— Ну и кароче, пошла тусовка, ага. Это, типа, кароче, подходит бабка такая к стиляге и такая — как типа на проспект Горького пройти. А чувак на нее зырит и такой — ну, во-первых, не на проспект Горького, а на Пешков-стрит, во-вторых, не дойти, а кинуть кости, а в-третьих, вон у мента спроси. Ну типа бабка к менту подходит и такая — слышь, легавый, как мне кинуть кости до Пешков-стрит? А мент на нее позырил и такой — хиппуешь, клюшка? Хаааагаааахаааа…. — оскаливает зубы стоящий рядом высокий тип. Он весь как будто состоит из шарниров и суставов и все время дрыгается, дергается и мотыляется из стороны в сторону, постоянно ухмыляется и пытается балагурить, но получается у него не очень.

В его плюс Лиза пытается отнести то, что он — высокий и у него длинные волосы на затылке, а на макушке — поднятые вверх, что делало его похожим на модного певца зарубежной эстрады. Кожаная куртка, джинсы, кроссовки заграничной фирмы — все это указывало на то, что парень был не из простой семьи. Впрочем, Лиза и сама была «упакована», если говорить языком этого слоя общества, на ней тоже были джинсы и белая «дутая» курточка, такие же сапожки-«дутики».

— Классно, чё… — говорит Лиза, отводя глаза в сторону. Если бы не ее внутреннее упрямство, она бы давно взяла Инну за руку и утащила отсюда, потому что на «сейшне», как называли эту тусовку в подвале многоэтажного дома — было откровенно скучновато. Полутьма, вспышки цветомузыки и стобоскопа, явно стыренного из кабинета физики, какие-то мутные типы со стеклянными глазами, девушки с яркой помадой и размазанной тушью, табачный дым, висящий так, что хоть топором руби, какой-то чел в тельняшке и с совершенно лысой головой лежит у стены и люди спокойно перешагивают через него. В динамиках гремит музыка, качество такое плохое что едва слышно мелодию, а слова тем более не разобрать.

— Эта… чего… ты кажись чувиха что надо. При манях и связях. — выдает стоящий рядом тип и снова ухмыляется. — Ну сюда кто попало не ходит, ага. Что, типа не хочешь подкинуться? Чтобы веселей было? А то бери свою кентессу и на хату-малину кости кинем, не? Прошкандыбаем, видак позырим, пузырь винишка раздавим, тоси-боси, а?

— Неохота… — она со знанием дела лопает розовый пузырь жвачки. — Видак и у меня дома есть.

— О! Наша тема. Сразу видно, что клевая герла, — тип качает головой. — А то в прошлый раз тут такая крокодила ходила, мамма мия! Не, упакованная, типа марафетка, в джинсе, на шузах, но крокодила. Но ладно видак, у меня такие кассеты есть, что офонареть! «Греческая смоковница», не видела небось ни разу!

— Видела, — обламывает типа Лиза. — Бывай, я на улицу, воздухом подышать. — она оглядывается по сторонам в поисках Инны. И куда она подевалась?

Она идет вдоль стены. Разглядывая дергающихся в пароксизме танца людей, вспышки стробоскопа как будто заставляют их замирать в разных неестественных позах, с выкинутыми в стороны руками и согнутыми ногами, с разлетающимися в стороны волосами, с висящими в воздухе клубами табачного дыма. Тудум-тудум-тудум-тум — ритмично бьет бас из динамика.

— I’ll never be Maria Magdalena! — провозглашает Сандра и Лиза — ныряет в коридор, убедившись, что Инны нет на танцполе. Грязные бетонные ступени, валяющиеся повсюду окурки, на площадке — стоит компания из трех человек, две девушки и парень, все трое курят и хохочут в голос, не обращая внимания на Лизу. Она поднимается по лестнице, протискивается мимо компании, парень — отступает в сторону, освобождая проход. Она — кивает в знак признательности.

— You’re not good, can’t you see? Brother Louie, Louie, Louie! — звучит в спину из двери снизу. Она поднимается по ступенькам, толкает дверь. Свежий воздух ударяет ее в лицо, она моргает, пытаясь увидеть хоть что-то в сумерках двора многоэтажки. Откуда-то сбоку доносится взрыв хохота и она — морщится. Делает шаг вперед и оглядывается внимательней. Справа, у подъезда стоит компания, человек пять-шесть, там и тут горят огоньки сигарет, раздается смех и чей-то захлебывающийся голос рассказывает про то, что Тамарка натворила в прошлые выходные.

Она поворачивает голову. Так и есть, у торца дома, у скамейки — стоит парочка. Он — нависает над ней как будто что-то мурлычет на ухо. Она — кокетливо подается назад… но лишь слегка.

— Коломиец! — повышает голос Лиза и упирает руки в бока: — а ну отстань от парня!

— Что⁈ Лиза! А, вот ты где? А я-то искала тебя, искала… — раздается оправдывающийся голос.

— Ага, вижу, как ты искала, вся обыскалась… — хмыкает Лиза, подходя к парочке: — что это за чел хоть?

— … слышь, ты чего такая дерзкая, а? — из полутьмы в свет одинокого фонаря всплывает лицо. Ничего такое лицо, думает Лиза, умеет Инна себе парней находить, все до одного красавчики, тот же ее старшеклассник Андрей или вожатый Леха… да и этот тоже — высокий, темноволосый и не дергается весь как тот тип внизу.

— Это моя подруга. — говорит Инна, пытаясь сгладить неловкость: — Лиза. Яна с Ксюшей не пошли сегодня гулять, так что мы вдвоем, вот. Лиза — это Джон.

— Джон? — приподнимает бровь Лиза.

— Джонни.

— Ну… приятно познакомиться, Джонни. — она протягивает руку.

— Вообще-то я Женя. Но прозвали Джоном. — он пожимает ее руку в ответ: — тоже приятно. А чего не танцуешь там, внизу? Ты… — его взгляд скользит по ней, по джинсам, по «дутой» белой курточке, сумочке через плечо и останавливается внизу, на сапожках-луноходах. — Ты, судя по всему, упакованная…

— Неохота, — пожимает она плечами. — да еще и пристают мудаки всякие. Коломиец! Я домой пошла, хватит с меня на сегодня.

— А… может ещё потусим? — предлагает Инна, — Время-то детское.

— Не. Меня тут уже два раза на «Греческую Смоковницу» приглашали и предлагали за углом отсосать. Только когда я сказала, что в восьмом классе учусь — отвалили.

— Кхм. — сказал Джон и, кажется, слегка побледнел.

— Да ты не ссы. — сказала Лиза, — Инна — моя старшая сестра, ей уже восемнадцать есть. Точно, Ин?

— Эээ… ну…

— А давайте я вас до дома лучше провожу? — тут же вызвался Джонни, — так поздно, а вы гуляете… девочки. Ваши родители знают вообще?

— Лизка! Вечно ты все портишь! — топнула ногой Инна. Лиза закатила глаза и взяла подругу за руку.

— Да нормально все. — сказала она: — если вы никому не скажете, то и я не скажу. По обоюдному согласию… за это же вроде срок меньше дают?

— До свидания, девочки! — и Джонни исчез в темноте со скоростью убегающего зайца. Лиза посмотрела ему вслед. Инна больно дала ей в плечо кулаком.

— Ай! Коломиец!

— Дура ты Лизка. Он такой красивый был, еще бы чуток и мы бы поцеловались! — выписывает ей подруга. — Если у тебя личная жизнь не удалась, это не повод все остальным все портить! И вообще, чего ты на улицу выперлась, танцевала же там внизу, я видела!

— Надоело, — Лиза потирает плечо, — А ты больно дерешься, Коломиец. Аж руку отсушила. Как я теперь буду домашку писать?

— Так тебе и надо! Лучше бы вон с тем высоким с хаером зазнакомилась! Он же к тебе клеился!

— Пфф… он тупой как пробка. «Типа, ну чё-каво, кинули кости ко мне на хату, пожамкаемся». У них там компашка собралась, они в «Ромашку» играют.

— В «Ромашку»? Это когда ложатся кругом девочки, а сверху — кругом мальчики и трахаются по часовой стрелке?

— Вот по часовой они трахаются или против — я без понятия. И были бы еще принцами все, так у некоторых такие рожи… Не, ну их. Мне только в КВД в очереди сидеть не хватало.

— Ну… я, конечно, за шоковую терапию и клин клином вышибают, но не кучей клинов же! Так и порваться можно. Правильно сделала тогда. — моргает Инна, — Что делаем дальше? Точно не будешь никого искать? Там вроде были ничего парни, постарше.

— Любой нормальный парень, узнав сколько нам лет делает ноги как истребитель на старте. А ублюдков мне не надо. Только Виктор Борисович…

— Лизка! Вот не надо! Ты снова?

— … но я же права! Только он один ко мне нормально относился! Даже зная сколько мне лет!

— Ай, ты тупая овца, Нарышкина! Да он так к тебе относился, потому что был обязан! Он же учитель! Был!

— А потом? Потом, как его уволили? Все равно он всегда был ко мне добр и внимателен и…

— Боги! Да он просто был вежливым, как до тебя это не доходит⁈ Ты — малолетка сопливая, а он — мужчина уже! У него своих баб вокруг целая волейбольная команда с медиком в придачу! А тут ты лезешь со своими чувствами! И так из-за тебя его со школы погнали, ты хочешь, чтобы и посадили вообще⁈ — не выдерживает Инна и тут же — жалеет о сказанном. Лиза стоит так, как будто ее кувалдой по голове ударили. Инна сглатывает.

— … ну… я в общем не совсем то сказать хотела… — медленно говорит она, — Ты не подумай, на самом деле ты не виновата в том, что…

— Ты и правда так думаешь? — задает вопрос Лиза, ее глаза взблескивают в свете уличного фонаря, изо рта вырывается пар.

— Послушай, Лиза…

— Ты. Правда. Так. Думаешь? — четко, выделяя каждое слово говорит Лиза. Инна вздыхает. Опускает голову. Молчит.

— Вот значит как. Бывай, Коломиец, ты мне — не подруга больше!

— Лиза! Да постой ты!

— Все. До свидания. — Лиза разворачивается и шагает обратно, в полутьму подвала, навстречу ритмичному «тумс-тумс-тумс». Внутри у нее кипит темная ярость, будет она ее поучать! Инка — лицемерка! Сама на летних каникулах в лагере сосалась с вожатым, давала этому старшекласснику Андрею в нее пальцы засовывать за гаражами, а вот против Виктора Борисовича у нее всегда есть что сказать! Она толкает дверь, спускается вниз по бетонной лестнице, загаженной окурками и плевками, останавливается на площадке, где стоит компания, теперь это три парня в темных куртках и кепках, они пьют из горла портвейн и о чем-то громко гогочут.

— А ну дай сюда. — она забирает бутылку у ближайшего и, запрокинув голову — отпивает полный глоток из горла.

— Ты смотри, какая понтовая края, — оскаливается тот, у которого она и забрала бутылку: — это наш портвейн, девчуля. Чем расплачиваться будешь?

— Вот этим. — прежде чем она успевает испугаться своих же действий — она напирает на парня грудью, хватает его за шею и решительно — засовывает язык ему в рот. Во рту парня отвратительно, горький вкус сигарет и чего-то кислого, но она не сдается. Подавив рвотный рефлекс она — прижимается к нему и засасывает уже его язык к себе в рот.

— Нихрена себе, Пашка дает! — восхищенно воскликнул кто-то рядом. — Зырь, какая телка ему на шею сама прыгнула! Паха! Делись с обществом!

Она отрывается от «Пахи» и снова подносит ко рту бутыль. Теперь нужно смыть этот отвратительный вкус, смыть и забыться…

— Эй! Руки прочь от крали! Она — моя! — говорит «Паха». — Куда ты грабли потянул, торчок? Щас как дам по бестолковке! Э, слышь, ты чё, совсем оборзел?

— Да все ровно, Паха, твоя так твоя, чего кипятишься? Как леди решила так пусть и будет… — пожимает кто-то плечами совсем рядом.

— Ну или если красавице не так важен Паха… потому, как портвейн и у меня есть. — предлагает кто-то другой. Мир перед глазами у Лизы начинает кружиться.

— Паха… мне не важен, — говорит она, подаваясь вперед и опираясь на плечо «Пахи». — мне важен принцип, ясно? А ну, дай… — она вынимает изо рта у кого-то сигарету и разглядывает ее на свет. — Ту сто пятьдесят четыре, серьезно?

— Ну так мы тут не мажоры… — гудит кто-то из угла. Она запрокидывает голову и обнаруживает что бутылка с портвейном пуста. Из угла молча протягивают еще одну.

— Ладно, — она затягивается сигаретой и закашливается. Кто-то услужливо подает ей отрезанную половинку консервной банки, служащей тут пепельницей и она — сплевывает туда и давит в ней окурок. Отпивает из горлышка у услужливо поданной бутылки и громко — срыгивает, не скрываясь и не закрывая рта рукой. Кто-то смеется рядом.

— … какого хрена она меня поучать будет, а? — спрашивает она у улыбающихся ртов вокруг. — Кто она мне такая вообще? Мамка? Тетка? Я — уже взрослая и в состоянии принимать свои решения!

— Точно.

— Правильно.

— Идут они нахер.

— Ты тут одна, девчуля?

— Иди сюда, моя хорошая…

— … а я ей говорю, что она — дура! И… — Лиза понимала, что делает что-то не так, что наверное сейчас бы ей замолчать и уйти, но она продолжала говорить, пить и смеяться, а улыбающиеся рты становились все ближе и ближе.

Вдруг почувствовала, как чужие руки лезут к ней в куртку, стягивают джинсы, грубые, сильные.

— А ну-ка, уберите руки! — крикнула она, но никто ее уже не слушал. Она дернулась, но руки были сильны, и она вдруг поняла, что все. Она ничего не сможет сделать, их много, они сильные, а она — слабая. Эти руки как будто были сделаны из железа, а мир вокруг — кружится и она уже не понимала, что происходит, а воздуха в груди оставалось все меньше и меньше…

— Руки прочь! Пустите ее! Вы знаете, кто ее отец⁈ Она школьница, идиоты! Хотите сесть⁈ Руки убрал, сказала!

— Эй, она сама приперлась! Ты чего лезешь, мочалка?

— Слышь, ты чего дерзкая такая, а?

— Менты идут! Шухер!

— Руки млять! Так вам и надо, ушлепки, бегите! — звучит знакомый голос. Мир все еще кружится рядом, но теперь она хотя бы может дышать полной грудью…

— Инка! — поднимает она голову. — Ик! А я думала, что ты домой ушла…

— Дура ты Лизка! Вставай! Вставай, побежали отсюда, не дай бог они вернутся!

— Так менты же идут…

— Никто никуда не идет это я их на понт взял! — еще один голос рядом, это же он кричал «Шухер», подумала она. Мир сузился для нее в туннель и там в конце туннеля она увидела знакомое лицо.

— О, Джонни! Ик! — сказала она. — Джонни, Джонни… ик! Ача-ача… я домой хочу. Инна?

— Давай я ее понесу.

— Не боишься, что посадят?

— Вот ты язва-то… современные школьницы все такие?

Глава 3

За окном поезда проплывали телеграфные столбы, разворачивался сельский пейзаж с полями, речушками и редким лесом. Вот промелькнула деревушка, несколько дворов с потемневшими от времени заборами и покосившимися воротами, сразу за деревней показалось местное кладбище, железные оградки, выкрашенные в синий цвет, надгробия с красными звездами и выцветшими фотографиями, дорога, шлагбаум, стоящий перед шлагбаумом мотоцикл с люлькой. Из люльки задорно махали рукой проходящему поезду, и Николай поймал себя на том, что ему тоже хочется взмахнуть рукой в ответ.

Мерный стук колес успокаивал, ту-дук-ту-дук, ту-дук-ту-дук. На столе, на развернутой газете «Правда» между ним и его случайным попутчиком лежала недоеденная курица, три вареных яйца, горка соли и пара пирожков, купленных на перроне. Еще — два граненых стакана в металлических подстаканниках. На подстаканнике спереди был выгравирован несущийся поезд и надпись «Транссибирская магистраль».

— … это если шашлык в уксусе мариновать, то кислятина получится. Мариновать нужно в кефире. Или в газировке. — авторитетно заявляет собеседник, облупливая вареное яйцо и тыча его макушкой в горку соли, насыпанную на статью о ускорении экономики и сборе урожая бригадой Иванищева А. С.

Николай хмыкнул в ответ, поддерживая видимость беседы. Про себя думает, что в Ростов можно было и на самолете улететь, но тогда пришлось бы через детекторы в аэропорту проходить. А он с собой инструменты взял, потому что «Тренер» сказал, что «при необходимости устранить». Нет, он мог бы это сделать любыми подручными средствами, от отвертки и до мотка проволоки, но лучше иметь инструмент и не нуждаться в нем, чем нуждаться и не иметь.

Он посмотрел на своего случайного попутчика, сканируя того на «неправильность». Попутчиком был худощавый мужчина средних лет, с тронутыми сединой усами и волосами, чуть смятыми, с одной стороны, от подушки с наволочкой, такой же надежной и твердой, как и все на железной дороге РСФСР. Попутчика звали Глеб, он был заядлым путешественником по призванию. Колючий свитер крупного вязания, видавший виды рюкзак с алюминиевой рамой, синие «треники» и штормовка зеленого цвета довершали образ советского туриста. Правда в этот раз Глеб Тимофеевич возвращался домой, в Ростов-на-Дону из командировки, добывал для родного «Энергосбыта» детали и запасные части к электрогенераторам, производящиеся как раз на Колокамском металлургическом комбинате. И все в Глебе Тимофеевиче, инженере-наладчике по специальности, работнике отдела снабжения по должности и туристу по велению сердца — было правильно. Торчащие сбоку волосы, примятые подушкой говорили о том, что он едет уже некоторое время и не сильно заботится о внешности, потертая полоска желтого металла на безымянном пальце — о том, что его дома ждет его жена, Тамара, у них счастливый брак вот уже двенадцать лет и трое детей, два мальчика и одна девочка — младшенькая. Как говорит сам Глеб — «два сыночка и лапочка дочка».

В усах у него застряли крошки и маленькие кусочки от съеденного яйца, но Глеб не обращает внимания, видимо запасаясь едой на зиму что твоя белка. И это тоже правильно, было бы неправильно если бы он контролировал себя, проверял как выглядит и стряхнул бы эти крошки. При его внешнем виде, потрепанном свитере с вытянутыми и потертыми на локтях рукавами, с небрежно торчащими и приплюснутыми с одной стороны волосами, синими «трениками» — было бы неправильно если бы он отслеживал как выглядит со стороны.

Можно было бы ехать на машине, думает Николай, слушая излияния Глеба о том как именно нужно готовить еду в походе, с какой стороны ставить палатку и почему гэдээровские рюкзаки такие хорошие, ведь у них есть специальные кармашки сбоку и рама, дающая нагрузку прямо на таз а не на спину.

Поезд замедлил ход, пейзаж за окном сменился на белые пятиэтажки и решетчатые фермы вышек ЛЭП, бетонные стены и трубы, торчащие из-за них и нещадно дымящие черными клубами прямо в небо.

— Крючево. — кивнул собеседник, выглядывая в окно. — Знатный городишко. Я помню в восемьдесят первом сюда приезжал, когда в горы ходили вместе с ребятами из политеха. А погодка выдалась — жуть, мокрый снег с дождем в третий день пошел, когда мы уже палатки разбили на полпути. Пашка Коротков вместе с Романом из Пятигорска потерялись в горах, так мы их двое суток искали! Думали даже спасателей вызвать, но потом они сами к нам вышли, голодные, замершие и злые как собаки. Оказывается, у Пашки ни карты ни компаса с собой не было, Рома ему сказал что он тут каждое дерево знает, но как снег пошел — так пейзаж и преобразился, вот они и заплутали.

Поезд стал замедлять ход. В коридоре хлопнули двери, кто-то затопал ногами, готовясь сходить на станции.

— Угу. — сказал Николай, просто чтобы что-то сказать. — Сложно ориентироваться, когда снег только выпал.

— Вот и я об этом. — пожал плечами собеседник. — Роман себе ногу отморозил, два пальца на левой… думали придется ампутировать, они аж синие были. Но так все хорошо завершилось, потом погодка разговелась и еще три дня — солнышко и жара. Места тут красивые есть, водопады и скальные тропки над ущельями…

Мимо окна купе медленно проплыло бело-синее здание с надписью на фасаде «ВОКЗАЛ». Надпись выше, на самой крыше гласила «КРЮЧЕВО».

— Схожу-ка я покурить на перроне, да воздухом подышать. — сказал собеседник и поднялся, деловито хлопая себя по карманам. — Зажигалочки не найдется?

— Держи. — Николай протягивает ему свою.

— О! Импортная! — Глеб смотрит на дешевую, одноразовую зажигалку фирмы «Bic». — Круто! А ты чего, Коль? Пошли, подышим?

— Сейчас. — кивает Николай. — Не хочу в коридоре толкаться.

— А. Ну стоянка полчаса, еще успеешь. А я погляжу, может чего купить тут можно… — и попутчик сдвигает дверь купе в сторону, выходит в коридор и задвигает ее за собой. Николай выглядывает в окно. Поезд остановился окончательно и где-то там спереди — глухо громыхает, проводники открывают двери и опускают тяжелые ступеньки трапа.

Николай прикусывает губу. Ему придется снова переоценить «Тренера» как игрока и отдельную фигуру. Сперва он решил, что тот — из бывших чистильщиков Бюро, ушел в отставку, как и обещали, получил свое «долго и счастливо» после долгой и тяжелой работы на благо Родины. Но с новыми вводными Николай уже не был так уверен в верности своих выводов.

Нет, он все еще был уверен в том, что Виктор Борисович Полищук — не тот, за кого себя выдает, не тот, кем хочет казаться. Чувство «неправильности» прямо-таки зашкаливало, когда «обычный школьный учитель» оказывался рядом. Обычный учитель физкультуры, закончивший Ленинградский педагогический, даже в армии не служивший, а прошедший военную кафедру, несколько лет работавший в средней школе номер три… ну конечно.

Николай мог сходу перечислить все, что казалось ему неправильным. Те, кто делали «Виктору» новую биографию, как всегда, попали пальцем в небо по самый локоть. Желая не привлекать к нему излишнего внимания, они состряпали ему как можно более скучное прошлое. Им нужно было хотя бы службу в армии ему сделать, службу в армии и желательно — в ограниченном контингенте советских войск в Афганистане. Это было бы логично и понятно. Тогда это выражение бывалого душегуба в его глазах — было бы оправдано. Да, мало кто поймет по одному взгляду что человек напротив — опасен и что при необходимости он тебя прирежет и глазом не моргнет, а следующим вечером ляжет спать совершенно спокойно и его не будет мучать достоевщина из разряда «тварь я дрожащая или право имею?». По взгляду ясно — этот даже не задумывается о таком, искренне полагая что имеет право судить, выносить приговор и приводить его в исполнение.

Идиоты. Николай покачал головой. В Бюро как обычно — на каждого мудреца довольно простоты. Им надо было написать «Виктору» службу в армии и Афган. А еще — сделать ему возраст, соответствующий его личности. Нет, он согласен, выглядит «Тренер» на двадцать пять, но этот взгляд, эта циничная усталость, порой проскальзывающая в разговоре, неизменно выдает в нем человека постарше. И конечно же — его движения. Николай помнил, как именно двигаются люди, которым «ставят» вот такую походку. Которые автоматически, не раздумывая об этом — выбирают куда поставить ногу чтобы не хрустнула ветка, не зашуршала листва, мягко. С такими ничего не услышишь, как он вдруг — уже у тебя за спиной. А уж подпустить такого к себе за спину если дело серьезное — это все. Конец.

Он вздохнул. Нет, он понимает ребят из Бюро, сделать «Виктору» биографию из разряда «тридцать пять лет, служил в Афгане, владеет единоборствами» — это все равно как знак на весь лоб повесить что он отставник из соответствующей организации. Несоответствия между его личностью и биографией увидят только те, кто умеет «читать» людей, а таких в провинции немного.

Так думал он раньше. Отставник, выпросивший у Бюро право на «долго и счастливо», залегший на дно. В Бюро ходили слухи про таких агентов, но это все было на уровне городских легенд. Тем не менее такой человек был нужен Семье и сейчас Николай мог бы даже расцеловать придурка Давида, полезшего к этой учительнице и получившего на орехи от отставника Бюро. Благодаря его неуклюжим попыткам залезть в трусики к «англичанке» Николай и вышел на «Тренера». То, что он не Конторский, а именно из Бюро — было понятно сразу. Контора работает внутри страны, они расслаблены и слишком уверены в себе, за их плечами вся мощь Конторы, МВД и армии. А вот ребята из Бюро работают там, где вызвать на помощь наряд милиции или группу спецназа «Альфа» — не выйдет. За Железным Занавесом каждый сам по себе. Так что тех, кто из Бюро видно сразу — они не расслабляются. Потому-то им и нужна отставка.

Но как оказалось — он ошибался. Не в том, что «Тренер» — профессионал из Бюро, нет. В том, что — отставник.

Он засомневался еще когда «Тренер» дал ему наводку на цель. Убийства девушек, совершенные с предельной жестокостью, скрываемые от общественной огласки подробности — чтобы не вызвать панику. На какое-то время он выстроил себе в голове теорию — откуда «Тренер» знает кто именно стоит за этим. Все было просто — это был такой же отставник, как и сам «Тренер». Тоже работавший чистильщиком Бюро, вот только в отличие от него — полюбивший свою работу. Скорее всего — уволенный из рядов после «перегибов». Отправленный в отставку с новой биографией, фамилией и может быть даже новой внешностью. Но не сумевший адаптироваться к мирной жизни по эту сторону Занавеса. Сорвался. Раз, другой, третий. Бюро не станет искать, не станет вмешиваться… тем более что сведения о таких людях даже внутри самого Бюро — уничтожаются. Правило святого Матфея внутри спецслужбы — и пусть левая твоя рука не ведает что творит правая.

Но «Тренер» понял кто это и откуда-то добыл сведения о новой личности убийцы. Точно так же, как он сам теперь «Виктор», тот теперь «Андрей». Задача, поставленная перед Николаем, была проста — найти, отследить, сообщить «Тренеру». Если «Андрей» предпримет попытку напасть на кого-нибудь — спугнуть. При крайней необходимости — устранить.

Он не хотел этим заниматься, в конце концов в Бюро он учился на агента влияния, а не на чистильщика, но потенциальная выгода перевешивала все. Так «Тренер» станет должным ему и Семье, а это сейчас важнее всего. С таким союзником рядом он сможет взять всю власть в Семье в свои собственные руки… постепенно, не сразу, но сможет. Дайте ему год-другой…

Однако, когда «Тренер» заговорил о второй цели, Николаю пришлось задуматься о том, что он сделал неверные выводы. И это грозило как ему лично, так и всей Семье.

Потому что если знания «Тренера» про «Андрея» можно было оправдать личным знакомством с отставным чистильщиком из Бюро, то информированность в этих областях была слишком специфической.

Ни школьный учитель физкультуры, ни тренер волейбольной команды и даже бывший работник Бюро — никто из них не мог знать, что в городе Припять, на Чернобыльской АЭС стоят реакторы РБМК-1000. Такое не печатается в открытых источниках, хотя по большому счету и не является государственной тайной. Но это ладно. Имена и фамилии тех, кто работает на станции — их тоже в общем можно достать, хотя это уже ведомственная информация, защищенная грифом «для служебного пользования». И это ладно. А вот конструкция самого реактора, наличие системы аварийной защиты АЗ-5, конструкция ТВЭЛов, стержней управления и защиты (СУЗов) из боросодержащего карбида… и тем более тот факт, что на кончике каждого стержня СУЗ есть графитовый наконечник — это все уже было под грифом «секретно» и даже «совершенно секретно». Добыть такие сведения отставник никак не мог.

Николай мог себе представить, что если бы «Тренер» посвятил этому достаточно времени — то сумел бы что-то достать, обычными методами чистильщиков — похитить членов семьи, угрожать инженерам, у которых есть уровень доступа, присылать отрезанные пальцы, а потом — убить всех, заметая следы… но следы все равно остались бы! Да, они бы не вели к конкретному человеку, но пропажа такого уровня специалистов и документов — поставила бы на уши всю Контору от Калининграда и до Магадана! Ничего такого не наблюдалось, а следовательно информация была получена другим путем.

И единственный вменяемый вариант, при котором у «Тренера» на руках оказались бы сведения такого уровня секретности… только в одном случае это было возможно. Если он действовал не в одиночку.

А это значит, что «Тренер» — не отставник. Он продолжает работать на Бюро. Варианты с зарубежными спецслужбами, с ЦРУ, Моссад и Ми-5 Николай отмел сразу же. В Бюро не идиоты работают, и они бы не позволили своему бывшему специалисту… хотя черт его знает. Но такая теория противоречила Бритве Оккама, все равно как предположить, что «Тренер» на самом деле агент инопланетян или там путешественник во времени.

Самая верная теория та, которая проще всего. Итак — он на самом деле не ушел в отставку, а лег на дно как «спящий» агент Бюро внутри страны. Контора и Бюро всегда конкурировали везде где только можно, вот потому ему выдали новую биографию и личность. Он действует в интересах Бюро, но негласно. Если Контора все же сумеет его вычислить — в Бюро отвернутся и плечами пожмут, мол без понятия кто такой.

Такая теория подтверждает и объясняет все — и откуда «Тренер» знает про «Андрея» и откуда у него сведения о особенностях и недостатках конструкции реактора АЭС рядом с Припятью и все остальное.

Николай покачал головой. Правда вместе с этим знанием приходило и понимание того, что завербовать «Тренера» в Семью не удастся. Он все еще работает на Бюро, а Николай как «бывший» отчетливо понимал, что двойной лояльности Бюро не позволит и завербовав «Тренера» он получит агента прямо в сердце своей организации. Нет, лучше держаться от него подальше, сотрудничать только по запросу и никак иначе.

Он встал, похлопал по карманам, удивился что куда-то пропала зажигалка, потом вспомнил что отдал ее попутчику, вздохнул еще раз. Засунул руки в карманы, нашел там пачку «Мальборо» и открыл дверь купе, выходя в коридор. В конце коридора уже было пусто, все, кому нужно было выйти в Крючево уже вышли.

Он прошел по коридору, спустился вниз по черным ступеням трапа, кивнул проводнице, дородной женщине средних лет в синей униформе. Холодный, свежий воздух ударил в лицо, принес с собой запах креозота и тормозной жидкости. Где-то вдали что-то грохнуло, заскрипело и голос из громкоговорителя сказал, — «Тамара, прибывает на третий! На третий прибывает товарный!»

— Стоим двадцать минут! — оповестила она его. — Поезд опаздывает, стоянка сокращена! Я за вами потом по вокзалу бегать не собираюсь! Не успеете — тут останетесь!

— Ага. — кивнул он рассеянно, достал пачку «Мальборо» из кармана, выбил сигарету и огляделся в поисках своего соседа по купе, который унес его зажигалку. Глеба нигде не было. Он покрутил головой и шагнул к стоящей неподалеку молодой девушке в белом платье. Девушка курила сигарету и выдувала дым в сторону. На ногах у нее были тапочки, кончик носа покраснел от свежего ноябрьского воздуха.

— Огоньку не найдется? — спросил он, наклонившись к девушке. Она повернулась, окинула его внимательным взглядом и кивнула. Достала коробку спичек, отдала ему в руки. Он вставил сигарету в рот, чиркнул спичкой, прикурил, вдыхая горько-ароматный дым, благодарно кивнул и отдал спички девушке. Затянулся еще раз. Над перроном прокатилось короткое громыхание, поезд слегка толкнул состав. Где-то вдали послышался возглас: — «Пирожки горячие! Пирожки! С картошкой, ливером и яйцами! Пирожки!».

— Не холодно? — спросил, глядя на легкое платьице. Она пожала плечами и затянулась. Именно на таких девушек и охотится «Андрей» из Ростова, бывший чистильщик, подумал Николай. Что за странную он выбрал себе фамилию. Вот у «Тренера» нормальная, непримечательная — «Полищук». А у этого — странная. Услышишь и не забудешь. Как там? Чикатило Андрей Романович.

— … я горячая. — девушка усмехнулась и протянула ему узенькую ладошку. — Меня зовут Катя. А вас?

— Николай. — ответил он, пожимая ладошку.

— Коля-Коля-Николай сиди дома не гуляй? — насмешливо продекламировала она, наклонив голову набок.

— Не вышло, как видите… — он улыбнулся, разведя руками.

Бело-синий мяч взлетает в воздух, Кривотяпкина снова принимает его, передавая Лиле Бергштейн и тут же — несется к сетке! Взмывает в воздух и… белая молния мяча снова проносится совсем рядом с ее лицом, она успевает только взмахнуть рукой вслед!

— Отлично! — хлопает в ладоши Виктор. — Еще раз!

— Чего тут отличного? — хмурится Наташа Маркова. — Виктор Борисович, Лилька же по Дуське бьет! Чуть-чуть и убьет ее чего доброго! Она ж как раз прыгает, а Лилька ей в лицо! А если попадет? Ее ж в воздухе перевернет и головой в пол воткнет! Хрусть и пополам! Позвоночник, открытая черепно-мозговая… а у нас вся тактика на Дуське!

— Ха. Когда Лилька хочет попасть в лицо — она попадает. Вот Евдокия сразу сообразила, что это значит — видела, как она к сетке рванула? Никто не успел среагировать!

— Ну так и мяч мимо пролетел…

— Это временно. Понимаешь, Дуся поняла, что где бы она ни была в момент, когда в руки к Лиле мяч летит — туда Лилька ей и передаст пас! При этом не обычный удобный, планирующий мяч, а молниеносный, такой же как у нее самой! Быстрый пас-молния! Если мы освоим эту комбинацию, то у нас не останется слабых мест, Наташ! Разгадав роль Кривотяпкиной наши соперники будут стараться вывести ее из розыгрыша, подавая прямо на нее… а в ответ получат такую атаку-молнию, только наоборот! «Твист»! Лиля сыграет как связующая, а Дуся — как доигровщица! Когда от нас этого не ожидают — последний трюк «Стальных Птиц»! Вот, смотри… — он наклоняется вперед, а на площадке тем временем Кривотяпкина Евдокия несется к сетке, три шага, короткий разбег, прыжок… она летит в воздухе, а мяч в руках у Лили Бергштейн, она сгибает руки, чтобы передать пас и…

Бело-синяя молния мелькает в воздухе!

— Сейчас! — подается вперед Виктор. Мяч проносится перед лицом у девушки и ударяется в стену.

— … ну. Осталось только научиться принимать такие пасы!

— А ты оптимист, Витька…

Дело закрыто 08.12.1985 г.

За окном шёл лёгкий снежок — Колокамск всё-таки Сибирь, а не Краснодарский край, но даже этот снежок, по местным меркам несерьёзный, для Катерины, выросшей южнее, был уже зимой полноценной и окончательной. Она стояла у окна кухни в халате — длинном, шёлковом, кимоно, привезённом из Японии в семьдесят девятом, тёмно-вишнёвом снаружи, с золотым шитьём по подолу, и в шерстяных носках, потому что тапочки в новой квартире она так и не завела, всё собиралась купить в спецзакупе и всё забывала; пол под ногами был холодный, кафельный, и от него по икрам поднималась та мелкая зябкая дрожь, которая бывает в чужих, не до конца обжитых жилищах. За стеклом, во дворе, стояли две одинаковые девятиэтажки, серые, с белёными швами между панелями, и между этими девятиэтажками медленно, как во сне, шёл человек с авоськой, и в авоське угадывалась хлебная буханка с молочной бутылкой. Катерина поёжилась. Выходить сегодня никуда не хотелось — решительно и окончательно.

Сегодня — выходной день, завтра крайняя тренировка перед матчем с Новосибирским «Трудом», хорошо хоть они в гости приезжают, домашний матч, «Птицам» никуда ехать не нужно. Значит сегодня можно и дома посидеть.

Сейчас она пойдет на кухню и приготовит сама себе курицу в винном соусе и устрицами, а еще — фондю. Правда вместо устриц скорее всего будут макароны «ракушками», а вот фоню будет самый настоящий, недаром она по купонам в спецраспределителе себе целую головку вонючего сыра купила. Надо только расплавить его так чтобы не пригорел, и чтобы равномерно растекся… а еще у нее есть бутылка вина. Да, не Франция и даже не Румыния, крымский «Черный Доктор», но тоже ничего, автохтонный сорт винограда редкое густое вино, правда — десертное, но купонов в спецзакупку после покупки головки сыра, трех блоков «Мальборо» и коробки шоколадных конфет — не осталось.

При мысли о том, что она весь день проведет дома совсем одна и никто не будет ее доставать и бесить как обычно на тренировках и матчах — у нее улучшилось настроение. Она вскочила с подоконника и напевая себе под нос незатейливую песенку о том, что короли могут все, но вот женится по любви им сложно, — проследовала на кухню.

Открыла холодильник и из морозилки вытащила тушку целой, замороженной курицы, которую позавчера приобрела в гастрономе Комбината, осмотрела ее критически.

— Так вот ты какая, Синяя Птица… — пробормотала себе под нос. Фыркнула сама от своей же шуточки, секунду помолчала, ожидая, когда эта неугомонная Бергштейн слово вставит или Алена Маслова со своим «Ваше Величество!» или…

Спохватилась — она же дома одна. Ее день. Выходной. До какой же степени все эти «птички» ее достали что она даже дома от них вздрагивает. Положила курицу в кастрюлю, поставила кастрюлю под кран и набрала холодной воды. Пусть размораживается, ей полезно, может хоть цвет поменяет, а то покойница покойницей. Принесла на кухню магнитофон и включила его.

— Мммм… that’s too bad… — подпела она в такт шведскому квартету, уверяющему что «всегда солнечно в мире богатых», доставая половинку головы сыра из кладовки. Тяжелая. Поставив сыр на стол, она поняла, что приложила достаточно физических усилий и теперь следует вознаградить саму себя за усилия. Достала бутылку «Черного Доктора» поняла, что куда-то дела штопор. Посмотрела на бутылку, прикидывая как бы половчее открыть ее. К сожалению «Черный Доктор» был закупорен самой настоящей пробкой из пробкового дерева, а не пластиковой крышкой, которую можно было срезать ножом. Она достала нож и попыталась затолкать пробку в горлышко. Утомилась. Сдула волосы со лба.

Сходить к соседям за штопором? Так она тут никого ещё не знает, недавно ведь Комбинат квартирку выделил, мебели почти нет — кухонный гарнитур светлого дерева из спецзакупа, кровать в спальне со шкафом, и всё. Зал это пустая комната с голым паркетом, посередине, прямо на полу, телевизор «Sony», он стоял прямо на полу, потому что тумбы под него Катерина так и не подобрала, в спецзакупе предлагали отечественную, лакированную, с резными уголками, и Катерина отказалась, сказав, что лучше пусть на полу стоит, чем на этом. У стены — четыре нераспакованных картонных ящика, перевязанных шпагатом, с надписями маркером по-английски: «KITCHEN», «BOOKS», «WINTER», «MISC». Надписи делал кто-то на сборах в Софии, в семьдесят восьмом, когда она впервые перевозила вещи, и с тех пор ящики, передвигаясь с ней по стране, эти английские надписи сохранили, и Катерина с ними не расставалась, сама не знала почему. Вроде обычные картонные ящики… но как будто выбросив их — она бы выбросила и свою прежнюю жизнь, жизнь Екатерины Рокотовой и окончательно стала бы Кривотяпкиной. Надо бы в загс сходить, фамилию поменять.

Шторы в зале она не повесила. То есть шторы у неё были — настоящие, тяжёлые, песочного шёлка, купленные ещё в Финляндии, — но карниз в этой квартире был дешёвый, белый, пластмассовый, прибитый строителями криво, и вешать на него финский шёлк Катерина не могла, это было бы как надеть «фирму» поверх ватника. Поэтому окно в зале зияло чёрным прямоугольником на улицу, и по вечерам, проходя мимо двери, она всякий раз ловила себя на том, что отводит взгляд: смотреть в это голое окно ей было неприятно, как смотреть в зеркало без макияжа.

Зал она вообще обходила. Заходила раз в день — включить «Sony», посмотреть программу «Время» стоя, потому что сесть всё равно было не на что, — и возвращалась на кухню, в свою маленькую обжитую крепость, где на гарнитуре стояла итальянская кофеварка-гейзер, на холодильнике — жестяная банка датского печенья (печенья там давно не было, но банку Катерина не выбрасывала, держала в ней чай), а на стене над столом висел один-единственный предмет, который она в этой квартире повесила: маленькая, в простой деревянной рамке, чёрно-белая фотография — она сама, в форме сборной СССР. Нет, к соседям за штопором она не пойдет.

Да, квартира пустовата и соседей она не знает… и вообще в незнакомом городе совсем одна, если не считать Нинки, но Нинке она так и сказала, чтобы та не вздумала приходить, потому что единственный выходной она хочет от всех от них отдохнуть — и от команды, и от нее, Нинки, помощницы тренера и от самого тренера и вообще от жизни такой.

Она поставила кастрюлю на плиту, выбрала самый маленький огонь и стала нарезать сыр. Сыр резался с трудом, нож был тупой. Дома и тупой нож… мужика нужно, подумала она, интересно этот Полищук ножи точить умеет? Должен уметь, вон какой хваткий, сразу же Жанне под юбку залез, этот времени терять не будет…

Она положила сыр в кастрюлю и некоторое время смотрела на то, как он плавится на дне, потом — разорвала целлофан на упаковке «Золотого Якоря» и достала оттуда шоколадную конфету. Съела конфету, глядя в кастрюлю. Интересно, подумала она, а что сейчас девчонки из команды делают? Например, эта Бергштейн? Она тоже тут не местная, но ведет себя как солдат Швейк в присутствии подпоручика Дуба — делает вид что ей везде хорошо… вот же ненормальная. Или Салчакова например — она же с юга, тут недавно, но все равно, наверное, выходной интересно проводит, а она — в кастрюлю с сыром глядит. Эх. Надо бы вино открыть… есть же способ — бить донышком об стенку и гидроудар пробку вытолкнет…

Она с сомнением повертела бутылку «Черного Доктора» в руках. Целый день одна, подумала она, а ведь день только начался. Прилично ли начинать пить вино в первой половине дня?

— А к черту. — сказала она и поставив бутылку на стол — воткнула в пробку вилку. Ударила по рукояти вилки ладонью. Затрясла отшибленной рукой и с уважением посмотрела на бутылку. Сразу видно — не дешевка какая, настоящая бутылка, хорошая пробка.

Прозвенел дверной звонок — динь-дон. Неужели Нинка? Она же ей сказала — не приходить. Чего приперлась? Хотя если это она — и ладно, хоть не одна вина с фондю будет…

Она прошла в прихожую и открыла дверь, потому что глазка на двери не было, а цепочку она еще не поставила…

— На улице теплынь сегодня! Ты гулять не ходила? Снежок и тепло! — в квартиру ворвалось стихийное бедствие и закружило по прихожей. — Пошли гулять⁈ Ух, какой у тебя халат красивый, настоящее кимоно! Ваташи ва Лиля-дес!

— Стоять! Куда пошла! — рявкнула она на стихийное бедствие. — Ты же вся в снегу! Отряхнись сперва! Я тут полы мою, знаешь ли! И… какого черта тебя у меня нужно, Попрыгунчик? Сегодня выходной! Матч послезавтра!

— Я знаю. — говорит Лиля, вставая на половик у двери, снимает с головы красно-белую шерстяную шапочку с помпончиками и ею — стряхивает снег с плеч и коленок. — Но это ж домашний матч будет, «Трудовики» к нам приедут, а не мы к ним, вот.

— … и? Стоять! Куда в сапогах⁈

— Так у тебя тапочек нет…

— В носках походишь!

— Злая ты, Дуля.

— Не называй меня так! И… — она закрыла глаза, вздохнула, выдохнула и снова открыла глаза. Моргнула от неожиданности, потому что сияющие Лилины глаза оказались совсем рядом.

— Это ты так успокаиваешься, да? Помогает?

— … да чтоб тебя. Вина будешь? «Черный Доктор».

— Буду. А конфеты есть? И чем у тебя так вкусно пахнет?

— Ах ты ж! У меня сыр сейчас сгорит! — она бросается на кухню и выключает плиту. По всей квартире растекается запах расплавленного сыра. Она грустно смотрит на кастрюлю.

— Фондю хотела сделать? Кто же на газу сыр плавит? — заклядывает у нее через плечо Лиля. — Витька говорит водяная баня нужна, он когда так делает — пальчики оближешь! Правда один раз у него банка сгущенки взорвалась и бац! В потолок…

— Точно. Водяная баня… — щелкает пальцами Катя-Дуся. — Где ж ты раньше была, Попрыгунчик…

— По улице к тебе шла. На улице тепло и снежок такой пушистый, можно снеговика лепить. Машка говорит что мы с тобой пара связующий-доигровщик и что ты должна в меня по бразильской системе утюги кидать, а я — ловить, вот я и пришла.

— Маша пошутила. Это у нее выражения образные, гиперболы, понимаешь? И потом — выходной же сегодня… — бормочет себе под нос она, оценивая масштаб катастрофы, кастрюлю явно замачивать придется. Потом взгляд ее падает на бутылку, с вилкой, торчащей из пробки. — Слушай, а у тебя штопора с собой нет случайно?

— С собой нет. Но я могу сбегать. А еще — могу саблей открыть, меня гусары научили. Вот так берешь и рраз! — она показывает, как брать бутылку и взмахивает воображаемой саблей. — И горлышко отлетает! Тут-то бокалы и подставляют… ну или как в тот раз в Праге, когда из моего кроссовка все пили…

— Чего⁈

— Положено из туфельки, но я туфельки не ношу… только осторожно нужно, чтобы палец себе не отрубить. Давай, открою. Где у тебя сабля?

— Сабля?

— Кавалерийский палаш тоже пойдет. Саперный тесак там… только не рапира.

— Откуда у меня дома сабля? — слабым голосом спрашивает Катя-Дуся. — Бергштейн, ты с ума сошла?

— … а. Да. Тогда не знаю… о! Придумала! У тебя сито есть? Положим бутылку в кастрюлю, разобьём просто так, тут можно чем угодно, можно и рапирой, и утюгом, а потом — процедим от осколков! О, слышишь? — Лиля поднимает палец вверх и прислушивается.

— Конечно слышу! Это шифер шуршит! Это у меня от тебя шарики за ролики заходят! А ну отдай бутылку, ненормальная!

— Да не, это у тебя звонок дверной. Пришел кто-то…

— Наверное Нинка. — Катя-Дуся идет в прихожую и открывает дверь. В прихожую вваливается Юля Синицына и отряхивает снег с плеч и шапки.

— Здравствуйте. — говорит она и переводит взгляд на Катю-Дусю. — это такая мода новая? Инсталляция? Бутылка с вилкой. Оригинально.

— Что? — Катя-Дуся понимает, что все еще держит злополучную бутылку в руках. — Это «Черный Доктор».

— Хм. На, держи. — в руки к ней суется сумка с чем-то тяжелым внутри. — Лилька, где тут руки помыть?

— Прямо и направо! — звонко объявляет Лиля. — Точно, я же с собой «Массандру» принесла!

— Ты как всегда, Бергштейн. — качает головой Юля, удаляясь по коридору. — Всегда сперва человеку голову заморочишь…

— Не понимаю. — говорит Катя-Дуся, стоя в коридоре с тяжелой сумкой и бутылкой «Черного Доктора».

— Дай-ка взглянуть! — Лиля сует свой нос в принесенную сумку. — А чего тут понимать! Юлька почем зря боны в спецзакупе не тратит! Сервелат вон полукопченный, апельсины, яблоки… О! Настойка! Юль! Это от бабушки твоей, да?

— Я, Бергштейн, на твои вопросы, когда на унитазе сижу — отвечать отказываюсь! — отзывается Синицына из ванной.

— Потому что трудно одновременно тужиться и говорить?

— Потому что есть такое слово как правила хорошего тона!

— О. А Валька где?

— Секундочку. — сказала Катя-Дуся, чувствуя, что начинает терять контроль над ситуацией. — Что тут происходит вообще?

— Привет Дусь! — дверь открывается и она понимает, что не успела ее закрыть. В открытую дверь протискивается Валя Федосеева, она похожа на снеговика, вся в снегу, да еще что-то в руках несет. — Вот! Я казан приперла! Витька там по лестнице идет, мясо и все остальное тащит.

— Дуся! — в дверь вваливается еще один снеговик. — Принимай гостей! Мы — хуже татарина! Валя, а гитара у кого?

— Гулька там тащит!

— Сашка! Сашку в машине закрыли опять! У кого ключи?

— Жанна Владимировна придет?

— Обещала вроде. Сказала сильно не пить и не есть много, все в меру. И не простудиться, голышом в сугроб не прыгать как в тот раз, Вить!

— Это было после бани и я тренер вообще! Мне можно! О, Дусь, привет! Куда мясо бы поставить, оно потечет сейчас…

— Секундочку… — Катя-Дуся упирает руки в бока. — Чего вы тут задумали⁈ Маслова⁈ И ты тут!

— А чего сразу я-то⁈ Я ни в чем не виновата, Ваше Снежное Величество! Это все Лилька! Она такая «домашний матч, домашний матч», а я ей такая «ну и что», а она такая «ну так все по домам сидят а так мы все вместе были в поезде и гостинице, а сейчас настроения не будет», а я такая «всех собрать можно кроме Дули»… то есть Вас, Снежное Величество! А она такая сразу «хуже татарина»! А у меня татарские корни точно есть, это дискриминация! Почему сразу «хуже татарина»⁈

— … успокойся Алена. — поднимает руку Виктор. — Ты нас убедила. Лучше татарина. Незваный гость — лучше татарина.

— … почему-то это еще хуже звучит…

— Ребята надо верить чудесам, когда-нибудь весенним утром ранним, над океаном алые взметнутся… — и звонкий перебор струн. — Вить! Ты гитары настраивать не умеешь? У меня тут не си-бемоль…

— Издеваешься? Мне стадо медведей по ушам на мотоциклах проехались. Я из музыкальных инструментов только на нервах играть умею, Гуля.

— Так, а ну заткнулись, курицы. Вы чего на человека напали. — в так и не закрытую дверь вошла высокая девушка в темном пальто с собольим воротником и в белой песцовой шапке. — Евдокия! Товарищ Кривотяпкина, разреши команде у тебя дома собраться.

— Как будто вы у меня и правда разрешения спрашиваете… — недовольно бурчит Катя-Дуся.

— Конечно. Скажешь — уйдем. Верно? — спокойно говорит девушка и поворачивается к остальным, которые столпились у дверей зала. Из коридора выглянула любопытная мордашка Лили.

— Как есть верно, капитан! — вытягивается Лиля в струну. — Что Маша скажет — команда выполнит!

— Партия сказала «надо», комсомол ответил «есть». — кивнула Юля Синицына. — Но вообще, я сюда сумки тащила по снегу, так что я лучше здесь останусь. Если выгонят — на лестничной клетке напьюсь.

— Да и черт с вами, — сдается Катя-Дуся и поднимает правую руку со все еще зажатой в ней бутылкой. — Штопор надеюсь у кого-нибудь есть?

— Или сабля?

Катя-Дуся взяла свой бокал и прошла на кухню. В ее зале больше не было одиноко, там было много людей, висел неумолчный говор, звучал струнный перебор гитары, периодически прерываемый взрывами хохота. Интересно, а как сейчас Нинка, подумала она, жалко, что я ей сказала не приходить… все равно мне хату в бардак превратили, какая уже разница.

Выйдя на кухню, она взглянула в окно. За окном опустились вечерние сумерки, вместо соседнего дома виднелись яркие пятна огней — советские граждане включали свет, газ и горячую воду, готовили себе ужин, разговаривали на кухне с женами и детьми, готовились принять ванную и лечь спать. Обычный вечер в сибирском городе, далеко от столицы, от заграницы и от федерации волейбола и комитета спорта. Она усмехнулась. Подумать только, два часа назад ей было тут одиноко и пусто.

Она села на подоконник и достала пачку сигарет. Дурная привычка, она же спортсмен мирового класса, надо бросать курить. Выбила сигарету из пачки и взяла в рот. Посмотрела в сумерки за окном. Сейчас на кухне она была по-прежнему одна. Но уже не одинока.

— Евдокия? — в дверь вплыла Жанна, окинула ее взглядом. — «Мальборо». Шикарно живете, товарищ Кривотяпкина.

— Жанна. — кивнула ей Катя-Дуся и протянула пачку. — Будешь?

— Чего бы и нет. «Мальборо»… — Жанна Владимировна взяла предложенную сигарету. — Чего одна сидишь, скучаешь?

— Не скучаю.

— Ясно. — Жанна достала зажигалку, щелкнула ею, затянулась. Предложила огоньку и Кате-Дусе. Подождала пока та не прикурит, убрала зажигалку в карман. Прислонилась к стене рядом с подоконником, выглянула во дворе в синеву сумерек. Стряхнула пепел в предложенную хрустальную пепельницу. Взглянула на свою собеседницу.

— Ты бы поберегла себя, Евдокия Степановна. — сказала она наконец.

— Это ты насчет курения? — приподнимает бровь Катя-Дуся, ожидая лекции про каплю никотина и лошадь. Медик команды только головой покачала.

— Нет. Я вообще. Больше отдыхай между тренировками, меньше нагрузки на суставы и обязательно наколенники и налокотники носи — и на матче, и на тренировках. Все-таки сама понимаешь, возраст…

— Чего? — Катя-Дуся насторожилась, привстала с подоконника. — Ты о чем сейчас, Жанн?

— Это не мое дело. — поднимает руки вверх медик команды. — Просто рентген твой увидела… я давно подозревала. Выглядишь ты просто отлично, внешне не видно ничего, а характер у тебя взрослый. Как будто повидала в жизни… и всякое может быть. Тяжелое детство, травмы там… но вот зоны роста на костях у тебя давно закрыты, эпифизарные линии полностью срослись, а по паспорту тебе двадцать лет.

— … Жанна…

— Да тихо ты. Спокойно. Я ж говорю — не мое дело. Пару лет пройдет, потом никто и не заметит. В среднем возрасте мы все сравняемся… я к тому, чтобы ты поберегла себя сейчас. Не надо жилы рвать, пытаться с молодыми сравняться. Ты же связующая, комбинатор на площадке… вот пусть они и бегают, а ты свои коленки береги…

— Я не понимаю, о чем ты…

— Ага. Ну ладно. Пойду я в зал, там сейчас торт резать будут. «Прага». — Жанна Владимировна гасит окурок в пепельнице. — И ты тоже подходи.

Катя-Дуся остается на кухне одна. Сглатывает. Ее раскроют? Надо было фамилию поменять… а все времени не было. Она выходит в коридор, проходит мимо зала, где раздаются взрывы хохота и звучит гитара и голос Салчаковой рубит что-то про «если друг оказался вдруг». Она проходит в прихожую, надевает сапоги, накидывает пальто и шапку, в ответ на любопытствующий взгляд высунувшейся в коридор Лили бурчит что-то вроде «воздухом пойду подышу.» И выходит на лестничную клетку. Смотрит на одинокую лампочку, что висит под бетонным потолком. Послезавтра матч… Новосибирский «Труд». Выиграем. Потом — или «ТТУ» или «Радиотехник», там сложней, там парные матчи — сперва домашний, потом — в гостях, а это даст противнику время и возможности подготовиться. Все сюрпризы, новые тактики, трюки и стратегии — во второй раз противник будет готов к ним. С другой стороны, если они в первый раз продуют — то есть шанс отыграться. Выход из своей группы, полуфинал. И финал. Даже в полуфинал если вышли, то есть шанс подать заявку на высшую лигу и в следующем сезоне уже на первенство страны выйти. А там… если как «Уралочка» — выстрелить, то обязательно… что? В сборную пригласят? Права Жанна — в сборной ее сразу раскусят, и возраст выдаст и на лицо она не так сильно изменилась, шрам на щеке и пластырь на переносице и короткая стрижка — это только для тех кто ее лично не знает. А кто знает — сразу же поймут, что никакая она не Дуся Кривотяпкина. И все. Какая к черту сборная и заграница, в тюрьму ее посадят и все тут. Поменялась документами с покойницей — нет такой статьи, но выдавала себя за нее… точно мошенничество.

Пластическую операцию сделать? Где в СССР можно пластику сделать, это же не прогнивший запад с поклонением красоте, тут врачи чтобы лечить. Хотя, если связи иметь, то можно… но опять-таки нет у нее там связей, а просить — значит себя выдать. Черт. Вот бы случайно лицом на утюг упасть или кислотой себя облить… тогда не узнают конечно, но себя обезобразить? Неет, пусть лучше в тюрьму сажают.

Она раздраженно выдохнула. И поговорить не с кем… никто ее не поймет, разве только Нинка, а Нинка дома сейчас, потому что она ей сказала «нечего ко мне приходить, оставь ты меня уже в покое».

Она запахнула пальто и стала спускаться по лестнице. Второй этаж всего, спущусь, похожу по улице, голову проветрю, остужусь, авось да придумаю что… но что? Парик купить? Волосы сбрить вообще? У нее сейчас прическа типа «площадка», а что если — выкрасить их в какой-нибудь дикий цвет? Татуировку сделать на лице? Временную, чтобы прошла через четыре года? Ай, нет, видела она как такие штуковины потом по телу расползаются, мерзкое зрелище. Родинку вытатуировать? А это мысль… правда вся команда уже без родинки ее видела, это вопросы вызовет, да и пара родинок ничего не изменят, узнают ее в сборной.

Она толкнула дверь подъезда и сразу же захлебнулась холодным воздухом улицы. Вышла наружу, подняла голову и посмотрела в темное небо над домом. Где-то высоко пролетела сияющая точка. Спутник.

Какая разница, подумала она, глядя в небо, я так беспокоюсь, будто завтра меня в сборную пригласят, а нам до высшей лиги еще сезон как минимум, еще не факт что в полуфинал первой лиги выйдем, чего ты паникуешь, Дуся? Вернее — Катя. Она поймала себя на том, что в первый раз обратилась к себе именно так. Дуся. Хмыкнула. Достала пачку «Мальборо» и некоторое время смотрела на нее.

— К черту. — сказала вслух и уже совсем собралась смять пачку и выбросить, но убрала руку в карман. Отдам кому-нибудь, подумала, дефицит же.

— Кать? А ты чего на улице стоишь? — удивленный голос сзади. Она оборачивается. Нинка. Ну конечно же, не выдержала, хотя она ей говорила, чтобы та не приходила, но нет, приперлась.

— Я теперь Дуся, Нинка. — откликается она. — Чего приперлась?

— Грубая ты все-таки, Дуся. Так чего на улице стоишь?

— У меня шалман дома.

— А… — они постояли некоторое время рядом, глядя в темнеющее небо над головой. Потом Катя-Дуся зябко повела плечами.

— Ты торт будешь? — спросила она. — «Прага».

— Уважаемые зрители и слушатели, вот-вот начнется без преувеличения действительно исторический матч чемпионата первой лиги страны по женскому волейболу между нашими «Стальными Птицами» и «Трудом», командой из Новосибирска!

— Трибуны спорткомплекса заполнены битком, полный аншлаг, люди стоят в проходах и скандируют имена своих любимых спортсменок! Все хотят видеть это событие, а с вами в течение всего времени проведения товарищеского матча будет Тамара Каренина, бессменная ведущая всех трансляцией по спортивным и культурным событиям нашего города! Добрый выходной день, Тамара!

— И Евгений Рикелов, бывший телеведущий канала «Спорт», мастер спорта и обладатель бронзы в чемпионате страны семьдесят пятого года. Здравствуй, Женя, сегодня ты выглядишь особенно щегольски — с галстуком! Стильный красный галстук и новая прическа, берегитесь колокамские дамы на выданье, наш Женя давно и безнадежно женат!

— Так не рядовая встреча сегодня, Тамара, не рядовое событие! Когда в последний раз в нашем городе проводился матч чемпионата первой лиги страны? Не трудись вспоминать, я отвечу раньше — никогда! Никогда за всю историю города и я не говорю о волейболе, тем более — о женском волейболе. Тут не было матчей чемпионата страны даже по футболу или хоккею…

— Правда? Вот почему все так ругают наших колокамских футболистов, а ведь Слава Фархатов очень даже приятный молодой человек…

— Фархатов⁈ Колокамский футбол — это явление не сколько несуществующее, сколько отрицательное, Тамара! Антифутбол! Как можно было на региональном одиннадцать мячей пропустить подряд? Даже если бы они сами себе забивали… а они и забивали! Пятый мяч — автогол от ноги полузащитника и это я про Фархатова и Словакина не говорю!

— Женя, пожалуйста успокойся, мы же в прямом эфире!

— Тем более!

— … а мы возвращаемся к матчу по женскому волейболу между «Птицами» и «Трудом». Наша команда, как все слушатели без сомнения знают — создана в нашей области Колокамским, Ордена Трудового Красного Знамени Металлургического Комбината и конечно же городским молокозаводом имени Клары Цеткин, в результате объединения команд «Металлург» и «Красные Соколы» и получилась команда «Стальные Птицы», унаследовавшая в своем имени как сталь — в память о «Колокамском Металлурге», так и птичье начало — в честь о «Красных Соколах». И эта команда под руководством нового тренера Виктора Полищука — мгновенно взлетела в зенит!

— Это правда. Никто не ожидал такого старта от новой команды областного уровня. На жеребьевке им выпал трудный противник, но они смогли одолеть Ташкентский «Автомобилист» в домашнем матче для команды Гульнары Каримовой. Это при том, что «Автомобилист» всегда входил в триумвират команд «убийц молодых», именно после столкновения с которыми…

— Убийц? Как страшно. Женечка, ты о чем?

— Три команды, Тамара. «Автомобилист» из Ташкента. «ТТУ» из Ленинграда. И наконец Рижский «Радиотехник» — это триумвират разрушителей молодых команд. Никогда прежде никто из этих команд не проигрывал новеньким в лиге. Как правило в полуфинале мы видели всех троих — если только жребий не сталкивал их между собой раньше. И вот, наши, скромные сибирские девчата смогли наконец сломать эту беспросветную тиранию триумвирата одолев в честном бою команду Гульнары Каримовой! Я видел матч в записи, это было невероятное зрелище!

— Ого! Смотрите, команды выстроились в центре площадки, спортсменки здороваются друг с другом. Мне кажется или девушки из Новосибирска какие-то… зажатые?

— Матчи в гостях всегда трудней домашних. Предыдущие матчи наши птички играли в гостях — Ташкент, Иваново… но сегодня они — дома. Там, где и стены помогают.

— Да, действительно, повсюду плакаты со словами поддержки, я даже видела парочку… на грани приличий. И они даже скандируют имена своих любимых спортсменок! Конечно же приятно играть там, где тебя поддерживают.

— Если ты вспомнишь, Тамара, то примерно такой же разговор мы с тобой вели тогда, когда «Металлург» и «Крылья Советов» устроили товарищеский матч. Мы говорили об этом тогда, когда на площадку впервые вышли вместе девушки из соперничающих команд, тогда еще соперничающих! Лиля Бергштейн, «Железная Кайзер», Юля Синицына, «Черная Птица», Мария Волокитина, «Волокно», Валентина Федосеева, «Валькирия» — тогда они в первый раз оказались на площадке по одну сторону сетки, и я еще тогда сказал что эту команду ждет великое будущее! Я предсказал появление новой «Уралочки»!

— Мне кажется, что ничего такого ты тогда не говорил… ну то есть говорил насчет неожиданного состава, что в «Металлурге» Бергштейн играет, но что будет сборная команда — не говорил, Жень.

— Тамара! Я говорил! Я все знал! А сегодня⁈ Сегодня — ты только взгляни туда! Видишь? В составе наших птичек пополнение! Девятый номер на площадке, Евдокия Кривотяпкина, многообещающая девушка из Иваново, она еще молодая, но ее уровня игры не постыдились бы и на национальном уровне! В то же самое время Новосибирский «Труд» — это крепкая команда, у них хорошая статистика и пусть они не заслужили звания «разрушителей молодых», но все же рассчитывать на легкую прогулку я бы не стал. У «Труда» в команде Ксения Дерябина, одна из лучших бомбардиров лиги, там же — Светлана Немчинова, прекрасная как на месте либеро, так и на позиции связующей. Тамара Коржова, капитан команды — выдающаяся спортсменка и в целом с «Трудом» придется потрудиться…

— Ужасный каламбур, Жень. Уверена, что наши «Птички» — перепорхнут на другую сторону турнирной таблицы, в плей-офф.

— В то же самое время новая команда тренера Полищука — пока ни разу не проигрывала на площадке, с самого момента своего создания эта команда — непобедима! Однако этот победный трип может закончится прямо сегодня на площадке спорткомплекса «Красный Металлург»!

— В этот чудесный ноябрьский денек. Впрочем, я уверена в наших девчатах, я лично знаю некоторых из них Жень! Перед матчем я провела парочку интервью с ними и они — уверены в своей победе, в своем тренере и в том, что все будет хорошо!

— Наташа Маркова — это помощник тренера, а не игрок. А квартирник у Ивановых — это не интервью, Тамар.

— … какой ты все-таки бука! Ну и что, что она не игрок, помощник тренера даже больше знает! И… зато у меня сведения есть! Такие, каких ни у тебя, ни у другой команды нет. Это и называется журналистское расследование! И… О, гости выбирают сторону площадки, это значит, что…

— Да, это значит, что у наших — право первой подачи. И подавать будет… конечно же Синицына! Свисток! Матч чемпионата за первенство в первой лиге страны — начался!

— Ура! Трибуны притихли! Все напряжены! Мяч у Юлии Синицыной, она подбрасывает его в воздух и… снова подбрасывает?

— Техника Синицыной «намотай нервы на кулак», у этой девушки внутри встроен метроном, кажется, что она всегда подает на грани, на истечении восьмой секунды и ни разу не опоздала с ударом, по ней часы можно сверять. Восемь секунд для удара — кажется, что ерунда, но в течении матча — сколько тех секунд сложится вместе? И каждая — раскаленный гвоздь в спортивный дух соперников, каждая изматывает и напрягает…

— Вот оно что… свистят они как пули у виска, мгновения, мгновения… удар! Подача!

— Знаменитая крученная подача Черной Птицы!

— И… все?

— Эйс! Подача навылет. Что же… могу понять. Подача Синицыной мощная и в то же самое время — подкрученная. Она летит по плоской дуге, это как баллистическую траекторию, параболу — набок положить. Такой мяч огибает стоящего прямо перед ним и ударяется о площадку там, где ты не ожидаешь.

— Юля Синицына, товарищи! Наша девушка, сибирячка из Колокамска! А еще она пишет чудесные стихи, и даже стала весьма популярна среди бардов-песенников на последнем слете «Лесной Гитары» где перепели ее хит «Комсомолка и четверо беспартийных».

— Да? Синицына пишет стихи? Не знал…

— Ты, Женечка со своим футболом вообще ничего вокруг не замечаешь! Вот например Валентина Федосеева у нас — восходящая звезда советского кинематографа? Она снимается в картине у режиссёра Савельева «Последняя осень графа Воронцова» и уже успела покорить сердца всех на съемочной площадке! А ведь вместе с ней снимается самая настоящая француженка, Мишель Делори!

— Что?

— Да! И у этой самой Делори — роман с тренером «Стальных Птиц», Витькой Полищуком! А Витька Полищук…

— Тамара!

— А Полищук — с Бергштейн крутит! И с Волокитиной! И с Федосеевой! И с…

— Тамара!!

— Ой…

— … и мы продолжаем наш репортаж из спортивного комплекса «Красный Металлург», где прямо сейчас происходит встреча между «Стальными Птицами», город Колокамск и командой «Труд» из Новосибирска. Вторая подача, мяч по-прежнему у Синицыной, она подбрасывает мяч и…

— … это ведь тоже эйс, да, Женя?

— Да. Это эйс, товарищи. Синицына — это чудо. На месте холостых парней из Колокамска я бы присмотрелся к этой невероятной спортсменке. Вторая подача, а «трудовики» даже дернуться не успели… мастерство не пропьешь. Хотя постараться конечно можно…

— Стихи у нее странноватые. Но популярные.

— За такую подачу ей что угодно писать можно, даже белым стихом. Даже картины абстрактные рисовать и одеваться в рыболовную сетку. За такую подачу ее на руках носить нужно, чтобы Синицына земли ногами не касалась. Ты вообще видела эту подачу, Тамара?

— Все, все, все, Жень, успокойся ты уже…

— … и мяч снова в руках у нашей нимфы, нашей богини, нашей Афины и Афродиты в одном лице, в руках у Юлии «Черной Птицы» Синицыной! Посмотрите, как она серьёзна и сосредоточена!

— Клянусь я видела плакат «Синицына, я хочу от тебя ребенка»!

— Все хотят. Свисток! Уважаемые слушатели, радиоволны не могут передать все напряжение и надежду, что сейчас сосредоточены на простой сибирской девушке, что стала выразителем наших… удар! Удар!

— Эйс?

— Эйс! Три-ноль! Три-ноль, мои дорогие! Да что такое творится⁈ Что происходит? Нет, наверное, это просто везение, просто случайность. Не верю в то, что…

— В спорткомитете ходят слухи об «особых» тренировках, которые тренер Полищук проводит со своими подопечными, говорят о обрядах, мистике и гормональных практиках, а еще — что они все шведской семьей живут, Бергштейн, Синицына, Кривотяпкина и Федосеева, а еще…

— Нет никаких «особых» тренировок, Тамара! Это все бред! Все спортсмены одинаковы, есть пределы человеческого организма, скорость, сила, координация — все давно изучено и выявлено советской наукой! Ты скажи, что ты еще в гороскопы веришь!

— Это все потому, что ты — Скорпион, Жень…

— Гррр! Тамара!

— И мы возвращаемся к матчу. Мяч снова у Синицыной, снова будет эйс… скажи, а чем тебе зодиакальный гороскоп не нравится, Жень? Если его с восточным сложить — то все складывается. Вот я скажем Близнецы по зодиаку, но по восточному гороскопу — Дракон. А ты…

— Иногда я за тебя волнуюсь, Тамар. О… посмотрите, на площадке изменения… Коржова заметно сместилась назад и чуть в сторону, кажется, она поняла, как брать подачу Синицыной, это будет интересная схватка, Коржова — многоопытный ветеран и она просто так не сдастся…

— Я только что один из стихов Синицыной нашла, ты знал, что она пишет под псевдонимом «Канарейкина»?

— Серьезно?

— О, да. Впрочем, читать такое в прямом эфире конечно нельзя. Нас могут слушать дети. Так что, пожалуй, я приберегу это для ночного эфира… и еще, вот тут у меня написано. Жень, а ты знал что Лилия Бергштейн выиграла серебро на Кубке Дружбы Народов в этом году?

— Вот именно поэтому мы с тобой и разделили обязанности, Тамара. Никогда не говори глупости основываясь на слухах. В этом году не было никакого Кубка Дружбы Народов. Кому ты там поверила? Теперь всем нам будет очень стыдно за такие ошибки в прямом эфире.

— А вот и нет! Это документально установленный факт! Вот только Кубок был не по женскому волейболу, а по большому теннису! А турнир-то был международный, вот!

— Чего⁈ А… хотя это же Бергштейн, чего я удивляюсь. Ее бы в саблистки…

— Саблистки?

— Быстрая реакция, отличная координация, стремительная взрывная и упорная… но на длинных дистанциях быстро выдыхается. Лилия Бергштейн — готовая саблистка. В теннисе ей будет трудновато, там выносливость очень важна. Хотя с ее талантами… хм. Большой теннис? И откуда ты все знаешь?

— Вот! А ты говоришь — сплетни! Я провела интервью до матча! И… ничего не квартирник был! Мы в парке сперва встречались и только потом к Ивановым пошли!

— Эйс. Четыре-ноль. Даже на трибунах затихли уже. Первые подачи встречали с энтузиазмом, а сейчас — затихли. Ну да, такое уже пугает. В конце концов против «Птиц» — не дворовая команда и не школьницы, это команда первой лиги, заслужившая свое место трудом и потом, а тут четыре эйса подряд… так вы все-таки пошли на квартирник к Ивановым?

— … неважно! Главное, что я добыла сведения, а каким путем — неважно! Это называется журналистская честь!

— Бывает и такое? Хм. Уважаемые слушатели, четыре-ноль, наши девчата пока ведут и что именно случилось с соперниками, почему они не могут даже прикоснуться к мячу вот уже четвертый раз подряд — я не знаю. Я всего лишь констатирую факты, «Стальные Птицы» города Колокамск ведут в счете, и команда из Новосибирска на их фоне пока выглядит откровенно плохо.

— Вот она и разница. У наших спортсменок — «особые» тренировки. Посмотри, после каждой подачи, после каждого розыгрыша — они собираются в круг вместе и обнимают друг друга! Что это, как не Сила Любви⁈ Честно говоря, я даже завидую… у меня никогда не получалось долго дружить с женщинами…

— Кхм…

— И это вовсе не потому, что их мужчины на меня потом западают! Я тут при чем⁈ Я не виновата, что такая красивая и обаятельная!

— Да, трудновато такой красивой быть, угу…

— Вот именно! Ты надо мной издеваешься сейчас⁈

— Я исключительно серьезно, Тамара. Большая сила — большая ответственность. Хорошо, что я старый и некрасивый, я бы ума не приложил что делать с красотой. И… снова подача Синицыной, неужели снова эйс будет?

— Обязательно будет.

— Это уже за гранью реальности, Синицына — нимфа волейбола, ей нужно памятник на главной площади поставить и…

— Подача! Снова! И… ой!

— Взяли! «Трудовики» взяли подачу, это Коржова! Немчинова, мяч у Дерябиной и… ай-яй-яй… тройной блок! Тройной блок, товарищи, дамы и господа, леди и джентльмены, граждане и гражданочки… тройной блок. Пробить такую стену нереально даже Дерябиной, пусть она и считается лучшим бомбардиром лиги. Железная стена, стальной щит команды — Валентина Федосеева и Арина Железнова. Кстати, Железнова — легионер, она играла за «Крылья Советов», Виктор Полищук в этом плане похож на Чингисхана, завоевывая он присоединяет лучших воительниц к своей армии! И вот уже копыта степных коней топчут грудь команды из Новосибирска, разоряя города и села и затаскивая ни в чем не повинных селянок на… кхм…

— … а мы продолжаем свой репортаж, уважаемые слушатели! В самом деле, «Труд» взял подачу Синицыной и даже атаковал в ответ, но эта попытка не увенчалась успехом! И… ты сказал тройной блок… а кто третий?

— Я сказал — тройной блок?

— Ты так и сказал.

— Разве их не двое было? А вообще почему на площадке… нет, их шестеро, как и положено… ах, да, третья — Изьюрева Александра, вон она там стоит, прямо за Федосеевой.

— Где? Не вижу…

— Никто не видит.

— … знаешь я вот даже больше нотаций тебе читать не буду. — пыхтит Инна Коломиец, протискиваясь через отогнутую в сетке-рабице дыру. — Какой в том смысл? Ты, Нарышкина как лемминг — как у тебя кормовая база заканчивается, ты в море плывешь и тонешь там. Пачками, сотнями тысяч, а то и миллионами. Целыми популяциями… ай! — послышался треск разрываемой материи, Инна обернулась и всплеснула руками.

— Ну вот! — сказала она огорченно, разглядывая выдранный из куртки клок. — Меня теперь мама убьет.

— Не убьет. Мама у тебя добрая. — говорит Оксана Терехова, которая легко протискивается вслед за ней. — А то можно ко мне заскочить на обратной дороге и зашить.

— Тебе-то хорошо, Терехова, ты худенькая. — вздыхает Инна, пытаясь заправить выдранный клок на место. — Везде пролезешь. И даже если подшить — все равно видно будет.

— А давай в ателье отдадим, а пока в Лилькиной куртке походишь? В модной? — предлагает Оксана. — Лилька точно против не будет, у нее таких курток завались. С надписью на спине — «Стальные Птицы» и такой — орел во все лопатки! — она показывает руками расправленные крылья.

— Да тихо вы! — говорит Лиза Нарышкина, оглядываясь. — Чего орете как оглашенные! Тихо, вдруг увидят!

— Я… я все же считаю, что надо было билеты купить… подержите сетку и для меня. — тихо говорит Яна Баринова. — Пожалуйста.

— Ага. Сейчас. — Оксана Терехова оттягивает край сетки на себя. — Пролезай.

— Билетов уже не было. — рассеянно отзывается Лиза, продолжая мониторить окружающую ситуацию.

Пространство, огороженное сеткой-рабицей было из тех, что что скрыто с изнанки любого большого общественного задния, как прячут под праздничной скатертью некрашеную столешницу. Скорее даже задворки, не предназначенные для постороннего глаза, те самые места, куда ведут неприметные двери с надписями «Служебный вход» и «Посторонним вход запрещен».

Лиза, перевела дыхание и оглядела всё это разом, увидела сперва погрузочную рампу с обледенелым бетонным краем, к которой задом приткнулся пустой грузовик, потом черную, в потеках сажи будку котельной, потом длинный ряд гаражей с облупленными воротами, у одного из которых кто-то заботливо, по-хозяйски сложил поленницу, — и наконец, у самой стены, наваленные как попало, занесенные первым ноябрьским снегом ржавые железяки непонятного и уже, верно, никому не нужного назначения, какие-то трубы, уголки, гнутые листы, и рядом — высокую, в человеческий рост, черную гору угля, частично покрытую белым снегом, частично — обрушенную лопатами и потому черную.

— Билетов на сегодняшний матч днем с огнем не сыскать. — откликается Инна, огорченно разглядывая свою куртку. — Чемпионат первой лиги страны, да еще и наша команда участвует… как с ума все посходили. Мама говорит, что у них на работе все мужики только это и обсуждают.

— Интересно. — говорит Яна, протиснувшись через дыру в заборе и сейчас — отряхивающая запачканные рукава. — Волейбол-то женский, а болеют мужчины.

— Моя мама говорила, что это потому, что они там все одеваются неприлично и все видно, вот мужики и ходят. — говорит Оксана Терехова и качает головой. — Но я в это не верю. Я и раньше не верила, а после того, как с тетей Лилей — «Ирией Гай» познакомилась — и вовсе. Она просто особенная. И подруги у нее — особенные. А что люди на них ходят посмотреть, так-то понятно — сколько лет у нас в городе такого события не было? Разве что футбол, помните за выход из региона был матч?

— Это когда у моего папы чуть удар апоплексический не случился прямо после шестого гола нашим всухую? Помню-помню, как же. — кивает Лиза Нарышкина. — Такое не забудешь. Никогда прежде не слышала, чтобы папа матом ругался, а тут его как прорвало… он оказывается такие слова знает!

— Ну так он же у тебя дипломат. — кивает Яна Баринова. — Ему по должности нужно языком владеть. Во всем его многообразии… скажем станут страны НАТО свои ракеты на пляжах Солнечного берега размещать, а твой папа кааак скажет! Как тут без мата-то?

— Ладно. — сказала Инна, упирая руки в бока и оглядываясь по сторонам. — Дальше что? Пробрались мы на территорию спорткомплекса и чего? Можно было вообще через проходную идти.

— Тут служебные входы. — говорит Лиза, кивая на здание. — Проберемся со служебного входа… все, пошли за мной, скорей! — она манит девочек за собой. Они все вместе быстро пробегают открытое пространство, оказавшись перед неприметной дверью серого цвета с надписью «служебный вход».

За серой дверью начинался тот особый служебный мир, который во всяком большом здании ведёт свою тайную, муравьиную жизнь, никак не сообщаясь с парадной, — мир крашенных на казённый манер стен, до уровня плеч густо-синих, а выше побеленных, мир ламп в проволочных намордниках, мир труб, что тянулись под низким потолком. И пахло здесь всем сразу, хлоркой, свежей краской, гороховым супом из столовой, нагретым чугоном батарей и ещё чем-то, не то резиной, не то чем-то еще.

Лиза, поманив девочек, пошла по коридору первой, быстро, прижимаясь к стенке, читая на бегу таблички на одинаковых дверях — «Инвентарная», «Не входить», «Зав. хозяйством Перепёлкина Л. Г.», — и за каждым поворотом коридор не кончался, а только рождал новый коридор, поуже да потемнее прежнего, с новыми дверями и новыми поворотами, так что очень скоро Лиза с тем глухим, подкатывающим к горлу холодком, какой бывает во сне, когда бежишь и не можешь добежать, поняла, что они не приближаются никуда, а только всё глубже забираются в самую сердцевину этого здания, в его тёплое, гудящее трубами нутро, всё дальше, от слитного и далёкого гула, который тут, в глубине, уже едва угадывался сквозь стены, как угадывается море, если приложить ухо к раковине, — и когда последняя дверь, поддалась и впустила их, все четверо ввалились разом не в зал и не на трибуну, а в тесную, без окон, пропахшую сыростью и мастикой каморку, где вдоль стен стояли, прислонясь, как уставшие солдаты, швабры и щётки, громоздились друг на друге вёдра — оцинкованные, с вмятинами, с присохшими на ободках бурыми разводами, — висели на гвоздях серые от стирки тряпки, и царствовал надо всем этим, источая разом и едкость, и какой-то казённый уют, огромный, в человеческий рост, бак с надписью по трафарету «ХЛОРКА», возле которого, не оставляя уже никаких сомнений в том, куда их завёл Лизин предводительский талант, мокла в тазу с серой водой одинокая, всеми забытая половая тряпка. Под потолком горела одинокая желтая лампа.

— Так. — сказала Лиза, оборачиваясь к девочкам, которые стояли, оглядываясь. — Раздевайтесь.

— Совсем? — растерянно хлопает ресницами Яна Баринова.

— Мы еще не так близко знакомы, Нарышкина. — вставляет Оксана Терехова, прикрывая дверь за ними. — Ты бы сперва нас в кино сводила что ли…

— Дурочка. — качает головой Лиза. — Верхнюю одежду скидывайте! Оставим все тут, там в зале не сидят в пальто и шубах, если в коридорах кого без верхней одежды встретят, значит одежду в гардеробе оставили или же свои, по работе. И… вот еще! — она достает из карманов красные повязки с желтой надписью «дружинник».

— Ого. — говорит Инна, взяв одну из повязок. — Серьезно, Боярыня? А ты оказывается продуманная девчонка, хоть и поехавшая на почве несчастной любви к Поповичу.

— Нет никакой несчастной любви, Коломиец, заткнись и раздевайся. А потом повязку на руку повяжи.

— Лиза же сказала, что она с Поповичем завязала. — Яна с упреком смотрит на свою подругу. — Инна, ты чего начинаешь опять?

— Сказала она… — ворчит Инна, расстегивая куртку и снова разглядывая вырванный сбоку клок ткани. — А что она вчера говорила…

— Инна! — вспыхивает Лиза.

— Что она говорила? — хмурится Яна Баринова.

— Что все равно она Поповича любит. Да она чуть по рукам прямо в том подвале не пошла! Если бы не Женька… — девушка качает головой и цокает языком.

— Инна! — повышает голос Лиза. — Вот ты… трепло!

— Что еще за Женька? — задает вопрос Оксана Терехова. — Почему я не знаю? Получается зря мы с Янкой с вами в тот раз не пошли? Вы где-то там умудрились приключений на свои пятые точки обнаружить?

— Да не обращай внимания. — говорит Лиза Нарышкина, решив взять нарратив в свои руки. — Я… ну я просто перепила немного и… ну в общем с каким-то Пашкой Мельником поцеловалась, вот.

— Чего⁈

— Ты с Паштетом целовалась⁈

— Да чего вы орете! Всего раз!

— … да тут и одного раза достаточно. — моргает Оксана Терехова. — Он же с Негритянки, ПТУшник и у него своя группировка, ты чего, Нарышкина? Нашла с кем целоваться… и как ты оттуда ушла-то потом…

— А она и не ушла. Я с Женькой ее еле выдернула. — сообщает Инна, складывая руки на груди. — Она там стояла, пьянючая и с Мельником целовалась, а кто-то из его банды ей уже в трусы залез!

— Серьезно⁈

— Инна, ну чего ты преувеличиваешь…

— Я преувеличиваю⁈ Да если бы Женька не сказал, что «атас, менты!», то мы бы потом тебя от мельниковских не отскребли бы! Знаешь, как я испугалась!

— Да кто такой этот Женька⁈ Инн?

— А… ну он в Политехе учится, на третьем курсе, ты его не знаешь…

— Ты теперь с ним крутишь? — спрашивает Оксана.

— Он высокий? — моргает Яна. Инна закатывает глаза.

— Вы чего? — спрашивает она. — При чем тут Женька вообще? Лизка снова с ума сходит со своим Поповичем! Скажите уже ей! Мы даже сюда пришли, потому что она захотела!

— Ну… не факт, что мы тут из-за Виктора Борисовича. — говорит Яна. — Мне и самой интересно на игру посмотреть, правда я бы лучше билеты купила, чем вот так зайцем…

— Зайцем — это если в троллейбусе едешь, разве можно так говорить если на концерт пришел? — задается вопросом Оксана Терехова. — И, кроме того, я тоже сюда пришла не из-за Виктора Борисовича, а ради тети Лили, если они у «Труда» выиграют, то в плей-офф выйдут, а там какие-то ужасные команды из Прибалтики и Ленинграда…

— Вы вообще на чьей стороне? — всплескивает руками Инна. — Эту дурочку чуть не изнасиловали прямо на лестничной клетке!

— Ну… не изнасиловали же. — говорит Оксана. — Ты же с ней была.

— Точно. — кивает Яна Баринова. — Как иначе. Если Инна со мной будет — сразу спокойней на душе как-то, она меня не бросит. Так что — ты получается в этого Женьку влюбилась?

— Да чего вы ко мне с этим Женькой прицепились⁈

— А он высокий? А волосы какие? И глаза? — Оксана скидывает с себя бежевую «дутую» курточку и повязывает на плечо красную повязку с надписью «дружинник». Скептически смотрит на нее сверху вниз. — По-моему сразу видно, что мы школьницы, а?

— Это только по тебе видно что ты школьница. — парирует Лиза Нарышкина. — Ты на Инну посмотри, она и высокая и бедра у нее и вообще… как взрослая женщина уже. Ее за двадцатилетнюю вполне можно принять… если в лицо не смотреть.

— Если бы я была Паштетом, я бы к Инне обязательно приставать стала… — задумчиво произнесла Яна себе под нос. Поймала возмущенный взгляд Лизы и торопливо подняла руки. — Нет, нет, ты тоже красивая, просто Инна уже совсем как… ну как гитара, вот!

— Кто бы говорил, Барыня, наела себе…

— Скучно. — сказал рыжий Вован, макая кисточку в банку с краской. — Слышь, Паштет, стремно так-то трубы в подвале красить, когда тут… такое. — он оставил кисточку на краю банки и приложил ладонь к уху: — Слышишь? Вона как горланят, наши против Новосибирских… весь город собрался почитай, а мы тут стоим с краской. Слышь, может дернем, а? Пойдем, позырим на матч, завтра же все про это будут бакланить, а мы чего, чушпаны что ле?

— Заткнись, Апельсин. Закройся и работай. — беззлобно отзывается Пашка Паштет. — Сами же подписались перед Тренером что покрасим все за выходные… я краску достал и кисточки, так что закройся и работай.

— Так мы и покрасим! — подхватывает Апельсин. — После! Потом. Ну давай одним глазком на матч глянем, а? Там девчонки красивые! И высокие! Ты Комбинатовскую Валькирию видел вообще⁈ У нее сиськи — каждая с мою голову, умереть не встать! И на две головы меня выше! Я как-то ее в гастрономе на Ленина встретил, она там творог покупала и кефир в треугольниках… просто мимо прошла, и я офонарел. Такая женщина! Эх, мне бы такую!

— Она на тебя сядет, ты обосрешься, рыжий. — хмыкнул Пашка, отступая на шаг и любуясь свежевыкрашенной поверхностью. — Эх, была бы еще банка с красной краской и кисть потоньше… и черная еще!

— Зачем? — моргает рыжий парень.

— Вот, достал. — невысокий белобрысый паренек садится на корточки рядом и откуда-то из-за пазухи достаёт несколько небольших банок с краской.

— Ого! Нифига ты даешь, Малой! — присвистывает Пашка, почесывая затылок и глядя на это богатство сверху вниз: — Нам бы еще кисть потоньше…

— Такую? — на свет божий появляется тонкая кисточка.

— … обалдеть. Откуда достал?

— Знакомый у меня есть. В художественной мастерской работает, помощником в Колокамскпросветхудлит. — говорит белобрысый. — И краска оттуда же.

— Крутяк. — кивает Пашка и щелкает пальцами. — Слышьте, пацаны, есть идея! Вон видите, как тут трубы идут, ничего они вам не напоминают? — он тычет пальцем в проходящие труды отопления, и все задумываются, глядя на них.

— Сиськи напоминает. — кивает в конце концов рыжий Вован.

— Какие к черту сиськи⁈ — не понимает Пашка. — Как это может вообще сиськи тебе напоминать⁈ Чьи сиськи⁈

— Ну… этой продавщицы Лидки из гастронома, той, что молоденькая. Они у нее — ого! Или Валькирии Комбинатовской или скажем… Зинки. Оно конечно у Зинки сиськи поменьше, но все равно любопытно — какие они у нее… а я в тот раз за ними полез, а она меня — сковородкой, представляешь⁈ Как можно живого человека — сковородкой?

— Ты, Апельсин, меня не доводи, я тебе сейчас так по башке врежу… сисечный маньячила… Малой! А тебе эти трубы о чем говорят? — Пашка поворачивается к белобрысому пареньку. Тот замирает, стоя на коленках над банкой с краской, поворачивает голову и смотрит на скопление труб в углу.

— Они не разговаривают. — после некоторой паузы говорит белобрысый: — Но если ты начинаешь с трубами базарить, то тебе на Стеколку пора.

— Тупицы. Если вот так… — Пашка отступает на шаг и смотрит в угол, прищуриваясь. Полноценно прищурится мешает синяк на левом глазу, и он прикрывает глаз рукой.

— Вот. — говорит он. — С этого ракурса эти трубы как будто отсек в подводной лодке. Вы чего, чепушилы, «Случай в квадрате двадцать семь-восемьдесят» не смотрели? Только все в серый цвет красить — скучно. Давайте раз краска есть — покрасим как будто это торпедный отсек, а? Ну типа «Торпедный отсек, БЧ 3» или там знак радиационной опасности и «Реактор! Не входить!».

— Торпедный отсек? — рыжий чешет затылок, глядя на переплетение труб: — У меня тетка есть в деревне, тетя Маша, живет за два двора от матушки, так у нее такие торпеды, я вам скажу… она с такими буйками нипочем не утонет.

— Вы два идиота. Напомните мне почему я с вами, двумя дегенератами вожусь вообще…

— Потому что никто больше с тобой не пошел. — напоминает ему рыжий Вован. — После того как ты на коленках перед Тренером прощения просил и умолял его тебя больше не бить.

— Не было такого. Мы с ним поговорили и решили, что для всех людей доброй воли мир во всем мире важнее чем война и драки. Как взрослые мужики. Чего мы — ребятня что ли, кулаками махать? — говорит Пашка. — И вообще, чего-то ты болтливый стал, Апельсин…

— Дык а чего я-то? Я разве против этого… торпедного отсека? Я тока за! — попятился рыжий назад, не сводя взгляда с Пашкиного лица. — Сейчас так сейчас, чего я против что ли? И пусть там наверху матч десятилетия играют, а мы тут как дураки будем трубы красить, пусть. Ты ж знаешь, Паштет, я твой центровой корефан, ты чего?

— Смотри у меня. — Пашка отвел взгляд и Апельсин облегченно выдохнул. — Ладно, теперь у кого какие идеи? Торпедный отсек или реакторный?

— … так это у тебя будет дизель? Типа «щука» или «Ю-бот» Второй мировой? — спрашивает белобрысый и некоторое время Пашка размышляет.

— Да. — говорит он в конце концов: — ну эти современные субмарины с атомными реакторами, у нас будет «Щука»! И… — он наклоняется берет свою кисточку и отходит подальше к самому углу коридора, поднимает ее и примеривается, словно художник к будущему шедевру. — Вот так! Отсюда выкрасим в серый, а сверху — нанесем перегородки, заклепки, надписи и служебные лючки, вон те трубы будут торпедными аппаратами, а лампочку мы… — в этот момент на него кто-то налетает из-за угла, и он едва успевает отшатнутся в сторону чтобы они не столкнулись и не упали.

— Эй! Смотри куда прешь! — возмущается он оборачиваясь и замирает. На него большими глазами смотрит та самая девушка.

— Это же Мельник… тот самый Паштет. Мамочка… — говорит кто-то и он только сейчас соображает что девушек четверо.

— Эй, Паштет, это же та самая… — шепчет сзади Апельсин, и он сглатывает. Невольно поднимает руку к синяку под глазом. Отступает назад.

— … извините. — говорит он, опуская голову.

— … п-прошу прощения. — слабым голосом говорит девушка. Наступает неловкое молчание. Где-то далеко в стороне и сверху слышен слитный гул голосов, болеющих за «Стальных Птиц» Комбината. Матч начался.

— Ээээ… проходите. — он делает несколько шагов в сторону, освобождая проход. Девушка некоторое время колеблется. За эти несколько секунд он успевает разглядеть ее. Джинсы, настоящие джинсы обтягивают ее ноги, сверху — белый свитер и джинсовый же пиджачок, приталенный. На ногах — белые кроссовки, волосы золотом по плечам, на запястье левой руки — электронные часы, он таки только раз в жизни видел. Ну конечно, с горечью думает он, кто она такая и кто я? Уж мне доходчиво объяснили, что я никто рядом с ней, вон ее подруга кричала «да вы знаете кто у нее отец⁈». Теперь-то он знает. Какая-то шишка в министерстве, важный человек, а она — дочка важного человека, принцесса в стране советов. А говорят, что неравенство искоренили и что все равны, думает он, как же. Все звери на ферме были равны, но некоторые — равнее… и эта модная принцесса из тех, кто равней всех. Одетая в «фирму», не знающая трудностей, наверное, у нее дома и видик есть и магнитофон свой и все на свете. И на лето она едет отдыхать на море, а не как он — работать в заготовительной конторе, сортируя вонючие шкуры, рога и кости, которые привозят колхозники.

И у нее просто была «фаза». Вот в голову ей стукнуло что-то и на секунду она стала — такой же как они. Пила портвейн из горла и целовалась с ним на лестничной клетке… он сглотнул, вспоминая этот сладкий запах…

Но нет. Конечно же нет. Они из разных миров, он и она. За нее пришел разбираться Тренер, сам Тренер оторвался от своих дел чтобы сделать внушение ему, Пашке- Паштету. «Держи свои лапы при себе, а прибор в штанах и останешься и с тем, и с другим» — так кажется он сказал? Пашка-Паштет знал, что будет потом. Ему всегда указывали на его место, знай свое место, Пашка. Нет, он не сдался так просто, чтобы Апельсин не говорил, он пытался, он пробовал… но…

Конечно, они принадлежат к разным мирам. Он опустил голову, чтобы она — не увидела его горькой усмешки. Кто он такой? Хулиган, птушник, неудачник с фингалом на половину лица… одет в простую спецовку, весь перепачкан краской…

— И это… — говорит он. — Ты извини меня за… за тот раз.

— … нет тебе прощения! — из-за ее спины высовывается высокая подружка. — Ты, Паштет — худший из людей и… ой! А кто тебя так изукрасил? Неужели…

— А, не обращайте внимания. — пожимает он плечами. — И вообще — чего вы тут делаете? Это служебные помещения, тут дружинникам не место. — он взглянул на их повязки. — А матч уже начался, лучше поспешите.

— Это… это ты меня извини. — опускает голову девушка. — за тот раз… это все моя вина, а не твоя. Я… я же все начала.

— Ну… — он моргнул. — Я не смог бы отказаться, даже если бы знал что… — он невольно дотронулся до своего синяка.

— Ого. Так это и правда Попович ему поставил. Я же говорила что Виктор Борисович разберется. — сказала подруга девушки. — Будет знать, как приставать! Слышь, Паштет, чего тебе надо? Отстань от нее! Да ты знаешь…

— Кто у нее отец? Знаю. — он пожимает плечами. — Да плевать на ее отца хотел. Я… я по делу извиниться. За то что не понял. Ну и… типа подумал, что принцесса и правда может снизойти, а оно вона как. Ладно. — он разводит руками. — Не очень-то и хотелось.

— Боже, какой синячище! — из-за спины высунулась еще одна девушка с большими глазами и бюстом. — Было больно? Виктор Борисович зверь какой-то! И чего ты в нем нашла, Лизка?

— Помолчи, Яна! И… не твое дело вообще! Пошли уже! — девушка дергает свою подружку за руку, и вся процессия проходит мимо по коридору. Парни провожают их взглядом. В коридоре наступает тишина. Где-то далеко ревет зал. Гол?

— Может оно и к лучшему. — говорит наконец рыжий.

— Чего? — хмурится Пашка.

— Ну, что не судьба. — объясняет рыжий Вован. — Бабы тебя до добра не доведут, это я тебе точно скажу. Все траблы от баб. Вон и Пушкин из-за бабы стрелялся и Лермонтов, а Троянская война? Катька Медичи опять-таки или вон Зинка из продуктового… не, от баб добра не жди.

— Кто бы говорил…

— А чего я-то сразу? Тут главное не втюриться, Паштет. А ты в эту кралю заморскую втюрился по уши, как только она тебя засосала. А так нельзя. С телками нужно как — помацался, сексом потрахался, а душой вовлекаться ни-ни! Иначе — высосут!

— Чего? — Пашка хмурится.

— В смысле — душу высосут. — поправляется рыжий. — Может и что другое, но душу — точно.

— А сам-то с Зинкой в кино послезавтра намылился. — подает голос белобрысый. — Билеты заранее купил, цветы поди ей потащишь…

— Ты че, Малой! Да не пойду я никуда! Да даром мне Зинка не нужна! И вообще…

— Да нет у меня ничего с этой кралей. — говорит Пашка, перебивая рыжего. — Сами видели какая она… а я в ПТУ учусь. Она, наверное, в МГИМО поступать будет, а я в армию пойду… ну и пусть. Слышь, Апельсин, а у Зинки подруга есть?

— … есть вроде. Она в коммуналке с Танькой с Негритянки живет. Разбитная деваха, и на гитаре играет и «Беломорканал» смолит что твой паровоз. Но сиськи есть, сам видел. Как-то раз зашел к ним в комнату, а там она в одной футболке… есть сиськи, это я авторитетно заявляю.

— Познакомишь?

— Серьезно? Да запросто! — оживляется рыжий. — А чего! И в киношку вместе пойдем, сразу вчетвером! Ого! И… — он замолкает, глядя в коридор. Из-за угла появляется процессия из четырех девушек, гордо задрав головы и не произнеся ни слова — они проходят мимо. Парни провожают их взглядами.

— А ножки у той, что вторая — очень даже. — задумчиво говорит рыжий. — И попочка ниче так. Но… не про нашу честь. У Таньки тоже жопа есть, вот. Она, конечно, не в джинсу затянута, но главная прелесть хорошей женской задницы не в том, что на нее надето, а скорее наоборот.

— А ты философ, Апельсин. — поднимает голову белобрысый, отрываясь от банки с краской. — Кто бы мог подумать.

— Усохни, Малой. Я, между прочим, в школе отличником был, углублённый курс, гуманитарный класс. Если бы я захотел, то на исторический поступил бы…

— Ну да.

— Так и есть. Я вот что думаю… смотри вот тут второй отсек замутим, а? Вообще все служебные помещения под подводную лодку выкрасим, а?

— А я думал, что тебя торпеды только в лифчиках интересуют…

— Усохни, Малой.

— Чего они возвращались-то? — чешет в затылке Пашка. — Чего им надо тут?

— Бабы. — пожимает плечами рыжий. — Кто его знает, что у них на уме. Может хотят твоим унижением любоваться? А может просто потерялись…

— А? Чего?

— А чего? Спорткомплекс огромный, новый… тут служебных коридоров знаешь сколько? Можно блуждать как в лабиринте пока Минотавр тебя не сожрет… или не заставит в котельной работать. Уголь сгребать в кучу.

— Какую еще кучу? — не понимает Пашка.

— В ту, что у кочегарки свалена. — объясняет рыжий: — ты чего, кучи угля по дороге не видел, что ли?

— Так, хватит лясы точить, — говорит Пашка, — за работу. И… — из-за угла появляется все так же процессия. Пашка моргает.

— Не обращайте на нас внимания. — говорит подружка девушки, махая рукой. — Мы уже уходим и…

— Погоди. — Пашка заступает дорогу и девушка — останавливается. Поднимает на него вопросительный взгляд.

— Вы что, заблудились? — спрашивает он.

— Ты… ты… да с чего ты взял вообще⁈ — вспыхивает девушка. — У нас все под контролем!

— Мы заблудились. — честно признается ее подружка с большими глазами и грудью. — Пожалуйста укажите нам путь.

— Яна!

Густой сигаретный дым висел в комментаторской будочке слоями, как стылая вода в затоне, не желая ни подниматься к низкому потолку, ни расходиться, и дым этот казался единственным, что в тесной этой клетушке жило по-настоящему, медленно поворачиваясь над пепельницей, сделанной из консервной банки с надписью «Бычки в томате», над двумя давно остывшими стаканами чая в подстаканниках, над тускло отсвечивающим металлом пульта, к которому склонились, плечом к плечу, двое: обстоятельный Евгений Рикелов, державший микрофон так бережно, будто боялся раздавить, и подсевшая на подлокотник кресла Тамара Каренина, которая стряхнула пепел с кончика сигареты и наклонилась к микрофону.

— … а мы продолжаем наш репортаж из центра событий, из зала спорткомплекса Комбината. На площадке происходит что-то невероятное, уважаемые слушатели, невероятное и совершенно неочевидное, что бы там не говорил Женя. Такой разгром… по результатам первых двух сетов уже все понятно, но «Труд» доигрывает третий сет, на чистом упрямстве, стиснув зубы.

— Да, Тамара права, сейчас команда из Новосибирска держится только на морально-волевых. Разгромный счет предыдущих сетов явно показывает разницу в уровне, «Стальные Птицы» играют на уровне высшей лиги страны, а то и на международном уровне, Евдокия Кривотяпкина по прозвищу «Снежная Королева» — встала в команду как шарик в подшипник, как патрон в затворную группу, встала на свое место. С ее появлением игра команды преобразилась, появилась не только тактика, но и стратегия, «Птицы» стали чаще разыгрывать сложные комбинации… а сколько мы видели красивых приемов!

— Я слышала, что девчата из нашей команды сыграли товарищеский тренировочный матч с «Уральскими Медведями» в оздоровительном санатории Комбината! Якобы Полищук специально организовал матч между женской и мужской командами, чтобы потренировать своих!

— Тамара, прекрати верить во всякие глупости. «Медведи» бронзовые призеры чемпионата страны, они играют в высшей лиге и это, не говоря уже о том, что это мужская команда…

— Кажется сейчас я слышу нотки мужского шовинизма в голосе у моего соведущего?

— Это не нотки шовинизма, Тамара, это объективная реальность. Как учат на курсах марксистко-ленинской диалектики — объективная реальность, данная нам в ощущение. Вот почему есть женские и мужские команды и лиги, мужчины просто сильнее. И больше. И выносливей. И… умнее.

— Умнее⁈

— Тамар, я умоляю, положи на место пепельницу! Я говорю о Международной шахматной федерации! Вот смотри, — шахматы — это поединок умов и ничего более, там не надо быть ни сильным, ни выносливым, но все равно есть разделение на мужской и женский чемпионаты. Ведь так?

— Если бы мужчины были умнее, они бы об этом не упоминали в тесной будочке комментаторов, тут и спрятаться некуда!

— Хорошо, хорошо, Тамара, но согласись, «Медведи» — это высшая лига страны! А наши «Птицы» рядом с ними что птенчики! И если говорить об особых тренировках, то вот такой тренировочный матч вполне тянет на такую специальную программу. Средний рост «Медведей» — метр девяносто, а у «Птиц» Бергштейн и Маслова метр с кепкой обе. И что мы видим? Во время этого противостояния мы увидели быстрый, стремительный пас от «Снежной Королевы» Кривотяпкиной и молниеносную атаку Бергштейн! Передвинув ее с позиции либеро, где Бергштейн брала даже «мёртвые» мячи, Полищук рисковал, но он убрал защиту и все поставил на атаку! Стремительная атака, — вот стиль новой команды, стиль «Стальных Птиц», эти девушки не будут играть от обороны, они идут вперед!

— Ладно, я соглашусь что «Медведи» — очень высокие… один из них приходил на квартирник к Ивановым, и я его видела — такая каланча, прямо Дядя Степа. Подумать только, наша Лилечка, наша лапочка — играла против таких великанов! Как они ее не раздавили?

— Это же не борьба и не баскетбол. Волейбол неконтактный вид спорта.

— Все равно! Лиля маленькая, а они — огромные! Кстати, я слышала, что один из команды на нее очень сильно запал. А кое-кому понравилась Валя Федосеева и он даже приглашал ее на свидание! Валя очень популярная девушка… и очень сильная. Куда бы пепельницу поставить…

— А вот сюда… ага. Вот так. В любом случае третий сет, решающий сет. Если и в этой партии новосибирский «Труд» ничем не блеснет, не вытащит козыри из рукавов, не воспрянет и не обретет второе дыхание чтобы переломить ход поединка, то боюсь, что команда гостей проиграет едва ли не всухую. Несмотря на Дерябину и Немчинову, несмотря на хороший результат, который команда показала в прошлом году сегодня «Труд», к сожалению, показывает не самый лучший результат.

— Для меня это в порядке вещей. Жень. Потому что я, может и не разбираюсь в волейболе так как ты, но я знаю наших девчат! Это наши, сибирские девушки, обычные, такие же как и все мы, они ходят по нашим улицам, их можно встретить в кафе или столовой, на сеансе в кино или у своего подъезда, но чаще всего они конечно же бывают на тренировках. И все, что они делают — нужно для победы! Даже… отдельные экзотические практики, вот!

— Экзотические практики?

— Не обращай внимания, Жень. Мне Наташа Маркова рассказывала, что это все для преодоления социальных страхов и сплочения команды в экстремальных условиях, ну вроде тренировки «по бразильской системе». А пассажиры поезда «Москва-Владивосток» все придумали, не было ничего такого! Даже протокол не составили!

— Это ты про тот раз, когда…

— А мы продолжаем репортаж из спортивного комплекса «Красный Металлург», любезно предоставленного Колокамским металлургическим комбинатом, награжденным орденом Трудового Красного Знамени! Сегодня у нас в гостях команда из Новосибирска, в напряженной борьбе «Трудовики» вырвали у наших землячек, команды «Стальные Птицы»… что вырвали?

— Пару очков, чтобы не проигрывать всухую. Честное слово, мне кажется, что «Птицы» их просто пожалели, ведь сыграть два сета подряд так и не размочив счет — это был бы настоящий стыд и срам. Однако сейчас начинается третья партия и начинается она уже привычно, пока счет три-ноль в пользу «Птиц», несмотря на все старания «Труда» и три замены подряд… не знаю, что именно случится с этой командой после матча, по-моему, там уже назрел серьезный разговор с руководством и тренерским составом, Тамара. Я бывал на таких собраниях, зрелище не из приятных.

— И им есть о чем поговорить! Валентина Федосеева — будущая звезда кинематографа, у меня кстати есть знакомый художник что предлагает ей позировать для него, готов ради такого на любые жертвы, а скульптурный клуб нашего города уже давно за ней ходит в надежде что она согласится позировать и для них. Но прежде всего Валентина остается игроком нашей команды, нашей Валькирией! Вы бы видели, как она блокирует атаки! Словно стальная стена! Ее руки, ее ноги, ее стан! Я становлюсь фанаткой нашей волейбольной команды, Женечка!

— Что в общем понятно, потому что ни одна из Колокамских команд еще не выходила на уровень национального чемпионата, в шестьдесят седьмом это пробовал осуществить хоккейный клуб «Ракета», но, к сожалению, они так и не смогли выйти из группы. Про футбольную команду нашего города я не буду ничего говорить, так как в нашем эфире нельзя употреблять обсценную лексику, а говорить о футболе Колокамска без матов совершено невозможно!

— Я верю в тебя, Жень! Ты сможешь подобрать слова, ты же советский комментатор!

— Серьезно? Тамара, эти… чтоб их… и ведь совершенно ничего не делают, такие… у них ноги прямо из… в общем непонятно откуда у них ноги с руками растут!

— А пока мой соведущий подбирает слова и междометия для описания футбольной команды нашего города мы с вами, уважаемые слушатели — вернемся на спортивную арену комплекса «Красный Металлург»! И только что мы видели… Жень что мы видели? Как это называется? Вся команда разом разбежалась и все вместе — прыгнули вверх! Так красиво! Синхронно!

— «Атака Птичьей Стаи», прием нашей команды, тот же пайп, но увеличенный в несколько раз, красивый прием, но опасный для самих себя, ведь если атаку отразят, но у нас не останется никого на задней линии чтобы уверено принять контратаку. Смысл этой атаки состоит в том, чтобы запутать соперников и не дать им выстроить защиту от атаки, ведь когда вся команда бежит вперед — совершенно непонятно кто именно будет атаковать, кому именно передаст мяч наша «Снежная Королева», Евдокия Кривотяпкина под номером девять!

— А, так вот почему они бегут к сетке все вместе и прыгают синхронно! Чтобы запутать «трудовиков»! Но пару раз у них даже получилось взять мяч…

— Это игра не на скорость и не на силу, это шахматная партия, разыгрываемая настоящим стратегом нашей команды, у нашей Евдокии Кривотяпкиной неспроста есть второе значение ее прозвища! Она «Снежная Королева», но «Королева» тут не в значении «высокомерная аристократка», а в значении шахматном. Если проще, то она — Белый Ферзь своей команды. Если Мария Волокитина — Король, капитан команды, то Евдокия — Ферзь. Команда из Новосибирска думала, что она сумела разгадать «Атаку Птичьей Стаи», они полагали что разбег всей команды к сетке — просто трюк, что мяч всегда приходит доигровщице Бергштейн, бывшей Железной Кайзер на позиции либеро, на новой позиции она — Шаровая Молния! Потому-то новосибирские девушки стали блокировать именно ее — несмотря на разбег всей команды. И вот тогда-то Королева изменила ход игры, передав мяч в одном розыгрыше — Валькирии, которая ударила коротким резом прямо в пол, а в следующем — ниоткуда возникла эта девушка… я все время забываю ее имя и фамилию… она сделала скидку кончиками пальцев над сеткой, и никто не заметил мяч, пока тот не ударился о покрытие! Затем — Арина Железнова со своим фирменным ударом «воздух-воздух», когда мяч останавливается прямо в полете, эта девчушка очень талантлива! В результате сейчас команда из Новосибирска снова не знает, что делать и куда прыгать во время «Атаки Птичьей Стаи»!

— Жень ты так говоришь, как будто эта самая атака абсолютна. Будто бы вооруженные этим приемом «Стальные Птицы» теперь гарантировано покорят спортивный Олимп.

— Ну нет. В спорте нет абсолютной техники или совершенной атаки, у всего есть свои недостатки и преимущества. «Атака Птичьей Стаи» хороша именно на долгой дистанции, примененная один раз она может быть отражена случайно, кто-то может впрямую прочитать намерения Евдокии и поставить блок, но самое главное достоинство этой атаки — это последовательная серия розыгрышей, лишающая соперников уверенности в себе. Даже серия из трех таких атак подряд сбивает боевой дух, заставляет сомневаться в себе, соперники прикладывают все усилия чтобы отразить ее — и не могут. Без «Снежной Королевы», без хорошего связующего толку от этой атаки никакого. Однако даже с ней такие вот пробежки всей командой к сетке — изрядно утомляют. Каждый раз они — рвут с места со всех сил, нельзя бежать расслаблено это сразу же станет видно, соперницы прочтут безалаберность — ага, значит эта не будет атаковать. Более того, выпрыгивая вверх — нельзя просто так махнуть рукой по воздуху — каждая из прыгнувших — должна атаковать в полную силу! Делать замах в абсолютной уверенности что сейчас мяч передадут именно ей! А такие прыжки и пробежки — очень сильно выматывают. Как долго «Птицы» сумеют атаковать в таком стиле? Полищук уже посадил на скамейку запасных Салчакову и еще какую-то девушку… вечно не могу запомнить ее лицо, номер и фамилию… вывел на площадку Кондрашову и Миронову, но он не может сменить Бергштейн и Кривотяпкину, они — сердце этой комбинации, постоянная надежда на быстрый пас и атаку молнией!

— Смотри! Дерябина все-таки сумела пробить блок «Птиц»! Три-один!

— Интересно, к третьему сету новосибирские «трудовики» начали просыпаться, неплохой удар… подача переходит к ним. Посмотрим, посмотрим… а пока я хочу сказать, что за это время «Стальные Птицы» очень сильно выросли в уровне игры, они даже держатся на площадке иначе чем раньше, взгляните на их уверенные движения, расправленные плечи, отсутствие скованности и зажатости. Боюсь сглазить, но уж не рождается ли в нашем городе новая «Уралочка», новая легенда женского волейбола?

— Я не удивлюсь, Жень. Если так подумать, то… получается все дело в их тренере? В этом Полищуке? Хм… надо бы к нему присмотреться… а он ничего так, симпатичный. Интересно, почему Наташа так мало про него рассказывала? Уж не умышленно ли…

— Подход молодого тренера Полищука себя оправдал Виктор Борисович со своими нетрадиционными подходами к тренировкам и сплочению команды — неожиданно оказался к месту в команде Комбината. Даже если в этом сезоне «Стальные Птицы» не выиграют ни одного матча, дебют в первой лиге у них уже вышел впечатляющий. Чего стоит только матч с «Автомобилистом», а ведь тогда в составе команды еще не было Снежной Королевы Евдокии. Капитан команды «Труда», Тамара Коржова готовится к подаче… на ее месте я бы метил в Снежную Королеву, выводя ее из строя…

— Разве можно мячиком ударить так сильно, чтобы вывести человека из строя, Жень?

— Да я не в этом смысле. Если мяч отразит именно она — то ей будет засчитано касание и второй раз его коснуться она уже не сможет. А значит второе касание будет у кого-то другого, что автоматически лишает команду стратегических возможностей Кривотяпкиной.

— Аааа… вот в чем дело. Но это же нечестно, нет?

— Нет, все в рамках правил, подавай на кого хочешь. В принципе можно, конечно, в момент подачи и местами поменяться, но это лишний риск, вероятность пропустить эйс. Когда мяч летит с бешеной скоростью любые движения на площадке излишни, придется принимать как есть, а выключение из розыгрыша связующей — это совершенно законная тактика, Тамара.

— Как интересно… подача! Ой!

— Да, мяч приняла Кривотяпкина! Как интересно, он отлетел выше и… кто же примет? Бергштейн! Я удивлен и…

— Ого!

— А⁈

— Женя? Жень?

— …

— И пока мой соведущий молчит я могу сказать, что спортивная арена предоставлена нам Колокамским металлургическим комбинатом, трибуны спортивного комплекса «Красный Металлург» сегодня забиты битком, яблоку упасть негде! Женя? Что с тобой?

— Ты видела⁈ Нет, ты видела⁈

— Да, я все видела, четыре-один, снова очко за «Стальными Птицами»…

— Ты не понимаешь! На короткий миг Шаровая Молния и Снежная Королева команды Комбината поменялись ролями! Бергштейн передала быстрый пас, а Евдокия Кривотяпкина — вбила мяч в покрытие площадки на стороне соперников! Ты видела⁈

— А… так нельзя было, да?

— Нет! То есть да! То есть можно, но никто так не делает! Потому что связующий — это связующий, а доигровщик — это доигровщик! Быстрый пас только Бергштейн и могла взять, а сделать его могла только Кривотяпкина! Вбить мяч в площадку ударом-молнией после быстрого паса могла только Бергштейн, а тут… они как будто поменялись телами!

— Голова профессора Доуэля?

— Тело профессора Кривотяпкиной! И голова академика Бергштейн! У этой пары нет слабых мест! Тамара, скажи, эти двое — они замужем?

— Что? Как неожиданно… но нет, вроде нет. У Лили Бергштейн вроде роман с тренером, но это я тебе по большому секрету…

— У нас открытый эфир, Тамара…

— Уважаемые слушатели, это я вам по большому секрету, хорошо?

— Ого. — рыжий смотрит на девушку с уважением и декламирует в ответ —

— При всем при том,

При всем при том,

Судите не по платью.

Кто честным кормится трудом, —

Таких зову я знатью!

Прибой меняется не сразу — и в том его коварство; море ещё гонит волну за волной на берег, ещё кажется, что оно наступает, что вот-вот и зальёт, и возьмёт своё, — а оно уже отступает, уже тянет назад, и только тот, кто стоит по колено в воде, чувствует, что вода под пеной — откатывается назад с каждой волной.

Ты еще пытаешься плыть, еще перехватываешь весло, гребешь против отступающего прибоя, пытаясь что-то сделать, но вода отходит и вместо твердой почвы под ногами — зыбучие пески, поглощающие каждое действие, каждый шаг, каждый удар… все — бесполезно. Все — зазря. Это знакомое чувство, именно так она себя всегда и чувствовала. Что бы она ни пыталась сделать — ее засасывали эти зыбучие пески, это проклятое болото.

И вроде все было как всегда, вроде бы все так же подкидывала мяч на ладони Юлька Синицына, хмуря брови и готовясь выдать свою фирменную подачу «Отравленный Дар», все так же мгновенно передавала быстрый пас Дуська Кривотяпкина, Снежная Королева команд, все так же вбивала «молнию» в площадку Лилька «Шаровая Молния» Бергштейн, все так же неприступной стальной стеной выпрыгивали в тройном блоке блокирующие, отражая попытки новосибирской команды перевернуть ход игры. И все так же приносила результаты «Атака Птичьей Стаи», когда вся команда в едином порыве — рвалась к сетке, чтобы дать возможность Дусе передать быстрый пас Лильке. Но что-то было не так. Третий сет, два предыдущих они выиграли едва ли не всухую и обычно на этом этапе любая команда соперников уже сломалась бы. Но не эти.

Айгуля выпрямилась, отдыхая, и бросила взгляд на противоположную сторону площадки. К середине третьего сета новосибирские девчата не выглядели усталыми или подавленными, как можно было ожидать от тех, кто продолжает пропускать мяч за мячом. Они оставались спокойными и собранными. Она посмотрела на девушку постарше с единичкой на футболке и капитанской повязкой на руке. Тамара Коржова, бессменный капитан «Труда», за все время этой встречи — ни разу не присела на скамейку запасных, оставалась на площадке в основном составе. Лицо бесстрастное, даже безмятежное, будто бы не она два сета подряд уходила на перерыв под улюлюканье с трибун и двухзначный разрыв в счете. Рядом с ней стояла, согнувшись пополам и уперев руки в коленки невысокая по меркам волейбола девушка с номером «четыре» на груди и надписью «Немчинова С.» на спине. Светлана Немчинова, или как ее называла Лилька — «Сова». Откуда Лилька так хорошо знает связующую команды соперников Айгуля не знала, не спрашивала. Но Лилька «Светку-Сову» знала и уважала, отзывалась восторженно, в стиле «она такая милая, что не могу!» а когда Лилька так про человека говорила, то как правило имела в виду и профессиональные качества. Пока же «Светка-Сова» ничем особенным себя не проявила. Чуть подальше, во второй линии стоит Оксана Дерябина, лучшая по статистике из всех игроков новосибирской команды и в первых сетах она старалась блокировать ее выпады больше всего, ведь на брифинге они просчитали тактику «Труда», связующая в восьмидесяти процентов случаев передает пас именно Дерябиной, а та уже — атакует. Но и Оксана Дерябина, лучшая из «Труда» — ничем особенным себя не проявила. Все домашние Витькины наработки — работали на «Труде» как будто те и не играли вовсе, как будто «Птицы» были стальным бульдозером, а команда из Новосибирска — всего лишь куклами из папье-маше и сейчас стальной отвал сминал соперниц, превращая их в кашу.

Все идет хорошо, подумала Айгуля, мы выигрываем, идет третий сет, и мы выигрываем и в нем. И если все продолжится так же — то все. Победа.

Тем временем сторона соперников попросила о замене, и судья поднял руку, возвещая технический перерыв. Она облегченно вздохнула, сгибаясь вниз и упирая руки в наколенники, промахнулась, пошатнулась, выправилась. Бросила быстрый взгляд за линию, не увидел ли кто, Витька или Жанна Владимировна… или эта новая помощница тренера Нина.

— В круг. — коротко бросает Маша и она послушно плетется в круг, чувствует, как на плечи ложатся руки подруг, сама кладет руки на плечи, слева — Арина Железнова, справа Маша Волокитина.

— Не расслабляемся, курицы. — говорит Маша, оглядывая их всех. — Устали, я понимаю, но это последний сет. Они тоже устали и в отличие от нас они — проигрывают. Им еще хуже, чем нам. Мы — лучше, чем они, вы же видите это. Это не «медведи», эти не смогут Лилькину «молнию» отразить или «Атаку Птичьей Стаи» разгадать… каждая такая атака — результативна. Так что соберитесь, девчата.

— «Медведи» на матч пришли. — невпопад говорит Лиля Бергштейн и сверкает усталой улыбкой. — Я видела! На пятом ряду сидят.

— Тем более. — кивает Маша. — Нельзя сейчас проигрывать. Все ясно? — она снова окидывает всех взглядом и кивает. Снимает руки с плеч у соседок и хлопает в ладоши.

— Сыграем в волейбол!

— Сыграем! — дружный хор голосов и хлопки в ответ. Айгуля хлопнула вместе со всеми, опоздав на долю секунды.

Она снова становится на свое место, наклоняет шею влево, потом — вправо, протирает щеки ладонями, переминается с ноги на ногу. Подача — на нашей стороне, думает она, вместо либеро выходит Синицына, удачно вышло что ее подача. «Отравленный Дар» выведет из строя связующую Немчинову, уведет мяч за пределы площадки и если повезет — то будет очередной «эйс», подача навылет, сколько они уже таких видели за сегодня? Что-то скребет ее изнутри, когда она смотрит на команду противника, они все такие же — бесстрастные как те самые куклы, будто не чувствуют, что проигрывают, что стальной отвал бульдозера сминает их игру. Неужели им совсем не страшно? В тот раз Маша уронила что команду «Радиотехник» из Риги все за глаза называют «андроидами» и «роботами» за их одинаковый экстерьер и бесстрастность во время игры, а еще за холодную, безжалостную эффективность. Но сейчас, глядя на команду из Новосибирска она усомнилась ту ли команду прозвали «машинами».

Свисток! Она отвлекается от своих мыслей и сосредотачивается на игре, чуть присев и отойдя на полшага назад. Мысленно начала отсчитывать секунды. Где-то за ее спиной Синицына вертит в руках мяч, играя на нервах соперниц. Ровно на восьмой секунде раздаться звонкий шлепок, Юлька всегда тянула свои восемь секунд, выигрывая время и выматывая соперников ожиданием, казалось бы, мелочь, но действует безотказно, восемь секунд напряженного ожидания — напрягают. В сумме — изматывают. А если соперницы начинают нервничать — то эффект становится еще более выраженным. Правда в этот раз, глядя на лица соперниц, Айгуля начала серьёзно сомневаться, что такое с ними сработает.

Секунды текли. Она мысленно дала себе отсечку — вот сейчас, сейчас за спиной должен раздатся звонкий шлепок, и бело-синяя дуга протянется к противнику, туда, за ту сторону сетки…

Свисток. Раздается свисток, и судья вскидывает обе руки, на одной растопырена вся пятерня, на другой — три пальца… в чем дело? Еще не понимая, она оглядывается. Неужели…

— Задержка мяча! Переход подачи! — судья вытягивает ладонь в сторону команды соперников. — Право подачи у команды «Труд»!

Юлька Синицына — задержала мяч! Просрочила подачу… Айгуля нахмурилась. Переход подачи, будет подавать номер «шесть» соперников, но как это возможно вообще, у Юльки в голове — баллистический калькулятор пополам с хронометром, она никогда раньше не пропускала время, выделенное на подачу. Она бросает взгляд на Юльку, которая уходит с площадки, заменяемая Аленой Масловой. Показалось или Юлька — чуть прихрамывает?

Свисток! Времени на размышления нет, она снова сосредотачивается на игре, «шестерка» гостей подает мяч, его тут же подбирает Маслова, перебрасывая связующей… все в порядке — мелькает у Айгули в голове, все отлично, это просто заминка, бывает. Синицына не в форме сегодня, она вообще странная, может на нее фазы Луны влияют. Но в остальном — мы все та же команда, все те же «Стальные Птицы», до сих пор ни разу не проигравшие в рейтинговых матчах. Непобедимые. И если мяч попал в руки Снежной Королевы — значит будет еще один гол. Значит время…

— Атака Птичьей Стаи! — и она срывается с места, нужно бежать, бежать к сетке, чтобы вместе со всеми — выпрыгнуть вверх, отводя правую руку вперед и вниз, прогибаясь в пояснице, чтобы враг подумал что именно ты и нанесешь финальный удар, чтобы напротив тебя выставили блок, а то и вовсе растерялся…

Шаг! Шаг! Прыжок! Она взлетает в воздух и мяч — совершенно неожиданно оказывается прямо перед ней и она — бьет по нему, бьет со всей силы, посылая его вниз, но на его пути вдруг вырастают длинные руки блокирующих!

— Аттанг! — она падает вниз, перекатывается и с досадой бьет ладонью по покрытию площадки. — Жангамга тегди! — какого черта мне, думает она, я же в невыгодной позиции стояла, прямо напротив меня блокирующие выпрыгнули, ты же всегда мяч Лильке передавала, о чем ты думала, Дуська-Королева?

Она переводит взгляд, видит, как с пола поднимается Лилька и понимает — почему Дуся передала мяч именно ей. Бергштейн упала. Споткнулась на ровном месте. Но… почему?

Свисток! Судья показывает, что еще одно очко уходит в копилку «Труда», Маша взмахивает руками. Призывая всех встать в круг. Айгуля плетется в круг, поднимает непослушные руки, кладет их на плечи, чувствует тяжесть рук своих подруг на своих. Левая коленка дает о себе знать, она же почти на нее приземлилась. Левое колено. Правое запястье. После матча нужно будет Жанне Владимировне сказать, она что-нибудь сделает.

— Лиля ты как? — первым делом спрашивает Маша, как только круг сомкнулся. — Сильно ушиблась? Играть можешь?

— Могу. — упрямо выпячивает подбородок та. — Еще как могу! Просто… сбилась с ноги, вот и все.

— Ты с ноги сбилась, а у Синицыной связка потянулась… — Маша поднимает голову и смотрит на Айгулю: — Салчакова, ты-то в порядке?

— Извините. — выдыхает она, опуская голову. — Не ожидала паса, да и блок высокий прямо передо мной.

— Ясно. Евдокия? Ты чего скажешь, Юки-онна?

— Нельзя больше «Птичьей Стаей» атаковать, это им на руку. И… — Евдокия Кривотяпкина запустила руку в свою короткую шевелюру и бросила взгляд на команду соперников. — Я бы советовала в оборону уходить.

— В оборону? Третий сет на половине, счет пятнадцать-пять, предыдущие почти всухую выиграли… ты чего, Дунь… то есть — что это с вами, Ваше Снежное Величество? — осторожно спрашивает Алена Маслова, вышедшая вместо Синицыной.

— В оборону. — твердо говорит Кривотяпкина, повернув голову обратно и посмотрев на Алена Маслову. — Ты со мной поспорить решила, Вазелинчик?

— Нет, что ты…

— Технический перерыв. И замена… — бормочет Нина, становясь рядом с Виктором и глядя на то, как на площадке останавливается игра и как выпрямляются девушки, кто-то кладет руки на поясницу, кто-то расставляет ноги пошире, кто-то оглядывается назад, на скамейку запасных.

Глядя на то, как девушки идут к скамейкам запасных, становится ясно что они устали… но как? Почему тренированные спортсменки, те самые девушки что играли против «Уральских Медведей» и вывезли эту игру на должном уровне — так вымотались? Времени не так много прошло, три сета, да они затянулись, но она сама видела, как эти же девушки могут целый день мячик перекидывать, в чем дело? Не выдержав, она шагнула к Виктору и кашлянула, привлекая к себе внимание.

— Меняем состав, — тем временем говорит Виктор: — Марина, ты выйдешь вместо Лили. Света — вместо Евдокии. Аня — меняешь Айгулю. Саша… где Саша?

— … я тут.

— Сменишь Арину.

— Я могу играть! — упрямо выпячивает вперед подбородок Лиля. — У меня просто нога подвернулась!

— И я! — вторит ей Арина Железнова, вытирая пот со лба белым, махровым полотенцем.

— Конечно можете. — вздыхает Виктор. — Все вы можете. Но дайте и другим поиграть. Марине например…

— А… — моргает и задумывается Лиля, застыв на месте с бутылкой воды. — Точно. Извините.

— Я бы от такой чести отказалась. — ворчит себе под нос Марина Миронова, девушка с

каштановыми волосами, подстриженными в каре. Она вытягивает руку вперед, прижимает локоть

правой к себе, растягивая плечо.

— Не переживай, ты справишься. — говорит Виктор. — Ты наше очередное секретное оружие,

Марин. Твой пушечный удар — от него нет защиты. Почти.

— Да-да. Еще бы я им умела в площадку попадать… — Марина наклоняет голову в одну сторону, потом в другую, прыгает на месте. Все понятно, думает Нина, дело не в ударе Марины и не в том что она сыграет лучше чем Лиля, дело в том что она — свежая, а Лиля выдохлась. Она переводит взгляд на хмурую Светлану Кондрашову, которая молча разминается рядом. Она тоже свежая. И Саша Изьюрева, эта тихая и незаметная девушка — тоже свежая. Сейчас вопрос не в том кто лучше играет, а в том — кто в состоянии это сделать.

— Значит так. — говорит Виктор, привлекая всеобщее внимание. — Сейчас играем от обороны. Затягиваем каждый розыгрыш, вспоминаем как играли Каримовские на сверхвысоких свечах. Задача — дать основному составу отдохнуть, восстановиться и выйти в пятом сете.

— В пятом? Но… мы же выигрываем! — моргает Алена Маслова. — Вить, ты чего? Дусь… ой, то есть Ее Снежное Величество тоже так сказала! Да нам чуть дожать, и они все…

— Третий сет — отдаем. — отзывается Виктор. — мы его не вытянем. Те, кто остаются на площадке, Маша, Валя, Алена — ваша задача дожить до пятого сета одновременно постаравшись восстановиться на площадке.

— Вить, но мы же лучше играем, объективно лучше. У нас комбинации и Дуся с Лилькой… — говорит Маша. — Ты о чем? Нам всего десять мячей до победы. Десять очков и все, никакого пятого сета, все в третьем решим. Напрячься разок и…

— Это моя ошибка. — вздыхает Виктор. — Я недооценил Геннадия Павловича и его игру.

Если мы сейчас продолжим играть так как играем — то окончательно потеряем инициативу. Может

Быть мы сумеем выиграть, если сейчас напряжемся, а может и нет. Но если не сумеем, то

окончательно сожжем себя и тогда победы нам не видать. Это наш стиль — бросаться в атаку

очертя голову, мы всегда такие были, и Геннадий Павлович нас просчитал… в результате мы

попали в ловушку, расставленную как раз для таких как мы — горячих и агрессивных. Теперь

понятно почему он называет нас «цирком».

— Он так нас называет⁈

— Объективно говоря вы все и есть «цирк». — отзывается Кривотяпкина, сев на скамейку и

вытирая пот со лба. — Вы на себя посмотрите… никакой дисциплины, анархия и бардак, настоящая

Тортуга, вам только пиратского «Веселого Роджера» не хватает и готово, «Сарынь на кичку»…

— А вот и нет, Твое Снежное Величество!

— Вить? — задает вопрос Маша. — Я не понимаю… как они сумели нас измотать за такой короткий срок?

— Это уже выстроенная стратегия «Труда». — поясняет Виктор. — Я и сам сперва не понял, а потом как понял… но уже поздно было. Выносливость по-разному расходуется, если беречь силы — то можешь и марафон пробежать, а если выложишься на стометровке — то десяти секунд достаточно чтобы начать воздух ртом хватать как рыба, выброшенная на берег. В общем так, если мы сейчас будем свою старую игру играть — нас тут затянут. Как в болото. Так что… сыграем в их же игру. Сами затянем матч так, чтобы дать нашему основному составу отдохнуть.

— Я не поняла… но ладно. Сыграем как скажешь, Вить. Я тебе доверяю. — кивает Маша и поворачивается к остальным. — Слышали? Тренер сказал как играть — значит, так и будем! Маслова!

— А чего я-то сразу⁈ — возмущается Алена, откладывая полотенце в сторону. — Чуть что так сразу я.

— Аринка, Лилька — жопки прижали, восстанавливаемся! Арина — ты лучше с Евдокии пример бери — она вон молча села и уже спит! — продолжает Маша, указывая на скамейку запасных, где девушка с короткой стрижкой — откинулась на спинку и закрыла глаза.

— Как она спать в такой момент может вообще? У нее нервы стальные?

— Я не сплю, я медитирую. Заткнитесь уже.

— … спасибо, Дуся. Только хотела сказать чтобы помолчали уже. Кто на площадку выходит — играем от обороны, в затяг. Марина — на тебя надежда, выдавай свечки. Вон как Лилька в Праге выдала.

— … так я точно не смогу.

— Все, хватит ныть. Сыграем в волейбол!

— Сыграем! — дружный хлопок в ладоши и команда двинулась на площадку, готовая к свистку судьи. Нина посмотрела им вслед. Покосилась на Виктора, что стоял рядом как каменная статуя, сложив руки на груди и глядя куда-то поверх их голов. Трибуны снова загудели, над болельщиками поднялись самодельные плакаты, подбадривающие и поддерживающие своих девчат.

— И все-таки я не понимаю. — тихо говорит она. — Как они сумели наших так сильно вымотать? Ладно они «бульдоги», но ведь и наши не пальцем деланые.

— Понимаешь, Нина, — он не сразу ответил, всё смотрел на площадку, где Колобова неторопливо, будто нехотя, катала мяч в ладонях, — выносливость ведь не вёдрами меряют, не так, что вот налили тебе полный бак с утра и ты его весь день потихоньку расходуешь. Она расходуется рывками. Один прыжок на пределе стоит дороже, чем десять минут спокойной беготни по площадке, и вот эту-то простую вещь Геннадий Павлович знает лучше всех в области, а я, дурак, забыл.

Он наконец повернулся к ней.

— «Стая» — это пять прыжков за один мяч. Не один, не два — пять, всей командой, и все пятеро прыгают так, будто каждая сейчас ударит, иначе блок раскусит, кто настоящий, и вся обманка ничего не стоит. То есть мои девчата за один разыгранный мяч сжигают столько, сколько «трудовички» сжигают за пять. И пока мяч падает на той стороне — это выгодный размен, мы платим дорого, но берём очко, и кажется, что мы их давим. А Суханов заставил нас разменять медь на золото.

— Как это?

— А вот так. Ты приглядись, как они защищаются. Они не лезут в красивую контратаку, не пытаются нам ответить ударом на удар — они просто поднимают. Всё делают спокойно, и отвечают не резаными контратаками, а высокими свечами обратно, через сетку, под самый потолок, совсем как девчата Гули Каримовой. Подвешивает свечу и за то время, пока она падает, мои девчата должны успеть отбежать, перестроиться и снова прыгнуть всей пятёркой. И снова пять прыжков. Один розыгрыш, который у нас должен решаться в одно касание, Суханов растягивает на три, на четыре, на пять заходов. А каждый заход — это пять прыжков наших девчат, в то время как они-то под свечу не прыгают, они её спокойно принимают снизу, стоя на земле. Играют от обороны… и это конечно провальная тактика, они проигрывают, но… так они будут играть лишь до поры.

Он усмехнулся, невесело.

— Считай сама. Положим, разыграли двадцать мячей. У нас это двадцать раз по пять прыжков на пределе — сотня. А если он каждый растянул хотя бы вчетверо — четыре сотни. А «трудовички» за те же двадцать мячей и сорока прыжков не сделали, они на ногах стояли, мяч принимали да обратно его под потолок отправляли. Вот тебе и весь фокус. Красивой игрой это не назовешь, но ведь они тут не ради красоты собрались.

— Но они же тоже устают. Принимать, перебрасывать…

— Принимать — это не прыгать, Нина. Это небо и земля. Свечу принять — нагнулся да поднял, тут жилы не рвутся. А вот разбежаться и выпрыгнуть на полную, да ещё с замахом, да ещё чтобы синхронно с четырьмя подругами, да ещё двадцатый раз за партию — тут к третьему сету ноги и сядут. Это как… — он поискал слово, — как стометровка и марафон. Можно сдохнуть и на ста метрах, если выложиться весь, а можно и сорок километров пройти, если беречь дыхание. Суханов заставил нас всю игру бежать стометровку, а сам шёл марафон.

Нина помолчала.

— И ещё ведь подача, — добавил он тише, уже скорее себе. — Сова не зря такие плавающие подаёт, без вращения, чтоб мяч в воздухе порхал, как лист падал — нарочно. Не чтобы навылет, эйсов-то у них немного. А чтобы мои приняли криво. Потому что стоит первому пасу лечь криво — и «Стая» уже не выстроится ровно, кто-то добежать не успеет, кто-то прыгнет раньше времени, и тогда либо мяч валится, либо его берёт одна, как Айгулю мою под тройной блок и подвели. Каждая такая кривая подача — это либо потерянный мяч, либо лишний прыжок впустую. Он нас и приёмом грыз, и свечой, и тем, что первые два сета сидел тихо и давал нам думать, будто мы их рвём. А мы и думали. Я думал.

Он отвернулся к площадке.

— Самое обидное, Нина, что поймал он нас не на слабости. На силе поймал. Мы горячие, мы рвёмся в атаку очертя голову — за это нас и любят, и за это же он нас и разложил. Дал нам быть собой подольше — и мы сами себя и сожгли. Хорошо, что у нас есть в запасе Кондрашова и Миронова… — он оскаливается в улыбке.

— Но ты же… ты же практически никогда Свету Кондрашову на площадку не выпускал. И Марину Миронову…

— Именно потому что в агрессивной игре они и не нужны, если кидаться в атаку конной лавой с пиками наголо, то тут лучше чем Лилька и Дуся никого не сыщешь. Но если оборону выстраивать и стену поднимать… тут уже можно и Кондрашову вывести. Ты же знаешь что у каждой из наших девчат есть прозвище, которое им болельщики дают? Синицына — «Черная Птица», Валя Федосеева — «Валькирия»… и так далее…

— У Кондрашовой и Мироновой вроде бы нет таких кличек…

— После этого матча — будут.

Услышав свое имя, она на секунду — не поверила своим ушам. Замена. Кондрашова вместо Кривотяпкиной. Долю секунды она не двигалась, будто примерзнув к скамейке запасных. Она уж думала, что обречена сидеть на этой самой скамейке до самого конца своей карьеры в спорте, до тех пор, пока не настанет конец времен, и горы превратятся в песчинки — она будет сидеть на проклятой скамейке. Если бы не бабушка, если бы не то, что через спецзакуп можно было приобретать такой дефицитный инсулин в шприц-карандашах, если бы не это — она бы давно ушла из команды. Сразу, как только «Соколы» и «Металлург» объединились по воле Гектора Петровича, как только Мария Волокитина стала капитаном новой команды — так бы и ушла. Она сразу поняла, что в новой команде, в «Стальных Птицах» Волокитина ей жизни не даст, новый тренер связан с ней, так что он всегда поддержит ее, в любом вопросе.

Так и вышло, Светлана Кондрашова, прозванная за свой убойный удар «Копром», потому что вбивала мячи в покрытие площадки как копёр, вбивающий в грунт бетонные сваи — надолго приземлилась на скамейку запасных.

Нет, внешне никакой дискриминации не было, к ней относились уважительно, «Светочка то» и «Светочка сё», но для нее это было даже хуже, чем прямые оскорбления. Она была капитаном «Красных Соколов»! Пусть областная команда, но одна из лучших в области! Это она вырастила Лилю Бергштейн, научила ее брать каждый мяч, это она поставила крученную подачу Синицыной, а ведь в самом начале она даже общаться нормально с окружающими не умела. Да и Бергштейн тоже с причудами, но она приняла их в своей команде и вывела в люди.

Новая команда забрала у нее ее девчонок, присвоила себе все, чем она гордилась и навсегда посадила ее на скамейку запасных. Для настоящего спортсмена нет ничего хуже, чем сидеть на скамейке, сжимая кулаки и болея за свою команду, но не имея возможности выйти.

Но новая команда — это Снежная Королева Дуся в паре с Лилькой «Шаровой Молнией» Бергштейн, это Валя «Валькирия» Федосеева, это Айгуля «Хатын» Салчакова, это Юля «Черная Птица» Синицына, это Сашка «Невидимка» Изъюрева, это Арина «Гений Поколения» Железнова, в этой команде ей нет места на площадке. Кто такая эта Кондрашова? Бывшая капитан «Красных Соколов» и только. Постоянное место на скамейке… нет, никто ее не выгонит, они отняли у нее ее команду и потому — им стыдно. Они не заберут у нее последнее и она просидит на этой скамейке до конца времен, получая за каждую игру премии и боны в спецзакупку, чтобы ее бабушка могла ставить себе импортный инсулин… Виктор и Мария — нипочем не выпустят ее на площадку, не дадут испортить себе свою замысловатую игру.

Вот потому-то, услышав свое имя она вздрогнула и не поверила своим ушам. Моргнула и перевела взгляд на Виктора. Тот серьезно посмотрел ей в глаза и кивнул. Да, она не ослышалась. Кондрашова — на площадку.

Она медленно встала со скамейки. Я — на площадку? Но…

Она обвела взглядом окружающих. Кроме нее со скамейки встает Марина Миронова, встает со странным выражением на лице, смешанными чувствами, неверием, надеждой и страхом.

— Я? — слабым голосом говорит Маринка. — Но… это же ответственный матч, Вить. И… ну ты уверен? Я…

— Уверен. — кивает Виктор и переводит взгляд на Светлану. Некоторое время они смотрят друг другу прямо в глаза.

— Я давно не выпускал тебя на площадку, Свет. — сказал он. — И на то были причины. Ты не вписываешься в новую игру команды. Ты — прирожденный лидер и слишком тянешь одеяло на себя, ты быстро принимаешь решения, и остальные игроки за тобой не поспевают.

— И чья это, интересно, вина? — говорит она и ее голос звучит сипло, она откашливается и выпрямляется. — Это не моя вина!

— Никто и не говорит тут о вине. Ты — уникальный игрок, Кондрашова, ты играешь в своем темпе и требуешь от остальных соответствовать. Эта команда, новая команда — не была готова к тебе раньше. Я был не готов выпустить тебя и Марину на площадку. Но раз уж дело дошло до триариев… — он пожимает плечами. — Девчонки выдохлись. Это был тяжелый бой, Свет. Остались вы вдвоем, последняя линия обороны. Нам нужна передышка, если вы дадите остальным отдохнуть, глотнуть воздуха…

— Глотнуть воздуха? — она переводит взгляд на девчат. Глаза все еще горят, но плечи опущены, многие сгибаются пополам, чтобы успеть отдохнуть пока идет замена, кто-то наоборот — откидывается назад, запрокидывая голову и упирая руки в поясницу… все устали.

Раз уж дело дошло до триариев, думает она, Витька специально использовал это выражение, он знает, что я учусь на юриста, римское частное право и история Рима — я помню эти слова. Триарии — лучшие воины, ветераны, стоящие позади новичков, они вступали в бой только тогда, когда дело пахло керосином. Отсюда и это крылатое выражение — «раз уже дело дошло до триариев». Этот хитрый манипулятор пытается поддержать ее, сказать «ты — ветеран, Света», сказать «теперь надежда только на тебя» и «я придерживал тебя потому, что ты лучшая, а не потому, что давал дорогу своим фавориткам». Ха. Смешно. Она не собирается верить этому хитрому манипулятору.

— Как я посмотрю, ты все еще не веришь в меня. — говорит она, разминая шею. — Глотнуть воздуха? Я выиграю этот матч для нас. Маринка!

— А⁈

— Хватит сопли жевать! На площадку!

— Д-да!

Мяч повис в воздухе над Валей Федосеевой, и Светлана рванула вперед, к сетке, краем глаза видя, что вместе с ней туда же рванула и Маринка Миронова, их двое, они — свежие, не уставшие, не измотанные тремя сетами тяжелой борьбы подряд. Из всей команды, из всех, кто сейчас стоял на площадке по их сторону сетки только они двое могли двигаться так стремительно. Накопившаяся усталость, молочная кислота в мышцах, возросшее время отклика и замедленная реакция — вот что не давало остальным провести «Атаку Птичьей Стаи», атаку, когда вся команда в едином порыве бежит к сетке и противник теряется, не зная откуда ждать удара и все равно пропускает. Эта атака, в исполнении Дуси «Снежной Королевы» Кривотяпкиной — была идеальной, она как будто видела всю площадку и передавала мяч именно тому, кто мог вбить мяч в покрытие. Однако из-за того, что первые два сета «Стальные Птицы» нещадно эксплуатировали этот прием, — они и устали быстрее чем соперники.

Теперь на площадке не было Дуси с ее тактическим компьютером в голове, не было Лильки с ее ударом-молнией… остались только они.

— Мой! — она выпрыгнула в воздух над сеткой, отводя правую руку назад и в сторону, заряжая ее для удара… сейчас, сейчас… ладонью вниз, отводя назад плечо и выгибаясь в пояснице… а вот и мяч! Прямо перед ней, бело-синий, кажется, что она видит каждый стежок на нем, мелкую надпись-принт на иностранном языке, мельчайше царапинки на натянутой коже…

— Хэк! — спина сгибается, ноги выносятся вперед, плечо идет вперед и вверх, а рука словно хлыст — описывает дугу, обрушиваясь на мяч! Удар! Бело-синее пятно размазывается по пространству, мгновенно расчерчивая пространство между двумя защитницами и со смачным шлепком — врезается в пол! Свисток!

— Копёр! Удар-копёр! — выкрикивает сзади Аленка Маслова, вскидывая вверх сжатые кулаки. — Светка ты супер! Я тебя люблю! Ого как!

— Отличный удар, старый капитан. — хлопает ее по плечу Валя Федосеева, от чего плечо чувствительно перекашивается и тянет вниз. — Хорошо, что ты теперь за нас.

— К-классный удар… — тихий голос ниоткуда.

— Ничего особенного. — выпрямляется рядом Юля Синицына. — Конечно это был отличный удар. Это же мой старый капитан. Иного я от нее и не ожидала.

— Света — молодец! — улыбается Аня Чамдар и трясет своими многочисленными черными косичками.

— Чего все такие радостные? — оборачивается Светлана к остальным. — и чего в центре столпились?

— Ээ… ну у нас как бы принято после каждого розыгрыша обниматься в центре, и Машка обычно пару слов говорит… — чешет в затылке Аленка. — ну типа ободряет и говорит какие мы молодцы.

— Вот еще глупости. — фыркает Светлана. — Обниматься после матча будете. Сейчас — сосредоточились. Снова наша подача, Юлька — бей в правый дальний, там брать сложно. Бей навылет, даже если будет аут — все равно туда бей. Приучаем их к этому. Маринка — не спать! Хватит в носу ковыряться.

— Да я и не ковырялась! Тут же людей столько!

— Вот я и говорю — проснись, Маринка. Валя… — Светлана окидывает Валентину взглядом с головы до ног. — Вот Валя молодец. Еще раз так сумеешь? Работай на меня, но как только нас раскусят и меня станут блокировать — передай Маринке, у нее удар ничуть не хуже, зато будет неожиданностью. Будем играть в «дуюль-вэ».

— Будет сделано, старый капитан.

— И прекратите называть меня старой!

— Как скажешь, старый капитан.

— … после матча с вами поговорю. Со всеми. Все. Сыграем в волейбол! — хлопок в ладоши.

— Сыграем! — хор голосов в ответ и единый хлопок. — В волейбол! — и девушки расходятся по своим местам, Синицына подхватывает бело-синий мяч и подкидывает его вверх, Светлана — снова оборачивается на скамейку запасных. В воздухе пахнет нагретой резиной и мастикой, гудит стадион вокруг, сверху слепят софиты, под ногами пружинит покрытие площадки, а за белой линией стоит Витька, стоит, сложив руки на груди и смотрит на нее.

Почему я? — так бы, наверное, подумала на ее месте Салчакова, бедной девочке не хватает уверенности в себе, она теряется под огнем, но тренер как-то сумел ее собрать воедино и теперь она играет в первой линии. Но она — не Айгуля. Она уверена в себе, и она знает почему именно она вышла на площадку в третьем сете. Потому что больше некому. Потому что дело дошло до триариев и ветераны взяли судьбу боя в свои натруженные руки, как они делали это всегда. Она смотрит на Марину Миронову. Хороший удар, феноменальный удар, у девочки длинные и гибкие руки, отличные связки, но она такая же как была Айгуля — она теряется под огнем, она боится принимать решения, ответственность давит на нее, давление зала, болельщиков, товарищей по команде, тренера, да целого мира, в первый раз всегда кажется, что весь мир дышит тебе в спину и заглядывает через плечо. Девочка в первый раз играет в первой лиге, в первый раз вышла на поле вместе со своими товарищами, все время сидела на скамейке…

— Миронова! — повышает она голос и Маринка — оглядывается на нее.

— Да?

— Маленькие бобы. — говорит она и на лице у Маринки отражается недоумение.

— Бобы? — не понимает она.

— Маленькие бобы. — кивает Светлана, делая шаг к ней, краем глаза отмечая, что пока еще свистка к подаче нет. — Представь себе маленькие бобы, понимаешь? У них есть жены и мужья, есть дети и может даже внуки, они ездят на работу на маленьких автомобилях, таких, знаешь, что продаются в магазинах для моделистов и раскрашиваются вручную. Едят в маленьких столовых, за маленькими столами и конечно же играют в волейбол на маленьких площадках. Следишь за моей мыслью, Миронова?

— Маленькие площадки? Бобы? — морщит лоб Маринка.

— Точно. Молодец. Сообразительная девушка. Отлично что ты меня понимаешь.

— На самом деле я не совсем понимаю…

— Маленький волейбол, Миронова! Все это — маленький волейбол. Какая разница кто из бобов выиграет? Главное — игра, ясно⁈

— Но…

— Молодец. Ты поймешь. — Светлана хлопает ее по плечу. — Сыграем в волейбол, Миронова. Будь как маленький боб, Миронова. Бобы никогда не сдаются и никогда не просят пощады, у них нет ртов, Миронова, тебе понятно?

— Ээ…

— Вот и молодец. Давай. Наша подача. — раздается свисток, и она сосредотачивается на игре, зная, что где-то за спиной Синицына подкидывает на ладони бело-синий мяч. Эта девочка поймет — думает она, у нее потрясающий удар, почти сверхзвуковой, ей бы уверенности в себе…

Удар! Мяч в воздухе! «Шестерка» соперников принимает, крученный мяч уводит в сторону, и «четверка» вынуждена выбежать за пределы площадки чтобы взять его, вынужденно выводит в центр, и «трудовики» передают мяч навесом обратно. Отлично, все как доктор прописал, крученая подача Синицыной по плоской дуге, ее «Отравленный Дар» сорвал контратаку и вынудил соперников передать им мяч как подарок на день рождения — на блюдечке. Теперь…

— Мой. Валя! — Светлана оказывается ровно в том месте, куда падает мяч, глядя вверх, отыгрывая коленями, поднимая руки перед собой, складывая пальцы так, чтобы принять его и передать Валентине. Привычная тяжесть принятия мяча на кончики пальцев, кисть, пальцы, связки — все работает плавно и безошибочно. Толчок! Мяч взлетает вверх, а она — уже готова к «дубль-вэ»… на той стороне уже поняли что основная опасность в новом составе — это она и ее удар-копёр. А это значит, что ее будут блокировать, двойным или даже тройным блоком, как блокировали Бергштейн с ее атакой-молнией. А это значит…

— Вперед! — она разбегается к сетке, краем глаза отмечая, что Маринка Миронова тоже сорвалась со своего места и привычно разбежалась вместе с ней. Вперед! Прыжок! Одновременно в воздухе оказываются они вдвоем!

Светлана замахивается и… мяча перед ней нет, мяч передан Марине Мироновой! Она падает вниз, глядя на то как Миронова замахивается и… промахивается мимо мяча! Скользнувшая по низу Саша Изъюрева успевает спасти мяч от падения на площадку, но мяч идет навесом и дает возможность «трудовикам» атаковать!

— Валя! Сашка! Блок! — кричит она и в свою очередь — выпрыгивает над сеткой, вытягивая руки и блокируя атаку… мяч отражается от блока и взлетает вверх! Свисток!

Светлана выпрямляется и смотрит на то, как судья вытягивает руку, засчитывая аут и переход подачи.

— Извини, Свет. — выдыхает Марина, вставая рядом. — Я… у меня не получилось. Наверное, я не подхожу для этой игры. Я пойму если ты меня посадишь на скамейку… кто угодно лучше меня…

— Что? — Светлана оборачивается на нее и некоторое время изучает взглядом. Потом упирает руки в бедра.

— Ты знаешь почему маленькие бобы — самые счастливые растения на свете, Миронова? — спрашивает она у нее.

— А? Нет. То есть… нет, нет, я не знаю… — моргает девушка, убирает руки за спину.

— У маленьких бобов маленькие мозги, Миронова. У них хватает памяти только на десять секунд, не больше. Будь как маленький боб, Миронова.

— А?

— Вижу, ты меня понимаешь.

— Нет! Не понимаю!

— Вот это как раз то о чем я говорю. Десять секунд, Миронова. — Светлана поворачивается к остальным, которые уже собрались в центре и смотрит на них хмуро, исподлобья. — Обниматься я не буду, имейте в виду. Играем так же, никакой паники. Валя — пас ниже, Маринка туда не выпрыгивает. Сашка — будь у сетки, подстрахуй Маринку.

— Но…

— Играем так же, я сказала. Вопросы⁈

— … нет.

— Неа.

— Никаких вопросов.

— Как скажешь, старый капитан.

— И верните Маслову на площадку, сейчас их подача.

Комментаторская будочка в спорткомплексе «Красный Металлург».

— Как? — спросила она, остановившись возле Вали Федосеевой и уперев руки в бока, глядя на то, как бело-синий мяч возвращают на площадку. Цифры на табло гласили 22:20 и третий сет подходил к концу, сейчас все и должно было решиться, если они выиграют этот сет, то все, конец матча, «Стальные Птицы» выиграли, бери шинель, пойдем домой. Но если этот сет все же возьмут девушки из Новосибирска, тогда впереди еще две партии, до пяти, с шансом отыграться.

— Норма. — выдохнула Валя Федосеева в ответ, упираясь ладонями в коленки, согнувшись и оглядывая команду соперников исподлобья: — Они тоже устают.

— Да. — кивнула Светлана, бросив быстрый взгляд по ту сторону сетки. На самом деле девушки из «Труда» уставали намного меньше, они сознательно экономили усилия, сохраняя энергию и оставаясь свежими. Она прищурилась и покачала головой. Наша подача, подумала она, команда сместилась и подавать будет именно Валя, у нее сильная, прямая подача, но не чета «Отравленному Дару» Синицыной, с той стороны ее примут. Значит снова будет розыгрыш… снова будут блокировать ее… или Маринку. И если угадают — то могут и вырвать очко. Силовые атаки хороши всем, они и быстрые, и эффективные и пролетают мимо защиты как удар молнии в площадку, но если блок будет выставлен заранее, то сила такой атаки превращается в уязвимость. Ни сменить траекторию удара, ни предотвратить блок-аут, ни «поднять» такой мяч, отраженный от блока, не удастся. Если «трудовики» угадывают с блоком — они выигрывают очко. Потому что у «Птиц» всего двое атакующих остались — либо она, либо Маринка.

— Давай. — она хлопнула Валю по плечу, словно по каменной скале ударила: — Хорошую подачу.

— Сделаем, старый капитан. — кивает Валя и выпрямляется. Ловит в руки брошенный из-за белой линии мяч и подкидывает его на ладони.

— Дело дошло до триариев, Валь. Ты — ветеран, покажи молодым как надо. — говорит Светлана. Валя удостаивает ее мимолетного взгляда и шагает к краю площадки, занимая позицию для подачи. Светлана оглядывается по сторонам. Впереди у сетки стояла Аня Чамдар, она не видела выражения ее лица, но была уверена, что та — сосредоточено жует нижнюю губу, как она всегда делала, когда волновалась. Сбоку переминалась с ноги на ногу Алена Маслова, вечный двигатель команды, хохотушка и сплетница, сейчас необычно серьезная. Там, же, у сетки — Маринка Миронова. После возврата мяч у Вали будет выбор кому передать пас — либо Марине, либо ей. Больше никто не рванет к сетке… есть еще Сашка Изьюрева, но где она? Точно была где-то тут… если прищуриться и нажать пальцем на веко, так чтобы мир вокруг начал двоиться — можно ее увидеть, она только что стояла тут. Но Сашка не бьет силовые, она может сделать скидку, а скидку ей не дадут сделать, для скидки нужно чтобы мяч летел медленней, этого времени «трудовикам» хватит чтобы поставить защиту… значит снова поставим на силовую атаку.

— Я готова! — говорит Валя и судья поднимает руку, обозначая готовность. Опускает руку вниз, показывая сторону и одновременно — дует в свисток. Подача!

— Хэк! — тяжелая ладонь врезается в бело-синий мяч, отправляя его на ту сторону сетки почти по прямой!

— Мой! — бело-синюю молнию на том конце площадке обуздывает первый номер «Труда», Тамара Коржова, капитан команды и такой же ветеран, как и она сама. На долю секунды Светлана думает о том, что они с ней ровесницы, а мяч переходит к четвертому номеру, самой опасной сопернице с той стороны. Немчинова.

«Четверка» молча подвешивает мяч над сеткой и в воздух взмывает «девятка» — Оксана Дерябина… удар!

— Алди! — Алена Маслова успевает поднять «тяжелый мяч». — Валя!

— Здесь! — поднятый мяч еще висит в воздухе, вращаясь и словно раздумывая куда бы упасть, а Валентина «Валькирия» Федосеева — уже заняла позицию прямо под ним, подняв руки и растопырив пальцы, готовая к передаче… а значит настало их время.

— Маринка! — выкрикивает Светлана, разбегаясь к сетке и зная, что Миронова сейчас точно так же — рванет вперед! Двое атакующих, справа и слева — кому Валя передаст мяч? По мельчайшим признакам, по невербальным знакам, по положению Валиных ног на площадке она уже знала, что мяч придет именно ей, а значит…

Прыжок! Она летит в воздухе, а прямо перед ней возникает бело-синий мяч, кажется, она видит его так близко… он медленно вращается, его белые бока покрыты мелкими царапинами и темными пятнами от ударов… навстречу с той стороны сетки выпрыгивают защитники, вытягивая длинные руки вверх, они нависают над ней, пальцы угрожающе загибаются…

— Ха! — удар! Все ее тело выстреливает в движении вперед, выдавая энергию хлыстом, через правую руку! Молния бьет в стальные балки выставленных в блоке рук и… отражается назад! Удар прямо в покрытие!

Она приземляется и оглядывается назад с легкой досадой. Их все-таки раскусили… Звучит свисток, и судья показывает очко команде «Труда», мяч отразился от рук защитниц, вон одна из них предплечья потирает. И конечно переход подачи. Она выпрямляется и сталкивается взглядом с капитаном команды «Труда». Первый номер смотрит ей прямо в глаза и в этих глазах нет ни злорадства, ни торжества. Спокойствие и уверенность в своих силах, а еще… еще она словно говорит ей «я знаю, что ты будешь делать, Кондрашова, я прочла твои движения. Ты всего лишь старый капитан областной команды, мне нет до тебя дела, не зазнавайся».

Светлана отворачивается. Действительно, они — лишь областная команда, общий уровень у них очень разный, все играют неровно, Виктор понабрал всяких странных личностей, каждая вторая — звезда и примадонна, а играть как команда им все еще очень сложно. Единственный трюк, который выучили — «Атака Птичьей Стаи», но эта атака съедает слишком много энергии, они не потянут долгую игру. Так что Коржова права, если они сейчас не вытянут третий сет, то еще две партии окончательно вколотят гвоздь в крышку гроба команды Комбината. И конечно же Коржова права и в другом — она прочитала их игру, да и несложно ее прочесть, силовые атаки осуществляют только двое — сама Светлана и Маринка Миронова, остальные так не умеют, ну или слишком устали. Вывод? Во время атаки блокировать либо ее, либо Маринку… и до этого момента это все еще была лотерея, но теперь, теперь, когда тройной блок был выставлен еще до того, как она получила мяч… теперь она была уверена, что Тамара и правда прочитала ее.

— Валь. — окликает она рослую Валькирию. — Следующий раз тоже мне. Сделаем дубль-вэ. Только… сразу же. На первом же касании.

— Уверена? — приподнимает бровь Валя Федосеева. — Они ж только этого и ждут. Счет двадцать два — двадцать один.

— Уверена. — кивает Светлана. — Точно так же играем.

— Как скажешь, старый капитан.

— И я не старая.

— Конечно, старый капитан. — губы Валькирии искривились в намеке на улыбку.

— Миронова. Маринка! Дубль-вэ играем.

— Опять?

— Не опять, а снова. И будь внимательней на впрыжке.

— Хорошо… старый капитан.

— И ты туда же… Маслова!

— Да, старый капитан?

— Вот прикажу тебя под килем протянуть… если тебе мяч попадет — на первом же касании к сетке посылай на меня, как Валя. Ясно?

— Ай-ай капитан!

— … все. Сыграем в волейбол!

— Сыграем! — хлопок в ладоши.

Подача на стороне гостей и высокая, худощавая девушка с номером «четырнадцать» на футболке в цветах «Труда» — готовится подавать, качнувшись на месте из стороны в сторону и посмотрев под ноги, потом вверх, потом прищурившись. Замирает на месте, готовая.

Свисток! Девушка подбрасывает мяч вверх и разбегается вслед ему, взлетает в воздух как птица! Подача! Звонкий шлепок и мяч несется через площадку… подачу принимает Алена Маслова, а Светлана — уже бежит к сетке. Стандартный розыгрыш — три касания, но она не собирается давать «Труду» больше времени чем нужно, так что… толчок опорной ноги и она — в воздухе! А вот и мяч, бело-синяя тень прямо перед ней, вот и сетка — перед ней, чуть ниже, а над сеткой — будто лес вырос! Стальные двутавровые балки — вытянутые руки тройного блока! Сразу трое игроков команды соперников выпрыгнули над сеткой, блокируя ее удар, такой блок не пробить, ей бы высоты побольше, можно было в блок-аут ударить как Арина Железнова или эта Снежная Королева Дуська. Но руки-стальные балки не просто выросли над ней, но и загнулись сверху пальцами, так что любой удар отразится не в аут, а на их сторону площадки, давая очко команде противника… никто не сможет ни пробить, ни обойти такую защиту… перед ней словно стена выросла!

Изогнувшись в воздухе она — посылает мяч вдоль сетки легким касанием! И, уже опускаясь вниз — она слышит знакомое хэканье Марины Мироновой, девчонки с удивительно сильными руками, которая все поняла и вбила мяч в покрытие площадки одним ударом!

— Ура! — выкидывает руку вверх Марина. — Очко! Это… я же верно все поняла, да? Нам же очко⁈

— Все верно. — кивает Светлана, опускаясь вниз и опираясь на колени ладонями. — Вот он, настоящий дубль-вэ… — она не удерживается и поднимает взгляд, разыскивая первый номер соперников. Коржова стоит, выпрямившись и скрестив руки на груди, ее нечитаемый взгляд скользит по ней. Светлана позволяет себе усмехнуться. Не ожидала? Да, мы всего лишь бывшая областная команда, но это не значит, что у нас нет гордости. «Птицы» могут проиграть, любая команда может проиграть, но она, Светлана Кондрашова по прозвищу «Копёр» — проиграть не может. Вы привыкли к двойной атаке, вы перестали считать касания, вы были уверены, что если мяч пришел ко мне, то я атакую силовой атакой сверху вниз, вы бросили все и поставили тройной блок на меня… но это все было лишь приманкой. «Дубль-вэ старого капитана» возможен только с Маринкой Мироновой с ее силовой атакой молотом, с Аленой Масловой, которая из либеро на мгновение превращается в связующую, подвешивая мяч для атаки и давая атакующей выбрать — атаковать или передать мяч вдоль сетки настоящей атакующей. Маринке Мироновой. А уж Маринка Миронова…

— … горе побежденным. — хмыкает Светлана, выпрямляясь и в свою очередь скрестив руки на груди. Она и Тамара обмениваются взглядами через площадку. Я не проиграю, думает она, я не проиграю. Даже если ты — капитан команды первой лиги, даже если все зовут вас «бульдогами», даже если у вас в команде Дерябина и Немчинова, я — не проиграю. Вы видели мой «дубль-вэ», не смейте недооценивать меня. У меня в кармане есть еще сотня трюков, а когда они закончатся — на площадку снова выйдет эта выскочка Кривотяпкина и доломает вас через колено. Я — не одна. И это — моя команда.

— Старый капитан… — осторожно тянет кто-то ее за руку. — Ты чего застыла? Наша подача… переход. Ты подаешь.

— А? — она очнулась, отвела взгляд в сторону, поймала брошенный ей мяч, по-баскетбольному ударила им о покрытие площадки. Обернулась на остальных.

— Так же. — говорит она громко и ловит на себе взгляд Тамары Коржовой, которая прищуривается, глядя на нее через сетку. Сказать «так же» — все равно что раскрыть свои карты, выложить расклад, показать куда и как будешь бить. Это по меньшей мере глупо — так бы решили все вокруг. Но только не капитан «Труда». Взглянув на нее еще раз, Светлана убедилась, что та поняла ее правильно — это вызов. Я буду играть так же, но вы ничего не сможете с этим сделать, вот что она сказала на самом деле. На табло двадцать три — двадцать один, еще два очка в пользу «Птиц» и все, конец матча. Два очка. Я не дам вам шанса взять хоть одно.

— Ай-ай, капитан!

— Будет сделано.

— Мы постараемся!

— Вот и отлично. Сыграем в волейбол!

— Сыграем! — дружный хлопок в ладоши. Светлана поколебалась, может все же стоит встать в круг, но потом покачала головой. Момент упущен, девчонки уже разошлись по своим местам. Что же… она тоже заняла свое место, пару раз подбросила мяч на ладони, измерила расстояние взглядом и кивнула судье что готова к подаче.

Судья вскинул руку и… свисток! Светлана не разбегается, она стоит на месте как стояла, подкидывая мяч над собой и почти физически чувствуя удивление всех вокруг. Подача не в прыжке?

Она сосредотачивается на летящем над ней мяче и как только тот оказывается в апогее траектории, потеряв энергию и начав падать вниз — взлетает навстречу ему и мощным ударом посылает его почти вертикально вверх! Зал ахает, все запрокидывают головы, отслеживая траекторию, она и сама смотрит вверх, глядя на исчезающую в свете софитов под потолком бело-синюю тень.

Вам не понять, думает она, не понять чувства человека, который сидит на скамейке запасных. Ташкент, Иваново, Колокамск — везде она сидела и смотрела, разыгрывая комбинации в голове, а тело дергалось, отражая удары или атакуя, даже сидя на этой чертовой скамейке… и она успела не только изучить каждую игру и просчитать ее, но и проиграть ее мысленно, а также — отработать потом каждый элемент. Вертикальная Свеча Каримовой — атака почти невозможная на свежем воздухе, Гульнара Каримова считывала ветер и вносила поправку на движение воздушных масс и спин мяча, а также использовала слепящее солнце прямо над головой, никто не мог смотреть на падающий мяч, солнце выжигало глаза, ущерб глазам накапливался, коварный расчет…

Светлана не смогла бы так же. Чтобы уметь рассчитать поправку на ветер снаружи — нужен немалый опыт именно в этом… однако внутри помещения она могла подать вертикальную свечу так чтобы та — упала в пределах площадки. Она знала, что сейчас происходит на стороне соперников, даже не опуская взгляда — все стоят с задранными головами. Понять куда именно упадет мяч, будет ли аут или придется брать его несмотря ни на что — трудно, ведь он будет падать почти вертикально, кроме того, придется высматривать его на фоне слепящих софитов, неминуемо заставляя глаза сузить зрачки, а это преимущество. Ведь никто из ее девчат сейчас не смотрит на мяч, они приучены во время подачи «свечой» глядеть на соперников, а не на мяч, судьба мяча уже предрешена, попадет в площадку или будет аут — повлиять на это они уже не могут, лучше готовиться к атаке. В то время как на той стороне сетки вынуждены задрать головы и выискивать темную точку мяча, летящую вниз, ускоряясь согласно формуле свободного падения… хорошо, что в спорткомплексе такие высокие потолки.

Она ищет глазами эту Коржову, если кто и сможет взять такой мяч, так это она. И Коржова не разочаровывает ее, она действительно берет этот мяч, ей тяжело, она даже села на пол от удара, но подняла мяч… к сожалению слишком сильно и тот перелетел через сетку по дуге, не давая шанса «трудовикам» выправить его и провести хорошую атаку.

— Мой! — Алена Маслова легко взяла упущенный «трудовиками» мяч и перенаправила его к сетке. Светлана уже разбежалась и выпрыгнула, одновременно с Маринкой Мироновой, отмечая что на этот раз блокирующие разделились — двое на нее и одна на Маринку, успела удивиться быстроте ума Коржовой, та поняла что Маринка неопытная и что она в полете нипочем траекторию удара изменить не сможет, ей и одного блокирующего достаточно… сильная защита, быстрая соображалка. Но…

Светлана посылает мяч вдоль сетки, снова легким касанием и мяч лениво летит в сторону Маринки, так медленно что и она и блокирующая ее «гостья» — успевают опуститься вниз, ниже сетки, оттуда ни атаковать, ни защититься…

— … — кончики пальцев касаются мяча, посылая его вниз. Скидка!

— Сашка молодец! — выкрикивает Алена Маслова. — Сашка, я хочу от тебя детей!

— П-пожалуйста не надо!

Виктор посмотрел туда, где в воздух взвивалась Светлана Кондрашова, отчаянно ругаясь на чем свет стоит и покачал головой, сдерживая улыбку. Рядом с ним становится Евдокия Кривотяпкина, она складывает руки на груди и смотрит на все это безобразие, ничем не выдавая свое отношение.

— Виктор. — говорит она тихо.

— Ммм? Евдокия? — поворачивается он к ней.

— Ты знал, что все так будет? Ты все просчитал, верно? — спрашивает она его.

— А ты чего тут, а не там? — вопросом на вопрос отвечает он, кивая на площадку, где восторженно прыгает Лиля Бергштейн, вслух считая сколько раз Светка взлетит в воздух. — Вон, твоя напарница радуется…

— Именно поэтому. — отрезает Кривотяпкина. — Ее слишком много… везде.

— Я и позабыл что вы вместе пока живете… — чешет в затылке Виктор.

— Надеюсь, что это «пока» не затянется.

— Слишком ты строгая, Дусь. — вздыхает Виктор. — И вообще, мы выиграли, значит и тебе тоже полагается твоя порция обнимашек… ну-ка иди сюда!

— Эй! Эй-эй-эй! Погодите! Постой! Ты… Вить!! У тебя же девушка есть!

— Я женат на команде!

— Да куда ты руки… эй! Хватит! Мм… это уже лишнее!

— Мы празднуем победу, Дуся! Где Маркова⁈ А, вот ты где!

— Я уже обнималась!

— Иди сюда!

— Ура! Витька Наташку обнимает! Дуся пошли! Тебя тоже качать будем!

— Вот уж дудки.

Комментаторская будочка спорткомплекса «Красный Металлург»

Тамара Каренина и Евгений Рикелов