелой руки.

– Возможно, это как-то связано с тем, что я откусила палец Рекку Жаросу, – бормочу я, хмурясь, когда с неба доносится оглушительный грохот, от которого, кажется, сотрясается воздух.

Я выглядываю в открытое окно справа от себя, окидывая взглядом живописный Лофф, покрытый рябью от ветра. Поскольку это заведение расположено среди валунов на восточном побережье Домма, у нас прекрасный вид на парящий город. А западный мыс, который продолжает притягивать мой взгляд, кажется лишенным цивилизации и полностью покрытым джунглями цвета ржавчины.

– Что там?

Тишина.

Я смотрю на Пирока, который теперь уставился на меня так, будто у меня выросла лишняя голова.

– Что?

– Ничего, – говорит он, по его телу пробегает дрожь, вероятно связанная с рассказом о пальце.

Я поняла. Поначалу я чувствовала то же самое, но потом смирилась с этой мыслью.

– Он отгорожен стеной. – Он показывает большим пальцем в том направлении. – Там живет хьюлинг.

Я хмурюсь.

– Правда?

– Хочешь пойти проверить?

Я бросаю еще один взгляд в сторону мыса.

Вроде того.

– Я больше хочу снять этот наручник, – говорю я, и Пирок встает.

– Еще выпьем за предстоящую долгую битву?

– Конечно. – Я осушаю свою кружку. Медовуха представляет собой богатую смесь ароматов дымной огненной ягоды, пива и обугленного дерева. Не слишком сладкая – и не горькая. Несомненно, самый вкусный напиток, который я когда-либо пробовала.

– Я расплачусь с тобой мелочью, которую получила за украденный подсвечник, – говорю я, вкладывая пустую кружку ему в руку.

– Ты уверена, что не хочешь стакан воды? У этого напитка нет привкуса грязи, а щеки у тебя уже довольно румяные…

– Медовуху, – бормочу я, возвращаясь к наручнику и новой попытке. Сомневаюсь, что мой заказ будет готов до завтрашнего восхода, а значит, меня, скорее всего, сопроводят обратно в Имперскую Цитадель на предстоящий сон. – Пожалуйста.

Единственный способ уснуть под одной крышей с его Императорским Высочеством, не сказав и не сделав какой-нибудь глупости, – это напиться так, чтобы я не смогла встать с тюфяка. Обычно я не из тех, кто топит свои печали, но не вижу смысла бороться с приливом, который явно хочет погрузить меня в пучину бездумного забвения.

Я как раз снова выравниваю мусат, когда мое внимание привлекает движение снаружи: с моего места открывается прекрасный вид на куполообразную смотровую площадку, расположенную на вершине горы далеко вверху. Над множеством массивных нор, вырытых в отвесной скале.

Уже дважды я видела, как один и тот же молодой саберсайт прыгает со скалистого плато, вырубленного в громаде Цитадели. Единственным украшением зверя является кожаное седло – возможно, он привыкает к ощущению чего-то, накинутого ему на спину.

Хотя и интересно наблюдать, как он проносится по небу в головокружительном танце, резвясь так, словно в его брюхе бурлит энергия, с которой он не знает, что делать, – это не то, что мне нужно. Саберсайтов обычно не используют для перевозок, поскольку они не могут летать южнее Сумрака, рискуя замерзнуть до смерти. Они не переносят холод так же, как мунплюмы – солнце, но я не собираюсь к солнцу.

Я хочу убраться подальше от него.

К счастью, в большинстве крупных городов есть запас очарованных и в общем-то спокойных молтенмау, достаточно обученных, чтобы доставить способных заплатить пассажиров в выбранный пункт назначения в сопровождении того, кто очаровал зверя. И вот этот молтенмау, который только что вынырнул из-за горного хребта и несется по небу, пока ветер треплет его розово-красное оперение, с двойным седлом между пернатыми крыльями…

Это мой билет отсюда.

Массивный зверь опускается на плато, поворачивает голову, чтобы погрызть что-то под крылом, а Пирок задергивает шторы кабинки и устраивается на сиденье напротив меня.

– Скажи, – бормочу я, указывая мусатом в окно, – там расположен городской вольер?

– Собираешься куда-то, Лунный свет?

Я резко поворачиваю голову, и сердце замирает в груди при виде Каана, откинувшегося на спинку сиденья: волосы собраны на затылке, выбившиеся пряди обрамляют его невероятно красивое лицо. Он одет в черную кожаную тунику, которая облегает его тело, словно вторая кожа, линии подчеркивают широкий размах его мощной груди. Рукава туники обрезаны по плечи, а покрытые шрамами руки скрещены. И он наблюдает за мной, приподняв одну бровь.

Я набираю воздух во внезапно пересохшие легкие, наполняя их его обжигающим ароматом, который заставляет мое сердце учащенно биться.

– Хм? – подбадривает он, и я понимаю, что сижу здесь и смотрю на него, зависнув в интенсивных волнах напряжения, прокатывающихся между нами, щеки пылают, пересохшие губы не могут произнести ни слова.

– Я…

Творцы, он словно лишил меня дара речи.

Куда подевался Пирок? Большой подвыпивший буфер между мной и этим гигантом был бы сейчас очень кстати.

– Я бы проспал весь сон, – ворчит Каан, и я готова поклясться, что его глубокий хриплый голос был создан самими Творцами, чтобы уничтожить меня. Чтобы изменить меня изнутри, превратив в безмозглую идиотку. – Всю оставшуюся жизнь, вообще-то.

Проклятье.

– Я кое-что видела в твоем городе, – умудряюсь пролепетать я – совсем не то, что собиралась сказать, но разговор пошел в опасном направлении.

Его вторая бровь взлетает вверх.

– И что же?

– Не то, что я ожидала.

Улыбка подрагивает в уголке его рта, и от нее мне хочется поерзать на стуле, представляя его лицо между моих бедер, прямо здесь, на этом столе, чтобы все слышали, как я кричу.

– Ты делаешь мне комплимент, заключенная семьдесят три?

– Не забивай себе этим голову.

– Именно это я и сделаю, – отвечает он, а я закатываю глаза и тянусь за свежей кружкой медовухи, о которой, должно быть, Пирок предупредил его, прежде чем скормить меня этому воплощенному саберсайту, – не заслуживающий доверия засранец. Я как раз обхватываю кружку пальцами, когда Каан протягивает руку.

Перехватывает мою.

Прижимает ее к столу.

Еще одно стремительное движение – и мусат оказывается у стержня, а камень – в его второй руке, и от его точных, аккуратных ударов в заведении воцаряется тишина.

Мои брови поднимаются, и я представляю, как все смотрят в сторону нашей закрытой шторами кабинки, когда стержень выскальзывает.

Каан откладывает инструменты, а я отдергиваю руку, снимаю железку и бросаю ее в окно, наблюдая, как она с плеском тонет в Лоффе. Я закрываю глаза и потираю запястье, затягивая мысленную звуковую ловушку на все остальные звуки, которые я не желаю слышать прямо сейчас.

Возможно, никогда.

Улыбка расцветает на моих губах, когда я наслаждаюсь мелодичным смехом Клод…

С возвращением, сумасшедшая сучка.

– Ужасно доверчиво с твоей стороны.

– Я доверяю своему народу, и я на восемьдесят процентов уверен, что ты не убьешь меня теперь, когда я дважды спас тебе жизнь.

Мои глаза распахиваются, улыбка исчезает, когда я смотрю в его напряженные пылающие глаза.

– Зависит от обстоятельств.

– Каких?

Я беру свою кружку с медовухой и прижимаю ее к груди.

– Твое королевство может быть благоденствующим и полным улыбающихся, счастливых фейри, но я сомневаюсь, что ты жил при правлении твоего брата. Ты причастен к тому, что он похищает детей у их Мах в нежном девятилетнем возрасте? – спрашиваю я, склонив голову набок.

Из его глаз уходит весь огонь, оставляя холодные, покрытые сажей угли.

–Шепот силы – и их тут же отбирают у кричащих родителей и оставляют взамен ведро с драконьим кровавиком. Призывают на военную службу. Отвозят в Дрелгад, где они учатся произносить убийственные слова, практикуясь на маленьких пушистых существах. Вырывая из сердца ребенка ту нежную часть, которую невозможно заменить, превращая их в настоящих измученных монстров.

– Рейв…

– Знаешь ли ты, – говорю я, указывая на клип, который я проделала сама в раковине собственного уха, – что детей, подтвержденных как пустых, помечают насильно? Это становится знаком для стервятников, которые нацеливаются на них, заманивая в ямы для битв в Подземном городе обещаниями достаточного количества кровавика, чтобы прокормить их семьи. В противном случае они просто выживали бы в Подземном городе. Где воздух слишком тяжелый. Где нет солнца, и каждый сон – лотерея: проснешься ты или нет, обездвиженный тихим хьюлингом, сидящим на твоей груди и нежно высасывающим твой мозг через ноздри.

Налетает порыв ветра, превращаясь в яростный вихрь, который треплет занавеску, и Клод вторит моему гневу пронзительной песней, состоящей из резких слов и свирепых визгов.

– Или еще хуже, – рычу я, словно раскат грома, – какой-нибудь злобный, сильный ублюдок может позволить себе заняться развратом в темноте, где гибнет невинность, – и все потому, что твой дорогой брат заботится только о своей многочисленной, мощной армии и о том, сколько очарованных молтенмау у него в военном вольере.

Я поднимаю медовуху и осушаю половину кружки тремя большими глотками, вытирая рот тыльной стороной руки.

– Если ты замешан в этом, – говорю я, пока ветер треплет мои волосы, превращая их в черные щупальца, закрывающие свет, – тогда да, я найду в себе мужество убить тебя, несмотря на твой счастливый город, эту странную химию между нами и тот факт, что ты дважды спас мне жизнь.

Мы не отрываем глаз друг от друга, пока воздух продолжает бороться с нашей атмосферой, тишина становится плотнее воды. Настолько, что мне кажется, что заведение, возможно, внезапно опустело.

– Эта странная химия, говоришь? – спрашивает он, и его пристальный взгляд прожигает дыру в моей душе, отчего становится трудно дышать.

Я пожимаю плечами.

Он протягивает руку через стол, и наши пальцы соприкасаются, когда он берет мою кружку. Я отпускаю руку, и он подносит ее к губам с противоположного края, изучая меня поверх ободка.

Его кадык дергается.

Снова.

И снова.

Он с тяжелым стуком опускает ее на стол.

–Потребовалось много фаз, чтобы взять под контроль Пекло и создать армию, почти достаточно сильную, чтобы соперничать с моими братьями, которые уже глубоко вонзили свои когти в каменный и обсидиановый троны к тому времени, когда я нашел стимул взять бронзу. Война с Кадоком или Тиротом будет катастрофической, но это лишь вопрос времени. Мои братья заслуживают такой же милости, какую получил мой Паха, и она будет оказана, – говорит он хриплым голосом, от которого у меня по коже бегут мурашки. – Но это дорого обойдется.

Воцаряется молчание, пока я обдумываю его слова.

– Ты же не имеешь в виду золото…

–Я имею в виду невинных, – рычит он, и моя кровь превращается в лед.

– Найди наемного убийцу. Устрани их тихо, без показательного свержения. Я сделаю это добровольно. С радостью. Даже бесплатно.

А потом станцую на их поганых трупах.

Желваки на челюсти Каана пульсируют, между бровей пролегает глубокая складка.

– В нашей культуре такая победа не считается достойной. Битва ведется либо с применением грубой силы, либо между двумя Оа на поле боя, очищенном от сил стихий, – но мои братья никогда не согласятся на это. С тех пор, как мы с Райганом стали Дага-Мурком.

Мои глаза расширяются, брови лезут на лоб, а сердце пропускает удар.

Еще один.

Это объясняет вельд.

Силу.

– Ты…

–Самое главное,– перебивает он,– у них крепкий, устойчивый союз, созданный в утробе матери, который незыблем. Смертельно опасен…

Я слышу безмолвное послание, содержащееся в этом заявлении. Попытка напасть на одно из королевств означает войну с обоими.

– Битва расколет наш мир, и на небе появится еще больше лун, – говорит он низким, скрипучим голосом, и его следующие слова обжигающе бьют по моим нервам. – Пламя охватит мир. Многие сгорят. Еще больше задохнутся. Как ты заметила, многие из тех, кто призван в армии Тени и Сумрака, – еще совсем юнцы, которые должны бегать по улицам босиком, смеяться и радоваться жизни. Менее обученные, чем опытные воины, они погибнут первыми…

– Хватит.

Слово вырывается из меня так быстро, что царапает горло, а из легких вырывается сдавленный вздох.

Я отворачиваюсь от его пристального взгляда. Собираю угли его испепеляющих признаний и уношу их в мой ледяной мир, запихивая в прорубь во льду, где мне не придется на них смотреть.

Внимание приковано к столу, я продолжаю запихивать их туда…

Продолжаю…

Он наклоняется вперед, упираясь локтями в стол, проводит пальцем по моему подбородку и поднимает голову, заставляя встретиться с его смягчившимся взглядом.

– Война – это грязно, Лунный свет. Даже если она ведется по благим причинам, никто по-настоящему не побеждает, пока не пройдут эоны, воспоминания не поблекнут, а вся боль и потери не начнут стираться…

– Я понимаю, – выдавливаю я из себя. – Ты можешь остановиться.

Мои глаза кричат слово, которое мои губы не могут произнести.

Пожалуйста.

Мгновение тянется, пока он всматривается в мои глаза с такой интенсивностью, что грозит проникнуть под кожу и скользнуть к моему ожесточенному сердцу.

– Я не собираюсь тебя убивать, если ты этого ждешь.

Уголок его рта дергается в улыбке, и это все равно что смотреть в глаз бури. Так невероятно красиво, что почти забываешь о грозящей опасности.

Почти.

– Это честь для меня. Дай мне знать, если передумаешь.

Сомневаюсь. На самом деле я решила, что его смерть может стать одной из величайших потерь, которые может понести этот мир. Не то чтобы я собиралась говорить ему об этом, конечно. Это… что бы ни было между нами, вырастет в хищного зверя, если я не уморю его голодом, – в этом я уверена.

– Ты голодна, Рейв? – В его теплом взгляде сквозит мягкая надежда, которая раздражает. – Не хочешь разделить со мной трапезу?

Прочистив горло, я отстраняюсь от его прикосновения.

– Нет. Не думаю, что стоит, – бормочу я и тянусь к его мальмеру, чувствуя, как воздух застывает, когда я поднимаю его над головой. – Спасибо, что одолжил мне его. Я очень ценю то, что ты сделал для меня в кратере.

Я не вдаюсь в подробности. И уж тем более не говорю о судьбоносце или странных предсказаниях Сол, не желая поднимать эту запутанную тему, пока я освобождаю кожаный ремешок от своих волос, а мир снаружи наполняется грохотом. Я протягиваю драгоценный кулон между нами, глядя в суровые глаза, которые заставляют мое сердце учащенно биться.

Он не делает ни малейшего движения, чтобы взять мальмер. Он даже не смотрит на него.

– Это было не на время, Рейв.

Слова звучат медленно и жестко, лишенные мягкости его предыдущего предложения, от чего у меня по коже бегут мурашки.

Я прижимаю руку к его груди.

– Я не могу дать тебе то, что ты хочешь.

Он смотрит на меня, наклонив голову набок, с таким вниманием, словно приближается к дикому дракону.

– Как ты думаешь, чего я хочу?

Я отвожу взгляд и смотрю в окно, замечая, как над заливом клубятся серые тучи, а лучи света чертят линии на поверхности воды в такт раскатам грома.

Любящее сердце.

Потомство, которое продолжит наследие.

Или хотя бы того, кто будет ладить с его самодовольной сестрой.

Я сглатываю, не желая встречаться с ним взглядом, кладу мальмер на стол и встаю, закидывая сумку на плечо. Я выхожу из кабинки, раздвигая шторы.

Рядом с ним… иногда слов просто не хватает.

Ветер подхватывает мои волосы и швыряет в лицо, а песня Клод звучит смесью смеха маньяка и пронзительных криков. Как будто она собирается вспороть атмосферу своей кипящей энергией.

Я чувствую себя примерно так же.

Я мчусь по эспланаде в развевающемся черном плаще, не заботясь о капюшоне. Солнце скрылось за серыми облаками, надвигающимися на меня, как какой-то рычащий зверь, горизонт теряется в туманной дымке, которая, кажется, падает из подбрюшья грозовой тучи.

В отличие от прежней суеты на эспланаде теперь пусто и тихо. Это так резонирует с шумным стуком моих сапог.

Мысли мечутся под порывами ветра, фантомная тяжесть горой навалилась на грудь, и каждый вдох дается с трудом.

Вздыхая, я вспоминаю, как глаза Каана утратили всю свою теплоту, когда я вернула его мальмер…

Ему было больно. Я знаю, что ему было больно.

Я увидела это.

Возможно, мне следовало объяснить. Рассказать ему, что последняя фейри, которая спасла мне жизнь, сделала это во вред себе. Что те, кто заботятся обо мне настолько, что подвергают себя опасности, обычно в итоге погибают. Он увернулся от удара в кратере, сражаясь с Хоком. Я не настолько глупа, чтобы верить, что он сможет избежать следующего.

Жизнь не гладит меня по головке и не хвалит за то, что я налаживаю связи. Она вонзает стрелы в сердца. Вспарывает животы. Она делает все, чтобы я не сомневалась: одиночество – единственный партнер, который у меня когда-либо будет. Она ждет, пока корни связи не проникнут глубже, чем я готова признать, прежде чем разорвать плоть и сломать кости. Пролить кровь. Остановить сердце.

Ожесточить мое сердце еще одним грубым слоем отстраненности.

Но чтобы объяснить это, мне пришлось бы вылавливать тяжелые, болезненные воспоминания из этого покрытого льдом озера внутри себя, а я этого не делаю. Погружаться в себя и так достаточно жутко. Я сбросила туда кучу всякого дерьма, добавив к тому, что уже скрывалось под поверхностью.

Кто знает, что бы я нашла.

Возможно, мою иллюзорную Иную, а я не в том настроении, чтобы просыпаться с еще большим количеством сухожилий между зубами, подвешенной для очередной порки и совершенно не заботящейся о том, какой кровавый след остался за мной.

Не-а.

Этого не будет.

Именно это и привело меня сюда в первую очередь.

Если Каан хочет, чтобы я оставила его мальмер, он может с таким же успехом просунуть голову в петлю и затянуть ее сам, а потом повиснуть, пока не задохнется. И хотя еще несколько снов назад это было бы бальзамом для моей пылающей ярости, сейчас эта мысль вонзается мне в грудь и разрывает, разрывает, разрывает все самое важное.

Мне нужно убраться отсюда.

Бросив взгляд в сторону плато, где, как я заметила, приземлился молтенмау, я замедляю шаг, нахмурившись. Заказанное мной оснащение ассасина было бы кстати, но плевать. Похоже, я улечу с пустыми руками.

У меня есть кинжал. И Клод. Когда я вернусь в Сумрак, разберусь с остальным.

Я бегу по боковому переулку, который, кажется, ведет в нужном направлении, и останавливаюсь, когда капля дождя пролетает прямо мимо моего уха и шлепается мне на плечо.

Мое сердце замирает.

Схватившись за свою внутреннюю звуковую ловушку, я убеждаюсь, что она правильно натянута. Что я установила сито над отверстием: то, которое позволяет Клод проскользнуть, но не дает ледяным рыданиям Рейн проникать в мой мозг.

Не подпускает ее.

Я поднимаю глаза, и еще одна капля устремляется ко мне. Я вздрагиваю, когда она с всплеском агонии сталкивается с моей щекой, и рука поднимается, чтобы смахнуть ее плачущий труп с кожи…

Что происходит?

Я рассматриваю влагу, покрывшую мои пальцы, как аномалию, и отчаянный стон дождевой капли пронзает мою грудь. Как будто она раскололась на части от удара, с болью осознавая, что больше никогда не будет целой.

Такой, какой она была.

Еще больше тяжелых капель падают с плачем, поют непонятные мне слова, рассыпаясь о мостовую у моих ног. Они стонут от потрясения, вызванного их жестоким разрушением, словно умоляют камень поглотить их.

Собрать их обратно в единое целое.

Я стараюсь избежать каждой печальной капли, заставляющей мое сердце страдать самым неправильным образом…

Это…

Это нехорошо.

Широко раскрыв глаза, я смотрю в небо, ловя печальные слезы облаков, которые поют свою роковую песню. Как будто каждая крошечная дождевая капля внутренне осознает, что она попала в ловушку падения, которое может закончиться только одним способом. Что они никогда не будут более цельными, чем сейчас, пока они летят навстречу своей гибели.

Моя рука взлетает к груди и ложится на быстро бьющееся сердце, а душераздирающая мелодия становится все громче по мере того, как дождь усиливается.

Глаза начинает покалывать, и я чувствую, что во мне нарастает тот же приступ рыданий.

Я снова проверяю свою ментальную ловушку. Не нахожу никаких изъянов.

Ни одного.

Значит, песня дождя звучит на другой частоте, чем та, которую я привыкла блокировать…

Прекрасно.

Этот дей может прямо сейчас отправиться есть банку с дерьмом спангла.

Бросив опасливый взгляд на размытую стену дождя, надвигающуюся на меня, я понимаю, что у меня нет времени возиться с ней и пытаться придумать, как отгородиться от надвигающегося шума, проклиная себя за то, что бросила этот гребаный наручник в Лофф.

Идиотка.

Я сжимаю свою мысленную звуковую ловушку, пока она не захлопывается полностью, и хватаю ртом воздух, когда поток воды настигает меня и начинает хлестать.

Заливает меня.

Моя ловушка дрожит, как сжатые губы, отчаянно пытающиеся открыться. Чтобы сделать вдох и закричать. Я едва успеваю собраться с силами, прежде чем она низвергается с небес – разрушительная песня Рейн хлещет по мне, как удары плетью с железным наконечником.

По моему незащищенному сердцу.

Рыдание вырывается из моего горла – уродливый всплеск неприятных звуков.

Я отступаю на шаг, другой, изо всех сил пытаясь затянуть петлю и отключиться. Но это похоже на сокращение мышц, которые никогда не использовались. Не против этой ревущей силы. И Рейн…

Она повсюду.

Кричит на меня, заливает волосы, стекает по коже. Она брызжет на меня из луж, образующихся у моих ног… Мелодия, которая сжимает мои истертые сердечные струны в кулаки и рвет их.

Рвет.

Рвет.

Как будто выдергивает перья из моего сердца.

Как будто просовывает пальцы в его трещины.

Как будто сыплет соль в зияющие раны.

Мое лицо искажается, боль в груди скручивает меня в тугой узел.

– П-прекрати…

Зажав уши руками, я, шатаясь, иду к приземистому навесу и прижимаюсь лбом к камню, когда что-то внутри меня ломается, словно прорвавшая плотина.

И я плачу.

Так, как никогда раньше не плакала.

По щекам текут теплые слезы, которые только усиливают выворачивающий наизнанку крик, сдирающий с меня кожу маленькими, точными кусочками.

И не

перестающий

резать.

Как бы сильно я ни прижимала ладони к ушам, я не могу избавиться от пронзительных воплей, которые эхом отдаются внутри меня. Они разрушают мое самообладание с силой упавшей луны, разбрасывая осколки так далеко и широко, что я их даже не вижу.

Не чувствую.

– Остановись, – всхлипываю я.

Умоляю.

Кричу.

– ПРЕКРАТИ-ПРЕКРАТИ-ПРЕКРАТИ-ПРЕКРАТИ…

Крепкое тепло прижимается ко мне сзади, укрывая от дождя. Отрывает руки от моих ушей и обхватывает ими грудь, заключая в уютные, надежные объятия.

Я понимаю, что это Каан, еще до того, как он что-то произносит, и прижимаюсь к нему всем телом. Я молчаливо ищу убежища в его утешительном присутствии и крепких объятиях его сильных рук.

Из моего горла вырываются еще более уродливые рыдания, которые я не могу удержать.

Неконтролируемые.

Настоящие.

– Когда-то я знал женщину, которая плакала, когда шел дождь, хотя думала, что я этого не замечаю, – шепчет он мне на ухо, и его отрывистые слова прорываются сквозь поток скорбных рыданий, как раскаты грома. – Ее звали…

– Эллюин.

Его руки сжимаются, и мое тело превращается в озеро, омывающее каменные плиты его сильной фигуры.

–Наручник был благословением, Лунный свет. Здесь нет необходимости в оружии, но часто идут дожди. Сильные. Яростные.

Собственный опыт.

Мой наименее любимый способ обучения.

Клод выкрикивает пронзительную мелодию, словно злится на дождь за то, что он существует, – в этом я готова ее поддержать. Ее истерика превращает поток дождя в горизонтальную пелену, хлещущую меня по лицу.

Рейн обрушивается с новообретенной яростью, словно только что сжалась в клубок, обхватила себя руками, подняла к небу искаженное лицо и разрыдалась.

Мои колени слабеют, грозя подогнуться под тяжестью ее глубоких скорбных воплей.

–Помоги мне сосредоточиться на чем-нибудь другом. Пожалуйста.

Слова едва успевают слететь с моих губ, как Каан прижимается к моему уху, из его груди вырывается глухой рокот, перекрывающий шум дождя, он прижимает меня к себе так близко, что я не могу отстраниться.

Песня, которая знакома мне до боли.

Я не думаю об этом – не сейчас, – погружаясь в его успокаивающий баритон, позволяя мелодии просачиваться сквозь мои поры, словно каменным крупинкам, которые собираются во всех моих впадинах и углублениях, утяжеляя меня и придавливая к земле. Шлифуя острую печаль в моей груди в нечто округлое и гладкое.

Мои судорожные вдохи начинают стихать…

Он продолжает напевать… соединяя для меня одну знакомую ноту с другой, пока я не обретаю достаточно ровное дыхание, чтобы подпевать ему. Слова, которые я слышала только в глубине моего сознания – далекие отголоски, происхождение которых я никогда не могла постичь.

Слова, которые дарили мне утешение в моменты, когда я чувствовала себя одинокой или несчастной. Приносили мне покой, когда моя душа кричала об обратном. Слова, которые, как мне кажется, могли принадлежать кому-то особенному… когда-то.

В другой жизни.

В другом времени.

Буря стихает так же внезапно, как и началась. Каан запечатлевает финальную ноту у моей шеи, словно призрачный поцелуй, – нежное прикосновение его губ вызывает во мне прилив знакомого до дрожи в коленях чувства. Как будто я уже была здесь раньше. Пойманная в его объятия. Прижатая к его груди.

Зацелованная.

Как будто я была убаюкана его успокаивающим присутствием во сне, который я едва могу вспомнить.

Только крепкая хватка его рук не дает мне рухнуть на мокрую землю, но теперь я задыхаюсь по другой причине…

– Ты знаешь мою песню, – шепчу я.

Наступает тишина – такая густая и тяжелая, что у сердце начинает биться чаще.

– Откуда, Каан?

Я жалею о своем вопросе в тот момент, когда он срывается с моих губ, комок страха набухает в горле. Угрожает задушить меня.

Что, если он скажет что-то слишком важное и болезненное, чтобы я смогла от него отказаться? Что если его слова вызовут у меня еще одно тревожное воспоминание? Осушат еще больше мое ледяное озеро? Обнажат еще больше камней?

Что тогда?

– Я должен тебе кое-что показать, – шепчет он, прижимаясь к моей шее, затем берет мою руку, касается теплым поцелуем побледневших пальцев и тянет за собой.

По какой-то странной, непонятной причине… я не спорю. Не упираюсь пятками в землю.

Я иду за ним.

Глубоко в сердце Имперской Цитадели Каан отпирает цепь, натянутую между двумя огромными черными деревянными дверями, вырезанными в виде пары сражающихся саберсайтов, соединенных голова к голове. С их острых морд свисают ручки, выглядящие как сдвоенные клыки. Я бросаю взгляд на пустой тускло освещенный тоннель позади, ожидая, пока он размотает цепочку и откроет левую дверь.

Взмахом руки он приглашает меня войти внутрь. В темную комнату. Первой.

Я так не думаю.

– Ты первый.

Он вздыхает, устремляясь в темноту тяжелыми шагами.

Я вхожу за ним, осматривая помещение. Лучи солнца пробиваются сквозь то, что, как я полагаю, является занавесками на дальней стороне. Каан идет к ним.

—Veil de nalui, – шепчу я, заставляя Клод захихикать. Она кружится по комнате, путается в занавесках и раздвигает их, заливая комнату светом.

Каан останавливается перед стеклянными дверями с протянутой рукой. Он прочищает горло.

– Спасибо.

– Не за что, – отвечаю я, осматривая помещение, которое, как я полагаю, является его личными покоями, если судить по концентрации его теплого аромата. Я уверена, что после каждого восхода авроры он наносит на кожу нечто, делающее его запах таким невыносимо приятным.

Эта гостиная заставлена изогнутыми книжными полками и роскошными кожаными кушетками, на полу расстелен черный ковер. Рядом с глубоким мягким креслом, обивка которого местами протерлась до дыр, на подставке стоит музыкальный инструмент, и его истертые струны отчаянно нуждаются в замене. По другую сторону того же кресла стоит маленький круглый столик с бутылкой крепкого алкоголя, пустым стаканом и закупоренной банкой, в которой плещется что-то мутное.

Кружится.

Он хватает ее и убирает в ящик стола.

Я вздергиваю брови.

– Не хочешь, чтобы я видела твою банку с туманом?

– Не особенно, – бормочет он, опуская свой мальмер на инструмент.

Я отворачиваюсь и рассматриваю разнообразное оружие, в беспорядке сваленное на полках, и пару ботинок, сброшенных у двери. Мой взгляд скользит к карте мира, протянувшейся по всей стене: пожелтевший пергамент испещрен крошечными черными крестиками, и большинство из них находится к югу от Гора.

Их тысячи.

– Храни свои секреты, – говорю я, переводя взгляд с крестика на крестик. Слева от карты из каменной стены торчит кинжал, и по множеству углублений вокруг него я понимаю, что он попадает туда не в первый раз.

– Поверь мне, – бормочет Каан, собирая разбросанные части одежды, – у меня нет никаких ложных предположений, что тебя хоть в малейшей степени интересуют мои секреты.

– Реалистичные ожидания – это хорошо.

Он хмыкает, уносит одежду в широкий дверной проем справа, исчезая в темноте, а я еще раз осматриваю помещение, замечая тонкий слой пыли на полках. Собственно, почти на всем, кроме его инструмента, сидений, бутылки спиртного и кинжала в стене.

Хм.

– Полагаю, ты не часто принимаешь гостей?

Или даже впускаешь кого-нибудь, чтобы прибраться.

– Запертая дверь отпугивает большинство, – говорит он откуда-то из соседней комнаты. – Меня это вполне устраивает.

Верно.

Любит уединение.

Понятно.

Я смотрю на высокий куполообразный потолок, украшенный наложенными друг на друга драконьими чешуйками, которые, как я подозреваю, принадлежат Райгану, судя по их цвету обожженной крови. В середине висит огромная люстра, сделанная из большего количества клыков саберсайта самых разных форм и размеров, чем я когда-либо видела в одном месте.

– Не хотела бы я стоять здесь, если бы гора задрожала, – бормочу я, переводя взгляд направо, когда из темного дверного проема появляется Каан с двумя полотенцами и протягивает одно мне.

– Спасибо, – говорю я, вытирая им воду, покрывающую каждый сантиметр моего тела, словно остатки сонного кошмара, а затем промокаю одежду, пока он делает то же самое. Я вешаю полотенце на спинку сиденья вместе со своей сумкой.

– Сюда, – бормочет он, бросая свое полотенце рядом с моим, и направляется к двустворчатым дверям впереди. Они ведут в заросший сад, погруженный в такую густую тень, что я удивляюсь, как там вообще что-то растет.

Он отпирает двери и выходит, а я следую за ним во влажную гущу, по неухоженной дорожке, на которой мне часто приходится пригибаться. Жужжат насекомые, вода стекает с круглых бархатистых листьев цвета глины.

Порыв ветра позволяет мне взглянуть сквозь густую листву на песчаный пейзаж за ней, и я понимаю, что этот сад выходит на юг, в сторону Сумрака.

Подальше от солнца.

– Это здесь, внизу, – говорит Каан, направляясь к зарослям медно-красного винограда, который оплетает участки крутой неровной стены, окружающей этот сад. Он раздвигает естественный занавес, открывая проход в скрытый тоннель, а затем пригибается и протискивается туда первым.

Я хмурюсь.

– Я не пойду за тобой туда.

Он замирает и смотрит на меня через плечо.

– Почему?

– Потому что так умирают фейри, Каан. Я знаю, потому что именно так я…

Он вздергивает бровь.

Я замолкаю, раздумывая, не стоит ли поделиться своими деловыми секретами с королем, которому я решила начать доверять всего две секунды назад, но потом решаю: лучше, если он будет знать, что я – пятно крови в его прекрасном раю.

—Убила бы. Вот здесь, – я жестом указываю на тоннель, в который он меня ведет, – самое подходящее место для того, чтобы перерезать мне горло, а потом вырезать несколько букв на груди.

Интересно, что он написал бы? Наверное, «ВОЗВРАЩАЕТ ЦЕННЫЕ ПОДАРКИ».

Он поворачивает ко мне голову, его глаза умоляют:

– Послушай, Рейв.

– Я слушаю. Это очевидно.

–Нет,– рычит он, положив руку на гладкую, округлую стену.– Послушай.

Я открываю рот и закрываю его, когда смысл его слов доходит до меня.

– Но он такой…

– Что?

Устойчивый.

Крепкий.

Абсолютная противоположность мне.

Скрестив руки, я качаю головой и вздыхаю, ослабляя свой внутренний звуковой барьер почти настолько, чтобы впустить его…

Булдер.

Я выдерживаю напряженный взгляд Каана еще мгновение, затем ослабляю барьер еще немного, закрываю отверстие ситом с широкими отверстиями и готовлюсь к скрежещущему вибрато Булдера, которое… не звучит.

Потому что он не поет – совсем.

Он гудит.

Это низкий, монотонный рокот…

Я хмурюсь и протягиваю руку, чтобы погладить полированный камень.

– Это…

– Это место почитания, Рейв. Любви и поклонения. Если бы я хотел причинить тебе вред, я бы не стал убивать тебя в этой пещере, – говорит он, не сводя с меня пристального взгляда, от которого ноет в груди.

– Может, ты просто скажешь мне, что там внизу?

Его глаза смягчаются.

– Не могу. Это то, что ты должна увидеть сама.

Творцы.

– Ладно, – отрезаю я. – Но, чтобы ты знал, я уговорила твоего стражника обменять пустое глиняное блюдо на его кинжал, который сейчас пристегнут к моему бедру и который я без раздумий пущу в ход.

Он моргает и качает головой, пока я вхожу в тоннель, позволяя листве сомкнуться за моей спиной и погрузить нас в тень.

Тесная лестница усеяна маленькими светящимися жучками, которые напоминают мне луны мунплюмов и неярко освещают наш спуск по бесконечной спирали ступеней, а я жалею, что не начала считать их с самого начала. Я уверена, что мы уже преодолели не меньше тысячи, и моя кожа уже не теплая, а восхитительно холодная, а при выдохе заметны облачка пара.

Каан заполняет лестничное пространство так, что его макушка едва не касается потолка, залитого светом. Широченные плечи заслоняют обзор. Время от времени я безуспешно пытаюсь выглянуть из-за него и посмотреть, долго ли нам еще спускаться.

Он – как гигантская пробка на лестнице.

Я собираю влажные волосы, чтобы отжать влагу с кончиков, и хмурюсь, когда понимаю, что вода начала застывать.

Замерзать.

– Далеко еще? – спрашиваю я, смахивая иней с рук и гадая, собирается ли он меня отвести на другой конец света. Может, мы направляемся в Незерин – место гнездования мунплюмов?

– Недалеко. – Каан смотрит на меня через плечо, его глаза сверкают в темноте, когда он окидывает меня оценивающим взглядом. – Тебе не холодно? Можешь взять мою тунику, если…

– Я в порядке.

Что-то мелькает в его глазах, как будто он решил, что мысль о том, что я надену его тунику, вызывает у меня дискомфорт.

Это не так. По крайней мере, не так, как он, вероятно, думает.

Я не говорю ему, что чем глубже мы спускаемся, тем меньше я сомневаюсь в своем решении последовать за ним по извилистому тоннелю в темную бездну. Я, конечно, не говорю ему, что холод ощущается как…

Дом.

Причина, по которой я продолжаю пытаться выглянуть из-за его спины, не в моем страхе, что он привел меня сюда, чтобы убить. Уже нет.

Нет…

Какая-то внутренняя часть меня тянется к тому, что находится внизу этой бесконечной лестницы.

Холод подземелья пробирает меня до костей, кончик носа блаженно немеет, и холодный воздух начинает накатывать на меня, словно ледяные волны, которые тянут за собой, побуждая спуститься глубже.

Еще глубже.

С каждым шагом я все сильнее погружаюсь в этот холод, пока темнота не уступает место серебристому свету, заливающему стены и ступени. Каан превращается в темный силуэт на фоне сияния, пытающегося протиснуться мимо него, что бы ни находилось с другой стороны.

– Мы на месте, – бормочет он, и его голос ударной волной проносится сквозь голодную тишину, поднимая волоски на моем затылке.

Он делает шаг в сторону – и меня заливает светом.

Так много света.

Сердце замирает, ледяная трещина благоговейного трепета пронзает грудь, когда я вижу круглую пещеру, вздымающиеся стены, покрытые потрясающей детальной резьбой, изображающей мунплюмов.

Одно и то же великолепное существо в сотнях различных поз: длинная шея, большие полные тоски глаза, тонкие усики, которые свисают с подбородка и развеваются в такт движениям. Изящные крылья с тремя мембранами, обеспечивающие скорость и непревзойденную маневренность, хвост с шелковистыми нитями, который то развевается, то собран, демонстрируя настроение и темперамент.

Изображения переплетаются так же, как драконы на мальмере Каана, хотя восхитительная роспись меркнет в сравнении с массивной серебряной луной, которую пещера окружает как яйцо, – земля утоплена в середине, словно ладони, несомненно, чтобы не дать ей укатиться.

Сдавленный звук вырывается из моего горла, и какое-то мгновение я не двигаюсь.

Не дышу.

Не моргаю.

Что-то внутри меня успокаивается, сворачивается в мягкий клубок, от чего уже второй раз за дей у меня щиплет глаза: я так потрясена округлой красотой луны, что мне кажется, будто мир опрокидывается.

Мой дрожащий выдох настолько густой и белый, что сквозь него трудно что-то разглядеть, – громкое пятно посреди гулкой тишины.

Я пошатываясь подхожу к луне, протягиваю руку, кончики пальцев ноют от желания прикоснуться, провести по впадинам и выпуклостям упавшего мунплюма, навсегда свернувшегося сонным клубком, спрятав голову под веером истертой мембраны. Шелковистый хвост дракона сплетается в объятиях с крыльями, рассыпается прядями вокруг шеи и головы, словно мягкая подушка.

Приближаясь к поверженному зверю, я чувствую себя меньше, чем когда-либо. Птенец – по сравнению с его огромными размерами.

Булдер продолжает мурлыкать, и его тяжелый баритон колыбельной, настолько сложной, что невозможно уловить мелодию. Словно смотришь на звезды и пытаешься понять, что находится в темных промежутках между этими далекими искрами света.

Я понимаю, что он – гнездо. Я почти представляю, как он сидит на корточках, сложив руки перед грудью, свернувшись калачиком под этой прекрасной луной, глядя на нее сверху вниз.

Дорожит ею.

Лелеет ее.

У меня так сильно сжимается горло, что становится больно глотать…

Я протягиваю руку и провожу по некогда жесткой шкуре мунплюма, которая теперь окаменела. Она такая твердая и холодная, что кажется, будто гладишь ледяную глыбу.

– Твоя луна, – выдавливаю я, легкая улыбка приподнимает уголок моего рта, а по щеке скатывается слеза, которую я быстро смахиваю.

– Ее звали Слатра, – говорит Каан с такой болью в голосе, какой я никогда раньше не слышала. – Мне еще предстоит найти ее последние осколки. С этой стороны не видно, но на спине есть небольшая щель, которую мне еще предстоит заполнить.

У меня по спине пробегает холодок, и я провожу кончиком пальца по трещине толщиной с волос, поднимая голову, чтобы увидеть еще больше паутинок на ее теле – доказательство того, что при ударе она разбилась на тысячи осколков. Осколков, которые были кропотливо собраны в этой округлой гробнице.

– Это ты сделал? – спрашиваю я, мой голос дрожит.

– Да.

Я качаю головой, осознание захлестывает меня, как вода – утопающего.

Моя ярость, моя неистовая жажда мести была ослепляющей. Я считала Каана тираном. Бессердечным чудовищем. Но у него такое большое и доброе сердце, что я удивляюсь, как оно помещается в его груди.

– Почему?

– Потому что больно осознавать, что она не целая, – хрипит он, отчего у меня снова выступают слезы.

Я обхожу дракона и останавливаюсь у того места, где голова Слатры глубоко зарылась в кисточку ее хвоста.

Сердце замирает, дыхание перехватывает. Ошеломляющее воспоминание едва не заставляет меня потерять равновесие.

Не обращая внимания на звуки раскалывающегося льда, я приподнимаюсь на цыпочки и заглядываю через щель в ее крыле в небольшое углубление, которое она защищает. Не острые и зазубренные куски, которых еще не хватает, а гладкий след рядом с кончиком широкого носа зверя, словно Слатра испустила последний вздох, баюкая… что-то, спрятанное в шелковистых завитках ее некогда мягкого хвоста. Защищенное ее когтем.

Я хмурюсь, вглядываясь в это уютное гнездышко, почти ощущая, как его впадинки и выпуклости прижимаются к моему телу.

Баюкают меня.

Почти ощущаю, как холодная кожа между щелями ее ноздрей прижимается к моему лбу, как затвердевшая кисточка ее хвоста обнимает мою… грудь…

Я отступаю на шаг… другой… втягиваю воздух в легкие, которые, кажется, забыли, как дышать.

Нет…

– Ты с ней знакома, – говорит Каан. Его баритон разрывает тишину, как обвал в горах.

Накрывший меня.

– Я…

Мои мысли устремляются к воспоминанию, которое я давно отбросила, чей труп лежит на берегу моего внутреннего озера, лишенный всех эмоций, которые я вырвала из него, оставив лишь костлявый скелет того, что когда-то могло причинить боль.

Что придавливало меня своей тяжестью.

Я позволяю себе оценить останки этого воспоминания с относительной отстраненностью.

Странный скрежещущий стук пробудил меня от вечного сна. Я впервые открыла глаза, вглядываясь в мир, в котором родилась, сквозь железные прутья того, что, как я теперь знаю, называется клеткой.

Мое резкое пробуждение сопровождалось замешательством, пока я пыталась понять, как я оказалась в своем теле. Как оно работает и двигается. Почему все вокруг расплывается.

Почему тепло.

И при этом я ужасно дрожала. Я думала, что это из-за жары, но теперь поняла, что это не так.

Моя душа содрогалась изнутри.

Я потянулась вперед и обнаружила на моем запястье что-то тяжелое и холодное, – как я теперь понимаю, это были кандалы. Я ухватилась за прутья, пытаясь удержаться в этом странном существовании, где у меня были руки, которые двигались, легкие, которые дышали, и глаза, которые могли видеть, и мой взгляд устремился к источнику звука, который пробудил меня к существованию.

По темной норе мимо места моего пробуждения катили тележку.

В ее углублении лежали зазубренные осколки блестящего серебра, и от них исходил холод, которым хотелось плеснуть себе в лицо.

Осколки были так красивы на фоне полумрака, окружавшего меня, что я сразу же поняла: место моего пробуждения не хорошее, а плохое. Потому что, сколько бы я ни плакала и ни кричала, умоляя существо, толкавшее тележку, подогнать ее поближе, чтобы я могла как следует рассмотреть красивые осколки, к которым мне отчаянно хотелось прикоснуться, оно даже не взглянуло на меня.

Осколки исчезли, и всего через несколько мгновений после этого я поняла, что значит быть пойманной в ловушку.

– Ответь мне, Рейв.

И снова я чувствую себя в ловушке, вынужденная смотреть на то, что способно разорвать меня на части изнутри, если я загляну еще глубже.

Посмотрю еще внимательнее.

Потому что те осколки, которые я увидела, когда впервые открыла глаза в том мире… Теперь я понимаю, что они были найдены одновременно со мной. Вот почему тележка везла их мимо моей камеры. Их только что вытащили из снега, затащили внутрь горы из камня и льда, в чреве которой кипело пламя.

– Ты. Ее. Узнаешь?

Я оставляю болезненное воспоминание там, где оно и должно быть.

Внутри.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – огрызаюсь я, разворачиваюсь и бросаюсь к выходу.

Каан преграждает мне путь, его кожаная туника покрыта тонким слоем инея.

Я поднимаю глаза, чтобы встретиться с его огненным взглядом, который так не сочетается с кристаллами льда, покрывающими его волосы и бороду, заставляя их мерцать в лучах света.

–Отойди.

–Видишь ли, я думаю, ты лжешь.– Он делает шаг вперед, излучая безграничную энергию огромного зверя в расцвете сил. Энергию, которую невозможно игнорировать.– Я думаю, ты знаешь эту луну лучше, чем кто-либо другой.

Внутри меня, из глубины моего озера, что-то одобрительно рычит. Я игнорирую гул признания, сосредоточившись на гневе, разрастающемся в моей груди, как шар драконьего пламени.

Моя нога скользит назад, а верхняя губа приподнимается, обнажая клыки в оскале.

– Я думаю, что этот зверь обнимал тебя на протяжении сотни фаз, вдыхая жизнь в твое изломанное тело, пока вы обе не упали с неба. Думаю, ты вырвалась из могильного камня Слатры, как вылупившийся дракон…

–Ты совершенно безумен, – шиплю я, сталкиваясь спиной с луной.

– Правда? – Он нависает надо мной, как скала, сверля меня взглядом, который высасывает весь кислород из моих легких. – Потому что я знал женщину, которая погибла. Трагически. Чье безжизненное тело унесла в небо обожающая ее тварь, которая сейчас за твоей спиной, вместе с моим вырванным сердцем в ее гребаном кулаке, – хрипит он, поднимая руку, сжатую в кулак, и потрясая ею перед моим лицом. – Ее звали Эллюин, и она смеялась вместе с ветром и плакала с дождем. Она гневалась вместе с огнем и рычала вместе с землей. Ее сердце билось синхронно с…

–Хватит.

Он рычит, и раздается щелчок. Он произносит слово, которое я не слышу из-за своего бешеного пульса, и пламя оживает в его руке.

Мое тело замирает, парализованное обжигающим зрелищем. В окружающей нас пещере царит глубокая, почти осязаемая тишина. Тишина, которая, кажется, исходит… изнутри.

Меня.

Как будто я поглощаю звук. Впитываю его.

Каан подносит пламя так близко к моему лицу, что я уверена: он вот-вот проведет им по моей коже. И я начинаю осознавать, что нечто внутри меня наблюдает за происходящим.

Прислушивается.

– Посмотри мне в глаза, Лунный свет, прямо в душу, и скажи, что ты не слышишь шипящих криков этого огня. Посмотри мне в глаза, отточи эти слова и не моргай, когда будешь вонзать их в мое сердце.

Я изо всех сил пытаюсь собраться с духом, чтобы сказать ему именно это. Что его пламя не кричит, не шипит и не плюется. Это всего лишь пламя, и оно делает только одно.

Оно обжигает.

– Убери свое пламя, сир. Или я уберу тебя, – рычу я с беспощадной уверенностью, осознавая, что моя Иная находится на грани того, чтобы вырваться на свободу. Я могу быть категорически против причинения вреда этому человеку, но я не могу отвечать за… нее. – Это обещание.

Между его замерзшими бровями пролегает морщина.

Он отдергивает руку, сжимает ее в кулак – и на меня обрушивается холодный поток облегчения.

– Кто причинил тебе боль?

–Мне не причиняют боль, король Пекла. Меня закаляют. И нет – твое ручное пламя не пело мне. Ни капельки. Иначе я бы спела ему во весь голос и приказала покончить с собой в луже.

Он хмурится еще сильнее, его рука поднимается – словно для того, чтобы коснуться моей щеки. Как будто он хочет прикоснуться ко мне, но боится, что я могу ее отрезать.

– Не лги мне, Лунный свет. Лги всему миру, но, пожалуйста, не лги мне.

– Перестань говорить со мной так, будто ты меня знаешь. Ты не знаешь. Даже если я и упала с твоей драгоценной луной, я ничего тебе не должна. Эллюин мертва.

– Остановись.

Его слова приказывают. Его глаза умоляют.

Все это отскакивает от моей брони, как стрелы, которые я ловлю и вонзаю ему между ребер.

–Спасая мою жизнь, утаскивая меня в свое большое прекрасное королевство, где все тебя обожают, ты не сможешь воскресить ее. Я не твоя и никогда не буду.

Он отступает назад, оставляя меня распростертой на застывшем крыле Слатры. Позволяя мне впервые вдохнуть полной грудью с тех пор, как мы столкнулись.

Не обращая внимания на неприкрытую боль в его глазах, я устремляюсь к лестнице, ни разу не оглянувшись. Каждый шаг наверх уводит меня все дальше от уютного гнездышка прохлады.

Я игнорирую тоскливое чувство, которое пытается заставить меня обернуться, перелезть через сложенное крыло, свернуться в углублении и заснуть в каменных объятиях дракона.

Больше всего я игнорирую ощущение, что каждый шаг наверх – это еще один шаг, отдаляющий меня от истины.

Вместо этого я избавляюсь от мимолетных проявлений привязанности и любопытства, сворачиваю их в сверток, затем привязываю к камню и обнаруживаю, что мое внутреннее озеро уже растаяло у берега. Во льду образовалась удобная прорубь, и мне легко выбросить очередное воспоминание.

Я мало во что верю, но знаю, что с неизвестным нужно обращаться осторожно – как с драконом. Не приближайся к ним – и они не нападут. Вы можете существовать в гармонии целую вечность, если никто не будет делать резких движений.

Попытаетесь забраться им на спину или украсть яйца? Что ж.

Скорее всего, вы умрете.

Так уж случилось, что мне нравится жить в полном забвении. Это одиноко, но одиноким нечего терять.

Меня это вполне устраивает.

Я вырываюсь из тоннеля навстречу яростному ветру. Проскочив мимо низкого свода из больших круглых листьев, я устремляюсь к двери в покои Каана.

–Я знала, что не должна была идти за ним,– бормочу я себе под нос. Когда это было хорошей идеей: идти за кем-то в темный тоннель со словами «это здесь, внизу»?– Идиотка!– выкрикиваю я, вбивая это слово в мозг, как гвоздь, который, очевидно, расшатался и привел меня в пещеру с покойным мунплюмом, который, по мнению Каана, был моим. Тот самый мунплюм, что изображен на его спине,– осознание этого грозит пронзить мое сердце насквозь, оставляя меня с еще одним свертком, который мне придется выбросить в ледяную пустоту.

Зарычав, я бью себя по лицу. Сильно.

Идиотка, идиотка, идиотка.

Я проношусь через гостиную, хватаю свою сумку и, откинув клапан, направляюсь к книжной полке, чтобы стащить несколько клинков из драконьей чешуи и парочку железных, потому что, несмотря на проблемы с мозговой деятельностью, я невероятно сообразительна.

Я уже почти у двери, когда Каан преграждает мне путь. Как будто сам Райган только что перекрыл мне выход, с нутром, полным пламени, и огнем в глазах.

– Уйди с дороги, – рычу я, окидывая взглядом его по-звериному красивые черты, застывшие в каменной хмурости.

Он хватает меня за руку и вкладывает в ладонь небольшую кожаную сумку, в которой, как я подозреваю, находится значительное количество золота.

– Кровавик, – говорит он. – Он понадобится тебе, когда ты пересечешь границу.

– О…

Предусмотрительно.

Он обнимает мое лицо ладонями, заставляя меня замереть. Притягивает меня так близко, что наши носы соприкасаются, а его прерывистый вздох – слишком желанное тепло на моей коже.

– Гонись за смертью, Эллюин Рейв.

Судорожный стон пронзает мое горло, словно лезвие, – острые края проникают глубоко.

Эллюин Рейв…

– Проведи свою жизнь в одиночестве, вечно задаваясь вопросом, почему ты кричишь во сне. Призывая того самого мунплюма, которого я последние двадцать три фазы собирал по кусочкам, надеясь, что это принесет твоему духу покой. И все потому, что ты так невероятно любила этого зверя, – произносит он, качая головой, – я знал, что тебе будет больно, когда ты узнаешь, что она разбросана по всему миру после того, как падальщики разорили зону ее падения.

– Я…

Мои слова замирают на кончике языка, когда он берет мою руку и подносит ее к своему сердцу, проводя подушечкой большого пальца взад-вперед по расцарапанной коже сбоку от моего ногтя.

Его взгляд умоляет, а голос наполнен невыносимой печалью, слишком тяжелой, чтобы ее вынести:

– Гонись за смертью, Лунный свет. И я молюсь, чтобы твоя жажда крови принесла тебе то же чувство покоя, которое я испытываю, просто зная, что ты существуешь.

Он целует меня в висок, так быстро и легко, что я едва замечаю это, и уходит. Пока он не исчезает в тени соседней комнаты, призрак его поцелуя все еще остается на моей покрытой мурашками коже.

На мгновение я задумываюсь о том, чтобы броситься за ним. Спросить, была ли у Эллюин фамилия Рейв, если вдруг когда-нибудь мне захочется откинуть завесу со своего прошлого, которое, несомненно, сгорит, как и все остальное.

Я поднимаю руку. Дотрагиваюсь до виска.

Отдергиваю руку.

Нет.

Зарычав, я сжимаю в руке сумку с кровавиком и выбегаю в открытую дверь, надеясь, что вольер еще не закрылся на время сна. Что молтенмау уже оседлан и ждет меня, готовый к быстрому бегству из этого прекрасного, завораживающего места, где слишком много черных дыр, чтобы их вынести.

И только когда я иду по скалистому берегу Лоффа к западной оконечности бухты, куда меня тянуло с самого приезда, – городской вольер остается у меня за спиной, – я понимаю, что пока не собираюсь уходить…

Еще одно чужеродное побуждение, которое, без сомнения, укусит меня за задницу.

Прошло некоторое время с момента моей последней записи. Мое внимание занято… кое-чем другим. Я запуталась в паутине замешательства. Только так я могу описать чувство в своей груди.

После первого урока боя с Вейей под суровыми лучами Домма – что, кстати, оказалось далеко не так просто, как я думала, – я шла по залам Имперской Цитадели. Тело болело, пахло припарками от солнца, которые Вейя всегда наносила на меня, прежде чем я выходила на улицу. Я подошла к решетчатой двери, ведущей в вольер Слатры. Только она была закрыта.

Заперта.

Возле двери сидел мужчина, которого, как я теперь знаю, зовут Каан Вейгор – старший сын короля, совсем недавно вернувшийся с Болтанских равнин, чтобы присматривать за Доммом, пока его Паха помогает Тироту закрепиться в Аритии.

Я увидела его впервые с тех пор, как он бросил меня в ванну, а потом удрал, предоставив Вейе сомнительное удовольствие отмыть меня.

Он сидел на земле, а на коленях у него лежал красивый струнный инструмент, вырезанный, судя по всему, из янтарного дерева. Такой глубокий красноватый оттенок, словно застарелая кровь. Он извлекал простую мелодию из трех толстых струн, его пальцы двигались так изящно, что мне казалось, будто они перебирают струны моего разбитого сердца.

Он не смотрел на меня, но инструкции были понятны по ключу рядом с ним. А также по огромной миске с красным рагу и куску хлеба, лежащему на подносе на полу в другом конце зала.

Я бросилась к ключу, но он схватил меня за руку, причем хватка его была такой сильной, что я сразу поняла, как легко он может переломать мне кости.

Он велел мне сначала поесть.

Во-первых, кто так делает?

Во-вторых, я ем по настроению, как и Маха. От этой штуки на голове меня тошнит девяносто процентов времени. Это не способствует аппетиту.

Я не стала говорить об этом Каану Вейгору. У него был такой взгляд, будто это не имело значения. Правила бы не изменились. И технически, пока его Пахи здесь нет, я живу под крышей Каана.

По правилам Каана.

Какая чушь.

Взбешенная, но сгорающая от желания вернуться к Слатре, я сделала так, как он просил: проглотила рагу до того быстро, что поняла, насколько оно жирное и острое, только когда было уже слишком поздно и в моем бурчащем нутре загорелось маленькое солнце. Я добежала до уборной как раз вовремя, чтобы меня вывернуло наизнанку. По крайней мере, так мне показалось.

Когда я вернулась, дверь была не заперта.

Каан ушел.

На следующий дей он снова был там, но на этот раз с гораздо меньшей порцией гораздо более нежного рагу, которое почти напомнило мне о доме своими нотками луковицы джамплина и морозного фрукта. Еще было молоко, которое избавило мой рот и живот от лишних специй.

С тех пор каждый сон проходит по одной и той же странной схеме: я сижу в его давящем присутствии и набиваю живот едой, которая наполняет меня силами.

Мы не разговариваем. Он просто играет, пока я ем и зарабатываю ключ, который отпирает вольер Слатры. Потом я ухожу, и аккорды его музыки преследуют меня, когда я прижимаюсь к хвосту Слатры и засыпаю, убаюканная его баритоном…

Я не понимаю, что он делает. Зачем он это делает.

Не понимаю, почему я начинаю ждать этого с нетерпением.

Солнечные лучи бьют мне в лицо, когда я поднимаюсь по неровной лестнице, вырубленной в склоне горы. Моя тяжелая кожаная сумка бьется о ноги при каждом шаге. Аврора еще не взошла, город спит, воздух влажный после ливня.

Объективно мне следует подождать несколько циклов, прежде чем отправляться в Аритию на поиски дневника Эллюин. Подготовиться к долгому путешествию. Но у меня терпение как у саберсайта и вдвое больше энергии: мне не выдержать бессонный сон, полный беспокойных мыслей и зуда в ногах. Так что в конце концов я сдалась и собрала сумку.

Тропинка уходит влево, а затем переходит в широкую каменную площадку, на которой расположены несколько крупных нор. Подобно ячейкам пчелиного улья, вольер устроен в склоне горы и содержит двести двадцать семь отверстий самых разных форм и размеров.

Одни саберсайты предпочитают прятаться в глубине горы, другие – нет. Одним нравится свободное пространство, другим – тесное и уютное, чтобы они могли наполнить нору пламенем, а затем свернуться калачиком, прижавшись к почти расплавленным стенам, как будто они все еще в яйце.

Как Райган, очаровательный монстр.

Я улыбаюсь этой мысли, убирая волосы за ухо, но тут же другая мысль стирает улыбку с моего лица.

–Проклятье,– бормочу я.– Щипцы для клещей.

Я их упаковала? Не могу вспомнить. Может, Каан и не против доставать их голыми руками, но у меня никогда не получается. Головка всегда отрывается, и тогда мне приходится лезть туда пальцами и вытаскивать ее.

Я опускаю сумку на землю и склоняюсь над ней, перебирая вещи, которые не помню, как сюда запихнула: понятия не имею, зачем мне две вилки.

У моего гиперактивного и невыспавшегося мозга были свои причины, я уверена.

Я продолжаю рыться в сумке, стараясь не смотреть направо. На нору, которая была заброшена с тех пор, как мне исполнилось пять фаз.

Пока я засовываю руку и ощупываю дно, мои мысли затягивает черный смог, вызванный взглядом, брошенным на большую колючую луну, расположившуюся прямо над Цитаделью. Чуть ниже, чем другие луны в небе.

Джого.

Любимый дракон Махи, которого она выхаживала, когда нашла его выкинутым из гнезда птенцом.

Мне сказали, что после ее смерти Джого отказался покидать большую круглую нору справа от меня – это ненормально для саберсайтов, поскольку они любят менять норы чаще, чем хатлкрабы сбрасывают панцири. Именно поэтому здесь так много нор. Чтобы наши очарованные звери были довольны и не оплакивали места своего вылупления.

Нежелание Джого выходить из норы было первым признаком того, что что-то не так. Он впал в свою собственную форму траура.