Становление разведывательных органов японского флота неразрывно связано с начавшейся в 1867 г. реставрацией Мэйдзи, которая положила конец существованию отсталой аграрной страны и стала прологом к ее превращению в регионального лидера. Отстаивая право на ведение активной внешней политики в сферах своих национальных интересов в Азиатско-Тихоокеанском регионе (АТР), Япония в 1869 г. взяла курс на создание мощного военно-морского флота.

Возникновение разведывательной службы ВМФ Японии датируется 14 апреля 1872 г., когда в рамках только что образованного Военно-морского министерства начало действовать бюро переводов. Месяц спустя оно было упразднено, и разведка на правах документационной группы вошла в состав секретариата министерства. Назвать в полном смысле этого слова «добывающим» органом бюро и группу было нельзя, так как они занимались только обработкой поступавшей к ним информации, не имея права вести самостоятельную разведывательную деятельность за рубежом.

На протяжении последующих 32 лет японская военно-морская разведка многократно меняла названия и ведомственную принадлежность, однако оставалась относительно малочисленным подразделением ВМФ: после очередной реорганизации в преддверии неизбежной войны с Российской империей 6 января 1904 г. 3-е (разведывательное) отделение МГШ насчитывало всего 5 штатных сотрудников в звании «капитан 3-го ранга – капитан 1-го ранга» и 11 гражданских специалистов. Кроме того, начальнику МГШ подчинялись 10 прикомандированных офицеров и гражданских специалистов, а также 8 военно-морских атташе (ВМАТ)[31].

После триумфального завершения кампании 1904–1905 гг. военно-политическое руководство империи пересмотрело сильные и слабые стороны своих ВМС и в рамках их модернизации реформировало центральные органы военного управления флота. Разведывательные функции в МГШ 21 декабря 1905 г. перешли от 3-го отделения к 4-му. При этом численность аппарата военно-морской разведки и его задачи были расширены: теперь флотская разведслужба насчитывала не 5, а 7 офицеров, а вместо сбора и оценки информации о военном потенциале стран АТР стала отвечать за ведение разведки по всему миру. В ходе следующей реформы центральных органов военного управления флота 1 декабря 1916 г. штаты военно-морской разведки, снова ставшей 3-м отделением МГШ, увеличились с 18 до 29 сотрудников, в ее составе появились 5-й (изучение флотов основных стран) и 6-й (издание военной литературы и изучение военной истории) отделы. Задачи организации радиоразведки и шифросвязи на флоте были возложены на 4-й отдел 2-го отделения МГШ. Численность ВМАТ в 1905–1916 гг. осталась прежней (8 чел.)[32].

Несмотря на активное участие императорского флота в интервенции на советском Дальнем Востоке (1918–1922), начало 1920-х гг. военно-морская разведка Японии встретила в том же виде, в каком она существовала с декабря 1916 г.: 3-е отделение МГШ состояло из 5-го отдела, отвечавшего за сбор информации об иностранных вооруженных силах, и 6-го, отвечавшего за редакционно-издательскую деятельность и изучение военной истории. Численность штатных сотрудников сократилась с 29 до 24 чел., однако количество ВМАТ и их помощников возросло с 8 до 14 чел.[33]

Однако организация разведслужбы, при которой агентурная разведка по флотам всех стран сосредоточилась только в одном небольшом подразделении, не отвечала потребностям ВМФ, поэтому по примеру армии 1 декабря 1924 г. МГШ отказался от линейного построения аппарата 3-го отделения и возложил сбор информации по Европе и США на его 5-й отдел, а по СССР, Китаю и изучению военной истории – на 6-й. Задачи по разведке в части, касавшейся СССР, формулировались следующим образом: «Сбор информации о Вооруженных силах, главным образом, о состоянии военно-морского флота и боевой авиации; сбор информации о транспортной инфраструктуре, организации перевозок и связи; сбор информации об организации береговой обороны материка и островов; сбор информации о разведывательной деятельности, важнейших мероприятиях внутренней и внешней политики»[34].

Следующая реформа аппарата морской разведки была связана с оккупацией Маньчжурии и сражением за Шанхай (1931–1932), следствием чего стало усиление оперативной деятельности японского флота на Тихоокеанском театре. 10 октября 1932 г. в составе 3-го отделения МГШ появились 5-й (Северная и Южная Америка), 6-й (Китай и Маньчжоу-Го), 7-й (страны Европы) и 8-й (изучение военной истории и издательская деятельность) отделы. Год спустя, 1 октября 1933 г., 3-е отделение было преобразовано в 3-е управление с упразднением 8-го отдела и возложением на начальника разведоргана задачи ведения контрразведки на флоте. Окончательную же структуру аппарат 3-го управления приобрел 1 февраля 1937 г., когда 5-й отдел стал отвечать за разведку в Северной и Южной Америке, 6-й – в Маньчжоу-Го и Китае, 7-й – в СССР и ряде стран Европы, 8-й – в Великобритании, остальных странах Европы и Таиланде[35].

В целях сосредоточения усилий военной и военно-морской разведок в условиях начавшейся войны с Китаем в одном органе в ноябре 1937 г. в составе вновь образованной Императорской верховной ставки были развернуты армейское и флотское управления, рабочими аппаратами которых стали Генеральный (ГШ) и Морской генеральный штабы. 3-е (разведывательное) и 4-е (радиоразведки и дешифровки) управления МГШ практически в полном составе вошли во флотское управление. Хотя еще в июне 1936 г. на уровне правительства был образован координационный центр для всех разведслужб – Разведывательный комитет при кабинете министров, наделенный полномочиями оценки поступавших по различным каналам сведений об иностранных вооруженных силах, – с 1940 г. он фактически превратился в пропагандистскую структуру, тогда как 3-е и 4-е управления в рамках флотского управления Ставки непрерывно обеспечивали органы военного планирования всей необходимой информацией, тесно взаимодействуя с армейской разведкой и МИД.

В отличие от разведорганов армии, насчитывавших до оккупации Маньчжурии в 1931–1932 гг. ежегодно в среднем 70 сотрудников центрального аппарата 2-го управления ГШ, а с 1936 г. и вплоть до окончания Второй Мировой войны уже около 100 чел., штатная численность РУ МГШ в межвоенный период и в ходе Второй Мировой войны не превышала 60 чел., из которых организацией и руководством разведывательной деятельностью против нашей страны занимались только 2–4 офицера.

Таблица 1. Штаты центрального аппарата военно-морской разведки Японии в 1922–1941 гг.[36]

Малый удельный вес офицеров-русистов среди сотрудников разведорганов МГШ был обусловлен тем обстоятельством, что в отличие от армии флот не рассматривал Советский Союз как основного противника, отводя с 1907 г. эту роль обладавшим более мощными ВМС США и Великобритании. Данная установка была закреплена в принятом в феврале 1923 г. при непосредственном участии премьер-министра Японии адмирала Като Томосабуро «Курсе национальной обороны империи», гласившем в части СССР: «В ближайшем будущем, с точки зрения национальной обороны империи, весьма вероятно столкновение с иностранными государствами, и целью наших военных приготовлений является подготовка к возможной войне с имеющими мощный экономический и военный потенциал США. Что же касается нашей политики в отношении граничащих с нами Китая и России, наряду с проведением мероприятий по налаживанию с ними добрососедских контактов, необходимо постоянно готовить наши Вооруженные силы для оказания на них давления»[37].

Поэтому программы развития японского флота с 1923 г. разрабатывались в первую очередь для противодействия ВМС США, а уже потом Великобритании, тогда как Советский Союз в них не фигурировал. Об этом отмечалось в рекомендациях образованного в октябре 1927 г. Комитета по изучению проблемы сокращения военно-морских вооружений под председательством бывшего начальника 3-го отделения МГШ (1922–1923), а на тот момент заместителя начальника МГШ вице-адмирала Номура Китисабуро, которые он представил военно-морскому министру 25 сентября 1928 г.: «Цели военных приготовлений ВМФ империи [до окончания срока действия Вашингтонских морских соглашений в 1936 г.]: во-первых, быть сопоставимыми с ВМФ США как главным противником и с ВМФ Великобритании, а, во-вторых, быть способными противодействовать военно-морской мощи, которую бы использовала на Дальнем Востоке одна из вышеперечисленных стран, а также обеспечить безопасность морских сообщений между метрополией и, как минимум, материковой частью Азии к северу от Тайваньского пролива»[38].

Хотя на фоне усилившейся в первой половине 1930-х гг. напряженности в отношениях между Москвой и Токио «Курс национальной обороны» в июне 1936 г. был скорректирован руководством империи в сторону усиления военных приготовлений против СССР, и в новой редакции главным противником японского флота оставались ВМС США[39].

Это обусловило возраставший после Вашингтонской конференции (1922) удельный вес американского направления в деятельности флотской разведки: если в конце декабря 1922 г. в США работало всего 7 резидентов японского флота (2 сотрудника ВМАТ и 5 языковых стажеров) против 13 в Великобритании и 7 в Германии, то уже через год – в январе 1924 г. – их стало 10 (3 сотрудника ВМАТ и 7 стажеров) против 12 в Великобритании и 8 в Германии, а к февралю 1931 г. в США находилось 9 японских офицеров (3 сотрудника ВМАТ и 6 стажеров) против 8 во Франции, 6 в Германии и 5 в Великобритании.

В дополнение к отправке в Америку языковых стажеров РУ МГШ попыталось в 1932 г. развернуть там нелегальную резидентуру для сбора информации об американском флоте и организации связи с агентурой в случае начала войны. Ее возглавил бывший офицер английской морской авиации Фредерик Ратлэнд («Синкава»), завербованный ВМАТ в Великобритании капитаном 1-го ранга Такасу Сиро в 1932 г. Хотя Ратлэнд успешно легализовался в Лос-Анджелесе в 1933 г., организовал несколько коммерческих фирм-прикрытий и завязал знакомства с офицерами американского флота, в октябре 1941 г. он был депортирован в Великобританию, где его арестовали по обвинению в шпионаже, так как английская Школа правительственной связи еще в середине 1930-х гг. начала чтение шифропереписки японского военно-морского атташе в Лондоне с Токио, что послужило основанием для разработки «Синкава» британской и американской контрразведками. Кроме того, вспыхнувшее в январе 1932 г. шанхайское сражение между японской и китайской армиями с участием императорского флота вынудило РУ МГШ направить значительный контингент своих сотрудников в резидентуры в Шанхае, Пекине, Нанкине, Ханькоу и Гуанчжоу[40]. В то же время численность работников РУ МГШ в СССР в 1925–1941 гг. – 2 чел. (ВМАТ и его помощник) – за исключением 1937–1940 гг. оставалась неизменной, так как в отличие от армии флот не стал договариваться с советским правительством о возобновлении взаимных языковых стажировок морских офицеров.

Основным объектом разведывательных устремлений военно-морской разведки Японии на советском направлении в 1922–1945 гг. являлся ТОФ, поскольку в соответствии с утвержденной в феврале 1923 г. «Программой применения Вооруженных сил» в случае возникновения конфликта с СССР императорский ВМФ должен был завоевать господство на Тихом океане, обеспечить транспортные перевозки армии на континент и во взаимодействии с ней захватить Владивосток и другие важнейшие районы. Если же советское командование планировало перебросить свои ВМС из европейской части страны на Дальний Восток, японский флот должен был разгромить их во встречном сражении[41].

С рядом дополнений эти задачи были поставлены флоту в обновленной правительством в июне 1936 г. «Программе применения Вооруженных сил» и разработанном МГШ на ее основе оперативном плане на 1937 г.: изначально уничтожить корабельную группировку ТОФ в Приморье, на Северном Сахалине и Камчатке, авиационную группировку в Уссурийском крае, взять под контроль побережье советского Дальнего Востока, блокировать Корейский, Сангарский, Курильские проливы, пролив Лаперуза, а затем совместно с армией овладеть Владивостоком, Нижним Приамурьем, Северным Сахалином, бассейном реки Амур и при необходимости высадить десант в Авачинской бухте[42].

Поэтому основными задачами флотской разведки являлись изучение органов военного управления, корабельной и авиационной группировок ТОФ, его материально-технического обеспечения и мероприятий боевой подготовки, организации системы базирования, связи, береговой, противовоздушной обороны, состояния судостроительных и судоремонтных заводов на Дальнем Востоке, оценка планов модернизации и укрепления советского флота на Тихом океане. Попутно РУ МГШ вело непрерывный сбор информации о Рабоче-крестьянском Красном флоте (РККФ) в целом.

Состояние советского флота на Дальнем Востоке в 1922–1931 гг. было удручающим. После ухода японских экспедиционных войск из Приморья осенью 1922 г. в наследство советским властям практически не досталось боеспособных боевых кораблей, поскольку 24 октября командующий Сибирской флотилией контр-адмирал Г. К. Старк увел из Владивостока в корейский Гэндзан (Вонсан) и далее в Манилу 38 ее вымпелов.

В этой ситуации 17 ноября 1922 г. Реввоенсовет (РВС) СССР учредил должность начальника Морских сил Дальнего Востока с подчинением ему всех флотских формирований на Тихом океане и на Амуре. В состав МСДВ вошли Владивостокский морской отряд судов (1 эсминец «Бравый», 2 миноносца «Лазо» и «Потапенко», 1 посыльное судно), Амурская речная военная флотилия (5 канонерских лодок, 2 бронекатера, 1 посыльное судно), Владивостокский военно-морской порт (1 ледокол, 2 плавкрана, 3 катера), Служба наблюдения и связи, Владивостокская отдельная флотская рота. Численность личного состава МСДВ на 31 декабря 1922 г. составила 1424 чел.[43]

Боеспособность оставшихся кораблей была крайне низкой: для того, чтобы уничтожить белогвардейские отряды на Камчатке, в районах Охотска и Аяна, командование МСДВ было вынуждено мобилизовать в ноябре 1922 г. – мае 1923 г. в качестве вспомогательных крейсеров пароходы «Главком Уборевич», «Ставрополь», «Индигирка» (последний – без вооружения), а единственный действующий эсминец «Бравый» в 1923 г. был разоружен[44].

Кроме того, получившие серьезные повреждения во время Гражданской войны 3 эсминца, 7 миноносцев, 5 канонерских лодок и более 10 вспомогательных судов Сибирской флотилии были уилизированы[45].

Все это вело к фактическому свертыванию деятельности советского флота на Дальневосточном морском театре. Приказом РВС СССР от 28 марта 1924 г. должность начальника МСДВ была совмещена с должностью командира Владивостокского порта, а функции упраздненного штаба Морских сил перешли к его мобилизационно-строевому отделу. 20 июня 1925 г. Владивостокский отряд в составе миноносцев «Лазо», «Потапенко», сторожевых кораблей «Воровский» и «Красный вымпел» был передан в оперативное подчинение Объединенного государственного политического управления (ОГПУ). Однако в сентябре того же года «Лазо» и «Потапенко» из-за большого износа механизмов и слабости корпусов были разоружены[46].

В итоге приказом РВС от 6 сентября 1926 г. МСДВ с 1 октября упразднялись, а все силы флота – 2 сторожевых корабля во Владивостоке, 6 канонерских лодок, 3 бронекатера и минный заградитель «Сильный» на Амуре – переподчинялись командующему Амурской речной флотилией, которая в сентябре 1927 г. стала именоваться Дальневосточной военной флотилией[47].

Об ухудшении ситуации в рассматриваемой сфере своевременно сообщали сотрудники госбезопасности. В частности, в августе 1928 г. начальник дальневосточного управления пограничной охраны и войск ОГПУ Н. В. Кондратьев по результатам проверки состояния работы Камчатского пограничного отряда докладывал, что т. н. сфера разграничения влияния северных границ фактически поделена между двумя внешнеполитическоми акторами: «Япония – все западное побережье Камчатского полуострова и восточное до залива Креста. Америка – северная часть Камчатки и все северное побережье до административных границ с Якутией»[48].

Аналогичная ситуация сложилась и с Владивостокской крепостью: из-за отсутствия у государства средств на содержание крепостных сооружений, вывоза подавляющей части орудий в 1915–1916 гг. на фронты Первой мировой войны, перераспределения остатков в 1923–1925 гг. между Кронштадтом и Севастополем, а также из-за приоритета в развитии железнодорожной артиллерии для обороны морского побережья, в 1920-х гг. она фактически перестала существовать. Лишь в 1929 г. во Владивостоке была сформирована 9-я артиллерийская бригада, для которой к 1931 г. строительными организациями армии были восстановлены 7 береговых батарей[49].

В связи с отсутствием непосредственной угрозы со стороны Японии в 1922–1931 гг. военно-политическое руководство СССР уделяло приоритетное внимание восстановлению морской мощи на Черном море и Балтике как наиболее вероятных театрах военных действий. Это накладывало отпечаток на принимавшиеся в 1924–1929 гг. кораблестроительные программы: основная доля средств в них ассигновалась на ввод в строй или ремонт боевых кораблей для Морских сил Черного моря (МСЧМ) и Морских сил Балтийского моря (МСБМ), в то время как для Дальнего Востока строительство кораблей класса «эсминец» и выше не планировалось вовсе. Только 13 июня 1930 г. Реввоенсовет СССР утвердил в дополнение к плану развития РККФ от 4 февраля 1929 г. постройку для Дальневосточной военной флотилии к 1933 г. 6 подводных лодок (ПЛ), 3 сторожевых кораблей и 24 торпедных катеров. В результате к началу 1932 г. Советский Союз располагал на Дальнем Востоке 2 сторожевыми кораблями, 4 мониторами, 4 канонерскими лодками, 1 гидроавиатранспортом, 1 минным заградителем и 3 бронекатерами, тогда как ВМФ Японии имел 10 линкоров, 3 авианосца, 27 тяжелых и легких крейсеров, 108 эсминцев и 67 подводных лодок, что было даже несколько меньше закрепленного в «Курсе национальной обороны империи» 1923 г. стандарта боевого состава флота на случай войны: 9 линкоров, 3 авианосца, 40 тяжелых и легких крейсеров, 16 флагманов дивизионов эсминцев и ПЛ, 144 эсминца, 80 субмарин[50].

Впрочем, реализовывать наступальные планы японские ВМС в то время не собирались, поскольку их среднегодовая штатная численность (примерно 80 000 чел.) и организация – 3 военно-морских района (Курэ, Сасэбо, Йокосука), которым подчинялись 5 ВМБ (Оминато, Чинхэ, Магун, Рёдзюн (Люйшунь), Майдзуру) и 4 флота (Объединенный, Учебный, 1-й экспедиционный (Центральный и Южный Китай), 2-й экспедиционный (Северный Китай)) – до февраля 1932 г. оставались неизменными. Хотя после т. н. маньчжурского инцидента был дополнительно образован 3-й флот, в дальнейшем ВМФ империи претерпели существенные изменения только после начала японо-китайской войны в 1937 г., когда для боевых действий на материке и в прибрежной морской зоне был сформирован Китайский флот[51].

В связи с малочисленностью и слабостью советских ВМС на Дальнем Востоке разведывательные органы японского флота действовали против них до 1935 г. крайне неактивно.

Еще с мая 1922 г. во Владивостоке для обеспечения безопасности японской колонии и вывода экспедиционных частей находился сторожевой корабль 1-го класса «Ниссин». После эвакуации императорских войск из города в командование кораблем 10 ноября 1922 г. вступил опытный разведчик, бывший ВМАТ в России капитан 1-го ранга Ситида Кэсаити, а 1 декабря 1922 г. в состав его экипажа были зачислены сотрудник РУ МГШ капитан 3-го ранга Минодзума Дзюндзи и переводчик Симада Мотомаро, с 1918 г. работавший по линии флотской разведки во Владивостоке. Вслед за возвращением корабля в порт приписки в начале 1923 г. Минодзума и Симада по приказу военно-морского министра от 30 марта остались во Владивостоке для работы там с нелегальных позиций под предлогом «изучения русского языка и знакомства с российской действительностью». По договоренности с МИД Минодзума поддерживал связь с МГШ через японское генеральное консульство[52]. Для решения ряда вопросов по созданию нового разведывательного аппарата с февраля по апрель 1923 г. во Владивостоке находился прикомандированный к командованию военно-морского района Йокосука бывший резидент МГШ во Франции и Болгарии (1919–1922) капитан 3-го ранга Кобаяси Соносукэ[53].

Основная задача Минодзумы заключалась в сборе информации о боевом составе и тактико-технических характеристиках кораблей МСДВ, личном составе, учреждениях и учебных заведениях ВМФ, состоянии крепостных сооружений Владивостока, дислокации частей Красной армии, военно-политической и социально-экономической обстановке в СССР. С целью расширения связей он по рекомендации капитана 1-го ранга Ситида поселился на квартире бывшего помощника командира Владивостокского военно-морского порта С. С. Носилова. Резидент завербовал председателя владивостокского отделения банка «Тёсэн гинко» Ито Нобуо, редактора местной английской газеты и ряд других лиц, успешно помогавших ему решать до февраля 1924 г. поставленные РУ МГШ задачи. Кроме того, работавший с Минодзумой переводчик Симада имел обширные связи среди местных жителей и часть из них использовал в качестве агентов для сбора интересующей военно-морскую разведку информации[54].

Однако после разоблачения Минодзумы советскими органами госбезопасности в феврале 1924 г., ареста и высылки за пределы СССР МГШ решил не восстанавливать владивостокскую резидентуру, а с 1926 г. стал регулярно направлять в краткосрочные командировки в Приморье, как правило, раз в полгода, офицеров разведки для оценки состояния крепостных укреплений и боевых кораблей МСДВ. Примечательно, что сначала советский Дальний Восток инспектировали начальники флотской разведки: так, в марте 1926 г. в Приморье и Китае побывали глава РУ МГШ контр-адмирал Накамура Рёдзо и прикомандированный к китайскому отделению капитан 3-го ранга Накахара Сабуро, а ровно через год Владивосток и Северную Маньчжурию посетили начальник Разведуправления контр-адмирал Ёнаи Мицумаса и прикомандированный к русскому отделению капитан 2-го ранга Коянаги Кисабуро. Впрочем, основная тяжесть агентурной работы ложилась на плечи руководителей советского направления флотской разведки: в августе 1927 г. Владивосток посетил начальник русского отделения капитан 2-го ранга Накадзима Киёнобу, который после двухдневного изучения обстановки в городе при содействии сотрудников дипломатического представительства выехал через Пограничную в Северную Маньчжурию, где в течение 3 недель продолжил вести сбор информации о нашей стране через местные японские военные миссии[55]. Однако основные сведения по Владивостокскому порту МГШ регулярно получал из японского генерального консульства.

3-е отделение также изыскивало возможности для организации агентурной разведки в Приморье с позиций Кореи, о чем свидетельствовало двухнедельное пребывание Накадзимы в сентябре 1926 г. в приграничном Сэйсине, имевшем прямое морское сообщение с Владивостоком[56]. Но решение о развертывании там резидентуры тогда так и не было принято, а информация о советском флоте поступала в МГШ от ранее организованного в Сэйсине разведпункта штаба Корейской армии и от Корейского генерал-губернаторства[57].

Другим источником сведений об обстановке на Дальневосточном морском театре и состоянии советского флота являлись доклады командиров эсминцев, несших с 1919 г. охранную службу у побережья Камчатки, и с 1929 г. – у южного побережья Приморья.

В первом случае ежегодно, с мая по сентябрь, командование ВМФ Японии направляло в Охотское и Берингово моря один из дивизионов эсминцев военно-морской базы Оминато в составе 4 боевых кораблей с задачей «охраны проживающих на Камчатке подданных империи» без права захода в трехмильную зону советских территориальных вод. На практике это означало обеспечение им беспрепятственного хищнического рыбного лова японскими судами и разрешение возникавших пограничных конфликтов[58].

Перед выходом в море командирам кораблей приказом по МГШ ставились задачи на разведку: так, несшие службу в 1928 г. эсминцы «Минэкадзэ», «Окикадзэ», «Савакадзэ» и «Якадзэ» 2-го дивизиона должны были собрать информацию о советском транспортном флоте на Камчатке, организации связи полуострова с европейской частью СССР и Японией, дислокации и деятельности частей морской пограничной охраны ОГПУ и подразделений рыбинспекции, работе местных предприятий прибрежного лова и судов-краболовов, социально-политической обстановке в регионе[59]. На время похода в состав управления дивизиона или экипажей эсминцев на правах командиров боевых частей зачислялись владевшие русским языком офицеры разведки: в ходе уже упомянутой службы 2-го дивизиона у побережья Камчатки весной – осенью 1928 г. в его походном штабе постоянно находились капитан-лейтенанты Накасэ Нобору и Ямагути Сутэдзи, которые исполняли обязанности переводчиков и отвечали за организацию судовой разведки.

Аналогичным образом с 1929 г. ежегодно с мая по август у южного побережья Приморского края охранную службу японских рыболовецких судов несли 3–4 эсминца одного из дивизионов военно-морской базы Чинхэ[60].

Достаточно благоприятная обстановка для разведывательной деятельности флота сложилась на Сахалине. После оккупации его северной части в ответ на уничтожение партизанским отрядом Я. И. Тряпицына японской колонии в Николаевске-на-Амуре в марте 1920 г., МГШ прикомандировал к специальному отряду охраны водного района 3-го флота в порту Александровск-Сахалинский своего офицера разведки, который занялся организацией агентурного аппарата на севере острова и в Нижнем Приамурье. С сентября 1924 г. по май 1925 г. за эту работу отвечал уже упоминавшийся капитан 3-го ранга Накадзима Киёнобу, продолживший после вывода оккупационных частей курировать советское направление в РУ МГШ. Офицеры флотской разведки и их доверенные лица с 1926 г. систематически выезжали на северосахалинские нефтепромыслы в составе инспекционных комиссий Военно-морского министерства Японии, взаимодействуя в решении специальных задач с сотрудниками консульств в Александровске-Сахалинском и Охе[61]. В 1929 г. 3-е отделение заручилось согласием на помощь в сборе разведывательной информации уполномоченного нефтедобывающей компании «Кита карафуто сэкию кабусики кайся» в Охе Наритоми Митимаса, находившегося там с июня 1928 г. по октябрь 1929 г.[62]

В дальнейшем решение этой задачи облегчалось тем обстоятельством, что, будучи подконтрольной флоту, компания часто назначала на должность управляющего охинской нефтедобычей кого-либо из офицеров запаса: например, капитана 1-го ранга Огава Дзютаро (1931–1932, 1935–1938, 1939–1941), контр-адмирала Катаяма Сэйдзи (1941–1942) или генерал-лейтенанта Сато Сёдзабуро (1942–1943). Кроме того, подробные сведения о военно-политической обстановке на севере острова и материке Разведуправление получало от капитанов нефтеналивных судов ВМФ, в 1925–1944 гг. регулярно загружавшихся нефтью в порту Оха[63].

Параллельно с организацией разведки на советском Дальнем Востоке МГШ в первой половине 1920-х гг. развернул в Европе еще два зарубежных разведаппарата для сбора информации о Морских силах Черного, Балтийского морей и РККФ в целом.

Первый орган был образован в Стамбуле под прикрытием военно-морского представительства Японии в международной комиссии по Черноморским проливам. В декабре 1923 г. резидентуру возглавил капитан 2-го ранга Тогари Токамото, и до весны 1931 г. ею последовательно руководили капитаны 3-го ранга Миура Сэйдзо (1924–1926), Ямамура Минору (1926–1928), Ямада Тосиё (1928–1929) и Икэда Дзин (1929–1931). Их деятельности способствовало то обстоятельство, что по условиям Лозаннской конвенции о проливах от 1923 г. Советский Союз ежегодно отчитывался о составе корабельной и авиационной группировок МСЧМ[64]. В связи с открытием 4 января 1926 г. японского консульства в Одессе задачи получения сведений о МСЧМ постепенно перешли к его персоналу, поэтому стамбульская резидентура в марте 1931 г. была упразднена, а сбором информации по Черноморскому флоту в интересах МГШ стали заниматься сотрудники одесской дипмиссии и направлявшиеся в краткосрочные командировки на Украину работники ВМАТ в Москве[65]. Стоит отметить, что в 1931–1934 гг. одесское консульство возглавлял Танака Бунъитиро, который в бытность младшим секретарем владивостокского генерального консульства (1911–1917) по соглашению между МГШ и МИД исполнял обязанности резидента флотской разведки.

Ядром второй резидентуры стал аппарат японского ВМАТ в России, который в мае 1918 г. переехал из Вологды в Стокгольм, а с июня 1920 г. под руководством капитана 2-го ранга Ёнаи Мицумаса обосновался в Варшаве. Ёнаи поддерживал тесный контакт с польской военной разведкой, но уже в ноябре 1921 г. перебрался в Берлин, оставив в Варшаве малоопытного капитан-лейтенанта Маэда Минору. Спустя полтора года, в июне 1923 г., атташат вернулся из Берлина в Варшаву и его руководителем стал специалист по советскому флоту капитан 2-го ранга Икэнака Кэнъити. Тем не менее в марте 1924 г. Икэнака под предлогом того, что в Польше трудно осваивать русский язык, убыл в Ригу, оставив в Варшаве вместо себя капитан-лейтенанта Накасэ Нобору. После установления дипломатических отношений с нашей страной в январе 1925 г. Икэнака и Накасэ стали военно-морским атташе и его помощником при японском посольстве в Москве[66].

По сложившейся практике на эти должности назначались только сотрудники советского направления РУ МГШ, как правило, прошедшие языковую подготовку в Токийской школе иностранных языков, окончившие командный факультет Военно-морского штабного колледжа и имевшие большой стаж корабельной службы[67]. Источниками информации для них были официальные поездки на ВМБ на Черном море и Балтике, публикации в советской печати, сведения от разведок Финляндии, Латвии, Эстонии и Польши. Японский военно-морской атташе, например, снабжал своего польского коллегу данными о корабельном составе и уровне боевой подготовки Черноморского флота, а тот делился доступными ему материалами: так, 5 мая 1932 г. капитан 2-го ранга Маэда Минору доложил в Токио сведения польского военного атташе майора Яна Ковалевского о строительстве на Балтийском заводе в Ленинграде 15 подводных лодок с помощью итальянских специалистов, а 15 августа сообщил полученную от него же достоверную информацию о переброске из европейской части в Сибирь 4 стрелковых дивизий[68].

В целом ВМАТ в СССР собирал в 1920–1930-е гг. сведения по широкому кругу вопросов, касавшихся не только РККФ, но и позиции советского руководства в отношении Японии и ведущих держав, военно-политической и социально-экономической обстановки в нашей стране, назначений и уровня подготовки высшего командного состава армии и флота, организации дальнего авиационного сообщения с зарубежными государствами и авиационных перелетов через Северный полюс, оказания помощи республиканской Испании во время Гражданской войны и т. д.[69]

Необходимо отметить, что залогом успешной работы военно-морской разведки Японии против СССР оставалось ее тесное взаимодействие с МИД. Как уже отмечалось, с 1892 г. по соглашению с флотом владивостокское генеральное консульство регулярно информировало его об обстановке в порту, прибытии и убытии боевых кораблей, мероприятиях боевой подготовки ТОФ, проводимых на Дальзаводе работах, состоянии аэродромной сети, численности морской авиации, дислокации сухопутных войск, организации береговой обороны в Приморье, черпая сведения из личных наблюдений сотрудников миссии, бесед с капитанами заходивших туда японских судов и сообщений агентов. Аналогичным образом данные о корабельном составе, мероприятиях боевой подготовки и перемещениях кораблей Амурской флотилии поступали в МГШ от японских консульств в Благовещенске, Хабаровске и от военной миссии в Сахаляне (Хэйхэ). Кроме того, военно-морская разведка Японии систематически получала информацию о советском флоте от консульств в Одессе, Новосибирске, Александровске-Сахалинском, Харбине, Цзяньдао, Маньчжоули и от посольства в Москве[70].

Немаловажно отметить и то, что РУ МГШ поддерживало тесную связь с коллегами из военной разведки. Оба разведывательных органа регулярно обменивались информацией, как по СССР, так и по всем остальным странам, а РУ МГШ включало в подготавливаемые информационные сводки для руководства Японии и нижестоящих штабов заслуживающие внимания сведения о Советском Союзе, которые исходили, например, от Квантунской армии или военного атташе в Польше. Более того, ежегодно утверждаемые оперативные планы МГШ и ГШ содержали пункт о том, что «армия и флот обязаны проводить взаимный обмен разведывательной информацией, имеющей в равной степени ключевое значение для них; разведывательная информация об обстановке на море должна доводиться до армии, в то время как решение об обмене с армией сведениями по другим вопросам принимается отдельно»[71].

Заблаговременно созданные японской военно-морской разведкой позиции и тесные контакты с разведорганами Эстонии и Польши позволили МГШ подготовить 12 мая 1923 г. первый после завершения иностранной военной интервенции раздел о СССР в секретном сборнике «Краткий обзор состояния иностранных флотов и положения дел в зарубежных странах». Первостепенное внимание в нем уделено состоянию МСДВ. Как полагали сотрудники флотской разведки, оставшиеся во Владивостоке боевые корабли под командованием И. К. Кожанова, за исключением 2–3, были практически небоеспособны, что объяснялось непроведением их капитального ремонта, слабой укомплектованностью экипажей и убытием большей части командного состава в октябре 1922 г. вместе с остатками Сибирской флотилии контр-адмирала Г. К. Старка на Филиппины. Боевой состав МСДВ оценивался в 5 небоеспособных эсминцев, 2 транспортных судна (из них 1 – на ходу), 1 ледокол (на ходу), по 1 небоеспособному паровому катеру, сторожевому кораблю и хозяйственному судну во Владивостоке. Кроме того, 1 вспомогательное судно находилось в Шанхае. По данным РУ МГШ, Амурская военная флотилия на тот момент располагала 7 большими и 7 малыми канонерскими лодками, из которых боеспособными были не более 5–6.

Относительно состояния РККФ в целом японские разведчики пришли к выводу, что после Октябрьской революции 1917 г. он также оказался практически небоеспособным и, хотя советское правительство стремилось восстановить флот, из-за упадка промышленности, нехватки сырья и неукомплектованности экипажей его возрождение представлялось чрезвычайно трудной задачей. Хотя военно-морская разведка Японии не располагала достоверной информацией о боевом составе и организационно-штатной структуре РККФ, на основании данных разведорганов Эстонии, Польши и публикаций в открытой печати она полагала, что на Балтийском флоте из 4 линкоров боеготовым был только «Марат» (бывший «Петропавловск»), в то время как «Парижская коммуна» (бывший «Севастополь») был разоружен, а «Полтава» и «Гангут» простаивали из-за отсутствия машинного масла. Кроме них в состав МСБМ входили канонерская лодка «Храбрый», 8 субмарин и 7 эсминцев, причем нехватка обученных экипажей и топлива ограничивала применение последних. Черноморский флот, по информации МГШ, почерпнутой из французской печати, после ухода из Крыма в Средиземное море в 1920 г. 1 линкора, 1 крейсера, 9 эсминцев и 4 подводных лодок располагал только 2 боеспособными крейсерами «Адмирал Нахимов» (на деле, с декабря 1922 г. «Червона Украина») и «Адмирал Лазарев», 2 завершавшими ремонт крейсерами «Адмирал Корнилов» и «Адмирал Истомин» и стоявшим на ремонте крейсером «Память Меркурия» (на деле, с декабря 1922 г. «Коминтерн»). Кроме них в составе МСЧМ в разной степени боеготовности числились 4 миноносца, 4 канонерские и 5 подводных лодок.

В сборнике также отмечалось, что советские военно-морские расходы в январе – сентябре 1922 г. составили 4 % от бюджета, или 71 822 000 руб. золотом. По имевшейся информации, в декабре 1922 г. правительство СССР утвердило 5-летнюю судостроительную программу, в соответствии с которой планировалось построить для МСБМ 1 легкий крейсер, 5 эсминцев и 7 субмарин, для МСЧМ – 4 эсминца и 1 подводную лодку. В целях скорейшего восстановления флота Советский Союз, по сведениям МГШ, заключил секретное соглашение с Германией, и в июне – октябре 1922 г. Москве были переданы узлы и механизмы для 2 подводных лодок и боевых самолетов[72].

В целом сборник достаточно точно отражал состояние советского флота.

Несмотря на то что после ухода японских войск из Приморья были образованы МСДВ во главе с И. К. Кожановым, их боеспособность, как уже отмечалось, оставалась крайне низкой: согласно приказу по РККФ от 14 апреля 1923 г., они имели в корабельном составе эсминец «Бравый» (использовался в качестве брандвахты, в 1923 г. разоружен), 2 миноносца и 1 посыльное судно Владивостокского морского отряда, 1 ледокол Владивостокского военно-морского порта, 5 канонерских лодок и 2 бронекатера Амурской речной военной флотилии. Еще 1 эсминец, 4 канонерские лодки и 1 ледокол были переданы для долговременного хранения Владивостокскому военно-морскому порту и его отделению в Хабаровске, а 3 эсминца, 7 миноносцев, 5 канонерских лодок и более 10 вспомогательных судов, получивших серьезные повреждения в ходе Гражданской войны, были сданы на слом[73].

Таким образом, японская военно-морская разведка располагала достоверной информацией о фактической небоеспособности всех 5 советских эсминцев на Дальнем Востоке и наличии в составе Амурской военной флотилии только 5 действующих канонерских лодок.

Точно так же РУ МГШ правильно определило временный отказ Советского Союза от содержания большого флота: в записке В. И. Ленина И. В. Сталину от 29 ноября 1922 г. отмечалось, что «держать флот сколько-нибудь значительного размера нам, по соображениям экономическим и политическим, не представляется возможным», поэтому в течение 1922 г. для сдачи на слом были переданы непригодные для восстановления по техническому состоянию 11 линкоров, 4 недостроенных линейных крейсера, 13 крейсеров, 39 эсминцев и миноносцев, 2 канонерские, 7 подводных лодок[74].

С другой стороны, отсутствие у военно-морской разведки Японии существовавшего до Гражданской войны многочисленного разведывательного аппарата в нашей стране в лице сотрудников ВМАТ при японском посольстве, офицеров-стажеров и работников консульств в Москве и Одессе влияло на некоторое расхождение оценок боевого состава РККФ с реальным положением дел: так, на Балтике Советский Союз, хотя и располагал 1 боеспособным линкором «Марат» («Петропавловск»), имел не 7, а 11 эсминцев, не 8, а 9 подводных лодок; показанные боеготовыми для Черного моря крейсеры «Червона Украина» («Адмирал Нахимов») и «Адмирал Лазарев» в действительности находились в достройке, а якобы завершавшие ремонт крейсеры «Адмирал Корнилов» и «Адмирал Истомин» вообще были разобраны на стапеле еще в 1920 г., хотя крейсер «Коминтерн» («Память Меркурия») на самом деле проходил капитальный ремонт. Также неточно в справочнике отразилось наличие в составе МСЧМ 4 миноносцев вместо реального 1, 4 канонерских лодок вместо 3, 5 субмарин вместо 4[75]. Естественно, что сведения о якобы утвержденной в декабре 1922 г. советским правительством 5-летней кораблестроительной программе не имели под собой никаких оснований.

Спустя полтора года, 1 сентября 1924 г., ГШ Японии на основе своей информации и сообщений флотской разведки подготовил обзор «Состояние Рабоче-Крестьянского флота России», в котором проанализировал положение дел в центральных органах военного управления и высших военно-морских учебных заведениях, количественный и качественный состав МСБМ, МСЧМ, МСДВ, Морских сил Каспийского моря, мероприятия по ремонту и достройке боевых кораблей. В целом японские данные по боевому составу советского флота были относительно точными: разведка насчитала на Балтийском, Черном и Каспийском морях 2 линкора, 5 крейсеров, 13 эсминцев и 16 подводных лодок, тогда как в действительности там было 2 линкора, 2 крейсера, 13 эсминцев и 14 субмарин, причём МСБМ вместо 4 крейсеров имели только 1, вместо 12 эсминцев – 9, а на Каспии подлодки отсутствовали. Состав МСДВ был оценен в 5 эсминцев, 1 ледокол и 1 сторожевой корабль, базировавшиеся на Владивосток, а также в 7 канонерских лодок Амурской флотилии, при этом согласно телеграмме командира сторожевого корабля 1-го класса «Ниссин» от 31 мая 1922 г. у эсминцев были демонтированы торпедные аппараты. Действительно, к моменту подготовки обзора боеспособными в составе советского флота на Тихом океане, как уже отмечалось, оставались лишь эсминцы «Лазо» и «Потапенко», а «Анисимов» нес брандвахту в акватории Владивостока. В целом в обзоре делался вывод о том, что после Гражданской войны РККФ практически утратил свою боеспособность и, несмотря на запущенную в 1922 г. советским правительством 5-летнюю программу ремонта кораблей царской постройки и строительства 4 новых легких крейсеров, 10 эсминцев и 15 субмарин, располагал средствами только для постройки подводных лодок[76].

Через полгода, 30 марта 1925 г., сотрудники ГШ вновь обобщили данные по советскому ВМФ и привели краткую оценку его состояния в обзоре «Текущее положение дел в иностранных государствах». Показывая те же цифры, что и в обзоре от 1 сентября 1924 г., авторы документа констатировали, что «по сравнению с армией, имеющей на вооружении авиацию и отравляющие вещества, ВМФ по-прежнему находится в плачевном состоянии, поскольку его возрождение требует огромных затрат и нынешнее советское правительство не видит необходимости в создании крупного флота»[77].

Японские специалисты практически не ошибались: 29 октября 1924 г. Совет Труда и Обороны утвердил выделение средств для флота только на ремонт и модернизацию 2 крейсеров и 6 эсминцев на Балтийском и Черном морях.

Тем не менее военно-морская разведка Японии продолжала внимательно наблюдать за северным соседом. 1 мая 1926 г. МГШ подготовил очередной секретный сборник «Краткий обзор состояния иностранных флотов и положения дел в зарубежных странах», один из разделов которого был посвящен РККФ.

Суммировав данные разведки, его составители пришли к выводу, что советский ВМФ насчитывал 32 000 чел., 4 линкора, 8 крейсеров, 53 эсминца и 25 подводных лодок. Число действующих боевых кораблей оценивалось примерно в половину от их состава. В сборнике отмечалось, что по сравнению с 1925 г. существенных изменений в РККФ не произошло, а реализация кораблестроительной программы тормозилась: строительство линкоров не было завершено, недавно спущенная с большим трудом на воду подводная лодка из-за дефектов проекта утонула при пробном выходе в море, единственным специализированным судостроительным предприятием оставался завод в Кронштадте. Хотя японская военно-морская разведка не располагала информацией о планах правительства СССР в области военного судостроения, на основании газетных публикаций она пришла к заключению, что Центральный исполнительный комитет СССР (ЦИК) по заявке ВМФ утвердил в апреле 1925 г. кораблестроительную программу, которая предусматривала строительство для МСБМ 2 крейсеров, 4 эсминцев и 2 подводных лодок (должны были быть спущены на воду в 1926 г.), для МСЧМ – 4 крейсеров, 8 эсминцев и 8 охотников за ПЛ, для Дальнего Востока – 6, для Северного Ледовитого океана – 2 линкоров.

Сборник содержал подробную информацию о положении дел на всех флотах. На Дальнем Востоке военно-морская разведка считала боеспособными только 3 вспомогательных судна, которые использовались в основном в качестве сторожевых кораблей для охраны советского морского побережья, 2 транспортных судна и 5 ледоколов. Что касается находившихся там же 5 эсминцев, сотрудники РУ МГШ констатировали, что после 1922 г. фактов их выхода в море выявлено не было. Аналогичные цифры содержались и в датированной 1 сентября 1925 г. справочной таблице МГШ.

Кроме того, военно-морская разведка констатировала, что Амурская военная флотилия после вывода императорских войск с Северного Сахалина в мае 1925 г. получила находившиеся под японским контролем 4 канонерские лодки, 1 посыльное и 2 транспортных судна, часть из которых до ледостава была переведена на Амур.

Если информация по обстановке на Дальневосточном морском театре более-менее соответствовала действительности, то в отношении советского флота в европейской части нашей страны японская военно-морская разведка имела весьма смутное представление.

Так, Балтийский флот, по информации МГШ, располагал 2 действующими линкорами «Марат» и «Парижская коммуна», 3 легкими крейсерами «Рюрик», «СССР» («Аврора») и «Светлана», гидроавиатранспортом «Орлица», 20 эсминцами, 9 ПЛ. Еще 2 линкора, 3 легких крейсера, 3 эсминца и 6 субмарин стояли на приколе. Однако верной была только информация по числу субмарин, в остальном же РУ МГШ ошибалось: на Балтике Советский Союз имел не 2 линкора, а 3 (справедливости ради, «Октябрьская революция» с апреля 1925 г. по июль 1926 г. находилась в капитальном ремонте), не 3 легких крейсера, а 1 («Аврора»), не 20 эсминцев, а 11. Кроме того, «Орлица» еще в июле 1918 г. была разоружена и с тех пор эксплуатировалась на грузопассажирских линиях Балтийского морского пароходства в качестве парохода «Совет».

На Черном море японская военно-морская разведка установила 2 действующих легких крейсера «Коминтерн» и «Червона Украина», 3 эсминца «Марти» («Строгий»), «Лейтенант Шмидт» («Свирепый») и «Водяной» («Завидный»), 4 подводные лодки. Еще 4 эсминца, подлодка, тральщик и 2 канонерские лодки стояли в ремонте. Судьба ушедших в Бизерту в 1920 г. боевых кораблей Черноморского флота оставалась неопределенной. Однако по факту все, чем располагали МСЧМ на момент составления сборника – 1 действующий легкий крейсер «Коминтерн», 4 эсминца и 5 субмарин, а «Червона Украина» только проходила ходовые испытания.

Каспийская флотилия, согласно сборнику, имела 2 канонерские лодки «Ленин» и «Троцкий», 13 эсминцев и 3 подводные лодки «Минога», «Мокрель» и «Окунь». В действительности советский флот на Каспии был представлен только 3 эсминцами при полном отсутствии субмарин[78].

В части, касавшейся планов советского правительства по развитию флота, РУ МГШ также, скорее, не располагало проверенной информацией. Поскольку принятой в октябре 1924 г. усеченной программы восстановления ВМС было явно недостаточно для создания сопоставимого с мировыми державами флота, в 1925–1926 гг. штабы РККФ и Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) попытались продвинуть в Совет Труда и Обороны свои проекты, по которым к октябрю 1928 г. на Черном море и Балтике должно было насчитываться от 3 до 5 линкоров, от 4 до 5 крейсеров, от 8 до 16 эсминцев и от 6 до 18 подводных лодок. Поэтому озвученные японцами цифры по строительству крейсеров, эсминцев и субмарин явно были почерпнуты из недостоверных источников. Итогом дискуссий флота и армии стало утверждение Советом Труда и Обороны 26 ноября 1926 г. программы строительства Морских сил РККА на 1926–1932 гг. (с уточнениями в 1927 г.), которая предусматривала постройку, достройку и восстановительный ремонт 1 линкора, 2 крейсеров, 4 эсминцев, 19 подводных лодок, 60 торпедных катеров. Естественно, что ни в одном из планов речь о восстановлении флота на Дальнем Востоке не шла[79].

Анализ информационных материалов МГШ свидетельствует, что до 1932 г. военно-политическое руководство Японии не рассматривало РККФ как реальную силу, способную на равных конкурировать с военно-морскими флотами великих держав и империи в частности. В «Справочнике по военно-морским флотам и морскому делу», опубликованном в мае 1931 г. аффилированным с Военно-морским министерством и МГШ фондом «Юсюкай», по этому поводу прямо подчеркивалось: «Нижеперечисленные государства – Албания, Дания, Финляндия, Греция, Норвегия, Польша, Румыния, Швеция, Советский Союз, Турция и Югославия, – имеющие выход в открытое море и собственный флот, хотя и планируют более-менее усилить свой военно-морской потенциал, тем не менее, в настоящее время, по нашему твердому убеждению, не могут стоять в одном ряду с крупнейшими державами»[80].

В целом к началу 1932 г. боевой состав советского флота оценивался японцами в 4 линкора («Марат», «Парижская коммуна», «Октябрьская революция», «Михаил Фрунзе»), 4 крейсера типа «Профинтерн», 2 крейсера типа «Аврора», 29 эсминцев и 12 подводных лодок (еще 3 в постройке), что, как и ранее, лишь отчасти соответствовало действительности: «Михаил Фрунзе» после пожара 24 ноября 1919 г. стоял разоруженным на приколе на Балтийском заводе, из 4 крейсеров типа «Светлана» («Профинтерн») боеготовыми являлись только «Профинтерн» и «Червона Украина», однотипный с ними «Красный Кавказ» вошел в состав МСЧФ 25 января 1932 г., а «Ворошилов» так и не был достроен. Кроме того, количество эсминцев было завышено в 1,7 раза, в то время как число субмарин занижено в 1,6 раза. Более или менее точно РУ МГШ знало состав только Дальневосточной военной флотилии – 5 ледоколов, 3 вспомогательных судна и 7 канонерок[81].

Отсутствие серьезного интереса у командования японского ВМФ и его разведорганов к советскому флоту было обоснованным: вслед за первой судостроительной программой от 11 ноября 1926 г., принятой до начала индустриализации, 4 февраля 1929 г. Совет Труда и Обороны утвердил новую программу для первой пятилетки (1928–1933), которая предусматривала ввод в строй 23 подводных лодок, 63 торпедных катеров, 1 легкого крейсера, 6 эсминцев, 18 сторожевых кораблей и только капитальный ремонт всех 3 линкоров. Ставка советским правительством была сделана на создание т. н. москитного флота. В итоге к началу 1932 г. Советский Союз, как уже отмечалось, ничего не мог противопоставить Японии на Дальневосточном морском театре ни в плане наступления, ни в плане обороны[82].

В этой связи становится понятным, почему по признанию начальника русского отделения РУ МГШ капитана 1-го ранга Минодзума Дзюндзи (1928–1932), агентурная работа по советскому ВМФ до 1929 г. велась слабо. Несмотря на то что им позднее были привлечены к сотрудничеству члены экипажей ходивших из Цуруга во Владивосток японских пароходов, работники рыбных и нефтяных концессий на Камчатке и Сахалине, к началу 1933 г. русское отделение располагало всего лишь 11 агентами[83].

На ограниченные возможности японской военно-морской разведки по сбору информации о РККФ и приоритетное внимание к флотам США и Великобритании накладывалось активное противодействие ей советских органов госбезопасности. В Приморье они были представлены губернским отделом Государственной политической охраны, который в феврале 1923 г. стал губернским отделом Государственного политического управления. В его составе имелось контрразведывательное отделение, отвечавшее за противодействие японскому шпионажу (с июня 1923 г. по октябрь 1926 г. также существовало морское отделение в количестве 4 оперативных сотрудников, которое боролось с разведкой Японии, однако после упразднения МСДВ его функции перешли к контрразведывательному отделу полпредства ОГПУ по Дальневосточному краю)[84].

Одним из их первых шагов в этом направлении стала ликвидация Приморским губернским отделом ОГПУ в конце февраля 1924 г. резидентуры Минодзумы, благодаря агентурному проникновению в окружение японского генконсула во Владивостоке и изъятию всей шедшей через него переписки разведчика с Токио[85]. В Москве сотрудникам ОГПУ удалось с 1927 г. организовать негласную выемку служебных документов и дешифровку телеграфной переписки ВМАТ, привлечь к сотрудничеству одного из работников его аппарата, но при аналогичной попытке в отношении самого ВМАТ капитана 2-го ранга Коянаги Кисабуро последний в марте 1929 г. свел счеты с жизнью. Благодаря проведенным мероприятиям, на рубеже 1920–1930-х гг. через советскую контрразведку проходил большой объем совершенно секретных документов РУ МГШ, включая его «Военный бюллетень по СССР»[86].

Это позволило сотрудникам госбезопасности правильно оценить формы и методы работы 3-го отделения против нашей страны: как отмечалось в циркуляре ОГПУ от 27 сентября 1932 г. «О подрывной деятельности японской разведки и мерах борьбы с ней», сбор информации по Владивостоку, Северному Сахалину и Охотскому морю проводился «непосредственно военно-морскими базами на Японском море в Майдзуру и Оминато, аппаратом нефтяной концессии на Сев[ерном] Сахалине (аппарат концессий составлен из морских резервистов), эскадрильей истребителей [дивизионом эсминцев], крейсирующей в Охотском море между Николаевском и Камчаткой, и маршрутной агентурой из состава команд японских пароходов, заходящих во Владивосток, регулярно поставляющей информацию разведотделу военно-морской базы», а получением сведений «о состоянии военно-морских вооружений в европейской части СССР в контакте с морской разведкой Польши, Финляндии, Латвии и Эстонии» занимался военно-морской атташе в Москве[87].

С другой стороны, на рубеже 1920–1930-х гг. в деятельности органов госбезопасности, занимавшихся оперативным обеспечением МСДВ, имели место некоторые случаи фальсификации дел по японскому шпионажу. Так, в 1931 г. «разоблачили» контрреволюционную шпионско-диверсионную организацию на морском транспорте Тихоокеанского бассейна, образованную тремя годами ранее. Организация являлась филиалом Дальневосточного краевого центра «Промпартии» и состояла преимущественно из дворян, бывших морских офицеров царского флота, капитанов морских судов, белогвардейцев, участников бело-японских контрразведок. В своей деятельности она была связана с ГШ Японии через некоего «полковника Гото» (он же представитель конторы «Сёсэн-гуми» во Владивостоке) и белогвардейские организации в Шанхае. По данным ОГПУ, организацией была создана специальная военно-морская группа во главе с бывшим начальником административного отдела штаба Сибирской военной флотилии старшим лейтенантом С. С. Носиловым. В нее входили более 50 чел., в т. ч. бывший начальник штаба Амурской военной флотилии В. В. Селитренников, командир сторожевого корабля «Воровский» В. В. Потёмкин, командир дивизиона мониторов флотилии и командир канонерской лодки «Бурят». Являясь офицерами царского флота, участники группы поддерживали связь с японской разведкой и ставили целью обеспечить беспрепятственное вторжение Японии на советский Дальний Восток в самом начале войны. В отношении Селитренникова прямо говорилось, что с 1924 г. он «имел связь с японским консулом во Владивостоке Ватанабе». Хотя «разоблаченные японские агенты» были оправданы в 1957–1989 гг.[88], процесс т. н. валовой реабилитации указанного временного периода в нашей стране до сих пор трактуется неоднозначно, а его результаты требуют отдельного кропотливого исследования…

В первой половине 1930-х гг. советской контрразведке не всегда удавалось своевременно получать материалы об изменениях в организационно-штатной структуре и численности РУ МГШ Японии: еще 4 февраля 1932 г. Особый отдел ОГПУ доложил наркому по военным и морским делам К. Е. Ворошилову добытое «Положение о распределении функций в Морском главном штабе Японии», однако спустя год IV (разведывательное) управление Штаба РККА в своей монографии «Военно-морские силы Японии» констатировало, что «точных сведений об организации моргенштаба не имеется <…> полное количество личного состава моргенштаба неизвестно <…> в значительной степени неизвестны сотрудники разведывательного управления»[89].

Возможность расширить сеть своих разведорганов, действующих против СССР, представилась МГШ Японии только после т. н. маньчжурского инцидента – спровоцированного командованием Квантунской армии в сентябре 1931 г. захвата Северо-Востока Китая.

В январе 1932 г. для руководства действиями флота на Маньчжурском театре и последующей организации группировки речных сил будущего марионеточного государства Военно-морское министерство Японии учредило в Мукдене (Шэньяне) т. н. маньчжурскую военно-морскую миссию. В мае того же года сотрудник миссии, бывший ПВМАТ в СССР капитан 3-го ранга Кавабата Масахару получил назначение советником в Харбин для руководства маньчжурской Сунгарийской флотилией и ведения разведки.

В декабре 1932 г. маньчжурская миссия переехала в Синьцзин (Чанчунь), а с 1 апреля 1933 г. стала именоваться Управлением императорского флота в Маньчжоу-Го, которое руководило строительством ВМС марионеточного государства, вело агентурную разведку СССР и одновременно являлось ВМАТ. 15 ноября 1938 г. Управление было ликвидировано и вместо него вплоть до августа 1945 г. в Синьцзине действовал только ВМАТ при японском посольстве в Маньчжоу-Го с аналогичными функциями.

Что касается харбинской резидентуры, то 16 ноября 1936 г. она перешла в непосредственное подчинение МГШ и до конца Второй Мировой войны возглавлялась только специализировавшимися на Советском Союзе офицерами флотской разведки – капитанами 2-го ранга Кавабата Масахару (1932–1934), Куроки Гоити (1934–1936), Ямагути Сутэдзи (1936–1938), капитанами 1-го ранга Танигути Госукэ (1938–1942) и Маэда Наоки (1942–1945) – которые с 1933 г. по должности прикрытия числились сотрудниками Управления императорского флота в Маньчжоу-Го, а с 1938 г. – работниками ВМАТ при японском посольстве. Приказом военно-морского министра от 17 ноября 1936 г. на орган возлагалась задача ведения агентурной разведки[90]. Однако с 1939 г. харбинская резидентура занималась главным образом перехватом советского радиообмена, но из-за отсутствия в штате криптоаналитиков направляла всю шифропереписку советской Амурской флотилии и ТОФ на обработку в дешифровальный центр в Токио[91].

Японская оккупация Северо-Востока Китая осуществлялась в условиях ответного усиления советского военного присутствия на Дальнем Востоке. 25 февраля 1932 г. наркомвоенмор К. Е. Ворошилов утвердил «План проведения особых оргмероприятий по формированию Морских Сил Дальнего Востока на 1932–1933 гг.», рассчитывая иметь в регионе к концу 1933 г. 12 подводных лодок типа «Щ», 30 типа «М», 3 минных заградителя, 9 тральщиков и 42 торпедных катера. В 1932 г. планировалось ввести в строй береговые батареи в районе Владивостока, Де-Кастри и Николаевска-на-Амуре, сформировать 2 бригады подводных лодок, бригаду траления и заграждения, дивизион тральщиков и отряд торпедных катеров с пунктом дислокации Владивосток, 19-ю тяжелую авиабригаду в Хабаровске, а в 1933–1934 гг. – еще 2 тяжелые авиабригады во Владивостоке и Воздвиженке и авиабригаду дальних морских разведчиков во Владивостоке. В условиях отсутствия на Дальнем Востоке крупных судостроительных и судоремонтных заводов советское руководство продолжало рассчитывать на противодействие японскому ВМФ силами подводных лодок и торпедных катеров – т. н. москитного флота[92].

Уже 25 апреля 1932 г. приказом командующего МСДВ в их состав вошли бригада заграждения и траления (сторожевой корабль «Красный вымпел», а также проходившие процесс переоборудования из товаропассажирских пароходов в минные заградители «Ставрополь», «Томск» и «Эривань»), 9-я артиллерийская, 19-я тяжелая авиационная бригады, Владивостокский военный порт, другие соединения и части. В мае к ним присоединились первые 11 торпедных катеров типа «Ш-6», перевезенные по железной дороге из Ленинграда во Владивосток[93].

Данные мероприятия не остались без внимания МГШ Японии благодаря регулярно поступавшим докладам от владивостокского генерального консульства: 17 августа 1932 г. генконсул Ямагути Тамэтаро проинформировал Токио о заходе в порт парохода «Симферополь» водоизмещением 2500 т с поднятым на нем советским военно-морским флагом и 2 смонтированными на палубе артиллерийскими орудиями, а 15 и 25 сентября сообщил об убытии и прибытии во Владивосток 3 боевых кораблей, включая «Эривань» и «Тобольск», которые, по его мнению, совместно со сторожевым кораблем «Красный вымпел» решали задачи по охране водного района[94].

Более неожиданным для командования японского флота стало наращивание подводных сил МСДВ. Их появлению предшествовало принятие 22 февраля 1932 г. Советом Труда и Обороны СССР постановления «По строительству Военно-Морских Сил РККА на 1932 год», в котором спланировали закладку на ленинградских верфях для МСДВ 12 средних подводных лодок типа «Щука» со сроками полной готовности 1 октября – 1 ноября 1932 г.[95] Головная субмарина «Карась» («Щ-101») была заложена 20 марта на Балтийском заводе, в июне доставлена в разобранном виде по железной дороге на владивостокский Дальзавод для сборки и достройки, 25 декабря спущена на воду и 26 ноября 1933 г. включена в состав МСДВ. Одновременно с ней в марте – апреле 1932 г. на Балтийском заводе, заводе имени А. Марти и на Северной верфи в Ленинграде были заложены еще 11 подлодок V серии типа «Щ». В течение 1932 г. все они по железной дороге были перевезены в Хабаровск и Владивосток, собраны и в 1933–1934 гг. включены в состав МСДВ.

Одно из первых сообщений о спланированной переброске подводных лодок в разобранном виде по железной дороге на Дальний Восток поступило в Токио 5 мая 1932 г. от ВМАТ в СССР, ссылавшегося на информацию сотрудника японского посольства в Москве[96]. Спустя 10 дней генконсул во Владивостоке Ямагути Тамэтаро проинформировал МИД о вероятном прибытии туда по железной дороге подлодок в разобранном виде, а 6 июля сообщил (со ссылкой на информаторов среди соотечественников) о размещении в Уссурийском заливе, гавани о. Русский и в заливе Посьет 20–34 малых и больших субмарин, которые собирались на стапелях Дальзавода. Эта информация незамедлительно была направлена в МГШ[97].

Хотя сообщения о перебросках подводных лодок поступали в МГШ и позднее, военно-морская разведка правильно установила, что введенными в строй субмаринами советский флот на Дальнем Востоке в 1932 г. не располагал: на 30 сентября РУ МГШ насчитало в составе МСДВ и Амурской флотилии 4 вспомогательных, 1 транспортное судно, 1 ледокол, 9 канонерских лодок и мониторов, а также 1 авиаматку [ «Амур»][98]. Тем не менее по линии флотской разведки было усилено наблюдение за советской корабельной группировкой на Дальневосточном театре.

Активизация японской разведки в связи с наращиванием боевого состава МСДВ была своевременно выявлена советскими органами госбезопасности. В докладной записке 4-го отделения Особого отдела ОГПУ В. Р. Менжинскому от 20 июля 1932 г., в частности, говорилось, что «в сводках морштаба за последние месяцы стали фигурировать наряду с данными, полученными от МИД и Генштаба, сообщения, получаемые непосредственно от резидентуры во Владивостоке, от капитанов японских коммерческих судов, заходящих во Владивосток, и от нефтяной [кон] цессии в Охе на Сев[ерном] Сахалине, ведущей разведку специально для морского штаба, а также делаются ссылки на агентурные источники во Владивостоке». Кроме того, в записке цитировалась выдержка из дешифрованной телеграммы МГШ военно-морскому атташе в Москве от 9 июля 1932 г. о решении усилить разведработу на СССР с требованием представить смету расходов. В ответной телеграмме от 10 июля атташе ходатайствовал об отпуске 5000 иен на сбор информации о МСДВ, в счет которых МГШ уже перевел ему 3000 иен. «Таким образом, морской атташе в Москве, – отмечалось в записке, – деятельность которого до сих пор сводилась в основном к сбору и обработке материалов из легальных информационных источников, ныне переключается на активную агентурную разведку»[99]. Видимо, именно в целях расширения агентурных возможностей ВМАТ капитан 2-го ранга Маэда Минору совместно с армейским коллегой совершили в мае 1932 г. поездку на несколько дней в Хельсинки, где приняли участие в совещании с сотрудниками разведслужбы Генштаба Финляндии[100].

Поступавшая командованию японского флота в 1933 г. по каналам генерального консульства информация свидетельствовала о последовательном наращивании советских подводных сил во Владивостоке. 26 мая генконсул Ямагути, в частности, сообщил в МГШ полученные от русского источника сведения о достройке на Дальзаводе 4 подлодок, из которых 1 в июле должна выйти на ходовые испытания, и о сборке на стапелях во внутренней гавани близ дока корпусов еще 8 субмарин, а также о спланированном командованием МСДВ доведении числа морских охотников в 1933 г. до 40 единиц[101].

3 августа 1933 г. МИД направило в МГШ телеграмму исполнявшего обязанности генконсула младшего секретаря Сакабэ Гэнго от 16 июля, ссылавшегося на капитана зашедшего 3 июля в порт грузового судна «Амакуса-мару» и личного агента из числа русских, о прохождении ходовых испытаний 1 субмарины в районе о. Аскольд, достройке на Дальзаводе 2 малых (длина 31 м, 4–6 торпедных аппаратов) и 2 больших (длина 48 м, 6 торпедных аппаратов) подводных лодок, сборке на стапелях во внутренней гавани еще 7 единиц, корпуса которых из Хабаровска по Амуру доставлялись во Владивосток. По данным генконсульства, эти лодки должны были базироваться в бухте Улисс[102].

Сопоставив различную информацию, в сентябре 1933 г. МГШ пришел к выводу, что Советский Союз уже имел на Дальневосточном театре 3 боеготовые подводные лодки, свыше 17 морских охотников и продолжал наращивать их группировку, хотя в действительности на тот момент вступившими в строй субмаринами были только «Щ-101» и «Щ-102»[103].

В связи с потенциальной угрозой от действий советских подлодок японским морским коммуникациям командование императорского флота приняло решение активизировать разведку по МСДВ с позиций приграничных районов Маньчжурии и Северной Кореи, для чего в конце февраля 1934 г. туда в краткосрочную командировку был направлен начальник 7-го (европейского) отдела РУ МГШ капитан 1-го ранга Юкисита Кацуми[104].

Практически одновременно – в начале марта 1934 г. – в двухнедельную командировку во Владивосток для изучения характеристик советских подлодок выехали капитаны 2-го ранга Ямадзаки Сигэаки, Харада Каку и Коуда Такэро, являвшиеся ведущими японскими специалистами в области подводного флота: Харада служил старшим офицером штаба 4-го дивизиона ПЛ, а до этого командовал подводной лодкой «И-3», Ямадзаки – преподавателем Военно-морского штабного колледжа и командиром субмарины «Ро-67», Коуда – сотрудником 5-го (подводного) управления Главного управления кораблестроения ВМФ и командиром «И-4»[105]. Для сбора информации офицеры использовали самый простой метод – визуальное наблюдение: как рассказывал немецкому коллеге в октябре т.г. ВМАТ в СССР капитан 3-го ранга Накасэ Нобору, во время прохождения на пассажирском судне через пролив Босфор Восточный он видел 8 подводных лодок в бухте Улисс и на стоянке перед территорией Дальзавода, а с одной из владивостокских сопок мог наблюдать за работами на стапелях этого предприятия по сборке субмарин[106].

К моменту прибытия японских специалистов во Владивосток состав советской тихоокеанской группировки подводного флота уже увеличился до 8 субмарин V серии типа «Щ», вступивших в строй в сентябре – декабре 1933 г.; на стапелях Дальзавода и завода в Хабаровске велась сборка еще 6 «щук». Кроме того, 6 января 1934 г. во Владивосток прибыл эшелон с 3 субмаринами типа «М» из числа 18 лодок, заложенных в 1933 г. на верфях в Николаеве для МСДВ[107].

Стоит напомнить, что наращивание на Дальнем Востоке в первую очередь подводных сил обуславливалось ограниченными возможностями советского судостроения по производству крупных надводных кораблей и вытекавшей из этого концепции создания т. н. москитного флота, которая была принята в феврале 1929 г. и переутверждена 4 года спустя: 11 июля 1933 г. Совет Труда и Обороны одобрил постройку в 1933–1938 гг. 369 подводных лодок, 252 торпедных катеров и только 58 крейсеров, лидеров эсминцев и эсминцев[108]. Принятию этого плана предшествовало обсуждение «Основных соображений по развитию ВМС РККА на вторую пятилетку (1933–1937 гг.)», в которых начальник Морских сил В. М. Орлов подчеркнул, что «основа программы строительства ВМС – развитие флота (в первую очередь и главным образом – подводного)»[109].

Ввод в строй кораблей на Дальнем Востоке осуществлялся достаточно быстро, поэтому в начале октября 1934 г. ВМАТ в СССР капитан 3-го ранга Накасэ Нобору в беседе с немецким коллегой констатировал увеличение количества базирующихся на Владивосток субмарин водоизмещением 600, 800, 1000–1100 т (типа «Щ») до 15 единиц, а также наличие там 20 торпедных, 20 сторожевых катеров, формирование новых артиллерийских и прожекторных батарей, оборудование 3 военных аэродромов у Океанской, на Первой речке и восточном побережье Уссурийского залива[110]. И это были неполные данные: к октябрю 1934 г. в состав МСДВ входили не 15, а 14 подводных лодок типа «Щ» и 21 типа «М», а также 29 торпедных катеров.

Однако в справочных материалах МГШ, датированных началом октября 1934 г., фигурировала более реалистичная цифра в 40 подводных лодок МСДВ, хотя количество торпедных катеров оказалось завышено более чем в 2 раза – якобы у Советского Союза на Дальнем Востоке имелось их свыше 90 единиц[111].

Если рост подводных сил МСДВ (с 8 до 43 субмарин) пришелся на 1934 г., то 1935–1936 гг. стали периодом бурного развития надводного флота. Мероприятия проводились в соответствии с докладной запиской начальника Штаба РККА А. И. Егорова наркому обороны К. Е. Ворошилову от 15 сентября 1934 г. о необходимости усиления Особой Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА) и МСДВ, согласно которой в 1935 г. планировалось сформировать в интересах флота управление истребительной авиационной бригады в Угловой, 2 авиазвена волнового управления МБР-2 в Де-Кастри и заливе Стрелок (близ Шкотово), а также ввести в строй 27 ПЛ, 4 сторожевых корабля и 24 торпедных катера[112].

В течение 1935 г. в состав образованного 11 января т.г. ТОФ вошли сторожевые корабли «Бурун», «Вьюга», «Гром», «Метель» и 65 торпедных катеров, причем последние были сразу рассредоточены между Владивостоком, Шкотово, Сучаном, Советской Гаванью и заливом Владимира. В июне следующего года межтеатровый переход с Балтийского моря на Дальний Восток совершили эсминцы «Войков» и «Сталин», а осенью к ним присоединились сторожевые корабли «Зарница» и «Молния»[113]. Фактически с конца 1936 г. до весны 1939 г. наращивание надводных сил ТОФ прекратилось, однако он ежегодно пополнялся 4–10 ПЛ, которые в 1938–1940 гг. вместе с приданными им сторожевыми кораблями частично перебазировались в Петропавловск-Камчатский, Советскую Гавань и залив Владимира.

Таблица 2. Боевой состав ТОФ в 1932–1940 гг.[114]

Параллельно с усилением корабельной группировки на Дальнем Востоке советское руководство сразу после т. н. маньчжурского инцидента решилось на укрепление военно-воздушных сил (ВВС) в регионе. Хотя основной рост авиапарка пришелся на авиацию ОКДВА и Забайкальского военного округа (ЗабВО), благодаря проведенным мероприятиям практически с нуля были созданы мощные ВВС ТОФ.

Уже в октябре 1931 г. – июне 1932 г. в Хабаровске разместились переброшенные с запада или вновь сформированные эскадрилии 19-й тяжелобомбардировочной авиабригады ВВС МСДВ. В следующем году бригада сменила номер на 28-й и перебазировалась на аэродромный узел Воздвиженка в 20 км от Уссурийска. Одновременно в Хабаровск прибыла 26-я тяжелобомбардировочная авиабригада ВВС МСДВ (в ноябре переподчинена армии), а в приамурское Бочкарёво – 29-я тяжелобомбардировочная авиабригада ВВС ОКДВА (в т.г. перебазировалась в забайкальский Нерчинск). В результате Советский Союз, не имевший до т. н. маньчжурского инцидента ни одного дальнего бомбардировщика за Байкалом, к октябрю 1933 г. располагал 144 ТБ-1, ТБ-3 и 36 Р-6, а к январю 1937 г. – уже 300 ТБ-3 и 345 СБ[115].

Приоритетное внимание советского руководства развитию дальней авиации целиком отвечало ее задачам, сформулированным 21 ноября 1933 г. заместителем наркома по военным и морским делам М. Н. Тухачевским на имя И. В. Сталина в записке «О методах борьбы с японским морским флотом в Японском море»: «Практически, на ближайшие годы, для борьбы с наступающим японским флотом нам придется применять воздушный и подводный флот, а также торпедные катера. Эти средства достаточны для того, чтобы при соответствующей организационной и технической подготовке, уничтожить те морские силы, которые Япония сможет выделить против СССР, не ослабляя себя для борьбы в Тихом океане. ˂…˃ Авиация наносит морскому флоту значительно более непоправимый урон. ˂…˃ Уничтожение же авианосцев делает флот почти неспособным к современной активной морской войне. Вместе с тем число линейных кораблей, по отношению к числу всех кораблей, очень ограничено, что облегчает задачу их поражения. ˂…˃ По предположениям IV-го [разведывательного] управления Штаба РККА, без ущерба для своей тихоокеанской политики, японцы смогут выделить против СССР: линкоров – 3, крейсеров – 14, авианосцев – 3, авиатранспортов – 3, морской авиации – 100 самолетов, эсминцев – 60–70, тральщиков и пр. – 70. ˂…˃ Сосчитаем, какое же требуется число самолетов для уничтожения главных сил японского флота, выставленных против СССР. 128 ТБ-3 могут выйти из строя [будут поражены корабельной зенитной артиллерией] до начала бомбометания. Для потопления кораблей потребуется 84 ТБ-3. ˂…˃ Для низкого торпедометания можно использовать ТБ-1, поставив их на поплавки. Таких самолетов мы имеем до двухсот. ˂…˃ 200 ТБ-3, 200 ТБ-1 с соответствующим числом разведчиков и истребителей создали бы нам господствующее положение в Японском море. Японская корабельная авиация оказалась бы беспомощной против этих сил, а базовая японская авиация за дальностью расстояния, не сможет работать со своим морским флотом»[116].

Применительно к ВВС ТОФ это выразилось в том, что одновременно с расширением сети аэродромов базирования 28-й авиабригады в Приморье и ее перевооружением в июле – сентябре 1936 г. бомбардировщиками ТБ-3М-34р и ТБ-3М-34рм с увеличенной дальностью полета до 2000 км в октябре т.г. в приморской Романовке была сформирована 125-я минно-торпедная авиабригада, оснащенная ТБ-1, ТБ-3, СБ и Р-6[117]. Впрочем, более интенсивное развертывание группировки дальних бомбардировщиков ВВС ТОФ сковывали низкие темпы строительства аэродромной инфраструктуры.

Преобразование МСДВ в ТОФ в январе 1935 г., наращивание его корабельной и авиационной группировок, рассредоточение боевых кораблей и авиации на обширных пространствах побуждали японскую военно-морскую разведку активнее использовать уже имевшиеся и изыскивать новые возможности для оперативного получения интересующей информации.

Первым шагом в этом направлении стало развертывание разведпункта в Сэйсине: 10 января 1935 г. военно-морской министр адмирал Осуми Минэо подписал приказ о назначении туда резидентом капитана 1-го ранга в запасе Минодзума Дзюндзи для «сбора разведывательной информации о советском Дальневосточном военно-морском флоте»[118]. К этому времени в послужном списке Минодзумы значились служба в центральном аппарате РУ МГШ (1917–1920), руководство его русским отделением (1928–1932), разведывательная работа с легальных позиций в Приморье, Приамурье и на Сахалине (1920–1921, 1923–1924), командование эксплуатационной службой линкора «Нагато» (1927–1928) и сторожевым кораблем 1-го класса «Ниссин» (1932–1933), что делало его одним из наиболее опытных офицеров флотской разведки.

Выбор Сэйсина для организации резидентуры был неслучаен. С 1929 г. морские перевозки на линии Цуруга – Владивосток вместо компании «Осака сёсэн» стала осуществлять фирма «Китанихон кисэн», которая для этих целей задействовала суда «Амакуса-мару» и «Каги-мару» с периодичностью 2 рейса в неделю. В 1930 г. во Владивосток стало ходить только «Амакуса-мару» сначала раз в неделю, а потом 3 раза в месяц. Чтобы минимизировать издержки от эксплуатации судов, в 1934 г. «Китанихон кисэн» начала использовать в качестве перевалочных баз порты Расин (Начжин) и Сэйсин, заменив в следующем году «Амакуса-мару» на модернизированный пароход «Сайбэрия-мару», который 3 раза в месяц совершал рейс во Владивосток и после суточной стоянки на рейде порта через Корею возвращался в Цуруга[119]. По уже сложившейся к тому времени практике капитаны всех японских пароходов, ходивших в советские порты, и их помощники были обязаны по указанию РУ МГШ вести сбор интересовавшей военно-морскую разведку информации[120]. Кроме того, на Сэйсин базировались японские рыболовецкие шхуны.

Первоначально Минодзума через Токио и от капитанов ходивших во Владивосток японских судов получал советские газеты «Известия», «Правда», «Красная звезда», «Красное знамя» (Владивосток) и другие издания, черпая из них нужные сведения. Затем резидент напрямую договорился с капитанами судов компаний «Китанихон кисэн» и «Тёсэн юсэн» о сборе информации о боевых кораблях, самолетах и портовых сооружениях во время стоянки на рейде Владивостокского порта или наблюдением с моря. По возможности они фотографировали интересующие Минодзуму объекты. Таким образом, ему удалось установить количество базирующихся на Владивосток подводных лодок, их типы и вооружение, а часть из них сфотографировать. В 1938 г. Минодзума также привлек к сотрудничеству капитана рыболовецкой шхуны «Хокую-мару» Миядзаки, через которого осуществлял наблюдение с моря за советскими воинскими перевозками в заливе Посьет во время боев на озере Хасан.

Кроме того, в 1937–1945 гг. с высот, расположенных на корейской и маньчжурской территории, резидентурой велось постоянное визуальное наблюдение за акваторией залива Петра Великого. На них оборудовали два стационарных поста, на которых агенты-корейцы с мощными биноклями непрерывно наблюдали за движением судов в заливе Посьет, на подходах и в западной части Владивостока, докладывая Минодзуме об обстановке по телефону.

Однако по признанию резидента ему не удалось организовать регулярный вывод агентуры на советскую территорию: подобранные по его заданию в 1937–1938 гг. владельцем ресторана в Хуньчуне Кагава Сёити 6 агентов-корейцев и китайцев получили задание собирать данные о пункте базирования ТОФ в заливе Посьет, военно-политической и социально-экономической обстановке в Приморье, однако из-за малограмотности в полном объеме выполнить его не смогли[121].

Перепроверка информации Минодзумы осуществлялась сотрудниками владивостокского генерального консульства, экипажами посещавших Приморье японских грузопассажирских судов и несшими охрану японских рыболовных судов у границы советских территориальных вод на севере Кореи эсминцами.

Для сбора сведений о пунктах базирования ТОФ в Нижнем Приамурье и Авачинской бухте военно-морская разведка Японии продолжала задействовать вспомогательные суда ВМФ, совершавшие регулярные рейсы из метрополии в Приморье, на Сахалин и Камчатку, а также несшие охранную службу у камчатского побережья эсминцы.

Как правило, капитаны нефтеналивных и транспортных судов японского флота после возвращения из Петропаловска-Камчатского и Охи представляли на имя заместителя военно-морского министра отчеты о навигационной, гидрографической, метеорологической, санитарно-эпидемиологической обстановках, условиях радиосвязи, действиях советских властей, количестве, типе, вооружении встречавшихся боевых кораблей и самолетов ТОФ и пограничной охраны. По отдельным заданиям РУ МГШ ими готовились подробные разведывательные сводки. Так, в июле 1934 г. капитан нефтеналивного судна «Цуруми» капитан 1-го ранга Вакабаяси Сэйсаку предоставил «Агентурное донесение об обстановке в Охе», подготовленное по результатам бесед с инспектировавшими судно советскими представителями, опросов японских работников концессии и наблюдений членов экипажа, в котором он подробно охарактеризовал организацию, дислокацию, численность, вооружение пограничной охраны и воинских частей на севере Сахалина, характер авиационного сообщения острова с материком, наличие аэродрома в заливе Уркт, социально-экономическую и санитарно-эпидемиологическую обстановку в Охе, отношение местных властей к японцам. В другом случае, в сентябре 1936 г., командир нефтеналивного судна «Ондо» капитан 1-го ранга Камата Митиаки доложил об обстоятельствах встречи 28 августа на рейде в Охе с отрядом в составе плавбазы и 4 подводных лодок типа «Щ» (в т. ч. «Щ-117», «Щ-125»), приложив подробное описание и эскиз субмарин[122].

Что касается эсминцев, то они продолжали решать разведывательные задачи МГШ в составе дивизионов ВМБ Оминато и Чинхэ, ежегодно выделяемых для охраны японских рыболовных судов у камчатского и приморского побережий. По сложившейся практике командование флота заранее назначало на должности командиров кораблей или их боевых частей 2–3 сотрудников военно-морской разведки со знанием русского языка.

На Камчатке параллельно с охраной краболовных судов эсминцы вели наблюдение за деятельностью морских пограничных частей ОГПУ – Народного комиссариата внутренних дел (НКВД), регулярно докладывая в МГШ о выходах в море сторожевых кораблей и полетах боевой авиации. Благодаря двусторонней связи с рыболовными судами, японским консульством и управляющим отделением компании «Нитиро гёгё» в Петропавловске-Камчатском через радиоузел «Отоиси» Министерства связи в Нэмуро, командование дивизиона систематически получало от них шифротелеграммы о количестве, классах, местонахождении советских боевых кораблей, численности гарнизонов, наличии аэродромов, типе и числе боевых самолетов на полуострове. Часть информации консульство в Петропавловске отправляло напрямую через МИД в РУ МГШ[123].

При этом работа данной дипломатической миссии носила сезонный характер – консул, его секретарь и шифровальщик работали на Камчатке в период активного промысла рыбы лососевых пород, как правило, с мая по октябрь. Постоянно в Петропавловске находились сторож Такэмацу Такэо с женой. Работая в консульстве с 1930 г., он, по оценке советской контрразведки, являлся опытным японским разведчиком[124].

Необходимо отметить, что советские органы и войска госбезопасности старались отслеживать радиообмен японских кораблей: например, 7 августа 1938 г. начальник управления Краснознаменных пограничных и внутренних войск НКВД по Дальневосточному округу[125] комбриг Ф. Г. Соколов доложил в Москву о состоявшемся у восточного побережья Камчатки (на траверзе[126] мыса Инканюш) в 8 милях от берега случае «непосредственной связи японского эсминца с подводной лодкой в этих широтах», хотя по доступным к сегодняшнему дню японским источникам командование ВМФ империи к несению боевой вахты в этом районе субмарины не привлекало[127].

Курсировавшие у южного побережья Приморского края эсминцы 26-го дивизиона с 1937 г. были обеспечены командованием ВМБ Чинхэ специально разработанным шифром, позволявшим им оперативно обмениваться информацией с Военно-морским министерством, МГШ, резидентурами в Сэйсине и Сеуле, флотским радиоотрядом ВМБ Чинхэ, Корейским генерал-губернаторством, командирами его судов рыбинспекции «Асакадзэ-мару», «Тэрукадзэ-мару» и «Хакуё-мару», телеграфной станцией в Сэйсине и начальником полицейского бюро провинции Хамгён-Пукто относительно действий ТОФ, особенно его подводных лодок[128].

Куда большие сложности для флотской разведки представлял сбор сведений о морской авиации ТОФ в силу ограниченных возможностей резидентуры Минодзумы по выводу агентуры на юг Уссурийского края и жесткого контрразведывательного режима в Приморье. Поэтому МГШ в большей степени полагался в этом вопросе на информацию проникавшей на советский Дальний Восток и в Забайкалье агентуры японских военных миссий и военной жандармерии Корейской и Квантунской армий, а также на доклады дипмиссий во Владивостоке, Благовещенске, Чите и Александровске-Сахалинском. Необходимо отметить, что резидент проявлял устойчивый разведывательный интерес к ВВС СССР. Уже после советско-японской войны в собственноручно написанных показаниях Минодзума подчеркивал: «…Начиная с 1938 г., я приступил к активной работе по изучению советской авиации. Инцидент на озере Хасан и последующие события показали сильное превосходство советской авиации над японской. Это обстоятельство вызывало сильное беспокойство японского командования»[129].

Предпринятые ВМФ Японии меры по активизации разведки на советском направлении позволили ему уже в 1936 г. подготовить ряд подробных справочных материалов: 31 марта МГШ составил совершенно секретный обзор состояния подводных сил РККФ, 1 декабря – таблицу корабельного состава Амурской флотилии, а в августе Главное управление морской авиации представило командованию совершенно секретный доклад «Состояние военно-воздушных сил на советском Дальнем Востоке»[130].

В последнем документе главное внимание было уделено боевому и численному составу ВВС ОКДВА и ЗабВО, состоянию их аэродромной сети, организации противовоздушной и береговой обороны юга Приморья. Составители доклада, в частности, отмечали, что в связи со стремительным ростом советской боевой авиации на Дальнем Востоке большинство аэродромов располагало лишь временными топливохранилищами и радиоузлами, поэтому велось строительство ангаров и казарм для личного состава. Первоочередное внимание уделялось дооборудованию аэродромов в Спасск-Дальнем и Чите, так как базировавшиеся на них бомбардировщики ТБ-1 и ТБ-3 стояли под открытым небом. Составители обратили внимание на то, что подавляющее большинство аэродромов из-за неблагоприятного транспортного сообщения и слаборазвитой сети радиосвязи строились вдоль железных дорог, а к таким удаленным авиабазам, как Ольга или Янчихэ, специально прокладывались автодороги из Спасск-Дальнего и Владивостока соответственно. Сотрудники Главного управления морской авиации оценили численность ВВС ОКДВА и ЗабВО в 954 боевых самолета на январь 1936 г., констатировав их рост за год на 240 машин. Количество тяжелых бомбардировщиков ТБ-3, способных долететь до Японии, оценивалось ими в 77 машин. К докладу прилагался комплект картографических материалов о всех выявленных советских авиабазах на Дальнем Востоке и в Забайкалье, позициях противовоздушной обороны (ПВО), береговой артиллерии, стоянках боевых кораблей, узлах связи, казармах во Владивостоке, Посьете и Находке, дислокационные данные о частях и соединениях Приморской группы войск ОКДВА, которые могли быть привлечены к береговой обороне[131].

Несмотря на активизацию военно-морской разведки Японии, после образования ТОФ советское руководство в 1935–1941 гг. в целом сохраняло такую организацию контрразведывательного обеспечения флота, при которой, например, начальник Приморского областного управления НКВД СССР Я. С. Визель одновременно являлся начальником ОО МСДВ – ГУГБ НКВД ТОФ. Это позволяло эффективно задействовать имеющиеся совместные силы для пресечения разведывательной деятельности Японии (предотвращение проникновения японских разведчиков и агентов в органы военного управления, воинские части, учреждения, на боевые корабли и предприятия флота; сковывание противоправной деятельности владивостокского генконсульства), а также иметь единый учет, оперативно обмениваться информационными материалами[132].

Из-за отсутствия надежных агентурных позиций на ТОФ и предприятиях оборонной промышленности самостоятельно и в полном объеме решить задачи по получению достоверной информации о советских ВМС на Дальнем Востоке разведка японского флота не могла. Наибольшие сложности вызывал сбор данных о тактико-технических характеристиках подводных лодок. Поэтому по примеру армейских коллег МГШ Японии с 1934 г. начал сотрудничать с немецкой военной разведкой (абвер). Обмен информацией осуществлялся через ВМАТ обеих стран в Берлине, Москве и Токио, а ее получателями и поставщиками с германской стороны выступали группа 1M (морская разведка) и отдел «Заграница» абвера[133].

Так, 12 июня 1935 г. МГШ направил в Берлин запрос на получение подробных сведений о советских субмаринах и передал через германского ВМАТ в Москве капитана 2-го ранга Норберта фон Баумбаха их примитивные эскизы, а в августе 1936 г. предоставил немцам все материалы о подводных силах ТОФ, рассчитывая на взаимность[134]. Однако до 1937 г. обмен разведывательной информацией носил эпизодический характер, хотя еще 24 марта 1936 г. Военно-морское министерство Японии через немецкого ВМАТ в Токио капитана 1-го ранга Пауля Веннекера предложило Берлину обменяться всеми имеющимися данными о советском флоте и в дальнейшем взаимно передавать вновь поступавшие сведения каждые 3 месяца[135].

Сотрудничество двух стран против СССР приняло наиболее интенсивный характер с 1937 г. ВМАТ в Германии контр-адмирал Кодзима Хидэо (1936–1938, 1943–1945) вспоминал по этому поводу: «Взаимоотношения с абвером под руководством Канариса были прекрасными. Немцы получали информацию о Владивостоке и Советском Союзе, взамен Канарис снабжал императорский флот материалами о США, особенно об их судостроении»[136].

Именно Кодзима стал инициатором расширения разведывательного взаимодействия двух флотов. Узнав о достигнутой договоренности между военным атташе в Берлине генерал-майором Осима Хироси и начальником абвера контр-адмиралом Вильгельмом Канарисом по поводу сотрудничества в области разведки и контрразведки против Советского Союза, 10 мая 1937 г. он посетил Командное управление Верховного командования ВМФ (ОКМ) Германии и предложил заключить аналогичное соглашение между двумя флотами, выведя его за рамки уже существовавшего обмена информацией по РККФ передачей сведений о ВМС Великобритании и других великих держав. Хотя этот шаг был предпринят по собственной инициативе Кодзима, а не Токио, Военно-морское министерство Японии, узнав о нем, в начале июля одобрило действия своего атташе, но потребовало от него добиваться от ОКМ заключения соглашения только по советскому флоту. 8 июля 1937 г. Кодзима озвучил эти директивы Командному управлению ОКМ. Неделю спустя немцы пришли к выводу о целесообразности сохранения и расширения сотрудничества абвера с японцами в обмене разведывательной информацией по СССР, однако по политическим причинам решили отказаться от заключения письменных договоренностей. В августе 1937 г. указание об активизации сотрудничества с японцами по РККФ было доведено до немецких ВМАТ в Токио и Москве[137].

Таким образом, главным партнером РУ МГШ Японии в работе против СССР остался абвер, а не разведслужба германского флота, видимо, в силу того, что немецкая военная разведка в то время была единственной в рейхе, имевшей возможность располагать агентурными позициями в нашей стране, а также заниматься перехватом и дешифровкой советского радиообмена.

Стремление избежать заключения письменного соглашения с Японией в области разведки против СССР скорее всего объяснялось прокитайским настроем высшего военного руководства Германии, особенно военного министра Вернера фон Бломберга. Однако после его отставки в феврале 1938 г. стороны вернулись к этому вопросу и 7 октября т.г., одновременно с подписанием «Соглашения армий Японии и Германии об обмене информацией и подрывных операциях против СССР», Кодзима и новый военный министр Вильгельм Кейтель заключили аналогичный договор, касавшийся обмена сведениями о Красном флоте, но без упоминания о совместной диверсионной работе. В апреле 1939 г., следуя пожеланиям японской стороны, Токио и Берлин включили в сферу взаимного обмена разведывательной информацией флоты США, Великобритании и Франции[138].

В результате с ноября 1937 г. ОКМ стало получать всеобъемлющую информацию МГШ Японии о ТОФ и советских ВМС в целом, военной помощи СССР правительству Чан Кайши и контактах Москвы с китайскими коммунистами. Так, 1 ноября 1937 г. немецкий ВМАТ в Токио капитан 1-го ранга Иоахим Литцманн телеграфировал в Берлин информацию РУ МГШ о советской политике в Китае и просьбе японской стороны дать ей оценку. Две недели спустя немецкий ВМАТ в Москве проинформировал ОКМ об ознакомлении с секретным справочником по РККФ его японского коллеги капитана 2-го ранга Кавабата Масахару. 14 декабря 1937 г. Берлин получил через Литцманна справочные материалы РУ МГШ о боевом составе ТОФ на 10 декабря и тактико-технических характеристиках эсминца «Сталин». В следующем году немецкий ВМАТ в Токио сообщил своему командованию информацию 3-го управления о строительстве подводных лодок, крейсера и 2 эсминцев на Ворошиловской верфи во Владивостоке, дислокации тяжелобомбардировочных авиабригад ВВС ТОФ в Приморье, боевом составе ТОФ на 1 февраля 1938 г., поставках советских боевых самолетов в Китай, побеге начальника Управления НКВД СССР по Дальневосточному краю комиссара государственной безопасности 3-го ранга Г. С. Люшкова в Маньчжурию и пр.[139]

Со своей стороны, японская военно-морская разведка уточняла и перепроверяла через немцев сведения о положении в РККФ на западных морских театрах: например, 12 января 1938 г. германский ВМАТ в Токио сообщил в ОКМ о просьбе МГШ Японии как можно скорее проинформировать о текущей численности и дислокации советских ВВС, строительстве новых кораблей в европейской части нашей страны, местонахождении, организации пунктов базирования Северного флота и его боевом составе[140]. Это сотрудничество продолжалось до 1945 г.[141]

Таким образом, после вывода японских войск с территории советского Дальнего Востока и заключения Вашингтонских морских соглашений в 1922 г. военно-морская разведка империи уделяла основное внимание сбору информации о ВМФ США и Великобритании. Малочисленность МСДВ вплоть до 1932 г. обуславливала ограниченный интерес к ним японского флота и минимальное задействование его разведывательных возможностей для получения сведений. С началом наращивания советским руководством т. н. москитного флота на Дальнем Востоке военно-морская разведка Японии развернула в 1935 г. резидентуру в Сэйсине, которая до конца 1930-х гг. вместе с генеральным консульством во Владивостоке оставалась основным источником информации о МСДВ – ТОФ. Одновременно командование ВМФ расширило круг своих зарубежных партнеров в области разведки по СССР за счет установления контактов с немецким абвером.

Усиление советских войск на Дальнем Востоке и активизация здесь японской разведки являлись следствием глобальных изменений военно-политической обстановки, которые произошли после Первой мировой войны и Вашингтонской конференции. Начало в 1929 г. международного экономического кризиса, заключение Японией в 1930 г. Лондонского морского договора, оккупация Маньчжурии и создание там марионеточного государства в 1932 г., исключение империи из Лиги Наций в 1933 г., преждевременный выход из Вашингтонского и Лондонского соглашений в декабре 1934 г. – все это напрямую затрагивало интересы Токио и уже не вписывалось в рамки действовавшего с 1923 г. «Курса национальной обороны империи».

Поэтому весной 1936 г. верховное командование японской армии и флота пришло к выводу о необходимости пересмотра военной доктрины империи и включения Советского Союза в число главных противников. Несмотря на традиционную ориентацию ВМФ на подготовку к возможному столкновению с США, мнение начальника МГШ, выраженное с подачи 1-го (оперативного) управления совместно с начальником Генерального штаба в мае 1936 г., сводилось к тому, что, хотя Советский Союз декларативно заявлял о миролюбии, в действительности он стремился завоевать мировое господство путем установления диктатуры пролетариата и наращивания военных приготовлений, занимался «обольшевичиванием» Внешней Монголии, Синьцзяна и Китая, и в случае возникновения войны между империей и другим государством обязательно воспользовался бы этим для нагнетания обстановки. Поэтому флот был солидарен с армией в вопросе внесения СССР в число главных противников.

Впрочем, морское ведомство вполне трезво оценивало советский военно-морской потенциал на Дальнем Востоке и перспективы его усиления: МГШ считал, что располагавший малочисленным флотом Советский Союз активно наращивал подводные силы и морскую авиацию на театре, но полагал, что строительство им кораблей класса «крейсер – линкор» – дело далекого будущего. Кроме того, обстановка в Европе не позволяла СССР в короткие сроки усилить ТОФ за счет межтеатрового перехода кораблей с запада[142].

Поэтому главную угрозу для империи с точки зрения флота по-прежнему представляла Америка. В подготовленных для начальника МГШ материалах 1-го управления по этому поводу отмечалось: «США в своей дальневосточной политике традиционно настаивают на соблюдении принципа «открытых дверей и равных возможностей в Китае». С помощью сильных Вооруженных сил, особенно флота, они намерены контролировать Тихий океан и препятствовать расширению влияния нашей империи на Дальнем Востоке. Поэтому в случае, если империя для обеспечения ею вечного мира на Дальнем Востоке станет неуклонно расширять там свое господствующее положение, США до последнего будут придерживаться своей дальневосточной политики. И если они по собственной воле будут поддерживать третью державу и манипулировать ею, чтобы вредить реализации нашего национального курса, империя обязана решительно пресечь эти шаги»[143].

3 июня 1936 г. император утвердил новые «Курс национальной обороны империи» и «Программу применения Вооруженных сил». Ожидаемо, главными противниками Японии в них были названы США и Советский Союз, которые могли помешать ей в «превращении в стабилизирующую и самую влиятельную силу в Восточной Азии, в обеспечении развития государства за счет модернизации Вооруженных сил и использования соответствующих дипломатических мер, а в случае внезапного возникновения чрезвычайной ситуации – в захвате инициативы и достижении целей войны»[144]. Согласно обновленной военной доктрине, боевой состав ВМФ Японии на случай войны с США должен был насчитывать 12 линкоров, 10 авианосцев, 41 тяжелый и легкий крейсер, 96 эсминцев, 70 подводных лодок[145].

В это же время советское военно-политическое руководство обратило внимание на создание большого океанского флота и радикальное усиление военно-морских сил на Дальневосточном театре.

3 февраля 1936 г. Совет Труда и Обороны принял постановление «О морском судостроении на Дальнем Востоке», согласно которому в 1937 г. планировалось ввести в состав ТОФ 2 лидера эсминцев проекта 38 и 6 эсминцев проекта 7. Корпуса лидеров и эсминцев в разобранном виде должны были из Николаева по железной дороге доставляться для окончательной сборки на заводы № 199 (Комсомольск-на-Амуре) и № 202 (Владивосток). Этим же постановлением было спланировано строительство в 1937–1939 гг. на комсомольском заводе 2 легких крейсеров проекта 26-бис.

Решение о строительстве большого океанского флота было утверждено постановлением Совета Труда и Обороны 27 мая 1936 г., согласно которому к концу 1943 г. в боевой состав РККФ должны были войти 8 линкоров и 18 тяжелых крейсеров. Не прошло и месяца, как Совет народных комиссаров СССР (СНК) утвердил более масштабную кораблестроительную программу до 1947 г. по вводу в строй 533 боевых кораблей общим стандартным водоизмещением свыше 1 300 000 т, в т. ч. 24 линкоров, 20 легких крейсеров, 17 лидеров эсминцев, 128 эсминцев, 344 подводных лодок. Из этого числа 232 корабля предназначались для ТОФ, в т. ч. 6 линкоров, 8 легких крейсеров, 6 лидеров, 44 эсминца и 168 подводных лодок[146].

Японская военно-морская разведка не смогла своевременно вскрыть принятие этой грандиозной программы. Выступая в декабре 1936 г. на секретном заседании Японской дипломатической ассоциации с докладом «О характере военно-морского бюджета на 1937 финансовый год и полной картине связанных с флотом вопросов национальной обороны», начальник Бюро военных дел Военно-морского министерства контр-адмирал Тоёда Суэми следующим образом прокомментировал состояние ТОФ: «Лишь в последние годы российский флот начал быстро повышать свою боевую готовность, и этот факт не может быть проигнорирован нашим флотом, мы серьезно его изучаем. Ядро российского флота на Дальнем Востоке составляют 50 подводных лодок. В целом Россия обладает примерно 120 субмаринами, из которых около 50 переброшены на Дальний Восток. Кроме того, здесь имеются 6 эсминцев [сторожевых кораблей] небольшого водоизмещения, а также так называемые быстроходные торпедные катера чрезвычайно малого водоизмещения в 10 тонн [ «Ш-4»], которые, как я полагаю, в зависимости от обстановки используются как морские охотники или по прямому предназначению. 100 таких катеров базируются на Владивосток и в случае отражения Россией нападения японского флота, бесспорно, смогут оказать ему серьезное сопротивление. Однако военно-морская мощь и господство на море не могут быть обеспечены только подводными лодками и торпедными катерами. Так или иначе, для этого нужен сбалансированный флот с ядром из кораблей класса «линкор – крейсер», однако имеющийся у России хороший оборонительный потенциал с точки зрения завоевания морского господства на Дальнем Востоке, думаю, не даст ей ни единого шанса на победу в сражении против японского флота»[147].

Спустя полгода, в мае 1937 г., Главное управление кораблестроения ВМФ Японии подготовило секретный доклад «Основные тенденции судостроения в ВМС ведущих стран», в котором констатировало динамичное развитие кораблестроительной промышленности во всем мире, вызванное ростом международной напряженности и гонкой вооружений, отметило ставку мировых держав на создание линейного флота, проанализировало развернувшееся в Европе англо-германское морское соперничество, а в части, касавшейся СССР, лишь упомянуло о строительстве легкого крейсера водоизмещением 2895 т, коим являлся заложенный на итальянских верфях лидер эсминцев «Ташкент»[148].

В то же время в материалах РУ МГШ начали фигурировать сообщения о строительстве Советским Союзом авианосцев. Эксперты военно-морской разведки Японии отмечали в ноябре 1936 г.: «Авианосец «Красный моряк» имеет водоизмещение 7600 тонн, скорость хода, вероятно, 18 узлов, вооружен 18 истребителями и 9 разведчиками. Считается, что он перестроен из незаконченного крейсера времен Первой мировой войны, на его мачте смонтированы специальные крепления для швартовки дирижаблей. Однако существование этого корабля – под вопросом»[149]. С ноября 1938 г. в справочных материалах МГШ стал упоминаться авианосец «Сталин» водоизмещением 9000 т и скоростью хода 30 узлов, который имел на вооружении 22 боевых самолета[150]. Источником сведений о советских авианосцах выступал справочник «Jane’s Fighting Ships».

Изменение военной доктрины империи, серьезный рост мощи флотов потенциальных противников и новые достижения в области кораблестроения, радиолокации, артиллерии, авиации и пр. обусловили значительное увеличение круга решаемых японской военно-морской разведкой задач. Согласно агентурно изъятому американской контрразведкой у резидента в Филадельфии капитана 3-го ранга Омаэ Тосикадзу («Фукути Гисабуро») вопроснику на 1937 г., РУ МГШ вело сбор информации во всем мире по 14 направлениям: «Тактика» (общие вопросы, боевые действия ночью, применение торпедного вооружения эсминцами, подводными лодками, морской авиацией ночью и днем, применение артиллерийского вооружения и морской авиации, построение ордера и организация противолодочной обороны), «Опознавание «свой – чужой», «Организация боевой подготовки и военного обучения», «Боевые возможности линкоров и тяжелых крейсеров», «Кадры», «Защита» (борьба за живучесть корабля, химическая защита, ПВО, противолодочная оборона, противоминная защита), «Боевые корабли» (тактико-технические характеристики авианосцев, ПЛ, минных заградителей, кораблей охраны водного района), «Служба наблюдения и связи», «Разведка», «Вооружение, военная и специальная техника» (корабельная артиллерия, торпедное, авиационное вооружение, средства радиосвязи), «Судовые энергетические установки и авиационные двигатели», «Таблицы и карты», «Военно-географическое описание зарубежных стран и потенциальных театров военных действий», «Разное» (гидрология, метеорология, сухопутные войска, материалы и технологии, применяемые в авиации, военное право и пр.). Относительно СССР японскую военно-морскую разведку особо интересовали состояние надводных и подводных сил, морской авиации и береговой обороны в районе Владивостока, организация противолодочной обороны ВМБ (противолодочные сети, гидрофоны, мины, охотники за подводными лодками, береговое оборудование и пр.), развитие аппаратуры для подводной сварки и резки, инструментов для работы под водой, а также промышленное производство судовых энергетических установок[151].

Для воспрепятствования деятельности японской военно-морской разведки советские органы госбезопасности проводили встречные оперативные мероприятия, которые с 1932 г. сопровождались постепенным ужесточением административного режима на советском Дальнем Востоке и усилением контроля за проживавшим в регионе населением.

Первым шагом стало принятие 27 декабря 1932 г. ЦИК и СНК СССР постановления «Об установлении единой паспортной системы по Союзу ССР и обязательной прописке паспортов», вводившее единое удостоверение личности (паспорт), институт обязательной прописки и выписки, а также ограничения на проживание в отдельных местностях. Кроме того, были установлены категории лиц, подлежавшие выселению из режимных районов, в т. ч. нарушители границы, бывшие заключенные, царские офицеры и жандармы. В 1933 г. режимными территориями были объявлены Владивосток, Хабаровск, Никольск-Уссурийский (Уссурийск), Спасск-Дальний, Северный Сахалин, 100-километровая полоса границы с Маньчжурией, восточная часть Дальневосточного края, проживание в которых без паспорта запрещалось. Паспортизация Дальнего Востока завершилась к 1 октября 1934 г., а 17 июля 1935 г. ЦИК и СНК СССР приняли постановление «О въезде и проживании в пограничных полосах», разрешавшее пребывание в погранполосах и запретных погранзонах только с санкции НКВД СССР, и уголовную ответственность для должностных лиц, допустивших нарушителей в запрещенные районы[152].

Поскольку основу агентуры японской разведки, работавшей в Приморье по ОКДВА и ТОФ, составляли проживавшие там корейцы, 21 августа 1937 г. СНК СССР и Центральный комитет Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) (ЦК ВКП(б)) приняли постановление «О выселении корейского населения из пограничных районов Дальневосточного края», подорвавшее вербовочную базу разведорганов Квантунской, Корейской армий и военной жандармерии.

1 февраля 1938 г. СНК СССР и ЦК ВКП(б) установили запретную пограничную зону в Дальневосточном крае, Читинской области и Бурят-Монгольской АССР, включавшую железную дорогу от Иркутска до Хабаровска, все районы к югу от этого участка, районы к востоку от рр. Уссури и Амур и всю территорию Камчатской, Нижне-Амурской и Сахалинской областей. На данную зону распространялись ограничения для пребывания населения в соответствии с постановлением ЦИК и СНК СССР от 17 июля 1935 г. «О въезде и проживании в пограничной полосе», из нее были выселены антисоветские и неблагонадежные элементы, вводился запрет на пребывание иностранцев, за исключением транзитных пассажиров[153]. В 1938 г. были также предприняты попытки депортировать все китайское население за пределы Дальнего Востока, однако они закончились безрезультатно.

Административные меры сопровождались укреплением пограничного режима. С 1935 по 1941 г. численность личного состава Забайкальского, Хабаровского и Приморского погранокругов НКВД СССР выросла с 13 216 до 22 760 чел., что позволило увеличить плотность охраны сухопутной границы с Японией, Маньчжурией и Кореей с 3 до 5 чел. на 1 км. С 1939 г. для обнаружения нарушителей госграницы стали применяться: вспаханная контрольно-следовая полоса, простейшие технические средства (семафоры, хлопушки, трещотки и т. п.); началось интенсивное строительство наблюдательных вышек, скрытых и открытых наблюдательных пунктов. В совокупности эти меры резко ограничили возможности разведорганов японской армии и флота по выводу агентуры на сопредельную советскую территорию[154].

По линии территориальных органов госбезопасности за владивостокским генконсульством было установлено плотное наружное наблюдение, к его сотрудникам подводилась надежная агентура и доверенные лица, предпринимались попытки тайного проникновения в здание дипмиссии и изъятия ее служебной документации. Так, через возможности осведомителя, завербованного в генеральном консульстве Японии в г. Владивостоке, изучалась и анализировалась деятельность консула, который занимался сбором разведывательной информации, в т. ч. и агентурными методами. Был проведен ряд выемок секретных документов, среди которых удалось получить годовой план работы консульской разведки и пр.[155]

Большую помощь в контрразведывательной работе по японскому направлению оказала служба перлюстрации корреспонденции, которая позволяла выявлять отдельные устремления японских спецслужб и собранные ими материалы. Органам госбезопасности удалось реализовать ряд разведывательных и контрразведывательных операций, в результате которых была перлюстрирована переписка посольства и отдельных консульств с МИД Японии.

Так, было установлено, что японский МИД доставлял диппочту, упакованную в вализы, во Владивосток, где они отправлялись японскими курьерами с почтовым поездом без сопровождения, а в Москве из вагона диппочту принимали сотрудники японского посольства. Для ознакомления с японскими вализами непосредственно в почтовом вагоне поезда Владивосток – Москва, который находился в пути от 6 до 8 суток, оборудовали отсек с лабораторией Спецотдела ГУГБ НКВД СССР. В ней с ювелирной точностью и аккуратностью последовательно осуществлялось: вскрытие внешних упаковок вализ, мешков (в зависимости от характера почты); с момента отправления поезда – фотографирование их содержания; обратный процесс запечатывания диппочты без каких-либо следов вскрытия. Последний этап являлся наиболее ответственным, т. к. малейшее упущение (по-иному сложенные тончайшие, легко разрушающиеся листы рисовой бумаги, из которых изготовлялась подкладка внутренних упаковок, царапина или помятости) могло дать японцам повод к подозрениям. К моменту запечатывания пакетов и вализы специально выделенный специалист уже имел приобретенные из Японии сравнительные характеристики клеев, сургуча, чернил, которыми производились необходимые надписи и отметки. Если пакеты заменялись на новые, то специалист по почеркам делал абсолютно идентичные надписи на новых упаковках и т. п.[156]

Особый отдел ГУГБ НКВД ТОФ продолжал подчиняться Приморскому управлению, которое и несло основную нагрузку по японской линии, а оперативные сотрудники морской контрразведки преимущественно занимались вопросами обеспечения режима секретности и боеготовности частей и подразделений флота. Однако, в конце 1930-х гг. численность кадрового состава, его профессиональная подготовка вызывали определенные сложности при осуществлении активной контрразведывательной деятельности против японских спецслужб.

Стоит отметить, что дефицит кадров был вызван как репрессиями среди сотрудников морской контрразведки в 1937–1938 гг., так и резким ростом советских ВМС на Дальнем Востоке: по состоянию на февраль 1939 г. штаты ОО НКВД ТОФ составляли 184 чел., а некомплект – 64 чел. Из-за острой нехватки квалифицированных кадров оперативного состава 52 военных контрразведчика ТОФ имели стаж работы в органах госбезопасности менее года, а 28 сотрудников были приняты в отдел из числа демобилизованных военнослужащих. Ситуация с кадрами начала улучшаться только к 1940 г.[157]

Тем не менее советская контрразведка добывала информацию о направлениях и результатах разведывательной деятельности Японии против ТОФ. Так, она точно знала, что японские спецслужбы оказались хорошо осведомлены о ходе строительства военного порта в Советской Гавани, количественном и качественном составе рабочих, мощности строящегося судостроительного комплекса, численности и вооружении местного военного гарнизона и даже планируемых сроках сдачи важнейших объектов в эксплуатацию. Советская контрразведка также установила, что в октябре 1937 г. японской разведке стало известно о постройке на Дальзаводе эсминца водоизмещением в 3000 т, работы по которому в ближайшее время должны были завершиться[158].

Кроме того, с 1937 г. советское руководство взяло курс на максимальное ограничение пребывания японцев во Владивостоке, особенно тех, кто был связан с деятельностью порта и морскими перевозками. К этому времени транспортно-экспедиционная контора «Сёсэн гуми», ежегодно арендуя в порту причалы и складские помещения с разрешения Наркомата водного транспорта СССР, осуществляла агентские операции компаний «Китанихон кисэн» и «Тёсэн юсэн», первая из которых занималась морскими перевозками из Цуруга во Владивосток на пароходе «Сайбэрия-мару», вторая – из Осака на пароходах «Конгосан-мару» и «Тёдзусан-мару» (с 1 апреля 1937 г. только на «Конгосан-мару»)[159].

В справочных материалах органов ОГПУ – НКВД «Сёсэн-гуми» фигурировала как фирма-прикрытие для японской разведки на советском Дальнем Востоке. Докладывая 20 марта 1933 г. руководству страны о разоблачении контрреволюционной шпионской повстанческой диверсионной организации в угольной и соляной промышленности Дальневосточного края, начальник Экономического управления ОГПУ Л. Г. Миронов информировал, что она была создана японским резидентом полковником Гото (тем же, с кем была связана разоблаченная двумя годами ранее «военно-морская группа» С. С. Носилова), «являвшимся зам.[естителем] зав.[едующего] японской фрахтовой конторой «Сиосен-Гуми»[160]. В закрытом письме ГУГБ НКВД СССР № 60268 от 20 сентября 1937 г. территориальным подразделениям «Сёсэн-гуми» наряду с транспортной фирмой «Кокусай унъю» также характеризовалась как коммерческое предприятие, которое проводило «значительную вербовочную работу по заданиям японской разведки»[161].

Первые попытки ограничить доступ японцев во Владивосток относились к 1934 г., когда командующий МСДВ М. В. Викторов поставил перед Москвой вопрос о полном закрытии залива Петра Великого для захода иностранных рыболовных судов. Хотя это предложение было отклонено, 5 декабря 1934 г. Политбюро ЦК ВКП(б) постановило закрыть для плавания иностранных судов Уссурийский залив, заливы Стрелок, Америка, Ольга и Владимир[162].

В связи с ростом напряженности во взаимоотношениях с Японией 22 декабря 1936 г. руководство Владивостокского торгового порта уведомило директора «Сёсэн гуми» Кондо Сигэси о непродлении аренды занимаемых его фирмой складов и офисов на территории 34-го причала и предоставлении взамен площадей в более отдаленном районе – на Эгершельде[163].

Спустя две недели, 3 января 1937 г., постановлением Политбюро ЦК ВКП (б) было решено установить в отношении японских пароходов, заходящих во Владивосток, режим, аналогичный тому, которому подвергались со стороны японских властей советские пароходы, с тем, чтобы в случае необходимости распространить его на японские пароходы, заходящие на рыболовные участки на Камчатке и на японские концессии на Сахалине. 23 января Политбюро поручило наркому водного транспорта Н. И. Пахомову через Дальневосточное пароходство заявить «Сёсэн гуми» о невозможности подписания соглашения на 1937 г. об аренде каких бы то ни было причалов во Владивостокском порту[164].

Одновременно в декабре 1936 г. – январе 1937 г. органы госбезопасности задержали по подозрению в ведении военного шпионажа сотрудников представительства «Сёсэн гуми» во Владивостоке Накага Итиро и Такахаси Дайдзи. Последний, как сообщал в МИД японский генконсул Сугисита Юдзиро, получил от незнакомца на улице днем 4 января 1937 г. неподписанный конверт, сразу же после чего был арестован сотрудниками НКВД, доставлен в следственное помещение, где письмо было вскрыто, а Такахаси предъявлено обвинение в ведении шпионажа. Автором послания являлся некий Винер, который сообщал в нем, что по заранее полученному приказу попал за преступление во владивостокскую тюрьму, был приговорен судом к 5 годам принудительных работ и отбывал наказание в Комсомольске-на-Амуре. Винер описывал стремительное развитие этого города, докладывал о ведущемся там строительстве 2 больших боевых кораблей и 2 подводных лодок, сообщал, что по приказу сотрудников харбинской военной миссии неких Масуда, Одзава и Куроки уже второй раз нелегально пробирался во Владивосток, чтобы передать информацию, и просил обеспечить его деньгами. Хотя на следующий день Такахаси вышел на свободу под подписку о невыезде из Владивостока, 27 марта он был арестован повторно. Попутно органы НКВД задержали капитана парохода «Сайбэрия-мару», которого пытались использовать для получения доказательств шпионской деятельности Такахаси и младшего переводчика генерального консульства Маэда Киитиро[165].

В это же время, в 1936 г., Особым отделом ГУГБ НКВД ТОФ и Приморским областным управлением НКВД СССР велось дело по ликвидации японской шпионской организации, созданной под руководством японской военной миссии в г. Хуньчуне[166]. Организация представляла сеть шпионов во Владивостоке и ближайших от города районах Приморской области (Океанская, 26-я верста, Шкотовский район). Всего по делу было арестовано 15 шпионов и их пособников. У ряда арестованных при обыске обнаружены шпионские задания и письменные сведения. Раскрытию данной организации помог случай: сотрудники 58-го пограничного отрядя (п. Гродеково, ныне – пгт Пограничный) задержали закордонного разведчика. Задержанный, бывший китайский разведчик Зан Юйчин, на деле оказался квалифицированным японским разведчиком. Впоследствии по показаниям китайца и его пособников контрразведчики арестовали 9 чел.

Указаные выше репрессии помешали успешному завершению оперативной разработки «Организаторы», которую в 1930-е гг. вели сотрудники иностранного отдела Приморского областного управления НКВД СССР и Особого отдела ГУГБ НКВД ТОФ. Операция проводилась против Дальневосточного центра Братства Русской Правды (БРП), а также связанных с ним органов японской разведки в Маньчжурии и Корее, французской и английской разведок в Шанхае. Представители БРП пытались создать нелегальные подрывные структуры в Приморье, занимались сбором разведывательной информации на флоте и в армии. Органам госбезопасности удалось организовать легендированные организации БРП во Владивостоке («руководителем» подпольной организации во Владивостоке стал Г. Куприянович) и других населенных пунктах (в которые якобы входили бывшие белые офицеры и представители антисоветски настроенной интеллигенции), внедрить в ее руководящие органы в Харбине и Шанхае своих людей. На протяжении шести лет иностранные разведки получали от «братьев» на советской территории «достоверную информацию», которая тщательно готовилась органами госбезопасности. В свою очередь сотрудники советской разведки регулярно получали ценную информацию о замыслах белоэмигрантских организаций и иностранных спецслужб против СССР, что позволяло контрразведывательным органам принимать соответствующие меры по нейтрализации их враждебных намерений[167].

Продолжая оказывать давление на японцев, 29 января советские власти потребовали от транспортно-экспедиционной конторы до 1 февраля передать им используемые «Сёсэн гуми» пристани, а 5 февраля уведомили о запрете на эксплуатацию во Владивостокском порту пристаней, офисных помещений и отказали в праве дальше заниматься там предпринимательской деятельностью. Спустя месяц, 19 марта 1937 г., советник японского посольства Сако Сюити встретился в Москве с заведующим II Восточным отделом НКИД Б. И. Козловским, который уведомил его о том, что советское руководство отказывается предоставлять лицензию «Сёсэн гуми» на право ведения деятельности во Владивостокском порту в 1937 г., не планирует препятствовать рейсовому сообщению между Владивостоком и Японией, но отныне этим вопросом будет заниматься Главморагентство[168].

Козловский заявил, что советские власти «готовы, однако, разрешить японским пароходным компаниям иметь постоянно во Владивостоке одного представителя и при нем секретаря». После серии переговоров 2 сентября 1937 г. во Владивостоке между управлением порта и компаниями «Китанихон кисэн» и «Тёсэн юсэн» был подписан договор об агентском обслуживании японских судов и 17 октября дано разрешение на аккредитацию представителя данных фирм и его секретаря[169]. Ими стали сотрудники «Китанихон кисэн» Баба Кацуо и Танака Хироо (спустя несколько месяцев – Оцука Такэёси). По условиям договора посещение порта представителем допускалось только по разовому пропуску, выдаваемому советской стороной для каждого отдельного случая[170]. Рейсовые перевозки по маршруту Цуруга – Сэйсин – Расин – Владивосток в 1935–1939 гг. осуществлялись пароходом «Сайбэрия-мару» компании «Китанихон кисэн» и ее преемника «Ниппонкай кисэн» в 1939–1941 гг. судами «Харубин-мару», «Кэхима-мару» и «Канан-мару» и были прекращены в связи с угрозой судоходству из-за постановки советских плавающих мин в ноябре 1941 г.[171]

Ужесточение контрразведывательного режима во Владивостоке потребовало от РУ МГШ принятия дополнительных мер по укреплению имеющихся оперативных позиций в городе. Так, в ответ на фактическое выдворение с территории порта японских представителей и депортацию корейского населения из Приморья, в 1937 г. военно-морская разведка по соглашению с МИД направила во Владивосток своего резидента – офицера флота в запасе под прикрытием должности сотрудника генерального консульства[172].

Им стал капитан 2-го ранга в запасе Танигути Нобуёси. Его назначение на должность руководителя владивостокского разведаппарата оказалось неслучайным: Танигути проходил службу на должностях инженера подводной лодки «И-21» (1926–1928) и преподавателя школы подводного плавания (1928–1930), а позднее командовал тральщиком и преподавал в минно-торпедной школе (1930–1934). В качестве резидента Танигути находился во Владивостоке до 1940 г., пока перед генконсульством не началось строительство многоэтажного здания, затруднившее визуальное наблюдение за акваторией главной базы ТОФ. После этого сбор информации в интересах военно-морской разведки был возложен на одного из сотрудников генерального консульства: известно, что в 1939–1941 гг. младший секретарь Такасуги Нобору по ее заданию завербовал 6 агентов из числа советских граждан, включая работников судостроительных и судоремонтных предприятий Владивостока[173].

По сложившейся практике, отобранные в качестве легальных резидентов офицеры флота увольнялись в запас, затем закреплялись за МГШ в качестве внештатных сотрудников и по согласованию с МИД по настоящим или вымышленным установочным данным направлялись на должности прикрытия в консульские учреждения. Кроме того, решавшие в рамках межведомственного взаимодействия разведывательные задачи МГШ работники МИД параллельно закреплялись за флотским управлением Ставки в качестве внештатных сотрудников, продолжая выполнять непосредственные обязанности в дипломатических представительствах.

МИД Японии не только поощряло подобную практику, но после начала японо-китайской войны инициативно предприняло меры по усилению взаимодействия с военно-морской разведкой на советском направлении. 21 июля 1937 г. заместитель министра иностранных дел Хориноути Кэнсукэ обратился к заместителю военно-морского министра вице-адмиралу Ямамото Исороку с просьбой подобрать двух специалистов по Советскому Союзу, которые с конца июля могли бы 1–3 раза в неделю участвовать в совместных совещаниях с сотрудниками 3-го (русского) отдела Исследовательского управления МИД для определения направлений разведывательной деятельности, обмена и оценки собранной по СССР информации. Откликнувшись на просьбу дипломатического ведомства, 2 августа 1937 г. флот назначил ответственными за связь с МИД начальника русского отделения РУ МГШ капитана 2-го ранга Накасэ Нобору и бывшего резидента в США, сотрудника 1-го отдела Бюро военно-морских дел Военно-морского министерства капитана 3-го ранга Фудзии Сигэру. Одновременно по приглашению МИД в совещаниях стал участвовать сотрудник советского отдела РУ ГШ капитан Котани Эцуо[174].

Несмотря на ужесточение административного и контрразведывательного режимов на советском Дальнем Востоке, массовую депортацию корейского населения из Приморья, ограничение пребывания представителей японских судоходных компаний во Владивостокском порту, военно-морская разведка Японии имела на рубеже 1937–1938 гг. достаточно точную информацию о ТОФ.

По данным РУ МГШ на 10 декабря 1937 г., в его боевом составе насчитывалось 67 подводных лодок, 2 эсминца, 6 сторожевых кораблей, 5 минных заградителей, вспомогательный крейсер, около 80 торпедных катеров и 8 тральщиков. По этим же сведениям, в процессе сдачи во Владивостоке находились 4 большие ПЛ, еще 3–4 аналогичные субмарины собирались там же на стапелях. Кроме того, сотрудники флотской разведки полагали, что во Владивостоке строится боевой корабль водоизмещением около 3000 т, предположительно крейсер, и заявляли о достройке во Владивостоке спущенных со стапелей «Дальзавода» в июне и октябре 1937 г. 2 эсминцев водоизмещением 1500 т[175]. На момент составления доклада ТОФ насчитывал не 67, а 65 подводных лодок ПЛ (японцы, очевидно, не знали о гибели в 1935 г. «Щ-103» и отмене строительства «М-29», остальные субмарины были показаны верно), 2 эсминца («Сталин» и «Войков» как и указали японцы), 6 сторожевых кораблей (правильно установленные МГШ «Гром», «Молния», «Зарница», «Метель», «Вьюга», Бурун»), 6, а не 5 минных заградителей (достоверно установленные МГШ «Аргунь», «Астрахань», «Теодор Нетте», плюс «Ворошиловск», «Томск» и «Яна», ошибочно принятые японцами за «Симферополь» и «Тобольск»), 9, а не 8 тральщиков, 99, а не 80 торпедных катеров. Хотя японцы правильно установили, что во Владивостоке достраивались спущенные на воду эсминцы «Рьяный» и «Резвый», они не подозревали о спуске на воду на заводе № 199 (Комсомольск-на-Амуре) эсминца аналогичного проекта «Решительный». Ошибочным являлось их утверждение о постройке на стапелях «Дальзавода» 3000-тонного крейсера, так как в декабре 1937 г. там строились только эсминцы «Разумный» и «Разящий» водоизмещением по 1657 т[176].

Значительная часть сведений поступала в Разведуправление от резидента в Сэйсине капитана 1-го ранга Минодзума Дзюндзи. Как уже отмечалось, основными источниками информации для него в этот период были результаты визуальных наблюдений за обстановкой во Владивостокском порту с высот на прилегающих корейской и маньчжурской территориях и доклады агентуры среди экипажей судов компаний «Китанихон кисэн» и «Тёсэн юсэн». Полученные данные с периодичностью 1–2 раза в неделю он рассылал в несколько адресов, включая японские военные миссии, отделение военной жандармерии в г. Расине и штаб Корейской армии, от которых, в свою очередь, получал интересующие его сведения. Типичная сводка содержала перечень стоявших на рейде Владивостока боевых и вспомогательных кораблей ТОФ с указанием их класса, количества, особенностей конструкции (число труб, наличие торпедных аппаратов, калибр и месторасположение артиллерийских орудий и т. д.), иногда наименований, а также времени захода и выхода из гавани. Корейскую агентуру Минодзумы использовал для проникновения в районы компактного проживания советских корейцев на юге Приморского края[177].

Начальник штаба Корейской армии генерал-майор Куно Сэйити так характеризовал деятельность Минодзумы в этот период: «Данная информация является результатом обобщения сведений капитана 1-го ранга Минодзума, который действует с позиций Сэйсина – основного порта для имеющих тесную связь с Владивостоком судов компаний «Китанихон кисэн» и «Тёсэн юсэн». Он превратил Сэйсин в опорную базу для сбора разведывательных данных на море, организовал непрерывное наблюдение и таким образом получает абсолютно точную информацию. В настоящее время сведения Минодзума о ТОФ, по нашей оценке, являются для армии наиболее ценными»[178].

В начале февраля 1938 г. сэйсинская резидентура подготовила для МГШ и командования Корейской армии подробный доклад о ТОФ, дававший представление о текущем состоянии его корабельного состава, системе базирования и уровне боевой подготовки. Минодзума, в частности, писал в предисловии: «Тихоокеанский флот из года в год наращивает свою активность и его прежний облик изменился до неузнаваемости. Если смотреть на корабельный состав, то он значительно увеличился за счет возрастания начиная с 1933–1934 гг. производственных мощностей дальневосточных судостроительных заводов, перевозки сухопутным путем малых боевых кораблей и катеров, закупки эсминцев в Италии и межтеатрового перехода части вымпелов из европейской части СССР. Кроме того, в прошлом году было отмечено появление больших подводных лодок.

Боевая подготовка Тихоокеанского флота за последние 3–4 года усилилась, совершаются выходы в океан и проводятся учения в открытом море.

Следует обратить внимание на то, что в последнее время в Советской Гавани, Де-Кастри, Нагаева и других районах оборудованы военно-морские базы, а также на то, что за счет освоения Северного морского пути осуществляется перевод боевых кораблей. Все это свидетельствует о самом серьезном внимании, которое советское руководство уделяет своим военно-морским силам на Дальнем Востоке с целью установления контроля над Японским морем.

Заход прошлым летом во Владивосток 5 боевых кораблей американского Азиатского флота, принятие новой судостроительной программы, образование Народного комиссариата ВМФ и прочие факты свидетельствуют о намерениях советского руководства в ближайшее время нарастить свои военно-морские силы, поэтому необходимо самым внимательным образом наблюдать за дальнейшим состоянием Тихоокеанского флота»[179].

Однако Минодзума был основным, но не единственным источником информации военно-морской разведки о ТОФ, поэтому Разведуправление тщательно сопоставляло его данные с другими материалами, отсеивало сомнительные и недостоверные, после чего аккумулировало их в разведывательные сводки, которые рассылало в различные инстанции, прежде всего, в 1-е управление МГШ – центральный орган оперативного планирования японского флота. Главными источниками дублирующей информации были доклады владивостокского генерального консульства и действующей с его позиций резидентуры МГШ, причем дипмиссия собирала интересующие флот сведения также преимущественно методом наблюдения за гаванью[180].

Так, в уже цитированном докладе о ТОФ за февраль 1938 г. Минодзума показал наличие на советском Дальнем Востоке 71 подводной лодки (в т. ч. по 57 резидент имел абсолютно достоверную информацию), 12 эсминцев (8), 4 сторожевых кораблей (4), 5 вспомогательных крейсеров (4) и около 60 торпедных катеров (60). В Разведуправлении эти цифры после обработки и оценки были скорректированы следующим образом: по ПЛ – с 71 до 59, по эсминцам – с 12 до 2 (помимо «Войкова» и «Сталина» Минодзума причислил к эсминцам 2 пограничных сторожевых корабля «Киров» и «Дзержинский», 5 сторожевых кораблей типа «Ураган» и 3 безымянных боевых корабля водоизмещением 800–1000 т), по сторожевым кораблям – с 4 до 6, по вспомогательным крейсерам – с 4 до 1 (к этому классу Минодзума ошибочно отнес минные заградители), по торпедным катерам – с 60 до 80. Естественно, что данные 3-го управления МГШ были ближе к действительности. Кроме того, резидент ошибочно утверждал, что в состав ТОФ вошли закупленные в США в 1937 г. 2 подводные лодки водоизмещением 1500 т, а сборка уже доставленных на Дальний Восток субмарин помимо Владивостока велась в Советской Гавани[181].

Еще одним следствием ужесточения контрразведывательного режима в Советском Союзе и роста напряженности в его взаимоотношениях с Японией стало усиление с 1938 г. работы разведаппаратов 3-го управления МГШ с позиций сопредельных с СССР стран Европы и Азии, а также перенос центра тяжести в сборе информации с агентурной разведки на радиоразведку и криптоанализ.

В связи с закрытием японского консульства в Одессе в сентябре 1937 г. МГШ был вынужден восстановить ВМАТ при посольстве в Турции, который с февраля 1938 г. по январь 1945 г. вел разведку на Черном море с позиций Анкары, Софии и Бухареста. В вопросе контроля над судоходством через Босфор атташе тесно взаимодействовал с послом, располагавшим собственной агентурой. Одновременно в феврале 1938 г. ВМАТ в СССР был аккредитован по совместительству в Финляндии[182].

В Корее для организации взаимодействия флотской разведки с военной жандармерией, японскими военными миссиями, дипломатическими и правительственными учреждениями 30 апреля 1938 г. была образована военно-морская миссия в Сеуле во главе с капитаном 2-го ранга Того Минору, который еще 1 декабря 1936 г. в качестве резидента от МГШ был прикомандирован к Корейскому генерал-губернаторству. Как координирующий орган миссия просуществовала до августа 1945 г.[183]

Параллельно к работе по получению достоверной информации о советском флоте МГШ Японии подключил собственную службу радиоразведки и криптоанализа. Предпосылками к этому стали возраставший из года в год радиообмен боевых кораблей, морской авиации и органов военного управления ТОФ, а также недостаточный, по мнению ряда отечественных историков, уровень дисциплины его командного состава в вопросе использования шифродокументов, хотя еще в 1926 г. в штабах МСДВ и Амурской военной флотилии были образованы шифрорганы, а к 1929 г. штатные шифровальные посты появились на всех надводных кораблях 1-го и 2-го рангов.

Так, в сентябре 1937 г. на ТОФ прошли масштабные учения («учебно-боевая операция»), которые выявили серьезные недостатки в соблюдении требований скрытого управления войсками. Итоговые документы свидетельствовали: «Некоторые части оставили на зимних квартирах ключи от кодов, затем посылали за ними в штаб из районов учений ˂…˃ допускалась передача распоряжений открытым текстом». Начальник ВВС ТОФ комкор Л. И. Никифоров именно таким образом был вынужден ставить задачу недавно назначенному начальником штаба 28-й авиабригады капитану Фельдшерову[184].

Ситуация не изменилась и год спустя. Начальник 8-го (шифровального) отдела штаба ТОФ интендант 1-го ранга Алексеев, принимавший участие 13–18 октября 1938 г. в двусторонних учениях флота как посредник по скрытому управлению войсками, отмечал в итоговом докладе: «Командиры оперативного отдела штаба ТОФ до сего времени являются немощными в вопросах кодированной сводки и не могут, а в ряде случаев и не хотят, лично работать не только по командирскому коду, но даже по специально созданной для оперативного дежурного таблице условных сигналов»[185].

Задача перехвата линий радиосвязи флотов потенциальных противников с 1 декабря 1916 г. была возложена в МГШ на 4-й отдел 2-го отделения, который 1 декабря 1922 г. избавился от несвойственных ему функций организации военной службы и полностью сосредоточился на радиоразведке, шифро- и радиосвязи. Штатная численность подразделения составляла 4 офицера, в ноябре 1929 г. к нему также был прикомандирован 1 офицер от армии[186].

Основоположником дешифровального дела в японском флоте стал назначенный в апреле 1921 г. в 4-й отдел капитан-лейтенант Накасуги Кюдзиро, который в феврале 1923 г. вместе с армейскими офицерами прослушал семинар ведущего польского криптографа Яна Ковалевского по методике взлома советских шифров. В связи с отсутствием активного радиообмена между кораблями и органами военного управления Дальневосточной военной флотилии на Тихоокеанском театре основные усилия дешифровальной группы Накасуги в 1920-х – первой половине 1930-х гг. были направлены на раскрытие шифров ВМФ США и Великобритании[187]. 10 октября 1932 г. 4-й отдел был преобразован в самостоятельное 4-е отделение МГШ, в составе которого «исследованиями в области шифров» занимался 10-й отдел (6 офицеров) во главе с Накасуги. В феврале 1937 г. отдел сменил номер на «11-й», а в декабре того же года его возглавил капитан 1-го ранга Какимото Гонъитиро[188].

В распоряжении службы радиоразведки японского флота имелась сеть радиоразведывательных пунктов (РРП) и несколько разведывательных кораблей. Еще в 1924 г. к Гавайям был отправлен танкер «Сата», оснащенный аппаратурой радиоперехвата для ведения разведки против кораблей американского флота, однако из-за несовершенства техники ценной информации тогда получить не удалось. На решение проблемы ушло 9 лет, и в 1933 г. танкер «Эримо» с радиоаппаратурой для перехвата коротковолновых передач ВМС США, находясь в водах Гавайских островов, сумел добыть достаточно подробные сведения об учениях американского флота (команда корабля даже наблюдала имитацию атаки бомбардировщиков на авианосец «Саратога»), что позволило японцам взломать двузначный шифр «AN-2». В 1939 г. разведывательный корабль «Иро» успешно перехватывал радиообмен ВМФ США у западного побережья Америки и прослушивал переговоры на средних волнах между Калифорнией и Гавайями[189].

Однако, не считая организации в 1936 г. центрального РРП (ЦРРП) «Овада» под Токио, дешифровальная деятельность японского флота против нашей страны вплоть до начала японо-китайской войны носила ограниченный характер. Только в 1937–1939 гг. командование ВМФ образовало 2 РРП в Накаходзё и Сибата радиоотряда ВМБ Майдзуру и 1 РРП в Кайбуне (Хвемуне) радиоотряда «Расин» ВМБ Чинхэ военно-морского района (ВМР) Сасэбо, которые осуществляли радиопеленгование, перехват открытых и зашифрованных сообщений на линиях связи ТОФ, передавая собранную информацию на «Овада», откуда она поступала на обработку в 11-й отдел, преобразованный 15 ноября 1940 г. в особое отделение МГШ (9 офицеров)[190].

Аппарат отделения состоял из 1-й (планирования), 2-й (дешифровальной) и 3-й (РРП) групп. В дешифровальной группе имелись 3 направления, отвечавшие за взлом шифросистем США и Великобритании, Китая и СССР[191]. В целом сотрудники флотской радиоразведки могли перехватывать доклады флагманов американского Азиатского и Тихоокеанского флотов в Вашингтон, переговоры между Гонолулу, Сан-Франциско и Вашингтоном, контролировать радиообмен между британским Китайским экспедиционным флотом, Гонконгом, Сингапуром, Коломбо, Калькуттой и Лондоном, а также между Хабаровском, Владивостоком и Москвой[192].

Пользуясь налаженными армией связями с дешифровальной службой Генштаба Финляндии, в июле 1940 г. флот направил туда на криптографическую стажировку владевшего русским языком сотрудника 11-го отдела капитана 3-го ранга Сигэкава Тосиаки. Финны познакомили его с методикой дешифровки применявшихся на Красном флоте 5-значных шифров. В январе 1941 г. Сигэкава вернулся в Японию и продолжил службу в особом отделении МГШ, однако взломать 5-значные шифры ТОФ ему не удалось[193].

Как оказалось, перенос центра тяжести в разведывательной деятельности по ТОФ с агентурной разведки на радиоразведку имел далеко идущие последствия, поскольку в условиях ограниченности сил и средств 3-го управления МГШ позволял японскому командованию оперативно отслеживать боеготовность и дислокацию корабельной и авиационной группировок советских ВМС на Дальневосточном морском театре.

Разведывательная информация по ТОФ приобрела для Японии особое значение в 1938 г., когда впервые после начала войны с Китаем ГШ и МГШ должны были разработать совместные оперативные планы, в которых бы учитывалась возможность ведения боевых действий с какой-либо еще одной или несколькими странами. Сценарии всех предыдущих планов предусматривали войну только с одним государством.

Как правило, разработка совместных планов начиналась в сентябре и заканчивалась в марте следующего года, затем они поступали на рассмотрение императору и после его одобрения действовали с 1 апреля до 31 марта. Однако 21 сентября 1937 г. ГШ уведомил МГШ о том, что «разработка оперативных планов против России и Китая ввиду быстрого развития боевых действий в Китае <…> непосредственно сейчас представляется затруднительной». Поэтому в декабре начальник МГШ адмирал флота Фусиминомия Хироясуо с санкции императора ввел в действие временный оперативный план на 1938 г., который в части СССР, США и Великобритании опирался на план 1937 г.

Несмотря на взятие японскими войсками чанкайшистской столицы Нанкина 13 декабря 1937 г. и разгром наиболее боеспособных частей китайской армии, военно-политическому руководству империи стало очевидно, что «китайский инцидент» приобрел характер долговременной, кровопролитной войны.

Поэтому в начале февраля 1938 г. армия и флот вернулись к обсуждению проектов совместных оперативных планов. Однако МГШ не смог принять позицию ГШ, согласно которой в ходе японо-китайской войны существовала высокая вероятность столкновения с Советским Союзом, поэтому требовалось сосредоточить основные усилия империи на наращивании потенциала сухопутных войск и рассмотреть сценарии одновременного ведения боевых действий сразу против нескольких противников (Китай, Соединенные Штаты, СССР и Великобритания).

По мере втягивания Японии в войну с Китаем и ростом напряженности на советско-маньчжурской границе в июне 1938 г. МГШ был вынужден пересмотреть свою точку зрения. В июне – июле 1938 г. армия и флот возобновили разработку совместных оперативных планов одновременного ведения боевых действий против 2 и более стран[194]. В этой связи 1-е управление МГШ затребовало у 3-го управления все имевшиеся разведывательные материалы по флотам потенциальных противников. В отношении СССР планировщиками были тщательно изучены вероятный состав ТОФ к декабрю 1938 г. и возможные варианты ведения им боевых действий против японского флота.

Как полагала японская военно-морская разведка, к концу 1938 г. ТОФ мог иметь 88 подводных лодок (16 типа «Л», 41 типа «Щ» и 31 типа «М»), 4 эсминца, 7 сторожевых кораблей, 5 минных заградителей, 80 торпедных катеров, а ВВС ТОФ, Дальневосточного фронта (ДВФ), ЗабВО и авиация НКВД суммарно насчитывать 1631 боевой самолет, включая 130 тяжелых бомбардировщиков.

Стратегия ТОФ представлялась сотрудникам МГШ следующим образом. Советские подводные лодки и авиация будут срывать японские транспортные перевозки в Цусимском проливе, Желтом море и у восточного побережья Японии, нарушать работу железных дорог на Корейском, Ляодунском полуостровах и в Маньчжоу-Го, чтобы воспрепятствовать перегруппировке и сосредоточению сухопутных войск империи. Дальнебомбардировочная авиация будет наносить удары по крупнейшим городам в метрополии и расположенным там ВМБ. Часть субмарин попытается перерезать морское сообщение в японской части Тихого океана и атаковать дислоцированный там императорский флот. В качестве пунктов базирования советских подводных и военно-воздушных сил может использоваться побережье Китая. Основной же задачей ДВФ и ТОФ будет оборона Владивостока как главной базы и пункта снабжения флота и плацдарма для ведения боевых действий на юге Приморья. Операции подводных лодок и боевой авиации с баз на Камчатке и на побережье Охотского моря будут носить вспомогательный характер для сковывания части сил японского флота и обеспечения транспортных перевозок по Северному морскому пути. Амурская военная флотилия во взаимодействии с ДВФ станет мешать продвижению императорских войск и обеспечивать безопасность речных перевозок по Амуру[195].

В качестве ответных мер Оперативное управление МГШ предлагало использовать ту же стратегию, которая была предусмотрена планами предыдущих лет. В частности, флоту во взаимодействии с армией требовалось как можно быстрее внезапно атаковать и уничтожить пункты базирования ПЛ и авиабазы, разрушить ВМБ Владивосток и все военные объекты на побережье Приморского края. В зависимости от складывавшейся обстановки следовало захватить Северный Сахалин, чтобы обезопасить японские угольные и нефтяные концессии, овладеть важнейшими районами Камчатки и взять под контроль акваторию Охотского моря. Большое внимание уделялось контролю над ведущими в Японское море проливами. Базирующиеся на Курильские острова силы японского флота должны были воспрепятствовать выходу советских подводных лодок в Тихий океан. Речной флотилии в Маньчжоу-Го следовало обеспечить безопасность судоходства по р. Сунгари, далее вести боевые действия на р. Амур и ее притоках, преследуя цель разгромить Амурскую военную флотилию. На флот также возлагались задачи контроля в самом начале войны с Советским Союзом нижнего течения р. Янцзы, китайского побережья и прикрытие вывода частей японской армии из Центрального Китая.

Для уничтожения советской авиации и подводного флота расчетно требовалось 276 боевых самолетов морской авиации и 423 армейской. Еще 202 самолета от флота предназначались для обороны метрополии, 48 – для вспомогательных операций в Китае. В итоге 1631 советскому боевому самолету должно было противостоять 949 японских. В действительности этого явно было мало, поскольку к началу 1938 г. Советский Союз уже имел за Байкалом более 2600 боевых самолетов.

Однако если с уничтожением авиации у японцев могли возникнуть проблемы, то изоляция Дальневосточного морского театра и уничтожение корабельной группировки ТОФ в случае начала войны по существу являлись вопросом времени: к осени 1938 г. императорские ВМФ могли противопоставить советскому «москитному флоту» 5 авианосцев, 9 линкоров, 12 тяжелых, 23 легких крейсера, 112 эсминцев и 60 подводных лодок[196].

При этом планировщики 1-го управления МГШ признавали, что в случае выступления против Японии во время ее войны с Советским Союзом двух или более стран решить главную задачу кампании – уничтожить на первом этапе советские ПЛ и ВВС на Дальнем Востоке, в т. ч. путем нанесения упреждающего удара легкими силами флота и авиацией – будет достаточно сложно[197].

Таким образом, МГШ Японии допускал, что в 1938 г. советский ТОФ существенно пополнится подводными лодками эсминцами, тогда как количество торпедных катеров останется прежним. По факту ТОФ к концу 1938 г. располагал примерно тем же нарядом торпедных катеров, однако не смог нарастить число своих субмарин и эсминцев: судостроительные заводы в Комсомольске-на-Амуре (№ 199) и Владивостоке (№ 202) успели к этому времени сдать заказчику только 6 перевезенных посекционно по железной дороге из Николаева и собранных на их стапелях подводных минных заградителей типа «Л», а спущенные на воду ПЛ «Л-17», «Л-18», «Л-19», «С-54», эсминцы «Разящий», «Резвый» и «Рьяный» в боевой состав флота еще не вошли.

С другой стороны, сотрудники 1-го и 3-го управлений МГШ достаточно точно установили задачи ТОФ и взаимодействующих с ним ВВС ДВФ и ЗабВО, которые были определены в «Записке о наиболее вероятных противниках СССР» начальника ГШ РККА командарма 1-го ранга Б. М. Шапошникова наркому обороны Маршалу Советского Союза К. Е. Ворошилову 24 марта 1938 г.: оборона Камчатки, Нагаева, берегов Тихого океана от Владивостока до Советской Гавани; нарушение подводными лодками и авиацией морских перевозок между метрополией и Кореей; нанесение авиационных ударов по корейским портам Расин, Сэйсин, Гэндзан, Китайско-Восточной и Южно-Маньчжурской железным дорогам и по особому указанию – по Японии; организация боевого дежурства подводных сил у корейских портов и портов Японских островов; ведение крейсерских операций подводных лодок у Камчатки и восточного побережья Японии; совместные действия Амурской военной флотилии с ДВФ. Единственное, в чем ошиблись японцы – это отсутствие у флота задач на проведение операций в Желтом море и использование в качестве пунктов базирования портов на китайском побережье[198].

Совместные оперативные планы флота и армии на 1938 г. были утверждены императором 6 сентября 1938 г. В части, касавшейся СССР, МГШ на основе произведенных оценок противника не стал отступать от сложившейся практики и возложил на формируемый перед войной 4-й флот задачи разгрома на первом этапе ТОФ и во взаимодействии с армией авиационной группировки в Уссурийском крае, последующий совместный захват Владивостока и важнейших района Приморья, уничтожение прибывающих из европейской части СССР боевых кораблей. Часть сил Объединенного флота должна была одновременно с 4-м флотом уничтожить советские боевые корабли и ВВС на Северном Сахалине, взять под контроль Камчатку и северную часть акватории Охотского моря, после чего в зависимости от обстановки обеспечить высадку десанта в Авачинской бухте, Охе, Александровске-Сахалинском и Нижнем Приамурье[199]. В таком практически неизменном виде раздел «Боевые действия против России» ежегодных оперативных планов МГШ просуществовал до мая 1945 г.

Необходимо отметить, что к сентябрю 1938 г. 4-й флот уже как год был развернут, однако основной его задачей являлось ведение боевых действий против Китая, а не против СССР в составе образованного в октябре 1937 г. Китайского флота. В связи с эскалацией «китайского инцидента» японское командование провело реорганизацию ВМФ, в результате которой к ноябрю 1939 г. в него входили Объединенный (1-й, 2-й флоты), Учебный и Китайский (3, 4, 5-й флоты) флоты. В таком виде с небольшими изменениями (выделение 4-го флота в самостоятельный для операций в районе Южных морей, преобразование 3-го и 5-го флотов в 1-й, 2-й, 3-й Китайские экспедиционные флоты Китайского флота в ноябре 1939 г., формирование год спустя 6-го флота, объединившего все подводные силы) японские ВМФ просуществовали до января 1941 г., после чего началось расширение их организации в рамках подготовки к войне с Великобританией, США и Нидерландами.

В это же время советское руководство предприняло попытку привести в соответствие с реалиями обстановки в Европе и на Дальнем Востоке свои планы создания океанского флота. В сентябре 1937 г. нарком обороны К. Е. Ворошилов представил И. В. Сталину, как ему казалось, более сбалансированную по сравнению с 1936 г. кораблестроительную программу, скорректированную в сторону постройки авианосцев, увеличения числа тяжелых и легких крейсеров за счет сокращения числа линкоров. Однако Сталина проект не удовлетворил, и в целях преодоления межведомственных противоречий армии и флота 30 декабря 1937 г. его решением был образован самостоятельный Наркомат ВМФ (НКВМФ), представивший руководителю государства 16 февраля 1938 г. свой план развития ВМС. В откорректированном виде он был неофициально принят как «Программа строительства боевых и вспомогательных кораблей на 1938–1945 гг.», предусматривавшая ввод в строй к 1 января 1946 г. 15 линкоров, 2 авианосца, 15 тяжелых, 28 легких крейсеров, 19 лидеров эсминцев, 144 эсминца, 201 подводную лодку. При этом 6 линкоров и 1 авианосец должен был получить ТОФ. Общий тоннаж боевых кораблей к 1946 г. планировалось увеличить более чем в 10 раз по сравнению с 1936 г.

В дальнейшем эта программа несколько раз уточнялась. В августе 1939 г. И. В. Сталин утвердил более скромный ее вариант, согласно которому в 1940–1947 гг. количество вводимых в строй линкоров уменьшилось до 6, тяжелых крейсеров – до 4, легких крейсеров – до 21, лидеров эсминцев – до 12, эсминцев – до 86, при этом число субмарин и авианосцев осталось неизменным. В январе 1940 г. им была принята окончательная кораблестроительная программа на третью пятилетку (1938–1942), в которой число спланированных к постройке боевых кораблей осталось прежним, за исключением отказа от строительства авианосцев. Однако в связи с обострением военно-политической обстановки в Европе и возникшей необходимостью направить усилия государства на модернизацию армии, в октябре 1940 г. закладка новых линейных кораблей была прекращена, и все внимание сосредоточилось на строительстве линкора «Советская Россия», тяжелых крейсеров «Севастополь» и «Кронштадт», малых и средних боевых кораблей[200].

Первая информация о стремлении советского военно-политического руководства реализовать программу строительства океанского флота дошла до военно-морских кругов Японии в конце 1938 г. Близкий к МГШ фонд «Кайгун юсюкай», состоявший из старших офицеров и адмиралов флота в запасе, писал в своем «Справочнике по военно-морским флотам» в декабре 1938 г.: «Советская военно-морская политика трансформировалась в процессе после революционного восстановления государства и изменения политической обстановки в мире. Условно ее можно разделить на 4 этапа:

Первый этап – от завершения Гражданской войны до начала первого пятилетнего плана [1922–1928]. Как таковой военно-морской политики не было, все мероприятия сводились к поддержанию в боеготовом состоянии и ремонту остававшихся боевых кораблей или же к их реконструкции.<…>

Второй этап. В процессе реализации первого пятилетнего плана [1928–1932 гг.] стали восстанавливаться промышленное производство и судостроение. Проводились опытно-конструкторские и испытательные работы в области строительства подводных лодок. Однако под влиянием «маньчжурского инцидента» и милитаризации Германии в срочном порядке началось массовое строительство т. н. «москитного флота», ядро которого составили подводные лодки и торпедные катера.

Третий этап. Стал периодом увеличения «москитного флота» в ходе второй пятилетки [1933–1937]. Во второй его половине было спланировано создание крупного флота и началась закладка легких и тяжелых крейсеров.

Четвертый этап. Энергично реализуется в настоящее время в ходе третьей пятилетки [1938–1942] и преследует цель создания океанского флота, который бы включал линейные корабли»[201].

Достоверной информацией японцы не располагали, но оценивали начатую в 1935 г. большую советскую кораблестроительную программу в 3 линкора водоизмещением по 35 000 т, в 7 тяжелых крейсеров по 8000 т, из которых «Киров» и «Ворошилов» были спущены на воду в 1936 г., и в 3 авианосца, из которых 1 уже был в строю[202]. Классифицируемые японцами советские тяжелые крейсера на деле являлись легкими крейсерами проектов 26-бис и 68, тогда как действительно тяжелые крейсера проекта 69 имели стандартное водоизмещение не 8000, а 35 000 т. К легким крейсерам водоизмещением 3000 т японцами были отнесены лидеры эсминцев проектов «Ленинград», «Минск» и «Ташкент». По расчетам военно-морской разведки, сделанным в декабре 1938 г., в 1939 г. Красный флот мог иметь 3 линкора, 1 авианосец, 7 тяжелых крейсеров, 39 легких крейсеров и эсминцев и 268 ПЛ[203].

Однако эта информация, как и расчет боевого состава советского флота на 1939 г., была неверной. На стапелях к концу 1938 г. в разной степени готовности находились только 2 линкора («Советский Союз» и «Советская Украина», еще 2 планировалось заложить в 1939–1940 гг.) и 3 легких крейсера («Молотов», «Каганович» и «Калинин», еще 7 легких крейсеров проекта 68, а также 2 тяжелых крейсера проекта 69 планировалось заложить в 1939–1940 гг.). Строительство авианосцев так и не началось. К концу 1939 г. в РККФ числились 3 линкора, только 4 легких крейсера, 39 лидеров эсминцев и эсминцев и 179 подводных лодок, в то время как авианосцы и тяжелые крейсера отсутствовали[204].

Куда более точными были оценки японской военно-морской разведки касательно ТОФ. Как полагало РУ МГШ, к концу 1939 г. он мог иметь 82 ПЛ, 2 легких крейсера, 5 эсминцев, 6 сторожевых кораблей, 6 минных заградителей, 80 торпедных катеров (еще 20 – в Амурской военной флотилии), а ВВС ТОФ, ДВФ, ЗабВО и авиация НКВД суммарно насчитывать 1860 боевых самолетов, включая 230 тяжелых бомбардировщиков. Под легкими крейсерами подразумевались достраивавшиеся во Владивостоке и Комсомольске-на-Амуре лидеры эсминцев «Серго Орджоникидзе» и «Тбилиси»[205]. В действительности в январе 1940 г. советский флот располагал на Дальнем Востоке 5 эсминцами, 6 сторожевыми кораблями и 6 минными заградителями, 81 подводной лодкой, но 1, а не 2 лидерами эсминцев (легкими крейсерами), и 124, а не 100 торпедными катерами. Из-за отсутствия у военной и военно-морской разведок возможностей по агентурному проникновению в органы военного управления и на аэродромы базирования ВВС ТОФ, ДВФ и ЗабВО японцы продолжали ошибочно занижать численность советского авиапарка в 2 раза[206].

Расчеты военно-морской разведки Японии боевого состава советского флота с конца 1930-х гг. носили все больше теоретический характер, поскольку ее главной задачей становилась подготовка к неизбежному столкновению империи с Великобританией и США в попытке сломить китайское сопротивление и продвинуться к нефтеносным районам Юго-Восточной Азии.

После начала японо-китайской войны в июле 1937 г. японские армия и флот за два года достаточно быстро оккупировали Северный и Центральный Китай, захватили о. Хайнань, тем самым резко ограничили поставки вооружения, военной техники и боеприпасов армии Чан Кайши через Гонконг и Гуанчжоувань, вынудив западные страны и Советский Союз осуществлять их главным образом через Французский Индокитай (Вьетнам), по Бирманской дороге и через Синьцзян. Господство на море целиком перешло к Японии.

Однако окончательно разгромить китайскую армию и склонить Чан Кайши к капитуляции Япония могла только в случае прекращения иностранной военной поддержки Чунцина. Поэтому 27 июля 1940 г. координационным совещанием правительства и Императорской верховной ставки были приняты «Основные принципы урегулирования меняющейся ситуации в мире», в которых провозглашались предъявление требования администрации Французского Индокитая (включая Гуанчжоувань) о полном прекращении помощи Чан Кайши, устранение враждебной позиции Гонконга, полная блокада Бирмы в целях предотвращения транспортировки грузов Чунцину, использование всех возможных средств (не исключая военных) для получения ресурсов Французского Индокитая, Голландской Ост-Индии (Индонезии), французских и бывших германских островов в южной части Тихого океана. «При использовании вооруженной силы будут приложены усилия к тому, чтобы, насколько это возможно, в числе военных противников оказалась только Великобритания. Тем не менее будут осуществлены приготовления к началу войны против Соединенных Штатов, так как избежать войны с этой страной, вероятно, не удастся», – говорилось в документе[207]. Таким образом, высшее руководство империи официально закрепило курс на экспансию в южном направлении, что, кроме желания сломить китайское сопротивление, обуславливалось стремлением обеспечить автономию Японии от США в вопросе снабжения сырьевыми ресурсами, в первую очередь нефтью, каучуком, оловом и марганцевой рудой.

Комментируя «Принципы», флотское управление Ставки и Военно-морское министерство поддержали политику территориальных захватов на юге, но посчитали, что реализация ее военным путем могла быть осуществлена только в крайнем случае, если:

1. США введут полное эмбарго на экспорт в Японию и в этом за ней последует третья держава.

2. США и Великобритания объединятся в оказании давления на Японию и американские Вооруженные силы начнут использовать британские базы в зоне Тихого океана.

3. США и Великобритания независимо значительно увеличат свои войска на Филиппинах или в Восточной Азии.

4. У Японии будет возможность разгромить Великобританию, а США не выступят на ее стороне.

Верховное командование японского флота полагало, что оно могло рассчитывать на победу в войне только в случае завершения всех требуемых приготовлений и проведения решающего сражения на море с американским флотом сразу же после начала боевых действий. Длительная война грозила, по мнению военно-морского командования, поражением Японии[208].

Это же мнение 26 сентября 1940 г. озвучил на совещании Тайного совета, посвященном военно-политической обстановке в Восточной Азии и заключению Тройственного союза, военно-морской министр адмирал Оикава Косиро: «Так как военные приготовления действующих подразделений нашего флота теперь завершены, Америка не сможет победить нас в начальном решающем сражении. Однако в случае продолжительной войны мы должны полностью подготовиться к борьбе с планом расширения американского флота»[209].

В связи с установкой на неизбежное столкновение с английским и американским флотами основные усилия японской военно-морской разведки на рубеже 1930–1940-х гг. были направлены на сбор информации о ВМФ Великобритании и США, расширение действующего против них разведаппарата, создание надежных каналов связи с агентурой на случай войны.

Уже в августе 1940 г. РУ МГШ решило организовать резидентуру под прикрытием японского консульства в Гонолулу на о. Оаху Гавайского архипелага, в гавани Пёрл-Харбор которого с мая базировался американский Тихоокеанский флот. Руководителем разведывательного аппарата был назначен внештатный сотрудник 8-го отдела 3-го управления МГШ младший лейтенант запаса Ёсикава Такэо. Он прибыл в Гонолулу в марте 1941 г. с документами на имя сотрудника консульства «Моримура Тадаси».

Кроме того, в дополнение к действовавшим непосредственно в США офицерам ВМАТ при японском посольстве в Вашингтоне, военно-морского инспектората в Нью-Йорке, резидентам МГШ в Лос-Анджелесе капитану 2-го ранга Татибана Итару, в Сиэтле капитану 3-го ранга Окада Садатомо, в Принстоне капитану 3-го ранга Накаяма Садаёси и нелегальному резиденту в Лос-Анджелесе Фредерику Ратлэнду флотская разведка в ноябре 1940 г. направила в Мексику разведгруппу во главе с капитаном 3-го ранга Вати Цунэдзи. Будучи специалистом по радиоразведке и криптоанализу, Вати под прикрытием должности помощника ПВМАТ организовал резидентуру «L кикан», которая перехватывала радиообмен главного командования ВМФ США и его Атлантического флота, отслеживала перемещения конвоев по Атлантике и судоходство через Панамский канал, а также участвовала в выводе мексиканской агентуры в порты на западном побережье Соединенных Штатов[210].

В конце 1940 г. 3-е управление МГШ подготовило последнюю предвоенную оценку текущего состояния и тенденций развития советского флота. Рассматривая его перспективы, МГШ на страницах «Справочника по военно-морским флотам» отмечал в декабре 1940 г.: «Политика Советского Союза в области строительства военно-морских сил в годы первой пятилетки сводилась к скорейшему созданию т. н. «москитного флота», состоявшего из подводных лодок и торпедных катеров. Во второй половине второй пятилетки было спланировано строительство океанского флота и началась закладка главным образом легких крейсеров, в третьей пятилетке СССР приступил к наращиванию своего военно-морского потенциала до уровня флотов крупнейших держав, который бы включал боевые корабли класса «линкор» и «линейный крейсер». Однако под влиянием уроков войны в Европе и изменений международной обстановки он недавно стал остро ощущать необходимость доведения до совершенства своей военно-морской мощи, поэтому за счет принятия внушительного военного бюджета начал энергично продвигаться в деле ее строительства».

По японским сведениям, в состав РККФ входили 3 линкора, 3 тяжелых, 14 легких крейсеров и лидеров эсминцев, около 35 эсминцев, около 220 ПЛ. Кроме того, в 1939 г. было завершено строительство переделанного из крейсера авианосца «Сталин» водоизмещением 9000 т с 22 самолетами на борту. Советские ВВС оценивались в 7000 боевых самолетов (900 эскадрилий), треть из которых предназначалась для действий против Японии. Морская авиация имела примерно 800 боевых самолетов.

МГШ полагал, что советское руководство планировало построить 3 линкора водоизмещением 35 000 т на американских верфях, но переговоры об этом с США закончились безрезультатно. Поэтому в 1938 г. в Ленинграде по американскому проекту был заложен первый корабль из серии – «Третий Интернационал» – вооруженный 9406-мм орудиями главного калибра. Кроме него в постройке находились 2 авианосца водоизмещением 12 000 т с 40 боевыми самолетами каждый, 2 тяжелых крейсера («Куйбышев», «Орджоникидзе»), 9 эсминцев типа «Стремительный» водоизмещением 1800–2600 т, около 20 подводных лодок водоизмещением свыше 1000 т[211].

Хотя все линкоры были показаны точно и практически верно определено число действовавших эсминцев и субмарин (на тот момент их было 39 и 207 соответственно), японская военно-морская разведка продолжала испытывать сложности с учетом крейсеров: упомянутые в «Справочнике» тяжелые крейсеры «Красный Кавказ», «Киров» и «Максим Горький» на деле являлись легкими, из картотеки куда-то пропал легкий крейсер «Ворошилов», вступивший в строй в июне 1940 г., а среди правильно перечисленных легких крейсеров и лидеров эсминцев советского флота оказались 4 мифических лидера проекта «Ленинград». Естественно, что авианосцы существовали только на бумаге, а боевой состав советской авиации насчитывал не 7000, а почти 15 000 самолетов[212].

Относительно ТОФ Разведуправление МГШ располагало в конце 1940 г. информацией о наличии на советском Дальнем Востоке 100 ПЛ, 2 лидеров эсминцев, 10 эсминцев, 6 сторожевых кораблей и 6 минных заградителей, которой оно поделилось с немецким ВМАТ в Москве капитаном 1-го ранга Норбертом фон Баумбахом. Немецкий разведчик подробно остановился в своем докладе в ОКМ от 30 апреля 1941 г. на состоянии ТОФ: «Сведения о наличии судов основываются исключительно на данных японского морского флота, так как пока оценка на основании собственно немецких сведений не может быть дана.

<…> Какой-либо наступательной концепции при строительстве Дальневосточного флота (например, для подводной блокады Японии), по-видимому, до сих пор не имеется. Крупнейшими надводными кораблями на Дальнем Востоке являются лидеры флотилий [лидеры эсминцев] и эсминцы. В то время как постройка последних производится во Владивостоке, место строительства лидеров флотилий типа «Ленинград» еще не выяснено. Постройка их может происходить либо на речных верфях (в Комсомольске-на-Амуре), либо в Ленинграде. В Дальневосточный флот включены восемь минных тральщиков, которые были (по четыре корабля) переведены туда из Балтийского и Черного морей. Перевод состоялся до начала теперешней войны.

<…> Именно подбор классов подлодок подчеркивает оборонительный характер Дальневосточного флота. К тому же нигде нет такого количества больших минных заградителей, как на Дальнем Востоке»[213].

Большая часть переданной японцами немецкому ВМАТ информации соответствовала действительности: в конце 1940 г. ТОФ имел в своем боевом составе 2 лидера эсминцев, по 6 сторожевых кораблей и минных заградителей. Расхождения начинались в оценке подводных сил и эсминцев. По первому пункту японцы завысили число действовавших субмарин на 15, по второму – на 4, видимо, причислив к уже вступившим в строй находившиеся во Владивостоке на ходовых испытаниях эсминцы «Разумный», «Рекордный», «Ретивый» и «Решительный», которые были построены на заводе № 199.

Таким образом, в 1923–1940 гг. военно-морская разведка Японии действовала против Советского Союза крайне ограниченными силами, что обуславливалось приоритетным вниманием императорского флота к сбору информации о наиболее вероятных противниках – США и Великобритании. В европейской части нашей страны организатором разведывательной деятельности выступал ВМАТ при японском посольстве в Москве, на Дальнем Востоке – легальная резидентура МГШ во Владивостоке (1922–1924, 1937–1940) и разведпункт в Сэйсине (1935–1945), – тесно взаимодействовавшие с японскими дипломатическими миссиями, нефтяными, угольными, рыболовными концессиями на Северном Сахалине и Камчатке и боевыми кораблями ВМБ Чинхэ и Оминато, которые несли охранную службу в Японском, Охотском и Беринговом морях. Несмотря на активное противодействие советских органов госбезопасности, ужесточение с 1932 г. административного, контрразведывательного режимов и режима охраны границы на Дальнем Востоке, а также массовые репрессии 1937–1938 гг., японская военно-морская разведка имела достаточно точную информацию о корабельном составе и оперативных планах ТОФ, хотя допускала ошибки в оценке его ВВС и РККФ в целом. Для увеличения объема и степени достоверности информации о советских ВМС в 1937 г. РУ МГШ Японии добавило к списку своих зарубежных партнеров (Эстония, Польша, Финляндия) военную разведку Германии, сотрудничество с которой продолжалось до конца Второй Мировой войны. Одновременно к сбору разведывательной информации о ТОФ подключилась дешифровально-радиоразведывательная служба МГШ Японии, ставшая к 1945 г. главным источником его сведений по СССР.

К началу 1941 г. основными вопросами для внешней политики и экономики Японии являлись быстрейшее завершение японо-китайской войны, достижение самообеспечения государства нефтью, железной, оловянной рудой, каучуком и прочими стратегическими ресурсами, нормализация отношений с Великобританией и США, а в случае возникновения войны с ними – скорейший разгром противника. Поскольку военно-политическое руководство империи не имело точной информации о состоянии советско-германских отношений и исходило из ложной посылки, что нападения Третьего рейха на СССР в ближайшее время не будет, 13 апреля 1941 г. И. В. Сталин и министр иностранных дел Японии Мацуока Ёсукэ подписали в Москве пятилетний пакт о нейтралитете. В нем Москва и Токио договорились, что в случае, если кто-либо из них окажется объектом военных действий со стороны одной или нескольких третьих держав, другой подписант обязуется соблюдать нейтралитет в продолжение всего конфликта. Заключением пакта Япония стремилась обезопасить себя с севера в предстоящей войне за Юго-Восточную Азию, а также рассчитывала снять с повестки дня вопрос об оказании СССР военной помощи Китаю.

В соответствии с принятыми 27 июля 1940 г. координационным совещанием «Основными принципами урегулирования меняющейся ситуации в мире» Токио продолжал неуклонно реализовывать политику продвижения на юг. После капитуляции 17 июня 1940 г. Франции перед Германией и уступки нового французского правительства Виши тремя днями спустя требованиям Японии о запрете транзитных поставок Чунцину через Французский Индокитай, империя в сентябре – октябре т.г. оккупировала север этой колонии. Одновременно Япония начала переговоры с администрацией Голландской Ост-Индии о японском участии в разработке ее природных ресурсов и гарантии достаточного снабжения империи индонезийской нефтью. С перерывами они продолжились до 18 июня 1941 г. и закончились провалом, так как управлявшее Голландской Ост-Индией правительство Нидерландов в изгнании было целиком ориентировано на Великобританию и не собиралось делать уступки Японии, подписавшей 27 сентября 1940 г. Тройственный пакт с Германией и Италией.

Естественной реакцией США на экспансионистскую политику Японии стали эмбарго на поставки ей железного лома и выделение крупного кредита правительству Чан Кайши в сентябре 1940 г., а также принятие в марте 1941 г. закона о ленд-лизе, который предусматривал оказание полномасштабной военной помощи Великобритании, Греции и Китаю.

На фоне постоянно нараставшего напряжения в японо-американских отношениях высшее командование императорского флота с конца 1940 г. стало прорабатывать альтернативные традиционным оперативным планам варианты разгрома противника в кратчайшие сроки. 7 января 1941 г. главнокомандующий Объединенным флотом адмирал Ямамото Исороку представил военно-морскому министру «Мнение о военных приготовлениях». В нем он предложил отказаться от традиционного применения против США морской авиации и подводных лодок в рамках концепции «одного решающего сражения» и сделать ставку на нанесение внезапного удара силами нескольких дивизий авианосцев по базе американского флота в Пёрл-Харборе. Хотя утвержденный императором 17 декабря 1940 г. и вступивший в действие 1 апреля 1941 г. оперативный план МГШ ничем не отличался от предыдущих и все также ориентировался на разгром американского флота в решающем сражении, в январе – апреле были сформированы 3-й флот, 1-й и 11-й воздушные флоты, причем 1-й флот включал 3 дивизии авианосцев и был непосредственным исполнителем операции против Пёрл-Харбора в декабре[214].

В первой половине 1941 г. разведорганы японского флота продолжали концентрироваться на сборе информации о Вооруженных силах Великобритании и США. Непосредственно в Соединенных Штатах военно-морская разведка к июню 1941 г. располагала примерно 40 сотрудниками под легальным прикрытием: 3 офицера в аппарате ВМАТ, 3 языковых офицера в Вашингтоне, Лос-Анджелесе и Сиэтле, 4 офицера-студента в различных американских вузах, 18 офицеров и гражданских специалистов военно-морского инспектората в Нью-Йорке, 12 технических работников. Еще один разведаппарат действовал под прикрытием консульства в Гонолулу. С позиций стран Северной, Южной Америки и Европы информация по США и Великобритании поступала в Токио от военно-морских атташатов при японских посольствах в Мексике, Канаде, Аргентине, Бразилии, Великобритании, Испании, Турции, Швеции, Нидерландах. Большой объем сведений МГШ получал по линии судовой агентурной и радиоразведки, а также от дипломатических миссий[215].

Благодаря отлаженной работе добывающего аппарата, уже 25 февраля 1941 г. МГШ Японии подготовил «Материалы оценки разведывательной информации», в которых на основании данных 1-го и 3-го управлений среди прочего рассмотрел уровень боеготовности корабельного состава и морской авиации ВМФ США, проводимые им работы по ремонту и модернизации боевых кораблей, состояние американской авиационной, судостроительной промышленности и ход реализации судостроительной программы ВМС и торгового флота. Особое внимание в материалах было уделено осуществляемым и спланированным до апреля мероприятиям Вашингтона по усилению обороны Филиппин, составу дислоцированной там группировки его сухопутных войск и Азиатского флота, а также состоянию и модернизации английской армии, авиации и ВМС в Британской Малайи и Индии[216].

Разведывательная деятельность МГШ Японии на советском направлении в это же время велась в значительно меньшем масштабе.

ВМАТ при японском посольстве в Москве осуществлял сбор информации о советском ВМФ в целом и о Черноморском, Балтийском и Северном флотах в частности, координируя свою деятельность с немецким ВМАТ Норбертом фон Баумбахом. Его аппарат состоял из военно-морского атташе, помощника атташе и 2 технических сотрудников[217]. Параллельную разведку по Черноморскому флоту вел ВМАТ при японском посольстве в Турции, также аккредитованный в Болгарии и Румынии. ВМАТ в Берлине отвечал за обмен разведывательной информацией по СССР с абвером.

ТОФ был главным объектом разведывательных устремлений резидентуры МГШ в Сэйсине, которая имела агентурные и технические возможности для наблюдения за пунктами базирования флота на юге Приморья. Непосредственно во Владивостоке информацию в интересах МГШ собирало генеральное консульство. Эти сведения дополняли доклады сотрудников японских дипмиссий в Охе, Александровске-Сахалинском и Петропавловске-Камчатском, а также донесения от агентуры среди работников японских рыбоперерабатывающих предприятий на Камчатке и до 1944 г. – нефтяных и угольных концессий на севере Сахалина.

Кроме того, круглосуточным перехватом радиообмена органов военного управления, кораблей и авиации ТОФ занимались 3 РРП в Накаходзё, Сибата и Кайбуне, передававшие нерасшифрованные телеграммы в особое отделение МГШ.

В дополнение к ним разведку по Амурской флотилии вели харбинская резидентура МГШ и ВМАТ при японском посольстве в Синьцзине, задействовавшие для этого возможности маньчжурской Сунгарийской речной флотилии. Взаимодействие разведывательных органов Корейской, Квантунской армий и МГШ в Корее координировала сеульская миссия.

Хотя основное внимание японского флота в первой половине 1941 г. было сосредоточено на подготовке к возможным боевым действиям против Великобритании и США, определенный интерес для него представляли состояние советско-германских отношений и оценка вероятности возникновения войны между СССР и Третьим рейхом.

В конце января 1941 г. ВМАТ в СССР капитан 1-го ранга Ямагути Сутэдзи после возвращения из Берлина сообщил в беседе с начальником отдела внешних сношений НКВМФ капитаном 2-го ранга Е. А. Зайцевым о том, что цель Германии – движение на восток, где война начнется, как только она закончит сосредоточение войск. По данным Ямагути, рейх уже имел в Румынии 200 000 военнослужащих, и их переброска туда продолжалась. Далее атташе указал, что главное направление движения германских войск будет через Болгарию на Босфор и Дарданеллы, а дальше трудно сказать, так как может произойти столкновение между Берлином и Москвой[218].

16 июня 1941 г. Ямагути доложил в Токио свою оценку состояния советско-германских отношений. По его мнению, у СССР не было никаких шансов на победу против сухопутных войск и ВВС Германии, и, хотя он всеми силами старался избежать войны, отношения между двумя странами становились все более и более напряженными либо имелась высокая вероятность возникновения пограничных инцидентов. Впрочем, Ямагути считал, что это необязательно должно было привести к войне[219].

Сразу же после нацистского нападения 22 июня 1941 г. 3-е управление МГШ представило доклад «Мнение о вероятном развитии германо-советской войны и международной обстановки, и требуемых в связи с этим мерах». По оценке его составителей, хотя Германия не считала выгодным ведение боевых действий сразу на 2 фронта, к началу войны ее подтолкнули реорганизация РККА, которая началась осенью 1940 г. и ослабила ее к лету 1941 г., а также уверенность немецкого руководства в своих силах, проистекавшая из его прежних военных успехов.

Авторы доклада видели 2 варианта развития боевых действий: первый – Германия за короткое время (примерно 2 месяца) добьется решающих военных успехов, а СССР перейдет в состояние распада, временной недееспособности и, скорее всего, сохранит за собой территории только до Волги; второй – Советский Союз будет храбро сражаться и упорно обороняться в глубине страны, а Сталин сохранит свою власть. При этом РУ МГШ полагало, что возможны в равной степени оба варианта.

Касаясь действий советской стороны, сотрудники военно-морской разведки считали, что СССР приложит максимум усилий к переброске на запад части своей группировки войск на Дальнем Востоке, особенно боевой авиации. Оставшиеся войска будут сохранять боеспособность на уровне, достаточном для успешного ведения обороны. ТОФ, по мнению РУ МГШ, останется в том виде, в каком он был на момент начала войны.

Относительно советско-японских отношений в докладе делался вывод, что Москва будет придерживаться политики умиротворения Токио, не станет провоцировать его нейтралитет и, вероятно, прекратит оказание помощи Китаю.

Разведуправление предлагало воздержаться от вступления в войну с Советским Союзом, придерживаться прогерманского нейтралитета и как можно быстрее завершить все необходимые приготовления для адекватного реагирования на изменение обстановки. Впрочем, хотя документ недвусмысленно говорил о необходимости готовиться к боевым действиям на юге, его составители отметили, что «при удачном стечении обстоятельств следует реквизировать Приморье и Северный Сахалин»[220].

Подтверждением выводов военно-морской разведки о стремлении СССР избежать войны с Японией и сохранении достаточного количества сил на Дальнем Востоке на случай внезапного нападения стал направленный 25 июня в МИД, а из него в МГШ доклад генконсульства во Владивостоке об обстановке в порту за 22–25-е число. В документе подчеркивалось отсутствие значительных изменений в отношении советских властей к Японии, численности гарнизона и положении дел в городе. По наблюдениям сотрудников дипмиссии, 24 июня боевые корабли ТОФ вышли в море для участия в маневрах, однако на следующий день часть из них – 1 легкий крейсер, 4 эсминца, 10–20 ПЛ, 1 минный заградитель, 1 плавбаза ПЛ и 5 вспомогательных судов – вернулась во Владивосток для постановки на текущий ремонт[221].

В соответствии с рекомендациями РУ МГШ от 22 июня командование флота заняло сдержанную позицию на состоявшемся 25–28 июня координационном совещании правительства и Ставки относительно участия Японии в войне против СССР. Военно-морской министр адмирал Оикава Косиро, в частности, заявил, что флот уверен в своих силах в случае войны только с США и Великобританией, но выразил опасение по поводу одновременных боевых действий против США, Великобритании и СССР. Министр полагал, что развертывание на советском Дальнем Востоке американских военно-морских и авиационных баз, радиолокационных станций (РЛС), перевод подводных лодок из Владивостока в Соединенные Штаты поставят под угрозу проведение империей морских операций, поэтому высказался против нанесения удара по СССР и за подготовку к продвижению на юг[222].

Итогом дискуссии членов координационного совещания стало принятие 28 июня компромиссной «Программы национальной политики империи в соответствии с изменениями обстановки», которая 2 июля 1941 г. была одобрена императором. В ней первоочередными задачами государства определялась подготовка к продвижению на юг Французского Индокитая и в Таиланд, а также осуществление приготовлений к возможной войне с США и Великобританией. Относительно СССР «Программа» предусматривала следование духу Тройственного пакта, невмешательство в советско-германскую войны, тайную подготовку к военным операциям против Советского Союза и применение силы для окончательного разрешения «северной проблемы» при удачном развитии боевых действий для Третьего рейха[223].

Хотя флот был всецело поглощен планированием операций против США, Великобритании, Нидерландов и Китая, в связи с решением тайно готовиться к возможному выступлению против СССР ему пришлось присоединиться к развернувшейся с 7 июля 1941 г. подготовке Квантунской армии к войне на севере. В основу ее плана боевых действий «Кантокуэн» лег оперативный план Генштаба на 1941 г., в котором перед флотом стояли задачи уничтожения силами морской авиации во взаимодействии с армейскими авиачастями советских ВВС в Уссурийском крае, обеспечения безопасности морских перевозок из метрополии и Китая в Маньчжурию, а после разгрома группировки войск ДВФ в Приморье – совместного с армией захвата Владивостока, Охи, Николаевска-на-Амуре, Советской Гавани и Камчатки[224].

В рамках подготовки к нападению на Советский Союз РУ МГШ стремилось получить максимально подробную информацию о состоянии ТОФ. 3 июля 1941 г. генконсульство во Владивостоке направило в Токио очередной доклад о его деятельности, который был передан в военно-морскую разведку. Сотрудники дипмиссии отмечали, что часть базировавшихся на Владивосток ПЛ типа «Л» и «Щ» находилась в море, а оставшиеся в порту субмарины, дивизионы сторожевых кораблей, торпедных катеров, минных заградителей, тральщиков и т. д. совместно с бомбардировочной и истребительной авиацией участвовали во втором этапе начавшихся в июне учений ТОФ. Однако, по мнению генконсульства, учениям сильно мешало то обстоятельство, что многие боевые корабли находились в текущем ремонте[225].

С учетом этой и другой информации для участия в возможной войне против СССР 25 июля 1941 г. был образован 5-й флот во главе с вице-адмиралом Хосогая Босиро, имевший задачу в соответствии с оперативным планом на 1941 г. «в начальный период в кратчайшие сроки уничтожить корабельную группировку и военно-воздушные силы противника в Приморье и на юге Уссурийского края, и совместно с сухопутными войсками захватить Владивосток». Уничтожение советского флота и авиации на Северном Сахалине и Камчатке с их последующей оккупацией возлагалось на часть сил Объединенного флота, в то время как охрана морских перевозок через проливы Цугару, Лаперуза и Корейский пролив, а также ПВО метрополии были поручены командованию военно-морских районов[226].

Для решения поставленной задачи в состав 5-го флота вошли 2 легких крейсера «Тама» и «Кисо», гидроавиатранспорт «Кимикава-мару», 2 миноносца «Хато» и «Саги». Организацией и руководством разведывательной деятельностью против СССР в штабе 5-го флота занимались назначенные 25 июля опытные сотрудники советского направления РУ МГШ капитан 2-го ранга Эгути Ходзуми и капитан 3-го ранга Кусуми Тадао, в помощь которым к флотскому командованию был прикомандирован специально призванный из запаса капитан 1-го ранга Накадзима Киёнобу. Кроме того, осенью командирами «Тама» и «Кисо» были назначены бывший ВМАТ в СССР капитан 1-го ранга Кавабата Масахару и будущий начальник РУ МГШ капитан 1-го ранга Оно Такэдзи. До 2 октября 5-й флот находился в Майдзуру и занимался подготовкой к нападению на СССР, но после принятия руководством Японии решения о начале войны с США 4 ноября был переподчинен Объединенному флоту и получил задачу вести разведку на пути следования Авианосного ударного соединения (1-го воздушного флота) к ВМБ Пёрл-Харбор и прикрывать его возвращение[227].

Интересно отметить, что боевой состав японского 5-го флота был значительно меньше советского ТОФ, который встретил Великую Отечественную войну, насчитывая по списку 117 258 военнослужащих и имея 2 лидера, 7 эсминцев, 6 сторожевых кораблей, 6 минных заградителей, 17 тральщиков, 133 торпедных катера, 19 малых охотников и 85 ПЛ. ВВС ТОФ насчитывали 750 боевых самолетов (бомбардировщиков, истребителей и разведчиков), из которых исправным был 621. Еще 104 боевых самолета имелись в составе ВВС Амурской флотилии, однако готовыми к применению были 68. Таким образом, советская морская авиация на Дальнем Востоке располагала только 689 боеготовыми самолетами[228]. Поэтому при необходимости 5-й флот усиливался кораблями ВМБ Чинхэ и Оминато военно-морского района Майдзуру (9 эсминцев, 3 сторожевых корабля, 18 тральщиков), а также авиацией 1-го и 11-го воздушных флотов[229].

В период подготовки к нападению на советский Дальний Восток военно-морская разведка Японии внимательно наблюдала за ходом боев на Восточном фронте, стремясь оценить шансы Третьего рейха на успех и возможности СССР по сопротивлению. Большой объем информации по этим вопросам 3-е управление МГШ получало непосредственно из Москвы от ВМАТ капитана 1-го ранга Ямагути Сутэдзи.

19 июля 1941 г. он доложил в Токио о том, что после захвата Смоленска находившиеся на том направлении советские войска утратили способность к нанесению контрудара и перешли к обороне, его падение произвело огромное впечатление на городское население, а в крупных городах началась третья волна мобилизации[230]. Однако уже 11 августа Ямагути писал начальнику 1-го отдела Бюро военно-морских дел Военно-морского министерства капитану 1-го ранга Такада Тоситанэ: «По имеющимся сведениям, германская сторона начала войну с расчетом на захват Москвы через две недели и полный разгром Советского Союза через два месяца. Если война действительно начата на основе таких стратегических установок, то она, вне всякого сомнения, кончится провалом и в будущем можно ожидать чрезвычайно грозной ситуации».

Подводя итоги летних боев на советско-германском фронте, атташе докладывал в сентябре в МГШ: «Успехи германских войск громадны, но пока не удалось осуществить план окружения и уничтожения… Если только не удастся добиться стремительной победы под Ленинградом и Харьковом или у Ильменя, взять Москву до наступления зимы будет невозможно». Он также предполагал, что зимой на Северо-Западном и Западном фронтах «немцы остановят свое наступление (продвижение) и будут придерживаться позиционной войны»[231].

В октябре 1941 г. Ямагути информировал Токио: «При нынешних условиях, когда Москву решено отстаивать любой ценой, когда там находятся все главные члены правительства, вопрос о мире можно будет поставить только в том случае, если советское правительство приобретет характер нулевой власти, но пока что никаких симптомов не видно»[232].

Спланированное нападение на Советский Союз прямо противоречило стремительно изменявшейся обстановке на юге и состоянию японо-американских отношений, которые летом 1941 г. последовательно ухудшались. После того как 22 июля было заключено соглашение между Токио и Вишистской Францией о совместной обороне Французского Индокитая, позволившее императорской армии начать три дня спустя оккупацию его юга, президент США Ф. Рузвельт 26 июля заморозил японские активы и ввел эмбарго на экспорт в Японию с 1 августа американских товаров, включая нефть и нефтепродукты. А это означало смертельный удар для практически полностью зависящей от американской нефти японской экономики.

С учетом данного обстоятельства, а также успешного сопротивления СССР нацистской агрессии и сохранявшейся боеспособности советских войск за Байкалом 3 сентября 1941 г. координационное совещание правительства и Ставки приняло «Программу осуществления национальной политики империи», которая трое суток спустя была одобрена императором. В ней главной задачей империи определялось завершение к концу октября подготовки к войне с Соединенными Штатами, Великобританией и Нидерландами на случай провала переговоров с американским и английским правительствами о возобновлении поставок Японии нефти, о невмешательстве Вашингтона и Лондона в японо-китайскую войну и об отказе от помощи Чан Кайши. В отношении СССР руководство Японии считало целесообразным придерживаться политики избегания военного конфликта, если Москва будет следовать духу пакта о нейтралитете. При этом в «Программе» особо подчеркивалась необходимость всеми силами препятствовать формированию объединенного фронта США и СССР против Японии[233].

Эти задачи были закреплены в решениях координационного совещания 23–30 октября 1941 г. о необходимости объявления войны США до конца декабря из-за отсутствия перспектив в японо-американских переговорах и о важности избегания столкновения с СССР. При этом совещание исходило из большой вероятности втягивания Вашингтоном Москвы в войну с Японией в открытой форме либо путем предоставления ее баз на Дальнем Востоке американской авиации и подводному флоту. Окончательное решение о войне с США было принято на совещаниях правительства и Ставки в присутствии императора 5 ноября и 1 декабря, в ходе которых был утвержден план боевых действий[234].

Целью совместных операций армии и флота являлось уничтожение военных баз США и Великобритании в Восточной Азии, захват Филиппин, Британской Малайи, о. Гуам, Уэйк, Ява, Суматра, Борнео, Целебес, голландской части о. Тимор, Гонконга, Бирмы, Таиланда, архипелага Бисмарка. Действия межвидовой группировки должны были начаться с высадки передовой группы в Британской Малайе и с внезапного удара с воздуха по Филиппинам и Пёрл-Харбору.

Согласно разработанному МГШ плану, операции флота делились на 2 этапа. На первом этапе 1-й воздушный флот должен был внезапным ударом уничтожить главные силы ВМФ США на Гавайях. Решением задач в его интересах – уточнение боевого состава американских ВМС на базе в Пёрл-Харборе, поддержка действий Авианосного ударного соединения, нарушение морских сообщений между Северной Америкой и Гавайями – должен был заниматься 6-й (подводный) флот, а прикрывать японские авианосцы и поддерживать готовность к операциям против СССР – 5-й. На 2-й и 3-й флоты возлагалось обеспечение боевых действий армии по захвату Филиппин и о. Ява. Южный экспедиционный флот решал ту же задачу в отношении Британской Малайи, островов Борнео и Целебес. Боевые действия по захвату Гуама, архипелага Бисмарка и Уэйка обеспечивал 4-й флот, в то время как 2-й Китайский экспедиционный флот Китайского флота отвечал за захват Гонконга. 11-му воздушному флоту предстояло во взаимодействии с армейской авиацией наносить удары по важнейшим районам Филиппин и Британской Малайи. В резерве верховного командования ВМФ Японии оставались 1-й флот Объединенного флота и основные силы Китайского флота.

На втором этапе 1-й воздушный и 2-й флоты должны были немедленно перебазироваться в собственно Японию, пополнить запасы и подготовиться к сражению с флотом противника. 3-му флоту предстояло нести дозорную службу в районе Филиппин, Голландской Ост-Индии, Южному экспедиционному флоту – в районе Сингапура и Суматры. Подводные лодки 6-го флота должны были нарушать судоходство вдоль западного побережья США, тыловые коммуникации Гавайских островов, а также американские и английские сообщения с Индией и Австралией. В случае выдвижения американского флота японские ПЛ и морская авиация наземного базирования получали задачу первыми атаковать противника, после чего Объединенный флот должен был разгромить его в решающем сражении. Задачи других флотов оставались прежними[235].

В части, касавшейся боевых действий против СССР, оперативный план МГШ от 3 ноября 1941 г. предусматривал на случай возникновения советско-японской войны в ходе реализации первого этапа операций императорского ВМФ против США, Великобритании, Нидерландов и Китая организовать оборону силами 5-го флота и войск в метрополии, обеспечить безопасность морских перевозок вдоль побережья Японского архипелага и прикрыть от воздушного нападения важнейшие районы страны. Организация противолодочной и противовоздушной обороны возлагалась на командования ВМР Йокосука, Курэ, Сасэбо и Майдзуру. Затем, в зависимости от хода операций на южном направлении и против ВМФ США, планировалось подключить к ведению наступательных действий против СССР легкие силы флота и часть морской авиации.

Если же советско-японская война начиналась после завершения первого этапа, то предусматривалось переброшенными главными силами 5-го флота и частью легких сил как можно быстрее уничтожить ТОФ, установив контроль над прибрежными водами советского Дальнего Востока, и одновременно во взаимодействии с сухопутными войсками разгромить ВВС противника в Приморье и Южно-Уссурийском крае, а также захватить Владивосток. Часть сил Объединенного флота должна была уничтожить советскую корабельную и авиационную группировки на Северном Сахалине и на Камчатке и во взаимодействии с сухопутными войсками захватить там важнейшие районы[236].

Эти положения легли в основу оперативного приказа главнокомандующего Объединенным флотом № 1 от 5 ноября 1941 г. об операциях против США, Великобритании и Нидерландов. Из него вытекало, что Японию беспокоили перспектива возникновения войны с Советским Союзом до завершения первого этапа боевых действий на юге и угроза его сближения с США.

Данная обеспокоенность основывалась на достаточно точном знании советского военно-морского потенциала на Дальнем Востоке: по информации МГШ Японии на 1 декабря 1941 г., ТОФ располагал 2 легкими крейсерами (лидерами эсминцев), 12 эсминцами, 6 сторожевыми кораблями, 104 ПЛ, 5 минными заградителями, 19 тральщиками, около 100 торпедных катеров и 9 ледоколами. Из имевшихся на Дальнем Востоке 1400 боевых самолетов 350 принадлежали ТОФ, а еще около 100 являлись дальними бомбардировщиками[237]. Как сообщало владивостокское генконсульство еще 4 сентября, часть ПЛ, вероятно, находилась в позиционных районах, поскольку сотрудники миссии в основном наблюдали субмарины типа «Щ», иногда «С» и «М», но не «Л»[238].

Оценки флотской разведки были более-менее точными. На тот момент ТОФ имел 2 лидера, 12 эсминцев, включая «Разумный», «Ретивый», «Решительный», «Разъяренный» и «Ревностный», переданные флоту заводами № 199 и № 202 в августе – ноябре 1941 г., 7 сторожевых кораблей, 92 ПЛ, 9 из которых вошли в его боевой состав после начала войны, 8 минных заградителей (японцы не знали о принятии в состав флота в июле «Охотска», «Томска» и «Теодора Нетте»), 27 тральщиков, 10 из которых были приняты от гражданского флота летом, и 141 торпедный катер[239]. С другой стороны, численность морской авиации в оценках разведки была занижена в 2 раза.

Поэтому после начала войны на Тихом океане одна из главных задач 5-го флота была сформулирована Ставкой следующим образом: «Тесно взаимодействуя со всеми разведорганами, всеми методами и средствами собирать максимально подробную информацию об обстановке на советском Дальнем Востоке и принимать строгие меры предосторожности в отношении СССР»[240]. Аналогичный приказ получил резидент МГШ в Сэйсине Минодзума.

Соответствующие распоряжения были отданы и командованиям ВМР Майдзуру, районов морской охраны Оминато и Чинхэ, которым приказом флотского управления Ставки от 1 декабря вменялось «принять меры предосторожности в отношении СССР». В тот же день командующий районом морской охраны Оминато поставил следующие задачи подчиненным частям: «Используя агентурную разведку, пеленгацию и радиоперехват вражеских [американских и английских] сообщений, прилагать усилия к получению информации о действиях противника [США и Великобритании] на Камчатке и Северном Сахалине. По обстановке выделять корабли и авиацию, а также использовать находящиеся в тех районах гражданские суда для сбора сведений об использовании противником [советского] морского побережья, и об активности советских боевых кораблей и самолетов»[241].

В связи с началом боевых действий 8 декабря командующий ВМР Майдзуру вице-адмирал Кобаяси Соносукэ издал приказ о задачах подчиненных ему частей и сил флота. В части, касавшейся СССР, он гласил: «Хотя обстановка на советско-германском фронте находится практически в мертвой точке, действия Советского Союза в отношении Японии предсказать нельзя. Выставленные им плавающие мины разнесены по всей акватории Японского моря и уже дрейфуют в зоне ответственности данного военно-морского района и в Сангарском проливе, что создает угрозу нашему морскому сообщению <…> Военно-морской район Майдзуру <…> во взаимодействии с Объединенным флотом и совместно с районами морской охраны Чинхэ и Оминато отвечает за предотвращение угрозы со стороны СССР <…> В случае обнаружения советских боевых кораблей и самолетов <…>, если авиация будет демонстрировать враждебные намерения, решительно ее сбивать»[242].

Этим же приказом Кобаяси поставил перед командиром подчиненного радиоотряда задачу организовать сбор информации о действиях советских кораблей и морской авиации путем пеленгования и перехвата их радиообмена[243]. Приказом командующего районом морской охраны Чинхэ от 19 декабря 1941 г. командир пункта базирования в Расине должен был задействовать специальные разведывательные корабли и рыболовные суда из северокорейских портов «для выявления признаков использования противником побережья в черте Владивостока, а также для внимательного наблюдения за действиями российского Тихоокеанского флота и авиации», а командир радиоотряда в Расине – организовать через подчиненный пункт в Кайбуне обнаружение боевых кораблей и самолетов ТОФ[244].

Большой объем информации о действиях советских ВМС на Дальневосточном театре и намерениях СССР в отношении Японии согласно поставленным задачам МГШ получал от резидентуры в Сэйсине, которая располагала относительно скромными штатами: приказом начальника МГШ от 15 декабря 1940 г. Минодзума подчинялись 1 внештатный сотрудник-помощник из числа офицеров, 1 прикомандированный мичман и 5 прикомандированных старшин и матросов. Сама резидентура с декабря 1941 г. размещалась в помещении таможенного отделения[245].

13 декабря 1941 г. Минодзума доложил о том, что советская авиация на Дальнем Востоке не демонстрирует признаков подготовки к нападению на Японию и Маньчжоу-Го и с 12 декабря обстановка постепенно возвращается к той, что была до начала войны с США. Однако 24 декабря он проинформировал командование района морской обороны Чинхэ о прибытии во Владивосток под видом членов экипажа торгового судна 2 американских морских офицеров с целью инспекции бригад подводных лодок ТОФ[246]. 3 января 1942 г. Минодзума сообщил начальникам РУ МГШ, Бюро военно-морских дел Военно-морского министерства и командиру района морской обороны Чинхэ содержание доклада командующего ТОФ наркому ВМФ о подготовке флота к боевым действиям, сосредоточении его подводных сил во Владивостоке и усилении контроля за работой прибрежных маяков. «По моим наблюдениям, подводных лодок во Владивостоке сосредоточено мало, скорее, они рассредоточены и дислоцируются главным образом в пунктах базирования на севере», – уточнял резидент[247].

Впрочем, уже 9 января Минодзума направил начальникам РУ МГШ, Бюро военно-морских дел Военно-морского министерства и начальнику штаба района морской охраны Чинхэ доклад о том, что находящиеся во Владивостоке английские и американские военные представители так и не получили согласие советской стороны на использование ее аэродромов, хотя не преминул добавить, что активно циркулирует информация о готовящемся на март – апрель нападении СССР на Японию, а 18 января сообщил тем же адресатам об оборонительном характере приготовлений ТОФ: «По имеющейся информации, для установки минных заграждений в прибрежных советских водах в ожидании весеннего ледохода во Владивостоке спешно организовано производство морских мин.

Для отражения внезапного японского нападения усилен контроль за работой прибрежных маяков, в наиболее важных районах размещены воинские подразделения, в пунктах базирования подводных сил флота решено поднять в воздух аэростаты и установить морские боновые заграждения»[248].

Важнейшим признаком подготовки к нападению на Японию являлось усиление деятельности морской авиации ТОФ из-за того, что состоявшие на ее вооружении дальние бомбардировщики могли нанести существенный ущерб метрополии, о чем 6 февраля 1942 г. нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов докладывал И. В. Сталину: «С наших аэродромов, расположенных в районе Владивостока, используя метеорологические условия, темное время суток и т. д., возможно использовать наши дальние бомбардировщики (ДБ-3ф), радиус действия которых перекрывает основные политические и промышленные центры японских островов (Токио, Йокосука, Осака, Кобе, Киото, Модзи)»[249].

Основной поток сведений по этому вопросу поступал в Токио от радиоразведки японского флота, которая вела непрерывное наблюдение за активностью советских ВВС: 14 января 1942 г. командир радиоотряда в Расине доложил в вышестоящий штаб перехваченную РРП в Кайбуне информацию о вылете советской боевой авиации в акваторию Японского моря и осуществляемой пунктом пеленгации ее полета. Благодаря хорошо поставленной работе радиоразведывательных пунктов, в феврале 1942 г. командование ВМР Майдзуру пришло к заключению, что не было признаков существенной активизации деятельности авиации ТОФ и следования СССР в русле антияпонской политики США и Великобритании[250].

Кроме радиоразведки для сбора информации флот привлекал разведывательную авиацию: по приказу командира Северного соединения (он же командующий 5-м флотом) 24 января 1942 г. вылетевшие с гидроавиатранспорта «Кимикава-мару» самолеты произвели разведку Авачинской бухты, где наблюдали на рейде только 6 советских транспортных судов, а 23 февраля вице-адмирал Хосогая Босиро доложил командующему Объединенным флотом, военно-морскому министру и начальнику МГШ о результатах авиаразведки района северо-восточнее бухты Ольга в Приморье, в ходе которой там были обнаружены казармы, но не выявлены аэродром и ангары[251]. Данные авиаразведки компенсировали дефицит информации, возникший в результате неспособности агентуры разведорганов армии и флота проникнуть в закрытые районы Приморского края, а также отсутствия в Петропавловске-Камчатском зимой сотрудников японского консульства (кроме упоминавшейся ранее супружеской пары Такэмацу).

Несмотря на успешное проведение операций на юге, военно-политическое руководство Японии держало в уме на рубеже 1941–1942 гг. возможность начала боевых действий против СССР на Дальнем Востоке, за что больше всего ратовала армия. Основными предпосылками к выступлению на севере, по его мнению, являлись значительное ослабление советской группировки войск за Байкалом, решительные успехи немецкой армии на Восточном фронте и утрата правительством И. В. Сталина доверия у населения.

Хотя основной поток информации о военно-политической обстановке в Советском Союзе поступал в Токио по линии органов военной разведки, свою лепту в освещение этого вопроса вносил и ВМАТ при японском посольстве в Куйбышеве (Самаре), эвакуированный туда в октябре 1941 г. Оценивая в декабре результаты зимнего наступления немецкой армии, в ходе которого «она понесла большие потери, отразившиеся на ее воинском духе», Ямагути делал вывод, что «отступающая в зимних условиях немецкая армия несет в боях большой урон, и вермахт уже не тот, каким он был 22 июня 1941 года». Также военно-морской атташе дал отрицательное заключение о возможности продвижения немецких войск зимой 1941 г. на Кавказ[252].

Суммировав информацию всех разведорганов, 10 января 1942 г. координационное совещание правительства и Ставки рекомендовало в представленном императору докладе «О неотложной политике в соответствии со складывающейся обстановкой» поддерживать мирные отношения между Японией и СССР, не допускать укрепления связей Советского Союза с США и Великобританией, а по возможности спровоцировать их разрыв[253]. Таким образом, руководство Японии подтвердило приверженность курсу в отношении нашей страны, который был определен координационным совещанием 3 сентября 1941 г. в «Программе осуществления национальной политики империи».

К вопросу о позиции в отношении СССР японское руководство вернулось в марте 1942 г., когда координационное совещание пришло в своей «Оценке ситуации в мире» к выводу о том, что Советский Союз уделяет самое серьезное внимание укреплению союза с США и Великобританией и, хотя на тот момент у него не было намерений начинать войну с Японией, но под влиянием Вашингтона и Лондона, особенно в случае благоприятного хода боевых действий на советско-германском фронте весной и ослабления военной мощи империи, Москва выступит против Токио, либо предоставит американцам свои базы на Дальнем Востоке для нанесения внезапного удара по метрополии, если посчитает, что японцы собираются применить силу[254].

Поэтому в представленном спустя неделю, 13 марта, совместном докладе императору «Об общих принципах дальнейшего руководства войной» премьер-министр, начальники Генерального и Морского генерального штабов высказались за использование всех мер, чтобы избежать возникновения войны с Советским Союзом в ходе проведения операций на юге, а также за воспрепятствование укреплению советско-британских и советско-американских отношений и приложение усилий к их разрыву. В то же время военно-политическое руководство Японии подчеркивало необходимость продолжать подготовку Вооруженных сил к боевым действиям против СССР с целью достижения быстрой и решительной победы без привязки к конкретной дате[255].

Рекомендованный курс был утвержден императором, и 18 марта 1942 г. старший офицер 7-го отдела РУ МГШ капитан 2-го ранга Усуи Ёсиро проинформировал Ямагути о том, что «в наших центральных инстанциях пришли к единодушному решению – все силы обратить на закрепление позиций на Юге, а в отношении Севера – выдерживать до конца пассивную линию»[256].

К этому моменту японские Вооруженные силы успешно решили задачу первого этапа наступательной операции на юге – взяли под контроль Британскую Малайю, Голландскую Ост-Индию, Таиланд, острова Гуам и Уэйк, большую часть Бирмы и Филиппин. Главнокомандующий Объединенным флотом адмирал Ямамото Исороку считал, что на втором этапе необходимо как можно быстрее вступить в решающее сражение с ВМФ США, нанести ему поражение, укрепить положение Японии и ждать благоприятного для нее развития международной обстановки. Еще в январе 1942 г. штабом Объединенного флота был разработан план захвата атолла Мидуэй, островов Джонстон, Пальмира с последующей оккупацией Гавайев и одновременным уничтожением американских ВМС в решающем сражении.

Эта разработка была утверждена начальником МГШ 15 апреля 1942 г. в виде «Оперативного плана императорского военно-морского флота на второй этап войны в Великой Восточной Азии». Его целями определялись уничтожение базирующихся в Тихом и Индийском океанах военно-морских и военно-воздушных сил противника, одновременный захват стратегических территорий, укрепление и утверждение несокрушимого стратегического положения империи, дабы принудить Великобританию к капитуляции и сломить волю США к сопротивлению. Для этого планировалось уничтожить английский флот в Индийском океане, в зависимости от обстановки захватить Цейлон (Шри-Ланку), совместно с армией оккупировать острова Фиджи, Самоа и Новую Каледонию, принудить к капитуляции Австралию, внезапными атаками или наступательными операциями против военных баз США на Тихом океане попытаться ослабить ВМС и ВВС противника, а после завершения боевых действий в Индийском океане и на Австралийском континенте спровоцировать главные силы объединенного англо-американского флота на решающее сражение, в котором их разгромить. Ключевыми операциями второго этапа должны были стать захват атолла Мидуэй и Алеутских островов.

На следующий день этот план был доведен до командующих Объединенным и Китайским флотами директивой флотского управления Ставки № 85. В части, касавшейся оперативных приготовлений против СССР, фактически были продублированы положения прошлогоднего приказа главнокомандующего Объединенным флотом № 1. В директиве, в частности, подчеркивалась необходимость избегать возникновения войны с Советским Союзом до момента окончания боевых действий против США[257].

Следует отметить, что после начала войны на Тихом океане в декабре 1941 г. командование ВМФ Японии стремилось привести организацию своей разведки в соответствии с реалиями складывающейся оперативной обстановки.

Так, в связи с депортацией в 1941–1942 гг. всех легальных резидентов МГШ и сотрудников ВМАТ при японских посольствах в Великобритании, США, Канаде, Мексике и Бразилии, в связи с чем объем разведывательной информации о флотах основных противников резко уменьшился, с 1942 г. началось сокращение штатной и списочной численностей центрального аппарата 3-го управления: если на 30 мая 1941 г. в штатах военно-морской разведки без учета сотрудников ВМАТ должны были работать 29 офицеров, то на 1 августа 1942 г. – уже 27, а на 15 июля 1945 г. – 17. При этом реальная (списочная) численность сотрудников была еще меньше. Это было вызвано тем, что основная доля получаемой информации о флотах противников, включая советский, приходилась на органы радиоразведки и криптоанализа: в конце войны особое отделение МГШ и подчиненные ему РРП насчитывали в общей сложности до 4000 сотрудников[258].

Таблица 3. Штатная численность центрального аппарата 3-го управления МГШ на август 1942 г. (в скобках – списочная численность)[259]

Так как в 1941–1945 гг. численность Разведуправления с учетом сотрудников ВМАТ сократилась вдвое, за сбор и обработку информации по СССР в центральном аппарате на 15 июля 1945 г. отвечали только начальник 7-го отдела капитан 1-го ранга Ямагути Сутэдзи, его старший офицер капитан 2-го ранга Окадзаки Дзэнкити и по совместительству капитан 1-го ранга Цукуда Осаму[260].

В ходе войны на уровне стратегической разведки основными источниками информации Разведуправления об иностранных флотах, включая советский, выступали: доклады ВМАТ и миссий в Германии, Испании, Португалии, Швеции, Швейцарии и СССР; донесения резидентов в Шанхае, Нанкине, Пекине, Ханькоу, Амой (Сямынь), Рёдзюне и других городах, которые в вопросах организации военно-морской службы подчинялись командованиям соответствующих флотов (баз), а в сборе разведывательных данных – 3-му управлению; зарубежные печатные издания и радиовещание, особенно на средних волнах; документы противника, многие из которых были обнаружены в сбитых американских бомбардировщиках; показания военнопленных[261].

Оперативная разведка была представлена разведывательными органами флотов. Как правило, в штабе каждого флота за сбор, обработку и оценку разведывательной информации отвечал начальник службы связи, которому подчинялся офицер в звании «лейтенант» или «капитан-лейтенант», фактически занимавшийся организацией разведывательной деятельности. Кроме него в штат разведслужбы входили еще 2–3 младших офицера и 16–17 старшин и мичманов. Разведотдел штаба флота обрабатывал всю поступавшую из нижестоящих штабов разведывательную информацию и готовил на ее основе оценку боевого состава, перемещений и намерений противника, которая затем рассылалась Оперативному управлению МГШ, командованию Объединенного флота и штабам подчиненных соединений. Основными источниками информации являлись доклады пилотов разведывательной авиации и перехваты радиообмена противника, однако из-за отсутствия в органах оперативной разведки штатных криптоаналитиков нерасшифрованные радиограммы пересылались флотами в особое отделение МГШ[262].

Насущной проблемой 3-го управления и разведорганов флотов являлось отсутствие специализированного учебного заведения по подготовке кадров разведчиков. Поскольку Военно-морской штабной колледж не занимался этим, то, как вспоминал начальник американского отделения 5-го отдела РУ МГШ капитан 1-го ранга Санэмацу Юдзуру, каждое подразделение центрального аппарата самостоятельно готовило для себя персонал: его усилиями, например, на краткосрочных курсах при отделе было обучено примерно 60 офицеров запаса, владевших английским языком и определенными знаниями о США, которые затем призывались на службу в разведку в качестве внештатных сотрудников[263].

Залогом успешной работы флотской разведки в годы Второй Мировой войны оставалось ее тесное взаимодействие с разведывательными органами армии и Министерством иностранных дел.

Касаясь обмена информацией между Разведуправлениями МГШ и ГШ, начальник японской военно-морской разведки контр-адмирал Оно Такэдзи (1944–1945) после войны показал на допросе у американцев, что раз в неделю он планово встречался со своим армейским коллегой генерал-майором Арисуэ Сэйдзо и они делились друг с другом необходимыми для оценки оперативной обстановки сведениями. Хотя по линии МИД личные контакты у Оно отсутствовали, дипломатическое ведомство периодически передавало ему в письменном виде интересующую флот развединформацию[264]. О тесном взаимодействии разведорганов армии, флота и МИД по СССР и отсутствии трений в обмене сведениями вспоминал после войны бывший начальник 7-го (советского) отдела РУ МГШ капитан 1-го ранга Ямагути Сутэдзи (1944–1945)[265].

Аналогичный обмен информацией между разведывательными органами флота и армии велся на низовом уровне: например, резидент МГШ в Сэйсине капитан 1-го ранга Минодзума Дзюндзи плотно взаимодействовал с Информационно-разведывательным управлением Квантунской армии, что позволило ему 4 января 1942 г. доложить со ссылкой на этот источник о возвращении советских войск второй линии, которые ранее убыли в пункты постоянной дислокации, на советско-маньчжурскую границу, особенно артиллерийских частей, выдвинувшихся к Дуннину, и организации там же дежурства истребителей на приграничных аэродромах, а 11 января изложить показания бежавшего в Маньчжурию советского военнослужащего об убытии 20 декабря 1941 г. 10 офицеров ВМФ США и Великобритании из Владивостока в Посьет для изучения пограничной обстановки[266].

Вся добываемая 3-м управлением и особым отделением МГШ информация вместе с докладами разведывательных органов флотов и отдельных соединений, а также с материалами военной разведки и МИД поступала для выработки на их основе оперативных решений в 1-е управление МГШ.

На ежедневных совещаниях под руководством начальника МГШ сотрудники разведки передавали коллегам из 1-го управления всю имевшуюся информацию о противнике на театрах, после чего Оперативное управление самостоятельно разрабатывало планы боевых действий. Раз в неделю 3-е управление готовило для операторов письменный доклад с оценкой боевого состава и дислокации сил противника. Как отмечал после войны на допросах у американцев начальник 1-го управления МГШ контр-адмирал Томиока Садатоси (1944–1945), наиболее ценными сведениями Разведуправления были данные о потерях, боевом составе, дислокации сил противника и характеристики его командиров, однако уже с января 1945 г. возглавляемое им подразделение практически целиком полагалось только на информацию радиоразведки[267].

В свою очередь особое отделение незамедлительно передавало все полученные данные в виде печатных сводок военно-морскому министру и начальнику МГШ, а сведения, представлявшие интерес для сухопутных войск, – в Военное министерство. Периодические обобщающие доклады рассылались во все штабы, включая армейские. Регулярную связь и обмен информацией с 3-м управлением МГШ осуществлял начальник 1-й группы особого отделения капитан 3-го ранга Одзава Хидэо[268].

Разведывательные органы флота строили свою деятельность на советском направлении в строгом соответствии с директивами высшего руководства страны. Поэтому после отказа правительства от нападения на Советский Союз в сентябре 1941 г. и принятия решения о начале войны на юге первоочередное внимание флотской разведки сосредоточилось на выяснении намерений СССР в отношении Японии, определении его возможностей по сопротивлению нацистской агрессии и отслеживании характера советско-американских и советско-британских отношений. На втором месте стоял сбор информации о боеспособности ТОФ, войск Дальневосточного и Забайкальского фронтов. При этом задача на проведение диверсионных акций перед военно-морской разведкой не ставилась.

Одним из главных источников информации о положении дел на советско-германском фронте для МГШ оставался ВМАТ при японском посольстве в СССР. 11 июня 1942 г. военно-морской атташе капитан 1-го ранга Ямагути отправил в Токио свои соображения о ходе боевых действий, в которых следующим образом оценивал темпы немецкого продвижения: «С точки зрения нас, находящихся здесь, успех немецкого наступления довольно сомнителен. В общем, у нас сложилось следующее мнение – в течение года немцы проведут два-три крупных и эффективных наступления, но после этого война примет затяжной характер, а когда она закончится, неизвестно». 15 августа 1942 г. он же сообщил о том, что «планы германского командования заключаются в следующем: стремительно развернуть операции на Кавказе, в направлении Волги – взять Сталинград, после чего провести заключительный штурм Москвы и Ленинграда, а затем продвинуться до линии Урала». Оценивая их жизнеспособность, атташе писал: «Учитывая ряд факторов, в частности, климатические условия, советские резервы, а также наличие африканского фронта, следует признать, что шансы на возможность осуществления германского стратегического плана в течение этого года ничтожны»[269].

Параллельно с докладами Ямагути информация о ходе боевых действий на советско-германском фронте, состоянии вооруженных сил противоборствующих сторон и замыслах немецкого командования поступала в Токио из Берлина от глав японской военно-морской миссии вице-адмиралов Номура Наокуни (1940–1943) и Абэ Кацуо (1943–1944) и военно-морских атташе контр-адмиралов Ёкои Тадао (1940–1943) и Кодзима Хидэо (1943–1945), которые в 1942–1944 гг. регулярно встречались с начальником Штаба оперативного руководства ОКВ генерал-лейтенантом Альфредом Йодлем и начальником Штаба руководства войной на море ОКМ адмиралом Вильгельмом Майзелем[270].

Информация разведывательных органов флота и армии легла в основу выработанной 7 ноября 1942 г. координационным совещанием обновленной «Оценки ситуации в мире». Относительно СССР ее составители пришли к выводам, что в настоящее время Советский Союз не будет по собственной воле бросать вызов Японии, не предоставит военные базы США, однако в зависимости от хода боевых действий на советско-германском фронте и Тихоокеанском театре, а также состояния военных потенциалов Москвы и Токио может пойти на размещение американских военнослужащих на Дальнем Востоке. Кроме того, координационное совещание придерживалось мнения, что СССР будет по-прежнему оказывать сопротивление Германии, но при определенных условиях может пойти на заключение с ней компромиссного мира[271]. Как и в случае с решениями января, марта и июля 1942 г., совещание полагало уместным придерживаться курса на мирное сосуществование с СССР.

Сохранявшаяся в решениях руководства установка на избегание военного столкновения с Москвой предполагала наличие военного паритета Японии с Советским Союзом на Дальнем Востоке, особенно с учетом задействования основных сил императорского флота на юге. Однако и ТОФ в 1941–1944 гг. также претерпел существенные изменения, вызванные в первую очередь его использованием в качестве донора для пополнения ВМС и сухопутных войск на советско-германском фронте.

Первые убытия из ТОФ начались через 4 месяца после нападения нацистской Германии, когда постановлением Государственного Комитета Обороны (ГКО) от 18 октября 1941 г. часть личного состава ВМФ была обращена на формирование 25 отдельных стрелковых бригад для действующей армии, в т. ч. 12 из моряков ТОФ и Амурской военной флотилии. Военнослужащие направлялись в Приволжский, Сибирский и Уральский военные округа, где ими укомплектовывались соединения штатной численностью 4500 чел.[272] Первые 6 тихоокеанских бригад убыли на передовую уже в ноябре – декабре 1941 г., остальные – в январе – феврале 1942 г.

Всего в 1941 г. в РККА для действий на сухопутном фронте из состава ТОФ было передано 13 553 военнослужащих, еще 985 моряков было изъято из Амурской военной флотилии. В 1942 г. на запад убыли 102 178 и 7627 чел. соответственно, а в 1943 г. (до мая) – 27 676 и 930. Таким образом, за 2 года войны ТОФ и Амурская военная флотилия передали в действующую армию почти 153 000 своих моряков[273]. К началу войны с Японией в августе 1945 г. советский флот на Дальнем Востоке практически полностью кадрово обновился.

Параллельно с убытием личного состава на запад переводились боевые корабли и катера. Начало этому процессу было положено 5 июня 1942 г., когда ГКО принял постановление о переводе в навигацию 1942 г. на Северный флот 1 лидера и 3 эсминцев[274]. Лидер «Баку», эсминцы «Разъяренный» и «Разумный» прибыли в Ваенгу в октябре 1942 г., впервые пройдя Северным морским путем с востока на запад. Шедший с ними эсминец «Ревностный», обгоняя 18 июля 1942 г. в Татарском проливе транспорт «Терней», столкнулся с ним и получил серьезные повреждения носовой части, поэтому был отбуксирован в долгосрочный ремонт в Советскую Гавань.

Вслед за этим переходом 4 сентября 1942 г. ГКО принял постановление об усилении Северного флота 4 подводными лодками типа «С» и 2 подводными лодками XIII серии типа «Л» за счет их перевода с Тихоокеанского флота через Панамский канал[275]. В процессе перехода подводная лодка «Л-16» 11 октября 1942 г. была торпедирована японской субмариной «И-25» у побережья США, поскольку капитан 2-го ранга Тагами Акидзи ошибочно принял ее за американскую.

Следующее крупное убытие из корабельного состава ТОФ произошло в 1943 г.: 22 апреля ГКО постановил разрешить НКВМФ перевести в навигацию Северным морским путем крейсер «Калинин» и эсминец проекта 7[276]. К тому моменту «Калинин» уже вступил в боевой состав флота. В паре с ним должен был идти эсминец «Ревностный», однако 1 июня 1943 г. нарком ВМФ адмирал Н. Г. Кузнецов подписал приказ об отмене перехода. Кроме того, 28 сентября 1943 г. из Владивостока в Поти для Черноморского флота началась перевозка по железной дороге 6 торпедных катеров типа «Г-5».

Крайняя по времени отправка кораблей с Дальнего Востока на запад пришлась на 1944 г., когда 13 апреля ГКО постановил перевести по железной дороге с ТОФ на Черное море 10 подводных лодок типа «М»[277]. Вместе с лодками на запад убывали экипажи. Последняя из спланированных субмарин прибыла в Поти 11 декабря 1944 г. Кроме того, решением наркома ВМФ Н. Г. Кузнецова в апреле – августе 1944 г. из состава ТОФ были исключены и отправлены по железной дороге в Ленинград и Поти на усиление Балтийского и Черноморского флотов 13 торпедных катеров[278].

Еще 2 подводные лодки – «М-49» и «М-63» – погибли в августе 1941 г. на выставленных флотом минах у побережья Приморья, а «Щ-138» по неизвестной причине взорвалась в июле 1942 г. у пирса ВМБ Николаевск-на-Амуре[279].

Компенсировать убытия и потери 1941–1944 гг. советскому командованию удавалось только частично: за время войны ТОФ пополнился 2 легкими крейсерами, 7 эсминцами, включая позднее ушедшие в Ваенгу «Разумный» и «Разъяренный», 1 сторожевым кораблем, 4 минными заградителями, 12 подводными лодками и 39 торпедными катерами[280].

На протяжении 1942–1945 гг. разведывательная организация МГШ Японии, нацеленная на сбор информации по ТОФ, не претерпела существенных изменений.

Главная резидентура действовала с позиций Сэйсина. К августу 1945 г. ее штаты существенно возросли и включали помимо резидента капитана 1-го ранга Минодзумы Дзюндзи, 2 офицеров, 1 мичмана, 7 старшин и матросов, 3 гражданских специалистов[281]. Основным методом сбора информации оставалось визуальное наблюдение за акваторией залива Петра Великого с господствующих корейских и маньчжурских высот. С 1943 г. для визуальной разведки и фотосъемки советского побережья от р. Тумен-Ула и выше на север Минодзума стал использовать две арендованные у корейского рыбопромышленника Цоп Унхака шхуны «Косэй-мару» и «Ваги-мару», капитанами и помощниками капитанов которых на время выхода назначались специально подготовленные агенты. Первая шхуна в августе 1944 г. при разведке советского побережья в районе бухты Посьет зашла в советские воды и была задержана пограничниками. Капитан судна Оката покончил жизнь самоубийством, а его помощник Маэда был приговорен к 10 годам лагерей. Второе судно активно использовалось Минодзумой в разведывательных целях вплоть до августа 1945 г. Кроме того, в феврале 1944 г. резидент организовал прослушивание передач советских широковещательных радиостанций и радиообмена ТОФ, для чего привлек к сотрудничеству эмигрантов С. Н. Бирюкова и Т. П. Янковскую[282].

Вторым по степени значимости источником информации для МГШ об обстановке во владивостокском порту и главной базе флота оставалось генеральное консульство Японии. Именно оно сообщило о прибытии во Владивосток осенью 1944 г. второго легкого крейсера «Каганович», а в июле 1945 г. РУ МГШ стало известно, вероятно, от агентурных источников миссии, о проводившихся на «Дальзаводе» работах по монтажу на крейсере радиолокационной станции и гидросамолета, а также о достройке нового сторожевого корабля «Альбатрос»[283].

Кроме агентурного проникновения на объекты разведывательных устремлений сотрудники генконсульства вели непрерывное наблюдение за местами стоянок боевых кораблей и подводных лодок. Начальник УНКВД СССР по Приморскому краю старший майор госбезопасности М. М. Гвишиани докладывал по этому поводу 2 апреля 1942 г. в Москву: «Ней Сабуро [вице-консул Нэи Сабуро] и сотрудник Канамару [младший переводчик Канэмару Коити] систематически ведут наблюдение за военными и торговыми судами, находящимися в бухте Золотой Рог. В сборе подобных сведений консульству помогает сотрудник рыбопромышленной фирмы «Ничиро» [ «Нитиро гёгё кабусики кайся»] Оцука [Такаси] <…> Сотрудники японского консульства, в том числе и консул Ота [Хидэо], выезжают на легковой машине за пределы города к запретным зонам, где ведут наблюдение <…> Если до 1940 г. сотрудники японского консульства имели возможность вести наблюдение за движением военных и торговых судов в бухте Золотой Рог, а также за разгрузкой и погрузкой пароходов непосредственно с балкона здания консульства, то, начиная с 1941 г., этой возможности они лишены, ввиду того, что вид на бухту закрывает строительство большого жилого дома <…> Этим обстоятельством и объясняется систематическое хождение японцев по улицам и возвышенностям, откуда хорошо виды бухты и порт»[284]. Можно предположить, что именно на основе наблюдений сотрудников генерального консульства начальник РУ МГШ проинформировал 29 июня 1942 г. начальников штабов ВМР Майдзуру, районов морской охраны Чинхэ, Оминато и 5-го флота о выходе 28-го числа из гавани Владивостока сторожевого корабля типа «Киров»[285].

Кроме того, для усиления разведывательной деятельности на Южном Сахалине 5 мая 1942 г. МГШ образовал резидентуру в Отомари (Корсаков), которая в июне 1945 г. переместилась в Тоёхара (Южно-Сахалинск)[286].

Одновременно с агентурной разведкой хорошо налаженным каналом получения информации о Вооруженных Силах СССР на Дальнем Востоке, военно-политической и социально-экономической обстановке в нашей стране в годы войны оставалась деятельность особого отделения МГШ. Хотя основные его усилия были направлены на перехват и дешифровку радиообмена флотов воюющих против Японии стран – США, Великобритании, Китая, – на советском направлении была развернута сеть радиоразведывательных пунктов в Накаходзё, Сибата, Кайбуне, к которым в 1943 г. добавился РРП на о. Парамушир, передислоцированный в следующем году на о. Шумшу Северо-Курильской гряды. В его штаты входил специалист по взлому советских шифров[287]. При необходимости японское командование привлекало к радиоразведке по СССР дополнительные подразделения: так, директивой флотского управления Ставки № 224 от 17 апреля 1943 г. перехват советских радиосетей возлагался не только на традиционно решавшие эту задачу радиоотряды в Майдзуру и Расине, но и на радиоотряд в Оминато[288].

Зашифрованный радиообмен поступал на обработку в особое отделение МГШ, где криптоаналитики пытались его прочитать. Как показал арестованный отделом контрразведки Смерш ТОФ в августе 1945 г. сотрудник РРП в Кайбуне лейтенант Танака Тосихару, работавший в отделении с августа 1943 г. по апрель 1945 г., ему удалось взломать советские военно-морские шифры «Мак», «АКФ» и шифр погранвойск. Сопоставляя перехваты открытых текстов, дешифрованные сообщения и данные радиопеленгации, Танака систематически отслеживал морские поставки военной техники и вооружения по ленд-лизу в СССР из США, корабельную и авиационную группировки ТОФ[289]. В случае с погранвойсками речь шла о применяемом ими 4-значном шифре, который японские радиоразведчики в отличие от 5-значного шифра ТОФ, успешно раскрыли[290].

Кроме того, в декабре 1943 г. особое отделение МГШ взломало шифропереписку с Москвой советского ВМАТ в Вашингтоне и получало информацию о передвижениях американского флота и ВВС[291]. В частности, данные о переброске 17-й авиационной дивизии из Средиземноморья на Дальний Восток и планах командования ВВС США нанести массированные авиационные удары по военным объектам на территории Японии со ссылкой на перехваченные сообщения советского ВМАТ в Вашингтоне фигурировали в материалах МГШ за 12 ноября 1944 г. и 8 июня 1945 г.[292]

Поступавшие в МГШ радиоперехваты позволяли отслеживать мероприятия боевой подготовки ТОФ, его корабельный состав, использование авиацией сигналов опознавания «свой – чужой», поставки Советскому Союзу вооружения и военной техники из США по ленд-лизу.

Так, 24 июля 1942 г. начальник особого отделения МГШ контр-адмирал Какимото Гонъитиро уведомил начальника штаба ВМР Майдзуру капитана 1-го ранга Такаги Сокити о том, что с 22-го числа силы ТОФ, базирующиеся на Владивосток, начали учения[293].

В другом случае РУ МГШ в 1941–1943 гг. регулярно информировало начальников штабов ВМР Майдзуру, районов морской охраны Чинхэ, Оминато и начальника штаба 5-го флота со ссылкой на данные радиоразведки об используемых советской боевой авиацией опознавательных сигналах «свой – чужой»[294]. 5 января 1944 г. РРП «NT» напрямую доложил командиру ВМР Майдзуру о сигналах опознавания советских ВВС «свой – чужой» на январь[295].

Основной поток сведений о ленд-лизе приходился на РРП «NH» на Курилах, который, в частности, доложил командованию ВМР Майдзуру перехваченное сообщение начальника погранзаставы в бухте Провидения командиру Камчатского погранотряда НКВД от 16 ноября 1943 г. о перегнанных в течение октября через Уэлькан в Советский Союз американских боевых самолетах: 35 B-25, 52 A-20, 184 D-29, 23 C-47[296]. Эти сведения были оценены в МГШ настолько высоко, что 8 января 1944 г. он на условиях сохранения строжайшей секретности проинформировал Берлин через немецкого ВМАТ в Токио о количестве, типах и распределении по фронтам перегнанных в феврале – декабре 1943 г. боевых самолетов из США[297].

Тем временем в начале 1943 г. произошли два события, обозначившие коренное изменение военно-политической обстановки в мире и отрицательно повлиявшие на ход войны для Японии: разгром РККА немецко-фашистских войск в Сталинградской битве 2 февраля и эвакуация японских войск с Гуадалканала 7 февраля. Если первое событие не позволяло Токио рассчитывать на проигрыш Советского Союза в войне с Германией, его капитуляцию и присоединение к странам «оси» в борьбе с Великобританией и США, то начавшееся в августе 1942 г. с высадки десанта на Гуадалканале контрнаступление союзников, которое закончилось поражением японцев, сулило переходом наступательной инициативы к англо-американской коалиции и перспективой вовлечения в боевые действия на Тихоокеанском театре Москвы.

Эти тенденции нашли отражение в принятой 27 февраля 1943 г. координационным совещанием «Оценке ситуации в мире», которая основывалась на информации разведывательных органов армии и флота. Ее составители, в частности, полагали, что зимой текущего года СССР был способен организовать наступление против немецко-фашистских войск, в то время как Германия не сможет нанести удар такой силы, который бы дал ей свободу действий на Восточном фронте в 1944 г. Хотя разведка не выявила намерений Советского Союза выступить против Японии и готовности предоставить США военные базы, координационное совещание посчитало необходимым внимательно наблюдать за тайным антияпонским соглашением двух стран об американских военных поставках СССР через Дальний Восток[298].

Спустя месяц, 25 марта, была издана директива флотского управления Ставки № 209 «Об оперативных задачах императорского флота на третьем этапе ведения боевых действий» за подписью начальника МГШ адмирала Нагано Осами. В ней главными задачами императорского ВМФ определялись уничтожение вторгшихся в контролируемую Японией часть Тихого океана ВМС и ВВС противника, нарушение его морского сообщения и максимально быстрое укрепление необходимых для достижения победы стратегических пунктов, чтобы сломить волю США к сопротивлению. Тем самым закреплялся курс на стратегическую оборону уже оккупированных территорий без захвата новых.

В случае же возникновения войны с Советским Союзом в ходе боевых действий против США, Великобритании и Китая директива предусматривала на первом этапе скорейшее уничтожение мощным ударом частью сил базовой морской авиации и большей частью палубной авиации советских ВВС на юге Приморья и на Камчатке. Затем предполагалось уничтожить боевые корабли ТОФ. В зависимости от оперативной обстановки к бомбоштурмовым ударам по объектам на Камчатке могла привлекаться авиация сухопутных войск. Кроме того, в самом начале боевых действий 5-й флот во взаимодействии с армией должен был атаковать и захватить Оху, Петропавловск-Камчатский, а также, если позволяла обстановка, Советскую Гавань. Флот противника в Охотском море и на Алеутских островах планировалось уничтожить. Подводные силы задействовались для нарушения морского сообщения между СССР и США в районе Алеутских островов и у берегов Аляски.

На втором этапе боевых действий планировалось силами корабельной группировки 5-го флота и частью сил морской авиацией наземного базирования удерживать завоеванное господство на море и в воздухе в районе к западу от Алеутской гряды, одновременно усилить оборону оккупированных районов и при благоприятном стечении обстоятельств совместно с сухопутными войсками захватить Владивосток[299].

К этому времени 3-е управление МГШ располагало информацией, которой 29 марта 1943 г. поделилось с немецким ВМАТ в Токио: с декабря 1941 г. боевой состав ТОФ практически не изменился и включал 1 тяжелый крейсер водоизмещением 8000 т, 1 легкий крейсер, 1 вспомогательный крейсер «Эривань», 10–11 эсминцев (в т. ч. старые «Войков», «Сталин» и новые «Рьяный», «Резвый», «Расторопный», «Разящий», «Ревностный», «Поспешный», «Прыткий»), 108 ПЛ (18 больших типа «Л» и «С», 40 средних типа «Щ», 50 малых типа «М»), 6 сторожевых кораблей («Метель», «Вьюга», «Гром», «Бурун», «Молния», «Зарница»), 19 тральщиков, 5 минных заградителей («Аргунь», «Астрахань», «Дальний Восток», «Теодор Нетте» «Томск»), около 100 торпедных, около 100 сторожевых катеров, около 30 охотников за ПЛ, 2 плавбазы ПЛ, 31 вспомогательное судно.

Японская военно-морская разведка полагала, что в 1942 г. во Владивостоке были построены 2 большие и 5–6 малых подводных лодок. Еще 3–5 больших субмарин типа «С» и 3–4 средних типа «Щ» готовились к сдаче. В процессе постройки на стапелях находились 2 большие и 2–3 средние ПЛ.

Кроме того, РУ МГШ располагало информацией о переходе летом 1942 г. с Дальнего Востока через Северный Ледовитый океан в европейскую часть СССР 1 неустановленного боевого корабля и 2 эсминцев[300]. Источником сведений являлась радиоразведка, однако подробности ей установить не удалось[301].

Японские данные были относительно точными. Действительно, на тот момент в состав ТОФ входил легкий крейсер «Калинин» («тяжелый крейсер водоизмещением 8000 т»), лидер эсминцев «Тбилиси» (легкий крейсер), 12 эсминцев, однако сторожевых кораблей было 7, а не 6, минных заградителей – 9, а не 5, подводных лодок – 86, а не 108. Вспомогательный крейсер «Эривань» на деле являлся штабным кораблем «Алдан». С 1940 г. на заводе № 202 во Владивостоке достраивались только подводные лодки «С-52» и «С-53», вступившие в боевой состав ТОФ в июне – декабре 1943 г., тогда как строительство других субмарин там не велось, а только производились ремонтные работы. Кроме «Дальзавода» капитальный ремонт подводных лодок также осуществлялся на заводе № 199 в Комсомольске-на-Амуре, о котором японцы, похоже, не подозревали.

И это было странным. Дело в том, что еще в июне 1938 г. на сторону японцев через советско-маньчжурскую границу перебежал начальник УНКВД СССР по Дальневосточному краю комиссар госбезопасности 3-го ранга Г. С. Люшков, который на допросах в РУ ГШ дал подробные показания о заводах № 199 и № 202. Он, в частности, хотя и с ошибками, детально охарактеризовал боевой состав ТОФ и его морской авиации, мероприятия боевой подготовки флота, а также описал производственные мощности авиационного и судостроительных заводов в Комсомольске-на-Амуре, Владивостоке и Хабаровске[302].

Менее точной являлась оценка РУ МГШ боевого состава ТОФ на конец октября 1943 г., которую передал в Берлин немецкий военный атташе в Токио генерал-майор Альфред Кречмер: по японским сведениям, советские ВМС на Дальнем Востоке располагали 1 тяжелым, 3 легкими крейсерами, 11 эсминцами, около 100 подводных лодок, около 100 торпедных катеров, около 200 боевых самолетов (в т. ч. до 30 самолетов дальнего радиуса действия в силах береговой охраны), сведенных в 3 авиакорпуса. Еще 62 канонерские лодки входили в состав Амурской военной флотилии, а общая численность личного состава обоих объединений составляла около 50 000 чел.[303] Откуда в материалах МГШ взялись 3 лидера эсминцев (легких крейсера), когда был всего лишь один «Тбилиси», и как японцам удалось занизить численность советской морской авиации почти в 5 раз – остается загадкой.

Таблица 4. Боевой состав ТОФ в 1941–1945 гг.[304]

Свою лепту в дезинформирование японской военно-морской разведки вносили советские органы госбезопасности и пограничные войска, установившие жесткий контрразведывательный режим в отношении владивостокского генерального консульства и препятствовавшие массовому просачиванию агентуры противника через границу.

Кроме того, 8 февраля 1941 г. советское руководство реорганизовало военную контрразведку, ликвидировав ОО ГУГБ НКВД СССР и передав его полномочия 3-му управлению НКВМФ. Для координации его деятельности с центральным аппаратом и периферийными органами госбезопасности 19 апреля в штат 3-го управления НКВМФ, а также в 3-и отделы и отделения бригад, военно-морских баз и военно-учебных заведений были введены должности заместителей начальников, которые непосредственно подчинялись соответствующим начальникам Управлений Народного комиссарата государственной безопасности (НКГБ) по территориальности с одновременным подчинением начальникам 3 подразделений флота. Хотя 17 июля органы военной и военно-морской контрразведки были возвращены в состав Управления особых отделов НКВД СССР, 19 апреля 1943 г. произошло их окончательное размежевание с госбезопасностью, которое выразилось в формировании самостоятельного Управления контрразведки Смерш НКВМФ и соответствующего отдела Тихоокеанского флота[305].

С другой стороны, согласно выявленным на сегодня архивным документам, с середины 1943 г. до августа 1945 г. отделом контрразведки Смерш ТОФ было арестовано 8 агентов японской разведки. В конце 1943 г., выступая на оперативном совещании начальников 2 отделов органов контрразведки Смерш флотов и флотилий, начальник управления контрразведки Смерш НКВМФ генерал-майор береговой службы П. А. Гладков заявил, что, хотя на ТОФ в текущем году было арестовано 6 человек по подозрению в шпионаже, до сих не был пойман ни один японский агент[306].

В этой связи стоит обратиться к одной из печальных страниц в истории Тихоокеанского флота – гибели подводной лодки «Щ-138» в июле 1942 г. на ВМБ в Николаевске-на-Амуре. В результате взрыва торпед субмарины погибли 43 чел., сама лодка была фактически уничтожена, серьезные повреждения получила стоявшая рядом «Щ-118».

Созданная по горячим следам комиссия Военного совета ТОФ пришла к заключению, что причиной трагедии стала хорошо организованная диверсия, а на роль исполнителя был де-факто назначен помощник командира «Щ-138» лейтенант И. С. Егоров, который на следующий день после ареста покончил жизнь самоубийством в тюрьме[307].

И сегодня в большинстве публикаций о гибели «Щ-138» можно встретить безапелляционные утверждения о том, что эта трагедия стала следствием диверсии японских или немецких спецслужб, которые умело преодолели все контрразведывательные барьеры и осуществили эту дерзкую акцию. Однако в большинстве случаев органы военной контрразведки флота, благодаря правильно поставленной агентурно-оперативной работе, еще на ранней стадии выявляли такие намерения и предотвращали умышленную порчу военной техники и имущества[308].

За годы войны советская военно-морская контрразведка добилась значимых результатов на многих направлениях деятельности. Анализ истории работы японской разведки в отношении СССР, а также изучение положительного опыта противодействия ей советской стороны приобретают особую актуальность в современных условиях, характеризующихся обострением российско-японских отношений и территориальными претензиями Японии к России. Кроме того, как представляется, сегодня накопленный за годы войны японский опыт может активно использоваться специальными службами КНР и стран Корейского полуострова. Так, в связи с действующим в Северной Корее жестким контрразведывательным режимом специальные службы Республики Корея вынуждены вести поиск, изучение потенциальных информаторов из числа граждан КНДР за пределами Корейского полуострова. Существенное присутствие в Российской Федерации организаций и граждан КНДР в сочетании, например, с региональной спецификой Приморья создает условия для проведения вербовочной деятельности в крае.

Обращение к опыту деятельности военно-морской контрразведки на Дальнем Востоке, обеспечивавшей выполнение сложнейших задач в непростых условиях региона, представляется важным направлением отечественных научных исследований, позволяющим не только раскрыть особенности деятельности японских спецслужб, но и выделить в допустимом пределе наиболее результативные приемы и методы в работе отечественных органов госбезопасности[309].

Роль органов госбезопасности и военно-морской контрразведки, в частности, на Дальнем Востоке в годы Великой Отечественной войны по масштабам, характеру и результатам работы трудно переоценить. Им противостоял сильный противник в лице одной из крупнейших того времени мировых держав – милитаристской Японии, государства, опиравшегося, как расссмотрено выше, не только на мощь своих армии, флота, но и на хорошо организованную систему разведки и контрразведки. Устремления японского разведывательного сообщества были направлены на добывание информации военного, экономического и иного характера о СССР, создание условий для развертывания в нужный момент масштабной подрывной деятельности на советской территории. В этих целях японской разведкой были созданы резидентуры в Корее, Китае, Маньчжурии, на Сахалине, Камчатке, во Владивостоке, в Хабаровске, Благовещенске и пр., завербованы советские граждане из числа военных, моряков, сотрудников оборонной промышленности Дальнего Востока и т. п.[310]

Несмотря на проводившуюся подрывную работу японских спецслужб накануне и в годы Второй мировой войны, военно-морская контрразведка успешно выявляла и пресекала каналы агентурного проникновения японских разведывательных органов в разведку ТОФ. Показательным в этом плане является агентурное дело, заведенное в декабре 1941 г. под кодовым наименованием «Черная переправа», в ходе которого была, в частности, выявлена целенаправленная деятельность японских разведывательных органов на оккупированной территории Кореи по перевербовке агентов военной, военно-морской разведок и органов госбезопасности СССР.

В целях создания разведывательных позиций на территории советского Дальнего Востока противник стремился внедриться в разведывательные и контрразведывательные органы СССР. Перевербовка агентов органов госбезопасности преследовала своей целью путем проникновения в агентурную сеть советской военной разведки и органов госбезопасности выявлять формы, методы и направления их работы, объекты заинтересованности, скрывать истинное положение дел на оккупированных территориях при помощи дезинформации[311]. При этом до 1943 г. японская сторона отдавала предпочтение вербовке агентов из числа переводчиков-китайцев и корейцев, работавших в советской разведке.

В случае начала боевых действий для завладения оперативными документами органов госбезопасности японская военная разведка планировала, например, через агента-двурушника заманить оперработника на контролируемую территорию с целью похищения[312].

В течение длительного времени органы госбезопасности региона и военной контрразведки, с одной стороны, и японские спецслужбы, с другой, вели друг с другом оперативную игру по выявлению и перевербовке агентов[313]. На профессиональном сленге того времени перевербованные агенты назывались «редисками», а японцы в свою очередь называли советских двойных агентов «обратными редисками». В конце 1930-х – начале 1940-х гг. дело доходило до того, что один и тот же агент перевербовывался до 10 раз. В известном всем спецслужбам ресторане на берегу р. Сунгари в г. Харбине такие «двойные агенты» почти открыто предлагали свои услуги японской и советской разведкам[314].

Что касаемо противника, то агентурная работа с перевербованными оперативными источниками первоначально считалась перспективной. В уставе японской военной разведки, в частности, отмечалось: «Если будет точно установлено, что данный агент подослан неприятельской контрразведкой, не следует изобличать его открыто и отводить от себя. Необходимо приложить все усилия к его перевербовке для обратной дезинформации. Если это невозможно, то связь с таким агентом надо прекращать постепенно, не отталкивая его от себя»[315].

Затем отношение к ним изменилось. Арестованный старший сотрудник разведывательного отдела японской военной миссии в г. Муданьцзяне Х. Ямадзаки на допросе 8 сентября 1945 г. показал: «В отношении агентурной разведки в этот период [начало 1943 г. – Авт.] из Центра поступила директива о сокращении до минимума работы на агентах-двойниках. Это объяснялось тем, что на них затрачивалось много времени, а пользы от них получалось очень мало. В директиве прямо говорилось, что от агентов-двойников можно больше потерять, чем добыть»[316].

Одной из особенностей оперативной обстановки на советском Дальнем Востоке являлось то, что в непосредственной близости от государственной границы дислоцировалось значительное число войсковых частей Дальневосточного фронта. В окружении практически каждой воинской части (или иного объекта оперативного обеспечения) проживали корейские семьи, даже несмотря на масштаб реализованной в 1937 г. в приграничных районах Приморского края общегосударственной системы мер, направленной на массовое выселение граждан данной национальности. Только по требующим дополнительной проверки данным историков, в 1930 г. за шпионаж в пользу Японии было осуждено 225 корейцев, в 1931 г. – 144, в 1932 г. – 1275, в 1933 г. – 213, в 1934 г. – 104, в 1935 г. – 200, в 1937 г. – 1209, в 1938 г. – 2486 корейцев[317]. Всего же в 1937 г. в ходе операции органов НКВД в Казахскую, Узбекскую ССР и в Астраханский округ Сталинградской области был депортирован 171 781 кореец, ранее проживавший на советском Дальнем Востоке[318].

Оценив все элементы сложившейся оперативной обстановки в секторе ответственности, руководство Особого отдела НКВД ТОФ в конце 1941 г. приняло меры по повышению качества работы на одном из важнейших объектов обеспечения – органе разведки ТОФ, который накануне и в годы Второй мировой войны именовался Разведывательный отдел штаба ТОФ (РО ШТОФ).

Основываясь на сведениях флотской контрразведки, работу последнего Военный Совет ТОФ характеризовал низким уровнем агентурной подготовки кадрового состава, слабой агентурной сетью, неудовлетворительной подготовкой агентуры, наличием большого количества двойных агентов и требовал принять адекватные меры. В связи с этим появилась целесообразность заведения агентурного дела «Черная переправа».

Результаты деятельности агентурной разведки РО ШТОФ вызывали у руководства Особого отдела НКВД ТОФ[319] особую обеспокоенность. На отдаленных объектах разведывательного проникновения разведка ТОФ использовала морской канал заброски агентуры, в окружении же расположенных на Корейском полуострове японских морских пунктов базирования использовался преимущественно маршрут продвижения агентуры через сухопутный участок советско-корейской границы. Контрразведывательная работа здесь была организована под общим руководством УНКВД СССР по Приморскому краю, но на практике осуществлялась преимущественно Особым отделом НКВД ТОФ при тесном взаимодействии и координации проводимых мероприятий с пограничными органами.

Согласно разработанному замыслу, флотская контрразведка внедрила подготовленных агентов в состав морского пункта связи (МПС) № 1 в п. Посьет Хасанского района Приморского края, с которого осуществлялся нелегальный переход на территорию оккупированной Кореи. Это позволило осуществлять тщательное изучение поведения и разговоров агентов РО ШТОФ по их возвращении с задания в целях выявления среди них агентов-двурушников. Наряду с этим осуществлялся акцент на усиление воспитательной работы с агентурой из числа корейцев при помощи фактов разоблачения военных преступлений и зверств поработивших их родину японских оккупантов.

В 1942 г. были добыты первые результаты в борьбе с «двойными агентами» и изменническими намерениями в агентурном аппарате РО ШТОФ. Из направленной в Центр докладной записки начальника ОО НКВД ТОФ следовало: «От недавно завербованного нами агента уже получены данные о предательских намерениях одного из разведчиков, которые он намерен осуществить при выброске его за кордон. Нами эти данные проверяются, после чего будут приняты меры по предупреждению этого предательства. Имея в виду чрезвычайно тяжелые условия связи с этой агентурой, находящейся на пограничном морском разведпункте в 260 км от города, мы свели ее в резидентуру, использовав в качестве резидента одного из оперативных работников разведпункта»[320].

Из дела «Черная переправа» следовало, что в период 1941–1945 гг. одна треть заброшенной на территорию Кореи агентурной сети РО ШТОФ состояла из «двойных агентов» или работала под контролем японцев. Характерно, что за два месяца до начала Советско-японской войны 1945 г. они активизировались и стали запрашивать инструкции, что им делать в случае начала военных действий. После войны в ходе допросов арестованных «двойных агентов» выяснилось, что такие запросы они делали по прямому указанию японского разведывательного сообщества (жандармерии, военной разведки, полиции и пр.). В свою очередь крайне важно отметить, что некоторые из них смогли дать сигнал о работе под контролем…

Было установлено, что в целом агентурную сеть РО ШТОФ отличал низкий уровень деловых и интеллектуальных качеств агентов: большинство из них были советскими корейцами – выходцами из Средней Азии и до этого в Китае, Корее и Японии не были, вследствие чего быстро попадали в поле зрения японской жандармерии; в Корее устраивались на самые низкопрофильные работы (разнорабочими, дворниками, прачками), вследствие чего не могли добывать ценную разведывательную информацию. Также имело место низкое качество подбора и подготовки закордонной агентуры. Перед началом Советско-японской войны 1945 г. у РО ШТОФ в Фудзане (Пусан), Дзинсэне (Инчхон) и Гэндзане было по три агента, а в Дайрене (Далянь) – четыре, но большинство из них являлись «двойниками»[321].

5 февраля 1945 г. ОКР Смерш ТОФ направил в Военный совет ТОФ спецсообщение, в котором отмечалось, что РО ШТОФ не уделялось должного внимания работе с зарубежной агентурой, в результате чего агентурная работа разведотдела поставлена крайне неудовлетворительно. В частности, указывалось, что «проведенная незначительная работа по заброске агентуры за кордон ни в коей мере не могла обеспечить разведку интересующих нас районов и объектов, так как качество подбираемой агентуры, организация работы, степень ее подготовленности, обеспечение агентуры перед выброской не соответствовали требованиям, которые диктовались обстановкой за рубежом»[322].

В результате этого закордонная агентура РО ШТОФ не только не давала разведданных для флота, но в силу различных причин разоблачалась японскими разведорганами, становилась на путь предательства, пользуясь доверчивостью работников РО, которые не перепроверяли агентурных сообщений, являвшихся по сути дезинформацией со стороны японской разведки. В результате проведенных ОКР Смерш ТОФ мероприятий по розыску агентуры иностранных разведок на территории Кореи было арестовано 9 бывших агентов РО ШТОФ. По мнению флотской контрразведки, ею были выявлены перевербованные японской стороной агенты РО ШТОФ «Хан Гван», «Капри», «Петя» (Ной Ки Юн), «Наумов» (Ли Тын Чун), «Лазарь» (Дю Сон Хан), «Восточный» (Цой Ди Кен), «Коля» (Лян Е Хан, он же Ямамото Коро), Ким Василий, Цой Лун Сен, Ким Сын Джон (он же Ким Андрей Степанович) и др.[323] Все эти лица были арестованы и осуждены за измену Родине, однако дальнейшая судьба этих людей требует детального изучения[324].

Кроме того, необходимо отметить, что в работе агентурной разведки РО ШТОФ в ходе Советско-японской войны были положительные моменты. В Сеуле в 1942–1945 гг. действовала его легальная резидентура, которой руководил под прикрытием должности секретаря генерального консульства капитан Ф. В. Соловьёв. В августе 1945 г. МПС № 1 вывел на территорию Северной Кореи 5 диверсионно-разведывательных групп под командованием старшин Ким Ен Нам, Огай Пек Рен, сержантов Ким Иб Сон, Цой Ен Хан и Цой Хон Су, личный состав которых был награжден орденами и медалями. Освобождавший Сэйсин и Гэндзан командир 140-го отдельного разведотряда РО ШТОФ старший лейтенант В. Н. Леонов был удостоен второй Золотой звезды Героя Советского Союза.

Однако старший офицер РО ШТОФ капитан 3-го ранга Г. П. Колюбакин писал в своей работе «Разведка в обеспечении десантной операции ТОФ за период с войны с Японией»: «До начала войны флот имел исключительно ограниченные сведения о противнике.

Установки, получаемые от Правительства о недопущении инцидентов, могущих повлечь за собой провокационные действия Японии, исключали плавание наших кораблей, полеты авиации в территориальных водах противника, в силу чего изучение театра и берегов противника было недостаточным, не говоря уже о том, что поступающие данные из различных источников, в частности от радиоразведки и агентуры о характере оперативного режима, поддерживаемого противником в районе своих баз и портов, оставались непроверенными»[325].

Таким образом, деятельность Особого отдела НКВД ТОФ (а затем и ОКР Смерш ТОФ) по контролю за агентурной работой РО ШТОФ и исполнением им принятых решений способствовала усилению эффективности противодействия японской разведке, в т. ч. выявлению двурушников из числа агентов РО ШТОФ. При этом ключевое значение имел проведенный анализ проблем в формировании и использовании агентурного аппарата, а также усиление контроля за работой РО ШТОФ по перепроверке агентурных сообщений.

Тем временем, как уже отмечалось, в соответствии с решениями координационного совещания правительства и Ставки, одобренными императором, деятельность разведывательных органов Японии зимой – летом 1942 г. была нацелена на сбор исчерпывающей информации о военном потенциале СССР на Дальнем Востоке, характере советско-американских отношений, ходе боевых действий на Восточном фронте и не предполагала осуществления каких-либо диверсионно-террористических актов на советских военных объектах. При этом такой возможностью японские специальные органы не располагали.

По линии 2-го (разведывательного) управления ГШ Японии задачи ведения разведки на Северном Сахалине и в Нижнем Приамурье с 1937 г. возлагались на разведывательный пункт 7-й пехотной дивизии в Тоёхара, который состоял из 1 оперативного работника, 2 переводчиков и, по оценке командования соединения, был чрезвычайно слаб. Значительное усиление его деятельности произошло только в июле 1941 г., в рамках подготовки к осуществлению плана «Кантокуэн», когда в Квантунскую, Корейскую и Северную армии были срочно направлены 112 курсантов и выпускников разведшколы Накано – специалистов по агентурной разведке, диверсиям и пропаганде. Однако только 3 из них были прикомандированы к тоёхарскому разведпункту, что явно не соответствовало задачам проведения крупномасштабных разведывательно-диверсионных операций против СССР в случае начала войны. Поэтому уже 15 декабря 1941 г. начальник штаба Северной армии, дислоцированной на Южном Сахалине, Курилах и Хоккайдо, направил в Военное министерство предложение по развертыванию разведпункта в полноценную военную миссию с отделениями в Эсутору (Углегорск) и Сикука (Поронайск) штатной численностью 33 человека. Проект получил одобрение, и с мая 1942 г. разведорган начал функционировать.

Значительно усиленная оперативным составом миссия в Тоёхара, как вытекает из ее установочных документов, занималась в то время только сбором разведывательной информации, готовя агентурный резерв для ведения подрывной и пропагандистской работы на приграничной советской территории на случай войны[326]. Решение этих задач обуславливал специфический состав агентурного аппарата миссии: в августе 1942 г. ее отделение в Эсутору развернуло вдоль советско-японской границы сеть наблюдательных и переправочных пунктов, которые обслуживались агентами-айнами – коренными жителями Сахалина, имевшими родственные связи на севере. В дальнейшем к сотрудничеству с японской военной разведкой были привлечены порядка 300 якутов, ороченов и гиляков, проживавших по обе стороны границы на Сахалине. В условиях жесткого контрразведывательного режима в Николаевске-на-Амуре их проникновение на объекты базы, вербовка военнослужащих и гражданского персонала ТОФ, организация диверсии полностью исключались.

В этой связи особенностью работы отделения в г. Эсутору являлось то, что кроме выполнения разведывательных задач оно вело энергичную контрразведывательную деятельность, направленную против СССР, путем насаждения в приграничной полосе соответствующей агентуры. Применительно к условиям Южного Сахалина[327] контрразведывательная агентура подбиралась из числа местных жителей, которые по роду деятельности, личным качествам могли эффективно выполнять задачи по выявлению и задержанию советских разведчиков. Каждому агенту отводилась специальная зона наблюдения за границей, обо всех нарушениях которой он немедленно извещал работников миссии лично или по телефону. Так, завербованному на материальной основе обнищавшему крестьянину Хасимото Риндзо был указан участок, расположенный в 12 км вдоль советско-японской границы на Сахалине[328], в пределах которого он обязан был выявлять всех подозрительных лиц, устанавливать другие признаки (следы, ухищрения и пр.), по которым было бы возможно определить нарушение границы со стороны СССР. Контрразведывательная агентура сводилась в резидентуры с количеством 5–6 человек в каждой. Резиденты на квартирах имели телефоны и другое необходимое для конспирации и быстрой связи оборудование[329].

В то же время кроме миссии в Тоёхара на севере Сахалина с сентября 1936 г. по июнь 1944 г. функционировала легальная резидентура ГШ под прикрытием японского консульства в Александровске-Сахалинском, которую возглавлял резидент в ранге младшего секретаря[330]. В своей деятельности она опиралась на работников японских нефтяных и угольных концессий на севере острова и в силу малочисленности оперативного состава, жесткого контроля за резидентом со стороны советской контрразведки и специфичности агентурного аппарата не имела возможностей для организации диверсии на ВМБ в Николаевске-на-Амуре. Кроме того, осложняет объективное исследование деятельности данного орагана военной разведки признание задержанного начальника ЯВМ в г. Тоёхара майора Каниэ Хадзимэ, согласно которому все документы ЯВМ и жандармерии при подходе советского десанта были уничтожены японцами…

Как уже неоднократно упоминалось, по линии 3-го (разведывательного) управления МГШ Японии агентурной разведкой по ТОФ занималась легальная резидентура в Сэйсине во главе с капитаном 1-го ранга Минодзума Дзюндзи. Захваченный в плен в августе 1945 г., он дал развернутые показания о деятельности подчиненного ему разведоргана, из которых следовало, что собственными агентурными позициями на Николаевской-на-Амуре ВМБ резидентура не располагала, задачи по организации диверсий не решала, в сборе разведывательной информации опиралась на сеть наблюдательных пунктов вдоль советско-маньчжурской границы, экипажи японских и корейских торговых и рыболовецких судов, данные радиоперехвата[331].

Кроме сэйсинской резидентуры МГШ располагал на советском направлении еще военно-морской миссией в Отомари, которая была образована в начале мая 1942 г. Однако возглавивший ее капитан 1-го ранга Хасимото Сайсукэ ни дня не служил в разведке, а за время пребывания на флоте с 1902 г. зарекомендовал себя как специалист по корабельной артиллерии и командир нескольких легких крейсеров. Профессиональный разведчик, специалист по Китаю капитан 1-го ранга Сакаи Такэо возглавил миссию только в феврале 1943 г.

Можно допустить, что указываемый выше лейтенант И. С. Егоров был завербован японской разведкой в годы учебы или прохождения службы вне Николаевска, однако даже в таком случае проведение им диверсии на подлодке «Щ-138» коренным образом противоречило задачам разведывательных органов в отношении СССР, поставленным перед ними военно-политическим руководством Японии.

Вторым потенциальным заказчиком диверсии на «Щ-138» могла быть немецкая военная разведка (абвер), которая к июлю 1942 г. располагала двумя легальными резидентурами в Китае под руководством Теодора Зифкена и Лотара Айзентрегера. Первым в Шанхае осенью 1940 г. появился Т. Зифкен, командированный абвером для сбора разведывательной информации о ВМФ Великобритании, США и СССР. Прикрытием для него служила должность коммерческого атташе немецкого генерального консульства. Для сбора данных Зифкен использовал главным образом организованный в Шанхае с помощью итальянцев пост радиоперехвата, который подслушивал и дешифровывал переговоры судов стран антигитлеровской коалиции. Агентурный аппарат его резидентуры состоял из информаторов в Шанхае, Тяньцзине, Синьцзине и Бангкоке, собиравших сведения о характере и объемах океанских грузоперевозок, копировавших картографические материалы, обрабатывавших местную прессу. Задачи на проведение диверсий перед разведорганом Зифкена абвер не ставил[332].

Второй разведывательной организацией немцев с июня 1941 г. руководил майор Л. Айзентрегер, командированный в Китай для сбора сведений о военно-экономическом потенциале Великобритании, США, СССР и Японии и закупки стратегического сырья для немецкой промышленности. Айзентрегер также осел в Шанхае и практически с первых дней своего пребывания направил усилия на переподчинение организации Зифкена. На связи у него находился считавшийся ценным источником информации о СССР журналист в Харбине Ивар Лисснер, который систематически передавал абверу сведения о военной промышленности, дислокации, передислокации, численности и командном составе РККА на Дальнем Востоке[333]. Как выяснилось после войны, вся информация Лисснера являлась плодом его воображения. Другими агентурными позициями по СССР Айзентрегер не обладал, более того, командование Квантунской армии запретило ему вести разведывательную деятельность в зоне своей ответственности[334].

Параллельно с резидентурами Зифкена и Айзентрегера с 1941 по 1944 г. в Харбине действовал агент-информатор военного атташата посольства Германии в Токио Эмиль Фюттерер, руководивший одной из крупнейших торговых компаний в Маньчжурии «Торговый дом Чурина». В обмен на использование харбинской военной миссией возможностей его предприятия для сбора разведывательной информации по СССР Фюттерер получал интересовавшие абвер сведения о советском военном потенциале[335].

Таким образом, ни один из рассмотренных немецких разведывательных органов в Китае агентурными возможностями для проведения диверсии на ВМБ в Николаевске-на-Амуре не обладал.

В этой связи дополнительным аргументом в пользу версии о непреднамеренном взрыве на «Щ-138» является факт разделения в 1937 г. сфер деятельности между японской и немецкой военными разведками: согласно подписанному 11 мая 1937 г. «Дополнительному соглашению о подрывной деятельности против Советского Союза», Европа признавалась сферой исключительных интересов абвера, Восточная Азия – 2-го управления ГШ Японии, а Турция и Иран становились сферой совместной разведывательно-диверсионной работы. В рамках дальнейшего укрепления двусторонних контактов 18 января 1942 г. Германия и Япония заключили дополнительное соглашение о разделении зон ответственности в мире и мерах по координации боевых действий, придавшее новый импульс их разведывательному сотрудничеству против СССР с началом Великой Отечественной войны. В нем стороны, в частности, договорились об «уведомлении друг друга по важнейшим вопросам планирования военных операций, <…> сотрудничестве в сборе и обмене необходимой для их проведения разведывательной информации, взаимодействии в осуществлении военных диверсий, организации каналов связи между двумя армиями». Хотя формально соглашение нацеливалось против Великобритании и США, фактически в сферу его действия попал и Советский Союз, поскольку граница зон ответственности прошла по 70 градусу восточной долготы и охватывала для Японии районы Сибири, Забайкалья и Дальнего Востока[336].

Если обмен разведывательной информацией о СССР между абвером, МГШ и ГШ Японии был поставлен на регулярную основу, то до проведения японцами диверсий на советском Дальнем Востоке в интересах нацистской Германии дело так и не дошло. Характеризуя японо-германское разведывательное сотрудничество против СССР, 10 апреля 1942 г. начальник 2-го (диверсионного) отдела абвера полковник Эрвин фон Лахузен докладывал своему руководству о том, что немцы использовали японские курьерские связи для переброски диверсионных и пропагандистских материалов через Турцию на Кавказ, забрасывали туда с помощью японцев агентов, контролировали через них созданную в Иране для захвата Бакинских нефтепромыслов организацию азербайджанцев, поддерживали через радиста в японском посольстве в Тегеране связь со своими резидентурами, привлекали офицеров японской разведки к инспекции специальных подразделений абвера, сформированных из советских военнопленных кавказских национальностей, которые планировалось задействовать в операциях по охране нефтеносных районов и проведению диверсий на Кавказе[337]. О подготовке диверсии на Николаевской-на-Амуре базе в докладе ничего сказано не было.

Почему же погибла «Щ-138»? Ответ на этот вопрос, скорее всего, мы не узнаем, но имеющиеся на сегодня исторические факты свидетельствуют, что ни у немецких, ни у японских спецслужб возможностей для совершения диверсии на ней не было.

Таким образом, к началу Великой Отечественной войны советское направление оставалось второстепенным в деятельности флотской разведки Японии. Однако после начала Тихоокеанской кампании военно-политическое руководство империи было озабочено перспективой участия СССР в боевых действиях на стороне США или предоставления им военных баз на Дальнем Востоке, поэтому зимой 1941/42 г. разведорганы армии и флота вели интенсивный сбор информации по этой проблеме. Правильно установленное военной и военно-морской разведками намерение Москвы следовать духу пакта о нейтралитете от 13 апреля 1941 г. в совокупности с их докладами об отсутствии у Германии перспектив на скорый разгром РККА побудили Японию весной 1942 г. окончательно отказаться от нападения на СССР.

Поражение японцев у Марианских островов в июне – июле 1944 г. в попытке дать решающее сражение американскому флоту фактически привело к фатальным потерям в их палубной авиации, усугубившееся уничтожением ядра корабельной группировки в сражении в заливе Лейте в октябре, что вкупе с тяжелым положением нацистской Германии на фронте делало разгром Японии вопросом времени. На этом фоне Высший совет по руководству войной в составе премьер-министра, начальников ГШ и МГШ, военного, военно-морского министров и министра иностранных дел пришел 19 августа 1944 г. в «Оценке ситуации в мире» к выводу, что «в случае неблагоприятного развития обстановки для стран «оси» в Восточной Азии и Европе, сомнительно, что СССР будет также твердо придерживаться прежней нейтральной позиции по отношению к Японии», хотя и посчитал, что речь о предоставлении военных баз США пока не идет[338].

Свою лепту в эту оценку внес вернувшийся из Москвы военно-морской атташе капитан 1-го ранга Ямагути Сутэдзи, который 1 августа 1944 г. сделал доклад заместителю начальника МГШ вице-адмиралу Ито Сэйити о СССР. По его наблюдениям, ход боевых действий на советско-германском фронте развивался в благоприятном для РККА направлении. Советский Союз преследовал цель свергнуть Гитлера, а успешная высадка союзников в Северной Франции позволяла ему продолжать наступление. Во взаимоотношениях с союзниками Москва после нападения Германии первоначально ориентировалась на Лондон, но постепенно советско-британские связи ослабевали, и на момент возвращения Ямагути в Японию все больше усиливалась ее зависимость от Вашингтона, который поставлял СССР продовольствие, самолеты и грузовики, причем поставки последних недавно значительно выросли. На временно оккупированной советской территории чрезвычайно активно и организованно действовали партизанские отряды, а для восполнения убыли мужского населения советское руководство широко использовало в армии и промышленности женщин. Хотя снабжение товарами населения было удовлетворительным, работа транспортных органов вызывала нарекания. Касаясь советско-японских отношений, Ямагути утверждал, что после начала войны с Германией Советский Союз предпринял самые серьезные меры по укреплению своей обороноспособности на Дальнем Востоке, но в настоящее время не ожидал нападения Японии и не собирался нападать на нее[339].

Нет подтвержденной архивными материалами информации о том, что разведывательные органы армии и флота знали о том, что еще в ходе Тегеранской конференции (28 ноября – 1 декабря 1943 г.) И. В. Сталин уведомил союзников по антигитлеровской коалиции о готовности выступить против Японии после капитуляции рейха. Эти обязательства советский лидер подтвердил в ходе переговоров в Москве с британским премьером У. Черчиллем и послом США А. Гарриманом 14–17 октября 1944 г., назвав ориентировочные сроки начала Дальневосточной кампании – через 2–3 месяца после разгрома нацистской Германии[340].

ТОФ начал с декабря 1944 г. проводить заблаговременную подготовку к предстоящим боевым действиям, выразившуюся в корректировке оперативных планов, количественном и качественном наращивании его корабельной и авиационной группировок, отработке взаимодействия разнородных сил флота.

Первым шагом стала разработка в декабре 1944 г. «Общего плана действий Тихоокеанского флота», в развитие которого штабом флота были составлены частные планы (подводной, воздушной, минной войны и др.). Новым оперативным планом исключались задачи действия флота в Желтом море и Тихом океане, определенные по плану 1939 г., и главные операции были целеустремленны на Японское море и Татарский пролив. Основной задачей подводных лодок являлось нарушение морских коммуникаций противника в Японском море во взаимодействии с авиацией[341]. В последующем этот план был скорректирован, и в начале 1945 г. флоту были поставлены задачи активного характера.

Для усиления боевого состава ТОФ 5 декабря 1944 г. начальник Главного морского штаба ВМФ адмирал В. А. Алфузов передал начальнику военно-морского отдела американской военной миссии в Москве контр-адмиралу Кларенсу Олсену список необходимых ему боевых кораблей и катеров. Получив в январе 1945 г. принципиальное согласие правительства на поставку запрошенных СССР кораблей, 8 февраля американская сторона предложила организовать их прием и подготовку советских экипажей в бухте Колд-Бэй на Аляске.

Планировалось, что до 1 ноября 1945 г. США передадут советскому флоту 30 фрегатов типа PF «Tacoma», 60 тральщиков типа «AM» и «YMS», 56 больших охотников за подводными лодками типа «SC», 30 больших десантных кораблей типа «LCI» и 4 плавмастерские типа «YR». 30 апреля 1945 г. приказом командующего ТОФ был сформирован 5-й отдельный отряд кораблей, хотя первые экипажи принимаемых тральщиков, больших охотников и вспомогательных судов прибыли в Колд-Бэй еще 10 апреля.

Для сохранения секретности проводимой подготовки предпринимались беспрецедентные меры безопасности, вплоть до запрета любого выхода в эфир находящимся в Колд-Бэй советским морякам.

После завершения обучения экипажей первая группа кораблей в составе 8 тральщиков 28 мая вышла из бухты Колд-Бэй и 5 июня прибыла в Петропавловск-Камчатский. Всего до начала боевых действий против Японии в состав ТОФ были переданы 10 фрегатов типа PF «Tacoma» (сторожевых кораблей по советской классификации), 36 тральщиков, 20 охотников за подводными лодками, 30 десантных судов типа «LCI» и 4 плавмастерские из наличия ВМС США[342].

Одновременно происходило усиление ВВС ТОФ. За счет пополнения новой авиационной техникой с декабря 1944 г. до августа 1945 г. в их составе были сформированы 6 новых авиационных полков (1 бомбардировочный, 2 штурмовых, 3 истребительных), которые вошли в состав вновь образованных 15-й (Советская Гавань) и 16-й (Ольга) смешанных авиационных дивизий. Кроме того, 14 июля 1945 г. нарком Н. Г. Кузнецов принял решение в течение июля передислоцировать на Дальний Восток 1 минно-торпедный, 2 истребительных авиационных полка, включить в состав флота все самолеты Ту-2, поступающие из промышленности, и 60 самолетов «Бостон», полученных из США. В результате число авиационных полков ВВС ТОФ за 8 месяцев 1945 г. возросло с 22 до 31, а боевых самолетов – с 973 до 1495 единиц.

Разведывательные органы МГШ Японии не сумели своевременно вскрыть начало подготовки ТОФ к войне. В докладе армейского управления Ставки «Боевой состав и дислокация советских войск на Дальнем Востоке на конец декабря 1944 года» от 29 декабря 1944 г., составленном с использованием материалов РУ МГШ, боевой состав ТОФ оценивался в 2 легких крейсера, 1 лидер эсминцев, 12–13 эсминцев (из них 10–11 новых), 108 подводных лодок (из них, по данным радиоразведки, 75 действующих), 5 минных заградителей, 19 тральщиков, 100 торпедных катеров, 2 плавбазы ПЛ. Японская разведка считала, что ВВС ТОФ располагают 200–250 боевыми самолетами (из них 20–30 дальних бомбардировщиков и торпедоносцев), сведенными в 3 авиационные дивизии и 1 авиационную бригаду. Японцы также установили наличие в составе Тихоокеанского флота 2 стрелковых бригад. Общая численность личного состава ТОФ оценивалась ими примерно в 45 000 человек, а вместе с Амурской флотилией советский флот имел на Дальнем Востоке порядка 50 000 моряков. О начале подготовки ТОФ к войне против Японии в докладе ничего не говорилось[343].

На проходившей с 4 по 11 февраля 1945 г. Ялтинской конференции глав антигитлеровской коалиции И. В. Сталин дал окончательное согласие на выступление против Японии. В соответствии с трехсторонним соглашением лидеров США, Великобритании и СССР в обмен на участие в войне против Японии через 2–3 месяца после завершения боевых действий в Европе Советский Союз получал Курилы и Южный Сахалин, отторгнутый от него после Русско-японской войны; восстанавливал право на аренду Порт-Артура как ВМБ; кроме того, за Монгольской Народной Республикой признавался статус суверенного государства[344].

В перехваченной радиоразведкой флота на следующий день после окончания Ялтинской конференции телеграмме из Чунцина прямо говорилось о том, что имеются признаки переброски Советским Союзом войск на Дальний Восток и ходят слухи о сосредоточении крупной группировки под Хабаровском[345]. Тем не менее в подготовленном 21 февраля 7-м отделом 3-го управления МГШ совершенно секретном докладе «Боевой состав и дислокация советских войск, предназначенных для действий против Японии» не содержалось никаких упоминаний о начале военных приготовлений СССР на Дальнем Востоке. Документ был целиком посвящен текущему состоянию советской межвидовой группировки войск за Байкалом и по своему содержанию практически не отличался от аналогичного доклада армейского управления Ставки «Боевой состав и дислокация советских войск на Дальнем Востоке на конец декабря 1944 года» от 29 декабря 1944 г.

Как и прежде, общая численность ДВФ, Забайкальского фронта, ТОФ, пограничных и внутренних войск НКВД оценивалась в 700 000 человек, на вооружении которых состояло 800–1000 танков и до 1500 боевых самолетов. Что в декабре 1944 г., что в феврале 1945 г. составители докладов отмечали, что, хотя с 1943 г. больших изменений в боеспособности группировки не произошло, за исключением того, что несколько повысилось качество и количество боевых самолетов, в последнее время началось постепенное качественное усиление боевой мощи советских войск. Касательно ТОФ 3-е управление МГШ, как и двумя месяцами ранее, насчитало в его боевом составе 2 крейсера, 1 лидер эсминцев, 12–13 эсминцев (в том числе 10–11 новых), 6 сторожевых кораблей (миноносцев), 108 подводных лодок (в том числе 18 больших, 40 средних и 50 малых, из которых действующими являлись 75), а также 200–250 боевых самолетов (в том числе 20–30 дальних бомбардировщиков и торпедоносцев).

«Полагаю, что никаких изменений в боевом составе и дислокации советских войск до конца марта не произойдет», – писал в сопроводительном документе старший офицер 7-го отдела капитан 2-го ранга Окадзаки Дзэнкити своему коллеге из 1-го отдела 1-го управления МГШ[346].

Поскольку нет подтвержденной архивными материалами информации о том, что разведывательные органы японской армии и флота располагали информацией о принятии судьбоносного для империи решения на Ялтинской конференции, в «Оценке ситуации в мире» Высшего совета по руководству войной от 22 февраля 1945 г. отмечалось: «США <…> всеми силами будут склонять СССР к вступлению в войну с Японией. <…> Хотя Советский Союз этой весной, вероятнее всего, уведомит нас об аннулировании пакта о нейтралитете, он будет по-прежнему придерживаться в отношении Японии нейтральной позиции. Однако, в случае, если он придет к выводу, что военный потенциал империи, особенно предназначенный для сдерживания СССР, значительно ослаб, то ради сохранения своего права голоса в Восточной Азии в будущем, невзирая на то, как складывается обстановка в Европе, возможно, вступит в вооруженный конфликт с Японией»[347].

И все же нараставшее сотрудничество между СССР и США не ускользнуло от внимания радиоразведки японского флота: 28 марта 1945 г. она представила доклад начальнику МГШ о том, что советско-американское взаимодействие в морском и воздушном пространстве в северной части Тихого океана становилось все более тесным[348].

Двумя днями ранее, 26 марта 1945 г., директивами Ставки Верховного главнокомандования советский Тихоокеанский флот был оперативно подчинен командующему Приморской группы войск, а Северная Тихоокеанская и Амурская флотилии – командующему ДВФ. Перед ТОФ была поставлена задача не допустить высадку десанта противника и его закрепление на побережье от устья р. Тумен-Ула до мыса Сосунова, Северо-Тихоокеанской (СТОФ) и Амурской военной флотилиями – аналогичная задача для побережья Татарского пролива и особенно района Советской Гавани, Охотского моря, Сахалина и Камчатки[349]. Несмотря на явно оборонительный характер спланированных мероприятий, флот активно готовился к операциям атакующего характера: если в 1941–1944 гг. главной задачей его боевой учебы являлась отработка различных видов обороны баз и побережья, то с конца 1944 г. с учетом практики североморцев, черноморцев и балтийцев она была направлена на подготовку к наступательным действиям.

Так, в ходе тактических игр и командно-штабных учений серьезное внимание уделялось взаимодействию надводных кораблей с другими родами сил флота, отработке организации боевого управления, особенно при решении таких задач, как постановка минных заграждений, разведка, боевое траление, навигационно-гидрографическое обеспечение, высадка десантов. Обстановка во время игры «Высадка оперативного десанта и огневое содействие флангу приморской армии», проведенной в 1945 г., практически не отличалась от той, которая была при высадке десанта в Сэйсин в августе того же года. Отряд легких сил ТОФ (2 крейсера, лидер и 10 эсминцев) во взаимодействии с торпедными катерами и морской авиацией отрабатывал тактику боя по уничтожению легких сил противника в море, морская пехота тренировалась в посадке на суда и высадке на необорудованное побережье и в порты[350].

После объявления Советским Союзом о денонсации пакта о нейтралитете с Японией 5 апреля 1945 г. военно-политическому руководству империи стало понятно, что выступление Москвы против Токио на стороне союзников является лишь вопросом времени. Это убеждение подкреплялось нараставшим потоком сообщений разведывательных органов ГШ и МГШ об интенсивных перебросках советских войск с запада на Дальний Восток, формировании здесь новых соединений и усилении боевой подготовки уже дислоцированных за Байкалом сил армии и флота. Так, 22 апреля 1-е управление МГШ подготовило сводный доклад по информации радиоразведки о приготовлениях ТОФ к войне против Японии: «Хотя после объявления Советским Союзом о денонсации советско-японского пакта о нейтралитете не выявлено изменений в Тихоокеанском флоте, подготовка к боевым действиям на Тихоокеанском морском театре ускорилась:

а). В Петропавловске-Камчатском оборудован новый пункт базирования подводных лодок (установлено 20 апреля).

б). Имеются признаки того, что появившаяся после марта 16-я патрульная [смешанная] авиационная дивизия готовится приступить к патрулированию акватории Японского моря.

г). 12 апреля часть авиации ТОФ провела учения в Татарском проливе и на Северном Сахалине.

д). С 17 апреля все силы флота, базирующиеся на Владивосток, находятся на учениях.

Е). Дислокация подводных сил ТОФ на 22 апреля (действующие единицы):

– бухта Золотая (Владивосток) – 13 ПЛ,

– Уссурийский залив (Владивосток) – 25 ПЛ,

– залив Америка (Находка) (восточная часть Владивостока) – 12 ПЛ,

– бухта Ольга (юг Приморья) – 16 ПЛ,

– Советская Гавань (по неполным данным) – 7 ПЛ,

– Петропавловск-Камчатский (по неполным данным) – 5 ПЛ.

Итого: 78 подводных лодок»[351].

Часть этих сведений была получена от РРП Кайбун радиоотряда «Расин». Согласно его журналу боевых действий за апрель 1945 г., пункт установил, что ядро ТОФ – 2 легких крейсера и 1 лидер эсминцев – постоянно находились во Владивостоке или в Находке. Радиоразведчиками была выявлена работа радиосетей только 5 эсминцев, которые базировались на бухту Улисс либо совершали переход в Находку и бухту Ольга. Число обнаруженных подводных лодок – 66 – несколько отличалось от указанных в докладе 1-го управления МГШ от 22 апреля 78 субмарин, однако это объяснялось тем фактом, что радиосети ряда ПЛ в течение месяца попеременно фиксировались сразу в нескольких пунктах базирования ТОФ. Кроме того, радиоразведчики установили в апреле 321 самолето-вылет морской авиации, оценив число находившихся на боевом дежурстве или привлеченных к учениям самолетов в 194 машины[352]. Другая часть информации для апрельского доклада 1-го управления МГШ была почерпнута из донесений РРП Накаходзё радиоотряда ВМР Майдзуру.

Сведения разведорганов флота о советских военных приготовлениях перекликались с докладами военных разведчиков. Например, 16 апреля 1945 г. в «Секретном дневнике войны» Генштаба отмечалось: «Советский Союз наращивает военные приготовления на Дальнем Востоке. По личным наблюдениям сотрудников маньчжурского генерального консульства в Чите с 1 марта 1945 г. и наблюдениям дипломатических курьеров за первую декаду апреля, Советский Союз начал переброску на Дальний Восток стрелковых соединений, боевых самолетов и танков. С учетом хода советско-германской войны 2-е управление [Генерального штаба] полагает, что приготовления СССР к войне с Японией в самом разгаре»[353]. Поэтому 25 апреля в обновленной «Оценке ситуации в мире» Высшего совета по руководству войной появилась запись о том, что выступление против империи следует ожидать после сентября 1945 г.[354]

Продолжая фиксировать нараставшую активность Советского Союза в военной сфере на Дальнем Востоке, 2 мая ВМАТ в Португалии сообщил в Токио о дислокации вдоль советско-маньчжурской границы 400 000 военнослужащих «под командованием Ворошилова», а на следующий день резидент МГШ в Сэйсине доложил о внезапном увеличении с начала апреля числа заходящих и уходящих из Владивостока транспортных судов. Минодзума отметил большое количество завозимых из США тяжелых грузов, среди которых были доставленные тремя пароходами товары первой необходимости и строительные материалы, а также выгруженное с двух судов горючее[355].

Спустя полторы недели, 13 мая, ВМАТ в Москве капитан 1-го ранга Усуи Ёсиро сообщил в МГШ о том, что советская группировка войск на Дальнем Востоке доводится до максимальной степени боеспособности[356]. И, действительно, непосредственная переброска советских войск с запада на восток из числа наиболее подготовленных частей действующей армии началась одновременно с капитуляцией Германии. Уже в мае в Приморскую группу войск убыли 5-я армия (9 стрелковых дивизий, 3 самоходно-артиллерийских полка), на Забайкальский фронт – 39-я армия (9 стрелковых дивизий, 3 самоходно-артиллерийских полка), имевшие большой опыт взлома обороны противника на схожих театрах. Более подробная информация о начавшихся перебросках поступала в Ставку от разведорганов Квантунской армии и офицеров военной разведки, курсировавших по Транссибу под видом дипкурьеров.

Поэтому 23 мая 1945 г. управление флота Императорской верховной ставки издало директиву № 41 о ведении боевых действий против СССР на случай его нападения. Согласно ей, флот должен был в тесном взаимодействии с армией организовать прочную, эластичную оборону территорий к югу от Хонсю, Кореи, Маньчжурии, Хоккайдо, Курил и Южного Сахалина, одновременно сохранять контроль за северо-западным проходом Корейского пролива, Сангарским проливом и проливом Лаперуза, воспрепятствуя передвижениям вражеских боевых кораблей и обеспечивая безопасность важнейших морских коммуникаций империи, но так, чтобы это не создавало помехи ведению боевых действий против главного противника – ВМФ США. Воздушная часть операции должна была ограничиться только противовоздушной обороной, но при удобном случае не запрещалось наносить бомбоштурмовые удары. Большое внимание в директиве уделялось воспрепятствованию действий ударных кораблей и катеров советского флота, организации совместной с армией противодесантной обороны и нарушению связи между США и СССР[357].

30 мая 3-е управление МГШ подготовило очередную сводку об оперативной обстановке на Европейском театре и военно-политической обстановке в мире с 24 по 30 мая. Первым пунктом в ней шел доклад военно-морского атташе в СССР со ссылкой на выехавших из Читы 12 мая и через неделю прибывших в Москву дипкурьеров о переброске на восток по Транссибу 64 000 военнослужащих, 139 танков, 454 арторудий, 536 истребителей и 2802 автомобилей[358].

В течение июня поток разведывательных сведений в МГШ о советских военных приготовлениях на Дальнем Востоке только нарастал.

1 июня радиоразведка флота подготовила очередной доклад о состоянии ВВС ТОФ, согласно которому с середины апреля 1945 г. она начала выявлять полностью укомплектованные авиационные полки и эскадрильи, а с мая эта тенденция приобрела отчетливый характер. По данным радиоразведки, в ВВС ТОФ с марта 1941 г. были образованы 2 новых дальнебомбардировочных, 3 бомбардировочных, 1 истребительный (штурмовой) авиационный полк, 3 авиаполка неизвестного назначения и 1 транспортная авиаэскадрилья.

Если пополнение морской авиации боевыми самолетами радиоразведка обнаружила правильно, то в оценке числа вновь образованных авиаполков она ошиблась почти в 2,5 раза: с апреля 1941 г. по июнь 1945 г. в составе ВВС ТОФ были сформированы 2 минно-торпедных, 2 бомбардировочных, 15 истребительных и штурмовых, 2 разведывательных авиационных полка.

5 июня резидентура МГШ в Берне во главе с капитаном 1-го ранга Нисихара Итиро и его помощником капитаном 2-го ранга Фудзимура Ёсикадзу, действовавшая всю войну как самостоятельный разведорган в Европе и усиленная в ее конце сотрудниками берлинского аппарата, сообщила в Токио о том, что на Ялтинской конференции Советский Союз заявил о готовности начать боевые действия против Японии ориентировочно в конце июля[359].

9 июня ВМАТ в СССР проинформировал Токио о непрерывной переброске истребителей, штурмовиков, танков, другой боевой техники на Дальний Восток и отметил, что по сравнению с предыдущими перевозками количество отправляемых средств ПВО уменьшилось, а число танков – выросло[360].

Через два дня резидентура МГШ в Берне доложила: «Сегодня дислоцированная в Сибири группировка Красной армии насчитывает в первой линии 600 000 отборных военнослужащих и около 3000 боевых самолетов (без учета войск на советско-маньчжурской границе).

Среди вновь перебрасываемых из Европы войск до 700 000 военнослужащих и до 4000 боевых самолетов (в том числе 1000 штурмовиков, 1000 истребителей, 500 разведывательных самолетов).

Пока неясно, отобраны ли отправляемые на восток части и соединения из каждого авиационного корпуса, воевавшего против Германии, или это – особые авиационные корпуса. Однако, по достоверной информации, Советский Союз под предлогом проведения учений на Урале постепенно перебрасывает на Дальний Восток вышеуказанные авиакорпуса.

Существует очень высокая вероятность вступления Советского Союза в войну с Японией в самый последний момент. Причины:

а). [Заявленное на] Ялтинской конференции «вступление в войну в конце июля».

б). Гарантия поставок оружия по ленд-лизу.

в). Гарантия захвата Маньчжурии (вероятно, планируется в будущем предоставить независимость Корее, Маньчжурии и Тайваню и обольшевичить Северный Китай)»[361].

Спустя две недели эта же резидентура доложила о переброске в начале июня из Чехословакии на Дальний Восток 3 хорошо оснащенных механизированных дивизий[362]. Речь в данном случае шла о перегруппировке в Забайкалье дислоцированных в Чехословакии танкового и 2 механизированных корпусов 6-й гвардейской танковой армии и 1-й гвардейской конно-механизированной группы, которая действительно началась в первой половине июня. Несмотря на то что бернская резидентура ошибочно назвала корпуса дивизиями, по сложившейся с середины тридцатых годов практике советские механизированные корпуса зачастую именовались в служебной переписке военных ведомств Японии именно как механизированные дивизии.

С другой стороны, ряд разведорганов информировал МГШ об отсутствии признаков активизации советского Тихоокеанского флота. Согласно отчету РРП Накаходзё радиоотряда ВМР Майдзуру за июнь, представленному командованию в начале июля 1945 г., по сравнению с маем радиообстановка в сетях подводных сил ТОФ не изменилась. За исключением комбинированных учений крейсеров и ВВС 19–20 и 25–26 июня, работа линий радиосвязи была достаточно спокойной. Пункт выявил радиообмен 2 легких крейсеров, 1 лидера эсминцев, 11 эсминцев, 72 подводных лодок, причем большая часть эсминцев находилась на главной базе во Владивостоке. В то же время, по данным радиоразведчиков Накаходзё, по сравнению с маем радиообмен частей морской авиации был достаточно оживленным: хотя в начале июня работа радиостанций ВВС ТОФ была относительно спокойной, к концу месяца она существенно возросла, что было вызвано проводившимися в Приморье учениями. РРП установил наличие в составе флота 2, 7, 10, 16-й авиационных дивизий, но, видимо, не подозревал о существовании 12-й штурмовой авиадивизии[363].

Противоречивые сведения радиоразведки в какой-то степени дополняла информация пункта базирования в Расине. Согласно его журналу боевых действий за июнь, пункт вел наблюдение за советской территорией и ТОФ силами своих боевых кораблей и катеров, а также 3 специально организованных наблюдательных постов. Из-за сильного тумана и большой дистанции разведка пункта не имела полной картины о проводимых учениях и тренировках ТОФ, боеспособности войск, работе гужевого и железнодорожного транспорта, однако отмечала дооборудование и расширение пунктов базирования советского ВМФ, что свидетельствовало о плановом завершении подготовки к войне. В то же время японцы отмечали низкую активность советской боевой авиации и слабую интенсивность военного и гражданского (особенного грузового) судоходства[364].

Действительно, ТОФ продолжал готовиться к войне с Японией. 28 июня 1945 г. директивой Ставки Верховного главнокомандования были окончательно определены его задачи в предстоящей кампании: действиями подводных лодок и авиации нарушить морские сообщения противника в Японском море; систематическими действиями авиации совместно с кораблями затруднить базирование кораблей противника на порты Северной Кореи (Юки (ныне Унги), Расин, Сэйсин; обеспечить свои коммуникации в Японском море и Татарском проливе; во взаимодействии с сухопутными войсками не допустить высадки десантов противника на советское побережье[365]. Хотя задача высадки десантов перед флотом не ставилась, с учетом поступления в его боевой состав в июне американских десантных судов типа «LCI» и проведения учений 13-й отдельной бригады морской пехоты ТОФ и стрелковых частей Камчатского оборонительного района по десантированию на незнакомую местность, она была.

Информация флотской разведки в сопоставлении с данными разведорганов армии стала поводом для корректировки Высшим советом по руководству войной в обновленной «Оценке ситуации в мире» от 6 июня 1945 г. сроков ожидаемого выступления СССР: с учетом прогнозируемой высадки американских войск в метрополии, Центральном и Северном Китае, подходящих погодных условий для боевых действий в Северной Маньчжурии и степени сосредоточения советских войск на Дальнем Востоке это могло произойти уже после лета – осени 1945 г.[366]

В этой связи, как показал на допросе в отделе контрразведки Смерш ТОФ капитан 1-го ранга Минодзума Дзюндзи, в начале июля начальник 3-го управления МГШ направил ему телеграмму с требованием немедленно докладывать любую информацию о малейших признаках активизации ТОФ[367].

2 июля РУ МГШ подготовило очередной доклад «Состояние Вооруженных сил СССР на Дальнем Востоке». В нем отмечалось восстановление боеспособности советских войск до предвоенного уровня за счет увеличения доли вооружения и военной техники, выпущенных в конце войны. Также подчеркивалось, что в ходе летних полевых выходов в 1945 г. советские войска последовательно переходили от отработки оборонительных действий к отработке наступления. Сотрудники разведки сделали вывод, что, хотя переброска войск с запада на восток существенно возросла и Советский Союз вел подготовку к войне, он пока внимательно наблюдал за развитием оперативной обстановки на Тихоокеанском театре, выжидая удобный момент для начала боевых действий, который, по мнению составителей доклада, представится не раньше осени 1945 г.

В части, касавшейся ТОФ, по информации РУ МГШ, за счет переброски 30 000 военнослужащих из европейской части СССР на Дальний Восток его численность возросла до 75 000–80 000 человек. Это должно было позволить ему нарастить число действующих субмарин, поскольку из имевшихся на тот момент 110 подводных лодок боевые задачи могли выполнять только 58–78. Согласно оценке японской военно-морской разведки, боевой состав ВВС ТОФ с мая 1942 г. пополнился 2 дальнебомбардировочными, 3 бомбардировочными, 1 штурмовым авиаполками, 3 авиаполками неустановленного назначения и 1 транспортной авиаэскадрильей. В сводке также отмечалось наращивание боевого состава ТОФ за счет 13 тральщиков с 80-мм орудиями и 2 тральщиков с 70-мм орудиями, подъем в мае флага на достраиваемом эсминце (на деле, сторожевом корабле) «Альбатрос» водоизмещением 800 т, монтаж РЛС на крейсерах «Калинин» и «Каганович», установка на последнем в мае 1 гидросамолета на катапульте, довооружение лидера «Тбилиси» 130-мм артустановкой. Разведке оставалась неясной судьба 1 лидера эсминцев, 2 эсминцев и 5 подводных лодок, которые во время войны совершили переход с Тихого океана на Северный флот[368].

Таким образом, несмотря на предпринимаемые советской и американской сторонами усилия, японская военно-морская разведка смогла вскрыть усиление ТОФ за счет боевых кораблей и катеров из Колд-Бэй: японцы правильно установили прибытие всех 12 тральщиков типа «AM» (1 тральщик типа «YMS» был ошибочно отнесен ими к этому типу) и 3 из 6 тральщиков типа «YMS», отправленных в составе конвоев 28 мая – 14 июня, хотя они ничего не знали о передаче 19 больших охотников типа «SC» и 15 десантных судов типа «LCI»[369].

В то же время данные РУ МГШ об увеличении боевого состава морской авиации ТОФ не отличались надежностью. В их основу лег уже цитированный доклад радиоразведки от 1 июня 1945 г. И, хотя сотрудники 3-го управления подкорректировали дату начала роста ВВС ТОФ с марта 1941 г. на май 1942 г., вместо заявленных в докладе от 2 июля 9 вновь образованных авиационных полков ТОФ в действительности пополнился 15 полками.

Продолжая наблюдать за активностью советской авиации, 3 июля радиоразведка флота доложила о формировании в Софийске новой 16-й патрульной (на деле, смешанной) авиационной дивизии, укомплектованной главным образом самолетами «Каталина», а сутки спустя проинформировала МГШ о прибытии в СССР в конце июня 21 самолета «North American»[370].

7 июля ВМАТ в Швеции доложил в Токио, что, хотя по слухам вступление Советского Союза в войну с Японией ожидается в сентябре – октябре, когда замерзнет Амур, нельзя исключать, что в зависимости от военно-политической обстановки на Дальнем Востоке это произойдет раньше[371].

Тем временем, в ходе прошедшей в Потсдаме с 17 июля по 2 августа 1945 г. конференции глав стран антигитлеровской коалиции состоялась серия совещаний начальников Генеральных штабов СССР, США и Великобритании, на которых начальник ГШ РККА генерал армии А. И. Антонов проинформировал союзников о готовности начать боевые действия во второй половине августа. Стороны договорились о создании групп связи между советскими и американскими командующими на Дальнем Востоке сразу после вступления СССР в войну против Японии, согласовали разграничительные линии зон операций военно-морских и военно-воздушных сил в Японском, Охотском и Беринговом морях, ВВС в Корее и Маньчжурии, сухопутных войск в Корее. Кроме того, советская сторона выделяла для нуждавшихся в ремонте американских боевых кораблей порты Находка, Николаевск-на-Амуре и Петропавловск-Камчатский, а для самолетов ВВС США – аэродромы во Владивостоке, Александровске-Сахалинском и Петропавловске-Камчатском[372].

Несмотря на имевшуюся у военно-морской разведки информацию о наращивании боевого состава ТОФ и вероятном вступлении Советского Союза в войну против Японии, благодаря проводимым советским командованием и органами госбезопасности мероприятиям по обеспечению скрытности будущей операции, основной для японцев источник сведений – радиоразведка – не сумел своевременно вскрыть подготовку противника к нападению.

В частности, в подготовленном в начале августа 1945 г. командованием РРП Накаходзё очередном докладе о деятельности разведоргана за июль в части, касавшейся подводных сил ТОФ, говорилось о том, что число выявленных советских субмарин по сравнению с предыдущим месяцем существенно не изменилось и «работа радиосетей в течение всего периода времени остается стабильно спокойной». Более того, японская радиоразведка зафиксировала выход в эфир в июле 59 ПЛ, в то время как в мае их было выявлено 68, а в июне – 72. Из этого числа только 15 субмарин, по данным радиопеленгации, находились непосредственно в море.

Точно так же РРП не зафиксировал изменений в боевом составе надводных сил флота: на 31 июля им была выявлена работа радиосетей 2 легких крейсеров, 1 лидера эсминцев и 10 эсминцев, причем, касаясь последних, пункт докладывал, что практически все они находятся в акватории Владивостока и никаких серьезных перемещений с их стороны не наблюдается.

Схожие выводы были сделаны японской радиоразведкой в отношении ВВС ТОФ: «Хотя по сравнению с прошлым месяцем интенсивность радиообмена относительно снизилась, радиосети 16-й патрульной авиационной дивизии в течение всего периода времени демонстрируют высокую активность. Принимая во внимание полученную информацию о недавнем формировании [в июле] в Нижнем Приамурье 15-й авиационной дивизии, необходимо в дальнейшем внимательно наблюдать за ее радиообменом <…> За истекший период количество выявленных боевых самолетов резко сократилось. За исключением группового вылета с аэродрома Сухой Дол 13 самолетов 13 июля и 11 самолетов 31 июля, все остальные обнаруженные самолеты – либо одиночки, либо малые группы. Судя по радиообмену, по большей части, это – патрульная авиация»[373].

При этом МГШ Японии в преддверии неизбежной войны с СССР максимально усилил весной – летом 1945 г. радиоразведывательные пункты опытными сотрудниками особого отделения, специализировавшимися на взломе советских шифров: начальником РРП в Кайбуне и его заместителем стали капитан-лейтенант Нарита Сэндзи и лейтенант Танака Тосихару, а за криптоанализ в ВМР Майдзуру стал отвечать капитан 3-го ранга Фумото Масаёси.

Оценивая деятельность дешифровально-радиоразведывательной службы ВМФ Японии непосредственно перед войной с Советским Союзом, служивший с апреля по август 1945 г. в Кайбуне лейтенант Танака Тосихару показал на допросе в отделе контрразведки Смерш ТОФ, что пункт установил появление на Дальнем Востоке 2 новых подводных лодок, 1 малотоннажного катера и 2 авиационных дивизий в районе Советской Гавани. Всего же особое отделение МГШ к началу Советско-японской войны выявило в составе ТОФ 2 крейсера, 15–16 эсминцев, 2 сторожевых корабля, около 150 подводных лодок, до 100 торпедных катеров и примерно 5 авиадивизий[374].

Эта информация только отчасти соответствовала истине, так как на 9 августа 1945 г. в состав ТОФ входили 2 лёгких крейсера, 1 лидер, 12 эсминцев, 17 сторожевых кораблей, 9 минных заградителей, 78 подводных лодок, 178 торпедных катеров, 61 большой и малый охотник, 77 сторожевых катеров, 28 десантных судов,6 авиационных дивизий и 8 отдельных авиаполков (1495 боевых самолётов)[375].

За сутки до начала боевых действий Военный совет флота получил директиву Ставки, предписывавшую: перейти на оперативную готовность № 1; приступить к постановке оборонительных минных заграждений, за исключением устья р. Амур и Тауйской губы; прекратить одиночное судоходство, а в дальнейшем организовать движение транспортных судов в сопровождении боевых кораблей; развернуть на морском театре подводные лодки. Директива определяла срок начала боевых действий – утро 9 августа[376].

К этому времени ВМФ Японии представлял скромный остаток того могущества, которым обладал к началу Тихоокеанской кампании: из входивших в его боевой состав на 7 декабря 1941 г. 10 линкоров условно боеготовым был только «Нагато», получивший многочисленные повреждения в результате налёта американской авиации 18 июля 1945 г., из 38 тяжёлых и лёгких крейсеров – тяжёлый крейсер «Якумо» постройки 1900 г. и лёгкие крейсера «Касима» и «Сакава», из 10 авианосцев – легко повреждённый «Хосё» постройки 1922 г., из 112 эсминцев – 30 вымпелов (ещё 3 имели лёгкие повреждения), из 65 подводных лодок – 55 вымпелов (ещё 2 имели лёгкие повреждения)[377].

9 августа МГШ доложил императору со ссылкой на зарубежное радиовещание заявление наркома иностранных дел В. М. Молотова о вступлении СССР в войну против Японии. По данным радиоразведки, базирующиеся на Владивосток боевые корабли и 2-я бригада подводных лодок в Уссурийском заливе (20 субмарин) получили приказ о выходе в море[378]. Таким образом, японскому командованию стало известно о выходе на позиции у берегов Северной Кореи субмарин 2-го дивизиона 1-й отдельной бригады ПЛ и начале установки минных заграждений у главной базы флота отдельной группой боевых кораблей Владивостокского морского оборонительного района. Радиоразведка также оценила численность привлечённой к участию в боевых действиях советской авиации в 900 самолётов, из которых 400 оперировали в районе Владивостока и на юге Приморья, 450 – в Нижнем Приамурье и на Северном Сахалине, 50 – на Камчатке. Однако деятельность другого важного источника информации – владивостокского генконсульства – была парализована, поскольку с началом боевых действий миссия, так же как и консульство в Петропавловске-Камчатском лишилась возможности поддерживать связь с Токио[379].

На следующий день начальник МГШ адмирал Тоёда Соэму представил императору более подробный доклад. По информации радиоразведки, базировавшиеся на Владивосток 3 крейсера и 12 эсминцев получили в 6.00 9 августа радиограмму, вероятно, с приказом о выходе в море, а советская морская авиация начала вести патрулирование на глубину примерно 100 миль от побережья внутренней части Японии. Тоёда доложил о том, что сторожевики № 87 и «Ясиро» отразили две волны воздушного нападения ВВС ТОФ на порт Юки, сбив примерно 14 самолётов из 80 участвовавших, а также о 6 потерянных транспортных и мелких судах на севере и юге Кореи в результате советских авиационных ударов[380].

В представленных императору 11 августа справочных материалах МГШ об оперативной обстановке на море содержались данные радиоразведки об отсутствии признаков боевой активности надводных кораблей ТОФ, но говорилось о выходе в море 16 подводных лодок, что соответствовало действительности отчасти, так как, хотя в позиционных районах и находились 16 советских субмарин, в тот же день командующий флотом адмирал И. С. Юмашев выслал в Юки из Владивостока 10 торпедных и сторожевых катеров, 2 фрегата и тральщик с разведывательным отрядом на борту[381].

Только на вторые сутки после начала войны, 11 августа, состоялась директива главнокомандующего флотом вице-адмирала Одзава Дзисабуро № 45 следующего содержания: «1. Советский Союз 9 августа заявил о вступлении в войну с Японией и начал вести боевые действия против империи. 2. Главнокомандующий флотом проводит военные операции [против СССР] в соответствии с директивой № 41 [от 23 мая 1945 г.]». Директивой № 46, также датированной 11 августа, командующий районом морской охраны Чинхэ должен был немедленно передать пункт базирования флота в Гэндзане в оперативное подчинение главнокомандующего Квантунской армией[382]. Кроме того, в связи с большой вероятностью выхода из Владивостока корабельной группировки ТОФ для блокирования побережья империи в Японском море, Одзава распорядился перебросить на аэродромы базирования в регион Хокурику в северо-западной части о. Хонсю и, в зависимости от обстановки, в Гэндзан примерно 30 самолётов «камикадзэ», которым предстояло по наводке разведывательной авиации уничтожать корабли противника[383].

12 августа МГШ доложил императору об обнаруженном в открытом море у п. Амбэцу (Возрождение) на Южном Сахалине отряде из 7 советских боевых кораблей. По информации радиоразведки, флагман ТОФ тяжёлый крейсер и 2 лёгких крейсера вечером 11 августа вышли из Владивостока[384]. Речь в данном случае шла о выходе в Хасан в ночь на 12 августа лидера эсминцев «Тбилиси», на борту которого находился командующий ТОФ адмирал И. С. Юмашев, чтобы на месте лично проверить готовность сил флота к решению задач по высадке в Сэйсине 13-й бригады морской пехоты и 335-й стрелковой дивизии.

13 августа МГШ доложил императору об артиллерийском обстреле 11 августа советскими подводными лодками и сторожевыми кораблями п. Амбэцу и высадке там следующим утром примерно 300 человек десанта, а также о прибытии советских войск в 11.00 12 августа в Сэйсин и Расин и о крейсировании в 4 милях северо-восточнее Сэйсина 4 боевых кораблей предположительно класса «крейсер»[385]. 2 роты автоматчиков и разведгруппа штаба ТОФ действительно высадились в Расине 12 августа, однако первые десантники появились в Сэйсине только следующим утром. Видимо, японская радиоразведка приняла за десант и, соответственно, за 4 «крейсера» торпедные катера «ТК-547», «ТК-548», «ТК-590», «ТК-597», которые 12 августа провели обследование Сэйсина, а потом отошли к югу и приступили к поиску кораблей противника. Что же касается Южного Сахалина, то ни 11, ни 12 августа корабли и катера СТОФ его побережье не обстреливали и никакие десанты не высаживали, поскольку задача нанесения бомбоштурмовых ударов по портам Торо (Шахтёрск), Усиро (Орлово) и Эсутроу решалась авиацией СТОФ.

Действительный пулемётно-артиллерийский обстрел южносахалинских портов 2 группами катеров (6 вымпелов) имел место 13 августа 1945 г., о чём на следующий день МГШ доложил императору: якобы утром 13-го числа 2–3 советские подводные лодки и 1–2 эсминца произвели артиллерийский обстрел Эсутору, после чего начали высадку десанта численностью до батальона (примерно 800 человек). Однако первые десантники в количестве 140 человек появились в Торо и Эсутору только 16 августа[386].

Последняя информация разведывательных органов японского флота о ходе боевых действий против СССР датируется 15 августа, когда МГШ доложил императору о том, что предыдущим вечером была перехвачена незашифрованная радиограмма о советском штурме Сэйсина с привлечением морской авиации, торпедных катеров и лёгкого крейсера[387]. Хотя МГШ и не подозревал об этом, но командование ТОФ умышленно нарушило правила скрытого управления войсками, поддавшись паническим настроениям своего разведотдела: «14 августа радиоразведка ТОФ обнаружила отряд японских кораблей юго-восточнее Сэйсина [Сэйсина], куда продвигался отряд наших кораблей с десантом. В дальнейшем эти данные в 20.20 были подтверждены подводной лодкой Щ-123 [ «Щ-127»], которая обнаружила линкор и четыре эсминца [!] юго-восточнее Сэйсина. <…> Чтобы усложнить обстановку для японского отряда, по решению командования ТОФ была осуществлена демонстративная дезинформационная передача: в радиосетях авиации, подводных лодок и отряда лёгких сил ТОФ открыто было передано приказание о нанесении удара по японским кораблям юго-восточнее Сэйсина. Вскоре после этого радиоразведка обнаружила обмен радиограммами кораблей японского отряда с ВМБ [ВМР] Майдзуру и затем их смещение в юго-западном направлении»[388].

Так, с опозданием на сутки японцы узнали о начале боёв за этот город, поскольку ещё 13 августа личный состав, боевые корабли пункта базирования и резидентура капитана 1-го ранга Минодзума были переведены в Гэндзан.

Однако как-то повлиять на оперативную обстановку это сообщение уже не могло, так как 14 августа 1945 г. император Японии издал указ о капитуляции, и 15-го числа военно-морской министр адмирал Ёнаи Мицумаса отдал распоряжение всем боевым кораблям и подчинённым частям об его исполнении.

Еще до начала боевых действий на Дальневосточном театре ОКР Смерш ТОФ принял меры по сбору материалов об органах японской разведки, действовавших против него на Дальнем Востоке, и агентуре японских разведывательных и контрразведывательных органов, заброшенной (готовящейся к выброске) на территорию СССР. В частности, на основании информации отдела в апреле 1945 г. подготовлена информационная «Справка о некоторых данных об агентурной обстановке в Корее», в которой подробно освещались вопросы административного устройства страны, легализации прибывающих в Корею лиц, режим нахождения, условия пребывания и передвижения на ее территории, а также краткие характеристики некоторых городов страны.

Важным условием успешной борьбы с японской разведкой оставались координация работы и взаимодействие между контрразведкой ТОФ, Управлением НКГБ СССР по Приморскому краю, разведотделом ТОФ и Управлением пограничных войск НКВД Приморского округа. Используя полученную от взаимодействующих структур информацию, ОКР Смерш ТОФ подготовил и направил в начале 1945 г. в Центр аналитические записки о портовых городах Кореи и Китая – Сэйсине, Расине, Юки, а также о Дайрене и Порт-Артуре. В документах, с приложением схем и фотографий, содержалась подробная информация о городах и пригороде с данными об административных учреждениях, промышленных объектах, источниках электроэнергии, средствах связи, транспортной инфраструктуре. Кроме того, приводились сведения о дислокации частей японской Корейской армии, полицейских управлений, средств ПВО, оборудовании портов. Документы послужили справочным материалом советским подразделениям и частям при подготовке к штурму и захвате в августе 1945 г. указанных выше портов[389].

С началом боевых действий против Японии отдел контрразведки Смерш ТОФ организовал и направил в Расин, Юки, Сэйсин, Гэндзан, Харбин и Маока 5 оперативных групп в составе 30 сотрудников каждая с задачей выявления и задержания работников разведывательных и контрразведывательных органов противника, эмигрантских организаций, полицейских, жандармов и агентов специальных служб, захвата их оперативных архивов и пр.[390] В последующем 30 августа начальник ОКР Смерш ТОФ генерал-майор береговой службы Д. П. Мерзленко ориентировал подчиненных сотрудников на активизацию «агентурно-оперативной работы по розыску и аресту шпионов, диверсантов, террористов, изменников Родины, предателей, лиц, занимавшихся бандитизмом», других категорий враждебного элемента путем захвата и соответствующей обработки секретных документов, допросов военнопленных японцев и пр.[391]

Их усилиями был арестован ряд видных сотрудников Разведуправления и особого отделения МГШ Японии, включая ВМАТ в Маньчжоу-Го вице-адмирала Марумо Кунинори, бывшего ВМАТ в США вице-адмирала Кобаяси Кэнго, а на тот момент командующего пунктом базирования Рёдзюн, начальника военно-морской миссии в Тоёхара контр-адмирала Куроки Гоити, бывшего старшего офицера 6-го (Китай и Маньчжурия) отдела 3-го отделения МГШ, а на тот момент начальника пункта базирования в Гэндзане контр-адмирала Хори Югоро, резидента МГШ в Харбине капитана 1-го ранга Маэда Наоки, резидента МГШ в Сэйсине капитана 1-го ранга Минодзума Дзюндзи, его заместителя младшего лейтенанта Аидзава Нобухико, заместителя командира РРП в Кайбуне лейтенанта Танака Тосихару. Все они были приговорены к длительным срокам тюремного заключения и позднее депортированы в Японию, а Минодзума по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР от 15 февраля 1947 г. расстрелян 4 марта того же года.

Масштабные оперативные мероприятия по розыску Минодзума (с 13 августа по 14 октября 1945 г. – Авт.) можно привести как пример классической розыскной работы советской военно-морской контрразведки. В 2005–2015 годах на документальной основе их ход описали упоминаемые выше авторские коллективы совместных монографий «ˮСмершˮ: Исторические очерки и архивные документы», «Честь и верность. 80 лет военной контрразведке Тихоокеанского флота» и «Контрразведка ВМФ СССР. 1941–1945». Работавшая в 1945 г. в г. Сэйсине опергруппа ОКР Смерш ТОФ первоначально не обнаружила неопровержимых документов, характеризующих работу миссии и лично ее начальника. Дело в том, что еще 13 августа 1945 г., когда на двух торпедных катерах с боем высаживалась первая группа советского десанта в порту Сэйсин, в своем рабочем кабинете Минодзума в спешке сжег наиболее важные документы миссии и совместно с семьей в пешем порядке скрылся. Однако 25 августа[392] при осмотре принадлежащей Минодзуме квартиры по ул. Аиоичо, д. 3 группой сотрудников во главе с оперуполномоченным ОКР Смерш Островного сектора береговой обороны Владивостокского морского оборонительного района ТОФ капитаном Н. И. Сёминым среди мусора было обнаружено несколько частных писем, из которых удалось установить, что некая «К» (по национальности японка) устраивалась на службу в миссию, о чем и сообщала своему знакомому. По указанному на конверте обратному адресу «К» была установлена и на допросе сообщила, что работала у Минодзумы официанткой. По ее показаниям были разысканы радисты миссии (Т. П. Янковская и С. Н. Бирюков) и закопанные радиоприемные устройства.

В ходе дальнейших оперативных мероприятий, с учетом сведений, сообщенных радистами, удалось задержать еще одну сотрудницу миссии, которая знала всех сотрудников. Завербованная в качестве агента-опознавателя, она использовалась для розыска Минодзумы, его шифровальщицы и других сотрудников миссии. Одновременно с этим на квартире Минодзумы постоянно находился тщательно проинструктированный агент-«сторожевик», знавший в лицо начальника. Однако Минодзума на квартире не появлялся.

В результате агентурно-оперативных мероприятий, проведенных опергруппой, был задержан ряд работников миссии, часть изкоторых в дальнейшем использовалась как агенты-опознаватели. На розыск Минодзумы и шифровальщицы ориентировались сотрудники опергрупп ОКР Смерш ТОФ в Расине, Сэйсине и Гэндзане. Для активизации розыска посылались специальные опергруппы в места концентрации японцев, в лагеря военнопленных и в перевалочные пункты. Для этой цели использовались фотографии Минодзумы и шифровальщицы. Вскоре были получены данные о возможном нахождении японцев в Гэндзане, куда на самолете срочно убыла опергруппа вместе с опознавателем – сотрудником военно-морской миссии в г. Сэйсине. Он и указал на находившегося в лагере среди японских беженцев, ожидавших отправки в Японию, переодетого в гражданскую одежду и скрывавшегося под другой фамилией своего начальника. Позднее, по показаниям самого Минодзумы, среди беженцев было задержано и арестовано два агента японской разведки и пять сотрудников возглавляемой им миссии, в т. ч. и шифровальщица Фурузава Ханако[393].

Капитана 1-го ранга Минодзуму Дзюндзи подвергли аресту 18 октября 1945 г. Предварительное следствие по делу первоначально осуществляли сотрудники ОКР Смерш Гэндзанской военно-морской базы ТОФ, с 27 октября – сотрудники ОКР Смерш ТОФ во Владивостоке. В дальнейшем разведчика этапировали в Москву, где производство приняло уже УКР Смерш НКВМФ. Не сразу, но под тяжестью улик и свидетельских показаний Минодзума стал давать правдивые показания, в результате чего были получены неопровержимые свидетельства его разведывательной деятельности против нашей страны. Кроме того, от него удалось получить ценнейшие сведения о структуре, формах и методах деятельности японской разведки в целом и военно-морской в частности, личном составе и агентуре противника. Владея разговорным и письменным русским языком (на первом допросе 14 октября 1945 г. он лично выразил желание давать показания пусть и с большим акцентом, но на русском языке начальнику ОКР Смерш Гензанской военно-морской базы ТОФ капитану 3-го ранга М. Потехину. – Авт.), Минодзума уже в октябресобственноручно и обстоятельно описал свою жизнь служебную деятельность.

Впрочем, на этом история японского разведчика не закончилась. По прошествии полувека заключением Главной военной прокуратуры Российской Федерации от 19 июля 2001 г. Минодзума был реабилитирован, поскольку «являясь офицером военно-морских сил Японии, занимался выполнением своих профессиональных обязанностей, не нарушая законов своего государства; на территории СССР он преступлений не совершил и под юрисдикцию советских законов не подпадает»[394].

Однако 22 года спустя Судебная коллегия по делам военнослужащих Верховного суда Российской Федерации решила иначе. В её определении от 29 марта 2023 г. отмечалось: «Согласно приговору Минодзума Д., являясь помощником начальника русского сектора 3-го разведывательного отдела японского военно-морского штаба, руководил разведывательной работой против РСФСР.

В 1922 году он под видом частного лица был направлен во Владивосток, где занимался шпионажем до высылки в Японию в 1924 году.

С 1928 по 1938 год, будучи начальником русского сектора 3-го разведывательного отдела японского военно-морского штаба, Минодзума Д. занимался активной шпионской деятельностью против СССР, а в 1935 году создал военно-морскую миссию в г. Сэйсине для шпионажа, которую возглавлял до капитуляции Японии.

Являясь начальником данной миссии, он лично вербовал и обучал агентов для сбора шпионских сведений о Военно-Морском Флоте СССР и Советской Армии.

<…> Судебная коллегия находит, что Минодзума Д. реабилитации не подлежит.

Выводы суда о виновности Минодзумы Д. в совершении инкриминированного ему преступления подтверждаются как его собственными показаниями, в которых он полностью признал себя виновным в шпионаже, так и иными доказательствами.

Минодзума Д. сообщил, что проводил шпионскую работу против Советского Союза, выражавшуюся в вербовке агентов, сборе сведений о кораблях, авиации, береговых укреплениях и других военных объектах Тихоокеанского флота, перехвате радиопередач во время учений и полётов военно-воздушных сил флота.

Данные показания осуждённого полностью согласуются с показаниями свидетелей Акаки, Маэда, Цой-Ун-Хан, Фурузава, Акао, Ким-Чан-Ок, Тонака, Мацусиро, Абе и другими доказательствами.

В частности, указанные свидетели из числа сотрудников возглавляемой Минодзума Д. миссии дали последовательные и совпадающие в деталях показания о сборе ими сведений о советских военных кораблях, учениях военно-морской авиации, укреплениях побережья Приморского края, о перехватах радиотелеграмм Тихоокеанского флота, которые впоследствии через руководителя миссии передавались в японский генеральный штаб.

В соответствии с перечнем, утверждённым Советом Народных Комиссаров СССР 27 апреля 1926 г., указанные сведения являлись государственной тайной.

Таким образом, из материалов уголовного дела следует, что Минодзума Д. законно и обоснованно осуждён за шпионаж»[395].

Резюмируя всё вышеизложенное, необходимо отметить, что к началу Великой Отечественной войны разведывательные органы японского флота продолжали активно собирать информацию о Вооружённых силах США и Великобритании в рамках проводимой с конца 1940 г. подготовки к неизбежному столкновению с ними за Юго-Восточную Азию и зону Тихого океана. Только в США 3-е управление МГШ к июню 1941 г. располагало 40 сотрудниками против 4 в Советском Союзе. С другой стороны, командование японского флота имело определённые сведения о предстоящем нападении нацистской Германии и её сателлитов на СССР, благодаря РУ МГШ заранее определилось со своей позицией на переговорах с армией, поэтому в ходе летних совещаний 1941 г. высшего руководства империи твёрдо отстаивало необходимость подготовки к войне с Великобританией, США, Нидерландами и Китаем в обмен на отказ от столкновения с Советским Союзом.

После начала Тихоокеанской кампании главными задачами японской военно-морской разведки на советском направлении стали выявление признаков создания военного блока Москвы с Вашингтоном против Токио на Дальнем Востоке и установление уровня боеспособности ТОФ. Хотя разведорганы японского флота не имели агентурных позиций в воинских частях, учреждениях и органах военного управления ТОФ, а также продолжали испытывать на себе жёсткое контрразведывательное противодействие со стороны советских спецслужб, благодаря отлаженной во второй половине 1930-х гг. системе сбора информации средствами агентурной, судовой и радиоразведки, они получали достаточно точные сведения по этим вопросам. Уже в ходе Великой Отечественной войны к сбору данных в Приморье и на Камчатке стала привлекаться разведывательная авиация 5-го флота, а доля радиоразведки к августу 1945 г. в общем объёме информации возросла до 90 %. В то же время РУ МГШ воздерживалось от проведения любых диверсионно-террористических акций на советской территории в рамках государственного курса на избегание столкновения с Москвой, хотя в нарушение пакта о нейтралитете от 13 апреля 1941 г. и обменивалось разведывательной информацией о СССР с Германией.

С опозданием на 2 месяца японская военно-морская разведка вскрыла начавшуюся в 1945 г. подготовку советской группировки войск на Дальнем Востоке к войне с Токио. Силами и средствами радиоразведки, в частности, были установлены наращивание ВВС ТОФ и поставки боевых кораблей из США, а разведаппараты в Западной Европе, Москве и Сэйсине отслеживали переброски войск из европейской части СССР на Дальний Восток и мероприятия боевой подготовки ТОФ. В то же время, благодаря предпринимаемым советским командованием мерам по обеспечению скрытности подготовки предстоящей кампании против Японии, точную дату нападения флотская разведка определить не смогла, хотя резидентура в Берне располагала достоверной информацией по этому вопросу. Уже в ходе скоротечной Советско-японской войны 1945 г. из-за крайней ограниченности боевых действий на море информация разведорганов флота существенного влияния на её ход не оказала.

Заключение

Формирование военно-морской разведки происходило на волне модернизации японского общества в конце XIX в. По мере превращения флота империи из прибрежного в океанский (1869–1903) шло совершенствование организации и методов деятельности его разведслужбы, которая в 1893 г. окончательно влилась в состав МГШ. Несмотря на свою малочисленность, флотская разведка имела как постоянно действующие загранаппараты под прикрытием ВМАТ при дипломатических миссиях, так и временные в ключевых пунктах базирования флотов потенциальных противников под прикрытием коммерческих, транспортных и иных организаций, компенсируя перерывы в поступлении данных взаимодействием с МИД, военной разведкой, судоходными компаниями, обработкой открытой печати и привлечением к сбору информации офицеров судовой агентурной разведки.

Приобретя первый боевой опыт в ходе Японо-китайской войны 1894–1895 гг., в следующем десятилетии разведслужба императорского флота направила свои устремления на русскую Тихоокеанскую эскадру, чем во многом способствовала её разгрому в кампании 1904–1905 гг. Однако после войны Токио и Санкт-Петербург достаточно быстро нормализовали отношения, и с 1907 г. японская военно-морская разведка сосредоточилась на сборе информации о флотах США и Великобритании.

После образования Советского Союза в 1922 г. разведорганы японского флота продолжали рассматривать советское направление как второстепенное. Во многом это объяснялось отсутствием угрозы со стороны Москвы японским интересам в Азиатско-Тихоокеанском регионе и плачевным состоянием обескровленного Гражданской войной советского флота на Дальнем Востоке, что, по мнению Токио, закреплённому в 1923 г. в «Курсе национальной обороны империи», исключало СССР из числа главных противников.

Поэтому в 1923–1934 гг. военно-морская разведка Японии действовала против нашей страны крайне ограниченно. Организатором разведывательной деятельности в европейской части СССР выступал ВМАТ при японском посольстве сначала в Варшаве, а с 1925 г. в Москве, который тесно сотрудничал с польской, финской и эстонской военными разведками. На Дальнем Востоке после кратковременной работы резидентуры во Владивостоке (1923–1924), ликвидированной советскими органами госбезопасности, основным источником информации для МГШ о МСДВ стало владивостокское генконсульство: по соглашению с МИД от 1892 г. сотрудники этой дипломатической миссии регулярно информировали командование японского флота об обстановке в порту, боевом составе и мероприятиях боевой подготовки советских ВМС. Кроме того, интересующая военно-морскую разведку информация поступала от экипажей, нёсших боевую службу в Охотском, Беринговом и Японском морях эсминцев, агентуры среди работников рыболовных, угольных и нефтяных концессий на Северном Сахалине и Камчатке, капитанов ходивших из Японии во Владивосток грузопассажирских судов.

Советские органы госбезопасности проводили встречные оперативные мероприятия, которые позволили им ликвидировать легальную резидентуру МГШ во Владивостоке (1924), взять под контроль шифропереписку ВМАТ в Москве и начать изымать его служебную документацию (1927), однако попытка привлечь к сотрудничеству ВМАТ К. Коянаги (1929) закончилась неудачей.

В результате японская военно-морская разведка имела правильное представление о боевом составе и уровне боеготовности МСДВ, однако испытывала затруднения с установлением численности действующих и спланированных к постройке боевых кораблей и катеров РККФ в целом.

Захват Квантунской армией в 1931–1932 гг. Маньчжурии был расценён военно-политическим руководством СССР как непосредственная угроза Дальнему Востоку, следствием чего стало активное наращивание советского военно-морского потенциала на Тихом океане. 3-е управление МГШ своевременно вскрыло появление во Владивостоке подводных лодок и торпедных катеров, рост советской морской авиации на юге Приморья, поэтому образовало в 1935 г. в Сэйсине специальную резидентуру для наблюдения за главной базой ТОФ. В своей деятельности она активно использовала экипажи рыболовных и грузопассажирских судов, ходивших из Кореи к советскому побережью, оборудовала несколько наблюдательных пунктов на прилегающих к границе высотах, однако не сумела организовать вывод агентуры в Приморье.

Информация сэйсинской резидентуры по ТОФ сопоставлялась с докладами владивостокского генерального консульства, а с 1937–1939 гг. дополнялась сводками РРП флота в Кайбуне, Накаходзё и Сибата и полученными в порядке обмена материалами немецкой военной разведки. Это позволило командованию ВМФ Японии достаточно точно отслеживать изменения боевого состава ТОФ и вносить коррективы в ежегодно разрабатываемые МГШ оперативные планы, хотя в оценке советской морской авиации разведка ошибалась, как минимум, в 2 раза. Данные по РККФ в целом также не отличались достоверностью.

Разведслужбе японского флота не удалось приобрести агентурные позиции в органах военного управления, воинских частях и на боевых кораблях ТОФ благодаря ужесточению советским правительством в 1932–1938 гг. административного, контрразведывательного режимов и режима охраны границы на Дальнем Востоке. Кроме того, негативное влияние на деятельность японской военно-морской разведки на советском направлении оказывали малочисленность её штатов и отсутствие специализированного учебного заведения по подготовке разведчиков.

В ходе развернувшейся летом 1941 г. в военно-политическом руководстве Японии дискуссии о необходимости нападения на СССР командование флота, располагая оценками своей разведслужбы о сохранении Советским Союзом достаточного военного потенциала на Дальнем Востоке и понимая неизбежность столкновения с США, Великобританией и Нидерландами в борьбе за контроль над Юго-Восточной Азией, выступило против этого предложения.

После начала Тихоокеанской кампании в декабре 1941 г. основные усилия японской военно-морской разведки против СССР были направлены на определение способности РККА противостоять нацистской агрессии и выявление признаков формирования советско-американского военного блока на Дальнем Востоке или же предоставления Москвой Вашингтону своих баз в регионе. Поступавшая в Токио информация от ВМАТ в Куйбышеве, резидентуры в Сэйсине, РРП и разведывательной авиации позволила МГШ прийти в январе – феврале 1942 г. к заключению об отсутствии перспектив у Германии на разгром СССР и признаков создания советско-американской военной коалиции против Японии. Поэтому, сопоставив сведения разведывательных органов армии и флота, высшее руководство Японии весной 1942 г. окончательно отказалось от реализации планов нападения на СССР.

На протяжении Великой Отечественной войны советские органы госбезопасности продолжали активно противодействовать военно-морской разведке Японии. Их основные усилия были направлены на сковывание действий сотрудников владивостокского генерального консульства по визуальной разведке объектов в порту и Дальзавода; пресечение попыток сэйсинской миссии вести наблюдение за заливом Петра Великого с моря силами агентуры среди экипажей корейских рыболовецких судов; приобретение агентурных позиций среди работников японских рыболовных, угольных и нефтяных концессий на Северном Сахалине и Камчатке и ведение среди них контрразведывательной работы. Служебная переписка ВМАТ Японии в СССР негласно изымалась, его шифротелеграммы читались 5-м (шифровально-дешифровальным) управлением НКГБ СССР, а за сотрудниками атташата велось плотное агентурное и наружное наблюдение.

Органы военной контрразведки СССР на ТОФ выявили и пресекли канал проникновения агентуры японских спецслужб в негласный аппарат отдела военной разведки флота, организованный противником через советско-корейский участок государственной границы. В результате осуществления контрразведывательных мероприятий в рамках дела «Черная переправа», во взаимодействии с пограничными органами сотрудникам контрразведывательного отделения Особого отдела НКВД ТОФ удалось выявить и пресечь подрывную деятельность японских спецслужб на советско-корейском участке границы. Одновременно органы госбезопасности получали данные о японских разведывательных, контрразведывательных и полицейских органах в Корее, знали их руководящий и отчасти оперативный состав, обладали частичной информацией о структуре и составе японской военной миссии.

Вместе с тем усилия противника по дезинформации посредством перевербованных источников разведывательного отдела частично увеначались успехом. Так, накануне десантной операции в Корее командование ТОФ не располагало достоверными сведениями о системе береговой обороны Корейской армии Японии вблизи портов Сэйсин, Расин, Юки, а также Дайрена и Порт-Артура, что привело к неоправданным потерям личного состава. При проведении десантной операции от источников не поступало достаточной информации о результатах нанесённых ударов корабельной артиллерии по укреплённым районам Корейской армии, корректировка огня агентурой разведывательного отдела ТОФ не осуществлялась. Командованию десантной операции в основном приходилось пользоваться данными авиаразведки.

Комплекс проведённых военными контрразведчиками оперативных мероприятий во многом позволил сковать агентурную активность разведорганов императорского флота, однако благодаря налаженной службе радиоразведки и криптоанализа МГШ Японии сумел весной 1945 г. установить начало подготовки советской группировки войск к боевым действиям против Токио. Большой объём достоверной информации по этому вопросу поступал в МГШ летом от легальной резидентуры в Берне. В июле 1945 г. усилиями 3-го управления и особого отделения МГШ командование ВМФ Японии достоверно знало о пополнении советского ТОФ американскими боевыми кораблями и неизбежности войны с СССР, однако точную дату её начала ни военной, ни военно-морской разведке установить не удалось, что во многом объяснялось установленной на Дальнем Востоке жесткой системой контрразведывательных и иных мер, отсутствием у противника агентурных позиций в советских органах военного управления и неспособностью читать шифропереписку в звене «Ставка – фронт (флот) – армия».

В скоротечной Советско-японской войне 1945 г. в связи с эвакуацией сэйсинской резидентуры в Гэндзан и изоляцией консульств во Владивостоке и в Петропавловске-Камчатском основной поток сведений о десантных операциях ТОФ поступал в МГШ от радиоразведки, однако её информация существенного влияния на ход боевых действий не оказала.