Данная книга содержит откровенные сцены сексуального характера, включая описания различных кинков (специфических предпочтений) и практик. Предназначено исключительно для лиц старше 18 лет. Некоторые сцены могут включать элементы доминирования и подчинения, силовой игры, а также другие сцены откровенного содержания, которые могут подойти не всем читателям.

Два года. Два года, как я в этом городе. Два года чудовищных смен в больнице имени Семашко, бесконечных переработок, ночей, проведённых скрючившись на продавленном диване в ординаторской. А долг, который привезла с собой из Сибири, казалось, и не думал таять — только рос, обрастая процентами, как плесень на стенах моей коммуналки.

Моей зарплаты — двадцать пять тысяч, смех, да и только — едва хватало на комнату, гречку и проездной. Накопления? Их не существовало в природе. Каждая копейка уходила на кредит за медицинский колледж и выживание в большом городе, который не спит. Хотя в Питере он скорее хмуро дремлет, кутаясь в сырость и плача мелким дождём.

Я потянулась за кофе, когда на телефоне выскочило уведомление. «Оплатите электроэнергию до завтрашнего дня: 7 832 ₽».

Я заблокировала телефон, засунула его в карман халата. Тупая боль пульсировала за глазами. На карте оставалось шесть тысяч двести. Опять не хватает. Опять. Этот город пожирал меня, пережёвывал и выплёвывал, как дешёвую жвачку.

— Яблонева! — резкий голос старшей медсестры Галины Ивановны вонзился в мысли, как скальпель. — Хватит в телефоне тут сидеть, бегом в реанимацию! Валентин Викторович уже минут десять ждёт!

Желудок сжался. Валентин Викторович Резерфорд. Заведующий отделением, лучший хирург больницы, человек, одним взглядом способный отправить интерна в нокаут. Высокий, черноволосый, с такими тёмно-карими глазами, что они казались почти чёрными. Он жил в элитном поселке под городом, носил часы, на которые я год копила бы, и пахло от него не больничной хлоркой, а дорогим парфюмом. Я всегда старалась держаться от него подальше. От него исходила опасность. Не та, криминальная, а другая — опасность возжелать то, что тебе не по карману.

Я затянула резинку на хвосте, расправила плечи и быстро зашагала по коридору. Мимо пикающих кардиомониторов, мимо застарелого запаха хлорки, который, кажется, въелся в стены ещё со времён блокады. Очередная смена. Очередная бессонная ночь.

И всё равно. Сколько не впахивай — денег нет.

Но я всегда хотела быть медсестрой. С детства, когда читала книги о милосердии в библиотеке крошечного сибирского городка, представляла себя в накрахмаленной шапочке, с тёплой улыбкой помогающей людям. Я сильно боролась за эту мечту: вкалывала как проклятая с четырнадцати лет. Ночами зубрила анатомию при свете настольной лампы, расставляла товары в «Пятёрочке», мыла полы в придорожном кафе, толкалась в очередях в учебной части — только чтобы вырваться из той дыры, где отец давно спился, а мама сватала меня за престарелого соседа-извращенца.

Но это... То что у меня было сейчас — это была не та жизнь, о которой я так мечтала.

Питер, культурная столица, город белых ночей и разводных мостов. Для туристов — романтическая сказка. Для таких, как я — коммуналка на Василеостровской, где стены в жутких подтёках, батареи чуть тёплые, а сосед, алкаш дядя Толик, каждую ночь слушает шансон и материт правительство.

Я снимала комнату — восемнадцать квадратов с тараканами. Это была и моя спальня, и кухня, и всё сразу. В углу газовая плита с ржавыми конфорками, рядом продавленный диван, на котором я спала, ела и плакала.

Десять тысяч — комната. Пять — коммуналка и интернет. Пять — еда. Гречка, макароны, курица по акции. Пять — прочее: таблетки от головы, прокладки, порошок. И в конце месяца — ноль. Иногда занимала у Галины Ивановны до зарплаты, просто чтобы дотянуть.

С Галиной Ивановной мы сдружились на почве вечного безденежья и нелюбви к заведующему. Она хотя бы снимала студию в Купчино, а не угол в коммуналке. В этом я ей немного завидовала.

И ради чего всё это? Ради четырнадцатичасовых смен, которые высасывали все соки? Ради того, чтобы носиться по больнице, выслушивать претензии от врачей и менять утки лежачим старикам? Ради того, чтобы есть всухомятку в подсобке и плакать в кабинке туалета, когда накрывало окончательно?

Я просто хотела помогать людям. Я не подписывалась на то, чтобы страдать и выживать из-за того.

— Яблонева.

Я подняла голову. Валентин Викторович стоял у моего поста, протягивая историю болезни пациента. Даже не взглянул на меня, изучая анализы. Дорогой пиджак сидел на нём безупречно, выгодно подчёркивая широкие плечи, тёмные волосы с лёгкой проседью на висках были аккуратно уложены. От него точно пахло свежестью и деньгами.

— Зайдите в двести третью, снимите ЭКГ и проверьте сатурацию. У больного ночью падало давление.

Я взяла карту, кивнула. Пальцы на секунду коснулись его — случайно, когда забирала бумаги.

— Хорошо, Валентин Викторович.

Он ничего не ответил. Развернулся и ушёл в ординаторскую. Для него я была просто приложением к капельнице. Функцией. Медсестра Яблонева из двадцать второй палаты. Ни имени, ни лица.

Я вздохнула, размяла затекшую шею и поплелась работать.

Смена кончилась далеко за полночь. Тело ломило так, будто по мне проехались трамваем, голова гудела от недосыпа, и есть хотелось зверски. Больничная столовая закрылась ещё в восемь, да я бы там всё равно ничего не взяла — цены бешеные.

В кошельке жалобно звенело пятьсот семьдесят рублей. Хватит на шаверму в ларьке у метро и, может, на самый маленький стакан капучино из автомата.

Я накинула пуховик прямо поверх формы — в Питере в марте промозгло, сырость пробирает сильно, а ветер с Невы продувает насквозь. Я вышла на улицу и зашагала к метро.

Я поплотнее запахнула пуховик, выходя на промозглую улицу. Март здесь — это даже не весна, а затяжная агония зимы: мокрый снег пополам с дождем.

Город гудел где-то на периферии сознания — далекие гудки машин, обрывки пьяного смеха, лязг трамвая на повороте. Но сейчас, когда я стояла перед адресом, который вызубрила наизусть с того самого сайта, всё остальное просто перестало существовать.

Над входом мерцала неоновая бабочка, отбрасывая лиловый свет на мокрый асфальт. Бар «Джин» прятался в тихом переулке на Фонтанке, почти растворяясь между двумя доходными домами дореволюционной постройки. Вход обозначала лишь гладкая чёрная дверь без единого окна, обитая дорогой кожей. Ни намёка на музыку, ни голосов — только аура закрытости и богатства, от которой у меня скрутило живот.

Пальцы дрогнули, когда я потянулась к массивной латунной ручке.

Это ошибка.

Просто обязана быть ошибкой.

И всё равно я стояла здесь.

В кармане завибрировал телефон.

СМС от Галины Ивановны: «Сонька, ты где? Резерфорд опять обход устраивает. Чтоб ему пусто было».

Я выключила звук, даже не ответив. Сейчас были проблемы поважнее.

Я закрыла глаза, резко вдохнула сырой воздух — и шагнула внутрь.

Дверь за спиной мягко щёлкнула, отсекая внешний мир.

Воздух внутри оказался плотным, тёплым, пропитанным жасмином и чем-то пряным, запретным. Дорогие духи, хороший табак, выдержанный алкоголь. Приглушённый свет заливал пространство тёплым янтарём, играл тенями на бархатных стенах цвета бордо. Где-то на фоне едва слышно играла музыка — медленная, тягучая, чувственная, но в зале царила тишина.

Я ожидала увидеть столики, публику, дым коромыслом. Вместо этого попала в приёмную какого-то богатого особняка.

В дальнем конце комнаты за гладкой стойкой ресепшен сидела девушка. Алое сатиновое платье облегало её тело, глубокий вырез открывал ровно столько, чтобы приковать взгляд, но не выглядеть вульгарно. Светлые волосы тяжелой волной струились по плечу, а губы — того же оттенка, что и платье — тронула медленная, понимающая улыбка.

Я сглотнула, внезапно остро осознав, насколько чужеродно здесь смотрюсь в своей вязаной кофте и стоптанных ботинках, которые промокли ещё на подходе.

— Заблудилась, милая? — голос девушки был бархатным, уверенным.

Я вжала голову в плечи. Последний шанс развернуться, уйти, сделать вид, что меня здесь никогда не было. Вернуться в свою коммуналку с тараканами и храпящим соседом, к гречке и бесконечным сменам.

Но потом я вспомнила пустой кошелёк. Неоплаченные квитки. Долг, который рос как снежный ком. Бесконечные смены, выматывающие до остатка, оставляющие лишь жалкое существование на грани выживания.

Я подняла подбородок, заставив себя встретить её взгляд.

— Я по поводу работы.

Девушка изогнула идеальную бровь, губы дрогнули в заинтригованной улыбке. Она не заговорила сразу — просто позволила взгляду задержаться, медленному, обдуманному, вбирающему каждую деталь. Мои широкие, испуганные глаза. То, как я судорожно сжимала лямку потрёпанной сумки.

Потом ленивым, грациозным движением пальца она поманила:

— Подойди ближе.

Дыхание перехватило.

Секунду я колебалась. Но потом заставила ноги двигаться, сокращая расстояние, пока не оказалась в шаге от стойки.

Девушка чуть подалась вперёд. Её духи пьянили — сладкие, чувственные, с опасной ноткой мускуса. Взгляд остановился на моих губах, потом скользнул ниже, ощупывая, оценивая, будто я была товаром на витрине.

— Повернись, — промурлыкала она. — Дай посмотреть на тебя.

Я напряглась, инстинктивно сжавшись:

— Зачем?

Она тихо рассмеялась, словно ей нравилось моё сопротивление.

— Затем, что я должна понять, твоё ли это место.

Я замялась. Потом медленно повернулась вокруг своей оси, чувствуя себя манекеном в магазине. Жар стыда пополз по шее под её изучающим взглядом. Я чувствовала себя раздетой, оценённой по косточкам — грудь, талия, бёдра. Всё, что обычно скрывала бесформенная одежда, сейчас словно просвечивало насквозь.

Девушка одобрительно хмыкнула, постучала ухоженным ногтем, покрытым алым лаком, по стойке и потянулась к телефону рядом.

Нажала одну кнопку, поднесла к уху, не сводя с меня глаз:

— Пришли кого-нибудь на вход. У нас тут новенькая.

В животе всё стянуло в тугой узел.

Новенькая?

Я не успела спросить, что это значит — девушка положила трубку и подняла на меня глаза, медленная, обещающая улыбка тронула её губы.

— Жди здесь, милая, — сказала она. — Я сейчас приду.

Через минуту из неприметной двери в глубине появился мужчина в чёрной рубашке и брюках со стрелками. Лицо ничего не выражало — вышколенная прислуга, осанка — сплошная сталь.

— За мной, — бросил он коротко, даже не взглянув на меня.

Я сглотнула, но послушалась, поплелась за ним по тускло освещённому коридору, устланному мягким ковром.

В воздухе всё так же пахло жасмином. Ковёр гасил наши шаги, добавляя тишине жутковатой интимности. Из-за одной двери донесся приглушённый женский смех и мужской стон. От этого у меня мурашки побежали по коже.

В конце коридора охранник остановился у двери, толкнул её и жестом пригласил войти.

Внутри комната оказалась изящно обставлена: тяжёлые портьеры на окнах, глубокие бархатные диваны, приглушённый золотистый свет от бра.

Женщина в бордовом костюме сидела на диване, лениво потягивая что-то из тяжёлого хрустального бокала. Брюки идеально сидели на стройных ногах, пиджак был расстёгнут, открывая простую белую рубашку. Короткая стрижка, острый взгляд, волевой подбородок. Когда я вошла, она даже не пошевелилась — только перевела на меня глаза, тёмные, подчеркнутые карандашом. В этом взгляде не было ни капли женской мягкости — только оценивающая, спокойная власть.

Рита откинулась на мягкий бархат дивана, закинув ногу на ногу. В тусклом золотистом свете её глаза казались почти чёрными — тёмно-серые, как небо перед штормом. Она машинально провела пальцем по краю бокала, и я заметила татуировки из-под завернутых рукавов, что покрывали её руки до самых запястий. Тонкие узлы, переплетения линий, странные символы — не пентаграммы, нет, что-то другое. Таких я ещё не видела. Они извивались при каждом её движении, будто жили своей жизнью.

— Итак, скажи мне, Соня, — голос её обволакивал, тягучий, как тот ликёр, что она пила. — Ты хочешь стать тем, чего желает мужчина? Хочешь хорошо зарабатывать на них, взять контроль и иметь их у своих ног?

Я сглотнула, пальцы судорожно сжались на коленях. Вес вопроса давил на грудь, мешая дышать.

— Или, — продолжила Рита, и в голосе появилась хитрая нотка, — ты можешь уйти прямо сейчас. Без обид, без давления. Дверь открыта.

Это был момент. Момент решить — шагнуть глубже в этот мир или развернуться и сделать вид, что меня здесь никогда не было. Вернуться в свою промозглую коммуналку, к храпу соседа, к вечно мокрым ботинкам и гречке на ужин.

Я закрыла глаза на мгновение, глубоко вдыхая.

Всё. Точка невозврата.

Страх, сомнения, колебания — они все терзали меня, но под ними было что-то сильнее. Тихая, несгибаемая решимость.

Когда я открыла глаза, в них не осталось и следа от неуверенности.

— Я остаюсь, — твёрдо сказала я. — Я хочу много зарабатывать.

Секунду Рита просто смотрела на меня, её губы, накрашенные тёмной помадой, тронуло нечто нечитаемое. Потом она медленно улыбнулась — заинтригованно.

— Хорошо, — выдохнула она, и в голосе плеснулось довольство. — Мне нравятся женщины, которые знают, чего хотят.

Она подалась вперёд, оперлась локтем о колено, изучая меня с обновлённым интересом. Татуировки на её запястьях переливались в свете — я разглядела стилизованное солнце, переплетённое с луной, и какие-то руны.

— Может, ты и правда сюда впишешься.

Она смотрела на меня мгновение, словно просчитывая что-то, прежде чем заговорить снова.

— Прежде чем ты начнёшь здесь работать, тебе нужно выучить пять правил, — голос гладкий, обдуманный. — Это место не про то, чтобы просто быть красивой. Это про то, чтобы знать, чего хочет мужчина, ещё до того, как он попросит.

Я сглотнула, но не отвела взгляда.

Рита чуть склонила голову, и в её тёмно-серых глазах мелькнул странный огонёк — не то любопытство, не то насмешка над моим смущением.

— Скажи мне, Соня... — она сделала паузу, позволяя тишине растянуться ровно настолько, чтобы мне стало неуютно. Потом с лёгкой ухмылкой спросила: — Ты девственница?

Дыхание перехватило. Я не ожидала такого прямого вопроса. Жар стыда пополз по шее, заливая щёки, но я заставила себя ответить:

— Да.

Рита приподняла идеально выщипанную бровь, в глазах мелькнул неподдельный интерес.

— …Интересно, — протянула она, постукивая длинным ногтем, покрытым чёрным лаком, по подбородку. — Это меняет дело.

Я нахмурилась, пытаясь понять, что она имеет в виду:

— Почему?

Рита усмехнулась, покачав головой. В этом жесте было что-то снисходительное.

— Потому что есть мужчины, которые обожают первые разы, милая. Это их пунктик — обладать невинностью, быть первым. И если всё правильно разыграть, твой первый раз может стоить больше, чем ты можешь себе представить.

В животе всё скрутило в тугой узел. Я ожидала этого — я не наивная девочка из провинции, которая верит в сказки, — но слышать это вслух, в этом роскошном кабинете, от этой красивой женщины с татуированными руками... это делало всё пугающе реальным.

Рита подалась вперёд, голос стал мягче, и от этой мягкости по коже побежали мурашки:

— Но сначала... тебя нужно обучить. Ты понимаешь?

Я помедлила лишь секунду, потом кивнула:

— Да.

Рита удовлетворённо улыбнулась.

— Тогда начнём.

Она откинулась на спинку дивана, рассматривая меня с ленивым интересом. Я чувствовала себя букашкой под микроскопом — беззащитной, полностью в её власти.

— Раз ты новенькая, и раз ты... особенная, — она позволила слову повиснуть в воздухе, и мне показалось, что татуировки на её руках чуть расплылись, — я буду обучать тебя лично.

Мои пальцы дёрнулись на коленях. Я не была уверена, хорошо это или плохо.

— Что это значит? — осторожно спросила я.

Рита тихо усмехнулась.

— Это значит, я научу тебя всему, что нужно знать — как говорить, как двигаться, как смотреть на мужчину так, чтобы он стал слабым. И самое главное — как заставить их платить.

Я сглотнула. Вес моего решения тяжелее лёг на плечи.

— Хорошо. Я готова.

Взгляд Риты задержался на мне мгновение на моих губах. Потом она встала — плавно, грациозно, как большая кошка.

— Посмотрим, — пробормотала она, направляясь к изящному деревянному шкафу в углу. Она открыла дверцу, и я увидела ряды бутылок — хрусталь, тёмное стекло, золотые этикетки. Она достала одну, с прозрачной золотистой жидкостью, и две маленькие рюмки на тонких ножках.

Разлила, повернулась ко мне. В этом движении рукав её пиджака сполз, и я увидела на внутренней стороне запястья узор — переплетённые змеи, образующие бесконечный круг.

— Урок первый, — она протянула мне рюмку, и я взяла её, чувствуя прохладу хрусталя кончиками пальцев. — Уверенность идёт изнутри. Пей.

Я неуверенно поднесла рюмку к губам — запах ударил в нос, резкий, сладковатый, с травяными нотками. Рита подняла свою в безмолвном тосте, не сводя с меня глаз, и сделала глоток.

Я последовала её примеру. Обжигающая жидкость скользнула в горло, оставляя за собой шлейф тепла. Ликёр растёкся по пищеводу, и я уже чувствовала, как тепло разливается по телу, притупляя запреты, расслабляя мышцы.

В ту ночь, когда Рита взяла меня под своё крыло, она сразу расставила всё по местам.

— Если хочешь выжить в этом мире, сначала нужно пройти обучение, — сказала она, закурив. — Я не бросаю своих девочек в глубокий омут, пока они не научатся плавать. Утонешь — мне убытки, репутация под удар. Так что слушайся и делай, что говорю.

Я кивнула, не позволяя себе колебаться.

— Завтра будь здесь в восемь вечера, — распорядилась Рита. — И ещё кое-что — никаких сомнений. Засомневаешься — проиграешь. Мужчины чувствуют неуверенность за версту, как акулы кровь.

В ту ночь я ушла из бара «Джин» одновременно испуганная и полная какой-то дикой, пьянящей решимости. Это был мой шанс. Единственный. И я не собиралась его упускать.

На следующий день я отказалась от лишних смен в больнице — Галина Ивановна аж поперхнулась чаем, когда я сказала, что не смогу остаться.

— Сонька, ты что, заболела? — спросила она, щупая мой лоб. — Ты же никогда от смен не отказывалась.

— Всё нормально, — ответила я, улыбнувшись. — Просто... появились кое-какие дела.

Она посмотрела на меня с подозрением, но промолчала.

Я закончила работу пораньше — впервые за два года ушла ровно в четыре, не задерживаясь на дополнительные часы, — и сразу поехала на Фонтанку.

Первый урок оказался совсем не таким, как я ожидала.

Рита заставила меня встать перед огромным зеркалом в полный рост, а на полу передо мной стояли высоченные шпильки — сантиметров двенадцать, не меньше. Лаковые, чёрные, с тонкими ремешками, они выглядели как орудие пытки.

— Надевай, — приказала она, скрестив руки на груди.

Я колебалась лишь полсекунды, прежде чем втиснуть ноги в изящные туфли. В тот момент, когда я встала, равновесие пошатнулось, и я схватилась за спинку стула.

— Иди, — скомандовала Рита.

Я сделала шаг и чуть не упала, лодыжка подвернулась, острая боль пронзила ногу.

Рита цокнула языком.

— Ещё раз.

Я пробовала снова. И снова. Каждый неверный шаг, каждое дрожащее движение встречалось резким замечанием наставницы. Она не повышала голос, но в её ровном тоне было больше уничтожающей силы, чем в любом крике.

— Ты красивая, Соня, — произнесла она, подходя ближе и поправляя мою осанку, разворачивая плечи. — Но мужчины платят не просто за красоту. Красивых много, они уже на каждом углу, спасибо современной хирургии. Но клиенты здесь платят не за красоту. Они платят за власть, за присутствие. За то, чтобы женщина вошла в комнату и весь воздух стал принадлежать лишь ей. Иди так, будто владеешь миром, а не просишь разрешения в нём существовать.

Я сглотнула, выпрямила спину, представила, что я — хозяйка этого клуба, этого здания, этого города.

Шаг. Ещё шаг.

К концу ночи я уже могла пересечь комнату, не спотыкаясь. Ноги гудели, стёртые в кровь пятки саднили, но я держалась. Не идеально, но прогресс был очевиден.

Перед уходом Рита протянула мне конверт.

— За твоё время, — просто сказала она.

Пальцы сжались на деньгах. Там было десять тысяч — больше, чем я зарабатывала за неделю в больнице.

— Завтра приходи, — бросила она, даже не обернувшись. — В то же время.

Я кивнула её спине и вышла в ночной Питер, сжимая в кармане пуховика драгоценный конверт.

На следующий день, войдя в тренировочную комнату, я застала Риту, элегантно сидящую на золотистом пуфе, и Эрика — того самого охранника из бара — стоящего у дивана.

— Эрик, — оживилась Рита, кивнув ему. — Сегодня Соня будет тренироваться с тобой.

Я нахмурилась:

— Тренироваться?

Рита усмехнулась, и в этой усмешке мелькнуло что-то хищное.

— Одно лишь присутствие женщины может свести мужчину с ума — если она знает, как это использовать. — Она кивнула в сторону Эрика. — Он, конечно, не клиент. Но он поможет тебе научиться чувствовать своё тело и его реакцию.

Эрик откинулся назад на диване, скрестив руки на груди, лицо оставалось непроницаемым, но в глазах уже горел голодный вызов.

— Начни с прикосновений, — инструктировала Рита, вставая и подходя ко мне. — Лёгких. Медленных. Как будто ты изучаешь его, но не даёшь ничего взамен. Контролируй пространство между вами. Дистанцию. Воздух.

Я шагнула ближе к Эрику. Подняла руки и положила ладони ему на плечи. Мышцы под пальцами были твёрдыми, каменными.

— Смотри ему в глаза, — голос Риты прозвучал откуда-то сбоку. — Держи взгляд. Не отводи. Пусть чувствует, что он — единственный мужчина в этой комнате. Что всё твоё внимание принадлежит ему.

Я подчинилась, встретив взгляд Эрика. Сначала это казалось странным, неестественным — смотреть так в глаза почти незнакомому мужчине. Но я заставила себя оставаться неподвижной, не отводить взгляда.

Выражение лица Эрика оставалось нейтральным, но я заметила, как дрогнули его зрачки, как участилось дыхание. Рита, стоящая рядом кивнула.

— Уже лучше. Теперь проведи пальцами вниз по его груди. Медленно. Очень медленно. Пусть каждое движение будет осознанным, пусть он чувствует каждый миллиметр движения.

Мои руки двинулись вниз — сначала неуверенно. Но к третьей попытке, когда Рита заставила меня повторить это снова и снова, я уже чувствовала, как напряжение тает. Пальцы скользили по его ключице, по рельефным мышцам груди, задерживаясь на мгновение, дразня, обещая.

Эрик шумно выдохнул, и я увидела, как дёрнулась ткань его брюк в паху.

Рита улыбнулась довольно, по-кошачьи.

— Учишься.

К концу ночи нервы улеглись окончательно. Я больше не стояла перед мужчиной, боясь пошевелиться — я управляла моментом. Я чувствовала его желание, его реакцию на меня, и это пьянило сильнее любого алкоголя.

После той ночи я втянулась в ритм.

Каждый вечер я входила в бар «Джин», позволяя лиловому неону омывать себя с головы до ног. В обычную ночь я зарабатывала в десять раз больше, чем когда-либо получала в больнице. Острота стыда притупилась; теперь я просто выполняла движения, онемевшая до рук, что касались меня.

Но и в больнице кое-кто заметил перемену во мне.

Мне показалось, что Валентин Викторович видел всё.

Тонкий сдвиг в моей походке, уверенность, с которой я теперь держалась. То, как я перестала выглядеть вечно вымотанной — никаких больше тёмных кругов под глазами, никаких пропущенных обедов. От меня и пахло теперь иначе — люксовыми духами. Кожа приобрела сияние, которого раньше не было.

Я перестала брать лишние смены. Перестала пялиться в телефон, будто жду звонка, который никогда не поступит.

И самое странное для моих коллег?

Я начала улыбаться.

Болтать с другими медсёстрами, шутить, выглядеть счастливой.

Я знала, что это бесило моего начальника сильнее, чем следовало.

В первый раз, поймав себя на том, что он пялится на меня, Валентин Викторович заставил себя отвернуться. Во второй — сжал челюсть и сделал вид, что меня просто нет. Но в третий, когда он увидел, как я поправляю свежевыкрашенные волосы и улыбаюсь чему-то в телефоне, он целую неделю игнорировал мои приветствия.

Он меня точно ненавидел за это преображение. А какие чувства у него могли ещё быть ко мне — его когда-то затравленной практикантке?…

Перемена во мне была не случайной. Это была Рита.

Однажды ночью, когда я уже собиралась уходить из бара, она окликнула меня и сунула в ладонь пухлый конверт с наличными.

— Приведи себя в порядок, — сказала она, окинув меня ленивым взглядом. — Волосы, ногти, кожа — всё исправь. Ты должна выглядеть не как уставшая медсестра из провинции, а как девушка, за которую мужчины готовы платить по-крупному. Много платить.

Я уставилась на конверт. На его вес. На безмолвный приказ за ним.

Я могла отказаться. Могла воспротивиться, притвориться, что не увязла в этом мире по уши. Но какой смысл? Я уже переступила черту, уже продала себя — что такое моя гордость в сравнении с той новой жизнью, что открывалась передо мной?

— Рит, а ты… Ты случайно не знаешь какие-нибудь хорошие салоны красоты?

Рита вскинула бровь.

— Милая, «какие-нибудь» нам не подойдут. Ладно. Ты идёшь со мной.

На следующий день мы встретились у дорогого салона на Большой Конюшенной — места, куда я бы ни за что не вошла сама, даже если бы копила полгода. Запах лаванды и дорогих средств для волос наполнил воздух, пока администратор в идеально сидящем костюме приветствовала нас тёплой улыбкой.

Рита здесь уже бывала; она небрежно махнула рукой, как женщина, привыкшая, что её желания исполняются мгновенно:

— Полный пакет на обеих. Самый дорогой.

Я моргнула:

— Я... подожди, ты не должна...

— Тсс, — усмехнулась Рита, и в её улыбке мелькнуло что-то почти нежное. — Тебе это нужно. Считай это инвестицией в мой бизнес.

Процесс начался со спа для волос — тёплое масло вмассировали в кожу головы умелыми пальцами, потом пар, чтобы оно впиталось в каждую луковицу. Я закрыла глаза, пока специалисты трудились над моими волосами, и впервые за долгие месяцы почувствовала, как напряжение отпускает мышцы, как расслабляется каждая клеточка тела.

Следующей была глубокая чистка лица. Косметолог с идеальным маникюром нанесла охлаждающую маску, затем промассировала лицо профессиональными движениями, снимая недели, месяцы усталости, въевшейся в кожу. Я никогда раньше не заботилась о таких вещах — в моей жизни на это не было ни денег, ни времени. Но когда я увидела своё отражение после всех процедур — сияющую, гладкую кожу, мягкие, увлажнённые губы, — пришлось признать: это имело значение.

Потом пришёл черёд маникюра и педикюра. Я смотрела, как мои ногти, вечно обкусанные от нервов и коротко остриженные для больничной работы, подпиливают, придают форму, покрывают лаком. Мастер выбрала мягкий, элегантный нюд — почти телесный, но с лёгким перламутровым блеском. Я уставилась на свои руки — руки, которые всегда были сухими и шершавыми от бесконечных обработок антисептиком, от долгих смен, от мытья полов в ординаторской. Теперь они выглядели нежными. Женственными. Желанными.

Рита, конечно, выбрала для себя ярко-алый, почти кровавый. Она усмехалась, шевеля пальцами перед моим лицом:

— Секси, да? Мужики тащатся от красного. Говорят, представляет, как эти пальцы сжимают их… — она не договорила, так как вернулась администратор.

Я закатила глаза, но улыбнулась. Впервые за годы у меня было ощущение, что у меня теперь есть подруга. Настоящая.

Рита была не похожа на тех девушек, что были у меня в колледже. Те были невинными, мечтали о карьере в государственных больницах, о замужестве с каким-нибудь программистом, о ипотеке на тридцать лет. Рита была другой — искушённой, острой, без извинений за то, кем она стала. Но, несмотря на всю её жёсткость и цинизм, она была добра ко мне. Она вела меня через эту новую жизнь без осуждения, без жалости, но с какой-то странной заботой.

— Рит, а почему ты до сих пор в этом бизнесе? — спросила я, когда мы вышли из салона, и прохладный вечерний воздух коснулся только что обласканной кожи. — Ты заработала достаточно, чтобы уйти, купить дом, уехать куда угодно. Так почему?

Рита пожала плечами, каблуки её туфель громко цокали по асфальту набережной:

— И куда?

— Не знаю. Куда-нибудь... получше? К морю, например. В Европу.

Рита рассмеялась, покачав головой.

На долю секунды я не поверила своим глазам.

Валентин Викторович?

Нет. Этого просто не может быть. Что он здесь делает? Зачем он... купил меня?

Прежде чем я успела хоть что-то осмыслить, он начал двигаться ко мне. Его глаза — те самые холодные, отстранённые глаза, которые я видела столько раз в больничных коридорах — сегодня были другими. У меня внутри всё сжалось в тугой, пульсирующий узел.

Он здесь из-за меня?

Нет. Нет, невозможно. Он же никогда не смотрел на меня как на женщину. Только как на медсестру, функцию, приложение к капельнице.

Тогда какого он здесь делает???

Инстинктивно мои руки дёрнулись прикрыться. Прикрыть грудь, почти не скрытую этой дурацкой прозрачной тканью, прикрыть живот, низ живота. Стоять полуголой перед незнакомыми мужиками — это одно. Я уже привыкла, научилась отключаться, превращаться в картинку, в товар. Но перед ним? Перед человеком, который видел меня уставшей, замученной, в мятой форме, с кругами под глазами после ночных смен? Перед мужчиной, на которого я боялась даже смотреть, потому что от него исходила опасность — не та, криминальная, а опасность возжелать то, что мне не по статусу?

Ноги подкосились. Я физически чувствовала, как кровь отливает от лица, как сердце не просто бьётся, а грохочет, перекрывая дыхание. Каждый его шаг в мою сторону — медленный, неотвратимый — отдавался пульсацией между ног, хотя я сама не понимала, почему. Страх? Ужас? Или что-то другое, тёмное и постыдное, что просыпалось во мне за эти недели в баре?

Но он ни разу не посмотрел вниз. Ни единого раза. Его глаза не отрывались от моих. Он пришёл не за моим телом — по крайней мере, не только за ним. Так чего он хотел?

— Проводите господина в приватную комнату, — раздался голос Риты.

Охранник шагнул вперёд.

И тогда, когда Валентин Викторович поравнялся со мной, рука Риты обвилась вокруг моей талии.

— Она вас не разочарует, господин, — промурлыкала она, чуть сжав мою талию, прежде чем повернуться ко мне. — Правда, дорогая?

Я с трудом сглотнула, выдавив послушную улыбку. Медленно кивнула, хотя внутри всё кричало.

Рита подтолкнула меня вперёд.

— Иди. И сделай так, чтобы твой первый клиент был доволен, — сказала она, и в её голосе мне почудилось что-то странное. Предупреждение? Или, наоборот, одобрение?

Я споткнулась на каблуках, чуть не врезавшись в Валентина Викторовича, но он даже не отреагировал. Не протянул руку, чтобы подхватить меня, даже не обернулся. Как только я восстановила равновесие, он просто развернулся и пошёл к выходу из зала.

— Иди за ним, — бросила Рита, кивая на удаляющуюся спину.

Валентин Викторович не ждал. Он двигался целенаправленно, и мне ничего не оставалось, кроме как семенить следом на своих дурацких двенадцатисантиметровых шпильках, едва поспевая за ним.

Неужели это правда происходит? Мой начальник, человек, чей взгляд заставлял интернов вжиматься в стены, заплатил три миллиона рублей за одну ночь со мной?

Мы свернули в длинный коридор, устланный мягким ковром. По бокам тянулись двери с номерными табличками, тускло блестевшими в золотистом свете настенных бра. Охранник, молчаливый и бесстрастный, обогнал нас и остановился у двери с номером одиннадцать. Открыл её, посторонился, жестом приглашая войти.

Валентин Викторович вошёл первым, даже не взглянув на меня. Я замерла на пороге, судорожно вцепившись в дверной косяк, чтобы не упасть. Охранник ждал. Нужно было идти.

Я сделала шаг внутрь.

И то, что я увидела, заставило желудок провалиться куда-то в район пяток.

Это была не обычная приватная комната, где мягкий свет, большая кровать и мини-бар. Это был кошмар, воплощённый в интерьере.

Комната оказалась огромной, почти как зал в небольшой квартире. И стены здесь были не обычные — от пола до потолка их покрывали зеркала. Бесконечные отражения, множащие пространство, создающие иллюзию, что мы не в комнате, а в каком-то бесконечном, сюрреалистичном зале. Только одна стена оставалась нетронутой зеркалами.

И на той стене...

Я замерла, не в силах отвести взгляд.

Там висела массивная стеклянная полка, подсвеченная снизу холодным неоновым светом. И на этой полке, как в музее пыток, были разложены экспонаты.

Сначала — «классика». Перья, маски, наручники с мягкой оправой, зажимы для сосков, соединённые цепочкой, кожаные ошейники с шипами, фаллоимитаторы всех размеров, от реалистичных до причудливых.

Но дальше...

По моей спине пробежал ледяной холод.

Хлысты. Плети с множеством хвостов. Палки для наказаний. Странные приспособления из дерева и металла, назначения которых я даже не понимала.

А потом — самое страшное.

Ножи. Несколько штук, разных размеров. Хирургически острые лезвия поблёскивали в неоновом свете. Рядом с ними — кинжал с изогнутой рукоятью, маленький топорик с блестящим лезвием, и... иглы. Целый набор игл, разложенных по размеру.

Я смотрела на это широкими глазами, не в силах пошевелиться.

В центре комнаты, прямо под огромной хрустальной люстрой в форме расправившей крылья бабочки, стояла кровать. Но это была не та мягкая, манящая постель, которую я видела в других комнатах. Чёрная металлическая рама, матрас, застеленный чёрным же бельём, и по бокам — ремни. Кожаные ремни с пряжками, прикреплённые к каркасу.

Кровать, созданная для пыток. Для связывания. Для... чего угодно, но не для… Любви.

Что это за место? Куда, мать вашу, меня привели?

Раздался щелчок.

Звук захлопнувшейся двери. Я резко обернулась — охранник исчез, мы остались вдвоём.

ВАЛЕНТИН

Я двинулся ближе, так близко, что почувствовал её сбивчивое дыхание на своих губах. Её глаза зажмурились, тело напряглось, будто готовясь к чему-то неизбежному.

Я хотел поцеловать её. Нет — я сгорал от желания.

Но не стал.

Не потому что не хотел сильно, а потому что не должен был. Независимо от обстоятельств, независимо от того, как сильно я горел желанием заявить на неё права, это... это было неправильно.

С резким выдохом я отстранился, отступив ровно настолько, чтобы создать между нами пространство.

Её глаза распахнулись, вглядываясь в мои.

— Что случилось? — спросила она, голос едва громче шёпота.

Моя челюсть сжалась. Внутри бушевала война, но гнев победил.

— Я не трахаю своих подчиненных.

Слова сорвались с губ прежде, чем я успел их остановить.

Она вздрогнула, губы приоткрылись, в глазах блеснула непролитая слеза. Секунду между нами висела тишина. Потом она медленно шагнула вперёд.

— Тогда не надо было покупать меня, — выплюнула она в ответ.

Я резко выдохнул, запустив руку в волосы. Она понятия не имела. Понятия не имела, что я никогда не планировал прикасаться к ней. Что на мимолётный момент я действительно хотел её защитить.

— Ошибка уже сделана, — пробормотал я. — Я думал, тебя заставили работать здесь. Что тебя похитили и заставляют делать это против воли. — Я выдохнул безрадостный смешок, покачав головой. — Но я ошибался. Сильно ошибался.

Не говоря больше ни слова, я развернулся и пошёл к кровати. Тяжёлый воздух между нами душил, но я проигнорировал это. Лёг, закрыл глаза.

Я не был уверен, пытаюсь ли заснуть или просто сбежать от хаоса мыслей в голове. Но в любом случае я отказывался смотреть на неё снова.

Эта девушка мне нравилась.

Но сейчас она вызывала во мне только отвращение.

На краткий миг в комнате повисла тишина — та самая тишина, когда всё замирает, когда мир, кажется, перестаёт дышать.

Потом я почувствовал мягкое прикосновение к коленке.

Я распахнул глаза, и вот она, сидит рядом со мной. Её выражение изменилось — больше ни уязвимости, ни страха.

— Ты что делаешь? — спросил я, садясь.

Она чуть склонила голову, пальцы скользнули вверх, обхватывая моё лицо. Прикосновение было тёплым, но глаза — холодные, чувственные.

— Делаю то, за что Вы заплатили.

Я смотрел на неё, пульс участился. Это была не та Соня, которую я знал два года.

Не та девушка, что опускала взгляд, когда я проходил мимо. Не та, что когда-то заикалась передо мной.

— Я получаю пятьдесят процентов от того, что Вы сегодня заплатили — полтора миллиона, — продолжила она, пальцы скользили по моим скулам. — Так что, по крайней мере... я должна обеспечить Вам хороший сервис.

— Не играй со мной, — предупредил я.

Её губы изогнулись в чём-то, что сложно было назвать улыбкой.

— Тогда Вы играйте со мной, Валентин Викторович, — прошептала она, голос сочился опасной притягательностью.

Её пальцы скользнули вниз от моей щеки, прошлись по шее.

И потом эти глаза — горящие, уверенные, ничего общего с девушкой, которую я думал, что знаю — смотрели прямо в мои. Бросая вызов.

Я не мог больше контролировать себя.

Мои руки нашли её талию, сжали крепко, прежде чем притянуть вплотную к себе.

Мягкий, задыхающийся стон сорвался с её губ.

— Ах...

Всё. Это был последний рубеж.

Я впился в её губы поцелуем, глубоким, поглощающим — сырым от эмоций, которые никто из нас не осмеливался озвучить. Она ответила без колебаний, её губы двигались в идеальном ритме с моими, отвечая на мой голод, моё отчаяние.

Между прерывистыми вздохами её пальцы сражались с пуговицами моей рубашки, распахивая её. Мои руки двигались так же жадно, срывая это жалкое подобие платья с неё.

Я застонал, руки переместились ей на затылок, притягивая невозможно ближе, пожирая каждый сантиметр.

Прошли минуты — может, больше — потерянные в лихорадочных поцелуях.

И наконец мы оторвались друг от друга, тяжело дыша.

Её губы раскраснелись, щёки пылали, дыхание сбилось на короткие, поверхностные всхлипы.

Я просто смотрел. Смотрел на женщину передо мной, на то, как она выглядит — самое прекрасное создание, что я видел за жизнь.

Я никогда не представлял, что моя ночь обернётся так, когда последовал за ней после очередной смены.

— Уже устали, Валентин Викторович? — поддразнила она с порочным вызовом в ухмылке.

Мне не нужно было больше провокаций. Моя рука выстрелила вперёд, сжимая её затылок и дёргая ближе.

— Ты пожалеешь об этом, — предупредил я, любуясь ею так близко.

Но она не остановилась. Вместо этого выскользнула из моей хватки, чуть откинувшись назад. И потом — раздвинула ноги, взгляд прикован ко мне. Медленно, осознанно, поднесла два пальца к губам, смочила их, прежде чем скользнуть между бёдер.

Значит, вот такая у неё игра?

Я усмехнулся про себя, быстро поднялся и сбросил брюки. Прежде чем она успела среагировать, одним стремительным движением схватил её за запястье и зафиксировал над головой, нависнув сверху. Её глаза смотрели на меня с соблазнительным блеском.

— Возьмите меня... Валентин Викторович, — прошептала она, выгибаясь навстречу мне.

— Возьму.

Пальцы нашли её самое чувствительное место и мягко коснулись его. Она громко застонала, рот приоткрылся, глаза закатились от удовольствия.

— Достаточно хорошо? — спросил я, не скрывая усмешки. Она улыбнулась, глаза всё ещё закрыты в экстазе.

— Вполне...

Одним стремительным движением я вошёл в неё, погружаясь в её влажное, горячее тепло. Соня снова застонала, тело двигалось в такт со мной, когда я начал двигаться в ритме, который задавала она. Сначала я не торопился, давая ей время привыкнуть.

— Так вяло Вы что, не ели ничего сегодня? — поддразнила она, голос игривый. — Мне одолжить Вам денег?

СОНЯ

Я проснулась от того, что кто-то коснулся моего лба. Прикосновение было лёгким, почти нежным, но чужое — и от этого по коже побежали мурашки.

Стон вырвался сам собой, когда я попыталась пошевелиться. Тело будто переехали, а потом бросили лежать где-то на обочине. Каждая мышца ныла, голова раскалывалась, а внизу живота пульсировала тупая, ноющая боль — жестокое напоминание о прошедшей ночи. Между ног всё горело, саднило, и даже малейшее движение бёдер отдавалось болью.

Я вспомнила всё и сразу. Как он вошёл в меня — резко, глубоко, разрывая что-то внутри. Как тело взорвалось болью и одновременно чем-то нестерпимо сладким, от чего перехватывало дыхание. Как он двигался во мне, наращивая темп, а я только вскрикивала и выгибалась, чувствуя, как наполняется низ живота жаром. Как он не отрывался от меня, пока мое сознание не поплыло и не погасло.

— Наверное, больно, да?

Голос вывел меня из воспоминаний — мягкий, с едва уловимой насмешкой.

Я распахнула глаза и дёрнулась, пытаясь сесть. И только когда простыня сползла, осознала, что под ней я абсолютно голая.

Рита сидела рядом. На ней были чёрные кожаные штаны, обтягивающие длинные ноги, и короткий меховой топ, открывающий плоский живот с поблёскивающим пирсингом в пупке. Нога на ногу, в руке — стакан с водой, на губах — понимающая усмешка. Ее глаза ощупывали меня с ленивым интересом.

— Держи, — она протянула маленькую белую таблетку, зажатую между идеальными пальцами с чёрным маникюром. — Запей водой. Полегчает.

Я уставилась на таблетку, потом на неё. Горло пересохло так, что язык прилипал к нёбу.

— Не нужно. Я в порядке, — прохрипела я, хотя сама себе не верила.

Рита усмехнулась, качнула головой. Серьга в её ухе качнулась, поймав свет.

— Малышка, всем это нужно после такой ночи. — Её взгляд скользнул по простыне, за которую я цеплялась, и в глазах мелькнуло что-то порочное. — Особенно после того, как ты обеспечила нам одного из самых щедрых клиентов. Три ляма… Ты даже не представляешь, какой это успех.

Желудок скрутило, но я заставила себя встретить её взгляд.

— Насчёт этого... — я выпрямилась, насколько позволяло ноющее тело. — Отдай мою долю, пожалуйста. Я хочу уйти.

Тишина повисла между нами. Рита просто смотрела на меня, склонив голову набок. Потом она издала долгий, преувеличенно печальный вздох, поставила стакан на столик и поднялась.

— Уйти? — повторила она. — Соня, Соня...

Она потянулась, грациозно выгибаясь, поправила меховой топ, открывающий татуировки, уходящие под ткань.

— Прими таблетку, отдохни. Завтра поговорим. — Она уже направилась к двери, каблуки её ботильонов зацокали по стеклянному полу. — Не надо меня расстраивать. Хорошо?

— Рита, подожди.

Она замерла у двери, обернулась через плечо.

— М-м?

Я сглотнула, заставляя голос звучать твёрже.

— Я правда хочу уйти. Ты сказала, что моя доля — пятьдесят процентов. Я хочу свои деньги. Сейчас.

Рита издала тихий смешок. Потом медленно развернулась ко мне всем корпусом.

— Малышка моя... — Она постучала пальцем по подбородку, делая вид, что глубоко задумалась. Потом вздохнула, разводя руками. — Конечно. Ты получишь свои деньги.

Облегчение едва успело коснуться моей груди — но тут же рассыпалось в прах от ее следующих слов:

— Но есть одно условие. Мы платим только в конце месяца. Так что прямо сейчас я не могу тебе ничего отдать.

— Но ты не говорила мне этого раньше.

Рита лениво пожала плечами.

— Потому что я не думала, что мы окажемся в такой ситуации. — Она склонила голову, усмешка стала шире, обнажая ровные белые зубы. — Ни одна девочка никогда не зарабатывала столько за одну ночь. Обычно они вкалывают месяцами, чтобы собрать такие деньги. А ты... — Она сделала паузу, смакуя. — Ты особенная малышка. Жаль будет с тобой распрощаться, конечно…

Внутри меня закипала злость. На краткий, ослепительный миг я представила, как хватаю стакан со столика и разбиваю его о её голову, как её глаза расширяются от ужаса, как она оседает на этот дурацкий стеклянный пол.

Но я не сделала этого.

Вместо этого я выдавила тонкую, вежливую улыбку, спрятав бурю глубоко под кожу.

— Хорошо, — сказала я ровно. — Значит, я приду в конце месяца. За оплатой.

Усмешка Риты никуда не исчезла.

— Нет, милая, так тоже нельзя.

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает новая волна гнева.

— Почему?

— Потому что у нас есть правило: если пропускаешь больше трёх ночей, ты считаешься уволенной. — Она сделала паузу, давая мне осознать. — И все твои накопленные за месяц деньги сгорают.

Я уставилась на неё, чувствуя, как пульс ревёт в ушах, заглушая все остальные звуки.

— …Что?

Рита вздохнула — скучающе, будто объясняла прописные истины ребёнку.

— Такое правило. Либо остаёшься и продолжаешь работать до конца месяца, либо уходишь ни с чем. Твой выбор, милая.

Я стиснула зубы так, что скулы заходили ходуном. Но я заставила себя оставаться спокойной. Дышать. Не показывать слабость.

— Что это вообще значит? До конца месяца пятнадцать дней. Я не хочу продолжать. Я просто хочу свои деньги и уйти. — Я с трудом сглотнула, заставляя себя смотреть ей прямо в глаза. — Пожалуйста.

Рита вздохнула, лениво потянулась, будто этот разговор уже успел ей наскучить.

— Что ж, не всегда всё получается так, как мы хотим. — Она склонила голову, одарив меня приторно-сладкой улыбкой. — Так что... либо ты возвращаешься, либо теряешь всё.

С этими словами она развернулась и выплыла из комнаты, цокая каблуками. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком.

Я наконец позволила себе выдохнуть.

Я сидела неподвижно, глядя в одну точку, и пыталась собрать мысли в одну кучу. В конце концов я потянулась к таблетке, которую она оставила. Тело ныло невыносимо, и как бы мне ни было противно брать у неё что-то, мне нужно было остановить эту боль.

Я направилась прямиком в столовую, мысли кипели от ярости так, что, казалось, ещё немного — и пар из ушей повалит.

«Как можно быть таким?», — горько думала я, сжимая поднос с едой. — «Кто он вообще такой, чёрт возьми? Я что, просила у него денег? Умоляла вытащить меня из того места? Нет. Я пошла туда сама. Сама приняла это решение. Сама раздвинула перед ним ноги в конце концов!».

Что бы ни случилось, это был мой выбор. Мой. Не ему меня судить, не ему тыкать в меня шприцами и читать морали, будто я нашкодившая кошка.

Но откуда ему понять? Он мужчина, рождённый с привилегиями. Вчера отдал три миллиона, как будто это мелочь на карманные расходы. Сумасшедший. Ненормальный. И почему, почему из всех мужчин этого города именно он оказался в том зале?

— Соня, Ваш кофе без сахара, — парень из столовой, веснушчатый практикант, которого я видела впервые, протянул мне кружку.

Я взяла, быстро пробормотала «спасибо» и направилась к свободному столику в углу, подальше от всех.

Села, уставилась в одну точку, мысли всё ещё кипели, перемешиваясь в какую-то ядовитую кашу. Рука в том месте, куда я воткнула иглу, теперь пульсировала тупой болью — ещё один подарочек от него. Господи, кем он себя возомнил? Мессией? Спасителем падших женщин? Как будто иметь от него ребёнка — это привилегия какая-то, как будто я только и мечтаю заарканить богатенького хирурга. Да я лучше сдохну, чем допущу такое с ним!

— О чём это так напряженно думаешь?

Голос, раздавшийся прямо над ухом, заставил меня вздрогнуть и расплескать половину кофе на блюдце. Я резко подняла взгляд.

Валентин Викторович стоял напротив, сложив руки на груди, и смотрел на меня с этим своим дурацким выражением лица — любопытством и насмешкой. Белый халат сидел на нём безупречно, темные волосы после операции были ещё чуть влажные, и от него пахло... антисептиком.

— Ни о чём, — буркнула я, отводя глаза. — Просто... задумалась.

— О чём же? — он приподнял бровь, и я прямо физически ощутила, как его взгляд прожигает во мне дыру.

Нужно было срочно что-то ответить, чтобы не молчать, чтобы не выдать своего ступора, чтобы он не понял, что я только что мысленно придушила его этими самыми сложенными на груди руками.

— О ядах, — ляпнула я первое, что пришло в голову.

— О ядах? — переспросил он, и в его голосе явственно прорезалось удивление.

— Ага. — Я пожала плечами. — Интересная тема, если вдуматься. Некоторые действуют медленно, накапливаются годами, а человек даже не замечает, как медленно себя убивает. А другие — резко, быстро, не оставляя шанса. И главное — противоядие есть далеко не от всех.

Я подняла на него взгляд и натянуто улыбнулась.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд, потом, к моему полному изумлению, сел за столик напротив. Поставил на стол банку «Ред Булла» и тихо усмехнулся.

— И можно узнать, с чего вдруг такие мрачные мысли?

— Напомнило мне одного человека, — сказала я, не скрывая раздражения. — Очень токсичного человека, от которого хочется держаться подальше, но почему-то невозможно.

Он вдруг рассмеялся — негромко, но искренне, и его глаза, эти чёрные, непроницаемые глаза, на секунду смягчились.

— Ты забавная, — сказал он и, прежде чем я успела среагировать, протянул руку и слегка ущипнул меня за щёку. — Очаровательна.

Я почувствовала, как краска заливает лицо. От его прикосновения, от его слов, от того, как близко он сидел. Сердце пропустило удар.

— К-кстати, — заикнулась я, пытаясь сменить тему и вернуть контроль над ситуацией. — А Вы что здесь делаете? Разве не хотите поесть?

— Уже поел, — он пожал плечами, откинулся на спинку стула, изучая меня. — Но потом увидел кое-кого, кого раньше почему-то не замечал... И подумал: почему бы не подойти поздороваться?

— Ясно... — пробормотала я, и улыбка сползла с моего лица сама собой. Потому что я вспомнила. Вспомнила, как он смотрел сквозь меня все эти два года. Как я была для него пустым местом. Пока не стала товаром, который можно купить.

— Эй, — его голос стал мягче. — Всё нормально?

Он перевёл взгляд на кружку в моих руках.

— Что пьёшь?

— Кофе.

— Я вижу. — Он усмехнулся. — Какой?

— Обычный. Чёрный. Без сахара.

— Можно попробовать? — он чуть наклонился вперёд.

— Нет.

Он проигнорировал мой ответ, взял кружку из моих рук и сделал глоток. И тут же скорчил такую гримасу, будто попробовал лимон, смешанный с уксусом. Прищурился, покачал головой.

— Не подавитесь, — буркнула я, забирая кофе обратно.

— Как ты это пьёшь? — он поморщился, схватил свою банку и сделал большой глоток. — Уж лучше эта химия.

Он внезапно замолк на полуслове. Выражение его лица изменилось, стало жёстче, официальнее.

Я обернулась. Мимо нас проходили две бабульки из регистрационной.

— Я, кстати, Соня, несколько раз Вас вызывал, — с явным раздражением возвестил он. — А Вы здесь отдыхаете, как в санатории? Знаете, если Вы нашли работу получше, можете увольняться прямо сейчас. Потому что здесь мы, знаете ли, жизни спасаем. А не кофеек потягиваем.

Наглость! Невероятная, запредельная наглость.

Клянусь, в тот момент мне пришлось приложить титаническое усилие, чтобы не выплеснуть остатки своего кофе ему в лицо. А потом не разбить стул о его голову, как в рестлинге, который иногда показывали по телевизору в моём детстве.

— Да, извините, Валентин Викторович, — процедила я сквозь зубы.

— Допивайте и возвращайтесь к работе. И подойдите ко мне через час, мне нужно обсудить с Вами один важный отчёт, — рявкнул он, пародируя строгий голос, прежде чем встать и уйти, топая так, будто под подошвами у него были гвозди.

Я смотрела ему в спину, остервенело сжимая кружку.

Ненавижу. Как же я его ненавижу!

Или нет?

Я отогнала эту мысль, допила остывший кофе залпом, и поднялась.

Остаток смены пролетел как в тумане — проверка пациентов, капельницы, помощь врачам, обычная рутина, которая на этот раз казалась мне невыносимой. И каждый раз, проходя мимо ординаторской, я внутренне сжималась, ожидая, что он вот-вот выскочит и снова начнёт меня терзать своим присутствием. Но он не появлялся и, кажется, даже забыл, что наказал мне зайти к нему. И слава богу.

— ЧТО?! — выпалила я, едва увидев его.

Валентин медленно поднялся с дивана, явно наслаждаясь моментом.

— Ну что ж, Соня, я тоже удивлён. Хотя, судя по выражению твоего лица, ты, похоже, в большем шоке, — он направился ко мне, заложив руки за спину, как самодовольный профессор, готовый прочитать лекцию.

Я ничего не сказала сразу, просто смотрела на него, пытаясь подавить желание выбежать вон.

— Почему ты здесь? — наконец спросил он ровным голосом, чуть склонив голову.

— С каких пор я должна перед Вами отчитываться вне больницы? — я скрестила руки на груди, сверля его взглядом.

Он остановился в паре шагов от меня, приподняв бровь.

— Ничего себе. Ты посмотри на этот тон. Столько гонора за один день? А куда делся весь тот страх и почтение?

— Испарились в тот момент, когда я поняла, какой Вы на самом деле извращенец, — спокойно ответила я, с едва заметной усмешкой.

— Извращенец? — повторил он, расхохотавшись, будто я только что шутку рассказала. — То есть теперь спасать кого-то от сексуального рабства — это извращение?

— Вы сейчас серьезно? Вы меня не спасали. Вы просто увидели возможность и воспользовались ею.

— Если бы обычная девушка это сказала, было бы грустно. Но слышать такое от той, кто подсела на продажу себя за деньги? Это просто... жалко, — сказал он с брезгливым выражением.

— Слова от мужчины, который заплатил, чтобы купить эту же девушку вторую ночь подряд? — я шагнула ближе, приподнимая подбородок. — Вот это действительно жалко.

Он ничего не сказал. Просто стоял и смотрел на меня так, будто видел совершенно другого человека, не того, что прошлой ночью.

— Что? — рявкнула я, приподнимая бровь. — Сегодня будете трахать меня глазами, Валентин Викторович?

Его челюсть дёрнулась, но он не отвёл взгляда.

— Я повторю свой вопрос. Зачем ты снова здесь, Соня? — спросил он, голос тише, сдержаннее. — Прошлой ночью ты сказала, что получишь свои полтора ляма. Выплатишь свои кредиты — сколько там? Чуть меньше семи? Денег хватает. Так зачем ты вернулась сюда сегодня?

Я моргнула, полностью сбитая с толку.

— Простите — откуда, чёрт возьми, Вы знаете о моих кредитах? — мой голос взлетел, резкий, все следы вежливости исчезли.

— Тебя только это сейчас волнует? — спросил он с самодовольной улыбкой, окидывая меня взглядом. — Стоишь тут в своём едва заметном наряде, готовая трахаться за деньги?

Он сухо рассмеялся и развернулся, направившись обратно к кровати. Плюхнулся на неё небрежно спиной, ноги врозь, руки закинул за голову, словно устраивался поудобнее перед шоу.

— Ой, да ладно, — фыркнула я, кровь закипела. — Не льстите себе. Это, — я указала на себя, — часть моей работы. За которую мне хорошо платят. А Вы? Вы отвратительны. И с такой личностью? Да я лучше буду месяц работать бесплатно, чем покажусь с Вами где-то за пределами этого бара.

Он прикрыл глаза и усмехнулся.

— Да ну? Хорошо, тогда... скажи, сколько хочешь за эту ночь.

— Что?

— Скажи, сколько ты хочешь получить за эту ночь, раз я тебе так противен, — повторил он медленнее, голос упал до опасно низкого. Потом поманил пальцем: — А вообще, иди сюда.

Я не двинулась. Его улыбка исчезла.

— Не заставляй меня подходить к тебе, Соня. Потому что если я подойду, ты будешь жалеть о каждой секунде. Иди сюда... как хорошая девочка.

Я медленно направилась к нему, нарочито не спеша, отказываясь показывать страх. Как только я оказалась достаточно близко, он схватил меня за талию и усадил к себе на колени.

— Сядь нормально, — буркнул он, похлопывая двумя пальцами по моему бедру, будто приказывая раздвинуть ноги.

Я прищурилась, одна рука взметнулась к его шее.

— Попробуйте только заставить меня силой — и я клянусь, убью Вас.

— Сначала скажи, сколько денег тебе нужно, чтобы больше никогда не переступать порог этого борделя. И расслабься, ты выглядишь как мешок с картошкой. Я бы и не притронулся к тебе, даже если б ты умоляла.

Я горько рассмеялась.

— Ничего себе! Самый не трахабельный мужчина на планете думает, что у него есть стандарты? Это богато.

Он усмехнулся, будто мои слова не задели — будто его развлекала эта поверхностная игра.

— Смешно. А теперь скажи, что на самом деле хочешь меня.

— Идите Вы, — хмыкнула я без колебаний.

Он чуть склонил голову.

— Ты должна делать всё, что я скажу.

— Но это не значит, что я должна говорить всё, что Вы хотите.

— Всё не говори. Я лишь прошу сказать правду.

— Правду? Правда у каждого своя, Валентин Викторович. Лишь истина одна. И моя истина говорит мне, что я ненавижу Вас больше всех на свете.

Я мило улыбнулась, просто чтобы позлить его.

И тут, без предупреждения, он встал — скинув меня с колен. Я пошатнулась и больно приземлилась на пол.

— Ай! — прошипела я, сверля взглядом его спину, пока он невозмутимо направлялся через комнату.

Он остановился у стеклянной полки, засунув руки в карманы, будто выбирал вино, а не планировал следующий шаг этого извращённого представления. Я тем временем медленно встала, отряхивая одежду.

Однажды я реально убью этого мужчину.

Он открыл полку, достал из неё что-то и направился обратно ко мне.

— Я к тебе с наилучшими пожеланиями, Соня, а ты ядом плюешься. Придется наказать тебя.

Я посмотрела на его руку — и замерла. Розовый вибратор с пультом.

— Вставай на кровать. Ноги широко раздвинь, — небрежно кинул он, закатывая рукава.

Я коротко выдохнула, осторожно залезая на кровать и делая именно то, что он попросил, отказываясь показывать колебания. Мне за это заплатят сумму с пятью нолями. Это моя работа. И осталось всего две недели. Потерплю.

Валентин медленно подошёл ближе, глаза впились в мои.

Не разрывая зрительного контакта, он вставил вибратор.

— Ах... — прошипела я.

— Тише. Ты сладко стонешь. И я не закончу, пока ты не начнёшь говорить то, что я хочу.

ВАЛЕНТИН

— Соня, — прошептал я, касаясь её щеки. Никакого ответа. Ещё раз.

Господи, только не снова.

Я приподнял её безвольное тело, усадил между своих ног, её голова упала мне на грудь.

— Соня... проснись. — Я снова коснулся её лица.

Ничего.

Я вздохнул, прижимая её крепче. Стянул свою рубашку, накрыл её, укутал так, будто она была моей.

— Я ненавижу тебя, Соня, — пробормотал я. — Ненавижу то, что я чувствую к тебе. Даже несмотря на то, что ты распущенная и глупая, я не могу заткнуть эти чувства. Я хочу оставить тебя, забыть, но возвращаюсь. Снова и снова. — Мой голос дрогнул: — Ненавижу, что ты мне небезразлична.

Она глубже зарылась в меня. Я обхватил её руками, крепче на этот раз.

— Если бы ты просто попросила меня однажды... я бы помог тебе, — прошептал я, утыкаясь подбородком в её макушку.

Я закрыл глаза.

Ненавижу то, что даже ненавидеть тебя не могу.

СОНЯ

Я проснулась оттого, что замерзла. Тело искало тепло, инстинктивно тянулось к источнику, который ещё недавно был рядом — к его груди, к его рукам, в которых я провалилась в сон, как в чёрную, беспробудную яму. Но вместо тёплого тела мои пальцы нащупали только холодную простыню.

Я рывком села, распахнула глаза.

Пусто.

Комната №11, залитая тусклым утренним светом, пробивающимся сквозь тяжёлые портьеры, была пуста. Только я, сбившееся чёрное бельё на кровати и моё отражение в бесконечных зеркалах — растрёпанная, с опухшими от слёз глазами.

Он ушёл.

Ушёл, даже не попрощавшись. Как будто меня и не было. Как будто прошлая ночь — весь этот кошмар с вибратором, мои слёзы, его внезапная нежность, когда он прижимал меня к себе и гладил по волосам — ничего этого не случилось.

Я зажмурилась, прогоняя наваждение.

Голова раскалывалась. Внизу живота всё ныло тупой болью — вибратор оставил после себя не только унижение, но и физическую память. Я опустила руку между ног, поморщилась. Всё горело, саднило. Ещё один подарочек от доктора Резерфорда.

— Мразь, — прошептала я в тишину комнаты, и моё отражение в зеркалах согласно кивнуло.

Я кое-как сползла с кровати, ноги подкосились, пришлось ухватиться за столбик кровати, чтобы не упасть. Добрела до душевой, встала под горячие струи и стояла там, пока вода не начала остывать. Тёрла кожу мочалкой до красна, пытаясь стереть с себя его запах, его прикосновения, его голос, который всё ещё звучал в ушах: «Скажи, что хочешь меня».

Я не сказала. Я выдержала. Но какой ценой?

Когда я вышла из душа и натянула свою обычную одежду — джинсы, свитер, кроссовки — я уже не почувствовала себя лучше, как случалось раньше. Внутри зияла чёрная дыра, в которой перемешались стыд и злость.

В баре было тихо, только уборщица мыла пол в главном зале. Я проскользнула мимо неё, вышла на улицу и глубоко вдохнула сырой воздух. Мартовское утро встретило меня мелкой моросью. Я побрела к метро, даже не думая о маршрутке — хотелось идти, двигаться, проветрить голову.

Дома я решила ещё поспать. Проснулась от того, что зазвонил будильник. Тело ломило так, будто я не спала, а разгружала вагоны. Я взглянула на время и застонала: через час начиналась смена. Нужно было вставать, нужно было тащить себя в больницу — туда, где он.

Мысль о встрече с Валентином Викторовичем вызвала приступ тошноты. Что я скажу ему? Как посмотрю в глаза после всего, что было? После того, как он пытал меня вибратором, а потом баюкал на руках, как ребёнка? После того, как я рыдала у него на груди?

Я зажмурилась, отгоняя воспоминания. Нет. Я не буду ничего ему говорить. Я буду делать вид, что ничего не было. Я медсестра, он — заведующий отделением. Профессиональные отношения. Точка.

Я кое-как привела себя в порядок, натянула форму, замазала тональником синяки под глазами и вылетела на улицу.

Всю дорогу до больницы я прокручивала в голове сценарии нашей встречи. Самый оптимистичный: он меня проигнорирует. Самый пессимистичный: вызовет в кабинет и устроит очередную пытку. Или, что ещё хуже, будет смотреть на меня с тем самым выражением — превосходства и... одолжения.

Я влетела в раздевалку за пять минут до начала смены. Зинаида Петровна, старшая медсестра, встретила меня осуждающим взглядом.

— Опаздываешь, Яблонева. Не высыпаешься что ли?

— Высыпаюсь, — буркнула я, натягивая халат.

— Ну-ну, — она хмыкнула и вышла.

Я перевела дух, прижалась лбом к шкафчику. Соберись, Соня. Ты справишься. Осталось две недели. Потом получишь деньги и свалишь из этого города к чёртовой матери.

Я выпрямилась, поправила халат и вышла в коридор.

Первые полчаса прошли спокойно. Я делала обход, меняла капельницы, проверяла показатели. Никаких следов Валентина Викторовича. Может, пронесёт сегодня? Может, у него выходной?

Я уже начала потихоньку расслабляться, когда, проходя мимо поста дежурной сестры, услышала:

— Соня, тебя Валентин Викторович вызывает. Сказал, чтобы ты зашла к нему в ординаторскую.

Сердце ухнуло вниз.

— …Спасибо, — выдавила я.

Ну вот. Дождалась.

Я медленно поплелась к ординаторской, придумывая по дороге сто оправданий, почему не могу зайти прямо сейчас. Но ноги сами несли меня к двери с табличкой «Заведующий отделением».

Постучала. Тишина. Постучала ещё раз.

— Войдите, — раздалось изнутри.

Я толкнула дверь.

Валентин Викторович сидел за столом, уткнувшись в какие-то бумаги. Даже не поднял головы, когда я вошла. Просто продолжал писать, будто меня не существовало.

Я замерла у порога, не зная, что делать. Стоять и ждать, пока он соизволит обратить на меня внимание? Или уйти и сделать вид, что я ничего не слышала?

— Закрой дверь, — бросил он, не отрываясь от бумаг.

Я закрыла. Осталась стоять.

Прошла минута. Две. Он молчал, водя ручкой по бумаге. Я смотрела на его руки — сильные, с длинными пальцами, руки хирурга. Руки, которые прошлой ночью сжимали пульт от вибратора. Руки, которые потом гладили меня по голове.

В Джин той ночью я так и не пошла.

Я набрала Риту, соврала про женские дела — мол, живот скрутило, никакая, не до работы. Сработало. Рита только хмыкнула и сказала: «Окей. Отдыхай, завтра жду».

Я отключилась и уставилась в потолок своей комнаты. За стеной храпел сосед, в углу шуршали тараканы, пахло сыростью и дешевым табаком. Через две недели всё это закончится. Я получу деньги, расплачусь с долгами, сниму нормальную квартиру. Может, даже в новостройке, с чистыми подъездами и без алкашей за стеной.

Утром я попыталась взять отгул и в больнице, но Галина Сергеевна только фыркнула в трубку:

— Яблонева, ты нормальная? У нас две медсестры на больничном, третий пациент в реанимации, а ты в отгул собралась? Тунеядка!

— Да у меня сил нет, — попыталась возразить я, но она вдруг вздохнула и сказала чуть тише:

— Сонь, я понимаю, но выручи. Сама не справляюсь тут. Помоги.

— Ладно. К обеду выйду.

— Спасибо, дорогая! Дай бог здоровья тебе!

— Лучше богатого мужа.

— Так одно другому не помешает, Сонька! И богатенького мужа и здоровья тележку.

До обеда я провалялась на диване, листая ленту в телефоне. Думала о нём. О Валентине Викторовиче. О том, как он смотрел на меня вчера в больнице, когда вызвал к себе и сказал, что я ему интересна.

Меня передёрнуло от его голоса в голове. Ненавижу. Ненавижу его.

Но между ног предательски заныло, стоило вспомнить его голос: «Скажи, что хочешь меня».

Я зажмурилась, натянула одеяло до подбородка и провалилась в тяжёлую дремоту.

К обеду я вползла в раздевалку больницы имени Семашко. Натянула халат, затянула волосы в хвост и поплелась на пост. Галина Сергеевна встретила меня измученным кивком и сразу вручила карту.

— Второй этаж, тринадцатая палата, капельницу поменять. И загляни в ординаторскую, там Марина тебя ждёт, хотела увидеть.

Марина. Моя единственная подруга здесь, если это можно так назвать. Она работала медсестрой в соседнем отделении, и мы иногда пересекались на обедах.

Я поднялась на второй этаж, сменила капельницу лежачему деду, который даже не открыл глаза, и направилась в ординаторскую.

Марина сидела за столом, уткнувшись в телефон. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем. Я заглянула ей через плечо.

— Приве-е-ет, Мариш... Господи, это что, судоку?!

Она подняла голову, на лице — гордая улыбка.

— Ага. А что?

— Ты серьёзно? С какой стати тебе играть в эту унылую игру для пенсионеров?

— А что в ней унылого? Она мозг развивает. Когда скучно — ты просто... — она замялась, изображая жестами перестановку цифр.

— Цифры переставляешь? — скривилась я, плюхаясь на стул рядом.

— Хочешь попробовать?

— Спасибо, обойдусь. — Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

Марина заблокировала телефон и повернулась ко мне.

— Как жизнь? Тебя что-то не видно в последнее время.

Я выдохнула.

— Да никак. Всё одновременно... мучительно и через жопу.

Подруга приподняла бровь.

— Мучительно и через жопу? Это как?

Я открыла глаза, посмотрела на неё. Хотелось вывалить всё: про бар, про Риту, про Валентина, про три миллиона и его пытки. Но язык не поворачивался.

— Не могу рассказать, — пробормотала я и, не удержавшись, положила голову ей на плечо. — Сначала было нормально. А теперь? Бесит. И выматывает. И сбивает с толку.

Марина помолчала, потом тихо сказала:

— Можешь рассказать мне. Ты же знаешь.

— Не могу. Прости.

Она вздохнула, но настаивать не стала. Только погладила меня по руке.

— Знаешь, жизнь слишком коротка. Надо делать то, от чего чувствуешь себя живой. А всё, от чего голова болит — выкидывать.

— Ага, — прошептала я, прижимаясь к её тёплому плечу. — Легко сказать.

— Может быть. Но это не значит, что надо переставать пытаться.

Я горько усмехнулась.

— Легко говорить это, когда у тебя есть крыша над головой, еда и выбор. А когда у тебя нет нормальной поддержки... мир не кажется розочками и лепестками. Только шипы.

Марина мягко взяла меня за подбородок, заставила посмотреть в глаза.

— Эй. Ты молодая. У тебя есть руки, тело, голова — ты можешь работать. Сейчас твоё время выкладываться по полной, Соня. Чтобы в старости ты могла сидеть в уютном кресле и рассказывать своим богатым избалованным детишкам истории о том, как ты вкалывала.

— Поверь, им такое не понравится, — хмыкнула я.

Мы помолчали. Я слушала её дыхание, и на минуту стало легче. Будто я не одна в этом всём. Хоть она и ничего не знает о ситуации.

— Сонь, можно кое-что сказать тебе?

Я молча повернулась к ней.

— Конечно.

— Вообщем… Ты одна из самых талантливых медсестёр, которых я видела. То, как ты обращаешься с пациентами, как заботишься — это прекрасно. Как твои глаза загораются, когда тебе улыбаются в ответ... Я это видела, Соня. У тебя природный дар. Не уходи далеко от этого.

Она встала, поправила халат и вышла, оставив меня сидеть с её словами, эхом отдающимися в голове.

Я всегда хотела помогать людям. Это была моя мечта. А теперь? Теперь я продаю своё тело по ночам, позволяю богатым мужчинам делать со мной что угодно, терплю унижения от бывшего начальника, который оказался извращенцем. И ради чего? Ради больших денег.

Но как только получу свои полтора миллиона — уеду. Далеко. Может, даже в Москву. Или в другой город. Сниму квартиру, устроюсь в хорошую клинику, буду просто работать и жить нормально.

Моя жизнь станет идеальной.

Станет ли?…

Прежде чем я успела додумать эту мысль, на меня обрушился ледяной водопад откуда-то сверху.

Я ахнула, вскочила, чувствуя, как холодная жидкость заливает волосы, лицо, шею, стекает за шиворот, пропитывает халат и форму. Это был кофе. Много кофе. Волосы прилипли к лицу, с подбородка капало, одежда облепила тело, и резкий, горький запах ударил в нос.

— Тебя вчера не было в баре. Почему?

— По кочану!

Я отдёрнула его руку от двери и вылетела в коридор.

Почему я так себя чувствую? Почему его голос эхом отдаётся в голове, въедается в мозг, как тот кофе в мою одежду? Его усмешка, этот взгляд, эти чёртовы глаза, которые, кажется, видят меня насквозь — видят ту часть меня, которую я сама боюсь разглядеть.

Остаток дня прошёл на удивление спокойно. Никаких новых столкновений. Каждый раз, когда я чувствовала его присутствие где-то рядом — а я научилась чувствовать его за версту, этот холодный, властный флер — я превращалась в ниндзя. Уворачивалась, пряталась за углы, делала вид, что глубоко погружена в изучение сломанного тонометра, лишь бы не встретиться с ним взглядом.

Что угодно, лишь бы не сталкиваться.

Когда смена наконец закончилась, я выскользнула из больницы как воровка, оглядываясь по сторонам. План был прост: сбежать, выдохнуть, съесть что-нибудь жареное во фритюре в ларьке у метро, а потом тащиться в этот чёртов бар.

Но вселенная, конечно, меня ненавидит.

— Соня.

Этот голос. Этот опасно спокойный, глубокий, бесяче-горячий голос, от которого у меня каждый раз поджимаются пальцы ног.

Я обернулась — и вот он. Валентин Викторович собственной персоной, стоит у своей машины, прислонившись к капоту, как герой из мафиозного фильма. Руки в карманах пальто, волосы слегка растрёпаны ветром, в глазах тот самый блеск, будто он точно знает, что творит с моими нервами, и получает от этого извращённое удовольствие.

— Что? — бросила я, вцепившись в сумку как в щит, готовая отражать атаку.

— Без вопросов. Просто садись в машину.

— Я не собака. Я не выполняю команды.

— Тогда иди гавкай в другое место. — Он усмехнулся, и от этой усмешки у меня внутри всё перевернулось. — Я не спрашиваю дважды.

У меня челюсть отвисла.

— Вы сейчас серьёзно?!

— Вполне. — Он взглянул на часы — эти дурацкие часы, на которые я год копила бы. — У тебя пять секунд, пока я сам тебя не закину в машину.

— Не посмеете.

Он шагнул вперёд.

Я побежала к пассажирскому сиденью.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Я плюхнулась на сиденье, громко хлопнула дверью и уставилась в окно, скрестив руки на груди. Валентин сел за руль, даже не взглянув на меня, завёл двигатель — и мы поехали.

Куда он меня везёт? И самое главное — почему мне это, мать его, нравится?

— Куда мы едем? — спросила я, подозрительно косясь на него. Он вёл машину так, будто каждая дорога в этом городе принадлежит ему лично.

— В твоё любимое место.

Губы дёрнулись в намёке на усмешку.

Я моргнула.

— Зачем Вы везёте меня туда?

Он пожал плечами, будто это было само собой разумеющимся.

— Потому что ты всё равно туда пойдёшь. Так зачем ехать отдельно, тратить время на маршрутку, мёрзнуть на остановке... когда можно вместе?

Он даже не взглянул на меня, когда сказал это. Будто мы ехали на работу.

Я молчала всю оставшуюся дорогу. Смотрела в окно на серые питерские улицы, на мокрый асфальт, на людей, спешащих по своим делам. И пыталась не думать о том, что сижу в машине мужчины, которого должна ненавидеть.

Как только мы добрались до Джина, я не стала ждать, пока он начнёт изображать джентльмена. Распахнула дверь сама и влетела внутрь, будто пыталась убежать от чего-то.

Или от кого-то.

Я сразу пошла в подсобку переодеваться, швырнув сумку на диван. Руки не слушались, когда я расстёгивала пуговицы на кофте, грязной от утреннего кофе.

— О-о-о, малышка вернулась... — Рита стояла у зеркала, подкрашивая губы той самой тёмной помадой. В зеркале я увидела её усмешку. — Похоже, кто-то сегодня большой фанат кофе!

— Нет, — простонала я, стаскивая с себя кофту. — Я ненавижу кофе из-за кое-кого. И теперь должна работать с ним, терпеть его выходки.

Рита рассмеялась — этим своим низким, мурлыкающим смехом.

— Ты не обязана терпеть, малышка. — Она отвернулась от зеркала и бросила мне что-то чёрное и блестящее. — На. Надень это.

Я посмотрела. Короткое чёрное платье на тонких бретельках. Почти невесомое. Я уставилась на него, будто оно было проклято.

— Нет уж, спасибо. — Я швырнула платье обратно на диван и натянула свою обычную «униформу» — прозрачный топ и короткую юбку. — Моему постоянному клиенту всё равно, во что я одета.

Рита хмыкнула, но спорить не стала. Только покачала головой и вышла.

Я поправила топ, посмотрела на себя в зеркало. Волосы растрёпаны, глаза горят, губы припухли. Выгляжу как... как та, кем я стала. Ночная бабочка. Продажная девка.

Я вышла в коридор — и там стоял Эрик. Как всегда молчаливый, готовый сообщить, что мой клиент здесь.

Как будто я сама не знала.

Я не остановилась. Просто пронеслась мимо него как ветер — потому что мой клиент уже был на месте. Стоял в коридоре, возвышаясь, будто владел этим чёртовым местом. В той же испачканной одежде.

Я не переоделась, потому что у меня не было времени съездить домой. Но он? У доктора Резерфорда наверняка есть сумка, полная рубашек, и эго в придачу — мог бы переодеться. Так почему не переоделся?

Плевать.

Я не спрашивала. Я не останавливалась. Просто подошла, схватила его за воротник и потащила молча. В комнату 11. Комнату, где мы всегда были.

Я втащила его внутрь и уже собиралась захлопнуть дверь, когда

— Подожди...

— Что ещё? — спросила я, наполовину раздражённая, наполовину задыхающаяся от того, как близко он стоял.

Тут же раздался стук в дверь.

Валентин открыл и невозмутимо принял огромный поднос с чашками от кого-то снаружи. Будто это было какое-то пятизвёздочное свидание, а не тот хаос, которым мы всегда были.

— Теперь запирай, — распорядился он, ставя поднос на столик.

Я заперла. Приподняв одну бровь.

— Это что? — спросила я, оглядывая нелепое количество чашек. Кофе. Много кофе. Чёрный. Остывший.

Утром его уже не было в комнате №11. Я поехала домой дико уставшей, хоть и поспала немного. Дома я сразу приняла горячую ванну. Голова раскалывалась, горло драло, как наждачной бумагой, а озноб колотил так, что зубы стучали.

Отлично. Температура.

Наверняка из-за этого чёртового холодного кофе, которым меня вчера так щедро поливали. И вот вам результат, доктор Резерфорд собственной персоной обеспечил мне внеплановый больничный.

— Апчхи!

Я шмыгнула носом, кое-как сползла с кровати и, шатаясь, побрела на кухню. Коммуналка встретила меня привычным запахом сырости и дешёвого табака из-под двери соседа. За стеной уже бубнил телевизор — дядя Толик, как всегда, смотрел утренние новости и материл всех и вся.

Я налила себе воды из бутылки, запила таблетку и прислонилась лбом к холодильнику. В голове крутились мысли о квартире. Вчера, ещё до того, как я свалиться с температурой, я листала сайты недвижимости на телефоне, мечтая о том дне, когда получу свои полтора миллиона. Присматривала однушки в центре — на Невском, на Петроградской, где-нибудь с высокими потолками и без тараканов. Нашла пару вариантов — сорок пять тысяч в месяц, однушка с евроремонтом. Мечта, а не квартира. Но пока только присматривалась, как голодная собака к витрине мясной лавки.

Проваливаясь в душный, тяжёлый сон, я снова подумала о Валентине. О том, как он смотрел на меня вчера, когда я была мокрая и полуголая. О том, как нежно поцеловал, а потом просто... уложил спать. Какого лешего он вообще такой? То пытает, то баюкает, как ребёнка. То поливает кофе, то нежно ласкает?

Сознание уплыло в темноту, не дав ответов.

Я подскочила на кровати, не понимая, где нахожусь и который час. За окном было темно, а в дверь долбились так, будто хотели выломать её с мясом.

Ноги не слушались, перед глазами всё плыло, но я кое-как доковыляла до двери.

— Кто там?

— Слава богу, хоть живая, — раздалось с той стороны. Голос, который я узнала мгновенно, даже сквозь гул в голове.

Я распахнула дверь и замерла.

Валентин Викторович собственной персоной стоял на пороге моей коммуналки. В дорогом пальто, с взлохмаченными волосами и каким-то диким, почти бешеным выражением лица. Он окинул меня взглядом с ног до головы — я стояла перед ним в старой растянутой футболке и спортивных штанах, с красным носом и мутными глазами.

— Ты почему здесь? — прохрипела я, вцепившись в дверной косяк, чтобы не упасть.

— Ну, женщина, объясни мне, как ты умудрилась так меня напугать? — рявкнул он, входя без приглашения. — Я звонил — мы все звонили. Трубку не берёшь. Сообщений нет. Я долблюсь в эту дверь пятнадцать минут, и только сейчас ты открываешь?

— Я же отпросилась, — пробормотала я, пятясь назад. — Сказала Галине Сергеевне, что беру отгул.

— Ну так могла бы и мне сообщить! — рявкнул он, и в его голосе мне почудилось что-то, похожее на... обиду?

— Что? — я моргнула, сбитая с толку. — Зачем?

— Затем, — буркнул он, оглядывая мою комнату с плохо скрываемым отвращением. Я проследила за его взглядом: обшарпанные обои, продавленный диван, газовая плита в углу. Райский уголок.

— О боже, пожалуйста, просто уходи, — вздохнула я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — У меня нет сил на твои выходки.

— Ах да, наверное, занята своим шлюшьим бизнесом, — усмехнулся он, проходя в комнату и бесцеремонно усаживаясь на мой диван.

— Пожалуйста, ничего не трогай! — закричала я, и от крика закололо в висках. Я попыталась схватить его за руку, чтобы вытолкать, но вместо этого он перехватил моё запястье.

— Почему ты такая... горячая? — спросил он, хмурясь, и приложил ладонь к моему лбу.

— Не твоё дело! — заорала я, вырывая руку, но сил почти не было.

Он проигнорировал мой крик, мягко, но настойчиво прижал ладонь к моей шее, проверяя пульс.

— Ты вся горишь... У тебя температура. Под сорок, наверное.

— Ну надо же. Какое открытие века, — пробормотала я, чувствуя, как ноги подкашиваются. — А теперь иди, купи себе приз за наблюдательность.

— Почему ты такая упрямая?

— Потому что некоторые вечно переходят мои границы, а мне это не нравится, — рявкнула я, но вышло жалкое подобие рыка — скорее сиплый писк.

— Границы, говоришь? — повторил он и без предупреждения подхватил меня на руки.

Я ахнула, вцепившись в его пальто. От него пахло улицей, мятной жвачкой и тем самым парфюмом, который я уже научилась узнавать из тысячи.

— Почему ты так одержим мной? — спросила я, глядя в его чёрные глаза, которые сейчас были совсем близко.

— Тебе кажется. — Валентин уложил меня на кровать и накрыл одеялом. — Я закажу ужин, накормлю тебя, дам лекарство и уйду. Если повезёт, ты даже доживешь до утра.

— Очень смешно… Подожди. Ужин? — моргнула я, пытаясь сфокусироваться на его лице. — А который час?

Он взглянул на часы.

— Десять вечера.

— О боже... я что, так долго спала? — прошептала я, чувствуя, как веки снова тяжелеют.

— Да. И если бы я не пришёл, ты бы, наверное, провалялась тут до утра с температурой и без воды. — Он достал телефон и начал что-то набирать. — Что будешь?

— Ничего мне не надо. — ответила я, пытаясь встать, но он одним движением уложил меня обратно.

— Я сказал, что заплачу.

— А я сказала — нет, спасибо, — просипела я, отворачиваясь к стене.

— Ты невыносима.

— А ты навязчивый псих.

— Зато ты живая будешь.

Я не ответила, потому что провалилась в сон.

Проснулась я от запаха еды. Настоящей еды, не заварной лапши. Где-то на кухне звенела посуда, и этот звук вырвал меня из температурного забытья.

Я села на кровати, завернувшись в одеяло. Тело всё ещё лихорадило, но голова уже не раскалывалась, и дышать стало легче. На тумбочке стоял стакан с водой и две таблетки — жаропонижающее и обезболивающее.

Я проглотила их, запила водой и прислушалась. На кухне кто-то возился. Неужели он ещё здесь?

ВАЛЕНТИН

Утром я проснулся с мыслью о ней.

Это начинало бесить. Я не должен был думать о какой-то медсестре, о ночной бабочке, о девчонке, которая умудрялась выводить меня из себя одним взглядом. Но её лицо стояло перед глазами — бледное, с кругами под глазами, когда я уходил от неё вчера. Она была больна. По-настоящему больна.

Я продержался до обеда.

В больнице меня дёргали по каждому пустяку, но между операциями и обходами я ловил себя на том, что смотрю на телефон. Ни звонков. Ни сообщений. Она не позвонила. Конечно, не позвонила.

Такая упрямая.

К вечеру я не выдержал. Сказал Галине Сергеевне, что уезжаю по срочным делам, сел в машину и поехал на Василеостровскую. Адрес я знал — когда-то давно, ещё до всего этого хаоса, видел её личное дело. Запомнил случайно. Или не случайно.

Район был паршивый. Старые дома, облезлые фасады, лужи на асфальте. Я припарковался у её подъезда, поднялся на третий этаж. Коридор коммуналки встретил запахом кошачьей мочи и дешёвых сигарет. Из-за двери соседа доносился мат и звуки телевизора.

Я постучал.

Тишина.

Постучал сильнее.

— Соня! — позвал я, прижавшись ухом к двери. — Открывай.

Ни звука.

Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Я надавил на дверь — заперто. Постучал ещё раз, уже кулаком.

— Соня, открывай! Если не откроешь, я вышибу дверь!

Ничего.

Я отошёл на шаг, разбежался и врезал плечом в дверь. Раз, другой. С третьего раза старый замок хрустнул, и я влетел внутрь, едва не навернувшись о порог.

В комнате было темно. Запах болезни — тот самый, знакомый каждому врачу — ударил в нос. Я включил свет и увидел её.

Соня лежала на диване, скрючившись в три погибели. Лицо белое как мел, губы потрескались, дыхание поверхностное. Я подскочил к ней, упал на колени, коснулся лба — он горел так, будто под кожей полыхал пожар. Под сорок, не меньше.

— Соня! — я схватил её за плечи, встряхнул. — Соня, очнись!

Она не реагировала. Только тихо застонала, когда я попытался приподнять её.

Паника сжала горло.

Я уже потерял одну женщину. Ту, что родила мне Антона. Я не смог её спасти. Не смог уберечь.

Только не снова. Только не эта упрямая, бесячая, сводящая меня с ума девчонка.

Я уже хотел подхватить её на руки и везти в больницу, когда мой взгляд упал на подоконник.

Там стоял огромный букет белых роз. Шикарных, дорогих, явно не из ближайшего ларька. Штук пятьдесят, не меньше.

Это ещё что?

Кровь закипела в жилах.

Кто, мать вашу, прислал ей цветы? Какой мудак успел влезть, пока я её не видел? Пока она лежала здесь, больная и без сознания, какой-то ухажёр решил, что имеет право?

Я подошёл к букету, нашёл записку. Развернул.

«Выздоравливай, малышка!»

Без подписи. Просто «малышка». И этот дурацкий восклицательный знак, от которого меня затошнило.

Я сжал записку в кулаке, чувствуя, как внутри закипает слепая, дикая ревность. Кто он? Какой-то богатенький клиент из бара? Или, может, тот самый Дмитрий, с которым у неё был первый вечер? Или кто-то ещё, о ком я не знаю?

Я хотел выбросить эти чёртовы цветы в окно, разорвать, растоптать. Но Соня на диване снова застонала, и я вспомнил, зачем пришёл.

Потом разберусь с ухажёрами. Сейчас важнее было спасти её.

Я вернулся к дивану, подхватил её на руки — тело горело огнём, как раскалённые угли — и выбежал из проклятой коммуналки, захлопнув дверь.

Сосед выглянул из своей комнаты, заросший, в майке-алкоголичке.

— Э, ты чё дверь выломал? — прокрипел он. — Я милицию вызову!

— Вызывай, — бросил я, уже спускаясь по лестнице. — Скажешь, чтоб тебя в отрезвитель забрали.

Я аккуратно усадил Соню на пассажирское сиденье, обежал машину, прыгнул за руль. Руки дрожали — впервые за много лет.

Когда я наклонился, чтобы пристегнуть её ремень безопасности, я уловил её запах. Сквозь жар, сквозь болезнь, сквозь всё. Это были не модные духи, не та парфюмерная дрянь, которой пользуются девушки в баре. Никакого искусственного аромата.

Просто она.

Простая. Чистая. Настоящая.

Тот самый запах, который я впервые почувствовал, когда она проходила мимо меня в больничном коридоре два года назад. Запах, который преследовал меня в мыслях всё это время, даже когда я убеждал себя, что она мне безразлична.

Один только её запах мог свести меня с ума.

На мгновение я забыл, как дышать. Но потом, вернувшись в реальность, пристегнул её и рванул с места.

Она была без сознания — температура, истощение и всё, через что прошло это прекрасное тело. Особенно из-за меня. Я вспомнил, как жёстко накинулся на неё в ту первую ночь, как довёл до обморока. Как мучил, заставляя признаться в том, чего она не чувствовала. Как облил ледяным кофе.

Такая хрупкая девчонка. Если я люблю её слишком жёстко — падает в обморок. Если мучаю — падает в обморок. Если обливаю кофе — заболевает и падает в обморок. Как она вообще выживет в этом мире без меня?

Если бы не я... кто бы её спас?

— Я нужен тебе, — сказал я вслух. — Ты просто пропадешь без меня.

Как ни странно, впервые она не спорила и не огрызалась в ответ. Просто... молчала. Может, и не слышала, но всё же.

Я взглянул на неё на пассажирском сиденье — бледную, с капельками пота на лбу. Сердце сжалось.

Что она делает со мной?

Пока ехал, вспомнил, как после смерти жены я ни на одну женщину не смотрел. Хотя наш брак был договорным, я довольно сильно к ней привык. После неё первой девушкой, которая меня привлекла, была Соня. И не из-за внешности, а чисто из-за её страсти — к работе, к помощи другим.

Я до сих пор помню, как впервые увидел её.

Это было два года назад. Она только устроилась в отделение, совсем зелёная, испуганная, но уже тогда в ней было что-то, что приковывало взгляд. Она носилась по коридорам так, будто действительно могла спасти всех умирающих. Заставляла детей в палатах смеяться, хотя те были при смерти. Шутила с бабушками, играла с малышнёй, вдыхала жизнь в палаты, которые без неё казались безжизненными коробками.

СОНЯ

Сознание возвращалось медленно. Сначала я почувствовала, что лежу на чём-то мягком. Очень мягком. Не на моём диване, где каждая пружина впивается в спину. Пахло чем-то дорогим — деревом, свежестью, чуть-чуть парфюмом.

Я еле открыла глаза.

Высокий потолок с лепниной. Тяжёлые шторы на окнах. Дорогая мебель из тёмного дерева. И кровать — огромная, под балдахином, в которой я могла утонуть.

Где я?

Я дёрнулась, пытаясь сесть, и тут же поняла, что я не одна. Рядом, на краю кровати, сидел Валентин. Без рубашки, в одних домашних брюках, с растрёпанными волосами.

— Ты что, похитил меня? — выдохнула я.

Он посмотрел на меня с каким-то странным выражением. От этого взгляда у меня внутри всё тревожно сжалось.

— Господи, ты сейчас серьёзно, Сонь?

Я села резче, чем следовало. Голова закружилась, перед глазами поплыло, но злость придала сил. Воспоминания возвращались: моя комната, жар, ломота, а потом — темнота. И вот я здесь, в его доме, в его постели, полураздетая.

— Как ты мог так со мной поступить? — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. От злости, от унижения, от того, что даже сейчас, больная и слабая, моё тело реагировало на его близость. — Зачем ты это делаешь?

— Что? — он выглядел искренне ошеломлённым.

Я скользнула взглядом по его голой груди, по рельефным мышцам, по тому, как домашние брюки сидели на бёдрах. И до меня дошло. Конечно. Он притащил меня сюда, пока я была без сознания. Раздел? Наверняка. И теперь сидит тут, ждёт, когда я очнусь, чтобы продолжить свои игры.

— Соня, послушай... — начал он, поднимая руки в примирительном жесте.

— Нет, это ты послушай! — закричала я, свешивая ноги с кровати. Нужно было встать. Нужно было уйти. Ноги коснулись пушистого ковра, и я попыталась подняться — слишком резко. Тело качнулось, голова пошла кругом, я схватилась за неё, чувствуя, что сейчас упаду.

Он мгновенно оказался рядом, поддержал, не давая рухнуть.

— Подожди — всё не так, как ты думаешь...

— Нет! — всхлипнула я, вырываясь.

Я сжала голову руками, слёзы катились по щекам. Я не могла смотреть на него. Не могла встретить этот его обеспокоенный взгляд — он выдавал это за заботу. Нельзя смотреть на него. Потому что если посмотрю, то, возможно, поверю. А верить ему нельзя.

— Оставь меня, Валентин, — прошептала я.

— Не оставлю.

Он мягко усадил меня обратно на кровать. Я сверкнула на него глазами сквозь слёзы, попыталась оттолкнуть, но он даже не шелохнулся. От толчка я потеряла равновесие, и он слегка подтолкнул меня назад, чтобы я не упала. Я приземлилась на кровать, тяжело дыша.

— Ты слабая, а ещё хочешь со мной драться? — пробормотал он, накрывая меня пледом.

Он отошёл к тумбочке и снял крышку с миски. Оттуда потянуло паром — куриный бульон.

Я смотрела на его широкую спину, на то, как играют мышцы под кожей при каждом движении, и ненавидела себя за то, что замечаю это. Что даже сейчас, больная, униженная, злая, я хочу, чтобы он подошёл ближе.

Когда он отвернулся к тумбочке, я поняла — это мой шанс.

Я встала, пошатываясь, и на ватных ногах поплелась к двери. Рука уже коснулась ручки, когда я услышала его шаги за спиной.

Но на этот раз он не схватил меня грубо. Его рука легла на моё запястье — мягко, почти невесомо. Другая обвила талию, притягивая назад, пока я не оказалась прижата к его груди. Близко. Слишком близко. Но в его движениях не было угрозы — только желание удержать. Или я уже перестала видеть в этом угрозу?…

— Я хочу уйти. Отпусти меня, Валентин. Пожалуйста.

— Сонь… Я хочу попросить у тебя прощения.

— Я даже знаю за что. Думаешь, я куплюсь на этот спектакль? На эту внезапную «заботу»? — усмехнулась я, хотя внутри всё тряслось. — Ты просто хочешь...

— Хватит. Я знаю, что был полным мудаком, — прошептал он. — Говорил ужасные вещи. Делал тебе больно. Но сейчас это не важно. Сейчас ты больна. И тебе нужен отдых. Еда. Забота. И я клянусь всем, что у меня есть... я не трону тебя, не скажу ничего, что ты не захочешь слышать... просто позволь мне быть рядом с тобой сейчас. Пожалуйста, Соня.

Я молчала. Грудь вздымалась от усталости и боли. Я хотела верить ему. Хотела так сильно, что это было физически больно. Но не могла.

— Пожалуйста. Мне правда жаль… — прошептал он, уткнувшись лбом в моё плечо, и его руки мягко обвили меня.

— Нет. Я ухожу. И ты меня не остановишь на этот раз.

Я уже хотела взяться за ручку двери, но он схватил меня за плечи и развернул к себе. Зафиксировал мои руки над головой, шагнув так близко, что между нами оставались считанные сантиметры.

Наши глаза встретились. В его — огонь, подпитываемый моей непокорностью. В моих — слёзы и злость.

— Не трогай меня! — выплюнула я, голос срывался на хрип. — Или клянусь, я напишу на тебя заявление!

— Хорошо. Делай что хочешь. Но сначала... поешь. И отдохни.

Я уставилась на него. Он что, серьёзно?

— Думаешь, я лягу с тобой в постель? — усмехнулась я. — Извините, но сейчас... мы не в баре.

Я хотела сделать ему больно. Хотела, чтобы он почувствовал хоть часть того, что чувствовала я. Но он даже не заметил моей колкости.

— Я знаю, малыш, — сказал он.

— Я тебе не малыш! — рявкнула я. — Хочешь, чтобы я поела и отдохнула? Тогда уйди!

— Не могу.

— Почему ты меня заставляешь?! Я могу сама о себе позаботиться!

— Я не заставляю. Я просто хочу, чтобы ты поела... и поспала. Я останусь, чтобы проконтролировать это. Завтра — если захочешь — можешь меня убить, — сказал он мягко, не отводя глаз.

Я моргнула. В его голосе было столько искренности, что это выбивало почву из-под ног.

— У тебя что, диссоциативное расстройство или типа того? — спросила я, хмурясь. Это было единственное, что пришло на ум. Потому что этот мужчина передо мной — нежный, заботливый, просящий прощения — никак не вязался с тем Валентином, который пытал меня и поливал кофе.

Мои руки были связаны толстыми верёвками, примотаны к кровати в той самой зеркальной комнате. Я дёргалась, пытаясь освободиться, но узлы только сильнее впивались в запястья, оставляя красные полосы.

Тело было мокрым от пота. Слёзы жгли глаза, застилая всё вокруг мутной пеленой. Я не понимала, как сюда попала — только чувствовала панический страх, сдавливающий горло.

— ПОМОГИТЕ! — закричала я так громко, как только могла. Голос сорвался, отразился от зеркальных стен и вернулся ко мне искажённым эхом. — ПОЖАЛУЙСТА, ПОМОГИТЕ МНЕ!

Я кричала снова и снова, пока горло не начало саднить, пока крик не превратился в хрип.

Тишина. Никто не приходил. Никто не слышал.

Я закрыла глаза, позволяя отчаянию разрастаться. Руки немели, тело обмякло, повисло на верёвках.

— Пожалуйста... помогите мне, — прошептала я едва слышно, уже не надеясь.

Вдруг — щелчок. Дверь открылась.

Я вскинула голову. Чья-то фигура вошла в комнату, бесшумно ступая по стеклянному полу.

Лицо было полностью скрыто чёрной маской, тело затянуто в облегающий чёрный костюм, подчёркивающий каждый мускул. В одной руке фигура держала металлический прут странной формы — длинный, тонкий, с заострённым концом. С кончика капало. Тёмная, густая жидкость оставляла за собой тонкий красный след на полу.

Кровь.

Фигура медленно приближалась ко мне. В тишине был слышен только стук моего сердца — бешеный, громкий, готовый вырваться из груди.

— …Кто ты? — прошептала я.

Никакого ответа. Только тишина и неумолимое приближение.

Он подошел вплотную. Я почувствовала его запах — сладковатый дым и что-что смутно знакомое.

Прут поднялся. Холодный металл коснулся моей груди — прямо в центре, между ключиц. Я замерла, не смея дышать.

А потом — случилось самое страшное.

Медленно, неуклонно остриё входило в плоть. Я чувствовала, как кожа разрывается, как металл проникает глубже, расталкивая ткани, добираясь до самого сердца.

Я закричала, выгибаясь, дёргаясь на верёвках, дыхание сбилось, перед глазами вспыхнули искры.

— ...А-ах!

Я распахнула глаза.

Темнота. Тишина. Тяжёлые шторы на окнах, сквозь которые едва пробивается утренний свет.

Я дома? Нет. В доме Валентина. На его кровати.

Рядом, уткнувшись лицом в подушку, мирно спал сам Валентин. Его дыхание было ровным, глубоким. Похоже, я не разбудила его своим кошмаром.

Я села, прижав руку к груди. Волосы прилипли к вискам, рубашка промокла насквозь. Но главное — в груди, там, куда во сне вошёл прут, пульсировала острая, реальная боль.

Я опустила взгляд. На светлой ткани рубашки, прямо над сердцем, расплывалось тёмное влажное пятно.

Я зажала рот рукой, чтобы не закричать, и, стараясь не разбудить Валентина, сползла с кровати. Ноги подкашивались, но я все-таки добралась до ванной, влетела внутрь и захлопнула дверь.

Включила свет. Подошла к зеркалу. Стянула рубашку через голову и уставилась на своё отражение.

Вот она. Свежая отметина на груди — ровно там, куда во сне входил прут. Красная, воспалённая, из неё сочилась кровь, тонкой струйкой стекая вниз по животу.

— Боже... — выдохнула я, не веря своим глазам.

Я открыла кран, набрала в ладони холодной воды и начала смывать кровь. Вода в раковине стала розовой, потом красной, уходя в слив. Я омывала это место, морщась от боли, пока кровотечение не замедлилось, а потом и вовсе не остановилось.

Я смотрела на свою грудь в зеркало и не понимала. Как? Как сон мог оставить реальную рану?

— Соня? — голос Валентина раздался из-за двери, за ним последовал стук.

Я замерла. Что ему сказать? Что я сошла с ума? Что мне приснился кошмар, который материализовался??

— Соня, ты там в порядке? — спросил он снова, и в его голосе явственно слышалось беспокойство.

И может, из-за паники, а может, из-за того странного чувства доверия, которое вопреки всему начало прорастать во мне, я бросилась к двери и распахнула её.

Он стоял на пороге — взлохмаченный, в одних домашних брюках, с обеспокоенным лицом. Не говоря ни слова, я кинулась в его объятия. Прижалась к его груди щекой, перестав дышать.

Он мгновенно обхватил меня руками, прижал к себе крепко-крепко. Его ладонь легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы.

— Тсс... успокойся... успокойся... я здесь, — бормотал он, и его теплый голос проникал сквозь мою панику, окутывал, защищал. — Я здесь, малыш. Никто тебя не тронет. Это был просто кошмар.

Его сильные руки на моей спине, его дыхание на моей макушке — это было единственное, что удерживало меня от полного распада.

Спустя вечность, когда паника отпустила, а дыхание выровнялось, я чуть отстранилась и подняла на него глаза. Он смотрел на меня с такой нежностью… Я такой никогда раньше в нём не видела.

— Расскажешь, что приснилось? — мягко спросил он, вытирая большим пальцем мокрую дорожку с моей щеки.

Я нахмурилась. Почему-то мне показалось это странным. Почему он сразу решил, что это именно из-за приснившегося мне так плохо?

— Это был кошмар. Кто-то в маске... проткнул мне грудь металлическим прутом. Я проснулась от боли и... и когда я проснулась... я увидела это.

Я отступила на шаг и отодвинула край рубашки, показывая ему то место, где только что была рана.

Глаза Валентина расширились, когда он посмотрел на мою грудь. Он шагнул ближе, всматриваясь.

— Что ты увидела? У тебя ничего там нет.

— Как?

Я тоже посмотрела вниз. И замерла.

Ничего. Чистая кожа. Ни царапины, ни покраснения. Только моя рука, прижатая к тому месту, где только что зияла рана.

Я рванула к зеркалу, вцепилась в раковину, вгляделась в своё отражение.

Ничего.

Совсем ничего.

Ни крови. Ни раны. Даже слабой царапины. Будто ничего и не было.

— Но... несколько минут назад она кровоточила... сильно, — прошептала я, всё ещё не веря своим глазам. — Я видела кровь. Я смывала её.

Утро после кошмара выдалось на удивление солнечным. Питерское небо, обычно серое и хмурое, сегодня радовало голубизной, и лучи света пробивались сквозь шторы в моей комнате.

Я проснулась с ощущением, что выспалась впервые за долгое время. Тело больше не ломило, голова была ясной, а температура, кажется, окончательно отступила. Я потянулась в кровати и улыбнулась своим мыслям.

Вчерашний день с Антоном был лучшим за последние годы. Его смех, его игры и наивные вопросы — всё это согревало душу. И Валентин... он был другим. Заботливым, нежным, почти родным.

Я встала, накинула халат и вышла в коридор. Из кухни доносились звуки — звон посуды и детский смех.

— Соня! — закричал Антон, как только увидел меня в дверях. — Мы тут с Савелием завтрак готовим! Хочешь с нами?

— Конечно, — я улыбнулась, подходя к столу.

Савелий колдовал у плиты, а Антон сидел на высоком стуле, болтая ногами и что-то рассказывая. Рядом на тарелке уже горкой лежали сырники — золотистые, пухлые, посыпанные сахарной пудрой.

— Это ты все приготовил? — шутливо спросила я, садясь рядом.

— Ага! — гордо заявил Антон. — Я сам мешал тесто! Ну, и Савелий помогал немножко.

— Немножко? — усмехнулся Савелий, ставя перед нами тарелку. — Ты только муку рассыпал и мультики просил.

— Я старался! — надулся Антон.

Мы засмеялись, и я взяла один сырник. Он был восхитительным — нежным, сладким, с ванильным ароматом.

— Пальчики оближешь, — похвалила я.

После завтрака мы с Антоном отправились в гостиную. Я предложила поиграть в настольные игры, но Антон заявил, что хочет что-то испечь. Снова.

— Мы же только что ели сырники! — рассмеялась я.

— Это был завтрак, а теперь мы будем печь что-нибудь вкусное на обед! — заявил он, таща меня за руку на кухню.

Савелий, увидев нас, только покачал головой, но спорить не стал. Достал муку, яйца, сахар, масло.

— Что будем готовить на этот раз? — спросила я.

— Сырники! — выпалил Антон.

— Мы их только что ели.

— А я хочу ещё!

— Ладно, — сдалась я. — Давай испечём ещё сырников. Но только я буду главным поваром, а ты — моим помощником.

Антон согласно закивал, и мы приступили.

Всё началось, как обычно, вполне безобидно. Я разбивала яйца в миску, Антон сыпал сахар. Потом добавили муку, творог, начали мешать. Антон старательно водил ложкой, но половина теста оказывалась на столе, а не в миске.

— Аккуратнее, — наставляла я, пытаясь поймать убегающую ложку.

— Я стараюсь! — возмущался малыш, хмурясь.

В какой-то момент он так увлёкся, что задел миску локтем, и та опрокинулась. Белая липкая масса растеклась по столу, капая на пол.

Мы замерли на секунду, а потом одновременно расхохотались.

— Ой, мамочки! — закричал Антон, пытаясь собрать тесто руками и размазывая его ещё больше.

— Антон, стой! — я схватила его за руки, но было поздно — его ладони, локти, даже щёки были в тесте.

— Я как привидение! — заявил он, размахивая руками.

— Ты как мучной клоп, — поправила я, вытирая его лицо салфеткой.

Он вырвался, схватил горсть муки со стола и дунул на меня. Белое облако окутало моё лицо, и я закашлялась.

— Ах ты маленький хулиган! — я схватила горсть муки и ответила ему тем же.

Мы носились по кухне, обсыпая друг друга мукой, хохоча до слёз. Савелий стоял в стороне и только качал головой, но в его глазах тоже плясали смешинки.

— Все! Сдаюсь! — закричала я, когда Антон зашёл сзади и высыпал мне остатки муки за шиворот. — Ты победил!

— Ура!! — завопил мальчик, подпрыгивая.

Мы стояли посреди кухни, оба белые, как снеговики, и пытались отдышаться от смеха.

И в этот момент раздался голос:

— Я, кажется, пропустил что-то интересное.

Мы оба замерли и обернулись.

В дверях стоял Валентин. В коричневом костюме, с портфелем в руке. Он выглядел как иностранец, случайно забредший на поле кулинарного боя.

— Папа! — Антон бросился к нему, оставляя мучные следы на его пиджаке. — Мы тут войну устроили!

— Я вижу, — усмехнулся Валентин, глядя поверх головы сына на меня.

Я стояла, чувствуя себя полной дурой. Волосы белые, ресницы белые, платье, которое мне подарил Валентин, теперь было покрыто слоем муки и теста.

— Мы... хотели сырники испечь, — пробормотала я, пытаясь стряхнуть муку с рук.

— Судя по всему, вы не так уж и хотели их испечь, — заметил он.

— Зато повеселились! — заявил Антон, всё ещё вися на отце.

Валентин потрепал его по голове и осторожно отцепил от себя.

— Иди умойся, заяц, — сказал он сыну. — И переоденься.

— Ага! — Антон убежал, оставляя за собой белую дорожку.

Мы остались вдвоём. Валентин смотрел на меня, и я не могла понять, осуждает он меня или забавляется над моим видом.

— А ты? — спросил он. — Пойдёшь умываться? Или тебе помочь?

— Да, я уже иду! — я попыталась пройти мимо, но он схватил меня за талию.

— Подожди.

Он шагнул ближе и, глядя мне в глаза, медленно стряхнул муку с моего носа.

— Такая красивая, — прошептал Валентин, томно оглядывая моё лицо. — Даже в муке.

Мое сердце пропустило удар. Неужели мне так мало надо?

— Иди в душ. — он нехотя отпустил меня. — А я пока разберусь с этим... полем боя.

Я кивнула и пошла в свою комнату, чувствуя его взгляд спиной.

Я стояла под горячими струями гораздо дольше, чем планировала. Вода смывала муку, тесто и весь сегодняшний веселый хаос. Я подняла лицо вверх, позволяя теплу расслабить напряжённые мышцы.

Из душа я вышла посвежевшей, завёрнутая в полотенце, с мокрыми волосами. В комнате на кровати меня ждала одежда — шорты и футболка, которые Валентин, видимо, заботливо оставил для меня. Я усмехнулась, представив, как он выбирал это из своего гардероба.

Я оделась, футболка оказалась мне огромной, почти до колен, но это было даже уютно. Поправила волосы, взглянула на себя в зеркало — уставшая, но живая. Кошмар в душе, где мне мерещилась кровь и рана в груди, уже начал совсем стираться из памяти.

ВАЛЕНТИН

После зала я заказал суши на всех. Взял пакет с едой у курьера и захлопнул дверь ногой. Гостиная пропахла чем-то отдалённо сладким после их кулинарных игр.

Соня сразу исчезла в душе, как сказал Антон.

Я поставил еду на стол, закатал рукава и вошёл в зону боевых действий, которая когда-то была моей кухней. Савелий уже стоял у раковины, оценивая ущерб.

— Так, — сказал я ему, — спасём кухню, пока она не объявила независимость.

— Хорошо, — согласился Савелий с театральным салютом.

Антон, стоящий на табуретке с тряпкой на плече, ухмыльнулся мне.

— Я тоже помогаю, пап!

— Я вижу. Вы с твоим оружием массового поражения тут действительно порезвились.

Сын показал мне язык.

— Это Соня начала.

Я приподнял бровь.

— Она яйца в стену кидала?

— ...Нет, — пробормотал он, опуская глаза.

— То-то же.

Мы взялись за работу — Савелий оттирал плиту, Антон протирал стойки как маленький ураган, а я пытался не наступить на разбросанные повсюду кусочки яичной скорлупы. Где-то между вытиранием лужи молока и спасением ложки, которая каким-то образом оказалась в мусорке, я посмотрел на сына.

Антон смеялся, глаза сияли, волосы были всклокочены, руки липкие от теста. Мой сын был счастлив. Впервые за долгое время.

Я поймал себя на мысли, что смотрю на дверь ванной в коридоре. Она там. Моя. В моём доме. В моей футболке. С мокрыми волосами и этим взглядом, который одновременно и бесит, и заводит до потери пульса.

Кухня наконец была чиста — или по крайней мере больше не выглядела как место обыска. Еда была разложена на столе, пар поднимался в воздух, и впервые за несколько часов наступил покой.

Но когда я взглянул на часы, нахмурился. Соня была в душе слишком долго.

Я подошёл к двери ванной, тихонько постучал.

— Соня? — позвал я, стараясь не повышать голос. — Еда стынет.

Никакого ответа.

Я постучал снова.

— Ты там в порядке?

Снова тишина.

Я постучал ещё раз, чуть громче.

— Соня?

И тогда... я услышал какой-то звук. Тихий. Но безошибочный.

Всхлип.

Я напрягся, придвинувшись ближе.

— Соня? Что происходит?

С той стороны повисла тишина, будто она задержала дыхание. Я не хотел врываться — но сердце уже начинало биться чаще. Что с ней опять? Ей плохо? Температура вернулась?

Как раз в этот момент Антон подошёл ко мне, потирая глаза тыльной стороной ладони.

— Пап? Что случилось с Соней?

Я присел на корточки, убирая волосы с его лба.

— Ничего. — Я помедлил. — Иди пока поешь. Хорошо? Ты устал.

— Но...

— Эй. — Я улыбнулся и щёлкнул его по носу. — Иди ешь. Савелий включит тебе мультики. Я побуду здесь, хорошо?

Неохотно Антон кивнул и поплёлся обратно к обеденному столу, дважды оглядываясь.

Я снова выпрямился и прижал ладонь к двери.

— Соня... открой эту дверь, или следующим будет не стук — я выломаю...

И тут дверь открылась.

Она стояла на пороге, с мокрыми волосами, завёрнутая в полотенце, глядя на меня красными глазами. Я знал, что она плакала, но на лице застыла эта красивая, широкая улыбка — такая фальшивая, но всё же...

— Почему ты плакала? — спросил я, прищурившись.

— Плакала? С чего ты взял? Что я, такая большая плакса? Вечно реву... — сказала она, пытаясь отшутиться.

Я продолжал смотреть на неё, потом приложил руку к её лбу.

— Температуры вроде нет... Чувствуешь себя как после зала? В порядке?

Она мило усмехнулась, качнув головой. Выглядела расслабленно, но что-то внутри меня уже заскрежетало. Она что-то скрывает от меня. Я чувствую это.

— Конечно! Чувствую себя лучше всех. А теперь подвинься и дай мне что-нибудь надеть.

Ах да — её одежда была испорчена после их кулинарного эксперимента. Я подошёл к своему шкафу и вытащил пару шорт и футболку.

Она приподняла бровь, держа одежду с дразнящей усмешкой.

— Я надену это?

— Да, дорогая, — я подмигнул ей, пытаясь подстроиться под её энергию, хотя внутри всё кипело от желания просто прижать её к стене и вытрясти всю правду.

— Хорошо тогда, — она пожала плечами, проходя мимо меня в спальню. Обернулась с маленькой усмешкой, и как раз когда я собирался отвести взгляд — она сбросила полотенце.

И с этим полотенцем... моё сердце чуть не остановилось.

Она не разрывала зрительный контакт. Ни на секунду.

Я стоял там, ошеломлённый. Соня легко натянула шорты и мою футболку — но футболка облепила её влажную кожу, и, ну... возникла одна проблема. Две, если честно. Маленькие, но невозможно не заметить. Её соски проступали сквозь хлопковую ткань, отчётливо и ясно.

Она глубоко вздохнула, поправляя футболку с таким видом, будто не имеет никакого отношения к моему затуманенному сознанию.

— Сонь, — процедил я, с трудом удерживая голос ровным, — не думаю, что ты можешь выйти в таком виде на ужин.

— Почему нет?

Она рассмеялась. Этот смех... в нём было что-то новое. Что-то, отчего у меня по спине пробежали мурашки.

Господи, помоги.

— Знаешь... просто подожди меня здесь. Ты же устала после зала. Я принесу тебе еду сюда.

Я вышел, всё ещё в тумане, и направился к обеденному столу, где Антон ковырялся ложкой в еде. Он сразу поднял взгляд на меня.

— Пап, Соня не будет есть здесь?

— Нет... вообще-то... — я замялся. — Она неважно себя чувствует. Так что я подумал отнести ей ужин в спальню.

Не успел я закончить, как Антон шлёпнул Савелия по руке и повернулся ко мне с самой широкой, хитрющей улыбкой на лице. Потом самым драматичным голоском пропел:

— Люблю-люблю папу! Люблю-люблю!

Я моргнул, глядя на него в неверии, пока Савелий заливался смехом — явно наслаждаясь каждым мгновением их секретной игры. Меня точно задирали в моём же собственном доме. И задирал мой восьмилетний сын!

— Люблю-люблю. — раздался мягкий голос позади меня.

СОНЯ

Я подняла на него взгляд, встречая его напряжённый вид мягкой улыбкой.

— Хорошо, — Валентин закусил нижнюю губу, кивая. — Пока ты думаешь, разреши пригласить тебя на свидание.

— Свидание?

— Да. Сегодня вечером. — Он сказал это с такой окончательностью, будто это было решено задолго до того, как я узнала.

Я взглянула на себя — огромная чёрная хлопковая рубашка и шорты.

— В этой одежде на свидание пойти?

Он усмехнулся, почесав затылок.

— Ой... я не подумал об этом. Я куплю тебе что-нибудь.

— Нет. Я лучше съезжу к себе и надену что-то свое. Заберёшь меня в... Восемь вечера, идёт?

Он помедлил мгновение, флирт в глазах сменился чем-то более серьёзным.

— ...Ты же вернёшься сюда, да? — спросил он тише, почти осторожно.

Я склонила голову, слегка поддразнивая:

— Что? Боишься, что убегу от своего чудовища?

Он не ответил сразу.

— Да.

— …Валентин, я никуда не убегу. Обещаю.

— Тогда ладно, — он ответил слишком быстро, будто хотел закрепить обещание, пока оно не исчезло.

— Я подброшу тебя до дома.

В машине мы ехали молча. Город просыпался, троллейбусы гремели по рельсам, люди спешили на работу. Обычное питерское утро. Я смотрела в окно и думала о том, что после этих прошедших дней я уже никогда не буду прежней.

— Ты какая-то тихая сегодня, — нарушил тишину Валентин. — Всё хорошо, Сонь?

— Да. Просто задумалась.

— О чём?

— О жизни, — усмехнулась я. — О том, как она непредсказуема.

Он бросил на меня быстрый взгляд, но ничего не сказал.

Когда мы подъехали к моему дому, он заглушил двигатель и повернулся ко мне.

— Сонь. Я знаю, что с самого начала был... не подарком. Но я правда хочу, чтобы у нас всё с тобой получилось. Ты мне нужна.

Я посмотрела в его тёмные глаза и снова увидела в них то, что пугало меня больше всего — искренность. Он действительно верил в то, что говорит.

Вчерашняя ночь вспыхнула в памяти яркими, постыдными кадрами: как он брал меня, жёстко, собственнически, как я стонала, выгибалась, царапала его спину, выкрикивая его имя. Моё тело предавало меня снова и снова, находя наслаждение в руках того, кого я должна была ненавидеть.

И я ненавидела. О да.

Но надо было отыграть свою роль до конца.

— Я позвоню тебе. Хорошо? До вечера! — бросила я и вышла из машины, не дожидаясь его ответа.

Я развернулась и пошла к своему зданию. Свернула в арку, прошла первый колодец.

Уже почти подходила к своей парадной, когда…

— Малышка, ты так легко одета для марта, — раздался знакомый голос позади меня.

Я замерла, чуть не выронив ключи.

Медленно обернувшись, увидела Риту, небрежно прислонившуюся к стене, и рассматривающую свой идеальный маникюр.

На ней был чёрный брючный костюм, туфли на шпильках, идеальная укладка коротких волос. В этом убогом колодце она выглядела как пришелица из другого мира.

— Как ты сюда попала? — выдохнула я, панически оглянувшись по сторонам. — Откуда узнала мой адрес? Я же не называла его.

— Милая, — она лениво улыбнулась, — я же говорила: я знаю всё, что хочу знать. А твой район — просто проходной двор. — Она окинула взглядом обшарпанные стены. — Боже, как ты тут живёшь? Это же жесть.

— Рита, что тебе нужно?

— Поговорить. — Она толкнула дверь моей парадной (размагниченную, конечно) и вошла, даже не спросив разрешения. — Заходи, не стесняйся, малышка, это же твое жилье.

Я вошла следом, чувствуя, как закипает злость. Рита поднялась на мой этаж. Я открыла дверь, пропуская её.

Она прошла в мою комнату и уселась на мой продавленный диван, закинула ногу на ногу, и, кажется, даже не заметила, что сидит на торчащей пружине.

— Ты плохо выглядишь, — констатировала она. — Бледная, под глазами круги. Твой хирург тебе совсем спать не дает?… Но можно ли его винить за это?

Я замерла.

— Откуда...

— Сонь, не тупи. — Её голос был лёгким, но с оттенком чего-то... тёмного. — Я просто пришла напомнить тебе, — сказала она, стряхивая воображаемую пыль с блейзера, — что если ты не появишься завтра...

— Да, я знаю, — перебила я. — Меня посчитают уволенной. И ты мне не заплатишь.

— О нет, дорогая. Тебе уже заплатили полностью. Давно проверяла свой счет?

Рита поднялась и прошла к окну, оглядывая внутренний двор.

— Я пришла сказать, что если ты не придёшь завтра в Джин... то твое послезавтра может стать немного... мм... как бы это сказать?... — Она помедлила, издевательски постукивая пальцем по подбородку. — Твой день будет очень странным. Да. Странным.

Я нахмурилась.

— Что?

Рита одарила меня приторной улыбкой.

— Ну, мы обе знаем, что надо жить настоящим, а не ждать будущего... а сегодня у тебя свидание, да? Это… замечательно. Ты просто убедись, что завтра ты придёшь.

Прежде чем я успела осмыслить её слова, она развернулась и ушла, каблуки зацокали как знаки препинания по коридору.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что она только что сказала.

Она угрожала мне... И откуда она знает мой адрес? Ну ладно, может, она где-то и узнала его — но откуда, чёрт возьми, она знала про свидание?

Паника вспыхнула в груди. Я подбежала к окну, но к тому времени, как я выглянула во двор, её уже не было. Просто исчезла — будто и не было никогда.

Я сползла по стене вниз, села на холодный пол, обхватив колени руками. В голове была одна мысль, которую я всё это время пыталась затолкать поглубже, но теперь она рвалась наружу с неудержимой силой.

Димедрол.

Те розовые таблетки, которыми Валентин пичкал меня, когда я болела. Те самые, от которых у меня были кошмары. От которых я видела кровь там, где её не было. От которых мир превращался в сюрреалистичный ад, полный чудовищ и страха.

Я вскочила, схватила телефон, забила в поиск: «димедрол побочные эффекты передозировка».

Утром я проснулась от противно булькающего будильника. Рядом — пустота. Валентин уже уехал в больницу, оставив на тумбочке записку:

«Не забудь позавтракать. Целую. — Твое чудовище».

Я криво усмехнулась, скомкала бумажку и зашвырнула в угол. «Твое чудовище». Как будто это шутка.

Душ немного привёл в чувство. Горячая вода стекала по телу, и я позволила себе на минуту закрыть глаза и не думать. Не думать о димедроле, о Рите, о пустых флакончиках в бардачке. Просто стоять под струями и чувствовать, как напряжение уходит в слив вместе с водой.

Я вытерлась, натянула свежее бельё, джинсы, свитер. Волосы высушила кое-как, собрала в хвост. В сумку кинула второй комплект формы на всякий случай.

Когда я вышла на кухню, Антон уже сидел за столом и уплетал кашу, болтая ногами. Савелий колдовал у плиты.

— Соня! — завопил мальчик, едва увидев меня. — Ты сегодня будешь играть с нами? Папа сказал, что ты, может быть, переедешь к нам совсем! Это правда?

Я замерла. Вот же... разболтал уже.

— Антон, ешь давай, — мягко отозвалась я, садясь рядом. — Мы ещё ничего не решили.

— Но ты ведь подумаешь? — он посмотрел на меня с большой надеждой.

— Подумаю, — пообещала я, погладив его по голове.

Через полчаса я уже сидела в такси и ехала на работу в больницу. За окном проплывал серый, привычный пейзаж. Люди спешили по делам, троллейбусы гремели по рельсам, лужи отражали низкое небо.

Наконец-то подъехали к главному корпусу.

Я вышла из машины, хлопнула дверью и зашагала к проходной.

И тут я увидела её.

Рита сидела за столиком в той самой кофейне, где я обычно брала кофе перед сменой. Небрежно откинувшись на спинку стула, закинув ногу на ногу. На губах — та самая усмешка. Она смотрела в телефон.

Я остановилась, выпучив на неё глаза. Мимо нас проехало такси. Я всего на миг потеряла её из вида.

А в следующую секунду... она исчезла.

Просто растворилась в воздухе. Стул остался стоять пустым, чашка на столике — нетронутой. Будто ничего и не было.

Что со мной не так? Почему я её вижу? У меня опять галлюцинации? Димедрол всё ещё действует? Или... или она действительно была там?

Я влетела в раздевалку, прислонилась к шкафчику, пытаясь отдышаться.

— Яблонева, ты чего такая? — Галина Сергеевна как всегда возникла не вовремя. — Заболела опять? Смотри, у меня и так персонала не хватает.

— Нет… Всё нормально, — выдавила я, натягивая халат. — Просто не выспалась.

— Ну-ну, — хмыкнула она и вышла.

День тянулся бесконечно. Я делала обходы, ставила капельницы, меняла повязки — всё на автопилоте. Голова была занята другим. Рита, её вчерашние слова, её предупреждение, что мой сегодняшний день будет очень странным. И это исчезновение...

К вечеру меня начало конкретно потряхивать. Я постоянно оглядывалась, сканировала коридоры, вздрагивала от каждого шороха. В какой-то момент, разнося лекарства, я чуть не перепутала дозировку — вовремя заметила, но руки всё равно затряслись от паники.

— Соня. — Голос за спиной заставил меня подпрыгнуть.

Я обернулась. Валентин стоял в проходе, сложив руки на груди.

— Ты в порядке? На тебе лица нет.

— Да, просто... — я попыталась изобразить улыбку, но вышло, нервное, неубедительно. — Жизненные заморочки.

— Какие?

— Ничего серьёзного.

Он оглядел меня, будто пытаясь залезть в душу этим своим взглядом.

— Поехали ко мне. Отдохнёшь, поужинаешь. Антон уже скучает по тебе.

— Не могу, — выпалила я слишком быстро. — Мне... домой надо. Я, кажется, обогреватель не выключила. Он на полной мощности работал, пока меня не было, надо проверить, а то сгорит всё к чертям.

Валентин нахмурился.

— Сонь...

— Правда, — я уже пятилась к выходу. — Я позвоню тебе, хорошо? Из дома. Сразу наберу тебе.

— Ладно. — Он вздохнул, сдаваясь. — Но я тебя подвезу. Даже не спорь.

Дорога до Василеостровской заняла почти час из-за пробок. Мы ехали молча, только радио тихо играло что-то ненавязчивое. Валентин иногда бросал на меня взгляды, но вопросов больше не задавал.

Он остановился у моей парадной и заглушил двигатель.

— Я подожду, пока ты не зайдёшь.

— Валентин, не надо...

— Я подожду.

Я вздохнула, вышла из машины и быстро нырнула в арку. Обернулась уже у двери — его машина стояла на месте, фары горели в темноте. Я помахала, он мигнул дальним светом в ответ. Только когда я скрылась в подъезде, фары погасли, и я услышала звук отъезжающей машины.

В подъезде пахло сыростью и кошками. Тусклая лампочка на лестнице мигала, как в дешёвом хорроре. Я поднялась на свой этаж, вставила ключ в замочную скважину, толкнула дверь...

И замерла на пороге.

Воздух в комнате был какой-то... другой. Тяжёлый. Спёртый. С лёгким металлическим привкусом, который я сразу узнала. Запах моей болезни. Запах тех ночей, когда я видела кровь там, где её не было.

Я включила свет. Всё стояло на своих местах. Диван, стол, плита в углу, подоконник с засохшим цветком. Всё выглядело по-обычному. Но ощущение чужого присутствия не уходило.

— Бред какой-то, — буркнула я, чтобы разогнать тишину. — Я просто устала от всего этого.

Я скинула кроссовки, прошла в комнату, села на кровать. Пружины жалобно скрипнули. Обхватила себя руками, упав на подушки.

За окном залаяла собака. Потом ещё одна. Потом наступила тишина — такая абсолютная, что в ушах зашумело.

И в этой тишине я услышала чей-то шёпот.

Сначала я подумала, что мне показалось. Замерла, прислушалась. Тишина.

А потом снова. Тихий, ровный, будто кто-то бормотал молитву прямо за тонкой стенкой. Слов было не разобрать, но интонация... интонация была мне знакома.

Рита.

Я вскочила с кровати, сердце панически сжалось. Шёпот резко прекратился.

— Это просто соседи, — прошептала я, пытаясь убедить саму себя. — Или трубы. Или ветер.

Я почти поверила.

Я проснулась от того, что солнце било прямо в лицо. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивались золотистые лучи — редкое питерское чудо, когда небо не давит серостью, а дарит тепло. Я потянулась в кровати. Голова гудела от мыслей, которые никак не хотели укладываться в стройный план.

Телефон на тумбочке завибрировал. Я глянула на экран — Валентин. Третье сообщение за утро.

«Доброе утро, малыш. Как спалось?»

«Ты уже встала?»

«Сонь, ответь, я волнуюсь».

Я закатила глаза и отбила короткое:

«Доброе. Всё нормально, просто с утра по делам бегаю».

Ответ прилетел мгновенно:

«По каким делам? Ты же собиралась отдыхать сегодня? Я думал, мы увидимся».

Я усмехнулась.

«Йога. Потом в спа. Хочу привести себя в порядок после болезни. Расслабься, доктор».

Пауза. Потом:

«Йога и спа — это звучит как идеальный план. Ради такого готов простить тебе опоздание на работу».

Я фыркнула и отложила телефон. Опоздание на работу. Как будто я вообще собиралась туда возвращаться. Ну, пока собиралась. Надо усыпить его бдительность, отыграть роль примерной девочки, которая тает под его «заботой». А там видно будет.

Я встала, накинула халат и подошла к окну своей новой квартиры. Сняла её ранним утром, как только выбралась из отделения, где ночевала.

Из моей новой квартиры открывался вид на Таврический сад — природный оазис посреди старинных домов. Деревья уже начали распускаться, молодые листья трепетали на ветру. Где-то там, в глубине парка, мамочки гуляли с колясками, бегали собаки, старики сидели на скамейках с газетами. Обычная питерская жизнь.

Я перевела взгляд на комнату, в которой успела поспать пару часов. Просторная, светлая, с высокими потолками и лепниной. Стены выкрашены в спокойный серо-голубой, на полу — паркет ёлочкой, местами поскрипывающий, но от этого только уютнее. Мебель минималистичная, но дорогая: большой диван, на котором я спала, стеклянный журнальный столик, пара картин с видами старого Петербурга на стенах.

Я вышла в коридор, прошла на кухню. Она поражала размерами — такие я видела только в журналах. Огромный деревянный стол, за которым могли уместиться человек десять, современная техника, встроенная в фасады, и окно во всю стену с тем же видом на сад. Я налила воды из графина, прислонилась спиной к подоконнику и оглядела своё новое жильё.

Квартира в двух шагах от Таврического сада. Три комнаты, евроремонт, вид на парк. Стоила она бешеных денег. Но я могла себе это позволить. Хотя бы на месяц. Так хотелось после всего пожить для себя…

Я сделала глоток воды и задумалась. Деньги, которые я успела накопить за эти недели в Джине, оказались приличной суммой. Да, те самые полтора миллиона, которые обещала Рита, мне уже не видать — после сегодняшней ночи и её угроз я поняла это окончательно. Но то, что я заработала за предыдущие ночи, плюс то, что удалось отложить из выплат Валентина... Я прикинула в уме. Если жить скромно, не шиковать, этих денег хватит на полгода. Может, даже на год, если снять что-то попроще потом.

Но пока я не хотела проще. Впервые в жизни я захотела пожить красиво. Не выживать в промозглой коммуналке с тараканами и храпящим соседом, а просто жить. Вдыхать этот воздух, смотреть на этот парк, засыпать на чистом белье и не бояться, что за стеной кто-то умрёт от пьянства за ночь.

Я поставила стакан в раковину и пошла заканчивать разбор вещей. Коробки с барахлом из моей прежней жизни стояли в прихожей — две штуки. Вся моя жизнь уместилась в две картонные коробки. Это было и смешно, и грустно.

Я распаковала одежду — ту, что купила на заработанные деньги. Несколько платьев, джинсы, свитера, нижнее бельё. Всё новое, качественное, пахнущее магазином. Мои старые вещи — те, в которых я приехала в Питер два года назад — я выбросила ещё неделю назад. Они всё равно разваливались, и носить их было просто уже стыдно.

Книги. Учебники по медицине, которые я таскала с собой в универ. Несколько любимых романов, зачитанных до дыр. Я поставила их на полку в гостиной, рядом с вазой, которую купила месяц назад в переулке у Фонтанки. Простая стеклянная ваза, но на солнце она отбрасывала радужные блики, и это почему-то радовало сердце.

Косметика. Её у меня почти не было раньше, но за последние недели я научилась пользоваться тональником, тушью, помадой. Рита учила меня делать макияж — «бой для выхода на поле боя», как она говорила. Я разложила баночки и тюбики на туалетном столике в спальне, поправила зеркало и осталась довольна.

К обеду я закончила. Села на диван в гостиной, налила себе кофе из только что распакованной турки, и уставилась в окно.

Таврический сад шумел молодой листвой. Где-то вдалеке загудел трамвай, залаяла собака, засмеялся ребёнок. Обычный день. Красивая жизнь.

Я сделала глоток кофе. Горький, крепкий, такой, как я любила. Валентин варил точно такой же. Эта мысль обожгла изнутри, и я отставила чашку.

Что делать дальше?

Я сбежала из его дома, сославшись на дурацкий обогреватель. Он поверил — или сделал вид, что поверил. Я провела утро здесь, в новой квартире, которую сняла три часа назад, пока он был на работе. Риелторша, молодая девчонка с маникюром и белоснежной улыбкой, удивилась, что я плачу наличными за месяц вперёд, но вопросов задавать не стала.

Теперь у меня есть своё пространство. Моё. Никто не войдёт без стука, не будет дышать в затылок, не нальёт в кофе очередную дозу димедрола.

Но надолго ли?

Я посмотрела на телефон. Новых сообщений не было. Валентин, видимо, решил не дёргать, дать мне «отдохнуть». Или уже проверяет, где я, через свои каналы. У него везде связи — в полиции, в больнице, в городе. Он же Резерфорд, чёрт возьми. Фамилия, которая открывает любые двери.

Нужно было уезжать. Сразу. Вчера. Сегодня. Прямо сейчас.

Но куда? В Москву? В другой город? За границу? У меня нет загранпаспорта, нет связей, нет никого, кто бы помог. Только я и эти деньги, которые закончатся через полгода.

Я застыла, чувствуя, как сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее. В голове, как заевшая пластинка, крутился один и тот же вопрос, от которого мороз бежал по коже:

Это вообще реальность?

Рита лениво покачивала ногой на бархатном диване. На губах — та самая всезнающая усмешка, от которой меня всегда бросало то в жар, то в холод.

— Ну... — протянула она, мельком глянув на золотые часики на своем изящном запястье. — Я же говорила, что сегодня для тебя будет странный денёк, малышка.

Я не могла вымолвить ни слова. Пальцы рук похолодели и онемели. Глаза лихорадочно бегали по сторонам, пытаясь зацепиться за что-то знакомое, реальное, но комната плыла в мягком фиолетовом свете.

— О боже, — Рита театрально закатила глаза. — Только не говори, что сейчас грохнешься в обморок, как та неженка в девятнадцатом веке? У меня соли в нюхательном мешочке на шее нет в этот раз.

Я сглотнула, и наконец обрела голос. Он прозвучал сипло:

— …Кто ты такая? — я сделала паузу, собираясь с духом. — Нет... что ты такое?

При этих словах усмешка Риты не исчезла, но стала какой-то другой. Глубже, что ли. Она выпрямилась на диване, изящно сложив руки на коленях, и склонила голову набок, будто задумавшись.

— Что я такое? Хм. — Она повторила мой вопрос, смакуя его. — А ты что такое?

Мурашки табуном побежали по спине, оставляя за собой ледяной след. Ноги сами рванули с места. Я резко развернулась и бросилась бежать по коридору, стуча каблуками по паркету. Схватилась за ручку двери, рванула её на себя, влетела в проем и...

...Вбежала обратно в ту же самую комнату.

Тот же приглушенный фиолетовый свет, мягко струящийся с потолка. Тот же старый, чуть скрипучий паркет. Тот же бархатный диван. И Рита на нем. Она даже позу не сменила, только приподняла одну идеально выщипанную бровь с выражением снисходительного веселья.

— Серьёзно? — её голос сочился сарказмом. — Убежать от меня? Это твой грандиозный план, малышка?

Ноги подкосились. Осознание ударило волной ужаса, пробирая до костей. Я сползла по стене на пол, глядя на неё широко распахнутыми, неверящими глазами.

— Что происходит?? — выдохнула я, зарывшись пальцами в волосы. — Я сплю? Это сон? Остаточная галлюцинация от димедрола?

— Фу, нет! С чего ты взяла? — Рита сморщила свой аккуратный носик, грациозным движением откинув короткие волосы назад. — С какого ракурса, интересно, я похожа на плод твоего больного воображения?

Я прижала ладонь к затылку, будто пытаясь физически вправить на место съехавшие от ужаса мозги. Глаза дезориентированно шарили по комнате, выхватывая детали: пустой бокал на столике, мерцание свечей в тяжелых подсвечниках, собственную тень на стене.

— Ну... — Рита театрально вздохнула и поднялась с дивана. Каблуки её туфель звонко цокнули по паркету. — Ладно, не забивай себе голову, а то заболит. — Она развела руки в стороны, будто преподнося мне великую тайну на бархатной подушечке. — Я не человек, если тебе так легче. Да, не человек. Я кое-что другое.

Я моргнула. Потом, не веря своим ушам, коротко, нервно хохотнула. И этот смешок, истерический какой-то, быстро перерос в полноценный смех. Я сидела на полу и смеялась, как сумасшедшая, чувствуя, как по щекам текут слезы — то ли от абсурда, то ли от истерики.

— Ты... демон? — выдавила я между всхлипами.

Улыбка на лице Риты дрогнула, глаза опасно сузились.

— Прости?

— Я не хочу гадать, как в лотерее! — выкрикнула я, успокаиваясь так же резко, как и начала смеяться. — Просто скажи мне честно. Кто ты такая? Без этих твоих фокусов с дверьми!

— Хорошо. Как скажешь… — её голос на миг стал глубже, отдался эхом в пустой комнате. — Я то, что просыпается, когда город засыпает.

— …Мафия, что ли? Крышуешь бордели? — я ляпнула первое, что пришло в голову.

— Не разочаровывай меня, детка. Мысли глобальнее. Масштабнее.

— У меня не осталось нервов, чтобы мыслить глобально!! Я вообще сейчас, кажется, с ума схожу!

— Хорошо. — Рита кивнула, принимая мой ответ. Она обогнула меня, медленно прохаживаясь по своему кабинету. Каблуки цокали по паркету, но в этом звуке мне чудилось уже другое — то ли цокот копыт, то ли стук молота.

Рита спокойно начала говорить:

— У меня много имён. В разные времена меня называли по-разному. Людям свойственно давать имена тому, чего они боятся... или чего хотят до безумия.

Она остановилась у старинного трюмо в углу, провела пальцем по позолоченной раме, разглядывая своё отражение. Но в зеркале отражалась только я — одна, испуганная, прижатая к стене.

— Было время, когда по ночам в горах жгли костры, — продолжила она мечтательно. — Женщины сходили с ума от ритмов барабанов, от дыма, от сока виноградной лозы, бродившего в кувшинах. Они плясали до исступления, срывали с себя одежды, отдавались любому, кто был рядом — и клялись, что это бог вина вселился в них. Что это он шепчет им на ухо, разжигая в крови пожар. А я просто стояла рядом и смотрела, как они горят. Иногда — шептала им. Совсем чуть-чуть.

Она перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнули золотистые искры.

— Ты бы видела эти пляски, малышка. Огонь, голые тела, пот, смешанный с вином, и крики, от которых каменные своды дрожали. Говорят, потом у тех женщин рождались дети с козлиными копытцами. Людская молва — занятная штука.

Она усмехнулась и прошлась дальше, касаясь пальцами бархатных портьер.

— А были времена, когда меня боялись до дрожи в коленях. Особенно в Европе, в этих сырых каменных замках, где монахи молились по двадцать часов в сутки, пытаясь заглушить мой зов. — Её голос понизился до шёпота. — Они запирались в кельях, истязали себя плетьми, читали псалмы до хрипоты. А потом ложились спать... и возвращались ко мне. Во сне. Там они уже были бессильны.

Она остановилась прямо напротив меня. Я почувствовала жар, исходящий от её тела, и запах — всё тот же жасмин, но с примесью чего-то дымного, горьковато-сладкого.

Он поднял бокал, салютуя мне, и сделал маленький глоток. Его глаза, эти невозможные серые глаза с вертикальным зрачком, смотрели на меня с тем же выражением, что и у Риты — всезнающим, чуть насмешливым, и в то же время... голодным. По-мужски голодным.

Я стояла, вжавшись спиной в стену, не в силах отвести взгляд от этого существа, которое было и знакомым, и абсолютно чужим одновременно. Мысли путались, страх перемешивался с каким-то диким любопытством. И где-то глубоко внизу живота, на самом дне этого ужаса, предательски шевельнулось что-то ещё. Что-то, что заставило кровь быстрее побежать по венам.

— Кто... — мой голос сорвался на хрип, я сглотнула и попробовала снова. — Кто ты теперь? Где Рита?

Мужчина на диване медленно поставил бокал на столик и поднялся. Он был высоким, очень высоким, и двигался с той же текучей, грациозной опасностью, что и Рита, но сейчас в каждом движении чувствовалась тяжёлая сила. Он подошёл к окну, отодвинул штору и лениво склонил голову, глядя на проезжающие внизу машины. Свет фар на мгновение выхватил резкие скулы, хищный изгиб губ.

— Риты больше не будет, — произнес он, не оборачиваясь. — Она была лишней. Маской. Считай, что её и не существовало. Меня зовут Рамиль.

Он повернулся ко мне, его глаза сверкнули в полумраке. Медленно, смакуя каждое движение, он подошёл ближе. Слишком близко. Я почувствовала жар, исходящий от его тела, и запах — всё тот же жасмин, но теперь с примесью сандала.

— Мне нужно, чтобы ты поняла, — сказал он, останавливаясь в шаге от меня. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть в его глаза. — Поняла, кто я есть на самом деле. И какой выбор тебе предстоит сделать.

— Выбор? — переспросила я, чувствуя, как его близость выбивает почву из-под ног. — Какой ещё выбор?

Его губы изогнулись в той самой порочной усмешке, которая была у Риты, но сейчас, на мужском лице, она выглядела иначе. Опасно и… Соблазнительно.

— Самый важный в твоей бесконечной череде жизней, малышка. Выбор между светом и тьмой. Или, если хочешь, между доктором Резерфордом... и мной.

Я смотрела в его серые глаза и понимала, что стою на краю пропасти. И что он ждёт только одного — моего шага.

Я моргнула, вдохнув полной грудью. В голове шумело. Когда я снова сфокусировала взгляд, образ мужчины не исчез. Он стоял передо мной, живой, настоящий, пугающий и притягательный одновременно.

— Как ты можешь быть джинном? — пролепетала я, пытаясь зацепиться за реальность. — Это же просто сказка, выдумки. Миф.

— Сказки?... — эхом отозвался Рамиль. — Или, может, просто истории, которые люди рассказывали, потому что не могли объяснить то, что чувствовали ночью в темноте. — Он улыбнулся — слишком спокойно для того, что только что раскрыл. — Или потому, что боялись назвать это по имени.

Он щёлкнул пальцами. В мгновение ока позади меня появился диван, и прежде чем я успела среагировать, почувствовала, как падаю на него — будто сам воздух толкнул меня вниз, заставляя сесть.

— Что происходит??

— Не бойся, — сказал Рамиль, садясь на диван напротив. Он развалился, широко расставив ноги, и я поймала себя на том, что смотрю на линию его бёдер, на то, как дорогая ткань брюк обтягивает...

Я резко перевела взгляд на его лицо. Он усмехнулся, заметив это.

— Позволь мне объяснить это так, как я объяснил бы ребёнку. Если бы у меня были дети.

Он подался вперёд, опираясь локтями о колени. Его глаза теперь слабо светились, и этот свет завораживал.

— Я не человек. Я нечто древнее. Более могущественное. Я могу изменить мир, если захочу. Этот бар? — Он небрежно обвёл рукой вокруг. — Моё творение. Каждый угол, каждый запах, каждое сердцебиение здесь существует, потому что я позволяю. Каждая женщина, которая танцует здесь, каждый мужчина, который платит за ночь в ласках — они приходят сюда по моей воле. Они чувствуют мой зов, даже не понимая этого.

Я моргнула, не в силах отвести взгляд от его губ, когда он говорил.

— Ты — и все, кто здесь работает — мои маленькие бабочки, — сказал Рамиль, голос внезапно похолодел. — Красивые. Хрупкие. В моей клетке. — Он сделал паузу, и в этой паузе повисла угроза. — Ты уйдёшь, когда я скажу. Или, — он улыбнулся мягкой, леденящей улыбкой, — умрёшь. Но я бы очень не хотел, чтобы ты умирала.

Я сидела застывшая. Кожа покрылась мурашками. В горле пересохло. Я ничего не сказала. Дыхание вырывалось короткими всхлипами, сердце заколотилось, и где-то внизу, в самой глубине, разрастался пугающий жар.

— Ты пришла ко мне, Соня. Ты просто не знала этого, — заключил Рамиль, откидываясь назад. Его взгляд скользнул по моим ногам, и я физически ощутила это, как прикосновение. — Той ночью, когда ты стояла у метро, разбитая и уставшая — ты загадала желание. Не словами. Сердцем. О помощи. О спасении. О выходе.

Мои губы приоткрылись в шоке.

— Я услышал это. Этот отчаянный маленький голос в твоей груди. «Пожалуйста, просто дай мне что-нибудь. Дай мне хоть что-то». И я дал. Ровно три желания.

Он щёлкнул пальцами.

Порыв ветра пронёсся по комнате, взметнув мои волосы. На мгновение перед глазами мелькнула сцена — я вхожу в бар Джин в первый раз, и в груди вспыхивает искра надежды.

— Помнишь, каждое твое маленькое желание, которое ты загадала? — голос Рамиля эхом разнёсся по комнате. — Я исполнил его. Комфортное место, где жить. Деньги… Даже... бурный роман с мужчиной, о котором ты и думать не смела.

Он усмехнулся, и в этой усмешке мне почудилась горечь.

Я моргнула, когда тяжесть правды опустилась на меня. Он читал мои мысли. Всегда читал.

— Но ничего не бывает по-настоящему бесплатным, дорогая, — сказал Рамиль, вставая с дивана и медленно направляясь ко мне.

Он остановился прямо передо мной, нависая. Мне пришлось задрать голову, чтобы видеть его лицо. Свет падал на него сзади, оставляя черты в тени, делая его похожим на тёмного бога.

— Теперь, — его голос упал до интимного шёпота, — ты должна мне. И ты вернёшь мне долг.

Руки не слушались, пока я натягивала перчатки. Хирург, пожилой профессор Носов, даже не взглянул на меня — он уже стоял над разрезом, погруженный в свою стихию. Я заняла место ассистента, и дальше всё пошло как по учебному пособию: «Зажим», «Отсос», «Салфетку». Я подавала инструменты механически — четко и быстро, но моего разума здесь не было.

Стерильный воздух операционной обычно приносил мне странное успокоение. Фокус. Точность. Порядок. Здесь всё было просто и понятно: есть проблема, и мы её решаем. Но сегодня этот воздух не помогал. Он душил.

Каждый писк монитора отдавался в висках. Каждая команда эхом отражалась от стен, но смысл ускользал. Зажим. Отвести рану. Отсос. Шов. Я ловко двигалась, потому что если бы я позволила себе остановиться и задуматься, то просто рухнула бы прямо здесь, на кафельный пол.

В груди была тяжесть. Не физическая, а та, что хуже любой боли — тяжесть невысказанного. Того, что я узнала про Рамиля. Про то, что все эти недели я была не просто продажной бабочкой, а пешкой в игре существа, которое старше самого Петербурга.

Я с трудом сглотнула, быстро моргая под маской.

Не здесь. Только не здесь. Не тогда, когда на столе жизнь человека. И не тогда, когда на меня смотрят.

Так что я продолжала. Я зашивала свои нервы так же аккуратно, как мы закрывали рану пациенту. Ровно. Тихо. Эффективно. Стежок за стежком.

Когда всё закончилось, я стянула перчатки, бросила их в контейнер для отходов и вышла, даже не взглянув на хирурга.

В столовой меня уже ждали.

Антон сидел за столиком у окна и, заметив меня, замахал мне ручкой так радостно, будто мы не виделись уже год. В одной руке у него была шоколадка, по щеке размазан кетчуп, а глаза сияли редким детским светом.

— Соня, иди садись! — крикнул он, болтая ногами под столом.

Я заставила себя улыбнуться и села рядом. Он тут же вцепился в меня, начав рассказывать какую-то невероятную историю про паука, который живёт за кулером и воспитывает своих паучат. Его болтовня была единственным, что ещё привязывало меня к реальности, не давая окончательно провалиться в пучину паранойи.

Валентин подсел к нам на несколько минут, между обходами и бесконечными звонками. Я чувствовала на себе его взгляды — беспокойные, изучающие. Он делал вид, что помогает сыну открыть коробку с печеньем, но краем глаза всё время сканировал меня.

— Ты снова какая-то слишком тихая, — отметил он как бы невзначай.

— Я просто устала, — ответила я, нацепив на лицо ту самую улыбку, которую за последние дни уже отточила. Спокойную, безмятежную, ничего не значащую.

Он кивнул, но его глаза задержались на мне чуть дольше. Я видела, как вопросы крутятся у него на языке, готовые сорваться. Но он промолчал. Врач в нём взял верх над ревнивцем — он видел, что я на пределе, и не стал давить.

Хорошо. Потому что что бы я ему сказала? «Твоя бывшая жена, скорее всего, не сама себя убила, а помещалась от димедрола, которым ты её пичкал. А моя начальница в баре оказалась древним джинном, который теперь в облике мужчины хочет получить меня в качестве платы за исполненные желания»?

Я ткнула вилкой котлету в тарелке с такой силой, будто она была лично виновата во всех моих бедах.

День утекал сквозь пальцы. Солнце, редкий гость в городе, плавилось в оранжевые сполохи за окнами больницы. Тени становились длиннее, мрачнее. В палатах зажгли свет. Мир снаружи будто готовился к чему-то тайному, тёмному.

А моя голова шла кругом.

Что теперь делать? Вернуться в этот чёртов бар? Или ждать, пока он сам вытянет меня силой? А что, если он уже тянет, прямо сейчас, своими невидимыми нитями?

Нет… Я бы почувствовала.

Я взглянула на часы. 18:07.

Желудок сжался, ладони моментально вспотели. Я вытерла их о джинсы.

— Соня, — голос Валентина вырвал меня из оцепенения, — ты точно не хочешь поехать ко мне? Антон без тебя с ума сходит, всё спрашивает. Могла бы провести с нами этот вечер. Мы бы поужинали, а потом я бы отвез тебя домой. Что скажешь?

Я посмотрела на него. Домой. К нему. В эту уютную квартиру с видом на город, где пахнет кофе и детским шампунем. Слово «домой» не должно было прозвучать так приятно из его уст.

— Я... — пришлось быстро придумывать причину. Я прокашлялась, пытаясь скрыть заминку. — Я просто уже обещала подруге. У неё ночёвка сегодня.

— Какой подруге? — насторожился он. — Я думал, у тебя здесь только Марина из больницы.

— Алина. Мы вместе в колледже учились, — выпалила я первое, что пришло в голову. — Она не из Питера, приехала сюда на пару дней к бабушке, просила встретиться.

Он смотрел на меня пару секунд, и я физически ощущала, как его ревность борется с доверием. Ревность проиграла.

— Понятно. Хорошо вам провести время. Но ты пиши мне, хорошо? Чтобы я знал, что ты в порядке.

— Хорошо.

Я чмокнула Антона в макушку, коротко коснулась губами щеки Валентина — формально, — и выскользнула из столовой.

На улице было промозгло. Март в Питере — это даже не весна, а насмешка над календарём. Ветер гнал по асфальту обрывки газет и голубей, моросил мелкий, противный дождь. Я шла быстрым шагом, вжав голову в плечи.

Проходя мимо той самой шаурмичной у метро, я невольно замедлила шаг. Дурацкий ларёк, где всё и началось. Где я, как мне казалось, подслушала разговор про бар «Джин». Где Рамиль впервые коснулся моего сознания своим шёпотом.

Я не остановилась. Даже не взглянула на этот ларёк. Потому что если бы я снова увидела его там, этого самодовольного красавчика с его вечной усмешкой и глазами, от которых мороз по коже, я бы, наверное, бросилась под колёса первого же авто.

Я сжала сумку крепче и прибавила шагу. Моя скорость говорила: «Я абсолютно спокойна, просто спешу по делам». Но если бы сегодня со мной случилось ещё одна мистическая штука, я бы просто села на мокрый асфальт и заорала бы в голос.

— Хватит этого бреда! — прокричала я и со всей силы толкнула его в грудь.

Он отшатнулся — всего на полшага, явно не ожидая этого. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. А мне было плевать. Во мне вскипела та самая ярость, которая помогала выживать все эти годы — когда я ночами зубрила анатомию в общаге, когда мыла полы в придорожном кафе, когда сбегала из дома от пьяного отца и матери, мечтавшей сбагрить меня соседу за долги.

— Может, ты и красивый, и опасный, или кто ты там есть — демон, джинн, чёрт в ступе, — рявкнула я, ткнув пальцем ему в грудь, — мне плевать! Убирайся на хрен из моего дома! И нет — я не вернусь в твой дурацкий бар!

Он замер. Посмотрел на меня долгим взглядом, будто видел впервые. А потом, к моему полному изумлению, спокойно опустился обратно на край моей кровати. Пружины жалобно скрипнули.

— Ладно, — сказал он слишком небрежно.

Я моргнула, сбитая с толку такой лёгкостью.

— Ладно? Прямо вот так?

— Ага. Тогда за это... — Он лениво откинулся назад, опираясь на локти, и хитро улыбнулся. — Я заберу всё, что дал тебе.

Я напряглась, но постаралась не показывать страха.

— Да плевать, — выдохнула я, отворачиваясь к плите. — Забирай! Деньги эти дурацкие, квартиру эту, — я обвела рукой красивую обстановку, — забирай всё!

— Это включает... — Он выдержал паузу. — Валентина. И... Антона.

Кровь отхлынула от лица. Рука, тянувшаяся к сковороде, замерла в воздухе. Я медленно, очень медленно повернулась к нему.

— Что?

— Ну знаешь... всё это семейное счастье, — он пожал плечами. — Исчезнет.

— Заберёшь? В смысле... — я не могла заставить себя произнести это вслух.

— Убью их, — ровно сказал он. Спокойно. Будто предлагал удалить ненужный файл с компьютера.

Меня затрясло. Я шагнула вперёд, сжимая кулаки до хруста в костяшках.

— Нет. Ты не посмеешь, — голос сорвался на хрип, но я не могла остановиться.

— Ещё как посмею.

— На Валентина мне плевать — он псих, который травил меня димедролом и, скорее всего, угробил свою жену. Но Антона... — у меня перехватило дыхание, перед глазами встало его смеющееся личико, перепачканное шоколадом. — Антона не трогай. Слышишь? Не смей!

Рамиль поднялся с кровати. Его рост нависал надо мной, глаза теперь горели темнее, чем прежде — в них плескалась бездна.

— О да, — сказал он тихо, но в этом шёпоте слышалась сила, способная стереть этот дом с лица земли. — Да, посмею.

Я смотрела в его глаза и видела — не шутит. Абсолютно.

— Но ты же можешь быть просто... хорошим джинном? — спросила я, ненавидя себя за эту просительную нотку в голосе.

Он склонил голову, и на миг в его лице мелькнуло что-то от Риты — та же снисходительная насмешка, смешанная с нежностью.

— Могу.

На секунду в груди вспыхнула надежда.

— ...Но не хочу, — договорил он, передразнивая мой тон, и эта кривая улыбка на его губах показалась мне страшнее любых угроз.

Ярость захлестнула с головой.

Рамиль тем временем оглядел мою новую комнату.

— Очаровательно, — прокомментировал он, делая шаг в сторону кухни. — Прямо райский уголок.

— Ничего тут не трогай, — рявкнула я, но он уже взял с полки мою любимую кружку — треснутую, с отбитой ручкой, которую я хранила как память о бабушке.

— Это здесь королева моей вселенной теперь варит свой королевский кофе? — он повертел кружку в руках, разглядывая с ироничным интересом.

Я рванула вперёд и выхватила кружку из его пальцев, прижимая к груди, как ребёнка.

— Прекрати! Ты здесь нежеланный гость.

Он склонил голову и изучал меня так, будто я была редкой картиной, от которой невозможно оторваться.

— Ты когда-нибудь перестаёшь светиться? — тихо спросил он.

— Прости?

— Я серьёзно. Даже когда злишься. Особенно когда злишься.

Губы приоткрылись, чтобы послать его куда подальше, но слова... не шли. Не тогда, когда он стоял так близко. Не тогда, когда от него пахло сандалом и жасмином, и этот запах заполнял мои лёгкие, кружил голову, заставляя забыть обо всём на свете.

— Ты не имеешь права очаровывать меня после угроз убить мальчика, который мне дорог, — прошептала я, ненавидя себя за то, как он действует на меня.

— Я не серьёзно, — сказал он. — Я просто хотел твоего внимания.

— У тебя было моё внимание! С того самого момента, как ты в облике Риты появился в моей жизни! Ты думаешь, я могу о тебе не думать? Ты снишься мне, ты преследуешь меня, ты заполнил каждый уголок моего сознания!

Он усмехнулся — довольно, торжествующе.

— А теперь, помимо свечения, у меня есть и твой огонь. Прекрасно.

— …Это какой-то ужас, — пробормотала я, хватая стакан воды. Сделала глоток, пытаясь унять сердцебиение.

— Да. Я твой ужас, — сказал он.

Я чуть не поперхнулась.

— Давай ты просто уедешь?

На этот раз он не спорил. Просто одарил меня улыбкой, от которой что-то в груди опасно сжалось — и больно, и сладко одновременно.

— Я не могу оставить тебя. Либо ты пойдешь со мной... либо я остаюсь здесь.

И прежде чем я успела осмыслить эти слова, он рухнул на мою кровать. Он развалился, закинув одну руку за голову, и уставился в потолок с видом полного удовлетворения.

— Эй! Не плюхайся так! Кровать же сломается! — закричала я, бросаясь к нему.

— Тогда починю. — Он даже не пошевелился. — Или лучше — куплю тебе новую. Золотую кровать, с балдахином. Ты, конечно, не помнишь, но когда-то в Багдаде у тебя была именно такая. И, о боги, как мы на ней с тобой...

— Хватит!! — заорала я, затыкая уши. — Хватит с меня этого бреда!

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох... и просто отвернулась.

Никакой драматичной реакции. Просто... пошла на кухню.

Он, кажется, растерялся. Я спиной чувствовала его замешательство — похоже, не привык, чтобы его затыкали. Ну что ж, добро пожаловать в реальность, джинн.

Я достала из шкафчика сковороду, схватила последние две луковицы из висящей на стене сетки и начала их чистить, будто это был самый обычный вечер в моей жизни.

ВАЛЕНТИН

По дороге домой я прокручивал в голове её лицо — бледное, с кругами под глазами, с этой натянутой улыбкой, которая ничего не прикрывала. Что-то было не так. Я нутром чуял, опытным, натренированным за годы работы хирургом чутьём, когда организм врёт тебе, пытаясь скрыть болезнь. Сейчас болезнью была её ложь.

Я въехал во двор своего дома, заглушил двигатель и сидел в тишине салона, глядя на тёмные окна. Антон уже спал, Савелий, наверное, смотрел телевизор. А я не мог заставить себя выйти из машины. Что-то грызло изнутри, не давало покоя.

Я достал телефон. Набрал номер, который знал наизусть уже давно.

— Олегыч, привет. Поздно, знаю. Дело есть.

Олегыч, бывший однокурсник, а ныне айтишник в одной крупной конторе, ответил не сразу. Сначала что-то пробурчал, потом, услышав мой голос, вздохнул:

— Валя, ты с ума сошёл? Двенадцать ночи.

— Пробить телефон нужно. Срочно.

— Опять твоя медсестра? — он усмехнулся в трубку. — Слушай, это уже помешан на ней, друг мой. Ты бы к психологу сходил.

— Просто сделай, — оборвал я. Продиктовал номер.

Ждать пришлось минут десять. Я сидел, сжимая руль, и слушал, как стучит моя собственная кровь в висках. Наконец телефон пикнул. Координаты пришли.

Я уставился на точку на карте и не поверил своим глазам. Это был не тот адрес, не её проклятая коммуналка на Василеостровской. Это был район Таврического сада. Центр. Дорогие дома.

Что за хрень?

Я набрал её снова. Тишина. Потом короткие гудки — сбросила. Набрал ещё раз. Снова сбросила.

Внутри всё взорвалось. Я завёл машину и рванул с места, даже не думая о том, что говорят на ночных дорогах правила. Мне было плевать.

Дом у Таврического оказался старым, дореволюционной постройки, с лепниной на фасаде и кованными воротами. Я нашёл нужную парадную, влетел в неё, поднялся на лифте на третий этаж. Сердце колотилось, заглушая все остальные звуки.

Позвонил в дверь. Тишина. Позвонил ещё раз, уже не отпуская кнопку. За дверью послышался какой-то шум.

Я замер. Голоса??

Постучал кулаком.

— Соня, открой!!!

Тишина. Потом шаги. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось её лицо — покрасневшее, с расширенными зрачками, растрёпанными волосами. За её спиной горел свет в прихожей, и я увидел часть незнакомой квартиры — высокие потолки, паркет, дорогую мебель.

— …Валентин? Ты как... что ты здесь делаешь??

— Это ты мне объясни, что ты здесь делаешь! — прорычал я, пытаясь заглянуть за её плечо. — Ты мне позавчера сказала, что у подруги ночуешь. Решила переехать к ней заодно?

— Это не твоё дело, — она попыталась закрыть дверь, но я уже вставил ногу в щель. — Валентин, уходи. Пожалуйста.

— Кто там у тебя? — прошипел я, чувствуя, как ярость закипает в груди, застилая глаза красной пеленой. — Открой дверь. Сейчас же.

— Нет. Уходи. Или я вызову полицию.

— Вызывай! — Я толкнул дверь сильнее. Цепочка жалобно звякнула, но выдержала. — Только сначала я посмотрю, с кем ты тут развлекаешься!

— Ни с кем! Я одна! — закричала она, и в её голосе мне послышалась истерика. — Просто уйди! Ты мне никто!

Эти слова ударили сильнее, чем если бы она ударила меня по лицу.

— …Никто? — переспросил я, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Я для тебя никто?

— Ты для меня — бывший клиент из бара! — выкрикнула она в щель. — Который купил меня за деньги, а потом унижал, чтобы я была слабой и зависимой!

Я замер. Откуда она...

Воспользовавшись моим замешательством, она захлопнула дверь. Я услышал, как щёлкнул замок.

— Соня! — заорал я, колотя по двери кулаками. — Соня, открой! Мы должны поговорить!!

Тишина. А потом — голоса. Снова шёпот. Я прижался ухом к двери, пытаясь разобрать слова. Не смог. Но сомнений не оставалось — она там не одна.

— СУКА! — заорал я, и мой крик, наверное, разбудил всех соседей. — ОТКРОЙ ДВЕРЬ!!!

Я бил по двери, пока кулаки не начали саднить. Пинал её ногами, проклинал всё на свете. Никакой реакции. Только тишина и этот чёртов шёпот за дверью.

Не знаю, сколько прошло времени. Может, минута, может, час. Я сполз по стене на пол, и сидел, тяжело дыша, пытаясь унять этот безумный порыв прикончить её на месте.

Потом встал. В тумане спустился вниз, сел в машину и уехал. Я не помнил, как доехал до дома. Просто в какой-то момент оказался в своей прихожей, глядя на себя в зеркало. Из зеркала на меня смотрел безумец — с красными глазами, взлохмаченными волосами, ссадинами на костяшках.

Я не знал, что делать. Впервые в жизни я не знал, что делать.

Но я знал, что не сдамся. Она будет моей. Любой ценой.

СОНЯ

Я захлопнула дверь перед его носом и заперлась на все замки. Руки тряслись так, что ключи два раза выпадали из пальцев и со звоном падали на кафель в прихожей. Слышала, как Валентин колотит с той стороны, как матерится, как пинает дверь — и с каждым ударом внутри меня что-то отпускало. Отрезвляло. Освобождало от этого дурмана, в котором я жила последние дни.

Стук стих. Потом звук шагов — удаляющихся, тяжелых.

Я прислонилась спиной к двери, закрыла глаза. В груди жгло — то ли от злости, то ли от того, что только что случилось. От того, что он вообще посмел припереться сюда. Выследил меня. Как будто я его вещь.

— Мило, детка, — раздался голос Рамиля из темноты прихожей. — Только попкорна не хватало.

— Замолчи, — рявкнула я, топая прямо к стойке, которая отделяла кухню от остальной комнаты.

Схватила тарелку, наложила туда пасту — ту самую, с подгоревшим луком, которую мы так и не попробовали. Села на высокий стул, закинула ногу на ногу и начала есть.

Паста была сухой, лук горчил, но я продолжала есть, потому что надо было занять руки. Занять рот. Забить чем-то эту ярость внутри.

— Я ненавижу его, — прошептала я, глядя в тарелку невидящим взглядом.

Мои глаза распахнулись.

Я выспалась. Глубоким сном. Удивительно.

Я была в своей спальне. Утренний свет просачивался сквозь щели в занавесках. Рамиль лежал напротив, глаза закрыты, грудь плавно вздымалась.

Я перевернулась на бок и стала изучать его. Он выглядел... умиротворённым. И слишком идеальным. Его острые черты расслабились, губы были слегка приоткрыты, ресницы длинными тенями ложились на щеки — он выглядел как нечто из прекрасного сна.

— Ты жуткая, — пробормотал он, всё ещё с закрытыми глазами.

Я поежилась. Меня засекли.

— Конечно, — буркнула я, садясь. Голова была ясной. Впервые за долгое время.

— Эта кровать такая неудобная, — простонал он, потягиваясь. — Как ты вообще здесь спишь?

— Не жалуюсь, — сухо отозвалась я, тащась в ванную.

После быстрого душа я переоделась и вышла в простой куртке и широких джинсах. Рамиль медленно сел, наблюдая за мной. В этом взгляде было что-то домашнее, уютное. Без той давящей тяжести, что была у Валентина.

— Ты хочешь, чтобы я следил за тобой весь день? — спросил он, огибая меня. — Я могу быть рядом, если ты переживаешь насчет Валентина.

— Нет, конечно, — пробормотала я, хватая ключи. — Он мне ничего не сделает на работе.

— Тогда беги, моя бабочка. Но возвращайся. Или лучше — приходи в бар. Я буду вечером там. И там… нам будет удобнее спать, чем на твоей скрипучей кровати.

— Спасибо. Я предпочитаю свою неудобную кровать.

— …Ты, кстати, пропускаешь завтрак. — нахмурился он.

— Нет времени.

— Так вот почему ты такая слабая, — вздохнул он. — Такая маленькая ещё... Сама за собой ухаживать не умеешь.

Я захлопнула дверь, прежде чем он успел закончить отчитывать меня.

В больнице гудел обычный утренний шум: пиканье кардиомониторов, запах хлорки, снующие медсёстры, стоны пациентов. Все как обычно.

— Соня, — прошептал кто-то у поста медсестёр, когда я проходила мимо. — Иди в кабинет Валентина Викторовича. Он зовет тебя. Срочно.

Я обернулась, мгновенно насторожившись.

— У меня сейчас работа в...

— Забудь. Он очень злой... из-за чего-то, — сказала медсестра, прежде чем уйти.

Желудок упал куда-то в район пяток.

О боже, нет...

Я пошла. Медленно. Не потому что боялась — ладно, может, немного — но в основном потому что ноги отказывались нести меня к этому человеку.

Сначала я зашла в раздевалку. Достала из сумки то, что вчера вечером незаметно забрала из операционной, когда ассистировала доктору Носову. Несколько ампул. Тяжёлые, стеклянные, с прозрачной жидкостью внутри. Сунула их в карман халата.

Потом спустилась в столовую. Заказала кофе — чёрный, без сахара, как любил Валентин. Пальцы чуть дрожали, когда я брала стаканчик. Выдохнула. По дороге к его кабинету зашла в туалет. Когда вышла, ампулы в кармане уже были пустые и тихо позвякивали.

Я дошла до кабинета Валентина.

Постучала раз.

Два.

Затаила дыхание.

Дверь распахнулась.

Валентин не сказал ни слова — просто схватил меня за запястье, втащил внутрь и захлопнул дверь за моей спиной. Я чуть не разлила кофе, но он выхватил стаканчик из моих рук и поставил на стол. Щелчок замка скрутил живот до тошноты. Я очень волновалась.

— Где, чёрт возьми, твой телефон?! — рявкнул он. Глаза горели бешенством, желваки ходили под кожей.

— В сумке, — пролепетала я.

— Прошлой ночью — где он был? Ты не пустила меня к себе, ладно. Но так хотя бы отвечала на мои чертовы звонки!

— Наверное, он был разряжен.

Его челюсть сжалась так, что я услышала скрежет зубов. Ноздри раздулись. Он шагнул ближе — слишком близко — и сжал мои плечи до боли.

— Какого хрена с тобой происходит в последнее время, а? Игнорировать меня? Исчезать вот так?

— Я не исчезала, — пробормотала я, пытаясь высвободиться.

— Тебя не было дома. Ты не брала трубку. Что за квартира у Таврического? И не говори, что подруги — нет у тебя никакой подруги!

Горло сжалось. Я смотрела в его бешеные глаза и видела в них не любовь, не беспокойство — только жажду обладания. Только безумие.

— Нет. Я была...

— Не ври мне, Соня. — Его хватка усилилась. — И не смей придумывать отмазки. Кто у тебя появился? С кем ты там трахаешься?!

— Не лезь в мою жизнь! — наконец рявкнула я в ответ. Голос был резким, внутри всё горело.

— …Что? — он опешил, будто я ударила его.

— Я сказала, не лезь ко мне. Это моя жизнь. Мой выбор. Не знаю, что ты думаешь, но я тебе не принадлежу, Валентин. Я могу делать что хочу. И быть где хочу.

Его выражение изменилось. Не просто злость теперь. Что-то темнее. Он не закричал. Не вспылил. Он просто смотрел на меня — будто не узнавал девушку, стоящую перед ним.

Я повернулась и пошла к двери, молясь про себя. Но он резко шагнул мне наперерез, блокируя путь.

— Валентин. Что ты делаешь? Дай мне пройти.

Он не двинулся с места.

— Раздевайся, — гаркнул он.

Я моргнула, думая, что ослышалась:

— Что?

— Раздевайся.

Кровь прилила к лицу, потом отхлынула, оставляя после себя жар в щеках.

— Нет. Я не стану раздеваться.

Он сделал шаг вперёд.

— Тогда я сам сорву каждую тряпку с тебя.

Мои губы приоткрылись в шоке. Я знала этого Валентина. Этот Валентин не блефовал. Когда ему что-то не нравилось, он ломал всё подчистую.

— Это твой последний шанс, — предупредил он, выдыхая. — Раздевайся.

Я взирала на него, пойманная в его взгляде, чувствуя, как страх смешивается с чем-то ещё — с тем самым отвращением к нему, что копилось во мне все эти недели. В его глазах было что-то дикое. Не просто злость. Не просто ревность. Желание сделать мне больно. Унизить. Наказать.

— Нет, — выдохнула я и рванула к двери.

Он поймал меня за долю секунды. Развернул, прижал спиной к себе, одной рукой обхватив поперёк груди, другой — сжав горло. Не душа, но предупреждая: дёрнешься — будет больно.

— Ты меня искушаешь, а я не собираюсь долго ждать.

Его рука скользнула под край юбки, пальцы едва касались внутренней стороны бедра, дразня, описывая круги, оставаясь вне досягаемости. Я попыталась отстраниться, но его хватка держала меня крепко, непреклонно. Пульс грохотал в груди, разрываясь между паникой и желанием.

Губы Рамиля двинулись по моей шее — горячие, влажные, посылая дрожь, от которой хотелось одновременно бежать и терпеть до конца.

Мои руки сжались в кулаки на подушках, я боролась за самообладание. Его пальцы нашли застёжку моего топа и начали вычерчивать медленные круги на моей коже, расстёгивая его. Воздух коснулся обнажённой груди, но его прикосновения были слишком горячими — гладили изгибы, дразнили соски, пока мои руки, удерживающие меня, не задрожали.

— Я так долго ждал этого, — неожиданно пробормотал он. — Сегодня ты моя — полностью.

Я обессилено упала на подушки, разворачиваясь к нему. Его рот тут же завладел моим — медленно, требовательно. Моё тело предало меня, выгибаясь навстречу, даже когда разум кричал хоть немного сопротивляться. Я чувствовала его голод на вкус, ощущала его силу, и где-то глубоко внутри знала — я не готова к такому, но уже пропала.

Я перестала бороться. Позволила его поцелую утянуть себя на дно, пальцы вцепились в его рубашку, пока он пожирал меня. Мои бёдра чуть раздвинулись, инстинктивно, и он это почувствовал. Я знала, что почувствовал. Его стон пророкотал у моих губ. Слышать это было… потрясающе.

— Тебе больше не нужно думать и опасаться, — он отстранился и его затуманенный взгляд прошелся по моей груди. — Просто расслабься.

И я послушалась.

Рамиль сел на край дивана рядом, его рука скользнула под мои бёдра, переворачивая меня с лёгкостью на живот. Его взгляд прошёлся по мне — теперь уже без топа, юбка сбилась на талии, ноги раскрыты ровно настолько, чтобы он видел — подо мной ничего не было.

Его глаза потемнели, челюсть сжалась.

— Ты ничего не надела под юбку, — процедил он, голос томный от желания. — Ты знала.

Я не ответила. Не могла. Я же полностью расслабилась для него. Над ответом думать я не собиралась.

Он опустился на колени между моих ног, ладонь поползла вверх по бедру, по изгибу талии. Другая рука потянула край юбки, задирая выше, пока она совсем не собралась вокруг талии, оставляя меня полностью открытой ему.

Рамиль низко склонил голову и прижался поцелуем к внутренней стороне моего бедра. Потом ещё одним. Потом ещё, медленно двигаясь к центру.

Я ахнула, когда его язык наконец коснулся меня. Он лизнул один раз, пробуя на вкус. Низкий, удовлетворённый звук вырвался из его горла, пока его руки сжимали мои бёдра, разводя их шире. Он больше не соблазнял — он поклонялся.

Его язык двигался ленивыми, убийственными кругами вокруг клитора, не спеша, не дразня — просто ровное, точное давление. Я невольно выгнулась, рука потянулась к подушке и ожесточенно сжала её.

— О боже... — сорвалось с моих губ.

Он сосал мягко, потом сильнее, его язык мелькал и кружился в ритме, толкающем меня к безумию. Его пальцы скользнули ниже, проникая внутрь меня, сначала один, потом другой. Я была до неприличия мокрой — каждый сантиметр меня был крайне чувствителен и жаждал его.

Я стала выгибать спину и мои бёдра начали двигаться в такт его рту, невыносимое давление там нарастало.

— Рамиль... пожалуйста...

Он не останавливался, пока я не застонала его имя, выкрикивая, когда оргазм обрушился на меня жестокой волной. Спина выгнулась, тело задрожало, бёдра сжались вокруг его руки.

Я разлетелась на куски.

И всё равно он не остановился.

Рамиль только замедлился, мягко поглаживая меня сквозь последующие спазмы, целуя мои бёдра, позволяя мне прийти в себя в его руках. Я лежала на подушках, задыхаясь, наполовину потерянная в пространстве.

Я почувствовала, как он сместился.

Я аккуратно перевернулась на спину и увидела его на коленях надо мной, рубашки уже не было. Его торс был твёрдым, широким. Древние татуировки шли вдоль рёбер и шеи — напоминания, что он не человек. Его брюки были уже расстёгнуты. Он стянул их одним плавным движением, открывая всего себя моему взору.

Он был большим. Толстым. Необрезанным. Один вид моментально зажёг жар глубоко внизу живота.

Он навис надо мной, одной рукой упираясь в спинку дивана, другой медленно поглаживая себя, глядя на меня — раскрытую, раскрасневшуюся, желающую.

— Готова?

Я потянулась вверх, коснулась его щеки.

— Да.

Как только ответ слетел с губ, он схватил меня за бёдра и притянул к себе. Приблизившись, он приставил головку члена к моему входу.

Потом толкнулся внутрь.

Сначала медленно — почти мучительно медленно. Дыхание застряло в груди. Я остро чувствовала каждый его сантиметр, когда он заполнял меня, растягивая, заявляя права на обладание. Он был большим, а я тугой, но моё тело приняло его, будто ждало этого всегда.

Он низко простонал:

— Чёрт, Соня...

Я снова ахнула его имя, когда он вошёл до конца, бёдра прижались к моим, его вес прижимал меня полностью. Мгновение мы оба не двигались. Просто дышали, наши тела замерли, сердца стучали друг о друга.

Потом он начал двигаться.

Длинные, глубокие толчки — неспешные, поглощающие. Мои ноги обвились вокруг его талии, инстинкт взял верх. Его ритм участился, бёдра забились сильнее, звук ударов тел эхом разносился по кабинету.

Мои руки нашли его плечи, потом спину, вцепились в него в поисках опоры, пока удовольствие нарастало снова — быстрое, жестокое. Его рот нашёл мой — кусая, целуя, пожирая. Его руки сжали мои запястья, прижимая их к подушкам над головой.

— Ты была создана для этого, — сдавленно прорычал он. — Для меня.

Я не могла говорить. Я могла только стонать, кричать, извиваться под ним, пока давление нарастало с каждым его толчком.

Рамиль внезапно сместился, вышел и одним грубым движением перевернул меня на живот. Мой вздох оборвался, когда он рванул мои бёдра вверх, заставляя встать на колени. Его рука легла на бедро, скользнула между ними, гладя влажный беспорядок, который он из меня сделал.

СОНЯ

Телефон завибрировал где-то в темноте, вырывая меня из сна. Я шарила рукой по тумбочке, по подушке, по собственному лицу, прежде чем нащупала холодный пластик.

Экран резанул по глазам: «Савелий». Пять часов утра.

Сердце пропустило удар, а потом забилось чаще.

— Соня, — голос Савелия был напряжённым, но сдерживаемым — он явно старался говорить тихо, чтобы кто-то не услышал. — Простите, что так поздно, но... Валентину Викторовичу плохо. Очень плохо. Мы вызвали скорую, они уже едут. Я не знал, кому ещё позвонить... Антон испугался, плачет, а я...

— Я сейчас приеду, — перебила я, уже свешивая ноги с кровати. И только когда встала на пол, поняла: я в своей квартире. У Таврического. Своя кровать, свои стены, свой запах.

Рамиль…

Он перенёс меня сюда, пока я спала. Не стал будить, не стал объяснять — просто вернул в мою реальность.

— Савелий, я выезжаю. Будьте с Антоном, я скоро.

Я сбросила звонок и замерла на секунду в темноте. Голова была мутной, тело ломило после сегодняшнего — после всего. Но где-то внутри, под слоем усталости, проявилось холодное, ясное понимание.

Атропин. Кофе. Сработало.

Я оделась за три минуты — джинсы, свитер, кроссовки на босу ногу. Выскочила на лестницу, поймала такси у круглосуточного магазина на углу. Водитель что-то спросил, я не расслышала. Смотрела в окно на пустые ночные улицы, на мокрый асфальт, на редкие фонари, и считала про себя.

«Раз, два, три... Я не убийца. Я не убийца. Я просто защищалась».

Четыре, пять, шесть.

«Он травил меня димедролом. Он довел свою жену до самоубийства».

Семь, восемь, девять.

«Я не убийца».

Дверь открыл Савелий — бледный, в халате наизнанку.

— Соня, слава богу!... — выдохнул он. — Он в прихожей рухнул, когда пришёл после ночной смены. Я еле дотащил до дивана в гостиной, сил нет. Антон... Антон всё видел.

— Где он?

— В своей комнате. Не выходит, плачет.

Я скинула кроссовки и почти побежала в детскую.

Антон сидел на кровати, забившись в угол, обхватив колени руками. В свете ночника его лицо казалось совсем маленьким, а глаза большие, щёки мокрые. Когда он увидел меня, его нижняя губа задрожала.

— Соня... — всхлипнул он и потянулся ко мне.

Я подхватила его на руки, прижала к себе.

— Тише, малыш, — прошептала я, гладя его по спине. — Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой.

— Папа... папа упал, и не вставал... — рыдал он, зарываясь лицом мне в плечо. — Он был такой страшный... красный... я испугался.

— Знаю, милый. Знаю. Но скорая уже едет. Всё будет хорошо.

Я укачивала его, как маленького, хотя он уже был большим для таких укачиваний. Но сейчас ему было всё равно. Он просто нуждался в том, чтобы кто-то был рядом.

— Соня, ты не уйдёшь? — прошептал он, когда всхлипы начали стихать.

— Нет. Я никуда не уйду. Я буду здесь. С тобой.

Я уложила его, укрыла одеялом, села рядом на край кровати. Гладила по голове, пока его дыхание не стало ровнее, а глазки не закрылись.

Я посидела ещё минуту, глядя на его безмятежное лицо во сне. Ангел. Чистый, светлый ангел, которому выпал такой отец.

— Я не дам тебе стать таким, как он, — прошептала я. — Обещаю.

Я вышла в коридор и направилась в гостиную.

Валентин лежал на диване, и зрелище было не для слабонервных. Лицо багровое, вены на висках вздулись, дыхание хриплое, с присвистом. Глаза закрыты, но веки подрагивали — он был в сознании. Просто не мог пошевелиться.

Савелий сидел в кресле напротив, сжимая в руках чётки — я даже не знала, что он верующий.

— Скорая будет с минуты на минуту, — сказал он тихо.

Я кивнула и села на подлокотник кресла, глядя на Валентина. В груди не было ничего. Ни жалости, ни страха, ни торжества. Пустота.

Валентин приоткрыл глаза. Мутные, красные, с лопнувшими сосудами. Он с трудом сфокусировал взгляд на мне, и в этом взгляде мелькнуло узнавание.

— Со... Соня... — прохрипел он едва слышно. — Воды...

Я молча встала, налила воды из графина, поднесла стакан к его губам. Он пил жадно, захлёбываясь, половина пролилась на грудь.

— Тише, — сказала я без эмоций. — Не торопись.

Он откинулся на подушку, тяжело дыша. А потом его рука — дрожащая, слабая, но всё ещё его рука — метнулась и схватила меня за запястье.

Я замерла. Сердце пропустило удар. Сейчас? Он понял? Сейчас, когда скорая на подходе, он скажет это вслух?

Валентин потянул меня вниз, заставляя наклониться. Его губы коснулись моего уха, и он зашептал — хрипло, сбивчиво, с трудом ворочая языком:

— Я знаю... знаю, что ты мне изменяешь... — выдохнул он. — Я знаю, что у тебя кто-то появился. И я решил, что прощу тебя. Только... останься.

Я смотрела на его багровое лицо, на лопнувшие сосуды в глазах, на дрожащие руки, и думала только об одном: «Это за Елену. Это за все те ночи, когда я просыпалась в холодном поту от кошмаров, которые ты мне устроил».

Я ничего не сказала. Просто выпрямилась, высвободила руку из его ослабевших пальцев и отошла к окну.

Я увидела, как во двор въезжает машина скорой помощи с мигалками, но без сирены, чтобы не пугать соседей.

— Приехали, — сообщила я Савелию.

Дальше было как в тумане. Врачи, носилки, быстрые команды, капельницы, вопросы. Савелий отвечал, я молчала. Антон спал — я попросила врачей не шуметь около детской.

Когда Валентина грузили в машину, я вышла на улицу. Ночь была промозглой. Я стояла у открытых дверей скорой, глядя, как его укладывают на носилки внутри машины. Он смотрел на меня — мутным взглядом, в котором плескалась боль и надежда.

Я подошла к машине и наклонилась к нему. Так близко, что мои губы почти касались его уха. Так же, как он делал со мной сотни раз.

— Это тебе, — прошептала я так, чтобы никто больше не услышал. — За димедрол. И за Елену тоже.

Он резко дёрнулся. Глаза расширились, в них вспыхнуло понимание — такое яркое, дикое понимание произошедшего. Он попытался схватить меня за горло, закричать, но тело его больше не слушалось. Только хриплый, булькающий звук вырвался из горла.

БАР «ДЖИН»

Бар тонул во тьме.

Не в той мягкой, бархатистой полутьме, что обычно окутывала его стены, создавая атмосферу тайны и обещания. Нет. Это была другая тьма — глухая, беспросветная. Светильники погасли, свечи оплыли чёрным воском, зеркала потускнели и покрылись трещинами, будто само пространство оплакивало то, что происходило в центре зала.

Рамиль лежал на подиуме.

Там, где совсем недавно Соня стояла под прожектором, выставленная на торги, как редчайший лот, теперь распласталось нечто, отдалённо напоминающее человека. Тело лежало неподвижно, кожа приобрела пепельно-серый оттенок, глаза запали, а изо рта при каждом выдохе вырывались клубы чёрного дыма.

Но самым страшным была слизь.

Она сочилась из пор, стекала по телу на чёрный мрамор подиума, собираясь в липкую, маслянистую лужу. Она пахла разложением — не физическим, нет. Распадом сущности. Растворением того, что не должно было растворяться.

Рамиль умирал.

Он знал это. Чувствовал каждой частицей своего существа, как тонкие нити, связывающие его с этим миром, истончаются, рвутся, исчезают в никуда. Его жизненная энергия всегда питалась желаниями — теми тёмными, потаёнными, что люди носили в себе, боясь признаться даже собственной душе. Каждое исполненное желание давало ему силу, продлевало его бесконечное существование на ещё один день, ещё один век.

Но он больше не хотел исполнять желания.

Ничьи.

Никогда.

И от этого — умирал.

Шорох в темноте. Тонкий, почти неразличимый. Несколько пар глаз вспыхнули в черноте, приближаясь к подиуму.

Первым появился Крикс.

Он был мелким, тощим, с неестественно длинными конечностями, которые он подгибал под себя, когда стоял, и когтистыми пальцами, которыми постоянно постукивал по любой поверхности. Одет он был в обрывки того, что когда-то, возможно, считалось фраком, но теперь напоминало лохмотья.

За ним, чуть поодаль, семенила Висла — его противоположность. Круглая, мягкая, с лицом, похожим на блин, в который кто-то воткнул две бусины вместо глаз. Она постоянно перебирала руками, сжимая и разжимая пухлые пальцы, и тихонько поскуливала, когда нервничала. Сейчас она поскуливала особенно громко.

И следом — Эрик.

Эрик был другим. Он не семенил, не поскуливал, не дрожал. Он просто вошёл в зал своей тяжёлой, уверенной походкой, и в его глазах, нормальных, человеческих глазах, горело нечто, чего у других помощников не было — сожаление. Он не был мелким бесом, как эти двое. Эрик был падшим — когда-то человеком, продавшим душу за бессмертие и силу, а теперь застрявшим между мирами, слугой, телохранителем, правой рукой.

— Хозяин... — пискнул Крикс, подбираясь ближе и тут же отскакивая, когда капля слизи упала около него. — Хозяин, что с вами?

Рамиль не ответил. Только веки дрогнули, приоткрывая мутные глаза.

— Он умирает, — панически констатировала Висла. — Хозяин умирает. Что нам делать?

— Заткнитесь, — рявкнул Эрик, отодвигая их плечом. Он опустился на корточки рядом с подиумом, вглядываясь в лицо Рамиля. — Хозяин. Слышите меня?

Рамиль никак не отреагировал.

— Мы... мы можем привести ту девушку в бар, — затараторил Крикс, подпрыгивая на месте. — Она загадает ещё одно желание, вы его исполните, и...

— Нет.

Голос Рамиля прозвучал тихо, но в нём было столько силы, что Крикс отлетел к стене и прилип к ней на секунду, прежде чем сползти на пол. Слизь на подиуме вскипела и зашипела.

— Хозяин... — простонал Крикс, потирая ушибленное место. — Но вы же погибнете!

— Знаю.

Эрик молчал. Он смотрел на Рамиля, и в его глазах была борьба — между желанием спасти хозяина и пониманием, что ослушаться нельзя.

— Хозяин, — заговорил он наконец. — Вы же не просто так это делаете. Вы отдаёте себя. Ради неё. Но она даже не знает.

Рамиль закрыл глаза. Из-под ресниц выползла тонкая струйка чёрного дыма.

— Она не хочет меня больше видеть, — прошептал он. — Я... чувствую это. В ней нет желания, связанного со мной. Только страх. Только усталость.

— Так мы заставим её захотеть! — воскликнула Висла, и её пухлое лицо исказилось в гримасе решимости. — Мы можем...

— НЕ СМЕЙТЕ.

Приказ Рамиля прозвучал так, что зеркала в зале осыпались с мелодичным звоном. Осколки брызнули во все стороны, впиваясь в бархат кресел, в стены, в пол. Крикс и Висла попадали на колени, закрывая головы руками.

Эрик даже не вздрогнул. Он давно привык.

— Хозяин, — сказал он тихо, когда шум стих. — Почему вы позволили ей убить того доктора? Её душа теперь потемнела. В ней больше нет свечения.

— …Она сделала свой выбор, — выдохнул Рамиль. — Выбрала месть. Выбрала справедливость. Выбрала защиту для того мальчика. В этом нет меня.

— Но она вас... — начал Крикс.

— Нет. — Рамиль приподнялся на локтях, и это движение далось ему с таким трудом, что слизь под ним забурлила. — Она не любит меня. Она боится меня. Она приходит ко мне, когда ей больно, когда ей нужна защита, когда ей хочется забыться. Но когда наступает утро... она уходит. К себе. К своей человеческой жизни.

Он откинулся обратно на подиум, и его тело сотряс спазм.

— Я дал ей всё, что она просила, — прошептал он в потолок. — Деньги. Свободу. Возможность отомстить. Даже... даже ту ночь, когда она была со мной не как с джинном, а как с мужчиной. Я дал ей это. Но она не выбрала меня. И я не могу... не могу заставить.

— Хозяин, — Висла подползла ближе, рискуя испачкаться в слизи. — Но вы же умрёте. По-настоящему. Навсегда. Разве она этого стоит?

Рамиль долго молчал. Так долго, что Крикс начал перебирать когтями по полу, а Висла заскулила громче.

— Стоит, — сказал он наконец. — Она стоит всего. Всех тысячелетий. Всех жизней, что я прожил. Всех, что мог бы ещё прожить.

Он повернул голову к Эрику. В его глазах блеснуло что-то — может быть, слеза, а может, просто отсвет умирающего пламени.

СОНЯ

8 ЛЕТ СПУСТЯ

Клиника «Восточный ветер» на Крестовском острове встречала посетителей запахом сандала и тихой, успокаивающей музыкой. Я остановилась в холле на секунду, как делала каждое утро уже пять лет, и позволила себе маленькую гордость: это моё. Я построила это с нуля. Из пепла, из боли, из желания начать всё заново.

Приёмная сияла чистотой, тёплым светом и дорогой отделкой. Пациенты в удобных креслах листали глянцевые журналы, администратор Вика улыбалась кому-то в телефоне, из массажных кабинетов доносилась тихая музыка.

— Соня Владимировна, — окликнула меня Вика, когда я проходила мимо. — У вас в десять иглоукалывание, в двенадцать консультация по питанию, и в три — новый пациент, рекомендация от одного блогера.

— Отлично, — кивнула я, принимая папку. — После обеда я уеду пораньше, Антона из школы забрать. Если что — звоните.

— Конечно.

Я прошла в свой кабинет, бросила сумку на кожаный диван и подошла к окну. Крестовский проспект шумел внизу, машины текли рекой, вдалеке блестела вода — Финский залив, хоть и далеко, но видно. Я сняла пиджак, повесила на спинку кресла и улыбнулась своему отражению в стекле.

Восемь лет прошло…

Иногда мне казалось, что та жизнь — бар Джин, Валентин, ночные кошмары, Рамиль — была сном. Слишком ярким, слишком страшным, слишком прекрасным, чтобы быть правдой… Но потом я смотрела на мою дочку. Маргариту. Смотрела на её тёмные волосы и серые глаза с вертикальным зрачком, который проявлялся только когда она злилась, и понимала: это было наяву.

Всё было наяву.

День пролетел в череде пациентов, игл, разговоров о чакрах и детоксе. К трём я уже сидела в машине — чёрном Мерседесе, который купила два года назад, когда клиника окончательно встала на ноги, — и ехала в сторону Академической гимназии.

Антон уже ждал у ворот с неизменной компанией друзей. Шестнадцать лет, почти метр восемьдесят ростом, широкие плечи — вылитый отец, но только блондин. И слава богу, характером пошёл не в него. Я постаралась.

— Мам! — заорал он мне в открытое окно. Запрыгнул на переднее сиденье, швырнув рюкзак в ноги. — Ты не поверишь, что сегодня было!

— Что? — улыбнулась я, выруливая с парковки.

— Петров на физре упал с каната! Придурок. Представляешь? Прям грохнулся, все ржали, а он потом сказал, что специально, чтобы освобождение дали.

Я рассмеялась. С Антоном всегда было легко — он унаследовал от Валентина острый ум, а от меня, наверное, умение не зацикливаться на плохом. Или я так хотела думать.

— А с сестренкой не хочешь поздороваться? — спросила я, кивнув на заднее сиденье. — У неё сегодня тоже физкультура была. Да, Рит?

Рита сидела, уткнувшись в раскраску. Чёрные волосы, стянутые в высокий хвост, огромные серые глаза, в которых иногда, в определённом свете, мелькала та самая искра. Сейчас она делала вид, что мы ей не мешаем.

— Приветик, Рит! — хмыкнул Антон, оглянувшись.

— Привет.

— Она сегодня со мной вообще не общалась, — пожаловался Антон. — Игнорирует меня, делает вид, что мы не знакомы, когда я за ней в школу прихожу.

— Я не игнорирую, — фыркнула Рита, наконец поднимая глаза. — Я просто не люблю в школе общаться.

— А что так сложно привет мне сказать на перемене?

— Сложно.

Я покачала головой и улыбнулась. Эти двое росли как брат и сестра, хотя не были родными. Оформление опекунства Антона заняло тогда несколько месяцев, я сделала всё, чтобы он стал мне полноценным сыном. А когда Рита появилась на свет, Антон принял её сразу. Он был тогда очень счастлив, что у него появилась младшая сестренка.

— Ладно, едем домой, — сказала я, трогаясь с места. — Завтра рано вставать, мы в Москву летим.

— Крутяк! — заорал Антон. — Москва!

Я усмехнулась и набрала Савелия — он оставался с нами все эти годы, стал почти членом семьи.

— Савелий, мы едем. Соберите вещи детей, пожалуйста, мы будем через час.

Утром мы вылетели в Москву. Самолёт, бизнес-класс, кофе с круассанами — всё, как я любила, но мысли были заняты другим. Командировка. Новые партнёры. Возможность открыть филиал в столице. Деловая встреча с какими-то крупными инвесторами, которых рекомендовали мои знакомые.

— Мам, а мы Москву-Сити посмотрим? — спросил Антон, когда мы выходили из аэропорта.

— Может быть, — ответила я, ловя такси. — Зависит от того, как быстро пройдут встречи.

Отель встретил нас привычной роскошью. Два номера: я с Ритой в одном, Антон — в соседнем. Я проверила замки, убедилась, что всё в порядке, и разрешила детям немного отдохнуть перед ужином.

— Я спать, — заявила Рита, плюхаясь на кровать и натягивая одеяло до ушей. — Будите через час.

— Хорошо.

Я сидела в кресле, просматривала документы, пила чай. За окном шумела Москва, вечерняя, огненная, огромная. Но мысли то и дело возвращались к прошлому. К нему. К Рамилю… К тому, как я бесконечно искала его после той ночи. Как обошла все клубы Питера, как расспрашивала знакомых, как нанимала детективов. Бар Джин исчез сразу после нашей проведенной ночи. На его месте оказался какой-то винный бутик, и никто не знал, что там было раньше. Словно его никогда и не существовало.

Я смирилась. Со временем. Но в груди всегда оставалась эта пустота — место, которое мог заполнить лишь он. И это, к сожалению, я поняла только спустя много лет…

Через час я решила заглянуть к Антону и позвать его на ужин.

Постучала.

Тишина.

Я постучала громче.

Ничего.

— Антон!

Открыла дверь второй карточкой, что была у меня на всякий случай.

Пусто. Кровать не тронута, чемодан открыт, телефон на тумбочке.

Забыл его, как всегда.

Я схватила его, посмотрела открытые вкладки.

Последний запрос в интернете — «Москва-Сити. Ночной клуб Химия».

— Твою мать, — выдохнула я.

— …Мам, что случилось? — Рита стояла в дверях, сонная, растерянная. — Где Антон?