Утро не задалось. Поясницу ломило сильнее обычного, в груди давило, а утренний кашель стал затяжным и перхающим. Как будто хотелось выплюнуть что-то намертво застрявшее, но никак не получалось. Михалыч спустил ноги с кровати и без промаха угодил прямо в обрезанные по щиколотку валенки. Дом к утру выстыл, гоняя по углам мерзкий сквозняк. Ходить босиком по ледяному полу Михалыч не любил. Ноябрь на дворе. Только кажется, что вокруг царит золотая осень, радуя чудесным разноцветьем листьев. Это днем, когда солнышко еще ласково. А вот ночью зябко, а когда печь прогорит, так и вовсе.

За окном надрывался соседский петух. Ошибка природы, зажившийся на этом свете суповой набор и личный кошмар Михалыча. Пернатая тварь начинала орать еще до света, не давая выспаться уже много лет. Раньше Михалыч думал, что жизнь петуха ограничена только потребностью хозяев в наваристой лапше, но тут он крепко ошибся. То ли соседка Валентина лапшу не ела принципиально, то ли подвиги окаянного петуха на любовной почве невероятно повысили яйценоскость кур, это так и осталось покрыто мраком. Петух, сволочь, оказался долгожителем, напрочь лишая Михалыча безмятежного сна. Решить вопрос с самой Валентиной у него не вышло. Они поругались лет пять назад и тех пор не разговаривали. Как раз из-за этого самого петуха поругались. Валентина питала к голосистой твари совершенно необъяснимую патологическую привязанность.

— Убью падлу!

Этой фразой Михалыч начинал свое утро уже лет десять. Как и все лесники, мужиком он был конкретным и слово держал железно. Сказал, что убьет, значит, убьет. Он же не сказал когда.

Как всегда и случалось при раннем пробуждении, сна не осталось ни в одном глазу. Даром что начало пятого на часах. Михалыч не хотел спать, и все тут. Он прошел в то, что стыдливо называл ванной комнатой, и включил свет, зажмурившись на мгновение. После темноты комнаты лампочка в сорок ватт резанула по глазам слепящим лезвием.

Михалыч умылся, почистил зубы и до синевы выскоблил подбородок. Тут он из общей массы выбивался. Вроде бы должен увидеть в зеркале бородатого здоровяка, который берет медведя на рогатину. Лесники, они ведь такие. Но нет. Михалыч — весьма заурядный мужчина, почти без возраста. Не то сорок пять ему, не то шестьдесят. Без паспорта и не понять. Роста среднего, телосложения аналогичного. Худощавый, жилистый, а от холостой жизни еще и неприхотливый, как северный олень. Нужно будет пообедать ягелем — сожрет и не поморщится.

Есть ему тоже пока не хотелось, но чаю испить после пробуждения — святое дело. Чай Михалыч пил обстоятельно, попутно мусоля вчерашнюю газету. Телевизор в лесном поселке ловил только пару каналов, до того восторженно-патриотических, что даже настоящий патриот смотреть их не мог. Скулы сводило. Особенно бесила его одна ведущая, которая с такой яростью обличала врагов отчества, что Михалыч пару раз ходил снимать порчу.

— Да чтоб тебя лихоманка побила, скверная баба, — вздрогнул лесник, пугливо отложив пульт в сторону.

Первый глоток обжигающей волной прокатился по пищеводу и поселил в центре Михалычева пуза приятный ком тепла. Второй, третий, четвертый. После пятого Михалыч переставал придумывать казни для соседского петуха. Жизнь понемногу налаживалась.

— Это что такое? — вскинул он голову. — Шум какой-то? Почему шум?

Михалыч встал и вышел на крыльцо, непонятно зачем приложив ладонь ко лбу. Темень на улице непроглядная, а фонарей у них в поселке отродясь не водилось. Нет, не показалось. Шелест мощных двигателей не спутаешь ни с чем. Едет целая кавалькада. А куда едет? Да прямо в лес.

— Что за херня тут творится? — изумился Михалыч, разглядывая в свете фар плавные обводы незнакомых, но явно очень дорогих машин. Он даже названий их не знал.

Машины прошелестели мимо, едва слышно взрыкивая электрическими движками. Вымесив осеннюю грязь до состояния домашней сметаны, они скрылись в темноте без следа. Михалыч ругнулся, зашел в дом и начал одеваться по-походному. Высокие сапоги, теплая камуфляжная куртка и старенький карабин. Потом вышел на двор, вывел служебную таратайку и поехал следом. Дело привычное.

В открытое окно ворвались запахи листвы, мокрой земли и сосновой хвои. Михалыч любил эти запахи больше всего на свете. Он вдыхал их полной грудью, выдыхая пулеметной очередью матюков.

Богатая молодежь то и дело приезжала в лес побезобразничать, пострелять и порезвиться с девками той породы, коих в деревне называли козами, шлёндрами и потаскухами. Но сегодня что-то шло не так. Во-первых, для потрахушек на природе уже холодно, а во-вторых, рано слишком. Чем можно заниматься ночью в промозглом осеннем лесу?

— На лесное кладбище поехали! — простонал Михалыч, ударив кулаком по ничем не повинному рулю. — Вот сволота городская! Да что же вам неймется!

С кладбища он гонял дурных людишек не раз. Правда, в последний раз это случилось так давно, что проклятого петуха еще мамка не снесла. Больше десяти лет точно. То ли слабые маги, то ли обычные придурки приезжали в сердце леса и начинали проводить какие-то чудные ритуалы. Пару раз дело кончалось увещеваниями, один раз выстрелом в воздух, а последнюю компанию выдворяли опричники, которые вежливо приказали сотрудникам лесной охраны не вмешиваться. Мол, сами разберутся. Михалыч и не вмешивался. Вспомнил только, что та компания тоже на дорогих машинах приехала.

— Вот зараза! — прошептал лесник, глядя, как машины парковались на лесной поляне, аккурат рядом с кладбищем.

Михалыч привычно сунул руку, чтобы взять рацию и похолодел. Он же ее в ремонт отдал, а новую оставил дома, позабыв про нее впопыхах.

Лесник вздохнул, кроя последними словами соседскую живность, недостатком сна лишившую его памяти, и загнал машину в кусты. Вышел, потянулся и набросил ружьишко на плечо. Придется так разбираться.

Лесную поляну, утыканную покосившимися крестами, заливал слепящий свет фар. Гостей оказалось десятка полтора. Двое из магов, а остальные прислуга ихняя. Маги забавные и явно неместные. Тут, под Воронежем, желтые сапоги у дворян не в моде. Это на западе такое в чести, у шляхты тамошней.

— Скверно, — проворчал Михалыч, видя приготовления к колдовскому ритуалу.

Точно, ритуал. Даже сомнений нет. Один нарушитель вымерял шагами расстояние между могил, второй шел за ним, втыкая в указанные места закопченные светильники, а третьи валяли дурака, делая вид, что бдительно охраняют первых двух.

— Та-ак, господа маги пожаловали, — обреченно вздохнул Михалыч.

Потомственный лесник обладал двумя не слишком приятными качествами: ленью и ослиным упрямством. Ехать за подмогой было лень, а бросить все как есть не позволяло свойство характера, достойное означенного представителя семейства лошадиных. К тому же Михалыч не терпел, когда в его лесу гадили пришлые.

Да, это его лес. Он родился здесь, и отец тут родился, и дед. Он его хранил столько лет, высаживал, больные деревья убирал, браконьеров ловил…

Пойду разгоню их, подумал Михалыч. Не убьют же они меня, в самом-то деле. А не послушают, уеду и вызову милицию. Они их мигом образумят.

— Кхе-кхе! — вышел он к людям, и те повернулись к нему, озадаченно замолчав.

— Надо же, пришел, — удивленно посмотрел на него лысый, как колено здоровяк с шеей борца. — Вовремя.

— Я лесник здешний, — спокойно сказал Михалыч. — А вот вам, господа хорошие, здесь чего понадобилось?

— Замри, — отмахнулся лысый и не удостоил его больше своим вниманием.

— Под статью захотели, молодые люди? — удивился лесник, понимая, что даже пальцем пошевелить не может. — Так я оформлю мигом. Их сразу три. Нарушение режима в государевом заповеднике, нападение на сотрудника при исполнении и глумление над усопшими. Документики попрошу!

— Уйми его, Ярёма, — послышался раздраженный голос. — Всякое быдло будет еще мешать.

— Да вы тут совсем оборзели? — вызверился Михалыч. — Я на службе! Имею право оружие применить!

Он попытался шевельнуться, но упал, пронзенный острой болью. Внутренности скрутило в тугой ком, а по венам будто кислота побежала. Михалыч забился в судорогах, завыл и заскрежетал зубами. В многострадальной голове лопнул огненный шар, пронзивший огнем до кончиков пальцев. А за ним еще, и еще…

— Все, Ярема, хватит, — послышался недовольный голос. — Не увлекайся. Убьешь еще дурака.

— Да вы чего творите-то?

Михалыч, пошатываясь, поднялся на ноги. Ружье он использовал как костыль, даже не думая применить его по назначению. С такими людьми ружье не поможет. Он почувствовал это своей истомленной самогоном печенкой.

— Нападение при исполнении… — прохрипел он. — Каторжные работы от пяти до десяти… Уложение государево… Я доложу…

Да, упрямством Михалыча мог гордиться призовой ишак, иначе лесник уже давно бежал бы отсюда, сверкая пятками. Но тут он закусил удила, глядя в глаза одному из потешных панов в желтых сапогах. Мужчина лет тридцати с круглым лицом, украшенным щегольской эспаньолкой, вблизи потешным вовсе не казался. Он казался страшным.

У Михалыча в груди все сжалось в нехорошем предчувствии. Он, отслужив в опричном полку, не раз в Хтонь ходил, с тварями тамошними бился. Да и здесь кабана брал и волка… Только вот этот господин куда хуже. Презрительный взгляд серых глаз проморозил лесника до самых костей. Такой взгляд бывает только у душегубцев, которым человека убить, что муху прихлопнуть. Михалыч обмер, а между лопаток потекла предательская ледяная струйка.

— Да ты никак не уймешься, хлоп? — удивился маг, а потом посмотрел на перстень, сияющий ровным опаловым светом, и протянул. — А ведь не врет. Доложит. Надо же, до чего наглый скот в центральных губерниях проживает.

— Не стану докладывать, — торопливо заговорил Михалыч, который вмиг все понял. — Богом прошу. Не губите!

— Не выйдет, хлоп, — с сожалением протянул маг. Он щелкнул пальцами, снова превратив лесника в статую. — Не отпущу я тебя никуда. Власть свою захотел показать, пся крев? Так тут нет ее, власти твоей. Тут только моя власть и брата моего. Ты просто не понимаешь, куда влез. Сегодня у сиятельного Яна-Альбрехта Радзивилла вторая инициация должна пройти. Это место по старым книгам вычислено. Малый парад планет сегодня. Ты, наверное, и не знаешь, что это такое. Откуда деревенскому быдлу про такое знать.

— Знаю, почему бы мне не знать, — осмелел Михалыч. — Газеты читаем, хоть и в лесу живем. Редчайшее сближение Венеры, Юпитера и Марса происходит. Даже показать могу. Эти звезды сейчас хорошо видны.

— Да-да, — участливо покивал усатый. — Прошлый такой парад случился в 1769 году, а следующий ожидается в 2152-м. Ты рассчитываешь столько прожить, босяк?

— Нет, ваше сиятельство, — замотал головой Михалыч.

— А вот я рассчитываю, — змеиным шепотом ответил маг. — В такой день, да еще на кладбище инициация особенно удачно проходит. Большие силы получает маг. Никак нельзя такую дату пропустить.

— Так я пойду? — несмело спросил Михалыч. — Инициируйтесь на здоровье. Это дело для государства полезное. На войне особенно. Я про Радзивиллов еще в армии слышал. Великих некромантов род.

— Отрадно, — маг раздвинул губы в жуткой резиновой улыбке. — Только ты не все понимаешь. Тут не простой ритуал ожидается. Он, знаешь ли, не слишком законный. И последствия у него такие, что и каторгой не отделаешься.

— Да что же вы затеяли? — Михалыч побледнел как полотно. Жуткая догадка начала проявляться в его мозгу.

— Узнаешь, — колдун многообещающе оскалился. — Видишь ли, мужик, когда время и место верно рассчитаны, всегда появляется тот, кто своей кровью отворит нужную дверь. Вот ты и есть тот самый человек-ключ. Это не каждому дано. Гордись.

— Да вы чего? — прохрипел Михалыч, но подавился словами. Маг небрежно махнул ладонью, и лесник онемел.

— Берите его, панове, — велел волшебник. — Кладите в пентаграмму.

Дюжие мужики взяли безвольное тело и потащили к месту, огражденному металлическими факелами. Михалыч лежал, раскинув руки, и смотрел на небосвод. Прямо над ним сияли три звезды, что сблизились сегодня на его беду.

— А ведь это все проклятый петух виноват, — обреченно подумал он, и тут над ним нависло лицо второго мага. Того, что помоложе. Этому лет двадцать. Он очень похож на первого, но, в отличие от него, безусый.

— Да, и петух тоже, — прочитал его мысли маг. — Удивлен, мужик? В этом деле нет случайностей. Твой прадед — байстрюк, ублюдок великого рода. Моего рода. Ни он, ни твой дед, ни отец, ни ты сам не смогли уехать отсюда, как ни пытались. Знаешь, почему у тебя нет детей? Да потому что они больше не нужны. Эта ветвь пресечется сегодня.

Так это что же? — подумал Михалыч. Они к этому дню лет сто готовились?

— Больше! — усмехнулся маг. — В этом и есть сила великих семей. Мы умеем смотреть вперед. Мы не гадаем о будущем. Мы сами его создаем.

— Пора, брат, — сказал тот, что с бородой и усиками. — Солнце скоро взойдет.

Михалыч скосил глаза и увидел, как на громоздкую подставку положили огромную, размером с чемодан книгу. Ян-Альбрехт Радзивилл открыл ее, и над кладбищем пронесся ледяной ветер. По крайней мере, Михалычу показалось, что ветер этот опалил морозцем его потное лицо. Непонятные слова на странном, лающем языке колыхнули рассветное марево. В глазах лесника все поплыло, смешалось в огромное мутное пятно, закрутилось водоворотом. Он не видел и не слышал ничего. Только музыка заклинания звучала в голове, напрочь вытеснив остальные мысли.

Где-то краем сознания Михалыч почувствовал, как шевельнулась земля по соседству. Заросшая травой, провалившаяся могила ожила, и наружу полез лишенный плоти скелет с остатками волос на желтом черепе. Михалыч хотел заорать от ужаса, но не смог. Он так и оставался немым.

Шевельнулась еще одна могила, а за ней другая, третья… Кладбище вставало, подчиняясь голосу некроманта. Утробный стон потревоженных мертвяков разнесся над лесом, и Михалыч едва сознание не потерял от ужаса. Он вдруг почувствовал что-то необъяснимое.

Страшное колдовство собралось в огромное копье и ударило в ткань бытия, пронзая ее своей силой. Било раз за разом, и разноцветная пленка реальности истончалась все больше и больше. Михалыч почувствовал, как в его груди разгорается жаркий огонь. Как этот огонь превратился в зеленый комок, от которого во все стороны поползли ростки. Они пронизали руки и ноги, утолщаясь с каждой секундой.

— Да что это со мной? — в ужасе думал лесник, слыша далекий-предалекий голос:

— У него инициация, вельможный пан!

— Так и должно быть, — ответил недовольный голос. — Он же Радзивилл по прямой мужской линии. Время! Прикончи этого дурня, Ярема. Нужна его кровь.

Кровь? Моя кровь? — эта мысль забилась в голове Михалыча раненой птицей. — Да что делать-то?

Он беспомощно смотрел, как лысый амбал Ярема шел к нему с ножом. Слуга брезгливо отбросил метнувшегося в его сторону мертвяка, и тот с рассыпался с костяным грохотом.

Лесник немыслимым усилием, сам не понимая, что творит, бросил под ноги идущему куст, и Ярема споткнулся.

— А так можно? — в груди Михалыча вспыхнула робкая надежда.

Он вдруг почувствовал траву вокруг себя, корни деревьев, пьющих воду вчерашнего дождя, да и сами деревья почувствовал тоже. Он заплел барвинком ноги панскому слуге, и тот зарычал от злости. Короткий удар силы, трава опала, и Ярема подошел вплотную.

— Сейчас! — крикнул Радзивилл, и Михалыч почувствовал две вещи сразу. Первая: грудь пронзило лезвие ножа, наполнив тело болью. И вторая: ткань бытия лопнула, впустив в этот мир что-то новое, страшное, незнакомое.

— Уходим! Дело сделано! — услышал лесник, который провалился в бескрайнюю пустоту, наполненную одной лишь болью.

Он летал по океанам безвременья, чувствуя, как невероятная энергия течет сквозь его тело в мир. Через какое-то время Михалыч открыл глаза. К собственному удивлению, он понял, что не умер. Напротив, живее некуда. И не болит ничего.

Михалыч сел и огляделся вокруг. Кладбище выглядело так, словно на нем порезвилось стадо гигантских кротов. Оно все изрыто ямами, трухлявые кресты повалены, а поднятые магами мертвецы рассыпались костяным ковром. Видимо, они свою роль выполнили.

Странные волны исходили от этого места, и в лучах пробивающегося солнца Михалыч увидел, что ветви деревьев вокруг гнутся от множества птиц. Вороны, сойки, кукушки, дрозды и даже цапли. Зашумели кусты, и в их просвете показалась башка лося. Прибежали кабаны, олени и лисы. Волки сели кругом, пристально разглядывая человека. Они будто ждали чего-то.

— Да что тут происходит?

Михалыч поднялся, чувствуя, как его человеческая личность растворяется в зеленом море. Лесник внезапно понял, что чувствует каждое дерево, каждую травинку и каждый гриб. Он может приказать им расти, и они вырастут. Может приказать им умереть, и они умрут. Он притянул взглядом ворону и увидел мир ее глазами. Птица взлетела над лесом и увидела кавалькаду машин, с бешеной скоростью удалявшихся прочь. Они явно что-то знали.

— Хозяин? — услышал он несмелый голос. — Великий лес ждет тебя.

— Я иду, — ответил он и вернулся в собственное тело.

Он понял, что произошло. Вокруг него не лес, а Хтонь. Такое место называется Хтонью. Это обратная сторона магии, ее антипод и одновременно ее источник. Запретное колдовство прорвало ткань сущего, образовав то, что недалекие люди считали язвой на теле Тверди. Только вот Хтонь вовсе не язва, это новый Хозяин отчетливо осознал. Это просто иная форма бытия, где не работают законы привычного мира. Здесь все законы свои.

— Вперед, — скомандовал он. — Людей прогоните. Никого не убивать. Пусть просто уйдут…

Небольшой лесной поселок проснулся в одночасье. Жутко завыли собаки, истошно завизжали свиньи и замычали коровы. Корни деревьев вылезли из земли, рыхля и без того разбитую дорогу. Они добрались до домов, пролезли под фундамент. Одуревшие от ужаса люди выскочили на улицу кто в чем. Они видели, как корни рвали их дома, похоронив нажитое за долгие годы. Волки сели на обочине, отрезая путь в лес. Дорога оставалась только одна — в сторону моста через Воронеж. В сторону Рамонского замка. Туда-то люди и побежали, пока Великий лес превращал их дома в горы бревен и битого кирпича.

Хозяин обнял огромный дуб и послал приказ во все стороны. Его воля побежала по бесконечным нитям грибниц, затухая с каждым километром. Тучи птиц поднялись в небо, закружив беспокойными стаями. Невиданные травы полезли из земли, прорывая слой опавшей листвы. Повеяло теплом, непривычным для осени.

Соседнее озерцо, где еще вчера водная гладь подернулась молодым ледком, вдруг покрылось цветами лотосов и водяных лилий. Очнулись от спячки лягушки. Выкопались из ила и полезли на берег, хлопая дурными глазами. Зима прошла не начавшись, и на глазах наступало лето.

Выглянули из хатки бобры. Повели удивленными мордочками по сторонам и нырнули в воду. Рыба сама себя не поймает. Огромный цветок, выросший в одночасье на том месте, где умер лесник Михалыч, раскрыл лепестки, выпустив наружу рой пчел. Распускались непривычного вида бутоны, а пчелы садились на них, разнося пыльцу, которая навсегда изменит это место.

Исчез шум трассы, пролегавшей неподалеку. Ни один посторонний звук не мог пройти больше через опушку колдовского леса. Только дикий скрежет рельсов, сорванных со шпал, нарушал его тишину. Деревья наступали на железную дорогу, а там, где еще вчера шли поезда, пробивалась молодая поросль. Рельсы закрутило винтом, подняло, словно горки на детском аттракционе, а кое-где вырвало и отбросило прочь.

Молодая Хтонь начала пить магию из окружающего мира. Она довольно ворчала, осваиваясь на новом месте. Юный Хозяин еще должен войти в полную силу. У него это не займет много времени. Ведь это его лес, и уже много лет.

Последней из поселка уходила Валентина. Она бросила все, но петуха держала подмышкой. Видимо, чары некромантов оказались так сильны, что даже сейчас она не могла бросить на произвол судьбы заклятого врага нового Хозяина.

— Цыпа-цыпа-цыпа! — позвал Михалыч, и петух немыслимым усилием вырвался из любящих объятий хозяйки и с понурой головой побрел к повелителю леса. Тот, к собственному изумлению, никакой злобы к этому исчадию зла больше не питал.

Петух виновато загребал палую листву, выписывая затейливые кренделя. Его гребень опал, а глаза смотрели куда угодно, только не на соседа. Адская тварь знала, что ей придется держать ответ за свои преступления.

— Ну, скажи, негодяй, что мне с тобой сделать?

— Понять и простить! — раздался покаянный петушиный клекот.

А Михалыч задумался. Неужто в курятнике у Валентины стоял телевизор…