— Пошла вон! — визжит леди Ивл Фьорд на всю улицу и швыряет мой чемодан по мраморным ступенькам крыльца вниз. — Убирайся! — и второй чемодан летит следом.

Каркнув напоследок: «Неблагодарная!» — мачеха скрывается в доме и хлопает дверью так, что один из гипсовых купидончиков над крыльцом с грохотом обрушивается вниз и разлетается вдребезги.

Ничего не скажешь — умеет же она делать сюрпризы! И сегодня, в день моего (вернее, ее падчерицы Реджины Фьорд) двадцатиоднолетия Ив превосходит саму себя.

Настоящая Реджина, скорее всего, разревелась бы. Но теперь в ее теле обитаю я, предпринимательница сорока пяти лет Регина Королёва, и если бы я плакала при каждой проблеме, не организовала бы и не держала на плаву несколько дел.

Правда, Региной Королёвой я была неделю назад.

Прохладным свежим утром на следующий день после объявления моего мужа Сержа Королёва, что он уходит к молоденькой секретарше, я по привычке вышла на пробежку.

Бежала и радовалась, что делить нам нечего: детей нет, а к моим бизнесам он отношения не имеет. А захочет поиметь — мои адвокаты поимеют его. Когда я огибала озеро, грудь пронзило острой болью, вдохнуть не получалось, и я погрузилась во тьму.

Очнулась в незнакомом месте и в чужом теле от того, что меня немилосердно хлещут по щекам и требуют подняться и галопировать замуж.

Как же плохо мне было в тот момент! Перед глазами сноп искр. Во рту пустыня Сахара, голова раскалывается, руки трясутся, да и вообще муторно и тошно.

В комнате темно и душно. Простыни сырые и пропахшие потом. А надо мной нависает разгневанное худосочное лицо с острыми скулами и хищным носом. Это лицо не просто висит, но еще выплескивает на меня потоки брани:

— Бездельница! Уже все в доме поднялись и делом заняты, а ты разлеглась! А ну быстро соберись, надень платье, которое я тебе подготовила, и спускайся в гостиную. Там тебя ждет жених. И попробуй только снова отказать!

Я какое-то время молча пялюсь на эту хабалку в платье из исторического фильма. А потом меня накрывает чужими воспоминаниями.

Я — Реджина Фьорд двадцати лет от роду, единственная дочь ныне покойного графа Фьорда.

Нависшая надо мной разлюбезная дама — леди Ивл Фьорд — моя мачеха, вдова моего отца, который умер год назад и оставил после смерти грандиозное наследство. Которое тут же прибрала к рукам Ив.

Что она там верещит про отказы? Ах да… Уже год, невзирая на траур, мне докучают потенциальные женихи. По странному совпадению все — младшие родственники мачехи.

Визжание этой неприятной особы отвлекает и не дает сосредоточиться на воспоминаниях. А в мозгу сиреной воет осознание, что срочно надо разобраться в том, что вообще происходит, иначе я рискую потерять что-то очень важное.

Небрежным взмахом руки отодвигаю лицо Ив и с трудом сажусь в постели. По телу разливается слабость. Траванулась, что ли, чем-то? Фокусирую взгляд на мачехе, которая наконец замолкает.

— Дайте мне время, я приведу себя в порядок и спущусь, — выговариваю через силу.

На секунду задерживаю дыхание. Это у меня такой голос мелодичный? Звенит, как серебряный колокольчик. Таким не деловые переговоры, а прогноз погоды вести.

Мачеха кривит лицо и молча выходит.

С трудом поднимаюсь и осматриваюсь. Простыни протерты до дыр, ковров нет. Раздвигаю шторы и понимаю, что впустить свежий воздух не смогу — на окнах решетки.

А за окном… Мать моя в кедах! Натуральный средневековый город! С тонкими башнями, узкими окнами, высокими дворцами и… Драконами?

В небе фланируют несколько здоровенных ящеров с кожистыми крыльями, длинными хвостами и шипастыми шеями. Погодите, разве в Средние века жили динозавры?

Обхватываю руками голову и погружаюсь в воспоминания предыдущей хозяйки тела. Я вообще не в нашей реальности!

Я в городе Драконарис — столице государства Эльдратория, в котором правят… Драконы! И при этом они люди. Ум за разум заходит! Это сложнее, чем система налогообложения. Что обычная, что упрощенная.

Не отвлекайся Регина! Итак, тут нет автомобилей, самолетов, телефонов и прочих благ привычного тебе мира.

Зато есть магия, волшебные артефакты и, мать их, драконы.

Вздыхаю и окидываю усталым взглядом комнату. Книжные полки пусты, на стенах темнеют квадратные пятна там, где раньше висели картины.

Из покрытого паутиной трещин зеркала на меня смотрит невысокая хрупкая девушка с бледной кожей. Тонкая длинная шея, треугольное лицо с изящными чертами и выразительными синими глазами. Нежные пухлые губки. Светлые длинные волосы.

На щеках красные пятна от нежных прикосновений любимой мачехи.

На обшарпанном столе в темном углу несколько свечных огарков, пухлая от записей тетрадь и изгрызенные карандаши.

Отвратительная привычка! Реджина — ты ж леди, а не бобёр!

Но ведь просто так карандаши никто не грызет. Ну-ка, девочка моя, что тебя так угнетало и заставляло страдать? Или кто?

Ну конечно! Всё дело в наследстве. Реджине через неделю стукнет двадцать один, она станет совершеннолетней и сможет потребовать причитающуюся ей часть отцовских богатств.

Но если она выйдет замуж до совершеннолетия, то всей её частью будет распоряжаться муж.

Вот теперь понятно, зачем леди Ивл весь год засылает к падчерице женихов из числа своих многочисленных племянников! Ей просто-напросто не хочется делиться. И отказы падчерицы выйти замуж за удобную для Ив партию путают мачехе все планы.

Чтобы вынудить Реджину дать согласие на брак с нужным человеком, леди Ивл превращает жизнь падчерицы в ад. После очередного отказа девушку запирают дома, выпуская лишь в гостиную к очередному жениху.

Живопись, музыка, выставки, балы, ассамблеи и прочие способы провести время, которыми до смерти отца увлекалась девушка, теперь ей недоступны. Тотальная изоляция.

Была бы, если бы не юный Тони, сын кухарки, который втихаря снабжает Реджину газетами и журналами. А Генрих Виллемс, отцовский душеприказчик, дарит девушке рисовальные принадлежности.

Ну что. Осталась всего неделя. Продержусь!

Начинаю приводить себя в порядок. Ледяная вода смывает следы оплеух и заставляет глаза сиять.

Платье, подготовленное мачехой, просто верх безвкусицы. Может, тут и принято выставлять грудь напоказ всем желающим, но меня такой расклад не устраивает.

Надеваю простенькое розовое платье с глухим воротником и шнуровкой спереди. Волосы заплетаю в косу и укладываю короной вокруг головы. Обуваю стоптанные башмачки.

Я настроена решительно. Это должна быть последняя попытка со стороны Ив подсунуть падчерице (или подсунуть падчерицу под?) жениха!

Спускаюсь. Внизу не без злорадства ощущаю на себе полный ярости взгляд мачехи, стоящей в темном углу гостиной. Ее бесит, что я посмела вырядиться на своё усмотрение.

В богато обставленной комнате стоит, заложив руки за спину, молодой худощавый парень с жидкими усиками и в камзоле с широченными плечами, будто он забыл вынуть вешалку.

Так-так-так… Вспоминаю. Кузен Руперт. Суеверный, туповатый и упрямый как ишак.

План складывается мгновенно.

Я изображаю на лице широченную улыбку, будто слишком сильно затянула волосы на затылке, и подлетаю к жениху. Хватаю его за руки и начинаю тараторить:

— Наконец-то! Хоть один достойный человек, готовый выручить бедную сироту, — для пущего эффекта с обожанием таращу глаза на Руперта.

Растерянность на его малохольном лице сменяется самодовольством. Он приосанивается, накладные плечи топорщатся. Я продолжаю выливать на него поток приторных восхищений:

— О, Руперт! Я так рада, что ты не веришь во все эти мракобесные суеверия и не боишься выдуманного проклятия!

Мачеха из угла сечет в меня колючий взгляд, а жених сдувается, словно воздушный шарик.

— К-к-какое проклятие? — лепечет испуганно он.

— Ну как же? Разве Ив тебе не рассказывала? Меня прокляла старая соседка-ведьма. Я тогда еще мелкой была, плевалась горохом через трубочку в ее окна. Она высунулась и предрекла, что мой муж помрет через полгода после свадьбы.

— Эт-т-то Карга Джейн п-п-предрекла? — Руперт оттягивает воротник, будто ему трудно дышать.

— Ой… Не помню! Ну такая… — вращаю глазами и, вцепившись мертвой хваткой в одну руку жениха, второй махаю в воздухе, рисуя абстрактный образ.

— Кривая и х-х-хромая? — Руперт белеет.

— Да-да… Она самая! Но я так рада, что хоть ты настолько здравомыслящий, что не купишься на эти бабкины сказки, — я прижимаюсь к трясущемуся жениху.

Он дергается, будто его коснулась змея, и отстраняется…

— Знаешь, э-э-э… — бросает недовольный взгляд на тётку. — Думаю, у нас ничего не выйдет.

Руперт пятится к выходу, стараясь держаться от меня на расстоянии.

— Погоди! Ты куда? — бесцеремонно хватаю его за руку. — А жениться?

Он нервно выдергивает руку и брезгливо вытирает ее о камзол. Отступает еще на шаг. Я неумолимо надвигаюсь на него. На моем лице написана решимость, как у купчихи Белотеловой из «Женитьбы Бальзаминова», заарканить жениха.

Бедняга Руперт не выдерживает и не прощаясь выскакивает на улицу.

Я поворачиваюсь к мачехе и невинно хлопаю глазами.

— Как видите, я ему не отказывала. Он сам.

Ивл выходит из тени ко мне. Она выше изящной Реджины на голову. Наклонившись по-ястребиному, цедит:

— Думаешь, ты выиграла? Это мы еще посмотрим.

Разворачивается на каблуках и покидает гостиную. Я пожимаю плечами и направляюсь в библиотеку, чтобы пополнить знания об этом мире.

Всю оставшуюся до совершеннолетия неделю меня не трогают. Покидать дом всё еще не разрешают, но зато не отнимают книги и не мешают болтать с круглой добродушной кухаркой Фро и ее нескладным сыном-подростком Тони.

Но самое главное, ко мне перестали приходить женихи! То ли Руперт предостерег их, то ли Ив поняла бессмысленность затеи, но я наслаждаюсь относительным спокойствием.

Замуж после предательства Сержа, особенно в этом драконовом мире, где самостоятельная совершеннолетняя жена никому не нужна, как-то не тянет.

И вот наступает день рождения Реджины!

С самого утра меня ждут сплошные сюрпризы. И все неприятные.

Регина Королёва на утренней пробежке

Леди Ивл Фьорд

Реджина Фьорд

Драконарис — столица Эльдратории

Племянник леди Ивл Фьорд Руперт

Торт?

Вечеринка?

Подарки?

Ну хотя бы захудалый фейерверк!

Раз-ме-чта-лась!

Несмотря на отсутствие всего перечисленного, мой день рождения начинается феерично. В комнату бесцеремонно врывается мачеха, прогоняя сладкий сон юности.

— Ну что, — по-змеиному улыбается она, когда я продираю глаза. — С днём совершеннолетия, Реджина. Будь добра, дорогуша, выметайся! — кивает на пару старых чемоданов у моей кровати. — Ты теперь взрослая, вот и иди получай своё наследство. Что получишь — тем и живи. А я за тебя больше не отвечаю.

Смотрю в ее холодные глаза и понимаю, что она не шутит. Высказав мне всё, она не уходит. Стоит в дверях и выжидающе смотрит.

Чего это она? Ждет, что я начну плакать, заламывать руки и умолять не выставлять меня? Состарится — но не дождется!

Пожимаю плечами, поднимаюсь и не спеша собираюсь.

Вещей у меня немного. Пара нарядов, белье, зимний плащ с облезлым мехом и ботинки. Складываю в чемодан письменные и рисовальные принадлежности и пухлую тетрадь. Засовываю расческу, зубную щетку и пару книг.

Я надеваю то же платье, что и в мой первый день в Эльдратории, те же ботинки. Сейчас самая середина весны. Поэтому набрасываю видавшие виды твидовую накидку мышиного цвета и объемный серый берет.

Сумки полупустые. Зато нетяжелые.

Я испытываю облегчение, потому что наконец избавлюсь от контроля этой стервы. Более того, я уже знаю, куда направлюсь сразу по выходе из дома. Но Ив умудряется подпортить мне настроение даже в такой миг.

Аккуратно спускаю чемоданы на первый этаж в прихожую, прислоняю к входной двери, окидываю прощальным взглядом дом.

Ив следует за мною тенью. Когда я выхожу с поклажей на крыльцо и ставлю сумки, чтобы поправить берет, она вдруг выскакивает и вышвыривает мои вещи со ступеней. Напутствует меня отборной бранью и скрывается в особняке, одним мощным хлопком двери решив участь гипсового купидончика.

В груди поднимается возмущение. Бедная тихая Реджина всего-навсего отстаивала свою свободу! Это не повод выставлять падчерицу из дома. Ничего, меня ждёт наследство и воля!

Спускаюсь по ступенькам и направляюсь к чемоданам. Один из них от удара раскрылся. Мои вещи разлетелись и украшают мощеный тротуар. На брусчатой мостовой с оживленным движением белеет моя ночная сорочка.

И прямо на нее цокает, разбрызгивая черную весеннюю жижу, запряженная в экипаж лошадь. Ещё миг — и животное пройдется по тонкой ткани, а потом там же прокатятся громыхающие колеса.

Я устремляюсь на мостовую, выхватываю сорочку почти из-под копыта и готова уже метнуться обратно на тротуар, но нога в растоптанном ботинке поскальзывается на грязи. И я падаю на спину прямо перед лошадью.

Удар о булыжную мостовую выбивает воздух из лёгких. Зажмуриваюсь от ужаса, понимая, что сейчас увесистые копыта проломят мне череп. Слышу ржание, брань, визги женщин.

Но дальше ничего страшного не происходит. Лишь многоголосый вздох, а за ним волна перешептывания.

Открываю глаза — перед лицом добротный мужской сапог размера эдак сорок пятого с квадратной металлической пряжкой. Веду взгляд выше и наконец вижу обладателя обуви.

И залипаю… Высокий, широкоплечий, с копной густых волос. Мужественный подбородок, крепкие руки, которыми он удерживает под уздцы испуганного коня. Конь мотает головой, бьёт копытом и пытается вырваться. Но мужчине словно все равно.

Он нерушимой глыбой возвышается надо мной, без видимых усилий усмиряя перепуганное животное. Затем мой спаситель бросает на меня сверху вниз насмешливый взгляд голубых глаз.

— Вы долго еще лежать собираетесь? — голос спокойный, глубокий, от него дрожит что-то в животе.

Щеки становятся горячими. Я подхватываюсь, встаю и быстро оказываюсь на тротуаре. Сжимаю в руках сорочку и понимаю, что пытаясь спасти ее от грязи, сама перемазалась с головы до пят, как черт.

За спиной слышится нервное удаляющееся цоканье и грохот колес. Прохожие отмирают, и на улице вновь городская рутинная суета.

Вздыхаю и бреду к распахнутому чемодану и рассыпанным вокруг него вещами. Я еще и дойти до них не успеваю, как мой спаситель выныривает, словно из ниоткуда прямо передо мной. Он уже наклоняется, чтобы поднять ближайший предмет одежды.

Я с ужасом понимаю, что это панталоны — такие доисторические трусы, которые придумали еще, наверное, динозавры. Длинные — ниже колена, объемные, словно шаровары! И с прорезью на причинном месте.

Это как-никак нижнее белье. А я не любитель демонстрировать его на публику. Еще до того, как успеваю что-то сообразить, рефлекторно подаюсь вперед и всполошенно пищу:

— Не трогайте! Я сама!

Он выпрямляется и смеривает меня долгим насмешливым взглядом. В холодных голубых глазах, вспыхивают огоньки. Наконец он отвешивает учтивый поклон и отступает, пропуская меня к чемодану.

Краснея от смущения и отводя взгляд, подхожу к чемодану.

А затем чувствую руки навязчивого незнакомца у себя на спине. И они скользят вниз. Меня будто электрическим разрядом прошибает. Разворачиваюсь резко — берет слетает, а волосы очерчивают в воздухе полукруг.

Над раскрытой ладонью моего насмешливого спасителя в воздухе вращается шар из блестящей грязи. Из-за моей спины вылетают черные капли и ныряют в эту грязевую сферу. Завороженная, смотрю, как она разбухает до размера апельсина.

После этого незнакомец изящным жестом стряхивает ее на мостовую в лужу, в которой я до этого искупалась. Лужа с жадным чавканьем принимает дар.

— Не благодарите, — господин обворожительно улыбается, кланяется и уходит по направлению к центру города.

— Спасибо! — бормочу растерянно.

Что это было? Магия? Пытаюсь осмотреть спину и одежду. Ни следа грязи!

— Как вы?.. — срывается с губ, но я осекаюсь, потому что господин меня уже явно не слышит.

Вижу лишь его густую шевелюру далеко впереди. Прохожие расступаются, пропуская его, и почтительно держатся на расстоянии.

Спохватываюсь и принимаюсь суетливо забрасывать вещи в чемодан. Закрыть его сразу не получается. От удара защелка треснула. Приходится вынимать из сумки пояс и перевязывать им чемодан.

Я ловко справляюсь в одиночку. Сознание помнит, как давно я, совсем девчонка, челноком моталась с огромными сумками, набитыми товаром. Тогда тоже приходилось перевязывать, обвязывать, скреплять, заделывать разрезы от ножа в боках клетчатых баулов.

Покончив с узлом, выдыхаю. И тут слышу взволнованный голос Тони. Выпрямляюсь и вижу перед собой нескладного долговязого подростка с рыжей шевелюрой.

— Госпожа Реджина! Что вы тут делаете? — юноша стоит посреди тротуара, сжимая в руках букетик незабудок, и таращит на меня круглые от удивления глаза.

— Начинаю самостоятельную жизнь! — хочется добавить в голос энтузиазма, но в тоне все же сквозит лёгкое уныние.

— Она вас выставила… — констатирует Тони.

Его губы сжимаются в тонкую линию, глаза сощуриваются. Он протягивает мне цветы:

— С днём рождения! Примите подарок. И подождите тут, пожалуйста… — парень сжимает кулаки, решительно поднимается на крыльцо, открывает дверь и скрывается внутри

Вскоре из дома доносится звон посуды, крики, стук… Входная дверь распахивается, и на пороге появляются растрёпанный, но очень довольный Тони со стопкой книг под мышкой и пухлой котомкой через плечо.

За ним вышагивает его матушка — кухарка Фро. На лице решимость. В одной руке саквояж, второй она прижимает к груди объемную кастрюле с крышкой.

Они спускаются по ступенькам. Когда Тони с Фро оказываются на тротуаре, из двери выскакивает мегера Ив.

— И чтобы ноги вашей больше тут не было! — вопит она на всю улицу.

Морщусь и прочищаю мизинцем заложенное от ее визга ухо. Ей бы успокоительного. Лошадиную дозу…

При слове «лошадиный» мысленно возвращаюсь к образу насмешливого спасителя. Словно вживую вижу его глаза с огоньками и ироничную улыбку. С трудом стряхиваю наваждение и ощущаю, как горят щеки.

Юный Тони бросает через плечо:

— Ага! И не забудьте про выплаты за бессрочное и беспричинное прерывание трудового договора в одностороннем порядке. Потому что проявленные моей матерью жалость к госпоже Реджине достаточной причиной для увольнения не являются. Так что ждем вы ей должны двухмесячное жалование, госпожа Фьорд.

Ив стягивает с ноги ботинок и целится в Тони. Он, будто чувствуя, поворачивается к ней и с улыбкой кричит:

— А за оскорбление действием положен штраф! И компенсация.

Ив застывает в позе согбенной цапли, потом с каменным лицом принимает более удобное положение и ныряет в дверь. Оглушительный хлопок сотрясает дом, и рядом с осколками первого купидона со стуком падает второй и так же разлетается на мелкие кусочки.

На лице Фро расплывается счастливая улыбка. Она явно гордится сыном. А я в некоторой растерянности.

— Ты где такого нахватался? — спрашиваю, когда он с матерью подходит ко мне.

— Люблю посещать заседания по гражданским делам. Пришлось, правда, для этого устроиться в суд уборщиком.

— Ты хочешь изучать право? — догадываюсь я.

— Хочу, вот только вряд ли получится. Для простолюдинов в столичном университете крошечная квота — обычно два-три места в год. И на них претендует толпа купеческих сынков, которые по факту тоже из простого люда, но при деньгах и могут нанять хорошего учителя, — грустно улыбается Тони.

— Мы что-нибудь придумаем, — обещаю парнишке. — Получу наследство и посмотрю, что можно сделать.

Фро кидает на меня благодарный взгляд.

— Тогда, госпожа, — говорит твердо, — возьмите нас к себе в услужение. Тони всё отработает, каждую монетку, которую вы на него потратите! Да и идти нам, честно говоря, некуда. Рекомендации я от госпожи Ивл вряд ли получу.

Тони и его мама Фро

Меня словно ледяной водой окатывает: я же не имею ни малейшего понимания, что и сколько получу в наследство! Только смутное представление молоденькой Реджины, которой всё всегда покупал папенька.

Пора завязывать с иномирными замашками, когда я могла проспонсировать выставку начинающего таланта или вложиться в сомнительный проект.

Фро вызывается постеречь мои чемоданы на скамейке недалеко от городского парка. Небо ясное, ласковый ветерок ласкает кожу, солнышко пригревает. Так что продуть ее не должно.

Мы с Тони отправляемся в контору Виллемса. Юноша не умолкает ни на мгновение, засыпая меня советами, как вести себя у нотариуса. Отвлекается, лишь когда мы проходим мимо мальчишки, продающего газеты.

— Горячие новости! — горланит тот. — Спешите узнать! Метаморфель Дюпон сбежал из тюрьмы Кастиг! Теперь никто не в безопасности!

Тони останавливается, шарит по карманам, выуживает пару медяков.

Мальчишка с газетами зорко следит за ним и, увидев монеты, деловито бросает:

— Э нет, дружище, этого не хватит. Газета стоит в два раза больше.

Тони вздыхает и прячет свое богатство. Но пройдоха-газетчик в этот миг говорит:

— Но если твоя подружка отдаст мне этот букетик, — указывает на незабудки, которые я держу в руках, — я готов тебе отдать газету.

У Тони вытягивается лицо. Он хмурится, сжимает губы и цедит:

— Спасибо, обойдусь. Пойдемте, леди Реджина.

Хороший мальчик растет! Мой Серж ответил бы, мол, не может просить у дамы такой услуги, но кидал бы на меня щенячьи взгляды. А если бы я проигнорировала его попытки в актера драмы, то ходил бы потом и гудел, как шмель.

Я одной рукой протягиваю мальцу букетик, а второй делаю требовательный жест подать мне газету. Мальчишка без расшаркиваний и по-деловому совершает обмен, но под конец всё же с довольной миной изрекает:

— Распродам всё и побегу сестренке подарю! Она болеет, пусть порадуется.

Тоже толковый мальчик! Не пропадет.

Беру газету и протягиваю Тони. Он смотрит на меня исподлобья с некоторой обидой.

— Я не скоро смогу поставить цветы в воду, и они завянут, — объясняю ему. — А так они мне уже подняли настроение, теперь повеселят больного ребенка и точно не пропадут. Я оценила твой подарок, он меня искренне порадовал. Но я буду радоваться сильнее, если смогу сделать что-то для тебя. Так что бери газету и расскажешь мне потом про этого марафетиля.

— Метаморфеля… — поправляет Тони.

Замолкает, открывает разворот и начинает читать прямо на ходу, едва не врезаясь в прохожих. Мальчик, конечно, хороший, но над манерами мы еще работаем. Идем неровными зигзагами, потому что я постоянно дергаю Тони перед препятствиями или встречными.

Когда я выцепливаю его с дороги почти из-под копыт несущегося во весь опор всадника, сердце пропускает удар. А щеки горячеют. Интересно, я теперь при каждом взгляде на коней буду невольно вспоминать черноволосого красавца?

В этот момент Тони складывает газету и с горящими глазами восклицает:

— Ух, леди Реджина! Что за фрукт этот Дюпон!

Память Реджины подсказывает, что идти еще минут десять. От волнения перед встречей начинает покалывать руки. Ничего не могу с собой поделать. Всегда принимала близко к сердцу предстоящие переговоры. Но виду не показывала.

Чтобы отвлечься от переживаний, спрашиваю:

— И что ты вычитал про эту метафорель?

— Метаморфели — это существа, которые могут принимать любой облик. Прикинуться хоть мной, хоть вами, хоть лошадью, — начинает Тони.

Я невольно вздрагиваю: опять лошадь!

— Дюпон самый сильный метаморфель за последние лет сто. В отличие от других собратьев, которые могут пребывать в чужом облике не более получаса, он в силах притворяться гораздо дольше.

Киваю в знак того, что слушаю.

— Но он пошел против закона и стал самым успешным вором в истории Эльдратории, — с нескрываемым осуждением рассказывает Тони. — Десять лет назад в Ночь Перехода он провернул самую громкую аферу.

Ночь перехода? Ах да… Местный ежегодный праздник, когда маги с помощью артефакта “Магнит душ” помогают неупокоенным душам перейти в загробный мир. До полуночи — ритуалы, а потом до утра — веселье в стиле Хеллоуин.

— Так вот, Дюпон запер верховного мага королевства в туалете, принял его облик и даже провел церемонию. После которой…

— Дай угадаю, — перебиваю, — что-то украл.

— Не просто что-то, а самый мощный “Магнит душ” в королевстве! Но Дюпон слишком долго притворялся верховным магом и к утру обессилел настолько, что вырубился в придорожной гостинице и проспал до полудня. Из-за этого не покинул вовремя номер, и вызванный управляющим отряд жандармов Дюпона арестовал.

Тони смотрит на меня с загадочной улыбкой, намекая, что это не конец истории.

— Но когда его арестовали, — вкрадчиво начинает он.

— Магнита душ при нем не нашли? — предполагаю я.

— Вот именно! Дюпон десять лет просидел в тюрьме. Ему обещали свободу, как только он выдаст, где спрятал артефакт. Но он упорно молчал. А вчера каким-то образом снял ошейник, который не давал ему пользоваться даром, перекинулся в заключенного, которого должны были отпустить, и вышел на свободу вместо него.

— А что с тем заключенным случилось?

— Ничего хорошего, — мрачнеет Тони. — Его тело нашли на территории тюрьмы.

По спине пробегает холодок… Надо иметь в виду, что на свободе такой опасный тип. С другой стороны, я никак ни с ним, ни с магнитом душ не связана. Бояться мне особо нечего.

Память Реджины выводит меня на площадь, занятую разными конторами. Одно здание выделяется облицовкой стен из дымчатого мрамора и громадной двустворчатой деревянной дверью с резьбой и инкрустацией.

На стене рядом с дверью зеркальная табличка, в глубине которой горят, словно пламя, слова “Виллемс и Ко”. Подхожу к этому зданию.

Изучаю дверь, но не замечаю на ней ручки. Ищу глазами кнопку звонка или что-то на нее похожее, но не обнаруживаю. Зато цепляю взглядом болтающийся на шнуре из золотых нитей деревянный молоток.

Я оглядываюсь на Тони. Он пожимает плечами.

Беру рукоять молотка и стукаю по полотну двери. Никакого звука не слышу и решаю бить посильнее. Размахиваюсь, чтобы уже наверняка достучаться до хозяина конторы.

Когда молоток уже почти касается дверного полотна, створка вдруг распахивается внутрь, а на ее месте возникает невысокий человек в белой рубашке, жилетке с вышивкой и рыцарском шлеме с забралом.

Человек в шлеме слегка отклоняется, но удерживается на ногах и через миг принимает прочное вертикальное положение. Я отпускаю проклятый молоток болтаться на шнурке и пытаюсь осторожно прикоснуться к пострадавшему.

Он быстро снимает шлем и смотрит на меня флегматичным взглядом. Ни намека на боль, злость или обиду. Лишь водянистый взгляд равнодушных глаз на не очень симпатичном лице с выдающимся носом.

— Вы в порядке? — спрашиваю взволнованно.

Он кивает и спрашивает гнусавым голосом:

— Вы по какому вопросу?

— Я Реджина Фьорд, пришла к Генриху Виллемсу получить наследство.

— У вас записано?

— Нет. Но мне срочно.

— Всем срочно, — бубнит не то швейцар, не то привратник.

Я оглядываюсь и не вижу рядом толпы желающих проконсультироваться с мистером Виллемсом.

— Тогда, — обращаюсь к недорослику, — я хотела бы записаться на консультацию.

Швейцар кивает и сообщает:

— В этом случае вам надо постучать три раза, — и внезапно захлопывает дверь у меня перед носом.

Я берусь за молоток и осторожно размеренно стучу. Дверь отворяется сразу после второго стука. На пороге тот же швейцар в шлеме.

— Извините, но сегодня консультации по заключению брачного контракта не проводятся, — снимая шлем сообщает он.

— Я по поводу записи к господину Генриху! — начинаю закипать. — Меня не интересуют брачные договоры.

— А зря! Вы ж теперь совершеннолетняя, госпожа Реджина, — флегматичный взгляд вдруг становится холодным и цепким. — Добропорядочные джентльмены не женятся на таких без гарантий, которые предоставляет брачный договор.

На этом он снова хлопает дверью. Я хватаю молоток и быстро отстукиваю по резному полотну три удара. Никакой реакции. Я уже представляю, как чудик высунется и прогнусавит: “Ваш стук очень важен для нас, но все швейцары заняты. Оставайтесь на пороге”.

Не дождавшись, я снова ритмично барабаню три раза и для верности замахиваюсь четвертый. На этот раз створка распахивается мгновенно, но я в таком запале, что снова не успеваю остановить руку с молотком.

Попадаю прямо по жестяному лбу. Шлем издает колокольный звон. Швейцар пошатываясь делает шаг назад, чем я внаглую пользуюсь. Быстро врываюсь внутрь. Тони за мной и закрывает дверь.

Меня покусывает совесть, бедного швейцара жалко. Но я напоминаю себе, что он прекрасно осознает, что его ждет, — даже шлемом обзавелся. В конце концов, если бы ему это не нравилось, он бы настоял на смене способа коммуникации с клиентами.

С другой стороны, если его так лупят молотком каждый день по нескольку раз, то, может, и не осознает…

За спиной слышится голос, приглушенный шлемом:

— Вы куда? Без записи нельзя!

— Мне. Очень. Надо! — и прохожу в узкий темный коридор.

В нем несколько дверей в кабинеты нотариусов. Память Реджины подсказывает, что надо идти в последний. Я полна решимости отвоевать наследство именно сегодня, потому что идти мне некуда, и уверенно направляюсь к нужной двери.

Мне в спину летит гнусавый голос:

— Но госпожа! — в нем умоляющие нотки.

— Я только спросить! — бросаю за спину и подхожу к двери, на которой висит табличка с именем Генриха Виллемса.

Я никогда так не делала. Всегда ждала очереди и пропускала перед собой мамочек с детьми и вежливых старичков. Но сейчас в коридоре ни души, я ни перед кем не лезу. Стучу кулачком и захожу.

Генрих Виллемс сидит за дорогим столом из морёного дуба в дорого-богато обставленной конторе в претенциозном кресле с искрящейся зеленым обивкой. Он невысокий, с залысинами, выдающимся носом и мясистыми губами.

Глубоко посаженные глаза, кажется, сканируют насквозь.

Генрих Виллемс

Реджина считала его другом. В последний год он единственный навещал ее и дарил ей подарки.

Генрих вцепляется взглядом в меня. Его рот разъезжается в улыбке.

— Реджина! — гнусавит он. — Поздравляю тебя с совершеннолетием. Мне очень прискорбно, что ты в такой возраст входишь одинокой старой девой. Подумай еще раз. Может, по-быстрому найти тебе мужа и задним числом оформить брак?

— Спасибо, дядя Генрих, но я как-нибудь сама!

Он хмурится.

— И что ты собираешься делать сама? — спрашивает не без скепсиса.

— Для начала надо понять, что у меня есть, — пожимаю плечами и сажусь в небольшое кресло напротив нотариуса. — Только после этого буду строить планы. Итак, на что я могу рассчитывать?

Генрих вылезает из помпезного кресла, идет к стеллажу с документами. Достает стопку пухлых папок и возвращается на место. Открывает свою кипу, вчитывается в документы, водит по ним пальцами и бормочет под нос:

— Так-так-так… Единственная дочь. Не замужем. Совершеннолетняя. По закону может претендовать на половину. Это если нет завещания. А таковое имеется. И по нему всё отходит леди Ивл.

— То есть вы хотите сказать, что мне ничего не светит? — спрашиваю ровным тоном, а у самой внутри назревает паника.

— Ну почему же? — Виллемс мусолит пальцы и переворачивает какие-то документы. — На такой случай закон предусматривает для вас долю в одну десятую от общего объема наследства.

— Ну так давайте ее сюда! — воодушевляюсь, вспомнив, что семья явно не бедствовала.

— Видишь ли, практически всё имущество твоего покойного отца сейчас пущено в оборот. Оно активно участвует в рыночной жизни. Некоторые дома и строения уже частично куплены акционерами. А такое имущество нельзя передавать другим лицам.

Это Ивл ловко придумала! За год, прошедший со смерти мужа, пустила почти всё имущество в оборот. Чтобы Реджи не могла ничего забрать.

Держу в руках пожелтевшие от времени документы на дом. Плана нет, но есть многочисленные перечни и описания.

Если верить бумагам, то речь идет о трехэтажной вилле, на прилегающей к ней территории расположены конюшня, каретный двор, терраса, сарай, флигель, сад и палисад. По земле протекает ручей.

Усадьба называется “Транквилла”. Кажется, это что-то связанное со спокойствием.

Генрих терпеливо ждет, пока я ознакомлюсь с документами.

— Я бывал на вилле Транквилла, — вдруг мечтательно произносит он. — Давно, правда. Райское место. На восточном склоне горы, вдали от города… Твой отец устраивал там балы и приемы.

Я въедаюсь в каждую букву. В бумагах указана примерная стоимость владений. Солидная. Но и место, судя по всему, солидное. В конце концов, имение всегда можно продать, а деньги пустить в оборот. Поднимаю глаза на Виллемса.

— Я согласна. Хочу сегодня же отправиться в Транквиллу. Поэтому оформите мне поскорее бумаги.

Он кивает.

— Подожди за дверью. Можешь попросить у Гонга кофе или чаю.

Гонг… Интересно, это имя или должность? От упоминания о чае или кофе желудок скручивается и подвывает, словно кит.

Выхожу из кабинета. Тони устроился у единственного окна в самом конце коридора и читает в скупом свете газету. Гонг, застывший у входной двери с шлемом в руках, гипнотизирует меня неприязненным взглядом.

От его флегматичного равнодушия не осталось и следа. Нет уж. Не буду просить у него кофе. Хотя есть и пить хочется до тошноты.

Нервно меряю шагами коридор от подобного горгулье Гонга до погруженного в чтение Тони. Туда и обратно. Туда и обратно. Руки занять нечем, глазу зацепиться не за что. В конторе никого, кроме нас.

Наконец из кабинета показывается Виллемс и просит меня пройти внутрь. Там с торжественным видом протягивает мне папку.

— Поздравляю с вступлением в наследство, леди Реджина. Как обустроитесь, зовите в гости.

Удостоверившись, что в документах указано мое имя, поднимаюсь и по привычке протягиваю руку для рукопожатия. Генрих пялится на нее некоторое время, потом с подозрением смотрит на меня. Но в конце концов осторожно пожимает кончики пальцев.

Я невинно улыбаюсь, хотя внутри меня расползается холодный липкий страх. Не слишком ли подозрительно я себя веду? А вдруг кто-нибудь догадается, что я не Реджина? Что со мной сделают? Сожгут, как ведьму? Устроят акт экзорцизма?

Кажется, стоит вести себя немного осмотрительнее.

Покидаю кабинет и ощущаю лопатками прожигающий взгляд Генриха Виллемса. Вдруг он что-то заподозрил? Хочется убраться отсюда поскорее. Мне стоит огромных усилий не сорваться на бег.

Фро безмятежно сидит на лавочке в окружении голубей и сумок. Рядом с ней примостилась закутанная в шарф кастрюля. Мы пробираемся к ней через море оборзевших голубей, которые и не думают разлетаться.

Сажусь на скамейку рядом с кастрюлей.

— Леди Реджина! Вы, наверное, сегодня ничего и не поели. Вот я вам приготовила по особому рецепту рагу, — воркует Фро, вручает мне ложку и открывает кастрюлю.

Из кастрюли вырывается теплый пар с ароматом мяса. Рот мгновенно наполняется слюной. Заглядываю внутрь — золотая картошка, оранжевая морковь, темная говядина, разваливающаяся на волокна. Всё покрывает перламутровый жирный сок.

Я запускаю ложку прямо в кастрюлю. Мне так хочется есть, что не до этикета и приличий. Предвкушаю, как по языку разойдется первоклассная стряпня Фро, и не слышу приближающиеся лошадиный топот, крики и улюлюканье.

Я уже поднесла ложку с угощением ко рту, как на дороге показалась компания молодых всадников. Они гонят во весь опор, занимая всю ширину проезжей части. Встречные возницы резко уходят от столкновения, выезжают на тротуар, разгоняют прохожих.

Разодетых в блестящие и богатые одежды всадников преследует волна криков, ругани, ржания, собачий лай, звон разбитой посуды, свист жандармов. И вот теперь голуби решают испугаться.

Они взмывают всей тучей в едином порыве. И я оказываюсь в центре голубиного апокалипсиса. Отъетые тушки сталкиваются, мечутся, крылья мельтешат перед носом, над головой. Перед глазами вихрь из перьев. Ничего не видно.

Слышу грохот, по ногам течет что-то теплое.

Через миг голубиная туча уже в бессмысленной панике мечется над крышами. А я смотрю под ноги и понимаю, что снова не поем. Всадники умчались вниз по улице. Их местоположение можно отследить по шлейфу криков и брани.

По подолу платья расползается жирное ароматное пятно. Смотрю на ложку в руке. В ней поверх картофельной дольки, переливающейся на солнце мясными соками, белеет перышко.

На Фро больно смотреть. Она печальными глазами уставилась на вывернутую на тротуар кастрюлю. Рядом уже крутятся уличные собаки, поедающие свалившееся на них почти с неба угощение.

— Что это было? — с непониманием гляжу туда, куда умчались всадники.

— Уличные гонки… — поясняет Тони, печальные глаза которого прикованы к разлитому под ногами рагу. — В последний год очень популярны у молодых дворян и купеческих детишек. Они так развлекаются.

Фро вскидывает на меня вопросительный взгляд.

— Что делать будем, госпожа?

Выдыхаю. Что мы имеем? Дом где-то на отшибе, три пустых желудка и пустые карманы.

— Фро, — спрашиваю задумчиво. — Ты знаешь, где находится Транквилла?

— Вам досталась в наследство эта усадьба? — она смотрит на меня с восторгом. — Я была там давно, но дорогу смутно помню.

— И далеко идти?

— Часа два, кажется… — неуверенно хмурится она.

— Тогда пойдем. Поедим уже там, — поднимаюсь со скамейки и беру свои чемоданы.

Из-за весенней распутицы путь занимает три с лишним часа. Ноги в прохудившихся ботинках сразу промоают и мерзнут. К жирному пятну от рагу на подоле прибавляется ансамбль капель коричневой грязи.

Сразу за городом усадьбы встречаются часто. Но чем дальше, тем виллы реже. Их сменяют крошечные деревеньки.

Возвращаюсь к вымотанным Фро и Тони.

— Нам действительно туда, — стараюсь говорить весело, хотя на душе после слов бородатого господина тревожно.

Мы начинаем взбираться по тропинке. Продираемся через заросли, дорога едва различима в траве. Кошки, скребущие у меня на душе, вырастают сначала до размера манула, потом до габаритов рыси. Когда мы выбираемся из кустов, это уже тигры, копающие могилу моему спокойствию.

Ветер воет в зубастых скалах, заставляет шуршать ветви приземистых деревьев с остатками прошлогодней листвы. Тропинка, поворот. Мостик через журчащий ручей. И вот мы остолбенев пялимся на моё наследство.

Особняк темно-серой громадой вырисовывается на фоне зеленых гор. Он огромный. Три этажа, скатная черепичная крыша, местами позеленевшая, местами в зияющих провалах. Сбоку башня со шпилем. Стены в щербинах.

Особняк с пустыми глазницами окон похож на череп мамонта. Такой же старый, мертвый, страшный и пустой.

От мостика к дому ведет мощеная булыжником дорожка. В щели между камнями пробивается первая весенняя трава. Площадка перед крыльцом с отсутствующими через одну ступенями покрыта ковром из мха, подснежников и какого-то вьющегося растения.

Но буйство и яркость горных первоцветов отчего-то не радуют. Наверное, от осознания, что нас не накормят и не дадут отдохнуть с дороги.

Теперь понятно, почему Ив не успела пустить этот дом в оборот. Ловко они с Генрихом меня провели! И я хороша, конечно… Уши развесила. Поверила…

Но ничего не поделаешь. Теперь это моё имущество.

Мы медленно и в унынии плетемся к парадному входу.

Начинает накрапывать дождь. Само небо решило устроить мне холодный душ. Ускоряемся и с риском переломать ноги забегаем на крыльцо. Подходим к массивной двери.

На ней светлеет криво висящий прямоугольный лист бумаги. Непогода смыла с него часть текста. Разобрать удается лишь: «...в случае неустранения проблемы в срок до… ….подлежит… …су»

Тяну ручку. Дверь не заперта. Открывается со стоном. Мы вваливаемся в темное помещение без окон. Из-за этого ничего не видно, но здесь, по крайней мере, не гуляет сквозняк и за шиворот не льется вода.

Шаги гулкие, будто мы в ангаре или на пустом складе. И вдруг раздается страшное рычание. Фро и Тони выскакивают за дверь, а я замираю и прислушиваюсь.

Вместо страха меня затапливает раздражение. Я злюсь. Я злюсь на пассивную Реджину, на ее мачеху, на пройдоху Виллемса, на голод, холод, мокрые ноги. И вот когда я наконец попала в относительно теплое, более-менее сухое и, главное, моё собственное место, а на меня еще и рычат! Меня хотят выгнать из собственного дома!

Не дождетесь! Меня братки из лихих девяностых не напугали!

Глаза уже привыкли к тьме, и я могу различить смутные силуэты. Оглядываюсь. Рядом с дверью чернеет подобие палки. Беру в руку. Тяжелый шершавый металл с запахом гари. Кочерга, что ли?

Перехватываю ее поудобнее, как бейсболисты биту в американских фильмах, и осторожно приближаюсь к источнику звука в углу. Чем ближе подхожу, тем яснее мне становится, что это вовсе не рычание.

К храпящему в углу телу подхожу уже без страха. Успеваю нормально осмотреться. Теперь я вижу границы грандиозного холла. Угадываю лестницу по центру. Потолок теряется высоко во тьме.

На груде тряпок или чего-то подобного в углу дремлет некто грузный. Уже на расстоянии шагов десяти в нос бьет амбре перегара. Приближаюсь и тыкаю спящего кочергой в ляжку.

Тело подскакивает и садится, привалившись к стене спиной.

— Кто здесь?! — испуганно вскрикивает мужской голос.

— Я хозяйка этого поместья, а вы кто?

— Х-х-хозяйка? — бормочет с удивлением голос. — Э-э-э… Л-леди Ивл?

— Не угадал! — холодно отрезаю я.

— Тогда… — в голосе радость и растерянность. — Крошка Реджи? Как я рад тебя видеть! Иди сюда, где-то здесь я спрятал твою куклу…

— Куклу? — хмурюсь и трясу головой.

— Ну да… Кудряшку Мэри, — тело начинает возиться, шарить вокруг себя, шуршать. — Ты ее забыла в последний раз. Я хранил. Вот только что-то не найду…

Память Реджины тут как тут.

— Боб? — неуверенно спрашиваю я.

— О! — в голосе слышится умиление. — Крошка Реджи меня помнит!

Боб… Глуповатый добряк, который выполнял простые поручения типа подай-принеси. Добродушный и словоохотливый, он нравился маленькой Реджине.

Боб всё еще шарит в темноте. Потом со вздохом встает. Причем не с первого раза. Его ведет и шатает.

— Ох, госпожа Реджина, — огорченно вздыхает он. — Я что-то не нахожу вашу куклу…

— Ничего страшного, Боб. Я уже давно не играю в дочки-матери.

— Да быть не может! Такая кроха и не играет? — в голосе ласка и усмешка. — Ни за что не поверю.

— Пойдем на крыльцо. Не хочу говорить в темноте.

Бреду к двери, открываю и вижу на крыльце Фро с поленом и Тони с корягой. Оба сердитые, воинственные, с огнем во взгляде идут меня спасать. Жестом успокаиваю их, показывая, что все в порядке.

Выхожу на крыльцо и оборачиваюсь к Бобу.

Вижу невысокого, грузного, опустившегося человека с некогда добрым лицом. Красные глаза, лицо, как у шарпея, в морщинах. Стоит, ссутулившись, моргает и щурится на естественном свету. Засаленная грязная одежда лоснится на локтях. Фро растерянно вглядывается в него.

— Роберт? — с удивлением тянет она.

— Фро? — он удивлен не меньше. Переводит глаза на меня и испуганно бормочет: — А эт-т-то к-к-кто?

Фро пронзает его сердитым взглядом:

— Это леди Реджина Фьорд. Твоя госпожа! — затем морщит нос и спрашивает: — Ты когда последний раз мылся? И надевал чистую одежду?

— Так когда воду еще не перекрыли… — чешет в затылке Боб.

Отлично. С каждой секундой новости всё лучше и лучше! Чем еще порадует меня этот день?

— А почему дом в таком состоянии? — переходит в наступление Фро. — Где все?

— Так… Испугались, — пожимает плечами Боб, — и разбежались…

Бледная Фро роняет полено и прыгает за спину сыну. Тони белеет и выставляет перед собой корягу, которую держит в руках. Боб охает и сгибается, хватаясь за ногу, на которую кухарка уронила полено.

Я в первые секунды представления пугаюсь. К испугу примешивается отчаяние. Слишком много неприятных сюрпризов для одного дня. Меня выгнали из дома. Обозвали старой девой. Облапошили...

В конце концов, я голодная и уставшая. А на меня орут. Во мне с треском что-то обрывается. И я начинаю хохотать. Это не истеричный смех и не смех безысходности. Мне смешно от абсурдности происходящего. Вся ситуация напоминает комедию в провинциальном театре.

Ревуны звереют и принимаются орать во всю силу. Но я по опыту знаю: кричат, когда не могут ничего сделать. Сколько я повидала рэкетиров-неудачников, жадных инспекторов, наглых покупателей, которые, почуяв собственную беспомощность, срывались на крик.

— Не ве-рю! — произношу по слогам и начинаю аплодировать.

Дом продолжает вопить, но уже как-то неуверенно. Кажется, даже немного стесняясь. Фро в изумлении смотрит на меня, на раскрытую дверь, снова на меня. И затем выходит из-за спины сына. Тони расправляет плечи. Вопли постепенно затихают.

Я поворачиваюсь к Бобу.

— Что это было? — приподнимаю бровь.

Боб отпускает стопу, разгибается и отвечает:

— Призраки… Вы разве не знали?

Не отвечаю и задаю следующий вопрос:

— Они опасны?

Призраки вновь вопят, но я не обращаю на это внимания.

— В-в смыс-с-сле? — чешет в затылке Боб.

Терпеливо поясняю:

— Они кому-нибудь причинили вред?

Боб задумывается. Шестеренки в его голове крутятся совсем медленно. Всё это время особняк на разные голоса вопит: «Мы опасны! Опасны!» Роберт наконец отвечает:

— Да вроде нет, леди Реджина… Меня не обижали. Разве что девки, бывало, в обморок падали… Да однажды призраки шум подняли прямо под руки цирюльнику, который в тот миг брил вашего батюшку.

— И что? — перед мысленным взором тут же предстает картина: обнаженная шея, блик на старинной опасной бритве...

— Ну… Граф Фьорд два месяца ходил с одним усом. Его это так огорчило, что он с тех и пор не заезжал.

— Спасибо Боб, — киваю. — Значит, они не опасны. Тогда делаем вот что, — поднимая чемоданы, обращаюсь к Фро и Тони. — Заходим, обустраиваемся и обедаем. Остальное — потом.

Мои приободрившиеся слуги берут свои пожитки и следуют за мной в темный и совершенно тихий холл.

— Боб, — прошу я, — включи свет!

— Л-леди Реджина, — запинается голос в темноте, — вы х-хозяйка. Только вы можете активировать люсьёлы.

— Что активировать? — пытаюсь найти в памяти Реджины это слово и не нахожу.

— Светящиеся шары, — слышится за спиной голос Фро. — Я не знаю, как это работает, но слышала, что владельцу достаточно попросить, и люсьёлы сами вспыхнут.

Ну хорошо. Я мысленно обращаюсь к дому и прошу дать немного света. Сначала ничего не меняется, а потом нас сверху заливает неярким желтоватым светом. Поднимаю лицо и вижу высоко над головой несколько светящихся тусклых сфер.

Осматриваюсь. Холл напоминает музейный запасник. В разных местах и вдоль стен навалены горы вещей, накрытых светлой тканью. Подхожу к громоздящейся по центру громаде и сдергиваю саван. Под ним диван, на который поставлены несколько кресел.

Холл покрыт паутиной, которая клочьями тумана свисает по углам. На полу ковер из пыли.

Следующие пару часов мы обживаемся в холле. В остальных помещениях из разбитых окон дуют ледяные сквозняки. Только тут терпимая температура.

Мы снимаем чехлы, разбираем мебельные завалы. Выкидываем мусорную кучу, в которой спал Боб.

Я нахожу в кладовке метлу и швабру, отправляю Тони к ручью набрать воды в ведра. Желудок воет китом, но я не могу ни о чем думать, пока не наведу порядок. Часть чехлов пускаем на тряпки. Другую часть откладываем.

Моем пол в холле. Пыль хлопьями налипает на тряпки. Но в конце концов мы с ней справляемся. Пол с шахматной раскладкой сияет. Оттираем столики. Матовые от грязи и липких пятен поверхности начинают блестеть лакированными крышками.

Чистим резные двери.Приходится ковырять каждую дощечку и плашку, въедаться в рисунки и трещины. Но игра стоит свеч. Холл преображается. И пусть в нем обшарпанные стены, порванная обивка, покосившаяся мебель, но тут уже гораздо радостнее. Тут теперь не страшно ночевать.

В углу здоровенный камин, но нам не удается его раскочегарить. Нет тяги. На каминной трубе затейливая мозаика, которую я долго рассматриваю и размышляю, как ее восстановить.

Через некоторое время сил не остается. Голод и усталость берут свое.

— Перерыв! — объявляю, подняв руку. — Надо поесть.

Обращаюсь к Бобу:

— У тебя есть что-нибудь съедобное?

Горсть ржаных сухарей и пара бутылок ядреной жижи с запахом самогона — вот и всё, чем может угостить нас сторож.

Привидений наши мирские проблемы веселят. Дом разражается многоголосым смехом. Беру один сухарик и засовываю в рот. Пытаюсь размочить его слюной. Иначе рискую разгрызть не сухарь, а собственный зуб.

Рот наполняется ржаным вкусом, но одним вкусом сыт не будешь. Выхожу из особняка и в задумчивости бреду вокруг него. Сейчас около пяти вечера. Длинная тень от горы подползет к дому.

Я медленно гуляю вдоль стен, рассеянно глядя по сторонам. И тут мой взгляд выхватывает необычное зрелище. Быть не может! Еще апрель, а мне так повезло?!

Ну что ж, на сегодняшний вечер проблема голода точно решена.

Недалеко от дома на зеленеющем склоне среди молодой травы замечаю круглые головки. Подхожу и без церемоний вывинчиваю гриб, изучаю пластинки под шляпкой. Да! Они пока не шоколадные, какими станут сильно позже. Но и не белые.

Это точно шампиньоны. Я слышала от подруг, что они якобы находили эти грибы ранней весной. Но относилась к их рассказам как к байкам. И вот теперь мне самой неслыханно повезло.

Набираю в подол шампиньонов и тащу добычу в особняк. На мокром после дождя крыльце собрались подышать свежим вечерним воздухом мои слуги. Ко мне подбегает Тони. Увидев грибы, удивленно присвистывает.

— Набери тонких длинных прутиков и заостри их с одной стороны, — бросаю ему и подхожу к крыльцу.

Фро и Боб спускаются ко мне.

— Боб, нужен огонь. Где ты обычно готовишь? — спрашиваю, когда они еще на подходе.

— Вон там кострище, — машет Роберт рукой в сторону сада и, заметив шампиньоны, мечтательно щурит глаза и поглаживает себя по животу.

Фро убегает в дом и возвращается с миской, в которую я высыпаю находку. Кухарка бежит с ней к ручью. Я принимаюсь искать сухие ветки. После дождя это непросто, но всё же куча хвороста растет.

Боб на небольшой площадке возится с неизвестным мне устройством в виде металлической палочки, похожей на ключ без резьбы. Он стучит по ней куском камня. Видимо, это кресало.

В кострище лежит пучок сухой травы. В него попадают высеченные Бобом искры, и вскоре у нас есть робкий огонек. Я бережно подкармливаю его хворостом.

— Найди два больших камня, — прошу Боба.

Через некоторое время мы вчетвером сидим вокруг костра и с нетерпением наблюдаем за нанизанными на прутики шампиньонами. Прутики, как на бортах мангала, лежат на двух растресканных камнях над угольками.

С краю костра стоит металлическая кружка из сумки запасливой Фро. В ней закипает вода.

Холодает. Смеркается. Лишь угольки краснеют в надвигающейся темноте.

Чтобы зря не тратить свободные минуты, обращаюсь к Бобу:

— Роберт, как ты тут очутился тут в одиночестве? Почему не сбежал с остальными?

— Так разве я могу покинуть пост, леди Реджина? — округляет он глаза. — Мне ваш батюшка сказал стеречь, я и стерег.

— А чем ты питался? Неужели одними сухарями? — мысленно прибавляю “и самогоном”.

— Ну… Когда тут еще были слуги, они меня кормили. А когда все ушли и я остался один, мне стали присылать корзину с едой каждую неделю. Правда, уже с полгода никто не приходил… Или около того. Не помню…

Интересно… Может, Ив хотела, чтобы и Боб ушел? Тогда дом точно пришел бы в запустение…

— И где ты брал еду? — продолжаю расспросы.

— Тут недалеко корчма есть, “Приют Дюпона” называется. Когда совсем припрет, иду туда и прошу какую-нибудь работу.

— “Приют Дюпона?” — подскакивает Тони, его глаза загораются интересом. — Это в честь того самого метаморфеля Дюпона назвали?

— Ага, — кивает Боб. — Его там и задержали. А чего зря славе пропадать?

Делаю зарубку на памяти: познакомиться с хозяевами корчмы. Есть-то мне и моим подопечным как-то надо. Денег у меня, правда, нет, но руки на месте и мозги имеются, а грязной работы я никогда не боялась.

— А когда тут привидения завелись? — уточняю у Боба.

— Да лет десять назад и завелись, — хмурится Боб. — Я очень хорошо запомнил, потому что скандал тогда случился. Ваш батюшка как раз только-только женился на леди Ивл и давал бал. Какая тут подготовка шла!

— О! Я помню! — подключается Фро. — Меня вызвали из городского дома на помощь по кухне.

— Вот-вот! — кивает Боб. — Тогда еще верховный маг напился так, что на ногах не стоял.

— А потом выяснилось, что это и не маг был, а Дюпон! — наклоняясь вперед, шепчет Фро.

— Вот после этого бала призраки и появились, — подытоживает Боб.

Наконец Фро решает, что грибные шашлыки готовы. Мы разбираем их. В этот момент дом ехидно повизгивает разными голосами:

— Приятного аппетита! Смотрите, пальчики не откусите! Ням-ням! — за вскриками раздается демонический хохот.

Тони вздрагивает. Фро ежится. А Бобу всё нипочем. Он с блаженством уплетает ужин. С этими призраками определенно надо что-то решать, но я подумаю об этом завтра.

Шампиньоны без приправ и масла есть непривычно, но зато от них исходит приятный аромат дыма.

Пока совсем не стемнело, умываю лицо и руки в ледяном горном ручье. В это время размышляю о завтрашнем дне. Надо многое сделать. Обследовать дом, продолжить уборку, найти пропитание…

Укладываемся спать в холле кто на чем. Благо мебели тут сгрудили достаточно. Я размещаюсь на кушетке, Тони на софе, для Фро сдвигаем несколько банкеток, а Боб располагается в кресле.

Поднимаюсь рано и в разбитом состоянии. Я не выспалась. И привидения тут ни при чем, хотя они поначалу пытались навести жути. Но даже они оказались бессильны перед храпом Боба, который разогнал призраков по дальним углам.

Завтракаем размоченными в воде сухарями, и я отправляю Фро с Бобом в корчму “Приют Дюпона” с корзиной собранных с утра шампиньонов. Вдруг удастся выручить за них деньги или обменять их на продукты.

Мы с Тони готовимся обследовать дом. Я достаю тетрадь и изгрызенные карандаши, чтобы делать пометки. Призраки сопровождают наши приготовления ехидными комментариями и в конце концов переходят в режим фонового бухтения — ни дать ни взять — моя свекровь!

Как только я перестаю воспринимать этот зудеж как помеху и готовлюсь изучить банкетный зал, раздается громкий и настойчивый стук в дверь. Дом тут же наполняется хохотом гиены, рычанием, волчьим воем и прочими непотребными звуками.

Открываю дверь и вижу двух хмурых мужчин в мантиях и с седыми бородами. Сердце колет тревога. Настороженно спрашиваю у незваных гостей:

— Чем могу помочь?

Мужчины удивленно переглядываются, будто не ожидали никого здесь встретить, а затем один из них сходу огорошивает меня новостями.

— Вы кто? Хозяйка? Отлично-отлично… Подпишите тут, — сует мне в лицо бумаги и перо в чернильнице. — И можем приступать к сносу.

Я отодвигаю от себя документы.

— К-какому с-сносу? — хмурюсь и от неожиданности заикаюсь.

— Ну как к какому? О котором вас предупреждали, — разводит руками тот, что повыше и без документов в руках.

— Когда это? — упираю кулаки в бока, оттопырив локти.

— Ну… Вам на дверь вешали предупреждение… — отвечает тот, что совал мне документы.

Ах вот что содержалось в том клочке бумаги! Ну ребята, не на ту напали. Комиссии, инспекции и проверки — это моя стихия.

— И что? — хмыкаю и упираю в гостей прямой взгляд.

Они молча переглядываются.

— Вы мне повесили на дверь не объявление, а какой-то ребус, — я не выходя из дома тыкаю пальцем в створку, на которой белеет обрывок с размытыми строками.

Гости продолжают угрюмо молчать. А я иду в наступление.

— У вас есть моя подпись о том, что я получила сообщение? Нет! Значит, я его не видела и не могла принять меры по устранению нарушений. Так что сноса сегодня не будет. И вообще, на основании чего мой дом приказано снести?

Низкий перелистывает бумаги, доходит до нижней в кипе, которую держит в руках, и щурясь зачитывает:

— Приказ губернатора номер тринадцать от первого февраля сего года. За многочисленные хронические нарушения закона о призраках, а именно… Пункта три о содержании нелицензированных призраков, пункта пять о превышении норм по замогильному шуму, пункта десять о непринятии мер по устранению нарушений приказываю уничтожить источник потусторонней активности. На исправление ситуации дано два с половиной месяца с момента оповещения собственника источника потусторонней активности.

Выходит, мой дом собираются снести по приказу губернатора из-за шалящих в нем привидений. Интересно, что имеется в виду под устранением нарушений? Видимо, для начала лицензирование призраков... Как оно вообще происходит?! После лицензирования, наверное, изгнание или хотя бы снижение их потусторонней активности. Не было печали — черти накачали. Вернее, призраки.

— Ну хорошо, — отвечаю миролюбиво. — Вы мне передали приказ губернатора, можете отсчитывать два с половиной месяца. А я пойду устраню пару нарушений.

С облегчением захлопываю дверь и уже разворачиваюсь, чтобы направиться к застывшему у входа в зал Тони, как сзади снова раздается стук. Распахиваю дверь. На пороге всё та же парочка.

— Два с половиной месяца еще не прошли! — хмуро сообщаю им.

— Видимо, все же прошли, — победоносно улыбается высокий.

А низкий снова сует мне под нос документы.

— Вот, мы нашли! Подпись владельца, что он уведомлен о необходимости принять меры и о сносе дома, — он тычет толстым пальцем с чернильными пятнами в бумагу.

Я вижу изящно написанные инициалы ИФ, а рядом — подпись Виллемса и его печать. Вот же прохиндеи! Не могу не восхититься отточенностью и изощренностью их плана. Все предусмотрели… Кроме одного — я не Реджина.

Стараюсь не подать вида, что происходящее меня тревожит и даже пугает. Изображаю снисходительную улыбку:

— И что это?

— Ну как же… Подпись леди Ивл Фьорд, — напирает низкий.

— Я вижу, что это ее подпись. Но какое отношение она имеет к моему особняку? Его владелец я! Подождите!

Закрываю створку, чтобы эти двое не вошли. Иду к чемодану, достаю документы на дом и возвращаюсь к входу. Открываю дверь и демонстрирую приставам бумаги. Они вчитываются, какое-то время совещаются на крыльце в паре шагов от меня.

Наконец высокий с грустным видом сообщает:

— К сожалению, передача имущества не отменяет приказ губернатора. Поэтому сегодня мы все же снесем ваш особняк. Покиньте его немедленно.

Я отхожу в глубь холла и твердым голосом сообщаю:

— И не подумаю, — и усаживаюсь в массивное кресло.

— Тогда мы вас выведем, — с этими словами низкий переступает порог моего дома.

Приставы уверенно идут ко мне. Я краем глаза вижу, как Тони с метлой в руке бежит мне на подмогу. Успеваю рявкнуть:

— Тони! Не смей! Еще пришьют нападение…

Мальчишка замирает и отчаянно смотрит на меня. Я успокаивающе киваю ему, хотя на самом деле внутри меня паника и полнейшее непонимание, что делать.

Низкий пристав подходит к креслу, наклоняется и тянет лапу к моей ноге.

— Не трожьте госпожу! — возмущенно выкрикивает Тони. — Она не замужем!

Высокий пристав, который тоже уже рядом, с ухмылкой говорит:

— Зато совершеннолетняя! — и тянется к моей руке, вцепившейся в подлокотник.

Что тут начинается! На приставов со всех сторон обрушивается вой и крики. Словно в металлическую бочку засунули полсотни визжащих чихуа-хуа. Какофония звуков сдувает с низкого шляпу, а с высокого парик.

Мы с Тони уже как-то попривыкли за вчерашний день, поэтому “потусторонняя активность” не оказывает на нас такого сногсшибательного эффекта. В отличие от приставов, которых словно ветром уносит.

Они выскакивают за дверь и захлопывают ее. И призраки замолкают. С той стороны двери слышится срывающийся голос высокого:

— Вам придётся выйти! Приказ губернатора должен быть исполнен!

Я встаю, подхожу к двери и громко отвечаю:

— Раз всё дело в губернаторе, пусть сам сюда и приезжает!

— Поверьте, он приедет, как только узнает о вашем неповиновении! — в голосе низкого ярость и угроза. — И мало вам не покажется. Мы немедленно ему доложим!

Вздыхаю, возвращаюсь в кресло и жду. Чем черт не шутит? Мало я что ли губернаторов повидала?

Через полчаса раздается стук в дверь, и уверенный мужской голос произносит:

— Разрешите войти! Я губернатор, и я приехал урегулировать ситуацию миром.

Устраиваюсь в кресле словно королева на троне. Принимаю максимально расслабленную и величавую позу, хотя внутри я подобралась, как антилопа на берегу крокодиловой реки.

Меня ждут нелегкие переговоры, в которых у меня нет козырей. Всё, что мне остается, заставить собеседника почувствовать себя не в своей тарелке. Именно поэтому я попросила Тони вынести все стулья, а сама продолжаю по-царски восседать в кресле. В холле остались лишь громоздкие диваны и софы.

Насмешливые глаза губернатора с золотыми искорками вспыхивают всего на мгновение.

— Приветствую, леди Фьорд. Я Ричард Фламберг. При нашей первой встрече не успел представиться, спешил по делам, — полуулыбка трогает красивые губы визитера. — Смотрю, вы любительница необдуманных и рисковых решений. То под лошадь бросаетесь, то на госслужащих призраков натравливаете…

Почему-то кровь приливает к щекам, хотя в нападении привидений на приставов моей вины точно нет.

— Они всего лишь защищали меня от произвола ваших подчинённых, — отвечаю холодно, стараясь успокоить скачущее в груди сердце.

Ну кто бы мог подумать, что жизнь снова столкнет меня с вчерашним укротителем лошадей!

Ричард вскидывает бровь:

— Мои подчинённые всего лишь выполняли свою работу. А вы им препятствовали.

— Хороша работа — выселять беззащитную девушку из ее единственного жилья! — стараюсь держать ровный тон.

— А документы на дом у беззащитной девушки есть? — с некоторой долей иронии спрашивает Фламберг.

Я протягиваю ему папку с моими бумагами.

Ричард подходит, берет ее и оглядывается в поиске стульев и стола. Ха! Как бы не так. На моей территории ты будешь играть по моим правилам.

Мысленно потираю ладони. Я веду! 1:0. Но дальше происходит то, чего я не предусмотрела. Фламберг подходит к одному из диванов, не напрягаясь приподнимает его, легко переносит и ставит напротив моего кресла. 1:1.

Моя челюсть отвисает. Это неконтролируемая реакция. Хорошо, что губернатор в этот момент усаживается на диван, глядя на папку, и не смотрит меня. Осознав, что я замерла с открытым ртом, тут же захлопываю его. Получается почти незаметно, не считая громкого клацанья зубов.

Фламберг тут же вскидывает голову и прожигает меня взглядом. Я из последних сил изображаю невозмутимость. Усмехнувшись, мой гость снова возвращается к изучению документов.

Некоторое время сидит молча. Потом вдруг спрашивает:

— Вы действительно не знали об обременениях, вступая во владение этим домом?

— Отцовский поверенный ничего не говорил, и в документах ничего не было сказано.

Тут я уверена, потому что на документах собаку съела ещё в прошлой жизни. Всегда изучаю все внимательно и читаю мелкий шрифт.

— Тогда как вы объясните это? — Фламберг протягивает мне документы и втыкает в меня холодный взгляд.

Не поднимается. Ждёт, когда я подойду. Вынуждена признать, что он ведёт со счётом 2:1. А представив, как я сейчас буду выбираться из глубокого кресла — совсем не грациозно и не соблазнительно — понимаю, что уже 3:1.

Внутренне досадую. Это ж надо, чтобы при каждой встрече я выступала в роли посмешища! То перед кобылой в грязи разлягусь, то мои панталоны вся улица видит, то мои призраки на его подчинённых нападут…

От этих размышлений щеки снова вспыхивают. Вылезаю из кресла. Когда поворачиваюсь спиной к Фламбергу, стараюсь незаметно прижать ледяные ладони к лицу, чтобы остудить его немного. Хочется верить, что помогло.

Поворачиваюсь и подхожу к дивану. Беру документ и под пристальным взглядом Ричарда изучаю его. Буквы прыгают перед глазами и сложить их в слова, а тем более в осмысленный текст, получается не сразу. А когда получается — ощущаю, что за шиворот словно ледяной воды налили.

Это информирование об обременениях на оборотной стороне свидетельства о владении. Но я готова поклясться, что этого текста не было, когда я читала документы вчера. Я ж говорю — я всегда всё перечитываю!

— Что скажете? — Фламберг упирает в меня сосредоточенный взгляд.

— Что тут нет моей подписи, — я демонстративно перелистываю перед его глазами весь документ, где на каждой странице с текстом моя подпись. Пустые бумаги я никогда не подписываю. — И что этого текста в документе вчера не было.

Я понимаю, как это выглядит. Всё, чем я располагаю, — это моя железобетонная уверенность. Против бумаг, которые я сама же и вручила губернатору для изучения. Сердце снова пускается вскачь.

Фламберг отодвигает папку, откидывается на спинку, и в его насмешливом взгляде вновь вспыхивают золотистые искорки.

— И вы думаете, я в это поверю?

Сердце срывается в галоп. Мысли мечутся в голове. Ну же, Регина! Если ты сейчас ничего не придумаешь, то потеряешь всё. Останешься у разбитого корыта… Подведешь Фро и Тони, которые тебе доверились. Предашь верность Боба!

— Я думаю, — нащупывая во мраке светлую идею, отвечаю медленно я, — что вам стоит повременить, чтобы разобраться с тем, как в документе сам собой появился текст, которого не было. Возможно, это просто ошибка…

По лицу Фламберга ничего не понятно. Он молча смотрит на меня.

— А возможно, это какой-то фокус, — продолжаю я.

Ну а вдруг? Он вчера магией вытащил из моего платья грязь. А вдруг тут можно магией сделать на чистой бумаге записи?

— А чем вы займетесь, пока я буду проверять ваши документы? — не сводя с меня глаз спрашивает Ричард.

— Устранять нарушения! Чтобы вы отстали наконец от моего дома!

— Знаете, в чем проблема? — Фламберг вдруг поднимается и оказывается почти вплотную ко мне. Чтобы сохранять зрительный контакт, мне приходится запрокинуть голову. — Кроме ваших слов, у меня нет причин отправить документ на экспертизу.

— Вы просто боитесь! — вдруг выпаливаю я и сама дивлюсь собственной наглости.

— Боюсь? — иронично приподнимает бровь губернатор. — Интересно, чего?

— Что я права, и документ заколдованный!

— Ну допустим, что я возьму на проверку вашу папку. А что будете делать вы?

— Сказала же — устранять нарушения! — стою на своем я.

И тут Фламберг начинает хохотать. Отсмеявшись, вновь смотрит на меня сверху вниз.

— То есть, — весело спрашивает он, — вы собираетесь утихомирить привидений, которых до вас в течение десяти лет не могли утихомирить взрослые серьезные дяди?

Какой же он несносный! У меня, кажется, сейчас пар из ушей пойдет от возмущения.

Молча смотрю на Фламберга, пытаясь понять: другое предложение — это хорошо или плохо? Решаю не ломать мозги, пока не услышу. А там решу.

— И какое? — по-деловому, без кокетства спрашиваю у губернатора, встречая его взгляд. Руку продолжаю держать на весу.

В его глазах загораются огоньки азарта.

— Неделя, — отрезает он. — Мы, как вы и предложили, поспорим. Но я даю вам неделю на перевоспитание вашего балагана.

— Сам ты балаган! — сварливо огрызается некто невидимый.

Затем какое-то время дом кричит и улюлюкает на разные голоса. Завершается спектакль хохотом в лучших традициях гиен.

Все это время я стоя с протянутой для рукопожатия ладонью и пытаюсь выглядеть невозмутимой. Моя улыбка, наверное, все больше напоминает судорогу. Фламберг откровенно наслаждается представлением.

— Принимаю! — спокойно говорю я, когда концерт завершается. — Через неделю вы увидите, вернее услышите, перевоспитанных и благообразных призраков. Но это повышает ставки. Что я получу, когда выиграю пари?

— Если, — выделяя первое слово, отвечает Фламберг, — вы выиграете спор, я исполню любое ваше желание. Но если вы проиграете, исполнять мое желание будете вы.

— Идет! — звонко отвечаю я, внутренне содрогаясь от тихого ужаса.

Мы скрепляем договор рукопожатием. Ладонь Фламберга крепкая и теплая. От ее прикосновения по телу словно электрические мурашки разбегаются.

Я собираюсь оглянуться, чтобы позвать Тони разбить рукопожатие, но в этот момент наши сцепленные ладони обволакивает золотое пламя. С испугом смотрю, ожидая боли или жжения, но вместо этого по коже пробегает легкий ментоловый холодок.

Через мгновение пламя рассыпается сверкающей пылью и тает в пространстве.

— Договор заключен, — бросает Фламберг и отпускает мою руку.

Вот попала так попала! Судя по всему, это какой-то магический ритуал. И теперь я связана не просто честью, а неким колдовством.

Фламберг поднимается, обворожительно улыбается и относит диван туда, где его взял. У него это выходит так беззаботно и непринужденно, будто он только и делает, что переносит мебель.

Фламберг возвращается ко мне. В руках держит папку с моими документами.

— Разрешите откланяться. Дела не ждут. А это, — он помахивает моей папкой, — я возьму с собой.

Губернатор учтиво кланяется, ещё раз проходится по мне насмешливым взглядом и покидает особняк, осторожно прикрыв за собой дверь.

Я пячусь и без сил падаю в кресло. Поднимаю руку и внимательно рассматриваю ее, пытаясь найти изменения. Рука как рука. Никаких золотых искорок… Только волоски на предплечье немного вздыблены…

Дверь в зал открывается и показывается Тони. Вид у него виноватый.

— Госпожа, — говорит, подходя ко мне, — вы извините, но я немного подслушал. Оно само получилось…

— Ага, само-само… — злобно посмеивается пространство у меня над ухом. — Споткнулся и упал ухом на дверь!

По особняку рассыпает вредное хихиканье. Тони краснеет.

— Ой, успокойся, — отмахиваюсь. — Я прекрасно осознавала, что ты все услышишь. Что скажешь? Ты же немного понимаешь в законах? Есть ли у меня какие-то шансы оспорить снос дома?

Тони, заикаясь, произносит:

— Т-т-только, ес-сли экспертиза покажет, что текст про обременения на обороте действительно появился потом.

— Ошибаетесь, молодой человек! — вдруг говорит некто скрипучим старческим голосом. — Вы можете подать в суд на поверенного и на опекуна и попытаться доказать, что они ненадлежащим образом распоряжались имуществом, заведомо переходящим в вашу собственность.

Мы с Тони переглядываемся. Мальчик наконец отвечает пространству:

— Теоретически да, но я не помню, чтобы за последние пару лет такие иски выигрывали в суде.

Пространство надменно фыркает:

— Это потому что у истцов на было грамотного адвоката!

— Уважаемый, а вы случайно не адвокат? — с надеждой спрашиваю у невидимого собеседника.

— Случайно нет, — посмеивается тот. — Но я их готовил в Академии права Драконариса. Я, между прочим, профессор Лекс!

Мне это имя ничего не говорит, но вот Тони впечатлён. Он округляет глаза и забывает вдохнуть. Затем дрожащим от подобострастия голосом спрашивает:

— Тот самый Юрид Лекс, который составил юридическую энциклопедию Лекса?

— Шмекса! — передразнивает собеседник. — Конечно, тот самый. А что, появились другие профессора Лексы?

Тони смущенно пожимает плечами:

— Да вроде нет…

Во мне вновь вспыхивает желание идти до конца и хвататься за любую возможность.

— Господин Лекс! — обращаюсь к пространству. — Может, вы вспомните былое и поможете мне составить иск и выиграть суд?

Наступает тишина. Мы с Тони напряженно вслушиваемся, пытаясь угадать настроение призрака.

— Предложение заманчивое… — наконец отвечает призрак. — Но есть одна загвоздка. Я не смогу представлять вас в суде. Неведомая сила удерживает меня тут и не дает покинуть пределы дома.

— Вы подготовите меня и скажете, что отвечать и какие вопросы задавать, — предлагаю я.

Призрак грустно посмеивается.

— А вы бойкая девушка… Боюсь, что и этот вариант не подойдет. Может, молодой человек ответит почему? — видимо, этот вопрос адресован Тони.

Тот выпрямляется и чеканит:

— Во-первых, особы женского пола не могут самостоятельно представлять в суде свои интересы. Во-вторых, в таких делах наличие адвоката просто необходимо. Традиция. Без него нельзя.

— Неплохо-неплохо, молодой человек, — хвалит юношу профессор. — В вас явно есть склонности к правоведению…

Тони краснеет и смущенно улыбается.

И тут меня осеняет.

Делаю вдох, чтобы озвучить необычное предложение. От предвкушения покалывает пальцы. У меня в голове совершенно безумная идея. Но если она прокатит, то я убью не одного, а двух, а может, даже трех зайцев.

— Господин Лекс, — начинаю озвучивать шальную мысль, — а не хотите ли вы подготовить Тони?

Глаза Тони округляются так, что становятся похожи на куриные яйца. Призрак молчит. Продолжаю:

— Вы уже отметили, что у него склонности к правоведению. Он и сам мечтает выучиться на юриста. Но он беден, и без вас у него нет шансов…

Лицо Тони озаряет светлая надежда, будто внутри у мальчика включили лампочку.

Ох, как я его понимаю! Я мечтала поступить на дизайнера, но все деньги семьи уходили на приобретение товаров, аренду точки, оплату дороги… А когда наконец появились свободные средства — не осталось свободного времени. Образование я в итоге получила. Экономическое. Заочное. Но мечта стать дизайнером живет во мне до сих пор.

Юрид Лекс все ещё молчит. И когда я теряю надежду, он вдруг дипломатично кашляет.

— Это… интересное предложение… — говорит он. — Тем более через месяц, в середине мая, начнутся вступительные экзамены в Академию. А студенты уже имеют право выступать в суде… Но…

Я подбираюсь, услышав это чёртово но. Стараюсь не смотреть на Тони. В его душе сейчас, наверное, буря. И это я ее начала. Я дала ему призрачную (во всех смыслах этого слова) надежду, что его мечта может исполниться.

— Но я не представляю, как подготовить абитуриента за месяц! — растерянно завершает Лекс. Я представляю, как он разводит руками в этот момент.

— Ну, что я и говорила, — вдруг раздается сварливый женский голос. — Как тебе выпадает более-менее интересная и сложная задача — так ты голову в песок прячешь! А ещё говорил, что прирожденный педагог и что даже крысу обучить в состоянии… — за этим следует ехидный смех.

Мы с Тони в полнейшем шоке переглядываемся. Вот уж не ожидала, что кто-то из призраков станет моим союзником.

— Ой, леди Лонгноуз, — встревает третий голос, — да отстаньте вы от него. Он просто всё ещё никак не может отойти от того постыдного пари с профессором Адукато.

Мне кажется, или этот пассаж пропитан ядом…

— А вот и нет! — спорит Лекс. — Адукато тут ни при чем. Да и чего мне отходить от того пари. Я проиграл и забыл.

— Ну-ну… — посмеивается Лонгноуз. — Да весь Драконарис в курсе, как ты облажался. Не смог выиграть в суде у мальчишки, которого сам же и обучил…

Вмешиваюсь, чтобы совсем не потерять контроль:

— Так это же показатель его профессионализма! Не каждый готов настолько вложиться в ученика, чтобы позволить ему превзойти себя.

— Вот именно! — поддакивает Лекс. — Слышала, Лонгноуз? Эта девочка в три раза младше тебя, в соображает лучше в триста!

Третий собеседник, имени которого мы ещё не знаем, хмыкает. Я хватаю быка за рога. Обращаюсь в пространство, как игроки элитарного казино “Что? Где? Когда?” к невидимому ведущему.

— Господин Лекс! Неужели в обществе есть сомнения в ваших навыках и способностях? Сейчас вы можете доказать всем, что в состоянии обучить прекрасного специалиста. Неужели такой пустяк, как смерть, вас остановит?

— Вы правы, юная леди! — голос профессора крепнет и наполняется уверенностью и гордостью. — Конечно, я в состоянии! Я же профессионал. Начнем немедленно!

Тони ошарашен и не сразу верит своему счастью. Хотя что-то мне подсказывает, что учиться у призрака — та еще задачка. Со звездочкой.

— Отлично, Тони, — подбадривающе улыбаюсь ему. — На время уроков ты свободен от дел. Господин Лекс, ему для учебы, наверное, понадобятся какие-то вещи. Что надо раздобыть в первую очередь?

— Любому будущему юристу в первую очередь требуется одно, — наставительно произносит профессор.

— Книги? — уточняю я.

— Нет, — отрезает Лекс.

— Тетради? — пытаюсь угадать.

Профессор хмыкает:

— Нет!

— А что тогда? — с растерянностью спрашиваю я.

— А вот мы проверим молодого человека… — в голосе профессора угадываются задор и предвкушение. — Ну, Тони, что тебе надо в первую очередь, чтобы стать юристом?

— Черную мантию! — мечтательно глядя в потолок отвечает юноша.

Я, честно говоря, шокирована ответом. До этой секунды Тони казался мне совершенно нормальным. А вдруг теперь профессор передумает учить столь легкомысленного мальчишку?

Но профессор с восторгом восклицает:

— Именно, мой мальчик!

Да ладно! Что ж… В каждом домике свои законов томики… Есть, правда, одно препятствие.

— Эхм, — покашливаю в кулак, — проблемка! Сейчас мы не можем купить мантию. Ни черную, ни белую. Никакой. Денег ни гроша. Если и появятся, там будут жалкие монетки.

— Ну так купите черную ткань! — с интонацией “ну как можно этого не знать” бросает третий призрак. Мне кажется, если бы у мадам были глаза, они бы закатились куда-то в основание черепа. — Это дешевле.

— И что мне с нею делать? Я не швея, Фро вроде бы тоже. Боб? Сомневаюсь… — со скепсисом произношу я.

— Тогда считайте, что вам повезло! — заносчиво выдает привидение. — Ведь перед вами неповторимая Сарта Шнайдер, модистка и лучшая в Драконарисе портниха!

Мне кажется, день складывается удачно! Снос особняка отсрочен. Я почти заполучила бесплатного адвоката и бесплатного наставника для Тони, правда, теперь придется потратиться на мантию.

С другой стороны, призраки хотя бы не орут, а идут на контакт. Если я смогу занять каждого, то, кто знает, — может, выиграю спор у Фламберга?

— Госпожа Шнайдер! — выдавливаю из себя улыбку. — Это такая честь! Ваши советы и руководство будут весьма кстати, потому что нитка с иголкой из моих рук выскальзывают, словно мылом намазанные…

— Я подумаю, — высокомерно отвечает привидение.

В этот момент в дверь стучат. Иду открывать, надеясь, что это Фро с Бобом. Хотя с чего бы им стучать?.. Распахиваю дверь и замираю в недоумении, увидев незваных гостей. Зачем они явились?

На пороге мачеха и господин Виллемс.

— О, моя бедная Реджи! — театрально сочувствующим голосом стонет Ивл и, раскинув руки, дергается ко мне в попытке обнять.

Я отшатываюсь. На лице мачехи явственно проступает досада, но через миг она сменяется печальным изломом бровей и опущенными уголками губ. Виллемс, состроив скорбную гримасу, покровительственно похлопывает меня по плечу.

— Ничего-ничего, девочка моя, мы поможем тебе пережить это…

Я веду плечом, сбрасывая руку адвоката, и уточняю:

— Пережить что?

Ив и Генрих переглядываются и снова с сочувствием смотрят на меня. Адвокат разводит руками:

— Ну как что? Снос дома, конечно. Ты ведь только-только его обрела и уже вынуждена его потерять.

— Я уже подготовила тебе комнату, — медовым голосом поет мачеха. — Поживешь какое-то время у меня. А потом мы тебя пристроим, найдем тебе мужа. Правда, вряд ли кто-то достойный согласится взять в жены старую деву.

Вот как мы заговорили! Интересно, с чего бы? И еще интереснее, почему эти двое держат меня за дуру?

— Спасибо, Ив, — отвечаю таким же медовым голосом. — Но я вчера осознала, что мое присутствие тебя раздражает. Мне на это намекнула одна малозаметная деталь — мои вещи, разбросанные по тротуару после того, как ты вышвырнула мой чемодан.

Виллемс кидает на мачеху осуждающий взгляд.

— И что-то неуловимое в твоем голосе, — продолжаю я, — наверное, слова “Пошла вон”. Так что извини, но я вынуждена отклонить твое предложение. Не хочется тебя стеснять.

Ив становится красной и сжимает челюсти. Глаза злобно сверкают, а между бровей ложится морщина. Кажется, еще миг — и у нее из ушей пар повалит.

— Ну-ну, милая, — снова по-отечески касается моего плеча Виллемс, — не упрямься. Долг родственницы тебя приютить. Она же не может оставить тебя без крыши над головой…

Отстраняюсь и снова дергаю плечом, второй раз скидываю руку Генриха.

— С чего вы взяли, — упираю взгляд в Виллемса, — что моей крыше грозит опасность?

— Ну тут же висело предупреждение… — пожимает плечами он.

— А откуда вы знаете? Вы же вчера говорили, что не были здесь лет десять.

Он замолкает. Теперь у него на лице досада. И теперь Ив смотрит на него с укоризной.

— Ну… Я немолодой человек, — находится он и даже выдавливает из себя квакающий смех. — Просто забыл…

Смотреть на то, как человек пытается тебя обмануть, когда ты уже знаешь правду, — ни с чем несравнимое удовольствие. Наверное, в прошлой жизни я была каким-нибудь следователем.

Тьфу-ты, Регина! Ты прекрасно знаешь, кем являлась в прошлой жизни!

— Если забыли, то откуда сейчас прознали о сносе? — в моих словах всё еще елей с патокой. — Не потому ли, что Ив ставила подпись под уведомлением?

— Да, точно, именно оттуда… — бормочет Генрих.

— То есть вчера, выдавая мне документы на наследство, вы знали, что дом находится под угрозой сноса?.. И совершенно случайно забыли сказать мне об этом? — от сладости в моем голосе не остается и следа, он теперь холодный — не мед, а лед…

Зря я, конечно, раскрываю карты и показываю, что разбираюсь в вопросе. Дурочкой оставаться безопаснее. Но терпеть этих двоих у себя на пороге — выше моих сил. Надеюсь, они поймут, что я им не по зубам, и покинут мои владения.

С Виллемса слетает показная доброжелательность. Он больше не прячет глаз, его взгляд становится бездушным и холодным, как у акулы.

— Почему забыл? — спокойно отвечает он. — Я тебе всё рассказал, перечитай документы на особняк внимательнее, там есть указание на предупреждение. Не моя вина, что ты настолько самоуверенна, чтобы пытаться устранить нарушения за сутки.

Как хочется стереть это наглое спокойствие с его лица! Слова о том, что документы взяты на экспертизу, почти срываются с губ. Но я в последний миг приказываю себе замолчать.

Если Фламберг что-то обнаружит, пусть это окажется для Виллемса неприятным сюрпризом. А если не обнаружит… Что ж, у меня еще неделя на перевоспитание призраков.

— А теперь, раз уж мы всё поняли друг о друге, — спокойно произношу я, — предлагаю вам покинуть мои владения.

Виллемс надменно улыбается. Ив кривит лицо и выплевывает с откровенной ненавистью:

— Ну что ж… Раз так, то прошу не беспокоить, когда тебя выгонят на мороз. Я тебя не пущу. Ты права: твое присутствие меня уж-ж-жасно раздражает.

Они разворачиваются, чтобы уйти. А я хватаюсь за дверную ручку, чтобы захлопнуть за ними дверь и приступить наконец к уборке.

Благодаря этой беседе я убеждаюсь, что никакой ошибки нет. Виллемс и Ивл в сговоре и совершенно осознанно пытаются подвести меня под монастырь. Мысленно потираю ладони, представляя их изумление, когда они узнают о моем иске.

Я не успеваю закрыть дверь. В щель протискивается Тони. Он выскакивает на крыльцо и срывающимся голосом окликает визитеров:

— Господин Виллемс! Вынужден просить вас задержаться!

Этот порыв совершенно непредсказуем для меня. Сердце ёкает от тревоги.

Что Тони задумал?

Ивл и Виллемс останавливаются и разворачиваются к Тони. У моей мачехи брезгливо кривятся губы. Генрих окидывает приближающегося Тони пренебрежительным взглядом.

Мой подопечный протягивает Виллемсу лист бумаги с неровно оборванным краем.

— Там что, — снисходительно интересуется адвокат, глядя на Тони, а не на документ, — резюме?

— Да этот отброс и слов таких не знает! — щурится Ивл.

А вот я, кажется, догадываюсь, что там… И если я права, это катастрофа. Я, конечно, могу сейчас рвануть к ним и отобрать бумажку. Но я отлично осознаю, в каком свете выставлю тогда Тони. И я не знаю, что хуже: оповестить врага о своих планах или подрезать крылья юному таланту.

— Это претензия, — ледяным тоном отвечает парнишка.

— Вот как? — усмехается Виллемс и переводит наконец взгляд на документ.

Читает. Через пару мгновений спесь слетает с его наглого лица. Черты искажаются так, что Генрих становится похож на злого дракона с китайских картинок.

Бумажка в руках начинает дрожать. Виллемс поднимает глаза и прожигает меня свирепым взглядом.

— Ах вот как… — в тихом бешенстве цедит он. — Напугать меня решили? У тебя, Реджи, и у этого щенка ничего не выйдет! Я размажу вас на первом же заседании!

Я вижу только спину Тони. И вижу, как парнишка горделиво расправляет плечи и приосанивается. Что-что, а преподносить себя он умеет!

— Тогда почему вы так злитесь, дядя Генрих? — спрашиваю я, спокойно встретив его полыхающий ненавистью взгляд. — Неужто испугались?

Генрих сминает бумажку, но не выкидывает ее, а опускает в карман. Разворачивается, подхватывает недоумевающую Ив под локоть и буквально тащит вон с моей земли.

— До встречи в суде, господин Виллемс! — кричит напоследок Тони.

Он поворачивается и смотрит на меня. Сияет, как новогодняя гирлянда. И моя злость на него испаряется. Наверное, именно так чувствовала себя моя давняя подруга, когда ее малыш подарил ей аппликацию с дядями, которых он любовно вырезал из найденных в ящике некрасивых зелёных бумажек с цифрами.

Теперь, когда враг осведомлен о моих планах, надо приложить все усилия, чтобы подготовить Тони к сражению в суде. У меня все ещё есть преимущество: Виллемс не в курсе, что встретит обученного соперника.

— Вы видели, госпожа Реджина? — радостно спрашивает парнишка. — Как он разозлился!

Тони беззаботно направляется ко мне.

В этот момент из-за поворота показываются Фро и Боб. Сторож тащит накрытую белым полотенцем корзину.

Я прижимаю руку к сердцу. Неужели все грибы назад принесли? Но по довольной ухмылке Боба понимаю, что новости меня ждут не самые плохие.

На лице Фро, напротив, тревога. Кухарка, оглядываясь, спешит к нам, обгоняя Боба. Взбегает на крыльцо, перепрыгивая через ступеньки, и подлетает к сыну.

— Что ты натворил, Тони? — она зажимает его лицо в ладонях и вглядывается с беспокойством в его улыбку и веснушки.

— Да ничего, — пожимает плечами парень и невинными глазами смотрит на мать. — А что?

— Мы только что встретили Виллемса и госпожу Фьорд, — Фро переводит на меня взгляд. — Они в бешенстве. Ивл орала что-то про рыжего щенка, который лезет не в свое дело… Я тут знаю лишь одного рыжего щенка…

Я перехватываю ее за руки и смотрю ей в лицо. Говорю твердо и спокойно:

— Все в порядке, Фро. У нас для тебя есть хорошие новости.

— А у нас для вас тоже приятные новости! — встревает в разговор Боб, который только что с пыхтением затащил на крыльцо корзину. — Ваши ранние грибочки оторвали с руками. Просили ещё.

— Это действительно замечательно! — восклицаю я, пытаясь придать голосу побольше оптимизма.

Но Фро с таким беспокойством смотрит на Тони, что мне становится не до смеха. А вдруг она не согласится на его обучение? Да ещё у призрака…

Киваю Тони на корзину, которую Боб поставил в ногах, чтобы отдышаться:

— Неси к камину, посмотрим потом, что там. — Пропустив парнишку вперёд, беру Фро под локоть и ввожу в холл. — Фро, вы только не волнуйтесь, но у Тони появился шанс попасть в Академию права Драконариса.

— Неужто кто-то взялся его учить? — она округляет глаза, сама не верит в то, что говорит.

— Именно! Я нашла ему преподавателя, который не возьмёт с вас ни монетки. Для него теперь подготовить Тони — это дело принципа…

— Да? — лепечет с улыбкой кухарка. — И кто же этот добрый господин? Дайте же я обниму его!

— Вот с этим будут некоторые проблемы… — я ума не приложу, как подвести ее к самой сути.

— Да, конечно, — понимающе тараторит Фро. — Это, наверное, какой-то благородный господин. А я просто челядь. Не мне прикасаться к высокородным…

— Вы несправедливы к себе! — вдруг раздается голос профессора Лекса. Мама-мия! В нем столько галантности, что хватило бы на клуб британских джентльменов. — Будь я жив, не отказался бы от объятий такой шикарной женщины! Для меня честь обучать вашего сына и готовить его к судебным сражениям с выскочкой Виллемсом.

Фро от неожиданности приседает и вертит по сторонам головой, пытаясь увидеть собеседника. Потом переводит на меня перепуганные глаза и спрашивает:

— Мне п-п-показалось или моего сына вызвался готовить… п-п-призрак?

Киваю. Стараюсь улыбаться дружелюбно. Но на самом деле мне страшно, что она сейчас закричит, запричитает, хлопнется в обморок или вообще схватит свои пожитки и уйдет.

Несмотря на все мои ожидания, она умудряется удивить меня своей реакцией.

Сначала она хмурится и молчит с полминуты. Потом находит глазами Тони и с едва уловимой дрожью в голосе спрашивает:

— Сынок, ты уверен?

Тони с восторгом восклицает:

— Конечно! Это же сам профессор Лекс! Он готовил лучших адвокатов Драконариса. И теперь у меня появился призрачный шанс оказаться в их числе, изменить нашу жизнь и вытащить нас из бедности! И всё благодаря госпоже Реджине!

Тони говорит так горячо, что сразу становится понятно: он на пути к осуществлению заветной мечты и с пути его не собьет никто и ничто. Фро с нежностью и любовью смотрит на сына, и на ее лице расплывается спокойная улыбка.

— Раз так, — наконец произносит женщина, — то я поддержу тебя и твое желание учиться.

Затем она вдруг переключается на меня и скользит по моему лицу внимательным изучающим взглядом. Кивает себе, закрывает глаза и разводит руки в стороны ладонями вверх. Дышит ровно. Стоит так несколько мгновений.

И тут от ее плеч к запястьям, по ладоням и пальцам начинают струиться искорки. Они крошечные, слабые, едва заметные. На кончиках пальцев искорки собираются в огоньки, те растут, соединяются в небольшие язычки пламени…

И вот над ладонями Фро танцуют теплые огоньки. Женщина сводит руки. Язычки сплетаются и закручиваются в светящийся шар, который пульсирует приятным желтоватым свечением.

Фро открывает глаза.

— Госпожа Реджина, дайте свои руки… — мягко попросила она и ласково улыбается: — Не бойтесь…

Я с некоторой опаской протягиваю ей ладони. Фро подносит к ним сияющую сферу и вкладывает ее мне в руки. Она начинает расползаться по моей коже, словно сделана из кинетического песка. А затем… проникает под кожу, даря ощущение тепла и легкого покалывания.

От пальцев к запястьям растекаются искорки, они бегут к локтям, поднимаются по плечам и затухают у самой шеи.

На лице Фро облегчение, а я пытаюсь понять, что за день сияющих рук сегодня. Смотрю вопросительно на кухарку.

— Это была моя капля ладуса — бытовой магии, которая немного облегчает работу по дому, — поясняет та.

— Вы… Вы, что, отдали мне свою магию? — холодея от накатившего на меня понимания, спрашиваю я. — А как же вы будете готовить?

— У меня есть кое-что получше магии, — склоняет голову набок Фро. — Мастерство и опыт! С ними никакое волшебство не нужно. Оно мне пригодилось на первых порах, а теперь… Я уже давно не пользовалась ладусом.

Смотрю на руки, в которых ощущаю легкость и пульсирующую энергию.

— Но ведь ты могла передать ладус кому-то другому. Например, Тони. Или продать… — меня переполняют благодарность и вина, хотя умом я понимаю, что отдать частицу дара — это добровольный и осознанный шаг взрослого человека.

Видя мое смятение, Фро по-матерински берет меня за руки.

— Ладус передается только от женщины к женщине, — объясняет она. — И продать его нельзя. Только подарить. Просто больше я ничем не могла отблагодарить вас за помощь Тони.

— Тоже мне подарок, — вдруг разрывает в клочья трогательность момента голос герцогини Лонгноуз. — Ладус — это только для простолюдинов. Барышням из высшего света он незачем!

— Герцогиня, не знаете — не говорите! — резко бросает ей голос портнихи Сард Шнайдер. — Если бы не ладус, я бы не стала лучшей в своем деле. Благодаря ему я шила наряды в три раза быстрее конкурентов.

После слов сварливой герцогини Фро немного унывает. Но я беру ее за руки и успокаивающе поглаживаю.

— Познакомьтесь, Фро. Это еще два наших потусторонних обитателя: герцогиня Лонгноуз и непревзойденная Сард Шнайдер.

Затем я крепко обнимаю кухарку и тихо произношу ей на ухо, чтобы лишний раз не бередить любопытство вездесущих невидимых кумушек:

— Спасибо вам за подарок! Я очень его ценю… И рвусь испробовать его в деле поскорее. Но сначала… — отпускаю ее и прошу: — Расскажите, как вы сходили в таверну.

Фро тут же оживляется.

— Пойдемте, госпожа, посмотрите!

Мы подходим к корзине, и кухарка откидывает с нее полотенце. Внутри вижу головку сыра, вяленое мясо, узелок с мукой, крынку с молоком и мешочек крупы. Под ними, кажется, уложены какие-то корнеплоды и лук.

— Неужели это всё дали за какие-то шампиньоны? — с удивлением спрашиваю у Фро.

В разговор вклинивается Боб, который слоняется по холлу:

— Нам просто несказанно повезло, госпожа Реджина! Один гость за блюдо из шампиньонов отвалил кругленькую сумму. А хозяин таверны отдал нам припасами.

— Да-да! — закивала Фро. — Оказывается, по утрам там завтракает сам губернатор Фламберг! Услышав про ранние шампиньоны из вашего поместья, он тут же заказал себе огромную порцию и в два счета съел всё! Вот так удача!

В удачу я не верю — лишь в трудолюбие и правильные, своевременные решения. И сейчас я решаю наконец-то заняться уборкой.

Отправляю Тони учиться, а Фро прошу поискать еще шампиньонов. Бобу поручаю нарезать веток — хоть березовых, хоть дерезы, хоть ивовых — и найти прочные палки. Пока он ищет, рву на тонкие ленты один из саванов, который до вчерашнего дня укрывал диван.

Из добытого Бобом материала вяжу метлы. К моему удивлению, веточки ровно укладываются одна к другой, узелки не развязываются, черенки, в которых я дополнительно сделала ножом поперечные желобки для веревок, не выпадают.

Одну из длинных палок я расшепляю на конце. Беру несколько ровных толстых прутов длиной с руку, складываю один к одному, перематываю крепко, словно мумию, почти до середины. Затем разделяю на два пучка, вставляю между ними палку со сделанным мною утолщением, свожу эти пучки в один и крепко стягиваю полосками ткани до конца. Вуаля! Ноу-хау — плетеная швабра! Делаю еще несколько таких.

То ли благодаря моим стараниям, то ли всё же ладус помогает, но швабры и метлы не разваливаются. Нагружаю ими Боба, и мы заходим в огромный торжественный зал.

На окнах обрывки некогда роскошных штор. Вместе с тонкими лучами солнца в помещение через разбитые окна со свистом проникает сквозняк. Всё кругом заросло грязью.

Призрак молчит, видимо, ожидая от меня просьб или вопросов. Точь-в-точь мой покойный дед по отцовской линии. Вот уж мастер на все руки был! Если что-то ломалось, его точно так же приходилось поуговаривать, задобрить, чтобы починил.

— О! — добавляю в голос как можно больше восторга. — С вашей стороны, господин…

— Карло, — подсказывает призрак. — Зовите меня мастер Карло!

— Мастер Карло, с вашей стороны дать мне дельный совет или подсказку было бы невероятной щедростью.

— Итак, — без жеманства и кокетства сразу переходит к делу призрак, — юная леди, вам нужна лестница… А длинных досок или палок для стоек нет…

— Нет… — вздыхаю я.

— Зато у вас есть много коротких палок и много длинных веревок, — говорит Карло, и мне кажется, я слышу, как он подмигивает.

Он всё больше становится похож на моего деда, который не спешил сразу решать проблему, а устраивал для нас, внуков, мозговой штурм с поиском путей решения. Конечно же, он с самого начала знал, как следует поступить, но давал нам возможность искать выход самостоятельно.

Дедушкина наука в жизни ох как пригодилась! Его уже давно нет со мной, а я точно так же заставляю себя остановиться и подумать, перечислив все исходные данные. Вот и сейчас решение вспыхивает лампочкой в голове.

— Веревочная лестница! — восклицаю я.

— Браво! — хвалит меня Карло.

У него даже интонация как у моего дедушки.

Следующие полчаса я вожусь с изготовлением веревочной лестницы. Боб выполняет простейшие задачи: делает ступени из прочных палок примерно одинаковой длины, нарезает на них желобки, чтобы веревка не скользила. Помогает стягивать узлы.

Я по указке Карло, который оказывается бывшим мастером из Драконариса, сплетаю веревки из полос ткани. Ладус здорово экономит время и силы. Но не спасает от боли в руках, мозолей и усталости.

Через полчаса веревочная лестница готова. Длинная и, надеюсь, прочная. Концы я утяжелила камнями. Осталось перекинуть свое изделие через карниз для штор.

Стою в самом низу, запрокинув голову и выискивая подходящее место. В руках держу сплетенную из веревки основу. Затем мечу утяжеленные концы вверх и… Недолет. Лестница падает на пол. Кидаю еще раз. И еще.

Тринадцатый раз удачный. Утяжеленные концы перелетают через карниз и падают вниз с другой стороны от шторы. Я прошу Боба держать их, сама беру в зубы нож и готовлюсь подняться по ступенькам из палок под самый потолок. Еще красную бандану повязать — и я Джек Воробей. Смекаете?

Лестница качается, но выдерживает. Боб невозмутимо прижимает своим весом оба конца внизу. Я с замирающим сердцем и трясущимися ногами медленно взбираюсь. Руки влажные от пота. Не хватает свалиться вниз с ножом в зубах. Тогда я буду не Джек Воробей, а другой киногерой с резаной улыбкой от уха до уха.

Добираюсь до карниза. Стараюсь не смотреть вниз, потому что от одной мысли о том, что я под самым потолком, голова идет кругом, а сердце пускается вскачь.

Шторы крепятся к штанге карниза не на кольцах, а на тканевых петлях. Мне же лучше! Подтягиваю постепенно ткань и разрезаю петли. Пара минут — и штора целиком оседает вниз. В солнечном свете у окна танцуют хлопья пыли.

На то чтобы снять все шторы с шести окон уходит прилично времени. Тело ноет, руки красные и горят. Дышу тяжело. Меня потряхивает от выброса адреналина.

Я с головы до ног покрыта пылью. Она забилась в нос и в рот. Прошу Боба принести воды и, пока жду его, рассматриваю полученную ткань.

Ткань была не серой, как я сначала подумала из-за слоя пыли, а темно-синей. Интересно… А что если…

— Госпожа Шнайдер! — обращаюсь я в пространство. — А можно ли перекрасить эту ткань в черный для мантии юного Тони?

Я не уверена, что портниха ответит. Но резкий склочный голосок все же разрезает тишину зала.

— Хм… Пожалуй, можно. Для этого надо будет раздобыть порошок железного камня. Но стоит он недешево. И еще понадобится кора дуба.

— Спасибо! — киваю и принимаюсь складывать куски материи.

Что за железный камень? Метеорит, что ли? Да вряд ли…

Появляется Боб с кружкой воды. Пью и продолжаю уборку. Сматываю развешанную по углам плотную паутину, похожую на марлю. Очищаю стены, до куда дотягивается привязанная к палке швабра от пыли и грязи.

Всю мебель из зала перетащили в холл еще до меня, так что из горизонтальных поверхностей здесь лишь каминная полка.

Сам камин щерит на меня черную от копоти пасть. Каминная полка заросла грязью. Мозаика из смальты, украшавшая стену над очагом, обвалилась. Теперь совсюду разбросаны разноцветные кубики.

К каминной стене прикрепить веревочную лестницу негде, поэтому оставляю ее до тех времен, пока не обзаведусь нормальной приставной. Очищаю полку над очагом, собираю с нее разноцветные кусочки мозаики.

Собираю из очага золу в ткань и завязываю узелок. Скребу стенки камина песком, затем золой из камина. Ладус и усердие делают свое дело. Камин больше не похож на черную пещеру, из которой сейчас полезут черти.

Переключаюсь на пол. Под покрывалом из пыли и жира отличный старинный паркет. Рисунок на древесине плотный и контрастный, стук по доске звонкий. Мне кажется, это дуб. Пока шурую метлой, а потом шваброй, Боб выбирает из сметенного мусора смальту.

Когда в окна льется красный закатный свет и просачивается вечерний холодный сквозняк, комната преображается.

Уже нет ощущения, что она находится в замке бесхозяйственного графа Дракулы. Теперь это просто старый зал, которому необходимы новые окна, облагороженные стены и восстановленная мозаика на камине. И, конечно же, приличный текстиль — шторы и мебельная обивка.

Вечер проводим, словно семья дачников на майских праздниках, — у костра в саду. Тони тараторит без умолку — из него потоком льются впечатления от профессора Лекса. Фро молча смотрит на него с теплотой и любовью. Боб блаженно щурится, как дворовый кот, которого взяли в дом.

А я размышляю. Под задорный голос Тони прекрасно думается.

Хлопаю глазами и начинаю различать смутные очертания предметов. Бледным пятном сияет лицо Фро. Блестят расширенные глаза Тони, который уже подскочил и сжимает в руках темный предмет.

Я пытаюсь разобрать, что кричат призраки, но их вопли слились в жуткую мешанину, от которой на голове шевелятся волосы.

И тут дверь в зал с грохотом распахивается, бьет по стене. Из комнаты выскакивает нечто большое, размером с барана, темное и на четырех ногах. Бесшумно проносится мимо, чиркнув по мне мохнатым боком и всколыхнув юбку и волосы.

Темная туша бросается к выходу, поднимается на задние лапы, передними трясет ручку, скребет по полотну. Затем нащупывает замок, поворачивает ключ и ныряет в ночь.

Призраки тут же прекращают бесноваться. Наступает тишина, в которой раздается лишь храп Боба.

— Тони, марш в кровать, а то простудишься! — командую я, а сама направляюсь по стынущему полу к двери и запираю ее.

— Г-г-госпожа, — восклицает Фро, голос у нее перепуганный. — Что это было?

Я иду к своему месту и по пути отвечаю:

— Видимо, сигнализация сработала…

— Так и есть, — слышится голос герцогини Лонгноуз, она противно хихикает.

— Как мы его напугали?! — профессор Лекс, судя по интонациям, доволен шалостью.

— И не только его… — бормочу себе под нос.

— Так в этом же и есть смысл сигнализации… — тихо произносит прямо в ухо мастер Карло. — Напугать бандитов, встряхнуть хозяина. И немного позабавиться…

— Но все же бежал он уморительно! — хохотнула Шнайдер. — Как отпрыгнул от камина… Как в дверь врезался… Как у входа суетился… Загляденье!

— Вы очень большие молодцы! — хвалю “призрачную” команду. — Но, наверное, было бы лучше его к камину вообще не подпускать. Да и к дому. Напугать еще на подходе.

— Так в том-то и дело, милочка, — высокомерно заявляет Лонгноуз, — что этот воришка как-то сразу оказался в зале. Если б он заходил через дверь, мы б еще на пороге устроили ему теплый прием.

После этих слов мой сон стекает по плечам и улетучивается.

— Стоп! — сажусь я в постели и тихо, чтобы лишний раз не беспокоить и без того напуганную Фро, спрашиваю. — Что значит “сразу оказался”? У меня тут что, портал под боком, тайный ход или страшные существа сами собой растут в зале?

— Ну вы скажете… Портал! — тихо фыркает Лонгноуз. — Нет тут никакого портала, уж мы бы учуяли…

— Тайных ходов тоже нет, — отчитывается Карло. — Специально только что проверил.

— Кроме грязи и гор из мебели тут за все эти годы ничего не выросло, — хмыкает Шнайдер.

— Может, вы просто проморгали приближающегося домушника? — предполагаю я.

— Никого, кроме птиц, мышей и кошек, у стен особняка не наблюдалось… — холодно отрезает Карло, в его голосе слышится обида.

— Ладно-ладно… Никого, кроме птиц, мышей и кошек… — машу руками, делая себе зарубку на памяти осмотреть землю вокруг дома на предмет следов и поскорее вставить новые стекла.

— А если он через дымоход пролез? — доносится задумчивый голос Тони.

— Дымоход слишком узкий для того существа, которое скакало по холлу… — заметил Карло.

— Спасибо, Тони! — шепчу в темноту. — А теперь спать!

Всю ночь кручусь, слушая громоподобный храп Боба. Встаю с первыми лучами солнца, накидываю пелерину и выскальзываю из особняка. Изо рта вырываются облачка пара.

От крыльца ведёт мощеная дорожка, поэтому никаких следов на камнях разобрать не удается. Бреду к ручью.

Ополаскиваю лицо студеной водой. Это бодрит лучше чашки кофе, которого у меня все равно нет.

Делаю разминку, согреваю мышцы, ускоряю кровь. Потом осторожной трусцой бегу вокруг дома. Платье мешает путается в ногах, растоптанных ботинки не позволяют стопе пружинить. Но молодое тело, хоть совсем не тренированное, с радостью принимает умеренные нагрузки.

Пробегаю мимо окон и бросаю на них взгляд. Через разбитые квадраты просочиться могла разве что белка — никак не баран. И вдруг в отражении замечаю нечто, что не рассмотрела с утра.

На юбке, там, где ночью меня мазнуло существо, чернеет пятно копоти. Все-таки Тони с его теорией Санта-Клауса оказался прав!

В размышлениях о том, как перекрыть чужакам доступ в дымоход, решаю прогуляться по окрестностям и между делом изучить свои владения. Да и подышать горным воздухом после таких открытий не помешает.

Обхожу дом, пробегаю взглядом по разбитой террасе, направляюсь чуть в сторону, где должны быть ещё указанные в документах постройки.

Первая постройка меня разочаровывает. Это сарай а-ля дачная будка деда. Крыша провалилась, дверь перекосило, но стены, сбитые из крепких досок, выглядят неплохо.

Иду дальше. Заросшая травой брусчатка, едва заметная среди зеленого ковра, выводит к нескольким постройкам. Кажется, это конюшни. Рядом с ними просторная мощеная площадка, между камнями зеленая поросль. Вроде бы в документах это место именовалось каретный двор.

Так… здесь тоже много работы. Но зато база отличная! Главное — придумать для чего. Довольная, иду через мокрые от росы кусты к склону, на котором нашла грибы. Это новый для меня путь.

Его часть вьется вдоль серой скалы. И когда я прохожу под ней, слышу странный треск и стук. Поднимаю голову и обмираю: по склону катится здоровенный валун.

Он стремительно приближается к обрыву, под которым я стою, и вот-вот сорвется!

И отойти я уже не успею. Сейчас меня просто размажет по камням…

Ноги вдруг становятся чужими и прирастают к камням. Я застываю, запрокинув голову. Двигать могу только глазами, которые следят за катящимся валуном. Вот он тяжело подскакивает на обрыве и валится вниз. Приближается. Увеличивается в размерах.

Внезапно чувствую на талии сильные горячие руки, которые ловко, словно в танце, подхватывают, кружат и переставляют меня в нескольких метрах от места, где я стояла. И ровно в этот миг туда приземлятся валун.

Земля сотрясается. От грохота и поднятой пыли зажмуриваю глаза и инстинктивно закрываю руками лицо. Сердце бьётся как сумасшедшее. Стою так некоторое время и не понимаю, почему я еще жива. И всё это время ощущаю на талии крепкие руки.

Моей кожи на шее и щеке касается горячее дыхание, разгоняя мурашек по всему телу.

— Можете открывать лицо, пыль осела, — тихо произносит мне в ухо мой спаситель подозрительно знакомым голосом.

Вздрагиваю, как от разряда тока. Открываю глаза и вижу прямо перед собой насмешливое лицо губернатора. Он продолжает держать меня в руках. В бездонных глазах вспыхивают золотые искорки.

— Леди Реджина… — тянет Фламберг бархатистым голосом. — Думаю, стоит издать указ, который запретит вам ходить. А то вдруг, когда вам в следующий раз вздумается убиться, меня не окажется рядом.

— А я не ходила, — с достоинством отвечаю я. — У меня была утренняя пробежка.

— Вот как? — Фламберг дергает одной бровью и наконец-то отпускает меня.

Я поначалу чувствую облегчение, но потом откуда ни возьмись накатывает досада.

— Спасибо, — выдавливаю из себя. — А вы как оказались в такую рань на территории моих владений?

— Я? — переспрашивает и отводит взгляд.

В груди тут же вскипает яд подозрения. Ага! Знаю я! Так выглядят лжецы и преступники, если им задают неудобный вопрос. Ну, что у нас тут? Неужели он и есть злой волк, который лезет к трем поросятам в дымоход?

Фламберг поднимает глаза, ловит мой взгляд и с обескураживающей улыбкой выдает:

— Попался! Я был на охоте…

— На одиноких девушек, попавших в беду? — со скепсисом спрашиваю я.

— Нет… На тихой охоте. Но одинокие девушки — приятный бонус! — улыбка не сходит с его лица, и я залипаю на нее, как восьмиклассница на кей-поп-идола.

— На тихой охоте? — теперь повторяю я, в эту игру ведь можно играть вдвоем.

Фламберг наклоняется и поднимает с земли… лукошко, в котором лежит с десяток шампиньонов. Другой рукой лезет в карман и достает тугой красный кошелек, расшитый золотом.

— Готов уплатить штраф. По закону он фиксированный и не зависит от размера убытков. Так что за пару грибочков я дам вам десять золотых.

Я икаю. Это огромная сумма для меня. Я смогу купить провизии, порошок железного камня, канцтовары для Тони. Я уже поднимаю руку, но роняю ее.

Ричард меня спас. Минимум дважды. И дал шанс, пусть и призрачный, наладить дела. Хотя не должен был. Неужели я буду трясти с него деньги? После короткой внутренней борьбы я качаю головой:

— Не стоит…

Фламберг и не думает прятать кошелек. Вместо этого развязывает его.

— Тогда я куплю эти грибы.

— Это уже смешно! — злюсь я. — Оставьте себе эти шампиньоны!

— Взятку предлагаете? — вкрадчиво произносит Фламберг, на лице неизменная усмешка.

— Нет, просто пытаюсь быть благодарной. Вы меня уже дважды спасли от смерти, так что горсть шампиньонов — это меньшее, что я могу сделать. Подарок, — устало произношу я.

Фламберг заглядывает в лукошко, потом поднимает взгляд на меня:

— Тогда готовьтесь!

— К чему?

— К тому что я спасу вас еще минимум семь раз. Тут девять грибов, по шампиньону за спасение. Дважды я уже вам помог, осталось семь подвигов… — он кланяется и, подхватив лукошко, направляется в противоположную сторону.

А я… Я провожаю его взглядом, пытаясь успокоить скачущее галопом сердце. А когда губернатор исчезает из виду, спускаюсь к особняку. Мысли разлетаются бабочками и, если и собираются, то почему-то кружат вокруг Ричарда Фламберга.

Фро уже проснулась, приготовила завтрак и собирается в таверну. Тони и Боб едят. Я присоединяюсь.

Проводив Фро и позавтракав, приступаем к делам. Тони садится за учебу. Мы с Бобом готовимся к уборке. Пока он идет к ручью за водой, я обращаюсь к призрачной команде:

— Эй, ребята! Есть для вас задание! Только оно очень сложное, и я даже не представляю, кто из вас может с ним справиться…

— Вы еще думаете, госпожа Реджина? — первой подает голос Лонгноуз. — Конечно же, я!

— Ой! Да ты за свою жизнь ни с одним заданием не справилась! — звучит склочный голос Шнайдер. — Уж я-то знаю! Даже просьбу собственного сына не сумела выполнить…

— Ах ты… — мгновенно взвинчивается герцогиня.

— Девочки, не ссорьтесь, — успокаивает их Карло. — Ну понятно же, что сложные дела для мужчин.

М-да, моя задумка сработала даже лучше, чем я ожидала. Мне требовался всего один доброволец, но я никак не думала, что их у меня окажется столько.

— Ну… Давайте так, — предлагаю я. — На самом деле у меня несколько важных заданий. Ровно три. И можно выполнять их по очереди, составить график дежурств.

— Отличная идея! — соглашается Карло. — Так мы точно сможем понять, кто лучше справляется со сложными заданиями. Кстати, а с какими?

Я начинаю загибать пальцы:

— Во-первых, охранять дымоход от любых незваных гостей. Белки, кошки, птички — обо всех сообщать немедленно. Во-вторых, охранять входную дверь. Если чужак пытается проникнуть в дом, включать сигнализацию. Ну как?

— Пока понятно, — хором рапортуют призраки.

— А третье задание? — спрашивает Лонгноуз.

А я не представляю, что ответить. Я его еще не придумала!

Я хитро улыбаюсь, пытаясь в панике придумать что-нибудь интересное. Именно сейчас, в начале нашего с призраками сотрудничества, я просто никак не могу сесть в лужу. Мой авторитет пока хрупок, словно стекло… Точно! Стекло!

Внешне я стараюсь оставаться спокойной, но душа отплясывает джигу-дрыгу.

— О… Это самое сложное, потому что тут большой фронт работ, — улыбаюсь я. — Надо охранять окна.

— Чур я сегодня на дымоходе! — тараторит Лонгноуз.

— А я на дверях! — вставляет Шнайдер.

— А я… на окнах… — упавшим голосом сообщает мастер Карло.

— Мастер Карло, — говорю с сочувствием, — если для вас это слишком сложно…

— Кхе-кхе, юная леди! — перебивает он меня. — С чего вы взяли, что для меня это сложно? Это действительно самый трудный участок, но мне он по плечу!

— Ой-ой-ой… Посмотрим, как ты запоешь на камине! — ехидничает герцогиня.

— И на входе… — добавляет Шнайдер.

И наступает тишина… Кажется, все призраки при делах.

Боб возвращается с ведрами воды, и мы отправляемся очищать остальные помещения первого этажа. Открываю дверь, расположенную в холле напротив входа в торжественный зал, и обнаруживаю за ней коридор, справа две, а слева три двери.

Коридор утыкается в замалеванное краской окно, большая часть квадратных вставок разбита. В первой справа двери, кажется, кухня. По крайней мере, за кучей хлама я вижу плиту и печь. По бокам от зоны готовки два больших окна.

— Тут готовили еду, — подтверждает мои мысли Боб.

Следующая комната справа, видимо, кладовая. Окон в ней нет, воздух спертый и сырой. Пока хорошенько не проветрю и не очищу помещение, здесь не стоит хранить припасы.

— Ой-ой… Ну и вонища, госпожа… — демонстративно зажимает нос мой сопровождающий. — А когда-то тут пахло сыром и мясом…

Первая слева комната — санузел. Тут снова куча хлама. Но среди него есть присоединенная к трубам почерневшая ванна с краном, рукомойник и какой-то шкаф в углу. Внизу у него сплошная деревянная плита высотой мне до середины бедра. А выше уже распашные дверцы.

Пробираюсь к шкафу через залежи мусора. Открываю и обнаруживаю… прадедушку унитаза. Деревянная сплошная сидушка с дыркой — как в деревенском ватерклозете.

— Боб, — обращаюсь к слуге, — а ты не знаешь, как это устроено? — показываю пальцем на туалет типа сортир.

Боб краснеет и мотает головой. Что ж, попытаться стоило.

Кручу кран над ванной — без толку. С рукомойником тоже нулевой успех.

— Госпожа, — виновато произносит Боб. — Воду-то отключили.

— А почему? — спрашиваю, хотя в моем мире были лишь две причины для отключения воды: профилактика и… то, о чем я даже думать не хочу.

— Так за долги, госпожа, — шмыгает носом слуга.

Делаю очередную зарубку на памяти и понимаю, что та уже не справляется. Пора бы записывать.

Две следующие комнаты, кажется, предназначались для прислуги. Окна в них в таком же плачевном состоянии, что и остальные. По углам висит паутина. Сквозняк гоняет по полу пыль. Мебель рассохшаяся и выглядит ненадежной.

Я погружаюсь в работу. Сначала мы вытаскиваем весь хлам из кухни и перетряхиваем его. Тумбы и столы, которые уверенно стоят на ногах, отправляем в одну комнату. Рассохшуюся мебель разбираем на части и складываем в другую.

Тут куча битых банок и горшков. Осколки не выбрасываю, а ссыпаю в узелок. Уцелевшие приборы и посуду аккуратно переносим к целой мебели.

Я смахиваю пыль, снимаю паутину, подметаю пустую кухню. Выгребаю из углов ссохшиеся останки насекомых. Привязываю к швабре палку и мою окна. Если бы не ладус, возилась бы с ними гораздо дольше. Мою каменный пол, оттираю стены.

Тут тоже есть неработающая водопроводная труба. Соскребаю с нее жир и грязь.

Отмываю очаг от копоти. Сгребаю золу, как вчера в камине. Кирпичная печь оказывается обложена красивой плиткой радостного розоватого оттенка.

Приступаю к плите. Это настоящее чудо инженерной мысли прошлого! Я нечто подобное видела у древней бабушкиной соседки в деревне. Но то устройство было гораздо проще — чугунная коробка на ножках с топкой в центральной части. На верхнюю чугунную плиту и ставили кастрюли и сковороды.

Моя плита огромная! Напоминает трельяж. Она целиком из чугуна. Деревом отделаны лишь ручки и пара полок. На коробе три дверцы. Одна большая справа — это духовка. Сбоку от нее топка, под которой расположен зольник.

Над всем этим сплошная чугунная плита, на которой выделено шесть конфорок. От топки вверх по металлической стойке тянется труба, которая прячется в установленных сверху ящиках. Коптильня? Также на плите несколько подставок — думаю, для разогрева посуды или блюд.

Сейчас плита страшная, как вывалянный в грязи черный пудель. Но через час, благодаря моим стараниям, золе и ладусу, она преображается. Становятся видны ажурные узоры на дверцах. Теперь она похожа на завитого и готового к выставке Артемона.

Затаскиваем с Бобом в кухню уцелевшую мебель и утварь. Минимальный набор имеется: стол, пара тумб да несколько табуретов. Любуюсь плодами своих трудов. Мне не терпится порадовать Фро.

Кстати, ее что-то долго нет.

И тут в окно я вижу свою кухарку. Растрепанная, рукав оторван, на платье грязь. Идет и спотыкается. Плечи опущены.

Миг — и я уже выбегаю к ней. На бедняге лица нет, под глазом расползается фингал, на щеке ссадина. Всхлипывая, она дрожащим голосом говорит:

— Г-г-госпожа… П-п-простите… Я не смогла защитить ваши шампиньоны…

Скрывшись из виду крошки Реджины, я извилистыми тропами поднимаюсь на скалу, с которой сорвалась глыба. Подозрительно, когда камень, спокойно лежавший не одно столетие, вдруг беспричинно падает на слишком бойкую наследницу имения.

Прохожусь по плоской площадке наверху скалы, ставлю лукошко и касаюсь ладонью прохладной поверхности. Так и есть. Едва уловимое тепло от живого существа там, где несколько минут назад лежал камень.

Прищуриваюсь, смотрю на площадку через драконье веко. На синей от холода поверхности различаю розовеющую цепочку следов. Но сейчас на вершине никого нет. Несостоявшийся убийца ловко скрылся.

Принюхиваюсь. В букете из запахов камня, мха, травы, подснежников и шампиньонов улавливаю два чужеродных аромата. Первый — цветочный, свежий — это след Реджины у меня на одежде. А вот второй запах — чужой, незнакомый. В нем смешались душок мокрой шерсти, тяжелый дух копоти и вонь слизня.

Втягиваю ноздрями, чтобы зафиксировать в памяти.

Подхватываю лукошко и направляюсь вниз, размышляя, как правильно поступить. Неприятно, когда некто пытается убить настолько интересную девушку. Настойчивая, гордая — я сразу понял, что меня ждет увлекательная игра.

Я успеваю зайти домой и передать повару лукошко с добычей:

— Приготовь суп-пюре на обед.

И отправляюсь в таверну. Сажусь за свой столик в углу. Отсюда просматривается всё помещение. Пока мне готовят яйца бенедикт и кофе, я незаметно для посетителей слушаю последние новости и собираю сплетни.

О том, что в заброшенный особняк въехала новая хозяйка, знает уже вся округа. С легким удовольствием узнаю, что ночью оттуда вновь слышались вопли одуревших призраков. Я ночевал в городской резиденции, поэтому пропустил это представление.

Вокруг старика Пойрота собрался кружок любопытных, которым он втирает про некое существо, увиденное им в горах. Слушатели хохочут и подтрунивают над местным забулдыгой, но я напрягаюсь. Надо бы потом расспросить пьянчужку Пойрота про это существо подробнее.

И тут в таверну входят незнакомые мне мужчины потрепанного вида. У одного располосовано лицо, судя по следам — женской рукой. Второй всклокоченный и какой-то помятый. От них несет потом, алкоголем и грязью. В руках у первого корзина.

И от нее веет знакомым островатым запахом шампиньонов. И земли. Аромат точь-в-точь, как от моей рассветной добычи. К этому примешивается приятный запах лаванды и молока, а в него тонкой струйкой вплетается цветочный букет Реджины.

Мужчины подозрительно оглядываются и направляются в кухню. Я прикладываю ладонь к стене и напрягаю слух.

— Ну что, раздобыли? — шепот хозяина Малика.

— Да… Только бабёха сопротивлялась, как дикая кобыла! — шипит один из мужчин.

— Пришлось ее вырубить и в кусты закинуть. Не скоро еще придет в себя, — рычит третий.

— Значит, как договаривались… — разбираю звон десяти монет.

— Э нет, дорогой, — опасно тянет один из бандитов. — Этого теперь мало. Та толстуха мне морду подрала, нужна компенсация.

В памяти тут же всплывает образ пышной достойной женщины, которая вчера принесла корзину с грибами. Картинка складывается — и весьма некрасивая. Эх, Малик-Малик… Что ж ты огорчаешь меня с самого утра?

— Вот продам всё, тогда и будет тебе компенсация, — отрезает хозяин таверны. — Подождите пока в зале.

— Подождем, дорогой. Не бойся, не уйдем. Только ты налей чего-нибудь, да покрепче! — приказывает расцарапанный.

Слышу топот и ощущаю ладонью вибрацию.

Парочка выползает в зал. Находит столик в противоположном от меня углу и садится. Я могу, конечно, дождаться стражников, но это же неинтересно! Куда веселее разобраться с этими упырями собственноручно.

На моей территории недопустимо обижать слабых. И уж тем более недопустимо обижать Реджину и ее людей. В конце концов, губернатор я или не губернатор? Дракон или разомлевшая ящерица?

Поднимаюсь, снимаю камзол с отличительными знаками и вешаю его на спинку стула. Медленно направляюсь к бандитам, по пути прихватив с вешалки забытую кем-то хламиду и накинув себе на плечи. Волосы растрепываю и бросаю на глаза.

По закону за грабеж бандиты получат от силы полгода обычной тюрьмы. Рай для мерзавцев! А мне хочется наказать их серьезно. Так, чтобы другим неповадно было.

Проходя мимо окна, бросаю взгляд на свое отражение. Вид получился кошмарный — мать родная не узнает! Довольный маскарадом, падаю на свободный стул за столик бандитов и втыкаю наглый взгляд в расцарапанного. Тяну с издевкой:

— Э-э-э, папаша… И кто это тебя так? С подружкой повздорил?

— Не твое дело, — огрызается тот.

— О-о-о… Ты не в духе! — смеюсь с пренебрежением. — Видать, хорошенько она тебя отделала!

— Это я тебя сейчас отделаю… — угрожающе рычит бандит.

— Папаша, я ж не твоя весовая категория, — ухмыляюсь. — Твоя — бабы. С ними воюй, целее будешь.

— Да как ты смеешь, щенок! — бандита трясет от гнева.

— А что не так? Задел твое мужское достоинство? — приподнимаю бровь. — Так ведь нельзя задеть то, чего нет.

С утробным рычанием бандит бросается на меня прямо через стол. Я ловлю его за грудки перебрасываю через себя. Тот приземляется лицом на доски, слышен треск костей.

Бандит приподнимается на дрожащих руках, заливая кровью пол. Пытается встать, но я нависаю над ним и ногой придавливаю его голову к полу. Смотрю сверху, чтобы ненароком не придушить его.

И в этот момент кожей чувствую под ребрами холодный металл. Это дружок расцарапанного с кривой улыбкой втыкает мне в бок кинжал с зазубринами.

Я промываю ссадины Фро, вручаю ей найденную на кухне и охлажденную в ручье ложку и ни о чем не спрашиваю. Всё и так понятно. Бедняжку трясет от шока и от чувства вины. Поэтому я просто обнимаю кухарку и бормочу ей слова утешения.

Потеря шампиньонов — не беда, главное, что Фро жива. Всё остальное не имеет значения. Она постепенно успокаивается и засыпает на сооруженной для нее постели.

Вдруг раздается пронзительный визг Шнайдер:

— Чужаки! Чужаки!

На ее крики из зала, где занимался с профессором, вылетает вооруженный шваброй Тони. Он еще не знает, что случилось с его мамой.

Я тоже не теряю времени даром. Хватаю сковороду, найденную во время уборки, и подкрадываюсь к двери. Жестом показываю Тони держаться на расстоянии. Для его же безопасности. Жду.

Вскоре в дверь стучат.

— Открывайте именем губернатора! — провозглашает зычный бас.

Мы молчим.

— Открывайте, — устало настаивает визитер. — Мы знаем, что вы там.

— А что вам от нас надо? — спрашиваю через дверь.

— Нам нужно уточнить кое-что у потерпевшей, — доносится из-за двери.

— У какой потерпевшей? — тихо спрашивает Тони и растерянно опускает швабру.

— Боюсь, она пока не может подойти, — отвечаю я. — Ей нездоровится.

Тони бросается к постели матери. Застывает в шаге от нее, резко разворачивается и с шваброй наперевес и криком: “Я вас порву!” — подлетает к двери. Если за дверью и правда люди губернатора, не стоит приветствовать их таким образом.

— Минуточку, я одеваюсь! — говорю первую пришедшую в голове отмазку и перехватываю Тони.

Он хоть и тощий мальчишка, но ведь и я теперь типичная тургеневская барышня. Еще и Боба как назло нет поблизости. Поэтому оттащить Тони от двери — та еще задачка.

Видимо, мы немного шумим, потому что из-за двери раздается обеспокоенный вопрос:

— Леди Реджина, у вас там всё в порядке?

Я не могу ответить, так как пытаюсь втолковать мальчишке, что он сейчас неправ и что не стоит нападать со шваброй на посланников от губернатора.

И вдруг дверь слетает с петель. За нею в холл вваливается здоровенный детина в солдатском мундире. Мы с Тони замираем и роняем наше оружие. Пытаться напасть со шваброй на человека, который вынес плечом дубовую дверь, теперь кажется Тони плохой идеей.

В холл входит еще один солдат. Ростом поменьше и званием повыше, судя по лихо закрученным усам и погонам. Он критически оглядывает помещение, потом нас, раскрасневшихся и тяжело дышащих. Подмигивает Тони и обращается ко мне:

— Извините, леди Реджина, не хотели вас… э… беспокоить. Услышали шум, решили, у вас там борьба. А у вас тут… Кхм-кхм… В общем, дело молодое.

Тони краснеет, пятится в зал и исчезает там. Я чувствую, как начинает гореть лицо, но мне пятиться некуда.

— Спасибо… — цежу, посматривая с печалью на выставленную дверь. — Так зачем вы пришли?

— Нам надо побеседовать с потерпевшей.

Со спины раздается голос Фро:

— Да-да, господа офицеры, я готова.

Похоже, наша с Тони потасовка ее разбудила. Или падение двери? Не важно. Фро проснулась и поднялась. Выглядит спокойнее, спину держит прямо, смотрит с достоинством

Старший офицер вынимает из сумки на боку блокнот и карандаш:

— Ваше имя, род занятий, семейное положение? — обращается к Фро.

— Фро Джонс, кухарка леди Реджины Фьорд, вдова.

Офицер кричит кому-то снаружи:

— Введите подозреваемых!

Солдаты провожают в холл двух бродяг кошмарного вида со связанными руками. У одного лицо опухшее, нос согнут набок, губы разбиты. Второй выглядит не лучше, на руке повязка, он шипит и морщится при движении.

Увидев парочку, Фро бледнеет. Офицер спрашивает:

— Вы узнаете кого-либо из этих двоих?

— Да, — кивает Фро. — Обоих.

— При каких обстоятельствах вы встретились?

— Они на меня напали и ограбили, а потом бросили в придорожные кусты, — зло глядя на бандитов, говорит Фро. — Забрали… товар для таверны.

Офицер всё записывает. А затем бросает подчиненным:

— Уведите!

Когда бандитов выводят, я спрашиваю:

— Что с ними будет?

— Поедут на каторгу до конца дней, — закрывая блокнот усмехается в усы офицер.

— Из-за шампиньонов-то? — у Фро округляются глаза.

— Да не, — машет рукой офицер. — Это теперь просто до кучи. Поедут за нападение на губернатора и попытку убийства.

Сердце болезненно сжимается в груди.

— Он не пострадал? — в моем голосе что-то многовато испуга. — С ним всё в порядке?

— Э-э-э… Да что ему сделается? — посмеивается офицер. — Он же дракон. Пострадал только плащ, который ножичком проткнули. А господин Фламберг, что, бандита придорожного не одолеет? Думаете, кто их так отделал?

Он прячет блокнот в сумку, кланяется и выходит наружу.

Я выскакиваю на крыльцо следом:

— Эй! А дверь?!

— А что дверь? — щурится офицер. — У нас были причины полагать, что вам угрожает опасность… В таких случаях возмещать ущерб не надо…

— К сожалению, это так, — тихо шепчет на ухо профессор Лекс.

Отряд солдат, сопровождающих связанных по рукам бандитов, покидает крыльцо и вскоре скрывается из глаз. Я провожаю их мрачным взглядом. Свежий воздух поднимает сквозняк в холле.

Поворачиваюсь к Фро, которая неподвижно стоит в проеме. Только собираюсь рассказать ей про отмытую кухню, как замечаю на ее лице удивление. Она смотрит мне за спину.

Кажется, у меня новый визитер. И я уже не ожидаю от этого визита ничего хорошего.

Оборачиваюсь и чуть не падаю от увиденного. К нам по небу приближается здоровенный черный дракон. Он плавно взмахивает крыльями, вальяжно обходит острые пики скал.

Его величественный полет завораживает. Я закрываю рот, только когда в него влетает первая весенняя мошка. Отплевываюсь.

Дракон медленно и грациозно опускается на площадку у моего особняка. Миг — и на его месте стоит Ричард Фламберг.

За неделю, проведенную в доме мачехи, я неоднократно наблюдала над городом здоровенных крылатых ящеров, но ни разу не видела их вблизи и не лицезрела процесс превращения. Что ж. Это было… минималистично.

Губернатор неторопливо поднимается на крыльцо и подойдя наклоняет голову в знак приветствия.

— Давно не виделись, господин Фламберг, — говрю я, и у меня на лице расползается дурацкая улыбка, которую я не в состоянии сдержать. — С чем пожаловали?

— Поговорить с вашей компаньонкой, — он кивает на Фро.

Я оборачиваюсь и вижу, что моя кухарка озадачена не меньше, чем я.

— К-к-конечно, г-г-господин Фламберг, — заикаясь, бормочет она.

— Пройдемте в дом, — предлагает губернатор.

Мы входим, он за нами, смотрит на дверь, лежащую на полу. Хмурится. Потом легко поднимает ее и одним точным движением насаживает на петли. Проверяет, кивает. Мягко притворяет за собою.

Мы проходим в холл. Я отступаю и наблюдаю со стороны. Фламберг вынимает из кармана тугой кошель и протягивает Фро.

— Как представитель властей, приношу вам официальные извинения за случившееся. Мои подчиненные сделают всё, чтобы подобное не повторилось. А это компенсация.

Фро становится сначала как роза, потом как свекла. Она не решается притронуться к компенсации и поднимает на меня растерянный взгляд. Я ободряюще улыбаюсь. На эти деньги она сможет купить Тони необходимое для учебы и выступления в суде.

Фро все же берет кошелек. .

— Спасибо, — тихо произносит она, с благодарностью глядя на губернатора.

Фламберг поворачивается ко мне:

— Теперь ваша очередь, леди Реджина. Пройдемте со мной, — он по-свойски берет меня за локоть и тянет к выходу.

Теперь я посылаю кухарке изумленный взгляд. А она тепло улыбается и молча машет рукой.

— Идите, леди Реджина! — вдруг произносит мастер Карло. — Мы присмотрим за домом!

— Будем глядеть в оба! — поддакивает Шнайдер.

— Да-апчхи! — весомо добавляет из дымохода Лонгноуз.

Фламберг округляет глаза, его рука на мгновение стискивает мой локоть. И я испытываю невероятное удовольствие оттого, что сумела удивить этого господина. Но он быстро берет себя в руки, на лице снова насмешливое улабка.

Мы выходим, и Фламберг ведет меня на площадку, где приземлился несколько минут назад. Отпускает мою руку со словами:

— Осталось уладить еще один вопрос по сегодняшнему происшествию. Разрешите вас подвезти.

Я кручу головой в поисках лошади или повозки, но потом вспоминаю, что дракон прилетел сам и в лапах у него не было ничего из перечисленного выше. И тут до меня доходит…

— А может, пешком? — бормочу и пячусь.

— Это ваше желание? — глаза Ричарда вспыхивают хитрым огоньком. — Спор вы явно выиграли и даже уложились быстрее, чем в неделю…

Я резко останавливаюсь. Он что сейчас, попытался сжульничать?! Ну уж нет! Я покажу этому дракону!

— Руки прочь от моего желания! — отрезаю я. — Давайте, подставляйте свою чешуйчатую спину… Или как там у вас принято переносить красавиц… В лапах?

— У нас? — повторяет Фламберг обескураженно. — В лапах?!

Почему мне кажется, что я рискую этим вопросом пробудить в нем подозрения? Лучше лишний раз не таскать дракона за хвост, я все-таки пришла из чужого мира. Не имею представления, как тут поступают с такими, как я. Вдруг на костре сжигают.

— У вас — в смысле у губернаторов, — быстро поясняю я. — Вы же предпочитаете контролировать ситуацию, всё держать в своих руках.

Фламберг пронзительно смотрит на меня, а потом дергает в ухмылке уголком рта, отходит и мгновенно принимает драконью ипостась.

Когда я говорила про драконов вблизи, я не ожидала увидеть их настолько вблизи! Вроде бы ничего особенного — ну превратился мужик в дракона, ну и что? Но у меня дух захватывает, когда я лицезрею его на расстоянии вытянутой руки.

Он большой, наверное, размером со слона. И сзади у него еще длинный хвост, а на спине крылья с теннисный корт. Чешуя словно выстрогана из обсидиана, переливается бензиновыми разводами на солнце. Мамочки, он же мне юбку изорвет!

Замираю. Сердце стучит в ушах, я ощущаю легкое головокружение. Заставляю себя дышать на счет.

А зверь поворачивает ко мне голову на длинной шее, утыканной острыми гребнями. Я готова поклясться, что дракон насмешливо улыбается! По крайней мере, все триста двадцать или около того зубов прекрасно видны.

Дракон выставляет ко мне переднюю когтистую лапу и кивает на нее. Я собираюсь с духом и встаю на нее, прислоняясь ладонями к боку зверя. На удивление, мягко и горячо.

Дракон поднимает меня, и я вижу у него между лопаток удобное местечко, похожее на седло. Переползаю туда, ноги располагаю по бокам, словно сижу верхом на очень толстой лошади. Обнимаю дракона руками за шею и утыкаюсь в нее лицом.

Я ощущаю какое-то движение, слышу над головой звук, похожий на хлопок лопастей ветряной мельницы, и свист воздуха. Поднимаю голову и осознаю, что мы взлетели. И уже поднялись очень-очень высоко над землей.

Внизу острые скалы, синяя лента горного ручья, прозрачные рощи. Сердце падает куда-то в желудок и отчаянно барахтается там. Я не смогла признаться Фламбергу, что панически боюсь высоты. И теперь мне хочется заорать: “Да! Мое желание — идти пешком. А еще лучше лежать пешком, прижавшись к земле”. Но уже поздно.

А потом… Потом этот страх куда-то исчезает. Но ему на смену приходит новый.

А куда мы летим?

Летим недолго и вскоре идем на снижение.

Дракон приземляется на широкой площадке перед двухэтажным беленым зданием. Я осторожно соскальзываю с могучей шеи и встаю на ноги. Земля, которую я готова целовать, немного качается и пружинит, словно я перепрыгала на батутах.

Поднимаю взгляд и вижу довольную ухмылку Фламберга. Он молча предлагает руку, и я хватаюсь за нее, чтобы доковылять до крыльца. Рядом с дверью деревянная вывеска в виде пивной кружки.

Фламберг по-хозяйски толкает дверь, и мы проходим в большой обеденный зал с простыми деревянными столами. Тут светло. Пахнет тушеной капустой и солодом. Посетителей нет.

Ричард ведет меня к одному из столиков. В безлюдном помещении гулко разносится звук его шагов. Отодвигает стул, галантно помогает мне сесть. Вскоре откуда-то из коридора выбегает худой молодой человек в переднике и с полотенцем.

— Господин Фламберг! — испуганно-удивленно выдыхает он. — М-м-мы сегодня закрыты. Вы же сами п-п-понимаете…

— Это леди Реджина Фьорд, — холодно обрывает губернатор. — Которую решил ограбить ваш отец.

Парень бледнеет. Переводит на меня перепуганный взгляд. Я, признаться, тоже обескуражена.

— Госпожа! — парень с мольбой смотрит на меня. — Мне так стыдно за отца! Жадность его сгубила! Теперь мне и сестрам жить с этим позором… Позвольте загладить вину! Кейт! — зовет он кого-то.

Из кухни выбегает девушка возраста Тони. В простом платье, с фартуком. На голове косынка. Руки блестят от масла. Она смотрит на меня и Фламберга испуганными глазами раненой газели.

— Кейт! — строгим голосом командует парень. — Собери этой госпоже корзину с провизией. Да не скупись!

Девушка мгновенно исчезает, словно вспугнутая лань.

— Можешь быть свободен! — бросает парню Фламберг.

Молодой человек тут же скрывается на кухне. Я перевожу взгляд на Ричарда.

— Спасибо… — бормочу, растерянно хлопая глазами. — Н-не стоило… Это всего лишь шампиньоны…

Фламберг втыкает в меня пристальный взгляд.

— Да хоть мухоморы! На вверенной мне территории закон — превыше всего. Вас ограбили, а вашу служанку избили. Виновные понесут наказание. А вы получите компенсацию.

Я впервые вижу его таким серьезным. Ни тени от фирменной насмешливой улыбки.

Вскоре появляется молодой хозяин таверны с корзиной в руках. С очень-очень большой корзиной. В ней лежит всякая снедь, прикрытая холстом. Но запах вяленого мяса, сыра, зелени и хлеба, струящийся из корзины, заглушает мощный запах капусты.

Фламберг поднимается, берет из рук парня ношу и кивает:

— Мэл, когда закончится официальное разбирательство, я сообщу. До тех пор ваша таверна прекращает работу.

Парень съеживается от этих слов, но не возражает. Мне становится его жаль. Он и его сестры не виноваты, что отец нарушил закон. Я прошла через девяностые и была на месте Мэла и Кейт. Мне знакома их боль.

— Мэл, — обращаюсь к парню. — Спасибо! Я не держу на вас зла. Надеюсь, мы станем добрыми соседями и будем помогать друг другу. Желаю вам скорее приступить к работе. И успеха в торговле! — протягиваю руку.

Молодой человек оторопело пожимает ее. Ну и отлично! Друзьями нас это не сделает, но наживать врагов я точно не хочу.

Поворачиваюсь к губернатору. Он смотрит на меня нечитаемым взглядом. Ничего. Главное, чтобы корзину помог дотащить.

Мы выходим во двор. Тишина, пустые стойла, скучающая на каменной ограде кошка. Ричард хмуро смотрит на эту картину.

— И чего Малику, бывшему хозяину таверны, не хватало?.. — задумчиво тянет он. — А теперь из-за него несколько дней путникам негде переночевать. Лошадей негде поставить. Хотя с этим и раньше было туго. Конюшня тут — одно название.

— Я смотрю, вы любите лошадей, — замечаю я.

— Люблю, — кивает. — Особенно диких и необъезженных…

Я мгновенно вспыхиваю и, чтобы скрыть это, отворачиваюсь. Успокойся, Регина, это он про лошадей… Про лошадей! Правда ведь?

Так что не распускай хвост и не бей копытом! Тьфу-ты.

Когда я справляюсь с неожиданными эмоциями и поворачиваюсь, рядом уже топчется черный, словно высеченный из обсидиана, дракон.

Не хочу его задерживать, поэтому быстро взбираюсь ему на шею, ставлю перед собой корзину, и мы взлетаем. Полет уже не пугает, скорее, завораживает. Но насладиться не успеваю.

Вскоре приземляемся у моего особняка. Фламберг помогает затащить корзину на кухню, походя оглядывая наведенный мною порядок. В глазах с золотыми искорками мне чудится одобрение. Все это происходит в полном молчании.

Провожаю губернатора на крыльцо и, чтобы заполнить затянувшуюся паузу, пытаюсь пошутить:

— Надо сказать, господин Фламберг, вы быстро отрабатываете шампиньоны. Осталось шесть подвигов.

— Ради ваших грибов, леди Реджина, — тихо произносит Ричард и смотрит на меня темнеющим взглядом, — я готов хоть на сто подвигов.

На этом он кланяется, разворачивается и с достоинством спускается по ступеням. Не принимая драконьей формы, спокойно шествует по тропинке. Провожаю его взглядом, пока он не скрывается из глаз. И даже после этого стою и смотрю туда, где он исчез среди зелени и камней.

Одергиваю себя: “Реджина! Ты по местным меркам старая дева и проблемная невеста, у которой слишком много прав. Так что Ричи… Ричард имел в виду только грибы. И только лошадей!”

Вздыхаю. Но затем беру себя в руки. Соберись, Реджина!

Господин Фламберг, сам того не понимая, подкинул мне одну идею. И если она выгорит, то у меня и поместья появится шанс! Уважаемые читатели! Приношу извинения за несвоевременную выкладку проды. Постараюсь не заставлять вас ждать больше необходимого. Приятного чтения!

Еще раз иду осмотреть каретный двор и конюшни. Я совсем не разбираюсь в лошадях. Знаю только, что у них есть ржало и брыкало, и первое еще и кусается.

Итак, что у меня имеется?

Конюшня из двух длинных коридоров, расположенных под прямым углом. Она выглядит заброшенной и пустой, но у нее прочные стены и целая крыша. Тут просторно, сухо, много окон, заколоченных досками. Здесь тепло и пахнет землей, что неудивительно, потому что пол земляной. Наверняка он самый простой в уборке.

Места достаточно. С одной стороны, видимо, были стойла. Теперь от них остались столбики, на которых крепились дверцы.

Что еще должно быть в конюшне? Думаем логически. Лошади надо есть, спать, гулять, мыться и проходить техосмотр. Место для всего этого, на первый взгляд, имеется. Осталось проконсультироваться со знающим человеком и довести всё до ума.

Иду на расположенный рядом каретный двор. Он тоже неплохо сохранился. Построен на совесть. Навес, правда, обветшал. По идее, тут должны храниться и обслуживаться экипажи. Надо бы еще предусмотреть помещение для возниц.

Солнце медленно катится к закату, окрашивая траву, тонкие стволы деревьев, стены в оранжевый и алый.

Довольная, возвращаюсь в особняк. В нем пахнет горячим ужином. Фро крутится на кухне. Она в своей стихии.

— Госпожа, еще полчаса, и буду подавать ужин! — мурлычет кухарка.

Я использую это время, чтобы при участии Боба растянуть в жилых комнатах для прислуги большие куски полотна на окнах. Боб наковырял в разрушающемся сарае гвоздей, и теперь мы, вооружившись булыжниками, приколачиваем саваны к рамам.

Это временное решение, чтобы не мерзнуть по ночам, которые пока по-апрельски холодные.

Ужинаем на кухне. Фро балует нас овощным рагу. Полученные припасы мы с ней договариваемся растягивать по возможности дольше.

Из пухлого дневника Реджины, который я наконец выудила из чемодана, вырываю страницу и пишу на ней список необходимого. Вношу туда свечи и мыло. Отмывать дом золой, конечно, экологично, но не так эффективно.

Еще надо решить вопрос с водопроводом и дымоходом.

До ночи мы обустраиваем спальни в правом крыле. Я располагаюсь в первой по коридору. Фро с Тони во второй. Храпящего Боба оставляем в холле. Пусть пугает злоумышленников и мышей. Хотя последних я тут не видела. Думаю, сдохли от голода или эмигрировали в другие особняки.

Ложусь в темноте и на ощупь. Нагишом ныряю под объемную стопку чехлов вместо одеяла. Мое платье сохнет рядом с остывающей плитой. Перед сном тихо спрашиваю у пространства:

— Мастер Карло! Вы тут?

— Кхе-кхе… Да, госпожа Реджина, — тихо отзывается призрак.

— Мне надо посоветоваться с вами по поводу конюшни и каретного двора.

— Постараюсь помочь, — шелестит Карло. — Но вам придется подробно всё описать, так как я не могу покинуть дом и вижу ваши владения лишь на расстоянии.

Я обрисовываю ему увиденное и раскрываю, в чем вижу возможность заработать. Призрак молчит какое-то время. Пока он думает, в беседу без спроса влезает Лонгноуз.

— Милочка! — в ее капризном голосе сквозит неодобрение. — Вы же как-никак графиня! Пристало ли вам влезать в это дело?

Слова “это дело” пропитаны презрением и снобизмом.

— Какая же вы отсталая! — резюмирует Шнайдер. — У вас, герцогиня, доисторические взгляды. Неудивительно, что вы не смогли найти общий язык с собственным сыном!

— Прошу оставить меня и моего сына в покое! — бросает герцогиня.

Шнайдер меж тем не унимается:

— А вот я одобряю вашу затею, леди Реджина! В наши дни девушки должны уметь позаботиться о себе!

— Чушь! — отрезает Лонгноуз. — Госпоже Реджине не к лицу работать!

— Простите, леди Лонгноуз, — вставляю в их перепалку. — А что же мне, по-вашему, к лицу?

— Ну тут же всё очевидно! — восклицает герцогиня. — Достаточно увидеть, как на вас смотрит этот дракон… Губернатор. Хватайте его, пока не поздно.

— Спасибо за совет, госпожа Лонгноуз, — с улыбкой отвечаю я. — Боюсь, вы неверно трактовали его взгляд. Я не самый выгодный вариант для женитьбы.

Герцогиня смеется, а затем с интонацией, с которой взрослый объясняет ребенку, что нельзя забирать бабушкину вставную челюсть, говорит:

— Разве я говорила о женитьбе? Есть иные варианты добиться от мужчины поддержки…

— Говорю же, отсталая! — хихикает Шнайдер. — Леди Реджина не такая!

— Не такая, — подтверждаю со вздохом.

Внезапно к беседе присоединяется профессор:

— Только не забывайте, что вам необходимо заплатить пошлину и получить разрешение. А еще заключить и зарегистрировать договоры.

Я снова вздыхаю. Мир другой, а бюрократия всё та же.

Лекс неверно трактует мой вздох.

— Не переживайте, леди Реджина! — успокаивает он. — Я объясню Тони, как это оформить…

— Спасибо,профессор! Мастер Карло! Вы что-нибудь надумали?

— Да, — раздается спокойный голос привидения. — Ваша идея предоставить конюшню и каретный двор для аренды извозчикам вполне жизнеспособна. Судя по вашим словам, работы на этих объектах требуются, но не то чтобы масштабные. Стойла, шкафчики, топчаны — это всё дело пары дней. Но есть одна очень существенная проблема, которую самостоятельно вы решить не сможете.

Навостряю уши и замираю, чтобы услышать, что я упустила. Остальные призраки, судя по тишине, тоже. А Карло тянет, видимо, наслаждаясь моментом.

Первая не выдерживает Шнайдер:

— Фирменные попоны?

— Богатые клиенты? — присоединяется Лонгноуз.

— Юридические вопросы? — предполагает Лекс.

Но Карло прерывает их:

— Всё не то! Вы напрочь забыли о том, для чего нужны извозчики.

— Чтобы возить пассажиров… — отвечаю я.

— По чему возить? — допытывается у меня Карло, словно учитель у первоклашки.

— По дорогам… — упавшим голосом говорю я.

Ну конечно! А слона-то я и не приметила. В особняк ведет узкая тропинка, и та заросла бурьяном. Вспоминаю, что мачеха с Виллемсом пришли сюда пешком. Что я ни разу не видела тут ни экипажей, ни лошадей.

А такая была идея! Готовая конюшня — лишь обнови немного… И такой облом. Но…

— А зачем тогда здесь построили конюшню? — интересуюсь вслух.

Отвечает, к моему удивлению, Лонгноуз:

— Пф-ф-ф! — снисходительно фыркает она. — А еще графиня! Чтобы лошадей не угнали, конечно же! Здесь же идеальные условия: свежий горный воздух, сочная трава, чистый ручей… Просторы… Выросший в таком месте жеребец будет стоить целое состояние!

— А как же их сюда затаскивали? — не могу представить себе эту картину.

— Милочка, — тоном “ну как можно быть такой глупой” объясняет герцогиня, — у тех, кто имеет дело с такими породами, есть возможность нанять драконов-носильщиков. А если хозяева сами драконы, они не посчитают зазорным перетащить скакуна в гнездо в собственных лапах.

Наступает тишина. Я перевариваю услышанное.

— Жаль… — печально тянет Лекс. — Идея была хорошая…

— Не расстраивайтесь, госпожа, — пытается приободрить меня Карло. — Вы обязательно придумаете что-нибудь другое.

Казалось бы, мой план с треском провалился. Но я считаю, что если закрывается одна дверь — это не значит, что ситуация безвыходная и ты заперт. Нет, надо поискать другую дверь. На крайний случай — окно.

— Уже придумала, — зеваю, сладенько потягиваюсь и поворачиваюсь на бок.

— И что это? Что? — с нетерпением вопрошает Шнайдер.

— Всё завтра, ребята… Не забудьте о дежурстве… Разбудите меня на рассвете…

На этих словах я проваливаюсь в сон.

Утром меня будит Шнайдер:

— Леди Реджина! Просыпайтесь! Пора работать!

— Она графиня! — откуда ни возьмись вклинивается Лонгноуз. — Ей вообще не надо работать…

— Ну тогда понятно… — хмыкает портниха.

— Что понятно? — сварливо спрашивает герцогиня.

— Почему вы разорились и умерли в нищите… — замечает Шнайдер.

— Ах ты! Да я… Да ты… — герцогиня вот-вот взорвется.

— Девочки, не ссорьтесь! — миролюбиво говорит Карло.

Лежу, натянув до подбородка импровизированное одеяло.

— Спасибо, госпожа Шнайдер! — произношу немного хриплым спросонья голосом. — Леди Лонгноуз, мне позже надо будет с вами посоветоваться. Мастер Карло, не могли бы вы выйти, мне надо встать и одеться.

Это, наверное, глупо — просить призрака отвернуться или выйти. Но мне так будет спокойнее.

— Чур я на дверях! — вдруг вскрикивает Лонгноуз.

— А я на дымоходе! — тараторит Шнайдер.

— А я… снова на окнах… — упавшим голосом произносит Карло.

Наступает тишина.

Я подскакиваю и, кутаясь в материю, бегу по холодному полу на кухню. Печь еще горячая с вечера. На ней стоит таз с теплой водой для умывания. Платье высохло.

Я быстро одеваюсь, привожу себя в порядок и выхожу на пробежку.

Студеный воздух бодрит, разгоняет кровь. Легко пробегаю вокруг дома. Делаю еще пару кругов. Тут благодать! Птицы заливаются и соревнуются, кто кого перепоет. Туман клубится над ручьем. Трава мокрая от росы. Мозг проясняется. Свежий ветер разгоняет туман и с потока воды, и из моей головы.

Возвращаюсь. Фро уже поднялась и хлопочет на кухне. Я пью стакан воды, беру инвентарь и отправляюсь очищать санузел.

Хлам мы вынесли еще вчера. Я подметаю, снимаю паутину, оттираю плитку, протираю окно с матовыми стеклами. Затем мою пол. Принимаюсь чистить ванну, краны, трубы и рукомойник. Несколько часов усердной работы, песок и ладус — и вот сантехника сияет.

Я любуюсь плодом своих трудов. Бока медной ванны горят, словно огонь. Рукомойник тоже светится, как солнце. Медные трубы на фоне белоснежной плитки на стенах золотыми линиями прочерчивают пространство, отбрасывая отблески.

Швы между плитками теперь белые. Черноту из углов я изгнала. Помещение выглядит свежо и богато. Осталось разобраться с водопроводом и устройством клозета.

Когда я, уставшая и на негнущихся ногах, выползаю из санузла, в нос сразу ударяет запах чего-то аппетитного. Во рту скапливается слюна. Желудок скручивается, намекая, что неплохо бы его наполнить.

Я захожу на кухню, и цветущая Фро ставит на стол тарелку с докторской яичницей. Так моя тетя-врач, дежурившая в травматологии, называла залитую яйцом и поджаренную смесь всего, что принесли на ночь коллеги.

Я обмакиваю в желток ломоть ржаного хлеба, но, когда подношу его ко рту, над ухом раздается вопль Лонгноуз:

— Чужак! У дверей чужак!

От неожиданности едва не роняю хлеб. Вздыхаю. Кладу его на тарелку и иду проверить, кого нелегкая принесла. Почему-то хочется, чтобы это был Ричард…

Приоткрываю дверь и смотрю в щелку. На пороге топчется тощий человек с длинным носом, седыми космами и в сером камзоле. У него в руках толстая папка.

— Что вам надо? — осторожно спрашиваю у незнакомца.

С некоторых пор люди с толстыми папками в руках меня настораживают.

— Вы леди Реджина Фьорд, новая хозяйка поместья? — пискляво спрашивает визитер.

— Да, — отвечаю коротко.

— Уху… Я представитель коммунальных служб. На вас числится задолженность за пользование водой. Сегодня последний срок оплаты.

— Но вы же уже отключили воду… — недоумеваю я.

Человечек коварно улыбается:

Я мысленно проклинаю себя, что отказалась от штрафа за шампиньоны. Открываю дверь шире и предлагаю гостю пройти. Он просачивается в холл.

— А можно отсрочить выплату? — спрашиваю ровным тоном.

Человечек закатывает глаза. На его лице читается: “Как же вы предсказуемы!”

— К сожалению, это невозможно, леди Фьорд, — устало сообщает он.

— Видите ли, я получила этот дом в собственность всего три дня назад… — пытаюсь объяснить я.

— Да хоть сегодня утром! — насмешливо обрывает чинуша. — Все задолженности переходят новому владельцу. Ну что, отказываетесь платить?

Я не отказываюсь, я просто не могу. Пытаюсь в панике придумать, как уговорить этого бессердечного чурбана дать мне пару дней отсрочки. Но он устало вздыхает и гасит все мои надежды

— Все понятно! Ну что ж, составляем протокол…

Не спрашивая разрешения, проходит вглубь холла и устраивается в ушастое величественное кресло, в котором становится похож на сидящего на листе лопуха кузнечика. Кладет папку на колени, открывает, начинает перекладывать документы. Все это нарочито медленно.

Я молча встаю рядом, напряжённо смотрю на костлявые сухие руки с похожей на ветхий пергамент кожей. Наконец визитер находит нужный бланк, достает металлическое перо и походную чернильницу.

— Итак, — торжественно, словно директор на выпускном вечере, говорит он и окунает перо в чернила, — собственник жилья леди Реджина Фьорд отказывается гасить задолженность…

И вдруг за спиной слышу топот, пыхтение и затем голос Фро:

— Не отказывается!

Я подпрыгиваю от неожиданности и оборачиваюсь. Кухарка стремительно идёт к нам, сжимая в руке тугой кошель. Тот самый, который вручил ей вчера губернатор.

Чиновник замирает. Его глазки, алчно поблескивая, неотрывно следят за кошельком… Когда Фро подлетает к нам, он протягивает руку раскрытой ладонью вверх. Пальцы его хищно скрючены, как лапки у паука.

Кухарка с отвращением вкладывает ему в ладонь звенящий мешочек. На лице у женщине решительность и презрение.

Впрочем, визитеру наплевать на ее чувства. Его интересует лишь кошелек. С ловкостью фокусника чиновник подкидывает мешочек, ловит его и с наслаждением вслушивается в звяканье монет. Затем быстро развязывает, высыпает содержимое прямо на папку и быстро считает. Золото тускло поблескивает в полутемном холле.

— Что ж… — резюмирует наконец. — Тут почти вся сумма. Не хватает одного золотого. Так и быть, Я дам вам отсрочку. Приду завтра за недостачей.

Он пересыпает монеты в кошелек, завязывает его и отправляет в карман. Находит другой бланк, что-то пишет в нем и протягивает мне перо:

— Подпишите здесь.

К его неудовольствию, я не беру перо, а наклоняюсь и стягиваю с папки документ. Вчитываюсь. Тут действительно указано, что я внесла неполную сумму долга. Но в остатке написано два золотых.

— Вы же говорили, что остался один золотой! — с непониманием вскидываю глаза на чиновника.

— Пеня, — пожимает он плечами.

— Сто процентов? — ахаю я.

— Для злостных неплательщиков типа вас — хуже: умножить на два! Сегодня один золотой. Завтра два. Послезавтра — четыре…

— Я п-поняла… — останавливаю его. — Приходите завтра к обеду, я подготовлю деньги.

— Вот и ладненько! — довольным голосом произносит чиновник и вскакивает с кресла. — До завтра!

Он дает мне ручку, я подписываю. Сверху чиновник шлепает печать. Затем встает, кланяется и выскакивает за дверь.

Я обращаюсь Фро. Против воли голос мой дрожит.

— Спасибо вам! Но… Это были ваши деньги. Вы не должны были тратить их на мои проблемы. Стоило пустить их на Тони — пошить мантию, купить парик, тетради, перья, чернила… Вы и так уже отдали мне ладус!

— Мантия и парик подождут, — с мягкой улыбкой говорит она. — Сейчас важнее привести в порядок особняк и начать зарабатывать.

— Я вам всё верну! — горячо обещаю я.

Она кивает:

— Я в этом не сомневаюсь. А теперь идите на кухню, а то яичница остынет.

Когда я доедаю последний кусочек, я уже знаю, что делать.

До вечера я ползаю по склонам и собираю шампиньоны. В это время Фро приводит в порядок кладовую и обустраивает кухню. Боб таскает воду из ручья, собирает сухую древесину для печи. А затем приступает к разбору сарая.

Тони слушает наставления Лекса. Все при деле.

Перед сном выуживаю из чемодана изгрызеный карандаш и девник Реджины. Пробегаю по нему и нахожу имена друзей и учителей девушки. Упоминаются в ее записях и пара полезных мест. Стоит попробовать восстановить связи.

Выдираю лист и составляю список необходимого.

Накрываюсь одеялом и прошу герцогиню провести мне лекцию по интересующей меня теме. Она охотно откликается. Правда Карло и Шнайдер порой перебивают леди Лонгноуз и вставляют полезные ремарки.

Засыпаю я, наполненная знаниями по самую маковку. Мне снятся лошади, которые собирают грибы и пускают их в бумажных корабликах по ручью. Но их вылавливает сачком Ивл и тут же пожирает.

Призраки будят меня на рассвете. Я поднимаю Боба, мы завтракаем и выдвигаемся в город. Корзины с шампиньонами оттягивают руки. Мы собираемся на базар.

Фро накануне вся извелась от переживаний. Она рвалась составить нам компанию, но я не была уверена, что после встречи с грабителями она оправилась и способна на двухчасовой марш-бросок.

Мы без приключений доходим до Драконариса. Город еще только просыпается. По улицам снует рабочий люд. Воздух наполняется ароматом выпечки. На рынке уже половина козырных мест занята торговцами.

Меня, как новичка, на хорошие места не пускают. Оттесняют куда-то в дальние ряды, где скучали бабушки с вязаными носками и чахлыми букетиками первоцветов.

За час до меня так никто и не доходит. Всех перехватывают раньше. Хотя мои грибочки точно получше, чем у некоторых.

Что ж, настало время действовать.

Много-много лет назад моя бабуля продавала на улице черные жареные семечки. Таких бабулек сидело на бордюре много. И у всех были семечки. И все черные и жареные. Но моя уходила раньше всех с пустым ведерком и полным кошельком.

А всё потому что у нее был специальный стакан. Он был заметно больше, чем у соседок. Так что в то время, когда бабулины подружки возвращались домой, она уже успевала поработать в огороде или саду и даже сериал посмотреть.

Именно благодаря семечкам я поняла, что движет покупателем.

Я оставляю за прилавком Боба, а сама прохожу среди рядов и подбираю камешки. Девять серых и один черный. Возвращаюсь на место. Тщательно протираю камешки. То ли из-за ладуса, то ли из-за геологической структуры — они начинают сверкать, словно покрытые лаком.

Снимаю розовый берет, кладу в него камешки и кричу:

— Только здесь и только сейчас лотерея. Купи грибы и получи шанс взять еще бесплатно. Купи десять шампиньонов и получи право тянуть жребий. Вытянешь черный — получишь еще горсть грибов!

Расчет оказывается верным. Слово “бесплатно” отчетливо выделяется на фоне многоголосого хора торговцев. Люди покупают у меня шампиньоны по той же цене, что и у большинства продавцов, а затем тянут из берета камешек. Некоторым везет вытянуть черный.

Я поздравляю победителей, улыбаюсь им и шучу с ними. Мои корзины быстро пустеют. За пару часов расходится весь товар. Звон монет в карманах ласкает слух. Тут больше двух золотых.

Вынимаю список и в сопровождении Боба иду по пунктам.

Первым делом заглядываю в аптеку, где приобретаю порошок железного камня. Трата ощутимая, но не сравнится с покупкой сукна или готовой мантии.

Потом направляюсь в лавку с художественными принадлежностями.

— Кого я вижу! — восклицает ее хозяин, милейший старичок, похожий на одуванчик. — Леди Реджина! Вы совсем позабыли старика Марлоу. Не заглядывали уже больше года. А ведь я помнил вашу просьбу и приобрел то, что вы заказывали.

Марлоу хитро улыбается и достает деревянный ящик. Ставит на прилавок, сдувает пыль и с трепетом открывает. Внутри толстая книга.

— Как вы и просили, — заговорщицким тоном произносит дед-одуванчик, — Справочник по изготовлению мозаики. Тут собраны лучшие рецепты по изготовлению основы и затирки. Контрабандой везли из самого Адельмонта!

Мозаики? У меня как раз по всему особняку разбросаны кусочки смальты…

— Спасибо, господин Марлоу! Вы просто волшебник… Но боюсь, — мне нелегко это говорить, потому что книга действительно может оказаться полезной, — я не смогу оплатить ваши труды… У меня с собой денег лишь на пару тетрадей, карандаши, перья и чернила…

— Ну вы даете, юная госпожа! — фыркает Марлоу. — Вы ж мне уже отвалили за эту книгу пятьдесят золотых. Ровненько всё и потратил. Ни монеточки не осталось.

От суммы у меня подскакивают пульс и давление. Пятьдесят золотых! Дышу ровно, пытаясь выровнять сердечный ритм. Старик тем временем заворачивает покупки и передает мне.

Книга тяжеленная, но я не чувствую ее веса, потому что у меня словно крылья выросли.

— Да, кстати, загляните к господину Рафулю. Мы как раз вас недавно вспоминали. Его студия там же, где и была, — напоследок добавляет хозяин лавки.

Память Реджины подсказывает, что Рафуль — это учитель рисования и живописи. Юная леди Фьорд брала уроки у него в студии, которая находится в паре кварталов отсюда на пересечении двух улиц, в угловом доме с большими окнами.

Поскольку основные дела сделаны, а время еще есть, решаю прогуляться к Рафулю. По пути покупаю для Тони свежие и не очень газеты.

Приближаюсь к художественной студии и еще издали слышу брань. Возле дверей посреди улицы ссорятся растрепанный чудаковатого вида мужчина и элегантная мадам средних лет.

У мужчины волосы невнятного серого оттенка длиной до плеч, борода и усы. Ветер треплет их и развевает длинный красный шарф. Мужчина размахивает испачканными краской руками и орет даме прямо в лицо:

— Так ты променяла меня на этого… Свалери?!

Память Реджины тут же стреляет электрическим зарядом. Этот экстравагантный персонаж и есть Рафуль. Я помню, что Реджина очень тепло относилась к учителю. В последний год она скучала по нему и по его урокам.

— Он модный и популярный, — холодно отрезает мадам.

— А я? — у Рафуля на лице смертельная обида. — Я тоже ведь популярный!

— Раньше, может быть, и был, — хлещет художника словами мадам. — А теперь посторонись и дай дорогу юным талантам!

— Но ведь… мы же договаривались о выставке! Я ее разрабатывал с учетом интерьеров твоей галереи! — Рафуль в отчаянии ломает руки.

— Картины Свалери смотрятся в моем интерьере куда лучше, чем твои поделки, — дама показательно зевает.

— Но ты же их даже не видела… — Рафуль изумлен и оскорблен.

— Рафуль, — в голосе дамы холодная сталь, — твоя выставка у меня в галерее отменяется. Выставляйся где хочешь! Хоть у своей Нати! Хотя… Упс… У нее же нет галереи, она простая натурщица.

Дама выплевывает это с таким ядом, что хватило бы на лошадиный табун. Затем резко разворачивается и уходит. Рафуль прикладывает руку к щеке, словно ему залепили пощечину, и полными боли глазами провожает женщину.

Я физически ощущаю его страдания.

И теперь я стою и не знаю, как поступить. Я только что стала свидетелем скандала с последствиями и меньше всего хочу смущать друга. И так видно, что у него разбито сердце.

Я пытаюсь нырнуть в толпу, но в спину мне уже летит:

— Реджина!

Поздно. Меня заметили.

Застываю. А в спину вновь несется:

— Реджина!

— Госпожа, это вас, — радостно сообщает Боб.

Поворачиваюсь. Учитель Рафуль уже в шаге от меня.

— Девочка моя! — он хватает двумя руками меня за плечи и счастливо улыбается. — Как я рад тебя видеть!

Его глаза светятся. Рафуль вглядывается в мое лицо, словно хочет запомнить на нем каждую мелочь. А потом вдруг начинает суетиться.

— Что ж мы стоим? Пройдем в мастерскую… Ты же еще не видела моих последних работ!

Художник тянет меня в студию. Боб с недовольным пыхтением следует за нами.

Входим в светлое помещение с белыми стенами. У одной из них стеллаж, заваленный реквизитом для натюрмортов. Посреди просторной комнаты несколько мольбертов с ученическими работами.

Боб округлившимися глазами смотрит на ряды бутылок всех размеров и форм. Потом отворачивается, видит наброски и портреты обнаженной натуры. От удивления распахивает рот. А потом краснеет.

Рафуль не видит этого. Он, не прекращая рассказывать о том, что произошло за год, ведет меня в хранилище, где стоят его картины. Там с огнем в глазах и трепетом руках показывает их.

Пусть я не ходила в художественную школу и не поступила на дизайнера, но я могу отличить шедевр от поделки. И работы Рафуля — настоящие произведения искусства.

На каждой картине она — та дама, с которой у учителя была ссора несколько минут назад. Она в образе богини на единороге, в образе сказочной колдуньи, с цветами, на берегу реки, у окна с книгой в руках… Кажется, сейчас сквозняк из окна дохнет и качнет ее пряди, перелистнет страницы.

У меня мурашки по телу от этих картин. Потому что в каждом штришке жизнь, в каждом мазке — неподдельная, искренняя любовь. Любовь-страсть и любовь-преклонение…

— Гениально… — выдыхаю я.

Рафуль грустно усмехается.

— Жаль, что выставки не случится… — тихо произносит, качая головой. — Я хотел сделать ей сюрприз ко дню рождения… Но теперь эти картины никто не увидит…

Вдруг он вздрагивает, смотрит на меня уже другим взглядом, будто проснулся.

— А что ты? Как провела год? Почему не приходила?

Я начинаю говорить…

— …и вот теперь привожу в порядок особняк, — завершаю я через пять минут короткий рассказ.

Мы возвращаемся в студию.

— Очень рад за тебя! Загородное поместье — просто мечта! Я бы все отдал, чтобы хотя бы недельку побыть на природе и отдохнуть от городской суеты… — задумчиво тянет учитель.

М-да… Времена и миры другие, а люди и проблемы те же. И внезапно у меня само собой вырывается:

— Так приезжайте! Через неделю.

Что я творю? Ну кто тянет меня за язык? Это все моя прошлая жизнь! В которой были и квартира, и дача, куда я часто приглашала друзей и партнёров по бизнесу. Все же от привычек так просто не избавиться…

— А это мысль! — Рафуль окончательно просыпается. Взгляд полон ясности и понимания. — Устрою себе пленэр! Спасибо, Реджина, обязательно приеду. Где твоё поместье, я отлично помню!

Улыбаюсь нервно и обращаюсь к слуге:

— Пойдем, Боб! Нам ещё пару покупок сделать… До встречи, учитель!

Направляюсь к двери. Сконфуженный из-за обстановки Боб тут же веселеет и подхватывает пустые корзины.

И вдруг Рафуль орет моему слуге:

— Стой! Не двигайся!

Я подпрыгиваю от неожиданности, Боб замирает в испуге. Стоит и вращает глазами, как конь. А Рафуль сгребает со стола карандаш и лист бумаги и… начинает зарисовывать моего слугу.

Быстро, точно, размашисто.

— Какая фактура… — шепчет под нос.

— На свою посмотрите! — с обидой выдает Боб

Рафуль не слышит, рука летает над листом. На белой поверхности рождается образ. Вот обрюзгший живот, морщины, большие руки с толстыми пальцами…

— Какой сюжет! А какие черты! Типаж! Характер! — восторги художника все громче.

Для Боба эти возгласы звучат как заклинания. Он срывается с места с криком:

— Великий отец Дракон! Спаси и защити! — выбегает на улицу.

— Куда?! — восклицает растерянно Рафуль.

Я с трудом сдерживаю смех. В дверях бросаю учителю:

— Приезжайте! Я постараюсь его уговорить…

Догоняю Боба аж через три квартала. Никогда бы не подумала, что он может так быстро бегать.

— Боб! Стой! — кричу в спину.

Слуга оглядывается. Поняв, что со мной нет Рафуля, останавливается. С укором в голосе выдает:

— И угораздило вас, госпожа, связаться с таким греховодником! Да вы видели баб голых по стенам? Зачем он их позорит? А сколько там бутылок! Да этот старик ещё больший пьяница, чем я! И хвастает этим! А вы такого змея в дом тянете!

— Боб-Боб… — пытаюсь успокоить его. — Это же искусство! Он художник, а его натурщицы только рады ему позировать. И он им платит.

— Конечно, платит! — фыркает слуга. — Неужто какая-то добровольно согласится с таким сумасшедшим позировать…

Вздыхаю, подавляя смешок. Перед обратной дорогой захожу за свечами. Потом за мылом. Если и жить за городом, то хотя бы вкусно пахнуть.

Добираемся домой ровно к обеду. В животе пусто. Зато карман оттягивают монетки.

Чиновник уже поджидает в холле на моем ушастом кресле. Глазки блестят, руки трясутся от жадности. Боба отправляю на кухню к Фро, а сама пытаюсь поторговаться с визитером, но бесполезно.

Наконец выдаю ему два золотых и получаю документ, что у службы труб и канализации нет претензий и что вскоре возобновят подачу воды.

На этом пройдоха покидает дом. В его кошельке весело звенят мои золотые.

Запираю дверь. Выкладываю покупки и газеты для Тони, несу в ванную мыло с ароматом жасмина. Возвращаюсь в холл, чтобы проверить, ничего ли не забыла.

— Чужак! — вдруг стройным хором вопят мои призраки.

— Опять он! — капризно заявляет герцогиня.

Кто именно он, она не успевает сообщить. В дверь стучат. Приоткрываю и смотрю в щель. В нос ударяет мощный запах чеснока.

— Вы что-то забыли? — морщась, спрашиваю у чиновника, которого выпроводила менее получаса назад.

— Вы что творите?! — возмущенно вскрикиваю я и потираю ушибленную руку.

А он в полном молчании направляется в гостевой зал. За ним расползается лютый чесночный шлейф.

Я прихожу в себя через пару мгновений и кидаюсь в зал за наглецом. Тот стоит у камина в позе хищника, которая совершенно не вяжется с его субтильным телосложением, и водит головой по сторонам, словно принюхиваясь.

— Что вам надо? — требовательно кричу ему в спину.

Но чинуша не обращает внимания. Подлетаю, чтобы понять, чего он там забыл.

Он пялится на каминную стену. Куда-то вверх. Неужели нашел очередное нарушение? Но камины и облезлые мозаики не по профилю его службы.

— Там нет водопроводных труб и канализации! — говорю ему в самое ухо. — А за те, что есть, я вам уже выплатила штрафы и долги!

Даже не шевельнется!

— Покиньте мой дом! — настаиваю я и топаю ногой.

Результат такой же — никакой! Чинуша лишь шарит глазами по стене. Губы сжаты, их уголки опущены. Он сам на себя не похож. Особенно взгляд.

— Любуетесь мозаикой? — делаю последнюю попытку договориться. — Я ее отреставрирую, и тогда приходите смотрите. А сейчас уходите!

Осторожно беру его за плечо. Но он вдруг вырывается и хватает меня за руки. Держит обеими руками. Стискивает запястья до боли. Приближает свое лицо к моему. На его лице отчаяние и гнев.

— Где остальные кусочки мозаики? — шипит прямо куда-то в меня.

— Отпустите! — кричу я. — Вы не имеете права!..

Он отпускает одну мою руку, но только чтобы замахнуться на меня.

Что тут начинается! Дом кричит, стонет. Кажется, его трясет от шума и визга. Из потока кошмарных звуков вырывается пронзительный вопль Шнайдер:

— Хозяйку бьют! Спасайте!

Чинуша приседает от неожиданности и тянет меня за собой, крутит головой, вращает глазами. Но через секунду зло ухмыляется. Выпрямляется и дергает меня за руку.

— А-а-а… Так они только кричать и могут… — произносит хриплым голосом.

И снова замахивается. Я пытаюсь вырваться. Но тщетно. Весь мир сконцентрирован сейчас на его злобной усмешке. Вижу всё словно в замедленной съемке.

— Охолонись! — вдруг раздается голос Фро.

На голову хулигану, словно шлем, с лязгом опускается жестяное ведро. С водой. Чинушу окатывает с головы до ног. На меня летят ледяные брызги.

Рука мерзавца разжимается. Я отпрыгиваю и со стороны наблюдаю за происходящим.

Вооруженные метлой и шваброй Боб и Тони колотят моего обидчика по ведру. Оно гулко звенит. Призраки злорадно хохочут.

Чинуша пытается удрать, поскальзывается на разлитой по паркету воде и едет вперед. Падает. Ведро катится в сторону. А вторженец быстро подрывается и несется вон из дома.

Следующие полчаса меня отпаивают горячим травяным чаем. Фро буквально с ложечки кормит меня обедом. Сама я не могу удержать ложку — руки трясутся.

На них выступают черные пятна от пальцев мерзавца. Кто бы мог подумать, что этот недомерок такой сильный?

Прихожу в себя. Чтобы отвлечься, беру инвентарь и направляюсь изучать второй этаж. Фро пытается уговорить меня полежать. Но стресс выливается из меня жаждой деятельности. Словно убирая дом я привожу в порядок мысли.

Второй этаж запущен, но в целом картина такая же, что и на первом этаже. Лестница выводит на просторную площадку. От нее в правое и левое крылья уходят коридоры.

Одна стена коридора — это сплошные французские окна. С квадратной раскладкой. Как и внизу, многие стеклянные квадраты разбиты. В их струится весенний ветерок, он несет с собой ароматы молодой травы, сосны, горного ручья и теплых камней. Вид на горы потрясающий.

По другую сторону коридора — двери в комнаты. В каждом крыле по три. Прохожусь по ним. Везде благородный дубовый паркет, который надо привести в порядок и натереть воском.

В каждом помещении по огромному окну. Они в том же виде, что и все остальные в доме. Зато свежо и пахнет природой. И вид умопомрачительный. Любуюсь на скалы и релаксирую.

Стены обшарпаны. Ни мебели, ни ковров, ни декора тут нет. А работы все равно много. Первым делом я все отмою и очищу, а потом буду думать, как привести в порядок интерьер.

До вечера мы с Бобом возимся на втором этаже. Штор тут не висит, поэтому немного проще, нежели в большом зале. А в остальном все то же самое: паутина, зола, пыль, грязь, мышиный и птичий помет.

Ночью заснуть не получается Меня мучают противоречивые мысли. Почему каждый этап восстановления дома идет с боем? Как может на человека обрушиться столько неприятностей, сколько свалилось на меня за последние дни?

Не подстроено ли это все? Может, кому-то приглянулся мой дом?

Сомнения терзают меня всю ночь. Поднимаюсь с солнцем невыспавшаяся. В начищенные бока раковины вижу хмурую девушку с темными кругами под глазами. Это никуда не годится!

Сегодня же иду к губернатору на разборки! Если все эти проблемы его рук дело, то я ему дам понять, что просто так не сдамся. А если не его, то… То… Хотя бы на серого чиновника пожалуюсь! И потребую, чтобы воду скорее дали.

Убедив себя в необходимости визита к губернатору, после завтрака выдвигаюсь в путь. Со мной клюющий носом Боб.

Через два часа мы на месте — в городской ратуше. Я прихожу еще до открытия и топчусь у дверей. Боб посапывает на скамейке в углу площади. Летящего со стороны гор черного дракона я вижу издалека.

Он спокойно направляется к нам, делая вальяжные взмахи крыльями. Признаюсь честно: полет конкретно этого дракона очень завораживает. Зверь грациозно кружит над ратушей. И вдруг замирает, а потом резко идет на посадку.

Ричард приземляется недалеко от меня, быстро принимает человеческую ипостась и двигается прямиком ко мне. На его лице тревога. Стремительно оказывается рядом со мной.

— Реджина! — восклицает он. — Что-то случилось?

— Случилось, господин губернатор, — отвечаю холодно. — Ваш представитель службы труб и каналов, или как там ее, вчера ворвался ко мне в дом, отказывался его покидать и попытался поднять на меня руку.

— Ещё? — устало вздыхаю я.

Плохие новости меня уже не пугают. Их столько, что я испугаюсь, если они прекратят наваливаться. Это новая нормальность. Но тон Ричарда и его обеспокоенный взгляд будят любопытство и тревогу. Что на этот раз? Ну давай, судьба, удиви меня!

— Склют Снэйл, так зовут моего человека, никак не мог прийти к вам в районе трёх, — сообщает Фламберг. — В это время он находился на пути в больницу.

— Что-о-о? — тяну я в изумлении. — Что случилось?!

— Его нашли без сознания путники на дороге в Драконарис. Недалеко от подъема к вашему дому.

— Ограбление? — предполагаю я.

Ричард качает головой.

— В том-то и дело, что нет, Реджина. Его огрели чем-то по голове и бросили в высокой траве. Из вещей забрали лишь… одежду. Сумка с документами и кошелёк на месте.

— Может, не успели взять? Грабителей просто спугнули.

— Но ведь одежду успели снять… И даже вырвать клок волос… — парирует Ричард.

— И в котором часу это было? — растерянно уточняю.

— Его нашли в полтретьего. Он пока без сознания и ничего не смог рассказать. Я лично отнес его в больницу, поэтому уверен в своих наблюдениях.

— А в моих, значит, не уверены? — смотрю исподлобья.

— И в ваших уверен, — мягкая улыбка трогает губы Ричарда, и от этого в груди становится тепло.

— Как такое может быть? Как одного человека могут видеть одновременно в двух разных местах? — бормочу и опускаю взгляд.

— Я это выясню, Реджина, — перекатывая на языке мое имя, рокочет Ричард. — Расследование уже ведётся, к нему подключены лучшие специалисты.

— С-с-спасибо… Но я ещё по одному вопросу.

— Озвучить выигранное желание? — к Ричарду возвращается насмешливая манера общения.

— Пока рано, — качаю головой. — Сначала я все подготовлю, — загадочно улыбаюсь я.

Щеки заливает краской. Наверное, из-за того, что я так и не выбрала, чего попросить.

— Буду ждать с нетерпением… — с фирменной улыбкой и огоньком в глазах рокочет Ричард.

Новая волна жара перебивает дыхание. Но я подавляю смущение и перехожу к делу:

— Вода! — говорю кратко.

— Вода? — вскидывает бровь Фламберг.

— Я оплатила все долги и прошу поскорее наладить водоснабжение и работу канализации в моем особняке.

Губернатор кивает и спрашивает:

— Еще что-нибудь?

— Этого уже достаточно.

— Тогда прошу меня извинить — дела…

Я по еще не вытравленной привычке протягиваю руку для рукопожатия. Фламберг бережно берет мою ладонь и подносит к лицу. При этом смотрит на меня отнюдь не насмешливым взглядом. В глазах полыхают огоньки. Касается тыльной стороны ладони губами, и от кончиков пальцев по всему телу разбегаются жгучие мурашки.

Отпустив мою руку, кланяется, разворачивается и быстро направляется в ратушу. Я стою и смотрю вслед, а сердце трепещет в груди, словно запертая бабочка.

Возвращаемся в особняк через пару часов. По пути я замечаю на обочине помятую траву. Видимо, тут и нашли несчастного Склюта.

При подходе к дому слышу перебранку. Уже на крыльце понимаю, что ссорятся Шнайдер и Лонгноуз. Хорошо, что в этот момент мимо не пролетает никакой черный дракон, иначе он бы решил, что пари осталось за ним.

— Всем привет! — громко сообщаю я, входя в холл. — Какие новости?

Дамы тут же замолкают. Зато активизируется мастер Карло:

— Воду дали! — радостно докладывает он.

— Отлично! — бодро восклицаю я.

— Ничего не отлично! — сварливо говорит герцогиня. — Эта плебейка меня оскорбила!

— Я просто сказала правду! — ввинчивает Шнайдер.

— С чего ты взяла, что это правда? — возмущается Логноуз.

— Потому что люди всё видят и всё знают! Вот с чего! — огрызается портниха.

— Ничего они не знают! Лишь выдумывают! — орет герцогиня.

— Девочки, девочки! Не ссорьтесь! — миролюбиво лопочет Карло.

Но на него никто не обращает внимания. Впрочем, он и не настаивает.

— Такого не выдумаешь, герцогиня! — ехидным голосом, похожим на скрип несмазанной двери, тянет Шнайдер. — Это похлеще, чем в книжках! Знаете, госпожа, что она сделала?

— Нет! Не говори! — вопит герцогиня.

Мне, конечно, жутко любопытно. Но в вопле Лонгноуз столько боли и отчаяния, что сердце пронзает острая жалость.

— Спасибо, госпожа Шнайдер, — говорю как можно более тактично. — Но не думаю, что это имеет значение. Что бы ни случилось, с тех пор прошло много лет. Я в восхищении от вашей осведомленности и широкого кругозора, но ведь каждый в жизни успевает наделать массу ошибок. Не стоит выносить их на всеобщее обозрение.

Что бы ни хотела поведать мне портниха, она замолкает.

В остальном день проходит как обычно. Я убираю жилые комнаты на втором этаже. Дело идет быстро, так как воду больше не надо таскать из ручья. Теперь я набираю ее в ванной комнате, расположенной тут же.

Ума не приложу, что делать с этими помещениями! Переоборудовать в гостиницу? Но мы в стороне от дороги. Да и кроватей у меня не так много. Больше ничего в голову не приходит.

Выходя из комнат в коридор, любуюсь тем, как его заливает вечернее солнце. Оно окрашивает облезлые светлые стены в красный и бросает на них причудливые узоры через разбитые или треснутые стекла.

К ночи весь этаж сверкает чистотой.

— Госпожа Реджина, — обращается ко мне за ужином Тони. — А можно мы с профессором будем заниматься на втором этаже? Вы нам только комнату выделите, любую. Я сам всё необходимое туда перетащу! Там хорошее освещение и думается легко. Никто не отвлекает…

— Конечно, Тони, — киваю с улыбкой. — Выбирай любую.

— Спасибо! Завтра же организую себе класс! — радостно сообщает он и приступает к поглощению рагу.

После ужина я еще какое-то время сижу с тетрадью, в которой намечаю план действий. У меня стало много записей. Раньше мне неприятно было писать изгрызенными карандашами. Всё время хотелось помыть после них руки.

Теперь эти огрызки лежат в ящике стола, а я делаю записи новеньким карандашом, купленным вчера.

История начиналась довольно спокойно. Жила-была вдовая герцогиня, у которой был сыночка-корзиночка Вальмонт. К воспитанию парня успел приложить руку покойный муж, поэтому сильно избаловать парня матушка не успела.

Он, как и любой уважающий себя юный дворянин, рвался совершать подвиги. Как мать ни отговаривала его от военной карьеры, ее дражайший мальчик, которому на тот момент уже перевалило за 20, все же попал на очередную войну.

Первый же военный поход принес Вальмонту славу. Кампания длилась около года, и герцогиня Лонгноуз дождалась наконец своего ненаглядного сыночка.

Он вернулся другим. Независимым. Самостоятельным. Рассудительным. От прежнего ласкового мальчика не осталось и следа. Поскучав дома, он засобирался на новую войну.

И тут, буквально за неделю до отъезда, он вдруг влюбился. В дочь антиквара, клиенткой которого была герцогиня. Вальмонт снова стал ласковым. Только не с маменькой, а с избранницей сердца.

Но отправку на фронт уже было не отменить. Молодой герцог уехал. А потом пришло сообщение о том, что его сильно ранили и он в критическом состоянии. Герцогиня подняла все связи, и к Вальмонту отправили лучшего целителя.

Следующее письмо было уже не от командования, а от сына. Он писал, что теперь в добром здравии и что близость смерти заставила его задуматься о будущем. Он сообщал, что завязывает с подвигами и возвращается в Драконарис.

Только Логноуз не успела порадоваться этим новостям, потому что в следующем абзаце сыночка огорошил ее тем, что собирается жениться. Да-да! На той самой дочке антиквара. К письму Вальмонт приложил обручальное кольцо.

Далее он поручал матери сосватать за него девушку и подготовить свадьбу, чтобы сразу по возвращении молодые люди сочетались законным браком.

Такого мезальянса герцогиня Лонгноуз допустить не могла! Она снова подключила все свои связи. В итоге антиквара обвинили в торговле краденым, отобрали бизнес и сослали из города.

Вальмонт вернулся воодушевленный. И новости о том, что потенциальный тесть был мошенником, а его дочь подельницей, разбили ему сердце. Парень начал топить горе в вине. Герцогиня делала всё что могла, чтобы вытянуть его из зависимости.

И в один прекрасный день сын отказался от бутылки. Да беда в том, что и от матери он тоже отказался, потому что собутыльники рассказали ему, как на самом деле избавились от антиквара и его дочки.

Парень очухался, отмылся, причесался, оседлал лошадь и собрался уехать к возлюбленной в ссылку. Ни скорбные заламывания рук, ни рыдания, ни капризы и угрозы лишить наследства не подействовали. Вальмонт окончательно покинул отчий дом.

И пропал. С тех пор о нем не было ни слуху, ни духу. Лонгноуз спустила все состояние на его поиски. Десять лет безуспешных попыток подкосили ее здоровье. И она скончалась в нищите и одиночестве. И с жутким чувством вины и стыда.

Это краткий пересказ. На самом деле исповедь герцогини длилась до самого утра и сопровождалась стенаниями, рыданиями и безответными вопросами.

Я встаю невыспавшаяся. Меня раздирают противоречивые чувства. С одной стороны, мне хочется ткнуть капризную герцогиню в то, что надо было думать раньше. Но что нового я скажу душе, которая и так это понимает?

С другой стороны, мне ее невероятно жалко. И самое печальное, что ничего уже не исправить. Лонгноуз уже десять лет как мертва. А ее сыночке-корзиночке, если он жив, уже за сорок…

От грустных мыслей спасают вода и пробежка. Все же блага цивилизации однозначно делают жизнь лучше. И воздух. Свежий апрельский горный воздух!

После пробежки я прогуливаюсь по склону и шарю глазами в траве — авось я не все шампиньоны собрала. И мне везет! Набираю целый подол.

А потом, когда я любуюсь видами, вдруг вижу за одной из скал человека. Заметив, что я его засекла, он скрывается. Меня охватывает тревога. Я быстро, почти бегом, добираюсь до особняка, влетаю в него, стряхиваю грибы прямо на пол и запираю дверь.

Сердце колотится, руки трясутся. Я не сразу успокаиваюсь. Собираю с пола грибы и иду на кухню, с которой уже тянет чем-то ароматным.

Все домочадцы за столом. Фро цветущая и румяная. Тони сосредоточенный, торопливо пьет травяной отвар. И Боб… Вот уж кто меня приятно удивляет! Он вымыт и выбрит, волосы аккуратно причесаны, одежда отстирана.

После завтрака занимаемся кладовой. Фро просушила и отмыла ее. Теперь можно обустраивать.

У нас много ткани, есть доски, гвозди, планки и рейки из разобранного сарая. В хламе, который я выволокла из жилых комнат, нахожу пустые рамки от картин. В каменные стены на высоте моего роста вделаны несколько крепких и толстых гвоздей.

Мышей я тут не видела. Подозреваю, что они сдохли от голода или эмигрировали в другие поместья. Но что мешает им вернуться, когда дела у меня пойдут на лад?

Поэтому продукты надо держать повыше — и от грызунов спасет, и от влаги убережет.

Рвем несколько саванов на длинные ленты. Я делаю из них петли, прикрепляю к гвоздям в стене и вкладываю в них доску. Полка готова. Беру рамки. К ним креплю ткань. По углам — ленты. Получаются подвесные мешки с удобным верхом.

Скрепляю по три толстые палки тканевыми жгутами и получаю два треугольника со стороной примерно полметра. Соединяю вершины рейками одинаковой длины. Теперь у меня есть каркас с квадратным основанием и двумя треугольными сторонами. Это устойчивее, чем куб.

Делаю вторую такую же опору. Ставлю их на расстоянии друг от друга и на верхние ребра укладываю две широкие доски. Теперь в кладовой есть невысокая тумба. Подумав немного, под столешницей натягиваю своего рода гамак, концы которого креплю к торчащим из опор острым концам.

Таким же манером собираю две треугольные пирамиды. Они напоминают высокий узкий вигвам. Закрепляю между вершинами толстую палку. Теперь на нее можно вешать разные мешки, колбасы и веники из пряностей.

Благодаря помощи Фро и Боба, советам Карло и ладусу, до обеда обзавожусь обустроенной кладовой. Перетаскиваем в нее постепенно тающие запасы.

Читаю и перечитываю статью раза три. А потом срываюсь с кровати и несусь на второй этаж. Распахиваю двери в поисках Тони. Нахожу его в самой дальней комнате, которую он оборудовал под класс.

Вбегаю и сходу заявляю:

— Профессор Лекс, придется выпускать Тони в плавание вот прямо сейчас!

Тони, который корпел над тетрадью, вздрагивает и поднимает голову. Сначала в его глазах мелькает страх, а потом они загораются предвкушением.

А вот Лекс не так воодушевлен, судя по интонации.

— Погодите-погодите, госпожа, — растерянно бормочет он. — Что за спешка? У нас в запасе должны быть еще пара недель. До поступления — так все три!

Я кладу газету на стол, поверх тетрадей. Так, чтобы разворот с неприятной новостью было отлично видно.

— Госпожа Ивл Фьорд заявила, что ее падчерица Реджина явно не в своем уме. — читает вслух Тони. — “Она ведет себя странно, — сообщила нашему корреспонденту графиня. — Отказалась от всех предложений руки и сердца, а теперь покинула город, заперлась в полуразваленном особняке и пытается отремонтировать его. Мачеху, которая приехала по просьбе обеспокоенных соседей, чтобы забрать девушку в безопасное место, Реджина отказалась принимать. “Она была явно не в себе, ругалась, лезла драться и натравила на нас старого слугу-пьяницу и малолетнего слабоумного любовника”, — поделилась своими переживаниями леди Ивл. На наш вопрос, тот ли это особняк, который заняли полчища агрессивных привидений, графиня ответила положительно. Теперь она и ее поверенный готовятся подать иск о признании Реджины недееспособной.

Наступает молчание.

— Слабоумного люб-бовика? — заикаясь и краснея не то от злости, не то от смущения, выдавливает Тони.

— Агрессивные привидения? — тянет с обидой Лекс.

— Признать недееспособной! Вот что главное! — пытаюсь достучаться до собеседников.

— М-да… — резюмирует профессор. — Это немного… усложняет дело…

— И что мне делать? Как защищаться? — спрашиваю нервно.

— А надо ли? — уточняет Лекс.

— Конечно! Если меня признают недееспособной, то отберут дом… Кто тогда поможет Тони поступить? Без меня у него нет шанса…

Тони белеет. Потом решительно заявляет:

— Профессор! Мы должны защитить госпожу Реджину!

— Ну хорошо, — довольным голосом соглашается тот. — Есть несколько вариантов… — По тому, как Лекс начинает, я понимаю, что это надолго. — Тони, записывай! В тетрадь с процессами.

Тони складывает газету и убирает ее со стола. Захлопывает тетрадь, в которой только что писал, и достает другую. Пока он возится, я осматриваюсь.

А Тони молодец! Здесь действительно отличное место для обучения. С утра прекрасный свет. Вид из окон настраивает на творчество. Помещение светлое, воздушное и просторное. Акустика тоже хороша.

— Итак, — деловой голос профессора отгоняет мысли об обустройстве. — Вариант первый. Согласиться на признание недееспособной. Это проще всего. Достаточно ничего не делать и ждать. Тони, какие плюсы и минусы?

— Плюсы для клиента — не надо тратиться на адвоката, экспертизу, судебные издержки и пошлины. Минус — потеря дееспособности, — чеканит Тони.

— Хорошо, — в голосе Лекса одобрение. — Вариант второй. Опровергать. Это надолго. Надо разбить каждый довод, приведенный истцом. Плюсы и минусы?

— Из плюсов — реклама и возможная победа. Из минусов — временные и материальные затраты на экспертизу и прочее. И непредсказуемый результат.

— И еще не забывай, что надо очень хорошо подготовиться, выяснить все претензии и работать с каждой, — напоминает Лекс.

Тони послушно строчит.

— Вариант третий, — голосом лектора диктует профессор. — Выйти замуж. Плюсы и минусы?

— Плюсы — значительная экономия и ментальное спокойствие от перекладывания проблемы на более сильные плечи. Минусы — этот вариант подходит лишь для женщин. Ну и потеря самостоятельности и независимости. Что равносильно потере дееспособности.

— То есть утрата дееспособности в попытке ее отстоять? — не удержавшись, влезаю я. — Мне кажется, тут какой-то подвох.

— Зато и истец не получит желаемого контроля, — невозмутимо парирует Тони.

Профессор одобрительно хмыкает.

— И, наконец, последний пункт, — торжественно произносит он. — Подготовить документ с подписями двух взрослых граждан, которые свидетельствуют о полной дееспособности лица.

— Так просто? Мне достаточно попросить двух человек? Например, Фро и Боба? — с облегчением произношу я.

— Нет-нет-нет, госпожа. Совсем непросто. Тони, расскажешь госпоже Реджине о подвохах этого пути?

Тони подскакивает, выпрямляется, руки складывает по швам и тарабанит:

— Во-первых, такие свидетельства не могут давать слуги. Во-вторых, его могут дать только совершеннолетние мужчины. В-третьих, его могут дать только те, кто обладает драконьей ипостасью. В-четвертых, это должны быть уважаемые члены общества. В-пятых, документ скрепляется магической печатью, которую так просто не раздобудешь. Она хранится в ратуше и распоряжаться ею может только губернатор.

Тони довольный садится на стул.

— Чернила, Тони! Чернила! И бумага! — сердито напоминает Лекс.

Тони краснеет и тише добавляет:

— Чернила и бумага тоже должны быть зачарованы на запрет принуждения и обмана.

— Вот то-то же! — бурчит профессор. Затем обращается ко мне: — Ну что, госпожа Реджина, какой путь выбираем? Полагаю, второй?

А я не отвечаю. Я не знаю, как быть. Меряю шагами комнату и пытаюсь придумать, откуда взять деньги на экспертизу, на пошлины, на то, чтобы отстоять саму себя…

Да уж… Четыре варианта — и ни один не подходит.

Останавливаюсь у окна. Задумчиво смотрю вдаль.

— Второй, — говорю решительно.

— Самый сложный путь, — серьезно говорит Лекс, но я распознаю в его строгом голосе скрытое удовлетворение. — Это будет отличная школа для Тони. Но чтобы победить в этом деле, ему придется освоить очень важный в нашем деле навык.

— Какой? — с предвкушением спрашивает парнишка.

— Раз-вед-ку, — медленно и с чувством произносит профессор. — Тебе придется выяснить, какие доказательства и свидетельства есть у Виллемса. Теоретически он должен ознакомить тебя с ними в ходе суда, но пока ты их опровергнешь, — пройдет драгоценное время. Поэтому лучше всё выяснить заранее.

Тони задумывается. Я направляюсь к выходу.

— Госпожа Реджина, — доносится в спину голос профессора, — Мальчику надо подготовить мантию. А еще его неплохо бы постричь.

— Всё сделаем! — отвечаю я и закрываю за собой дверь. А потом обращаюсь уже к портнихе: — Госпожа Шнайдер! Расскажите, пожалуйста, как покрасить ткань в черный.

Привидение охотно отзывается и курирует каждое мое действие. Фро помогает.

— Возьмите глиняную посудину, налейте в нее воды и поставьте на огонь, — командует Шнайдер.

Мы выполняем.

— Насыпьте в посудину несколько ложек порошка железного камня, — со знанием дела распоряжается портниха.

Иду к себе комнату, достаю мешочек с порошком, тащу на кухню. Там под присмотром Шнайдер разбавляю порошок в воде.

— Отлично! — удовлетворенно мурлычет портниха. — Также надо добавить золу, которую вы выгребли из камина.

Делаем всё, как вещает Шнайдер.

— Теперь положите в этот раствор ткань и поддерживайте температуру. Чем дольше материал пропитывается, тем лучше, — поясняет призрак. — Так что оставляйте посуду на плите и занимайтесь другими делами.

Мы так и поступаем. Заметка в газете здорово меня взбодрила, и у меня жуткая жажда деятельности. Кажется, если я остановлюсь, сразу же придет Ив и заберет мой дом.

Поэтому я направляю энергию на чердак. Он уже через пару часов освобожден от хлама и очищен от грязи. Бедняга Боб весь в мыле — он перетаскивал вещи, которых на чердаке было множество.

Но и я не только командовала. Под оханье Фро и причитания Боба, которые сокрушались по поводу того, что приличные барышни не должны заниматься черной работой, я тоже таскала мебель.

Зато теперь у меня есть садовые столы и стулья, плетеные из похожего на ротанг материала. У меня есть высокие часы, кофейные столики. И пусть они нуждаются в реставрации, но они крепкие и надежные.

Чердак свободен. Тут много мансардных окон, в которые удобно смотреть на небо. А еще здесь тихо, сухо, пахнет деревом и соломой.

Отчаяние и жажда деятельности подгоняют меня и не дают остановиться. Пока солнце не скрылось, я сооружаю лестницу тем же способом, каким до этого сделала этажерки, и отважно поднимаюсь к стене над камином.

Отковыриваю от нее остатки смальты вилкой. Скрепляющий раствор по совету Карло постоянно смачиваю теплой водой. Боб, словно верный пес, все эти часы держит лестницу. Страхует меня. Его плечи и голова покрыты белой пылью.

Но он не жалуется. Иногда чихает от крошащейся известки.

Когда закатное солнце заливает зал красным светом, у меня уже болит все: шея, спина, руки… Ладони и пальцы в порезах и царапинах, под ногтями грязь.

Но я отковыриваю все разноцветные кусочки. Они усеивают пол и радостно сверкают в веселых лучах. Сметаю пыль и стеклышки в огромную кучу.

— Пора вынимать ткань! — напоминает Шнайдер.

Бегу на кухню. Мы с Фро вынимаем, остужаем и отжимаем материю. Вешаем у печи на сооруженную мною из палок вешалку. Цвет взялся хорошо. Осталось выкроить и сшить мантию.

До ночи я отмываю глиняную посудину, затем выбираю из сметенной в кучу известки кусочки смальты и складываю в мешок. Протираю пол в зале.

На ужине встречаюсь за столом с остриженным Тони. Фро безжалостно обкорнала его рыжие кудри. Она сидит и едва не светится, глядя на сына. Он уныло ковыряет ложкой кашу и периодически проводит рукой по затылку, словно проверяя, не отросли ли волосы.

— Ма-а-ам… — тянет он, — может, оставили бы на память хоть одну прядь?

— Не выйдет! — отрезает кухарка. — Я их уже выбросила. Пустила по ветру. Не соберешь.

Тони вздыхает и молча доедает ужин. И снова я поражаюсь, насколько же похожи в некоторых аспектах разные миры! Такое ощущение, что мамка втихаря обрила металлиста, который несколько лет отращивал хаер.

Ночь проходит на удивление спокойно. Хотя я не исключаю, что я просто упахалась за день так, что меня не разбудил бы концерт призраков из оперы.

Утро начинается как обычно, не считая того, что я из-за страха не выхожу на пробежку. Призраки снова препираются, кто где дежурит. И Карло опять на окнах.

За завтраком Тони уже более разговорчивый. Он быстро закидывает в рот еду, подскакивает и бежит к выходу из кухни. Там тормозит, бросает на нас хитрый взгляд и сообщает:

— Я такое придумал, чтобы выведать планы леди Ив и Виллемса! Закачаешься! Сейчас собираюсь и бегу в город.

— Возьми с собой Боба! — не сговариваясь кричим мы с Фро вдогонку.

Боб снова выглядит молодцом! Успел отмыться от известки и почистить костюм. Он подскакивает и приосанивается, глядя на кухарку преданными глазами:

— Фро! Не переживай! Я присмотрю за Тони! Ни один волосок не упадет с его головы!

— Если ты будешь поблизости от Тони, я за него спокойна, — с теплой улыбкой говорит она.

Я выскальзываю из-за стола и оставляю этих двоих ворковать.

Тони уже через четверть часа готов к выходу. Боб идет с ним. Я закрываю за мужчинами дверь и направляюсь отмывать и перебирать смальту.

Но не успеваю даже из холла выйти. В дверь стучат. Я возвращаюсь, смотрю в щелочку. Это Тони. Вздыхаю и открываю.

И в нос тут же шибает чесночный амбре. Странно, у нас в доме нет чеснока. А запах такой, будто Тони съел три головки и запил чесночным соком. И когда успел?

Офицер знает, что делает. Я не могу издать ни писка, ни вскрика. Но вот моим привидениям никто не приказывал молчать…

Поднимается жуткий вой, будто в моем доме обитает целый стадион футбольных фанатов.

Офицер с руганью отпускает меня.

— Куда пошел второй? — орет, пытаясь перекричать моих привидений.

Тот второй меня напугал. Это точно не Тони, а какой-то шпион. Поэтому я сразу отвечаю:

— В жилое крыло. Направо.

Офицер и еще один солдат срываются с места и несутся туда, куда я сказала.

— Эй! Отпустите моих людей! — кричу я вслед, но они уже не слышат.

В этот миг на пороге появляется Фламберг. Он проплывает мимо Боба, на котором сверху сидит солдат. Мимо скрученного Тони. Слегка хмурится из-за поднятого призраками шума.

— Ребята, можно заканчивать концерт! — говорю я, и призраки замолкают.

Бросаю на Фламберга сердитый взгляд. Но только я собираюсь высказать губернатору претензии к поведению его людей, как со стороны коридора, в котором скрылись офицер и солдат, доносятся звуки драки.

Из дверей показываются военные, которые тянут Фро.

— Руки прочь от моего сыночка! — кричит она.

Но увидев Тони, который прижат к косяку, кухарка резко останавливается и с испугом смотрит на него.

— Сыночек мой… А мне показалось… За что они тебя? — громко причитает она.

Фламберг тихо бросает:

— Отпустить всех…

Голос ровный, но то, как раздуваются ноздри и как зрачок в золотистых глазах превратился в тонкую щель, говорит, что дракон в бешенстве.

Солдаты тут же подчиняются. Оседлавший Боба даже помогает тому подняться. Тони потирает запястья и предплечья. Фро бросается к сыну и обнимает его, словно пытается спрятать от всех.

— Что здесь происходит? — холодно спрашивает Ричард у офицера.

Говорит вроде бы тихо, но голос, кажется, прокатывается по всему дому и долетает до каждого уголка. И от его спокойной интонации у меня мороз по коже.

— Вот и я хотела бы это узнать! — сердито говорю я. — Что устраивают ваши люди?!

Офицер вытягивается по струнке и рапортует:

— Как вы и приказывали, господин губернатор, ловим подозрительных личностей.

Фламберг не спеша подходит к нему и произносит таким ледяным голосом, что от него Ниагарский водопад покроется сосульками:

— Я приказывал защищать обитателей этого дома от подозрительных личностей. Объясните, что вы устроили.

Офицер скукоживается и выглядит уже не так уверенно.

— М-м-мы следили за домом по вашему приказу…

— Охраняли… — поправляет Ричард.

Так вот, кого я видела! Хороши защитники…

— Так точно, — сглатывает офицер, — охраняли дом. Ничего подозрительного не происходило. Но сегодня утром мы увидели, как этот молодой человек и этот старик…

— Сам ты старик! — обиженно вставляет Боб.

— …и этот господин вышли из особняка и пошли к тропинке. Как только они скрылись в рощице, с другой стороны появился этот же юноша и пошел обратно. Мы сразу поняли, что дело нечистое, и решили брать. Только пока мы спускались, увидели, что и этот юноша идет к дому. Я сразу догадался, что госпоже Реджине грозит опасность, и решил схватить угрозу!

— И схватили не того, — жестко резюмирует Ричард. — Угрозу-то хоть поймали?

Офицер белеет и мямлит:

— Н-н-нет… Он выпрыгнул в окно… Выломал из рамы кусок решетки и…

— И? — Фламберг опасно наклоняется к офицеру.

— И скрылся… — почти шепотом выдыхает тот.

Фламберг произносит:

— Вон…

Он говорит это тихо, с ровной интонацией, но у меня ощущение, что в горах случился камнепад.

Офицера и солдат словно ветром сдувает. Миг — и в холле только я, Фро, Ричард и Тони. Губернатор поворачивается ко мне. Вместо привычной насмешки в глазах клубится тьма. Но она быстро утихает.

— Леди Реджина, приношу извинения за моих людей, — мягко говорит Ричард. — Они починят разбитое по их вине окно. Скажите, как еще я могу загладить вину?

Он замолкает и с выжиданием смотрит. Скользит глазами по моему лицу. Там, где его взгляд касается кожи, расцветают алые розы. По крайней мере у меня горят щеки, лоб и шея.

Кошусь на Фро, которая вцепилась в Тони и причитает над ним. Рядом стоит Боб и чешет затылок. Тони вырывается, показывает матери на солнце. Он явно торопится и рвется пойти в город, но кухарка его не отпускает.

— Господин Фламберг… — начинаю я. — Из-за ваших людей Тони опаздывает в город. А у него там очень важные дела.

Ричард кивает, отходит и поворачивается ко мне могучей спиной.

— Идем, парень, я тебя отнесу в город, а вечером доставлю домой, — бросает он мальчику и идет мимо него на крыльцо.

Тот изумленно смотрит на меня, на Фро, снова на меня. А затем срывается с места и бежит догонять дракона.

— А я? — подает голос Боб.

Фро вздыхает, провожая сына взглядом. Потом смотрит на Боба:

— Ну раз сам мистер Фламберг отнесет Тони туда и обратно, то я спокойна за мальчика. А ты останешься и поможешь нам по дому.

Когда черный дракон с моим юным адвокатом на спине взмывает в небо, слуги входят в дом.

— А теперь мы с вами должны кое о чем договориться, — тихо произношу я. — Господин Лекс, Карло, Леди Лонгноуз, госпожа Шнайдер, — обращаюсь я и к призракам тоже, — с этого дня, чтобы попасть в дом, надо будет назвать пароль. Кто его не назвал, дальше двери не пройдет…

По всеобщему молчанию я заключаю, что меня поняли и со мной согласились.

— Итак, пароль — черничный пирог. Тони его не знает, но, думаю, вы поймете, что мальчик настоящий, по черному дракону под ним.

После маленького военного совета расходимся и занимаемся каждый своим делом. Я промываю смальту и сортирую ее. Боб и Фро очищают террасу, а затем конюшню. Потом я изучаю мебель, а Карло рассказывает, как ее отреставрировать.

Вечером в небе слышу рев дракона. Подбегаю, смотрю в окно. Так и есть — черный дракон с юным седоком кружит над особняком. Приземляется. Вскоре в дверь стучат.

12 часов назад

И как эти девы из сказок летают на драконах? Холодно! Сыро! Попу колет. Руками надо держаться за твердую шею. И… укачивает. Прямо как в допотопной телеге без рессор…

Но хвала Драконам-праотцам, пытка длится недолго. Примерно через четверть часа мы уже в Драконарисе. Приземляемся перед ратушей.

Я сваливаюсь с черной колючей зверюги. Ноги не держат. Растираю их, расправляю задеревенелые плечи. А когда поднимаю голову, рядом уже стоит господин губернатор с этой его коварной ухмылкой.

— Благодарю вас, господин Фламберг. — Я кланяюсь, но из-за затекших членов выходит раскоряка.

— Через двенадцать часов на этом же месте, — холодно бросает он и направляется в ратушу.

Провожаю его взглядом. Вот же надменный мужик! Однако не могу не восхититься им — его аурой, умом и тем, что за два года его губернаторства город и окрестности однозначно стали лучше. Одним словом — Дракон! Именно так, с большой буквы…

И как представлю, что меня ждёт ещё один полет на его жёсткой спине, содрогаюсь. Но ради госпожи Реджины я готов потерпеть.

Ещё пару недель назад это была надменная недотрога, недоступная и преисполненная такого достоинства, что от одного взгляда на нее глаз ломался.

А потом оказалось, что под холодной маской скрывается очень приятный человек, своя девчонка, способная выслушать и дать совет. А когда она устроила так, что меня взялся учить сам профессор Лекс… О, да я готов ради нее… Ну не знаю. Летать на драконе, шпионить за коварным нотариусом и злобной мегерой Ив.

Часы на ратуше бьют семь утра. И я срываюсь в галоп. Бегу к дому Виллемса и там прячусь за углом. Жду. Утренний студёный воздух просачивается под куртку, пробирает до костей.

Он наверняка так и пользуется услугами конторы Квика, в которой я служил посыльным на протяжении пары лет.

Терпение даёт плоды. Через полчаса вижу курьера от службы господина Квика.

Парень в красной ливрее и красной фуражке с козырьком на пол-лица направляется к крыльцу нотариуса. Приглядываюсь. Ага! Я его знаю.

— Эй! Тим! — зову его шепотом.

Он осматривается и видит меня. Подходит ко мне.

— Привет, Тони! — протягивает руку, которую я пожимаю. — А я думал, ты устроился под боком у богатенькой крали. По крайней мере, так газеты пишут.

— Ой… Мало ли что пишут. Я не буду прятаться за юбкой… — Машу рукой и ухмыляюсь.

Он ожидаемо не верит. Пусть думает, что хочет. Сейчас мне это на руку. При этом я сам ничего не утверждаю, наоборот — опровергаю.

— Тогда что ты тут делаешь? У дома Виллемса, который тоже имеет отношение а твоей крале? — подмигивает Тим.

О, друг мой! Сейчас тебя ждёт улетная история.

— В том-то и дело, что имеет, — оглядываясь перехожу на таинственный шепот. — Видишь ли, мне куда интереснее мамаша, то есть мачеха. Она такая горячая женщина, что мне от нее напрочь сносит крышу.

Тим округляет глаза и рот. Слушает, развесив уши. Кажись, купился.

— Но у меня есть подозрения, что у нее с этим носатым нотариусом того… шашни. И вот я мучился-мучился и наконец решил выяснить, так ли это.

— И как ты намерен это сделать? Подглядывать будешь? — с противной улыбочкой спрашивает Тим.

— Э-э-э, друг, — стучу его по макушке. — Это низко! И без фантазии. К тому же ничего мне не даст. Виллемс — ее поверенный, она может прийти к нему просто по делам, которые дела, а не по делам, которые… ну ты понял.

Тим кивает. Конечно, понял. Я не накидываю подробностей. Пусть его воображение само все нарисует. Я давно понял, что, если хочешь достоверно соврать, возьми за основу правду и напусти туману. И претензий к тебе не будет — ты ж ничего не врал.

— И что тогда ты будешь делать? — с нетерпением шипит Тим.

— Я поработаю вместо тебя, прослежу, кому и что пишет этот противный носач… Может, у него еще есть дамы. Тогда я смогу его разоблачить перед моей прекрасной Ив, и она его бросит, — уверенно выдаю я.

— Погоди-погоди, брат… — хмурится Тим. — Как это вместо меня? А плата?

— Бегаю я, а получаешь зарплату ты. Если мне перепадут чаевые, я тебе их тоже отдам. Клянусь дракономатерью! — бью себя кулаком в грудь.

Тим задумывается. Проходит с минуту.

— Ладно! Договорились! — наконец соглашается он. — Только насчет чаевых ты погорячился. Этот скряга их не оставляет. Но если вдруг даст — смотри, ты обещал!

Еще через пару минут я выныриваю из переулка в форменной одежде курьерской службы господина Квика. Я сам в ней подрабатывал, поэтому мне отлично известны все правила.

Подхожу и стучу специальным молоточком. Я все по красоте придумал! Да я же чертов гений!

Но когда дверь начинает открываться, я соображаю, что я не гений. Я идиот! Виллемс же меня видел в компании Реджины. Спешно надвигаю фуражку на лицо. Опускаю голову, чтобы меня не узнали. Молюсь всем драконам-праотцам сразу.

Дверь открывает Виллемс. Он мажет по мне скользящим взглядом и тут же отворачивается, буркнув:

— За мной.

Славные драконы-праотцы! Этот напыщенный индюк даже не смотрит на обслугу. Уверен, что если бы сама Реджина сюда пожаловала в костюме горничной, он бы и ее не узнал: для птицы его полета всматриваться в челядь — ниже достоинства.

Виллемс проводит меня в кабинет.

— Подожди тут, — бросает мне и выходит в смежную комнату за железной дверью.

Держу пари, там его архив. Слышу возню, звук выдвигаемых ящиков, шорох бумаги. Это шанс! Подскакиваю к столу Виллемса и быстро просматриваю лежащие на нем документы.

Ничего интересного. Купчая. Купчая. Завещание. Предписание от губернатора. Запрос из адвокатской палаты. Купчая. Дарственная. Дарственная. Дарственная. Три дарственных — и все на имя Виллемса! Чек на покупку яда для грызунов…

Ничего, связанного с нашим делом…

И вдруг слышу шаги. Виллемс возвращается. Мне срочно надо на свое место. Бросаюсь ко входу в кабинет, но по пути цепляюсь желтой петлей на ливрее за выступающую ручку ящика. Дергаю слишком сильно. Кубарем качусь к стене, опрокидывая по пути стулья. Замечаю в дверях сердитого хозяина дома.

Сижу на полу, хлопаю глазами. Сердце колотиться в ушах.

— Мышь! — исступлённо кричу я. — Здоровая, как собака! Хвост — во! — развожу руки, словно хвастающий уловом рыбак. — Зубы, — вытягиваю вперёд руку и расставив подальше друг от друга большой и указательный пальцы, — вот такенные!

— Мышь? — хмурится Виллемс. — Надо снова вызывать этого крысолова с его волшебной дудочкой, — злобно бормочет он.

Я медленно поднимаюсь по стеночке. Мне не надо изображать страх, у меня и так трясутся ноги от того, что меня едва не застукали. Виллемс направляется ко мне, вручает пачку корреспонденции.

— Тут все адреса указаны на конвертах. Вот это письмо отнесешь последним и дождешься ответа. Оплата уже перечислена Квику, — рассказывает он. Бросает напоследок: — А теперь марш выполнять задание, ты должен все разнести до полудня.

Вылетаю из особняка, не веря, что Виллемс купился на мою импровизацию про мышь. Но он, видимо, был в каких-то глубоких думах, если принял мою выдумку за чистую монету. Или действительно мыши его достали…

Разношу письма. Моё везение продолжает удивлять меня самого. Потому что картина складывается.

Итак, до полудня я посещаю магистра по магическим морокам Морокуя, доктора психических заболеваний Шиззера, директора исправительного учреждения для трудных подростков Садика, директора учреждения для богатых трудных подростков Лизонна, доктора человеческих душ Фригмунда Зейда, магистра драконьих душ Юстава Гунга, предводителя дворянства Спэрроу.

Неслабо, конечно, развернулся поверенный семейства Фьорд! Оплетает сетями госпожу Реджина, как паук муху. Но я пресеку его интриги! Кто, если не я?

Незадолго до полудня остаюсь лишь с одним заказом. Если предыдущие адресаты обитали в богатых кварталах, то последняя моя цель находится в одном из самых неблагополучных районов Драконариса — в Асаломе.

Честно говоря, я бы сюда ни за что не пошел, если бы не это послание. Даже городская стража сюда боится заглядывать.

Хотя господин Фламберг постепенно отвоевывает у Асалома территории — крошечными шажками, даже не улицу за улицей, а подъезд за подъездом, район не сдается без боя. Все в городе наслышаны о медленной войне губернатора с этой дырой. Каждую его победу над оборзевшей преступностью встречают с ликованием.

Асалом словно расположен в другом временном и географическом измерении. Солнечный свет, кажется, вообще не заглядывает сюда, даже в самые жаркие дни. В подворотнях и переулках клубится туман. А ещё тут всегда холодно, будто в погребе.

И кому здесь может писать письма уважаемый стряпчий?

Замираю перед кривым переулком, по которому выйду в Асалом. Набираю в рот воздуха, как перед погружением, и направляюсь в это проклятое место, язву на теле прекрасного Драконариса.

Иду тихо, стараюсь не встречаться взглядом ни с кем из подозрительных прохожих. Иначе рискую нарваться на проблемы. Хотя мое появление на извилистых улочках Асалома — это, прямо скажем, сама по себе уверенная заявочка на неприятности. Я б даже сказал, крик “Убейте и ограбьте меня, пожалуйста!”.

Страшно до жути. Но я не могу подставить Тима, Реджину и профессора Лекса.

Мой путь лежит к хозяину кабака “Дохлый ящер” Мэду Буффало. На входе меня тормозят громилы, у каждого ручища в два раза толще, чем весь я.

— Эй, малой! Куда намылился такой чистенькой? — рычит великан с шрамом через все лицо.

— Ты случаем районы не попутал? — хрипит второй здоровяк и нехорошо ухмыляется.

— Милостивые господа! — всем видом изображаю сильнейшее уважение. — Я принес хозяину сего великолепного заведения письмо от уважаемого в городе юриста. Но раз вы считаете, что я не по адресу, я пойду и верну послание отправителю.

— Хриплый, чего этот сосунок сейчас сказал? — смотрит на меня с подозрением исполосованный шрамами громила. И в глазах у него полыхает недоброе пламя.

— Тёмный ты, Шрам! — вздыхает Хриплый. — Он Быку письмо от Коротышки принес.

Шрам чешет затылок.

— Ну тогда того, пусть проходит, — рычит он.

Громилы пропускают меня. В кабаке темно и воняет пойлом. Тошнотворный, ненавистный мне запах! Так пахло в нашей комнатке, пока маман не выгнала папку.

Осторожно пробираюсь между нагромождением столов и шатких табуретов. Стараюсь не задеть клиентов. Подползаю к барной стойке. За ней возвышается здоровенный и очень толстый мужик. Что-то бычье в нем действительно есть.

Он упирает ручищи с кулаками-кувалдами в столешницу и выдыхает в меня приправленный запахом гнилых зубов вопрос:

— Ну, щенок, что ты тут забыл?

Я не икаю от страха, только потому что напряг лицо, каждый его мускул, чтобы не скривиться от сногсшибающей вони.

— Да вот, — сиплю и протягиваю письмо. — Господину Мэду Буффало от господина Генриха Виллемса… Велено дождаться ответа.

— Тогда топай за тот столик в углу и дожидайся, — рычит Бык.

Я семеню за указанный столик, за котором уже сидит некто в темном плаще с накинутым капюшоном. Что-то в его могучей фигуре кажется мне неуловимо знакомым. Но я отвожу взгляд. Дополнительных проблем мне не нужно.

Я так старательно ни на кого не смотрю, что не замечаю, как ко мне подваливает Буффало. Только когда его кулак упирается в стол, который аж скрипит под его весом, поднимаю глаза и встречаюсь с холодным взглядом.

— Видишь ли, щенок, — цедит он, — господин Виллемс велел от тебя избавиться, чтобы никто не знал о нашей с ним связи. Так что сейчас ты тихонечко встанешь и прогуляешься с теми двумя дядями, — указывает на Хриплого и Шрама. — Не бойсь! Они не сделают тебе больно, всё пройдет быстро. Ты и не заметишь.

Двенадцать часов назад

Покидаю Реджину, а у самого душа не на месте. Тревожно за нее. Да еще мои люди накосячили, напугали и девушку, и ее слуг. А главное — упустили опасного преступника.

Хорошо, что я расставил у Реджины на дворе сигнальные заклинания. Если бы не эти невидимые нити, не успел бы вовремя, и мои служивые наворотили бы дел. Хотя они и так сделали достаточно, чтобы мне захотелось их поджарить.

Всё во мне сопротивляется тому, чтобы покинуть этот полуразрушенный особняк и оставить Реджину без присмотра, но меня ждут дела в городе.

Ссаживаю юного Тони у ратуши и направляюсь в кабинет. Полдня разгребаю бумаги, изучаю документы, беседую с чиновниками. А ближе к двенадцати запираюсь, скидываю дорогой костюм и напяливаю невразумительный балахон и черный плащ, закрывающий все лицо.

Покидаю ратушу через черный вход. Использую маскировочные заклинания и крадусь задворками в Асалом. Вот уж кошмарный район!

Советники неоднократно предлагали мне просто выжечь его до тла. Мол, это быстро, просто, да и горожане не против. Но я не приемлю таких методов. К тому же, кроме утырков всех мастей, в Асаломе живут дети и приличные люди.

Ради них я и веду тихую войну с криминальными боссами района. Я уже взял их в кольцо, отрезал каналы поступления оружия и магических зелий. Отвоевывание улиц у бандитов идет медленно, крошечными шажками, но дело движется.

Сегодня я планирую собрать сведения о предполагаемом криминальном короле. Под видом громилы я забуриваюсь в кабак “Дохлый ящер”. Его хозяин настолько самоуверен, что даже названием своего помойника бросает вызов драконам.

С отвращением смотрю на кружку отвратительного пойла на обшарпанном столе передо мной. Никогда в жизни не пил и даже не нюхал ослиную мочу, но мне кажется, что пиво, которое тут подают, разбавлено именно ею.

Благодаря драконьему слуху, я отлично разбираю все разговоры в этой дыре и уже в курсе всех местных дел. Но уходить рано, мне надо выяснить, кто из богатых горожан спонсирует Быка и его шайку.

И тут я слышу знакомый треп.

А этот что тут делает? Неужели Реджина как-то связана с Асаломом? Или того хуже — пацан подослан местными бандами следить за ней?

Внутри клокочет ярость. Я испытываю непреодолимое желание сделать из мелкого предателя шашлык. А он еще и усаживается за мой столик! Мажет по мне суетливым взглядом.

— Коротышка велел убить курьера, — доходит до моего слуха рык Быка.

— Зачем? — хрипит второй голос.

— Чтобы не разболтал, куда письма носил, — сплевывает Бык.

— А парня искать не будут? Еще заявятся сюда стражи… — в голосе собеседника сомнение.

— Пусть попробуют, — хмыкает Мэд Буффало. — К тому же Виллемс пустит их по ложному следу.

Отлично! Всё нужное я уже знаю. Можно уходить. Но сначала надо кое-что сделать. Сижу и жду, когда можно будет действовать.

К нашему столику подваливает Бык и сообщает Тони, что его сейчас пустят на колбасу. Указывает на двух громил у входа.

Парнишка белеет, но ведет себя достойно. Не плачет, не истерит. Лишь сжимает губы и кулаки. Ну-ну-ну, только не делай глупостей! Я, конечно, могу разнести здесь всё, но хотелось бы красивой победы. С судом, каторгой и очищенными не кровью, а законом улицами.

Впрочем, Тони не и не дают трепыхнуться. Мэд Буффало делает знак вышибалам подойти. Громилы неспешно подваливают к нам.

— Это, — Бык поднимает за шкирку Тони и швыряет в лапы Шраму, — надо убрать. Так, чтобы не нашли.

Шрам криво ухмыляется. Одной рукой перехватывает парнишку через грудь, а второй зажимает ему рот. Хриплый задумчиво чешет затылок.

— Бык… Ну как-то не по-человечески, — с сомнением произносит он, — малец же еще.

Глаза хозяина кабака моментально наливаются кровью. Он делает резкий выпад — и от удара в челюсть Хриплый отлетает в сторону и переворачивает несколько столов. Сидящие за ними тут же брызгают в стороны и прижимаются к стенам.

— Ты, наверное, хочешь с ним, — наступает на вышибалу Бык, — кормить червей?

Вышибала с трудом садится на полу, трогает челюсть. В его глазах на мгновение вспыхивает ненависть. Но он быстро опускает взгляд и хрипит:

— Нет, Бык, не хочу.

Но от меня не ускользает, как он нервно сжимает кулаки. Я ощущаю от него запах ненависти. Ох, как же он мечтает отыграться на главаре за все унижения. Что ж… Это вносит некоторые коррективы в мой план.

Бык плюет и изрыгает:

— Вот то-то же… Выполнять!

Шрам тянет белого Тони к выходу. Хриплый мрачно топает следом. Ну что ж. И мне не стоит задерживаться. Швыряю на стол несколько монет, поднимаюсь и покидаю эту дыру.

Бесшумно следую за троицей. Они сворачивают на кривую тупиковую улочку и скрываются из глаз. Я ускоряюсь. Слышу из-за поворота звук удара, хруст костей и кашель. Не успел!

Как я буду смотреть в глаза Реджине после этого? Она никогда не узнает, что случилось с ее слугой, но я-то буду в курсе.

Пускаюсь бегом. И вдруг из-за поворота на меня выскакивает… Тони! Живой. Невредимый. Несется, как заяц, и ныряет в лабиринты Асалома. Как раз в правильном направлении.

Я замедляюсь и захожу за поворот, из которого выскочил мальчишка. Хриплый стоит над истекающим кровью Шрамом и с презрением смотрит на него. Слышит меня. И без предупреждения бросается в атаку.

Я перехватываю его и прижимаю к стене. Он хрипит и вырывается.

— Тихо-тихо… — очень убедительно говорю ему и перехватываю кисть правой руки так, что громила задыхается от боли и падает на колени. — У меня к тебе деловое предложение…

После того, как я передаю Хриплого дознавателям, снова занимаюсь бумажной работой. Вечером забираю Тони на площади и несу к особняку Реджины. Малец крутится и вертится на моей спине, как нервозная блоха. Ну так и не для него моя спина.

Реджина затеяла какую-то бурную деятельность. Она словно брошенный в болото камень — круги расходятся во все стороны, и всякая болотная нечисть вылезает из нор.

Услышав об опасности для жизни Тони, Реджина заметно бледнеет. Я рядом. Я готов. Я уже подставил плечо и руку, чтобы поддержать молодую графиню.

Но она ведёт себя не как типичная барышня. Реджина сжимает губы, зажмуривается и упирает руки в бока. Сокрушённо качает головой. Стоит так несколько мгновений. Потом шумно выдыхает и открывает глаза. Взгляд спокоен и сосредоточен.

Я впервые не могу предугадать реакцию женщины. Каждый раз она выкидывает что-то новенькое. Я уже и не знаю, чего ожидать. Это обескураживают и заставляет искать опору в иронии. А еще… безумно привлекает.

— Господин Фламберг, — произносит Реджина, — как вы относитесь к травяному чаю?

— В вашем обществе я готов выпить даже заваренное сено.

— У меня никаких шампиньонов не хватит, — лукаво усмехается девушка-сюрприз, — чтобы отблагодарить вас за такое самопожертвование. Пойдёмте на террасу.

Мы направляемся к выходу. Перед многострадальной дверью Реджина останавливается и произносит в пространство:

— Госпожа Шнайдер, попросите Фро принести чаю на террасу.

Мы выходим на крыльцо, спускаемся, проходим немного и приближаемся к террасе. Я много раз гулял по территории заброшенного особняка и думал, что все тут знаю. Но я не догадывался, что тут есть такой уютный уголок с резными опорами для навеса. По ним ажурным покрывалом вьется плющ.

Воздух по-апрельски свежий. Пахнет молодой зеленью, сырой землёй и мокрым деревом.

На террасе уже стоит старинный круглый столик и два стула. Мебель, плетеная из материала, похожего на ротанг. Темно-коричневая древесина благородно бликует в закатном свете.

— Реджина, позвольте спросить, — включаю режим иронии. — Вы ведьма? Откуда здесь эта терраса?

— Она всегда здесь была, — слышу в ответ. — Просто заросла. А вы не знали?

— Я живу тут всего пару лет и не застал времен, когда этот особняк был центром светской жизни.

— Ничего страшного, — притворно утешает меня Реджина. — Зато вы успели разведать, где можно набрать грибов.

Мы садимся за столик. Тут очень Вскоре появляется кухарка с выцветшим подносом. На нем заварник, блюдца, чашки, пиала с домашним джемом и тарелка с простенькой лепёшкой, рваной на перистые кусочки. Вся посуда из разных наборов. И это очень по-домашнему.

Над горячим заварником вьется аромат душистых трав. Умом я понимаю, что все это: и взвар, и разные чашки, и старая мебель — от нищеты. Но великая женская сила переплавила бедность в уют, в котором есть определенный шарм.

Кухарка расставляет все на столике и уходит. Я любуюсь этой террасой, розовеющим небом, зубастыми скалами, окружающими старый особняк. Но дела никто не отменял.

— Итак, Реджина, вы расскажете мне наконец, во что ввязались и почему я стабильно раз в день, а то и два спасаю вас или ваших подопечных? — вскидываю бровь и беру за изогнутую ручку заварник. — Если так продолжится, вам придется поставлять мне шампиньоны в промышленных масштабах.

— С чего бы начать? — усмехается Реджина.

— Может, сначала? — подыгрываю я.

И Реджина решается. Она рассказывает о том, как ее год держали взаперти, вынуждая выйти замуж. Как она отвоевала свободу и крохи грандиозного наследства. Как ее обманул человек, которого она считала другом.

— Кстати, господин Фламберг, — вдруг спрашивает она посреди разговора, — а когда будет готова экспертиза документа. Уже почти неделя прошла…

— Ещё неделю придется подождать, — отвечаю я с напускным сожалением. — И что дальше?

А дальше я узнаю про первую ночь в особняке, про утро, когда Реджину разбудили приставы. Вспоминаю о том, как она практически взяла меня на слабо. Хотя я и без дурацких споров был бы рад ей помочь. Но спор протянул между нами невидимую нить, которая за считаные дни превратилась в корабельный канат.

За маской спокойной насмешливости я скрываю восхищение ее нестандартному подходу к решению проблем. Она нашла ключик к каждому призраку. Да еще извлекла из их присутствия выгоду.

— Но зачем вам понадобилось отправлять Тони в пасть к дракону? Что случилось-то? Учился бы себе. У вас еще пара недель в запасе, — спрашиваю я и делаю глоток душистого чая.

Девушка грустно улыбается.

— Подождите тут, — отвечает и покидает террасу.

Я смотрю на освободившийся стул, который хранит ее тепло и запах. Мне совсем не хочется уходить. Через несколько минут улавливаю драконьим слухом мягкие легкие шаги по молодой траве.

Реджина несет в руках газету, столичный сборник сплетен. Молча подает мне, открыв на нужном развороте. Пока я читаю, сидит, задумчиво глядя на скалы.

Статья отвратительная. Явно заказная. Написана с целью нанести удар по реноме Реджины. Это подлый ход — рушить репутацию, которая еще толком и не сформировалась.

Что ж. Завтра главного редактора и горе-журналиста, наваявшего сей шедевр, ждет долгая разъяснительная беседа… Они приползут к Реджине и будут молить ее о прощении.

А ведь я могу решить ее проблему в два счета! Но вот согласится ли она? Я уже понял, что она ни за что не будет просить. И что подачки ей тоже не нужны. Но все же, может, предложить?

— Профессор Лекс накидал несколько вариантов выхода из ситуации, — говорит Реджина, когда я складываю газетенку. — Из всех мне подходит лишь вариант судебной борьбы.

Вот и ответ.

Ничего не говорю. Оценивающе смотрю на Реджину. Обычная, почти заурядная внешность. Смазливая мордашка. Но драконы-праотцы! Какой внутри нее стержень! Даже не стержень, а несущая колонна. Не женщина, а партизан в юбке…

И все же есть выход помочь ей и не унизить при этом подачкой.

— Реджина, — проникновенно произношу я, — напоминаю вам об одном выигранном вами желании. Вы уже придумали, чего попросить?

Она молчит. Размышляет. Ну же! Позволь мне позаботиться о тебе. Подарить тебе спокойствие и безопасность!

Реджина кивает сама себе.

— Да, господин губернатор. Я знаю, что у вас попрошу.

Фламберг смотрит этим особым взглядом, когда в черных глазах озорничают золотые искры. И меня на долю секунды одолевает сомнение: того ли я собираюсь попросить?

Я ведь могу всё предельно упростить: достаточно пожелать, чтобы Ричард подписал документ-поручительство за мою адекватность и сознательность. Шестым чувством я понимаю: он не откажет.

У такого пути есть бонус: подпись губернатора положит конец любым поползновениям со стороны Ив.

Но нет. Я так не поступлю.

Во-первых, этим я лишу Тони возможности заявить о себе. А это нужно не только ему. Это нужно и Профессору.

Во-вторых, если я выберу простой путь, меня будет преследовать ощущение, что я кому-то должна.

Фламберг выжидающе смотрит. Я наконец решаюсь.

— Тони должен получить разрешение выступить в качестве моего представителя в суде.

Озорные искры в черной глубине вспыхивают жаркими кострами. Ричард смотрит на меня долго, словно видит впервые. Потом, все так же не сводя с меня глаз, кивает:

— Считайте, разрешение уже получено, — говорит хрипло и делает глоток душистого травяного чая.

Мы еще сидим какое-то время в полном молчании. В звонком вечернем воздухе витает аромат трав. Наконец, когда небо загорается пожаром заката, губернатор мягко отодвигает стул и поднимается.

— Если что, Реджина, ты всегда можешь ко мне обратиться за помощью, — бархатисто произносит он и кланяется.

Внезапный переход на ты словно инъекция сладкого предвкушения в кровь. Пульс разгоняется. Я по привычке протягиваю руку для прощания.

— И ты, если что, залетай на чаёк, — вырывается раньше, чем я успеваю обмозговать, насколько такое предложение приемлемо.

Ричард галантно берет мою ладонь и касается ее губами. От места поцелуя волной расходится жар. Дыхание становится поверхностным. Коленки мелко дрожат.

Ричард разворачивается и уходит. Я провожаю его глазами и в последний момент спохватываюсь.

— Ричард! — кричу ему в спину.

Он останавливается и разворачивается так резко, словно ждал моего голоса. Я подбегаю к нему.

— Пароль “черничный пирог”! — шепчу заговорщицки.

Ричард наклоняет голову, а потом с улыбкой, уже не насмешливой, а теплой, отвечает:

— Весьма умно, Реджина… — сверкает глазами и, снова глубоко поклонившись, разворачивается и быстро направляется к тропинке у подножия скал.

Я возвращаюсь на террасу в легкой рассеянности. Составляю на поднос посуду и при этом напеваю под нос какой-то романтичный мотив. Я скольжу с подносом по траве, будто у меня за спиной выросли крылья.

Поднимаюсь, словно в танце, на крыльцо. И тут от перил отделяется темная фигура и движется ко мне. Я вскрикиваю и, обрушив наземь посуду, замахиваюсь на чужака подносом.

Пришелец тут же кидается ловить чашки, блюдца и заварник. Ловко подхватывает их и выпрямляется.

— Мать-драконица, Реджина! — восклицает он голосом художника Рафуля. — Ну осторожнее же надо быть. Такие экземпляры пасторального стиля! А ты их перебить собираешься…

— Учитель Рафуль? — сдавленно спрашиваю я.

Как же я перепугалась… Поджилки трясутся. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

— Да… — смущенно бормочет он и ставит посуду на поднос.

Потом наклоняется, поднимает объемный дорожный мешок и забрасывает на плечи. Затем берет матерчатую сумку, в которой носит складной мольберт, картины, бумагу и разные художественные принадлежности.

Мне хочется спросить, что Рафуль тут делает. Ведь неделя, через которую он собирался приехать, еще не прошла. Но я спрашиваю другое:

— А как вы так ловко поймали чашки?

— Мой папа был цирковым артистом! Акробатом и жонглером, — с гордостью отвечает учитель. — Ты извини, что я раньше пожаловал. Такая тоска в городе заела!

— Но у нас пока ничего не готово для приема гостей… — смущенно бормочу я.

— Пф-ф-ф… — машет свободной рукой Рафуль и ловко перехватывает ею у меня поднос. — Я привычный к простоте. Как-никак все детство в дороге. Крыша над головой есть — и ладно.

Я открываю дверь и с порога произношу пароль, попутно представляю учителя призракам. Рафуль несет поднос на кухню и передает его Фро. Та растерянно моргает, потому что наши припасы постепенно подходят к концу.

Но Рафуль ставит на стол мешок и вынимает оттуда гору деликатесов. Тут и сыры, и разные сорта вяленого мяса, и колбасы, и сушеная рыба. Оливки, овощи в масле, пара бутылок вина…

А потом из рюкзака появляются… три похожих на уголек черных шарика размером с грецкий орех. Фро радостно ахает:

— Люмосферы!

— Прошу, — Рафуль галантно протягивает ей один шарик.

Фро бережно берет его, кладет на выставленную перед лицом ладонь и выдыхает на него теплую струю воздуха, словно хочет согреть. И… уголек разгорается, становится размером с шар для боулинга, испускает теплый яркий свет, потом поднимается в воздух и зависает под потолком. Теперь кухня ярко освещена.

Люмосферы — недешевое удовольствие. А Рафуль принес целых три.

По моим воспоминаниям, Реджина считала Рафуля легкомысленным чудиком. А он оказался внимательным слушателем и заботливым другом. Но ведь и она никогда особо и не делилась с ним ничем, воспринимая его лишь как учителя. И не проявляла сострадания к его душевным терзаниям, которые не могла не замечать.

Пока повеселевшая Фро распихивает по полкам припасы и готовит ужин для гостя, я провожу его в одну из комнат наверху. Он быстро разбирает художественную сумку, вынимает и ставит у стены несколько недописанных картин.

На особняк опускается ночь. Но благодаря люмосфере мы теперь можем ходить, не спотыкаясь и не боясь наткнуться на что-то в темноте или поджечь дом свечой.

Я провожу учителю экскурсию по особняку. Он в неописуемом восторге.

— Какая фактура! Чистый лист! С одной стороны — старинная архитектура, а с другой — какой же материал для творчества! — восклицает он. — Ты уже придумала, как декорировать пространство?

— У-ми-ра-ю… — завывает герцогиня, словно бешеный слон. — Вальмо-о-онт!

— Э-э-э… — тянет Шнайдер. — Вот актриса… Тук-тук, мадам, ты уже того, — переходит в конце на ехидный смешок.

— Вальмо-о-онт… — паровозный гудком разносится густой всхлип герцогини по особняку.

— Госпожа Лонгноуз! — пытаюсь достучаться до нее. — Что случилось?

— Там-там… — сбивчиво пыхтит герцогиня. — В комнате, на картине…

Мы с Рафулем переглядываемся и спешим в его комнату. Взлетаем на второй этаж. За нами неотступно следует люмосфера.

Врываемся в комнату художника. Прямо напротив двери расставлены несколько его работ. В основном портреты.

— Госпожа Лонгноуз, — спокойно обращаюсь к призраку. — На какой картине Вальмонт?

— На эт-т-той… — задыхаясь, произносит герцогиня.

И тут третья слева работа отлетает в сторону, словно ее откинули нервной рукой

— Ого, герцогиня… — слышен удивленный возглас призрака Карло. — Вы и так можете? А как это у вас получилось?

— Ах, оставьте свои дурацкие вопросы! — восклицает Шнайдер. — Мне вот гораздо интереснее, почему герцогиня назвала этого потрепанного мужчину средних лет своим сыном.

— Это его глаза, его улыбка… Сыночек мой… — дрожащим голосом шепчет Лонгноуз.

Рафуль проходит к картине, поднимает ее и в задумчивости рассматривает.

— Боюсь, вы ошибаетесь, госпожа Лонгноуз, — сокрушенно качает он головой. — Это антиквар Франсуа Лакло, он недавно появился в Драконарисе. Очень хороший специалист. Кстати, его могут заинтересовать некоторые твои старинные вещи, Реджина.

— Это Вальмонт! — уверенно заявляет герцогиня. — Вот это светлое пятнышко над бровью. Это шрам от ожога. Когда сыну было пять лет, он решил поковырять кочергой в камине, и на него брызнули искры, одна из них попала прямо в лицо и оставила этот след.

— А по возрасту подходит, — вставляет Карло. — С его исчезновения прошло двадцать лет, ему как раз должно быть чуть больше сорока.

— И свёкор его, если парень нашел свою возлюбленную и женился на ней, был антикваром, — тянет Шнайдер уже не так уверенно, как ещё пару минут назад.

— А знаете, — говорит Рафуль, — вполне может быть. Он собрал почти все вещи, которые в свое время распродала герцогиня Лонгноуз. Я помню эти неуклюжие вазы со стрекозами, которыми она гордилась. Так вот, они украшают вход в лавку, и он наотрез отказывается их продавать.

Лонгноуз всхлипывает.

— Ну-ну, герцогиня, — утешает ее Карло. — По крайней мере вы теперь знаете, что он жив.

— И что пытается восстановить приятные воспоминания из прошлого, собирая важные для него предметы, — неожиданно мягко замечает Шнайдер.

— А если… А если он собирает их, чтобы потом публично уничтожить? — в голосе герцогини раздаются истеричные нотки.

Рафуль выразительно смотрит на меня, словно ожидая чего-то. Я вздыхаю, а потом обращаюсь к Лонгноуз:

— А мы сами у него и спросим, герцогиня.

Всхлипывания и причитания тут же прекращаются.

— Что вы задумали, хозяйка? — озвучивает терзающий всех вопрос Карло.

— Пока не знаю, — честно отвечаю я. — Но общая идея у меня есть. Герцогиня, вы, если что, готовы встретиться с ним, так сказать, лицом к лицу?

— Да-а-ах… — с жаром выдыхает та, от ее порыва даже на мгновение гаснет люмосфера.

— Но вам надо быть готовой, что это не Вальмонт или что он откажется с вами общаться, — строго говорю я.

— Да хоть бы глянуть на него, узнать, что у него все в порядке… — с мольбой произносит Лонгноуз.

— Тогда думайте, что ему сказать, — предупреждаю я.

— Чур я на дымоходе! — внезапно заявляет Карло.

— А я на двери! — спохватывается Шнайдер.

— Ах, что угодно! Хоть окна, хоть крыша… — немного раздражённо говорит Лонгноуз. — Лишь бы увидеть сына…

Призраки замолкают, и мы с Рафулем отправляемся ужинать. Горячие сэндвичи с мясом и сыром на ночь — прекрасное завершении дня. А теплая вода из крана и работающий санузел — приятно расслабляют и настраивают на здоровый сон.

Вот только мне его не видать как своих ушей. Стоит мне устроиться в кровати и сладко потянуться, как в ушах звучит голос Профессора.

— Госпожа, я проанализировал сведения, собранные Тони, — тихо докладывает он. — Виллемс надеется заполучить заочную экспертизу от нескольких связанных с воспитательной и психологической работой чиновников.

— А разве реально дать заочную экспертизу в таких вопросах? — в недоумении уточняю я.

— К сожалению, эти эксперты ещё при моей жизни прослыли продажными и нечистыми на руку специалистами, — вздыхает Лекс. — Поэтому от них можно ожидать и потусторонней экспертизы… Любой экспертизы, за которую щедро заплатят.

— Значит, мне надо получить в противовес экспертизу у других, более уважаемых экспертов, — предполагаю я.

— Верно, госпожа, — в голосе Лекса улавливаю улыбку. — И как можно больше экспертиз от большего количества уважаемых экспертов.

— А ещё, — в нашу тихую беседу вдруг резко вмешивается Шнайдер. — Вам надо бы выставить экспертов Виллемса как полных профанов.

— И как это сделать? — подрываюсь и сажусь в кровати я.

Профессор немного обиженно покашливает.

— А я на что? — довольно усмехается портниха. — Я же кладезь сплетен и светских историй. Я тут подслушала, о каких экспертах речь… И я про каждого тако-о-ое могу рассказать! — и снова противно хихикает.

И в кои-то веки меня не раздражает ее смех.

Утром я снова встаю невыспавшейся. Выхожу на пробежку, киваю знакомым солдатам, которые уже не прячутся при виде меня. Ветер треплет волосы, легкие наполняет свежий воздух. И в голове проясняется.

У меня сегодня море дел. И приступать к ним надо срочно.

Наскоро позавтракав и закинув в котомку милую кружку, отправляюсь в сопровождении Боба в Драконарис. Погода весенняя, воздух быстро прогревается, и пешая прогулка совсем не в тягость.

Весь день я посещаю экспертов из списка, составленного Лексом. Не всех нахожу, так как за десять лет многое изменилось. Но и тех, с кем беседую в итоге, не мало.

Милое личико и подвешенный язык помогают заручиться поддержкой нескольких уважаемых персон. А может, всё дело в том, что Виллемс успел зарекомендовать себя как нечистый на руку проныра, который обворовывает клиентов и добивается побед нечестным путем?

Кроме экспертов, я навещаю тех, кого порекомендовала Шнайдер. Вот уж поистине энциклопедия светской жизни! В моем прежнем мире была бы ценнейшим сексотом спецслужб.

Среди тех, кто пострадал от коррумпированных экспертов, много уважаемых в обществе людей.

Лишенный наследства из-за якобы слабоумия старший сын графа, опороченная и оклеветанная много лет назад жена, которая опостылела мужу-богачу, уволенный по наветам завистников учитель, не принятый в университет студент-бедняк…

Сильные и напористые драконы и люди, от которых попытались избавиться, объявив их недееспособными или порочными. Но за десятилетия они выгрызли и выбили право быть на своем месте, вернули себе отнятый статус. Невероятными трудами и не сразу, но они продемонстрировали лживость навешанных горе-экспертами ярлыков.

Имена коррупционеров открывают для меня двери в дома и кабинеты пострадавших от них. Мое предложение положить конец их нечистоплотной деятельности встречают с огнем в глазах.

К вечеру ноги гудят, как рой пчел. И чувствуют себя так же — вот-вот рассыпятся на тысячу особей и разлетятся кто куда. Но у меня еще одно важное дело.

Отправляюсь по быстро темнеющим улицам в квартал Искусств. Издали вижу яркую лавку, у входа которой, словно рекламные тумбы, стоят грандиозные вазы типа древних китайских. Только эти уродливее.

Оставляю Боба у входа и толкаю дверь внутрь. По лавке прокатывается хрустальный звон колокольчика. Из ее глубин прихрамывая выходит статный мужчина.

Рафуль непревзойденный мастер! Он точно передал молчаливое достоинство в легком наклоне головы, скрытность в сжатых губах и блеск острого ума в глазах. Лакло наверняка был когда-то красивым юношей, но глубокие морщины на лбу и у рта старят его и говорят о пережитых страданиях.

Он оценивающе окидывает меня с ног до головы. Мои стоптанные башмаки и изрядно поношенное платье не обманывают его. В глазах загорается искра интереса.

— Добрый вечер! — мягко говорит он и наклоняет голову. — Чем могу помочь вам, юная госпожа?

— Здравствуйте, я Реджина Фьорд. Мне надо с вами посоветоваться.

— Я весь внимание.

— Видите ли, я получила в наследство старый особняк. В нем много старинных вещей, но я не знаю их стоимости. Могли бы вы мне помочь?

— Вы взяли что-нибудь с собой для оценки? — учтиво интересуется Франсуа Лакло.

— Да, — бормочу я и лезу за кружкой. Пока копаюсь в сумке, закидываю удочку: — Мои вещи, конечно, попроще, чем те две огромные вазы у входа. Они, кстати, наверное жутко дорогие…

— Ну… — усмехается антиквар. — С точки зрения искусства, это неуклюжие и безвкусные громады, способные тем не менее привлечь внимание покупателей. Но для меня они очень… очень дороги. Как память.

Улыбка антиквара становится мечтательно-грустной.

Не знаю, как кому, но этот взгляд, голос и грусть в улыбке — для меня лучшие доказательства, что передо мной герцог Вальмонт Лонгноуз.

Я наконец нащупываю вытаскиваю кружку. Лакло берет ее и хромает к витрине под белые лучи люмосферы. Крутит, рассматривает в толстое увеличительное стекло, трет тряпочкой, нюхает…

— Я давно не держал в руках подобные вещицы, — возвращает мне кружку, держит ее, словно птичку или бутон цветка. — Прекрасный образец мануфактуры мастера Фарба. Эту кружку расписывал он лично. Вот его подпись на донышке.

— Спасибо, у меня дома еще есть несколько. Я видела на кухне трехъярусные фруктовницы и блюда в этом стиле. На донышки не смотрела, но вдруг мне повезет…

Глаза Лакло вспыхиваю пламенем.

— Это уникальные ныне вещи… Вы могли бы принести показать? Думаю, я бы приобрел кое-что. За очень хорошие деньги… — он почти прожигает меня нетерпеливым взглядом.

— У меня есть предложение получше, — с улыбкой отвечаю я. — Приезжайте ко мне. Оцените заодно мебель и картины.

Он задумывается буквально на мгновение.

— Это отличная идея! — оживленно говорит он. — Когда можно посетить вас?

— Да хоть завтра!

Мы договариваемся, я объясняю ему, как до меня добраться, и говорю пароль. Расстаемся оба довольные. Каждый по своей причине.

Звякнув колокольчиком, открываю дверь и выхожу на темную улицу. Боба нигде нет.

— Боб! — зову я.

Из-за угла выходит мой слуга. От него разит чесноком. Наверное, встретил знакомого и угостился, пока я беседовала с Франсуа-Вальмонтом.

— Пойдем, нам надо успеть домой до полуночи, завтра много дел, — бросаю, ёжась от вечерней прохлады.

— Да, госпожа, — хрипло произносит Боб. — Я как раз встретил знакомого, он нас довезет на повозке до тропинки.

Что-то в его голосе меня настораживает. Но я решаю, что Боб просто снова вернулся к зеленому змию. И от этого горько. Но предложение доехать почти до дома на телеге меня радует.

— Отлично, веди, — бросаю я и направляюсь за слугой.

Мы идем узкими переулками. Почему-то в противоположную от городских ворот сторону. Когда оказываемся в тупике, в который не заглядывают прохожие и не попадает свет фонарей, Боб останавливается. Медленно поворачивается ко мне.

В его позе столько злобы и затаенной опасности, что я понимаю: это вовсе не Боб. Зажав рот рукой делаю шаг назад.

— Ну что, Реджина… Попалась… — страшным голосом произносит лже-Боб и медленно направляется ко мне.

Заканчиваю дела и направляюсь в квартал Искусств. Я давно хотел посетить новую антикварную лавку, и наконец у меня есть немного свободного времени.

Я не любитель старых вещей, но понимаю в них толк. А еще в глубине души теплится надежда найти что-нибудь для Реджины. Что-то такое же уникальное, утонченное и бесценное, как и она сама.

Издали вижу две огромные вазы. По мне, верх безвкусицы, но как рекламный прием — определенно действует. Подхожу и тут же останавливаюсь как вкопанный. В нос бьет отвратительный запах чеснока, а сквозь него легко пробивается едва уловимый, но очень знакомый аромат. Реджина…

По спине стекает ледяной пот, потому что к этой смеси примешивается холодный и страшный запах. Тоже хорошо мне знакомый. Железные нотки крови.

Несет из-за угла лавки. Я теряю всю свою сдержанность и с рычанием бегу туда. В мозгу бьется мысль: “Не уберег…” Под камзолом волнами вздыбливаются чешуйки. Так со мной не случалось уже лет сто, с тех пор, как я был мягкокрылым драконёнком и еще не умел контролировать себя.

Я в считаные мгновения добираюсь до места, ныряю в тьму закоулка. Драконье зрение позволяет видеть почти как днем. И увидев распростертое мужское тело, я к своему стыду облегченно вздыхаю.

Но вдруг тело вздрагивает. Пострадавший жив! Несмотря на страшную рану на голове и лужу крови вокруг, мужчина не просто жив, но пытается встать.

— Лежи! — приказываю я и бросаюсь в лавку

Поручаю ее хозяину оповестить стражу и врачей о случившемся, а сам возвращаюсь к раненому. В закоулке тесно, иначе бы я уже перекинулся в драконью форму и нес бедолагу в госпиталь.

Я понимаю, что без лекаря лучше не трогать пострадавшего. А этот баламут не унимается. Пытается подняться, напрягает обессиленное тело, но все тщетно.

В какой-то момент он хватает меня за руку, силится что-то сказать. Его полузакрытые глаза блестят в темноте закоулка. Я наклоняюсь и слышу сдавленный хрип:

— Госпо…жа… в бе… де…

И тут я с ужасом узнаю Боба. Если он здесь и запах Реджины здесь, то она тут точно была. А если ее сейчас нет, а Боб ранен, то… с кем она ушла?

Сзади слышу топот и тяжелое дыхание. Оборачиваюсь — Лакло привел стражу и лекаря. Я взвиваюсь, бросаю лекарю тугой кошель с золотом.

— Спасти во что бы то ни стало! — рычу, а затем кидаю стражнику: — За мной!

При виде меня он белеет. Наверное, впервые видит дракона в бешенстве. Я и сам ощущаю, что от напряжения мое лицо на скулах заострилось и покрылось рядом чешуек. Мы со стражником бегом покидаем переулок.

Мне плевать, как я сейчас выгляжу и что до полуобморочного состояния пугаю патрульного. Поэтому я выпускаю драконью суть, при этом не оборачиваясь. В таком состоянии я лучше любого пса чую запахи и нахожу след.

В темноте передо мной дрожит легкая дымка с цветочным ароматом — след Реджины. А рядом болотной змеей вьется тяжелый и тухлый амбрэ того, кто увел девушку.

Ориентируюсь по прозрачной дымке, которая, словно нить, натянута в пространстве. Она петляет по кривым улицам, грозит раствориться и исчезнуть в городской вони. Но меня невозможно сбить.

Слышу женский крик. Впереди, шагах в пятидесяти. В этом лабиринте переулков.

— Не успеем! — в отчаянии восклицает патрульный.

Издаю утробный рык, приседаю и отталкиваюсь от брусчатки. Взлетаю в воздух выше первого этажа и хватаюсь за стену. Вцепляюсь руками в малейшие шероховатости, а сапогами упираюсь в едва заметные неровности. Словно паук, взбираюсь по стене на крышу и мчусь напролом.

В полуобороте все мои чувства обострены, а сил как у быка. Я уже не вижу следа, но я слышу возню, приглушенные крики Реджины и угрожающее шипение.

В два скачка преодолеваю крышу, перемахиваю на соседнюю, потом на еще одну. И вот я на краю, внизу подо мной узкий и темный заулок с тупиком.

Слышу сдавленный хрип и угрозы. Этот урод схватил Реджину за горло, прижал к стене и держит на высоте в полшага. Моя девочка не сдаётся. Машет ногами в попытке достать нападающего, как дикая кошка, вцепилась в предплечье и запястье громилы, рвет и терзает их когтями. Он же только шипит от злости.

Срываюсь с крыши и пролетаю вниз несколько этажей. Приземляюсь в нескольких шагах от Реджины.

— Отпусти ее, — рычу страшно.

Нападающий от неожиданности разжимает руку и поворачивается. Реджина оседает на брусчатку, хватаясь за горло и кашляя. Злодей шипит, сверкает глазами и вдруг принимает форму кошки и прошмыгивает мимо меня.

Все мои охотничьи инстинкты кричат: “Хватай! Преследуй! Лови!” Но я не могу оставить Реджину в темной подворотне.

Делаю к ней осторожный шаг, приседаю, протягиваю руку. Я сейчас не в том виде, в каком хотел бы перед ней красоваться. Глаза горят, как угли, по скулам вздыбилась цепочка острой чешуи, изо рта лезут клыки.

Я отдаю себе отчет в том, что могу напугать ее так, что она никогда больше не захочет меня видеть, а воспоминания обо мне будут вызывать у нее нервную икоту.

Но девушка вопреки всем моим опасениям бросается ко мне.

— Ричард! — обвивает меня холодными дрожащими руками и утыкается лицом в грудь.

Вот пойми этих женщин! Находясь в лапах злодея, шипела и царапалась, как кошка. Хоть бы слезинку уронила. А стоило опасности исчезнуть — рыдает, спрятав лицо у меня на груди, в голос.

Я бережно обнимаю ее и успокаиваю, как ребенка. Встаю и помогаю ей. Так мы и стоим в тесном закоулке. Вскоре Реджина успокаивается и поднимает на меня заплаканное лицо.

— Я перепишу на тебя свою грибную поляну! — шмыгает носом и улыбается. Но вдруг ее взгляд снова делается испуганным, и она выдыхает: — Боб! Его надо найти! Он в беде!

Пытается выкрутиться из объятий, норовит бежать спасать. Мягко удерживаю ее за плечи.

— Боб в надежных руках, — втолковываю, чтобы успокоить. — Им уже занимается лекарь.

— Спасибо, — шепчет, заглядывая в глаза.

Медлю, сам не знаю почему. Но потом шлю в бездну всё. Наклоняюсь к белеющему во тьме лицу Реджины и нахожу губами ее горячие губы.

Поцелуй получается сладкий, долгий и горячий. По телу разливается истома. Ощущаю себя хрупкой птичкой, которую с трепетом и нежностью держат сильные руки, способные одним неосторожным движением переломать ей все косточки разом.

Мне хочется, чтобы это не прекращалось. Чтобы меня так же заботливо укрывали и защищали от страшного мира, в котором полного чудовищ. Согревали и оберегали.

Но уже поздно. Завтра куча дел, которые никто, кроме меня, не сделает. А ещё надо придумать, как встретить Лакло-Лонгноуза. Поэтому с горечью разрываю это слияние губ.

И вот именно в этот момент мой организм, истощенный бессонницей, стрессом и тяжёлой работой, решает высказать своё фе всем моим планам и стремлениям. Ноги подкашиваются.

Я не падаю лишь потому, что Ричард держит меня. Он с тревогой вглядывается в мое лицо.

— Реджина, ты в порядке? — с беспокойством спрашивает он.

— Все хорошо, — пытаюсь улыбнуться, — просто от одного горячего дракона голова кругом.

Ох, кажется, я немного перестаралась. Глаза Фламберга вспыхивают с жаром, способным расплавить камень.

— Тогда позволь этому дракону, — Ричард берет меня на руки и направляется к выходу из закоулка, — немного исправить ситуацию.

Я обвиваю крепкую шею руками и прижимаюсь к широкой груди губернатора. Всё, я в домике. Тут тепло и уютно.

На выходе из переулка на нас буквально наскакивают несколько стражников.

— Вы опоздали, — холодно бросает им Ричард. — Преступник скрылся.

Стражники останавливаются.

— Позаботиться о девушке? — с готовностью предлагает один из них.

Мне кажется, в груди Фламберга клокочет проглоченный рык.

— Я сам о ней позабочусь! — отрезает он. — Займитесь лучше поиском злоумышленника. На его счету уже проникновение в дом, несколько нападений и покушение на убийство.

— И побег из тюрьмы, — тихо бормочу я.

Фламберг проходит мимо патрульных и несёт меня в сторону городских ворот. Прожигает меня горящим взглядом.

— Так ты уже догадалась, кто это? — тихо спрашивает, опаляя ухо горячим дыханием.

— С тех пор, как я сюда попала, я слышала лишь об одном метаморфеле — о Дюпене.

— С тех пор, как сюда попала? — задумчиво произносит Ричард и продолжает путь.

Я прикусываю язык и молча ругаю себя: “Дуреха! Разомлела! Расслабилась! Совсем потеряла бдительность!”

— Да, — как ни в чем не бывало, отвечаю я, стараясь исправить ситуацию. — С тех пор, как стала совершеннолетней и наконец вырвалась в город.

— Понятно. — Фламберг кивает.

Голос прежний, обнимает меня так же бережно и крепко. Кажется, ничего не заподозрил. Когда мы оказываемся на большой площади, Ричард участливо спрашивает:

— Стоять можешь?

Я немного отдохнула и словно подзарядилась от Фламберга. И хоть мне совсем не хочется слезать с ручек, я киваю.

— Да, я уже в порядке.

В особняк мы прибываем минут через двадцать. Я, кажется, даже немного вздремнула на мягкой и удобной спине дракона. Фламберг вручает осоловелую меня заботливой Фро, которую каким-то образом уже успели информировать о произошедшем, а затем незаметно уходит.

Фро хлопочет вокруг меня словно курочка-наседка. Кормит с ложечки, поит душистым напитком, кажется, с каплей чего-то горячительного. Помогает раздеться и умыться.

И свирепо шипит на любого, кто пытается задавать мне вопросы. Достается даже призракам. Сквозь туман перед глазами замечаю, что глаза моей доброй кухарки красные, а веки опухшие…

Я пытаюсь расспросить о причинах, но Фро уходит от ответа. В конце концов усталость берет свое, и я отключаюсь.

Просыпаюсь я, как обычно, с первыми лучами солнца. Бодрая и наконец-то выспавшаяся. Произошедшее вчера — не повод отказывать себе в любимой пробежке.

Погода чудесная. Вместо луж и грязи — твердая земля под ногами. Вместо коричневой прошлогодней мочалки — сочная изумрудная трава. Некоторые склоны уже усеяны цветами. Даже голые скалы кажутся романтично-бирюзовыми.

Грустная Фро ставит передо мной завтрак и с тоской поглядывает на место, где обычно сидел Боб. Неужели моя кухарка так привязалась к нему? Или?.. Вспоминаю, как поменялся Боб за неделю. Он стал опрятным, более собранным, обязательным. И всегда готовым выполнить любую работу, особенно, если просила Фро.

В груди щемит от осознания. Когда Фро кладет на стол приборы, я нежно беру ее за руку.

— С ним всё будет в порядке. Фламберг обещал найти Бобу лучшего лекаря. В любом случае, я не брошу его.

Фро благодарно сжимает мою ладонь.

— Спасибо, госпожа, — говорит, а у самой слезы блестят на ресницах и голос дрожит. — Вы так повзрослели и помудрели… Я счастлива, что ушла с вами. Признаться, в тот момент я просто хотела уйти от леди Ив, а насчет вас сомневалась.

Она смотрит на меня немного испуганно, но поняв, что я слушаю и не осуждаю, продолжает:

— Вы ведь никогда не производили впечатления человека, за которым хочется пойти… Да еще в такую глушь… Но теперь я благодарю праотца-дракона, что я с вами. Если бы не это, у Тони не появилось бы шанса поступить на законника, а я бы не возобновила знакомство с Бобом…

В этот момент в кухню заходит Рафуль. Мы с Фро обмениваемся понимающими взглядами, и кухарка тут же принимается готовить порцию для нашего гостя.

— Доброе утро, Реджина! — Рафуль светится, как и это утро. — Я вчера без твоего позволения занялся перебором смальты, а еще нашел книгу про изготовление мозаики. Прости, но не удержался и взял почитать.

— Все хорошо, учитель Рафуль, — машу рукой. — Как вам спалось?

— Отлично! Даже ветер, завывающий в оконных дырах, не потревожил, — бодро сообщает он. — Тут совсем другой воздух. И свет другой. И обстановка. Отдыхаю от города, набираюсь сил. А то Драконарис все их высосал…

Заходит Тони. И я переключаюсь на него. Быстро пересказываю ему, о чем вчера договорилась в городе с пострадавшими от горе-экспертов.

После завтрака несусь готовить всё к приезду антиквара. По заветам Гензеля и Гретель делаю дорожку от входа к одной из комнат на втором этаже. Только вместо хлебных крошек располагаю на пути свои раритетные находки.

Вальмонт моментально белеет и становится сам словно призрак. Глаза сверкают диким блеском. Он без сил падает на подготовленное мною канапе.

— М-м-мама? — спрашивает дрожащим голосом.

Дышит тяжело. Бросает на меня безумный взгляд.

— Да, сынок… — с тихой грустью произносит герцогиня.

— В-в-вы тоже эт-т-то слышите? — испуганно смотрит на меня.

— Да, господин Франсуа, — говорю с сочувствием.

Он оттягивает воротничок, расстегивает верхнюю пуговицу.

— Называйте меня Вальмонт, — просит тихо.

Я прижимаюсь спиной к двери, нащупываю дверную ручку.

— Ну раз вы начали разговор, я, пожалуй, пойду, — произношу тихо.

— Останьтесь! — хором выкрикивают герцогиня и Вальмонт.

В глазах Вальмонта мольба, в голосе герцогини жар. Я понимаю, что отвертеться не получится.

— Как скажете, — вежливо улыбаюсь и направляюсь к окну.

У окна разворачиваюсь и замираю. Отсюда отличный обзор. Комната просматривается отчетливо.

Наступает неловкое молчание. Вальмонт смотрит перед собой и теребит край камзола.

— Ты так повзрослел, превратился в настоящего мужчину, — с легкой грустью произносит герцогиня.

— Да, мама, — вздыхает Вальмонт. — Мне пришлось. Иначе было не выжить.

— Прости… — вздыхает герцогиня. — Это моя вина.

Вальмонт задумчиво молчит, и герцогиня продолжает:

— Я думала, столкнувшись с необходимостью выживать и зарабатывать, ты вернешься.

— Да уж, — слегка усмехается Вальмонт. — Пришлось нелегко. Но как видишь, я не сдался. Выплыл.

— Вижу. И восхищаюсь, — голос старухи звенит от гордости.

— Правда? — Вальмонт поднимает глаза к потолку.

— Я гордилась тобой до самой смерти. И после смерти тоже.

Я ощущаю, как по спине сбегают мурашки. Нос закладывает, и я невольно шмыгаю.

— Но я, как видишь, всего-навсего антиквар, — с горькой усмешкой откликается Вальмонт.

— Да хоть уборщик общественных бань! — восклицает герцогиня. — Ты — мой сын. Я люблю тебя любого. Но раньше я не понимала этого. И была ослеплена своим стремлением сделать тебя счастливым.

Вальмонт смотрит под потолок и терзает от волнения ворот камзола.

— Я была не права, сынок, — продолжает каяться герцогиня. — Я не имела права вмешиваться в твою любовь. То, что я сделала — это ужасно, непростительно. Но если у тебя есть дети, ты меня поймешь.

— Детей нет… А мне стоило тебя послушать… Та девушка действительно была мне не парой, — вдруг с горечью отвечает Вальмонт. — Я нашел ее тогда. Женился. Вошел в семейный бизнес… Только оказался в итоге никому не нужен. Она мне изменила, а ее отец присвоил все мои труды и выкинул меня из дела.

— Мой бедный мальчик… — всхлипывает герцогиня.

— И мне было так стыдно перед тобой… Я несколько месяцев бродяжничал, пару раз чуть не умер от голода…

— Сыночек мой, почему же ты не вернулся? — в голосе герцогини Лонгноуз такой надлом, что сердце колет от жалости.

Снова шмыгаю носом.

— Мне было так стыдно! — Вальмонт прячет лицо в ладонях. — Ты оказалась права, и как же мне было больно от этого. Я не знал, как посмотреть тебе в глаза.

Плечи Вальмонта вздрагивают.

И вдруг рядом с ним в воздухе из легкой дымки материализуется бледный силуэт. Сначала формируется женская старческая рука. Она нежно поглаживает антиквара по спине.

И вот рядом с высоким статным мужчиной сидит сотканная из белесого тумана полная старая женщина с высокой прической и надменным подбородком. Она утешает его, гладит по широкой спине.

— Посмотри мне в глаза, Вальмонт, — твердо произносит она.

Он поднимает лицо и выполняет просьбу призрака.

— Я бы никогда не отказала тебе, сынок. У меня ты всегда бы нашел защиту и понимание.

Антиквар тянется к лицу матери, пытается коснуться, но пальцы проваливаются сквозь полупрозрачный абрис.

— Прости меня, мама, — тихо произносит он.

Она улыбается и шепчет:

— Конечно, сынок. А ты меня…

Вальмонт осторожно обнимает призрачную фигуру, бледные прозрачные руки матери смыкаются у него на спине.

Я замираю. Опасаясь спугнуть их примирение, забываю дышать. В горле встал ком, а глаза жжет от сдерживаемых слез.

Герцог и герцогиня-мать Лонгноуз сидят так какое-то время, но наконец прерывают объятия, смотрят друг на друга.

— Я тебя люблю, — горячо выдыхают в один голос.

И тут в груди призрака вспыхивает маленькое солнце. Герцогиня с удивлением смотрит на него пару мгновений, а потом обращается к сыну:

— Кажется, мне пора…

— Ты уже уходишь, мама?

— Да, милый… — сияющее лицо трогает умиротворенная улыбка. — Я получила то, без чего не могла спокойно уйти. Теперь я свободна.

— Я тебя больше никогда не увижу? — со слезами в голосе спрашивает Вальмонт.

— Когда захочешь меня увидеть, загляни в свое сердце… — Герцогиня треплет сына по плечу. — И еще… У меня есть просьба.

— Всё что скажешь, мама… — Вальмонт пытается поймать ее ладонь, но его пальцы проходят сквозь нее.

Герцогиня смотрит на меня и улыбается.

— Позаботься о юной графине Фьорд. Если бы не она, мы бы никогда не поговорили…

Затем переводит взгляд на сына. Тот кивает. Свет от герцогини становится нестерпимым и пульсирует. В какой-то момент он вспыхивает с такой силой, что я зажмуриваюсь и прикрываю глаза рукой.

А когда открываю, герцогини Лонгноуз уже нет.

Мы с Вальмонтом какое-то время молча сидим — я на подоконнике, он на канапе. Я пытаюсь разобраться в смеси накативших на меня чувств.

Мне радостно, что герцогиня получила наконец покой, что это произошло в такой трогательной обстановке… Что я причастна, в конце концов!

Но меня терзает легкая грусть. Мне будет не хватать ее бухтения. Пусть она была капризная, взбалмошная, шумная и несдержанная, но я как-то привыкла к ней. И даже привязалась.

Герцог-антиквар погружен в себя. Смотрит в никуда.

Остальные призраки затаились и молчат. Наверное, переваривают произошедшее.

Вдруг Вальмонт встает и идет на выход, словно в каком-то полусне.

— Я потом загляну, — безжизненно бросает в пространство и выходит в коридор.

Я молча сопровождаю его. Слежу, чтобы в этой прострации он не навернулся с лестницы и не сломал шею.

Фро вызывается проводить Вальмонта до города и заодно выяснить, как Боб. Оказывается, Фламберг вчера оставил ей инструкции. Она предварительно собрала корзину с вкусняшками и побрела за идущим, словно лунатик, гостем.

Я обращаюсь к Шнайдер и под ее руководством занимаюсь шитьем мантии для Тони. Она великолепный учитель и отлично объясняет все этапы. Поэтому довольно скоро Тони крутится передо мной в смётанной мантии.

— Не вертись! — строго командует Шнайдер. — Госпожа, посмотрите, вот там складочку надо поправить.

— Ай! — взвизгивает и подпрыгивает Тони, когда я не очень удачно втыкаю булавку.

— Не вертись! — пыхчу я, пытаясь не подавиться зажатыми во рту по совету портнихи булавками.

— А еще посмотрите, на правом плече топорщится материя… — деловым тоном сообщает Шнайдер.

— Угу… — мычу в знак понимания.

— Ну скоро уже? — ноет Тони.

— Прояви терпение, юноша! — наставительным тоном гудит Профессор. — Мантия — это лицо адвоката.

— Если надо, я его подержу! — раздается веселый голос Рафаля.

Учитель прислонился к дверному косяку сложил руки на груди и с улыбкой смотрит на мои с Тони препирательства.

— Если надо, за дверью околачивается с десяток солдат Фламберга, — шиплю я, стараясь удержать мальчишку на месте. — Они уже знакомы с Тони и знают, как его приструнить…

— Нет уж, спасибо! — Тони потирает вывернутую при прошлой встрече с солдатами руку. — Давайте как-нибудь без них.

После упоминания солдат парнишка становится как шелковый, и я быстро заканчиваю примерку. Тони тут же взлетает по лестнице на второй этаж и мчит в классную комнату.

До вечера время проходит в делах. Рафуль пыхтит над мозаикой, пересчитывает кусочки смальты, создает эскизы. Я шью мантию. Косячу. Распарываю. Шью снова. Пальцы исколоты, ладони горят от жесткого сукна и нитей. Глаза болят от напряжения.

Но цель достигнута. К вечеру Тони крутится передо мной в новенькой мантии. Как раз в этот момент возвращается с новостями Фро. Увидев сына в адвокатском одеянии, она всплескивает руками и с умилением смотрит на него.

Когда весьма довольный обновкой, которую наотрез отказывается снимать, Тони садится за стол, она делится последними новостями.

— Боб идет на поправку. Да благословят драконы-праотцы господина Фламберга! Он нашел Бобу лучших целителей. И даже предоставил ему комнату в своей городской резиденции, — тараторит она, нарезая копченое мясо на бутерброды..

— А как сам господин Фламберг? — спрашиваю как бы невзначай.

Фро тяжело вздыхает, и от этого у меня по спине бежит холодок.

— Ох, госпожа Реджина, — сокрушенно произносит она. — Он весь поглощен операцией по очистке Асилума от криминальных… как там пишут в газетах… экскрементов…

Тони кашляет в кулак, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех. Я выразительно смотрю на него, мол, молчи — не умничай! И он ограничивается истерическим покашливанием.

— В общем, — дополняет добродушная Фро, — в Драконарисе сегодня комендантский час. Выпускают за городскую стену только при наличии письменного разрешения. Остальных вяжут. Видимо, чтобы эти самые экскременты не разбежались…

Она демонстрирует разрешение, выписанное ей Фламбергом. Затем аккуратно складывает его и прячет в корсаж.

После ужина расходимся по комнатам. Я долго ворочаюсь в кровати без сна, прикидывая, где бы найти средства для ремонта окон и покраски стен. Одними шампиньонами тут не обойдешься…

Советуюсь с Карло, но и он не может порадовать меня дешевыми и при этом качественными вариантами.

Так ничего путного и не придумав, проваливаюсь в беспокойный сон. В нем я беседую с призраком отца — не Реджины, а своим. Беседую долго, но так и не добиваюсь от него извинений за искореженное детство. Дальше меня преследуют хаотичные бессмысленные сцены. Страхи и фантазии сплетаются с воспоминаниями. Я периодически просыпаюсь с вскриками.

Поднимаюсь, как обычно, на заре. Разбитая, сонная и мрачная. Соскребаю себя с кровати и выхожу на пробежку. Ветер в лицо и сладкая боль в мышцах поднимают настрой, и в кухню к завтраку я вхожу уже другим человеком.

А после завтрака срабатывает сигнализация.

— Чужаки! — ревут дурниной мои призраки.

Выглядываю в окно и обмираю. Это что еще за делегация?

К дому направляется группа людей. Впереди круглый господин лет тридцати в коричневом сюртуке.

За ним вышагивают пять мужчин в рабочей одежде. Трое несут ящики с инструментами. Оставшиеся осторожно волокут деревянную коробку. На подходе гости замедляются и идут уже не так уверенно.

Наметанным глазом выхватываю расставленных Фламбергом охранников. Ага, все на месте. Рискну поприветствовать посетителей. Готовлюсь уже открыть дверь, но тут соображаю, что всё это время фоном звучит какой-то назойливый вой.

Точно… Надо бы отключить сигнализацию…

— Господа, спасибо за предупреждение! — обращаюсь к призракам. — Пока можно помолчать. Кричите, если гости будут себя плохо вести.

Троица мигом замолкает. От внезапности уши наполняются звоном тишины. Зато группа мужчин приободряется и топает уже более смело. Распахиваю дверь.

— Доброе утро, господа, — делаю реверанс, — чем могу быть полезна?

— Черничный пирог, — сердито басит коричневый господин и хмуро смотрит на меня.

— П-п-простите… — не сразу понимаю я.

— Мы свои, типа, — бурчит господин. — Пришли должок вернуть.

— Какой должок? — трясу головой я, от слова “должок” нервно дергается глаз.

Господин с тоской вздыхает.

— Я должен антиквару Лакло, — принимается объяснять. — Он сказал, что простит долг, если я вам окна вставлю.

— П-п-проходите, — ошарашенно булькаю я.

Вся группа вваливается в холл, и дом тут же наполняется живыми громкими звуками. Топот ног, стук ящиков и коробок, щелканье инструментов и мужские голоса сливаются в подобие жужжания пчелиного улья.

Главный из посетителей берет в руки большую складную линейку и топает к окнам в зале. У него такая кислая мина, будто я съела его яичницу, а ему предложила зеленого сельдерея.

Он быстро прикладывает линейку к окнам, не задерживаясь ни у одного больше чем на пару секунд, и называет размеры. Спешащий за ним работник записывает данные в блокнот.

— Петер! — вдруг раздается строгий возглас моего Карло. — А тебе не кажется, что ты наплевательски относишься к своему делу?!

Недовольный господин аж приседает и заслоняется линейкой. Шныряет перепуганными глазами по залу. Потом все же выпрямляется и крутит головой по сторонам.

— К-к-карло? — произносит неуверенно.

— Он самый, — ого, мой мастер на все руки, оказывается, может быть строгим.

Я настолько привыкла к мягкому и деликатному тону призрака, что этот требовательный голос наставника заставляет поежиться и меня.

Петер растерянно смотрит на меня, потом вдруг щурится.

— Ага! Я вас раскусил! Это такая дурацкая шутка. Ну знаете, — оконщик сердито хмурит брови, — видал я такую работу! Я ухожу, разыгрывайте других честных работяг, а от меня отстаньте…

Он направляется к выходу из зала.

— Стоять, — рявкает Карло.

Да так, что я сама невольно вытягиваюсь по струнке.

— Сколько раз я говорил, Петер, что не с твоей удачей играть в карты. Проиграешься вчистую и будешь работать себе в убыток. Без оплаты ты работаешь спустя рукава. Неужто клиенты потом будут советовать тебя другим?

Петер останавливается, стискивает кулаки и поджимает губы.

— Я очень хорошо помню, что ты тогда ответил, — продолжает грохотать Карло, голос эхом отскакивает от стен. — “Мастер, такому не бывать! Я люблю свое дело…” П-ха! Пустозвон!

Лицо стекольщика становится вишневым, а потом нижняя губа начинает подрагивать.

— Да я, мастер, только… — мямлит он.

— Уж лучше молчи! — обрывает его Карло. — И зачем я тогда пожалел твою матушку? На кой взялся обучать тебя?

Губы Петера начинают трястись, он и сам вибрирует.

— А самое обидное знаешь, что? — вдруг проникновенно спрашивает призрак.

Петер, словно нашкодивший мальчишка, мотает головой.

— Что руки у тебя, бестолкового, — Карло делает паузу, — зо-ло-ты-е…

Петер валится на колени и рыдает в голос. Его работники обескураженно стоят в стороне и переглядываются. Лишь один из них, который оказался ближе всех ко мне, спрашивает шепотом:

— Неужели это тот самый легендарный мастер Карло Ауроманус?

— Тот самый! — тихо отвечает ему Шнайдер восхищенным голосом.

Бедный работник вздрагивает, белеет, отходит и приваливается к стене.

— Мастер, — причитает Петер, воздевая руки к потолку, — простите! Простите меня! Я все профукал…

— Ну-ну, Петер, — мудро, строго и одновременно с тем сочувствующе отвечает Карло. — Ты еще можешь всё исправить и показать, на что способен.

— Да? — запрокинутое лицо Петера светлеет. — А как?

— Просто хорошо сделай работу. Вот увидишь, тебе это поможет.

Оконщик замолкает. На лице отражается тяжелый мыслительный процесс.

— А еще, если окна понравятся госпоже Реджине, — продолжает Карло, — она будет щедра на рекомендации. Она, кстати, дружит с самим губернатором.

Видимо, последние аргументы весьма убедительны, потому что Петер подскакивает, удобнее перехватывает линейку и зычно командует:

— Ребята! За работу.

Работяги с улыбкой хватают инструменты и окружают стекольщика.

— Давно его таким не видел… — бросает с благодарностью один из мужчин.

Вскоре работа кипит. У Петера, наверное, тоже какой-то аналог ладуса в руках, потому что он действует быстро, безошибочно и надежно. Оконные рамы очищены и отремонтированы. Мой дом преображается.

Я лишь угощаю оконщиков и помогаю выносить мусор. Над работягами разносятся четкие команды мастера Карло.

После обеда первый этаж уже принарядился и сверкает новыми окнами, работы идут на втором. Пробегая с подносом мимо Петера, слышу, как он с гордостью рассказывает что-то учителю.

Невольно вслушиваюсь и, разобрав последние пару предложений, едва не роняю поднос.

— Вот вы говорили, мастер, — произносит Петер с нескрываемой гордостью, — что не с моей удачей в карты играть. А ведь мне на прошлой неделе сказочно повезло!

— Что, — хмыкает Карло, — тебе запретили вход во все игорные дома Драконариса?

— Я выиграл лошадей! — оконщик едва не светится. — Настоящих! Породистых!

Карло надтреснуто смеется. По-доброму так, как над ребенком, который сморозил глупость.

— И в чем же тут везение? — хихикает мастер.

— Ну… Это же породистые лошади… — с некоторой обидой тянет Петер.

— И что, скажи на милость, ты с ними собираешься делать? Где держать? Чем кормить?

Петер замолкает. Кажется, он лишь в этот момент задумался, что выиграл не столько престижных скакунов, сколько проблемы.

— Господин Петер, — окликаю его, — я случайно услышала ваш разговор. Разрешите кое-что вам показать?

Петер соглашается пообщаться. Веду его в конюшню, показываю всё и рассказываю о планах сдавать тут места, то есть стойла, богатым жеребцам. Вернее, жеребцам богатых владельцев.

— Как вам? — спрашиваю у оконщика.

— Тут вроде бы хорошо, — улыбается он. — Будь я конем, точно бы оценил. Но надо многое доделать и отремонтировать.

— И найти толковых конюхов и врачей, — дополняю я.

— Жаль, что ничего этого нет, — вздыхает Петер и обводит помещение цепким взглядом. — Я бы пристроил тут своих кобылок.

— Если вы приведете мне несколько богатых лошадников, которые вложатся в ремонт конюшни и особняка, — говорю медленно, стараясь быть очень убедительной, — первый год ваши лошадки будут обитать здесь бесплатно.

Петер глубоко задумывается. Меряет шагами помещение, затем выходит, обходит конюшню, долго бродит по окрестностям. Я терпеливо жду у входа в стойла. Наконец Петер возвращается. Глаза горят.

— Идет! Завтра я переговорю кое с кем, кто понимает толк в лошадях и в делах. Только вам стоит очень хорошо продготовиться. Вы такая юная и нежная, а я приведу людей зубастых, без этого вашего баронского сюсюканья.

— По рукам, — улыбаюсь.

Мы покидаем конюшню и возвращаемся в особняк. Петер принимается за окна, а я прошу Тони и профессора помочь с составлением оферты. Это точно не помешает. Мне кажется, выходит весьма заманчивое предложение.

К вечеру все окна в моем доме поменяны. Можно снять с рам одеяла и куски ткани. Особняк наполняется закатным светом и воздухом.

Мы с Петером расстаемся добрыми друзьями. Он уходит без денег, но зато с надеждой и деловым предложением в кармане. Договариваемся встретиться послезавтра.

Делаю уборку после замены окон и любуюсь пространством, которое совершенно преобразилось. После уборки отправляюсь спать.

— Спасибо, мастер Карло, — шепчу перед сном.

— Это вам спасибо, госпожа Реджина. Благодаря вам я почувствовал себя… живым, — выдыхает тот.

На следующий день с раннего утра начинаю подготовку к встрече с потенциальными инвесторами. Продумываю презентацию проекта.

Это должно быть нечто удивительное, необычное. Мне необходимо убедить суровых средневековых купцов довериться сопливой девчонке. И в какой-то миг в голове щелкает. Я знаю, что делать.

Прохожу по дому и конюшне. У меня в руках оставшиеся от старых окон квадраты стекол и кусок мыла. Им я делаю наброски комнат на стекле, а потом дорисовываю всякие детали.

Держу стекло перед собой и смотрю сквозь него на помещение. Мои рисунки накладываются поверх реальной картины. Что не нравится, смываю. Удачные варианты мы с Рафулем до глубокой ночи расписываем тонкими кистями.

Когда я смотрю на то, что у нас с учителем получается, ловлю настоящее удовлетворение. Выходит очень интригующе и при этом наглядно.

Идею я позаимствовала из прошлой жизни. Подобным образом в некоторых местах для туристов визуализируют прежний вид развалин. Их изображения наносят на ударопрочные стекла и устанавливают рядом с достопримечательностями.

К вечеру посыльный приносит сообщение от Петера, что ему удалось договориться о встрече с несколькими купцами. Новость отличная!

Но где-то на задворках сознания шевелится тоска. От Ричарда уже второй день нет ни весточки. Неужели он потерял ко мне интерес. Но почему?

Чтобы не думать о грустном, засыпаю, мысленно корректируя расчеты. Если не можешь уснуть — считай. Но не овец, а бизнес-план. Когда любитель классического способа уснуть насчитывает сотую овцу, ты уже видишь десятый сон.

Утро самое обычное. Только нервное напряжение от ожидания гостей держит за горло и не дает выдохнуть.

Мы с Фро готовимся: делаем закуски, сервируем небольшой шведский стол. Оказывается, тут такое вновинку. Но такой способ подачи моей кухарке и Рафулю, который из-за травмы Боба добровольно взял на себя часть мужских обязанностей, очень нравится.

Вдруг во входную дверь стучат. Руки моментально становятся мокрыми, потому что я не успела подготовиться. Еще рано!

— Не волнуйтесь, госпожа, — тихо произносит Шнайдер. — Это офицер губернатора. И у него для вас кое-что есть, — последняя фраза произнесена загадочным тоном.

От Ричарда? Подлетаю, как на крыльях, к двери и осторожно спрашиваю:

— Кто?

— Черничный пирог… — тихо отвечают с той стороны.

Открываю и вижу усача, который ответственен за дважды выбитую дверь. Он стоит с большой коробкой и букетом роз цвета утренней зари.

— Послание от господина Фламберга! — торжественно произносит он, вручает мне коробку и цветы и тут же ретируется.

— Что там? Что там? — с нетерпением повторяет портниха. Потом вдруг восклицает: — Смотрите! На букете записка…

И точно. Спешу поставить коробку на столик в холле и свободной рукой беру записку. Читаю затаив дыхание.

“Дорогая Реджина, к сожалению, дела не позволяют мне быть с тобой в такой важный для тебя день. Но я хотел бы быть полезным. Прими, пожалуйста, от меня этот подарок. Он поможет тебе добиться успеха в переговорах. Твой Ричард”.

Читаю и перечитываю письмо, наслаждаясь его сдержанным минималистичным слогом. “Дорогая Реджина”, “Твой Ричард”… На душе сразу становится тепло и уютно. Мандраж улетучивается, словно его и не бывало.

В коробке лежит что-то из ткани нежного синего цвета в текстурную, едва заметную вертикальную полоску. Сверху ещё одна записка уже знакомым почерком.

“Не переживай, ткань зачарована от грязи и ненужных складок”, — читаю с трепетом.

— Ну, вынимайте же скорее! — с нетерпением восклицает Шнайдер.

Я и сама с трудом удерживаясь, чтобы не нырнуть в коробку с головой и с девчачьим визгом не вытащить оттуда подарок. Сохранять хладнокровие невероятно сложно.

Осторожно перекладываю записку к предыдущей и мягко, со всевозможным уважением берусь за ткань и поднимаю… нежное платье, расправляю его. Шнайдер восхищённо ахает. Да я и сама в восторге.

Платье в пол, по всем требованиям местных приличий. Юбка многослойная, но при этом лёгкая и не выглядит как торт. Корсаж простой, шнуровка впереди незатейливая, но ленты глубокого синего цвета и со сдержанным блеском — настоящее украшение, при этом функциональное.

Вырез скромный, по его краю идёт белое полупрозрачное кружево. Рукава из лёгкого газа. Складки на них создают интересную игру света и тени. Наряд скромный, но при этом изысканный и стильный.

— Готова поспорить, что это работа Агнешки! — с гордостью произносит Шнайдер. — Узнаю фирменную строчку! Толковая девчонка! Ой, госпожа, смотрите! В коробке ещё что-то…

Я заглядываю внутрь и вижу аккуратные миниатюрные башмачки в цвет платья. С невысоким и широким каблуком и узким носком. Сверху блестит серебряная квадратная пряжка.

И лишь теперь я понимаю, что собиралась устраивать презентацию проекта в поношенном платье с лоснящимися локтями. Что бы я ни сказала и какую бы блестящую идею ни предложила, мой кошмарный наряд нивелировал бы все мои усилия.

Я прижимаю к груди платье и туфли от Ричарда и срываюсь в свою комнату, по пути перехватываю Фро. Помогая мне переодеться, она с восхищением хвалит чудесный вкус господина Фламберга. Шнайдер ей вторит, подмечая детали наряда, на которые я даже внимания не обратила бы.

Наряд садится идеально по фигуре, туфли тоже — ничего не жмёт и не натирает. Когда все застегнуто, зашнуровано, затянуто и отложено, Фро отходит к двери и со слезами на глазах любуется мной.

— Госпожа, вы выглядите великолепно! — выдыхает она.

Я ей верю. Мне приятно чувствовать себя красивой и ухоженной. Это придает уверенности. Но все же в душе шевелится досада, что даритель не видит, как на мне сидит его подарок. Успокаиваю себя, что все впереди. Я теперь к Ричарду только в этом наряде и буду выходить.

Рафуль при моем появлении в новом платье замирает, а затем начинает вглядываться в меня, как в незнакомку. Впитывает глазами образ.

До прихода гостей остаётся немного времени. Мы доделываем дела и находим вазу для букета. Вовремя.

— Они пришли, — тихо сообщает Шнайдер.

Иду встречать гостей. На крыльце стоят пять мужчин. Двоих я знаю. Это оконщик Петер и антиквар Лакло-Лонгноуз.

— Черничный пирог, — с поклоном произносит Вальмонт. — Разрешите пройти?

— Сначала предлагаю осмотреть окрестности, — улыбаюсь и выхожу к гостям.

Теперь я могу лучше рассмотреть, кого привели Петер и Вальмонт. Три потенциальных инвестора. По богатым костюмам и цепкому взгляду, свойственному прожженным дельцам, сразу видно: господа при деньгах.

Мясистые лица и манера держаться выдают в них не знать, а купцов. С такими говорить надо сугубо через язык выгоды и прибыли. Почет и уважение их интересуют, но лишь как приложение к доходам.

— И это ваш потенциальный игрок на рынке, Лакло? — с пренебрежением произносит один из гостей. — Она ж совсем зелёная, да ещё баба.

Лакло словно каменеет и с тревогой смотрит на меня. Я продолжаю лучезарно улыбаться. Петер вчера написал, с кем я буду иметь дело. Поэтому я подготовилась.

— Давайте я вам расскажу про одного мальчика из семьи простого ремесленника, — делаю шаг к недовольному господину и смотрю ему прямо в глаза. — Когда ему было двенадцать, он предложил отцу инновационную идею: делать чашки с накладкой для пышных усов, которые тогда вошли в моду, чтобы защищать их от напитка. Отец его высмеял и велел не лезть не в свое дело, мол, не дорос ещё для серьезных разговоров. Мальчик не растерялся и пошел… к конкурентам отца. Те идею оценили. Умелая реклама, подарки первым усатым лицам Драконариса и модным цирюльникам — и вот чашки с защитой для усов превращается в предмет первой необходимости. Разве не так вы заработали первую тысячу, господин Фарро?

По мясистой физиономии недовольного господина пробегает улыбка.

— А вы не промах, госпожа Фьорд. Так и быть, я вас выслушаю. Все равно пришел.

— Она нашего поля ягода, — вдруг вступает в разговор второй потенциальный инвестор, крупный мужчина в возрасте, хозяин нескольких ресторанов. — Я тоже подготовился и кое-что узнал. Это хрупкое создание пришло на городской рынок. Там естественно, ее определили в самый дальний угол. И тем на менее через час она распродала несколько корзин шампиньонов. При этом очередь к ней выстроилась от самого начала рынка. Вы ловко придумали с лотереей.

Третий господин просто молчит, но в его взгляде улавливаю заинтересованность.

Я веду их в конюшни, Рафуль подносит мне заготовленные стекла с вариантами отделки. Купцы дивятся и долго рассматривают и конюшни, и стекла. Изучают варианты ландшафтного дизайна, внимательно слушают мои обоснования по затратам.

План им нравится, и они готовы вложиться. Переходим в дом и попадаем в зал. Первым делом я демонстрирую будущим партнерам стопку газет.

— Вот источник идей.

Мужчины хмуро переглядываются.

— Поясните, — наконец просит Фарро.

— В каждом номере я натыкаюсь на почти одинаковые статьи. Кто догадался, о чем?

— Недвижимость?

— Скачки?

— Войны?

Качаю головой, отметая все предположения.

— О бесчинствах золотой молодежи, — раздается вдруг от входа голос Ричарда. Он все же пришел! Сердце трепещет, как птичка в клетке.

Почему-то я даже не удивлена, что Ричард обо всем догадался. И совсем не боюсь этого. Я и не планировала от него скрывать, просто не знала, как и когда признаться. И сейчас я испытываю не панику, а облегчение, что не надо больше притворяться. Хотя бы перед ним. Молчу, раздумывая, с чего бы начать.

— Не бойся, — шепот Ричарда, как горячее перышко, гладит мою кожу, от чего каждая клеточка, кажется, встает дыбом и начинает дрожать. — Я не причиню тебе вреда.

— Знаю, — касаюсь щекой его щеки. — Спасибо, что спросил.

Он тоже не удивлен, что оказался прав. Отстраняется и заглядывает мне в глаза.

— Я сразу понял, что ты особенная, — его бархатный голос обволакивает и успокаивает.

Ричард приобнимает меня за талию и тянет к выходу. Мы прогуливаемся вокруг дома, любуясь окрестностями, и я рассказываю о себе. Ричард слушает. Внимательно, вдумчиво. Когда мне больше нечего добавить, он останавливается и привлекает меня к себе.

— Реджина, — вдруг очень серьезно произносит он, зарываясь лицом мне в волосы на макушке и шумно вдыхая их запах. — Ты должна быть очень осторожна. Тебе грозит смертельная опасность.

— Ты про Дюпона? Но твои люди уже охраняют меня и моих домочадцев.

— Дюпона мы рано или поздно поймаем, — с уверенностью отвечает Ричард. — Я о том, кто виновен в смерти настоящей Реджины.

Отшатываюсь от него и хлопаю округлившимимся глазами.

— К-к-какой смерти? — поперхнувшись, переспрашиваю я.

Сильные и при этом нежные руки заботливо ложатся мне на плечи. Ричард смотрит со своим неизменным ироничным выражением, но за игривыми искорками в его глазах прячется нешуточное беспокойство.

— Чтобы твоя душа попала в тело Реджины, ее душа должна была это тело покинуть.

Я забываю вдохнуть. Закрываю рукой рот. Я ведь и не подумала об этом… Приняла как данность то, что теперь я не Регина Королёва, а Реджина Фьорд. Просто получила новую возможность и воспользовалась ее.

Меня начинает подташнивать от ужаса и от презрения к себе. Я ведь ни на мгновение не задумалась, как так получилось… А вдруг это я виновата, что Реджина умерла? Может, я со своей неуемной энергией выдавила ее нежную трепетную душу?

Наверное, мое лицо выдает все, о чем я думаю, потому что взгляд Фламберга суровеет.

От мыслей голова кругом, ноги подгибаются. Я оседаю на траву, но Ричард подхватывает меня, берет на руки и прижимает к груди. Качает, как ребенка, и тихим голосом произносит:

— Тс-с-с! Ты ни в чем не виновата… Ты не выбирала переселиться в чужое тело в другом мире.

— Откуда ты знаешь? — душу слезы.

— Потому что я давно живу на свете. Гораздо дольше, чем ты. И не раз встречал попаданок. Это не такое уж редкое явление.

Кажется, что его спокойствие и уверенность передаются мне. Начинающаяся было паника покидает тело, и я вдыхаю полной грудью.

— Я точно ни при чем? — спрашиваю для верности.

— Абсолютно.

— Поставь меня на ноги, пожалуйста.

— А ты не упадешь? — Фламберг осторожно, словно бумажную фигурку, которую может сдуть ветром, ставит меня на траву.

Мы направляемся к дому в молчаливой задумчивости. Перед крыльцом я торможу.

— Как думаешь, кто меня убил? — спрашиваю тихо, чтобы даже мои призраки не расслышали.

— Пока не знаю, Реджина, — качает головой Фламберг.

Любуюсь его красивым и суровым лицом и тем, как ветер треплет его волосы.

— А как? — задаю еще один мучающий меня вопрос.

— Скорее всего, отравили, — задумчиво отвечает Ричард.

— Значит, это кто-то, кто имел доступ к моей еде? Тогда это Ив! — твердо произношу я.

— Конечно. Она первая подозреваемая, — согласно кивает Ричард. — Но будь внимательна. Кроме нее, подсыпать яд в пищу могла и прислуга.

Он выразительно переводит взгляд на дом.

— Не могла, — с жаром выдыхаю я. — Ни Тони, ни Фро так не поступили бы. Да и незачем им так это делать…

Ричард долго и внимательно смотрит на меня. Без иронии и насмешки.

— Просто будь осторожна. И доверься мне, я найду убийцу и устраню опасность, — Фламберг наклоняется к моему лицу.

— И ты доверься мне, — говорю тихо и с жаром отвечаю на поцелуй.

Мы расходимся.

Следующий день начинается с паломничества разного рода рабочих. Купцы всерьез принялись за реализацию планов. Строители, штукатуры, маляры, столяры — кто только ни трудится в моем особняке.

Мы же с Рафулем принимаемся за мозаику. К обеду эскиз готов.

Рабочие помогают нам соорудить на каминной стене леса, и мы в четыре руки, расчертив оштукатуренную стену на квадраты, переносим на нее изображение. Затем разбиваем на фрагменты и отмечаем, где какой цвет должен быть. В итоге к вечеру стена напоминает гигантскую раскраску по номерам.

Перед сном обхожу особняк. Я в восторге от того, как быстро магия, ладус, советы Карло и мастерство рабочих преображают мой дом. За день сделано столько, сколько сотрудники “Квартирного вопроса” делают за несколько месяцев.

Конюшни почти готовы. Завтра должны прийти ландшафтные маги и заняться участком.

Стены в зале окрашены в густой серый цвет. Мне стоило больших трудов отговорить прораба от нанесения узоров или поклейки цветастых обоев, как принято в Драконарисе.

Благодаря стенам, которые градиентом переходят от голубого к снежному, холл похож на небо в облаках. Второй этаж окрашен в белый. Чердак отделан досками. Там стоит сумасшедший запах свежей древесины.

Санузлы приведены в порядок, дымоходы прочищены.

Паркет по всему дому отреставрирован и покрыт защитными смолами.

Ричард не появлялся. По словам рабочих, он со стражей зачищает Асалом. Но поздно вечером от него приходит букет чайных роз. Утыкаюсь в них носом, втягиваю нежный аромат, и на душе становится ясно и тепло.

Я на финишной прямой. Еще немного — и мой салон откроется, а конюшни начнут приносить доход. Остались лишь штрихи. Мелкие, но важные.

Сижу в своей комнате за столом и пытаюсь подсчитать расходы. Разочарованно цокаю языком.

Я молчу в некотором изумлении, и Шнайдер продолжает:

— Незадолго до смерти я получила заказ от одной чванливой баронессы. Шторы, чехлы на мебель, полотенца, салфетки, покрывала, скатерти — в одном стиле. Я трудилась не покладая рук, и через неделю всё было готово.

— Но что-то пошло не так? — начинаю догадываться я.

— О да… — вздыхает портниха. — Баронесса отказалась оплачивать гарнитур. А знаете, из-за чего?

— Даже представить не могу, — сочувственно качаю головой.

— Выбранная ею ткань была красивой, но ненадежной. Шторы из нее могли оборваться под собственным весом, а чехлы бы не выдержали натиска ее многочисленных котов и собак.

— Знакомая песня… — бормочу под нос. — И вы наверняка, как настоящий мастер своего дела, решили внести несогласованные изменения в проект?

— А как их согласовать, если мадам то на охоту умчит, то на загородную вечеринку, то у нее гости, и ей не до меня? А время поджимает… В общем, я добавила подкладки из более прочного материала — не такого красивого и дорогого, но зато спрятала его так, что не зная не увидишь.

— Но заказчица не оценила… — не спрашиваю, утверждаю.

— Да! — вскрикивает Шнайдер. — А я ведь не могла, просто не могла сделать ей некачественный текстиль! Кто я после этого? В общем, передо мной встал выбор: переделать всё по желанию баронессы, получить деньги и знать, что моя работа долго не проживет…

— Или остаться собой и не получить ничего, — заканчиваю я за портниху.

— Вы невероятно проницательны, госпожа! И умны не по возрасту… — мягко резюмирует Шнайдер. — Вот только моя принципиальность сыграла со мной злую шутку.

— Что, баронесса не захотела мириться с таким положением вещей?

— Она организовала настоящую травлю! В ход пошло всё — от грязных статей в прессе, сплетен и нападений на мастерскую до судебного иска.

— Мне очень жаль, что так всё обернулось, — с сочувствием произношу я.

Мне действительно горько такое слышать, и я ни капельки не кривлю душой.

— Спасибо, — с теплотой и благодарностью, совершенно неожиданными от нее, произносит Шнайдер.

Наступает пауза.

— И чем всё закончилось? — всё же спрашиваю я.

— Растрепанными нервами и сердечным приступом, который и свел меня в могилу… — вздыхает Шнайдер.

На этот раз я молчу, потому что не знаю, что сказать. Мне невероятно жаль, что так сложилось. И самое тяжелое — осознавать, что это уже случилось, причем давно.

— Но знаете, смерть оставила всё по-моему, — хихикнула собеседница. Вот это уже больше похоже на прежнюю Шнайдер!

— Это как? — с непониманием поднимаю брови.

— А так! Переделанного текстиля заказчица от меня не получила! И пусть мое имя смешали с грязью, растоптали и сверху еще попрыгали, но никто не посмеет сказать, что Шнайдер сшила плохие шторы! — портниха явно довольна таким оборотом.

— И этот заказ наверняка где-то хранится? — спрашивает внезапно Карло.

— И забрать его будет непросто, возможно, даже придется нарушить закон? — присоединяется к беседе Лекс.

— Мальчики! — сурово бросает Шнайдер. — Подслушивать нехорошо!

— Да тут хочешь не хочешь — и без подслушиваний всё услышишь, — парирует мастер Карло.

— А я помню эту историю, — добавляет профессор. — Та баронесса и со мной консультировалась. А я ей сказал, что ничем не могу помочь, ведь она никакой предоплаты вам не оставила... Да и ткань вы сами приобретали… Ох и ругалась она…

— Ну… Раз уж все знают, — начинает портниха, — слушайте, госпожа, что я придумала.

Я и оба призрака мужского пола моментально замолкаем.

— Этот гарнитур очень подойдет к вашему интерьеру, госпожа. Но добыть его будет трудновато. Во-первых, он тяжелый. Это ж несколько сотен метров ткани. Так что вам понадобится повозка.

— А во-вторых? — уточняю я.

— Хранится он в моем секретном тайнике в мастерской. Чтобы достать его, надо проникнуть туда и открыть тайник, — заговорщицки перечисляет Шнайдер.

— А что сейчас на месте вашей мастерской и кто в ней распоряжается? — уточняю, в голове уже роятся мысли.

— Этого я не знаю… — грустно отвечает портниха. — Детей у меня не было, муж умер ещё до меня… Было бы неплохо, если бы кто-то из моих учеников там обустроил свою мастерскую… Место там пропитано ладусом. Жаль, если пропадет зря.

— Спасибо, — искренне благодарю портниху и отправляюсь спать.

С утра мы с Фро направляемся в город. Краем глаза замечаю, что за нами следуют несколько стражников, приставленных Фламбергом. В душе растекается благодарность.

В Драконарисе первым делом навещаем Боба. Дворецкий Ричарда без промедления проводит нас к больному. Пока идём, мимо мелькают ковры, картины, инкрустированная мебель — сдержанная и очень изысканная роскошь.

Самого хозяина на месте нет, он занят государственными делами.

Входим в комнату к Бобу. И я вижу на кровати розовощекого крепыша. Вглядываюсь и не сразу узнаю моего слугу.

— Боб! Ты… великолепно выглядишь! — с удивлением восклицаю я. — Помолодел лет на десять. Постройнел.

— Госпожа Реджина! — радостно сверкает живыми глазами Боб. — Это все благодаря целителю господина Фламберга. Он всерьез за меня взялся!

Фро ставит на пуфик у кровати корзину с грибными пирожками и сцепляет перед собой руки, с умилением глядя на Боба. Тот улыбается, демонстрируя побелевшие зубы.

— Ну и, конечно, благодаря Фро… — с едва уловимое дрожью в голосе добавляет он. — И ее угощениям.

Кухарка заливается румянцем. Я понимаю, что тут все хорошо и без меня. Поэтому тихо ретируюсь, чтобы не мешать. Пусть эти двое воркуют.

Покидаю резиденцию Фламберга и иду к бывшей мастерской Сард Шнайдер. Это недалеко от уже знакомой мне лавки Лакло-Лонгноуза.

Солнце уже во всю заливает городские улицы, наполненные суетой и шумом.

Наконец я на месте. Подхожу к заветной двери, читаю вывеску и открываю рот от удивления.

Сард говорила, что у нее не было детей, но на вывеске витиеватыми буквами с изысканными петлями написано “Дочери Шнайдер”. Может, призрак что-то позабыла или перепутала? Хотя как можно забыть собственных дочерей?..

Толкаю стеклянную дверь, и внутри раздается озорной голос колокольчика. Вхожу в мастерскую.

Сразу понятно, что я по адресу. Тут пахнет тканью и деревом. По стенам стеллажи, забитые рулонами материи. У раскройного стола толпятся одетые в костюмы разной степени готовности манекены.

Зависаю на секунду, любуясь этими работами. Пусть платья и не закончены, но сразу видна рука мастера. И кажется, не одного. Слишком по-разному выглядят наряды. Но их все объединяет вкус и мастерство исполнения.

— Здравствуйте! — щебечет выскакивающая откуда-то из-за гор ткани аккуратная брюнетка лет тридцати. — Чем могу быть полезна?

— Здравствуйте, — улыбаюсь и осматриваюсь. — Честно говоря, я пока изучаю портних из тёткиного списка, прицениваюсь.

Брюнетка с пониманием улыбается:

— Я рада, что наша мастерская попала в список вашей тётушки.

— Да в том-то и дело, что нет… — вздыхаю с показной грустью. — Признаться, я в некоторой растерянности. Тётка у меня старая, я не так давно приехала ухаживать за ней из другого города. Для меня тут всё в новинку.

— Рада встретить человека, повидавшего мир, — улыбка не сходит с лица брюнетки.

— Ну так вот. Тётка отправила меня приодеться по последней моде. Но сама она, кажется, давно не посещала портных… Некоторых мастеров из ее списка я уже не нашла. И тут, на месте вашей мастерской, в моем списке значится “Модный дом Сард Шнайдер”.

— Ваша тётушка действительно давненько не заглядывала сюда… — с грустной улыбкой (снова улыбкой!) склоняет голову набок брюнетка. — Госпожи Сард Шнайдер уже десять лет нет с нами…

— Она куда-то уехала? — озабоченно спрашиваю. — Тётушка отзывалась о ней, как о великой мастерице, способной выполнить любой заказ в кратчайшие сроки… Я смогу ее найти?

Улыбка брюнетки становится теплой и мягкой, во взгляде читается неприкрытая любовь.

— Боюсь, это невозможно. Госпожа Сард теперь с праотцами драконами.

— А-а-а… Поняла. Соболезную вашей утрате, — бормочу, изображая смущение. — Так теперь вы продолжаете дело вашей матушки?

— Матушки? — брови собеседницы удивленно взлетают вверх. — О нет! Госпожа Сард была моей наставницей. Я Агнешка, одна из ее учениц.

Я внутренне хвалю себя, что выбралась в город в своем старом розовом платье. Иначе весь мой фарс был бы дракону под хвост. Агнешка тем временем продолжает:

— Мы, ее ученицы, после смерти госпожи Шнайдер объединились и выкупили у города мастерскую. Она умерла, не оставив наследников. Но всегда относилась к нам, как к родным дочерям. Была строгой, но вложила в нас все свои знания. Поэтому мы решили, назвав нашу лавку таким образом, почтить ее память и отметить, что мы ей обязаны всем.

“И заодно нажиться на имени именитой патронессы”, — мелькает в голове. Но улыбка Агнешки, ее искренность в голосе и взгляде заставляют меня устыдиться собственных подозрений.

— Вот как? — говорю задумчиво. — И вы такие же мастерицы, как и ваша наставница?

— Мы стремимся к тому, чтобы достичь ее уровня! — с гордостью произносит Агнешка. — К сожалению, некоторые секреты она унесла с собой… Из нас четверых никто не в состоянии повторить ее золотую вышивку “глаз дракона” или заложить складку “крыло драконицы”. Мы бы научились, но образчики потеряны навсегда.

— Пожар? — с ужасом предполагаю я. Если так, то сгорел мой гарнитур.

— О нет! На мастерской мощная защита, — взмахивает рукой Агнешка. — Дело не в пожаре. А в производственной тайне. У госпожи Сард было несколько платьев с образцами секретных приемов. Но никто не знает, где они хранятся. За десять лет, прошедших со смерти наставницы, мы их так и не нашли.

Я задумываюсь. Портниха, видя это, начинает суетиться, предлагая мне посмотреть ткани или фасоны. Она думает, я сомневаюсь в ее мастерстве. Но дома у меня лежит синее платье ее работы, восхитительно изысканное, идеальное.

На самом деле я раздумываю, как поступить. Я-то знаю, где хранятся эти образцы. Там же, где и мой гарнитур. И я могла бы запросто заполучить всё. Но…

Если я верно уловила интонации в голосе Шнайдер, то она тоскует по своему делу и очень переживает за учениц. Что ж. Стоит попробовать. Зачем просто брать, если можно всех сделать счастливыми? Гарнитур подождет! А вот человеческое сердце — нет.

— Знаете, пожалуй, я выберу вашу мастерскую, — произношу наконец. — Только вам придется понравиться моей тётушке, потому что платит она.

— Конечно-конечно! — расцветает Агнешка. — Пусть приходит к нам. Мы встретим ее и постараемся угодить во всем!

— В том-то и дело, — мнусь, но продолжаю, — что она не сможет прийти. Она совсем стара и плоха. Боюсь, что вам придется прийти к ней в загородное поместье. Причем всем четверым. Чтобы она убедилась в добропорядочности каждой “дочери Шнайдер”. Понимаете, она старой закалки и старых взглядов…

Агнешка открывает, а потом захлопывает рот. Раздумывает. Затем решительно кивает.

— Договорились! Завтра вас устроит?

— Идеально! Обратитесь к вашему соседу Лакло, он подскажет, как до нас добраться. А теперь извините, у меня еще очень длинный тётушкин список гончаров, кузнецов, стеклодувов и этих… чучельников! Тётушка желает оленьих голов на стену.

Агнешка, которую я мысленно прозвала Пятьдесят Оттенков Улыбки, записывает адрес.

— И еще, — добавляю, как бы случайно вспомнив, — возьмите с собой образцы своих работ. Берите самое лучшее, самое утонченное, изысканное, сложное. Такое, что хотели бы показать самой госпоже Сард Шнайдер.

Покидаю мастерскую портних и бегу к Лакло. Он показывает вещицы, отобранные для моего салона.

Посещаю свидетелей, готовых поставить под сомнение показания экспертов, признавших меня недееспособной, в суде. Затем — экспертов, которых посоветовал профессор Лекс, и общаюсь с ними.

Навещаю лавку Марлоу и докупаю недостающие материалы для мозаики.

Потом обедаю в ресторане инвестора, и мы обсуждаем дела. К нам присоединяется Фарр и после трапезы ведет меня в типографию знакомого.

Светлое помещение наполнено волшебными печатными станками. Я заказываю визитки, рекламные проспекты, буклеты.

Хозяин типографии отправляет меня к редактору одной из местных газет, который не прочь выслушать мою версию событий, и он вдруг предлагает стать, как бы сказали в моей прошлой жизни, информационным партнером открытия салона.

Я покидаю редакцию и снова несусь по делам. Я ощущаю себя как в прошлой жизни. Суета, новые знакомства, интересные проекты…

В такой беготне я провожу весь день. Вечером направляюсь к городским воротам, где договорилась встретиться с Фро. Ноги гудят, голова трещит. Спина ноет. Издали вижу, что кухарка стоит рядом с добротной повозкой, нагруженной всякой всячиной.

В повозку запряжена тройка лошадей, которые нетерпеливо бьют копытами. На козлах двое. Один внезапно оборачивается, будто услышал мои шаги за полсотни метров. Мне кажется или я прямо отсюда вижу вспышку в его глазах?

Я еще не рассмотрела, а мое тело уже задрожало от осознания: Ричард! Он легко соскакивает и направляется ко мне. Я замираю и любуюсь им, пока он приближается. За спиной словно крылья вырастают. Ноющая боль в теле вообще отходит на второй план.

Даже сумки, которые я с жертвенным упорством советской женщины тащила через полгорода, вдруг становятся не такими тяжелыми. Ричард подходит и молча забирает мою ношу. Тепло улыбается. В глазах золотятся озорные искорки.

— Здравствуй, Реджина. Я подумал, что толковый грузчик тебе не помешает.

— Не помешает, — отвечаю с улыбкой, которая расползается по лицу, как блинное тесто по сковороде. — Только, как видишь, много таскать придется. До середины ночи управишься?

Ричард наклоняется и тихо отвечает, лаская ухо горячим дыханием, а слух бархатным голосом:

— Я быстро. Просто сразу телегу перенесу…

Он отстраняется и лукаво смотрит на меня. Затем разворачивается и направляется к повозке.

— И телегу, и дугу, и метлу, и кочергу… — бормочу внезапно всплывшие в памяти детские стишки.

— И корову, и быка, и кривого мясника… — поворачивается и подмигивает Ричард.

Я семеню за ним с открытым ртом и забыв вдохнуть. Значит, я действительно не первая попаданка в его жизни? Но… С чего бы кто-то рассказывал могучему дракону детские стихи?

Подходим к повозке. Ричард осторожно закидывает мои покупки и помогает Фро сесть рядом с извозчиком.

— Встретимся на дороге у тропы к особняку через час, — бросает кучеру. — За воротами к вам присоединится сопровождение.

Лошади радостно ржут. Повозка трогается, весело стуча колесами по булыжной мостовой. Но стоит телеге оказаться за воротами и выехать на утрамбованный тракт, стук сменяется шуршанием.

Провожаю взглядом тарантас, а в груди вскипает жгучее предвкушение. Оно разливается по телу и отдается покалыванием в кончиках пальцев. Я замираю от трепета.

Ричард не разочаровывает. Вскоре мы с ним взвиваемся в небо. Я снова удобно сижу на теплой и удобной шее дракона и наблюдаю с высоты за дорогой внизу.

Рассматриваю с интересом крошечных одиноких странников, стражу, бредущих домой крестьян. Нашу повозку с вещами, которую сопровождают вояки с факелами, мы быстро оставляем позади.

Мы могли бы домчать до особняка за четверть часа. Но вместо этого Фламберг погружает меня в романтику ночей природы Эльдратории.

Горные пики скалят заснеженные клыки. Звезды отражаются в лентах рек и зеркалах озер. Громады облаков на горизонте накренились, словно шапки из взбитых сливок.

В детстве, насмотревшись иностранных фильмов, которые пестрым потоком хлынули в видеосалоны, я представляла себя богатой американкой за рулем кабриолета.

Но правильнее было представлять себя героиней японских мультиков. Ветер расплетает мои небрежно заколотые волосы и развевает их за спиной. Холодная луна гладит щеки и микрокасаниями трогает чешуйчатые бока черного зверя подо мной.

Дракон не просто парит, он играючи взлетает высоко-высоко, переворачивается в воздухе. Легко несется, словно ласточка, а потом ныряет вниз и снова взмывает к луне. Мне не страшно. Я испытываю настоящий детский восторг. Знаю, что Ричард ни за что не причинит мне вреда.

Но время игр с ветром подходит к концу. Фламберг приземляется у особняка и смахивает меня, затем в ипостаси дракона отправляется встретить Фро и телегу. Он не шутил, когда обещал перенести повозку со всеми вещами сразу.

Зрелище поистине необычное. Огромный черный дракон, на чешуе которого играют лунные блики, выныривает из тьмы и осторожно, как поднос с утренним кофе, держит в лапах телегу. Ставит ее у особняка и растворяется во тьме.

Вскоре из-за поворота показываются гвардейцы и Фро. Я растерянно ищу глазами Ричарда, но не нахожу. И вдруг откуда-то сверху раздается испуганное ржание. Задираю голову. Теперь я понимаю, что имела в виду герцогиня Лонгноуз, когда рассказывала, как драконы сами доставляли в горные конюшни ценных жеребцов.

Черный дракон аккуратно ставит двух лошадей перед особняком и вновь исчезает.

Когда он возвращается с третьей ставкой, его люди уже таскают в дом поклажу из телеги. Фламберг быстро принимает человеческий облик и становится рядом со мной.

Все при деле. И я наконец могу полюбоваться новым ландшафтом. Пока мы с Фро были в городе, окрестности особняка преобразились: приходили рабочие и маги по парковому дизайну.

— Прародители драконы! — всплескивает руками Фро, осматриваясь вокруг. — Вот это я понимаю, парк! И лошадкам есть местечко побегать и пощипать травку.

— Агнешка, — раздается строгий голос Шнайдер, отчего ее ученица приседает и округляет глаза, остальные три женщины крутят головами, пытаясь найти источник голоса, — хочу отметить твой явный прогресс. Платье идеальное. Почти.

Портнихи молча хлопают глазами. Агнешка стоит вжав голову в плечи. Ее пышная розовощекая подруга приваливается к стене и держится за сердце. Миниатюрная шатенка с бледной кожей и россыпью веснушек массирует виски, что-то шепча. Четвертая женщина, крупная и с длинной золотой косой вокруг головы, флегматично смотрит в пространство.

— Ты сама всё сделала? — допытывается Шнайдер.

— Н-н-наставница? — дрожащими губами лепечет Агнешка. — Это п-п-правда вы?

— Я думаю, это какой-то фокус, — изрекает крупная портниха с короной из волос и устремляет на меня острый взгляд. — Вам не стыдно глумиться над памятью великого мастера?

Я дружелюбно пожимаю плечами и развожу руками, мол, я тут вообще ни при чем.

— Эх, Тельма-Тельма, — произносит Сард, — рада видеть, что ты сохранила недоверчивость к миру. Похвальная черта, но порой ты перегибаешь. Как в той истории с золотом от анонимного клиента… — на последних словах голос портнихи приобретает нотки лукавства.

Тельма округляет глаза.

— О той истории знали лишь я и наставница… Откуда вы?.. — она переводит растерянный взгляд на меня.

— Я в душе не понимаю, о чем речь, — мотаю головой и тычу указательным пальцем в пространство. — Это госпожа Шнайдер.

— А ты, Кэйтлин, — когда Сард произносит это обращение, пышка вздрагивает и поднимает глаза, — смогла сказать сыну мясника о своих чувствах?

Та заливается румянцем и тихо шепчет, опуская взгляд:

— Н-н-нет…

— Луиза… — ласково произносит Шнайдер, и миниатюрная шатенка напрягается. — Я вижу, ты в добром здравии… Что насчет твоего тогдашнего недомогания… Это оказалось то, что я предполагала?

Луиза тут же светлеет и широко улыбается:

— Да, госпожа Шнайдер!

— Ну и как зовут твоё утреннее недомогание? — Шнайдер говорит с хитринкой и безмерной любовью.

— Андерс и… Сард! Им уже девять и они мои главные помощники, — с гордостью заявляет Луиза. — Андерс отлично управляется с клепками и крючками, а Сард хорошо вышивает.

— Я… польщена, — голос Шнайдер дрожит, едва уловимо, но чувствуется, что она тронута. — А ты как, Агнешка? Надеюсь, твои опасения по поводу сестры были напрасными.

Агнешка печально качает головой.

— Ах, госпожа, если бы… Но я послушала вашего совета и перестала брать на себя ответственность за старшую сестру, которая никогда не ценила того, что я делаю. Тем более, благодаря вам, у меня оказалось целых три сестры, с которыми мы делим всё и дышим одним делом.

— Я… — Шнайдер делает паузу, потом справляется с эмоциями и выдыхает: — Рада, что вы стали семьей…

— И отличной командой! — вступает в разговор Тельма. Глаза ее горят, щеки цветут, как маки. — Вот, например, платье на госпоже Ф… Фламберг? — она бросает на меня вопросительный взгляд.

— Ф-фьорд… — поперхнувшись, подсказываю я, а сердце от звучания фамилии Ричарда подпрыгивает.

— Это пока… — со знанием дела говорит мне Шнайдер, а потом возвращается к Тельме: — Так что насчет платья?

— О! Это совместная работа! — горячо рассказывает та. — Кроила одна, шила другая, обшивала третья… У каждого своя стадия работы. Поскольку мы теперь каждая делает только то, что лучше всего умеет…

— Мы теперь работаем с невероятной скоростью, — заканчивает за нее Агнешка.

— Покажите свои работы… — просит Шнайдер.

Портнихи, уже расслабленные, воодушевленные встречей с наставницей, кидаются к сумкам и начинают выуживать оттуда наряды. Я на цыпочках покидаю холл и направляюсь на кухню.

Мы с Фро завариваем нормальный чай в заварнике, наливаем в стройный кофейник с восточными мотивами кофе. Ставим это на поднос. Туда же добавляем несколько разномастных чашек и блюдец, сахарницу, молочник.

На второй поднос помещаются печенье и сэндвичи. Мы выносим всё это гостям и ставим на небольшие столики.

Я тут явно лишняя, потому что портнихи наперебой рассказывают наставнице о своих достижениях. Они увлеченно обсуждают платья и… делятся последними сплетнями. Улыбаюсь про себя: пожалуй, Шнайдер воспитала себе отличную замену!

Я быстро переодеваюсь в старенькое платье и незамеченная увлеченными портнихами проскальзываю в зал. Там Рафуль занимается мозаикой. Присоединяюсь к нему.

— У вас, наверное, тоже какой-то особый вид ладуса, — с улыбкой говорю учителю примерно через час, когда один квадрат нашего шедевра уже завершен. — Иначе объяснить такие скорости я не могу…

— А?.. — он смотрит на меня с непониманием.

Но тут вмешивается мастер Карло.

— Она имеет в виду артус, — объясняет он Рафулю.

— А-а-а… Артус! — Лицо учителя проясняется

— Что это? — немного теряюсь я. — Он помогает художникам?

— Помогает творцам, — кивает Рафуль. — Но он не заменяет таланта, опыта и упорства. Просто… Упрощает сам процесс. Кисти не лохматятся, краска сохнет быстрее на полотне и медленнее на палитре, вода в банке дольше остается чистой. Эскизы не загибаются по краям. У музыкантов не разлетаются ноты.

— У писателей не теряются рукописи и не текут чернила, — дополняет Карло.

Мне кажется, что магия в этом мире… справедливая, что ли. Я любуюсь тем, что у нас получается. И вдруг слышу голос Шнайдер.

— Госпожа Фьорд! — требует она. — Пройдите немедленно к моим ученицам! У нас там дискуссия по поводу штор. Ваше присутствие просто необходимо, иначе ничего не получится.

Вытираю руки, извиняюсь перед Рафулем и выхожу в холл. Что могло случиться? Не хочется споров между портнихами в такой день. Я лелеяла надежду, что увидев достижения и сплоченность учениц, Шнайдер обретет покой. А что теперь?

Четверка гостий стоит вокруг столика с угощениями и громко спорит.

— А я не согласна! — восклицает Тельма и, скрестив руки на груди, сердито смотрит на меня.

— Ну погоди… — мягко увещевает ее Агнешка. — Неужели ты хочешь пойти против воли наставницы?

— Не в этом дело! — с нажимом парирует та. — Я хочу справедливости!

— Это было так давно, Телли, — тихо произносит Луиза. — Может, пора забыть и простить?

— Вот в этом ты вся, Лу! — обращается к подруге Тельма. — Ты прощаешь. Ты всегда прощаешь! Мужика, который заделал тебе детей и после испарился, ты прощаешь… Стерву, которая довела до смерти госпожу Сард, ты прощаешь…

— Но разве это уже имеет значение? — робко вставляет Кейтлин.

Теперь Тельма прожигает взглядом ее.

— Кэти! — она обводит взглядом всех подруг и снова втыкает его в меня. — Всё имеет значение. Зачем мы будем отдавать дорогущий гарнитур абы кому, если мы с его помощью можем очистить имя нашей наставницы?

— Тельма, — сухо говорит Шнайдер, — вы уже это сделали! Ваши работы говорят лучше всяких слов. Если сам губернатор заказывает у вас наряды… Я в восхищении и наконец спокойна за ваши судьбы и судьбу моего дела.

— А вот я не успокоюсь, пока все не увидят, насколько качественно вы выполнили тот заказ. Не успокоюсь, пока в газетах не напишут, что вас оклеветали!

Так. Пора это прекращать. Шторы, конечно, не помешают, но есть вещи поважнее.

Я подхожу к портнихам.

— Если вы не готовы отдать мне гарнитур, я не настаиваю, — говорю мягко, но со скрытым внутренним жаром. — Я устроила эту встречу не ради гардин, а ради госпожи Сард. Она заслужила знать, что вы справились и достойно продолжаете ее дело. Она много сделала для меня, и я хочу отблагодарить ее. А гардины… Вы — наследницы госпожи Шнайдер, и шторы ваши.

Женщины смотрят на меня с тихой благодарностью. Глаза Луизы блестят. Агнешка украдкой смахивает слезу. Кейтлин закрывает ладонью рот. Тельма вдруг расцветает в улыбке и торжественно произносит:

— Нет, госпожа Фл… Фьорд. Они ваши! Вы прошли проверку. Мне важно было убедиться, что вы не жадная до чужого имущества прохвостка. Прошу извинить меня за этот маленький спектакль, но теперь я в вас уверена.

Луиза вонзает острый локоток Тельме под ребра и сердито шипит:

— Ужас, Тельма! Что ты устроила!

— Да сразу было видно, что ей можно доверять, — с укором произносит Агнешка. — Наставница не стала бы помогать не пойми кому.

Кейтлин просто молча кивает.

Я широко улыбаюсь и протягиваю руку Тельме.

— Спасибо вам за доверие. Я польщена. Но… как же справедливость, которой вы так жаждете? Вы же хотели наказать баронессу и отмыть репутацию госпожи Шнайдер.

Тельма пожимает руку крепко и уверенно.

— Баронесса сама себя наказала, — сообщает она.

— Как? — спрашиваем хором я и Шнайдер.

— Она решила провернуть тот же номер с другими, — начинает Агнешка. — Давала именитым мастерам нереалистичной проект, а когда они вносили несогласованные изменения, чтобы проект не развалился, отказывалась забирать и устраивала скандал.

— Мастерам приходилось или отдавать выполненный заказ за полцены, или сталкиваться с организованной травлей в газетах и в обществе, — грустно подхватывает Луиза.

— Большинство, памятуя историю госпожи Шнайдер, предпочли отдать заказ за полцены, — продолжает Кейтлин.

Наступает тишина.

— И что случилось? — не выдерживаю я.

— Она нарвалась на такого же беспринципного и жадного мошенника, как сама, — злорадно ухмыляется Тельма. — Когда ни один нормальный мастер не соглашался браться за строительство ее дома, она обратилась к самопровозглашенному гению архитектуры, который… сделал все в точности по недопроекту баронессы. И… Построенный им дом сложился сразу, как в него вошла баронесса.

— Да примут Драконы-праотцы ее душу, — хором отзываются портнихи.

Я молчу. С одной стороны, жалко глупую и жадную дворянку. С другой, конец вполне закономерный.

— Вот как, — хмыкает Шнайдер.

— А насчёт очищения имени, — вдруг оживляется Агнешка, — когда гости салона леди Фл… Фьорд увидят последнюю работу госпожи Шнайдер, никаких слов больше не будет нужно. Все и так всё поймут.

Шнайдер глубоко-глубоко вздыхает. В этом звуке такое облегчение, будто она сбросила с плеч бетонную плиту.

Мы впятером в полном молчании стоим вокруг столика. Меня захлестывает светлая и радостная легкость, душа звенит.

Вдруг в нашем кругу возникает сотканная из света полупрозрачная женщина. Стройная, худая, с длинным носом. Она обводит учениц цепким лучистым взглядом, тепло улыбается.

— На опорной колонне в северном углу мастерской прикреплен держатель для лампы, — умиротворенно произносит Сард. — Его надо повернуть вниз. Раздастся щелчок. Не пугайтесь, это отпирается замок. После этого поднимется третья половица южнее от раскроечного стола. Ухватитесь за нее и потяните — внизу спуск в подвал. Там вы найдете не только гарнитур и образцы, но и мои заметки.

Ученицы застывают в благоговейном молчании. У меня по венам струится спокойствие и трепет. Портниха переводит взгляд на меня.

— Спасибо… — шепчет с благодарностью.

Нестерпимая вспышка — и великая мастерица Сард Шнайдер исчезает навсегда.

Мы молчим несколько минут. Вдруг Кейтлин раскидывает руки и бросается ко мне, заключает в объятия.

— Спасибо… — восклицает она.

Я стою, растерянно моргая.

— Не за что… — выдавливаю из себя, но мои слова тонут в женских голосах.

— Спасибо! — тепло шепчет Луизы и тоже стремится меня обнять.

— Спасибо… — выдыхает Агнешка и присоединяется к порыву подруг.

Постояв тесным кружком с минуту, мы рассыпаемся.

— Теперь нас пять! — торжественно произносит Тельма.

— Кого нас? — переспрашиваю.

— Дочерей Сард Шнайдер, конечно же, — улыбается та. — Ты точно наша! Пойдем за твоим наследством.

Это ты у нее получается так естественно, что я практически не замечаю перехода на более простое обращение.

— Мне не терпится открыть хранилище! — хлопает в ладоши Кейтлин.

Вот так сразу? Мне нравится, как ведет дела этот квартет! Никаких проволочек. Решил — сделал!

Пока портнихи аккуратно собирают принесенные платья и пакуют их, Фро набивает корзину угощениями для Боба. Минут через тридцать я с портнихами отправляюсь в город.

Два часа пути пролетают в приятной беседе практически незаметно. Женщины рассказывают о Шнайдер, о ее мудрых советах и поддержке. Вспоминают забавные ситуации и, конечно же, случаи, когда, скажем так, широкий кругозор выручал портниху.

Нас сопровождает отряд солдат Фламберга. Стражи держатся на расстоянии, хоть и несут наши вещи. Они остаются ждать меня недалеко от мастерской и, судя по всему, намерены ходить за мной весь день, куда бы я ни направилась.

Наконец мы на месте. Женщины пропускают меня первой в мастерскую, заходят следом и запирают двери. Опускают шторы. Двигаются украдкой, словно кто-то может подглядеть.

Подходим к указанной Сард колонне и замираем. Портнихи благоговейно взирают на нее, видимо, предвкушая раскрытие мучающей их почти десятилетие тайны.

— Агнешка, давай ты нажми! Это ты нас собрала, — предлагает Луиза.

— А ты нас все эти годы сплачивала… Давай ты! — парирует та.

— Ой, а давайте Реджина на правах младшей сестры, — вдруг вставляет Тельма.

Они выжидающе смотрят на меня.

— К чему ссориться, — пожимаю плечами, — мы можем сделать это вместе.

Тельма одобрительно кивает. Кажется, это было очередное испытание от нее. Ох уж эти ревнители памяти мастеров! Мне не обидно, не досадно — немного смешно и только. Но я прячу улыбку. Мы нажимаем на держатель вместе.

Дальше всё происходит так, как обещала Шнайдер. Вскоре мы спускаемся в хранилище. Тут автоматически загораются люмосферы, и помещение озаряется ярким холодным светом. Портнихи дружно ахают.

По всем стенам стеллажи, забитые тканями, свертками, изделиями и чем-то еще. По центру стоит манекен в странном платье — вычурном, тяжелом, несимметричном. До меня не сразу доходит, что это не наряд, а наглядное пособие. В этом платье — все наработки Шнайдер.

Мы расползаемся по хранилищу. Тут еще много сокровищ. Записи, выкройки, схемы шнуровок… И наконец в самом дальнем углу целый стеллаж от пола и до потолка отведен под мой гарнитур.

Я сразу понимаю, что это он. Гладкая, похожая на атлас, ткань глубокого серого, почти черного цвета с серебристыми геометрическими паттернами. Строчки выполнены такой же серебряной нитью. Подержав в руках изделие, понимаю, почему Шнайдер отошла от проекта. Эта ткань красивая, но совершенно ненадежная.

Шторы двойные, на подкладке ткань абсолютно иного качества. Тоже серая, но вовсе без узоров. И главное, прочная.

Чехлы на мебель из тех же материй. Безумно красивые. Весь комплект идеально подходит к моему интерьеру. И к моим целям.

Прощаюсь с немного одуревшими от счастья и потому рассеянными портнихами, договорившись, что пока гарнитур побудет у них. Иду навестить Боба.

Дворецкий Фламберга с поклоном впускает меня в городскую резиденцию и проводит в комнату к моему слуге. Хозяина дома нет, он снова погружен в городские дела. Я уже соскучилась всем сердцем и мне грустно, что я не застала Ричарда.

Но когда вижу розовощекого, помолодевшего и постройневшего Боба, печальные мысли выветриваются из головы. Мой верный слуга уже в полном порядке и готов возвращаться.

Мне приходит замечательная мысль убить сразу несколько зайцев. Поэтому я веду свою маленькую армию к дочерям Шнайдер, и вскоре я, Боб и мои охранники покидаем мастерскую со свертками, в которых запакован мой гарнитур.

Чтобы угощения от Фро зря не пропадали, на полпути устраиваем привал, во время которого я потчую солдат и Боба сэндвичами и пирожками.

— Кхм-кхм… — покашливает один из стражей, высокий статный мужчина с длинными черными усами. — Госпожа Фьорд, а вы не знаете, есть ли у вашей утренней гостьи, той, которая рыженькая с веснушками, муж или молодой человек?

— И у той, которая пышненькая? — вклинивается второй страж.

— А та, которая темненькая, свободна?

И в какой момент я из бизнес-вумен превратилась в сваху?

Возвращаемся в поместье после обеда. Стражники помогают внести комплект в холл.

— Боб! Дружище, — радостно рокочет мастер Карло, — рад видеть тебя в добром здравии.

— Приветствую, Боб! — откликается профессор.

— Здрасьте-здрасьте, господа! — с широкой улыбкой отзывается мой слуга.

Он хочет еще что-то сказать, но осекается, потому что видит застывшую на входе в коридор Фро. Она стоит, сложив руки перед собой в замок, и ласково улыбается. Глаза сияют, щеки цветут, как розы. Боб, словно загипнотизированный, направляется к ней.

Я пробегаю мимо них в свою комнату, чтобы написать письмо Агнешке. Я решила заказать у них передвижные ширмы для картин, чтобы увеличить выставочную площадь.

Открываю ящик в столе, в котором у меня лежат старые пиьменные принадлежности, заглядываю в него и взвизгиваю. Внутри лежит дохлая мышь в окружении опилок.

— Что случилось, госпожа? — тут же спрашивает Карло.

Я молча пялюсь на находку с минуту. А потом по спине у меня стекает ледяной ужас. Ричард абсолютно прав. Меня убили. И я только что поняла, кто.

В ящике лежит нечто омерзительное: дохлый серый грызун. К горлу подкатывает тошнота. Но не от вида зверька. Я не тургеневская барышня и не боюсь мышей, дохлых тем паче.

Мне дурно от того, что смерть все это время ходила рядом. Да, был метаморфель. А еще на меня свалился камень со скалы. Но все эти опасности приходили из вне. А тут — в моем доме, в моей комнате, в ящике моего стола…

Реджина и не подозревала, что гибель принесет ее любовь к рисованию. Убийца оказался коварным и изобретательным.

— Госпожа, Реджина, — обеспокоенно повторяет Карло, — с вами все в порядке? Вы белее снега. Вам плохо? Позвать на помощь?

— Спасибо, мастер Карло, — бормочу я и сажусь на кровать. — Просто я только что поняла, что меня убили…

— Простите, госпожа Реджина, я не совсем понимаю… — растерянно говорит мастер. — Я вижу вас, вы ходите, порой очень быстро, говорите — обычно весьма понятно. Но не в этот раз…

Я абсолютно доверяю этому человеку, хоть он уже и не совсем таковым является.

— Я попаданка, мастер Карло… И сейчас поняла, что настоящую Реджину убили…

— Не говорите так… — просит строгим голосом призрак.

— Но это правда, — объясняю ему, — я вселилась в освобожденное тело, а настоящая Реджина…

— Не говорите так, будто вы фальшивка или преступница, — обрывает Карло. — Вы и есть настоящая Реджина! А теперь расскажите, как вы поняли, что вас убили.

Я взмахиваю рукой в сторону стола.

— Видите дохлую мышь?

— Ага… — соглашается призрак. — Выглядит действительно странно, с чего бы ей дохнуть?

— Потому что она нажралась яда, — поясняю просто, как есть.

— Похоже на то. Но где она его съела? Все живые обитатели этого дома едят за одним столом и чувствуют себя нормально.

— Она получила яд не с едой… — качаю головой.

— А как? — в голосе Карло непонимание.

— Рядом с мышью карандаш. Прежняя Реджина нервничая грызла ручки, перья, карандаши. Убийца знал об этом и нанес отраву на письменные принадлежности. Короче, девушку убили вредная привычка и яд.

Призрак присвистывает. Какое-то время молчит.

— И… — спрашивает осторожно, — вы знаете, кто отравил карандаши?

— Знаю… Тот, кто подарил их Реджине незадолго до ее смерти… Тот, кто прикидывался другом ее отца. Нотариус Генрих Виллемс.

— А… Это случаем не тот, который представляет в суде интересы вашей мачехи? — уточняет мастер Карло.

— Тот самый. Теперь картинка складывается, — проговариваю вслух мысли. — Обнаружив, что его план по устранению наследницы графа Фьорда не сработал, он подсунул мне проблемное поместье. Но вопреки ожиданиям призраки меня не сожрали, и он решил признать меня недееспособной.

— Не на ту напал! — хмыкает Карло. — Вы ему не по зубам.

— Посмотрим… — осторожно замечаю я. — Только вы не рассказывайте другим, что я попаданка. Мало ли…

— Я могила, госпожа Фьорд! — твердо говорит мастер Карло.

Я невольно улыбаюсь от того, как это звучит из уст призрака.

— А что будете делать с мышью? — вдруг спрашивает Карло.

— Покажу Ричарду, вдруг ему пригодится…

— А знаете, что самое замечательное в вашем открытии? — вдруг спрашивает Карло.

— Нет… — бормочу в легком ступоре. Что может быть хорошего в дохлом грызуне?

— Что в особняке появились мыши. Значит, вы вдохнули в него жизнь…

Смеюсь.

— А вы правы! — Поднимаюсь с кровати и упираю руки в бока. — А теперь за работу! Шторы сами себя не повесят!

Письменные принадлежности, чтобы написать послание Агнешке, я в итоге прошу у Тони. Профессор ворчит, что я отрываю их от учебного процесса, а до суда осталось всего ничего.

Спускаюсь с письмом в холл и оставляю его на столике. При первой возможности отправлю в город.

Иду в зал, чтобы подготовить всё для декора окон. И застываю на пороге с открытым от восхищения ртом. Рафуль сделал это! Меньше чем за день он собрал мозаику. Потрясающе!

На серой стене на фоне золотого диска солнца извивается черный крылатый змей, с очерченными золотом чешуйками.

А взгляд у дракона живой, приковывает внимание, словно магнит. Рафуль исполнил мою задумку сделать глаз из найденного мною в строительном мусоре необычного камня, похожего на оникс.

— Учитель Рафуль, — выдыхаю наконец, когда вновь обретаю дар речи, — это невероятно…

— Нравится? — простодушно и без тени кокетства спрашивает художник.

— Еще бы… Это ваше лучшее творение! — искренне говорю я.

— Насчет творения… — немного мнется учитель. — Мне надо отлучиться в город, хочу попытаться договориться с… Телурой… о выставке… Ты не против?

Телура — это возлюбленная Рафуля, которую он изобразил почти на каждом полотне и которая дала ему от ворот поворот, отменив его выставку. Но ведь с той ссоры прошло несколько недель, может, она остыла? Ну как можно злиться на Рафуля долго?

— Конечно, учитель! Желаю вам удачи, — отвечаю мягко. Вдруг у него получится?

Рафуль, воодушевленный и полный надежд, уходит, прихватив письмо для Агнешки. Мы с Бобом, который истосковался по физической работе, бодро вешаем шторы. Мысли о мышах и ядах отходят на второй план. Карло сопровождает нас дельными советами, ни единым словом не намекая на наш недавний разговор.

Поздним вечером зал принимает почти законченный вид, осталось лишь несколько штрихов. Расставляю приятные антикварные мелочи, подаренные Лакло-Лонгноузом, любуюсь комнатой. Еще бы раздобыть люмосфер побольше…

В дверь стучат. И от того, как тихо и обреченно звучит этот стук, на меня накатывает нехорошее предчувствие. Открываю и вижу учителя.

На нем лица нет, глаза тусклые, во взгляде боль.

— Учитель Рафуль! — испуганно прижимаю руки к сердцу, потому что выглядит мой наставник словно мертвец. — Что случилось?

— Телура… Она отказала… — глухо отвечает учитель и вплывает в дом, едва переставляя ноги. — Она готовит в своей галерее выставку Свалери. И выставка эта состоится очень-очень скоро.

Даже драконы устают. Даже такие могущественные, как я. Устают от человеческой лжи, коварства и жадности. От слабых трусливых людишек.

Последние дни я разбирался с Асаломом и его самопровозглашенными хозяевами. Они, кстати, оказались сговорчивыми — достаточно было дыхнуть пламенем им под ноги.

И из них полезло. Вскоре у меня были все явки и пароли, как говорила моя бабка. Теперь я знал, кто их спонсировал и прикрывал.

Сижу в своем кабинете в ратуше, сгущаются сумерки. Я прекрасно вижу и в полной темноте, но сейчас кругом мрак. Мрак душ.

Робкий стук в дверь.

— Войдите! — рокочу я.

Входит мой секретарь Клерико и начальник тайной полиции Инквизаро. У них в руках стопки документов.

— Вы были правы, господин Фламберг! — с порога докладывает Инквизаро.

— Зачарованные чернила или отложенное заклятие? — уточняю, кивая на документы.

— Всё гораздо изобретательнее! — отвечает начальник полиции. — Но пусть лучше специалист расскажет, а то я в этих ваших магических терминах путаюсь.

Это правда. Инквизаро — напрочь лишенный магического дара человек. Зато у него есть то, чего нет у большинства волшебников: здравый смысл и цепкий изворотливый ум.

Он подозревает в людях худшее и заранее предполагает в них преступников. Зато если он понял, что ошибся в объекте изучения, он преисполняется к подозреваемому искренним уважением. Сейчас он безмерно уважает Реджину Фьорд.

Инквизаро щелкает пальцами, и на моем столе загорать люмосфера.

Смотрю на высокого тощего Клерико, похожего на змею. Он медленно плавно подплывает к моему столу, слегка покачивая головой на тонкой сухой шее. Это дракон. Совсем слабый телом. А вот его мозг — обширное хранилище магических знаний.

— Вс-се подозрительные кус-ски документов напис-саны заранее обычными чернилами. А затем с-скрыты, — шипит он.

Интересно. Вскидываю бровь.

— В смысле скрыты? Пеленой?

— Ею господин, — кивает Клерико.

— Но разве она ложится на бумагу? Выпрямляюсь в кресле и тру подбородок. — Насколько я помню, пелена специально составлена так, чтобы с ее помощью нельзя было подделать документы.

— На бумагу не ложитс-ся, — улыбается секретарь. — А на тончайший слой воска укладывается, я бы даже сказал — прилипает, как перхоть к плечам.

— Какого воска? — смотрю на Клерико с непониманием.

— Хозяйственного вос-ска, каким покрывают утварь при переезде. Он наносится на вещи и защищает их от грязи. А при распаковке от температурных перепадов плавится и улетучивается.

— Действительно изобретательно, — удивлённо тяну я. — И как это действует?

— Кусок текста покрывается невидимым и неощутимым воском. А уж на него наносится магическая скрывающая пелена. Пока документ в стабильных условиях, держится воск, а с ним и пелена. Но когда бумаги транспортируют, а потом распаковывают, воск сходит. И пелена с ним.

Я откидываюсь на спинку и смотрю в потолок. Ох уж эти люди… всегда найдут способ обмануть и смошенничать.

— Как ты раскрутил эту схему? — возвращаюсь взглядом к Клерико.

Он приосанивается и торжественно смотрит на меня.

— Задача казалась невыполнимой, ведь воск сходит бесследно. Но… — он таинственно замолкает на мгновение, но затем выкладывает стопку документов на стол передо мной и продолжает: — Надо было всего лишь подумать. Когда клиент подписывает навощенную бумагу, часть воска он закрывает чернилами, да еще глубоко вдавливает и их, и воск в бумагу…

— То есть достаточно было заглянуть… под подпись? — догадываюсь я.

Клерико кивает.

— И найти там следы пелены. — Вдруг он делает обеспокоенное лицо. — Но с документами Реджины Фьорд пришлось повозиться, так как она не подписывала пустую сторону.

Я до треска сжимаю подлокотник кресла.

— Надеюсь, ты всё же нашел следы Пелены?

— Нашел, — самодовольно улыбается Клерико.

Мне хочется запустить в него подлокотником за то, что играет в загадочника.

— Я знаю, что ты гений, — цежу, нахмурив брови, — поэтому не надо набивать себе цену. Лучше к делу. Какие доказательства подделки ты нашел на документах Реджины Фьорд?

— О! — Клерико потирает руки. — Девочка въедливо изучила все бумаги, каждую букву, каждую страницу. Она листала их и перекладывала. В итоге воск оказался на всех документах.

— И ты просто заглянул под каждую подпись?

Секретарь с довольным видом кивает. Ох уж пройдоха…

— Отлично… Подготовьте и оформите доказательства. Инквизаро, организуй слежку за объектом. А теперь свободны.

Они выходят, а я ощущаю мощнейшее желание увидеть Реджину. Я несколько дней не появлялся у нее. Получал донесения и только. Поэтому выхожу на площадь и принимаю ипостась дракона.

Через четверть часа я уже возле особняка Фьорд. Приземляюсь и с трудом узнаю территорию. Втягиваю носом воздух и ощущаю запах нескольких лошадей. Их довольное сытое ржание доносится из конюшни. Слуха касается веселый перелив ручья.

Иду к дому, с любопытством осматриваясь. Плотные шторы на окнах не позволяют рассмотреть с улицы, что происходит внутри. Но через форточки сочится аромат еды, а драконий слух улавливает стук мебели и беготню за дверью.

И тут слышу грохот и вой боли. Что там произошло? Плечом толкаю дверь, и она с громким стуком врезается в стену.

Жмурюсь от яркого света от нескольких люмосфер. А потом вижу Реджину и теряю дар речи.

Моя хрупкая нежная Реджина в лиловом наряде из воздушной ткани вцепилась в угол дивана. Лицо красное, брови сердито сдвинуты. Она что, пытается поднять диван?!

За спиной у нее крылья, градиентом переходящие из глубокого фиолетового в нежный розовый. На фоне нечленораздельно с закрытым ртом мычит блондинка из портняжной мастерской и страшно пучит глаза.

Зрелище слишком фантастическое даже для Эльдратории. Застываю в немом изумлении.

А через мгновение начинаю различать детали. Платье незаконченное, а крылья — часть наряда. Белокурая портниха зажимает во рту булавки и отчаянно пытается спасти незавершенный шедевр швейного мастерства. Она тянет крылья вверх, чтобы они не упали и не помялись.

Моя милая Реджи отчаянно пытается спасти Боба, на ногу которому Тони и Рафуль уронили диван. Боб сквозь зубы шепчет то ли молитву, то ли ругательства.

Я выдыхаю, усмехаюсь и взмахиваю рукой. Диван взмывает в воздух и зависает в метре от пола.

— Приветствую, господа, — рокот моего голоса прокатывается по холлу. — Куда желаете поставить этот диван?

Все участники сценки поворачиваются ко мне. Я упираюсь взглядом в глаза Реджины и отвешиваю почтительный поклон.

Лицо девушки озаряется солнечной улыбкой, и я чувствую, что ради Реджины готов перетащить всю мебель в королевском дворце на сто комнат из одного крыла в другое. Десять раз. Без магии. На собственном хребте.

Девушка не тратит времени попусту.

— Приветствую вас, господин Фламберг, — озорно подмигивает и направляется ко мне.

Портниха с громким сопением семенит за ней, удерживая на весу крылья. Я поднимаю вторую руку, и крылья вырываются из рук швеи и величественно разворачиваются в пространстве. Блондинка тихо ахает и остается стоять, провожая влюбленными глазами плод своих трудов.

— Сначала попрошу вас… починить дверь, — с улыбкой произносит Реджина.

Я не оборачиваюсь, смотрю только на нее. За спиной шорох и щелчок. Я не вижу происходящего сзади, но знаю, что дверь подскочила, наделась на петли и захлопнулась. Реджина едва заметно кивает.

— Раз уж вы заглянули на огонек, господин Фламберг, — продолжает как ни в чем не бывало, — отнесите диван в гостевой зал. А остальные пока могут отдохнуть…

Все тут же отмирают и спешат пройти в кухню, откуда доносится мурлыканье Фро.

Реджина подходит так близко, что я ощущаю тепло ее тела, и берет меня под локоть. Нос улавливает слабый цветочный аромат от нежной кожи и мягких волос.

— Пойдем покажу, куда поставить, — тянет меня в сторону зала.

Молча позволяю увести себя из холла.

Зал поражает. Реджине удалось сделать богатый и утонченный интерьер, сохранить ощущение свободы и пространства. Тут ничего лишнего и всё на своих местах. Мозаика дракона как живая.

Прохожу мимо составленных у стены картин в простых рамах. Диван легко плывет по воздуху следом. Устанавливаю его по жесту Реджины напротив камина. По бокам ставлю ушастые кресла. Пара минут — и вся мебель расставлена.

— Спасибо, — с благодарностью говорит Реджина.

Вместо слов я притягиваю ее и сладко целую. Она отвечает с жаром и доверием. С трудом оторвавшись от девушки, обвожу головой зал.

— Признавайся, что задумала?

— Готовлюсь к открытию.

— А картины зачем?

— А открытие будет совмещено с выставкой Рафуля. Это его работы.

Киваю с одобрением.

— Отличный план, Реджина…

— Кроме выставки, — начинает рассказывать она, — будут угощения, музыканты, на улице разместятся торговцы и ремесленники. В конюшне бьют копытом первые постояльцы, выведем их на прогулку в самый подходящий момент. Также я собираюсь сменить несколько нарядов от дочерей Шнайдер.

Грандиозный план. Событие действительно яркое, должно привлечь массу народа.

— Кстати о Шнайдер… Где она? — спрашиваю, осознав вдруг, что в доме как-то тихо и будто чего-то не хватает.

— Она теперь свободна, — вдруг раздается голос призрака, кажется, его зовут Карло.

— Госпожа Реджина, — присоединяется второй, — вы ничего не хотите показать господину Фламбергу?

Реджина смешно бьет себя по лбу.

— Точно! Идем, — хватает меня за ладонь и тянет за собой.

Я без расспросов иду. Мы покидаем зал, пересекаем холл и ныряем в коридор, где расположены кухня, кладовая и комнаты прислуги. Реджина толкает первую дверь, и я попадаю в ее комнату.

Когда мы подходим к столу, Реджина открывает ящик и демонстрирует мне отвратительное содержимое.

— Я думал, девушки в столах хранят дневники с воздыханиями, письма с признаниями… Печенюшки на худой конец… — приподнимаю бровь и перевожу взгляд с дохлой мыши на хозяйку комнаты.

И Реджина рассказывает — о привычке грызть письменные принадлежности, о подарке Виллемса и о том, как обнаружила неприятный сюрприз в столе.

Меня затапливает злость на коварного выродка. Я вспоминаю, как вытолкнул Реджину из-под падающего камня, как вырвал из рук метаморфеля в темном переулке. И всё это время опасность была рядом с ней.

Достаю белый носовой платок, заворачиваю в него мышь и осторожно кладу в карман. Противно, конечно, но надо отнести улику алхимику. Я жажду закопать Виллемса в зале суда, вытащить на свет его пороки и показать истинный облик уважаемого нотариуса.

Кладу руки на плечи Реджине, поглаживаю тонкие косточки, ласкаю шею.

— Не переживай, — произношу тихо, — мы его уничтожим. Через пять дней суд. Передай Тони, что он должен быть готов к этому времени.

Реджина дергается и смотрит на меня испуганными глазами.

— Уже через пять дней?

Киваю.

— Ой нет-нет-нет… — растерянно произносит девушка. — Это очень плохо!

Зажмуриваю глаза и запихиваю в рот лимонную слойку. Взрыв вкуса. Рот наполняется сначала кислотой, которую после гасит сладость. Это невероятно вкусно! Любой дракон обзавидуется.

Приоткрываю левый глаз и подглядываю за Бобом, Рафулем и Агнешкой. Они сидят со счастливыми улыбками и перекатывают во рту лакомства. Тётя Агнешка даже постанывает. О да! Моя мама шикарно готовит.

Здорово, что госпожа Реджина дала ей полную свободу в выборе угощений на открытие салона. Пока хозяйка общается с господином Фламбергом, мы сидим вокруг стола и дегустируем варианты.

Стол уставлен вкусностями. Тут и печенье, и пирожные, и бисквиты, и фруктовые десерты, и даже творожно-сырные батончики с сухофруктами и орехами. У нас мало времени, чтобы определиться с меню. Открытие уже на носу. Через пять дней.

За спиной на одной из тумб лежит газета с ярким заголовком “В эту пятницу открытие салона Реджины Фьорд”. Это только одна из многих газет, которые сделали анонс события. Читатели уже в курсе, что будут конные экскурсии, аукционы, угощения и выставка мастера Рафуля.

И вдруг дверь в кухню, которую мама превратила в собственное королевство вкуса и ароматов, с шумом распахивается. В проеме возникает фигура со здоровенными крыльями. Я испуганно распахиваю глаза, роняю изо рта кусок пирожного и черчу в воздухе защитные руны от гаргулий.

Гаргулья стремительно влетает в помещение и оказывается нашей госпожой Реджиной. Она бледная от волнения, ее взгляд мечется по кухне, пока не утыкается в меня.

— Тони, в класс, — отрывисто бросает она и убегает так же неожиданно, как пришла.

У меня не очень хорошее предчувствие, поэтому я поднимаюсь и бреду, словно зомби. На выходе матушка вручает мне блюдо с пирожными.

В классе меня ждут госпожа Реджина и губернатор.

— А вот и Тони, — обозначает свое присутствие профессор Лекс.

— А вот и я… — растерянно бормочу, застыв на полпути к парте. — Что случилось?

Госпожа Реджина кладет мне руки на плечи и смотрит в глаза так, как моряк на мачте вглядывается в горизонт в поисках суши.

— Тони… — проникновенно начинает она. — Через пять дней у тебя суд.

Я икаю и едва не роняю блюдо. Я рассчитывал, что у меня будет чуть больше времени.

— Н-но через пять дней у нас от-т-крытие с-с-салона… — заикаюсь от волнения.

— Значит, тебе надо говорить быстро, чтобы успеть к открытию, — господин Фламберг выхватывает из моих трясущихся рук блюдо и осторожно ставит на столешницу.

— Поэтому сейчас мы сядем и перечислим всё, что у нас есть, — бодро командует Профессор.

— Мы? — смотрю на Фламберга, который, щурясь от удовольствия, закидывает в рот пирожные моей мамы. Одно за одним.

— Мы, — кивает губернатор.

Госпожа Реджина убегает принимать посылку со светлячками, а я, Профессор и губернатор устраиваемся в классе и обсуждаем стратегию защиты.

Мы сидим до тех пор, пока в окна не начинает светить розовеющее небо. Реджина, уже без крыльев, периодически заглядывает и ругается, что Профессор и Фламберг не дают спать ребенку, то есть мне. И обязательно приносит тарелку угощений и бидон энергетического чая по секретному рецепту моей матушки.

Сна ни в одном глазу. Не только благодаря маминому зелью, но в большей степени из-за того, что я не перестаю восхищаться, как говорят настоящие законники. Фламберг хорош. Они с Профессором спорят и обязательно находят решение. Я вставляю робкие замечания, пытаясь быть полезным. Ученые мужи с покровительственным снисхождением выслушивают мои потуги сказать умное.

Утром я снова стою у бока черного дракона и с содроганием пялюсь на его спину. Моя пятая точка начинает ныть, она отлично помнит прошлый полет. Но мне, как адвокату госпожи Реджины, сегодня надо многое сделать, и извозчик в лице губернатора — отличное подспорье.

Уже через полчаса я в Драконарисе. Весь день уходит на то, чтобы правильно оформить показания жертв недобросовестных горе-экспертов. Я возвращаюсь ночью и от усталости валюсь на постель прямо в черной мантии. Я даже не помню, как касаюсь щекой подушки, засыпаю в падении.

Остальные дни проходят в таком же авральном режиме. Ни у Фламберга, ни у Реджины, ни тем более у Профессора нет возможности быть рядом и вести меня. Всё делаю сам: представляюсь, выслушиваю, объясняю последствия, записываю, оформляю, уговариваю прийти на заседание... Сначала медленно, неуверенно, но к вечеру третьего дня всё начинает получаться само собой.

На четвертый день Фламберг выбивает мне пропуск в библиотеку Академии права. Я выслушиваю инструкцию о правилах поведения от библиотекаря и с трудом давлю зевки. Но попав внутрь, моментально просыпаюсь. К концу дня я знаю твёрдо: я должен выиграть суд, иначе мне больше никогда не видать этой библиотеки.

Рано утром в день заседания мы с госпожой Реджиной прощаемся с домочадцами. Профессор сварливо наставляет меня. Карло раздраженно требует выложиться на все сто. И только мама просто и сердечно обнимает меня.

— Ты так спокойна, — шепчу ей на ухо.

— Это потому, что я в тебе уверена, — объясняет она.

“Это потому, что ты не представляешь, кто такие законники и что меня ждет”, — мысленно спорю я, но на лице стараюсь изобразить улыбку.

Фламберг относит меня и госпожу Реджину к зданию суда. Рафуль, которого я вызвал как свидетеля с нашей стороны, уже поджидает нас в Драконарисе.

Здание суда окружает людское море. Тут и свидетели, и партнеры госпожи. Но всё же больше любопытных и журналистов.

Адвокатов запускают первыми. Меня ждет традиционный утренний кофе с судьей. Только я, он и юрист с другой стороны. Захожу в кабинет судьи, где всё уже готово для дружеской беседы.

За столом сидит невысокий старичок с седыми усищами и в судейской мантии. По левую руку от него Генрих Виллемс манерно лакает кофе из крохотной чашки. Увидев меня, он морщит лицо в презрительной гримасе:

— А-а-а-а… Ты теперь не курьер, а адвокат? Не высоко ли запрыгнул, щенок?

Первым делом кланяюсь судье, потом сопернику. С прямой спиной, которую вечерами тренировали, привязав к ней швабру, медленно опускаюсь в кресло. Оно глубокое, поэтому я сразу устраиваюсь на краю, чтобы потом комично не выбираться из его глубин.

Молча беру кофейную чашку и наливаю в нее густой черный напиток с ароматом бодрости. Спасибо матушке, что научила делать это аккуратно. Ставлю кофейник на стол и, держа чашку на весу, обращаюсь к Виллемсу:

— Господин Виллемс, могу ли я уточнить, с чего вы взяли, что я курьер?

Краем глаза слежу за судьей. Он улыбается в пышные усы и с интересом смотрит за нашей словесной дуэлью.

— Да с того, что сам давал тебе письмо, — хмыкает Виллемс, отхлебывает кофе и надменно щурится: — Неужто забыл, дурья башка? А еще в адвокаты лезет.

Я делаю крошечный глоток, но не ставлю чашку, а держу перед лицом. Заглядываю в нее, словно в кофе плавают ответы на важные вопросы.

— Напротив, — сдержанно улыбаюсь, как показывал Фламберг, — я всё отлично помню. Вы отправили меня в Асалом к тамошнему главарю. — Перевожу взгляд с кофе на Виллемса и стараюсь не засмеяться, видя, как тот белеет.

Это я еще не сказал, что он приказал асаломским громилам меня прикончить. Но всему свое время. Нельзя сразу показывать все карты, как объяснял профессор Лекс. Надо напугать соперника, заставить его юлить, волноваться, теряться в догадках и сомнениях. И как следствие — делать ошибки.

— Не было такого! — сдавленно отвечает Виллемс.

— То есть вы утверждаете, что не отправляли меня в Асалом с письмом к тамошнему главарю? — приподнимаю бровь в точности, как господин Фламберг.

Глаза Виллемса бегают. С разгрома Асалома прошло достаточно времени, а за нотариусом так никто и не пришел. И Генрих Виллемс… расслабился. Поверил в собственную неприкосновенность. Решил, так сказать, отпустить прошлое. А тут я об этом прошлом напоминаю.

— Нет! Не отправлял! — отрезает он.

— Ваша честь, можно задать адвокату противной стороны еще вопрос? — спокойно встречаюсь взглядом с глазами судьи.

Тот милостиво кивает.

— То есть вы утверждаете, что не пользовались моими курьерскими услугами? — перевожу взгляд на Виллемса.

— Нет, — нехотя отвечает он.

— Не могли бы вы тогда пояснить, на основании чего вы назвали меня курьером в начале нашей встречи?

Виллемс давится своим кофе. Я спокойно смотрю на него. А в душе ликую и не верю в происходящее: я только что подловил опытного крючкотвора! Загнал его на развилку, где любой из выбранных вариантов плох. Он вынужден или признать связь с Асаломом, или признать, что голословно назвал меня курьером.

Судья кашляет, и в его кряхтенье мне чудится подавленный смешок. Ему явно нравится спектакль.

— Я ошибся, — цедит Виллемс.

Я благодарно киваю, принимая это подобие извинений. И обращаюсь к судье:

— Ваша честь, благодарю за чудесный кофе. Мне больше нечего сказать господину Виллемсу. Возможно, у него появились ко мне новые вопросы или претензии?

Мы с судьей оба смотрим на нотариуса, но тот лишь качает головой и отводит глаза.

— Что ж… — произносит судья шелестящим мягким тоном и ставит пустую чашку на стол. — Предлагаю приступать.

Мы переходим в зал заседаний, обустраиваемся, и охрана запускает людей. Помещение наполняется быстро. В воздухе стоит гул голосов. Хлопают сиденья, стучат трости, складные веера, чихают любопытные.

Я оборачиваюсь и смотрю в зрительские ряды, на скамьи свидетелей, на места для прессы. В дальний темный угол на галерке. Мой угол. Я прятался там каждое открытое заседание в течение последних лет. Я смотрел оттуда на стол, за которым нахожусь сейчас, и мечтал…

Что ж, мечта сбылась: я тут, на месте адвоката. Дело за малым — выиграть суд и закрепить этот стол за собой!

Вдруг наступает тишина. В зале появляется Реджина. Она выбрала синее платье, подаренное господином Фламбергом. Присутствующие смотрят на нее открыв рот. Скрипят перья — судебные журналисты рисуют портрет Реджины Фьорд.

Госпожа неторопливо идет за наш стол. Приветливо улыбается и машет зрителям. Этот шаг тоже отрепетирован. Приближается ко мне, делает учтивый реверанс, я отвечаю поклоном. На людях мы стараемся держать некоторую дистанцию.

Затем появляется Ивл Фьорд. Холодная, с надменной миной. Воздух в зале сразу сгущается и становится напряженным. Ивл не глядя ни на кого проходит к столу, где ее ожидает мрачный Виллемс.

У меня в груди скручивается пружина. Ладони холодные и мокрые. Я ловлю паническую мысль: я не справлюсь! Это слишком сложно, я впрягся не в свою телегу.

С нарастающим ритмом сердца смотрю, как судья встает. Словно в полусне слышу его шелестящий голос:

— Прошу всех участников суда занять свои места!

И стук молотка. Бьет, словно пыльным мешком по голове. Всё восприятие сужается до старичка с пышными усами в судейской мантии.

— Заседание объявляется открытым!

Наступает мертвая тишина, слышен лишь скрип перьев по бумаге.

— Сегодня в суде рассматривается дело Реджина Фьорд против Ивл Фьорд. Госпожа Реджина Фьорд, дочь графа Фьорда, истец номер один, требует признать недействительным решение нотариуса по распределению наследства. Госпожа Ивл Фьорд, вдова графа Фьорда, истец номер два, требует признать падчерицу недееспособной.

Судья переводит взгляд на меня.

— Итак, адвокат со стороны истца номер один, на основании чего вы считаете необходимым пересмотреть вопросы наследования? — строго спрашивает он.

Тут слишком много людей! Все смотрят, ждут, что я скажу. Шумно дышат. Журналисты… Тут несколько десятков журналистов! Они все сейчас поймут, что я мошенник, обманщик!

Я молчу, все слова, кажется, выветрились из головы. Дыхание перехватывает спазм. Сердце стучит в ушах.

Я всё забыл! И вообще, что я, сын простой кухарки, тут делаю?

Тони молчит. Я бросаю на него быстрый взгляд. Мальчик белый, пальцы намертво вцепились в край мантии, взгляд в никуда. Стоит потерянный и беззащитный… Явно схватил паничку.

Сердце стискивает жалость: он ведь совсем пацан! А я воспользовалась его юношеским максимализмом, пообещала лучшую жизнь, надавила на заветные мечты. Может, ну его, этот суд? Против Тони злой и зубастый хищник, закаленный в заседаниях. Он сожрет парня и не подавится.

Я уже тяну руку, чтобы взять Тони за мантию и увести. Спрятать в безопасности, укрыть, пожалеть. Наплевать на всё! Но останавливаюсь… Прерывать этот суд сейчас — еще более жестоко, чем было допускать Тони до него.

К жалости примешивается жгучая вина. Если бы не я, не моя настойчивость, вера в сказочный исход — сейчас бы над Тони не нависла угроза пожизненного позора.

Стоп, Реджина! Профессор Лекс очень высокого мнения о своем ученике. Да и Фламберг впечатлен. Он старался не показывать этого, чтобы Тони не возгордился, но он сам говорил мне, что мы нашли алмаз.

Судья нетерпеливо покашливает.

— Господин Джонс, если вы продолжите придерживаться такой тактики, это будет самое короткое судебное заседание в моей практике.

Слышу скрип перьев — журналисты подхватили эту реплику и повторяют ее на все лады. И тут Тони наконец просыпается. На секунду щурится, а потом возвращает лицу привычное добродушное выражение с обаятельной улыбкой.

— Ваша честь, — звонко заявляет он, — на основании того, что господин Виллемс утаил от моей клиентки реальное положение дел. Он ни письменно, ни устно не рассказал ей о том, что предлагаемая недвижимость в плачевном состоянии. И не забудьте про призраков.

— Протестую! Она всё подписала! — злобно вставляет Виллемс.

— Она подписала лишь те документы, на которых были записи. Пустые страницы госпожа Реджина не подписывает. Кстати, отличная привычка, всем рекомендую, — и Тони… оборачивается и подмигивает залу.

Оттуда доносятся восторженные девичьи вздохи. Ай да Тони!

— Так вот, если вы внимательно изучите документы на дом, то обнаружите подпись госпожи Реджины на каждой странице, кроме той, где указано состояние особняка, — уверенно продолжает мой адвокат. — А если вы изучите их очень внимательно, да еще с опытным экспертом, то обнаружите прелюбопытные вещи.

— Протестую! — срывается на визг Виллемс. — Изучать надо оба образца. И тот, что находится у девч… Реджины, и тот, что я отдал на регистрацию в ратушу. А то она со своим образцом что угодно могла сделать…

— Справедливо, — замечает судья и лукаво смотрит на Тони.

— Ваша честь, — разводит руками парень, — разрешите спросить у адвоката истца номер два: за кого он нас-таки держит?

Тони поворачивается к красному Виллемсу, демонстрируя зрителям половину лица со снисходительной улыбкой. По рядам проносится шепоток. Даже если мы и не выиграем это дело, Тони точно обретет десяток поклонниц.

— Господин Виллемс, вам задали вопрос, — напоминает судья. Мне кажется, или он прячет в пышных усах веселую ухмылку?

— За мошенника! Выскочку! — вскрикивает Ивл. — Ты ж сын моей кухарки и ни дня не проучился в Академии права!

Виллемс смотрит на клиентку и невольно хватается за голову. Зрители неодобрительно шепчутся. Судья прищуривает один глаз.

— Вы правы, — с достоинством отвечает совершенно не смутившийся Тони, — я не учился в Академии, а брал частные уроки. Но если мы сейчас будем обсуждать, кто у кого родился и кто чему учился, то это, — он переводит взгляд на судью, — будет самый долгий процесс в вашей практике.

Зал восторженно воет и топает. Судья стучит, чтобы успокоить зрителей, нарочито сдвигает брови, но его плечи подрагивают — я уверена, от сдерживаемого смеха.

— Господин Джонс, — спрашивает он, наконец утихомирив толпу, — вы готовы предоставить экспертизу?

— Лучше, ваша честь! Я готов предоставить эксперта. С вашего позволения.

— Принято! Прошу эксперта подняться на кафедру и дать показания.

Виллемс скрещивает руки на груди и бормочет, впрочем, достаточно громко, чтобы собравшиеся разобрали слова “такой же мошенник”, “неуч” и “проходимец”.

Но когда на кафедру выходит сухой немолодой мужчина, Виллемс резко замолкает и становится похож на камень — и выражением, и цветом лица. У эксперта с собой целая стопка документов. Там явно не только мои.

— Ваша честь, позвольте представить вам господина Клерико, секретаря мэра, — учтиво говорит Тони. — Смею предположить, что он достаточно экспертен, чтобы прислушаться к его мнению.

В зале снова наступает такая тишина, что слышно, как Ивл скрежещет зубами. Клерико ведет себя сдержанно, сухо, говорит лишь по сути. И то, что он говорит, заставляет зрителей не просто молчать, а сидеть неподвижно и даже не моргать.

Секретарь Ричарда детально и доступно объясняет, как были подделаны мои документы.

— Мы сочли необходимым проверить остальные предоставленные господином Виллемсом в ратушу документы, — сообщает Клерико. — Чтобы убедиться, что это единичный случай или какая-то ошибка.

— Ну и как? — совсем неофициально, словно на чаепитии у тетушки, спрашивает судья.

— Убедились, — кивает Клерико и пронзает Виллемса острым взглядом. — Убедились, что это не ошибка и не единичный случай, а преступная схема. Сейчас будет немного скучно, — он принимается зачитывать имена пострадавших, перекладывая документы из одной стопки в другую.

Судя по реакции зрителей, это совсем не скучно. Кто-то белеет, кто-то краснеет, кто-то зажимает рот. Тучную даму в роскошном платье с трех сторон обмахивают веерами ее спутницы, дама тщетно пытается упасть в обморок. Сверстник Тони вцепился в комзол немолодого господина, который рвется в зал, видимо, набить морду Виллемсу.

Судья снова стучит молотком.

— Господин Клерико, достаточно! Суд принимает ваши показания и удаляется на обсуждение.

Клерико кивает, забирает документы и покидает зал. Зрители провожают его любопытными взглядами и снова переключают внимание на судью. Тот погружается в кресло и закрывает глаза, сцепленные в замок руки кладет на живот. Мерно посапывает — ни дать ни взять дедок после обеда!

— На основании предоставленной экспертизы мы считаем, — торжественно произносит судья, — что вопрос с наследством госпожи Реджины Фьорд подлежит пересмотру.

Тони лишь чуть шире расправляет плечи и больше никак не демонстрирует, что доволен вердиктом. Зато в зрительских рядах поднимается шум. Судья стучит молотком, давая понять, что еще не закончил.

— Более того, — наведя тишину, продолжает он, — господин Виллемс отстраняется от участия в этом пересмотре. Как, собственно, от участия в пересмотре всех доверенных ему дел с наследованием за последние двадцать лет. Я лично прослежу за тем, чтобы эти пересмотры состоялись.

В зале гремят аплодисменты. Виллемс сидит в кресле с видом, будто съел ведро лимонов. И никак не реагирует на Ивл, которая в истерике трясет его за плечо. Общее безумие длится с минуту, но судья, дав обществу спустить пар, вновь требует тишины.

— Кхе-кхе… — начинает он, зачитывая новый документ. — Дело о признании госпожи Реджины Фьорд недееспособной объявляется открытым. Итак, адвокат со стороны истца номер два, вам слово.

Виллемс поднимается, одергивает камзол и обращается к судье:

— Моя клиентка госпожа Ивл Фьорд весьма обеспокоена разнузданным поведением падчерицы Реджины, которую обещала оберегать и наставлять на путь истинный, — нотариус говорит медленно, весомо, словно каждое слово отливает из чугуна. — Моя клиентка отмечает в действиях юной госпожи Фьорд странности и непоследовательность, она обеспокоена и желает взять под опеку юную барышню, дабы удержать ее от ошибок.

Закончив, Виллемс смотрит на меня тяжелым взглядом. В зале тишина. Судья облокачивается о свою кафедру, кладет подбородок на сцепленные в замок ладони и с явным интересом наблюдает за происходящим.

— Ваша честь, — разбивает тишину звонкий голос Тони, — позвольте вопрос истице.

— Позволяю, — судья небрежно взмахивает рукой.

— Госпожа Ивл Фьорд, в чем выражается странное поведение вашей падчерицы? — спрашивает Тони.

— Во-первых, она отказывалась выходить замуж, — Ивл прожигает Тони убийственным взглядом.

— За кого? — не унимается мой адвокат.

— За Руперта Тимо, за Люцио Тимо, за Перси Тимо, за Эрни Тимо, — перечисляет Ивл. Переведя дух, она продолжает: — За Мэни Эрни, за Владо Эрни, за Хори Эрни, за Леви Эрни… Восемь отказов! Это ненормально…

— Госпожа Фьорд, — с улыбкой уточняет Томи, не могли бы вы сказать нам свою девичью фамилию?

— Тимо, — с таким достоинством, словно это императорская родня, отвечает Ивл.

— А не могли бы вы сообщить нам девичью фамилию матери братьев Эрни? — не отстает Тони.

— Тимо… — сцепив зубы выдавливает Ив.

Тони поворачивается к залу и обаятельно улыбается:

— Надо же, какое совпадение!

— На что ты намекаешь, щенок? — шипит Ивл.

— Да ни на что, просто отмечаю интересные совпадения, — Тони лучится уверенностью. — Ваша честь, можно предоставить слово моей клиентке, чтобы она пояснила свои отказы завидным женихам?

Судья кивает.

Я встаю и рассказываю, как провела взаперти последний год Реджина Фьорд. Как у нее отобрали всё, что она любила, как она держалась и считала дни до своего совершеннолетия.

— Господин Джонс, у вас всё? — уточняет судья у Тони.

— У меня да, но госпожа Ивл Фьорд сказала “во-первых”, — отвечает тот. — Значит, есть еще и “во-вторых”. Поэтому я бы попросил позволить ей продолжить перечислять странности в поведении моей клиентки.

Судья дает добро. Ивл цедит:

— Моя падчерица живет в доме, полном призраков, и не собирается его покидать. Разве нормальный человек на такое способен?

— А действительно… — судья переводит на нас с Тони любопытный взгляд. — Неужели они не мешают и не пугают?

— Ваша честь, — сразу же находится Тони, — позвольте ответить свидетелю с нашей стороны.

На кафедру поднимается Ричард. Все шепотки тут же стихают, Ивл и Виллемс смотрят на губернатора квадратными глазами.

— Ваша честь, — спокойно начинает Ричард. — Должен заметить, что госпожа Реджина сделала невозможное: она не только утихомирила призраков, нашла им занятия, но и уже двоим помогла покинуть мир — без всякого магнита душ.

Ричард рассказывает про наше пари, про то, как изменилась жизнь особняка и всей округи с моим появлением.

— Что касается дееспособности госпожи Реджины, — мягко рокочет он, — то она поступила разумнее многих достойных членов нашего общества. Не имея возможности вырваться из обстоятельств, в которых оказалась, она изменила эти обстоятельства.

После Ричарда выступают Лакло-Лонгноуз и дочери Шнайдер, берут слово мои инвесторы. Все показания свидетелей сопровождаются удивленными возгласами зрителей и скрипом журналистских перьев.

— Ваша честь, — говорит Виллемс, когда ему наконец дают слово, — свидетельские показания — это, конечно, хорошо… Но правильным будет заслушать экспертов. Они всё же не поддаются эмоциям, судят беспристрастно и на основе науки.

И он предоставляет своих экспертов. Они много и важно говорят. Используют непонятные слова, запутанные предложения. И выглядят весьма самодовольно.

Вот только Тони устраивает им публичную порку. Жертвы этих так называемых экспертов, воодушевленные ходом суда, весьма красноречивы. А потом подключаются эксперты с нашей стороны. По виду Виллемса понятно: он уже осознал, что проиграл.

Когда судья оглашает вердикт, никто уже не удивлен.

— В признании госпожи Реджины Фьорд недееспособной — отказать. В помещении ее под опеку госпожи Ивл Фьорд — отказать. Предлагаю также инициировать в отношении коррумпированных экспертов разбирательство.

Он еще хочет что-то сказать, но к нему подлетает секретарь суда и сует в руки какую-то записку. Судья читает, хмурится и обводит зал строгим взглядом.

— К сожалению, на этом наше заседание не заканчивается. На рассмотрение поступило еще одно дело.

Мы с Тони взволнованно переглядываемся. Что еще за дело? Успеем ли мы из-за него к открытию?

— Пять минут на подготовку! — кричит судья и стучит молотком.

В зал входят стражники и окружают стол Ивл и Виллемса. Ко мне направляется Ричард.

— Позволь сопроводить тебя в зал, — рокочет он, предлагая мне руку. Затем обращается к Тони: — Ты отлично справился, можешь отдохнуть.

— Господин Фламберг, — с придыханием шепчет мой адвокат. — Это же будет… уголовный процесс?

Взгляд у него становится таким умоляющим, что Тони начинает походить на щеночка.

Ричард цокает.

— Я бы разрешил тебе быть помощником обвинителя, но у тебя другая роль в этом заседании. Ты свидетель…

Глаза Тони вспыхивают, он выпрямляет спину. Ричард одобрительно посмеивается и ведёт меня на первую скамью. Отсюда лучший вид на происходящее и главных действующих лиц.

Тони с пыхтением тащит за нами папки и плюхается рядом со мной, положив их на колени. Глаза блестят, щеки румяные. Ричард садится по другую сторону от меня и нежно пожимает мою ладонь. Мои щеки начинают пылать ещё ярче, чем у Тони.

— На этом все закончится, — горячо шепчет мне на ухо Ричард. — Больше Виллемс и Ивл не будут представлять для тебя угрозу.

За столом, который ещё пару минут назад занимали мы с Тони, устраивается высокий широкоплечий мужчина с нездоровой бледностью кожи, орлиным носом и волосами в цвет воронова крыла. Глаза золотые, с вертикальным зрачком. Ещё один дракон.

До Виллемса доходит. Он вопит:

— У вас нет права! Я требую времени ознакомиться с делом. Что вы мне собираетесь впаять?

Ричард морщится. Он все же джентльмен, и такие фразы ему явно не по душе. Судья стучит молотком и обращается к похожему на хищную птицу дракону:

— Господин Прозекуре, он ведь в чем-то прав…

Зал замолкает. Зрители напрягаются. А обвинитель, от которого веет осязаемым холодом, спокойно отвечает:

— С двумя категориями обвинения мы все ознакомились в предыдущие пару часов. Ещё об одном вы говорили в ходе вашего с адвокатом госпожи Реджины Фьорд досудебного чаепития. На ознакомление с последним делом будет дано время на перерыве. Предлагаю приступать.

— Я требую адвоката! — истерично вопит Виллемс.

— Мы предоставили вам лучшего, по вашему утверждению. — Прозекуре поворачивает лицо к Виллемсу, и тот скукоживается под его взглядом. — Вы сами можете защитить себя. Но если вы не хотите, в этом зале есть лишь один адвокат, который превзошел вас.

Прокурор небрежно кивает себе за спину, где сидит Тони. Парень из красного становится белым.

— Да я лучше свою мантию съем, чем позволю этому молокососу защищать себя, — шипит Виллемс.

“Да я сам твою мантию съем, лишь бы не защищать тебя”, — произносит одними губами Тони.

Прозекуре равнодушно пожимает плечами, отвечая на реплику Виллемса.

— Дело ваше… Во всех смыслах.

Тони рядом со мной восторженно пожирает глазами прокурора.

— Какая тонкая шутка! — толкает он меня локтем в бок.

С другой стороны Ричард насмешливо косится на моего адвоката и крепко жмёт мне ладонь.

А затем мы действительно проходим все то же, что в предыдущие пару часов. Только под другим углом.

Оказывается, Ричард и его люди уже проверили все сделки и изучили все счета Виллемса и… леди Ивл. Более того, нашли свидетелей и свидетельства любовной связи между этими двумя.

Теперь дело с моим наследством — лишь одно из массы других. Но прокурор так быстро, четко и основательно проходит по каждому, что Виллемсу нечего сказать в свое оправдание.

Его вина в подлогах, мошенничестве и махинациях с чужим имуществом за вознаграждение полностью доказана.

Как и его вина в подделке экспертиз. Уже на этапах рассмотрения дел о подлогах и подложных экспертизах из дела начинают торчать чьи-то могущественные уши.

И уже при рассмотрении следующего дела — связей с криминальными авторитетами Асалома — прокурор вытягивает за эти уши, словно фокусник из цилиндра, покровителей Виллемса. Тони даёт показания, как его направили в этот район и как едва не убили там. Его историю подтверждает один из громил, который сотрудничал со следствием.

Судья признает Виллемса виновным в деле о связях с криминальными элементами Асалома, в отмывании их денег, в заговоре против короны, в причастности к убийствам.

Следом выступает Ричард и рассказывает, что уже распорядился компенсировать ущерб всем пострадавшим из незаконно нажитого имущества Виллемса, Ивл, асаломских шишек и коррумпированных экспертов.

Суд делает перерыв на обед. Прокурор швыряет на стол Виллемсу папку и цедит:

— Ознакомьтесь.

Ричард бережно обнимает меня за плечи и смотрит в глаза.

— Дальше будет немного больно. Но я с тобой. Я рядом, — он касается губами моего лба и говорит, зарываясь лицом в волосы: — Мы должны покончить с этим. Закроем эту страницу и полетим открывать новую.

Я прижимаюсь к нему и не хочу, чтобы перерыв заканчивался. Мне хорошо, уверенно и уютно. Но полчаса перерыва протекают беспощадно быстро. Зрители занимают места. Виллемс сидит за столом, обхватив голову руками.

Ивл теребит его, толкает, что-то пытается выяснить. Но он не реагирует.

И тут стражники вводят несколько человек в кандалах. Память Реджины подсказывает, что это аптекарь из района, где жило семейство Фьорд, бывший повар семейства Фьорд и бывший слуга ее покойного отца — графа Фьорда.

Виллемс и мачеха при виде этой троицы, становятся белее снега.

Судья стучит молотком.

— Заседание объявляю открытым, — строго произносит он.

— Итак, начинаем слушание по делу об убийстве! — чеканит судья.

Он сейчас очень серьезный и даже воинственный. Видимо, когда речь идёт о жизни и смерти, он не намерен шутить. Смотрит на прокурора:

— Господин Прозекуре, начинайте.

Тот встаёт и начинает мерить шагами пространство перед кафедрой судьи и трибуной свидетелей.

— Мы уже имели возможность убедиться, что обвиняемый и его пособница способны на самые грязные поступки, — вкрадчиво начинает он. — Но одно дело — обмануть толстосума, подделать документы, связаться с криминальными эелементами. И совсем другое — переступить черту и своими руками оборвать чужую жизнь.

Мне становится страшно, что Драконарис узнает мою тайну. Я вцепляюсь в ладонь Ричарда, но он совершенно спокоен. Неужели он вот так расскажет всем, что я попаданка? Выдаст то, что я доверила ему? Во рту разливается горечь.

— Я не буду тянуть, господин судья, и прошу пригласить первого свидетеля, — голос прокурора становится твердым и бескомпромиссным, словно меч.

На кафедру поднимается аптекарь. Он сутулится, выглядит так, будто смирился с неизбежным.

— Знакомы ли вам эти двое? — прокурор указывает на Виллемса и Ив.

— Да, господин Прозекуре, — мямлит аптекарь, пряча глаза. — Это госпожа Ивл Фьорд и нотариус ее покойного… — на этих словах свидетель сглатывает, — мужа Генрих Виллемс.

— Не могли бы вы пояснить свою заминку на слове “покойный”? — Прозекуре останавливается в нескольких шагах от аптекаря и прожигает его убийственным взглядом.

— Дело в том, что… что… — аптекарь умоляюще смотрит на прокурора, слова даются ему нелегко.

— Если не хотите говорить сами, не надо, — холодно цедит тот, — тогда мы предоставим слово уликам. Вот только улики не получают снисхождение за сотрудничество со следствием.

Аптекарь белеет и поспешно отвечает:

— Нет-нет! Я все скажу… Чуть больше года назад ко мне в аптеку зашел Генрих Виллемс и спросил, могу ли я сделать яд. Я предложил ему яд для крыс, которым мы торгуем. Это наше лучшее изобретение: действует только на грызунов. Если питомец или маленький ребенок найдет и съест хоть десять ложек, ему ничего не будет, а вот крысы дохнут сотнями от одной гранулы.

— И как на предложение отреагировал Виллемс?

— Он сказал, что ему не нужен безопасный для человека яд — наоборот, нужен опасный. Я отказал, но он… Он пообещал рассказать властям, что серия загадочных смертей старушек связана с моим экспериментальным зельем для омоложения.

Зал перешептывается. Аптекарь затравленно смотрит на зрителей, затем снова на прокурора.

— Несколько моих старых клиенток согласились участвовать в моих исследованиях. Втайне от мужей и детей. К сожалению, первые несколько ампул были с неверными дозировками. Пять подопытных умерли. Я боялся, что кто-то из них рассказал об экспериментальном препарате… И был прав. Одна из женщин попросила своего нотариуса Генриха Виллемса в случае ее смерти предать огласке мои исследования. Но он прикрыл меня. А взамен попросил сделать ядовитый порошок.

Зал взрывается яростными криками. Видимо, история со старушками была больной темой для многих в городе.

Аптекарь рассказывает в подробностях, как и из чего он сделал яд, какие у него эффекты, как и когда передал его Виллемсу.

Затем на месте для свидетелей его сменяет повар. Не дожидаясь вопросов Прозекуре, он начинает:

— Я работал личным поваром господина Фьорда двадцать лет. Это был честнейший и милейший человек, и готовить для него было честью. Поэтому, когда госпожа Ивл попросила добавить в блюдо господину неизвестный порошок, я отказался. Беда в том, что не совсем честен был я. Я влюбился в свою подчиненную — кухарку Фро Джонс. И… заставил быть со мной под страхом потерять работу и получить волчий билет.

Чувствую, как на этих словах рядом напрягается Тони. Поворачиваюсь к нему и вижу… совершенно спокойное лицо. Только сжатые челюсти и полный жгучей ненависти взгляд, направленный на свидетеля, выдают внутреннюю бурю. Мальчик быстро учится.

Я ничего не знаю об этой ситуации и в который раз восхищаюсь стойкостью Фро, которая, несмотря на эту грязную историю, осталась чистой, доброй и полной любви. И даже, кажется, сумела сохранить сердце и найти счастье.

Свободную руку кладу Тони на плечо. И мальчик едва ощутимо расслабляется.

— Оказывается, — продолжает между тем повар, — госпожа Ивл всё знала. Знала не только о Фро, но и о десятке горничных и прочих служанках, которые попались мне на глаза за двадцать лет службы в доме Фьордов. И она предоставила мне выбор: либо я добавляю порошок в блюдо господина и после этого тихо увольняюсь, либо она рассказывает городской страже о моих… проделках.

Повар старательно отводит взгляд и старается не смотреть на меня или на Тони. Отравленное блюдо, кстати, отец Реджины не съел. Что-то ему не понравилось.

Последним показания даёт слуга Фьорда. Он долгие годы обворовывал господина. Опасаясь, что Ивл донесет об этом, он согласился добавить яд в утренний кофе Фьорда. И снова смерть обошла графа стороной — оказалось, что кофе нейтрализует отраву.

— Пришлось всё брать в свои руки, не так ли, госпожа Ивл? — резко оборачивается к подсудимой Прозекуре.

Та встречает его выпад ледяным спокойствием:

— Не понимаю, о чем вы.

Все участники процесса замолкают. Снова зал окутывает звенящая, напряженная тишина.

На лице Прозекуре торжественная улыбка. Он подходит к столу Ивл и ставит перед ней флакончик от помады.

— А что вы скажете теперь?

Ивл дергается, словно в нее выстрелили, и замирает. Смотрит перед собой.

— Мы нашли это в вашей комнате во время обыска, — режет тягучую тишину голос Прозекуре. — Вы нанесли отравленный состав на губы и… буквально зацеловали мужа до смерти. Вы очень рисковали, потому что и сами могли отравиться… Но ставки, видимо, были слишком высоки...

Вдруг Ивл хватает флакон, в одно движение раскручивает его, зачерпывает пальцем ярко-красную помаду и заталкивает в рот.

— Теперь вы слушайте! — торжествующе кричит Ивл. — О! Я выскажусь! Я столько лет терпела старика Фьорда и его дочь. И всё ваше поганое высшее общество, где всем всё достаётся просто так, по наследству!

Дамы закатывают глаза и организованной волной падают в обмороки, мужчины хмурятся, юноши исступленно обмахивают матерей, сестер и невест веерами. Служанки толкают в носы госпожам нюхательную соль.

Виллемс безвольно сидит в кресле, закрыв лицо одной рукой.

Стражники стоят неподвижно в напряженных позах, некоторые держат ладони на оружии, чтобы в одно движение обнажить его. Челюсти стиснуты, глаза прищурены. Они напоминают затаившихся хищников. Тони ерзает на скамье.

Лишь прокурор, судья и Ричард спокойны, как статуи.

— Да, это я отравила мужа! — не унимается Ивл. — Я просто хотела счастья! Быть счастливой, свободной… Понимаете?.. Молчите? Ну конечно, где вам, слабакам и трусам, понять! На что готова пойти настоящая женщина, лишь бы стать свободной и независимой!

Она еще орет что-то безобразное, а у меня перед глазами встают образы Фро, Сард, Агнешки и ее подруг… У них старт был хуже, чем у Ивл, но они добились всего, о чем кричит эта полоумная женщина. И при этом остались людьми и сохранили свет в душе.

Ивл продолжает говорить. Она впадает в раж и признается в преступлениях, о которых ее не спрашивали. И судя по реакции стражи и судьи, даже не знали. Отравленные служанки, украденные и перепроданные фамильные ценности, махинации…

Она говорит-говорит-говорит… Выливает потоки грязи на оторопевших зрителей. Дамы давно очухались от обмороков и полулежат, изогнув шеи, чтобы лучше видеть неумолкающую преступницу. Веера, мешочки с солями — всё замирает в воздухе.

А Ивл всё говорит.

Слишком долго для того, кто наелся яда.

— Ну всё, — удовлетворенно рычит Прозекуре, — пора заканчивать этот спектакль. Подсудимая уже наговорила себе на несколько пожизненных.

Ивл замолкает. Стоит замерев. Глаза наполняются отчаянием. До нее начинает доходить.

Прозекуре поворачивается к присутствующим и поясняет:

— Неужели вы думали, что мы дадим этой страшной женщине настоящий яд? Мы планировали лишь спровоцировать ее на признание, а открыли… шкаф, из которого так и сыпятся скелеты.

Ивл медленно поворачивает голову в мою сторону, вонзает в меня ненавидящий взгляд.

— Это всё из-за тебя… — тянет она. — Тебе всё падает с неба, все блага преподносятся на блюдечке… Раньше — потому что ты была дочерью графа Фьорда. Теперь… Потому что ты, — выплевывает она с презрением, — подстилка господина губернатора!

В грудь точно раскаленный шип вгоняют. Я ощущаю опаляющие взгляды всех присутствующих, чувствую, как лицо вспыхивает. Щеки и лоб горят, перед глазами пелена. Ивл умудряется испортить даже такой день.

Ричард не отпускает моей ладони, сжимает ее крепко и при этом нежно. Я не могу перевести на него взгляд от унижения. Вижу только мачеху, образ которой плывет от выступивших слез.

— Вы хотели сказать, невеста господина губернатора, — раздается в тишине спокойный голос Ричарда.

Что?

Слезы моментально высыхают и я перевожу изумленный взгляд на этого совершенно невероятного мужчину. Он не шутит? Ни знакомой ироничной полуулыбки, ни насмешливых искор в глазах. Он серьезен как никогда.

Зал суда взрывается. Все начинают говорить одновременно. Журналисты остервенело царапают перьями блокноты, судья стучит, Ивл ругается, словно солдат, Виллемс хохочет как безумный, а судья стучит молотком, призывая к тишине и спокойствию.

Я молчу, не могу отвести глаз от лица Ричарда. Все звуки отходят на задний план и превращаются в незначительный шум, заглушаемый тяжелыми ударами сердца.

— Ты согласна? — тихо рокочет он.

— Да… — отвечаю одними губами и сама тянусь к нему, первая.

И мы целуемся. Прилюдно. Самозабвенно. Будто и нет никого рядом.

— Господин губернатор, кхе-кхе, — доносится словно сквозь воду деликатное покашливание судьи, — я вас, конечно, поздравляю с прекрасным выбором, но… Кхе-кхе… Это все-таки зал судебных заседаний… И мы тут судим… кхе-кхе… вашу потенциальную… кхе-кхе… тёщу…

Ричард отрывается с сожалением в глазах.

— Да, ваша честь, продолжайте! — разрешает он, заправляя мне за ухо несуществующую выбившуюся прядь.

Судья кивает, поправляет мантию и начинает:

— На основе показаний, свидетельств и предоставленных улик суд выносит следующий вердикт…

В общем, Ивл и Виллемса признают виновными в убийстве отца Реджины и отправляют отбывать пожизненный срок в Тенебру. Как объясняет мне на обратном пути Тони, когда мы летим на черном драконе Ричарда в особняк, это самая страшная тюрьма империи.

Мы прибываем в особняк за час до запланированного открытия салона. Я с ужасом думаю, как буду наверстывать упущенное время, но мои чудесные помощники прекрасно справились и без меня.

Гостей ждут чудесные угощения Фро. У нее на подхвате Мэл, Кейт и еще три дочери Малика — хозяина таверны, который решил ограбить меня и Фро. Кажется, это было так давно! А на самом деле и месяца не прошло…

Рафуль и Боб под руководством Карло делают последние приготовления к приему гостей.

Картины развешены. Яркие, наполненные светом, сочные полотна моего учителя отчетливо выделяются на фоне темно-серых стен и ширм того же цвета. Они напоминают прорехи в грозовой туче, через которые бьют звонкие солнечные лучи.

На всё это свысока черным блестящим глазом взирает золотой дракон, ползущий по стене. Это единственное украшение интерьера, которое не является картиной. В то же время мозаика может по праву считаться экспонатом, потому что ее сотворил сам Рафуль.

И с погодой везет. Природа дышит маем. Солнце мягко ласкает кожу, ветерок нежно треплет волосы. Веселый горный ручей бежит по камням, наполняя воздух приятным журчанием и разбрызгивая по сторонам сверкающие в лучах капли.

Меня переполняют чувства. Ожидание, радость, страх, предвкушение. Всё стянулось в один тугой узел. Если бы не Ричард, который всё время рядом и отдает короткие распоряжения моим людям, я бы не знала, за что взяться.

И тут над скалами взмывают драконы. Больше десяти. Я видела этих истинных властителей Драконариса и Эльдратории над головой и раньше, но никогда — так скученно.

Впереди летят два зверя. Один крупный черный, медленно и величественно машет крыльями. Рядом с ним дракон поменьше. Серебристый, вёрткий. Но седая чешуя и длинные белые усы подсказывают, что он далеко не юноша.

Кажется, в их лапах что-то блестит. Но отсюда не разобрать.

И тут же из-за скалы выходит пестрая толпа людей. Ее сопровождают музыканты с народными инструментами. Горную тишину оживляет веселая мелодия. Во главе — Агнешка с сестрами, дети Луизы несут корзины с цветами.

За ними идет нарядный Лакло-Лонгноуз и мои спонсоры, мелькают ученики Карло. Много знакомых добродушных лиц, еще больше новых.

На подготовленную для драконов площадку приземляются на задние лапы высокопоставленные гости. Черный зверь оборачивается прокурором Прозекуре, он направляется к нам с золотым ларцом в руках.

Серебристый дракон принимает человеческий облик. Это судья, который рассматривал сегодняшние дела. У него в руках золотая клетка, в которой словно горит огонь.

Я не ожидала такого шумного прибытия гостей, поэтому немного напрягаюсь. Ладони моментально намокают. Ричард кладет мне на плечо руку, и тревога тут же улетучивается. Но мне все еще непонятно, что происходит.

Подошедший первым Прозекуре все проясняет.

— Ричард, Реджина, — рокочет он, — поздравляю вас с помолвкой. Примите этот скромный подарок.

С этими словами он бережно ставит мне на вытянутые руки ларец, который действительно оказывается изготовлен из чистого золота. О чем говорит его вес и желтый блеск. От неожиданности я едва не лечу вперед с этим даром, но Ричард ловко поддерживает меня и мягко забирает подарок.

Помолвка? Ну да… Выходит, именно так. Ведь на судебном заседании Ричард во всеуслышание заявил о том, что я его невеста.

Да уж, кажется, сегодняшний суд стал самой эффектной и эффективной рекламой, какую я когда-либо видела. Теперь весь город говорит обо мне, о моем салоне, а народ ломится сюда, чтобы посмотреть на невесту губернатора. Да еще и подарки несут…

Я не успеваю хорошенько обдумать эту мысль, потому что к нам подходит судья и вручает Ричарду золотую клетку с огненной ящерицей.

Ричард перехватывает ее свободной рукой. Я сначала ощущаю легкую обиду, что подарок отдали не мне и что жених так по-хозяйски прибирает к рукам общие подарки. Но через мгновение чувствую, что от заключенного в клетке зверька исходит нестерпимый жар, и вижу, что прутья клетки раскалены почти до бела.

— С помолвкой! — торжественно улыбается в усы судья. — Это саламандра. Если о ней заботиться, она будет откладывать рубиновые яйца.

А затем к нам бесконечным потоком подходят гости с подарками. Драконы, люди… Я даже перестаю различать лица.

Пройдя мимо нас, гости рассыпаются по территории вокруг особняка. Солнечная погода располагает к прогулкам. Нанятые мною конюхи проводят экскурсию лошадникам, влюбленные парочки играют в прятки в зеленом лабиринте, дамы в возрасте сидят на террасе и потягивают напитки, которые замешал им Мэл.

Рядом со мной и Ричардом скапливаются подарки. Драконы дарят что-то дорогое, а простые жители Драконариса — кто что может. Тут цветы, плетеные украшения, милая посуда, прочие приятные мелочи. И признаться, в этих недорогих вещах больше души, чем в драконьих царских подношениях.

Мне становится легко и светло. Поприветствовав гостей, я передаю подарки Тони и Бобу, чтобы отнесли их в мою комнату, и прошу всех пройти в особняк на выставку.

Направляю человеческий поток ко входу. Там их ждет счастливый Рафуль. Пропускаю всех, сама захожу одной из последних. Ричард отходит решить какие-то вопросы по конюшне.

Судья пристраивается рядом со мной, когда мы проходим в холл. Идет сбоку и без умолку болтает.

— Удивительно, как вы за месяц преобразили придомовую территорию. Признаться, особняк стал лучше выглядеть со стороны, чем десять лет назад. Как сейчас помню тот день… С утра было сложнейшее заседание, пришлось принять трудное решение…

— Это потому что ты пошел против закона, мер-р-рзавец! — раздается над ухом разъяренный голос профессора Лекса.

Я подпрыгиваю от неожиданности и прикладываю руку к груди, чтобы сдержать сердце, которое вот-вот выскочит. Судья замирает. Стоит с остекленелым взглядом несколько секунд. Остальные гости уже миновали холл, из зала доносятся их восхищенные возгласы.

Никто, кроме меня и судьи, не слышит профессора.

— Юрид! — тянет наконец судья, его взгляд проясняется, и в глазах скачут озорные искры. — Так вот, кто учил мальчишку… А я думаю: как такое может быть? Смотрю на него, а вижу тебя — твои ужимки, словечки… Ты молодец! За месяц воспитал такую замену себе! Такое никому не под силу, кроме тебя!

— Не подлизывайся и не уводи в стор-р-рону, стар-р-рый лис! — рычит Лекс. — ты мне еще должен объяснить тот вер-р-рдикт. Как мог Адукато выигр-р-рать?

Признаться, я уже и отвыкла от того, что мои призраки могут издавать такие страшные звуки. Судья пребывает всё в том же приподнятом настроении и едва не светится. Он охотно подхватывает диалог.

— Ну согласись, Юрид, там действительно было дело пятьдесят на пятьдесят. И всё зависело лишь от позиции судьи. То есть моей.

— И почему ты выбрал Адукато, а не меня? Мы же были друзьями! Вместе учились…

— Все просто! — прерывает судья, делает паузу, а потом выпаливает: — Ты мой друг, а Адукато — мой зять! Да-да… Он отец моих замечательных внуков. Накануне того заседания как раз приходил свататься к дочке.

Лекс молчит. Долго. Так и не дождавшись ни слова, судья продолжает:

— Послушай, Юрид…— сейчас его голос немного приглушенный, и в нем улавливается грусть. — Если бы я догадывался, как тот вердикт подкосит тебя, я бы ни за что не вынес его. Да, я приобрел прекрасного зятя, но потерял… друга. А Драконарис потерял адвоката. И Академия потеряла великого преподавателя, который даже после смерти умудряется учить. И как учить! В общем… Прости меня, старого дурака…

В центре комнаты Тони и сотканная из света фигура. Прозрачный высокий мужчина в очень преклонном возрасте, с мохнатыми бровями, длинным носом и в сияющей мантии стоит положив руки юноше на плечи и проницательно смотрит ему в глаза. Тони неподвижен.

Между ними словно безмолвный диалог.

— Госпожа Реджина, — говорит призрачный мужчина голосом профессора Лекса, — прошу вас, проходите.

Я уже в третий раз вижу призрака, но все равно зрелище кажется волшебным. Я захожу в класс, судья за мной.

— Лекс, это… ты… — роняет он с едва уловимой дрожью.

— Я хочу попрощаться, — в голосе старого профессора нет привычного старческого брюзжания, только сила, мудрость и спокойствие, — больше меня ничего не держит тут.

— Пока ты не ушел, — вдруг вставляет судья, — знай, я позабочусь о мальчике! Для него уже есть место в академии… А через два дня его ждут на собеседование в адвокатской конторе моего зятя. Уверен, господин Джонс легко его пройдет.

Призрак отпускает плечи Тони, отплывает по воздуху назад и с удовлетворением смотрит на ученика. Это словно другой профессор Лекс. Полный достоинства и спокойствия.

Тони ошалело смотрит на профессора, потом на меня, на лице счастливая улыбка и при этого выражение неверия в то, что происходит.

— Спасибо, профессор… — наконец выдыхает мальчик.

— Это госпоже Реджине сказать надо… — отвечает тот и переводит взгляд на меня. — Спасибо. За всё. За покой. За свободу.

Я делаю шаг к Лексу и протягиваю ему руку. Прикосновение призрака непередаваемое. Оно обжигающе холодное, и при этом ласкает потоком энергии, словно нежный электрический ветерок.

— Прощай, друг… — кивает Лекс судье.

А после ослепляющей вспышки света испаряется. В комнате лишь я, Тони и судья. В груди порхают бабочки, как после доброго дела. Мы около минуты молчим.

— Госпожа Реджина, — наконец судья нарушает тишину и слегка кланяется, — позвольте все же посетить выставку великого Рафуля.

— Я вас провожу! — тут же реагирует Тони.

Миг — и он уже предупредительно придерживает судье дверь. Я остаюсь одна и любуюсь некоторое время видом из окна.

— Остался только я… — вздыхает над ухом Карло.

— Может, после открытия салона вы тоже сможете освободиться, — предполагаю вслух.

— Я тоже на это рассчитывал… Но, видимо, есть для меня еще какое-то незавершенное дело, — задумчиво отвечает мастер.

— Мы обязательно придумаем, как вам помочь, — уверенно говорю я.

— Спасибо, госпожа! — по моей щеке словно проходится теплый ветерок, хотя окна закрыты.

Я спускаюсь к гостям с некоторым волнением. Как они примут выставку? Там слишком много нового для них — от оформления стен и передвижных ширм до самих картин. Сам формат такой выставки, привычный для моего мира, тут в диковинку.

Захожу в зал и понимаю: всё идет по плану. Гости с затаенным дыханием окружают Рафуля, который проводит им экскурсию. Лишь одинокая женская фигура в розовой накидке, закрывающей лицо, стоит в дальнем углу, вимательно изучая картину.

На полотне сюжет из местной мифологии. Красивая, полная царственного достоинства женщина в окружении четырех драконов разного цвета, склоняющих перед ней головы.

По легенде, простая человеческая женщина обхитрила короля драконов и его трех сыновей, разгадала их загадки и выполнила невыполнимые задания. Восхищенные ее мудростью, драконы пообещали исполнить одно ее желание.

Вместо богатств или власти она попросила лишь одного: чтобы к порабощенным людям относились как к равным. И весь мир Эльдратории с тех пор построен на этом балансе: драконы правят и занимают ключевые посты, но не мешают людям, прислушиваются к ним и оберегают их.

Гостья в розовом стоит перед картиной без движения. Угадываю в закутанной фигуре виденные единожды черты и тихо подхожу.

— Госпожа Телура, — спрашиваю тихо, — почему вы тут? А как же выставка Свалери?

Она медленно поворачивается и открывает лицо. Снова поражаюсь, насколько точно и органично Рафуль передал ее черты в портрете легендарной героини. Только там, на полотне, невероятная, горящая внутренним огнем всепрощающая женщина, а тут — избалованная немолодая дворянка, презрительно поджимающая нижнюю губу.

— Злорадствуете? — шипит гостья и буравит меня ненавидящим взглядом.

— Почему? — искренне не понимаю, о чем она.

— Суды, скандалы, шумиха в газетах… — цедит Телура. — После такой рекламы все ломанулись к вам. До нас дошли три человека.

Вздыхаю. Для нее все мои злоключения и попытки отстоять себя и свою свободу — пиар-акция. Но мне не хочется тратить слова на то, чтобы убеждать ее в чем-то. Меня не трогает ее мнение.

Мне жаль Рафуля, который не просто отдал сердце этой женщине, а посвятил ей свое творчество. С каждой картины в этом зале смотрит ее лицо. Только живописная Телура добрая, чуткая, с широкой душой. А эта, реальная Телура, — мелочная и завистливая.

— Наслаждайтесь выставкой и угощениями, — произношу я и покидаю зал, в котором мне становится душно.

Выхожу на террасу. Свежий воздух остужает сердце и голову. За одним из столиков вижу Ричарда и Прозекуре. До меня доносятся обрывки их беседы.

— Уверен, что хочешь вернуться в Хауптдрах? — обращается к прокурору Фламберг. — После всего, что там произошло.

— Мне не дает покоя расследование, — глухо отзывается тот, глядя перед собой. — Я должен сам всё проверить. Что-то не складывается.

— В любом случае, помни, что Драконарис ждет тебя. Поймаешь всех метаморфелей — прилетай. И еще раз прими мои соболезнования, — Ричард кладет руку на плечо друга.

— Я свое счастье потерял, Ричард, — с невыразимой тоской вздыхает тот. — Но когда я вижу тебя рядом с твоей избранницей, вижу, как ты светишься… Это дает надежду, что и у меня всё сложится. Прощай, друг. И спасибо.

Они встают, обнимаются и покидают террасу, не заметив меня. Направляются к площадке для отлетов. В этот момент я и не догадываюсь, что много лет спустя благодаря Прозекуре узнаю судьбу бывшего мужа из того, прошлого мира…

Метаморфель! Здесь!

Ричард обыскал все окрестности, его солдаты обшарили пещеры, заброшенные хуторы, фермы на отшибе и никого не нашли. Мы думали, Дюпон после той неудачи скрылся и больше не появится.

Тем более, он, судя по всему, растерял свои уникальные способности перенятия образа. Теперь они ниже среднего. И теперь ему нужен источник — волос того, в кого он хотел перекинуться.

Зато наконец понятно, что его держало тут… Видимо, тогда, десять лет назад на балу, он спрятал в нашем особняке украденный магнит душ. И наконец понятно, откуда тут взялись привидения. Это умершие в ту ночь люди, чьи души притянул магнит…

А я нашла этот артефакт и приняла за обычный, просто очень красивый, камень… И мы с Рафулем поместили его в мозаику.

Все эти озарения проносятся в мозгу за секунду. И последнее озарение: беги!

Я разворачиваюсь и делаю рывок к выходу. Но слишком медленно. Драгоценную секунду для побега я потеряла… Метаморфель уже передо мной. Страшная ухмылка от уха до уха.

Жаль, но молниеносной скорости он за годы не лишился.

А ещё он все меньше похож на человека. Лицо больше напоминает анатомический экспонат из музея: неприкрытые кожей жгуты красных мышц обтягивают череп. Шары глаз без век следят за мной.

— Ре-джи-на… Ну здравствуй, — шипит он. — Наконец мы с тобой встретились один на один, и никто нам не помешает.

Дюпон делает шаг ко мне. Пячусь. Снова разворачиваюсь и бросаюсь к окну, но метаморфель опять опережает меня. Играет со мной, как кошка с мышкой.

Но и я не подпускаю его. Уворачиваюсь. Отпрыгиваю. Ежедневные пробежки укрепили мое тело и помогли приспособиться к движениям в платье с длинным подолом. Я больше не путаюсь в юбке.

К выходу или окнам Дюпон меня не подпускает. Я слишком поздно понимаю, что в этой игре всё-таки ведёт он. Его цель — загнать меня в угол.

И ему это удается. Зубастая безгубая улыбка, словно у пираньи, искажает клубок мышц, который у Дюпона вместо лица.

— Сначала я возьму у тебя много-много материала, чтобы поддерживать твой образ, — шипит метаморфель, расставляя руки, чтобы не выпустить меня из западни. — Потом в твоём облике доберусь до дракона.

— И что? Он тебя раскроет ещё за сто шагов! — бросаю злобно, отступая к стене, на которой висит портрет мифической спасительницы человечества. — Не знаю, чем ты зубы чистишь, но пахнет от тебя так, будто ты год только помоями и питался. И мылся ими. Только насморк может спасти тебя от разоблачения. Эпидемия насморка! На твою беду драконы простудой не болеют!

Я демонстративно зажимаю нос и машу перед собой ладонью, словно разгоняя смрад.

Видимо, мои откровения и жесты задевают тонкую душевную организацию метаморфеля. Он перестает улыбаться.

— Да как… ты… смеешь?! — шипит он и в один скачок подлетает ко мне.

Я отпрянываю к стене. А Дюпон… Натыкается на невидимую стену и отлетает от нее. Между нами встаёт полупрозрачный сияющий силуэт невысокого щуплого старичка в рабочих штанах и жилете.

— Ты ее не тронешь, — зычный голос мастера Карло отражается от стен.

Призрак сжимает огромные, словно от другого человека, крупнее и массивнее, пульсирующие энергией кулаки. От них начинает исходит нестерпимый свет.

— Извините, госпожа, — виновато, уже знакомым тоном произносит призрак. — Это моя вина, что метаморфель проник сюда. В одиночку мне не уследить за всеми входами.

Дюпон открывает пасть и с воем бросается на Карло. Но снова отлетает, столкнувшись с его кулаками. От удара высвобождается ослепляющая вспышка света.

Все помещение наполняется сиянием от моего призрака. Метаморфель вновь направляется к нам.

— Ты ей не навредишь, — холодно предупреждает Карло Дюпона.

Я до этого слышала от мастера в основном миролюбивый тон, пару раз строгий, единожды командирский… Но сейчас он говорит с совершенно незнакомыми интонациями. Так говорят борцы с чудовищами, рыцари, спасающие дев, легендарные герои…

Дюпон предпринимает ещё попытку добраться до меня. Результат тот же. Вспышка света. Волна энергии. Дюпон отлетает в стену.

Кулаки Карло светятся так ярко, что больно смотреть.

— Ладно… — с досадой цедит Дюпон. — Поступим иначе… Придется пожертвовать магнитом душ. Но только так я изгоню тебя, надоедливый старик.

Он направляется не ко мне, а к стене с мозаикой. Я с ужасом понимаю, что он собирается уничтожить магнит. Тогда Карло исчезнет, в меня некому будет защитить. И тогда… Вдруг его план достать Ричарда сработает?

— Карло, останови его… — с мольбой прошу у мастера.

— Боюсь, я могу лишь защищать вас, но не могу нападать… — с горечью произносит призрак.

Он пытается сделать шаг к каминной стене, но тут же тускнеет. Возвращается ко мне, и его сияние возобновляется.

Мы с Карло беспомощно смотрим, как метаморфель по-хозяйски подходит к стене. Отталкивается от пола и взлетает над камином, цепляется за стену и ползет по ней, словно огромный паук.

Все ближе и ближе к глазу дракона. Вот он ударами кулака крошит мозаику. Смальта и раствор летят вниз, усыпают каминную полку…

Вот он выковыривает глаз дракона и спрыгивает вниз. Вытягивает руку с зажатым в ней камнем, смотрит сквозь него на свет.

Я замираю, затаив дыхание. Карло напрягается. Его кулаки-молоты нестерпимо светятся.

Дюпон замахивается. Еще мгновение — и он разобьет магнит душ о пол…

Время замирает. Сердце стучит так, что едва не выламывает ребра изнутри.

Карло стоит, готовый защищать меня ценой собственного существования, а от его рук исходит нестерпимый пульсирующий свет.

Вдруг раздается грохот и звон стекол. Что-то огромное на бешеной скорости врезается в окно и выносит его целиком. Я закрываю голову руками и падаю на пол.

Слышу жалобный стук стекляшек рядом с собой, там, где застыл призрак. Следующее, что я слышу, — рёв дракона и вопль метаморфеля почти на ультразвуках.

Поднимаю голову и не сразу понимаю, что происходит. Карло так и стоит, заслоняя меня от угрозы, а в центре зала… беснуется черный дракон, вокруг которого вьется красной молнией метаморфель.

Ричарду толком не развернуться в зале, и он вынужден драться на полусогнутых лапах. Зато Дюпону теснота явно на руку. Он ловко скачет рядом, длинными когтями достает дракона.

В считаные мгновения шкура зверя проткнута в нескольких местах, на боках видны красные ручейки. Дюпон изматывает Фламберга, жалит его исподтишка. И не подставляется. Фламбергу до него не добраться.

— Госпожа, идемте, путь свободен, — Карло указывает на выход, возле которого сейчас никого нет, и протягивает мне руку.

— А Ричард? — испуганно бормочу я.

— Быстрее идёмте, вы ему не помощник в этом сражении, — настаивает Карло.

— Я никуда не пойду! — выкрикиваю я. — Я должна помочь.

Вместо слов Карло наклоняется и сгребает меня огромными руками и тащит к выходу. Я сопротивляюсь изо всех сил, рвусь обратно, к Ричарду, который уже шатается от усталости и кровопотери.

Но мой призрак неумолим. Он вытаскивает меня в холл, ставит на ноги и резким движением захлопывает дверь. Я бросаюсь к ней, но теперь непробиваемая стена Карло оборачивается против меня.

Я пытаюсь прорваться, но тщетно. Карло не сдвинуть. Из-за двери доносятся грохот и вой. Я кричу и даже, кажется, ругаюсь. По щекам рекой текут слезы, спазм сводит горло. Призрак удерживает меня, обнимает, словно мама истерящего в магазине малыша.

В какой-то момент от бессилия и страха закладывает уши. Ноги подкашиваются и я повисаю у Карло на груди, рыдаю от беспомощности и молочу призрака кулаками в бессильном гневе.

Вдруг из зала раздается похожий на рев реактивного двигателя звук. Карло отскакивает со мной в объятиях от двери. Она распахивается и оттуда вырываются языки пламени. Жар опаляет лицо и руки, пламя жадно облизывает дверной проем, обгрызая его до черноты. А потом исчезает.

Я замираю и во все глаза смотрю на черноту, в которую теперь ведет дверь. Теперь так выглядит мой зал для гостей. Сердце щемит от боли. В той комнате было так много дорогого и важного для меня… Картины, мозаика и… Ричард.

— Вот и всё… — умиротворенно произносит Карло и отпускает меня.

Я оседаю на пол на колени. Сил плакать уже нет. С немым непониманием смотрю на Карло, который садится напротив на корточки, заправляет мне за ухо прядь и с теплой улыбкой произносит:

— Оказывается, я всю жизнь мечтал стать героем. Спасибо вам, госпожа Реджина, что помогли мне. Желаю вам счастья…

Нестерпимая вспышка света — и вместо Карло передо мной пустота. Такая же у меня в груди.

Бессмысленно смотрю на черный проем в гостевой зал. Из звуков только медленный стук сердца и мое свистящее дыхание.

И вдруг во мраке зала проступает силуэт. Мне кажется, или я слышу стук сапог? Неужели это возможно? Неужели он всё-таки…

В черноте проема появляется силуэт, и через мгновение из дверей выходит Ричард. Немного бледный, но с фирменной насмешливой улыбкой.

— Извини, Реджина, мы там немного намусорили, — рокочет он и лукаво смотрит на меня.

Я подскакиваю и бросаюсь к нему. Обнимаю его и утыкаюсь в широкую грудь.

— Да хоть весь дом разнесите! — шепчу, глотая слезы. — Лишь бы с тобой всё было хорошо.

На спину мне опускаются крепкие, но сейчас такие нежные руки. Ричард гладит меня по голове, по плечам.

— Тише… Всё позади… — мягко успокаивает он.

— Как ты узнал, что мне нужна помощь? — спрашиваю первое, что приходит в голову.

— Из окон, дымоходов и всех щелей твоего особняка светило так, что в Драконарисе было видно… Как только я заметил, сразу полетел к тебе.

— Это Карло…

— Да. Он молодец. И вовремя увел тебя. Тогда я смог хорошенько дыхнуть пламенем. А то боялся разойтись и тебе навредить. Правда твой зал немного… почернел. И окно выбито. Да и картины Рафуля испорчены, — немного виновато произносит он.

— Зато ты покончил с Дюпоном. А Рафуль… напишет еще.

— Я закажу ему твой портрет, — обещает Ричард.

— А как же твои раны? — вдруг с беспокойством отстраняюсь и заглядываю в любимые глаза.

— Так… Царапины, — смеется он и снова притягивает меня к себе, держит в объятиях так, словно боится, что я исчезну. — А ты, что же, поверила, что он достанет меня?

Ничего не отвечаю и стою, обхватив Ричарда руками и всхлипывая уже не от страха или горя, а от счастья.

Тони

Сегодня я заканчиваю работу пораньше. Это особый вечер, поэтому мой партнер Адукато без претензий отпустит меня.

Попробовал бы он меня не отпустить — дома с ним бы серьезно поговорила его жена. Которой нажаловалась бы моя жена. Они, кстати, сестры.

После того судебного заседания моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я действительно получил работу в конторе. Начинал в ней с мелких поручений, но быстро дорос до полноценного партнера. И родственные связи тут вовсе ни при чем. Сначала я стал партнером, а уж потом родственником.

Мы с супругой осчастливили старого судью еще парой чудесных внуков. Таких же золотых и умных мальчиков, как я. Правда, они ко всему прочему драконы — мамина наследственность. А всё остальное: ум, смекалка, скромность — от меня.

В общем, я совершенно счастлив.

Моя мама тоже. Она вышла замуж за Боба, который с тех пор к бутылке даже не притрагивался. Они замечательная пара. Управляющие салоном госпожи Реджины в ее особняке.

Его быстро отремонтировали после той страшной ночи. И сегодня он не просто светский салон с горной конюшней — это популярное у молодежи место. По выходным и по праздникам в нем проводятся балы, выставки, пикники. А в остальное время там проходят лектории, научные и литературные встречи, мастер-классы.

Да… Особняк отремонтировали. Но картины Рафуля оказались утрачены навсегда. Впрочем, он недолго горевал. Гибель тех полотен словно освободила его. Он перестал тосковать по заносчивой Телуре и быстро обрел счастье с очень талантливой художницей. Такой же чудаковатой и немного рассеянной.

Кстати, их дочь скоро представит собственную выставку, и я приглашен на открытие. А знаете почему? Потому что оно состоится всё в том же особняке. А кроме Реджины Рафуль (догадайтесь, в честь кого назвали девчушку), свои работы представят ученики художника. У него их теперь много…

Закрыв кабинет, быстрым шагом покидаю контору и бегу за подарками. Подарок имениннице я приобрел заранее, но у нее еще трое детей и скоро будет четвертый. А каждый приличный семьянин знает: пришел в дом, где есть дети, — каждому принеси подарок.

Юному Карло Фламбергу (и снова угадайте, в чью честь назвали первенца) — игрушечную саблю.

Семилетней Сард (домашние ласково называют ее Сардинка) — целый ворох платьев для кукол.

Трехлетнему Тонилексу (я не шучу, так и назвали!) — новую книгу. Он хоть и малыш, но уже очень деловитый и любознательный.

Прибегаю в дом губернатора как раз к началу торжественного ужина. Тут уже все самые близкие друзья семьи: мама с Бобом, Рафуль с женой и дочкой, дочери Шнайдер с, так сказать, внуками Шнайдер и зятьями Шнайдер. Среди последних, кстати, господин Лакло (интересно, как бы отреагировала герцогиня Лонгноуз на факт, что практически породнилась с госпожой Сард?). Моя Лисси с мальчиками тоже на месте.

Стол ломится от угощений. Во главе — хозяйка дома Реджина Фламберг, такая же веселая и подвижная, несмотря на огромный живот. У нее, как всегда, море идей, которыми она охотно делится с друзьями. Надо сказать, ее идеи уже принесли и нам, и городу неплохой доход.

Ричард Фламберг, уже более десяти лет бессменный губернатор Драконариса, рядом с женой. Предупредительный и внимательный, он угадывает каждое ее желание. Она еще попросить не успела, а на тарелке перед ней уже сочная куриная ножка с хрустящей корочкой и маринованный огурчик.

Мы беззаботно смеемся, делимся последними новостями и произносим тосты в честь той, без которой ни один из нас не был бы счастлив.

В какой-то момент к Ричарду подходит Тонилекс. Фламберг берет сынишку и сажает на колени.

— По котям — по котям! — требует малыш.

Властный и суровый дракон, хозяин города и победитель метаморфеля Дюпона, Ричард послушно начинает катать Тонилекса, приговаривая:

— По кочкам, по кочкам, болотам и лесочкам, в ямку — бух!

Малыш заливисто смеется. Реджина наклоняет голову, немного удивленно и с интересом смотрит на мужа.

— Это… не местная потешка, Ричард, — наконец произносит она. — Откуда ты ее знаешь?

Фламберг лукаво улыбается и отвечает, не прекращая забавлять сына:

— Это наша семейная игра. От моей бабушки. Я тебе о ней обязательно расскажу.

В этот момент в зал, где пируют взрослые, влетает Сардинка и ее ровесница дочка Агнешки. Они влезли в гардероб хозяйки дома, и теперь нас ждет умопомрачительное представление.

Мы хохочем и поднимаем бокалы за здоровье Реджины Фламберг.