— Товарищ прапорщик! — крикнул Седых.

Я обернулся. Он стоял у края скалы, сложив одну руку рупором, а второй указывая в сторону горной тропы, по которой мы сюда добрались.

— На тропе кто-то есть! К нам идут!

— Кто⁈ — крикнул я, стараясь пересилить ветер. — Духи⁈

— Не… Не знаю!

Рябов уже бежал к Седых, чтобы разглядеть получше, кто там идет. Остальные замерли. Фокс вскинул автомат. Громила на том берегу, заметив, что бойцы зашевелились, крикнул что-то, но ветер унёс слова.

— Внимание всем! — приказал я. — Оружие к бою! Занять оборону! Без команды не стрелять!

Сапёры рассыпались по камням. Ковалёв лёг за валуном. Садыков припал к скале. Зуев лег прямо у края, держа автомат наготове. Связанный Стоун, лежавший у скалы, приподнял голову и тоже уставился на тропу, стараясь разглядеть хоть что-то.

— Без команды не стрелять! — приказал я.

Я шагнул вперёд и прищурился, вглядываясь в загустевающую серость сумерек. Это были две фигуры. Шли они быстро, почти бежали. Первый — долговязый, а второй — широкоплечий и приземистый.

Это были Астафьев и Гаврилов.

— Свои, — бросил я. — Отставить.

Фокс опустил автомат. Остальные расслабились, но не до конца. Что-то тревожное сквозило в том, как эти двое приближались к нашим позициям.

Они, наконец, подошли. Гаврилов тяжело дышал, на щеке у него запеклась кровь. Астафьев выглядел не лучше — форма в пыли, глаза бегают, влажные волосы прилипли ко лбу. Пономаренко и Климова с ними не было. Я это понял сразу. И все остальные тоже. Не нужно было иметь большого ума, чтобы понять, что случилось с этими бедолагами.

Астафьев остановился в нескольких шагах от меня. Оглядел мост, челнок, сапёров, которые смотрели на него с молчаливым ожиданием. Потом перевёл взгляд на меня.

— Товарищ прапорщик, — заговорил он, и голос у него был хриплый, сорванный, — я принимаю командование. Мои люди…

— Где ваши люди? — спросил я, и так зная ответ.

Астафьев повременил. Сглотнул и глянул на рядового Гаврилова, словно бы ожидая, что тот ответит за него. Конечно же, Гаврилов молчал.

— Я… я не обязан вам отчитываться, прапорщик Селихов, — проговорил он.

Астафьев пытался оставаться твердым, но его слова прозвучали не слишком убедительно.

— Я предупреждал, что не нужно ходить к машине, — покачал я головой. — Зря вы не послушали.

— Мы попали в засаду, — Астафьев выступил вперед. — Никто не мог знать что…

— Мог, — возразил я.

Астафьев замолчал. Зыркнул на остальных саперов, что были со мной.

— Климов и Пономаренко погибли как герои, — сказал он, — я организовал отступление… Они храбро сражались…

Я заметил, как Гаврилов горько, очень горько вздохнул и отвел взгляд.

— Ваши ошибки останутся на вашей совести, товарищ лейтенант, — проговорил я. — Но вы вовремя. Поможете с переправой.

— Вы не слышали, что я говорю? — Астафьев выступил вперед. — Я принимаю командование и…

Он осёкся. Потому что заметил, что остальные сапёры старательно делали вид, будто его тут и не было. Ковалёв опустил глаза. Седых отвернулся. Садыков сматывал верёвку. Зуев стоял, скрестив руки. Никто не сделал шага к нему. Никто не сказал «так точно».

Астафьев обвёл их взглядом. Лицо его дрогнуло. Он хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле.

— Займитесь страхованным тросом, — сказал я ровно. — Его нужно подготовить для следующего рейса. Надир введет вас в курс дела.

Астафьев промолчал. И отвернулся. Гаврилов молча поплелся к Надиру. Астафьев остался стоять. Никто не подходил к нему. Никто не спрашивал, что случилось. Все и так знали.

Переправа, тем временем, продолжалась. За короткое время мы довольно слаженно переправили на тот берег Седых и Астафьева. Оба должны были помочь громиле принимать остальных.

Следующими в очереди были волкособов Надира. Мы быстро смонтировали на веревку люльку, и он подозвал Ак-Тара. Пёс подошёл, но, увидев люльку — странную конструкцию из салазок и верёвок, пахнущую жиром и людьми, — тут же попятился. Надир что-то сказал ему на дари — видимо, попытался успокоить. Ак-Тар заскулил, но подчинился. Забрался в люльку с помощью хозяина.

Фокс и Садыков принялись фиксировать зверя внутри. Ак-Тар лежал смирно, только хвост его как-то нервно подрагивал, и время от времени он поворачивал голову к хозяину, будто спрашивая: «Что происходит?»

— Давай, собака, — ласково сказал волкособу Садыков, не рискуя, впрочем, гладить пса. — Не боись. Переправим так, будто ты на том берегу и родилась.

— Это кобель, — спокойно пояснил Надир.

Ак-Тар посмотрел на Садыкова как на деревенского дурачка.

— Ну я ему под хвост не заглядывал, — пожал плечами Садыков.

— Если бы ты попробовал, — Надир улыбнулся. — Он бы откусил тебе нос.

Люлька пошла над пропастью. Ак-Тар замер. Только уши прижал, когда ветер особенно сильно качнул конструкцию. Когда люлька достигла берега, на том берегу долго ругались, кто же отвяжет волкособа. Никто сначала не хотел. Боялись. Потом все же Громила решил рискнуть и отвязал его. Пёс выпрыгнул, отряхнулся и тут же уставился на нашу сторону, ища взглядом Надира. А после и вовсе принялся нервно лаять.

С Кара-Таром вышло сложнее. Он рычал, когда его приматывали. Надир снова говорил с ним — дольше, чем с Ак-Таром. Потом люлька пошла по веревке, и Кара-Тар низко и очень тоскливо завыл. Да так, что даже у меня мурашки по спине побежали. Но всё обошлось. Громила принял и его.

Потом пошёл Горохов. Он порывался пойти на челноке, но я настоял на люльке. Мост не прощает ошибок. Горохов ворчал: «Я сам могу». Но все же подчинился. Его приматывали, а он смотрел в небо и ругался сквозь зубы и шипел от боли. Ругал то одного, то другого, кто, по его мнению, работал не слишком аккуратно, доставляя ему боль.

К тому же Горохов постоянно жаловался, мол, какой это позор. Замолчал только тогда, когда Фокс обвинил его в том, что он разнылся как девчонка. Горохов, конечно, послал снайпера по матушке, но больше не причитал.

Люлька ушла, и уже очень скоро мы наблюдали за тем, как Горохова принимает Громила.

Следом — Саша. Ему было лучше, он мог идти, но я не рисковал. Он подошёл ко мне, остановился. Посмотрел на мост, на челнок, на меня.

— А ты когда пойдешь? — спросил он. При этом брат продолжал дуться на меня, как красна девица.

— Последним.

— Почему? — Саша нахмурился. — Кто будет тебя страховать? Ты же останешься тут один.

Я было хотел просто приказать ему лезть в люльку, но потом просто вздохнул.

— Нужно, чтобы кто-то замыкал переправу. Не переживай. Меня будут страховать с того берега. Все будет хорошо.

Он больше ничего не сказал. Только угрюмо выдохнул. А потом забрался в люльку. Я проверял узлы, а он смотрел в тёмнеющее небо. Ветер трепал его отросшие волосы. Когда люлька ушла, он не оборачивался на наш берег. Не смотрел по сторонам. Саша выглядел так, словно бы и не было его в той люльке. Словно он где-то далеко-далеко. Смотрит в небо, но ничего не видит.

Стоуна тоже переправляли в люльке. Сначала его просто связали. Когда Фокс устал от его бесконечных колких замечаний, то попытался сунуть американцу кляп в рот. Стоун не сплоховал. Он укусил Фокса за палец, а потом и вовсе принялся плеваться. Целил во всех, кто пытался подобраться к нему, чтобы сунуть американцу в рот кляп.

В конце концов, общими усилиями, нам удалось его угомонить.

Так Стоун и поехал: связанный и лишенный своего самого главного оружия — острого языка. Больше он не сопротивлялся.

Когда Стоуна принимали, я ожидал, что Харрис не выдержит и попытается толкнуть американца в пропасть, но все обошлось.

Остальные пошли на челноке. Рябов. Садыков. Зуев. Астафьев с Гавриловым. Фокс. Один за другим — натяжение верёвок, скольжение по смазанному жиром канату, ветер, раскачивающий челнок. Но мы уже набили руку на этом деле, и переправа шла быстрее, чем вначале.

Когда челнок с Фоксом приняли на том берегу, я остался вдвоём с Надиром.

Он стоял у края, глядя на канат и остатки моста. Волосы его трепал ветер. Лицо было спокойным, но я видел, как напряжены его плечи.

— Давай я пойду последним, Саша, — вдруг сказал он.

— Надир, — я вздохнул. — Не создавай проблем хотя бы сейчас.

— Челнок пойдет сложнее, когда страхуют только спереди, — покачал он головой. — Треугольником его будет удержать сложно. Почти так же сложно, как когда ты переходил на ту сторону.

Он помолчал немного и добавил:

— Ты нужен этим людям. Если тебя закрутит или сдует…

— Все будет хорошо, Надир, — стоял я на своем.

— Ты их лидер… Без тебя…

— Не хорони меня раньше времени, — сказал я. — Да. Я их лидер. И рисковать за них тоже мне. Не тебе. Разговор окончен.

Он посмотрел на меня. И больше ничего не сказал.

Я понимал, почему Надир хочет остаться последним. Замыкающий — ответственная позиция. Благодаря ему последний человек из группы пересечет пропасть в относительной безопасности. А самому замыкающему и правда будет гораздо сложнее.

И Надир хотел принять роль на себя, чтобы искупить свою вину. Искупить за то, что чуть не выдал нас духам прошлой ночью.

Да. Он явно посчитает, что я поступаю жестоко, отказывая ему в этом искуплении. Но это было не важно. Не важно, потому что, если отбросить эмоции, мы были обязаны Надиру гораздо больше, чем он нам.

И я это понимал. Понимал даже несмотря на то, что он часто недоговаривал. Даже несмотря на то, что до конца не знал его мотивов. Но видел поступки. И сейчас, в практическом смысле, мне этого хватало.

А потом уже не важно. Потому что потом наши дороги разойдутся. По крайней мере я на это надеялся.

Надир облачился в челнок. Дернул за страхованную веревку, сигналя тому берегу: «Тяните». Я сам стравливал заднюю верёвку, пока на том берегу тянули переднюю. Надир уходил в темноту, и его фигура таяла, растворялась, пока не исчезла совсем.

Я остался один.

Темнота уже была почти полной. Звёзды проступили на небе. Ветер усилился. Я подтянул к себе челнок — он шёл туго, потому что смазанный жиром канат почти высох на ветру. К челноку уже была привязана вторая верёвка — для V-образной страховки. Я проверил узлы. Облачился. Дал сигнал.

На том берегу натянули переднюю верёвку. Почти тут же натянули и страховочные.

Челнок дёрнулся и пополз над пропастью. Я перебирал руками по скользкому канату. Ветер бил в бок. И несколько раз меня чуть не закрутило вправо. Руками я справиться с этим не мог, и лишь страхованные тросы не дали мне остаться в ловушке над пропастью.

И тем не менее я относительно спокойно преодолевал канат метр за метром. Когда достиг середины, уже мог разглядеть темные силуэты бойцов на той стороне. Кто-то тянул основной канат. Кто-то, сильно разойдясь в стороны, натягивал и подбирал страхованные.

А потом за спиной раздался выстрел. На нашем берегу бойцы тут же зашевелились, забегали, услышав звук, слышать которого в данных обстоятельствах совсем не хотелось.

Я обернулся. Оставшийся за спиной отвесный обрыв уже тонул во мгле.

Но там кто-то был. Робкие в темноте обрывки силуэтов, вспышки движений, мельтешащие — все указывало на то, что берег больше не пуст.

Затем раздался еще выстрел. Потом очередь. Глухие, тонущие в гуле усиливающего ветра звуки выстрелов, хлопками разливались по берегу. Дульные вспышки мелькали, и, ничего не освещая, тут же гасли, оставляя незваных гостей во тьме.

— Тяните! — заорал я.

На мгновение даже движение челнока прекратилось. Настолько появление противника застало врасплох пограничников и саперов на том берегу.

Я схватился за основной трос челнока и дернул один раз. Подал сигнал: «Тяните».

И, опомнившись, они наконец потянули. Челнок медленно, но верно пополз к своей цели.

Я обернулся, стараясь проглядеть темноту.

Духи уже не стреляли в меня. В темноте это было почти бесполезно. Они просто не видели цели.

И это меня насторожило.

— Как вы нас нашли, сукины дети? — проговорил я себе под нос, а потом глянул вперед. — Надир… А всю ли правду ты мне сказал?

А потом меня дернуло вниз. Резкий рывок заставил веревки больно впиться в тело. Один из узлов челнока больно впился в заживающую рану.

Я стиснул зубы, оглянувшись.

Основной, намазанный жиром трос немного провис.

— Режут, — догадался я. — Сукины дети режут канат.

Горохов сидел на земле, вытянув раненую ногу, и смотрел, как суетятся остальные.

Кто-то кричал, что на той стороне духи, другие хватались за оружие. Седых указывал туда, где над пропастью застрял Селихов.

— Режут! Канат режут! — орал Рябов.

— Стреляйте! Что стали⁈

— Куда⁈ Селихова подстрелишь!

— Пашка! — кричал почему-то Сашин брат и рвался к краю пропасти.

— Куда прешь⁈ Разобьешься! — перехватил его Садыков.

В сердце этой паники спокойными оставались лишь Громила, Фокс и Надир.

Они налегли на основной трос, тянули, упираясь ногами в камни. Кричали что-то друг другу. Ветер относил слова, но Горохов ловил обрывки фраз и их крики.

— Держите страхованные! — кричал Надир. — Страхованные натянуть! Не ослаблять, это его снесет!

Селихов висел над пропастью. А с того берега, откуда они только что ушли, стреляли.

Выстрелы доносились глухими хлопками. Вспышки мелькали в темноте, выхватывая на мгновение силуэты душманов. Горохов видел их — мелкие, суетливые фигуры, которые метались у края обрыва. И видел Селихова — тёмную точку на фоне черной в темноте, бугристой громады обрыва и горы, что, казалось, заслоняла собой весь небосклон впереди. Точка эта двигалась медленно. Ветер сносил прапорщика, трос уже немного ослаб, но Селихов всё равно упрямо продолжал двигаться вперед. Пусть даже дело шло теперь значительно медленнее, чем раньше.

— Не успеем! — заорал Громила. Голос его показался Горохову каким-то странно высоковатым. Выделявшимся на фоне гула ветра и воды. На фоне криков остальных.

— Тяни! — рявкнул Фокс. — Просто тяни!

Горохов попытался встать. Попытался подняться, чтобы помочь остальным. Чтобы сделать хоть что-то.

Раненая нога отозвалась такой болью, что перед глазами всё поплыло. Он зашипел, упёрся ладонью в землю и остался сидеть. Стиснул зубы.

Сейчас он был совсем беспомощный. Бесполезный. Он был калека. И от этого ему стало мерзко.

— С-сука… — прохрипел Горохов себе под нос. Потом стиснул зубы.

А в следующее мгновение он услышал хлопки. Короткие и сухие, они раздавались гораздо ближе и отчетливее, чем выстрелы душманов.

Горохов поднял голову.

Это был Селихов. Он начал стрелять. Не для того, конечно, чтобы поразить врага. Горохов сразу это понял. Селихов хотел сбить их с толку. Заставить противника работать медленнее и переживать из-за шальной пули. Вот только ПМ на таком расстоянии был не лучшим выбором. Однако единственным, который Селихов мог сделать, чтобы выиграть время.

Горохов видел вспышки его ПМ. Прапорщик палил в темноту, пытаясь отогнать духов от троса.

«Не сдается, — вдруг пришла Горохову мысль. В этом хаосе, творящемся вокруг, мысль показалась Горохову какой-то странно спокойной. Обычной, как констатация факта. — Висит на волоске, а не сдается. Что-то делает. Что-то предпринимает».

И вдруг Горохов сам почувствовал спокойствие. Странное, необъяснимое. Он не знал, с чем это связано. Может, вид Селихова, остававшегося невозмутимым даже на волосок от смерти, заставил и его самого успокоиться? Если б спросили, Горохов бы не смог ответить.

«А толку-то? — думал Горохов. — Разве ж поможет ему его пистолетик против обрыва? Разве ж не позволит он душманам и дальше перепиливать канат?»

Потом он снова глянул на Селихова. Тот разрядил во врага еще два патрона и прекратил стрелять. Видимо, кончились патроны. Тогда Селихов совершенно спокойно сунул пистолет в кобуру и принялся методично перебирать руками по веревке, мало-помалу продвигаясь вперед.

— И все же… Лезет, — проговорил Горохов себе под нос. И собственный голос ему показался каким-то удивленным, что ли?

А потом Горохову стало неприятно. Если б его спросили, он бы не смог объяснить себе и другим, почему. А ответ-то был прост. Он видел, как Селихов не сдавался. Как на волосок от смерти сохранял спокойствие. Как не паниковал, не кричал. Как методично, несмотря ни на что, продолжал перебирать руками по канату. Как двигался к цели, понимая, что может не успеть.

И где-то в глубине души Горохов понимал — сам он сдался. Сдался, когда его арестовали. Сдался, когда перестал быть командиром первого стрелкового. Когда перестал быть собой. И бросил все попытки переделать себя заново.

За этим неприятным чувством пришло и другое — стыд. Непонятно откуда взявшийся. Едкий, такой, который Горохов не мог объяснить себе тоже. Но он стал буравить душу старшего сержанта, словно железное сверло трухлявую доску.

И это было невыносимо.

Горохов сжал зубы. Стиснул кулаки. Он смотрел на Селихова и уже не слышал, как тихо шептал:

— Давай, Саня. Давай, ну?

Шептал так, будто это он сам, а не Селихов полз там, под пулями, в темноте. Полз и не сдавался.

— Давай, чуть-чуть осталось…

Трос дёрнулся. Провис. Громила выматерился так, что даже ветер не смог заглушить его слов.

Горохов аж вздрогнул, увидев, как челнок Селихова просел, остановился на месте на несколько мгновений, а Селихов обернулся, глядя куда-то в темноту.

— Сука… — прошипел Горохов.

А потом принялся шарить взглядом вокруг. Принялся скорее от бессилия, чем целенаправленно. Характер требовал от Димы делать хоть что-то. И он увидел его. Пулемёт Громилы. РПК лежал на камнях, в двух шагах. Громила бросил его, когда взялся за трос.

Горохов посмотрел на пулемёт. Потом на тот берег. Потом снова на пулемёт.

Он не думал. Не прикидывал. Просто налёг на руки и рывком подтянулся к оружию. Нога взорвалась болью. Он зарычал сквозь зубы и пополз. Схватил РПК за цевьё. Подтянул к себе. Упёр приклад в плечо. Нога была ранена, но стрелять с земли можно и так.

Холодный металл обжёг щёку. Горохов припал к прицелу. Того берега почти не было видно. Только вспышки. Только тени. Да и позиция для стрельбы никуда не годилась. Да только сейчас Горохов об этом не думал. Он просто взял и нажал на спуск.

Пулемёт забился в руках, как живой. Очередь ушла в темноту.

Бойцы, кто были рядом, шарахнулись от неожиданности. Кто-то даже упал на землю, когда пулемет заработал рядом.

— Ты с ума спятил⁈ — разобрал Горохов чужой голос, прозвучавший между очередями.

Но он стрелял. Трассеры — через один — пространство между берегами красными шарами. Горохов держал ствол, стараясь не задирать его вверх, и водил из стороны в сторону. Дульные вспышки на том берегу на мгновение погасли. Это душманы укрывались от пулемета.

— Ха-ха! Попрятались, черти! — крикнул кто-то из сапёров. — Давай! Гаси их!

Горохов не ответил. Он сжал зубы и дал ещё одну очередь. Плечо уже ныло от отдачи. Руки дрожали. Но он продолжал жать на спуск.

Потому что Селихов всё ещё висел над пропастью. Потому что он не сдавался. И потому что эти сволочи на том берегу всё ещё резали канат.

И потому что Горохов, раненый, беспомощный, сидящий в грязи с чужим пулемётом, мог сделать только это.

Он стрелял, пока не кончился магазин. Потом откинулся на спину, тяжело дыша. Небо над ним было чёрным, звёздным, равнодушным. Где-то там, наверху, завывал ветер. А где-то внизу, над пропастью, всё ещё висел человек. И Горохов не знал, успеют ли они его вытянуть или нет.

Но теперь и Горохов, как и Селихов, как и остальные, тоже не хотел сдаваться.

Хехад стоял у края обрыва и смотрел, как русские вытягивают своего.

Тёмная, едва различимая фигура на фоне громады обрыва двигалась медленно, как-то рывками. Челнок скользил по канату, и каждый метр приближал беглеца к спасительному берегу.

Он опоздал. Совсем чуть-чуть, но опоздал. Когда они вылетели к ущелью, русские уже почти закончили переправу. На этом берегу оставался только один.

Но Хехад не собирался опускать оружия и отпускать их просто так.

— Режь канат! — приказал он, обернувшись к одному из моджахедов.

Моджахеддин с ножом бросился к креплению. Упал на колени у края и принялся пилить натянутую веревку. Остальные, спешившись, рассыпались по камням. Кто-то открыл огонь — так, наугад, в темноту. Хехад не останавливал их. Пусть стреляют. Пусть русские на том берегу прижмутся к земле и перестанут тянуть. Пусть случайная, шальная пуля поразит беглеца. А если даже не поразит, не пройдет и минуты, как он упадет вниз и разобьется о камни.

Натянутый канат хрустел под ножом. Душман пилил быстро, но осторожно — верёвка была толстая, сплетённая из многих жил.

Хехад видел, как она дрожит, как натяжение передаётся от челнока к берегу. Ещё немного, и всё кончится. Русский рухнет в пропасть. А те, кто на том берегу, останутся отрезанными. Они не смогут переправиться обратно. И тогда вторая группа, которую Карим-Паша должен был отправить по его просьбе в обход, успеет перерезать им путь у Дараи-Шифо.

Сейчас ловушка должна была захлопнуться с одной стороны.

И тут шурави, висящий над пропастью, обернулся и начал стрелять.

Вспышки пистолета мелькали в темноте. Он палил наугад, не видя цели. Но пули свистели над головами, щёлкали по камням, и люди Хехада начали пригибаться. Тот, что резал канат, заработал медленнее. Обернулся на мгновение, чтобы посмотреть, откуда стреляют и не грозит ли ему опасность.

— Режь! — рявкнул Хехад. — Не отвлекайся!

Душман снова налёг на нож. Канат поддавался. Провис один раз. Потом второй. Потом натужно заскрипел.

И тут с того берега ударил пулемёт. Ударил длинной, прерывистой очередью. Трассеры вспыхнули в темноте и хлестнули по камням. Один из моджахедов вскрикнул и схватился за плечо. Остальные попадали на землю.

Тот, что резал канат, вдруг дёрнулся и упал, пригибая голову и страшась случайной пули.

Хехад выругался. Огляделся. Его люди лежали, вжимаясь в камни. Пулемёт продолжал бить — методично, очередь за очередью. Русские на том берегу опомнились и теперь прикрывали своего.

Хехад посмотрел на канат. Тот держался на нескольких жилах. Ещё немного — и лопнет сам. Но «немного» могло не хватить. Шурави приближался к берегу. Хехад видел: ещё чуть-чуть, и его вытянут.

Он сам бросился к креплению. Упал на колени. Зло отобрал нож у скукожившегося под огнем душмана. И принялся пилить канат.

Жилы лопались под лезвием одна за другой. Пули свистели над головой. Кто-то из его людей кричал, чтобы он поберёгся. Хехад не слушал. Он пилил. И когда последняя жила лопнула с глухим звоном, канат ушёл в темноту.

И Хехад сразу же обернулся, чтобы посмотреть, как шурави погибает в пропасти.

Канат беззвучно лопнул, и я упал вниз. Ветер взвыл в ушах. Перед глазами мелькнули звёзды, чёрные скалы, белая пена реки далеко внизу. А потом я ударился о что-то твёрдое.

Левая рука сама собой вцепилась в канат. Тот самый нижний левый трос старого моста, по которому я шёл в первый раз. Пальцы сжались мёртвой хваткой. Тело дёрнулось и закачалось над пропастью. Я тут же закинул правую руку на веревку, и я повис, тяжело дыша.

Ветер ударил в бок. Нижнюю часть тела подхватило вправо, я держался изо всех сил, чтобы не упасть.

Канат дрожал, натянутый моим весом. Остатки старого моста скрипели где-то сбоку.

Я попытался подтянуться, и тут же почувствовал, как что-то тянет меня вниз. Нога. Левая нога запуталась в обрывке перерезанного троса.

Тот самый канат, который рубили духи, теперь обмотался вокруг щиколотки и висел, как якорь. Снаряжение челнока — петли, веревки, — всё ещё было на мне. Оно неприятно давило на плечи. Стягивало грудь. Особенно больно впивалось в раненый бок.

Я попытался забросить свободную ногу на канат. Получилось не сразу. Ветер мешал. Вертикальные верёвки, соединявшие верхний и нижний тросы, путались под руками. Я ухватился за одну из них, подтянулся, перекинул правую ногу через канат. И не удержал равновесия. Перекрутился, снова повис на веревке. Теперь я висел спиной вниз, зацепившись правой рукой и левым локтем. Одна нога на канате. Вторая всё ещё висела в путах.

Перестрелка продолжалась. С того берега бил пулемёт Громилы. С этого — отвечали духи. Пули свистели где-то высоко, и спереди и сзади трещали и хлопали выстрелы. Вспышки выхватывали из темноты рваные тени. Я не обращал на них внимания. Я достал нож.

В петлю челнока всё еще был продет трос. Он опутывал тело и ногу, мешал двигаться. Я начал резать.

Нож был острый, но верёвка — толстая, сплетённая из многих нитей. Каждое движение отдавалось болью в боку. Онемевшая от усилий рука дрожала. Я резал и считал: раз, два, три. Жилы лопались одна за другой.

«Зараза… В темноте не видно ни черта, — пришла в голову дурацкая мысль. — Надеюсь, правильный канат пилю. А то отрежу не тот. Потом засмеют».

На том берегу кричали. Я не разбирал слов. Только слышал голоса. Они были живы. Они всё ещё пытались меня вытащить.

Петля поддалась. Я перерезал последнюю жилу, и обрывок троса сполз по груди, освободил ногу, упал в пропасть. Я забросил вторую ногу на канат и повис, переводя дух. Ветер трепал волосы. Бок ныл. Руки дрожали. Но я держался.

Теперь нужно было перевернуться. Я схватился за очередную вертикальную верёвку, подтянулся и рывком перебросил корпус вверх. Сел на нижний канат. Он закачался. Меня снова потащило вправо, но я схватился за верхний. Да и страховочные оттяжки, которые держали с того берега, не дали упасть.

Я медленно, очень медленно потянулся на руках за верхний канат и нащупал ногой опору нижнего. И наконец смог забраться на оба. А потом — пошел.

Метр. Ещё метр. Руки скользили по старому, обветренному канату. Вертикальные верёвки мешали — приходилось перебирать их, обходить, перехватывать. Ветер бил в лицо. Сушил глаза и губы. Заставлял втягивать шею в плечи.

Но я шел.

Перестрелка затихала. Вспышки угасли. Духи, кажется, поняли, что я ухожу, и прекратили тратить патроны.

Я полз. Медленно. Неумолимо. Как машина. Переставлял руки. Подтягивал ноги. Дышал. Считал метры.

Страховачные веревки натянули. Третью, привязанную к остаткам челнока, тоже старались не тащить, а лишь держать в натяжении, чтобы я не сорвался.

Так я и сам не понял, как добрался до берега. Настолько я сосредоточился на движениях и том, чтобы бороться с ветром и не упасть, что не заметил — я уже добрался. Понял это лишь когда чьи-то руки схватили меня за плечо. Это был Громила. Его лицо было совсем близко — бледное в темноте, с выпученными от страха и напряжения глазами.

— Давай, Саня! Давай!

Он рванул меня к себе. Ещё чьи-то руки — Фокс, кажется, — подхватили за другую руку. Надир вцепился в предплечье. Меня схватили так, будто боялись, что, пусть я и прошел такой путь, но прямо сейчас еще могу сорваться и упасть в пропасть.

— Саня! Ты как⁈ Живой?

— Не ранили?

— На меня глянь!

— Пашка! — я услышал голос Саши.

— Тихо вы, ковчки, — проговорил я, аккуратно освобождаясь от схвативших меня рук. — Живой я. Живой.

— Па… Сашка… — Саша появился рядом. Глянул на меня, осекся. Прочистил горло. — Жив? — излишне скуповато и серьезно спросил он.

— Ну как видишь, — хмыкнул я. Потом стал медленно опускаться на землю, давая забитым мышцам отдых.

Сашка и Фокс попытались меня поддержать, но я их остановил.

— Нормально всё. Я сам.

— Вытащили! Ты гляди! Вытащили! — радовался Громила, схватив первого встречного сапера под мышку и трепая ему волосы своей большой пятерней.

— Товарища прапорщика так просто не убьешь, — хмыкнул Фокс, скрестив руки на груди.

— Скорее вы меня угробите, чем духи, — пошутил я.

Все вокруг рассмеялись.

— Кто из пулемета строчил⁈ — спросил я, вытянув шею.

Теперь все, кто был вокруг, вдруг замолчали. Громила, видя, что я смотрю на него, виновато отступил. Я увидел Горохова, сидевшего чуть поодаль и державшего на коленях пулемет.

Горохов на миг поднял на меня взгляд и тут же спрятал глаза.

— Объявляю вам благодарность, товарищ старший сержант, — проговорил я, поднимаясь. А потом добавил тише и с улыбкой: — Спасибо.

— Патронов всё. Нету, — как-то виновато сказал Горохов, прижимая пулемет к груди, словно ребенка.

— Да и черт с ними, — улыбнулся я.

— Хай теперь эту бандуру себе забирает! — рассмеялся Громила. — Заместо костыля! А мне автомат свой отдашь, понял⁈

— Пошел к чертовой бабушке, — разулыбался Горохов ему в ответ.

Пограничники и саперы, кто был рядом, дружно и немного нервно рассмеялись. Кто-то хлопнул меня по плечу. Кто-то спрашивал, не ранен ли я. Я не отвечал. Просто стоял, вслушиваясь в гудение собственных мышц.

Я был живой. Пока ещё живой.

Фокс принялся было помогать мне с узлами челнока, но я его остановил:

— Потом, Артем.

Я отстранил чью-то тянущуюся ко мне руку. И пошёл.

Надир стоял у края, там, где кончалась скала и начинался пологий спуск к тропе. Стоял так, будто сторонился всеобщего нервного веселья, что почувствовали остальные после боя.

Он видел, что я иду к нему. И не сдвинулся с места. Только подобрался, как зверь перед прыжком. Волкособы зашевелились у его ног. Ак-Тар поднял голову. Кара-Тар зарычал — тихо, предупреждающе.

Я с ходу схватил Надира за грудки. Рванул на себя. Он не сопротивлялся. Только поднял руку, приказывая псам не вмешиваться. Ак-Тар утробно зарычал. Кара-Тар еще и гавкнул. Оба напряглись, но остались на своих местах.

— Ты солгал? — холодно проговорил я.

— Саша…

— Когда они схватили тебя, — я смотрел ему прямо в глаза, — ты рассказал им, куда мы пойдём?

Смех тут же затих у меня за спиной. Никто будто бы не осмеливался издать ни звука, наблюдая за нами с Надиром.

— Клянусь, — он выдержал взгляд. — Я не говорил им. Ни про мост. Ни про кишлак. Ничего.

— Они нашли нас слишком быстро, Надир. Совершенно внезапно вспомнили про тропу, которой не пользуются много лет.

— Я не говорил, — повторил он. — Клянусь памятью моего племени. Клянусь Аллахом.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Где-то за моей спиной Громила что-то тихо сказал Фоксу. Тот не ответил.

— Я устал от того, что ты лжешь и не договариваешь, Надир, — сказал я.

Он выхватил нож настолько быстро, что единственное, что я успел сделать — это оттолкнуть его. Нож был тот самый, что Надир когда-то отдал мне, — с костяной рукоятью, в кожаных ножнах.

Отшельник оказался настолько ловок, что успел вытянуть его из ножен у меня за ремнем.

Пограничники тут же вскинули автоматы. Фокс тут же заорал: «Брось!» Гаврилов, Садыков, Зуев — стволы их автоматов вмиг уставились на Надира.

Волкособы вскочили. Кара-Тар оскалился. Ак-Тар припал к земле.

Мы с Надиром застыли друг напротив друга, уперлись взглядами.

— Я поклялся тебе, — проговорил он, а потом перехватил нож за клинок и протянул его мне рукоятью вперед. — Если считаешь, что я вру, — голос его едва заметно подрагивал, — убей меня прямо здесь. Я не сдвинусь с места. Я не подниму руки. Только скажи своим людям не трогать моих братьев.

Я молчал. Ветер трепал его арафатку. Надир смотрел мне в глаза и ждал.

Я опустил взгляд на нож. На лезвие, зажатое в голой ладони. Потом снова глянул на Надира.

— Убери, — сказал я.

Надир медленно опустил нож. Пограничники нехотя убрали автоматы. Громила выдохнул. Волкособы успокоились.

Я отвернулся. И встретился взглядом с Астафьевым. И задумался.

Лейтенант стоял у скалы. Бледный. Растерянный. Смотрел то на меня, то на Надира, то на остальных пограничников.

Я вздохнул.

— Товарищ лейтенант, — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — Вы видели, как погибли ваши люди?

Я стоял и смотрел на Астафьева.

Ветер трепал волосы, забирался под одежду, холодил мокрую от пота спину. После переправы тело ещё не отошло — руки болели, бок ныл, страшно трещала голова. Оман, который я пил несколько часов назад, уже почти перестал действовать, и теперь меня накрывало тупой, тяжёлой усталостью.

Но сейчас это было не важно. Потому что я просто смотрел на лейтенанта и ждал.

Астафьев стоял у скалы. Даже в темноте я заметил, что он бледный, как полотно. Он то и дело сжимал кулаки, будто не зная, куда ему девать руки.

Гаврилов, стоящий рядом, опустил голову и будто не решался поднимать взгляда. Остальные молчали.

Даже Стоун, связанный и с кляпом во рту, перестал дёргаться рядом с люлькой и теперь наблюдал за происходящим с холодным, цепким интересом.

— Товарищ лейтенант, — повторил я. — Вы это видели?

Астафьев будто вздрогнул. Обвёл взглядом сапёров. Ковалёв стоял ближе всех, сжав кулаки. Седых — чуть поодаль, мрачный, как туча. Садыков замер с верёвкой в руках. Зуев привалился к скале, скрестив руки на груди. Рябов переминался с ноги на ногу. Все ждали.

— Я не обязан перед вами отчитываться, — проговорил Астафьев. Голос у него дрогнул, но он попытался придать ему твёрдости. — Я старше по званию. Вы не имеете права меня допрашивать.

— Я не допрашиваю, — сказал я. — Я спрашиваю.

— Это одно и то же.

— Ответьте на вопрос.

Он сглотнул.

— Они не могли знать, куда мы идём, — покачал я головой. — Значит, им рассказали.

— Может, это ваш афганец им и рассказал, — Астафьев кивнул на Надира. — Он с самого начала был подозрителен. Вы сами ему не доверяли. Вы сами его только что обвиняли. Вы…

— Надир был готов жизнью ответить за свои слова, — перебил я. — А вы готовы сделать то же самое?

— Вы мне угрожаете? — Астафьев поднял подбородок.

— Готовы или нет? — Я шагнул к нему.

Астафьев, хоть и стоял достаточно далеко, попятился.

Потом он посмотрел на нож, который всё ещё был у Надира в руках. Потом перевёл взгляд на меня. И промолчал. Я знал, что он промолчит. Потому что ему нечего было предложить, кроме слов.

— Я так и думал, — сказал я.

— Вы не понимаете… — начал он.

— Объясните.

Он оглянулся на Гаврилова. Тот не поднял глаз. Потом посмотрел на остальных сапёров, как бы ища у них поддержки. Ковалёв отвёл взгляд. Седых покачал головой. Рябов опустил глаза. Астафьев остался один. Совсем один.

— Вы… Я вас под трибунал отправлю… — судорожно проговорил он.

— Тоже мне… Напугали… — хмыкнул Громила у меня за спиной, но его улыбочка тут же сползла с лица, когда я обернулся.

— Говорите, — снова обратился я к Астафьеву.

Астафьев отошёл ещё на шаг. Кажется, его захватила паника. Он то и дело нервно поглядывал то на сапёров, мрачно ждавших, что он скажет, то на пограничников, стоящих у меня за спиной.

— Мы… — начал он, но запнулся. Потом сглотнул и утёр лицо рукой.

— Мы наткнулись на них по пути к реке, — выдохнул он наконец. — Это была случайность. Мы шли к реке. Они — от леса. Мы не ожидали. Они тоже, кажется. Но их было больше. Я приказал отступать.

— И?.. — мрачно спросил я, не сводя взгляда с лейтенанта.

— Климов и Пономаренко… Они отстали, — заторопился он ответить. — Климов плохо видел. Пономаренко пытался ему помочь. Они спотыкались. Я думал, они следом. Я думал…

Лейтенант вдруг потерял контроль над своим голосом и замолчал.

Ветер выл в ущелье. Где-то далеко внизу шумела река.

— Вы бросили их, — сказал вдруг кто-то.

Это был Ковалёв. Он сделал шаг вперёд.

— Вы бросили их, — повторил он. — И нас бы бросили, будь вы с нами. Только товарищ прапорщик не дал вам этого сделать. Он говорил, что к машине идти нельзя. Он предупреждал. А вы…

— Если бы нас было больше, — принялся оправдываться лейтенант перед рядовым, — всё было бы иначе! Это он… — Астафьев указал на меня. — Он разложил отделение! Если б не он…

— Молчите… Вы… — Ковалёв запнулся. Сглотнул. И закончил глухо: — Да какой же вы командир?

Астафьев открыл рот. И не произнёс ни звука. Он перевёл взгляд на Седых. Тот молчал. На Садыкова. Тот отвёл глаза. На Зуева. Зуев даже не пошевелился.

Я смотрел на него. Он стоял передо мной — долговязый, с этими своими усиками, которые сейчас делали его каким-то жалким.

Я вспомнил, как он говорил о документах, которые нужно спасти. О машине, к которой нужно вернуться. О долге и чести. Всё это было ложью. Не ради долга он вёл своих людей к реке. Ради собственной шкуры. Ради того, чтобы оправдаться перед начальством за потерянную технику. А когда его людям понадобилась помощь, он просто побежал.

— А что мы могли сделать? — прошептал Астафьев. — Как бы мы помогли им вдвоём? Остался только я да рядовой Гаврилов… А они… Они схватили Климова и Пономаренко. Если их допрашивали… Если они не выдержали…

Я закрыл глаза. Всё встало на свои места. Климов — парень, который почти ничего не видел и был вне себя от ужаса, что остался у врага под боком. И Пономаренко — молчаливый, напуганный, не готовый ещё к этой войне. Их пытали. Или просто пригрозили. И они рассказали про мост. Про нас. Про всё.

Нет, я не считал их предателями. По крайней мере сейчас. Они были просто мальчишками, которые прожили слишком мало… Чтобы стать солдатами.

— Вы могли послушать меня, — сказал я, открывая глаза. — Но не стали. Мы будем расхлёбывать последствия вашей ошибки, пока не погибнем или не спасёмся. Но если вы выживете, вы останетесь с ними один на один на долгие годы. Уж поверьте.

Астафьев опустил голову. Плечи его затряслись. Он больше не пытался оправдываться. Просто стоял и дрожал. Гаврилов, стоявший за его спиной, медленно отошёл в сторону.

Я обвёл взглядом остальных сапёров. Ковалёв тяжело дышал, но уже не дрожал. Седых мрачно смотрел в землю. Садыков и Зуев молчали. Рябов по-прежнему нервно переминался с ноги на ногу.

Все они только что потеряли командира. И теперь каждый из них украдкой смотрел не на лейтенанта, а на меня. Будто ждал, что я скажу делать дальше. Будто теперь я был тем, кто должен был решать.

Хехад возвращался в Дашти-Арча и чувствовал, как внутри у него закипает злость.

Он не спал вторые сутки. Глаза слипались. Бритая голова мёрзла под утренним ветром, и кожа на черепе зудела, непривычная к холоду. Он снова и снова проводил по ней ладонью, но легче не становилось.

Лошадь шла медленно, опустив голову. Хехад не подгонял её. Смысла не было. Они и так опоздали. Всю ночь проторчали у моста в надежде, что вторая группа, которую он запросил через гонца, перережет шурави путь и зажмёт их с двух сторон.

Никто не пришёл.

Шурави просто ушли, скрывшись во тьме.

И Хехад не мог сам последовать за ними. Переправы больше не было. Канат был перерезан его же собственным ножом.

Захир ехал рядом. Он тоже был мрачен. Его группа присоединилась к Хехаду ещё вчера, перед самым выходом к ущелью, и теперь эти люди разделяли общую неудачу.

Захир то и дело поглядывал на Хехада, но молчал. Только чесал свой шрам на предплечье — эту привычку Хехад знал хорошо. Захир чесал шрам, когда был недоволен.

— Зря ты потащил нас туда, — сказал он наконец, когда их лошади поравнялись боками. — Только время потеряли. И одну лошадь загнали. А лошадь была хорошей. Жалко было её стрелять.

Хехад не ответил сразу. Он смотрел прямо перед собой.

— Если бы Карим-Паша отправил людей наперерез, — проговорил он сквозь зубы, немного повременив, — шурави бы не ушли.

— Но он не отправил, — пожал плечами Захир. — Никто не пришёл.

— И это моя вина?

— А по-твоему, в этом вина Карима-Паши?

Хехад резко повернулся в седле. Конь под ним всхрапнул.

— Но точно не моя! Я сделал всё, что мог! Я выследил их! Я привёл людей! Я отрезал им путь! Если бы не я, они бы ушли спокойно, и Карим-Паша даже не узнал бы, где они!

— Значит, всё-таки Паши? — Захир холодно усмехнулся. — Ну попробуй сказать ему это в глаза.

Хехад открыл рот. И закрыл. Он знал, что не посмеет. Захир тоже это знал. Он отвернулся и больше ничего не сказал.

В кишлак они въехали, когда солнце уже поднялось. Хехад спешился у конюшни, бросил поводья мальчишке-конюху и, не говоря ни слова, пошёл к дому, где квартировал Карим-Паша. Но дома его не оказалось.

Хехад обошёл несколько саклей, заглянул к мечети, спросил у прохожих. Ему указали на конюшню. Пришлось вернуться.

Теперь Карим-Паша стоял во дворе конюшни, и вокруг него собралась небольшая толпа. Хехад протолкался сквозь моджахедов и увидел интересную картину.

Двое душманов стояли на коленях перед Каримом-Пашой. Один был с разбитым лицом. Второй, наоборот, цел, но смотрел виновато и исподлобья.

Карим-Паша говорил негромко, но все слушали, затаив дыхание. Он цитировал Коран — про то, что правоверный не должен бить брата по лицу, ибо лицо — это отражение души, дарованной Аллахом. Он говорил, что брат не должен бить брата по телу, ибо тело — аманат, только временно дарованный человеку во владение Всевышним.

А значит, покушение на него — преступление.

Потом он объявил наказание. Обидчик будет чистить конюшни неделю. И публично извинится перед пострадавшим при свидетелях, а потом выплатит ему дью. Толпа одобрительно загудела. Порядок был восстановлен.

Когда толпа разошлась, Карим-Паша поднял глаза и заметил Хехада. Жестом приказал подойти. Хехад приблизился и склонил голову.

— Докладывай.

Хехад рассказал всё. Про мост. Про то, как русские почти закончили переправу. Про то, как он приказал резать канат. Про то, что они всё-таки ушли. Про то, что он и его люди ждали подкрепления с той стороны, но никто не пришёл.

Карим-Паша слушал молча. Его лицо было спокойным. Когда Хехад закончил, он спросил:

— Ты ждал подкрепления с той стороны?

— Да, Карим-Паша.

— Зачем я должен был отправлять людей? Неужто по твоему приказу?

Хехад почувствовал, как внутри у него всё сжалось. Он открыл было рот, чтобы возразить, но Карим-Паша поднял руку, и он осёкся.

— Ты проявил инициативу, — сказал Карим-Паша. — Это хорошо. Но ты не имел на это права. Ты должен был доложить мне и ждать моего решения. А ты решил сам. И не добился результата.

— Я… — Хехад запнулся.

— Наказания не будет, — перебил его Карим-Паша.

Хехад замер.

— Знаешь почему? — продолжил Карим-Паша. — Потому что ты привёл его.

Карим-Паша указал куда-то в сторону. Хехад проследил за его жестом. У стены конюшни, на старом верблюжьем ковре, сидел Мэддокс. Его отправили в кишлак ещё вчера с конвоем, и теперь он был здесь.

Огромный, широкоплечий, с перевязанным плечом, Мэддокс сидел на месте и не шевелился. Его лицо было каменным. Глаза — пустыми. Шрам на лице, пересекавший щёку, ярко выделялся на бледноватом лице.

— Знаешь, как назвали его старики, когда первый раз увидели на посту Махди? — спросил Карим-Паша.

Хехад знал, что задавать уточняющие вопросы не было нужды. А потому промолчал.

— Его прозвали Дагдаром, — продолжал Карим-Паша. — За шрам. За рост. За то, как он дрался. Ты понимаешь?

Хехад не понимал. Он перевёл взгляд с Мэддокса на Карима-Пашу и обратно.

— Этот человек убил одного из моих людей, — продолжал Карим-Паша. — Прямо на глазах у Махди. Ты знаешь это. Американца должны были казнить. Родичи погибшего от его рук воина требуют кровной мести. Но я оставлю его жить. Потому что он послужит нам иначе.

— Как? — вырвалось у Хехада.

— Если шурави ушли через мост, они направляются к Дараи-Шифо, — Карим-Паша не смотрел на Хехада. Его голос был как всегда мягким, высоковатым и монотонным. — Мы встретим их там. А этот, — он снова кивнул на Мэддокса, — поможет нам. Он станет нашим Дагдаром. Легенда, которая крепнет среди моджахеддин, теперь будет сражаться за нас.

Карим-Паша улыбнулся. Хехад посмотрел на Мэддокса.

Тот сидел неподвижно и смотрел в землю. Его глаза ничего не выражали. Он не мог понимать их слов. Но Хехаду показалось, что всё он понимает. Что в этой пустоте зрачков прячется что-то тёмное. Что-то, что ждёт своего часа.

Надир сидел на камне, в стороне от всех. Волки лежали рядом — Кара-Тар положил морду на лапы, Ак-Тар вытянулся во всю длину и дремал.

Привал был коротким.

Группа растянулась по склону: сапёры сидели кучкой, Горохов привалился спиной к дереву и вытянул раненую ногу, Саша лежал на салазках и смотрел в небо. Селихов стоял чуть поодаль, спиной ко всем, и что-то высматривал впереди. Надир старался не смотреть на него.

Они не разговаривали с тех пор, как покинули ущелье. Вернее — с тех пор, как Селихов схватил его за грудки и спросил, не он ли рассказал духам про тропу.

Надир ответил честно. Он тогда готов был умереть за свои слова. Но Селихов ножа не взял. Но и не поверил Надиру до конца.

И теперь между ними висела тишина. Тяжёлая, вязкая, как смола.

Надир понимал, почему Селихов не верит. Он сам дал повод. Он недоговаривал. Он уходил от ответов. Он тащил Селихова к лекарю, прикрываясь заботой о Саше, но на самом деле у него была своя цель. Он до сих пор её не раскрыл.

И пусть ему хотелось, очень хотелось всё рассказать Селихову, он боялся. Боялся, что своевольный шурави захочет вмешаться.

К нему подошёл Громила. Надир услышал его тяжёлые, грузные шаги, — но не обернулся. Громила постоял немного, будто не решаясь заговорить, потом присел рядом на корточки.

— Слышь, Надир, — сказал он негромко. — А нету ли у тебя той дряни, что прапорщик пьёт?

Надир медленно повернул голову.

— Оман?

— Ну да. Оман. Трава эта горькая. У него кончилась. Я видел, как он допил последний глоток сегодня утром. А теперь ходит хмурый и злой, как чёрт. Спасу от него нет никакого. Ко всем цепляется. Вот я и решил… для общего блага, так сказать…

Надир помолчал. Потом спросил:

— Так это он тебя подослал?

— Кто? Прапорщик? — Громила даже фыркнул. — Да ты чё? Чтоб он у кого-то помощи просил? Да не в жизнь. Он скорее сдохнет, чем попросит.

— Тогда почему ты просишь за него?

Громила вздохнул. Опустился с корточек на землю, вытянул ноги. Посидел немного, подбирая слова.

— Понимаешь, Надир, — начал он, — я ж его уже неплохо знаю. С самого первого дня, как он на заставу пришёл. Я тогда ещё старшим стрелком был. Мы его не сразу приняли. Думали — ну, очередной. Молодой. Со стороны. Чего он стоит? А он… — Громила замолчал, подбирая слова.

Надир ждал.

— Был у нас на заставе паренёк один, — снова заговорил Громила. Надир подумал, что заговорил он с теплом. Словно бы рассказывал о доме.

— Молодой совсем, — продолжал Громила. — Только из учебки. С деревни. С младых ногтей работал, не до учёбы было. Мамке помогал, потому как был уже одним мужиком в доме. Потому писал жутко. С ошибками. Он переживал сильно. Мамке всё порывался письмо написать, что он живой. Да боялся, что получится невпопад. Стеснялся ещё — кого попросишь? Все свои дела делают, устают. А Селихов это заметил. Ничего не сказал. Просто вечером подошёл к нему с бумагой и конвертом. Сел и говорит: «Диктуй». И написал всё под диктовку. Парень ему диктует, а сам аж красный весь, губы дрожат. Товарищ прапорщик написал, конверт запечатал. И молча ушёл. А через месяц тот паренёк письмо от матери получил. Оказалось, Селихов ещё и от себя пару строк приписал — мол, служит ваш сын хорошо, не беспокойтесь.

Громила замолчал. Потом добавил:

— Товарищ прапорщик никому об этом не рассказывал. Никто и не знал. А как его ранили ножом, так за обедом парень тот и проболтался. Мы тогда сидели несколько дней и все ждали: очухается ли прапор наш или нет. Все переживали. А тот парень, видать, сильней всех переживал.

Надир слушал. Ветер шевелил ветки дерева над головой. Волки дремали.

— А один раз мы сидели на голодном пайке пару дней, — продолжал Громила. — Я стоял в наряде у кухни — наказали за что-то, уже не помню. Смотрю: Селихов выходит. Свой паёк — хлеб и банку тушёнки — отдаёт одному бойцу. Тот первого года службы, а уже успел заразой какой-то переболеть. В госпитале три месяца провалялся. Да прислали к нам ещё ослабшим. Тяжко ему было очень тут, да куда денешься? Вот Селихов отдал ему свой паёк и говорит: «Я не голоден». И ушёл, — Громила вздохнул. — А я ж видел — он за весь день ничего не ел. А едово своё отдал без колебаний. И никому не сказал.

Громила замолчал. Потом повернулся к Надиру и сказал тихо:

— Такие дела, Надир. Он никогда не скажет, что ему плохо. Никогда ничего не попросит. Он просто делает. За всех. А мы — мы просто идём за ним. Потому что он не сдаётся. Даже когда висит над пропастью на волоске от смерти. Даже когда у него кончился Оман и всё тело ноет. Он молчит и идёт дальше. И мы идём за ним. Потому что он — вот такой. Понимаешь?

Надир долго смотрел на Громилу. Потом перевёл взгляд на Селихова. Тот стоял в стороне, спиной ко всем, и смотрел вдаль.

Надир встал.

— Иди, Громила, — сказал он. — Я ему оман сам принесу.

Громила улыбнулся и поднялся. Отряхнул штаны. Уже уходя, обернулся:

— Так а на охоту завтра ты с нами тоже пойдёшь? А то мы с ним собираемся.

— А почему он тебя берёт? — хмыкнул Надир. — Почему не Фокса?

— Да чёрт его знает, — Громила пожал плечами и разулыбался. — Видимо, хочет подстрелить какого-нибудь козла пожирнее. А потом заставить меня одного на горбу этого козла тащить.

Надир тоже позволил себе улыбнуться:

— Пойду, — сказал он. — Если возьмёт.

Утро выдалось ясное и холодное. Солнце только-только поднялось над горами, и длинные тени от скал лежали на каменистых склонах, как полосы тёмной ткани. Ветер здесь, на высоте, был колючим и сухим. Он забирался под одежду, выдувал тепло.

Мы шли втроём: я, Громила и Надир.

Волки бежали впереди, то исчезая за валунами, то появляясь снова. Иногда они замирали, принюхивались, и тогда Надир останавливался и ждал. Он читал их поведение, как я, егерем, когда-то читал следы в тайге. В этом мы с ним были похожи.

Между нами установилось молчаливое перемирие. После того разговора на мосту, после того, как он дал мне нож, мы почти не говорили.

Но что-то изменилось.

Вчера вечером он подошёл ко мне сам — молча, не глядя в глаза, и протянул бурдюк со свежим оманом. Я взял. Он кивнул и отошёл. И всё. Никаких слов. Никаких объяснений. Но это было именно то, что нужно. Не какие-то пустые извинения. Не бесполезные оправдания. А просто поступок.

— Ну и где твой козёл? — спросил Громила, переводя дух. Он шагал позади, с пулемётом на плече. Патронов к РПК у него не было — последние расстрелял Горохов у моста. Но Громила всё равно таскал его с собой. По привычке. Или потому что так чувствовал себя увереннее.

— Следы свежие, — отозвался Надир, не оборачиваясь. — Он где-то здесь. Пасся наверху и спустился.

— Может, уже ускакал куда подальше, — буркнул Громила. — От твоих волков за версту псиной несёт.

— Мускусом, — поправил Надир. — Они молодые, но взрослые. Кровь играет.

— Пускай она играет где-нибудь подальше от меня, — проговорил Громила и уселся на камень, утирая пот со лба.

Кара-Тар, при этом, как бы невзначай пробегая мимо, остановился у его камня, приопустил круп, и я услышал, как зажурчало.

Громила аж подскочил.

— Ты чё творишь, зараза пархатая⁈ — крикнул он и даже замахнулся на волкособа пулемётом, словно дубиной. — Я тебе чё, пень трухлявый, чтоб под меня ссать⁈

Кара-Тар равнодушно глянул на Громилу, пошаркал у камня задними лапами и как ни в чём не бывало посеменил куда-то вперёд.

— Ветер в нашу сторону, — спокойно ответил Надир, наблюдая за всей этой картиной. — Псы не при чём.

Я слушал их перебранку и молчал. После вчерашнего омана голова прояснилась, но тело всё ещё ныло. Бок, потревоженный переправой, давал о себе знать при каждом резком движении. Я старался не показывать этого. Громила, кажется, всё равно замечал. Надир — тем более.

Следы вывели нас на небольшую каменистую площадку. Недалеко отсюда, на склоне, среди низкорослого кустарника и серых валунов, паслось несколько горных козлов. Они стояли метрах в семидесяти, настороженно поводя ушами.

— Двое, — прошептал Надир. — Молодой и старый.

— Старого не трогаем, — сказал я. — Мясо жёсткое. Молодого берём.

— Я сниму, — Надир уже вскидывал винтовку.

— Нет, — я остановил его жестом. — Громила. Давай.

Громила удивлённо глянул на меня.

— Чего я? У вас винтовка, у меня пулемёт без патронов.

— Возьми у Надира, — сказал я. — Сможешь? Или слабо?

— Ты чё, товарищ прапорщик, — рассмеялся Громила. — Никак помирать собрался? Решил себе на замену на случай, если мы тут навсегда останемся, вырастить?

— Отставить, — ответил я. — Так стреляешь или нет?

Громила помедлил. Потом кивнул. Взял у Надира винтовку, пристроил на валун. Прицелился. Я видел, как он щурится, как палец ложится на спусковой крючок. Громила никогда не был снайпером. Но сейчас это было не важно. Важно было, чтобы он сам попробовал.

— В брюшину не попади, — проговорил севший рядом Надир. — А то всё мясо испортишь. Целься в шею. Или грудную клетку.

— Да уж я как-нибудь без сопливых… — весь напрягся Громила.

Сухо хлопнул выстрел. Козлы дёрнулись. Старый сразу ушёл вверх по склону, молодой рванулся было за ним, но пробежал несколько метров и начал заваливаться на бок. Громила попал.

— Есть! — выдохнул он. — Видали⁈ Я ж говорил, что могу!

— Да? Это когда это? — хитровато глянул на него Надир.

— А ты помалкивай, дед, — шикнул на него Громила. — Ты, небось, за всю жизнь никогда такого козла не ложил! Гля, какой красивый!

Надир только хмыкнул и закатил глаза.

— Молодец, — сказал я. — Теперь тащи.

— Чего⁈ — лицо Громилы вытянулось. — Я ж пулемётчик! Мне по штату за козлами бегать не положено!

— По штату тебе положено слушать прапорщика, — ответил я. — Давай. Надир, помоги ему.

Надир улыбнулся и пошёл к добыче. Я проводил их взглядом и уже собирался двинуться следом, как вдруг замер. Что-то было не так. Я почувствовал это раньше, чем понял. Волки застыли. Ак-Тар поднял голову и зарычал — низко и как-то утробно. Кара-Тар вытянул шею и стал нервно оглядываться.

— Стоять, — сказал я тихо.

Громила и Надир замерли. Я медленно обвёл взглядом склон. И увидел.

Свежий помёт. Крупный. Медвежий. Земля вокруг была разрыта — зверь искал коренья. И судя по тому, что трава ещё не успела подвянуть, прошёл он здесь совсем недавно.

— Медведь, — сказал я.

— Где? — Громила закрутил головой.

— Здесь. Был недавно, — я прислушался, оборачиваясь. — Может, до сих пор рядом бродит.

— И что теперь? — удивлённо спросил Громила.

— Теперь уходим. Если он почувствует кровь и придёт, будет уже не до шуток.

— Да что нам тот мишка? — Громила перехватил пулемёт поудобнее. — У тебя автомат. У Надира — винтовка. Отобьёмся.

— У меня — патронов полрожка, — покачал я головой. — Этого хватит, чтобы разозлить зверя, но не хватит, чтобы остановить. А он здесь хозяин. Не мы.

— А козёл? — Громила развёл руками. — Давайте хоть его заберём, а?

— Нельзя, — покачал я головой.

— Это почему ж?

— Ветер в нашу сторону, — напомнил Надир.

— И запах крови может привести его к лагерю, — кивнул я.

Громила хотел возразить, но Надир тронул его за плечо.

— Прапорщик прав, — сказал он негромко. — Медведь в горах — это не шутка. Особенно если он голоден. А он голоден, если роет коренья. Лучше уйти.

Громила выдохнул. Посмотрел на меня, на Надира, на волков, которые всё ещё рычали на что-то неведомое. Потом кивнул.

— Ладно. Уходим.

Мы двинулись в обход. Я шёл первым, стараясь не шуметь. Надир держался рядом, волки — у ног. Громила замыкал.

Мы уже почти обошли предположительно самый опасный участок. Оставалось метров тридцать до гребня, за которым начинался спуск к лагерю. И тут Громила споткнулся.

Это был небольшой камень, скрытый в траве. Он запнулся, выругался, попытался удержать равновесие и ухватился за куст. Куст затрещал. Громила, приложившийся коленом, заматерился.

Я замер. Надир замер. Волки застыли. Даже Громила осёкся и поднял голову с таким видом, будто его застали за каким-то непристойным делом.

Вокруг стояла горная тишина. Только ветер шумел над склоном.

И вдруг раздался треск. Треск тяжёлый, грузный. Из-за скалы, метрах в двадцати, вышел медведь.

Он был огромный. Бурая шерсть на загривке стояла дыбом. Крупную морду покрывали светлые, отчётливые шрамы. Маленькие глазки смотрели прямо на нас.

— Вот и приплыли, — выдохнул Громила, не решаясь встать на ноги.

— Спокойно, — сказал я. — Не двигаться. Не бежать.

Медведь встал на задние лапы. Рёв прокатился по склону, ударил в уши, отразился от скал. Громила медленно встал и попятился.

— Саня… — прошептал он.

— Тихо, — сказал я, снимая автомат с плеча на всякий случай, — всё будет нормально. Только без резких движений.

Медведь грузно опустился на четыре лапы. И пошёл в нашу сторону. Медленно. Тяжело. Будто бы оценивая нас на ходу.

— Зашли на его территорию, — тихо сказал Надир, сжимая винтовку в руках. — Он тут — главный охотник. Других ему на его земле не надо…

— С-сука… Здоровый какой, — Громила, застыв на полусогнутых, принялся топтаться на месте, словно не зная, бежать ему или остаться на месте.

Медведь остановился. Привстал, нюхая воздух. Казалось, его больше привлекали даже не мы. Медведь то и дело посматривал на волкособов, застывших справа и слева от нас.

Ак-Тар просто стоял, зловеще уставившись на зверя. Кара-Тар рычал, припав к земле у ноги Надира.

— Волки… Волки его раздражают, — проговорил Громила дрожащим голосом.

Я глянул на Надира.

— Попробуем отвлечь. Дай им команду, чтоб увели медведя подальше.

— Не могу, — сглотнул Надир.

Я нахмурился.

Громила зыркнул на Надира.

— Почему?

— Потому что они меня не оставят, — покачал головой Надир.

Медведь шумно выдохнул. Обратил могучую голову куда-то в сторону, к кустам. Казалось, его что-то там заинтересовало. А потом шагнул было прочь. И тут у Кара-Тара сдали нервы. Пёс, решивший, видимо, что медведь его испугался и отступает, выскочил перед нами, заслоняя Надира холкой, и залаял на зверя.

Надир тут же зло крикнул псу что-то на дари.

Медведь с невероятной для такого существа быстротой повернулся к псу, заревел на Кара-Тара. Волкособ не угомонился.

Даже больше, к нему присоединился его брат, и это заставило зверя вновь подняться на задние лапы. Медведь взревел опять, показывая нам огромную алую пасть.

Надир принялся ещё громче кричать на обоих волкособов, Громила заматерился пуще прежнего, беря пустой пулемёт наизготовку по привычке. Я передёрнул затвор автомата.

И в этот момент гигант-медведь ринулся в нашу сторону.

Волки в одно мгновение рванулись навстречу зверю. Молчаливые, быстрые, как две стрелы, выпущенные из лука.

— Бежим! — бросил Громила, глядя, как Кара-Тар и Ак-Тар задержали зверя.

Медведь остановился, замер, ревя на волкособов. Волкособы, вздыбленные, напряженные, остановились перед зверем, обгавкивая его. Стараясь отогнать.

— Давай назад… — бросил было я, а в следующее мгновение Кара-Тар кинулся на зверя.

Надир крикнул ему что-то на дари.

Волк вцепился медведю в шею, заставив гиганта подняться на задние лапы. Да так, что волкособ повис на нем, даже и не думая расцеплять челюстей. Ак-Тар тут же вгрызся в заднюю лапу чудовища.

Надир снова прокричал что-то на дари, а потом, подняв винтовку, смело пошел на медведя, держа его на прицеле.

— Э! Что он творит⁈ — крикнул Громила.

Надир не спешил стрелять. Явно боялся задеть волкособа.

Я, не теряя времени, вскинул автомат. Понимал, что отшельник не оставит своих волков. Что отступать уже поздно.

Медведь обнял Кара-Тара лапами, а потом просто отбросил, как тряпичную игрушку. Ак-Тара зверь будто бы и вовсе не замечал. Такая у него была крепкая шкура.

Кара-Тар отлетел в сторону, пискнул, ударившись о землю, но тут же вскочил на лапы. И тогда Надир выстрелил. Медведь, похоже, даже и не заметил попадания. Он встал на четвереньки и помчался к нам, попутно сбрасывая Ак-Тара с задней лапы.

Волки метнулись за ним, прыгая и пытаясь вцепиться в могучую спину медведя.

Громила вскрикнул, увидев, что зверь приближается. А потом взял и бросил в него свой пулемет. И побежал.

Я не успел даже крикнуть ему хоть что-то. Медведь оказался рядом так быстро, что мы с Надиром почти разом повалились на землю.

Громила не успел отбежать и пяти шагов.

Медведь настиг его, с ходу вцепился в спину и повалил. Огромная туша обрушилась на бойца, как каменная глыба, и Громила исчез под ней. Только ноги в стоптанных кедах дергались меж задних лап медведя. А потом Громила закричал. Кратко, но истошно. Я услышал, как под когтями медведя рвется его одежда.

И встал.

Волкособы трепали чудовище за бока и лапы, но тот почти не обращал на них особого внимания. Только изредка поднимал голову от Громилы и огрызался. Иногда пытался зацепить кого-нибудь из псов ударом мощной лапы.

Я вскинул автомат.

— Саша! — крикнул мне Надир, который еще не успел подняться.

Я выстрелил. Один, два, три методичных одиночных ушли в спину чудовищу.

Зверь дернулся, обернулся так, будто его разом ужалил целый рой пчёл. А потом, застыв в пол-оборота, заревел на меня, уставившись злым глазом.

Я знал, что рискую зацепить волков Надира. Знал, что шальная пуля может добить Громилу. И все равно выстрелил.

Очередь ушла ему в череп. Пули вошли над глазом, в висок, в скулу. Зверь взревел — страшно, захлёбываясь, — и начал заваливаться на бок. Лапы ещё скребли землю, когти рвали траву, но это была уже агония. Я выпустил весь оставшийся магазин. Двенадцать пуль, выпущенных почти в упор, легли достаточно кучно, чтобы сразить животное.

Я опустил автомат. Стало почти тихо. Слышалось лишь прерывистое дыхание волкособов, все еще рвавших умирающего зверя. А потом Громила застонал и закашлялся.

— Саня… — хрипел он.

Я бросился к нему. Перевернул на бок. Спина была в крови. Когти разодрали кожу от лопатки до поясницы — неглубоко, но страшно, широкими рваными полосами. Китель висел сзади клочьями. На плече — след от зубов: медведь всё-таки успел укусить Громилу, пока боец был под ним. Кость, кажется, цела, но рука висела плетью.

Надир опустился рядом. Сдёрнул с себя чапан, оторвал рукав рубахи и прижал к ране. Громила застонал. Потом вдруг открыл глаза и посмотрел на меня.

— Сука… Порвал так порвал… Мужики не поверят, когда расскажете…

Я смотрел на него. Он пытался как-то вымученно, как-то горько улыбнуться, но вышла гримаса боли. Зубы у него были в крови — видимо, прикусил губу, когда падал.

— Молчи, — сказал я. — Береги силы.

— Я и так берегу… Я ж пулемётчик… Мне много не надо… Только…

Он осёкся, закашлялся. Глаза его закатились. Но он остался в сознании. Просто замолчал. Громила дышал часто, ртом. Надир придерживал повязку на его спине, и я видел, как скомканный рукав быстро намокает кровью.

— Давай, — сказал я. — Поднимаем его на раз…

Мы подняли его. Громила висел на наших плечах, ноги заплетались, но он ещё пытался переставлять их. Мы пошли вниз по склону, туда, где нас ждали остальные. Путь до лагеря занял около получаса, и каждую минуту я ждал, что Громила потеряет сознание. Но он держался.

— Саня… — прохрипел он на середине пути.

— Что?

— А медведь… медведь точно сдох?

— Сдох. Молчи.

— Х-хорошо… — он закашлялся. С трудом сплюнул на собственные брюки красную, густую мокроту. — А то больно жирно ему будет… И меня подрать… и нашего козла…

Громила проговорил. Снова закашлялся, уронив голову.

— Надир, — позвал я, сквозь зубы.

— М-м-м?..

— Сколько ещё до твоего друга-лекаря?

Надир ответил не сразу. Он волок Громилу и одновременно смотрел куда-то в сторону гор, будто прикидывая путь.

— Ты хотел свернуть раньше, — сказал он. — Через горы. Не доходя до кишлака.

— Сколько?

— Если пойдём сразу, должны добраться к вечеру.

Я стиснул зубы. Подтянул руку Громилы, лежавшую на моих плечах.

Вечер — это долго. Слишком долго. Но другого пути не было. Оставалось только надеяться, что Громила выдержит дорогу.

— Тогда, как дойдем до наших, — сказал я. — Выдвигаемся сразу.

Надир мне ничего не ответил. Но я и без слов прочитал по его глазам то, о чем он мог бы думать сейчас.

«Только если Громила не умрёт раньше… — говорили его глаза. — Только, если он останется жить».

Надир в одно мгновение приблизился ко мне. В этот момент сбоку появился Саша, попытался ударить его кочергой, но Надир схватил его за одежду на плече и оттолкнул.

Не успел Саша упасть, как я ринулся на отшельника. Мы сцепились. Я схватил его вооруженную руку, а левой — чапан на груди. Надир вцепился мне в ворот.

Слева подоспел Горохов. Он с трудом, через боль, занес над Надиром костыль.

Надир заметил это и просто пнул Горохова по раненой ноге. Дима вскрикнул, рухнул на пол, схватившись за бедро обеими руками.

Однако этот удар стоил Надиру равновесия, и мы рухнули на пол. Глиняная миска, стоявшая на низком столике, слетела и разбилась о стену. Кто-то вскрикнул. Кажется, лекарь. Кажется, Громила на топчане вдруг открыл глаза и попытался подняться.

— Что за… — прохрипел он, но осёкся, застонав от боли.

Надир вывернулся. Ударил меня коленом в раненый бок. Перед глазами вспыхнуло белым. Я ослабил хватку на долю секунды, но не отпустил.

— Я… Я не хочу убивать тебя… — прохрипел Надир, тяжело дыша. — Мне нужно только…

Он не договорил. Все потому, что я резко хлопнул его по ушам, и Надир зажмурился от боли, стиснул зубы и зажимая уши. Я пнул его в грудь, и отшельник рухнул на пол.

Подниматься мы стали почти одновременно.

Я видел, как за Надиром, на полу лежит и сухо, надсадно кашляет Саша.

— П-падла… — простонал Горохов, зажимая руками рану.

Краем глаза я заметил, как у него на штанине расцветает бурое пятно от крови.

Мы с Надиром оказались по разные стороны комнаты. Он стоял у очага, я — у стены. Между нами валялись осколки миски и рассыпанные травы.

Надир, все еще морщась от боли в голове, держал нож перед собой. Лезвие смотрело мне в грудь. Он тяжело дышал. На лбу выступил пот, плечи вздымались от каждого вдоха.

— Ты не знаешь, что он сделал, — проговорил он сквозь зубы. — Ты не знаешь, кто он такой.

— Сейчас это не важно, — покачал я головой.

— Он… — Надир осёкся. Что-то в его лице дрогнуло. — Он знал… Он всё знал, Саша…

Он не договорил. Бросился снова.

Я встретил его жёстче. Перехватил запястье левой руки, которой он целил мне в лицо. Вывернул, ударил локтем в челюсть. Надир мотнул головой, но не упал. Ответил коротко — коленом в живот. Я согнулся. Он ударил еще раз и еще. Я напрягся и надавил всем телом. Вместе мы, теряя равновесие, врезались в стену. Надир спиной разбил какие-то полки. Котелки и банки принялись падать на пол и биться вдребезги. Я почувствовал, как что-то сыплется мне за шиворот.

Я вырвался из хватки Надира. Тот ослабил ее, отбив спину о что-то твердое, и теперь хватал воздух ртом.

Я ударил его в лицо. Один раз, второй. Надир содрогнулся, выронил нож. Когда я попытался врезать ему и в третий, он защитился предплечьем, схватил меня за одежду и ударил головой в лицо.

В глазах вспыхнуло красным и желтым. Я почувствовал, как пол уходит из-под ног. Я падал, увлекая Надира за собой.

Мы рухнули на пол во второй раз. Покатились, сшибая всё на своём пути: опрокинули табуретку, маленький чайный столик. Потом жаровню с углями — искры брызнули в стороны. Лекарь взвизгнул. Громила на топчане выматерился и снова попытался встать, но со стоном рухнул обратно.

Мы застыли на месте — Надир оказался прямо на углях, но, казалось, не замечал этого. Не замечал, потому что я быстро бил его куда придется и как попало. Он только и успевал, что прикрыть голову рукой, время от времени больно отвечая, метя мне в лицо и рану на боку.

Вдруг дверь распахнулась. В комнату влетели Фокс, Ковалёв и Садыков. Фокс оценил ситуацию за долю секунды и бросился вперёд. Ковалёв и Садыков за ним.

Фокс схватил Надира за плечи и рванул на себя. Ковалёв перехватил его руку, которой он целил мне в висок. Садыков налёг на ноги. Втроём они буквально оттащили его от меня и прижали к полу. Надир вырывался, кричал что-то на дари. Лицо его было искажено от настоящей, дикой ярости.

Я поднялся. Вытер кровь с разбитой губы. Посмотрел на Надира. Он ещё несколько секунд вырывался, потом затих. Просто лежал на животе, тяжело дыша, и смотрел в пол. Глаза у него были пустые. Какие-то невидящие.

Фокс обернулся ко мне, не ослабляя хватки:

— А… Сука… Что на него нашло⁈

Я посмотрел на Надира. Он уже не двигался. Больше не сопротивлялся. Казалось, его вообще здесь нет. Будто бы от человека осталась одна только живая оболочка.

— Свяжите его, — ответил я. — И уведите куда-нибудь. Я поговорю с ним позже.

Надир засопел.

— Зачем тебе знать? — спросил он. — Да и есть ли какой-то смысл рассказывать? Все случилось так, как случилось. Ведь верно?

— Мне придется принять решение, что с тобой делать, Надир, — покачал я головой. — А для этого я должен знать, что тобой двигало.

— Проще всего было бы просто убить меня, Саша, — зыркнул на меня Надир из-под тяжелых бровей. — И закончить все это.

— Я знаю.

Надир поджал губы.

— Ну так…

— Проще было бы не ходить к работорговцу, чтобы вытащить брата, — перебил я Надира. — Проще было бы просто продолжать службу на заставе, Надир. Но иногда приходится выбирать сложный путь.

— И верно, — немного повременив, хмыкнул Надир. — Приходится.

Некоторое время мы помолчали.

— В таком случае, ответь на вопрос, — напомнил я Надиру.

В хлеву было прохладно, но сухо. Снаружи доносились голоса: Седых пытался отогнать каких-то мальчишек, крутившихся у двора лекаря. Астафьев ругался с кем-то из саперов. Скрипнула, открываясь, и громко захлопнулась входная дверь лекарского дома.

— Ты хочешь знать? — спросил он. — Хорошо. Я расскажу. Но это долгая история.

Наконец Надир пошевелил связанными руками, устраиваясь поудобнее. Спина его привалилась к стене. Глаза уставились в щель между досками, сквозь которую пробивался солнечный свет.

— Абдул-Хаким вырос со мной, в нашем кишлаке, — проговорил он, когда взгляд его сделался пустым, провалившимся будто бы куда-то вглубь собственных надбровных воспоминаний. — Он был тихим. Очень тихим. Помню, как мальчишками мы бегали к реке, и он всегда отставал от всех. Я тащил его за собой, а он спотыкался и смеялся.

Надир сглотнул. Облизал свои раненые губы.

— Он был добрый мальчишка. Боялся лазать по деревьям. Боялся купаться в бурном потоке, когда в начале лета река разливалась во всю ширь. Боялся и не хотел драться. Когда другие мальчишки задирали его, я заступался, — Надир даже улыбнулся. — Не потому, что я был добряком, конечно. Скорее… Хотел показать остальным мальчишкам, какой я благородный. Отец мой говорил: «Ты сильный, Надир. Защищай тех, кто слабее». И я защищал. Абдул-Хакима тоже.

Он замолчал. Я видел, как дрогнули его губы. Надир шмыгнул забитым кровью носом.

— Когда я ушёл в армию, он остался. Стал лекарем. Хорошим лекарем. Все в нашем кишлаке его уважали. Он часто ходил в Дашти-Арча. Продавал там лечебные травы. Лечил людей. Иногда оставался там на ночь, если кому-то нужна была помощь. Это было обычным делом. Никто не удивлялся, что Абдул-Хаким по несколько дней не ночевал дома. И… — Надир вдруг помедлил. Помедлил так, будто ему стало сложно подобрать слова. — И в тот раз он тоже ушёл. За два дня до… Всего, что случилось.

Он осёкся. Сглотнул.

— За два дня до резни.

Надир замолчал. Потом опустил голову и глянул на меня.

— Мне бы воды. Если можно.

— Можно, — кивнул я и встал.

Выглянув на улицу, я позвал Фокса. Попросил его дать флягу. Потом вернулся, сел и напоил Надира. Отшельник пил медленно. Я чувствовал, что его мучает жажда. Однако он все равно не торопился. Будто бы тянул время. Будто бы пытался отсрочить миг, когда вновь придется говорить.

Когда Надир закончил, то утер распухшие губы предплечьем. Потом долго сидел молча. Сидел так, будто надеялся, что я больше ничего не спрошу. Что я позабыл о том, что задал свой вопрос.

— Надир? — позвал я.

Он вздрогнул. Быстро-быстро заморгал. Потом глянул на меня.

— Прости… Я…

— Ничего. Продолжай, Надир.

Надир поджал губы, словно бы собираясь с силами. Потом, наконец, кивнул. И заговорил.

— Его предупредили, Саша. Один из людей Карим-Паши, по имени Азиз. Он живёт в Дашти-Арча. Абдул-Хаким когда-то, ещё до того, как Карим-Паша появился в этих местах, вылечил Азиза от тяжёлой раны. Буквально вытащил с того света. И этот Азиз запомнил его доброту. Он пришёл к нему, когда Абдул-Хаким в очередной раз был в Дашти-Арча, и сказал, и предупредил о том, что… должно вскорости случиться. Что Карим-Паша хочет вырезать всё наше племя. Всех до единого…

Надир замолчал. Его пальцы, связанные за спиной, сжались в кулаки.

— Ты понимаешь, Саша? — глянул он на меня. — Ему сказали. У него была целая ночь и целый день. Он мог вернуться. Мог всё рассказать. Мог спасти людей. Узнай отец о том, что на нас надвигается беда, уже той же ночью все спрятались бы в горах. Но Абдул-Хаким ничего не сделал. И обрёк всех на смерть. Всех… Моего отца. Мою мать. Моего брата. Его жену. Их сына, которому было три года… — Надир сглотнул. Сглотнул тяжело, словно бы стараясь протолкнуть глубже в горло большой, острый ком, мешавший говорить. — Он мог спасти их всех. Но он испугался. Просто испугался. И ушёл. Даже не вернулся домой за вещами. Просто исчез.

Он посмотрел мне в глаза.

— А через день кишлака не стало.

Я выдержал его взгляд. Он продолжил — теперь быстрее, будто боялся, что если остановится, то уже не сможет продолжать дальше.

— Я вернулся в эти места через несколько недель после переворота и гибели Дауда. В Кабуле был хаос, и я добирался долго. Когда пришёл — нашёл только пепелище, — Надир стиснул зубы так, что я услышал, как скрипнуло. — Я хоронил всех сам. Двадцать три человека. Женщин, маленьких детей. Всех, кого смог найти. Хоронил своими собственными руками.

Проговаривая всё это, Надир не сводил с меня взгляда. Я заметил, как заблестели его глаза. Он тоже понял, что я вижу всё. И всё понимаю. И тогда отвернулся.

— Я дал себе слово, что найду тех, кто это сделал. Всех. — Проговорил он сквозь зубы. И в его голосе зазвучали настоящая, холодная злость. И не менее холодное отчаяние.

Он замолчал, уставившись в стену.

— Когда траур мой кончился, — продолжил он хрипловатым, тихим, каким-то обессилевшим голосом. — Я начал собирать информацию. Годы ушли на то, чтобы понять, выжил ли кто-то из наших…

— И выжил? Кто-то кроме тебя и Абдул-Хакима? — спросил я, когда Надир снова замолчал, и я решил, что это его молчание уже начало затягиваться.

— Да, — кивнул он. — Нескольким удалось уйти. В основном женщинам и детям. Но, насколько я знаю, все, кто выжил, давно нашли себя в других местах. Других племенах, — Надир горько усмехнулся. — Дети, кто был поменьше, наверняка уже и забыли свой настоящий дом. Не знают, что с ними стряслось.

Впрочем, эта неприятная усмешка быстро сошла с его губ.

— Выжили и несколько мужчин, которых тоже не оказалось в кишлаке в ту ночь, — продолжил он. — Но… Но насколько я знаю, Ацак подался к душманам и давно погиб. А о судьбе Джамшеда я ничего не знаю.

Он вздохнул. Опустил взгляд.

— Потом я узнал, что выжил ещё и Абдул-Хаким. Сначала я даже обрадовался, — с отвращением проговорил Надир, словно пытаясь избавиться от чего-то горького во рту. — Ведь это был мой хороший друг. Но затем… Затем я узнал, почему он выжил.

В дверь постучали. Надир медленно поднял взгляд, а я обернулся.

Внутрь заглянул Фокс.

— Товарищ прапорщик… Там… Там кое-что случилось… В общем… Тебя надо…

— Что? — нахмурился я.

— Да лекарь…

— Что-то срочное?

Фокс глянул на Надира, потом на меня.

— Не то чтобы срочное… Просто без тебя… Ну никак.

— Понял, — кивнул я. — Скоро буду. Иди.

— Есть.

Фокс скрылся за дверью. Надир перевёл на меня усталый взгляд.

— Абдул-Хаким хитрый человек, — проговорил он. — Тебе стоит поторопиться…

— Фокс сказал, что ничего срочного, — возразил я.

— На твоём месте, я бы его не недооценивал, Саша.

— Продолжай.

Надир поджал губы. Снова очень устало засопел. Видимо, отшельник надеялся, что я уйду. И больше не стану заставлять его говорить. Хотя бы какое-то время.

— Об Абдул-Хакиме мне рассказывали люди. Разные люди. Кто-то из кочевников видел, как он уходил из Дашти-Арча в тот вечер. Ходили слухи, что Азиз предупредил кого-то из нашего племени о том, что должно случиться. Как оказалось, эти слухи подтвердились. Азиз даже хвастался потом — мол, спас хорошего лекаря. Лекаря, который теперь продаёт людям Карима-Паши лечебные травы. И лечит его раненых. Я собирал эти слухи по крупицам. И наконец понял всё.

Он поднял голову.

— Он струсил, Саша. Просто струсил. Абдул-Хаким мог спасти всех, но не сделал ничего. И теперь вся моя семья, все мои родичи, люди, которых я знал с детства. Которых уважал и любил. Все мертвы, — Надир скривился так, будто увидел что-то мерзкое. И закончил: — А он живёт здесь и лечит людей. Как будто ничего и не было.

Я молчал. Ждал, пока Надир закончит. Он снова посмотрел мне в глаза.

— Я думал, он сбежал далеко, Саша. — Продолжил он. — Может, в Пакистан. Может, ещё дальше. И потому я не искал его. Просто ненавидел. И жил с этой ненавистью. А несколько недель назад узнал, что он здесь. В Дараи-Шифо. Живёт на окраине, у старой мельницы. Всё так же лечит людей. Сотрудничает с Карим-Пашой. Лечит его раненых, продаёт ему лекарства.

Он горько усмехнулся.

— Я не мог дойти до него. На берегах реки у меня слишком много врагов. Мост в одиночку не перейти. Я думал, что уже никогда не доберусь до него. А потом появился ты.

Я молчал. Он продолжал.

— Ты был моим шансом, Саша. Я помог тебе. Ты помог мне. Всё было так просто. Я думал: я приду, Абдул-Хаким увидит меня, и я убью его. Быстро. Без слов. Но когда появился ты… Когда пришли твои люди… Когда нам пришлось драться на одной стороне… Всё изменилось.

— Поэтому ты не пошёл с нами к дому лекаря, — не спросил, а утвердил я.

— Да.

Я понимал, что на душе у Надира. По правде говоря, этот человек немного напоминал мне себя самого. Напоминал человека, которым я был в прошлой жизни. Когда Саша погиб и я ничем не мог ему помочь.

Долго я был злым. Долго несознательно винил всех на свете в том, что случилось с братом. Пока не понял, что злился все эти несколько десятков лет на самого себя. И отпустил. Понял, что чтобы я ни сделал, брата не вернуть. Понял, что злиться нет смысла.

Тогда злость ушла. Но осталась пустота.

И только это странное, необъяснимое чудо, перенесшее меня в моё собственное молодое тело, позволило мне всё исправить.

С Надиром такого чуда не случилось. По крайней мере пока что.

— Ты колебался, — понял я. — Колебался не потому, что перестал винить лекаря. Ты колебался потому…

— Потому что лекарь нужен, — закончил он за мной. — Нужен вам. Вместе мы прошли через многое. И закрыть на это глаза я уже не мог. — Он вздохнул. — Но… когда я увидел лицо этого человека. Услышал яд, что он лил тебе в уши… Я потерял разум.

— Абдул-Хаким, — я поднялся на ноги. — Повинен лишь в том, что он струсил, когда нужно было действовать. И его смерть не принесёт тебе облегчения.

— Я это понимаю, Саша, — проговорил он, будто бы больше не решаясь поднять на меня взгляд.

— Настоящий враг — это Карим-Паша.

— И что? Что я могу сделать ему? — разозлился вдруг Надир и поднял взгляд. — Он знает, что я живу в местных горах. Знает, кто я такой. Позволяет своим людям торговать со мной. — Отшельник отвернулся и, спустя мгновение, вновь заговорил. Но теперь голос его прозвучал уже тише. Намного тише. — Он понимает, что я беспомощен.

— Да, — сказал я. — Ты беспомощен.

Надир, услышав мои слова, вдруг вздрогнул и уставился на меня удивлёнными, широко раскрытыми глазами.

— Ты беспомощен, пока носишь в душе эту злобу, Надир. Пока от этого душа твоя неспокойна. А настоящую силу можно найти только в спокойствии.

Надир как-то недоверчиво нахмурился. Казалось, он никогда не обращал внимания на мой возраст. Никогда не делал на нём акцент. Будто бы относился ко мне как к равному, и иногда я даже забывал, что мне снова двадцать лет.

Но сейчас он смотрел на меня взглядом, который я часто видел на лицах старших офицеров и солдат. Удивлённым. Недоверчивым и… даже ошарашенным.

— Это слова не молодого мужчины, — тихо проговорил он. — Но старца. Я… Я не верю, что ты понимаешь их суть.

— А ты? Ты понимаешь? — кивнул я ему вопросительно.

Надир отвернулся.

— Нет.

— Потому, — я вздохнул. — Пока что твои руки останутся в путах.

Надир больше не смотрел на меня. Он отвернулся к стене и уставился на неё невидящими глазами. Он думал. Поджимал и разжимал губы. Громко, неспокойно дышал.

— Ладно, Надир, — сказал я, направляясь к двери. — Я зайду позже. Если что-то понадобится, крикни кому-нибудь из наших.

Когда я вышел из хлева, увидел, как солдаты стоят у дома и что-то возбуждённо обсуждают, но тихо обсуждают. Когда они увидели меня, то затихли совсем.

Я не стал расспрашивать, в чём тут дело, потому что сразу заметил Фокса и направился к нему.

Фокс ждал меня у дверей лекарского дома. Лицо у него было напряжённое.

— Что стряслось? — спросил я и обернулся на бойцов-сапёров и Горохова, сидевшего немного поодаль, в компании хмурого, как пень, лейтенанта Астафьева.

— Лекарь, — буркнул Фокс. — Он пытался отравиться.

Я вошёл в дом. Внутри было тихо и даже как-то темно. А еще здесь царила полнейшая разруха: стола никто не поднял. Никто не разобрал разваленных Надиром полок, валявшихся на полу. Никто не собрал черепков и склянок, осколков, что лежали всюду и хрустели под ногами.

Садыков стоял у стены, скрестив руки на груди. Увидев меня, он выдохнул и отступил в сторону, освобождая проход.

Абдул-Хаким сидел на полу, привалившись спиной к глиняной стене. Рядом валялся пустой глиняный пузырёк из-под какого-то настоя. Лекарь был бледен. Губы у него дрожали, и он то и дело облизывал их. Он поднял на меня глаза и тут же отвёл.

Несколько мгновений я просто постоял над лекарем, рассматривая его. Мужчина явно был разбит. Совершенно.

Даже когда Громила, спящий на боку на своем топчане, замычал во сне, лекарь никак не отреагировал. Даже не пошевелился.

Я опустился рядом с ним на корточки. Посмотрел на пузырёк, потом на лекаря.

— Что ты выпил?

Он молчал. Пальцы его нервно теребили пуговку на вороте рубахи.

— Абдул-Хаким, — позвал я. — Что ты выпил?

— Настой болиголова, — прошептал он. И замолчал.

Я переглянулся с Садыковым. Угрюмый сапер просто пожал плечами.

— В пузырьке было мало, — добавил вдруг лекарь и как-то горько улыбнулся. — Я не умер. Зато теперь буду несколько дней мучаться животом.

— Зачем ты это сделал? — спросил я строго.

Он поднял глаза. В них стоял страх. Нет, не страх за свою собственную жизнь, который я заметил, когда Надир достал нож. Этот страх был иным. Глубоким, въевшимся в самую душу. Страх человека, долго бежавшего от мыслей о собственной тяжелой вине, но осознавшего ее, столкнувшись лицом к лицу с последствиями своих действий.

И, видимо, не захотевшего жить с этим осознанием.

— Я знал, что он придёт, — тихо, сбивчиво заговорил лекарь. — Знал уже давно. Но всегда думал, что это будет когда-то потом. Не сегодня. Всегда знал, что смогу убежать от мыслей о том, что сделал. Но…

Он замолчал. Обхватил колени руками и сжался, как будто хотел стать меньше.

— Когда он вошёл в дом, — продолжил он, — я понял, что не смогу. Что уже не смогу убежать… Что не смогу смотреть ему в глаза. Не смогу оправдываться. Я струсил. Как тогда.

— Значит, говоришь, ты пытался убить себя из-за страха? — спросил я, вздохнув.

— Из-за вины. И из-за страха. Это одно и то же. Вина и страх — они давно стали одним.

Я смотрел на него. И понимал — он лукавит. Дело было не в вине. Лекарь долгие годы прекрасно жил с тем, что совершил. Но теперь он понял, что ему не убежать. Что Надир найдет его везде, где бы он ни спрятался. И смерть, в таком случае, станет для него мучительной, страшной и мерзкой.

Этого он испугался. Испугался боли. Испугался мести.

— Самоубийство — грех, — сказал я. — Ты знаешь, что говорит об этом твоя вера.

— Знаю, — он горько усмехнулся. — Аллах милостив. Он простит слабого. Мой настоящий грех не в том, что я пытался уйти из жизни. Мой настоящий грех в том, что случилось четыре года назад. И этого уже не исправить. Никакими молитвами. Никаким постом. Никакой смертью.

Он говорил это на удивление спокойно, почти буднично. Как о чём-то, что давно обдумал и принял.

— Ты боишься не смерти, — покачал я головой. — Ты боишься Надира.

Лекарь поднял голову. Губы его задрожали сильнее. Он молчал долго. Потом сглотнул и, обреченно выдохнув, покивал.

— Да, — прошептал он. — Я боюсь его. Я знаю, что он имеет право меня убить. Я знаю, что заслужил это. Но я боюсь боли. Боюсь крови. Боюсь смотреть ему в глаза, когда это случится. Я трус. Я всегда был трусом. Я…

Он осёкся. Закрыл лицо руками. Плечи его затряслись. Он не плакал. Только сидел и дрожал, словно бы страшная, ледяная хватка собственного осознания этой новой реальности, в которой он оказался, ледяной лапой схватила его сердце.

— Сейчас Надир тебя не тронет, — сказал я. — Я ему не позволю.

— А что будет потом? — спросил он глухо, не отнимая рук от лица. — Когда вы уйдёте? Когда я останусь с ним один на один?

Я помолчал. Потом ответил:

— Это зависит только от тебя. Ты сам решишь, что ему сказать и как смотреть в глаза.

Он опустил руки. Посмотрел на меня.

— От смерти это меня не спасет, — вздохнул он.

— Возможно.

Я поднялся.

— Но и прикончить себя я тебе не дам, — сказал я. — Моим людям нужен лекарь.

— Значит… Я теперь под замком? — жалобно спросил Абдул-Хаким. — Я невольник?

— Я спас жизнь тебе. Теперь ты спасешь жизнь моим людям, — ответил я и глянул на Громилу. — Это будет справедливо. Разве нет?

Внезапно Абдул-Хаким зашевелился, встал на колени и подлез ко мне, заискивающе ловя мой взгляд.

— Вы сильный человек! Он вас послушает! — залепетал лекарь. — Скажите ему, чтоб он меня не трогал! Скажите, чтоб ушел, когда все кончится! Я не колдун… Но… Но Аллах мне свидетель, я приложу все усилия, чтобы ваш раненый поправился как можно скорее! Клянусь жизнью!

Я едва удержался от того, чтобы скривить губы. Вид умоляющего на коленях Абдул-Хакима показался мне настолько омерзительным, что пришлось поднапрячься, чтобы скрыть от него это неприятное чувство.

Кроме того, у меня появились смутные подозрения, что отравление было игрой Абдул-Хакима. Уловкой, чтобы смягчить нас. Чтобы заставить нервничать и потерять бдительность. Ведь он тоже прекрасно понимал, что он нужен. Понимал, что не может просто отказать нам. Что на это у него не хватит смелости. А вот изобразить из себя несчастного, пытавшегося свести счеты с жизнью человека — это пожалуйста.

Абдул-Хаким знает травы. И он не мог не понимать, какую дозу яда стоит принять, чтобы проявился легкий эффект без серьезного риска для жизни.

— Я… Я слышал разговоры ваших людей! — снова торопливо заговорил Абдул-Хаким, когда решил, что мое молчание затянулось. — Вы пьете оман. Вы… Вы, наверное, не спали много ночей, да?

— Это тут при чем? — я нахмурился.

— Оман привязывает к себе крепко, — покачал головой Абдул-Хаким. — Отвыкать от него тяжело. Наверное, сейчас вы уже пьете его только потому, что без него плохо, так?

— Это не твое дело, Абдул-Хаким, — холодно ответил я.

— Я могу помочь! Я знаю отвар! Если его пить, отвыкнуть будет намного проще!

Я ничего не ответил. Вздохнул. Потом опустился и поднял флакончик. Он был закупорен пробкой.

Лекарь, наблюдая за мной, побледнел еще сильнее. Да так, что смугловатые губы его, на фоне остальной кожи лица, показались мне темными, как отработанное масло.

Я вынул пробку. И медленно вылил содержимое флакона на землю.

Абдул-Хаким наблюдал за этим, буквально остолбенев от такой неожиданности.

— Пока мы здесь, тебе ничего не угрожает, — сказал я и бросил флакон на пол. — А дальше… Дальше посмотрим.

С этими словами я обернулся и пошел вон из его дома. Садыков было хотел двинуться за мной, но я приказал ему остаться здесь. С лекарем.

Абдул-Хакиму же бросил напоследок:

— И не делай больше никаких глупостей. Не порти свою жизнь еще сильнее.

Парень немедленно рухнул в пыль. Слабо зашевелился там.

Остальные двое в ужасе отскочили: один прижался к грязной, покрытой пыльной паутиной стене, а другой и вовсе споткнулся, рухнул на задницу и принялся судорожно отползать от Саши.

Саша на миг замер над лежащим на полу мальчишкой, которого он ударил по лицу, но я успел схватить брата за плечо и рвануть его на себя.

Он попытался вырваться, дёрнулся всем телом, но я держал крепко. Пальцы сжались на его ключице, и я почувствовал, как напряжены его мышцы. Саша весь был как натянутая пружина, которая с невероятной силой распрямится в любой момент.

— Отошёл, — сказал я и оттолкнул брата. — Быстро.

Саша отшатнулся, я встал между ним и мальчишками.

— Ты че? Они…

— Стой на месте и молчи, — холодно проговорил я ему.

Саша замер. Тяжело дышал, глядя на меня исподлобья. В его глазах стояли обида пополам с непониманием. Так смотрит ребёнок, посчитавший, что строгий родитель обходится с ним несправедливо.

— Ты не понимаешь, что они делают! — крикнул Саша, указывая на мальчишек. — Они…

— Стой и молчи. — Я пристально посмотрел ему в глаза.

Саша ещё некоторое время колебался. Потом зыркнул на парня, зажимавшего разбитое лицо ладонью. Потом зло хмыкнул и отошёл.

Я повернулся к мальчишкам. Старший сидел на земляном полу, прижимая ладонь к разбитому лицу. Сквозь пальцы сочилась кровь. Двое других жались к стене — один так и застыл, где стоял, другой отлез под стену, словно бы от страха даже забыв, что нужно встать. Они смотрели на меня с ужасом. Смотрели так, будто впервые в жизни увидели, какой бывает настоящая жестокость.

Я медленно опустил автомат. Потом отошёл в сторону, освобождая им проход. Хмуро кивнул в сторону двери, указав на неё взглядом.

Старший медленно, пошатываясь, поднялся. Оглянулся на остальных. А потом первым выбежал из здания мельницы. Тот, что лежал на полу, принялся судорожно подниматься и пустился за ним следом. Почти вровень с ним убежал и третий.

Мы с Сашей остались вдвоём.

Я оглянулся на Сашу.

Он стоял у стены, опустив руки. Автомат бессильно висел на груди. Грудь же тяжело вздымалась. Я видел, как на лице брата играют желваки.

Он молчал. Я тоже. Тишина в мельнице мало-помалу густела.

— Ты спятил? — спросил я наконец.

Он поднял голову. Глаза у него были красные.

— Ты разве не понимаешь, зачем они пришли сюда? — тихо, но холодно проговорил Саша. — Разве не понимаешь, зачем им нужно оружие?

— Я понимаю, что они такие же дураки, как ты, — спокойно проговорил я.

— Их сюда прислали! — Саша развернулся и шагнул ко мне. — Прислали за оружием! Если б мы их не остановили, уже завтра нас обстреляли бы из автоматов прямо во дворе лекаря! Неужели тебе не понятно⁈

— И что ты хотел сделать? — кивнул я ему. — А? Как собирался их остановить?

Саша уставился на меня злым, волчьим взглядом. Я приблизился:

— Чего молчишь? Как, по-твоему, нужно было поступить?

— Помнишь… — Саша отвёл глаза. — Помнишь там, на девятке… Когда нас призывали… Ты рассказал мне, что помнишь будущее. Рассказал, что ты всё это уже переживал. Фокусы показывал. Рассказывал, кто что сделает. Заставил устроить этот маскарад и поменяться местами. Помнишь?

Я молчал, не сводя с него взгляда.

— Раз ты всё помнишь… — он наконец поднял глаза. — Расскажи, как было в прошлый раз. А?

Саша напряг челюсть. Я услышал, как скрипнули его зубы.

— Ты и в прошлой жизни не позволил мне убить работорговца, да? — говорил он всё громче. — Ты и в прошлой жизни нянчился со мной, как с ребёнком? Так?

Саша подошёл ближе. Настолько, что я почти мог почувствовать его дыхание.

— И к чему это всё привело? К чему? — продолжал он.

Я молча сжал зубы.

— Знаешь, я не поверил в эти твои байки тогда, — покачал он головой. — Удивился поначалу, но потом, со временем, решил, что ты просто хотел попасть в пограничники. Вот и всё. Я не злился на тебя. В десанте у меня были хорошие друзья. В десанте я нашёл настоящих товарищей. Настоящих братьев. Но знаешь что?

Он отвернулся. Перевесил автомат за спину.

— Теперь я верю тебе, — сказал он мне из-за спины. — Верю, потому что мой брат Паша не такой, как ты. Ты — какой-то другой человек. Ясно? Пойдём. Заберём оружие и…

— Хочешь знать, что было в прошлый раз? — холодно проговорил я.

Саша вздрогнул. Слегка обернулся, глянув на меня через плечо.

— В прошлый раз не было Махди, — покачал я головой. — В прошлый раз не было ни плена, ни пожара в его лагере. Ни этой мельницы. Ни даже ВДВ.

Саша обернулся сильнее. Нахмурившись, уставился на меня.

— Потому что в прошлый раз ты погиб, не прослужив в погранвойсках и года, Саша, — покачал я головой. — И сколько бы ты ни пытался загубить и свою, и мою жизнь в этот раз, я тебе не позволю.

— Что? Что ты такое несёшь? — непонимающе нахмурил он брови.

— Я выведу всех. Мы дотянем до наших, Саша, — продолжал я. — Чего бы это нам ни стоило.

Я отвернулся. Приблизился к цинку и разбросанным вокруг него магазинам и автоматам. Принялся закидывать всё в ящик.

— И глупостей делать я тебе больше не позволю, — докончил я. — Это понятно?

Саша ничего не ответил.

— Помоги всё собрать, — проговорил я, загибая крышку цинка. — Заберём с собой. Боеприпасы нам ещё понадобятся.

Он постоял ещё немного. Потом наклонился, молча взял автомат и закинул его в ящик.

И всю дорогу назад Саша не обронил больше ни слова.

Мы вышли из мельницы.

Солнце стояло высоко. Утро уже перевалило за полдень. Неся небольшой ящик, мы шли по окраине кишлака — я впереди, Саша позади. Он больше не спорил. Просто шагал, глядя на ящик, что мы несли. Я не оборачивался. И лишь временами чувствовал на своей спине неуверенный Сашин взгляд.

Что ж… Раз Саша считает, что я обращаюсь с ним как с ребёнком, то вот. Вот ему кусочек горькой правды. Правды, которую сможет принять и осмыслить не каждый. Но он сможет. Я знаю.

Я знаю, что Саша на многое способен. Он хороший солдат и хороший человек. По крайней мере, был им до того, как побывал в плену у работорговца. Несомненно, там он изменился. Стал уже не тем, кем был раньше. И от этого никуда не деться.

Однако беспокоило меня не это обстоятельство. Я видел Сашу насквозь. Его действия, слова, говорили сами за себя.

Парень озлобился. Озлобился он не на афганцев, которые, по его мнению, плетут интриги вокруг. И даже не на меня. Он зол на себя. Зол, потому что не мог соответствовать своим собственным представлениям о себе, когда попал в тяжёлые обстоятельства.

Как там говорят? «В критической ситуации ты не возвысишься до уровня своих ожиданий, а упадёшь до уровня своей подготовки». А готовым ко всему быть нельзя. Даже когда у тебя за плечами целая жизнь, ты готов ко многому. Многое можешь преодолеть. Но даже тогда иной раз приходится столкнуться с чем-то новым.

Чего уж говорить о двадцатилетнем парне, оставшемся один на один с врагами, что его окружают?

Да только Саша, может быть, и слышал о такой простой мысли. Но точно до конца не понимал её. Не понимал, потому что просто не успел в полной мере прожить.

Ведь у него всё отлично получалось. Боец он хороший, по службе продвигался потихоньку. Но у всего есть предел возможности.

Теперь у Саши было лишь два пути: либо он переживёт этот период в его жизни и закалится, оставшись собой, либо сломается под тяжестью тех событий. И станет уже другим человеком.

Как стал когда-то, после его смерти, я сам.

Мы подходили к дому лекаря, и ещё издалека я услышал шум.

Это были голоса. Много голосов. Они перекрывали друг друга, сливались в один возбуждённый гул, и чем ближе мы подходили, тем отчётливее становились отдельные выкрики. Я перехватил ящик с оружием поудобнее и ускорил шаг. Саша, чуть замешкавшийся от моего резкого движения, присел, стараясь не выронить наше добро, но устоял и тоже ускорился.

Перед домом лекаря собралась толпа. Мужчины, старики, несколько подростков. Все что-то кричали, размахивали руками. Я быстро оценил обстановку. Мулла — тот самый сухой, сгорбленный старик, которого мы видели утром, — стоял в центре, опираясь на посох. Рядом с ним трое старейшин с крашеными хной бородами. Чуть в стороне — крепкий, коренастый афганец с лицом, искажённым яростью. Он кричал громче всех.

Рядом с ним стоял тот самый парень, которому Саша засадил прикладом автомата в лицо. Он нахохлился, словно воробей, а опухшие щека и губы придавали ему ещё более надутый и недовольный вид.

Вокруг них собрались другие местные: галдящие мужчины, женщины, кто-то из них притих, кто-то звонко что-то выкрикивал. Вокруг кружили детишки, для которых всё это «собрание» было не чем иным, как поводом для каких-то очередных, одним только им известных игр.

Мои люди заняли позиции у дома. Фокс стоял у калитки, держа автомат наготове, но ствол смотрел в землю. Ковалёв прикрывал вход с другой стороны. Горохов сидел на камне, положив автомат на колено, и мрачно наблюдал за толпой. Астафьев деловито стоял у ворот во двор, изображая из себя важную шишку. Даже американец Харрис, стоявший у забора, опасливо вытянул шею, словно бы высматривая что-то в толпе.

Астахов, Садыков и Седых стояли рядом с лекарем, который метался между ними и толпой, пытаясь что-то объяснять и явно передавая муле какие-то слова Астафьева.

Когда я приблизился, лейтенант покосился на меня злым взглядом. Проговорил, снова подоспевшему Абдул-Хакиму:

— Скажите им, пусть толком расскажут, что и где они видели. Может, никто из нас и не причастен!

— Я уже сказал, товарищ командир, — лепетал лекарь, — уже сотню раз сказал! Они требуют своё!

— Что здесь происходит? — спросил я, подходя к Фоксу, хотя, в сущности, и без вопросов всё понял.

— Местные, — бросил он, не сводя глаз с толпы. — Пришли минут десять назад. Сначала просто кричали, теперь вон — чуть ли не драться лезут. Лекарь их успокаивает, но сам видишь.

Я видел. Абдул-Хаким стоял перед муллой, прижимал руки к груди и что-то быстро говорил. Его голос тонул в общем гуле. Он обернулся, увидел меня, и на его лице мелькнуло облегчение. Тут же сменившееся новой тревогой — он заметил ящик в моих руках.

Толпа тоже заметила. Крики стали громче. Отец мальчика — а это, по всей видимости, был именно он, — шагнул ближе ко мне и что-то закричал, тыча пальцем сначала в меня, потом в Сашу. Я не понимал слов, но смысл был ясен. Он требовал ответа.

Астафьев глянул на меня. Скрестил руки на груди.

— Прапорщик Селихов, — проговорил он недовольно. — Объяснитесь. Что тут происходит? Что это вы несёте?

— Подождите в доме, товарищ лейтенант, — холодно проговорил я.

— Вы же видите, — он нахмурился. — Эти люди недовольны. Они утверждают, что мы шатаемся по кишлаку и нападаем на местных жителей! Скажите, вам что-нибудь об этом известно?

— Повторяю, — нахмурился я. — Товарищ лейтенант, подождите в доме.

— Я…

К лейтенанту подошёл Садыков.

— Товарищ лейтенант, пройдёмте, пожалуйста.

— Чего? Садыков, ты…

— Пройдёмте… — настойчиво повторил он и вежливо положил ему свою крепкую, толстую руку на спину, чтобы проводить.

— Садыков, ты… Ты не видишь, что ли? — в полнейшей растерянности пробормотал лейтенант, но, как ни странно, подчинился гораздо более крепкому и грузному Садыкову.

— Для вашего же блага, — пробурчал Садыков. — Видали, что творится?

Когда вяло протестующего лейтенанта увели во двор, я поднял руку. Толпа чуть затихла.

— Абдул-Хаким, — позвал я. — Иди сюда. Будешь переводить.

Лекарь опасливо прошёл у края толпы и встал рядом со мной. Его лоб блестел от пота. Он нервно облизывал губы.

— Скажи им, что я хочу говорить с муллой, — сказал я. — И с отцом мальчика. Остальные пусть слушают.

Лекарь перевёл. Толпа сразу загудела, заволновалась, мол — какого чёрта какой-то шурави устанавливает здесь свои правила?

Однако мулла поднял руку, призывая к тишине. Толпа затихла не сразу, но постепенно гул сменился напряжённым молчанием.

Я опустился к ящику. Открыл. Достал автомат из схрона. Толпа ахнула. Кто-то выкрикнул что-то. Другие совершенно непонимающе молчали. Какая-то женщина даже вскрикнула. Я поднял автомат над головой, показывая всем.

— Спроси у них, — сказал я лекарю, — чьё это оружие. И кто спрятал его на старой мельнице?

— Оружие? — Лекарь засуетился, его глазки забегали. — Откуда бы тут, у нас, взяться советскому оружию? Тут только…

— Переводи, — нажал я.

Я заметил, что лекарь как-то странно занервничал. Причём занервничал почти сразу, как заметил, что мы несём какой-то ящик. К слову, я ничем не выдал своих подозрений. Да и сначала нужно было решить вопрос с муллой и этими зеваками.

Лекарь торопливо перевёл. По толпе пробежал ропот. Мулла нахмурился. Он что-то сказал, негромко, и Абдул-Хаким перевёл:

— Он говорит, что не знает. Он никогда не видел этого оружия. Говорю же, товарищ прапорщик, у нас тут не держат такого оружия!

— А откуда ж оно тогда взялось? — Я вопросительно приподнял бровь.

Абдул-Хаким обернулся. Взглянул на старейшин, которые о чём-то шептались, а затем и на муллу, который явно не меньше удивлялся всему происходящему.

— Я не знаю, товарищ прапорщик, — лекарь пожал плечами и снова покосился на ящик.

— Тогда почему о схроне у мельницы знали эти молодые люди?

Абдул-Хаким нерешительно покачал головой.

— К-какие люди?

Я кивнул на парня с разбитым лицом. Лекарь обернулся и глянул на него.

— Я… Я не…

— Спроси.

Абдул-Хаким спросил.

Я заметил, что мальчишка с разбитым лицом тут же что-то зашептал своему отцу. Тот, выслушав парня, сразу зло мне что-то закричал. Откуда-то из толпы раздались женские голоса. Мулла тут же призвал всех к тишине.

Старейшины тем временем переглянулись. Один из них, с самой длинной бородой, покачал головой и что-то ответил. Лекарь перевёл:

— Уважаемый Гуль Мохаммад говорит, что в кишлаке нет никакого советского оружия. А Хаджи Абдулла говорит, что его сын и его друзья лишь искали сбежавшую козу. Он… — Лекарь замялся. Прочистил горло. — Он спрашивает, зачем вы на них напали…

— Скажи Хаджи Абдулле, — холодно проговорил я, — чтобы он получше приглядывал за своим сыном. И расспросил его, не собирается ли тот уходить к душманам, в горы.

Абдул-Хаким нерешительно обернулся. Открыл рот, но тут же закрыл. Снова глянул на меня.

Я приподнял брови, давая понять, что жду.

Тогда лекарь перевёл.

Отец мальчика почти сразу раскричался, замахал руками, а вот сам пацан как-то виновато притих, пряча от всех глаза.

Мужчину, в очередной раз, успокоил мулла.

— Тогда откуда оно взялось? — заговорив громче, я обвёл толпу взглядом. — Мы нашли его на старой мельнице. Три мальчика вытащили его из подпола. Они снаряжали магазины. Они явно собирались воспользоваться этим оружием. И в кого же они хотели стрелять? Может, в шурави-чужаков, что пришли в кишлак вчера? Разве нет?

Лекарь нахмурился и приоткрыл рот так, будто не расслышал. Я жестом показал ему переводить.

Он начал говорить, не сводя с меня глаз, но потом всё же обернулся и глянул на толпу.

Толпа загудела. Мулла поднял руку, и гул стих.

Отец мальчика вдруг выступил вперёд. Он что-то закричал, тыча пальцем то в меня, то в Сашу. Я разобрал только одно слово, повторённое несколько раз: «Кровь».

— Он говорит… Говорит… — снова замялся лекарь, и голос его дрогнул, — что вы, товарищ прапорщик… Ну…

— Ну?

— Что вы не имеете права обвинять их Наджибуллу и его друзей в том, чего они не делали. Говорит, что это твой человек ударил его сына. Ударил без причины. Разбил ему лицо. Он требует наказания. Он требует… дьи. Платы за кровь.

Я посмотрел на отца. Тот стоял, приподняв бороду и скрестив руки на груди. Глаза у него были красные. Он тяжело дышал.

— Скажи ему, — сказал я лекарю, — что сначала мы выясним, откуда взялось оружие. Скажи, это оружие может навлечь беду на весь кишлак. Если уже не навлекло. А о его сыне я поговорю с ним позже. Сам.

Лекарь перевёл. Отец слушал, и его лицо темнело. Когда лекарь закончил, он снова что-то закричал.

— Он говорит, — перевёл лекарь, — что его сын не брал оружие. Что ты лжёшь. Что ты хочешь оправдать своего человека и заговариваешь всем зубы. Он говорит… — Лекарь запнулся. — Он говорит, что шурави всегда лгут.

По толпе пробежал одобрительный гул. Я почувствовал, как напряжение растёт.

Я достал из ящика магазин. Тот самый, который мальчишки так и не смогли снарядить. Поднял его, показывая толпе.

— Ещё утром этот самый магазин держал его сын, — сказал я. — И снаряжал его патронами. Он называет меня лжецом? Раз так, то ему нечего бояться. Пусть позволит мне поговорить с его сыном и его друзьями. Если хочет, пусть присутствует при этом. Но если я смогу добиться от них правды, то выйдет, что он лжец. И Аллах ему судья!

Мужчина возмущённо раскричался, стал быстро-быстро что-то говорить.

— Что он говорит? — спросил я.

Абдул-Хаким поморщился.

— Это… Это так просто не перевести… Но там в основном ругательства и проклятия. Причём очень неприличные.

— Тогда скажи ему, пускай идёт к чертовой матери.

Лекарь помялся и что-то сказал мужчине. Тот выругался и стал плеваться.

— Ну так что? Он позволит мне поговорить с его сыном? — кивнул я. — Скажи, что если слова парня окажутся правдой, я выплачу ему в двойном размере. Но если нет — это оружие мы забираем с собой.

Абдул-Хаким долго и нерешительно переводил.

Фокс тем временем подошёл и спросил:

— Товарищ прапорщик… Ты уверен?

— Да.

— Если что, платить нам нечем…

— Платить не придётся.

Когда лекарь закончил, мужчина что-то вскрикнул.

— Он согласен, — перевёл Абдул-Хаким.

Я тем временем заметил, как побледнел парень. Смуглое лицо его стало таким светлым, что припухлость и раны на губах ещё сильнее выделились на нём.

Я бросил магазин в ящик.

— Мы пришли сюда не как враги, — сказал я. — Мы пришли к лекарю за помощью. У нас есть раненые. И как только они поправятся, мы уйдём. Но если нас вынудят защищаться, мы будем защищаться. Это не угроза. Это предупреждение.

Лекарь перевёл. Мулла долго смотрел на меня. Потом что-то сказал. Лекарь перевёл снова:

— Он говорит, что понимает. Он хочет мира. Но отец мальчика требует справедливости.

— Справедливость будет, — кивнул я. — Я готов обсудить всё. Готов поговорить. Но не здесь. Не сейчас. И только в спокойной обстановке.

Отец что-то крикнул. Он явно не соглашался с муллой. Я сказал Абдул-Хакиму перевести.

— Он говорит, — замямлил лекарь, — что… что брал его сын оружие или нет, его всё равно ударил. И это сделали шурави… — он нерешительно сглотнул и мельком глянул на меня, не решаясь задержать взгляда хоть на секунду. — А значит, и заплатить нужно будет прямо сейчас. Заплатить столько, сколько того требует закон.

Отец был хитёр. Не давал перевести внимание на проблему оружия. Всегда возвращался к вопросу о плате за ранение сына. Ну ничего. У меня были мысли, как можно отбрехаться.

Но не успел я и рта открыть, как вперёд меня вышел Саша.

— Я ударил его! — крикнул он. — И если нужно — оплачу!

— Молчи, — сжал я зубы, — молчи, дурак…

— Ты был прав, — глянул на меня Саша. — Мне не стоило…

— Нельзя идти у них на поводу, — покачал я головой. — Неужели не понятно?

Отец парня что-то крикнул лекарю. Тот обернулся, открыл было рот, но я схватил его за рукав.

— Молчи, — покачал я головой.

— Он просит перевести…

— Скажи, что мы обсудим всё не здесь. И только с глазу на глаз. Понял?

Абдул-Хаким хотел было что-то мне сказать, но не успел.

В толпе кто-то закричал, и какой-то старик пробился к нам сквозь остальных зевак. За собой он тащил пацана. Одного из тех, кто был на мельнице. Пацан почему-то прихрамывал.

Старик принялся что-то нам кричать.

За ним вышел и третий мужчина, помладше. Он был один, но тоже орал во всё горло.

— Они говорят, — промямлил лекарь, — что их детей тоже побили. Что и им тоже нужно заплатить.

Я глянул на сконфузившегося Сашу.

— Спасибо, Абдул-Хаким, — проговорил я, не сводя с брата глаз. — Это я понял и без перевода.

От автора:

Лучший адвокат умер после победы в суде и очнулся Аркашкой — писарем, чьё наследство уже делят за его спиной.

https://author.today/reader/608254

— Это не очень-то справедливо с твоей стороны, Селихов, — ехидно проговорил Стоун, когда я снял его кляп. — Надира ты сунул в тёплый сарай. А меня куда?

Взглядом он указал на небольшой хлев, стоящий чуть поодаль.

— А меня под этот дурацкий навес. А тут ночью, между прочим, было холодновато.

Сидя на корточках, я устроился прямо на земляной пол навеса. Навес был низенький, с ветхой соломенной крышей. И по всей видимости, лекарь его совершенно никак не использовал в хозяйстве. Судя по тому, что он был обнесён низким заборчиком, здесь держали когда-то мелкую скотину. Однако ни козьи, ни овечьи копыта много лет не топтали земляной пол под старой крышей.

— Да? Холодно? — Я изобразил удивление. — Странно.

Стоун недоверчиво нахмурился. Потом повёл явно затёкшими плечами.

— Я просил Фокса перевести тебя в дом на ночь, — улыбнулся я. — Он, видимо, забыл.

— Ха-ха… Очень смешно, — поморщился Стоун. — Давай уже к делу. Раз ко мне соизволил подойти сам прапорщик Селихов, значит, дело важное. Не так ли?

— Ну, к делу так к делу, — проговорил я, утирая лоб. — Нужны твои услуги, Стоун.

Стоун хмыкнул.

— Да? Это какие же?

— Будешь переводчиком. Думаю, ты уже слышал о нашем маленьком конфликте с местными.

— О том, как твой брат избил афганского мальчика? Да-да, бойцы что-то такое говорили. И в чём суть?

— Так ты согласен? — кивнул я вопросительно.

Стоун вздохнул.

— Как интересно. Я уж думал, о старине Билли никто уже и не вспомнит. И до самого возвращения в лоно Советского государства мне придётся ходить с закрытым ртом и связанными руками. А я ведь…

— Взамен я тебя освобожу, — перебил его я. — Сможешь передвигаться свободно. И даже рот велю кляпом не затыкать.

— Как великодушно, — помолчав немного, проговорил Стоун.

Я заметил, что он смотрит не на меня, а куда-то над моим плечом. Обернулся. Увидел, как Харрис сидит на пне рядом с болтающими о чём-то Фоксом и Садыковым и мирно грызёт лепёшку, запивая её водой из мятой алюминиевой кружки.

— А ведь он мог убить тебя ночью, — сказал я не оборачиваясь. — Охраны рядом с тобой не было.

— Надо думать, намеренно, — поморщился Стоун.

— Ты думаешь, я бы позволил ему мстить? — Я обернулся и взглянул на Стоуна. — Думаешь, разрешил бы убить главного свидетеля по «Пересмешнику»?

Стоун пожал плечами.

— Харрис оказался поумнее тебя, — закончил я.

— Скорее… — Стоун сделал вид, что задумался. — Он не настолько амбициозен. — Потом американец вздохнул. — Не из наших. Не из атлантов. Не умеет брать судьбу в свои руки, и только и делает, что плывёт по течению…

— Давай без дурацких разглагольствований о сказочках, написанных советскими эмигрантами-интеллигентами, — поморщился я.

Стоун хмыкнул.

— И всё же ты действительно образованней, чем кажешься. В других обстоятельствах нам бы нашлось о чём…

— Ты согласен или нет?

Теперь Стоун, кажется, действительно задумался.

— А почему я? Почему не Надир или этот трясущийся, как лысая собачка, травник. Как там его?

Я не ответил сразу.

Для переговоров мне нужна незаинтересованная в их исходе сторона. Абдул-Хаким тоже будет участвовать. Но переводить я ему не дам. Не доверяю. А Надир… неизвестно, как поведёт себя отшельник, если снова увидит лекаря. Оставался только Стоун. А цээрушник, при всех его минусах, человек деловой. С ним всегда можно договориться.

— Тебе ли не всё равно? Ты поработаешь переводчиком, взамен получишь свободу. Что ещё тебе надо?

— Интересно, — Стоун улыбнулся. — Я понимаю, почему ты не доверяешь этому полусумасшедшему дружку лесных зверей. А что с лекарем? Неужто ты проникся слезливой историей Надира и воспылал неприязнью к лекарю? На тебя это не похоже.

— Лекарь знает больше, чем говорит, — уклончиво ответил я.

— Ах… Вот, значит, как, — Стоун поджал губы. Несколько секунд помолчал, обдумывая моё предложение. — Интересно-интересно… Ну хорошо.

Я кивнул и начал уже вставать.

— Но у меня есть ещё два условия, — поторопился проговорить Стоун.

Я выдохнул. Устроился обратно на место.

— Ты же понимаешь, что в крайнем случае я попрошу Надира. Если придётся.

— Понимаю, — быстро кивнул Стоун. — Потому условия пустяковые. Это… Скажем так, даже не условия… Просто пожелания. Bonuses, если угодно. Извини, не знаю, как это по-русски… Ты ведь, наверное, не знаешь, что такое…

— Я слушаю, — сказал я.

Стоун нахмурился. Вздохнул.

— Первое — я хочу постричься и побрить бороду. Эта чёртова шевелюра чешется так, что докучает сильней, чем заноза в заднице.

— Принимается, — кивнул я. — Я спрошу у Абдул-Хакима. У него должны быть бритвенные принадлежности. Что ещё?

— Верни мне оружие, Селихов, — Стоун помрачнел. — Мне не хотелось бы получить из-за угла…

— Нет, — покачал я головой.

— Это в твоих же интересах. Я…

— Я сказал, нет.

Стоун стал чернее тучи.

— Ну что ж… В таком случае извини. Я…

— Ну, на нет и суда нет, — я принялся подниматься. — Пойду к Надиру тогда. Бывай, Стоун.

Я встал и пригнул голову под невысокой крышей. Хотел было уже уйти, но Стоун, как я и ожидал, окликнул меня.

— Ладно, стой. Я согласен.

Я замер. Обернулся.

— Ну попытаться стоило, да? — дурашливо улыбнулся Стоун, пожав плечами.

— Меня? — удивился Абдул-Хаким. — Но почему меня?

Когда Стоун перевел мои слова остальным, отцы парней, все как один принялись зло и возбужденно что-то кричать. Мулла, впрочем, быстро призвал их к порядку.

Его испуганный взгляд заметался от меня к мулле и обратно.

— Я… Я ведь… Я ведь не свидетель! — продолжил он, — я тут как лекарь! Я должен лишь установить, что у сыновей этих уважаемых людей действительно есть травмы, за которые можно требовать платы!

После лекарь заговорил уже на дари. Долго что-то объяснял мулле. Старик слушал молча и неподвижно. Лишь когда лекарь закончил, мулла чуть подался к старейшине и что-то шепнул ему на ухо. Старейшина ответил тем же.

— Какой смысл меня допрашивать? — снова заговорил Абдул-Хаким на русском, — я ведь ничего не знаю ни о каком оружии!

— А почему ты решил, — глянул я на него, — что я буду спрашивать тебя именно о нем?

Абдул-Хаким, казалось, аж вздрогнул от моего вопроса. Застыл на месте без движения.

— Ну… — замялся он.

Но я не дал ему закончить. Вместо этого обратился к мулле:

— Ну так что, уважаемый Саид-Мулла? Мне будет дозволено допросить этого человека?

Мулла мрачно опустил брови.

Я ткнул локтем Стоуна, ковырявшегося в ногтях, и тот вздрогнул. Потом зыркнул на меня и принялся переводить.

Когда перевел, здоровяк Хаджи Абдулла что-то сказал мулле. По тому я понял, что он явно возражал. Мулла же ничего ему не ответил. Он думал. Причем думал долго. Наконец заговорил.

— Этот дед говорит, — начал Стоун с таким видом, будто все происходящее окончательно ему надоело, — что целью этих переговоров является примирение. Он спрашивает, поспособствуют ли ответы лекаря тому, что примирение наступит? Или же они посеют между сторонами новый разлад?

Я ответил не сразу. Задумался на несколько мгновений.

Старик несомненно был хитер. Он прекрасно понимал, в какой щепетильной ситуации оказался. С одной стороны, он не может подмахивать этим троим без оглядки на нас. Мулла попросту опасается советских солдат. Не знает, как мы себя поведем, если он целиком и полностью займет позицию «потерпевших».

Да только эти самые потерпевшие — члены общины. И если мулла не станет отстаивать их интересы, это пошатнет его собственный авторитет.

Ну что ж. Мне это на руку. Я еще даже не начал допроса лекаря, а уже нащупал рычаг давления на муллу. И если я подберу правильные слова, ему придется занять нейтральную позицию. Придется балансировать между нашими и их интересами.

— Я слышал, — начал я, зыркнув на Стоуна, — ложь в мечети — это ложь не только человеку, но и Аллаху.

Стоун быстро понял намек и начал монотонно переводить мои слова.

— А лжесвидетельство на суде перед Всевышним в исламе — грех тягчайший. Так ли это, уважаемый Саид-Мулла?

Когда я замолчал, отцы, а особенно долговязый с воспаленными глазами, занервничали. Занервничал и старейшина. Он странно пошевелился и кашлянул. Лишь мулла остался невозмутим. Но сделал почему-то очень, ну прямо-таки очень скорбное лицо.

— Ты неплохо знаешь наши законы, молодой шурави, — ответил мулла через Стоуна.

— Отнюдь, — покачал я головой. — Но я кое-что знаю о законах общечеловеческих.

Мулла глянул на меня как-то благосклоннее. Кажется, даже сдержал улыбку.

— Потому я убежден, — продолжил я, — что примирение может наступить лишь через правду. И истину, которая остается в ее тени.

Старейшина хмыкнул. Отцы переглянулись. Лекарь почему-то побледнел еще сильнее.

— Я с этим согласен, — перевел Стоун слова Саида-Муллы. — Ну что ж. Задавайте свои вопросы уважаемому Абдул-Хакиму.

Тут не выдержал Хаджи Абдулла. Он принялся что-то рассказывать мулле. Рассказывать недовольно, почти сквозь зубы.

Стоун перевел его слова:

— Почему этот шурави спрашивает первым? — говорил Хаджи, зло зыркая на меня. — Почему мы допрашиваем уважаемого Абдул-Хакима? Он вообще не свидетель! А шурави — ответчик! Разве закон не дает право потерпевшим истцам задавать свои вопросы своим свидетелям в первую очередь?

— Это не суд, — возразил я. — Это переговоры ради примирения. А чтобы примириться, стороны разве не должны идти друг другу навстречу?

— Так и пойдите! — разозлился Хаджи Абдулла, — я хочу первым задать лекарю Абдул-Хакиму свои вопросы!

Мулла нахмурился.

— Прошу вас, друг мой. Будьте вежливее.

— Они ударили моего сына в лицо! И после этого я должен быть вежливым⁈

— Я советую вам быть вежливым, чтобы сохранить собственное лицо, — суховато проговорил я, передавая слова через Стоуна.

— Мальчишка… — разозлился Хаджи Абдулла, — ты пришел сюда и считаешь, что понимаешь наши законы⁈ Да как ты…

— Тише, тише, друг мой, — перебил Хаджи старый мулла, — прошу тебя соблюдать спокойствие.

— Но он…

— Хочу напомнить, Хаджи Абдулла, — мулла посмотрел на него уже строже. — Ты находишься в доме Аллаха.

Я почти удержался от того, чтобы хмыкнуть. За высокопарными словами скрывалось банальное: «Не перегибай, дурень. Ты всех нас потопишь».

И я оказался прав. Хаджи Абдулла считал сигнал и, буркнув сухое «прошу прощения», замолчал.

— Извинения принимаются, — несколько ехидно проговорил я. Каюсь, не удержался.

Хаджи Абдулла посмотрел на меня полным искренней, но совершенно бессильной злобы взглядом. И смолчал.

После мулла сказал, что я могу задать свои вопросы. Но, чтобы поддержать справедливость, следующий свидетель будет от истцов. И они станут задавать ему вопросы первыми.

Меня это вполне устроило.

Наконец мулла дал мне слово, чтобы я мог задать лекарю вопросы.

— Скажи, Абдул-Хаким, — начал я. — Ты ведь оказывал всем трем мальчикам помощь, так? Ты осматривал их травмы?

— Ну… Эм… — глаза лекаря забегали. — Мне… Мне отвечать на русском?

— Как хочешь, — пожал я плечами.

— Из уважения к Саиду-Мулле я буду говорить на дари, — как-то смущенно ответил Абдул-Хаким.

Вот хитрый черт. Решил, наверное, что так мне будет сложнее цепляться к словам. И если я поймаю его на противоречиях, он точно попытается съехать на том, что я, дескать, «не так понял».

Тем не менее, такое его поведение лишний раз дало повод убедиться в том, что ему есть что скрывать.

Лекарь ответил, что да. Он осматривал и обрабатывал травмы всех молодых людей.

— У Наджибуллы разбито лицо, — говорил он, — скула и губы. Били каким-то тупым и твердым предметом. У Джамала опухла нога. Ему больно наступать полной стопой. А у Алишера ссадины на руках и… — лекарь нервно сглотнул, — и синяки по всему телу…

— Очень хорошо, — кивнул я. — У меня больше нет вопросов.

Абдул-Хаким явно занервничал. Принялся вытирать вспотевшие ладони о шаровары.

Тут запротестовал долговязый. Из перевода Стоуна я понял, что он возражал против таких вопросов. Якобы в них нет смысла, потому что лекарь уже осматривал всех троих и установил, что травмы имеют место.

— Травмы есть! — разозлился долговязый, — И понятно, кем они нанесены! Шурави, вот кто их нанес! Вы их нанесли!

— И у вас есть тому доказательства? — хмыкнул я.

— Лицо Наджибуллы — вот доказательство!

— А что же доказывают ссадины вашего сына? — Я иронично улыбнулся. — Что на него напали мои люди? Или что он, как и любой другой пятнадцатилетний мальчишка, шуровал в кустах по каким-нибудь, одному ему известным делам? Допустим, пробирался к мельнице, чтобы забрать оттуда чье-то оружие и при этом остаться незамеченным.

— Ты обвиняешь меня во лжи? — Долговязый вскочил.

— А ты лжешь? — кивнул ему я вопросительно.

Долговязый вдруг раскричался, размахивая руками. Болтал он так быстро, что Стоун даже не стал переводить, совершенно равнодушно уставившись на долговязого.

— Прошу, Рахим, не заставляй меня повторять то, что я уже сказал уважаемому Хаджи Абдулле, — перебил его мулла.

Долговязый, не сказав больше ни слова, мрачно уселся на место.

После никто из истцов не стал задавать вопросов лекарю. Вместо этого Хаджи Абдулла попросил вызвать его сына, чтобы задать вопросы.

Все трое мальчишек находились во дворе. Я мельком видел их, когда мы проходили в мечеть. И теперь первого из парней, Наджибуллу, вызвали войти в комнату.

Этот парень был самым старшим из всей тройки. На вид ему было где-то лет шестнадцать или семнадцать. Наджибулла походил на своего отца: такое же крепкое, приземистое телосложение, угловатое, но пока еще безбородое лицо и тяжелый взгляд. И взгляд этот казался еще тяжелей на фоне распухшего лица. Ссадины на скуле и губах его желтели от какой-то мази, которую наложил лекарь. Мазь давно уже впиталась, оставив лишь пятна.

Парень вежливо поздоровался с афганцами. А вот нас со Стоуном и Фоксом совершенно проигнорировал. Так, будто мы тут и не находились.

Отец, Хаджи Абдулла, задавал ему вопросы. Парень отвечал как по заученному тексту: искал овцу, пришел на мельницу, чтобы посмотреть, не там ли она. Потом ворвались мы, и Саша ударил его в лицо.

— Мы не делали ничего дурного, — говорил парень. — Мы просто пришли на мельницу. Думали, овца могла спрятаться там. Мы не делали шурави ничего дурного.

— Кто это «вы»? — спросил его я.

Парень недоуменно нахмурился, словно бы и не собираясь отвечать. Ответил только, когда мулла поторопил его.

— Ну… Я… Я там был. Там был я один… — пробурчал он, то и дело поглядывая на отца, отвечавшего ему строгим взглядом.

Я хмыкнул, слушая ложь парня. А все три потерпевших отца разом помрачнели.

Когда мулла спросил меня, есть ли у меня вопросы к Наджибулле, я ответил, что вопросов нет. И такой мой ответ еще больше насторожил и муллу, и отцов, и даже казавшегося безучастным старейшину.

Когда с первым парнем закончили, поочередно вызвали и остальных. По большому счету, с ними все повторилось: их отцы задавали им вопросы, а те рассказывали ровно те же истории, путаясь, правда, в деталях.

Например, хромоногий Джамал рассказал, что я толкнул его, когда он выходил из мельницы, хотя отец его утверждал, что его не было внутри. А Алишер оговорился, что ударили его не по пути домой, а по пути на мельницу. А куда именно пришелся удар, он и вовсе толком не смог сказать.

— Есть ли у вас вопросы к Алишеру, молодой шурави? — спросил мулла, когда отец мальчика закончил задавать ему свои вопросы.

— Нет, — проговорил я.

— Хорошо. Тогда Алишер, можешь присесть с остальными.

— Пусть не спешит, — передал я через Стоуна. — Более того, я бы попросил подняться и остальных потерпевших молодых людей.

Мулла удивился. Принялся озираться то на мальчишек, то на их родителей. Взрослые тихо, но недовольно зароптали. Мальчишки же просто сидели с остекленевшими глазами и выглядели так, будто их здесь, на этом суде, и нет вовсе. Только самый младший Алишер, которому, судя по всему, не было и четырнадцати, покраснел, а глаза его стали мокреть от волнения.

— И зачем же? — спросил мулла наконец.

— Потому что у меня есть вопросы к лекарю Абдул-Хакиму, — передал я.

Услышав мои слова, лекарь аж вздрогнул. Взгляд его нервно забегал.

Помрачневший мулла жестом попросил мальчишек подняться. Те встали.

— Абдул-Хаким, — проговорил я. — Я попрошу тебя показать травмы на телах мальчиков.

Лекарь совсем растерялся, бросая взгляды то на муллу, то на отцов, то на парней.

— Я… Ну…

Затем взгляд его застыл на мулле. Саид-Мулла, темный как туча, только отвернулся.

Отцы тем временем снова принялись кричать. Долговязый опять подскочил с места. Старик с сухими руками что-то неуверенно, но возмущенно замямлил, разводя руками.

— Что такое, Абдул-Хаким? — глянул я на колеблющегося лекаря. — Что-то не так?

Он сглотнул.

— Все… Все хорошо. — А потом встал.

К парням он шел медленно, словно бы к виселице. Начал с Наджибуллы, указав на его лицо.

— Ударили… Тупым тяжелым предметом, — сглотнул он.

Потом еще медленнее подошел к Джамалу. Поколебался немного. Затем попросил его подкатить штанину. Парень медленно и неуверенно подкатил.

И все увидели его совершенно здоровую, смугловатую лодыжку.

— Ой… Не та нога… — как-то глупо промямлил лекарь, а потом сам подкатил другую штанину.

Как я и ожидал, и вторая лодыжка выглядела совершенно здоровой.

— Ты настоящий волшебник, Абдул-Хаким, — хмыкнул я. — Что у тебя за средство такое? Вон, меньше чем за час лечит ушибленную ногу.

Лекарь покраснел и ничего не ответил.

А между тем все трое потерпевших мужчин кричали так, что Стоун, перекрикивая их, чтобы перевести мою речь, даже слегка охрип.

— Тихо! Тихо всем! — не выдержал мулла.

— Но он обвиняет меня во лжи! — слабым голосом блеял старый отец Джамала. — Он говорит, что мой сын не хромает! А он хромает! Хотите, я покажу, как он хромает⁈ Джамал! Ну-ка! Похромай!

— На моем сыне нет живого места! — хватал себя за рубаху на груди долговязый отец Алишера, бешено моргая опухшими глазами, — посмотрите на него! На нем нет живого места! Его избили! Он еле держится на ногах!

Только один Хаджи молчал. Он сидел на своем месте и не сводил с меня своего мрачного, тяжелого взгляда. Он понимал, к чему все идет. Понимал это и я. И последствия, к которым мог привести весь этот фарс, явно не нравились мрачному афганцу.

— Всем молчать! — вдруг неожиданно громко рявкнул мулла.

Долговязый и старик аж вздрогнули, разом уставившись на муллу.

— Я вам повторяю — вы находитесь в доме Всевышнего! Такое поведение — низость и неуважение к Аллаху и святости этого места!

Долговязый и старик виновато опустили взгляды. Все трое мальчишек, кажется, почувствовали себя еще более виноватыми, чем их собственные отцы. Хотя, пока шел этот цирк, никто из них не сказал ни слова.

— Нам нужен перерыв, — перевел Стоун слова муллы. — Души ваши съедает беспокойство. Выйдем же на свежий воздух, чтобы охладить ваш пыл.

— Это все ваша вина! Это ваше грязное стремление нажиться завело нас в такой тупик! — зло шептал мулла.

Он и все трое отцов спрятались под тенью невысокого, кривенького абрикоса, что рос в маленьком саду позади мечети.

— Это вина шурави! — зашипел Рахим. — Чужаки! Они приходят в наш дом без разрешения! Врываются в дом лекаря! Делают тут, что хотят! Мы имеем право хоть на какую-то компенсацию!

— У меня уже второй день болит голова, — проговорил старый Абдул-Латиф, отец Джамала. — И болеть она стала, потому что шурави пришли! Потому что у меня душа теперь не на месте. А если Аллах приберет мою душу? Что я оставлю сыну и моей молодой жене⁈

— Тихо! Тихо вы! Алчные скупцы! — мулла даже голову в плечи втянул. Мельком глянул в сторону двора, где у минарета отдыхали в тени шурави, лекарь и старейшина Гуль Мухаммад. — Среди них есть тот, кто понимает дари! Мы и так на грани провала! Не нужно давать этому молодому шурави возможности снова обратить ваши слова против нас!

— Мой сын пострадал, — покачал головой Хаджи. — В моих словах нет лжи!

— Есть! Есть, Хаджи, — мулла приблизился к Хаджи Абдулле и заглянул ему прямо в глаза. — Ты знаешь, что делали ваши сыновья! Ты знаешь, зачем они пошли к мельнице и кто их послал!

Хаджи мрачно засопел и отвел взгляд.

— Шурави вооружены. У них боевое оружие. А у нас что? У нас старые винтовки давно минувшей войны. И…

— Теперь это оружие у них! Ты понимаешь, что будет, когда Карим-Паша узнает? — покачал головой мулла.

Хаджи не ответил. Отвернулся.

Мулла смотрел на него еще несколько секунд, а потом глянул на Рахима и старого Абдул-Латифа.

— Если бы не вы! Если бы не ваша глупая ложь, я бы поговорил с шурави! Я бы убедил их вернуть оружие! Но теперь поздно! Теперь их командир будет задавать вопросы! — Саид-Мулла замолчал на мгновение. Потом опустил взгляд и засопел. Затем добавил: — он уже все понимает. Просто играет с нами. Просто… Просто хочет ткнуть нас носом в нашу собственную ложь.

Старик наградил всех троих суровым взглядом.

— В вашу ложь! — закончил он.

— Мы заставим их заплатить, — выпятил впалую грудь Рахим. — Пусть отдадут его в качестве платы! И…

— Ты глупец, — холодно глянул на Рахима Саид-Мулла. — Они солдаты. А мы кто? И что будет, если мы разозлим их?

Рахим и старый Абдул-Латиф переглянулись.

— Нужно простить их, — покачал головой мулла. — Простить и забыть. Их командир — этот молодой шурави, он не по годам мудрый человек. Я смогу с ним договориться. И тогда…

— Я не ослушался? — сурово сказал Хаджи. — Простить? Они бьют моего сына, а вы хотите просто простить их?

— Я хочу защитить всех нас, — не сразу ответил мулла, заглянув Хаджи прямо в глаза. — И от шурави, и от Карима-Паши.

Хаджи поджал губы. Глянул на притихших Рахима и Абдул-Латифа.

— Защищать нужно было раньше. Когда этот глупый лекарь спрятал здесь оружие людей Карима-Паши, — тихо, зловеще тихо проговорил Хаджи сквозь зубы. — Раньше, когда шурави только ступили на нашу землю. А сейчас уже поздно.

— Еще нет, — возразил мулла. Потом вздохнул. — Вы должны понять. Должны простить их, пока беда не пришла к нам домой. Еще можно защитить наш дом силой слова.

— Но… — возразил было Рахим.

— Старейшины не одобрят вашего упрямства. И ты это знаешь, Рахим, — глянул на него Саид-Мулла.

На несколько мгновений между ними повисла тишина. Потом Рахим и Абдул-Латиф отвели взгляды в немом согласии.

— Вы правда пойдете на это? — удивленно, даже ошарашенно спросил Хаджи. — Наших детей бьют, а вы так это оставите?

— Молчи, молчи, Хаджи, — тут же зашипел на него мулла. — Я не знаю, глупые дети сами узнали про тайник, или кто-то приказал им принести оружие… Но… Но если им приказали… И если это был ты, Хаджи… Если это были все вы, — мулла обвел всех троих строгим взглядом. — Тогда, Аллах мне свидетель, мы вернемся к этому вопросу. И вы понесете наказание… Я…

— Вы все трусы, — мрачно и очень тихо прервал Хаджи муллу.

Саид-Мулла нахмурился. Остальные отцы удивленно уставились на Хаджи.

— Вы все трусы… — повторил Хаджи. — Сначала они приходят к нам, как хозяева. Потом они смеют тронуть моего сына… А теперь… Теперь вы, Саид-Мулла, хотите им все это просто спустить?

— Я хочу защитить наш кишлак, — упрямо проговорил Саид-Мулла.

Хаджи поджал губы. Покачал головой.

— Это беззаконие… Это… — Он осекся. Потом зловеще проговорил: — время слов прошло. Дальше ведите ваши глупые переговоры без меня.

С этими словами Хаджи Абдулла обернулся и пошел прочь из сада.

Остальные проводили его взглядом, храня мрачное молчание.

А потом и мулла обернулся и тяжело, но торопливо заковылял прочь.

— Куда вы, Саид-Мулла? — позвал его Абдул-Латиф.

— Пошлю за сыном, — обернулся мулла, не замедляя шага. — Хаджи Абдуллу нужно остановить. Пока он не наделал глупостей.

От автора:

Лето 1942-го. Немцы рвутся к Воронежу и Дону. Их надо задержать. Молодой политрук с опытом из прошлой жизни сделает для этого все. Ведь он защищает свою Родину — https://author.today/reader/605990

Мы вышли во двор.

Солнце стояло высоко, жарило так, что дрожал воздух над вымощенным камнем двориком мечети. Мулла и отцы мальчишек скрылись где-то в глубине сада, и со двора доносились только приглушённые голоса — старик явно отчитывал своих, и отчитывал жёстко. Я не понимал слов, но мне хватало и интонации.

Стоун сидел в тени у стены, вытянув ноги, и о чём-то болтал со старейшиной Гуль Мохаммадом. Американец явно наслаждался свободой — размахивал руками, что-то втолковывал старику, и тот, кажется, даже слушал. Фокс стоял у входа в мечеть, курил и морщился. Я подошёл к нему.

— Что за дрянь? — спросил я, кивая на его самокрутку. — Воняет хуже, чем обычно.

— Местный табак, — Фокс сплюнул. — Горький, как полынь. Лекарь поделился. Я уж думал, хуже не бывает, но вот — бывает.

Он снова затянулся. Выдохнул дым, поморщившись.

— Нормальное куриво у всех закончилось ещё два дня назад. Я думал, с ума сойду.

— Придётся потерпеть, — пожал я плечами.

— Да я терплю, — вздохнул Фокс. Потом глянул на недокуренный бычок. Поплевал на него и щелчком отправил за дувал. — Эх… Щас бы «Космоса» или «Памира» на худой конец. Всё лучше, чем эта дрянь.

С этими словами Фокс показал мне спичечный коробок, набитый табаком.

Я хмыкнул и ничего не ответил. Мы стояли молча. Я смотрел на сад, откуда доносились голоса. Что-то там происходило, и это что-то мне не нравилось.

Внезапно из-за угла мечети, со стороны сада, вышел Хаджи Абдулла. Он был мрачен, как грозовая туча. Шагал быстро, не глядя по сторонам. У входа в мечеть он на мгновение остановился, бросил на меня короткий взгляд — тяжёлый, полный холодной, сдерживаемой ярости. Потом резко повернулся, схватил за плечо своего сына, который сидел на корточках у стены, и рывком поставил его на ноги. Наджибулла вздрогнул, но не сказал ни слова. Они ушли вместе — отец и сын. И ни разу не обернулись.

Я проводил их взглядом. Стоун, заметив это, приподнял бровь и что-то сказал Гуль Мохаммаду. Старейшина покачал головой и отвёл глаза.

— Что-то этот бугай не в духе, — заметил Фокс.

— Да. И он ушёл до конца заседания. Это плохо.

— Думаешь, они там задумали что-то?

— Не знаю. Но мне это не нравится.

Я обвёл взглядом двор. Мулла и двое других отцов всё ещё были в саду. Оставшиеся мальчишки сидели в тени, у стены и боялись поднять головы.

Лекарь Абдул-Хаким сидел в стороне, на каменной лавке, в тени стены мечети. Один. Руки у него были сложены на коленях. Он не шевелился, уставившись в одну точку — в пыль под ногами.

Я подошёл к нему. Он вздрогнул, когда заметил, что я приблизился. Поднял глаза. В них была тревога.

— Жарко, — сказал я, садясь рядом.

Он ничего не ответил. Только чуть-чуть отодвинулся.

— Ты дал парням табаку. Спасибо.

— Да ладно тебе, товарищ прапорщик, — пробормотал он несколько растерянно. — Было б за что благодарить.

— А сам не куришь? — глянул я на него, — ни разу не видел, чтоб ты дымил.

— Торгую иногда, — пожал он плечами. — Но сам, нет, товарищ прапорщик.

— Ты тут хорошо устроился, — проговорил я, глядя на небо и щурясь от солнца. — Всем нужен. Со всеми торгуешь. Всё знаешь. Нужный человек.

— Я тут был чужак, — пожал он плечами, кажется, немного расслабившись, решив, что я подошёл просто поболтать ни о чём, — надо было крутиться, чтобы жить. Вот потому и знаю.

— Так, может быть, ты знаешь ещё и о том, откуда оружие на мельнице? — глянул я на него пристально.

Он вздрогнул. Открыл рот, потом закрыл. Я видел, как забегали его глаза.

— Я… я не знаю.

— Знаешь. Ты слишком нервничал, когда увидел ящик. Ты знал, что он там.

— Я не…

— Послушай меня, — я говорил тихо, но в голосе у меня был холод. — Я не мулла. Я не старейшина. Я не буду тебя судить. Но я хочу знать правду. Потому что это оружие — советское. Потому что мальчишки знали о нём. И потому что Хаджи Абдулла только что ушёл отсюда с таким лицом, будто собирается кого-то убить. Ты понимаешь, что может случиться?

Он молчал. Я наклонился ближе.

— Ты уже однажды промолчал, Абдул-Хаким. И это стоило жизни твоему племени. Хочешь, чтобы молчание снова привело к беде?

Он закрыл глаза. Плечи его опустились. Он сдался.

— Я… Я знаю только слухи… — промямлил он, — я человек далёкий от войны. Я…

— Какие? — спросил я, совершенно не веря в то, что лекарь знал о тайнике исключительно по слухам.

— Это оружие… — прошептал он. — Его оставили здесь несколько месяцев назад. Отряд Карим-Паши проходил мимо кишлака. Они остановились на ночь. А утром ушли, спрятав что-то на мельнице. Я не знаю зачем. Может, на случай, если придётся вернуться. Может, для кого-то другого. Мне не говорили.

— И, конечно, все об этом знали, — покивал я.

— Да… Мулла. Старейшины. И… — он запнулся. — И Хаджи Абдулла. Он единственный, кто точно знал, где ящик. Был среди тех, кто указал людям Паши, где лучше всё спрятать.

Я смотрел на него и чувствовал, что, скорее всего, он не врёт. Может быть, недоговаривает, но точно не врёт. Потому что слишком боится врать мне.

— Думаешь, это Хаджи Абдулла послал своего сына за оружием? — спросил я.

— Я…

Он открыл рот, но в этот момент из сада вышел мулла. Он был мрачен, лицо его осунулось. Увидев нас, он остановился и что-то резко сказал. Стоун лениво перевёл:

— Он зовёт всех обратно. Заседание продолжается.

Я поднялся. Лекарь остался сидеть. Его плечи дрожали.

— Потом договорим, — сказал я ему.

Когда мы собрались идти к Хаджи, солнце уже начало клониться к горам.

Жара спадала, но воздух всё ещё был сухим и горячим, как из печи.

Проводник — пожилой афганец с жидкой бородой и бельмом на левом глазу — ждал нас у входа в мечеть. Мулла, видимо, выбрал его не случайно: старик был немногословен, мрачен и явно не горел желанием с нами идти. Но просьба муллы есть просьба муллы. Деваться от неё некуда.

Я взял с собой Сашу и Стоуна. Саша шёл молча, с автоматом на плече. После всего, что случилось, он старался не попадаться мне на глаза, но когда я сказал, что иду к Хаджи Абдулле и беру его с собой, он просто кивнул.

Не возражал и не задавал вопросов, даже когда я рассказал ему, что задумал. Видимо, он понял, что совершил ошибку. Что зря не послушал меня и от этого чувствовал теперь вину. Понимал, что теперь ему выпал шанс всё исправить. Или, по крайней мере, попытаться.

Стоун же выглядел так, будто был в своей стихии. Он шагал рядом со мной, разминая затёкшие плечи, и насвистывал какую-то песенку. После заседания он пребывал в отличном настроении.

— Знаешь, Селихов, — сказал он, не переставая улыбаться, — я начинаю привыкать к местному колориту. Может, перееду сюда, когда всё закончится. Открою своё дело. Буду торговать коврами.

Я хмыкнул глупой шутке Стоуна.

— А что? У меня всегда имелась коммерческая жилка, — похвалился он.

— Когда встретишься с КГБ, — проговорил я спокойно, — я советую тебе засунуть свою жилку поглубже в задницу. Тебе же будет лучше.

— Скучный ты человек, прапорщик, — рассмеялся Стоун.

Я не ответил.

Дом Хаджи Абдуллы стоял на другом конце кишлака. Мы шли по пыльным улицам, и местные провожали нас настороженными взглядами.

После заседания муллы новости разлетелись быстро: шурави оправдали, отцы лгали.

Кто-то смотрел на нас с облегчением, кто-то — с затаённой злобой. Я не пытался разобрать, кто есть кто. И я украдкой наблюдал за последними.

Судя по всему, молодых и более-менее крепких мужчин в кишлаке было немного. Но наберётся достаточно, если они решат что-нибудь учудить.

И, как и ожидалось, злее всего на нас смотрела именно молодёжь.

Проводник остановился у высокого дувала. Калитка была железная, крепкая, и даже с металлическим засовом.

Дом Хаджи Абдуллы выглядел добротно: глинобитные, свежепобелённые стены, крыша ровная и без провалов. Никакой грязи во дворе. Никакого хлама. Везде царит порядок. Сразу видно, что здесь живёт человек, привыкший к дисциплине.

Проводник что-то крикнул через забор. Через минуту калитка открылась, и на пороге появился сам Хаджи. Он был всё так же мрачен. Окинул нас взглядом — меня, Сашу, Стоуна. Задержался на проводнике.

Хаджи Абдулла не выглядел удивлённым. Возможно, знал, что мы придём, и, скорее всего, был готов к подобному повороту событий.

Перебросившись со стариком несколькими фразами, он наконец отступил в сторону и жестом пригласил нас войти.

Мы вошли. Внутренний двор был чистым, выметенным. У стены стояла деревянная скамья. Рядом — небольшой арык. В углу двора, под навесом, сидел Наджибулла. Он поднял голову, увидел нас — и тут же опустил. Его лицо, казалось, опухло ещё сильнее. Саша посмотрел на него, и я заметил, как мой брат на мгновение сжал зубы.

Хаджи провёл нас в дом. Внутри было прохладно. На полу — старые, но чистые ковры. На стенах — несколько выцветших фотографий в рамках. Женщина на одной из них — видимо, жена. Однако признаков присутствия женщины в доме я не заметил.

Хаджи, тем временем, перехватил мой взгляд, но ничего не сказал.

Мы расселись на подушках. Стоун устроился слева от меня, Саша — справа. Хаджи сел напротив. Проводник остался стоять у двери, но Хаджи Абдулла быстро сказал ему что-то на дари. Старик почтительно поклонился. Тогда Хаджи строго крикнул своего сына. Мальчишка как штык появился в дверях, и Абдулла что-то сказал ему. Судя по тому, что мальчик почтительно указал старику, куда идти, Абдулла попросил мальчика проводить старца до калитки.

— Благодарю, что принял нас, — начал я.

Хаджи выслушал Стоуна, который перевёл мои слова. Потом открыл рот и ответил. По-русски.

— Мулла попросил, — сказал он мрачно. — Я не мог отказать.

Стоун удивлённо вскинул бровь. Саша замер. Я не показал своего удивления.

— Ты говоришь по-русски, — лишь отметил я.

— Говорю.

— Почему ты скрывал это?

Хаджи посмотрел на меня. Его глаза были холодными.

— А по-твоему, молодой шурави, я сию же минуту должен был вывалить вам всё о себе?

— Нет, — покачал я головой и, хмыкнув, глянул на Стоуна. — Но ты бы избавил меня от общества этого болтуна.

Стоун вздохнул и закатил глаза. Хаджи Абдулла хмыкнул тоже.

— Значит, вы всё-таки пришли, — проговорил Хаджи Абдулла.

Мы с Сашей вышли к дому Хаджи Абдуллы на рассвете. Солнце ещё не поднялось над горами, но небо на востоке уже посветлело, и воздух был прохладным, почти холодным. Над дувалами курился дымок — местные разжигали очаги.

— Пришли. Как и обещали, — ответил я столь же холодным тоном, как у Хаджи Абдуллы.

Я поправил ремень автомата на плече. Саша молчал и холодно смотрел на Абдуллу.

Хаджи ждал у калитки. Он стоял, скрестив руки на груди и был мрачен, как и вчера. Даже, я бы сказал, мрачнее, чем вчера. Если в прошлый раз афганец выглядел уставшим от собственной ненависти к нам, которую он, впрочем, пытался относительно умело скрыть, то сейчас он показался мне напряжённым: осанка прямая, как на параде, плечи напряжены сверх меры. Взгляд сделался внимательным и цепким. Таким, будто он чего-то ждёт.

— Тогда идём.

Он развернулся и зашагал прочь от дома.

— Значит, работа всё же нашлась, — не спросил, а утвердил я.

— Работа будет, — бросил Хаджи через плечо. — Возьмите лопаты. Они у стены.

Саша многозначительно глянул на меня. Я чуть заметно кивнул. Мы взяли лопаты — старые, с потрескавшимися рукоятями, — закинули автоматы на плечи и двинулись следом.

— А я тебе говорил, — шепнул мне Саша, — он хочет от нас отделаться… Сейчас заставит копать какую-нибудь бесполезную яму до самой ночи…

— Нет, — ответил я негромко. — Он задумал что-то другое.

— Почему ты так думаешь? — недоверчиво поморщился Саша.

— Будь наготове.

Хаджи повёл нас через кишлак, к окраине. Он шагал быстро и не оборачивался. Не говорил, куда идём и зачем. Саша всё же не унимался и пару раз бросал на меня короткие взгляды — мол, нет, братик. Всё будет именно так, как я говорил вчера. Будет яма, — и я отвечал ему едва заметным движением бровей: просто будь готов.

Мы вышли к каменистой пустоши за кишлаком. Здесь, у старого пересохшего русла, лежали большие серые валуны и росли колючие кусты. Кусты были низкорослые, цепкие, с мелкими жёсткими листьями.

Идеальное место для засады.

Тут слишком много укрытий. Слишком тихо. Даже птицы не пели. Я отметил это краем сознания и продолжил шагать.

Хаджи остановился у группы валунов. Жестом указал куда-то вниз. Туда, где начинался скрытый от наших глаз, но явно не очень пологий берег, убегающий к старому сухому руслу.

— Вот ваша работа, — проговорил он.

Когда мы с Сашей догнали его, Саша даже ахнул, увидев, в чём дело. Я лишь нахмурился. Поправил ремень автомата на плече.

В капкане, поставленном, видимо, на шакалов, сидел Кара-Тар. Задняя его лапа была зажата железными челюстями ловушки. Когда раненый волкособ увидел Хаджи, шерсть у него на загривке встала дыбом. Он зарычал на Хаджи. Зарычал низко, утробно. Волкособ попытался вырваться, но капкан держал крепко. Я заметил, что его лапа вся в крови.

Хаджи стоял поодаль. Не приближался.

— Мы расставляем здесь капканы на шакалов, — проговорил Хаджи Абдулла, — псы шастают по округе. Пугают детей своим воем. Утаскивают кур. Но сегодня в ловушку попалась крупная добыча.

Потом афганец глянул на меня и договорил:

— Ваша первая работа на сегодня, — сказал он. — Убить зверя. И закопать его где-нибудь.

Саша глянул на меня. Я узнал Кара-Тара сразу. Тёмная шерсть, светлые глаза. Он смотрел на меня, и я видел в его взгляде отнюдь не ярость. Скорее боль и надежду — вот что рассмотрел я в его умных, живых глазах.

Я не показал виду, что знаю этого зверя. Глянул на Сашу, пребывавшего в полнейшей растерянности. Когда он открыл было рот, я едва заметно отрицательно качнул головой — тихо, мол. Ни слова.

Я медлил. Что-то было не так. Хаджи привёл нас сюда, зная о капкане. Зная, что волк здесь. Но почему не убил его сам? Почему не позвал кого-то из местных? Ответ был прост: это ловушка. И предназначалась она совсем не для волкособа Надира.

— Не думал я, что местный хаджи настолько мягкосердечный, — проговорил я, глянув на Хаджи, — что не может сам добить зверя.

— Мулла прислал ко мне своего сына, — пробурчал Хаджи. — Тот попросил меня отдать ему моё ружьё. Пришлось отдать, чтобы показать мои мирные намерения.

Я огляделся. Быстро, незаметно. И увидел то, чего не должен был видеть: в щели между валунами, в паре десятков шагов от нас, мелькнула тень. Это был человек. Или двое. Они прятались там. Прятались и ждали. Я перевёл взгляд на Хаджи. Он смотрел на меня и тоже ждал. Ждал, что я сделаю. Видать, план у него был проще некуда. Он ждал, пока я убью зверя и мы начнём копать ему могилу. Отвлечёмся, отставим оружие, и тогда нас можно будет схватить.

Но зачем? Какой ему с этого прок? Ведь в данных обстоятельствах просто попытаться схватить или тем более убить нас с Сашей — значит подписать себе смертный приговор.

Он не может не предполагать, что за нас будут мстить мои люди. Если только… Если только Хаджи Абдулла не ждёт от кого-то помощи. От кого-то достаточно могущественного, чтобы помочь ему остаться безнаказанным.

Я отложил лопату. Снял автомат с плеча и молча положил на землю. Саша удивлённо уставился на меня. Его глаза спросили: «Ты уверен?» Я ответил коротким взглядом и добавил:

— Оружие к бою.

— Что? — Саша нахмурился. — Ты собираешься?..

Я заметил, как напрягся совершенно безоружный Хаджи Абдулла.

— Выполнять.

Саша сглотнул. И снял свой автомат с плеча. Щёлкнул предохранителем.

— Я не думал, что ты из тех, кто не любит марать руки в крови, товарищ прапорщик, — холодно проговорил Хаджи, глядя не на меня, а на Сашу. Я же заметил в его тоне язвительные нотки.

— А ты и раньше использовал невинных как приманку? — холодно глянул на него я. — Или пока ограничиваешься только волками?

Хаджи угрюмо засопел. Поджал губы, но ничего не ответил.

Но когда я пошёл к волку, он недоумённо спросил:

— Что ты делаешь?

— Молчи. Ты его пугаешь, — не оборачиваясь, бросил я афганцу.

Я приближался к Кара-Тару медленно. Без резких движений. Кара-Тар сначала зарычал, но когда я приблизился ещё на шаг, волкособ вдруг спрятал клыки и заскулил, прижав уши. Принялся облизываться. Он узнал меня.

Многие говорят, что в умных собачьих глазах человек видит исключительно отражение собственного разума. Но я был уверен, что Кара-Тар смотрел на меня именно что с надеждой. Пёс ждал помощи.

Я опустился на корточки. Осмотрел капкан. Капкан был старый, ржавый, но ещё крепкий. Тогда я нажал на пружину. Она двигалась туго, но всё же поддалась. Я разжал железные челюсти.

Кара-Тар освободил лапу. Заскулил. Но не убежал. Замер на месте, прижавшись боком к моей ноге и поджимая заднюю лапу. Я слышал, как за спиной тихо выдохнул Саша.

— Всё нормально, боец, — потрепал я его по холке. — Мы тебя подлатаем.

Я поднялся. Посмотрел на Хаджи. Его лицо по-прежнему казалось бесстрастной маской, но в глазах стояло то, чего он не мог скрыть. Искреннее, почти детское изумление. Волк не тронул человека. Человек не испугался волка. Такого Хаджи не ожидал.

— Как ты… Как ты это сделал?.. — проговорил он с плохо скрываемым изумлением.

— Твои люди в камнях, — ответил я холодно. — Скажи им уйти. Или мой автомат скажет это за меня.

Хаджи замер. Лицо его побелело. Губы странно зашевелились. Он смотрел на меня так, будто перед ним не советский солдат, а всевидящий джинн, который умеет говорить с волками.

— Где? — бросил Саша, тут же поднимая автомат и водя стволом от валуна к валуну. — Где они⁈

— Опусти оружие, — покачал я головой. — Они не нападут.

Хаджи по-прежнему молчал.

— Ведь верно, уважаемый Хаджи Абдулла?

— Ты всё знал, — нахмурился он. — Ты… И всё равно пошёл?

С этими словами он как-то невольно потёр себе лицо. Потёр в том самом месте, где у меня был шрам.

Конечно же нет. Я не знал. Предполагал, что этот человек может чего-нибудь да выкинуть. Был готов драться. Но не знал. Правда, Хаджи Абдулле понимать это не обязательно.

— Ах ты падла… — прошипел Саша и направил ствол автомата на Хаджи. Тот даже не пошевелился. Только глянул на Сашу всё таким же изумлённым взглядом.

— Опусти оружие, — глянул я на брата. — Сейчас никто не умрёт. Верно, Хаджи?

Он сглотнул.

— В-верно… — буркнул он, и впервые тон его показался мне неуверенным.

Саша ещё раз в нерешительности глянул на меня.

— По крайней мере сегодня, — закончил я.

Хаджи нахмурился. В его взгляде блеснул страх. Саша тоже это заметил и опустил оружие.

— Вели своим людям уйти, — сказал я, глядя не на Хаджи, а на Кара-Тара, жмущегося к моей ноге совсем так, как он жался к Надиру.

Мне показалось, что Хаджи даже вздрогнул от моих слов.

— Ну? — нажал я.

Хаджи Абдулла помедлил ещё мгновение, а потом сложил руки рупором и что-то прокричал вдаль.

Я обернулся. Через несколько мгновений из-за камней появились три афганца. Оружия, кроме ножей, у них не было. Самому старшему не исполнилось и сорока. Самому младшему — наверняка не было и девятнадцати.

Они застыли с лицами, полными непонимания и удивления. Хаджи снова что-то крикнул им. И жестом показал уходить. Все трое переглянулись. Помедлили ещё чуть-чуть. А потом самый младший трусцой побежал прочь. За ним отправились и остальные.

— Хорошо, — проговорил я, проводив их взглядом. — А теперь помоги мне отнести волка в дом лекаря. Не бойся. Он не укусит. Если я его об этом не попрошу.

Лекарь вышел из дома и остановился у порога. Утро уже разгорелось, солнце стояло высоко, но во дворе было тихо. Пограничники и сапёры занимались кто чем: Громила спал на топчане, Горохов сидел у стены и перебирал автомат, что-то тихо бурча себе под нос. Стоун сидел в тени навеса и лениво бросал камешки в пустую консервную банку. Никто не обратил на лекаря внимания. Никто не остановил. Он сам не знал, куда идёт, пока ноги не вынесли его к хлеву.

У двери он замер. Ладонь легла на деревянный засов. Внутри было тихо. Он постоял так несколько мгновений, собираясь с духом. Потом отодвинул засов и вошёл.

В хлеву было полутемно и прохладно. Пахло сухим, застарелым навозом и прелой соломой. Надир сидел у стены, вытянув ноги. Руки его были связаны за спиной. Он поднял голову, и лекарь увидел его глаза — холодные и какие-то очень пустые.

Абдул-Хаким испугался этого взгляда. Некоторое время он даже боролся с острым желанием уйти прочь. И всё же другой, более весомый страх пересилил его порыв. Лекарь остался стоять на месте.

Тогда Абдул-Хаким прикрыл за собой дверь. Прислонился к ней спиной. Он не знал, с чего начать. Все слова, которые он готовил по пути сюда, вдруг исчезли. Осталась только тишина. Надир её не нарушал. Он ждал.

— Я пришёл поговорить, — сказал наконец лекарь несмело.

Надир не ответил. Его лицо оставалось каменным. Лекарь опустился на корточки напротив него. Пальцы его нервно теребили край чапана.

— Я… я знаю, ты меня ненавидишь, — проговорил он. — У тебя есть на это право.

— Ненависть — слишком живое чувство, — ответил Надир. Голос у него был спокойный и казался лекарю совершенно безэмоциональным. — Я не могу позволить себе такую роскошь. Ты для меня — просто напоминание. О том, что я опоздал.

Эти слова ударили лекаря сильнее, чем любые проклятия или злые ругательства. Надир не ненавидел его. Он просто перестал считать его человеком. Абдул-Хаким опустил голову.

— Я не хочу оправдываться. Знаю, что никакие оправдания на свете не исправят то… То, что я сделал когда-то, — сказал он. Потом чуть-чуть помедлил. И наконец признался: — Я знаю, что виноват. Я… Я просто пришёл кое-что спросить.

Надир поднял бровь.

— Спросить? У меня? И что же?

Лекарь долго молчал. Пальцы его сжимались и разжимались, разминая край чапана. Наконец он заговорил — тихо и с большим трудом:

— Ты помнишь, как всё было тогда? До того, как я ушёл в Дашти-Арча. До того, как всё случилось. Твой отец был старейшиной. Все его слушали. Ты уехал. Я остался. И когда пришёл тот человек, Азиз, и сказал, что будет резня… — Лекарь сглотнул. — Я испугался. Просто испугался. И убежал.

— Я знаю, — сказал Надир.

— Ты знаешь, что я сделал. Но ты не знаешь, что было потом. Я не спал много ночей. Я не мог есть. Я хотел вернуться, но было поздно. Я думал, что если я расскажу кому-то… Если я попытаюсь что-то исправить… — он осёкся. Сглотнул тяжёлый, неудобный ком, застрявший в горле. И продолжил: — Но я не знал как. Я просто жил с этим. Год за годом. Думал, что забуду. Но не забыл.

Он поднял глаза. В них стояли слёзы.

— Сейчас всё повторяется, Надир. Я снова знаю то, чего не знают другие. Я снова могу либо промолчать, либо рассказать. И я не знаю, что мне делать.

Надир долго смотрел на него. Потом заговорил. Медленно, взвешивая каждое слово:

— Ты пришёл ко мне, потому что хочешь, чтобы я тебя проклял. Или простил. Или сказал, что делать. Я не сделаю ни того, ни другого, ни третьего. Каждый человек сам выбирает свой путь. Ты уже выбрал однажды — и этот выбор убил людей. Теперь перед тобой новый выбор. Ты хочешь, чтобы я облегчил тебе его? Если да, то я не стану. Решай всё сам.

Лекарь слушал. Он ждал упрёков. Ждал, что Надир закричит, плюнет в него или даже просто бросится на него. Но Надир говорил спокойно. И от этого лекарю было ещё тяжелее.

— Ты боишься, — продолжал Надир. — Ты всегда боялся. Сейчас у тебя есть шанс. Если ты снова струсишь — ты окончательно перестанешь быть человеком. Ты станешь просто оболочкой. Живой и пустой.

— А если я не струшу? — тихо спросил лекарь.

Надир помолчал. Потом ответил:

— Я не знаю, что у тебя за дела, — покачал головой Надир. — Не знаю, для чего ты просишь моего совета. Но если ты не струсишь, может быть, я и не перестану считать тебя врагом. Не стану считать человеком, заслуживающим жизни.

Он замолчал на время, опустив взгляд. Абдул-Хаким вдруг всхлипнул. Лекарь не ожидал, что слова этого человека способны так сильно ранить его. Хакиму стало обидно.

— Но возможно, — снова глянул на него Надир, — я, по крайней мере, смогу смотреть на тебя без отвращения.

Эти слова повисли в воздухе. Лекарь смотрел на Надира. Надир смотрел на лекаря. И впервые за много лет между ними было что-то, кроме ненависти и презрения. Что-то, что ещё не стало прощением. Но уже перестало быть равнодушием.

Абдул-Хаким поднялся. Постоял ещё немного, глядя на Надира сверху вниз. Потом кивнул. Кивнул не Надиру — скорее самому себе. А потом тихо сказал:

— Спасибо.

Надир ничего не ответил. Лекарь развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась. Он стоял у хлева, щурясь от яркого солнца. Внутри у него всё дрожало. Но дрожь эта была не от страха. От решимости. Он знал, что делать. И потому быстро зашагал во двор.

— Фокс? — позвал он снайпера.

Шурави сидел у кострища и грыз сухую лепёшку. Когда Абдул-Хаким позвал его, Фокс поднял взгляд.

— М-м-м?

— Где прапорщик Селихов? — спросил Абдул-Хаким. Голос его подрагивал от собственной решимости.

— Ушёл. А зачем он тебе?

— Мне нужно ему кое-что сообщить. Кое-что важное.

Мы с Сашей вернулись к дому лекаря, когда солнце уже поднялось над горами.

Кара-Тар хромал, поджимая раненую заднюю лапу, но шёл сам. Шёл тяжело, с трудом, однако помалкивал. Казалось, гордость не позволяла ему скулить.

Когда мы с Хаджи Абдуллой попытались взять волка на руки, тот не дался. И даже чуть было не откусил Хаджи лицо — щёлкнул зубами у самого носа. А потому я просто повёл его за собой к дому лекаря.

И всё же хорошо, что волкособ шёл сам. Это значило, что кость не повреждена и рана в большей степени поверхностная.

Однако когда волк появился в кишлаке, местные не на шутку переполошились. Мужчины угрюмо шептались, провожая нас взглядами. Женщины спешили скрыться в домах, а дети, кого не успели забрать матери, таращились на волка такими глазами, будто Кара-Тар был вовсе и не волкособ, а целый сказочный дракон.

Хаджи Абдулла плёлся позади и тоже молчал. Он выглядел так, будто до сих пор не осознал, что произошло.

Признаюсь, я думал, он отстанет от нас и вернётся домой. Однако афганец, кажется, настолько провалился в свои собственные мысли, что следовал за нами, словно заводная шагающая кукла.

Ну ещё бы. Его план провалился. Его люди ушли ни с чем. Он стоял в шаге от того, чтобы начать бой, в котором вряд ли бы выиграл.

Тем не менее я заметил ещё кое-что такое, что меня даже повеселило. Хотя я, конечно же, эмоций своих не выдал. Мне показалось, что Хаджи Абдулла придал тому обстоятельству, что раненый Кара-Тар не напал на меня, какое-то сакральное значение.

Конечно, он не мог знать, что пёс уже давно успел ко мне привыкнуть и даже давал себя аккуратно погладить. Он был умной животиной, что ни говори.

Для Хаджи же всё выглядело так, будто я просто укротил раненого, злобного как сто шайтанов, волка. И по взгляду Абдуллы я видел, что он воспринимал всё, что случилось, как нечто необъяснимое. Ну что ж. Пускай.

Когда мы вошли во двор, нас встретили настороженные взгляды. Громила, которого сегодня уложили снаружи, чтобы он мог подышать свежим воздухом, приподнялся на топчане, опираясь на локоть, и уставился на волка.

Лицо его, ещё вчера серое от боли, теперь выражало искреннее изумление. Он открыл рот, но ничего не сказал — только выдохнул и покачал головой.

Горохов замер у стены, забыв о своём автомате, который разбирал до этого. Его пальцы застыли на затворе. Стоун сидел под навесом и лениво бросал камешки в пустую консервную банку. Увидев волка, он отложил камни и уставился на знакомого зверя с холодным, оценивающим интересом. Фокс вышел из дома с автоматом в руке, но, увидев нас, опустил ствол.

— Кара-Тар? — спросил он, уставившись на волка. — Откуда он тут взялся, блин?

— Попал в капкан, — бросил я коротко.

Фокс присвистнул. Ковалёв, стоявший у кострища, подошёл ближе и присел на корточки на почтительном расстоянии от пса. Стал разглядывать волкособа. Кара-Тар покосился на него, но не зарычал. Видимо, слишком устал идти с раненой ногой через весь кишлак.

Пока все разглядывали зверя, Хаджи молча отступил к калитке и исчез. Я заметил это краем глаза — он просто развернулся и ушёл, не попрощавшись, не сказав ни слова.

Я видел лишь то, как Хаджи Абдулла медленно, будто стараясь никого не спугнуть, попятился к калитке, а потом вышел за двор, не трогая её, чтобы не стукнуть деревянной дверью о косяк. Дальше, афганец торопливо, словно стараясь убежать от кого-то, ушёл прочь.

Пёс тем временем тяжело опустил круп и уселся на землю. Принялся зализывать рану.

Тогда я велел отнести волкособа в хлев, к Надиру. Садыков и Седых подхватили зверя — Кара-Тар зарычал было, но я положил руку ему на загривок, и он затих. Мы двинулись через двор. Громила проводил нас взглядом, Горохов что-то буркнул себе под нос, Стоун хмыкнул. Бросил очередной камешек и промазал мимо банки. Чертыхнулся.

Когда дверь хлева открылась и Надир увидел своего пса с раненой лапой, он вздрогнул всем телом. Его лицо, до этого каменное, изменилось в одно мгновение. Холодная отстранённость, с которой он сидел в этом хлеву все последние дни, исчезла без следа. На её место пришла настоящая, глубокая тревога. Такая, какой я у него ещё не видел. Он побледнел. Губы его задрожали.

— Кара-Тар… — выдохнул он и рванулся вперёд, забыв о связанных руках.

Верёвка, привязанная к железному крюку, вбитому в опорный столб, натянулась, впилась в запястья, но он, казалось, не чувствовал боли. Он смотрел только на зверя.

Я наблюдал за ним. Видел, как он уставился на Кара-Тара, забыв будто бы обо всём на свете. Для него, казалось, не существовало больше ни плена, ни лекаря. Остались только он и его пёс. Эта искренность решила всё.

Я достал нож, приблизился и перерезал верёвки у него на запястьях. Надир на мгновение замер, будто не веря своим глазам. Потом бросился к волку.

Он опустился на колени прямо в грязную солому. Принялся гладить Кара-Тара по голове, запуская пальцы в густую, маслянистую шерсть. Что-то шептал ему на дари — я не понимал слов, но интонация была такой, будто Надир говорил с больным ребёнком.

Потом он несознательно перешёл на русский. Спросил, где Ак-Тар, и в его голосе прозвучала такая надежда, будто пёс мог действительно ответить ему на этот вопрос. Кара-Тар заскулил и стал лизать ему руку. Надир закрыл глаза. Его плечи задрожали.

Я стоял и смотрел. Садыков и Седых молча вышли, прикрыв за собой дверь. В хлеву остались только я, Надир, Кара-Тар и лекарь, который вошёл следом и теперь стоял в углу, у стены.

Абдул-Хаким смотрел на то, как Надир общается с волком, с истинным непониманием и удивлением.

— Это? Это что? — тихо спросил он у меня.

— Волк Надира, — ответил я лекарю.

Лекарь округлил глаза ещё сильнее.

— Он… Он приручил его?

— Приручил. — Я бросил Абдул-Хакиму хитроватый взгляд. — А что? Тебя смущает, что у тебя в доме нечистое животное?

— Волк не нечистое животное, — покачал головой Абдул-Хаким. — Но… Но опасное. Его нельзя приручить…

— Как видишь, можно, — улыбнулся я, решив не упоминать при лекаре, что Кара-Тар на самом деле волкособ. Уверен, у местных и так будут вопросы, зачем мы притащили в кишлак волка. Так зачем же усугублять?

— Но тебе лучше этого не повторять, — хмыкнул я, снова многозначительно глянув на лекаря.

— А… А он не опасный? — обеспокоенно пробормотал лекарь.

— Кому как, — ответил я.

— Старейшинам это не понравится, — втянул Абдул-Хаким голову в плечи.

— У тебя есть корень солодки и мазь из живицы? — Надир бросил лекарю напряжённый, полный беспокойства взгляд.

— Эм… Ну да…

— Тогда принеси. И ещё чистую ткань. Я наложу Кара-Тару повязку.

Лекарь посмотрел на меня. Я кивнул.

— Хорошо, — сказал он Надиру, а потом обратился ко мне, почти что шёпотом. — Но прежде чем я уйду, мне нужно кое-что тебе сказать, товарищ прапорщик.

— Говори, — пожал я плечами.

Лекарь пару мгновений помялся. Потом, многозначительно приподняв брови, указал взглядом на выход.

Я выдохнул.

— Лады. Пойдём.

Мы вышли из сарайчика. Остановились у стены, подальше от чужих ушей.

Лекарь явно был на взводе. Руки его дрожали. Он то сжимал их в кулаки, то разжимал, не зная, куда деть.

— Говори, Абдул-Хаким, — вздохнул я, — чего у тебя случилось? Или будем тут до вечера стоять?

Лекарь ещё несколько мгновений помялся, силясь решиться, и всё же заговорил:

— Через… Скоро. Может, через день. Может, через два, — робко начал он, а потом осёкся. Сглотнул. И наконец закончил: — Здесь будут Карим-Паша и его люди, товарищ прапорщик. И тогда всем нам не сдобровать.

Хаджи Абдулла вернулся домой, когда стало уже совсем жарко.

Он вошёл во двор, закрыл за собой калитку и несколько мгновений стоял неподвижно, глядя на пыльную землю под ногами.

Внутри у него всё кипело. Он не мог понять, что именно пошло не так. План был прост. Шурави приходят, отвлекаются на волка, он подаёт сигнал, и четверо мужчин хватают их без лишнего шума. Но этот прапорщик смотрел на него так, будто знал всё с самого начала. Будто читал его мысли. И волк. Волк не тронул его, этого молодого шурави. Не тронул, зато пытался убить самого Хаджи, едва он коснулся сухой, плотной, как панцирь, шкуры зверя.

Такое положение дел не укладывалось у Хаджи в голове.

Он вошёл в дом. Наджибулла, который, видимо, недавно натаскал домой воды, сидел теперь в углу и, увидев отца, тут же вскочил. Хаджи махнул рукой — сиди. Мальчик медленно и очень настороженно опустился обратно на своё место и затих.

В доме его уже ждали. Сабир сидел на ковре у стены и нервно постукивал пальцами по колену. Тарик стоял у окна, скрестив руки на груди. Фарук — самый старший из всей тройки, сидел на подушке у дальней стены и молча перебирал чётки. Все трое подняли головы, когда Хаджи вошёл.

— Ну? — спросил Сабир излишне резко. — Что случилось? Почему вы всё отменили, Хаджи? Мы так долго ждали вашего сигнала, а вы так ничего и не сделали! Только стояли и смотрели на этого шурави, будто увидели самого Иблиса!

— Повежливее, мальчик, — мрачно ответил ему Хаджи, и молодой пастух Сабир тут же переменился в лице. Как-то виновато опустил взгляд.

Хаджи не продолжил сразу. Под внимательными, холодными взглядами остальных он прошёл к своему месту, опустился на ковёр и налил себе воды из кувшина. Пил медленно, чувствуя, как холодная вода остужает горло. Остальные ждали, и Хаджи буквально чувствовал, как их нетерпение нарастало, словно жар в полдень.

— Они знали, — сказал наконец Хаджи. — Этот прапорщик. Он знал о засаде. Он видел вас в камнях.

— Знал? — переспросил Тарик, отлепляясь от окна. — Откуда? Ты сказал ему?

— Я не говорил.

— Но тогда откуда?..

Хаджи Абдулла вздохнул. Потом угрюмо глянул на Сабира.

— Может, заметил вас в камнях. А может… Может быть, догадался.

— Догадался? — Сабир снова не удержался и фыркнул. — Человек не может догадаться о засаде, которую никто не выдал!

Хаджи медленно повернул голову и посмотрел на Сабира. В его взгляде не было злобы, но было что-то другое — тяжёлое, холодное, словно кусок свинца. Сабир осёкся.

— Ты считаешь, что я выдал засаду? И зачем же? — внешне спокойно проговорил Хаджи.

— Я… — замялся молодой пастух, снова, видимо, осознавая, что перегибает, — я не имел этого в виду, уважаемый Хаджи…

— Никто ничего не выдавал, — покачал головой Хаджи Абдулла. — Просто у нас не получилось.

— У нас всё равно оставался шанс, — покачал головой Тарик. — Нас было больше. Они бы не успели…

— У них были автоматы, — перебил его Хаджи Абдулла. — У нас — только ножи. Если бы мы напали, они бы перестреляли нас раньше, чем мы сделали бы и три шага.

— Но… Но как же⁈ — не унимался Сабир. — Получается, всё было зря? Получается, ваша идея не сработала, Хаджи⁈

— Замолчи, — одёрнул его потерявший терпение Фарук. Голос у него был тихий, но все замолчали. — Ты не видел того, что видел он. И что видел я.

Сабир, который в тот раз первый убежал с места засады, перевёл взгляд на Фарука. Тот сидел, опустив веки, и продолжал перебирать чётки.

— Что ты видел? — спросил у Фарука Тарик.

— Я видел, как этот шурави подошёл к зверю, — сказал Фарук. — Волк рычал на Хаджи, на нас, но когда шурави приблизился, он затих. Он позволил ему разжать капкан голыми руками. Он прижался к его ноге, как ягнёнок. Я видел это своими глазами.

Сабир скривился.

— Это просто зверь. Он был напуган. Он не тронул бы никого, кто подошёл бы медленно!

— Ты так думаешь? — Фарук поднял глаза. — Ты знаешь, что говорят о волках? Волк — особый зверь. Опасный, но особый. Его создал Аллах, чтобы напоминать людям о том, что сила не всегда побеждает мудрость. Волк умён. Он видит то, чего не видим мы. И если волк признал этого человека и не тронул его, это не просто случайность.

— Это суеверия, — бросил Сабир. — Неужели вы верите в сказки, Фарук?

— Я верю в Аллаха, — ответил Фарук спокойно. — И в его мудрость. А Аллах посылает знаки тем, кто умеет их читать.

Сабир встал. Его лицо было красным от злости.

— Если вы боитесь, я пойду один, — сказал он. — Я пойду к Карим-Паше и расскажу ему всё. Где шурави. Сколько их. Чем вооружены. Может быть, он хотя бы оценит это.

— Ты хочешь привести их в кишлак? — спросил Тарик. — Ты понимаешь, что в таком случае здесь будет бой? Что пострадают наши дома? Наши семьи?

— Лучше бой, чем терпеть этих чужаков, — отрезал Сабир. — Мой брат погиб от рук шурави! Я не буду сидеть и ждать, пока они уйдут безнаказанными!

Он развернулся и пошёл к двери. Тарик, поколебавшись, двинулся за ним. У порога он обернулся и посмотрел на Хаджи. Во взгляде Тарика был упрёк. Но он ничего так и не сказал. Дверь за ним закрылась.

В доме стало тихо. Лишь Фарук, самый старший среди всех них, уважаемый в кишлаке человек, продолжал перебирать чётки. Хаджи сидел неподвижно.

— И что же ты намерен делать теперь, Хаджи? — спросил он хрипловато. — Мы пошли за тобой, когда ты попросил. Торопились идти за тобой, чтобы перехитрить шурави. И теперь на этой скорбной неудаче всё кончится?

Наджибулла, сидевший в мужской комнате настолько тихо, будто его тут и не было, вдруг поднялся. Он хотел было уйти. Может, захотел воды. Может, ему нужно было облегчиться.

Но Хаджи Абдулла резко, очень громко хлопнул себя по бедру. Наджибулла аж вздрогнул и тут же уселся на место.

Хаджи Абдулла, казалось, не замечал своего сына. Не замечал ни до, ни после этого оглушительного хлопка.

Фарук несколько неловко кашлянул.

Хаджи не заметил и этого. Он наконец встал. Подошёл к сундуку, что стоял в углу. Откинул крышку. Достал старый боевой кинжал в потёртых кожаных ножнах. Пусть кинжал был старый, но Хаджи знал — его лезвие очень острое, чистое и готовое к бою.

— Я не знаю, знак это или случайность, — сказал он негромко. — Но я знаю, что этот человек не прост, — он замолчал. Спустя пару мгновений сказал решительно: — Всё. Хватит прятаться.

Потом обернулся к Фаруку.

— Сегодня до заката я решу всё сам.

— Нужно уходить! Нужно однозначно уходить! — проговорил лейтенант Астафьев, когда я закончил излагать суть дела.

Я собрал всех в доме лекаря через час после того, как Абдул-Хаким рассказал мне о письме. Молчание больше не имело смысла. Каждый из моих людей должен был знать, что нас ждёт, и каждый должен был решить для себя, что делать дальше. Я собирался им в этом помочь.

Конечно, мы и так знали, что рано или поздно Карим-Паша придёт за нами. Но предполагать и знать точно — вещи несравнимо разные.

И теперь мы знали. А это означает — нужно спланировать, как нам действовать дальше.

Люди расселись кто где.

Громила боком полулежал на топчане, подпирая голову локтем и стараясь не тревожить раны на спине. Я видел, что даже такая поза приносит Громиле болезненные неудобства. Однако боец терпел. Лицо его было напряжённо сосредоточенным. И сложно сказать — в боли ли дело, или же в том, в каких обстоятельствах мы оказались.

Горохов устроился рядом, вытянув больную ногу. Костыли стояли у стены, и он то и дело косился на них. Саша сел справа от меня, Фокс привалился плечом к дверному косяку. Надир, уже без верёвок, но всё ещё растирающий затёкшие запястья, сидел на корточках у очага. Стоун и Харрис расположились у дальней стены. Лейтенант Астафьев стоял, скрестив руки на груди. Он всегда стоял, когда нервничал. Лекарь пристроился у входа, словно в любую минуту готов был выскользнуть за дверь.

Астафьев обвёл всех взглядом. Никто, кажется, не торопился отвечать ему. Бойцы поглядывали на командира сапёров с каким-то угрюмым равнодушием.

— Ну что вы молчите? — даже как-то возмущённо спросил он. — Разве я не прав? Идти нужно прямо сейчас. Пока эти… — он запнулся, подбирая слово, — пока местные не ударили нам в спину. Карим-Паша придёт, и они нас сдадут. Всех до единого.

Он замолчал. Снова посмотрел на бойцов, как бы ища поддержки.

— Тогда нам всем конец, разве не понимаете⁈

Я молчал, наблюдая за реакцией остальных. В какой-то момент встретился взглядом со Стоуном. Американец вздохнул и вдруг заговорил:

— Сдадут.

Он сидел, вытянув ноги, и говорил с ленцой, но глаза у него всё равно оставались привычно холодными.

— Я бы на их месте сдал, — пожал он плечами. — Прагматичный выбор.

Стоун поймал мой взгляд. Хмыкнул.

— А ты бы сдал, Селихов? А? Будь ты на их месте?

— Я спрашиваю вашего мнения о том, — ответил я ему холодно, — как ситуацию видите вы. Об афганцах мне и так всё ясно.

На самом деле, целью моей было не понять, что именно делать, а уловить настроение бойцов. Распознать, готовы ли они к противостоянию, которое нам предстоит. Или же нет.

Стоун усмехнулся и продолжил:

— Мы не знаем, сколько у Карим-Паши людей. Может, тридцать. Может, пятьдесят. А сколько нас? Горстка, почти половина из которых ранены. — Он кивнул на входную дверь. — Уйти сейчас — значит получить шанс на выживание. Остаться — значит положиться на милость судьбы и вот этих вот. — Он обвёл рукой комнату, явно имея в виду и лекаря, и Надира, и весь кишлак.

Когда Стоун закончил, в комнате повисла мрачная тишина. Правда, висела она недолго. Саша, сидевший рядом со мной, подал голос. Он говорил тихо, но твёрдо.

— Я тоже считаю, что нужно уходить. Здесь мы как в мышеловке. Если нас окружат, выйти уже не сможем. А если уйдём сейчас, у нас будет фора. Может, успеем добраться до советской зоны ответственности прежде, чем они нас догонят.

— До нашей зоны три дня пути, — глухо проговорил Горохов. — С моей ногой и с Громилой — все пять. Конница догонит нас к вечеру первого дня. И перестреляет, как куропаток. Хорош план, ничего не скажешь.

Громила закашлялся и сплюнул в тряпку. Потом, морщась, с трудом попытался подняться, чтобы сесть. Фокс было кинулся ему помочь, но Громила показал снайперу руку в останавливающем жесте. Потом с трудом уселся, зашипел от боли.

— Сидеть тут — тоже не мёд, — прохрипел он наконец. — Но там, в горах, нам хана. А здесь хоть стены есть. Плюс — мы на высоте, которую можно оборонять. Внизу зеленка, где можно устроить засады.

Стоун от слов Громилы только снисходительно вздохнул. Закатил глаза. Саша нахмурился.

— Я считаю, — продолжал Громила, — нужно встретить их как надо. Будем бежать — точно все помрём. А тут есть шанс отбиться.

Фокс кивнул.

— Был бы шанс уйти, если бы вся группа крепко стояла на ногах, — сказал он спокойно. — Потом глянул сначала на Горохова, потом на Громилу. Спокойно добавил: — А мы своих не бросаем.

— Значит, остаёмся, — подытожил Горохов.

— Значит, остаёмся, — повторил за ним Фокс.

Астафьев вспыхнул почти сразу.

— Это безумие! — он повысил голос. — Вы предлагаете сидеть и ждать, пока нас перебьют⁈ Вы понимаете, что местные нас сдадут⁈ Они уже нас сдали! Этот лекарь, — он ткнул пальцем в Абдул-Хакима, и тот вжался в стену, — он работает на Карим-Пашу! Он продаёт ему травы! Он нас продаст! И этот, — палец переместился на Надира, — он вообще неизвестно чей!

— Заткнись, — негромко сказал Горохов.

— Что⁈

— Заткнись, говорю. Ты уже один раз повёл людей. Двоих потерял. Теперь просто сиди и слушай, когда взрослые разговаривают.

— Ты… Ты чего себе позволяешь?.. — захлебнулся Астафьев собственным вздохом.

Лейтенант побелел. Открыл рот, закрыл.

Я видел, как у него трясутся руки. Он оглянулся на сапёров, ища поддержки, но Ковалёв отвёл глаза, а Седых покачал головой. Лейтенант остался один. Он резко развернулся и вышел из дома, хлопнув дверью.

Наступила тишина. Стоун хмыкнул и откинулся к стене. Саша опустил голову. Громила снова закашлялся и снова принялся устраиваться на топчане, чтобы лечь боком. Горохов угрюмо смотрел в пол.

Я молчал. Слушал. Анализировал. Каждый аргумент. Каждую эмоцию. Те, кто хотел уйти, боялись предательства и окружения. Те, кто хотел остаться, боялись погони и потери раненых. И те и другие были правы по-своему. Но сейчас важнее всего было не кто прав, а насколько мы боеспособны.

Я уже давно понимал, что уходить — значит почти наверняка погибнуть, когда нас настигнут конники. Но если остаться, если организовать оборону, определённый шанс выстоять был.

Да и патроны с оружием у нас теперь есть. Главная проблема — недостаток людей. Но да где ж их возьмёшь-то? Разве что афганцы вокруг.

— Афганцы… — задумавшись, проговорил я вслух.

— Чего? — удивился Горохов. — Чего ты там говоришь, прапор?

Бойцы, кто явно расслышал слово, что я произнёс, вдруг загалдели.

Однако я сразу поднял руку, и все замолчали.

— Мы и без того знали, что Карим-Паша рано или поздно придёт, — сказал я. — Но на наше счастье, он сам предупредил нас, когда именно. Это лишило его эффекта неожиданности.

Я обернулся к лекарю.

— Как мулла и старейшины относятся к Карим-Паше?

Абдул-Хаким вздрогнул, явно не ожидая такого вопроса.

— Боятся, — ответил он. — Они его боятся. Стараются не ссориться. Платят дань, когда требуют.

— Платят дань — значит, не любят, — сказал я. — Это хорошо.

Я повернулся к Надиру. Тот молча кивнул, подтверждая слова лекаря.

— Тогда собирайся, — сказал я Абдул-Хакиму.

— Куда? — не понял он.

— Ты говорил, что не уведомил старейшин о письме. Так?

— Так, — пробормотал лекарь.

— Вот и пойдём. Уведомим. И посмотрим, что они нам ответят.

— О, Аллах! — возвёл очи горе кафтарбоз Ахмад, — да ты никак решился разума, раз такое предлагаешь!

Над голубятней летала небольшая стайка голубей. Большинство же облепили башенку-голубятню, возвышавшуюся на крыше дома старого птичника. Когда один из голубей сорвался с насеста, громко захлопав крыльями, Хаджи Абдулла поднял глаза к небу.

Абдулла пришёл к кафтарбозу после полудня. Птичник же, привычным делом, был рад гостю и, встретив его, пригласил в дом, чтобы угостить чаем. Однако Хаджи Абдулла почти сразу вежливо отказался. И заявил, что им нужно поговорить. Поговорить о чём-то очень важном.

Когда они вошли в хозяйственный сад и Хаджи наконец изложил нетерпеливому птичнику свои планы, тот пришёл в ужас.

— Ты никак и сам стыдишься перед всевышним! — понизил голос кафтарбоз, — стыдишься того, что предлагаешь мне сделать!

— Время стыдиться прошло, Ахмад, — Хаджи Абдулла опустил взгляд на кафтарбоза, — теперь нужно действовать, пока не поздно.

— Но не так же! Не так! Это… — Он снова понизил голос, обернулся и бросил взгляд на свой дом. Бросил так, будто боялся, что там, за окнами, может спрятаться кто-то из его семьи — может, жена, может, одна из дочерей. Спрятаться и всё услышать. — Это же шарм… Позор на весь мой род, Хаджи…

— Как ты можешь говорить о позоре, — спокойно ответил Хаджи Абдулла, — когда над нашим домом висит беда? А если мы не выгоним шурави, эта беда станет настоящей. Осязаемой. Она превратится в автоматы и пули, свистящие над головами у наших детей. У твоих детей.

— Всё, что ты говоришь, действительно ужасно, — проговорил кафтарбоз, ссутулившись и втягивая голову в плечи. — Я тоже хочу прогнать шурави из нашего дома, чтобы уберечься от Карима-Паши… Но не такой ценой…

— Цена более чем приемлемая, — покачал головой Хаджи. — Вместо беды в нашем, а значит, и в твоём доме, два часа позора и жизнь одного-единственного шурави. Этого Селихова.

— Но почему моя семья? — Кафтарбоз, жалобно уставившись в лицо Хаджи, отчаянно схватил себя за рубаху на груди так, будто его вот-вот разденут до нитки. — Почему мой род? Мои… Дочери?

Хаджи ответил ему не сразу. Несколько мгновений он стоял над ним, холодный и даже отстранённый, словно ледяная глыба.

— Прости, Ахмад, — проговорил он бесстрастно. — Видит Аллах, мне жаль, что приходится просить тебя об этом. Я знаю, решиться на такой шаг тяжело.

— Решиться на такой шаг — это позор на весь мой род! — повысил вдруг голос кафтарбоз, но почти сразу оглянулся к дому.

— Я знаю, что решиться тяжело, — терпеливо повторил Хаджи. — Но знаю я и ещё кое-что. Знаю, насколько сложно тебе выплачивать мне свой долг. Разве ты забыл, кто одолжил тебе денег, чтобы ты мог заплатить калым отцу твоей жены?

Кафтарбоз Ахмад просто побледнел, когда услышал эти слова. Не зная, что ему сказать, он лишь сглотнул, стараясь избавиться от тяжёлого кома, подступившего к горлу.

— Разве ты забыл, — продолжил Хаджи, и голос его похолодел, — что твой дом, вот этот самый, над которым ты построил свою чудесную голубятню, состоит у меня в закладе?

— Я… Я исправно выплачиваю тебе долг, Хаджи, — едва ли не пропищал Ахмад. В душе у него кипела гремучая смесь из чувств возмущения, страха и отчаяния. — Я…

— Но все эти годы я принимал у тебя любые платежи, — покачал головой Хаджи. — Даже если они были меньше оговоренной суммы. Вспомни, ты обещал отдать мне половину долга через год. Но половину ты смог выплатить только через десять лет. Не так ли?

— Но…

— И видит Аллах, это стало возможным только по моей милости. Я видел, что твоя семья растёт. Видел, сколько ртов тебе приходится кормить.

— Хаджи Абдулла…

— Если ты согласишься, — быстро сказал Хаджи, — я готов простить долг полностью. И вернуть заклад тебе.

Кафтарбоз округлил глаза от изумления.

— Честь рода дороже любых денег и… — наконец решился пробормотать он.

— У тебя много дочерей, — снова перебил его Хаджи. — Если долга не будет, ты станешь богатым человеком, когда начнёшь выдавать своих дочерей замуж. Сколько там твоей Алие?

— Ч-четырнадцать лет…

— Два года. Два года, Ахмад. И те деньги, что ты отдал бы мне в уплату, ты можешь пустить в дело.

Кафтарбоз явно засомневался. Принялся кряхтеть, топчась на месте.

— Два часа, — поторопил его Хаджи, — два часа позора, который я почти сразу смою кровью этого шурави. И долга больше не будет…

— Но… Но ложь… Лжесвидетельство — это харам, — цеплялся Ахмад за свой последний довод. — Мы будем гореть в аду, если…

— Гореть в аду буду я, — спокойно сказал Хаджи. — А ты… Ты только приобретёшь, если согласишься.

Кафтарбоз нервно поджимал и разжимал губы. На его высоком, с залысинами лбу выступила густая испарина. Он колебался. Колебался и не знал, как ему поступить.

— Два часа, — повторил Хаджи. — Лишь два часа позора, и твоя жизнь изменится в лучшую сторону.

Наконец, Ахмад сглотнул. И решился. Но нет, не согласиться. Он решился возразить снова, потому что придумал очередной, по-настоящему последний довод:

— А если шурави тебя одолеет? Если он выйдет победителем? Что тогда?

Хаджи не ответил сразу. Не ответил, потому что сам почувствовал укол сомнения в своей душе. И на миг ему показалось, что он, бывший солдат и настоящий воин, в этом отношении похож на того самого жалкого, трясущегося перед ним кафтарбоза, который не может решиться на поступок. Поступок, от которого зависит жизнь их кишлака.

Хаджи сильнее сжал рукоять кинжала, заложенного за его цветастый кушак. Кафтарбоз Ахмад это заметил. И побледнел ещё сильнее.

— Я не проиграю, — покачал Хаджи головой. — Шурави не привыкли сходиться с врагом на длину кинжала. Они привыкли к автоматам и гранатам. Но не к клинкам.

— Но этот шурави… — зашептал Ахмад, — я видел его у мечети… Он молод, но у него такой взгляд, — кафтарбоз снова сглотнул. — Клянусь бородой пророка Мохаммада, у меня душа оледенела, когда я его увидел…

Хаджи нахмурился. А потом почувствовал, что его злит, с каким почти сакральным придыханием кафтарбоз проговорил эти слова. Ему показалось, что и птичник увидел в мальчишке-прапорщике что-то странное. Что-то такое, что нельзя было объяснить. Такое, что увидел и сам Хаджи сегодня утром. Увидел и яростно убеждал себя в том, что ему это лишь кажется.

Абдулла, впрочем, очень быстро взял себя в руки.

— Их командир, — сказал он сухо и даже немного заносчиво, — лишь обычный мальчишка. Ничего больше.

— У него глаза старца… — нерешительно заметил кафтарбоз.

— Он обычный мальчишка. И всё, — строго, почти зло ответил Хаджи.

Резкость ответа заставила птичника сильнее вжать голову в плечи. Он замолчал, словно бы не решаясь издать хотя бы единственный звук.

— Так скажи мне, Ахмад, — наконец заговорил Хаджи, когда ему показалось, что молчание кафтарбоза слишком уж затянулось, — ты согласен на мои условия или же нет?

Солнце клонилось к закату, и в кишлаке в это время, время незадолго до вечерней молитвы, всегда было особенно людно.

Но когда мы с Фоксом, Стоуном и Абдул-Хакимом приближались к мечети, заметили там настоящее столпотворение.

Во дворе, за распахнутыми настежь воротами, толпились десятки мужчин в чалмах и серых рубахах-периханах. Они были взволнованы. Что-то кричали, вскидывали руки в яростных жестах.

— Чего у них тут происходит? — тихо спросил Фокс, настороженно озираясь по сторонам.

Обычно болтливый Стоун тоже затих, косясь на сидящих под навесом маленькой чайханы стариков. Я заметил, как один из старцев, при виде нас, поморщился и зло сплюнул. Двое других просто проводили нас ледяными, полными неприязни взглядами.

Увидев это, лекарь просто побледнел от страха, вцепившись в свою тряпичную сумку, которую всюду таскал с собой.

— Не знаю, — бросил я холодно. — Но мне тоже это не нравится.

Когда мы приблизились к воротам, детишки, что крутились под глинобитным забором мечети, все как один уставились на нас и принялись злословить. Некоторые из них, схватившись за камни, пытались напугать нас, делая вид, что вот-вот бросят свои «снаряды».

Мы продолжали невозмутимо приближаться к мечети.

— Что они говорят? — спросил я у Стоуна.

Стоун мрачно засопел.

— Поносят нас на чём свет стоит, — пробурчал он настороженно.

— Кяфир! — кричали мужчины, собравшиеся перед мечетью, — Кяфир!

— Намус!

— Шарм!

Мулла, стоявший на низеньких ступенях мечети, немного возвышался над толпой и, поднимая руки в примирительном жесте, что-то говорил собравшимся.

— Они, кажется, не в духе, — проговорил Фокс холодно, и я краем глаза заметил, как у него на виске застыла капля пота. — Может, назад повернём?

— Если они злятся на нас, — ответил я настороженно, — поворачивать уже поздно.

Кто-то из мужчин нас заметил. Закричал, указывая пальцем. Остальные тут же принялись оборачиваться. Принялись кричать. Тотчас же тут и там замелькали злые лица.

Мы остановились, не доходя до толпы пятнадцати шагов. Фокс нервно поправил ремень висящего на спине автомата.

— Товарищ прапорщик?

— Тихо, — сказал я ему, не сводя с толпы глаз. — Без резких движений.

— Мы трупы, — почти равнодушно заявил Стоун.

— А… А если они кинутся? — спросил Фокс, не поворачивая головы.

— Тогда будем защищаться, — решил я.

Мулла выше поднял руки, стараясь пересилить голос толпы собственным, уже охрипшим голосом.

Неожиданно внутри толпы началось ещё более активное шевеление. А потом к нам пробился… Хаджи Абдулла. Он вёл за руку бледного как кость, трясущегося мужчину.

Потом Хаджи указал на нас пальцем и что-то закричал остальным. Толпа взволновалась. Я заметил, как в руках афганцев то и дело откуда ни возьмись стали появляться палки и камни.

— Оружие к бою, — проговорил я тихо и снял автомат с плеча.

Фокс последовал моему примеру.

— Огонь — только по моей команде.

Хаджи продолжал что-то кричать. Потом достал кинжал в ножнах из-за кушака и поднял его над головой. Толпа заволновалась ещё сильнее. Их злость и ликование смешались в одну единую какофонию человеческих голосов.

— Что ты сказал им, Хаджи Абдулла⁈ — громко крикнул я, пересиливая гул голосов. — Что ты опять затеял⁈

— Я затеял⁈ — ответил он на русском. — Я⁈ Вы — неверные, приходите в наш дом, — кричал он, — ступаете по нашей земле с оружием в руках, как хозяева!

Фокс, держа автомат наготове, отступил на шаг, прыгая по толпе оценивающим взглядом снайпера.

— Спокойно, — повторил я.

— А теперь, — продолжал Хаджи, — вы ещё и подсматриваете за нашими женщинами⁈

Фокс изумлённо нахмурился. Переглянулся с не менее удивлённым Стоуном. Лекарь просто дрожал, совершенно ничего не понимая.

— Фокс, тебе известно что-нибудь о том, что он говорит? — шепнул я снайперу.

Тот только отрицательно качнул головой.

— Что ты несёшь, Хаджи? — крикнул я тогда.

— Этот уважаемый человек по имени Ахмад, — Хаджи указал на поникшего и напуганного коренастого мужчину, которого вывел из толпы, — утверждает, что твой солдат подсматривал за его дочерью, когда приходил к нему вместе с лекарем!

— Что? — изумился Фокс, покачав головой в полнейшей растерянности.

— Вот этот солдат! — Хаджи указал остриём кинжала на Фокса. — Он видел, как Алия, дочь уважаемого Ахмада, просеивала муку во дворе! Просеивала с непокрытой головой!

— Он… Он лжёт, — покачал головой Фокс, когда я глянул на него. Потом снайпер крикнул: — Ты лжёшь!

— Вы нанесли роду Ахмада большой позор, — холодно, угрожающе проговорил Хаджи. — А вместе с этим нанесли позор и всем нам!

Толпа возопила, словно понимая русскую речь Хаджи Абдуллы.

— Я никого не видел, — растерялся побледневший Фокс, отступая ещё на шаг, — я ни за кем не подглядывал… Товарищ прапорщик… Я не подглядывал!

— Спокойно, Фокс, — невозмутимо ответил я, глядя в глаза Хаджи Абдулле и сжимая рукоять автомата, — держи себя в руках.

— И теперь, за такое оскорбление, — крикнул Хаджи, — вы должны заплатить кровью!

— Я ничего такого не делал! — бегая взглядом от толпы ко мне и обратно, пытался оправдаться Фокс, — жизнью клянусь! Я никого не видел!

— Надо уносить отсюда наши задницы, — проговорил внешне спокойный Стоун, но лицо у него было напряжено так, будто он вот-вот громко скрипнет зубами. — Иначе нас разорвут.

— Я тебя предупреждал, — вдруг сказал лекарь, — я же тебе обо всем предупреждал, Фок…

— Я ничего не говорил!

— Тихо всем, — прервал я их начавшуюся было перепалку. — Тихо.

Фокс и остальные замолчали, уставившись на толпу в полнейшей растерянности.

А она, между тем, уже готова была закипеть.

Ситуация казалась патовой: если они попытаются напасть, мы, конечно, отстреляемся. Жертв будет много. Но позже, когда доберемся до дома лекаря, не факт, что нам вообще дадут покинуть кишлак.

— У тебя что, есть какой-то план? — уже более нервно спросил Стоун. — Oh… Fuck… Скажи, что у тебя есть какой-то план.

Я не ответил ему. Вместо этого выступил чуть вперед.

— Хаджи Абдулла! — позвал я громко, — я хочу поговорить с тобой!

Толпа бушевала, пересиливая мой голос. Хаджи Абдулла поднял руки, призывая к тишине. Это не сильно помогло, однако мулла заметил его жест и принялся сам призывать собравшихся успокоиться. За ним последовали и старейшины. Трое стариков подняли руки, перекрикивая разъяренных местных.

В конце концов мужчин все же удалось худо-бедно успокоить.

— Ты говоришь, — крикнул я, — что мой человек оскорбил этого уважаемого Ахмада. Это твое слово! А мое слово — мой человек соблюдал приличия. И не видел ничью непокрытую дочь!

Толпа, хоть и притихла, все равно монотонно гудела. То и дело доносились отдельные возмущенные вскрики мужчин. Хаджи Абдулла гордо стоял впереди, приподняв подбородок и держа свой кинжал, все еще заключенный в ножнах.

Рядом с ним трясся тот самый Ахмад.

— Есть ли у тебя доказательства? — крикнул я.

— Доказательства⁈ — Хаджи Абдулла изобразил настоящее возмущение. — Ты, неверный, смеешь говорить о доказательствах⁈

— Я не говорю, — покачал я головой. — Я их требую. Иначе ты и твои люди можете попытаться напасть на нас прямо сейчас. Но в таком случае…

Я перехватил свой автомат и передернул затвор, досылая патрон в патронник. Те из афганцев, кто первыми стояли в толпе, испуганно отшатнулись, решив, наверно, что я собираюсь стрелять.

— Но в таком случае, — продолжил я, — мы будем защищаться. А ты, Хаджи, должен бы знать, что может сделать один автомат, если его разрядить в толпу людей.

Хаджи молчал, не сводя с меня своего злого взгляда. Невысокий и полноватый афганец, чью дочь, по словам Хаджи, и видел Фокс, принялся вдруг теребить Абдуллу за рукав и что-то ему бормотать.

Хаджи резким, я бы сказал, излишне резким движением одернул руку. А потом закричал:

— Ахмад — уважаемый человек, Селихов. Его дочь рассказала ему, что видела, как этот грязный неверный, — он указал рукоятью кинжала на Фокса, — подглядывал за ней, когда она работала во дворе! Теперь Ахмад оскорблен! Теперь смыть его позор может лишь кровь!

— И он, конечно же, пришел к тебе за защитой. Не так ли? — покачал я головой. — Пришел к тому, кто больше всех в этом кишлаке хочет вышвырнуть нас отсюда. Да?

— Он пришел за защитой к мулле и старейшинам! — выпрямил грудь Ахмад. — И ты должен быть благодарен им за то, что я оказался поблизости! Иначе эти разъяренные мужчины давно пошли бы зарезать вас, если бы я их не остановил!

— Он врет, он все врет, Саша, — покачал головой Фокс. — Он все врет… Это уловка, чтобы…

— Тихо. Я знаю, — не поворачивая головы, ответил я Фоксу.

— Но мы не звери, — отрезал Хаджи, встряхнув головой. — И не дикари-кочевники. Мы чтим шариат и древние законы пуштунвалай. И потому мулла и наши старейшины избрали другой путь, чтобы восстановить честь этого несчастного человека!

— Хаким, — схватился вдруг за голову лекарь, — что ты наделал, Хаким…

Стоун зыркнул на него.

— Ты проболтался кому-то о письме? Рассказал это не только нам, так? — схватил он лекаря за одежду на плече.

— Я дурак… Я… — Абдул-Хаким спрятал свое лицо в ладонях. — Я глупый дурак! Я не должен был… Я…

— Отпусти его, — зыркнул я на Стоуна. — Все остальное — потом.

Стоун сплюнул. Отпустил лекаря, сильно толкнул его в плечо. Лекарь отшатнулся, но лица так и не открыл.

— Мы проведем поединок! — Хаджи Абдулла выступил вперед еще на полшага. — Один на один! На ножах, до первой крови! Если проиграете вы, позор уважаемого Ахмада будет смыт, а все шурави должны будут покинуть нашу землю! Немедленно!

Фокс стиснул зубы. Невольно положил руку на нож разведчика, висевший у него на ремне.

— Надеюсь, — заметил это Стоун, — ты умеешь пользоваться этой штуковиной, Фокс.

— Да уж разберусь как-нибудь, если придется, — покачал головой снайпер.

— Ну… Я думаю, с этим пухлым ты справишься, — хмыкнул Стоун, кивнув на Ахмада, стоявшего рядом с Хаджи.

— Драться будет не он, — догадавшись, покачал головой Фокс.

— Моли бога, комми, — возразил Стоун, — чтоб дрался именно толстяк.

— Тихо всем, — немного обернулся я, глянув на Стоуна. Потом снова посмотрел Хаджи в глаза и громко сказал ему: — А если победим мы⁈

— Селихов! — удивился Стоун. — Ты правда намерен отправить Фокса драться с ними на ножах⁈

— Я сказал, — я глянул на Стоуна уже злее, — тихо.

— Значит, вы принимаете вызов? — Хаджи Абдулла заулыбался. — Хорошо. Выставляй свои условия, шурави. Но я верю — Аллах на нашей стороне. Он не даст грязным безбожникам и неверным одержать верх!

Проговорив это, Хаджи обернулся и что-то прокричал толпе. Толпа немедленно возликовала. Афганцы принялись вскидывать руки.

— Аллаху Акбар! — крикнул Хаджи, закончив свою краткую фразу. — Аллаху Акбар!

— Аллаху Акбар! — вторила толпа. — Аллаху Акбар!

— Скажи, Хаджи, — закричал я Абдулле, когда разволновавшаяся толпа чуть утихла, — ты ведь тоже знаешь о письме. Так?

Хаджи нахмурился.

— Мы говорим не о письме. Речь идет…

— Конечно же, знаешь, — перебил его я. — Ты знаешь, что скоро, может быть, даже завтра, здесь будут люди Карим-Паши! Ты знаешь и боишься этого, разве не так⁈

— Речь идет о чести уважаемого кафтарбоза Ахмада, а не о Кариме-Паше, — возразил Хаджи Абдулла. — Речь идет о чести всего кишлака! И только о ней!

— Мне плевать, какой повод ты избрал, чтобы избавиться от нас, — покачал я головой. — Плевать, на какую ложь ты пошел ради этого. Меня интересует кое-что другое.

— Да? И что же? — вопросительно кивнул Хаджи, когда я выдержал несколько театральную паузу в своей речи.

— Вы прикрываетесь пуштунвалаем, — покачал я головой. — Прикрываетесь своим законом гор. А потому я хочу проверить, готовы ли вы следовать ему до конца.

Вопреки моим ожиданиям, Хаджи ничего не ответил. Он только нахмурился, злобно заглядывая мне в глаза. Я видел, как напряжено его лицо. Видел, как крепко он держит за ножны свой ритуальный кинжал.

— Скоро сюда придут люди Карима-Паши! — закричал я так, чтобы все слышали. — Они угрожают не только нам. Но и вам тоже. Они беспринципны, и для них любой вчерашний союзник может в один миг превратиться во врага! Да! Сегодня они охотятся за нами! Но завтра у них нашелся бы другой повод, чтобы наведаться в ваш дом! Карим-Паша делал так и раньше! Карим-Паша уничтожал целые селения! Целые племена!

В этот момент я заметил, как Хаджи Абдулла переменился в лице. Еще полминуты назад он, уверенный в своем плане, решительно заглядывал мне в глаза. Но теперь лицо его вытянулось от изумления. В глазах на миг, на один-единственный миг, мелькнул страх.

Он понял, какую ошибку совершил, затеяв всю эту свою ложь. И не ожидал, что я могу направить его замысел против него же самого.

— Если победит наш человек, вы поможете нам защититься от Карима-Паши! — кричал я. — И вместе с этим защитите от него свой дом!

Хаджи, нахмурившись, молчал. Тогда Ахмад вдруг взял и потянул его за рукав. Что-то пробормотал Абдулле. Абдулла будто ото сна очнулся. Мне даже показалось, что он вздрогнул.

Потом Хаджи что-то ответил афганцу. И тот остолбенел. Но на этом Хаджи не остановился. Он обернулся, явно ища взглядом муллу, и что-то громко прокричал.

Я понимал — он сообщает всем мои условия.

Как только слова Хаджи прозвучали, толпа тут же взревела. Некоторое время мулле и старейшинам пришлось потратить на то, чтобы успокоить людей. Когда все закончилось, Хаджи все еще смотрел на муллу, словно бы ожидая от него какого-то сигнала.

Мулла, все еще остававшийся за спинами толпы, у ступеней своей мечети, так и не перекинулся с Хаджи ни одним словом. Он только молчаливо опустил взгляд, словно бы не желая больше смотреть на Хаджи.

Хаджи Абдулла медленно, очень медленно обернулся. Глянул на меня. Сглотнул.

— Священный судебный ритуал кошти, — начал он, — требует, чтобы мы приняли твои условия, шурави. Если на то будет воля Аллаха, в случае твоей победы, мы… мы сделаем… — Он осекся. Выдохнул. — Сделаем то, чего ты хочешь.

— Очень хорошо, — холодно ответил я.

— Уважаемый Ахмад, — тут же поторопился продолжить и приосанился Хаджи, — слишком слаб и разбит позором, чтобы выйти на поединок сам. Потому я буду его джиргамаром. Защитником, перед лицом Аллаха.

Мы с Фоксом, Стоуном и лекарем Абдул-Хакимом молчали. Потом Стоун проговорил с мрачной иронией:

— Что и требовалось доказать.

— Скажи мне, шурави, — снова подал голос Хаджи, — кто выйдет против меня? Твой человек станет защищать себя сам, — Хаджи снова шагнул вперед, — или же тоже выберет себе джиргамара?

Хаджи сдвинулся с места первым. Он медленно, пружинящими, мягкими шагами пошел полукругом, не сводя с меня своего холодного, сосредоточенного взгляда. Я не сдвинулся с места, наблюдая за ним и держа нож наготове.

Свой клинок — нож каруд Хаджи все так же держал обратным хватом. Хотя, конечно, ножом в привычном понимании это оружие нельзя было назвать.

Каруд Хаджи представлял собой длинный, не меньше тридцати сантиметров, нож с узким клинком. Нож казался старым, потемневшим от времени, а тело его будто бы сточили с годами до такой степени, что оружие стало походить на острую иглу, расширяющуюся лишь у рукояти.

Однако я знал, что это не так. Нож, по всей видимости, и правда был старым, но изготовили его именно таким изначально. Каруд отлично прошивал толстую одежду, и что-то подсказывало мне, что такое узкое острие справилось бы даже с некоторыми видами кожаных доспехов.

К тому же, я заметил, что нож Хаджи заточен еще и с обратной стороны — от самого острия на треть клинка поблескивало дополнительное лезвие. Заколет — такую рану потом хрен заживишь.

Рукоять ножа не была очень длинной и имела П-образную форму. Толстые, выступающие гарда и навершие защищали руку воина, обладавшего таким ножом, скорее не от чужих ударов, а от того, чтобы не порезаться о собственный клинок, если слишком сильно нанести колющий. К тому же, они заклинивали кулак между собой так, чтобы выбить оружие из руки было почти невозможно.

На фоне изысканного, необычного ножа Хаджи, мой собственный — нож разведчика, который я взял с собой, казался достаточно скромным и сугубо утилитарным инструментом.

Но для меня все это было не так важно. Ведь главное, не то, каким оружием ты сражаешься, а то, кто его держит.

Хаджи явно меня недооценивал. А возможно — убеждал себя в том, что я не представляю для него никакой угрозы в рукопашном бою. Потому он даже не таился. Не пытался обмануть. Не старался обыграть своего врага.

Я понял это по тому, что, сделав несколько шагов в сторону, Хаджи, совершенно не таясь, перехватил клинок молотковым хватом и напал.

Он ринулся ко мне, но пошел не прямо, а чуть в сторону, опуская корпус вправо. Хаджи хотел закончить бой одним движением. Одним ударом. И я это понял.

Два коротких, неровных, но твердых шага закончились размашистым ударом. Хаджи намеревался достать меня первой третью клинка — распороть бедро или бок, чтобы пустить кровь, но я среагировал молниеносно — ушел в сторону, против удара, оказался немного позади Хаджи и сам взмахнул ножом, метя в лопатку.

Хаджи увернулся.

Абдулла был достаточно коренастым, широкоплечим человеком. В обычной жизни даже казался немного грузным. Тем удивительнее выглядело его плавное, почти грациозное движение, которым тот вывел спину из-под удара — он просто позволил инерции завладеть его телом, подался вперед, перекатился боком и в одно мгновение оказался за пять шагов от меня — на краю площадки.

Все, кто наблюдал за боем, почти одновременно ахнули.

Хаджи медленно, не сводя с меня взгляда, поднялся.

— А ты кое-что понимаешь в драке, — проговорил он, утирая грязную от пыли щеку вооруженной рукой.

— Болтать будем, — спросил я, — или драться?

Хаджи зло ухмыльнулся. А потом, сгорбившись еще сильнее, снова пошел полукругом, но уже в обратную сторону. Теперь он не выпендривался — держал нож прямым хватом, направляя лезвие вперед, а острие чуть-чуть вверх. Свободную, левую руку выставил вперед, чтобы защищаться — перехватить мою руку, если придется.

Он явно стал сосредоточеннее и внимательнее. Движения его сделались экономными. Хаджи решил не торопиться.

И это было плохо. Сейчас, после того, как мы сошлись в первый раз, он перестал меня недооценивать. Понял, что я опаснее, чем может показаться.

Я пошел в обратном его движению направлении.

Незнакомому с принципами ножевого боя человеку могло бы показаться, что Хаджи просто движется в сторону. Его плавные, покачивающиеся шаги обманывали. На самом деле, с каждым движением он чуть-чуть приближался, чтобы выйти на расстояние одного-единственного выпада.

Я это видел. Но не придал значения. Все потому, что в движении Абдуллы была и другая уловка. Ее я раскусил секундой позже, когда краем глаза обратил внимание на то, как мы двигаемся относительно теней и солнца.

Он вел меня в западню. Заставлял двигаться в сторону так, чтобы в определенный момент солнце ударило мне в глаза. И тогда он нападет.

Вот только Хаджи не знал, что я уже раскусил его план.

Я перехватил нож обратным хватом, делая вид, что просто прикрываю предплечьем и ножом артерии на шее. Но в действительности я наблюдал. Наблюдал за тем, как узенький солнечный зайчик, отраженный лезвием моего ножа, пляшет под ногами Хаджи.

Клинок моего ножа имел антибликовое покрытие. Но точеного-переточенного лезвия хватало, чтобы отразить солнечный свет.

Хаджи сделал шаг. Сделал еще шаг. Я, может, и не с такой грацией, но почти зеркально повторил его движения.

И когда солнце ударило в глаза, я намеренно сощурился и прикрылся рукой, буквально сигналя ему, когда нужно нападать.

И он это понял. Да вот только отсвета, что к этому моменту плясал на груди Хаджи, мой враг не видел. Он бросился вперед, я едва заметно повернул лезвие.

Узкий зайчик пробежал по лицу Хаджи, и тот на миг закрыл глаза. И этого хватило, чтобы он замешкался — отказался от атаки.

Хаджи уже успел проделать один шаг и чуть наклониться вправо, но когда его ослепило, он тут же отскочил в сторону. Это дало мне время, чтобы уйти из-под солнечных лучей.

Мы снова оказались по разные стороны арены.

Толпа взвыла. Я слышал, как афганцы, что находились у меня за спиной, кричат мне что-то злобное. Боковым зрением видел, как они машут на меня руками. Другие кричали что-то и Хаджи тоже. Видать, требовали, чтобы он наступал.

Хаджи явно разозлился. Он зло смотрел мне прямо в глаза, оскалив передние, крупные, словно конские, зубы.

— Грязно играешь, Хаджи, — хмыкнул я, держа нож наготове.

— Молчи, шурави, — прошипел он, брызнув слюной.

— Трюк с солнцем — это уже давно дохлый номер, — проговорил я, состроив самую гаденькую улыбочку, на которую только был способен.

Хаджи ничего не ответил.

Я слышал, как толпа за его спиной бесновалась. Кто-то из афганцев кричал что-то на дари, указывая на меня пальцем. Кто-то вторил ему.

— Давай, Саня! — прорезался среди всего этого гомона крик Горохова. — Красавец! Так держать!

Хаджи зло засопел, не сводя с меня взгляда. А потом вдруг выпрямился и свободной рукой принялся расплетать узел кушака, которым перепоясывал свою рубаху.

Я хмыкнул.

Дела у Хаджи шли хуже, чем он ожидал. Этот его последний маневр, когда я ослепил его отсветом клинка, многие мужчины могли воспринять как слабость. Как неуверенность.

И Хаджи это понимал. Потому, видимо, и решил, что игры кончились.

Ну что ж. Кончились, так кончились.

С этой мыслью я рванул пуговицы кителя на шее.

Хаджи, тем временем, расплел кушак, представлявший собой моток широкой красной материи, и принялся одной только свободной рукой наматывать его на предплечье, оставив болтаться широкий и достаточно длинный хвост.

А я уже стянул с себя китель, который тоже теперь был намотан на мое левое предплечье.

Хаджи сгорбился, выставив руку с ножом перед собой, а вторую — чуть в сторону. Когда он медленно двинулся ко мне, край его кушака принялся цеплять землю.

Я тоже направился вперед. Мы стали сближаться.

Оба действовали аккуратно, не спеша, не делая лишних движений.

Вдруг Хаджи бросился вперед, подняв вооруженную руку. Но я быстро понял, что это был лишь ложный выпад, призванный напугать и сбить с толку.

Я даже не вздрогнул, все так же держа оружие наготове.

И тогда следующий настоящий удар я нанес первым: я выбросил китель вперед, прикрывая нож, резанул. Хаджи закрылся кушаком, ткань треснула, нож мой, пропоров ее, едва не зацепился за дыру гардой, но я успел его высвободить.

И тогда понеслось. Больше Хаджи не пытался юлить. Не пытался делать обманных маневров. И уж точно не недооценивал меня.

Клинки ножей мелькали в воздухе, как яркие, серебряные пятна света. Мы уворачивались, атаковали, пытались спрятать ножи за тканью, чтобы обмануть противника. Шаркали обувью, то наступали, то отходили, умудрившись поднять пыль, от которой, казалось бы, полностью должны были избавиться, когда подметали площадку.

Если поначалу афганцы что-то кричали, стараясь подбодрить Хаджи, то теперь их круг словно бы онемел. Они молча, напряженно сидели и смотрели за тем, как разворачивается поединок. Притихли даже мои бойцы, словно бы завороженные блеском и молниеносными движениями наших клинков.

Хаджи дрался технично и быстро, но не рисковал подходить слишком близко, норовя ударить ножом в руку, зацепить предплечье или спину. Он хотел сделать что угодно, лишь бы первым пустить кровь.

А я напирал, стараясь сблизиться как можно сильнее, чтобы провести удачный захват или подножку.

Я прекрасно понимал, что топтаться на месте и тянуть время — рискованно. Нужно было закончить все как можно быстрее. Нужно было подгадать удачный момент. Момент, чтобы победить.

Однако оставался риск, что в случае моей или его победы, ситуация выйдет из-под контроля.

Никто не мог сказать — выплеснут ли эти собравшиеся здесь мужчины на нас свою злость при каком-либо из исходов. Справится ли толпа со своим порывом ярости в случае моей победы, или же с порывом праведного гнева, когда увидит, что Хаджи одолел меня?

И поэтому у меня была идея, как обуздать эту толпу. Вот только для этого сначала придется победить.

Хаджи бросил мне в лицо край кушака, а за ним последовал молниеносный выпад. Он метил мне в предплечье. Я ушел в сторону так, что ткань меня даже не коснулась. Сблизился, ударил.

Он заблокировал мою вооруженную руку предплечьем левой и взмахнул ножом, целя наугад. Но я оказался слишком близко. Ближе, чем он ожидал.

В следующее мгновение всё произошло быстрее двух ударов сердца. Я захватил его за горло сгибом локтя левой, подставил подножку, вцепился пальцами вооруженной руки в одежду на спине, рискуя выронить нож. И рванул всем телом, навзничь бросая его через бедро.

Хаджи, не ожидавший такого приема, захрипел, когда рука моя сдавила ему горло, а потом со странным, чавкающим звуком рухнул на землю, потеряв нож.

Я тут же оказался сверху, прижал его коленом к нагретой солнцем глине.

В какой-то момент, старый, въевшийся глубоко в мозг рефлекс чуть не заставил меня сделать заученное движение, которым должен был окончиться такой бросок — ударить Хаджи ножом в сердце.

Силой воли я сдержал руку. И вместо этого приставил острие к щеке Хаджи.

Хаджи, лежавший подо мной, смотрел на меня так, будто еще до конца не осознал, что только что произошло. Небольшие глаза его были широко распахнуты. Рот застыл в полуоткрытом состоянии. Руки бессильно поднялись открытыми ладонями вверх. Поднялись так, будто он вот-вот попросит пощады.

Все, кто был во дворе мечети, просто затихли в полнейшем изумлении. Они все еще старались осмыслить, что именно произошло.

Краем глаз я заметил, как нервно пошевелился мулла. Как Стоун взирает на все это с безэмоциональным лицом, а Саша стоит и таращится на меня с открытым ртом. Как Фокс смотрит, широко раскрыв глаза, а Горохов вытягивает шею так, будто ему плохо видно.

Вся эта картина продолжалась не больше двух секунд.

— Ты проиграл, — сказал я Хаджи негромко, а потом легким движением ножа резанул ему по щеке. Хаджи вздрогнул, зажмурился, стиснул зубы. Робкая струйка крови почти сразу проложила себе путь от раны на скуле и спряталась где-то в бороде.

Я медленно поднялся, показал всем вымазанный парой капель крови клинок.

— До первой крови! — громко сказал я, сжимая нож. Потом повернулся и показал его старейшинам и мулле. Повторил: — До первой крови!

Старейшины удивленно поднимали брови. Переглядывались. Мрачный, как грозовая туча, мулла опустил взгляд, поджав губы.

Хаджи медленно, с трудом, поднялся в сидячее положение. Тронул щеку и осмотрел пальцы. На них тоже остался едва различимый кровавый отпечаток.

Я обернулся к Хаджи.

— Ты дрался хорошо. И собственной кровью смыл позор своего кафтарбоза.

Хаджи не ответил. Только глянул на меня все еще ничего не понимающими глазами.

Тогда я просто протянул ему руку, чтобы помочь подняться. Несколько мгновений Хаджи мялся в нерешительности. А потом принял помощь. Я потянул, и он встал на ноги. Оглядел затихшую толпу, муллу и старейшин дурным взглядом. Нагнулся и поднял свой кинжал.

— Это был хороший поединок, Дагдар, — проговорил он, снова ощупывая щеку. Потом опустил взгляд. Добавил: — Сегодня Аллах был на твоей стороне.

Толпа, отошедшая от шока, мало-помалу загудела. Кто-то принялся с кем-то спорить. Кто-то даже повысил голос. Кто-то просто галдел, обсуждая, видимо, то, что тут случилось. Краем уха я услышал, как кто-то ругается у меня за спиной.

Мулла тоже это заметил. Поднялся, призывая мужчин к порядку.

— Аллах ни при чём, — покачал я головой.

И тогда Хаджи вдруг улыбнулся.

— Ты не виноват, что не понимаешь, Дагдар. Но Аллаху ведомо все. И…

Он недоговорил. Хаджи внезапно изменился в лице и бросил удивленный взгляд мне над плечом. Я обернулся.

Мулла что-то закричал. Саша тоже крикнул что-то. Я не разобрал что.

В полукольце мужчин, за моей спиной, завязалась драка. Молодой афганец, под злые крики каких-то подначивавших его парней, таких же молодых, оттолкнул другого, сидевшего по соседству и вцепившегося в его рукав. А потом встал.

Я нахмурился, сжался, как пружина, готовый ко всему, что может случиться.

Все потому, что парень был вооружен.

Хаджи тотчас же что-то крикнул ему.

Но молодой мужчина его не слушал. Вместо этого он взял меня на мушку своего старого охотничьего ружья.

— Джавед! — крикнул Хаджи, — что ты делаешь⁈

Джавед, молодой, горячий, с воспалёнными, злыми глазами, направил ствол своего старого охотничьего ружья прямо на прапорщика.

Краем глаза Хаджи заметил, что Селихов даже не пошевелился. Он просто стоял, прямой и холодный, как нож, который вонзили в землю. И пристально смотрел на Джаведа.

Хаджи не думал. Он просто шагнул вперёд и заслонил Селихова собой.

Теперь чёрное жерло ружейного ствола смотрело в грудь Хаджи.

— Джавед! — повторил он. — Опусти!

Парень замер. Его палец лежал на спусковом крючке, но выстрела не последовало. Он смотрел на Хаджи расширенными глазами, и в этом взгляде было не только удивление — было в нём и непонимание. Он не мог взять в толк, почему Хаджи, которого только что унизили перед всем кишлаком, встаёт на защиту своего обидчика.

Этого мгновения хватило. Двое мужчин из толпы — старый Фарук и ещё один, по имени Рашид, — схватили Джаведа за руки. Ружьё вырвали, заломали стволом вниз. Джавед рванулся, закричал, но его держали крепко.

— Тихо! — крикнул мулла, и его голос, усиленный гневом, перекрыл шум. — Тихо всем!

Толпа затихла. Джавед перестал вырываться, но глаза его горели от злости. Он смотрел на Хаджи и тяжело дышал, как загнанный зверь.

— Ты! — выкрикнул он. — Ты предатель! Поединок ничего не значит! Он проводился с неверными! Кяфирами! Мы ничего им не должны!

Хаджи спокойно вытер кровь со щеки.

— Честь есть честь, — сказал он. — Мы приняли условия. Мы проиграли. И теперь, по закону гор, обязаны помочь им.

— Помочь⁈ — Джавед сплюнул. — Значит, ради чести, ты готов пустить всех нас под нож? Готов воевать с Карим-Пашой бок о бок с шурави?

Толпа снова загудела. Хаджи чувствовал, как взгляды собравшихся скрещиваются на нём — одни с сочувствием, другие с едва скрываемой злобой. Он знал, что этот вопрос будет задан. Знал, что Джавед не успокоится, пока не выплеснет всё, что кипело у него внутри.

Он не ответил прямо. Вместо этого он шагнул ближе к парню и заглянул ему в глаза.

— Тебе следовало бы поучиться культуре у твоего брата, — сказал он холодно. — Сабир хотя бы умел слушать, прежде чем хвататься за оружие.

Джавед вздрогнул, как от пощёчины.

— Кстати, — продолжил Хаджи, и голос его стал тише, — где он? Где Сабир? Почему он не присматривает за тобой? Почему не оградил тебя от той глупости, что ты сейчас совершил?

Парень не ответил. Он только смотрел на Хаджи волком, и в его воспалённых глазах медленно проступало что-то ещё. Что-то, чего он не хотел показывать. Хаджи узнал это выражение. Так смотрят люди, которые знают правду и боятся, что она выплывет наружу.

— Где твой брат, Джавед? — повторил Хаджи. Теперь он уже знал ответ. Но хотел услышать его из уст парня.

Джавед молчал. Его губы сжались в тонкую линию. Руки, которые всё ещё держали за спиной, сжались в кулаки. И в этом молчании было больше правды, чем в любых словах.

— Где твой брат? — уже зная ответ, от чистой злости спросил Хаджи.

— Он… ушёл… — ответил Джавед, глядя на Хаджи волком.

— Куда?

Джавед не ответил.

— Куда, Джавед⁈

— Ты знаешь куда, — покачал он головой.

— Глупый мальчишка! — крикнул Хаджи. Но почти сразу взял себя в руки.

Потом он отвернулся. Посмотрел на запад, где солнце уже касалось гор. Сабир ушёл. Ушёл к Карим-Паше.

И тогда Хаджи стало горько. Он подумал о том, сколько ещё молодых, сильных мужчин решит перейти на сторону Карима-Паши, который придёт сюда совсем скоро. О том, на какую горькую судьбу он обрёк сам себя, когда решился подначить птичника на обман.

— Отпустите его, — сказал Хаджи Фаруку и Рашиду.

Те переглянулись, но подчинились. Джавед вырвал руки, потёр запястья. Он всё ещё смотрел на Хаджи с ненавистью, но уже не кричал.

— Можешь ненавидеть меня сколько угодно, — сказал Хаджи, не оборачиваясь. — Но если хочешь жить, завтра будь рядом со мной. Или уходи из кишлака. Третьего пути у тебя нет.

В это время, где-то в кишлаке Дашти-Арча

— Ну вот, ты просил меня осмотреть окрестности, — проговорил Хаджи. — Мы с тобой здесь. Что дальше?

Минут через сорок, как все закончилось, я, Хаджи, Фокс и Горохов со Стоуном вышли за пределы кишлака. Я хотел получше осмотреть местность, чтобы придумать, как встретить здесь Пашу.

Нужно было торопиться. Солнце уже коснулось вершин гор, нависших над селением, и вот-вот наступят сумерки. Разыгрался ветер. По-вечернему теплый, он порывисто бил нам в лица, шевелил волосы и пробивался под воротники, нес приятные запахи летних, разогретых солнцем трав, растущих в лесу, окружавшем дорогу, и на склонах, по которым бежал единственный путь к кишлаку.

Хаджи был явно не в духе. После того, что заявил ему мулла, Абдулла стал угрюмым и казался еще злее, чем обычно. Разговаривал он редко, а отвечал резко и неприятным, несколько язвительным тоном.

— Нам повезло, — проговорил я, осматривая дорогу, по которой мы пришли в кишлак и по которой сюда должны были явиться люди Карима-Паши, — дорога у нас одна и оборонять придется только ее.

— Только ее? — глянул на меня Хаджи.

— Да. Я не хочу допустить боев в селении.

— Какой ты великодушный, — поморщился Хаджи, глядя на то, как Стоун топчется у обочины, а Фокс вглядывается в высоты, мысленно отмечая удачные огневые точки, которые можно было бы занять. — Если ты беспокоишься о том, что кишлак пострадает в этом бою, тебе следовало подумать об этом прежде, чем ты привел сюда своих людей.

С этими словами Хаджи холодно уставился на меня.

— Прежде всего я беспокоюсь, что местные жители станут стрелять мне в спину, когда все завертится.

Хаджи выдохнул. Помолчал несколько мгновений.

— Я не одобряю поступок Джаведа. И тем более не одобряю поступок его брата. Но я понимаю и того, и другого.

— И тем не менее ты согласился помочь, — ответил я.

Хаджи поджал губы. Сглотнул.

— Думаешь… Думаешь, мне это нравится, Дагдар? Думаешь, я хочу проливать кровь? Я уже давно не мальчишка и знаю цену войны. Но…

— Но?

— Но я дал слово, — выпятил грудь Хаджи. — А человека от зверя отличает лишь то, что человек свое слово может держать.

— Ну что ж, — я глянул на Хаджи. — Мне этого достаточно.

Мы пошли осматривать окрестности. И чем больше мы бродили по округе, тем лучше я понимал, что оборонять кишлак теми силами, что у меня есть, да еще на подступах к селению — почти что гиблое дело. Дорогу перекрыть не удастся. Там мы будем у врага, как на ладони. Слишком открытое место. Противник же окажется скрытым от нас в лесу.

Организовать лесную засаду тоже слишком рискованно. У нас не будет путей отступления. И если что-то пойдет не так, я не смогу управлять группой и удерживать огневые позиции. Не смогу правильно организовать отступление. И тогда, в случае неудачи, у нас будет два пути — стоять до конца на позициях и погибнуть, когда кончатся патроны, или бежать и умереть в ходе беспорядочного отступления.

Нет, учитывая, что у меня мало патронов и людей, нужно было организовать все грамотно. Учесть возможности отступления и маневра.

Я столько прошел. И не намерен был умирать здесь, под этим кишлаком.

Не лучше обстояли дела и в случае того, если я решу организовать оборону за кишлаком, у старой мельницы. Карим-Паша в таком случае займет кишлак, и мы окажемся в осаде, которую не сможем выдержать.

На правом фланге кишлака развернулся высокий лесистый склон. Он поднимался высоко к скалистым горам. Лес в тех местах был настолько плотный и непроходимый, что маневрировать и вести бой там было просто невозможно.

Оставался только левый фланг — пустырь, под которым пробегало старое, сухое русло реки. Здесь тоже позиции были так себе, однако место для маневра все же оставалось.

— Вот там, на гряде, — указал я выше, когда мы вошли в русло, — можно организовать неплохую стрелковую позицию.

Фокс пнул небольшой камешек. Потом поднял голову и уставился наверх, туда, куда указывал я.

— Булыжники там большие, — оценил он, — можно укрыться.

— И уйти в заросли, если что-то пойдет не так, — добавил Горохов задумчиво.

— Да, — кивнул Хаджи, а потом добавил: — при условии, если враг будет атаковать по руслу реки. А если они пойдут сверху? Там открытое место. Позицию просто сомнут.

— Я вижу, — глянул на него я. — Но, в таком случае, у тебя, может быть, есть другие предложения?

Хаджи засопел.

— Хорошо кишлак можно оборонять, только если сидеть в кишлаке, — ответил он суховато.

Фокс с Гороховым переглянулись. Стоуну, который просто ходил туда-сюда по округе, кидал камни и размахивал сухой палочкой, казалось, было совершенно плевать на то, что тут вообще происходит.

— И это я вижу тоже, — покачал я головой. — Но такой возможности у нас нет. Это слишком опасно. Потому придется работать с тем, что есть.

Хаджи не ответил.

— Вон там, смотри, Саня, — Горохов указал на левый край русла, — там неплохая позиция. Считай, естественный окоп. Если посадить там стрелков, получится ударить во фланг врага.

Я всмотрелся туда, куда указал Горохов.

— Да, действительно. Сможем простреливать практически все русло и…

— При условии, если они пойдут по его дну, — поморщился Хаджи.

Горохов раздраженно выдохнул. Зыркнул на Хаджи. Фокс обернулся и посмотрел на Абдуллу с каменным лицом. Казалось, ему совершенно не хочется спорить со старым Хаджи.

Стоун нашел и пнул какую-то старую банку из-под консервов. Она звонко задребезжала по камням и закончила свой путь где-то в сухих корнях старого, вывороченного древа, валявшегося на дне русла.

— Хаджи, — я вздохнул. — Я позвал тебя, чтобы помочь. Если помогать ты не хочешь — можешь идти. Тебя здесь никто не держит.

— Я лишь говорю, что все ваши идеи — глупости. Они дырявые, как дно старого котла.

— Слышь, дед, — набычился Горохов. — Предложи не дырявые. Раз такой умный.

Хаджи холодно глянул на Горохова.

— Здесь плохая позиция. Люди Карима-Паши не будут играть по вашим правилам.

— Товарищ прапорщик верно сказал, — пробурчал Фокс. — Иногда приходится работать с тем, что есть, и как получается.

— Работайте, — покачал головой Хаджи. — Но тогда мы все умрем.

— Я все еще жду предложений, — нахмурился я.

Хаджи помолчал. Потом облизал темные, обветренные губы.

— Предложений? — спросил он хрипловато. — Ты что, не слышал, что я говорю? Хорошо оборонять кишлак можно только прячась за его дувалами. Все остальное — смерть. И точка.

— Хорошо, — я сложил руки на груди. — Ты дашь нам гарантию, что когда Карим-Паша придет, парнишки типа этого твоего Джаведа не возьмутся за свои ружья и не ударят нам в спину?

— Если бы мулла разрешил и другим мужчинам драться…

— Но мулла не разрешил, — покачал я головой.

— Он обманул меня!

— Так переубеди его, — кивнул я Хаджи.

Хаджи ничего не ответил, продолжая угрюмо смотреть на меня. Потом отвел взгляд. Сглотнул.

— Я не могу.

— Я знаю, — кивнул я. — А я — не стану. Потому что в этом нет смысла. Нужно готовиться к бою, а не упрашивать стариков, чтобы они проявили милость. Паша, скорее всего, придет завтра утром.

— Или ночью, — буркнул Горохов.

— Нет, — покачал головой Фокс. — Ночью они воевать не станут. Слишком рискованно.

— Не важно, когда они начнут воевать, — возразил Хаджи, — ночью, днем, вечером. Если мы вступим в бой — то все умрем. Точка, — он глянул на меня. — Это будет последний бой. И в нем не будет никакого смысла.

— Тогда можешь не воевать, — бросил я.

Хаджи нахмурился. Поджал губы.

— Ты уже сдался, — покачал я головой. — Ты уже умер. А мне в отряде не нужен человек, подрывающий боевой настрой.

— Какой настрой? — Хаджи указал на Горохова. — Твои люди измотаны. Ранены. Они не бойцы. Вы все умрете тут. Мы умрем.

— Э, слышь, дед, — набычился Горохов, — ты давай, за себя говори…

— Молчи, мальчишка, — зыркнул на него Хаджи, потом снова обратился ко мне и повторил: — Мы все тут умрем. Ясно тебе?

— Так уходи и не умирай, — сказал я, заглядывая ему в глаза.

Несколько мгновений мы с Хаджи сверлили друг друга взглядами. Потом он сплюнул себе под сапоги и двинулся прочь.

— Мда, — вздохнул Горохов, провожая Хаджи взглядом. — А я так и думал, что толку с этого деда не будет.

— Чего я пропустил-то? — подоспел Стоун.

Никто не отреагировал на его появление.

Стоун поводил взглядом от одного к другому, потом глянул на меня:

— И куда этот старик пошел?

— Не будем отвлекаться, — проигнорировал я Стоуна. — Нужно продумать план действий.

— Продумать-то продумаем, — вздохнул Горохов, — но если так подумать, старик-то прав. Встретить их тут, в русле, было бы неплохо. Да только пойдут они по дороге. И прямиком в кишлак.

Стоун глянул на Горохова, приподняв бровь. Фокс вздохнул. Снова огляделся.

— А место для засады тут и правда неплохое. Если задуматься, — снайпер глянул на меня.

— А толку-то? — пожал плечами Горохов.

— Толк будет, — задумался я.

Пограничники и Стоун переглянулись, а потом все как один уставились на меня.

— Чего-то придумал? — кивнул горохов вопросительно.

— Есть идейка, — я улыбнулся. — Но для этого сначала придется навязать Кариму-Паше свою игру.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — спокойно и совершенно беззлобно проговорил Карим-Паша своим бархатным, высоковатым голосом.

Это был не вопрос. Захир сглотнул. Он знал.

— Да, Карим-Паша, — проговорил Захир, когда вошел в комнатку дома, где квартировал Паша.

— Тогда расскажи. Кто эти трое, которых расстреляли вчера на дороге?

Захир попытался собраться. Он ожидал этого вопроса и подготовил ответ ещё вчера, когда понял, что Паша возвращается.

Он заговорил — спокойно, уверенно. Они шли со стороны Дараи-Шифо. Пуштуны. Трое. Без оружия, но с ножами. Он заподозрил в них лазутчиков — в конце концов, шурави где-то рядом, и нельзя исключать, что они подсылают местных. Захир остановил их. Спросил, кто они и куда идут. Они не смогли внятно ответить. Один из них вообще молчал. Двое других несли какую-то чушь. Захир решил, что это уловка. Он приказал их расстрелять на месте. Без долгих разбирательств. Так, как и следовало поступать с возможными шпионами.

Карим-Паша слушал молча. Его лицо оставалось спокойным. Когда Захир закончил, он чуть склонил голову набок и спросил:

— Один из них не смог внятно ответить, что они тут делают. Двое других несли чушь. И никто из троих не сказал ничего полезного?

— Так точно, Карим-Паша.

— Странно. Обычно когда люди видят направленные на них стволы автоматов, они начинают говорить очень быстро и очень убедительно. Особенно если им есть что сказать.

Захир почувствовал, как внутри у него всё сжалось. Карим-Паша говорил тихо, почти ласково. И от этого Захиру делалось как-то не по себе.

После того случая Захир почти забыл о том, что расстрелял этих троих. Подумаешь? Мало ли людей, сотрудничавших с шурави, ему приходилось расстреливать? Потому и этот случай показался Захиру обыденностью. Совершенно ничего особенного на первый взгляд.

И потому он очень удивился, когда Карим-Паша прислал за ним. А когда Захир услышал, что его вызывают доложить об убитых пуштунах, даже испугался. Неужели он совершил ошибку?

— Странно, — задумался Карим-Паша. — А мне докладывали другое. Знаешь, что?

— Нет, Карим-Паша, — покачал головой Захир.

— Очень плохо. — Карим-Паша вздохнул. — Мне сказали, что один из них всё-таки назвал себя. Он сказал, что его зовут Сабир. Что он из Дараи-Шифо. Что у него важные сведения для меня. Ты это помнишь?

Захир открыл рот и закрыл. Карим-Паша знал. Откуда? Кто-то доложил. Может, один из людей Захира, может, кто-то ещё. Это уже не имело значения.

— Он назвал чужое имя, — выдавил Захир. — Я подумал, что он лжёт. Что это уловка, чтобы… Карим-Паша… Вы же знаете, что в последнее время мужчины из местных племен то и дело шастают туда-сюда, пытаясь пройти мимо нас. Они лгут, прячутся и не хотят платить за проезд по дорогам. Вот я и подумал…

— Ты подумал, — перебил его Карим-Паша. — Ты решил. Ты приказал. Ты расстрелял троих людей, один из которых шёл ко мне с информацией. Ты лишил меня сведений о противнике. Ты понимаешь, что ты сделал?

Захир опустился на колени. Это произошло само собой. Ноги подогнулись, и он оказался на ковре, глядя в пол перед собой. Его сердце колотилось так, что он слышал его в ушах.

— Карим-Паша… Я служил тебе верно… Я…

— Ты служил, — согласился Карим-Паша. — И сегодня ты продолжишь служить. Двадцать плетей. Публично. И ты отстранён от командования. Завтра ты пойдёшь в бой простым бойцом. В первом ряду.

Захир поднял голову. Двадцать плетей — это боль. Унижение. Но не смерть. Он знал, что могло быть хуже. Карим-Паша мог приказать отрубить ему руку. Или голову.

— Если Аллах будет милостив, — добавил Карим-Паша, — ты искупишь свою вину кровью.

Захир молча кивнул. Он поднялся. Пятясь, вышел из комнаты. У двери он на мгновение встретился взглядом с Хехадом, охранявшим Пашу. Тот смотрел на него с каменным лицом, но Захир знал, что скрывается за этой маской. Мрачное удовлетворение. Злорадство. Они никогда не любили друг друга.

Когда Захир вышел во двор, вечерний воздух обжёг его лицо. Он вдохнул полной грудью и впервые за последние несколько минут почувствовал, что может дышать. Двадцать плетей. Это будет больно. Но он выдержит. Завтра он пойдёт в бой. В первом ряду. И если Аллах действительно будет милостив, он смоет свой позор кровью. Кровью шурави.

— Ты думаешь, выгорит? — нахмурился Горохов, хромая рядом. — План звучит рискованно.

— Всё, что ни сделай, сейчас рискованно, — ответил я.

Сумерки совсем загустели. Солнце давно скрылось за горы, но ночь еще не вступила в свои всеобъемлющие права. Мир стал темно-синим. Где-то заиграл сверчок. Вдали беспокойно завыли шакалы.

Мы возвращались обратно в кишлак — поднимались по склону к дороге, ведущей к главной улице поселения.

— Саша, — вздохнул Фокс, — мне совсем не нравится эта идея. Если вы не успеете вовремя отойти…

— Успеем, — отрезал я. — Другого пути у нас нет.

— Прапорщик Селихов в своем репертуаре, — вздохнул Стоун. — Снова принимает отчаянные решения.

Никто ему не ответил.

— М-да… — продолжил Стоун, когда понял, что ничего никто не скажет. — Не завидую я вам. Хорошо, что мне не придется сидеть с вами в окопах в первых рядах и…

— Придется, — глянул на него я.

Стоун сделал вид, что удивился.

— Правда? Товарищ командир соизволит вернуть мне оружие?

— Соизволит. Будешь стрелком. Прикрывать пулеметную точку.

Стоун хмыкнул. Получилось у него совсем невесело.

— Надо же. И ты совсем не переживаешь за бедолагу Харриса? — разулыбался он.

— Как ты думаешь, Стоун, — глянул я на него с такой же беззаботной улыбкой, какой наградил меня сам американец, — ты сможешь давать показания КГБ с переломанными ногами?

Стоун сделал вид, что задумался.

— Возможно, — пожал он плечами. — Но чтобы я мог дать показания с переломанными ногами, вам придется всю дорогу нести меня на руках.

— Если мне разрешат переломать тебе ноги, — буркнул Горохов, хромавший у него за спиной, — я буду первым, кто согласится тащить тебя на закорках.

Стоун помрачнел. Глянул на меня.

— Пожалуй, мои ноги мне еще пригодятся.

— Вот и славненько, — суховато ответил я и хлопнул Стоуна по плечу. — В таком случае бедолаге Харрису бояться нечего. Ведь так?

— Так, — выдохнул Стоун.

Дальше шли молча.

Путь наш шел по склону вверх, к дороге, а дальше через кишлак к дому лекаря. Когда мы вышли на тропу, то почти разом замерли.

— Это еще что за черт? — угрюмо спросил Горохов, стараясь проглядеть темноту.

— Оружие к бою, — сказал я, снимая с плеча автомат.

Горохов и Фокс последовали моему примеру. Стоун, помявшись немного, подобрал с земли увесистый камень.

Все потому, что из лесу вышел человек. Первые несколько мгновений было непонятно — один он, или это лишь арьергард группы. Непонятно, вооружён ли он, или же двигается к нам без оружия. В общем, ничего было непонятно.

— Пришел Карим-Паша? — спросил горохов.

Человек, державшийся некоторое время более-менее ровно, вдруг сгорбился. Шаг его стал совсем нетвердым, а спустя мгновение он и вовсе без сил рухнул на дорогу.

— Он ранен, — бросил я, — за мной.

Мы все разом двинулись к лежащему, держа оружие наготове.

— А если это ловушка? — не сбавляя темпа, спросил Фокс.

— Вот сейчас и проверим, — ответил я. — Всем сохранять бдительность. Огонь по усмотрению.

— Ну как спина? — спросил я у Громилы, сидевшего рядом, на пне, который ему принесли из дровняка.

Громила не ответил сразу. Он сидел как-то неестественно прямо, и было видно, какую немалую боль ему причиняет такое положение. И все же, пулеметчик нашел в себе силы поднять на меня взгляд.

— Болит так, будто ее вчера сто чертей когтями драли, — проговорил он угрюмо. — Но лихорадки нет, и то хорошо.

Во дворе лекаря было многолюдно. Вечернюю темноту разгоняли факелы, которые афганцы принесли с собой. Мулла сидел на табурете у входа в дом лекаря Абдул-Хакима, и рослый афганец, видимо, какой-то его родственник, стоявший рядом, освещал пространство у ступеней масляным фонарем.

Лекарь занимался раненным парнем, которого мы нашли на дороге.

Когда я, Фокс, Горохов и Стоун подоспели к бедолаге, тот был еще в сознании. В сумерках сложно было понять, как и куда его ранило. Только темная, влажная и липкая от крови одежда говорила о том, что рана серьезная. А может быть, их и несколько.

Мы быстро подхватили парня и понесли его к Абдул-Хакиму. Лекарь почти сразу опознал несчастного.

— Несите! Несите его скорее сюда! — испугался лекарь, когда увидел меня и Фокса, стоящих на пороге и поддерживающих истекающего кровью парня.

Он тут же указал на топчан, где раньше лежал Громила и мы уложили мальчишку там.

Парню, по моему мнению, было лет семнадцать-восемнадцать. Он что-то бормотал на дари или пушту, в бреду стонал и хватал всех за одежду темными от крови руками.

— Это Азиз, — шепнул мне Лекарь, разрезая рубаху мальчишки грубыми ножницами для стрижки овец.

— Знаешь его? — глянул я на лекаря, удерживая ноги раненого, который, как только попал на топчан, стал метаться и кричать от боли.

— Да, — кивнул лекарь, потом поднес ближе коптилку, дававшую свет, и нахмурился. — О, Аллах. В него стреляли… И вот… И сюда… Несколько ран от пуль.

— Вижу, — кивнул я.

— Молю, держите его крепче, — покачал головой Лекарь, — нужно достать пули и зашить раны!

Пока Абдул-Хаким работал, парень потерял сознание от боли. Не выдержал, даже несмотря на то, что лекарь дал ему выпить какой-то настой. Должно быть, наркотик или спирт, чтобы притупить боль.

— Это один из тех, — догадался я, — что ушли к Кариму-Паше?

— Такие слухи ходили, — напряженно проговорил Абдул-Хаким.

Лекарь работал на удивление быстро. Сейчас, во время операции, от прежней робости и нерешительности Абдул-Хакима, которые он проявлял в обычной жизни, не осталось и следа. Казалось, даже голос его чуть изменился. Стал ниже и монотоннее. И увереннее.

Лекарь извлек последнюю пулю стальными, должно быть, советскими щипцами и бросил смятый кусочек свинца в глиняный горшок. Утер лоб.

— Раненому нужно больше воздуха, — глянул он на меня. — Прошу, покиньте дом. Остальное я сделаю сам.

— Как думаешь? — спросил Фокс. — Выживет?

Абдул-Хаким поджал губы.

— Если на то будет воля Аллаха, — горько проговорил он.

Я же и без Аллаха понимал, что у парня мало шансов. Крови он потерял порядком. Лекарь может промыть и зашить раны. Но со всем остальным может справиться только организм Азиза. Если парень окажется достаточно крепким, выкарабкается.

Когда мы вышли из дома Абдул-Хакима, во дворе уже было многолюдно. Пришли старейшина и Мулла. Пришел Хаджи. Были тут и другие — то ли простые зеваки, то ли родственники ушедших к Кариму-Паше молодых людей, которые пришли сюда, надеясь получить какие-нибудь новости о своих близких.

Среди них я узнал и того самого парнишку по имени Джавед.

Мулла вошел в дом, но очень скоро вышел. Когда вышел, что-то громко сказал остальным. Я разобрал только одно слово — «Азиз», имя мальчишки.

Когда Мулла произнес его, один из афганцев — немолодой, сутулый от работы крестьянин, громко закричал что-то и принялся рваться внутрь. Видимо, это был отец Азиза. Мужчины, пришедшие со старейшинами, тут же преградили ему путь, стараясь успокоить. Мулла тоже заговорил с ним. Видимо, просил проявить терпение.

Да и нам оставалось только ждать. А ждали напряженно. Некоторые из местных, в основном те, что помоложе, косо поглядывали на меня и моих ребят. Бросали непонятные, но явно резкие слова на дари. Они казались озлобленными бойцовскими псами, только и ждущими команды, чтобы сорваться с поводка и обратить свою злость на первого, кто попадется под руку.

Командой этой могла быть плохая весть от лекаря. А теми, на кого падёт их ярость, стали бы именно мы — шурави.

Оттого и мои люди тоже оставались начеку.

— Посмотри на них, — прошипел Горохов, провожая взглядом мужчину, который только что сплюнул себе под ноги, уставившись на Горохова, — только и ждут повода…

— Кто-нибудь видел, они вооружены? — спросил Фокс.

— В темноте не разобрать, — качнул я головой. Потом продолжил громче, чтобы все слышали: — Всем сохранять спокойствие и бдительность. Не расслабляться.

Минут через пять к нам подошел Хаджи. Остановился рядом со мной. Он был по-прежнему угрюм, и мне показалось, что он прячет от меня взгляд. Медлил, топчась на месте.

— Ты что-то хотел, Хаджи? — первым начал я разговор.

Хаджи прочистил горло. Зыркнул на мой окровавленный китель.

— Это вы нашли Азиза? — сказал он, казалось, первое, что пришло ему на ум.

Фокс с Гороховым переглянулись. Громила, сидящий на пне, закряхтел. Видимо, как-то неудачно пошевелился.

— Мы, — кратко ответил я.

Хаджи выдохнул.

— Спасибо, что принесли его к лекарю, — помедлив еще немного, проговорил он. — Я думал, что…

— Что мы бросим его умирать? — спросил я беззлобно.

Хаджи только сейчас решился поднять на меня взгляд, но почти сразу опустил его.

— Я хотел сказать не это, — признался он, и в голосе его я заметил какую-то робость, которой не замечал раньше. — Хотел лишь поблагодарить.

Я не ответил. Только кивнул.

Хаджи как-то по-стариковски закряхтел и буркнул:

— Ну… Ну я пойду.

— Давай.

Он сделал было шаг прочь, но вдруг обернулся.

— И еще… — начал он и осекся.

Фокс и Горохов безотрывно смотрели на Хаджи. Я делал вид, что просто наблюдаю за толпой, но на самом деле следил за тем, как Джавед снова с кем-то ругается и тычет в нас пальцем.

— Я хотел бы попросить прощения за то, как вел себя сегодня вечером, — вдруг сказал Хаджи. Потом отвернулся. Снова помолчал. Заговорил наконец: — Вы могли бы просто бросить Азиза на смерть. Но не стали проходить мимо. Даже после того, — он сглотнул. — Как мы с вами обходились.

Я ничего не ответил Хаджи. Просто молча глянул на него.

— Я готов исполнить свое обещание. Готов обороняться от Карима-Паши бок о бок с вами, — смелее и решительнее добавил, наконец, Хаджи. — И постараюсь уговорить помочь вам всех, кого знаю.

— Рад слышать, — кивнул я.

Хаджи тоже ответил кивком.

— А остальные, кажется, — Горохов кивнул туда, где Джавед с кем-то спорил, — не разделяют твоей благодарности.

Хаджи обернулся.

— Они считают, что смерть двоих наших молодых мужчин и ранение третьего — это ваша вина.

— Ты должен понимать, — возразил я, — что их никто не заставлял идти к Кариму-Паше.

— Я понимаю, — кивнул Хаджи. Потом бросил взгляд ко входу в дом лекаря. — И теперь понимаю еще и то, что договариваться с Каримом-Пашой бесполезно. У нас теперь лишь один путь — защищать свой дом.

Хаджи замолчал, и я лишь кивнул ему. Посмотрев на меня еще пару мгновений, он обернулся и пошел прочь.

— Думаешь, это люди Карима-Паши уделали этих троих? А, товарищ прапорщик? — спросил Горохов, когда Хаджи скрылся за спинами других мужчин.

— Не исключено, — задумался я.

— Упырь он какой-то, этот Карим, — Горохов поморщился. — Зачем вот так? На месте стрелять. Они ж перебежать к нему хотели.

— Чужая душа потемки, — ответил я. — Возможно, Карим-Паша считает, что раз уж местные приютили нас у себя, то больше не заслуживают доверия. А может быть…

Я не договорил. Все потому, что увидел, как во двор вышел лекарь. Даже в тусклом, желтом свете факелов я заметил его темные от крови руки и измазанную багровыми, почти черными пятнами рубаху.

Но красноречивее всякой крови о том, что произошло, говорило скорбное лицо Абдул-Хакима.

Мулла немедленно встал и первым подошел к лекарю. Заговорил с ним. Перекинувшись несколькими словами, он почти сразу обратился к остальной галдящей толпе. Все затихли. Мулла заговорил на дари.

— Умер, — догадался Фокс.

Ему никто не ответил.

Слова Муллы же подействовали на собравшихся словно настоящая бомба. Толпа заволновалась, кто-то начал громко кричать. Джавед прямо-таки заревел что-то на дари, указывая на меня пальцем. Его поддерживали трое или четверо дружков.

Людей, кто пытался сохранять спокойствие в этой толпе, можно было пересчитать по пальцам одной руки. И сильней всех мое внимание к себе привлек один человек. Тот самый ссутулившийся от времени и работы старик, который рвался в дом лекаря, не кричал, как другие. Не ругал нас или кого бы то ни было еще. Он просто пал на колени, схватился за голову и беззвучно зарыдал. Зарыдал отчаянно — принялся покачиваться из стороны в сторону, и плечи его содрогались от невыносимой боли.

— Батька, видать, — заметил это Горохов.

— Здесь все настолько злы на нас, — Фокс с каким-то отвращением обвел беснующуюся толпу взглядом, — что даже не видят настоящую беду у себя под ногами.

— Какая ирония, — сказал Стоун, неведомо откуда появившийся у меня за спиной. — Парнишку застрелил неведомо кто, а виноваты в этом снова мы.

— Я только одуплился, — проговорил Громила понуро, а потом, морщась, поднялся с пенька, наблюдая, как злится толпа, — а мне уже кажется, что у половины народу тут в черепушках насрано.

— Всем сохранять спокойствие, — проговорил я. — Они нам ничего не сделают.

Мулла и старейшины принялись успокаивать самых ретивых буянов. Они поднимали руки, выкрикивали примирительные слова.

Я заметил, как лекарь, который только что стоял рядом с муллой, быстро спускается по ступеням и спешит к нам. На лице его пополам с настоящей горечью отразилась и какая-то озабоченность.

Он шел к нам быстро: сторонился особо жестикулирующих в порыве злобы людей, протискивался между спинами зевак, а потом вдруг замер на месте, уставившись куда-то в сторону.

Я проследил за его взглядом.

Откуда-то из центра всей группы к нам двигались Джавед, трое его дружков и еще пару человек неравнодушных, которых я раньше рядом с ним не видел.

Заметив Джаведа, к нам поспешил и Хаджи.

Джавед остановился шагов за пять от нас, принялся орать и тыкать то в меня, то в остальных пальцем. Другие афганцы, что пришли с ним, стали вторить своему стихийному вожаку.

— Ты на кого клешнями своими машешь⁈ — возмутился Горохов и двинулся было вперед. — Уж я тебе их сейчас подкручиваю.

Джавед со своими тут же, все как один, похватались кто за палки, кто за ножи. Я рукой преградил Горохову путь.

— Тихо, Дима. Не балуй.

— Ну ты видал, чего…

— Видал. Спокойно.

Горохов забубнил себе что-то под нос и многозначительно поправил ремень автомата, висевший на плече.

Я глянул Джаведу прямо в глаза. А потом выступил вперед сам.

Подоспевший Хаджи принялся что-то резко втолковывать юнцу. Тот отвечал порывисто и громко, а самое главное — пришедшие с ним афганцы явно были согласны с Джаведом, они кивали головами и махали на нас руками. Трясли в воздухе крепкими дубинками.

— Что он говорит? — кивнул я Хаджи.

Старик отмахнулся от очередной злой фразы парня. Глянул на меня.

— Не слушай его. Он глупец, Дагдар.

— Так чего?

Хаджи выдохнул.

— Они считают, что вы виноваты в смерти их друзей и братьев. Они требуют кровной мести, — сказал Хаджи и поторопился добавить, — но не слушай их, Дагдар. Они слишком молоды и горячи. Видит Аллах, не ведают, что творят.

— Кровной мести? — Я нахмурился. А потом шагнул к ним, на ходу скидывая с плеча автомат и кладя руку на рукоять ножа.

Видя это, Джавед нахмурился. Сам схватился за простой нож с деревянной ручкой, что носил за кушаком в мягких кожаных ножнах. Двое или трое из его приспешников даже отступили на шаг. Другие притихли. Хаджи же нахмурился.

— Ну тогда я готов, — сказал я решительно. — Я согласен сойтись в рукопашную с каждым, кто изъявит такое желание. Ну?

— Дагдар, — покачал головой Хаджи.

— Переведи им.

Хаджи замялся.

— Я не стану. Хватит пустых драк.

Я не пошевелился. Перевел взгляд с Хаджи на застывшего без движения Джаведа. Потом чуть обернулся и зыркнул на Стоуна.

Американец постоял пару мгновений. Поморгал совершенно ничего не понимающими глазами. А потом вздохнул и выступил вперед. Принялся переводить. Джавед и остальные слушали его речь в полнейшем молчании. Когда он закончил, я с вызовом посмотрел на Джаведа. Кивнул ему — давай мол.

Парень, по всей видимости, растерялся. Я заметил, как в глазах его блеснула нерешительность, а пальцы принялись нервно сжимать и разжимать рукоять ножа.

Лицо парня сначала вытянулось от неожиданности и удивления, а потом стало злее, чем прежде. Он чуть-чуть потоптался на месте. Заозирался, как бы ища поддержки от остальных своих дружков, которые, впрочем, тоже не сильно рвались в бой. А потом сплюнул и прошипел:

— Кяфир…

И направился прочь.

— Так я и думал, — холодно проговорил я, наблюдая за тем, как группа удаляется и сливается с остальной толпой, как некоторые из дружков Джаведа оглядываются, кидая нам злые или настороженные взгляды.

— Ему до душманской шайки рукой подать, — заключил Громила, все это время стоявший за моим правым плечом.

— Может, он уже, — сказал Горохов и тоже сплюнул. — Просто мы не знаем.

— За ним надо приглядывать, — проговорил я, все еще наблюдая за тем, как Джавед кричит что-то одному из старейшин, стоя посреди толпы. — Такие любят стрелять в спину в самый неподходящий момент.

— По мне, — проговорил Саша, перевешивая автомат с плеча за спину, — таких надо вешать. И без разговоров. Во избежание, так сказать.

Я обернулся и глянул на брата, стоявшего рядом со Стоуном. Но ничего не сказал ему в ответ.

— Товарищ прапорщик! Товарищ прапорщик! — высунулся из-за спины Хаджи и поспешил к нам лекарь Абдул-Хаким. — Мне… Мне надо вам кое-что сказать…

— Я слушаю.

Абдул-Хаким опасливо оглянулся на толпу афганцев, которых все еще пытался успокоить порядком охрипший мулла. Потом глянул на меня.

— Азиз, — он сглотнул, опустил взгляд. — Азиз умер. Он потерял слишком много крови.

— Я понял. Это все?

Лекарь поджал губы. Помялся в нерешительности несколько мгновений. Потом решился.

— Перед смертью он сказал мне кое-что.

— Что?

— Их расстреляли люди Карима-Паши, — понизил голос Абдул-Хаким. — Поставили у сухого арыка с завязанными глазами и расстреляли из автоматов. Азиз выжил. Притворился мертвым и пошел обратно, когда люди Паши ушли. Но… Но не дошел…

— Кажется, ты был прав, товарищ прапорщик, — задумчиво проговорил Фокс.

Громила с Гороховым просто переглянулись.

— С-сука… — протянул Горохов, — этот Карим-черт знает кто, нелюдь какой-то. Накой черт ему было своих стрелять?

— Это уже не важно, — покачал я головой. А потом глянул на лекаря. — Ты кому-нибудь еще об этом рассказывал?

Абдул-Хаким округлил глаза. Быстро-быстро замотал головой.

— Нет, товарищ прапорщик, ты что? Я… Да кто меня слушать будет? Клянусь бородой пророка Мохаммада, я простой человек. Я не привык лезть…

— Так расскажи.

И без того вытянутое лицо лекаря вытянулось еще больше.

— Что? Я? Но…

— Карим-Паша, — начал я, — головорез, который уже давно опьянел от власти. И мне кажется, только ты и Надир по-настоящему понимаете, на что он способен. А они, — я кивнул на толпу. — Все еще нет. Даже сейчас винят нас в смерти этих троих парней.

— Ну… Ну я не очень хорошо выступаю на публике… Я… Может, Надир…

— Надир здесь чужак, — покачал я головой. — А твои слова им по крайней мере придётся выслушать.

Лекарь совсем оробел: он опустил взгляд в пыль, втянул голову в плечи.

— Не знаю… Просто…

— Скажи, Абдул-Хаким, — продолжил я, — ты ведь рассказал нам о письме, чтобы спасти этих людей? Так?

— Т-так… — нерешительно и не сразу ответил он.

— Раз решил, так делай до конца.

— Я… Я боюсь… — признался он, немного помолчав, а потом обернулся, явно ища в толпе Джаведа взглядом. — А вдруг кто-то из них… Вдруг они, когда это услышат, решат выместить злость на мне? Ты не понимаешь, но я слышу, что они говорят… Они думают… Думают, во всем виноваты шурави. Что вы…

— Я пойду с тобой, — сказал ему я спокойно. Потом оглянулся сначала на Фокса, потом на Горохова с Громилой. — Мы все пойдем с тобой. И, если что, защитим.

— Я тоже пойду, — вдруг приблизился Хаджи, — иначе они подумают, что шурави заставляют говорить Абдул-Хакима то, что им выгодно.

Абдул-Хаким буквально вздрогнул, когда услышал голос Хаджи. Потом снова глянул на меня. Во взгляде его стояла мольба.

— Вы… Вы думаете, это поможет, товарищ прапорщик? Вы думаете, они согласятся драться против Паши, если я… Ну…

— Я не знаю, — ответил я. — Но если мы все хотим победить в этом бою, надо попытаться.

Абдул-Хаким вдруг нахмурился. Выдохнул и обернулся, посмотрел на муллу, который что-то втолковывал одному из особо возбудившихся афганцев. Последний активно жестикулировал и указывал на нас пальцем.

— Ладно… — решился он. — Если вы со мной, то я скажу.

Все вместе мы направились ко входу в дом, туда, где на ступенях все еще выступал мулла. Афганцы, видя, как наша группа приближается к мулле и старейшинам, заметно напряглись.

Хаджи решительно шел рядом со мной. Когда мы приблизились, он сразу обратился к старику. Видимо, попросил слова для лекаря.

Мулла, немало удивленный такому повороту, сначала нерешительно обернулся к старейшинам, замершим у стены. Потом наконец согласился. Кивнул.

Когда Абдул-Хаким вышел вперед и робко заговорил, толпа не сразу, но затихла.

Лекарь говорил недолго — произнес всего-то несколько фраз, а когда закончил, мужчины встретили его слова молчанием. Потом толпа мало-помалу зароптала. Потом кто-то стал что-то кричать Абдул-Хакиму. Тот в ответ быстро что-то заговорил. Заговорил так, будто принялся оправдываться.

Не прошло и минуты, как афганцы уже принялись спорить, ругаться, кричать на лекаря и указывать на нас.

— Что они говорят? — спросил я у Хаджи.

Хаджи задумчиво слушал толпу. Потом глянул на меня:

— Они… сомневаются. И злятся, — он снова прислушался и докончил: — они… напуганы.

— Я вижу, — ответил я.

— Не стоило им говорить, — покачал головой Абдул-Хаким испуганно, — я так и думал, что не стоило…

— Мда… — протянул Хаджи. — Они в растерянности. Не знают, что делать. — Потом уставился на меня: — Видимо… видимо, Карим-Паша слишком большой враг для них всех. Они не готовы.

— Зря мы полезли, — пробурчал Стоун. — Они злы. Я бы убрался отсюда подальше, чтобы не злить их еще больше.

— Они думают, что драться с Пашой — это смерть, — выдохнул Хаджи.

Он обратил лицо к толпе. Афганцы галдели, спорили, что-то выкрикивали.

— Они зря так думают, — задумался я. А потом сказал Хаджи: — Хаджи Абдулла, будьте добры, переведите им мои слова. Я хочу кое-что сказать.

Когда я вышел вперед, толпа заволновалась еще сильнее.

Хаджи, которого я попросил переводить, нерешительно нахмурился. Он с сомнением поглядывал то на меня, то на афганцев, собравшихся во дворе, то на озадаченных нашим выходом старейшин и муллу.

— Я… — мрачно смутился он, не зная, на чем ему сосредоточить внимание, — я не…

Тут ко мне подошел мулла. Старик принялся вежливо что-то бормотать, указывать на дверь дома лекаря.

Я глянул на Абдул-Хакима, стоящего рядом.

— Он… Он просит вас уйти, — понял тот без всякого моего вопроса. — Говорит, что Азиза нужно как можно скорее подготовить к погребению, чтобы похоронить утром.

— Передай уважаемому мулле, — сказал я, — что пусть готовит. Никто из нас не станет ему мешать.

Лекарь нерешительно передал. Мулла, выслушав его слова, засопел, поджав полноватые губы. Потом зыркнул на меня. Во взгляде его блеснула неприязнь, но, кажется, он понял, что просто так меня не остановить.

Бросив еще несколько слов напоследок, он отошел к старейшинам и принялся о чем-то с ними тихо разговаривать.

— Он пожелал вам удачи и надеется, что вы не обратите гнев этих людей на себя, — снова, без всякого вопроса, перевел лекарь.

Я ему не ответил. Вместо этого просто глянул на Хаджи.

Тот, кажется, все еще колебался.

Конечно, я хотел, чтобы мои слова до местных довел именно Хаджи Абдулла. Так было бы весомее. Но раз он мнется, упрашивать я его не собирался. А потому обратился к Стоуну:

— Стоун, переводи.

Стоун пожал плечами, зачем-то поправил воротник своей афганской рубахи и несколько театрально прочистил горло. Шагнул было вперед, но Хаджи опередил его:

— Хорошо, — встал он рядом со мной. — Я переведу. Говори, Дагдар.

— Спасибо, — кивнул я. А потом глянул на собравшихся.

Их было не меньше тридцати человек. Были там и достаточно пожилые мужчины, и средних лет, но, казалось, молодые оставались в большинстве. Их злые лица мелькали тут и там, подсвеченные огнем факелов. Кто-то кричал, махая на нас руками. Кто-то возбужденно переговаривался. Некоторые молчали, ожидая моих слов.

И я не заставил их долго ждать.

— Там, — указал я на дверь, — лежит молодой мужчина по имени Азиз. Лежит мертвый.

Хаджи стал громко переводить. Несмотря на явное волнение, читавшееся на лице и теле Абдуллы, голос его звучал громко и уверенно.

— И завтра, до заката, — продолжал я, — его похоронят на вашем кладбище.

Толпа заволновалась еще сильнее, когда Хаджи донес до них мои слова. Кто-то стал кричать громче, кто-то принялся меня освистывать.

— А еще, — продолжал я невозмутимо, — где-то там, у дороги, лежат двое других. И их некому похоронить. Их тела так и останутся там. Останутся непогребенными и забытыми!

Кто-то из тех, кто стоял поближе, бросил в меня какую-то палку.

Я даже не пошевелился, когда она пролетела у меня над головой и глухо стукнулась о стену дома Абдул-Хакима. Пограничники за моей спиной тут же заволновались: Фокс схватился за автомат, Горохов принялся орать на афганцев, высматривая, кто кинул палку.

Я так и стоял, будто не заметив этого. Жестом руки приказал пограничникам успокоиться. Те подчинились приказу — замерли, но стали внимательнее смотреть за собравшейся передо мной толпой.

Кто-то громко засмеялся в толпе, еще кто-то закричал. Но я заметил и других — некоторые будто бы наконец сосредоточили на мне свое внимание. Словно стали воспринимать всерьез, когда увидели, как я держусь и даже не прячусь от таких выходок.

— Все, хватит, — бросил Хаджи, — пойдем. Они не будут тебя слушать.

— Переводи, — глянул на него я.

— Они закидают нас камнями!

— Переводи, или уходи, — похолодел я голосом.

Хаджи мрачно вздохнул. И едва заметно кивнул мне головой.

— И знаете почему так будет? — продолжал я. — Потому что их убил Карим-Паша! Эти трое пошли к нему за защитой! Но вместо этого их просто убили без всякой причины! Без суда и без следствия! А ведь ни Азиз, ни другие явно не желали добра мне и моим людям!

Толпа немного попритихла, кто-то принялся ругаться. Но теперь афганцы однозначно заинтересовались моими словами. Решили, что меня все-таки можно послушать.

И это было хорошо.

— Охотится ли он за нами? — продолжал я. — Да! Втянули ли мы вас в войну с ним, когда пришли сюда? Тоже да!

Афганцы притихли еще сильнее. Крики и споры почти прекратились. Остался только редкий галдеж и напряженные перешептывания.

— Но Карим-Паша показал, кто он есть на самом деле, — отрезал я, взмахнув рукой, — показал, какими делами он привык решать проблемы! Он не пощадил тех из вас, кто собирался к нему примкнуть! Думаете, вы, кто решил остаться, потому что здесь, в этом кишлаке, его дом и его семья, дождутся от Паши милости? Думаете, он посмотрит на ваших маленьких детей, увидит ваших жен и откажется от мести?

Толпа перестала волноваться. Теперь все стояли в темноте, при свете факелов, словно безмолвные тени.

— Нет. Этого не будет, — покачал я головой. — Он показал вам, что вы тоже теперь его враги. Показал, на что готов, чтобы убить меня и моих людей.

Я замолчал, выдержав паузу, и повел по толпе взглядом.

— Даже просто пройди мы мимо вашего кишлака, он пытал бы и убивал, желая выяснить, не помогали ли вы нам на пути. Не указал ли хоть кто-то из вас нам дорогу.

Когда Хаджи перевел и это, из толпы донесся краткий возглас. Я не узнал голоса, но все равно успел заметить, что кричал молодой Джавед. Почти сразу остальные его дружки поддержали своего лидера одобрительными возгласами.

Я глянул на Хаджи.

— Он говорит, что ты не можешь этого знать, — перевел Хаджи Абдулла. — Не можешь говорить, как поступил бы Карим-Паша, если бы вы просто прошли своей дорогой.

— Спасибо, — шепнул ему я и вновь обратился к толпе: — Не могу знать? Возможно, вы правы. Возможно, вы можете подумать, что это лишь мои домыслы. Но знаете, кто может ответить вам, как Карим-Паша обращается с другими племенами и селениями?

Я указал на лекаря Абдул-Хакима. Тот аж вздрогнул.

— Он может! И он вам скажет! Иди сюда, Хаким.

Лекарь принялся растерянно озираться, будто я вызывал кого-то другого, а не его.

— Иди-иди. Все будет хорошо, — проговорил я и даже улыбнулся. — Никто тебя не обидит.

Абдул-Хаким опасливо глянул на затихшую толпу. Потом робко пошел ко мне и встал рядом.

— Но… Но что мне им сказать, товарищ прапорщик? — промямлил он нерешительно.

— Ты знаешь, что, — кивнул ему я.

Лекарь поджал губы. Он нервничал, я видел, как быстро вздымается и опускается его грудь. Видел, как раздуваются ноздри при каждом вдохе.

Потом он сжал зубы, напряг челюсть. Я заметил, как заиграли желваки у него под скулами. Абдул-Хаким обратил лицо к толпе и громко, с надрывом, прокричал:

— Карим-Паша уничтожил мое племя!

Конечно, говорил он на дари, но смысл был ясен и без слов. Ясен, потому что я заметил, с каким чувством он это выкрикнул.

— Да! Карим-Паша уничтожил мое племя! Он убил всех: детей, женщин, мужчин! В живых остались немногие! И один из них — я!

Он замолчал, и во дворе повисла тишина. Густая, в темноте она казалась осязаемой и черной, словно деготь. И посреди этой тишины молча стояли и смотрели на нас больше трех десятков мужчин.

Абдул-Хаким помедлил еще немного, водя взглядом по толпе. Казалось, сейчас он скажет еще что-нибудь, но вместо этого лекарь просто ушел — быстро зашагал прочь, словно бы желая поскорее скрыться от тех слов, которые только что сказал.

— Вы все его слышали, — снова выступил я вперед. — Вот таков Карим-Паша. И он будет здесь совсем скоро. Возможно, завтра!

Краем глаза я заметил, как мулла пыхтит, торопливо пробираясь ко мне и явно желая что-то сказать — скорее всего остановить. Но Фокс вежливо и даже деликатно оказался у него на пути, не давая старику пройти.

— И мы примем бой здесь, — указал я в землю, — на подступах к вашему кишлаку. Если вы боитесь Карима-Пашу и хотите отсидеться за дувалами, — я повысил голос еще сильнее, — то не мешайте нам!

Когда Хаджи перевел эту фразу, я услышал в его голосе стальные нотки. Даже больше — в нем звучала настоящая решительность. Решительность человека, который и сам проникся моими словами. Человека, подсознательно принявшего то, что эти слова будто бы исходят от него самого.

— Но если среди вас есть те, кто хочет защитить свой дом, — проговорил я тише и холоднее, — то сражайтесь бок о бок с нами.

Когда я закончил, Хаджи выдернул свой кинжал из ножен и поднял над головой. Заревел что-то на дари полным по-настоящему праведного гнева голосом.

Несколько мужчин, что были постарше, тоже вскинули руки, палки, ножи к небу, тоже принялись что-то выкрикивать. Спустя мгновение к ним стали присоединяться все новые и новые голоса. Не прошло и четверти минуты, как большая часть толпы вторила Хаджи.

И лишь некоторые мужчины, среди которых был и Джавед, крутили головой в полной растерянности, стоя посреди этой, соединившейся в едином порыве, толпы.

— Вот те на, — разулыбался Горохов, таращась на ликующих афганцев, — да ты, мать их, их распропагандировал!

— Тебе бы, с такими ораторскими дарованиями, в комсорги податься, — рассмеялся Фокс.

Я ничего ему не ответил, только улыбнулся.

— Дагдар! Ах-ха-ха-ха! — радостно рассмеялся Хаджи, повернувшись ко мне.

На его лице сияла настоящая, искренняя улыбка. Он глубоко дышал, все еще не в силах справиться с собственным дыханием. — Вот это слова! Слова настоящего вождя! Слова истинного Дагдара!

Он хлопнул меня по плечу. Добавил:

— Видимо, недаром тот, кто дал тебе это имя, выбрал именно его!

— Посмотрим, — ответил я Хаджи с улыбкой. — Посмотрим, если живые останемся.

— Сегодня мы отправляемся в Дараи-Шифо! — громко проговорил Карим-Паша, восседая на черном, в белых пятнах, жеребце, — Отправляемся туда как освободители и воины Аллаха! Как настоящие моджахеддин!

Этим утром было холодно. Солнце, хоть и уже показалось из-за горизонта, но не успело еще согреть воздух своими лучами.

Они собрались на окраине кишлака Дашти-Арча, совсем недалеко от сожженного поместья Махди.

Сейчас перед Каримом-Пашой сидели в седлах и стояли у грузовых машин больше пятидесяти моджахедов. И каждый из них смиренно слушал своего вожака.

Воины уже были вооружены, автоматы, винтовки, патроны, ручные минометы и гранаты к ним уже ждали боя, загруженные в кузова трофейных советских «Шишиг».

— Ведь там, — продолжал Карим-Паша, — там засели неверные. Безбожники-шурави, по своей сути противные Аллаху. Отравляющие души и умы окружающих одним своим присутствием!

Карим-Паша был не один.

По правую его руку на коне восседал американский специальный агент Алан Грейвз. Он тоже был в седле. Сидел со скучающим видом и докуривал сигарету. По левую, тоже конные, стояли несколько приближенных Паше командиров его небольшой личной армии. За ними неуклюже держался на лошади огромный Мэддокс.

— И сегодня я поведу вас туда! — продолжал Карим-Паша, — поведу, чтобы вы защитили веру. Чтобы защитили землю, на которой издревле жили ваши предки! Вашу землю! Я дал вам оружие! Дал патроны и лошадей! Но никто, кроме вас, не сможет распорядиться этой силой так, как того хочет Всевышний!

Паша замолчал, оглядел своих людей. Всадники терпеливо ждали, все как один глядя на него. Из-за их спин виднелись стволы автоматов и винтовок. Пешие воины застыли у машин. Застыли на полудвижении, словно бы только что они укладывали в кузова груз, а Карим-Паша отвлек их своей речью.

Но никто не осмеливался издать и звука. Все ждали, пока он закончит.

Карим-Паша выдохнул. Поджал губы. А потом, достав ТТ из кобуры, поднял его в воздух и крикнул:

— Аллах велик!

А потом принялся разряжать магазин своего оружия в небо.

— Аллах велик! — кричали моджахеды, тоже схватившись за оружие и паля в воздух. — Аллах велик!

Пространство вокруг и над отрядом наполнилось сухими хлопками выстрелов. Не прошло и нескольких секунд, как хлопки эти переросли в один сплошной гул автоматного и ружейного огня.

— Аллах велик!

В воздухе запахло порохом и гарью.

— Аллах велик!

Когда пальба закончилась и конные по приказу своих командиров отделений принялись строиться в походную колонну, а пехота начала загружаться в автомашины, Карим-Паша спешился.

Моджахед тут же подошел к его коню и взял его за уздцы.

— Отличная речь, — проговорил Грейвз, пославший свою кобылу шагом рядом с Пашой. — Я бы сказал — проникновенная.

— Благодарю, — сухо бросил Каримов, направляясь к пикапу «Тойота Хайлюкс», ждущему его на обочине дороги.

— Но эта пальба, — Грейвз поморщился. — Сколько денег вы запустили в воздух только что?

— Можно подумать, ваша контора от этого обеднеет.

— Не обеднеет, — сказал Грейвз, когда другой моджахед и ему придержал лошадь. Агент ЦРУ спешился и добавил: — Но всем этим патронам можно было бы найти более достойное применение.

— Поднятие боевого духа перед боем — достойное применение, — возразил Карим-Паша, не оборачиваясь к цээрушнику.

— Несомненно, — догнал его тот, — но карательная операция, мне кажется, будет подостойней.

Карим-Паша вдруг замер. Нахмурился и обернулся к Грейвзу.

— В прошлый раз вы обещали, что карательных операций больше не будет, — покачал он головой.

— Новые обстоятельства, — пожал плечами Грейвз, — новые приказы. Ничего не поделать.

— Вы хотите, чтобы я зачистил Дараи-Шифо? — Паша не показал своего удивления. — Но зачем? В этом нет смысла. Или вы считаете, что ради кучки советских солдат стоит уничтожать целый кишлак?

— Когда мы… хм… попросили вас, — продолжил Грейвз, поглядывая на свои дорогие полевые часы, — разобраться с тем горным кишлаком, как он там назывался?

Каримов не ответил, хмуря брови.

— Да, не важно, — Грейвз махнул рукой. — У вас не возникло никаких вопросов. Так почему теперь вы спрашиваете о Дараи-Шифо?

Карим-Паша промолчал и в этот раз.

— Ах да, — Грейвз разулыбался, — наверное, дело в том, что в том горном кишлаке с давно забытым названием жил человек, который еще помнил, кто такой подполковник Тимур Каримов. Не так ли?

Карим-Паша вновь ничего не сказал. Он просто обернулся и энергично зашагал к машине.

— Вы зря играете с нами в игры, — поспешил за ним Грейвз, — эту прискорбную вольность с Махди и Стоуном мы вам простили. Или вы уже позабыли о вашем маленьком сговоре?

— Что вы от меня хотите, Грейвз? — резко обернулся Карим-Паша. — Я делаю все, что вы приказываете. Всегда. Но в последнее время меня крайне беспокоит суть этих приказов. Она…

— У нас был договор, — перебил его Грейвз. — Мы даем вам возможность исчезнуть. Дали?

Каримов опустил вдруг взгляд.

— Дали, я спрашиваю? — Нажал Грейвз.

— Дали, — буркнул Каримов.

— У вашей супруги наступила ремиссия, и она неплохо чувствует себя в Штатах. Разве не так?

Каримов молчал.

— Ваша дочь получает хорошее образование в одном из лучших университетов Лиги плюща. Или я что-то путаю?

— Если вы решили тыкать меня носом в наши же договоренности, — Каримов глянул на Грейвза волком, — то я не позволю вам этого делать. Ясно?

— Вы стали слишком своевольны, — Грейвз надменно приподнял гладко выбритый подбородок. — Неужели вы считаете, что раз ваш авторитет и власть выросли, на деньгах ЦРУ, прошу заметить, то вам можно проворачивать за нашими спинами свои грязные делишки? А?

Карим-Паша молчал, глядя специальному агенту прямо в глаза.

— Что вы хотели сделать со Стоуном? Продать его пакистанцам у нас за спиной? — Не унимался специальный агент

Каримов не ответил и в этот раз. Лишь отвел глаза.

— Ваше семейство может вылететь из Штатов так же быстро, как туда попало, — пригрозил Грейвз. — Вы это понимаете?

— Вы хотите уничтожить Дараи-Шифо? — Каримов задал этот вопрос не потому, что ему нужен был какой-то ответ. Он просто хотел защититься. Защитить себя от нападок этого выродка. И просто не знал, как еще можно это сделать.

— Я сказал вам об этом твердо и четко, — Грейвз похолодел голосом. — Не вижу смысла повторять.

— Хорошо, — Карим-Паша шагнул к нему. — Для чего вам это?

— Вас не должно это волновать, — покачал головой Грейвз.

— Для чего? — Каримов оказался так близко, что мог почувствовать провонявшее табаком дыхание специального агента.

И Грейвз не выдержал его взгляда. Отвернулся, сделав вид, что наблюдает, как моджахеды грузятся в советский грузовик.

— С юга подходят советские колонны, — проговорил Грейвз нехотя. — С востока действуют подразделения пограничников. Дараи-Шифо — слишком неудачное место, чтобы оставлять там следы. Особенно, если эти следы касаются действий бывших и действующих специальных агентов ЦРУ. — Грейвз все-таки нашел в себе силы снова заглянуть Каримову в глаза. И добавил: — И особенно советских офицеров-перебежчиков.

Тимур Каримов, бывший подполковник советской армии, гневно засопел.

— Зачистка так зачистка, — холодно бросил он и обернулся, вновь зашагав к машине.

Грейвз не пошел за ним. Лишь проводил Карима-Пашу взглядом.

Он стоял и думал о том, что старая, давно забытая программа «Зеркало» наконец дает хоть какие-то более-менее весомые плоды.

— Главное, — неосознанно пробормотал он, продолжая свою мысль, — чтобы эти плоды не оказались ядовитыми для нас самих.

— Вот, Селихов, — Хаджи гордо указал на неровную шеренгу пуштунов, — лучшие из лучших. Здесь и старая гвардия, и молодняк имеется.

На рассвете мы были уже на ногах. Никто не знал, когда в кишлак явится Карим-Паша, а потому нужно было торопиться, чтобы хоть в каком-то более-менее удобоваримом виде подготовиться к бою.

Краткий план действий я накидал еще ночью. И если его получится реализовать хотя бы наполовину, будет уже неплохо.

В составлении плана мне помогал Надир. Вчера он почти весь день отсутствовал. Ходил в лес искать Ак-Тара. Вернулся заполночь и привел своего второго волка.

Правда отдохнуть я ему не дал. Всю ночь мы с ним обсуждали то, какие именно силы и средства может иметь в своем распоряжении Карим-Паша. Как ни крути, а у Надира был в этом отношении опыт. Он долго собирал информацию о том, как погибло его племя. И мог примерно предположить, каким образом будет действовать Карим-Паша.

Утром же, по моей просьбе, Хаджи привел к дому Абдул-Карима всех местных, кто согласился защищать кишлак вместе с нами.

Набралось семнадцать человек.

Они стояли неровным строем, и дисциплина в их рядах была, скажем прямо, партизанская: кто-то поправлял чалму. Другой ковырялся в ухе. Какой-то молодой парень, находившийся в конце колонны, и вовсе совершенно свободно уселся на задницу и ножом вычищал грязь из-под ногтей. Причем, из-под ногтей ног.

Закончил, только когда Хаджи прикрикнул на него.

— Старая гвардия, говоришь, — задумчиво проговорил я, осматривая пуштуна лет двадцати пяти.

На груди его крест-накрест красиво висела пулеметная лента. Вот только вооружен он был никаким не пулеметом, а старой берданкой, висевшей у него за спиной.

Я остановился напротив парня. Внимательно осмотрел его с ног до головы. Вид парень имел лихой, и я бы даже сказал, залихватский. Чего стояли одни только резиновые тапки на босу ногу. И это в горах.

— Скажи ему, Хаджи, — проговорил я, — что у него в ленте патроны другого калибра. Не подходят к его винтовке.

Хаджи нахмурился и строго спросил что-то у парня. Парень ответил решительно и боевито. Хаджи перевел:

— Он это знает, Дагдар.

— Да? И на кой тогда черт он нацепил ленту с бесполезными патронами?

Хаджи пожал плечами так, будто для него это странное обстоятельство было само собой разумеющимся.

— Для красоты, — сказал он.

— Ага. Вот как.

— В современных армиях, — поморщился Хаджи, — больше не бывает воинов. Только солдаты. Солдаты ходят на войну блеклые и одинаковые, как патроны. А когда на войну идет воин — он должен быть самый красивый.

Парень, чью грудь пересекала пулеметная лента, как бы понимая, что мне сказал Хаджи, выпятил грудь и горделиво приподнял короткую бороду. Покрутил головой. Видимо, хотел, чтобы я оценил его красивый лиловый паколь.

— Так ясно, — выдохнул я. — Стрелять-то он умеет?

— Мурад лучший молодой охотник в кишлаке, — с гордостью ответил Хаджи. — Козла со ста шагов бьет в глаз.

— Хорошо. Значит, определю его в группу засады.

Я пошел дальше вдоль шеренги. Воины-пуштуны вооружились по большей части тем, что у них было — в основном это оказались старые винтовки и одно и двухрядные охотничьи ружья. Я добрался ближе к концу шеренги, к низенькому глубокому старику, который был сутул, почти лишен волос на голове, а белая борода его была такой длинной и редкой, что казалась почти прозрачной. Однако больше всего удивлял не возраст бойца, а его вооружение. Старик опирался на древний огромный мушкет с кремневым замком.

Я приподнял бровь, осматривая бойца и его оружие, которое казалось крупнее самого старика.

— Отец, — я наклонился к деду, — ты с этим на автоматы пойдешь? Ты поднять свой мушкет-то хоть можешь?

Старик уставился на меня своими слезящимися, блеклыми глазами. Потом вопросительно протянул:

— А-а-а?

Хаджи громко перевел ему мои слова.

Старик нахмурился. Закряхтел. А потом взял да и выпрямился. И даже относительно ловко для своего возраста вскинул мушкет.

— М-да… — протянул я.

Старик снова опустил ружье и оперся о него, как о палку. Стал хрипловато что-то рассказывать Хаджи.

— Уважаемый Абдуллахад говорит, — принялся переводить Хаджи, — что чтобы попасть в цель из автомата и винтовки, много ума не нужно.

Хаджи замолчал. Прислушался к монотонному, хриплому голосу старца. Потом и сам заговорил снова:

— Но чтобы научиться целиться и попадать из такого славного ружья, нужны не только годы опыта, но и изрядная удача.

Старик замолчал и, преисполненный воинского достоинства, встал настолько «смирно», насколько ему это позволяла старческая осанка.

— Что ж, — понимая, что нужно работать с тем, что есть, выдохнул я. — Поставим в группу Надира. Мимо лошади промахнуться он не должен.

Старик вдруг завозился с пороховницей, висящей на старом армейском поясе. Принялся подтягивать ее шнурки.

— По крайней мере метров с двадцати, — заключил я.

— Он говорит, — начал переводить Хаджи, — что во всём виноваты вы. Если бы не шурави, его брат был бы жив. Если бы не вы, кишлак жил бы спокойно. Если бы не вы, Карим-Паша не пришёл бы сюда. Вся беда — от чужаков.

Я выслушал. Потом кивнул.

— Он прав, — сказал я.

Хаджи замер с открытым ртом. Джавед нахмурился, явно не понимая.

— Переведи, — сказал я Хаджи. — Скажи ему: да, если бы нас здесь не было, Сабир, возможно, был бы жив. Я это признаю.

Хаджи перевёл. Джавед моргнул. Он явно не ожидал такого ответа. Его друзья переглянулись.

— А теперь спроси у него, — продолжил я, — зачем Сабир пошёл к Карим-Паше?

Хаджи спросил. Джавед ответил коротко и даже резко.

— За защитой, — перевёл Хаджи. — Чтобы прогнать вас.

— И Карим-Паша выслушал его? Принял как гостя?

Джавед молчал.

— Спроси, — глянул я на Хаджи Абдуллу.

Хаджи чуть-чуть помедлил, но спросил. Джавед отвёл взгляд. Я заметил, как его рука сжалась в кулак.

— Карим-Паша поставил его на колени и расстрелял, — сказал я. — Без суда. Без причины. Твой брат пошёл к нему как к защитнику, а он убил его. И теперь ты стоишь здесь и говоришь мне, что во всём виноваты мы?

Хаджи перевёл. Его голос звучал глухо, но слова падали в тишину, как камни в спокойную воду. Джавед поднял голову. Его глаза блестели. Он что-то сказал — тихо, почти шёпотом.

— Он говорит, что если бы не вы, Сабиру незачем было бы идти к Паше, — перевёл Хаджи.

— Сабир сам сделал выбор, — ответил я. — Он выбрал сторону. Карим-Паша выбрал его казнить. Где здесь моя вина? В том, что я пришёл за помощью к лекарю? В том, что мои люди были ранены? Или в том, что твой брат ненавидел советских людей, а потому взял оружие и ушёл?

Джавед молчал. Его друзья переглядывались. Один из них держал ружьё. Явно занервничав, он переложил ствол с одной руки на другую. Я видел, как он колеблется. Видел, как напряжены плечи второго, того, кто пришёл сюда с ножом. Они ждали. Ждали, что скажет им Джавед. Прикажет ли схватить нас?

Джавед молчал. Он опустил взгляд, поджал губы. Я буквально видел, как он колеблется. Парень несомненно осознавал, что начнётся, если он прикажет своим людям вступить с нами в драку.

В таком случае бой в кишлаке начнётся ещё раньше, чем сюда придёт Карим-Паша.

Возможно, идя сюда, чтобы перехватить меня и Хаджи, он действительно задумал схватить или убить нас. Но теперь не решался этого сделать.

— Спроси у него, — глянул я на Хаджи, — зачем он пришёл? Чего он хочет? Хочет напасть на нас? Хочет убить меня? Он действительно считает, что тогда всё кончится?

— Он зол, — не сразу ответил Хаджи. — Не нужно дразнить его.

— Спроси, Хаджи. Пожалуйста.

Хаджи помедлил ещё немного и, наконец, спросил.

Как я и ожидал, Джавед не ответил. Только сильнее нахмурился и быстро-быстро заморгал. А вот его люди занервничали ещё сильнее: один сжимал и разжимал руку на рукояти ножа, сидевшего за кушаком. Другой взял ружьё в обе руки, чтобы проще было вскинуть, если закрутится. Третий же без конца поглаживал свою короткую тёмную бороду, заложив палец свободной руки за кушак, поближе к ножу.

Краем глаза я видел, как остальная троица, стоящая у нас с Хаджи за спинами, напряжённо переглядывалась.

— Я знаю, что у тебя есть люди, — нарушил я тишину, когда Джавед ничего не ответил. — Знаю, что вы вооружены. Когда придёт время, вам тоже придётся выбирать, на чью сторону встать. И каким бы ни был этот выбор, я поступлю в соответствии с ним.

Хаджи перевёл. Джавед стал мрачен, как грозовая туча. Его лицо окаменело. Он, наконец, поднял взгляд. Теперь Джавед стоял и смотрел на меня, и я видел, как в нём борются гордость и растерянность.

— Идём, — сказал я Хаджи.

И шагнул вперёд.

Хаджи замер на мгновение, потом двинулся следом. Я шёл прямо на Джаведа. Пять шагов. Четыре. Три. Его друзья напряглись. Тот, что с ружьём, вскинул голову. Тот, что с ножом, сжал рукоять так, что побелели костяшки. Последний тоже положил руку на рукоять ножа. Но Джавед не двигался. Он стоял на месте, глядя мне в глаза. Два шага. Один.

Я остановился вплотную к Джаведу. Мы стояли лицом к лицу. Я видел его воспалённые глаза, его сжатые, обветренные губы. Его раздувающиеся при каждом вдохе ноздри. Он дышал тяжело, как после долгого бега. Его люди замерли.

Несколько мгновений мы сверлили друг друга взглядами. И он моего не выдержал.

И отступил.

Отступил медленно. Словно каждое движение давалось ему с огромным трудом. Он сделал шаг в сторону, освобождая проход. Его друзья, помедлив, расступились тоже. Я прошёл мимо. Хаджи за мной. За нашими спинами осталась тишина. Никто не окликнул ни меня, ни Хаджи Абдуллу. Никто не бросился следом. Только ветер шумел, облизывая старые глинобитные стены плотно стоящих саклей.

Мы вышли из переулка. Солнце ударило в глаза. Я зажмурился на мгновение и пошёл дальше.

Хаджи вышел из переулка, и солнце ударило ему в глаза. Он зажмурился на мгновение, а, когда открыл глаза, Селихов уже шагал впереди.

Прапорщик шёл молча, не оборачиваясь, и Хаджи вдруг подумал, что этот человек только что стоял лицом к лицу с шестерыми вооружёнными людьми и даже не взялся за автомат. Он просто прошёл сквозь них. Прошёл, как нож сквозь масло. Просто заставил Джаведа отступить.

Одним только своим взглядом.

«Откуда в этом молодом мужчине столько решимости? — подумалось Абдулле. — Откуда в нём такое умение владеть собственной душой? Не давать ей брать верх над разумом?»

Хаджи знал многих молодых воинов. Видел много молодых солдат. Они бывали разными. Иногда находились среди них отчаянно смелые. Иногда настолько глупые, что забывали о цене собственной смелости. Чаще всего и те и другие гибли на войне.

Встречал Хаджи и других людей, старых, бывалых, умудрённых опытом. Умудрившихся за годы своей жизни обуздать собственные эмоции. Хаджи сам был таким.

Но никогда Абдулла не видел молодого человека, подобного прапорщику Селихову. Никогда не видел он человека его возраста, способного на то, что показал ему этот шурави за последние несколько дней.

Способного холодно мыслить. Способного сплотить людей с той лёгкостью, с которой иные пастухи принуждают стадо вернуться в стойло.

Это пугало Хаджи. Пугало и казалось каким-то странным. Неестественным. Будто этот молодой человек, с холодным, оценивающим взглядом старца, и сам был неестественным.

«Дагдар, — почему-то подумал вдруг Хаджи. — Воин-чужак из легенд. Воин из другого мира. Воин-мститель, который приходит во время войны».

Эта мысль почему-то засела глубоко в разум Хаджи. И почему-то не давала ему покоя.

Он не мог понять, что чувствует. Уважение? Раздражение? Странную тревогу?

Он злился на Селихова. Злился за то, что тот был прав. За то, что он, Хаджи, проиграл ему в поединке. За то, что теперь он, воин и пуштун, шёл следом за чужеземцем, как собака за хозяином. Но ещё больше он злился на себя. За то, что не смог предотвратить то, что сейчас происходило с его кишлаком.

Они вышли на северную окраину селения, и Хаджи замер.

Здесь, на небольшой площади у старой чинары, было многолюдно. Это все те, кто не мог сражаться и держать оружие, покидали их кишлак.

Женщины с узлами на головах, дети с испуганными лицами, старики, опирающиеся на палки, — все двигались к тропе, уходящей в лес.

Одна женщина тащила за руку двух малышей и кричала на третьего, который отстал и теперь бежал, спотыкаясь. Другая, совсем старая, сидела на земле и не могла подняться — двое мужчин помогали ей встать. Мальчишки гнали коз, и животные упирались, блеяли, не хотели уходить.

Крики, плач, суета — всем этим буквально полнилась площадь под старым деревом.

Хаджи смотрел на это, и что-то внутри у него сжималось. Он знал этих людей.

Вот старуха Гульбехар — она жила через два дома от него. Вот молодая Фатима, вдова, с тремя детьми. Вот Абдул-Латиф, старый охотник, который уже не может держать ружьё. Они уходили. Бросали свои дома. Потому что скоро, очень скоро здесь будет бой. Потому что он, Хаджи Абдулла, дал слово шурави и повёл людей за собой.

Он вдруг вспомнил жену. Фатиму. Как она умирала. Как он держал её за руку и ничего не мог сделать. Тогда он тоже был беспомощен. И сейчас, глядя на уходящих женщин и детей, он чувствовал то же самое — беспомощность. Гнев. И стыд.

Селихов стоял рядом и молчал. Его лицо было спокойным. Хаджи не понимал этого спокойствия. Как он может стоять и смотреть на всё это? Как он может не чувствовать вины? Ведь если бы не шурави, ничего бы не случилось. Если бы не они, Сабир был бы жив. Если бы не они, кишлак жил бы своей обычной жизнью.

Но Хаджи знал: это неправда. Карим-Паша пришёл бы рано или поздно. Он уже уничтожил племя отшельника Надира. Он уже сеял раздор и смерть в других близлежащих селениях. Он уже убивал тех, кто ему не подчинялся. Рано или поздно он добрался бы и до Дараи-Шифо. И тогда у них не было бы шурави, которые готовы сражаться рядом с ними.

Он заставил себя отвести взгляд от уходящих. Огляделся.

Мулла Саид стоял у тропы. В руках он держал Коран, завёрнутый в зелёную ткань. Он поднимал книгу над головой и что-то говорил — благословлял уходящих. Его голос был тихим, но люди, проходя мимо, кланялись, касались края ткани, шептали молитвы.

Рядом с муллой стояли старейшины. Гуль Мохаммад что-то тихо говорил каждой семье, клал руку на головы детям. Абдур-Раззак распоряжался, кому идти первым, махал рукой, кричал на замешкавшихся. Мир Вайс поддерживал старуху, которая едва стояла на ногах.

Хаджи тронул Селихова за плечо и кивнул в сторону муллы. Они двинулись через толпу.

Мулла заметил их первым. Его лицо, до этого отстранённо-торжественное, стало жёстким. Он знал, зачем пришёл Хаджи. И не хотел этого разговора.

— Ты всё ещё стоишь на своём? — спросил мулла, когда они подошли ближе.

— Да, — ответил Хаджи.

Мулла вздохнул. Он передал Коран одному из юношей, стоявших рядом, и скрестил руки на груди.

— Зачем ты пришёл, Хаджи Абдулла? Чего ты хочешь? Ты уже сделал достаточно, чтобы война пришла в наш дом.

Хаджи глянул на Селихова.

— Спроси у него о мечети, — напомнил прапорщик невозмутимо.

Хаджи вздохнул.

— Нам нужен опорный пункт, — выдохнул Хаджи, немного помедлив. — Прапорщик Селихов, — он указал на шурави взглядом, — просит разрешения использовать для этого мечеть.

Старейшины принялись переглядываться. Мулла Саид просто стоял, не сводя взгляда с Хаджи.

— Ты втянул нас в войну, Хаджи. Войну, которую мы не можем выиграть. Карим-Паша силён. У него люди, оружие, лошади. А у нас — горстка крестьян со старыми ружьями и чужаки, которые принесли беду на нашу землю. А теперь ты ещё хочешь отнять у нас то последнее, что осталось? Ты хочешь отнять у нас дом Аллаха?

— Ничего уже не повернуть вспять, — покачал головой Хаджи, — Карим-Паша скоро будет здесь. И нам придётся защищаться. А для этого — нужно организовать оборону у мечети. Построить там баррикады, организовать огневые…

— Карим-Паша не пришёл бы сюда, если бы не они! — вмешался старейшина Абдур-Раззак. Он подошёл к мулле и встал рядом. Его лицо было злым. — Ты сам слышал, что сказал лекарь! Паша идёт за шурави! Если мы не будем мешать ему, он пройдёт мимо!

— Ты правда в это веришь? — разозлился Хаджи, посмотрев на старейшину. — Ты думаешь, он просто пройдёт? Ты думаешь, он не захочет наказать нас за то, что мы приютили чужаков? Ты думаешь, он не захочет забрать наш урожай, наших лошадей, наших женщин?

Абдур-Раззак открыл рот, но ничего не сказал.

— Трое наших уже мертвы, — продолжал Хаджи. — Они пошли к Паше за защитой. Они верили ему. И он расстрелял их, как собак. Если мы не будем сражаться, он убьёт остальных. Убьёт всех.

— Это только слова, — покачал головой мулла. — Ты не знаешь этого наверняка.

— Я знаю, — раздался голос.

Все обернулись. Гуль Мохаммад, самый старый из старейшин, поднялся со своего места. Он опирался на посох и смотрел на муллу своими выцветшими глазами.

— Я знаю, — повторил он. — Я видел, что Карим-Паша сделал с другими. Он не прощает. Он не забывает. Если мы не будем сражаться, мы погибнем. Хаджи прав.

Старейшина замер на мгновение. Опустил взгляд, поджав губы. Хаджи видел, что он хочет сказать ещё что-то, но чтобы выдавить из себя эти слова, старику приходится прилагать очень серьёзные усилия.

— Нужно позволить им организовать оборону у мечети, — наконец выдохнул Гуль Мохаммад.

Мулла побледнел. Абдур-Раззак возмущённо качнул головой. Но тут поднялся и Мир Вайс. Он молча встал рядом с Гуль Мохаммадом. Потом заговорил:

— Разве вы не видите, Мулла? Война уже здесь. Все это время мы наивно полагали, что огонь и меч минуют наш дом стороной. Но… Но я знал. Давно знал, что рано или поздно этому суждено случиться. Наша земля горит, Мулла Саид. Люди убивают друг друга. Люди убивают шурави. И от этого нам никуда больше не деться.

— Спасибо вам, Мир Вайс, — поклонился Хаджи.

Старейшина же не ответил на его поклон. Лицо его сделалось скорбным, и он отвернулся.

Однако теперь на стороне Хаджи было двое старейшин из трёх.

Мулла долго смотрел на них. Потом опустил глаза.

— Я не могу запретить вам сражаться, — сказал он тихо. — Но я не благословляю эту войну.

— Этого достаточно, — ответил Хаджи. — Спасибо.

Он развернулся и пошёл прочь. Селихов двинулся следом. Они остановились у старой чинары. Поток людей почти иссяк. Последние женщины с детьми скрывались за поворотом тропы. Хаджи смотрел им вслед.

— Ты понимаешь, — проговорил он Селихову негромко, — что если мы проиграем, им некуда будет возвращаться?

Селихов посмотрел на него.

— Понимаю, — ответил он. — Поэтому мы не проиграем.

Хаджи повернулся к нему. Его настроение всё ещё было мрачным, но он чувствовал, что в душе его больше нет злости. Теперь там теплилось что-то другое. Может быть, смирение. А может быть, решимость.

— Ладно, идём, — сказал Селихов. — У нас ещё много дел.

Надир сидел на холодном камне и смотрел на дорогу.

Рассвет следующего дня только-только разгорелся, и небо на востоке было розовым. Казалось почти прозрачным.

Воздух был колючим, влажным от ночной росы, и Надир плотнее закутался в плащ-палатку. Винтовка его лежала на коленях, старая, но ухоженная, снабжённая боевыми патронами для охоты на людей. Он машинально провёл пальцами по цевью — дерево было гладким, отполированным годами.

Кара-Тар лежал у его ног, положив морду на лапы. Перевязанная лапа явно всё ещё болела, но пёс держался спокойно. Ак-Тар сидел чуть поодаль, на краю скального выступа, и смотрел вниз, в долину. Его уши то вставали торчком, то прижимались к мохнатой голове — он слушал лес.

Рядом, на корточках, сидели Рашид и старый Фарук. У их ног стояла плетёная клетка с почтовыми голубями. Птицы тихо ворковали, перебирая лапками по прутьям.

Рашид время от времени зевал и тёр глаза — ночь была долгой, а сон — коротким. Фарук не спал вовсе. Он сидел неподвижно, как изваяние, и смотрел на дорогу.

Они втроём были разведкой — группой, которую Селихов ещё вчера направил в горы, чтобы они могли засечь приближение противника и вовремя предупредить кишлак о том, что Карим-Паша близко.

Однако разум Надира занимала отнюдь не эта важная задача.

Надир думал о том, что творится внизу, в кишлаке. О том, как Селихов собирает людей — шурави и пуштунов, — как готовит оборону, как ходит от дома к дому, договариваясь с каждым, кто ещё колеблется.

Он думал о том, что этот русский прапорщик с холодными глазами и тихим голосом сделал то, чего он, Надир, не смог бы. Он объединил людей. Дал им надежду.

Да, Надир был уверен, что не смог бы того, что получилось у этого молодого советского солдата. Ведь сам он был способен лишь на то, чтобы долгие годы лелеять и взращивать в душе лишь одно желание — желание отомстить.

Носил это желание в себе, как раскалённый уголь. И оно грело его. Но сейчас этот уголь остывал. И от этого в груди было странно. И непривычно пусто.

К нему подсел Хакимджан. Старик двигался медленно, с трудом сгибая больные колени. Он опустился на камень рядом с Надиром и долго молчал. Его лицо, изрезанное морщинами, было спокойным, но глаза — красные от бессонницы и слёз.

— Твой сын, — тихо проговорил Надир. — Азиз. Прими мои глубочайшие соболезнования. Да направит Аллах его душу.

— Спасибо, — ответил старик горько. — Мне жаль, что я не был рядом, когда он умирал. Азиз был своевольным человеком. Пусть и смелым. Теперь я могу молить Аллаха только о том, чтобы хотя бы после смерти он обрёл покой.

Надир кивнул. Он не знал, что сказать, и просто смотрел на дорогу. Хакимджан тоже молчал. Потом заговорил — тихо, почти шёпотом, будто сам с собой.

— Ты пришёл сюда, чтобы отомстить?

Надир внутренне вздрогнул. Почувствовал, как под ложечкой засосало. Первые мгновения он не хотел отвечать. Потом проговорил:

— Абдул-Хаким сделал ужасную вещь. Он заслуживает смерти.

Хакимджан нахмурился. Глянул на Надира тяжёлым взглядом.

— Но… Но теперь уже я не знаю, — признался вдруг Надир. — В последнее время мне кажется, что всё на свете теряет смысл.

Некоторое время они просто сидели молча. Ветер гулял в скалах. Надир видел, как колышутся кроны и верхушки деревьев. Отсюда, с высоты, лес казался живым, дышащим и постоянно двигающимся существом. Казалось, у него даже есть собственная воля.

«Захочет ли он пропустить врага? — подумал почему-то Надир. — Захочет ли помочь нам? Или же он останется безразличным к судьбам маленьких, безразличных ему людей, которые копошатся вокруг?»

— Я тоже мстил когда-то, — проговорил вдруг Хакимджан, вырвав Надира из собственных мыслей. — В молодости. У моего отца была вражда с другим родом. Они убили его. Я долго ждал. А потом убил того, кто это сделал. Думал — станет легче. Но не стало. Тогда я убил ещё одного. Его брата. И ещё одного. Я отомстил всем, кому хотел.

Он замолчал. Надир слушал.

— И что? — спросил старик сам себя. — Моя душа не стала спокойнее. Мой отец не вернулся. Всё осталось как было. Только крови стало больше.

Надир почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Он подумал о лекаре. О том, как вошёл в его дом. Как схватил его за грудки. Как выхватил нож. Как Селихов встал между ними. Как лекарь теперь лечит раненых, помогает готовиться к бою, стоит рядом с теми, кто будет драться.

И тогда Надир понял: если бы он убил его тогда, ничего бы не изменилось. Племя не воскресло бы. Отец не вернулся бы. Только крови стало бы больше.

Он не простил лекаря. Но он больше не хотел его убивать. Этого было достаточно. Для начала — достаточно.

— Я понимаю, — сказал Надир тихо.

Хакимджан посмотрел на него. Долго, пристально. Потом кивнул. И больше они не сказали.

Солнце поднялось выше. Дорога внизу была пуста. Птицы пели в лесу. Где-то далеко лаял шакал.

Надир сидел и смотрел вдаль, и чувствовал, как внутри его что-то медленно, неохотно отпускает.

Он думал о том, что Селихов, сам того не зная, дал ему то, чего он не мог найти сам. Это не была месть. Даже не была справедливость. Но невзгоды и опасности, которые ходят бок о бок с этим шурави и в которые по доброй воле втянул себя Надир, показали ему — нужно идти дальше. Нужно стоять до конца и не зацикливаться на прошлом. Если, конечно, ты хочешь жить.

И после всего того, что прошёл Надир вместе с Селиховым за эти дни, перед лицом опасности, которую ещё только предстоит преодолеть, Надир понимал — он хочет жить.

Понимал — в слепой мести, на фоне всего этого, нет никакого смысла. Понимал — мстить он теперь не хочет.

Надиру вдруг захотелось поблагодарить Хакимджана. Просто сказать «спасибо», пусть даже тот не поймёт, за что. А потом, когда он вернётся, когда всё закончится — поблагодарить и Селихова.

— Хакимджан, — позвал Надир негромко.

Старик обернулся.

— Да?

— Я…

Внезапно Кара-Тар поднял голову. Его уши встали торчком. Он зарычал — низко, утробно. Ак-Тар тоже подобрался. Надир мгновенно повернул голову. Всмотрелся в дорогу. Там, внизу, среди деревьев, мелькали тени. Всадники. Они двигались медленно, осторожно, осматривая местность. Их было пятеро.

— Люди Карима-Паши, — проговорил Фарук, привставая и вглядываясь вниз. — Конный разъезд.

— Помоги нам Аллах, — выдохнул Рашид.

— Голубя, — тихо сказал Надир и обернулся к Рашиду. — Быстро. Нужно предупредить Селихова.

Колонна встала. Грузовики и пикап упёрлись в массивный завал из поваленных деревьев, и теперь вся колонна замерла на лесной дороге, будто наткнувшись на невидимую стену.

Водители вышли из кабин, принялись курить, перебрасывались короткими фразами. Моджахеды спешились, расселись по обочинам, кто-то достал лепёшки, кто-то просто лёг на траву, прикрыв лицо чалмой от солнца.

Все ждали приказа.

Карим-Паша стоял у головной машины и разглядывал завал. Его лицо было спокойным. Деревья были свалены умело: стволы перекрещены, ветки переплетены так, что не растащишь по одному. Тот, кто это сделал, потратил немало времени, чтобы качественно перекрыть дорогу. И он явно знал, что делает.

Карим-Паша обернулся. Грейвз уже шагал к нему, и по его походке, быстрой и резкой, Карим-Паша сразу понял, что разговор будет неприятным.

— Какого чёрта мы стоим? — Грейвз остановился в шаге, и его голос прозвучал громче, чем следовало. — Каждая минута промедления — это шанс для шурави уйти. Вы это понимаете? Может, вся эта западня и сделана ими, чтобы выиграть время унести отсюда свои задницы! Рисковать мы не можем!

Карим-Паша холодно посмотрел на него. Грейвз был в чапане и чалме, но даже в этой одежде выглядел чужим. Слишком гладко выбрит. Слишком дорогие очки. Слишком много злости в голосе для человека, который должен сохранять хладнокровие.

— Понимаю, — ответил Карим-Паша спокойно. — Так же, как и то, что этот завал поставили не случайно. Это ловушка.

— Ловушка? — Грейвз фыркнул. — Это просто деревья. Уберите их, и мы пройдём.

— Если бы всё было так просто, нас бы уже встретили огнём. — Карим-Паша говорил тихо, но в его голосе звенел металл. — Просто так из кишлака не уйти. Они ждут. И наверняка приготовили какую-нибудь засаду. Неужели вы хотите, чтобы я бросил людей в атаку без разведки?

— Я хочу, чтобы вы выполнили задачу. — Грейвз шагнул ближе и понизил голос. — Мы дали вам оружие и деньги. Помогли привлечь людей. Снабдили всем необходимым, а вы стоите здесь и рассуждаете о каких-то деревьях!

Карим-Паша не отвёл взгляда. Он смотрел на Грейвза сверху вниз, хотя тот был почти одного с ним роста, и в этом взгляде было что-то такое, от чего американец на мгновение осёкся.

— Я могу потерять слишком много людей, если сунусь туда вслепую, — сказал Карим-Паша. — А потом оставшиеся просто откажутся идти в бой. Вы этого хотите?

Грейвз поджал губы. Его пальцы сжались в кулак, но он быстро справился с собой.

— Тогда действуйте, — процедил он. — Но помните: у нас мало времени. Под прикрытием основной группировки Мэддокс со своим отрядом должен проникнуть в кишлак. Найти Стоуна. Найти братьев Селиховых. И сделать свою работу. Это главная цель.

— Главная цель вашей конторы, — поправил Карим-Паша. — Не моих людей. Мои люди не будут умирать за ваши цели, Грейвз. Они будут умирать за свои.

Карим-Паша отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Подозвал Хехада. Тот подошёл быстро, склонил голову.

— Возьми десяток конников, — сказал Карим-Паша. — Проведи разведку боем. Вымани их. Пусть раскроют позиции.

Хехад кивнул и исчез за машинами.

Карим-Паша снова посмотрел на завал. Солнце поднималось выше, и тени от деревьев становились короче. Где-то там, за этими стволами, сидел противник. Умный противник. Такой, который не лезет в драку, пока не уверен в победе. Такой, который пытается заставить тебя играть по своим правилам.

И Карим-Паша был к этому готов.

Мы заняли позиции на рассвете. Солнце ещё только поднималось над горами, но воздух уже прогрелся, и над дорогой, уходящей в лес, дрожало марево. Я стоял у дувала на первой линии обороны и смотрел на опушку. Там было тихо. Пели птицы. Где-то в кишлаке заорал осёл. Ничего не напоминало о том, что через несколько часов здесь будет бой.

Пограничники и афганцы лежали в укрытиях. Все мои люди переоделись в местную одежду — старые рубахи, шаровары, чалмы.

Я тоже сменил китель на просторный чапан, который дал Хаджи. Ткань пахла чужим домом и сушёными травами. Автомат мой лежал на коленях. Рядом сидел Саша. Он тоже был в афганской одежде, и только по тому, как он держал автомат, можно было понять, что это советский солдат.

Хаджи расположился со своими людьми чуть правее, за невысоким дувалом. Фокс сидел на крыше сгоревшей чайханы с оптическим прицелом. Громила — там же, с пулемётом.

Я специально поставил его на эту позицию: чайхана была идеальной точкой для обстрела дороги, но и слишком заметной. Если враг нащупает пулемёт, мы сменим позицию. Громила знал это. Он лежал на крыше, держа пулемёт наготове, и молча смотрел на лес.

— Чего ж они не идут? — спросил Саша, не поворачивая головы. — Уже полтора часа прошло, как Надир голубя прислал.

— Не торопись, — ответил я. — Придут. Успеем еще повоевать.

Он кивнул и больше ничего не сказал.

Ветер гнал пыль по дороге. Я смотрел на лес и ждал. Тишина была густой, и казалась почти осязаемой.

И вдруг она лопнула.

Из-за деревьев вылетели всадники. Десяток, не меньше. Они неслись к окраине кишлака, пригнувшись к гривам. Спустя несколько мгновений после появления, они открыли огонь, заметив наши позиции. Принялись стрелять на скаку. Пули засвистели у нас над головами, защёлкали по дувалам. Кто-то из афганцев вскрикнул. Кто-то прижался к земле.

— Не стрелять! — крикнул я. — Ждать!

Я знал, что это разведка. Карим-Паша прощупывал нас. Если мы откроем огонь из всех стволов, он поймёт, где стоят наши силы. Если будем молчать, разведка пройдет зря.

Я собирался показать ему ровно столько, сколько было нужно.

Всадники приближались. Я уже стал немного различать их лица — смуглые, обветренные, искажённые криком. Они палили из автоматов, не целясь. Пули уходили высоко, в стены домов. Я ждал.

Ещё ближе. Ещё.

И когда стало ясно, что сейчас они повернут назад, я понял, что пора действовать.

— Громила! — крикнул я. — Огонь!

Пулемёт заговорил. Громила дал длинную очередь, и трассеры прочертили воздух, как огненные нити, накрывая врага почти на подступах к кишлаку.

Первый всадник опрокинулся назад и рухнул с лошади. Второй схватился за грудь и начал заваливаться набок. Третий выронил автомат и упал лицом в гриву. Лошади шарахнулись, заржали, сбивая строй.

Хаджи вдруг вскрикнул, поднял руку. Несколько душманов с берданками повскидывали винтовки, целясь через бойницы.

— Отставить! — крикнул я.

— Они уйдут! — глянул на меня Хаджи удивленно.

— Пускай уходят, — отрезал я.

Хаджи нахмурился, но отдал афганцам приказ опустить оружие.

К этому моменту остальные конники уже почти достигли опушки. Не прошло и минуты, как они ушли в лес. И исчезли так же быстро, как появились.

Только трое остались лежать на дороге.

Эхо пулемётного огня развеялось быстро. Тишина вернулась, но совсем ненадолго. Афганцы вокруг закричали, замахали руками. Рашид что-то радостно кричал на дари. Даже Хаджи улыбнулся и хлопнул по плечу одного из своих.

Громила с крыши заорал:

— Получили, сукины дети! Видали, как мы их⁈

Саша улыбнулся. Горохов, сидевший у стены, сплюнул и довольно хмыкнул. Я не разделял их радости.

— Тихо всем! — крикнул я. — Это только разведка. Главный штурм впереди.

Улыбки погасли. Афганцы, не понимая слов, но уловив тон, притихли. Хаджи перевёл им. Все замолчали.

— Громила, Фокс, — сказал я, — меняйте позицию! Они теперь знают, где вы сидите. Уходите с чайханы.

— Понял, — бросил Громила и запыхтел. Принялся подниматься, пыхтя от боли.

А вот Фокс не сдвинулся с места. Вместо этого он, не отрываясь от прицела, проговорил:

— Саша! Там один еще живой! Шевелится!

— Где⁈

— На восемь часов!

Я прищурился, глянув туда, куда указал Фокс.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.