ЖЕСТОКОЕ ПРАВЛЕНИЕ — МОНИКА КЕЙН

Короли Братвы [3]

Павел

Октябрьский ветер несет с собой первые настоящие зимние холода, пронизывая мое шерстяное пальто, пока я сижу на скамейке с видом на Москву. Солнце низко висит над городом, окрашивая воду в золотой и оранжевый цвета там, где она отражает свет между зданиями. Вдали гудит час пик, но здесь, на набережной, достаточно тихо, чтобы подумать.

Это было любимое место Камиллы. Не потому, что оно было особенно красивым — хотя вид отсюда неплохой — а потому, что на этой скамейке мы с Камиллой провели бесчисленные летние вечера, когда жара в нашей крошечной квартире становилась невыносимой. Она приносила черствый хлеб, чтобы покормить уток, тщательно разламывая каждый кусок на то, что она считала «справедливыми порциями», чтобы ни одна птица не осталась обделенной. Моя младшая сестра всегда заботилась о справедливости.

Хотя жизнь была так несправедлива к ней. К нам обоим, на самом деле.

Мне было пятнадцать, когда умерли наши родители, я уже вышел из уязвимого детского возраста. Там, где я вырос, в пятнадцать лет ты уже практически взрослый. Практически, но не совсем.

Камилле было всего шесть. Она была слишком мала, чтобы потерять обоих родителей и увидеть, как рушится ее мир, из-за того, что грузовик неправильно повернул и выехал на встречную полосу.

Белая коробка с выпечкой стоит рядом со мной, перевязанная веревочкой, как это делают в дорогих кондитерских. Я развязываю узел и поднимаю крышку, открывая ванильный кекс, уютно устроившийся внутри. Его идеальная спираль из масляного крема — именно в нужном количестве, а не гора сахара, как в некоторых местах. И каждый сантиметр белого крема покрыт радужными блестками. Сотни крошечных разноцветных точек, которые заставили бы мою сестру хлопать в ладоши от восторга.

Кондитерская на Петровке, куда мы ходили на дни рождения, когда я накопил достаточно рублей для небольшого праздника, закрылась много лет назад, но эта подойдет. Ванильный с посыпкой. Достаточно простой заказ, который может выполнить любая приличная кондитерская.

Я втыкаю свечку для дня рождения в центр, наблюдая, как глазурь прогибается вокруг основания. Моя зажигалка мерцает на ветру — раз, два — прежде чем пламя наконец загорается. Небольшой кружок света колеблется, но не гаснет, бросая танцующие тени на мои руки.

С днем рождения, маленькая звездочка.

Эти слова эхом звучат в моей голове, неся на себе груз всех дней рождений, которые мы так и не смогли отпраздновать вместе. Всех кексов, которые я ел в одиночестве, год за годом, надеясь, что она как-то узнает, что я не забыл.

Годы поисков, следования за каждой зацепкой и подкупа каждого чиновника, не теряя надежды, что где-то там Камилла жива и ждет, когда я ее найду.

Все это закончилось на прошлой неделе номером дела и свидетельством о смерти.

Неизвестная женщина № 47891, найдена 15 февраля 1997 года. Совпадение ДНК: 99,7 % вероятность родства.

Она была мертва уже двадцать три года, и я провел каждый из них в поисках ее.

Я закрываю глаза и позволяю себе вспомнить нашу последнюю ночь вместе. Я не могу вспомнить все мелкие детали о ней, но я все еще вижу ее лицо в своем воображении.

В квартире так холодно, что я вижу свое дыхание, когда выдыхаю, но Камилла не жалуется. Она никогда не жалуется. Она свернулась калачиком на нашем подержанном диване и смотрит какой-то мультфильм на крошечном телевизоре, который мы купили в ломбарде, укрывшись тонким одеялом, которое я нашел в мусорном контейнере и три раза постирал.

В шесть лет она маленькая для своего возраста — вероятно, потому что у нас не всегда хватает еды, — но у нее ярко-голубые глаза, которые напоминают мне нашу мать. Сейчас они прикованы к экрану, полностью поглощенные тем, что происходит в мультфильме.

Мой телефон вибрирует на бедре.

Это, наверное, команда Кузнецова, которая, скорее всего, гадает, где я, черт возьми, нахожусь.

Я игнорирую звонок. Я сказал им, что не приду до девяти. Пока Ками не уснет.

— Павел, ты голоден? — спрашивает Камилла, не отрывая взгляда от дерьмового черно-белого телевизора, который ловит только один канал. — У меня живот урчит.

Я заглядываю в шкаф — банка супа и немного черствого хлеба. Не много, но придется обойтись этим.

— Да, маленькая звездочка. Я тебе что-нибудь приготовлю. Я не голоден, — лгу я.

Я всегда голоден. Я настолько голоден, что уверен, что мог бы есть и есть, не останавливаясь. Но ей шесть лет, она растет, и я могу справиться с голодом лучше, чем она. Может, сегодня вечером один из барменов сжалится надо мной и бросит мне несколько объедков, которые оставили посетители.

Я нагреваю суп на нашей древней плитке — единственном работающем кухонном приборе — и готовлю ей тарелку. Я пытаюсь «поджарить» хлеб на плитке, чтобы он не был таким чертовски черствым, но, блядь, я его немного поджег. Может, если окунуть его в суп, будет не так плохо.

Мой телефон снова вибрирует.

Черт. Я не могу больше откладывать.

— Privet.

— Где ты, черт возьми, Федоров? Ты же знаешь, Кузнецов не любит, когда его заставляют ждать.

— Я знаю, я знаю. — Я глубоко вздыхаю и прислоняюсь к потрепанным обоям на кухне, прежде чем обратиться к Егору, еще одному рядовому солдату, с которым я обычно работаю на входе. — Но бой начнется только через час. Я успею.

Надеюсь, я успею.

— Ты рискуешь, чувак. Остальные уже здесь.

Я прижимаю палец к виску, чтобы остановить нарастающую головную боль.

— Ты меня прикроешь? Я не задержусь, обещаю. Но я не могу оставить Камиллу одну, пока она не уснет.

Егор издает низкий звук в горле.

— В последний раз, чувак. В последний раз, блядь. — Он вешает трубку.

Я чувствую себя дерьмово, что снова прошу его прикрыть меня, и, черт, мы оба знаем, что это не будет последний раз, но что мне делать? В этом здании, в нашем мире, нет никого, кому я доверил бы присмотреть за ней. Наши соседи — все наркоманы и дегенераты, и они еще больше вовлечены в преступный мир, чем я. Оставить ее одну с запертой дверью — самый безопасный вариант.

— Это шоу смешное, — говорит Камилла, когда я ставлю суп и подгорелый тост на молочный ящик перед ней. — Медведь не может понять, как ловить рыбу.

— Да? Что он делает не так?

— Он слишком громко шумит. Рыбы не любят шум. — Ей шесть лет, и она уже умнее половины парней, с которыми я работаю.

Я усаживаюсь рядом с ней на диван, и она сразу же прижимается ко мне. Даже в пятнадцать лет я уже ростом метр девяносто и сложен как чертов танк — видимо, это гены нашего шведского деда, — но рядом с Камиллой я чувствую себя нежным. Защитником.

Мой телефон снова вибрирует, сообщая последнее предупреждение от Егора о том, что Кузнецов сегодня настроен воинственно. Он не любит, когда его люди опаздывают, а пропуск работы означает отсутствие денег. Отсутствие денег означает отсутствие еды, отсутствие аренды и, в конечном итоге, означает, что нас найдет служба защиты детей.

Когда восемь месяцев назад умерли наши родители, я схватил Камиллу и исчез, прежде чем государство смогло разделить нас. Официально мы больше не существуем. Неофициально я делаю все, что угодно, чтобы мы оставались вместе, например, работаю на банду Кузнецова, которая контролирует эти места.

Когда я поднимаю глаза от телефона, Камилла смотрит на меня. Она знает.

— Мне скоро нужно ложиться спать?

— Скоро, — говорю я, хотя мне физически больно оставлять ее, потому что я знаю, как она ненавидит оставаться одна. Я тоже ненавижу оставлять ее; поэтому я работаю только в ночную смену, чтобы она спала все время, пока меня нет. — Но сначала поешь, а потом мы наденем на тебя пижаму.

Двадцать минут спустя я помогаю ей надеть тонкий хлопковый комплект — он слишком мал, но это все, что у нас есть. Ее плюшевый кролик, серый, который у нее с двух лет, ждет на подушке. Одно ухо висит на ниточках, но она не позволяет мне привязать его.

— Вчера ночью, когда тебя не было, ко мне снова пришли кошмары, — шепчет она, когда я укрываю ее одеялом.

У меня сжимается грудь.

— Это всего лишь сны, Камилла. Они не могут тебе навредить.

— Но что, если они придут снова сегодня ночью?

Мой телефон вибрирует, сообщая о новом сообщении.

— Ты можешь почитать мне сказку и остаться, пока я не засну? — спрашивает она, широко раскрыв голубые глаза полные надежды. — Только сегодня?

Я хочу сказать «да». Хочу сидеть здесь и прогонять все кошмары, все страхи и все плохое, что может ее коснуться. Но телефон в моем кармане, кажется, весит сто фунтов.

— Сегодня я должен работать, маленькая звездочка.

Ее лицо мрачнеет, но она пытается это скрыть. Всегда такая чертовски храбрая.

— Хорошо.

— Завтра, обещаю, мы сделаем что-нибудь особенное. Все, что ты захочешь.

— Можем пойти покормить уток?

— Конечно. Мы купим целый батон хлеба только для них.

Я целую ее в лоб и направляюсь к двери.

Я больше никогда не увижу ее живой.

— Эй, красавчик.

Насмешливый голос прерывает мои мысли.

Трое молодых людей — подростки, на самом деле, с пустыми глазами и отчаянной бравадой детей, которым нечего терять — окружают мою скамейку.

— Ты что, заблудился? — Самый высокий парень не может быть старше семнадцати, с детским лицом, несоответствующим его бритой голове и грубой татуировкой в виде свастики на шее. — Это не совсем туристическая территория.

Я едва поднимаю глаза от пламени свечи.

— Уходите. Я не в настроении.

— Уходите, — насмешливо повторяет один из них высоким голосом. — Слышали? Богатый мальчик хочет, чтобы мы оставили его в покое.

Они каталогизируют все, что касается меня: часы Patek Philippe на моем запястье, шерстяное пальто, сделанное на заказ, итальянские кожаные туфли, которые, вероятно, стоят больше, чем их семьи зарабатывают за полгода. Они даже не подозревают, что это тот самый район, где я когда-то боролся за каждый кусок хлеба.

— Хорошие часы, — говорит лидер, вытаскивая из кармана дешевый нож. — Почему бы тебе их не отдать? Избавь себя от неприятностей.

— Я скажу это только один раз, — говорю я, и мой голос становится низким рычанием, которое несет в себе больше угрозы, чем любой крик. — Уходите. Сейчас же. Потому что, если вы заставите меня встать с этой скамейки, то, что произойдет дальше, будет для вас очень неприятным.

Они смеются, расходясь вокруг меня.

Я вздыхаю, разочарованный. Я пришел сюда не для этого. Я не хотел сегодня проливать кровь, не в ее день рождения. Но они сделали свой выбор.

Один из них пинает кекс, и тот падает со скамейки. Свеча гаснет, пламя угасает в грязи.

Ну и хер с ним.

Поворачивая плечами, я медленно поднимаюсь во весь свой рост — метр девяносто четыре. Дети невольно делают шаг назад, наконец осознав, что богатый мальчик, которого они считали легкой добычей, возвышается над ними всеми.

— О, черт, — шепчет один из них.

Лидер пытается спасти лицо, размахивая ножом нетвердыми руками.

— Отвали, мудак. Нам нужны часы.

— Тебе действительно следовало послушать с первого раза.

Лидер бросается на меня с высоко поднятым ножом. Это неаккуратная и отчаянная атака, такая, которая в моем мире приводит к смерти. Я хватаю его за запястье в середине взмаха, давя на него, пока не слышу хруст костей, и смотрю, как нож отскакивает, а он кричит.

Второй пытается сбить меня с ног сзади. Я наклоняюсь, использую его импульс, чтобы перекинуть его через плечо, и слышу, как он ударяется о бетон с глухим звуком, который говорит о том, что он не скоро поднимется.

Третий, к его чести, не убегает. Он набрасывается на меня со всей силой, беспорядочно рубя своим ножом. Я легко уклоняюсь, хватаю его руку с ножом и бью коленом в живот. Он с хрипом выдыхает воздух и падает на землю, задыхаясь.

Всего тридцать секунд. Они все лежат на земле, стонут и избиты, их оружие разбросано, как опавшие листья. Я даже не вспотел.

Стоя над ними, я закатываю левый рукав, обнажая черную татуировку на предплечье: голова волка с пустыми глазами. Большинство людей не узнают этот символ, но эти уличные крысы выросли в подпольном мире Москвы. Они точно знают, что он означает.

Глаза ближайшего из них расширяются, а с его побитого лица сходит вся краска.

— Черт, — шепчет он, отступая назад. — Он из синдиката Белова.

Его друзья быстро соображают, и страх заменяет остатки бравады, когда они понимают, что пытались ограбить одного из лидеров самой могущественной братвы Москвы. Я прошел долгий путь со времен Кузнецова, поднимаясь по служебной лестнице синдиката, организации, построенной на безжалостности и жестокости.

Я поправляю пальто и смотрю на них с чем-то, похожим на жалость.

— В следующий раз, когда кто-то скажет вам уйти, вы должны послушать.

Они поднимаются на ноги, как избитые собаки, хромая и ругаясь, и исчезают в лабиринте разваливающихся многоэтажек. Все они трусы. Говорят громко, пока не встречают кого-то, кто может дать отпор.

Я поворачиваюсь, чтобы осмотреть ущерб, который они нанесли. Кекс лежит в кусках на грязном бетоне, глазурь смешалась с грязью и окурками. Я осторожно поднимаю его, пытаясь стряхнуть самую грязную часть, но он испорчен.

Я выбрасываю испорченный кекс в ближайший мусорный бак.

Завтра я вернусь с новым, может быть, принесу хлеб, чтобы покормить уток, как мы делали раньше. Камилле это понравится больше.

Павел

— Budem zdorovy. — Максим поднимает бокал, и мы с Романом следуем его примеру. Звук бокалов, ударяющихся друг о друга, раздается по всему офису, прежде чем мы выпиваем ледяные рюмки водки. В нашем мире это правильный способ справляться как с победами, так и с поражениями.

Судя по выражению лица Максима, я полагаю, что это относится к категории поражений.

Он созвал это собрание без объяснений, что бывает довольно часто, когда ты управляешь империей, подобной синдикату Белова. То, что начиналось как небольшая московская уличная банда, превратилось в одно из самых опасных братств России, влияние которого распространяется на всю Европу и за ее пределы.

Максим возглавляет синдикат уже более десяти лет, хотя недавно он отошел от повседневных дел, чтобы проводить больше времени со своей женой Кирой и их маленьким сыном.

Роман Васильев и я взяли на себя его обязанности — Роман занимается логистикой и доставкой, а я — подделками и операциями. Мы — троица, которая держит эту машину на ходу.

Они также — самое близкое, что у меня есть, к семье.

— Так за что же мы пьем? — спрашиваю я, ставя пустой стакан.

— За ошибку, — отвечает Максим, вытаскивая папку из стола. — Которую нужно как можно скорее исправить.

Роман поднимает бровь.

— Твою ошибку или нашу?

— Павла. — Максим передвигает папку ко мне. — Посмотри.

Заинтересовавшись, я открываю папку и... черт. Моему мозгу требуется секунда, чтобы соединить изображение перед моими глазами с воспоминанием о ней.

Моя прекрасная нападающая.

На фотографии на меня смотрит молодая женщина. Глянцевые темные волосы обрамляют мягкое и в то же время яркое лицо с острыми скулами, теплыми карими глазами и милой улыбкой. На ней летнее платье, облегающее изящные формы.

Я бы узнал ее где угодно, но не знаю, как ее зовут.

Я кладу фотографию на стол.

— Кто она?

— Хоуп Кинг, — отвечает Максим, зажигая новую сигару. — Дочь Лая Кинга. Женщина, которой ты позволил сбежать.

Эти слова бьют меня как удар в живот. Я смотрю на фотографию, и все становится на свои места. Три месяца назад, во время нападения на виллу ее отца, я думал, что спасаю испуганную горничную или помощницу. Вместо этого я позволил дочери нашего самого опасного врага уйти.

Роман наклоняется, чтобы рассмотреть фотографию, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вырвать ее у него из рук.

Он забавно качает головой.

— Черт, это она. Эта маленькая штучка наложила тебе шесть швов на бок.

Я бросаю на Романа мрачный взгляд, но он прав. Эта молодая красавица — та самая женщина, которая появилась из тени в ту ночь, когда мы штурмовали швейцарское укрытие ее отца и вонзила нож в мои ребра.

И теперь я понимаю, что она стоила мне гораздо больше, чем швы.

В течение нескольких месяцев мы вели войну с триадой ее отца. Базирующаяся в Гонконге «Черная компания» контролировала международный рынок поддельных вин. Это был рынок, стоимостью в сотни миллионов, на который мы хотели выйти.

То, что началось как здоровое деловое соперничество, превратилось в войну, когда Кинг запустил в нашу операцию шпиона и начал перехватывать поставки. Но когда он организовал публичное нападение на нас, едва не убив жену Максима, Киру, мы бросили на него все, что у нас было.

Когда кто-то слил информацию об их местонахождении в отдаленной вилле в Швейцарских Альпах, мы нанесли быстрый и сильный удар.

Лай Кинг предпочел самоубийство сдаче, но его главные помощники и все, кто мог восстановить организацию, были убиты нами той ночью.

Все, кроме нее.

Потому что я ее отпустил.

Мы бесшумно пробираемся по коридорам виллы, а драка внизу маскирует любой намек на наше приближение. Максим идет впереди, Роман следует за ним, а я прикрываю тыл, пока мы продвигаемся к кабинету Лая Кинга. Все идет по плану. Его охранники заняты, его люди разбежались. Мы загнали его в угол.

Очищаем лестницу, наши шаги едва слышны на фоне отдаленных звуков насилия. Мы — хорошо отлаженная машина, братство, закаленное в огне, связанное верностью. Сегодня ночью Лай Кинг узнает, что бывает, когда связываешься с нами.

Роман дает сигнал, и мы снова движемся вперед. Мы прошли половину коридора, когда боль пронзила мой бок. Она острая, жгучая и неожиданная.

— Блядь! — ругательство вырывается из моего горла, когда я спотыкаюсь вбок, тепло просачивается сквозь мою тактическую экипировку. Мое оружие нацелено на нападавшего, палец на спусковом крючке, но я замираю, когда сталкиваюсь лицом к лицу с человеком, который ударил меня ножом.

Это женщина. Молодая женщина.

Она дрожит, темные волосы рассыпаются по плечам. Ее глаза, широко раскрытые и затуманенные слезами, смотрят на меня с невыразимым ужасом. Нож дрожит в ее руке, но меня останавливает не оружие. В ней есть что-то болезненно знакомое, миг беспомощной девочки, которую я не смог спасти.

На долю секунды я вижу свою сестру.

Иллюзия разбивается, когда я замечаю, что Максим движется рядом со мной, нацелив оружие ей в грудь.

— Не стреляй! — вырывается из моего горла команда.

Максим и Роман смотрят на меня, как будто я сошел с ума. Она тоже.

И, может быть, я и сошел с ума, но все, что я знаю, — я не могу стоять и смотреть, как она умирает прямо на моих глазах.

— Беги, — шепчу я ей.

Она еще мгновение смотрит на меня, в ее глазах — смятение и паника. Затем она исчезает, мчась по темному коридору, прочь от нас.

Роман приседает рядом со мной, оценивая мою рану.

— Ты можешь двигаться?

Я киваю, тяжело дыша. Мой бок горит, резко контрастируя с медленно текущей теплой кровью.

— Да. Но она меня хорошо пырнула.

— Ты знаешь, кто это был?

— Понятия не имею, — мрачно отвечаю я. Но я знаю, что видел в ее глазах. То же самое разбитое отчаяние, которое годами пожирает меня заживо.

Роман смотрит на Максима.

— Иди. Приведи Кинга. Я перевяжу Павла и встречусь с тобой в офисе.

Когда Максим уходит, Роман достает полевой перевязочный материал и крепко прижимает его к ране.

— Ты, блядь, везде истекаешь кровью.

Я откидываю голову назад, ударяясь о стену, и выдыхаю воздух сквозь зубы. Я привык к боли, она для меня не в новинку. Но все остальное, что произошло, — новость. Колебания. Желание защитить ее. Это встряхивает меня сильнее, чем нож в груди.

Как будто читая мои мысли, Роман наклоняет голову и внимательно смотрит на меня.

— Почему ты ее отпустил?

Я гримасничаю, но не показываю никаких других эмоций.

— Ты бы предпочел, чтобы я убил ее? Невинную женщину?

Роман коротко смеется.

— Невинную? Она тебя ударила ножом. — Он достает фляжку из внутреннего кармана куртки и предлагает мне ее, чтобы я мог успокоить боль. — Было слишком темно, чтобы хорошо ее рассмотреть, но это могла быть дочь Лая Кинга.

— Возможно. — Я делаю глоток, позволяя жжению виски прогнать напряжение в животе. — Могла быть и горничная, кто-то, кто оказался не в том месте не в то время.

Он не выглядит убежденным. Возможно, потому что это был первый раз, когда я предпочел милосердие долгу.

Хотя рана зажила, другие моменты той ночи остались в моей памяти. Я забрал много жизней, но она — первая, кого я спас.

Мне доставляет странное удовольствие тот факт, что я не добавил ее имя в свой список. Может быть, это доказывает, что все еще есть грань, которую я не переступлю. Хотя у меня есть предчувствие, что все, что будет дальше, подвергнет эту веру испытанию.

«Хоуп Кинг — незавершенное дело». — Максим не произносит этих слов, но его выражение лица ясно дает понять их смысл. «Ты должен закончить начатое».

Мой воротник вдруг кажется слишком узким. Я дергаю его и прислоняюсь к оконной раме.

— Что мы о ней знаем?

Максим достает еще одну папку и открывает ее.

— Ей двадцать лет, она училась на первом курсе факультета истории и литературы в Кембридже, пока не ушла в подполье вместе с отцом. Ее мать, британка, познакомилась с Лаем Кингом в Оксфорде, влюбилась в него и переехала в Гонконг ради него. Она была убита врагами Кинга, когда Хоуп было восемь лет, и тогда Кинг отправил ее в Великобританию. Она воспитывалась в элитных школах-интернатах, иногда навещая отца во время летних каникул, но он держал ее как можно дальше от мира триад.

Мысль о том, что восьмилетняя девочка потеряла мать, задевает меня ближе, чем я бы хотел. Я подавляю это чувство и сосредотачиваюсь на том, что нужно сделать.

— Умный ход, — замечает Роман, скрестив руки. — Держать наследницу в безопасности, пока она не понадобится.

— Не совсем. — Максим хмурится, изучая досье. — Наша разведка всегда указывала на Саймона Лау как на преемника. — Лау был правой рукой Кинга, практически его сыном.

— Но Саймон мертв. — Роман пожимает плечами. Он погиб вместе с остальными членами ближайшего окружения Кинга, когда мы атаковали и подожгли это место. — Что делает Хоуп следующей в очереди на трон Черной компании.

— Трон? Ты, блядь, серьезно? — Я чуть не рассмеялся. — Она была студенткой университета. Изучала историю и книги. Ты сам только что сказал, что она не выросла в триаде. Что она знает об управлении преступной империей?

— Может, ничего, — признает Максим, вертя сигару между пальцами. — А может, отец подготовил ее к этой роли больше, чем мы думаем. В любом случае, мы не можем рисковать и проверять это.

Я смотрю на фотографию, бессознательно проводя большим пальцем по краю. Здесь она выглядит такой невинной, такой полной жизни, а теперь моя задача — уничтожить это.

Максим медленно выдыхает, его выражение лица смягчается. Он на мгновение смотрит на свою сигару, прежде чем заговорить.

— Я знаю, что она не является нашей обычной целью, но имя Кинг по-прежнему имеет вес в мире триад. Ее прадед специально выбрал его, когда выходил на западные рынки, потому что оно вызывало уважение на любом языке. Даже после смерти Лая Кинга многие по-прежнему верны семье. И как его единственный ребенок, если Хоуп когда-нибудь решит восстановить семью и отомстить нам, у нее будет поддержка.

У меня в животе закрутилось неприятное чувство.

— Где она сейчас?

— Эта фотография была сделана в Мадриде три недели назад, но мы уже потеряли ее след. Ее отец, должно быть, предупредил ее, что мы будем ее искать, поэтому она с тех пор, как уехала из Швейцарии, находится в бегах и не задерживается ни в одном месте надолго. — Максим посмотрел мне в глаза. — На ее поиски может уйти некоторое время. Попроси хакеров помочь.

Я никогда не оспаривал приказы Максима, но сейчас мне кажется, что меня просят уничтожить единственное доброе дело, которое я сделал в этом мире.

— Я найду ее, — говорю я наконец, и слова скребут в горле, как осколки стекла.

Я переворачиваю ее фотографию, но ее лицо уже запечатлелось в моей памяти. Здесь она красива, улыбается, полна жизни. Скоро, если я сделаю свою работу как следует, все изменится.

Хоуп

В баре «Lamb and Flag» пахнет так же, как и в любом другом захудалом пабе Восточного Лондона — легкий аромат лимонного чистящего средства бесполезно пытается перебить запах десятилетий сигаретного дыма и пролитого пива. Я натираю барную стойку тряпкой, чтобы придать ей блеск, мои руки беспокойно кружатся.

Снаружи Лондон демонстрирует все свое великолепие муссонов: дождь стучит по окнам и превращает улицы в реки. Идеальная погода, чтобы утопить свои печали, а значит, сегодня вечером у нас будет аншлаг. К тому же, «Арсенал» и «Челси» играют друг против друга, и все футбольные фанаты будут отчаянно искать место, где можно посмотреть матч и выпить.

Это место ничем не примечательно, но именно здесь Лили Эшфорд устроилась, когда ей понадобилась работа, не связанная с бумажной волокитой и проверкой анкетных данных. Прошло два месяца, а я все еще здесь, что говорит больше о моих возможностях, чем о моей удовлетворенности работой.

— Боже, Лили, ты когда-нибудь останавливаешься?

Хлоя, моя коллега и ближайшая подруга, входит с заднего входа. Ее медно-рыжий хвост подпрыгивает при каждом движении, пальто еще влажное от перекура. У нее естественная ирландская красота: веснушки на носу, яркие голубые глаза и пышные формы.

— Это не дает мне заскучать, — говорю я, не отрываясь от бесполезной полировки.

Она бросает пальто за барной стойкой и сразу же начинает поправлять в зеркале свой и без того идеальный блеск для губ.

— Честно говоря, иногда смотреть на тебя утомительно. От каких демонов ты бежишь?

Хотя она и шутит, она даже не подозревает, насколько права. Когда я перестаю двигаться, мой мозг уходит в мрачные места: швейцарские виллы, мужчины с оружием, мои руки, покрытые кровью, вид дыма, поднимающегося в зеркале заднего вида.

И больше всего я продолжаю перебирать в памяти последний разговор с отцом. Мы были в середине партии в шахматы, когда ему позвонили и сообщили, что кто-то проболтался о местонахождении нашего укрытия и Синдикат уже в пути.

Я отчаянно пыталась убедить его уехать со мной той ночью, но он отказался. Его слова до сих пор выжжены в моей памяти.

— Я не уеду, Хоуп. — Он встает из-за стола, сокращая расстояние между нами. — Лидер не бежит. Он остается и сражается со своими людьми, чего бы это ни стоило.

Слезы затуманивают мой взгляд.

— Забудь на этот раз о чести. Пожалуйста, папа, ты единственный родитель, который у меня остался. И мы только начали узнавать друг друга.

После того как моя мать была убита соперничающей триадой, когда мне было восемь лет, отец не стал рисковать моей безопасностью. Он отправил меня в Великобританию, родную страну моей матери, где я более или менее выросла в интернатах, не имея семьи, о которой можно было бы говорить. Эти три недели в укрытии — самый долгий период, который я когда-либо провела с отцом, и он был прекрасен. Очень прекрасен. А теперь все это уходит.

На мгновение его невозмутимая маска спадает, и я вижу опустошение в его глазах, прежде чем он сдерживает его.

— Я буду бороться с Синдикатом со всей своей силой, но я не могу этого делать, пока беспокоюсь о тебе. Ты понимаешь, Хоуп? Мне нужно знать, что ты в безопасности.

Мои плечи опускаются, но я не хочу усложнять ему жизнь.

— Я уеду, — соглашаюсь я.

Его лицо озаряет облегчение.

— Слушай меня внимательно, потому что у нас мало времени. За виллой припаркован черный Land Rover. Код — год твоего рождения. Все, что тебе нужно для побега, спрятано под передним сиденьем. — Он с трудом сглатывает. — Мне нелегко это говорить, но как мой единственный ребенок, ты ценна как для моих союзников, так и для врагов. Синдикат всегда будет видеть в тебе угрозу и будет преследовать тебя. Я подготовил документы на новую личность, но тебе всегда нужно быть осторожной.

Кровь отлила от моего лица, пока я пыталась понять смысл его слов.

— Я оставил тебе трастовый фонд на двести миллионов долларов, но ты сможешь получить доступ к нему только через пять лет, когда тебе исполнится двадцать пять. Мне очень жаль, bǎobèi, но уже слишком поздно что-либо менять. Дядя Чен является попечителем и единственным человеком, который знает об этих деньгах. Найди способ связаться с ним до своего дня рождения, и он все устроит. Ты должна быть сильной, Хоуп. Сильнее, чем когда-либо.

Я киваю, не доверяя своему голосу. Затем я бросаюсь в объятия отца, прижимаюсь лицом к его груди и вдыхаю его знакомый запах.

Через несколько секунд открывается дверь его кабинета, и входит заместитель отца, Саймон Лау. Я напрягаюсь. Я просто хотела еще немного побыть наедине с отцом.

— Босс, — говорит он срочно. — Нам нужно собрать охранников и спланировать контратаку.

— Пусть все соберутся в конференц-зале. Там мы все обсудим.

Саймон бросает на меня взгляд.

— А как же она?

— Не беспокойся о моей дочери. О ней позаботятся, — лаконично отвечает отец.

Как только Саймон уходит, баба (прим. родственное обращение) держит меня на расстоянии вытянутой руки, глядя на мое лицо, как будто пытается запомнить его.

— Я люблю тебя, Хоуп. Обещай мне, что никогда не оглянешься назад. Сбеги через задние проходы, которые ведут к туннелям. Иди сейчас же.

— Лили? — Голос Хлои возвращает меня в настоящее. — Ты совсем отвлеклась.

— Прости. Я погрузилась в свои мысли. — Я улыбаюсь и машу ей влажной тряпкой. — Ты могла бы помочь прибраться, знаешь ли.

— Могла бы, — соглашается она, вскакивая на барную стойку, — но я предпочитаю сохранить свой маникюр.

Из моей груди вырывается смех. Это Хлоя, веселая, прямолинейная и дерзкая.

Она также единственное, что помогает мне сохранять рассудок в большинстве случаев. В некотором смысле она моя противоположность: беззаботная и смелая, она не воспринимает ничего слишком серьезно. Она приехала в Лондон из Дублина несколько лет назад, учится в местном художественном колледже и работает здесь, чтобы свести концы с концами, хотя и с трудом, учитывая нашу зарплату. Она занимается лепкой из глины и гончарным делом, живет богемной жизнью, которой я завидую, потому что она так далека от моей реальности. Но ее легкость — это именно то, что мне нужно, чтобы вспомнить, как дышать.

Она считает, что мы родственные души, две девушки из разных слоев общества, которые учатся самостоятельно выживать в большом городе.

История, которую я рассказала Хлое и всем, кто спрашивает, заключается в том, что я отдалилась от своей богатой семьи, потому что отказалась изучать право, как они хотели. Вместо этого я провела последний год в поисках себя, путешествуя по Европе с рюкзаком. Путешествие с рюкзаком — это романтическое обозначение того, чем я на самом деле занималась после того, как сбежала из Швейцарии, имея при себе только поддельный паспорт и пачку наличных.

Я провела несколько месяцев в автобусах, путешествуя по маленьким европейским городкам и прибрежным деревням, где я могла скрыться. Я продолжала переезжать — Прага, Барселона, Ницца — всегда оглядываясь через плечо, надеясь, что со временем Синдикат забудет обо мне.

Но в конце концов деньги закончились, и пришло время где-то осесть. Поддельный паспорт, который мне достал отец, привел меня обратно в Англию, где я решила начать новую жизнь в этом рабочем районе Лондона. Это мир, далекий от роскошных частных школ, в которых я училась, что делает его идеальным местом, чтобы не привлекать внимания и избегать людей из моей прежней жизни.

Я все еще начеку. Я живу как призрак, не оставляя цифровых следов и не пользуясь социальными сетями — ничего, что могло бы привести к моей настоящей личности. Но у меня есть небольшая квартира, работа, где платят наличными, и я все еще дышу. Это уже что-то значит.

Мой отец был прав. Мне пришлось стать сильнее, чем я когда-либо думала, что возможно. Год назад я была просто еще одной студенткой Кембриджа, которая не спала ночами, ходила в пабы и целовалась с парнями, чьи имена я едва помнила.

Я изучала историю и литературу, мечтая написать книгу о бунтарках, которые изменили наш мир. Эта жизнь закончилась, когда я ушла в подполье вместе с отцом.

Сейчас я зарабатываю ровно столько, чтобы выжить, и держусь в тени, ожидая, пока мне исполнится двадцать пять и я смогу связаться с Чен Вэем. Он был адвокатом моего отца и его старым другом, человеком, которого я знала всю свою жизнь. Как только он поможет мне получить наследство, я уеду куда-нибудь подальше. Может быть, в тихий прибрежный городок, где я смогу написать книгу или вернуться в школу.

— Ты собираешься завязать эту рубашку и показать немного кожи или как? — Хлоя поднимает бровь и тянет за подол моей рубашки. — С учетом матча, сегодня будет хороший вечер для чаевых.

Я стону. Она любит дразнить меня тем, что я играю роль кокетливой барменши, чтобы получить больше чаевых, но последнее, что мне нужно, — это дополнительное внимание, когда я пытаюсь оставаться незаметной.

— Если бы у меня было столько всего, чем можно похвастаться, как у тебя, я бы, может, и подумала об этом. — Я кривлюсь. — А если Даррен зайдет... — Я вздрагиваю.

Она сочувственно морщится. Даррен — наш чертовски жуткий босс. Мне не нравятся его затянутые взгляды и «случайные» прикосновения за барной стойкой, но это единственная работа, которую я смогла найти, где не требовали рекомендаций и были готовы платить на руки.

Он не вытворяет эту ерунду с Хлоей; его внимание направлено только на меня. Но Хлоя всегда меня поддерживает и делает все, чтобы я не оставалась с ним наедине.

— Хорошие новости, — объявляет моя подруга, театрально сползая с барной стойки. — Он написал мне сообщение, что нам нужно закрываться, потому что он сегодня не выйдет на работу.

Я выдыхаю, и напряжение, которое я даже не замечала, что держала в груди, ослабевает.

— Алле-блядь-луя.

Она подмигивает.

— Можешь не повторять.

Время игры приближается, и Хлоя неспешно направляется к концу бара, чтобы включить телевизор. Пока мы заканчиваем приготовления, она начинает рассказывать о своем последнем завоевании. Это какой-то художник, которого она встретила на открытии галереи, по-видимому, тупой как пробка, но обладающий «волшебным языком».

Иногда я завидую ее беззаботности, тому, как она может жить настоящим моментом, не обремененная грузом прошлого. Она всегда спрашивает, почему я никогда не хожу с ней в клубы, и я придумываю отговорки, что устала или у меня нет денег, но на самом деле я не могу рисковать, боясь, что меня увидят или сфотографируют.

С началом футбольного матча гул голосов усиливается, так как после работы в бар постепенно стекается толпа. Найджел, один из наших постоянных посетителей, входит первым. Это невысокий лысеющий мужчина лет пятидесяти с добрыми глазами и мозолистыми руками от многолетней работы на стройке.

— Привет, дорогие, — говорит он, усаживаясь на свой любимый стул у бара. — Я буду как обычно, и, может, миску тех острых арахисов, если они у вас есть?.

Хлоя подталкивает к нему миску с прилавка.

— Это будет стоить тебе дополнительно, — дразнит она, хотя мы повторяем эту фразу каждую пятницу и никогда не берем с него деньги. Мы не должны раздавать острые орешки бесплатно, но для Найджела делаем исключение.

По мере приближения начала матча паб начинает заполняться. Как обычно, здесь в основном мужчины: строители, офисные работники, несколько студентов, которые потягивают по одной пинте. Все они тянутся к огромному телевизору, установленному в углу, подтягивают табуретки и занимают свои обычные места.

Я как раз наполняю очередную порцию пива, когда дверь распахивается. Я случайно поднимаю глаза и вижу, как входит мужчина, которого я никогда раньше не видела.

Я моргаю. Черт.

Он высокий. Очень высокий. Хороших метр восемьдесят два сантиметра. Я бы чувствовала себя крошечной рядом с ним даже на каблуках. Широкие плечи, которые говорят о серьезных тренировках в тренажерном зале, а не только о хороших генах. Бейсболка низко надвинута на лоб, отбрасывая тень на лицо, но то, что я вижу, впечатляет. Сильная линия подбородка, красивая форма губ, и когда он поворачивает голову, я замечаю острые скулы.

С каких это пор я обращаю внимание на скулы мужчин?

Он одет слишком хорошо для этого места. Темные джинсы, черная рубашка с воротником-хенли, облегающая его мускулистую грудь под курткой, и пара дорогих кроссовок. Мужчина не похож на обычного посетителя, который заходит сюда после работы.

Он внимательно оглядывает зал, и от этого у меня в животе затрепетало. Когда его взгляд встречается с моим, все остальное исчезает, и по моей спине пробегает ток. Его глаза бледно-серые, цвета грозовых облаков, и в них есть такая интенсивность, что я теряю самообладание.

Он первый отводит взгляд, оглядывается по сторонам, а затем выбирает место в тихом конце бара, подальше от телевизионной толпы.

Я подаю разлитое пиво, стараясь не дрожать руками, а затем пробиваю последний заказ на кассе. Я только что закончила транзакцию, когда Хлои подходит ко мне и толкает меня локтем в бок.

— Ты заметила того чертовски сексуального викинга, который вошел? — шепчет она, едва сдерживая свое возбуждение.

— Викинга? — Я не отрываю глаз от кассы.

Она смотрит мимо меня, беззастенчиво разглядывая его.

— Да, в нем есть что-то от викингов. Высокий, блондин, сложенный как чертов скандинавский бог. И он смотрит на тебя.

Я фыркаю и указываю на телевизор над головой.

— Ты, наверное, заметила, что я стою прямо под матчем.

Но когда я украдкой смотрю в его сторону, это правда. Он смотрит на меня, и не как обычный посетитель, ожидающий заказа. Он снял кепку, обнажив густые светлые волосы, слегка взъерошенные, и то, как он опирается предплечьями о барную стойку, делает его бицепсы выпуклыми.

Я быстро отвожу взгляд, чувствуя, как кожа покрывается мурашками.

Хлоя поднимает бровь в выражении «я же тебе говорила».

— Видишь? Его глаза прикованы к тебе. Когда в последний раз сюда заходил кто-то с такой фигурой?

— Никогда, — признаюсь я.

— Точно, так что ты пойдешь туда и примешь у него заказ, — объявляет Хлоя, как будто все уже решено. — Пофлиртуй с ним, как положено. Наклонись немного, улыбнись искренне, может быть, даже дотронься до его руки, когда будешь смеяться.

— Боже, Хлоя, я собираюсь подать ему напиток, а не делать ему предложение.

— Почему нет? Он самый сексуальный парень, который когда-либо заходил в эту дыру. Это может быть твой шанс наконец-то переспать с кем-нибудь. Бог знает, как тебе это нужно.

— Да ладно. Мужчины слишком сложные. Мне это не нужно в эпоху парней на батарейках.

В последнее время я много работаю со своим помощником, и да, это помогает, но она права, говоря, что мне нужно переспать с кем-нибудь.

Прошло слишком много времени. Учитывая опасности моей жизни, отношения невозможны, но нет ничего плохого в том, чтобы поболтать с симпатичным незнакомцем. Это шанс снова почувствовать себя нормальной.

Я провожу руками по волосам, поправляя топ.

— Я приму его заказ, но это все, что я обещаю.

Хлоя улыбается и слегка толкает меня в сторону конца бара, где он сидит.

— Посмотрим. Иди, сделай этот вечер незабываемым.

Мое сердце бьется все быстрее с каждым шагом к нему. Когда я подхожу достаточно близко, чтобы заметить щетину на его подбородке и изгиб его губ, когда он улыбается, бабочки в моем животе превращаются в целый рой.

Павел

Двери метро с шипением открываются, выпуская поток влажного воздуха в станцию. Я выхожу в поток людей, низко надвинув кепку, и становлюсь еще одним лицом в бесконечной толпе Лондона.

Лондон всегда мне подходил. Я провел здесь достаточно времени за эти годы. Российские олигархи любят скупать элитную недвижимость, а за деньгами следует организованная преступность. В этом городе есть энергия, которую я ценю — неумолимый ритм любой крупной метрополии, сглаженный определенной британской сдержанностью.

Я никогда не ожидал, что Хоуп Кинг поселится в стране, в которой провела большую часть своей жизни. Это казалось слишком очевидным для человека, пытающегося исчезнуть. Но, возможно, в этом и заключается гениальность. Она скрывается у всех на виду, делая ставку на то, что мы ее не заметим.

Что мы и сделали, на некоторое время.

На ее поиски ушло шесть месяцев. Девушка придумала, как исчезнуть. Никаких кредитных карт, никаких мобильных контрактов, никаких цифровых следов. Никаких социальных сетей, никаких адресов электронной почты, по которым мы могли бы ее отследить. Она жила полностью вне системы, платя за все наличными, существуя в пространстве между официальными записями. Единственная причина, по которой мы ее нашли, — это то, что арендодатель настоял на предъявлении удостоверения личности с фотографией для аренды. Наша система отметила это, как только оно попало в онлайн-базу данных.

Впечатляюще для человека, который никогда раньше не был вынужден сам заботиться о себе.

Но я здесь не для того, чтобы восхищаться ее навыками выживания. Я здесь, чтобы выполнить свою работу, чтобы обеспечить гибель Хоуп Кинг и любую возможность возрождения Черной компании.

Я уже неделю в Лондоне, изучаю ее, как любую другую цель. Наблюдая за ее работой, составляя карту ее распорядка дня, изучая ее привычки. Собирая информацию. Мне нужно знать, с кем она контактирует, каковы ее планы, и уничтожить все, что может стать угрозой.

Но пока что я вижу только женщину, пытающуюся заработать на аренду, а не кого-то, кто замышляет восстановить империю.

Хоуп Кинг, за которой я слежу, работает двойные смены в дерьмовом пабе, терпит пьяных придурков, а потом спешит домой через опасные районы.

В наблюдении за Хоуп есть что-то захватывающее. Наблюдать, как она выживает, как приспосабливается к жизни, столь далекой от ее привилегированного воспитания.

За эти годы я устранил десятки целей, но никогда не испытывал потребности изучать кого-то подобного. Никогда не хотел понять, кто они на самом деле. Никогда не терял сон, размышляя о том, что ими движет.

Именно поэтому я собираюсь зайти в паб, где она работает.

Потому что что-то в ней зацепило меня и не отпускает.

После сегодняшнего вечера, когда эта одержимость уйдет из моей головы, я сделаю то, зачем пришел сюда. Легче сказать, чем сделать, но долг есть долг, и я не из тех, кто оставляет работу незавершенной.

Я потягиваю кепку ниже, поворачивая за угол к пабу, чтобы скрыть лицо от дождя и камер наблюдения, которые могут меня снимать.

Я делаю паузу, чтобы перевести дух, прежде чем толкнуть тяжелую деревянную дверь, на моем пальто все еще висят капли дождя. Если бы я думал, что есть вероятность, что она меня узнает, я бы не пришел сюда. Но поскольку на мне была тактическая маска, а в коридоре было темно, я не считаю это риском.

Паб «Lamb and Flag» видел и лучшие дни. Ну, лучшие десятилетия. Вокруг окон облупилась краска. Кислый запах старого пива смешивается с сигаретным дымом, пропитавшим все поверхности. Мужчины толпятся у бара в три ряда, сжимая пинты в потемневших от времени руках. Их глаза прикованы к плоскому экрану, установленному над ними, на котором показывают сегодняшний матч Премьер-лиги.

Толпа взрывается ревом, когда одна из команд забивает гол, и голоса поднимаются в знак триумфа или разочарования, в зависимости от того, за какую команду вы болеете. Я продвигаюсь глубже в паб, запоминая выходы и каталогизируя лица. Эта привычка привилась мне много лет назад.

И тут я вижу ее. Она стоит за барной стойкой, наливает пинту, наклонив голову, чтобы послушать, что говорит один из постоянных посетителей. Черт, она прекрасна. Она смеется, и ее богатый голос прорезает хаос паба.

Ее волосы ниспадают свободными волнами ниже плеч, они длиннее, чем на фотографии, которую Максим показал мне несколько месяцев назад. На ней облегающая черная футболка, подчеркивающая ее нежные изгибы, и джинсы, обтягивающие ее миниатюрную фигуру.

Она поворачивается, оглядывая толпу с непринужденным вниманием человека, проверяющего своих клиентов. Но когда ее темные глаза останавливаются на мне, воздух наполняется напряжением, как от искрящегося в воде провода под напряжением.

Боже, возьми себя в руки.

Но я не могу отвести от нее взгляд. Боже, она такая маленькая. Мои руки, наверное, могут обхватить всю ее талию. Эта мысль пронизывает меня жаром, и я внезапно понимаю, что приход сюда, возможно, был ошибкой.

Я снимаю кепку и провожу пальцами по волосам. Когда я поднимаю глаза, ее взгляд снова встречается с моим. На долю секунды кажется, что воздух меняется, сгущается. Она быстро отводит взгляд, и румянец поднимается по ее шее.

Хорошо. Я не единственный, кто чувствует это притяжение.

Рядом с ней появляется симпатичная рыжая девушка. Это другая барменша, которую я видел во время наблюдения. В то время как рыжая девушка излучает смелую уверенность и рассчитанную сексуальность, Хоуп движется с тихой грацией. Она не пытается быть сексуальной, она просто такая.

Ее коллега наклоняется и шепчет ей что-то на ухо. Хоуп качает головой, но я чувствую, что ее внимание снова переключается на меня. Я сдерживаю улыбку, делаю вид, что не замечаю, и вместо этого проверяю свой телефон.

Наконец рыжая слегка подталкивает ее ко мне. Хоуп, кажется, колеблется, но затем берет себя в руки. Она выпрямляет плечи и нервно приглаживает волосы.

Это чертовски мило.

Когда она наконец подходит, я улыбаюсь ей широкой, обезоруживающей улыбкой. Я могу быть милым, когда хочу.

— Привет. — Ее голос теплый, но в нем слышится нотка застенчивости. — Что тебе принести?

Я откидываюсь на спинку стула, разглядывая ее. Вблизи она еще более потрясающая. Без макияжа, за исключением легкого слоя туши и блеска на губах. Когда она заправляет прядь шелковистых волос за ухо, я замечаю на ее шее изящный нефритовый кулон.

— Что ты порекомендуешь? — спрашиваю я.

Она бросает взгляд на краны, затем снова смотрит на меня с ироничной улыбкой.

— Ну, если хочешь пойти по безопасной дорожке, я бы выбрала бутылку. Разливные напитки здесь не совсем... чистые.

Я тихо смеюсь.

— Спасибо за предупреждение. Тогда бутылку. Выбирай.

Она достает из холодильника местное пиво. Открывает бутылку, наливает пинту и сдвигает ее по барной стойке ко мне. Я вижу, что ей интересно, кто я такой. С моим шведским акцентом и тем, что я на голову выше всех мужчин в этом заведении, я выделяюсь.

Она наклоняется вперед, опираясь руками о барную стойку, и на ее полных губах появляется милая улыбка.

— Что-нибудь еще принести?

— Как здесь еда? — спрашиваю я, не отрывая от нее взгляда.

Она морщит нос.

— Не хочу тебя разочаровывать, но, честно говоря, лучше всего возьми пачку чипсов. Если же ты все еще голоден, за углом есть неплохой индийский ресторан с едой на вынос.

— Отлично. Зайду по дороге в отель.

Она колеблется, и на ее лице мелькает любопытство.

— Здесь не так много отелей. Что привело тебя...

Ее вопрос заглушает рев толпы, когда вратарь «Челси» ныряет и пропускает мяч, позволяя «Арсеналу» забить гол. Кто-то кричит о чертовом фоле, и несколько пинт почти проливаются, когда фанаты вскакивают с мест.

Она морщится.

— Извини. Футбол выявляет в нас худшее.

Я улыбаюсь.

— Не волнуйся, шведы точно так же одержимы.

Ее глаза загораются — теплые шоколадно-карие с янтарными вкраплениями.

— О, ты из Швеции?

Я уже использовал свое шведское происхождение, когда работал под прикрытием. Люди доверяют скандинавам; они имеют репутацию мягкосердечных и прогрессивных, в основном, это золотистые ретриверы международных отношений. Кровь моей матери дала мне скелет, чтобы продать это, и я выучил достаточно языка от деда, чтобы подделать акцент.

— Стокгольм, — говорю я, позволяя своему голосу нести легкую северную интонацию. — Вообще-то, я бы не отказался от местного совета, если ты не против.

Она бросает быстрый взгляд на бар, где ее заменяет рыжеволосая девушка, а затем снова смотрит на меня. Когда она заправляет волосы за ухо, я улавливаю аромат ее мыла. Он чистый и цитрусовый, прорезая затхлую атмосферу паба, как глоток свежего воздуха.

— Я не уроженка Лондона, но, возможно, смогу помочь. — Она пожимает плечами. — Какой совет?

— Это странно конкретно, но ты знаешь какие-нибудь музеи, посвященные вторжениям викингов в англосаксонскую Англию?

Она хихикает.

— Да, это странно конкретно, но я действительно знаю ответ на этот вопрос. — Улыбка освещает ее лицо. Вот она, специалист по истории. — Британский музей имеет потрясающую коллекцию, но если ты хочешь что-то потише, попробуй Музей Лондонских докленд. У них сейчас проходит целая выставка, посвященная викингам. — Она наклоняет голову. — Так это твое хобби или что?

— На самом деле, это работа. — Я потираю затылок, притворяясь скромным. — Я пишу исторические романы. Саги о викингах и тому подобное. — Я придумал эту личность, зная, что она заинтересует ее. Даже создал для себя сайт автора.

Ее глаза расширились.

— О, круто. Есть ли книги, о которых я могла слышать?

— Скорее всего, нет. Все мои книги на шведском языке, но я работаю над своим первым англоязычным романом. Это одна из причин, по которой я здесь, в Лондоне, встречаюсь с издателями.

Она опирается руками на барную стойку и наклоняется вперед.

— И о чем эта книга?

— Представь себе смесь «Игры престолов» и викингов-исследователей десятого века, но с большим количеством эмоциональных травм и людьми, умирающими от переохлаждения на замерзших полях сражений.

Она фыркает.

— Звучит очень депрессивно.

— Я предпочитаю выражение «эмоционально сложный», — говорю я, прикладывая руку к сердцу в притворной обиде. — Ты хочешь сказать, что не стала бы читать о политических интригах, семейном предательстве и морально неоднозначных персонажах, сражающихся за судьбу своего клана? И все это в меховых набедренных повязках.

Она прищуривает глаза.

— Викинги никогда не носили набедренных повязок.

— Да ну? А откуда ты знаешь?

— Потому что я не изучала историю по телевизору. Я действительно внимательно слушала на уроках.

— Справедливое замечание.

Я изучаю ее лицо, привлеченный блеском в ее глазах, когда она бросает мне вызов. Но я также не могу не заметить слабые тени под ними от слишком большого количества двойных смен.

— Кстати, я Лукас. Лукас Виклунд, — говорю я, протягивая руку через барную стойку.

Она колеблется секунду, затем берет ее, ее рука мягкая и теплая.

— Приятно познакомиться, я Лили.

Прежде чем она успевает сказать что-то еще, за ее спиной появляется мужчина. У него широкая грудь, толстая шея и глаза, как у питбуля. Даррен. Владелец этой дыры. Я узнаю его по камерам наблюдения и отчетам, которые я достал. На него дважды подавали жалобы за неподобающее поведение, одна из них была урегулирована во внесудебном порядке. Он вспыльчив и самоуверен. Опасная комбинация.

Она вздрогнула, когда его голос зарычал ей на ухо.

— Ты забыла, что ты на работе, дорогая?

Ее спина напряглась, когда она повернулась к своему боссу. По ее напряженным плечам я могу сказать, как тяжело ей с ним общаться.

— Твоя барменша принимала мой заказ, это же ее работа, не так ли? — произношу я сквозь стиснутые зубы.

Он бросает на меня сердитый взгляд, а затем медленно и намеренно оглядывает ее с ног до головы. Ему не нравится, что она уделяет внимание другому мужчине. Такие придурки никогда этого не любят.

— Принятие заказа не занимает пять минут. И что забавно, у тебя уже есть напиток.

Я довел до совершенства образ мягкого скандинавского писателя, но сейчас я не собираюсь скрывать, кто я на самом деле. Я строго смотрю на него, позволяя ему увидеть хищника под поверхностью, человека, который не собирается спускать это с рук.

Он либо слишком глуп, либо слишком опьянен собственной властью, чтобы осознать угрозу. Похоже, мне нужно быть гораздо менее тонким.

— В мой кабинет. Сейчас же, — шипит он Хоуп, затем поворачивается и уходит, громко топая ногами.

С покрасневшими щеками она смотрит на меня, и ее прежняя теплота исчезла.

— Если тебе нужен еще один напиток, Хлоя тебе поможет.

Она не ждет моего ответа, а поворачивается и уходит.

Во мне поднимается что-то опасное, когда я смотрю, как этот ублюдок срывает улыбку с ее лица и заставляет ее чувствовать себя ничтожной.

Хоуп Кинг, возможно, не долго проживет в этом мире, но никто не может так с ней разговаривать и думать, что это останется без последствий.

Павел

Хлоя хмурится, следя глазами за Хоуп, которая исчезает за дверью в задней части зала. Этого обеспокоенного взгляда достаточно, чтобы подтолкнуть меня к действию.

Я встаю со своего места и направляюсь к туалету, но в последний момент проскальзываю мимо решетки бара и вхожу в узкий коридор с надписью «Только для персонала».

Потолок провисает, а мерцающий флуоресцентный свет окрашивает все в болезненно-желтый цвет. Я двигаюсь быстро, ища любые признаки того, куда этот ублюдок Даррен мог ее увести.

Я чуть не сталкиваюсь с худым мужчиной в замасленном фартуке, с кухонным полотенцем через плечо.

— Заблудился? Туалеты там, в конце, — бурчит он, показывая большим пальцем в сторону бара.

Я киваю.

— Спасибо, приятель.

Затем я бью его локтем в висок. Он падает без сознания, не успев удариться о линолеум. Я тащу его безжизненное тело за стопку ящиков с пивом и продолжаю двигаться.

Из-за приоткрытой двери доносятся голоса. Один глубокий и угрожающий, другой — несомненно, ее.

Я прижимаюсь к стене, слушая, как в моих венах нарастает раскаленная ярость.

— Ты думаешь, я не видел, как ты на него смотрела? Практически залезла ему на колени. Захотела попробовать иностранный член, да?

— Боже, Даррен. — Голос Хоуп напряжен. — Я принимала его заказ и вежливо разговаривала с клиентом. Если ты думаешь, что в этом было что-то большее, ты ошибаешься.

— Принимала его заказ. — Он издает резкий, горький смех. — Выглядело так, будто ты пыталась затащить его на свидание.

— Я работаю. Часть моей работы — быть дружелюбной с клиентами.

— Конечно. Не думай, что я не заметил, как Хлоя на тебя повлияла. Научила тебя раздеваться и демонстрировать свою милую улыбку. Скажи мне, дорогая, как далеко ты готова зайти ради хороших чаевых? Что бы ты мне предложила, если бы я тебе заплатил?

Мой пульс становится медленным, ровным стуком в ушах, и я с трудом сдерживаю желание выбить дверь и ударить его по лицу. Но для этого еще будет время.

— Ничего. — Ее голос теперь тише, но в нем слышится твердость. — Ты ничего от меня не получишь.

— Посмотрим, не так ли? — Голос Даррена становится жестким. — Ты в последнее время стала слишком разговорчивой. Не забывай, кто тебе платит, кто решает, будешь ли ты работать или нет. Тебе лучше начать вести себя со мной поласковее. А теперь убирайся отсюда.

Хоуп выдыхает дрожащий вздох, за которым следует стук шагов по линолеуму. Я еще глубже погружаюсь в тень, когда она проходит мимо, опустив голову, но я замечаю ее профиль в мерцающем свете. Ее губы дрожат, как будто она сдерживает слезы.

В моей груди разворачивается что-то примитивное и жестокое. Не имеет смысла, что я забочусь о ней, но я забочусь. А такие мужчины, как Даррен, учатся только на своих ошибках.

Из офиса доносится звук скребания стула, за которым следует звон ключей. Тяжелые ботинки топают к выходу, и я отрываюсь от стены, следуя за ним.

Он не чувствует моего присутствия, что говорит мне о том, что он либо чрезвычайно уверен в себе, либо чрезвычайно глуп. Вероятно, и то, и другое. Следуя за ним, я беру пожарный топор с крючка рядом с выходом.

Даррен выходит через дверь в задний переулок, насвистывая под нос, как будто он только что не угрожал женщине, которая в два раза меньше его.

Переулок узкий, вдоль него стоят мусорные контейнеры, и он пропитан запахом мочи и гниющих продуктов. В углу установлена камера видеонаблюдения, но она не направлена на эту часть переулка. Прекрасно.

Он зажигает сигарету одной рукой, а другой нажимает кнопку, чтобы открыть черный BMW. Вероятно, купленный на деньги, снятые с кассы, и чаевые, украденные у его сотрудников.

Он уже почти дошел до водительской двери, когда я заговариваю.

— Даррен.

Он поворачивается, сигарета болтается у него на губах, брови сдвинуты в раздражении.

— Чего тебе, блядь, надо?

Я выхожу в слабый свет, льющийся из задних окон паба, позволяя ему увидеть мое лицо.

— Интересно, ты будешь скучать больше, по левой или правой коленной чашечке?

Он моргает, обдумывая вопрос.

— Кто ты, черт возьми...

Я вытаскиваю пожарный топор из-под пальто, одним плавным движением переворачивая рукоятку. Тупым концом я бью его по правому колену, разбивая сустав с отвратительным хрустом, который эхом разносится по стенам переулка.

Он падает с криком, схватившись за разбитую ногу. Не давая ему оправиться, я поправляю хватку топора и вонзаю рукоятку в его солнечное сплетение. Удар выбивает из его легких весь воздух, и он сгибается пополам, пытаясь дышать.

— Вот что будет. — Я приседаю рядом с ним, как будто мы собираемся по-дружески поболтать. — Если ты хотя бы посмотришь на Лили, ты умрешь. Если ты дотронешься до нее, ты умрешь. Если ты будешь угрожаешь ей, ты умрешь. Если ты даже дрочишь, думая о ней, я затащу тебя в ад и разорву на куски, пока ты не будешь молить о смерти. Все ясно?

Он пытается что-то сказать, но я прижимаю тупой конец топора к его горлу так сильно, что ему становится трудно дышать.

— Заткнись, я еще не закончил. — Хищник во мне полностью пробудился и наслаждается его страхом. — Ты удвоишь ей зарплату, будешь платить за сверхурочную работу, отпуск, все. И больше никаких двухсменных рабочих смен каждую ночь. Черт, это касается и Хлои, и всех твоих сотрудниц.

Глаза Даррена широко раскрыты от ужаса. Он наконец понимает, что имеет дело не с каким-то случайным клиентом. Он имеет дело с кем-то гораздо хуже.

— Если ты кому-нибудь расскажешь о нашей маленькой беседе, я об этом узнаю. Поверь мне. Я наклоняюсь ближе, позволяя ему увидеть холодную пустоту в моих глазах. — И когда я приду за тобой, это будет не быстро. Я затяну это. Сделаю так, чтобы тебе было чертовски больно. — Я встаю, проверяя вес топора в руках. — Считай это предупреждение любезностью. Но в следующий раз, когда мы встретимся, я не буду так щедр.

Топор опускается еще раз, вонзаясь в бетон в нескольких сантиметрах от его головы. Он обмочился.

— Я буду следить за тобой, Даррен.

Я исчезаю в тени между зданиями, когда на меня наваливается весь груз моих поступков. Я избил человека до полусмерти, чтобы защитить Хоуп, женщину, жизни которой я должен скоро положить конец.

Хоуп

Как только я открываю дверь в главный бар, шум обрушивается на меня, как волна. Воздух наполняет рев празднования, звон бокалов и вскакивающие с мест люди. Я опускаю голову, заставляя свое тело оставаться неподвижным, даже когда руки дрожат.

То, что только что произошло с Дарреном, было хуже, чем его обычные неприятные комментарии и блуждающий взгляд. Он был агрессивен, а его слова были жесткими и грубыми.

По дороге сюда я зашла в туалет, чтобы вытереть слезы и плеснуть холодной водой на лицо, надеясь стереть следы своего волнения. По крайней мере, Даррен ушел на ночь. Он редко задерживается после своих властных выходок, предпочитая забрать деньги и исчезнуть.

Я проскальзываю за барную стойку, беру полотенце и с ненужной энергией набрасываюсь на уже чистые стаканы. Все, что угодно, чтобы занять руки, чтобы направить эту беспокойную энергию в полезное русло.

Хлои появляется рядом со мной с яростным выражением лица.

— Что этот придурок с тобой сделал?

— Я в порядке. Это была обычная чушь. Ничего, с чем я не смогла бы справиться. — Я стараюсь говорить нейтральным тоном. Хлоя и так находится на тонком льду с Дарреном, потому что всегда ему перечит и заступается за меня.

У нее серьезные женские яйца, что я очень уважаю, но еще одна конфронтация, и я боюсь, что она потеряет работу.

Ей нужны деньги не меньше, чем мне, да и я буду опустошена, если мы больше не будем работать вместе. Она — мой единственный друг.

Она изучает мое лицо, явно не веря ни единому моему слову, но что-то в моем выражении лица, должно быть, ее насторожило. Последнее, что нужно нам обеим, — это еще больше драмы.

Я не могу удержаться и украдкой оглядываюсь в поисках высокого блондина, с которым я разговаривала. Лукас. Я вижу, что его место пусто, и чувствую легкое разочарование.

Хлоя вздыхает.

— Он ушел сразу после того, как Даррен тебя утащил.

Конечно, ушел. Это было чертовски неловко для нас обоих. Он, наверное, думает, что я полная неряха, или, что еще хуже, что между мной и моим боссом что-то есть.

Я сжимаю губы, стараясь выглядеть невозмутимой.

— Ничего страшного, — говорю я, отворачиваясь, чтобы сложить чистые стаканы. — Он был просто каким-то парнем.

Но это ложь. Помимо того, что он был невероятно привлекательным, в нем было что-то еще. Я почувствовала искру влечения. Это было то, чего я не испытывала так долго, что почти забыла, каково это.

Потом Даррен ворвался и превратил все это в нечто грязное и постыдное, заставив меня почувствовать, что я сделала что-то не так, наслаждаясь разговором с клиентом.

Остаток смены я держу голову опущенной, переходя в режим автопилота, как я делала сотни раз раньше. Я наливаю напитки, улыбаюсь, болтаю и убираю пролитые пинты, когда все становится грязно. Хлоя продолжает бросать на меня косые взгляды, нахмурив брови, но я отказываюсь смотреть ей в глаза.

Через несколько часов мы вместе закрываем бар и задерживаемся снаружи, под гудение уличных фонарей, пока Хлоя зажигает сигарету.

— Хочешь зайти ко мне? — спрашивает она. — Поговорить об этом? Мы можем сделать куклу вуду Даррена и отрезать ему член. Не знаю, почему он так к тебе придирается.

— Он хулиган, — говорю я, плотнее закутываясь в пальто. — Через месяц он перестанет ко мне придираться.

Хлоя фыркает.

— Надеюсь, что так и будет, а то мне придется подсыпать мышьяк в его чай.

— Обещай мне, что не будешь с ним связываться. Я сама с ним разберусь, обещаю. В любом случае, давай не будем о нем говорить. Он не заслуживает ни минуты нашего времени.

Она прищуривает глаза, как будто ждет, что я сломаюсь. Затем, ухмыляясь, она говорит:

— Ладно. Давай поговорим о том сексуальном викинге.

— О ком? — спрашиваю я с улыбкой, специально притворяясь дурочкой.

— Не притворяйся. Парень, который смотрел на тебя, как на дорогой виски, который он хотел бы потягивать медленно и наслаждаясь. Ты взяла у него номер?

Я смеюсь.

— Нет, я не взяла его номер. Он был... интересный. Он писатель. Пишет о викингах, что довольно забавно.

— Черт, — говорит Хлоя, приподнимая брови. — Умный и сексуальный. Таких редко встретишь в этом месте.

— Это потому, что он не отсюда. Он приехал из Швеции. В любом случае, я уверена, что после поведения Даррена, он думает, что я сплю с боссом.

Хлоя хохочет и выдыхает кольцо дыма.

— Да ладно. Если у него есть глаза, он видел, что между вами нет взаимности. Но если он вернется, ты пригласишь его к себе домой. Он здесь только в гостях, так что нет никаких шансов, что все станет запутанным или сложным.

Я сказала Хлое, что после череды неудачных отношений я беру перерыв от мужчин, даже от одноразовых связей. Но на самом деле случайные связи рискованны. Доверие не тому человеку может стоить мне жизни.

— Конечно. Если он вернется, я брошусь ему в объятия, — шучу я.

— Обещай мне, что так и будет.

Я стону.

— Что именно я должна тебе обещать?

В ее глазах появляется коварный блеск.

— Если он вернется, ты заберешь его домой.

Это безумие. Я не могу отвезти домой какого-то случайного парня. Это опасно. Но с другой стороны, Лукас не казался угрозой. В нем было что-то успокаивающее. Несмотря на то, что он был сложен так, будто мог поднять на скамье автомобиль, он производил впечатление доброго великана. То, как он на меня смотрел, заставляло меня чувствовать себя в безопасности, а не уязвимой.

Когда в последний раз я чувствовала эту искру, это волнение? В последнее время я жила как чертова монахиня. Может, Хлоя права, может, я заслуживаю немного веселья. Одну ночь, когда я буду жить, а не просто выживать.

Тем не менее, я сомневаюсь, что увижу его снова после сегодняшнего вечера. Он здесь по работе, и, похоже, он занят исследованиями и встречами. Зачем ему возвращаться в эту дыру?

Так что же плохого в том, чтобы дать обещание, которое мне никогда не придется выполнять?

— Давай так, — предлагаю я. — Если этот великолепный швед вернется в бар, я буду открыта для... дальнейших возможностей.

Она закатывает глаза и затушивает сигарету ногой.

— Это код для чего-то?

Я невольно смеюсь.

— Это не единственный способ хорошо провести время.

Она поднимает брови.

— Но это лучший способ. — Прежде чем она успевает продолжить, к обочине подъезжает ее такси, фары освещают тротуар. — Хочешь, я подожду, пока приедет твое? — предлагает она.

Я качаю головой.

— Не нужно. Оно будет здесь через секунду. Все в порядке. Эта улица оживленная и хорошо освещенная.

— Напиши мне, как только войдешь в дом, — добавляет она, указывая пальцем.

— Напишу.

Она садится в машину, машет мне рукой и исчезает в ночи. Когда такси скрывается из виду, я поворачиваюсь в другую сторону и начинаю идти.

Мне не на чем доехать. Уже несколько недель, после того как я потратила все свои сбережения на камеру Ring для входной двери. Я сплю спокойнее, зная, что могу видеть, кто приходит и уходит, даже если я не могу позволить себе ничего больше в плане безопасности.

Я начинаю получасовую прогулку домой, шаг за шагом, через опасные районы города. Я научилась держать капюшон на голове и смотреть в землю.

Мои пальцы сжимают ключи в кармане пальто. Не самое лучшее оружие. Я давно собираюсь купить перцовый баллончик или спрей от медведей, но это придется отложить до следующей недели, когда я получу зарплату.

Ночь шумная: грохочет транспорт, из клуба доносится смех, кто-то кричит имя через улицу. Город пульсирует жизнью, но что-то заставляет волосы на затылке встать дыбом, как будто за мной наблюдают.

Уверена, это просто паранойя. С тех пор, как я сбежала из виллы, я вздрагиваю от каждой тени и вижу угрозу в каждом взгляде незнакомца. Повышенная бдительность изматывает, но это не самое страшное. Самое страшное — это чувство вины. И тоска по отцу, которого я никогда по-настоящему не знала.

Правда в том, что я хотела бы, чтобы мы провели вместе больше времени. Те три недели в укрытии были самым долгим временем, которое я провела с ним один на один, будучи взрослой. До этого, даже во время кратких визитов домой, Саймон всегда был рядом, всегда мешал.

Будучи сиротой, он вырос в триаде. Мой отец рано заметил в нем потенциал и взял его под свое крыло. На следующий день после того, как меня отправили за границу, Саймон переехал в наш дом, и отец воспитал его как своего собственного сына.

Это не была вина Саймона, но я всегда завидовала ему. Мне казалось, что он занял мое место в жизни отца, украл время, которое должно было принадлежать мне.

Меня преследует не горе, а упущенный потенциал. Эта возможность больше никогда не представится. Баба, Саймон и все их люди погибли в результате нападения, а я сбежала.

Хотя «сбежала» — не совсем верное слово. Меня пощадили.

Я жива только благодаря одному человеку — солдату Синдиката, который по причинам, которые я никогда не пойму, оставил меня в живых, даже после того, как я ударила его ножом.

Я пыталась добраться до задних туннелей, когда заметила трех человек, направляющихся к кабинету Бабы. Я могла бы остаться в тени, пока они проходили мимо, но какая-то глупая и безрассудная мысль заставила меня попытаться выиграть для отца больше времени.

Ранее я взяла кинжал из своей комнаты на случай, если понадобится защищаться. Здесь я увидела возможность помочь ему, как бы глупо это ни было.

В порыве отчаянной храбрости я бросилась вперед и вонзила клинок между ребрами последнего человека. Он должен был застрелить меня на месте или позволить это сделать своим партнерам. Я была уверена, что сделала последний вздох.

Вместо этого он отпустил меня.

Я не могу вспомнить лицо того солдата, потому что его маска слишком много скрывала. Но я помню неожиданную милость со стороны врага.

Однако нет смысла зацикливаться на прошлом. Оглянувшись в последний раз через плечо, я плотнее закуталась в куртку и поспешила по улице.

Павел

Здание Хоуп находится между магазином кебаба и ломбардом, его довоенный кирпич почернел от десятилетий выхлопных газов и запустения. Я проскальзываю за курьером из ресторана быстрого питания, затем поднимаюсь по задней лестнице, чтобы избежать камеры видеонаблюдения в главном вестибюле.

Сегодня вечером я закончу то, что должен был сделать в Швейцарии.

Взломать это место я должен был с самого начала, но в ее здании ползали строители, ремонтирующие трубы, из-за чего было невозможно проникнуть незаметно. Сегодня вечером здесь впервые тихо, а поздняя смена, в которую она работает, означает, что она не вернется домой до полуночи.

Моя первая задача — проникнуть внутрь. Она была достаточно умна, чтобы модернизировать замки в своей квартире, а также установить камеру на входной двери.

Заранее осмотрев ее квартиру, я приготовил небольшое устройство, предназначенное для подавления Wi-Fi-сигнала. Я направляю устройство на камеру и удерживаю кнопку. Для Хоуп это будет выглядеть так, как будто у нее на несколько минут отключился интернет. Это дает мне небольшое окно для проникновения.

Замок легко взломать, но задвижка дает больше сопротивления. Я работаю с каждым штифтом по отдельности, надеясь, что соседи не решат появиться. Я бы очень не хотел убивать кого-то еще сегодня ночью. Когда я слышу удовлетворительный щелчок последнего штифта, скользящего на место, я вхожу.

Я останавливаюсь в дверном проеме и прислушиваюсь. Ничего, кроме отдаленного гула транспорта и чьего-то телевизора, проникающего через тонкие стены.

Две недели слежки за ней показали мне ее привычки. Я знаю, что она ходит по магазинам по субботам утром, стирает по воскресеньям, иногда заходит в книжный магазин по дороге на работу и время от времени ходит в кино.

Сначала это была разведка. Я хотел убедиться, что она не встречается с кем-то тайно. Но пока что это не так. Все, что я видел, — это женщина, которая работает, спит и повторяет этот цикл.

Но где-то по пути наблюдение за ней стало навязчивой идеей. Когда я следую за ней домой ночью, я не наблюдаю за ней, я охраняю ее. Инстинкт, который заставил меня пощадить ее в Швейцарии, только усилился, смешавшись с чем-то, что я не хотел признавать себе — желанием.

И с каждым днем это чувство становится все сильнее. Я хочу защитить ее от любой угрозы, но я также хочу прижать ее к себе и услышать, как она кричит мое имя... мое настоящее имя.

И именно поэтому Хоуп Кинг должна умереть.

Сегодня ночью.

Прежде чем она запутает мне голову еще больше, чем уже запутала. Я сделаю то, что нужно, и никогда не оглянусь назад. Потому что даже если сейчас она не представляет угрозы, в будущем она может стать ею.

Ее квартира маленькая, чистая и намеренно анонимная. Главная комната объединяет кухню и гостиную в пространстве не больше моей гардеробной. Здесь нет личных фотографий. Нет воспоминаний о ее прошлой жизни, но я и не ожидал их увидеть.

В одном конце комнаты стоит столик для телевизора и стул, а в другом углу — подержанный диван, рядом с которым на полу лежит стопка любовных романов. Это старые книги в мягкой обложке, с изображением на обложке мужчин с длинными волосами и без рубашек.

Одна книга лежит открытой на подлокотнике дивана, и я не могу удержаться, чтобы не заглянуть в нее. Я беру ее, и страницы открываются на сцене, которая заставляет меня улыбнуться. Герой прижимает героиню к стене, обещая показать ей удовольствие, о котором она и не мечтала. Мой член оживает, когда я представляю, как Хоуп свернулась калачиком здесь, с покрасневшими щеками, читая о том, как благовоспитанная леди насилуется диким зверем, очень похожим на меня.

Возможно, она живет как монахиня, но ее воображение явно активно.

Когда я вхожу в ее спальню, свежий, чистый, цитрусовый запах Хоуп наполняет пространство, и мой член, который только что успокоился, снова оживает.

Я просматриваю ящики ее комода, тумбочку и шкаф, в котором находится всего несколько повседневных вещей и одно черное платье, похожее на купленное в секонд-хенде.

Ее личных вещей немного. Я нахожу небольшой набор для шитья с несочетающимися катушками ниток, пару старых наушников, свечу. Никаких украшений, кроме дешевых цифровых часов на тумбочке. Никаких фотографий, никаких сувениров, никаких коллекций.

Я заглядываю под кровать и под матрас — все обычные места, где люди прячут свои вещи, — но не нахожу ничего, что указывало бы на то, что она использует свою фамилию для воссоздания Черной компании.

Это комната человека, у которого есть только то, что необходимо для выживания, и ничего лишнего.

Я перехожу к обыску двух жалких кухонных шкафчиков. Ничего. Затем я проверяю под раковиной, под диваном и даже в аптечке в ванной.

Убить ее было бы проще, если бы я нашел что-то компрометирующее, но после часа отчаянных поисков я не нашел никаких доказательств того, что она планирует что-то, кроме выживания еще одного дня.

Это беспокоит меня больше, чем должно. Может быть, потому что я узнаю в ней что-то от себя. Она выросла в одиночестве, как и я. Без семьи. Без поддержки.

Я знаю эту пустоту. Я ношу ее в себе с пятнадцати лет, когда потерял все, что было для меня важно. Разница в том, что я заполнил свою пустоту насилием и властью. Хоуп — нет. Она заслуживает лучшего, чем то, что ей выпало. Лучшего, чем то, что я собираюсь сделать.

Как только я тяжело опускаюсь на ее кровать, положив предплечья на колени, я слышу, как поворачивается замок.

Черт.

Хоуп еще не должна быть дома, но из другой комнаты доносится ее мелодичный голос. Металл звенит в миске, туфли ударяются о пол, а затем слышен тихий вздох человека, наконец-то оказавшегося в безопасности в своем убежище.

Только она не в безопасности. Даже близко.

Моя рука автоматически тянется к пистолету, прижатому к спине, пальцы обхватывают рукоятку, и я вытаскиваю его. Вес кажется неправильным. Он слишком тяжелый в моей руке, как будто сам металл сопротивляется тому, что я должен сделать, когда она войдет в дверь. Одна пуля в голову, а потом я исчезну.

Таков был план, даже если от него у меня подкатывает желчь к горлу.

Я готовлюсь к тому, что будет дальше, но тут снова слышу ее голос, доносящийся из главной комнаты. Она разговаривает по телефону. Черт. Я не могу рисковать, что кто-то услышит, как я ее убиваю.

Я бросаюсь к шкафу, скользя между пальто и свитерами, когда открывается дверь ее спальни. Она теперь всего в нескольких футах от меня, все еще разговаривая по телефону. Я наблюдаю за ней через узкие щели, рука лежит на рукоятке пистолета, молясь, чтобы она не открыла дверь шкафа.

— Серьезно, я не могла в это поверить. Даррен наконец появился в пабе сегодня вечером после недельного отсутствия. Не сказал, где был, но у него нога в гипсе, и он выглядит изможденным. Он пришел, хромая, и дал мне выходной, а также повышение и лучшие смены. Никаких странных комментариев, никаких ухмылок, никаких пристальных взглядов. Он был чертовски идеальным джентльменом.

Несмотря ни на что, меня охватывает чувство удовлетворения.

Хорошо. Ублюдок-босс Хоуп получил четкий и ясный сигнал.

— Я не шучу, — говорит она тому, кто находится на другом конце провода, вероятно, Хлое. — Поверь мне, я так же шокирована, как и ты.

Я прислоняюсь головой к стене и закрываю глаза, пораженный всей этой абсурдностью. Я пытаюсь защитить ее от всех других мужчин, даже когда я здесь, чтобы убить ее.

Она делает паузу, а затем говорит:

— Не знаю. Он выглядел так, как будто его избили в драке или что-то в этом роде. Может, кто-то наконец-то набил ему задницу за долги по азартным играм. В любом случае, ему вбили в голову немного здравого смысла, потому что он никогда не бывает таким приличным. О, минутку, Хлоя.

Ее телефон падает на кровать, и в следующее мгновение ее футболка исчезает, снятая одним плавным движением. Блядь. Без лифчика. Только обнаженная кожа и идеальные сиськи, свободно подпрыгивающие, соски твердые и покрасневшие до глубокого, темно-розового цвета. У меня текут слюни, а член так сильно пульсирует против молнии, что это почти больно.

Она спускает джинсы, и ткань облегает ее бедра, прежде чем уступить место, обнажив гибкие ноги, которые я хочу бросить себе на плечи. Оставшись только в простых черных хлопковых трусиках, она поворачивается и потягивается, а нежный изгиб ее позвоночника подчеркивает изгиб ее попки.

Затем, небрежным движением больших пальцев, она спускает трусики по гладким ногам, оставаясь полностью обнаженной. Мой взгляд прикован к ее киске, и это выбивает из меня дух. Она розовая и идеальная, обрамленная аккуратной полоской волос.

Я не слышу ни слова из того, что она говорит своей подруге. Мой мозг замыкается, все мое внимание сосредоточено на ее обнаженном теле. Она потрясающая, даже больше, чем я мог себе представить.

Я трахал много женщин, но ни одна из них не вызывала во мне такого дикого, властного желания. Она такая невинная, такая чертовски беспечная, а в ее шкафу прячется убийца, отчаянно желающий разрушить ее жизнь для всех остальных.

— Ладно, дорогая, я устала, — говорит Хоуп, сдерживая зевок. — Мне нужно принять душ и поспать. Увидимся завтра.

После нескольких секунд паузы она говорит «спокойной ночи» и вешает трубку.

Хоуп

Сегодняшняя смена кажется бесконечной. Я вытираю тот же участок стойки, который чистила десять минут назад, не потому, что это необходимо, а потому, что, стоя на месте, я слышу слишком громкую тишину.

Пара постоянных посетителей собралась вокруг дартс в углу, а парень у окна листает свой телефон.

Удивительно, но Даррен написал мне ранее, что сегодня не выйдет на работу, и если будет тихо, мы можем закрыться пораньше. Он ведет себя мило уже больше недели, и мы обе совершенно сбиты с толку. Под «мило» я имею в виду внимательный и уступчивый, что для него совершенно ненормально.

Как будто он поменялся личностями с нормальным человеком, и хотя это, безусловно, сделало нашу жизнь проще и намного лучше, эта перемена озадачивает.

Мы с Хлоей поспорили, что с ним произошло. Она думает, что он упал с лестницы пьяный — что объясняет его синяки — ударился головой, потерял память и забыл, как быть козлом. Я думаю, что его похитили инопланетяне, которые оставили настоящего Даррена для экспериментов с анальными зондами, а нам отправили робота-клона.

Как бы то ни было, мы обе благодарны, что не имеем с ним ничего общего.

Я прислоняюсь бедром к бару и наблюдаю, как Хлоя наносит слой помады, глядя в свое маленькое зеркальце, в предвкушении свидания после сегодняшней смены.

— Кто этот счастливчик? — спрашиваю я.

Она улыбается.

— Парень, которого я встретила в Inferno несколько выходных назад. Или, может, это было в Tinder. Сейчас уже не помню. — Она бросает зеркало и помаду в сумку и пожимает плечами. — Он красавец, у него классная машина, и он не живет с родителями. Это святая троица, верно?

Я смеюсь.

— Высокие стандарты.

— Я не ищу парня или что-то в этом роде, но иногда девушке нужно потрахаться. Понимаешь?

Я киваю, потому что понимаю. Просто для меня это не вариант.

Она смотрит на меня сбоку.

— Почему ты никогда ни с кем не встречаешься? Ты смотрела в зеркало? Ты же понимаешь, что можешь иметь любого мужчину, которого захочешь, да?

В моей голове мелькает образ Лукаса: высокий, широкоплечий, с низким, гулким голосом с акцентом, от которого у меня переворачивается желудок. Я бесчисленное количество раз гуглила его, просматривая его авторский сайт, даже несмотря на то, что он на шведском, в надежде найти его фотографии.

Но, конечно, он не вернется в этот дерьмовый паб. Вероятно, он уже уехал обратно в Швецию.

— Да, конечно. — Я смеюсь над комплиментом, хотя часть меня задается вопросом, права ли она. Раньше я считала себя достаточно красивой; в университете у меня никогда не было проблем с вниманием, когда я этого хотела. Но это кажется другой жизнью. — Здесь не бывает никого интересного, и, к сожалению, именно здесь я провожу все свое время в последнее время.

— Это неправда. Сексуальный викинг, который был здесь на прошлой неделе, был интересным. Помнишь, ты обещала, что переспишь с ним, если он снова появится здесь? — Хлоя многозначительно поднимает брови.

От этого воспоминания у меня в животе все переворачивается.

— Я этого не говорила.

Она отмахивается рукой.

— Давай не будем спорить о семантике. Ты знаешь, что я имела в виду.

— В любом случае... этот горячий викинг, наверное, вернулся в Швецию и пишет свой следующий шедевр. — Я с трудом сглатываю и сосредотачиваюсь на том, чтобы выстроить чистые стаканы в идеальные ряды. — Он давно уехал.

За исключением моих фантазий.

Хлоя вздыхает, как будто я безнадежный случай, и опирается подбородком на ладонь.

— Ты не можешь просто работать, спать, повторять одно и то же. Это не жизнь, Лил. Это выживание.

Если бы она только знала, насколько верно это утверждение.

Я беру полотенце и начинаю вытирать пыль с бутылок за барной стойкой, чтобы чем-то заняться, чем угодно, только бы не смотреть ей в глаза, когда я лгу ей в лицо.

— Ты же знаешь, как это бывает. Мне нужно платить за квартиру и копить на учебу. На развлечения сейчас у меня нет денег.

— Твои родители настолько придурки, что даже не одолжат тебе немного денег?

— К сожалению, да, — говорю я, вытирая бутылку джина, которая, похоже, стоит здесь с семидесятых годов. — Я бы предпочла не говорить о своей семье. Это... сложно.

Хоуп

Как только мы доходим до моей входной двери, я чувствую, как его присутствие окружает меня.

Еще не успеваю я достать ключи из кармана, как его руки уже на мне, крепко обхватывают мою талию, поворачивают меня и прижимают к двери, грубо прижимая своим телом. Он наклоняется и захватывает мои губы своими.

Его рот пахнет виски с легким оттенком мяты. Его тело прижимается ко мне, его тепло проникает сквозь мою одежду, мышцы напрягаются, когда он прижимает меня к двери. Он целует меня еще глубже, его язык скользит по моему, забирая у меня дыхание.

Каждый сантиметр его тела твердый, большой, подавляющий, и грубые волоски его щетины заставляют меня дрожать, тепло поднимается внизу живота. Я бездумно прижимаюсь к нему, отчаянно желая большего, головокружительно от ощущения его тела повсюду.

Я хочу большего. Намного большего. Но я также болезненно осознаю, что мы стоим в моем коридоре, и в любой момент кто-нибудь может выйти из своей квартиры.

Мы размыкаемся, задыхаясь, и я неловко шарю рукой по ключам.

— Подожди, — задыхаюсь я. Я едва могу вставить ключ в замок, так сильно дрожу.

Лукас стоит прямо за мной, его тело теплое, его дыхание обволакивает мою шею, пока я борюсь с замком.

— Позволь мне помочь тебе.

Не дожидаясь ответа, он берет у меня ключ и ловко открывает дверь, его руки гораздо тверже моих.

— Неплохая система безопасности, — замечает он, глядя на камеру Ring.

Я пожимаю плечами.

— Небезопасный район. Нельзя не быть слишком осторожной.

Дверь распахивается, и в моей груди пробегает легкий трепет сомнения. Вот этот успешный, хорошо одетый мужчина входит в мое тесное жилище с мебелью из секонд-хенда и одеждой, которая сушится у обогревателя. Но помимо смущения, есть голос, который преследует меня уже год, шепча, чтобы я никому не доверяла, чтобы я была начеку.

К черту. Я больше не буду слушать этот голос. Сейчас я слушаю ту часть себя, которая хочет чувствовать себя живой, чувствовать себя желанной.

Я не даю ему возможности осмотреться или устроиться поудобнее. Вместо этого я хватаю его за воротник пальто и втягиваю внутрь. Он позволяет мне это сделать; может быть, ему забавно, как я рвусь, но мне все равно. Как только дверь закрывается, я прижимаю его к ней и встаю на цыпочки, чтобы поцеловать его.

Он стонет, глубоко и жадно, его большие руки легко обхватывают мою талию. В мгновение ока он переворачивает нас, и теперь я прижата к двери, его тело окружает меня, излучая тепло.

Я дрожу. Его губы снова прижимаются к моим, жадные и горячие, пожирая меня, как будто ему не хватает.

Мои руки скользят под его пальто, скользя по твердым мышцам его груди. Боже, он, должно быть, серьезно занимается спортом. Он мог бы сломать меня пополам, если бы захотел, и эта мысль заставляет меня дрожать еще сильнее.

Задыхаясь, я прерываю поцелуй и отстраняюсь настолько, чтобы посмотреть на него.

— Я хочу увидеть тебя, — шепчу я. — Всем своим существом.

Его глаза темнеют, и он смотрит на меня, как на что-то восхитительное, что он хочет поглотить. Я очень надеюсь, что он это сделает.

— Сядь, — приказывает он грубым голосом.

Он отталкивает меня назад, пока мои колени не упираются в диван, и я усаживаюсь на место.

Он снимает пальто, а затем снимает свитер через голову. Когда он поднимает футболку, он заставляет меня смотреть. Он сложен как спортсмен. Каждая линия мышц четко очерчена, с глубокими ребрами, ведущими к поясу его джинсов.

Но именно шрамы заставляют меня замереть. Они повсюду на нем. Некоторые из них аккуратные и тонкие, другие — неровные и жестокие, они покрывают его мощные плечи и бока. Черная краска извивается по его торсу: рычащее животное под сердцем, кинжал на бицепсе и созвездие маленьких темных звезд, разбросанных по ребрам.

Нервы под кожей защекотали. Это не тело писателя. Это шрамы насилия и выживания.

Я с трудом сглатываю. Кого я приглашаю в свою постель?

Когда он видит, как я их изучаю, на его лице мелькает уязвимость.

— У меня была тяжелая жизнь, — тихо говорит он. — После смерти родителей у меня не было особого выбора. Долгое время я делал то, что должен был, чтобы выжить.

Моя грудь сжимается от нежной боли.

— Мне жаль, — шепчу я. Ему не нужно рассказывать мне больше. Если кто-то и знает, что такое выживание, так это я. Но он изменил свою жизнь. И, может быть, однажды я тоже смогу это сделать.

Мои бедра инстинктивно сжимаются, когда он снимает ботинки, расстегивает джинсы и снимает их, немного позируя. Сердце колотится в груди, нервы и возбуждение переплетаются, как сильный коктейль.

— Прикоснись к себе, — требует он.

Я задерживаю дыхание.

— Что?

Его взгляд темнеет, уголок рта поднимается в злом обещании.

— Пока я раздеваюсь. Я хочу увидеть, что я с тобой делаю.

Я колеблюсь, не зная, как играть в эту игру, но голод в его глазах не дает мне отказаться. Мои руки скользят к подолу юбки. Я раздвигаю бедра, проводя пальцами по передней части трусиков. Я уже такая влажная для него. Я запрокидываю голову назад, чувствуя трение, боль, нарастающую внутри меня. Я тихо стону, возбужденная как никогда раньше.

Когда он спускает трусы по ногам, воздух с шумом вырывается из моих легких.

Он огромный, и я имею в виду во всех смыслах. Твердые линии его груди, рельефные мышцы бедер и его член, толстый и тяжелый, изгибающийся вверх к животу.

Он обхватывает ладонью свой член, медленно поглаживая его, и трепетное беспокойство смешивается с возбуждением. Это так далеко за пределами моей зоны комфорта, но мне нравится, как дико и свободно я себя чувствую.

— Как, черт возьми, я смогу это в себя втиснуть? — Слова вырываются из моих уст, прежде чем я успеваю их остановить.

На его губах появляется греховная улыбка.

— Сначала я буду лизать твою киску, не торопясь, наслаждаясь тобой, растягивая тебя пальцами. Только после того, как ты кончишь мне на лицо, и я вылижу каждую каплю, — его голос густой от желания, — я начну пробираться в твою киску, медленно, осторожно растягивая тебя. И когда ты будешь готова для меня, я буду трахать тебя до потери сознания.

От его слов у меня учащается пульс.

Он становится на колени передо мной и снимает с меня туфли, все время не отрывая от меня взгляда. Затем он запускает руки под мою юбку и снимает с меня трусики.

Мягко прижимая руки к моим плечам, он направляет меня обратно на диван. Его руки раздвигают мои бедра, и на мгновение я инстинктивно сопротивляюсь, чувствуя себя неловко.

— Не нужно стесняться, — мурлычет он, уговаривая меня снова открыться для него.

На этот раз я позволяю ему широко раздвинуть меня. Он держит мои бедра, его глаза становятся почти черными, когда прохладный воздух обдувает мои складки. Я мокрая, и я знаю, что он это видит. Я никогда не чувствовала себя такой обнаженной и возбужденной.

— Ты такая чертовски идеальная, Лили.

Он лижет меня, как голодный человек. Он прижимает меня одним сильным предплечьем, снова и снова проводя языком по моей щели. Моя голова откидывается назад на диван, пальцы ищут опору.

Затем он обхватывает губами мой клитор и сильно сосет. Я задыхаюсь, бедра качаются против его рта, я уже отчаянно хочу освобождения.

Это дико и интенсивно, не похоже на то, что я ожидала от Лукаса. Я едва могу произнести слова; из моих губ вырываются только отчаянные стоны и прерывистые вздохи.

Он в ответ рычит, и от вибрации у меня кружится голова, когда он вводит в меня толстый палец. Движется медленно и глубоко, идеально изгибаясь и заставляя меня закатывать глаза.

— Черт, — рычит он, отстраняясь, чтобы посмотреть, как его палец погружается глубоко. — Ты такая маленькая, черт возьми.

— Пожалуйста, — хнычу я, желая большего. Его рот безжалостно продолжает ласкать мой клитор, а второй палец присоединяется к первому, растягивая и сжимая меня изнутри.

— Я знаю, детка, — шепчет он. — Но ты должна быть готова для меня. Ты такая узкая, и я хочу, чтобы ты приняла каждый сантиметр.

Жар его рта, грязные звуки, с которыми он пожирает меня, и безжалостное давление разрушают мой самоконтроль. Я кричу, выгибая спину и впиваясь руками в его волосы, отчаянно пытаясь удержаться, пока удовольствие пронзает меня.

Он вытягивает язык и проводит им по моей щели, не останавливаясь, пока мои бедра не начинают дрожать, а я не теряю силы.

Когда я, наконец, могу поднять голову, он уже стоит, сжимая кулаком свой член. Его грудь поднимается, а взгляд в глазах дикий.

— Теперь ты готова для меня, — рычит он. — Скажи, что ты этого хочешь.

Я могу только кивнуть, едва выдав:

— Боже, да, пожалуйста. Мне нужен ты.

Он разрывает презерватив и уверенными движениями надевает его на член. Затем он хватает меня, переворачивает через подлокотник дивана, так что моя попка приподнята, а тело открыто и жаждет его.

— Это идеально. Я могу смотреть, как ты принимаешь меня всего, — бормочет он, властно проводя ладонью по моей попе, прежде чем широко раздвинуть мои ягодицы большими пальцами.

Я оглядываюсь на него, с трудом сглатывая слюну. Он возвышается надо мной, весь в мускулах, татуировках и шрамах. Лукас совсем не похож на того нежного великана, которого я думала, что привезу домой. Он противоречив, жесток и прекрасен, но он заставляет меня чувствовать себя почитаемой и живой.

Лукас погружает два пальца глубоко между моими гладкими складками, используя их, чтобы смазать свой член. Затем он медленно входит, его член растягивает меня осторожно, сантиметр за сантиметром. Жжение реальное, но так же реально и удовольствие. Его медленное движение внутри заставляет меня задыхаться, и я хватаюсь за диван.

— Посмотри на себя, ты принимаешь меня как королева, — хрипит он, одновременно благоговейным и грязным тоном. — Ты так хорошо справляешься, Лили.

Предположение, что я слишком маленькая и, если честно, вероятно, слишком молодая для него, вызывает во мне запретное возбуждение.

Он медленно проникает в меня, пока наконец не оказывается полностью внутри, наши тела сливаются воедино.

— Боже, — рычит он. — Ты как чертов рай, обхвативший мой член.

Я стону, впиваясь ногтями в диван, когда он начинает двигаться. Сначала медленно, покачивая бедрами, вытаскивая почти весь член, прежде чем снова глубоко войти. Он проводит ладонью по моей спине, успокаивающим прикосновением, пока мое тело борется, чтобы приспособиться к нему.

— Лукас... — дрожащим голосом произношу я. — Я хочу большего. Тебе не нужно сдерживаться.

Он наклоняется вперед и целует меня в плечо.

— Давай поменяемся местами, и тогда я дам тебе то, что ты хочешь?

Он поднимает меня, не прерывая нашего соединения, и укладывает на диван. Он ложится на меня, его вес опускается на меня, он раздвигает мои бедра и снова погружается в меня, на этот раз еще глубже.

Он отступает на сантиметр, а затем снова наступает. Каждый медленный толчок заставляет мое тело дрожать, мои ногти впиваются в мышцы его спины. Несмотря на всю мою неопытность, я знаю, что это не похоже на случайный секс. Это слишком интенсивно и всепоглощающе.

— Я не думаю, что что-либо когда-либо было так хорошо, — хриплю я.

Он хватает меня за заднюю часть бедра и перекидывает мою ногу через свое плечо. Новый угол кажется невероятно глубоким, и я вскрикиваю, каждое нервное окончание загорается.

— Держись крепче, детка. Потому что я собираюсь испортить тебя для всех других мужчин.

Черт. Не хочу ему говорить, что он уже это сделал.

Каждый его толчок контролируемый, но дикий, как будто он пытается не разорвать меня на части. Мои стоны сменяются беспомощными криками, мои бедра двигаются в такт с его. Затем его пальцы скользят между нами, быстро и безжалостно потирая мой клитор, заставляя искры разлетаться в моем поле зрения.

— Кончи для меня, — рычит Лукас, приковывая меня своим взглядом.

Он наклоняется, зубами скользя по одному соску, и я ломаюсь. Мой оргазм пронзает меня криком, который оставляет меня обнаженной. Мои внутренние стенки сжимаются вокруг него, и он ругается, изливаясь в презерватив с диким стоном.

— Блядь, Лили. — Он произносит мое имя, как молитву.

Мы лежим неподвижно, прижавшись друг к другу, мир сузился до этого единственного, совершенного момента.

Наконец, он опускается, ложась на меня всем своим весом, его горячее дыхание касается моей шеи.

— Я думаю, я никогда не насыщусь тобой.

Я тоже. Эта мысль пугает меня больше, чем должна.

Потому что эта одна ночь — все, что у нас есть. Все, чем мы когда-либо сможем быть.

Павел

Часы светятся красным в темноте, напоминая мне, что уже почти три часа ночи.

Я не сплю уже двадцать минут, слушая ровное дыхание Хоуп, чувствуя, как ее грудь мягко поднимается и опускается под моей рукой. Она прижалась ко мне, ее волосы рассыпались по подушке темными волнами.

Трекер лежит в маленьком черном футляре под кроватью. Это крошечное устройство, не больше рисового зернышка, предназначенное для незаметного введения под кожу. Все, что мне нужно сделать, — это ввести его, пока она спит, и Синдикат будет знать ее местонахождение до конца ее жизни.

Я должен был уже сделать это, завершить миссию в тот момент, когда она заснула, измученная и сытая. Вместо этого я лежу здесь, запоминая, как она лежит рядом со мной, тихие звуки, которые она издает даже во сне, потому что это будет последний раз, когда я буду так близко к ней.

Хоуп уходит от меня, и из ее горла вырывается тихое хныканье. Ее тело напрягается, пальцы сжимают простыню. Даже без сознания она не может найти покоя.

— Нет, — шепчет она так тихо, что я едва слышу. — Пожалуйста, не...

Во мне пробуждается защитный инстинкт. Я обнимаю ее крепче, одной рукой гладя ее по волосам, и шепчу ей на ухо:

— Эй. Ты в безопасности. Это всего лишь сон.

Она вздрогнула и проснулась со вздохом, все ее тело напряглось, прежде чем она открыла глаза.

— Прости, — шепчет она, расслабляясь в моих объятиях. — Я тебя разбудила?

— Я еще не спал. — Я снимаю волосы с ее лица. — Плохой сон?

Она долго молчит, и я чувствую напряжение, исходящее от ее хрупкого тела.

— Просто... вещи из моего прошлого. Плохие вещи, которые любят всплывать в темноте ночи.

Чувство вины в моей груди усиливается, и я изо всех сил стараюсь его игнорировать.

— Они часто повторяются? Кошмары?

— Чаще, чем хотелось бы. — Ее смех звучит фальшиво. — Иногда у меня проблемы со сном. Мой мозг не отключается, понимаешь?

Я точно знаю, каково это, когда прошлое зарывается в подсознание и не отпускает.

— Может, тебе что-нибудь принести поесть? Попить?

— Нет. — Она поворачивается ко мне лицом, ее глаза исследуют мое лицо. — Можешь меня немного подержать?

Эта простая просьба почти выводит меня из себя. Последним человеком, который просил меня утешить его, была Камилла. Я подвел ее, и, по правде говоря, я уже подвел Хоуп. Но я все еще могу подарить ей этот момент.

Мы лежим вместе в тишине, ее пальцы рисуют бессвязные узоры на моей груди, а я пытаюсь запечатлеть этот момент в своей памяти.

В конце концов, она нарушает тишину.

— Как твоя жизнь в Швеции?

Вопрос застает меня врасплох. Я должен уклониться, но что-то в этой темноте делает честность легче.

— Одинокая, — признаюсь я. — Более, чем я обычно хочу об этом думать.

Это правда, даже если детали — ложь. Моя жизнь в Москве изолирована по необходимости. Я никому не доверяю, ни от кого не завишу и никого не подпускаю к себе, кроме своих братьев. Но здесь, с ее теплом, прижатым ко мне, эта жизнь кажется пустой.

— У тебя же есть друзья? Семья?

— Друзья, да. Вроде того. — Роман и Максим больше похожи на братьев, но я не могу объяснить это, не раскрывая слишком много. — Моя работа занимает все мое время.

— Ты не хочешь чего-то большего? Кого-то, к кому можно вернуться домой?

— Мой образ жизни не оставляет места для чего-то еще. Брак, дети, вся эта домашняя мечта... для такого, как я, это нереально.

— Думаю, иметь детей было бы... хорошо. — В ее голосе слышится нотка тоски.

— Я не подхожу на роль отца. Некоторые люди не созданы для такой ответственности.

В моей голове мелькают образы Камиллы: ее смех, ее полное доверие ко мне, то, как я полностью провалился, не сумев обеспечить ей безопасность.

— Я в это не верю.

— А как насчет тебя? — спрашиваю я, чтобы сменить тему. — Чего ты хочешь?

— Я бы хотела когда-нибудь завести детей. Если бы я нашла подходящего человека, если бы моя жизнь была более стабильной... — Она замолкает, уставившись в потолок. — Но сейчас это не совсем реально. Трудно планировать семью, когда едва можешь прокормить себя.

У меня сжимается сердце. Она хочет детей и нормальной жизни. А я готов лишить ее всего этого.

— Ты заслуживаешь лучшего, — говорю я и имею в виду это больше, чем она когда-либо узнает.

— Может быть. Но мы не всегда получаем то, что заслуживаем, не так ли?

Нет, не получаем. Если бы получали, у нее все еще был бы отец, прежняя жизнь и чувство безопасности. А у меня была бы моя сестра.

Хоуп прижимается ближе, ее теплое дыхание касается моей шеи.

— Я рада, что ты зашел в паб. Что у нас есть эта одна ночь вместе.

— Я тоже.

Я не знаю, как долго мы дрейфуем, но достаточно долго, чтобы я все еще находился в том туманном пространстве между сном и бодрствованием, когда чувствую, как ее голая попка прижимается к моему члену, и нет никаких сомнений в ее намерениях.

Я мгновенно возбуждаюсь. Моя рука скользит к ее груди, обхватывая и мягко сжимая ее. Она вздыхает, выгибая бедра ко мне, и я отвечаю низким рычанием, уткнувшись носом в ее шею. Я не уверен, что она полностью проснулась — я и сам не уверен, — но мое тело точно знает, чего хочет. Когда мои пальцы скользят между ее бедер, я обнаруживаю, что она влажная и готова ко мне.

Я медленно и лениво поглаживаю ее клитор. Она извивается, и я прижимаюсь к ней, прижимая головку своего члена к ее входу. Одним безжалостным толчком я погружаюсь в ее тепло, чувствуя, как ее тело напрягается, а затем тает вокруг меня.

Она задыхается, когда я катаю ее сосок между пальцами и вхожу в нее глубже, охваченный потребностью завладеть ею, оставить на ней свой след. Я хочу, чтобы она чувствовала меня при каждом шаге, который она сделает в течение следующей недели.

Ее дыхание становится неровным, ее тело напрягается с каждым толчком. Я целую ее шею и касаюсь ее кожи зубами, посасывая достаточно сильно, чтобы оставить синяк.

Не проходит много времени, как ее влагалище сжимается вокруг меня, и она кончает с тихой дрожью. Я следую за ней вскоре после этого, наслаждение пронизывает меня.

Некоторое время мы лежим, обнявшись, сердца бьются, сон увлекает нас. Я прижимаюсь губами к ее плечу и обнимаю ее, запечатлевая в памяти этот последний украденный момент.

Утренний свет проникает сквозь щели в шторах, как незваный гость. Хоуп прижалась ко мне, ее теплое дыхание касается моей ключицы. Она невероятно маленькая, вся из мягких изгибов, в то время как я — из жестких углов и рубцов.

В комнате витает наш запах: кожи, пота и всего, чем мы делились в темноте. Бледный свет скользит по ее плечу, пока я наблюдаю за подъемом и опусканием ее груди. Она доверяет мне, доверяет так, как я, блядь, не заслуживаю.

Потому что сейчас пришло время сделать то, что я обещал.

Медленно двигаясь, я просовываю руку под кровать и достаю черный чемоданчик, который спрятал там ранее. Шприц заправлен полимерным трекером, взвешенным в физиологическом растворе, с достаточным количеством седативного, чтобы выиграть время для побега.

Я откидываю одеяло и нахожу место для инъекции под ее лопаткой. Мой палец прослеживает место, куда должна войти игла.

Я делаю вдох, готовясь к действию.

Трекер — это постоянный поводок. Если я сделаю это, Синдикат всегда сможет найти ее, всегда будет иметь доступ. Я доверяю Максиму и Роману своей жизнью, но, сделав это, я обрекаю Хоуп на будущее, в котором она никогда не будет по-настоящему свободна.

Вчера вечером она говорила о том, что хочет когда-нибудь завести детей, построить лучшее будущее. Мечты, которые невозможны, если она никогда не сможет исчезнуть.

Я смотрю в потолок, стиснув зубы, стараясь не шевелиться и не разбудить ее, пока борюсь с нерешительностью.

Мысль о том, что я предам своих братьев, не дает мне покоя. Если Хоуп каким-то образом станет той угрозой, которую мы все боимся, их кровь будет на моих руках.

Но я не верю, что она на это способна. Она хочет мира и простоты. Обычной жизни, не имеющей ничего общего с властью или насилием.

Она почти на двадцать лет моложе меня, и у нее вся жизнь впереди. Она заслуживает нового начала, без смертельной братвы, преследующей ее.

Я кладу шприц обратно в футляр, задвигаю его под кровать и в последний раз наслаждаюсь ею.

Теперь наступает самая трудная часть: уйти и никогда не оглядываться назад.

Хоуп

— У меня есть результаты ваших анализов, — начинает врач, сохраняя вежливую улыбку на лице. — У вас нет гриппа. Вы беременны, мисс Эшфорд.

Я моргаю, сидя на обложенном бумагой осмотровом столе, все еще сжимая пальто на коленях. Я качаю головой, уверенная, что ослышалась.

Я пришла в эту поликлинику без записи из-за усталости, которую не может излечить никакой сон, тошноты, которая наступает внезапно, и головных болей, от которых кажется, что череп расколется. Не из-за...

Беременности?

— Я... я думаю, что это какая-то ошибка, — бормочу я. — Это не может быть правдой.

— Это подтвердили и анализ мочи, и анализ крови, — терпеливо объясняет она. — Я понимаю, что это может быть неожиданной новостью.

Мои руки становятся влажными, сжимаясь на коленях.

— Но мы были осторожны. Вы уверены, что не перепутали пробы?

Она смотрит на меня с сочувствием, объясняя, почему это маловероятно. Ее голос затихает, когда я возвращаюсь в памяти к той идеальной ночи шесть недель назад. Мы с Лукасом использовали презервативы. Много презервативов. Доказательство этого было в моей корзине для мусора на следующий день.

За исключением...

Мое дыхание прерывается.

Среди ночи я проснулась, прижавшись к нему. Воспоминание размыто, потому что я была полусонная. Он потянулся ко мне, или я потянулась к нему — я не уверена. Но мы соединились, и наши тела двигались в такт.

О боже.

Я закрываю лицо обеими руками, пытаясь понять, что это значит. Как это меняет все. Я чувствую, будто парю над собой. Будто все это не реально.

— Я понимаю, что это много для восприятия, — мягко говорит доктор. — Хотите стакан воды или сока?

Я киваю, благодарная за минуту уединения.

Как я могла быть такой неосторожной?

Когда я проснулась на следующее утро, его уже не было. Единственное, что он оставил, — это милая записка на кухонном столе, в которой он благодарил меня за невероятную ночь. Ни номера телефона. Ни адреса электронной почты. Никакой возможности связаться с ним.

Он следовал моему правилу «одна ночь», и хотя я должна была быть благодарна, вместо этого я чувствовала себя пустой и одинокой. Он заставил меня понять, как отчаянно я хотела, чтобы все было по-другому. О нормальной жизни, в которой я могла бы быть с кем-то вроде него.

Врач возвращается с маленьким пластиковым стаканчиком и брошюрой, которые она кладет рядом со мной.

— Вы не обязаны принимать решение сегодня, но здесь описаны все ваши варианты. Если отец ребенка — человек, с которым вы поддерживаете связь, возможно, вам поможет поговорить с ним.

Я благодарю ее и беру стакан из ее рук, пытаясь слушать, как она говорит о записи на повторный прием, о витаминах и изменении рациона, но ее голос теряется в том же белом шуме, который нарастает в моей голове с тех пор, как я услышала слово «беременна».

Через некоторое время я нахожусь возле клиники и бесцельно блуждаю по улицам. Холод пронизывает мое пальто, но я его почти не чувствую. Я едва регистрирую звуки города вокруг меня: движение, голоса, жизнь, продолжающуюся после того, как мой мир перевернулся с ног на голову.

В моей жизни нет места для ребенка. Я едва выживаю от месяца к месяцу, считая каждый пенни и нося подержанную одежду. У меня под кроватью лежит сумка с вещами, готовая к бегству в любой момент. Как я могу принести ребенка в мой мир?

Жестокая ирония заключается в том, что я всегда хотела быть матерью. Я всегда представляла себя читающей сказки на ночь, целующей ссадины на коленках и такой родительницей, какой мои родители никогда не были.

Когда я оказываюсь в небольшом парке, я опускаюсь на обветшалую скамейку, все еще сжимая в руке брошюру.

Все ваши варианты, — сказал доктор. Как будто у такого человека, как я, есть варианты.

Не знаю, что заставляет меня достать телефон и ввести «Лукас Виклунд» в строку поиска. Я ни разу не искала его в Google с того дня, как он ушел. Я хотела, но сдерживалась. Я и так слишком много о нем думаю. Погружение в эту цифровую кроличью нору только усложнит процесс перехода к новой жизни.

Тем не менее, я нажимаю «Enter» в строке поиска и задерживаю дыхание.

Появляется только один результат. Тот же сайт автора, который я нашла ранее. Там есть темный баннер с мрачным эскизом викинга и текстом на шведском языке, который я не могу прочитать. Вместо этого я кликаю по сайту, пока не нахожу что-то похожее на контактную форму.

На мгновение я представляю, как связываюсь с ним и говорю, что беременна от него. Это безумие, но он имеет право знать, не так ли? Прежде чем я успеваю остановиться, я погружаюсь в невыполнимую фантазию.

Я представляю нас как семью, проводящую вместе ленивые воскресные утра, Лукас готовит кофе, а наш ребенок лепечет в детском стульчике. Я представляю, как он читает сказки на ночь о своих предках-викингах и лепит снеговиков во время визитов на родину. Дает нашему ребенку такое стабильное, полное любви детство, которое я потеряла после смерти моей матери. Жизнь, в которой наша самая большая забота — это то, достаточно ли мы откладываем на колледж, а не то, доживем ли мы до следующего дня рождения.

Мечта исчезает так же быстро, как и появилась, сметенная холодной реальностью, что любить кого-то означает подвергать его опасности.

Может быть, когда я получу наследство, жизнь изменится. Двести миллионов могут купить безопасность и защиту, но не могут купить любовь.

Эта мысль ломает что-то внутри меня. Я рыдаю, горе вырывается из меня, все мое тело дрожит, я прижимаю обе руки ко рту, пытаясь заглушить звук разбивающегося сердца.

У меня крутит живот. В пабе пахнет старым пивом и жиром из фритюрницы, и я клянусь, что мои ноги еще никогда не были такими тяжелыми. Сегодня все кажется сложнее; даже простые задачи, такие как разливать пиво и вытирать столы, отнимают у меня последние силы.

Я на мгновение прислоняюсь к бару, глотая ледяную воду, прежде чем рядом со мной появляется Хлоя.

— Ты в порядке? — спрашивает она в третий раз за эту смену, с беспокойством изучая мое лицо. — Ты все еще плохо выглядишь, Лили. Что доктор сказала о твоей простуде?

Я улыбаюсь.

— Она сказала, что выздоровление займет больше времени, чем обычно. Мне нужен отдых, а я его почти не получаю.

Хлоя качает головой, морща лоб.

— Ты уже несколько недель тащишься, детка. Может, пора позвонить семье? Я знаю, ты говорила, что они тебе не помогут, но речь идет о твоем здоровье. Они не могут тебе отказать.

Я сжимаю ее руку, чувствуя вину в груди. Она хочет как лучше, и я люблю ее за это, но это только усугубляет мою ложь. Потому что мне некому позвонить, никому.

— Я подумаю об этом, — уверяю я ее.

Последние две недели, с тех пор как я узнала, что беременна, прошли в тумане беспокойства, бессонных ночей и тошноты по утрам. Я лежу без сна, мучимая нерешительностью.

Эта беременность не входила в мои планы, но я удивляюсь своему сильному желанию сохранить ребенка. В темноте ночи я представляю себе ребенка с моими темными волосами и серыми глазами Лукаса, и вопреки всякой логике, вопреки всякому здравому смыслу, я хочу сохранить этого ребенка.

Хуже всего то, что время уходит. Если я буду ждать слишком долго, решение будет принято за меня.

Я провожу смену, наполняя пинты с зажатым носом, избегая кухни, где запах жареной пищи вызывает у меня тошноту. Когда ночь наконец заканчивается и паб пустеет, я настолько устала, что почти впадаю в бред.

Хлоя закрывает заведение, а я вытираю последний стол, и мы обе мало разговариваем. На улице воздух влажный и прохладный. Это такая лондонская ночь, которая стала для меня такой привычной.

Два такси ждут нас у обочины.

Чуть больше месяца назад начали появляться автомобили службы такси. Без объяснений. Просто так, безопасная поездка домой после каждой смены. Теперь они появляются как по часам, независимо от того, как поздно мы закрываемся.

Мы обе предполагаем, что это дело рук Даррена, хотя он никогда об этом не говорил.

Это не единственная удача, которая мне недавно улыбнулась. Я выиграла бесплатные продукты на год в местном магазине. Видимо, они ежегодно проводят розыгрыш для постоянных клиентов, но я не помню, чтобы я участвовала. Тем не менее, я не собираюсь сомневаться в удаче, когда она приходит ко мне.

Может быть, вселенная пытается уравновесить все то дерьмо, которое она мне подкинула.

Хлоя быстро машет мне рукой, садясь в такси.

— Обещай, что позвонишь родителям сегодня вечером.

Я не могу снова ей солгать, поэтому вместо этого уклоняюсь от ответа.

— Добирайся домой благополучно, — кричу я и закрываю дверь, не давая ей возразить.

Водитель высаживает меня перед моим домом. Я благодарю его и поднимаюсь по ступенькам к своей квартире, каждая из которых кажется мне испытанием. Вставляя ключ в замок, я могу думать только о том, как погрузиться в горячую ванну и потом погрузиться в сон.

В последнее время моя камера Ring глючит. Это еще одна вещь, на которую мне нужно потратить деньги, которых у меня нет. Придется подождать до следующей зарплаты. А пока я полагаюсь только на замки.

Когда я включаю свет в квартире, все выглядит нормально, но у меня мурашки по коже от шестого чувства. Что-то не так. Волосы на затылке встают дыбом.

Я поворачиваюсь, готовая убежать...

— Привет, Хоуп.

Я задерживаю дыхание. Я поворачиваюсь к голосу, сердце колотится в груди. Это не может быть... Мой разум, наверное, играет со мной в игры.

Из тени выходит фигура, с таким же расчетливым спокойствием, как всегда.

Саймон Лау.

Хоуп

На мгновение я могу только смотреть.

Саймон жив?

Это кажется невозможным, но он здесь, во плоти, стоит в моей гостиной.

Я опираюсь рукой о стену.

— Саймон? Я... я думала, ты погиб во время нападения.

— Я очень даже жив, — говорит он, делая шаг вперед. — Как и ты, Хоуп. Нас обоих убить сложнее, чем думал Синдикат.

— Как? — с трудом выдавливаю из себя слово. Когда я сбегала, я мельком увидела что-то похожее на небольшую армию солдат Синдиката. У моего отца были только его самые старшие помощники и, может быть, дюжина охранников, которые прятались вместе с ним, поэтому я не думала, что у них есть шанс выжить. Но, может быть...

— Мой отец? — спрашиваю я с надеждой.

— Мне жаль. Только я. Садись. Я принесу тебе стакан воды, — говорит он с привычной властностью. — Мне нужно многое объяснить.

Мои ноги дрожат, когда я опускаюсь на диван, а он уходит на кухню. Для меня шок увидеть человека, которого я никогда не думала увидеть снова. Не было возможности подтвердить, что в ту ночь все погибли, но я не могла представить другого исхода.

У нас с Саймоном всегда были разногласия. Он относился ко мне как к надоедливой младшей сестре, на которую у него никогда не было времени. Даже когда я поступила в Кембридж, он не мог понять, почему я выбрала историю и литературу вместо чего-то более практичного, например экономики, которая однажды могла бы позволить мне работать в законном бизнесе моего отца.

Тем не менее, после почти года одиночества, жизни как призрак, когда никто не знал настоящую меня, я удивительно облегченно вздохнула, увидев его снова, даже если это было тяжело принять.

Саймон вернулся и подал мне стакан воды, но не сел. Несмотря ни на что, он был как всегда опрятен: сшитый на заказ костюм, дорогие итальянские туфли, ни один волос не выбивался из прически, а я сидела здесь в поношенной одежде с темными кругами под глазами.

— Я знаю, что это шок, — говорит он мягко. Мягче, чем я когда-либо слышала его говорящим. — Ты хорошо заметала следы. Потребовались месяцы, чтобы найти тебя, но я не сдался.

— У меня миллион вопросов, — шепчу я, все еще пытаясь осознать происходящее.

— Уверен, что так и есть. Позволь мне начать с самого начала. — Он прислоняется к стене, скрестив руки на груди в костюме.

— Что произошло во время нападения?

— Мы не были готовы к такому нападению. Оно произошло неожиданно. Они прорвали все точки входа за считанные минуты. Мы сопротивлялись, как могли, но их было слишком много. — Он вздыхает, его глаза затуманиваются воспоминаниями. — Я оказался на главном этаже, пытаясь сдержать их, надеясь, что смогу удержать их от кабинета твоего отца. Я пытался, но было уже слишком поздно... Я видел, как они убили его, Хоуп. Они были безжалостны. То, как они...

Я поднимаю руку, не в силах слушать дальше.

— Пожалуйста. Я не могу.

Его голос становится грубее.

— Я держал твоего отца, когда он умирал. Он заставил меня пообещать, что я найду и защищу тебя, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Как бы ни было больно слышать все это, мне немного утешает, что последние мысли моего отца были обо мне. Может быть, в конце концов, я все-таки была для него важна.

Это осознание разбивает что-то внутри меня, и я не могу сдержать рыдания.

Когда я поднимаю глаза, Саймон смотрит на меня с выражением, которое я не могу понять. В том, как он меня изучает, есть что-то тревожное.

— Я сбежал через туннели, как, наверное, и ты; они еще не были разрушены. Дошел пешком и спрятался в лесу. Вскоре после этого Синдикат сжег виллу дотла. Никто больше не выжил.

Мы сидим в густой тишине, тяжесть которой ложится между нами.

— Мне жаль, что ты это видел, что тебе пришлось через это пройти. Я не могу себе этого представить. — Я вытираю слезу. — Мой отец спланировал мой побег. Он приготовил машину, все собрал. Я была так зла, что он отказался поехать со мной, но он настаивал на том, чтобы остаться и сражаться вместе со своими людьми.

— Твой отец любил тебя. Я здесь, потому что пообещал ему позаботиться о тебе.

Позаботиться обо мне?

Мои мысли перескакивают к жизни, растущей внутри меня. Если Саймон здесь, чтобы помочь мне, может быть, он сможет обеспечить нам безопасность и доступ к некоторым активам моего отца. Если это произойдет, у меня будет шанс оставить этого ребенка.

Я улыбаюсь ему, полная надежды.

— Мне не нужно много. Безопасное место для жизни, защита и доступ к некоторым деньгам моего отца. Я знаю, что у него была недвижимость в Гонконге. Одни только недвижимые активы стоят сотни миллионов...

Его губы сжимаются.

— Я имел в виду не это.

— Хорошо, — осторожно говорю я. — А что ты имел в виду?

Он протягивает руку и откидывает прядь волос за мое ухо. Это интимный жест, от которого мои плечи напрягаются. Я отступаю назад, создавая небольшое расстояние между нами.

Хотя он всего на десять лет старше меня и большинство женщин считают его очень привлекательным, я никогда не испытывала к нему таких чувств. И у меня не было ощущения, что он видит во мне что-то большее, чем надоедливую сестру.

— Я провел последний год в Гонконге, работая над восстановлением. Еще много людей верны Черной компании и наследию Кинга.

Я киваю, не понимая, к чему он клонит.

— Будущее зависит от нас. От объединения дочери Кинга и его правой руки. Вместе мы сможем отомстить Синдикату и стать еще более могущественными, чем твой отец.

В животе у меня появляется чувство беспокойства.

— Как объединиться?

— Через брак. Этого хотел для нас твой отец.

В животе у меня завязывается узел. Это правда?

— Мой отец никогда мне об этом не говорил.

— У него не было времени, но подумай, Хоуп. Мы подходим друг другу. — Саймон оглядывает мою квартиру, и его губы искривляются в улыбке. — Твой отец не хотел бы, чтобы ты так жила. Всегда оглядываясь через плечо. Живя в какой-то дыре, подавая напитки пьяным идиотам и нося залатанную одежду. Он воспитал тебя, чтобы ты была лидером.

Я вздыхаю, чувствуя, как жар поднимается под воротником.

— Нет, он воспитал тебя, чтобы ты был лидером. Это никогда не было моей ролью. Он держал меня подальше от своего мира.

Его выражение лица становится стальным.

— Может быть. Но выживания недостаточно. Не для такого человека, как ты. Мы не можем оставить смерть твоего отца без ответа. Синдикат украл у нас все, и теперь мы вместе вернем это.

От его слов у меня закружилась голова.

— Я не хочу мести или власти. Я просто хочу нормальной жизни. Я уже потеряла обоих родителей из-за этого мира и не хочу рисковать потерять еще кого-то.

Он сокращает расстояние между нами. В его выражении лица, в его бесстрастном взгляде есть что-то, от чего у меня сжимается желудок.

— Я не прошу тебя. Я говорю тебе, что это произойдет.

Холод пробегает по моей спине.

— Что ты хочешь от меня?

— Точно то же, что сказал мне твой отец перед смертью. Он хотел увидеть нас женатыми, чтобы мы стояли бок о бок и восстановили то, что у нас украли.

За моей спиной раздаются шаги. Я поворачиваюсь и вижу двух мужчин в темных костюмах, блокирующих дверной проем.

Стены как будто сжимаются. Может быть, Саймон верит, что он выполняет желание Бабы, но это не делает его поступки правильными.

Он смотрит на меня с ледяным безразличием, его черты лица ничего не выдают. Саймон всегда умел скрывать свои эмоции. Возможно, именно это помогло ему так быстро подняться по служебной лестнице в триаде моего отца.

— Это твоя судьба. Это то, для чего ты предназначена.

— Нет, Саймон. Я взрослая женщина и сама буду решать, как жить дальше. За кого выходить замуж, где жить, чем заниматься — это мой выбор. Даже если он идет вразрез с желаниями моего отца.

Его верхняя губа искривилась в презрительной улыбке.

— Если я нашел тебя, то и Синдикат тоже может. Как ты думаешь, что они с тобой сделают? Я гарантирую, что ты бы сейчас не стояла здесь и не дышала, если бы они нашли тебя первыми. — Он скрестил руки на груди, не давая возможности продолжить спор. — Я делаю то, что для тебя лучше, даже если ты еще этого не понимаешь.

Меня тошнит.

— Ты не даешь мне выбора?

Он не удосуживается ответить, и это все объясняет.

Мой мозг работает на полную, ища способ выбраться из этой ситуации. Чтобы вразумить его, но я не знаю, смогу ли я. Мне приходит в голову мысль. Если он собирается заставить меня выйти за него замуж, я должна использовать то небольшое преимущество, которое у меня есть, чтобы получить то, что я хочу.

А я хочу этого ребенка.

Это чувство только усилилось, когда я узнала, что беременна. Но теперь я уверена. Я хочу ребенка больше, чем когда-либо чего-либо хотела. Я хочу кого-то, кого я буду любить безоговорочно, и кто будет любить меня в ответ. Я хочу шанс стать матерью, которой у меня никогда не было.

Саймон предлагает мне золотую клетку, но, по крайней мере, она защищена от Синдиката.

И он не знает о моем трастовом фонде — никто, кроме Чена, не знает.

Он не знает, что когда мне исполнится двадцать пять, у меня будет достаточно денег, чтобы забрать своего ребенка и исчезнуть навсегда. Мне просто нужно дожить до этого момента.

Я поднимаю подбородок, встречая его пристальный взгляд.

— Я беременна.

Его лицо мрачнеет.

— Неужели? Я не знал, что у тебя было время развратничать, пока ты разливала пиво.

Я игнорирую его укол и придаю своему голосу уверенность.

— Ты, может, и был правой рукой моего отца, но тебе нужна я — мое имя, моя родословная, наследие моего отца — чтобы узаконить свою власть. Если ты хочешь моего сотрудничества, оно будет на моих условиях. Я выйду за тебя замуж, но только после того, как рожу этого ребенка.

Его взгляд становится расчетливым, он взвешивает свои варианты. Наконец, его губы сгибаются в чем-то, что можно назвать улыбкой.

— Умная девочка. Твой отец тобой бы гордился. — Он делает паузу, изучая меня. — Но это ничего не меняет в нашей договоренности. Только сроки.

Я изо всех сил стараюсь не выдохнуть с облегчением. Я выиграла время. Не свободу, но возможность защитить этого ребенка, пока не решу, что делать дальше.

Возможно, это не идеальный план, но это единственный, который у меня есть.

Саймон смотрит на меня с ног до головы, его выражение лица холодное и деловое.

— У тебя есть десять минут, чтобы собрать вещи, прежде чем мы уедем.

Уедем? Кровь приливает к ушам.

— Куда мы едем?

Он улыбается, и от этой улыбки меня пробирает до костей.

— Мы едем в Гонконг. Туда, где твое место.

Хоуп

— Рыцарь не может проигрывать каждую битву, — протестую я, поднимая искореженную пластиковую фигурку, которая видела лучшие дни. — Это уже третий раз, когда твой тираннозавр делает его своим ужином!

Смех Кина бурлит где-то глубоко в его груди; этот звук сжимает мое сердце.

— Но, мама, тираннозавр очень голоден. Он ничего не может с этим поделать.

Мы сидим на полу в спальне моего сына, окруженные крепостью из подушек и одеял, а игрушки разбросаны повсюду, как после эпической битвы. Мне уже пора укладывать его спать, но сегодня я не смогла провести с ним время, потому что Саймон затащил меня на очередную встречу с новыми спонсорами. Мне приходилось улыбаться, пожимать руки и притворяться преданной невестой.

Только когда я с Кином, я чувствую себя по-настоящему собой. По-настоящему счастливой.

Я снимаю прядь его темных волос со лба, а затем провожу пальцами по его щеке, восхищаясь нежностью его кожи. В свои четыре года Кин уже очень умный для своего возраста. Он также милый, но с озорной жилкой, которая заставляет меня быть начеку. Он задает серьезные вопросы — о звездах, китах и о том, откуда берется гром, — но все равно хохочет, когда я издаю глупые звуки во время наших игр.

Он так похож на меня: прямые темные волосы, форма лица, нос. Все, кроме глаз. Они ярко-голубые и выразительные, не похожие ни на кого из моей семьи.

Физически в нем мало от Лукаса, но я чувствую, что он, возможно, унаследовал часть характера своего отца. Я бы хотела лучше знать Лукаса, чтобы понять, каким человеком он был за пределами нашей одной ночи. Что бы он подумал о том невероятном мальчике, которого мы создали? Я знаю, что никогда не узнаю ответа.

В конце концов, мне удается убрать игрушки и уложить Кина в кровать, рассказав ему последнюю сказку. Перед тем, как погасить свет, он смотрит на меня своими голубыми глазками, придав им выражение преувеличенной щенячьей невинности.

— Мама? — шепчет он.

— Да, дорогой?

Его лицо принимает тот серьезный вид, который у него бывает, когда он что-то замышляет.

— Я очень, очень голоден.

Я поднимаю бровь.

— Невозможно. Мэй сказала, что ты съел гору лапши на ужин. — Его няня, Мэй, даже прислала мне фотографию его впечатляющего ужина.

Он торжественно кивает.

— Я думаю, я снова вырос. Мне нужен перекус.

Я сдерживаю смех. Насколько я знаю, это может быть правдой. Я помню, как этот маленький интриган мог спать, свернувшись калачиком на моей груди, как котенок. Теперь он все время на руках и ногах, и задает бесконечные вопросы о том, почему мир устроен так, а не иначе.

Говорят, что ничто не готовит тебя к материнству, и в моем случае это было вдвойне верно. У меня не было дорожной карты, материнской мудрости, которая помогла бы мне пережить бессонные ночи и постоянные беспокойства. Но каким-то образом, вопреки всему, я справилась. Кин появился в моей жизни и изменил ее к лучшему. У меня есть он, если ничего большего.

Он все еще смотрит на меня с надеждой, ожидая перекусить. Мне действительно следует сказать «нет» — уже прошло время его отхода ко сну, — но я не могу устоять, когда он заигрывающе смотрит на меня.

— Что-нибудь небольшое, — соглашаюсь я.

Я останавливаюсь у двери, заглядывая в крыло пентхауса, где живет Саймон. Он редко бывает дома, и это единственное преимущество такого расположения.

С заговорщической улыбкой я поворачиваюсь к Кину.

— Хорошо. Путь свободен, но мы должны быть очень тихими, — говорю я, потому что ему нравится превращать это в игру, притворяясь, что мы выполняем секретную миссию.

Он прикладывает палец к губам, когда мы на цыпочках идем по ковровому коридору. Кин держит под мышкой своего плюшевого динозавра, а его маленькая рука в моей.

Когда мы доходим до кухни, он мчится вперед, открывает холодильник и осматривает его содержимое. Он встает на цыпочки, берет стаканчик йогурта, а затем оглядывается через плечо с небольшой улыбкой.

— Мама, нам нужно два йогурта, потому что я не хочу делиться.

Я качаю головой, сдерживая улыбку.

— Ничего страшного. Мне не нужен перекус.

— Нет, нужен, — говорит он с уверенностью.

Мы сидим на острове, бок о бок, он качает ногами со стула и с удовольствием ложкой ест йогурт.

— Мама?

— М-м-м?

— Почему Саймон меня не любит?

Я замираю с ложкой на полпути ко рту и осторожно кладу ее на стол.

— Почему ты так думаешь?

— Он никогда со мной не разговаривает и не улыбается мне. Он только говорит мне, чтобы я молчал. — В его голосе нет обвинения, только любопытство.

У меня сжимается желудок. Четырехлетние дети жестоко честны. Они называют вещи своими именами, и в данном случае Кин видит все ясно.

Саймон едва терпит его присутствие, разговаривая с ним холодным, отрывистым тоном, когда вообще удостаивает его вниманием. Кин внешне не вздрагивает и не протестует, но я замечаю, как он съеживается, когда Саймон входит в комнату, как будто он исчезает на заднем плане. Мне больно на это смотреть, и это одна из причин, по которой я стараюсь держать их как можно дальше друг от друга.

Правда гораздо мрачнее. Саймон считает Кина угрозой. Как мой ребенок, он имеет законное право на империю семьи Кинг, и это беспокоит Саймона. Он считает Кина конкурентом.

Но я не могу рассказать Кину об этом. Не сейчас, и, возможно, никогда.

— Он занят, дорогой. Он много работает и испытывает стресс.

Свадьба — событие, которое мне удалось отложить на несколько лет с помощью переговоров и манипуляций — состоится на следующей неделе. Я убедила Саймона, что поспешный брак будет выглядеть отчаянным шагом, что нам следует подождать, пока Черная Компания станет достаточно сильной, чтобы наш союз стал настоящим проявлением власти. Он согласился, потому что это пошло на руку его эго, его представлению о себе как о стратегическом гении.

Но если все пойдет по моему плану, этой свадьбы не будет. За неделю до свадьбы мне исполнится двадцать пять лет, и тогда я наконец получу доступ к своему наследству, благодаря дяде Чену.

Мой отец специально не допускал Чена к делам триады, чтобы тот не был вовлечен в кровавые разборки. Думаю, это было хорошее решение, потому что теперь он рядом и может мне помочь.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы связаться с ним, так как у меня был только старый адрес электронной почты, который он редко проверял. Мое беспокойство росло по мере того, как время шло, а ответа не было. Затем, месяц назад, он наконец ответил.

Несмотря на то, что прошло много лет, было так приятно восстановить с ним связь. Он — самое близкое мне лицо из тех, кто остался из моей семьи.

Когда я была маленькой, я проводила бесконечные часы в его доме, играя с его двумя дочерьми, ночуя у него и едя конфеты, которые он мне тайком давал. Вместе с моим отцом он держал меня за руку на похоронах моей матери и помогал мне пережить самые тяжелые дни. Даже после того, как я переехала за границу и видела его только во время кратких визитов домой, он занимал особое место в моем сердце.

Дядя Чен сумел настроить для нас программу для обмена зашифрованными сообщениями, чтобы мы могли общаться. С тех пор как мы поддерживаем связь, я открылась ему, рассказав, как Саймон заставил меня согласиться на эту помолвку, как он заманил меня в ловушку и манипулировал мной, и как я отчаянно хочу дать Кину нормальную жизнь.

Помогать мне опасно, особенно если Саймон когда-нибудь об этом узнает. Он убьет меня, Кина, Чена, всех, кто к этому причастен, особенно если узнает, что я планирую сбежать.

Чен занимается всеми формальностями в банке. Он говорит, что документы уже оформляются и деньги поступят на мой счет через несколько дней после моего дня рождения. До свадьбы осталось всего несколько дней, но какой у меня выбор?

Я начала планировать нашу новую жизнь, вплоть до того, где мы будем жить. Я нашла идеальное место: Акароа, маленький городок на Южном острове Новой Зеландии.

Он тихий и уединенный, но в нем есть все, что нужно Кину и мне для нового начала. Я слишком много времени провела, просматривая фотографии красивых домиков с садами, пляжей, где Кин мог бы бегать и играть. Может быть, он встретит детей своего возраста, которых наконец сможет назвать друзьями. Все то, чего он никогда не получит в холодном пентхаусе Саймона.

— И Саймон никогда не хочет играть в динозавров, — продолжает Кин, как будто это самое страшное, что он может придумать.

Я глажу его по волосам, и у меня сжимается сердце.

— Некоторые взрослые такие. Это не твоя вина, а его. Он забыл, как можно весело проводить время.

Кин выглядит неубежденным.

— Да, но он скоро станет моим папой.

Нет, если я смогу этому помешать.

Но четырехлетние дети не славятся умением хранить секреты, поэтому я держу этот план при себе.

Он берет еще одну ложку йогурта, а затем смотрит на меня.

— Я когда-нибудь встречу своего настоящего папу?

Этот вопрос застает меня врасплох. Он не часто спрашивает о своем биологическом отце, но с приближением свадьбы его маленький ум, должно быть, пытается во всем разобраться.

Я с трудом сглатываю.

— Я не знаю, дорогой. Я очень надеюсь, что однажды ты его встретишь.

Это не совсем ложь. Я сказала Кину, что его отец живет далеко и мы потеряли связь, что вполне соответствует действительности. Но эта история не будет его устраивать вечно. Когда-нибудь он захочет узнать больше подробностей, и я не знаю, что я ему скажу.

— Каким он был?

Я улыбаюсь, но улыбка получается натянутой. Хотелось бы рассказать ему больше, чем то немногое, что я знаю.

— Он был добрым. Умным. Он заставлял меня смеяться, когда я думала, что не смогу. И у него был мягкий голос, хотя он был очень большим и сильным.

Кин наклоняет голову.

— Как я?

Смех застревает у меня в горле.

— Да. Прямо как ты.

За эти годы я несколько раз думала о том, чтобы связаться с Лукасом, но что я ему скажу? «Сюрприз, у тебя есть сын. Красивый, умный мальчик, с которым ты не можешь встретиться. По крайней мере, в ближайшее время».

Как я вообще объясню ему свою жизнь, похожую на пожар в мусорном баке? Что я — номинальный главарь преступной империи, с которой не хочу иметь ничего общего? Что я помолвлена с человеком, которого боюсь?

Ни один из этих вариантов не подходит. Поэтому вместо этого я люблю Кина всей душой и делаю все, что в моих силах.

— Ты выглядишь грустной, — говорит Кин, вылизывая ложку.

Я качаю головой, понимая, что смотрела в пустоту.

— Я не грустная, — уверяю я, нежно откидывая ему волосы. — Я просто погрузилась в свои мысли. Прости. — Я улыбаюсь ему успокаивающе. — А теперь, сэр, тебе пора в постель. Уже давно прошло время ложиться спать.

Он кривит лицо.

— Спать скучно.

— Ты шутишь? Во сне происходят самые лучшие приключения. Ты можешь сражаться с драконами, летать на Луну или жить на пиратском корабле.

Он хихикает и сползает со стула, чтобы взять меня за руку. Мы возвращаемся в его комнату в комфортной тишине, он крепко прижимает к себе плюшевого динозавра.

Я укладываю его, натягиваю одеяло и аккуратно разглаживаю его, а затем целую его в лоб.

— Спи крепко, моя любовь.

Он уже засыпает, его дыхание становится глубоким и ровным. Я остаюсь на минутку, глядя на этого идеального маленького человечка, который значит для меня все.

Все, что я делала последние четыре года, было ради этого маленького мальчика. Каждое унижение, которое я проглотила, каждая бессонная ночь, каждая фальшивая улыбка, которую я надевала рядом с Саймоном, — все это было для того, чтобы защитить Кина. Чтобы дать ему шанс на настоящее детство. Такое, которого у меня никогда не было.

Я тихо закрываю дверь Кина и иду по коридору к своей комнате, чувствуя на плечах тяжесть усталости. Еще только девять, но я готова лечь спать. Саймон ушел еще днем, якобы на встречи с потенциальными инвесторами, хотя, скорее всего, он с одной из своих многочисленных любовниц.

Он никогда не прикасался ко мне, никогда не пытался, но как только будут произнесены свадебные клятвы, он дал понять, что все изменится. От меня будут ждать, что я буду делить с ним постель, рожу следующего наследника Черной Компании и буду играть роль послушной жены как на публике, так и за закрытыми дверями.

Я лучше съем гвозди, чем прикоснусь к нему. И, к счастью, мне не придется этого делать.

Я чищу зубы, когда мой телефон зазвонил на тумбочке. Я останавливаюсь и проверяю его, и то, что я вижу, заставляет мое сердце замерть.

Уведомление показывает сообщение в зашифрованной системе, которую Чен настроил для нашего общения. Я открываю его дрожащими пальцами.

Пожалуйста, не волнуйся, но мне нужно поговорить с тобой сегодня вечером. Позвони мне, когда сможешь? Произошло развитие событий.

Изменение? Звонок означает, что то, что он хочет мне сказать, слишком важно или слишком сложно, чтобы передать в текстовом сообщении.

Я достаю одноразовый телефон из тайника за шкатулкой для украшений, и мое сердце замирает, когда я набираю номер. Дядя Чен отвечает на первый звонок.

— Хоуп? — Его знакомый голос постарел, но по-прежнему теплый.

Я скольжу в ванную и закрываю за собой дверь, нуждаясь в дополнительной преграде.

— Все в порядке? — спрашиваю я без предисловий.

Он вздыхает.

— Мне нужно, чтобы ты глубоко вздохнула.

Это сразу же ухудшает ситуацию.

— Пожалуйста, дядя Чен. Просто скажи мне.

— Банк требует дополнительные документы, мне понадобится некоторое время, чтобы собрать их. Международные требования стали гораздо более строгими с тех пор, как твой отец создал трастовый фонд.

Я прижимаюсь спиной к двери ванной, нуждаясь в чем-то твердом, чтобы удержаться.

— Что это значит для меня?

Он на мгновение замолкает, и я практически слышу, как он тщательно подбирает слова.

— Это значит, что мы очень близко подошли к твоей свадьбе. Мне очень жаль, Хоуп. Я использую все свои связи в банке, но ты знаешь, как работают эти учреждения. Здесь не так просто обойти правила.

— Но как только мы поженимся, он получит законный доступ ко всему. И Кин... — Слова застряли у меня в горле.

— Послушай меня внимательно. — Его голос приобрел тот терпеливый, отеческий тон, который я помню из детства. — Если тебе придется пройти через церемонию, это ничего не изменит. Кусок бумаги не делает тебя его собственностью. Как только ты получишь доступ к деньгам, ты и Кин будете полностью свободны. Двухсот миллионов достаточно, чтобы исчезнуть в любой точке мира и жить в безопасности до конца своих дней. Но это может занять немного больше времени, чем мы надеялись.

— Ты уверен, что у него не будет законных прав на деньги, когда мы поженимся?

— Абсолютно, — отвечает он с полной убежденностью.

Я кусаю нижнюю губу. Я безоговорочно доверяю дяде Чену, но вся эта ситуация заставляет меня нервничать.

— Ты как моя родная дочь. Я всегда буду заботиться о тебе, как заботился, когда тебе было восемь лет и ты плакала на похоронах своей матери. Помнишь, что я тебе тогда сказал?

Я закрываю глаза, позволяя воспоминаниям нахлынуть на меня.

— Что иногда мы должны быть храбрыми, даже когда нам страшно.

— Именно. Я защищаю семью Кинг уже сорок лет, Хоуп. Я не подведу тебя и сейчас.

Мои плечи опускаются на сантиметр.

— Я знаю. И я ценю все, что ты делаешь, больше, чем я могу выразить словами.

— Конечно. А теперь скажи мне, как твой милый мальчик? На последней фотографии, которую ты прислала, он выглядел таким взрослым.

Несмотря ни на что, я не могу сдержать улыбку. Дядя Чен никогда не встречал Кина лично. Саймон не должен знать, что я поддерживаю связь с адвокатом моего отца, так как это вызвало бы слишком много опасных вопросов. Но для меня большое счастье, что есть человек, который искренне заботится о моем сыне, человек, с которым я могу делиться его достижениями.

— Он замечательный. Растет как на дрожжах. Вчера я даже научила его ездить на велосипеде. Саймон бы сошел с ума, если бы узнал, что Кин катается по всему пентхаусу.

— Какой мальчик. Он похож на ангела. Не могу дождаться, когда однажды встречусь с ним.

— Я была бы очень рада.

— Я знаю, дорогая, и именно поэтому я сделаю все возможное, чтобы решить эту проблему как можно скорее. Даю тебе слово.

Я киваю, хотя он меня не видит.

— Я знаю, что ты это сделаешь.

— Сосредоточься на том, чтобы оставаться в безопасности и держать Кина рядом, — твердо говорит он. — Ты сильнее, чем думаешь, Хоуп. У тебя есть решимость твоего отца и грация твоей матери.

Моя свободная рука инстинктивно находит маленький нефритовый кулон, лежащий на моей ключице. Это ожерелье моей матери, единственная драгоценная вещь, которую мне удалось сохранить. Я нежно сжимаю его между пальцами, черпая силу из связи с ее памятью.

Хоуп

Я падаю на дверь своей спальни, как только она закрывается, и наконец снимаю маску, которую носила всю ночь. Три часа я улыбалась преступным сообщникам Саймона, принимая их поздравления с нашей предстоящей свадьбой, как будто это было чем-то, что стоит праздновать, а не моим личным апокалипсисом.

Мне нужно сбросить это платье, эти туфли на каблуках, если возможно, то и собственную кожу. Изысканное бриллиантовое колье, которое Саймон настоял, чтобы я надела, кажется цепью на моей шее, хотя оно слишком легкое, чтобы быть настоящим. Мои руки неуклюже возились с застежкой, и когда колье наконец упало в мою ладонь, я внимательно рассмотрела его при лучшем освещении. Бриллианты были мутными, без блеска.

Оно поддельное. Красивая бижутерия, но ни в коем случае не стоит столько, сколько настоящее.

Все украшения, которые он мне подарил, поддельные. Может, он думает, что я заложу их, чтобы финансировать побег. В любом случае, я не смогла бы этого сделать; я не могу покинуть пентхаус без охраны.

Деньги не могут быть проблемой, верно? Саймон контролирует империю моего отца, стоимостью в миллиарды долларов. Возможно, он не имеет доступа ко всему, но даже небольшая часть будет более чем достаточной.

Но в последнее время я заметила и другие вещи. Раньше у него был целый парк роскошных автомобилей, а теперь осталось только три. Частный самолет был тихо продан несколько месяцев назад. За последний год количество нашего домашнего персонала сократилось вдвое. Даже коллекция вин уменьшилась.

Как бы он ни использовал деньги, мне все равно. Я стараюсь держаться подальше от дел триады. Чем меньше я знаю о его планах, тем лучше. Изолировать себя от его мира — единственный способ, который позволяет мне спать по ночам.

Но в последнее время даже этого недостаточно.

Завтра мне исполняется двадцать пять лет. В этот день я должна была получить свое наследство и исчезнуть навсегда. Вместо этого деньги по-прежнему завязаны в бюрократических сложностях. Дядя Чен делает все, что в его силах, но я начинаю осознавать ужасную возможность того, что мне, возможно, придется идти под венец.

Я лежу, массируя болящие ноги, пытаясь избавиться от боли после нескольких часов на каблуках, когда дверь моей спальни открывается без предупреждения.

Саймон входит в мою комнату, все еще в смокинге с вечернего мероприятия. Его галстук-бабочка висит неаккуратно, его обычно идеальная прическа растрепана, а в его глазах мелькает слегка неуверенный блеск, который заставляет меня насторожиться.

— Вот она. — Он закрывает за собой дверь, и я замечаю, что он немного теряет равновесие. — Моя прекрасная будущая невеста, прячущаяся в своей башне.

— Я не прячусь. Я устала. — Я все еще в платье, которое носила сегодня вечером, только расстегнула молнию сзади. — Сегодня был долгий вечер.

Он подходит ближе, держа в каждой руке по стакану виски.

— Выпей со мной. — Он указывает на небольшую зону отдыха у моего окна. — Нам есть что отпраздновать.

— Что бы это ни было, можно подождать до утра? — Я скрещиваю руки, давая понять, что не хочу компании.

— Нет. Я достаточно долго ждал тебя, не думаешь? — В его словах явно слышится намек.

Понимая, что, что бы это ни было, спорить не стоит, я неохотно беру предложенный им стакан, усаживаюсь в кресло и стараюсь держаться от него как можно дальше.

— Что мы празднуем? — осторожно спрашиваю я.

Саймон улыбается триумфально.

— Синдикат скоро узнает, что бывает, когда связываешься не с той семьей. Мы наконец-то заставим их заплатить.

Мою грудь охватывает страх. Месть Синдикату всегда была его планом, но то, о чем он говорит сейчас, означает войну, а война означает нестабильность, ответные меры и опасность. Опасность, от которой я отчаянно хочу уберечь Кина.

Я опускаю стакан, не притронувшись к нему.

— Я уже говорила тебе, я не хочу ничего об этом знать. Я не хочу иметь ничего общего с делами триады.

— Очень жаль. — Его голос становится жестче, алкоголь делает его грубее, чем обычно. — Ты думаешь, что можешь выбирать, что тебя касается? Ты выходишь замуж за эту семью, Хоуп, так что начни вести себя как дочь своего отца.

Саймон покрутил янтарную жидкость в стакане, наслаждаясь моментом.

— Мы забрали у русских кое-что ценное. Очень ценное. И если они захотят это вернуть, у них не будет выбора, кроме как дать мне то, что я хочу.

Несмотря на себя, я не могу не спросить:

— Что вы забрали?

— Дело не в том, что, а в том, кого.

У меня застыла кровь в жилах.

— Боже, Саймон. Ты кого-то похитил?

— Я обеспечил себе рычаг давления, — поправляет он, довольный собой.

Это должен быть кто-то важный для Синдиката, раз он думает, что они дадут ему то, что он хочет, в обмен на их освобождение.

— Но наша свадьба... — говорю я, ища любой способ отсрочить ее, пока мы с Кином не уедем. — Не было бы разумнее подождать до...

Он прерывает меня взмахом руки.

— Ждать чего? С тем влиянием, которое у меня есть сейчас, Синдикат будет вынужден передать мне все — территорию, деньги, все, что я потребую. К моменту нашей свадьбы Синдикат будет принадлежать мне.

Это кажется амбициозным даже для Саймона. Он потратил годы на то, чтобы по частям восстановить Черную компанию, наняв старых союзников моего отца и найдя новых амбициозных сотрудников, а также завоевав новые территории. Он считает себя непобедимым, но никто не может быть непобедимым.

— Не стоит недооценивать Синдикат. Мой отец так поступил, и это стоило ему жизни.

Саймон презрительно усмехается, ставит стакан и начинает приближаться ко мне. Я вскакиваю на ноги, каждый нерв посылает сигналы опасности.

— Я не спрашивал твоего мнения, верно? — Мой пульс учащается, и под кожей раздается предупреждающий гул, когда я инстинктивно отступаю, пытаясь сохранить дистанцию. — А ты лучше займись чем-нибудь полезным. Закрой рот, раздвинь ноги и дай мне наследников, которых я хочу.

Мое сердце замирает.

— Разве ты не хочешь, чтобы наш первый раз был в нашу брачную ночь? Это было бы гораздо более... особенным, — умоляю я, ища любой повод, чтобы отложить это.

— Мне плевать, особенным это будет или нет. — Он следует за мной шаг за шагом, фактически загоняя меня к матрасу. — Я ждал пять долбаных лет, пока ты играла в недосягаемую принцессу. Пока ты вела себя так, будто ты слишком хороша для правой руки своего отца.

Мои ноги ударяются о кровать, и в груди вспыхивает паника, когда он толкает меня на нее.

— Не трогай меня. — В горле поднимается желчь. Я пытаюсь вырваться, но он крепче сжимает мои запястья.

Он раздвигает мои ноги, мое платье развевается вокруг бедер, и устраивается между ними.

— Ты живешь в моем доме, носишь одежду, которую я купил для тебя и твоего сопляка, ешь еду, за которую я плачу. Все, что у тебя есть, благодаря мне. И пришло время, чтобы я взыскал с тебя долг.

Его рука скользит по моему бедру, и я замираю, парализованная между борьбой и бегством.

Я думаю о противозачаточных таблетках, спрятанных в моей бутылке с витаминами. Я принимала их в тайне, зная, что наступит день, когда он попытается взять от меня то, что хочет.

— А теперь ты перестанешь быть такой ханжой и позволишь мне зачать от тебя законного ребенка.

Он подчеркивает свои грубые слова толчком вперед, прижимая свою эрекцию ко мне.

Ярость вспыхивает в моей груди, перекрывая страх. Я вырываю одну руку и царапаю его щеку ногтями.

— Кин законный. Он мой сын!

— Он ублюдок. Как еще можно назвать ребенка, чей отец трахнул тебя и бросил? — Он наклоняется ближе, его горячее дыхание касается моего уха, а ладонь жестко сжимает мою грудь через платье. — Но не волнуйся. Как только ты родишь мне сыновей, мы обсудим, что делать с твоей маленькой ошибкой.

Угроза Кину пробуждает во мне что-то дикое. Я кладу обе руки ему на грудь и толкаю его со всей силой, на которую способна.

— Убирайся от меня, черт возьми.

Он отшатывается, прикасаясь к царапинам на щеке.

— Ты чертова сука.

Я сажусь и встречаю его яростный взгляд.

— Ты действительно собираешься причинить мне боль перед нашей брачной ночью и рискнуть, что я появлюсь с синяками? Попробуй заставить меня. Посмотрим, как это отразится на твоих драгоценных союзниках, которые считают тебя каким-то джентльменом.

Мы смотрим друг другу в глаза, и я вижу, как он взвешивает риски. Он мог бы одолеть меня; мы оба это знаем. Но свадьба слишком важна, его тщательно выстроенный имидж слишком важен, чтобы рисковать видимыми следами, которые могут вызвать вопросы.

— Наша брачная ночь. — Он проводит рукой по волосам, приглаживая их. — Но после этого игры закончатся. Ты будешь моей женой во всех смыслах этого слова, и я буду брать все, что захочу, когда захочу. Ты узнаешь, что на самом деле значит принадлежать мне. — Он направляется к двери, затем поворачивается с той холодной улыбкой, которая никогда не достигает его глаз. — Сладких снов, Хоуп.

Дверь захлопывается за ним, и я падаю на кровать, все мое тело дрожит. Я все еще чувствую его повсюду, призрачный вес его прикосновений жжет мою кожу.

И самое страшное, что через несколько дней я стану его женой, и не смогу ему отказать.

Павел

Кулак Романа с мокрым хлестом врезается в челюсть пленника, и кровь брызгает по бетону. Солдат принимает удар и выплевывает зуб, глядя на нас с упорным вызовом, который часто приводит к гибели людей.

— Попробуем еще раз, — говорю я, обходя его стул сзади. — Кто сейчас руководит Черной компанией?

— Иди на хер, — выдавливает он сквозь разбитую губу.

Роман хрустит шеей.

— Неправильный ответ, — говорит он, прежде чем вонзить кулак в живот мужчины.

Этот кусок дерьма, которого мы допрашиваем, помог похитить Софию Жукову, невестку Романа. Последние восемнадцать часов мы работали вместе с ее мужем, Николаем Жуковым — главой Жуковской братвы и нашим союзником в Санкт-Петербурге, — чтобы вернуть ее.

Сейчас она в безопасности дома, и нам удалось поймать одного из ублюдков, причастных к ее похищению. Это солдат Жуковской братвы, который не только предал Николая, но и помог похитить его жену.

Этот ублюдок — мертвец, но мы не убьем его, пока не узнаем все, что нам нужно.

Пока что то, что мы обнаружили, вызывает дрожь. Черная компания — триада, которую мы похоронили пять лет назад, — каким-то образом воскресла из мертвых и теперь сотрудничает с влиятельным российским политиком, чтобы уничтожить Синдикат.

Похищение Софии было частью их плана, но они провалились.

И мы не уйдем из этой комнаты, пока не узнаем, кто новый лидер Черной компании.

Учитывая, что мы устранили Лая Кинга и всю его руководящую структуру, круг кандидатов чертовски мал. За исключением одной возможности, от которой у меня кровь застывает в жилах.

Хоуп Кинг.

Женщина, которую я пощадил во второй раз. Которую я отпустил, не вживив ей под кожу следящий чип.

Я соблюдал железную дисциплину в отношении нее. Я не искал ее, не отслеживал ее передвижения, даже не позволял себе слабость смотреть на ее фотографию поздно ночью, когда одиночество становилось слишком тяжелым.

Это не значит, что я перестал думать о ней. Я провел годы, пытаясь убежать от ее призрака. От того, как она таяла под моими прикосновениями. Как она делилась частью своей души и позволяла мне приблизиться к себе. Как она кончала на мой член.

Но когда я ушел от нее, я дал ей возможность полностью порвать с этим миром и насилием, которое следует за мной. Я думал, что навсегда освободил ее от организованной преступности, но, возможно, она сама решила вернуться в нее, а может, обстоятельства не оставили ей другого выбора.

Мысль о том, что она имеет какое-то отношение к похищению Софии, ранит так же, как глотать битое стекло. Это означает, что все, во что я верил о ее желании нормальной жизни, было ложью.

Вина жжет меня сильнее, чем любая рана. Я должен узнать правду, куда бы она ни привела.

— Вот что будет дальше. — Я выбираю из нашего арсенала пару болторезов и поднимаю их так, чтобы он мог их видеть. — Ты расскажешь нам все, что знаешь о Черной компании. А если не расскажешь, то уйдешь отсюда с меньшим количеством частей тела, чем пришел.

Глаза солдата прикованны к кусачкам, и впервые с тех пор, как мы начали эту игру, настоящий страх пробивается сквозь его вызов. Мужчина задыхается, пот выступил на его лбу, несмотря на холодный воздух.

— Начинай говорить, — говорит Роман, указывая на кусачки в моей руке. — Если хочешь, чтобы твой член остался целым.

Наш пленник бледнеет. Хорошо. Страх — лучшее средство для получения правды, но он все еще слишком долго тянет.

Я киваю Роману, и он прижимает руки мужчины. По правде говоря, люди теряют сознание, если сначала приступать к члену, и это кровавая каша. Палец — гораздо лучшая отправная точка. Больно, но они остаются в сознании.

— Подождите, подождите, пожалуйста... — умоляет мужчина.

Не успев закончить, Роман ударяет ладонью по столу. Я кладу болторез на его указательный палец и сжимаю. Кончик падает на пол, разбрызгивая кровь.

— Слишком поздно, — говорю я, хватая его за волосы и откидывая голову назад. — Начинай говорить.

Его грудь поднимается, широко раскрытые глаза устремлены на окровавленную культю, где раньше был палец.

— Я знаю только его имя, и все. Саймон, — хрипит он. — Никогда не встречал этого парня, никогда не видел его. Я подслушал несколько разговоров.

Роман и я обмениваемся взглядами. Есть только один Саймон, о котором он может говорить — чертов Саймон Лау, бывшая правая рука Лая Кинга. Человек, который, как мы думали, погиб вместе со всеми в той швейцарской вилле.

Роман сжимает руку в кулак, глаза его горят.

— Где он?

— Я, блядь, действительно не знаю. Я же сказал, что не вхожу в ближний круг. Меня привели, чтобы...

Роман с силой ударяет ботинком по колену мужчины, раздается отвратительный хруст. Крик, который следует за этим, эхом разносится по стенам, как музыка.

— Да, мы знаем. Тебя привели, чтобы помочь похитить мою невестку Софию. Я должен повесить тебя за яйца за то, что ты так расстроил мою жену.

— Или сделай еще лучше, — предлагаю я. — Отрежь ему яйца. — Я поднимаю болторез, чтобы подчеркнуть свои слова.

Роман пожимает плечами и тянется к нему, демонстрируя это перед нашим пленником.

Когда он начинает умолять и просить пощады, еще до того, как мы спустили ему штаны, я теряю терпение. Я отрезаю ему кончик безымянного пальца. Из его горла вырывается дикий вопль, раздающийся эхом по стенам.

— Скажи нам, что ты знаешь, чтобы мы могли уже закончить с этим, — шиплю я. — У меня есть дела поважнее.

Например, выяснить, причастна ли Хоуп ко всему этому дерьму.

Он задыхается, слова вырываются из его рта в хрипах, пока он смотрит на свою истекающую кровью руку.

— Саймон... Саймон через несколько дней женится на какой-то принцессе триады.

Волосы на затылке у меня встают дыбом.

Я грубо хватаю его за воротник.

— Что ты имеешь в виду, принцесса триады? Мне нужно, блядь, имя.

Он кашляет, его голос едва слышен.

— Я не знаю ее имени... Она дочь какого-то мертвого босса. Кинга, кажется. Они планируют большую церемонию в Гонконге, на которую соберутся все боссы триад от Азии до Европы. Это все, что я знаю. Клянусь могилой своей матери.

Мир наклоняется со своей оси.

Хоуп Кинг выходит замуж, и мне эта мысль ни капельки не нравится.

Офис Николая кажется меньше, когда в нем столько тестостерона и напряжения. Зять Романа сидит за своим столом, его короткие волосы еще влажные после душа, после того как он взял на себя допрос своего бывшего солдата. Рядом с ним сидят его две правые руки, Вадим Лазарев и Ева Сидорова, соответственно глава службы безопасности и начальник разведки.

Вадим стоит у окна, прижавшись плечом к раме, с полупустым стаканом виски в руке, а Ева сидит на краю стола, аккуратно закинув светлый хвост за плечо, и изучает спутниковые фотографии гавани Гонконга.

Я хожу по комнате, пытаясь избавиться от напряжения.

Роман сидит в кресле с высокой спинкой на противоположной стороне комнаты, его телефон лежит на кофейном столике перед ним. Максим на громкой связи.

Мы рассказали Максиму обо всем, что произошло за последние сутки, включая самое важное открытие: Черная компания снова действует, и во главе ее стоит Саймон Лау, человек, которого мы все считали мертвым.

— Откуда мы знаем, что Саймон действительно жив? — рычит Максим с другого конца линии. — Это может быть ложная информация, призванная сбить нас с толку.

— Динара сейчас это подтверждает, — говорю я, имея в виду нашего лучшего хакера. — Ее первоначальное глубокое погружение выявило финансовые отчеты, показывающие, что Саймон был активен в течение нескольких лет. Банковские переводы, приобретение недвижимости, корпоративные структуры-пустышки. Все это признаки того, что кто-то восстанавливает преступную империю.

И восстанавливать — это именно то, что ему нужно делать. После Швейцарии Максим позвонил своему контакту в правительстве Гонконга и сообщил ему о налоговых махинациях Лая Кинга. Правительство заморозило все активы Кинга, так что если кто-то попытается восстановить его имя, у него не будет денег.

Роман проводит рукой по лицу, и в каждой черте его тела читается усталость.

— Вилла имела разветвленную систему туннелей, соединявшихся с лесом позади. Мы думали, что учли все выходы, когда устанавливали взрывчатку, но Саймон нашел выход.

— Mudak. — плюет Максим. — Это значит, что он не остался и не сражался до конца. Он бросил своих людей и своего босса.

— Действие труса, — мрачно соглашается Николай. — Но я должен спросить — как ты пропустил восстановление всей триады? Я думал, твоя сеть охватывает большую часть Азии.

В комнате воцаряется тишина. Это справедливый вопрос.

— Судя по тому, что обнаружила Динара, Саймон вел небольшие операции, работая через посредников. Когда он набирал людей, он делал это лично, вне досягаемости нашей сети. А триады известны своей закрытостью; они не доверяют посторонним оперативные детали, — объясняю я.

Роман сдвигается на стуле, явно разочарованный.

— Мы также сосредоточились на более насущных угрозах, таких как проникновение итальянцев на наши европейские рынки и установление плацдармов в Северной Америке.

Максим тяжело вздыхает.

— Это больше, чем месть. Если Саймон женится на Хоуп, он получит легитимность, чтобы объединить все разрозненные фракции триады. Черная компания не просто вернется, она станет неудержимой.

Ева стучит ручкой по спутниковым фотографиям, лежащим перед ней.

— По данным моих источников в Гонконге, Лай Кинг был практически императором, пока ты его не сверг. Брак с его дочерью делает Саймона законным наследником этого наследия.

— Мы должны остановить эту свадьбу, — говорю я без выражения. — Ничто другое не имеет значения.

Со стратегической точки зрения это имеет смысл, но для меня это гораздо глубже. Мысль о том, что Хоуп обещает себя Саймону, вызывает во мне что-то первобытное. Я хочу сжечь все, что он построил, и вернуть то, что никогда не должно было принадлежать ему.

Из динамика раздается голос Максима.

— Павел имплантировал Хоуп Кинг устройство слежения. Оно должно показать нам, где именно находятся она и Саймон и где состоится свадьба.

Роман, Нико, Вадим и Ева поворачиваются ко мне с ожиданием, надеясь, что я предоставлю информацию, которой, блядь, не существует.

Я позволил им думать, что все это время я мог ее найти. Я не лгал, но и не исправлял их предположения.

Теперь нет смысла ходить вокруг да около.

— Слежения нет.

— Что? — Голос Романа становится опасно тихим, все его тело напрягается.

— Я не вживлял чип. — Я смотрю каждому из них в глаза, не отводя взгляда. — Я решил, что Хоуп невиновна, что она не заслуживает прожить всю жизнь под нашим присмотром.

— Невиновна? — Нико ударяет ладонью по столу перед собой. — Через три дня она выходит замуж за Саймона Лау.

Я провожу рукой по лицу, но на самом деле хочу пробить кулаком стену.

— Боже, Павел. — Тон Максима режет как нож. — Мы действовали, исходя из того, что ты сможешь найти ее, если понадобится.

Роман сжимает губы.

— Почему ты нам не сказал?

Я вздыхаю, ощущая всю тяжесть своей неудачи.

— Я хотел защитить ее. Женщина, за которой я следил в Лондоне, жила на крохи, работала в дерьмовом пабе и жила одна в квартире размером с нашу кладовую. Она не представляла опасности. Она не хотела иметь ничего общего с этой жизнью. Может, я поступил глупо, но я сделал единственный выбор, с которым мог жить в тот момент. Я ошибся, и это моя вина.

В комнате воцаряется тишина. Максим медленно выдыхает. Роман отводит взгляд. Даже Вадим сжимает челюсти, как будто сдерживает осуждение.

— В любом случае, нам нужно рассмотреть еще одну возможность. — Ева встает, разряжая напряжение. — Судя по всей информации, которую мы имеем о Саймоне, он безжалостен и жаждет власти. Возможно, Хоуп заставляют выйти за него замуж.

Эта мысль вызывает во мне опасное волнение.

— Или Хоуп присоединилась к Саймону и идет по стопам своего отца, — выпаливает Роман.

— Может, они полюбили друг друга? — добавляет Николай, пожимая плечами. — Бывали и более странные вещи.

Я сжимаю руки в кулаки и чувствую тупую боль в основании шеи.

Все возможно. Хоуп может быть жертвой, а может быть и зачинщицей. Я не знаю, какая из этих истин хуже, но я собираюсь это выяснить.

— Мы тратим время на споры, — говорит Вадим, доставая свой телефон. — У меня еще есть связи в разведке Гонконга со времен моей службы в спецназе. Дайте мне несколько часов, и я вынюхаю, где состоится свадьба.

Напряжение немного спадает, но разочарование Романа витает в воздухе. Я поднимаю бровь и смотрю на него сверху вниз. Если у него есть проблема, пусть скажет мне в лицо.

Николай встает со стула, потягиваясь.

— Предположим, Вадим найдет место проведения свадьбы, какой у нас план?

— Прервать свадьбу и взять счастливую пару в плен. Я бы хотел поговорить с ними обоими, — говорит Максим холодным тоном.

Мне чертовски не нравится идея взять Хоуп в плен, но, по крайней мере, это означает, что она останется жива, пока я не разберусь, что на самом деле происходит.

Нико мрачно кивает.

— Вадим, Ева и я соберём всё необходимое, чтобы завтра вылететь в Гонконг.

Когда все расходятся, мы прощаемся с Максимом. Я знаю, что он зол, но он не из тех, кто зацикливается на прошлых ошибках, когда есть работа.

Роман, с другой стороны, мой партнер, и я поставил его в неприятное положение. Поэтому я не удивлен, когда он поворачивается ко мне и бьет меня кулаком в лицо. От удара я отшатываюсь назад, в глазах темнеет.

Я шевелю челюстью, проверяя, нет ли повреждений.

— Я заслужил это, — признаю я. — И, между прочим, я не совсем тебе соврал. Я собирался вставить трекер, но в тот момент не смог этого сделать. Просто я не сообщил тебе об этом.

— Это ложь по умолчанию. — Роман сужает глаза, и его поза становится жесткой. — Что произошло с тобой и Хоуп в Лондоне? Ты был не тем человеком, когда вернулся домой.

Я провожу рукой по челюсти, чувствуя, как щетина царапает ладонь. Мы вместе проливали кровь, вместе убивали и построили свою жизнь с нуля. Я должен ему правду.

— Я переспал с ней.

— Что ты сделал?

— Не надо мне лекций, — говорю я, прижимая большой палец к переносице. — Это не должно было случиться. Я сблизился с ней ради работы, но потом... что-то в ней запутало мне голову.

Лицо Романа мрачнеет, как надвигающаяся буря.

— Скажи мне, что ты не подверг риску миссию, чтобы потрахаться с какой-то принцессой триады.

— Я ничем не рисковал, — говорю я, стиснув зубы. — Она не знает, кто я на самом деле.

— Это все равно было опрометчиво.

Я не буду с ним спорить, но что сделано, то сделано.

Роман качает головой, пристально глядя на меня.

— Это из-за нее ты ни с кем не трахался пять лет?

Я защитно пожимаю плечами.

— Не знал, что ты ведешь счет.

— Было довольно сложно не заметить, что ты отклонял все приглашения потрахаться за последние пять лет. И я тебе скажу, чувак, у тебя было много возможностей.

— Никто не казался мне интересным. — После Хоуп, то есть.

Роман проводит рукой по затылку.

— Я знаю, что тебе пришлось многое пережить после того, как ты узнал, как на самом деле умерла Камилла, и все такое. Я понимаю. Мы все проходим через дерьмо, но ты должен сосредоточиться на деле. Если мы собираемся сражаться с Черной компанией, ты должен быть готов сделать то, что необходимо.

— Я в порядке, — уверяю я его, выпрямляясь во весь рост. — Я знаю, что нужно делать.

Он еще несколько секунд смотрит на меня.

— Я чертовски надеюсь на это.

После ухода Романа я сижу один в пустом офисе, глядя на пустую стену.

В течение многих лет я посвящал себя работе — расширял наши операции по подделке документов на трех континентах, брался за самые опасные задания. Делал все, чтобы не думать о ней. Но она всегда была рядом, скрываясь в глубине моих мыслей. Я отвергал всех женщин, которые проявляли ко мне интерес, притворяясь, что я слишком занят, слишком сосредоточен. На самом деле, никто другой не мог сравниться с воспоминаниями о ней.

То, что произошло между мной и Хоуп той ночью, было не только физическим контактом; это был первый раз за много лет, когда я почувствовал что-то настоящее. Она смотрела на меня, как на человека, которого стоит спасти, а не как на монстра, которого стоит бояться. Такая связь не встречается дважды в жизни.

Независимо от того, выходит ли она замуж за Саймона по собственному желанию или по принуждению, результат один и тот же.

Я не допущу этой свадьбы. И когда дым рассеется, Хоуп Кинг будет моей.

Хоуп

Солнце поднимается над утесами за островом, окрашивая бледные полы в мягкие оттенки. Из окна особняка я могу разглядеть край Южно-Китайского моря. Это похоже на рай, но это не так. Это тюрьма, замаскированная под красоту.

Мы находимся на частном острове, арендованном для этого случая, в сорока минутах полета на вертолете от Гонконга.

Кин сидит на краю кровати в нашей комнате, все еще в пижаме, и смотрит на меня. Гостевая комната, которую нам предоставили, отделана белым мрамором и стеклянными стенами, в соответствии со вкусами миллиардера.

Он надувает губы.

— Почему я должен оставаться здесь?

Я опускаюсь перед ним на колени и смотрю ему в глаза.

— Свадьбы — это долго и скучно. Здесь тебе будет гораздо веселее с Мэй, — говорю я, кивая на няню моего сына. — Как только все закончится, я приду за тобой на вечеринку. Это же самое интересное.

Я улыбаюсь ему так терпеливо, как только могу. До церемонии еще несколько часов, но я не спала с самого рассвета. Я не могла заснуть. Я очень нервничаю, и единственное, что успокаивает меня, — это близость Кина.

— Но я хочу увидеть тебя в платье принцессы.

— Ты увидишь его на вечеринке, — уверяю я его, снимая прядь волос с его лба. — Как только закончится вся эта скучная часть, я за тобой приду.

Его маленькие ручки обнимают меня за шею.

— Ты обещаешь?

Что-то ломается в моей груди.

— Обещаю.

Церемония может быть скучной для четырехлетнего ребенка, но для меня она будет адом. Стоять напротив Саймона и произносить клятвы, которые я надеялась никогда не произносить, веря, что к этому времени мы уже будем далеко.

Дядя Чен пытался, я знаю, но деньги завязаны в бюрократической волоките. Он говорит, что это займет еще неделю или две, не больше. Но это не меняет того факта, что мне не избежать выхода по проходу и всего, что от меня ожидают сегодня вечером. От этой мысли меня тошнит.

Я прижимаю Кина к себе для последнего объятия. В глубине души я не хочу, чтобы он был на церемонии. Я не хочу, чтобы он видел, как я обещаю любить и уважать человека, которого презираю.

Поцеловав его в лоб, я встаю и поправляю переднюю часть халата. Мое платье отглажено и ждет меня в нескольких дверях отсюда. Команда парикмахеров и визажистов тоже готова превратить меня в невесту, которой я должна быть. Но сейчас мне нужно еще минуту, чтобы посмотреть на своего сына.

Может быть, это утренний свет или что-то в его выражении лица, но сегодня он похож на Лукаса. На мгновение я позволяю себе представить, каким был бы этот день, если бы я выходила замуж за его отца. Если бы Лукас ждал меня у алтаря, если бы мои родители были живы и видели мое счастье, если бы мои старые школьные друзья были здесь, смеялись и плакали от радости. Если бы это была настоящая любовь, а не сделка. Эта фантазия настолько горько-сладка, что оставляет в моей груди пустоту.

— Веди себя хорошо с Мэй, — напоминаю я ему. — Не могу дождаться, чтобы увидеть тебя в твоем маленьком костюмчике!

— Хорошо, мама. — Он даже не поднимает головы. Он уже занят другим делом — раскладывает своих игрушечных динозавров на кровати рядом с собой по цветам. Именно так, как и должно быть.

— Я люблю тебя больше всего на свете. — Я посылаю ему воздушный поцелуй и выхожу, прежде чем он успевает заметить слезы, наворачивающиеся на мои глаза. Я киваю головой Мэй, чтобы она вышла за мной.

Няня моего сына следует за нами, выходя со мной в коридор. Она работает у нас последние три года — я выпросила у Саймона деньги на ее содержание, — но, учитывая его требования к моему времени и то, что я не чувствовала себя в безопасности, отправляя Кина в какой-либо детский сад, она стала для нас настоящим подарком судьбы.

Она молода, но проницательна, и хотя мы никогда не говорили об этом вслух, она знает, что мы связаны с триадой. Поэтому она даже не моргнет, когда я говорю ей:

— Если сегодня что-нибудь случится, что угодно, пожалуйста, спрячьтесь с Кином в шкафу и постарайcя успокоить его как можно лучше.

Она кивает, поднимая брови.

— Ты ожидаешь, что что-то произойдет?

— Нет, — честно отвечаю я. — Но я не хочу рисковать.

Я не говорю, что у меня плохое предчувствие насчет сегодняшнего дня. Саймон в последнее время стал более агрессивным, более параноидальным с тех пор, как похитил кого-то из Синдиката.

В последние несколько дней мы почти не разговаривали, а когда он смотрит на меня, в его глазах появляется что-то хищное, от чего у меня мурашки по коже. Я не доверяю ему рядом с Кином, не доверяю тому, что он может сделать, когда церемония закончится и он решит, что я полностью принадлежу ему.

Через два часа визажист откидывается на спинку стула, довольная своей работой.

— Идеально, — говорит она. — Ты выглядишь потрясающе.

— Спасибо, — вежливо говорю я, но не могу заставить себя улыбнуться. Я слишком измотана, чтобы притворяться веселой.

Она сочувственно улыбается мне.

— Давай. Пойди посмотрись в зеркало. Тебе станет легче.

Я подхожу к зеркалу в полный рост у окна и смотрю на свое отражение. Платье безупречно, чисто белое, приталенное, с изящной вышивкой на лифе. Мои губы идеального розового цвета, ресницы закручены, волосы уложены, как будто я королева, которая вот-вот взойдет на трон. Что, во многом, так и есть.

Я действительно выгляжу прекрасно, но никогда не чувствовала себя такой одинокой.

Рядом нет семьи и друзей, которые бы суетились вокруг меня, только сменяющаяся команда стилистов и помощников, чья работа — привести меня в порядок, как трофей.

Я думаю о Хлое, последней настоящей подруге, которая у меня была. Я написала ей в день, когда Саймон приехал за мной, и рассказала, что последовала ее совету обратиться к семье, пока я выздоравливаю от «гриппа», и что мы все согласились, что для меня будет лучше вернуться домой. Я бы очень хотела сохранить с ней дружбу, но дружба требует честности, а весь мой мир построен на лжи. Так для нее будет безопаснее.

Вздохнув, я вытесняю из головы мысли о своем одиночестве. Я смотрю в окно. Океан простирается далеко и ярко, солнце отражается от волн. На горизонте появляется большой роскошный паром, готовящийся пришвартоваться на другой стороне острова с первой группой наших гостей. Скоро один за другим приземлятся вертолеты, и хорошо одетые VIP-персоны выйдут на вертолетную площадку, а затем будут незаметно доставлены по пути к месту приема.

Одна сторона острова предназначена для всех прибывающих и убывающих, будь то на лодке или вертолете. Она находится достаточно далеко от поместья, чтобы шум двигателей не мешал церемонии или приему, устроенному внутри этого особняка.

Паром причаливает, и вскоре я вижу гостей, выходящих на берег в накрахмаленных костюмах и ослепительных платьях. Коррумпированные политики, лояльные триады и старые союзники моего отца приехали посмотреть, как дочь Лая Кинга выходит замуж за его избранного преемника на земле Гонконга. Родине нашего рода. Сердце его империи.

Послание ясно: Черная компания вернулась и неприкосновенна.

Сама церемония проходит по-западному — белое платье, клятвы, проход по проходу — но на завтра запланирован китайский банкет, традиции, включенные в программу для видимости.

Я прижимаю руку к животу, пытаясь сдержать чай и печенье, которые грозят вновь появиться. Потому что, хотя я все еще планирую сбежать, когда мое наследство поступит на мой счет, я знаю, что это будет не так просто. И мне еще предстоит пережить эту ночь.

В дверь стучат один раз, и Саймон входит, не дожидаясь приглашения.

— Вон, — говорит он армии слуг, щелкнув пальцами. Очарователен, как всегда.

Женщины быстро выходят, не говоря ни мне, ни друг другу ни слова. Дверь за ними закрывается, и остаемся только мы двое, в напряженной атмосфере.

Он выглядит в полной мере как могущественный лидер триады, которым он себя сделал — угольно-серый костюм от Армани, уверенная ухмылка, тихая власть человека, привыкшего, что ему подчиняются. Как легко он занял место моего отца, как будто он все это время стоял за кулисами, ожидая, когда на него переключится свет прожекторов.

Его глаза медленно скользят по мне, впитывая каждый сантиметр моего платья, моих волос и тщательно нанесенного макияжа.

— Ты выглядишь идеально, — говорит он. Это не комплимент, а оценка.

Я не отрываю от него взгляда, когда он приближается, его шаги бесшумны на полированном полу. Когда его рука протягивается и два пальца зацепляются за мой подбородок, наклоняя мое лицо к его, я не могу не вздрогнуть.

Его губы сжимаются, и его рука перемещается с моей челюсти к рубиновому ожерелью на моей ключице, с восхищением скользя по камням. Поддельное рубиновое ожерелье. Затем его рука сжимается, обхватывая мою шею настолько крепко, что я чувствую в этом угрозу.

Мое сердце замирает, но я изо всех сил стараюсь сохранить нейтральное выражение лица. Я не хочу дать ему удовлетворения, показав свою слабость, даже если запугать меня — именно его цель.

— Я слишком долго спускал тебе все с рук, но теперь все кончено. Сегодня вечером ты будешь улыбаться. Ты будешь поднимать тосты за наш союз. Ты будешь танцевать с нужными людьми, говорить все нужные вещи. Ты не опозоришь меня.

Его хватка усиливается, и меня охватывает паника. Горло сжимается. На секунду я не могу дышать.

— А если ты это не сделаешь... — шепчет он голосом, похожим на отравленный шелк. — Клянусь Богом, я отправлю твоего сына туда, где ты его не найдешь.

Его слова жестоки, они призваны напугать меня, но я не сомневаюсь, что он говорит их всерьез. Тем не менее, я не собираюсь сдаваться и притворяться мертвой.

Я отталкиваю его руку от своей шеи и отталкиваю его на шаг назад.

— Ты выразился более чем ясно. Теперь оставь меня в покое.

Прежде чем Саймон доходит до двери, он поворачивается и останавливается, бросая на меня взгляд, от которого у меня скручивает живот.

— Ты всегда считала себя лучше меня. Но сегодня вечером я покажу тебе, сколько у тебя власти. Ты будешь лежать, как хорошая маленькая жена, а я буду трахать тебя, пока ты не вспомнишь, кто твой хозяин.

Дверь за ним закрывается, и я едва успеваю дойти до ванной, прежде чем меня тошнит в чистый унитаз — мое тело отвергает все так же яростно, как мой разум отвергает то, что грядет.

Павел

Вертолет низко пролетает над морем, его лопасти сверкают на фоне бледно-голубого неба, и в поле зрения появляется остров с особняком, высеченным в скалах, как крепость. Это хорошее место, если вы хотите произвести впечатление. И плохое, если у вас есть враги, такие как мы.

Роман сидит рядом со мной, Николай и Вадим — позади нас, все мы одеты в отутюженные костюмы, как и другие гости свадьбы. Единственное, что нас отличает, — это кевлар под нашими пиджаками и ножи, привязанные к лодыжкам.

Проносить пистолеты через металлодетекторы было бы самоубийством, но ножи, которые достал Нико, сделаны из высокопрочного полимерного сплава, который проходит через сканеры незаметно.

Ева находится за пределами территории и управляет дроном, чтобы наблюдать за происходящим с высоты птичьего полета. Она будет предоставлять нам важную информацию через коммуникационное устройство, незаметно спрятанное в наших ушах.

Пилот включает радио.

— Это Redwing-7, прошу разрешения на посадку. Пассажиры — Баранов и его соратники из Польской Федерации. Проверка безопасности подтверждена.

Конечно, это ложь. Мы выдаем себя за Баранова и его людей, которые в данный момент связаны в гостиничном номере. Мы взломали их профили с распознаванием лиц и загрузили наши лица, чтобы заменить их в системе безопасности.

В поле зрения появляется вертолетная площадка, аккуратно спрятанная на дальнем конце острова за стеной ухоженных живых изгородей. С этой высоты я могу разглядеть двух охранников, шагающих возле служебной дорожки. Еще двое стоят за причалом, под пиджаками явно видны очертания оружия.

Я слегка киваю Николаю, который в ответ поднимает брови. Он и Вадим устранят охранников по периметру, заглушат связь и выведут из строя коммуникационную башню возле кухонного крыла. Роман взорвет взрывчатку, а затем сопроводит гостей с острова к ожидающему парому. Все здесь имеют высокие связи — политики, деловые партнеры, лидеры организованной преступности. Мы не хотим заводить новых врагов, у нас и так их достаточно.

Моя задача — захватить прекрасную невесту и ее нового мужа и отвезти их с собой для допроса. Под воротником я чувствую жар, давление, которое не ослабевает с тех пор, как я узнал о предстоящем браке Хоуп. Возможно, она находится на вражеской стороне, но спустя пять лет она все еще запечатлена в моей памяти, как клеймо, от которого я не могу избавиться.

Роторы замедляются, когда мы приземляемся, и в ту же секунду, как вертолет касается земли, мы выскакиваем из дверей. Два охранника на краю вертолетной площадки поднимают глаза, руки у них в куртках, но они расслабляются, как только видят гостевые бирки на наших лацканах.

Я жду, пока вертолет улетит, чтобы подойти к охранникам и спросить:

— Эй, у вас случайно нет сигарет?

Охранники обмениваются взглядами, вероятно, гадая, разрешено ли им общаться с гостями.

Эта секунда колебания — все, что мне нужно. Мой нож скользит между ребрами первого охранника, прежде чем он успевает отреагировать, а другая моя рука зажимает ему рот. Второй охранник тянется за оружием, но Роман появляется за его спиной и резким движением ломает ему шею.

Мы осторожно опускаем их тела на землю, чтобы не привлекать лишнего внимания. Я даю знак Нико и Вадиму утащить их подальше. Они останутся у причала и устранят остальных охранников.

По моему сигналу Роман ускользает, занимая позицию, чтобы подготовить взрыв, который должен остановить церемонию и заставить гостей разбежаться. Нам нужно, чтобы они не мешали нашим планам.

Я поправляю костюм и следую по назначенному пути к особняку, где церемония уже началась.

Я проскальзываю через боковой вход, который ведет в узкий коридор, ведущий к церемониальному залу. Как только я подхожу к главным дверям, два охранника встают у меня на пути.

— Сэр, церемония началась. Вы не можете здесь находиться.

Я вежливо улыбаюсь.

— Конечно. Приношу извинения.

Как только они расслабляются, я наношу удар. Мой клинок чисто проскальзывает между ребрами первого охранника, а второго я хватаю за горло и сжимаю его трахею голыми руками.

Пока что сегодняшний день оказался гораздо веселее, чем я ожидал. Но самое интересное еще впереди.

Я приседаю рядом с их телами, чтобы проверить, нет ли у них оружия, но ни у одного из них его нет. Возможно, Саймон посчитал, что вооруженные охранники на его свадьбе будут выглядеть безвкусно. Его ошибка.

Как только я затаскиваю тела в задний коридор, я вытираю руки, приглаживаю волосы и возвращаюсь в зал для церемоний.

Струнный квартет играет что-то традиционное и элегантное. Именно то, что можно ожидать от свадьбы такого уровня. Как только я вхожу в зал, сотрудник персонала предлагает мне сесть в заднем ряду, шепча что-то о том, чтобы не мешать другим, но мне все равно. Скоро все здесь будут очень, очень возмущены.

Я иду прямо по центру прохода. Когда я прохожу, вокруг наступает тишина, и ряд за рядом элегантно одетых гостей поворачиваются, чтобы посмотреть на меня. Среди гостей раздается шепот, вероятно, они гадают, кто я и почему я осмеливаюсь пройти по проходу посреди церемонии. Я смотрю только прямо перед собой. Мой взгляд прикован к алтарю, где Хоуп стоит под аркой, украшенной белыми орхидеями и шелком цвета слоновой кости.

Черт. Первый взгляд на нее за пять лет выбивает из меня дух.

Она стала мягче в линиях, более пышной в бедрах и полнее в груди. Ее кожа сияет в золотистом свете, проникающем через арочные окна, а волосы уложены мягкими волнами, и несколько прядей свободно спадают на шею. Она стала красивой, такой женщиной, которая может свести мужчину с ума.

Пока священник продолжает чтение, ни Хоуп, ни Саймон не замечают моего прихода. Их внимание по-прежнему сосредоточено друг на друге. Руки Саймона расслабленно висят по бокам, а на губах играет самодовольная улыбка. Он выглядит точно так же, как на фотографиях, которые я видел. Одет в элегантный смокинг, волосы аккуратно зачесаны назад, снаружи он выглядит ухоженным, но при ближайшем рассмотрении в нем есть что-то хищное. То, как его взгляд скользит по Хоуп, как будто она его собственность, заставляет мои руки жаждать насилия.

Я все еще похож на Лукаса, мужчину, которого она встретила много лет назад, но некоторые вещи изменились. Мои волосы теперь немного длиннее, доходят чуть ниже ушей, а плечи стали шире от неустанных тренировок, которые я использую, чтобы сжечь фрустрацию. С возрастом углубляются морщинки вокруг глаз. Тем не менее, я не сомневаюсь, что она меня узнает.

Но она не поворачивается в мою сторону. Ее глаза прикованы к Саймону, как будто она боится того, что может случиться, если она отвернется.

Место у прохода во втором ряду свободно, и я сажусь на него. Отсюда я вижу, как ее букет слегка дрожит в ее руках.

На первый взгляд, это может быть свадебная нервозность. Может быть, она глубоко влюблена в Саймона и переполнена эмоциями. Мысль о том, что она пошла дальше и нашла счастье, в то время как я пять лет не могу забыть одну ночь, разрывает мне душу.

Но когда я смотрю на нее повнимательнее, что-то не сходится. В ее позе нет радости, на губах не играет мягкая улыбка. Ее дыхание слишком сдержанное, как будто она борется с паникой. Это не взгляд влюбленной женщины.

Может быть, это стратегический союз, объединение двух влиятельных игроков. Это было бы логично, ведь дочь Лая Кинга и его правая рука объединились, чтобы возглавить триаду. Но даже в браках по договоренности между желающими сторонами есть некоторая теплота, некое чувство партнерства.

Хоуп выглядит так, будто она стоит перед расстрельной командой. Ее челюсть сжата, плечи подняты так высоко, что практически касаются сережек.

Правда, которая теперь стала ясна, вызывает в моей душе сильные чувства. Хоуп выходит за него не потому, что хочет. Это не любовь и не стратегия, это принуждение. И какое бы влияние ни имел на нее Саймон, оно достаточно сильное, чтобы заставить ее идти к алтарю.

Что, черт возьми, он с ней сделал, что она выглядит как загнанное животное?

Что бы это ни было, он заплатит за это многократно. Я слишком долго ходил с воспоминаниями о ней, которые съедали меня заживо, и теперь, когда я нашел ее, я не отпущу ее.

Я сажусь, скрещиваю руки и чувствую успокаивающий вес жилета под костюмом, холодную сталь ножа, привязанного к моей лодыжке.

Голос священника разносится над молчаливой толпой.

— Хоуп Кинг, берешь ли ты Саймона Лау в законные мужья?

Она колеблется — всего на мгновение, — но этого достаточно, чтобы я выпрямился и сжал кулаки. Ее рот открывается и закрывается, и в этом проблеске чистого ужаса на ее лице я вижу, что она на самом деле думает о мужчине, за которого собирается выйти замуж.

Каждый мускул моего тела напрягается, напряжение нарастает в груди, как буря, набирающая силу. С мрачным удовлетворением я готовлюсь ждать начала фейерверка, готовый разорвать всю эту комедию на куски.

Хоуп

Пот капает по моей спине, прилипая к ткани в области поясницы. Платье кажется слишком узким, кожа слишком горячей. Зрение слегка затуманивается по краям, хотя я заставляю себя держать голову высоко, а взгляд направлен прямо вперед, пока священник произносит слова, которые звучат как хлопанье двери тюрьмы.

— Хоуп Кинг, берешь ли ты Саймона Лау в законные супруги?

Мой пульс гремит в ушах. Саймон смотрит на меня, ожидая моего ответа.

Я смотрю на священника и открываю рот, чтобы произнести слова, которых он ждет. Одно простое слово.

Да.

Но они не выходят. Они застряли в горле, как камень. Мои губы размыкаются, но звук не выходит.

Саймон замирает. Он не говорит, но я знаю, что он в ярости из-за моего колебания. Я даже не делаю это намеренно; мое тело бунтует против моего мозга.

Когда я снова пытаюсь произнести слова, раздается такой громкий звук, что дрожат люстры над головой и сотрясается пол под моими каблуками. Я оглядываюсь по комнате, ожидая, что кто-нибудь объявит, что это фейерверк или землетрясение — что-то, что имеет смысл, — но никто этого не делает. Саймон напрягается, сужая глаза, и резко поворачивает голову в сторону звука.

Воздух наполняется криками и едким запахом дыма. Стулья одновременно скребут по полу, когда гости начинают бежать.

Я могу думать только о Кине. О том, что мне нужно добраться до него. Прежде чем я успеваю что-то предпринять, Саймон хватает меня за запястье и оттаскивает от алтаря, отдавая приказы своей охране, которая, кажется, появилась из ниоткуда.

— Что происходит? — выдыхаю я, спотыкаясь на каблуках, когда он тащит меня к боковой двери. — Произошел несчастный случай?

— Это не несчастный случай, — рычит он, оглядываясь в поисках угроз, пока мы движемся.

За нами разражается хаос, когда все гости пытаются бежать одновременно. Я мельком вижу охранников в смокингах, которые гонят гостей через задние двери к причалу.

Саймон открывает служебную дверь, ведущую в узкий коридор, вдоль которого стоят панели с оборудованием и штормовым снаряжением, и толкает меня вперед. Меня охватывает ужас. Если вооруженные враги штурмуют это место, Кин в опасности.

— Куда мы идем? — Я сопротивляюсь его железной хватке. — Мы должны сначала забрать Кина...

— Им не нужен твой сын, — резко отвечает Саймон, не сбавляя бешенного темпа. — Дело в нас.

Я упираюсь пятками, пытаясь вырваться, но он только усиливает хватку, утаскивая меня через другую дверь в сырой воздух. Мои пятки вязнут в ухоженной земле, и по поместью раздаются звуки насилия.

— Что ты имеешь в виду, они? Это Синдикат? — Должно быть, да. Я предупреждала его, что они опасные враги, что он должен был понять сам, но его высокомерие взяло верх. Я спотыкаюсь, когда он тянет меня по узкой тропинке, проложенной между живыми изгородями и камнями. — Саймон, пожалуйста, остановись...

Он игнорирует мои мольбы, и когда мы выходим из леса, я вижу нашу цель: вторую посадочную площадку, расположенную вдали от главной. Звук приближающегося вертолета подтверждает мои худшие опасения — он собирается увезти меня без Кина.

Я застываю на месте и отказываюсь делать еще один шаг, мое свадебное платье цепляется за колючие кусты.

— Нет! Кин все еще в доме. Я не уйду без него!

Саймон сжимает меня все сильнее.

— Ты будешь делать именно то, что я тебе скажу.

Я снова дергаюсь, но это бесполезно. Саймон встал позади меня, обхватил меня за талию, и я почувствовала, как холодный металл впивается мне в ребра. Я замерла.

— Не заставляй меня использовать это, — прошипел он сквозь зубы. — Я не знаю, как, черт возьми, они нас здесь нашли, как, черт возьми, они прошли через охрану, но они жаждут крови, а ты слишком ценна для меня, чтобы я тебя оставил.

Мир наклоняется вбок, мое дыхание становится быстрым и поверхностным.

— Ты лучше убьешь меня, чем позволишь мне защитить своего ребенка?

— Я не дам этим русским собакам шанса использовать тебя как рычаг против меня. И я не позволю выставить себя слабаком... человеком, который теряет свою невесту у алтаря.

Несмотря на пистолет, я вырываюсь из его рук, потому что единственное, что имеет значение, — это спасти моего сына.

— Мне все равно. Отпусти меня...

Он бьет меня по лицу, и моя голова откидывается назад. Колени подкашиваются, скорее от шока, чем от чего-то еще, и я тяжело падаю на землю, ладонями царапая грязь, пытаясь удержаться.

Саймон мгновенно наваливается на меня, садясь верхом на талию и прижимая меня своим весом. Дуло пистолета прижимается к моему подбородку.

— Слушай внимательно, — говорит он со смертельной спокойствием. — Ты для меня ценнее живой, чем мертвой, но это соотношение изменится, как только они тебя поймают. Выбирай: уходи со мной сейчас или я убью тебя здесь и скажу всем, что ты погибла во время нападения.

Его слова едва пробиваются сквозь шум паники в моей голове. Пистолет или нет, угроза или нет, ничего из этого не имеет значения, если Кин пострадает из-за того, что я не была рядом, чтобы защитить его. Я лучше умру, пытаясь спасти своего сына, чем буду жить, зная, что бросила его. Я закрываю глаза, собирая все силы, которые у меня еще остались. Но прежде чем я успеваю пошевелиться, я чувствую, как Саймон напрягается надо мной. Воздух наполняется чем-то напряженным и опасным.

— Тронь ее, и я перережу тебе горло и сделаю из твоих голосовых связок струну.

Этот голос. Низкий, смертоносный и странно знакомый, от которого у меня застыла кровь в жилах.

Я открываю глаза и вижу мужчину, стоящего за Саймоном. Лезвие блестит у шеи Саймона, прижатое к мягкой впадинке под его челюстью. Но меня останавливает не только нож, но и человек, который его держит.

Человек, о котором я мечтала последние пять лет, о котором я гадала. Лукас, отец моего сына. Только это не Лукас. Как это может быть?

Он может быть похож на него, но в его голосе нет и следа его очаровательного шведского акцента. Голос этого человека грубее, резче, как и все в нем. Он больше, шире, у него более длинные волосы, но его серо-голубые глаза остались прежними.

Я несколько раз моргаю. Наверное, мои глаза меня обманывают.

— Кто ты, черт возьми? — рычит Саймон, не в силах повернуть голову из-за ножа, прижатого к его шее.

Он улыбается, и эта улыбка отвратительна.

— Твой худший кошмар.

С усмешкой незнакомец усиливает давление лезвия, пока не появляется тонкая полоска крови.

— Убери от нее пистолет, или я перережу тебе яремную вену так быстро, что ты даже не поймешь, что истекаешь кровью.

— Хорошо, — скрежещет Саймон, но через мгновение он быстро поворачивается, перенося вес вбок и скатываясь с меня, одновременно резким движением отбрасывая нож.

Двойник Лукаса пошатывается, но быстро приходит в себя, и оба мужчины падают на землю рядом со мной. Пистолет Саймона вылетает из его руки и падает далеко от него.

Они поднимаются одновременно, нанося удары голыми кулаками, их удары быстрые и жестокие. Незнакомец выше и крупнее, но Саймон быстрый и ловкий, он тренировался во всех видах боевых искусств и рукопашного боя.

Саймон бьет локтем в бок противника. Тот стонет, уклоняется от второго удара, а затем наносит Саймону жестокий апперкот в челюсть. Его голова откидывается назад, из рта брызжет кровь. Оба тяжело дышат, кружась вокруг друг друга, как звери.

У меня кружится голова, но единственное, что мне ясно, — это то, что мне нужно убираться отсюда. Я оглядываю территорию и мой взгляд останавливается на пистолете Саймона, который упал в трех метрах от меня. Отгоняя все остальные мысли, я ползу по траве, пока моя рука не захватывает рукоятку пистолета.

Я спотыкаюсь, поднимаясь на ноги, а Саймон хватает другого парня за куртку и швыряет его на дерево. Тот отвечает ударом коленом в ребра Саймона. Пока Саймон пытается отдышаться, незнакомец пользуется моментом, чтобы нанести ему жестокий левый хук в челюсть.

— Иди на хер. — В глазах Саймона, прижимающего ладонь к лицу, светится ненависть. — Пойми намек, Федоров. Синдикат не приглашен на мою свадьбу.

Федоров?

Я знаю это имя. Оно шепталось в кабинете моего отца во время ночных совещаний, всегда со страхом и уважением. Павел Федоров. Один из самых опасных людей Синдиката.

И каким-то образом он как две капли воды похож на того мягкого шведского писателя, который подарил мне Кина.

— Хватит! — кричу я, поднимая пистолет, обе руки дрожат. — Назад. Оба.

Им потребовалась минута, чтобы понять, что происходит. Что я держу пистолет, а значит, теперь власть у меня.

Они медленно расходятся, тяжело дыша, их одежда испачкана грязью. У Саймона разбита губа. У другого — рана над глазом. Оба поднимают руки и поворачиваются ко мне.

Пистолет дрожит в моей руке, но я не опускаю его, устремив взгляд на Павла Федорова. Я изучаю его лицо, впитывая знакомый прямой нос, острые скулы и подбородок, даже то, как он держится.

— Это я, — говорит он, подтверждая мои подозрения.

Я качаю головой, не желая принимать, что человек, в которого я влюбилась, также является врагом.

— Ты... один из них, — говорю я, и мой голос дрожит.

Он не отрицает этого. Он смотрит мне в глаза, твердо и непоколебимо. Все мое тело колеблется под тяжестью правды.

Саймон смотрит на нас, прищурив глаза.

— Черт, застрели его, Хоуп. Чего ты ждешь?

— Заткнись, — выпаливаю я, когда ярость и чувство предательства захлестывают меня.

Павел не отрывает от меня взгляда, в его выражении лица что-то отчаянное и грубое.

— Неважно, как меня зовут, Хоуп. Или, может, Лили? Ты знаешь, кто я, — говорит он грубым, как гравий, голосом. — Ты знаешь меня.

Я знаю, как он целовал меня. Я знаю, как он прикасался ко мне. Но оказывается, я на самом деле не знала человека, стоящего передо мной. Совсем не знала.

Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, воздух разрывает рев вертолета, поднимающегося над линией деревьев, его лопасти поднимают вихрь грязи и мусора, когда он снижается на вертолетную площадку в пятидесяти метрах от нас.

Циклон ветра и пыли заставляет меня закрыть лицо, и в эту долю секунды отвлечения Саймон делает свой ход.

Он бросается на меня, хватая пистолет. Я кричу, отворачиваясь, когда Павел бросается вперед и врезается в бок Саймона, сбивая его с меня. Пистолет вылетает из моей руки и снова с грохотом падает на землю.

Павел бросается за ним в тот же момент, что и Саймон, их тела сталкиваются с силой, от которой затрещали кости. Саймон первым достает его, но Павел вырывает его с диким рыком, ударяя плечом Саймона в живот.

С пистолетом в руке Павел отскакивает назад, но кулак Саймона врезается ему в ребра, а затем следует сильный удар в бок головы, от которого гораздо более крупный мужчина пошатывается.

Саймон не ждет. Он бежит к вертолету, под его ботинками летит грязь.

Павел приходит в себя, поднимает пистолет и делает выстрел, но пуля пролетает в сантиметрах от Саймона, который отскакивает в сторону. В воздухе раздается еще один выстрел, и на этот раз это не Павел, а пилот вертолета, отвечающий огнем.

Павел бросается ко мне, хватает меня за талию и толкает за толстый ствол ближайшего дерева. Он прижимается ко мне, защищая меня, а еще одна пуля просвистивает мимо места, где я стояла секунду назад.

Черт возьми. Он чуть не принял пулю за меня.

Когда вертолет взлетает, Павел поворачивается и быстро опустошает обойму, вспышки из дула освещают его лицо, но вертолет улетает, унося с собой Саймона.

Никто из нас не двигается. Мои мышцы застыли, бесполезные и дрожащие, как будто мое тело забыло, как функционировать. Он все еще прикрывает меня, даже после того, как гул вертолета затихает вдали.

Что, черт возьми, только что произошло?

Я чувствую, как его сердце бьется у меня в спине, и тепло его дыхания на моих волосах. Я едва улавливаю грубый, низкий шепот на русском языке. Мне требуется минута, чтобы понять, что он говорит не со мной. Он говорит в какую-то систему связи. Несомненно, сообщает о побеге Саймона.

Я все еще слишком ошеломлена, чтобы оттолкнуть его, слишком хорошо понимаю, что мой так называемый враг спас мне жизнь. Вот это поворот сюжета.

Когда он наконец отпускает меня, я поворачиваюсь и опускаюсь на землю, прислонившись к дереву. Адреналин больше не маскирует усталость, пронизывающую все мои органы. Я смотрю на него — на этого человека, которому когда-то доверяла самые уязвимые части себя — и в течение мгновения ни один из нас не произносит ни слова. Его глаза впиваются в мои.

Его рука движется к моей щеке, пальцы почти касаются моей кожи.

— Ты ранена?

Я отскакиваю назад, прежде чем он успевает коснуться меня.

— Почему? — Мой голос звучит прерывисто и хрипло. Я даже не знаю, что именно я имею в виду.

Все это. Все.

Почему он обманул меня? Почему он здесь? Он спас мне жизнь, чтобы вытянуть из меня информацию? И, пожалуй, самое главное, что, черт возьми, произошло пять лет назад?

— Ты должна быть немного более конкретной. Нам есть о чем поговорить, Хоуп. — Он наклоняет голову, слегка улыбаясь. — Ты спрашиваешь, почему я здесь? Потому что это на самом деле довольно просто. — Он делает шаг ко мне, зажав меня между своей грудью и корой дерева. Его руки не касаются меня, но от него исходит жар, как от костра.

Я с трудом глотаю, пытаясь ясно мыслить, когда каждое нервное окончание гиперчувствительно реагирует на его близость.

— Я пришел сюда, чтобы убедиться, что Черная Компания осталась мертвой и похороненной там, где ей и положено. Но помешать Саймону надеть кольцо на твой палец? — Его голос становится ниже. — Это было личное.

Я горько смеюсь.

— Как благородно с твоей стороны. Что ж, миссия выполнена. На моем пальце нет кольца. Но если ты хочешь уничтожить триаду, тебе действительно следует преследовать Саймона.

Я указываю в сторону его вертолета, затем поворачиваюсь и начинаю идти к дому. Мне нужно добраться до Кина, и я молюсь, чтобы он все еще был там.

Я сделала всего пять шагов, как Павел оказался передо мной, преграждая мне путь.

— Ты никуда не пойдешь. — Его голос низкий и мягкий, почти мурлыканье. — Я долго ждал, чтобы увидеть тебя снова, и не намерен тебя отпускать.

Мое сердце бешено колотится. Саймон предупреждал меня, что Синдикат захочет получить информацию. Вероятно, они будут мучить меня, чтобы вытянуть из меня секреты триады, которых у меня нет.

— Мне очень жаль тебя разочаровывать, но я ничего полезного не знаю. Саймон женился на мне только из-за моего имени и родословной. Я никогда не участвовала в этом бизнесе и никогда не хотела. Все, чего я когда-либо хотела, — это уйти из этого мира и найти покой для себя и моего...

Я зажимаю рот, прежде чем слово «сын» может сорваться с моих губ, и заставляю свое лицо оставаться бесстрастным. Он до сих пор не упоминал о существовании Кина, и я предполагаю, что это потому, что он не знает о его существовании. Мне нужно, чтобы так и оставалось.

— Мир для тебя и твоего чего?

Я решительно качаю головой.

— Ничего. Никого.

Его глаза темнеют.

— Слишком поздно для мира. Ты уже втянута в эту войну.

Я не понимаю, что он имеет в виду, но каковы бы ни были его планы на меня, я не хочу оставаться здесь достаточно долго, чтобы это выяснить.

Мой взгляд скользит к оружию в его руке. Он застрелит меня, если я попытаюсь убежать? Я должна рискнуть. Большинство охранников и сотрудников службы безопасности были размещены вокруг причала и вертолетной площадки для гостей. Если я смогу дойти туда, может быть, там еще есть кто-то живой, кто поможет мне добраться до Кина и сбежать.

Меня охватывает страх, когда я осознаю, что даже не знаю, в безопасности ли мой сын. Что, если взрывы вызвали у Мэй панику? Что, если они попытались эвакуироваться и попали под перекрестный огонь? Я не могу дышать, когда думаю обо всех возможных вариантах.

Черт, придется рискнуть.

Рассчитывая на элемент неожиданности, я сбрасываю туфли на каблуках и одним быстрым движением поворачиваюсь и бросаюсь бежать, мои босые ноги бесшумно ступают по траве, пока я мчусь к главному зданию поместья.

Позади меня смеется Павел. Это мрачный, хриплый звук, который наполняет меня ужасом.

— Ты можешь убежать от меня, angel moy. Я люблю гоняться. Но когда я поймаю тебя, а я поймаю, я не отпущу.

Павел

Хоуп бежит босиком по ухоженной территории, шелковое платье задрано до колен, волосы развеваются за ней, как флаг непокорности.

Я даю ей фору. Не будет интересно, если я поймаю ее слишком быстро, но я поймаю ее и заставлю заплатить за ее непокорность.

Поместье простирается впереди, когда она поворачивает к пристани, ее взгляд прикован к доку в дальнем конце территории, где сосредоточена большая часть охраны Черной Компании. Но больше нет. Мы позаботились об этом.

Она верит, что я здесь, чтобы увести ее в цепях, вытянуть из нее все секреты, которыми она может обладать, любыми необходимыми средствами. Черт, это был план, и это то, чего от меня ожидают мои братья.

Но все изменилось в тот момент, когда я увидел, как Саймон приставил пистолет к ее горлу.

В тот момент меня охватила слепая ярость и одержимость. Все, что имело значение, — это защитить ее. Даже если это означало позволить Саймону уйти.

Если это было необходимо, чтобы сохранить ей жизнь, я бы тысячу раз сделал тот же выбор.

Я разминаю шею, а затем бросаюсь в погоню, следуя по тропе, которую она проложила через поместье. Она быстрая, это надо признать. Платье замедляет ее, но у нее сильные ноги, каждое ее движение полно отчаянной решимости, как будто ее преследуют. Что, честно говоря, и есть на самом деле.

Она сворачивает налево, потом направо, обходит скульптуру и перепрыгивает через каменную скамейку, как будто всю жизнь тренировалась для этого. Но она не достаточно быстрая.

Менее чем за минуту я сокращаю расстояние между нами. Моя рука захватывает ее руку, и я поворачиваю ее, инерция заставляет нас обоих кувыркнуться. Мы тяжело приземляемся на траву одним дыхательным движением, но я поддерживаю ее падение руками, локти впиваяются в землю.

Я прижимаю ее к себе, грудь к груди, наши ноги запутываются в разорванном платье. Она извивается под мной, цепляется за мою куртку, брыкается ногами, пока я не зажимаю их между своими, чтобы остановить ее сопротивление. Держать ее так близко, чувствовать, как ее сердце бьется о мою грудь, — это все, чего я жаждал и никогда не думал, что снова почувствую.

Она издает разочарованный рык, когда понимает, что я полностью прижал ее и она в моей власти. Ее темные глаза дикие от паники и ярости, волосы рассыпаны по траве, как шелк. Я наклоняюсь, вдыхая ее нежный аромат.

— Борись со мной, сколько хочешь, — говорю я тихо, губами скользя по ее уху. — Но я не отпущу тебя.

Я уже однажды совершил эту ошибку и не повторю ее снова.

Теперь она моя, во всех смыслах.

Она вздрагивает и отворачивает голову в сторону, отказываясь встретить мой взгляд.

— Отпусти меня.

На ее лице написано предательство. Человек, которого она знала как Лукас, оказался тем самым человеком, от которого она скрывалась. Возможно, это и правда, но она должна понять, что мои чувства к ней настолько же реальны, насколько это вообще возможно.

— Я мечтал о тебе каждую ночь в течение пяти лет, — хриплю я. — Твой вкус, то, как ты кончала, как произносила мое имя, когда я был глубоко в тебе. Я не забыл ни одного момента.

Ее выражение лица меняется, как будто она рассматривает возможность того, что я говорю правду. Ее губы приоткрываются, и на мгновение я вижу женщину, которая таяла в моих объятиях в Лондоне. Но затем ее стены снова закрываются.

— Я не верю ни единому твоему слову. Ты лжец.

Она впивается ногтями в мои плечи, пытаясь оттолкнуть меня. Ее бедра снова сдвигаются, но нет спасения от того факта, что мы сцеплены друг с другом, и между нами поднимается жар, как пар над асфальтом.

— Это ты лжешь себе, — указываю я, придвигая бедра вперед, чтобы она почувствовала, как сильно она меня возбуждает. — Но видишь ли, твое тело помнит. Твое тело все еще жаждет меня, даже если ты ненавидишь себя за это.

Она издает низкий, дикий звук — наполовину протест, наполовину предупреждение — и сильно извивается подо мной, пытаясь освободиться. Все, что ей удается, — это снова тереться об меня, и это трение только еще больше возбуждает меня. Я тяжело дышу, сжимая челюсти, мой член пульсирует, прижимаясь к ней.

Хоуп замирает. Ее зрачки расширены, губы приоткрыты, ресницы трепещут, как будто она борется с собой. На мгновение весь мир сужается до пространства между нами и моей отчаянной потребности снова оказаться внутри нее.

— Павел, входи. — Голос Евы трещит в моем ухе, прорезая туман вожделения.

Лицо Хоуп становится жестким, и она отталкивает мою верхнюю часть тела от себя. Наши ноги остаются переплетенными, пока я нажимаю на кнопку связи.

— Я здесь, — говорю я густым голосом.

— Усадьба очищена. Особняк в безопасности. Жертв среди гражданских нет. Вадим и Николай уже покинули территорию с тремя охранниками, которых они захватили для допроса. Роман проводит последнюю проверку периметра, но мы готовы к отправке. Сколько времени тебе нужно, чтобы подготовиться к эвакуации?

— Ты нашла Саймона?

— Нет, — отвечает Ева. — Он был хорошо подготовлен к быстрому отступлению.

Я стискиваю зубы, злясь на себя за то, что позволил ему сбежать. Но если бы я преследовал его более упорно, Хоуп могла бы оказаться под перекрестным огнем, и я не был готов рисковать.

— Дай мне двадцать минут, и я буду готов к вылету.

— Принято.

Я поднимаюсь на локтях, создавая пространство между нашими телами, хотя мои ноги все еще прижимают ее к месту. Я впитываю каждую деталь ее лица: то, как свет отражается от ее скул, упрямый угол ее челюсти, страх, который она так старается скрыть за гневом.

Она потрясающая, но это больше, чем просто это. Она пробуждает во мне то, что я считал мертвым. Потребность защищать, заботиться о ком-то, у кого нет ничего другого в этом мире.

Мои братья ожидают, что я приведу Хоуп как пленницу и передам ее для допроса. Но я видел достаточно. Саймону плевать на нее. Она не является добровольной участницей возрождения Черной Компании. Увидят ли это так другие? Они захотят вытянуть из нее информацию и будут использовать для этого любые методы.

Есть только один способ защитить ее от того, что будет дальше.

— Вот что будет, — спокойно объясняю я. — Мы пойдем к дому вместе. Ты не будешь бежать и не будешь пытаться напасть на меня снова, потому что, если ты это сделаешь, я свяжу тебя и понесу на плече, как рождественскую ветчину. И давай проясним: здесь нет никого, кто мог бы тебе помочь. Здесь только ты и я, дорогая.

Я протягиваю ей руку, чтобы помочь ей встать, но она смотрит на нее так, будто собирается откусить ее.

— Иди на хрен, — шипит она, самостоятельно поднимаясь на ноги.

Я ухмыляюсь, стряхивая траву с рукавов.

— Минуту назад, когда ты терлась об мой член, ты не казалась такой вызывающей.

Ярость окрашивает ее щеки в красный цвет, но она кусает язык и не произносит ни слова. Она выглядит ужасно — как и я, кстати — но все равно остается самой потрясающей вещью, которую я видел в своей жизни.

Я долгие годы жаждал ее, фантазировал о ее теле под моим, думая, что, может быть, я зависим от воспоминаний, а не от самой женщины. Но теперь, когда я снова прикоснулся к ней, пусть даже на мгновение, я знаю, что это не так. Это все она.

Крепко сжимая ее руку, я веду Хоуп к особняку. Мы идем в тишине, под ногами трава, морской ветер все еще треплет ее разорванное платье.

— Зачем ты подошел ко мне? — Ее голос тихий, но я слышу ее громко и ясно. — Зачем ты соблазнил меня, когда... когда я полагаю, что ты был там, чтобы убить меня?

Я останавливаюсь, чтобы оказаться лицом к лицу с ней, за нами простирается пустая лужайка. Я смотрю ей в глаза, не щадя ее жестокой правдой.

— Ты права. Меня послали в Лондон, чтобы убить тебя. Но чем больше я наблюдал за тобой, тем больше понимал, что ты не представляешь той угрозы, которой мы тебя считали. Ты просто пыталась выжить. — Я делаю паузу, поднимаю руку, чтобы убрать влажную прядь волос с ее щеки. — Наша ночь вместе не должна была произойти. Но я не мог уйти от тебя. Ни тогда, ни сейчас.

Она облизывает губы, ее выражение лица становится напряженным.

— Так что, ты все-таки решил, что я представляю угрозу, и пришел сюда, чтобы закончить дело?

— Если бы я пришел сюда, чтобы убить тебя, ты бы уже была мертва.

Ее глаза поднимаются к моим, неуверенные.

— Если ты не собираешься меня убивать, что ты со мной сделаешь?

Часть меня хочет успокоить ее страх, сказать ей, что то, что будет дальше, для ее же блага, что это лучшая защита, которую я могу ей предложить. Но я не думаю, что она мне поверит.

— Иди дальше, — говорю я, подталкивая ее вперед. — Ты скоро все поймешь.

Мы входим в поместье через боковой вход, тяжелая дверь приоткрыта. В доме царит зловещая тишина, на подносах стоят наполовину полные стаканы, стулья опрокинуты, а лепестки цветов разбросаны по полу, как мусор.

Она идет со сдержанной грацией человека, который научился выживать, осознавая все, что происходит вокруг. Ее глаза каталогизируют наше окружение: опрокинутый стул, который может стать препятствием, хрустальный графин, который может стать оружием, французские двери, через которые можно сбежать. Она думает на три шага вперед, что впечатляет.

Даже если это не спасет ее от того, что я собираюсь сделать.

Слезы собираются в уголках ее глаз.

— Ты можешь мучить меня сколько хочешь, но я сказала правду: я ничего не знаю о делах Черной компании.

Я беру ее за плечи и заставляю посмотреть на меня. Она поднимает подбородок, ее глаза полны вызова, но блестят невыплаканными слезами, и это разрывает мне душу, потому что я уже видел такое выражение.

Оно было у нее в ту ночь, когда она ударила меня ножом.

— Нет, angel moy, я не буду тебя мучить, — шепчу я, проводя большим пальцем по уголку ее губ. — Я женюсь на тебе.

Хоуп

Жениться на мне?

Мой мозг пытается осмыслить его слова, но они не складываются в целостную картину.

— Ты сошел с ума.

Павел пожимает плечами и распахивает дверь перед нами.

— Никто не будет с этим спорить.

Отойдя в сторону, он указывает на открытую дверь, ожидая, что я пройду через нее, как будто все это совершенно разумно.

Я качаю головой, отступая на шаг в коридор.

— Нет, я не буду этого делать. Ты же не можешь серьезно думать...

Его рука ударяется о стену рядом с моей головой, другая ложится на мое бедро, когда он наклоняется, так что наши лица оказываются в нескольких сантиметрах друг от друга.

— Мы поженимся, — просто говорит он. — Попробуй снова сбежать, и я привяжу тебя к себе до конца церемонии. Мы не уедем с этого острова, пока на твоем пальце не будет мое кольцо.

Мое сердце бьется так сильно, что я слышу только его. Он серьезен, я вижу это по его выражению лица.

Вес моей тайны давит на грудь. Родственник. Наш сын. Мальчик, о существовании которого Павел не знает, находится где-то в этом особняке, надеюсь, все еще в безопасности с Мэй. В конце концов, я должна буду сказать ему, что у меня есть ребенок, но не раньше, чем пойму его истинные мотивы для женитьбы на мне.

Я никогда не раскрою, что Павел — отец Кина. Такие мужчины, как он, ценят кровные узы превыше всего, и если он узнает о своем сыне, то может отобрать Кина у меня.

— Почему? — говорю я, молясь, чтобы все это было просто кошмарным сном. — Это месть, да? Абсолютная власть: похитить наследницу Черной Компании в день ее свадьбы и сделать ее своей. Я пешка в той игре, в которую ты играешь.

— Если бы это была только месть, я мог бы отомстить и заставить Саймона страдать многими другими способами. Дело в гораздо большем. — Его большой палец с неожиданной нежностью прослеживает линию моей челюсти, вызывая во мне невольную дрожь. Я ненавижу то, как мое тело реагирует на него. — Верь или нет, но это для твоего же блага.

— Для моего же блага? Да, конечно. Чтобы ты мог делать со мной все, что тебе вздумается.

— Я и так могу это делать, — говорит он, слегка пожимая плечами. — Мне не нужно кольцо, чтобы завладеть тобой. Ничто не мешает мне сделать с тобой все, что я хочу, прямо здесь, верно? — Я с трудом сглатываю, когда его пальцы скользят с моей челюсти и обводят контур моих губ.

— Последний человек, от которого мне нужна защита, — это ты! Если ты так беспокоишься обо мне, отпусти меня, и я спрячусь где-нибудь далеко, где меня никто никогда не найдет. Я уже однажды так поступила.

— И как это сработало? — Он поднимает бровь. Это напоминание о том, как легко он меня нашел. — Ты дочь Лая Кинга. Если за тобой не будет охотиться Синдикат, то это будет Саймон или другой враг. Ты всегда будешь преследуемой женщиной.

От правды его слов у меня скрутило живот. Действительно, от того, кто я есть, не уйти.

— Саймон, ты, Синдикат — какая разница? Я в любом случае в ловушке. — Эти слова горько лежат на языке. — Тебя послали убить меня. То, что ты не довел дело до конца, не значит, что я когда-нибудь доверюсь тебе.

Павел смеется, наклоняясь так, что его предплечье опирается о стену над моей головой, а его тело образует вокруг меня тюрьму из тепла и мускулов. Вблизи я вижу, как изменили его годы. Он стал шире, мускулистее, его челюсть стала острее, а глаза — жестче. Очаровательного автора, которого я помню, заменил кто-то гораздо более опасный и глупо привлекательный, от чего у меня учащается пульс.

Медленно он обхватывает мою челюсть своей большой рукой. Я вынуждена смотреть ему в глаза. Глаза, в которых я так легко теряюсь, несмотря на себя.

— Я же не убил тебя, правда? Я не причинил тебе вреда. На самом деле, я только защищал тебя, даже после того, как ты ударила меня ножом.

— Что? — шепчу я, и мое тело полностью замирает. — Это был ты? Во время рейда на виллу? — Человек, который пощадил меня.

В моей голове мелькает воспоминание о нашей ночи вместе и о шраме на его спине, который я трогала дрожащими пальцами. Это была я. Я сделала это с ним.

Я с трудом сглатываю, голос застревает в горле.

— Почему? — спрашиваю я. — Почему ты оставил меня в живых?

Этот вопрос я задавала себе много раз на протяжении многих лет и так и не смогла найти на него ответ.

Павел наклоняет голову, его выражение лица нечитаемо.

— Об этом я расскажу в другой раз. Сейчас нас кое-кто ждет.

С этими словами он кладет ладонь мне на поясницу и подталкивает в комнату. Я пытаюсь упереться пятками, но с ним не поспоришь — он слишком велик и силен.

Я не знаю, что он собирается со мной делать, но если он хотел меня убить, у него был шанс, и он им не воспользовался. Единственное, что имеет значение, — остаться в живых ради Кина.

Мой взгляд блуждает по комнате. Похоже, мы находимся в залитом солнцем кабинете с деревянными панелями на стенах, уставленными книгами. Все остальное отходит на второй план, когда я замечаю мужчину, привязанного к стулу у дальней стены. Это священник, который должен был поженить нас с Саймоном. Лента на его рту заглушает его слова, но его панические звуки все еще слышны.

Я поворачиваюсь к Павлу.

— Ты связал священника? С ума сошел?

Он пожимает плечами.

— Мне нужно было убедиться, что он не сбежит.

Павел берет меня за руку и ведет прямо к бедному человеку. Одним движением руки он срывает скотч со рта священника. Тот хрипло вдыхает воздух, быстро моргая, пот блестит на его лбу.

Он молча просит о помощи, но я могу только смотреть на него. Я так же беспомощна, как и он.

— Обручи нас, и побыстрее, — приказывает Павел.

Священник кивает и, несмотря на унижение от того, что его привязали к стулу, прочищает горло.

— Мы собрались здесь...

— Мы все знаем, зачем мы здесь, — говорит Павел с нетерпеливым жестом. — Пропусти всю эту чепуху и переходи к самому интересному.

Слегка фыркнув, священник заикаясь произносит сокращенную версию клятв. Когда приходит время обмениваться кольцами, Павел оглядывается по комнате, пока его взгляд не останавливается на столе рядом с нами.

Он тянется за чем-то и протягивает мне темно-красную ленту.

С удивительной осторожностью он поднимает мою левую руку и обвязывает лентой мой безымянный палец. Я позволяю ему это сделать, потому что, что еще я могу сделать? Это всего лишь лента, и я избавлюсь от нее при первой же возможности.

— Хоуп Кинг, — говорит священник. — Принимаете ли вы Павла Федорова в качестве своего мужа?

Когда священник смотрит на меня, я смотрю прямо перед собой.

— Нет.

Он смотрит на Павла в явной панике.

— Скажи «да», — шепчет Павел мне на ухо. — Или я использую эту ленту, чтобы привязать тебя прямо здесь и заставить тебя кончить мне на лицо снова и снова на глазах у священника. Кажется довольно кощунственным, не так ли?

Несмотря на то, что его угроза непристойна, у меня по коже бегут мурашки, а по венам разливается жар. Я не сомневаюсь, что он сделает то, что говорит.

Стиснув зубы, я произношу слова, которые он хочет услышать.

— Да.

Павел ухмыляется.

— И я, блядь, тоже. Мы уже женаты?

Священник смотрит на меня с извиняющимся видом и кивает.

— Я объявляю вас мужем и женой. Вы можете поцеловать невесту.

— Ни за что, — выпаливаю я, но Павел не ждет разрешения.

Он хватает меня за талию и притягивает к себе, используя элемент неожиданности в свою пользу. Его пальцы находят мой подбородок и приподнимают его, чтобы легче было прикоснуться к моим губам. Сначала я замираю, плотно сжимая губы, каждая часть моего тела напрягается в сопротивлении.

Но он не останавливается, работая своим ртом над моим со всей уверенностью человека, который точно знает, как раскрыть меня. И, Боже, помоги мне, он это делает.

Его язык находит мой и ласкает его медленно, с разрушительной целью, как будто он точно знает, на какие кнопки нажимать, и нажимает на каждую из них. Он пахнет жаром и солью, и чем-то еще, что я не могу назвать и чему не могу сопротивляться. Мои губы раскрываются шире, мое предательское тело загорается, когда он сосет мою нижнюю губу, протаскивая ее между зубами. Мое тело наклоняется вперед, даже когда мой мозг кричит мне, чтобы я остановилась.

Когда он, наконец, отстраняется, я задыхаюсь... и полна самоненависти.

— И чтобы ты знал, — шиплю я, пытаясь спасти хоть каплю достоинства. — Я никогда не буду считать этот брак настоящим.

И я никогда не перестану планировать свой побег.

Его ухмылка сводит с ума.

— Неважно. Ты уже давно моя. Я просто официально это закрепил.

Мое сердце замирает. Но я знаю, что не стоит верить его красивым словам. Павел уже доказал, что он мастер манипуляции.

— Кто-нибудь придет за тобой... в конце концов, — говорит он священнику, прежде чем его взгляд останавливается на мне. — Собери все, что тебе нужно. Мы уезжаем с этого острова.

Мое сердце сжимается в комок.

— Куда мы едем?

— Домой, — отвечает он, как будто это полезный ответ. Человек, такой богатый и влиятельный, как он, вероятно, имеет несколько домов по всему миру.

Прежде чем я успеваю осознать, что происходит, он нажимает на коммуникатор в ухе и быстро говорит по-русски, готовясь к нашему отъезду.

Часть меня отчаянно надеялась, что мне не придется раскрывать существование Кина, что я найду способ ускользнуть, прежде чем дело дойдет до этого. Но поскольку побег явно невозможен, мне нужно сказать ему правду, пока он не затолкнул меня в вертолет.

— Нет, — резко говорю я. — Подожди.

Он останавливается, поворачиваясь ко мне с этим нервирующим спокойствием.

— Есть... еще кто-то. — Я делаю дрожащий вдох, собирая всю свою смелость. — Мой сын. Мы не можем уехать без него.

Воздух замирает.

— Сын, — повторяет он, в его глазах мелькает что-то опасное. — У тебя есть ребенок от Саймона?

Я могла бы солгать. Это могло бы сбить его с толку, что Кин — его сын. Но что он сделает с ребенком своего заклятого врага? Особенно с тем, который сбежал? Он наверняка использовал бы его как приманку, чтобы заманить Саймона обратно.

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Он не Саймона. Мы никогда...

— Тогда чей?

— Это не имеет значения.

Он сжимает челюсти.

— Сколько ему лет?

Я подумываю солгать, но как я могу? Кин знает его дату рождения, и это легко проверить.

— Четыре, — говорю я, не давая никаких подробностей. Единственное, что меня спасает, — это то, что Кин не похож на Павла. Он похож на меня, за исключением ярко-голубых глаз.

Он молчит, но то, как он на меня смотрит, заставляет меня задуматься, не пытается ли он просчитать все возможные варианты. Я молюсь, чтобы он никогда не догадался.

Мягче, чем я ожидала, он спрашивает:

— Где он?

— Наверху. Прячется с няней. — Надеюсь.

Я готовлюсь к его холодному отказу, к его сожалеющему взгляду, к той безжалостной практичности, на которую, как я знаю, способны такие мужчины, как он. Я готовлюсь к борьбе, потому что, что бы ни случилось, я не оставлю Кина.

Но он удивляет меня.

— Пойдем за твоим сыном.

Хоуп

Мы молча поднимаемся по лестнице, звук наших шагов приглушает толстый коврик, покрывающий мраморные ступени. Подол моего платья волочится по полу, порванный и испачканный. Испорченный, как и все остальное сегодня.

Я смотрю на Павла из-под лобья. Он смотрит вперед, на его лице нет никаких признаков эмоций. Он стал таким холодным, отстраненным, с тех пор, как я рассказала ему о Кине.

Мы доходим до двери его спальни, и я останавливаюсь, сжимая ручку.

— Мне нужно сначала поговорить с ним, — говорю я, не оборачиваясь. — Сообщить ему, что произошло... изменение планов.

— Поторопись. Я буду ждать здесь.

Я делаю вдох, собираюсь открыть дверь, но останавливаюсь и снова поворачиваюсь к нему, когда понимаю, что не готова к разговору с Кином. Как я могу объяснить ему, что нас ждет, если сама не имею ни малейшего представления?

— Что я должна сказать сыну? Что ты собираешься с нами делать?

— Вы будете жить со мной в моем доме в Москве. — Он приподнимает бровь. — В конце концов, ты моя жена.

Москва. Мы идем прямо в логово волков. В сердце синдиката, который отнял у меня все. Будем ли мы там пленниками? Запертыми, как трофеи их победы над Черной компанией?

Но, как и во многих других случаях в жизни, у меня нет выбора. Единственный выбор, который у меня есть, — это оставаться сильной и искать выход.

С этими мыслями я открываю дверь в комнату Кина. Здесь тепло и тихо, занавески задернуты.

Я подхожу к шкафу и осторожно стучу — два раза быстро, потом один раз медленно — наш условленный сигнал. Через мгновение дверь приоткрывается, и Мэй выглядывает, на ее лице сразу же появляется выражение облегчения. Она не сразу заговорила, но ее глаза заметили мое растрепанное состояние и порванное платье. Мы обмениваемся взглядами, полными молчаливого понимания.

— Я в порядке, — шепчу я ей.

Она кивает и отступает, чтобы я могла войти.

Один фонарик, поставленный на стопку подушек, освещает темную гардеробную. С полок свисают одеяла, образуя крепость, а в углу стоит плюшевый динозавр.

— Мам! — Голова Кина выглядывает из импровизированного форта, его лицо сияет от радости. — Смотри, что мы сделали!

Мои колени почти подкашиваются от облегчения, когда я вижу, что он счастлив и в безопасности.

— Это так круто. Иди ко мне, малыш. — Я приседаю, широко раскрыв объятия. Он бежит ко мне и обнимает меня за шею, его маленькое тело теплое и крепкое. Я прячу лицо в его плече, стараясь не проявить эмоции. Я закрываю глаза на секунду и вдыхаю его запах.

Когда он отстраняется, его лицо сияет.

— Ты видела фейерверк? Мы не видели, но он был такой громкий.

Мне нужно секунда, чтобы понять, что он имеет в виду. Взрывы, устроенные атакующим Синдикатом.

Я смотрю на Мэй, чье лицо тщательно нейтрально.

— Да, дорогой. Но послушай, нам нужно поговорить. — Я откидываю волосы с его лица. — В планах произошли изменения.

Кин хмурится.

— Какие изменения? — Он наклоняет голову набок и оглядывает меня с ног до головы. — Ты играла на улице? Ты вся испачкалась.

Я грустно улыбаюсь ему.

— Да, играла, — говорю я мягко. — Давай переоденемся в удобную одежду, и я расскажу тебе о наших новых планах.

Через пятнадцать минут я переоделась в штаны для йоги и мягкую кофту, а Кина одела в его пижаму с динозаврами. Наши сумки были упакованы тем немногим, что мы привезли с собой: одеждой, туалетными принадлежностями, любимыми книгами Кина, несколькими игрушками и плюшевым динозавром, без которого он никогда не спит.

Когда я в последний раз проверяла наши вещи, у меня в животе завязался узел. У меня осталось всего несколько доз лекарства от щитовидной железы и противозачаточных таблеток.

Лекарство от щитовидной железы было обязательным. После рождения Кина у меня диагностировали гипотиреоз, из-за которого я чувствую усталость и затуманенность сознания, если не лечусь. Я могу прожить без них несколько недель, но, в конце концов, мне придется сказать Павлу, если он достаточно заботится обо мне, чтобы позволить мне пойти к врачу. Что касается противозачаточных таблеток, я принимала их в тайне, чтобы Саймон не заставлял меня завести ребенка. Я очень надеюсь, что Павел не имеет таких же ожиданий от нашего так называемого брака.

Единственное, что я не возьму с собой, — это телефон, который я спрятала в подкладке чемодана. Телефон, которым я общаюсь с дядей Ченом. Я уверена, что Павел будет обыскивать меня в поисках любых средств связи, а это значит, что у меня есть последний шанс связаться с ним.

— Я на минутку зайду в ванную, — говорю я Мэй.

Она выглядит обеспокоенной, хотя и не стала выпытывать подробности, кроме тех, которые я ей рассказала в сильно подправленном виде.

Я закрываю и запираю дверь ванной, затем включаю душ, чтобы никто не подслушал.

Дядя Чен сейчас на пенсии и живет спокойной жизнью в Гонконге со своей женой, с которой он прожил двадцать шесть лет. Их дети выросли и давно уехали из дома, поэтому я сомневаюсь, что он услышит о рейде Синдиката. В любом случае, он никогда не имел связи с триадой.

У меня нет времени, чтобы написать ему сообщение, поэтому, несмотря на риск, я звоню.

Телефон звонит один раз, потом два, а затем включается голосовая почта.

Мой голос сначала звучит ровно, но затем дрожит, когда я осознаю реальность ситуации.

— Дядя Чен, я не знаю, когда ты это услышишь, но... все пошло не по плану. Синдикат напал перед свадьбой. Саймон сбежал, а я нет. — Эту часть сказать сложнее, и на мгновение у меня перехватывает горло. — Павел Федоров — один из лидеров российского синдиката Белова — заставил меня выйти за него замуж. Он увозит нас с Кином обратно в Москву. Я не знаю, что это значит. — Я вытираю слезу из уголка глаза, прежде чем она успевает упасть. — Я свяжусь с тобой, как только смогу, если смогу. Я не сдаюсь, и, пожалуйста, не сдавайся и ты. Мне по-прежнему нужна твоя помощь. Это будет нелегко, но если найдется способ получить деньги из траста, может быть, я смогу сбежать. Но... пожалуйста, не волнуйся. Я найду выход из этой ситуации.

Я вешаю трубку и прижимаюсь спиной к стене, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. Теплые слезы скатываются по моим щекам, и я даю себе несколько минут, чтобы дать волю эмоциям, потому что, честно говоря, сколько еще может выдержать девушка?

Когда я, наконец, прихожу в себя, я вытираю слезы и брызгаю холодной водой на лицо. Я должна оставаться сильной ради Кина.

Я в последний раз смотрю на телефон, затем заворачиваю его в полотенце и с силой разбиваю об край раковины, пока экран не разбивается, а устройство не перестает работать. Для верности я топчу его, заглушая шум под слоями махровой ткани, уничтожая все следы моего последнего телефонного звонка.

Выйдя из ванной, я приседаю перед Кином. Он сидит на краю кровати, качая ногами и разговаривая со своим плюшевым динозавром. Я кладу руку на его руку и жду, пока его большие глаза обратятся ко мне.

— Я не вышла замуж за Саймона сегодня. Я вышла замуж за другого. Его зовут Павел. Он... мой старый друг.

Кин не моргнул. Он просто кивнул мне.

— Мы поедем с ним в его страну и поживем там некоторое время. — Я говорю это так, как будто это хорошо, как будто мы отправляемся в приключение, но это определенно не то, чего я хотела.

Кин наклоняет голову.

— Он хороший?

Хороший — последнее слово, которое я бы использовала для описания Павла, но я надеюсь, что он хотя бы приличный человек. А что, если он увидит в Кине угрозу? А что, если у него есть жестокая черта? Все возможно, и это меня очень пугает.

— Конечно, он хороший, — я улыбаюсь через силу.

Он, кажется, принимает это и медленно кивает.

— А Мэй может поехать с нами?

Мэй стоит у шкафа, складывая одеяло, которое она использовала для постройки крепости. Наши взгляды встречаются, и я слегка качаю головой. Я не хочу втягивать ее в это.

— Нет, дорогой. Мэй живет в Гонконге, а мы едем в город под названием Москва. Это очень далеко. Но я уверена, что однажды она сможет нас навестить.

— Хорошо, мама.

Быстро попрощавшись с Мэй и дав ей инструкции уехать со священником, я поднимаю сумку одной рукой, беру Кина за руку другой и открываю дверь, где меня ждет Павел.

Он прислонился к стене, оттолкнувшись одной ногой, прижал телефон к уху и говорит по-русски — его слова тихие, но интенсивные. Увидев меня, он поднимает глаза и на мгновение оглядывает меня с ног до головы, оценивая все — мою одежду, напряжение на лице, руку, которую я держу.

Затем они переходят к Кину.

Он сразу ничего не говорит, но его тело выпрямляется, а взгляд смягчается.

Я изучаю Павла, сердце мое сильно бьется, ожидая, что он что-то поймет. Но никакого озарения не происходит. Только проблеск любопытства.

Павел бормочет последнее слово в телефон и сует его в карман.

— Ты готова?

Я киваю, но его глаза остаются прикованными к Кину.

— Ты не собираешься познакомить меня со своим сыном?

Я приседаю рядом с Кином.

— Это Павел, — говорю я мягко. — Человек, за которого я сегодня вышла замуж.

Кин смотрит на него с любопытством, широко раскрыв глаза.

— Вау. Ты огромный.

Павел слегка поджимает губы.

— Мне так говорили.

— Я тоже буду таким. Потому что мой папа был сильным. Так мама сказала.

Мое сердце замирает, когда Павел бросает на меня взгляд. Я задерживаю дыхание, гадая, понимает ли он, что сказал Кин, но если и понимает, то не показывает этого.

Он кивает Кину.

— Я не сомневаюсь, что ты будешь. Я вижу это по твоему лицу.

Что-то в моей груди ослабевает, когда Кин улыбается ему в ответ.

— Мы сейчас пойдем к тебе домой?

— Да, — отвечает Павел. — Ты готов идти?

Кин морщит нос.

— А как же все мои вещи дома? Мы можем их забрать?

— У меня есть идея получше, — предлагает Павел. — Как насчет того, чтобы твоя мама, когда ты устроишься, отвезла тебя в магазин и купила тебе все новые вещи?

— А я могу купить еще одного динозавра? — спрашивает Кин, поднимая в руке потрепанную игрушку.

— Если твоя мама разрешит, — говорит он, глядя на меня с большей теплотой в глазах, чем я видела с тех пор, как мы были вместе в Лондоне.

Я с трудом сглатываю и смотрю прямо перед собой, чтобы мое выражение лица ничего не выдало. Кин впервые встречается со своим отцом, и он об этом не знает. Ни один из них не знает.

— Посмотрим, дорогой. Мы еще все решаем.

Кин кивает и подходит ко мне поближе, снова поглядывая на Павла, как будто все еще пытается его оценить. Для моего маленького мальчика он, наверное, выглядит гигантом.

— Мне нужен твой телефон, — говорит мне Павел, протягивая руку.

Я достаю из сумочки разбитый телефон и передаю ему. Он берет его без выражения и сует в карман.

Без единого слова он снимает сумку с моего плеча и начинает идти.

Я крепче сжимаю маленькую руку Кина и иду за ним по коридору к вертолету, который ждет, чтобы отвезти нас в то будущее, которое запланировал Павел.

Павел

В салоне самолета тусклое освещение, тихий гул заполняет пространство. Роман наливает нам обоим выпить; после последних двенадцати часов нам это нужно. С момента посадки он почти не разговаривал, только смотрел на меня, подняв брови в молчаливом вопросе.

Хоуп свернулась калачиком и спит на кремовом диване в задней части салона, прижав к себе сына. Видя ее такой, мягкой и материнской, со всеми ее защитными чертами, сглаженными сном, у меня сжимается сердце.

В тот момент, когда я узнал, что у нее есть ребенок, все в этой ситуации стало гораздо сложнее. Теперь речь идет не только о защите Хоуп, но и о защите совершенно невинного человека, который был втянут в эту войну не по своей вине.

Через проход Роман протягивает мне стакан и опускается на свое место.

— Итак. Женился, да? Мне обижаться, что меня не пригласили?

Я неопределенно хмыкаю, приветствуя знакомое жжение водки, скользящей по горлу. Это кажется уместным в день, когда я взорвал свою тщательно упорядоченную жизнь.

— Нет, это было скорее... спонтанно.

Роман фыркает.

— И что теперь? Она будет жить с тобой в комплексе?

— Так обычно и бывает в браке.

— Когда он добровольный, конечно. — Он поправляет позу. — Полагаю, она не была совсем добровольной невестой. А теперь ты привозишь ее и ребенка, чтобы они жили с нами всеми. Ты понимаешь, в какую опасность ты всех ставишь?

Комплекс — это не только мой дом; это место, где мы все живем, где спит его беременная жена, где бегают трое детей Максима. Хоуп — неизвестная переменная, дочь нашего врага, у которой есть все основания нас ненавидеть.

Возможно, я не учел всех последствий, когда надел ей на палец кольцо. То самое кольцо, которое, как я заметил, она сорвала. Я планирую исправить это в ближайшее время.

— Я прослежу, чтобы она оставалась на моей территории, и буду пристально за ней следить, — клянусь я, встречая его взгляд. — Но в обмен я хочу, чтобы ты пообещал оставить ее в покое. Никаких допросов.

Роман сжимает губы, но он знает, как обстоят дела. Кодекс братвы делает жен и детей неприкосновенными. Даже если они дочери врага.

Роман смеется, и его резкий, безрадостный смех действует мне на нервы.

— Почему ты так уверен, что она не представляет для нас угрозы?

— Инстинкт. Она боится Саймона. Я видел это у алтаря, когда она стояла напротив него. Такой страх невозможно сымитировать. — Страх, который я не видел, когда заставил ее встать перед священником. Тогда она без труда продемонстрировала свою страсть. Этого было достаточно, чтобы я понял все, что мне нужно. — Саймон был готов вышибить ей мозги, потому что она не хотела сбежать с ним. Он собирался заставить ее бросить своего ребенка. Не совсем любовные отношения.

Роман пожимает плечами.

— Это ничего не доказывает. Она могла что-то знать, могла быть вовлечена в его планы. Ты не знаешь, кому она верна, но точно не тебе и не нам.

— Может быть, но я докажу тебе и Максиму, что она не верна и Саймону.

Максим и Кира будут в пути еще неделю. У меня будет время найти доказательства, что она не причастна к воссозданию Черной компании и похищению Софии.

Роман молчит, глядя в окно самолета на темноту. Я знаю, что ставлю его в неприятное положение, прося довериться мне, основываясь только на интуиции. Но я все исправлю.

Он медленно отпивает глоток из стакана в руке.

— Есть ли вероятность, что ребенок твой?

Я поворачиваю шею из стороны в сторону. Это вопрос, о котором я стараюсь не думать. Ему четыре года, значит, он был зачат примерно в то время, когда мы спали вместе.

— Мы были осторожны.

Он насмешливо фыркает.

— Множество детей рождается, несмотря на «мы были осторожны».

— Хоуп говорит, что Кин не мой, да и не Саймона тоже. Он даже не похож на меня. Я делаю еще один глоток, позволяя жжению отвлечь меня от неприятной возможности, что он может быть не моим.

Тем не менее, Кин похож на свою мать. Те же прямые черные волосы, те же высокие скулы и нежный рот. За исключением глаз — чистых и ярко-голубых, почти электрических.

— Но он примерно того же возраста, — настаивает Роман, и на его лице написано сомнение. Это чертовски раздражает меня.

— Забудь об этом, — резко говорю я. — Кто бы ни был его биологический отец, сейчас его нет в нашей жизни.

Мысль о том, что какой-то безликий незнакомец прикоснулся к Хоуп, сделал ее беременной, а потом исчез, заставляет меня сжимать кулаки. Мне не должно быть дело до того, кто был после меня, но мне не все равно. Вероятно, потому что для меня не было никого другого после нее.

Роман крутит свой бокал, лед звенит о хрусталь.

— Если ты так говоришь. Но это не меняет того факта, что ты женился на ней, а значит, ребенок — твоя ответственность.

Я тяжело выдыхаю и провожу рукой по лицу.

— У него есть мать. Я ему не нужен.

Максим изменился к лучшему, став отцом. Но это не значит, что так будет со всеми. И уж точно не со мной.

Я провалился как брат. Почему я должен быть лучше как отец?

— Слушай, я знаю, ты думаешь, что я поступаю опрометчиво...

— Опрометчиво? Нет, скорее совершенно безумно. — Роман указывает на меня обвиняющим пальцем. — Ты слеп, когда дело касается ее. Мой единственный совет — запирать дверь на ночь. Она однажды ударила тебя ножом, и я чувствую, что она сделает это снова, если представится возможность.

Я безрадостно смеюсь.

— Слепота киски — это не реальность.

— Пожалуйста. Ты не решаешь, что есть на обед, не взвесив все за и против. Каждое твое движение рассчитано. Риск против вознаграждения. Ты всегда был таким. До нее. — Он кивает в сторону Хоуп.

Я делаю последний глоток прозрачной жидкости, надеясь, что она успокоит шум в моей голове. Привести Хоуп домой. Сделать ее своей женой. Взять на себя ответственность за ее сына. Ничего из этого не было в моих планах, когда я проснулся вчера.

Но глядя на нее сейчас — на мягкое поднимание и опускание ее груди, на ее ресницы, трепещущие во сне, — я не могу заставить себя пожалеть об этом.

Хоуп

Мы ехали почти в полной тишине около часа, когда Павел свернул на уединенную боковую дорогу. На моем безымянном пальце не было ленточки, которую он завязал там во время нашей шуточной свадьбы. Я сорвала ее при первой же возможности. Это было небольшое восстание, которое омрачило его глаза, но не вызвало никаких комментариев.

Полет был напряженным. Когда Роман Васильев, партнер Павла по синдикату, сел в самолет и увидел нас, его удивление было очевидным, особенно когда он посмотрел на «кольцо», а затем на Кина.

Большую часть полета эти двое мужчин провели в жарких спорах в передней части салона. Они говорили исключительно по-русски, поэтому я не понимала ни слова, но это определенно не была дружеская беседа.

Я благодарна, что в какой-то момент усталость наконец взяла верх над моим беспокойством, позволив мне отвлечься от них и выспаться, что было мне очень нужно.

В зеркало заднего вида я поглядываю на Кина. Он снова заснул, измученный таким долгим путешествием. Его ресницы трепещут на щеках, когда Павел поворачивает на длинную подъездную дорогу, которая заканчивается у проходной. Он опускает окно и обменивается несколькими словами с охранниками. Их взгляд переходит с него на меня, а затем на Кина на заднем сиденье.

Если они удивлены тем, что Павел везет с собой женщину и ребенка, то не показывают этого.

Перед нами открываются богато украшенные ворота, и Павел проезжает вперед. Смотрю в окно, пораженная красотой всего, что вижу. Я ожидала увидеть серые стены и железные заборы, что-то строгое и официальное, но это место похоже на нечто среднее между курортом и загородным клубом.

Сильно укрепленным загородным клубом.

Свет отражается от белых линий теннисного корта, спрятанного между деревьями, а за ним я вижу что-то похожее на баскетбольную площадку и огромную беседку, окруженную полевыми цветами. Дорога разветвляется, и полосы движения расходятся в разных направлениях по идеально ухоженной территории, усеянной деревьями.

— Мой дом прямо впереди, — Павел показывает рукой. — Остальные находятся дальше по территории.

Я следую за его взглядом и замечаю длинную дорогу, изгибающуюся влево. Другая ветвь ведет к просторному каменному дому с широким крыльцом и элегантными колоннами.

— Какие другие? Это что, какой-то закрытый поселок?

— Можно и так сказать. — Он бросает на меня взгляд, одна рука свободно лежит на руле. — Это комплекс для высокопоставленных членов Синдиката, — объясняет он, не вдаваясь в подробности.

Прекрасно. Мало того, что меня заставили выйти замуж за одного из убийц моего отца, так теперь я еще и должна жить со всеми ними.

Вдали я замечаю впечатляющую детскую площадку с ярко-красной горкой, качелями из шин и веревочным мостом, от которого Кин сошел бы с ума.

— Здесь есть другие дети?

Он на мгновение задумывается, как будто взвешивая, стоит ли делиться этой информацией.

— У Максима и его жены Киры трое детей. Их средний сын, Алексей, примерно одного возраста с Кином.

Его теплая ладонь ложится на мое бедро, и он сжимает его. Я смотрю на его руку. Она большая и грубая, с татуировками, извивающимися на костяшках. Как я не заметила, что это не руки писателя? Это руки опасного человека.

Но это также руки, которые держали меня с удивительной нежностью, которые скользили по моей коже, как будто я была чем-то драгоценным. Даже зная, кто он на самом деле, трудно забыть то, что он вызвал во мне. Или то, насколько он чертовски привлекателен с этой острой челюстью и ямкой на подбородке.

Нет. Не буду об этом думать.

— Когда придет время, я представлю Кина другим детям.

— Я не хочу, чтобы он играл с детьми Максима Белова или кем-либо из Синдиката.

Мои руки сжимаются на коленях. Я ненавижу себя за то, что лишаю Кина друга его возраста, потому что он заслуживает товарища по играм. Но желательно не такого, чья семья помогла разрушить мою.

Тем не менее, мысль, которую я пыталась игнорировать, всплывает на поверхность.

Я всегда верила, что мой отец отличался от большинства мужчин в его мире, но насколько хорошо я его знала? Я видела только человека, который брал меня с собой плавать и покупал мне мороженое во время коротких летних визитов. Он скрывал от меня свою темную сторону, но я не сомневаюсь, что она существовала.

Голос Павла становится тише и серьезнее.

— Я хочу, чтобы ты кое-что поняла, Хоуп. Я не причиню тебе вреда. Как и никто другой здесь. Что бы ты ни думала, на что я способен, причинить вред тебе или твоему сыну в этом списке нет.

— Конечно, — говорю я, давая ему неопределенный ответ, прежде чем повернуться и уставиться в окно. Я верю ему, но не потому, что он испытывает ко мне чувства, а потому, что я служу какой-то цели. Просто я еще не поняла, в чем эта цель.

Вид из окна привлекает мое внимание. Сквозь деревья виднеется дом. Он большой и впечатляющий, с изысканной каменной кладкой, крутыми двускатными крышами и арочными окнами. Он больше напоминает мне старинную французскую усадьбу, чем крепость мафиозного босса.

Павел паркуется, и мы выходим из машины. Внедорожник, который следовал за нами, останавливается позади нашего автомобиля. Я обхожу машину и открываю пассажирскую дверь. Голова Кина склонена набок, щеки покрасневшие от сна, его плюшевый динозавр зажат под одной рукой. Я провожу пальцами по его волосам и осторожно расстегиваю ремень безопасности.

С каждым днем он становится все тяжелее, и мои руки напрягаются под его весом, когда я притягиваю его к себе. Его ноги болтаются, носки качаются у меня на бедрах.

Павел поворачивается к одному из своих охранников и говорит по-русски. Охранник кивает и дает знак другому, который начинает доставать наши сумки из багажника. Я неловко стою в стороне, не зная, куда идти и что делать.

Кин шевелится у меня на груди.

— Мама? — бормочет он, голос его затрудненный сном.

— Мы приехали, малыш, — шепчу я, прижимая губы к его лбу.

Несмотря ни на что, я пообещала себе скрывать свое беспокойство от Кина. Он просыпается в незнакомом месте, в незнакомой стране. Самое меньшее, что я могу сделать, — это притвориться, что все в порядке.

Он медленно моргает, впитывая незнакомые окрестности. Я готовлюсь к слезам или вопросам, на которые не знаю, как ответить.

Вместо этого Кин поднимает голову с моего плеча, и его глаза расширяются от удивления, когда он замечает раскинувшийся дом.

— Это тут мы теперь живем?

— На некоторое время, — осторожно отвечаю я.

— Смотри. Вода! — Кин указывает на синий блеск, видимый между деревьями. Это огромный бассейн. — Можно поплавать?

Я не могу не улыбнуться. Только четырехлетний ребенок может найти положительную сторону в любой ситуации.

Павел подходит к нам, убирая телефон в карман.

— Заходите. Я вас всем представлю.

— Я хочу идти пешком, — говорит Кин, извиваясь в моих руках. Я ставлю его на землю, и он берет меня за руку.

Мы поднимаемся по каменным ступенькам, но дверь распахивается, прежде чем мы доходим до нее. Невысокий, коренастый мужчина с густой седой бородой стоит в дверном проеме и приглашает нас войти.

Прихожая ведет в гостиную с высокими потолками и полированными деревянными полами, которые блестят под встроенным освещением. Свежие тюльпаны высыпаются из хрустальной вазы на боковом столике. Здесь царит неожиданная для меня домашняя теплота.

— Это Ярослав, — представляет нас Павел. — Сокращенно Ярик. Он управляет моим домом, делает все, кроме готовки. Если увидишь его у плиты, беги в другую сторону.

Ярик закатывает глаза.

— Да ладно тебе, все любят мой борщ, — отвечает он с сильным английским акцентом, а затем обращает свое внимание на меня.

Я пожимаю ему руку, но не знаю, как представиться.

— Я Хоуп, — наконец говорю я. — А это Кин. — Даже без моих слов я чувствую, что он точно знает, кто я и почему я здесь.

— Очень приятно познакомиться с вами обоими, — говорит он тепло, затем приседает до уровня Кина и протягивает ему руку. — И с вами тоже, молодой человек.

Кин торжественно пожимает ему руку, счастливый от того, что его приняли в компанию.

— Ярик — причина, по которой у меня еще есть все зубы, — добавляет Павел, ласково похлопывая по плечу гораздо более низкого мужчину. — Он был моим тренером по боксу. Научил меня всему, что я знаю о драках и выживании на улицах Москвы.

Глаза Кина загораются.

— Ты можешь научить меня драться?

— Может быть, когда-нибудь, если твоя мама разрешит. — Павел подмигивает ему.

Прежде чем я успеваю пресечь разговор о драках, по лестнице сбегает молодая красивая девушка с татуировками на руках и ярким макияжем глаз, все еще с наушниками в ушах. На ней обрезанные шорты и футболка с открытыми плечами.

Она оглядывает меня с ног до головы, а затем улыбается.

— Ты жена, — говорит она. — Черт. Никогда не думала, что этот день наступит.

Новость явно распространилась. Полагаю, Павел должен был предупредить своих домочадцев.

— Динара, — Павел произносит ее имя как предупреждение.

— Да ладно тебе. Ты же знаешь, что мы все так думаем. — Она протягивает мне руку с застенчивой улыбкой. — Я Динара, дочь Ярика. Я тоже работаю на этого парня. — Она показывает большим пальцем на Павла.

Мне интересно, какова именно ее роль, но я не спрашиваю. Я снова прохожу через представления.

— Ну, привет, — говорит она, опускаясь на уровень глаз Кина. Он сразу же становится застенчивым и прижимается к моей ноге. — Черт. Посмотри на эти глазки, малыш. Ты будешь разбивать сердца, да?

Кин кивает головой, хотя я уверена, что он не понимает, что она имеет в виду. В любом случае, она права.

Динара выпрямляется.

— Я как раз собираюсь дать передохнуть бедной няне Беловых. Пока Кира и Максим в отъезде, она выполняет двойную работу. Твой малыш не хочет пойти с нами? Мы идем плавать.

Кин смотрит на меня с надеждой. Я улыбаюсь ему в знак извинения.

— Может, в следующий раз. Сейчас нам нужно устроиться.

— Конечно. — Динара снова улыбается, а затем выбегает за дверь.

Ну, она такая веселая.

— Ваши комнаты наверху, — говорит Ярик, указывая на витую лестницу. — Если вы пойдете за мной, я могу...

— Не нужно, старик. Я их заберу. — Павел похлопывает Ярика по широкой груди.

— Кого ты называешь стариком? Я еще могу надрать тебе задницу... На ринге. — Ярик делает жест, имитирующий двойной удар, от чего Кин хихикает.

— Без сомнения. — Улыбка Павла говорит о том, что это часть их обычного подшучивания. — Но я сам справлюсь.

Ярик кладет одну из своих огромных рук мне на плечо.

— Если тебе или малышу что-нибудь понадобится, приходите ко мне. Я обычно нахожусь на кухне, в саду или внизу, на боксерском ринге.

Я все еще пытаюсь понять его мир, пока Павел ведет нас наверх.

Вся динамика совершенно не такая, как я ожидала. В доме Саймона — черт, даже в доме моего отца — персонал старался не привлекать к себе внимания. Они обслуживали, отвечали, когда к ним обращались, держали голову пониже и делали свою работу. Это был вопрос уважения.

Здесь Павел кажется искренне комфортно себя чувствующим со своими людьми, он больше похож не на босса, а на патриарха какой-то странной большой семьи.

Любопытство берет верх.

— Как твой тренер по боксу оказался управляющим домом?

Павел небрежно пожимает плечами.

— Когда его боксерский зал закрылся около десяти лет назад, у него почти не было сбережений. Вероятно, потому что он бесплатно тренировал многих детей из района, включая меня. Я хотел отплатить ему за добро — он поддерживал меня, когда у меня не было ничего, — поэтому я привел его сюда. Мне все равно, работает он на самом деле или нет, но управление этим домом дает ему цель в жизни.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что у тебя «не было ничего»? — слова вырвались из моих уст, прежде чем я успела их остановить.

— Я потерял родителей, когда был маленьким. Мне пришлось долгое время заботиться о себе самому. — Его выражение лица изменилось, и я поняла, что на этом наш разговор закончился.

Павел остановился перед дверью в середине коридора.

— Это комната Кина.

Он открывает дверь, и я замираю. Комната огромная, в три раза больше спальни Кина в Гонконге, и она... Ну, единственный способ описать ее — «мечта любителя динозавров». На одной стене висит наклейка с изображением тираннозавра в натуральную величину, а другие стены украшают картины с изображением доисторических пейзажей. Кровать имеет форму трицератопса, вплоть до рогатого изголовья.

В дальнем углу находится скалодром, ведущий на чердачную игровую площадку с чем-то похожим на гамак и телескоп. Там стоит книжный шкаф, уже заполненный энциклопедиями и иллюстрированными книгами, а также стол с моделями окаменелостей, выставленными в стеклянных витринах.

Кин открывает рот от удивления. Он отпускает мою руку и с визгом радости бежит к скалодрому.

— Это моя комната? — спрашивает он, вращаясь на месте, с глазами, расширенными как никогда.

— Вся твоя, — подтверждает Павел.

Я не знаю, как себя чувствовать. С одной стороны, это просто потрясающе, и Кин явно в восторге. Но с другой стороны... Какой замысел у Павла? Саймон был добр к Кину только тогда, когда хотел чего-то от меня.

Пока Кин с восторгом исследует комнату, я поворачиваюсь, кладу руки на бедра и сердито смотрю на Павла.

— Это слишком. Ты не можешь просто купить его любовь.

Павел скрещивает свои впечатляющие руки и прислоняется к дверному косяку.

— Я не это делал. Я хочу, чтобы Кин чувствовал себя здесь комфортно. Ему четыре года, и он пережил многое. Даже если тебе это не нравится, я не думаю, что Кин чувствует то же самое, — говорит он, кивая в сторону Кина, который выглядит, как будто он в стране чудес.

— О, я уверена, что ему это нравится, но я знаю, что ты делаешь.

Он поднимает подбородок.

— И что же это?

— Пытаешься заставить нас забыть, что мы заключенные, украшая клетку.

Несмотря на всю роскошь, которая нас окружает, это все равно красивая тюрьма с ужасающим и сексуальным надзирателем, который, кстати, является биологическим отцом Кина.

Черт возьми.

Павел подходит ближе, обнимая меня за шею и наклоняясь, чтобы посмотреть мне в глаза. Это напоминает мне о том, насколько он выше меня. Насколько он больше.

В моей голове всплывает воспоминание о том, как он грубо обращался со мной, когда я была обнаженной. Клянусь, мне понадобится шоковая терапия, чтобы перестать вспоминать ту ночь, которую мы провели вместе.

— Я могу и буду покупать тебе и Кину все, что захочу.

— Извини, но это угроза?

— Нет, это обещание. Когда я чего-то хочу, я очень хорошо умею это получать. — Он наклоняется ближе, его теплое дыхание касается моего уха. — Люди обычно не отказывают мне. Не забывай об этом, angel moy.

Властный рык в его голосе заставляет мое предательское тело напрячься в ответ, и волна желания пробегает по моей спине.

Это только потому, что я не занималась сексом пять лет, напоминаю я себе. И он был моим последним и, давайте признаем, лучшим сексом, который у меня когда-либо был.

Конечно, мой опыт был ограничен, но даже несмотря на это, я знаю, что наша химия была чертовски горячей. Может быть, это мое тело реагирует на его феромоны или что-то в этом роде.

Его глаза темнеют, когда я наклоняю голову, как будто собираюсь поцеловать его, и воздух между нами потрескивает. Он задерживает дыхание, выдавая трещину в своем самообладании.

В эту игру могут играть двое. Я могу повлиять на него так же, как он влияет на меня.

Я провожу пальцем по центру его груди, медленно и обдуманно, прежде чем опустить руку.

— Тебе стоит привыкнуть слышать от меня «нет», — шепчу я. — Потому что ты будешь слышать это очень часто.

Он смеется, ничуть не смущаясь.

— Посмотрим. Хочешь посмотреть нашу комнату?

Нашу комнату? Эти слова ударяют меня, как ледяная вода.

Павел

Глаза жгут от долгого вглядывания в таблицы, а синее свечение монитора — единственный источник света в моем офисе. Сейчас чертовски раннее утро, но вот чего никто не рассказывает о том, как управлять преступной империей: семьдесят пять процентов этой работы — чертова бумажная волокита. Прибыль, подставные компании, транспортные накладные, замаскированные под что-то совершенно другое. Неприглядная реальность, скрывающаяся за властью.

За окном рассветает. Я спал всего несколько часов. Я все еще не могу поверить, что она здесь.

Пять лет я представлял, как будет, если я снова прикоснусь к ней, проведу с ней еще одну ночь, и теперь Хоуп здесь, под моей крышей. Как моя жена. Но все в этой ситуации чертовски сложно.

Вчера, глядя на ее лицо, когда она увидела комнату Кина, я заметил, как ее выражение полностью смягчилось, а в глазах заблестела искренняя благодарность. Затем я увидел, как ее стены снова поднялись, подозрение заменило удивление, когда она пыталась понять мои намерения. Не могу ее за это винить. После того, что с ней сделал Саймон, она научилась не принимать чью-либо доброту за чистую монету. Тот факт, что я все еще враг в ее глазах, не помогает моему делу.

— Ну, как тебе семейная жизнь?

Динара заходит в мой офис без стука, потому что она никогда не стучит. В этом месяце ее волосы ярко-фиолетовые, с одной стороны свежевыбритые, обнажая геометрические татуировки, ползущие по ее шее. Вокруг ее глаз темные круги; она явно еще не ложилась спать, но это не необычно. Она ведет вампирский образ жизни в своей подвальной технической пещере, питаясь энергетическими напитками и тем, что Ярик заставляет ее есть.

— Я женат меньше суток, так что давай я расскажу тебе, когда пройдет неделя.

Динара без церемоний бросается в кресло напротив моего стола.

— Честно говоря, не уверена, что через неделю все станет лучше.

Я откидываюсь на спинку кресла и смеюсь.

— Она со временем успокоится.

Она прикасается к подбородку, делая вид, что задумалась.

— Интересно, сколько времени обычно требуется людям, чтобы принять принудительный брак с человеком, который помог разрушить империю их отца.

— Очень смешно. Не бросай свою работу. — Я делаю паузу. — И, кстати, хорошая работа со спальней с динозаврами. Она имела успех.

— Еще бы, конечно. — Динара улыбается, явно гордясь собой.

Когда я понял, что нам нужна комната для четырехлетнего мальчика, который, судя по постоянному присутствию его плюшевого зверька, был одержим динозаврами, я попросил Динару привести нашего дизайнера интерьеров в дом и потратить каждую секунду на преобразование этого пространства. Моя единственная инструкция заключалась в том, чтобы создать комнату мечты для ребенка, любящего динозавров. Судя по всему, они справились на отлично.

Я не думал, что меня будет волновать, счастлив ли ребенок, но, увидев чистую радость на его лице, то, как его глаза засияли, когда он получил собственное пространство, наполненное всем, что он мог пожелать, я действительно почувствовал себя довольно хорошо.

— По крайней мере, ребенок счастлив, даже если Хоуп не разделяет его энтузиазм. — Я откидываюсь на спинку стула, потягиваясь. — В любом случае, я позвал тебя сюда не просто так.

Она наклонилась вперед, положив подбородок на кулак с преувеличенным интересом.

— Не из-за моих полезных советов по отношениям и блестящей личности?

Я закатил глаза, но не смог сдержать улыбку.

— Всегда, но это официальное дело.

Она вздыхает и снова откидывается на спинку стула. Динара для меня как младшая кузина. Я знаю ее с тех пор, как она была маленькой девочкой, бродившей по боксерскому залу своего отца и мешавшей всем под ногами. Ее мать ушла, когда она была еще маленькой, и Ярик не стал ее искать. Эта женщина все равно не была создана для материнства. Поэтому Ярик взял на себя обе роли — отца-одиночки и предпринимателя, управляя боксерским клубом и тренируя надежных боксеров.

Динара никогда не интересовалась боксом. Ее привлекали головоломки, книги, а позже — видеоигры. Когда ей было двенадцать, у меня оказался лишний ноутбук, и я отдал его ей. За несколько дней она доработала его всеми возможными техническими усовершенствованиями. Когда я подарил ей второй монитор и дополнительный жесткий диск, она вернулась со списком банковских счетов, принадлежащих всем известным политикам города. Я даже не просил об этом, но было чертовски полезно знать, кто и откуда берет взятки.

С благословения Ярика я стал ее наставником и отправил ее учиться в лучшие школы, пока она не была готова работать на нас.

Теперь она наш самый ценный ресурс. Молодая, но лучший хакер, которого когда-либо нанимал Синдикат. И, честно говоря, я довольно привязан к этой маленькой девчонке.

— Хорошо, что тебе нужно? — Она достает свой ноутбук, открывает его, и ее пальцы уже парят над клавишами.

— Мне нужно, чтобы ты нашла все, что сможешь, о Хоуп за последние пять лет. Ее финансы, ее цифровой след, любую коммуникацию, которую сможешь взломать. Я убежден, что Саймон заставил ее это сделать, но мне нужны доказательства для остальных. Что-то, что действительно покажет им, что она не представляет угрозы, живя здесь.

Динара откидывается на спинку стула, изучая меня.

— А почему ты так уверен, что она невиновна?

— Женщина, которую я встретил в Лондоне пять лет назад, не планировала возродить компанию; она хотела нормальной жизни. И судя по тому, что я видел между ней и Саймоном на их свадьбе, она боялась его, а не вступала с ним в сговор.

— Есть какие-нибудь зацепки, с чего начать.

— Проведи свое обычное тщательное расследование. — Я делаю паузу, когда мне приходит в голову идея. — А вообще-то, давай позволим ей самой указать нам правильное направление?

Динара перестает печатать и сдвигает брови.

— Что ты имеешь в виду?

— Дай ей планшет, — предлагаю я. — Я скажу ей, что это для покупок, чтобы она могла купить все, что нужно ей и Кину. Мы установим на него некоторые базовые ограничения, чтобы он выглядел легитимным, но не блокируй его полностью. Посмотрим, с кем она свяжется, что она скажет. Сделай зеркальное копирование устройства, чтобы ты могла отслеживать все, что она делает, в режиме реального времени.

— А что, если она свяжется с Саймоном и выдаст наше местонахождение?

— Она знает, что мы находимся за пределами Москвы, но она не может точно определить, где именно. — Я отмахиваюсь от ее опасений. — А если она свяжется с Саймоном, их общение может помочь нам найти его.

Я сжимаю зубы. Саймон в бегах с тех пор, как я сорвал его свадьбу. Вся имеющаяся информация указывает на то, что он ушел в подполье в Гонконге. Наши лучшие люди занимаются его поиском, но пока у нас нет никаких надежных зацепок.

Она кивает и продолжает печатать.

Мне не нравится идея шпионить за Хоуп, но я не вижу другого выхода. Это нужно как для ее защиты, так и для нашей.

Динара заканчивает печатать, закрывает ноутбук и встает со стула. Направляясь к двери, она останавливается и поворачивается.

— А что, если мы узнаем, что она добровольно работала с Саймоном? Что тогда?

Я провожу рукой по затылку.

— Тогда я разберусь с этим.

— Я подготовлю планшет и начну копать. — Она задерживается в дверном проеме, как будто хочет сказать что-то еще.

— Говори, Динара, — говорю я, уже обращая внимание на документ перед собой.

— Это какой-то извращенный план мести Синдиката или это действительно касается Хоуп?

Я медленно поднимаю голову. Динара не из тех, с кем я обычно обсуждаю свою личную жизнь, но она знает, что пять лет назад меня послали убить Хоуп в Лондоне, а я этого не сделал. Она хорошо умеет читать между строк. Но мне не нравится мысль, что кто-то, включая ее, может подумать, что это всего лишь какой-то рассчитанный ход.

Я бросаю ручку и кладу голову на руки.

— Я бы женился на ней, даже если бы она была флористкой из Айдахо. Она всегда была предназначена мне.

Ее глаза расширяются.

— Ладно. Я не ожидала, что ты это скажешь.

— Еще одна вещь, — говорю я, поднимая руку. — Ты можешь взломать записи о рождении Кина? Выяснить, кто его отец?

Она наклоняет голову.

— Ты не думаешь, что он сын Саймона?

— Хоуп говорит, что нет, а Саймон был готов бросить его на острове, когда мы напали. Он бы так не поступил, если бы это был его ребенок. — Я делаю паузу, тщательно подбирая слова. — Я хочу убедиться, что он не станет проблемой в будущем.

Я не говорю, что меня беспокоит время рождения Кина и что в нем есть что-то знакомое.

Хоуп говорит, что он не мой, но я не могу отбросить эту возможность.

Не то чтобы это что-то изменило.

Но я не люблю неопределенности. Я предпочитаю черное и белое, и однозначные ответы.

Она молчит несколько секунд, а затем кивает.

— Я займусь этим.

После ухода Динары я еще час просматриваю финансовые отчеты наших легальных предприятий и прочую хрень, которую пропустил, пока меня не было. Наконец я откидываюсь на спинку кресла и протираю глаза, не выспавшись.

Мягкий шуршащий звук шагов в коридоре вырывает меня из раздумий. Я напрягаюсь, инстинктивно тянусь к пистолету в ящике стола, прежде чем мой мозг осознает легкость этих шагов. Боже, мой мозг перегрелся.

Я встаю со стула и подхожу к двери. Когда я открываю ее, я вижу Кина, стоящего в темном коридоре, выглядящего потерянным и невероятно маленьким. Его динозавр — синий стегозавр с нелепыми шипами — зажат под одной рукой, а другой рукой он сонно трет глаза.

— Я не могу найти маму, — говорит он тихим и неуверенным голосом.

Я замираю. Что, черт возьми, я должен делать с испуганным ребенком в предрассветные часы? Я мог бы разбудить Хоуп, чтобы она с ним разобралась, но она, вероятно, измотана. Может, Динара еще не спит.

Когда его нижняя губа дрожит, что-то сдвигается в моей груди. Это чувство, для которого у меня нет названия.

— Я уверен, что она еще спит.

Его голубые глаза изучают меня с осторожностью, которая напоминает мне Хоуп.

— Откуда ты знаешь?

Я наклоняюсь к нему, двигаясь медленно. Из заднего кармана я достаю телефон и несколько раз нажимаю на экран, пока не появляется изображение с камеры наблюдения в его комнате.

Видно неподвижное тело Хоуп, свернувшееся под одеялом на большой кровати в дальнем углу комнаты. Я приказал поставить ее вчера вечером, полагая, что она не захочет тесниться на маленькой односпальной кровати Кина.

Я наклоняю экран, чтобы он мог видеть.

Бедный ребенок, вероятно, растерялся в новой комнате.

— Она очень устала после нашей поездки. — Я говорю мягким голосом. Это тот же тон, которым я разговаривал с Камиллой, когда ее будили кошмары. — Давай дадим ей отдохнуть.

Кин смотрит на меня, а я смотрю на него. Я должен что-то сделать прямо сейчас. Я же взрослый, черт возьми, но я действительно не знаю, что именно. Хотя, может быть, это не совсем так. Раньше я знал, что делать. Камилла просыпалась в слезах, в панике от кошмара или боли в животе, и я приносил ей чай и тост, садился на пол рядом с ее кроватью и сидел, пока ей не становилось лучше.

Я прочищаю горло.

— Ты голоден?

Он кивает, его голубые глаза по-прежнему смотрят на меня с осторожностью и любопытством.

— Я тоже, — говорю я, выпрямляясь и протягивая ему руку. — Давай найдем что-нибудь поесть.

Он колеблется мгновение, затем медленно кладет свою маленькую руку в мою.

Моя кухня похожа на место преступления. Мука покрывает все поверхности, как пепел после взрыва. Яичные скорлупы разбросаны по мраморной столешнице, а на ручках шкафчиков застыло что-то липкое. В раковине лежат миски, мерные стаканы и сковорода, которую, скорее всего, придется выбросить, а не мыть.

Ярик, наверное, взбесится.

Я не помню, когда в последний раз готовил, но когда Кин посмотрел на меня и попросил панкейки, я не смог отказать ему. Да, у меня есть повар, но Кин и так был достаточно напуган. Наличие моего персонала вокруг не помогло бы делу.

Поэтому я нашел рецепт в Интернете, перерыл свою кухню в поисках ингредиентов, о которых я даже не знал, что они у меня есть, и после трех провальных попыток мне удалось испечь стопку деформированных кружков, которые технически можно считать панкейками.

Кин сидит напротив меня за кухонным столом, а его динозавр сидит на стуле рядом с ним, как еще один гость. Его ноги болтаются в воздухе, не доходя до пола, и он осторожно режет еще один кусок блина краем вилки.

Он хмурится, глядя на малиновое варенье, которое я поставил перед ним.

— У тебя нет сиропа?

Я пожимаю плечами.

— Русские не кладут сироп на блины. Мы любим варенье. И мы называем панкейки блинами. Поверь мне, — говорю я, намазывая толстый слой на следующую партию, а затем сдвигая тарелку обратно к нему. — Тебе это понравится больше, чем сироп.

Он с явным скептицизмом изучает блестящий блин.

— Что такое «русский»?

Я улыбаюсь, наблюдая, как он осторожно тыкает вилкой в джем.

— Я. Это значит, что я родился здесь, в России.

Хоуп

Солнечный свет жжет мои закрытые веки, неохотно вырывая меня из сна. На одно благословенное мгновение я забываю, где нахожусь.

Затем все возвращается.

Я открываю глаза и оглядываюсь на незнакомое окружение. Вокруг меня появляется рай для динозавров, созданный Кином. Стены покрыты художественными фресками, а на тумбочке лежат несколько игрушек. Оформление этой комнаты, вероятно, стоило больше, чем автомобили большинства людей.

Я вскакиваю, сердце колотится в груди.

— Кин?

Ответа нет, и, судя по не застеленной двуспальной кровати в дальнем конце комнаты, его здесь больше нет.

Я выскакиваю из постели, обыскиваю комнату и соседнюю ванную, но его здесь нет, а дверь широко распахнута. Черт! Как я могла не заметить, что мой сын вышел из комнаты? Должно быть, я отрубилась после вчерашнего сумасшедшего дня.

Мои легкие сжимаются, когда я представляю, как мой малыш блуждает по этому странному дому, потерянный и напуганный. Я хватаю халат, брошенный на соседний стул, спешно завязываю пояс и выбегаю в коридор, растерянная незнакомой планировкой особняка.

— Кин! — кричу я, и в моем голосе слышится отчаяние.

Я поклялась себе, что не выпущу Кина из виду ни на минуту. А тут я, пробыв здесь всего двенадцать часов, уже полностью провалила все.

Я направляюсь к главной лестнице, поднимаясь по ступенькам по две за раз, кровь шумит в ушах. Дойдя до первого этажа, я поворачиваюсь на месте, пытаясь вспомнить, в каком направлении находится кухня. Вчера, когда Ярик сопровождал нас на обед, я была полусонная.

Услышав голоса, доносящиеся из задней части дома, я замираю. Один из них — несомненно, Кина, его высокий голос разносится по всему коридору. Облегчение переполняет меня, но его быстро сменяет новая тревога. С кем он?

Я врываюсь в кухню с диким взглядом и запыхавшись.

— Кин!

Мой сын сидит за массивным кухонным столом, с удовольствием облизывая пальцы от джема, а рядом с ним сидит Павел с кофейной чашкой в руке, выглядящий совершенно спокойным.

Сцена такая обычная, даже домашняя. Утренний свет проникает через стеклянные двери, а в воздухе пахнет кофе и чем-то сладким. За исключением беспорядка на столе, все выглядит спокойно, особенно Кин, который кажется совершенно довольным.

— Мама! — Лицо Кина озаряется искренней радостью. — Павел сделал мне блинчики!

— Я вижу. — Я заставляю себя дышать и приглаживаю свои взъерошенные волосы.

— Для тебя есть еще. — Кин указывает на стопку неровных и, честно говоря, некрасивых блинчиков.

— Спасибо, но я не очень голодна. Хотя кофе был бы кстати, — говорю я, с завистью глядя на его кружку.

— Я могу тебе его принести.

Павел встает со стула и подходит к столешнице, где стоит роскошная кофемашина. В джинсах и простой черной футболке он похож на какого-то викинга. Темная ткань облегает его грудь так, что невозможно не вспомнить, как эта твердая стена мышц прижималась ко мне. Небритая щетина оттеняет его сильную челюсть, и когда мой взгляд опускается на его губы, я вспоминаю, насколько они талантливы.

Сосредоточься, Хоуп!

— Павел не умеет готовить, — деловито объявляет Кин. — Но он очень старался.

Я не могу сдержать удивленный смех.

Я замечаю, как Павел улыбается в удовольствии.

— Все такие критики.

Я опускаюсь в кресло рядом с Кином, и адреналин наконец-то улетучивается из моего организма. Это утро было тревожным сигналом. Хотя все обошлось, я не могу больше так терять бдительность.

— Я испугалась, когда проснулась и не нашла тебя, — признаюсь я, проводя рукой по щеке Кина.

— Я тоже, но Павел показал мне на камере, что ты спишь.

— Камера? — Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Павлом, когда кофейная чашка опускается передо мной.

Он пожимает плечами, не выглядя ни капельки виноватым.

— У меня есть камеры безопасности в каждой комнате дома. Стандартная процедура.

— Понятно, — произношу я, надеясь, что мой резкий тон передает мое отношение к вторжению в частную жизнь. Кин внимательно наблюдает за мной, поэтому я сдерживаюсь и не высказываю свое недовольство Павлу. Но мы обязательно обсудим это позже.

— А что это за джем? — спрашиваю я, указывая на банку.

— Это русский способ есть панкейки, — объясняет Кин.

— Не панкейки, помнишь? Блины, — поправляет Павел.

— Верно. — Кин серьезно кивает. — Блины.

— Ты учишься. Следующим шагом будет пить черный чай с кубиком сахара между зубами.

— Что? — Кин наклоняет голову в сторону.

У Павла в уголках глаз появляются морщинки, и его черты лица смягчаются от удовольствия.

— Это тоже русская традиция.

Павел передает мне сахарницу, наши пальцы касаются. Я удивлена, что он здесь. Саймон почти не ел с нами, что устраивало всех. Кроме ночных набегов на холодильник, нам никогда не разрешалось заходить на кухню. Мы должны были послушно ждать в столовой, пока нам подадут еду; все это было холодно и безлично. Часто я тайком уносила фрукты и выпечку на террасу и устраивала там импровизированный пикник с Кином.

Но это только первый день. Еще много времени, чтобы все пошло наперекосяк.

Павел отрезает кусок деформированного блина, уже покрытого джемом, и предлагает его мне на вилке. Я смотрю на его предложение, затем снова на него. В его глазах я вижу вызов.

— Давай, angel moy. Мы с Кином их вместе готовили. Попробуй.

Я прищуриваю глаза, потому что он знает, что загнал меня в ловушку. Кин смотрит, и я не могу отказаться перед сыном. Я наклоняюсь вперед и откусываю кусочек, сладкая кислинка фруктов смешивается с немного плотным блином. Я издаю тихий звук одобрения и слизываю каплю джема с нижней губы.

Взгляд Павла приковывается к моим губам, его самодовольство испаряется, уступая место чему-то более интенсивному. В его глазах вспыхивает жар, и я чувствую, как тепло распространяется по моей груди. Кухня вдруг кажется меньше, наполненной напряжением.

— Видишь? Я же говорил, что ей понравится, — говорит Павел Кину.

— Я помогал замешивать! — гордо объявляет Кин.

Прежде чем я успеваю ответить, дверь кухни распахивается, и входит Ярик. Он с видимым ужасом осматривает зону бедствия. Мука покрывает все поверхности, липкое тесто застывает на столешнице, а в раковине беспорядочно сложена стопка мисок.

— Эта кухня пережила перестрелки с меньшими повреждениями, — говорит он с сильным акцентом. Его взгляд останавливается на Павле. — Ты... готовил?

Павел пожимает плечами.

— Я приготовил завтрак. Это считается готовкой?

— Это готовка для того, кто ни черта не готовил в своей жизни.

Кин вдруг оживляется и отодвигает свою тарелку.

— Олень! — Он возбужденно показывает на окно, где, действительно, грациозная лань пробирается по обширному газону за домом.

Выражение лица Ярика смягчается.

— Ах, их у нас много. Хочешь посмотреть поближе?

Кин смотрит на меня глазами щенка, зная, что я не могу ему отказать.

— Можно?

Моим первым инстинктом было не отпускать Кина, но он так взволнован, и я могу следить за ним через массивные стеклянные двери, ведущие в сад.

— Хорошо, но не отходи далеко.

Ярик кивает и ведет моего сына через заднюю дверь, ласково положив руку ему на плечо. И вот они ушли, оставив меня наедине с Павлом в беспорядочной кухне.

Я встаю со стула, отчаянно нуждаясь в еще одной дозе кофеина. Я неуклюже нажимаю на кнопки, пытаясь вспомнить, как Павел запускал кофемашину.

— Давай я, — говорит он, появляясь позади меня. Его большие руки покрывают мои, мягко отстраняя их от кофемашины. Его грудь касается моей спины, и его знакомый запах, чистый и мужской, наполняет мои чувства.

Внезапно я переношусь обратно в Лондон, где готовлю чай после нескольких часов, проведенных с Павлом, который поклонялся моему телу. Он появился в моей тесной кухне, заполнив небольшое пространство своим огромным телом. Его руки блуждали от моей талии к груди, пока он целовал мою шею, а затем он смел все с моего маленького кухонного стола и поднял меня на него. Он использовал свой рот и пальцы, чтобы довести меня до оргазма, пока я не стала безвольной и дрожащей.

Между ног пробегает зловещий импульс, но я стискиваю зубы, чтобы его подавить. Когда он ставит передо мной чашку идеального кофе, я настолько погружена в воспоминания, что понимаю это только через мгновение. Когда я, наконец, встречаю его взгляд, его глаза горят осознанием.

Его губы изгибаются в улыбке, когда он откидывается на стойку, скрестив руки, и бицепсы выпирают из рукавов его облегающей футболки. Татуировки тянутся по его толстым предплечьям, обволакивая их, как чернильное искушение.

Я отрываю взгляд, краснея. Вдруг я осознаю, в каком я неряшливом состоянии — с растрепанными волосами, босиком, одетая только в тонкий шелковый халат, — в то время как он выглядит, как модель с рекламного щита.

Хоуп

Обед подается на залитом солнцем патио с видом на сады. Повар, полная, улыбчивая женщина по имени Ольга, приносит несколько блюд из удивительно легких и свежих продуктов: салаты, жареную рыбу и запеченные овощи.

Кин с аппетитом уплетает куриные наггетсы в форме динозавров. Кто-то явно постарался, чтобы порадовать четырехлетнего ребенка.

— А где Павел? — спрашивает Кин между кусочками.

— Не знаю. Наверное, работает.

— Он будет ужинать с нами?

Я со вздохом кладу вилку.

— Наверное, нет, дорогой. У таких мужчин, как Павел, очень много работы.

— Как Саймон?

Его опечаленное лицо разрывает мне сердце. Что я должна сказать? На первый взгляд Павел и Саймон могут казаться разными, но в глубине души они из одного теста. Оба они управляют криминальными империями и готовы на все, чтобы защитить свою власть.

Блины и неограниченные кредитные карты не могут стереть то, кем на самом деле является Павел — убийцей. Возможно, он пощадил мою жизнь по причинам, которые я до сих пор не понимаю, но он точно не пощадил моего отца.

Я могу оградить Кина от ужасной правды, но я никогда не позволю себе забыть ее.

— У них похожая работа, — осторожно говорю я. — Но они очень разные люди.

Кин кивает, удовлетворенный моим уклончивым ответом.

После обеда Ярик появляется, чтобы провести обещанную экскурсию.

Мы начинаем с общих помещений: парадной гостиной с роскошной кожаной мебелью и картинами маслом, библиотеки с книжными полками от пола до потолка и музыкальной комнаты с роялем. Есть игровая комната с настоящим бильярдным столом и винтажными аркадными играми из восьмидесятых, от которых Кин сходит с ума от восторга. В тренажерном зале есть полноценный боксерский ринг, крытый бассейн со спа-салоном и домашний кинотеатр, из-за которого Кин умоляет меня пообещать, что мы посмотрим там мультик позже.

— Идите, — говорит Ярик, указывая на двери, ведущие на улицу. — Я покажу вам кое-что особенное.

Мы следуем за ним через сад к углу, которого я раньше не замечала. Здесь мы находим впечатляющий огород с грядками, полными жизни. Томатные кусты вьются по деревянным кольям, их плоды варьируются от зеленых шаров до темно-красных сфер. Перечные кусты, усыпанные красочными стручками, стоят рядом с аккуратными рядами листовой зелени.

— Это мое убежище, — объясняет Ярик, нежно проверяя растения руками. — Когда мир становится слишком сложным, я прихожу сюда.

Кин ходит между рядами, как будто исследует джунгли.

— Ты все это посадил? — спрашиваю я.

— Каждое из них. Вырастил из семян в теплице. — Ярик указывает на небольшое стеклянное сооружение в дальнем конце сада. Затем он спрашивает моего сына: — Хочешь помочь мне полить их завтра утром? Я делаю это каждый день после завтрака.

— Да! А я могу помочь собирать помидоры?

— Когда они будут готовы, — обещает Ярик с подмигиванием. — Еще через неделю или две.

Я наблюдаю за этой сценой со смешанными чувствами. Все здесь очень добры к Кину, почти подозрительно добры. Я не знаю, стоит ли доверять этой щедрости или я просто параноик. Но даже фальшивая доброта лучше, чем ее отсутствие.

Каковы бы ни были истинные намерения Павла, привезя нас сюда, он постарался сделать пребывание Кина здесь приятным. Но это не меняет того факта, что я здесь против своей воли, как его жена.

Во время прогулки обратно к дому я слежу за обстановкой с точки зрения безопасности. Пока не буду беспокоиться о логистике ухода. Сначала мне нужно связаться с Ченом. Но разумно обратить внимание на ритм этого места.

Мужчины в повседневной одежде патрулируют территорию через равные промежутки времени, располагаясь стратегически возле дома и по периметру комплекса. То, что я не вижу их оружия, не означает, что они не вооружены. Я уверена, что они вооружены.

— Идите. Я хочу показать вам свою коллекцию моделей самолетов, — говорит Ярик, ведя нас обратно в дом. — Все они сделаны мной.

Мы проходим мимо комнаты на первом этаже с приоткрытой дверью, и Кин бежит к ней.

— Кин, подожди... — начинает Ярик, протягивая к нему руку.

Но тот уже вбежал внутрь. Я следую за ним, готовая извиниться за вторжение.

То, что я вижу, заставляет меня замерзнуть на месте. По всей комнате разбросаны холсты, некоторые законченные, другие наполовину. Картины абстрактные, но эмоциональные, полные темных цветов и ярких мазков краски, которые говорят о ярости и мучении.

— Чьи это картины? — спрашиваю я, ошеломленная.

— Павла, — объясняет Ярик, явно чувствуя себя неловко. — Искусство помогает ему... обрабатывать информацию.

Я смотрю на холст, который напоминает шторм на море, весь в серых и черных тонах с небольшими вкраплениями золотого. Это душа Павла, выставленная напоказ, неприкрытая и незащищенная.

— Красная похожа на огонь, — Кин указывает на холст, на котором преобладают багровые и оранжевые полосы.

— Нам нужно уходить, — быстро говорю я, внезапно почувствовав, что нам не следует здесь находиться и смотреть на это. Это слишком личное.

Ярик благодарно кивает, когда мы уходим, плотно закрывая за собой дверь. Но образы остаются в моей голове. Какие призраки преследуют его? Не уверена, что когда-нибудь узнаю.

— Выше, мама! Выше! — кричит Кин от восторга, когда я раскачиваю его на качелях, а его маленькие ножки судорожно машут в воздухе. Игровая площадка, спрятанная в углу обширного сада, выглядит безупречно, как и все остальное на этой территории. Я даже не хочу знать, сколько они платят за уход за садом.

— Используй ноги, — говорю я ему, но все равно даю ему еще один сильный толчок, потому что мне нравится слышать его заразительный смех, когда он взмывает в небо.

— Я могу сам! — его голос переполнен гордостью, когда он машет ногами вперед-назад, создавая собственный импульс.

— Ты молодец, — отвечаю я.

Прошло три дня с момента нашего приезда, и мы постепенно набираем здесь свой ритм. Павел в основном отсутствует — по словам Ярика, он погряз в работе, — что меня вполне устраивает. Кин и я постепенно привыкаем к этой странной новой нормальности, хотя я уже не уверена, что вообще означает «нормальность».

— Похоже, кто-то развлекается.

Я поворачиваюсь и вижу приближающуюся Динару, ее яркие фиолетовые волосы почти светятся на солнце. На ней рваные черные джинсы и майка, которая демонстрирует ее татуировки на руках. Под мышкой у нее лежит гладкий цифровой гаджет.

— Да, веселится. — Странно признавать, но Кин нашел себя раньше меня. И это логично. Новые игрушки, собственная игровая площадка, все, что может пожелать ребенок.

Кин покидает качели и мчится к кучке одуванчиков, приседая, чтобы с напряженной концентрацией их изучить.

Динара прикрывает глаза от солнца.

— Есть минутка?

Я киваю, и она указывает на каменную скамейку под тенистым деревом, где мы садимся рядом.

— Павел просил меня передать тебе это. — Она протягивает планшет, я беру его и переворачиваю гладкое устройство в руках. Оно дорогое, определенно последняя модель.

В моей душе вспыхивает волнение.

— Да, он упоминал об этом.

— У тебя есть доступ к нашей внутренней сети, а это значит, что ты можешь делать покупки в Интернете, смотреть погоду, новости, играть в Candy Crush... Но нет социальных сетей, нет электронной почты, нет мессенджеров. По сути, ничего, что связывает с внешним миром.

Я закатываю глаза.

— Ну, хотя бы у меня есть Candy Crush. — Ирония не ускользает от меня. Он предлагает неограниченные траты, но ограниченный доступ в Интернет. Не то чтобы я была удивлена. — Так кто я на самом деле? Жена или пленница?

— Это выше моей зарплаты. — Она поднимает ладони. — Обсуди это со своим мужем, если тебе нужна ясность.

— Я не считаю его своим мужем, — отвечаю я.

— Называй его как хочешь. — Она пожимает плечами, а затем долго и оценивающе смотрит на меня. — Но ты должна знать, чем рискует Павел ради тебя и Кина. Он пошел против своих людей, своих братьев по синдикату. — Она дает мне время осмыслить сказанное. — Брак с тобой дает тебе защиту по закону братвы. Делает тебя и твоего сына неприкосновенными для других русских преступных семей, включая его собственную. — Слова вырываются из ее уст быстро, и она сразу же понимает, что сказала слишком много.

Я открываю рот, затем снова закрываю, не зная, что сказать. Я думала, что Павел врет, когда говорит о том, что будет меня защищать, что он взял меня, потому что я ему нужна как еще одна шахматная фигура, которой он может манипулировать, как это делал Саймон. Может быть, чтобы обменять меня или использовать в качестве рычага давления, или Бог знает, для чего еще.

Но то, что описывает Динара, что Павел действительно рискует чем-то реальным, чтобы защитить меня... Что он может искренне заботиться обо мне, несмотря на мою полезность? Это территория, которую я не могу себе позволить исследовать.

— Я никогда не просила, чтобы меня спасали, — говорю я, но в этих словах нет обычной энергии.

Динара смотрит на меня так, что я чувствую себя невероятно наивной.

— Ты бы предпочла выйти замуж за Саймона?

— Нет. Я бы предпочла свободу.

Она медленно качает головой, серебряные серьги колышутся.

— Подруга, ты — член мафиозной семьи. Такого не бывает. Возможно, ты не хочешь это слышать, но он один из хороших... относительно говоря. Эта жизнь не рождает святых.

Я бросаю взгляд на Кина, чтобы убедиться, что он по-прежнему счастливо занят.

— Что это должно означать?

— Я знаю Павла с детства, — говорит Динара, смягчая голос. — Да, он может быть жестоким, когда это необходимо. Но он лоялен, держит слово и защищает людей, которые ему дороги. Всегда так было, даже когда он сам был едва ли не ребенком.

Несмотря на себя, я заинтересовалась.

— Например?

Она на мгновение замолчала, как будто решала, сколько рассказать.

— После того как моя мама ушла, мой отец испытывал трудности, едва удерживая спортзал на плаву. Павел вмешался, позаботился о том, чтобы мы не потеряли это место, чтобы счета были оплачены. Но он никогда не давал понять, что это благотворительность. Всегда делал вид, что папа делает ему одолжение, тренируя его ребят. — Она прочищает горло, откидывая волосы с шеи. — Он купил здание, чтобы папа мог продолжать заниматься тем, что любил. Даже оплатил мое обучение в школе, но дал мне выбор работать на него, не требуя этого.

— Это не делает его героем, — ворчу я.

— Просто делает его человеком. С хорошими и плохими сторонами.

Я кусаю губу. Это заставляет меня думать о тех мучительных картинах, спрятанных в его студии, обо всех тех сырых эмоциях, запертых в краске. У всех нас есть вещи, которые нас сформировали.

— Он упомянул, что рано потерял семью. Что случилось?

Она резко поворачивает голову в мою сторону, поднимая брови.

— Он рассказал тебе о Камилле?

— Кто это?

— Его сестра. Она была его сестрой. — Она гримасничает. — Это не моя история.

Ее ответ только усиливает мое любопытство. Что бы ни случилось, это явно оставило глубокие шрамы, и я хочу понять, что превратило Павла в того сложного человека, которым он является сейчас.

Кин машет нам рукой, кружась в головокружительных кругах, и я машу в ответ, улыбаясь через силу. Динара тоже машет. Он продолжает топать по одуванчикам, как по пузырчатой пленке.

— Он кажется счастливым. — Она делает паузу. — У этого ребенка потрясающие глаза.

Я резко поворачиваю голову к ней. К чему она клонит? Но она уже встает с лавки, потягиваясь, и полностью меняет тему.

— Кстати, я слышала, тебе нужен новый гардероб. Хочешь, я помогу? Я могу заказать доставку, и ты сможешь выбрать, что тебе подходит.

Когда мы приехали, нас ждала базовая одежда, но если я действительно собираюсь здесь поселиться, что кажется нереальным, мне понадобится больше.

Я смотрю на ее рваные джинсы и мотоциклетные ботинки.

— Э-э, не уверена, что у нас одинаковый стиль.

Я предпочитаю чистые линии и вещи, сшитые на заказ, а ее стиль больше похож на... киберпанк. Что мне нравится. Но на ней.

Она ухмыляется.

— Не волнуйся. Я обо всем позабочусь.

Новый гардероб — это сейчас меньшая из моих проблем. Мне нужно выяснить, как связаться с дядей Ченом, и Кину тоже нужны вещи.

— Конечно. Но ничего слишком... — Я замолкаю, не зная, как закончить фразу.

— Ничего слишком похожего на трофейную жену Братвы?

— Именно.

Она подмигивает и уходит, оставив меня с гораздо большим количеством вопросов, чем ответов.

Хоуп

Спать невозможно.

Я слишком долго смотрела на планшет, вертя его в руках, как будто он в конце концов раскроет свои секреты. Каждый раз, когда я думаю о том, чтобы связаться с дядей Ченом, меня охватывают сомнения. Что, если их система безопасности сильнее, чем я думаю? Что, если они отслеживают каждое нажатие клавиши? И даже если Чену удастся перевести деньги прямо на мой счет, как я смогу получить к ним доступ?

Но сегодня ночью я не собираюсь решать эту проблему. Я, честно говоря, измотана и нуждаюсь в хорошем ночном сне. А для этого мне понадобится алкоголь или что-то еще, чтобы успокоить голову и остановить бесконечные круговороты мыслей.

В доме тихо, по коридорам не бродят охранники. Полагаю, им не нужна такая строгая охрана внутри, когда само огромное поместье по сути является тюрьмой под открытым небом.

Я направляюсь на первый этаж. Я не имею понятия, где Павел хранит алкоголь, но если я хорошенько поищу, то что-нибудь найду. Проходя через темный главный зал, я замечаю полосу света, проникающую из комнаты, которую я смутно помню с экскурсии. Это гостиная или кабинет. Дверь приоткрыта, и я не могу удержаться от того, чтобы заглянуть внутрь.

Павел сидит на дорогом кожаном диване, широко расставив ноги, полностью расслабившись. Его галстук висит на шее, белая рубашка — расстегнутая до середины груди — открывает край татуировки, которую я слишком хорошо помню. В его руке лежит почти пустой хрустальный стакан.

Даже растрепанный, а может, именно из-за этого, он выглядит потрясающе красивым. Небритая щетина на подбородке, рубашка, облегающая его широкие плечи, непринужденная поза его сильного тела...

У меня пересыхает во рту, и это не из-за жажды.

Он поднимает глаза, когда я останавливаюсь в дверном проеме. Его серые глаза сразу же встречаются с моими, и, несмотря на прохладный воздух, по моему телу пробегает жар. Он медленно делает глоток из стакана, не отрывая от меня взгляда, как будто ждал, что я его найду.

Мы почти не виделись в последние несколько дней.

— Я... я шла на кухню за напитком, — объясняю я. Он не спрашивал, но я чувствую необходимость объяснить, почему блуждаю по дому ночью.

Он ставит стакан и похлопывает кожаную подушку рядом с собой.

— Присядь и выпей со мной.

Я кусаю нижнюю губу. Разумнее всего было бы отказаться и вернуться в комнату Кина. Но во мне пробуждается дух сопротивления. Почему я должна бояться? К тому же, я хочу получить ответы о его планах на Кина и меня.

Я вхожу в комнату и усаживаюсь на диван напротив него.

— Что ты хочешь выпить? — он указывает на полностью укомплектованную барную тележку на другом конце комнаты.

— Бренди. Если у тебя есть.

Он встает и подходит к тележке, а я не могу отвести от него взгляд. Несмотря на его размеры, в его движениях есть что-то раздражающе изящное. Но когда он наливает напиток, я замечаю темно-красные пятна на его рубашке, размазанные по рукаву. Мое сердце замирает. Кровь. Боже, что он наделал?

Он возвращается с хрустальным бокалом, и наши пальцы касаются друг друга, когда он передает его мне.

Я отшатываюсь.

— На твоей рубашке... На твоей рубашке кровь.

Павел смотрит на красные пятна на своей иначе безупречной рубашке.

— Это не кровь, это краска.

Я смотрю на него. Это не тот ответ, которого я ожидала. Но потом я вспоминаю его студию, те холсты, ту бурю эмоций, запечатленную в краске. В Павле есть нечто большее, чем он показывает миру.

— Так ты все-таки больше визуальный художник, чем писатель?

Его плечи напрягаются.

— Я бы не назвал то, чем я занимаюсь, искусством. Некоторые люди пьют, некоторые дерутся. Я бросаю краску на холст, когда не могу уснуть.

— Честно говоря, я бы скорее приняла тебя за человека, который пьет и дерется.

Его губы поднимаются в полуулыбке.

— Поверь, я и тем, и другим занимался. И до сих пор занимаюсь, когда настроение подходит.

Он не возвращается на прежнее место. Вместо этого он подвигается ближе ко мне, его огромное бедро касается моего. Аромат его одеколона острый и мужской, а его тело излучает тепло, как медленно горящее пламя. Я подумываю отодвинуться, чтобы разрядить напряжение между нами, но по какой-то причине не делаю этого.

— Мы наткнулись на твою студию во время экскурсии, — выпаливаю я. — Эти картины были... интенсивными.

Он ничего не говорит, только откидывает голову назад и смотрит в потолок. Я обнаруживаю, что с чрезмерным увлечением наблюдаю за сильной линией его горла.

— Обычно я не делюсь ими с другими. Это то, что я делаю для себя.

— Прости. Кин ворвался, не осознав, что это запретная зона. — Я кусаю губу. Я знаю, что испытываю его терпение этими вопросами, но мне очень хочется понять, из каких обломков состоит Павел Федоров. — Что заставило тебя начать рисовать?

Он ставит стакан на стол и опирается локтями на свои мощные бедра. Не глядя на меня, он говорит:

— После того как я потерял... все, бокса мне уже не хватало. Я по-прежнему скатывался по наклонной, по-прежнему уничтожал все на своем пути. Ярик это заметил и решил сыграть роль терапевта. Он запер меня в комнате с холстами и красками и сказал, чтобы я не выходил, пока не разберусь в себе. — Он пожимает плечами и грустно улыбается. — Не знаю, получилось ли это, но рисование помогает мне сосредоточиться на хаосе в моей голове.

Когда он, наконец, смотрит на меня, я вижу опасного человека, который создает красоту из своей боли, и что-то в этом притягивает меня.

Но я не могу позволить себе отвлекаться на его сложность, когда мне нужны ответы о том, что будет дальше со мной и Кином.

— Как это работает? — спрашиваю я. — Ты планируешь держать нас в заложниках, пока Саймон не даст тебе то, что ты хочешь?

Он приподнимает бровь.

— А я должен?

— Нет! Это все равно не имеет значения. Я для него ничего не стою.

— Мы оба знаем, что это неправда. Ты ему нужна. И я не думаю, что он когда-нибудь перестанет тебя преследовать.

По моей спине пробегает дрожь. Павел совершенно верно оценивает Саймона. Он из тех людей, которые скорее сожгут весь мир, чем признают свое поражение.

— Ты его унизил, — говорю я, — а он ненавидит унижения.

Потеря меня в пользу Синдиката доведет Саймона до крайности, и за это заплатим мы с Кином.

— Я сказал, что защищу тебя, и я это сделаю. Но лучший способ сделать это — помочь мне найти его сейчас, пока эта война не обострилась.

Я откидываюсь на спинку кресла, внезапно почувствовав себя измотанной от всего этого разговора.

— Честно говоря, мы жили разными жизнями. Он мне ничего не рассказывал. Он брал меня с собой и выставлял напоказ, как шоу-пони. Как только появлялись дела, меня отправляли прочь, как служанку, и мне это нравилось. Я не хотела знать о том дерьме, которое он планировал.

— Я понимаю, angel moy, но, может быть, ты что-то слышала или помнишь имена людей, с которыми он встречался. Любая информация может быть полезна.

Я смотрю в свой бренди, обдумывая то, о чем он меня просит. Если Саймон мертв, то это на одного человека меньше, который будет охотиться за мной и Кином, когда мы сбежим. Может быть, помочь Павлу — не такая уж плохая идея.

Я делаю медленный глоток.

— Мы общались с такими семьями, как Тан, которые контролируют судоходство в Гонконге и его окрестностях; Ли, с их игорной империей; и Чжао, которые полезны своими политическими связями на материке. Больше я ничего не знаю.

Павел ставит стакан на боковой столик с тихим стуком. Звук прорезает тишину, привлекая все мое внимание, а он удерживает мой взгляд.

— Ты считаешь меня своим врагом, Хоуп? — Грубость в его голосе вызывает неприятное волнение внизу живота.

— Да, — выпаливаю я. Но тут в моей голове звучат слова Динары о том, как он пошел против своих братьев, чтобы жениться на мне и защитить меня по закону братвы.

— Саймон — твой враг. Человек, который собирался затащить тебя, брыкающуюся и кричащую, в вертолет, не заботясь о том, что станет с твоим сыном. Который открыл огонь, зная, что ты можешь легко попасть под перекрестный огонь. Этот человек — твой враг. Не я.

Я высунула язык, чтобы увлажнить внезапно пересохшие губы.

— Я не понимаю тебя... Ты собираешься защищать меня и Кина из доброты своего сердца?

Его взгляд стал плавным, когда он приблизился, сокращая расстояние между нами. Его пальцы скользнули по моей руке, оставляя за собой искры. Когда он заговорил, его голос был хриплым шепотом.

— Я не делаю ничего из доброты сердечной. Желание тебя защитить — чисто эгоистично.

Его большой палец лениво описывает круги чуть ниже моей горловины, и мой взгляд скользит к его губам, вспоминая, как хорошо они ощущались на моих.

— Что Саймон сделал с тобой? Он причинил тебе боль? — Его выражение становится смертельно серьезным, когда он проводит костяшкой по моей щеке. — Он трогал тебя... так?

Его пальцы скользят по моей шее и касаются моей ключицы. Я качаю головой, делая неглубокий вдох, наслаждаясь ощущением его руки на себе. Между моими бедрами собирается влага, и я ненавижу себя за то, что я так слаба перед ним, за то, что так легко таю под его прикосновениями, за то, что так отчаянно хочу большего. Я должна вырваться из этого, пока не поддалась его влечению.

Мой взгляд падает на его пистолет, лежащий на столе перед нами. Не успеваю я передумать, как хватаю его и перекидываю ногу через него, садясь верхом на его колени и прижимая дуло к его подбородку.

Он даже не шевелится. Этот раздражающий мужчина выглядит даже развеселенным.

— Что ты собираешься с этим делать, angel moy? Убить меня? — Этот ублюдок дразнит меня.

Я сдвигаю руку и сильнее прижимаю дуло пистолета.

— Я показываю тебе, что я не такая невинная и беспомощная, как тебе кажется. — Я прикоснулась губами к его губам, дразня его так же, как он любит дразнить меня. — Мне не нужно было, чтобы ты женился на мне и унес меня, как какую-то девушку в беде. Я прекрасно могу о себе позаботиться.

— Теперь я это вижу. Похоже, я ошибался насчет тебя. — Его мозолистая ладонь скользит по моей ноге, грубо касаясь моей кожи. — Ты не боишься играть с огнем.

— Точно...

Не успеваю я договорить, как он переворачивает меня и прижимает к дивану, его тело погружается между моих бедер. Я моргаю и вижу пистолет в его руке и ухмылку на его лице.

— Ублюдок, — выжимаю я из себя и пытаюсь оттолкнуть его, но он не сдвигается с места.

— Ты думала, что твои действия останутся безнаказанными? — Его ладонь обхватила мою шею, большой палец коснулся моей челюсти, и я задрожала. — Посмотри на это... Мне кажется, ты возбудилась.

— Нет, — солгала я. Более точным было бы сказать, что я не должна была возбуждаться, но я не могла ничего с собой поделать. Его близость, его прикосновения, его теплота пробудили во мне целый мир воспоминаний.

— Правда? — шепчет он, глаза его блестят. — Готов поспорить, что если я сейчас раздвину твои красивые ножки, то обнаружу, что ты вся мокрая для меня.

Его взгляд обжигает меня, когда он медленно и намеренно проводит пистолетом по внутренней стороне моего бедра, пока он не опускается на мое пульсирующее ядро. Холодный металл целует меня через тонкую ткань трусиков, и я вздрогнула, как будто он ударил меня током. Одного дразнящего прикосновения к ткани едва хватает, чтобы снять напряжение, и я сдвигаю бедра, пытаясь создать больше трения.

— Все еще такая отзывчивая, — шепчет он. — Ты такая хорошая девочка для меня, когда перестаешь притворяться, что это не то, чего ты хочешь.

Моя киска сжимается, отчаянно жаждущая большего, чем этот мимолетный контакт.

Проснись, Хоуп. Он прижимает пистолет к твоей киске, но... Блядь, как это приятно.

Он двигает ствол, проводя им вверх и вниз по моему центру. Я закрываю глаза и раздвигаю ноги, давая ему лучший доступ, но он не торопится, потирая прямо по моему клитору через тонкую ткань, как будто у него есть вся ночь, чтобы играть. Низкий стон вырывается из моих губ, прежде чем я успеваю его остановить.

Без предупреждения он зацепляет край моих трусиков оружием и сдвигает их в сторону, и прохладный воздух обдувает мои складки.

— Лгунья, — бормочет он, скользя стальным наконечником по моей мокрой щели. — Ты говоришь «нет», но если бы ты только могла себя увидеть... Ты вся мокрая из-за меня.

Я опускаю переднюю часть халата и скольжу руками по животу, обхватывая грудь. Я щиплю соски, задыхаясь от резкого прилива удовольствия.

Вены на его шее пульсируют, когда он выдыхает.

— Смотреть на тебя так — это моя смерть.

Мои соски уже напряжены и болят, и когда я катаю их между пальцами, я стону. Мне все равно, как бесстыдно я выгляжу, и что, вероятно, я буду миллион раз сожалеть об этом, как только кончу. Прямо сейчас ничто не доставляет мне такого удовольствия.

Он кружит кончиком у моего входа, и я задыхаюсь. Затем, медленно и обдуманно, он вводит весь пистолет в меня.

Я открываю глаза от шока. Это действительно происходит? Я действительно позволю ему трахнуть меня пистолетом? Но это уже происходит, и это удивительно приятно.

— Посмотри на себя, жена, — хрипит он. — Ты мокнешь вокруг ствола, как будто тебе это действительно нравится.

Он наклоняется вперед, раскрывая меня еще шире, его глаза пожирают вид.

— Ты хочешь кончить так? На моем пистолете?

Боже, помоги мне, я хочу.

— Это ничего не меняет, — говорю я яростно.

— Это меняет все, блядь, — рычит он.

С этими словами он наклоняется вперед и захватывает мои губы поцелуем, который разрушает всякую видимость того, что это может быть случайным. Его язык захватывает мой, его зубы скользят по моей нижней губе. Это не мягко и не осторожно; это доминирование и контроль. И я бы солгала, если бы сказала, что это меня не возбуждает.

Павел

Запертая дверь внизу лестницы открывается по моему коду. Комната за ней светится голубым светом от стены мониторов, из динамиков гремит техно-индустриальная музыка, от которой у меня болит голова. Динара не поднимает головы, когда я вхожу, ее пальцы летают по клавиатуре.

— Наконец-то ты появился, — говорит она, убавляя оглушительную музыку с помощью пульта.

Я опускаюсь в кожаное кресло за ее спиной, вытягивая ноги. Тело болит от усталости, и я провожу рукой по лицу, ощущая щетину.

— Дай мне передохнуть. Я был на складе, решал... проблему.

Мои костяшки все еще болят от того, что я убеждал нашего водителя грузовика, что кража нашей продукции — очень плохой карьерный ход. Большинство людей это понимают, но время от времени кому-то нужно напомнить.

Динара смотрит на мои ушибленные костяшки, затем поднимает глаза на мое лицо, где я не могу скрыть улыбку, играющую на губах. Она наклоняет голову.

— Почему ты улыбаешься как идиот?

— Без причины. Разве мужчина не может быть счастлив?

— Не ты, — говорит она, подозрительно поглядывая на меня.

Прошло две ночи с тех пор, как Хоуп позволила мне трахнуть ее своим пистолетом. С тех пор она избегает меня, ужинает раньше с Кином и всю ночь не выходит из своей комнаты, но я знаю, что это только вопрос времени, когда это повторится. Я заметил, как она смотрит на меня, когда думает, что я не смотрю, как будто она ведет войну с самой собой и проигрывает.

Динара смотрит на меня с подозрением, но продолжает стучать по клавиатуре перед собой. Ее рабочее место — мечта любого технического гения: шесть изогнутых мониторов, образующих полукруг вокруг ее кресла, каждый из которых транслирует данные, код и потоки безопасности. Башни из специально сконструированных ПК гудят под столом, их светодиодные ленты пульсируют синхронно. Кабели извиваются повсюду, соединяя серверы, резервные диски и то, что выглядит как вычислительная мощность, достаточная для взлома Пентагона. Пустые банки из-под энергетических напитков сложены вокруг ее рабочего места, как крепость из кофеина.

Я беру одну из ее банок и делаю большой глоток.

— Боже, как ты можешь пить эту дрянь? Ты когда-нибудь слышала о кофе?

Она хмурится и забирает банку у меня.

— Очень смешно. И не трогай мои напитки. Благодаря им я могу не спать всю ночь и работать над этим. И тебе повезло, что я это делаю, потому что я нашла кое-что интересное.

Я поднимаю брови.

— Не держи меня в напряжении.

Динара поворачивается к своим экранам, пощелкивая пальцами.

— После того, как ты попросил меня копнуть глубже, я решила изучить всех и все в окружении Хоуп. — Её глаза мелькают в моих. — Это важно. Тебе лучше приготовиться.

Я сажусь на стул рядом с ней, а она нажимает на один из экранов, заполненных юридическими документами.

— Что это, черт возьми, я вижу?

— Трастовый фонд Хоуп. Лай Кинг оставил ей двести миллионов долларов США.

Я тихо свищу и просматриваю документы. Мои брови сходятся, когда я замечаю одну деталь — она могла получить доступ к деньгам только после того, как ей исполнилось двадцать пять лет. Что и произошло недавно.

Динара нажимает еще несколько клавиш и выводит на экран серию зашифрованных сообщений.

— Это переписка между Хоуп и Чен Вэем, личным адвокатом ее отца и управляющим трастом. Он для нее как дядя. Она доверяла ему, верила ему.

Я хмурюсь.

— Траст уже переведен на ее имя?

— Нет. По-видимому, в банке произошла задержка, и она не смогла получить деньги до своей свадьбы с Саймоном. — Свадьбы, которая не состоялась из-за меня. Динара откидывается на спинку стула, скрестив руки. — Саймон не знал о ее наследстве, и она не хотела, чтобы он узнал.

Она выводит на экран серию сообщений между Хоуп и Ченом, датированных до ее свадьбы.

Мои глаза бегают по экрану, улавливая фразы, от которых у меня сжимается челюсть.

Он угрожал мне. У меня не было выбора...

Я не могу выйти за него замуж. Он меня пугает. Я не хочу иметь ничего общего с Черной компанией или этим миром.

Пожалуйста, я умоляю тебя. Когда я смогу получить деньги? Я хочу сбежать до церемонии.

В другом сообщении Хоуп описывает, как Саймон следит за ее передвижениями, проверяет ее телефон и изолирует ее.

Он говорит, что это для моей защиты, но я чувствую себя пленницей.

Отчаяние Хоуп сжимает мне желудок. Мои руки жаждут обхватить горло Саймона.

Динара качает головой.

— Ее план состоял в том, чтобы получить деньги и исчезнуть в Новой Зеландии с Кином, где ее никогда не найдет Черная Компания и, без обид, Синдикат.

Я провожу рукой по волосам.

— Чувствую, что сейчас будет «но».

— Потому что оно есть. — Тон Динары становится мрачнее. — Чен постоянно говорил ей, что есть процедурные задержки, документы, которые нужно проверить, и задержки в банке. Говорил, что деньги будут доступны сразу после свадьбы, прекрасно зная, что после свадьбы ее муж получит законные права на ее активы в соответствии с брачным правом.

Мышцы моей челюсти напрягаются.

— Это звучит чертовски подозрительно.

Пальцы Динары танцуют по клавиатуре, открывая новые окна.

— Я тоже так подумала. Поэтому я начала тянуть за ниточки. Интересно, что примерно в то же время, когда Хоуп начала писать ему сообщения, Чен открыл несколько счетов под подставными компаниями. Такие счета люди используют, чтобы скрыть крупные выплаты.

Кровь застыла в жилах, когда я осознал последствия.

— Ты думаешь, Чен работает с Саймоном?

— Это имеет смысл. — Она указывает на документы трастового фонда. — Потому что, если бы Хоуп провела собственное расследование, а не доверилась Чену, она бы обнаружила, что все дело в сроках. Чен позаботился о том, чтобы она получила доступ только после свадьбы, когда будет уже слишком поздно. Но если бы она получила деньги до свадьбы...

— Она бы исчезла. Игра окончена. — Меня пронизывает медленный, сильный холод. — Черт возьми. Саймон хочет ее деньги. — Это имеет смысл. Власти Гонконга заморозили все активы Черной компании, а это значит, что Саймон должен полагаться на внешние денежные вливания. — Так что Чен затягивает выплату, чтобы Саймон мог заполучить ее наследство.

Динара мрачно кивает.

— Именно. И теперь ты испортил этот план. Ему нужна Хоуп не только из-за ее фамилии. Ему нужны и ее двести миллионов.

Мысль о том, что Саймон использует ее ради денег, помимо всего прочего, приводит меня в ярость.

— Хоуп подозревает, что Чен играет с ней?

— Сомневаюсь. Она связалась с ним, прежде чем ты уехал из Гонконга.

Это может объяснить, почему Хоуп уничтожила свой телефон. Она не хотела, чтобы я увидел, с кем она общалась.

Я прищуриваю глаза.

— Как ты вообще нашла эту хрень?

Она ухмыляется с явной гордостью.

— Я цифровая волшебница.

Я кладу лодыжку на колено.

— Есть какие-нибудь действия на планшете? Она пыталась связаться с Ченом в последнее время?

Динара поднимает проколотую бровь.

— Пока нет, но я думаю, это вопрос времени.

— Хорошо. Пусть связывается. Если она все еще ждет деньги, она может попытаться связаться с Ченом. А если он работает с Саймоном, это может быть наш единственный шанс найти его. — Саймон ушел в подполье в Гонконге, где у нас мало союзников.

Мне не нравится использовать Хоуп таким образом. Если бы у меня был выбор, я бы рассказал ей правду, но не думаю, что она мне поверила бы. Она доверяет Чену, а мне — пока нет. Но я над этим работаю.

Я встаю и беру последний энергетический напиток Динары.

— Эй! — Она пытается выхватить свой напиток, но я отталкиваю ее руку.

— Теперь он мой. Купи себе свой.

Это чертовски противно, но у меня предчувствие, что сегодня будет долгая ночь.

Я ласково сжимаю ее плечо.

— Хорошая работа, Диночка. Пришли мне все это по электронной почте. Я перешлю это Максиму и остальным. Ее сообщения Чену ясно показывают, что она никогда не хотела быть частью его мира. Они смогут сами увидеть правду о Хоуп.

Я оставляю Динару доделывать работу и поднимаюсь наверх, на главный этаж.

— Готов или нет, я иду! — голос Хоуп раздается по коридору.

Не успеваю я сделать и шага, как в поле зрения появляется Кин, с растрепанными волосами и озорным выражением лица, глазами бегающими по сторонам, как будто он что-то ищет.

Увидев меня, его лицо просветляется, и он направляется прямо ко мне.

— Спрячь меня! — шепчет он взволнованно, оглядываясь в сторону, откуда доносится голос Хоуп.

Меня ждет гора работы, звонки и ситуация с Ченом, которую нужно уладить. Он, должно быть, видит мое нежелание, потому что его лицо омрачается.

— Пожалуйста? Мама очень хорошо умеет меня находить.

Как я могу отказать этому лицу?

Появляется Ярик, и мы молча киваем друг другу. Наверное, Хоуп попросила его присмотреть за мальчиком. Понятно, что Хоуп питает слабость к моему старому тренеру по боксу, и это чувство взаимно. Не могу его винить.

— Хорошо, — шепчу я в ответ, оглядывая коридор. — Куда?

Я подмигиваю Ярику, давая понять, что возьму на себя присмотр за Кином.

Кин ведет меня в игровую комнату, мимо старинных игровых автоматов и бильярдного стола, прямо в дальний угол, где у стены стоит большой кожаный диван.

— Сюда! — объявляет он.

Я смотрю на крошечную щель, затем на свой рост в шесть футов четыре дюйма и чуть не смеюсь вслух.

— Ты уверен, что я туда помещусь, приятель?

— Ты должен сжаться! — говорит он с уверенностью, демонстрируя это, приседая и сворачиваясь в маленький комок. — Вот так!

Вопреки всякой логике, я следую его примеру, опускаясь за диван. Я неловко втискиваюсь в это место, мои колени практически касаются подбородка, плечи прижаты к стене.

Кин втискивается рядом со мной, легко вписываясь в пространство. Я уверен, что никогда не выглядел и не чувствовал себя более нелепо, но по какой-то причине мне все равно.

Он показывает мне большой палец вверх, и это так серьезно, что просто очаровательно.

Находясь так близко к нему, я замечаю детали, которые раньше упускал. Его невероятно длинные ресницы. То, как он кусает нижнюю губу, когда сосредоточен. Небольшой шрам на подбородке, который он, вероятно, получил во время какого-то падения или приключения, которого я не видел.

— Она идет, — шепчет он, прижимаясь ко мне, когда дверь комнаты распахивается.

— Интересно, где этот хитрый мальчик может спрятаться, — раздается в комнате голос Хоуп. — Он такой умный. Уверена, он нашел идеальное место для укрытия.

Кин закрывает рот обеими руками, с трудом сдерживая смех. Я сдерживаю улыбку, видя его явное удовольствие.

— Может, он за этим растением? — Хоуп продолжает свои театральные поиски. — Нет, там его нет. Может, он спрятался под бильярдным столом? Хм, похоже, нет.

Ее шаги приближаются, и Кин хватает меня за руку, как будто это вопрос жизни и смерти.

— Он за игровыми автоматами? Нет. Он внутри одного из них? Это было бы впечатляюще.

Кин хватает меня за рубашку, и я инстинктивно обнимаю его. Я выглядываю из-за угла, чтобы увидеть нижнюю часть тела Хоуп из нашего укрытия. На ней легкое летнее платье, ноги босые, с красными ногтями на пальцах, которые почему-то возбуждают меня, несмотря на обстоятельства.

Я заставляю себя сосредоточиться на Кине, а не на ее сексуальных движениях.

— Может, удивим твою маму? — шепчу я.

Он энергично кивает, и вдруг я понимаю, почему люди играют в игры, прячутся за диванами и делают другие нелепые вещи ради радости ребенка.

— СЮРПРИЗ! — Кин выскакивает из нашего укрытия, как из пушки.

Я выбираюсь из укрытия более осторожно, разминая затекшие конечности, а Кин бросается в ожидающие объятия Хоуп. Она легко ловит его, кружит его, а он хихикает и восклицает:

— Мы выиграли!

Я не знал, что в прятки бывают победители, но это не имеет значения.

Ее глубокие карие глаза расширяются, когда она видит меня.

— Как ты умудрился поместиться там?

— Неудобно, — признаюсь я. — Но Кин меня завербовал, и я не мог отказаться.

— Мама, теперь тебе нужно спрятаться с Павлом, — заявляет Кин, выскальзывая из рук Хоуп и вставая между нами. — Я найду вас обоих!

Хоуп сжимает губы в твердой линии.

— Я уверена, что Павел занят...

— Я совсем не занят, — плавно перебиваю я, скрестив руки. — Похоже, это значит, что мы с тобой будем прятаться вместе.

Она бросает мне жесткую улыбку, ее ноздри слегка раздуваются.

— Похоже на то.

Все лицо Кина озаряется.

— Я найду вас! Ярик мне поможет!

Я бросаю взгляд в сторону коридора.

— Ярик! Ты в команде Кина, — кричу я.

Через несколько секунд появляется Ярик, выглядящий слегка сбитым с толку, пока Кин не набрасывается на него и не начинает быстро объяснять правила.

— Но оставайся на этом этаже, как я сказала. Хорошо, дорогой? — Хоуп нежно касается щеки сына. — И дай нам небольшое преимущество.

Я не знаю, как четырехлетние дети определяют фору, но Кин сразу же закрывает глаза ладонями и начинает считать во весь голос.

Я поворачиваюсь к Хоуп, и мое сердце замирает от мысли, что она будет со мной наедине, пусть даже на несколько украденных минут.

— Лучше пойдем, — говорю я, улыбаясь в предвкушении. — Пока твой маленький охотник нас не поймал.

Хоуп

Мы оказываемся в шкафу.

Павел прижимается ко мне спиной, его грудь ровно поднимается и опускается. Я остро ощущаю тепло его тела, его твердую силу, то, как он, кажется, полностью окружает меня, даже в этом крошечном пространстве.

Это нехорошо. Потому что каждый раз, когда я нахожусь рядом с этим мужчиной, я делаю что-то глупое.

Например, позволяю ему трахнуть меня своим пистолетом.

Последние несколько дней я то испытывала ужас по отношению к себе, то чертовски возбуждалась, каждый раз вспоминая тот момент.

— Можешь отойти на сантиметр? — спрашиваю я. Здесь, кажется, сто градусов. Возможно, так и есть. Внутри забито столько пальто, что мы вынуждены стоять очень, очень близко друг к другу.

— Извини. Места нет.

Он совсем не звучит сожалеющим. Его большая рука касается моего плеча, когда он откидывает мои волосы в сторону, костяшки пальцев скользя по моей коже. От этого простого прикосновения по моей спине скатывается капля пота.

Эта ситуация была бы намного проще, если бы он не пахнул так чертовски хорошо. Я хочу повернуться и уткнуться лицом в его грудь. Или опуститься на колени. Или прижать его руку между ног и заставить его облегчить боль.

Я прочищаю горло.

— Спасибо, что играешь с Кином, — шепчу я.

— Я никогда раньше не играл в прятки. Мне это нравится больше, чем я думал.

Чтобы подчеркнуть свои слова, Павел прижимается губами к моему уху, а затем опускается ниже, чтобы коснуться нежной кожи моей шеи. Я сжимаю зубы, чтобы не выдать звук, который грозит вырваться наружу.

— Что ты делаешь? — шиплю я.

— Тише, — шепчет он. — Не стоит раскрывать наше укрытие слишком рано.

Вдали я слышу голос Кина:

— Где вы? Я вас найду! — Двери открываются и закрываются, и глубокий голос Ярика предлагает варианты, где искать, но, похоже, они движутся в противоположном направлении.

— Уверена, что по правилам игры нельзя трогать.

— Ты в этом уверена? Потому что мне эта версия нравится больше.

Рука Павла скользит по моим ребрам, затем изгибается, чтобы обхватить мою грудь. Его большой палец скользит по моему соску, а зубы впиваются в мою шею, сося, пока под кожей не расцветает жар.

Из моих губ вырывается тихий, беспомощный звук. Я знаю, что должна остановить его. Если я позволю этому продолжаться, то потеряю остатки самоконтроля, но его руки на моем теле доставляют мне слишком большое удовольствие.

— Тс-с-с. Ты слишком громкая. Я не хочу, чтобы Кин нас сейчас нашел. — Его ладонь закрывает мой рот, заглушая мой вздох, а другая рука скользит по моему животу и по изгибу бедра.

Прижавшись так близко друг к другу, я болезненно осознаю, насколько он больше меня. Его тело практически обволакивает мое, заставляя меня чувствовать себя маленькой и запертой рядом с ним.

— Ты знала, что когда я наблюдал за тобой в Лондоне, я однажды ночью вломился в твою квартиру?

— Ты что? — бормочу я, прижавшись к его руке. Я пытаюсь повернуться, но он держит меня на месте.

— Это было частью работы, — говорит он тихим, интимным голосом. — Я должен был обыскать твою квартиру. Убедиться, что ты не строишь преступную империю. Вместо этого я нашел кучу грязных книг и женщину, живущую в одиночестве.

Меня охватывает чувство унижения от его беспечного вторжения в мою частную жизнь. Но когда его рука скользит ниже, пальцы находят край моего платья, все мысли улетучиваются из моей головы.

— Но, конечно, это была та ночь, когда ты вернулась домой рано. Когда твой засранец-босс наконец сделал то, что ему велели. — Он мрачно смеется, вспоминая это. — Мне пришлось спрятаться в шкафу, как этот. Либо это, либо убить тебя на месте, а мне эта идея не очень нравилась.

Ублюдок-босс. Сделал то, что ему велели? Это про Даррена?

Все мои вопросы растворяются в стоне, когда он задирает мое платье, сдвигает в сторону трусики и вводит в меня два толстых пальца. Растяжение вызывает стон в его руке.

— Хочешь знать, что я сделал вместо этого?

Я качаю головой, и он смеется у меня на ухе. Его ладонь трется о мой клитор, заставляя меня двигаться на его руке. Это так чертовски приятно, что я ни за что не смогла бы остановиться, даже если бы захотела.

А я действительно не хочу.

Спасибо всем богам, что вокруг никого нет.

— Да ладно. Тебе ни капельки не любопытно?

Он прижимает свой толстый, непоколебимый член к моей попе, и от этого давления у меня подкашиваются колени. Его голос опускается до опасного, грязного регистра.

— Ты разделась, вошла в душ, и я смотрел, как вода скользит по каждому идеальному сантиметру твоего тела. Я чуть не кончил прямо там и тогда.

Мое тело реагирует, прежде чем мой разум успевает это остановить — бедра качаются назад, прижимаясь к нему, и, несмотря на его руку на моем рте, из меня вырывается отчаянный стон.

Я знаю, что поступаю опрометчиво, даже развратно, но я устала от самоотречения. И когда дело доходит до удовольствия, я знаю, что он может его доставить. Интенсивное, всепоглощающее, сводящее с ума, от которого не можешь дышать. Такое, которое перепрограммирует твой мозг и делает тебя неспособной любить кого-то другого.

Он на полсекунды отпускает мой рот, чтобы просунуть два пальца между моими губами. Я без колебаний принимаю их, глубоко сосу, ощущая слабый соленый вкус его кожи. Мой язык обвивается вокруг каждого пальца, вызывая низкое рычание из его груди.

Я все еще раскачиваюсь на его руке, его ладонь работает над моим клитором, а пальцы глубоко погружены во мне. Он толкается в меня сзади, его толстый член входит в изгиб моей попки.

— Хотя я должен был покончить с тобой... — Его голос звучит низким хрипом у моего уха, перемежаясь медленными движениями его бедер. — Я остался и наблюдал за тобой. Даже использовал твои трусики, чтобы подрочить.

Его щетина царапает мою шею, его грубое дыхание и грязные слова подталкивают меня к грани.

— Я обрызгал твои трусики своей спермой. Боже, это был один из лучших оргазмов в моей жизни.

Я больше не могу сдерживаться. Я кончаю, сжимая его и обмачивая его руку.

Мой крик заглушают пальцы, все еще засунутые мне в рот. Он не останавливается. Он продолжает работать ладонью, выжимая из моего тела последнюю дрожь.

Он крепко держит меня, рука все еще зажата между моими бедрами, используя меня именно так, как ему нужно. Наконец, его бедра дергаются короткими, неистовыми рывками, из его горла вырывается гортанное проклятие.

Минуту спустя в коридоре раздаются шаги, за которыми следует громкое объявление Ярика:

— Ты прав. Может, они прячутся в саду. Давай там посмотрим.

Унижение прилипает к моей коже, за ним следует облегчение от того, что мы можем ускользнуть незамеченными, тем более что я уверена, что этот шкаф пропитан запахом секса и греха.

Павел отпускает меня, поворачивается и прижимается рукой к стене. Его голова склонена, грудь поднимается и опускается, когда он вдыхает воздух в легкие.

Мне нравится осознавать, что я разрушила его так же, как он разрушил меня.

Когда я убеждаюсь, что в коридоре никого нет, я набираюсь сил, чтобы выйти и сделать вид, что ничего этого не было.

Отличный план, Хоуп.

В тот момент, когда моя рука касается дверной ручки, его рука обхватывает мою талию, притягивая меня к его груди. Одним плавным движением он поворачивает меня и целует с неистовой страстью.

Это глубокий и страстный поцелуй, полный языка и жара, но в нем есть и нежность. Я слишком расслаблена, чтобы сопротивляться ему, поэтому я сдаюсь, целую его в ответ, позволяя его языку переплестись с моим, вкушая его, вдыхая его, как кислород.

Когда он, наконец, отстраняется, мы смотрим друг другу в глаза, несмотря на почти полную темноту. Между нами проносится миллион вопросов. Во многих отношениях я едва знаю его, но он глубоко повлиял на мою жизнь.

— Кто ты на самом деле? — Я спрашиваю, не успев хорошенько подумать. — Есть ли в тебе что-то от Лукаса, или это все было притворством?

— Каждый момент, который я провел с тобой, был настоящим, — говорит он с тихой интенсивностью. — Каждый обмен, каждая улыбка, каждый разговор — все это был я.

Я медленно моргаю, воспоминания перемешиваются в моей голове. Его слова, сказанные утром, всплывают в памяти, что-то о моем бывшем боссе, который делал то, что ему говорили.

— Даррен. Это ты его избил! Из-за тебя он дал мне отпуск и повышение. — Я качаю головой, когда все становится на свои места. — Автомобиль. Приз в продуктовом магазине. Все это был ты, да?

Он не отрицает, и этого достаточно для подтверждения.

Мое горло сжимается от неожиданных эмоций.

— Почему ты это сделал для меня? Я не понимаю.

— Я тоже, zhena moya. Не все в этом мире имеет смысл.

— Как ты меня назвал?

Один уголок его рта поднимается в улыбке.

— Моя жена.

Мое сердце замирает, и я отворачиваюсь, пытаясь избежать этого опасного чувства, которое нарастает между нами.

— Похоже, тебе нужно сменить штаны, — говорю я, многозначительно глядя на явное мокрое пятно на его джинсах.

— Ничего не поделаешь. То, как ты обмочила мою руку, было чертовски возбуждающим. Стоило того, чтобы кончить в штаны.

Грязный язык Павла пронзил мое и без того перевозбужденное тело еще одной волной жара. Мне нужно создать между нами некоторую дистанцию.

Я заправляю волосы за уши.

— Э-э, нам, наверное, стоит убираться отсюда, пока Кин не пришел нас искать.

Ярик вывел его на улицу, но кто знает, надолго ли.

Павел приоткрывает дверь, выглядывает, затем кивает.

— Путь свободен.

Мы выскальзываем, как подростки, нарушающие комендантский час, быстро поднимаемся по лестнице, чувствуя легкое головокружение. Ноги у меня подкашиваются, тело все еще дрожит от последующих толчков того ошеломляющего оргазма.

На верху лестницы я останавливаюсь у своей спальни, а Павел продолжает идти к своей.

— Эй, — тихо зову я. Он поворачивается, вопросительно поднимая брови. — Еще раз спасибо, что поиграл с нами.

Он пожимает плечами.

— Это было самое веселое, что со мной было за долгое время.

Кин наконец уснул, растянувшись на кровати, как морская звезда, с одной рукой за головой. Я несколько минут слушаю его ровное дыхание, прежде чем достать планшет с тумбочки.

Я откладывала это несколько дней, хотя не знаю, почему. Я же не могу проверить их систему безопасности, не вызвав подозрений. На самом деле у меня нет другого выбора, кроме как написать дяде Чену и надеяться, что зашифрованного сервера, который он для нас настроил, будет достаточно.

Но я не могу больше ждать. Не после сегодняшнего дня.

Не после того, как Павел назвал меня «моя жена» по-русски и я растаяла. Не после того, как я увидела, как он теснится за диваном с Кином, и они оба улыбаются как идиоты, и я начала думать о том, каково это на самом деле — быть семьей.

В моей голове полный беспорядок, и именно поэтому я должна связаться с Ченом, пока не забыла, что этот человек помог организовать смерть моего отца. Пока я не начала верить, что химия между нами означает что-то большее.

И, Боже, пока никто не заметил, как Кин начинает понемногу походить на своего отца. Он уже высокий для своего возраста, и его левая бровь имеет такой же легкий изгиб, как у Павла. Может быть, для других это незаметно, но я вижу это ясно.

Этот страх преследует меня каждый раз, когда я вижу их вместе. То, как лицо Павла смягчается, когда он разговаривает с Кином. Защитные инстинкты, которые я вижу. Если он когда-нибудь соединит все точки, он никогда не позволит нам уйти. Хуже того, он захочет, чтобы Кин вырос в этом мире насилия и преступности. Мой сын станет еще одним солдатом Синдиката.

Я не могу этого допустить.

Я открываю браузер и перехожу на сайт, похожий на фитнес-блог под названием «Здоровый образ жизни сегодня». Для тех, кто следит за мной, я просматриваю программы тренировок. Но, нажимая на определенные изображения упражнений в точном порядке, я открываю скрытый чат через зашифрованное соединение.

Мое сердце замирает, когда я вижу, что меня уже ждет сообщение.

Хоуп, я очень волновался после твоего голосового сообщения. Надеюсь, ты и Кин в безопасности. Скажи, что тебе нужно, и я все устрою. Я поклялся твоему отцу, что буду заботиться о тебе, и не нарушу своего слова. — Ч

Меня охватывает облегчение от того, что он все еще готов помочь.

Мои пальцы парят над клавиатурой, ища подходящие слова, чтобы описать мою ситуацию.

Здесь я чувствую себя в большей безопасности, чем когда-либо с Саймоном.

Может быть, и нет.

Я боюсь, что влюбилась в своего похитителя/мужа/отца моего ребенка.

Тоже нет.

Я решаю написать сообщение, в котором намеренно не указываю подробности, но которое, надеюсь, успокоит его и убедит, что нам не угрожает непосредственная опасность.

Дядя, спасибо, что не отказался от нас. Кин и я пока в безопасности, но нас держат в комплексе Синдиката под Москвой. Территория тщательно охраняется, но, возможно, есть способ сбежать, если ты сможешь перевести деньги из трастового фонда на мой счет. Банк одобрил выпуск моих средств? Я тебе очень благодарна. — Х

Я нажимаю «Отправить», не успев передумать. Чен знает, что делать. Как только банк выпустит средства, они будут переведены на счет, который мой отец открыл много лет назад. Получить доступ к этому счету — вот в чем настоящая проблема. Мне понадобится компьютер без ограничений, а это значит, что нужно каким-то образом проникнуть в офис Павла.

Но, черт возьми, я могу думать только об одном шаге за раз.

Следующие двадцать минут я провожу, переходя по случайным сайтам — рецепты, драмы знаменитостей, страницы покупок — чтобы создать нормальное поведение при просмотре, чтобы их алгоритмы безопасности не обнаружили ничего необычного.

Наконец, я выключаю планшет и снова забираюсь под одеяло. Я смотрю в потолок и думаю о жизни, за которую я борюсь: мы с Кином в Новой Зеландии, живем как нормальные люди в тихом месте, где нас не может коснуться насилие.

Так почему же эта перспектива больше не наполняет меня восторгом?

Павел

Красные стробоскопы прорезают туман сигаретного дыма и дешевых духов, окрашивая все в VIP-зале в оттенки багряного и тени. Не совсем то место, которое я бы выбрал для переговоров о поставках оружия, но Дмитрий Аслан, глава турецкого Багряного братства, настаивает на том, чтобы вести дела там, где он может смотреть на полуобнаженных женщин.

За стеклянным столом Аслан откидывается на спинку стула, как будто он здесь хозяин, и каждый раз, когда он улыбается, сверкают его золотые зубы. По бокам от него сидят три его заместителя, все в дорогих костюмах, которые не могут скрыть того факта, что они всего на одно поколение дальше от уличных бандитов.

— Эти «Джавелины», — говорит он, не отрывая глаз от блондинки, кружащейся на сцене над нами, — они американского военного образца?

— Прямо от дилера в Бенгази, — подтверждает Роман, перемещая планшет по кожаной скамейке. — Характеристики указаны здесь.

Я смотрю на часы под столом. Семь пятнадцать. Это уже позже, чем время отхода ко сну для четырехлетнего ребенка? Черт, может, мне стоит погуглить, во сколько обычно ложатся спать дети его возраста.

Я не был дома три дня. Мне пришлось лично осмотреть ракеты, прежде чем везти их из Ливии, а это значит, что за это время я не видел и не разговаривал с Хоуп и Кином.

Это безумие, как сильно я скучаю по ним, учитывая, как мало времени они были в моей жизни. Это нормально? Роман так же чувствует каждый раз, когда ему приходится уезжать от Лизы?

Роман поднимает бровь, молчаливо спрашивая, почему я все время смотрю на часы. В ответ я сжимаю челюсти.

— Цена высокая, — начинает переговоры Аслан. Мы привыкли к этой игре. Он берет свою водку и выпивает ее залпом. — Можешь сделать скидку старому другу?

— Качество стоит дорого, — резко отвечаю я, не настроенный на его любимые торги. — Цена более чем справедливая. Согласны или нет?

Роман пинает меня под столом, его взгляд спрашивает, не сошел ли я с ума. Мы обсуждаем серьезную сделку, а Аслан не любит, когда его торопят. Он считает, что лучшая часть переговоров — это выпивка, торг и проститутки.

Роман берет бутылку водки с центра стола и наполняет рюмки.

— Павел имеет в виду, что мы уже предложили тебе хорошую цену. Теперь пора развлекаться.

Как по команде, появляется рыжеволосая танцовщица, наклоняясь, чтобы мы могли полюбоваться ее силиконовыми сиськами.

— Ребята, вам что-нибудь нужно?

— Нет, спасибо, — говорю я, не обращая на нее внимания. Они могут развлекаться, когда я уйду.

Три дня я фантазировал о том, как Хоуп кончила мне на руку в том шкафу, как хорошая девочка. Я не жду, что она встретит меня дома с распростертыми объятиями или, если на то пошло, с раздвинутыми ногами. Но я чертовски хочу снова почувствовать ее вкус. И каждый здесь — еще один человек, стоящий на моем пути.

Однако Аслан вытаскивает пачку сотенных купюр.

— Вообще-то, дорогая...

— Пососешь его член, когда мы закончим наши дела, — перебиваю я его, окончательно потеряв терпение. — Ракеты. Да или нет?

Я ни за что не буду тратить ни одной минуты на то, чтобы смотреть, как Аслан кончает, когда я мог бы быть дома и укладывать Кина спать. Или читать ему сказку на ночь.

Эта мысль останавливает меня. Когда в последний раз я хотел кому-то читать? С тех пор, как Камилла была маленькой и свернулась калачиком рядом со мной со своей любимой книгой, настаивая, чтобы я озвучивал всех персонажей.

Аслан смеется, как психопат, которым он и является.

— Боже, Федоров, расслабься. Выпусти свой член из штанов хоть раз. — Он откидывается назад с ухмылкой, уделяя мне все свое внимание. — Ты же холостой. Почему ты никогда не трахаешь одну из этих красивых девушек? Ты же знаешь, что они здесь для этого?

— Я закончил, — говорю я, вставая и вытаскивая свой Глок из кобуры, направляя его прямо на Аслана. Все охранники в комнате выпрямляются, руки движутся к оружию, но один мой взгляд заставляет их замерзнуть. Весь VIP-сектор погружается в мертвую тишину, за исключением стучащего баса с главного зала. — И, кстати, я не холост. Я женат.

Роман медленно выдыхает и бросает на меня суровый взгляд, но я уже устал от этой херни.

Аслан стискивает зубы, но умудряется сохранять спокойный тон.

— Для меня это новость. Кто эта счастливица?

— Ты берешь ракеты или нет? У меня нет времени на эту херню.

Аслан сглатывает. Я не известен как горячий парень, но он определенно довел меня до предела.

— Хорошо, хорошо. Договорились.

— Половина авансом, половина при доставке, — говорит Роман, поднимаясь, чтобы присоединиться ко мне. — Деньги перечисляются в течение двух часов. Приятно снова с тобой работать.

Роман пожимает руку этому мудаку, а я засовываю свой Глок обратно за пояс брюк и направляюсь к двери.

Мы проходим мимо главной сцены, где три женщины занимаются с шестом чем-то, что явно нарушает несколько санитарных норм.

Я чувствую на себе взгляд Романа, когда мы садимся на заднее сиденье бронированного Escalade. Когда я снова смотрю на часы, он, наконец, выходит из себя.

— Какая у тебя, блядь, проблема?

— Как ты думаешь, во сколько четырехлетние дети ложатся спать?

Роман в отчаянии качает головой.

— Ты только что вытащил пистолет во время сделки на пятьдесят миллионов долларов, потому что тебе не терпится вернуться домой и сделать что именно?

— Не знаю, — признаюсь я, пожимая плечами. — Почитать Кину сказку на ночь.

Он выглядит так, будто готов вырвать себе волосы. Или воткнуть мне нож в живот.

— Боже мой, черт возьми. А что же стало с «ребенок не моя ответственность»?

Я скрещиваю руки и смотрю, как мимо окна мелькают огни города.

— Он мне нравится. Он ребенок. И ты читал сообщения Хоуп Чену. Она и Кин были несчастны под крышей Саймона. Он заслуживает лучшего.

Он не только заслуживает лучшего, но я хочу быть лучше для него, для них обоих.

Роман проводит рукой по лицу.

— Ты получил ответ от Максима по этому поводу?

Я отправил Максиму, Роману и Николаю сообщения, которые Динара нашла между Ченом и Хоуп, те, которые показывают, что Хоуп не была добровольным участником Черной Компании и что она не представляет угрозы для наших семей.

Я киваю. Максим все еще в отпуске с Кирой, они отмечают годовщину в Париже, но он ответил мне.

— Он был в ярости. «Ты, блядь, принял дочь нашего врага в наш дом». Это его слова, не мои. Но, по-видимому, сообщения убедили его, что она не агент Черной компании, потому что он хочет с ней встретиться. Мы все приглашены на воскресный обед к ним, когда они вернутся.

Роман смеется, устраиваясь поудобнее в кресле.

— Посмотри на себя, какой ты домашний. Это чертовски мило.

— Заткнись. — Я бросаю на него взгляд. — Но серьезно. Так будет всегда? Ты будешь хотеть быть с ними, а не где-то еще?

— В общем-то, да. — Выражение лица Романа смягчается, и он принимает тот слащавый вид, который у него бывает, когда он говорит о Лизе. — Раньше я думал, что работа — это самое важное. Теперь я половину встреч провожу, гадая, что она делает, достаточно ли она ест и пинается ли ребенок.

— Боже.

— А когда ребенок родится? — Он качает головой. — Даже представить не могу. Наверное, стану одним из тех парней, которые носят с собой фотографии в кошельке.

Я смеюсь и качаю головой, удивляясь, как быстро все изменилось.

— Ты станешь невыносимым.

— Говорит человек, который угрожал застрелить кого-то, потому что тот опоздал ко сну.

Наша машина проезжает через ворота комплекса, и я проверяю телефон. Девять часов.

Наверное, уже слишком поздно, но к черту. Я выхожу из машины, не дожидаясь, пока она полностью остановится, и поднимаюсь по ступенькам по три ступеньки за раз. К тому времени, когда я дохожу до комнаты Кина, на моем лбу появляется легкий блеск пота. Я действую по чистому инстинкту, как человек, чей мир сжался до одной точки. Но мне все равно. Потребность увидеть их перевешивает все остальное.

Я тихо стучу в дверь его комнаты. Через мгновение Хоуп открывает ее, и, увидев меня, сжимает брови. Комната за ее спиной темна, и мне не нужно гадать, почему. Он спит.

Она выходит в коридор и закрывает за собой дверь. На ней штаны для йоги и майка. Волосы собраны в свободный хвост, хотя несколько прядей спадают на лицо. Я не заметил, что она носит очки, но теперь я вижу, что носит, и мне это кажется сексуальным, как у библиотекаря — еще одна фантазия о Хоуп для моего банка эротических образов.

Когда она прочищает горло, я понимаю, что смотрю на нее.

— Кин еще не спит? — спрашиваю я, ослабляя галстук. — Я хотел пожелать ему спокойной ночи.

— Он только что заснул. У него в последнее время проблемы со сном. — Она смотрит на часы и кривится. — Четырехлетние дети обычно ложатся спать намного раньше.

— Да, я так и думал. — Я провожу рукой по волосам, чувствуя себя идиотом. — Дела затянулись дольше, чем ожидалось.

— Я еще не сплю, — объявляет Кин из комнаты.

Хоуп подносит руки к лицу и качает головой.

— Боже, помоги мне, — стонет она.

— Павел может почитать мне книжку? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Я дарю ей свою самую очаровательную улыбку.

— Одну книжку. Что скажешь?

Она закатывает глаза, но на ее гладких губах появляется улыбка. Губы, которые я мечтаю снова попробовать.

— Он устроит бунт, если я откажу.

Хоуп открывает дверь, и я следую за ней в темную комнату. Кин сидит в своей маленькой кроватке, сжимая в руках потрепанный экземпляр какой-то детской книжки.

— Павел! — Его лицо озаряется, и одно только его выражение бьет меня прямо в грудь.

— Что у тебя там, дружок?

— «Спокойной ночи, луна!» — Он поднимает книгу, чтобы я мог ее увидеть. — Это моя любимая.

Я устраиваюсь на одной стороне кровати, а Хоуп занимает другую, Кин между нами. Матрас прогибается под моим весом, и мое колено касается ее колена. Даже этот невинный контакт пронзает меня осознанием ее присутствия.

— Хорошо, приступим. — Я эффектно прочищаю горло. — В большой зеленой комнате был...

Пока я читаю, я встречаюсь взглядом с Хоуп над головой Кина, и она улыбается мне.

Прочитав несколько страниц, я делаю паузу и смотрю на Кина.

— Подожди, мы действительно говорим «спокойной ночи» всему, что находится в этой комнате?

Он кивает, хихикая.

Я продолжаю читать, но когда дохожу до «спокойной ночи, каша», полностью останавливаюсь.

— Каша? Кто, черт возьми... Кто говорит «спокойной ночи» каше?» — Я смотрю на Хоуп, затем снова на Кина. — А их щетка? Какая щетка нуждается в сказке на ночь?

— Не смотри на меня, — говорит Хоуп, поднимая обе руки. — Это странно, но детям нравится.

Я смотрю на Кина и прищуриваю глаза.

— Эта старушка, шепчущая «тише», вызывает большие подозрения. Что она вообще делает в его комнате?

— Она ведет себя подозрительно, — шепчет Кин.

— Именно, — отмечаю я. — Если бы какая-то старушка шептала в моей комнате, я бы очень забеспокоился.

К последней странице Кин уснул, его глаза закрылись, и он проиграл борьбу с сонливостью. Хоуп наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб, и потянулась, чтобы выключить прикроватную лампу, но кроме этого ни один из нас не шевелился, не желая разбудить его после того, как он заснул.

В комнате воцарилась тишина, и единственным звуком между нами было дыхание Кина.

В слабом свете, проникающем из коридора, я могу разглядеть выражение лица Хоуп, открытое и беззащитное.

— Спасибо, — шепчет она.

Я склоняю голову, наслаждаясь тишиной. Наслаждаясь тем, что я здесь, с ними обоими. Это должно было бы казаться странным, но вместо этого я чувствую, что все… правильно. Мои плечи опускаются на несколько сантиметров, и броня, которую я ношу все время, растворяется.

Я протягиваю руку через небольшое пространство между нами, большим пальцем касаясь ее щеки. Независимо от того, хочет она этого или нет, она наклоняется к моему прикосновению, и я обнимаю ее лицо ладонью.

— Ты хорошая мать, angel moy. Ему повезло, что у него есть ты.

Что-то меняется в ее выражении лица. Ее красивое лицо смягчается, становится уязвимым, и на несколько мгновений ее ресницы касаются кожи, и она позволяет себе расслабиться в моих объятиях.

Но это длится недолго. Она открывает глаза и, кажется, осознает, что позволила себе поддаться моему прикосновению. Она отстраняется, ее челюсть напрягается с той упрямой улыбкой, которую я начинаю узнавать.

— Тебе лучше уйти, — шепчет она.

— Чего ты так боишься, Хоуп?

Она моргает, глядя на меня, затем отводит взгляд.

— Всего.

Это одно слово несет в себе весь ее мир.

Я понимаю этот страх, потому что жил с ним всю свою жизнь. Страх впустить кого-то в свою жизнь, только чтобы потом потерять, страх так сильно заботиться о ком-то, что это становится оружием, которое другие могут использовать против тебя.

Она борется с собой, борется с притяжением между нами, потому что признать это означает признать, что она, возможно, хочет остаться. И я уверен, что это пугает ее больше всего на свете.

Я мог бы давить на нее и постепенно разрушать ее стены, пока ей не останется места, где можно спрятаться. Я привык добиваться своего силой, но с Хоуп я хочу, чтобы она пришла ко мне по своей воле.

Я осторожно встаю с кровати, чтобы не потревожить Кина. Выпрямляясь, я на мгновение провожу рукой по его маленькому плечу.

У двери я останавливаюсь, не оборачиваясь.

— Я терпеливый человек, когда дело касается важных вещей.

Хоуп

Ночной воздух прохладен на коже, когда я устраиваюсь в шезлонге на террасе, а дым сигареты поднимается вверх, к разбросанным по небу звездам. Здесь тихо, слышен только шелест листьев на ветру.

В тот момент, когда Павел коснулся моей щеки большим пальцем и сказал, что я хорошая мать, что-то внутри меня разбилось. Его слова пронзили все мои защитные барьеры, заставив мое горло сжаться.

Никто никогда не говорил мне, что я хорошо справляюсь с ролью родителя. Не то чтобы я ждала комплиментов; улыбка Кина — это все, что мне нужно. Но иногда меня одолевают сомнения, особенно потому, что я не дала ему нормального детства. У него никогда не было друзей, дней рождения с другими детьми или чего-либо из того, что обычно есть у детей.

Я делаю еще одну затяжку сигареты, которую выпросила у охранника, и пытаюсь разобраться в беспорядочных мыслях в своей голове. Павел поспешил домой, чтобы пожелать Кину спокойной ночи и прочитать ему сказку на ночь. Этот жест поражает меня сильнее, чем любые его сексуальные обещания, потому что показывает мне мужчину, в которого я могла бы влюбиться — того, кто видит в нас нечто большее, чем просто средство давления.

Если я не буду осторожна, я могу полностью потерять себя.

Вот почему я не откажусь от попытки сбежать. Речь идет о том, чтобы дать Кину шанс на настоящее детство. Где-то далеко от организованной преступности, где он сможет ходить в школу, заниматься спортом и устраивать ночевки у друзей, а я не буду постоянно гадать, не настигнет ли нас сегодня наше прошлое.

— Я не знал, что ты куришь.

Голос Павла заставляет меня чуть не вскочить. Я быстро поворачиваюсь, немного удивленная, увидев его здесь, но, как ни странно, не разочарованная.

Я прищуриваю глаза.

— Ты следишь за мной?

Он поднимает стакан с янтарной жидкостью.

— Я бы сказал, что это ты следишь за мной. Я часто прихожу сюда, чтобы выпить перед сном.

Он опускается на кресло рядом со мной. В тусклом свете невозможно не заглядываться на него. Он полностью снял галстук, и тот свободно висит на его шее. Даже растрепанный после долгих рабочих дней, он выглядит потрясающе. Его волосы зачесаны назад, а лицо смягчают легкие морщинки вокруг глаз.

— Я на самом деле не курю. Украла одну сигарету у охранника. — Я делаю еще одну затяжку, позволяя ей успокоить мои нервы. — Это напоминает мне о моем году в Кембридже. Я курила тайком, когда готовилась к экзаменам или после нескольких бокалов.

Он смотрит на меня своими интенсивными серыми глазами.

— Скучаешь по тем дням?

Я сжимаю губы в раздумье.

— Это было самое близкое время к нормальной жизни, что я когда-либо испытывала. В интернате все были напряженными богатыми детьми, которые ужасно относились друг к другу, но в университете все было по-другому. Там было больше разнообразия, больше людей, которые действительно заботились об учебе. Конечно, я даже не закончила год, прежде чем мне пришлось уйти в подполье. После этого я не могла ни с кем поддерживать связь.

Павел задумчиво смотрит на меня.

— Ты сможешь связаться с ними, когда мы найдем Саймона и все это дерьмо останется позади.

Мы. Он использует это слово так непринужденно. Как будто он уже решил, что наше будущее связано.

— Что ты имеешь в виду? — Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Старые друзья, однокурсники, кто угодно. Разве нет никого, с кем ты хотела бы восстановить связь?

— Может быть, с несколькими людьми, но было трудно сблизиться с кем-либо, когда я не могла рассказать им правду. Например: «Эй, мой отец руководит крупнейшим преступным синдикатом в Гонконге, а я скрываюсь в Англии, чтобы его враги не убили меня». — Я затушила сигарету в ближайшей пепельнице. — Легче держать всех на расстоянии, чем постоянно лгать о своей жизни.

У меня было несколько друзей, но только один, Дэниел Росс, знал мою настоящую биографию. Мы познакомились в первый семестр университета. Он был на несколько лет старше меня и был ассистентом преподавателя на моих курсах по международным отношениям. Однажды, выпив слишком много пива, он рассказал мне о том, что его семья занимается отмыванием денег для белых воротничков. Тогда я рассказала ему все о том, кем на самом деле был мой отец и почему меня отправили в Англию.

Дэниел понимал, что значит хранить семейные секреты, любить человека, несмотря на его выбор. Сейчас он живет в Канаде, работает адвокатом и имеет собственную семью. Мы давно не общались, но он по-прежнему остается одним из немногих людей, которым я действительно доверяю.

— А как же та ирландская барменша, с которой ты работала в Лондоне?

— Хлоя, — говорю я с легкой улыбкой. Она была моей спасительной соломинкой, когда я была в Лондоне, одной из немногих людей, которые действительно заботились обо мне, которые были неравнодушны. — Она знала Лили. Никогда не знала Хоуп.

— Но она могла бы, — указывает он. — В моем мире всегда будет опасность, но это не должно мешать тебе жить. Если ты хочешь восстановить связи со старыми друзьями, закончить университет или сделать что-то еще, я найду способ, чтобы это осуществилось.

Я не знаю, что на это ответить. Слова странно застревают в горле. Я никак не могу понять этого человека. Каждый раз, когда я думаю, что поняла, он удивляет меня.

— Я даже не знаю, чего я хочу, — признаюсь я.

Павел делает глоток и откидывается на спинку кресла, не отрывая от меня взгляда.

— Когда мы были в Лондоне, ты сказала мне, что однажды хочешь написать книгу. Теперь тебе ничто не мешает.

Я затушила сигарету.

— Ты это помнишь?

— Я помню все, что произошло той ночью. — Я тоже, но боюсь ему об этом говорить. — Какую книгу ты имеешь в виду?

Я играю кончиком своего хвостика. Я так давно об этом не думала.

— Я всегда думала, что было бы круто написать книгу о бунтарках в истории, о тех, о которых никто не говорит. Например, о Чин Ши, королеве пиратов, которая фактически управляла Южно-Китайским морем в 1800-х годах. Всегда помнят только мужчин, но есть и женщины, которые совершали безумные, дерзкие поступки.

Когда я смотрю на Павла, он смотрит на меня, подняв брови, как бы спрашивая:

— Что тебя останавливает?

— Может быть, когда-нибудь, — говорю я неопределенно. Потому что, если все пойдет хорошо, я скоро буду в безопасности в Новой Зеландии.

Павел откидывается назад, подперев голову руками.

— Прости, что меня не было последние несколько дней.

Извинение застает меня врасплох.

— Ты не должен мне объяснений. Но Кин спрашивал о тебе раньше.

В его выражении лица мелькнуло теплое чувство.

— Да? Что он сказал?

— Хотел знать, вернешься ли ты завтра на завтрак. Думаю, ты завоевал его симпатию своими блинами.

— У Кина хороший вкус. Может, завтра попробую приготовить их снова.

— Не уверена, что Ярик оправился от того, что увидел кухню в таком состоянии.

— Он переживет. Все время говорит мне, что я должен научиться нескольким домашним навыкам.

— Серьезно? У тебя же есть полный штат, который обо всем заботится.

Он улыбается мне той великолепной полуулыбкой, которая, клянусь, заставила меня влюбиться в него в Лондоне. Она до сих пор опасно влияет на мой пульс.

— По словам Ярика, настоящий мужчина умеет готовить и стирать.

Я фыркаю.

— Я и не знала, что он такой прогрессивный.

— Прогрессивный? Не знаю. Он верит в то, что человек должен быть разносторонним.

Его теплые глаза останавливаются на мне, и я краснею. Учитывая все, что произошло между нами, я не понимаю, как я все еще могу стесняться его. Но почему-то, когда мы одни и не ссоримся, я чувствую себя почти нервно.

Воздух между нами вдруг становится электрическим, и я понимаю, что ни один из нас не двигался и не произносил ни слова в течение нескольких минут. Мы просто... смотрим друг на друга.

Воспоминания о шкафу проносятся в моей голове.

Правда в том, что этот момент был в центре внимания и повторялся в моей голове в течение нескольких дней. Потому что в этом мужчине нет ничего, что можно было бы забыть. Меньше всего — оргазмы, которые он мне подарил.

Но есть одна деталь, о которой я не могу перестать думать.

— Не могу поверить, что ты видел мою коллекцию любовных романов, — внезапно говорю я.

— Это то, на чем ты сосредоточилась? — он смеется. — А не то, что я наблюдал за тобой в душе?

Мое лицо становится горячим. То, что он наблюдал за мной в душе, одновременно и оскорбительно, и возбуждающе, но книги кажутся чем-то более личным. Как будто он увидел мою тайную часть.

Я пролистала те бумажные книги из магазина подержанных книг. Пять книг за три фунта, и я проглотила их все, отчаянно жаждущая счастливых концов и пикантных сцен, когда в реальности это казалось невозможным.

— Они были моим единственным спасением, — признаюсь я, удивляя себя своей честностью. — И единственным романтическим моментом в моей жизни в то время.

— Почему ты переспала со мной той ночью?

Я не знаю, как ответить на этот вопрос; что бы я ни сказала, это будет слишком откровенно. Например, что наша связь была чистым огнем или что он заставил меня почувствовать, что я важна.

— Я впустила Лукаса, а не тебя, — говорю я, надеясь закончить разговор. Я прочищаю горло. — Ты, наверное, устал после недельного отсутствия.

В его глазах мелькнула жаркая искра.

— Я не хочу ложиться спать, — говорит он, — но я мог бы передумать, если ты присоединишься ко мне. — Он наклоняется ближе, понижая голос. — Если я правильно помню, я дал тебе неделю, чтобы спать в комнате Кина вместе с ним... Твое время истекло, angel moy. Пора спать со своим мужем.

Боже, как это заманчиво. Чертовски соблазнительно. Но ему и так невозможно сопротивляться, а мысль о том, что я проснусь в его объятиях, опаснее всего, что может быть за пределами этих стен.

— Я... я не могу. Кина все еще мучают кошмары.

Это неправда. Но это единственная защита, которая у меня есть.

Павел встает, и, не давая мне времени на реакцию, опускается на колени рядом с моим шезлонгом, обхватывая меня руками за бедра и не давая мне возможности уйти. В таком положении его лицо оказывается на одном уровне с моим, достаточно близко, чтобы я могла разглядеть серебристые искорки в его глазах.

Его рука поднимается, чтобы обхватить мою шею, большой палец гладит мою пульсирующую вену.

— У тебя учащенный пульс, — шепчет он. — И ты смотришь на меня так, как будто хочешь, чтобы я лизнул твою киску.

Потому что я этого хочу.

Он наклоняется ближе, его губы едва касаются моей челюсти.

— Я мог бы сейчас просунуть руку между твоих бедер и обнаружить, что ты влажная для меня, не так ли?

Мое дыхание становится поверхностным, и я хватаюсь за подлокотники шезлонга, чтобы не повернуться и не притянуть его к себе.

Одна из его рук скользит вниз и ложится на мое плечо, большой палец поглаживает чувствительное место, где шея соединяется с ключицей.

— Твое тело тоже помнит. Посмотри, как ты реагируешь на один только мой голос.

Он прав. Мои соски напряженно прижимаются к рубашке, и между бедрами нарастает знакомая боль, которая не имеет ничего общего с теплым ночным воздухом.

— Павел, — шепчу я, но не знаю, является ли это предупреждением или приглашением.

Его свободная рука скользит по моему боку, кончики пальцев оставляют след огня даже через ткань моей ночной рубашки. Дойдя до подола, он останавливается, большим пальцем поглаживая полоску обнаженной кожи на моем бедре.

Возьми себя в руки, Хоуп. Ты не можешь позволить этому повториться.

Мне требуется вся моя сила воли, чтобы оттолкнуться от его груди. Когда он отстраняется, я спускаюсь с шезлонга, увеличивая расстояние между нами.

— Мне нужно идти.

Его тихое хихиканье следует за мной, когда я бегу к двери.

— Спокойной ночи, Хоуп, — кричит он мне вслед, голос его хриплый от сдержанности.

Когда я добираюсь до нашей спальни, я закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней, кровь стучит в ушах.

Я смотрю на Кина, мирно спящего, и у меня сжимается сердце. Я знаю, что он счастлив здесь, но я также знаю, что он был бы счастлив и где-то еще. Я в этом уверена.

Я беру планшет с тумбочки. С момента моего последнего сообщения от Чена не было никаких новостей. Прошло уже несколько дней, и это молчание меня нервирует. Он слишком долго не отвечает.

Я снова захожу на наш защищенный сайт для обмена сообщениями и с облегчением выдыхаю, увидев ожидающее меня сообщение.

Хоуп, я рад, что ты и Кин в безопасности. Хотел бы я сообщить только хорошие новости, но это не так. Банк наконец-то разблокировал твои средства. Проблема в том, что, по-моему, твой счет находится под наблюдением государственных органов. Не хочу тебя беспокоить, но начато международное расследование деятельности сети твоего отца по отмыванию денег.

Цифровые переводы сейчас слишком рискованны. Единственный безопасный вариант — физическая передача.

Самый чистый способ — конвертировать средства в зашифрованные аппаратные кошельки. Это безопасные устройства, в которых хранятся цифровые ключи для доступа к деньгам. Я сам привезу их в Москву, чтобы они безопасно попали в твои руки. Можешь организовать встречу где-нибудь?

Я знаю, что это будет нелегко, но это единственный способ. — Ч

Когда я дочитала, у меня задрожали руки.

Это серьезно. Банк наконец-то разблокировал средства из моего траста. Но правительственное расследование не совсем законных действий моего отца спустя столько лет после его смерти? Честно говоря, я не могу понять, зачем.

Тем не менее, у меня есть более насущные проблемы. Например, как убедить Павла выпустить меня из этого комплекса. Даже если бы я смогла, его охрана будет следить за каждым моим шагом.

Я тронута тем, что Чен настолько заботится обо мне, что готов встретиться со мной лично, но я не буду рисковать его жизнью, как и своей собственной. Я не буду действовать, пока не разработаю надежный план. И часть этого плана должна заключаться в том, чтобы выяснить, как снять двести миллионов долларов с аппаратного кошелька. Я даже не знаю, как это работает, не говоря уже о том, как я могу конвертировать их в наличные.

Тем не менее, это не первый раз, когда я попадаю в безвыходную ситуацию, и я всегда находила выход. Но мне нужно время, чтобы все обдумать и завоевать доверие Павла. Только так он даст мне немного больше свободы, чтобы я могла покинуть территорию комплекса.

Я делаю вдох и набираю ответ.

Дядя. Спасибо. Твое предложение встретиться со мной лично очень щедро, но рискованно для нас обоих. Мне нужно время, чтобы придумать, как безопасно организовать встречу. Я свяжусь с тобой, когда у меня будет план.

Ты, наверное, очень переживаешь, но, пожалуйста, поверь мне, когда я говорю, что с нами все в порядке. Это может прозвучать странно, но я здесь не в опасности, и с нами хорошо обращаются. Можешь немного успокоиться, зная, что Павел Федоров не такой монстр, каким ты его себе представляешь. — Х

Отправив сообщение, я уставилась на то, что написала. Неужели я действительно защищала Павла перед Ченом? Я хотела успокоить его, но то, что я сказала, правда. Кем бы ни был Павел — убийцей, преступником, врагом — я не верю, что он причинил бы нам вред.

Я выключаю планшет, подхожу к кровати Кина, нежно целую его в лоб и глажу по волосам. Когда я выпрямляюсь, меня накрывает волна усталости. Вероятно, это стресс или, может быть, смена обстановки, но не помогает и то, что я уже больше недели не принимаю лекарства для щитовидной железы.

Мне нужно как можно скорее обратиться к врачу — я уже давно должна была договориться об этом с Павлом. Я знаю, что веду себя неразумно, но Саймон всегда использовал мое заболевание как оружие, чтобы контролировать меня. Он разрешал мне ходить к врачам и посещать приемы только в том случае, если я следовала его правилам.

Хотя Павел оказался совсем не таким, как он, я все равно защищаю себя единственным известным мне способом: скрывая правду, скрывая части себя. Старые привычки, глубоко укоренившиеся из-за страха.

Но я не знаю, как долго я смогу так продолжать, потому что он разрушает мою защиту, одним прикосновением, одним взглядом, одним нежным словом за раз.

Павел

Тяжелая груша получает еще один жестокий удар, пока я выполняю свою утреннюю программу из бокса, джиу-джитсу и старой доброй гимнастики. Я пришел сюда очень рано, надеясь закончить вовремя, чтобы приготовить Кину завтрак.

Я еще не прошел и половину тренировки, когда Динара врывается в дверь спортзала.

— Не хочу прерывать твою утреннюю тренировку, но тебе нужно это услышать, — говорит она, держа в руке планшет.

Я ловил мешок в середине движения и повернулся, чтобы увидеть ее стоящую в дверном проеме с выражением лица, которое говорило мне, что мой день только что стал намного сложнее.

— В чем дело? — спрашиваю я, беря полотенце с вешалки для оборудования.

Она опускается на скамью для жима, скрестив ноги в ботинках. Судя по тому, как она одета, похоже, она не спала всю ночь.

— Чен связался с Хоуп прошлой ночью.

Мои плечи напрягаются.

— Что он сказал?

— Кучу ерунды, — говорит она, закатывая глаза. — Он утверждает, что банк наконец-то разблокировал ее трастовый фонд. Здорово. Но теперь появилась новая проблема. Он говорит ей, что правительство заморозило активы Лая Кинга, поэтому им нужно быть осторожными. Эта часть правда, благодаря тебе, но ее трастовый фонд оформлен на ее имя, поэтому власти не могут к нему прикоснуться. — Она проводит пальцами по планшету. — А вот что действительно подозрительно: он настаивает на личной встрече. Говорит, что самое безопасное — это конвертировать ее наследство в аппаратные кошельки, которые он лично ей передаст.

— Только через мой труп. Я ни за что не позволю ей выйти из комплекса без меня. — Я начинаю ходить по комнате, как запертое в клетке животное. — И что, черт возьми, такое аппаратный кошелек?

— Зашифрованное USB-устройство, на котором хранятся ключи от цифровой валюты. По сути, тот, кто владеет физическим устройством, имеет доступ к деньгам.

Я делаю большой глоток из бутылки с водой.

— Удобная история. Как Хоуп отреагировала?

— Осторожно. Она сказала ему, что ценит предложение, но ей нужно время, чтобы придумать безопасный способ встречи.

— Она же не может всерьез рассматривать возможность встречи с ним. Ей не нужны деньги. У меня их более чем достаточно.

Динара бросает на меня сухой взгляд.

— Она заслуживает эти деньги. Они ее, и это ее единственная реальная сила в этом мире. — Она наклоняет голову набок. — Ты мог бы сказать ей правду, показать ей, что мы нашли. Это не неопровержимое доказательство, но это уже что-то.

Мои руки сжимаются в кулаки.

— Она доверяет Чену больше, чем мне. И как, по-твоему, она отреагирует, когда узнает, что мы дали ей планшет, чтобы шпионить за ней? — Я тяжело выдыхаю. — Пока у меня нет веских доказательств того, что Чен работает с Саймоном, рассказать ей только усложнит ситуацию. — Я поворачиваю плечами, пытаясь снять напряжение, которое там накапливается. — Что ты думаешь об этой истории с аппаратным кошельком?

Динара хмурится.

— Технически это возможно, но на это уйдут недели и потребуется непосредственное участие Хоуп в банке. — Она качает головой. — Все это звучит как идеальный повод, чтобы сблизиться с ней.

— Я так и подумал. — Я бью кулаком по тяжелой груше, чтобы выпустить пар. Потому что единственная причина, по которой Чен настаивает на личной встрече с Хоуп, — это чтобы доставить ее прямо к Саймону.

Я провожу пальцами по влажным от пота волосам.

— Нам нужны доказательства, что Чен и Саймон сотрудничают. Помни, Чен никогда не участвовал в операциях компании. Он был только адвокатом Лая Кинга. Если он вдруг начал сотрудничать с Саймоном, на то должна быть причина.

— И эта причина обычно сводится к одному. Я прослежу путь денег. Если Саймон настолько отчаянно хочет получить наследство Хоуп, что организовал все это, то деньги переходят из рук в руки, а деньги оставляют следы.

Динара встает, и я уже вижу, как ее мозг работает в усиленном режиме, проходя все возможные стратегии. Она не приемлет тупиков, что только заставляет ее копать еще усерднее.

Не дойдя до двери, она поворачивается ко мне, положив руку на бедро.

— Кстати, тебе может быть интересно узнать, что Хоуп заверила Чена, что она здесь в безопасности и что ты, цитирую, «не монстр», конец цитаты. Думаю, твоя жена начинает к тебе теплеть.

Мои губы искривляются в улыбке.

— Я восприму это как прогресс.

— О, и еще, Павел? — Я делаю паузу и жду, пока она продолжит. Она, кажется, колеблется, прежде чем сказать: — Я наконец-то раздобыла информацию об отцовстве Кина, о которой ты меня просил. Я пришлю ее по электронной почте.

У меня сжимается горло. Я почти забыл, что просил ее это проверить. Официально это было сделано для того, чтобы биологический отец Кина не появился и не создал проблем в будущем. Но это была не единственная причина.

Я стараюсь сохранять невозмутимое выражение лица.

— Спасибо.

Через полчаса я сижу в своем офисе перед компьютером, когда в моем почтовом ящике появляется письмо от Динары. Мой взгляд привлекает тема письма: «Свидетельство о рождении Кина».

Когда я впервые обратился с этой просьбой, я хотел быть уверенным в отцовстве Кина. Его возраст означал, что он был зачат примерно в то же время, что и наша ночь в Лондоне, и когда я спросил Хоуп об отце, она ответила уклончиво, только настаивая, что он не мой. Часть меня была напугана этой возможностью. Что, черт возьми, я буду делать, если он мой ребенок?

Но теперь что-то изменилось. Мне все равно, родственник ли мне Кин по крови или нет. Я хочу быть тем, кто учит его боксу, кто приходит на его школьные мероприятия. Кто просыпается рано, чтобы приготовить ему блинчики и поиграть с ним в саду.

Я на мгновение задерживаюсь над электронным письмом, а затем открываю его.

На экране появляется отсканированное свидетельство о рождении, и я прокручиваю его вниз до имени отца: Дэниел Росс.

Меня охватывает неожиданное разочарование. Возможно, часть меня хотела увидеть здесь имя Лукаса Виклунда.

Я не знаю, был ли этот ублюдок Росс до меня или после. Я знаю только, что мысль о Хоуп под другим мужчиной, кричащей его имя так же, как она кричала мое, заставляет меня захотеть найти этого ублюдка и выпотрошить его.

Записки Динары заполняют тело письма, а также то, что похоже на профессиональную фотографию. Я прокручиваю вниз, чтобы изучить детали, прежде чем нажать на фотографию Росса. Изображение, заполняющее мой экран, — это мужчина с каштановыми волосами, карими глазами, очень аккуратный, ростом около 175 сантиметров, согласно ее информации. Он выглядит как любой другой никому не известный человек в костюме, которого можно встретить в любой юридической фирме.

Он родом из Великобритании и поселился в Канаде. Корпоративный юрист в Торонто, женат, двое детей. У его фирмы есть офис в Лондоне, который он часто посещает.

Учитывая, что Хоуп не была готова к серьезным отношениям, а Росс был женат, я предполагаю, что у них был роман на одну ночь. Он получил то, что хотел, а потом исчез, вернувшись к своей комфортной жизни в пригороде.

Даже если Росс знает о Кине — в чем я сомневаюсь — он, вероятно, боится, что его жена об этом узнает. Он никогда не станет для нас проблемой.

Мое облегчение омрачено мрачным удовлетворением от того, что этот Дэниел Росс никогда не узнает, что он упустил. Он никогда не увидит первый день Кина в школе, никогда не научит его драться, никогда не заслужит того героического почитания, которое я вижу в этих голубых глазах — глазах, совсем не похожих на карие глаза Росса.

Глазах, которые напоминают мне глаза Камиллы. Но, может быть, это только мое воображение.

В тот момент, когда Кин останавливается как вкопанный, уставившись на огромный скелет тиранозавра, возвышающийся в центральном зале Музея естественной истории, я понимаю, что принял правильное решение.

Его рот открывается от удивления, когда он рассматривает высокую копию, чей массивный череп наклонен вниз, как будто он осматривает крошечных людей внизу.

— Вау, — выдыхает он. Его голова поворачивается от одной экспозиции к другой, как будто он не может решить, на что смотреть в первую очередь, и тянет мать за руку.

— Да, это действительно вау, — вторит Хоуп, не в силах сдержать улыбку. Когда ее глаза встречаются с моими, я чувствую прилив удовлетворения.

После утренних откровений об отцовстве Чена и Кина я решил прогулять работу и сосредоточиться на том, что мне действительно не пофигу. А именно — провести время с двумя людьми, которые стали для меня важнее, чем я мог себе представить.

Весь главный зал принадлежит нам. Здесь нет школьных групп, туристов, отвлекающих факторов. Только мы трое и шестьдесят шесть миллионов лет доисторической истории. Лучшие деньги, которые я потратил за весь год, особенно когда я вижу выражение лица Кина. И Хоуп тоже, потому что она выглядит счастливой до безумия, видя своего сына в своей стихии.

Кин бежит ко мне и практически бросается мне в объятия. Это первый раз, когда он так тянется ко мне, и от этого мое сердце почти взрывается.

— Это настоящие кости динозавров! — восклицает он.

— Некоторые из них, — объясняю я, — а некоторые — копии. — Я подхожу к одной из главных экспозиций и читаю вслух табличку. — Этой миллионы лет. Можешь в это поверить?

— Это даже старше, чем Павел, — говорит Хоуп с игривой улыбкой.

— Эй, сорок три года — это молодо, — отвечаю я.

Она улыбается.

— Молодо по сравнению с динозаврами.

Видя ее такой расслабленной и игривой, я хочу запечатлеть этот момент, чтобы сохранить ее такой навсегда.

Я бросаю на нее озорной взгляд.

— Осторожно. Возможно, позже я покажу тебе, на что способен старик.

То, как она краснеет, заставляет меня захотеть затащить ее в ближайший туалет и выполнить свое обещание.

— Давай, давай! — Кин пробирается вниз, хватает нас обоих за руки и тянет к экспозиции трицератопсов, не замечая напряжения между его мамой и мной. — Павел, а какой размер был у их мозгов? Наверное, очень большой.

Я начинаю объяснять, что динозавры на самом деле были недооцененными гениями, и Кин хихикает, как будто я рассказал ему лучшую шутку в мире.

Когда я смотрю на Хоуп, она тоже улыбается, ее бдительность ослабевает, и все остальное исчезает, кроме ощущения, насколько правильно, что мы трое вместе.

Такая жизнь могла бы быть у нас, если бы она позволила.

Наш гид появляется из-за угла. Доктор Попова — профессор палеонтологии, ей за тридцать, у нее добрые глаза за очками в металлической оправе. Я специально попросил, чтобы она нас сопровождала, потому что она специализируется на работе с детьми.

— Кин, Хоуп, познакомьтесь с доктором Поповой. Сегодня она будет нашим личным экспертом по динозаврам, — говорю я, представляя их друг другу. — Теперь вы можете задавать ей все свои вопросы по палеонтологии.

— Зовите меня Роксана. — Она наклоняется к Кину и пожимает ему руку. — Тебе интересны динозавры? — спрашивает она на аккуратном английском.

Кин кивает, на мгновение застенчиво сжимая руку Хоуп, пока его взгляд не задерживается на чем-то вдали.

— Это раптор?! — Кин указывает на меньший скелет в стеклянной витрине, практически прыгая от радости.

— Да, — отвечает доктор Попова, воодушевленная энтузиазмом Кина. — Хочешь посмотреть поближе?

Забыв о своей застенчивости, Кин берет профессора за руку, и она ведет его к витрине.

Я чертовски рад, что сегодня впервые остался наедине с Хоуп.

На ней мягкая кремовая майка, облегающая ее формы, и темные джинсы, которые делают ее похожей на воплощение греха. Динара занималась всеми покупками Хоуп, и я чертовски впечатлен. Может быть, даже повышу ей зарплату, хотя я и так плачу ей очень хорошо.

Несмотря на то, что Хоуп почти не накрашена, ее кожа сияет, а волосы, достигающие середины спины, прямыми прядями ниспадают на плечи, и мне хочется обхватить их кулаком, пока она крепко держится за изголовье кровати.

Она слегка толкает меня локтем.

— Как тебе удалось арендовать весь музей на целый день?

Я пожимаю плечами, как будто это ничто, хотя на самом деле я попросил трех городских чиновников об одолжении и сделал пожертвование, которое покроет расходы на образовательные программы для их детей на следующие пять лет.

— Я знаю людей, которые ценят щедрые пожертвования на образовательные цели.

Глаза Хоуп слегка расширяются.

— Ты сумасшедший. Тебе не нужно было этого делать.

— Я не был обязан. Я хотел этого. — После моего разговора с Динарой сегодня утром я хотел сделать для них что-то хорошее, что-то, не имеющее отношения к защите или стратегии. Просто сделать Хоуп и Кина счастливыми. — И так безопаснее. Моя охрана может держаться на расстоянии, а не кружить вокруг нас. К тому же... — Я смотрю на Кина, который полностью поглощен тем, что ему объясняет профессор. — Это позволяет мне сосредоточиться на вас двоих, а не тратить время на беспокойство о чем-то еще.

В выражении лица Хоуп мелькнуло что-то теплое, но оно быстро исчезло. Ее лицо померкло, как будто по нему прошла тень, и она отвернулась от меня и посмотрела на Кина.

— Что такое? — спрашиваю я, заметив, как напряглись ее плечи.

Она машет рукой перед лицом.

— Ничего.

Я беру ее за руку и тяну за массивный дисплей с брахиозавром, где мы скрываемся от посторонних глаз.

— Не говори мне, что это ничего. — Я прижимаю ее к стене, окружая своим телом. — Что тебя беспокоит?

Она делает дрожащий вдох, избегая моего взгляда.

— Я поняла, что никто никогда не делал ничего хорошего для Кина без какой-либо причины, кроме как увидеть его улыбку.

Я обхватываю ее лицо руками, заставляя ее посмотреть на меня. Когда я это делаю, она, кажется, стесняется.

— Забудь, я веду себя глупо. Наверное, предменструальный синдром.

— Херня. — Я опускаю голову, прижимая свой лоб к ее лбу. — Ты так же хорошо, как и я, знаешь, что не стоит слишком много ожидать от других, чтобы они заботились о твоем сыне. Он этого стоит. Ты этого стоишь. Смотреть, как Кин сияет, — это самое лучшее. Я не чувствовал такого с тех пор, как...

Камилла.

Но я этого не говорю. Не могу.

— Уже давно.

Она смотрит на меня так же пристально, как я на нее.

Ее нежная рука прижимается к моей груди.

— Спасибо. За то, что ты добр к нему.

В моих венах разгорается защитный огонь. Никто больше не заставит ее чувствовать себя такой одинокой.

— Тебе не нужно меня благодарить. Я твой муж.

На этот раз она не сопротивляется. Вместо этого я глажу ее нежное место пульса, чувствуя, как оно бьется под моим большим пальцем, лежащим на ее горле.

— Мне очень нужно поцеловать тебя, — шепчу я, и, не давая ей снова воздвигнуть свои стены, я захватываю ее губы.

Она сдерживается на мгновение, но затем ее защита рушится, и она отвечает на мой поцелуй с отчаянной страстью, открывая рот под моим, как будто она так же жаждет этого, как и я.

Я поглощаю ее ответ, мой язык скользит глубоко, чтобы попробовать каждый сантиметр ее. Она пахнет мятой и запретной сладостью, и когда она издает этот беспомощный звук, который проникает прямо в мой член, ее пальцы запутываются в моих волосах, притягивая меня ближе.

Я стону, прижавшись к ее губам, мое самообладание уже на исходе.

— Павел, — шепчет она мне в губы, и то, как она произносит мое имя, заставляет меня закружиться голова.

Я задыхаюсь, заставляя себя отстраниться.

— Я знаю, я знаю. Нам нужно остановиться.

— Нам нужно, — соглашается она, но ее руки все еще в моих волосах, а взгляд опускается на мои губы.

Я еще раз нежно целую ее в губы, затем отступаю, давая нам обоим возможность вздохнуть.

Когда мы выходим из нашего укрытия, Кин все еще исследует другую сторону комнаты с доктором Поповой, оставляя Хоуп и меня наедине еще на некоторое время.

Ее губы розовые и слегка опухшие, и когда моя рука касается ее руки, она вздрагивает. Но я замечаю еще кое-что. Некую тяжесть в ее веках. Она выглядит уставшей.

— Ты хорошо спишь? — спрашиваю я, наклоняя голову набок.

Она, кажется, думает над ответом, прежде чем ответить.

— Да, но у меня есть одно...

Не успевает она закончить, как Кин врывается между нами, как маленький торнадо, хватая нас обоих за руки.

— Мама, ты и Павел должны посмотреть на стегозавра! Его мозг размером с арахис.

— Размером с грецкий орех, — с улыбкой поправляет профессор. — Все равно очень маленький. И все равно удивительно, что этот вид выжил миллионы лет.

Я смотрю на Хоуп. Она собиралась мне что-то сказать — что-то, что, как я чувствую, было важно.

— Что ты хотела сказать? — спрашиваю я, пока Кин тянет нас к следующей витрине.

Она качает головой.

— Давай поговорим об этом позже.

Я киваю, но не могу не заметить уязвимость в ее выражении лица, особенно когда она смотрит на меня с Кином. В ее взгляде есть какая-то тяжесть, которую я не понимаю, как будто она видит что-то прекрасное и трагическое одновременно, что-то, что разбивает ей сердце, даже когда заставляет ее улыбаться.

Хоуп

Два часа спустя мы снова в машине, направляемся к комплексу. Кин спит на заднем сиденье, сжимая в руках пластикового динозавра из сувенирного магазина музея. Между Павлом и мной царит комфортная тишина, такая, которая устанавливается без особых усилий.

Это был хороший день. Такой день, который заставляет меня задуматься о том, чего я действительно хочу.

Я закрываю глаза и прокручиваю в голове события этого дня. Искреннюю реакцию Павла, увидевшего радость Кина, то, как он потянул меня за витрину с окаменелостями и поцеловал. Я без колебаний ответила на его поцелуй, потому что... потому что я этого хотела.

Я украдкой смотрю на Павла, пока он ведет машину. Одной рукой он держит руль, а другой лежит на моем бедре, большим пальцем рисуя бессвязные узоры на моих джинсах. Рукава его рубашки закатаны, обнажая татуированные предплечья. Может быть, это потому, что я знаю, как приятно чувствовать его руки на моем теле, а может быть, это его непринужденная уверенность в позе, которая заставляет мое сердце биться чаще.

Все происходит так быстро и так медленно одновременно.

Я убедила себя, что смогу держать дистанцию, сосредоточиться на плане побега и игнорировать то, как сильно я его хочу. Потом он сделал что-то хорошее для Кина, и я снова теряю голову.

Павел замечает мой взгляд и поворачивается ко мне, на его лице появляется медленная, спокойная улыбка.

— Что-то на уме?

Я краснею, но не отвожу взгляд.

— Возможно. Но это не то, в чем ты можешь мне сейчас помочь.

Он смеется, и жар в его глазах говорит мне, что он точно знает, о чем я думаю.

— Посмотрим позже, angel moy.

Обещание в его голосе пронзает меня дрожью предвкушения.

Он проверяет Кина в зеркале заднего вида, а его большой палец продолжает медленно кружить по моему бедру, постепенно сводя меня с ума.

— Кин счастлив здесь, — говорит он через мгновение. — Признай это.

— Может быть, — говорю я, не желая давать ему большего.

Он улыбается, все еще глядя на меня.

— Вы оба счастливы.

Я поворачиваюсь к окну, пытаясь скрыть, насколько его слова влияют на меня. Потому что он прав, и в этом вся проблема. Каждый день, который я провожу здесь, делает мысли о том, что будет дальше, все тяжелее.

Это безумие. Он заставил меня выйти за него замуж. Но с каждым часом я чувствую, что проигрываю эту битву с самой собой, кусочек за кусочком, поцелуй за поцелуем.

И каждый раз, когда Кин смотрит на Павла с чистым обожанием, это как нож, который вонзается все глубже. Наблюдать за Павлом с его собственным сыном, скрывая правду.

— Не позволяй этому вскружить тебе голову, — предупреждаю я.

— Слишком поздно, — говорит он, и в его голосе слышится удовлетворение.

Я смотрю на его профиль, вспоминая, как сегодня утром он помогал Кину завязать шнурки, как терпеливо объяснял ему, почему русские ездят по «другой стороне дороги», чем мы в Гонконге. Павел заслуживает знать, как я это ценю, даже если все остальное между нами сложно.

— Ты очень хорошо ладишь с детьми, знаешь ли, — говорю я. — Ты очень мил с Кином. Ему действительно нравится быть с тобой.

Улыбка Павла исчезает. Его выражение лица меняется, и он крепче сжимает руль. Я не знаю, что я сказала, но внезапная напряженность в машине заставляет меня пожалеть, что я не промолчала.

— У меня был опыт, — тихо говорит он. — Я воспитывал свою младшую сестру после смерти наших родителей.

Эти слова висят между нами, как признание. Динара упоминала что-то о сестре, но она была скупа на подробности. Тем не менее, любопытство берет верх.

— Что случилось? — тихо спрашиваю я.

Его руки белеют на руле.

— Наши родители погибли в автокатастрофе, когда мне было пятнадцать. Камилле было шесть. Государство хотело поместить ее в приют, разлучить нас. Я не мог этого допустить.

У меня перехватило дыхание. Я уже знаю, что эта история не имеет счастливого конца.

— Я бросил школу, пытался найти легальную работу, но кто возьмет на работу пятнадцатилетнего подростка без опыта? Поэтому я начал работать на местную банду. Это был единственный способ прокормить нас, оплатить счета за электричество. — Его голос становится ровным, безэмоциональным. — Это означало, что я оставлял ее одну на несколько часов, а иногда и на всю ночь. Я ненавидел это, но у меня не было выбора. Некому было за ней присматривать.

Инстинктивно я накрываю его руку, лежащую на моих коленях, своей рукой. Его пальцы сжимаются под моими, крепко сжимая их, как будто я — единственное, что держит его на плаву.

— Однажды ночью мой босс хотел, чтобы я работал на подпольном боксерском турнире. Большие деньги, но это означало, что я должен был уйти на всю ночь. Камилла была расстроена — у нее были кошмары, она не хотела, чтобы я уходил. — Он делает дрожащий вдох, прежде чем вымолвить слова. — Она умоляла меня остаться, пока она не уснет. Всего на час или два, но я не мог. В том мире нельзя говорить «нет». Я пообещал ей, что проведу с ней весь следующий день, сказал, что мы будем делать все, что она захочет.

Его профиль высечен из камня, челюсть сжата так сильно, что я боюсь, что его коренные зубы могут сломаться.

— Когда я вернулся домой на рассвете, ее не было. Просто исчезла. Никаких следов взлома, ничего не было тронуто. Я подумал, что кто-то ее похитил, может быть, соперничающая банда, кто-то, кто питал к ней злобу. — Он с трудом сглатывает. — Я искал ее дни, недели, месяцы, годы. Я не прекращал. Вложил все, что у меня было, в ее поиски.

— О Боже, Павел. — Я сдерживаю слезы, когда до меня доходит весь ужас происходящего. — Мне так жаль.

Что-то меняется в его глазах. Успешный, влиятельный мужчина рядом со мной исчезает, а на его место приходит сломленный подросток, потерявший все.

— Она, наверное, пошла меня искать. — Эти слова вырываются из него, как будто они причиняют ему физическую боль. — Может, ей снова приснился кошмар. Я никогда не узнаю. Она ушла из нашей квартиры, надев только пижаму и тонкое пальто, взяв с собой плюшевого кролика, который был у нее с детства. Февраль в Москве суровый, она не прошла и трех кварталов, прежде чем...

Ему не нужно заканчивать. Я знаю, что он собирается сказать. Она замерзла насмерть. Рыдание подкатывает к горлу. Шестилетняя, одинокая и напуганная, ищущая единственного человека, который давал ей чувство безопасности. Образ этой маленькой девочки в тонкой пижаме, дрожащей в темноте, ломает что-то внутри меня.

— Полиция плевала на пропавшую девочку из нашего района. Они нашли тело и зарегистрировали ее как неизвестную. Об этом даже не написали в газетах. — Его голос теперь совершенно бесстрастен, как будто он перечисляет факты. — Только спустя годы, когда у меня появились необходимые ресурсы, мои технические специалисты смогли взломать полицейскую базу данных и сопоставить ее ДНК с моей.

Мое сердце словно разбилось. Картины в его комнате, все эти невыразимые эмоции. Он годами таил в себе эту вину, изливая свою боль в живописи.

— Павел, — шепчу я, но не знаю, что еще сказать, поэтому протягиваю руку и беру его руку в свою.

— Все эти годы я думал, что ее похитил кто-то из вражеской банды, чтобы что-то доказать. Но правда еще хуже. Она умерла из-за моего решения. Потому что я оставил ее одну и напуганную.

Я качаю головой, отчаянно пытаясь заставить его услышать меня.

— Ты пытался выжить. Заботиться о ней.

Его голос становится жестким.

— Я был ее опекуном. Ее братом. Я должен был защищать ее. Я так старался, но подвел ее.

Не задумываясь, я расстегиваю ремень безопасности, наклоняюсь и обнимаю его, насколько позволяет пространство в машине. Он за рулем и намного больше меня, поэтому это неудобно, но мне все равно. Я знаю, каково это — чувствовать ответственность за чужую жизнь, нести на себе тяжелый груз осознания того, что их безопасность зависит от твоих решений.

— Разве ты не должна меня ненавидеть, Хоуп?

— Я пытаюсь, но ты делаешь это невозможным, — отвечаю я, прижавшись лицом к его плечу.

Он отстраняется, чтобы посмотреть на меня, и даже сквозь его слабую улыбку я вижу опустошение в его выражении лица.

— Теперь ты знаешь, каким монстром я на самом деле являюсь.

Не так давно я бы согласилась. Я бы видела только убийцу, человека, который разрушил империю моего отца. Но глядя на него сейчас, видя разбитую часть его души, я вижу все по-другому.

Теперь я вижу человека, сформированного невозможными выборами и невыносимой потерей. Человека, который слишком рано понял, что любовь иногда означает разрушительные жертвы.

Человека, который, возможно, лучше всех понимает, почему я готова на все, чтобы защитить Кина.

Это осознание пугает меня. Потому что, если Павел не тот дьявол, каким я его себе представляла, то кем же я являюсь, планируя отнять у него сына?

Когда мы подъезжаем к комплексу, Павел выключает двигатель и долго сидит, не шевелясь. Никто из нас ничего не говорит. Я вижу, как за его глазами идет борьба, как вся та боль, которую он таит в себе, грозит вырваться наружу.

— Павел... — начинаю я, но он уже вышел из машины и движется с грацией, столь редкой для человека его размеров.

Он исчезает за входной дверью, прежде чем охранник подходит и открывает мне дверь пассажира. Я беру сонного Кина с заднего сиденья. К тому времени, как я вхожу в дом, Павла уже нигде не видно. Я кормлю Кина ужином и выполняю наши вечерние ритуалы, но мои мысли постоянно возвращаются к тому, куда ушел Павел, чтобы избавиться от своих демонов.

После того, как я уложила Кина, я пошла его искать, но долго гадать не пришлось. В душе я знала, где он.

Из-под двери художественной студии Павла доносится мрачная и меланхоличная музыка. Я стучу тихо, а когда никто не отвечает, стучу сильнее.

— Павел, я знаю, что ты там, — говорю я. — Пожалуйста, впусти меня. Ты можешь поговорить со мной.

Я пробую еще раз, но он продолжает игнорировать меня. Не пускает меня.

Он там один, вероятно, выплескивая свою вину на холст яростными мазками. Но ему больше не нужно нести это бремя в одиночку. Не тогда, когда я точно понимаю, как такая утрата может уничтожить человека.

Я прижимаюсь лбом к двери, ладонью прижимаюсь к дереву. В моей голове продолжает звучать его голос, полный боли, когда он говорил о Камилле. Он открылся мне, был уязвим со мной, а теперь он один со своими демонами.

Я не имею права утешать его, но я хочу попробовать. Только вот он не пускает меня к себе.

Через несколько минут я чувствую, как большая рука ложится мне на плечо.

— Дай ему возможность справиться с этим, — тихо говорит Ярик. — Ему нужно время. Пойдем со мной.

Он ведет меня на кухню, усаживает за столом у окна и подает мне кружку ромашкового чая.

— Я знаю Павла уже давно. Когда он впервые пришел ко мне, ему было всего семнадцать, но он дрался, как человек, которому нечего терять. Злой. Одинокий. Он набрасывался на весь мир. На всех и на все. Дрался, как будто ему было все равно, жить ему или умереть, что, в конце концов, и было так.

В голосе Ярика слышится тяжесть воспоминаний. Он делает паузу, чтобы подуть на чай, прежде чем сделать небольшой глоток.

— Мне потребовалось много времени, чтобы показать ему, что бокс — это навык. Это искусство, которое нужно совершенствовать. Если он хотел набрасываться на весь мир, ему не нужны были уроки. Он мог броситься в любой подпольный боксерский ринг и получить по лицу. Но если он хотел тренироваться со мной, ему нужно было найти свою цель. Контролировать ярость и боль, которые им управляли. Когда он научился искусству дисциплины, научился направлять горе в другое русло, в бой, в живопись или во что-то еще... Это не устраняет боль, но в большинстве случаев держит ее на расстоянии. — Он пожимает плечами, смотря вдаль, как будто видит призраков своего прошлого. — Тем не менее, иногда он не знает, что делать со всеми этими эмоциями, которые он держал в себе, особенно теперь, когда у него снова есть ты и Кин, о которых он заботится.

Я кусаю губу, глядя в окно на темноту за ним.

— Я не понимаю.

— Он научился защищать свое сердце, и лучший способ сделать это — держаться на расстоянии. Так безопаснее, меньше шансов подвести кого-то, кто тебе дорог.

Мое горло сжимается. Тщательно выстроенные стены вокруг моего сердца вдруг кажутся тонкими, как бумага.

— Но знаешь, — продолжает Ярик с легкой улыбкой на лице. — Пять лет назад Павел уехал в Лондон по делам. Когда он вернулся, он был другим. — Мое сердце колотится в груди, когда я читаю между строк. — Беспокойным. Как будто он потерял что-то важное. Казалось, что он чего-то ждет, но не знает чего. С тех пор, как вы с Кином приехали, это беспокойство исчезло. Что бы Павел ни ждал, я думаю, он это нашел. Дай ему время, Хоуп.

Позже я делаю все, что нужно, чтобы приготовиться ко сну — умываюсь, чищу зубы, надеваю большую футболку. Но когда я, наконец, ложусь под одеяло, все, что я могу делать, — это смотреть в потолок.

Я думаю о подростке Павле, одиноком и злом, набрасывающемся на мир, который отнял у него все. Я знаю эту ярость. Я знаю, каково это — потерять людей, которые должны были тебя защищать, лишиться детства в одно мгновение.

И Павел, и я потеряли всех, кого любили. Может, умерла только моя мать, но в тот день я потеряла и отца, когда он меня прогнал. Это было так же тяжело, как потерять ее, а может, даже тяжелее, потому что это был его выбор. Выбор, с которым я живу до сих пор.

Что-то в прерывистом признании Павла заставляет меня захотеть показать ему, что ему не нужно справляться со всем в одиночку.

Я устала позволять страху решать, чего я заслуживаю. Устала защищать себя, избегая всего, что кажется правильным. Даже если это совершенно бессмысленно.

Я откидываю одеяло и выскальзываю из постели, мои босые ноги бесшумно ступают по деревянному полу, когда я направляюсь к его комнате.

Хоуп

Некоторые решения кажутся неизбежными, как будто ты всю жизнь шел к ним, не подозревая об этом. Именно так я себя чувствую, пробираясь по тихому коридору из комнаты, где спит Кин, к человеку, который изменил ход моей жизни больше, чем он сам может себе представить.

Я никогда раньше не была в его комнате. Она находится всего в нескольких дверях от моей и Кина. Так близко, и все же кажется, что я вхожу в другое измерение.

Дверь Павла не полностью закрыта, и я воспринимаю это как знак, что, возможно, я не совсем сошла с ума, оказавшись здесь. Но когда я вхожу, комната пуста.

Независимо от того, рисует он или погружен в работу, ему все равно придется вернуться сюда. И когда он вернется, я буду ждать. Магнетическое притяжение, которое я испытываю к нему, стало невозможно игнорировать — оно сильнее страха, сильнее разума — и я больше не уверена, здесь ли я ради него или ради себя.

Комната выглядит мужской и аккуратной. Темные деревянные полы смягчают массивные ковры, а тяжелые шторы обрамляют окна от пола до потолка. В комнате доминирует кровать королевского размера, и на мгновение я представляю, как было бы здорово разделить ее с ним, просыпаться в его объятиях, а не в односпальной кровати с динозаврами.

Я провожу пальцами по его комоду, где мое внимание привлекают несколько личных вещей. Винтажные часы Rolex. Несколько русских книг в мягкой обложке. Небольшая фотография в рамке, которую я беру и несу к окну, чтобы лучше рассмотреть.

На фотографии четыре человека — семья. Подросток Павел стоит рядом с высокой блондинкой с такой же улыбкой, как у него, и широкоплечим темноволосым мужчиной. Перед Павлом стоит маленькая девочка с озорной улыбкой и ясными голубыми глазами. Камилла.

Я поворачиваюсь, позволяя лучу света падать на ее фотографию. Боже, эти глаза так похожи на глаза Кина. Как Павел этого не заметил? Если только он уже заметил... но почему он не спросил меня об этом? Либо он находится в состоянии отрицания, либо он в какой-то степени знает и ждет, пока я ему скажу.

Меня охватывает чувство вины. Он добр к Кину и ко мне, но это не стирает того, кто он есть и что он сделал. Если я не буду сильной, я никогда не узнаю истинного значения свободы.

Звук текущей воды привлекает мое внимание к двери на другой стороне комнаты, из-под которой просачивается свет. Я возвращаю фотографию на место и тихо направляюсь к тому, что, должно быть, его ванная комната, приоткрывая дверь, чтобы заглянуть внутрь.

В тот же момент меня обдает стеной густого, парного воздуха. Постоянный ритм текущей воды заполняет пространство, и через матовое стекло душевой кабины я разглядываю крупный силуэт, который несомненно принадлежит Павлу.

Черт. Мне нужно уходить. Он меня сюда не приглашал. Более того, он ясно дал понять, что ему нужно пространство. Но мне все равно. Впервые в жизни я не задумываюсь о том, что будет дальше.

Мои руки тянутся к подолу футболки и снимают ее через голову. Затем на пол падают мои трусики. Глубоко вздохнув, я тянусь к ручке двери душевой кабины и открываю ее, пока не передумала.

Мое сердце замирает, когда я вижу его. Павла. Полностью, великолепно обнаженного.

Вода струится по его подтянутому телу, подчеркивая сложные татуировки, покрывающие его грудь и руки. Его рука обхватывает его очень большой, очень возбужденный член.

Черт возьми.

Его глаза резко открываются и фиксируются на моих. Вместо смущения или удивления на его лице появляется медленная хищная улыбка. Его глаза темнеют, его взгляд скользит по моему телу с восхищением, от которого у меня горит кожа.

— Хоуп, — говорит он голосом, похожим на гравий. — Я как раз думал о тебе. — Он медленно и томно проводит кулаком по длине своего члена, не отрывая взгляда от моих глаз.

Каждая клеточка моего тела загорается в ответ, мои соски твердеют, а живот сжимается от желания. Он не перестает гладить себя, не прикрывается и не поворачивается. Он смотрит на меня своими ледяными серыми глазами, похожими на ожившего бога викингов, с твердыми мускулами и первобытной мужественностью, с капельками воды, стекающими по плоскостям и впадинам его пресса.

Пресс, который я хочу исследовать своим языком.

Улыбка Павла углубляется, когда он читает желание на моем лице.

— Ты будешь стоять там или присоединишься ко мне?

Его приглашение кажется вызовом. У меня пересыхает во рту, и желание низко и лениво закручивается в моем животе. Я не знала, какого Павла ожидать, но какие бы демоны ни боролись с ним ранее, они, похоже, были изгнаны, и человек передо мной ищет совершенно другого рода отпущения грехов.

Если он хочет поиграть, я готова.

Я поднимаю подбородок и встречаю его взгляд.

— Думаю, я присоединюсь.

Не отрывая взгляда, я вхожу в душ, сразу же окутанная паром и ароматом кедра. Душ достаточно большой, чтобы нам не приходилось соприкасаться, но мы стоим всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Его кулак застыл на полпути, а зрачки расширились от жара.

Я делаю вид, что не замечаю его, хотя это невозможно. Я набираю в ладонь немного его дорогого мыла и начинаю наносить его на кожу: на шею, грудь, живот.

Я дразню его? Конечно, да.

Я играю с огнем? Безусловно.

Собираюсь ли я отступить? Ни за что.

— Не останавливайся из-за меня, — говорю я, указывая на его руку, все еще обхватившую его толстый, твердый член. — Ты всегда должен доводить начатое до конца.

Я поворачиваюсь к нему, проводя мыльными руками по груди, большими пальцами поглаживая соски, пока они не становятся твердыми под моими прикосновениями. Я щиплю один из них, просто чтобы насладиться его реакцией.

— Ты меня погубишь, женщина, — рычит он, явно теряя самообладание.

— Может, в этом и смысл.

— Боже, Хоуп... — Он опирается одной рукой о плитку, а другой гладит себя. — Продолжай, и это закончится тем, что ты будешь покрыта моей спермой.

Его слова пронзают меня желанием. Видеть, как Павел ласкает себя, а его глаза жгут меня, достаточно, чтобы мои колени подкосились.

— Тебе нравится устраивать для меня шоу? — хрипит он.

— Возможно. — Я катаю соски между скользкими пальцами. — Тебе нравится смотреть?

Его ответ — гортанный звук, который пронзает меня до глубины души. Он хватает меня за подбородок, наклоняя мое лицо к своему.

— Посмотри на меня. Я люблю смотреть на тебя. Но я хочу большего. Я хочу всю тебя.

Он говорит не только о сексе, и мы оба это знаем. Часть меня хочет убежать от интенсивности его взгляда, но большая часть — та, которая жаждет, чтобы кто-то действительно увидел меня — готова сдаться.

— Прикоснись ко мне, — шепчу я. — Куда угодно. Просто прикоснись ко мне.

Он поворачивает меня и прижимает к гладкой плитке, сжимая мои волосы в кулаке. Его член, твердый и тяжелый, скользит между моими ягодицами.

Он капает на них горсть мыла, затем сжимает мои ягодицы, зажимая свой член между ними. Другой рукой он обхватывает мою грудь.

— Поиграй со своей киской, — приказывает он. — Покажи мне, как сильно ты этого хочешь.

Я подчиняюсь, просовывая руку между бедер, кончиками пальцев скользя по гладким складкам, прежде чем обхватить клитор медленным, намеренным давлением. Я дразню себя ленивыми движениями, затем меняю ритм, как раз в тот момент, когда Павел кусает меня за плечо, достаточно сильно, чтобы заставить меня задохнуться.

— Хорошая девочка, — рычит он, возвышаясь надо мной сзади. Так разница в нашем росте кажется еще более заметной. — Ты такая красивая, когда ты отчаянная и мокрая, заботясь о себе, пока я трахаю тебя между ягодицами.

Мои пальцы ускоряют движения, когда его руки блуждают по моему телу, и он использует меня так, как хочет, смесь контроля и покорности, которая опьяняет.

— Это так приятно, — шепчу я, двигая бедрами в тесных, отчаянных кругах. Искры пронзают меня, и напряжение перерастает в нечто неотложное. Я запрокидываю голову назад и поддаюсь ощущениям.

Он хватает меня за волосы, оттягивая голову назад, чтобы шепнуть мне на ухо:

— Поглаживай свой клитор быстрее, angel moy. Я хочу, чтобы ты кричала мое имя, когда кончишь.

Я подчиняюсь, поглаживая себя быстрее, раскачиваясь на своей руке. Напряжение скручивается все сильнее и сильнее, пока я не могу больше терпеть.

Он наклоняется вперед, его руки обхватывают мои груди, большие пальцы скользят по моим соскам, затем он сильно их сжимает, давая мне острую боль, которой я жажду.

Я кричу его имя, когда кончаю, мое тело дергается, прижимаясь к моей руке. Я чувствую себя оторванной, как будто моя душа покинула тело и только сейчас возвращается обратно.

Когда он поворачивает меня, в его глазах появляется что-то благоговейное, как будто он не может поверить, что я настоящая. Этот мужчина, который вызывает страх и послушание у всех остальных, смотрит на меня, как будто я его слабость.

Наши губы соединяются в диком и задыхающемся поцелуе. Его зубы цепляются за мою нижнюю губу, и я кусаю его в ответ, его стон вибрирует во мне. Когда мы разъединяемся, мы оба задыхаемся.

— Тебе нужно больше, да, детка? Тебе нужен весь я. — Когда я киваю, он ворчит в знак одобрения. — Это хорошо, потому что мне нужно снова быть внутри тебя, чтобы почувствовать, как ты высасываешь из моего члена каждую каплю спермы.

Мои пальцы обхватывают основание его толстого члена, задерживаясь, впитывая, как вены выпячиваются вдоль ствола, как дорожная карта. Он такой твердый и горячий в моей ладони, что у меня текут слюнки. Я поглаживаю его один раз, два, позволяя большому пальцу дразнить набухшую головку, скользкую от предсеменной жидкости.

Прежде чем я успеваю продолжить дразнить его, он поднимает меня, как будто я ничего не вешу, и прижимает мою спину к кафельной стене. Вода льется на нас, пар клубится вокруг наших тел.

— Я вытащу, — хрипит он.

Я напрягаюсь.

— Когда ты в последний раз сдавал анализы?

Его выражение лица мрачнеет, и он отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза, его член толкается к моему входу.

— Я никого не трогал пять лет, Хоуп. С тех пор, как мы были вместе. Не из-за отсутствия возможностей, а потому, что никто не мог сравниться с тобой и с тем, что ты заставляла меня чувствовать. — Он притягивает меня к себе, крепко обнимая за спину. — Ты испортила меня для всех других женщин.

Мое дыхание прерывается.

— Я... я не могу в это поверить.

— Поверь, angel moy. Я ненавижу, что кто-то другой прикоснулся к тебе, — хрипло произносит он, — но это не имеет значения, потому что теперь ты моя.

Его признание выбивает из меня дух.

Пять лет.

Он пять лет жил в целомудрии из-за меня?

Я ищу в его глазах хоть малейший намек на обман, но вижу только чистую правду.

Я хочу сказать ему, что никто другой меня тоже никогда не трогал, но ложь, которую это может раскрыть, слишком велика и опасна. Поэтому вместо этого я прибегаю к единственной правде, с которой могу справиться сейчас.

— Ты мне нужен.

Его зрачки расширяются, когда он располагается у моего входа. Но вместо того, чтобы войти, он останавливается, прижимая мое маленькое тело к стене душа своим массивным телом. Головка его члена касается моего входа, и я вспоминаю, насколько он большой — насколько все в нем большое по сравнению со мной.

Прежде чем войти, он вводит в меня два толстых пальца. Он работает со мной медленно, методично, добавляя третий палец, от чего я стону от наполненности.

— Вот так, — шепчет он мне на ухо, поддерживая мою тяжесть свободной рукой. — Позволь мне растянуть эту тугую маленькую киску для моего члена.

Когда он, наконец, снова прижимается к моему входу, я чувствую, насколько его член больше, чем его пальцы. Его широкая головка проталкивается вперед, и я должна прикусить губу, чтобы не закричать от сильного растяжения.

— Дыши, детка, — приказывает он. — Ты можешь принять меня. Ты создана для меня.

Жжение становится интенсивным, когда он проникает внутрь. Мое тело дрожит в его массивных руках, полностью находясь в его власти, когда он берет меня осторожными, контролируемыми толчками, которые все равно кажутся идеальными и ошеломляющими.

— Ты готова, чтобы я трахнул тебя как следует? — Его голос звучит напряженно от усилия сдерживаться.

Я киваю, едва способная дышать, мои пальцы впиваются в его плечи.

Низкий рык вырывается из его груди, годы потребности наконец-то освобождаются. Моя голова откидывается назад на плитку, когда он проникает в меня глубокими, жестокими толчками, от которых у меня затуманивается зрение. Его рот захватывает мой, зубы скользят по моей нижней губе, он поглощает каждый звук, который вырывается из меня.

— Пять лет я мечтал об этой киске, и ничто не сравнится с реальностью.

Он выходит настолько, что я стону, затем снова входит, задавая темп, который не оставляет места для размышлений. Мои глаза закатываются, когда удовольствие пронизывает меня дикими, безрассудными волнами.

— Ты такая влажная, что я чувствую, как ты стекаешь по моему члену.

С этими словами он издает резкий звук одобрения и хватает меня за запястья, прижимая их одной рукой над головой, а другой удерживая меня на месте. Он начинает двигаться сильнее, глубже, пока шлепки кожи о кожу не раздаются эхом по стенам, и я чувствую его повсюду.

Его рот находит мою шею, зубы скользят по ней вниз. Спираль в моем животе закручивается еще сильнее, когда он поднимает меня выше, позволяя моим грудям скользить по его груди.

— Кончи на меня. Позволь мне почувствовать, как эта жадная маленькая киска душит мой член.

Из моего горла вырывается прерывистый стон, когда я кончаю. Он держит меня там, входя в меня, вытягивая из моего тела каждую каплю экстаза.

Павел

Чувствовать, как Хоуп содрогается вокруг моего члена, — это самое захватывающее ощущение в мире. Ее узкая киска сжимает меня, как тиски, выжимая из меня сок каждым спазмом своего оргазма. Я должен сильно прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не кончить в нее.

Это то, чего я так жаждал. Не просто какая-то женщина — именно она. Хоуп. Зависимость, которую я питал фантазиями в течение пяти лет. Единственная женщина, которая когда-либо заставляла меня терять контроль.

И сейчас я вишу на волоске. Каждый пульс ее оргазма приближает меня к пределу, с которым я борюсь с того момента, как она вошла в эту душевую. Все мои инстинкты кричат, чтобы я наполнил ее своей спермой и пометил ее как свою самым первобытным способом.

Но я сказал ей, что выйду, и даже если это убьет меня, я сделаю это.

На этот раз.

— Хоуп, — произношу я, стиснув зубы. — Я сейчас взорвусь.

Она все еще задыхается, ее глаза затуманены. Я медленно выхожу из нее, позволяя ее ногам коснуться пола, опираясь спиной о плитку для равновесия. Я обхватываю себя кулаком, готов выпустить свою сперму на ее кожу, когда она опускается на колени.

Это зрелище почти останавливает мое сердце. Хоуп, обнаженная и покрасневшая, стоит на коленях передо мной. Вода стекает по ее волосам и обнаженным плечам, а она смотрит на меня сквозь влажные, слипшиеся ресницы. Я никогда в жизни не видел ничего более ошеломляющего.

— Я хочу попробовать тебя, — говорит она хриплым голосом. Ее язык выскальзывает, чтобы проследить кончик моего члена, и я резко выдыхаю, сдерживая себя, чтобы не схватить ее за голову и не трахнуть ее рот так, как я хочу.

Я уже жестко с ней обошелся. Она приняла все, что я ей дал, не сломавшись, и все еще здесь, предлагая мне больше.

Мои костяшки пальцев белеют на гладкой плитке. Я настолько на грани, что влажный жар ее рта может довести меня до конца за секунды.

Я стону, мои пальцы запутываются в ее мокрых локонах, и поддаюсь тяге ее рта.

— Вот так. Так идеально.

Ничто — ни фантазии, ни воспоминания — не сравнится с реальностью Хоуп, стоящей на коленях передо мной. Ее красивые пухлые губы обхватывают мой член, и сильное всасывание ее рта ощущается как своеобразное требование. Капли воды скатываются по изгибу ее щеки, когда я просовываю пальцы в ее волосы, притягивая ее ближе.

— Давай, angel moy, — хриплю я. — Покажи мне, сколько ты можешь выдержать.

Она кружит языком по головке, прежде чем снова скользнуть вниз. Ее челюсть напрягается, горло работает, и я чувствую каждое небольшое дрожание, когда она пытается взять меня глубже. Мои бедра принимают решение за нее, нажимая вперед, пока она не давится вокруг меня. Она зажмуривает глаза, но я не позволяю ей спрятаться от меня.

— Смотри на меня.

Она тяжело дышит через нос, вода и слюна стекают по ее подбородку. Я мог бы смотреть на это вечно.

Когда я отступаю, нить слюны тянется от ее губ до кончика, разрываясь только тогда, когда она наклоняется, чтобы снова взять меня. Я не могу отвести взгляд; каждая секунда питает что-то глубокое, темное и примитивное во мне.

Мой большой палец скользит по ее щеке.

— Ты мокнешь, когда сосешь меня, да?

Она стонет, и эта вибрация проникает прямо в мои яйца. Когда ее глаза, полные слез, поднимаются, чтобы встретиться с моими, меня охватывает чувство чистой собственности.

Она моя.

— Я кончу сильно, — предупреждаю я ее, крепче сжимая ее волосы. — И ты проглотишь каждую каплю, да?

Она дает небольшой, задыхающийся кивок, и это молчаливое «да» взрывает контроль, за который я цеплялся.

Мой оргазм наступает сильно, удовольствие настолько интенсивно, что граничит с болью. Я опустошаюсь в ее горле, и она глотает, ее горло работает вокруг меня, доказывая, как сильно она этого хочет.

Все, что я могу сделать после этого, — это опуститься на стену душа, тяжело дыша, наблюдая, как вода стекает по ее телу ручейками. Она выглядит совершенно измученной и абсолютно прекрасной.

Когда я, наконец, могу снова ясно видеть, я притягиваю ее к себе и целую, вкладывая в этот контакт всю свою страсть. Вкус себя на ее языке опьяняет, доказывая, что она моя во всех важных смыслах. Она тает в моих объятиях, обнимая меня за шею, как будто никогда не хочет отпускать.

Хорошо. Это и есть мое намерение.

Я выключаю воду и беру полотенце, чтобы вытереть ее. Я осторожно просушиваю ее тело. Когда дохожу до бедер, опускаюсь на колени, вытирая ее бедра и икры, а затем наклоняюсь и нежно целую ее киску, вдыхая ее запах.

— Я не сделал тебе больно?

Я не был с ней нежен, особенно в конце. Я не мог удержаться и взял ее так, как мне было нужно.

— Уверена, завтра я буду хромать. — Ее пальцы пробегают по моим волосам. — Но это того стоило.

Я наклоняюсь и снова целую ее киску. Она ухожена, с небольшой полоской волос, что мне нравится.

— Как насчет того, чтобы провести остаток ночи, сидя на моем лице, и позволить мне поцеловать тебя?

Она улыбается мне медленно и томно.

— Мне сначала нужно немного восстановиться.

Я веду ее в спальню, и она останавливается у изножья моей большой кровати с темно-серыми простынями. Без слов я откидываю одеяло, и она забирается под него, а я следую за ней.

Когда я обнимаю ее и прижимаю к своей груди, что-то становится на свои места. Ощущение, что она должна быть здесь, должна остаться. Но быть с ней означает быть честным так, как я никогда не был честен с кем-либо раньше.

— Прости за то, что было раньше, — шепчу я, прижимаясь к ее шее, чтобы насладиться ароматом моего мыла на ее коже.

Она на мгновение замолкает, а потом поворачивается ко мне.

— Тебе не нужно извиняться. — Ее тихое понимание пробивает мою защиту. — Павел... Я не могу представить, как можно нести на себе такую вину. Я знаю, что ты винишь себя, но это не твоя вина.

Я безрадостно смеюсь. Конечно, это моя вина, но нет смысла спорить о том, что нельзя изменить.

— Я давно не рассказывал эту историю. Она вызвала воспоминания, которые я зарыл в себе на долгие годы.

Ее взгляд полон понимания.

— Ты нашел то, что тебе нужно, в своей студии?

— Возможно. Это не совсем покой. Я бы назвал это отвлечением. Бокс делает то же самое. — Я целую ее в плечо. — Но ты помогаешь мне забыть. Ты делаешь все лучше.

Она улыбается мне грустно.

— Я понимаю такую утрату больше, чем ты думаешь.

— Твоя мать?

Она наклоняет голову.

— Ты изучал мое прошлое?

— Я сделал все необходимое, прежде чем приехать в Лондон. Я должен был узнать о тебе все.

— Тогда ты знаешь, что мою мать убила другая триада.

Я киваю, гладя ее по волосам, когда ее губы дрожат.

— Мой отец боялся, что его враги доберутся и до меня. По крайней мере, так он говорил. Но теперь я думаю, что он просто не смог справиться с восьмилетней девочкой, переживающей горе. — Ее голос становится ровным, безэмоциональным, но я чувствую ее боль. — А когда мой отец встретил Саймона, я почувствовала себя лишней. Он был избранным. Его наследником. Баба любил меня по-своему, но никогда не любил достаточно, чтобы поставить меня на первое место, когда это было важно.

Я притягиваю ее ближе и прижимаюсь губами к ее лбу.

— Ты заслуживала лучшего.

— Думаю, мы оба заслуживали.

Мы молчим, пока она заправляет прядь волос за ухо.

— Я видела фотографию твоей семьи, когда вошла. — Она делает паузу, как будто пытается понять, как я отреагирую. Когда я молчу, она продолжает: — Камилла выглядела очень милой. Я понимаю, почему ты так старался сохранить вашу семью.

Я прочищаю горло, вспоминая полузабытое воспоминание.

— Да, она была милой. После смерти моих родителей я каждый вечер читал Камилле, чтобы помочь ей заснуть. Она любила сказки, но также обожала истории о викингах и храбрых принцессах. — Я улыбаюсь. — Как ты думаешь, откуда я взял идею для Лукаса? Дед моей матери был шведом, так что это у нас в крови.

Она поднимается на локте, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Это объясняет, почему ты действительно похож на викинга. — Она проводит костяшками пальцев по моей щетине на подбородке, прежде чем снова лечь. — Я была такой же, когда была девочкой. Моя мама читала мне каждую ночь, независимо от того, насколько она была занята. Это было наше общее увлечение. После ее смерти книги стали для меня спасением, одним из немногих способов почувствовать связь с ней.

Я притягиваю ее ближе, обнимая за талию.

— Я рад, что у тебя была мама в то время, когда она была с тобой.

— Она была особенной. У меня до сих пор остались воспоминания о ней — о том, как она придумывала голоса для моих плюшевых зверюшек, о том, как она всегда пахла лавандой. Иногда она тайком уводила меня после ужина на мороженое, только нас двоих, без охраны. Это был наш маленький секрет. — Ее голос становится тише. — А потом однажды утром она поцеловала меня на прощание в школе, и я больше никогда ее не видела.

У меня сжимается горло, когда я представляю себе эту восьмилетнюю девочку, пытающуюся понять бессмысленный мир.

— Это было ее. — Она поднимается, касаясь нефритового кулона на шее. — Подарок от моего отца. На кантонском диалекте это означает «рассвет». Возможно, потому что моя мать принесла свет в его темный мир. Он подарил мне его в ту ночь...

Она прерывает себя, впиваясь зубами в нижнюю губу. Но я знаю, к чему это ведет.

— В ту ночь, когда мы напали?

Хоуп кивает, и я готовлюсь к ее гневу, но вместо этого она с любопытством изучает мое лицо.

— Почему ты не убил меня в Швейцарии? После того, как я ударила тебя ножом?

— Мне трудно выразить это словами, — признаюсь я. — Но что-то во мне узнало в тебе в ту ночь — разбитость, ярость, отказ сдаваться. Ты врезалась в мою душу, Хоуп. Стала моей, прежде чем мы оба поняли, что это значит.

Она сглатывает, и я наблюдаю за тонким движением ее горла.

— Вот почему я ушел от тебя в Лондоне и никогда не оглядывался назад. Я знал, что если буду продолжать наблюдать за тобой, то не смогу остановиться. Я стану одержим. Я найду причины вмешиваться в твою жизнь, устранять любые угрозы, реальные или мнимые. Я убедил бы себя, что ты нуждаешься в моей защите, хочешь ты этого или нет. — Мои пальцы скользят по ее пульсу, который трепещет под моим прикосновением. — Остаться в стороне было единственным способом дать тебе свободу.

Ее улыбка становится тоскливой.

— Но этого не произошло. Саймон появился через шесть недель после твоего ухода. Сначала я была шокирована тем, что он вообще жив. Но он был там, в моей квартире, когда я вернулась с работы. Он рассказал героическую историю о побеге из виллы — сказал, что пообещал моему отцу, что будет жить, чтобы защитить меня. — Она издает насмешливый звук. — Сначала я была рада его видеть. После нескольких месяцев полного одиночества и страха Саймон казался мне знакомым. Он был единственной связью с моей прежней жизнью.

Ее выражение лица омрачается.

— Но через несколько минут я почувствовала, что что-то не так. Он начал говорить о том, чтобы вместе восстановить Черную компанию. Объединиться через брак. Что это то, чего хотел бы мой отец. Потом я заметила, что его люди блокируют мою дверь, и стало ясно, что у меня нет выбора.

Она на мгновение прижимает пальцы к губам.

— Я обнаружила, что беременна. Я едва сводила концы с концами, работая в две смены, живя в той крошечной квартирке. Я хотела Кина больше всего на свете, но не могла защитить его в одиночку. Поэтому я использовала единственное, что у меня было. Я согласилась сыграть роль, которую хотел Саймон, — даже выйти за него замуж, — но только после того, как рожу ребенка. Это дало мне время и спасло нас обоих.

В моей груди медленно нарастает ярость. Мысль о том, что Саймон загнал ее в угол, когда она была уязвима, беременна, одинока... Она была вынуждена торговаться за жизнь своего нерожденного ребенка, а я полностью отвернулся от нее.

— Я всегда задавалась вопросом, насколько его история была правдивой, — добавляет она.

— Вероятно, очень мало. — Я беру ее лицо в ладони. — Теперь ты в безопасности. Ты и Кин можете перестать бежать.

Ее глаза встречаются с моими, и я вижу в них тоску, смешанную с чем-то вроде сожаления. Ей еще нужно время, чтобы принять тот факт, что все, что ей нужно, находится прямо здесь.

Через несколько минут она шевелится в моих объятиях и смотрит на меня с любопытством в глазах.

— Ты действительно был целомудрен в течение пяти лет? Я не думала, что мужчины, такие как ты, могут так долго обходиться без секса.

— Мужчины, такие как я? — Я смеюсь, поднимая бровь.

— Ну, ты знаешь, — говорит она с легкой улыбкой. — Опасные, сильные, к которым, вероятно, женщины постоянно бросаются.

— Я не планировал воздерживаться от секса, — признаюсь я. — Бог знает, что в моей жизни было достаточно бессмысленных трахов. В течение многих лет я пытался заглушить себя сексом, работой, насилием. Всем, кроме настоящей близости. Потом я встретил тебя, и хотя я был не тем, кем себя представлял, когда мы разговаривали о мире, о жизни... это казалось настоящим.

Уязвимость моего признания создает напряженную тишину между нами. Ее глаза ищут мои, в них мелькает что-то похожее на признание. Это правда. После нее для меня не было никого другого, даже несмотря на то, что я верил, что больше никогда ее не увижу.

— Я не позволяла себе гуглить Лукаса после твоего ухода, — тихо признается она, проводя пальцами по моей груди. — Я думала об этом. Честно говоря, я думала об этом все время. Я даже тайно надеялась, что ты снова свяжешься со мной, хотя знала, что ничего большего быть не может. Ирония в том, что я боялась, что ты станешь мишенью Синдиката.

Мы тихо смеемся над всей этой извращенной иронией.

Смех постепенно сменяется чем-то более теплым, более интимным. Я глажу ее подбородок, и она прижимается ко мне. Когда ее губы размыкаются, я не могу удержаться от поцелуя.

Когда мы отстраняемся, она улыбается, но ее глаза тяжелые. Я наблюдаю, как, наконец, побеждает усталость, ее ресницы закрываются, а тело тает в моих объятиях.

Я любуюсь ее спящим лицом, изучая, как размыкаются ее губы и как ресницы рассыпаются веером по ее золотистой коже. Я никогда не видел ничего более совершенного.

В конце концов, сон одолевает и меня.

Павел

— Как обстоят дела с Javelins? — спрашивает Максим, когда мы заканчиваем нашу обычную телефонную встречу в понедельник утром. — Аслан согласился?

Несмотря на то, что Максим не так активно участвует в повседневной деятельности, он все равно держит руку на пульсе бизнеса. Дело слишком важное и сложное, чтобы не задействовать все наши мозги.

— Конечно, согласился, — отвечает Роман. — Особенно после того, как Павел нацелил на него пистолет.

Наступает долгая пауза, прежде чем Максим отвечает:

— Ты, блядь, серьезно?

Я прочищаю горло и поднимаю ноги на стол.

— Процесс тянулся слишком долго, а мне нужно было быть в другом месте.

— И этим местом был дом, чтобы уложить Кина спать. — В голосе Романа слышится насмешка, и я жалею, что мы не рядом, чтобы я мог дать ему резкий толчок локтем.

— Ты сделал это, потому что хотел вернуться домой, чтобы уложить ребенка спать? — Максим звучит недоверчиво, и я его понимаю. В течение многих лет я жил ради работы, следовал протоколу и никогда не позволял личным делам мешать бизнесу. Но теперь, когда у меня есть Хоуп и Кин, работа кажется второстепенной.

— А какая разница? — отвечаю я, вертя ручку в руке. — Мы же заключили сделку, не так ли? С гораздо меньшим количеством ерунды, чем обычно. И я вернулся домой, чтобы почитать Кину сказку на ночь, так что я не вижу в этом проблемы.

— Боже, Павел, — ворчит Максим. — Аслан — наш давний партнер.

— И засранец, если честно.

Роман смеется.

— Раньше тебя это не беспокоило.

— Контракт подписан, деньги переведены. — Я встаю и подхожу к окну, наблюдая, как лучи солнца пробиваются сквозь деревья. — Нам действительно нужно вести этот разговор?

— Может, в следующий раз предупредишь нас, когда собираешься достать пистолет во время встречи.

Я фыркаю.

— Да ладно тебе. Это был не первый раз, и не последний. — Особенно если кто-то хочет отдалить меня от моей семьи.

Семья. В этом слове есть что-то такое правильное.

— А как дела с твоей новой женой? — Тон Максима тщательно нейтральный, но я слышу скрытую резкость.

Максим настороженно относится к тому, что Хоуп живет под моей крышей, и я понимаю его беспокойство. Он защищает всех, кто живет в комплексе; мы все так делаем. Но после потери своего первого сына в результате вражеской атаки он особенно осторожен с Кирой и их детьми.

Мой взгляд блуждает по одной из многочисленных фигурок динозавров Кина, брошенных под деревом, пока я обдумываю вопрос. Хоуп теперь спит в моей постели. Я позаботился об этом. Но после всего, что она пережила, часть ее все еще думает о побеге. Она еще не до конца доверяет мне, но доверяет. Мы с ней неразлучны.

— Она все еще учится доверять мне, — признаю я. — Но все идет хорошо. Лучше, чем хорошо. В воскресенье ты сможешь убедиться в этом сам.

— Да, Кира с нетерпением ждет встречи с ней.

— Как и Лиза, — добавляет Роман.

Я замечаю, что они не включают себя в это чувство.

Проходит мгновение, прежде чем Максим добавляет:

— Я доверяю твоему суждению, но эта ситуация...

— Запутанная? — предлагает Роман. — Но она еще не перерезала тебе горло. Это должно быть хорошим знаком.

— Ты звучишь почти разочарованно, — говорю я, чтобы разрядить обстановку. — В любом случае, есть еще кое-что, что нужно обсудить. Хоуп все еще общается с Ченом. Он настаивает на личной встрече в Москве, чтобы передать ей наследство, которое, как он утверждает, перевел на аппаратный кошелек. Она еще не согласилась встретиться с ним, но Динара и я думаем, что это подстава.

Роман свистит.

— Это смело. Появиться в нашем городе.

— Смело и отчаянно, что заставляет меня думать, что за этим планом стоит Саймон. Он хочет вернуть Хоуп и хочет ее деньги. — Я хожу по офису, крепко стиснув зубы. — У меня еще нет доказательств, но Динара над этим работает.

— Наши контакты ищут Саймона в Гонконге. Скоро что-нибудь да найдут, — уверяет меня Максим.

Мягкий стук в дверь моего кабинета прерывает разговор, за ним следует милый высокий голосок Кина.

— Павел! Пойдем с нами собирать помидорки.

От этого звука у меня сжимается грудь.

— Давайте поговорим об этом за обедом в выходные. К тому времени у меня будет больше подробностей.

Мы быстро прощаемся, я кладу трубку, бросаю телефон на стол и открываю дверь кабинета, где Кин прыгает на носочках в пижаме. За ним стоит Ярик, положив загорелые руки на плечи мальчика.

— Извини, — Ярик пожимает плечами. — Он был слишком взволнован, чтобы ждать.

— Помидорки готовы, — объявляет Кин. — Ярик говорит, что я очень терпеливо ждал.

— Правда? — Я наклоняюсь к нему, улыбаясь его серьезному выражению лица. — А где твоя мама? Она не хочет посмотреть на эти знаменитые помидоры?

Кин пожимает плечами.

— Мама любит спать.

Вероятно, ей нужно было дополнительное время для отдыха после того, как я измотал ее вчера вечером, да и позавчера тоже.

— Пойдем, посмотрим на эти помидоры, а потом принесем маме завтрак в постель. Как тебе такая идея?

— Хорошо! Можно мы сорвем самые большие? — спрашивает Кин, вставляя свою маленькую руку в мою.

— Конечно, — обещаю я, ведя его на кухню.

Через несколько минут мы оказываемся в саду Ярика, и утреннее солнце согревает нам спины. Кин приседает между помидорными кустами, осматривая каждый плод, как будто проводит важное научное исследование.

— Почему у некоторых помидоров есть бугристые части? — спрашивает Кин, указывая на особенно уродливый, но спелый экземпляр.

— Это самые вкусные, — терпеливо объясняет Ярик. — Красивые не всегда бывают лучшими.

Кин продолжает осматривать каждое растение, а я держу корзину. Он полностью сосредоточен.

Наконец он указывает на помидор размером с его кулак.

— Этот похож на яйцо динозавра!

— Для тебя все похоже на динозавра, — дразню я его, когда он кладет помидор в корзину.

— Можно я сорву цветы для мамы? Девочки их любят.

— Где ты это узнал? — спрашиваю я, улыбаясь.

— Мальчики дарят девочкам цветы, когда хотят их порадовать. — Он пожимает плечами, как будто это всем известно.

Ярик смеется, проверяя свои перцевые кусты.

— Умный мальчик.

— Очень умный, — соглашаюсь я. — Как ты думаешь, какие цветы понравятся твоей маме?

Кин задумывается.

— Розовые. Нет, фиолетовые! Ее любимый свитер фиолетовый. И у нее был фиолетовый лак для ногтей, но Саймону он не нравился.

И именно поэтому я собираюсь позаботиться о том, чтобы Саймон умер медленной и мучительной смертью.

— Ну, Саймона больше нет. И я случайно знаю, что Ярик выращивает самые красивые цветы.

Ярик указывает на участок сада, усыпанный лавандой и фиолетовыми астрами.

Кин бросает помидоры и бежит к клумбам, его темные волосы развеваются на утреннем ветерке. Он резко останавливается и поворачивается ко мне.

— Может, ты должен подарить ей цветы, — предлагает он.

— Ты так думаешь?

Кин серьезно кивает, и я понимаю, что он играет в сватовство, стараясь, чтобы я остался его отчимом. Не могу сказать, что мне это не нравится.

— Может, выберем их вместе?

Пока мы выбираем букет для Хоуп, Кин без умолку болтает обо всем подряд: от диеты динозавров до своих любимых цветов и того, что он хочет научиться плавать как рыба.

Мы уже почти закончили, когда он внезапно говорит:

— Мама говорит, что мой настоящий папа живет очень далеко. Но ты теперь здесь, и это лучше.

Я поглаживаю его по волосам, сжимая горло.

— Да, дружок. Я теперь здесь.

К тому времени, когда мы возвращаемся в дом, Кин практически танцует от возбуждения, предвкушая сюрприз для Хоуп.

— Может, ей также сделать кофе? — спрашивает он, пока Ярик моет овощи в кухонной раковине.

— Конечно, кофе, — соглашаюсь я. — Что еще?

— Она любит тосты с джемом. И бананы. — Он напряженно думает. — Иногда она ест со мной хлопья и всегда отдает мне зефир.

— Давай приготовим ей что-нибудь особенное, — говорю я. — Как насчет яичницы, тостов и нескольких ломтиков помидоров, которые мы собрали?

На лице Кина расцветает улыбка.

— Могу я помочь?

— Ты можешь мне помочь, — говорит Ярик. — Потому что Павел на самом деле не умеет готовить яйца, несмотря на свои утверждения. Тосты и нарезанные помидоры — может быть. А теперь иди помой руки, и мы начнем.

Кин направляется к раковине, забираясь на стул, чтобы достать до крана. Пока он моет руки, Ярик поворачивается ко мне с хмурым выражением лица.

— Уже десять. Хоуп обычно к этому времени уже просыпается.

Я не заметил, что уже так поздно. Я включаю камеры видеонаблюдения на своем телефоне и вижу Хоуп, свернувшуюся калачиком в постели. Она все еще спит, несмотря на солнце, проникающее сквозь жалюзи.

— Странно, — бормочу я.

Ярик качает головой.

— Динара сказала, что она выглядела уставшей вчера вечером. Я предложил принести ей чай, но Хоуп сказала, что все в порядке.

Меня пронизывает тревога.

— Я пойду посмотрю, как она.

Оставив Ярика присматривать за Кином, я бегу по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Когда я вхожу в спальню, Хоуп вскакивает, как будто я разбудил ее из глубокого сна.

Она трет глаза.

— Все в порядке?

— Ты мне скажи, angel moy, — говорю я, пересекая комнату. — Почему ты еще в постели?

Она стонет и закрывает лицо руками, явно не радуясь моему появлению.

Я беру ее подбородок в руку, поворачиваю ее лицо к свету и замечаю, что она бледная, с темными кругами под глазами.

— Что случилось?

— Ничего, — слишком быстро отвечает она. — Я просто немного устала, но со мной все в порядке.

Я прикладываю тыльную сторону ладони к ее лбу. Ее кожа прохладная и странно сухая, без температуры, но явно не в порядке.

— Хоуп, если ты не расскажешь мне, что с тобой происходит, мы поедем в больницу.

Она вздыхает.

— Ты делаешь из мухи слона.

— Не говори мне, что все в порядке, когда я сам вижу, что ты не в порядке.

Она на мгновение закрывает глаза.

— У меня гипотиреоз. Я принимаю лекарства, но они закончились. Пока ничего серьезного, в основном усталость и небольшая затуманенность сознания.

— Почему ты не сказала об этом раньше?

— Я... я пыталась, но нас прервали. Наверное, я забыла.

Я сжимаю челюсти.

— Одевайся. Я позвоню своему личному врачу, чтобы он встретил нас в своем кабинете.

— Мне не нужно к врачу. Мне нужно только, чтобы они выписали мне рецепт.

— Ты пройдешь полное обследование, и это не подлежит обсуждению. Речь идет о твоем здоровье.

— Не слишком ли ты серьезен?

Я, серьезен? Она еще ничего не видела.

— Ты моя жена, и не сомневайся, я всегда буду заботиться о тебе. Твое здоровье, твоя безопасность, твое счастье важнее всего остального.

Хоуп сглатывает, ее глаза ищут в моих обман, уловку, подвох, который, она уверена, должен быть.

— Не делай этого больше, — говорю я хриплым голосом.

— Что?

— Ставить себя на последнее место. Обещай мне. — Я притягиваю ее к себе и нежно целую в лоб.

— Хорошо, — наконец говорит она. — Обещаю.

Хоуп

Мы подъезжаем к парковке медицинского центра одновременно с блестящим черным Audi. Он с визгом тормозит рядом с внедорожником Павла, и из него выскакивает мужчина с короткими темными волосами, наспех накинувший белый халат поверх рубашки, галстука и темных брюк. Мы выходим, чтобы поздороваться с ним, и он в панике осматривает нас в поисках травм.

Он начинает быстро говорить по-русски, пока Павел не поднимает руку и не говорит:

— По-английски.

Врач моргает, но переключается на другой язык.

— Что случилось? Это стрельба или ножевое ранение? Сколько человек? — Он поворачивает голову, как будто ожидает увидеть фургон, полный истекающих кровью солдат. — Они уже внутри? Вы сказали, что это срочно. Я был на выпускном моей дочери.

Павел выпрямляется, и в его позе появляется что-то угрожающее.

— И это так, доктор Медведев. Моей жене нужна медицинская помощь.

Врач, наконец, замечает мое присутствие и с настороженностью смотрит на меня.

— Жене?

— Моя жена, Хоуп, — говорит Павел с властной интенсивностью. — Поэтому вы понимаете, почему это гораздо важнее, чем выпускной.

Доктор бледнеет.

— Конечно, господин Федоров.

Я не знаю, смеяться мне или плакать. Поведение Павла напоминает поведение пещерного человека, оно настолько чрезмерно, что почти смешно, но небольшая часть меня наслаждается тем, как он ставит мое благополучие выше всего.

Доктор Медведев кивает и зажимает рот, как будто понимает, что лучше не спорить с Павлом. Я еще не видела его с такой стороны. Да, он требует уважения от своих подчиненных, но это холодный, властный глава Синдиката, которому никто в здравом уме не осмелится противоречить.

Это даже как-то сексуально.

Доктор открывает заднюю дверь и ведет нас в небольшую, но хорошо оборудованную процедурную. Все безупречно чисто, нержавеющая сталь и белые поверхности блестят под светом люминесцентных ламп. Я нервно сажусь на край процедурного стола.

Павел следует за нами и устраивается в кресле в углу, как будто он здесь хозяин.

— Может, ты подождешь снаружи? — говорю я, поворачиваясь к нему.

— Нет.

Мои щеки краснеют.

— Это медицинский осмотр, Павел. Это личное.

Он скрещивает руки, давая понять, что не уйдет.

— Все, что касается тебя, — это мое дело, angel moy.

Доктор Медведев поворачивает голову и смотрит то на меня, то на него. Поняв, что Павел не уйдет, он берет свой планшет и спрашивает меня:

— В чем проблема?

— У меня гипотиреоз, — объясняю я. — Недавно у меня закончились лекарства, и я начинаю чувствовать последствия. Мне просто нужен рецепт...

— Ей нужно полное обследование, — перебивает меня Павел. — Полный анализ крови и оценка щитовидной железы.

Я глубоко вздыхаю и сглатываю свое смущение.

— И противозачаточные, — добавляю я.

Павел поднимает брови, но больше ничего не говорит. Учитывая то, как у нас складываются отношения, нам нужно использовать более надежный метод, чем прерванный половой акт.

Врач кивает и берет латексные перчатки.

— Сначала сделаем анализ крови, а потом проведем обследование.

Он работает эффективно, начиная с того, что наполняет несколько пробирок моей кровью. Мне приходится отвести взгляд, поэтому я сосредотачиваюсь на Павле. Он сидит, наблюдая за каждым моим движением. Его светлые волосы зачесаны назад, что делает его острые скулы еще более выраженными, и он одет в белоснежную рубашку с закатанными рукавами, обнажающими его татуированные предплечья.

— Вы сейчас принимаете какие-либо противозачаточные средства? — спрашивает доктор Медведев, маркируя пробирки.

— Э-э, до недавнего времени я принимала таблетки.

Павел выпрямляется и приподнимает бровь.

— Правда?

Я бросаю на него уничтожающий взгляд.

— Если тебе так интересно, я принимала противозачаточные таблетки, чтобы регулировать менструальный цикл.

Это полуправда. Я принимала таблетки в тайне, скрывая их от Саймона, который отчаянно хотел зачать ребенка, как только мы сказали «да». Это был мой единственный маленький акт неповиновения, моя страховка от полной потери свободы. Но я не обязана делиться этим с врачом.

— Как только мы получим результаты анализов и завершим осмотр, я смогу выписать вам подходящее противозачаточное средство. Для осмотра вам нужно переодеться в халат, — говорит он, снимая перчатки. Он указывает на сложенный больничный халат на столе. — Я дам вам немного уединения.

Как только он выходит из комнаты, мой взгляд перемещается на Павла.

— Я не буду переодеваться, когда ты сидишь рядом. Это... неловко.

— Я проник языком во все укромные уголки твоего тела, — он ухмыляется, прежде чем повернуть кресло к стене. — Но если ты стесняешься... проблема решена.

— Я тебя сейчас действительно ненавижу, — бормочу я, но все равно беру халат и переодеваюсь как можно быстрее. Когда я снова сажусь на кушетку, Павел поворачивается ко мне.

Его глаза темнеют, когда он смотрит на меня.

— Боже, Хоуп. Только ты можешь сделать больничный халат чертовски сексуальным.

Я фыркаю.

— Это не было моим намерением.

Доктор Медведев стучит в дверь.

— Можно войти?

— Да, — отвечаю я, но как только дверь открывается, Павел встает перед ним.

— Вообще-то, доктор, вам нужно надеть повязку на глаза.

Доктор Медведев моргает, как будто он не расслышал.

— Простите, что?

— Вы будете осматривать мою жену с завязанными глазами.

К моему удивлению, доктор не спорит. Он просто поднимает руку, развязывает галстук и снимает его с воротника. Когда я смотрю, как он завязывает его на глазах, я клянусь Богом, что попала в какую-то параллельную вселенную.

— Павел, он же врач! — Наверняка его ревность не распространяется на медицинских работников, пытающихся выполнять свою работу.

— К чему ты клонишь? Он нормальный мужчина, и я не хочу, чтобы кто-то видел тебя в... — его взгляд скользит по мне — этом.

Бедный доктор выглядит совершенно нелепо, шагая вперед с галстуком, обмотанным вокруг глаз, и неуклюже махая руками, как будто играет в «прикрепи хвост ослу».

Далее следует самое нелепое медицинское обследование в моей жизни. Ему удается без происшествий измерить мою температуру и кровяное давление, но когда он пытается послушать мое сердце, он неправильно располагает стетоскоп, и его рука касается края моей груди.

— Убери от нее руки, — рычит Павел, резко вставая. — Я сам это сделаю. Скажи мне, где нужно разместить эту штуку.

Я ошеломленно открываю рот, когда он берет конец стетоскопа из рук растерянного врача, но оставляет наушники в ушах доктора.

— Мистер Федоров, я действительно не думаю, что...

— Я не спрашивал твоего мнения.

Доктор Медведев тяжело вздыхает.

— Вам нужно будет поместить его в нескольких точках на ее груди, чтобы я мог прослушать разные области ее сердца и легких.

— С чего мне начать? — Павел с явным удовлетворением поднимает раструб.

— Начните ниже левой ключицы, — нервно инструктирует доктор.

Я не знаю, смеяться мне или плакать, но к этому моменту я уже поняла бесполезность споров с моим так называемым мужем, поэтому просто сижу и позволяю ему играть в доктора.

Павел помещает стетоскоп точно в указанное место, но одно только его присутствие рядом, ощущение его пальцев на моей коже вызывает неприятное волнение в животе.

— Хорошо. Теперь дайте мне послушать правую сторону, — говорит доктор.

Павел перемещает стетоскоп, его рука скользит по моей груди с клинической эффективностью. Но когда его костяшки случайно касаются боковой части моей груди, мои щеки заливает жар. Я сдвигаюсь на столе, пытаясь облегчить боль, нарастающую между бедрами.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Павел. Когда наши взгляды встречаются, его губы изгибаются в улыбке, и я понимаю, что он точно знает, какое воздействие он на меня оказывает. — Ты немного покраснела.

— Я в порядке, — быстро говорю я, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, только не на его раздражающем прикосновении.

— Теперь переместите его над ее сердцем. Сделайте глубокий вдох, миссис Федорова.

На этот раз, когда Павел перемещает стетоскоп, он бесстыден. Его ладонь скользит по верхней части моей груди. Мои соски бесстыдно твердеют, и я не могу сдержать вздох, который вырывается из моих губ.

Я бросаю на него укоризненный взгляд, но он только пожимает плечами и наклоняется, чтобы шепнуть:

— Просто следую указаниям доктора, жена.

Как настоящий дьявол, он продолжает медленно дразнить меня. Его костяшки пальцев скользят по моим соскам через хлопок, дразня их до твердых пиков. Когда я вздыхаю, он обхватывает мою грудь ладонью, сжимая ее с такой силой, что я ерзаю.

— Ее пульс кажется повышенным, — с беспокойством замечает доктор Медведев. — Вы нервничаете, госпожа Федорова?

— Может быть, немного, — успеваю я сказать, прежде чем рука Павла полностью обхватывает мою грудь, а его пальцы медленно и мучительно раскатывают мой сосок.

— Что тебя так беспокоит, angel moy?

Я сердито смотрю на Павла, но каждое нервное окончание кричит о том, чтобы он продолжал. Я выгибаюсь вперед, несмотря на все мои усилия оставаться неподвижной. Этот ублюдок точно знает, что он со мной делает, и по тому, как он проводит зубами по нижней губе, он наслаждается каждой секундой моего мучения.

— Ничего, — шиплю я, бросая на Павла гневный взгляд, когда его свободная рука скользит по моему боку и забирается под нижнюю часть халата. — Просто немного... нервничаю.

Павел наклоняется ко мне и тихо шепчет:

— Если бы здесь не было доктора, я бы наклонил тебя над этим столом и трахал языком, пока ты не закричала. Знаешь что? Возможно, я все равно так и поступлю.

Со мной что-то не так, потому что эта грязная угроза заставляет жар пробежать по моей спине и осесть между ног.

— Определенно повышенный пульс, — бормочет доктор. — Возможно, пребывание в кабинете врача вызывает у вас стресс.

Я кашляю, пока Павел продолжает катать и щипать мой сосок одной рукой, а другой скользит ниже, зацепляя пальцем за кружево моего нижнего белья.

— Наверное, так и есть.

— Интересно, что я могу сделать, чтобы помочь тебе снять стресс, — размышляет Павел, проводя кончиком пальца по краю моих половых губ. Клянусь, этот человек чертовски дьявольский.

Я собираюсь отругать его, но теряю дар речи, когда тот же палец скользит по моим складкам. Я уже до позора намокла от его дразнилок, и когда его палец описывает круги вокруг моего клитора, я вынуждена прикусить губу, чтобы не застонать.

— Медицинские осмотры могут быть стрессовыми. Может, нам стоит сделать перерыв, — предлагает доктор.

Я предупреждающе качаю головой, но Павел не отступает. Его большой палец находит мой клитор, нажимая на него, а пальцы проникают внутрь меня, находя то место, которое заставляет меня видеть звезды. Ощущения слишком сильные; я уже натянута как струна, и невозможно молчать.

Из моего горла начинает вырываться крик, но рука Павла стремительно поднимается, закрывая мне рот, так что звук заглушается его ладонью.

— Отличная идея, доктор, — мурлычет Павел. — Не могли бы вы выйти на несколько минут?

— Конечно, — выпаливает доктор, практически убегая.

У меня нет времени почувствовать неловкость, потому что в тот момент, когда дверь закрывается, Павел трахает меня еще сильнее своими пальцами, продолжая поглаживать мой клитор.

Я задыхаюсь и покачиваю бедрами, гоняясь за трением его ладони.

— Что тебе нужно, детка? — Его голос темный, бархатный, опасный и соблазнительный.

— Ты знаешь, что мне нужно. — Я слышу дрожь в своем голосе.

— Знаю. А теперь ты ляжешь на этот стол, как хорошая девочка, а я позабочусь о тебе.

Улыбка Павла — это чистый грех, когда он укладывает меня на спину. Боже, как низко я падаю. Этот мужчина сводит меня с ума.

Он задирает халат до талии и снимает с меня трусики, отбрасывая их в сторону. Прохладный воздух обдувает мою обнаженную кожу, заставляя меня осознать, насколько я влажная.

— Это выглядит удобно. — Он тянет меня к краю стола, помещая мои ноги в стремена стола для осмотра.

— О, черт, нет. — Я пытаюсь отступить, но его руки крепко держат меня за бедра, удерживая на месте.

— Черт, да. Это чертовски идеально.

Он усаживается на стул врача, наклоняясь вперед, так что оказывается между моими раздвинутыми ногами. Халат полностью задрался, не прикрывая ничего. В таком положении я остаюсь обнаженной и полностью открытой его голодному взгляду.

Он смотрит на меня так долго, что я издаю раздраженное рычание.

Он смеется и дует теплым воздухом на мои складки.

— Боже, ты такая красивая.

— Павел, пожалуйста... — умоляю я, отчаянно желая облегчить эту боль.

— Тише. Приказ доктора. — Он проводит пальцем по моей щели, собирая доказательства моего возбуждения, затем поднимает свой блестящий палец, чтобы осмотреть его на свету, как будто изучает его в научных целях. — Очень интересно. Пациентка, похоже, испытывает значительное возбуждение.

— Это унизительно. — Это также очень возбуждающе.

— Важно, чтобы я был тщательным. — Он берет рефлекторный молоток из аптечки рядом со столом, проводя рукой по его гладкой ручке. — Это должно дать отличную обратную связь.

Он проводит ручкой по моим половым губам, а затем медленно вводит ее внутрь меня. Гладкая резина скользит глубоко, и я резко вдыхаю, ошеломленная ощущением растяжения и наполнения медицинским инструментом.

— Чувствительность, похоже, повышена, — отмечает он, двигая ручку в равномерном ритме. — Но я думаю, что требуется более практичный подход.

Он снова мягко дует на мою влажную кожу, заставляя меня выгибаться на месте, пока, наконец, наконец, он не прижимается ко мне губами.

Первое прикосновение его языка пронзает меня до глубины души. Он начинает медленно, исследуя каждую складку и чувствительное место, изучая меня своим ртом. Стремена держат меня в неприлично раздвинутом положении, не позволяя сомкнуть ноги или уйти от интенсивности его внимания.

Заменив рукоятку молотка своим языком, он проникает в меня глубоко, имитируя медленный, мучительный ритм своего члена, в то время как его руки скользят вверх, чтобы схватить мои груди, пока мнет их с сильным давлением.

Поза делает все более интенсивным; я чувствую каждое движение, каждый виток, каждый нежный укус, увеличенные до неразумности.

— Черт, ты невероятно вкусная, — стонет Павел, прижавшись ко мне. — Я мог бы делать это часами.

Он всасывает мой клитор в рот, катает его языком, пока я не начинаю извиваться под ним. Когда он вводит в меня два пальца и покусывает мой клитор, я почти кончаю. Сочетание его рта и пальцев, работающих в тандеме, просто потрясающее.

— Вот так, — подбадривает он, двигая пальцами в ритме, соответствующем его языку. — Позволь мне почувствовать, как ты кончаешь.

Его пальцы сгибаются внутри меня, задевая точку, которая заставляет вспыхивать яркие огоньки за моими глазами. Влажные звуки его рта на мне и его пальцев, двигающихся в моей киске, заполняют кабинет.

— Павел, я не могу... Я сейчас...

— Дай мне это, — требует он, усиливая давление. — Кончи на мой язык.

Оргазм накрывает меня, как приливная волна, мое тело судорожно дергается в стременах, а удовольствие уничтожает все связные мысли. Павел доводит меня до каждого пульса, его рот и пальцы неумолимы, пока я не становлюсь настолько чувствительной, что вынуждена умолять его остановиться.

— Думаю, нам стоит купить такой же домой, — говорит он с улыбкой, поднимая меня и ставя на ноги.

Мне следовало бы беспокоиться, что доктор нас услышал. Мне следовало бы беспокоиться еще больше, что каждый раз, когда Павел прикасается ко мне, я теряю контроль над собой. Каждый раз, когда он смотрит на меня с темной жаждой в глазах, я забываю все причины, по которым должна сопротивляться ему. Неважно, сколько раз говорю себе, что это временно, что я планирую уйти. Когда он прикасается ко мне, все это не имеет значения.

— Ты слишком много думаешь, — замечает Павел, не отрывая глаз от моего лица. Он нежно целует меня, что резко контрастирует с тем, что он только что со мной сделал. — А теперь одевайся. Я заберу твой рецепт у доктора, и мы сможем уйти.

— По-моему, ты заказал все меню, — замечаю я, когда официант уходит.

— Тебе нужно поесть. И я все еще злюсь, что ты не заботишься о себе. — Павел откидывается на спинку стула, скрестив руки, но в его позе нет ничего угрожающего.

Мы сидим на террасе одного из лучших ресторанов Москвы. Павел настоял, чтобы мы остановились на обед после визита к врачу, заявив, что я бледная и мне нужна полноценная еда.

Полуденное солнце пробивается сквозь зонтик над нашим столом. Даже, несмотря на то, что его охранники стратегически расположились за соседним угловым столом, этот момент кажется нормальным. Мы как любая другая пара, наслаждающаяся обедом в прекрасный день.

Я не могу сдержать улыбку, которая расплывается по моему лицу от его властной заботы.

— Что такого смешного? — Он зацепляет ногой ножку моего стула и подтягивает меня ближе, пока мы не оказываемся бок о бок. Его глаза мягко изучают мое лицо, как будто он каталогизирует каждую деталь.

— Мне нравится эта твоя сторона, когда ты суетишься вокруг меня, как властная мамаша, — признаюсь я. — Давно никто так со мной не поступал.

Павел протягивает руку через стол и проводит пальцами по моим костяшкам, его выражение лица становится серьезным.

— Мне неприятно, что в прошлом не было никого, кто бы заботился о тебе, но теперь это моя работа. — Уголок его рта поднимается. — Меня еще никогда не обвиняли в том, что я властная мамаша, но это гораздо более вежливо, чем некоторые другие вещи, которыми меня называли.

Официант приносит столько еды, что хватило бы на небольшую армию, и я качаю головой, удивляясь всей этой нелепости.

Павел улыбается и пожимает плечами.

— Ты разве не заметила, сколько я могу съесть? У такого большого мужчины, как я, большой аппетит. — Его взгляд становится плавным, когда он добавляет: — И я не могу дождаться, когда смогу съесть тебя снова... на десерт.

Я закатываю глаза, хотя мое сердце замирает. Я не протестую, когда он накладывает мне на тарелку больше еды, чем я могу съесть за день, потому что приятно, когда о тебе так заботятся.

— Кстати, — говорит он, делая глоток воды. — Врач хочет видеть тебя каждые две недели в течение некоторого времени. Просто чтобы проверить твои показатели, убедиться, что все стабилизировалось.

— Правда? Я буду ходить к доктору Медведеву? В его кабинет?

Павел кивает.

— Он лучший. Если я не смогу тебя отвезти, это сделает один из моих охранников. Но не надевай перед ним эту чертовски сексуальную больничную рубашку.

Я чуть не подавилась лингвини.

— Никто в истории не называл больничную пижаму чертовски сексуальной, кроме тебя.

Он подмигивает.

— Прими это как комплимент.

Мы молча едим в течение следующих нескольких минут, пока его слова доходят до меня. Регулярные приемы в кабинете доктора Медведева... Его кабинет находится в медицинском районе, общественном месте с несколькими входами и выходами. Даже с охранниками, будут моменты, когда я останусь одна. Например, в туалете или во время осмотра. Это будет идеальное прикрытие, чтобы ускользнуть и встретиться с Ченом.

Это возможность, которую я ждала, но вместо волнения я чувствую... противоречивые чувства.

Теперь, когда я представляю себе тихую жизнь на побережье, о которой я мечтала, она кажется неполной, пустой. Как будто я оставляю что-то или кого-то позади.

Через перила террасы я наблюдаю за семьей, идущей по тротуару. Отец качает маленькую девочку между собой и женой, все трое смеются. Девочка, похоже, ровесница Кина, она о чем-то оживленно болтает с родителями. Я на мгновение представляю, как бы это выглядело, если бы Павел, Кин и я шли так же вместе.

Как будут выглядеть наши утра? Павел будет варить кофе, а я помогать Кину с завтраком, мы будем вместе читать, плавать или играть в саду. Кин будет показывать Павлу свои рисунки, а Павел будет учить его бросать мяч. Обычные вещи, о которых я никогда не смела мечтать. Не прятаться, не бежать, не оглядываться через плечо. Просто жить.

Одной из причин моего побега всегда было желание, чтобы Кин мог иметь беззаботное, нормальное детство, вдали от насилия и опасности. Но жизнь в доме Павла до сих пор казалась чертовски нормальной. Кин любит собирать помидоры с Яриком, играть в Mario Kart с Динарой и готовить завтрак с Павлом, который взял на себя ответственность и сделал Кина своим сыном.

Потому что он и есть его сын.

Я надеялась закончить учебу. Написать книгу о женщинах-первопроходцах на протяжении истории.

Нужно ли мне для этого бежать в какой-нибудь домик на другом конце света, или я могу сделать это прямо здесь, с этим мужчиной рядом?

Это означает, что я всегда буду привязана к его миру. Но, может быть, Павел стоит того, чтобы принять эту судьбу.

Он подносит к моим губам ложку с чем-то насыщенным и пряным, не отрывая от меня взгляда, пока я пробую, наблюдая, понравится ли мне.

За последние несколько дней, с тех пор как я перестала бороться с притяжением между нами, все изменилось. Секс потрясающий, но меня разрушает то, что происходит после — то, как он держит меня, как будто я драгоценность, как будто я ответ на все вопросы, которые он никогда не знал, как задать.

Я влюбилась в него.

Это осознание пришло внезапно. Я влюбилась в человека, который разрушил империю моего отца, который заставил меня выйти замуж, который олицетворяет все, что я должна презирать.

И я абсолютно не знаю, что с этим делать.

Павел

— Скажи, что у тебя хорошие новости, — говорю я, перешагивая через кабели, извивающиеся по полу цифрового логова Динары. Я всегда дразнил ее, что это место похоже на штаб-квартиру злодея из фильмов о Бонде, с мониторами повсюду и оборудованием, достаточным для взлома Пентагона.

Десять минут назад она прислала мне загадочное сообщение с просьбой как можно скорее спуститься сюда. По моему опыту, такая степень срочности от Динары означает одно из двух: либо она раскрыла что-то важное, либо у нас серьезная проблема.

Я очень надеюсь, что это прорыв.

Она поворачивается на стуле ко мне лицом.

— Зависит от того, как на это посмотреть. Чен вчера вечером написал Хоуп, что его сроки сдвинулись. Ему нужно передать цифровой кошелек в течение следующих двух недель.

— Почему? — спрашиваю я, усаживаясь на сиденье рядом с ней и наклоняясь вперед.

— Чен говорит, что за ним следят. Создает впечатление, что Саймон или другая фракция преследуют его за то, что он помог Хоуп. Мы знаем, что это чушь, но Хоуп этого не знает. Он утверждает, что ему нужно скрываться, но сначала хочет передать ей деньги.

Я просматриваю сообщение Чена, сжимая челюсти, когда замечаю в нем рассчитанную срочность, то, как оно составлено, чтобы Хоуп почувствовала, что, если она не поспешит, то потеряет все.

— Она ответила?

— Пока нет, но сообщение пришло только вчера вечером.

Когда она была в моей постели.

Выражение лица Динары напрягается.

— Я все еще не могу взломать переписку Чена с Саймоном, но послушай. У меня есть контакт в отеле Mandarin Oriental в Макао. Крупье. Он рассказал мне о недавней игре, где группа крупных игроков сильно ударила по Macallan. Начала разговор о новом лидере гонконгской триады, который одолжил пятьдесят миллионов у Жана-Мишеля Дюре, французско-венесуэльского торговца оружием. Говорят, что пришло время возвращать долг, но у лидера триады нет денег, и Дюре очень злится.

Я выпрямился в кресле, напрягая все мышцы.

— И ты думаешь, что это Саймон?

— Это логично, не так ли?

— Да. — У Дюре репутация жестокого человека. Когда он хочет вернуть свои деньги, он не идет на переговоры, а взыскивает долги кровью. — Итак, Саймон одолжил деньги у Дюре, вероятно, чтобы финансировать наступление на нас и похищение Софии. Если бы он женился на Хоуп, у него были бы деньги, чтобы вернуть долг Дюре, но свадьбы не было, денег нет. И теперь Дюре хочет получить свое, а это значит, что у Саймона заканчивается время.

— Посмотри, что я еще нашла. — Динара поворачивается к другому монитору, на котором отображаются документы, похожие на юридические. — Это меморандум из внутренней системы Гонконгского коммерческого банка, в котором четко изложены их правила: для выпуска трастового фонда на сумму более 100 миллионов, как у Хоуп, требуется биометрическая верификация, такая как отпечатки пальцев или сканирование сетчатки глаза. И это может быть сделано только в главном офисе банка в Гонконге. — Она касается экрана. — Вот тебе доказательство, что Чен — лжец. Он никак не мог получить доступ к трастовому фонду.

— Блядь, — пробормотал я, проводя рукой по волосам. Единственная причина, по которой они так быстро настаивают на личной встрече, — это похищение Хоуп. Они привезут ее в банк, заберут ее деньги, а потом кто знает, что еще. Как только она окажется в Гонконге, вернуть ее будет практически невозможно.

Динара повернулась ко мне лицом, ее выражение было серьезным.

— Почему бы не сказать Хоуп правду? С учетом всего происходящего, я думаю, она тебе поверит.

Мои руки сжимаются в кулаки. Я хочу верить, что мы перестали хранить секреты, что дни, которые мы провели вместе в последнее время, означает, что она выбрала меня. Это превратилось в нечто большее, чем просто секс. То, как она тает от моего прикосновения, как позволяет мне обнимать ее после. Разговоры за завтраком и то, как она смотрит на меня с Кином.

Может, я обманываю себя, и она все еще планирует уйти, если сможет, но к черту. Если я не рискну с ней, почему она должна рискнуть со мной?

Она заслуживает честности, даже если ей будет трудно это услышать.

Но сегодня не время для этого разговора. Через час у нас обед с моими братьями и их женами, и я знаю, что Хоуп нервничает по этому поводу.

Ей нужно встретиться с ними и убедиться, что они не такие монстры, какими она их себе представляет. Как только она поймет, что прошлое осталось позади и мы можем стать ее семьей, если она нам позволит, может быть, она увидит, что здесь есть место и для нее.

— Пришли мне все эти данные и продолжай наблюдение. Мне нужно знать, как только что-то изменится, особенно если Хоуп ответит Чену. — Я киваю и встаю со стула. — И хорошая работа.

Она улыбается.

— О, я знаю. Кстати, ты видел новый гардероб Хоуп?

Мои мысли сразу же устремляются к шелковым подвязкам и кружевному белью, которые я с удовольствием снимал с нее каждую ночь.

Она подмигивает.

— Не за что.

Хоуп

Мой желудок сжимается в узел, когда мы подходим к огромному дому в центре комплекса. Он еще более впечатляющий, чем дом Павла: особняк в средиземноморском стиле с терракотовой черепицей, кремовыми штукатурными стенами и вьющимися лианами, украшающими фасад. Не совсем та крепость зла, которую я себе представляла.

Прогулка по территории дает мне достаточно времени, чтобы погрузиться в свои мысли. Полчаса назад я была уверена, что не смогу сесть за стол с этими людьми. А сейчас я ношу кольцо Павла и пытаюсь осознать всю важность его слов.

Теперь всем ясно, кто ты для меня.

Моя семья. Ты и Кин принадлежите мне.

Я всегда буду выбирать тебя.

Клянусь, с каждым днем этот человек разрушает мою защиту, и я начинаю смотреть на все другими глазами. Черно-белый мир, в котором я жила раньше, растворился в оттенках серого.

— Слишком крепко, мама, — шепчет Кин, и я заставляю себя ослабить хватку на его руке.

— Прости, малыш, — бормочу я, гладя его волосы свободной рукой. Несмотря на заверения Павла, что сегодня все будет хорошо, у меня в животе бушуют нервы.

Павел кладет руку мне на поясницу, тепло его ладони проникает сквозь ткань платья.

— Дыши, — напоминает он мне.

— Все хорошо, — отвечаю я, бросая ему ободряющий взгляд.

Массивная входная дверь распахивается, прежде чем мы до нее доходим, открывая вид на миниатюрную блондинку с закрученными волосами и ослепительной улыбкой. Кира Белова, как я полагаю. Она одета в повседневную одежду — белые льняные брюки и струящийся синий топ — и больше похожа на инфлюенсерку, чем на жену грозного босса братвы.

— Наконец-то! — восклицает она, раскрывая объятия. — Я уже начала думать, что вы нас бросите.

— И не подумал бы об этом, — отвечает Павел, отвечая на ее объятие с удивительной теплотой.

Я моргаю, застигнутая врасплох ее восторженным приветствием. Она целует его в обе щеки, а затем обращает свои сверкающие голубые глаза на меня и Кина.

— А ты, наверное, Хоуп, — говорит она, беря мою свободную руку в свои. — Добро пожаловать в сумасшедший дом.

Я готовилась к холодному приему, даже подозрению, но ничего подобного не произошло.

— Спасибо, — говорю я. — Мне тоже приятно познакомиться.

Кира опускает взгляд на Кина, который наполовину прячется за моими ногами, вдруг став застенчивым.

— А этот красивый джентльмен, наверное, Кин, — говорит она, приседая до его уровня. — Мой сын Алексей очень хотел с тобой познакомиться. Он примерно твоего возраста.

Кин выглядывает, внимательно ее разглядывая.

— Здравствуйте, — тихо говорит он, после того как я подталкиваю его.

— Ого. Ты, наверное, любишь динозавров? — замечает Кира, обратив внимание на его галстук-бабочку. — Уверена, у нас где-то в доме есть классные игрушки-динозавры. Пойдем их поищем?

Кин кивает, все еще прижимаясь ко мне, но явно заинтригованный.

— Прекрасно. Заходите, заходите. — Кира выпрямляется и приглашает нас войти. — Все на заднем дворе. Мы обедаем на террасе.

Их дом потрясающий, с высокими потолками в бежевых, черных и белых тонах. Это со вкусом оформленный и сдержанный роскошный интерьер. Пока мы следуем за Кирой по дому, рука Павла не отрывается от моей спины.

— Видишь, не так уж и плохо, — шепчет он, касаясь губами моего уха.

Двери террасы открываются, открывая вид, как из журнала о роскошных путешествиях. Длинный деревянный стол стоит под аркой, увитой цветущими лозами. Он накрыт к обеду, с простыми белыми тарелками и свежими цветами, разбросанными по центру. За садом находится пруд с карпами кои, о котором Павел рассказывал Кину.

— Черт возьми. — Я не могу сдержать эти слова, которые вырываются из моего рта.

Кира смеется.

— Спасибо. Это именно та реакция, которую я и ожидала.

Вокруг стола стоят остальные члены внутреннего круга Синдиката. Я замираю, когда все взгляды обращаются на нас.

— Все, — говорит Павел с легкой уверенностью. — Моя жена Хоуп и ее сын Кин.

Манящее «моя жена» кажется броней, защитным кругом, который никто не может пробить.

Но когда я оглядываюсь на всех, я не вижу враждебности или ненависти. В основном только любопытные взгляды.

Высокий, представительный мужчина с седеющими волосами отделяется от группы. Даже без официального представления я знаю, что это Максим Белов. Его авторитет неоспорим, смягченный лишь очаровательной блондинкой-малышкой, сидящей у него на бедре.

Павел подходит и бережно берет девочку на руки.

— Анна, — говорит он, целуя ее пухлую щеку и ласково говоря с ней по-русски. Она в ответ хихикает, и, черт возьми, это прямо бьет меня по яичникам.

Максим обращает на меня свои пронзительные голубые глаза.

— Хоуп. Добро пожаловать в наш дом.

В его голосе слышится прохлада, за его глазами проходит оценка, хотя его манера поведения совершенно дружеская. Я понимаю. Мы оба оцениваем друг друга, пытаясь понять, кто есть кто. Чтобы построить доверие, понадобится время.

— Спасибо, что приняли нас, — говорю я, автоматически произнося вежливую фразу.

— Алексей! — зовет Кира, и маленький мальчик, примерно одного возраста с Кином, подбегает с того места, где он играл с чем-то, похожим на машинку на дистанционном управлении. — Это Кин. Пока взрослые разговаривают, покажи ему свои игрушки.

Алексей с открытым любопытством изучает Кина.

— Тебе нравятся роботы? — спрашивает он на отличном английском.

— Мне больше нравятся динозавры.

— У меня в комнате есть динозавры, — предлагает Алексей. — И роботы тоже.

Кин смотрит на меня, молча прося разрешения. Я киваю, несмотря на нервозность в животе.

Не так давно я поклялась, что никогда не позволю Кину играть с детьми Беловых. Но Павел прав: дети в этом деле ни в чем не виноваты.

— С ними все будет хорошо. — Павел сжимает мое плечо. — Наверху есть няня.

Кира протягивает руку, чтобы взять свою очаровательную малышку из рук Павла.

— Я уложу ее спать. Вернусь через несколько минут.

Павел берет меня за руку, когда к нам по террасе подходят трое мужчин. Все они высокие, внушающие страх и абсурдно красивые в том опасном смысле, который, кажется, является обязательным требованием для всех русских мужчин.

— Хоуп, я уверен, ты помнишь Романа Васильева, — говорит Павел, указывая на мужчину, с которым я кратко познакомилась в самолете на пути из Гонконга.

Роман вежливо кивает мне.

— Рад снова тебя видеть.

— А это Николай Жуков, — продолжает Павел, когда мужчина с короткими темными волосами и татуировками на шее подходит ко мне и пожимает мне руку.

Его пристальный взгляд внимательно оценивает меня, и я чувствую исходящую от него настороженность. Мне нужно несколько секунд, чтобы понять, почему. Это муж Софии. Женщина, которую похитил Саймон.

Между нами происходит момент узнавания. Я не знаю, что сказать, но решаю пойти по пути правды.

— Мне очень жаль, — тихо говорю я. — За то, что случилось с твоей женой.

Он кивает и напряжение в его плечах немного спадает.

— А я Вадим Лазарев. — Мужчина с вьющимися каштановыми волосами и непринужденным поведением — по крайней мере, по сравнению с остальными — протягивает мне руку с, казалось бы, искренней улыбкой.

— Приятно познакомиться, — говорю я, хотя чувствую себя немного неловко от всего этого внимания.

Все мужчины держатся на осторожном расстоянии, которое ощущается как стена мужского подозрения, а Павел остается рядом со мной, защищая меня и явно обозначая свою территорию.

Прежде чем неловкая напряженность становится слишком сильной, две женщины врываются в комнату, как теплый ветерок, практически оттесняя мужчин в сторону.

— О, ради Бога, извините наших мужей, — говорит высокая, стройная женщина с каштановыми волосами и небольшим животиком, заметным под ее струящимся летним платьем. — Я Лиза, — продолжает она с легкой улыбкой. — А это моя сестра София.

София немного ниже своей сестры, с более спортивным телосложением.

Я не знаю, как она должна отреагировать на меня, но точно не так, чтобы взять меня под руку и сказать:

— Еще одна женщина, чтобы уравновесить ситуацию, — это именно то, что нам нужно. — Она бросает Павлу озорной взгляд. — И кто-то должен держать этого парня в узде.

Я насмешливо фыркаю и игриво закатываю глаза.

— Бог знает, я стараюсь, но это не так просто.

Павел рядом со мной фыркает от смеха.

— Пожалуйста, не пугай мою жену в первые пять минут знакомства.

Кира снова появляется рядом со мной.

— Мы подождем, пока она выпьет, чтобы поделиться самыми ужасными историями. А теперь иди поиграй с мальчиками. — Она машет рукой в сторону, где собираются Максим и другие мужчины.

Павел ловит мой взгляд, задавая молчаливый вопрос. Я слегка киваю ему, давая понять, что я в порядке.

— Посмотри на себя, какой ты милый, — дразнит Лиза. — Я никогда не видела Павла таким защитным.

Я вздыхаю.

— Как властная квочка.

— О боже, — восклицает Кира. — Это всегда будет смешно для меня.

Павел ворчит, что на него набросились, и, наконец, направляется к месту, где собрались все мужчины.

— Дамы, официально настал коктейльный час, — объявляет София, направляя меня к столу, на котором стоит кувшин с чем-то розовым и фруктовым на вид. — Им нужно обсудить скучные деловые вопросы, а нам нужно как следует поприветствовать тебя, чтобы они не мешали.

— Напиток — отличная идея, — признаю я. Мне не хочется стоять в окружении мужчин, которые явно не одобряют мое присутствие.

Кира кивает, уже наполняя бокалы.

— Поверь мне, мы знаем. Чтобы выдержать брак с этими мужчинами, часто нужно что-то, чтобы сгладить острые углы.

— Наши мужья немного чрезмерно опекают нас, — добавляет Лиза, потягивая минеральную воду. — Они хотят как лучше. Им просто нужно немного времени, чтобы привыкнуть к мысли, что Павел женат на... на...

— На наследнице Черной компании? — предлагаю я. — Да, чувство взаимное.

— Если тебя это утешит, — говорит Кира, помешивая соломинкой в стакане, — большинство наших браков начались довольно нетрадиционно, так что ты в хорошей компании.

— Нетрадиционно?

— Ну, немного не так, как обычно. Я вышла замуж за Максима, чтобы быть достаточно близко, чтобы убить его. К счастью, до этого не дошло.

Я чуть не подавилась напитком. В обычной обстановке я бы подумала, что она шутит, но что-то подсказывает мне, что она совершенно серьезна. Я решаю спросить об этой истории, когда выпью пару стаканов.

Я поднимаю глаза и вижу Павла, прислонившегося к перилам террасы и пристально наблюдающего за нами. То, как его рубашка обтягивает мускулистую грудь, серьезно отвлекает внимание. Когда он замечает мой взгляд, на его лице расцветает медленная, ошеломляющая улыбка — та, которая заставляет мое сердце замирать и напоминает мне, на что способен его рот.

— Ладно, погоди, — говорит Кира, следуя за моим взглядом. — Я никогда не видела, чтобы Павел так на кого-то смотрел. Никогда. Этот мужчина уже много лет не приводил к себе женщин, так что это довольно важное событие. Мне нужно, чтобы ты рассказала мне все пикантные подробности.

Все три женщины смотрят на меня с ожиданием. Я так привыкла держать свои карты при себе, что мой первый инстинкт — уклониться от ответа или рассказать минимум. Но что-то в этих женщинах заставляет меня хотеть быть честной. Может быть, потому что они, кажется, действительно заботятся, а может быть, я просто отчаянно нуждаюсь в настоящем общении после многих лет изоляции.

Итак, я рассказываю им о Лондоне, о шведском писателе Лукасе, о лучшей ночи в моей жизни, за которой последовало пять лет размышлений о мужчине, которого не существовало. Я рассказываю им о Саймоне, о принудительном браке, о взрывах и спасении, и о шокирующем открытии, что мой шведский писатель на самом деле был Павел Федоров, глава Синдиката. И вместо того, чтобы пытать меня для получения информации, что, как я была уверена, он собирался сделать, он, в конце концов, женился на мне и привез меня сюда, чтобы я жила с ним.

Я не рассказываю им, что в результате ночи с Павлом появился Кин. И как бы я ни влюбилась в Павла, принять его значит принять его мир. А я до сих пор не знаю, готова ли я к этому.

В конце концов, все трое смотрят на меня с широко раскрытыми глазами и пустыми стаканами.

— Это самая безумная история, которую я когда-либо слышала, — говорит София. — Ну, вторая после моей собственной истории любви.

— И романтичная в извращенном смысле, — добавляет Лиза.

Кира улыбается злорадной улыбкой.

— Все, что я знаю, это то, что этот мужчина полностью влюблен в тебя. Это написано на его лице.

— Черт возьми, Хоуп, — София ахает, хватая меня за руку. — Это кольцо просто великолепно. Когда это произошло?

Я смотрю на розовый бриллиант огранки «принцесса», вспоминая слова Павла, когда он надевал его мне на палец.

— Сегодня утром, собственно.

Кира визжит:

— Черт, он хотел сделать заявление!

— Миссия выполнена, — Лиза откидывается на спинку кресла с понимающей улыбкой. — Я так понимаю, у вас все хорошо?

Я делаю большой глоток из своего стакана.

— Все идет... — Я не уверена, что могу подобрать подходящие слова.

С одной стороны, я никогда не испытывала таких чувств к кому-либо. Никто никогда не давал мне такого чувства безопасности, заботы и понимания. В том числе и Кин. Но с другой стороны, в глубине души я чувствую, что время уходит.

Вчера вечером мне написал дядя Чен. Он думает, что находится в опасности, что Саймон каким-то образом узнал, что он помогал мне. Он не стал вдаваться в подробности, но настаивает на скорейшей встрече, чтобы передать мне наследство, прежде чем уйти в подполье.

Если у меня есть шанс сбежать из этой жизни, я должна организовать встречу как можно скорее, но...

Что-то не так, и я не могу понять, что именно.

Хотя я очень переживаю за дядю Чена, с каждым днем мысль о том, чтобы уйти от Павла, все меньше кажется мне свободой, а все больше — потерей жизни, которую я хочу.

— О, так хорошо? — говорит Лиза с насмешливой улыбкой на губах.

Я качаю головой и понимаю, что она думает, будто я погрузилась в горячие мечты о Павле, а не в размышления о своей все более запутанной ситуации.

Я глотаю.

— Да, действительно так хорошо, — говорю я и имею в виду именно это.

Два часа спустя я сижу рядом с Павлом за длинным столом, с бокалом свежей сангрии в руке и очень сытым животом. Обед был невероятным, и разговор на английском шел легче, чем я ожидала. Даже мужчины, которые поначалу казались мне устрашающими, расслабились и свободно разговаривали со мной.

Рука Павла лежит на моем бедре. Время от времени он наклоняется, чтобы прокомментировать разговор или просто произнести мое имя, как будто ему нравится его звучание.

— Не могу поверить, что Максим окунул тебя в ледяную воду за то, что ты не спала в его постели, — говорю я Кире, удивленно качая головой.

— О, не волнуйся. Я отомстила ему в десять раз. — Кира обменивается кокетливым взглядом с мужем. — Помнишь, как я заставила тебя заплатить, дорогой?

Максим смеется и подтягивает жену к себе на колени. Она визжит, но выглядит более чем счастливой в его объятиях.

— Она подождала, пока мы будем делать фотосессию для крупного журнала, — объясняет Максим. — Потом она усадила свою прекрасную попку мне на колени и сделала все, что в ее силах, чтобы дразнить меня. Я был как подросток, чуть не взорвался в штанах.

Вокруг стола раздаются стоны и смешки, и я обнаруживаю, что смеюсь вместе с ними, удивленная тем, как легко это дается. Эти женщины не такие ледяные королевы, как я ожидала. Они веселые, теплые и удивительно нормальные, несмотря на то, что замужем за одними из самых опасных мужчин в России.

А мужчины... Ну, они жесткие и в некотором смысле страшные, но рядом со своими женщинами они как пластилин.

Звук быстрых шагов привлекает наше внимание, и через мгновение появляется Кин с Алексеем и мальчиком постарше, который, как я полагаю, является Дэмиеном, старшим сыном Киры и Максима. Они все покраснели и возбуждены от того, во что играли.

Но вместо того, чтобы бежать ко мне, Кин направляется прямо к Павлу и бросается ему на колени.

— Мы построили наверху самую крутую крепость, у Алексея есть вертолет с дистанционным управлением, и теперь мы лучшие друзья!

Павел улыбается.

— Похоже, у вас был прекрасный день. Вы хорошо провели время?

— Да! Алексей может прийти посмотреть мою коллекцию динозавров?

— Конечно, может. — Павел улыбается, гладя Кина по волосам.

София, сидящая рядом со мной, наклоняется ближе.

— Похоже, Павел хорошо с ним ладит, — тихо замечает она, следуя за моим взглядом.

— Да, — признаю я. — Это так.

Легкая привязанность между ними сжимает мне горло. Это все, чего я всегда хотела для своего сына, но никогда не думала, что он это получит. И с каждым днем становится все труднее держать эту правду в себе, зная, что она может изменить все между нами.

Кира хлопает в ладоши и встает со своего места.

— Ладно, детки. Пора переместиться в кинотеатр. Что скажете, посмотрим мультик?

— Можно, мама? — спрашивает Кин.

— Конечно, можно, — говорю я, сжимая его маленькую ножку.

Кира собирает мальчиков, и Кин убегает со своими новыми друзьями, выглядя более возбужденным, чем я когда-либо видела его.

Павел одним плавным движением подтягивает меня к себе на колени, обнимая меня за талию. Его губы находят мои. Может, это из-за выпитого, но вместо того, чтобы чувствовать себя неловко, я таю в его объятиях.

— Ты в порядке? — шепчет он мне на ухо.

Я отвечаю на его поцелуй, ощущая вкус виски и чего-то уникального, присущего только ему.

— Да.

— Я же говорил. Они не такие уж и плохие, правда?

Я качаю головой.

— Они лучше, чем «не такие уж и плохие».

— Если ты можешь перестать лапать свою жену на пять минут, — прерывает нас Кира с улыбкой, — я бы хотела ее украсть.

— Не уверен, что могу это позволить. — Павел прищуривает глаза в притворном подозрении. — Какие у тебя намерения в отношении моей женщины?

Одна рука ложится на ее круглое бедро.

— Я собираюсь напоить ее еще и объяснить, почему я прозвала тебя ворчуном, когда мы впервые встретились. Ты же помнишь это, да?

Павел закатывает глаза и ворчит, что не может этого забыть, как раз в тот момент, когда София выходит на террасу с чем-то, похожим на свежий кувшин, в руках.

— Мои домашние маргариты. Готовы к текильной части вечера? — спрашивает она женщин, поднимая кувшин.

— Не совсем, — Лиза надувает губы, поднимая минеральную воду с хмурым выражением лица.

Роман протягивает руку и притягивает жену ближе, целуя ее живот с благодарностью.

— Не волнуйся, дорогая. Я позабочусь о тебе позже сегодня вечером. — Его многозначительная улыбка заставляет ее щеки покраснеть.

— Как только ребенок родится, я приготовлю тебе самую крепкую маргариту, какую только знает человечество, — уверяет София сестру, обнимая ее.

— Я заставлю тебя сдержать обещание, — ворчит Лиза.

Когда они начинают собирать свои вещи, Кира поворачивается ко мне.

— Ты же пойдешь с нами, правда? Не хочу тебя расстраивать, но теперь ты застряла с нами.

После многих лет, прожитых без настоящих друзей, без людей, которым я была бы действительно нужна, услышать от кого-то, что я привязана к ним, кажется довольно серьезной угрозой.

— Я могу с этим справиться.

Павел

Настроение на террасе меняется, как только остаемся только мы пятеро. Женщины находятся достаточно далеко, чтобы нас не слышать, собравшись вокруг костра, а дети устроились внутри, чтобы посмотреть мультик.

Максим наливает пять стаканов выдержанного виски, а Роман зажигает спичку, чтобы зажечь сигару, а затем передает огонь остальным. Вскоре мы все окутаны дымом, а уличные обогреватели излучают теплое сияние, когда температура падает.

Вечер прошел лучше, чем я ожидал. Хоуп, похоже, хорошо провела время. Я заметил, как она смеялась с женщинами, а не просто делала вид, что веселится. А Кин был взволнован, бегая с детьми Максима, как будто знал их всю жизнь.

Но за успехом этого вечера скрывается угроза, которую я не могу больше игнорировать.

— Хорошо, — говорит Максим, устраиваясь в кресле. — Мы все знаем, почему мы здесь. Саймон все еще на свободе. По имеющейся у нас информации, он ушел в подполье, вероятно, скрывается в Гонконге, но он не будет оставаться в тени вечно.

Мои братья в курсе всего, что мы узнали о Чене и его вероятных связях с Саймоном. Единственное, чего они не знают, — это то, что Динара рассказала мне сегодня утром.

— Насчет этого, — говорю я. — Чен вчера вечером написал Хоуп, что его жизнь в опасности и ему нужно скрываться. Но сначала он приедет в Москву, чтобы передать Хоуп ее наследство.

Николай затягивается сигарой.

— Он выставляет себя настоящим героем, готовым приехать в Москву и сделать все, чтобы передать ей деньги.

Максим презрительно фыркает.

— Саймон, должно быть, в отчаянии, раз они устраивают столь очевидную инсценировку.

— Да, — подтверждаю я мрачным голосом. — Динара слышала слухи, что Саймон задолжал оружейному торговцу Жану-Мишелю Дюре, и время для выплаты долга истекает.

Роман свистит.

— Дюре не славится своей снисходительностью.

— Почему бы нам не позволить Дюре сделать нашу работу и убить Саймона за нас, когда он не сможет вернуть долг? — спрашивает Вадим, покручивая виски в стакане.

— Хер с ним, — рычу я. — Я сам убью Саймона. Это удовольствие принадлежит только мне.

Роман постукивает пальцами по столу.

— Ты пытался разыскать этого Чена? Почему бы нам не навестить его и не убедить поговорить?

Я верчу зажигалку в руке, повторяющиеся движения помогают мне думать.

— Динара пыталась определить его местонахождение, но он скрывается за множеством зашифрованных прокси-серверов и неотслеживаемых IP-адресов. Тот, кто отвечает за его безопасность, — не любитель, что говорит само за себя, ведь он якобы какой-то пенсионер-юрист.

Максим наблюдает за клубами дыма над своей головой, прежде чем нарушить тишину.

— Нам нужно использовать Хоуп как приманку для Саймона.

Все во мне застывает, когда я поворачиваюсь на стуле, чтобы посмотреть на него.

— Что, черт возьми, ты предлагаешь?

Он поднимает руку.

— Хоуп никогда не будет в опасности. Мы позволим встрече пройти под полным наблюдением, а затем начнем операцию по захвату Чена и его сообщников, прежде чем что-то пойдет не так.

— Ты был бы готов так рисковать Кирой? Ты не можешь гарантировать, что с Хоуп ничего не случится. Мы не знаем, что они запланировали, — говорю я, стиснув зубы.

Роман откладывает сигару, его голос спокоен, но тверд.

— В жизни нет стопроцентных гарантий, но мы можем контролировать риски. А что, если мы организуем встречу в одном из наших заведений? В ресторане или клубе, где мы владеем территорией и контролируем все переменные?

Между лопатками у меня завязывается узел напряжения, хотя небольшая часть меня признает, что это, возможно, лучший выход.

— Послушай, я понимаю. Я бы чувствовал то же самое, но пока Саймон ходит по земле, Хоуп и Кин никогда не будут в безопасности. — Максим стряхивает пепел с сигары, не отрывая от меня взгляда. — Саймон не успокоится, пока не вернет свою награду.

— Мне это не нравится, — говорю я, потому что я позволю ей попасть в ловушку. Даже при полной защите и поддержке все может пойти не так. Но я также знаю, что у них есть веские аргументы. И это наш лучший шанс добраться до Саймона и положить конец этой войне раз и навсегда.

Я провожу руками по лицу.

— Есть только один способ, — говорю я братьям. — Если Хоуп в курсе. Я расскажу ей все и оставлю решение за ней.

За столом наступает тишина, все обдумывают мои условия.

Когда я поднимаю глаза, Нико пристально смотрит на меня.

— Насколько ты уверен в ее лояльности?

У меня застывает спина. Мне не нравится этот вопрос. Я знаю, что похищение Софии еще свежо в памяти. Он все еще мучается от того, что могло случиться с женщиной, которую он любит, и я понимаю это лучше, чем он думает.

Потому что я тоже не рискну женщиной, которую люблю.

И, черт возьми, я действительно люблю Хоуп. Я еще не сказал ей об этом, но нет сомнений, что то, что я испытываю к ней, — это всепоглощающая, глубокая любовь. Настоящая.

— Абсолютно уверен.

Он медленно кивает и откидывается на спинку кресла.

— Тогда я тебя поддерживаю.

Мой взгляд блуждает по столу, встречаясь с глазами каждого из моих братьев. Когда все они кивают, мои плечи опускаются на несколько сантиметров.

С дальнего края террасы я наблюдаю, как Хоуп запрокидывает голову и смеется. Она выглядит расслабленной и счастливой. Ее защита ослабевает, и я чувствую, что она начинает доверять мне. Я только надеюсь, что раскрытие информации о планшете и слежке за ее коммуникациями не разрушит все, что мы построили.

— Element откроется чуть больше чем через неделю, — замечает Вадим, имея в виду один из наших новых клубов в центре города. — Если она согласится, клуб — идеальное место для такой встречи. Там темно, многолюдно и открыто для публики.

Роман мрачно усмехается, заметив мое суровое выражение лица. Как будто он может читать мои мысли, он говорит:

— Она поймет, что ты сделал то, что было необходимо.

— Лиза бы поняла, если бы ты следил за ее коммуникациями?

— Может быть, а может быть и нет. Но она была бы жива, чтобы ненавидеть меня, и это самое главное.

Нико хлопает меня по спине.

— Добро пожаловать в брак. Иногда любовь равна почти полной потере яиц.

— Спасибо за ободряющую речь, — мрачно бормочу я.

Максим встает и сжимает мое плечо.

— Если она ненавидит Саймона так сильно, как ты говоришь, она захочет этого. Увидишь.

Но захочет ли она остаться и построить со мной жизнь? Или это будет последней каплей, которая заставит ее уйти навсегда?

Путь обратно к нашему дому освещают маленькие фонарики, расположенные через каждые несколько метров, которые окутывают все вокруг теплым золотистым светом. Хоуп взяла меня под руку и, несмотря на поздний час, тихо напевает себе под нос. Кин тяжело спит у меня на груди; он полностью вымотался после своего долгого дня.

Мы идем в комфортной тишине. В Хоуп есть какая-то легкость, которую я раньше не замечал, как будто с ее плеч сняли невидимый груз.

Когда мы доходим до дома, я несу Кина прямо в его комнату. Хоуп следует за мной, снимая с него куртку, пока я снимаю ему ботинки. Он так устал, что даже не шевелится.

Она наклоняется и целует его в лоб.

— Сладких снов, малыш.

Я делаю то же самое, нежно поглаживая его по волосам.

— Спи крепко, дружок.

Как только мы выходим в прихожую, Хоуп кладет руки мне на грудь и толкает назад, пока я не упираюсь в стену. Ее лицо покраснело, глаза потемнели от желания.

— Ты знаешь, что со мной происходит, когда я смотрю на тебя с Кином? — Она притягивает меня к себе, ее губы с отчаянной жаждой прижимаются к моим.

Вкус текилы и чего-то уникального, присущего Хоуп, наполняет мои чувства. Кровь приливает к моему члену, набухающему под молнией брюк.

— То, какой ты с ним, — шепчет она мне на ухо. — Терпеливый и заботливый. Это самое возбуждающее, что я могу себе представить.

Я обхватываю ее за талию и прижимаю к стене. Ее ноги инстинктивно обхватывают мои бедра, и я прижимаюсь к ней, чтобы почувствовать то трение, которого мы оба так жаждем.

Ее голос груб от желания.

— Мне нужен ты прямо сейчас. — Она извивается, прижавшись ко мне, и из ее горла вырывается небольшой звук разочарования, когда она неуклюже пытается расстегнуть пуговицу на моих брюках.

— Я не знаю. Вы пьяны, миссис Федорова. Я не хочу пользоваться вами, — дразню я, скользя руками вниз, чтобы обхватить ее ягодицы. Возможно, она подвыпила, но я знаю, что она прекрасно осознает, что делает.

— Я не пьяна, я просто выпила. Это разные вещи. И я хочу, чтобы ты воспользовался мной. Полностью. Я точно знаю, чего хочу, и это ты.

И именно это я ей и дам.

Павел

Я так хочу трахнуть свою жену, что за две минуты раздеваю ее догола. Я снимаю рубашку, но слишком нетерпелив, чтобы возиться с брюками. Она может сделать это за меня.

Хоуп — это совершенство, раскинувшееся на моих темных простынях. Ее кожа бледная и покрыта розовым румянцем, волосы рассыпаны, как шелк. То, как она на меня смотрит — зрачки расширенные от желания и чего-то более глубокого, чего-то опасно близкого к доверию — вызывает во мне чувства, которые я не могу игнорировать.

— Ты сказала, что хочешь меня, — напоминаю я ей. Мои предплечья вдавливаются в матрас по обе стороны от ее головы, заперев ее под собой. — Ты это серьезно?

Ее руки находят мою грудь, ногти скользят по шрамам на коже. Она кивает, дыша прерывисто.

— Тогда докажи это. — Я захватываю ее губы в жестоком поцелуе, со всеми зубами и доминированием. Когда я отстраняюсь, ее губы опухшие и влажные. — Покажи мне, как сильно ты хочешь своего мужа.

Что-то меняется в ее выражении лица при слове «муж», и она толкает меня за плечи, пока я не переворачиваюсь на спину. Вид ее, сидящей на мне верхом, полностью обнаженной и не стесняющейся, заставляет мой член пульсировать под молнией брюк.

— Позволь мне позаботиться о тебе, — шепчет она, целуя мою грудь открытым ртом, ее язык прослеживает линии моих татуировок и шрамов. Каждое прикосновение жжет, как клеймо, отмечая меня так же, как я отметил ее.

Когда она доходит до пояса моих брюк, она смотрит на меня сквозь темные ресницы.

— Можно?

Тот факт, что она даже просит разрешения, настолько чертовски невинный, что мне хочется полностью развратить ее.

— Делай со мной все, что хочешь, angel moy. Я твой.

Она дрожащими руками расстегивает мой ремень и молнию, освобождая мой болезненно напряженный член. Я уже теку предсеменной жидкостью, отчаянно жажду ее прикосновений после того, как прождал всю чертову ночь.

Когда ее маленькая рука обхватывает мой член, я шиплю сквозь стиснутые зубы.

— Ты такой большой, — шепчет она, медленно поглаживая меня от основания до кончика. — Я до сих пор не могу поверить, что ты влезаешь в меня.

Я рычу, поднимая руками ее бедра.

— Это потому, что ты создана для меня.

Когда она берет меня в рот, я вижу звезды. Ее язык кружится вокруг головки моего члена, прежде чем она опускается ниже, принимая столько, сколько может. Вид губ моей жены, растянутых вокруг моего члена, ее слезящихся глаз, когда она пытается принять больше, непристоен и так возбуждает.

Я пропускаю пальцы сквозь ее волосы, не принуждая, а направляя.

— Вот так, детка. Просто так.

Она втягивает щеки и сосет сильнее, и мне приходится бороться, чтобы не кончить ей в горло прямо сейчас. Она отпускает меня со влажным хлопком, заменяя рот рукой, и все более уверенно гладит меня.

— Я хочу оседлать тебя, — говорит она, и смелость в ее голосе заставляет мой член дернуться в ее руках.

— Я не буду спорить.

Хоуп садится верхом на мои бедра, располагаясь надо мной. Когда она опускается, мы оба стонем от ощущений.

Она задыхается, откидывая голову назад, приспосабливаясь к моему размеру. Я хватаю ее за бедра, сдерживая желание перевернуть ее и вжать в матрас. Но наблюдать, как она берет контроль над ситуацией, требуя удовольствия, гораздо более удовлетворительно.

Она начинает двигаться, медленно и намеренно вращая бедрами, от чего мы оба задыхаемся. Ее голова откидывается назад, обнажая изящную линию шеи, и я не могу удержаться, чтобы не оставить следы от поцелуев на ее коже.

— Езжай на мне так же, не останавливайся, — уговариваю я, мои руки блуждают по ее телу, обхватывая ее грудь и пощипывая соски, пока она не вскрикивает. — Покажи мне, как сильно тебе нужен этот член.

Она опускается на меня, ее грудь прижимается к моей, когда она начинает двигаться сильнее. Изменение угла позволяет мне войти глубже, вырывая из ее горла прерывистый звук.

— Я хочу, чтобы ты потерял контроль, — умоляет она, ее движения становятся неистовыми. Я знаю, что она уже начала принимать противозачаточные таблетки, и надеюсь, что они сразу же начнут действовать, потому что я ни за что не смогу сдержаться и не кончить в нее.

От ее слов что-то щелкает во мне. Я одним быстрым движением переворачиваю нас, прижимая ее к себе, и вхожу в нее с жестокими толчками. Она обхватывает мои бедра ногами, притягивая меня к себе, отвечая на каждый толчок отчаянной жаждой.

— Ты хочешь, чтобы я потерял контроль? — рычу я ей на ухо. — Ты хочешь увидеть, что ты со мной делаешь?

— Да, — рыдает она, впиваясь ногтями в мою спину.

Я трахаю ее сильнее, глубже, заявляя права на каждый сантиметр ее киски. Кровать с каждым толчком ударяется о стену, но мне плевать, кто это слышит. Пусть весь комплекс знает, что я заставляю свою жену кричать.

— Каждая часть тебя принадлежит мне, — рычу я, кусая нежную кожу ее шеи.

Ее киска сжимается вокруг меня, когда она кончает, и это ощущение доводит меня до предела. Я погружаюсь в нее до самого основания и опустошаюсь внутри нее, отмечая ее изнутри. Она выжимает из меня каждую каплю спермы, ее тело дрожит под моим, пока мы вместе переживаем последние толчки.

Все еще находясь внутри нее, я прижимаю ее к своей груди и жду, пока наши сердца успокоятся, пока мы не синхронизируемся.

— Ya tebya lyublyu.

Слова вырываются из моих уст, прежде чем я успеваю их остановить. Слова, которые я не произносил никому из людей много лет.

Хоуп не отвечает сразу. Наконец, ее голос становится мягким, сонным шепотом, когда она спрашивает:

— Что это значит?

— Это значит навсегда, angel moy. Мы принадлежим друг другу, что бы ни случилось.

Хоуп

— Мама, смотри, что я умею! — кричит Кин с мелководья, пытаясь выполнить то, что он великодушно называет плаванием на спине. Вода брызгает во все стороны, когда его маленькие ручки машут, как ветряные мельницы, но он улыбается от уха до уха, совершенно не боясь.

— Я вижу, — говорю я, плавая рядом с ним. — Ты становишься таким смелым в воде.

И не только в бассейне. За то короткое время, что мы здесь, он расцвел. Он смеется беззаботно, просит то, что хочет, и бегает по коридорам, как хозяин. Это как наблюдать за появлением другого ребенка, того, которым он должен был быть. Даже в очень раннем возрасте он понимал, что терпение Саймона ограничено, что одно неверное движение может изменить все.

— Павел сказал, что научит меня нырять, — объявляет Кин, поправляя очки. — Он сказал, что когда я стану больше, мы сможем нырять за сокровищами, как пираты.

— Пираты, да? Может, сначала пойдем на уроки плавания.

— Алексей ходит на уроки плавания. — Он говорит это так небрежно, но я знаю, что это не так. Прошлая ночь значила для него больше, чем он может выразить словами.

И для меня она тоже значила больше.

Сидеть за столом, смеяться с Кирой, Софией и Лизой, понимая, что эти люди не злодеи. Они сложные, травмированные и преданные. Так же, как был мой отец. Так же, как я. Прошло столько времени с тех пор, как у меня были друзья, с тех пор, как я чувствовала такое легкое товарищество с другими женщинами.

— Мама, я голоден, — объявляет Кин, подплывая к краю бассейна.

— Что ты хочешь на обед?

— Пельмени!

Я улыбаюсь. Он уже начинает развивать предпочтения в еде, людях и жизни здесь. Он даже начинает принимать Павла как отчима. Но он больше, чем просто отчим. Чем дольше я буду скрывать правду, тем больнее будет.

— Думаю, мы можем это устроить. Готов выходить?

— Еще пять минут? — с надеждой спрашивает он.

— Хорошо. Не зря потрать время.

Наблюдая, как он плещется в воде, явно не спеша покидать наш маленький водный рай, я принимаю решение. Сегодня вечером, после того как Кин ляжет спать, я расскажу Павлу все. О Чене, о наследстве, о сдвинувшихся сроках и об опасности, в которой находится старый друг моего отца.

И больше всего мне нужно рассказать ему о том, что Кин — его сын.

Пора перестать пытаться справиться со всем в одиночку. Пора довериться человеку, который снова и снова доказывал, что для него мы — на первом месте, несмотря ни на что.

Наследство по-прежнему важно; это моя гарантия, моя страховка, последний подарок отца. Но его не обязательно использовать для побега. Оно может означать свободу в другом смысле. Свободу выбрать эту жизнь, этого мужчину и эту неожиданную семью, которую мы создали.

— Ладно, пора выходить, — наконец говорю я, хотя часть меня могла бы остаться здесь на весь день, плавая в этом идеальном пузыре счастья.

— Как раз когда я собираюсь присоединиться к тебе, ты выходишь!

Глубокий, звучный голос вызывает дрожь по моей спине, которая не имеет ничего общего с температурой воды. Я поворачиваюсь и вижу Павла, выходящего из дома, и мое сердце замирает.

На нем темно-синие плавки, которые низко сидят на бедрах, обнажая каждый сантиметр его невероятного торса. То, как свет отражается на его влажной коже, делает его похожим на какого-то скандинавского бога, который решил взять отпуск из Вальгаллы.

— Что ты здесь делаешь? — выдыхаю я, задыхаясь. — Я думала, у тебя работа.

— Была, — говорит он, улыбаясь, когда замечает мой взгляд. — Вообще-то, есть и сейчас. Но я не мог упустить возможность поплавать с этим маленьким водным динозавром.

Лицо Кина просветлело.

— Ты пришел поплавать с нами!

— Конечно, — ответил Павел, аккуратно нырнув в глубокую часть бассейна и всплыв рядом с нами, едва всплеснув водой. — Не могу позволить вам веселиться без меня.

Вид того, как он рассекает воду мощными гребками, впечатляет. Клянусь, все в этом мужчине заставляет мое сердце биться чаще.

Кин подплывает к Павлу, как нетерпеливый щенок.

— Павел, ты умеешь делать трюки? Ты можешь очень долго задерживать дыхание?

— Помедленнее, водный жучок, — смеется Павел. — Давай сначала посмотрим, над чем ты работал.

Я плаваю рядом, наблюдая, как Павел уделяет Кину все свое внимание, пока мой сын демонстрирует свои «навыки плавания».

Но, наблюдая за ними вместе, видя, как естественно Павел вписывается в эту роль, как Кин явно его боготворит, я окончательно решаю, что мне нужно делать. Я не могу больше лгать ни одному из них. Они заслуживают лучшего. Они заслуживают правды.

Даже если это меня пугает. Даже если я не уверена, что хочу, чтобы Кин рос в этом мире насилия и опасности. Потому что альтернатива — продолжать жить этой ложью — кажется хуже, чем рискнуть. Зная Павла так, как я его знаю сейчас, я верю, что он не будет навязывать Кину такую жизнь.

Кин подплывает ко мне.

— Павел говорит, что однажды мы сможем пойти к океану и посмотреть, как плавают рыбы!

Павел смотрит мне в глаза через голову Кина и подмигивает.

— Звучит довольно круто, — соглашаюсь я. — Хотя, возможно, я лучше буду лежать на шезлонге с коктейлем Маргарита на пляже. Но я буду наблюдать за вами.

Кин качает головой.

— Так ты не увидишь ни одной рыбки.

— Ладно, малыш, — говорит Павел. — Пора поймать твою маму и оттащить ее в наше подводное логово.

— Да! — радостно кричит Кин. — Сделаем маму нашей пленницей!

— Ваше желание для меня закон, Ваше Величество, — говорит Павел с притворной торжественностью.

Прежде чем я успеваю убежать, Павел обнимает меня за талию и прижимает к себе. От соприкосновения кожи с кожей по мне пробегает огонь, и я кусаю губу, чтобы не выдать себя.

— Похоже, ты пойдешь с нами в наше подводное королевство, angel moy, — шепчет он мне на ухо своим хриплым голосом. — Тебе не уйти.

— О нет, — говорю я с преувеличенной драматичностью для Кина. — Что же мне делать?

Губы Павла находят мои в мягком, властном поцелуе, от которого у меня сгибаются пальцы на ногах. Когда мы расстаемся, Кин издает звуки рвоты, но на его лице широкая улыбка.

— Фу.

Павел смеется, все еще обнимая меня.

— Когда будет время для сна? — шепчет он. — Потому что мне нужно, чтобы ты сняла этот бикини.

От его слов у меня сжимается сердце.

— Через час, — шепчу я в ответ.

— Прекрасно. — Он целует меня в висок. — Это даст мне достаточно времени, чтобы как следует допросить моего пленника.

Я просыпаюсь от легкого прикосновения к плечу. Над собой я вижу лицо Павла и автоматически улыбаюсь. Это идеальный способ проснуться. Должно быть, я задремала рядом с Кином после того, как прочитала ему сказку на ночь.

Но что-то не так. В выражении лица Павла есть какая-то тяжесть, которая вызывает у меня беспокойство.

— Можем поговорить? — тихо спрашивает он, и его слова еще больше нервируют меня.

Я встаю, поправляю одеяло Кина и следую за ним. Не в кухню и не в гостиную. В его кабинет. Туда, где решаются дела синдиката.

— Все в порядке? — спрашиваю я.

— Все в порядке, — уверяет он меня.

Несколько часов назад мы смеялись в бассейне, наши тела переплелись, пока Кин спал. Все казалось идеальным, реальным и правильным.

Я планировала сегодня вечером признаться во всем и раскрыть свою уязвимую правду. Но его закрытое выражение лица говорит мне, что время для моего признания прошло. Ему есть что сказать, и у меня есть ощущение, что это не то, что я хочу услышать.

Он закрывает за нами дверь кабинета, и я сажусь на край кожаного кресла напротив его стола, сжимая руки на коленях.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — начинает он, опускаясь за стол. Он проводит обеими руками по лицу, затем наклоняется вперед, положив локти на колени. Этот жест настолько не похож на его обычное сдержанное поведение, что мое беспокойство усиливается.

— Просто скажи. Что бы это ни было, просто скажи мне.

На его лице мелькает сожаление.

— Динара взломала твои зашифрованные сообщения. Она нашла твою переписку с Чэн Вэем, которая началась еще тогда, когда ты была с Саймоном.

Я замираю.

— Что?

Выражение лица Павла не меняется, но его костяшки на столе белеют.

— После того, как я привел тебя сюда, мне нужно было доказать своим братьям, что ты не представляешь для нас угрозы. Для этого нужно было копнуть в твоем прошлом, твоих связях и ближайшем окружении. — Его голос становится тише. — Вот почему я дал тебе планшет, чтобы посмотреть, с кем ты свяжешься.

Я моргаю, впитывая его слова, которые пронзают меня, как ножи. Я знала, что они могут следить за мной, но услышать это из его уст — просто невыносимо.

— Ты подставил меня, — хриплю я.

— Да. — Павел на мгновение закрывает глаза, сжимая челюсти. Когда он снова смотрит на меня, в суровых чертах его лица читается вина.

— Я? Угроза для Синдиката? — Боль и предательство бушуют во мне, как буря. — Может, тебе стоило сделать свою домашнюю работу, прежде чем заставлять меня выйти за тебя замуж и жить здесь.

— Все сложно. Ты это знаешь. Я знал, что ты ненавидишь Саймона, я видел это собственными глазами. Но я должен был показать это другим, и для этого мне нужно было больше информации. — Он проводит рукой по волосам, и каждое движение его тела излучает разочарование. — Сообщения, которые Динара нашла между тобой и Ченом, ясно показали, что ты не была вовлечена в дела компании или в дела Саймона по своей воле.

Я горько смеюсь, скрестив руки на груди.

— Ну, поздравляю с открытием того, о чем я могла бы рассказать тебе с самого первого дня.

Павел морщится, но продолжает.

— Ты не предательница, но что-то в Чене мне показалось подозрительным. Мы проверили его и имеем основания полагать, что он работает на Саймона.

Я поднимаю голову.

— О чем ты говоришь? Думаешь, прочитав несколько сообщений, ты вдруг все понял? Последние несколько месяцев он пытался мне помочь. Он был единственным, кто поддержал меня, когда все остальные отвернулись от меня.

Он проводит рукой по лицу, морща лоб.

— Чен не мог получить доступ к твоему трастовому фонду. Банк требует твои биометрические данные, чтобы выдать эти деньги, а это значит, что он не мог этого сделать без твоего присутствия. Эта предполагаемая личная встреча — ловушка, чтобы поймать тебя.

Я качаю головой.

— Ты неправ насчет Чена.

Павел тяжело вздыхает.

— Я знаю, что это трудно принять, но есть еще кое-что. После того, как ты впервые связалась с Ченом, он открыл несколько счетов под фиктивными компаниями. Такие счета люди используют, когда им нужно скрыть крупные выплаты.

— Это не является неопровержимым доказательством. Счета и банковские правила ничего не доказывают. — Я обнимаю себя за плечи, пытаясь удержать все под контролем. — Ты не понимаешь. Чен для меня как семья. Мой отец доверял ему. Я доверяю ему!

— Я понимаю, но это не меняет ситуацию. Ты когда-нибудь читала условия трастового фонда? Видела какие-нибудь документы? Сама встречалась с банком?

— Как я могла? Я была практически пленницей Саймона и не хотела, чтобы он знал о моем наследстве.

Павел встает со стула и подходит ближе.

— Я знаю, что это трудно слышать, но это важно. Все так называемые задержки со стороны банка были просто уловками Чена, чтобы оттянуть время до свадьбы. Как только ты вышла бы замуж, Саймон получил бы право на твое имущество, включая двести миллионов.

Меня тошнит, и я прижимаю руки к животу. Павел наклоняется передо мной, но когда он протягивает руку, я инстинктивно отшатываюсь.

— Чен и Саймон не имеют друг к другу никакого отношения. Чен никогда не был связан с триадами. Он просто адвокат, старый друг моего отца. Все его дела были законными.

Павел поднимает руки в умиротворяющем жесте.

— Может, когда-то это и было так, но все изменилось. Саймон мог обратиться к Чену после смерти твоего отца. Кто знает, что он ему предложил, чтобы тот пошел на сделку? Саймон на мели. Он по уши в долгах, одолжил деньги у опасных людей. С учетом того, что активы Черной компании заморожены властями, ему отчаянно нужно твое наследство.

Мои мысли возвращаются ко всем признакам, которые я игнорировала. К скелетной команде в его пентхаусе. К драгоценностям, которые выглядели дорого, но казались дешевыми. К тому, как он внезапно стал одержим идеей сокращения расходов на все.

— Ничто из этого не доказывает, что Чен был в этом замешан. — Но мой голос звучит слабее, чем раньше, как будто я не так уверена... потому что в моей душе зародилось сомнение.

Его взгляд прожигает мой.

— Если бы Чен был на твоей стороне, ты бы сейчас была в Новой Зеландии с Кином. Подумай об этом. Он затягивал тебя с помощью выдуманных задержек в банке, задерживал твой побег, а теперь у него внезапно появились деньги на аппаратных кошельках. Несмотря на то, что он утверждает, что за ним следят, что он в опасности, он готов пересечь океан для личной встречи. — Он снова медленно протягивает руку, и на этот раз я не отстраняюсь, когда его пальцы касаются моих. — Хоуп, он что-то замышляет. У меня может и нет абсолютных доказательств, но я знаю, что что-то здесь не сходится.

Мое зрение затуманивается, слезы наворачиваются на глаза, и я, наконец, осознаю всю тяжесть этого откровения.

Чен, который качал меня на коленях, когда я была маленькой, который держал меня на похоронах моей матери и поддерживал моего отца, который был моей единственной постоянной связью с моей прежней жизнью, он лгал мне? Использовал меня? Потому что, если это правда, то я была всего лишь пешкой в игре всех остальных. Дядя, которому я доверяла, манипулировал мной, как и все остальные.

Павел нежно поглаживает мою щеку, его большой палец стирает слезу.

— Прости, что подставил тебя. Я ненавидел это делать, но нам нужно было узнать правду.

— Боже, моя жизнь так испорчена. — Я вытираю глаза, пытаясь осознать масштаб предательства. — Все, кому я доверяла, лгали мне. Саймон, Чен... Даже ты шпионил за мной.

Павел замирает, и на его лице мелькает что-то нечитаемое.

— Раз уж мы полностью честны, тебе нужно знать еще кое-что. Мы не убивали твоего отца.

Воздух вырывается из моих легких, и я могу только моргнуть в ответ.

— Да, мы совершили налет на комплекс. Да, мы убили его людей, но мы планировали взять Лая Кинга живым. — Павел сжимает руки, лежащие на коленях. — Когда Максим добрался до его офиса, твой отец уже был мертв. Он покончил с собой.

— Нет, — шепчу я, чувствуя, как холодный камень оседает в желудке. — Саймон видел, как ты его убил. Он описал...

Слова замирают в горле, когда до меня доходит. Это была еще одна ложь?

Павел не отрывает от меня взгляда.

— Мне нет смысла лгать тебе. Версия Саймона не сходится. Если он видел, как мы убили твоего отца, как он остался жив? Мы сожгли виллу вскоре после этого.

— Он сбежал так же, как и я, через туннели.

Павел качает головой.

— Мы не убивали твоего отца. Это правда, Хоуп.

Я прижимаю пальцы к вискам, пытаясь осознать эту лавину откровений. Где-то в глубине души я всегда знала, что в истории Саймона есть нестыковки. Всегда были детали, которые не совсем сходились, несоответствия, которые я отбрасывала. Но теперь... я больше не знаю, что реально, а что нет.

Я резко встаю, чуть не опрокинув стул.

— Мне нужно побыть одной, чтобы все это переварить... подальше от тебя.

Но правда уже укоренилась, распространяясь по моему организму, как яд. Все, что я думала, что знала о смерти отца, о том, кому я могу доверять, о своей жизни — все это было построено на лжи.

Павел стоит совершенно неподвижно, но я вижу борьбу в его глазах и то, как ему тяжело держать дистанцию.

— Прости, angel moy. Мы здесь не хорошие парни. Твой отец покончил с собой из-за нас, но ты заслуживаешь знать, как все было на самом деле.

Стены сжимаются. Я не могу дышать, не могу думать. Офис Павла кажется мне клеткой, и я поворачиваюсь и убегаю, пока не развалилась на части.

Павел

Мастихин с дикими движениями скользит по холсту, оставляя следы темно-синего и угольного цвета, которые отражают бурю внутри меня. Краска покрывает мои руки и предплечья, брызгает на обнаженную грудь и пояс джинсов, но мне плевать на беспорядок.

Так я изливаю свою душу. Так я справляюсь с тяжестью того, что я только что сделал с женщиной, которую люблю.

На покрытом краской столе стоит наполовину пустая бутылка виски. Янтарная жидкость не смогла притупить острые края моей вины. Прошло три часа с тех пор, как Хоуп убежала из моего офиса, и я до сих пор вижу тот момент, когда ее мир рухнул.

В своем офисе я должен был стать кем-то другим, боссом Синдиката, а не мужчиной, который ее любит. Она заслуживала правду, всю правду, независимо от того, насколько это разрушило нас обоих.

Но, черт, это не делает боль меньше.

Кисть движется бездумно, создавая абстрактные штрихи на холсте, которые одновременно ничего не значат и значат все.

Я так сильно ее люблю, что это похоже на физическую боль, но мы не можем двигаться дальше, пока она не узнает всю ужасную правду о Саймоне, Чене и даже о своем отце.

Мой кулак ударяется о стену, прежде чем я успеваю остановиться, оставляя воронку в гипсокартоне и кровь на костяшках пальцев. Боль приятна; это то, что я заслуживаю за то, что заставил Хоуп посмотреть на меня с таким выражением абсолютного предательства.

Я снова беру виски и делаю долгий глоток, который жжет меня до самого дна. К этому моменту алкоголь должен был бы ошеломить меня, сгладить острые углы. Вместо этого он делает все эмоции более острыми, более непосредственными.

Мягкий щелчок открывающейся и закрывающейся двери студии едва уловим в моем саморазрушении. Вероятно, это Ярик, пришедший проверить, как я, услышав грохот мольберта. Или Роман, который, кажется, обладает шестым чувством, когда я не хочу, чтобы он был рядом.

— Я не хочу это слышать, — бормочу я, не поворачиваясь, а глядя в окно на тьму за ним.

Ответа нет, но когда я, наконец, оглядываюсь через плечо, у двери стоят не Ярик и не Роман.

Это Хоуп.

Она выглядит уставшей. Ее глаза покраснели, а волосы растрепаны. Но она здесь, в моей студии, и смотрит на меня с чем-то, что не похоже на ожидаемую мной ненависть.

Я замираю, не смея пошевелиться, заговорить или даже дышать слишком громко. Я не знаю, что она скажет, и я боюсь, что это будет последний гвоздь в гроб того, что у нас было.

Она делает осторожный шаг ко мне, потом еще один, и мое сердце бьется в груди. Затем она тянется ко мне, притягивая меня к себе с нетерпением.

Ее поцелуй отчаянный и требовательный. Я чувствую соленый вкус ее слез, когда она вкладывает все свои эмоции в этот момент. Я не знаю, прощение это или окончательное прощание, но я не сдерживаюсь.

— Хоуп, — пытаюсь я сказать, пытаясь понять, что это значит, но она заставляет меня замолчать своими губами, а ее руки уже неловко шарят по моим джинсам.

— Ты мне нужен, — шепчет она, и ее сломанный голос сжимает мне грудь. — Пожалуйста, Павел. Ты мне просто нужен.

Я снова захватываю ее губы, отступая назад, пока ее ноги не упираются в кожаный диван, который я держу в углу для бессонных ночей. Студия в ужасном состоянии: краска разбрызгана по полу, холсты порваны и испорчены, но я могу сосредоточиться только на ней.

Мои руки находят подол ее рубашки, и она помогает мне стянуть ее через голову. Вид ее в нежном кружевном бюстгальтере сводит меня с ума.

— Красавица, — шепчу я, пальцами прослеживая изгиб ее груди через кружево. — Так чертовски идеальна.

Она издает звук, наполовину рыдание, наполовину стон, а затем начинает снимать с меня джинсы, желая, чтобы они исчезли. Я помогаю ей, отбрасывая их в сторону вместе со всей ее одеждой, пока мы оба не оказываемся голыми в тусклом свете моей разгромленной студии.

Я укладываю ее на диван, просовывая ноги между ее ног, пока ее бедра не обхватывают мою талию. Я наваливаюсь на нее, прижимая свой член к ее входу. Кожа прохладна на фоне нашей раскаленной кожи, но все, что меня волнует, — это то, как она смотрит на меня с отчаянным желанием, которое отражает мое собственное.

— Посмотри на меня, — приказываю я, когда она пытается закрыть глаза. — Посмотри на меня, angel moy. Мне нужно видеть тебя.

Ее темные глаза встречаются с моими, когда я устраиваюсь между ее ног, прижимая головку своего члена к ее входу. Она уже влажная для меня, готовая, и когда я вхожу в нее, мы оба стонем от ощущений.

— Блядь, — выдыхаю я, борясь за самообладание, когда ее теплая влажность окружает меня. Это похоже на возвращение домой.

Я начинаю двигаться, медленно и глубоко, наблюдая за каждым выражением ее лица. Ищу какой-нибудь знак того, что это значит для нее, что мы в этот момент.

— Что бы ни было между нами, что бы ни случилось после этой ночи, я хочу, чтобы ты знала, что я сделаю все для тебя и Кина. Ты теперь весь мой мир.

Слезы текут по ее щекам, но она не отводит взгляд. Напротив, она притягивает меня к себе, чтобы поцеловать, и этот поцелуй захватывает меня с неотвратимой силой. Ее губы расходятся с тихим вздохом, и ее язык скользит внутрь, чтобы переплестись с моим.

— Покажи мне, — шепчет она, прижавшись к моим губам. — Покажи, как сильно.

И я показываю. Я вкладываю всю свою душу в то, как я двигаюсь внутри нее, каждый толчок — признание в любви и молитва, чтобы это не было концом. Моя рука скользит между нами, находит ее клитор, и она изгибается подо мной с криком, который проникает прямо в мою душу.

— Кончи для меня, — шепчу я, обводя большим пальцем чувствительный пучок нервов. — Позволь мне почувствовать, как ты кончаешь на моем члене.

— Павел, — задыхается она, напрягая тело под моим. — Я почти...

— Вот так, детка, — хвалю я ее, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, когда ее оргазм нарастает. — Покажи мне, как я заставляю тебя кричать.

Она разрывается криком, который раздается эхом по всей студии, ее тело содрогается вокруг меня.

— Хоуп, — стону я, мой ритм сбивается, когда приближается мое собственное освобождение. — Я не могу сдерживаться.

— Я не хочу, чтобы ты сдерживался, — говорит она, впиваясь ногтями в мои плечи. — Не будь со мной нежным.

Ее слова разрушают то, что осталось от моего самообладания. Я погружаюсь в нее по самые корни и отпускаю себя, сильно толкаясь в ее приветливом тепле. Она держит меня, ее руки гладят мои волосы и спину, удерживая меня, пока я дрожу в ее объятиях.

Когда все заканчивается, я падаю на нее, мы оба тяжело дышим. Кожаный диван слишком мал для нас обоих, но ни один из нас не шевелится, чтобы поправить положение. Она кажется мне идеальной, и я не готов отпустить ее.

— Хоуп, — начинаю я, но она заставляет меня замолчать, нежно прикоснувшись к моим губам.

— Пока нет, — шепчет она. — Просто будь со мной. Сейчас просто будь со мной.

И я прижимаюсь к ней, запоминая ощущение ее тела рядом со мной.

Минуты проходят в тяжелой тишине. Дыхание Хоуп успокоилось, но я чувствую напряжение в ее теле. Тьма создает ощущение, что все остановилось, как будто мы существуем в пространстве вне времени, где последствия не имеют значения. Но я знаю, что это иллюзия.

Последствия имеют значение, и очень скоро ей предстоит принять решение.

— Знаешь... — наконец говорит она, ее голос мягкий, но четкий в тихой студии. — Три недели, проведенные с отцом в том убежище в Швейцарии, были лучшими в моей жизни. По крайней мере, тогда мне так казалось.

Я издаю хрипловатый смех.

— Это не типичная реакция.

— Я знаю, но это было самое долгое время, которое я провела с отцом с восьми лет. После смерти матери он отправил меня в интернат в Великобритании.

Печаль в ее голосе сжимает мне грудь. Там есть боль, глубоко зарытая, но все еще острая по краям.

— Мне жаль, — говорю я ей, потому что, что еще я могу сказать?

Ее улыбка горькая.

— Он думал, что защищает меня. Держит меня подальше от этого мира, от насилия. Но я чувствовала себя брошенной. Саймон заменил меня в жизни моего отца. На следующий день после того, как меня отправили в Англию, он переехал в дом моего детства. Пока я учила французские спряжения, он учился семейному делу. Пока я сидела одна в столовой интерната, он сидел за нашим семейным столом.

Я знал, что ее отправили прочь в юном возрасте, но никогда не задумывался, каково это было. Потерять мать, а затем быть разлученной с отцом, наблюдать, как другой мужчина занимает место, которое, по ее мнению, должно было принадлежать ей.

Я целую ее в макушку.

— Он защищал тебя единственным способом, который знал.

— Я знаю, что он думал, что поступает правильно. Но те три недели были первыми с детства, когда я чувствовала себя его дочерью, а не обязательством, с которым он должен был справляться на расстоянии. Мы разговаривали, по-настоящему разговаривали. Он рассказывал мне истории о моей матери, об их первых днях вместе. Он научил меня играть в шахматы и складывать вантоны так, как его научила его бабушка. Но в ночь нападения я поняла, что что-то не так. Он стал отстраненным, отвлеченным от того, что происходило. — Она выдыхает. — В ту ночь появился Саймон... присоединился к нам за ужином. До этого он не скрывался с нами, он управлял передовыми. По-видимому, у него были дела, которые нужно было обсудить с Бабой, но я никогда не узнаю настоящую причину. Отношения между ними казались напряженными.

Ее голос был наполнен такой болью, что мне захотелось что-нибудь разорвать.

— Я всегда задавалась вопросом, как вы узнали о нашем местонахождении в Швейцарии. Мой отец был так параноидален в вопросах безопасности.

— Кто-то нас проинформировал, — признаюсь я. — Утечка изнутри триады. Не знаю, кто.

Она поднимается на локте, поворачиваясь ко мне лицом.

— Расскажи мне, что именно произошло после того, как я ударила тебя ножом.

Я вспоминаю ту ночь — хаос, боль, смятение.

— Роман наложил мне повязку, а Максим пошел один в кабинет твоего отца. Дверь была заперта, но прежде чем он успел войти, он услышал выстрел. Когда он, наконец, вошел, твой отец покончил с собой. — Я делаю паузу, видя, как она вздрагивает, но ей нужно услышать все. — После этого я пошел в офис, чтобы посмотреть, смогу ли я спасти какие-нибудь файлы с его компьютера.

Она с трудом вдыхает воздух.

— Ты видел его?

Я медленно киваю.

— Я никогда этого не забуду. Твой отец склонился над столом, а рядом с его левой рукой лежал пистолет.

Она хмурится.

— Левой рукой?

— Забавно, правда? Некоторые вещи навсегда запечатлеваются в моей памяти.

Она делает паузу, медленно качая головой.

— Это не имеет смысла. Мой отец был правшой. Всегда шутил, что левой рукой даже зубы почистить не может.

У меня мурашки по коже. Никто не убивает себя не доминирующей рукой.

— Ты знаешь, какое оружие обычно носил твой отец?

— Глок 19. На нем всегда были выгравированы его инициалы и маленький дракон. Я никогда не видела, чтобы он носил с собой другое оружие. А что?

— Черт. — Я провожу рукой по волосам, в голове проносятся мысли о возможных вариантах.

— В чем дело?

— Пистолет, который был рядом с рукой твоего отца, был малого калибра, 22-го.

Хоуп открывает и закрывает рот, не произнося ни звука, ее глаза расширяются.

— Это не имеет никакого смысла.

Лед наполняет мои вены, когда все детали начинают складываться воедино.

— Хоуп, когда Максим вошел в кабинет, там больше никого не было, а дверь была заперта изнутри. — Она смотрит на меня, еще не понимая. — Ты сбежала через секретные ходы, верно? Эти ходы соединяли все комнаты в доме?

— Не со всеми, но в кабинете моего отца был доступ к проходу. — Ее лицо бледнеет, когда она осознает последствия. — О Боже. Ты думаешь, Саймон...

— Не та рука. Не тот пистолет. Удаленный компьютер. — Холодок пробегает по моей спине. — Саймон знал, что мы поймаем и допросим Лая Кинга. Убив твоего отца и инсценировав самоубийство, он выглядит героем. Он рассказывает всем эту смелую историю о том, как он сражался до самого конца, сбежав только для того, чтобы исполнить последнюю волю твоего отца — защитить тебя. А поскольку в ту ночь все погибли, не осталось никого, кто мог бы опровергнуть его историю или бросить вызов его захвату триады. — Я делаю паузу, когда всплывает еще одна деталь. — Знаешь, кто-то в даркнете сообщил нам о местонахождении виллы. Мы так и не узнали, кто это был, но теперь я готов поспорить на свою жизнь, что это был Саймон.

Она медленно кивает, ее лицо мрачнеет, когда правда становится неоспоримой.

— Мне, кажется, плохо.

Хоуп

Конференц-зал комплекса наполнен энергией, когда мы с Павлом входим в него для встречи, на которой будет окончательно согласована операция, запланированная на завтрашний вечер.

Вокруг стола все уже находятся в режиме миссии: Максим и Роман внимательно изучают схемы здания, Нико и Вадим рассматривают спутниковые снимки, а в углу Динара, склонившись над своим ноутбуком, с фиолетовыми прядями волос, падающими на лицо, сидит рядом с Евой.

Когда Павел впервые представил план по захвату Чена, я не был уверена, что смогу его осуществить. Он полностью оставил решение за мной, ни разу не давил. Скорее, он казался раздвоенным, спрашивая меня.

В конце концов, я решила пойти на это, не только ради себя, но и ради Кина, моего отца и Синдиката. Чена и Саймона нужно остановить, и они должны заплатить за то, что натворили.

Когда я думаю о том, как доверяла Чену, веря, что он заботится о моих интересах, меня тошнит. Но узнать, что Саймон — мальчик, которого мой отец вырастил и называл своей правой рукой — мог повернуться и убить его, это просто отвратительно.

Павел подозревает, что Саймон нажал на курок, инсценировав смерть Бабы как самоубийство, а затем сбежал через туннели, как раз перед тем, как Синдикат поджог это место.

Ирония заключается в том, что Саймон, должно быть, верил, что после смерти отца он унаследует все — деньги, власть, организацию. Должно быть, для него было шоком обнаружить, что активы Черной компании заморожены.

Павел берет меня за локоть, и, когда мы подходим, все поднимают головы. Вокруг стола раздаются сдержанные приветствия и кивки, и я вижу в их выражениях лиц новое уважение.

Когда мы садимся, все замолкают. Тяжесть того, что мы собираемся обсудить, опускается на комнату. Скоро я встречусь с Ченом, притворяясь, что доверяю человеку, который предал меня самым ужасным образом.

Максим встает, его авторитетное присутствие привлекает внимание.

— Хоуп, мы все ценим то, что ты готова сделать. Я знаю, что последние несколько дней были тяжелыми, но ты сделала смелый выбор, и я обещаю, что мы обеспечим твою безопасность.

Я киваю, стараясь выглядеть уверенной, хотя на самом деле не совсем так себя чувствую. Под столом Павел берет меня за руку, его пальцы теплые и успокаивающие.

— Спасибо, — говорю я, удивленная тем, насколько твердо звучит мой голос. — Я готова к этому.

И я действительно готова, насколько это вообще возможно. Последние несколько дней были насыщенными подготовкой. Павел без устали тренировал меня, обучая основам самообороны, обращению с оружием и тактическому мышлению. Он одержим идеей обеспечить мою безопасность, чтобы ничего не пошло не так. Мы прорабатывали различные сценарии до тех пор, пока я не смогла бы справиться с ними даже во сне. Я точно знаю, где находятся выходы, где будет находиться Павел и на какие сигналы нужно обращать внимание.

Он подготовил меня ко всем возможным вариантам, но риск всегда есть, и я смирилась с этой неопределенностью.

Не успев сказать ничего больше, дверь конференц-зала взрывается. Кира врывается в комнату, за ней следуют Лиза и София.

В комнате воцаряется тишина, все головы поворачиваются в сторону вторжения.

— Мы едем с вами завтра, — объявляет Кира, указывая пальцем на стол, за которым сидят опасные мужчины. — Если вы думаете, что мы будем сидеть дома и волноваться, то вы сошли с ума.

— Кира, — предупреждает Максим, медленно вставая, чтобы посмотреть на свою жену. Он подходит к ней, используя каждый сантиметр своего внушительного роста, чтобы угрожающе нависнуть над ней. Но Кира, скорее, выглядит слегка развеселенной. — Ни за что на свете вы не приблизитесь к Элементу во время встречи.

— Не говори мне «ни за что» таким тоном, — мурлычет она, совершенно не смущаясь. — Если вы все идете, то и мы тоже. Немного моральной поддержки для Хоуп. — Она подмигивает мне, и, несмотря ни на что, я с трудом сдерживаю улыбку.

Нико рычит и властно притягивает Софию к себе на колени.

— Ни за что. Я даже не буду обсуждать этот вопрос.

София скрещивает руки, отвечая на интенсивность мужа.

— Это клуб Синдиката, полный твоих людей. Там мы будем в большей безопасности, чем где-либо еще в городе.

— Только через мой труп, — рычит Роман, и его голос становится таким низким, что воздух вибрирует. Не вставая, он притягивает Лизу к себе, защищая своей большой рукой ее растущий живот. Я вижу убийственную ярость в его взгляде при мысли о том, что его беременная жена может оказаться в опасности. — Ты не пойдешь в «Элемент». Конец дискуссии.

Лиза улыбается и спокойно берет лицо мужа в ладони, заставляя его смотреть прямо на нее.

— Но ты защитишь нас, правда, милый? Ты всегда это делаешь.

— Всегда, но мне будет тяжело, если я буду беспокоиться о тебе и нашем ребенке, — говорит Роман, стиснув зубы, хотя его голос смягчается, когда он смотрит на нее.

Тот факт, что эти женщины готовы подвергнуть себя опасности ради меня, заставляет мою грудь сжиматься от благодарности. После многих лет полного одиночества, наличие друзей, которые настолько заботятся обо мне, что готовы за меня бороться, кажется нереальным.

Я прочищаю горло, привлекая всеобщее внимание.

— Я ценю ваше предложение больше, чем вы можете себе представить, но ваши мужчины должны быть полностью сосредоточены, а они не смогут этого сделать, если будут беспокоиться о вашей защите.

Мужчины за столом заметно расслабляются, а лица женщин смягчаются от понимания.

— Мы хотим быть рядом с тобой, как только сможем, — наконец говорит Кира, ее голос становится мягче, но не менее решительным. — Просто скажи нам, как.

— Ты невероятная, что делаешь это, — добавляет София, сжимая мою руку через стол.

Доброта в их голосах грозит полностью сломить меня. Я сильно моргаю и на секунду смотрю на свои руки, собираясь с мыслями, прежде чем улыбнуться им.

— Как насчет того, чтобы, когда все это закончится, отпраздновать это вечеринкой и коктейлями размером с нашу голову?

— Договорились, — уверяет меня Кира с улыбкой, обещающей озорство.

Павел встает и прочищает горло, беря на себя контроль над ситуацией.

— Хорошо, теперь, когда мы все уладили, — говорит он, — давайте обсудим саму операцию. Элемент открывается ровно в девять. Основной зал будет открыт для публики, как и планировалось, чтобы сохранить нормальное прикрытие, но мы полностью захватили VIP-секцию. Она будет заполнена нашими солдатами, мужчинами и женщинами, которые являются обученными бойцами.

Динара подключает свой ноутбук к настенному дисплею, выводя на экран подробные схемы здания и фотографии интерьера и экстерьера клуба. Все входы и выходы четко обозначены, и я внимательно их изучаю, пытаясь запомнить каждую деталь, которая может оказаться важной.

— Чен подтвержден, — продолжает Павел. — Мы полагаем, что он войдет как обычный гость, чтобы не вызвать подозрений. Но мы должны ожидать, что он приведет с собой подкрепление, которое будет расположено по всему клубу. Настоящая опасность исходит от солдат, смешавшихся с обычными гостями.

— Почему Хоуп вообще нужно встречаться с Ченом? — спрашивает Лиза, нахмурившись. — Разве нельзя просто схватить его, когда он войдет в дверь?

Павел мрачно качает головой.

— Безопаснее подождать, пока Чен останется один и будет изолирован. Если мы схватим его в тот момент, когда он войдет в клуб, его люди, скорее всего, нападут, и тогда могут пострадать невинные люди.

— Как он вообще планирует вытащить Хоуп из клуба Синдиката? — спрашивает София, все еще сидя на коленях у мужа.

— Есть несколько возможностей, — Вадим указывает на схему. — Но наиболее вероятный сценарий — они воспользуются служебными туннелями старого метрополитена или попытаются пробиться через главные выходы.

— Пробиваться через выходы — это самоубийство, но это не значит, что он не попробует, если будет в отчаянии, — замечает Максим. — В любом случае, мы будем контролировать все выходы и входы.

— Еще есть вариант с крышей, — замечает Ева. — Но Вадим будет находиться в здании прямо напротив, действуя в качестве снайпера, чтобы прикрыть любые попытки побега сверху. А я буду управлять дроном, наблюдая с высоты.

Я чувствую на себе взгляд Павла, ищущий признаки страха или колебаний. Я сохраняю невозмутимое выражение лица, хотя сердце колотится в груди. Несмотря на то, что я доверяю всем в этой комнате, я боюсь.

Но сильнее страха — мое желание двигаться дальше. Это означает, что я должна сказать Павлу, что Кин — его сын. Я знаю, что Кин будет в восторге; он уже обожает Павла и смотрит на него, как на самого лучшего человека на свете.

Но реакция Павла будет более сложной. Будет ли он зол, что я скрывала это от него? Будет ли он разочарован, что пропустил первые четыре года жизни Кина? Я знаю, что в глубине души он любит Кина как своего собственного сына, но все равно это откровение с большим эмоциональным грузом.

Мне нужно пережить завтрашний день. Потом я смогу думать о будущем.

— Ты действительно думаешь, что Чен может привести нас к Саймону? — спрашивает Кира.

Динара впервые поднимает глаза от ноутбука.

— Я в этом уверена. Цифровые следы есть, даже если я не могу расшифровать их сообщения.

— Максим, Роман, Нико и я будем на месте. — Павел указывает на разные места на схеме. — Максим будет с нашими людьми в главном офисе безопасности здесь, откуда он сможет видеть все, что происходит в клубе. Роман и я будем на VIP-этаже, ближе к месту событий.

— Я буду руководить операцией из штаб-квартиры, — добавляет Динара, не отрываясь от экрана. — Координировать все и контролировать все потоки информации из безопасного места.

Павел поворачивается ко мне с серьезным выражением лица.

— До тех пор, пока тебе не нужно будет встретиться с Ченом в туалете, я не отойду от тебя.

— Я знаю, и доверяю тебе, — тихо говорю я. — Я смогу это сделать. Я готова.

Потому что больше, чем месть, больше, чем что-либо другое, речь идет о том, чтобы обеспечить себе вечную жизнь с этим человеком. Единственный способ достичь этого будущего — устранить угрозу, нависающую над нами.

— Еще что-нибудь? — спрашивает Максим.

— Еще одна вещь, — говорю я, оглядываясь по столу. — Что будет с Ченом после того, как вы его поймаете?

В комнате воцаряется тишина. Кажется, все тщательно взвешивают свои слова.

— Мы используем все доступные нам методы, чтобы узнать, где скрывается Саймон, и все, что нам нужно знать. — Павел проводит большим пальцем по нижней губе. — И он заплатит за каждую ложь, которую он тебе сказал, за каждый момент боли, который он причинил.

Я ожидаю, что буду в ужасе от последствий, но вместо этого чувствую эмоциональное истощение. Я киваю, принимая то, что должно произойти, хотя я бы хотела, чтобы до этого не дошло.

Встреча заканчивается, но Павел не двигается, его внимание полностью сосредоточено на мне, пока комната пустеет. Наши глаза встречаются, и в его взгляде я вижу бурю гордости, собственничества и дикую жажду, которая заставляет мою кровь запеть. Он сжег бы весь мир, чтобы защитить меня, и я сделала бы то же самое для него.

И завтра вечером я это докажу.

Павел

Лимузин подъезжает к извилистой подъездной дорожке Элемента, где очередь из московских тусовщиков извивается вокруг квартала, ожидая входа.

Открытие нашего крупнейшего на сегодняшний день ночного клуба должно быть моментом триумфа, но я не буду праздновать, пока Хоуп не будет в безопасности, а Чен и все, кого он приведет с собой, не окажутся связанными в моем подвале.

Хоуп сидит рядом со мной, нервно поддергивая коленом, и смотрит в окно. Я кладу руку на ее беспокойную ногу, чувствуя тепло ее кожи через ткань платья. Она нервничает. Черт, я тоже, но я не позволю ей это увидеть.

Я провел сотни операций, но ни одна из них не была связана с тем, что женщина, которую я люблю, попадала в опасность. Она хорошо подготовлена, но я знаю, как быстро все может пойти наперекосяк, даже если я умру, прежде чем это произойдет.

— Дыши, angel moy, — шепчу я. — Все будет хорошо. — Эти слова являются напоминанием и для меня самого.

Лицо Хоуп смягчается, и часть стальной решимости в ее взгляде сменяется нежностью. Она кивает, и ее плечи опускаются, когда она обретает спокойную решимость, которая помогала ей в последние несколько дней подготовки.

— Ты готова? — спрашиваю я, наклоняя голову в сторону двери.

— Я готова. — Ее рука скользит в мою, и ее успокаивающее сжатие говорит о многом.

Я даю сигнал Роману, и он проводит большим пальцем по наушнику, прежде чем провести последнюю проверку с командой.

— Мы собираемся выйти из машины. Все готовы?

— Я на месте, — отвечает хриплым голосом Вадим. Наш снайпер находится в здании на другой стороне улицы, откуда хорошо видна крыша и главный вход.

— Дроны активны. Воздушное пространство чисто, — сообщает Ева.

— Центр безопасности работает. Все камеры в режиме реального времени, — докладывает Максим из комнаты безопасности внутри клуба.

Динара отвечает последней:

— Все готово, центр управления.

— Принято. — Рука Романа зависает над дверной ручкой, он смотрит на меня, а затем на Хоуп. — Время действовать.

— Давайте сделаем это, — говорит Хоуп, и ее твердость заставляет мое сердце биться чаще. Она готова рискнуть своей жизнью с таким мужеством, которому позавидовали бы мои солдаты.

Роман выходит первым, быстро оглядывая толпу надеющихся, ожидающих за веревками, чтобы войти. Я выхожу следующим, затем протягиваю руку, чтобы помочь Хоуп выйти из машины.

Хоуп с привычной легкостью берет меня под руку, ее улыбка сияет, когда она занимает место рядом со мной. На ней черное шелковое платье, которое покрывает тонкий бронежилет под ним. Вырез декольте подчеркивает ее шею и ключицы, а разрез на левом бедре позволяет ей легко достать нож, привязанный к внутренней стороне ноги.

Роман ведет нашу небольшую процессию к входу. Хоуп идет между нами, моя рука лежит на ее пояснице, когда мы проходим мимо нескольких фотографов, освещающих светские новости.

— Улыбнись, angel moy, — шепчу я ей на ухо, когда мы останавливаемся, чтобы сфотографироваться. — Ты похожа на королеву.

И, черт возьми, она действительно похожа. Несмотря на страх, Хоуп Кинг ведет себя как королева, которой она и является.

Охранник открывает нам двери главного входа. Интерьер выполнен из черного мрамора и хрома, с LED-освещением, которое меняет цвет от темно-фиолетового до электрически-синего в зависимости от басовой линии. Главный зал раскинулся с одной стороны в тщательно организованном хаосе красивых людей, двигающихся под музыку, как будто они владеют миром.

Когда мы поднимаемся по лестнице, я наклоняюсь к уху Хоуп.

— Видишь бармена с татуировками на руках? Это один из наших. Выход за главным баром ведет в служебные туннели. Нико находится в дальнем конце танцпола и наблюдает.

Хоуп почти незаметно кивает.

Перед нами открывается VIP-уровень. Здесь есть роскошные круглые кресла, частные бары, укомплектованные лучшими спиртными напитками, которые можно купить за деньги, и укромные ниши, где богатые посетители могут вести дела или развлекаться вдали от посторонних глаз.

Пока Роман направляется к бару, я веду Хоуп к изогнутой кабине, откуда открывается отличный вид как на главный зал внизу, так и на окружающую территорию.

— Удобно? — спрашиваю я, когда она устраивается рядом со мной, ее тело идеально прижимается к моему боку.

— Настолько удобно, насколько может быть удобно, когда у тебя на бедре привязан нож, — сухо отвечает она.

Хоуп достает свой телефон, который мы дали ей специально для связи с Ченом. Ее пальцы скользят по экрану, проверяя наличие новых сообщений. Ее лицо спокойно, но тело дрожит от нервного напряжения.

— Есть что-нибудь новое? — спрашиваю я.

— Ничего нового. Он подтвердил, что сегодня утром он в Москве и что мы встретимся вечером.

Я сжимаю челюсти. До сегодняшнего вечера мы испробовали все способы, чтобы добраться до него. Мы отслеживали его полеты, Динара проверяла бронирования в отелях и даже проверяла частные аэродромы. Но Чен осторожен. Мы думаем, что он прилетел на частном самолете в небольшой город, а затем доехал сюда на машине и остановился в безопасном доме, а не в отеле. Он не сообщает Хоуп о своем местонахождении, несмотря на все ее попытки получить эту информацию, а Динара по-прежнему не может взломать его связь. Поэтому сегодняшний вечер — наш единственный шанс.

После того как мы вытянем из него информацию о местонахождении Саймона, я не буду торопиться с Ченом. Пусть он почувствует хотя бы часть той боли, которую он причинил ей. Я сломаю ему все кости, одну за другой, пока он не будет умолять меня убить его.

Роман появляется со стаканами воды и тихо ставит их на стол.

— Я займу позицию у бара, — шепчет он. — Оттуда лучше видно оба этажа. — Он коротко сжимает руку Хоуп — последний жест удачи. Я вижу в его глазах то же напряжение, которое испытываем все мы.

Ева говорит в мой наушник:

— Два черных внедорожника только что подъехали. Из машин выходит несколько человек. Эти парни не обычные посетители вечеринки. Это подкрепление Чена. Следите за ними.

Я стараюсь говорить ровным голосом, чувствуя на себе взгляд Хоуп.

— Сколько их?

— Около дюжины. Сейчас они входят в клуб.

— Есть проблемы? — спрашивает Хоуп, встречая мой взгляд своим обеспокоенным взглядом.

Я заставляю себя расслабиться.

— Все в порядке. Мы думаем, что прибыли его люди. Его самого пока не видно.

Через мгновение Максим сообщает:

— Они вошли в клуб и распределились по основному залу.

— Мы на месте, — подтверждает Нико. Вместе с небольшой армией своих людей он контролирует первый этаж, но, как и в большинстве клубов, здесь темно, шумно и многолюдно, и отслеживать двенадцать человек на большой площади — задача не из легких. Тем не менее, мы подготовились ко всем возможным вариантам.

— Завтра, — говорю я ей, проводя большим пальцем по ее руке, — мы проснемся, приготовим блинчики для Кина и начнем планировать нашу совместную жизнь. Я хочу жениться на тебе, на этот раз по-настоящему. — Я делаю паузу, потому что мне нужно сказать ей еще одну вещь. — И я хотел бы официально усыновить Кина. Я знаю, что я не его биологический отец, но он уже мой во всех важных смыслах. Вы оба мои.

Глаза Хоуп загораются невыплаканными слезами.

— После всего этого я должна сказать тебе кое-что важное. О Кине. Но давай сначала переживем эту ночь.

Прежде чем я успеваю спросить, что она имеет в виду, Динара снова связывается со мной через наушник.

— Чен только что вошел через главный вход. Он один, без видимой охраны. Охрана обыскала его, оружия у него нет.

— Ты уверена, что хочешь это сделать? — спрашиваю я, сжимая ее руку. — Еще не поздно отказаться. Я найду другой способ поймать этого ублюдка.

Она берет мое лицо в ладони и прижимается к моим губам.

— Сегодня вечером мы покончим с этим.

Ее телефон зазвонил, и она с неохотой отстранилась от меня. Она прочитала сообщение, и я видел, как она с трудом сглотнула. Глубоко вздохнув, она встала, поправила платье и незаметно проверила, на месте ли нож.

Следующие несколько минут будут тяжелыми. Она встретится с Ченом на первом этаже, убедит его, что у нее есть место для частной беседы, а затем приведет его в VIP-туалет, где нас с Романом будут ждать. План прост. Но Чен может захотеть отвести ее совсем в другое место, учитывая, что его настоящая цель — вытащить ее отсюда.

Пока она остается в этом здании, мы можем до нее добраться. По крайней мере, так задумывалось, но планы имеют свойство быстро рушиться.

Я беру ее за подбородок и притягиваю к себе для последнего поцелуя, а затем говорю слова, которые она должна услышать.

— Я люблю тебя. Я люблю тебя с того момента, как ты ударила меня ножом. — Я улыбаюсь. — Обещай, что вернешься ко мне.

Она на секунду закрывает глаза, как будто хочет задержать этот момент. Когда она снова смотрит на меня, ее глаза блестят.

— Я тоже люблю тебя, Павел. Больше, чем я когда-либо могла себе представить. Я всегда буду возвращаться к тебе.

Затем она поворачивается и направляется к лестнице.

Хоуп

Басы из звуковой системы Элемента вибрируют в моем теле, когда я спускаюсь по лестнице с VIP-этажа. Слова Павла заряжают меня энергией, сжигая страх и заостряя мой разум до бритвенной остроты.

Он любит меня и хочет усыновить Кина. Завтра он поймет, что ему не нужно этого делать. Но сейчас важно только одно — добраться туда.

Я знаю, что люди Павла следят за мной и готовы вмешаться, если понадобится. Это должно меня успокаивать, но от нервов у меня скручивает живот. Через несколько минут я окажусь лицом к лицу с человеком, который предал меня самым жестоким образом, и мне придется притворяться, что я по-прежнему полностью ему доверяю.

Главный зал пульсирует музыкой и движением, красивые люди в дорогой одежде танцуют под меняющиеся огни. Воздух насыщен духами и потом, когда я проталкиваюсь через толпу и осматриваю помещение.

Я замечаю Чена, стоящего возле главного бара, в своем идеально сшитом угольном костюме как настоящий джентльмен. Он постарел с тех пор, как я видела его в последний раз много лет назад. Его волосы полностью поседели, и вокруг глаз появились новые морщины, но он по-прежнему ведет себя с той же спокойной властностью, которая заставляла меня доверять ему в детстве. Смотреть на него сейчас, зная, что он натворил, мне противно.

Тем не менее, я натягиваю на лицо самую яркую улыбку и пробираюсь к нему сквозь толпу.

— Дядя Чен, — зову я, когда подхожу достаточно близко, вкладывая в голос всю ложную радость, на которую я способна.

Его лицо просветляется. На мгновение я почти верю, что его счастье искренне.

— Птичка, — говорит он, называя меня детским прозвищем. Мерзкий ублюдок. Он раскрывает объятия, и я на мгновение замираю, прежде чем заставляю себя подойти к нему, хотя у меня мурашки по коже. — Ты прекрасно выглядишь. Прямо как твоя мать.

— Не могу поверить, что ты приехал сюда, — говорю я, когда мы расходимся. — Ты уверен, что это безопасно? Я знаю, на какой риск ты идешь ради меня.

Ложь, ложь, ложь.

— Ничто не важнее семьи, — говорит Чен, и искренность в его голосе настолько убедительна, что я задаюсь вопросом, когда он стал таким мастером манипуляции. Он всегда был таким? Он также обманывал моего отца, или коррупция Саймона распространилась как болезнь? — Кроме того, у меня есть кое-что, что принадлежит тебе. Что-то, что твой отец хотел, чтобы ты получила. — Он похлопывает по своему пиджаку.

— Это не самое подходящее место для такого разговора, — говорю я, оглядываясь на переполненный танцпол. — Пойдем на второй этаж. Я знаю место, где мы сможем поговорить наедине.

— Где твой русский похититель? — Чен повышает голос, чтобы его было слышно над музыкой. Его тон непринужденный, но взгляд острый. — Я имею в виду... твой муж. Ты знаешь, я был удивлен, когда услышал, что ты сказала, что он не монстр.

Я напрягаюсь и вынуждаю себя улыбнуться.

— Я просто имела в виду, что он не был жестоким, а не то, что я была счастлива. В любом случае, он занят своими дружками. Ему все равно, чем я занимаюсь, пока я остаюсь в клубе.

Чен кивает, казалось бы, довольный моим предложением.

— Лучше быть осторожной. Веди.

Мы пробираемся через толпу, он идет за мной, и я мельком вижу Нико возле диджейской кабины. Наши взгляды встречаются на мгновение, и он слегка кивает мне — небольшой жест, который напоминает мне, что я не одна.

Слишком громко, чтобы болтать, но я чувствую на себе взгляд Чена, и по моей спине пробегает холодок.

Мы поднимаемся на второй этаж и идем по коридору к частной уборной. Вдали от громкой музыки я слышу собственное учащенное сердцебиение и тихое стучание каблуков по бетонному полу. Павел и Роман уже должны быть на своих местах. Мне нужно продержаться еще несколько минут, и все это будет позади.

Чен что-то шепчет за моей спиной, и я поворачиваюсь, чтобы лучше его расслышать.

— Прости, что ты сказал...

Слова застревают у меня на губах, когда что-то твердое давит на мои ребра, а Чен впивается пальцами в мои волосы и оттягивает мою голову назад.

Я начинаю кричать, но звук замирает, когда он шипит мне на ухо, и вся его притворная забота испаряется.

— Заткнись и делай точно то, что я говорю. Если будешь сопротивляться или звать на помощь, я всажу пулю в твой позвоночник, понятно? — Его хватка настолько крепкая, что я едва могу кивнуть. — А теперь иди.

Ужас наполняет меня, когда он утаскивает меня от уборной, прочь от Павла и Романа, которые ждут в засаде. Вместо этого он тащит меня в противоположном направлении, к двери без обозначения. Мой разум кружится, пытаясь понять, что происходит. Как он пронес оружие мимо охраны? Куда он меня ведет?

Я знаю, что Максим и его команда наблюдают за нами, но, возможно, они боятся вмешаться, пока Чен держит пистолет у моего позвоночника. Я сомневаюсь, что он действительно выстрелит — я слишком ценна для него и Саймона живой, — но они, возможно, не хотят рисковать.

— Чен, пожалуйста, — уговариваю я, стараясь не выдать отчаяния в голосе. — Ч-что ты делаешь?

— То, что я должен был сделать много лет назад, — рычит он. — Твой отец совершил ошибку, исключив меня из компании. Но теперь это больше не будет проблемой.

Дверь открывается, и перед нами появляется слабо освещенная задняя лестница — узкая и утилитарная, не похожая на элегантную главную лестницу. Бетонные стены сжимают нас, когда он толкает меня вверх, ступень за ступенью.

Я продолжаю повторять себе, что кто-нибудь придет за мной. Я должна продержаться до тех пор. Я не могу позволить Чену вытащить меня из этого здания. Я буду сражаться с ним, прежде чем это произойдет.

Чен толкает меня, чтобы я продолжала идти, а в моей голове крутятся мысли. Я могла бы попытаться достать нож, привязанный к моему бедру, но с его оружием, прижатым к моим ребрам, и его рукой, дергающей меня за волосы, я умру, прежде чем смогу его вытащить. Но если до этого дойдет, я буду сражаться с ним в одиночку.

Холодный страх охватывает меня, когда мы доходим до следующего этажа и видим, что нас ждут по крайней мере шесть человек из команды Чена.

— Прикрывайте нас снизу и сверху, — кричит он своим людям. — Нам еще нужно добраться до крыши, и я знаю, что там у них есть наблюдатели. Стреляйте на поражение.

Его солдаты распределяются, занимая позиции, которые блокируют любую попытку спасения, а Чен остается позади меня, его рука все еще скручена в моих волосах, как поводок, заставляя меня идти вперед.

— Пожалуйста, — рыдаю я. — Мне не нужны деньги. Ты можешь забрать их все. Павел даст тебе все, что ты хочешь, если ты отпустишь меня.

Чен смеется холодно и зло.

— Отпустить тебя? Ты наивная девочка. Ты думала, мы оставим тебя здесь, в России, замужем за нашим врагом? Ты отдашь свое наследство, выйдешь замуж за Саймона и будешь вести себя так, как и должна была с самого начала. — Чен сильнее прижимает оружие к моим ребрам. — Ты ничего не знаешь о верности. Если бы знала, ты бы никогда не раздвинула ноги для этого русского дикаря. Ты его шлюха — позор для своего народа.

— Это тебе ли говорить. Ты самый большой предатель из всех.

Он только смеется и сильно толкает меня вперед. Я спотыкаюсь о собственные ноги, едва удерживая равновесие, прежде чем растягиваюсь на бетоне.

Резкий взрыв выстрелов раздается снизу, заставляя всех нас остановиться. Крики эхом раздаются по лестничной клетке, и облегчение настолько сильно захлестывает меня, что я с трудом могу дышать.

Павел.

Один из людей Чена заглядывает через перила, затем срочно поворачивается.

— Босс, силы Синдиката пробиваются сюда.

Рука Чена больно сжимает мои волосы.

— Остановите их. Все, идите! Я хочу, чтобы эти русские погибли.

— А что с ней? — спрашивает один из мужчин, указывая на меня.

— Я справлюсь с одной избалованной принцессой, — презрительно ухмыляется Чен. — Двигайтесь!

Знание о том, что помощь уже в пути, дает мне силы, необходимые для сопротивления. Повернув туловище, я цепляюсь за перила и отчаянно тяну его за ноги, чтобы замедлить его движение. Это срабатывает на секунду, пока он не рычит от разочарования и не бьет меня по голове. Перед глазами взрываются звезды, колени подкашиваются, но он поднимает меня и тащит через дверь на крышу.

Ветер хлещет по пространству, а над нами висит вертолет, роторы которого поднимают мусор и гравий, превращая их в жгучую бурю.

На мгновение внимание Чена отвлекается, когда он наблюдает за приближением вертолета. Эта доля секунды — все, что мне нужно.

Подпитываемая чистым адреналином, я бью его локтем в солнечное сплетение. Он хрипит, ослабляя хватку, когда сгибается пополам. Когда я уползаю прочь, я слышу, как стекло разбивается о бетон, и вижу разбитую пивную бутылку у своих ног. Я с ужасом понимаю, что оружия не было — он использовал дно бутылки, чтобы имитировать ствол пистолета.

Мои пальцы сжимают рукоятку ножа у моего бедра. Чен выпрямляется. Теперь у него нет оружия и подкрепления. Мы стоим лицом к лицу на ветреной крыше, а роторы вертолета создают вокруг нас стену шума.

— Ты заслуживаешь самой ужасной смерти, — задыхаюсь я и поднимаю нож между нами.

Губы Чена искривляются в жестокой улыбке.

— Убей меня, если хочешь. Пока мы здесь играли в игры, люди Саймона навестили Павла.

Лед наполняет мои вены.

— Ты лжешь.

Он пожимает плечами.

— Когда ты в последний раз проверяла своего прекрасного мальчика?

Я замираю, когда желчь поднимается мне в горло.

— Ты можешь убедиться в этом сама. — Чен достает из правого кармана пиджака телефон и поднимает его так, чтобы я могла ясно видеть экран. — Это прямая трансляция, — добавляет он.

То, что я вижу, почти уничтожает меня. Кин сидит в кресле самолета, слезы текут по его лицу, он сжимает в руках плюшевого динозавра. За ним стоит мужчина в темном костюме, и когда Кин смотрит в камеру, его глаза красные от слез.

Из моего горла вырывается прерывистый звук. Мой сын один с монстрами.

Нож выскальзывает из моих пальцев и с грохотом падает на бетон.

Чен удовлетворенно улыбается.

— Именно так, как я и думал. Пойдем.

Я смотрю на парящий самолет, и отчаяние высасывает из меня всю жизнь.

— Синдикат придет за тобой со всем, что у него есть, — предупреждаю я. — Тебе это с рук не сойдет.

— Если они попытаются напасть на нас, ты и твой драгоценный сын погибнете.

Я знаю, что он лжец, что ничему из того, что он говорит, нельзя доверять, но какой у меня выбор? Кин остался один с Саймоном. Эта мысль как нож, впивающийся в мое сердце.

На мгновение я отчаянно думаю о Павле, молясь, чтобы он был жив, и зная в глубине души, что он хотел бы, чтобы я пошла и сделала все, что нужно, чтобы защитить Кина.

— Я пойду, — шепчу я, и эти слова кажутся мне ядом. — Но если ты тронешь моего сына...

— Живой он ценнее, — бурчит Чен, с холодным спокойствием поправляя свой костюм. — Пока что.

Чен толкает меня к вертолету. Ноги у меня подкашиваются, но я готова пойти в сам ад, чтобы защитить Кина. Ветер и обломки бьют нас, когда мы подходим к вертолету, его лопасти вращаются, он готов к взлету.

Чен усаживается на сиденье рядом со мной, бросая мне взгляд, обещающий возмездие, если я попробую сделать что-нибудь глупое. И с этим вертолет взлетает в ночь.

Павел

В тот момент, когда я вижу, как Хоуп уходит на встречу с Ченом, в груди у меня сжимается комок.

— Хоуп направляется на первый этаж, — сообщаю я команде. — Необходимо постоянное наблюдение. Никто не должен спускать с нее глаз.

Все подтверждают.

Роман кивает в сторону заднего коридора, и мы быстро продвигаемся по служебным коридорам клуба. Наша цель — специально построенное укрытие. Это узкая камера, построенная прямо за задней стеной VIP-туалета. Мы попросили подрядчиков установить фальшивую перегородку, которая выглядит как обычная гипсокартонная стена, но на самом деле укреплена петлями, что позволяет нам прорваться через нее, когда Хоуп даст сигнал. Пространства едва хватает для двух человек, оно тесное и душное, но из него отлично видно туалет.

— Я вижу Хоуп, — подтверждает Нико, когда Роман и я устраиваемся в тесном пространстве. — Она на первом этаже, пробирается через толпу к цели.

Мои ладони потные. Я вытираю их о брюки, затем проверяю патронник пистолета. Металлический затвор издает слишком громкий звук в нашем тесном укрытии, но я не могу удержаться от желания убедиться, что оружие готово.

— Ты в порядке? — спрашивает Роман, нахмурив брови.

— Да. — Я закрываю глаза и заставляю себя дышать медленно. В моей голове постоянно повторяется момент, когда я сказал Хоуп, что люблю ее, — первый раз, когда мы оба произнесли эти слова. Чертовски неподходящий момент, чтобы обнажить душу, прямо перед тем, как отправить ее в опасность, но я должен был это сказать.

— Хоуп установила контакт, — сообщает Нико по связи. — Они обнимаются. Похоже, это счастливое воссоединение. Сейчас она ведет его к VIP-лестнице. Чен идет прямо за ней. Максим, ты должен видеть их на камерах наблюдения.

Я выдыхаю и откидываю голову назад, прислонившись к стене. Почти готово. Еще несколько минут, и этот кошмар закончится.

Но молчание Максима затягивается.

— Максим, подтверди, что видишь Хоуп и Чена, — требую я.

Еще молчание. Мой пульс учащается.

Я движусь к фальшивой стене, готовясь снести ее и найти ее, но Роман хватает меня за плечо.

— Подожди минуту.

Наконец раздается напряженный и тревожный голос Максима.

— Вся наша система видеонаблюдения вышла из строя. Все камеры и мониторы не работают. Как будто кто-то снаружи нажал на аварийный выключатель. Мы подключаем резервные системы, но это займет две минуты.

Черт. Две чертовы минуты — это вечность.

Прежде чем я успеваю ответить, Ева перебивает:

— Черт возьми. К крыше приближается вертолет. Повторяю: к зданию приближается несанкционированный летательный аппарат!

Взгляд Романа встречается с моим, и я вижу в нем отражение своего собственного ужаса.

— Вадим, ты можешь сбить этот вертолет? — кричу я в рацию.

— Нет, — раздается его разочарованный ответ. — Не могу попасть, пока он в движении; слишком велик риск, что он упадет на улицу и убьет кучу людей. Как только он приземлится, я его собью.

Блядь, блядь, блядь.

— Камеры снова работают, — раздается голос Максима. — Хоуп и Чен находятся на задней лестнице с по крайней мере шестью его людьми, все вооружены. Думаю, Чен тащит ее на крышу.

В моей голове все складывается воедино: этот вертолет — их стратегия отхода. Все наши планы, все наши запасные варианты, каждая чертова деталь, над которой мы так мучились, и все равно все пошло на хрен.

Самоненависть жжет мою грудь, как кислота. Я должен был защитить ее, обеспечить, чтобы ничего подобного не произошло. Вместо этого разворачивается мой худший кошмар, но, черт возьми, я не позволю этому вертолету взлететь с ней на борту.

— Пошли, — рычу я, давая знак Роману.

Мы врезаемся в дверь лестничной клетки и проталкиваемся через нее, поднимаясь вверх, бетонные стены сжимаются вокруг нас, когда мы поднимаемся по три ступеньки за раз. До крыши пять пролетов. Если она до нее доберётся, я, возможно, больше никогда её не увижу.

Приказы Динары раздаются по рации.

— Все подразделения, немедленно собирайтесь на крыше! Враги на задней лестнице. Требуется подкрепление!

Мы поднимаемся на половину второго этажа, когда рука Романа ударяет меня в грудь, останавливая на месте. Он указывает на тени, движущиеся на стене над нами, за которыми следует металлический щелчок оружия, которое готовят к бою.

Сукин сын.

Роман оттаскивает меня за угол лестничной площадки, как раз в тот момент, когда автоматы освещают лестничную клетку, где мы стояли секунду назад, и оглушительный звук раздается в замкнутом бетонном пространстве. Вокруг нас взрываются куски стены, обсыпая нас пылью и обломками, которые щиплют глаза и заполняют легкие.

Я вытаскиваю пистолет, выглядываю из-за угла и делаю несколько контролируемых выстрелов в двух врагов, притаившихся на лестничной площадке над нами. Первые выстрелы попадают одному из них в грудь, и он с грохотом падает вперед, его тело скатывается по лестнице в кровавой луже.

Роман использует возможность, чтобы повернуть вправо и открыть огонь по второму стрелку. Его выстрелы раздаются один за другим, и враг падает как подкошенный.

— Вперед! — кричу я, и мы перепрыгиваем через трупы, наши ботинки немного скользят по растущей луже крови, когда мы поднимаемся на третий этаж.

Когда мы поворачиваем за угол, сверху раздается еще одна очередь выстрелов, и кусок летящего бетона попадает мне в висок, открывая рану, из которой кровь течет по моей челюсти, но я едва ощущаю боль из-за адреналина.

— Еще как минимум двое на четвертом этаже, — кричит Роман, тяжело дыша, когда замечает вспышки выстрелов над нами.

Я прижимаюсь спиной к стене и свободной рукой нажимаю на кнопку связи.

— Максим, мне нужна точная позиция Хоуп. Можем ли мы вступать в бой на четвертом этаже?

— Она все еще поднимается с Ченом. Сейчас они между четвертым и пятым этажами, — следует его лаконичный ответ. — Вы можете вступать в бой на четвертом этаже, но следите за траекторией.

— Принято, — отвечаю я, затем подаю сигнал Роману.

Мы тщательно координируем наши действия. Я вытаскиваю тактический нож из-за пояса, а Роман обеспечивает прикрытие. Когда стрелок слева наклоняется, чтобы открыть ответный огонь, я готов.

Клинок попадает ему в горло, прежде чем он успевает издать звук. Роман убивает свою цель двумя выстрелами из пистолета с глушителем, которые тихим эхо раздается в бетонной лестничной клетке.

— Еще один этаж, — задыхаюсь я. Жизнь Хоуп зависит от того, сможем ли мы добраться до крыши.

Последние два охранника заняли позиции у двери, ведущей на крышу, и открывают огонь, как только мы появляемся на лестничной площадке. Мы вынуждены нырнуть за бетонное ограждение, а пули отскакивают от нашего укрытия.

— Я опустошил магазин, — кричит Роман, бросая пустой магазин. — Прикрой меня, пока я перезаряжаюсь!

Я выглядываю из-за барьера и опустошаю весь свой магазин контролируемыми очередями, заставляя обоих стрелков пригнуться. Как только Роман вставляет новый магазин, он открывает ответный огонь, а я перезаряжаюсь дрожащими руками.

— Проверка связи, — быстро говорит Роман во время затишья. — Кто-нибудь видит Хоуп?

— Она на крыше с Ченом, — подтверждает Ева.

— Закончим это сейчас, — говорю я Роману. — Ты иди направо. Я пойду налево. Перекрестный огонь на счет три.

Роман кивает, и мы выполняем маневр с координацией, приобретенной за годы совместных боев. Оба ублюдка падают под нашим совместным натиском, их тела с глухим стуком ударяются о бетон.

Я едва успеваю отдышаться, как слышу голос Вадима:

— Вертолет в прицеле. Стрелять?

Мой мозг мгновенно просчитывает ситуацию, и я представляю, как вертолет теряет управление и падает на место, где стоит Хоуп.

— Нет! Хоуп на крыше. Не стреляй. Повторяю: не стреляй.

— Принято.

По лестнице раздаются тяжелые шаги. Наконец-то прибыла наша подмога. Но мы не можем ждать. Роман и я выбегаем через дверь на крышу с наведенным оружием. Кровь и адреналин бурлят в моих венах.

Крыша пуста. Когда я смотрю вверх, вертолет поднимается в темноту.

— Хоуп! — рычу я, и звук вырывается из моего горла. Вертолет уже слишком далеко, его огни мигают, как далекие звезды, унося мою жену прочь от меня.

Роман шатается рядом со мной, кровь сочится из ссадины на его плече.

— Блядь. Мы были так близки.

Близки. Это слово крутится в моей груди, как бритва, напоминая о том, как я полностью подвел ее.

Что-то ломается внутри меня. Я бью кулаком по двери на крыше, металл вмялся от удара.

— Я должен был это предвидеть! Я должен был...

Но слов недостаточно. Ничего не достаточно. Я снова и снова бью кулаком по двери, пока мои костяшки не раскололись и кровь не запятнала металл.

— БЛЯДЬ! — Ревущий, грубый и животный крик вырывается из моего горла. — БЛЯДЬ! БЛЯДЬ! БЛЯДЬ!

Мое зрение затуманивается от ярости и чего-то, похожего на отчаяние. Она доверяла мне. Хоуп доверила мне свою жизнь, а я позволил им забрать ее.

Ноги подкашиваются, и я падаю на одно колено, задыхаясь. Вес всего этого давит на меня, и я едва могу дышать.

Роман не пытается меня остановить; он стоит и смотрит, пока моя ярость не иссякает и я не прислоняюсь лбом к двери.

— Павел, — наконец говорит он, его тон мягче, чем обычно. — Посмотри на меня, брат. Посмотри на меня.

Я поднимаю голову, грудь тяжело дышит.

— Разбивая руки об эту дверь, ты ее не вернешь. Хоуп рассчитывает на тебя.

Я закрываю глаза, постепенно подавляя панику. Он прав. Хоуп нужен стратег, убийца, переживший двадцать лет войны. А не человек, впадающий в ярость.

Когда Роман приказывает нашей подмоге отступить, я с трудом поднимаюсь на ноги, вытираю кровь с костяшек пальцев и киваю Роману.

— Ева, ты можешь отследить этот вертолет с помощью своего дрона?

— Уже занимаюсь, — отвечает она. — Я вижу вертолет, держусь на расстоянии, чтобы они нас не заметили.

— Хорошо. Нам нужно точно знать, куда они летят.

— Машины ждут у входа, — сообщает Максим. — Нам нужно выезжать сейчас, если хотим их догнать.

Я в последний раз смотрю на пустое небо, где исчезла Хоуп, затем поворачиваюсь к двери.

Мы с грохотом спускаемся по лестнице, а в моей голове уже проносятся различные варианты развития событий. Роман, Максим и я садимся в первый внедорожник, а Вадим и Нико — во второй, вместе с группой солдат. Двигатели зарычали, и мы мчимся по улицам Москвы.

— Вертолет держится курса на юго-восток, — сообщает Ева. — Судя по текущей траектории, они направляются к частной взлетно-посадочной полосе примерно в двадцати километрах от города.

— Подтверждаю, — вступает в разговор Динара. — Я отслеживаю схемы полетов и списки пассажиров. Есть частный самолет, зарегистрированный на подставную компанию, который последние шесть часов находится в режиме ожидания на этой взлетно-посадочной полосе. Они планируют покинуть страну.

Черт возьми.

— Сколько времени до того, как они достигнут взлетно-посадочной полосы? — спрашивает Роман, белые костяшки пальцев сжимая дверную ручку.

— Вертолет приземлится через пятнадцать минут, — отвечает Ева. — Но при вашей текущей скорости вы будете там через двадцать минут.

— Быстрее, — кричу я водителю. Он может нарушить все ограничения скорости в городе, но я не пропущу этот самолет.

Мой телефон вибрирует, сообщая о входящем сообщении с неизвестного номера. Когда я открываю его, мой мир замирает.

Это фото Кина, свернувшегося калачиком в чем-то, похожем на кресло самолета, крепко спящего в той же пижаме, что была на нем сегодня вечером. Он выглядит таким маленьким, таким уязвимым, что в моей груди взрывается защитная ярость.

Под фото написано:

Мальчик умрет, если ты вмешаешься. — Саймон.

Саймон в том самолете с Кином.

— Блядь! — рычу я, с такой силой ударяя кулаком по сиденью, что кожа разрывается.

— Что? — спрашивает Максим, но я едва слышу его из-за шума крови в ушах.

— У них Кин, — рычу я, показывая ему фотографию. — Он у них.

Во внедорожнике воцаряется тишина, за исключением гула двигателя. Роман смотрит на фотографию, его лицо бледнеет.

— Как это возможно? Кин вернулся в лагерь...

Мы все сразу понимаем, что это значит. Если Саймон похитил Кина, значит, его люди проникли в лагерь. Наши семьи, наши дети, все, кого мы любим, могут быть в опасности.

— Боже, — шепчет Максим, доставая свой телефон. — Кира. Дети.

Роман выглядит испуганным, набирая номер Лизы.

Я чувствую себя таким же беспомощным, как и они.

Мой разум прокручивает все возможные варианты. Они везут Хоуп туда, где находится Кин? Забирают обоих людей, которых я люблю? Фотография врезается в мое сознание. Этот маленький мальчик, который так много для меня значит, который верит, что я защищу его, а я тоже подвел его.

Я закрываю глаза, пытаясь отвлечься от ужаса и ярости, бушующих в моей груди.

— Что ты видишь на взлетной полосе? — спрашиваю я Еву.

— Вертолет вот-вот приземлится, — сообщает она. — На взлетной полосе стоит самолет.

— Сколько времени осталось до взлета самолета?

— Трудно сказать, — отвечает Динара. — Может быть, пять-десять минут, в зависимости от разрешения на взлет и предполетных проверок.

— Нажми сильнее на педаль, — говорю я водителю.

Максим опускает телефон и объявляет:

— Все остальные в безопасности и на месте.

Меня охватывает облегчение. Единственное, что могло бы сделать эту ночь еще хуже, — это если бы с остальными что-то случилось.

— Взлом произошел только в твоем доме, Павел. Один агент проник через окно спальни Кина, используя альпинистское снаряжение. Он вырубил его каким-то газом. Камеры безопасности зафиксировали двухминутный цикл в записи. Это была профессиональная операция по похищению, сигнализация не сработала.

Я сжимаю челюсти.

— Как, черт возьми, они проникли через нашу охрану?

— Возможно, это тепловой камуфляжный костюм, — продолжает Максим с суровым выражением лица. — Тот, кто это спланировал, знал расписание наших патрулей и воспользовался сменой караула во время смены.

— Нам нужно пересмотреть систему безопасности, — мрачно говорит Роман.

— Я наблюдаю за взлетно-посадочной полосой через дрон Евы, — сообщает Динара. — Насчитала двенадцать врагов, расположенных вокруг самолета, плюс экипаж. Они определенно готовятся к вылету.

Мои руки сжимаются в кулаки.

— Есть способ задержать их?

— Я могу взломать региональную электросеть и отключить электричество на взлетно-посадочной полосе. Это отключит огни взлетно-посадочной полосы и системы наземного управления. Большинство пилотов не взлетят без надлежащего освещения.

— Делай это.

— Дай мне несколько минут.

Роман проверяет свой пистолет, вставляя новый магазин.

— Как ты хочешь это сделать?

— Осторожно, — отвечаю я, наблюдая, как Максим надевает кевларовый жилет. — Хоуп и Кин не должны пострадать; что бы ни случилось, мы не будем рисковать. Мы захватим Саймона и Чена живыми, если не будет другого выхода.

Я хочу, чтобы их кровь покрыла мои руки, хочу почувствовать, как их жизнь утекает из-под моих пальцев.

Мир снаружи становится полосой приглушенных цветов. Мы мчимся наперегонки со временем, с жестокой математикой преследования и побега.

Я откидываюсь на спинку сиденья, закрываю глаза и пытаюсь заблокировать страхи и сомнения, наполняющие мой разум. Если этот самолет исчезнет вместе со всем моим миром на борту, я не знаю, как я это переживу. Хоуп и Кин — не просто мое сердце, они — причина моего существования. Без них ничего не имеет значения.

Я иду, angel moy. Оба. Держитесь еще немного.

Хоуп

Вертолет с последним сотрясением приземляется на взлетно-посадочную полосу. Наступающая тишина оглушительнее, чем шум нашего полета.

Всю дорогу я боролась с ужасом. Ужасом, что Павел или другие могли погибнуть в той перестрелке. Что Кин заперт в самолете на другой стороне взлетно-посадочной полосы. Что с каждым километром, удаляющим нас от Элемента, шанс на спасение становится все меньше.

Чен впивается пальцами в мою руку, таща меня из самолета, а пластиковые стяжки на моих запястьях все глубже врезаются в и без того ободранную кожу. Запястья болят от того, что они связаны перед собой, но я сдерживаю боль. Я не дам ему удовольствия услышать мой крик.

— Когда ты предал моего отца? — спрашиваю я, когда он тащит меня по асфальту, а мои каблуки скребут по шероховатой поверхности. — Ты всегда был змеей, или Саймон сделал тебе предложение, от которого ты не мог отказаться?

Мне нужно понять, почему он бросил десятилетия лояльности к моей семье.

Рот Чена искривляется в уродливой гримасе.

— Предал? Может, твоему отцу стоило бы узнать значение этого слова. Он не пускал меня в дела триады. У меня не было ни реальной власти, ни реальных денег, в то время как он продвигал и лелеял свою империю. Думаешь, мне было интересно составлять завещания или заниматься его легальным бизнесом? Мне было неинтересно.

— Он сделал это, чтобы защитить тебя, — выпаливаю я, но по выражению лица Чена видно, что он так не считает. — Саймон предаст тебя, как только это пойдет на пользу его целям, — продолжаю я, спотыкаясь. — Ты даже не представляешь, каким монстром он на самом деле является. Я знаю кое-что...

— Поверь мне, пташка, — перебивает меня Чен, и в его голосе слышится удовлетворение. — Я точно знаю, кто такой Саймон. Я знаю его гораздо дольше, чем ты.

Что-то в его тоне заставляет мое сердце замерть.

— Что ты имеешь в виду?

Пальцы Чена сжимаются так, что я чувствую, как мой пульс бьется под его рукой.

— Ты скоро узнаешь.

Когда мы подходим к трапу самолета, я в последний раз отчаянно оглядываюсь через плечо. Рациональная часть моего разума понимает, что здесь нас невозможно отследить, но какая-то упрямая часть меня все еще ищет в темноте фары. На случай, если есть хоть малейший шанс, что где-то есть помощь.

Чен толкает меня по узким ступенькам. Когда мы входим в салон, все остальное исчезает, когда я замечаю Кина, спящего на сиденье в задней части самолета. Все мои защитные инстинкты пробуждаются. Он выглядит невредимым, и его руки не связаны, что приносит мне облегчение, но я вижу, что люди Чена расположились по всему салону.

Я делаю один шаг к нему, прежде чем кто-то преграждает мне путь.

— Не так быстро. Разве ты не хочешь сначала поздороваться со своим женихом? — Голос Саймона пропитан фальшивой любезностью, когда он хватает меня за горло и швыряет об стену салона.

От удара из моих легких выходит воздух.

— Убери от меня руки, — удается мне выдохнуть.

— Ты скучала по мне? — Саймон выглядит старше, каким-то более суровым. Его лицо изможденное, его некогда безупречный внешний вид теперь носит оттенок отчаяния. Но его глаза по-прежнему холодны и расчетливы. — Я так ждал нашей встречи.

— Ну, а я нет, — выплюнула я, пытаясь вырваться из его захвата. — Чего ты хочешь?

— У нас есть незавершенные дела. — Его большой палец давит на мою трахею. — Ты думала, что ты такая умная, да? Связалась с Ченом за моей спиной, планировала свой маленький побег. Эти жалкие сообщения о том, как тебе было плохо в твоей комфортной жизни... Ты просто взяла свое наследство и сбежала. Посмотри, как хорошо сработал твой план, предательская сука.

— Я предательница? — Мой голос дрожит от эмоций, которые я не могу сдержать. — Ты убил моего отца! Я знаю, что ты позвонил в Синдикат и сообщил им наше местонахождение. Ты сам приставил пистолет к его голове и инсценировал самоубийство. Затем ты сбежал в ночь и оставил всех своих людей сражаться и умирать в одиночестве. Нет ничего ниже этого.

На лице Саймона промелькнуло искреннее удивление, прежде чем его маска безразличия вернулась на место.

— Какая ты умная. Да, пришло время избавиться от твоего бесполезного отца, и Синдикат предоставил идеальную возможность.

Ярость побеждает инстинкт самосохранения. Я собираю всю влагу, которую могу, во рту и плюю ему прямо в лицо.

Саймон замирает. Затем его рука с силой ударяет меня по щеке, от чего у меня зазвенело в ушах и помутилось зрение, но этого недостаточно, чтобы сдержать ярость, которая наполняет меня, как расплавленный металл, раскаленный добела и всепоглощающий.

— Как ты мог с этим жить? Ты был как сын для моего отца. Он воспитал тебя, когда у тебя не было никого, приютил тебя и научил всему, что знал. И что... — мой голос срывается. — Ты убил его, чтобы раньше захватить власть? Черная компания всегда должна была быть твоей.

Саймон откидывается назад и горько смеется, не ослабляя хватку на моей шее.

— Ты так думаешь? Он собирался оставить мне все?

— Он полностью доверял тебе. Ты был его правой рукой...

— Отец, подойди и объясни Хоуп кое-что.

Отец?

Шок заставляет меня затаить дыхание. Я с недоверием наблюдаю, как Чен приближается к нам, его шаги размеренные и спокойные.

— Сюрприз, — говорит Саймон, явно наслаждаясь моей реакцией. — Незаконнорожденный, конечно, но все же кровь.

Чен становится слева от Саймона, и теперь я вижу сходство — похожую структуру костей, осанку.

— Неосторожность в молодости. Я не мог публично признать Саймона, учитывая мое положение и то, что я был женатым человеком, но я позаботился о том, чтобы он оказался в полезном месте. Иметь его в качестве протеже Лая Кинга было идеальным решением, пока твой отец не решил проявить совесть.

Мой разум с трудом обрабатывает его слова. Все эти годы Чен был не просто доверенным адвокатом моей семьи; он готовил своего собственного сына к тому, чтобы тот взял под контроль Черную компанию.

— Вся эта честь и традиции мешали нам получать реальную прибыль, — продолжает Саймон, его голос звучит деловито. — Кинг отказался расширять деятельность в сфере распространения фентанила и торговли людьми. Отрасли, которые принесли бы нам миллиарды.

Мое сердце колотится в ушах. Чен использовал Саймона, чтобы контролировать Черную компанию изнутри, и когда этот контроль оказался под угрозой, они устранили моего отца.

Саймон переносит вес тела, прижимая меня к себе. Мои связанные руки зажаты между нами, больно прижимаясь к животу, а его одеколон наполняет мои ноздри, вызывая рвотные позывы.

— Думаю, теперь ты понимаешь. Твой отец был любим. Сторонники Черной компании все еще верят в наследие Кинга. Вот почему ты нам так нужна, Хоуп. Твое наследство, твоя красота и твоя фамилия помогут нам обеспечить бесперебойную работу наших новых предприятий.

Вся полнота их плана обрушилась на меня, как волна. Они хотят не только мои деньги; они хотят использовать мою фамилию, мое лицо и мою репутацию, чтобы узаконить преступную империю, построенную на самых ужасных страданиях людей.

Я не могу этого допустить.

Чен нетерпеливо смотрит на часы.

— Нам нужно двигаться. Хватит разговоров.

Улыбка Саймона полна высокомерия и жестокости.

— После того, как мы отправили в тот клуб всю нашу огневую мощь, они ни за что не остались в живых, не говоря уже о том, чтобы преследовать нас. И я ждал этой беседы годами.

— Как только этот самолет взлетит, тебе придется иметь дело с Синдикатом. Павел будет искать нас до конца света. Тебе следует бояться моего мужа, а не тех, кому ты должен деньги. — Мой голос полон абсолютной уверенности, потому что, если Павел жив, а я надеюсь и молюсь, чтобы он был жив, ничто не помешает ему преследовать нас.

При слове «муж» выражение лица Саймона мрачнеет.

— О, как мило. «Мой муж». — Он хватает меня за волосы и больно оттягивает голову назад. — В каком мире, по-твоему, твой брак был настоящим? Павел заставил священника поженить вас под дулом пистолета в чужой стране. Это не официально, а значит, ты все еще помолвлена со мной. Ты станешь моей женой, отдашь свое наследство и будешь улыбаться, когда будешь это делать. Я буду выглядеть героем, человеком, который спас тебя от русских. А если ты создашь какие-либо проблемы, твой сын поплатится за это.

Угроза Кину лишает меня всякой силы сопротивляться. Я ошеломленно киваю, ненавидя себя за капитуляцию, но понимая, что у меня нет выбора.

— Хорошо. Теперь двинемся, — приказывает Чен сзади нас.

Саймон запутывает пальцы в моих волосах. Его губы с силой прижимаются к моим в поцелуе, который на вкус как жестокость и насилие.

— Не могу дождаться нашей брачной ночи, жена, — шепчет он мне на губы, прежде чем толкнуть меня в заднюю часть самолета.

Я спотыкаюсь, направляясь к сиденью Кина, ноги едва держат меня. Он все еще спит, его маленькая грудь мирно поднимается и опускается. Я протягиваю дрожащие руки, чтобы осторожно разбудить его.

— Мама! — Лицо Кина просветлело, когда он увидел меня, но его выражение быстро померкло, когда он заметил мои связанные руки и синяк на щеке. — Мама ранена.

Страх, затуманивший его невинное лицо, сломал что-то внутри меня.

— Все будет хорошо, малыш, — шепчу я, целуя его в лоб. — Обещаю. Я здесь, и я защищу тебя.

И я сделаю это. Всеми силами.

Кин прижимается ко мне, и я борюсь с волной эмоций, которая грозит задушить меня. Я хотела бы заверить его, что Павел приедет за нами, что он найдет нас, прежде чем Саймон сможет увезти нас. Но я не могу дать такого обещания.

— Взлетно-посадочная полоса свободна. Готовьтесь к немедленному вылету, — объявляет пилот по громкой связи.

Двигатели запускаются, и я чувствую, как самолет начинает рулить к взлетной полосе. Жизнь, которую мы с Павлом могли бы прожить вместе, растворяется, как туман. Будущее, которое еще несколько часов назад казалось таким реальным, счастье, которое наконец-то было в пределах досягаемости, — все это исчезло в мгновение ока.

Как раз когда отчаяние грозит поглотить меня полностью, мир снаружи погружается в абсолютную темноту.

Павел

Ледяная сосредоточенность заменяет все остальные эмоции, когда аэродром появляется из темноты. Это простая взлетно-посадочная полоса, окруженная базовой инфраструктурой и забором из сетки-рабицы.

Самолет ждет на взлетной полосе, двигатели запускаются, и все, о чем я могу думать, — это два человека внутри, которые для меня важнее всего — моя семья. Возможность потерять их пронзает меня, как нож.

— Выключите фары, — приказываю я водителю, нажимая на кнопку связи, чтобы передать ту же команду автомобилю Нико и Вадима.

Мы приближаемся к взлетно-посадочной полосе под покровом темноты, наши внедорожники движутся в плотной колонне к ограде.

Я в последний раз проверяю свое снаряжение: Глок в плечевой кобуре, запасной пистолет на лодыжке, боевой нож на поясе.

— Реактивные двигатели разогреты. Ожидаемое время взлета — три минуты, — подтверждает Ева через наушник, ее дрон передает нам информацию в режиме реального времени.

Черт возьми. Три минуты. Это все время, которое у меня есть, чтобы спасти двух самых важных людей в моей жизни.

Мысль о том, что я больше никогда не проснусь под смех Кина, не буду готовить блины, пока он сидит на столешнице и крадет ягоды, и не буду держать Хоуп на руках, пока она спит, невыносима. Все те идеальные утра, которые мы провели вместе — я учил его плавать, а Хоуп смотрела с края бассейна, ее улыбка была ярче солнечного света... Я не позволю этому будущему ускользнуть. Я не буду жить в мире без них.

— Динара, какова ситуация с энергосетью? — спрашиваю я.

— Я почти готова, но мне нужно пройти их протоколы защиты, — отвечает она, в ее голосе слышится напряжение. — Дай мне еще минуту. Я работаю так быстро, как могу.

Я медленно выдыхаю, заставляя себя сохранять спокойствие, пока каждая секунда тянется вечностью.

— Вот, посмотри. — Роман протягивает мне бинокль ночного видения, и я изучаю через него аэродром. Самолет находится примерно в двухстах метрах от нас.

— Перед взлетом им придется проехать мимо этого ангара. Это наш шанс.

— Какой план? — спрашивает Роман, проверяя свое оружие.

— Мы не дадим самолету взлететь, чего бы это ни стоило.

— Вадим и Нико, — говорю я по рации, когда наши внедорожники разъезжаются, чтобы приблизиться к разным участкам забора. — Займите позиции, откуда хорошо просматривается кабина. Как только погаснут огни и самолет остановится, устраните пилотов.

— Понятно, — отвечает Вадим ровным голосом.

Это не какой-то крупный аэропорт со сложной системой безопасности. Это частная взлетно-посадочная полоса, используемая ночными операторами. Идеально подходит для того, что мы собираемся сделать.

Припарковавшись за группой топливозаправщиков, мы выходим из машины и приседаем. Двое наших людей перерезают ограждение болторезом, металл разъединяется с мягким щелчком, едва нарушая ночную тишину. Я проскальзываю первым, затем машу Роману и Максиму, чтобы они шли за мной. Мы быстро и низко пересекаем открытую взлетно-посадочную полосу, используя тени, пока не доходим до грузовика технического обслуживания, расположенного примерно в пятидесяти метрах от заднего выхода самолета — достаточно близко, чтобы действовать быстро, когда придет время, и достаточно далеко, чтобы не быть замеченными.

Роман проскальзывает к ангару, создавая отвлекающий маневр, который нам понадобится. Теперь остались только Максим и я, сосредоточенные на настоящей работе: вытащить мою семью живой.

Пот стекает по моей спине, а во рту пересыхает, когда самолет начинает рулить к взлетной полосе, и с каждой секундой двигатели ревут все громче. Боже, это нужно сделать сейчас.

— Динара, есть новости? — спрашиваю я, сердце колотится в груди.

— Я внутри, — сообщает она. — Готова отключить систему.

Я делаю вдох и собираюсь с силами. Нет гарантии, что пилоты отменят взлет только из-за отключения электроэнергии, но я должен рискнуть. Если самолет долетит до Гонконга, найти их будет практически невозможно.

Я снова поднимаю бинокль, сканируя самолет в поисках угроз, но тонированные окна не позволяют увидеть, что происходит внутри.

Голос Евы звучит с новой срочностью.

— Они движутся к взлетной полосе.

Через бинокль я наблюдаю, как самолет набирает скорость. Через девяносто секунд он взлетит. Сейчас или никогда.

— Отключи питание, — приказываю я.

Вся взлетная полоса погружается в темноту. Гаснет освещение взлетной полосы, ангар погружается в темноту, и исчезает все, кроме внутреннего освещения самолета. Я сразу же надеваю очки ночного видения, и мир вокруг меня становится зеленоватым и четким. Самолет продолжает катиться, и это кажется вечностью.

Затем он медленно начинает замедляться, прерывая взлет. Мои плечи опускаются на сантиметр.

Как только самолет останавливается, я даю сигнал Вадиму.

— Убей их.

Два выстрела из винтовки раздаются по асфальту с восточной стороны, где находятся Вадим и Нико. Даже с такого расстояния я вижу, как разбивается окно кабины, а два тела в креслах пилотов падают вперед.

— Этот самолет никуда не улетит, — голос Вадима пропитан удовлетворением.

Узел в моем желудке ослабевает, но самое сложное только начинается: безопасно вытащить Хоуп и Кина. Саймон и Чен знают, что они в ловушке, а люди в ловушке совершают безрассудные поступки — особенно когда у них есть заложники.

Мое внимание привлекает короткая вспышка света из задней части самолета: шторка окна открывается на две секунды, а затем резко закрывается.

— Ты это видел? — шепчет Максим.

Я киваю, и, несмотря на обстоятельства, мою грудь наполняет тепло. Хоуп только что показала нам, где она и Кин сидят. Даже в ужасе она думает как выживший и отказывается сдаваться.

— Шесть охранников вышли из самолета, — сообщает Ева. — Они сосредоточились в передней части самолета.

Именно то, на что я надеялся. Они ожидают фронтального нападения.

— Роман, займи охранников с западной стороны. Отвлеки их огонь и внимание от задней части самолета.

Перестрелка разгорается в запланированном хаосе. Команда Романа открывает огонь, вспышки из дул орудий мелькают в темноте, рикошеты искрятся на асфальте. Звук оглушительный, но эффективный. Охранники вокруг самолета немедленно открывают ответный огонь, сосредоточив свое внимание на непосредственной угрозе.

Я еще раз проверяю свое оружие, затем киваю Максиму подбородком.

Мы бежим по открытой взлетной полосе к задней части самолета, используя темноту и атаку Романа, чтобы скрыть наши движения. Мои ботинки стучат по бетону, когда мы сокращаем расстояние, и впервые с начала этого кошмара я чувствую проблеск надежды.

Задний выход самолета находится примерно в трех метрах от земли, к нему ведет выдвижная лестница, которая в данный момент сложена. Максим достает крюк и веревку, прикрепляет их к дверной ручке, а затем поднимает небольшой взрывной заряд, ожидая моего разрешения.

Я киваю, зная, что этого будет недостаточно, чтобы причинить вред кому-либо внутри, но достаточно, чтобы взорвать дверь.

— Давай.

Заряд взрывается с глухим стуком, ломая запорный механизм. Герметичный уплотнитель деформируется настолько, что дверь отрывается. Я открываю ее с помощью веревки, а Максим занимает позицию внизу, чтобы охранять наш путь отхода.

Салон светится красным светом аварийной подсветки, бросая зловещие тени по салону. Я слышу крики спереди, охранники координируют свои действия в ответ на хаос снаружи.

Я осторожно продвигаюсь по узкому проходу. Первый охранник, которого я встречаю, стоит ко мне спиной, направляя оружие в сторону кабины пилотов. Я убиваю его ножом в шею, прежде чем он успевает издать звук, и бесшумно опускаю тело на пол.

В основном салоне еще два охранника. Я двигаюсь тихо, и мое оружие с глушителем убивает их, прежде чем они успевают среагировать. Моя первая цель падает от двух быстрых выстрелов в грудь. Вторая падает так же тихо.

И тут я вижу ее.

Хоуп стоит у дальней стены салона, защищая Кина, прижавшегося к ней, ее руки связаны. Мальчик выглядит маленьким и испуганным, но невредимым, его темные волосы взъерошены, глаза усталые, но живые.

Лицо Хоуп преображается, когда она видит меня, и я с трудом сдерживаю желание окликнуть ее, сказать, что этот кошмар почти закончился.

Потому что прямо за ней стоит Саймон, обхватив одной рукой ее горло, а другой — что-то, что я не вижу. Я не вижу пистолета, но знаю, что он там, прижат к ее позвоночнику. Угрожая разрушить мой мир.

Вид испуганного лица Кина, Хоуп, зажатой в руках Саймона, вызывает во мне первобытное и убийственное желание.

— Привет, Павел, — тихо говорит Саймон, его голос легко перекрывает отдаленный звук выстрелов. — Тебе действительно не следовало в это вмешиваться.

Хоуп

Взгляд Павла встречается с моим через салон самолета, и на мгновение весь мир сужается до него одного.

Облегчение заставляет меня почувствовать головокружение. Он жив. После того, как я услышала эту жестокую перестрелку, увидеть его целым и невредимым кажется чудом. Слезы наворачиваются на глаза, когда сжимавший мой желудок комок страха наконец расслабляется.

Его серые глаза застывают на моих, и я слегка киваю ему, давая понять, что мы в порядке, по крайней мере, пока. Увидев Кина, прижавшегося головой к моему животу, Павел замирает.

Ярость излучает каждая черта его лица при виде маленького мальчика, которого он так защищает, ребенка, которого он полюбил, съежившегося от страха.

— Привет, Павел, — рычит Саймон, сильнее сжимая мою шею рукой. — Тебе действительно не стоило в это вмешиваться.

— Жаль. Я здесь, и я никуда не уйду. — Павел медленно делает шаг вперед, не отрывая от меня взгляда, и кладет пистолет на пол. Он поднимает руки в знак сдачи. — Отпусти Хоуп и Кина, а вместо них возьми меня.

— Ты мне не нужен, но раз ты так легко сдался... — Дыхание Саймона обжигает мое ухо. — Кинь пистолет в мою сторону.

— Не делай этого, — вырывается у меня, зная, что Саймон никогда не сдержит свое слово. Он скорее убьет нас всех, чем отпустит меня.

— Все в порядке, angel moy, — говорит Павел ровным голосом. — Мне не нужно оружие, чтобы справиться с этим куском дерьма.

Чен выходит из тени за Павлом, и прежде чем я успеваю крикнуть предупреждение, он прижимает пистолет к затылку Павла.

— Мы знаем, что у тебя есть еще оружие. — Без предупреждения Чен сильно ударяет пистолетом по виску Павла. Кровь сразу же течет по его лицу, но Павел едва моргнет, не отрывая взгляда от меня и Кина. — Брось все, что у тебя перед глазами. Сейчас же.

Павел с трудом глотает, как будто проглатывает яд, но подчиняется, запускает руку в пиджак и достает еще один пистолет. Он наклоняется, чтобы вытащить нож из сапога. Оружие с грохотом падает на пол перед ним.

Чен тщательно обыскивает его, затем кивает Саймону.

— Он чист, сынок.

— Вижу, ты познакомился с моим отцом, Чен Вэй, — в голосе Саймона слышится мрачное удовлетворение.

В выражении Павла мелькает понимание, когда он соединяет все точки.

— Интересно. Я не знал, что быть вероломной змеей — это семейная черта.

— Вероломство? Я предпочитаю называть это стратегическим мышлением. — Улыбка Чена исчезает, сменяясь холодной угрозой. — Именно поэтому у нас есть Хоуп и Кин, а к твоей голове приставлен пистолет.

Павел выпрямляется, несмотря на оружие, направленное на его череп.

— Я знаю, что ты должен деньги Дюре. Я дам тебе наличные — могу перевести их прямо здесь — сколько захочешь. И ты можешь оставить меня в качестве залога, но отпусти их.

Саймон смеется, и этот звук вибрирует у меня за спиной, вызывая мурашки по коже.

— Как благородно с твоей стороны, но твои деньги меня не интересуют. Хоуп приносит с собой собственное состояние и фамилию Кинг. Ты бесполезен.

Рука Саймона сжимает мою шею, как стальная лента, перекрывая мне дыхание. Твердый металл его пистолета впивается глубже в мой позвоночник. Мое внимание сосредоточено на маленьком теле Кина, дрожащем у меня на груди, его слезы пропитывают переднюю часть моего платья. Я обхватываю его плечи своими связанными руками, пытаясь защитить его от этого ада.

Я знаю, что наше время истекает. Сражение снаружи затихает, но скоро одна из сторон одержит победу. Я должна положить этому конец сейчас, и есть только один способ спасти мужчину, которого я люблю, и моего ребенка. Эта мысль пугает меня, но я знаю, что должна сделать.

— Я пойду с тобой добровольно, — говорю я Саймону, сдавленным голосом. — Я не буду сопротивляться. Я не буду пытаться сбежать. Ты можешь забрать мои деньги, я буду сотрудничать, но оставь Кина здесь с Павлом.

Павел выглядит как запертое в клетке животное, готовое разорвать решетку, даже когда Чен сильнее прижимает пистолет к его черепу.

— Ни за что. Ты никуда не пойдешь с этим куском дерьма.

— Пожалуйста. — Я смотрю в глаза мужу, затем многозначительно смотрю на Кина, надеясь, что он поймет, что я пытаюсь ему сказать: спаси нашего сына. Это единственное, что имеет значение.

Павел долго и мучительно смотрит на меня. Я вижу, как в его глазах бушует война, каждый его инстинкт кричит ему, чтобы он сражался, защищал, уничтожал любого, кто угрожает его семье. Но он также знает, что один неверный шаг означает смерть для всех нас.

Саймон еще не согласился, но я знаю, что он согласится; в конце концов, это то, чего он хочет.

Тишина тянется, как натянутая струна, и нарушается только отдаленным звуком выстрелов снаружи и тихим хныканьем Кина.

Наконец, плечи Павла почти незаметно опускаются. Он знает, что я права. Он знает, что это единственный выход.

Саймон отступает, но продолжает прижимать меня к себе, а дуло его пистолета постоянно напоминает о том, как быстро все это может закончиться.

— Попробуй сделать что-нибудь героическое, и Хоуп заплатит за это. Мне нужна она живая, конечно, но до этого еще есть время, чтобы немного развлечься. И будь осторожен; у меня есть еще люди, расположенные по всему аэродрому.

Я закрываю глаза и готовлюсь к самому тяжелому моменту в моей жизни. Из моего горла вырывается рыдание, но я стараюсь оставаться сильной, пока Павел медленно опускается на колени, раскрывая объятия, несмотря на то, что Чен направляет на него пистолет.

Павел

Я стою в дверях самолета. Мои руки и лицо покрыты кровью, но это не моя кровь. Это кровь ублюдков, которые думали, что могут украсть мою семью. Позади меня, на взлетной полосе, лежит искалеченное тело Чена в луже алой крови.

— Ты думал, что меня так легко убить? — спрашиваю я Саймона мрачным голосом, полным обещания мучений. Не дожидаясь его ответа, я пускаю пулю в его плечо и смотрю, как его оружие бесполезно падает на пол.

Саймон кричит, сжимая плечо, а красная кровь хлещет между его пальцами, окрашивая его дорогую рубашку.

— Павел, — ее голос дрожит, в нем слышится недоверие. Она поднимается, опираясь на сиденье, глаза широко раскрыты и закатываются кровью. — Я услышала выстрелы... Я думала...

— Ни за что. — Я не отрываю взгляда от Саймона. — Кин в безопасности с Максимом. А теперь оставайся на месте, angel moy, и позволь мне прикончить этот отвратительный кусок дерьма.

Она обмякает от облегчения, откидывая голову назад и закрывая глаза.

— Подкрепление! Где, блядь, мое подкрепление? — кричит он в рацию, вызывая помощь, которая не придет.

— Забавно, что ты думаешь, что кто-то еще может тебя спасти, — замечаю я, медленно приближаясь к нему.

Он поворачивается ко мне, его лицо искажено болью и яростью.

— Ты думаешь, что победил? У меня есть люди на месте...

Мой кулак попадает ему в челюсть, прерывая его.

— Единственное, что у тебя осталось, — это несколько секунд, чтобы дышать. Мои люди устранили всех. Когда ты вызвал своих по радио... это были мы.

Саймон бросается на меня, и мы сталкиваемся в узком проходе. Он тяжело ранен, но это его не останавливает. Когда он дико машет руками, я отклоняю удар, вонзая колено ему в ребра. Кости хрустят от удара, и он сгибается пополам, задыхаясь.

— Это за то, что ты сделал с моей женой, — рычу я, швыряя его об стену кабины. Мой следующий удар пришелся прямо в солнечное сплетение, и он снова сгибается пополам. — Это за угрозу жизни моего сына. Ты слышал, кусок дерьма? Моего сына.

Это открытие все еще потрясает меня. Этот милый, блестящий мальчик принадлежит мне. Это знание делает мою любовь к нему еще сильнее, если это вообще возможно.

Я бью кулаком по лицу Саймона — один жестокий удар, высвобождающий лишь малую толику моей ярости.

Из его носа брызжет красная струя, и Саймон пытается сопротивляться, но его раненая рука делает его неуклюжим. Я мог бы покончить с ним прямо сейчас, но он заслуживает страданий.

— Хоуп, отвернись, — кричу я через плечо. — Это будет некрасиво.

Я оглядываюсь, ожидая увидеть закрытые глаза, но она смотрит на каждый удар со стоическим упорством.

Я действую методично, каждый удар рассчитан так, чтобы причинить максимальную боль, но не убить его слишком быстро. Саймону удается нанести мне сильный удар в ребра. Он тренирован, это надо признать, но боль делает его неаккуратным.

— Хочешь знать, как умер твой отец? — рычу я. — Я выстрелил ему в обе ноги и заставил ползти по собственной крови, пока он не упал, и жизнь не покинула его.

— Иди на хер, — задыхается Саймон, шатаясь назад.

Я смеюсь, вонзая кулак ему в почки.

— Одно дело, когда ты пошел против Синдиката, но в тот момент, когда ты угрожал моей семье, ты подписал себе смертный приговор. Твои грехи заслужили тебе место в аду.

Саймон собирается с силами для последней атаки, бросая на меня все, что у него осталось. Он в панике, загнан в угол, борется за свою жизнь, но паника делает его безрассудным. Я уклоняюсь от его атаки и бью его локтем по позвоночнику, и он падает на колени.

В салоне наступает тишина, за исключением тяжелого дыхания Саймона. Я хватаю его за горло и тащу его сломанное тело через проход к Хоуп.

— Аngel moy, — говорю я, вытаскивая нож, чтобы перерезать ее связывающие ремни. — Хочешь покончить с ним? Его смерть будет твоей, если ты этого хочешь.

Хоуп смотрит на Саймона, сломанного и истекающего кровью у ее ног, и медленно качает головой.

— Он не стоит того, чтобы я запачкала руки.

Саймон открывает глаза и выплевывает кровь.

— Вижу, ты все еще шлюха русского. Твой отец бы постыдился.

— Не смей упоминать моего отца, — резко отвечает она, и из ее слов капает яд. — Я лучше буду шлюхой Павла, чем твоей женой. — С этими словами она бросает взгляд на меня. — Вообще-то, я передумала. Позволь мне добить его.

Я отступаю назад и протягиваю ей свой нож. Это убийство принадлежит ей.

— Целься в горло, — приказываю я.

— Это за моего отца, ты, гребаный паразит. — Она одним быстрым движением проводит лезвием по его горлу.

Глаза Саймона расширяются, прежде чем жизнь полностью угасает в них.

Я перешагиваю через его тело и притягиваю Хоуп к себе, чувствуя, как ее сердце бьется у меня на груди. Впервые с начала этого кошмара я, наконец, могу дышать.

— Я думала, ты погиб, — шепчет она. — Когда я услышала выстрелы, когда я поверила, что он убил тебя и Кина, это был худший момент в моей жизни.

Мысль о том, что она даже на мгновение поверила, что что-то может разлучить нас, вызывает во мне чувство собственничества. Я обхватываю ее лицо своими окровавленными руками.

— Никогда, — говорю я резко. — У него не было ни единого шанса против меня. Но я должен был увезти нашего сына в безопасное место, прежде чем заставить Саймона заплатить. Прости, что так напугал тебя.

Она кивает.

— Пока вы оба живы и дышите, ничего больше не имеет значения. Все остальные в порядке? Комплекс...

— Все в порядке. Этого прорыва не должно было произойти, но это хороший урок. Мне важно только то, что ты в безопасности.

Ее губы сжимаются в тонкую линию, пока она изучает мое лицо.

— Прости, что не рассказала тебе о Кине раньше. Я собиралась. Я не хотела, чтобы ты узнал об этом так.

Я улыбаюсь, вытирая слезы с ее щек.

— Я подозревал об этом с самого начала, но Динара нашла свидетельство о рождении Кина, и Лукас Виклунд не был указан в качестве отца. Там был Дэниел Росс.

Хоуп несколько раз моргнула, прежде чем улыбнулась мне грустной улыбкой.

— Дэниел был моим школьным другом, одним из немногих, кто знал о моей семье. Я назвала его так, чтобы, если со мной что-нибудь случится, Саймон не получил опекунство. Дэниел был бы очень сбит с толку, если бы ему позвонили, но я надеюсь, что он бы все понял.

— Рад, что я не убил его в таком случае.

— Что?

— Шучу... вроде как. — Мое горло сжимается, тяжесть моей неудачи давит на меня. — Я не должен был позволять тебе идти на эту встречу. Я думал, что могу контролировать все переменные, но я чертовски ошибался. Это была катастрофа. Худшее чувство в мире — знать, что ты в опасности, и не иметь возможности тебе помочь.

— Перестань. — Она кладет руку мне на плечо. — Этот кошмар закончился. Худшие восемь часов в моей жизни, и это о многом говорит, но это позади, и я хочу двигаться дальше. Я люблю тебя, Павел, чертовски сильно.

Мне плевать, что труп Саймона истекает кровью на полу между нами; ничто не может помешать мне насладиться этим идеальным моментом.

Мои руки дрожат, когда я обнимаю ее лицо.

— Ты не просто моя жена. Ты моя душа. Ты и Кин — мой свет в темноте. Я бы прошел через сам ад, чтобы вернуть тебя. Ничто в этом мире не сможет удержать меня от вас.

Когда я целую ее, с отчаянной жаждой человека, который почти потерял смысл жизни, и она целует меня с таким же жаром.

— Теперь мы пойдем домой к нашему мальчику, — говорю я, и мой голос дрожит от эмоций. — Он пережил многое. Ему понадобимся мы оба, ему нужно будет убедиться, что мы в безопасности.

— С ним все будет хорошо, потому что у него есть мы.

Ее слова успокаивают часть моей души, о которой я не подозревал, что она была разбита. Но с ней я снова чувствую себя цельным. Готовым жить, а не просто выживать.

6 месяцев спустя

Хоуп

Я аккуратно кладу последнего динозавра из помадки на торт Кина — высокое шоколадное творение, на которое у меня ушло почти все утро. Рядом Кира раскладывает свежие фрукты вокруг тарелки с мини-сэндвичами, а София наполняет разноцветные миски крекерами в форме золотых рыбок и кренделями.

На кухне царит приятная суматоха, которая возникает, когда четыре не очень-то домашние богини пытаются скоординировать последние детали дня рождения пятилетнего ребенка.

— Я до сих пор не могу поверить, что ты испекла весь этот торт с нуля, — говорит Лиза, сидя на барном стуле, положив руку на свой растущий живот и наблюдая за нашими усилиями. — Он выглядит как из профессиональной пекарни.

— Уроки на YouTube — это прекрасная вещь, — отвечаю я, отступая назад, чтобы полюбоваться своим творением. — К тому же у меня была сильная мотивация. Это первый настоящий день рождения Кина с друзьями и семьей.

София поднимает глаза от приготовления закусок.

— Первый настоящий праздник?

— Да. На других праздниках были только я и няня Кина. Я хочу, чтобы этот был особенным.

— Ну, миссия выполнена, — говорит Кира, делая глоток вина и указывая на задний двор. — Посмотри на него. Я не думаю, что когда-либо видела более счастливого ребенка.

Я следую за ее взглядом через массивные стеклянные двери, ведущие во двор, где Кин находится в центре того, что похоже на сложную игру в супергероев с Алексеем, Дэмиеном и даже маленькой Анной, которая решительно шагает за ними. Его шляпа с динозавром на день рождения криво сидит на его темных волосах, а на коленях уже видны пятна от травы, но его лицо сияет чистой радостью.

Моя грудь наполнена до предела, что, кажется, вот-вот лопнет. Видеть Кина таким — это как удар в живот в лучшем смысле этого слова. Он и Алексей неразлучны, и в следующем месяце они вместе пойдут в детский сад в соседней частной школе. Я уверена, что Павел наговорил директору столько, что тот испугался до полусмерти.

Тем не менее, Кин так взволнован, что планирует их первый день вплоть до того, что они будут носить и есть на обед.

Через мгновение Кин отрывается от группы и бежит прямо к Павлу, который вместе с Романом и Максимом занимается барбекю. Мой муж без труда ловит его и поднимает в воздух, а Кин обнимает отца за шею своими маленькими ручками. От этого зрелища у меня сжимается грудь от эмоций.

— Они так мило смотрятся вместе, — вздыхает София. — Мне уже хочется завести ребенка, только чтобы увидеть Нико в роли отца.

— О, — я поднимаю бровь, делая последние штрихи на столе с десертами. — Это значит, что ты готова к деторождению?

Она хихикает.

— Может быть, когда моя следующая танцевальная школа начнет работать.

Лиза передает мне свечи для торта.

— Как Кин приспосабливается ко... всему?

Все, о чем она говорит, охватывает так много: от того, что он узнал, что Павел — его отец, до того, как он пережил кошмар с Саймоном и освоился в этой жизни и в нашем вечном доме. Прошло шесть месяцев с той ужасной ночи в самолете, и я сама до сих пор не могу это осознать.

— Лучше, чем я осмеливалась надеяться, — честно говорю я. — Когда мы сказали ему, что Павел — его биологический отец, он просто кивнул и сказал: «Я уже знал. У нас одинаковые серьезные лица». Затем он спросил, значит ли это, что теперь он может называть Павла «папой».

Лиза прижимает руку к сердцу.

— Это самое милое, что я когда-либо слышала.

Я улыбаюсь, вспоминая этот момент.

— Павел растаял, как снег.

София печально качает головой.

— То, что случилось с Саймоном, должно быть, было для него ужасным.

Я глубоко вздыхаю, вспоминая те мрачные недели после случившегося — кошмары, привязчивость, паника Кина, когда Павел или я на мгновение отходили от него.

— У него некоторое время были кошмары, — признаюсь я. — Но Павел нашел ему замечательного терапевта, специализирующегося на детских травмах, и мы были с ним честны. Мы объяснили, что Саймон был плохим человеком, который пытался навредить нашей семье, но теперь его нет, и он не может больше причинить нам вреда.

— Это было страшно для всех. Мысль о том, что кто-то проник в комплекс, практически вызывала у меня кошмары. — Лиза дрожит, прижимая руку к животу.

Кира обнимает подругу.

— Это больше никогда не повторится.

Позже мы узнали, что человек, похитивший Кина, имел внутреннюю помощь. Это был садовник, который проработал у нас всего несколько месяцев. Он прошел все проверки, но был завербован людьми Саймона. Скажем так, теперь он больше не будет проблемой. Теперь мы используем систему распознавания лиц и многоуровневые контрольно-пропускные пункты. Никто не может пройти или выйти незамеченным.

Кира поворачивается ко мне, на ее лице отражается раскаяние.

— Мне так жаль, Хоуп. Раньше ни один из наших сотрудников нас не предавал. Хотелось бы, чтобы нам не пришлось учиться этому уроку таким тяжелым путем, но это больше не повторится.

— Это не твоя вина, — уверяю я ее. Саймон угрожал убить семью садовника, если тот не поможет ему, потому что он был таким же злым. И, по-моему, яблоко от яблони недалеко падает, потому что Чен был не лучше.

Мы обнаружили, что люди Чена убили одного из водителей, доставлявших грузы. Затем, одетый в его форму, он погрузил оружие в ящики и прошел прямо через заднюю дверь клуба.

Братья Павла бесконечно извинялись за то, как плохо все сложилось в клубе, но я их совершенно не виню. Мы недооценили, на что готовы были пойти Чен и Саймон, чтобы получить то, что хотели.

Я качаю головой, избавляясь от плохих воспоминаний.

— Важно только то, что Кин сейчас чувствует себя намного лучше, и я благодарна вам всем за это. — Мой взгляд снова устремляется в окно, я наблюдаю, как Кин шепчет что-то на ухо Павлу, и мой муж смеется. — Друзья, стабильность, отец, который его обожает... это исцелило нас всех.

— И мы так рады, что ты часть нашей сумасшедшей семьи, — София улыбается, поднимая бокал для тоста.

— Боже, теперь я плачу, — выпаливает Лиза, вытирая глаза. — Чертовы гормоны беременности.

Кира фыркает и протягивает ей платок.

— Не вини гормоны, ты всегда была как протекающий кран. — Ее глаза смягчаются, когда она смотрит на меня. — Серьезно, Хоуп, я так чертовски рада за тебя и Павла... вы двое просто созданы друг для друга.

Когда Кира начинает плакать, Лиза мягко толкает ее локтем в бок.

— Видишь? Я не единственная.

Снаружи Кин замечает нас через стекло и практически вибрирует от возбуждения, дергая Павла за рубашку и указывая на кухню. Павел ловит мой взгляд и улыбается, той медленной улыбкой, которая до сих пор заставляет мое сердце биться чаще.

— Думаю, нас заметили, — смеется София, балансируя миски с закусками. — Я отнесу их на улицу.

— Пора отвечать за содеянное, — соглашается Кира, поднимая фруктовую тарелку и следуя за Софией к стеклянным дверям.

Я зажигаю пять свечей, наблюдая, как маленькое пламя зажигается. Пять лет прекрасного существования Кина, и каким-то образом мы оказались здесь, окруженные любовью, празднуя в месте, которое кажется домом. Где чувствуешь себя в безопасности.

— Ты в порядке? — спрашивает Лиза, собирая тарелки и чашки.

— Лучше, чем в порядке. — Я именно там, где должна быть.

После короткой поездки в Гонконг в прошлом месяце мне, наконец, выдали мое наследство. Я вложила каждый цент в траст для Кина. Нам не нужны деньги, и после всего, что произошло, они кажутся мне запятнанными.

Я также, наконец, начала исследовать тему книги о бунтарках в истории, о которой я всегда мечтала. Само написание книги меня пугает, поэтому Павел поощряет меня пройти несколько онлайн-курсов. Он говорит, что у меня теперь есть все время в мире, чтобы стать писательницей, которой я хочу быть, и я думаю, он прав.

Теперь, когда моя жизнь, наконец, устоялась, я могу действительно планировать будущее, а не просто выживать день за днем.

Когда мы входим в задний двор, где уже слышны возбужденные голоса, требующие праздничный торт, и Павел идет нам навстречу с нашим сыном на плечах, я с абсолютной уверенностью понимаю, что это будет самый счастливый день рождения для всех.

Жизнь, о которой я никогда не смела мечтать, наконец-то стала прекрасной реальностью.

Павел

Лицо Кина покраснело от волнения, на подбородке размазана шоколадная глазурь, его динозавровая праздничная шапочка сдвинута набок, но его глаза сияют от счастья.

— Ты загадал желание, дружок? — спрашиваю я, опускаясь на сиденье рядом с ним.

Кин смотрит на меня с улыбкой и качает головой.

— Нет? Почему?

Он пожимает плечами.

— Все мои желания сбылись.

Эти слова ударили меня как кулак в грудь. Этот ребенок понимает то, на что мне понадобилось сорок три года, чтобы понять: семья — это не только кровные узы. Это люди, которые появляются в твоей жизни, остаются в ней и решают любить тебя, даже когда это сложно.

— Но я бы хотел динозавра в качестве домашнего животного, — добавляет он.

Я расхохотался.

— А что, если я пойду тебе навстречу? Как насчет ящерицы?

Он наклоняет голову, обдумывая предложение.

— Наверное, да.

Хоуп подходит сзади, обнимая Кина и меня.

— О чем вы шепчетесь? Так будет и дальше, я всегда буду оставаться в стороне от ваших секретных разговоров?

— Привыкай, — кричит Кира с другого конца стола, вытирая шоколад с лица Анны. — Мальчики замышляют что-то со своим отцом с тех пор, как научились ходить. Слава Богу, что у меня есть эта девочка в моей команде.

— Мама не в стороне, — протестует Кин. — Она тоже участвует во всем.

Хоуп подмигивает мне, и в ее выражении лица есть что-то, что говорит мне, что она точно знает, о чем я думаю. Она всегда знает. Как будто она может заглянуть прямо в мою душу, мимо всех стен, которые я построил, к человеку внутри, который просто хочет любить и быть любимым в ответ.

— Ну что ж, именинник, — грубый голос Ярика прерывает мои мысли, когда он подходит к столу с завернутой посылкой. — Время открывать подарки. И я буду первым.

Динара закатывает глаза за спиной отца, ее фиолетовые волосы отражают солнечный свет.

— Назойливый старик, — ворчит она.

Я с удовольствием наблюдаю, как Ярик с необычной торжественностью и осторожностью кладет пакет перед Кином. Он всю неделю нервничал по поводу этого подарка, три раза спрашивая меня, считаю ли я его уместным.

— Что это? — спрашивает Кин, с пятилетним энтузиазмом разрывая оберточную бумагу.

Внутри две вещи: маленькая пара боксерских перчаток, идеально подходящих для маленьких рук, и пакет семян помидоров.

— Перчатки для того, чтобы твой папа и я могли научить тебя нескольким движениям. Твоя мама одобрила, — объясняет Ярик, его морщинистое лицо смягчается от нежности. — А семена для того, чтобы мы могли вместе посадить огород. Мужчина должен уметь выращивать растения и защищать то, что важно.

Кин сразу же всунул свои маленькие кулачки в перчатки и начал бить по воздуху, сопровождая это драматическими звуковыми эффектами.

— Спасибо, дядя Ярик!

— Моя очередь! — весело говорит Динара, садясь на стул рядом с ним. Она кладет перед Кином завернутую коробку, и он набрасывается на нее с той же дикой энергией, разбрасывая бумагу во все стороны. Внутри находится детский образовательный планшет.

Глаза Кина расширяются.

— Я тоже научусь работать на компьютере.

Динара улыбается.

— Начни с азов, и, может быть, к десяти годам ты будешь помогать мне взламывать правительственные базы данных.

— Динара, — предупреждаю я, бросая ей скомканную бумажную салфетку.

— Шучу! В основном.

У меня перехватывает горло, когда наша избранная семья осыпает моего сына любовью и подарками.

Когда наступает моя очередь, я вручаю Кину деревянную коробку, наполненную профессиональными красками и кистями.

— Я подумал, что мы могли бы рисовать вместе, — говорю я. — Я никогда не брал уроки, но с удовольствием пойду на них с тобой.

Раньше я рисовал своих демонов — свою вину, свою скорбь по Камилле. Мрачные, извращенные полотна, которые помогали мне справиться с чувствами, с которыми я не мог справиться никаким другим способом. Но с Кином я хочу рисовать что-то другое. Свет вместо тьмы. Надежду вместо отчаяния.

Я часто думаю о Камилле, о том, как сильно я хотел бы, чтобы она познакомилась с Кином, увидела семью, частью которой она является. В течение многих лет мысли о сестре были для меня лишь болью, которая выливалась в моем творчестве. Но с тех пор, как Хоуп и Кин появились в моей жизни, я могу вспоминать о ней по-другому. Делиться историями о том, какой она была. Показывать Кину фотографии тети, которая бы его обожала. Это исцеляет меня так, как я и не ожидал.

И теперь я хочу, чтобы живопись приобрела для меня другое значение.

— Спасибо, папа! — Кин обнимает меня за шею, и я вдыхаю его запах, все еще удивляясь тому, что этот идеальный маленький человечек принадлежит мне, и я могу его защищать и любить.

Кин убегает, а Хоуп усаживается рядом со мной, положив руку мне на бедро, и наблюдает, как он играет со своим новым динозавром на дистанционном управлении. Она выглядит расслабленной, счастливой, по-настоящему умиротворенной. Женщина, которая пришла ко мне разбитая и напуганная, стала уверенной в себе и сияющей, и осознание того, что я сыграл роль в этой трансформации, наполняет меня гордостью.

— Эй, — шепчу я, наклоняясь к ее уху. — Хочешь прогуляться со мной?

Мы уходим от стола, пройдя рука об руку к краю сада, где дневной свет проникает сквозь деревья. Когда мы доходим до тихого места вдали от праздничной суеты, я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней лицом.

— Хоуп, — начинаю я, а затем опускаюсь на одно колено.

Она кусает губу, глядя на меня.

— Что ты делаешь?

Я вытаскиваю из кармана маленькую бархатную коробочку — ту, которую ношу с собой уже несколько недель, ожидая подходящего момента.

— В первый раз я не дал тебе выбора. Хотя я не жалею об этом, я хочу сделать все правильно. Я хочу, чтобы ты сказала «да» потому, что ты так решила, а не потому, что должна.

Ее глаза наполняются слезами, когда я открываю шкатулку и показываю ей простое золотое кольцо с гравировкой на русском языке «навсегда моя» и рядом с ней один традиционный китайский иероглиф, означающий «всегда».

— Хоуп Кинг Федорова, ты выйдешь за меня замуж? Ты выберешь эту жизнь со мной, эту семью, которую мы построили, этот прекрасный хаос, который мы называем домом?

Несмотря на слезы, на ее лице появляется яркая улыбка.

— Знаешь, — дразнит она, голос ее дрожит от эмоций, — мне, возможно, понадобится больше убедительных доводов.

— Ты хочешь, чтобы я нарядился викингом и похитил тебя? Я могу это сделать.

Она падает на колени передо мной.

— Да, я выйду за тебя замуж. Я выйду за тебя в этой жизни и в каждой следующей. Ты же знаешь это, правда?

— Аngel moy, — шепчу я, надевая кольцо на ее палец рядом с розовым бриллиантом, который я подарил ей несколько месяцев назад. — Ты спасла меня — вы оба. Я даже не знал, что тону, пока вы не научили меня снова дышать.

Когда я целую ее, на губах ощущается вкус солнечного света и обещаний. Как жизнь, которую мы построили, и будущее, которое мы будем делить. Как любовь, которая спасла нас обоих от тьмы, из которой мы думали, что никогда не выберемся.

— Я люблю тебя, — шепчет она, прижавшись к моим губам.

— Я тоже люблю тебя. Навсегда.

Вдали смех Кина смешивается с голосами нашей семьи, и я знаю, что этот момент, эта женщина, эта жизнь — все, о чем я мог только мечтать, и больше, чем я когда-либо заслуживал.

И я никогда не отпущу это.

2 года спустя

Павел

Черное море простирается перед нами бесконечно, его темные воды отражают последние золотые лучи заходящего солнца, пока мы гуляем по частному пляжу нашего поместья в Сочи. Четырехмесячная Алиса мирно спит у меня на груди, ее крошечный кулачок сжимает мою рубашку, а Кин бежит впереди, собирая гладкие камни, которые разжигают его семилетнее воображение.

Хоуп идет рядом со мной, держа меня за руку, и ее платье развевается на теплом вечернем бризе. Мы только что закончили ужин на террасе: свежая рыба, приготовленная нашим поваром с травами из сада Ярика, вино, которое Роман привез из своей последней деловой поездки в Турцию, и бесконечная болтовня Кина о дельфинах, которых он, как клянется, видел сегодня утром из окна своей спальни.

— Папа, смотри! — кричит Кин, поднимая кусок морского стекла, отполированного волнами. — Он похож на зеленый драгоценный камень!

— Красивая находка, — отвечаю я, но мое внимание отвлекается на вес Алисы на моей груди, на то, как ее дыхание совпадает с ритмом моих шагов.

Два года назад я был человеком, который считал эмоции слабостью. Я столько лет строил стены вокруг своего сердца, что забыл, что внутри есть что-то, что стоит защищать. Я выживал, а не жил. Существовал в мире теней и насилия, убежденный, что это все, чего я заслуживаю.

Потом в мою жизнь вернулась Хоуп, как сила природы, и все изменилось.

— Ты сегодня такой тихий, — замечает она, нежно сжимая мою руку.

— Просто думаю.

— О чем?

Я задумываюсь, наблюдая, как Кин гонится за морской птицей, которая осмелилась приземлиться у кромки воды.

— О том, насколько это отличается от того, где я думал, что буду.

Она не давит, просто ждет. Она знает, когда мне нужно время, чтобы найти слова.

— До тебя, до Кина... я не жил. Я просто проживал дни, занимался делами, поддерживал работу Синдиката. Я думал, что этого достаточно. Я думал, что для такого, как я, это все, что нужно.

Признаться стало легче, чем раньше. Хоуп научила меня, что уязвимость — это не то же самое, что слабость, и что самое сильное, что может сделать мужчина, — это признать, когда его спасли.

— Я никогда не позволял себе представить это, — продолжаю я, свободно рукой нежно поглаживая спину Алисы, которая слегка шевелится во сне. — Семья. Дом, в котором царит мир, а не просто еще одна крепость. Дети, которые бегут ко мне, когда я прихожу домой.

— Ты всегда этого заслуживал, — тихо говорит она. — Тебе просто нужен был кто-то, кто показал бы тебе, как это принять.

— Нет, — качаю я головой. — Мне нужно было, чтобы ты показала мне, что я этого достоин.

Кин возвращается к нам, бегом, с карманами, набитыми сокровищами.

— Мама, папа, можно сегодня вечером разжечь костер на пляже? Дядя Ярик сказал, что научит меня жарить маршмеллоу по-русски.

Хоуп смеется.

— А как по-русски?

— С водкой! — гордо объявляет Кин, но, увидев наши выражения лиц, тут же отступает. — Может, он имел в виду водку для детей.

— Лучше бы так и было, — ворчу я, взъерошивая ему волосы. — Но да, мы можем разжечь костер.

Продолжая прогулку, я думаю о Ярике и Динаре, которые, вероятно, спорят в главном доме, какой фильм посмотреть, деля бутылку вина, оставленную Романом. Они для меня как родные — люди, которые поддерживали меня в самые мрачные годы и помогли мне стать человеком, достойным любви Хоуп.

— Солнце почти зашло, — замечает Хоуп, кивая в сторону горизонта, где оранжевый цвет переходит в темно-пурпурный.

— Кин, пора возвращаться, — зову я.

— Еще пять минут?

— Сейчас, дружок. Алисе нужно купаться, а кто-то обещал дяде Ярику помочь с костром.

Он подбегает к нам, его энергия кажется безграничной, несмотря на целый день плавания и исследований. Когда мы поворачиваемся к дому, Алиса просыпается с тихим криком, ее глаза мигают, глядя на меня в момент замешательства, прежде чем успокоиться, узнав мое лицо.

— Вот моя прекрасная девочка, — шепчу я, поправляя ее положение, чтобы она могла видеть окружающий мир.

Хоуп подходит ближе, обнимая меня за талию.

— Она уже обожает тебя.

— Она идеальна, — говорю я и полностью верю в это. — Они оба идеальны.

На обратном пути меня поражает, насколько естественным это стало. Ребенок у меня на груди, смех моего сына, тепло моей жены рядом со мной. Вещи, которые когда-то казались невозможными, теперь стали центром моего мира.

Каждый выбор, каждый вздох, каждое движение проходит через один вопрос: что лучше для моей семьи? Не для Синдиката, не для бизнеса, даже не для моих соратников. Моя семья всегда на первом месте.

Это не значит, что я стал мягче. Мужчины, которые работают на меня, по-прежнему боятся меня, когда это необходимо. Наши враги по-прежнему на собственном опыте узнают, что перечить нам имеет свои последствия. Но теперь эта острота, эта способность к насилию служит более высокой цели. Она защищает что-то ценное, а не существует просто для себя.

— Время купать детей, — объявляет Хоуп, когда мы выходим на террасу. — Кин, ты весь в песке с головы до ног.

— Папа может помочь? — спрашивает Кин, уже направляясь к душу на открытом воздухе, который мы установили именно для этой цели.

— Конечно, — говорю я, осторожно перекладывая Алису в ожидающие руки Хоуп. — Но сначала кто-то должен смыть весь этот песок.

Пока я помогаю Кину смыть песок с его волос и кожи, я мельком вижу Хоуп через стеклянные двери, устраивающуюся в удобном кресле в нашей спальне, чтобы покормить Алису. Свет лампы отражается в ее темных волосах, пока она тихо напевает колыбельную, которую ей пела ее мама.

— Папа? — Голос Кина возвращает меня в настоящее. — Почему ты улыбаешься?

— Я улыбаюсь, потому что я счастлив. Потому что ты, твоя мама и сестра делаете меня очень, очень счастливым, — говорю я. — А теперь давай переоденем тебя в пижаму, пока дядя Ярик не пришел искать своего помощника по жарке зефира.

Через час было съедено слишком много зефира, и оба ребенка были чистые и готовы ко сну. Кин заснул на полпути своей обычной просьбы «еще одну сказку», а Алиса была накормлена и довольна в своей кроватке, с маленькими кулачками, сжатыми рядом с ее спокойным лицом.

Хоуп выходит из ванной в ночной рубашке, развевающейся на вечернем ветерке, дующем из открытых дверей террасы. Ее волосы распущены по плечам, и она смотрит на меня так, что у меня сразу учащается пульс.

— Ярик и Динара устроились играть в шахматы и выпить еще бутылку вина, — говорит она, приближаясь ко мне с нарочитой грацией. — Что-то про турнир, который может продлиться до рассвета.

— Правда? — спрашиваю я, беря ее за руки, когда она останавливается передо мной.

— М-м-м. А это значит, что у нас есть весь вечер для себя. — Она подходит ближе, прижимая ладони к моей груди, и я чувствую ее тепло через тонкую ткань моей рубашки. — Я хочу показать своему мужу, как я благодарна ему за этот идеальный день. За эту идеальную жизнь, которую он мне подарил.

Она поднимает руки, чтобы обхватить мое лицо, ее большие пальцы скользят по моим скулам.

— Ты дал мне все. Безопасность, любовь, семью, дом. Ты заставил меня поверить, что я заслуживаю счастья.

— Ты заслуживаешь, angel moy, — говорю я ей честно. — Ты заслуживаешь всего.

Она поднимается на носки, чтобы поцеловать меня, медленно и глубоко, и я чувствую на ее губах вкус обещаний. Обещаний растить наших детей вместе, стареть в этом раю, который мы создали в опасном мире.

Я притягиваю ее ближе, зная, что каждый жестокий выбор, который я сделал, каждый шрам, который я ношу, стоил того, если это привело меня к ней, к ним, к этой жизни, о которой я никогда не смел и мечтать.

Хоуп

Комната погружена в мягкую темноту, освещенную лишь луной, отражающейся в Черном море. Окна от пола до потолка, занимающие всю дальнюю стену, в слабом свете действуют как зеркала, отражая наши силуэты под разными углами.

Отражение Павла никогда не перестает заставлять меня затаить дыхание. То, как он смотрит на меня, как будто я одновременно и драгоценность, и сила. Жажда в его серых глазах не померкла даже после двух лет брака.

— Ты прекрасна, — шепчет он, его голос грубый от желания, когда он поворачивается ко мне лицом.

В отражении окна я вижу, как его руки ложатся мне на талию, и как мое тело естественно изгибается к его.

— Я люблю смотреть на нас, — тихо признаюсь я, кивая на наши отражения в зеркале.

Его взгляд следует за моим к окну, и что-то горячее мелькает на его лице.

— Мы выглядим так, как будто созданы друг для друга.

— Мы и были, — шепчу я, поднимая руки, чтобы обхватить его лицо. — Каждая сломанная часть, каждый шрам, каждый момент тьмы — все это привело нас сюда.

Ночная рубашка вдруг кажется неуместной между нами, шелк настолько тонкий, что я чувствую тепло его кожи через рубашку. Когда его пальцы находят нежные завязки на моих плечах, я не останавливаю его. Я хочу этого — хочу его — с такой силой, которая порой все еще удивляет меня.

— Боже, Хоуп, — шепчет Павел, его взгляд, полный желания, скользит по моему отражению. — Ты нереальна. Ты будешь делать точно так, как я скажу, поняла? — Его зубы касаются моего уха, и я вздрагиваю.

— Пожалуйста, — шепчу я ему на шею.

Я полностью обнажена, а он все еще полностью одет. Контраст между нами в зеркале поразителен — мое миниатюрное телосложение затмевается его массивной фигурой, мои темные волосы контрастируют с его светлыми, моя обнаженная кожа — с его дорогим костюмом.

— Следи за собой, — приказывает он.

Я слушаюсь. Я вижу себя обнаженной и дрожащей, а он все еще полностью одет и полностью контролирует ситуацию. Это должно было бы заставить меня почувствовать себя беспомощной, но вместо этого я чувствую себя любимой. Защищенной.

Его рука скользит между моих ног и находит меня уже влажной от желания.

— Ты так готова для меня, — шепчет он, обводя мой клитор нежным давлением, от которого дрожат мои бедра.

Как раз когда я близка к оргазму, он отстраняется и облизывает свои пальцы.

Я стону от желания.

— Павел, пожалуйста...

— Здесь не ты главная, angel moy. Главный здесь я, — говорит он, отступая назад. — И сейчас я хочу, чтобы ты меня раздела.

Мои руки дрожат, когда я расстегиваю пуговицы, сантиметр за сантиметром обнажая покрытую шрамами и татуировками кожу. Он опасен своей красотой, своими мускулами, татуировками и едва сдерживаемой силой. Хотя он нежен с нашей семьей, я вижу под поверхностью хищника, человека, который может быть абсолютно жестоким, когда это необходимо.

Когда его рубашка падает, мои руки блуждают по его груди, прослеживая татуировки, которые рассказывают истории о насилии и выживании.

— Нравится, что видишь? — спрашивает он, развеселенный моим увлечением.

— Ты немного пугающий, — признаюсь я. — И очень сексуальный.

— И ты тоже, — добавляет он, опускаясь на колени передо мной.

Вид моего мужа, стоящего на коленях передо мной, заставляет меня затаить дыхание.

Мой муж.

Что-то фундаментальное изменилось во мне. Павел заставляет меня чувствовать себя живой так, как я уже забыла, что это возможно.

Он заставляет меня чувствовать себя любимой и защищенной. Кем-то, ради кого стоит жить. Я поняла, что жизнь происходит сейчас, в этот момент, и я хочу принять ее.

— Я буду поклоняться тебе. Смотри, как я пожираю эту сладкую, мокрую киску.

Он поднимает меня в нужное положение, обхватывая одной ногой мое бедро, а другой рукой поддерживая меня за талию. В этой позе я отражаюсь в зеркалах, мое маленькое тело поддерживается его гораздо более крупным, когда он стоит на коленях передо мной. Контраст между нами резкий и чертовски эротичный.

Когда его рот, наконец, находит мою киску, я вскрикиваю, мои руки летят, чтобы схватить его волосы. В отражении я вижу, как мое тело выгибается, его голова между моими бедрами, пока он пожирает меня.

Он работает со мной длинными, медленными лизаниями, которые заставляют все мое тело дрожать, затем переходит к плотным, ритмичным кругам на моем клиторе, которые заставляют меня задыхаться, произнося его имя. Мои бедра гонятся за каждым его движением, мягкие стоны вырываются из моих губ.

Я едва узнаю женщину, смотрящую на меня в отражении стекла. Мой рот открыт от удовольствия, я теряюсь в ощущениях. Я выгляжу совершенно растерянной, красивой так, как никогда раньше.

Он пожирает меня долгими, медленными лизаниями, которые становятся все более безжалостными, пока каждый нерв не загорается.

Он делает паузу, чтобы взглянуть на меня.

— Доверься мне, — шепчет он. — Это будет чертовски приятно.

С этими словами он смачивает два пальца во рту, а затем вытаскивает их. Я задыхаюсь, когда чувствую, как его влажный кончик пальца прижимается к моему заднему проходу.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, встревоженная.

— Тише, — шепчет он, кусая мое бедро. — Просто расслабься и позволь мне доставить тебе удовольствие.

Он прижимается губами к моему клитору и сильно сосет. Я вскрикиваю, откидывая голову назад, и удовольствие пронзает меня, как электрический ток. Его язык безжалостно ласкает мой клитор, а палец проникает в мое узкое кольцо мышц, проталкиваясь внутрь меня.

Я застряла между острым влечением удовольствия и незнакомым растяжением, когда его скользкий палец проникает в мой зад медленным, устойчивым давлением.

— Вот так, детка, — шепчет он, его губы касаются моего внутреннего бедра. — Впусти меня. Ты моя, и я хочу заполнить каждую часть тебя.

Нервы танцуют по моей коже, но я не могу отрицать, что это приятно. Все мое тело оживает, когда мои бедра качаются в такт каждому движению его языка.

Мои руки сжимают его плечи. Я даже не знаю, что говорю; я стону его имя, прося еще. Что-нибудь, что угодно. Потому что я никогда не чувствовала себя такой полной, такой дикой, такой полностью разрушенной для кого-то другого.

Его язык не прекращает, кружа вокруг моего клитора с неумолимой жадностью, в то время как этот скользкий палец дразнит и проникает глубже, растягивая меня так, что это кажется одновременно запретным и ошеломляюще приятным.

Удовольствие нарастает горячими, головокружительными волнами, все сжимается, поднимая меня все выше и выше. Двойное вторжение — его рот и его палец — заставляет мое тело дрожать. Он такой большой, такой сильный, и то, как он держит меня, заставляет меня чувствовать себя маленькой, любимой и полностью находящейся в его власти.

— Посмотри на себя, — рычит он. — Посмотри, как ты разрушена для меня.

Я смотрю, и вид этот грязный — моя нога закинута на его плечо, мои бедра бесстыдно трутся об него, пока он проводит языком по моему клитору, а один толстый палец кружит и проникает в мой зад, медленно растягивая меня, завладевая мной.

— Черт, ты как шелк, — стонет он, голос его грубый от желания. — Я хочу погрузиться в обе эти дырочки, Хоуп. Тебе нравится? Мысль о том, что я владею каждым сантиметром твоего тела?

Я издаю дрожащий крик и беспомощно выгибаюсь.

— Не смей останавливаться, — задыхаюсь я, слова вырываются из моих губ.

Он дико улыбается, прежде чем снова поглотить меня, его глаза вспыхивают, встречая мой взгляд. Всегда так чертовски контролирует себя.

Затем он добавляет второй палец, и растяжение становится почти невыносимым. Но он безжалостен, сосет мой клитор, доводит меня до предела.

— Вот так. Ты знаешь, как сделать мне чертовски хорошо.

— Вот моя девочка. Кончи для своего мужа. Покажи мне, как сильно ты этого хочешь.

Его язык шевелится, пальцы глубоко во мне, и я разрываюсь. Мой рот открывается в беззвучном крике, пока он продолжает, не ослабляя темпа. Даже когда я дрожу и трясусь, он продолжает, поддерживая меня, когда я едва могу стоять.

Наконец, он поднимается, нависая надо мной, и этот вид заставляет меня снова задыхаться от желания. Он не говорит ни слова, просто поднимает меня и несет на кровать, бормоча грязные обещания по-русски, каждое слово — требование, клеймо, клятва.

И я хочу всего этого. Каждую темную, отчаянную, властную часть его.

Навсегда.