Зима на побережье оказалась мягкой: днём плюс пять, ночью около нуля, и лишь пару раз за всё время столбик опускался до минус трёх. Но сырость — вот что сводило с ума. Она пробиралась под одежду, оседала на кольчугах, заставляла костры дымить и «плеваться». На крыше, на высоте, она ощущалась особенно сильно. Но Сергей не обращал на это внимания.

Он мечтал о куреве. Всё что было — и табак, и сигареты, и даже окурки которые он собирал с маниакальной бережливостью, — всё давно закончилось. Коляновы кустики выросли и дали хороший урожай, но процесс еще шел, и до первой затяжки было как до луны. Физически его уже не ломало — организм перестроился, забыл, что такое никотин. Но психологически всё ещё хотелось закурить. Особенно здесь, на крыше, где привычка за долгие месяцы дежурств буквально вросла в него, и никак не хотела отпускать. Он сунул в рот пустую трубку — подарок генерала — и пожевал мундштук.

Колян стоял рядом, прильнув к биноклю, и шумно дышал в воротник тулупа.

За прошедшие месяцы он «подрос». Раздался в плечах, обзавёлся окладистой бородой и теперь выглядел не бывшим алкоголиком, а вполне себе степенным мужиком.

— Один вроде… — сказал он наконец, не отрываясь от бинокля. — И здоровый.

Сергей взял у него бинокль, поднес к глазам.

Корабль был огромен и не походил ни на что когда-либо им виденное. Длиной метров под пятьдесят, не меньше, с тремя мачтами и двумя рядами вёсел. Высокий, округлый, темно синего цвета, с золотыми полосами вдоль бортов. Нос украшала резная фигура, что-то вроде орла с расправленными крыльями, позолоченного, сияющего даже в тусклом зимнем свете. Паруса — белые, яркие, с широкой пурпурной каймой. Не довольствуясь ветром, он шёл еще и на вёслах, и двигались они так ровно, так синхронно, словно там работали не люди, а единый механизм.

Над кормой развевалось длинное алое полотнище с золотым крестом и какими-то буквами, которых Сергей не разобрал. У левого борта, ближе к носу, темнела медная труба непонятного предназначения. А над палубой, на невысоких башенках, тускло поблёскивали щиты в очень приличном количестве.

— Это что за чудище? — пробормотал Колян. — Ты такое видел?

— Нет, — Сергей опустил бинокль. — Но, кажется, к нам гости. И, кажется, не простые. Буди генерала.

Колян кивнул и бегом бросился к люку. Сергей остался на крыше, глядя, как огромный корабль медленно, тяжело разворачивается к устью.

Кораблей за это время Сергей повидал много, поэтому и удивился одиночке. Нет, он не боялся, сил, чтобы утопить его, у девятиэтажки хватало с избытком. После варяжского набега желающих пощупать каменную крепость больше не находилось, а девятиэтажники всё это время не переставали делать всякие штуковины для убийства себе подобных. Зажигалки, ракеты, камнемёты — всё это производилось пусть не в промышленных масштабах, но вполне стабильно.

Совсем тихо конечно не было, те же кочевники всё ещё бродили на пределе видимости, драккары появлялись на горизонте, но чтобы как в первое время, закусив удила, такого нет, не было. Все, кто шёл по реке, исправно платили пошлину, кланялись и заверяли в самых мирных намерениях. Многие напрашивались на торговлю, и вместо того чтобы идти дальше, частенько разгружались здесь, на базаре девятиэтажки.

Так же, кроме случайных купцов, появились и постоянные — те, кто возил товары конкретно под девятиэтажников, надеясь выменять что-нибудь из «чудес».

Сергей снова поднял бинокль. Корабль уже входил в устье, и теперь можно было разглядеть людей на палубе. Их было много, но оружия в руках не видно. На носу, у самой позолоченной фигуры, стоял человек в длинном тёмном плаще и что-то держал в руках — не то посох, не то жезл.

Всматриваясь в незнакомца, Сергей автоматически прикидывал как и о чем будет с ним говорить. Вообще, он со своими витязями теперь встречал далеко не всех, демонстрировать силу с помощью «качков-богатырей» смысла не было. Но этого, — Сергей был уверен, встречать придется именно ему.

Глядя на корабль, Сергей прикидывал где он встанет. Полноценного причала для таких судов они еще не построили, а к тому что есть — плавучему «дебаркадеру», такая махина не подойдет.

А вообще, берег впечатлял. За полгода здесь выросло нечто, что местные уже называли «крепостью у моря».

Вдоль всей береговой линии, от восточного подъёма до западного, тянулся частокол — высокий, в два человеческих роста, сложенный из заострённых брёвен, врытых глубоко в землю и схваченных поперечными балками.

От идеи построить красивый терем пока отказались, возведя вместо него что-то вроде функционального гостевого дома. Довольно большой, он был призван выполнять функцию столовой для приема гостей, ну и ночлежки, если кто-то решит задержаться. Кроме него на берегу поставили еще вышки-колодцы. По сути, высоченные срубы в три этажа, с бойницами на каждом уровне. Оборудованные внутри как казармы, вышки соединялись меж собой переходами и в случае тревоги гарнизон мог занять позиции за считанные минуты.

Гарнизон был смешанный. За эти полгода к расположившимся на берегу рыбацким «кланам» присоединились ещё три деревни, пополнив численность «крепости» почти на две сотни душ. Воинов среди них не было, но крепкие мужики имелись, и, договорившись о цене — зерно, ткани, серебро, — их «мобилизовали», как выражался генерал. Вооружённые луками и арбалетами, сделанными по технологиям из будущего, бывшие рыбачки стали весьма серьёзной силой, способной превратить в ежиков любого, кто без спросу ступил бы на берег. Случаев таких пока правда не было, но Сергей видел, как они утыкивают мишени с пятидесяти шагов, а некоторые и умудряются попадать и с куда большего расстояния.

Кроме рыбаков удалось договориться с одной вольной и бесстрашной дружиной, готовой за серебро служить хоть самому чёрту. Три десятка крепких воев под предводительством очень харизматичного воеводы. Невысокий, даже скорее низкий — метр шестьдесят, не больше, — он одним взглядом заставлял своих подопечных жмуриться. Звали его Кондрат, с фамилией Бабка, что не было здесь обидным, а как раз наоборот, даже давало повод для гордости.

Но главным пополнением — тем, на что генерал делал особую ставку, — были подростки. Четыре десятка отроков, как их называли в этом времени. Все они пришли через Доброгу, но не из деревень — с невольничьих рынков. Так оказалось проще: в обмен на «сокровища» — зеркальца, иголки, стеклянные бусы — можно было выкупить хоть целиком население какой-нибудь страны. Когда их привезли, три четверти походили на скелеты — непонятно, в чём душа держалась. Но за полгода они отъелись, оттаяли, привыкли к новым условиям и выглядели сейчас уже вполне серьёзно. Женщины оказались правы насчёт пластичности детского мозга: эти пареньки схватывали всё быстрее взрослых. Не зашоренные — так, кажется, выразилась Лидия Яковлевна.

Готовили их по системе, которую разработали взяв за основу тактику римлян и доработав её современными методиками. Для начала сделали упор на строевую подготовку. Те же римские легионеры начинали не с меча, а с шага. Отроков учили держать строй, двигаться как единое целое, перестраиваться из колонны в линию и обратно, не ломая порядка. Сергей, наблюдая за их мучениями, поначалу не верил что у них что-нибудь получится. Но когда через месяц те же самые тощие заморыши прошли маршем через устроенный на ровной площадке плац, не сбившись ни на шаг, понял что ошибался.

Второй этап — обращение с оружием. Римляне делали упор на гладиус и скутум: короткий колющий меч и большой щит, работа в связке, укол из-за щита, шаг вперёд, снова укол. Отроков учили тому же, но вместо гладиуса использовали доработанные алебарды — длинные, с крюком и широким клинком. Получилось нечто среднее между когортой и швейцарской баталией. Первая шеренга выставляет алебарды вперёд, вторая держит их над плечами первых, готовая опустить при сближении. Строй ощетинивается железом, и конница, которой так гордятся степняки, ломается об него, как волна о скалу. Ну, то есть должна ломаться.

Третий этап — физическая подготовка. Кроссы вдоль берега, подтягивания на перекладинах, приседания с брёвнами на плечах. Отроки стонали, матерились по своему, но выполняли. Кормили их, кстати, по особому рациону, и результат был виден невооружённым глазом: за полгода пацаны вытянулись, раздались в плечах, и теперь это были не заморыши, а вполне себе крепкие бойцы, на многое уже способные.

Четвертый этап — стрельба. Луки и арбалеты. Луки они и так знали, плюс-минус, но здесь их учили бить залпом, по команде, накрывая площадь. И это тоже было римское наследие: пилумы перед атакой.

На крышу поднялась Анна. Сергей заметил её краем глаза — она тяжело, по-утиному переваливаясь, выбиралась из люка, придерживая живот. Седьмой месяц, срок уже приличный, но она по-прежнему принимала самое деятельное участие в жизни общины: вела уроки, консультировала, разбирала записи переговоров. Сергей подскочил, подал руку, помог перешагнуть через высокий порожек.

— Ты зачем тут? — спросил он не столько строго, сколько обеспокоенно. — Скользко ведь, сыро. Упасть не боишься?

— Боюсь, — честно ответила Анна, отряхивая плащ. — Но корабль этот я должна увидеть сама. Дай бинокль.

Он дал. Она долго смотрела, подкручивая резкость, и молчала. Колян, стоявший рядом, переминался с ноги на ногу, явно сгорая от любопытства. Наконец Анна опустила бинокль и сказала:

— Это римский императорский дромон, возможно посланник самого василевса.

Колян присвистнул. Сергей прищурился. За прошедшие месяцы он сильно поднаторел в географии местных реалий — и у него сразу возник вопрос.

— Погоди, — сказал он. — Византийский император?

Анна опустила бинокль и повернулась к нему. Глаза её блеснули «лекторским» блеском, который Сергей уже хорошо знал. Он означал, что сейчас его будут образовывать.

— Никакой Византийской империи никогда не существовало, Серёж. Я ведь говорила уже…

Сергей нахмурился. Колян, до того молча прислушивавшийся, подал голос:

— Как это не существовало? А учебники? А фильмы? «Византия», «византийцы» — я сам сто раз слышал.

— Ты слышал название, которое придумали историки через сто лет после того, как эта империя исчезла, — Анна перевела взгляд на него. — Сами себя они называли римлянами. «Ромеи». Свою империю — «Романия». Константинополь — «Новым Римом». Они считали себя прямыми наследниками Рима, и никакой «Византии» для них не было.

— А откуда тогда взялось слово? — не понял Колян.

— От греческого города Византий, — пояснила Анна. — На месте которого Константин Великий построил Константинополь. Но это было в триста тридцатом году. К десятому веку старое название уже тысячу лет никто не использовал. Термин «Византийская империя» придумал немецкий историк Иероним Вольф в тысяча пятьсот пятьдесят седьмом году, через сто с лишним лет после падения Константинополя.

— Зачем? — нахмурился Колян.

— Чтобы отделить древний Рим от средневекового.

— То есть, — медленно проговорил Сергей, переваривая, — если мы скажем этим гостям, что они византийцы, они нас просто не поймут?

— Именно. Для них мы — варвары, которые ломятся в ворота цивилизации. А они — римляне. Единственные и неповторимые. И если мы хотим с ними договориться, нам придётся это учитывать.

Колян покрутил головой, глядя на приближающийся корабль.

— Римляне, значит. Ну и дела. А чего им тут надо?

— Это мы скоро узнаем, — ответила Анна и снова подняла бинокль.

На крыше появился генерал с Петровым. Оба одетые по-зимнему: тулупы, валенки с галошами, шапки-ушанки. Максимов был без трубки, табак закончился и у него, и теперь генерал просто стоял, засунув руки в карманы тулупа, и щурился на горизонт.

— Надо бы встретить, — сказал он, кивнув в сторону корабля. — Ишь, важные какие. Прямо к устью идут, не боятся.

Сергей и так понимал неизбежность данного мероприятия, но всё равно поёжился. Он не любил надевать доспехи в это время года. Во-первых, — потому что они были холодными, во-вторых — это было жутко неудобно, и в-третьих, наряжаясь так, он ощущал себя капустой в миллионе одежек.

Но делать нечего. Гостей встречать придётся, и встречать — при полном параде. Он уже собирался спускаться вниз, как вдруг его осенило.

— Постойте, — сказал он, обернувшись к генералу. — А если это римляне, как я говорить с ними буду? Я же их языка не знаю.

Генерал озадачился и невольно перевёл взгляд на Анну. Та, всё ещё стоявшая у парапета с биноклем, обернулась и покачала головой.

— Не волнуйся. На корабле такого уровня обязательно будет переводчик. Римляне — они же ромеи — ведут дела со всем миром. Славяне, арабы, хазары, печенеги — со всеми надо как-то договариваться. Наверняка среди послов есть человек, знающий славянский. Так что не переживай, языковой барьер в данном случае не проблема.

Поучив ответ на свой вопрос, Сергей спустился в люк, и дождавшись Анну, подал ей руку, помогая преодолеть высокий порог. Та, оказавшись внутри, придержалась за его плечо и перевела дух. В подъезде было немногим теплее, чем на крыше — но пар изо рта всё равно клубился.

Спускаясь, мимо четвертого этажа прошли не задерживаясь, из-за холодов, здесь они не ночевали уже почти две недели. В каждую квартиру печку не поставишь, пока это невозможно, поэтому на самый холодный месяц решили топить помещения только на нижних этажах.

Во временной квартире на втором, куда они перебрались на зиму, ютились ещё четыре семьи. Две комнаты, заставленные диванами и кроватями, небольшие кирпичные печки, бельё на верёвках, запах дыма и сырости.

Но никто не роптал. Зима коротка, и лето близко — это знали все. Знали и терпели. Месяц, от силы два холодов, а дальше — снова тепло, снова море и зелень. Так что теснота и неудобства воспринимались как временные. Да и в тесноте было теплее.

Сергей переоделся не сразу — сначала согрелся, растирая затёкшие от холода руки над печкой, потом уже стянул с себя куртку, водолазку, и принялся натягивать толстенный вязанный свитер. Анна сидела на лежанке, откинувшись на подушки, и наблюдала за ним.

— Слушай, — сказал он, затягивая боковые шнуры, — а что от них ждать? Вдруг римляне эти ультиматум выставят? Ну, типа — платите дань, подчиняйтесь, или мы вас сотрём с лица земли. Что им вообще может быть нужно от нас? И что они могут предпринять, если мы им не понравимся?

Анна задумалась, подбирая слова. Потом заговорила — медленно, обстоятельно, словно читала лекцию.

— Чтобы понять, чего ждать от римлян, надо понять, как они мыслят. Они — наследники империи, которая существует уже тысячу лет. Они считают себя центром цивилизованного мира, а всех остальных — варварами. Но варвары бывают разные. Есть опасные, вроде арабов или болгар, с которыми приходится воевать. Есть полезные, вроде славян, у которых можно покупать меха и воск. И есть те, кого можно натравить друг на друга, — это их любимая тактика. Римляне воюют не столько мечом, сколько золотом и договорами. Если они могут кого-то купить — они покупают. Если могут стравить с соседями — стравливают. Если могут сделать своим вассалом, платящим дань, — делают. Сила для них — последний довод, когда всё остальное уже испробовано.

— И к какой категории отнесут нас?

— Это и есть главный вопрос. Мы для них — загадка. Огромная каменная крепость, которой здесь никогда не было. Оружие, которое извергает огонь и гром. Люди, которые одеваются не как все и говорят на незнакомом языке. Они не знают, кто мы. И первое, что они сделают, — попытаются понять. Ультиматум? Нет, это вряд ли. Римляне не глупы. Они не станут угрожать тому, чего не понимают. Сначала они будут наблюдать. Задавать вопросы. Искать слабости. Искать, чем мы дышим. Скорее всего, предложат торговлю. Или союз. Или попросят помощи — например, против тех же хазар или болгар. А вот потом, когда узнают нас получше, вот тогда и решат, что с нами делать.

— А если решат, что мы угроза?

— Тогда начнут действовать чужими руками. Сами они воевать не полезут — слишком далеко от Константинополя, слишком сложно и слишком дорого. Но они могут заплатить печенегам. Или хазарам. Или варягам. Могут предложить золото за нашу голову. Могут объявить нас врагами империи и натравить всех, кого смогут. Но даже в этом случае на это уйдёт время. Год, может, два. А пока — будут торговать, улыбаться и плести интриги. Это их способ вести войну.

Она помолчала, потом добавила:

— Они в чём-то похожи на нас.

— Это чем же?

— Римляне умные и практичные. Ищут не сиюминутных благ, а думают на столетия вперёд, и у них это хорошо получается. Так что надо быть осторожными, не показывать всё сразу, не раскрывать слабостей.

Сергей затянул последний ремень, поправил перевязь и вздохнул.

— Значит, опять дипломатия.

— Опять, — улыбнулась Анна. — Но на этот раз — с лучшими шулерами в мире.

Закончив экипироваться, Сергей подошёл к окну. Всего второй этаж, но за счёт расположения дома на утесе, вид отсюда открывался значительный.

Внизу, на расчищенном склоне и дальше, до самого частокола, раскинулись огороды. Те самые сорок соток, что вспахали ещё в первые недели, теперь разрослись до полутора гектаров. Грядки уходили к стене ровными рядами, укрытые соломой, а кое-где, под самодельными парниками, всё ещё виднелась зелень.

За огородами расположились три больших бревенчатых сруба. Казармы и хозяйственные постройки. В одном жили рыбаки-ополченцы, во второй — свободные от дежурство дружинники Бабки, в третьей — отроки.

Дальше, у самого обрыва, высилась домна. Сергей знал, сколько трудов в неё вложили. Настоящую доменную печь построить не могли — слишком сложно. Поэтому соорудили нечто среднее между шахтной печью и сыродутным горном. Сложенная из местного уже кирпича, с железным каркасом из арматуры и уголков, она поднималась в высоту больше чем на три метра. Воздух подавался ручными мехами, через асбестовые трубы выдранные где-то в подвале.

Успехов — таких, чтобы можно было порадоваться, — пока не было. Плавили уже постоянно, но технологию ещё не отработали. Переплавка своего металла — старой арматуры, обрезков, ржавых деталей — получалась почти всегда нормально. А вот с рудой, той, что на пробу покупали у купцов, были проблемы. Металл получался то слишком мягким, то перекалённым и хрупким. Иногда уголь выгорал быстрее, чем нужно, и температура падала раньше времени, иногда, наоборот, подавали слишком много воздуха, и металл начинал гореть, насыщаясь кислородом и превращаясь в бесполезную окалину. Асбестовые трубы прогорали быстрее, чем хотелось, и каждый раз их замена стоила трудов. Меха работали вручную, качали их посменно, и когда кто-то сбивался с ритма, весь процесс шёл коту под хвост.

В итоге хороший металл получался не всегда, а если и получался, то такой, что его приходилось проковывать по три раза, выжигая лишний углерод. Но всё равно, дело шло, и пусть основным продуктом пока были только гвозди, Сергей понимал что это хоть и маленькая, но уже победа. Те же укрепления без гвоздей, как строить?

Ковали в пристроившейся рядом с домной кузнице, небольшом полусрубе-трёхстенке, открытом с одной стороны, чтобы не скапливался жар. Внутри ничего лишнего: горн, сложенный из кирпича, наковальня на дубовом пне, инструменты на стене. В углу — бочка с водой для закалки.

Отдельно от основных строений, ближе к обрыву, стояла баня для местных. Тоже из брёвен, достаточно большая — шесть на шесть. Крыша как и всё здесь, двускатная, крытая камышом. Внутри — два помещения: предбанник, и сама парилка с полками и печью-каменкой.

А вокруг всего этого — десяток сараюшек из говна и палок, в прямом смысле. Сколоченные из тонких жердей и обмазанные глиной вперемешку с навозом, крытые камышом и дёрном, они служили кладовками, складами и просто помещениями для всяких разных нужд. За ними — частокол из тонких брёвен, врытых в землю и заострённых сверху. В планах было сделать ограждение выше и мощнее, прокопать ров и насыпать вал, но пока не хватало ни людей, ни материалов, ни времени.

Сергей поцеловал Анну, поправил перевязь и вышел за дверь. В подъезде было сумрачно и холодно, но на лестнице уже слышались шаги — обитатели нижних этажей начинали дневную круговерть.

Он спустился на первый этаж, толкнул тяжёлую дверь и выйдя во двор направился к восточному спуску.

Берег встретил его движением: рыбаки тащили сети к частоколу, у кузницы перестукивались молоты, от вышек поднимался дым. И каждый, кто попадался ему навстречу, низко кланялся, не позволяя себе даже поднять глаза.

Для местных он был великим воином. Правой рукой самого генерала. Человеком, который говорил с князьями на равных, убивал хазарских сотников и в одиночку обращал вспять сотни викингов. О нём уже слагали легенды — Сергей знал это от Анны, которая иногда пересказывала ему местные байки. В одной он голыми руками разрывал врагов, в другой — изрыгал огонь, в третьей — был бессмертным. Он не спорил. Пусть.

Но генерал… Генерал был вообще небожителем. Максимов никогда не носил доспехов, появляясь на публике исключительно в парадном кителе, увешанном наградами. И это производило на местных совершенно неизгладимое впечатление.

Они не понимали, что такое ордена. Блестящие кругляки, звёзды, эмалевые кресты — для них это были не знаки отличия, а нечто вроде священных амулетов. Если Сергей и его витязи носили кольчуги, как местные воины, то генерал ходил в странной, невиданной одежде с золотыми пуговицами, с жёсткими плечами и красными полосками вдоль ног. Ткань тонкая, не чета домотканому полотну, и при этом — ни одной железной пластины. Человек, который не боится ходить без доспехов когда вокруг идет бой, — либо безумец, либо настолько силён, что ему не нужна защита. Местные выбрали второе. Максимов почти не говорил с ними напрямую — только через посредников. Для них он был голосом свыше, который редко звучит, но всегда весом.

Дойдя до пристани — дебаркадера, сколоченного на скорую руку из толстых брёвен, Сергей остановился. Сооружение было грубое, но основательное: сваи, вбитые в дно ещё осенью, держали настил, сбитый поперечными плахами. К нему могли приставать суда с неглубокой осадкой — драккары, ладьи, рыбацкие лодки. Тяжёлый дромон сюда бы не подошёл, и Сергей, всматриваясь в приближающийся корабль, прикидывал: рискнёт капитан или нет.

Глубина здесь приличная, метров пять-шесть у самого настила, но фарватер узкий, и если такой гигант сядет на брюхо — снять его будет некому. Скорее всего, встанет мористее, на якорь, и спустит лодки. Сергей прищурился, оценивая расстояние. Точно. Паруса уже убирали, вёсла поднимали, и корабль замедлял ход, не доходя до дебаркадера метров двести. Разворачиваться не стал — просто замер, покачиваясь на волне, и на воду одна за другой заскользили лодки. Три штуки.

Сергей поправил перевязь, переложил меч поудобнее и стал ждать. За его спиной — следуя алгоритму по встрече, уже выстроились витязи. Чуть поодаль, отдельной группой, встали дружинники Бабки. Выглядели они не в пример разношёрстнее витязей, но в этой разношёрстности была своя, дикая красота. У одних кольчуги варяжские, с медными заклёпками, снятые с убитых врагов; у других хазарские, кожаные, с нашитыми железными пластинами. У третьих и вовсе стёганые доспехи, но на груди у каждого блестел обязательный кругляк с отчеканенным силуэтом медведя. Шлемы — от простых железных колпаков до дорогих, с бармицами и личинами. Оружие — мечи, топоры, булавы, кистени, у двоих — длинные копья с цветными значками у наконечников. Стояли они не в строю, а вольно, кто как привык, но в этой вольности чувствовалась готовность в любой миг сорваться с места и ринуться в бой. Впереди, скрестив руки на груди, замер их воевода — Кондрат Бабка. Генерал, заключая с ним договор, выдал авансом богатые доспехи, каких у Кондрата отродясь не бывало. Кольчуга его отличалась от остальных, — мелкого плетения, с медными заклёпками по вороту, явно варяжской работы, снятая с какого-то серьезного ярла. Поверх неё — пластинчатый нагрудник, вываренный в масле до черноты, с серебряной насечкой по краю. Шлем — высокий, с бармицей и волчьей головой на навершии: зверь скалился, и его бронзовые глаза тускло блестели. Меч в простых ножнах на поясе, но рукоять оплетена серебряной проволокой — добыча не из последних. Темно серый плащ за спиной был подбит волчьим мехом. Он не красовался — просто стоял, и доспехи сидели на нём так, будто он в них родился.

Лодки приближались. В первой, на носу, стоял человек в алом плаще, накинутом поверх сверкающей кирасы. За его спиной сидели гребцы — по шесть с каждого борта, ритмично взмахивающие вёслами. Весла были длинными, лёгкими, и каждое движение отдавало выучкой. Во второй лодке, чуть позади, везли что-то, накрытое пурпурной тканью — не то сундук, не то паланкин. В третьей — люди в одинаковых тёмных плащах, без оружия, но с выражением лиц, какое бывает у тех, кто привык повелевать, а не подчиняться. Римляне.

Когда первая лодка ткнулась носом в брёвна дебаркадера, человек в алом плаще сразу шагнул на причал. Движения его были плавными, достоинство сквозило в каждом жесте. Он обвёл взглядом частокол, вышки, суровых воинов за спиной Сергея и, наконец, остановил взгляд на нём самом. Сергей смотрел в ответ. Глаза римлянина были тёмными, цепкими, но не враждебными, скорее оценивающими.

— Ave, — произнёс тот, чуть склонив голову. Голос был низким, с лёгким акцентом, но слова прозвучали чётко. — Я приветствую тебя от имени василевса ромеев. Мы пришли с миром.

Сергей кивнул, не спеша. Анна была права. Переводчик не понадобился — этот говорил на славянском. Что ж, уже легче. Он выпрямился и, стараясь, чтобы голос звучал так же весомо, ответил:

— Я приветствую тебя. Говори, зачем прибыл. Здесь ты в безопасности. Мы слушаем.

Человек в алом плаще чуть склонил голову — жест, в котором не было ни подобострастия, ни вызова. Просто признание того, что разговор начался.

— Моё имя — Феофилакт, — произнёс он. — Я протоспафарий при особе василевса, посланный, дабы узреть сие место и говорить с теми, кто владеет им. Слухи дошли до Царствующего Града о каменной крепости, что стоит на краю земли, и о людях, что мечут огонь и гром. Василевс ромеев желает знать, кто вы и откуда пришли. И желает знать, с миром ли вы к империи или с войной.

Сергей выдержал паузу, укладывая услышанное в голове. Кто такой этот протоспафарий, Анна потом объяснит. Но суть ясна: прислали не простого гонца, а человека, облечённого властью говорить от имени императора.

— Мы не воюем с теми, кто приходит с миром, — ответил он, старательно выговаривая слова. — Наша крепость стоит здесь не для нападения. Мы защищаем свои земли и тех, кто живёт под нашей рукой. Если василевс желает мира — он его получит. Если желает говорить — мы готовы слушать.

Феофилакт кивнул, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Он обернулся, сделал короткий жест рукой, и вторая лодка причалила следом. Четверо слуг вынесли на причал то самое, накрытое пурпурной тканью, — это оказался не паланкин, а массивный сундук, обитый медными полосами. Его поставили на доски дебаркадера, и ткань сняли. Сундук был заперт на сложный замок, и Феофилакт не спешил его открывать.

— Это дары василевса, — пояснил он. — Дабы показать, что империя щедра к тем, кто не враг ей.

Сергей кивнул. Он понимал, что дары — это не просто вежливость. Это способ оценить, насколько они жадны, насколько падки на чужое.

Из третьей лодки тем временем вышли остальные. Люди в тёмных плащах оказались разными. Один — высокий, сутулый, с худым лицом и быстрыми, бегающими глазами. При нём был вощёный планшет и стило — секретарь или писец. Второй — пожилой, с седой бородой и посохом, одетый богаче прочих, но без оружия. Третий — молодой, с надменным лицом и дорогой фибулой на плече, явно из знати. Четвёртый — ещё один военный, в кольчуге под плащом, но без шлема, с коротким мечом на поясе. Он стоял чуть позади Феофилакта, и по его позе Сергей понял: это охрана. Не столько от них, сколько для статуса.

Последней вышла женщина. Сергей даже не сразу понял, что она — часть посольства, а не служанка. Высокая, в тёмном плаще с капюшоном, который она откинула, ступив на причал. Лицо — тонкое, с правильными чертами, волосы убраны под простую серебряную сетку. Никаких украшений, кроме маленького крестика на цепочке. Она не смотрела на Сергея — её взгляд скользил по девятиэтажке, по частоколу, и в нём читался неприкрытый интерес. Сергей сразу подумал: эта будет задавать вопросы.

Феофилакт перехватил его взгляд и едва заметно улыбнулся.

— Это сестра моя, Ирина, — сказал он негромко. — Она… любопытна. Не обращай внимания.

Сергей не поверил ни на грош. Любопытная сестра в составе посольства — это либо шпионка, либо тайный советник. Но он не стал допытываться. Всему своё время. Он развернулся и широким жестом указал на ворота в частоколе.

— Прошу, — сказал он. — Мы приготовили для вас стол. Там и поговорим. О мире, о делах, о том, что привело вас сюда.

Феофилакт кивнул и первым двинулся за Сергеем. За ним потянулись остальные. Сундук понесли слуги. А девятиэтажка всё так же возвышалась над обрывом, и римляне, проходя мимо, бросали на неё те же взгляды, которые Сергей уже привык видеть: смесь недоверия, страха и восхищения.

Алгоритм встречи гостей был уже отточен до автоматизма. Пока Сергей надевал доспехи, пока ждал ромеевские лодки, всё, что нужно, уже подготовили. Он проводил гостей через ворота в частоколе, и процессия двинулась по утоптанной дорожке к одному из бревенчатых срубов.

Здание было сложено из толстых брёвен, проконопаченных мхом и глиной. Крыша — двускатная, крытая камышом, с трубой, из которой валил дым. Но внутри всё было не так, как ожидали увидеть ромеи. Потому что внутри это был не терем, не гридница, а нечто среднее между охотничьим домиком и квартирой из двадцать первого века.

Окна — широкие, по два на каждую стену, — были затянуты полиэтиленовой плёнкой в несколько слоёв. Свет проходил сквозь них мягкий, рассеянный, и в зале даже при зимнем солнце было светло. Под потолком, на толстой цепи, висела люстра — старая, советская, на двенадцать рожков, когда-то сделанная под хрусталь. Теперь вместо лампочек в ней горели свечи, и их свет дробился в стеклянных подвесках, отбрасывая радужные блики на стены.

Вдоль стен стояли диваны из девятиэтажки, с подушками и пледами. Пара шкафов, забитых книгами и посудой. По центру длинный стол, накрытый белой льняной скатертью. Вокруг него — лавки и несколько стульев с высокими спинками.

Стол был сервирован с той же смесью эпох, что и всё здесь. Фаянсовые тарелки с синим ободком из советского сервиза. Нержавеющие ложки и вилки, начищенные до блеска. Глиняные кружки и стеклянные стаканы. В центре, на большом блюде, лежала гора жареной картошки, рядом — миска с квашеной капустой, политой маслом. На отдельной тарелке — нарезанный толстыми ломтями хлеб. Уже не белый, из муки, смолотой на собственной мельничке, но дрожжевой, пышный, с поджаристой корочкой.

Была и рыба — запечённые сазаны, фаршированные зеленью. Было мясо — холодная козлятина, нарезанная тонкими ломтиками. Миска с солёными огурцами, блюдо с варёными яйцами, плошка с мёдом. Из напитков — морс из ягод и кувшин самодельного молодого вина.

Сергей обвёл зал взглядом, проверяя, всё ли готово, потом повернулся к Феофилакту, который с интересом разглядывал люстру, и сделал приглашающий жест.

— Прошу к столу. Разговор будет долгим. Пусть еда и питьё помогут нам понять друг друга.

Гости, всё ещё озираясь, расселись на лавках. Ирина, сестра Феофилакта, последней оторвала взгляд от полиэтиленового окна и села с краю, достав из складок плаща маленькую вощёную табличку и стило.

Римляне оказались на удивление сдержанны. Ели аккуратно, почти не поднимая глаз от тарелок, но Сергей замечал, как они переглядываются. Картошка была им явно в диковинку. Феофилакт попробовал первым, осторожно наколол ломтик вилкой, отправил в рот и прожевал с таким лицом, будто решал геометрическую задачу. Остальные последовали его примеру, и за столом на мгновение повисла тишина, нарушаемая только стуком приборов. Хлеб они разглядывали чуть дольше, но тоже не комментировали. Молодой знатный с фибулой покрутил в пальцах нержавеющую ложку, перевернул, пробуя на вес, и аккуратно положил обратно, ничего не сказав.

Столовые приборы, конечно, вызвали удивление — Сергей видел это по тому, как Ирина украдкой провела пальцем по зубцам вилки и тут же отдёрнула руку, — но римляне всячески пытались скрыть любопытство, демонстрируя завидную выдержку и воспитание. Феофилакт единственный, кажется, не испытывал затруднений: он ловко орудовал ложкой, будто всю жизнь ел из фаянсовых тарелок. Остальные подражали ему, и со стороны можно было подумать, что за этим столом сидят не представители древней империи, а ученики на экзамене по этикету.

Разговор тёк, и ничего полезного в нём не было. Феофилакт говорил — медленно, тщательно подбирая славянские слова, — а его сосед, высокий сутулый секретарь с вощёным планшетом, синхронно переводил остальным. Сергей не понимал, о чём тот бормочет, но само бормотание раздражало — оно звучало как жужжание мухи над ухом, не громкое, но непрерывное. Особенно бесило, что Феофилакт делал паузу, дожидаясь, пока перевод закончится, и только потом продолжал. Получалось медленно, тягуче, и Сергей уже через полчаса мечтал, чтобы обед наконец закончился.

А говорили они всё то же, что он слышал от десятков послов до этого. Кто вы? Откуда пришли? Как долго стоите на этой земле? С миром ли к нам? Мы ищем дружбы. Мы не желаем войны. Василевс щедр. Торговля выгодна всем. Сергей отвечал на автомате, выученными формулами: мы — воины, пришли издалека, стоим здесь по воле богов, с миром ко всем, кто с миром к нам. Сам в это время думал о том, что ничего полезного из разговора не узнает.

А еще он косился на Ирину. Не потому, что она была красива — хотя черты её, тонкие и правильные, действительно привлекали. Но интересовало его другое. Ему казалось, что ей переводчик не нужен. Она сидела с краю, склонившись над своей табличкой, и что-то быстро записывала стилом, но при этом, когда Сергей говорил, поднимала голову чуть раньше, чем секретарь начинал переводить. И пару раз, когда он намеренно ускорял речь, её губы едва заметно шевелились, повторяя слова. Она понимала достаточно чтобы следить за разговором без чужой помощи.

Сергей не подал виду. Пусть думают, что он не заметил. Но на заметку взял: эта девушка не просто любопытная спутница, и, возможно, именно она здесь самая опасная.

Обед подходил к концу. Феофилакт отложил ложку, и посмотрел на Сергея.

— Твоя речь мудра, — сказал он. — Я передам василевсу, что нашёл здесь людей, с которыми можно говорить. Но прежде чем мы продолжим, позволь нам преподнести дары.

Сергей кивнул. Слуги, стоявшие у дверей, внесли сундук. Ритуал продолжался.

Сундук поставили перед столом, и Феофилакт, поднявшись, сам отпер замок — ключ висел у него на шее, на тонкой серебряной цепочке. Крышка откинулась, и римлянин начал извлекать дары один за другим, сопровождая каждый коротким пояснением.

Первым на стол лёг меч. Клинок с узким долом, ровно сияющий в свете свечей. Рукоять обмотана тонкой серебряной проволокой, навершие — литое, в виде головы орла с гранатовыми глазами. Ножны обтянуты тёмно-красной кожей, с золотыми накладками. Феофилакт взял меч за лезвие и протянул Сергею рукоятью вперёд — древний жест, означавший доверие.

— Этот меч выкован в мастерских Константинополя, — произнёс он. — Такие носят только те, кто стоит близко к трону. Василевс дарит его твоему князю в знак уважения. Пусть он служит ему так же верно, как служил бы самому василевсу.

Сергей принял меч, чуть склонив голову, и передал его Магомеду, стоявшему за спиной. Тот принял клинок, как ребёнка, — бережно, двумя руками.

Следом пошли ткани. Феофилакт извлёк рулон шёлка пурпурного цвета, императорского, того, по словам Анны, за который в Константинополе могли казнить любого, кто осмелился бы носить его без позволения.

— Пурпур, — пояснил римлянин. — Только василевс и его ближние имеют право носить этот цвет. Даря его вам, он говорит: вы равные среди равных.

Рядом с шёлком лёг рулон отбеленного льна, и кусок плотной шерсти с вышитой каймой. Для Сергея это были просто тряпки, причем не лучшего качества, но он знал что в здешних реалиях это считается мега круто.

Затем Феофилакт извлёк несколько кожаных мешочков и высыпал их содержимое на стол. Монеты с профилем императора на аверсе и крестом на реверсе. Десятка три, не меньше.

— Серебро империи, — сказал он. — Дабы вы помнили, кто желает вам добра.

Сергей снова кивнул, не выказывая ни жадности, ни удивления.

Дальше пошли пряности. Маленькие глиняные сосуды, залитые воском: перец, корица, имбирь, шафран. Отдельно — благовония: ладан и мирра в крошечных серебряных коробочках.

И, наконец, последнее. Две пергаментные книги в кожаных переплётах, с медными застёжками. Феофилакт взял одну, раскрыл — страницы были заполнены ровными строками греческой вязи. Вторую он положил рядом, и Сергей увидел, что это перевод: на славянском, сделанный явно недавно, ещё пахнущий чернилами.

— Это трактаты по военному искусству, — объяснил римлянин. — Осада крепостей, построение легионов, тактика конницы. Василевс дарит их вам, зная, что вы — воины. Изучайте. Возможно, однажды мы будем сражаться бок о бок.

Сергей взял одну из книг, осторожно перевернул страницу. Буквы были чужими, но рисунки — понятными: осадные башни, катапульты, формации пехоты. Он закрыл книгу и посмотрел на Феофилакта.

— Это ценный дар. Мы изучим его. И когда придёт время — возможно, действительно будем сражаться бок о бок.

Ритуал был завершён. Дары лежали на столе — меч, ткани, серебро, пряности, книги. Римляне ждали ответного жеста, и Сергей знал, что жест этот должен быть не менее весомым.

Он кивком дал знак, и в зал внесли ответные дары. Простой, но добротный деревянный ларец — из тех, что мастерили свои же плотники, но содержимое ларца было таким, что у любого, и не только ромея, захватило бы дух.

Первым на стол легло уже ставшее привычным в дарах зеркальце. Небольшое, круглое, в металлической оправе. Феофилакт взял его, глянул — и на мгновение потерял свою имперскую невозмутимость.

— Это зеркало, — сказал Сергей. — Пусть твой василевс видит себя так же ясно, как мы видим его намерения.

Следом на стол опустилась музыкальная шкатулка. Деревянный корпус, покрытый лаком, с крошечной металлической ручкой на боку. Сергей взял её, медленно повернул рычажок — и изнутри полилась мелодия. Механические звуки, рождённые крошечным барабаном с шипами и стальной гребёнкой. Феофилакт подался вперёд, забыв про свою выдержку. Мелодия звучала сама по себе, без музыканта, без инструмента — просто из деревянной коробочки.

— Это музыкальная шкатулка, — пояснил Сергей. — Механизм внутри играет музыку. Никакой магии — только мастерство. Пусть радует слух твоего василевса.

Потом на стол лёг будильник. Старый, советский, с круглым циферблатом и двумя металлическими колокольчиками наверху. Сергей завёл его, покрутив ключик на задней стенке, и поставил стрелку на ближайшую минуту. Через несколько секунд будильник зазвенел — резко, пронзительно, заполняя зал своим дребезжанием. Римляне вздрогнули. Молодой знатный побледнел и схватился за фибулу, секретарь выронил стило. Феофилакт уставился на звенящий механизм, как на живое существо.

— Это будильник, — сказал Сергей, приглушая звон. — Он измеряет время и подаёт знак, когда нужно вставать или начинать дело. У нас время ценят. Пусть и ваш василевс ценит его так же.

И наконец, последний дар. Книга. Точнее даже не книга, обычный комикс. Яркая обложка с нарисованными героями, внутри — страницы, разбитые на квадратные кадры, в которых персонажи двигались, говорили, сражались. Пузыри с текстом, восклицательные знаки, динамичные позы. Сергей взял книгу, пролистал перед римлянами несколько страниц. Феофилакт смотрел, как заворожённый.

— Это книга-рисунок, — сказал Сергей. — У нас их читают и взрослые, и дети. История, рассказанная не только словами, но и образами. Пусть твои мудрецы изучат. Это — наше искусство.

Феофилакт принял комикс, провёл пальцем по глянцевой обложке.

— Это щедрые дары, — произнёс он, и голос его звучал уже иначе — без снисходительности, скорее растеряно. — Я передам василевсу, что нашёл здесь не врагов, а тех, с кем стоит говорить на равных.

Сергей кивнул, принимая похвалу, и заглянул в сундучок, удивляясь что в нем нет ни лупы, ни иголок, ни ставшей уже легендой, алюминиевой кружки.

Ну и ладно, обойдутся без алюминия, подумал он, радуясь что наконец-то алгоритм встречи дорогих гостей был выполнен, и они засобирались.

Да, помня наставления Анны о гостеприимстве, Сергей предложил им остаться здесь, в крепости. Места, мол, предостаточно — в срубах тепло, натоплено, для дамы имеется отдельный закуток с лежанкой и даже зеркалом. Но Феофилакт решительно, хоть и вежливо, отказался.

— Благодарю, воевода, — сказал он, поправляя алый плащ. — Но мы — люди моря. Корабль наш — дом, и василевс велел не покидать его надолго. Мы вернёмся на борт, а завтра, если позволишь, продолжим разговор.

Сергей не настаивал. Понимал: римляне не хотят терять контроль. На корабле они у себя, а здесь — гости. К тому же, на борту наверняка есть охрана, припасы и, возможно, что-то ещё, чего им не хочется оставлять без присмотра. Он проводил делегацию до дебаркадера, проследил, как лодки отчалили и двинулись к дромону, и только потом развернулся и зашагал обратно.

Путь к девятиэтажке лежал через весь двор, и у подножия лестницы его перехватил генерал. Максимов стоял, засунув руки в карманы тулупа, и дышал паром. Рядом с ним топтался Петров, а чуть поодаль, укутавшись в плащ, стояла Анна.

— Николаев, — генерал вынул руку из кармана, махнул в сторону штаба. — Через десять минут у меня. Анна, вы тоже.

Сергей кивнул, чувствуя, как усталость последних часов наваливается на плечи. Но спорить не стал. Раз генерал позвал, отказы не принимаются.

И не то чтобы Сергей был против порядка. Порядок он как раз уважал. Но сам он, человек не особо социализированный, старался избегать всех этих сборищ, потому что в последнее на них обсуждались либо скучные для него вещи, либо откровенно непонятные. Взять хоть ту же конституцию, которую готовили уже несколько месяцев. Участники таких собраний писали статьи, спорили о формулировках, сверялись с какими-то учебниками. Сергей краем уха слышал обрывки: «разделение властей», «выборность судей», «право на оружие». С одной стороны, он понимал, что делается это для нормальной жизни — законы, правила, всё как у людей. Любое человеческое сообщество рано или поздно к этому приходит. Но с другой — искренне недоумевал, зачем конституция нужна в общине из трёхсот человек. Тут каждый на виду, все друг друга знают, и любой спор решается либо словом генерала, либо… словом генерала. Какие ещё законы?

И как следствие, ходить на эти собрания он отказывался наотрез. А если его и затаскивали — чаще всего стараниями Анны, которая считала, что «капитан должен быть в курсе», — то он, толком ничего не слушая, дремал где-нибудь в уголке. Иногда даже похрапывал, чем вызывал усмешки и неодобрительные взгляды у присутствующих.

Сегодня случай был другой. Сегодня речь пойдёт о насущном. О римлянах. О том, кто они такие, чего хотят и что с ними делать. И это было уже интересно. Потому что здесь он чувствовал себя не лишним, а, наоборот, главным. Он с ними говорил. Он видел их лица. И он знал то, чего не знали остальные: что сестра протоспафария понимает по-славянски, что Феофилакт — не просто посол, а военный, и что эти люди будут не просто торговать. Они будут прощупывать. И к этому надо быть готовым.

Так что на совещание Сергей шёл без обычного внутреннего сопротивления. Даже с интересом. И, судя по тому, как генерал шагал впереди, не оглядываясь, — он тоже понимал: сегодня всё серьёзно.

Совещание проводилось в квартире Максимова, которая, на зависть многим, отапливалась. Пока остальные ютились на нижних этажах, генерал со своей Верой Степановной никуда не переезжал. В его квартире всегда было тепло — большая кирпичная печь, сложенная ещё в первые месяцы, топилась каждый день, и сейчас от неё шёл сухой, уютный жар.

Народу в этот раз набилось очень прилично. Человек пятнадцать, не меньше, едва уместились в большой комнате. Собрали со всей квартиры стулья, табуретки, притащили даже две лавки из коридора. Расселись тесно, плечом к плечу. Здесь были все основные: Петров, Дронов, Горохов, Иван Сергеич, Кузнецов, Лидия Яковлевна, Колян, Лёха, Артём, ещё несколько человек из гражданских, что отвечали за разные направления. Анна сидела у окна, Сергей пристроился у стены, на шатком табурете, и приготовился слушать.

Генерал встал, обвёл всех взглядом. Без трубки, но по привычке постучал пустой ладонью о край стола.

— Итак, на повестке дня римляне. Они же ромеи. Вопрос первый и главный: чего они хотят и что нам с ними делать? Высказываемся.

Первым поднялся Горохов. Он был настроен решительно и, как всегда, прямолинейно.

— А что тут думать? Союз предлагают — надо брать. Империя сильная, богатая, технологии у них, флот. Если с ними задружиться — хазары нам не страшны, печенеги не сунутся. Торговать будем. Я считаю, надо целоваться, пока сами лезут. В десна, так сказать.

Кто-то хмыкнул, кто-то покачал головой. Поднялся Петров, поправил очки.

— Целоваться, конечно, хорошо, но я бы не спешил. Римляне — те ещё дипломаты. Они за красивыми словами прячут острые ножи. Я предлагаю держаться настороже. Торговать — да. Но никаких союзов, пока не поймём, что им на самом деле нужно. И главное — союзному князю не дать с ними сговориться за нашей спиной.

Заговорили наперебой. Одни предлагали отправить послов в Константинополь, другие — ограничиться обменом товарами и не пускать римлян дальше дебаркадера. Спорили, перебивали. Сергей молчал. Он смотрел на огонь в печи и думал о том, что все эти разговоры — пустое. Римляне пришли не торговать. Они пришли разведывать.

Наконец генерал повернулся к нему.

— Николаев, ты что скажешь? Ты с ними за одним столом сидел.

Сергей поднял голову, обвёл всех взглядом.

— Я им не доверяю.

— Совсем?

— Совсем.

— Обоснуй.

— Феофилакт этот, военный. Я видел, как он двигается, как на людей смотрит. Оценивает. Прощупывает. И сестра его — не сестра вовсе, или не только сестра. Она славянский понимает, я заметил. Шпионка, скорее всего. Так что никаких иллюзий на их счёт я не питаю. Они пришли не дружить, они пришли понять, насколько мы опасны, и как нас можно использовать.

Анна кивнула, поддержала:

— Сергей прав. Исторические паттерны говорят сами за себя. Римская империя, а потом и Византия, всегда действовали по одной схеме. Сначала — разведка и дары. Потом — попытка стравить соседей. Потом — экономическое давление. И только в самом конце, если ничего не сработало, — военная сила. Они будут пытаться сделать нас своими вассалами. Или, как минимум, инструментом против своих врагов. Доверять им нельзя.

Генерал выслушал, покивал. Потом поднялся, прошёлся по комнате, остановился у печи. Все затихли.

— Я вам сейчас одну вещь скажу. — заговорил он. — Вы, может, удивитесь, а может, и нет. Всю свою жизнь я прожил в стране, которая воевала. Не всегда оружием, но всегда — с Западом. Империя Российская, потом Советский Союз, потом Российская Федерация — всё одно. Кто бы ни сидел в Кремле, кто бы ни правил в Лондоне или Вашингтоне, — они всегда были врагами. Они улыбались нам в лицо, а за спиной точили ножи. Подписывали договоры, а сами наращивали войска у наших границ. Говорили о мире, а сами расширяли НАТО на восток, всё ближе и ближе, пока не окружили нас со всех сторон.

Он обернулся к собравшимся, и в его глазах блеснул недобрый огонёк.

— Эти, — он мотнул головой в сторону моря, — из той же породы. Римляне, ромеи, византийцы — называйте как хотите. Суть — те же европейцы, только на тысячу лет раньше. Будут улыбаться, дарить подарки, сулить союз. А потом стравят нас с князьями, натравят печенегов, задушат торговлей. Они не друзья. Они враги. Но врагов, — он поднял палец, — надо держать близко чтобы видеть каждый их шаг. Чтобы знать, что они замышляют. Чтобы ударить первым, когда придёт время.

Он вернулся к столу, упёрся кулаками в столешницу.

— Значит, так. С римлянами будем торговать. Будем улыбаться в ответ. Будем принимать дары и дарить свои. Но никаких союзов. Никаких клятв. Никаких обязательств. В крепость не пускать, дальше порта — ни шагу. За каждым их шагом следить. Князю сообщить, что римляне здесь, и предупредить: пусть не ведётся на сладкие речи. А мы пока будем готовиться. Потому что если они решат, что мы угроза, — они ударят. И тогда мы должны быть готовы.

Он обвёл всех взглядом.

— Вопросы? Вопросов нет. Выполнять.

Совещание закончилось. Люди задвигались, зашумели. Сергей встал, подошел к Анне, та тронула его за локоть, и они вместе вышли в коридор.

Ночью Сергей дежурил на крыше. Как обычно, с Коляном. Было холодно, дул пронизывающий ветер с моря, и влажная взвесь оседала на одежде ледяной коркой. Они по очереди оглядывали окрестности через ПНВ, и так же по очереди грелись в недавно выстроенной будке. В отличие от основательных построек на земле, будку слепили из старых мебельных щитов и того, что попалось под руку. Отапливалась она небольшой печуркой — железной коробкой с трубой, выведенной в пробитое в крыше отверстие. Морозы стояли не особо сильные, и этого хватало.

Сергей сидел внутри, на перевёрнутом ящике, и пил чай из термоса — горячий, травяной, чуть сладковатый от остатков мёда. Колян ходил снаружи, вдоль парапета, изредка поднимая прицел с ПНВ к лицу и обводя горизонт. Когда подошла его очередь греться, он заглянул в сторожку. Сергей кивнул.

— Заходи. Чаю хочешь?

— А то.

Колян втиснулся внутрь, снял рукавицы, принял кружку, отхлебнул, присаживаясь на второй ящик. В будке было тесно — двое сидели плечом к плечу, но это даже помогало согреться.

— Погода дурацкая, — сказал Колян, дуя на чай. — Не зима, не осень. Мокро, холодно, ветер. Скорей бы лето.

— Скорей бы, — согласился Сергей. — Хоть кости погреть.

Они помолчали, прихлёбывая чай. Потом Колян хмыкнул:

— А помнишь, как мы тут в первый раз дежурили? Петарды, ракеты, викинги. Кажется, целая жизнь прошла.

— Меньше года, — кивнул Сергей. — А кажется — лет десять.

Допив чай, Сергей поставил кружку в угол, и запахнув тулуп, вылез наружу. Колян остался, глядя на пляшущий огонёк печурки.

Луна ещё не взошла, и вода казалась чёрной, бездонной. Римский дромон покачивался на якоре, на его борту горело два фонаря — тусклые, жёлтые точки. Сергей перевёл прицел правее, к берегу, и замер. От песчаной косы, что тянулась к западу, отходила лодка. Маленькая, низкая, едва различимая в зеленоватом свечении. Гребцов было четверо, и у них был груз. Что именно, Сергей не видел, но точно что-то массивное, громоздкое. Пассажиры?

Сергей опустил прицел. «Что они делали на берегу ночью?» — спросил он себя. Ответ напрашивался сам собой: шпионили. Осматривали подходы. Возможно, кого-то встретили. Возможно, кого-то высадили. Убедившись, что лодка подошла к кораблю и её приняли на борт, он вернулся в сторожку.

Колян дремал, свесив голову на грудь, но, услышав шаги, вскинулся.

— Что, уже?

— Нет. Просто кое-что видел.

Сергей присел на ящик, и коротко рассказал. Колян выслушал, нахмурился.

— Может, доложить генералу?

— А смысл? Пусть спит. Утром и доложим.

Колян кивнул, поправил тулуп и почти сразу снова задремал.

Сергей же, взбудораженный увиденным, посидел еще пару минут, грея руки над печкой, и вышел обратно, думая о том что римляне не теряли времени. И это было плохим знаком. Очень плохим.

Но утром римский корабль ушёл. Сергей в тот момент грелся в сторожке — как раз передал ПНВ Коляну и присел к печурке, вытянув затёкшие ноги. И Колян, то ли задремал на посту, то ли просто отвлёкся на что-то в степи — потом божился, что проверял море каждые десять минут, — но момент отплытия упустил. Когда рассвело и туман над водой рассеялся, на месте дромона уже никого не было. Только далеко на горизонте, почти у самого края видимости, белел парус. Римляне ушли тихо, без прощальных церемоний, без утреннего визита вежливости. Снялись с якоря в темноте и взяли курс на юг.

Тревогу объявлять не стали. Незачем. Вместо этого Сергей, выругавшись сквозь зубы, спустился с крыши и доложил генералу — и о ночной лодке, и о бегстве римлян. Максимов выслушал, сунул в рот пустую трубку и молча кивнул. Потом приказал собрать поисковую группу.

Сергей лично возглавил отряд. Они двинулись к западной косе — туда, где ночью он заметил лодку. Шли быстро, рассыпавшись цепью. Следы нашлись почти сразу: примятая трава, сломанный кустарник, глубокие борозды на песке. Тут явно волокли что-то тяжёлое. А потом, у самой воды, обнаружили следы борьбы — кровь на песке, уже замёрзшая, обрывок кожаного ремня, сломанное весло.

Тут же, не откладывая, провели перекличку всего гарнизона. Выяснилось быстро: пропали двое. Дружинники Бабки, из тех, что стояли в ночном карауле у западного частокола. Оба — опытные вои, не первый год в деле. И вот — исчезли, как не было.

— Языка, значит, взяли… — задумчиво произнёс генерал, когда ему доложили о находке. Он стоял у окна в своём кабинете, глядя на море, и покусывал мундштук пустой трубки. — Хитро. Ночью высадились, сняли часовых, погрузили в лодку — и на корабль. А теперь везут в Константинополь. Допрашивать будут.

— Может, догоним? — предложил Петров. — У нас драккары шустрые, ветер попутный. До полудня нагоним.

Генерал отмахнулся, не оборачиваясь.

— А смысл? Догоним — и что дальше? На абордаж их брать? Даже если чудом возьмём — потери будут такие, что вся победа смысла не будет иметь. Допустим, потопим их. И что мы получим? Войну с Византией. А нам это надо? Вот именно. Не надо. Поэтому никакой погони. Пусть уходят.

Он повернулся, обвёл всех взглядом.

— То что они взяли языка, это плохо, но не критично. Дружинники не знают кто мы на самом деле, и если и расскажут, то только про частокол, вышки, численность гарнизона. Ничего другого из них не вытянуть, как ни пытай. Потому что сами этого не знают. Так что ущерб — минимальный. А риск — огромный. Нет. Погони не будет. Вопрос закрыт.

Генерал помолчал, прокашлялся, и продолжил — теперь уже другим тоном, сухим, уставным, каким обычно отдавал приказы.

— В связи с происшествием во вверенном мне подразделении вводится особый режим. Первое: с наступлением темноты и до полного рассвета запрещается любое передвижение за пределами укреплённого периметра. Периметр — частокол и вышки. Всё, что за ними, — зона ограниченного доступа. Ночью на берегу, в степи, у реки — чтобы никого. Часовые на постах — в удвоенном составе. Смена караула — в присутствии старшего.

Он загнул палец.

— Второе: в светлое время суток за пределы периметра выходить только группами. Минимальный состав группы — три человека. Никаких одиночек. Рыбаки, пастухи, дровосеки — все, кто по делу отлучается, докладывают старшему и получают разрешение. Без разрешения — ни шагу. За нарушение — трое суток гауптвахты.

Он загнул второй палец.

— Третье: утренняя и вечерняя перекличка всего личного состава. Утром — перед разводом, вечером — после ужина. Каждый старший по своему подразделению докладывает полковнику Петрову о наличии людей. Отсутствующие — с объяснением причин. Если кто-то не вышел на перекличку — немедленно докладывать мне. Вопросы?

Вопросов не было. Все понимали: после того, что случилось ночью, это не прихоть, а необходимость. Римляне показали, что могут действовать тихо, быстро и дерзко. И если они сумели снять двоих часовых, не подняв тревоги, — значит, охрана была недостаточной. Значит, нужно усиливать.

Генерал стукнул пустой трубкой о край стола и закончил:

— Режим вводится с сегодняшнего дня. Петров — подготовить приказ, довести до всех старших. Выполнять.

После насущного, Максимов затронул ещё несколько тем к которым Сергей не прислушивался, его вотчины это не касалось, и распустив совещание, попросил задержаться основной состав: Петрова, Дронова, Степана Ильича, Горохова, Сергея и Анну. Остальные потянулись к выходу, переговариваясь вполголоса. Колян, уходя, бросил на Сергея вопросительный взгляд — тот едва заметно качнул головой: мол, потом расскажу. Дверь закрылась, в комнате стало тихо. Максимов повернулся к жене, выглянувшей из кухни:

— Вера, сделай нам чаю, будь добра. И покрепче. Разговор будет долгий.

Вера Степановна кивнула и скрылась за дверью. Генерал подождал, пока стихнут её шаги, и заговорил теперь уже совсем другим тоном, без уставной сухости.

— Я хочу, чтобы вы понимали, с чем мы столкнулись. То, что знают дружинники — а они расскажут, римляне умеют развязывать языки, — может подтолкнуть их к прямому нападению. Дружинники не знают реального положения вещей, но они знают другое: каменная крепость набита сокровищами, и римляне могут рискнуть. Тем более что силы они могут выставить не чета варягам и хазарам с печенегами.

Он обвёл всех взглядом и продолжил — медленно, словно рисовал картину.

— Представьте: тридцать дромонов на рейде. Это не драккары с горсткой воинов. Это полноценный десант. На каждом корабле — три сотни легионеров, а то и больше. Десять тысяч обученных, дисциплинированных бойцов.

Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна.

— У них есть свои машины — баллисты, катапульты. Дальность и точность — явно выше, чем у наших самоделок. Они пристреляются и подавят батарею на крыше. Потом подведут осадные башни, и под прикрытием лучников и пращников подкатят к частоколу. Наши зажигалки — это хорошо, но против осадной башни, обшитой мокрой кожей, они почти бесполезны. Потом — таран. Штурмовые лестницы десятками, со всех сторон. И вот тогда начнётся мясорубка.

Он сделал паузу, сунул в рот пустую трубку — просто по привычке, — и продолжил:

— Если мы отобьём первую атаку — хорошо. Но они не уйдут. Римляне умеют ждать. Обложат нас со всех сторон, перекроют реку и море, и будут сидеть, пока у нас не кончатся припасы. А их у нас, как вы знаете, месяца на три, не больше. Потом — голод, болезни и прочие неприятности. И вот тогда они пойдут снова, и этот штурм мы уже можем не пережить.

Он замолчал. Все сидели, переваривая услышанное. Сергей смотрел на генерала и мысленно прокручивал сценарий. Десять тысяч легионеров. Это в десятки раз больше, чем у них патронов. Даже если каждый выстрел будет попадать в цель — всё равно не хватит.

— Но это — худший сценарий, — генерал словно прочитал его мысли. — И я не думаю, что он случится завтра.

Он вернулся к столу, взял кружку с чаем, которую Вера Степановна успела принести и поставить перед ним, и сделал глоток.

Сергей, понимая, что вопрос, возможно, наивен, всё же спросил:

— А когда? Ну, если решат напасть — когда ждать?

Генерал хмыкнул, поставил кружку на стол.

— Ориентироваться надо на минимальный срок. Время, пока они доплывут до своего хозяина и вернутся обратно. Плюс время на сборы. А вот сколько это займёт — тут я пас. Анна, — он повернулся к ней, — как там с исторической точки зрения? Смогут ли они быстро обернуться и какие силы выдвинут, если решат напасть?

Анна выпрямилась, поправила челку, и заговорила — обстоятельно, как всегда, когда речь заходила о её теме.

— Давайте посчитаем. От нас до Константинополя по прямой — около восьмисот километров. Дромон идёт со скоростью пять-шесть узлов при попутном ветре, это примерно десять километров в час. Но ветер не всегда попутный, да и ночью они, скорее всего, будут стоять. Значит, в сутки — около ста двадцати-ста пятидесяти километров. Итого — дней пять-шесть пути в один конец. Плюс время на доклад василевсу, плюс обсуждение, плюс сборы. Бюрократия в империи работает медленно, даже в военное время. Так что на всё про всё — минимум месяц, а скорее — полтора-два.

Она снова поправила чёлку.

— Теперь — какие силы. Если они решат, что мы угроза, и захотят действовать наверняка, они пришлют не один дромон и не два. Речь пойдёт о полноценной эскадре. Это может быть флот фемы — военно-административного округа. Каждая фема выставляет до десяти дромонов. Плюс императорский флот — ещё столько же. Итого — тридцать-сорок кораблей. На каждом — от ста до трёхсот человек десанта, в зависимости от размера судна. Это морская пехота, натренированная для абордажа и высадки. Плюс лучники, плюс инженеры для осадных машин.

Она подняла глаза.

— Если они пришлют тридцать дромонов — это будет армия в шесть-девять тысяч человек. Против наших пятидесяти бойцов и сотни ополченцев с арбалетами. Да, у нас есть огнестрел и ракеты. Но у них — численность, дисциплина и тысячелетний опыт осад. При Кремионе, например, имперский флот высадил десант и взял крепость за три дня. А это была не рыбацкая деревня с частоколом.

Она села на место.

— Так что, если они решат напасть, ждать придётся месяца два. Но когда они придут — это будет не налёт. Это будет полноценная военная операция. И готовиться к ней надо уже сейчас.

Генерал обвёл всех взглядом, постучал пустой трубкой о край стола.

— Есть мнения, товарищи офицеры?

Молчание. Все переглядывались, но никто не решался заговорить первым. Потом Дронов, сидевший у окна, негромко, почти несмело произнёс:

— Если только порох…

Генерал поднялся, прошёлся от стены к стене — три шага туда, три обратно.

— С порохом пока туго. Полковник, — обратился он к Петрову, — сколько ещё времени, пока ямы созреют?

Петров поднялся, поправил китель, кашлянул в кулак. Он всегда так делал, когда нужно было докладывать что-то, что могло не понравиться.

— Минимум месяц, товарищ генерал. И то — это только одна, экспериментальная. С вентиляцией, с добавками, с постоянным увлажнением. Остальные — позже. Там процесс ещё идёт, бактерии только-только размножаться начали.

Генерал пожевал губу.

— И сколько предполагаете взять с этой ямы?

— Она большая, больше десяти кубов, — Петров заглянул в планшет. — По расчётам — около двухсот килограммов селитры. Может, немного меньше, зависит от качества исходного сырья. Но есть ещё одна проблема. — Петров замолчал.

— Ну? Что за проблема? Не томи. — поторопил его генерал.

— Сера. С тем, что купили у купцов, выходит не больше десяти килограммов. Непопулярный это продукт здесь, можно сказать, по случаю торгуют. А нам, если готовить классический дымный порох, серы нужно примерно столько же, сколько селитры.

Генерал кивнул.

— Знаю. Но там, помнится, говорили, что можно и без серы обойтись? Что там за смесь такая?

Дронов оживился, подался вперёд.

— Можно, товарищ генерал. Если смешать селитру с углём без серы — смесь будет гореть, и гореть бурно. Но это будет не порох в классическом смысле, а так называемая «селитро-угольная смесь». Она работает, мы испытывали. Плюсы: проще в изготовлении, меньше компонентов. Минусы: горит медленнее, чем порох с серой, даёт больше нагара, воспламеняется хуже. Для пушек и ружей она слабовата, давление в стволе будет нестабильным. А вот для бомб, гранат и зажигательных зарядов — вполне годится. По сути, это те же наши зажигалки, только на более мощной основе. Если серы не будет — воевать можно, но качество пострадает.

Генерал выслушал, кивнул.

— А еще какие-то способы добычи селитры имеются?

Петров снова кашлянул в кулак, поправил очки.

— Есть, товарищ генерал. И в этом направлении тоже думаем. Селитру можно искать в природных отложениях. Например, в пещерах и гротах по побережью, где гнездятся птицы. Птичий помёт за десятилетия накапливается толстыми слоями, а из него при доступе воздуха и влаги образуется селитра. Местные её иногда собирают, но не понимают ценности — используют как удобрение или вообще не трогают. Но это поиск, а значит время, шанс наткнуться на искомое сразу конечно есть, но он минимален.

Сергей слушал и понимал: отправлять пешую экспедицию непонятно куда — дело такое, не самое удачное. Даже на лошадях. Степь кишит кочевниками всех мастей, напорешься на печенегов или хазар — и всё, каюк. Ни селитры, ни людей. А каждый человек сейчас на вес золота.

Он откашлялся и, дождавшись паузы, подал голос:

— Товарищ генерал, разрешите предложить. Пешую экспедицию посылать — дело рискованное. Но можно пройти вдоль побережья на драккарах. Идти вдоль берега, осматривать скалы, гроты. Если есть пещеры с птичьими базарами — с воды их видно. Заодно и карту побережья уточним, а то мы дальше тридцати вёрст ничего толком не знаем. И второе: давайте всё-таки вскроем одну яму. Может, мы ошибаемся, и селитра там уже есть? Ну, хотя бы частично. Проверим — будем знать наверняка. Если процесс уже пошёл — это одно. Если нет — будем думать дальше.

Генерал выслушал, пожевал губу, переглянулся с Петровым.

— А что, дельно. Драккары всё равно без дела стоят, не найдут, так народ хоть попрактикуется.

— И по ямам, — продолжал генерал, возвращаясь к столу. — Сколько их всего?

Петров, не заглядывая в планшет, ответил сразу — видно было, что эти цифры он знает наизусть:

— Первой очереди — три, плюс экспериментальная, товарищ генерал. Второй — пять. Третьей — восемь. Итого семнадцать.

Генерал покивал медленно, словно что-то подсчитывая в уме.

— Помню, помню… Суммарно, если верить расчётам, ожидается больше трёх тонн выход?

— Так точно, товарищ генерал. По самым скромным прикидкам — от трёх, трёх с половиной тонн селитры.

Максимов снова заходил от стены к стене, на этот раз быстрее, и в его шагах чувствовалось едва сдерживаемое нетерпение.

— Три тонны… — повторил он. — Вот где сила. Не камнемёты, не стрелы — порох. Настоящий порох. С ним мы сможем диктовать условия кому угодно. Хоть римлянам, хоть хазарам, хоть самому чёрту. — Он остановился, резко развернулся. — С остальными ямами что?

Петров тут же подобрался.

— Ещё одиннадцать штук в процессе закладки, товарищ генерал. Сами понимаете, дело не быстрое. Нужны отходы — навоз, зола, органика. Нужна известь для подщелачивания. В подвале уже половину штукатурки сняли.

Генерал остановился, развернулся.

— Понадобится — и со всего дома снимите, — отрезал он. — Хоть до бетона. Мне нужен порох, Петров. Много пороха! Чтобы каждая яма дала максимум. Чтобы мы могли встретить любой флот, любой десант. Понимаешь?

— Так точно, товарищ генерал.

— Вот и работай. Времени у нас — от силы полтора месяца. За этот срок всё должно быть готово.

— И вот ещё что, — генерал повернулся к Дронову. — Что там с орудиями? Подвижки какие-то с прошлого доклада есть? Давай подробнее: что сделали, почему сделали, как сделали.

Дронов встал, и дождавшись кивка генерала, начал докладывать. Говорил он не спеша, обстоятельно — видно было, что тема для него не просто служебная, а глубоко личная.

— Так точно, товарищ генерал, подвижки есть. Кроме мелкокалиберных орудий и мушкетов, которые мы уже испытывали, подготовили к тестам средний калибр. Начну по порядку.

Он достал из кармана сложенный лист, расправил на столе — это был хорошо прорисованный чертёж.

— Ручные пищали и мушкеты до тридцати миллиметров. Здесь всё относительно просто. Стволы делаем из обычной полудюймовой или дюймовой усиленной стальной трубы. Идёт хорошо, без особого риска. Заглушаем казённую часть, сверлим запальное отверстие, крепим к ложу — и готово. Дальность пока скромная, но для массового ополчения — самое то. Просто, дёшево, надёжно. Эти уже можно запускать в серию.

Он перевернул лист.

— Теперь лёгкие пушки, пятьдесят-шестьдесят миллиметров. Здесь сложнее, давление пороховых газов выше. Поэтому казённую часть усиливаем муфтой. Берём отрезок трубы большего диаметра, насаживаем сзади, завариваем. Получается утолщение в казне, где давление максимальное. Заряды, конечно, придётся подбирать аккуратно, с запасом не перебарщивать. Но в целом — рабочая схема. Ждём порох, чтобы проверить.

Генерал кивнул, но промолчал, ожидая продолжения.

Дронов сложил лист и убрал обратно в планшет.

— Итого: ручные пищали готовы к серии, испытаны. Лёгкие пушки — ждут испытаний с местным порохом. Тяжелые орудия пока в процессе, но первый образец не заставит себя ждать. Думаю месяц, может немногим больше, можно будет его пощупать.

Генерал отхлебнул остывший чай, помолчал, потом похвалил Дронова, и снова повернулся к Петрову.

— Что с капсюлями? Сколько есть в запасе?

Петров покосился на планшет, но, как и прежде, ответил по памяти:

— Самих колпачков сделали много, товарищ генерал, штампуем вволю, благо материал есть. А вот начинённых пока немногим больше двух тысяч. Начиняем массой со спичек, но в планах перейти на чистую бертолетку, как только химики наладят производство. Со спичек, сами понимаете, процесс долгий, кропотливый, каждая головка — это крохи. А бертолетка даст и мощность, и скорость изготовления.

— Значит пока хватает? — коротко уточнил генерал.

— С учётом того, что огнестрел применяем только в крайних случаях, — вполне.

Сергей слушал и мысленно прикидывал. Он был хорошо знаком с ружейной темой, поэтому видел и пищали, и мушкеты, и разные варианты пушек, которые мастерили Дронов с помощниками. Что-то он одобрял, что-то ему не нравилось, что-то вызывало сомнение. Но главным было то, что дело двигалось. Каждый день — новый чертёж, новый образец, новая идея.

Ещё он знал, что кроме мушкетов с примитивным дульным заряжанием пытались сделать нормальные, казнозарядные гладкоствольные ружья. Даже держал в руках прототип — правда, пока деревянный, без затвора, просто макет. Но, покрутив его, осмотрев, понял: на самом деле нет ничего невозможного. Если есть ствол, есть капсюль, есть порох — остальное вопрос времени и труда. И от этой мысли, на душе у него делалось приятно, и почти спокойно. Почти.

Так прошло ещё две недели. Две недели постоянных перекличек, пропускной системы и проклятущей сырости, которая забиралась под одежду, покрывая кожу мурашками. Небо висело низкое, серое, море штормило почти каждый день, и ветер с него дул такой, что на крыше находиться можно было только в будке, у печурки.

Нет, Сергей не жаловался. Всё, что происходило с ним, он принимал как должное. Можно сказать, даже с удовольствием. Потому что здесь, в этом диком, опасном, продуваемом всеми ветрами месте, он был нужен. По-настоящему нужен. И эта мысль грела его лучше любой печки.

Ведь кем он был там, в том, современном мире? Один из ста сорока миллионов пронумерованных налогоплательщиков. Инвалид, списанный со счетов, забытый и государством, и обществом, и, по большому счёту, самим собой. От него ничего не зависело. Он ни на что не влиял. Есть он, нет его — что изменится? Ну, станет одной пустой квартирой больше в панельной девятиэтажке. Ну, перестанут приходить квитанции за коммуналку. Ну, может, Колян, с которым они иногда выпивали на лавочке, помянет незлым тихим словом — и всё. Никто больше не заметит. Потому что он был винтиком. Маленьким, сломанным винтиком в огромной, равнодушной машине, которая перемалывала миллионы таких, как он, не замечая потерь.

А здесь…

Здесь он — капитан Николаев. Суровый, немногословный, с опытом разведчика и репутацией человека, который не бросает слов на ветер. С ним советуется генерал. Его уважают офицеры. Его побаиваются гражданские. Его слово на совете имеет вес, и этот вес не измеряется званиями или должностями — он измеряется делами. Каждое его решение, каждое сказанное им слово влияет на судьбы людей. Не абстрактных «налогоплательщиков», не цифр в статистическом отчёте, а живых, настоящих людей, которых он знает по именам.

Вон Колян — бывший алкоголик, а теперь правая рука и верный друг. Рыбаки Божена, которые когда-то жались от страха при виде его витязей, а теперь кланяются ему в пояс и называют «воеводой». Отроки, которых он сам предложил учить, — они уже маршируют на плацу и через пару лет станут реальной силой. Анна, которая носит под сердцем его ребёнка и каждый вечер ждёт его в их временной квартире. И даже жители Новороссийска — города, которого ещё нет на картах, но который уже существует в реальности, — все они, от мала до велика, знают: есть капитан Николаев. Он защитит. Он решит. Он не подведёт.

И от этого на душе у него делалось спокойно. Почти умиротворённо. Потому что он наконец-то был на своём месте. И это место было здесь. В десятом веке. В панельной крепости. С мечом в ножнах и пистолетом в кобуре. И другой жизни он себе уже не желал.

— Заряжай! — скомандовал Дронов, светясь довольной улыбкой.

С самого утра они проводили стрельбы на палубе драккара. Чтобы не будоражить мирян в своём городишке, было решено уплыть подальше в море и там проверить работоспособность нового оружия с тем первым порохом, который они получили накануне. Настоящим, местным, из собственной селитры. Первая экспериментальная яма дала выход — скромный, всего несколько килограммов, но достаточный для испытаний. Порох изготавливали и раньше — из того, что собрали по квартирам. Но то были крохи, добытые реквизициями. Здесь же, в этот раз, испытывали полностью местный, «экологичный» — как пошутил кто-то, — порошок. Серый, чуть влажный на ощупь, пахнущий навозом и углём, но горящий.

На палубе, разложенные на специальных деревянных подставках, ждали своего часа три образца. Первый — пара мушкетов стимпанковского вида. Грубые деревянные ложи, тяжёлые стальные стволы, и главное — пьезоподжиг. Никаких фитилей, никаких кремней. Простая, но хитрая система: нажатие на спусковой крючок давило по пьезоэлементу, выдранному из старых газовых зажигалок, и тот, с характерным щелчком, выдавал искру прямо в затравочную камеру. Искра поджигала порох, порох толкал пулю. Просто, надёжно, безотказно.

Рядом с мушкетами лежала пищаль из дюймовой трубы. Ствол — длинный, почти в человеческий рост, с прикладом размером с хорошее весло. Казённая часть усилена муфтой из более широкой трубы, насаженной и заваренной. Запальное отверстие просверлено аккуратно, под углом. Вся конструкция весила килограммов пятнадцать, и для стрельбы её требовалось укладывать на сошки.

Но главное орудие, на которое возлагались основные надежды, стояло на корме. Пушка. Шестидесятимиллиметровая, из срезанной с отопления трубы. Длиной около двух метров, с казённой частью, усиленной сразу двумя муфтами — одна насажена и заварена, вторая, поверх первой, закреплена стальными хомутами. Сзади — грубая, но надёжная заглушка, вкрученная на резьбе и застопоренная шплинтом. Вся конструкция была уложена в деревянный лафет, сколоченный из дубовых досок, снятых с разбитого драккара. Картечь — мелкая галька, завёрнутая в холщовый пыж, — уже была забита в ствол. Пороховой заряд — отмерен с аптекарской точностью.

Начали с неё.

— Огонь! — скомандовал Дронов и сам шагнул к запалу.

Грохнуло так, что у Сергея заложило уши. Драккар качнулся, лафет отдачей сдвинуло на полметра. Густое облако белого дыма окутало палубу, запахло серой и горелым деревом.

А в сотне метров от корабля, на серой воде, вскипела полоса всплесков. Картечь ударила веером, разметавшись по поверхности, как брошенная горсть камней. Камни вспороли воду, подняв десятки фонтанчиков. Будь там лодка — её бы разнесло в клочья. Будь там строй пехоты — лёг бы весь.

Когда дым рассеялся, Дронов, щурясь и кашляя, подошёл к пушке, осмотрел казённую часть, потрогал муфты, убеждаясь что их не сорвало. Убедившись, обернулся к Сергею, и его загорелое лицо сияло, как у ребёнка, которому подарили долгожданную игрушку.

— Работает! — гаркнул он, перекрывая звон в ушах. — Работает, капитан! Работает!

Пока пушку перезаряжали — чистили ствол влажным банником, отмеряли новый заряд, забивали пыж, — испытали остальные экземпляры. Мушкеты отработали как надо. Дронов сам приложил один к плечу, прицелился в бочонок, пущенный по волнам метрах в тридцати, и с хлопком, больше похожим на резкий кашель, чем на гром, отправил пулю точно в цель. Дерево брызнуло щепками, бочонок закрутило на месте. Второй мушкет взял Колян — выстрелил, попал почти туда же. Пьезоподжиг срабатывал исправно, осечек не было.

А вот пищаль заартачилась. Зарядили, пощелкали пьезоэлементом — пшик. Порох в затравочной камере вспыхнул, но в ствол огонь не ушёл. Прочистили запальное отверстие, попробовали снова — то же самое. Дронов выругался сквозь зубы, велел отложить «эту дуру» до выяснения.

Следующим пунктом была проверка стрельбы снарядом, представлявшим из себя ровный овальный камень-окатыш. Его забили в ствол поверх пыжа, пристукнули банником. Дронов собственноручно навёл пушку, чуть задрав нос к небу — чтобы по настильной, значит, — и, отступив на шаг, поднёс тлеющий фитиль к запалу.

Грохнуло.

Драккар вздрогнул всем корпусом, мачта качнулась, с палубы полетели щепки — вырвало кусок из упора лафета. Густое белое облако окутало корму, и в этом облаке, прорезая его, с низким, утробным воем ушёл в небо снаряд. Он летел, кувыркаясь, оставляя за собой едва заметный дымный след, — чёрная точка на сером фоне низких туч. Сергей, прищурившись, провожал его взглядом, машинально считая секунды. Одна, две, три…

Камень упал в воду метрах в четырёхстах от корабля. Не меньше. Столб брызг поднялся выше мачты, и только через пару секунд донёсся глухой, отдалённый шлепок.

Дронов опустил фитиль, выдохнул, обернулся к Сергею, который стоял, привалившись к борту, и молча смотрел на расходящиеся по воде круги.

— Четыреста, не меньше! — хрипло проговорил Дронов, перекрывая звон в ушах. — А если заряд увеличить… если снаряд покруглее… можно и до полукилометра дотянуть.

Сергей кивнул. Полкилометра — это уже серьёзно. Это значит, что любой корабль, входящий в устье, можно встретить задолго до предельной дальности камнемета.

— Корабль! — закричал один из команды, тот, что сидел на носу с биноклем.

Сергей обернулся, прищурился. Ну точно. Парус, даже два. На сером фоне низких туч они выделялись отчётливо — белые, раздутые ветром пятна. И шли наперерез, явно заметив драккар и решив проверить, кто это тут бахает посреди моря.

— Все на вёсла! — рявкнул Бородин, перекрывая шум. — Парус ставить! Живо!

Палуба взорвалась движением. Гребцы, только что сидевшие без дела, бросились к скамьям, расхватывая вёсла. Заскрипели уключины, застучали древки. Парусная команда рванула фалы, и тяжёлое полотнище поползло вверх по мачте, хлопая и надуваясь под ветром.

Сергей, не раздумывая, занял место на ближайшей скамье. Рядом плюхнулся Колян, вытирая пот со лба. Гребцов не хватало. На сорок скамей — хорошо если полтора десятка человек.

— И-и… раз! — выкрикнул Бородин, задавая ритм.

Вёсла опустились в воду, драккар дёрнулся, набирая ход. Сергей налёгал на весло, чувствуя, как деревенеют мышцы спины и плеч. Холодный воздух рвал лёгкие, пот заливал глаза.

— И-и… раз!

Новый гребок. Ещё один. Ещё. Драккар разгонялся. Но медленно, слишком медленно. Те два паруса на горизонте были уже ближе, и Сергей, бросая короткие взгляды через плечо, видел, что это не торговцы. Слишком быстро идут. Слишком уверенно.

— И-и… раз! — голос Бородина звучал ровно, но в нём уже слышалось напряжение.

Сергей грёб, стиснув зубы, и мысленно считал. Если повезёт — успеют оторваться. Если нет… что ж, у них есть пушка.

Спустя полчаса стало понятно: не уйти. Ветер был попутный, парус тянул исправно, вёсла взбивали воду в пену, но те два корабля шли быстрее. Намного быстрее. И с каждой минутой становились всё ближе, всё отчётливее.

Сергей, уступив весло кому-то из команды, стоял на корме и смотрел. Это были не дромоны — слишком малы, слишком узки. Но и не торговцы. Боевые галеры римлян, лёгкие и быстрые, построенные специально для патрулирования и перехвата. Длиной метров двадцать пять, не больше, с одним рядом вёсел и одной мачтой. Носы острые, с таранами, обитыми медью, — такие тараны пробивали борт, как консервный нож. Паруса — полосатые, красно-белые, — надуты туго. На верхушках мачт поблёскивали бронзовые орлы.

На палубах было людно. Сергей видел щиты, выстроенные вдоль бортов, — большие, прямоугольные, римские скутумы. Видел блеск шлемов и наконечников копий. Не просто матросы, — легионеры. Морская пехота, обученная для абордажа. И они явно рванули на перехват.

— К бою! — громким, но спокойным голосом скомандовал Бородин. — Стрелкам — на нос и корму! Дронов, готовь пушку!

Команда двигалась без паники. Обречённости в лицах Сергей не видел, и знал причину этому спокойствию, — даже без пушки, пять карабинов и столько же гладкоствольных ружей, плюс пистолеты у офицеров — сила. Правда, бой на воде — это совсем не то, что на суше. Здесь не спрячешься за частокол, не отсидишься на балконе, поливая врага огнём сверху. Здесь корабли сойдутся борт к борту, и нападающие до последнего будут прятаться за щитами, а потом полезут на абордаж. И ещё луки. Римские стрелки стояли на носу, и Сергей видел, как они уже накладывают стрелы на тетиву. Стрела, конечно, не пуля, но тоже дура. Попадёт в горло или в глаз — и всё, каюк.

Бородин крикнул:

— Поднять флаг!

Сергей посмотрел на него, зажмурившись от ветра. Ему показалось что этот приказ прозвучал не как формальность, а как вызов. Двое матросов, стоявших у мачты, развязали фал, и тяжёлое полотнище Андреевского флага поползло вверх. Белое поле, перечёркнутое синим косым крестом. Сшитый пока в единственном экземпляре, по приказу генерала, он хлопнул на ветру, развернулся во всю ширь, и Сергей, задрав голову, вдруг почувствовал, как внутри что-то сжалось. Сейчас это был не просто флаг — символ. Здесь, в десятом веке, в чужом море, на трофейном драккаре, под этим флагом они принимали свой первый морской бой. И отступать не собирались.

Когда головная галера приблизилась до сотни метров и лучники на её носу стали натягивать тетивы луков, Колян, пригнувшись за фальшбортом, расчехлил переделанные из фейерверков зажигалки и принялся раздавать команде петарды. Предполагая, что в море может случиться подобная встреча, их драккарчик был оснащён различными средствами защиты, в том числе и этим. Петарды, примотанные к камням для веса, — штука простая, но в ближнем бою способная нанести урон, в главное посеять панику. Колян уже примеривался, выцеливая ближайшую галеру, но Дронов остановил его, положив ладонь на плечо.

— Погоди. Сначала пальнём. Проверим орудие в боевых условиях. Если не поможет — тогда и твои игрушки в дело пойдут. Не спеши.

Колян нехотя кивнул, отложил ракетницу и взялся за карабин. А Дронов уже стоял у пушки, собственноручно наводя её на ближайшую галеру. Помощник держал тлеющий фитиль, готовый по команде поднести его к запалу. Расстояние — метров восемьдесят, не больше. Самое то для картечи.

Тем временем на палубе поднимали щиты. Эти щиты были не простые, с бойницами для стрельбы. Их сделали из толстой жести, а снаружи, для маскировки и дополнительной прочности, обшили грубой кожей. Получились некрасивые, но лёгкие и надёжные — стрела такой щит не пробивала даже в упор, не говоря уж о дальней дистанции. Щиты выставили вдоль борта, перекрывая друг друга, и теперь драккар ощетинился железной чешуёй.

Лучники на галере дали первый залп. Стрелы взмыли в небо, засвистели, пошли вниз — и застучали по щитам, как град по крыше. Несколько воткнулись в палубу, одна пробила край паруса, но вреда не причинила. Сергей, пригнувшись за щитом, смотрел, как Дронов выцеливает нос галеры — туда, где за скутумами прятались легионеры.

— Огонь! — рявкнул он и сам шагнул к запалу.

Грохнуло. Драккар содрогнулся, с кормы полетели какие-то брызги, и белое облако дыма накрыло палубу. А на носу римской галеры, куда ударила картечь, творилось невообразимое. Камни смели передний ряд легионеров, как метла. Скутумы, за которыми прятались римляне, разлетелись в щепу. Несколько тел рухнуло за борт, другие остались лежать на палубе, и сквозь дым было видно, как оставшиеся в живых пытаются перестроиться, закрываясь щитами. Нос галеры заливало кровью, весла на правом борту сбились с ритма, и корабль, потеряв управление, начал заваливаться влево.

Дронов, не теряя ни секунды, гаркнул:

— Заряжай!

Помощники бросились к пушке. Процесс был отработан, но в боевых условиях каждый миг растягивался в вечность. Сначала — банник с мокрой тряпкой, чтобы загасить тлеющие остатки пороха в стволе. Двое проталкивали его, проворачивая, вытягивали обратно. Потом — зарядный картуз: холщовый мешочек с отмеренной порцией пороха. Его забили в ствол, пристукнули. Сверху — пыж из пакли. Потом — картечь, завёрнутая в ещё один холщовый мешочек. Её забили особенно тщательно, чтобы не болталась. И снова пыж, теперь уже сверху, чтобы снаряд не выкатился. Всё это заняло чуть больше двух минут — вечность для боя. Дронов, сжимая фитиль, матерился сквозь зубы, подгоняя заряжающих.

Вторая галера тем временем приблизилась почти на ту же дистанцию. Лучники на её носу дали залп, и стрелы снова застучали по щитам. Кто-то вскрикнул, стрела нашла цель.

— Огонь! — скомандовал Дронов.

И снова грохнуло. На этот раз картечь ударила чуть выше, прямо в центр палубы второй галеры, где столпились легионеры, готовясь к абордажу. Заряд разметал их, как кегли. Щиты лопались, люди падали, и сквозь дым было видно, как уцелевшие, побросав оружие, ищут укрытие. Галера, потеряв ход, беспомощно закачалась на волнах, и её парус обвис.

— Есть! — выдохнул Колян, опуская карабин. — Готовы, суки!

Дронов, не оборачиваясь, уже командовал следующую перезарядку. Но было ясно: первый морской бой выигран. Обе галеры вышли из строя. И Андреевский флаг над драккаром продолжал гордо реять на ветру.

Добивать не стали. Колян, как самый кровожадный, предлагал догнать и сжечь — тем более что одна едва двигалась, а вторая беспомощно крутилась на месте с обвисшим парусом. Он уже прикидывал, сколько зажигалок понадобится, но Дронов, переглянувшись с Бородиным, покачал головой.

— Не надо. Пусть уходят. Римляне — народ памятливый. Пусть теперь гадают, что за пушки у варваров. Может сами сообразят, и другим расскажут что на корабли с Андреевским флагом лучше не нападать. Это полезнее, чем два костра на воде.

Бородин молча кивнул, подтверждая. Колян пожал плечами, пробурчал что-то про «недобитых гадов», но спорить не стал. Сергей же оптимизма Дронова не разделял.

За последнее время он уделил немало времени «внедрению» в историю. Не сам, конечно, — Анна заставляла. Именно она, вечерами пересказывала ему то, что знала о нынешней геополитике. О том, как мыслят римляне, чего они боятся и чего жаждут. И теперь, глядя на догорающую галеру, Сергей мысленно прокручивал возможные реакции василевса на известие о разрушительном оружии девятиэтажников.

Первое и самое очевидное — страх. Страх заставит империю насторожиться. Василевс может решить, что такая сила слишком опасна, чтобы оставлять её без внимания, и отзовёт флот, чтобы не рисковать. На какое-то время. Но за страхом придёт желание понять: что это за оружие и как с ним бороться. А значит — новые послы, новые шпионы, новые попытки выведать секреты. Или, наоборот, — гнев. Если император сочтёт, что горстка варваров унизила его флот, он может послать против них не две галеры, а двести две.

Второе — любопытство. Василевс, как любой умный правитель, захочет заполучить такое оружие себе. В ход пойдут обещания, дары, торговые привилегии. Римляне могут предложить всё что угодно — от золота до статуса федератов, союзников империи. Анна говорила: они умеют покупать. Они купили полмира, не обнажая меча. И если Сергей правильно понимал психологию местных, то предложение будет выглядеть очень соблазнительно. Но он же понимал и другое: как только они получат порох, необходимость в самих девятиэтажниках отпадёт.

Третье — политическая игра. Империя может стравить их с князем, направить против них печенегов или хазар, объявить еретиками и призвать к крестовому походу. Это — долгая игра, в которой у римлян было преимущество в тысячу лет опыта. Анна рассказывала, как Византия натравливала русов на болгар, болгар на сербов, всех вместе на арабов, а потом собирала плоды. И теперь этот механизм может повернуться против них.

Сергей прикинул и четвёртый вариант — пропагандистский. Если василевс решит, что проще объявить их демонами, чем договориться, он может поднять против них всю христианскую ойкумену. Тогда к берегам Новороссийска придут не только римские галеры, но и варяжские драккары, и печенежская конница, и кто знает, кто ещё. Против такого союза им не выстоять.

Уже вернувшись, Сергей поднялся в их временную квартиру на втором этаже. Анна сидела у окна, закутавшись в плед стоимостью в стадо коров — и что-то читала. Увидев его, отложила книгу, вгляделась в лицо.

— Что случилось?

Он сел напротив, положил руки на стол и рассказал. Про испытания, про пушку, про галеры, про бой. Про то, как Дронов велел не добивать, и про свои мысли о реакции василевса. Анна слушала молча, не перебивая, а когда он закончил, она покачала головой.

— Ты всё правильно понимаешь. Вариантов у них немного, и все так себе. — Она помолчала, потом добавила: — Жаль, что вы их не потопили.

Сергей поднял бровь.

— Ты чего такая кровожадная? Я думал, ты у нас гуманист.

Анна развела руками, и жест этот был каким-то очень будничным, словно она говорила о погоде.

— Я не злая. Я думаю не о себе, только о ребёнке. — Она положила ладонь на живот. — Если ради него придётся сжечь всю Византию — сожгу, не задумываясь.

Сергей посмотрел на неё и вдруг поймал себя на мысли, что, наверное, всё же плохо знает эту женщину, хотя и живёт с ней уже больше полугода. Да, она рассказывала ему о себе, и много. Но всё как-то поверхностно, без чётких деталей. Детство в Москве, школа с углублённым изучением английского, университет, кафедра, кандидатская по раннему Средневековью. Трёхкомнатная квартира, доставшаяся по наследству от отца-профессора. Квартиру, кстати, отдали под нужды общины — теперь там школа для детей девятиэтажников, которых набралось почти тридцать человек разного возраста. В обычном доме было бы больше, но здесь, среди инвалидов и пенсионеров всех мастей, с деторождением было небогато. Он как-то спросил её про тех, кто был до него, — просто из любопытства, без задней мысли. Но Анна так странно на него посмотрела, что он сразу замолчал и больше к этой теме не возвращался. Да и чего уж теперь: те, с кем она была когда-то, ещё даже не родились. Тем более и не ревнивый он был — так, проскакивало иногда что-то, но несерьёзно.

А сейчас, глядя на неё, на то, как спокойно и жёстко она сказала «сожгу», он вдруг понял: за этим спокойствием стоит нечто, чего он раньше не замечал. И, возможно, зря не замечал. Ведь одно дело — знать, что человек умён. И другое — увидеть, насколько глубоко в нём это спокойствие укоренено. Где-то там, в прошлой жизни, которую она ему не до конца раскрыла, было что-то, сделавшее её такой. И теперь это «что-то» заработало в полную силу. Он не стал допытываться.

К генералу он не пошёл, подумав, что и без него докладчики найдутся, а его присутствие на совещании ничего не изменит. Вместо этого, чтобы немного развеяться, Сергей направился к дружинникам Бабки. Он частенько тренировался с ними на мечах, и они всегда были рады его видеть. Ещё бы: легенда.

Вот и в этот раз он спустился к восточному частоколу, где в просторном бревенчатом срубе жила дружина, заглянул в приоткрытую дверь. Внутри было тепло, пахло дымом, кожей и потом. Дружинники сидели на лавках, чинили упряжь, точили мечи, перебрасывались шутками. Увидев Сергея, замерли. Бабка, сидевший у печи, поднял голову и кивнул — сдержанно, но с уважением.

Сергей поздоровался согласно обычаям, и предложил размяться. Ему не отказали, выставив сразу троих. Все рослые, бородатые, закованные в доспехи «по-зимнему»: кольчуги поверх стёганых поддоспешников, шлемы с бармицами. Дрались на настоящих мечах, «деревяшками» эти суровые вои брезговали. Но, разумеется, без смертоубийства. Удары наносились плашмя или вполсилы, но травмы в таких спаррингах были нередки. Сергея пока Бог миловал, хотя синяками и шишками не обделял.

А вообще Сергей знал себе цену. Из всех дружинников только сам Бабка мог составить ему конкуренцию, но и то — на тоненького. Сергей, можно сказать, сознательно «жалел» его в поединках, не желая подрывать авторитет воеводы перед своими людьми. Бабка человеком был весьма неглупым, и Сергею иногда казалось, что он это понимает. Во всяком случае, старый воин никогда не обижался, когда Сергей, парировав его коронный удар, не шёл в контратаку, а отступал, давая возможность сохранить лицо.

Сейчас же против него вышли не Бабка, а трое его лучших бойцов. Сергей усмехнулся про себя. Он знал, что справится. Но зрители — а собралась уже целая толпа, плюс те кто наблюдал из окон девятиэтажки, ждали шоу, и он собирался им это шоу дать.

Первый дружинник рванул вперёд, обрушивая меч сверху — классический варяжский удар, сильный, но медленный. Сергей ушёл в сторону, пропуская клинок мимо, и коротко ударил плашмя по рёбрам. Тот охнул, отскочил. Второй и третий атаковали одновременно, с двух сторон. Сергей парировал удар слева, отбил удар справа, отступил, заставляя их сблизиться и мешать друг другу.

Он намеренно затягивал схватку. Знал: чем дольше длится бой, тем зрелищнее финал. Первый раз он почти позволил «зарезать» себя, когда один из дружинников, разозлённый его уходами, кинулся в отчаянную атаку и едва не достал до горла. Сергей ушёл в последний момент — меч прошёл в пальце от шеи, разрубив воздух. Толпа ахнула. Второй раз — когда, отбиваясь от двоих, он споткнулся о бревно и на миг потерял равновесие. Третий дружинник тут же воспользовался моментом, рванув вперёд, но Сергей, падая, перекатился через плечо, и клинок врага вонзился в землю там, где только что была его голова. Толпа заорала.

Распаленный, Сергей поднялся, отряхнулся и закончил бой в три движения. Первый — укол в грудь, остановленный в сантиметре от кольчуги. Второй — рубящий удар плашмя по шлему, от которого противник рухнул на колени. Третий — подсечка, и последний дружинник растянулся на земле, и остриё меча упёрлось ему в горло. Сергей замер на секунду, давая зрителям оценить картину, и убрал клинок.

Толпа взревела. Отроки хлопали, рыбаки свистели, женщины крестились. Дружинники, тяжело дыша, поднимались с земли и улыбались — зла не держали. Бабка, стоявший у частокола, скрестив руки на груди, коротко кивнул. Сергей ответил тем же, вытер пот со лба и вдруг понял, что мрачные мысли после морского боя куда-то ушли. Остались только усталость, сырой воздух и приятный гул в мышцах. Он сунул меч в ножны и, провожаемый восхищёнными взглядами, направился к дому.

В тёплую квартиру на втором этаже он не пошёл. Поднялся к себе, на четвёртый, — он так частенько делал, когда хотел побыть в одиночестве. Здесь было холодно, изо рта шёл пар, но его это не смущало. Он просто хотел побыть в одиночестве.

Вот и в этот раз захотелось посидеть на кухне, упорядочить мысли в голове, расслабиться, представляя себя с сигаретой.

И тут запел горн. Тревога.

Сергей выглянул в окно — на берегу всё спокойно, на море чисто. Ни дыма, ни огня. Но горн пел, и это означало одно: дежурный на крыше заметил что-то, чего он отсюда не видел.

Не задерживаясь, Сергей побежал наверх, и буквально вылетев из люка, первым делом выхватил у дежурного бинокль.

— Что там?

— Всадники, — коротко ответил тот, указывая в сторону степи. — Много.

Сергей прильнул к окулярам, подкрутил резкость. Сначала увидел только пыль — серую, низкую, стелющуюся над мёрзлой травой. А потом разглядел тех кто поднял ее.

Их было много. Во всяком случае, для этого времени, когда сотня воев уже считалась ратью, а три сотни — целым войском. Этих Сергей оценил сотни в полторы, может, чуть больше. Шли они не лавой, не рассыпным строем, как ходят кочевники, а колонной, по трое-четверо в ряд, держа строй.

И это были не хазары.

Первое, что бросилось в глаза, — оружие. Длинные копья с цветными значками у наконечников, прямые мечи на поясах, круглые щиты, расписанные красным и белым. У многих за спиной висели луки, но не короткие степные, а длинные, русские, в налучах из тиснёной кожи. Всадники сидели на высоких, крепких конях, не чета низкорослым степным лошадкам, и кони эти были подкованы — Сергей видел проблески железа на копытах.

Доспехи у них были разные. У передних — добротные кольчуги до колен, с длинными рукавами, у некоторых — пластинчатые нагрудники поверх кольчуг. Шлемы высокие, с острыми навершиями и бармицами, закрывавшими шею и плечи. У тех, что шли позади, доспехи были попроще — стёганые куртки, кожаные шапки с железными бляхами, — но оружие имелось у каждого.

Над колонной реяло знамя — длинное алое полотнище с вышитым золотом знаком князя. Что-то похожее на трезубец, который Сергей уже видел над воротами Тмутаракани. А впереди, на вороном коне, ехал всадник в алом плаще поверх золочёной кольчуги.

Двигалось это войско медленно, спокойно, не выказывая никакой агрессии. Со стороны могло показаться, что они возвращаются домой из долгого похода.

На крышу поднялся генерал. На этот раз он был один — без свиты, без обычного эскорта. На нем был бушлат, на голове — ушанка.

— Что тут? — спросил он, подходя к парапету.

Сергей молча протянул ему бинокль. Максимов смотрел долго. Потом тяжело вздохнул и опустил бинокль.

— И что им надо?

Сергей покачал головой.

— Не знаю. Но вроде не воевать едут. Может, очередное посольство?

Генерал хмыкнул, задумался на секунду, потом решительно ткнул трубкой в сторону степи.

— Иди собирай своих. Поедете навстречу.

Настала очередь Сергея вздыхать. Он переспросил, надеясь, что ослышался:

— Поедете? На чём?

Генерал посмотрел на него удивлённо, будто вопрос был глупым.

— А есть варианты?

Вариантов не было. Точнее, не было выбора вариантов. Машины, что оставались у них, никуда не ездили. Да, спустить их вниз, на берег, реально. Но смысл? Топлива — кот наплакал. Бензин и солярку расходовали по каплям, только на генераторы и то в самых крайних случаях. Тратить драгоценное горючее, чтобы прокатиться раз-другой по округе, — такая себе идея. Оставались лошади.

Их было немного. Две, подаренные князем, — статные, мышастый и гнедой, с хорошей выездкой. Ещё несколько штук, купленных у купцов: разномастные, в основном кобылы, спокойные, привычные к сбруе. И трофейные — мелкие, косматые, злые, как черти. Этих Сергей не любил больше всех.

Хотя не любил он вообще всех лошадей. Раньше просто опасался — мало ли что у этой твари на уме. Но за последние полгода, проведя в седле не один день, он перешёл от опаски к глухому, ворчливому раздражению. Лошади его бесили. Их запах, их привычка кусаться, когда подтягиваешь подпругу, их манера пугаться собственной тени и замирать посреди дороги, отказываясь идти дальше. Он научился ездить — куда деваться, пришлось, — но вместе с умением пришла и эта нелюбовь.

Наверное, со стороны он выглядел солидно. Важно даже. Ещё бы: такой вой — в кольчуге, при мече, на коне, — серьёзный, опасный. Но внутренне всё его существо вопило от протеста, мечтая поскорее поставить кобылу в стойло и никогда больше не приближаться к этим проклятым животным. Он снова вздохнул, уже тяжелее, и пошёл к люку. Делать нечего. Приказ есть приказ.

Уже вечерело, но пара часов светового дня ещё оставалась. Сергей собрал своих «витязей» и вместе с ними двинулся к конюшне. Та располагалась у западного склона, в длинном бревенчатом сарае, сколоченном из жердей и обмазанном глиной.

Его кобыла по имени Лена — а выбрал он, как ему казалось, самую спокойную — стояла в последнем от входа стойле, меланхолично жуя пук сена. Серая, с лохматой гривой, она неприязненно косилась на Сергея, наглядно демонстрируя что его чувства взаимны. Он подошёл, протянул руку, чтобы погладить, но Лена дёрнула головой и фыркнула, обдав его запахом пережёванной травы.

— Взаимно, — буркнул Сергей и, отдав приказ конюхам из местных готовить транспорт, вышел на улицу.

Остальные седлали лошадей сами. Вадим уже подтягивал подпругу гнедому жеребцу, что-то ворча ему в ухо. Нурлан ловко набрасывал седло на широкую спину пегой кобылы. Цой двигался молча, быстро, без лишних движений. Артём проверял крепления, а Магомед, самый высокий, стоял рядом со своим конём, и, кажется, что-то ему объяснял на незнакомом языке.

Все они, в отличие от Сергея, лошадей любили и последнее время почти не вылезали из сёдел. Верховое патрулирование вошло в привычку, и каждый из витязей проводил в седле больше времени, чем на земле. Сергей смотрел на них и думал, что, наверное, так и надо. А ему просто не повезло с кобылой. Или с характером. Или и с тем, и с другим.

Через несколько минут конюх подвёл осёдланную Лену. Сергей взялся за повод, и кобыла, мотнув головой, нехотя шагнула вперёд. Он вздохнул, поставил ногу в стремя и, перекинув тело через седло, занял своё место. Лена переступила с ноги на ногу, и дождавшись когда Сергей легонько тронул её пятками, фыркнув, пошла.

Далеко от ворот отъезжать не стали, держась в пределах прицельной дальности карабинов. Сергей знал: за спиной, на балконах девятиэтажки, сейчас сидят лучшие стрелки. Те, кто умеет бить наверняка и без промаха. Если гости поведут себя не так, как нужно, их покрошат в капусту за считанные секунды. Он не верил, что до этого дойдёт, — слишком мирно двигалась колонна, — но знание, что тебя «кроют», грело душу и придавало уверенности. Он даже усмехнулся про себя: вот так и живём — встречаем гостей с оружием за спиной.

Колонна приближалась. Уже видны были хмурые, уставшие лица передних всадников — бородатых, обветренных, с красными от долгой дороги глазами. Они не делали резких движений, не хватались за оружие. Просто ехали, разглядывая частокол, вышки, Полосатый флаг над девятиэтажкой.

Но Сергей смотрел не на них — на того, кто ехал впереди. На вороном коне, в окружении ближников, двигался воин, чьё снаряжение буквально кричало о власти. Не просто воевода, не просто боярин — кто-то выше. Гораздо выше.

Сергей прищурился, разглядывая его. Поверх длинной кольчуги — пластинчатый нагрудник умелой работы, с выгравированным крестом. Шлем — высокий, с личиной, откинутой сейчас вверх. На плечах — алый плащ, подбитый соболем, с золотой фибулой. На поясе — меч с рукоятью, оплетённой золотой проволокой. На груди, поверх кольчуги, — золотая цепь с крестом. Всё говорило о том, что перед ним не просто князь, а правитель, привыкший повелевать. Этот человек был старше Мстислава, тяжелее, с окладистой седой бородой и шрамом через левую бровь. Но кто он? Сергей перебирал в памяти имена, но ни одно не ложилось уверенно. Князей много, а видел он пока лишь одного.

Когда колонна приблизилась настолько, что стали различимы детали упряжи, в ухе у Сергея — беззвучно для окружающих — голосом Анны ожил наушник.

— Серёж, это, скорее всего, сам Владимир.

— Владимир? — переспросил Сергей, — какой Владимир?

— Тот самый, великий князь киевский. Креститель Руси.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— И какого рожна ему тут надо? Где Киев, и где мы?

Анна помолчала, потом сказала.

— Возможно он готовит осаду Корсуни, хотя вроде бы рановато еще…

Колонна остановилась в полусотне шагов, и Сергей вынужден был прервать диалог.

— Конец связи, они подъезжают. — буркнул он, и услышав в ответ «Вижу», сосредоточился на встрече.

Князь — а Сергей понимал что перед ним точно князь, хотя и сомневался что Владимир. — поднял руку, и дружина замерла, как вкопанная. Сергей тронул пятками Лену, и та, фыркнув, сделала несколько шагов вперёд.

Князь заговорил первым. Голос у него оказался низкий, с хрипотцой. Так говорят люди, которым не нужно повышать голос, чтобы их слушали.

— Здрав будь, воевода. Я — Владимир, сын Святослава, князь киевский. Еду в Киев. Решил посмотреть на крепость, о которой столько говорят. Мой сын Мстислав рассказывал о тебе. Говорил, ты спас ему жизнь.

Сергей чуть склонил голову, принимая приветствие. Мысли метались. Владимир. Значит, Анна не ошиблась. Тот самый. И он здесь, перед ним, на усталом коне, с дружиной за спиной.

— Здрав будь и ты, великий князь, — ответил он, старательно выговаривая слова. — Я — Сергей, воевода крепости Новороссийск. Слышал о тебе много. Рад видеть живым и здоровым.

Владимир чуть усмехнулся в бороду.

— И я о тебе слышал. Мстислав сказал: «Если бы не он, лежать бы мне в земле». — Он помолчал. — Это правда, что ты отбил хазар в его же гриднице? Говорят, ты изрыгал огонь и гром.

— Гром был, — спокойно ответил Сергей. — И огонь был. Но не из меня. Из оружия. А хазар мы действительно отбили. Твой сын — храбрый воин.

Владимир кивнул, и на его лице мелькнула тень.

— Я в долгу перед тобой, воевода. И перед твоим князем. — Он снова бросил взгляд на девятиэтажку. — Я много слышал об этой крепости. Говорят, её построили боги. Говорят, в ней живут великаны, которые не боятся ни стрел, ни мечей. Говорят, вы владеете огнём, который жжёт даже на воде. Это всё правда?

— Почти всё. Кроме богов и великанов.

Владимир снова усмехнулся, на этот раз шире.

— Скромность — редкое качество для воеводы. — Он помолчал, потом продолжил: — Я еду из далёка… Путь долгий, люди устали. Не откажешь в гостеприимстве? Дай нам воды, дай коням отдохнуть. Завтра поедем дальше. А пока я хочу посмотреть на твою крепость и поговорить с твоим князем.

Сергей знал: каждое слово этого разговора уносится в девятиэтажку, в кабинет генерала, и там внимательно слушают. Анна наверняка сидит рядом с Максимовым, записывает, кивает, подсказывает. Он почти физически ощущал за спиной незримую стену поддержки — и от этого было спокойнее.

Наушник ожил. Голос генерала, сухой, уставной, но с едва заметной ноткой удовлетворения:

— Приглашай. Дружина пусть размещается здесь, а князя веди в гостевой дом, там уже готовятся. Я спущусь позже. Так и передай.

Сергей, не поворачивая головы и не меняя выражения лица, чуть приподнял подбородок — единственный знак, что услышал.

— Великий князь, — произнёс он, стараясь говорить степенно, хотя это было непросто. — Для нас честь принимать тебя и твоих людей. Твои воины могут разместиться здесь, а тебя прошу пройти в наш гостевой дом. Там тепло, и стол уже накрывают. Наш князь спустится позже и будет рад говорить с тобой.

Владимир кивнул, не выказав ни удивления, ни сомнения. Он обернулся, отдал короткий приказ ближнему боярину, и дружина начала спешиваться. Заскрипели сёдла, заржали кони, зазвенело железо.

Сергей развернул Лену и, стараясь, чтобы кобыла не выкинула какой-нибудь фортель, двинулся к воротам. Князь поехал рядом, и теперь, вблизи, Сергей видел, как глубоки морщины на его лице и как сильно выцвел его плащ.

Доехав до места и сдав лошадей подскочившим конюхам, Сергей провёл князя и шестерых его ближних воев в гостевой дом.

Князь перешагнул порог и замер. На несколько секунд он просто стоял, переводя взгляд с одного предмета на другой. Сергей наблюдал за ним и видел, как напряжённо работает мысль за этим обветренным лицом.

Наконец он отмер, и медленно обошёл зал, разглядывая мебель. Остановился у дивана, потрогал обивку. Подошёл к картине с медведями, долго всматривался в неё, чуть склонив голову. Его дружинники, державшиеся позади, перешёптывались, тыча пальцами в невиданные предметы. Один, самый молодой, заглянул в стеклянный шкаф и уставился на книжные корешки, пытаясь понять, что это за диковина.

Стол ещё только накрывали, но кое-что уже стояло. Фаянсовые тарелки с синим ободком, нержавеющие вилки и ложки, глиняные кружки и стеклянные стаканы. В центре — деревянное блюдо с горкой свежего хлеба. Отдельно, на тарелке, лежали солёные огурцы, порезанные кружочками, и мисочка с мёдом.

Князь остановился у стены, где висели часы. Большие, деревянные, с кукушкой. Сергей видел, как он всматривается в циферблат — римские цифры, две стрелки, непонятные знаки. Владимир протянул было руку, но не коснулся.

И в этот момент часы начали бить. Внутри что-то зажужжало, скрипнуло, и дверца над циферблатом распахнулась. Оттуда, кланяясь, выскочила деревянная кукушка.

— Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!..

Князь отшатнулся. Его рука метнулась к рукояти меча. Дружинники за спиной с лязгом выхватили оружие. Один вскрикнул — коротко, испуганно. Кукушка продолжала: три, четыре, пять. С каждым «ку-ку» князь всё больше мрачнел, но руку с меча не убирал.

Когда пробило семь и дверца захлопнулась, стало совсем тихо. Сергей, стараясь сохранить невозмутимое лицо, сделал вид, что ничего особенного не произошло. Он шагнул вперёд и повёл рукой в сторону стола.

— Прошу, великий князь. Чай уже готов. Это просто часы. Они отмеряют время и поют каждый час. Никакого колдовства.

Владимир медленно убрал руку с оружия. Оглянулся на своих — те, смущённые, засовывали мечи обратно в ножны. Потом перевёл взгляд на Сергея, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— «Никакого колдовства», — повторил он задумчиво. — А жаль.

За стол сели шумно, но чинно. Владимир занял место во главе, Сергей — по правую руку, ближние воеводы князя расселись на лавках, всё ещё озираясь, но уже без прежней настороженности.

А еду всё тащили и тащили, заставляя стол уже привычными блюдами. Такая оперативность объяснялась просто, кухня начинала готовить разносолы едва только на горизонте появлялся кто-то, хоть теоретически «способный» стать гостем.

Сергей же, оглядывая это великолепие, вдруг обратил внимание на новшество. Под потолком, в углу, где сходились балки, висела небольшая коробочка с тёмным глазком объектива. Камера. Значит, всё, что здесь происходит, ещё и пишется на видео. Он усмехнулся про себя. Интересно, как бы отнеслись там, в их времени, к видеозаписи с участием самого почитаемого на Руси князя?

Он вспомнил исторические фильмы — советские, что смотрел в детстве, и те, что позже называли модным словом «блокбастер». Там всё было либо манерное и в золоте, либо как зверьё какое-то: жрут, как свиньи, рыгают, блюют, чуть в туалет не под себя ходят. А на самом деле всё выглядело иначе. Все его встречи с послами и прочими были пристойными. Разве что пир у Мстислава выбивался из общего русла — но и то, под конец, ближе к развязке.

Здесь же, за столом с Владимиром, князем киевским, он не мог избавиться от ощущения домашности. Какого-то покоя даже. Словно не великий правитель сидел напротив, а старый, усталый мужик, которому просто хочется поесть и поговорить с умным человеком.

Владимир, тем временем, взял с блюда ломоть хлеба, макнул в мёд и, прежде чем откусить, произнёс задумчиво:

— Хорошо у вас тут. Тихо. Я бы, пожалуй, и сам такой дом построил. Да только у меня таких мастеров нет.

Сергей комментировать не стал, и подавая пример, приступил к еде. Ел он как всегда мало, можно сказать ритуально. Остальные поначалу тоже аккуратничали, но со временем разошлись, и вскоре уплетали невиданные блюда за обе щеки. Даже Владимир.

После очередных блюд — принесли запечённую рыбу, фаршированную зеленью, и миску с отварным рисом, купленным у греков, — начался разговор. Воеводы князя, насытившись, откинулись на лавках, попивая чай. Владимир расспрашивал о том о сем, Сергей отвечал коротко, стараясь не вдаваться в детали, которые не хотел афишировать или которые гостям было бы трудно понять.

И тут на пороге появился парень лет двенадцати, невысокий, но уже плечистый, в чистой льняной рубахе и кожаных штанах. Светлые волосы аккуратно подстрижены, на поясе — длинный нож в ножнах. Лицо — открытое, с крупными, ещё детскими чертами, но в глазах — не по возрасту взрослое, спокойное внимание. Это был внук Владимира, сын Мстислава. Тот самый мальчик, которого полгода назад привезли с хазарской стрелой в груди.

Сергей заметил его первым и махнул рукой — заходи, мол, не стой на пороге. Парень шагнул в зал, остановился у стены. Свет масляных ламп упал на его лицо, и Сергей увидел, как Владимир, уже готовый что-то сказать, вдруг осёкся. Князь смотрел на мальчика и молчал.

Сергей проследил за его взглядом. Нос. Разрез глаз. Поворот головы. Да, теперь он и сам это видел: парень был похож на Мстислава.

Владимир нахмурился. На его лице раздражение, и Сергей, кажется, понял почему. Князь узнал мальчишку, это факт. Но увидел в нем не просто родную кровь. Он видел повторение собственной судьбы. «Робичич». Сын рабыни. Клеймо, которое он сам носил с детства и от которого так и не избавился, даже став великим князем. А теперь это клеймо стояло перед ним — в облике его собственного внука.

Сергей заметил, как дёрнулся уголок рта Владимира, как напряглись пальцы, лежавшие на столе. Казалось, князь сейчас отмахнётся. Бросит что-то резкое, грубое. Но он не бросил. Что-то его удержало. Может быть, спокойный, прямой взгляд мальчика. Может быть, память о том, как его самого дразнили в детстве. А может — просто усталость. Долгая дорога, долгая жизнь, в которой было слишком много войн и слишком мало покоя.

Сергей поднялся и, положив руку парню на плечо, негромко произнёс:

— Великий князь, позволь представить тебе твоего внука. Сына Мстислава. Того, что полгода назад был ранен стрелой. Наши лекари выходили его. Теперь он учится здесь, вместе с другими отроками.

Владимир молчал. Потом медленно, очень медленно подошёл ближе. Вгляделся в лицо.

— Володимер, — произнёс он негромко. — А ведь я тебя иным запомнил. А ныне — вон ты каков стал.

Он помолчал, вглядываясь в спокойные глаза мальчика, и усмешка тронула его губы.

— Помню, как мне донесли: сын, мол, у Мстислава родился. От рабыни. Имя дали — Володимер. Я тогда велел записать в помянник, а про себя подумал: ну, ещё один робичич в нашем роду. Ноша, да не моя. А выходит — и моя тоже.

Он снял руку с плеча, выпрямился и заговорил громче, уже не только для мальчика — для всего зала, для Сергея, для ближников:

— Слушай же, Володимер Мстиславич. Ты — кровь моя, и того не изменить. То, что мать твоя из полона, — правда, и я от тебя её не спрячу, да и ты не прячь. Но запомни: не мать красит воина, а воин — мать. Меня самого до седых волос робичичем кликали. Так что клейма на тебе нет. Есть только имя. Княжеское имя, которое ты носишь. И если ты хоть вполовину таков, какой есть твой отец, — позора в том имени не будет.

Мальчик всё это время смотрел князю прямо в глаза, не кланяясь и не отводя взгляда. И когда Владимир замолчал, он ответил так, как требовал обычай, — с достоинством, без подобострастия, но и без дерзости:

— Челом бью, великий князь. Служить тебе буду, как отцу служил. Володимером наречён — Володимером и останусь. А про мать… — он впервые запнулся, но голоса не понизил, — про мать я и сам помню. Её молитва меня от той стрелы подняла. Не посрамлю ни её, ни тебя.

Владимир долго смотрел на него, потом вдруг коротко, по-стариковски, кивнул и, повернувшись к Сергею, бросил уже будничным, почти ворчливым тоном:

— Ты, я гляжу, не только лекарей сыскал, а и отрока выправил. Добро. Вели ему место за столом дать. Не на конце — поближе. Пусть привыкает к княжескому хлебу.

И, отходя, добавил негромко, так, чтобы слышал только Сергей:

— Как в зеркало глянул.

Володя — а так его называли девятиэтажники, на современный манер, — сел посредине стола. Дружинники подвинулись без лишних слов, освобождая место, и мальчик скромно уставился в свою тарелку. Ел он аккуратно, не спеша, не жадничая, хотя было видно — проголодался.

Сергей наблюдал за ним краем глаза. С этим парнем он за последние месяцы общался частенько — на разные темы, от военного дела до устройства Вселенной. Тот оказался необычайно умён, даже без скидок на «время». Впитывал знания, как губка, задавал вопросы, от которых иной взрослый впал бы в ступор. Учителя, в том числе Анна, выделяли его среди прочих отроков. Конечно, высшую математику или физику ему не давали, но базовый уровень он освоил «на ура». Бегло читал на современном русском, говорил почти не теряясь, лишь изредка запинаясь на длинных словах. Немного знал греческий, быстро считал в уме. И отдельно, с каким-то почти болезненным любопытством, интересовался астрономией. Анна показывала ему звёздное небо через телескоп, и мальчик был потрясён до глубины души — не испуган, нет, а именно потрясён. Он долго расспрашивал, почему звёзды движутся, почему планеты не падают, почему Луна меняет форму.

Сергею он нравился. В нём чувствовался стержень. Та внутренняя ось, которая не гнётся под давлением и не ломается от ударов. Сергей знал, таких людей — единицы. И если после всего курса обучения Володя станет князем, история точно пойдёт по новому пути. Не потому, что он будет знать больше других. А потому, что он будет думать иначе. И это, пожалуй, было самым главным оружием, которое они могли дать этому миру.

Гости ели и пили с достоинством. Даже когда атмосфера за столом превратилась в совсем «домашнюю», никто не напился — хотя было чем, спиртное выставили в ассортименте: и греческое вино, и местная медовуха, и даже маленький кувшинчик самогона, уже из местного сырья. Но дружинники, поглядывая на князя, пили умеренно, а сам Владимир и вовсе ограничился парой глотков.

Разговоры разговаривали интересные. Сергей даже удивился, выявив, насколько разные Мстислав и отец его, Владимир. Первый был горяч, быстр, насмешлив — воин до мозга костей. Этот — тяжелее, основательнее, думал прежде, чем говорить. Постепенно, с общих тем — о погоде, о дороге, о том, хорош ли урожай в этом году, — разговор перешёл на совсем неожиданные для Сергея вещи.

— Ты мне вот что скажи, — начал Владимир, пододвигая к Сергею чашу с мёдом, — ромеи, когда стены ставят, камень на известке кладут, что от воды крепче кости делается. Я велел ту известку в Киев везти. Но мало привезти — надо уметь печи разжечь, камень дробить, раствор мешать по науке, а не как бабы тесто на блины. У тебя, я гляжу, люди грамотные есть. Сможете ли наладить такое?

Сергей задумался на секунду. Сам он не был докой, но знал что дело это не хитрое, и вполне реальное.

— Сможем, — ответил он. — Если нужно — научим твоих людей.

Володя, сидевший рядом, вдруг подал голос:

— Княже, здесь и кирпич свой обжигают. Я видел: берут глину, месят, в формы заливают, потом в печь. Кирпич выходит ровный, крепкий. Лучше, чем из камня.

Владимир посмотрел на внука с интересом, потом снова перевёл взгляд на Сергея.

— Про кирпич слышал. Говорят, ромеи тоже так строят. Но у них секреты, а вы, я гляжу, их не таите. Это хорошо. Теперь о другом. — Он помолчал, покрутил чашу в пальцах. — Ещё сказывали мне, будто есть у вас составы такие, что сами вспыхивают. И будто можно соль каменную в кипятке развести, выпарить — и будет пыль, что лучше угля огонь раздувает. Есть ли у тебя люди, что в этом толк знают?

Сергей чуть не поперхнулся. Селитра. Князь говорил о селитре. Откуда? Неужели сам додумался?

— Есть, — ответил Сергей осторожно. — У нас есть люди, которые знают толк в таких составах. И соль каменную выпаривать умеют. И пыль ту получать. Но это знание — как меч. В хороших руках — защита. В плохих — беда.

— Любое знание таково, — кивнул Владимир. — Я не прошу тебя открыть мне секреты. Я хочу понять, можно ли с вашей помощью наладить такое в Киеве. Не сейчас — потом. Когда придёт время.

— Можно, — сказал Сергей. — Когда время придёт — научим.

Владимир откинулся на лавке, побарабанил пальцами по столу. Потом вдруг усмехнулся, покосившись на часы с кукушкой, которые всё ещё висели на стене.

— И последнее. Попы твердят: «круг луне», «индикт», «от сотворения мира»… Я эти числа слушаю — в голове звон. А ты мне скажи, как люди звёздные пути считают? Какая в том польза для смерда и для воина? Мне нужно, чтобы урожай знали сеять вовремя и чтобы корабли в море не терялись. Твои люди звёздные книги читают или только на греческой мудрости сидят?

Сергей не успел ответить — Володя заговорил первым.

— Читают, княже! У них труба есть — телескоп называется. В него звёзды видно так близко, будто рукой подать. И Луна там не гладкая, а в горах и ямах. И планеты движутся по своим кругам, и всё это можно посчитать наперёд. У них есть книги, где написано, когда будет затмение и где взойдёт та или иная звезда. Я сам видел! — Он осёкся, сообразив, что говорит слишком горячо, но Владимир уже смотрел на него с прищуром.

— Затмение, — медленно проговорил он. — Ты хочешь сказать, что можно знать наперёд, когда солнце погаснет?

— Можно, — тихо ответил Володя. — Это не чудо. Это просто счёт.

Владимир перевёл взгляд на Сергея, и в этом взгляде читалось что-то новое. Он словно прикидывал, сколько ещё таких знаний хранится в этой странной крепости и какую цену они могут иметь для его державы.

— Счёт, — повторил он задумчиво. — Значит, звёзды можно считать, как овец в стаде. И знать, когда волк придёт. — Он помолчал. — Это хорошая наука.

Они ещё долго говорили с князем. Разговор тёк неторопливо, перескакивая с одного предмета на другой — от строительства стен до выплавки железа, от выплавки железа до устройства государства. Сергей отвечал, как умел, — коротко, по существу, стараясь не вдаваться в детали, которые сам понимал не до конца. Но когда ему не хватало словарного запаса — а это случалось часто, особенно в описании сложных вещей, — на помощь приходил Володя.

Мальчик объяснял то, что Сергей не мог выразить словами древнего языка. Он уже знал и современные термины, и их примерные аналоги в здешней речи. Получалось не всегда гладко, но вполне успешно. Владимир слушал внука с тем же вниманием, что и Сергея, и в его глазах читалось не только любопытство, но и растущее уважение. Не к знаниям — к тому, как мальчик их подаёт. Спокойно, без бахвальства, с достоинством.

Разговор снова зашёл о звёздах. Владимир, отхлебнув чаю, задумчиво произнёс:

— Вот ты всё про звёзды говоришь. Я и сам на них глядел, чтобы не сбиться в пути. Но что делать, коли дождь или туман на неделю? Как тогда корабли в море не теряются?

Сергей переглянулся с Володей, и тот едва заметно улыбнулся.

— Есть один способ, князь, — сказал Сергей, отставляя кружку. — Он не от звёзд зависит и не от солнца. Дай мне обычную швейную иглу и кусок того чёрного камня который железо к себе тянет.

Владимир нахмурился, недоверчиво покосился на Сергея.

— Магнит-камень? Тот, что греки «геркулесовым» зовут? Есть такой. — Он хмыкнул. — Но игла… это по-бабьи. Ты что задумал?

— Если потереть иглу о тот камень, она начнёт чуять север, — спокойно ответил Сергей. — Её кладут на щепку в миску с водой. Как бы ни качало ладью, щепка повернётся, и игла укажет, где восход, а где закат, даже в самую чёрную ночь.

Владимир долго молчал. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно постукивали по дереву.

— Игла, что чует север… — медленно проговорил князь. — Не колдовство ли? Или тоже наука?

— Тоже наука, — вставил Володя. — Я сам пробовал. Работает.

Владимир перевёл взгляд на внука, потом снова на Сергея. И, словно приняв какое-то решение, кивнул.

— Если правду говоришь — вели делать. Но чтобы о том молчали до времени. Кто море в тумане видит, тот и войну выигрывает.

Сергей кивнул. Он понимал: этот разговор — не просто обмен любезностями. Это была сделка. Негласная, не скреплённая клятвами, но оттого не менее прочная. Князь киевский только что получил ещё одну причину считать Новороссийск не врагом, а союзником. И, возможно, самым ценным из всех.

Дверь отворилась без стука — просто распахнулась, и на пороге встал генерал.

Сергей обернулся на звук и замер с кружкой в руке. За полгода он привык видеть Максимова либо в парадном кителе с орденами, либо в тулупе и ушанке. Сейчас на генерале был доспех. Не тот трофейный хлам, что валялся в арсенале и который раздавали ополченцам, а нечто, над чем умельцы корпели последние месяцы в мастерской.

Основа была варяжская — длинная кольчуга из мелкого, двойного плетения, до середины бедра. Но поверх неё, на плечах и груди, лежали пластины воронёной стали, глубокого сине-чёрного цвета. Каждая пластина крепилась к кожаной основе потайными заклёпками, и Сергей, присмотревшись, понял, что это не просто железо. Пластины покрывал слой серебра — тонкий, ровный, без единого пузырька, какой получается только при гальванике. Похоже что умельцы впервые в этом мире нанесли гальваническое покрытие на боевой доспех.

Серебро было матовым, не слепящим, но в свете свечей и масляных ламп оно будто впитывало огонь и отдавало его обратно мягким, лунным сиянием. По краям каждой пластины шла гравировка — тонкая, механически ровная, явно сделанная бормашиной, а не резцом: переплетающиеся змеи, скандинавский орнамент, который местные признали бы за свой, но исполненный с недостижимой для них точностью.

Нагрудная пластина, самая широкая, несла на себе двуглавого орла — не геральдического, стилизованного, а живого, хищного. Орёл был вырезан из листа латуни и приклёпан поверх стали. Глаза его горели искусственными рубинами, явно выдранными из какой-то бижутерии.

Наплечники — широкие, изогнутые по форме дельтовидной мышцы — крепились к кольчуге кожаными ремнями с серебряными пряжками. На каждом наплечнике — по три продольных валика, отполированных до блеска и покрытых лаком, чтобы не тускнели. Наручи и поножи повторяли анатомию: не грубые трубки, а гнутые по руке и голени пластины, схваченные шарнирами. Каждый шарнир — ювелирная работа, выточенная из латуни на токарном станке.

Шлема на генерале не было. Он держал его в сгибе локтя — высокий, варяжский, с полумаской и бармицей. Но и его умельцы переделали. Вместо грубых прорезей для глаз — аккуратные, овальные вырезы, обведённые серебряным кантом. На навершии шлема сидел литой орёл с расправленными крыльями, отлитый из переплавленного серебра.

Плащ был новым — чёрным, подбитым алым шёлком, с золотым шнуром на груди. Он спадал с плеч тяжело, как знамя. Генерал шагнул в зал, и свет люстры дрогнул на серебряных пластинах. Дружинники князя, только что расслабленно сидевшие за столом, разом подобрались. Сам Владимир выпрямился на лавке, и его лицо, только что добродушное, стало оценивающим.

Максимов подошёл к столу, кивнул Сергею и остановился напротив князя. В наступившей тишине было слышно, как в углу тикают часы.

— Здрав буди, великий князь, — произнёс генерал низким, рокочущим голосом. — Я — Пётр. Князь этой крепости. Рад видеть тебя в добром здравии.

Владимир медленно поднялся. Два правителя стояли друг напротив друга — один в алом плаще и золочёной кольчуге, другой в воронёной стали и серебре. Князь был выше ростом, но генерал — шире в плечах, тяжелее, и доспех его казался не просто бронёй, а чем-то мистическим, божественным.

— И я рад, — ответил Владимир, вглядываясь в лицо генерала. — Наслышан о тебе. Теперь вижу: не врали. У тебя доспех, как у василевса, а люди твои говорят, что ты сам из простых воинов вышел.

— Из простых, — кивнул генерал. — Но здесь, — он обвёл рукой зал, — мы все вышли из простых.

Он опустился на лавку — не во главе стола, где сидел Владимир, а рядом, оставив главенство гостю. Сергей подвинулся, уступая место.

Дождавшись когда генерал усядется, сел и Владимир, помолчал немного, отпил из кружки и заговорил — теперь уже не так, как с Сергеем.

— Твои люди умеют многое, — начал он. — Я видел крепость. Видел отроков, которых вы учите. И хочу понять, чего хочешь ты. Для себя. Для своих людей. Мы — соседи, и соседи надолго. Хочу знать, будете ли вы мне братьями или станете ещё одной занозой, которую придётся терпеть.

Максимов выслушал, не перебивая. Потом ответил.

— Мы не ищем чужого. Нам не нужны твои земли, твои города. У нас есть всё, что нужно для жизни, и мы никуда не уйдём. Но мы не отшельники и не прячемся за стенами. Мы будем торговать. Будем учить тех, кто захочет учиться. Будем защищать тех, кто попросит защиты. И будем бить тех, кто придёт к нам с мечом.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Ты спрашиваешь, будем ли мы братьями? Я отвечу так. Брат — это тот, кто не ударит в спину, когда ты отвернёшься. Брат — это тот, кто даст воды, когда ты изнемог. Мы не просим у тебя ничего, кроме мира. Но если мир будет — ты получишь больше, чем дают союзы. Ты получишь знания, которых нет ни у кого. Ты получишь оружие, от которого бегут целые рати. Ты получишь крепость, которая прикроет твой южный край от любого врага. И всё это — просто за то, чтобы мы жили здесь и делали то, что умеем.

Владимир выслушал молча. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно постукивали по дереву. Потом он усмехнулся в бороду.

— Ты говоришь как купец, который знает цену своему товару. Но я не торгуюсь. Я предлагаю скрепить наш уговор так, как скрепляют уговоры между равными. Не кровью и не клятвами на мечах — это для воев. Я предлагаю породниться. У тебя есть дочь? Или внучка? Отдай её за моего сына — и будем единым родом. А нет дочери — так, может, есть женщина в твоём роду, которую ты хочешь выдать за князя?

Генерал покачал головой.

— У меня нет дочерей, великий князь. И внучек нет. Я здесь — как отец для всех, но родных детей Бог не дал.

Он помолчал, бросил короткий взгляд на Сергея и вдруг сказал:

— Но вот воевода. Он — моя правая рука. Ты уже знаешь его. Он спас твоего сына. Он учит твоего внука. Он сражался за нас и за тебя. И у него скоро родится сын. Если тебе нужен родственный союз — породнись с ним. Отдай какую-нибудь из своих дочерей за его сына, и это будет та же связь, что и через меня. Я слово даю.

Сергей поперхнулся воздухом. Он сидел, глядя на генерала, и не верил своим ушам. Вот так, без предупреждения, без спроса — взять и выставить его нерождённого сына — да и сына ли? Разменной монетой в большой политике? У него внутри всё напряглось. Но он смолчал. Не стал перечить, не стал вставлять слово поперёк. Потому что понимал — не время.

Владимир перевёл взгляд на Сергея и долго смотрел на него. Потом кивнул — не спеша, с тем же выражением, с каким до этого разглядывал доспех генерала. Оценивая.

— Это хорошая мысль, — произнёс он наконец. — Моя младшая дочь Предслава ещё не просватана. Если у твоего воеводы родится сын — пусть будет так. Я дам за ней хорошее приданое. И тогда мы станем одним родом.

Он протянул руку через стол. Генерал пожал её — крепко, по-мужски. Потом Владимир повернулся к Сергею и точно так же протянул руку ему. Сергей пожал княжескую ладонь, всё ещё ощущая лёгкий звон в ушах.

— Значит, договорились, — подытожил Владимир и снова взялся за кружку. — А теперь расскажи мне, князь, как твои люди делают тот красный кирпич. Я видел ваши печи. Это не простая глина. Там какая-то добавка, иначе бы он трескался. Что вы в неё кладёте?

Максимов усмехнулся, и разговор покатился дальше — уже без прежнего напряжения, как между своими. Говорили о песке и извести, о температуре обжига, о том, как рубить шахту для добычи глины. Сергей слушал вполуха, всё ещё переваривая то, что только что случилось. Его сын — ещё не рождённый, даже не названный — только что был помолвлен с княжной. И это было настолько невероятно, что он просто сидел и молча пил чай, глядя на огоньки свечей.

Князь гостил ещё три дня.

Для Сергея эти дни слились в один бесконечный, выматывающий марафон. С утра, едва рассветало, Владимир уже был на ногах — свежий, цепкий, жадный до всего, что можно посмотреть и пощупать. И Сергей, как правая рука генерала, вынужден был таскаться с ним по всем мастерским, от домны до кузницы, от кузницы до кирпичного заводика, от кирпичного заводика до дракаров.

Князь вникал во всё. Он не просто смотрел — он задавал вопросы, от которых у мастеров порой округлялись глаза. Сколько частей песка на часть извести? Почему воздух в домну подаётся снизу, а не сбоку? Как долго выдерживать кирпич в печи и при каком жаре? Сергей переводил, уточнял, сам порой лез в записи, которые ему оставляла Анна. К полудню голова гудела, ноги ныли, а князь только входил во вкус.

После обеда начиналось второе испытание — пир. Не тихие посиделки за чаем, как в первый день, а полноценный, расширенный, с дополнительными лицами. Владимир приглашал за стол своих ближних воевод — тех, что помоложе и покрепче. Генерал выставлял офицеров. Главное соревнование — кто больше выпьет.

Сергею тоже приходилось. Не много, не до дна — но постоянно. Таков был ритуал: каждый тост, каждую здравицу, каждый новый гость за столом требовал хотя бы глотка. И он глотал — вино, местную медовуху, — и к вечеру в голове стоял туман, а язык начинал заплетаться.

Финал был всегда одинаков. Дружинники князя, ещё вчера державшиеся с достоинством, к полуночи накидывались в дрова. Кто-то спал, уронив голову на стол. Кто-то мычал песни, которых никто не понимал. Один, самый молодой, пытался достать кукушку из часов, пока не рухнул на лавку. Князь пил наравне со всеми, но оставался твёрд — только глаза краснели да голос становился ниже. Рядом с ним всегда сидели двое-трое трезвых ближников, которые в рот не брали хмельного и следили за порядком. Офицеры девятиэтажки держались по-разному. Горохов напивался, но оставался весел. Дронов мрачнел и начинал чертить какие-то схемы прямо на столе, тыча пальцем в пятна от соуса. Петров аккуратно опрокидывал рюмку, «крякал», и молчаливо зыркал по сторонам. Колян, — а он тоже как-то просочился, тихо сползал под стол и спал там, свернувшись калачиком, пока его не вытаскивали за ноги.

Сергей держался до последнего, но на третью ночь сдался. Его растормошила Анна — он даже не заметил, как она вошла. Взяла за плечо, встряхнула.

— Идём.

Он поднялся, кивнул князю — Владимир махнул рукой, мол, ступай, воевода, — и, шатаясь, побрёл в их временную квартиру. Упал на лежанку, не раздеваясь, и провалился в темноту.

На четвёртый день гости отбыли.

Собирались недолго. Княжьи дружинники, мучимые похмельем, строились неровной колонной, кутаясь в плащи. Кони фыркали паром, переступали с ноги на ногу. Сергей стоял у ворот, накинув тулуп поверх кольчуги, и ждал, пока закончатся прощания.

Владимир вышел последним. Он был в том же алом плаще, но без шлема — седые волосы схвачены простым кожаным ремешком. Остановился напротив генерала, обменялся с ним короткими словами — Сергей не слышал, о чём они говорили, но видел, как оба кивнули, потом обнялись.

Уже шагнув к коню, князь неожиданно повернулся к Сергею. Подошёл вплотную — так, что стал слышен запах конского пота и дыма, въевшийся в плащ.

— Береги сына, воевода, — сказал он негромко. — Я своё слово держу.

Сергей молча кивнул. Владимир хлопнул его по плечу — тяжело, по-мужски, — и, развернувшись, пошёл к коню.

Колонна тронулась. Застучали копыта о мёрзлую землю, зазвенело железо, захлопали на ветру знамёна. Сергей стоял у ворот и смотрел им вслед, пока последний всадник не скрылся за гребнем холма. Потом медленно, не торопясь, побрёл к дому. В ушах ещё стоял гул вчерашнего пира, в висках — тупая, ноющая боль. Но на душе было спокойно.

По заведённому уже обычаю, едва последний всадник скрылся за холмом, генерал собрал совещание. Присутствовали все те же — основной костяк, без которого не обходилось ни одно важное решение, плюс Колян, которого непонятно для чего пригласили. Тот явился притихший, с красными после вчерашнего глазами, и сел в уголке, стараясь не привлекать внимания.

Генерал был в своей обычной одежде — простой рубахе, шерстяных брюках, домашних тапочках. Доспех, ещё вчера сиявший серебром и воронёной сталью, висел в углу на специальной распорке, и при взгляде на него всё ещё захватывало дух. Но сам Максимов, без шлема и плаща, выглядел по-домашнему — усталый пожилой мужик, а не грозный правитель каменной крепости.

Он дождался, пока Вера Степановна обнесёт всех чаем. Та, как всегда молчаливая и собранная, расставила кружки, подвинула наполненную медом сахарницу и так же бесшумно удалилась на кухню. За окнами сеялся мелкий, нудный дождь. Сырость стояла такая, что даже в квартире с печью чувствовалась влажная тяжесть в воздухе. Но печь топилась исправно, гудела ровным, низким гулом, и в комнате было тепло, почти уютно.

— Ну-с, товарищи, — начал генерал, обводя всех взглядом, — хочу вам сказать спасибо. То, что мы сделали за эти дни, — это не просто дипломатия. Это работа на столетия вперёд. Если всё пойдёт как надо, наши внуки будут жить в другом мире. И в этом ваша заслуга.

Он отхлебнул чаю, помолчал.

— Особо отличившихся представлю к награде. И к внеочередному званию.

Сергей знал что генерал не шутил. Реорганизацию наметили на начало весны, решив раздать всем, от мала до велика, погоны. Детей, само собой, не включали, но каждый взрослый, каждый подросток, каждый, кто носит оружие или работает на общее благо, будет встроен в вертикаль власти.

Сергей к новым звездам не стремился, для него это давно уже было неактуально, но понимал что вариант это единственно правильный, и что других просто нет. Демократия — это, конечно, хорошо. Но не здесь и не сейчас. Здесь и сейчас нужна чёткая, армейская дисциплина. Такая чтоб без сюсюканий. Чтобы каждый знал, кому подчиняется и за кого отвечает.

Покончив с похвальбами, генерал затребовал отчёты. Выслушал Петрова — о запасах и тратах. Выслушал Дронова — о том, что вторая партия пороха почти готова, но серы по-прежнему не хватает. Почти не перебивал, только изредка кивал или хмурился.

Потом повернулся к Анне. Она сидела на стуле у окна, положив руку на живот. Лицо её, чуть осунувшееся за последние дни, было спокойным, но в глазах поблёскивал хорошо знакомый Сергею, «лекторский» блеск.

— Анна, — генерал чуть улыбнулся, — вас хочу поздравить отдельно. Если родится сын — а я чую, что сын, — он когда-нибудь, возможно, займёт в истории место наравне с Александром Невским.

Сергей нахмурился. Невский? При чём тут Невский? Тот жил на триста лет позже, бил шведов и немцев, а его сын, если родится, будет воевать совсем в другую эпоху и с другими врагами. Но он не стал уточнять — просто покосился на Анну, ожидая её реакции.

Анна чуть склонила голову, принимая похвалу, но ничего не ответила. Только пальцы её, лежавшие на животе, чуть заметно дрогнули. Сергей знал этот жест. Она волновалась.

Генерал уже хотел закрывать совещание, когда слово попросил Бородин. Максимов кивнул — говори.

Капитан второго ранга поднялся, одёрнул китель и подошёл к стене, где висела карта. Извлёк откуда-то большой лист ватмана, свёрнутый в трубку, и аккуратно, стараясь не порвать, прицепил его кнопками поверх карты.

На ватмане был рисунок — карандашный, но проработанный до мельчайших деталей. Судя по очертаниям, — драккар. Только не такой, какими они привыкли их видеть — узкий, низкий, с одним рядом вёсел. Этот был шире, с более высоким бортом и двумя мачтами. Нос по-прежнему венчала драконья голова, но корма была срезана иначе, с надстройкой, напоминавшей сарай. Линии были чистыми, выверенными по линейке, и в углу листа столбиком шли какие-то цифры.

Бородин прокашлялся и, ткнув пальцем в рисунок, заговорил.

— Товарищ генерал, разрешите доложить. Мы тут с ребятами прикинули, что можно сделать на базе наших драккаров.

Генерал кивнул — разрешаю.

Бородин взял со стола карандаш, повертел в пальцах.

— Начну с того, что случилось в море. Когда мы уходили от римских галер, ветер был попутный, парус тянул исправно, но они всё равно шли намного быстрее, и не потому, что гребцы у них сильнее, — Бородин покачал головой, — а потому, что драккар не приспособлен для манёвра. Он хорош, когда ветер дует в спину. Но стоит ветру зайти чуть сбоку — и всё. Корабль превращается в баржу, которую сносит под ветер. В том бою нам повезло: у нас была пушка. А если бы не было?

Он замолчал на секунду, обвёл взглядом собравшихся.

Генерал хмыкнул, отхлебнул чаю.

— Ну, хорошо же всё вышло. И оружие испытали, и зубы показали. Раненый, да, тут жаль, но вроде на поправку идёт. Так что обошлось.

— Так точно, товарищ генерал, — кивнул Бородин. — Обошлось. Но я не об этом. Я о том, что нам нужно менять саму конструкцию корабля, если мы хотим не просто сидеть в устье, а выходить в море и драться там на равных.

Он снова ткнул карандашом в рисунок.

— Первое — парус. У драккара прямой парус на единственной мачте. Он тянет только при попутном ветре. Я предлагаю заменить его на косой, латинский. Треугольный, подвешенный к длинному рейку. Такой парус работает как крыло: на выпуклой стороне создаётся разрежение, которое тянет судно вперёд, даже когда ветер дует почти навстречу. Мы сможем идти галсами против ветра. Материалы у нас есть — шерсть, лён. Рейка нужна подлиннее, мачту чуть нарастим. Такелаж перебрать — и готово.

Он перевёл дух, перевернул карандаш тупым концом и провёл по линии носа.

— Второе — добавить кливер. Это небольшой треугольный парус на носу, на бушприте. Он увеличит общую парусность и сделает поток воздуха вокруг грота более плавным. Прибавка в скорости небольшая, но устойчивость на курсе — совсем другая.

Дронов, сидевший у печки, подался вперёд, разглядывая рисунок. Бородин заметил его интерес и продолжил:

— Теперь — подводная часть. Плоское дно драккара — это хорошо для высадки на пляж. Но при боковом ветре драккар скользит, как корова на льду. Корабль дрейфует вбок, а не идёт вперёд. Решение — шверт. Выдвижной киль. Узкая доска, которая опускается вертикально в воду через прорезь в днище. Или, что проще, навешивается с подветренного борта, как у голландских шверт-ботов. Нужна доска, кожаные петли и верёвочный таль для подъёма-опускания. Шверт создаёт боковое сопротивление и не даёт кораблю скользить вбок. Даже с обычным прямым парусом курс против ветра станет в два раза круче. А с латинским…

— Превратится в гоночную машину, — закончил за него генерал и хмыкнул. — Дальше.

Бородин кивнул, развернулся к рисунку и обвёл карандашом нижнюю часть корпуса.

— Дальше — чистота днища. Сейчас мы смолим подводную часть, но смола не спасает от обрастания. Через месяц в тёплой воде днище зарастает ракушками так, что теряется до двух узлов. Я предлагаю обшить подводную часть медными листами. Медь окисляется и создаёт ядовитую для моллюсков среду. Днище остаётся гладким. Медь у нас есть, прокатать в листы сможем.

— Медь на днище, — хмурясь, повторил Петров, — Не слишком ли?

— Не слишком, — ответил Бородин и ткнул карандашом в носовую часть рисунка.

— Теперь обводы. Драккары имеют симметричные оконечности. Нос и корма почти одинаковые. Гидродинамика подсказывает, что нос должен быть острее и чуть наклонён вперёд, а корма — срезанной, транцевой, чтобы вода плавно смыкалась, а не завихрялась. Полностью перестраивать корпус мы не будем — слишком трудоёмко. Но можем слегка заострить носовые шпангоуты и добавить фальшкиль в корме. Это уменьшит бурун и прибавит скорости.

Он перевёл карандаш на изображение вёсельной банки.

— Последнее — вёсла. То, как гребут на драккаре, неэффективно. Большая часть энергии тратится на опускание и подъём лопасти. Я предлагаю три изменения. Первое: упоры для ног с наклонной планкой, чтобы гребец включал мышцы спины и ног, а не только рук. Второе: ложкообразные лопасти — слегка выгнутые, как у современных распашных вёсел. Они захватывают больше воды, тяга одного гребка возрастает на пятнадцать-двадцать процентов. Третье: распашная гребля в два ряда. Гребцы сидят не парами на одно весло, а каждый на своём, в шахматном порядке по бортам. Это сложнее, но даёт непрерывный, более длинный гребок.

Он положил карандаш на стол, выпрямился.

— Если сделать всё перечисленное, мы получим не драккар, а нечто совершенно иное. Быстрое, манёвренное, способное ходить против ветра и драться на равных с любым флотом этого времени.

Бородин замолчал. В комнате стало тихо, только печь гудела да дождь стучал по стеклу. Генерал смотрел на рисунок долго, покусывая мундштук пустой трубки. Потом перевёл взгляд на Бородина.

— Сколько времени займет?

— Если прямо сейчас начать — через пару недель первый спустим на воду.

— Две недели, — генерал кивнул. — Добро.

Эти две недели пронеслись быстро, и событий хватило бы на месяц.

Во-первых, стало тепло. Не лето, конечно, — до лета ещё далеко, — но днём столбик термометра поднимался до плюс пятнадцати, а ночью не опускался ниже пяти. Ветра с моря, ещё неделю назад пробиравшие до костей, теперь были теплее и отступила сырость. На кустах вдоль склона проклюнулись первые почки. Настроение поднялось сразу и у всех.

Даже генерал, которого в его тёплой квартире зима почти не коснулась, заметно повеселел. Он чаще выходил на крышу, дышал воздухом, щурился на солнце и даже пару раз спускался к частоколу — просто пройтись, посмотреть, как идут работы.

Сам Сергей эти дни почти безвылазно провёл в оружейной мастерской. Та располагалась в длинном бревенчатом срубе у восточного склона, сразу за кузницей, и основным его занятием была тестировка. Он проверял готовое оружие на вес, баланс, удобство в руке. Если клинок казался годным — давал добро на производство, если нет — отдавал в перековку.

Мечи эти ковали из имеющегося материала, из того, что было под рукой в изобилии, — в основном арматуры. Кузнецы, уже наловчившиеся, делали простые, грубые, но надёжные вещи.

Задача стояла не в том, чтобы превзойти оружейников древности. Задача была — сделать массовое оружие. Такое, которым можно вооружить сотню-другую ополченцев, не тратя серебро на покупку готового и не разменивая на это «чудеса».

Сергей взял очередной меч — прямой, двулезвийный, без дола. Рукоять — простая дубовая насадка, обмотанная сыромятной кожей. Навершие — стальной кругляш, приваренный к хвостовику. Он сделал выпад, перехватил обратным хватом, рубанул наискось. Клинок вибрировал чуть сильнее, чем хотелось бы, но баланс был сносным.

— Годен, — бросил он помощнику кузнеца, молодому парню из гражданских.

Тот кивнул, поблагодарил.

Следом шли щиты. Здесь было сложнее. Деревянные, что в ходу у местных — толстые, в два пальца, обитые сыромятной кожей, — весили столько, что после пяти минут боя рука отваливалась. А защищали не так чтобы очень: хороший удар топором или копьем пробивал их насквозь. Вот и искали компромисс, и легкий чтобы, и чтобы удар хорошо держал.

Алебарды так же доводили до ума, снабжая то дополнительным лезвием на обухе, то шипом на навершии.

С луками и арбалетами было проще, Сергей хоть и стрелял по-прежнему не очень, но толк в этом оружии уже знал.

А были и не очень хорошие новости. Проход торговых кораблей через устье почти иссяк. Если осенью мимо девятиэтажки проходило по семь-восемь судов в неделю, то теперь — хорошо если пара. И те, что проходили, рассказывали одно и то же: на море объявились пираты. Сильно обнаглевшие, хорошо организованные. Они не просто грабили одиночек — они блокировали торговые пути, жгли корабли, людей забирали в рабство. Купцы боялись выходить в море.

Для девятиэтажки это было плохо. Мало того что пошлины, которые они собирали за проход по реке, составляли приличную часть перечеканивающегося в их собственную валюту серебра, еще и сама торговля теперь буксовала.

Что с этим делать — никто не знал. Где ловить пиратов, как, какими силами — ответа не было. На совещаниях перебирали варианты, но все они упирались в одно: у девятиэтажки не было нормального флота. Просить помощи у князя — значит признать слабость. Сидеть и ждать — позволить пиратам окончательно задушить торговлю. Генерал хмурился, крутил пустую трубку и в конце концов приказал: ускорить работы на верфи, а пока испытывать то, что есть. Море покажет.

И вот настал день первого выхода на новом, проапгрейженном драккаре.

С утра небо было ясным, ветер — ровным, с востока, не сильным, но достаточным, чтобы парус тянул. Сергей, как главный по ОТК, вызвался участвовать в процессе, так же напросился Колян, мотивируя умением обращаться с зажигалками.

Далеко отходить не планировали — так, в пределах прямой видимости, до мыса и обратно. Но была и вторая цель: проверить улучшенные орудия. Дронов со своими артиллеристами ещё вчера перетащили на борт новую пушку — с более длинным стволом, на целых полметра длиннее прежней. Расчёты показывали, что это даст прибавку в дальности и кучности. Заодно предстояло испытать отказавшиеся стрелять пищали. Их переделали, доработали лафеты, и оставалось проверить в полевых условиях.

Состав был почти тот же, что и в прошлый раз, только гребцов взяли побольше — десяток снятых с других работ девятиэтажников, тех, что помоложе и покрепче. Все они уже ходили на драккарах, но такого корабля не видел никто.

Потому что это был уже не драккар.

Сергей стоял на дебаркадере и разглядывал корабль, покачивавшийся у причала. Корпус — тот же, дубовый, внахлёст, с железными заклёпками. Но нос стал острее. Шпангоуты заострили, как и обещал Бородин, и теперь носовая часть не походила на тупое рыло — она вытянулась вперёд, чуть наклонённая, хищная. Драконью голову сняли, заменив простым резным брусом с прорезью для бушприта.

Прямо за бушпритом, на усиленной палубе, стояло главное орудие — обновленная шестидесятимиллиметровая пушка, сестра той что испытывали две недели назад. Сейчас она была накрыта брезентом, но Сергей знал каждую её деталь: ствол из срезанной в подвале трубы, две муфты в казённой части, лафет, сколоченный из дубовых досок. Брезент топорщился на казённике, обтягивая орудие, как чехол на спящем звере.

Корму срезали, сделали транцевой, и на ней теперь возвышалась невысокая надстройка — ют, где мог стоять рулевой, укрытый от ветра и стрел. По обе стороны от юта, на таких же дубовых лафетах, только поменьше, стояли две пищали с длинными стволами почти в человеческий рост. Их тоже накрыли брезентом, и ткань, прихваченная верёвками к рымам, чуть подрагивала под утренним ветром.

Мачта стала выше на треть. На ней, вместо привычного прямого паруса, висел косой, треугольный, песочного цвета, сшитый из купленной и греков ткани. Рейка, длинная и чуть изогнутая, была подвешена под острым углом, и сейчас, без ветра, парус обвисал, собираясь мягкими складками. Впереди, на бушприте, был растянут кливер — небольшой, но туго скроенный, готовый поймать малейшее дуновение.

Вдоль борта, с правой стороны, Сергей заметил шверт — широкую дубовую доску, подвешенную на кожаных петлях и сейчас поднятую горизонтально. Верёвочный таль уходил к юту, и рулевой мог опускать и поднимать шверт, не сходя с места.

Подводная часть сияла. Медные листы, набитые поверх днища, ещё не окислились и горели на солнце тусклым, красноватым золотом. Сергей присел на корточки, вгляделся. Листы были пригнаны плотно, край в край, без щелей. Чуть торчали только заклёпки — медные, с широкими шляпками.

— Красиво, — сказал он, выпрямляясь.

— Красиво, — согласился Бородин, стоявший у трапа. — Но это не главное. Главное — как пойдёт.

Поднялись на борт. Сергей сразу ощутил разницу. Палуба стала просторнее — банки для гребцов переставили, разнесли по бортам в шахматном порядке. Теперь каждый грёб своим веслом, и между гребцами оставалось больше места. Упоры для ног — наклонные планки, обитые кожей, — были привинчены к палубе. Сергей наступил на одну, попробовал. Нога не скользила. Он сел на банку, взялся за весло. Лопасть действительно была ложкообразной — выгнутой, отполированной, с плавным изгибом. В руке лежала удобнее, чем старые, плоские вёсла. Сверху и сбоку, прикрывая гребцов, виднелась надстройка из досок и тонких листов жести — защита от стрел.

— Ну, с богом, — сказал Бородин и скомандовал отдавать концы.

Весла опустились в воду. Драккар отошёл от дебаркадера плавно, без рывка. Гребцы, ещё не привыкшие к новому ритму, поначалу сбивались, но Бородин задавал темп, и через несколько минут они уже гребли ровно, длинными, непрерывными гребками. Сергей чувствовал, как весло зарывается в воду глубже, чем раньше, как напрягаются мышцы спины и ног, а не только рук. Так работать было гораздо легче.

Когда отошли от берега на полмили, Бородин скомандовал ставить парус. Косой реёк пополз вверх, кливер развернулся на бушприте. Ветер ударил в плоскость, парус надулся, и драккар дёрнулся вперёд, набирая ход. Сергей, стоявший у борта, увидел, как вспенилась вода у носа, и услышал низкий, ровный гул — не скрип, не плеск, а именно гул рассекаемой воды. Корабль шёл. Шёл быстро, ровно, без крена, и форштевень резал волну, а не бил в неё плашмя.

Бородин скомандовал поворот. Рулевой переложил румпель, кливер перенесли на другой борт, и драккар, кренясь совсем чуть-чуть, описал дугу. Сергей ждал, что корабль начнёт дрейфовать под ветер, сноситься вбок — как бывало всегда. Но шверт, опущенный в воду, уверенно держал корпус. Драккар повернул чётко, без сноса, и пошёл новым курсом, почти против ветра.

— Ни хрена себе, — выдохнул Колян, сидевший на веслах рядом.

Сергей молча кивнул. Чуть привстав, он смотрел, как вода отлетает от медного днища, как пенится кильватерный след, и думал о том, что это нечто совсем иное, чему и названия-то в этом времени не придумали.

Бородин, стоя на юте, негромко отдавал команды. Голос его звучал ровно, но Сергей видел, как он волнуется. Капитан второго ранга, двадцать лет на Северном флоте, а переживал, как мальчишка перед экзаменом.

Сделали ещё один поворот. Потом ещё. Драккар слушался руля идеально — не рыскал, не запаздывал. Ветер дул в левую скулу, но корабль шёл вперёд, и кливер с латинским парусом работали вместе, как два крыла.

— Курс на мыс, — скомандовал Бородин. — Полный ход.

Гребцы налегли на вёсла. Парус поймал ветер. И драккар полетел.

Сергей работал веслом, и и даже здесь, казалось бы почти в укрытии, ветер бил ему в лицо, выжимая слёзы. Корабль резал воду, как нож, и за кормой оставался ровный, пенный след без единого завихрения. Скорость была такая, какой он не ощущал ни на одном местном судне. Даже римские галеры, что гнались за ними две недели назад, шли медленнее. Он чувствовал это кожей — реальное, физическое превосходство.

До мыса дошли за полчаса. Раньше на это уходило вдвое больше времени. Бородин скомандовал разворот, и драккар, описав широкую дугу, лёг на обратный курс.

Неожиданно кто-то крикнул:

— Парус!

Сергей прищурился, вглядываясь в горизонт, но ничего не увидел. Бросив весло и в два прыжка оказавшись на корме, он забрал у наблюдателя бинокль, поднёс к глазам, подкрутил резкость, и медленно повёл по горизонту. Ну точно. В щели между водной гладью и далекими облаками, «висело» крошечное белое пятнышко. Что это, — драккар ли, ладья, или что-то побольше, было не разобрать. Слишком далеко.

Рядом встал Бородин, кашлянул. Сергей передал ему бинокль, тот глянул, хмыкнул.

— Может, купцы… Но большой больно.

Сергей не понял, как Бородин определил размер судна по едва видному парусу, но спорить не стал, понимая что морскому волку виднее.

Слухи о пиратах, что перекрыли торговые пути, не выходили у него из головы. Когда эти слухи только пошли, он попросил Анну поискать в умных книгах — может ли такое быть? Ведь в его представлении пираты были чем-то киношным: Сильвер с попугаем на плече, Джек-Воробей с кудряшками, карамба, сундуки с золотом и флаги с черепами. Но всё оказалось совсем не так.

Потратив пару дней на эту тему, Анна выдала ему подробный расклад, и чем больше Сергей слушал, тем яснее понимал как ошибался.

Судя по научной литературе, в десятом веке Чёрное море было не просто оживлённым торговым путём, а настоящим пиратским котлом. Причём пираты там водились совсем не пришлые, не какие-нибудь карибские флибустьеры, а свои, местные, четко связанные с местечковой политикой. Первыми, к удивлению Сергея, она назвала русов. Оказалось что для византийцев слова «росы» и «морские разбойники» были почти синонимами. Когда нечего было делать, то есть между большими походами, младшая дружина, изгнанные князья-неудачники и просто бродяги собирали ватаги, строили ладьи-однодеревки и шли грабить побережье. Причем происходило это повсеместно, и здесь, и в устье Днепра, в Тмутаракани, на Днестре. Тмутаракань в которой сидел Мстислав, была идеальной пиратской базой с удобной гаванью, контролем над проливами, близостью к хазарским и касожским поселениям.

— И ты хочешь сказать, что Мстислав… — начал тогда Сергей.

— Мстислав не пират, — перебила Анна. — Но его младшая дружина, те, кто не ходит в большой поход, вполне могут промышлять. Грань между дружинником и пиратом в это время зыбкая. Сегодня он служит, завтра грабит, послезавтра снова служит, потом снова грабит.

Следующими в рейтинге шли варяги, потому что приходя «из-за моря», не все нанимались в княжеские дружины. Часть из них, прежде чем осесть где-нибудь, с удовольствием промышляли пиратством. Их драккары были быстрее и мореходнее славянских ладей, что позволяло нападать дерзко и уходить далеко от берега. Ярлы-изгнанники, обделенные наследством младшие сыновья, отряды, не поделившие добычу с родичами, — все они зимовали в Крыму, у печенегов или в Тмутаракани.

Сергей тогда вспомнил, как Мстислав — сам носивший скандинавское имя и собравший вокруг себя в том числе варяжскую дружину — принимал их в гриднице. Что, если часть тех варягов, что служат ему, на самом деле промышляют в море? И что, если сам князь закрывает на это глаза?

Третьими были печенеги, которых Сергей меньше всего ожидал увидеть в списке морских разбойников. Люди степей, где они, и где море? И вдруг пираты? Но Анна объяснила что выйдя к Чёрному морю, печенеги быстро освоили водные грабежи. Своих кораблей у них не было, поэтому они использовали захваченные ладьи и лёгкие лодки. Затаившись, подстерегали купеческие суда, идущие вдоль берега, блокировали устья рек, не давали русам спуститься в море. Владимир, и не только он, воевал с ними постоянно. Так что, если бы сейчас, здесь, объявился печенежский морской хан — это было бы, по словам Анны, вполне исторически достоверно.

Четвёртыми по списку оказались хазары. После разгрома каганата Святославом единой армии не стало, но остатки хазарской знати ещё долго контролировали отдельные крепости на побережье, частенько обращаясь к морскому разбою.

И наконец, замыкали список византийские ренегаты. Империя формально боролась с пиратством, но на деле часто использовала частных лиц для каперства. Знать могла нанимать пиратов, чтобы те грабили русские или печенежские суда, одновременно наживаясь, и ослабляя соперника. Сергей тогда выслушал всё это, переварил и спросил только:

— Выходит что пираты здесь не бандиты, а те же воины, только без князя?

— Именно, — кивнула Анна, заканчивая экскурс в историю.

И теперь, стоя на палубе новенького, с иголочки, драккара и глядя на далёкий парус, Сергей прокручивал в голове этот разговор. Если там, на горизонте, действительно пираты — чьи они? Русы? Варяги? Печенеги, освоившие море? Или хазарские осколки, что до сих пор мстят за разгром каганата?

Пока Сергей размышлял, Бородин уже командовал разворот.

— Лево руля. Курс — на парус.

Сергей обернулся.

— Зачем?

— Посмотрим, — коротко ответил Бородин, не отрываясь от бинокля. — Заодно проверим, как эта посудина держит ход на длинной дистанции.

Рулевой переложил румпель. Кливер перенесли на другой борт, шверт опустили, и драккар, описав плавную дугу, лёг на новый курс. Ветер был не попутным — дул с востока, в левую скулу, — но «хитрые» паруса, как их уже окрестила команда, нивелировали этот нюанс. Латинский парус поймал ветер, кливер натянулся, и корабль пошёл вперёд, чуть накренившись, но без сноса.

Бородин скомандовал гребцам налечь. Почти полный состав — кроме тех кто «рулил», взялся за вёсла. Ложкообразные лопасти зарывались в воду глубоко, с ровным, влажным звуком. Упоры для ног скрипели под босыми пятками. Темп задавал Чернов: низким, рокочущим голосом он выкрикивал «раз — два!», и вёсла поднимались и опускались, как крылья гигантской птицы.

Скорость возросла сразу. Сергей почувствовал это по тому, как участились удары волн о форштевень. Вода, рассекаемая носом, теперь не просто пенилась — она отлетала в стороны белыми веерами брызг, и за кормой тянулся длинный, ровный след, исчезающий в серой дымке.

Он прикинул расстояние. До неизвестного паруса, когда они его заметили, было миль пять, не меньше. Тот корабль шёл им навстречу — значит, скорость сближения складывалась из двух скоростей. Их собственная, с поправкой на ветер и гребцов, сейчас составляла узлов восемь-девять, не меньше. Если чужак идёт под прямым парусом при попутном ветре — это ещё узлов пять-шесть. Суммарно — около четырнадцати-пятнадцати узлов сближения.

Пять миль при такой скорости — это примерно сорок минут хода. Может, чуть больше, если тот корабль сменит курс. Может, меньше, если их собственный разгон продолжится.

Бородин, похоже, считал так же. Он опустил бинокль, подошел к работающему веслом Сергею.

— Через четверть часа определим, кто это. Если торговцы — разворачиваемся и уходим. Нечего им знать, на что мы способны.

— Если пираты?

— Тогда подойдём, разберемся, заодно и оружие проверим.

Сергей задумался.

— А как ты собрался отличить пирата от купца? У них что, «Весёлый Роджер» на мачте?

Бородин усмехнулся, опуская бинокль.

— Близко подходить не будем. Дойдём до опознания, покажемся — и на обратный курс. Изобразим местную лоханку. Погонятся — встретим. Нет — ну и ладно.

Сергей покивал. Такая тактика его устраивала: риск минимальный, а разведку провести надо. Он машинально поправил пистолет за поясом — проверил, легко ли выходит из кобуры. Патронов после того случая в Тмутаракани он не тратил. Одна обойма осталась полной, восемь штук, во второй — четыре. Итого двенадцать выстрелов. Негусто, но для ближнего боя, если дойдёт до абордажа, хватит. Остальные офицеры, кто был на борту, тоже имели при себе пистолеты, плюс карабины и гладкоствол в оружейном ящике на юте. Так что даже без пушек, безоружными они явно не были.

Он снова подумал о гильзах. Там, в гриднице Мстислава, он оставил двенадцать стреляных латунных цилиндриков. Если дружинники подобрали их — а местные тащат всё, что блестит, — можно будет выкупить или обменять. Переснарядить гильзу — дело, в теории, нехитрое: капсюль новый, порох, пуля. Но это в теории. На деле у них ещё не было случая проверить, как оно будет на практике. Гладкоствол уже во всю перезаряжали, а вот «нормальные», боевые патроны, пока не делали.

Чужой парус заметно вырос. Отдав свое место на веслах одному из артиллеристов, Сергей взял бинокль у Бородина, подкрутил резкость и замер. Носовая фигура — позолоченный орёл с расправленными крыльями. Точно такой же он видел меньше месяца назад. Тот самый. Сомнений не было.

— Фео… — начал он и осёкся, забыв имя посланника. В памяти всплыло: Таня Феофанова, школа, старшие классы. Он мысленно махнул рукой: пусть будет Феофан.

— Ты чего? — Бородин заметил, как изменилось его лицо.

— Это тот римлянин, что приходил к нам, — Сергей опустил бинокль. — Дромон Фео… Феофана. Помнишь? Шпионил, потом языков взял и ушёл.

— Помню, — Бородин снова вскинул бинокль. — Получается, не ушли? Всё это время здесь?

— Получается, — медленно проговорил Сергей. — Или ушли, а теперь вернулись.

Он снова поднёс бинокль к глазам. Дромон шёл прежним курсом, на палубе не суетились, к бою не готовились. Но сам факт его нахождения здесь, в нескольких часах хода от устья, говорил о многом. Если римляне перекрыли море, если это они не пускают купцов к реке — значит, дело серьёзнее, чем думали. Значит, за этими двумя галерами, что гнались за ними в прошлый раз, стоял не случай, а продуманная блокада.

— Они и есть пираты? — спросил Бородин, не отрываясь от бинокля.

Сергей кивнул.

— Возможно.

Да, дромон не выказывал враждебных намерений, не менял курс, не подавал сигналов. Но это ничего не значило. Врага не всегда видно по флагу.

— Разворачиваемся, — скомандовал Бородин. — Кливер убрать. Пойдём тихо, посмотрим, что дальше будет.

Драккар начал поворот. Косой парус поймал ветер, корпус накренился. И в этот момент с кормы раздался крик наблюдателя:

— Парус! Ещё два!

Сергей развернулся, дёрнулся к биноклю, но Бородин уже прильнул к окулярам.

— Что там? Что? — Сергей сощурился, пытаясь разглядеть что-то в серой дали.

— Две галеры. Идут наперерез. Точно такие же, как те, что гнались за нами в прошлый раз.

Бородин передал бинокль Сергею. Тот поднёс к глазам — и убедился сам. Хищные носы, обитые медью, полосатые красно-белые паруса, скутумы вдоль бортов. Сомнений не оставалось: римляне. И они брали их в клещи.

— Сколько до них?

— Минут двадцать, если не нестись навстречу, — ответил Бородин. — Если нажмём — быстрее.

Он выпрямился, обвёл взглядом палубу.

На борту готовились к бою. Дронов со своими артиллеристами бросил вёсла и перешёл на нос, к главному орудию. Помощники уже подтаскивали картузы с картечью, отмеряли пороховой заряд, проверяли запальные отверстия. Орудия пока не расчехляли — Бородин велел ждать команды. Пищали на корме тоже оставались под брезентом, но снять его, дело пары секунд.

Офицеры разобрали карабины. Колян готовил зажигалки, раскладывая их на палубе, проверял запалы.

Сергей понимал: жалеть сегодня никого не будут. Ситуация крайне серьёзная. Как в драке, когда не имеешь права проиграть, — бить надо наверняка. Не чтобы просто ударить, а чтобы убить. Один шанс, один залп, и если промахнёшься — второго не дадут.

Бородин командовал, не повышая голоса. Сергей радовался, что не поленился выучить морской язык, зазубрив основные термины. И сейчас, в обилии «шкотов», «галсов», «румпелей» и «фордевиндов», он уже почти не путался, хоть и примерно, но понимал, что к чему.

А Бородин готовил манёвр. Сергей видел это так же ясно, как если бы на палубе расстелили карту. Две галеры шли наперерез, зажимая драккар с обоих бортов. Та, что слева, была ближе — до неё оставалось уже меньше мили. Бородин ждал, когда она подойдёт на достаточное расстояние. А потом — резко дать по вёслам, сблизиться до полусотни метров и влепить из главного орудия. Всей картечью, в упор, под острым углом к носу, чтобы смести палубу от форштевня до мачты.

— На вёслах — суши! — скомандовал он. — Парус травить! Ждать!

Драккар замедлился. Вёсла поднялись из воды, замерли. Косой парус обвис. Корабль качнулся на волне и застыл, как притаившийся зверь.

Сергей стоял у бушприта, рядом с укрытой пушкой, и смотрел на приближающуюся галеру. Она шла уверенно, нагло, не сбавляя хода. На её носу уже выстраивались легионеры со скутумами. Солнце блестело на шлемах и наконечниках копий. Дистанция сокращалась: пятьсот метров, четыреста, триста.

— Пора? — спросил кто-то из артиллеристов.

— Ждать, — отрезал Бородин.

Двести метров. Сто пятьдесят. Сергей уже различал лица римлян — бородатые, загорелые, с прищуренными от ветра глазами.

Сто метров.

— Вёсла на воду! — рявкнул Бородин. — Полный ход! Пушку — к стрельбе!

На корме принялись отбивать ритм — тоже нововведение, по боевому. Медный барабан висел на ремне через плечо у здоровенного моряка. Тот бил в него коротким молотком, задавая темп, и каждый удар отдавался в груди, как толчок сердца. Гулкий, низкий, злой — он звучал не как музыка, а как набат. Так бьют в колокол, когда горит деревня. Так стучит кровь в висках перед дракой. Гребцы налегли разом, подчиняясь этому демоническому метроному, — вдох, выдох, рывок, — и драккар рванулся вперёд, как спущенный с поводка пёс. Ложкообразные вёсла вгрызались в воду, парус надулся. Ритм ускорялся, молоток уже не бил — молотил, и каждый удар нёсся над водой, достигая римской галеры раньше, чем сам корабль. Там, на носу, легионеры замерли, вслушиваясь в этот чужеродный, нечеловеческий звук. Вестник смерти — так они его запомнят. Если выживут. Расстояние сократилось мгновенно — семьдесят метров, сорок, тридцать. Римляне на носу засуетились, лучники начали натягивать тетивы, но было поздно.

Дронов собственноручно навёл ствол, чуть задрав казённик, и, в этот раз без команды самому себе, поднёс фитиль к запалу.

Грохнуло. Драккар содрогнулся всем корпусом. Густое белое облако окутало нос, и в этом облаке, прорезая его, с воем ушла картечь. Сергей увидел, как передний ряд легионеров на галере просто исчез. Скутумы разлетелись в щепу. Носовую фигуру — медного орла — срезало под корень. Мачта дрогнула, накренилась и с треском рухнула на палубу, ломая вёсла правого борта. Крики, вой — на галере начался ад.

— Заряжай! — гаркнул Дронов, и его голос дрожал от азарта.

В догонку Колян, не дожидаясь команды, размахнулся и швырнул гранату-зажигалку. Не ракетницу, а глиняный шар размером с небольшую дыню, начинённый смесью с магниевой стружкой. Шар описал дугу, ударился о палубу и лопнул, разливая огонь.

Вспыхнуло мгновенно. Масляная смесь растеклась, цепляясь за доски, за обломки мачты, за тела убитых. Пламя взметнулось выше человеческого роста, и сквозь него заметались тени — уцелевшие легионеры, бросая оружие, прыгали за борт. Галера, ещё минуту назад грозная и быстрая, превратилась в пылающий остров.

Бородин командовал, не теряя хладнокровия:

— Право руля! Курс на вторую!

Рулевой переложил румпель. Кливер перенесли на другой борт, шверт опустили глубже, и драккар, описав дугу, лёг на новый курс. Молоток на корме застучал чаще — демонический метроном ускорялся, переходя с набата на бешеный пульс погони. Гребцы, мокрые от пота, вскидывали и опускали лопасти в такт этому бою, который не просто гнал корабль, а словно вдалбливал его в воду, вперёд, к цели. Ложкообразные вёсла зарывались в воду с влажным, рваным звуком. Косой парус поймал ветер, натянулся, и корабль рванулся вперёд.

Вторая галера замешкалась. Сергей видел это в бинокль: римляне на её борту заметили гибель первой, увидели огонь, услышали грохот, который разнёсся над водой, и теперь лихорадочно пытались перестроиться. Но был и ещё один звук — тот самый, долетавший через море бой молотка. Римляне не знали, что такое барабанный бой в морском сражении. Для них это был голос неведомой силы, несущейся к ним с оскаленным бушпритом. Вестник смерти сменил ритм — и смерть ускорилась. Часть гребцов в панике бросила вёсла, часть, наоборот, налегла сильнее, пытаясь развернуть корабль. Галера теряла ход, рыскала, и стройные ряды скутумов на носу смешались.

— Пушка готова? — не оборачиваясь, спросил Бородин.

— Готова!

Главное орудие уже перезарядили, и Дронов стоял у лафета, сжимая фитиль. Его помощники, мокрые от пота, отступили на шаг, давая ему работать.

— Сближаемся, — процедил Бородин. — Огонь — по моей команде.

Драккар летел. Расстояние до второй галеры сокращалось стремительно: триста метров, двести, сто пятьдесят. Римляне на её борту уже поднимали луки. Стрелы взмыли в небо, засвистели, застучали по палубе. Одна воткнулась в фальшборт в двух шагах от Сергея, другая пробила парус. Никто не дрогнул.

— Пли! — рявкнул Бородин.

Дронов поднёс фитиль. Грохнуло так, что у Сергея заложило уши. Картечь ударила в нос галеры, сметая всё на своём пути. Скутумы, шлемы, копья — всё смешалось в кровавую кашу. Носовая фигура разлетелась в щепу. Корабль потерял ход и закачался на волнах, беспомощный, как черепаха, перевёрнутая на спину.

Тут же полетела зажигалка, но Колян не докинул — шлёпнулась в воду в паре метров от борта и зашипела, пуская густой белый дым. Выругавшись, он схватил вторую, размахнулся сильнее и швырнул. На этот раз глиняный шар описал крутую дугу и врезался прямо в мачту. Масляная смесь брызнула во все стороны, и парус, ещё секунду назад обвисший серой тряпкой, вспыхнул, как бумага. Огонь побежал по рее, перекинулся на такелаж, на обломки вёсел. Галера была обречена.

Тем временем дромон, маячивший на горизонте, подошёл ближе. Сергей, прильнув к биноклю, следил за ним. Тяжёлый, с высокими бортами, с двумя рядами вёсел — он был вдвое крупнее галер и на треть выше их собственного драккара.

Сергей прикидывал варианты. Подойти ближе и влепить из пушки? Можно. Но потонет ли? Дромон выше, стрелять снизу вверх неудобно, картечью его не взять — только снарядом, который пробьёт борт ниже ватерлинии.

Бородин прервал его раздумья.

— Разворачивай навстречу, — скомандовал он рулевому. Голос его, ещё минуту назад ровный, теперь звучал хрипло от нахлынувшего адреналина. — Флаг поднять. Пусть видит, кто его сейчас утопит.

На мачту поползло белое полотнище с синим косым крестом. Ветер ударил в него, развернул во всю ширь, и Сергей на мгновение замер. Он видел этот флаг десятки раз, Но сейчас, здесь, в открытом море, после только что выигранного боя, он вдруг ощутил то, чего не чувствовал давно. Не гордость — гордость была раньше. Не азарт — азарт уже схлынул. А нечто более глубокое, спокойное. Он чувствовал правоту. Да, именно это чувство. Как будто этот флаг был здесь всегда и всегда здесь будет, и всё, что они делают, — правильно.

Он перехватил взгляд Коляна. Тот стоял, задрав голову, и смотрел, как полотнище полощется на ветру. И в его глазах Сергей увидел то же самое.

Драккар накренился на правый борт, описывая крутую дугу — шверт держал корпус, не давая сорваться в дрейф, — и, выровнявшись, резко рванул вперёд. И снова забил молоток: набат перешёл в бешеный ритм атаки, демонический метроном гнал корабль прямо на врага. Форштевень резал воду, как нож, брызги летели в лицо. Сергей перевёл взгляд на дромон. Там, на его палубе, засуетились. Заметили флаг, услышали этот бой — и, кажется, поняли, что сейчас будет.

Сергей, плюхнувшись на скамью рядом с Коляном, налёг на весло. Мышцы спины напряглись, ложкообразная лопасть зарылась в воду, и корабль, набирая ход, пошёл на сближение. Он грёб размеренно, в такт барабану, а сам думал.

Людей бы побольше. Экипаж для такого корабля — сорок гребцов, не меньше. У них — хорошо если два десятка. А ведь это только один драккар. Где брать людей? Девятиэтажники заняты поголовно, работа нашлась даже для самых чахлых и старых. Отроки ещё не вошли в полную силу. Рыбаков, что удалось нанять, не хватает катастрофически.

Взять хотя бы кирпич. Сложного, по сути, ничего: глина, песок, вода, печь. Но работа сама по себе тяжёлая и нудная. Месить глину, заливать в формы, сушить, обжигать, таскать, складывать. С тем количеством народа, что занято сейчас на этом поприще, чтобы отстроить кирпичную стену вокруг городка, понадобится не год, а десятилетие. Кратно надо увеличивать, кратно. Работает десяток — ставь сотню, а то и две. Не прогадаешь.

Цемент. Сергей никогда не задумывался о том, как его производят, из чего, и всегда считал, что изобретение это века двадцатого, никак не раньше. Теперь же выяснилось что аналоги современного цемента вовсю использовались теми же римлянами. Их бетон твердел под водой и держал тысячелетиями. Да и не только римляне: греки, персы, египтяне — все знали рецепты вяжущих смесей. Так что производить цемент можно самим. Причём за счёт знаний, которых здесь ни у кого нет, получится он куда прочнее известного в этом времени. Но люди. Опять же, где их взять? Чтобы наладить нормальное производство, человек сто, не меньше. Сам он не вникал, что куда и сколько, но на совещаниях слышал предложения. Покупать рабов? Нужны деньги, нужна торговля. А как торговать, если море перекрыто, и купцы шарахаются от каждого паруса?

Размеренно макая весло в воду, Сергей так глубоко задумался, что не заметил, как расстояние до дромона сократилось до почти предельного. Вывел его из оцепенения барабан. Молоток на корме сменил ритм — теперь он не просто отбивал гребки, а вёл свою собственную, хищную мелодию. В ней не было ничего человеческого — только злая, отточенная красота, обещание скорой и неминуемой расправы. Каждый удар звенел в висках кровожадным шёпотом, песней, которую поют перед тем, как перерезать горло.

— Щиты! — рявкнул Бородин.

Те, кто не сидел на вёслах, выставили ростовые щиты. Их подняли вдоль борта, перекрывая один другим, и драккар ощетинился железной чешуёй. Вовремя: с дромона ударили лучники. Стрелы взмыли в небо, засвистели, пошли вниз — и застучали по щитам, как град по крыше. Несколько воткнулись в палубу, одна пробила край паруса. Гребцов они не доставали — те были прикрыты специально укреплённой надстройкой, низким навесом, который тянулся вдоль обоих бортов. Но палуба и все открытые части судна в несколько секунд оказались утыканы древками, и теперь драккар походил на ощетинившегося ежа.

— Пли! — рявкнул Дронов, поднеся к запалу тлеющий фитиль.

Грохнуло. Удар по ушам был такой, что Сергей аж подпрыгнул на скамье. Густое белое облако окутало нос, и сквозь него он увидел, как картечь — рубленая стальная проволока, обрезки железа, куски гвоздей — ударила в борт дромона и в людей, стоявших на палубе. Туча металла, которая смела всё на своём пути. Скутумы, шлемы, кожаные доспехи — ничто не держало. Передний ряд легионеров просто исчез, разорванный в клочья. Парус, пробитый в десятках мест, превратился в решето. В воздух взметнулись кровавые брызги, полетели щепы, и в наступившей после грохота тишине раздался вой — нечеловеческий крик ужаса. Экипаж дромона, не понимая, что произошло, видел только, как их товарищей разорвало на части без видимой причины — словно небесная кара. Гребцы побросали вёсла, легионеры кинулись в воду, топя друг друга.

— Право на борт! — гаркнул Бородин. — Живее работаем, живее!

Рулевой переложил румпель. Драккар, кренясь, прошёл вдоль самого борта дромона — так близко, что Сергей видел лица римлян, их разинутые в беззвучном крике рты, их руки, вцепившиеся в надстройки. И как только дромон оказался позади, грохнуло ещё дважды — это ударили кормовые пищали. Барабан на мгновение смолк, будто прислушиваясь к делу рук своих, а потом забил снова — уже не боевой набат, а нечто иное: торжествующее, хищное, прекрасное в своей кровожадности.

Сергей не видел результата. Но судя по тому, как завыли, — результат был.

Бородин скомандовал разворот. Молоток застучал чаще, задавая ритм еще и перезарядке — каждый удар словно подгонял руки артиллеристов, забивавших в ствол новый заряд картечи. Драккар, кренясь, описал дугу, и этот разворот тоже лёг на барабанный бой — хищный, плавный, неумолимый, как движение акулы, почуявшей кровь. Дронов сам отмерял порох, помощники работали молча, в такт ударам, а на корме уже возились с пищалями. Корабль заходил на новый круг, готовый добить подранка, и барабан пел ему славу — красивую, как смерть, и безжалостную, как сама война.

И когда он развернулся полностью и Сергей увидел, что творится на палубе дромона, он понял: сопротивления не будет. Те, кто не выбросился за борт сразу, ныряли сейчас — прыгали в воду, давя друг друга, при виде возвращающейся угрозы. Палуба была усеяна телами, кровь ручьями стекала в шпигаты, и оставшиеся в живых римляне не помышляли о бое — они просто бежали.

Сергей подскочил, бросил весло, чуть не свалив Коляна, и кинулся к Дронову.

— Отставить! Отставить огонь! Абордаж!

Он сам не знал, что с ним случилось. Его трясло. Адреналин, ещё секунду назад требовавший крови, теперь требовал другого — взять этот корабль живым. Своими руками. Он выхватил меч, потряс им над головой и заорал во всю глотку:

— На абордаж! Абордаж!

Его призыв подхватили. Колян вскочил первым, за ним — остальные гребцы, офицеры, гражданские. Десятки глоток надрывались в едином вое-крике, и Дронов, выругавшись, убрал фитиль от запала.

Драккар притёрся к дромону. Борта столкнулись с глухим стуком, доски заскрипели, и Сергей первым прыгнул на чужую палубу — прямо в лужу крови, на скользкие от неё доски. За ним, лязгая железом, полезли остальные.

Сопротивления не было. Римляне, уцелевшие после картечи, лежали ничком, вжимаясь в палубу, или стояли на коленях, воздев руки. Оружие — мечи, копья, щиты — валялось вперемешку с телами. Кто-то плакал, закрыв лицо ладонями, кто-то трясся и выл. Сергей перешагнул через труп легионера, у которого не было половины головы, и двинулся к корме, где сгрудились последние защитники — человек пять, не больше. Увидев его, они побросали мечи и упали на колени.

Он опустил клинок, огляделся. Бой был окончен.

А потом из трюма, с нижней палубы, подталкивая копьями, вывели двоих. Мужчина — высокий, сухощавый, в тунике, с аккуратной тёмной бородой. Женщина — в плаще, с распущенными волосами. Сергей узнал их сразу. Феофилакт — имя вспомнилось само собой, и Ирина. Протоспафарий собственной персоной. И его шпионка-сестра.

Феофилакт шагнул вперёд, гордо выпрямился, но руки его дрожали. Он узнал Сергея и остановился, не дойдя трёх шагов.

— Я — посол василевса, — произнёс он на славянском, но голос его звучал глухо. — Со мной сестра моя. Мы просим пощады.

Ирина молчала. Она смотрела на Сергея всё тем же цепким, изучающим взглядом, что и в прошлый раз. Но теперь в нём не было ни превосходства, ни любопытства. Только страх. Самый обычный, человеческий страх.

Сергей посмотрел на них и ничего не ответил. Потом повернулся к своим и бросил коротко:

— Этих — отдельно.

Пленных потащили к борту, а Сергей пошёл дальше.

Он увидел гребцов. Трюмные банки тянулись вдоль обоих бортов, уходя в полумрак, и на каждой сидел прикованный человек. Железные кольца охватывали щиколотки, цепи тянулись к рымам, вбитым в палубу. Десятки, нет, сотни людей — грязных, тощих, в лохмотьях, со следами побоев на спинах. Они не кричали, не молили о помощи. Просто сидели и смотрели на Сергея пустыми, мёртвыми глазами. Некоторые плакали, но молча — слёзы текли по щекам, оставляя белые дорожки на серой от грязи коже.

— Мать честная, — выдохнул кто-то за спиной. Кажется, Колян.

Сергей стоял и смотрел. На палубе, куда ни глянь, лежали тела римлян в доспехах. Кровь. Обломки оружия. А здесь, внизу, — живые, но доведённые до скотского состояния люди. И их было много. Очень много. Больше, чем он мог сосчитать с первого взгляда.

Сергей шагнул к борту, туда, где начинались гребные банки, и остановился. Он смотрел на прикованных и чувствовал, как злится. Не на римлян — на саму эту жизнь, в которой сотни людей могут сидеть на цепях, как скот, и никто не считает это неправильным.

Он набрал воздуха и заговорил — медленно, старательно выговаривая слова.

— Вы свободны. Цепи с вас снимут, как только придём на берег. Никто вас не тронет. Там, куда мы идём, рабов не держат.

Тишина. Никто не шевельнулся. Гребцы смотрели на него всё теми же пустыми глазами, и в этих глазах не было ни радости, ни надежды. Сергей видел: они не верят. Они слышали его, но не верили. Он помолчал, потом повторил, уже громче:

— Свободны. Слышите? Сво-бод-ны.

Один из гребцов — старик с седой, спутанной бородой и глубокими шрамами на плечах — медленно поднял голову. Губы его дрогнули, он что-то прошептал, но Сергей не разобрал слов. Старик перекрестился — криво, непослушной рукой, — и снова опустил голову. Остальные даже не пошевелились.

Сергей выдохнул и отвернулся. Больше он ничего не мог сделать. Пока не снимут цепи — не поверят.

На палубе тем временем кипела работа. Пленных римлян — тех, кто остался в живых, — вязали. Им стягивали руки за спиной ремнями, усаживали вдоль борта. Они не сопротивлялись. Один, молодой, с разбитым в кровь лицом, тихо молился на латыни, раскачиваясь вперёд-назад. Другой, постарше, с золотой фибулой на плаще, сидел молча, глядя в одну точку. Сергей прошёл мимо, не останавливаясь.

Убитых стаскивали на корму. Тела лежали вповалку, и с каждым новым трупом гора росла.

— Выкинуть бы их, — бросил Сергей, подходя к Дронову. — Чего таскать?

Дронов, стоявший над телами, решительно замотал головой. Он был без шлема, потные волосы прилипли ко лбу, но взгляд горел тем самым фанатичным огнём, который Сергей уже хорошо знал.

— Ни в коем случае! Селитряные ямы! Костная мука! Фосфор! Ты вообще представляешь, сколько из них выйдет? — Он ткнул пальцем в ближайшее тело. — Это же готовый ресурс! Каждый труп — это будущий порох!

Сергей посмотрел на гору тел, на Дронова, на его горящие глаза, и не нашёлся что ответить. Спорить с артиллеристом, когда тот в ударе, бесполезно.

Через полчаса оба корабля легли на обратный курс. Драккар шёл первым, трофейный дромон — следом.

Сергей стоял на носу трофея, держась за резной планширь, и смотрел вперёд. Берег приближался. Уже видна была белая коробка девятиэтажки на вершине обрыва, флаг над крышей, дымки над частоколом. Уже можно было разглядеть вышки, фигурки людей на берегу. Кто-то заметил их — замахал руками, побежал.

Впрочем, паники на берегу не было. В бинокль хорошо видно, кто стоит на носу дромона, да и драккар пока такой один на весь мир — не перепутаешь. Сергей заметил, как от частокола отделилась группа в доспехах и подошла к дебаркадеру.

Пока шли, Сергей думал. Драккар после переделки стал чем-то из ряда вон. Быстрый, манёвренный, с пушкой на носу и двумя пищалями на корме. Две галеры и дромон — три выстрела, три цели. И это один такой кораблик. А если их будет пять? Или десять? Эскадра из таких драккаров могла бы перекрыть всё море, и ни один вражеский флот не сунулся бы в устье. Дромон, кстати, тоже хорош. Высокий борт, два ряда вёсел, прочный корпус. Если его так же переделать — поставить пушки, заменить парус, обшить днище медью, — выйдет не хуже. А то и лучше. Кораблей крупных нужно много, и этот — первый, но не последний.

Но главное, чему радовался Сергей, были рабы на вёслах. Он снова обернулся, окинул взглядом гребные банки. Две сотни мужиков. Истощённых, избитых, но живых. Он, категорический противник рабства, понимал: несмотря на дарованную свободу, основная часть гребцов останется просто потому, что идти им решительно некуда. А здесь — еда, крыша над головой, работа. И зарплата. Где ещё они найдут условия лучше?

А двести мужиков — это готовый цементный завод. Готовые кирпичные мастерские. Готовая команда для второго, третьего, четвёртого драккара. Откормить их немного, дать прийти в себя — и через месяц их будет не узнать. Сергей уже прикидывал: кого в гребцы, кого в кузню, кого на стройку.

Близко подходить не стали. Чернов, командовавший на дромоне, опасался сесть на мель — глубина у берега позволяла подойти только драккару, а тяжёлый дромон с его осадкой мог врезаться в песок. Бросили якорь метрах в ста от кромки воды.

С лодками на борту оказалось худо. Часть пробило картечью — из четырёх шлюпок, что висели на корме, две превратились в решето, ещё две утопили сами римляне, когда в панике выбрасывались за борт.

Так что лодки пошли с берега, начав долгую, изнурительную переправу.

Сергей стоял у борта и смотрел, как первые лодки с пленными римлянами уходят к берегу. Этим повезло. Другим нет. Он помнил, как они тонули. Те, кто выбрасывался с галер, — в тяжёлых доспехах, с перевязями, набитыми оружием. Они прыгали в воду и шли ко дну, как камни, только кольчуги блестели в глубине. Он помнил, как горели первые две галеры, — оранжевое пламя на чёрной воде, крики, которые доносились даже после того, как корабли превратились в угли. Да, ему было жаль их. Не без этого. Но жалость эта была особая — такая, какой жалеют замёрзшую в мороз птичку или сбитую машиной собачку. Что-то шевельнулось внутри и ушло, ничего после себя не оставив. Они пришли убивать, и получили то, за чем пришли.

Темнело. Здесь всегда так — что летом, что зимой. Солнце до последнего висит над степью, море блестит, а потом — раз, и всё. Темнота падает стремительно, без сумерек, как занавес. К тому времени, когда подошла его очередь, на берегу уже зажгли факелы, и их жёлтые огоньки дрожали в чёрной воде, выхватывая из мрака фигуры людей.

Дождавшись, когда «его» лодка ткнулась носом в мокрый песок, он сошёл, радуясь, что под ногами наконец-то твёрдая земля. Да, походы в море, да еще такие, безусловно, история интересная, но только ступив на берег понимаешь как хорошо когда под тобой ничего не качается.

Воспользовавшись сгустившимися сумерками, Сергей обошёл стороной кучку встречающих во главе с генералом. Докладчиков и без него хватало: Тот же Бородин уже стоял перед Максимовым, подсвеченный факелом, и что-то докладывал, тыча рукой в сторону дромона. Рядом Дронов, и даже Колян приобщился к генеральскому обществу. Сергей усмехнулся и молча двинулся вверх по тропе.

Поднялся на второй этаж, заглянул в их временную квартиру. Анна сидела у окна, завернувшись в плед, и при свете масляной лампы что-то читала. Увидев его, отложила книгу.

— Живой?

— Живой.

Он шагнул к ней, присел на корточки, положил ладонь на живот. Тот был тёплым, тугим, и под рукой едва заметно толкнулось.

— Иди собирайся, — сказал он. — Сегодня тепло, дома заночуем.

Анна вскинула бровь, но спрашивать не стала. Поднялась, собрала какие-то вещи, накинула куртку.

В квартире было холодно, но не промозгло. Вечер стоял на удивление тёплым, градусов двенадцать, не меньше. Сергей закрыл шторы, — соблюдая принятую с недавних пор светомаскировку. Потом зажёг свечу, закинул щепок в жестяную печку, разжег, поставил чайник.

Анна села на диван, поджала ноги, укуталась в плед.

— Рассказывай.

И он рассказал. Про то как заметили парус на горизонте, про галеры, про манёвр Бородина, про грохот пушки и вой картечи. Про то, как римляне прыгали за борт, как горели их корабли. Про абордаж, про тела на палубе, про прикованных к банкам людей с пустыми глазами. Про Феофилакта и Ирину, которых вывели из трюма, и про то, как посол василевса просил пощады.

Анна слушала молча, не перебивая. Только пальцы её, лежавшие на пледе, чуть заметно сжимались в такт особенно страшным деталям.

В ту ночь они так и не уснули. Анна, пока он был в море, провалялась весь день, поэтому спать не хотела. Сергей же перебрал впечатлений, и мозг никак не решался дать команду на отбой.

И уже утром, едва посерело, он поднялся на крышу, где Дежурили двое молодых гражданских.

Один — Валера, дневысокий, жилистый, с вечно хмурым лицом. Он оказался неплохим плотником и помогал переделывать драккар. Второй — Юра, молчаливый здоровяк, в свободное от дежурств время пропадавший в кузне.

Валера бродил вдоль парапета с карабином за спиной, когда Сергей выбрался из люка. Юра спал в сторожке, свернувшись на лавке и накрывшись тулупом.

— Здорово, — кивнул Сергей.

— Здравия желаю, — буркнул Валера без особой приветливости. Видно было, что смена подходила к концу и он устал.

Сергей подошёл к парапету и посмотрел вниз. Лагерь уже просыпался. У частокола разводили костры, от вышек поднимались дымки. На берегу, у самой воды, уже собирался народ — рыбаки, ополченцы, несколько человек из девятиэтажки. Генерал стоял на обрыве, рядом с ним топтались Бородин и Петров, словно и не уходили.

Надо было идти вниз, включаться в работу, но Сергей вдруг захотел спать. Вот так внезапно, словно рубильник выключили. Организм, державшийся на адреналине, взял своё.

Он успел только дойти до сторожки, толкнуть дверь и, шагнув внутрь, растолкать Юру, чтобы буквально свалиться на его место.

Проспал Сергей недолго, час, может, чуть больше. Проснулся сам, от ощущения скрюченности — лавка была короткой, ноги свисали, шея затекла. Но несмотря на это, почувствовал себя отдохнувшим. Сон, пусть и короткий, смыл остатки вчерашней усталости, и теперь голова была ясной.

Он поднялся, вышел наружу, кивнул дежурным — их ещё не сменили, и Валера с Юрой недоуменно покосились на него. Спустившись вниз, к себе в квартиру, он сразу прошёл в ванную. Вода была ледяной и неприятной, но зато остатки сна слетели мгновенно.

Анна крепко спала, свернувшись калачиком под пледом. Сергей накрыл её ещё одним одеялом, постоял секунду, глядя на её спокойное лицо, и, наклонившись, поцеловал в лоб. Она не проснулась — только вздохнула и повернулась на другой бок.

Спускаясь по лестнице, Сергей думал о том, что хорошо, что нет проблем ни с кроваткой, ни с коляской, ни с детскими вещами. Всё это они уже собрали — люди предлагали сами, приносили, отдавали. На весь дом беременна была только Анна, чему, кстати, Сергей совсем не удивлялся. Боялись люди. Не знали, что ждёт их дальше, и рожать в этом диком, чужом мире, где завтра может прийти война или голод, никто не спешил. Анна — единственная, кто решился. Или, вернее, с кем это случилось. Но теперь, глядя, как округляется её живот, Сергей понимал: страхи страхами, а жизнь берёт своё.

Спустившись вниз, он почти никого не застал — все были на берегу, где происходило самое интересное. Разбор трофеев.

Императорский дромон, вставший на якорь метрах в ста от берега, уже опустошали. Лодки сновали туда-сюда, и на песок выгружали всё что нашлось на борту. А нашлось много. Дромон был не просто военным кораблём — он явно служил плавучей базой для всей блокадной эскадры, и товаров в нём хватило бы на небольшой город.

Сергей подошёл ближе и остановился, разглядывая кучи добра, которые росли на песке.

Первое, что бросилось в глаза, — ткани. Рулоны шёлка, пурпурного, императорского, того за который в Константинополе могли казнить любого, кто осмелился бы носить его без позволения. Тут же — отбеленный лён и плотная шерсть с вышитой каймой. Отдельно, в кожаных тюках, лежали меха — соболь, куница, бобёр, — явно собранные в качестве дани или захваченные у купцов.

Второе — оружие. Кроме того, что сняли с убитых и пленных, на дромоне был ещё склад, видимо на всякий случай. Мечи с узкими долами, прямые, римской работы, с клеймами имперских мастерских. Копья с гранёными наконечниками. Круглые щиты с умбонами, расписанные красным и белым. Шлемы с наносниками и бармицами. Кольчуги, уложенные в промасленные холсты, чтобы не ржавели. Всё это лежало на песке, сверкая на тусклом солнце, и местные, проходя мимо, робели — столько добра они не видели никогда.

Третье — припасы. Амфоры с оливковым маслом, залитые воском горшки с зерном, бочонки с солониной, мешки с сушёной рыбой. Отдельно — пряности: перец, корица, имбирь, шафран, — в маленьких глиняных сосудах, каждый с печатью. В трюме нашлись и бочки с вином, и кувшины с мёдом, и даже небольшой ларец с серебряными монетами — милиарисиями с профилем василевса.

Четвёртое — ценности. Несколько сундуков, обитых медными полосами. В них, помимо монет, лежали золотые и серебряные украшения — гривны, браслеты, фибулы, перстни с каменьями. Отдельно, в деревянном ларце, обнаружились три десятка стеклянных бус, ярко-красных и синих, точно таких же, какими они сами торговали с князем и греками. Видимо, часть «чудес» девятиэтажки уже разошлась по свету и теперь возвращалась к ним обратно.

Сергей смотрел на всё это и молчал. Он не подсчитывал прибыток. Он думал о последствиях.

Сам корабль — это состояние. Две сотни рабов — ещё состояние. Оружие, ткани, припасы, ценности — если переводить на серебро, выходило килограмм на триста, а то и больше. Но главное было не в этом. Главное было в том, что скрыть появление такого трофея не удастся. Если рассчитывать на это, дромон надо было топить вместе с экипажем или сжигать, не оставляя следов. Теперь же задача усложнялась. Весть о захвате императорского корабля разлетится по побережью быстрее ветра. И Константинополь узнает. Если уже не узнал.

Разговаривая ночью с Анной, они пришли к одному и тому же выводу. Дромон и две галеры — это лишь часть находящегося здесь флота. И флота значительного. Скорее всего, основные силы где-то стоят на рейде или растянуты по окрестностям, перекрывая подходы к девятиэтажке. Три корабля ушли в патруль и не вернулись. Когда станет ясно, что они потеряны, имперцы насторожатся. А когда поймут, что дромон захвачен, — начнут действовать.

И самый главный вывод, самый неприятный: василевс уже принял решение. Он решил задавить девятиэтажников. Поэтому и дал приказ блокировать море. Поэтому и прислал эскадру. Переговоры, послы, дары — всё это было обманом. Пылью в глаза. Феофан, улыбавшийся за столом, Ирина, записывавшая каждое слово, — они с самого начала знали, зачем здесь находятся. Не договариваться. Разведывать. Ну и сделать так чтобы тупые варвары думали, что их воспринимают как равных.

Но равными им не стать. Никогда. Представители тысячелетней цивилизации, наследники Рима, владыки полумира — они не сочтут равными кучку выскочек, которые построили крепость на отшибе и вооружились огненными палками. Да, технологии девятиэтажки внушали страх. Но страх — это не уважение. Страх — это то, что хочется уничтожить. И василевс, взвесив всё, решил: лучше уничтожить сейчас, чем ждать, пока эти варвары станут сильнее.

Рядом, чуть в стороне от рыбацких поселений, ставили трофейные печенежские шатры. Пара была уже на финальной стадии, ещё три только начинали разворачивать на песке, и мужики из рыбаков, под присмотром двух девятиэтажников, вязали каркас из жердей. Чуть поодаль прохаживались дружинники Бабки.

Сергей понимал: это временное жильё для гребцов с дромона. Первое, что нужно людям после цепей, — крыша над головой и чувство безопасности. А охрана — чтобы мыслей дурных не возникло. Двести мужиков, пусть и истощённых, — это сила. Если кто-то решит, что свобода означает вседозволенность, разговор будет коротким. Бабка своих натаскал, объяснять они умели без крика.

Неожиданно, как из ниоткуда, возник Колян. Радостный, довольный, с красными от недосыпа глазами, но улыбающийся во весь рот. Он схватил Сергея за плечо и, запыхавшись, выпалил:

— Серый, там генерал совещание собирает. И тебя велел позвать. В приказном порядке.

Сергей хмыкнул. Видимо, Максимов заметил его из окна — генеральская квартира выходила как раз на берег. Хотелось еще побродить, но спорить не стал, кивнул Коляну, и они вместе двинулись к девятиэтажке.

Народу было немного — только те, без кого не обходилось ни одно важное решение. Сам Максимов, в парадном кителе, но без фуражки, сидел во главе стола и крутил в пальцах пустую трубку. По правую руку — Петров с неизменным планшетом. У окна, привалившись плечом к косяку, стоял Бородин, ещё не успевший переодеться после вчерашнего. Дронов, в промасленной робе, пристроился на табурете у печки. Лидия Яковлевна, сухая и прямая, как жердь, сидела с краю, сложив руки на коленях.

И, на удивление Сергея, здесь же была Анна. Она устроилась в углу, на низкой скамеечке, закутавшись во флисовый плед. Она едва заметно кивнула: мол, всё в порядке.

Вера Степановна, как всегда молчаливая и безупречная, разлила чай по фаянсовым кружкам. Сергей взял свою, сел на свободный табурет. Колян тихо пристроился у двери, стараясь не привлекать внимания.

Генерал обвёл всех взглядом, постучал пустой трубкой о край стола.

— Зачем я вас собрал, думаю, догадываетесь. Главный вопрос: что это было? Прошу высказываться.

Первой слово взяла Лидия Яковлевна. Она поднялась, одёрнула край тёмного платка и почти слово в слово повторила всё то, до чего Анна с Сергеем дошли ночью. Что дромон — лишь часть флота. Что блокада — спланированная операция. Что посольство Феофана было не дипломатией, а разведкой. Что василевс не воспринимает их как равных и никогда не воспримет. И что решение уже принято: задавить, пока не поздно.

Генерал выслушал, не перебивая. Потом хмыкнул и покачал головой.

— Ну, спасибо, Лидия Яковлевна. Хоть и не порадовали, зато разложили по полочкам. — Он обвёл собравшихся взглядом. — Есть ещё мнения? Иные?

Все молчали. Дронов хмурился, разглядывая свои руки в мазутных пятнах. Бородин не отрывал взгляда от окна, словно там, за стеклом, видел море и вражеские паруса. Петров что-то чиркал в планшете. Анна сидела неподвижно, положив руку на живот. Сергей просто ждал.

— Тогда вопрос второй, — генерал подался вперёд, упёрся кулаками в столешницу. — И не менее важный. Что делать?

Дронов встал. Табуретка скрипнула, отъехала назад.

— Пушки, товарищ генерал. Много пушек. В том числе тяжёлых, крупнокалиберных. У нас есть порох, есть трубы, есть люди, которые умеют с ними работать. Если они придут эскадрой, мы должны встретить их не только картечью, а ядрами, топить на подходе. Для этого нужны орудия калибром не меньше ста миллиметров.

Бородин, не вставая, поднял руку. Генерал кивнул — говори.

— Модернизация и вооружение кораблей. Драккар у нас один, и он показал себя отлично. Но дромон — это готовый носитель для тяжёлых орудий. У него корпус прочнее, борт выше, места больше. Если поставить на него пушки, переоснастить парус, обшить днище медью — получим флагман. А драккары останутся в прикрытии, лёгкие, манёвренные.

Он помолчал, потёр переносицу.

— И второе: обучение гребцов из местных. Тех же рыбаков, тех же бывших рабов. Чтобы не боялись грохота, не шарахались от взрывов, не бросали вёсла при первом залпе. Это очень важно, начинать нужно сейчас, пока есть передышка.

Генерал хмыкнул.

— Ну, это вы мне Америку не открыли. И так понятно, что надо вооружаться. Кроме этого, есть что-то ещё?

Встал Петров. Планшет качнулся в руке, он поправил его, кашлянул в кулак.

— Надо посылать за помощью к Мстиславу и Владимиру. Пока не поздно. Сколько бы ни было у нас пушек, нас всё равно задавят. Римляне, если я ничего не путаю, могут и в сто тысяч штыков армию притащить. Никакого пороха не хватит.

Генерал снова постучал трубкой по столу.

— Чем тебе помогут князья? У них дружины едва ли не меньше нашей. Что они сделают против ста тысяч, как ты говоришь, штыков?

Петров промолчал. Возразить было нечего.

Генерал обратился к Лидии Яковлевне:

— У вас есть варианты?

Та снова поднялась со стула.

— Дипломатия. Только так мы сможем оттянуть неизбежное.

Генерал нахмурился. Колян, сидевший у двери, вдруг подал голос — неожиданно громко, с тревожной ноткой:

— Неизбежное?

Лидия Яковлевна кивнула.

— Несомненно.

Колян совсем потух. Лицо его, только что светившееся радостью от вчерашней победы, вытянулось.

— То есть мы все умрём? — спросил он тихо.

Лидия Яковлевна улыбнулась — впервые за всё совещание. Улыбка вышла суховатой, но не злой.

— Всенепременно, юноша. Таков итог любой жизни, даже самой длинной. — Она выдержала паузу. — Но я не про это. Неизбежное — в смысле войну. Она будет, как бы мы ни старались. Но мы можем отсрочить её. И чем дольше будет отсрочка, тем лучше мы подготовимся.

Теперь уже поднялся генерал. Он вышел из-за стола, сделал несколько шагов по комнате, остановился у печки.

— И как же? С кем нам говорить? Что делать?

Держась за живот, поднялась Анна. Сергей дёрнулся было помочь, но она остановила его коротким жестом. Шагнула к столу, оперлась на него обеими руками.

— Можно я скажу?

Генерал обернулся, кивнул.

— Разумеется.

— Разговаривать надо с теми, кого захватили. С протоспафарием и его сестрой. Судя по тому, что они приплыли на императорском дромоне, это не просто вельможи. Скорее всего — члены императорской семьи. Или, как минимум, люди, облечённые высочайшим доверием. Если с кем и разговаривать, то только с ними.

Она перевела дух, поправила выбившуюся прядь.

— И корабль, я считаю, надо вернуть.

— Как это? — хором воскликнули Дронов с Бородиным, переглянувшись так, будто Анна предложила открыть ворота врагу.

Дронов даже с табуретки привстал.

Анна покачала головой, поправила выбившуюся прядь.

— Точнее, не вернуть прямо сейчас, а выказать желание сделать это. Показать, что мы готовы вернуть судно. Принести извинения. Списать всё на недоразумение. Мол, военные ошиблись, они вообще не должны были атаковать вельможных ромеев.

Бородин, до этого стоявший у окна, резко повернулся.

— Так они первые начали. Галеры шли на перехват, мы защищались.

Анна мотнула головой.

— Не важно, кто начал. Им — не важно. Константинополь примет ту версию, которая ему выгодна. А наша задача — предложить другую. Такую, в которую они смогут поверить. Или хотя бы сделать вид, что поверили. Здесь всё взаимосвязано. Но для начала, — она обвела взглядом собравшихся, — неплохо бы понять, кого именно мы взяли в плен. Если протоспафарий действительно член императорской семьи, это один разговор. Если просто высокопоставленный чиновник — другой. От этого зависит всё: и тон переговоров, и цена, которую мы сможем запросить. И цена, которую придётся заплатить нам.

Генерал повернулся к Коляну.

— Приведи пленного. Этого, как его… Феофана.

Колян уже поднялся с табуретки, но Лидия Яковлевна остановила его коротким жестом — просто подняла ладонь, и Колян замер.

— Я бы начала с девушки, — сказала она.

Генерал поднял бровь.

— Почему?

— Считайте это женской интуицией, — Лидия Яковлевна чуть улыбнулась уголками губ.

Генерал помолчал, взвешивая, потом кивнул Коляну.

— Действуй. Только глаза ей завяжи, когда потащишь сюда. И людей с собой возьми. Кто знает, что у неё на уме.

Колян кивнул и выскользнул за дверь. В комнате повисла пауза. Вера Степановна, неслышно вошедшая с кухни, предложила ещё чаю и принесла поднос с бутербродами — толстые ломти хлеба, на каждом по кусочку солёной рыбы, сверху колечко лука. Сергей взял один, откусил.

Ждали недолго. Минут через десять дверь отворилась, и первым вошёл Колян. За ним, пригибаясь в проёме, шагнул Цой, следом Магомед, заслонивший собой полдверного проёма. А между ними, мелко перебирая ногами, шла пленница. Голова её была замотана тряпкой — плотно, в несколько слоёв, так что ни глаз, ни ушей не разглядеть.

— Чтобы точно не подсмотрела, — пояснил Колян, перехватив взгляд генерала.

Магомед бережно, но крепко держал Ирину за локоть. Цой закрыл дверь и встал у косяка, скрестив руки на груди. Генерал кивнул.

— Раскутывайте. И стул ей дайте.

Тряпку сняли. Ирина зажмурилась от света, потом медленно, очень медленно открыла глаза и замерла.

Первое, что она увидела, — оклеенные обоями стены. В Константинополе такого не знали. Она повела взглядом дальше и наткнулась на книжный шкаф — высокий, тёмного дерева, со стеклянными дверцами. За стёклами тускло блестели корешки книг. Много книг. Больше, чем она видела за всю жизнь.

Потом её взгляд упал на телевизор. Большой чёрный прямоугольник на тумбочке. Она не знала, что это, но интуитивно чувствовала: вещь не простая. Возможно, алтарь.

Насмотревшись, перевела взгляд на люстру, и её губы дрогнули. Она ничего не сказала, но Сергей видел: страх в её глазах сменился чем-то иным. Так смотрят на чудо, которого не ждали.

Генерал дал ей несколько секунд освоиться, потом заговорил — медленно, чётко, по-славянски:

— Мы не причиним тебе вреда, если ты будешь говорить правду. Как твоё имя? Кто ты?

Ирина перевела взгляд на него. Лицо её осталось неподвижным. Она молчала. Генерал повторил вопрос — медленнее, громче. Снова молчание. Она смотрела на него пустыми глазами, и невозможно было понять: не понимает или не хочет понимать.

Тогда со своего места поднялась Лидия Яковлевна. Она вышла вперёд, остановилась в двух шагах от девушки и заговорила по-гречески.

Сергей слышал похожий говор от купцов, и от Анны знал, что Лидия Яковлевна знает греческий, но думал, что это так — письмена разбирать, не больше. И уж точно не ожидал услышать живую, плавную греческую речь.

Ирина вздрогнула. Её глаза на мгновение расширились. Она не ответила, но что-то в её лице изменилось.

И тогда она заговорила по-славянски. Медленно, с акцентом, но совершенно понятно:

— Я — Ирина. Сестра протоспафария Феофилакта. Мы — племянники василевса. Если вы причините нам вред, император сожжёт вашу крепость дотла.

В комнате стало тихо. Генерал медленно перевёл взгляд на Анну, потом на Лидию Яковлевну, и хмыкнул.

— Ну, вот и поговорили.

Сергей слушал и думал. Он был прав: девушка понимает по-славянски. Теперь, когда предположение подтвердилось, можно провести нормальный допрос. Опыт у него был — правда, женщин он не допрашивал, только мужиков, когда служил в разведроте. Но понимая, что стоит на кону, разницы особой не видел. И дело даже не в пытках — их Сергей не любил, хоть иногда и приходилось прибегать. Дело в другом. Эта девушка — не солдат. Она не давала присяги, не готова умирать за императора. Она напугана, растеряна и, скорее всего, никогда в жизни не сталкивалась с допросом.

Пытки тут не нужны. Нужен шок. Разрыв шаблона. И у них для этого есть всё.

Сергей поднял голову и встретился взглядом с генералом. Тот, похоже, думал о том же самом — слишком уж понимающе блестели его глаза.

— Разрешите, товарищ генерал, — негромко сказал Сергей. — У меня есть пара идей, как разговорить её без членовредительства.

Максимов кивнул.

— Действуй. Только аккуратно. Она нам нужна целой. И в своём уме.

Сергей поднялся с табуретки и шагнул к пленнице. Ирина смотрела на него — всё так же настороженно, но уже без прежнего высокомерия. Кажется, она начинала понимать, с кем имеет дело.

Подготовка к допросу заняла больше времени, чем сам допрос. Идея была простой и, как считал иногда не страдающий от скромности Сергей, гениальной. Он вышел из генеральской квартиры, подозвал Коляна и коротко объяснил задачу. Тот выслушал, осклабился и тут же развил бурную деятельность.

Первым делом освободили комнату в пустой квартире на пятом этаже, с плотными портьерными шторами — тяжёлыми, из тёмно-коричневого плюша с подкладкой, не пропускавшей ни лучика света. Всю мебель вынесли, оставили только кровать — старую, с железной спинкой, покрытую облупившейся белой краской.

Колян притащил блютуз-колонку — взял на время у кого-то из соседей, и они закрепили её под кроватью, примотав скотчем к поперечной перекладине так, чтобы не было видно.

Записью занялись здесь же, записывая прямо на телефон Цоя. Сначала просто шептали всякие страшности по-славянски со своим узнаваемым акцентом, — низким, утробным голосом, на грани слышимости, изображая замогильный хрип. Потом скрипели гвоздем по стеклу, размеренно били ложкой по пустой кастрюле — глухо, как далёкий колокол. Несколько раз записали приглушённые крики — просто отворачивались от микрофона и орали в стену, а потом накладывали поверх шёпот и скрипы. Получалось жутко: словно десятки голосов пробиваются из-под земли.

Отдельно записали голос Феофилакта. У Сергея еще с прошлой встречи в гостевом доме сохранился фрагмент разговора, эти слова наложили на общий фон, пустив почти неслышной, едва различимой тенью. Будто сам протоспафарий молит о чём-то из преисподней.

Когда всё было готово, Сергей проверил запись. В тёмной комнате звуки оживали. Колонка, спрятанная под кроватью, наполняла пространство низким, вибрирующим гулом, и шёпот метался от стены к стене.

Оставалось последнее. Ирине снова завязали глаза, и под руки отвели в подготовленную квартиру. Она не сопротивлялась, только вздрагивала при каждом прикосновении. Её усадили на кровать, привязав за руку к прутьям, так чтобы она не достала до колонки.

Потом все вышли, и Сергей, стоя в коридоре с телефоном в руке, подождал минуту, дав тишине сгуститься, нажал кнопку воспроизведения. Из-за двери, медленно нарастая, поплыл едва слышный шёпот.

Долго ждать не пришлось. Барышни хватило минут на сорок, после чего началось. Сначала всхлипы. Потом нечто похоже на скулёж раненого животного. А потом она завыла. Громко, истошно, пытаясь перекричать голоса, звучавшие у неё в голове.

— Пора, — сказал Сергей, натягивая на голову шлем со встроенными светодиодами. Мельком подумал, что не так хотел протестировать «дьявольские глаза». Думал — в бою, против варягов, когда те полезут на частокол. А вышло — против перепуганной девчонки.

В комнате было темно, хоть глаз выколи. Шёпот, скрипы, далёкий звон — всё это плавало в воздухе, наслаиваясь, путая направление.

— Не подходи… умоляю… я скажу… скажу…

Сергей остановился в двух шагах. Молчал. Красные огоньки горели ровно, немигающе, и в их тусклом свете лицо девушки казалось белым, как мел. Он поднял руку — просто чтобы поправить перевязь, — но она дёрнулась, решив, что сейчас ударит, и заговорила ещё быстрее.

Через пять минут он знал всё. И даже больше, чем всё.

Девушка действительно была племянницей василевса, но звали ее Зоя.

На девятиэтажку римляне глаз положили давно, ещё летом, как только слухи о каменной крепости достигли Константинополя.

Теперь же, после визита под видом послов доброй воли, было принято решение о постепенном удушении анклава. Блокада, пираты, изоляция — всё это было частью плана. Никто не собирался нападать сразу. Сначала — оставить без торговли, без союзников, без припасов. А через год другой, когда крепость ослабнет, — прийти и взять голыми руками.

Говорила она сбивчиво, глотая слова, перескакивая с одного на другое. Сергей понимал едва ли треть — мешали и акцент, и истерика, и непривычный строй речи. Но он предусмотрительно включил диктофон, и теперь телефон, зажатый в левой руке, писал каждое слово. Анна потом разберёт. Главное он уже ухватил.

На середине фразы, когда она рассказывала про численность флота, стоящего на рейде у Херсонеса, голос её вдруг сорвался. Она замолчала, глаза её расширились, зрачки закатились, обнажив белки с лопнувшими сосудами. Она попыталась что-то сказать — губы шевельнулись беззвучно, — но вместо слов из горла вырвался только тихий, сиплый выдох.

Тело её обмякло. Она начала заваливаться вперёд, но верёвка, привязанная к запястью, удержала, и Зоя сползла по железной спинке кровати на пол — медленно, безвольно, как тряпичная кукла. Голова стукнулась о край матраса, волосы рассыпались по лицу. На секунду в комнате стало абсолютно тихо. Даже шёпот из колонки, казалось, примолк.

Испугавшись что всё же переборщил, Сергей присел перед ней на корточки. Пульс прощупывался. Значит жива, просто отключилась.

Оставив её, он поднялся и вернулся в квартиру генерала.

Здесь всё ещё совещались, и судя по раскрасневшимся лицам присутствующих, о чем-то спорили.

— Вот. — Включая запись, положил он телефон на стол.

Сбивчивый, истеричный голос Зои заполнил комнату, перемежаясь шёпотом, скрипами и далёким «колокольным» звоном с фонограммы. Все слушали молча. Генерал хмурился, крутил в пальцах пустую трубку. Когда запись закончилась, он откинулся на стуле и долго молчал.

Сергей видел: для Максимова происходящее — тёмный лес. Он воин, привык воевать. Враг есть враг, его нужно бить, и бить первым. А здесь что?

Петров с Дроновым возбудились одновременно. Дронов вскочил, замахал руками:

— Надо готовить флот! Клепать пушки! Звать князей на выручку! Пусть выставляют дружины!

Петров вторил ему, тыча пальцем в планшет:

— Если у них столько дромонов на рейде — мы должны отвечать немедленно! Упреждающий удар! Пока они не ждут!

— Может, самим на Константинополь? — подхватил кто-то. — Показать, кто тут главный?

Сергей, сам военный до мозга костей, в поначалу тоже был не прочь расчехлить топор войны. Тем более — они первые начали. Всё, что случилось вчера, — галеры, дромон, бой, — это была самозащита. А теперь, когда выяснилось, что за всем стоит василевс, хотелось ответить. Да так, чтобы неповадно было.

Но долгое общение с Анной сделало своё. Он погасил порыв, выждал паузу и подал голос:

— Может, для начала допросим этого, как его… прото…

— Протоспафария, — подсказала Лидия Яковлевна. — В переводе «первый мечник». Я, кажется, уже говорила.

Сергей кивнул.

— Наверное. Просто все эти слова дурацкие, язык сломаешь. Не помещаются в голове.

Генерал хмыкнул, соглашаясь.

— Допросить нужно. Так же? Психологически?

Сергей мотнул головой.

— Зачем? Это ж мужик. Иголки под ногти, паяльник — запоёт как миленький.

— Серёжа! — Анна почти крикнула, подавшись вперёд. — Какой паяльник⁈ Этот «первый мечник» не менее важен, чем племянница василевса! А может, и более. И вообще — что за манеры?

Сергей поднял обе ладони, сдаваясь.

— Я пошутил. Чего ты… — Он перевёл взгляд на генерала, потом снова на Анну. — Никакого мордобоя. Чисто поговорю. Выложу аргументы, предложу варианты. А там уж пусть сам решает как ему жить.

Допрос «первого мечника» неожиданностей не принёс.

Феофилакта держали в подвале, под замком, но без цепей — просто заперли в пустой комнате с матрасом на полу. И когда Сергей вошёл в шлеме с красными огоньками, пленник сидел на матрасе, вжавшись спиной в стену. Увидел красные точки в прорезях — и побледнел.

— Я скажу, — выпалил он, перебивая сам себя. — Я всё скажу.

И заговорил. Быстро, сбивчиво, без обычного посольского достоинства.

Приказ напасть отдал лично василевс. Ещё летом он созвал совет и велел готовить операцию. Блокада, разведка, наём варягов — всё это звенья одной цепи. Феофилакт был назначен командовать передовым отрядом не за военные таланты, а потому что приходился императору родичем.

Цель блокады — захватить крепость и всё, что в ней есть. Слишком много слухов ходило о «чудесах»: зеркала, которые отражают лицо без искажения, нержавеющее железо, ткани, не горящие в огне, оружие, изрыгающее гром. Император хотел заполучить всё это вместе с мастерами, которые это делают.

— Сколько кораблей выделено для операции? — спросил Сергей, не снимая шлема.

Феофилакт замялся лишь на секунду. Три дромона и восемь галер — таков был передовой отряд, посланный на блокаду. Основные же силы стояли на рейде у Херсонеса — это ещё двадцать дромонов, пятнадцать галер, несколько транспортных судов с осадными машинами. Командовал флотом стратиг Феодор, опытный военачальник, которого василевс отозвал с восточной границы специально для этой задачи. В случае провала блокады флот должен был перейти к полноценной осаде.

— Почему с тобой племянница императора? Какова её роль?

Феофилакт запнулся. На лбу у него выступил пот. Видно было, что этот вопрос ему неприятен.

— Зоя… — начал он и осёкся. — Её везли в Херсонес на смотрины. Василевс задумал выдать её за правителя Алании чтобы заключить союз против хазар. Но Зоя… — он скривил губы в подобии усмешки, — Зоя не из тех, кого можно заставить. Когда ей сообщили об этом, она явилась к василевсу и заявила: «Если хочешь выдать меня замуж — я пойду только за того, кто возьмёт эту крепость. И я сама посмотрю, можно ли её взять».

Он перевёл дух.

— Василевс не мог ей отказать. Она его любимица. Единственная из всего рода, кто говорит с ним как равная. Он согласился. И приказал мне взять её с собой.

Он помолчал, потом добавил глухо:

— Она знает несколько языков. Славянский выучила за полгода — просто чтобы читать ваши летописи. Она умна. Она опасна. Она хотела понять, что здесь можно купить, что — украсть, а что — уничтожить. И, если получится, найти способ проникнуть внутрь без боя. Я был против. Но кто я такой, чтобы спорить с племянницей василевса?

Он опустил голову.

— И вот она в ваших руках. И, клянусь Богом, я не знаю, что для неё хуже: ваш плен или гнев василевса, когда он узнает, что его любимица попалась. Но знаю одно: недооценивать её — самая большая ошибка, которую вы можете совершить.

Решив что про Зою узнал достаточно, Сергей задал следующий вопрос.

— Есть ли тайные союзники у василевса среди местных племён?

Феофилакт кивнул.

— Да, есть. Касоги, ясы, остатки хазарской знати — всем им обещана доля добычи и защита от русов. Прямых договоров нет, есть только посулы, но несколько печенежских ханов уже взяли золото и ждут сигнала. Они не нападут первыми, но если римский флот начнёт осаду, ударят с тыла.

Сергей выключил диктофон, вышел в коридор и стащил шлем. Там, прислонившись к стене, ждал Колян.

— Ну?

— Всё то же самое, — Сергей потёр переносицу. — Только подробнее.

Отдав телефон с откровениями «первого мечника» Анне, Сергей не остался. После душных допросов хотелось на свежий воздух, и он поднялся на крышу. Дежурная смена была другая — но тоже из гражданских. Появление Сергея их не удивило: он ходил где хотел, ни перед кем не отчитываясь. Кивнул им, встал у парапета и принялся размышлять.

Первое, что нужно сделать, — пресечь утечку информации о появлении императорского дромона. Как сделать это на суше, он знал: никого не выпускать из крепости. Удвоить караулы, закрыть ворота, объявить особый режим. Но вот как быть с проплывающими купцами и прочим людом? Нет, ответ-то был: тормозить всех, задерживать, не давать уйти, пока не решат, что делать дальше. Но не будут ли такие меры чересчур? Не наживут ли они новых врагов? Купцы — народ памятливый, разнесут весть о том, что в устье большой реки теперь не просто пошлину берут, а хватают всех без разбора. И тогда сюда вообще не поплывут.

Походив с полчаса вдоль края крыши, ответа на свою дилемму Сергей не нашел, зато замёрз. Вроде бы тепло, но его отчего-то колотило — то ли от недосыпа, то ли от нервов, то ли от всего сразу. Еще раз оглядев окрестности, он спустился вниз, к генералу.

А в квартире Максимова буквально кипело. Народу прибавилось: кроме обычного состава, здесь были ещё несколько человек из тех, что отвечали за снабжение и строительство. На столе, прямо поверх карты, стоял красиво отделанный сундучок — один из трофеев с дромона, с медными накладками и замком в виде головы Медузы. Сергей сел на свободный табурет, и Вера Степановна тут же возникла рядом — поставила перед ним чашку чая и положила бутерброд. Он поблагодарил кивком и стал слушать.

Обсуждали, что делать при открывшихся обстоятельствах. Анна молчала, сосредоточенно листая толстую книгу. Лидия Яковлевна стояла рядом, заглядывая ей через плечо и периодически что-то комментируя вполголоса. Офицеры спорили. Дронов упирал на строительство укреплений и наращивание количества пушек. Бородин твердил о модернизации кораблей, Петров предлагал, пока не поздно, отправить экспедицию за селитрой: имеющегося на все «хотелки» не хватит, а без пороха всё остальное теряет смысл. Кроме того, они считали, сколько есть времени, пока до Херсонеса дойдут вести о пленении Зои с товарищем меченосцем и захвате императорского дромона. Сходились на месяце, не больше. Месяц — и жди гостей.

Наконец слово взяла Лидия Яковлевна. Мужики засопротивлялись — обсуждение наращивания вооружений было в самом разгаре, — но генерал прервал их стенания взмахом руки.

— Говорите, Лидия Яковлевна.

Та вышла вперёд, одёрнула платок и заговорила — спокойно, размеренно, словно читала лекцию.

— У нас есть два пленника, и у нас есть возможность превратить их из обузы в козырь. Я предлагаю публичную версию. Официальное письмо василевсу. Смысл такой: «Мы, верные союзники твои, пребываем в недоумении. К нашему берегу подошёл дромон под началом протоспафария Феофилакта. Вместо приветствия он атаковал нас. При нём находилась благородная Зоя, и мы опасаемся, что сей сановник действовал без твоего ведома, возможно, даже похитил царственную деву ради каких-то тёмных целей. Мы защитились и ныне держим обоих в безопасности. Зою — как гостью. Протоспафария — как пленника, ожидающего твоего суда. Молим тебя разобраться: он напал по твоему приказу? Или ты сам стал жертвой заговора?»

Дронов хмыкнул, Бородин нахмурился. Генерал молчал, переваривая. Лидия Яковлевна продолжила:

— Что это даёт. Император получает возможность сохранить лицо, заявив: «Протоспафарий действовал самовольно, я накажу его род, а вам спасибо за спасение племянницы». Мы из врагов превращаемся в помощников василевса, раскрывших заговор. И весь его гнев направляется на Феофилакта, а не на нас.

— А если он не поведётся? — спросил Дронов. — Если скажет: «Вы лжёте, вы напали первыми»?

— Тогда мы ничего не теряем, — ответила Лидия Яковлевна. — Но даже в этом случае мы уже задали тон. Мы показали, что готовы к диалогу. Империя ценит форму. Они будут вынуждены отвечать на наше письмо, а не просто слать флот.

Она обвела взглядом собравшихся.

— Теперь — чего требовать в обмен. Зою мы готовы вернуть, как только получим подтверждение мира и небольшую компенсацию за моральный ущерб. Это покажет наше великодушие. Протоспафария — ни в коем случае не отпускать до тех пор, пока не выполнены основные политические требования. Он — главный козырь. Если василевс откажется от него, мы можем судить его своим судом за разбой и казнить. Или, наоборот, помиловать и отпустить, зарабатывая очки милосердия.

— Что именно требовать? — спросил генерал.

Лидия Яковлевна загнула палец.

— Первое: официальное признание Новороссийска и прилегающей округи как особого владения под рукой Мстислава, с правом на самооборону и свободную морскую торговлю. Второе: единовременный выкуп за протоспафария — золотом, тканями и оружием. Сумма оговаривается. За Зою — символическая плата: пусть лучше пришлют иконы и книги для церкви. Это подчеркнёт наш христианский статус.

— А третье? — спросил Петров, чиркая в планшете.

— Отзыв всех враждебных кораблей и письменное обещание не приближаться к Новороссийску без предварительного дозволения. Четвёртое: предоставление нам копии официального расследования — почему протоспафарий напал. Это свяжет императору руки в будущем.

— А пятое? — подал голос Колян, который опять пробрался на совещание и сидел у двери.

— Пятого пока нет, — сухо ответила Лидия Яковлевна. — Четырёх достаточно.

Бородин, до этого молчавший, поднял руку.

— А если они не согласятся? Если просто пришлют флот, и всё?

Лидия Яковлевна кивнула, словно ждала этого вопроса.

— Тогда протоспафарий становится нашим самым ценным щитом. Мы объявим его командующим обороной — формально, разумеется. Заставим выйти на стену и покажем атакующим, возможно это их деморализует. В морском бою мы можем приковать его к мачте флагманского драккара или еще куда-нибудь поставить на виду.

— А если и это не поможет? — спросил Дронов мрачно.

Лидия Яковлевна развела руками.

— Тогда — казнь. Если василевс открыто отречётся от него и объявит вне закона, казнь пирата-разбойника становится законной. Но это уже финальная точка, после которой мира не будет, и я бы советовала оставить этот вариант на самый крайний случай.

В комнате стало тихо. Генерал откинулся на стуле, побарабанил пальцами по столу.

— А что с самим Феофилактом, пока идут переговоры? — спросил он. — Просто держать в подвале?

— Ни в коем случае, — ответила Лидия Яковлевна. — Его нужно обрабатывать. Показать мощь крепости — провести экскурсию, пусть увидит лестницы, окна, механизмы. Показать пушки в действии. Он должен осознать, что штурм невозможен. Обеспечить ему и Зое хорошее питание, медицинскую помощь, уважение. Пусть они напишут письма василевсу: Зоя — с благодарностью за обхождение, Феофилакт — с докладом о том, что нападение не принесет плодов, и крепость неприступна.

Генерал перевёл взгляд на Сергея. Тот, дожёвывая бутерброд, на всякий случай кивнул. Молча, и неопределенно. По-военному.

Прошёл месяц.

Сергей нервно прохаживался у подъезда, заложив руки за спину, и то и дело поглядывал на окно первого этажа. Там, за мутноватым, пыльным стеклом, рожала Анна. Раньше времени — почти на три недели, — но Ирина Аркадьевна, осмотрев её утром, сказала что всё будет нормально. Вот только Сергею от этого легче не стало. Он не находил себе места. Ходил взад-вперёд, злясь что сейчас от него ничего не зависит, и всё что он может — ждать.

Когда он в очередной раз развернулся у крыльца, то вдруг замер. Между камнями, рядом со ступенями, торчал окурок. Старый, сплющенный, с жёлтым фильтром. Сергей смотрел на него секунду. Потом нагнулся и жадно схватил, как хватают золотую монету.

Покрутив головой и убедившись что никто за ним не смотрит, он сунул окурок в рот и хлопнул себя по карманам. Зажигалки не было. Выругавшись сквозь зубы и, не вынимая окурка изо рта, он широкими прыжками понёсся вверх по лестнице.

Распахнув дверь, влетел на кухню, рванул ящик стола — там, среди вилок и ложек лежала зажигалка. Пластиковая, прозрачная, с едва заметным остатком газа на дне. Он схватил её, выщелкнул жидкий огонёк, поднёс его к кончику окурка и затянулся.

Думал хорошо будет, но не пошло. Закашлявшись с непривычки, он согнулся пополам, чувствуя как из глаз брызнули слёзы. Но уже через секунду что-то внутри — то самое, что ныло все эти месяцы, — разжалось. Никотин ударил в голову мягкой, тёплой волной. Перед глазами поплыло, ноги стали ватными, и он прислонился плечом к дверному косяку, боясь упасть. Вторая затяжка пошла легче. Третья — почти приятно. Горечь отступила, уступая место знакомому, забытому теплу, которое разливалось по телу медленно, как вода по сухому песку. Он закрыл глаза и стоял так, чувствуя, как дрожь в пальцах понемногу утихает.

Окурок дотлел почти до фильтра, Сергей затушил его, посмотрел на крошечный огрызок и аккуратно положил в жестянку из-под кофе — туда, где когда-то хранил драгоценные бычки. Потом вытер рот рукавом и медленно, всё ещё чуть пьяный от дыма, побрёл обратно вниз.

Был бы табак, и этот месяц не сожрал бы столько нервов. — думал Сергей спускаясь вниз, а еще он думал что Колумб, если разобраться, хороший человек. Дал людям хоть какое-то успокоение. Когда он туда поплывёт, Сергей не знал — Анна вбивала в него знания только одной конкретной эпохи, этой, конца десятого — начала одиннадцатого века. Остальное было как в тумане. Что там за океаном, кто там живёт и когда туда доберутся европейцы, он представлял смутно. Может, через пятьсот лет. Может, раньше. А может, и никогда — если история уже пошла по другому пути.

С летоисчислением здесь было и вовсе не слава богу. Считали кто во что горазд, словно календарь это что-то такое, непостоянное и не особо нужное.

Вот взять тех же византийцев. Они считали годы от Сотворения мира — событие, которое, по их расчётам, произошло за пять тысяч пятьсот восемь лет до Рождества Христова. Причём год у них начинался первого сентября. Не первого января, не первого марта, а именно первого сентября. Чтобы перевести такую дату на нормальный, человеческий счёт, нужно было вычитать пять тысяч пятьсот восемь, если событие случилось с сентября по декабрь, или пять тысяч пятьсот девять — если с января по август. Попробуй не запутайся. Когда кто-то из местных упомянул «лето шесть тысяч четыреста девяносто шестое», Сергей сначала решил, что тот сбрендил. И только потом, когда ему объяснили про византийский счет, стал пытаться перекладывать эти большие цифры на привычные.

Но византийцы были ещё цветочками. На Руси вообще использовали болгарскую эру. По ней от Сотворения мира до Рождества прошло ровно пять тысяч пятьсот лет. Разница с византийской в восемь лет. И попробуй пойми, кто из них прав. Местные рыбаки, те вообще не заморачивались. Они говорили: «На Изока пришли под стены, а к Листопаду уже крепость поставили». И попробуй догадайся, что Изок — это июнь, когда кузнечики стрекочут, а Листопад — октябрь, когда листья падают. Или вот ещё: Червень — июль, от червецов, из которых красную краску добывали. Серпень — август, когда серпами жнут. Вересень — сентябрь, цветёт вереск. Грудень — ноябрь, земля смерзается в груды. Студень — декабрь. И так далее.

Сергей, когда Анна впервые перечислила ему все эти названия, только головой покрутил. Он привык к нормальному календарю, где январь — это январь, а не «Просинец» или «Сечень». Где месяцы идут один за другим, не сдвигаясь на сентябрь или март. А здесь каждый считал по-своему. Византийцы — по каким-то индиктам и годам от Сотворения. Русские летописцы — по годам княжения: «на пятое лето княжения Владимира». Местные — по цветению вереска и стрекоту кузнечиков. И если нужно было точно договориться о времени, приходилось переводить всё в уме. Византийское — в киевское, киевское — в местное, местное — обратно в человеческое. Это выматывало.

Выйдя из подъезда, Сергей сплюнул на землю и вздохнул. Скорее бы уж Колян домариновал свое балконное детище, а то вообще, хоть волком вой. Тут не то что уши, от такой жизни всё что хочешь свернется.

А вообще, конечно, месяц прошёл насыщенно. Можно сказать, под советским лозунгом — «даёшь пятилетку за три года». Точнее, год за месяц. Сергей, прислонившись плечом к бетонной стене у окна первого этажа, прокручивал в голове прошедшие недели и сам себе удивлялся. Они сделали столько, сколько в обычной жизни не сделали бы и за год.

Четыре драккара и императорский дромон стояли у дебаркадера, щеголяя обновками. Не всё было идеально, не так, как планировали, — вечно не хватало то меди, то парусины, то рук, — но главное сделали, корабли носились по морю с невиданной доселе скоростью и, плюясь огнём и железом, наводили жути на всех, кто попадался на пути. А попадалось немало. В первую очередь — римляне, рыскающие по морю в поисках пропавшего дромона и двух галер. Четыре стычки за месяц из которых новоявленные флотоводцы под Андреевским флагом вышли победителями. Шесть потопленных римских судов — таков был счёт. Три галеры и три лёгких дозорных корабля пошли на дно, не успев ни уйти, ни дать хоть какой-то отпор.

Кроме флотилии, девятиэтажка за этот месяц обзавелась пушечными бастионами. Береговой комплекс, прикрывавший устье и дебаркадер, состоял из шести шестидесятимиллиметровых пушек и десятка пищалей на тумбах. Их разместили на насыпном валу, укреплённом брёвнами и глиной.

Степная сторона, обращённая к холмам, откуда осенью приходили печенеги, прикрывалась тремя пушками и семью пищалями. Их расставили у восточного и западного подъёмов.

Батарея на крыше, самая дальнобойная, могла похвастаться двумя семидесятишестимиллиметровыми пушками и тремя пищалями. Эти орудия, поднятые на высоту девятиэтажки плюс обрыв, могли достать до любого корабля, входящего в устье, и до любой точки в степи на полкилометра.

Не сказать, что прямо супероборона. Но учитывая сроки и ресурсы — лучшее из возможного.

Единственная проблема — ограниченный боезапас. Пороха не хватало теперь не из-за отсутствия селитры, а по причине нехватки серы. Всё, что удалось скупить у купцов до блокады, было потрачено, а новых поставок не предвиделось.

А ещё готовили поход в Херсонес.

Сергей, расхаживая вдоль крыльца, вспоминал, как Анна объясняла ему про этот город. Херсонес — или Корсунь, как называли его русы, — стоял на южном берегу Крыма и был одной из главных византийских твердынь в этом море. В учебниках истории Владимир должен был взять его ещё много лет назад. Но тот, вопреки учебникам, до сих пор этого не сделал. Почему? Бог весть. Может, отвлекли печенеги. Может, не хватило сил. А может летописцы наврали, придумав то чего не было.

Анна рассказывала и объясняла много, но в основном когда Сергей возвращался домой и был уже не в состоянии усваивать информацию. Главное что он вынес из потока: Херсонес — это будущий Севастополь. Гордость русских моряков. Там, где сейчас стоят римские казармы и греческие склады, через тысячу лет будут стоять памятники Нахимову и Корнилову. Там будет базироваться Черноморский флот. И почему-то именно это — а не индикты, не фемы, не стратиги — зацепило его сильнее всего.

Поход готовили после долгих раздумий. Письмо василевсу о «проделках» его меченосца нужно было передать так, чтобы оно дошло до адресата. Просто отправить гонца — не дойдёт. Передать через купцов — не того калибра вопрос. Оставалось одно: везти лично. Не в Константинополь, конечно, — далековато, — а в ближайший имперский порт. Херсонес подходил идеально: двести пятьдесят километров, полтора дня пути на их скоростных судёнышках, если не тормозить на ночёвку. По сути — лёгкая прогулка.

Операция, конечно, опасная. Римляне, потерявшие уже кучу кораблей, наверняка усилили патрули. И любой незнакомец теперь воспринимался как вражеский. Но ждать было ещё опасней. Если не попытаться договориться сейчас, через месяц-другой на них навалятся со всех сторон: с моря — римский флот, из степи — хазары с печенегами, а там, глядишь, и варяги подтянутся за долей добычи.

Пленники же вели себя смирно. Они, как предполагал Сергей, уверились, что попали куда-то типа филиала ада на земле. Держали их не в цепях, разумеется, а в комфорте — отдельные комнаты в пустующей квартире на третьем этаже, нормальная еда, чистая одежда, — и даже выгуливали под охраной вдоль частокола. Но шок первых дней забыть они так и не смогли. Сначала смерть на дромоне, потом голоса в голове, всякие непонятные штуки — так что впечатлились они весьма основательно.

На счет допросов, тут интересный момент. Зоя, когда отошла от шока, больше молчала, выдавая однозначные да/нет. Зато мечника было не заткнуть, он вообще ничего не утаивал, сдав всех кого только мог. Сергей в эти дела не лез — не его епархия, — а вот Анна была в курсе и частенько пересказывала ему подробности. Лежали они как-то вечером на своём диване, она положила голову ему на плечо, и говорила. Сергей слушал, глядя в потолок с микротрещиной, и постепенно картина складывалась.

Василевса, по словам Феофилакта, — говорила Анна, — пугала не просто крепость. Ему докладывали о чудесах. О здании, уходящем в небо, построенном не из камня, а из застывшей сущности. О летящем на сотни метров греческом огне, о невидимых ядрах, которые сносят целые ряды воинов. В Константинополе решили, что-либо русы заключили союз с тёмными силами, либо заполучили древние знания атлантов, либо нашли машины, оставленные языческими богами до Потопа. И самое страшное: архонт Мстислав и великий князь Владимир начали делиться этими секретами с местными. Рыбаки, ремесленники, беглые рабы стекались к ним. Если это не остановить сейчас, через пять лет новая сила распространится по всему Понту, и Византия потеряет Крым, а затем и всё побережье.

Благородная Зоя на дромоне оказалась не случайно. Это был смотр. Император задумал выдать её замуж за одного из союзных князей. Изначально её везли в Херсонес для переговоров с могущественным архонтом — с правителем Алании или, возможно, с царём Тавроскифии. Но когда пришли вести о Новороссийске, маршрут изменили. Зоя настояла сопровождать эскадру — она ищет славы и влияния, эта дева не простая голубица, а орлица, мечтающая о троне. Она хотела своими глазами увидеть чудо-крепость и, возможно, выступить посредницей, если бы стороны вступили в переговоры.

Дальше — больше. У василевса, по словам Феофилакта, с флотом было туго. Лучшие корабли и друнгарии воевали с болгарами и арабами. Против девятиэтажки выставили то, что смогли наскрести в фемах Эгейского моря и Кивирреотов. Херсонесская эскадра насчитывала семь боевых дромонов, пятнадцать галер, девять памфилов — лёгких разведчиков — и несколько хеландий с припасами. В Константинополе стояли в резерве десять тяжёлых дромонов, но они могли выйти в море не раньше чем через два месяца — нужно было укомплектовать экипажи.

С союзниками выходило и вовсе шатко. Римляне пытались подкупить печенегов, чтобы те ударили с суши. Но хан Куря запросил слишком много золота, и сделка зависла. Если девятиэтажники предложат ему больше — он может переметнуться. Или сделает вид, что переметнулся, и ударит в спину и тем и другим. Печенегам, как выразился Феофилакт, верить нельзя.

— Ты думаешь, василевс непобедим? — процитировала Анна мечника по памяти. — Его держат за горло болгары Самуила. Но это не всё. Внутри Константинополя зреет заговор. Старая аристократия — Фоки, Склиры — ненавидит его за то, что он отодвинул их от власти. Они спят и видят, как бы посадить на трон своего человека. Если объявить, что мы держим в плену Зою, и при этом дать понять, что готовы поддержать альтернативного претендента на престол — например, кого-то из Фок, — это вызовет в столице панику. Василевс будет вынужден не воевать с нами, а спасать трон.

Анна замолчала. Сергей полежал ещё немного, переваривая, потом хмыкнул.

— Он предлагал сдать все явки?

— Предлагал. Просил бумагу и писца. Сказал, продиктует имена, тайные знаки, всё.

— И что?

— Продиктовал, — Анна снова легла, устроилась поудобнее. — Теперь это лежит у Лидии Яковлевны. Думаем, как использовать.

Сергей закрыл глаза и представил себе этого протоспафария — напуганного, раздавленного, выкладывающего всё, что знал. С одной стороны — жалкое зрелище. С другой — кладезь информации. Теперь они знали не только численность вражеского флота, но и его слабые места. Знали, кто может стать союзником, а кто предателем. Знали, что василевс уязвим — и снаружи, и изнутри. Оставалось только распорядиться этим знанием с толком.

Он снова посмотрел на окно первого этажа. Там было по-прежнему тихо. Выждал, прислушиваясь, вздохнул и снова возвращаясь к своим мыслям, принялся мерить шагами крыльцо.

Было ещё кое-что. Несмотря на всю загруженность, девятиэтажники начали строить церковь. Из брёвен, но уже с обитым медью куполом. Купол пока стоял на земле — огромный, похожий на перевёрнутую чашу, он тускло блестел на солнце. Его ещё не подняли, но оставалось недолго: стены уже поставили, дня за три-четыре уложат перекрытия, и всё — можно водружать. Конечно, церквушка небольшая, скорее часовня, но для начала — как молельное место для христиан, которых в Новороссийске было большинство, — вполне достаточно. Сергей даже икону свою туда отдал, когда собирали по квартирам. Небольшая, размером с половину листа А4, — он сам не знал, откуда она у него появилась. Кажется, Серафим Саровский.

Кроме церкви, в планах было что-то вроде концертного зала. Среди девятиэтажников нашлось немало закончивших музыкальную школу и не забывших полученные там навыки. Инструментов хватало: гитары, баяны с аккордеонами, пара духовых — вроде саксофона, Сергей в этом не разбирался, — и даже пианино, по злому умыслу стоявшее на девятом этаже.

Генерал может и не силён в дипломатии, обладая достаточно прямым нравом, но нужды народа понимал хорошо. 'Хлеба и зрелищ, — говорил он, — вот чего не хватает здешнему населению.

— Папаша…

Сергей напрягся. Голос прозвучал словно бы у него в голове — тихий, какой-то потусторонний. Он замер, прислушиваясь.

— Папаша! Сергей Викторович!

Он закрутил головой, не понимая, откуда идёт звук. Покурив и поймав «кайф», он так глубоко ушёл в себя, в свои мысли, что не сразу сообразил, что происходит. А сообразив, поднял голову вверх, к форточке первого этажа. Оттуда на него смотрела медсестричка Инга, молоденькая, с выбившейся из-под косынки рыжей прядью.

— Сын у вас, Сергей Викторович! — выпалила она, сияя. — Три семьсот, богатырь будет!

Сергей стоял, задрав голову, и молчал. Сын. Вот так. Коротко и ясно. Ждал этого девять месяцев — и всё равно оказался не готов.

— Сын? — переспросил он хрипло, отгоняя вставший перед глазами образ князя Владимира с его обещанием породниться. — Вы уверены?

Девушка за стеклом рассмеялась — звонко, по-девичьи, — и, как показалось Сергею, покрутила пальцем у виска. После чего он, всё ещё не осознавая случившегося, медленно отошёл, и по-стариковский, не спеша, опустился на бетонную ступеньку.

Сын значит…

Не зная куда себя приложить — а к Анне и малышу его пока не пустили, Сергей поднялся в квартиру и ещё раз обошёл комнату. Та, ещё недавно бывшая его холостяцкой берлогой, изменилась до неузнаваемости. Его заслуги в этом почти не было — единственное, что он сделал лично: повесил шторы и собрал кроватку. Остальным занимались женщины. Всё перемыли, переставили мебель так, что комната оказалась поделена на две почти отдельные зоны — разгорожена шкафом, — и натащили всяких тряпок для ребёнка и мамы. Пелёнки, распашонки, крошечные чепчики — всё это лежало аккуратными стопками на комоде, и Сергей, глядя на них, испытывал странное чувство. Словно всё это происходит не с ним.

Он потрогал край кроватки — деревянной, с высокими бортиками, — и вышел в коридор. Спустился вниз, снова постучался в квартиру-роддом. Но получил отворот-поворот — сказали что мама с малышом уснули, и, чтобы занять себя, пошёл вниз, туда, где рядом с огородами устроили плац.

Достаточно большой участок был выделен на солончаке, и его с утра до ночи топтали ногами обучающиеся военным премудростям. Ведь здесь, на стыке максимально непохожих эпох, делали солдат. Сергей, подойдя ближе, остановился у края утоптанной площадки и стал смотреть.

Пехота была набрана из отроков и рыбаков — тех, кто помоложе и поспособнее. Всего шестьдесят человек. Плюс артиллеристы из девятиэтажников: на одно каре четыре человека, и шестеро носильщиков пищалей из тех же рыбаков. Сейчас каре как раз стояло на плацу — живой квадрат, ощетинившийся щитами и копьями. Барабанщик в центре отбивал медленный, редкий ритм: бум… бум… бум…

Сергей видел, как они учились. Сначала — индивидуально. Щитоносцы стояли в стойке по полчаса, поначалу с пустыми щитами, потом с мешками песка на плечах. Нытьё каралось дополнительным временем. Привыкание к давке: десяток строили в шеренгу, приказывали сомкнуться, и инструктор с помощниками с разбегу били в щиты брёвнами. «Держать! Ты — стена! Если упал — товарищ погиб!» — орали они, и строй держался, хотя кого-то отбрасывало назад.

Еще их учили не бояться выстрела. Для этого стреляли холостыми зарядами, приучая до тех пор, пока грохот и облако дыма над головой не заставляли пехоту пригибаться.

И только теперь, когда каждый более-менее умел держать щит и не шарахаться от выстрела, началось главное — построение каре. Шестьдесят человек делились на четыре стороны, каждая — по пятнадцать в две шеренги. Первая — щиты к бою, вторая — копья поверх плеч первых. Внутренний двор — примерно пятнадцать на пятнадцать метров. По команде «В каре стройся!» бойцы бегом занимали позиции по размеченным на плацу линиям. Сначала — пять минут хаоса. Потом — три. Потом — минута. За каждую ошибку все дружно отжимались. Зато теперь, когда Сергей смотрел на них, они перестраивались ровно, хоть и не без мелких сбоев.

Внутрь каре зашли пищальники — десять человек — и два барабанщика. Пищальники строились в две шеренги. Барабанщики — в центре, «сердце» управления. Сергей заметил среди них Володю — внука Владимира, невысокого, но плечистого. Тот стоял с барабаном на ремне и смотрел на инструктора, ожидая команды.

— Шагом… марш! — скомандовал инструктор.

Барабан ударил. Медленно, тягуче: бум… бум… бум… На каждый удар каре делало ровно один шаг левой ногой. Потом правой. Строй колыхался, углы «плыли», но в целом каре двигалось. Инструктор шёл рядом, поправляя «отставшие» ноги.

— Смотреть на плечо соседа! — кричал он. — Боковым зрением! Не под ноги!

Сергей видел, как они старались. Злились, потели, но упрямо двигались вперед. Они проходили «гусеницу», «змейку» — с поворотами, когда передняя шеренга замедлялась, угловые забирали в сторону, а задние ускорялись, — и «раздвинься-сомкнись»: по команде передняя шеренга делала два шага вперёд, вторая расступалась, образуя бойницы, куда немедленно просовывали стволы пищалей. А потом строй захлопывался, как дверь.

Но главное, ради чего всё это затевалось, — подход к врагу и залп. Сергей дождался, когда каре выстроится в трёхстах метрах от условного противника — земляного вала с чучелами. Барабанщик забил редкий, медленный ритм. Каре пошло шагом. Потом, когда «враг» начал пускать стрелы-болванки, — «Черепаха!». Углы и передняя шеренга подняли щиты вверх и вперёд, полностью закрывая внутренний двор. Стрелы застучали по дереву. Барабан продолжал бить, задавая шаг. Пищальники готовили оружие.

Когда до вала осталось полсотни шагов, барабан сменил ритм — частые, гулкие удары. Каре перешло на быстрый шаг, почти бег. Строй заколыхался, углы «поплыли», но инструктор, бежавший рядом, заорал: «Держи строй! Держи!»

За тридцать шагов до вала — сигнал горна. Каре резко остановилось. Барабаны смолкли. Передняя шеренга щитов сделала «шаг раздвижения». Пищальники, уже держащие тлеющие фитили у полок, дали залп. Не все разом — двумя шеренгами: первая присела, вторая выстрелила поверх голов. Грохот, дым. Сергей, стоявший поодаль, почувствовал, как ухнуло в груди. Лошади, привязанные у забора, заржали и забили копытами.

— Сомкнись! Копья к бою! Вперёд! — заорал инструктор.

Каре захлопнулось и снова двинулось — ощетинившись копьями.

Сергей стоял и смотрел. Он видел, как тренировали паникёров — тех, кто пытался вырваться из строя: их роняли на землю и фиксировали свои же. Видел, как отрабатывали замену павшего щитоносца: стоящий за ним отбрасывал копьё и подхватывал щит, занимая место в первой линии. Видел, как «раненого» пищальника оттаскивали в центр, а его оружие подхватывал заряжающий.

Он подумал о том, что всё это — не просто муштра. Это — армия. Настоящая. Пусть маленькая, пусть вооружённая пока ещё несовершенным оружием, но армия. И его сын, который сейчас спит на первом этаже, когда-нибудь встанет в этот строй. Или поведёт его. И от этой мысли Сергею стало одновременно и страшно, и спокойно.

Анна с мальчиком вернулись домой только к вечеру. Сергей всё это время не знал, чем себя занять, шатался по округе — то на плац заглянет, то на берег спустится, то просто стоит у частокола, глядя в море. А когда его позвали, испугался.

Шёл — ноги ватные, мороз по коже. Хотел собраться, но не мог. Вроде не трус, не рохля, а тут растерялся и никак не мог взять себя в руки. Даже перед боем такого не было. А сейчас, поднимаясь по лестнице на свой четвёртый этаж, он едва переставлял ноги.

Всё изменилось, стоило только перешагнуть порог.

Анна лежала на диване, откинувшись на подушки. Рядом, в кроватке, закутанный в белое одеяльце, спал сын. Сергей остановился в дверях и просто смотрел.

Крошечное лицо. Тёмный пушок на макушке. Он спал, причмокивая во сне, и Сергей вдруг ощутил, как вся робость, весь озноб куда-то пропали, оставив лишь ощущение счастья.

Он подошёл ближе, присел на корточки у кроватки. Еще не так давно он и помыслить не мог ни о чём таком. Дети? Смешно. Он тогда вообще не думал о будущем — просто жил от одного дня к другому. Инвалид списанный со счетов. Отработанный материал. А теперь — вот. Сын. Его сын. Маленький, тёплый, живой комочек.

Осторожно, боясь разбудить, Сергей коснулся пальцем крошечного носика.

— Здравствуй, — прошептал он. — Здравствуй.

Анна, наблюдавшая за ним с дивана, улыбнулась.

Ночь прошла спокойно. Ребёнок, на удивление, проснулся только раз, под утро, и Анна, покормив его, снова уснула. Сергей даже сам выспался, а на рассвете его разбудил горн.

Тревога.

Он подскочил с дивана, Анна тоже проснулась, приподнялась на локте, но он уже натягивал штаны.

— Лежи, лежи. Наверняка заметили кого-то, вот и паникуют.

Он говорил спокойно, но уже понимал, — всё серьезно. Слишком уж настойчиво пел горн — не короткий сигнал дозорного при небольшой, или спорной опасности, а протяжный, тревожный вой.

Поднявшись на крышу, Сергей сначала даже глазам не поверил, и первое, что пришло в голову, — строки из стиха, который Анна читала ему на днях. Тогда он почти не слушал, но сейчас они всплыли сами, как заноза:

«Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы. Попробуйте, сразитесь с нами! Да, Скифы — мы! Да, азиаты — мы, — с раскосыми и жадными очами!»

Здесь, конечно, не скифы. Но то, что растекающаяся по степи лавина громадна и что это азиаты, — сомнений не было.

Он выхватил бинокль у дежурного, прильнул к окулярам.

Из-за пологого холма, в нескольких километрах к востоку, выползала армия. Конные. Сотни, нет, тысячи всадников. Широкая, беспорядочная лава, разлившаяся по степи, как тёмная вода. Косматые низкорослые лошади, всадники в кожаных доспехах и меховых шапках. У одних за спиной висели короткие луки. У других блестели на солнце сабли и медные бляхи на груди. Над лавой колыхались конские хвосты на длинных шестах, — и ветер доносил гортанные крики, ржание тысяч лошадей, низкий, вибрирующий гул копыт.

Пять тысяч. Не меньше. Может, больше.

Сергей опустил бинокль, обернулся к дежурному который стоял рядом, сжимая в руке горн.

— Что замолк? Дуй, поднимай народ. Это война.

Паники не было. Этого ждали, к этому готовились. Через пять минут генерал уже стоял на крыше, в окружении офицеров. Все смотрели в степь, на растекающуюся по ней тёмную лавину, и молчали.

Сергей пересёк крышу, встал у парапета и посмотрел вниз.

Там, на земле, уже разворачивалась подготовка. Возле береговых пушек — шести стволов, смотрящих в море, никого не было: степная угроза их не касалась. А вот батарея на склоне, прикрывавшая восточный подъём, пришла в движение. Артиллеристы расчехляли орудия, доставали загодя заготовленные заряды, раздували фитили. Камнемёты на крыше тоже готовили: разворачивали, раскладывали для удобства зажигалки и новые снаряды — глиняные сосуды набитые речной галькой вперемешку с «недопорохом» смесью угля и селитры, проверяли механизмы. Делали все спокойно, без суеты.

У восточного входа, где частокол спускался к тропе, строилась дружина Бабки. Почти три десятка воев в полном облачении. Они не метались, не кричали — просто занимали отведённые места. Бабка, в своём богатом доспехе с волчьей головой на шлеме, прохаживался перед строем, отдавая короткие, резкие приказы.

Дальше, у плаца, где ещё вчера гоняли «гусеницу» и «змейку», строилось каре. Те самые шестьдесят человек, которых Сергей наблюдал на тренировках, теперь встали в их первый, по-настоящему боевой порядок. Щитоносцы сомкнули щиты, копейщики опустили копья. Внутренний двор — пятнадцать на пятнадцать шагов — был уже заполнен: пищальники, барабанщики, носильщики орудий. Барабаны молчали, но Сергей видел, как Володя, стоящий с барабаном на ремне, поправляет лямку и смотрит на инструктора, ожидая сигнала. Мальчишка был бледен, но собран.

И отдельно, у конюшни, уже седлали лошадей. «Комитет по встрече» был в полном боевом. Кольчуги, шлемы с бармицами, мечи на поясах. Кони под ними всхрапывали, переступали с ноги на ногу, и пар валил из ноздрей.

Когда успели? — мелькнуло у Сергея. Он сам ещё не надел доспех, стоял в ветровке и трениках, а эти уже были готовы выдвигаться.

Сергей перевёл взгляд обратно в степь. Лавина замедлилась. Передние всадники остановились на гребне холма, разглядывая девятиэтажку и укрепления. Задние подтягивались, уплотняя строй. До них было ещё далеко — километра три, не меньше, — но даже отсюда было видно, как колышутся лошадиные хвосты на пиках, как блестят сабли на поясах.

Генерал, не отрываясь от бинокля, произнёс негромко:

— Если это те, о ком говорил мечник, — они сначала пришлют послов. Дадим им такую возможность.

— А если не пришлют? — спросил Дронов, не оборачиваясь.

— Тогда встретим, — ответил Максимов и сунул в рот пустую трубку.

Понимая, что толку от него на крыше немного, по сути тут он просто зритель, Сергей спустился к себе. Осторожно приоткрыл дверь и замер на пороге. Анна спала, свернувшись калачиком под пледом. Рядом, в кроватке, тихо посапывал сын. Сергей на цыпочках прошёл на кухню, где на распорке висели доспехи, снял их, стараясь не греметь, и вынес в подъезд, где и оделся.

Внизу, у выхода, его перехватил один из гражданских, занимавшихся оружием. Звали его Андрей, фамилию Сергей не знал. Средних лет, плотный, почти лысый, с руками в мелких шрамах от металлической стружки. Он явно ждал Сергея — как только тот сошёл с последней ступеньки, шагнул навстречу и, сбиваясь, принялся объяснять.

В руках у него были два небольших цилиндрика — толще авторучки, но короче, каждый с проводом и пьезоэлементом, примотанным изолентой. Сергей сразу понял, что это. Похожие штуки они пацанами мастерили во дворе — «поджиги». Только те были из тонких трубок, а эти — посерьёзнее.

— На наручи крепятся, — торопливо говорил Андрей, показывая. — Вот здесь, вдоль предплечья. Кнопка пьезоэлемента цепляется сбоку, чтобы большим пальцем дотянуться. Один заряжен дробью, второй — пулей. Всё проверено. С пяти шагов пуля пробивает кольчугу и шлем. Дробь тоже весьма действенна на короткой дистанции.

Он поднял глаза на Сергея.

— Давай закрепим. Испытаешь в боевых условиях, если придётся.

Сергей хотел отказаться — не любил он эти самоделки, слишком много возни, да и риск отказа в самый неподходящий момент. Но потом подумал: а почему бы и нет? Два дополнительных выстрела. В ближнем бою, когда меч не достанет, а пистолет уже пуст, такая штука может спасти жизнь. Или жизнь того, кто рядом.

— А давай, — сказал он, расстёгивая наручи.

Андрей кивнул, принял железо и тут же устроился на ступеньках, раскладывая инструмент. Сергей, оставшись без наручей, потёр запястья и, не дожидаясь, пока мастер закончит, двинулся вниз, — туда, где его уже ждали витязи.

Подойдя, спросил, поправляя на ходу пояс.

— Ну, как настроение?

— Боевое, — ровно ответил Вадим, сидевший на гнедом жеребце. Остальные промолчали. Обычно разговорчивые — кроме Магомеда, но тот молчал потому что был самым умным и ему просто были неинтересны темы, обсуждаемые остальными, — парни хмуро вглядывались в подступающую конницу.

Кобылу Лену тоже привели. Она стояла, опустив голову, и при приближении Сергея прижала уши — верный признак того, что лошадка не в духе. Хвост нервно дёргался, отгоняя невидимых мух. Лена переступила с ноги на ногу и шумно выдохнула, раздув ноздри. Сергей знал этот взгляд. Если бы она умела говорить, то сказала бы что-нибудь вроде: «Иди на фиг, задолбал». Но вслух не сказала — только фыркнула и отвернула морду.

Минут через десять глубокомысленного молчания, подошёл оружейник, протянул наручи. Сергей взял, покрутил в руках. Цилиндрики сидели вдоль предплечья плотно, провод от пьезоэлемента уходил под кольчужный рукав, кнопка торчала сбоку — как раз под большой палец.

— Вот, гляди, — показал оружейник, — кнопочка тугая, случайно не нажмёшь. Но если надо — жми со всей силы, сработает.

Сергей поблагодарил, надел наручи, несколько раз сжал и разжал кулак. Вроде удобно.

— Смотри-ка, — Артём вытянул руку в сторону степи. — Кажись, переговорщик едет.

И точно. От общей массы всадников отделилась фигура и рысью направилась к девятиэтажке. Сергей, не дожидаясь команды генерала — а за переговоры отвечал всегда он, — взялся за луку седла. Лена зафыркала, но сильно возражать не стала. Он вставил ногу в стремя, перекинул другую и, устроившись наверху, ткнул кобылу пятками в бока. Та мотнула головой, но пошла — нехотя, шагом, словно делая одолжение.

Двигаясь навстречу всаднику, Сергей соображал, на каком «албанском» будет вести переговоры. Печенежского он не знал. Хазарского — тем более. Может, степняк сам говорит по-славянски? Так-то многие из них знали язык соседей.

Но чем ближе подъезжал всадник, тем яснее становилось: это не переговорщик.

Не бывают переговорщики такими. Слишком фактурный.

Он был огромен — на голову выше любого из витязей, хотя сидел на такой же низкорослой степной лошадке, и та прогибалась под его тяжестью. Плечи — шире воротного проёма, грудь колесом, обтянутая почерневшей от пота кожаной бронёй с нашитыми на неё железными пластинами. Руки — как две кувалды, одна сжимала повод, вторая — короткое копьё с бунчуком из конского хвоста. Лицо — широкое, скуластое, с приплюснутым носом и глубокими шрамами через обе щеки. Глаза — узкие, раскосые, чёрные, как уголь, — смотрели на Сергея без тени страха или любопытства. Только злоба. Только презрение. На поясе висела кривая сабля в ножнах, за спиной — короткий лук и колчан, полный стрел с трёхгранными наконечниками.

Не доезжая нескольких десятков метров до Сергея — а тот ехал медленно, несмотря на тычки и просьбы: Лена категорически не желала разгоняться, — всадник вынул что-то из кожаной сумки, притороченной к седлу. Размахнулся и швырнул.

Предмет пролетел по дуге и шлёпнулся в траву в нескольких шагах перед Сергеем. Тот натянул повод, Лена нехотя остановилась, и он пригляделся.

Голова. Человеческая. Русые волосы, светлая кожа, застывшее выражение ужаса на мёртвом лице. Славянин. Вроде не знакомый.

Сергей поднял глаза на всадника. Тот стоял неподвижно, глядя на него сверху вниз — хотя оба были на конях, он умудрялся смотреть именно так. Ни слова, ни жеста. Только злоба во взгляде.

Что этот тип хотел сказать срубленной головой, Сергей не понял. Но знал наверняка — что-то этот жест да значит. Может послание. А может предупреждение.

Тем временем толпа всадников продолжала приближаться, даже не думая останавливаться. От первого ряда обороны Сергей с переговорщиком стояли метрах в трёхстах, и до подъезжающих было примерно столько же. Ещё немного — и они попадут под огонь камнемётов с бомбами и, разумеется, пушек. Пушки доставали и дальше, но картечь на такой дистанции теряла убойную силу, а ядра, ввиду мелкого калибра, не показывали серьёзного эффекта.

Передние всадники уже неслись галопом, задние подтягивались, и вся масса, разлившаяся по степи, катилась вперёд, как живая река. Гул копыт нарастал, превращаясь в низкий, вибрирующий грохот, от которого дрожала земля.

Тормознули они лишь метрах в пятидесяти от Сергея. Без команды, без сигнала — передний ряд осадил коней, и задние, напирая, сбились в плотную, ощетинившуюся копьями стену. Кони храпели, роняя пену с удил, всадники перекрикивались гортанными голосами. Пыль, поднятая тысячами копыт, висела в воздухе серым облаком, и сквозь неё поблёскивали сабли и наконечники стрел.

А потом зашевелился «непереговорщик» Он не спешивался. Осадил коня, развернулся боком и медленно, картинно проехался вдоль строя, выкрикивая что-то гортанное, резкое. Степняки отвечали ему воем и свистом. Он стянул с плеча лук, поднял над головой, потряс им. Потом выхватил саблю — клинок блеснул на солнце, — и принялся рубить воздух. Конь под ним плясал, роняя клочья пены, а он сидел, как влитой, орал, и так бил себя кулаком в грудь, что железные пластины звенели под ударами.

Потом осадил коня, вытянул руку с саблей и ткнул остриём прямо в Сергея. Узкие чёрные глаза горели злобой и азартом. Жест был понятен без перевода.

Выходи. Один на один.

Сергей смотрел на него и молчал. Страха не было, но он понимал, этот бульдозер порвёт его, как тряпку. Нет, драться с этим монстром он не будет, возможно среди дружинников Бабки найдутся желающие, но и то вряд ли.

Оглянувшись, он заметил что на бруствере устанавливают дополнительные орудия, видимо снятые с кораблей. Надо потянуть время.

Как? Может тоже изобразить пантомиму?

Глупо, конечно, но выбора не было: ещё пара минут — и расчёты орудий изготовятся. Камнемёты на крыше наверняка уже скрипели воротами, готовые в любой момент метнуть глиняную смерть. Пушки наведены, артиллеристы дрожат от нетерпения. Теперь главное дать подготовиться первой линии, и убраться отсюда, не словив стрелу в спину.

Он развернул Лену лицом к врагу, выпрямился в седле и, стараясь, чтобы голос звучал как можно громче, заорал. Без слов, просто какую-то околесицу, подражая тому что слышал от варягов в бою. Степняки притихли. Сергей выхватил меч, поднял над головой и принялся рубить воздух — медленно, картинно, как делал тот бульдозер. Клинок свистел, рассекая пыльный воздух.

Сергей стукнул себя кулаком в нагрудник — раз, другой, третий, — и кольчуга отозвалась глухим, погребальным звоном. Он вытянул руку в сторону девятиэтажки, ткнул пальцем в белую коробку на обрыве, потом в степняков, потом провёл ребром ладони по горлу.

Краем глаза покосился на бруствер — там ещё копошились. Значит, надо тянуть дальше. Ещё минуту. Ещё полминуты. И вдруг, словно прозрение, он вдруг с пугающей ясностью понял: это всё. Он не успеет. Он умрёт здесь, на этой выжженной траве, в трехстах шагах от дома, где спит его сын. Сын, которого он видел всего раз. Анна останется одна.

Отходить. Надо отходить. Медленно, не поворачиваясь спиной, так чтобы никого не спровоцировать. Мысль обнадежила. Сергей тихонько поерзал в седле, и вспоминая как заставить кобылу сдать задом, несмело потянул поводья. Во только Лена его не поняла, и вместо того чтобы попятиться, всхрапнула громко, прижала уши и рванула с места. Вперёд. Не обратно.

Этого Сергей никак не ожидал, и едва не вылетев из седла — вцепился в кобыле в гриву.

Зато великан обрадовался — на его изуродованном шрамами лице расплылась ухмылка. Не спеша он развернул коня, вскинул саблю, и толпа за его спиной взвыла — тысячеголосый, торжествующий вой, предвкушающий кровь.

Первое столкновение едва не вышибло Сергея из седла.

Великан налетел стремительно, сабля описала сверкающую дугу и обрушилась сверху и наискось, с потягом, так, как рубят дрова. Сергей успел выставить щит. Удар был такой силы, что левое плечо онемело до локтя. Был бы щит деревянным — бабай разрубил бы Сергея вместе с ним, от темени до пояса. Но металл выдержал. Клинок скрежетнул по железу, оставив глубокую зазубрину, и ушёл в сторону. Толпа за спиной великана, только что завывавшая в предвкушении крови, издала изумлённый гул.

Сергей не успел ничего сообразить, как Лена уже развернулась сама, не дожидаясь команды. Она всхрапнула, мотнула головой и с гиканьем бросилась на степняка, словно это она, а не всадник, решала, кому жить, а кому умирать. Сергей выставил вперёд руку с мечом, одновременно пытаясь нашарить большим пальцем кнопку пьезоэлемента на наруче. Не вышло. Чтобы нажать её, нужно было разжать хватку, а это значит выронить меч. Он выругался и оставил эту затею.

Они сблизились. Сергей уже видел белки глаз великана, его оскаленный рот, его саблю, занесённую для нового удара. Но за мгновение до сшибки Лена вдруг резко скакнула в сторону — ушла, как уходят от столкновения лошади в табуне, — и, пропуская мимо чужого жеребца, тяпнула его зубами за шею. Тот заржал от боли, сбился с шага, манёвр вышел отменный.

Лена, не сбавляя хода, описала полукруг и снова развернула Сергея лицом к врагу. Он уже не надеялся на чудо-наручи. Сунул меч в левую руку, правой выхватил из-за пояса пистолет, и прикрываясь щитом, изловчился и дважды выстрелил. Первая пуля ударила великана в грудь, пробив железные пластины. Вторая — в голову, чуть выше левого глаза. Как раз в тот момент, когда они сошлись борт к борту.

Бабай дёрнулся, выронил саблю и начал заваливаться назад. А Сергей, уже не думая, на автомате, красиво, даже эффектно, добавил мечом — рубанул наискось куда-то в область шеи, туда, где кожаная броня не прикрывала горло. Кровь хлестнула на гриву Лены, на песок, на железные пластины доспеха. Великан рухнул на землю с глухим стуком.

Степняки стихли.

В наступившей тишине было слышно, как ветер гудит в ушах, как всхрапывает Лена, как где-то далеко, на крыше девятиэтажки, хлопает на ветру флаг. Сергей отсалютовал вражескому строю мечом — медленно, с достоинством, — закинул щит на спину и развернулся, намереваясь как можно быстрее покинуть поле боя.

Но Лена опять заупрямилась.

Вместо того чтобы идти к частоколу, она закрутилась на месте, встала на дыбы, забила копытами воздух. Со стороны это выглядело так, будто всадник управляет ею, требуя нового противника. Горячий конь под храбрым воином, рвущийся в бой. Красивая картина. Вот только Сергей в этот момент крыл кобылу трёхэтажным матом, вцепившись в поводья и мечтая только об одном: чтобы эта скачка наконец закончилась.

Из строя степняков выехал ещё один всадник. Не молодой — старик, весь седой, с длинной, заплетённой в косу бородой. Когда-то он был могуч — плечи до сих пор оставались широкими, — но годы согнули спину, а глубокие морщины изрезали лицо. Он ехал шагом, не проявляя агрессии, и копьё его было опущено, а сабля оставалась в ножнах.

Старик подъехал к павшему великану. Тот лежал лицом вниз, пряча отверстие от пули во лбу — со стороны казалось, будто воин погиб от удара мечом, разрубившего горло. Старик спешился — тяжело, по-стариковски, — опустился на колени рядом с телом и несколько секунд стоял так, положив ладонь на затылок убитого. Степняки за его спиной молчали.

Потом он поднялся. Заговорил. Голос его был низким, гортанным, и Сергей не понял ни слова. Старик заметил это, махнул рукой, и из строя выехал ещё один — средних лет, в кожаной безрукавке, без оружия. Старик бросил ему короткую фразу. Тот выслушал, кивнул и обратился к Сергею на славянском. Говорил он плохо, коверкая слова, но смысл был ясен.

— Ты убил сына хана Кури. Великий воин был. Хан обещает месть. Хан хотел говорить. Теперь — нет. Теперь только война. Ты можешь идти. Обычай не позволяет мстить поединщику. Но твои люди — все, кто в крепости, — будут уничтожены.

Сергей выслушал, глядя на старика. Потом пожал плечами — мол, услышал, — и, молясь про себя, чтобы Лена снова не взбрыкнула, дёрнул поводья.

Лена послушалась. Пошла шагом, потом рысцой, а потом, почувствовав послабление, сразу галопом. Ветер ударил в лицо, и Сергей, пригнувшись к гриве, направил кобылу к частоколу. Бруствер она перепрыгнула с запасом — легко, как будто всю жизнь только этим и занималась.

И в этот миг за спиной взревели.

Низкий, утробный вой прокатился по степи, и лава пошла. Земля задрожала под копытами — сначала мелкой дрожью, потом всё сильнее, пока не превратилась в сплошной гул, от которого звенело в ушах. Сергей обернулся.

Степь ожила. Пять тысяч всадников неслись на девятиэтажку — широкой, беспорядочной волной, разлившейся от горизонта до горизонта. Косматые лошади, меховые шапки, блеск сабель, наконечники копий — всё это катилось вперёд, поднимая тучи серой пыли.

А сверху, с крыши, уже летели первые бомбы.

Камнемёты работали без остановки. Глиняные сосуды, набитые речной галькой вперемешку с угольной мякотью и селитрой, описывали высокую дугу и рушились в гущу атакующих. Там, где они падали, взметались фонтаны земли и дыма, а через секунду доносился грохот, от которого кони шарахались, вставали на дыбы, сбрасывали всадников. Зажигалки ложились чуть дальше, разливая по сухой траве оранжевые лужи пламени. Ветер подхватывал огонь, гнал его навстречу лаве, и передние ряды врезались в стену дыма и жара.

Лошади, никогда не слышавшие взрывов, сходили с ума. Они метались, сталкивались, опрокидывали друг друга. Задние напирали на передних, и уже на двухстах метрах от укреплений образовалась гигантская пробка из тел, коней и оружия. Всадники, упавшие под копыта, кричали, но их крики тонули в общем рёве.

А потом ударили пушки.

Сначала одна — та, что стояла на восточном бастионе. Потом вторая, третья, четвёртая. Ядра с визгом врезались в плотную массу, прошивая коридоры из крови и обломков. Сергей видел, как одно ядро снесло всадника вместе с конём, как второе пробило брешь в три ряда глубиной, разбросав щепу и железо. Калибр был невелик — всего шестьдесят миллиметров, — но в такой толпе каждое попадание стоило десятка жизней.

А лава всё шла. Те, кто уцелел, продолжали двигаться вперёд, перепрыгивая через убитых, и хоть с каждым шагом их оставалось всё меньше, но они шли. Сто пятьдесят метров. Сто двадцать. Сто.

Сергей видел их перекошенные злобой, обожжённые, чёрные от гари лица. Кто-то размахивал саблей, кто-то натягивал лук, хотя до укреплений ещё оставалось метров восемьдесят.

И тогда ударила картечь.

Грохнуло так, что у Сергея заложило уши. Шесть стволов рявкнули разом, выплюнув снопы рубленого металла. Картечь смела передние ряды, как метла. Люди и лошади падали, разорванные в клочья, и на месте, где только что была атакующая волна, образовались кровавые бреши. В эти бреши врезались задние, спотыкались о трупы, падали, и их давили те, кто шёл следом.

Грохот, дым, запах серы и горелого мяса — всё смешалось в один невыносимый коктейль. Лошади, потерявшие всадников, метались по полю, волоча за собой пустые стремена. Кто-то из степняков пытался развернуться, но задние ряды ещё не поняли, что атака захлебнулась, и продолжали напирать. Началось массовое бегство — но не в сторону степи, а куда глаза глядят, лишь бы подальше от грохота.

Камнемёты продолжали бить по отступающим. Зажигалки падали в гущу, поджигая траву, отрезая пути отхода. Огонь расползался по степи, и сквозь него, как тени, метались уцелевшие.

Но не все побежали.

Справа, со стороны западного склона, где частокол спускался к реке, накатывала другая волна. Тяжёлая конница — плотный клин сотни в три всадников, — обходила основное поле боя, намереваясь ударить во фланг. Они шли быстро, молча, без криков, и Сергей понял: это ударный отряд. Лучшие воины. Те, кто не побежит.

Но их уже ждали.

Каре. Шестьдесят человек — вчерашние рыбаки, отроки, почти дети, — замерли, глядя на приближающийся клин. Многие молились, губы беззвучно шевелились. У одного, совсем юного белобрысого паренька, дрожали руки, и он всё поправлял ремень щита, хотя тот был затянут до предела. Другой, постарше, с загорелым на солнце лицом, часто моргал, глядя на смерть, идущую на них стальной лавиной.

Инструктор, немолодой уже прапорщик с седыми усами, прохаживался за спинами бойцов и хриплым голосом орал:

— Держать строй, мать вашу! Щиты плотнее! Пищальники — фитили не гасить! Запомните: побежите — умрёте все. Будете стоять — умрёте не все. Стоять!

В центре каре, Сергей увидел Володю. На его шее висел большой барабан, мальчишка был бледен, но держался прямо. Он смотрел на приближающихся всадников и ждал. Рядом с ним второй барабанщик, тоже из отроков, молился скороговоркой, но когда Володя поднял палочку, он тут же взял себя в руки.

Барабан забил. Медленно, тягуче: бум… бум… бум… — и шестьдесят человек сделали шаг вперёд.

Клин приближался. Сергей видел их лица: отборные воины в добротных кольчугах, с длинными копьями и саблями. Они шли рысью, держа строй, и земля гудела под копытами их коней. Сто метров. Восемьдесят.

— Пищальники, товсь! — заорал инструктор.

Артиллеристы вскинули тяжелые трубы, уперев их в развилки подставок. Фитили тлели, и каждый пищальник молился, чтобы не дать осечку. Наводчики целились в самую гущу, в центр клина, туда, где ехали самые тяжёлые всадники.

Сорок метров. Тридцать.

— Пли!

Грохнуло. Пищали ударили почти в упор, и передние ряды клина исчезли. Лошади, пробитые картечью, рухнули, увлекая за собой всадников. Кого-то просто разорвало на куски, и кровавая взвесь осела на траву. Задние, не успев затормозить, врезались в упавших, и на мгновение атака захлебнулась.

— Первая шеренга, щиты! Вторая, копья! Заряжай! — орал инструктор.

Пищальники, обжигая руки о горячие стволы, работали как заведённые: прочистить ствол банником, засыпать порох, забить пыж, уложить картечь, прибить, снова пыж. Дым окутал каре, и в этом дыму, спотыкаясь о тела, степняки уже перестраивались.

Они отхлынули, развернулись и снова пошли. На этот раз шире, охватывая каре с двух сторон, пытаясь разорвать строй.

— Барабан, беглый! — крикнул инструктор.

Володя поднял палочку, и ритм сменился. Частые, гулкие удары, как пульс загнанного зверя. Сердце билось в такт, и шестьдесят человек, повинуясь этому ритму, перешли на бег. Каре качнулось, углы поплыли, но строй удержался. Они бежали навстречу врагу, и это было страшно — шестьдесят против трёх сотен.

И тут случилось то, чего Сергей не ожидал.

Ритм дрогнул, замирая вместе с каре, а из центра, прямо из-за спин барабанщиков, вылетели небольшие цилиндрики — три штуки, один за другим. Они описали дугу и упали перед наступающими всадниками. В следующий миг из них повалил дым. Густой, непроглядный, клубящийся, ядовито-красный, как кровь, как раскалённый уголь. Он вздымался вверх, растекался в стороны, застилая поле между каре и врагом.

Степняки, уже пришпорившие коней для решающего удара, влетели в эту стену и пропали. Кони заржали, встали на дыбы, отказываясь идти в красное марево. Задние ряды, не видя ничего, кроме клубов дыма, замедлились.

— Барабан, беглый! — крикнул инструктор.

Ритм тут же сменился. Частые, гулкие удары. Каре пошло в сторону, разворачиваясь ромбом к атакующим.

— Пищальники, залп!

Снова грохнуло. На этот раз не все стволы — одна пищаль дала осечку, но остальные ударили прямо в дым, и вторая волна захлебнулась. Кони, совсем обезумевшие от грохота, вставали на дыбы, сбрасывали всадников, топтали их копытами.

Но кое-где враг всё равно добежал, и каре содрогнулось. Лязг железа, крики, ржание — всё смешалось. Один из щитоносцев, тот белобрысый паренёк на которого Сергей обратил внимание, не выдержал, бросил щит и побежал, но сделать успел всего три шага, — стрела вошла ему между лопаток. Инструктор даже не обернулся.

Барабан надрывался. Ритм держал строй, не давал рассыпаться. Кто-то упал, его место занял второй, третий. Щиты трещали, копья ломались, но строй держался.

И тогда степняки пошли на третий заход. Пищальники выстрелили в упор — на этот раз все стволы, — и передняя шеренга врага легла. Но задние уже рвались внутрь.

— Держать! Держать! — орал инструктор.

Строй трещал по швам. Люди падали, их оттаскивали в центр. Кровь заливала траву, и Сергей уже толком ничего не видел, слыша только глухие удары неумолкающего барабана: бум… бум… бум… Он бы давно кинулся на выручку, но понимал что еще не время, что сейчас он ничем не поможет, если кому и суждено выжить в этой давке, так только тем кто стоит внутри несгибаемого каре. Чуть не плача, он слушал как стучит барабан и молился, чтобы бомбы прилетели скорее.

И они прилетели. Сразу три штуки.

Грохот перекрыл всё. Взрывы разметали коней и людей, и уцелевшие, побросав оружие, бросились врассыпную. Третья атака захлебнулась.

— Сомкнись! Копья к бою! — гаркнул инструктор, и каре, залитое кровью, израненное, но живое, снова ощетинилось железом.

— Пора! — заорал Сергей, пришпорил Лену и, махнув витязям, рванул вперёд. Следом, гремя железом, пошла дружина Бабки. Все три десятка врезались в перемешавшиеся ряды степняков с фланга, и началась резня.

Первым, кто встал на пути Сергея, оказался воин в ламеллярном доспехе — длинные стальные пластины, скреплённые кожаными ремнями, покрывали его от плеч до колен. Поверх доспеха был накинут тёмно-синий плащ, расшитый серебряной нитью. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, говорило о возрасте, но глаза горели молодой, неукротимой злобой. Скулы — широкие, как у всех степняков, — туго обтянуты сухой, обветренной кожей. В правой руке он сжимал тяжёлый шестопёр — шипастое навершие на длинной рукояти, которым можно было крушить и щиты, и шлемы. Левой он натягивал повод, разворачивая коня навстречу Сергею.

Лена, словно почуяв достойного врага, сама взяла чуть в сторону, давая Сергею угол для удара. Воин ударил первым — шестопёр обрушился сверху, целясь в голову. Сергей уклонился, пропуская шипастый шар мимо, и рубанул ответно — меч лязгнул по стальным пластинам, высекая искры, но не пробил. Тогда Сергей, почти не думая, дёрнул левой рукой, нажал большим пальцем тугую кнопку на наруче, и грохнул выстрел — дробь ударила врагу в лицо с расстояния вытянутой руки. Воин захрипел, выпустил шестопёр и начал заваливаться с коня, заливая синий плащ кровью.

Слева, в десятке шагов, Магомед схватился с другим знатным степняком — молодым, мощным, в золочёной кольчуге поверх кожаной рубахи. Шлем его был украшен волчьим хвостом, а в руке блестела сабля с рукоятью, оплетённой золотой проволокой. Он крутил ею над головой, рассыпая солнечные блики, и что-то орал — то ли боевой клич, то ли проклятие. Магомед встретил его молча, без крика. Булава описала короткую дугу и обрушилась на врага — сначала по коню, перебивая хребет, потом по всаднику, когда тот попытался вскочить с земли. Золочёный шлем смялся, как бумажный.

Правее Вадим и Нурлан прорубались сквозь группу пеших — тех, чьих коней уже убили. Один из них, приземистый, с выбритой до блеска головой и лицом, покрытым ритуальными шрамами, бросился на Вадима с двумя ножами, пригнувшись, как зверь. Вадим принял первый нож на щит, второй — на наруч, а потом коротко ударил мечом снизу вверх, распарывая врагу живот. Степняк упал на колени, выронил ножи и завалился лицом в траву.

Но не все они умирали молча. Один, уже раненый, с перебитой ключицей, пытался ползти, зажимая рану свободной рукой. Он поднял на Сергея чёрные, полные ненависти глаза и прохрипел что-то на своём языке, скорее всего проклятие. Сергей, проезжая мимо, опустил меч и коротко, без замаха, добил. Проклятие оборвалось.

Дружина Бабки работала методично, как на забое скота. Они не входили в азарт, не орали, не тратили силы на лишние движения. Короткий укол копьём — и следующий. Кондрат Бабка, в своём волчьем шлеме, спокойно прошел вдоль строя, добивая раненых, и на его лице не было ни злости, ни радости. Только удовлетворение хорошо сделанной работой.

Степняки, зажатые между каре и контратакой, ломались. Сначала побежали одиночки, потом группы, потом вся масса, ещё минуту назад грозная, превратилась в беспорядочное стадо, рванувшее обратно в степь. Их не преследовали — сил уже не было.

Через несколько минут всё было кончено.

Поле перед укреплениями было усеяно телами. Сотни тел. Где-то в степи ещё догорала трава, и чёрный дым поднимался к небу. Кто-то стонал, кто-то пытался ползти, но большинство лежали неподвижно. Ветер шевелил гривы убитых коней, и пахло палёной шерстью и железом. Сергей, тяжело дыша, вытер меч о гриву Лены и оглядел поле. Витязи были живы. Каре стояло. Флаг плескался на крыше. И это было всё, что сейчас имело значение.

Вечером, когда «разгреблись» немного, генерал собрал совещание. Народу было мало — только основные «игроки».

Сергей сидел у стены, на шатком табурете, и чувствовал, как гудят ноги.

Генерал стоял у карты, но не смотрел на неё. Он выглядел уставшим, хотя держался прямо.

— Итак, все мы понимаем, что эта победа стала возможна лишь из-за дремучести кочевников и пугливости их лошадей, — произнёс он хмуро, обводя собравшихся взглядом.

Никто не спорил. Все понимали, что он прав. Не будь степняки так суеверны, не шарахайся их кони от грохота, всё могло сложиться иначе. Прорвись ударный отряд на минуту раньше, и каре смяли бы, а потом ударили бы с фланга, туда, где частокол прикрывал только один ряд дружинников. Повезло.

— Но в то же время, — продолжил генерал, — наша подготовка оказалась достаточной для отражения столь масштабного натиска. Полковник Петров, прошу вас.

Петров поднялся, зажав в руке сложенный вчетверо лист бумаги, исписанный карандашом. Прокашлялся, развернул листок.

— Наши потери. Убитыми — четырнадцать человек. — Он провёл пальцем по строчкам. — Ранеными — тридцать два человека. Многие тяжело. Ирина Аркадьевна говорит, пятеро могут не дожить до утра.

Он перевернул лист.

— По боеприпасам. На отражение атаки потрачены все бомбы для камнемётов. Семьдесят процентов запасов пороха. Половина горючей смеси. Зажигалок осталось меньше десятка, если завтра ударят снова, встретить нам будет нечем.

— Понял, — коротко кивнул генерал. — Трофеи?

— Трофеев много, но, кроме холодного оружия и доспехов, ничего ценного нет. Лошадей захватили десятка три. Пленных взяли двадцать человек.

— Почему так мало? — Максимов нахмурился. — Раненых же должно быть больше?

Вместо Петрова ответил Дронов. Он сидел у печки, опустив голову, и говорил, не поднимая глаз.

— Много их было, товарищ генерал. Но раны сами знаете какие — от картечи, от ядер, от взрывов. С такими не живут. Да и, пока то да сё, дружинники Бабки всех почти перерезали.

Генерал молчал, переваривая услышанное. Потом кивнул — скорее себе, чем остальным.

— Ладно. Что сделано, то сделано. Теперь думаем, как быть дальше.

Чего-то нового в планировании не было. Вооружение, порох, люди. Больше, больше и больше. Селитряные ямы, пушки из труб, бомбы. Для Сергея это было привычно — он слушал вполуха, пропуская мимо ушей цифры и расчёты. Голова гудела, перед глазами всё ещё стояли лица — те, кого он убил сегодня. Те, кого потеряли они.

Совещание закончилось быстро. Генерал отпустил всех, и офицеры потянулись к выходу, переговариваясь вполголоса. Сергей поднялся с табурета и вышел в коридор, вспоминая некоторые моменты после боя.

Первым был Бабка. Он подошел к Сергею в окружении нескольких ближников, выпрямился и вдруг с размаху ударил себя кулаком в грудь.

— Воевода, — произнёс он низким, рокочущим голосом, и в этом голосе не было привычной сдержанности. Глаза его горели. — Я видел много битв. Я видел, как умирают воины. Но то, что сделал ты сегодня…

Он запнулся, подыскивая слова, и снова ударил себя в грудь.

— Ты вышел один против целого войска. Ты стоял перед ними, как скала. Ты не дрогнул. Ты принял бой с их лучшим воином и убил его. Я видел это своими глазами. Мои люди видели.

Ближники за его спиной закивали, загудели одобрительно.

— Я служил многим, воевода. Я проливал кровь за серебро. Но сегодня я понял: ты — не просто воин. Ты — тот, за кем я пойду не ради платы. Тот, кому я верю. — Он снова ударил себя в грудь, теперь уже медленно, с расстановкой. — Клянусь тебе, воевода: я и мои люди будем стоять за тебя до конца. До последней капли крови. И пусть боги будут свидетелями.

Он протянул раскрытую ладонь — грубую, в шрамах, — и Сергей, помедлив мгновение, сжал её. Рукопожатие вышло крепким, без лишних слов. Ближники одобрительно загудели, и каждый встретил взгляд Сергея, принимая его как своего.

Сергей, всё ещё сжимая ладонь Бабки, выдохнул и ответил негромко, но так, чтобы слышали все:

— Ты и твои люди бились сегодня как львы. Я горд стоять с вами в одном строю.

После Бабки были отроки.

Сергей не замечал их до тех пор пока не услышал за спиной неровный, сбивчивый шаг. Он обернулся.

Володя стоял в окружении таких же пацанов, переживших свой первый бой. Их было пятеро. Лица — серые от сажи, глаза — воспалённые, красные. Одежда в крови — своей и чужой. Но страшнее всего выглядел сам Володя. Он был залит кровью с головы до ног. Кровь уже засохла, потемнела, и теперь его светлые волосы казались бурыми, а лицо, осунувшееся и повзрослевшее за один день, было перечёркнуто тёмными потёками. Сергей понимал что кровь не его, кровь второго барабанщика которому сняли голову. Но все равно спросил:

— Ты не ранен?

Володя мотнул головой.

В руках он всё ещё сжимал барабан. Кожа на ободе была пробита в нескольких местах — видимо, осколками или стрелой, — но сам барабан уцелел. Мальчишка держал его перед собой, прижимая к груди, словно живое существо.

Он остановился перед Сергеем и долго молчал. Губы дрожали, но он справился с собой — как справлялся весь этот бесконечный день. Потом заговорил. Голос его звучал глухо, будто издалека.

— Воевода…

Он сглотнул, и кадык дёрнулся на тонкой шее.

— Инструктор сказал: «Пока барабан не умолкает, — каре стоит». И я бил. Я бил, когда убили второго барабанщика. Я бил, когда нас окружили. Я бил, потому что боялся: если остановлюсь — они все умрут.

Он замолчал. За его спиной стояли отроки — те, кто выжил. У одного рука висела на перевязи, у другого лицо было рассечено, и кровь ещё сочилась из-под грубой повязки. Но они стояли. Стояли и смотрели на Сергея.

Володя поднял барабан — бережно, как поднимают святыню, — и протянул его Сергею.

— Это тебе, воевода. За то, что ты сделал сегодня. Мы все видели. Ты вышел один против всей орды. Ты не побоялся. Ты убил их лучшего воина. — Голос его дрогнул, но он продолжил. — Я внук великого князя, но сегодня я понял: князем быть мало. Надо быть таким, как ты. Я хочу научиться. Научи меня. Научи всех нас. Мы будем твоими руками. Твоими мечами. Твоими стрелами.

Сергей смотрел и не знал что сказать. Слов не было, только эмоции, но показывать их он не привык. Не хотел. Не умел. Сейчас, глядя на юные, но уже тронутые смертью лица, на барабан, пробитый осколками, он думал о том, что, наверное, именно так и рождается армия. Из барабана, который не умолкает.

Он шагнул вперёд, взял Володю за плечо — осторожно, почти по-отцовски, — и сказал:

— Ты уже научился. Там, в каре. Ты держал строй, когда другие могли побежать. Ты бил в барабан, когда было страшно. Ты — воин, Володя. Настоящий воин.

Потом взял барабан — осторожно, будто боясь сломать, и повесил его себе на плечо.

Следом, когда Сергей стоял у восточного склона, глядя, как из груды тел вытаскивают погибшего в каре девятиэтажника — артиллериста из гражданских, невзрачного, тихого мужичка за пятьдесят, который ещё утром налаживал фитили и жаловался на поясницу, — к нему подошла ещё одна делегация.

На этот раз — из рыбацкого ополчения. Их было семеро. Все в грязи и крови, многие с перевязанными конечностями.

Главный у них — рослый, широкоплечий рыбак по имени Велимир, остановился в двух шагах от Сергея и долго ждал, пока тот обратит на него внимание, и, дождавшись, заговорил.

— Воевода. Мы пришли сказать тебе то, что должны были сказать ещё раньше. — Он переступил с ноги на ногу, и его товарищи за спиной замерли. — Мы не воины. Мы рыбаки. Наши отцы и деды держали сети, а не мечи. Когда мы пришли сюда, мы боялись. Боялись тебя, твоих людей, твоей крепости. Мы не понимали, кто вы и зачем вы здесь.

Он замолчал, подбирая слова, и провёл ладонью по лицу, стирая запёкшуюся кровь.

— Но сегодня мы видели. Мы всё видели. Ты вышел один против целого войска. Ты не прятался за стенами. Ты не посылал нас умирать вместо себя. Ты стоял там, впереди, и мы поняли: ты — не просто воевода. Ты — наш воевода.

Он обернулся на своих — те молча кивнули, кто-то вытер глаза рукавом, — и снова повернулся к Сергею.

— Мы слышали о твоих чудесах. Мы видели твой огонь и твой гром. Но сегодня мы поняли главное: не в огне сила. Сила — в духе. В том, кто не бежит, когда страшно. Ты не побежал. И мы не побежим. Клянусь тебе, воевода, — он прижал кулак к груди, — я и мои люди, все, кто выжил сегодня, будем стоять за тебя. Не за крепость. Не за серебро. За тебя. Потому что ты — тот, кто спас наши семьи. Тот, кто дал нам землю и защиту. Тот, кто сегодня показал, что значит быть воином.

Сергей смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Этот день уже вывернул его наизнанку. Сначала Бабка, потом отроки, теперь эти — простые мужики, которые ещё вчера боялись собственной тени, а сегодня стояли под стрелами и не дрогнули. Он не знал, что им сказать. Он вообще не считал себя героем. Но они считали. И, наверное, в этом было что-то правильное.

Он шагнул вперёд, положил руку Велимиру на плечо.

— Вы больше не рыбаки. — сказал он тихо, но так чтобы слышали все. — Сегодня вы стали воинами. И я горд, что вы — со мной.

Когда они ушли, Сергей остался один. В голове гудело, мысли роились, как потревоженный улей, и он знал, что если сейчас поднимется в квартиру, то не уснёт — будет лежать, глядя в потолок, и прокручивать в голове одно и то же. Он не хотел этого. Поэтому пошёл туда, где полегла основная часть степняков.

Трофеи уже собирали — несколько десятков ополченцев деловито обходили павших, снимая с них кольчуги, шлемы, сапоги, пояса, вытаскивая из колчанов стрелы и складывая всё в кучи. Многие тела лежали уже обчищенные — серые, нагие, неестественно скрюченные. Смерть стёрла с их лиц злобу, оставив только пустоту.

Чуть поодаль, за полосой выжженной зажигалками травы, стояли телеги и двое мужиков грузили на неё тела.

Сергей знал, куда их повезут. За дальний холм, к оврагу, где ещё месяц назад заложили новые селитряные ямы. Селитра из падали — способ древний, известный ещё алхимикам, но здесь, в десятом веке, поставленный на поток людьми цивилизованными и образованными. Трупы сваливали в неглубокие ямы, пересыпая слоями извести и земли. Сверху всё это накрывали ветками и засыпали дёрном, оставляя только вентиляционные отдушины. Суть была та же, но скорость, с какой зрела селитра, в разы больше. Вместо полугода — года обычным способом, месяц-два этим, специфическим. По сути, смерть, превращённая в смерть.

Жалости не было. Только расчёт. С каждого тела можно получить примерно полпроцента селитры от веса. Сотня трупов — это три пуда селитры с одной промывки. С пуда селитры — около тридцати килограммов пороха. Тридцать килограммов — это полсотни пушечных выстрелов. Сотня трупов — полторы сотни выстрелов. А здесь их, наверное, раз в пять, а то и шесть больше.

Он поймал себя на этих мыслях и замер. Раньше он относился к происходящему словно со стороны. Да, он воевал, убивал, принимал решения. Но где-то глубоко внутри всё это казалось чем-то не совсем настоящим. Второй шанс. Новая жизнь. Как будто он смотрел фильм. Интересный, страшный, захватывающий, но фильм.

Теперь — нет.

Теперь в кроватке за бетонными стенами спал самый главный в его жизни человек. Маленький, тёплый, беззащитный комочек, который не знал, что сегодня его отец убил десятки людей. И ради него Сергей был готов убить ещё. Сотни. Тысячи. Превратить в порох каждого, кто посмеет подойти к этим стенам. Без колебаний. Без жалости. Без «человечности», которую он, казалось, ещё вчера в себе носил.

В нём что-то перевернулось. Какая-то важная деталь внутри встала на место — или, наоборот, выпала. И он не знал, хорошо это или всё-таки плохо. Знал только, что теперь это так. Что обратной дороги нет. Что он больше не гость в этом мире. Он — его часть. И он будет защищать свою часть до последнего. Любой ценой. Любой кровью. Чужой. Своей. Неважно.

Так прошёл этот день, а за ним ещё один — в тех же заботах и проблемах.

К вечеру второго дня небо расчистилось, и закатное солнце залило степь густым, медовым светом. Тогда и начались похороны.

Восемнадцать постаментов из брёвен и хвороста выстроились в ряд за восточным склоном, там, где земля была помягче и откуда открывался вид на море. На каждом лежал воин в полном облачении. Но сегодня доспехи надели не только мёртвые.

Все, кто вышел проводить павших, стояли при оружии и в броне. Дружинники Бабки — в своих боевых кольчугах, отмытых от крови, с медными заклёпками, начищенными до блеска. Рыбаки-ополченцы — в простых стёганых доспехах, но с оружием на поясе. Отроки — в тех же кольчугах, в которых приняли первый бой, только заштопанных и залатанных. Даже женщины, стоявшие поодаль, повязали поверх платьев кожаные пояса с ножами — как знак того, что они тоже часть войска.

Но были среди собравшихся те, на ком доспехи сияли особенно.

Витязи стояли отдельной группой, и каждый из них был облачён в парадную броню. Кольчуги двойного плетения, поверх — ламинарные нагрудники с серебрением по краям. У Вадима на груди был вычеканен медведь, поднявшийся на задние лапы. У Нурлана — волк, воющий на луну. У Цоя — тигр в прыжке, выполненный чёрнением по серебру. У Артёма — скрещённые мечи на фоне щита. У Магомеда — горный орёл с расправленными крыльями. Шлемы, отделанные медью, с бармицами из мелких колец. Почти черные плащи, подбитые алым. Они стояли молча, и в свете закатного солнца их доспехи горели, как огонь.

Но самым ярким был генерал.

Максимов вышел в своём «княжеском» доспехе. Воронёная сталь с серебряными пластинами, двуглавый орёл с горящими глазами на груди. Плащ из чёрного бархата, с подкладом из алого шёлка, спадал с плеч, как знамя. Шлема он не надел — стоял с непокрытой головой, но даже без шлема выглядел не как человек. Скорее как памятник. Или символ.

Сергей стоял рядом с ним, и его доспех тоже был новым.

Он надел его впервые — только сегодня утром принесли. Девятиэтажники готовили этот доспех заранее, втайне от него, и когда Сергей развернул промасленную холстину, он на несколько секунд просто замолчал. Кольчужно-ламинарная броня — мелкое плетение, усиленное стальными пластинами с серебрением. Пластины наведены чернью по краям, и от этого доспех казался одновременно и роскошным, и зловещим. Наручи и поножи — с шарнирами, подогнанные точно по руке и ноге. Наплечники — широкие, с тремя продольными валиками, отполированными до зеркального блеска. Шлем — высокий, варяжский, с полумаской, но вместо грубых прорезей для глаз — аккуратные овальные вырезы, обведённые серебряным кантом.

Но главное было на груди. Там, на центральной пластине, искусной чеканкой была изображена летучая мышь — символ разведки, войск, которым он отдал половину жизни. Мышь раскинула крылья на фоне земного шара, и шар этот был выгравирован с такой точностью, что угадывались очертания материков.

Когда Сергей впервые увидел доспех, он ничего не сказал. Только кивнул мастерам, поблагодарил, принимая дар. Но где-то внутри, глубоко, шевельнулось что-то похожее на гордость.

Теперь он стоял в этом доспехе перед восемнадцатью кострами, и серебро на его груди отражало пламя.

Забили барабаны. Медленно, тягуче: бум… бум… бум… Не тот ритм, под который каре шло в атаку — погребальный марш. Гулкие удары разносились над степью, отражаясь от стен девятиэтажки, и каждый удар отдавался в груди глухой, тяжёлой дрожью.

Генерал шагнул вперёд. Барабаны смолкли. Тишина накрыла степь, и в этой тишине он заговорил — негромко, но так, что слышал каждый. Он мешал слова — современные и старославянские, — но все понимали. Понимали, потому что слова были не главным.

— Сегодня мы провожаем своих. Своих воинов. Своих братьев. Они стояли, когда враг шёл на них стеной. Они не побежали. Они не дрогнули. Они приняли смерть, как принимают её настоящие вои. И теперь они уходят. Уходят в небо. Уходят в память. Уходят в легенду.

Он обвёл взглядом постаменты, живых, мёртвых, и продолжил:

— Мы запомним их всех. Всех поимённо.

Он выдержал паузу и кивнул.

— Прощайтесь.

Двенадцать гладкоствольных ружей взметнулись к небу. Грянул залп — грохот ударил по ушам, вспугнул чаек с обрыва, прокатился над морем. Пороховой дым окутал постаменты, и сквозь него уже бежали факельщики, поджигая хворост. Огонь занялся быстро — сухое дерево, пропитанное маслом, вспыхнуло разом, и восемнадцать костров взметнулись к небу, как восемнадцать огненных столбов.

Барабаны забили снова — часто, яростно, словно сердце, бьющееся в последний раз. И под этот бой, под грохот рушащихся постаментов, под вой пламени Сергей стоял и смотрел на огонь. Пламя отражалось в серебре его доспеха, плясало на чеканной мыши, на земном шаре, на чёрных прожилках воронения.

Восемнадцать. Для такой победы — капля в море. Минимум. Так говорил разум. Но где-то глубже, там, куда разум не дотягивался, была пустота, грусть и печаль. А может, и не только это.

Следующая неделя прошла в каком-то угаре. Дел было очень много. Основное — захоронение сотен кочевников в селитряные ямы, которые нужно было ещё выкопать. Хорошо ещё, жары не было, но там где проходило побоище, запах стоял такой, что непривычного человека выворачивало наизнанку. Те, у кого дома в закромах нашлись строительные маски, передали их похоронной команде, но даже через фильтрующие элементы ощущения были незабываемыми. Мухи тучами вились над полем, и их гул стоял над степью, как низкое, непрерывное жужжание.

А ещё Колян. Сергей, под натиском всего навалившегося, не сразу понял, что друга нет рядом. Последнее время они пересекались не часто — каждый был занят своим, — и Колян как-то выпал из поля зрения. А между тем его ранили. Две стрелы в грудь, одна в ногу. Самое страшное прошло, когда он был на пороге смерти — его отнесли к тем, кому прочили не дожить до утра. Но он выжил. Ирина Аркадьевна сказала, что жить будет, но до выздоровления ещё очень далеко. Месяца три, не меньше. Колян же, лёжа в раскоряк на койке, утверждал, что встанет уже через неделю. Сергей ему, понятно, не верил, но не разубеждал — чтобы не расстраивать.

Письмо тоже не доставили. Генерал опасался, что после кочевников римляне пришлют ещё кого-нибудь или ударят сами, и, так как пороха и людей было мало, рисковать отправкой кораблей в Севастополь не стал.

Севастополь. Он так и называл этот город, сказав при всех, что когда-нибудь там тоже поднимется имперский флаг.

Утром седьмого дня Сергея разбудил горн. Играл он тревогу, но такую — не страшную. Настойчивую, но без надрыва. Скорее сигнал «внимание», чем «к оружию».

Он поднялся, стараясь не разбудить Анну с сыном, и босиком, в одной рубахе, вышел на балкон. В лицо ударил холодный, влажный воздух — с моря тянул утренний бриз, и над водой ещё стелился туман. На широкой глади моря никого не было, поэтому Сергей поднёс к глазам коляновский бинокль, всматриваясь в серую ленту реки, уходящую к верховьям.

Ладьи.

Он насчитал тринадцать штук. Длинные, узкие, с высоко задранными носами и кормами. Носы украшали резные звериные головы: кони, медведи, грифоны, — грубоватые, но по-своему выразительные. Вдоль бортов, в специальных держателях, висели круглые щиты, расписанные красным и белым.

Мачты несли по одному прямому парусу, сейчас убранному и свёрнутому в тугой рулон. Ладьи шли на вёслах — длинных, по дюжине с каждого борта. На каждой ладье сидело не меньше полусотни гребцов и воинов. Их кольчуги тускло блестели в утреннем свете.

И самое главное, заставляющее выдохнуть, над мачтами, на тонких древках, развевались стяги. Красное полотнище с золотым трезубцем — Мстислав.

Умывшись и приведя себя в порядок, Сергей с грустью посмотрел на доспех, висевший на распорке. Красивый, спору нет. Но тяжёлый. И жаркий. Он вздохнул и принялся облачаться. Когда выходил на балкон, бросил взгляд на градусник, прибитый к косяку ещё в прошлой жизни. В половине седьмого утра было уже плюс двадцать четыре. Это значило, что днём столбик полезет за тридцать. Щеголять в железе в такую жару — то ещё удовольствие. Но выйти к гостям без доспехов, в «домашнем», вообще не вариант.

Внизу, у выхода из подъезда, он столкнулся с Дроновым. Тот, щурясь спросонья, выбирался из подвала, где располагалась оружейная кладовая — туда складировали материалы и готовые, или почти готовые, образцы. В руке у него была закопчённая кружка с чем-то, отдалённо напоминающим кофе. Увидев Сергея при полном параде, Дронов нахмурился.

— Что случилось?

Сергей молча показал рукой в сторону реки, где над утренним туманом уже покачивались мачты с княжескими стягами.

— К нам? — спросил Дронов, и в его голосе прозвучала скорее надежда, чем тревога.

— Не знаю. — Сергей пожал плечами. — Но даже если и мимо, в любом случае тормознут поздороваться.

Торопиться было некуда. Пока ладьи доплывут, пока пристанут к дебаркадеру или спустят лодки — пройдёт не меньше получаса. Сергей стоял у восточного входа, привалившись плечом к бревенчатой стене блокпоста, и наблюдал за оживающей крепостью.

На бастионах — он это видел — выполнялся свой алгоритм. Расчёты береговых пушек, не выказывая спешки, занимали места у орудий. Фитили не зажигали, но картузы с картечью лежали под рукой. На крыше — это он знал, хоть и не видел, — точно так же проверяли камнемёты и разворачивали пушки.

Лучники в башнях по частоколу тоже шевелились, занимая позиции. Все видели, что плывут свои. Но мало ли. На грех и грабли стреляют. Тем более, зная, какие сейчас нравы, даже от самых близких союзников можно ожидать чего угодно. Сегодня они братья, завтра — соперники. А послезавтра — враги. И каждый здесь это понимал.

Минут через пятнадцать из подъезда вышел генерал. Он был в парадном доспехе, шагал не спеша, прямой, как штык, и солнце играло на пластинах его брони, рассыпая блики по стенам. Сергей заметил, что Вера Степановна, выглянувшая на секунду с балкона, перекрестила мужа вслед.

Чуть раньше подтянулись витязи. Все пятеро, в парадных доспехах, с оружием на поясах, встали полукругом за спиной Сергея. Они знали, что делать, когда видят гостей. Не впервой. Магомед, щурясь от солнца, что-то негромко сказал Вадиму, тот хмыкнул и поправил перевязь.

Генерал подошёл к Сергею, поздоровался за руку.

— Как сын? Как Анна?

— Всё хорошо, — ответил Сергей. — Спят ещё.

— Ну и слава Богу, — сказал Максимов и, помолчав, перевёл взгляд на реку. — Что думаешь? Сам Мстислав?

— Думаю, да, — кивнул Сергей. — Тринадцать ладей — это не посольство. Да флаг вроде его личный, вон, с хреновиной на конце.

— Значит, разговор будет серьёзный, — генерал приложил ладонь ко лбу на манер козырька, и тяжело, предвкушающе вздохнул.

Ладьи не стали причаливать, бросив якоря чуть приблизившись к берегу. С головной, той, что шла первой и несла на мачте самый большой стяг, спустили лодки — одну за другой. Сначала четыре, потом ещё четыре, потом ещё две. Десять штук.

В каждую садилось по четыре-пять человек. Воины в кольчугах, при оружии, но без щитов — щиты оставили на борту. Гребцы брались за вёсла, и лодки, отчалив от ладей, выстраивались в цепочку и шли к берегу. Солнце уже поднялось над степью, и вода в реке блестела так, что приходилось щуриться.

Сергей стоял у края дебаркадера и вглядывался в лица. Человека на первой лодке он узнал сразу. На носу, выпрямившись во весь рост и придерживая рукой плащ, стоял Мстислав. Всё тот же — невысокий, сухощавый, с аккуратной тёмной бородкой и внимательными, чуть насмешливыми глазами. Одет он был не в походную кольчугу, а в богатый, явно парадный доспех: золочёные пластины поверх тёмно-синей рубахи, на плечах — плащ с собольей опушкой, на голове — шапка с алым верхом.

— Мда… — пробормотал Сергей. — в такую-то жару…

— И не говори… — поддакнул генерал.

Лодки одна за другой ткнулись носами в доски дебаркадера. Гребцы подняли вёсла, и Мстислав, легко перешагнув через борт, первым ступил на причал. Выпрямился, оглядел частокол, вышки, фигуры витязей в парадных доспехах, генерала с его орлом на груди, Сергея с летучей мышью — и улыбнулся. Широко, открыто, почти по-мальчишески.

— Ну, здравствуйте, люди каменной крепости, — произнёс он звучным, хорошо поставленным голосом. — Давно не виделись. А у вас тут, я гляжу, без меня весело было.

— Точно говоришь, княже. — улыбнулся во весь рот генерал. — Не скучали.

Обменявшись приветствиями, встречающие вместе с гостями двинулись к берегу, а оттуда — по утоптанной дорожке к гостевому дому. Сергей шёл чуть позади генерала и Мстислава, которые о чём-то негромко переговаривались, и краем глаза следил за толпой за спиной.

Народу набралось прилично. Кроме самого князя и его ближних воев, из лодок высадилось ещё три десятка дружинников. Все при оружии, в кольчугах, с мечами на поясах. Мстислав явно не ждал подвоха, но охрану всё же с собой взял.

Поместятся все или не поместятся? — думал Сергей, косясь на эту массу железа и плащей. Гостевой дом, конечно, просторный, но не настолько.

Однако когда подошли ближе, основная масса дружинников отстала. Без команды, без сигнала — просто рассредоточились вокруг гостевого дома, заняв позиции у входа и вдоль стен. Словно охрана. Сергей мысленно хмыкнул: выучка чувствовалась. Мстислав своих людей держал в узде.

И тут он обратил внимание на то, чего не замечал раньше. Дружинники Бабки, стоявшие у частокола и возле гостевого дома, выглядели куда богаче княжеских. Те, кто прибыл с Мстиславом, хоть и были его ближниками, носили простые, добротные, но явно не новые кольчуги. У кого-то шлем с вмятиной, у кого-то плащ выцвел и заштопан по краю. Мечи в простых ножнах, рукояти без украшений. Видно было, что эти люди много воевали, но трофеями не богатели.

Бабкинские же, пользуясь правом на добычу, насобирали с побитых кочевников самые хорошие вещи. Почти все они щеголяли в ламеллярных доспехах — стальные пластины, скреплённые кожаными ремнями, — или в дорогих кольчугах с медными заклёпками. Шлемы с бармицами, у многих — с личинами, снятые с убитых хазарских сотников. Сабли в ножнах, отделанных серебром. Пояса с бляхами. Плащи из плотной шерсти, подбитые мехом. Со стороны могло показаться, что это они — княжеская дружина, а не те, кто приплыл с Мстиславом.

Сергей заметил, как один из ближников князя, молодой воин с перебитым носом, покосился на Бабкиного дружинника, стоявшего у дверей. Тот, здоровенный мужик в хазарском доспехе с золотой насечкой, ответил ему спокойным, даже ленивым взглядом. Мол, да, мы тут неплохо устроились. А ты попробуй — может, и тебе перепадёт.

Мстислав тоже заметил этот контраст. Сергей увидел, как его взгляд скользнул по фигурам Бабкиных воинов, задержался на богатых доспехах, на дорогом оружии. Князь ничего не сказал, но бровь его чуть дрогнула.

Генерал, заметив заминку, сделал приглашающий жест в сторону двери.

— Прошу, князь. В доме прохладнее. И стол уже накрыт.

Мстислав кивнул и первым шагнул через порог. За ним потянулись его воеводы и ближники. Остальные остались снаружи, вместе с Бабкиными людьми. И теперь эти две группы стояли друг напротив друга — одни в простых, заслуженных кольчугах, другие в трофейной роскоши, — и молча разглядывали друг друга.

Сергей, проходя мимо, бросил короткий взгляд на Бабку. Тот, стоя у дверей, чуть заметно кивнул. Мол, всё под контролем. Сергей кивнул в ответ и вошёл внутрь.

Расселись быстро. Мстислав с генералом заняли места во главе стола который уже ломился от изобилия. Сергей устроился на углу, так, чтобы видеть и князя, и дверь. Доброга сел напротив него и тут же по-хозяйски придвинул к себе миску с майонезом.

Он бывал здесь не раз, знал, что такое вилка, и антуража уже не пугался.

А вот Мстислав косился во все стороны. Сергей видел, как его взгляд скользит по комнате — по люстре с хрустальными подвесками, по часам с кукушкой, по широким окнам, картинам, шкафам. Князь старался держать лицо, но глаза его выдавали. Он разглядывал стол — не еду, а посуду. Взял нержавеющую вилку, повертел в пальцах, положил, взял ложку, сравнил с вилкой, хмыкнул.

Дальше всё пошло по накатанной.

Гости ничуть не смущались, тосты следовали один за другим, каждые полторы минуты. За встречу. За князя Владимира. За князя Петра. За воеводу Сергея. За дружбу. За победу над печенегами. За погибших. За живых. Кружки взлетали, звенели, опрокидывались. Кто-то из воевод Мстислава, рослый бородач с золотой гривной на шее, попытался перепить Вадима — и уже через полчаса клевал носом в тарелку. Доброга, пил степенно, но часто, и к середине застолья его глаза увлажнились, а речь стала тягучей.

В отличие от обеда с Владимиром, который сначала обсудил всё, что его интересовало, и только потом позволил себе расслабиться, Мстислав сдерживать себя не стал. Он пил наравне со всеми, а то и больше. Поднимал кружку, не дожидаясь очереди, сам провозглашал тосты — то за свою Тмутаракань, то за каменную крепость, то просто за хороших людей. И Сергей, глядя на него, вдруг подумал, что там, в Тмутаракани, в полумраке гридницы, Мстислав показался ему старше. Сейчас, при нормальном дневном свете, было видно: ему едва за тридцать. Молодое, гладкое лицо, только вокруг глаз — тонкие морщинки, да в бороде пробивается ранняя седина.

Так бы все и напились, но положение спас Магомед. Он сидел на дальнем конце стола, мало пил и много ел — налегал на мясо, заедал хлебом, ни на кого не глядя. А как насытился, отодвинул тарелку, по местному обычаю вытер руки о край скатерти и взялся за гитару, что висела на стене, провёл ладонью по струнам.

Зал мгновенно стих.

Музыкантов вои уважали. А таких, как Магомед — огромных, похожих на медведя, с руками-кувалдами, — уважали вдвойне. Потому что если такой берётся за гитару, значит, это не просто песня. Это что-то важное.

Он тронул струны ещё раз — глубже, увереннее, — и зал наполнился низким, гудящим звуком. Гитары здесь не знали, и ни один инструмент в этом мире не звучал так как этот инструмент. Древесина резонировала, отдаваясь в груди, и дружинники замерли, положив ладони на стол.

Магомед запел. Он пел на языке, который дружинники понимали лишь отчасти — их собственная речь звучала иначе, многие слова были чужими, непривычными. Но хриплый надрыв, ритм, бивший в грудь, делали эти слова понятными без перевода. Голос у него был грубый, хриплый, густой. Он не пел — он проживал каждое слово, и слова эти рвались наружу, как крик раненого зверя или как боевой клич перед сшибкой. Дружинники, особенно те, что постарше, сразу почуяли в этом знакомую интонацию — так кричат в бою, так разговаривают со смертью.

Первой была «Охота на волков».

Ритм гитары имитировал скачку, и воины невольно начали отбивать такт ладонями по столу, по рукоятям ножей. Отдельные слова — «флажки», «двустволки» — были непонятны, но о сути догадывались по тону: речь шла о том, что знакомо каждому, — об окружении, о безысходности, о ярости. Когда Магомед выдохнул последнее «Я из повиновения вышел!» — зал взорвался одобрительным рёвом. Кружки взлетели, кто-то вскочил, кто-то хлопнул соседа по плечу. Эту песню поняли сразу. Это была их песня.

Потом наступила тишина.

Магомед опустил голову, помолчал, и при первых аккордах «Песни о друге» пожилые гридни начали переглядываться. Слова здесь были простыми, почти все понятными, но дело было не в словах — в том, как они ложились на душу. К концу песни многие молча поднимали кружки, не чокаясь — поминая тех, кто не вернулся из боя. Кто-то смахнул слезу, совершенно не стесняясь. Мстислав, сидевший во главе стола, уже не смотрел по сторонам. Он смотрел только на Магомеда.

А тот уже перебирал струны, и новый ритм — тревожный, сбивчивый, как пульс загнанной лошади, — заполнил зал. «Кони привередливые». Метафора коней, которые не слушаются и несут седока к краю, была понята буквально и мистически одновременно. Дружинники, для которых конь — и друг, и транспорт, и последний товарищ, услышали в этой песне судьбу. «Вдоль обрыва, по-над пропастью» — это про их жизнь. Когда голос дошёл до «Я когда-нибудь всё же успею допеть», даже самые суровые почувствовали холодок вдоль спины, словно это было адресованное им лично пророчество.

Магомед отложил гитару на секунду, отпил воды из кружки, вытер лоб. В зале не проронили ни звука. Ждали.

Следующая песня была тихой. «Купола российские». Он запел её почти шёпотом, и голос его, густой и низкий, дрожал, как пламя свечи на сквозняке. «Купола в России кроют чистым золотом — чтобы чаще Господь замечал». Слово «Россия» было незнакомым, и Мстислав, прищурившись, бросил короткий вопрос генералу — тот склонился к уху князя и что-то тихо объяснил. Князь замер. Он сам строил церкви, сам молился, но эта строчка была не про казённую веру — про глубинную, почти языческую надежду, что Небо всё видит. «Душу, сбитую утратами да тратами» — вот это было про него. Он сидел, не шевелясь, глядя в стол, и только пальцы его, лежавшие на скатерти, медленно сжимались в кулак.

Потом Магомед встряхнулся, расправил плечи и ударил по струнам резко, зло. «Я не люблю». Это был уже не шёпот — манифест. «Я не люблю, когда мне лезут в душу, тем более — когда в неё плюют». Мстислав поднял голову. Он, всю жизнь боровшийся за власть, травивший и предававший, предаваемый сам, понял это мгновенно, хоть слова и звучали по-чужому. «Я не люблю насилья и бессилья» — он, воин и государь, кивнул. После финального аккорда князь медленно поднялся, поднял кружку и произнёс одно слово:

— Правда.

Это было высшей похвалой. Зал выдохнул, загудел, но Магомед ещё не закончил. Он оглядел зал, задержал взгляд на Мстиславе и запел. Голос его взлетел, как боевой стяг над дружиной: «Здесь вам не равнина, здесь климат иной…» Воины зашевелились, выпрямились. Это была уже не песня — приказ. Гимн тех, кто идёт до конца. Когда отзвучал последний аккорд, Магомед опустил гитару на колени и замолчал.

Тишина стояла такая, что было слышно, как ветер гудит за стенами. Потом Мстислав снова поднялся. Он обошёл стол, подошёл к Магомеду и положил руку ему на плечо.

— Ты не просто воин, — сказал он негромко. — Ты — скальд. Слова твои порой непонятны, но правда, что стоит за ними, ясна каждому. Береги свой голос. И береги эти песни. Они стоят целого войска.

Магомед молча кивнул. Пир закончился. Началось что-то другое.

После концерта гости протрезвели. Песни Магомеда вытрясли из них хмель, и теперь за столом снова звучали трезвые голоса. Начался тот разговор, ради которого они и прибыли.

Мстислав поднял бокал с вином — на этот раз не кружку, а именно бокал, хрустальный, с тонкой ножкой, — и заговорил.

— Я подниму этот кубок за моего батюшку, великого князя Владимира. Да продлят боги его годы.

Все выпили. Мстислав поставил бокал и продолжил, уже без тоста, по-деловому:

— Батюшка думает о походе на Корсунь. Давно думает. И был бы рад видеть в своём войске вашу дружину. Флотом ли, конными, пешими — любыми. Грохочущее оружие, о котором столько говорят, помогло бы взятию крепости одним своим присутствием. Ромеи боятся его. Мы это знаем.

Генерал выслушал, не перебивая, покивал, потом поднялся и жестом пригласил князя к выходу.

— Прогуляемся, князь. Воздухом подышим. Есть разговор.

Они вышли. Сергей знал, зачем. Максимов не хотел при посторонних распространяться о пленении Зои и протоспафария.

Отсутствовали они долго. За столом успели выпить ещё по нескольку раз, и Сергей заметил, как градус снова пополз вверх. Сначала осторожно, потом всё смелее. К тому моменту, когда генерал и Мстислав вернулись, застолье опять гудело. Но сам князь выглядел иначе. Хмель, и так слетевший после песен Высоцкого, сошёл окончательно. Он был трезв, собран и весьма озабочен. Видимо, новость о двух пленниках императорской крови произвела впечатление.

Сергей, воспользовавшись паузой, вышел на воздух — размять ноги, глотнуть свежего ветра. У гостевого дома, под открытым небом, были накрыты столы для тех дружинников, что остались снаружи. Эксклюзивов им не выставили, но в спиртном не ограничивали. Итог получился закономерным: гости были пьяны в дым, как и дружинники Бабки, те, что были не на дежурстве и с удовольствием составили людям Мстислава компанию.

Сергей постоял, глядя на эту картину, усмехнулся и вернулся в дом. Там, за столом, князь и генерал о чём-то негромко переговаривались, склонившись друг к другу. Разговор явно шёл серьёзный. И, судя по выражению лица Мстислава, то, что он услышал от Максимова, меняло его планы.

В итоге просидели долго, почти до утра. Сергей дважды задрёмывал, роняя голову на грудь, но кое-как продержался. Когда наконец разошлись, за окнами уже серело.

До своей квартиры он добрался на автопилоте. Снял с себя ненавистные железки — бросил их грудой в углу и рухнул на диван, уснув ещё в полёте. Последнее, что помнил, — мягкий толчок подушки под головой. И всё. Темнота.

Проснулся снова от горна. Солнечный луч, пробившийся сквозь стекло, упирался прямо в лицо. Сергей зажмурился, прикинул угол — судя по всему, время близилось к десяти. Анна уже не спала. Она сидела на кухне, и оттуда тянуло запахом сваренного пшеничного кофе.

Поднявшись, он прошлепал в ванну, умываться, а закончив моцион, заглянул за перегородку, где в кроватке спал сын. Постоял над ним несколько секунд, потом прошёл на кухню.

Анна поставила перед ним кружку с дымящимся напитком и тарелку с остатками вчерашнего хлеба, накрытого кусочком сыра.

— Опять тревога? — спросила она.

— Не знаю, — Сергей отхлебнул кофе, поморщился — тот горчил. — Вряд ли. Будь что-то серьёзное, до сих пор бы дули. Может, заметили кого?

Он выглянул в окно, но причину тревоги с этого ракурса не увидел. Только обычная утренняя суета: рыбаки тянули сети к воде, у кузницы разводили огонь, на плацу уже строились отроки. Всё как всегда.

Закончив завтрак, Сергей поднялся и принялся надевать доспех. День сулил жару, и при одной только мысли о стоянии в железе под солнцем портилось настроение. Но иначе никак. Он воевода, поэтому должен соответствовать. На него смотрят, на него ровняются. Он затянул ремни, поправил перевязь, получил поцелуй от Анны и вышел.

Первым делом на крышу. И не столько чтобы выяснить, почему дудели, сколько по привычке. Почти каждое своё утро он начинал с кругового обзора. Поднимаясь по лестнице, с сожалением глянул на бездействующий лифт. После вчерашнего он хоть и не болел похмельем, но чувствовал себя порядком уставшим. Разбитость какая-то, что ли…

На крыше было спокойно. Дежурные заступили не так давно и сонными пока не выглядели. На вопрос, что случилось и по какому поводу дули тревогу, Сергей получил ответ ожидаемый:

— Заметили что-то на холмах. Пока присматривались — оно исчезло. Может, косули.

Понимая что каких-то особых подробностей не услышит, Сергей кивнул и прошёлся по периметру крыши, осматриваясь. Всё как всегда, кроме стоящих на якоре ладей. Печи дымили — к домне и той, что для обжига кирпича, прибавилась ещё одна, в которой обжигали известняк. Неподалёку, на обрыве, нашли выход породы и потихоньку таскали, производя так необходимую для селитряных ям и строительства известь. Процесс не сложный: добыл — обжёг — погасил. Но нужны объёмы, тем более при том количестве новых ям, которые закладывали. И дрова. По ближайшим берегам и так лесов немного, а такими темпами, какие требовались, скоро совсем не останется. Домна работала на древесном угле, его выжигали внизу, в специальных ямах. И по-хорошему, для всего остального нужен уголь каменный, но поблизости его не было, а искать за тридевять земель требовало ресурсов.

В первую очередь — людских. Люди. Вот чего постоянно не хватало девятиэтажке. Рабочих рук. Гребцов. Кузнецов. Строителей. Тех, кто будет добывать, обжигать, копать, таскать. Двести освобождённых с дромона — это хорошо. Но мало. Катастрофически мало для того, что они затеяли.

Примерный план на этот день Сергей представлял. Сначала завтрак в той же компании. Потом обход территории — показать князю всё, что ему интересно. Когда Сергей сопровождал Владимира, тот лично заглянул за каждый угол и залез в каждую щель. Мстислав, конечно, не отец, но тоже своего не упустит. Единственное табу — девятиэтажка. Туда чужих пускать пока не собирались. Хватит с них гостевого дома.

После обхода — обед, переговоры и плавный переход в ужин, за которым снова пир. Владимира хватило на три дня такого пьянства. Насколько хватит Мстислава, Сергей не знал. Но, ввиду возраста, подозревал, что молодой князь старшему не уступит.

Глядя на поселение сверху, Сергей заметил генерала со свитой из витязей. Они неторопливо спускались вниз, нацеливаясь на гостевой дом. Максимов шагал впереди, и даже отсюда было видно, что он уже при полном параде.

Отвлекаясь от генерала, Сергей присмотрелся к дежурной страже и удовлетворённо хмыкнул. Бдят. По двое на вышках, ещё трое у ворот, и лучники на стене.

Сергей многое знал о властьпридержащих этого времени. Основное — от Анны, кое-что добыл сам в умных книжках, которые она же и подсовывала. Сейчас, глядя на ладьи Мстислава и вспоминая Владимира, он мысленно раскладывал их по полочкам. Не из праздного любопытства. От того, с кем имеешь дело, зависит, как строить разговор и чего ждать завтра.

Вот Святослав. Отец Владимира, дед Мстислава. Анна говорила о нём с какой-то странной смесью восхищения и досады. Воин до мозга костей. Иду на Вы — это его стиль. Не предавал, не интриговал, просто шёл напролом. Но и власть ему была не нужна — он хотел славы и добычи, а не сидеть в Киеве и разбирать тяжбы. Бросил сыновей по городам и ушёл в поход, из которого не вернулся. Печенеги убили его именно потому, что он действовал в одиночку, без подстраховки. Идеальный штурмовик. Абсолютно негодный союзник в строительстве государства. С таким можно брать крепости, но нельзя строить общий дом.

Владимир — другое дело. Этот ничего не забывал. Рогнеда назвала его робичичем — он сжёг Полоцк и убил её отца. Брата Ярополка убрал чужими руками, через подкупленного воеводу. Варягов, что помогли ему взять Киев, выпроводил в Византию, посоветовав императору рассредоточить их — цинично, но эффективно. Он был прагматиком до мозга костей. Цель оправдывала средства, и он использовал их, не мучаясь угрызениями. Но при этом — гениальный стратег. Понимал, что власть — это не только меч, но и вера, и стройки, и законы. С ним можно работать, но держа в уме, что его цель — величие Руси и его собственной власти, и она всегда будет на первом месте. Он ценит реальную силу и преданность. Но как только польза иссякнет или он заподозрит угрозу — сентиментальность исчезнет мгновенно. С ним нужно быть незаменимым. И никогда не забывать, по какому количеству трупов близких людей он прошел к трону.

Мстислав — третий. И здесь Сергей, глядя на ладьи, думал, что этот — другой. Он был воином, как дед, но без его бесшабашности. Прямой, честный, не склонный к интригам. Описанный в учебнике его бой с Редедей — это не подлость, не удар в спину, а честный поединок один на один. Он не посягал на Киев при жизни отца, не лез в усобицы, пока его не вынудили. И даже выиграв, не сел на киевский стол, а предложил брату мир. Для него власть — это его земля, его дружина, его право. Не мания величия. Если Мстислав назвал кого-то союзником, он не ударит в спину. Его слово крепко, его меч остр, его честь не продаётся. Для Новороссийска он — идеальный протектор. Единственное, чего нельзя делать — унижать его или ставить в положение, где он должен выбирать между честью и выгодой. Он выберет честь, даже если это разрушит политический расклад.

Сергей ещё раз посмотрел на ладьи и подумал о Володе. Мальчишка, который упрямо бил в барабан, когда его товарищу снесло голову. Сын Мстислава. Внук Владимира. Правнук Святослава. В нём смешалась кровь всех троих, и кто знает, что из этого вырастет. Прямолинейная честность отца, политическая гибкость деда, воинская доблесть прадеда — всё это могло сделать его идеальным правителем. Или разорвать на части.

Сергей вздохнул и двинулся вниз, к гостевому дому. Там уже собирались на завтрак. День обещал быть долгим. А мысли о князьях и их характерах он отложил на потом.

Только вот встретили его не так, как он рассчитывал. Сергей надеялся тихо пристроиться где-нибудь с краю, за спинами витязей, и не отсвечивать. Но не вышло.

Едва он приблизился, как пространство взорвалось восторженным рёвом. Те, кто ещё вчера косился на него с опаской, теперь орали, и трясли оружием. Сергей насторожился — такой приём был ему непонятен. Он переглянулся с Вадимом, но тот только пожал плечами и хмыкнул.

Мельком пробежав глазами по толпе, Сергей заметил перемену. Дружинники Мстислава, не так давно одетые в простые, заслуженные кольчуги, сегодня щеголяли обновками. Вон тот, молодой с перебитым носом, красовался в ламеллярном доспехе — стальные пластины сияли на солнце, и на каждой была гравировка: хазарский узор, бегущие волки. Другой, пожилой гридень, натянул поверх кольчуги богатый пояс с серебряными бляхами и привесил к нему саблю в ножнах, отделанных чернью. Третий, совсем юный, вертел в руках шлем с бармицей и личиной. Остальные тоже обзавелись чем-то новым: у кого-то шлем с медным навершием, у кого-то наручи с позолотой, у кого-то плащ, подбитый мехом.

Сергей перевёл взгляд на людей Бабки. Те стояли поодаль, у дверей, и вид у них был… немного смущённый. С них исчезла вчерашняя трофейная роскошь. Здоровенный мужик в хазарском доспехе с золотой насечкой теперь щеголял в простой, хоть и добротной кольчуге — явно с чужого плеча. Другой, ещё вчера носивший саблю с серебряной рукоятью, теперь держал на поясе обычный меч в простых ножнах.

Сергей сообразил быстро. Напившись вчера, эти храбрые воины устроили обмен. А может, и не просто обмен — кто-то проиграл доспех в кости, кто-то сменял на вино, кто-то просто подарил в знак дружбы. Теперь все выглядели примерно одинаково пёстро: у одного дорогой шлем, но простой меч, у другого богатый пояс, но латаная кольчуга. Смешение стилей, эпох и народов — хазарские пластины, варяжские кольчуги, славянские плащи — всё перемешалось, как в котле.

Он поймал взгляд Бабки. Тот стоял у дверей, скрестив руки на груди, и смотрел на своих людей с тем же выражением, с каким отец смотрит на расшалившихся детей.

Из толпы вышел Мстислав. Без шапки, плащ сбился набок, но глаза сияли. Подошёл к Сергею и трижды обнял, крепко, по-мужски.

— Воевода, — произнёс он, отступив на шаг, но всё ещё держа Сергея за плечи. — Мне рассказали о твоём искусстве. Ты вышел один против целого войска и снёс голову лучшему воину хана ханов. А после потребовал добавки. — Он усмехнулся. — Я верю. Тысячи глаз не могут обмануть. Но есть и сомневающиеся.

Сергей пожал плечами:

— Мне-то какое дело?

На его жест никто не обратил внимания. Толпа расступилась, и вперёд вышел молодой дружинник. Очень молодой — лет восемнадцати, не больше. Но уже сейчас было видно: из него вырастет настоящий воин. Широкий в плечах, высокий, мощный, мышцы перекатываются под кольчугой. Русые волосы, забранные в тугой хвост, и раскосые чёрные глаза — от смешения кровей. На поясе у него висел не меч, а сабля — кривая, хазарской работы, с рукоятью, оплетённой тёмной кожей. Поверх кольчуги — простой кафтан, без украшений. Только на груди, на тонком ремешке, болтался амулет: волчий клык.

Сергей знал этого парня, ему рассказывали про него вчера. Звали его Темир, но в сотне кликали Степко. Сын печенежского хана и русской пленницы. Братья убили его мать, он бежал, и Мстислав подобрал его — оценил отчаянную храбрость и знание трёх языков. И теперь тот служил князю вернее иного природного руса.

Мстислав кивнул на него:

— Это Темир. Он говорит, что Ханубека могли одолеть только колдовством, а не честной сталью.

Степко шагнул вперёд и сказал всего два слова:

— Не верю.

Сергей посмотрел на парня, на его бледное лицо, на то, как дрожит жилка на виске. Этот юноша действительно не мог поверить, что кто-то одолел величайшего воина степи без колдовства. Потому что для него Ханубек был легендой. А теперь легенда пала — и кто-то должен доказать, что это правда.

— Хорошо, — сказал Сергей, радуясь что сомневающийся всего лишь пацан, а не какой-нибудь монстр меча и топора, которых среди дружинников хватало. — Я докажу.

Толпа одобрительно загудела. Мстислав поднял руку, призывая к тишине, и отдал короткий приказ. Дружинники начали расчищать площадку. Предстоял поединок. Не до смерти — князь специально оговорил это, — но до первой крови или до признания. Сергей расстегнул перевязь, снял парадный доспех и надел простую кольчугу переданную кем-то из окружающих. Степко сделал то же самое — стащил кафтан, поправил пояс с саблей.

Подготовка заняла несколько минут. Зрители образовали широкий круг. Бабка, назначенный судьёй, встал в центре и поднял руку. Принесли щиты — круглые, деревянные, обтянутые кожей. Сергей взял свой, взвесил, проверил крепления. Степко взял второй.

— До первой крови или до признания, — объявил Бабка. — Князь свидетель, дружина свидетель. Сходитесь.

И опустил руку.

Первый удар Темир нанёс без промедления. Сабля взлетела, описала сверкающую дугу и обрушилась наискось — так рубят степняки, целясь не в доспех, а в сочленение, туда, где кольчуга переходит в наплечник. Сергей принял удар на щит, но сабля скользнула по коже, оставив глубокую зарубину, и он почувствовал, как дрогнула рука. Быстрый. Очень быстрый. И злой.

Темир кружил вокруг него, двигаясь по-степному — мягко, пружинисто, не отрывая пяток от земли. Его раскосые глаза горели сосредоточенностью. Сергей выждал. Он знал: молодость берёт скоростью, но не выносливостью. Нужно дать ему выложиться. Ещё один удар — сабля свистнула у самого виска, и Сергей ушёл в сторону, пропуская клинок мимо. Ответил коротко — меч лязгнул о край щита, Темир даже не покачнулся.

Они сошлись снова. Темир атаковал яростно, без передышки — сабля мелькала, рассекая воздух, и каждый удар был нацелен туда, где кольчуга не прикрывала тело. Сергей принимал их на щит, но дерево трещало, кожа лопалась, и после третьего столкновения щит разлетелся в щепы. Он отбросил обломки и ударил в ответ, расколов щит Темира.

Теперь оба стояли друг против друга, вооружённые только клинками, и толпа затаила дыхание. Все понимали: сейчас начнётся настоящее.

И Сергей начал.

Он двинулся вперёд — не так, как раньше, а легко, почти танцуя. Темир ударил, целясь в грудь, но Сергей ушёл в сторону, пропуская саблю мимо, и даже не ответил. Только улыбнулся — спокойно, как учитель, который даёт ученику показать всё, что тот умеет.

Темир взревел и бросился в новую атаку. Сабля описывала широкие дуги, рассекала воздух, но каждый раз встречала пустоту. Сергей уклонялся, нырял под удары, отступал ровно настолько, чтобы клинок проходил в пальце от кольчуги, и ни разу не поднял меч для блока. Он играл. И это видели все.

— Быстрее, Степко, — бросил он негромко. — Ты же хотел доказать.

Темир зарычал, и в его глазах мелькнула ярость. Он рванулся вперёд, забыв о защите, и нанёс рубящий удар сверху — страшный, способный раскроить череп. Сергей шагнул в сторону, пропуская саблю, и одновременно коротко, почти небрежно ударил плашмя по запястью. Сабля звякнула и вылетела из разжавшихся пальцев, описав дугу и воткнувшись в землю в трёх шагах.

Темир замер. Сергей, не останавливаясь, локтем ударил его в лицо, развернул и заставил опуститься на колени. Остриё меча упёрлось в горло.

— Ну что, теперь веришь?

Темир дышал тяжело, хватая ртом воздух, и в его раскосых глазах больше не было сомнения.

— Верю, — выдохнул он.

Сергей убрал меч и протянул руку. Темир, помедлив, ухватился за неё и поднялся. Он был бледен, на скуле наливался синяк, но глаза смотрели прямо. И в них больше не было сомнения.

— Ты — великий воин, — сказал он глухо. — Прости меня.

Сергей сунул меч в ножны и пожал плечами.

— Бывает.

Толпа взорвалась. Дружинники орали, стучали оружием, и в этом рёве смешалось всё — и облегчение, и восторг, и почти суеверный ужас перед тем, что они только что видели.

А дальше всё пошло по накатанной.

Завтрак плавно перетёк в обед, обед — в ужин, а ужин затянулся до утра. Сергей не пил — только поднимал свой кубок и ставил обратно, — но даже так высидеть столько времени за столом почти без перерыва было выше его сил. Мышцы затекли, веки слипались, а гул голосов давил на уши.

Дружинникам же всё было в радость. Они ели, пили, снова ели и снова пили. Кто-то, уже не разбирая, где свой, где чужой, обнимался с соседом и горланил песни — те что вчера пел Магомед, только перевранные, с дикими акцентами, но с тем же надрывом. Костры горели до рассвета, и столы ломились от рыбы, мяса и хлеба. Сергей заметил, что Темир сидит среди Бабкиных дружинников и что-то оживлённо обсуждает, размахивая рукой — синяк на скуле уже заплыл, но парень выглядел довольным.

Еще Сергей обратил внимание что Мстислав почти не пил. Он сидел рядом с генералом, и они постоянно склонялись друг к другу, о чём-то перешёптываясь. Даже когда к столу позвали Володю и битый час восхваляли его подвиг, князь хоть и поднимал кубок, но пригублял через раз.

Сергей слушал эти восхваления и думал, что мальчишка заслужил каждое слово — а сам он уже с трудом различал слова. Голоса сливались в монотонный гул, веки налились свинцом, и он поймал себя на том, что клюёт носом, лишь усилием воли удерживая спину прямой.

И только утром, точнее уже в обед третьего дня, когда гости всё же отбыли, натужно скрипя вёслами под похмельные стоны гребцов, он выдохнул с облегчением, развернулся и, не прощаясь ни с кем, побрёл к девятиэтажке. Поднялся на свой этаж, толкнул дверь, стянул с себя металлолом, пропотевшую рубаху, штаны, и рухнул на диван, стараясь забыть о проблемах.

А было их много. От тех что висели дамокловым мечом с самого появления здесь, до относительно мелких. Можно сказать бытовых. Например имя.

До сих пор они не дали ребёнку имя. Вариантов была тьма: от банального Иван до всяких Всеволодов, Изяславов и даже придуманных, типа Всероссов и им подобных. Сергей морщился, когда Анна зачитывала очередной список, а она, увлёкшись, перебирала имена, как перебирают бусы в шкатулке — примеряла, откладывала, снова доставала. И даже не в том дело было, что спорили. Нет. Сергей был уже готов согласиться на любое. Но Анна никак не могла определиться. Первый ребёнок девятиэтажки, которому уготована великая судьба — так она считала, — и вдруг Ваня. Просто Ваня. Нет, это несерьёзно.

— Его будут знать через тысячу лет, — говорила она, глядя на спящего сына. — Историки напишут: «… и тогда великий князь…» — И? И что? Понимаешь? Это не просто имя. Это судьба.

Сергей кивал, не споря. В конце концов, какая разница. Главное, чтобы здоровым рос.

Мстислав тоже внёс свою лепту. Его договор с генералом предполагал объединение через родство. Разумеется, уже не через первого сына Сергея — после того как Владимир заочно помолвил мальчика с Предславой, князь Тмутараканский отступил, но предложил другое: скрепить союз через тех детей что родятся после. И нет, тут Сергей тоже не протестовал. Во-первых, от того что он действительно не был против, во-вторых, потому что никого «рожать» больше не собирался, — этого бы поднять.

А время шло.

На пятый день после отъезда Мстислава, ближе к вечеру, Сергей был на крыше и первым заметил всадника. Конь скакал к частоколу, взмыленный, с пеной на удилах. Всадник — один из разведчиков Бабки — едва держался в седле. Кольчуга пробита в двух местах, на левом плече темнела запёкшаяся кровь, рука висела плетью.

Сергей сбежал вниз, перепрыгивая через две ступеньки. У ворот уже собрались люди — Бабка, несколько дружинников, подоспевший Петров. Раненого стащили с коня, уложили на землю, дали воды. Он пил жадно, захлёбываясь, и вода текла по подбородку, смешиваясь с кровью и пылью.

— Хазары… — выдохнул он, оторвавшись от бурдюка. — За холмами. Ударили с двух сторон. Человек пятьдесят, не меньше. Меня послали передать…

Он закашлялся, сплюнул кровью. Сергей присел перед ним на корточки.

— Остальные живы?

— Живы были… когда я уходил. Раненых добивать не стали. Связали.

— Далеко?

— Сразу за холмами. Там балка широкая, лагерем встали.

Сергей выпрямился. В висках застучало. Бросать своих в беде нельзя — это он усвоил давно, ещё там, в прошлой жизни. И потом, неплохо бы самим языка взять. Степняки давно по округе ошиваются, может, замышляют чего.

Медлить он не стал и через десять минут небольшой отряд уже выезжал из ворот. Сергей впереди, на Лене, которая, почуяв скачку, всхрапывала и рыла копытом землю. За ним — пятеро витязей с карабинами за спиной. Следом десяток Бабкиных дружинников, плюс Темир, скаливший зубы в предвкушении драки.

Когда Темир попросил принять его в отряд, Сергей сперва не знал, как реагировать. Точнее, не знал, как отреагирует Мстислав. Воином Темир был хорошим, спору нет. Но ещё больше он ценился как переводчик — знал печенежский, хазарский, славянский, мог объясниться с кем угодно. Однако князь не отказал. Согласился, кивнув коротко: «Пусть остаётся». Вот Темир и остался. И сейчас, скача рядом с Сергеем к холмам, он выглядел так, будто всю жизнь только этим и занимался — ходил в рейды с девятиэтажниками.

Ехали не очень долго. Сначала шли рысью, минут через двадцать перешли на шаг — лошади устали, да и незачем было загонять их перед возможной стычкой. Так, шагом, и въехали на холм.

Внизу, в широкой балке, горели костры. Сергей поднял руку, и отряд замер. Он достал бинокль, поднёс к глазам.

Как и говорил раненый разведчик, степняков было около полусотни. Они сидели и лежали возле костров. Кони паслись поодаль. Чуть в стороне, у дальнего края балки, Сергей разглядел сбившихся в кучу пленных — четверых, без доспехов, со связанными руками.

Заметив приближающийся отряд, степняки напряглись. Несколько человек вскочили, схватились за оружие, закричали, указывая на холм. Но, сообразив, что русов мало — полтора десятка против полусотни, — расслабились. Кто-то даже рассмеялся. От лагеря отделился один всадник и рысью направился к холму. Без оружия, с поднятой рукой — явно для переговоров.

Отряд Сергея встал, поджидая его. Темир тронул коня и поравнялся с Сергеем.

— Хочешь, я поговорю? — спросил он негромко.

— Поговори, — кивнул Сергей. — Скажи: пусть вернут наших. Тогда разойдёмся миром. Нет — пеняйте на себя.

Темир кивнул, поправил саблю на поясе и выехал навстречу неспешно приближающемуся переговорщику.

Они встретились примерно на полпути между холмом и балкой. Сергей положил карабин поперёк седла, стволом в сторону врага, и чуть отстал от Темира — так, чтобы видеть и переговорщика, и лагерь за его спиной. Играть в героев он не планировал. Шесть стволов — пять карабинов у витязей плюс его собственный — против полусотни дикарей. Расклад приятный, если не подпускать близко. Он уже прикидывал, кого снимет первым. Вон тот, в богатом доспехе с медными бляхами. Или тот, что сидит у костра и настолько охренел, что даже не поднялся. Главное стрелять так, чтобы не попортить доспех. Лучше в голову.

Темир остановил коня, поднял руку. Переговорщик — немолодой уже степняк с редкой бородой и шрамом через висок — тоже осадил свою коротенькую лошадку. Темир заговорил — гортанно, резко, проглатывая окончания. Степняк выслушал, склонив голову набок, потом ответил. Диалог длинным не был. Степняк вдруг засмеялся — зычно, запрокинув голову, — и, развернув лошадь, неспешно поехал обратно к своим.

Темир вернулся к Сергею.

— Я сказал: «Отдайте пленных, и мы уйдём». А он: «Сдавайтесь сами, тогда, может, сохраним вам жизнь». Я ответил, что выбора у них нет. Он рассмеялся.

— Понятно, — кивнул Сергей и спешился.

Витязи тоже сошли с коней. Лошадей забрали дружинники и отвели подальше, за холм. Их хоть и пытались приучить к грохоту выстрелов, получалось пока слабо, те пугались, вставали на дыбы, могли понести. Исключение — Лена. Эта лошадь была особенной. Злой, нервной, упрямой, как осёл, но реально умной. Сергею иногда казалось, что она понимает его речь. Но даже так, будучи уверенным, что Лена не взбрыкнёт, не понесёт от грохота, стрелять он предпочитал стоя на земле.

Степняки зашевелились. Возвращающийся переговорщик крикнул им что-то, и те, кто ещё сидел у костров, начали подниматься, неторопливо, без суеты. Они не боялись. Полтора десятка против полусотни — какой тут страх.

Сергей поднял карабин, приложил приклад к плечу. Поправил мешочек для сбора стреляных гильз, прикреплённый к так, чтобы не мешал, но гильзы падали прямо в него.

— Пока не стрелять, — негромко сказал он. — Ждём. Может, образумятся.

Но по тому, как степняки вскакивали на коней и выстраивались в неровную цепь, было ясно: не образумятся.

Хотя разбег они всё же начали как-то неуверенно. Видимо, смутились манёвром — чужаки зачем-то спешились, лошадей отвели. Трое сразу взяли с места в галоп, нацеливаясь на соседний холм, чтобы убедиться: нет ли у русов подмоги. Доскакали, покрутились на гребне, заорали что-то — и остальные, услышав их, пришпорили лошадей.

Сергей обернулся. Бабкинцы, обнажив мечи, выстроились позади, готовые прикрыть «пешеходов», если до них дойдёт.

— Делим толпу на равные части и отстреливаем только своих, чтобы не дублить, — сказал Сергей и, спустя секунду, добавил: — Огонь.

Первый выстрел. Тот, кого он заприметил, — в богатом доспехе с медными бляхами, — дёрнулся и стал заваливаться назад. Пуля вошла точно в лоб, над левой бровью. Кровь брызнула на круп лошади, и всадник слетел с седла, закувыркался в траве. Сразу следующий — Вадим снял того, что скакал справа. Потом только сухие, резкие хлопки. Каждая пуля находила цель. Гильзы, звякая, падали в мешочек.

Единственные допущенные промахи, по тем кого Сергей специально подранил, и подстрелил под ними лошадей. Это были будущие языки.

Сами же степняки, то, что творится что-то неладное, поняли не сразу. Они скакали, размахивая саблями, и видели, как их товарищи падают один за другим — без видимой причины, без стрел, без сближения. Просто грохот — и человек в седле обмякает. Когда сообразили, осталось их всего с десяток. Лошади, потерявшие всадников, метались по балке, сталкивались, ржали.

— Не стрелять! — рявкнул Сергей.

Витязи опустили карабины. Сергей смотрел на уцелевших — те, нахлёстывая коней, уносились прочь, не разбирая дороги. Он мог добить всех. Мог, но не стал. Пусть те, кто выжил, расскажут своим сородичам в подробностях, что здесь случилось. Расскажут про свой страх. Это заразно.

Убрав мешочек с гильзами, он дождался когда к нему подведут Лену, и направил её к пленным.

Их развязали. Четверо разведчиков — раненые, избитые, в крови, но живые. Один, что постарше, с разбитым лицом, попытался встать, но ноги не держали. Двое других поднялись, хотя их шатало. Четвёртый, самый молодой, сидел на земле, прижимая к груди сломанную руку, и молчал, стиснув зубы.

Им помогли, подвели лошадей. Те, кто мог, сели сами. Кто не мог — заняли места позади товарищей. Бабкинцы отконвоировали их обратно к крепости — четверых раненых и ещё троих языков, захваченных по ходу боя.

Остальные занялись трофеями. Сумки для них взяли заранее, и сейчас, деловито, без спешки, снимали кольчуги, шлема, наручи, поножи. Вырывали из мертвых рук сабли, снимали колчаны, собирали пояса с бляхами.

Сергей знал, для чего это надо. Люди — он надеялся, что вскоре у них народу прибавится, — и всех их надо будет одевать. Каждый наруч, каждый шлем, каждая кольчуга — в копилку их безопасности. Сорок комплектов брони и оружия — не самый плохой размен на эквивалентное количество патронов. Тем более что оружейники обещают вскоре начать перезаряжать. Тогда и вовсе будет красота.

Допрос пленных ничего хорошего не принёс. Степняки не унялись после разгрома. Наоборот — собирались повторить. Степь приходит в движение: остатки хазарских родов и касожские отряды объединяются под началом нового вождя по имени Багатур. И, как следовало из путаных, сбивчивых показаний, действуют они сообща с кем-то из «белых». Кто это — варяги, римляне или какой-то князь залётный, — пленники не знали.

Делать было нечего. Повлиять на происходящее девятиэтажники не в силах, поэтому им оставалось только ждать и готовиться. Первым делом отправили пару драккаров к Мстиславу — просить помощи. Генерал готовился к худшему: одновременному удару с суши и с воды. Несмотря на все заморочки, золота у римлян достаточно, чтобы проспонсировать и варягов, и печенегов с хазарами.

Поселение же окончательно встало на военные рельсы и уже напоминало скорее Спарту, чем анклав попаданцев. С утра до ночи пехота топтала плац. Каре — а теперь их было два, набранные из рабов с дромона и рыбаков, — отрабатывали слаженность в двойке, учились перестраиваться, прикрывать друг друга. Оружейники в поте лица клепали орудия, строили дополнительные камнемёты. И было у них ещё одно детище — то, во что превратились первые ракеты. Дронов называл это «ракетным комплексом». Сергей, услышав впервые, хмыкнул: на комплексы он насмотрелся в прошлой жизни. Но, увидев, что получилось, хмыкать перестал.

Суть простая. Кусок стальной водопроводной трубы длиной четыре метра, внутренний диаметр — сто миллиметров. Казённая часть — фланец с быстроразъёмным замком, чтобы ракету можно было вставить за несколько секунд. Снизу, у казённика, вварен штуцер подачи сжатого воздуха от ресивера. Ресивер — старый пропановый баллон, способный держать до тридцати бар. Воздух в него накачивают компрессорами от холодильников — три штуки, соединённые последовательно. Внутри трубы — поршень, деревянный диск с кожаными манжетами. Он скользит свободно и толкает ракету при выстреле. После вылета снаряда поршень останавливается о буртик у дульного среза, чтобы не вылететь наружу.

Сама ракета — это пластиковая труба чуть меньшего диаметра, с заглушками с обоих концов. В передней — боевая часть: фугасно-осколочная или зажигательная — смотря что нужно. В задней — сопло с запрессованной шашкой из пороха. Крылья — четыре подпружиненных лепестка из тонкой стали, прижатые к корпусу трубой. Как только ракета выходит из направляющей, пружины откидывают их в боевое положение, и снаряд, раскрыв крылья, включает маршевый двигатель и летит дальше — уже как планирующая ракета.

Стрельба выглядела так. Расчёт открывает казённик, вставляет ракету, закрывает замок. Наводчик выставляет угол по примитивному прицелу — рамка с мушкой и отметками для разных дистанций. Оператор дёргает рычаг, клапан открывается, сжатый воздух ударяет в поршень — и ракета срывается с направляющей. Выйдя из трубы, она раскрывает крылья, и через долю секунды включается маршевый двигатель. Дальность — до полутора-двух километров, а если пожертвовать нагрузкой, можно выжать и три. Точность — так себе, оружие площадное. Но при стрельбе по лагерю, осадным порядкам или флоту такой разброс был приемлем. Тем более что скорость перезарядки — минута-две при наличии нескольких ресиверов — позволяла давать залп за залпом, и одна такая установка на крыше заменила бы целую батарею пушек. По сути — оружие мечты. И будь такая возможность, производство поставили бы на поток. Но всё упиралось сразу в две вещи.

Первая — электричество. Компрессоры жрали ток, как голодные звери. Генератор, питавший их, работал на бензине, а бензина оставалось всё меньше — счёт шёл на десятки литров. Ветряки на крыше давали какой-то ток, но его едва хватало на освещение мастерских и зарядку аккумуляторов. А компрессоры требовали стабильного напряжения, иначе пневматика начинала сбоить. Так что наращивать число «комплексов» можно было только если найти новый источник энергии вроде турбин на реке, о чём пока даже не говорили.

Вторая — порох. На одну ракету уходило около килограмма только на топливную шашку, плюс заряд для боевой части. Такой расход был непозволителен. Пушки и пищали тоже требовали пороха, а его запасы после последнего боя просели до половины. Поэтому много ракет делать пока не получалось. Ждали. Во-первых, «урожая» с селитряных ям, куда свезли горы трупов. Процесс пошёл, но до первых кристаллов оставалось ещё несколько недель. Во-вторых — поставки серы. О ней договорились с Мстиславом: князь обещал прислать караван с серой из своих земель в обмен на стальные иглы и другие «сокровища». Если всё сойдётся — и селитра, и сера, — тогда дефицита не будет от слова совсем. Пороха хватит и для пушек, и для пищалей, и для ракет. Что было бы счастьем.

Прошло ещё трое суток.

Сергей был на крыше, когда с востока показались паруса. Сначала — два знакомых силуэта, — драккары, что ушли к Мстиславу. А за ними, растянувшись по реке, шли ладьи. Десять штук. И ещё несколько лодок поменьше — долблёных, рыбацких, наспех приспособленных для дальнего перехода.

Горн запел тревогу, но тут же осёкся — дежурный разглядел стяги. На мачтах развевались знакомые красные полотнища с золотым трезубцем. Свои.

Сергей опустил бинокль и спустился вниз. У дебаркадера уже собирался народ.

Первыми причалили драккары, следом начали подходить ладьи. Они занимали дебаркадер одна за другой, с них сходили дружинники — кто в кольчугах, кто в простых стёганых доспехах, но все при оружии, все с княжескими стягами на щитах. Сергей насчитал около двух сотен.

Те ладьи, что не поместились у причала, бросили якоря чуть поодаль, и люди с них добирались до берега на лодках. Оттуда же, с последней лодки, сошёл Доброга. Он разыскал глазами Сергея, подошёл, поклонился:

— Воевода. Князь Мстислав велел передать: Скоро в Тмутаракань придет великий князь Владимир с дружиной, тогда отправим еще подкрепление. Но не так быстро — путь долгий.

Сергей кивнул. Значит, ждать ещё. Но то, что уже прибыло, — это серьёзно.

Дружина, пришедшая на ладьях, разместилась в шатрах у частокола и в гостевом доме. Люди были опытные, многие — из тех, кто уже бывал здесь раньше. Они деловито разбирали вещи, разводили костры, перекликались с Бабкиными воинами, узнавая старых знакомых. Степко, увидев знакомые лица, и вовсе засиял, обрадовался.

А вот те, кто пришёл в наём, расположились на другой стороне утёса. Им выделили место возле палаток, где жили отроки и люди Бабки. Это был разношёрстный сброд: бывшие рыбаки, охочие до добычи, пара варягов, невесть как забредших в эти края, несколько хазарских изгоев, какие-то бородатые мужики с топорами, похожие больше на дровосеков, чем на воинов. Всего около полусотни. Они разжигали костры, ругались, делили место, но в целом вели себя смирно — видимо, понимали, куда попали.

В тот же вечер генерал собрал совещание. Присутствовали только военные — основной костяк. Генерал был в своём обычном, «домашнем», и, дождавшись пока Вера Степановна разольёт чай по кружкам, заговорил первым.

— Прибытие людей — это хорошо. Но теперь встаёт вопрос: чем кормить такую ораву? — Он обвёл собравшихся взглядом. — Запасов при таком потреблении хорошо если на месяц хватит. До урожая ещё далеко, пока только зелень вдоволь, а торговля сошла на нет. Так что думайте.

Все молчали. Цифры были известны каждому: зерно уходит быстро, мясо — ещё быстрее, рыба пока выручает, но одной рыбой сыт не будешь. Хорошо ещё, что серу Мстислав прислал вдоволь — что-то около трёхсот килограммов. В масштабах «вообще» этого, конечно, мало. Но учитывая наличную селитру — достаточно. По крайней мере, на ближайшее время.

Первым отчитался Дронов. Он встал, одёрнул свою бессменную робу и заговорил сухо, по-военному:

— Работа идёт круглосуточно. Примерно через неделю восполним запасы бомб и прочего взрывающегося до прошлого уровня. Так же за тот же срок на вооружение встанут ещё десять пушек и три десятка пищалей. Запас на каждое орудие — в среднем по пятнадцать выстрелов. Ракеты тоже в процессе, к концу недели обещаем двадцать штук минимум. Переделки из пиротехники уже готовы: зажигалки, бомбочки из петард, дымовые шашки, осветительные ракеты. Всё это уже на позициях.

Сергей слушал и думал о том, что пиротехническая батарея прикрывала подход с моря. Там эти штуки были особенно эффективны, но ему слабо верилось, что кто-то может предпринять самоубийственную атаку с моря после того, что они устроили и римлянам, и варягам.

Да и теперь, если при одном каре и трёх десятках дружинников хазары не прорвались, то сейчас, когда дружина выросла в семь-восемь раз, каре вдвое, а ополчение «подросло» и уже не шарахалось от грохота, Сергею казалось, что невозможна вообще никакая атака. Они хоть и дикие, но ведь не самоубийцы? Он смотрел на карту, расстеленную на столе, на значки, обозначавшие их силы, и невольно прикидывал: а пошёл бы он сам на такую крепость? Ответ был очевиден.

После Дронова встал Бородин. Он, как всегда, был в кителе, застёгнутом на все пуговицы, говорил сухо и быстро. Перечислил наличие кораблей — драккары, дромон, ладьи Мстислава, — потом перешёл к экипажам, гребцам, орудиям. И если с количеством вымпелов было ещё как-то понятно, то экипажи и гребцы — больная тема. Выходило, что если полностью укомплектовать суда, на берегу никого не останется. Если не снимать с берега, суда будут пустыми. Опять же орудия: одни и те же пушки были приписаны и к кораблям, и к береговым батареям. Перебрасывали туда-сюда, смотря куда ждали удар.

— Решения тут нет, — подытожил генерал. — Пока не будет в достатке людей и пока не наделают ещё кучу орудий. — Он помолчал, покрутил в пальцах пустую трубку и добавил: — Меня другое беспокоит. Как-то больно стремительно всё, как ком снежный с горы.

Он повернулся к Сергею.

— А вы что думаете, капитан?

Сергей пожал плечами.

— Меня ещё в училище учили: главная защита — это нападение.

Генерал прищурился:

— Допустим. Но на кого нападать?

Сергей снова пожал плечами.

— Не знаю. Но если мы сиднем сидеть будем, ничего хорошего не высидим. Вон, купцы уже в обход ходят. А без торговли куда нам?

— Ну хоть мысли-то какие-то есть? — генерал прищурился, и в его глазах мелькнула знакомая искорка — та что появлялась, когда он чуял в подчинённом здравую инициативу.

Сергей кивнул:

— Тут одна мысль. Разведка. Без разведки нет победы. Хазары же, как я понимаю, большой толпой не ходят — только перед самой стычкой собираются. Я предлагаю не ждать, пока они накопят силы. Вылавливать их поодиночке, пока они рассредоточены. Бить мелкими отрядами. Даже если всех не переловим — всё полегче потом будет. Оставшиеся десять раз подумают, стоит ли соваться.

— Хорошо, — генерал откинулся на стуле, покрутил в пальцах пустую трубку. — И как вы себе это представляете? Конкретно.

Сергей поднялся, подошёл к карте, ткнул пальцем в восточные холмы.

— Смотрите. Что мы знаем? Их там сейчас — от нескольких сотен до пары тысяч сабель. Но они не стоят единым лагерем. Рассредоточены на пространстве в радиусе десяти-тридцати километров. Почему не атакуют сразу? Боятся пушек. И друг другу не доверяют. Разные племена, разные вожди, каждый хочет урвать своё и не хочет подставляться первым. Это их слабость. Мы должны её использовать.

Он провёл пальцем по карте, очерчивая зону вокруг девятиэтажки.

— У нас есть три преимущества. Первое — абсолютная видимость. Крыша даёт обзор на пятнадцать-двадцать километров. С биноклем мы видим любой дым, любое облако пыли. Второе — дальнобойное оружие. Ракетные установки достают на полтора-два километра. Мы можем нанести удар по лагерю ещё до того, как они снимутся для атаки. Третье — мобильный резерв. Драккары, конная группа, дружина Бабки. Быстро выдвигаемся, отрезаем пути отхода.

Генерал кивнул, но промолчал, ожидая продолжения.

— Теперь тактика, — Сергей развернулся к столу. — Я вижу три варианта. Первый — «огненный мешок». Работает против крупного скопления. Разведка засекает лагерь. Ночью каре с лёгкими пушками и зажигалками выдвигается в степь. Конные обходят лагерь с тыла и перекрывают пути отхода. На рассвете, когда лагерь ещё спит, даём залп зажигательными и картечью. После каре подходит и зачищает очаги сопротивления. Результат: крупная ватага уничтожается полностью, свои потери — ноль или около того.

Генерал хмыкнул, но не перебил.

— Второй вариант — «конвейер». Если враги идут волнами, мелкими группами по полсотни-сотне сабель. Засекаем ближайшую группу с крыши или ближайших холмов. Выезжает конный отряд плюс лёгкая пехота на телегах. Нападаем, используя пищали и луки. Если враг пытается контратаковать или подтягиваются другие ватаги — отходим под прикрытие пушек с бруствера. И так перемалываем группу за группой, не давая им передышки. Результат: постоянные потери у врага, моральный дух падает, начинается дезертирство.

Он перевёл дух и продолжил:

— Третий вариант — психологический. «Демонстрация». Если нам нужно избежать боя вообще. Высылаем к самому крупному скоплению пленного с предложением: уходите, или будете уничтожены. Он рассказывает о пушках, о «гремящем огне», о том, что крепость неуязвима. Днём, при большом скоплении врагов, даём с крыши залп ракетами по пустому месту. Грохот, столб огня и дыма на глазах у сотен всадников. После этого — ультиматум: завтра на рассвете все, кто останется в пределах видимости, будут уничтожены. Уходите на север — и мы вас не тронем. Многие снимутся и уйдут. Останутся только самые отчаянные — с ними уже разбираемся по первому варианту.

Генерал постучал трубкой по столу.

— Шансы?

— Обнаружение врага — почти сто процентов. Крыша плюс бинокль. Выбор выгодного момента — девяносто. Ночные переходы, внезапность. Уничтожение отдельной группы — около девяноста, если не дадим прорваться. Деморализация остальных — процентов семьдесят-восемьдесят. Общие шансы отбить нашествие — я бы сказал, девяносто. Свои потери — до десятка убитыми и ранеными за всю кампанию, в основном от случайных стрел при вылазках.

— Риски?

— Если враг внезапно атакует ночью или объединится под единым командованием раньше, чем мы нанесём первый удар. Но для этого им нужен лидер. Умный и смелый. Пока они разрозненны — мы диктуем условия.

Генерал постучал трубкой по столу.

— Дельно мыслишь, есть над чем подумать.

Все закивали.

— И ещё, — генерал поднялся, подошёл к шкафу, поскрипывая половицами, и достал оттуда небольшую деревянную коробку, обитую по углам медными полосками. — Вот.

Он откинул крышку и извлёк что-то блестящее. Сергей подался вперёд и увидел: круглая медная бляха диаметром около пяти сантиметров. В центре — вычеканенное изображение квадрата, по углам которого сомкнулись четыре щита. Внутри квадрата — два скрещённых копья и барабанная палочка между ними. По окружности шла надпись — славянской вязью: «СТОЯЛИ НАСМЕРТЬ».

— Это что? — спросил Сергей, хотя уже догадался.

— Медаль, — коротко ответил генерал. — Сегодня на вечер запланировано награждение отличившихся. Так что всем быть. И при параде.

Сергей взял медаль, повертел в пальцах. Тяжеленькая. Он слышал, что готовили что-то подобное, но не ожидал, что это будет так… основательно. По-настоящему.

А ведь награда — это важно. Не просто кусок металла — символ. Он вспомнил свою первую медаль, настоящую, не юбилейку, боевую. «За отвагу». Серебряный кружок на колодке. Ему тогда было двадцать два, и он только вышел из госпиталя после первого ранения. Комбат, вручая, хлопнул по плечу и сказал что-то про долг и Родину. Сергей почти не слушал — он смотрел на медаль и чувствовал, как распирает грудь. Гордость. Настоящая, мальчишеская, почти забытая теперь. Он тогда не спал полночи, всё вертел её в руках, разглядывал, примерял к кителю.

Теперь у него не было прежнего отношения. Лежат себе и лежат в коробке. Не много, но и не мало. Две «Отваги», «За боевые заслуги», кресты — Два мужества и Георгиевский. Все добыты потом и кровью. Чаще кровью. Он почти не доставал их — ни к чему. Там, в прошлой жизни, награды превратились в формальность. В строчку в личном деле. В прибавку к пенсии. А здесь, в этом мире, где любая железяка ценится, такая медаль, да ещё из рук князя, будет воспринята как наивысшая честь.

Генерал тем временем запустил руку в коробку и достал ещё кое-что. Широкую пряжку для ремня — бронзовую, с выгравированной надписью «За ярость» и серебряной накладкой в виде оскаленной волчьей морды.

— А это дружинникам Бабки, — пояснил он. — Их вклад тоже неоценим.

Глядя на пряжку, Сергей подумал, что вечером будет пир. Эти своего не упустят — сразу кинутся обмывать. Но повод есть, тут он не спорил. Если есть где-то бог ярости, то вот, наверное, они — его дети. Не в переносном смысле. В прямом. Потому что обычные люди так не дерутся. Только эти. И теперь они получат свои пряжки, чтобы глядя на них, другие воины знали: эти — особые. Эти — отмечены.

Да, они заслужили. И пир, и пряжки, и право называться лучшими. Сергей ещё раз посмотрел на волчью морду, блеснувшую серебром, и подумал, что, наверное, так и должно быть. Награда — не просто металл. Это знак. Для своих — гордость. Для чужих — предупреждение. И те, кто увидят эту пряжку на поясе, десять раз подумают, прежде чем поднять меч. А если не подумают — что ж, тем хуже для них. Дети ярости снова пойдут в бой.

Вернувшись домой, Сергей достал свою коробку из шкафа. Анна была занята с ребёнком — кормила, что-то тихо напевала, — и он, стараясь не греметь, открыл коробку и долго разглядывал, пытаясь уловить то самое чувство. Но нет. Его не было. Оно осталось там, в прошлом.

Он не услышал, как подошла Анна. Только когда её ладонь легла ему на плечо, вздрогнул и обернулся. Она заглянула через его плечо в коробку, и глаза её округлились. Она никогда не спрашивала его о жизни там, на войне. А сам он ничего не рассказывал. Считал, что нечего. Всё как у всех, просто и буднично. Но сейчас, увидев эти блестящие кругляши, она, кажется, впервые осознала, что её муж не просто капитан-инвалид, а человек, прошедший через такое, о чём она читала только в книгах. Сергей молча закрыл коробку, и убрав обратно в шкаф, поцеловал Анну в висок.

Та кивнула, так ничего и не спросив.

А вечером, хорошенько отлежавшись, Сергей нарядился в парадный доспех и спустился вниз. На плацу уже собирался народ. Много народа. Наверное, все, за исключением дежурных на периметре и крыше. Он тоже пошёл туда, ловя на себе уважительные взгляды. На него смотрели, шептались, суровые вои кивали, прикладывая руку к груди. Да, его уважали.

На краю плаца сколотили самую настоящую трибуну — не особо большую, но основательную: коробка высотой в полтора метра и периметром шесть на четыре, с лестницами с двух сторон. Там пока никого не было, но Сергей знал, кто займёт это место. Минут через пять вышел генерал в окружении офицеров. Все в доспехах, сияющих на закатном солнце. Генерал поднялся на трибуну, остальные встали рядом. Он поднял руку. Гул голосов стих.

— Слушай меня, гарнизон, — произнёс он негромко, но в вечерней тишине было слышно каждое слово. — Не так давно вы сделали то, чего никто от вас не ждал. Даже я не ждал. Пять тысяч сабель. И вы не просто выстояли. Вы их сломали. И я хочу, чтобы каждый, кто был тогда в строю, запомнил этот день.

Он повернулся к Петрову и коротко кивнул. Тот, тяжело ступая, подошёл, держа в руках ларец с наградами.

— Сначала — те, кто держал каре, — продолжил Максимов. — Щитоносцы, копейщики, пищальщики, барабанщики. Все, кто был внутри.

Он сделал шаг вперёд и обратился уже не ко всему строю, а прямо к разношёрстной группе бойцов, сбившихся у левого фланга.

— Вы стояли, когда земля горела. Вы не разорвали строй, когда лава пошла на таран. Ваши товарищи падали — вы поднимали их щиты. Ваши братья истекали кровью — вы тащили их в центр и продолжали бой. Вы были стеной, о которую разбился враг. И пока эта крепость стоит, ваши имена будут помнить.

Он повысил голос:

— Я, князь Пётр, командующий гарнизоном Новороссийской крепости, приказываю: каждому бойцу каре выдать знак отличия за стойкость. Полковник, вручай.

Петров подошёл к первому ряду и каждому молча вкладывал желтоватый кружок в ладонь, задерживая руку на мгновение дольше, чем нужно. Когда он закончил, барабанщики ударили короткую дробь.

Генерал заговорил снова. Он повернулся к правому флангу, где стояла дружина Бабки — два с небольшим десятка воинов, закованных в трофейную сталь.

— А теперь — те, кто ударил с фланга, — произнёс он, и голос его зазвенел по-новому, без торжественной медлительности, а жёстко, почти по-боевому. — Без вас, без вашей храбрости, не было бы победы. Вы не просто дрались. Вы рвали врага. Вы шли в самое пекло и выходили оттуда живыми. Я горд стоять с вами в одном строю. Полковник Петров, — он коротко кивнул, — вручить славным воинам знаки отличия.

И снова Петров, тяжело ступая, спустился с трибуны. Он открыл ларец, и в свете закатного солнца блеснули бронзовые пряжки с серебряными волчьими мордами и гравировкой «За ярость». Первым стоял сам Бабка. Полковник подошёл к нему, вложил пряжку в ладонь — широкую, как лопата, — и задержал руку на мгновение дольше. Бабка ничего не сказал. Только посмотрел на пряжку, потом на генерала, потом коротко, скупо кивнул.

Остальные дружинники стояли за ним, и каждый, когда подходил Петров, брал пряжку в руки как святыню. Бережно. С трепетом. Кто-то, принимая, склонял голову, кто-то благодарил, кто-то сразу принимался разглядывать волчью морду.

Когда последняя пряжка нашла своего владельца, барабанщики снова ударили короткую дробь. А когда она стихла, генерал повернулся к Сергею и, обведя взглядом притихший строй, заговорил.

— Воевода, — произнёс он, и это обращение, принятое в здешнем мире, от него прозвучало странно. — Ты вышел один против целого войска. Ты сразил их лучшего воина и не дрогнул. Ты повёл людей в бой и вернул их живыми. Ты был первым, кого увидел враг, и последним, кого он запомнил. Без тебя эта победа не состоялась бы. И я хочу, чтобы ты знал: то, что ты сделал, — это не просто храбрость. Это честь.

Он сделал паузу и кивнул Петрову. Тот, уже знавший, что делать, шагнул вперёд и раскрыл ларец. Внутри, на тёмном бархате, лежал орден — тяжёлый, золотой, с изображением девятиэтажки, вознёсшейся над обрывом, и двух скрещённых мечей под ней. По окружности шла надпись — всего два слова, но такие, что у Сергея на мгновение перехватило дыхание: «БЕЛАЯ БАШНЯ».

Он не знал о его существовании. Никто не знал. Генерал, видимо, готовил это втайне, и теперь, в свете закатных лучей, орден горел, как маленькое солнце.

— Прими, — сказал Максимов и сам, без помощи Петрова, взял орден и вложил в ладонь Сергею. — Носи. Ты заслужил.

Сергей сжал золотой кружок в кулаке и почувствовал его тяжесть — настоящую, физическую, и одновременно какую-то иную, которую не измерить никакими весами. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, ощутил то самое, давно забытое. Юношескую гордость. Тёплую, острую, как в тот день, когда двадцатидвухлетний лейтенант получил свою первую «Отвагу». Она поднялась откуда-то изнутри, затопила грудь, и он, сам того не заметив, выпрямился ещё сильнее. Строй взревел. Барабаны ударили снова — теперь уже не короткой дробью, а долгим, торжественным грохотом, от которого звенело в ушах. А он стоял и смотрел на орден, на белую башню, на скрещённые мечи, и думал, что, наверное, именно ради этого стоит жить. Ради таких мгновений. Ради такой гордости.

Потом был пир. Несмотря на экономию, столы ломились. Жареная рыба, горы хлеба, квашеная капуста, варёные яйца, холодная козлятина и даже несколько бочонков молодого вина, припасённых специально для такого случая. Народ веселился почти до утра — пели, плясали, стучали кружками, обнимались.

Сергей правда не досидел. Он бы и раньше ушёл, но, будучи знаменитостью, ускользнуть оказалось не просто. Кто к нему только не подходил — дружинники, рыбаки, отроки, даже несколько бывших рабов, получивших свободу и теперь носивших оружие наравне со всеми. Каждый хотел личного знакомства с героем.

Когда он наконец поднялся в квартиру, за окнами уже серело. Анна не спала, сидела на кухне, ждала. Сергей видел, что она хочет поговорить, но сил не было совсем. Он стянул доспех, буркнул что-то вроде «давай завтра» и рухнул на диван, даже не раздевшись до конца.

Проснулся сам, без тревожного горна, что было уже в диковинку. Солнце стояло высоко, значит, проспал часов семь, не меньше.

В дверь постучали. Сергей открыл — на пороге, заслоняя дверной проём, стоял Вадим. Был он уже при полном параде: кольчуга, шлем, меч на поясе, карабин за спиной.

— Все уже собрались, — сказал он без предисловий. — Ждут только тебя.

Сергей переспросил:

— Зачем ждут?

— На востоке какое-то движение. Вроде как корабли к берегу подходили рано утром. Деталей не разглядели, а теперь они за лесом укрылись.

Сергей кивнул, закрыл дверь. Быстро оделся — не в парадный доспех, а в проверенную боевую кольчугу, — хлебнул воды из кружки, что стояла на столе, и, поцеловав Анну, спустился вниз.

У восточного входа действительно ждали. Человек тридцать конных — витязи, десяток Бабкиных дружинников, остальные из нового пополнения: часть присланных Мстиславом воинов привезли с собой коней. Животные были разные — степные, княжеские, даже пара высоких греческих лошадей, купленных когда-то у купцов. Отряд выглядел пёстро, но все были при оружии и держались уверенно.

Сергей глянул на Лену. Она уже стояла под седлом, и конюх, придерживая стремя, ждал. Лошадь покосилась на хозяина, фыркнула и отвернулась — мол, опять ты, опять куда-то тащиться. Сергей усмехнулся, взялся за луку, залез в седло и тронул поводья.

Выехав за ворота, сначала шли шагом, давая коням размяться. Потом плавно перешли на рысь, а минут через пятнадцать снова сбавили ход.

Спешить при таком способе передвижения нельзя. Лошадь не двужильная, долго не протянет. Поэтому двигались так: то рысью, то шагом, то снова рысью. До места, где были замечены корабли, почти семь километров. Добрались чуть больше чем за час.

Когда объезжали лесок, Сергей был готов увидеть что угодно. Вражеский десант. Засаду. Толпу печенегов. Но только не то, что открылось за деревьями.

Три драккара стояли на берегу, вытащенные носом на песок. Старые, чёрные от воды и ветра, с облупившейся смолой и латаными бортами. Вокруг них, на полосе песка и дальше, на траве, раскинулся лагерь. Горели костры, над ними висели закопчённые котлы. Между кострами стояли шатры — часть уже поставили, часть только натягивали на каркасы. И люди. Много людей — человек двести, не меньше.

Сергей поднёс бинокль к глазам и долго всматривался. Мужики — бородатые, в простых кольчугах или вообще без доспехов — таскали брёвна, разводили огонь, чинили снасти. Женщины хлопотали у котлов, перекликались, носили воду. Дети — от совсем мелких, которых матери прижимали к груди, до подростков — крутились под ногами, таскали хворост. Старики сидели у костров, грели руки, хотя утро было тёплым. Старухи в тёмных платках перебирали какие-то узлы. Всё их добро — тюки с тряпьём, глиняные горшки, мотки верёвок, куры в плетёных клетках — лежало тут же, на песке.

— Варяги, — негромко сказал подъехавший Темир. Он прищурился, разглядывая лагерь, и добавил: — Похоже, бегут от кого-то. Вон, всё добро с собой тащат. И драккары перегружены — видишь, как глубоко сидят?

Сергей кивнул. Действительно, корабли были набиты под завязку. На палубах громоздились тюки, бочки, какие-то мешки.

Заметили их не сразу. Слишком много было дел в лагере — котлы кипели, женщины перекрикивались, мужики забивали колья для шатров. Но когда Сергей выехал из-за деревьев и за его спиной показались остальные всадники, кто-то крикнул, и лагерь замер.

Но никто не побежал. Никто не схватился за оружие. Стояли и смотрели — молча, спокойно, словно ждали кого-то. А потом из толпы вышли двое.

Первый — старик, высокий, широкоплечий, с длинной седой бородой, заплетённой в две косы. Он был стар, но все еще могуч. Одет просто, даже бедно: вытертая кожаная безрукавка поверх грубой шерстяной рубахи, штаны с заплатами на коленях, сапоги, стоптанные до дыр. Ни украшений, ни богатого оружия. Только на груди, на тонком ремешке, болтался амулет — молот Тора, вырезанный из кости.

Второй — мальчишка лет тринадцати, не больше. Светлые волосы, торчащие в разные стороны, острые скулы, серые глаза, смотревшие на всадников без страха, но с любопытством. Одет и того проще — длинная холщовая рубаха, подпоясанная верёвкой, босые ноги. На поясе висел небольшой нож в ножнах. Он шёл на полшага позади старика и держался так, как держатся сыновья, которым впервые доверили важное дело.

Они остановились в десяти шагах от Сергея. Старик поднял руку, приветствуя, и заговорил. Голос у него был низкий, хриплый, с сильным акцентом, но говорил он на славянском — медленно, старательно подбирая слова.

— Здрав будь, воевода. Мы не враги.

Сергей молча кивнул, ожидая продолжения. Старик переступил с ноги на ногу, опёрся на посох обеими руками и заговорил снова:

— Скажи, та ли это земля, где стоит каменная крепость?

— Это та земля, — ответил Сергей. — Я её воевода.

Старик выпрямился.

— Тогда прими нас, воевода. Мы — беженцы. Нас осталось две сотни — воины, старики, женщины, дети. Нам нужна служба, мы не просим милостыни.

Он замолчал, тяжело дыша. Мальчишка за его спиной переступил с ноги на ногу и вдруг подал голос:

— Мой дед был ярлом. Он водил драккары в набег и никогда не проигрывал. Теперь он просит. Это дорогого стоит.

И опять Сергей услышал то, что меньше всего ожидал услышать. Ярл? Это вроде варяжский князь? Княжество у него, конечно, так себе. Но сам факт.

Он молчал, переваривая. А старик, словно почувствовав его замешательство, заговорил снова — теперь глуше, тяжелее, глядя не на Сергея, а куда-то в землю перед собой.

— Ты думаешь, зачем тебе ярл без дружины? — он горько усмехнулся. — Мои воины… костяк моей дружины, все три моих сына — они погибли. Их послали в набег на каменную крепость. Я не хотел этого. Они не хотели. Но нас заставили. Ромеи. Они сказали: «Идите, или мы сожжём ваши земли и продадим ваши семьи в рабство». Мои сыновья пошли. И не вернулись.

Он замолчал. Мальчишка за его спиной опустил голову.

Сергей стоял, глядя на старика, и в его голове все окончательно перемешалось. Получается, перед ним родичи тех, кто нападал на девятиэтажку и благополучно сдох. А теперь их семьи просят защиты. У них, у тех, кто их убил.

Он переглянулся с Вадимом. Тот едва заметно пожал плечами — мол, решать тебе. Сергей снова посмотрел на старика, на его стоптанные сапоги, на костяной молот Тора, на мальчишку, который стоял, уткнувшись глазами в песок, и ждал ответа.

— Ты понимаешь, — произнёс он медленно, — что мы — те самые люди из каменной крепости? Что это мы убили твоих сыновей?

Старик поднял глаза.

— Я знаю, воевода. Мои сыновья пошли в набег. Они знали, на что шли. Это был бой. Вы победили. Я не держу зла. — Он помолчал и добавил тихо: — Но у них остались дети. Мои внуки. Они не виноваты. Прими их. А с меня хватит и того, что я прожил.

Сославшись на то, что такие решения принимает князь, Сергей сказал, что говорить надо с ним. Старик согласился без колебаний, и спустя пару минут ему уже вели лошадь — невысокую, что-то вроде пони, но мощную, с широкой грудью и мохнатыми ногами. Явно из тех, что привычны к северным ветрам. Старик взялся за повод, погладил коня по морде — видно было, что с лошадьми он ладит, — и тяжело, но уверенно забрался в седло. Внук залез на почти такую же лошадку, только ниже и изящнее.

До девятиэтажки добирались ещё час. Сергей поглядывал на старика: тот ехал молча, не крутил головой, не задавал вопросов. Только когда впереди, над обрывом, показалась белая коробка, он чуть задержал коня и долго смотрел на неё — без страха, скорее с каким-то мрачным уважением. Мальчишка-внук ехал рядом с ним, но теперь держался ближе к деду, словно чувствуя важность момента.

У ворот Сергей оставил старика с внуком на попечении Бабкиных дружинников, а сам поднялся к генералу. Максимов был у себя, в домашней рубахе. Выслушал короткий доклад — кто, откуда, сколько, — и задумался. Потом сказал:

— Это надо обдумать. И с историками посоветоваться. Тут одной военной целесообразностью не обойтись. Ты пока с Анной проконсультируйся, может подскажет, что это всё значит. А я оденусь.

Сергей кивнул и вышел, а спустившись к себе застал не только жену, но еще и Лидию Яковлевну — они сидели над картами и какими-то списками. Увидев Сергея, Анна подняла голову, и он коротко, без предисловий, объяснил ситуацию.

Лидия Яковлевна посмотрела на Сергея поверх очков.

— Это не просто беженцы, Сергей Викторович. Это классическая миграция скандинавского рода, потерявшего землю. В эпоху викингов целые кланы снимались с насиженных мест и плыли через море с жёнами, детьми, стариками и всем домашним скарбом — вплоть до кур и горшков. Для них это норма. Значит, они действительно уходят навсегда, а не ищут, где бы пограбить. И то, что вы видите, — полностью укладывается в историческую картину.

Она чуть подалась вперёд, переплетя пальцы на коленях.

— Далее. Старик сказал, что его сыновей заставили идти в набег ромеи. Это, к сожалению, тоже правдоподобно. Империя широко практиковала использование федератов и наёмников, в том числе варягов, для решения своих задач в Причерноморье. Они могли пригрозить: либо вы идёте в набег на каменную крепость, либо мы перекроем вам доступ к рынкам, а то и сожжём ваши земли, а семьи продадим в рабство. Так что его сыновья могли идти в бой не по своей воле. Именно поэтому он не держит зла. Для него это был бой, проигранный честно. А теперь он спасает внуков. Это не слабость — это единственный способ выжить. В скандинавских сагах такое встречается: когда род на грани гибели, старейшины отказываются от мести и ищут покровительства у более сильного вождя. Он не просит виры, он просит службы — значит, признаёт вашу власть.

— Ясно. Спасибо вам Лидия Яковлевна за столь исчерпывающий ответ. И еще, скажите, ярл, это получается как у нас князь? Пацан не преувеличил?

Прежде чем ответить, женщина поправила платок.

— И да, и нет. В Скандинавии ярл стоит ступенью ниже конунга, наследного правителя крупной области, что-то вроде герцога. Но для здешних славян любой знатный варяг с дружиной — уже князь. Так что мальчик не сильно преувеличил. Его дед был настоящим владетелем, просто теперь лишился всего. И то, что такой человек пришёл просить у вас убежища… — она развела руками, — поверьте, это действительно дорогого стоит.

Сергей поблагодарил женщин и вышел. У подъезда его уже ждал генерал. Максимов был в парадном доспехе и выглядел так, словно собрался на приём к императору.

— Ну, что говорят историки? — спросил он, делая шаг в сторону спуска.

Сергей на ходу пересказал всё, что услышал от Лидии Яковлевны: о миграции целых родов, о вероятном принуждении со стороны ромеев, о том, почему старик не держит зла, и что ярл — это почти князь. Максимов слушал молча, кивая, и иногда хмыкая.

У ворот их ждали. Старый ярл стоял и смотрел прямо перед собой. Мальчишка-внук держался чуть позади, но теперь, при виде приближающегося князя в сверкающем доспехе, он невольно выпрямился. Генерал остановился в трёх шагах, оглядел старика с ног до головы, и произнёс негромко:

— Ты хотел меня видеть. Говори.

Тот выпрямился — насколько позволяла согнутая спина, — и заговорил.

— Я — Ульф, сын Харальда. Когда-то меня звали ярлом. Теперь я просто старик, который ведёт своих людей. Мы пришли просить защиты. Наши земли сожгли, наших воинов перебили. Мои сыновья… — он запнулся, но справился, — мои сыновья погибли в набеге на вашу крепость. Их заставили идти ромеи. Я не держу зла. Но у них остались дети. Мои внуки. Я прошу: прими нас. Мы будем служить тебе верой и правдой. Я и мои воины.

Генерал молчал, и старик, не дождавшись ответа, прижал правый кулак к груди, и склонил голову.

Мальчишка-внук, поколебавшись, сделал то же самое.

— Клянусь Тором и Одином, — произнёс Ульф глухо, — ни я, ни мои люди не поднимем оружия против тебя и твоих людей. Мы будем сражаться за тебя, как сражались за свой род. Прими нас, князь.

Повисла пауза. Ветер трепал седые косы старика, звенел железом на поясах витязей. Генерал смотрел на него, и лицо его было непроницаемым. Потом шагнул вперёд, протянул руку и сжал плечо старика.

— Я принимаю твою клятву, ярл. Ты и твои люди — отныне под защитой этой крепости. Но запомни: здесь нет ни Тора, ни Одина. Здесь есть только закон. Ты будешь подчиняться мне и моим воеводам. Твои воины встанут в строй наравне с нашими. Твои женщины и дети получат кров и пищу, но будут работать на общее благо. Если ты согласен — добро пожаловать. Если нет — можешь уйти сейчас, и никто тебя не тронет.

Ульф поднял голову, и впервые за весь разговор посмотрел генералу прямо в глаза.

— Я согласен, князь.

Когда ярл с внуком уехали обратно — предварительно договорившись, что на следующий день придут морем, — на крыше вновь запел горн. На этот раз тревога была настоящей, наблюдатели заметили большой отряд кочевников.

Не доверяя, Серегй поднялся на крышу сам, взял бинокль, поднёс к глазам. Сквозь вечернюю дымку, на гребне одного из дальних холмов, двигалась тёмная цепочка. Всадники. Много всадников. Он насчитал несколько сотен, прежде чем сбился — задние ряды ещё только подтягивались.

Он перевёл бинокль правее и увидел то, что и ожидал: место, где холмы расступались, открывая пологий спуск к воде. Сергей знал его — небольшая бухта, защищённая от ветра, с пресным ручьём и ровной площадкой для лагеря. Идеальное место для ночлега. Судя по тому, что солнце уже клонилось к закату, кочевники намеревались встать там.

План, предложенный им накануне, органично вписывался в ситуацию. Кочевники — хазары, печенеги или кто там ещё, — были уверены, что их не заметили. Шли долго, устали, растянулись на марше. Им не могло прийти в голову, что их заметят с такого расстояния, да еще и решат наведаться.

Сборы были недолгими. Сорок всадников — витязи, Бабкины дружинники, несколько человек из нового пополнения. Десять телег с пехотой в количестве трех десятков под командованием Горохова. Конницей заправлял Бабка, артиллеристами — сам Дронов, лично.

Сергей оглядел отряд. Дело, как ему думалось, плёвое. Тихонько подойти, снять часовых, если они есть, и расстрелять лагерь картечью и зажигалками. Пушки расставить полукругом, дать два-три залпа, а потом — конницей добить тех, кто попытается бежать. Никакой сложной тактики. Как на учениях.

Никто не волновался и не переживал. Наоборот — воины спорили, кому идти. На одно место находилось по трое желающих. Все знали, как воюют девятиэтажники. Потерь почти не бывает, а добыча достаётся тем, кто участвует. Так что от желающих отбоя не было.

На телеги сгрузили пять пушек и десяток пищалей, плюс вооружились огнестрелом.

Едва начало темнеть, тронулись, скрипя телегами и гремя оружием. Шли шагом, ночи сейчас стояли лунные — видимость почти как днём. Захочешь, не заблудишься. Главное чтобы не срисовали раньше времени, хотя за это Сергей не волновался, он почему-то был уверен что все пройдет как по маслу.

Но Сергей ошибался. Результат ночной вылазки оказался совсем не таким, каким он себе его представлял. Они добрались затемно, только бухта была пуста. Никаких хазар, никаких печенегов. Лишь примятая трава да свежий конский навоз, подтверждавший: кочевники здесь были, но ушли. Искать в ночи, сворачивать в степь, рискуя напороться на засаду, не стали. Развернулись и к утру вернулись обратно.

Где я просчитался? — думал Сергей. Он привык, что всё идёт по плану, и сейчас недоумевал. Появилось чувство такое странное, что он не видит чего-то важного, причем даже не скрытого, а лежащего на поверхности. Тревога какая-то, опасение.

Следующие несколько дней только подтвердили это ощущение. С утра до ночи наблюдатели докладывали о передвижениях. В степи, на границе видимости, постоянно мелькали группы всадников. Иногда — десяток, иногда — полсотни. Они не приближались, не пытались атаковать, не жгли костров. Просто обозначали присутствие. Словно хотели, чтобы их видели.

Со стороны моря тоже было неспокойно. То и дело на горизонте появлялись паруса — драккары, галеры, иногда одиночные, иногда по два-три сразу. Они проходили на пределе видимости, разворачивались и исчезали в дымке не пытаясь подойти ближе. И вроде бы ничего страшного, ну плавают себе и плавают. Пусть. Но само их количество заставляло нервничать. Становилось ясно: готовится большое нападение. Враг не прятался. Наоборот — он хотел, чтобы его заметили. Хотел, чтобы крепость видела: силы стягиваются, кольцо сжимается.

Но зачем?

А потом пришла весть из Тмутаракани. Гонец прискакал на взмыленном коне, с княжеской грамотой за пазухой. Владимир, великий князь киевский, зашёл в Тмутаракань с основной дружиной — возвращался из какого-то похода или, наоборот, готовился к новому. Узнав о скоплении врагов вокруг каменной крепости, он не раздумывал. Бо́льшую часть своей дружины — отборных воинов, закалённых в битвах с печенегами и ромеями, отправил на помощь крепости.

Когда эта дружина вошла в ворота, Сергей стоял у частокола и смотрел. Они шли колонной — в отличие от разношёрстного воинства Мстислава, здесь чувствовалась выучка. Все в добротных кольчугах, с алыми щитами и длинными копьями. Кони под ними — рослые, княжеские, не чета степным лошадкам. Впереди ехал воевода — пожилой, седой, — и на его шлеме сиял золотой трезубец. За его спиной развевался стяг Владимира — алое полотнище с вышитым знаком князя.

Теперь девятиэтажка стала совсем неприступной. Варяги Ульфа, дружина Мстислава, ополчение из рыбаков и бывших рабов, Бабкины наёмники, отроки, каре, пушки, ракеты — и теперь ещё и княжеская гвардия. Это была действительно реальная сила, поспорить с которой могли очень немногие в этом времени.

Девятиэтажники тем временем не прекращали готовиться. Все понимали: в покое их не оставят. Это сейчас с ними куча опытных воинов, но когда-то они уйдут, и тогда рассчитывать придётся только на себя.

Поэтому работа кипела круглые сутки. Дронов со своими артиллеристами не вылезал из мастерской. Пушки, пищали, теперь ещё и первые два десятка мушкетов — грубых, с тяжёлыми стволами, но уже с пьезоподжигом вместо фитиля. Сергей держал один такой в руках, проверял баланс. Тяжеловат, но для залпового огня из каре — самое то. Тем более что оружейники обещали наладить серию: стволы из усиленных труб, ложи из степного тополя, замки из обломков старых напильников.

Несколько новых камнемётов уже стояли на периметре, и расчёты обкатывали их, пристреливая по пустому месту. Рядом с каждым высилась пирамида глиняных горшков, начинённых горючей и фугасной смесью, запасы которых пополнялись с каждым днём.

Бородин, получив в подчинение ещё три десятка рабочих рук из нового пополнения, доводил до ума драккары. Особенно один — их первенец, тот, с которого всё началось. Сергей не особо вникал в детали, но, проходя мимо верфи, видел: мужики ковыряются с рулём. Что-то разбирают, переносят, подгоняют. Раньше рулевое весло крепилось прямо к борту кожаными петлями и держалось на штыре. Теперь Бородин переделывал крепление: вместо простого штыря — металлический шарнир, позволявший поворачивать перо руля на больший угол без скрипа и люфта. И главное — само перо стало шире и чуть длиннее. Бородин говорил, что это увеличит манёвренность, позволит быстрее разворачиваться и лучше держать курс при боковом ветре.

Ещё он заметил очередной апгрейд вёсел. Теперь вместо простого отверстия в борту, протёртого кожей, в каждое гнездо вставили деревянную уключину с вкладышем из текстолита. Бородин, заметив его интерес, объяснил: трение резко снижается, весло ходит мягче, гребцы меньше устают, а частота и длина гребка возрастают.

Но и это было не всё. Конструкцию самого весла тоже изменили. Точку упора, ту, что ложилась в уключину, сместили ближе к рукояти, а лопасть сделали чуть шире и короче, как у современного спортивного весла. Это давало выигрыш в силе: гребец тратил меньше усилий на каждый гребок, но за счёт более широкой лопасти захватывал столько же воды. Амплитуда росла, частота — тоже, а усталость наступала позже. По расчётам Бородина, общий прирост тяги выходил процентов на десять-пятнадцать. Испытаний пока не было, но Сергей был уверен, что всё получится.

Плац теперь был занят круглосуточно. Днём — под палящим солнцем, ночью — при свете костров. Отрабатывали всё: различные построения, манёвры в бою и на марше, учили строить каре, работать алебардами, держать строй при «черепахе». Барабан, под который двигались бойцы, практически не умолкал и звучал уже как привычный фон.

Особенно усердствовал Бабка. Впечатлённый работой каре, он гонял своих людей до седьмого пота. В отличие от пацанов и рыбаков, это были опытные воины, с ходу осознавшие плюсы такого построения. И разница чувствовалась сразу. Одно дело — когда щит держит худосочный отрок, и совсем другое — когда в строй встаёт мужик весом за сотню, с ручищами, привыкшими к топору. Сдвинь такого — попробуй. Ага.

Внедрение новых технологий тоже не прекращалось. Очередной новинкой, которую осваивали прямо здесь, на плацу, стал полупластиковый щит — новороссийский скутум, как его уже окрестили оружейники.

Сергей взял один такой, поднял, проверяя вес, и хмыкнул. Лёгкий. Почти невесомый по сравнению с дубовым. Основу щита составляли три слоя пластика от подоконников, сплавленных между собой.

Форма — прямоугольная, слегка изогнутая, как у римлян. Изгиб придавали нагревом пластиковой заготовки на деревянной болванке и медленным охлаждением под грузом. Высота — от колена до подбородка, ширина — такая, чтобы в строю щиты перекрывали друг друга без зазоров, полностью закрывая бойца. В центре — металлический умбон из стального листа, крепившийся болтами насквозь через всю толщу. Кромка по периметру усиливалась полосой заостренного металлического профиля — чтобы край не расслаивался и чтобы можно было наносить рубящие удары самим щитом.

Система крепления тоже была необычной. Вместо простой рукояти — горизонтальная трубка, обмотанная кожей, и ниже — широкая кожаная петля с пряжкой, фиксировавшая предплечье. Дополнительный упор для локтя из мягкого пенополиуретана, бывшего когда-то подложкой под линолеум и ламинат. Вся конструкция держалась на тех же болтах, что и умбон, распределяя нагрузку. Кисть оставалась свободной для быстрого перехвата оружия.

Снаружи щиты обтянули грубой кожей, пропитанной воском для влагостойкости, и теперь внешне они мало отличались от привычных деревянных. Разве что тот, кто брал такой в руки, сразу понимал разницу. Весил он в четыре раза меньше дубового аналога, и это ставило эффективность на порядок выше. Боец меньше уставал, быстрее двигался, мог дольше держать строй. В каре, где каждый лишний килограмм на счету, такая экономия превращалась в реальное преимущество.

Сделали их пока немного — всего три десятка. Но как говорили оружейники, в теории они могли выдать ещё полторы сотни в самое ближайшее время. Нужны были только материалы, источник которых находился прямо здесь, в девятиэтажке. Один подъезд, если пустить на дело все пластиковые подоконники, давал достаточно сырья для целого арсенала.

В общем, подготовка шла не только в смысле пороха и огнестрела. Все понимали: если распространять его массово, секрет рано или поздно уйдёт, и о тотальном превосходстве можно будет забыть. Поэтому упирали так же на холодное оружие, его апгрейд, тактику, неизвестную здесь прежде, и знания, начиная с фундаментальных, составляя что-то вроде учебника — для тех, кто придёт после. Основы физики, химии, военного дела.

А степь всё оживала и оживала. С утра до вечера на горизонте мелькали всадники — то одиночные, то группами. Они не приближались, не нападали, но само их количество росло с каждым днём. Костры по ночам горели уже не только за холмами, но и ближе, вдоль реки, на дальних склонах. Корабли тоже стали появляться чаще. Однажды сразу десяток — драккары и галеры — подошёл к берегу километрах в семи и тут же ушёл, растворившись в дымке. Решили, что была высадка десанта. Генерал приказал усилить дозоры на западном склоне и выставил дополнительные посты у воды.

Из Тмутаракани пришли ещё две ладьи — с дружинниками и припасами. Теперь гарнизон раздулся до таких размеров, что Петров всерьёз озаботился прокормом. Зерно уходило быстро, мясо — ещё быстрее, и рыбаки работали без выходных, выставляя сети круглые сутки. Но людей было много, и это внушало спокойствие.

И вот однажды, проверяя быстроходность своего творения и работу очередной модифицированной пушки, драккар Бородина наткнулся на дромон. Тот шёл без сопровождения, один, держа курс на запад — видимо, возвращался из дозора или с разведки. Бородин, не раздумывая, приказал атаковать. Совместить, так сказать, приятное с полезным. Абордажной команды на драккаре не было — только экипаж, гребцы и артиллеристы. Поэтому захватывать не стали. Просто догнали, зашли с кормы и несколько раз влепили ядром из экспериментальной пушки. Затонул корабль быстро — все ядра легли точно в цель.

Из воды выловили семерых, среди которых оказался какой-то знатный римлянин с золотой фибулой на плече и огромным перстнем на пальце.

Прибыв на место, его допросили с пристрастием, и он, оказавшийся одним из секретарей стратига Феодора, раскололся быстро. И то что он сказал, было очень неожиданно.

Вся эта демонстрация — скопление кочевников у холмов, мелькающие паруса, мнимые десанты — была фикцией. Гигантским блефом. Главный удар готовился не здесь. Целью была не девятиэтажка. Целью была Тмутаракань. Ромеи знали, что Владимир сейчас там, и рассчитывали одним ударом обезглавить Русь, уничтожив или пленив обоих князей — и великого киевского, и Мстислава. А девятиэтажку, оставшуюся без союзников, можно будет взять позже — измором, блокадой или новым нашествием.

И самое главное — удар нанесут на рассвете, дождавшись подхода римских легионеров с херсонесской эскадры. Секретарь, запинаясь, выложил всё: корабли уже вышли, к утру будут у Тмутаракани. Десант, катапульты, сотни варягов, многие тысячи кочевников. Против тех сил, что остались у Владимира, — верная смерть.

Сергей выслушал молча. Потом поднялся и вышел, даже не взглянув на пленного. В голове стучало: не успеть. По берегу — слишком долго, да и кочевники перехватят. По воде — встречный ветер, течение, те же римские патрули. На обычных драккарах — сутки ходу, не меньше. А здесь — счёт на часы.

Он спустился к верфи, где Бородин как раз заканчивал осмотр своего детища. Драккар, первенец с которого всё началось, стоял у дебаркадера — поджарый, хищный, с новой уключиной, с переделанным рулём, с усиленной мачтой и латинским парусом.

Как в той песне — были сборы недолги. Пушки с расчётами — двадцать человек. Пищальщики — ещё двадцать. Стрелки, вооружённые почти всем наличным арсеналом, — пятнадцать. И дружина Бабки, с ним самим во главе, — тридцать. Итого восемьдесят пять. Гребцов не брали — на вёсла сели сами. Каждый лишний человек, не умеющий стрелять или рубить, только занимал место.

Погрузились быстро, без суеты. И через час драккар уже отходил. Вёсла легли в воду, парус поймал ветер, натянулся, и корабль, набирая ход, развернулся носом к проливу. Сергей стоял на корме, у нового руля, и смотрел на берег. Там, у дебаркадера, уже грузились остальные. Люди бежали к воде, тащили тюки, катили пушки.

О том, чтобы не пустить возможную помощь, ромеи позаботились заранее. На пути драккара, едва он вышел из устья, уже ждали.

Первую засаду заметили с мачты — дромон и две галеры, стоявшие мористее, на границе видимости. Они развернулись и пошли наперерез, едва драккар показался из-за мыса. Бородин, стоявший у руля, даже не изменил курса. Только бросил Дронову: «Работай». Дронов работал. Пушки на носу и корме ударили почти одновременно, и ближайшая галера, получив заряд картечи в борт и зажигалку, вспыхнула, как свечка. Вторая попыталась отвернуть, но ядро с кормового орудия разворотило ей борт, сломав рулевое весло. Дромон, видя это, резко сменил курс и начал уходить, не приняв боя. Догонять не стали. Драккар проскочил мимо, оставляя за кормой горящие обломки, и пошёл дальше.

Вторая засада ждала их через три часа. На этот раз это были варяги на трех драккарах. Эти не колебались, торопясь в Вальхаллу, кинулись наперерез, рассчитывая взять числом. Но они не учли быстроходности жертвы. Драккар, не сбавляя хода, прошёл у них перед самым носом, дав три залпа из шестидесятимиллиметровых пушек прямо в гущу. Варяги, потеряв ход, отстали.

Третья засада оказалась самой многочисленной — пять галер и два дромона, выстроившиеся цепью поперёк пролива. Но и тут быстроходный кораблик не притормаживал. Бородин вёл его сквозь строй, расплевываясь огнем из пушек. Галеры шарахались, уклоняясь от огня, дромоны пытались развернуться для таранного удара, но не успевали. Драккар проскочил и эту цепь, походя «наградив» неугомонных подарками — две галеры горели, одна лишилась мачты, дромон получил пробоину и тяжело осел на воду.

Темнота, как бывает на юге, накрыла кораблик одномоментно. Только что солнце висело над горизонтом, окрашивая воду в медь, — и вот уже непроглядная чернота, и только звёзды над головой да фосфоресцирующая полоса за кормой. Для обычных мореходов это означало бы остановку: убрать парус, лечь в дрейф и ждать рассвета, молясь, чтобы не налететь на скалы. Но команда драккара разницы не заметила. ПНВ давал чёткую картинку. Компас держал курс.

Когда ветер окончательно стих, с удвоенной энергией налегли на вёсла. Менялись каждые полчаса. Опыт был у всех, кроме части дружинников Бабки, но и те быстро перенимали ритм, глядя на соседей. Драккар шёл ровно, без рывков, рассекая чёрную воду, и за кормой тянулся длинный, слабо светящийся след.

Уже под утро, когда небо на востоке начало сереть и задул небольшой ветер, подняли парус. Латинский треугольник поймал воздух, натянулся, и корабль, чуть накренившись, прибавил ход. Сергей стоял у борта и смотрел на далёкий берег, ещё скрытый дымкой. До Тмутаракани оставалось совсем немного, но к началу атаки они уже не успевали. Нет, шанс был, но состоял он из нескольких «если». Если ветер не стихнет. Если не нарвутся на ещё одну засаду. Если римляне задержатся хотя бы на час. Главным из этих «если» был ветер. Сергей поднял голову, посмотрел на надутый парус и подумал, что сейчас они — просто щепка в руках стихии. И от того, как ляжет эта щепка на воду, зависит судьба двух князей. И, возможно, всей Руси.

Но щепке повезло. С рассветом поднялся ветер — почти ураган, ударивший в парус с такой силой, что мачта застонала. Драккар буквально полетел вперёд, разрезая форштевнем волну, и пенные буруны расходились от бортов, как крылья гигантской птицы. Сергей стоял на носу, до боли в глазах вглядываясь в темнеющий впереди берег. Бинокль прыгал в руках, горизонт плясал, и он с трудом удерживал картинку. Он боялся увидеть густой чёрный дым — тот что поднимается над взятым и сожжённым городом. Дыма не было. Зато он увидел другое.

Тмутаракань осаждали.

Перед ним открылась картина, от которой перехватило дыхание. Полукольцом, охватывая город с суши, рассыпалась конница — тысячи три, если не больше. Хазары и печенеги, лёгкие всадники в кожаных доспехах, с луками и арканами, кружили на дистанции, не приближаясь к стенам, но и не давая никому выйти. Их задача была ясна: блокировать, отрезать, не дать прорваться гонцам.

Ближе к стенам, под прикрытием больших овальных щитов, выстроилась ромейская пехота — скутаты. Тяжёлые, в кольчугах и шлемах, они держали строй, и их «черепаха» медленно, но неумолимо приближалась к восточной стене. За ними, на руках, тащили четыре длинные штурмовые лестницы и таран, обитый медными полосами. Чуть поодаль, на небольшом возвышении, стояли два онагра — лёгкие метательные машины, — и расчёты крутили вороты, посылая камни в частокол. Брёвна трещали, щепа летела, и в нескольких местах уже зияли проломы.

За спинами осаждающих, у самого берега, покачивались на якорях корабли. Шесть дромонов, несколько хеландий, десяток драккаров. С них, как муравьи, сновали лодки, перевозя на берег последних легионеров. Сергей разглядел катапульты, установленные на носах самых крупных дромонов, и понял: римляне основательно готовились к полномасштабному штурму, в том числе с моря.

Позади скутатов, в центре боевого порядка, стояли варяги. Кольчуги до колен, длинные топоры на плечах, круглые щиты. Они не суетились, не перекрикивались. Просто ждали. Ждали, когда первая волна прорвёт стену, чтобы броситься в пролом и довершить дело. Элита. Две группы минимум по пять сотен отборных головорезов.

Сергей перевёл взгляд на город. Частокол был пробит в нескольких местах, две угловые башенки пытались гореть, и жиденький чёрный дымок от смоляных стрел поднимался к небу. Но на стенах ещё стояли люди. Он видел щиты с княжеским трезубцем, видел бородатых воинов с мечами и топорами, видел, как кто-то в алом плаще — сам Мстислав? Или Владимир? — перебегал от пролома к пролому, указывая мечом. Гарнизон держался.

На борту готовились. Дронов сам стоял у носового орудия — стомиллиметровой пушки, самой мощной из тех, что перетащили на драккар. Ствол, усиленный тремя муфтами, был нацелен на первоочередную угрозу: «черепаху», подбиравшуюся к восточной стене. Расчёт работал молча, без суеты — забили заряд, уложили ядро, прибили пыж.

Бородин довернул драккар, подставляя борт под нужный угол, и коротко бросил:

— Парус долой.

Полотнище упало, и корабль, потеряв ход, закачался на волне. Гребцы подняли вёсла, ожидая команды.

— Огонь, — негромко сказал Дронов, и фитиль коснулся запала.

С дистанции четырёхсот метров носовое орудие изрыгнуло столб белого дыма. Тяжёлое чугунное ядро с воем пронеслось над водой и ударило прямо в гущу ромейской «черепахи». Щиты разлетелись, строй смешался, десяток тел остались лежать на песке. Крики, вой — ромеи, только что уверенные в своей неуязвимости, заметались в панике.

На драккаре же никто не кричал. Команды отдавались обычным, негромким голосом. Люди работали. Заряжающие уже проталкивали банник в ствол, артиллеристы подтаскивали новый заряд. Барабан на корме забил, задавая ритм гребцам, и вёсла опустились в воду.

Пока пушку перезаряжали, Бородин довернул корабль, выводя его на новую цель. На этот раз — ближайший дромон, стоявший на якоре у берега. Две зажигалки, переделанные из пиротехнических ракет, ушли с направляющих одна за другой, прочертив огненные дуги. Первая ударила в борт и, не причинив вреда, зашипела, упав в воду. Вторая же врезалась в сложенный на рее парус. Тот вспыхнул, как свечка, и пламя, подхваченное ветром, побежало по такелажу, перекидываясь на мачту.

Драккар снова довернул. Удары барабана ускорились вместе со взмахами гребцов — корабль набирал ход, выходя на новую позицию. Потом барабан резко умолк, и в наступившей тишине носовое орудие вновь взревело, окутавшись дымом. Ядро пошло низко, ударило в землю перед «черепахой», и, отрикошетив, срезало её левый угол. Крики, вой — строй смешался окончательно, и ромеи, бросая лестницы, начали отступать.

А с дромонов уже заметили новую угрозу. На палубах засуетились, забегали, и на ближайшем корабли начали разворачивать в сторону неожиданной угрозы катапульту.

Сергей знал: даже одно попадание по их судёнышку наделает много бед. Борта у драккара были низкими, обшивка — пусть и усиленная, но не рассчитанная на прямое попадание камня. Пробоина ниже ватерлинии — и они пойдут ко дну раньше, чем успеют перезарядить пушку. Остальные тоже знали это. Поэтому нельзя допустить, чтобы ромеи открыли огонь.

Барабан зачастил, вёсла взбили воду, драккар рванулся вперёд, сокращая дистанцию. Сто метров — расстояние, на котором картечь работает лучше всего. Сто метров — и барабан смолк.

— Пли!

Весь правый борт окутался дымом. Картечь ударила по палубе дромона, буквально выкашивая всё живое. Люди падали, не успев закричать, щиты крошились от попаданий мелких, но злых железяк, катапульта, уже наведённая на драккар, замерла с обвисшими верёвками — её расчёт лежал тут же, на палубе. Следом полетела зажигалка, поджигая всё, что не убила картечь.

Драккар разворачивался — носом к берегу, другим бортом к третьему дромону. И с того дромона, не дожидаясь, пока их постигнет та же участь, уже выстрелили. Камень пронёсся над водой и упал так близко, что брызги окатили Сергея, Бородина и весь расчёт носового орудия.

Барабан заработал с удвоенным темпом. Гребцы налегли, буквально подтаскивая драккар на дистанцию эффективной стрельбы. Уключины скрипели, вёсла гнулись, пот заливал лица. Сто пятьдесят метров. Сто тридцать. Сто.

— Пли!

Выстрел — и тут же зажигалка. Картечь ударила в борт, в надстройки, в людей, столпившихся у катапульты. Палуба дромона превратилась в месиво из крови, обломков и тел. Катапульта, так и не сделавшая второго выстрела, была разбита вдребезги, её деревянные части горели. Вой, крики — те, кто уцелел, прыгали за борт, не дожидаясь, пока огонь доберётся до них.

Бородин, не теряя ни секунды, уже разворачивал драккар для следующего захода. На берегу, увидев пожар на кораблях, засуетились и варяги, разворачиваясь к морю, явно намереваясь встретить незваных гостей на берегу.

Успев сделать ещё один выстрел по «черепахе» — ядро легло точно в гущу, разметав остатки строя и окончательно деморализовав римлян, — драккар разогнался. Вёсла били часто, глубоко, и корабль, набирая ход, устремился к берегу. Сергей, стоя на носу, видел, как стремительно приближается песчаная полоса, видел варягов, уже выстроившихся на берегу, видел их поднятые топоры и ждал когда они ринутся в атаку.

Драккар с хрустом выбросился на песок чуть в стороне от основного скопления врага — там, где берег был пошире, а варяги ещё не успели перестроиться. Носовая фигура дрогнула, корпус содрогнулся, и корабль замер, накренившись на правый борт.

Сразу же на песок, не дожидаясь сходней, попрыгали дружинники Бабки. Сам Бабка — первый, с мечом в одной руке и щитом в другой, в своём волчьем шлеме, лохматом и потрёпанном. За ним, лязгая железом, посыпались остальные. Они тут же выстроились клином, прикрывая высадку.

Следом заняли позиции стрелки с карабинами. Пятнадцать стволов ударили по варягам, заставив их отшатнуться и потерять строй. Кто-то упал, кто-то попятился, закрываясь щитом.

А на берег уже стаскивали пушки с правого борта. Расчёты работали быстро, без суеты: подхватывали орудия на руках, опускали на песок, устанавливали на лафеты. Дронов, мокрый от пота, сам наводил первую, что-то кричал помощникам, и те, поднатужившись, разворачивали её в сторону врага.

Пока Сергей помогал снимать главное орудие с лафета на носу, три пушки, выставленные на берег первыми, ударили почти одновременно, и ядра с воем ушли в сторону римлян, целясь по уже перестроившимся скутатам. Те, в отличие от степняков, быстро пришли в себя после обстрела с моря. Паника, вызванная первыми залпами, улеглась, и сейчас они снова смыкали щиты, готовясь к атаке. Дисциплина брала своё: центурионы выкрикивали команды, строй выравнивался, и сквозь грохот боя слышались резкие, гортанные приказы.

Но у стрелков тоже был приказ — выбивать командиров. Выбирать из толпы их оказалось довольно легко, ориентируясь на поперечные гребни на шлемах — красные или белые, шедшие от уха до уха. У центурионов они были ярче, выше, иногда с позолотой. У старших офицеров — плюмажи из конского волоса, колыхавшиеся над строем. Нагрудники, украшенные чеканкой, блестели даже в утренней дымке. А главное — жесты. Командиры размахивали руками, указывали мечами, и каждый такой жест привлекал внимание.

Щелчки выстрелов не смолкали. Один за другим командиры падали — кто-то замертво, кто-то хватаясь за простреленное плечо или иную часть тела.

Но паники всё равно не было. Численное превосходство — вот что заставляло римлян держаться. Они прекрасно видели, какое количество бойцов прибыло на драккаре: восемьдесят пять человек против нескольких тысяч. Даже грохот пушек, даже падающие один за другим командиры не могли заставить их отступить. Строй смыкался снова, и новые центурионы занимали места убитых, выкрикивая команды. Дисциплина, вбитая годами муштры, держала крепче любой брони.

Варяги — группа что была ближе к берегу — те вообще ничего не боялись. Поначалу опешив от огня с моря, они быстро пришли в себя и теперь собирались в контратаку. Сергей видел, как их ярл — огромный, рыжебородый, в кольчуге до колен — выстраивал своих людей клином, размахивая топором и что-то рыча. Такой не отступит. — Подумал Сергей. — Он пойдет вперёд, даже если половина его войска ляжет под картечью. Вальхалла ждёт.

Но главное они уже сделали. Отвлекли от штурма, переключив внимание на себя. Разумеется, пока много это не давало: если они не сдюжат, городу конец. Но всё равно первый успех грел душу. Стены держались, княжеский стяг реял над частоколом, а ромеи, вместо того чтобы лезть в проломы, вынуждены были разворачиваться к морю, подставляя спины защитникам.

И нет. Умирать никто не собирался. Девятиэтажники трезво оценивали свои силы. С драккара грохнул залп оставшихся на борту пушек, и ядра с воем ушли в сторону варягов. Два легли с перелетом, взметнув фонтанчики песка, одно врезалось прямо в центр строя, разметав тела. Сергей подумал: вот, побегут, испугаются. И почти не ошибся. Они побежали. Но не назад — вперёд. Прямо на драккар.

Пять сотен разъярённых мужиков с мечами и топорами неслись с диким рёвом, и казалось, ничто не способно остановить их. Земля дрожала под ногами, воздух звенел от боевых кличей, и даже ветер, казалось, стих, придавленный этой яростью. Они бежали плотной стеной, выставив щиты, и их рыжебородый ярл, размахивая топором, орал что-то, подгоняя своих.

Карабины защелкали быстрее. Стрелки выцеливали самых опасных — тех, кто бежал впереди, тех, кто командовал. Пули били в щиты, в кольчуги, в незащищённые лица. Кто-то падал, кто-то спотыкался, но основная масса продолжала нестись.

Дружинники Бабки выстроились в каре — быстро, без суеты, как учили. Щиты сомкнулись, копья легли на плечи передних. Но строй чуть сместился, открывая коридор для пушкарей, и те, не теряя ни секунды, развернули стволы в сторону атакующих.

В центре каре забил барабан. Редко, глухо, уверенно. Бум… бум… бум….

— Товьсь! — рявкнул Дронов, и пушкари, выждав, пока варяги подойдут на сто шагов, дали залп.

Грохнуло так, что заложило уши. Картечь смела передние ряды, как коса — траву. Но задние, перепрыгивая через тела, продолжали бежать.

Тут же ударили пушки с драккара, но когда ухнула стомиллиметровка, набитая картечью, грохот перекрыл всё. Залп был страшен. Тысячи железных кусочков веером ушли в гущу варягов, туда, где ещё мгновение назад размахивал топором их рыжебородый ярл. Центр строя просто исчез. Там, где только что стояли люди, появилась просека. Человек сто, сто двадцать — прикинул Сергей, и в этот момент варяги дрогнули.

Не остановились. Но замедлились. Их боевой клич смолк, сменившись растерянным гулом. Они ещё держали оружие, ещё стояли на ногах, но та ярость, что гнала их вперёд, вдруг наткнулась на невидимую стену. И тогда барабан забил чаще.

Каре двинулось вперёд — щиты сомкнуты, копья опущены. Десять шагов, двадцать. А потом, по команде, строй раскрылся, выпуская пищальщиков.

— Пли!

Залп шести пищалей такого эффекта, как у целой батареи орудий, не дал, но этого хватило чтобы варяги встали, и в эту секунду неуверенности в воздух взлетели петарды.

Небольшие бомбочки, переделанные из фейерверков, кидали сразу пятеро бойцов, раскручивая пращой и посылая в гущу врага. Они падали под ноги варягам и рвались с оглушительным треском, разбрасывая искры и дым. Грохот, вспышки, вопли раненых — всё смешалось в один невыносимый шум, и непобедимые северные воины, ещё минуту назад готовые умереть за своего ярла, наконец побежали.

Первая победа, хоть и маленькая. Подумал Сергей, глядя на ровные ряды римлян, которые, несмотря на бегство варягов, и не думали отступать. Их строй перестраивался, смыкался, и центурионы уже выкрикивали новые команды. Но главное — осадные орудия. Ромеи развернули онагры, и первый камень упал в воду рядом с драккаром, подняв тучу брызг. Следом ещё один — на этот раз ближе, обдав палубу холодным душем.

Сергей выругался. Сейчас настройки подкрутят и вдарят точнее. Он заорал, привлекая внимание карабинеров:

— Осадные орудия! Огонь по расчётам!

Расстояние было приличное, но достать можно. Главное — попасть. Стрелки, припав к прицелам, начали выцеливать римлян, крутивших вороты онагров. Сухие щелчки — и возле осадных орудий поднялась паника. Ромеи не могли понять, с чего это их товарищи падают с дырками в головах и телах. Один, схватившись за живот, отшатнулся от ворота, второй рухнул лицом в песок, третий замер, удивлённо глядя на кровавое пятно, расползавшееся по груди. Пока сообразили, что надо прятаться за сами орудия и деревянные щиты, половину расчётов уже выщелкали. Огонь ослаб, а потом и вовсе прекратился — уцелевшие римляне попрятались, не рискуя высовываться.

Тем временем Бородин не бездействовал. Собрав мужиков, кто не был занят, он толкал драккар, и под дружный мат и хеканье корабль медленно, но верно сползал с мели. Сергей, бросив взгляд на эту картину, подумал, что, пожалуй, зря они так «засадили» его на берег — сейчас дорога была каждая минута.

Но вот драккар спихнули. Корпус качнулся, заскрипел и, подхваченный волной, сошёл на воду. Несколько человек из команды тут же расселись по лавкам, один встал к рулю, и Бородин, уже с борта, отдавал короткие команды. Расчёты орудий готовились дать залп — теперь с воды, с удобной позиции, где можно было маневрировать и бить по римлянам с фланга.

Сергей усмехнулся про себя. Плавучая батарея. Очень хорошо. Он перевёл взгляд на городские стены, где всё ещё развевался княжеский стяг, и вдруг заметил движение. Ворота Тмутаракани, до этого наглухо закрытые, начали медленно, со скрипом открываться. Из них, сверкая доспехами, выезжали всадники. Дружина. Княжеская дружина шла в контратаку.

Кто бы ни командовал — Владимир или Мстислав, — момент они выбрали идеальный. Степняки отступили, не понимая, что так грохочет. Римляне развернулись к морю, подставляя спины. Одна из двух групп варягов разбежалась, вторая ещё пыталась перестроиться. Самое время ударить по тем, кто тащил лестницы и тараны.

Ожил барабан. Сначала — редкие, тяжёлые удары, потом, почти без перехода, дробь. Частая, злая, она сорвала каре в «галоп». Не так красиво, как у пацанов на плацу: углы плыли, кто-то спотыкался, но строй держался. Щиты сомкнуты, копья опущены, и каре, ощетинившись железом, неслось вперёд. Цель — римляне, уже выстроившие «черепаху». Интересно, как это будет: коробка щитов на коробку щитов? — мельком задумался Сергей.

Барабан взвыл дробью, когда до сшибки оставалось метров сорок. Потом резко умолк, и в наступившей тишине, длившейся лишь мгновение, грохнуло. Пищали ударили почти в упор, и картечь проделала в ровном строю римлян неплохую брешь. Щиты разлетелись, люди упали, и задние ряды, не успев сомкнуться, замешкались. А каре, не сбавляя хода, врубилось в эту брешь, и началась рубка. Копья кололи, мечи рубили, и строй, рубя и коля во все стороны, вгрызся в римскую «черепаху».

Сергей видел, что военачальники римлян не понимают, что происходит и что делать. На воде пожар — два дромона горят синим пламенем, и чёрный дым застилает берег. Варяги, казалось бы, одни из самых бесстрашных воинов, побежали и с трудом собираются в кучу. Командиры падают, сражённые неведомым оружием. Небольшое каре теснит огромную «черепаху». Степняки, как самые рациональные, отошли ещё дальше. И всё это — из одного маленького кораблика? Как? В голове не укладывается. Но факт остаётся фактом: берег, ещё час назад уверенно занятый осадной армией, превратился в хаос.

Грохнуло. Сергей обернулся — сработали орудия драккара. Ядра ушли куда-то в гущу римлян, но куда именно, он не разглядел. Везде орали, гремели, выли. Крики центурионов смешивались с рёвом варягов, топот копыт — с грохотом пушек. Дым от горевших кораблей стелился по воде, заволакивая берег. В этом дыму, как призраки, метались фигуры.

Дружина князя налетела на римлян, и те, кто ещё недавно тащил тараны и лестницы, побросали всё и разбежались по полю, как тараканы. Всадники рубили бегущих, не давая им перестроиться, и алый княжеский стяг метался над схваткой. Тут же ещё залп — на этот раз береговая батарея, выставленная Дроновым, стрельнула ядрами по кое-как собравшимся в кучу варягам. Те снова разбежались, и их рыжебородый ярл, каким-то чудом уцелевший после картечи, что-то орал, тряс топором, но его уже никто не слушал.

Победа? — Сергею закралась несмелая мысль, но оборвалась, едва родившись. Со стороны степи неслись кочевники. Хазары и печенеги, до этого державшиеся в стороне, видимо, решились. Несколько тысяч всадников, поднимая тучи пыли, шли в атаку. Их боевой клич, высокий и пронзительный, перекрыл грохот боя. И тут же рёв откуда-то сбоку — варяги, узрев подмогу, снова ломанулись вперёд. На этот раз их было меньше, но ярость, помноженная на отчаяние, делала их еще опаснее.

Варианты? Их нет. Точнее, есть: принять бой и умереть. Можно красиво. Но — ох, как не хочется. — с досадой думал Сергей. — Погрузиться на драккар не успеем: Бородин, увлёкшись, далековато ушёл. Пока вернётся, пока погрузятся — нет, их просто затопчут. И главное — город всё равно падёт. А что, если…

— В город! Отходим в город! — заорал Сергей во всю мощь своих лёгких.

Команда подхватилась мгновенно. Артиллеристы, не дожидаясь дополнительных приказов, похватали пушки на руки.

Каре пробивало брешь в остатках «черепахи». Римляне, деморализованные и потерявшие строй, уже не сопротивлялись, а просто разбегались, уступая дорогу. А сзади наседали варяги. Стрелки отстреливали их уже из всего, что было: карабины щёлкали, гладкостволы ухали, и каждый выстрел опрокидывал очередного бегущего с топором. Но их было слишком много.

Сергей бежал вместе со всеми, таща на плече раненого и отстреливаясь из пистолета. Он видел, как падали дружинники в каре, как их подхватывали и тащили на руках. Видел, как резко опустив стомиллиметровое орудие прямо на песок, Дронов выстрелил картечью, сметая первые ряды всадников и пугая лошадей. Кони вставали на дыбы, сбрасывали седоков, и атака захлебнулась на несколько драгоценных секунд.

Ворота были уже близко. Княжеская гвардия, расступившись, пропускала бегущих, и всадники прикрывали отход с флангов. Барабан всё гремел, задавая ритм этому безумному маршу, и под его дробь, под грохот выстрелов и крики врагов, последние бойцы Новороссийска влетели в ворота. Створки, обитые железом, захлопнулись прямо перед носом обезумевших печенегов, и тяжёлый засов лёг в пазы.

Осознав что уже внутри, Сергей, уперев руки в колени, пытался отдышаться. Рядом, опустившись прямо на землю, сидел Дронов. Его лицо было чёрным от пороховой гари, но глаза сияли. Где-то над головой, на стене, уже перекрикивались дружинники, занимая позиции. Бой продолжался. Но теперь это был бой за стены, за которыми у них всё-таки был шанс.

После такого манёвра нападающие подрастерялись. Ещё минуту назад они видели перед собой горстку врагов, которую вот-вот сомнут, — и вдруг эти враги, размахивая железом и огрызаясь огнём, ушли в ворота, захлопнув их перед самым носом. А когда сообразили, что к чему, — дружно ринулись в зиявший в восточной стене после работы онагров, пролом.

Защитники там были, но мало — всего несколько дружинников. Сдержать толпу варягов и римлян, хлынувших в брешь одновременно, они не могли. Но тут в игру вступили пушки.

Первым рявкнуло стомиллиметровое орудие, установленное прямо на земле в двадцати шагах от пролома. Картечь ударила в толпу, буквально вынося всех обратно — правда, в основном по частям. Кровь, обломки щитов, куски тел — всё это вылетело наружу, как пробка из бутылки.

Но варяги уже раззадорились. Они полезли снова — прямо по трупам, точнее, по тому, во что превратились их товарищи после тысяч картечин в упор. Сергей, глядя на это, даже подумал: а не принимают ли они чего? Но додумать мысль не успел, следом отстрелялись две шестидесятки. Потом ещё две ударили по второму пролому, в который уже лезли печенежские всадники. С лошадьми было проще. Даже если по ним не прилетало, они от одного грохота валили задрав хвост, сбрасывая седоков и топча их копытами. Вот и тут: внутрь залететь успело десятка полтора, остальные — так же по частям, вперемешку с конями, — улетели обратно.

Тех же что проскочили, судьба ждала незавидная. Бабкинские вои не терялись, вмиг постаскивали супостатов наземь, где хладнокровно добили мечами. Только лошади метались по двору.

Сергей перезарядил пистолет и, пригнувшись, двинулся вдоль стены, оценивая обстановку. Краем глаза он заметил, как неподалеку тяжело осел Степан Ильич, схватившись за торчащую из плеча стрелу.

Сергей метнулся к нему, и убедившись что прямо сейчас умирать тот не собирается, забрал карабин с запасом патронов, и выдав ему вместо карабина свой макаров, рванул на стену. Точнее, на частокол, вдоль которого изнутри проходило что-то вроде мостков — грубо сколоченного настила из толстых досок, уложенных на поперечные балки.

Здесь уже вовсю работали витязи. Вадим и Магомед, прикрываясь щитами, закрывали пищальщиков, которые лихорадочно перезаряжали орудия. Стрелы сыпались градом, стучали по дереву, вонзались в щиты, в бруствер, в тела тех, кто не успел укрыться. Одна пролетела в пальце от лица Сергея и свистнув, воткнулась в балку позади.

Артем с Нурланом отстреливали особо рьяных из двустволок, Ким прикрывал их, ловя на щит густо летящие стрелы.

— Долго ещё⁈ — рявкнул Вадим, не оборачиваясь.

— Готово! — отозвался один из пищальщиков, забивая последний пыж. — Огонь!

Грохнуло. С двух стволов ударила картечь, и Сергей, выглянув из-за щита, увидел, как внизу, у подножия частокола, варяги, уже карабкавшиеся по лестницам, посыпались обратно. Но на их место тут же лезли новые.

Сергей вскинул карабин, прильнул к прицелу. Внизу, среди мечущихся фигур, он выцелил здоровенного варяга, который, размахивая мечом, подгонял своих. Выдох — и плавный спуск. Варяг дёрнулся, выронил меч и рухнул лицом вниз. Следующий. Ещё один.

Отстреливая тех, кто, по его мнению, мог что-то решать в варяжском войске, Сергей краем глаза заметил вновь приближающуюся конницу. Кочевники постоянно кружили вокруг, как осы, — то подлетали, то откатывались, — но сейчас, видимо, решились пойти на приступ. Он видел, как они скучковались в плотную массу, как опустили копья, как пришпорили лошадей и с воем ринулись к пролому.

Со стены полетели петарды. Сразу пять или шесть. Они упали под ноги лошадям и рванув с оглушительным треском, разбросали яркие искры. Кони шарахались, вставали на дыбы, сбрасывали всадников. И тут же грохнула пушка. Какая именно — Сергей уже не разбирал. Под ухом постоянно бахали пищали, слева ухали гладкостволы, сзади надрывался барабан — и всё это сливалось в один невыносимый, оглушающий гул.

Он поймал себя на том, что уже не слышит собственных мыслей. Только крики, да сухой щелчок перезаряжаемого карабина. Руки делали всё сами: приклад к плечу, выдох, спуск. Ещё один варяг, размахивавший топором, упал, не добежав до стены. Ещё один всадник, прорвавшийся сквозь петарды, получил пулю в грудь и вылетел из седла.

Но вдруг запел рог. Этот звук Сергей знал очень хорошо. Нехороший такой, предвещающий. Он слышал его и под стенами девятиэтажки, и в степи, и сейчас, перекрывая грохот боя, рог ревел где-то за спинами атакующих. Что это? Ввод в бой еще не участвовавших частей? Предположение было нехорошим, можно сказать фатальным. Но, слава Богу, Сергей не угадал, вся эта ревуще-орущая масса, ещё минуту назад готовая смести всё на своём пути, начала отходить.

Конные ретировались первыми. Хазары и печенеги, нахлёстывая лошадей, уносились в степь. За ними — варяги, ещё быстрее, чем бежали на штурм. Их рыжебородый ярл, по-прежнему живой, что-то орал, но его уже никто не слушал. Ну а римляне снова собрали «черепаху» и уходили под прикрытием щитов — медленно, организованно, сохраняя строй. Дисциплина, чтоб её.

Сквозь дым видно было плохо. Ветер как раз принёс черноту от догорающей башни, и густые клубы заволокли поле. Но Сергей успел разглядеть лица отступавших. Растерянные, недоумённые, испуганные. Они явно не ожидали такого отпора.

Вслед им ещё пару раз рыкнули пушки, сколько-то бахнули пищали, да сухо пощёлкали карабины. Сам Сергей не стрелял, и автоматически набивая магазины россыпухой, смотрел на удаляющегося врага и пытался понять: что это? Передышка? Или посоветоваться решили?

А на воде только разгоралось. В горячке боя он не замечал, но теперь, когда враг отступил от стен и грохот стих, увидел: драккар с остатком команды и тремя пушками без дела не сидит. Планомерно, как на учениях, он выкашивал людей с палуб и поджигал оставшиеся суда. Не считая первых, еще два дромона уже горели ярким, почти белым пламенем.

Противник же пытался что-то предпринять. Пара драккаров, припаркованных в отдалении от основной стоянки, уже выходила на водный простор. Две галеры отставали от берега, разворачиваясь носами к морю. Но вместо того, чтобы отогнать приставучий кораблик с крестом на флаге, они совершали какие-то непонятные манёвры: то ли не могли скоординироваться, то ли боялись подставляться под пушки.

Ещё пока плыли, Сергей высчитывал, когда ждать подмогу. Первыми придут драккары — это понятно. Они менее быстроходны, чем экспериментальный, но тоже весьма шустрые. Ветер — тут Сергей наслюнявил палец и поднял его к небу — направление не сменил, хотя и существенно убавил прыти. Пять драккаров, набитых дружиной, наверняка все с пушками. Прибытие этой силы означало бы чистую победу. Но вот как скоро они подойдут? Через час? Через три? Пять? Десять?

Математика — наука точная, но требовательная к деталям. А когда не на что опереться, когда все коэффициенты плавающие, толку от неё немного. Он поморщился. Продержаться против такой орды, имея в распоряжении разбитые стены, горстку бойцов и несколько пушек — задача со звездочкой.

Но похоже, Дронов так не считал. Он уже носился по стене, расставляя людей. Его хорошо поставленный командный голос перекрывал всё: и ржание лошадей, и стоны раненых, и крики умирающих. В этом хаосе, в этом дыму и грохоте, он был единственным, кто, казалось, точно знал, что делать.

Сергей огляделся. Потерь было много. Только убитыми — так ему казалось, человек тридцать-сорок. В основном от стрел, которыми щедро сыпали степняки. Они лежали вдоль частокола и на мостках — кто навзничь, раскинув руки, кто скрючившись, прижимая к груди древко. Стрелы торчали отовсюду: из брёвен, из щитов, из тел. Некоторые ещё дёргались, и стоны раненых смешивались с хрипами умирающих, создавая тот особый, ни с чем не сравнимый звук.

Тех, что полегли на марш-броске до ворот, сосчитать он не мог. Но знал: погибли многие. Те, кто ещё утром вместе с ним стоял на палубе драккара. Те кто греб на соседних лавках. Их тела теперь лежали там, на берегу, среди кучи чужих трупов.

Отвлекаясь от нехороших мыслей, Сергей нашел в толпе защитников Мстислава. Тот тоже не сидел без дела, командуя латанием стен. Видимо, заготовки были в наличии: брёвна, доски, — и сейчас мужики из бездоспешных, активно затыкали огромные дыры. Работали споро, без суеты, подгоняемые окриками десятников. Если всё получится, больше ломать будет некому. Метательные машины римлян стояли брошенными на берегу, и даже если кто к ним сунется, попросту не дойдёт — подстрелят. Те же катапульты что оставались на кораблях, благополучно сгорели вместе с ними.

Шанс? Да, он самый. Сергей понимал это. Главное — чтобы пороха хватило, иначе даже при залатанных стенах они не продержатся и десяти минут.

Он перевёл взгляд на врага. Там, за полосой выжженной травы, кипела своя работа. Римляне перестраивались, и их центурионы, сверкая поперечными гребнями шлемов, выравнивали ряды. Варяги, потрёпанные и злые, сбились в отдельную кучу — их рыжебородый ярл что-то втолковывал им, размахивая огромными ручищами. Хазары и печенеги, самые осторожные, держались поодаль, колыхая бунчуками. Весь этот разношёрстный лагерь гудел, как растревоженный улей, но в атаку пока не шёл.

Сергей смотрел на них и не понимал: что они будут делать? Осаждать? Но на что они тогда рассчитывают? Ведь понятно, что придёт подмога. Или не понятно? Может, думают, что помощь не успеет? Или просто не верят, что кто-то может прийти на выручку так быстро? Так или иначе, время работало на защитников. И каждый час отсрочки приближал развязку.

Заметив Сергея, Мстислав махнул ему рукой и вскарабкавшись по приставной лестнице, тяжело дыша, не говоря ни слова, сгрёб в объятия. Стиснул так, что кольчуга заскрипела.

— Снова ты мне жизнь спас, воевода, — проговорил он глухо, и Сергей с удивлением заметил, как по щеке князя скатилась слеза, оставляя светлую дорожку на запыленном лице. — Снова. Я уж думал, всё. Конец. А тут — вы.

Он отстранился, вытер лицо рукавом, и взгляд его снова стал твёрдым.

— Ладно. Потом об этом. Сейчас надо решить, как дальше быть. Мои люди на последнем издыхании. Твои — тоже. Что предлагаешь?

— Владимир? — спросил Сергей.

Мстислав помрачнел.

— Ранен. Лежит в горнице, под охраной.

Сергей нашёл глазами Андрея. Офицер-медик сидел возле Степана Ильича, бинтуя ему плечо.

Споро спустившись вниз, Сергей поинтересовался самочувствием майора, и получив в ответ — не дождетесь, переключился на Андрея, коротко введя его в курс дела.

Тот молча поднялся, вытер руки о штаны и, прихватив свою сумку с инструментами, выдал короткое,

— Показывай.

Домик где лежал раненый князь находился неподалеку. Внутри было полутемно. Пахло воском, кровью и травами. Владимир лежал на широкой лавке, застеленной медвежьей шкурой. Он был бледен, глаза закрыты, дышал тяжело. Стрела торчала из-под левой ключицы, там, где пластины доспеха расходились, оставляя уязвимый стык. Древко уже обломили, но наконечник сидел глубоко. Местные лекари не решились его трогать, только обложили рану травами и перевязали чистой тканью, уже пропитавшейся кровью.

Андрей опустился на колени рядом с князем, осторожно отвёл край повязки и прищурился, оценивая рану.

— Глубоко, — сказал он негромко. — Нужен свет, и кто-нибудь, кто будет держать его, если очнётся.

Мстислав молча снял плащ и закатал рукава. Сергей достал свой кнопочный телефон, включил фонарик. Андрей раскрыл сумку, и в ярком свете блеснули скальпели и пинцеты.

Операция прошла быстро. Князя держали четверо: Мстислав взял его за плечи, двое гридей налегли на ноги, ещё один фиксировал голову. Сергей стоял в изголовье, светил фонариком и подавал инструменты.

Андрей работал молча, уверенно. Сначала — разрез. Скальпель вошёл в плоть, расширяя раневой канал, и кровь потекла сильнее, но тут же была убрана тампоном. Потом — пинцет. Тонкие губки инструмента погрузились в рану, нащупывая наконечник. Владимир дёрнулся, застонал, не приходя в сознание, и державшие его налегли сильнее. Андрей, не обращая внимания, продолжал работать — осторожно, миллиметр за миллиметром, раздвигая ткани и высвобождая инородное тело.

— Есть, — выдохнул он, и пинцет вышел наружу, сжимая трёхгранный наконечник. Ржавый, с зазубринами, он был покрыт запёкшейся кровью. Андрей бросил его в подставленную Сергеем миску, и наконечник звякнул о глиняное дно.

Дальше — промывка. Спирт из фляги полился в рану, и Владимир снова дёрнулся, но на этот раз слабее. Андрей быстро, умело наложил швы, стянул края раны и заклеил всё это пластырем из индивидуального пакета. Потом достал шприц, снял колпачок и, не колеблясь, сделал укол в бедро.

Сергей выдохнул, только сейчас заметив, что всё это время дышал через раз.

— Ну как?

Андрей пожал плечами, вытирая руки о пропитанную кровью тряпку.

— Крови много потерял. А так — если заражения не будет, не смертельно.

Сергей нахмурился, и Андрей, заметив это, успокоил:

— Не должно быть. Я антибиотик сделал.

Сергей кивнул, перевёл взгляд на князя. Владимир лежал всё так же бледный, но дыхание его стало ровнее, глубже. Лицо, ещё минуту назад искажённое болью, разгладилось.

Оказалось, не дышал не только Сергей. Мстислав, всё это время державший отца за плечи, так и стоял, замерев, и в его глазах читалось столько удивления и непонимания, что Сергей, встретившись с ним взглядом, понял: сейчас начнутся вопросы. Про свет без огня, про тонкие блестящие инструменты, про укол, от которого князь перестал метаться и задышал ровнее. Но отвечать на них ему не хотелось. Во всяком случае не сейчас.

— Потом объясню, — буркнул он и, выключив фонарик, спрятал телефон в карман под кольчугой.

Мстислав моргнул, но ничего не сказал. Только кивнул — мол, потом так потом.

Оставив Владимира на попечение гридей, они втроём — Сергей, Мстислав и Андрей — вышли на улицу. Солнце уже поднялось, но дым от горевших кораблей всё ещё стелился по берегу, и запах гари висел в воздухе. У стены по-прежнему перекрикивались дружинники, и где-то вдалеке, со стороны степи, доносились визги кочевников.

Сергей мотнул головой в сторону стены.

— Надолго передышка?

Мстислав молча пожал плечами.

Они поднялись на стену. Из-за дыма Сергей сначала не понял, что именно изменилось. Вроде всё как прежде: варяги держатся поодаль, римляне перестраиваются, степняки кружат. Но какое-то движение у берега заставило его прищуриться.

Противник вытаскивал на песок корабли. Небольшие, метров десять длиной, плоскодонные, с высокими бортами — памфилы. Под дружный рёв десятков глоток, они ползли по мокрому песку.

Вытащив первый, с тем же дружным рёвом они перевернули его. Корму приподняли — сначала на пару локтей, потом выше, и первые смельчаки уже ныряли в темноту под днище, вжимаясь плечами в скамьи. Через минуту корабль оброс ногами — несколько десятков пар, обутых в сандалии и сапоги, месили песок, упираясь и толкая. Ещё через минуту поднялся и нос. Корабль качнулся, выровнялся и медленно, как неуклюжий краб, двинулся в сторону города.

— Однако… — произнёс подошедший к Сергею с Мстиславом Дронов.

Сергей не ответил. Он смотрел, как перевёрнутый памфил ползёт к пролому, и думал о том, что римляне — серьёзный противник. Не чета степнякам, которые бросаются в атаку, как стадо, и бегут при первом же грохоте. Не чета варягам, которые сильны яростью, но слабы дисциплиной.

Всего час назад их «черепаху» разнесли пушками, и вот они уже придумали новую тактику. Перевернули корабль, превратили его в передвижной щит, и теперь тащат к стене, прикрываясь бортами, как панцирем.

Нет, разумеется, им это не поможет, от картечи возможно спасет, но не от ядер. Пара попаданий, и корабль, что называется, пойдет на дно вместе с командой.

Сергей представил, каково им там, внутри. Темно, жарко, и страшно. Но они не трусят, идут, тихонько перебирая ногами. Определенно это самые серьезные противники.

Он опустил бинокль и посмотрел на Дронова.

Тот криво усмехнулся.

— Не дойдут.

И зашагал к пушкам. Две из них только что затащили наверх и теперь, матерясь и обливаясь потом, пытались установить на лафеты. Расчёты работали быстро, но первый памфил был уже на полпути к пролому. За ним, набирая ход, полз второй — этот двигался быстрее, римляне приноровились. А следом вытаскивали третий и четвёртый. Сергей смотрел и думал, что это будет как в тире. Несколько залпов, и придумка римлян провалится. Корабли — не танки. Ядро пробьёт борт, картечь выкосит тех, кто под ним. Но опыт они получат и в следующий раз придумают что-то умнее.

Он ошибался. Это уже было умно.

Потому что когда четыре «черепахи» уже ползли к стене, всё остальное воинство ринулось в атаку. Кочевники разделились на три кучи и, вздымая пыль, ударили с тыла и флангов. Их было много — не меньше тысячи в каждой, — и они неслись, как саранча, охватывая город с трёх сторон. Варяги пошли напролом, прямо по выжженной траве и трупам, туда, где зиял кое-как залатанный главный пролом. А за их спинами, держа строй, организованно наступали римляне. Буквально как на параде, сверкая гребнями и гремя щитами.

Сергей опустил бинокль и вдруг с пугающей ясностью понял: да, так у них может получиться. Пока пушки заняты «черепахами», пехота дойдёт и полезет на стены. Если палить по пехоте — доползут «черепахи», дав тот же эффект. А если стрелять по всем сразу — не хватит ни стволов, ни зарядов. И он, прикинув варианты, понял: нет. Нет, не получается. Врагов слишком много, а орудий — слишком мало. Даже если они сейчас собьют атаку, даже если удержат стены, это только вопрос времени. Полчаса, час, два — и порох кончится.

Сергей стрелял. Карабин дёргался в руках, гильзы летели под ноги, а он уже не считал — какой магазин, какой выстрел. Просто вскидывал ствол, ловил в прицел чьё-то перекошенное лицо, жал на спуск. Грохот стоял такой, что собственного голоса он не слышал. Пушки ухали, пищали рявкали, гладкоствольные ружья хлопали, как доски, которыми бьют по воде. Лучники с башен выпускали стрелы — не целясь, просто навесом, в гущу. Те, кто не стрелял, прикрывали стрелков и артиллеристов щитами, и щиты эти уже походили на ежей — так густо торчали в них стрелы.

Первый корабль поймал ядро. Грохнуло, доски разлетелись, и на мгновение «черепаха» замерла, вываливая убитых, но на их место, пригибаясь, нырнули новые бойцы, и корабль снова двинулся — чуть медленнее, но всё тем же настойчивым темпом. Сергей выругался сквозь зубы и перевёл прицел на варягов, бегущих за «черепахой». Выстрел. Ещё. Ещё.

Где-то слева гремят петарды — это, пользуясь боязливостью лошадей, воюют с кочевниками. Взрывы, ржание, крики — всё смешалось в один невыносимый гул. Рядом с Сергеем стоял Цой, прикрывая его и себя большим ростовым щитом, в котором тоже торчал десяток стрел. Часть кочевников кружила за спинами идущих на приступ, и без остановки палила из луков. Сергей никогда не думал что стрел может быть так много, те летели густо, словно дождь, выискивая незащищённые цели.

Отложив пустой магазин, он загнал второй, чувствуя, что его усилия уходят в никуда, как капля в море. Врагов слишком много. Нереально.

И тут рявкнула стомиллиметровка. Дронов, снова сам вставший к орудию, влепил заряд прямо в гущу штурмующих. Картечь пробила широкую брешь в толпе — человек двадцать полегли разом. Тут же ей подпели шестидесятки, добавляя хаоса. Картечь и ядра рвали строй, отбрасывая варягов назад, и на мгновение их натиск ослаб. Но лишь на мгновение. Взревев ещё громче, они снова устремились вперёд, перепрыгивая через тела, и их неубиваемый рыжебородый ярл, забрызганный кровью, нёсся впереди всех.

Задолбал, — подумал Сергей, выцеливая рыжую бороду. Та мелькала в гуще тел, то пропадая за чужими спинами, то возникая снова — ярл что-то орал, размахивая топором, и его голос, казалось, перекрывал грохот боя. Сергей задержал дыхание, поймал бороду в перекрестье прицела и плавно потянул спуск.

Выстрел. Рыжая голова дёрнулась, и ярл, запнувшись о чьё-то тело, рухнул под ноги бегущим. Его тут же затоптали, не заметив потери. А Сергей уже переводил ствол на следующего, даже не успев осознать, что только что убил, возможно, главного, кто вёл этих безумцев в бой.

А за частоколом, во внутреннем дворе, уже строилось каре. Бабкины дружинники, пищальщики, остатки отряда. Они выстраивались ровным квадратом, и барабан уже бил — редко, глухо, размеренно. Что они задумали? Неужели выход? Но в этом не было смысла. В такой куче мале, в этом хаосе из тел, дыма и крови, каре просто сомнут, разорвут, растопчут. Сергей уже не видел никакой логики, никакого порядка. Бой превратился в мясорубку, где каждый дрался сам за себя, и только римляне ещё как-то придерживались правил.

Они чеканили шаг за спинами варягов — ровные шеренги, сомкнутые щиты, мерный ритм. Пушки работали и по ним, ядра и картечь вырывали целые ряды, но казалось — без толку. Павших заменяли новые, строй смыкался, и «черепаха» продолжала движение. Сергей смотрел на это и чувствовал, ничего не меняется. Они всё равно прут. Сколько бы он ни убил — прут. И конца этому не видно.

Поймав сухой щелчок затвора, он понял, что надо перезаряжать. Сунул руку в карман — пальцы нащупали всего три патрона. Нет, пусть будет НЗ, всё равно толку немного. Он повесил карабин за спину, проверил цилиндрики на наручах. Если порох не отсырел, если пьезоэлементы не подведут — это будет последний шанс. Два выстрела. Дробь и пуля.

Быстро сбежав по лестнице, он спрыгнул на утоптанную землю внутреннего двора и побежал к каре. Следом, гремя доспехами, возникли Цой и Вадим. Остальные пока оставались на стене, прикрывая тех у кого еще оставались патроны. Сергей не понимал, что задумали бабкинцы, но сидеть тупо прячась от стрел, не имея возможности сделать хоть что-то, он не мог. А тут вроде какое-то действие.

Каре уже стояло — человек сорок за сомкнутыми щитами. Бабка, в своём лохматом волчьем шлеме, прохаживался перед строем, выкрикивая команды. Увидев Сергея, он коротко кивнул — мол, вовремя. Сергей встал в строй, плечом к плечу с каким-то дружинником, чьё лицо было скрыто забралом. Цой и Вадим заняли места справа.

Рявкнули пушки.

Барабан забил чаще. Каре дрогнуло и двинулось вперёд. И Сергей, сжимая меч в одной руке и щит в другой, пошел вместе со всеми.

Снова грохнуло. Разорвались петарды, что-то ещё, и одновременно с разрывами открылись ворота. Тяжёлые створки, обитые железом, разошлись в стороны, и в проём хлынула первая партия «пришельцев» — варяги, и несколько всадников, успевших проскочить. Они ворвались внутрь с рёвом, предвкушая резню, но тут же напоролись на каре.

Щиты сомкнулись, копья ударили, и строй, рассекая варягов надвое, двинулся вперёд. Те, словно вода, обтекали каре кругом, пытаясь прорваться в глубину двора, но каре, подчиняясь барабану, уже подошло к воротам, «запечатывая» их. Щиты встали стеной, перекрывая проход, и те, кто не успел проскочить, остались снаружи, а те, кто проскочил, тут же попали под удар. Конники дружины Мстислава и Владимира налетели на них с флангов, врубились в толпу и, произведя короткую, но кровавую работу, отскочили назад. Грохнуло — это пищальники, стоявшие во втором ряду, дали залп. Варяги, которых видел Сергей, полегли. Несколько мгновений — и всё. Только трупы на утоптанной земле.

— Назад! — рявкнул Бабка.

Барабан забил дробь, и каре, словно пробка, отошло от ворот, открывая проход. Враги, бесновавшиеся снаружи, рванулись внутрь — новая партия, ещё несколько десятков. Снова команда, снова барабан, и снова пробка встала на место, отсекая их от основных сил. Конники, грохнуло — и всё повторилось.

Сергей воспринимал происходящее как сквозь искажающую призму. Грохот, крики, мелькание тел — всё слилось в один сплошной, пульсирующий шум. Он держал ростовой щит и со всех сил не давал пропихнуть втыкаемое варягами железо внутрь каре. Мечи, топоры, наконечники копий — всё это скрежетало по пластику, по металлической оковке, и каждый удар отдавался в руке болью. Слева и справа, плечом к плечу, стояли Цой и Вадим. Они молчали, только тяжело дышали, и их щиты тоже принимали удары.

Где-то позади, перекрывая шум, выкрикивал команды Дронов. Его голос, усиленный многолетней привычкой командовать батареей, пробивался даже сквозь этот ад. Команды подхватывал Бабка, и они заставляли каре гулять туда-сюда: открыть — закрыть, открыть — закрыть. С каждым открытием «пробки» количество врага уменьшалось на несколько десятков. Конники работали, как мясники, пищальники били в упор, и двор постепенно превращался в бойню.

Сергей, толкая щит вперёд, вдруг поймал себя на мысли, что это напоминает конвейер. Страшный, кровавый, но конвейер. Варяги, римляне — они все шли в эту мясорубку, и никто не мог остановиться. А каре работало. Как часы. Как машина. И он был частью этой машины.

Такая тактика показывала себя на ура, и продолжаться это могло долго — ровно до тех пор, пока хватало пороха и пока враг не сообразил, в чём дело. Но тут случился ещё один прорыв. Там, где пролом был кое-как залатан, римляне, воспользовавшись суматохой, навалились всей массой и проломили заплатку. В брешь хлынула толпа — на этот раз в основном скутаты, тяжёлая пехота, организованная и злая.

Каре тут же пришло в движение. Барабан сменил ритм, и строй, разворачиваясь ромбом, начал втягивать пищальщиков внутрь, прикрывая их щитами. Медлить было нельзя: этот поток, в отличие от разрозненных варягов, мог просто смять и растоптать. Римляне шли плотной массой, выставив щиты, и центурионы, сверкая гребнями, выкрикивали команды.

Сергей видел торжество на их лицах. Видел блеск мечей и копий, видел ровные шеренги, надвигающиеся, как неумолимый прилив. Он всё видел, кроме выхода. Его не было. Ещё несколько минут, и, как бы ни были сильны защитники, математика — наука точная. Порешает.

Удар в щит — и чей-то длинный клинок, скользнув по плечу Сергея, пробил грудь Вадима. Тот охнул, отшатнулся, выронил меч и, заваливаясь назад, упал внутрь каре. Щиты сомкнулись над ним мгновенно — Бабка рявкнул: «Держать строй!» — но Сергей уже понял. Он видел, как кровь толчками выходит из раны, как Вадим хватает ртом воздух и не может вздохнуть. Лёгкое. Клинок достал до лёгкого.

Почти сразу же прилетела стрела. Она ударила сзади, под левую лопатку, и Сергей, дёрнувшись, почувствовал, как древко, вибрируя, застыло в теле. Накрываемый адреналином, боли он не ощутил — только сам факт. Неудобно. Очень неудобно, когда из спины что-то торчит. Он попытался дотянуться до стрелы, но рука не слушалась, а строй уже снова двинулся, и он, стиснув зубы, продолжал держать щит. Продолжал стоять. Потому что больше ничего не оставалось.

Выхода не было.

Да, Сергей не видел общей картины — только то, что перед глазами: щиты, мечи, лица. Но если бы он мог взглянуть на происходящее сверху, то увидел бы, как защитники отходят. Не бегут — отходят, организованно, прикрывая друг друга, концентрируясь вокруг домика, где лежал раненый Владимир. Пушкари под прикрытием дружинников оттаскивали туда орудия — последние три пушки, из которых ещё можно было стрелять. Пищальщики и стрелки, экономя заряды, набивались внутрь и рассредоточивались у окон. Вокруг дома быстро, но без паники, вырастала живая изгородь в несколько рядов — лучники, копейщики, мечники. Княжеская гвардия, остатки бабкинской дружины, ополченцы — все, кто мог держать оружие. И эта изгородь соприкасалась краем с каре, образуя единый, ощерившийся железом фронт.

Сергей по-прежнему стоял в строю, вжимая плечо в щит. Древко стрелы, торчавшее из спины, цеплялось за что-то при каждом движении, вызывая боль, но он загнал её туда же, куда загонял страх и усталость. Рядом, привалившись к его ноге, лежал Вадим. Он больше не дышал. Сергей не смотрел на него — не мог. Потом. Всё потом.

Барабан бил — теперь реже, глуше, словно отсчитывая последние минуты. Каре больше не двигалось. Оно стояло, и враг, разбиваясь о щиты, откатывался, чтобы через мгновение накатить снова.

Грохнула пушка которую Дронов успел развернуть у самого крыльца. Картечь ударила в гущу нападавших, заставив их на мгновение отпрянуть. А потом всё началось снова. И Сергей, перехватив меч, приготовился. Выхода по-прежнему не было, но это уже не имело значения.

Он отбил копьё, потом ещё одно, и вдруг почувствовал, как щит дёрнулся и ушёл в сторону. Лопнуло крепление — кожаный ремень, не выдержав очередного удара, порвался, и щит, крутанувшись, улетел куда-то под ноги. Каре мгновенно сомкнулось, закрывая брешь, и Сергей остался снаружи, один перед тремя римскими скутатами.

Они были огромны. Закованные в кольчуги до колен, в шлемах с красными гребнями, с большими овальными щитами, за которыми прятались почти полностью. Лица — сухие, обветренные, с жёсткими складками у ртов. Глаза смотрели без злобы — с уверенным, профессиональным интересом. Так смотрит мясник на тушу перед разделкой. Один, что постарше, с седыми висками, выступившими из-под шлема, коротко бросил что-то остальным, и они начали расходиться, беря Сергея в полукольцо.

Сергей толкнулся спиной в щиты — не пустили. Строй держали мёртво. Вариант один. Вперёд.

Снимать с плеча карабин времени не было. Он мысленно поблагодарил Андрея-оружейника за его подарок и, выбросив вперёд левую руку, нажал тугую кнопку на наруче. Грохнуло. Дробь ударила в лицо ближайшему римлянину — тот, не успев удивиться, рухнул навзничь, выронив щит. Сергей, не останавливаясь, поднял правую руку, и второй выстрел, пулевой, пробил шлем второму. Третий, тот что постарше, на мгновение замешкался, и этого хватило: Сергей перекинул со спины карабин — выстрел, ещё выстрел, ещё. Старый, и еще двое что стояли за спинами передовых, повалились один за другим.

Карабин щёлкнул пустым затвором. Сергей отбросил его и, выхватив меч из ножен, а кинжал — из-за пояса, ринулся на опешивших римлян. Он плохо понимал, что делает. В нём будто что-то переключилось — какая-то последняя шестерёнка провернулась и встала на место. Он понял: смерть неизбежна. Да, он хотел жить, очень хотел, просто до дрожи, но ясно осознавал — время умирать. И всё, что его заботило сейчас, — сделать это красиво, забрав с собой как можно больше врагов.

Сергей не мог видеть, что происходит за его спиной. Но оттуда, раздвинув щиты, уже выскакивали его витязи. Они тоже всё поняли. И пришли к тому же выводу.

Магомед, старший научный сотрудник, который в прошлой жизни не смог зарезать курицу, когда его попросили, сейчас с остервенением орудовал дубиной. Каждый удар был страшен: тяжёлый, как кузнечный молот, он опускался на римские шлемы, и те плющились, будто бумажные. Хруст костей, брызги крови — Магомед работал молча, и только его глаза, тёмные и спокойные, казались двумя углями на каменном лице.

Нурлан вырвал саблю у убитого степняка и теперь, крича что-то нецензурное на смеси казахского и русского, снимал голову за головой. Он рубил с потягом, как учили, и клинок, описав сверкающую дугу, отсёк одному римлянину кисть, другому скользнул по лицу, третьему рассёк сонную артерию, и кровь хлестнула фонтаном. Артём показывал чудеса работы мечом: колющий в горло, рубящий по ногам, отбив, перевод, укол. Его меч летал, как живой, и каждый, кто приближался, падал, не успев понять, откуда пришла смерть. Цой ловил копья руками — одно, другое, — вырывал их и, развернув, втыкал в хозяев. Он двигался бесшумно, как тень, и там, где он проходил, оставались только мертвые.

Кто-то из-за спины помогал выстрелами из дробовика — сухие, резкие хлопки, и очередной римлянин, набегавший с мечом, опрокидывался назад. Строй перед ними дрогнул. Но впереди всех был Сергей. Он не кричал, не выл, не матерился. Он хладнокровно убивал. Меч в живот — и римлянин складывается пополам. Кинжал в глаз — и следующий валится, даже не вскрикнув. Ещё одна стрела влетела в плечо, но скользнула по кольчуге, и впилась, не задев ничего важного. Сергей даже не заметил.

Когда перед ним оказались двое с щитами, он разбежался, занёс над головой меч, и они инстинктивно прикрылись щитами сверху. Но он, резко присев, рубанул по ногам — оба рухнули, ещё не успев осознать, что произошло, а он уже был за их спинами.

Сзади раздался крик:

— Воевода, в сторону!

Сергей отпрыгнул на одних инстинктах — и вовремя. Грохнула сотка. В упор, картечью. Заряд пробил в толпе врагов широкую просеку — кровавую, дымящуюся, заваленную телами. В эту просеку, взревев, ринулось каре. Щиты давили, копья кололи, сапоги топтали — каре теснило врага к воротам, и римляне не понимали, как такое возможно. Из-за их спин уже вовсю били лучники, но стрелы либо отлетали от монстра в богатых доспехах, либо втыкались, не причиняя вреда. Сергей шёл вперёд, и на него было страшно смотреть: весь в крови, с обломком стрелы в спине, с другой, торчащей из плеча, он шагал сквозь град стрел, даже не пригибаясь.

Каре вздрогнуло, и взорвалось. Дружинники отбросили щиты и ринулись на врага. Цель была одна: рвать, резать, убивать. Да, римляне — хорошие воины, дисциплинированные, тренированные. Но, как и все здесь, очень суеверные. Вид неубиваемого русского воеводы разбудил в них страх перед богами, а рёв пушек и вой картечи добил остатки выдержки. Строй их дрогнул, и они побежали.

Очнулся от этой безумной пелены Сергей уже на стене, не понимая, как здесь оказался.

В реальность вернул его резкий звук рога. Низкий, протяжный, он плыл над полем боя, перекрывая крики и стоны. Во рту было сухо, как в пустыне, левое плечо горело огнём, а спина напоминала о себе пульсирующей болью. Стрела, торчавшая из-под лопатки, теперь была обломана — кто-то, видимо, попытался её вытащить, но не смог, только хуже сделал.

Он посмотрел вниз, за стену. Враг отходил. Он видел это, но не мог поверить. Римляне, ещё недавно уверено чеканившие шаг, теперь бежали к берегу, бросая щиты и оружие. Варяги, те немногие, что уцелели, торопились к туда же, даже не пытаясь сохранить строй. Кочевники уже скрылись в степи, и только облака пыли на горизонте указывали, куда они ушли. Что случилось? В чём причина? Неужели они испугались?

Сергей поднял глаза на водную гладь и понял.

К берегу, окутавшись дымами сделавших залп орудий, приставали драккары, пять штук. Они шли строем, и на переднем, раздуваясь на ветру, реял белый флаг с синим косым крестом. С них, прямо в воду, с боевым кличем соскакивали закованные в броню воины.

— Ну, слава богу, — прошептал он и вдруг почувствовал, как всё поплыло перед глазами. Ноги стали ватными, пальцы, вцепившиеся в частокол, разжались сами собой, и Сергей начал оседать — сначала на колени, потом на бок. Кто-то крикнул, кто-то подхватил его под руки, но всё это было уже далеко, не здесь. Перед глазами мелькнула знакомая микротрещина на потолке — та что он изучил до мельчайших подробностей. Потом темнота. Тихая, глубокая темнота.

И всё.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.