Первый том тут: https://author.today/work/441283
Достигнув вершины боевых искусств, познаёшь многое. Особенно, что за всё приходится платить. Кому-то — смертью близких, кому-то — абсолютным одиночеством. Мне выпало — и то и другое.
Однако, истина, пришедшая перед последним боем, стала откровением. Всё было не зря, да? Вся пролитая кровь, боль, утраты. Только лишь для этого самого момента. Спасения чёртового мира. Всего-то нужно убить своих учеников и старого друга. Сложно? Непреодолимо?
Спойлер: я справился.
По итогу меня не ждали ни в раю с объятиями добра, ни в адском пристанище с раскаленными вилами. А новый мир. И новая судьба. И где-то там маячит новый выбор...
Запретный город. Тронный зал.
Данный зал был назван Залом Высшей Гармонии, что сегодня звучало как насмешка.
Сын Неба, Владыка Десяти Тысяч Лет, Тот Под Чьей Рукой Поднебесная, стоял на коленях.
Касался лбом плит жёлтого мрамора, по которым гордо ходил его прадед. На спине, меж лопатками, стояла нога. Чужая, в ботинке английского пошива, со шнуровкой и каблуком, обитым стальной подковкой. Подковка вдавливала шёлк халата — жёлтого, императорского, расшитого драконами в пять когтей, такие имели право носить только Сыновья Неба, и от этой мысли, что грязный английский ботинок давит символ, который старше любой европейской династии, императору хотелось выть волком. Но он научился не кричать.
— Ты меня слушаешь, Сын Неба? — прозвучал сверху ленивый скучающий англичанин.
— Слушаю, господин Мордред, — ответил император ровным тоном, стоя на коленях. За два года он научился говорить ровно из любого положения, в этом было его последнее достоинство.
— М-м. — Нога надавила сильнее. — Тогда повторю, потому что мне кажется, ты задумался о чём-то своём. Не о божественной судьбе Поднебесной ли? Или о том, в какой момент твоя династия превратилась в шлюх. В общем, я говорил, что сегодня вечером ко мне в спальню придёт твоя жена.
— Да, господин Мордред.
— А ещё, я думаю насчёт твоей дочери.
Тишина.
Император чувствовал, как внутри, под рёбрами, всё сжимается. Закрыл глаза. Жёлтый мрамор охлаждал горячий лоб.
«Я скажу нет. Сейчас я скажу нет, и пусть он меня убьёт, и всё закончится…».
Сам же тихо произнёс:
— Молю Вас. Только не дочь…
— М-м? — Мордред явно развлекался. — Что-что?
— Ей только-только исполнилось восемнадцать. Молю вас.
— Восемнадцать… — Мордред сладко выдохнул. — то есть, хочешь сказать, цветок только что распустился, да? Только-только разошлись лепестки?
Император молчал.
— Замечательно. — Нога приподнялась с его спины, и Сын Неба почувствовал мимолётное облегчение, после которого тут же стало хуже, ведь Мордред присел на корточки рядом с его головой. Император теперь видел его ботинок, с грязью в рантах, что тот не успел отмыть с Тибетских гор, ведь только что вернулся через контур, и краешек синих брюк с английской складкой. — Замечательно, Ваше Величество. Я как раз думал, чего мне не хватает в коллекции. И вот, пожалуйста. Цветок. Лянь, кажется, её зовут?
— Господин Мордред…
— Лянь. — Мордред ласкал это имя голосом. — Лотос. Какое поэтическое имя. У вас, китайцев, всё поэтическое, кроме самих вас. Знаешь, я её, может быть, даже возьму в жёны. Что скажешь, Ваше Величество? Породнимся? Стану твоим зятем, будем по праздникам пить чай.
Император молчал.
— Не радуешься?
— Прошу вас… не причиняйте ей вреда.
Мордред засмеялся.
Очень неприятным смехом. Тихим, издевательским.
— Не причиняйте ей вреда, — повторил он, передразнивая. — Я просто с ней поговорю, папаша, а не то что ты там себе надумал в своей грязной императорской голове. Просто беседа. О стихах. О Конфуции. О том, как девушке полагается себя вести в присутствии будущего мужа. — и вновь поднялся и поставил ботинок на тому на спину. — Я, может, даже её не трону. — Подковка придавила. — Если ты, конечно же, будешь продолжать вести себя как хороший пёсик.
Император закрыл глаза.
— Буду, господин Мордред.
— Что будешь?
— Буду вести себя как хороший пёсик.
— Громче.
— Я буду вести себя как хороший пёсик, господин Мордред!
— Вот так. — Мордред удовлетворённо вздохнул. — Видишь, как у нас всё получается, когда мы оба стараемся.
В глубине зала, скрипнула боковая дверь.
Вошёл один из людей Мордреда в халате жреца. Поклонился Мордреду, а затем что-то сказал на ухо.
Тот фыркнул, услышав мелкую новость, не очень важную, но любопытную.
— Ну надо же, какая интересная жизнь.
Ботинок сошёл со спины императора.
Он не пошевелился, так как знал правило: пока тебе не сказали встать, ты не встаёшь. За два года это правило было вбито в него тысячью мелких поправок.
Мордред поправил жилет:
— Мне нужно отлучиться, Ваше Величество. Дела. Сами понимаете — империя, империя, империя. Скоро вернусь.
— Хорошо, господин Мордред, — произнёс император в пол.
Мордред довольно хмыкнул и ушёл.
Император продолжал стоять на коленях, лбом в мрамор и чувствовал, как по щеке течёт тёплое, это не слёзы. Слёз у него не было уже год. Просто кровь из носа, оказывается, прижался лбом к мрамору слишком сильно. Он очень тихо прошептал:
— Лянь…
Его дочь, за которую он готов продать хоть душу, хоть весь Китай.
Шизука просыпалась, слыша как стучал по разделочной доске нож: тук, тук, тук. А ещё странно воняло имбирём, будто кто-то сварил имбирный суп с какой-то гадостью, аж в горле драло! Похоже, она всё ещё в подвале и ей готовят ОСОБУЮ пытку! Ступни щипят, будто простояла босиком на солнцепёке и спалила кожу, но, что удивительно уже не такая боль как прежде, когда ей казалось, что наживо снимают плоть. Левая щека припухшая, вздутая.
«Пока ещё жива…», — подумала она, не открывая глаз.
А также поняла, что лежит, при чём на чём-то мягком — явно не на полу темницы, да и запястья свободны! Лодыжки почему-то стянуты бинтами. А рядом… Рядом знакомый запах и равномерное дыхание, что она узнала бы среди сотен других!
— М-Мэй… — просипела Шизука, — если ты тоже в плену, ущипни меня.
Грохнула миска с водой, и Шизуку сгребли в объятия крепко-крепко, что взвыли рёбра!
— Шизу-чан!!!
— Ай-яй-яй, кости! Кости мои, дура ты сердечная!
— Прости! Прости-прости! — Мэй отпрянула, но руки не убрала, держала ту за плечи и смотрела во все глаза. Зарёванная. Нос красный, на щеке след от подушки — сидела тут и задремала. — Ты очнулась… Ками, ты очнулась!
— Очнулась, очнулась. — Шизука разлепила здоровый глаз и осмотрелась. Маленькая комнатка, на табуретке аккуратная стопка чистых бинтов. — Где мы? На наш дом не похоже, что за лачуга?
— Это… — Мэй замялась. — Это долгая история.
— А я никуда не тороплюсь, и, судя по тому как себя чувствую, у меня вообще выходной. Голова кругом… Как вы вообще меня вытащили?
Мэй вдохнула, собираясь начать, но Шизука вдруг подняла ладонь.
— Подожди-ка… — её здоровый глаз расширился. В голове всплывали воспоминания: крыша, рассвет, рывок сзади, удар, темнота. Подвал. Стул. Вёдра с кислотой, избиения, колючий голос дознавателя, а ещё… Прекрасный, дурацкий, постыдный поцелуй!
— Мэй… — произнесла Шизука торжественно, — похоже мне всё приснилось… Ещё и тако-о-ое! Сначала всё плохо, я в плен попала, представь! Подвал, цепи, всё как наяву! А потом открывается такая светящаяся дырка в воздухе, и из неё выходит, кто бы ты думала? Сань Сан! Тот наш растяпа из переулка! В одних трусах, представь! Весь потный, взъерошенный, глазищи белым горят… прямо ого-го, красота неописуемая. Я уж подумала вот так пыточка мне предстоит! Но он порвал на мне цепи, как гнилые верёвки, взял меня на руки голенькую как какой-то принц… — она мечтательно вздохнула и тут же скривилась от боли. — А я ему, знаешь что, заявляю, что раз это сон, то терять нечего, и целую его. Прямо в губы. С чувством, да ещё каким… глубоким.
Мэй захлопала глазами. ЧЕГОШЕНЬКИ⁈ ОНИ ЦЕЛОВАЛИСЬ⁈ ОН НЕ ГОВОРИЛ!
— А он, между прочим, — продолжала Шизука, не замечая, — целуется, вообще не как растяпа. И язык у него… — она осеклась, — Ты чего такая красная? Я ж ещё даже до обезьяны не дошла…
— Шизука. — Мэй отвела взгляд в стену. — Это был не сон.
Пауза.
— В смысле?
— В самом прямом.
— Что именно не сон? — приподняла Шизука бровь. — Подвал?
— Всё. Всё не сон.
Шизука села, хоть и поднывали рёбра.
— Так. То есть ты сейчас на полном серьёзе утверждаешь, что дырка в воздухе и Сань Сан, что выбрался из неё в трусах, а после взял меня и спас — не сон?
Мэй закивала.
Шизука застыла.
— Тогда и… — она поднесла пальцы к губам, — … и это, значит, тоже?
— Видимо да, — обречённо подтвердила Мэй.
— Но… постой. Как он там вообще оказался? И почему меня спас именно он? Что за бред… Так я его ещё и поцеловала… Сань Сана…
Мэй сглотнула:
— Ты поцеловала Ненормального Практика. Александра Северова. Сань Сан… это он. Всё то утро, лужа, закусочная, приёмчики во дворике, то был он. Просто притворялся, ведь вычислил нас раньше, чем мы его. И даже пометил нас обеих во время спарринга, когда ты его тискала, так и нашёл тебя в Канцелярии, после чего вытащил.
Шизука не двигалась, глаз всё расширялся от ПОНИМАНИЯ:
— Та-а-ак, значит… значит, когда я прижимала его к груди и спрашивала про складку на халате… Это я ЛОРДУ, который убил братьев Хэ и генерала Оду, говорила⁈ А ещё… Тёрлась о него… и предлагала удушение бёдрами.
— Да, Шизука.
— И он всё это время знал, кто мы. И позволял. — Шизука легла обратно на футон. Уставилась в потолок. — Мэй… я ведь его ещё стесняшкой назвала. И сказала, что у него «там всё в порядке».
— Слышала, к сожалению.
Шизука повернула к ней опухшее лицо:
— Закопай меня во дворе. Только неглубоко, а то, мало ли, передумаю.
И тут в спальню вошли.
— Проснулась, соня. Закапывать никого не будем, во дворе и так уже дед Гу лежит, больше свободной земли нет, только если разбудить его и попросить перелечь, но там олеандр, так что извиняй, — сообщил с порога знакомый голос.
Шизука окаменела, перевела взгляд.
В проёме, стоял ОН. Слава всем богам — уже не в трусах: простой чёрный халат, волосы стянуты в небрежный хвост, под левым глазом та самая дразнящая женские сердца родинка. На подносе — миска с парящим ароматным рисом, рядом пиала с чаем. Он вошёл в крохотную спальню, как к себе домой, впрочем, это и был, насколько Шизука понимала, его дом, присел на пятки возле лежанки и поставил поднос рядом на пол.
— Вот, поешь, тебе нужно восстановиться, — улыбнулся он, а затем притронулся к её припухшей щеке и сказал, — не шевелись, мы ждали когда ты придёшь в себя, теперь могу спокойно подлатать тебя, — и запустил процесс регенерации. Щека тут же стала меньше, синяк пропал, а глаз открылся. Её регенерация справилась бы и сама, но после анти-эфирных цепей эфирная система сбоила, так что юноша просто подтолкнул ту к активации.
Шизука смотрела на него теперь во все оба глаза. Лежать перед ним было невыносимо, особенно когда он трогает её! Пульс подскочил под двести! Они, вообще-то, целовались! Враги! Он забыл⁈ Она ж не в курсе договорнячка, так как в ту ночь просидела на дежурстве.
— Что-что-что… что произошло, пока меня не было? Господин… Сань… Северов. Господин Северов.
— А?
Шизука прокашлялась.
— Я н-наверное обязана принести извинения за своё вчерашнее… за свои вчерашние…
— Уроки самообороны?
— Да… Я вела себя недопустимо по отношению к человеку Вашего ранга, и…
— Да ладно тебе. — Он нагло ухмыльнулся. — Ты же ничего не знала ни о моём ранге, ни обо мне, ну и скажу по секрету, я был не против, — и невозмутимо подвинул к ней миску. — А теперь — ешь.
Шизука моргнула. Посмотрела на рис.
— А поцелуй… — вырвалось у неё НЕВЗНАЧАЙ. — ОЙ!
Юный Северов хмыкнул:
— Как понимаю, это вышло спонтанно, не бери в голову. Поправляйся, — после чего кивнул, поднялся и направился на кухню.
— С-спасибо.
— Да пожалуйста. — И он закрыл за собой дверь.
В комнате стало тихо, но ненадолго.
— Мэй, — деловым шёпотом позвала Шизука.
— М?
— Рассказывай всё, что я пропустила. И не вздумай привирать, у тебя уже уши краснеют.
— Да что рассказывать… — Мэй неловко хихикнула. — Ну… наставница виделась с НИМ ночью. То есть он к ней приходил! В смысле — по делу! А утром мы пришли сюда, решив, что он тебя украл. Но это оказался не он. В общем… потом ещё кое-что, ну и он отправил в Канцелярию горилл, а после пленил главу Тайной Канцелярии, Лорда Гу Бэшаня, он сейчас спит во дворе у колодца…
— Так, гориллы, спящий Лорд под забором, ясно-понятно, обычное утро, — нетерпеливо отмахнулась Шизука. — Ты главное говори. Почему ты красная с того момента, как он вошёл?
Мэй молчала. Потом смущённо посмотрела той в глаза:
— Мы с Юккой теперь его невесты. Это… это была цена за твоё спасение. Он хотел меня, Юкка вызвалась сама, ну и… вот.
— НЕВЕСТЫ⁈ — взвыла Шизука и тут же зашипела, схватившись за рёбра. — Обе⁈ Пока я валялась в подвале, вы тут… вы тут ЗАМУЖ повыходили⁈ Без меня⁈
— Тише ты! Это не то, что ты…
— Я его, значит, грудью грела, целовала, а замуж Юкку с Мэй⁈ — Шизука негодовала. — Где справедливость, я спрашиваю⁈ Кто из нас показывал ему удушение⁈
Из кухни раздался мужской смешок, тут же задавленный.
Шизука и Мэй переглянулись.
— Он всё слышал, — тихо сказала Мэй.
— Ещё бы не слышал, в таком маленьком доме, — ответила Шизука, а затем ОЧЕНЬ ГРОМКО добавила: — Это хорошо! Не придётся повторять, когда буду проситься третьей!
— ШИЗУКА!
— Что «Шизука»? Сама посуди: он же красавчик, Лорд, и целуется как бог… — она принялась загибать пальцы. — И заметь, из всех нас только у меня с ним уже было что-то серьёзное. Поцелуй. При свидетелях. Обезьяна подтвердит! Кстати, где она? Пусть засвидетельствует…
Через пятнадцать минут, съев рис и выпив чай, Шизука уже сидела, ещё через десять — спорила с Юккой и Норико, а через полчаса стало окончательно ясно: больную пора эвакуировать, пока она не выздоровела до конца! Иначе начнёт ТАКОЕ-Е вытворять!
Вот и собрались мы все на кухоньке. Я — на своей табуретке, в халате. Каэдэ — напротив, прямая, как кобыла в стойле, ой, то есть клинок в стойке. Хотя, к слову, кобылка она тоже отборная. Юкка с Норико и Мэй возле Шизуки, а сама Шизука торжественно восседала на лучшем стуле со спинкой, как маленькая побитая принцесса. И, вообще, откуда Сяо взял столько стульев?
— Значит, так, — подвела итоги Каэдэ. — Сейчас возвращаемся в дом, Шизуке нужен покой и нормальная постель.
— Возражаю, — подняла руку Шизу.
— Отклонено.
— Вы даже не выслушали!
— Я слышала уже три раза, Шизука. Ответ прежний: нет, ты не останешься здесь «долечиваться».
— Но, наставница! Тут лучший лекарь Пекина! — Шизука ткнула перевязанной рукой в мою сторону. — Он мне ступни подлатал за пять минут! А если ночью станет хуже? А если жар? Кто меня спасать будет, Вы? Вы даже рис и то ему доверили!
— Кровать в этом доме одна, — отрезала Каэдэ.
— Вот именно! — просияла Шизука. — Одна! Как-нибудь поместимся! Теплее будет… точно не простужусь. Точно-точно…
— Шизука. — Это уже хором: Мэй и, неожиданно, Юкка.
— Да ну вас.
Наблюдаю за этим балаганом с искренним удовольствием. Нет, ну а что? Во дворе спит пленный глава Тайной Канцелярии, на завтра, по моим прикидкам, назревает что-то крупное и зубастое, Мордред, небось, где-то шевелится в своей норе, а тут сидит сисястый свёрток в простыне с серьёзными глазами и торгуется за место в моей постели.
— Кстати, о кровати, Шизука-сан, — говорю спокойно. — если на ней ворочаться, то она скрипит, как не в себя, а я так кручусь с бока на бок, что даже Сяо сбежал от её скрипа к тётушке Шу.
— Так уж и от кровати он сбежал, — пробормотала Норико под нос.
— Норико-сан, — улыбаюсь, — а вы, оказывается, хоть и цветок, но с шипами. Мне нравится. Обычно такие вкусно пахнут.
Та забагравела и уставилась в пол так, будто решила прожечь в нём выход к себе домой.
— Давайте уже собираться, — проворчала Каэдэ…
…Сборы у куноити — отдельное искусство. Пять минут, и дом выглядел так, словно тут никого никогда не было: бинты свёрнуты, миски вымыты, запахи устранены. Школа.
Шизуку взгромоздили на спину Юкке — та присела, поправила её и выпрямилась, будто ей положили на плечи шарф. Шизука обняла её за шею, устроила подбородок на плече и явно собиралась командовать маршрутом, Алиса-навигаторша с четвёртым размером японская версия, хе-х.
Первой ко мне подошла Мэй.
Сложила руки, поклонилась не как перед казнью утром, а тепло, по-домашнему. Подняла глаза. Красную черту на губах успела обновить.
— Александр-сама. Мы поможем устроить Шизуку и соберём вещи, а после вечером с Юккой вернёмся.
— Буду ждать вас к восьми, — киваю.
Юкка с Шизукой на спине поклониться нормально не могла, потому просто склонила голову:
— До вечера, Александр-сама.
— До вечера, Юкка-сан. Груз ценный, не растряси.
— Ещё какой ценный! — подтвердила сисястая. — И вообще, господин Северов, я подумала! Три невесты-куноити лучше чем две…
Юкка молча поддёрнула её повыше, как рюкзак, от чего Шизука ойкнула, после чего Мэй подтолкнула их на выход.
Норико поклонилась:
— Спасибо за Шизуку, господин Северов.
— Обращайтесь.
И японки пошли через дворик к калитке — мимо колодца, олеандра и безмятежно дрыхнущего Гу Бэшаня.
Каэдэ задержалась.
— Господин Северов.
— Каэдэ-сама.
Она стояла уже в накидке богомолки. Солнце било сбоку в её угольные глаза от чего те не казались такими уж непроглядными как раньше.
— Я верну Вам Ваших невест, только желаю, чтобы с ними всё было в порядке.
— Будут сыты и в тепле — обещаю. — хмыкаю, глядя ей в глаза, — остальное, уж простите, Каэдэ-сама, будет зависеть от обоюдной дипломатии.
— Дипломатии, — передразнила та с непередаваемой интонацией. — У Вас, господин Северов, и членовредительство, наверное, называется «переговорами».
— Только если те зашли в тупик. К тому же, заметьте, почтенная, моя дипломатия не так и плоха: утром Вы метали в меня сюрикен, теперь доверяете мне двух учениц. Довольно стремительный прогресс наших отношений, не находите? Боюсь представить, что будет к концу недели.
— К концу недели, я рассчитываю быть как можно дальше от Пекина и от Вас. Так что не льстите себе. — невозмутимо ответила Каэдэ.
— Поживём-увидим, дорогая.
Она тихо фыркнула. Наверняка хотела улыбнуться, но сдерживалась.
— И всё же, господин Северов. Юкка и Мэй. Вы получили их, скажем прямо, как плату. Зачем тогда отпускаете так легко? Не боитесь, что я увезу их из Пекина первым же кораблём?
— Не боюсь, Каэдэ-сама. — жму плечами. — Скажу просто: мне не нужны женщины, которых надо запирать, какой в них смысл? Запертое имеет привычку мечтать о побеге, а у меня на личном фронте всё не так ужасно как Вы думаете, я бы даже сказал — совершенно не так. Так что… Захотят вернуться — вернутся. Не захотят — значит, я ошибся в нашей взаимности, такое случается.
— Но Вы так и не сказали, что сделаете, если они не вернутся… — сузила чёрные глаза Каэдэ. — Будете мстить?
— Мстить? — хмыкаю, — Только не из-за любовных дел, увольте. Как-нибудь переживу.
— Интересно…
Мы смотрели друг на друга, и Каэдэ накинула капюшон:
— Что ж. Благодарю за гостеприимство, господин Северов. Чай у Вас отвратительный, манеры ещё хуже, но… — и короткая ухмылка, — Шизука жива. Это всё перевешивает.
— Заходите ещё.
— Поживём-увидим. — вернула она мне мою же фразу ровным тоном, а вот глаза…
Глаза у неё были задумчивы. Знаю я такой взгляд, при чём очень-очень хорошо, за всеми колкостями и капюшоном, у Каэдэ явно крутился план. И, сдаётся мне, именно на меня. Что ты задумала, женщина? Ещё одну отместку за ночное унижение? Не сходится — уже был сюрикен, да и я ей вернул Шизуку. Устроить что-то ещё? Или дело в старике Гу? Завтрашний Дуаньу? Нет, не дотягиваюсь. Ладно. Узнаю ещё.
— До свидания, господин Северов, — сказала Каэдэ и развернулась.
— До свидания, Каэдэ-сама. — И, когда она уже взялась за калитку, добавил: — Кстати. Что бы Вы там ни задумали, постарайтесь, чтобы это было интересно. Не переношу скучных интриг.
Та замерла. И, не оборачиваясь, ответила:
— Понятия не имею, о чём Вы, — и вышла.
Ну-ну, конечно. Всё ты поняла, «наставница».
Калитка стукнула. Дворик опустел. Стою, слушаю, как удаляются шаги за забором, и присаживаюсь на корточки рядом с Гу Бэшанем. Старик спал сладко, даже завидно! Разлёгся на спине под олеандром, руки на животе, борода вздымается, нога подрыгивает — гонялся, видать, во сне за мартышками по своему саду. Пленник, называется. Н-да уж… женщины и китайцы… хочешь прожить на Востоке долго — никогда не считай, что понял хоть кого-то из них до конца.
Вообще, будить Лорда, полного эфира под пробку, занятие для тех, кому наскучило иметь целый позвоночник, ну или двор. Старик очнётся и ведь за четверть секунды оценит обстановку, а дальше у нас с ним будет уже не разговор, а вторая серия утренника, только уже посреди жилого квартала. Такого нам не надо, спасибо. Разговаривать нужно с человеком, у коего закончились аргументы. Все. До одного. Ставлю пиалу на крышку колодца. Присаживаюсь у старика Гу. Вытягиваю из указательного и среднего пальцы стержни, тоньше волоса, длиной с ладонь — та же снасть, что и ночью с Каэдэ, только тогда я выцедил её аккуратно, как в аптеке, отмерив всего пару часов её лордства, не больше, чисто чтоб не брыкалась.
А вот тебя, почтенный Бэшань, придётся выпить, как говорят, до донышка.
Примеряюсь. Узловая система у стариков-практиков, что-то типа корневища старого дерева: основные каналы толстые, одеревеневшие, зато оплётка вокруг труха, тронь не там — осыпятся. Мне он нужен живой, злой и говорящий, а не овощ. Поэтому захожу через лопатку, в третий узел, по касательной, минуя сердечный контур. Всё предельно щепетильно. Игла входит в плечо без сопротивления, как в перележавшую сливу.
И пошла выкачка.
Эфириум Гу Бэшаня на вкус терпкий, тёмный, с горьчинкой косточки. Практически двести лет выдержки в одном погребе. Пью и вижу этот его сад, который мои мартышки не достали. Сила течёт через стержень, разбегается по каналам, узлам и к ядру — на переработку. Ощущаю как расходится по всей системе тепло — выдержанное под стать двухсотлетнему напитку. Такое не хлопают рюмками, а смакуют.
Гу морщится. Хмурит брови. Наверняка ему сейчас снится засуха.
Тяну с него ещё секунд двадцать. Без надрыва, пока давление в его узлах не падает до уровня «очень сердитый дедушка». Он всё ещё Лорд, всё же ранг не выпить, ранг это кости, кровь, плоть, но заряда во всём этом теперь как в фонаре, забытом на зиму в сарае — щёлкай не щёлкай, света ни черта не будет. Батарейки нужны! А батарейки у меня, хе-хе. В общем, восстанавливаться ему минимум до следующего утра, так что сейчас он безобиден.
Вынимаю стержни. Излишки чужой силы гуляют по телу, просятся наружу, хочется пойти и что-нибудь поднять. Дом, например. Терплю. Утрамбовываю сливовый эфириум по всем внутренним закромам, прижимаю крышкой, сверху напираю духовной силой, никуда не денешься, пока не переварю. Уф. Богатый китайский дед.
Теперь будить.
Ливануть ушат воды из колодца? Грубо. Похлопать по щекам? Тоже невежливо, он мне в прадеды годится. Подношу к его носу пиалу с чаем, особым, что заваривал Сяо для меня, и легонько вею ладонью.
Ноздри у старика зашевелились, брови сошлись и…
Его стошнило!
— Буэ!
Ну и дела…
ИНТЕРЛЮДИЯ
Старик Гу ощутил нестерпимый аромат вонючих сапог! Ударило в самую душу. Потекли слёзы, пролетела лента жизни перед глазами. Что за жуткая вонь? И его вырвало! Ох, как он рычал, пачкая желудочным соком олеандр у забора. Сам же думал, где он? А ещё — почему жив? Разве его не должен был разорвать Северов на части? Однако, руки-ноги целы, да и голова на месте. А ещё — не связан, кляпа тоже нет. Странно? Очень. Но более странно было отсутствие сил! Его сливовый сад, забитый под завязку, ну не совсем под завязку после битвы, и всё же, энергия в нём всегда была, даже после самых тяжёлых битв. Вот только теперь там всё испито до белого песка. Не разрушено… всё, вроде как, на месте, но вся живица, так сказать, эфириум выжат. Хотелось взвыть, но даже на это не было сил.
«Меня разоружили…» — догадался он моментально, что молодой имперец что-то сделал с ним, а значит — с ним хотят побеседовать. И старик, вытерев рукавом сиреневого халата губы, повернулся и взглянул на «собеседника».
Напротив на корточках сидел мальчишка с пиалой, от которой так ужасно пахло. И ОН СДЕЛАЛ ГЛОТОК. ЧЕГО⁈ ОН С УМА СОШЁЛ⁈ Старик Гу внимательно посмотрел за тем, как тот спокойно выпил и даже не поморщился! Чёрный хвост волос перекинут через плечо, простецкий дешёвый халат, под левым глазом родинка с маковое зерно. Худощав, недокормлен в детстве, что ли? А руки… кисти, будто и рукояти меча не трогали, тощие-тощие. Святые Небеса, да он же прям красная тряпка для всех женщин… особенно Китая!
«Так вот ты каков вблизи, Ненормальный Практик…» — задумался старик Гу, радуясь, что внучки сейчас в отъезде!
И тут дед ощутил неприятное.
От Северова не было никакой ауры.
Гу Бэшань за свою жизнь стоял рядом со многими Лордами, и каждый носил силу, как парадный халат, чтобы видели. Аура всегда заполняет помещение, гнёт траву, заставляет слуг в самых дальних комнатах переходить на шёпот. От пацана же — всё ровно, тихо, как от пугающего закрытого колодца: смотришь и не догадываешься, что под крышкой сотня метров чёрной воды. Но Гу был стар, и всё понял — Северов силён, неизведано насколько. В последний раз старец испытывал подобное ощущение, очень давно, ещё в среднем чине, на дальнем краю церемониального двора, где ему дозволено было стоять. Тогда мимо несли паланкин последнего Верховного. Гу помнил, как затихли разом тысячи человек. С тех пор прошло много-много лет.
— С пробуждением, почтенный. — произнёс юноша.
Гу, глядя ему в глаза, медленно присел.
— Почему я жив?
— Пара причин, — Северов уселся напротив, на землю, скрестив ноги. — Мёртвый ты — это скандал, продолжение войны и куча всего раздражающего на мою голову. Живой ты — это собеседник. Я выбрал второе. Пока что. Дальше зависит уже от тебя, уважаемый Бэшань.
— Вот как, — прохрипел Гу. Поднял пиалу с вонючим чаем. Храбро отпил. Заварен тот был безобразно, листья ошпарены насмерть. Но он сделал второй глоток. — Тебе резон такое говорить, ведь ты сразил меня, парень. А я был лучшим учеником своего поколения.
— Верю. Сад у тебя прекрасный. — Сказано было без насмешки.
Гу Бэшань поставил пиалу. Дул ветерок, развевающий его бородку.
— Говори уже чего хочешь, Северов.
— Для начала поговорить, понять тебя, — тот подлил ему ещё чаю, по-хозяйски, как наливают гостю, а не пленному. У Гу дёрнулся глаз… ЗА ЧТО⁈ Но отказывать было бы неприлично, так что вновь сделал глоток, превозмогая. Малец же продолжил, — Есть пара вопросов, которые тебе не понравятся. Но отвечать, так или иначе, придётся.
— А если я не отвечу ни на один?
— Тогда выпьем весь чай, а после — я убью тебя, — и он похлопал по здоровенному чайнику.
У старика сердце замерло. ЕМУ ПРИДЁТСЯ ВСЁ ЭТО ВЫПИТЬ⁈ Лучше прибейте его сразу! А меж тем рассматривал Северова ещё внимательней. Совсем молодой, лет восемнадцать на вид, не больше. Не существует таких пилюль, да и техник тоже. Как он умудрился сохранить юную внешность? Более того, по информации — ему сейчас двадцать семь… Лорд в таком возрасте… действительно нечто ненормальное.
«Кто ж тебя вырастил, чудовище, и в каком саду…»
— Задавай свои вопросы, — сказал он сухо. — Но первый задам я. Имею право после нашего боя.
— Имеешь, — согласился тот. — Валяй.
Гу посмотрел на него взглядом, коим триста раз смотрел на допрашиваемых.
— Сколько тебе лет на самом деле?
Северов не отшутился как обычно, и не стал тянуть. Немного подумал, прям по-настоящему, что не мог не заметить Гу, и ответил:
— Достаточно, чтобы твой вопрос был правильным.
— Это не ответ.
— Это лучший из ответов, которые ты сегодня получишь бесплатно, почтенный. — юноша отставил свою пиалу, и что-то неуловимо переменилось. Вроде всё то же, а воздух стал другим. — Давай я теперь проясню ситуацию. Перед тобой две дороги. Излагаю обе, выбираешь одну, до того как испьём чайник. Третьей дороги «тянуть время и ждать своих» не предлагаю: своих ты не дождёшься, дом закрыт так, что твою ауру сейчас не учует даже собака с соседней лавки. Можешь проверить.
Проверять старик не стал. Уже делал это, ещё в первую минуту, по привычке, и упёрся в глухую, без единого шва, тишину. Работа была такая, что её хотелось изучить и отправить в секретные архивы.
— Дорога первая, — продолжил Александр. — в конце нашего милого чаепития я тебя убиваю. Быстро, без боли, не успеешь и почувствовать, обещаю. Тело унесу контуром в горы. В дальние, куда не ходят ни караваны, ни заблудшие путники. Поднебесная не получит ни тела, ни могилы, ни ответа — что случилось с уважаемым Гу? Ты просто перестанешь существовать как жертва, унесённая неизвестно куда и неизвестно кем, хотя, уверен, я оставил столько намёков на свою личность, что даже дурак догадался бы. Кстати, красивая, между прочим, выйдет легенда твоей смерти. Лет через тридцать поди тобой будут пугать молодых канцеляристов.
Угрозы в голосе не было. Он просто говорил это спокойно, как нечто повседневное. Старик Гу за долгую службу допросного стола знал цену такой интонации, она дороже всех.
— Сразу скажу, — добавил Северов, — первая дорога мне не нравится.
— И почему же? — спросил Гу, любопытствуя.
— Как я и сказал, ты — Лорд и твоя смерть, ещё и в столице — политический пожар. Сын Неба будет обязан ответить, границу усилят подкреплениями, Северный фронт получит лишнее напряжение. А лишнее напряжение на Северном фронте — это лишняя кровь не только ваших, но и наших. Кому она нужна? Также есть и вторая причина.
— Любопытно, — кивнул Гу, соглашаясь с первым аргументом.
— Вторая… у меня нет желания забирать твою жизнь. Ты делал свою работу, ни больше — ни меньше, я такое уважаю. Убивать человека за то, что он защищал своих людей, не стану. Оду я убил, потому что он пришёл осаждать имперский гарнизон. Братьев Хэ — по той же причине, но они оба заслужили свою смерть ещё и за поступки, а потому убил я их жестоко. На эти смерти были основания. С тобой их нет: ты сидел в столице и делал свою работу, я свою, не повезло пересечься. Вот и всё.
Старик Бэшань выслушал. Кивнул. Кажется, он теперь начинает понимать, кто перед ним.
— Дорога вторая, — продолжил юный Северов. — Связывающая печать. Моя, авторская, аналогов нет, не найдёшь. Она не вскроет тебе голову. Не тронет волю, память, суждения. Иными словами, не превратит тебя в куклу, а держит ровно три запрета. Первый: ты не сможешь передать никакой информации обо мне — Канцелярии, Совету, кому угодно. Второй: никакого участия в операциях по моему задержанию или устранению — ни личного, ни через приказы. Третий: никакого противодействия моим делам в Поднебесной. На этом всё. Твоя служба, мысли, совесть останутся при тебе. Можешь хоть завтра вернуться в Канцелярию и работать.
Гу крепко задумался. Смерть? Или запрет на поимку этого мальчишки перед ним? Сложно определиться вот так… нужно узнать его ещё, понять, что им движет… Зачем он здесь? Неуж-то действительно за Мордредом приехал… Если это так… Если это так, то возможно, в Китае скоро всё изменится.
— Срок? — спросил старик.
— Пара месяцев. Закончу два дела в Поднебесной — сниму, и разойдёмся каждый своей дорогой.
— Могу узнать, какие? — улыбнулся дед, — полагаю, в любом случае я никому не расскажу, ведь либо буду мёртв, либо с твоей печатью.
Северов улыбнулся в ответ:
— Что ж, это не секрет. Первое — зачем я здесь, разобраться с Мордредом. Найду его и убью. Он приложил руку к уничтожению моего клана, такое не прощается.
Гу угрюмо выдохнул. Значит, это правда. Этот мальчишка здесь совсем не для того, чтобы вредить Китаю, а дабы отомстить Мордреду… британцу, которого ненавидит сам Гу. Однако, у старика дети, внуки, ответственность за семью… долгие годы он пытался задушить чувство праведности, чувство достоинства настоящего китайца. А потому закрывал на МНОГОЕ глаза. Делал вид, что всё нормально, ничего не происходит.
— А второе дело? — спросил Гу подсевшим голосом.
— Я закончу нашу войну.
Бэшань поднял брови.
— Что ты имеешь ввиду, парень?
— Российская Империя против вашего Союза жрёт нас который год и не наедается. — юный Северов взял чайник и долил ему, — а теперь скажи мне, почтенный, кому выгоден ваш союз с Японией? Поднебесная веками держала нейтралитет. Торговала с нами, не лезла, копила жир, благосостояние ваших граждан. Сейчас вы жжёте всё это в войне, которая не приносит вам ничего, как и Японии. Я пока не до конца понимаю, кто получает выгоду ото всего этого. Но узнаю. И когда узнаю — разберу ваш Союз по швам.
— И зачем тебе это? — хмыкнул старик Гу. — Только не говори про мир во всём мире, парень, я слышал это двести лет.
— Упаси бог, — Северов даже не улыбнулся, — Я пообещал одной из моих невест, что закончу эту войну. Она сейчас в крепости на фронте, и ждёт, когда я заберу её домой. Вот и вся моя высокая политика. Достаточно приземлённо для твоих двухсот лет?
— Более чем, — ответил Гу и сам подумал:
«К тому же, похоже на правду. Ложь всегда величественнее.»
— Раз достаточно, так вот теперь главное, почтенный, слушай. — Северов подался вперёд, пришурив взгляд. — Когда Союз треснет, Поднебесную тряхнёт. Сильно. Посыплются чиновные дома, побегут крысы, зашевелятся секты, у которых давние счёты со столицей. Возможно восстание, резня. И Китаю будет нужен человек, который встанет посреди вашего бардака и скажет: спокойно, мы это переживём. Работаем дальше. Понимаешь, о чём я? Это человек с авторитетом, который не оспаривают, с головой. У меня в списке на эту роль уже есть одно имя. Гу Бэшань. Поэтому-то, старик, мне и не нравится первая дорога, ведь на ней многие потеряют свои жизни. Российской Империи нужен здоровый стабильный Китай в соседях, чтобы начать новую страницу наших отношений.
И умолк. Не стал давить взглядом, торопить, подталкивать. Просто взял пиалу и стал спокойно пить чай.
Старик же, нахмурив брови, раскладывал услышанное по полкам, и те прогибались. Первое. Мальчишка знает Мордреда. А тот известен в Поднебесной очень узкому кругу, и, как глава Тайной Канцелярии, Гу был одним из осведомлённых, что Союз с Японией — не выбор Китая, а навязанная извне конструкция. И пусть юного Северова привела сюда месть, он может быть полезен Китаю, как бы алогично это не выглядело.
Второе — и самое неприятное. Сказанное про войну и Союз, Гу Бэшань говорил сам себе последние годы. В Саду. В одиночестве, меж делами, где нет ни писарей, ни доносов. Война — ошибка, самоубийство в рассрочку. Мордред — не иностранный партнёр, а чёрт, возжелавший сжечь народы. Гу не делился подобными мыслями ни с кем и никогда, ведь за такие слова исчезали и Лорды.
Третье. Предложение не было ошейником. Всего три запрета — всё за их пределами свободно. На месте Северова Гу потребовал бы ту же страховку, слово в слово, собственно, он бы возможно потребовал и больше, ведь не так щедр.
И четвёртое — то, чего старик от себя не ждал.
Облегчение.
Знание, что страна идёт не туда, и невозможность развернуть её, и привычку молчать, притёршуюся за эти годы, как крышка к старому чайнику. Ноша не тяжёлая, ведь он был сильный старик, но одинокая. А одинокая ноша с годами весит вдвое. И вот напротив сидит мальчишка, способный действительно развернуть течение. И ему можно помочь, не предав Поднебесную. Наоборот: предательство — это как раз молчать до смерти. Что ж он за Великий Практик Китая тогда?
Бэшань поднял пиалу. Допил безобразно заваренный, но при этом лучший за последние годы чай. Поставил её на полотенце донцем вверх, тем самым говоря — разговор об условиях окончен.
— Парень, я тоже хочу закончить эту войну.
Александр смотрел ему в глаза, а затем улыбнулся:
— Тогда, давай плечо, почтенный. Печать ставится быстрее, чем заваривается чай.
Старик протянул руку, и юноша поставил ему контурную печать с основой в виде духовной энергии. При чём мгновенно, в одно касание, ещё и через халат. Дед даже ничего не понял, только ощутил тепло, но и то исчезло.
— Готово. Носите на здоровье.
Гу Бэшань прислушался к нутру. Печать есть. Очень приглушённое присутствие, не давит. Не зудит, просто есть как клятва Сыну Неба: не ощущаешь, пока не соберёшься нарушить.
— Чистая работа, — признал он сухо, — я готовился к худшему.
— Старался, — хмыкнул тот, явно сыронизировав, сам же сцепил пальцы, — итак, теперь перейдём к делу, Гу Бэшань. Как вернуть главу Тайной Канцелярии обратно, после того как его унесла десятиметровая горилла на виду у всего квартала? Да так, чтобы не было вопросов.
Гу неторопливо погладил бороду. Вопрос хороший. Из тех, какие он сам любил задавать подчинённым, наслаждаясь их мучениями. Вернуться «просто так» нельзя — это старик понимал лучше любого в Поднебесной. Исчезнувший на полдня глава тайной службы не приходит обратно со словами «всё в порядке, продолжаем заниматься своими делами». Версию его возвращения будут разбирать на волокна все инстанции сразу, и каждая со своими инструментами. даже те же самые эксперты Канцелярии, по сути его собственные ученики, натасканные им же не верить никому, включая него.
— Излагай, парень. Вижу же, что у тебя есть план.
Александр кивнул с ухмылкой:
— Есть конечно, при чём простой. Вы меня победили.
Пауза.
— Прости?
— Вы меня победили, — с удовольствием повторил Александр. — Не хмурься, почтенный, дослушай. Это единственная версия, от которой выигрывают все. Канцелярия получает героя и законный повод свернуть охоту на меня. Совет Восьми Ветров выдыхает и пишет красивый доклад. А Мордред… Мордред получает мнимую отсрочку.
— Мордред не поверит, — сухо сказал Гу, — тем более словам. Никогда. Ему нужно будет тело.
— Доказательства будут, не волнуйся, — юноша поднял руку и шевельнул пальцами, — например, вот эта рука.
Гу проследил за его пальцами. Перевёл взгляд ему в глаза.
— Не понял.
— Рука, — терпеливо повторил тот. — Я отрежу её с лоскутом своего чёрного плаща, ваши разведчики, наверняка, срисовали его ещё в Гнезде. Так что эфирная сигнатура будет подлинной, моей, эксперты подтвердят её хоть на разрыв, хоть на просвет. Подделать сигнатуру Лорда невозможно, это знает каждый школяр. Значит, рука настоящая. Как, и твоя история.
Старик молчал. Долго. Обдумав всё, произнёс:
— Значит, собираешься отрезать руку ради операции прикрытия.
— Только предплечье, — уточнил юнец. — Целая рука — расточительство, по куску предплечья всё равно не определить, что было дальше с владельцем. Не переживай, отращу новую. Регенерация у меня хорошая. И не делай такие глаза, почтенный, посчитай сам: с одной стороны весов — временное неудобство, с другой — ты возвращаешься домой героем, а я получаю свободу действий в стране, в которой меня официально не стало. Выгодный расклад для нас обоих.
Гу Бэшань очень тихо произнёс:
— Знаешь, парень, я видел Лордов, которые отдавали жизнь, это бывает, даже не редкость. Но Лорда, который спокойно, за чаем, закладывает в план собственное предплечье, как мешок риса в смету… удивил. Ты и вправду ненормальный.
Александр улыбнулся.
— Отчасти.
Гу хмыкнул в бороду.
— Хорошо. Допустим, рука. Что ещё?
— Арбалет. Охотник четвёртой модели. Я работал с ним в Гнезде у всех на виду, ваши не могли не заметить. Но ты его далеко не убирай, заберу, когда всё уляжется. Считай, оставляю в залог, под расписку.
— С этим понял, — кивнул Гу. — Но что со свидетелями? Ты унёс меня. Как? Куда? Зачем? Что было потом? Легенда должна закрывать каждую деталь.
— А вот это уже твоя половина работы, почтенный. Я даю костяк, мясо наращивай сам, ты же в этом ремесле спец, а я так… — он улыбнулся. — В общем, костяк такой. Северов в полном Слиянии унёс тебя в свою тайную базу. Пещера в горах что, кстати, удобно: пещеру в горах не проверишь, гор много. Там, на базе, я решил выйти из Слияния: держать его утомительно даже для меня. И в этот момент перехода между формами, когда любой практик гол, как краб в линьку…
— … пленник оказался не так уж пленён, — тихо договорил Гу. И в его старых глазах появился азарт, знакомый каждому, кто хоть раз сочинял безупречную ложь по долгу службы. — Я притворялся. С самого двора Управления. Берёг последний резерв и ждал ровно той секунды. Перехода. И в момент перехода развернул Сад. В замкнутой пещере мой Сад уже не поле боя, а давильня с тысячами бомб. Северов без Слияния, застигнутый врасплох взорвался на молекулы… — Гу прикрыл глаза, явно досматривая картину. — Я не дал ему ни вдоха. Все сливы рванули разом. От него осталось лишь часть руки в лоскуте плаща, да арбалет. Затем я вышел из Домена, нашёл эфирный след его пространственного окна по отпечатку в воздухе, и активировав, вернулся обратно…
— Ого, — ухмыльнулся Александр с уважением, — я сам почти поверил. Особенно про «не дал ни вдоха». Обидно даже.
— Опыт, парень. — Гу усмехнулся.
Северов понимающе кивнул и произнёс:
— Что ж, раз с этим разобрались, перейдём к технической части, почтенный. Вечер близко, а у меня ещё планы.
Гу молча кивнул, сузив глаза. Неуж-то мальчишка взаправду сейчас отрежет себе руку?
Северов поднялся. Сформировал сначала арбалет четвёртой модели и положил его на крышку колодца, а затем прямо на себе чёрный плащ с капюшоном. Выставил левую руку, на правой кисти вспыхнул белый эфир, и хренакс! Рубанул по предплечью, как тесаком по капусте. Отсечённая часть шмякнулась на земь вместе с рукавом. Ударила кровь из обрубка щедрым толчком, но тут же осеклась, так как мальчишка накрыл разрез ладонью, сформировав эфирную плёнку. Всё это действо заняло меньше двух вдохов.
Старик Гу молча смотрел отнюдь не на руку, те он повидал и не только отрубленные. Смотрел он на лицо. У мальца мелькнула бледность, скупая волна, дыхание сбилось на такт и тут же выровнялось. И всё. Дальше он был всё тем же спокойным мальчишкой, что и секундами назад.
«Ну хоть боль он чувствует, как все нормальные люди, — отметил Бэшань, сглотнув. — Просто терпелка у него крепкая…»
— Вот, — произнёс молодой Александр ровно, — сейчас упакуем как следует, уберём срез, подогнав под взрыв, и готово. — и принялся обжигать ту эфиром, делая края оторванными и обожжёнными.
— Парень… — Гу без брезгливости взял отрубленную конечность и поднялся, — ты точно псих, не в дурном смысле, а как практик, которого сложно недооценивать. Признаю, ты впечатлил меня ещё в нашем бою, но всё ещё продолжаешь это делать даже вне схватки. Не знаю, кто тебя воспитал, где ты тренировался и насколько велик твой учитель, но ты, несомненно, заслуживаешь своё прозвище, — и он чуточку склонил голову, в знак признательности.
Юноша ответил кивком:
— Благодарю, что оценили мои способности, почтенный. — после чего подал ему здоровой рукой арбалет. — Держи, унесёшь всё?
Гу усмехнулся:
— Ещё б не унёс, это ж гарантия моей безопасности.
Северов кивнул с улыбкой и открыл тот самый пространственный контур:
— Что ж, тогда иди, почтенный. Сыграй там как подобает.
— Не учи учёного, — поправил Гу арбалет на плече, думая при этом, что Ненормальный Практик опасен куда больше, чем о нём говорят, и ещё более странный, чем все могут предполагать. Гений и псих в одном флаконе, но при этом с душой и, похоже, светлым сердцем. Закончить войну… ради женщины. Небеса, он ещё и романтик. Но романтик с яйцами… кто вообще даёт такие обещания женщинам? А потом ещё и пытается выполнить? Странный он, странный, но что-то в нём есть. И Гу решил, что поможет ему с Мордредом, хоть тот и не просил. Хотя бы даст информацию, как на того выйти. Но это позже, пока нужно чтобы всё устаканилось.
— До встречи, Александр Северов, и удачи тебе пережить бурю в Китае.
— И тебе, Лорд Гу Бэшань.
Старик кивнул и шагнул в овал.
Двор опустел. Стало слышно, как за три двора торгуются из-за полыни к празднику. Александр взглянул в белёсое пекинское небо.
— Так-с, я снова покойник, только уже в Китае, а ведь такое может войти и в привычку… Ладно, это всё мелочи, вечером придут мои японочки, нужно вино, да приличное, а не та уксусная скорбь с угла. А ещё — фрукты. Хм-м, и сладкое. О! Персики в самый раз… хочу вкушать их на глазах Мэй, хе-хе… как-никак, а у нас намечается первая ночёвка…
Управление Внутренних Дел номер четыре переживало худший день за всю свою историю, так он ещё, зараза, тянулся бесконечно.
Парадного входа не существовало. Вместо него красовался пробитый проём, в который свободно прошла бы повозка, собственно, одна в нём и стояла, нужно же было вывозить обломки. Один из каменных тигров уцелел и теперь сторожил крыльцо в одиночестве с видом бывалого, потерявшего напарника. От правого остались только три лапы, четвёртую так и не нашли, видимо обезьяна уволокла куда-то куда ещё не дошли уборщики. По двору, хрустя крошкой, бродил старший писарь хозяйственной части и наговаривал помощнику опись разрушений:
— Двери парадные, лакированные, с медной окантовкой — одна штука, непригодна. Барьер защитный семислойный, год установки неизвестен, разрушен, — он покосился на пустой проём и вздохнул, — тигр каменный, парный, левый… левый есть. Пиши: парные тигры в наличии наполовину…
Писарь почесал за ухом, мол чего? Разве нельзя написать, что дескать из двух тигров один разрушен? Так же проще! Но спорить не стал.
Рядом на лавке сидели двое. Архимагистр Лу, что был морским коньком, с рукой на перевязи, весь серый, как его халат, и контурщик-Петушара Фэн, который после Слияния не мог разогнуться. Оба честно отбыли свои часы дежурства, но подниматься не спешили. Лорда Гу унесли. Их, лучших бойцов Управления, разложили по двору, как бельё на просушку. Из дворца, по слухам, уже шло тако-о-ое решение, от которого дурно станет всем, без исключений.
— Я всё-таки уйду в отпуск, — глухо сказал Фэн. — Вот разберёмся, и уйду. Лодки. Жёны. Шашлычки из скорпионов.
— Угу, — отозвался Лу. — Если нас не приставят охранять лодки.
— Брат Лу, не отнимай у больного человека мечту.
И в этот момент над крышей соседнего здания лопнул воздух. Развернулся белый как снег овал, и двор Управления тут же отреагировал.
— КОНТУР! — заорал дозорный.
— ПЯТАЯ-Я-Я ГОРИЛЛА⁈ — взвыл кто-то из младших, и половина двора залегла за повозку с обломками, проявив слаженность, какой не показывала на смотрах.
Лу вскочил, забыв про перевязь, эфир отозвался сухим хрипом, всё ещё пусто, не успел восполнить запасы. Фэн со скрежетом разогнулся и встал рядом. Оба понимали, что если из овала сейчас вывалится знакомое чёрное и плечистое, то всё что они смогут — достойно умереть.
Из овала и впрямь вывалилось нечто.
Вот только не чёрное, а сиреневое.
Маленькая сухонькая фигура не удержалась на скате крыши, съехала по черепице на три ряда вниз, зацепилась и осталась сидеть, тяжело привалившись к коньку. Седые волосы выбиты из хвоста и висят багровыми сосульками. Халат в подпалинах, разрезан на плече и боку. Борода спутана. Одна рука прижимает к груди чёрный свёрток. Вторая держит за ремень нечто тяжёлое, угловатое — арбалет.
Овал за его спиной мигнул и стянулся в точку.
Двор молчал один вдох.
— ЛОРД ГУ!!! — сорвался первым Фэн. — ГОСПОДИН ГУ ВЕРНУЛСЯ!!! ЛЕКАРЯ!!! ЛЕСТНИЦУ!!! ВСЕХ СЮДА-А-А!!!
Дальше двор Управления показал лучшую слаженность за день. К зданию через дорогу неслись все, кто мог нестись, лестница нашлась за восемь секунд, лекарь — за десять, причём лекарь прибыл раньше лестницы и снизу выкрикивал старику запреты двигаться, на которые тот не обращал ни малейшего внимания.
Гу Бэшань спустился сам. Неспешно, с остановками, отказавшись от множества пар протянутых рук, но так, чтобы все видели, чего ему стоит отказ. Ступив наконец на землю, он покачнулся, и вот тут уже позволил себя подхватить — опять же, не надолго, чтобы никто не обмолвился, дескать Лорд Гу нуждался в поддержке.
«Усталость даже играть не приходится, эфира с гулькин нос, — думал старик Гу. — Удобно… выгляжу правдоподобно, даже стараться не надо…»
— Господин… — архимагистр Лу склонился, замямлил. — Господин, вы… мы думали…
— Знаю, что вы думали. — Гу Бэшань был строг как наждак, двор затих. Папаня Канцелярии вернулся! — Воды. Стул. И старшего по Управлению. Остальные — работать, бестолочи. И хватит на меня пялиться, нашли ля примадонну.
Китайцы заулыбались.
Стул принесли, воду ещё быстрее, Гу сел посреди улицы, между повозкой с обломками и одиноким тигром, жадно отпил. Глоть-глоть-глоть! И только после этого опустил свёрток себе на колени. Бережно, как и подобает с дорогими вещами.
— Господин Гу, — Лу не выдержал первым, впрочем остальной двор хотел спросить ТОЖЕ самое, да что там двор, весь город! и может, даже половина континента: — А что с Северовым?
Старик поднял на него глаза.
— Северова больше нет.
Кто-то икнул, кто-то ахнул, а затем всеобщее ликование! Двор взорвался!
— УБИЛ! ГОСПОДИН ГУ ЕГО УБИЛ!
— Хвала Небесам!
— Я же говорил! Я говорил — наш господин Гу!..
— Тихо! — рявкнул архимагистр Лу на всех, потому что увидел: Лорд поднял ладонь. — Тихо, дайте господину сказать!
Гу прохрипел:
— Говорить буду коротко, полный доклад — уже письменно, во дворец, — он обвёл всех сотрудников взглядом, отметив что все слушают замерев, как и положено. — Он унёс меня в свою нору. Пещера. Горы чёрт разберёшь какие, не скажу. Как я понял, там была его база и, надо полагать, он собирался держать меня живым для чего-то. — Пауза. Глоток воды. — Но имперец… совершил ошибку. Решил, что взял меня без сознания, измотанного. Вот только я ещё с нашей сшибки в Домене берёг последний резерв. Старость, дети мои, время когда сил мало, а потому ни одна капля не тратится зря. Я затаился как щука в пруду перед карасём. И дождался. Северов начал выходить из Слияния, в это мгновение я и развернул Сад.
— В пещере… — прошептал Фэн, как контурщик он сразу понял: замкнутое пространство, Домен Лорда со взрывными сливами, а противник без Слияния, застигнутый посреди превращения… — Господин… в пещере ваш Сад — это же…
— Это бомба, от которой не сбежать, — с ухмылкой произнёс старик Гу. — Я выдал всё что имел. Все резервы эфира. Всё было в огне. — Он опустил взгляд на свёрток на собственных коленях и какое-то время молчал, двор счёл это молчание тяжестью воспоминания. И он закончил, — От Ненормального Практика осталось только это. — и отвернул край ткани.
Все, кто стоял близко, увидели на чёрном лоскуте плаща кисть, запястье, и часть предплечья. Бледная кожа. Явно молодая.
Лекарь, забыв чины, шагнул ближе остальных, наклонился, повёл над находкой ладонью, не касаясь, и отдёрнул как от огня.
— Сигнатура… — возбуждённо выдохнул он, — как живая, плотная, это эфир Лорда… никаких сомнений.
Старик Гу кивнул.
— Я не мог оставить её там, пришлось тащить через половину неба. Фэн, передай её экспертам немедля. Работать в три пары рук, протоколировать каждое волокно ткани, каждый срез. Голыми руками не трогать — я не для того старался, чтобы вы её залапали. — после чего пнул ногой арбалет, лежавший у стула. — Это туда же. Охотник, четвёртая модель, прихватил и эту безделушку на память.
— Слушаюсь! — архимагистр-контурщик принял свёрток с такущим лицом, с каким принимают новорождённого наследника престола!
И вот тут с подъехавшей кареты вылетели двое: старший секретарь Сы Бо и младший писарь Мин Чэнь, что только возвращались с собрания.
Сы Бо подбежал первым, открыл рот, дабы сказать что-то, но не найдя слов, глубоко поклонился. Мин Чэнь рухнул на колени возле стула и уткнулся лбом в сиреневый прожжённый рукав.
— Господин… господин Гу… мы думали… Вы погибли! Как мы могли! Как могли, господин!
Старик Бэшань потрепал его трясущийся затылок.
— Ну-ну. Хватит. Развёл сырость при исполнении. — И взглянул на Сы Бо: — Секретарь Бо, доложи во дворец: Лорд Гу Бэшань вернулся. Александр Северов, наречённый Ненормальным Практиком, уничтожен. Вещественные доказательства переданы экспертам, письменный доклад будет готов к вечеру. Операцию по моему спасению или какую бы там ни утвердили, приостановить до результатов экспертизы.
— Будет исполнено, господин! — Сы Бо поклонился и исчез с хорошими новостями.
Двор всё гудел. Обнимались стражники из лазарета. Старший писарь хозяйственной части мысленно переименовывал все убытки в «цену победы», звучало куда лучше. Кто-то бежал с доносом, к закату новость о возвращении Гу будет в каждой чайной…
Через некоторое время…
Особняк Лорда Шэня сейчас напоминал штаб накануне сражения, каким он, по сути, и был. В большом зале второго этажа светили синие эфириты, на длиннющем столе разложены карты северо-восточных кварталов Внутреннего города с самой даже мало-мальской отмеченной лачугой. Дом Сяо Мин-Гуя был взят в три кольца оцепления, указаны точки входа сект, коридор отхода для имперской гвардии. Завтрашний Дуаньу был разложен по часам и по людям, как разделанная туша — каждому достанется своё.
Лорд Бай методично сверял расстановку, в таких делах он был щепетилен, не зря из-под его руки вышли выдающиеся практики. Работал он без спешки, планомерно, как течёт вода. А вот Лорд Ся сидел в стороне, в своём вызывающем зелёном халате и от скуки перекатывал пальцами нефритовый шарик, ну и время от времени подавал реплики, половина из которых, по удивлению, были дельными, а вот другая половина — для собственного удовольствия. Сам Шэнь стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на тёмное озеро.
— Третье кольцо растянуто, — отметил Бай, не поднимая головы от карты и схемы планирования операции. — Если Северов умеет то, что показал утром у Канцелярии, он пройдёт через прорехи между сектами, как обезьяна сквозь забор. Мы должны не допустить, чтобы он ускользнул.
— Сожмём кольца, — отозвался Шэнь. — Закроем все возможные дыры, это на тебе Бай, ты эксперт в подобном. Завтра нам не нужна красота охвата, только результат.
— А если имперца там нет? — Ся подбросил шарик и поймал.
— Тогда возьмём то, ради чего вообще затевается завтрашняя возня, — спокойно сказал Бай. — Шкатулку и архимагистра-перебежчика. Го Хэнь должен быть наказан за предательство. С пустыми руками не уйдём в любом случае.
Шэнь молчал, глядя на озеро. Настроение было отвратное, не потому, что он сомневался в силах коалиции, а потому, что чуял — с Северовым простых решений не будет. Он видел как тот сражался с Одой — гением меча. Да и его самого… Странный, непредсказуемый, надменный… слишком высокомерный. Настолько, что Шэня выбешивало до желчи.
«Скоро… скоро я сотру это пятно с затылка, Северов, и убью тебя и твоего слугу… неважно какими методами… Ты получишь своё.»
Дверь распахнулась без стука.
В проёме показался посыльный в пыли по брови, судя по дыханию, бежал со всех ног.
— Лорд Шэнь! — выдохнул он, кланяясь. — Из Канцелярии! По всему городу уже… Лорд Гу Бэшань вернулся!
Бай поднял голову. Ся перестал крутить шарик.
— Как это? — спросил Шэнь, оборачиваясь от окна.
— Израненный, но живой! Вернулся через тот же контур, которым его утром унесли! И, господин… — посыльный сглотнул, как в голосе прорезался придыхательный восторг, с каким разносят великие новости, — он убил Ненормального Практика! Сразил Северова в собственном Домене! Принёс оторванную руку имперца и его арбалет! Эксперты Управления уже подтвердили: эфирная сигнатура руки настоящая, подделать невозможно! Северов мёртв, господин! Весь город ликует!
Стало тихо.
Ся присвистнул, длинно, уважительно.
— Вот это старик! Снимаю шляпу. Мы тут план чертим, а он уже всё решил, пока мы заседали. Начинаю думать, а не зря ли мы вообще приехали?
Бай хмуро положил стилус поперёк карты. Серые глаза не выражали восторга, вообще никакого.
— Свободен, — приказал Шэнь посыльному.
Тот поклонился и испарился.
Лорд Шэнь смолк. Первым, что он почувствовал была вовсе не радость за Поднебесную. Глухая, кислая досада. Только что Гу Бэшань забрал у него всё. Не титул или земли — возможность. Возможность взять Северова самому, на глазах у всего Китая, и одним ударом стереть с затылка унизительную печать. Завтра на Дуаньу именно Шэнь должен был стать тем, кто поймал Ненормального Практика. А вместо этого им стал старый канцелярист, который даже ничего не планировал, а просто оказался рядом по воле случая.
«Ладно, — холодно подумал Шэнь. — Считай, я уже почти обелён: враг мёртв, угроза снята, мне больше не в чем оправдываться перед Советом. И при этом — чужими руками. Лицо вернули конечно, но красоваться будет другой, жаль.»
Следом за досадой пришло второе чувство, куда более неприятное, недоверие.
Он тихо проговорил себе под нос:
— И всё же, не понимаю «как»? Гу Бэшань хоть и силён, но стар. Имперец же на пике силы…
— Что-то не так, Лорд Шэнь? — Бай, естественно, слышал его бормотание, да и сам думал о том же.
Шэнь взглянул на него:
— Скажите мне, Лорд Бай. Вы же читали сводки про Ненормального Практика. Ода. Братья Хэ. Сегодня утром у канцелярии Лорд Гу… Я уважаю Гу. Старый, опасный, умный, тут не о чём даже спорить. Но я видел, на что способен имперец, и не верю, что Гу Бэшань в одиночку сразил его. Так вот скажите, Лорд Бай, по вашей оценке, сколько у Гу было шансов?
Тот молчал, прикидывая честно, как привык.
— В открытом столкновении, я бы не дал Гу больше одного из пяти. Но, Лорд Шэнь, — он сдвинул хмуро брови, — рука. Если эксперты подтвердили сигнатуру. Мёртвая рука Лорда — это не легенда и не слух, её не подделать. Если Северов лишился её, то он либо мёртв, либо тяжело ранен на долгие-долгие месяцы. И в том, и в другом случае для нашей завтрашней операции это означает конец…
— Нет, я не позволю, — мягко перебил Шэнь.
Бай и Ся переглянулись и оба взглянули на него.
— Рука может и настоящая, — продолжил Шэнь, — Но она лишь доказывает только одно: что Северов её лишился. Но не доказывает, кто победил. Руку можно унести с поля боя и в случае победы, и в случае… всякого другого исхода. Я слишком давно живу, Лорд Бай, чтобы путать улику с выводом. Улика говорит «рука отрублена». Вывод «Гу победил» приделали к ней уже потом. И приделал, заметьте, сам Гу.
— Хотите сказать, что глава Тайной Канцелярии лжёт? — Ся подался вперёд, без игривости в глазах.
— Прежде чем сказать ЭТО, хочу посмотреть ему в глаза. — Шэнь опёрся обеими руками о стол, — я знаю Гу много лет, так что по одним только его глазам прочту, говорит он правду или что-то прячет. Так что прямо сегодня навещу его и поздравлю с «блистательной победой». А после и задам пару вопросов. И если в его ответах появится хоть одна фальш…
— То у нас будут интересные деньки, — с ухмылкой закончил за него Ся и вновь взялся катать нефритовый шарик. — Знаете, Лорд Шэнь, с Вами определённо не бывает скучно.
— Рад за Вас, Лорд Ся, — хмыкнул тот уже в приподнятом настроении, ведь пока ничего не потеряно.
В дверь постучали. Тихо и аккуратно.
— Лорд Шэнь, — раздался голос прислуги. — К Вам посетитель. Говорит — от господина, имя уточнять не стал.
Шэнь убрал руки со стола, выпрямился.
— Один?
— Один, господин. Стоит у задних ворот.
— Веди.
Через пару минут в зал прошёл посланник. Всё тот же китаец, с которым Шэнь не единожды встречался.
— Лорд Шэнь. Лорд Бай. Лорд Ся. — Поклон был коротким, на троих сразу. — Прошу простить вторжение в столь занимательный час.
— Час как час, — ровно ответил Шэнь. — Мы работаем. Слушаю вас.
— Мой господин получил весть о возвращении Лорда Гу Бэшаня. — Посланник говорил при всех, ведь Бай и Ся были в курсе о сотрудничестве Шэня и Мордреда, но кто именно такой Мордред они не знали, только официальную версию, что тот якобы советник императора по внешнеполитическим делам. — Мой господин ознакомился с официальной версией Канцелярии и с предварительным заключением экспертов по «руке». Однако, мой господин полагает, что Лорд Гу нам что-то недоговаривает.
Ся в кресле хмыкнул и покосился на Шэня: мол, не ты один такой умный, Шэнь. Тот не повёл и бровью.
— На текущий час у моего господина три гипотезы, — продолжил посланник. — Он прорабатывает их параллельно, не отдавая предпочтения ни одной… почти. С Вашего позволения, изложу все: господин желает, чтобы Вы мыслили в той же рамке, что и Он.
— Излагайте, — скрестил Шэнь руки.
Бай сел прямее, так как предпочитал слушать чужие гипотезы внимательно.
— Гипотеза первая. — Посланник поднял палец. — Всё было так, как доложил Лорд Гу. Он действительно сразил Северова тактикой, что описал, или иной, неважно: результат истинный. В этом случае беспокоиться не о чем. Северов мёртв, охота закрыта, все расходятся по своим делам, а Поднебесная ставит Лорду Гу памятник при жизни.
Он выдержал паузу и добавил:
— В эту гипотезу мой господин верит меньше всего. Не потому, что располагает опровержением, а руководствуясь возможностями обоих. Лорд Гу против Северова, все шансы на имперца. Он мог бы проиграть, если бы допустил серьёзную ошибку, что для него несвойственно.
Шэнь и Бай обменялись взглядами, ведь они считали точно также.
— Гипотеза вторая. Лорд Гу сбежал. — Посланник загнул второй палец. — Бой был. В некий момент, возможно, действительно на переходе Северова между формами, Лорду Гу нанёс ему тяжёлый удар. Отсёк руку. После чего, не дожидаясь развязки, которая была бы для него неизбежной, Лорд Гу ушёл, прихватив, что смог. Вернувшись, он подал отступление как победу. Обычное героическое преувеличение. В этой версии Лорд Гу выглядит несколько лучше, чем заслужил, но и ничего чудовищного в ней нет. Сбежал и сбежал, главное — ранил имперца. Для этой гипотезы средний приоритет.
— Правдоподобно, — сказал Бай.
— Да, — согласился посланник. — Но она не объясняет одного: почему Северов его отпустил. Пусть и раненый, имперец вряд ли бы дал ему сбежать, ещё и с рукой и его излюбленным арбалетом. И от этого родилась третья гипотеза. — Посланник не стал загибать третий палец, просто опустил руку, — и она самая неудобная, почтенные. С наивысшим приоритетом. Сбежал не Гу, а Северов.
Ся перестал вращать шарик.
Шэнь приподнял бровь.
Бай сильнее нахмурился.
— Восстановим картину, — принялся за пояснение посланник. — Бой в пещере, развёрнутый Домен. Лорд Гу, поставивший на кон всё, проводит лучшую атаку за всю жизнь, и достигает цели. Рука отсечена. Для любого Лорда это катастрофическая рана: даже при лучших техниках восстановление — месяцы. Северов понимает, что находится в одном ударе от смерти. И… — пауза, — … что-то делает. Что именно — мы не знаем. Пространственный рывок. Уловка. Симуляция собственной гибели… что угодно. У этого человека хитростей в арсенале больше, чем у иных техник. В итоге мы получаем, что Северов уходит будучи на волоске от смерти.
Повисло молчание, и посланник улыбнулся:
— А теперь поставьте себя на место Лорда Гу. Старик. Два века безупречной репутации. Глава тайной службы величайшей державы Востока. Он только что держал в руках Журавля… величайшую победу эпохи, но та утекла меж пальцев. Упустить врага — поражение своего рода. Упустить умирающего, однорукого — уже не просто поражение, приговор собственной биографии. С таким не возвращаются в Совет без легенды. Благо строительный материал подлинный. Рука, плащ, ещё и оружие, брошенное при бегстве. Остаётся добавить одну-единственную деталь — «убил» вместо «упустил», и легенда готова, опровергнуть её некому. Ибо, по расчёту моего господина, Лорд Гу мог решить, что Северов с такой раной либо умрёт в горах от истощения, либо заляжет на дно и больше не покажется, ведь кто захочет показываться после позорного бегства? Помнится, он пропадал как-то на девять лет, но тогда он победил, теперь же понёс разгром. Если и вернётся, то явно в качестве «другого» человека. Иными словами, ложь не всплывёт никогда.
Вновь тишина. Каждый переваривал услышанное.
Шэнь озадаченно потёр затылок.
— Какой гипотезе верите вы сами? Не ваш господин, а вы.
Посланник явно удивился, что его мнением заинтересовались, ведь он просто посыльный и дела, тем более ТАКОГО масштаба, не решает и уж точно не раздаёт советы.
— Я всего лишь передаю информацию, Лорд Шэнь, прошу простить.
Шэнь молча кивнул, принимая его ответ.
Посланник кивнул в ответ:
— Тогда к практической части. Мой господин просил Вас продолжить операцию имеющимися силами, Лорд Шэнь. Что до Совета и помощи сект, они не будут принимать участие в связи с новыми обстоятельствами. Также в полночь Лорд Гу будет допрошен людьми господина.
Все в зале тут же переглянулись.
Шэнь хмыкнул.
— Вот как. Господин Мордред, смотрю, решил не церемониться?
Посланник улыбнулся:
— Всё так. Если господину что-то не понравится в Лорде Гу, его будут ждать определённые последствия.
Бай нахмурился, вот это уже ему было не по нраву. Иностранец переходит черту. Допрашивать китайского Лорда?
Ся тоже задумался, а не слишком ли это? Что на это скажет Сын Неба? Неужто позволит?
Шэнь же произнёс:
— Значит, я навещу Бэшаня до полуночи.
Посланник поклонился:
— Всенепременно, почтенный Лорд Шэнь, и не попадите под горячую руку моего господина, на этом всё, прошу меня простить, — и, надев капюшон, он без спроса покинул зал.
Гу Бэшань был уже у себя в кабинете. Вообще, его кабинет разочаровывал абсолютно всех, кто приходил сюда впервые. Все ждали тяжёлые дорогущие портьеры, золотые драконы, охрану в конце-концов, а что получали? Простую комнатушку какого-то провинциала. Окно с решёткой. У стен — стеллажи. Простой квадратный стол со стопками бумаг, чернильница, да две кисти — рабочая и для подписи вместе с восковой печатью. И ничего больше. Никакой помпезности. Сама повседневность. Сам же Гу считал, что власть не нуждается в декорациях, ибо декорации заводят те, кому власть приходится изображать.
Возле стола стояли двое.
Старший секретарь Сы Бо, держал папку с отчётом, который Гу полагалось вычитать и завизировать до прихода Распорядителя.
Мин Чэнь стоял на полшага позади и смотрел на живого Гу так, будто боялся, что если отведёт взгляд, то тот исчезнет, а ведь он ему был как родной дед.
Гу проворчал:
— Мин.
— Г-господин?
— Иди домой, мальчик. Поешь горячего. Ляг поспать. Завтра придёшь свежий, и перепишешь начисто всё, что сегодня залил слезами. На сегодня ты свободен.
— Простите, господин…
Гу со вздохом кивнул:
— Всё в порядке. Иди. И полыни на дверь повесь, праздник завтра.
Мин кивнул, глубоко поклонился и тихо вышел.
Сы Бо остался.
Дождался, пока стихнут шаги Мина, и проговорил вполголоса, явно то, что не предназначалось даже младшему писарю:
— Господин. Что произошло на самом деле?
Вопрос был законный, так сказать, приемлемый, смелый. Сы служил долгие годы, хранил множество секретов ведомства и заслужил правду своей верностью.
И Гу спокойно солгал ему. Не из-за недоверия, так как Сы он доверял, как себе. Просто правда была теперь под замком, и замок этот в третьем узле. Печать работала ровно, как и обещал мальчишка, мысли — свободны, чувства — тоже. Зато под запретом — действия против Александра. А выдать тайну их союза и было подобным действом, и Гу, потянувшись было к словам правды, ощутил не боль или преграду, а просто невозможность. И не стал бороться, ведь и у него были свои мотивы их сотрудничества — освободить Китай.
— Я доложил всё по протоколу, Сы Бо, и протокол — это и есть «на самом деле», — произнёс старик Бэшань ровно.
Сы Бо сказал осторожно, как ступая по тонкому льду:
— Господин. Я знаю Вас полжизни. И читал донесения о Северове. Он не из тех, кого ловят таким образом.
Гу прикрыл глаза. Внутри азарт: вот он, первый пробный камень. Если версию проверяет на зуб даже свой, преданный Сы, значит, дальше будут грызть всеми зубами сразу.
— Северов очень молод, Сы Бо, — открыв глаза, произнёс он терпеливо, объясняя очевидное нерадивому, но способному ученику. — Силён — не спорю. Но у него нет сформированного Домена, что указано в наших же архивах, ты их сам и заводил. А молодой Лорд без своего Домена, будь он хоть трижды сильнее в чистом поле, оказавшись взаперти, теряет всё преимущество.
Сы взвесил услышанное.
— А ведь действительно… у Северова нет Домена, — признал он.
— Вот тебе и объяснение. — Гу усмехнулся, — ты бы сначала подумал, прежде чем задавать вопросы.
— Простите, господин.
— Чего уж, не извиняйся, я понимаю твои сомнения, — произнёс старик, — лучше скажи, что у нас там по порядку сегодняшних визитёров?
— Через сорок минут Вас навестит Распорядитель Лю Цзяньмин. За ним старшина Цзи Юнь, Алый Феникс. Затем Лорд Чжан. Также замыкающим просился Лорд Шэнь.
Старик Гу задумался:
«Этот змей Шэнь решил придти, когда все официальные раскланяются и уйдут, а я устану от поздравлений и потеряю осторожность. Умно, Шэнь. Ты всегда был умён, оттого и опасен.»
— К их приходу, Сы Бо, завари мне чая крепкого. С имбирём, да погуще. И достань из нижнего ящика мою любимую пиалу.
— Будет исполнено. — Сы поклонился. — Только, господин… крепкий с имбирём вам сейчас вреден, лекарь говорил — сердце.
— Сердце потерпит. Иди готовь, через полчаса жду с Распорядителем.
Сы Бо вновь поклонился и вышел, прикрыв за собой дверь.
Вскоре пребывали посетители, один за другим. Поздравляли и восхваляли отвагу Лорда Гу, привозили подарки, высказывали уверенность в его повышении, расспрашивали подробности боя, пили чай. Так и свечерело. Наконец прибыл Лорд Шэнь.
Гу Бэшань принял его за чайным столом. От чайника исходил имбирный пар, рядом стояла пустая тёмная тяжёлая пиала Гу и белая гостевая. Сам старик сидел в новеньком сиреневом халате поверх перевязок, ссутулившись, и не встал навстречу, лишь повёл рукой на подушку напротив, так как всё ещё пребывал не в лучшем состоянии. Ему бы в постель, а не заседать в Канцелярии.
— Лорд Гу. — Шэнь поклонился от двери, как и полагалось. — Я не отниму много времени. Но не прийти сегодня не мог. Поднебесная обязана Вам всем.
— Да будет Вам, Лорд Шэнь, но если уж на чистоту, как минимум Поднебесная обязана мне новой дверью для Управления, — улыбнулся Гу. — Присаживайтесь, выпьем.
Шэнь уселся. Гу разлил чай — себе первому, по-стариковски не чинясь, затем Шэню, после чего первым же и отпил по старому придворному этикету, мол пей спокойно, не отравлено, мы свои. Шэнь пригубил, оценил имбирь кивком.
Некоторое время они честно играли. Шэнь поздравлял, при чём тепло, с цитированием восторгов старшины Алого Феникса. Гу устало и ворчливо отмахивался. Оба исполняли свои партии безукоризненно.
Но Шэнь не выдержал, поставил пиалу.
— Лорд Гу. Можно один вопрос, не для протокола, а для меня лично? Я всё-таки всю жизнь учусь у лучших, грех упускать случай.
«Началось», — понял Гу.
— Спрашивайте.
— Переход между формами… — Шэнь подался вперёд, изобразив чистую жадность ученика, требующего разъяснений. — Вы поймали Северова именно на нём. Но переход длился — сколько? Вдох? Полтора? Я пытаюсь представить: Вы без сознания, хоть и притворно, но сами-то лежите, и за один вдох надо подняться, развернуть Домен и накрыть цель. Из лежачего положения. После тяжёлого боя возле УВД. Как?
Вот он, вопрос-щуп: на такой не ответишь общей формулировкой, только деталью.
— Никак, — спокойно ответил Гу.
Шэнь моргнул.
— Простите?
— Никак говорю, из лежачего за один вдох это невозможно, Вы правы и кто Вам скажет, что сделал так, гоните его в шею, врёт. — Гу отпил чаю, не торопясь. — Я начал разворачивать Сад сразу как попал в пещеру. Лёжа. По нитке. Вы когда-нибудь раскрывали Домен медленно, Шэнь? Не едино, как в бою, а по частям, гася каждое эфирное эхо? Это непросто скажу я Вам, как нести полную пиалу через тёмную комнату со спящими собаками. Я не знал точно, когда Северов начнёт переход, только, предполагал, ибо Слияние не держат вечно даже ненормальные. И когда его форма поплыла, мне оставалось лишь довершить развёртывание, в этом-то и разница, как разжать пальцы на натянутой тетиве.
— Вот как… — пробурчал Шэнь медленно. — то есть имперец не почувствовал скрытого развёртывания у себя под носом?
— А он был занят, — ухмыльнулся Гу. — Он же молодой, дерзкий, наслаждался победой, даже разговаривал со мной, вынимая вино, как с побеждённым, мечтал, что сделает со мной, в каком порядке и что я сам виноват. Самодовольство, Шэнь, глушит чутьё лучше любой техники, особенно у выдающихся практиков.
Шэнь нехотя кивнул. Не хотелось признавать, но детали хороши, живые, как говорят, с занозами, какие не придумать, а только принести с места событий.
— Говорят, Вы отсекли ему правую руку, которой он ставит свои контуры. Символично вышло, — хмыкнул Шэнь.
— Левую, — поправил Гу, не задумавшись, ещё и с лёгким раздражением спеца, при котором переврали факт. — и не я отсёк, а она всё что осталось после взрыва. У среза обожжённый рваный край, пусть Ваши люди прочтут заключение экспертов внимательнее, почтенный. А если Вам нагло врут, найдите рассказчика и выпорите, нечего плодить красивые версии, у нас их и так избыток.
«Тц, старый хрыч, ничего-ничего… тебя выведут на чистую воду…» — мысленно раздражался Шэнь.
— Действительно, с этим я разберусь, не беспокойтесь, Лорд Гу.
— О, не сомневаюсь, почтенный Шэнь. Кстати, раз уж вечер у нас откровенный. Теперь моя очередь, не возражаете? Не люблю, когда вопросы идут в одну сторону, появляется ощущение, что я на допросе, а я на них обычно с другой стороны.
— Прошу, — Шэнь развёл ладони.
— Завтра Вы идёте брать дом в переулке за Юнхэгуном. Перебежчик, шкатулка… Сы Бо передал мне протокол собрания, я в курсе и, чтоб Вы не гадали, не возражаю: Северов отправился к праотцам, но сеть его контуров стоит прибрать и изучить, тут Вы правы. Вопрос мой о другом. — Гу неторопливо долил ему чая. — Источник, который «ведёт» перебежчика. Вы сказали Совету: имя не назовёте, ибо слово Лорда. Совету этого довольно. Мне, как главе Тайной Канцелярии, нет, — он поднял на Шэня волчьи глаза, и в тех не было ничего стариковского, — Кто Вам платит сведениями, почтенный Шэнь? Или… чем платите Вы?
— Слово Лорда, — произнёс тот ровно, не поведясь на провокацию, — действует и в этом кабинете.
— Вот как, — хмыкнул Гу. — Что ж, да будет так, — и улыбнулся.
Всё что Гу хотел данным вопросом, лишь поставить Шэня на место и показать, что и сам может начать задавать «неудобные вопросы». Более того, это вполне нормальная реакция главы Канцелярии, всё же он не мальчик для битья, да и скрывать ему СОВСЕМ нечего.
Они смотрели друг на друга через столик, два старых игрока, и оба понимали что вдвоём скрывают нечто от друг друга. И если первый — свой союз во имя спасения Китая с Ненормальным Практиком, то второй — грязные делишки ради своей чести с Мордредом.
Шэнь поднялся, слегка поклонился:
— Вижу Вы утомились, почтенный Гу, благодарю за чай и за урок с тетивой, отдыхайте. Завтра у Поднебесной праздник, и она будет чествовать в том числе и Вас.
— Идите уже, льстец, — отмахнулся Гу.
Шэнь хмыкнул без улыбки:
— Всего хорошего, — и вышел с трезвым ощущением, что старик Бэшань явно врёт…
Дворец
Покои Мордреда.
Раньше эти покои принадлежали младшему брату императора Тунчжи, после — какому-то цинскому принцу, имени которого Мордред не запомнил, а потом, последние несколько лет, старшей наложнице нынешнего императора. Старшую наложницу Мордред выгнал в первый же день. Куда она делась, он не интересовался. Скорее всего, удавилась, у них тут это в порядке вещей, у местных дам очень развитое чувство стыда, и оно срабатывает по самым неожиданным поводам.
Сейчас Мордред лежал на боку на низкой кушетке, подперев голову рукой. В шёлковом синем халате, расшитым журавлями — взял его из дворцовых запасов и теперь носил по дому, так как в нём было удобно валяться. Под кушеткой стояли его английские ботинки, рядом — лаковый столик с пиалой остывающего чая, ещё нетронутого, и тарелочкой с засахаренными сливами, к которым он не притронулся, так как те надоели до тошноты.
В ногах, на сложенной шёлковой подушке, сидела императрица. Держала его правую ногу в обеих руках. Большими пальцами надавливала на своды стопы, как её, собственно и всех женщин её рода, учили в детстве для мужа. Лицо её сейчас было пустым. Ни гнева, ни злобы, ни страданий. Как у мёртвой внутри. На ней простое серое ханьфу без вышивки, так как Мордреда раздражали парадные платья, те слишком яркие и мешали ему расслабляться. Волосы были собраны просто, одной шпилькой. На запястьях — тоже ничего. Браслеты звенели, и Мордреду это также было не по нраву. Под её ногтями был въевшийся коричневатый след от жасминного масла, что никак не отмывался из-за ежедневного массажа.
Мордред зевнул.
— Знаешь, — глядел он в потолок, — что меня утомляет больше всего?
Императрица не ответила, да и не должна была. Не было приказа.
— Запахи, — фыркнул Мордред. — везде, повсюду. Всё чем-то пахнет. Травами. Какими-то, блядь, корешками. Палочки эти ваши с дымом в каждой комнате, как будто вы боитесь, что без них кто-то заметит, как вы на самом деле воняете.
Он лениво пошевелил пальцами ноги. Императрица перехватила его ступню удобнее и продолжила.
— А у меня, между прочим, аллергия. На травы. Особенно вот на эту вашу, как её, полынь. Глаза слезятся. Я говорил это вашему главному доктору. Он мне принёс ещё трав. Он не понял, идиот. Он принёс мне травы от аллергии на травы.
И он коротко, носом, рассмеялся.
— Восток такой чудной, и вы ещё нас называете варварами.
Императрица начала разминать пятку. Подушечками больших пальцев, круговыми движениями. Мордред прищурился от удовольствия.
— Сильнее. М-м. Вот так.
Он блаженно глядел в потолок. Тот был расписан золотыми облаками на красном поле. Ему казалась сия роспись аляповатой. У него дома потолок был просто белый, с тонкой лепниной по карнизу, и это было в десять раз дороже и в сто раз благороднее, чем вся эта позолоченная азиатская истерика.
— Японцы, — произнёс он, продолжая болтовню. — Вот про японцев я тебе ещё не рассказывал, кажется.
Императрица молчала.
— С японцами, — произнёс тот задумчиво, — было больше возни, чем со всеми вами вместе взятыми. Вы, китайцы, понимаете язык простой. Один человек на коленях в нужном месте, и империя слушается. У вас всё через лицо: пока лицо у императора цело, империя стоит, лицо разбили — империя побежала. И я ценю это, удобно же, — он протянул руку, отпил чая, тот был еле тёплый, от чего Мордред выплюнул всё на пол и поморщился, — фу, ну и гадость. Ладно, на чём я остановился? Японцы, да. Так вот, эти узкоглазые островитяне упёртые расисты. Считают, что чего-то значат, представь? Очень забавная иллюзия для нации, которая до недавнего времени бегала по своим островам в платьях и училась стрелять у голландских торговцев, — и усмехнулся. — Сначала я с ними попробовал по-хорошему. Приехал лично, в Киото, в этот их деревянный кукольный дворец, сел напротив их императора и сказал: дорогой друг, у вас тут красиво, но вот мой Хозяин считает, что вам стоит делать то-то и то-то. Знаешь, что он мне ответил? — Мордред хмыкнул. — Очень длинной поэтической фразой про ветер и сосну. Серьёзно. Про ветер и сосну! Я там сидел и думал: и что мне делать с этим аборигеном.
Императрица перешла к голени. Провела пальцами вверх по икре, до подколенной впадины, и обратно. Мордред довольно прикрыл глаза.
— Ох, продолжай, я завожусь… Так о чём я там, ах, да, поездка в Киото. Так вот, я тогда ушёл. И через неделю пригласил на ужин его старшего сына. Такэхито. Такэхито был их любимчик — крон-принц, военный, лицо династии. Все его обожали. Стихи про него писали. — Мордред покачал ногой. — Я пригласил его на ужин. Очень вежливо. Официально. Он пришёл. Я даже налил ему настоящий бордо семьдесят девятого года, потому что их рисовую мочу пить невозможно, а угощать гостя хочется чем-то приличным. Мы выпили. Поговорили о лошадях. И потом я просто встал, обошёл стол и отрубил ему голову.
Императрица продолжала разминать.
— А потом, — Мордред потянулся за сливой, но передумал и отвёл руку, — потом сел обратно, доел, и отправил во дворец письмо. Очень короткое. «Ваш старший сын скончался, потеряв голову. Прискорбно. На трон предлагаю посадить среднего, Ёсихито. Младшего, Норихито, рекомендую держать в добром здравии — он ещё может понадобиться». И знаешь что?
Он перевёл взгляд от потолка на императрицу.
— Послушались, представляешь? — произнёс он с лёгким удивлением, будто до сих пор сам не верил. — Через три дня средний сел на трон. Младшего убрали в родовое поместье и держат там как фарфоровую вазу. И с тех пор японский двор делает всё, что я скажу. Всё. Налоги, торговля, флот, армия — буквально всё, — после чего покачал свободной ступнёй, — один Лорд, правда, попробовал возразить. Не помню фамилию. Ямада? Ямамото? У них у всех одинаковые фамилии. Он на их собрании сказал, что подчинение британцам это, цитирую, «позор для духов предков». Очень возвышенно, в их стиле. Пришлось съездить туда лично. От него не осталось вообще ничего, понимаешь? Ни тела, ни пепла, ничего. Просто не стало в этом мире. И это было показательно. После этого никто из японских Лордов больше про духов предков не вспоминал.
Императрица перешла к другой ноге.
— Так что, — заключил Мордред, откидываясь на подушки, — японцы сейчас тише, чем вы. Вы хотя бы иногда вздыхаете. А те не вздыхают, кланяются, да и только. — он умолк, затем тихо засмеялся, — я так устал от всего этого, не представляешь…
Он долго смотрел в потолок. Потом перевёл взгляд на императрицу. На её тонкую шею, на выбившуюся прядь, на очертания груди под халатом. На то, как она усердно массирует ему ноги.
— Знаешь, на тебя приятно смотреть, когда ты молчишь.
Та не подняла глаз.
— Есть у вас, китаянок, всё-таки одно достоинство. Умеете держать рот закрытым. Англичанки так болтливы. Француженки… те просто невыносимы. А вот ты… ты как хорошая ездовая кобыла. Всё выполняешь ровно, глазом недовольно не косишь, на такой и в поло можно играть. — и улыбнулся. — Ты вообще знаешь, что такое поло?
Императрица не отвечала.
— Нет, конечно, не знаешь, нашёл у кого спросить. — и вздохнул. — Это такая игра. Скачешь на лошади и бьёшь палкой по мячу. Так вот, хорошая лошадь — лошадь, которая не думает, а делает, что ей говорят, и скачет туда, куда направили. Думающая лошадь — плохая лошадь, её отдают на мясо. — Он ухмыльнулся. — Вот ты — хорошая лошадь, императрица. — после чего развёл полы своего халата, вынул вставший член и произнёс, — Садись. Мне уже не в терпёж.
Та опустила его стопу, забралась на решётку, приподняла халат, взяла испачканной в масле рукой член и, направив в лоно, медленно опустилась.
— Вот так… — простонал Мордред, — хорошая кобыла. А теперь скачи, пока я не извергнусь в тебя. Можешь теперь открыть рот.
— Как прикажете, господин Мордред… — и императрица принялась скакать, понимая, что если не она, то её место займёт дочь, а её мужа скормят псам. И нет никого, кто бы мог остановить этот тихий ад.
Уборку я начал, как полагается, со двора.
Набрал из колодца ведро воды, окунул метлу, прошёлся вдоль плитки, разбрызгивая воду веером, решив сначала прибить пыль, а потом мести. Плитка потемнела, запахло мокрым камнем и, чёрт побери, детством. Крутанул бамбуковую метлу, как боевой шест, и пошёл наводить красоту.
Шорх. Шорх. Шорх.
Ёлки-палки, а метётся-то хорошо, душевно! Недооценённое занятие, между прочим, руки заняты, голова свободна, результат виден сразу. На плитке у колодца обнаружилось тёмное пятно — кровь из моей же руки, успела присохнуть. Поскрёб, плеснул ещё воды, кое-как оттёр. Н-да. Вот стою, значит, отскребаю собственную кровь с камней, чтобы вечером женщинам было приятно, а ведь где-то люди просто дарят цветы.
Фартук я позаимствовал у Сяо. Тот самый, в красно-белый цветочек. Он и на Сяо-то сидел как седло на черепахе, а на мне так ещё хуже, ну, да ладно, завязал потуже и перешёл в дом. Тут фронт работ посерьёзнее. Полы подмёл, циновки выхлопал во дворе так, что с соседней крыши свалили голуби. Кровать… кровать я осмотрел критически. Узкая. Скрипучая. Ужасная, как честно и предупреждал Шизуку. Перестелил всё чистым, взбил то, что взбилось, и решил, что остальное — уже вопрос дипломатии, ну, а дипломат я, вроде, неплохой, как-нибудь поместимся, хе-хе.
А дальше — занялся главным.
Готовить я не особо и люблю. Серьёзно. Но после того супа Сяо просто обязан был реабилитировать наш очаг во имя кулинарии. Утка — с рынка, что Сяо приволок по моему списку ещё днём, отправилась томиться в котелок с имбирём, рисовым вином и горстью фиников. Рис промыт до прозрачной воды. Овощи нарезаны. Персики тоже есть, спелые, красивые, вымыты и выложены на самую приличную миску.
В общем, дело двигалось, настроение поднималось в предвкушении сладкого вечера, даже сам не заметил, как начал напевать отсебятину:
— Как упоительны в Пеки-и-ине вечера-а… — мурлычу, переворачивая утку. — Шуршит метла-а, томится у-у-утка в котелке-е… Пленённый Лорд ушёл с моей рукой в мешке-е… Как упоительны в Пеки-и-ине вечера-а!
Рифма ковыляла конечно, зато от души. Оригинала тут всё равно никто не слышал.
На втором куплете, когда я как раз сочинял строчку про куноити и не мог подобрать рифму приличнее той, что подобралась сама, скрипнула калитка.
Во дворе показался Сяо с двумя полными корзинами всякой всячины, а его лицо было будто он попал в параллельный мир, а не к себе домой. Уставился на меня. На фартук в цветочек. На метлу, прислонённую к стене. На вылизанный двор. Принюхался к утке.
— Господин… — провизжал он как на докладе о наводнении. — Вы… прибираетесь⁈
— Нет, Сяо, провожу тайную операцию. Заходи уже.
Тот засеменил во двор, поставил корзины и тут же, спохватившись, попытался отнять у меня поварёшку, аккуратно, но с отчаянной решимостью человека, спасающего уже не поварёшку, а миропорядок!
— Господин, позвольте мне! Это никуда не годится! Чтобы Лорд… чтобы человек Вашего положения…!
— Сяо! — отвожу поварёшку на безопасную дистанцию. — Выдохни. Сядь. Вон табуретка.
Тот присел. Наливаю ему чаю новенькой отрощенной рукой.
— Смотри сюда, старик. Я сегодня с утра: провёл переговоры с японками, штурмовал канцелярию, схватил Лорда, вызволил Шизуку. Отпустил Лорда, отрубил себе руку. И знаешь, что из всего этого было по-настоящему утомительно? Ни-че-го. Засиделся я, понимаешь? Душа хочет чего-то такого, эдакого, нормального. Поэтому если я подметаю двор и тушу утку, то, поверь, это лучший отдых из всех, что может себе позволить Ненормальный Практик. Просто абсолютную нормальность, смекаешь о чём я?
Сяо поморгал. Отпил чаю. Подумал. И кивнул:
— Утка пахнет правильно… — это была капитуляция.
— А то. Финики чуешь?
— Чую… — Он покосился на накрываемый стол, на персики, на три пиалы, и деликатно улыбнулся. — так Вы готовитесь ко встрече с госпожей Мэй и госпожой Юккой… я и не думал, что Вы такой романтик, господин…
— Это всего лишь тактика, хе-хе, — ухмыльнулся я дьявольски.
Старик Сяо улыбнулся и поднялся с табуретки:
— Понял-принял, тогда я это, пойду, пожалуй…
— Пожалуй-пожалуй. — и машу поварёшкой в сторону калитки. — Тётушка Шу заждалась небось. О! Слушай, Сяо, отсыпь ей фиников, вон остались. Скажешь — от жильца. А то она нас столько раз пирожками угощала.
— Обязательно передам, господин, — тот поклонился, сгребая финики. — Тогда, хорошего Вам вечера.
— И тебе того же.
Старик Мин-Гуй ушёл, ну, а я занялся сервировкой.
Стол вынес во двор. В доме, несомненно, хорошо, а под небом лучше, тем более оно сегодня расстаралось: чистое, вымытое дождями, уже с проколами звёзд на востоке. Поставил три табуретки. Вот такие жмжские любовные треугольники я люблю, они правильные. Так, теперь скатерть, ладно, не скатерть, просто чистое полотно, но легло идеально. Посуда — лучшая из худшей! Персики — горкой, по центру, с умыслом: посмотрим, кто первой покраснеет, хе-хе! Вино сюда же. Свеча в плошке, поджигаем, ляпота ну! Оглядываю композицию: матерь Божья, да за такое легло был пол Японии! Уверен, мои японочки будут в восторге! Уютно, пусть небогато, со вкусом!
Прошёл час.
Вообще-то, уже стемнело.
Утка пока ещё томится, набирая последнюю мягкость.Сижу, вытянув ноги, смотрю, как разгораются всё больше звёзд. Впрочем, спешить некуда, вечер только начался.
Ещё полчаса.
Эм. Так-то уже девять.
Мы же договаривались на восемь.
Что-то палочки криво лежат. Поправляю. Вот, отлично.
Ещё двадцать минут.
— Что-то долго их нет, — говорю олеандру. — Не в курсе почему?
Тот дипломатично промолчал.
К десятому часу вечера звёзды высыпали все, какие были У Поднебесной в наличии, свеча в плошке истаяла на половину, утка из «доходит» перешла в категорию «дошла и ждёт объяснений!», а калитка так и не скрипнула.
Сижу, кручу пальцами пустую пиалу и складываю картину. Складывалась та быстро, так как была проста, как палка.
Юкка не опаздывает. Уверен, она из тех людей, у которых опоздание — форма харакири.
Мэй… Мэй перед прощанием сегодня подкрашивала губки, такие женщины не забывают про назначенный вечер.
Итак. Перехватить их по дороге никто не мог: так как её метка на месте, в своём переулке Тихого Журавля. Живы. Здоровы. Сидят дома.
Почему?
Вывод напрашивается сам собой.
— Каэдэ, — произношу раздражённо.
Ну конечно. Вот тебе и рабочий взгляд у калитки. И «понятия не имею, о чём Вы». Задумала, выходит, партию на моём же поле, в первый же вечер. Что именно — пойди разбери. То ли снова торги хочет устроить, то ли дрессировку молодого Лорда на терпелку, но итак понятно, что всё это её бабьи загоны. А у стасемидесятилетки они ещё те, скажу я.
Хмыкаю, потягиваясь за столом.
— Сама, значит, не хочет, и другим не даёт, — делюсь мыслями со звёздами. — Только вот незадача, прекрасная моя: ты ведь сейчас сидишь там у себя и ждёшь, как я себя поведу. Прибегу ли среди ночи под ваши окна, как оскорблённый Дон Жуан. Или буду благородно страдать тут над остывшей уткой. Начну ли завтра выяснять отношения… — улыбаюсь. — Шиш тебе с редькой, японская ты лисица. Я не мальчик на побегушках.
Накрываю утятницу с уткой — до завтра дотерпит, разогретая даже лучше. Персики уношу в дом, ночной мошкаре по боку что жрать. Вино тоже убрал. Хозяйство — святое, обида обидой, а продукты ни при чём.
Наклоняюсь к свече.
— И если японки решили меня сегодня бортануть…фуф! — задуваю огонёк, и двор разом утопает в звёздной сини, — … то я, на минуточку, в Пекине, детка. Ночь. Праздник на носу. Город не спит. Думаю, найдутся в этом городе китаянки, которым интересно послушать про далёкие страны.
Снимаю с гвоздя соломенную шляпу, нахлобучиваю по самые брови, поддеваю носком задник верного тапка на верёвочной подошве, одёргиваю чёрный халат и, насвистывая всё ту же упоительную мелодию из прошлой жизни, выхожу со двора в тёплую пекинскую ночь…
Юкка и Мэй стояли в передней давно собранные. У каждой дорожный узелок, увязанный по-клановому — через плечо, если придётся драться. У Мэй несколько платьев, бельё, украшения. У Юкки узелок был практически пуст: сменная одежда, точильный камень для кинжалов, да гребень, можно сказать, уместила всю жизнь в свёрток размером с подушку.
Шизука наблюдала за сборами с футона, куда её водворили под угрозой связывания.
— Гребень-то хоть красивый взяла? — допытывалась она у Юкки. — Покажи. Юкка. Юкка-а. Покажи гребень. Если он деревянный и страшный, я тебе свой отдам, у меня с перламутром, мне для семьи не жалко…
— Шизука, лежи молча и выздоравливай.
— Лежу! Лежу и забочусь! Между прочим, кто-то из нас должен заботиться о вашей личной жизни! Мэй! Помаду взяла? Та-ак, по ушам вижу, что взяла. Молодец, растёшь.
Аки сидела и смотрела на всё происходящее безэмоциональным взглядом, и чего такой переполох устроили?
— Я всё-таки уточню, вы действительно собрались замуж за Ненормального Практика?
— Вот-вот! — фыркнула Шизука. — А целовала-то его я! С языком! ТАК КТО ДОЛЖЕН БЫТЬ ЕГО НЕВЕСТОЙ, А⁈
— Ты была в бреду, — заметила Мэй.
— И ЧТО! ЭТО ВСЁ РАВНО СЧИТАЕТСЯ!
Аки вздохнула:
— Эх, стоило один раз только остаться на базе. Я ведь тоже могла пойти в плату… Он же такой миленький.
Норико, проходившая мимо с чайником, утешительно похлопала её по плечу.
И в переднюю вышла Каэдэ.
По-домашнему, с собранными в простую косу волосами, от чего обе невесты подобрались, ведь обычно в таком простом виде она вела самые НЕПРОСТЫЕ разговоры.
— Юкка. Мэй. — Каэдэ взглянула на узелки. — Уже уходите?
— Да, наставница, — ответила Юкка. — Мы обещали Александру-сама вернуться к восьми.
— Я помню, что вы обещали. — вздохнула Каэдэ, а затем… затем сделала то, чего на памяти всех присутствующих не делала никогда: опустилась на колени посреди передней и села на пятки уже не как глава перед строем, а как хозяйка дома перед гостями. Тем самым сняла ограничения на ранги, титулы, протоколы и право приказывать. — Присядьте. У меня к вам просьба.
Шизука на футоне перестала жевать сушёную сливу. Норико замерла с чайником. Слово «просьба» от Сакамуро Каэдэ они не слышали уже десятилетия… только приказы, поручения, распоряжения, на худой конец «сделай», но просьба…
Юкка и Мэй переглянулись и опустились напротив.
— Я не стану ходить кругами, вы обе меня знаете, — заговорила Каэдэ, глядя в глаза каждой, по очереди. — Останьтесь. Не уходите. Только сегодня. Эту ночь. Последнюю. Утром, с рассветом, я сама провожу вас до его калитки, и больше вы от меня не услышите ни одной просьбы до конца моих дней.
Повисло молчание.
— Наставница… — начала тихо Мэй.
— Понимаю… — Каэдэ подняла ладонь, — я прекрасно понимаю, как это выглядит. И знаю, что он вас наверняка ждёт. Потому и не приказываю. Просто позвольте объясниться, а вы уж решите сами, и любое ваше решение я приму. — Она набрала воздуха, явно на нервах. — Юкка, ты пришла ко мне, когда тебе было одиннадцать. Мэй, ты когда тебе едва стукнуло девять. Я растила вас дольше, чем иные государства стоят на свете. Видела ваши первые шрамы, первые провалы и первые настоящие успехи. И теперь отдаю вас человеку, которого знаю двое суток. — она сглотнула. — Человеку, который, не спорю, силён и отважен. Но двое суток… Я готова это принять, правда, однако, он только сегодня получил вас. Дайте мне одну ночь, чтобы попрощаться с вами по-людски, под одной крышей, где мы все вместе в последний раз.
Мэй опустила глаза. Её тронула материнская исповедь Каэдэ.
А вот Юкка не опустила. Юкка смотрела на наставницу очень внимательно, затем произнесла:
— Наставница, я отвечу прямо, как Вы учили. Мы дали ему слово. Он ждёт нас сегодня. Если мы не придём, это будет выглядеть так, будто мы передумали. Будто мы испугались или сыграли с ним. Я не хочу начинать новую жизнь со своим мужем с нарушенного слова. Ведь слово — это всё, что я приношу в его дом, больше у меня ничего нет.
— Знаю, — ответила Каэдэ, — поэтому и прошу, а не приказываю. Если останетесь, то останетесь по своей воле, и завтра скажете ему правду, всю, от первого слова до последнего, включая то, что старшая просила и вы не смогли отказать. Если он тот человек, за которого я начинаю его принимать, то поймёт. Прощание с домом — это не измена дому новому. А если не поймёт и устроит вам за одну ночь у матери разнос… — её угольные глаза на миг отвердели, — то лучше вам узнать об этом сейчас, пока вы от дома на тысячу шагов, а не тысячи километров.
Юкка задумалась:
— Вы хотите его проверить…
Каэдэ не стала отпираться, ведь, по существу, так и было. Пусть как женщина она и ревновала по-своему, но всё же в первую очередь она была наставницей, а потому действительно переживала, ведь ей придётся отдать обеих учениц неизвестно куда, неизвестно к кому! Что она знает о Ненормальном Практике? Да одно его прозвище уже пугает! Так что ей нужно хотя бы удостовериться, что он не полный отморозок и не прибежит устраивать истерики.
— Хочу, это мой долг, — кивнула Каэдэ. — Главное — я согласна на ваше решение и отпущу вас с ним в Российскую Империю, но позвольте мне убедиться в его порядочности. Что он сделает, когда поймёт, что невесты не пришли? А когда поймёт, то обязательно сообразит, чьих это рук дело, так что вся вина в любом случае будет на мне. И что тогда? Прибежит ли требовать своё, как требуют вещь? Или придёт скандалить. Или… — она добавила ещё тише, — или того хуже…
— Это нечестно по отношению к нему, — сказала Мэй.
— Возможно и так, милая, — ответила ей Каэдэ. — Зато сможем убедиться что он за человек. Каков он по своей натуре, когда не получает желаемого? Люди в такую минуту видны насквозь. Ты и сама это знаешь по работе. Прости, что напоминаю в такой вечер, чем мы зарабатываем.
И тут с футона раздалось возмущённое:
— Так, всё, я не могу молчать! — Шизука села, морщась, и наставила на Каэдэ перевязанный палец. — Наставница! При всём моём бесконечном, вот честно, бесконечном уважении! Александр-сама меня сегодня спас! Он самый порядочный человек из всех, что я знаю! Он там наверняка сейчас сидит и думает, что его невесты сбежали в первый же вечер! Да я бы на его месте… я бы… — она задохнулась, не находя достаточной кары. — Разрешите, я сбегаю предупрежу! Я быстро! Одна нога здесь…
— … вторая в лубке, — закончила Каэдэ. — Лежать. Вечер, город набит патрулями вдвое обычного, а ты — сбежавшая заключённая Канцелярии с приметами, разосланными по всем постам.
— Тогда я официально заявляю! — Шизука гордо вскинула подбородок. — Если из-за этих ваших проверок он разочаруется и расторгнет помолвки — я сама к нему уйду! Вне очереди! У меня, между прочим, уже и задел есть!
— Бред не считается, — хором сказали Мэй и Норико.
— У МЕНЯ СЧИТАЕТСЯ!
Каэдэ переждала бурю, не отводя глаз от Юкки и Мэй. Решение было за ними, и все в комнате это понимали.
Юкка повернулась к Мэй. Обе посмотрели друг на друга, ведь за годы совместной работы понимали и без слов. Мэй наклонила голову. Юкка прикрыла глаза на мгновение.
— Хорошо, наставница, — вздохнула Юкка. — Мы останемся. На двух условиях. Первое: с рассветом мы уходим, и Вы, как и обещали, провожаете нас сами. Пусть Александр-сама увидит, что мы пришли от Вас, с Вашего благословения, а не сбежали тайком. Второе: мы расскажем ему всё. Всю правду. И про прощание, и про Вашу проверку. Мы не будем его женщинами, которые врут ему с первого дня.
— Принимаю оба, — без паузы ответила Каэдэ. И поклонилась по-настоящему, как кланяются равным. — Спасибо, девочки.
…
Ужинали они все вместе, впервые за годы никуда не спеша: Норико притащила с вечернего рынка половину праздничного ассортимента. Аки, оказавшаяся единственной трезвомыслящей, отбирала у Шизуки сливовое вино, ведь та налакалась и кричала, что почти невеста и ей всё можно! Каэдэ рассказывала весёлые моменты из жизни, Мэй смеялась так, что заболели щёки. В этот прощальный вечер они и правда были похожи на обычную шумную семью со строгой матерью и непутёвой младшей.
А потом все уснули.
Почти все.
В третьем часу ночи Юкка открыла глаза и лежала, глядя в потолок. После чего бесшумно поднялась и вышла. Мэй догнала её во дворе — босая, с накидкой в охапке: она, конечно, тоже не спала.
Они прошли переулок до угла. Молча. За углом, начиналась улица, которая через тысячу шагов упиралась в переулок за храмом Юнхэгун, в калитку дома Сяо Мин-Гуя.
Юкка внезапно остановилась.
Мэй тоже.
Стояли они долго. Просто молчали, ощущая как прохладный ветер с реки ласкает волосы.
Наконец Юкка отвернулась от желанной улицы и посмотрела на Мэй:
— Если мы сейчас уйдём, то с чего начнётся наша новая жизнь, Мэй? С того, что мы предали старую. Он получит женщин, которые ради него обманули мать. Такие, однажды начав, не останавливаются.
Мэй сглотнула, сжала пальцами накидку.
— Знаю… — ответила она тихо. — Знаю… но просто хотела дойти до угла. Чтобы утром, когда буду рассказывать ему правду, в ней было и это.
Юкка улыбнулась:
— Вечно ты как придумаешь что-то, но, думаю, он это оценит.
— Знаешь, Юкка, у меня от чего-то очень странное предчувствие.
— Давай просто дождёмся рассвета, а после сделаем так, чтобы он нас простил, — она обняла Мэй.
Та вздохнула, и обе пошли обратно домой.
Ночной Пекин, да ещё накануне Дуаньу, был как дом, в котором готовятся к свадьбе. Всюду праздничные огни, движняк, и все свои.
Свои, ага.
Иду сквозь толпу в надвинутой соломенной шляпе, и толпа обтекает меня, как река корягу. Лавочник через улицу орал другому лавочнику, чтобы тот придержал ему два пучка аира, и называл его братом Чжаном. Стайка ребятни неслась меж ног взрослых, и каждого из этих оглоедов кто-нибудь окликал по имени. Старуха у жаровни шлёпнула по руке мужика, полезшего за пирожком без очереди, и тот заржал, и старуха заржала, наверняка знали друг друга кучу лет. Весь город сегодня был одной огромной роднёй, которая завтра сядет за один стол.
И я иду сквозь эту родню, как чужеродный элемент бытия, ёлы-палы, которого никто и знать не знает.
Хотя нет, вру. Как меня зовут — знал весь город. Удивительно, но моё имя сегодня произносили чаще, чем имя Императора. Вместе со словом «мёртв», поднимали за это чарки и закусывали. Забавная, если вдуматься, у меня послужная биография. В первом мире умер по-настоящему, спасая людей, которые об этом даже не узнали. Во втором числюсь умершим уже какой раз, и теперь на радость людям, которые меня в глаза не видели.
Поправляю шляпу и следую на запах еды, меланхолия меланхолией, а ужинать так и не поужинал.
Толпа становилась гуще к торговым улочкам, и чем гуще, тем труднее было оставаться неприметной корягой. Не хочу жаловаться, но беда в том, что для здешних мест я был слеплен неправильно: слишком бледный, высокий, скулы не те, нос не тот, и всё это вместе, как выяснилось ещё в первый пекинский день, действовало на местное население двумя строго противоположными реакциями. Первую продемонстрировала стайка девушек у лоточка с фонариками — пятеро молоденьких нимфеток, нарядные, с яркими лентами в чёрных волосах, явно вырвались из-под маминого крыла в предпраздничный вечер. Они засекли меня шагов за десять, как началось:
— Ой… сестрица, смотри, смотри…
— Где?.. А-а. О-о.
— Какой бледненький… Это с северо-запада такие, да?
— Какой мальчик… а глаза, глаза какие, будто…
— Тише ты! Услышит!
Слышал я, естественно, каждое слово — слух у меня неприличный, как и чувство стыда. Мальчик. Ну да. Мальчик, который вам в папочки годится, девочки, а то и в прадедушки, если считать по обоим мирам сразу. Натягиваю шляпу до бровей, отворачиваюсь и прибавил шагу, за спиной разочарованно щебетнуло, дескать упорхнул. Простите, куколки, для начала я просто хочу поужинать, а вот потом… потом и посмотрим.
Вторую реакцию показали трое парней моего видимого возраста у винной лавки: проводили меня ОЧЕНЬ недовольными взглядами, особенно после того как щебетали девицы, хихикая. Один сплюнул. Мысленно желаю ему удачи и счастья в личной жизни, серьёзно. Не знаю — решат ли они зацепить меня, но драться с местной молодёжью человеку в моём положении не к лицу: нечестно же.
Ну и, была ещё и третья реакция. Отцы. Те смотрели поверх голов своих дочерей в мою сторону, как на бродячего, но при этом породистого пса. И отводили дочурок подальше. Понимаю: молодой, чужой, один, ночью, классический набор неприятностей в одной упаковке.
Ладно, хватит коллекционировать взгляды. Еда заждалась.
Если хочешь поесть тихо и прилично в Пекине, то иди туда, где, собственно, тихо и прилично. Ежели поесть так, чтоб перестать слышать собственные мысли, иди на гул. Вот я и пошёл. В одиночестве я мог поесть и дома. Ноги и чутьё привели к большой закусочной на углу улицы Барабанов: двухэтажной, распахнутой настежь, сияющей всеми окнами сразу, как фонарь размером с дом. Над входом вывеска «Восемь радостей», и, судя по рёву изнутри, все восемь уже в наличии и хорошо так приняли.
Ныряю под занавеску из бамбуковых бусин.
Оу.
А внутри много всего. Пар от котлов смешивается с дымом жаровен и висит под потолком облаком, в коем плавают красные фонари. Столов десятка четыре, и все забиты. Что поделать, город, кажется, решил начать праздновать досрочно, ещё и с полной самоотдачей.
— Да говорю тебе, СТО горилл! Сто! Мой шурин в страже, он считал!
— Врёт твой шурин, как дышит! Четыре их было, но каждая с гору Тайшань!
— За Лорда Гу! Стоя, дармоеды, стоя пьём!
— Тётушка, ещё кувшин «Осеннего колодца» нам, мы сегодня богатые!
— А я ему говорю: полынь по три вэня грабёж! А он мне: праздник, дед, инфляция…
— Лотосовские завтра продуют, вот увидишь! У них загребной вчера руку…
— Кто продует⁈ КТО продует⁈ А ну повтори, северо-канальная твоя душа!
— И-и-и эта горилла ему говорит… человеческим голосом! А Лорд Гу ей…
— Да тише вы, дети спят!
— Какие дети, мамаша, второй этаж пляшет!
Второй этаж, действительно, плясал, вон как потолок ритмично подрагивает, и с балок сыпется пыль прямо в тарелку с супом, чего владелец супа не замечает, так как орёт тост.
Стою у входа, купаясь в этом рёве, пару, празднике чужой жизни и…
Мне полегчало.
Странное дело. В толпе на улице был корягой в реке, а здесь одиночество растворилось в общем гаме, как щепотка соли в котле, может, за этим одинокие люди и ходят в шумные места во всех мирах без исключения.
— Один⁈ — рявкнули мне в ухо.
Официантка — невысокая, юркая, с тряпкой через плечо и явно гроза района, вон взгляд какой бойкий. Цепко осмотрела меня, оценила, но флиртовать ей точно некогда, когда тут полная посадка.
— Один, — киваю ей.
— Одиночные столы вдоль окон! — Она привстала на цыпочки, глядя поверх голов. — Та-ак… всё занято… а нет! Вон, у третьего окна дядька доедает, счастье твоё, парень, последний остался! Жди здесь, никуда не уходи, сейчас провожу, а то набегут!
Вдоль распахнутых окон тянулся ряд столиков на одного, для тех, кто пришёл без компании: пристанище возчиков, приезжих, ночных сторожей и прочей одинокой публики, что хватает в любом городе мира. За третьим окном грузный мужик в сером халате допивал бульон из миски, держа ту двумя руками, как чашу на церемонии. Допил. Выдохнул. Бросил на стол монеты, поднялся, толкнулся в толпу и пропал.
— За мной! — скомандовала официантка и поплыла сквозь зал, как лодка через камыши, успев по дороге шлёпнуть тряпкой по тянущейся к подносу руке, — Куда! это шестому столу! — на ходу приняла ещё заказ, наорала на кухню и дважды засмеялась услышанным шуткам. У столика одним махом смела монеты в карман фартука, вторым — прошлась тряпкой по столешнице: размашисто, насухо, с шиком.
— Садись, бледненький, — сказала она.
Приземляюсь, даже не снимая соломенной шляпы.
— Что несём? Вон меню, — щебетнула она, занося над блокнотиком огрызок угля.
Скольжу взглядом по ассортименту.
— Лапшу с курицей. Цзунцзы солёный, один. Чайник зелёного. И вон тех штук в кунжуте, что у соседей, если остались.
— Штуки кончаются, тебе последние отложу, — она черкнула, подмигнула и унеслась, на ходу приняв ещё два заказа и пару комплиментов.
Устраиваюсь поудобнее, положив локоть, похрен на манеры, что ж, теперь лучшая часть любого ужина одиночки: сидеть в тёплом гаме, ждать еду и ни о чём не дума… да блядь.
Гам умер.
Одной волной: сначала смолкли столы у дверей, за ними средние, потом дальние, и последним, спохватившись, заткнулся второй этаж, потолок перестал подрагивать на середине притопа. В наступившей тишине стало слышно, как на кухне шкворчит масло и как кто-то очень осторожно ставит на стол чарку, стараясь не звякнуть.
На входе, раздвинув бамбуковую занавеску, стояли трое.
Молодые китайцы, лет по тридцать на вид. Дорогие халаты нараспашку, у каждого на груди знак секты Чёрной Сосны: помню по сводкам, ведь изучил всех, прежде чем отправляться в Китай, так… мелкая горная секта, звёзд с неба не хватают, зато гонору на три Алых Феникса. Все трое пьяны до степени, когда им кажется, что их все любят, а кто не любит — полюбит прям сейчас. Ауры распущенные, неприбранные: магистры. Верхняя ступень, средняя и ещё одна средняя. Для меня — погрешность бытия. Для зала, набитого торговцами и носильщиками, три ходячих стихийных бедствия.
И зал это знал. Здоровенный носильщик за дальним столом, пять минут назад оравший про сто горилл, теперь изучал дно миски. Хозяин заведения уже семенил от стойки, кланяясь на ходу через каждые два шага. Яжмамаша, требовавшая тишины ради детей, молчком сгребла обоих спиногрызов в охапку.
— Это что? — громко удивился первый магистр верхней ступени, оглядывая замерший зал. С виду даже красавчик, но попорченный властью. — Почему тихо? У людей завтра праздник! Лорд Гу убил имперскую тварь! Радость на всю Поднебесную! — и широко повёл рукой. — Продолжайте веселье! Ну⁈
Зал не продолжил, многие от страха и дышать боялись, не то что двигаться.
— Веселье, я сказал! — рявкнул магистр, и подпустил каплю давления.
И веселье продолжилось. Жалкое, наигранное: за ближним столиком деревянно засмеялись, забренчала пипа — музыкант на помосте заиграл с третьей попытки, пальцы не слушались. Второй этаж завозил стульями, изображая жизнь. Самое тоскливое веселье, какое я слышал.
Троица прошествовала к лучшему столу в центре, за коим сидела купеческая семья, что испарилась без единого слова, оставив недоеденного гуся. Один из магистров, не глядя, смахнул гуся на пол вместе с парой блюд.
— Вина! — бросил другой. — Лучшего! И не дай Небеса будет кислым!
Хозяин лично, с поклонами, поволок кувшины.
Сам же сижу у окна, надвинув шляпу, а внутри переговоры, смысл которых прост: «Саня, тебя в этом городе официально нет. Ты умер. Забыл? У тебя ещё куча дел. Ешь свою лапшу, кстати, где лапша? И не отсвечивай. Это Китай, тут подобное зрелище — обычное дело, как погода. Дождь же ты не останавливаешь.»
Переговоры, признать, шли неплохо.
Старший магистр, осушив третью чарку, обвёл зал мутным глазом в поисках следующего развлечения.
— Скучно поёте! — рявкнул он музыканту. Перевёл взгляд. И упёрся им в мою официантку, которая как раз несла поднос с заказом. — О. Ты. Быстроногая. Иди сюда… да-да, ты. Спой нам. Праздник же.
Зал съёжился.
Китаяночка остановилась. Смотрю на неё мельком: она быстро глянула на хозяина — тот опустил глаза, и это был самый красноречивый взгляд в пол, какой я встречал. Она поставила поднос. Вышла на свободный пятачок перед их столом, сложила руки.
И запела.
Голос у неё оказался простой и чистый, домашний голосок, каким поют, не знаю… когда готовят? Или для детей, явно не для помостов. Пела она, видимо, первое, что пришло в голову, старую лодочную песню, слышал обрывки на набережной, когда шёл сюда:
— Над рекою месяц низко, вёсла в тёплой во-оде, барабан считает вёрсты, лодка к до-ому идё-ёт… Я буду грести быстро…
На второй строчке её голос дрогнул от того, что три пары пьяных глаз разглядывали её, как товар на лотке, и она поняла, что её ждёт. Но она упрямо довела куплет до конца.
— Стой-стой-стой. — Старший магистр поморщился и поманил её пальцем. — Подойди-ка.
Та подошла, ноги слушались через раз.
— Ты что ж это, — спросил он ласково, — при практиках секты Чёрной Сосны фальшивишь? Не стараешься, а? Думаешь, нам и так сойдёт?
— Господин, я… простите, я не певица, я просто…
Пощёчина раздалась на весь зал.
Шлёп!
Пипа оборвалась. Китаянку развернуло, не удержалась и упала на колени, волосы рассыпались из узла. На щеке краснота.
— А это что такое? — Магистр поднялся. — Ты ещё и падать передо мной смеешь без разрешения⁈ Встать! Да я тебя…
И замахнулся второй раз.
Бомм.
Прозвучал удар как в кумпол.
И магистр, закатив глаза, плюхнулся мордой в тарелку с уткой, разбрызгав вино.
Стою со сковородкой, что позаимствовал с соседнего столика, и перевожу взгляд на обоих его дружков.
— ТЫ ЧУО СУКА!
— АХ, ТЫ!
Отдаю должное, для пьяных вскочили они быстро, эфир вспух вокруг обоих рыхлыми облаками…
Бомм. Бомм.
И опал.
Второй прилёг обратно на лавку, откуда вскочил. Третий смельчак, встретивший сковородку лбом, сел на пол, посмотрел сквозь меня взглядом чела, увидевшего всех своих предков разом, и отключился.
Ставлю сковородку обратно на стол девицам. Те смотрели на меня, не дыша, всей компанией, у толстушки был открыт рот с недонесённым до него орешком.
— Приятного аппетита, — говорю ей.
Зал всё ещё молчал.
Официантка стояла на коленях, прижав ладонь к горящей щеке, и смотрела на меня заворожённо. В распахнутых глазах было всё сразу — испуг, неверие, благодарность, что вступился. Не вставая с колен, она молча склонила голову. И это было действительно от души.
Касаюсь пальцами края шляпы и наклоняю ту в ответ, мол принимается.
Беру со стола секты Чёрной Сосны нетронутую плошку с орешками с солью и перцем, вынимаю пару медных вэней и кладу на стол перед спящим в утке магистром. За орешки. А то ещё назовут бродягой-тарелочником.
И иду к выходу. Ужин отменяется: стража в праздничную ночь ходит частым гребнем, знакомиться с ней сегодня совсем не охота.
— Лапшу! — раздалось мне в спину. Официантка вскочила, метнулась было к кухне. — Господин, а как же ваша лапша!
— В другой раз, милашка, — говорю, не оборачиваясь. — Кстати, ты не фальшивила, когда пела, так что не слушай тех придурков.
И ныряю в бамбуковую занавеску, и «Восемь радостей» прорвало.
— ВЫ ВИДЕЛИ⁈ Нет, вы ВИДЕЛИ⁈
— Сковородкой! Магистра! СКО-ВО-РОД-КОЙ!
— Трёх магистров! Трёх! КАК⁈ КТО ОН ТАКОЙ⁈
— Да кто это был вообще⁈
— Такая дешёвая шляпа ещё…
— Ты его руки видел? Это ж… это ж…
— Не видел я ничего! И ты не видел! Мы все ничего не видели, понял⁈
— А я видел! И внукам рассказывать буду! Как он их сковородкой, ух!
— Сестрица, сестрица, это же НАША сковородка была! Наша!
— Не трогай её! Я ЗАБЕРУ ЕЁ ДОМОЙ!
— Хозяин, а с этими-то что делать? Они ж очнутся…
— Очнутся — нальём и скажем, что упали. Сами. Все трое. С лавки.
— И они поверят?
— Захотят — поверят. Ты бы на их месте захотел рассказывать, что тебя при всём квартале уложил мальчишка сковородкой? То-то. Секта Чёрной Сосны нема будет, как сосна.
— Мудрый ты человек, хозяин…
— Так двадцать лет кабак держу, я всё видел… а теперь так вообще всё. Эй! Музыка! Играй! И ты, девочка… — голос хозяина смягчился, — … щёку приложи холодным. И допой, что ли. Господин в шляпе прав был, душевно поёшь…
ИНТЕРЛЮДИЯ
За дальним столиком «Восьми радостей», в углу, весь вечер сидели три женщины. Никому не мешая и ничьего внимания не привлекая, что для трёх молодых и, прямо скажем, видных особ, само по себе искусство. Простецкие дорожные халаты блеклых тонов. Никаких украшений, кроме одинаковых нефритовых заколок в виде ивового листа — знака, который в Поднебесной узнал бы не всякий стражник, но всякий практик: секта Лунной Ивы, женская, старая, со склочным характером и заслуженной репутацией. Три магисторки Ивы заехали в столицу на праздник, как и пол-Китая, и ужинали себе тихо, когда в закусочную ввалилась троица из Чёрной Сосны. Сосну и Иву связывала долгая, взаимная неприязнь, со времён одного турнира, спорного судейства и сломанного носа, о котором обе секты рассказывали противоположные версии. Поэтому, когда первый сосновец отвесил официантке пощёчину, старшая из троицы — Лин, магисторка верхней ступени, уже поставила пиалу и взялась за край стола, чтобы встать.
Но не успела.
Дальнейшее все три женщины наблюдали, как практики их уровня видят скоротечный бой: парень в соломенной шляпе, одолженная сковородка, три удара и три тела, разложенные по залу, как рыба на прилавке. И его уход, а после всеобщее ликование победы добра над злом, ну или не добра, но хотя бы справедливости.
За их столом висело молчание.
— Я успела увидеть только один удар из трёх, — проговорила наконец самая младшая, Юнь, магисторка средней ступени, болтушка и горе своей наставницы. — Сестрица Лин. Я. Успела. Увидеть. Один. Из трёх.
— Я два, — призналась Лин. — Но только потому, что ОЧЕНЬ ВНИМАТЕЛЬНО смотрела.
Третья, Тао, средняя во всём: по ступени, росту и темпераменту, шевелила губами:
— Без эфира… Вы заметили? Ни капли эфира, чистая сила. Сосна — пьянь, конечно, но это магистры… — она осеклась. — А его аура. Кто-нибудь прочитал его ауру?
Пауза.
— Неофит, — неуверенно сказала Юнь. — Я мазнула, когда он мимо проходил, ещё в начале вечера. Чистый неофит, я ещё подумала — какой хорошенький и какой бесполезный…
— Неофит… — повторила Тао. — Неофит уложил трёх магистров сковородкой быстрее, чем я успела хоть что-то понять.
Лин поднялась, выкладывая на ходу монеты, сколько требовалось за их ужин.
— Поспешим, сёстры. Я хочу знать, кто он.
— А Сосну так оставим? — Юнь оглянулась на три тела, вокруг которых уже хлопотал хозяин с самым честным в мире лицом.
— Сосна упала с лавки, — невозмутимо сказала Лин. — Ты же слышала. Идём.
Они вышли в праздничную ночь и сразу взяли след, что было нетрудно: знакомая дешёвая соломенная шляпа покачивалась над толпой впереди, неспешно дрейфуя в сторону Шичахая. Ивы за ним.
Юноша шёл, прогуливаясь, останавливался у лотков, грыз орешки, задрал голову на запущенный фонарь. Походка лёгкая, плечи свободные.
— Сестрица Лин, — зашелестела сзади Юнь, — а давай просто подойдём и спросим? Скажем: уважаемый, вы великолепны, секта Лунной Ивы интересуется как вы уложили трёх магистров будучи неофитом…
— Пф… — фыркнула сбоку Тао. — На такой вопрос, Юнь, незнакомцы посреди ночи отвечают либо ложью, либо ножом. Лучше для начала понаблюдать.
— Согласна, — кивнула Лин.
Мальчишка, тем временем, свернул на винный ряд. Это была «особенная» длинная-длинная улица вдоль озера, где питейные дома стояли борт к борту, как лодки у причала, и из каждой лился свет, музыка и кураж. Здесь гуляла публика попроще и повеселее, фонари висели ниже, смех звучал громче, а приличия, приличия с собой не брались.
У третьего по счёту заведения, под вывеской с облезлым золотым карпом, видная китаянка обмахивалась веером, далеко не от жары, просто на нервах, вечер не удался, хотелось решительно это исправить. Относительно молодая, лет двадцати восьми. Городская, что читалось во всём: в крое недешёвого, но ношеного с небрежностью вишнёвого платья, в том, как спокойно стояла одна посреди ночной улицы, никого не стесняясь и не боясь. Хороша была как ни глянь, и знала об этом давно, со всеми вытекающими: такие женщины не ждут, пока их выберут, а выбирают сами. Вот она и выбрала.
Стоило соломенной шляпе поравняться с ней, как китаянка сложила веер и произнесла негромко, но так, чтобы тот услышал:
— Молодой господин ест орешки совсем один? И это в ночь перед Дуаньу? По-моему, Вы совершаете преступление против праздника.
Шляпа остановилась. И приподнялась, оттуда показались игривые глаза.
— Виновен, — согласился юноша без малейшего раскаяния. — Какое же за это полагается наказание, прекрасная госпожа? Учтите, я приезжий, ваших законов не знаю, так что можете назначить любое.
Магисторки Лунной Ивы замедлились. Тао сделала вид, что выбирает вино у соседнего лотка. Юнь уставилась на фонарики. Лин просто встала в тень у закусочной. Слух у них был превосходный.
— Любое? — китаянка оглядела его с головы до тапок, не торопясь, с удовольствием хозяйки, оценивающей товар, за который уже решено заплатить. — Смело для приезжего. А если назначу строгое?
— Попробуйте, — ухмыльнулся тот. — Сегодня я уже был приговорён к одиночному ужину, да и тот сорвался, так что можете не стесняться.
— Сорвался? — Веер коснулся её подбородка. — Кто ж посмел?
— Да так. Долгая история.
— Обожаю долгие истории. — Она шагнула ближе, днём в Пекине такое означало бы скандал, в ночном винном ряду — ровно то, что означало. — Особенно когда их рассказывают не посреди улицы. Орешками поделишься, преступник?
— Они острые, — протянул тот плошку. — С перцем. Не обожгите язык.
Та взяла орешек и, глядя ему в глаза, положила в рот.
— Люблю острое. — и понизила голос, — А ты, смотрю, бледный. С Севера? У вас там правда всё холодное? Реки, зимы, мужчины?
— Реки и зимы и впрямь холодные, врать не буду, — ответил он так неторопливо и нагло, что у стоявшей непоадёлку Юнь вырвалось «ох». — Насчёт третьего пункта не проверял, но можешь попробовать.
Китаянка обмахнулась веером:
— Заманчивое предложение, я как раз из любопытных. И к северу у меня массссса вопросов…
— Задавайте.
— Ну что ты, не здесь же. — Она кивнула на проулок меж «Золотым карпом» и соседним домом, где за заведением, как водится на винном ряду, прятался дворик с лавкой, фонариком и особой тишиной, ради которой такие дворики и существуют. — За баром тише. И вино с чёрного хода наливают то же, а берут меньше. Идём, северный. Расскажешь мне про свои холодные реки. — и сама взяла его за руку просто, по-свойски, уверенной хваткой женщины, которая в свои двадцать восемь уже знает, что в этой жизни надо брать самой, и повела его за угол.
Ивы сошлись у лотка с вином.
— Так… — сказала Юнь.
— Так, — согласилась Тао.
Лин молчала, глядя на проулок.
— Я только хочу зафиксировать факты, — заговорила Тао тоном счетовода. — Он за треть часа уложил магистров враждебной нам секты, не потратив ни капли эфира; и тут же уведён за питейное заведение первой же горожанкой, что удосужилась к нему обратиться… Кто он, чёрт побери, такой? Совсем, что ли, ненормальный?
— Она его съест и косточек не оставит… — краснела Юнь.
— Может, он не против, — рассудительно заметила Тао. — Судя по той его ухмылке.
— Тихо вам, — сказала Лин.
Сёстры умолкли.
Старшая ещё немного посмотрела в проулок, затем вздохнула и вынесла решение:
— Подождём.
— Но, сестрица Лин… — тихо ахнула Юнь. — Это ж неприлично… стоять и ждать, когда они там ТО САМОЕ…
— Мы же не подглядываем. — Лин неторопливо взяла у торговца три чарки сливового, расплатилась и раздала сёстрам. — Когда господин неофит закончит свои грязные потребно… то есть, мужские дела, и выйдет, мы продолжим наблюдение. — она пригубила вино, — нужно понять, кто он, и откуда. Такие люди не появляется в столице накануне Дуаньу просто так.
Юнь и Тао переглянулись, вздохнули и взялись за чарки.
Так прошёл час.
Начался второй.
Ожидание, мягко говоря, подзатянулось.
— Хорошие у северян, видать, реки… — вздыхала младшая Юнь.
Как из проулка показалась знакомая соломенная шляпа.
— Идёт!
— Тише, сама вижу!
Все трое тут же изобразили любование чем угодно вокруг, только не туда. Но украдкой, всё же поглядывали.
Юноша шёл, поправляя на ходу пояс чёрного халата, неторопливо, явно удовлетворённый. Соломенная шляпа сдвинута на затылок, и из-под той бессовестная улыбка до ушей. А за ним из проулка вышла утомлённая китаянка с веером. Чуть враскорячку, как кавалеристка после трёхдневной скачки на жеребце. Причёска сбита. Помада размазана на губах и щеках. В зубах дымилась тонкая трубочка, она явно пребывала в нирване.
Юнь закусила губы, покраснев.
Тао сглотнула.
Лин смущённо отвела взгляд.
Китаянка привалилась худеньким плечом к косяку «Золотого карпа», выпустила дым в звёзды и пропела вслед уходящему, ничуть не заботясь о приличиях:
— Эй, северный!
Тот, поправляя шляпу, обернулся.
— Я о тебе песню сложу, — ткнула она в его сторону курительной трубкой. — Серьёзно говорю. «Кипящие реки севера» называться будет. Буду петь подругам, и ни одна… — она затянулась, — ни одна не поверит ни единому слову. Так им и надо.
— Польщён, госпожа. Только припев сделай помедленнее. Там было… неторопливо.
Та сладко ухмыльнулась и закусила губу:
— Заходи ещё, как будет время. Меня Цзинь зовут.
— Запомнил, госпожа Цзинь. — и чуть наклонил шляпу, прощаясь, после чего пошёл по винному ряду прочь отвратительно довольной походкой, насвистывая что-то совершенно нездешнее. Госпожа Цзинь смотрела ему вслед, покачала головой с улыбкой, мол какой зараза красавчик, докурила и скрылась в переулке.
— Идём, — выдохнула Лин, ставя чарку.
Ивы снялись с места и пошли следом.
Юнец дошёл до угла, где винный ряд упирался в тёмную улочку и повернул.
Троица прибавили шагу, свернули следом, вот только…
Улочка была пуста.
Прямая, запертая с обеих сторон закрытыми лавками, без единой подворотни, и пустая. Совершенно. Здесь не было вообще никого.
— К-как… — не поняла Юнь. — Куда он делся?
— Не знаю… — заворожённо пролепетала Тао.
— Он знал, — поняла всё Лин. — С самого начала… От закусочной. Знал, что мы следим…
— А ведь я предлагала… — горько произнесла Юнь, глядя на пустую улицу. — Ещё у закусочной. Подойти и познакомиться по-человечески. Нет же! Наблюдаем! И что теперь? Ни его имени, ни секты, шляпа одна!
Лин вздохнула:
— Успокойся, Юнь, уверена, он даже не дал бы нам возможности подойти и заговорить с ним.
— С чего ты так решила, сестрица? — надула губки Юнь.
Лин смотрела в проулок:
— Просто женская интуиция. Идёмте уже в гостиницу, нужно выспаться, завтра праздник.
— Эх, ладненько.
— Пойдёмте, но захватим по пути ещё вина?
— Захватим.
— Урашеньки!
И троица ушли в редеющую толпу винного ряда.
А уже совсем в другом квартале, юный Северов неспешно шёл у заведений иного характера, что звались Игорные Дома, и решил забрести в один из них…
ИНТЕРЛЮДИЯ
Игорный дом «Девять Журавлей» прятался в коротком тупичке между двумя крикливыми улицами и прятался умело. Серые стены, чёрная черепица, простые ставни, ничего вычурного. Днём мимо него проходили кому не лень, принимая за жильё зажиточного торговца зерном. Выдавали заведение только две вещи: пара больших красных фонарей у дверей, какие над зерном не вешают, и ровный, ничем не перебиваемый гул изнутри. О, такой ни с чем не спутать, особенно когда игроки расстаются со своими кровными и старательно делают вид, что им весело! Блефуют даже уходя, хе-хе! Естественно, это не был крупнейший дом столицы, далеко нет. Для по-настоящему больших ставок аристократы и крупные чиновники запирались в особняках негоциантов, куда входили по приглашениям и где чужому не дали бы даже постоять у ворот. Зато у «Журавлей» была слава особого сорта: сюда шли играть всерьёз, без церемоний, рекомендательных записок и любопытных глаз. Дом держался на одном-единственном правиле, и знал его весь понимающий Пекин: здесь не задают вопросов, если у гостя при себе достаточно звенит, а кто — он и откуда… плевать.
И сегодня перед красными фонарями «Журавлей» остановился молодой человек в соломенной шляпе. Постоял. Поправил шляпу. Оглядел дом снизу доверху и по углам, запоминая планировку, мало ли придётся уходить не через дверь ещё и срочно. После чего тронул кошелёк за поясом, тот был солидным, набитым, и толкнул дверь.
Конечно это был юный Северов. Он не был фанатом азартных игр, но мог, порой, перекинуться в картишки на баблишко. Последнее никогда не ставил, не лез в долги и не сох над проигрышем: проиграл — встал, расплатился, ушёл, записав вечер в расходы. А когда выигрывал — не терял голову. В картах он любил совсем не деньги, а само действо что происходит за хорошим столом, когда играешь не против удачи, а против людей. Напряжение ума, читка чужих лиц, подсчёт вероятностей, прятки собственных эмоций. По сути, это война, только за карточным столом. Настольная битва!
Он отворил дверь и прошёл внутрь. Тут же на него зыркнули пара отборных китайцев с широченными шеями и крепкими мускулами. Охрана. Осмотрели гостя, считали его ауру безобидного неофита и продолжили болтовню, больше не обращая никакого внимания.
А внутри накурено хоть тапки вешай! Китайцы дудели в трубки, дымили благовония, а как веяло потом! Проветривание? Что это такое? Что-то для слабых! А ещё пахло бухлишком и деньгами, о, этот запах не спутать ни с чем. Юноша втянул ноздрями весь этот коктейль и понял — местечко, что надо, он и сам чуток вспотел после той китаянки, так что вполне себе вписывается в здешнюю атмосферку, так сказать.
Зал первого этажа был залит ровным светом. Тут располагался бар, туалетные комнаты, а далее сектора с разными играми. В одном секторе играли в мацзян, болтали негромко, ибо мацзян болтовни не терпит. В другом в кости, вот тут было шумно, ставки взлетали, и четверо китайцев в роскошных халатах нависали над глиняной чашкой, не дыша. В остальных секторах играли в «Тринадцать Журавлей» — местную карточную игру: тринадцать карт на руки, комбинации, три круга ставок и три круга нервов. Игра на память, наблюдательность и выдержку, иными словами на всё то, чего у простых костей не спросишь.
У отдельной стойки в отдалении, где была лестница на второй этаж, над книгой учёта стоял хозяин. Господину Лю Бо было шестьдесят с небольшим. Короткая седая бородка, усы в две ниточки, неброский серый халат с маленьким вышитым журавлём на груди. Лет тридцать назад, поговаривали, он был практиком средней секты, подавал надежды, а потом в одночасье завязал и открыл этот дом, что стал ему сектой, семьёй и смыслом всей жизни. За тридцать лет господин Лю выработал в себе одно безошибочное искусство: оценивать входящего за то время, пока тот делает три шага от двери.
И вот, его новый оцениваемый — юноша в черном халате и соломенной шляпе. Шаг первый сказал хозяину: иностранец, простолюдин. Соломенная шляпа, подвёрнутые рукава, тапки… батюшки, на верёвочной подошве. Шаг второй добавил красок: молод, хм, а ещё — хорош собой до неприличия и слегка под хмельком, вон бледные щёки тронуты красным, в плечах ленив, видимо, продолжает кутить. Лю Бо нахмурился: так-то вообще не его публика, забрёл на фонари небось, сейчас спросит, где тут кости, проиграет несчастных пять таэлей и будет петь. Однако, после третьего шага Лю задумался, что паренёк как-то по-особенному себя ведёт, слишком спокоен для пацана, может чей сынок? Бывают и такие здесь, вот только от них потом куча проблем. Иль может, практик какой? Из средненькой секты? Лю Бо почуял ауру, а, не, просто неофит. Значит, и правда, бродяга. Для секты слабоват, для сынка богачей тоже — те обычно если так слабы, то с охраной, а этот гол как сокол, ещё и в таких дешёвых тапочках.
А паренёк как раз подошёл к его стойке и положил увесистый кошель, да такой, что у Лю распахнулись глаза! СКОЛЬКО Ж ТАМ ДЕНЬЖАТ⁈
Он перевёл взгляд на мальца, тот довольно улыбался.
Аристократ! СТО ПРОЦЕНТОВ!
Кожа бледная! А что за игривый манерный взгляд!
Лю улыбнулся, сложив обе руки в льстивом жесте:
— Господин, желаете присоединиться к игре?
— Желаю, почтенный. — ответил юноша прекрасным мелодичным голосом, ну точно аристократ! Никаких ошибок! — Если найдётся место за картами. Кости и мацзян не по мне, предпочитаю перекинуться в картишки.
Хозяин кивнул. Малец точно иностранец, но он хоть знает игру Тринадцать Журавлей? Впрочем, это уже не проблемы Лю. Обычно юнцы играли только в кости, ещё и под хорошее вино, а этот в карты. Напился и поверил в себя! Эх, молодёжь! Даже завидно наивности этого мальчишки!
— Как раз-таки есть место за одним столом, — улыбнулся Лю Бо. — Шестеро, ждут седьмого. По поводу обслуги, первый чайник — за счёт дома. Ставки средние: от пяти таэлей до пятисот за круг, финальный круг — без потолка. Устроит?
— Устроит.
Лю Бо улыбнулся:
— В таком случае, — и показал пальцем одной из официанток, — прошу за Сяо Ин, она проводит Вас.
Та подошла, серый халат, белый фартук, скромная коса через плечо, сама милая, губки выразительные, глазки игривые, лет двадцать пять, самый сок, поклонилась:
— Добро пожаловать, господин.
— Благодарю, — юноша кивнул, после чего забрал кошелёк со стойки, ведь в домах такого пошиба серебро хозяину не сдают, тут каждый сам себе казна и сам себе стража, так что, предъявив наличие денег и заполучив тем самым место за столом, привязал кошель к поясу и двинулся за обслугой через зал.
У стола с мацзяном купец впечатал плитку в столешницу, торжествуя:
— Дракон Востока, ха! — объявил он так, будто породил того лично!
— Везёт же, старый чёрт! Третий раз за вечер!
За костями вопили ещё громче.
— Восемь и пять! Тринадцать! — взревел метавший. — Везёт мне ха-ха!
— Только не зарывайся, Чэнь, игра ещё идёт!
— А то! Сейчас ещё больше серебра подниму, ха-ха!
Народ захохотал, настроению у всех навеселе.
Сяо Ин довела Александра к нужному столику, положила квиток на последнее место с номером один и произнесла:
— А вот и последний игрок, дамы и господа.
За столом отозвались:
— Ну, наконец-то.
— Я уже хотел начать шестером, вовремя…
— Игрок… пф.
Сяо Мин, игнорируя комментарии, как, собственно и юноша, обратилась уже к нему, отодвигая ему стул:
— Господин, какой предпочитаете чай?
— Жасминового. Только покрепче, — присел он в своей шляпе.
— Принесу самый крепкий, — пообещала та и упорхнула, улыбнувшись ему чуть шире служебного.
Мимо прошла вторая, постарше, лет под тридцать, с кувшином подогретого вина. Стрельнула глазками вполне оценивающе, без малейшей спешки. Улыбнулась уголками губ и проследовала дальше.
«Н-да, иногда быть белой вороной даже занятно…» — подумал юный Северов, проводив взглядом и вторую китаянку, отдельно её бёдра и повернулся к столу, окинув всех игроков коротким взглядом из-под полей шляпы. Четверо мужчин — обычные посредственности, с тусклыми эфирными аурами, купцы, да чиновники небось, чистые, опрятные, как колодезная вода. А вот две женщины поинтереснее: ауры придавлены, наверняка никто из присутствующих даже не осознаёт КТО ТУТ. Александр же не стал заострять внимания, сейчас его интересуют лишь карты, да и разве важны за игральным столом ранги?
Слева от него громоздился крупный мужик лет сорока пяти в синем халате с золотой вышивкой, чёрная ухоженная бородка, золотая цепь на поясе. Купец, и купец удачливый, если судить по шёлку, вон какая перед ним горка таэлей. Рядом купец помельче и помоложе, лет тридцати пяти, в более скромном тёмно-зелёном халате, да и серебра перед ним было скуднее. Напротив устроился третий — навскидку лет семидесяти, круглолицый, в роскошном пурпурном халате, с добродушием на лице, гора таэлей подле него лежала вольготной горкой. С ним по соседству самый простой на вид китаец в коричневом халате, с короткой стрижкой, аккуратными усиками, лет сорока, может служака какой. А вот обе женщины сидели справа. Старшая ближе. Синее платье плотного шёлка, с виду вроде простое, но такой материал стоит крупных деньжищ. Роскошные чёрные волосы прикрывала соломенная шляпа изящной выделки с маленькой жадеитовой подвеской на шёлковой ленте, подобные носят обеспеченные горожанки из хороших крепких ремесленных домов. Занятно, что нижнюю часть её лица закрывал белый шёлковый шарф, видны были только её глаза. Чёрные, миндалевидные, очень-очень внимательные. Рядом с ней помладше, на вид лет двадцати пяти, но возраст у азиаток — отдельная тема, а уж у азиток-практиков вообще чёрт ногу сломит. Одета она была в похожую соломенную шляпу, только без подвески. Лицо тоже скрывала, при этом синим шарфом, а в платье была белом. На них не обращали какого-то особого внимания, подумаешь две горожанки скрывают лица в игорном доме? Обычное дело, ведь для приличных дам в таких местах быть не положено, а хочется! Так что — шляпа и шарф давно общепринятая норма для тех, кто хочет окунуться в азарт. Перед старшей лежала прям пирамида таэлей, перед младшей, наоборот, с гулькин нос.
Юный Северов снял шляпу. Ради приличий конечно же, ибо для мужчины играть в головном уборе считалось дурным тоном, и все отметили его поступок кивками, при этом внимательно осмотрели его. Чёрные, слегка растрёпанные волосы, под глазом родинка, что подчёркивает взгляд. Сам совершенно безмятежный, как в своей тарелке. Хотя ведь иностранец, а не теряется в обществе китайцев, к тому же такой юный, что ещё больше впечатляет, а значит — паренёк не откуда-то прям издалека, а привычен к китайскому обществу, выходит — полукровка, ну или частично, хрен разберёшь. В целом — сопляк. Серебра вывалил навалом, что удивило, неуж-то ограбил кого? Впрочем, тут всем неважно откуда, главное — что есть, ха!
Купец в синем хмыкнул, решив, что лёгкая цель, быстро продует всё и свалит. Дед в пурпурном добренько улыбался, мол внучок, а ты точно в ТОТ игорный дом зашёл? Каждый отнёсся к пацану снисходительно, что вполне логично ввиду его возраста. Старшая из китаянок поправила шарф, здесь её не знал никто, и именно за этим она сюда и ходила, сейчас чуть повернула голову к спутнице и прошептала:
— Сянь Ню. Что скажешь?
— Молодой. Выпивший, — шёпотом отозвалась младшая, наклонившись к её плечу. — Если умеет играть, узнаем за два круга.
— Я того же мнения.
Сянь Ню умолкла. Затем в четвёртый раз за вечер, тихо фыркнула:
— И всё же, госпожа, не перестану Вам напоминать, что это заведение не Вашего уровня. Здесь мелкие купцы. Если бы хоть кто-то из Ваших знакомых увидел вас тут, то сразу бы…
— Сянь Ню. — та тихо ухмыльнулась под шарфиком, уголки тёмных миндалин приподнялись, по-кошачьи, как всегда, когда разговор госпоже нравился и надоел одновременно. — Отвечаю последний раз, и закрываем тему. Во всех приличных домах столицы меня уже давно знают в лицо. Куда ни войди — кланяются, шепчутся, и к утру о каждой моей ставке известно половине города. Там я не могу нормально поиграть. Не могу даже зевнуть, ведь мой зевок будут обсуждать в трёх ведомствах. — её глаза сощурились. — А здесь я — горожанка в шляпе. Могу проигрывать. Могу выигрывать. Могу, да простит меня Небо, получать удовольствие. И выйти отсюда без свиты, церемоний и последствий. Третий раз хожу за два месяца, и никто не догадался.
— А если всё-таки…
— Сянь Ню.
— Простите, госпожа.
— Прощаю. Сейчас начнётся раздача. Играем тихо, разговор закрыт, — сама же скользнула глазами по мальчишке:
«Симпатичный. Родинка удачная. Пальцы длинные, без единой рабочей мозоли, — наблюдала она как тот перебирает монеты, ставя в стопки, — но и не изнеженные, это точно. У простолюдинов руки не такие, у купеческих сынков тоже. Да и спина. Мальчик явно пьян, но как держит спину… будто под ним не лавка, а трон, седло? Ощущение, что ему вообще на всех всё равно, его же пожирают все взглядом за столом, особенно мужчины, а ему хоть бы что, смутился бы для приличия… — она отвела взгляд, прежде чем тот поднял глаза от своих стопок, — ах, малыш, сегодня я раздену тебя до нитки, ведь у меня был такой тяжёлый день… имею право на маленькие радости…»
— Господа! — пророкотал крупный купец в синем, расцветая улыбкой торгаша, продавшего за жизнь тысячи шелков. — Прежде чем начнём, познакомимся с нашим новым товарищем. Люблю знать, у кого выигрываю… и кому проигрываю, хе-хе! Сам я — Чжоу Кан, торговец шёлком из Янчжоу, в столице по делам. Слева мой компаньон, господин Ван Цзи, торгует чаем. Остальных почтенных я сам узнал только четверть часа назад, так что пусть представляются, кому не лень.
Круглолицый дед в пурпуровом неспешно выпил чай и кивнул юному Северову с улыбкой:
— Гэ Лун. Керамическая мастерская, здешний. Третий вечер тут сижу: жена пилит, что много играю, так что для неё я сейчас в храме, возношу молитвы. Прошу не выдавать, хе.
Народ сдержанно засмеялся.
— Линь Дао, — произнёс китаец в коричневом. — Чиновник.
И всё. Ни ведомства, ни ранга, ни улыбки. Собственно, такое тоже было обыденным, что государев человек в игорном доме представляется так, чтобы назавтра никто не вспомнил. Юноша кивнул ему, тот в ответ с лёгкой улыбкой, ведь пацан не любопытствовал, мол из какого ведомства и в каком звании, Линь такое ценил.
— Можете называть меня госпожа Юй, — сказала старшая в шарфе, меняя голос. — Играю здесь по вечерам. Это госпожа Сянь, моя младшая родственница, ходим вместе.
— Госпожа Сянь, — скромно подтвердила младшая, наклонив голову.
Юноша всем коротко поклонился:
— Меня зовут Сань Сан. Я гость в Пекине, приехал на Дуаньу, посмотреть лодочные гонки. Сегодня решил развлечься, на Шичахае сказали, что у вас тут играют всерьёз. Зашёл проверить.
— Сань Сан, — посмаковал купец Чжоу Кан. — Не похоже на китайское имя…
— Это моё собственное имя на китайский манер, господин Чжоу. Настоящее здесь выговаривают с трудом, не хочу усложнять людям жизнь.
— О как, а можно услышать? Если не секрет?
— Александр.
— А-ле… А-ле-ксандл… — Чжоу Кан честно попытался, но махнул рукой: — Ох, аж скулы свело, простите.
Стол посмеялся, громче всех дед Гэ Лун. Отсмеявшись, он подался вперёд, в добродушии прорезалась снисходительная нотка, как у старшего:
— Молодой человек, а вы вообще понимаете, куда сели? Это стол не для ребятни. Тут взрослые мужчины и две солидные госпожи играют на серьёзное серебро: ставка от пяти таэлей, в азарте круг может встать в полторы тысячи. Вам сколько лет, уж простите старика за прямоту?
— Восемнадцать, господин Гэ.
— Во-о-от. — Гэ Лун развёл ладонями, призывая стол в свидетели. — Восемнадцать. У нас в Поднебесной мальчики ваших лет бегают за девочками, а не садятся со взрослыми перекидываться картами. У вас в ваших краях, надо думать, обычаи иные?
Чжоу Кан с улыбкой прикрылся чашкой. Линь Дао улыбнулся уголком. Миндалевидные тёмные глаза Юй посмотрели на юного иностранца с удвоенным вниманием: вот она маленькая публичная проверка на зубок — обязательный ритуал любого стола, и по тому, как малец её пройдёт, о нём станет известно больше, чем по трём раздачам карт.
Юный Северов не торопился отвечать как бойкий и молодой. Нет, дождался, пока Сяо Ин, что как раз была на подходе, поставит перед ним обещанный жасминовый, крепкий чай. Отпил. Поставил чашку на блюдце, очень элегантно, как какой-то старец, не звякнув о блюдце, идеальное исполнение. И поднял на Гэ Луна глаза с такой же добродушной улыбкой, как и у того:
— Господин Гэ, в моих краях мальчики моих лет успевают и то и другое. Сначала мы садимся за стол со взрослыми, ведь у них есть чему поучиться. А уже потом, с потяжелевшим кошельком, идём бегать за девочками. Ибо бегать за ними с пустым — занятие бесполезное: девочки у нас умные и парня на мели чуют через карман.
Повисло молчание, а затем…
Гэ Лун захохотал.
— ВО ДАЁТ!!! — он ржал, откинувшись и прижав руки к животу, до слёз, что вытирал рукавом.
Чжоу Кан вторил ему раскатисто, Ван Цзи сухо хохотнул и уже посмотрел на мальчишку с интересом, Линь Дао улыбнулся до ушей. Даже младшая госпожа Сянь не удержалась и прыснула в рукав, совершенно по-девичьи.
Не смеялась только госпожа Юй. Глазки при этом, что ранее смотрели на юношу со снисходительностью как у тигрицы на мышь, прищурились.
«Какой безупречный ответ… — задумалась она, — он польстил столу, вернул укол Гэ Луну, при этом не нажив в нём врага, и между делом дал понять, что за подобным столом не впервые в жизни. И всё это одним предложением. Пьяные мальчики так не отвечают. Кто он такой?»
— Молодой человек, — объявил Гэ Лун, утирая последнюю слезу, — вы мне нравитесь. Характер есть. Теперь посмотрим, как играете! Если так, как говорите, вечер у нас сегодня удался!
— Постараюсь не разочаровать, господин Гэ.
Чжоу Кан шлёпнул ладонью по столу:
— Господа и госпожи! Давайте уже начнём раздачу! Начальный ход — пять таэлей! Согласны⁈
— Согласен, — отозвался Ван Цзи.
— Согласен, — кивнул Гэ Лун.
— Согласна, — ровно сказала госпожа Юй.
— Согласен, — уронил Линь Дао.
— Согласна, — откликнулась госпожа Сянь.
Юноша сложил в стопку пять серебряных монет.
— Согласен.
Чжоу Кан поднял руку, и к ним подошла раздающая — молодая китаянка в бордовом халате с журавлём заведения на груди. Раздающие в Девяти Журавлях работали стоя, у отмеченного места стола, на виду у всех — таково было правило дома, что берегло и кассу и репутацию.
Она поклонилась, распечатала новенькую колоду и перетасовала. Сухо, быстро, как профи. Шух, шух, шух. И пошла раздача: по одной, по кругу, рубашкой вверх — Чжоу Кану, Северову, госпоже Юй, госпоже Сянь, Линь Дао, Гэ Луну, Ван Цзи, и снова, и снова, пока перед каждым не легло по тринадцать.
Игроки потянулись к картам — кто жадно, кто степенно.
Юный Северов свои карты не открывал, просто сложил стопкой и наблюдал за остальными. Никто этого не заметил, кроме госпожи Юй:
«А ты — хитрец, Сань Сан, пытаешься прочитать реакцию всех с самого начала… кто-то явно недоговаривает о себе…»
Закончив смотреть на игроков, получивших карты, юноша взглянул уже в свои и улыбнулся.
Раунд начался.
Раздающая отложила остаток колоды и произнесла:
— Господа и госпожи. Карты розданы. Первый круг ставок, минимум пять таэлей. Начинает господин Сань Сан, так как его номерок с цифрой один.
Юноша развернул свои тринадцать карт веером в правой руке, а левую небрежно положил на собственную горку серебра. Вообще, карты выпали недурные. Не песня конечно, но и не прям беда. Два Серебряных Журавля — масть средняя, зато пара сразу, есть от чего плясать. Одно Облако Луны — джокер, годный подставиться в любую из трёх комбинаций. Тройка Угольных Драконов подряд — крепкая заготовка. И семь разнокалиберных карт, которые пока не складывались ни во что, но в этой игре и мусор — материал, ведь его меняют. Иными словами, старт есть, главное — поглядеть, кто как ставит. Ставки будут идти тремя кругами, а между ними сменят до трёх карт. Первый круг обычно говорит, насколько игрок верит в то, что пришло. Второй, после обмена, насколько он улучшил свою позицию. Третий, перед вскрытием, был кругом воли: тут блефовали пустые и спокойно докладывали серебро те, у кого сложилось. Правило простое и безжалостное: или равняй банк, или поднимай, или бросай карты. Поставить меньше нельзя.
— Пять таэлей, — юный Северов двинул монеты к центру.
Одни за столом решили, что ему не пришло, другие заподозрили, что малец прячется.
— Десять, — отозвался Чжоу Кан, подняв ставку.
— Равняю, десять, — Ван Цзи добавил свои.
— Пятнадцать, — Гэ Лун положил монеты с улыбкой, небось пришло что-то приятное.
— Равняю, — двинул монеты чиновник Линь Дао.
— Двадцать, — произнесла уверенно госпожа Юй из-под шарфа.
Стол на миг притих. Двадцать таэлей в первом же круге — это уже не ставка, а заявление, дескать вам всем конец, либо желание сразу выдавить из игры всех нерешительных.
— Равняю двадцать, — тихо отозвалась госпожа Сянь.
Круг вернулся к юному Северову. По правилам ему необходимо было сравнять ставку до двадцати или сбрасывать. Он спокойно двинул монет для уравнивания потолка. Чжоу Кан тоже, Ван Цзи также, только поморщившись, Гэ Лун и Линь Дао — тоже. В центре стола образовалась неплохая горка серебра.
— Сброс и обмен, — объявила раздающая.
Александр сбросил три бесполезные карты, оставив Облако Луны, тройку Драконов и обоих Журавлей. Взял три новые. Вложил в веер. Раскрыл заново. Во, уже лучше. Третий Серебряный Журавль. Тройка одной масти — одна из сильнейших средних комбинаций игры. А вторая пришедшая — Нефритовый Дракон, который вместе с тремя Угольными и Облаком-джокером собирался в Четвёрку Драконов. Две сильные комбинации разом. Третья карта — мусор, но она уже была не нужна.
«Та-ак, — мысленно улыбнулся он с удовольствием. — Это уже разговор».
Внешне же не улыбался. Отпил жасминового, поставил чашку и стал ждать второго круга.
— Второй круг, господин Сань Сан, Ваш ход, — объявила раздающая.
Тот двинул к центру стола новый минимум:
— Двадцать.
А ведь мог и повысить ставку, с такими-то картами, но нечего их пугать, пусть думают: средняя рука, ничего особенного.
— Тридцать, — купец Чжоу Кан газанул.
Ван Цзи недовольно вздохнул и уравнял.
Линь Дао, немного подумав, молча отправил тридцать монет.
Гэ Лун уверенно двинул к центру полсотни и произнёс:
— Какой хороший вечер.
Госпожа Юй медлила, то ли делала вид, что медлит.
— Пятьдесят, — и двинула свою стопку.
— Пас, — младшая госпожа Сянь сбросила.
Теперь, дабы закончить круг, необходимо было снова либо уравнять свои ставки к пятидесяти, либо сбросить. Купец Чжоу Кан подумал, добавил двадцать. Линь Дао вздохнул и спасовал. Ван Цзи мучился дольше всех и всё-таки сбросил.
Александр доложил тридцать монет. Поднимать было нельзя: вскинь он сейчас ставку, остальные учуяли бы силу и ушли, а ему нужно было обратное, чтобы они остались и кормили банк.
— Равняю, — сказал он спокойно.
Теперь в центре столика была внушительная сумма, за которую поборются четверо: он, Чжоу Кан, Гэ Лун и госпожа Юй.
— Финальный круг, — объявила раздающая. — Ставки открытые.
Здесь поднимали без потолка, и каждый по кругу либо равнял, либо скидывал. Круг блефа, проверки и нервов.
Александр двинул монеты:
— Сто.
Вот он момент, когда нужно делать деньги.
Остальные сразу крепко задумались, что же у него? Настолько хорошие карты или же это хороший блеф. Чжоу Кан поморщился, посчитал что-то в уме, а затем вдруг произнёс:
— Поднимаю до ста пятидесяти. — и двинул монеты.
Гэ Лун, не моргнув, двинул крупную стопку:
— Двести. — он явно не собирался уступать, ни мальчишке, ни купцу.
И тогда из-под шарфа прозвучало ровное:
— Триста.
Стол замер.
Она нормальная⁈
Это же всего лишь финал первого раунда! А уже триста⁈ Да это как ударить кулаком по столу!
Чжоу Кан с тяжёлым вздохом сложил карты.
— Пас. Не хочу гореть в первом же раунде.
Гэ Лун думал долго, очень долго, его разрывало изнутри две тяги: жадность и дедовская осторожность. И все ж азарт сделал своё.
— Равняю, триста.
И все взглянули на юношу, ибо теперь ему необходимо было сравнять либо сбросить.
«Тройка Журавлей и Четвёрка Драконов через джокер, — раскладывал он в голове. — Сильная позиция. У деда Гэ Луна либо тройка масти или две пары, точно слабее моих Журавлей. У госпожи Юй — загадка. Если у неё две особые плюс джокер, может выйти Пятёрка Облаков, и она бьёт моих Драконов. Но шанс на это слабый. Вывод: почти наверняка беру банк. Сто процентных гарантий нет. Ну, это игра. Тут всё может быть.»
— Поднимаю до пятисот.
Снова тишина.
Купец Чжоу Кан присвистнул. Молоденькая официантка, проносившая поднос мимо, на секунду споткнулась взглядом о банк и пошла дальше с круглыми глазами.
— Молодой человек, — Гэ Лун покачал головой. — А Вы рисковый, однако.
— На то и игра, господин Гэ.
— Игра, да… равняю, — выдохнул дед и доложил двести.
Госпожа Юй сидела неподвижно некоторое время, затем сухо произнесла:
— Равняю, — и положила свои две сотни.
В центре громоздилась гора серебра. Самый крупный банк за вечер.
— Вскрывайтесь, — сказала раздающая.
Юный Северов не стал тянуть интригу и положил свои тринадцать карт на стол, открытыми.
— Тройка Журавлей и Четвёрка Драконов через Облако, — бесстрастно прочла раздающая. — сильная двойная комбинация.
Дед Гэ Лун перевернул свои с досадой.
— От оно как…
— Пятёрка Облаков через два джокера, — объявила раздающая. — Сильно. Но Дракон бьёт Облако, и четвёрка против тройки тоже играет.
— А я был уверен, что взял банк, — покачал головой старик. — Не ждал, удивили так удивили, молодой человек.
— Просто повезло, господин Гэ. — отозвался мальчишка.
— Конечно-конечно. — улыбнулся тот.
Очередь дошла до госпожи Юй, но по её фырканью итак было всё понятно, она церемонно перевернула карты.
— Тройка Золотых Журавлей, — озвучила комбинацию раздающая. — Хорошая средняя. Но слабее обеих предъявленных.
Госпожа Юй хмыкнула.
— Поздравляю, господин Сань Сан.
Тот почтительно поклонился ей.
— Благодарю, госпожа Юй. После вашей ставки в три сотни, я чуть не сбросил, Вы были убедительны.
— Но всё же не сбросили, — прищурила та взгляд, — кажется, Вас так просто не спугнуть.
— Да нет, я много чего боюсь, — улыбнулся тот мило.
— Да? — хмыкнула та. — И чего же например?
— Красивых женщин, — улыбнулся тот.
Мужики усмехнулись.
— А наш Сань Сан выпил немало, да?
— И не говори, хотя я в его годы тоже тот ещё был угодник! — оскалился дед Гэ Лун.
Юй только хмыкнула, проигнорировав его довольную рожу, пока тот сгребал кучу серебра.
— Ну, господа, — Гэ Лун отхлебнул чай, — новичкам везёт.
— Посмотрим, было ли это везение, — задумчиво произнёс Чжоу Кан.
Юный Северов же молча отпил чай, будто разговор и не о нём вовсе.
— Второй раунд, — объявила раздающая и принялась тасовать новенькую колоду.
Раздача в этот раз оказалась не столь радужной: пара хилых заготовок, которым ещё и надо сложиться, две слабые масти, никаких джокеров. Геройствовать с такими картами нет смысла, ну-с, может при обмене выпадет что интересное, так что Александр не унывал.
А вот госпожа Юй, судя по тому, как уверенно держала веер карт, получила что-то стоящее.
Купец Чжоу Кан в первом круге бросил сразу пятьдесят монет, отыгрываясь за свой пас.
— Сравниваю, — произнёс юный Северов.
— Также, — двинул монеты Ван Цзи.
— Равняю, — пробурчал дед Гэ Лун.
— Мои пятьдесят, — произнёс без эмоций чиновник Линь Дао.
— Я в игре, — подтвердила госпожа Юй.
— Пятьдесят, — двинула монеты младшая госпожа Сянь.
Ставки были сделаны, а значит можно было совершить обмен карт с оставшейся колодой. Александр сменил три карты, и ни одна стоящая комбинация так и не срослась. Иными словами — на руках карты для чистого блефа, а не реального боя.
«Сброшусь после второго круга, — решил он. — Посмотрю, как пойдут остальные, тем более банк позволяет.»
И вот, второй круг. Госпожа Юй поставила сотню. Чжоу Кан резко поднял до полторы. Гэ Лун долго думал, но дотянул. Ван Цзи лёг. Линь Дао также скинул. Госпожа Сянь скинула карты ещё после обмена.
— Сбрасываю, — скинул карты Александр.
Небольшой минус, но не беда.
В финальный круг ушли трое — Чжоу Кан, Гэ Лун и госпожа Юй. Вспыхнула короткая злая перестрелка ставок: Чжоу Кан докинул до двухсот, Гэ Лун до трёх сотен, госпожа Юй переплюнула их и поставила четыреста. Гэ Лун подумал и лёг. Чжоу Кан вскинул ещё на двести.
— Шестьсот.
Госпожа Юй задумалась. И двинула монеты:
— Равняю.
— Вскрывайтесь, — произнесла раздающая.
Вскрылись. У неё — Тройка Драконов. У Чжоу Кана — Четвёрка Журавлей через джокер. Сильнее. Купец расхохотался с громадным облегчением и сгрёб кучку серебра.
— Госпожа Юй, не ваш сегодня вечер, ох не ваш, — он почти посочувствовал.
— Бывает, — сухо ответила та, но капельку с недовольной интонацией, что уловили всего пара человек за столом. Её можно было понять — второй крупный банк и снова уплывает мимо неё, конечно подобное злит! Она даже чашку с чаем стала держать по-иному!
Ну, а дальше пошла череда мелких раундов без большого куша. Ван Цзи аккуратно снял банк в двести пятьдесят. Линь Дао забрал триста. Гэ Лун отыгрался на одной хорошей раздаче, уверенно подняв на тройке Облаков с джокером. Северов играл по-сухому: где-то отдавал по мелочи, где-то брал помалу, держа баланс в плюсе. По итогу у него лежала всё та же крупная горка. Госпожа Юй взяла два мелких выигрыша сотню и двести, от чего её слегка отпустило, хотя полностью напряжение так и не ушло. Что поделать, она привыкла царить за столом, а не забирать крохи.
Прошло ещё около полутора часов, время перевалило за полночь, и стол начал редеть.
Первым поднялся Ван Цзи. Горка у чайного торговца и поначалу была невелика, а после кучи мелких раундов её подъело под ноль, осталось таэлей тридцать, не больше.
— Господа и госпожи. Сегодня вечер не мой.
— Куда же Вы, дорогой Ван? — Чжоу Кан улыбнулся. — Не спешите. Дайте сыграю пару партий и сходим выпьем по чарке в чайном доме у Шичахая. В картах не свезло — свезёт в любви, там есть одна с косой до пояса, познакомлю.
— У меня дома жена, почтенный Чжоу Кан, — грустновато ответил Ван Цзи.
Купец игриво ухмыльнулся.
— Да будет тебе, в первые часы после полуночи, не считается.
Тут же мужской одобрительный хохот. Дед Гэ Лун хохотал так, что болтался живот. Чиновник Линь Дао понимающе улыбался. Госпожа Юй под шарфом фыркнула, госпожа Сянь молча смотрела в стол.
— Аргумент, — сухо признал Ван Цзи. — Но всё же я домой. Жена у меня пекинского нрава, почтенный, лучше не опаздывать.
— Ну как знаете, дорогой. Доброй ночи.
Ван Цзи поклонился и вышел.
Через ещё два раунда снялся Линь Дао. Он проиграл бОльшую часть, оставив на выпивку для утешения, да и придерживался принципа не проигрывать всё до последней монеты.
— Господа и госпожи. Вечер был приятный. Мне рано на службу, за сием откланиваюсь. Удачи всем.
— Доброй ночи, господин Линь, — отозвались остальные за столом внепопад.
Тот поклонился и ушёл. Осталось пятеро: Чжоу Кан, Гэ Лун, госпожа Юй, госпожа Сянь и молодой Северов.
И пошли настоящие ставки, ведь серебро сосредоточилось у оставшихся игроков, так что теперь играли по-крупному.
Александр снял на хороших картах банк в восемьсот серебра. Госпожа Юй следом взяла шестьсот. Гэ Лун — пятьсот. А Чжоу Кан начал тонуть. Раунд за раундом он терял и терял, то помалу, то крупно, в итоге горка растаяла. Когда от неё осталось около сотни, его лицо стало слишком хмурым, задумчивым, тогда он обернулся к двери и махнул рукой кому-то из своих. Тут же подошла молоденькая китаянка, лет семнадцати, в нарядном персиковом халате. Тоненькая, тонколицая, с длинной чёрной косой через плечо. В руках — маленький шёлковый кошелёк.
— Папочка, — пропела она тревожно, подходя. — Я уже два часа жду в боковой комнате. Тётушка устала меня развлекать.
— Юэ. Не сейчас. Подойди.
Дочь подошла ближе, и её взгляд, скользнув по игрокам за столом, наткнулся на мальчишку с родинкой под глазом, и застрял. Что за красавчик⁈ Сын кого-то из присутствующих⁈ Но почему он тоже с картами? Играет? Как интересно! Юная Чжоу Юэ даже забыла, зачем подошла. Перебросила густую чёрную косу через плечо, провела пальцами по чёлке, распрямила спину, вся тоненькая, в персиковом шёлке, настоящая куколка, такую сложно не заметить. И всё продолжала смотреть на него ТАКУ-У-УЩИМ взглядом, каким смотрит малолетка, когда впервые влюбляется.
— Юэ. Ю-э… ты слышишь меня?
— А… что, папочка?
— Кошелёк.
Та очнулась, повернулась к нему и протянула капризно:
— Но, папочка, ты же обещал, что завтра мы пойдём в нефритовую лавку и ты купишь мне украшение. Это деньги на украшение. Если ты их сейчас…
— Юэ, дай кошелёк я сказал.
Девица вздохнула и отдала. Но едва отвернулась от отца, как взгляд снова метнулся к мальчишке и задержался дольше, чем пристало приличной дочери. Тот улыбнулся ей вежливо, без капли флирта, и кивнул. Чжоу Юэ тут же вспыхнула и отвернулась.
Чжоу Кан раскрыл кошелёк. Высыпал всё на стол, а это около трёх сотен таэлей и добавил к жалкому остатку.
— Раздавай и на меня, — твёрдо сказал он раздающей, тасующей колоду.
— Чжоу Кан, — проворчал дед Гэ Лун, и в его добродушии впервые прорезалось нравоучение. — Может, на сегодня хватит? Вечер длинный был.
— Не учи, Гэ Лун, сам разберусь.
— Хорошо, коль так, — проворчал дед и умолк.
Юная Чжоу Юэ постояла ещё миг у отцовского плеча, бросила на мальчишку последний взгляд и ушла обратно в боковую комнату с лицом, на коем было написано сразу всё: и обида на отца, и симпатия к чужаку.
Через два раунда купец Чжоу Кан потерял всё. При чём, быстро и беспощадно. В первом он попытался давить со средней рукой, и был наказан, потеряв треть банка. Во втором пошёл ва-банк на паре Облаков, но Госпожа Юй переиграла.
Купец долго смотрел на стол. На сброшенные карты. Затем поднялся, лица на нём не было, абсолютно, и всё же повёл себя достойно, попрощавшись:
— Господа… госпожи… Мне нужно идти… простите.
После чего шагнул на выход, но качнулся. Дед Гэ Лун поднялся, обошёл стол и поддержал его под локоть.
— Чжоу Кан, дорогой, я провожу Вас.
— Не нужно, почтенный Гэ Лун… я сам.
— Нет-нет, дорогой, дайте хоть до двери доведу.
Купец обреченно кивнул и пошёл под руку с дедом Гэ. У боковой комнаты их встретила юная Чжоу Юэ.
— Папочка? Что случилось?
— Ничего, доченька. Идём. Пора домой…
— Ты всё проиграл?
— Юэ… Не сейчас.
Девчушка посмотрела на белое лицо папани, и всё поняла. Недовольно взяла его под локоть. У выхода обернулась и встретилась глазами с иностранным мальчишкой. Тот смотрел на неё без злорадства или насмешки, как она могла подумать. Просто посмотрел, затем коротко поклонился, мол, прощай и сожалею, что так вышло. Чжоу Юэ поклонилась в ответ, и ушла с отцом в ночь, понимая, что больше никогда его не увидит, от чего на сердце было досадно.
Дед Гэ Лун вернулся и сел на своё место.
— Жена Чжоу Кана будет сегодня ох как не рада.
— Невесело, — сухо обронил юный Северов.
— Невесело, — согласился дед, — но он сам виноват, никто его за столом не держал.
Малец кивнул, так и есть. Купец сам сел играть, ещё и дочкин кошелёк притащил, за это никто, кроме самого Чжоу Кана, не в ответе. Кого было жаль, так это девчушку. Ну, да ладно, не умрёт без очередной безделушки, а деньги купец зарабатывать явно умеет.
За столом осталось четверо. У молодого Александра под две с половиной тысячи. У Гэ Луна около двух. У госпожи Юй — восемьсот после её крупного захода. У госпожи Сянь — сотня с небольшим, ведь играла она, по сути, символически, за компанию с госпожой, нежели всерьёз.
Игра продолжилась.
После ухода Чжоу Кана воздух за столом стал совсем-совсем другим. Загустел. Ведь теперь остались про. Слабые игроки разошлись по домам, ставки разрослись до небес, а оставшиеся уже притёрлись друг к другу и выучили, кто как держит лицо, кто как ставит на блефе и теперь знали друг о друге к этому часу больше, чем иные соседи за год.
Дед Гэ Лун положил тяжёлые ладони на стол и улыбнулся:
— Ну что, дорогие мои, нас осталось четверо, раз так, давайте признаем: вечер удался. Хорошая игра, достойные соперники, хорошее вино и чай. Почтенный Лю Бо, не пришлёшь ещё кувшинчик⁈
Хозяин у стойки кивнул, и официантка принесла свежий кувшин.
— Спасибо, красавица, — сказал ей Гэ Лун с добродушием, какое не подделать. — За твою заботу завтра пришлю твоему хозяину две корзины лучшей керамики из моей мастерской. Так и передай.
— Передам, господин Гэ. Благодарю.
Она поклонилась, взглянула на юного Северова явно заинтересовано, как и в начале вечера, теперь только ещё дольше, после чего ушла, виляя бёдрами. И ведь поняла, что мальчишка-то не только на мордашку симпатичный, а ещё и игрок серьёзный, вон какую горку серебра наиграл, ещё и с завсегдатаями.
Тот, естественно, поймал её взгляд и тихо хмыкнул.
Старик Гэ Лун всё уловил между ними и хохотнул:
— Господин Сань Сан, Вы, гляжу, нынче разбили не одно сердце. Сяо Ин на вас весь вечер заглядывается. А как смотрела на Вас юная Чжоу…
— Я тут вообще ни при чём, господин Гэ, — ответил тот скромно.
— Конечно-конечно. Верю, что Вы такой весь «невинный», а женщины вокруг осыпаются, как листья по осени.
— Богатое у Вас воображение, господин Гэ, — улыбнулся малец.
— Богатый опыт, а воображение самое обычное, — ухмыльнулся дед.
Госпожа Юй тоже отметила красноречивый взгляд официантки и как-то странно хмыкнула. Госпожа Сянь спрятала смешок за рукавом.
И игра потекла своим чередом.
Судьба деда Гэ Луна решилась также буднично, как и у предшественников. Александр снял с него на хорошей руке шестьсот двадцать. Госпожа Юй следом отыгралась на Пятёрке Облаков. Керамист раз за разом отдавал вроде как понемногу, но к четвёртому раунду от его горки осталось около двухсот пятидесяти таэлей, что куда-куда меньше, чем было.
Он поглядел сначала на своё серебро, затем на чужие горки и выдохнул:
— Думаю, дорогие мои, засиделся я, пойду пожалуй.
— Уже, господин Гэ? — ехидно спросила госпожа Юй.
— Уже, милочка. Останусь с вами ещё на час, точно уйду босым. А мне домой к жене с чистой совестью идти. Приду без денег — будет пилить с неделю. Уйду сейчас с тем что имею — назавтра ничего и не заметит.
— Мудро, господин Гэ. — кивнул Александр.
— Сорок пять лет брака с моей Ляо Ляо как-никак, — улыбнулся тот, после чего сложил серебро в кошелёк и, немного помедлив, протянул руку юноше.
— Господин Сань Сан, славно поиграли. Вы взяли у меня прилично, но я не в обиде, характер у Вас есть, вижу, голова тоже. Будете гулять по Пекину — заходите в мою мастерскую, квартал Семи Колоколов, любой покажет. Подарю хорошую вазу за вашу остроту ума.
Юноша, поднявшись, пожал ему руку.
— Зайду, господин Гэ. И ваза мне кстати, дом собираюсь строить.
— Это правильно, я в ваши годы уже женился и второго ждал.
— Буду брать пример, — улыбнулся ему молодой Северов.
Дед добро улыбнулся в ответ, отпустил его руку и поклонился всем оставшимся разом, после чего кивнул хозяину Лю Бо и пошёл на выход. Однако, у двери обернулся и проворчал:
— Господин Сань Сан.
— Господин Гэ?
— Поберегитесь госпожи Юй. У неё вечером трижды появлялся такой взгляд, какой я у своей жены за все годы видел лишь однажды.
Юй приподняла брови, мол чего-чего? Младшая Сянь отвела взгляд, кажется поняв о чём сказал дед. Юный Северов же похлопал глазами:
— Да? И какой это взгляд, господин Гэ?
— Сами поймёте… — дед подмигнул и вышел.
Госпожа Юй посмотрела на закрывшуюся дверь, затем неспешно перевела миндалевидные глаза на юношу.
— Господин Сань Сан, я отыграюсь.
— Возможно, госпожа Юй, всё возможно, — произнёс тот философски.
— Не возможно, а так и будет.
— Что ж, тогда давайте продолжим.
Младшая госпожа Сянь тихо вздохнула, видя, что госпожа входит в азарт, из которого её не вытащить и даже судьба купца Чжао может оказаться цветочками.
— Госпожа, — шепнула она. — Может, и нам пора? Горку мы почти восстановили. Уйдём сейчас, останемся в незначительном минусе…
— Сянь Ню. Не вмешивайся. Я знаю, что делаю.
— Госпожа…
— Сянь Ню.
Младшая умолкла.
И пошла серьёзная игра.
А ведь госпожа Юй и вправду собралась! Била ставками точно, впустую не блефовала, и за следующие сорок минут отыграла около тысячи двухсот, перед ней снова лежало под две тысячи.
Вот только… дальше всё пошло не по её плану.
Юный Северов стал выигрывать. Раз за разом. Всё более сочные банки. Будто бы дал в начале ей заглотнуть наживку, и теперь, когда она терпела крах, то всё ещё верила, что можно отыграться, ибо вкус победы тлелся в памяти.
Ещё через полчаса, когда было очевидно — чей сегодняшний вечер, пришло время ключевого раунда в пять кругов, вместо стандартных трёх.
Раздача.
Юноша взял карты, увидел четвёрку журавлей одной масти, и это без обмена! И не показал никаких эмоций. Госпожа Юй развернула свой веер, и по одному взгляду было очевидно — ей пришло нечто сильное.
— Двести, — произнесла она уверенно в первом круге.
— Равняю.
— Сбрасываю, — скромно обронила госпожа Сянь: с её оставшимися тридцатью таэлями в такую воду не лезут.
На обмене пятый Журавль к юному Северову не пришёл, зато пришло Облако Луны, что как джокер, превращает его четвёрку в пятёрку — одну из сильнейших комбинаций игры.
— Триста, — повысила госпожа Юй.
— Поднимаю до пятисот.
— Тысяча.
Александр глянул на её горку. Ого, да она банкует по полной, значит верит в руку всерьёз.
— Равняю.
— Полторы.
— Вы уж простите за мелочность, госпожа Юй, — хмыкнул малец, — но у Вас там не будет полторы.
Тишина.
И тут госпожа Юй сделала то, от чего многие собравшиеся у их стола, прифигели. Она взяла свою шляпу, отстегнула с шёлковой ленты жадеитовую подвеску, на вид как капля зелёного камня, и положила на стол.
— Двести пятьдесят таэлей её цена. Прошу принять в ставку.
Раздающая, повидавшая всякое, всё же чуть помедлила:
— Госпожа Юй, заведение принимает украшения по оценке хозяина. Господин Лю?
Лю Бо, наблюдавший за игрой, взял подвеску, повертел в пальцах:
— Моя оценка: двести двадцать. Хороший жадеит.
— Двести двадцать, так двести двадцать, — согласилась госпожа Юй.
— Что ж, в таком случае, я готов выкупить его прямо сейчас, если господин Сань Сан не против, — улыбнулся Лю Бо.
— Пожалуй, пусть этот прекрасный камень останется в банке, — улыбнулся юный Северов. — Благодарю Вас, Лю Бо за оценку.
— Всегда пожалуйста, — хмыкнул тот с улыбкой.
Александр же взглянул на Юй.
Та понимала и без слов, так что ответила:
— Осталось ещё около трёхсот пятидесяти серебром, сейчас…
Потянулась к шее, расстегнула золотую цепочку, прятавшуюся под воротом. Сняла её и положила рядом с подвеской.
— Триста.
— Двести восемьдесят, — поправил Лю Бо, пощупав. — Золото доброе, но вес малый.
— Двести восемьдесят. Хорошо… — проскрипела та недовольно. — Пусть так… сейчас.
И взглянула на спутницу.
— Сянь Ню. Снимай туфли.
Та вылупила глаза.
— Госпожа… простите?
— Туфли снимай. Видишь же — не хватает. Твои потянут таэлей на полтораста. Как раз сравняем банк.
— Х-хорошо…
Сянь Ню нагнулась, расцепила ремешки туфлей, сняла их и поставила на игральный стол. Лю Бо тут же оценил:
— Сотня. Хорошая выделка.
— В банк, — твёрдо произнесла Юй. — Теперь мы уравнялись.
Малец же неторопливо отпил чай. Теперь это был самый крупный банк за вечер, а в этих стенах может и вообще за месяц.
И он улыбнулся:
— Ох, госпожа Юй, Вы не перестаёте удивлять. Даже любопытно, что ещё Вы поставили бы, если бы Вам не хватало для вскрытия?
Та сощурила миндальные глаза:
— Господин Сань Сан. Если Вы намекаете, мне снять с себя что-то ещё, спешу огорчить — такого никогда не будет.
— Ну что Вы, госпожа, я бы не посмел даже намекать на подобное, всего лишь хотел понять грани Вашей отваги.
— Хорошо, раз так, теперь вскрываемся. — и первой положила карты на стол, будучи явно уверенной.
И ведь не просто так. Пятёрка Облаков с джокером! Сильнейшее, что даёт игра без двух джокеров. У девяти игроков из десяти — верная победа. Её глаза над шарфом торжествующе сузились.
— Вот так, господин Сань Сан.
Раздающая взволнованно произнесла:
— Сильная комбинация…
И тогда малец выложил свои.
— Пятёрка Журавлей через Облако… — заворожённо объявила раздающая. — Журавль выше Облака в иерархии. Господин Сань Сан выигрывает…
В игральном зале на миг стало очень-очень тихо.
Госпожа Юй не двигалась. И только несколько вдохов выдохнула и тихо произнесла:
— Как так, чёрт побери…
Её первое настоящее ругательство за весь вечер.
Александр же спокойно сгрёб банк к себе. Гору серебра. Жадеитовую подвеску. Золотую цепочку. И, конечно же, туфельки Сянь. Лю Бо подал заготовленный холщовый мешок, понимая, что в кошелёк подобный выигрыш уже не влезет. Уложив деньги в мешок, малец повертел жадеитовую подвеску и прицепил к своей дешёвой шляпе к околышу. После чего надел ту и посмотрел через стол на госпожу Юй с лёгкой улыбкой:
— Подвеска прекрасная, жалко такую в мешок, к серебру. Пусть пока покатается на моей шляпе. Кстати, мне идёт?
Юй не ответила, просто взглянула на свою подвеску, теперь сидящую на крестьянской соломе, и в её глазах показалось нечто очень отчётливое — не гнев или обида, кое-что иное.
Юнец же перевёл взгляд на туфельки и подвинул их через стол обратно госпоже Сянь.
— Госпожа Сянь, заберите. Оставлять женщину босой ночью на улице — выше моих сил.
Сянь Ню поклонилась:
— Спасибо, господин Сань Сан.
— Да не за что.
Он привязал мешок к поясу и поднялся.
— Что ж, спасибо за игру. Доброй ночи и доброго всем праздника. — Качнул шляпой на прощание и пошёл к выходу. По пути положил на стойку Лю Бо горсть серебра:
— За мешок, господин Лю. И за крепкий чай Сяо Ин.
— Заходите ещё, господин Сань Сан.
— Зайду как-нибудь, спасибо.
И вышел.
Госпожа Юй всё ещё сидела как мумия. У НЕЁ ЖЕ БЫЛА КРУТЕЦКАЯ КОМБИНАЦИЯ! НУ ПОЧЕМУ ЕМУ ТАК СИЛЬНО ПОВЕЗЛО⁈
Сянь Ню торопливо обулась, поправила платье и посмотрела на ту с тревогой, ибо траур затягивался. Ну, подумаешь, проиграла пару тысяч? Для неё это так, мелочи, она в день тратит куда больше!
— Госпожа. Может, пойдёмте уже?
Юй взглянула на неё и прошептала:
— Это невозможно, Сянь Ню. Невозможно. Я не могла проиграть какому-то мальчишке…
— Госпожа, всё было честно. Он вас переиграл. Раздачу вели на виду у всех.
— Знаю, что честно. Я не говорю, что он мошенничал. Я говорю, что не могу с этим жить. Моя любимая подвеска. Кулон. А он теперь разгуливает по Пекину с моим жадеитом на своей убогой крестьянской шляпе… ТАК НЕ ПОЙДЁТ. — и резко поднялась.
Сянь округлила глаза:
— Г-госпожа… Что вы хотите сделать⁈
— Догнать. И переиграть. В другую игру. В такую, где его карточная ловкость бесполезна.
— ЧЕГО⁈
— Идём!
И Юй вылетела из игорного дома, Сянь Ню бегом за ней.
…
В переулке за «Девятью Журавлями» молодой Северов шёл неспеша, не оборачиваясь. У пояса качался мешочек серебра, на шляпе — жадеит. Настроение было прекрасным. Осталось взять хорошенького вина и вернуться в игорный дом за кое-какой особой, хе-хе, и ночь точно удалась.
Слежку он, разумеется, учуял, и улыбнулся под своей шляпой.
«Дамы решили не отпускать… Интересно, и чего им от меня надо? Подвеску точно не отдам.»
И всё так же неторопливо свернул в первый попавшийся переулок, затем в следующий — узкий, без фонарей, куда добрые горожане ночью точно не суются. И остановился.
Госпожа Юй и госпожа Сянь нагнали его и встали позади.
Юноша обернулся.
— Госпожа Юй. Вы что-то хотели сказать? Говорите, я весь во внимании.
Та вся подобралась.
— Господин Сань Сан, предлагаю сыграть в ещё одну игру!
— Надо же… Какую?
— Не в карты. Во что угодно другое, выбор за вами!
— Насколько помню, у вас не осталось денег, госпожа. Что ставить будете?
Та помедлила, а затем произнесла явно смущённо:
— Своё… своё лицо.
Сянь Ню еле слышно ахнула под шарфиком.
— Госпожа…
— Молчи, Сянь Ню.
Малец посмотрел на неё ПОЛНОСТЬЮ с головы до ног, очень-очень вызывающе, от чего Юй себя ощутила как-то уж слишком неловко! Да чего он так смотрит! Что она такого сказала-то⁈ В итоге, насмотревшись, Северов спокойно ответил:
— Простите, госпожа. Неинтересно.
Поклонился и развернулся, дабы уйти.
Для Юй подобное было не просто шок… А слом мироздания. ДА ОН ХОТЬ ЗНАЕТ КОМУ ТОЛЬКО ЧТО ОТКАЗАЛ⁈
— Стойте! — Она метнулась наперерез и преградила ему дорогу, расставив руки. — Господин Сань Сан! Вы вообще понимаете, кто я⁈
Тот качнул головой:
— Понятия не имею, госпожа.
— Так поверьте на слово! Вы будете счастливы узнать! То, что я предлагаю, не купить за серебро! Увидеть моё лицо — да за такое во всём Китае годами стояли бы в очереди! Вы хоть представляете от чего отказываетесь⁈
— Госпожа, — мягко ответил тот, — я охотно допускаю, что Вы красивы и что лицо Ваше стоит очереди. Но играть ради того, чтобы его увидеть… простите, во мне не поднимается буря, а без неё нет и настоящей игры. К тому же, впечатлений на вечер мне уже хватило с избытком: и игра была хороша, и выигрыш недурен, и компания прекрасна. На сегодня — чаша полна. — и скромно поклонился. — Всего хорошего.
И прошёл мимо.
В этот момент, когда он поравнялся с ней, Юй, в порыве чувств, не думая, впервые в жизни не зная, как удержать самого странного мужчину в своей жизни, схватила его за рукав.
Вот только…
Ладонь поймала лишь воздух.
Она замерла.
«Что… — пронеслось у неё в мыслях. — Как он ушёл с линии… Я даже не задела. Я же Лордесса. Кто он…»
И резко обернулась, дабы поймать его взглядом.
Но…
Его не было.
Просто исчез.
Сянь Ню крутнулась следом:
— Г-госпожа… куда он делся…
— Не знаю, Сянь…
— Он же только что был здесь… — голос Ню дрогнул. — Да кто он такой?
Юй не моргала, пыталась считать его ауру, но так и не смогла… Неофит? Что за глупость… Этот мальчишка увернулся! От неё! Тигрицы Востока… Одной из быстрейших практиков планеты…
— Сянь Ню… я должна выяснить, кто Сань Сан на самом деле. Кажется, он называл своё настоящее имя, не помнишь как?
— А ведь точно! — загорелись глаза у Сянь. Она приложила палец к губам, — Салесанл. Нет… Как-то по-другому. Лусандл… Лусандл!
— Лусандл, точно… — сузила взгляд Юй. — Вот же глупец, назвал своё имя… Теперь тебе не скрыться, Лусандл, ведь вся Поднебесная у меня как на ладони…
Тётушка Шу не спала прошедшую ночь ни минуты. Сяо Мин-Гуй же посапывал в соседней комнатушке, где она ему и постелила. Пришёл к ней с вечера, принёс узелок фиников, засиделся за чаем, как сиживал уже не раз, после чего собрался переночевать в гостинице за храмом, но та сама предложила, мол куда на ночь глядя, оставайся. Старик Сяо покряхтел для приличия и остался.
А Шу лежала у себя, глядела в окно и слушала его посапывание.
Наступил рассвет.
Она встала, прошла босиком на кухню, вынула из-за горшка с засохшей геранью глиняный пузырёк, что сунула туда ещё днём, и вылила бесцветную жидкость без запаха в большой чайник, из которого они с Сяо в последние дни пили утренний чай. Размешала. Поставила чайник на край печи, где тот всегда и стоял.
Странно… руки не дрожали, а ведь считала, что не сможет.
Вчера к ней в лавку пришли двое. Страшные люди. Они не грубили, отнюдь, говорили спокойно, доходчиво. И знали про неё всё: где спит, чем торгует, что в Хэбэе у неё сестра с племянниками. Объяснили, что человек, который ходит к ней пить чай, на самом деле опасный беглый преступник. Дезертир с руками по локоть в крови. Что связываться с таким — значит самой идти под топор, так достанется ещё и сестре, и сестриным детям. После проведённой беседы дали пузырёк. Сказали, что сделать и когда. И что если сделает — никто её апосля не тронет, и вообще про неё забудут, даже выплатят награду.
Шу не побежала к страже, ища спасения, ведь понимала, что стража не поможет. Не встретила вчера вечером Сяо на пороге с этим пузырьком в горсти и не сказала: «Беги, родной, за тобой идут». А ведь могла. Было время и предупредить, и бежать вдвоём. Иль же просто вылить отраву в выгребную яму, и будь что будет.
Однако, выбор был иным.
И сегодня всю ночь, лёжа без сна под его мирное посапывание, уговаривала себя чужими же словами: преступник. Дезертир. На нём кровь. Он должен понести наказание. Я спасаю себя и сестру от убийцы, который меня обманывал.
Когда утреннее солнце раскрылось во всю красоту, освещая утренний Пекин, она уже поднялась и пекла лепёшки.
Сяо вышел из боковой комнатушки, помятый, в распоясанном халате, с примятой о подушку бородой и, при этом, совершенно счастливый. Потянул носом.
— Как пахнет… любимые лепёшки с сыром, — определил он с уважением. — Шу, ты такая хозяюшка, святая женщина!
— Садись уже, — буркнула та смущенно и отвернулась к печи, чтобы он не смотреть ему в глаза.
Он сел на лавку, по-хозяйски подвинул к себе вчерашний узелок с финиками, выудил один, пожевал.
— Хороши… Господину скажу, что ты тоже оценила. Он, между прочим, спрашивать будет, он такой, ему до всего дело есть… Налей-ка чайку, милая.
Она налила. Из большого чайника, что грелся на краю печи. Поставила перед ним.
— Пей горячим.
Сяо взял чашку обеими руками, погреть пальцы. Отхлебнул. Причмокнул.
— Хорош. С дымком. Слушай, а пойдём сегодня на гонки? Господин наказал, из дома без него никуда, ну так я его спрошу — он отпустит, он же не зверь, кстати, после дел в Пекине он нас заберёт, сказал дом нам приобретёт на побережье, сад, хозяйство заведём, будем жить-поживать, добра нажи…
Старик Сяо не договорил.
Чашка выпала из рук на пол и разбилась. Он удивлённо посмотрел на пальцы, перед глазами всё поплыло. По телу прошла волна оцепенения.
— Шу, — выговорил он с трудом. Язык еле ворочался, немея. — Шу, милая… что… со мной…
Та стояла у печи, смотрела слёзными глазами и молчала. Это было всё, на что её хватало.
У Сяо Мин-гуя всё похолодело, как от анестезии разом. От живота к ступням, всё перестало ощущаться. Сразу же вверх — к плечам, пальцам, шее. Он накренился спиной к стене, лицо перекосило, попробовал встать, не вышло даже шевельнуться. Всё, что он мог, просто посмотреть на неё. И как только взглянул, всё понял. Его женщина просто стояла. Не подбежала к нему, не кинулась за лекарем, ни вымолвила ни слова. И это понимание далось старику Сяо с горечью. Глаза потускнели. Сама жизнь в них потухла. Всего лишь раз… один раз он позволил себе ощутить обыденное людское счастье и был наказан. Его взгляд сейчас был как у пса, которого хозяйка кормила, ласкала, а теперь вела топить. Не было никакой злобы в нём, только непонимание… почему?
Шу не выдержала. Дёрнулась отвернуться, но переборола стыд и зашипела:
— Ты преступник, Сяо. Беглый дезертир. На тебе кровь. Ты… обманывал меня все эти дни. Ходил, чай пил, ставню чинил, а сам… — Она комкала фартук. — Они… они сказали — убьют. И меня, и сестру, и детей её. Что мне было делать? Что⁈ Ты сам не оставил мне выбора! Я не виновата, слышишь⁈ Не виновата!
Сяо слушал. Язык онемел, нёбо тоже, но он каким-то чудом смог выговорить последнее, на что хватило сил:
— Я… говорил тебе… жизнь у меня… запутанная…
И всё.
Он не винил её, совсем, даже не проклинал и уж тем более не молил о спасении. Всего лишь напомнил, что предупреждал ещё в самом начале, дескать не копайся, хозяюшка, глубоко, всё запутано, тебе же хуже будет. Она тогда улыбнулась.
А теперь…
Теперь они тут.
Его язык встал намертво. Губы сомкнулись, и Сяо отключился.
Снаружи взвыла калитка. Двое мастеров в сером вошли во двор буднично, как к себе домой. Высокий китаец мазнул по Сяо взглядом, надо было оценить насколько тот готов. Поняв, что всё в порядке, одобрительно кивнул. Второй, что пониже, взглянул на Шу, поставил на печь увесистый мешочек.
— Как и договаривались, уважаемая, хорошо сработала, наш господин слово держит, ты не будешь наказана.
— Благодарю… — та поклонилась, по щекам льют слёзы.
Высокий хмыкнул, не веря её бабским слезам, приподнялся на цыпках, посмотрел поверх забора на крытую повозку, подле которой работали их подельники, выносящие из дома Сяо, что был по соседству, всё подряд — циновки, посуду, сундук, всяко разное тряпьё. Даже метлу. Все они были подмастерьями и мастерами — от того защита, установленная как минимум против магистров, так и не активировалась, ибо все ранги ниже магистра не представляли для Сяо никакой угрозы, именно на это и был расчёт. Иными словами, мыши могли спокойно передвигаться, ведь капкан стоит против тигров.
— С лачугой уже заканчивают, — сказал высокий напарнику. — Бери этого под руки. Надо спешить до патрулей.
И оба подхватили Сяо с лавки, как мебель. Голова старика безвольно болтнулась, туманные глаза в последний миг нашли Шу, стоявшую у печи, и вновь прикрылись.
Его вынесли в переулок. Калитку так и не закрыли.
И стало тихо.
Шу стояла ещё некоторое время, не веря в то, что натворила… Подошла к лавке, подняла осколки разбитой чашки. Посмотрела на узелок с финиками… и только тогда опустилась на лавку. Сначала молча, а затем разревелась.
Японки вышли ранним утром, как и собирались.
При чём совсем не тем составом, что планировали изначально. Теперь это была полноценная процессия. Впереди Сакамуро Каэдэ, в чёрном халате, интересно ПОЧЕМУ ОНА ВЫБРАЛА ИМЕННО ЭТОТ ЦВЕТ? Волосы собраны строго, красиво в одну длинную косу с элегантной заколкой. Когда она собиралась, то сказала, дескать наставница должна выглядеть так, чтобы этот день запомнился всем! За ней Юкка и Мэй с дорожными узелками. Юкка несла свой, как знамя, а Мэй прижимала свой к груди. Следом, вопреки всем запретам, шла Шизука со своим узелком, что-то весело рассказывая Норико — та просто молчала, изредка говоря «ага». Замыкала Аки, так как сказала, что не собирается снова оставаться дома и всё пропускать.
Пекин уже просыпался, ведь сегодня наступил долгожданный праздник. На дверях висела полынь и аир, у воды уже репетировали барабаны для драконьих лодочных гонок, что вот-вот начнутся.
— … и я просто скажу ему, Александр-сама, наш сильный, прекрасный муж, — бубнила Шизука, — не дуйтесь за вчерашнее на нас, дуйтесь на наставницу! Я лично была против! Даже официально заявила об этом! Мэй, ты подтвердишь! Поняла⁈ Юкка, ты тоже! Только сделай лицо подобрее!
— Шизука, — произнесла Каэдэ, не оборачиваясь. — Помолчи.
— Не могу, наставница, как только начинаю молчать, ко мне снова возвращаются боли…
Никто не засмеялся, были слишком собранные. Юкка с пробуждения не произнесла и десяти слов. Мэй тоже, что ей несвойственно. Каждая по-своему переживала грядущую встречу, явно нервничая и чувствуя вину, которую готовы загладить любыми способами. Хорошо, что Каэдэ-сама сдержала слово и провожала их к его дому. Как только он узнает, что всё это было именно её последней проверкой, перед тем, как отдать их ему, то всё точно наладится! Он всё поймёт!
Ну, а пока они готовились ко вполне оправданной обиде. К возможному холодному игнору. Или ироничному «а, явились». Вообщем, к чему угодно. Лишь бы поговорить с ним и всё нормально прояснить.
Единственное, к чему они не были готовы… к тишине.
В переулке всё жило своей жизнью: соседские дворы дымили очагами, перекликались соседи, скрипели вёдра. Вот только дом Сяо Мин-Гуя не дымил трубой, как обычно. Каэдэ прищурилась. Странно, ведь старик Сяо точно уже должен был проснуться и кашеварить для этого мелкого ворчуна.
Отчего-то она ускорила шаг.
Куноити, переглянувшись, поспешили следом.
Каэдэ толкнула калитку.
Не заперто. Вошла внутрь, девицы за ней.
И все замерли.
Что за чистота?
Двор выметен идеально, ни пылинки! А ведь вчера на тот было больно смотреть, так как весь был в песке.
У олеандра стоял столик. Простой, никому не нужный. Даже люди Шэня и то побрезговали его изъять вместе с остальной мебелью, решив, что тот не заслуживает внимания. Однако, именно на этот потрёпанный столик уставилась Юкка, а вместе с ней и Мэй. Взглянули на примятую оплывшую свечу.
— Он ждал, — сказала тихо Мэй, поняв.
— Вижу, — ответила ей Юкка.
— Норико, Аки, проверьте двор и прилегающие территорию, — коротко распорядилась Каэдэ, чувствуя, что в доме никого. — Шизука, будь здесь. Юкка, Мэй — со мной.
Они вошли в домик, и тот, как и ощущали куноити, оказался пуст. При чём буквально, не просто из-за отсутствия хозяев, а пуст как выпотрошенная рыба. Ни циновок. Ни утвари. Ни сундука в углу, ни инструмента, даже котелка нет. В комнатах остались только голые лежаки, и всё. Внутри витал слабый запах: имбиря, рисового вина и утки.
Повисло тяжёлое молчание.
В дом вошла Норико:
— Госпожа, боя не было, ни эхо аур, ни царапин на косяках, ни крови, эфирных ожогов тоже нет, я прошлась по всему двору.
Юкка, оглядываю кухоньку, сухо произнесла:
— Вещи явно тоже собирали не в спешке, а как при спланированном отъезде.
— Подтверждаю, — Аки появилась в дверном проёме. — У входа — следы. Много, одинаковые: простая обувь, мужская, размеренный шаг, никто не бежал. И колеи. — Она указала подбородком на переулок. — Гружёная повозка, осела глубоко, ушла в сторону Барабанной час назад, может, два.
Воцарилось молчание.
За забором празднично перекрикивались. Раздавался смех, суматоха, галдёж. Китайцы собирались идти на празднество к центру столицы.
В домике же всё ещё висела тишина, ведь японки всё поняли. Только Шизука, что сидела всё это время за столиком, устала и прошла внутрь, удивлённо сказав:
— Эм… а где Александр-сама? И старичок Сяо? Хоть кто-то… не поняла, что с вами всеми? Э⁈ А ГДЕ ВСЕ ВЕЩИ⁈
— Александр-сама уехал, — произнесла холодно Юкка и вышла.
Мэй ещё немного посмотрела на пустую кухню и молча вышла следом.
— Так бывает, Шизука, — произнесла Норико, выйдя также на улицу.
Сисястая же нахмурилась:
— Не верю. — и тихо пробубнила под нос, — он не из тех, кто сбегает… Он, скорее, пожурил бы всех нас, а потом точно бы придумал какое-то ненормальное наказание… Но не так…
Вот только говорила она это в пустоту, сама себе, пытаясь успокоить колючее сердце. Внутри всё сжималось. Почему? По какой причине он уехал?
Каэдэ, тем временем во дворе, подошла к столику, понимая, что он сидел здесь и ждал. Задутая свеча сказала ей всё, ибо свечи не задувают на улице, а обычно уносят в дом для освещения, а вот задувают как раз-таки, когда праздник отменён.
«Он ждал, но никто не пришёл. И понял, что в первый же вечер оказался не нужен настолько, что его никто даже не предупредил. И тогда задул свечу, поднял слугу, собрал вещи за одну ночь, и уехал… так вот ты каков, Александр.»
— Наставница. — послышался позади холодный голос Юкки. — Он просто уехал. От нас. Не дал шанса даже объясниться.
— Это неправда! — выскочила Шизука из дома: — Он не мог! Вы что, не видели его⁈ Он мне жизнь спас, против всей Канцелярии вышел… он не из тех, кто сбегает! Да он бы взял и ВЫСКАЗАЛ ВСЁ ЧТО ДУМАЕТ! В лицо! Он бы… он… — она задохнулась и закончила со слезами: — он бы не ушёл молча… я… я знаю.
— Ты знаешь его два дня, — тихо сказала ей Юкка.
— А ты⁈ — взвилась Шизука. — Ты его знаешь три⁈
— Тихо вам, — вздохнула Каэдэ.
И вновь во дворе повисло тягостное молчание.
Каэдэ снаружи без единой морщины или раздражения оглядела своих учениц, затем вздохнула, ощущая обжигающую истину:
«Это моя вина… я всего лишь хотела увидеть, что он сделает, как поступит… Как поведёт себя. И увидела. Ни скандалов, ни требований, просто взял молча и ушёл. Будто вычеркнул их из жизни… так просто… из-за малейшей проблемы. Выходит, ему изначально было всё равно и на Мэй и на Юкку? И… на меня?»
— Наставница, — обратилась к ней Норико. — Прикажете опросить квартал? Соседи могли видеть повозку, направление. Через час у меня будет коридор, куда он ушёл.
Каэдэ молчала.
Какой в этом смысл? Он уже сделал свой выбор. Бежать за ним и просить принять Юкку и Мэй? Опозориться и опозорить их?
— Нет, — ответила Каэдэ. И повторила тише, уже себе: — Нет…
Обвела взглядом двор на прощание. Взглянула на одинокий столик под олеандром.
— Ненормальный практик не счёл нужным разговоры и уехал. Мы не будем его искать, — произнесла она хоть и ровно, но с какой-то усталостью. — Подумайте сами. Что мы скажем, когда найдём его? Догоним у ворот, обступим и взмолим: «забери Юкку и Мэй, они просто опоздали на одну ночь»? Нет, милые. Человек, который собрал все вещи подчистую, до последней мелочи, уже сказал всё, что хотел. Поверьте, это не набивание цены, ни каприз или обида. Александр давно не мальчик, а потому придётся смириться с его решением. Я… — она сглотнула и, медленно моргнув, от всего сердца сказала, — я не побегу его переубеждать. И вам не позволю. У клана Тени есть гордость.
Никто не возразил.
— Сегодня Дуаньу, — продолжила она тем же усталым тоном. — коль уж мы здесь, в Пекине, и раз всё так вышло… посмотрим праздник. Гонки, выступления, запуск фонариков. Поедим уличной дряни, на которую я запрещала вам даже смотреть. Проведём этот день как обычные женщины. А завтра с рассветом уедем домой. — и, глядя на каждую куноити, грустно улыбнулась. — Хватит с нас пекинских приключений.
После чего взглянула на обеих японок, коих это решение касалось больше всего.
Мэй стояла, опустив руки, глаза в пол. Она так и не произнесла ни слова.
Юкка смотрела мимо наставницы через распахнутую дверь дома, на пустую кухню. Смотрела холодно, не моргая.
— Юкка, Мэй, — сказала им Каэдэ, и голос у неё всё же сел на ступень. — Простите меня. Это моя вина. Я выпросила у вас ночь. Задумала проверку. Если бы не моя предубеждённость, вы пришли бы вовремя, и сейчас бы все…
— Не извиняйтесь, наставница. — перебила её Юкка, не отводя глаз от пустой кухни. Тихо. Без зла. — Дело не в ночи и не в вашей проверке. — Она перевела взгляд на Каэдэ, в глазах ни упрёка, ни слёз… только очень ясное холодное понимание, что всё, конец. Любовь для глупцов. — Вы дали мне увидеть его искреннего, наставница, и этого оказалось достаточно. Один день… Всего один день он не смог нас подождать. Не год, не месяц… день. — Она сняла узелок с плеча, перехватив его как какой-то неважный сверток с мусором. — Человек, за которым стоит идти всю жизнь, ждёт дольше одного дня. Значит, Александр-сама просто не тот. Так что не извиняйтесь. Вы не отняли у меня что-то хорошее. Просто показали настоящее. За это не извиняются, а благодарят. — и поклонилась, после чего выпрямилась с обычным холодным лицом, которое носила всю жизнь, — Я готова смотреть праздник, наставница. Скоро гонки, не хочу опоздать… — короткая пауза, — хотя бы на них.
Мэй так и не подняла глаз. У неё всё ещё догорал мир внутри. И пока не сгорит до тла, она вряд ли заговорит. Вся в себе. В таком состоянии она была лишь однажды, ещё в детстве, когда погибла её сестра на задании. Так что, остальные, видя её состояние, поняли, что сейчас её лучше не трогать.
— Тогда выдвигаемся, — скомандовала Каэдэ.
И японки пошли на выход одна за другой.
Шизука выходила последней. Задержалась у калитки. Обернулась, в последний раз взглянула на милый, крохотный дворик и маленькую лачугу старика Сяо. И злобно, через слёзы упрямо пробубнила:
— Пусть говорят, что угодно… Он бы так не поступил… ты же не поступил так, Александр-сама?
И вздохнув, вытерла мокрые щёки и покинула двор, уйдя за остальными…
Проснулся я от того, что на меня смотрели. Есть особый тёплый взгляд, под которым невозможно продолжать спать, даже если очень хочется. Вот и я не смог. Приоткрываю правый глаз. За окном уже вовсю утро, в щель меж ставней пробивается полоса света и освещает мою ночную любовницу. Она, подперев щеку ладонью, лежит и разглядывает меня.
— Доброе утро, господин Сань Сан, — улыбнулась Сяо Ин с игорного дома Девяти Журавлей. Да, я всё же нашёл вино и вернулся за ней. Ни о чём не жалею! ОЧЕНЬ старательная…
Без фартука, подноса, с распущенной косой густых чёрных волос, голая, худенькая, ладная, она выглядела совсем уж иначе, чем в зале. Там была шустрой девицей на службе, в спальне — женщина, которой некуда спешить.
— Доброе, — согласился я, открывая второй глаз. — И, надо признать, для утра такое редкость.
— Это потому что ты ещё не вставал. — Она поправила волосы, убрав за ухо. — вот когда начинаешь в нём что-то делать, тогда оно сразу становится противным.
— Тебе бы свитки писать, а не чай разносить. — потягиваюсь на простыне как кот.
— Оё-ёй, снова шуточки, ты знал, что они не такие смешные, как тебе кажется? — Она улыбнулась, без капли неловкости, какая бывает у тех, кто наутро жалеет. — Знаешь, я весь вечер на тебя смотрела и думала: вот пришёл мальчик, чужой, в дурацкой соломенной шляпе, выигрывает у солидных людей серебро и странно улыбается. И думала — нет, у нас точно ничего не будет.
— Мм, какие откровения… ничего, бывает, — улыбаюсь ей, понимая, что когда женщина УЖЕ думает, что ничего не будет, то обычно всё случается наоборот, хе-хе.
— Да уж, бывает, — согласилась она и провела пальцем по моей ключице. — И теперь я даже в затруднении, милый, ведь ты ещё и оказался… — она прищурилась, подбирая слово, — … внимательным. А это, я тебе скажу, среди красивых мужчин встречается реже, чем честные кости в игорном доме.
— Льстите и не краснеете, госпожа Сяо Ин.
— Ни капли. Ты был так хорош, что я понимаю… Буду скучать. А ты ведь пропадёшь. Вот, от чего мне жаль.
— Да ладно тебе. Не грусти. Я тоже буду скучать, но в остальном ты права, я в Пекине ненадолго, — и сажусь, ставлю ступни на пол. Пора валить. Еще одной влюбленной китаяночки мне не хватало. Дома точно будут ДОЛГИЕ беседы. Особенно, когда привезу японок. Хотя, еще не факт, что я их привезу. Они так-то не пришли вчера. Если не явятся и сегодня, то на этом конец. У Каэдэ точно беды с башкой, не знаю, что она там выдумала, раз Юкка и Мэй не пришли, видать не хило проехала им по ушам. Прям как тёща, ненавидящая бедного зятька, то бишь меня. Вот только в нашей ситуации Каэдэ и сама хочет… хочет, но не может себе же признаться. И кто из нас ненормальный? У меня подобных проблем нет, всегда знаю, чего хочу и от себя, и от других и от самой жизни. Вот, например, Сяо Ин. Она хорошенькая, но сердце от неё не кипит. Да и я для неё просто экзотический фрукт, что она испробовала из любопытства, не более. Был бы на моём месте кто-то другой, удачливый за столом, в меру симпатичный, она бы строила глазки ему. Так что мы для друг друга просто случайные. А потому, в таких ситуациях нужно сваливать, но красиво. Не обижая.
Вновь потягиваюсь, тру глаза. Чёт не выспался. Ладно уж, дома отосплюсь. Тянусь за своим чёрным халатом к стулу. Вообще, комнатка тут крохотная, мансардная, под самой крышей, зато собственная Сяо Ин, отдельно от материнской половины, даже со своим выходом на лесенку. Милашка Ин явно дорожит своей свободой.
— А ты, Ин, между прочим, не та, кем кажешься, — говорю ей, надевая халат. — В зале — глазки в пол, вся такая «понадобится — кликните, господин». А ночью меня объезжала, как тигрица в разгуле.
— В зале я зарабатываю, — ответила та с улыбочкой. — А вне — живу. Это две разные женщины, и видеть вторую, поверь, привилегия, которую ещё надо заслужить. — и улыбнулась шире. — Так что, считай, заслужил. А это немногим удаётся. Поздравляю.
— Польщён и горд.
Неторопливо одеваюсь под её взглядом, блин, она так внимательно смотрит, как на картину ёлки-палки. Кто ещё кого соблазнил, да? Завязываю пояс. Рядом пристраиваю забитый под завязку кошелёк. Что до мешка с дохреналионом серебра — поднимаю с пола у лежанки, взвешиваю в руке, не хилый.
И ставлю его на тумбу.
— Это тебе.
Сяо Ин села на лежанке, придерживая одеяло, взглянула на мешок. Потом на меня.
— Не поняла.
— Подарок, зайка. На новые туфли. — улыбаюсь ей, надеваю шляпу, поправил, чтоб жадеит сидел как надо. — У тебя на правой туфле потёртость. Заметил вчера. А такие классные ножки должны ходить в хороших туфлях.
Она прикрыла рот ладонью, глаза вытаращены в шоке, затем убрала руку.
— Ты… — и её голос впервые дрогнул. — Ты вообще видел, сколько там⁈ И на туфли! И на дом к туфлям! А ещё на лавку при доме и на десять лет вперёд! Да тут серебра больше, чем я за всю жизнь в руках держала! Ты в своём уме вообще⁈
— Не-а, — говорю с улыбкой и выхожу из спальни к лесенке.
— Стой! Стой-стой-стой!
Босая, голая, она соскочила с лежанки, догнала меня и обняла. Крепко, порывисто, ткнувшись лбом мне в плечо, так, как обнимают не любовника, а кого-то другого, кто вот-вот уйдёт навсегда.
— Ты самый ненормальный парень из всех, кого я видела, — сказала она тихо, а в голосе и радость и печаль. — Слышишь? Самый. А я повидала.
— Знаю, — хмыкаю и мягко разнимаю её руки. — А теперь мне пора, красавица. Не скучай по мне, и прощай.
Она смиренно вздохнула и отпустила:
— Прощай, господин Сань Сан…
Не оглядываясь, спускаюсь по узкой лесенке, спиной чувствуя, как она стоит наверху и смотрит вслед.
Ничего, отойдёт.
Внизу, на первом этаже, у печи, ждала засада. В кресле, прямая, как древко копья, сидела молодая женщина лет сорока пяти — точна копия Сяо Ин. Маманя, никаких сомнений: те же скулы, та же коса, только взгляд закалён на двадцать лет дольше. Сидит с чашкой чая и смотрит на спускающегося с дочериной половины чужого мужчину, как ловчая птица на полевую мышь, имевшую наглость выйти на открытое место средь бела дня. Молча. Не моргая. С выдержанным материнским презрением ко всем мужчинам мира разом и к одному конкретному, то бишь ко мне.
Наверное, мальчишка моего возраста и впрямь смутился бы. Но мне хотелось улыбнуться. Ну не милота ли? Ради таких моментов я и люблю жизнь.
Останавливаюсь. С уважением к её праведному материнскому гневу, склоняю голову, от чего жадеит на шляпе качнулся, и выпрямляюсь. Соколица сузила глаза ещё на полделения, наверняка прикидывая, не запустить ли в меня чашкой.
Не запустила. Должно быть, чай действительно хороший.
Не говоря ни слова, так как те бы лишними, ибо итак всё понятно, выхожу со двора. На улочке суета — китайцы тащат груженные тачки, кругом нарядные все. А, точно… праздник же. Вдыхаю пахнущий рекой воздух, надвигаю соломенную шляпу и топаю домой. Настроение прекрасное. Приду, заточу утку. Сначала хорошенько разогрею, ещё сварю рис. Посыплю всё зеленью, ух! Устроим с Сяо поздний холостяцкий завтрак! А потом — пойдём смотреть на те знаменитые лодочные гонки! Шикарный день, однозначно!
С такими мыслями и дошёл до нашего переулка, миновав торговые палатки и кучи китайцев, что собирались целыми родственными общинами и праздновали во дворах, готовя мясо на кострах и распевая песни, другие же торопились на городские гуляния и отведать экзотических закусок, да на гонки посмотреть.
Подхожу к нашему дому. Хм, странно, Сяо обычно в такой час уже гремит чем-нибудь, либо кашляет, либо поёт себе под нос старые китайские песни, а сейчас — тишина. Может, до сих пор у тётушки Шу? Толкаю калитку и… хм. А где табуретки? Сяо прибрал? Вечно неймется ему. Стучу тапками у порога лачуги, блин, коврик он тоже убрал. Зачем? Я ж вчера вытряхивал. Ну, да ладно. Открываю дверь домика, не проходя даже на порог, ощущаю как брови сами лезут на лоб.
— Какого… Сяо совсем сдурел? Где все вещи? Он, что, переехал к тётке Шу и даже не предупредил? — чешу затылок. — Всё забрал… даже посуду! Обо мне хоть подумал⁈ — прохожу из кухоньки в спальню. — Даже постельное бельё! И сундук со сменной шмоткой и полотенцами!
Сам же хмурюсь.
Да нет, бред какой-то. Старик Сяо не настолько здоровенные имеет яйца, чтобы вот так без спроса собрать вещички и свалить.
Даже утку, что я запекал три часа и ту скомуниздил! И вино! Что у них там с Шу, вечеринка? Могли бы и позвать… Кстати, может у неё есть ничошные племянницы? Хе-хе. Ладно. Присаживаюсь на голую лежанку, закидываю ногу на ногу и гляжу в потолок, выдыхая. И что делать? Вот так сидеть — тупо. На улице духота. А ещё — есть охота. Готовить не просто не из чего, а даже не на чем. И почему тут нет доставки еды? Хотя, если использовать Сяо как доставщика… Вот только до него ещё дозваться надо. Не кричать же через всю улицу, мол Сяо, дооомооой! Эх. Кручу снятую шляпу, щёлкая пальцем по зелёному жадеиту. Сяо Ин была права, только начинаешь что-то делать и доброе утро сразу становится каким-то средненьким. Вынимаю из пространственного хранилища кувшин с холодным припасённым квасом. Глоть-глоть-глоть. Ох… спасибо моему портативному холодильнику, спасает в худшие моменты жизни. Убираю кувшин обратно и зеваю. Поспать, что ли? Но без постельного как бомжара что-то не хочется. Да и, сегодня же праздник. Так не окунуться ли в Пекинскую атмосферу празднества? Чего дома сидеть. Вот будет дождь, тогда и посижу. К тому же, хотел ещё сегодня сделать пару дел. Так что… оп! Поднялся. Отряхнулся. Поправил халат. Надеваю шляпу, как…
Замираю.
Он и шкатулку унёс?
Нет.
Это уже точно странно.
Потираю уголки глаз у переносицы.
На миг раскрываю восприятие…
Твою мать…
ОТКУДА СТОЛЬКО ЭФИРНЫХ ОТПЕЧАТКОВ⁈
Какие-то четверо мастеров… А ещё… приходили японки. Даже Каэдэ припёрлась… Были тут недавно. Чую их эфирные следы. Ладно, с ними ещё разберусь, сейчас важно не это. Какого чёрта здесь делало столько народа⁈ Вот что странно! Тяну за поводок печати и ощущаю, что Сяо вообще не тут, не у тётушки Шу. А далеко, где-то в центре города. Так-с. Уйти без спроса он точно не мог. Мастера бы его не схватили… воров среди них тоже не часто встретишь. Да и кому понадобились сука сковородки с чайником⁈ Ещё и постельное. Что-то явно произошло ночью. Все вещи сгребли, не разбирая.
Что до сети ловушек, то она не сработала, что неудивительно — куноити я впускал сам, внеся изменения в контур, а вот чужих она бы не пустила всех до уровня магистра, но судя по отпечаткам эфира, тут были всего лишь мастера. Схватить Сяо они не могли, ибо он раскидал бы их одной левой. Более того, на всякий случай я дал ему портативный эфирит с пространственным контуром, что он всегда может активировать в самый крайний случай и перепрыгнуть в безопасное место, а значит…
Значит есть только два варианта случившегося. Первый — Сяо сейчас добровольно находится в центре города. Второй — он не смог воспользоваться эфиритом и был схвачен. Но кем? Если ловушки раскиданы по всему кварталу! В них попал бы даже Лорд! Сяо бы не взяли просто так… какой-то бред…
Ладно.
Может, всё куда проще?
Например, Сяо взял тётку Шу и отправился вместе с ней гулять по городу? А что до мастеров — нанял грузчиков, чтобы перевести до неё все наши пожитки? Ага, грузчики ранга мастеров, конечно, Саня! Старик Сяо же у нас миллионер, только таких и нанимает. Короче, не клеится. Да и, этот дом — как укреплённая база, с хера ли мы будем с неё съезжать? Сяо это прекрасно знает и, наоборот, сидел бы в нашей берлоге до последнего, зная, что так надёжней. Мы ж поэтому не переезжали — готовились, ибо Канцелярия… ну, после договорняка со стариком Гу Бэшанем они бы тут не рыли, но те, кто связан с ней и качает информацию, точно бы прошарил кварталы после побега Шизуки. Да и… слежка за Сяо шла не только от куноити, так что мы ждали гостей.
Вздыхаю и становится не по себе.
Что если те, кто следил за ним, каким-то образом обманули Сяо? И теперь он у них?
Почему-то этот вариант теперь кажется наиболее вероятным, ведь я слишком долго живу и в курсе — если хрень случается, то она может быть самой дерьмовой. Лучше не уповать на везение.
Обвожу глазами голые стены.
Даже метлу забрали, ироды.
Выхожу во двор.
Надеваю шляпу, выдыхаю. Спокойствие. Чтобы ни случилось, разберёмся. Но для начала… схожу-ка к тётушке Шу. Раз Сяо ночевал у неё, то она может быть в курсе произошедшего. Ежели нет, то просто двинусь к его метке, вот и всё.
Её дом был через дорогу, а торговая лавка через пару проулков. Решаю сначала посетить жилище, ибо там чётко отслеживается эфирный слепок, пусть и слабый.
Толкаю калитку. Та противно скрипит, захожу во двор. Пара куриц уставились на меня наклонив под углом головешки. Уткам до меня не было дела — щипали траву. Кот, лёжа на заборе, лениво взглянул, зевнул и, отвернувшись, продолжил спать. Переступаю через корыто с водой и дохожу до лачуги. Пара стуков и открываю дверь.
— Тётушка Шу, простите за вторжение, это ваш сосед Сань Сан. — и прохожу через порог, сразу находя её взглядом.
Шу сидела на лавке у погасшей печи. На столе лежал развязанный узелок с финиками, что я вчера передал ей со стариком. Она не повернулась, просто смотрела на них, ссутулившись.
И.
Я уже многое понял по увиденному, без слов.
Но стоило заметить ещё и набитый тканевый мешок с серебром рядом с финиками, то понял всё окончательно.
Блядство.
Бесшумно выдыхаю.
Женщины так часто губят нас, мужчин. Даже жаль Сяо. Представляю, что он мог испытать, если вообще успел понять, что с ним произошло. Но, судя по припухшему от слёз лицу его «милой» Шу, вероятность этого огромная.
— Здравствуйте, госпожа Шу, — говорю ей спокойно.
Она вздрагивает, оборачивается. Смотрит на меня внимательно, долго и побелела как мел. В тёмных глазах плеснулся неподдельный ужас, неуж-то не ждала, что приду?
— В-вы… господин Сань Сан? — затряслась её губа.
— Я, да, — не снимая шляпы, прохожу внутрь и сажусь на табурет напротив. Разуваться не стал, тут и без меня наследили, вон сколько песка после чужаков. — Где Сяо, госпожа Шу?
Она поджала дрожащие губы, отвела перепуганный взгляд.
— Где Сяо… — повторяю тихо, без нажима.
И этого хватило её надломить.
— Меня заставили! — хлынуло из неё разом. — Они пришли ещё вчера, я их и не разглядела толком, лиц не помню! Они всё про меня знали! Всё! Даже про сестру в Хэбэе и её детей! Сказали — он преступник, твой Сяо! Дезертир! Предатель! Угрожали, что если не сдам — убьют и меня и всех родных! Дали… дали мне… — она задыхалась от слёз и истерики, — дали склянку. Приказали вылить в чай утром… Что он не умрёт, а просто не сможет двигаться и его заберут, и всё, и меня никто не тронет… Я не хотела! Не хотела!
И зарыдала, как рыдают простые женщины, у которых горе не помещается внутри.
Вот оно как.
Теперь всё сходилось. Вот почему он не воспользовался эфиритом с контуром, банально не смог. Н-да… а они отлично постарались. Завербовали единственного нужного человека. Я предполагал, что она может нас предать, но иначе — натравить на наш дом практиков, стражу, секты — что угодно. Но яд в чай? Тру переносицу. И как мы погорели на такой ерунде, Сяо? Как ты не учуял подставу-то? Да и я… не просчитал нечто подобное. Вот, что значит когда взбираешься наверх… ждёшь сражений с Лордами, а получаешь яд в чай через простую торговку.
— Я не хотела! — Шу продолжала истерить. — Слышишь⁈ Я просто хотела жить! А он… он же преступник!
Перевожу на неё взгляд:
— Вы правы во всём, госпожа Шу. Сяо не подарок. Готовит отвратительно. Ворчлив. Труслив там, где надо быть храбрым. И прошлое у него грязное — да, он был в секте, ходил с другими убивать, и кровь на нём есть, тут вам не соврали. Всё так. — смотрю ей в глаза. — Только вот в чём соль. В секту его взяли мальчишкой и держали силой, а войну и кровь он ненавидел так, что однажды просто бросил оружие и сдался врагу, чтобы только больше не убивать. Не потому, что герой. Потому, что хотел всего лишь жить простой человеческой жизнью и не пачкаться. Как вы. Один в один как вы, госпожа Шу.
Она замерла с распахнутыми зарёванными глазами.
— Между вами только одна разница, — говорю тихо, — у Сяо в секте выбора не было. Совсем. Ни шагу в сторону, ни ночи на размышление — убивай или умри. А у вас выбор был. Целый день, госпожа Шу. Вы могли предупредить его. Могли уйти вдвоём… Он же архимагистр, защитил бы вас, и уж точно спрятал так, что ни никто бы не нашёл. Но вы выбрали яд. Понимаю, это удобно.
Шу смотрела на меня, не дыша, наверняка мои слова били ей в самое нутро, уверен, она и сама так думала.
— Поэтому, госпожа Шу, скажу прямо, — поднимаюсь с табуретки, припускаю ниже шляпу. — Вы недостойны Сяо. У этого трусоватого, скверно готовящего, замаранного прошлым старика не было выбора, когда он становился плохим. А у вас был.
И разворачиваюсь к выходу.
— Г-господин Сань Сан… — прошептала она. — простите… ПРОСТИТЕ! МОЛЮ! — и бросилась в колени, ревя во всё горло. — Спасите моего Сяо!!! Спасите его!!! Умоляю!!! Я не знала… не знала! Я ничего не знала! Что… что мне теперь делать… что-о-о-о… что я натворила-а-а-а… ааа…
Убираю её руки со своего халата и, обойдя, выхожу. Не о чем с ней больше говорить. Подобные ей люди начинают сожалеть только тогда, когда уже поздно. Не знаю, как Сяо, но я такое не прощаю. Никаких вторых шансов, если твоя женщина споила тебе яд. Уверен, даже если она испугалась за свою жизнь до безобразия, могла сделать хоть что-то, чтобы спасти его. Люди, порой, жертвуют жизнью ради незнакомых, а тут не дали даже намёка на беду. Пропащая баба, что с неё взять.
И плевать, если она прямо сейчас побежит рассказывать обо мне.
Ведь я иду за Сяо.
Даже если придётся столкнуться со всем Китаем.
Ибо обещал ему, что он тут не умрёт.
Пекин стоял на ушах от водоносов у Шичахая до старух в самых глухих хутунах, кругом празднество, повыходили горожане, поприезжали с прилегающих селений, народа — тьма, персику негде упасть. Тянулись человечьи ручьи по улочкам, как муравьи по тропам муравейника. Кругом на дверях пучки полыни с аиром, якобы от злых духов и дурного поветрия. Из труб валил пар от варки цзунцзы, над лавками развевались связки ярких шёлковых лент. Пекинские райончики захлёбывались людьми. Торговцы сшибали барыши с самого рассвета, да драли втридорога, и ведь никто не торговался всерьёз, мол праздник, грех скупиться!
— Аир, аир свежий! Повесь на дверь, и болезнь обойдёт стороной!
— Цзунцзы! Сладкие и солёные!
— Мне сладких пару штук!
— Бери десяток, хозяйка, дети спасибо скажут!
— А давайте!
— А ну, посторонись, почтенные, лодку несут, лодку!
На плечах десятка потных китайских молодцев, проплывала драконья голова, явно свежевыкрашенная, вон как блестит в лучах солнца! С алой пастью и зелёной гривой, выпученными золотыми глазами! Мальчишки бежали следом стаей, визжа от восторга. У лотка с засахаренным боярышником толкались двое стариков.
— Я тебе говорю, в наши годы лодки были быстрее. И гребцы были гребцы, а не вот это вот.
— В наши годы, почтенный Ма, мы и сами были быстрее. А лодки те же, хе-хе.
— Тьфу на тебя! Не дашь спокойно поворчать в праздник!
— Поворчишь после гонки. Проиграет твоя улица Лотосов — наворчишься на год вперёд.
— Да ну тебя!
Поодаль молодая мать тащила за руку упирающегося пацана-пятилетку, ревущего во весь ор, ведь хотел и боярышник, и цзунцзы, и на лодку, и на ручки — прям всё сразу и немедля.
— Не реви, иначе не вырастишь.
— П-ПРАВДА⁈
— Конечно. Дедушка наш видел какой маленький? Плакал в детстве много!
— НЕ БУДУ БОЛЬШЕ!
Через дорогу две девицы у лавки с лентами выбирали шёлк:
— А он мне и говорит: приходи на гонки, я буду грести во второй лодке. А я ему: больно надо на тебя смотреть, ты в прошлом году в воду свалился.
— И не пойдёшь? — приподняла брови подружка.
— Пойду конечно! С самого утра прихорашиваюсь…
Над всем праздничным городом зазвучали барабаны, а значит — гонки вот-вот начнутся!
К берегу Шичахая стянулись тысячи китайцев. Облепили набережную в десятки рядов, залезли даже на деревья и крыши прибрежных чайных! Ребятня забрались на каменных тигров у пристани и сидели верхом, болтая ногами над водой. У наплавного помоста выстроились драконьи лодки. Длиннющие, узкие, по два десятка гребцов в каждой, с барабанщиком на носу и рулевым на корме. Кругом уже стоял народный рёв, в коем тонули и барабаны, и команды распорядителей.
В стороне от давки, при чём откуда было видно всё как на ладони, стояли шестеро японок.
— Вон та, синяя, это команда Северного Канала, — деловито сообщила Аки, которая успела выпытать у соседей всю турнирную подоплёку. — Фавориты. Третий год подряд побеждают. А зелёная с потёртым драконом — улица Лотосов, вечные неудачники. У них в этом году ещё и с гребцом что-то не то.
— Болеем за неудачников, — пробубнила Шизука, посасывая за щекой карамельного дракошку на палочке. — Всегда поддерживаю тех, кому не везёт. Кто б меня только поддержал.
Норико грызла арахис и смотрела на воду без выражения. Аки считала лодки. Мэй стояла позади всех и смотрела не на лодки, а мимо, на пёструю счастливую толпу. Юкка никуда конкретно не смотрела, а ненароком прочёсывала весь берег, народ. Искала во всём этом людском море кое-кого, с характером, и сама же на себя за это злилась.
— Перестань, — тихо сказала ей Каэдэ, не поворачивая головы — единственная кто заметила. — Ты обшарила берег трижды. Его здесь нет, а если бы и был, мы уезжаем завтра. Смотри гонку. И забудь.
Юкка угрюмо выдохнула и заставила себя перевести взгляд к помосту, где распорядитель поднял красный флаг, а толпа зрителей разом затаили дыхание.
Флаг резанул воздух.
— МАРШ!!!
Забили барабаны бешеным ритмом, вёсла разом вспороли воду, лодки прыгнули вперёд, и берег взорвался ором.
— ВПЕРЁД, ЛОТОСЫ!!!
— СЕВЕРНЫЙ КАНАЛ!!! СЕВЕРНЫЙ КАНАЛ!!!
Драконьи морды рванули наперегонки, расшвыривая брызги! Барабанщики на носах колотили во всю дурь, что, казалось, проломят днища! Гребцы орали, тужась, выкладывались на всю! Северный Канал с первых же гребков вырвался вперёд.
— Дава-ай, зелёные!!! — заорала Шизука, видя, как неудачники вновь проигрывают. — Лотосы, гребите быстрей! Норико, чего стоишь, ори! За неудачников надо орать громко, им больше неоткуда силы взять!
И флегматичная, молчаливая Норико вдруг отложила арахис и заорала.
— Впрягайтесь, бестолочи!!!
И Аки заорала.
И даже Мэй, не сводя глаз с зелёной лодки, безнадёжно отстававшей от синей, очень тихо сказала:
— Ну давайте же… не сдавайтесь.
Только две японки не кричали.
Каэдэ, что смотрела на это всё и думала о своём.
И Юкка. Ведь не удержалась и снова обшаривала взглядом толпу. Что если он тоже здесь? Где-то рядом… И тут, она заметила. Не его конечно, за спинами зрителей, у большой улицы набережной против общего течения весёлой толпы, двигалась делегация, расталкивая гуляющих беззлобно, по профессиональному. Китайская стража, при полном параде, с оголёнными алебардами, целая колонна, и что-то выкрикивала зевакам, дабы посторонились. До Юкки долетели обрывки, в коих чётко слышалось одно и то же слово.
— Казнь… — разобрала она.
Рядом пробегал возбуждённый горожанин, крича новость своим:
— На площади! В полдень! Казнь! Сразу троих! Говорят, большие шишки! А я вам говорил, что она будет как и каждый год!
— Вот те на те! Надо было спозаранку места занимать! Там же наверняка уже не протолкнёшься!
— То то и оно!
Для китайцев — казнь была неотъемлемой частью празднества Дуаньу. Не только очищались от злых духов, но и людей…
В это же время, в совсем другом конце города, куда более злачном, где улицы пышнее, дома выше, а ограды глуше, в богатой, зашторенной шёлковыми занавесями спальне беспробудно спала пьяная госпожа Юй. Напилась после игорного дома, дабы расслабиться, но, как это частенько бывает, капельку переборщила. Хотя именно поэтому спалось ей сейчас ну просто превосходно! Разлеглась в халате поперёк шикарной постели, рука свисла, рядом валялась сброшенная шляпа, лишённая достоинства, точнее — подвески. Плохой злодей сорвал её! Негодяй! Разбил сердце бедной Юй! На тумбе у изголовья стояла недопитая чарка и перевёрнутый кувшин.
Входная дверь приоткрылась, в щель просунулась Сянь Ню, успевшая уже и умыться и переодеться и вернуть себе всю собранность помощницы. Сянь оглядела, скажем так, поле боя и тихонько кашлянула.
— Кхе-кхе.
Сопение не прервалось.
Сянь подошла. Кашлянула громче.
— КХЕ-КХЕ!
Ничего. ЭТО НЕ РАБОТАЕТ! БУДЬ УВЕРЕННЕЙ СЯНЬ!
Тогда она прокряхтела в кулачок и произнесла:
— Госпожа, пора вставать.
Свисавшая рука Юй дёрнулась с недовольством, как отгоняя муху.
— Госпожа, — сказала Сянь Ню громче, — простите, но пора вставать. До полудня остался час. Вам надо быть на площади. Вы не забыли?
Донеслось длинное мучительное мычание:
— М-м-м-ннне-е-ет… Сянь. Уйди. Меня нет. Я умерла ночью. От бесчестья. Но всем скажи, что то была достойная смерть… и задёрни занавеску, в этом мире слишком, мать его, светло…
— Госпожа, я приготовила отвар.
— Не поможет мне твой отвар, — слышалось бормотанье из кучи подушек, — душе он не поможет. Меня раздели до нитки. Какой-то мальчишка. Я проиграла твои туфли, Сянь! ТУФЛИ СВОЕЙ ПОМОЩНИЦЫ! Ах… Насколько же низко я пала…
— Туфли он же вернул, госпожа, — деликатно напомнила Ню.
— ВОТ ИМЕННО! — Юй наконец показалась из горы подушек, тушь комочками, помада смазана, волосы — отдельная песня. — Обыграл — и пощадил! Да это унизительнее любого проигрыша! Меня в жизни так не унижа… — Она осеклась. Села. Прищурилась из-за света как вампирша после запоя. А затем распахнула глаза. — Сянь Ню. Что ты сейчас сказала.
— Что он вернул туфли, госпожа.
— Нет. До этого. Про полдень.
— До полудня остался час, госпожа. — Сянь Ню сделала на всякий случай шаг назад. — И что Вам надлежит быть на площади. Вы сами велели напомнить.
Юй смотрела на неё абсолютно пустым, ничего не выражающим взглядом, а затем взорвалась, забыв про все обиды на придурошного Сань Сана, проигрыш и похмелье!
— ЧАС⁈ ТЫ СКАЗАЛА — ЧАС⁈ Сянь Ню, дрянь ты этакая, почему не разбудила раньше⁈ Почему за ОДИН час⁈
— Госпожа, я будила! С рассвета три раза заходила! Вы кинули в меня тапком и сказали, что умерли от бесчестья!
— Мало ли что я говорю, когда сплю! Ты обязана была меня поднять, даже если бы я кидалась мебелью! — Юй уже металась по комнате, хватая то одно, то другое. — Воду! Горячую! Платье парадное, живее-живее! Где мои шпильки⁈ Где нефритовый гребень⁈ Нужно вымыться, причесаться, наложить лицо, переодеться и ещё доехать через весь праздничный город, забитый народом за ОДИН ЧАС⁈ ДА ЭТО НЕВОЗМОЖНО! Небеса, за что⁈
— Всё уже подготовлено, госпожа, и Ваш наряд и купель. — произнесла деловито Сянь Ню, поправив локон волос.
Юй остановилась и выдохнула:
— Вот за это я тебя и люблю, милая Сянь. — и тут же вспомнила о кое-ком другом, — а вот кое-кого просто не выношу! Всё из-за него! Я бы не напилась так! Аррррх, как же бесит! Я ему ещё припомню! И за подвеску и за сегодня!
— Госпожа, Лусандл просто выиграл в карты. Всё происходящее никак не связано с ним, и Ваша любовь к вину тоже.
Юй приподняла бровь и сделала ОЧЕНЬ важное лицо:
— Ох, маленькая моя Сянь, все события в мире связаны, — она спустила трусы и швырнула их ножкой на кровать, — просто не всем хватает осознанности это разглядеть. Тащи всё! Живо!
— СЛУШАЮСЬ! — Ню вылетела из двери вся смущённая, нечасто ей удаётся увидеть госпожу голой… зрелище, достойное Китая! Нефритовая Богиня во плоти! И наливная белоснежная грудь с малиновыми сосками и длинные ноги с фигуристыми бёдрами, а какой нетронутый цветок, аккуратно остриженный фасад, так и ждёт, когда же объявится достойный хозяин и будет там править, как во дворце.
Сама Юй на миг замерла перед зеркалом. Взглянула на своё лицо. И там было на что посмотреть. Изящные скулы, острый носик, тонкий точённый подбородок. Чтобы увидеть такое лицо в Китае стояли бы в очереди годами, в этом она не соврала вчера.
Но мальчишка отказался.
— Дурак, — хмыкнула Юй. — Даже не понял, что упустил.
И умчалась мыться, поскольку надо спешить на площадь!
Казнь на Дуаньу была обычной частью праздника, как гоночные лодки, закуски цзунцзы и полынь на дверях. Никто уже и не помнил, когда именно так повелось, просто принимали, как должное. В день, когда гонят с рек злых духов, Китай заодно очищал себя и от духов земных — воров, изменников, убийц, казнокрадов и прочей скверны, накопившейся за год. Считалось, что казнь в праздник благая, ибо уходящая на тот свет нечисть уносит с собой и хворь, и неурожай, и порчу, оттого огромная нечеловечески площадь Небесного Спокойствия, вмещающая сотни тысяч, в этот день никогда не пустовала. Народ валил на неё более чем охотно, очиститься, ну и просто поглазеть как прикончат очередного соплеменника.
Сегодняшний Дуаньу превзошёл ожидания властей, так как площадь была битком с утра. Все хотели занять лучшие места.
В центре площади воздвигли высоченный помост. Что именно ждёт приговорённых — петля, плаха или что похуже, пока было не разглядеть: помост завесили алыми полотнами, и до срока увидеть не дозволялось. Что лишь подогревало толпу. Можно сказать, в этом и состояла вся соль праздничной казни, её, если угодно, перчинка, ведь даже имена приговорённых держали в тайне до последнего. Ни глашатаи, ни указы, ни базарные слухи не называли их заранее. Таков был обычай, и обычай мудрый. Назови имена загодя — и половина города не придёт: ну казнят и казнят какого-то конокрада, эка невидаль. А вот когда не знаешь, кого выведут, тут уж приходи и смотри сам, гадай, спорь, бейся об заклад. Казнь оставалась единственным представлением в Поднебесной, где публика до самого конца не знала действующих лиц. И публика это обожала.
— Говорю тебе, торговца солью будут казнить. Того, с восточного рынка, как там его… запамятовал. Он её разбавлял, вот и погорел.
— За соль не казнят, дядя. Палкой отхлабучат, да в ссылку. А тут — что-то покрупнее.
— А я слыхал — главаря банды. Поймали наконец мерзавцев с южной дороги, что купцов резали. Вот их главаря и…
— Какие банды в праздник! Их по будням рубят, кто на них в Дуаньу место тратить будет⁈ Нет, голову даю — кто-то из больших будет! Из чиновных! Уж больно помост нарядный!
— Тише ты про чиновных. За «чиновных» самому недолго под плаху.
— А я что? Я ничего и не говорил, тебе послышалось, братец, ха!
Старуха, торговавшая прям тут же варёными бобами, со всем своим авторитетом вклинилась:
— Я на этой площади шестьдесят лет казни смотрю. И вот вам моё слово, молодёжь, чем выше виновный, тем ярче ткани на помосте. Гляньте, какой нынче… алый. — Она пожевала губами. — Большой кто-то будет. Ох, большой. Берите бобы, почтенные, бобы под хорошую казнь — первое дело.
Бобы брали. Вкусные, зараза. И спорили дальше. Заключали пари — кого казнят, ругались, даже морды били, но самых рьяных быстро разнимали. Одни уже пристраивали детей на плечи, чтоб те видели лучше, другие, протискиваясь, занимали места поближе.
Сбоку от помоста, отгороженная от черни цепью гвардейцев, нависая над площадью, располагалась крытая ложа для именитых граждан. Изысканная, с алым навесом, рядами кресел, обитыми красным бархатом. На столь торжественную казнь полагалось являться не только простонародью, но и знати, ибо смотреть, как вершится высшая справедливость дело не зазорное, напротив — почётное и верноподданное. А ежели уж не пришёл, то не злые духи ли в тебе?
Вот высокопоставленные чины и съезжались.
Прибыл, обмахиваясь веером, толстый чиновник в лиловом халате с поясом высокого ранга финансового ведомства. За ним семенил секретарь с ларцом. Чиновник с опаской оглядел помост, оценил алый кровавый занавес, крякнул и уселся в кресло.
— Не знаете, почтенный, кого нынче? — спросил он соседа, сухопарого генерала.
— Не знаю и Вам не положено, — ответил тот, не поворачивая головы. — Узнаем, когда выведут. Как все.
— Да-да, разумеется, обычай… — Чиновник пожевал губами. — И всё же занятно. Помост-то нарядный.
Генерал не ответил, ведь был из тех старых вояк, что казни не любят, считают их делом палачей, а не воинским, но являются по долгу службы.
Прибыли двое молодых высших аристократов. Надушенные, в шелках, украшениях.
— Ставлю тысячу серебра, что один из троих — военный.
— Принято, братец. Тогда я тысячу, что все трое статские. — ответил второй и улыбнулся, — и на чтобы потратить выигрыш…
— Пф. Уже думаешь куда пристроить хвост неубитого тигра, брат? — возмутился первый.
— Так тут же всё очевидно, — хмыкнул второй и поднял палец, — в праздник военных не казнят, дурная примета для армии. Так что, считай, я победил.
— Вот же… есть в твоих словах доля правды, — сконфузился первый.
В дальнем краю ложи, отдельно от прочих, без свиты и болтовни, сидели двое мужчин, завидя которых все чиновники мигом притихли. Представители Высшего Совета. Один — пожилой, грузный, сбитый как старый камень, с жестоким старческим лицом как у судьи, привыкшим выносить приговоры. Второй выглядел помоложе, весь из себя поджарый, но с холодными глазами. Они не гадали, кого казнят. Изредка переговаривались о чём-то вполголоса, поглядывая на помост.
— Совет прислал наблюдателей? — шепнул чиновник-толстяк секретарю. — Двоих сразу… В обычную казнь их не присылают. Значит…
— Значит, лучше не гадать вслух, господин, — шёпотом закончил секретарь.
Толстяк согласно умолк и принялся обмахиваться веером с удвоенным усердием.
…
Японки подошли к площади со стороны набережной, влившись в людской поток, и встали, как всегда, чуть на отшибе, но и чтобы было всё видно.
— Не понимаю, — пробормотала Аки, оглядывая радостную гомонящую толпу китайцев, жующих бобы. — Они пришли смотреть, как убивают. С детьми. И едой. Как на праздник.
— Для них это и есть праздник, — отозвалась Норико.
— У нас не так, — хмурилась Аки.
— У каждого свои обычаи, — хмыкнула Каэдэ. — Для Поднебесной казнь выставляют напоказ, как сейчас на площади, как урок и как зрелище, говоря — смотрите, вот что бывает с теми, кто преступил. У нас — напротив.
Аки поддакнула.
И это была правда. В Японии смерть провинившегося была делом тихим, внутренним, даже в некоторой мере интимным — виноватому давали вакидзаси и время, больше ничего. Он уходил сам, без ора толпы и прилюдного помоста, сохранив единственное, что оставалось — лицо. Там стыд смывали кровью наедине. Собственными руками. Было ли это лучше или хуже — неважно. Просто иначе. Иной народ, земля и смерть.
— Зачем мы вообще сюда пришли… — проворчала Шизука, — как-то жутко даже. Одно дело гонки, а это…
— За тем же, за чем и все, — сказала Каэдэ, — посмотреть. Мы в чужой стране последний день. Завтра уедем и, может, никогда сюда не вернёмся. Так запомним её всякой, и весёлой у воды, и вот такой.
Куноити задумались каждая о своём. Наставница всегда знала, чем занять их умы, вот и сейчас подкинула мысль для философии.
Толпа вокруг всё густела и гудела. Туда-сюда сновали торговцы бобами и сладостями. Детвора визжали на отцовских плечах. Споры разгорались с новой силой, ведь оставались считанные минуты.
Ложа заполнялась и заполнялась, при чём такими гостями, что бывалые завсегдатаи казней настороженно переглядывались. Что происходит⁈ Почему столько высокопоставленных чинов здесь⁈ Прибыли старейшины сект, раскланялись друг другу, расселись по старшинству и косились на алый помост с тем же азартом, что и чернь внизу, только не позволяя тому проступить на лицах. Все сектантские склоки, застарелые обиды, неоплаченные счёты — всё это на сегодня пряталось под вежливые поклоны: казнь — дело государево, а пред ним все секты мирились хотя бы на час. Прибыл Лорд Чжан от имперской гвардии, в парадном чёрно-золотом мундире, прямой, как меч, коим и был всю свою жизнь. Чжан окинул суровым взором сокола площадь, отметил расстановку гвардейских цепей, остался ею недоволен, бросил короткое слово адъютанту, тот кивнул и ушёл выполнять указания, и только после этого Чжан сел. За ним в ложу вошли двое, от чего даже старейшины сект подобрались. Первым вошёл Лорд Пэн с горы Тысячи Туманов. Сухой и высокий, как длинный угорь, с белющей бородой, заплетённой в три косицы, и палкой из чёрного бамбука. Лорд Пэн настолько редко спускался с горы, что половина чиновников в ложе знали его лишь по описаниям, так что его появление здесь, среди суетного праздника, произвело фурор.
— Это же великий Пэн…
— Что за ужасающая аура…
— Он как гора…
— Если Великий Горный Тигр здесь, то боюсь представить, кого сегодня казнят…
Вторым был Лорд Сюй из Восточного Моря. Низенький, кругленький, как пельмешек, с загорелым старческим лицом, в синем шёлковом халате. Сюй жил на острове, куда не пускал ни единой живой души, и приплывал на материк раз в пять, а то и в шесть лет, по делам, которых не объяснял. Иными словами, его появление сегодня говорило ровно о том же, о чём и сошествие старика Пэна с горы.
— Лорд Сюй тоже здесь…
— Никогда не думал, что увижу его… ещё и сидеть будем в одной ложе, вот так жизнь…
— Он ещё более невероятен, чем говорят…
— Сколько ж в нём эфира… Или это из-за жары воздух вокруг так плывёт…
Чиновники и высшие аристократы перешёптывались. Пэн и Сюй кивнули друг другу, обменялись парочкой фраз, которых никто не расслышал, и сели порознь.
После них в ложу поднялась коалиция. Лорд Шэнь с лысой головой и натянутой улыбкой, мол ему плевать даже если ЭТО увидит весь Китай. За ним Лорд Бай с неизменно внимательными серыми глазами и щёголь Ся в вызывающем ярком зелёном халате с пурпурными драконами. Они вошли вальяжно, раскланялись с Пэном, Сюем и Чжаном, и заняли места в первом ряду.
Шэнь уселся удобнее, сложил руки на коленях и окинул площадь взглядом. Вот так народа собралось. Тысяч двести. Грандиозно. Впервые за много дней Шэнь чувствовал себя хорошо. Скоро всё закончится, он вернёт своё положение и будет наслаждаться жизнью.
Бай наклонился к нему и тихо проговорил:
— Пэн. Сюй. Чжан. Половина старейшин сект. Два наблюдателя от Совета. Шэнь, понимаешь, какой вес сегодня собран на площади?
— Понимаю, — так же тихо ответил тот, не переставая улыбаться. — Отчасти я и приложил руку к тому, чтобы всех их и собрать.
— Они знают, КОГО выведут?
— Догадываются. Но не знают наверняка, как и весь народ, пока не объявят, как положено, на помосте. — Шэнь улыбался и повёл подбородком в сторону Пэна и Сюя, — посмотрите как они спокойны, но ведь всё это напускное. Ладно. Давайте тоже сделаем вид, что мы не в курсе, ведь сегодня особенно хороший день. Многое встанет на свои места.
Ся, по другую руку, крутя шарик, усмехнулся:
— Знаете, почтенные, что я люблю в казнях? На них видно, кто чего стоил. Живого человека можно переоценить или недооценить, а вот у виновного — всё понятно, чего достиг или не достиг.
— Цинично, Лорд Ся, — заметил Бай.
— Зато честно, Лорд Бай. — Ся игриво подмигнул ему и уставился на алый помост с предвкушением.
Внизу, огибая заграждение ложи, сквозь толпу, как нарядная джонка рассекает грязную портовую воду, пробивалась женщина. Толпа расступалась перед ней сама, при этом ахая и охая от её красоты.
Это была Юй.
Час, отпущенный ей судьбой, она использовала по максимуму, выжав каждую секундочку. Надела идеальное сидящее на её божественном теле парадное платье винного шёлка, расшитое серебряными журавлями по подолу и рукавам. Длинные чёрные волосы собраны в изящную причёску и заколоты серебряными шпильками и конечно же нефритовым гребнем. У неё итак было белое лицо, но по традициям Китая ей наложили белую пудру, подвели брови и губы красками спелой вишни, от чего её лицо казалось и не человеческим вовсе, а точь у богини. Фарфоровая кукла с длиннющими ногами и слишком сочной грудью. Она была так красива, что мужчины в толпе забывали как дышать, а ещё забывали, что вообще-то пришли с жёнами! Глупцы, прекратите! Да что говорить, если женщины и те смотрели на Юй восхищенно, не смея даже завидовать!
— Богиня…
— Как же она прекрасна…
— Всё б отдал, только б её потрогать…
— Больной, что ли⁈ Ей бы потом пришлось отрезать руку, если б ты притронулся!
— Как она прекрасна…
— Госпожа Юй невероятна…
Сама же Юй при всей своей ослепительности была в бешенстве.
— Быстрее, Сянь Ню, — цедила она красными губёшками, не сбавляя шага и не теряя величественной осанки. — Ты ж видела, Император уже прибыл!
— Мы успеваем, госпожа, — пропыхтела сзади Сянь Ню. — Да и объявления ещё не было, помост закрыт, барабаны молчат. Вы по всем правилам вовремя. Просто так вышло что в обрез.
— В обрез, Сянь Ню, это вообще ни разу не вовремя, это почти позор, просто приодетый в удачу, не более. — Юй надменно вскинула подбородок, от чего народ вновь ахнул, ну что за высшая кровь! Сама Юй, ни на кого не глядя, направилась к лестнице ложи, у которой уже вытянулись гвардейцы, естественно узнавшие богиню красоты ещё издалека. Они склонились, опустив взгляд, ибо не имели право смотреть ей в глаза, и пропустили её. Юй ступила на ступеньку и тихо выдохнула. Успела! Слава Небу. Можно расслабиться. Всё. Теперь выровнять дыхание, убрать с лица раздражение. И вот, в ложу поднялась уже совсем другая женщина. Спокойная, холодная, безупречная, перед которой кланялись, и в чьём присутствии подбирались даже Лорды.
Шэнь, заметив её появление, почтительно склонил голову. Он всегда её хотел, но увы, Юй была неприступна. Пэн и Сюй ответили на её поклон сдержанно, как и Чжан с остальными. Они уважали её, но не были друзьями или даже союзниками. В Китае, вообще, не всё так просто. У каждого Лорда свои интересы, и если им кто-то мешает…
Чиновники же и аристократы с благоговением раскланивались перед Юй. Кто бледнел при виде такой красоты, кто багровел, так шустро обмахиваясь веерами, что вот-вот взлетят или сдуют брови.
Госпожа Юй опустилась в приготовленное для неё кресло, одно из лучших в ложе, расправила винные шелка, сложила на подлокотники белые руки и устремила томный взгляд на помост, также не зная, кого сегодня казнят.
Забарабанили барабаны.
Торжественно свесили полотна драконов по единственно свободному проходу среди моря людей. Стражники выпрямились смирно. И прокричал глашатай:
— Его Императорское Величество! Сын Неба! С Императрицей Поднебесной и принцессой Лянь!
И площадь рухнула на колени.
Волной, как падает трава под ветром. Первыми те, кто стоял у западных ворот площади, затем средние ряды, после передние, и вот, уперевшись лбами в серую брусчатку, замерли тысячи людей. А над площадью повисла оглушительная тишина, будто все перестали даже дышать. В ложе также поднялись и склонились.
Императора несли в открытом паланкине под жёлтым балдахином, как и подобает правителю Китая, ведь жёлтый цвет принадлежит только ему, как и земля и вода и вся империя. Сидя в паланкине, он смотрел прямо с отреченным лицом, будто все земные удовольствия и беды его никак не волнуют, а сам он и не человек вовсе. Так и положено Владыке, так его учили с раннего детства.
За императором, на положенном расстоянии, шла императрица в парадном, тяжёлом от золота одеянии. Бледная, с опущенными глазами. Рядом с ней, держась за материнское плечо чуть крепче, чем позволено дворцовым этикетом, шла юная девица в нежно-розовом платье и вплетёнными лотосами в причёске. Принцесса Лянь. Тонкая, как стебель. Красивая, расцветшая. Она старалась выглядеть безмятежно, но всё равно нет-нет да и что-то в ней вздрагивало. Нечто не просто тревожащее, а тихо сводящее с ума. Омерзение, боль и страх, в котором она тонет, не имея возможности выплыть. Она случайно увидела мать с Мордредом… Они в плену. На виду всего Китая, но не имеют сил выступить против. Ужас наяву.
Народ внизу, не поднимая голов, ликовал шёпотом. Сам Сын Неба явился к ним в праздник! Такого не было уже многие годы! Это же великая милость, сулящая удачу на весь грядущий год!
А затем в ложе возникло недоумение.
Ибо следом за императорской семьёй шёл чужой. Не как гость или слуга. Скорее, как хозяин, которому наскучило и теперь от скуки он изображает якобы этого самого гостя. Высокий блондин с длинным острым носом, опрятной бородой и усами. В безупречном синем сюртуке, белая рубашка под горло, вылизанные в прямом смысле ботинки со стальной подковкой.
— Его Светлейшество, приглашённый заморский гость, Лорд Мордред! — объявил глашатай.
Народ, осмелев, поднял головы, ведь на иноземцев глазеть не запрещалось, да и приглашён тот скорее как часть праздничного зрелища, показать масштаб мероприятия.
— Какой высокий…
— Такой светлый…
— И волосы золотые… как у ангелов…
— Красивый…
— Добрый, должно быть, раз сам Сын Неба его привечает…
Мордред поймал несколько народных улыбок и улыбнулся в ответ, наклонив голову. Площадь умилилась.
— Какой хороший человек!
— Может, он принц⁈
— Скорее — король!
В ложе отчего-то никто не умилился. Где это видано, чтобы гость объявлялся после Императора? Ну и полетят же головы у организаторов. Но точно ли это случайная ошибка? Или кто-то решил дискредитировать правителя? Старейшины сект, Лорды, генерал Чжан… все смотрели на Мордреда как на странного зверя, чьего запаха не могут разобрать: вроде человек как человек, улыбается, кланяется, но что-то в нём не так. Сколько лет он, по слухам, в Китае? И только сейчас решил показаться? Почему?
Шэнь уставился на него, ведь, как ни странно, не встречал того ни разу живьём, видел только на портрете, писаном европейской рукой, в одной очень закрытой папке и в очень закрытом приватном разговоре, после которого Шэнь несколько ночей не спал.
«Так вот каков ты, Мордред… англичанин, опрокинувший Британию. Безумец, вырезавший и Север и Юг. Что ж, будем знакомы… ты ещё больший психопат, чем я.»
Императорская семья заняла места. Мордред, поднявшийся с ними в ложу и всё ещё стоявший, наклонился к императору и с улыбкой сказал что-то на ухо. Со стороны выглядело даже трогательно, мол чужестранец делится с Владыкой каким-то любезным наблюдением. Сын Неба выслушал, не поворачивая головы, и едва-едва кивнул ответ, благосклонно, как и положено принимать слова гостя. Только сидевшая ближе всех императрица услышала, ЧТО именно гость сказал Владыке, и увидела, как у её супруга дёрнулась и застыла жила на шее. Мордред же довольно выпрямился, благодушно оглядел площадь, помост, и опустился в кресло сразу за императорским, как подобает скромному гостю, не желающему затмевать хозяина. Само смирение и учтивость.
Принцесса Лянь, усаженная по другую руку от матери, смотрела в точку, не оборачиваясь к гостю, при чём так старательно, что некоторые в ложе это заметили. Девичьи пальцы вжались в розовый шёлк у коленок. Да как Мордред смеет говорить такое… Он — дьявол. Бессердечный изверг. Чёрт в человечьем обличии. Мать накрыла её руку своей ладонью, и тихонько надавила, что значило: не показывай эмоций. Дыши и смотри вперёд. Лянь поняла. Она вообще многое понимала. Например, что её отец — самый несчастный китаец всего Китая.
Вдарил большой барабан.
Ещё раз. И ещё. Гомонившая многотысячная толпа стихла. Всё. Начинается. На помосте четверо в чёрных одеяниях потянули за шнуры, и алые завесы опали.
Народ увидел тройку топоров на стойках, а это значит сегодня будут рубить головы. Более того, сам помост был оборудован обстоятельно, по-государеву, из дорогущего дерева, с резьбой в виде тигров и драконов, что само по себе невиданная редкость. Очевидно, рубить будут не наспех, для галочки, а вершить церемонию.
— Ох, чует моё сердечко, нас ждёт драма, — сглотнула Шизука.
— И не говори, — поддакнула Аки.
— А я думала будут вешать… — расстроилась Норико.
— Господь Всемогущий… Норико, ты такая жестокая! — пробубнила Шизука.
— Просто не видела вешанье ни разу, а головы и сама рубила, интересно только первые секунды три, когда кровь фонтаном и падает тело, потом скучновато, — пожала та плечами.
— Пф, — фыркнула уже Аки. — Любишь растягивать удовольствие значит?
— А кто не любит? — искренне удивилась Норико.
Каэдэ с Юккой и Мэй молчали, глядя на помост, куда как раз поднялся распорядитель казни — в синем чиновном халате и набитой на том нагрудной нашивкой судебного ведомства. Он развернул свиток, выждал, пока стихнет последний шепоток, и заговорил громкой поставленной речью, усиленной эфиром.
— Народ Поднебесной! В сей светлый день Дуаньу, когда мы гоним с рек и из сердец наших всякую нечисть, по установлению предков и по воле Сына Неба, да живёт он десять тысяч лет, творим мы и иное очищение. Очищение земное. Ибо как река несёт к морю и чистую воду и муть, так и держава за год накапливает в себе скверну — измену, мздоимство, пролитую безвинно кровь. И как в праздник очищаем мы воду, так очищаем и державу, предавая скверну казни перед лицом неба и народа, дабы ушла она с уходящими и не отравляла года грядущего!
Он перевёл дыхание. Толпа внимала, не дыша.
— Ныне пред вами трое. Вины их будут оглашены поочерёдно, в порядке убывания тяжести. Первым взойдёт виновный в наименьшем из трёх злодеяний. Вторым — в среднем. Третьим, виновный в наитягчайшем. Сделано так от века к веку, дабы народ Поднебесной услышал и запомнил каждое имя и каждую вину, и чтобы тяжелейшее злодеяние осталось в памяти последним, как остаётся в чаше самый горький глоток. — и опустил свиток. — Ведите осуждённых!
В барабан пробили трижды, и из подвала ложи на свет вывели троих заключенных в окружении стражников с копьями, после чего повели колонной, друг за другом. Все трое в одинаковых серых халатах смертников, без поясов, знаков и всего, что говорило бы, кем человек был до этого дня. Руки в антиэфирных кандалах, а на головах глухие холщовые мешки, стянутые у горла шнуром, так что не разобрать лиц. Имена и вины огласят с помоста, по одному, и только тогда снимут мешки прямо перед самой казнью и покажут их народу. Ни мгновением раньше. Интригу держат до конца — таков обычай праздничной казни, и толпа чтила сие действо свято, в нём и состояло всё удовольствие.
Пока их сопровождали к помосту, народ занимался любимым делом. Гаданием. Мешки мешками, а человека выдаёт многое и без лица. Осанка. Рост. Ширина плеч. То, как держится перед смертью.
— Гляньте на первого, гляньте! — зашелестело в передних рядах. — Толстый, мягкий, плечи покатые!
— Не воин. Чиновник, как пить дать чиновник.
— Я ж говорил — казнокрада казнить будут!
— Может, и солевара, — упрямо вставил кто-то. — Я на солевара ставил.
— Какой солевар! Глянь, халат-то как на брюхе сытом сидит! Это не торгаш, а из ведомства какого! Птица высокого полёта!
Первый осуждённый и впрямь выглядел понуро. Еле передвигал толстенькие ножки, дрожа как мокрый домашний кошак на морозе. Не каждому дано не бояться собственной смерти. Он-то как раз любил жить и уж совсем не хотел умирать.
Толпа разглядывала его с добродушием, но и, конечно же, презрением. С ним всё понятно — обычный попавшийся делец, каких казнят каждый год.
Гадальщики обсуждали уже второго.
— Высокий какой, ладный. Только ссутулился и голову повесил.
— Ага, рослый.
— Может генерал какой?
— Может…
Второй осуждённый был действительно высок, под стать отборным стражникам, что его и вели. Шёл он как-то странно, неестественно, будто перележал и его только подняли.
— А третий-то, третий! Поглядите-ка на третьего!
И вот тут многие ошалели. Стали выбирать слова, прежде чем что-то говорить, ибо человек с мешком на голове шёл с такой гордой осанкой, будто из высочайшего сословия.
— Кто-то из аристократов…
— Быть не может…
— Да ты сам смотри, как спину держит. Идёт будто не на смерть, а по делам забрёл. Бывалый, уж точно.
— Соглашусь. Хоть и тощий, да и ростом мелкий, ниже меня на полголовы, но точно крепкий орешек… даже не знаю, кто это может быть.
Третий шёл слишком спокойно для смертника, будто познал жизнь От и До. Он слышал, что кто-то взволнован его видом, но большинство просто гудели, мол, негодяй, преступник, умри, и прочее-прочее. Однако те, кто молчали, уже поняли, что именно ради казни этого третьего человека и собрался Высший свет Китая.
Заключённым помогли подняться на эшафот, после чего поставили на колени на отведённые места перед народом.
Бахнул большой барабан.
Распорядитель вновь поднял свиток и над площадью разнеслось:
— Вина первая! Слушай, народ Поднебесной, и запоминай!
Стражник за спиной первого осуждённого распустил шнур и стянул мешок. Под тем оказался пекинец сорока лет. Бледное щекастое лицо, короткая бородка клином, волосы сальные, примяты. Весь бледный, и всё же, собрал всю оставшуюся гордость и перестал дрожать. Но страшно всё ещё было. В горле пересохло неимоверно, хотелось хоть попить напоследок, даже не вино, а просто воды. Небеса, почему он раньше воротил нос от простой воды, предпочитая морсы, пиво и вино? Вода же прекрасна! Сейчас бы глоточек, хоть малюхонький. Он не озирался, не искал глазами пощады, ведь знал, что ему конец. Умоляй — не умоляй, всё что его ждёт — только смерть. Так что морально он уже простился со всем с чем можно было проститься. Осталось только дождаться, когда топор рубанёт по шее. Наверняка это будет больно. И почему смерть всегда болючая? Наверное, из-за того, что будь она приятной, никто не боролся бы за жизнь, ведь страх смерти — отличный мотиватор. Пухляш вздохнул. Небеса… какие только странные мысли не приходят перед смертью.
— Ли Цзюньчжан, — прочёл распорядитель со свитка. — Бывший младший секретарь Военного ведомства, шестого ранга. Сорок один год. Уроженец провинции Чжили.
На площади закивали, дескать чиновник! Поделом ему!
— Вина: расхищение казённого серебра. Подлог отчётов о войсковом провианте на северной границе. Подкуп ревизоров ради сокрытия недостачи. По совокупности — преступление средней тяжести из разряда «обмана доверия государева». По закону Поднебесной — высшая мера! И карается смертью через отрубание головы!
Толпа загудела.
— Предатель Китая!
— Повесить его!
— Пусть его род отрабатывает серебро!
— Кожу содрать! От пят до ушей!
— Две сотни ударов палками! Собачьей смерти ему!
Ли Цзюньчжан слышал всё, но молчал. Что ему ответить? Что он был лишь маленьким звеном в коррупционной цепи, где завязаны генералы? Нет уж, тогда его не просто убьют, а будут делать это долгие месяцы, а весь его род вырежут. Он стал козлом отпущения, вот и всё. Конечно, не чист на руку, но не настолько ужасен, как кричит народ.
— Приговор будет приведён в исполнение по оглашении всех трёх вин, — прибавил распорядитель буднично.
Это была отдельная жестокость закона — стоять на коленях в ожидании, когда же отрубят голову. Время ужасно тянулось, сердце вырывалось из груди, накрывала паника, и всё по нарастающей и нарастающей. Пытка своего рода. Толстяк Ли Цзюньчжан закрыл глаза и молился Небу, чтобы в следующей жизни ему не пришлось воровать и он был простым фермером или рыбаком, ведь прожил бы жизнь куда счастливей.
Действо продолжалось.
Распорядитель зачитал свиток.
— Вина вторая! Сяо Мин-Гуй. Бывший архимагистр секты Восьми Лезвий известный как Го Хэнь. Шестьдесят четыре года. Уроженец провинции Цзянсу.
По толпе прокатился ропот.
— Архимагистр⁈
— Богомол Го Хэнь, неужто он⁈
— Тот, что сгинул на фронте?
— Вот-вот! Говорили же — полёг при штурме.
— Архимагистр… как же так…
— Тихо вам, дайте дослушать!
Стражник развязал шнур на высоком мужчине и снял мешок. Под ним оказался зрелый китаец с безэмоциональным лицом. Его взгляд был мутный, будто после дурной пьянки. Сам он не смотрел никуда конкретно, но ясно понимал — где он и что именно с ним происходит, просто вся эфирная система была дестабилизирована, оттого тело было ватным, выжатым.
И его тут же узнали не только среди пекинцев, но и кое-кто ещё.
— Наставница… это же Сяо-сан, — уставилась Юкка.
— Дяденька Сяо… — замерла Шизука.
— Почему он здесь… — не понимала Мэй, — он же должен быть с Александром-сама.
Каэдэ и сама была в шоке, глядя на Сяо Мин-Гуя. У того под глазами нездоровая синева, волосы слиплись от подвальной грязи и крови. Сам весь потерянный, будто и не тут вовсе.
— Наставница… — повторила Юкка.
— Вижу, Юкка. — тихо ответила Каэдэ, пытаясь проанализировать всё, что происходит.
— Если Сяо-сан здесь, — прошептала с другого бока Норико, — значит, они не уехали.
— Значит, и Александр-сама… — сглотнула Мэй.
— Молчите. Или нам всем конец. — приказала Каэдэ, понимая, что они не могут позволить себе привлечь внимания. Не против таких сил, собравшихся на площади, ведь им даже не дадут уйти.
Распорядитель возвысил голос, перекрывая общий гомон:
— Вина: измена Поднебесной! При провале операции в Крепком Орехе Сяо Мин-Гуй был взят в плен имперцем, известным как Ненормальный Практик. Вместо того чтобы искать смерти или освобождения, как велит долг, означенный Сяо Мин-Гуй сделался при имперце слугой и проводником его воли на земле Поднебесной, укрывая своё местопребывание от законных властей. По совокупности — преступление высшей тяжести из разряда «измены державе». По закону — высшая мера. Смерть через отрубание головы, дабы его дух никогда не нашёл покоя.
При имени Ненормального Практика площадь отреагировала по-новому. После известий о проигрыше братьев Хэ и Вэя при Крепком Орехе, это имя здесь знали все. А уж вчера, после известий о том, что он убит, о нём болтали в каждой чайной и закусочной.
— Хозяина его убили, теперь это просто бездомный пёс.
— А ведь был уважаемым человеком… как ты низко пал, Богомол Го Хэнь.
— Предатель! Сжечь его! И всю его семью!
— Я бы оторвал ему ноги! А его детей скормил свиньям!
— Смерть предателю!
Сяо Мин-Гуй, стоя на коленях, в кандалах понимал народный гнев. Вот только нет у него ни семьи, ни детей. А смерть он действительно заслужил, однако считает почтенного Александра Северова — хорошим человеком и считал, что поступил правильно, став его слугой. Кого он предал? Китай, которому было плевать на самого Сяо? Себя? Нет. Он выжил, ещё и ощутил вкус жизни напоследок, даже успел влюбиться и под конец узнать — каково предательство любимой женщины на вкус. Весь жизненный цикл за столь короткий срок. Вот каково жить свободным… а они говорят «слуга». Глупцы. Под крылом Ненормального Практика он был свободнее, чем всю жизнь до этого.
Шизука стиснула кулаки.
— Мы так и будем стоять? Или сделаем хоть что-то?
Акки покачала головой:
— Здесь мы бессильны, Шизу-чан…
Все понимали, что стоит хоть кому-то дёрнуться и их схватят. Их жизни сейчас держатся на одном — доиграть роли приезжих женщин на праздник до самого конца, кого бы ни казнили тут, чьё бы имя ни прозвучало, иначе убьют уже их.
— Сяо нам не спасти, — сказала тихо Каэдэ. — Будь это возможно — Александр уже сделал бы это сам. И раз Сяо тут, значит не смог.
Куноити молчали. Наставница права. Если даже Он не спас Сяо, у них вообще никаких шансов, тем более в окружении стольких Лордов.
— Приговор будет приведён в исполнение после оглашения третьей вины! — продолжал распорядитель и указал рукой на последнего заключённого.
Стражник развязал шнур мешка, народ замер в жадном ожидании — кто же там⁈
В ложе даже госпожа Юй подалась вперёд, на миг позабыв об осанке.
И наконец мешок сняли.
Народ узрел великого Лорда Поднебесной, всеми уважаемого Гу Бэшаня.
Казалось, само мироздание замерло в непонимании.
ЧТО⁈
ПОЧЕМУ ГУ БЭШАНЬ СРЕДИ ОСУЖДЁННЫХ⁈
Гу знали многие, ведь его профиль глядел с казённых портретов в кабинетах Канцелярии по всей Китайской Империи.
И площадь прорвало.
— Это же Лорд Гу!
— Глава Канцелярии⁈
— Да быть не может…
— Гу⁈ Лорд Гу⁈
— Он же герой!
— Да что тут творится-то⁈
— Дедушка! — закричали дети в одной из семей, что также были на площади. Мать тут же попыталась их успокоить, но у самой на лице и шок и слёзы.
— Всё хорошо, девочки, это ошибка… ошибка! Дедушка ни в чём не виноват…
— Тогда пусть его отпустят!
— Почему они его обижают!
— Дедушка, уходи! — крикнул маленький китайчонок. Любимый внук Гу.
Над площадью Небесного Спокойствия стало ОЧЕНЬ НЕСПОКОЙНО. Не было среди простого люда никакого ликования или празднества, только сплошное захлёбывающееся недоумение, в коем тонули и выкрики, и удары барабана. Стражники у помоста перехватили копья покрепче и переглянулись. Распорядитель вскинул обе руки, требуя тишины. Но бесполезно.
Японки тоже оказались в недоумении.
— Почему Лорд Гу тоже здесь?
— Наставница, что это значит?
— Не знаю… я и сама не понимаю ровным счётом ничего… — Голос Каэдэ был обманчиво ровным, ибо она была полностью растеряна. — Могу только догадываться, что это из-за произошедшего вчера. Я думала Александр его убьёт, но… видимо поступил иначе.
— Госпожа, — шепнула Норико, — Если Лорд Гу и Сяо-сан здесь, не значит ли это, что Александр-сама тоже в плену?
— Возможно, — тихо отозвалась Каэдэ. — Сейчас возможно вообще всё…
У Мэй подкосились ноги, но Юкка подхватила её под локоть:
— Стой, сестрица. С ним всё будет в порядке. Ты же знаешь Александра-саму… его даже мы не смогли поймать, ни Лорд Гу — а он лучший канцелярист Китая.
Мэй взглянула Юкке в глаза — та и сама была явно беспокойна, но держалась, а потому и ей не стоит ссыпаться прям здесь:
— П-прости… ты права.
В ложе было своё недоумение. Тихое. Без слов. Здесь нельзя было ни ахнуть, ни вскочить. Но многие переглядывались и шептались. Старичок архимагистр секты Алого Феникса взялся за подлокотники кресла и собирался приподняться, но…
Не нашёл в себе смелости сказать хоть что-то против.
В этот момент прозвучал чистый, абсолютно холодный голос.
— Как это понимать?
Юй поднялась из кресла.
Бледная, как Богиня Луны, в винных шелках, она возвышалась над всеми практиками и чиновниками и даже самим императором. В чёрных глазах праведный огонь, что вспыхивал у неё крайне редко и лишь тогда, когда на её глазах совершалось нечто безумное.
— Лорд Шэнь. Лорд Бай. Лорд Ся. Это ваших рук дело? Я задала вопрос. Как всё ЭТО понимать?
Шэнь хмыкнул.
— Госпожа Юй.
— Слушаю, Лорд Шэнь, и очень внимательно.
Шэнь просто улыбнулся:
— Госпожа Юй, прошу Вас. Сядьте.
— Не сяду, пока не услышу ответа. — она не поднимала голос, но явно не собиралась отступать. — Вчера Лорд Гу вернулся героем. Сегодня на эшафоте. Прошло меньше суток. — она обвела взглядом всех в ложе, — Я желаю понять, как такое возможно в Поднебесной. И желаю понять это прямо сейчас.
Помощница Сянь Ню сглотнула, но щёки горели. ЭТО ЕЁ ГОСПОЖА!
Шэнь не успел ответить, ибо в первом ряду, тяжело опираясь на чёрный бамбук, поднялся Лорд Пэн с горы Тысячи Туманов.
— Госпожа Юй, — прохрипел он медленно. — Сядьте.
— Почтенный Лорд Пэн…
— Сядьте, госпожа Юй. Это говорю Вам я.
— Лорд Пэн, я задала вопрос Лорду Шэню, а не Вам…
— Госпожа Юй. — Голос старика не стал громче, но в нём прибавилась угроза, отчего смолкли все. — Возьмите себя в руки. Вы — Лордесса Поднебесной. Стоите под одним навесом с Сыном Неба. И только что вслух усомнились в приговоре Высочайшего суда. — Он выдержал паузу, буравя её взглядом. — Надеюсь, я ошибся?
Юй стояла подле своего кресла, пальцы сжали спинку добела.
— Я не сомневаюсь в приговоре, Лорд Пэн. А хочу его понять.
— Госпожа Юй, — Пэн смотрел на неё спокойно и неотступно, как самый упрямейший дед Китая. — в Поднебесной приговору Высочайшего суда не нужно, чтобы его понимали. Ему нужно, чтобы ему доверяли. — Он сдвинул сурово брови. — Вы доверяете правосудию Поднебесной?
Вот она — легчайшая ловушка от старика. Если Юй скажет «нет», то это — публичная хула на Сына Неба, и она прямо здесь и сейчас станет четвёртой на помосте. Скажет «да», и собственным языком закроет тему.
Юй молчала. Естественно, она понимала расклад. Сейчас она думала об ином. Гу — лучший следователь державы, его смерть — явная ужаснейшая потеря, которую Поднебесная ещё не раз ощутит. Налицо был самосуд. А Шэнь со своей коалицией сидит с пригашенным удовлетворением, будто только что переиграл всю систему. И, конечно же, что её собственная жизнь сейчас висит на одном слове. Она не думала о себе, как о человеке, а как об инструменте Китая. И он не может потерять за один день двух Лордов сразу.
Юй опустила глаза.
— Я доверяю правосудию Поднебесной, Лорд Пэн.
— Тогда сядьте, госпожа Юй.
Та опустилась в кресло. Сянь Ню выдохнула — госпожа спасена, хвала Небу!
Пэн смотрел на Юй ещё некоторое время и показательно уселся сам. Его стариковское лицо не выражало ничего. Но в глубине глаз, если бы кто-то посмел в те заглянуть, увидел бы что-то очень похожее на сожаление. Он не хуже Юй понимал, что сейчас происходит. Но прожил много-много лет и знал: бывают минуты, в которые правда обходится слишком дорого.
Шэнь наблюдал за сием с довольной подавляемой улыбкой. Юй попыталась поднять голос, надо же. Ну, она всегда была бойкой, с характером, за это её и любили. Благо старикашка Пэн заткнул её, теперь точно никто не рискнёт даже пискнуть. Идеально.
Гу Бэшань стоял на коленях на виду всего Китая.
После прожитых лет. После всей службы Родине. После принесённых жертв.
И был он несгибаем, как старое крепкое древо.
Он не бросал взгляды на ложу, ища спасения.
Не было в его глазах ни страха, ни мольбы. Только достоинство настоящего китайца, которому нечего стыдиться.
«Серьёзную публику мне собрали, грех жаловаться. — мысленно усмехнулся старик Гу. — Что ж, да будет так. Умереть на виду всей Поднебесной — что может быть лучше для старика, вроде меня.»
Распорядитель дождался, пока площадь догудит, и поднял свиток.
— Лорд Гу Бэшань. Бывший глава Тайной Канцелярии Поднебесной. Сто восемьдесят семь лет. Уроженец провинции Шаньси. Вина: высшая измена. Лорд Гу Бэшань вступил в тайный сговор с Ненормальным Практиком. Передавал противнику секретные сведения Канцелярии, включая шифры и расположение агентурной сети. Препятствовал операциям по его задержанию. Наконец, вчерашним днём, в ходе так называемого героического возвращения, представил державе ложную картину гибели противника, дабы прикрыть его подлинное присутствие на земле Поднебесной.
По площади пополз шёпот: вот оно — объяснение, почему герой на помосте!
— Кроме того, — продолжил распорядитель, — на протяжении двадцати лет получал тайные платежи от двух иностранных государств. В молодые годы подделал результаты собственного экзамена. Допускал систематическую растрату казённого имущества, вверенного Канцелярии. В годы службы в провинции присвоил партию казённой черепицы. Кроме того…
Гу только усмехнулся: «А они не скромничали. Интересно, что ещё якобы сделал „ужасный“ я?»
Его можно было понять, ведь если первая часть обвинений ещё имела право на существование, то вот всё остальное — сплошной обман.
— … кроме того, причастен к недостаче в соляном ведомстве провинции Сычуань… Также был соучастником бандитской группировки, точнее их куратором. По совокупности всех обвинений, преступление наивысшей тяжести из разряда «государственная измена с отягчающими». По закону — высшая мера. Смерть, с полной конфискацией имущества. С передачей тела в распоряжение Канцелярии для исследований. И с запретом на упоминание имени осуждённого в хрониках Поднебесной.
Из-за последнего многие ахнули, ибо запрет имени был страшнее любой казни. Через пятьдесят лет ни один писарь державы не смог бы вывести на бумаге, что жил когда-то Лорд Гу Бэшань, через сто — не найдётся уже и тех, кто помнил бы, что нельзя выводить. Так в Поднебесной казнили дважды: сперва человека, потом память о нём.
Старик Гу Бэшань просто смотрел перед собой, поверх голов тысяч людей. Он не возражал. Не произнёс ни слова. Знал, что любое слово в свою защиту перетолкуют в признание. Крик — в истерику. Проклятие — в злобу изобличённого. Не перетолковывается только тишина. Её нельзя переврать.
Распорядитель опустил свиток. Поклонился ложе и выпрямился.
— Все три вины оглашены. Приговор будет приведён в исполнение… — он коротко глянул на палачей, старший из них кивнул, — … через пять минут. По обычаю предков — пять минут на последнюю молитву каждому. — И отступил.
На эшафоте, под серым небом, на коленях стояли трое. Толстячок Ли Цзюньчжан с закрытыми глазами. Архимагистр Сяо Мин-Гуй, глядящий в доски перед собой. И Лорд Гу Бэшань, гордо смотрящий в горизонт.
Ненадолго воцарилась тишина. Из-за ложи друг за другом, вышли восемь монахов, в простецких оранжевых рясах. Босые. Наголо обритые. Они были частью казни и всегда исполняли последнюю песнь, дабы души казненных не заплутали и ушли в мир иной.
Монахи не поднимались на помост, встали подле. Самый старый из них, с тонюсенькой бородой, в которой оставалось с пара десятков волосин, неспешно снял капюшон…
И запел.
Дребезжащим голосом, от коего у народа пошли мурашки.
— Душа, вернись из тьмы, где гаснут огни. Вернись в тепло, где ждут твои дни. Не уходи на восток, где волны без дна. Не уходи на юг, где злая земля. Душа, вернись…
К нему присоединился второй, третий, и они запели хором. Слаженным, нечеловеческим, страшным. Что мороз по коже.
А небо над Пекином потемнело. Ещё утром было ясным, но сейчас — сплошная серость. И вот, под завывание монахов, с небес сорвалась первая капля дождя. Следом вторая, третья. И зашелестел дождь. Мелкий, ровный.
Толпа вскинула головы. Многие надели шляпы, капюшоны, продолжая слушать песнь.
— Душа, вернись… вернись… В дом предков под старой стеной. К очагу, где тебя ждали весной. К рукам, что качали тебя в колыбели, К сердцу, где место твоё уцелело… вернись…
Монахи запели громче. Дождь пошёл гуще.
В ложе, под навесом, куда не долетали капли, Юй сидела и глядела на это всё с тяжёлым сердцем.
И только Сянь Ню слышала её шёпот.
— Даже Небо против, Сянь Ню.
— Госпожа…
— Всё это ложь. Вся, от первого пункта. Я знаю Гу. Этот человек скорее перерезал бы себе горло собственным ногтем, чем продал Поднебесную. Нет, это не правосудие. Это убийство, обличённое в закон. Запомни этот день, Сянь Ню. Сегодня Поднебесная сломалась, а вместе с ней…
И Юй внезапно умолкла.
Ведь её взгляд, смотревший на безмолвную тысячную толпу, вдруг замер на фигуре, что шла сквозь людское море.
Чёрный невзрачный халат бедняка. Неспешная походка. Соломенная шляпа, каких тут сейчас тысячи.
Юй не видела его лица, но…
На околыше его шляпы покачивался зелёный жадеит.
Её жадеит.
Сердце Юй замерло. Глаза распахнулись.
— Г-госпожа? — тихонько спросила Сянь Ню, не поняв, почему та вдруг прервалась, да и вообще так изменилась в лице.
Юй же не дышала:
«Ты… что ты здесь делаешь…»
— Госпожа? — одними губами спросила Сянь Ню. — Что с Вами?
Юй не ответила, а завороженно смотрела, как соломенная шляпа плывёт сквозь толпу.
«Зачем… почему ты идёшь к эшафоту… — она сглотнула. — Нет… не может быть…»
И в её голове произошло то, что происходит в головах очень умных женщин, когда разрозненные камешки разом складываются в одну кладку, и кладка эта была ох как страшна. Его остроумие вчера за игорным столом. Сдержанность. Надменность. Как он уклонился от её захвата в переулке, а после… просто исчез.
— Сянь Ню… — возбужденным шёпотом проговорила Юй, не отрывая глаз от шляпы. — Ты знаешь, как выглядит Ненормальный Практик?
— Нет, госпожа. Говорят, уродлив, ещё и лишён руки.
— Вот как… уродлив значит. — Юй сглотнула. — а как тебе Лусандл?
Сянь Ню хмурилась, не понимая, к чему эти странные вопросы? Но её дело маленькое… раз спросили — надо отвечать.
— Он хорош собой. Умён. Да и добр. Но больше всего мне запомнилась его скромность и как он грамотно вёл беседы. Это даже интереснее, чем любая внешность.
— Харизма. Это называется харизма, — сказала Юй и взглянула той в глаза, — А что я скажу, что Он здесь?
Сянь истерично улыбнулась:
— Г-госпожа… я не понимаю…
И Юй указала взглядом на толпу:
— Взгляни сама.
Та проследила за её взором и наткнулась на знакомую соломенную шляпу с ещё более знакомым жадеитом! И застыла.
— Что… почему он идёт к помосту…
Юй тихо произнесла:
— Потому что он ещё азартнее меня, Сянь Ню, ведь этот человек — Ненормальный Практик… Я только что это поняла.
Сянь сглотнула, чувствуя, что госпожа права. Тот юноша в игорном доме, действительно, был не такой, как должен быть мальчишка его возраста. Что-то с ним было не то, с самого начала. А уж его исчезновение посреди улицы под конец ночи, и вовсе сломало всё нормальное о нём. Этот человек точно ненормален, по всем параметрам. И Сянь Ню теперь была уверена, также как и Юй. Это он.
Песнь заканчивалась. Дошла до главной строфы.
— Душа, вернись домой, где тебя помнят. Не оставайся в стуже, где воют волки. Не уходи в туман, где гаснет свет. Душа, вернись… вернись… Душа, вернись…
Дождь тарабанил по доскам эшафота, стекал с волос, промокал одежду.
Палач за спиной Ли Цзюньчжана вознёс топор.
Второй палач, стоявший за Сяо Мин-Гуем поднял свой.
Третий — архимагистр высшего ранга, ибо голову Лорда не доверят средней руке, двумя крепкими руками вознёс над Гу Бэшанем широкий дао.
Дождь лил, а народ — замер.
Сталь взметнулась к шеям.
Но тут…
На помосте оказался лишний.
Никто даже не понял, как странный мальчишка в соломенной шляпе очутился на нём. Просто его не было, а теперь он тут.
А затем эшафот накрыло.
ВШУУУ!
Давление пало на помост и вокруг. Палачей тут же согнуло пополам, как под тоннами кирпичей. Орудия казни выпали, сами практики свалились, придавленные эфирной аурой. Распорядитель рухнул на задницу, скорчившись. Стража подле не могла даже шевельнуться. Аура обрушилась идеально вокруг помоста, не задев простых людей. Но эхо всё же докатилось до них, вызвав мороз по коже.
— Н-небеса… кто… кто это…
— Откуда он взялся…
— Молодой какой…
— Гляньте, совсем мальчишка…
— Смотрите на палачей!
— Он прервал казнь⁈
— Да кто он такой⁈
Тысячи человек видели нечто не укладывающееся в их мировоззрении. Что это за юноша, остановивший казнь? Сколько же в нём храбрости⁈ Он с ума сошёл⁈ Никто не знал — кто он, и как его зовут.
В первом ряду ложи Шэнь вскочил с кресла. Весь пошёл красными пятнами, и взвыл так, как никогда в жизни:
— Ненормальный Практик⁈ Да как ты… КАК ТЫ СМЕЕШЬ, ВЫРОДОК⁈ ЧТО ТЫ О СЕБЕ ВОЗОМНИЛ⁈
И стало тихо.
Один из старейшин вдруг поняв визг Шэня, и сам дал петуха:
— Ненормальный Практик⁈ Так он что — ЖИВ⁈
И эти два возгласа донеслись до толпы.
— Слышали⁈ Лорд сказал, это Ненормальный Практик!
— Ненормальный Практик⁈ Тот самый⁈
— Так его же… его же Гу вчера убил…
— Ага! Вот тебе и «убил»!
— Да он же мальчишка!
— Какой юный… я думал, он страшный верзила со шрамами, а он…
— И этот худоба армию положил⁈
— Тише ты, дура, он же слышит!
— Он правда сразил братьев Хэ⁈
— Такой хорошенький… я бы его…
— Сколько ему лет⁈
— Слышал, он — Лорд!
— Ненолмальный плактик спас дедушку!
На площади среди людей смешалось всё: и недоумение и восторг и кое-что ещё. Странное чувство благодарности, ведь многие ощущали, что казнь над Лордом Гу несправедлива, а этот невесть откуда взявшийся малец её остановил.
В ложе Мордред неторопливо поставил трость перед собой, и опёрся на ту обеими ладонями, разглядывая молодого князя Севера.
Александр в свою очередь повернул голову от народа и также взглянул в ложу, мимо императора и прочих Лордов, прямо на него.
Это длилось всего пара секунд, но для обоих в этот миг площадь и сотни тысяч людей перестали существовать. Как и дождь и всё прочее.
Они видели друг друга впервые.
Две враждующие силы, связанные меж собой нитью судьбы. Юный Лорд Севера в крестьянском одеянии, и британский змей в безупречном синем сукне. Один проделал до этой встречи путь через смерть. Второй повелевал до неё империями, не вставая с кресла. И теперь их пути сошлись. И оба понимали — это он.
И тогда юный Александр сделал то, чего не ожидал даже Мордред.
Поднял ладонь.
— Привет!
«Поздоровался⁈ — мысленно хмыкнул британец. — Ещё и левой рукой, которая должна отсутствовать. Как ты так быстро отрастил её? А ты надменный… чертёныш.»
У Шэня же чуть пердак не вспыхнул. Его и так колбасило от выходки Александра, а он тут ещё издевательски машет ЦЕЛОЙ рукой! Чего быть не должно! Нельзя отрастить руку за ночь! Выходит, все их теории — сплошная ерунда⁈ Гу не победил. И не сбежал. Как и не сбегал Северов. И он понял…
«Этот безумец самолично отрезал себе руку… — стучало у Шэня в висках. — Больной на голову имперец…»
Мордред, кстати, на приветствие никак не ответил. На лице всё та же ленивая улыбка. А вот пальцы трость сдавили. Мальчишка его не боится. Разве он не должен был действовать осторожнее? Мордред предполагал, что молодой Северов устроит покушение. Но явиться на казнь, средь бела дня и на глазах всего Китая?
Александр же улыбнулся уголком губ, после чего отвернулся от ложи.
К Сяо.
Старик стоял на коленях, глядел на своего хозяина, как на явление Бога, у самого слёзы в глазах. Он пришёл… за ним… бесполезным Го Хэнем. Никому не нужным богомолом. Врагом, по сути. Рискуя собственной жизнью! Да вообще всем! Горячие слёзы хлынули по старческим щекам:
— Гос… подин… зачем же Вы… господин…
— Сяо, — отозвался юный Александр будничным тоном, каким отчитывал его за пересоленный суп. — Ты не умрёшь здесь, как я и обещал. Более того, ты — мой слуга по контракту, а по нему тебе служить ещё триста лет. Так что, старик, никакой пенсии.
Сяо зарыдал под дождём. Старческие плечи затряслись. Чувство, когда ты нужен, бьёт в самое сердце. Он готов служить этому мальчишке хоть тысячу лет! Есть ли человек милосерднее? Для Сяо точно таких нет!
Александр же возвысил голос.
— Лорд Гу Бэшань!
Его слова прогремели над площадью куда чётче и весомее, чем у распорядителя.
Дед Гу, и так шокированный его появлением, да и тем, что ещё жив, сглотнул.
— Я Вам не хозяин, — громко сказал юный Северов, стоя к нему боком, при этом лицом к площади и ложе разом. — И не господин. Всё, что прочли сегодня на этом помосте — ложь! От первого слова до последнего!
По толпе прошёл вздох.
— Так и думал!
— Лорд Гу невиновен…
— Как же так…
— Папа…
— Дедуля!
Юноша же продолжил:
— И раз уж сегодня день оглашений! Я, Лорд Александр Северов, оглашу своё! Чтобы слышали все жители Китая до единого! И никто не мог после сказать: я не знал!
Он сделал паузу. Дождь всё шёл. А площадь с тысячами людей, казалось, не дышала.
— Война между нашими державами не нужна ни Китайской Империи, ни Российской! Она нужна третьему. Тому, кто год за годом стравливает нас, как стравливают собак через забор, и греет руки об обе стороны разом.
Китайцы внимали с распахнутыми глазами. Многие, даже простые граждане, думали также! И теперь их сердца стучали в унисон с этим мальчишкой.
А тот сказал ещё не всё:
— Лорд Гу Бэшань — единственный человек в вашей империи, который осознал данное в большей мере. И единственный, кто попытался это остановить! Один, без приказа, без поддержки, поставив на кон всё, что у него было, включая собственную голову, что вы сегодня собирались отрубить! Вот за что его убивают! Не за измену! За мир! Его казнят за мир!
У китайцев мурашки. Многие были ошарашены. Другие теперь всё поняли.
Сам же Александр взглянул на ложу, на императора:
— Я скажу больше! — произнёс он сердито. — Я бы предпочёл, чтобы Сыном Неба был такой человек, как Гу Бэшань! Он этого достоин как никто иной! Ведь Он служил бы этой земле, а не чужой…
На площади было тихо.
Никто не смел сказать хоть что-то, ибо всё сказанное было табуировано для каждого китайца. Бросить вызов Сыну Неба? Они боялись даже посмотреть тому в глаза! Пусть мальчишка говорит правильные вещи, и всё же, кто они такие, чтобы решать судьбу Китая? Всего лишь жалкие винтики, не более.
Александр же заканчивал свою речь:
— Лорд Гу сегодня не будет казнён. Я не позволю умереть ему на этом помосте. Не от ваших рук. Таково моё слово.
Дед Гу Бэшань поджал губы.
Внуки орали ему, плакали. И только теперь дед посмел взглянуть на них хоть одним глазком, ибо до этого его сердце бы не выдержало. После чего взглянул на Александра. И по морщинистым щекам текли слёзы, столь редкие, тяжёлые, которые никому не показывают, но теперь смешивались с дождём.
— Парень… — сглотнул Гу, — Я не ошибся в тебе… У тебя храбрость Великого Дракона.
И тысячи китайцев, слыша эти слова, просто замерли под дождём. А на площади Небесного Спокойствия стало так тихо, как не было никогда.
Шэнь в ложе скрипел зубами:
— Да они пред ним замерли, как перед Императором… что за вздор… глупый мусор… грязные невежи… Как посмели… Как он смел прийти.
Бай, сидевший рядом, молчал. Внимательно смотрел на всё происходящее и на самого Ненормального Практика, анализируя его по-новому.
Ся больше не катал нефритовый шарик, понимая, что произойдёт дальше. Представление молодого имперца, бесспорно, вышло ярким, запоминающимся. Однако, за всё придётся заплатить. Он разве только что не бросил вызов всему Китаю? В присутствии Императора и Лордов… ну что за глупец?
Юй не отводила от него взгляд.
«Этот имперец… Этот… Ненормальный практик… Кто же ты такой? Откуда в тебе столько смелости? Пусть ты хоть трижды Лорд… нас тут куда больше, но все молчим, а ты… посмел выступить против… Ради Гу? Если у вас с ним союз, то он благословлен самими небесами, послав тебя как союзника… о лучшем нельзя и мечтать. Вот какой ты мужчина значит… Теперь понятно, почему ты вчера ушёл. И всё же… ты дурачок. Смелый, но глупый. Тебя же убьют…»
Она смотрела на спину в чёрном халате, на соломенную шляпу и каплю зелёного жадеита, мокнущую под дождём. Боги, эта подвеска ему слишком хорошо шла. Юй вздохнула. Неужто их встреча была спланирована судьбой? Как ей теперь выступить против? После вчерашнего это будто бы невозможно. Ещё и туфли Ню вернул. Теперь вот, поднялся на помост ради Гу против всей Поднебесной. Да в нём азарта на семерых! И Юй даже немножко улыбнулась. Странный и ненормальный.
Лорд Пэн сидел с закрытыми глазами, понимая, что сегодня прямо у всех на глазах Китай перестал быть прежним. И всё из-за этого имперца, вступившего за Гу Бэшаня. Худшее, что могло вообще произойти.
Император сидел неподвижно, а в его глазах не было никакой злобы, наоборот, он будто надеялся, что этот мальчишка устроит такую бойню, что Мордреду придётся вмешаться… а уж там, произойти может всё что угодно. Императрица тоже не шевелилась, буравя взглядом молодого имперца, внутренне моля, чтобы тот не сдался здесь и сейчас.
Что до принцессы Лянь, то она не отрывала взгляда от мальчишки, понимая, что этот парень в крестьянской шляпе выступил один против всей её страны. И думала она сейчас совсем не о спасении Китая: «Молю… просто убей их всех… ВСЕХ ДО ЕДИНОГО!»
В толпе же, среди гомона, стояли японки с открытыми ртами.
Он не уехал!
Выходит, не бросал их⁈
— Это значит… — первая опомнилась Мэй.
— Да, — сухим тоном отозвалась Юкка, чувствуя стыд. Почему она усомнилась в Александре-сама⁈
— Так и знала… — прошептала, поджимая губы, Шизука, что вот-вот разревётся.
Каэдэ глубоко выдохнула: «Прости, что сочла тебя ненадёжным… ты пришёл ради Сяо. Всего лишь своего слуги… Выступив против целой империи. Ты невероятный, Александр… И поняла я это ещё после нашей ночи. Безумец со светлым сердцем. Ненормальнейший мужчина в моей жизни…» Она смотрела на него, стоящего на эшафоте под дождём и понимала, что если он предложит уйти с ним, она больше не сможет отказать.
Тем временем Мордред вдруг открыто перед всеми широко улыбнулся, вальяжно поднял руку и произнёс прохладным, безупречно светским тоном, коим в лондонских клубах объявляли ставку на скачках:
— Взять.
Ох, этот приказ был слышен прекрасно всем абсолютно.
Все зависли в недоумении.
Почему заморский гость отдаёт приказы?
Сын Неба проигнорировал, что чужак командует прямо перед ним, на его площади, при его народе и гвардии.
Лорд Чжан из гвардейских нахмурился, не понимая, что происходит? Гвардия Поднебесной не исполняет приказов заморских гостей!
А вот Шэнь поднялся, чем привлёк множество взглядов.
— Бай.
— Слушаю, Шэнь.
— Имперец пришёл показать, что мы — никто. — произнёс он столь хрипло, что Бай впервые его слышал таким. — Что вся Поднебесная для него — пыль на подошве тапок. Прервал казнь. На глазах Сына Неба и тысяч наших граждан. Я собираюсь прирезать его. Ты со мной?
Бай не мог отказать, ибо собирался отомстить за ученика, сейчас лучший момент.
— С тобой. — и поднялся.
Шэнь взглянул на второго из своей коалиции.
— Ся. Готов?
Ся не улыбался. Всё щегольство сошло на нет.
— Готов, Шэнь. — и поднялся вслед за Баем.
Шэнь кивнул.
— Тогда идём и покажем имперцу, что Китай не терпит унижений и всегда даёт достойный ответ.
Мордред, наблюдавший за ними, усмехнулся: «Змей Шэнь изворотлив, как гадюка. Надо ж как завуалировал мой приказ, однако, ядовитый лысик, все всё поняли…». Британец скользнул взглядом по ошарашенным лицам в ложе. Естественно те поняли, что Шэнь бросился исполнять приказ чужака, пусть и в своей завуалированной манере, что собственно неудивительно, ведь вся жизнь Шэня — сплошное надувательство и напускной фарс.
И вот, троица Лордов вышли из-под навеса, под дождь, неспешно спускаясь по широкой лестнице к площади. Плечи халатов тут же потемнели, намокая, как и рукава. Все трое — серьёзны, и собирались устроить бой на виду у всего Китая.
Юный Северов, поправив соломенную шляпу, естественно видел, как в его сторону движутся тройка великих Лордов. Но не бежал, как многие могли бы подумать. Просто повернулся к Сяо, и щёлкнул пальцами. Щёлк. Под коленями старика Мин-Гуя раскрылась белая воронка, и тот начал утопать в ней, перемещаясь куда-то далеко отсюда.
— Г-господин… господин! Позвольте мне сражаться плечом к плечу с Вами! — заорал он слёзно со всей искренностью.
Юноша улыбнулся:
— Извини, Сяо, но ты будешь только мешаться. Не волнуйся, тебя встретят на том конце.
— Госпо… — старик Сяо так и не докричал что хотел, а просто исчез.
Народ на площади был вновь шокирован.
— Что… куда исчез Го Хэнь⁈
— Что он с ним сделал⁈
— Не убил же? Иначе зачем до этого спас!
Юный Северов меж тем повернулся к распорядителю, всё ещё сидевшему на заднице и палачам, что лежали на мокрых досках.
— Вы.
— Я… господин… я лишь зачитывал!
— Мы… выполняли свою работу, почтенный… — прохрипел старший палач.
— Знаю. Потому вы ещё живы. — Юноша отвёл от них взгляд, ведь они явно его не интересовали. — Уходите. Сейчас здесь станет жарко.
— Г-господин… благодарим…
— Ага. Без проблем.
Давление над помостом исчезло, и работники отлепились от досок, с трудом поднялись тяжело дыша, и пошкандыляли прочь, понимая, что этот ужасающий мальчишка в шляпе точно не их забота.
— И вы, почтенные. — обратился Александр к монахам. — Благодарю за песню, она была хороша. Но сейчас вам лучше вернуться к себе.
Самый старый монах смотрел на него изучающе и изрёк:
— Сегодня прольют слёзы не только небеса, воин.
Юноша взглянул ему в глаза:
— Любые слёзы однажды высыхают, монах, высохнут и сегодняшние.
Старец хмыкнул:
— Значит, ты готов. Тогда могу только восторгаться твоему сердцу тигра. Прощай, воин. — и он, накинув капюшон, старческими шажочками побрёл прочь. Остальные семеро за ним.
Александр, глядя им в след, обратился к осужденному Ли Цзюньчжану.
Казнокрад стоял на коленях, мокрый насквозь, вымотанный и морально и физически.
— Эй, толстяк. Тебя я не знаю, — сказал ему юноша, даже не удосуживаясь взглянуть на того. — Что ты украл и у кого, мне без разницы. Можешь сваливать отсюда. Считай, сегодня тебе повезло.
И метнул нож. Клинок пробил звенья кандалов и те, из-за природы эфира, распались на фрагменты.
— Г-г-господин! — заикался толстячок, — Да сбережёт Вас небо! Ваша милость не знает границ!
Ли Цзюньчжан торопливо поднялся, но ноги не удержали, его повело, шлёпнулся в лужу на помосте. Александр, закатив глаза, поднял его за ворот и легонько подтолкнул в спину, как заблудшего поросенка.
— Беги. Пока я не передумал.
И Ли Цзюньчжан, поняв всё с первого раза, решил не испытывать удачу и побежал уже на четвереньках. Благо его никто не останавливал.
И на эшафоте остались двое.
Александр повернулся к деду Гу:
— Могу перебросить Вас, Лорд Гу, к Сяо, если хотите, — сказал он тихо, так сказать тет-а-тет.
— Не надо, парень. — дед Гу уже не лил слёз, вернув самообладание. — Сбежавший с эшафота виновен навсегда. Я с этих досок уйду оправданным, или не уйду. Третьего мне не надо.
— Так и думал. В Вашем стиле, — ухмыльнулся Александр.
— А я почему-то так и думал, что ты придёшь, — отозвался с ухмылкой Гу. — Хотя всю дорогу сюда убеждал себя, что надеяться глупо. Два века твержу себе, не нужно надеяться ни на что, и всё без толку. Сегодня ты оправдал все мои когда-то потерпевшие неудачу надежды…
Пока Александр освобождал того, в ложе меж тем Юй ощутила колыхания аур. Японки-архимагисторки в толпе, что ранее скрывались, сейчас по какой-то причине не смогли сдержать эфирное эхо, что случается из-за эмоциональной встряски.
Юй нахмурилась, присмотрелась и увидела среди них одну свою очень старую знакомую:
«Каэдэ? А ты-то тут что забыла? — и Юй проследила за тем, куда японки смотрят, и начала понимать, особенно из-за их ОЧЕВИДНОЙ реакции, сисястая девчонка прыгала, как дурочка и махала, крича: „Александр-сама! Мы тут!“ Юй мысленно фыркнула, — Небеса, как ей удаётся прыгать с такими буйками… Они не оторвутся? Неужели они связаны с Ненормальным Практиком? — Юй взглянула на Каэдэ, — Боже мой, ты так смотришь на Него, Каэдэ, будто он украл не только твоё сердце, но и гордость. Не стыдно ли смотреть ТАК на мужчину? Хотя… прекрасно могу понять…» И Юй сглотнула, ощущая, как горят щёки. Какой мужчина при её жизни бросал вызов всей стране? Перед такой толпой… Он точно безумец!
И она поднялась.
— Госпожа? — охнула Сянь Ню. — Госпожа, что Вы…
— Идём, Сянь Ню.
Юй в винном платье и макияже фарфоровой куклы шагнула в проход меж креслами, как Лорд Пэн в первом ряду тут же повернул к ней голову.
— Госпожа Юй?
Та встретила его зоркий взгляд ровно. Пусть под давлением о вопросе доверия к правосудию она опустила глаза, то сейчас — нет.
— Лорд Пэн. Я выслушала Вас прежде. И сделала, как Вы велели. Теперь поступлю по-своему.
— И всё же, я обязан спросить.
— Спрашивайте.
— Вы идёте на сторону имперца?
Юй помедлила. Затем ответила спокойно, без какого-либо вызова:
— Я иду вниз, в толпу. К японским куноити. Полагаю, они знакомы с имперцем на эшафоте. А может и нет. Так или иначе, Шэнь, Бай и Ся собираются вступить в бой с Ним. Наши японские гостьи могут «случайно» пострадать. Хочу их предупредить, чтобы не было лишних жертв. Вот, что я делаю, Лорд Пэн.
Старик смотрел на неё угрюмо, затем закрыл глаза и отвернулся:
— Идите, госпожа Юй. Лишние жертвы и правда ни к чему.
— Благодарю, Лорд Пэн.
Юй сошла по боковой лестнице ложи, не взирая на дождь. Сянь Ню спешила позади, держа раскрытый зонтик, но Юй отказалась. Она прошла через толпу. Люди расступались, склоняли головы. Все уважали и любили Юй, ведь она была не только недосягаемой Лордессой, но и чертовски красивой женщиной. Проходя мимо помоста, у ступеней которого Шэнь с Баем и Ся принимали оружие от адъютантов, ведь сидеть в ложе с мечами было запрещено, Юй взглянула на юного Северова, и поймала его взгляд из-под соломенной шляпы. Не было у него никакой неловкости, а только улыбка, полная всяких смыслов, которых невозможно было счесть, как и вчера за игральным столом. Однако, Юй почему-то хотелось улыбнуться в ответ. Будто бы их странная игра всё ещё не окончена. Словно та её просьба в переулке сыграть с ним — была лишь одним из ходов совсем иной партии, и он тогда отказал не просто так, а ведь уже знал, кто — она, ибо сейчас смотрит на неё без капли удивления.
«Он знал… знал, КТО с ним вчера играл в карты… — поняла Юй. — А ты куда хитрей, чем я даже предполагала… и это, было бы прекрасно, не зайди всё так далеко…» — и она отвела взгляд, понимая, что скорее всего, занимательный имперец не переживёт всё что произойдёт дальше.
Александр же поймал взгляд уже другой женщины.
Каэдэ.
О, это было бесконечное мгновение для обоих.
В её глазах так и плескалось: Ты совсем ненормальный? Что творишь?
Он же улыбался глазами и качнул головой, что значило: уходи, тебя не должно быть здесь.
Она качнула головой в ответ: не уйду.
Он прикрыл глаза и раздражённо вздохнул, вновь открыл их и посмотрел уже строго.
Но она не собиралась сдаваться.
И он отвернулся, что значило: делай что хочешь, уже не маленькая.
Каэдэ же перевела взгляд от него на Юй, что уже была на подходе. Что ж, их раскрыли. Прятаться больше нет смысла. Да и не собирались, ведь они не уйдут отсюда без него. Мэй с Юккой вон как сосредоточились, явно сорвутся в бой за ним против всего мира. А Каэдэ… Каэдэ собирается возглавить их атаку. Если есть мужчина, ради которого она готова попробовать сгореть без остатка… то это он. Дать ему умереть? Где же их гордость клана ниндзя! Если ему суждено умереть в бою, они умрут рядом, как чистокровные куноити — сражаясь!
Юй встала пред ними, и вокруг образовался круг пустоты: пекинцы понимали, что между этими двумя женщинами лучше не стоять.
Каэдэ улыбнулась.
— Какие люди решили почтить нас своим присутствием.
Юй хмыкнула, глядя той в довольные глаза:
— Так-так-так, а я ведь почти убедила себя, что обозналась. Издали ты смотрелась моложе, Каэдэ.
— Это дождь, дорогая. Он всем льстит. — Каэдэ подавила усмешку и кивнула, — Здравствуй, Юй. Сколько прошло?
— Тридцать восемь. — Дождь понемногу смывал на китайской Лордессе безупречные белила, подведённые брови, причёску, и, судя по всему, ей было совершенно всё равно. Даже с потёкшей краской она была прекрасна. — И ты до сих пор должна мне услугу, Каэдэ.
— А ты мне — корабль. Предлагаю считать, что мы в расчёте.
— Даже не надейся. Твой долг — единственное, что делает наше знакомство интересным.
— Ты никогда не умела блефовать, милая, выходит всё так же нелепо.
Они стояли под дождём и смотрели друг на друга неотрывно. Две женщины, разменявшие почти по два века, не подруги, не враги, а давние соперницы, у коих за спиной пара совместных историй, и десятилетия слежки друг за другом, причём ревнивой, ибо не хотели уступать друг другу даже через сотню лет.
— Я бы предложила своего чаю, — хмыкнула Каэдэ. — Но, подозреваю, ты не чай пить спустилась.
— Не чай. — Юй разом убрала из голоса всё личное, оставив только официоз. — Слушай внимательно, Каэдэ, времени не осталось. Как ты и сама понимаешь, сейчас начнётся расправа. Видишь Шэня? Он с Баем и Ся идёт за головой… головой Александра Северова. Если ты и твои куноити вмешаетесь, живыми отсюда не уйдёт ни одна. Это не угроза от меня лично. Только предостережение. Уверена, ты и сама понимаешь, в какой ситуации оказалась.
— Так ты переживаешь? — улыбнулась Каэдэ шире.
Юй фыркнула:
— У вас минута. После не отпустят никого. И ещё. Я ведь правильно понимаю, что вы просто запамятовали уведомить власти Поднебесной о своём визите?
— Конечно… запамятовали, — улыбалась Каэдэ.
— Так я и думала. — иронично хмыкнула Юй.
Каэдэ смотрела на неё, а затем перестала улыбаться.
— А теперь серьёзно, Юй. С каких пор тебя заботит моя безопасность?
— Просто не могу позволить старой лисе лечь в могилу без моего участия, — Уголки глаз Юй приподнялись по-кошачьи. — Если тебя сегодня убьют здесь, Каэдэ, получится, что я семьдесят лет соперничала с неудачницей. Это удешевляет мою биографию. Так что уходи и забирай своих.
— Ты как всегда, — улыбнулась та в ответ. — Сказала бы прямо, что любишь меня.
— Пф. — задрала нос Юй.
Каэдэ же мягко улыбнулась:
— Ради меня так рискуешь, разговаривая сейчас на глазах у всего Совета и императора…
— Всего-то исполняю формальную обязанность Лордессы: уведомляю иностранных гостей, по досадной ошибке забывших объявить о визите, что в целях безопасности им лучше покинуть площадь, — пожала та плечами.
— Разумеется, — уголок рта Каэдэ дрогнул. — твои любимые уложения. Как я могла забыть, что ты их все помнишь наизусть. Особенно те, что тебе удобны.
— Остальные помнят писари. — ответила надменно Юй. — Итак. Что решила?
И прежде чем Каэдэ успела дать ответ, за её спиной прозвучало:
— Наставница. Я не уйду.
— Мэй…
Мэй вышла вперёд и встала рядом, капли дождя стекали по её серьёзнейшему лицу.
— Я не уйду.
Юкка встала с другого бока и подняла холодные глаза с абсолютным хладнокровием, как поднимают клинок, который давно решено обнажить.
— Я тоже остаюсь.
— И я. — присоединилась Шизука. — Я не оставлю ни его, ни сестёр.
Каэдэ понимающе выдохнула. Вот же упрямые. Но и сама понимала — сейчас их не удастся остановить, никому, даже ей.
— Норико.
— Наставница?
— Ты уйдёшь, следуя совету Юй-сан. Аки, ты тоже. Это приказ.
— Госпожа… — Норико подалась вперёд, и впервые за десятилетия в её тоне прорезался протест.
— Норико. — Каэдэ повернулась к ней, и взглянула по-особенному, что значило приказ, не подлежащий обсуждению. — Если мы здесь поляжем все, в Японии о нас расскажут чужими словами, которые выгодны рассказчику. Клан Тени не может позволить себе умереть с чужой историей. Кто-то должен выйти с этой злосчастной площади, увидев всё и всё запомнив, и донести домой правду, от первого слова до последнего. Это не милость, Норико, а самая тяжёлая работа из всех, что сегодня раздаются. Я отдаю её лучшей памяти отряда. Тебе. И лучшим глазам — Аки. Не спорь.
Норико смотрела на наставницу хмуро. И глубоко поклонилась, принимая последнюю задачу.
— Слушаюсь, наставница. Я выживу. Запомню каждую деталь увиденного. И передам клану.
— Рассчитываю на тебя, — кивнула Каэдэ. И добавила: — Только правду, Норико. Даже если я ошибусь в бою.
— Не сомневайтесь, Каэдэ-сама, — сказала Норико колким тоном. Это была её первая и последняя дерзость за все годы службы, ведь она хотела остаться, но и понимала, что должна выполнить указание.
Каэдэ на её дерзость только улыбнулась. Выросла девочка, отрастила зубки, это хорошо. Сама же повернулась к Юй.
— Юй. Возьми этих двух с собой. Это моя просьба.
— Возьму. — Лордесса Китая кивнула. — Один вопрос, Каэдэ. Дело ведь в нём? В Ненормальном Практике, что сейчас на эшафоте? Я знаю тебя семьдесят лет. Ты не осталась бы умирать в чужой стране из любопытства.
Каэдэ устремила взгляд на помост, на паренька в соломенной шляпе.
— Он действительно ненормальный, тут люди не врут, — произнесла она особенным женским тоном. — Но сердце у него здоровое. Здоровее, чем у всех нас. Он вернул одну из наших из таких подвалов, из которых люди не возвращаются. — Она вновь посмотрела в глаза Юй. — Мы остаёмся оплатить долг. А долги такого рода оплачивают не из задних рядов. Ты это знаешь лучше меня, Юй.
Лордесса Китая прищурилась: «Так вот значит как… Выходит, на днях поймали одну из девиц Каэдэ… — вспомнила она прочитанные сводки. — А Северов вытащил её. По этой причине он и напал на канцелярию? Занятно, что он даже никого не убил, что уже само по себе было странно, когда я изучала рапорт. Теперь всё встало на свои места… Он и правда дурачок. Но… Каэдэ права, его сердце не очернено ядом власти…»
— Доживёшь до заката — расскажешь остальное, — сказала Юй, глядя на Каэдэ. — Уверена, там есть что послушать.
— Ты не поверишь… — ухмыльнулась японка.
— С прошлой ночи с ним… — ухмыльнулась в ответ Юй, от чего Каэдэ тут же застыла, как и Юкка с Мэй и Шизукой, слышавшие НОЧИ С НИМ! — поверю во многое, дорогая. Он тот ещё жестокий мужчина, пусть и молод.
Ах ты, сучка Юй! Что ты уже успела с ним сделать⁈ — Хотелось заорать Каэдэ, но она промолчала, ибо знала, что эта дурочка точно бы не отдалась за одну ночь, учитывая, что они обе двухвековые девственницы! Правда ведь не отдалась⁈
Юй же, полностью довольная реакцией японок на её связь с юным Северовым, мол, не они одни его приметили, вальяжно произнесла:
— Сянь Ню.
— Госпожа.
— Выведешь этих двух к западным воротам. Моим именем, если спросят.
— Как прикажете.
Сянь Ню коротко поклонилась двум куноити, как коллегам. Норико с Аки в ответ. После чего все трое исчезли в толпе.
Что до остальных…
То Каэдэ прошла мимо Юй, прямая как японский клинок. Юкка и Мэй следом. Замыкающей в боевой четвёрке — Шизука.
Юй осталась стоять на своём месте. Она сделала, что могла. Предупредила их о смерти. Но вступать с ними в бой? Такого приказа от Сына Неба не поступало.
…
На эшафоте Александр деактивировал контурные кандалы с деда Гу.
Тот поднялся, повёл плечом, разминая, затем второе:
— Как приятно ощутить свободу. Кстати, твоя рука, — взглянул он на новенькую левую руку мальчишки, что по всем правилам должна отсутствовать.
— А, это? — тот улыбнулся. — У меня был план, прежде чем я её лишился. Ну и способ восстановиться.
Дед усмехнулся:
— Ты — монстр, парень, и знаешь, это хорошо… Я могу спокойно тебя оставить против Шэня с дружками, — он видел, как помимо Шэня и Бай с Ся, с ложи уже спускался старик Лорд Пэн и смотрел тот прямо в глаза Гу. И без слов было понятно, что Пэн идёт завершить незаконченную казнь и восстановить порядок в Поднебесной уже собственными руками. Толстячок Лорд Сюй из Восточного Моря, повернувшись, сказал тому что-то одними губами. Пэн ответил двумя словами. Сюй остался сидеть, явно не намереваясь убивать Гу, а Пэн сошёл вниз по ступеням. Гвардейцы поклонились так низко, как не склонялись сегодня ни перед кем, кроме жёлтого балдахина.
Дед Гу, глядя на это всё, поднял с мокрых досок длинный дао, коим его должны были казнить, ибо его меча здесь не было, а отдавать свою жизнь он точно не собирался задаром, ведь этот мальчишка в соломенной шляпе подле него поставил на кон всё. Так что Гу будет биться с ним плечом к плечу и за себя и за Китай и за него. Прекрасные причины, дабы сражаться до самого конца.
— Надо же. Хоть раз казна расщедрилась на приличную сталь. — Он взвесил рукой дао и мастерски взмахнул им, после обратился к Александру. — Парень. Вижу, у тебя свои гости, а у меня свои. Не провожай.
— И не собирался. — юный Северов естественно видел идущего к ним лорда Пэна.
Дед Гу легко спрыгнул с помоста и пошёл навстречу Пэну, через замершую стражу и тысячи пекинцев.
— Пэн!
— Гу. Ты всё-таки решился поднять голову выше, чем следует.
— Иначе Поднебесную не спасти. Ты и сам всё видел. — Гу остановился в десяти шагах от Пэна и, не отводя взгляда, повёл подбородком в сторону ложи, где с Императором сидел заморский гость. — С каких пор, Пэн, людям нашей земли отдаёт команды иноземец? «Взять». Как псарь — своре. И свора пошла. Даже ты. Странно всё это, не по-нашенски. А потому — не смей упрекать меня.
Пэн долго не отвечал. Гу был прав. Вот только в старческих глазах горного старца ворочалось нечто тяжёлое — то, чем Пэн долгие годы не мог поделиться ни с кем.
— Гу. Мой старый друг. Ты многого не знаешь. Этот гость… он лишь исполнитель.
— Исполнитель? — Дед Гу сощурился. — Чей?
— Того, кто стоит над всеми, — ответил тихо горный старец. — Мир, Гу, наша Поднебесная, Российская Империя, Япония, Запад — неважно. Мир принадлежит не императорам и не королям, как мы всегда считали. И не нам, Лордам, как бы нам ни льстило думать обратное. — старец умолк, опустил глаза в пол, а затем будто собрав в себе силы, поднял глаза на друга. — Ты слышал когда-нибудь об Убийце Верховных?
Гу нахмурился.
— А кто эту сказку не слышал? Вот только рассказывают её в дурных компаниях. Тебе затмили разум, друг. И я даже знаю кто — тот британец.
Пэн с досадой повёл головой, понимая, что Гу Бэшань никогда не поверит его словам.
— Просто ответь, Гу, ты на стороне имперца? Я спрашиваю не как Лорд — Лорда. Не как член Совета Восьми Ветров. А как друг. И как друг же говорю: подумай ещё раз. Ты только что сошёл с эшафота живым. Уходи. Я позволю. Доживи своё тихо, в горах, у воды, где захочешь. Даю слово: твоё право на покой больше не тронет никто, ибо мальчишка уже здесь. Его жизнь оплатит твою сполна.
— Пэн.
— Да, друг мой?
Гу покачал головой:
— У меня нет права на покой. И не было никогда. Я полтора века был лучшим следователем Китая. Это не бахвальство, а для понимания… ведь я видел. Видел как Поднебесная идёт не туда. Что союз с Японией — ловушка для обеих стран. Но молчал, ибо молчать считалось правильным, разумным, как подобает следователю. Я смотрел в пол лучше всех в Поднебесной, Пэн, и теперь горю от стыда.
Горный старец сглотнул, прокряхтев.
— А тот мальчишка, — Гу указал кивком в сторону эшафота, — да, он — имперец, не наш, однако… Однако, сделал то, чего я не сделал ни разу. Встал и сказал вслух всё, что думает, глядя в глаза тем, кто может его за это убить.
— Гу…
— Я не имею права снова закрыть на всё глаза, Пэн. И прятаться не имею. Не после этого. Иначе весь остаток моих лет будет одним продолжением прежнего молчания, только ещё с добавкой, коей прежде не было: ибо видел, как встал один, а я не встал рядом. И знаешь, что горше всего, мой друг? Встал чужак. Имперец. Мальчик с воюющей стороны. А свои… свои промолчали. Это стыд вдвойне, и я горю в нём. Так что, прости меня, старый друг, я не отступлю.
Пэн закрыл глаза.
— Тогда мне придётся остановить тебя. Я старший из Лордов. Если пропущу тебя, то этим публично встану на сторону имперца. А я не на его стороне, Гу. Я нейтрален.
— Время нейтралитета кончилось, Пэн. Сегодня. На этой площади. — Гу не повышал голоса. — Теперь ты либо за нашу Поднебесную, либо за ту, которой командует чужак.
Горный старец долго не открывал глаз.
И, стоя под дождём, что лил плотнее, повернул чёрную бамбуковую палку, и та разошлась надвое, оголив узкий изогнутый меч, заточенный до серого блеска.
— Повторю в последний раз, Гу. Гость — исполнитель. Его хозяина не одолеть никому: ни тебе, ни мне, ни всем нам, вместе взятым. Ты не можешь даже представить его могущества, ведь ни разу не стоял рядом с Богом. А я стоял. — Пэн поднял меч, и с серого клинка брызнули капли. — Поэтому пусть лучше тебя остановит рука друга. Нежели тебя втопчут в грязь. Таков мой долг перед тобой.
— А мой долг — не остановиться. — Гу поднял дао. — Погляди, как славно выходит, Пэн: впервые за сотню лет у нас обоих снова нет выбора. Как в молодости.
— Я не хочу с тобой драться, Гу.
— И я не хочу, Пэн. Но черта уже позади.
Пэн открыл глаза.
— Хорошо, старый друг, тогда начнём.
…
Загорелый кругляш Лорд Сюй из Восточного Моря сошёл с ложи последним. Неторопливо, вперевалку, затем исчез и моментально очутился отнюдь не на помосте и не подле Гу и Пэна, что уже подняли мечи друг на друга. Он оказался в стороне, где стояла Юй, в винном платье, всё темнеющем от дождя. И встал рядом, не спросив позволения.
— Хорошее место Вы выбрали, госпожа Юй, отсюда видно всё.
— Как и Вы, Лорд Сюй.
Кругленький Лорд сцепил загорелые пухлые пальцы на пузе.
— Хе-хе… Да, с ложи, знаете ли, видно только то, что показывают. А отсюда — всё, что сумеешь увидеть.
Подбежала, придерживая подол, запыхавшаяся Сянь Ню. С испугом глянула на Лорда Сюя и тут же вопросительно зыркнула на госпожу. Та чуть повела головой, мол, всё в порядке, Сюй пока не нападает. Сянь Ню немного успокоилась и встала за её плечом.
В стороне кружили друг против друга Гу и Пэн. Четыре куноити подходили к помосту, на который взошли вооружённый Шэнь с партнёрами. Сейчас начнётся резня.
— Давайте скоротаем ожидание, госпожа Юй, — предложил Сюй чуть ли не партию в шахматы. — Разберём позицию. Исход первый: Лорды Шэнь, Бай и Ся убивают имперца. Что получает Поднебесная?
— Давайте подумаем, — хмыкнула Юй. — Смерть молодого человека, который на глазах сотен тысяч свидетелей снял с эшафота невиновного, отпустил палачей с миром и сказал вслух то, о чём вся площадь будет шептаться до конца своих дней. Поднебесная получает мученика, Лорд Сюй. Песни о нём сложат через неделю. Если не сегодня.
— Хм-м, занятно, и знаете, даже склонен согласиться. Тогда, что по второму исходу? Если имперец убивает этих троих?
— Тогда Поднебесная теряет треть боевой силы за день. Вдобавок ещё и главу Тайной Канцелярии, хотя его уже потеряли при любом исходе. И всё это произойдёт на глазах Сына Неба, который так и не произнёс ни единого слова. — Она замолчала, а затем уверенно добавила. — Поднебесная получит вопрос, Лорд Сюй. Большой, неудобный вопрос, который тысячи жителей унесут сегодня с площади по домам: кто правит нашей страной?
— М-да. — Сюй пожевал губами. — Любопытная позиция. Куда ни пойди — теряешь.
— Я бы сказала, не просто любопытная, Лорд Сюй, а выстроенная. Разве в обоих исходах выигрывает не один и тот же игрок?
— Вы о Мордреде? Или молодом имперце? — любопытствовал Сюй. — Кто этот игрок по Вашему?
— Думаю, оба они играют всеми нами. Но если первый ничем не рискует, — скользнула она взглядом в сторону ложи, — то второй, — и посмотрела уже на помост, — поставил на эту партию собственную жизнь. Так кто же из них честнее?
Кругляш Сюй многозначительно кивнул:
— Понимаю.
Они помолчали ещё. Дождь шёл.
— Госпожа Юй. Позвольте ещё бестактный вопрос, раз уж сегодня все приличия итак нарушены. Вы не думали вмешаться?
— Думала, — ответила та честно. — Только на чьей стороне, Лорд Сюй?
— Вот! — толстячок удовлетворённо качнулся с пятки на носок. — Именно так. Тот же тупик, госпожа. Стоит мне шевельнуться в любую сторону, и я уже не наблюдатель Совета, а участник переворота. Чьего? Боюсь, будут выяснять историки, причём на моих костях. Потому-то я и стою. — Он озорливо покосился на неё снизу вверх, так как был ниже. — И, признаться, рядом с Вами мне стоится куда спокойнее. Пока я здесь, госпожа Юй, знаю, что и Вы не вмешаетесь. А пока Вы рядом — не вмешаюсь уже я. Удобно, не находите ли?
— Какое совпадение, Лорд Сюй, — уголки глаз Юй приподнялись по-кошачьи. На самом деле она уже чертовски помогла Александру, что не вмешалась сама, а теперь ещё и сдерживает одного из опаснейших Лордов, что сдерживает её. — Я как раз собиралась предложить нам не расходиться.
— И не подумаю! — усмехнулся тот. — С Вами тут самое безопасное место на площади!
…
Японки добрались до гвардейской цепи.
И те сомкнули щиты. Выставили копья, а вперёд вышел Лорд Чжан. Его парадный золото-чёрный мундир почернел. Длинные волосы намокли. На скуластом загорелом лице никаких эмоций:
— Дальше дороги нет, — произнёс он ледяным тоном. — Ненормальный Практик должен быть убит за свою дерзость. И никто этому не помешает.
Каэдэ остановилась. Юкка и Мэй встали по бокам. Шизука — за ними, перекатываясь с пятки на носок, как застоявшаяся лошадь, и оглядывая толпу гвардейцев, решая кого выбьет из боя первым.
— Лорд Чжан, полагаю? — обратилась к генералу Каэдэ.
— Верно. До вас мне нет дела, Лордесса. И неважно, зачем Вы идёте к эшафоту — спасать, мстить или умирать. Сегодня на площади порядок Поднебесной был нарушен. Ещё одного раза не будет, пока я дышу. Поворачивайте и уходите.
— Видимо, у нас разное понятие о порядке, Лорд Чжан, — ровно сказала Каэдэ. — Или Вы подчиняетесь тому чужаку? Таков Ваш порядок?
Генерал скривился:
— Я лишь не даю пламени хаоса распространиться. Как только оно утихнет, я лично спрошу с чужака за его слова.
Каэдэ хмыкнула:
— Уверена, Сын Неба Вам воспретит, иначе не сидел бы как сломленная кукла.
— Ты переходишь дорогу, куноити, — шикнул Чжан.
— Больно? Правда она такая… бьёт больнее меча, — произнесла Каэдэ, — а, знаете, Лорд Чжан, даже жаль сражаться против Вас. Всегда считала Вас человеком чести.
Чжан положил ладонь на рукоять.
— Даю последний шанс, куноити.
Каэдэ сняла с талии пояс и скрутила в тугой жгут, то — чего не видели ранее даже Юкка с Мэй и Шизукой, но знали — это техника глав клана Тени! Каэдэ же сухо произнесла:
— Орхидеи, гвардию не убивать, но разрешаю действовать грубо. Что до Лорда… он — мой. В бой!
Чжан услышал, цокнул и бросился в атаку.
Громыхнул гром над площадью, дождь пошёл сплошной серой кисеёй.
— Знаете, госпожа Юй, что мне нравится в сегодняшнем дне? — не отрывал Лорд Сюй глаз от площади.— Мне уже множество лет. Я видел войны, четырёх императоров и одно извержение. И впервые не знаю, чем кончится день. — Он покачался с пятки на носок и закончил мечтательно: — Оказывается, жизнь — интересная, даже в мои годы.
…
Шэнь, Бай и Ся с оружием в руках, обсудив тактику, поднялись на эшафот и окружили юного Северова с трёх сторон, в треугольник.
— А вы не особо-то и торопились, господа, — усмехнулся малец. — Вы точно хотите сражаться? — и щёлкнул по шляпе, чуть приподняв её и стряхивая дождевые капли, теперь его глаза были видны из-под полей.
— Ты закончил? — фыркнул Шэнь.
— Даже не начинал. Вы такой торопыга, Лорд Шэнь, впрочем, как и в Крепком Орехе, мы даже не успели толком распрощаться, как Вы покинули нас.
Бай только прищурился, лицом же никак не реагируя. А вот у щёголя Ся уголок рта поддёрнулся, чего он даже не прятал.
— Ты… — зашипел Шэнь с выпученными глазищами, — унизил Поднебесную… сорвал государеву казнь. Выкрал осуждённого у закона! Оскорбил Сына Неба перед его народом! Да за любое из этого полагается смерть! И сейчас ты её получишь… за всё разом.
— Унизил Поднебесную? — хмыкнул Александр. — По мне так Вы и так не имели гордости. Мордред сказал фас, а вы и рады. И видел это не только я, но и весь народ, да и Ваш Сын Неба. — Он провёл пальцами по каёмке шляпы. — Так кто из нас сегодня унизил Поднебесную: тот, кто снял с эшафота невиновного, или те, кого спустил с поводка чужеземец?
— Закрой рот.
— М-м, кончились аргументы значит. — усмехнулся юный Северов. — Быстро всё у вас, Лорд Шэнь. Следствие за сутки, приговор — за ночь, аргументы на два хода. Как по мне, Вы — позор Китая. Грязное пятно на его истории.
Глаза Лорда Ся вспыхнули первыми: радужка налилась глубоким синим, как море, и полыхнули эфирным огнём. Следом зажёгся Бай — серым пламенем. Последним вспыхнул Шэнь сплошным молочно-белым, что не было видно ни зрачка и радужки, просто два бельма.
Глаза Александра остались обычными, человеческими, с издевательским прищуром, ибо стоял против трёх Лордов в активации и не собирался зажигать своих, что было оскорбительнее любых слов.
На отшибе загорелый толстячок Лорд Сюй перестал покачиваться с пятки на носок.
— Его глаза, госпожа Юй… Он не собирается активировать эфир?
Та не ответила, однако пылала внутри: «Дурачок! Хватит выделываться! Ты один против троих! Не время для дурацкой мужской крутизны!»
На помосте трое Лордов атаковали.
И того, что произошло дальше, не увидел никто!
Только три вспышки. И три росчерка. Затем хлопок воздуха, волна которого сорвала с ближних рядов шляпы! И кольцо дождя, сметённое с помоста одним мигом. Вшу! Дождь испарился. А в следующее мгновение капли вновь упали с неба на доски.
И тишина.
Трое Лордов Китая стояли уже по краям помоста, разорвав дистанцию и теперь оценивали последствия их ужасающей треугольной атаки.
Юный Александр стоял на том же месте, где и был прежде, на тех же двух мокрых досках. Шляпа сидела как и сидела, и только зелёная подвеска покачивалась, говоря о том, что он только что двигался. В опущенной руке покоился узкий прямой меч, по лезвию которого, смешиваясь с дождём, стекала кровь. Он не был ранен. Абсолютно.
Лорд Ся вдруг медленно, будто не веря, поднял руку к собственному виску. Пальцы нашли только гладкий, горячий срез вместо уха. Чистый, до того ровный, что кровь только-только хлынула, оросив его пальцы и щеку с халатом.
Лорд Бай стоял прямо, ладонь легла на живот, там проступало и расползалось тёмное пятно на халате. Порез глубокий, но не смертельный. Будто предупреждение.
А Шэнь…
Шэнь завопил, схватившись за обрубок правой руки.
Неподалёку на мокрых досках эшафота лежала его кисть, пальцами кверху, наполняясь дождём, как чаша.
— УУУУАААААА-А-А-А-А-А-А-Х!!! А-А-А-А-Р-Р! В-У-А-А-А!
Ох, визжал он высоко, страшно, как зверюга, не знавшая прежде боли.
— Рука за руку, Шэнь, — усмехнулся Александр, не повышая голоса, и стряхнул красное с клинка. — Считай мы в расчёте — по конечностям. По остальному счёт открыт.
Шэнь не слышал. Согнувшись, зажимал культю левой и визжал, визжал и визжал.
— Я скормлю тебя свиньям!!! Я вырежу весь твой род и соседей!!! Я сотру твоё имя!!! Ты сгинешь как безродный пёёёёёс!
Ся и Бай же молчали, ибо понимали что только что произошло. Пацан не просто увернулся от их совместной атаки, но и нанёс контр-удары, да не абы каких, а по трём целям, ещё и на разных высотах. Ухо. Живот. Кисть. И это не всё. Он пощадил их! Мог убить в этом же размене! Но не стал. Пока. И похоже только Шэнь этого не понял.
Зато прекрасно понял Ся.
Он выпрямился. Посмотрел на свою окровавленную ладонь, понимая, что лишился уха, но то можно отрастить, а вот голову… голову уже нет. Усмехнулся мысленной шутке про серьги, что в ближайшие годы хоть на них можно будет сэкономить и произнёс на весь помост:
— На этом всё, Шэнь. Мой долг тебе уплачен ухом. Дальше я — пас.
— Ся! — провизжал Шэнь.
Тот холодно посмотрел:
— Я предупреждал тебя, Шэнь, один размен. Я его сделал. А ещё — увидел, кто чего стоит. — Ся повернулся к юному Северову, прижал кулак к ладони и поклонился. — Почтенный мастер меча. Вы заставили моё сердце биться, как у смертника на рассвете, со мной такого не случалось последние сто лет, и я успел забыть, что это бодрит. Отдельно благодарю за то, что в последний момент отвели клинок. Иначе я бы не имел удовольствия раскланиваться.
— Я не враг Китаю, Лорд Ся, — юноша, не снимая шляпы, почтительно кивнул в ответ. — Да и Вы не переходили мне дорогу. На этом с Вами прощаюсь.
— Как-нибудь выпьем чаю. — Ся улыбнулся искренне. — Теперь мне и правда пора. Боюсь, в такой дождь могу подхватить простуду.
И кивнул Александру, Баю отдельно, Шэню — никак, после чего воздух вокруг него свернулся коротким синим росчерком пространственного контура. Хлопок. Его уже нет.
— ТРУС! — взревел Шэнь и развернулся к оставшемуся. — Бай! БАЙ! Хоть у тебя… хоть у тебя есть честь, а⁈ Или тоже сбежишь⁈
Стало тихо. Дождь и тот, казалось, зашелестел осторожней.
Бай поднял голову. Ладонь всё ещё лежала на животе, но когда он заговорил, его тон был в разы тише шэневского но тяжелее раз в сто:
— Не смей. Сомневаться. В моей. ЧЕЕ-Е-ЕСТИ! — последнее он уже прорычал, от чего у толпы подогнулись колени!
Шэнь, стиснув зубы, склонил голову:
— П… прости…
Бай скривил губы в омерзении, но всё же кивнул, дескать, принимается, а затем оба, воткнули мечи в пол.
ФУУУУУУУУУУУУУШ!
Вырвались мегатонны эфира!
Ведь Лорды запустили свои Домены.
Показалось, что рухнет небо!
Пространство над эшафотом лопнуло по двум швам сразу! Как из разрывов выплеснуло два мира, что текли в стороны, переплетаясь в единую сферу!
От помоста пошла волна, отталкивающая народ. Люди скользили в тапках по мокрому камню площади, как по льду, валились друг на друга, барахтались. Волна докатилась до гвардейских цепей, и бой рассыпался сам собой: гвардейцев и куноити разнесло в разные стороны. Чжан с Каэдэ, не сговариваясь, в парочке порезов друг от друга, взаимно опустили оружие и уставились на эшафот, ибо именно тот бой решит, что будет дальше в Поднебесной. Даже Гу и Пэн разорвали дистанцию и замерли, уставившись на купол. Тот дорос до сотни метров в диаметре и остановился. Блекло-мутный, как огромное яйцо, только лежащее на боку, ещё и вкопанное наполовину. По нему теперь стекали капли дождя, а внутри… внутри были видны силуэты.
— Домены, — усмехнулся толстячок Лорд Сюй. — Сдвоенные. В центре города. На площади. — и покачал головой от ужаса и восхищения. — За такое Совет лишает имени, госпожа Юй.
Та молчала, активировав эфирное зрение. Она не пропустит ни одной мелочи!
Внутри купола, куда не попадал дождь, сошлись два мира. Доски помоста, стойки для оружия и старая плаха — всё вокруг утонуло в молочном пруду, тёплом, с паром, как горячий источник. Остались лишь столбы, к коим крепился алый занавес. А по всей глади, на сколько хватал глаз, раскрывались лотосы. Сотни. Белых, безупречных, огроменных, как дом, и в сердцевине каждого, где положено быть пестику, сидел глаз. Молочный, без зрачка. Лотосы поворачивались за каждым движением, все разом, и спрятаться от них было попросту невозможно, что значит — в Домене Лорда Шэня не существовало слепых зон.
А вот сверху и по периметру пруд окутывал серый пепельный туман, а в нём виднелись эфирные скалы. Мутные, вырастающие и тающие, постоянно меняющие места, стоило отвести взгляд. Пепельный туман гасил любой звук, от чего в нём висела глухая ватная тишина, а значит любой удар Бая придёт без предупреждения, причём оружием был сам туман.
И посреди всего этого великолепия двух миров, по колено в молочной воде, стоял юный Северов в своём чёрном халате и соломенной шляпе.
— Так-так, — огляделся он. — Сыровато у вас тут, парни. Ну ладно у Шэня крыша подтекает, но у тебя, Бай, неужто тоже?
Ответ ему был дан.
И не словами.
Молочный пруд вспучился горбом, а из него, разворачиваясь, поднялся Шэнь в аватаре белой цапли. Божество ростом с пагоду. Тонкая, безупречная, чудовищная. Ноги-жерди уходили в молоко, шея изгибалась вопросительным знаком высотой в три дома, на месте головы изуродованное лицо Шэня, всё вытянутое, белое, с длиннющим клювом длиной в пару копий и молочными бельмами вместо глаз. Левое крыло было целым. Правое заканчивалось срезом маховых перьев.
Из пепельного тумана же выступил Бай в своём слиянии.
Бог Сюаньу, покровитель уданских гор: серая исполинская фигура в десять метров, за спиной горбился панцирь, как горный склон, в трещинах и лишайнике, правую руку от плеча до кончика клинка обвивала дымчатая змея.
Два божества уставились на мальчишку в шляпе. Лотосы тоже сканировали того без остановки, собираясь следить за каждым микро-движением. Туман беззвучно пополз тому за спину.
— Здесь, имперец, тебе конец, — загоготал Шэнь, звуча очень близко к гусиному, как цапли, — Здесь моя вода, всевидящие лотосы! Я увижу всё! Больше фокусы тебе не помогут! Здесь ты…
— Да понял я уже, понял, — перебил Александр, хмыкнув, поднимая левую руку, по ней расползалось белёсое пятно от брызг молочных вод, ноги, стоящие в пруду, тоже покрывались пятнами и немели.
«Оцепенение. Прям как яд, без запаха, таким можно и архимагистра свалить на раз-два, — задумался он. — Ясно, так вот, как Шу отравила Сяо. Этой хреновиной значит. А Шэнь не поленился…»
— О, так пруд с сюрпризом. Надо же, малыш Шэнь, а ты не промах, — издевательски улыбнулся он.
Шэнь прошипел и ударил!
Молниеносно, сверху, клювом, как копейщик, с высоты трёх домов.
Шварк!
Чварк!
Джух!
Дуф!
Каждый многотонный мгновенный удар прошивал молочную воду до дна, поднимая белые водяные столбы! Цапля била без замаха и ритма, из любой точки изогнутой шеи, а сотни не моргающих лотосов вели, передавая птице-божеству каждый мало-мальский шаг юноши в шляпе раньше, чем тот его завершал. Спрятаться было попросту невозможно.
Вместе с тем, из пепельного тумана вылетали острейшие горные пики и тыкали, резали! Меч-змея Бая выныривала меж ними в слепых зонах и кусала!
Юный Северов умудрялся выживать! Перемещался рваными росчерками, исчезая на шаг, появляясь через три, и наоборот. Молочная вода взрывалась столбом от ударов цапли, но его там уже не было. Всё вокруг свистело! Прошивало воздух, воду, летели пики, змея, огромный клюв цапли, а он же в этом аду спокойно размышлял:
«Успеваю. Скорости хватает дабы увернуться. Лотосы ведут неплохо, клюв бьёт на упреждение, кормлю его блефом. Но долго ли? Однажды он вычислит мой блеф. Горные пики режут, когда взметается вода, и лотосы прекращают видеть на миг, тогда они и атакуют. Забавно. Вы не доверяете друг другу даже слив оба мира. В этом братья Хэ были куда сильнее, ибо брат доверял брату всё, даже запасы эфира.»
— Братья Хэ были опаснее вас! — смеясь, увернулся Александр от череды атак, — я до сих пор не использовал слияние!
— УМОЛКНИ! — взревела цапля.
— Не-а! — хохотал юнец, раздражая.
Массивный клюв и юркая змея ударили в самый идеально выверенный момент. И попали! Наконец-то!
Клюв цапли, что должен был пробить от головы до задницы, ударился об узкий клинок меча, как о стену! Как⁈ Сколько ж сил в этом пацане⁈ Ещё и без эфира⁈ Да такого быть не может! Мир Шэня перевернулся…
А вот змея укусила юного Северова за щёку и исчезла. Тот, взмахнув мечом, отбросил голову цапли и отскочил, запрыгнув на один из столбов помоста, торчащих из воды. Тронул пальцами щеку, по которой расползались чёрные ядовитые нити и понял, если с ядом молочного пруда его регенерация справлялась без активации, то тут увы, придётся всё-таки стать серьёзным.
— Снова яд… — устало произнёс Александр и взглянул на обоих божеств, его щека почернела, яд перебросился на глазное яблоко, шею, нити окутывали губы и те немели, но он добавил, — хитрая стратегия, понимаю. Раз такое дело, позвольте и мне сделать свой ход…
И откинул шляпу, та повисла на шнурке за спиной.
И его глаза наконец зажглись.
Белым, как платина, эфиром.
В радужках глаз, как в грозовых тучах, ветвились крошечные белые молнии.
— Слияние.
А затем ударил белый столб эфира.
Бай, скрипя каменным телом, напрягся: «Наконец-то… увижу его аватар своими глазами… всё же мы загнали его в угол»
Цапля-Шэнь, прикрывшись крыльями от яркого столба света, щурился: «Подонок соизволил всё-таки драться в полную силу… Думаешь, тебе поможет слияние? Яд уже в теле, глупец…»
И мир услышал нечеловечий смех.
Дерзкий, заливистый, бесконечно довольный!
— Уха-ха! А ребятня-то старалась! Да всё зря-ха-ха-ха!
Вспышка разошлась на десять огней. Те ударили в воду. Туман. Горы. И все испарились, а из молочного пруда, вынырнула обезьянья лохматая голова и фонтанчиком выплюнула из пасти струю воды.
— Фью-у-у! Пить можно! На вкус, как саке! Ха-ха! — и обезьяний царь выпрыгнул из воды, зацепившись лапами за столб, и отряхнулся по-собачьи.
И все… не только внутри, но и снаружи все тысячи китайцев, все Лорды, Мордред, Юй, Каэдэ с Юккой, Мэй и Шизукой. Абсолютно все растерялись.
— С-Сунь Укун⁈ — завизжали в толпе.
— Король Обезьян… — ахнули другие.
— Да это же божество Великого Царя Обезьян!!!
Простой народ не мог оторвать взгляд!
А вот Лорды и Лордессы думали совсем о другом. Ибо Аватар был странным. Обычно они исполины! Вот же — цапля-Шэнь головой чуть ли не под купол! Да и Бай, размером с дом!
А этот…
Ростом с крупного человека, и на фоне двух божеств нелеп! Поджарый, мохнатый, перевитый жилами, с длиннющим цепким хвостом, живущим своей жизнью и сейчас хлестающим по воде от удовольствия. Морда — клыкастая, скуластая, с бровями вразлёт, а под ними два белых глаза в молниях. На плечах — драный плащ из тигровой шкуры. На голове — белый обруч-корона.
— Царь Обезьян. — хмуро произнёс Пэн.
— Сунь Укун, Великий Мудрец, Равный Небу, — прохрипел толстячок Сюй совсем в другой стороне.
— Т-теперь понятно, почему я проиграла ему в карты… — прошептала ошеломлённая Юй.
Каждый китаец знал этого Бога, что переполошил небесные чертоги, объелся персиков бессмертия, осмеял всех будд и драконов. Самый озорной, самый непочтительный и неуловимый во всём пантеоне. И этот бог оказался аватаром иностранца… Ненормального Практика! Как ему удалось слиться с самым китайским из всех китайских богов⁈
А тот хохотал на всю площадь, крутя лапой невесть откуда взявшийся красный посох с чёрными ободами по концам. Жуйи-бан. Посох, послушно меняющий длину.
— Пошумим, Поднебесная⁈ Я здесь ненадолго, уха-ха! Так что — наслаждайтесь! Мордре-е-ед! Не уходи далеко, подлёныш! Я должен оторвать тебе ноги, уха-ха! А потом посадить на свой посох! Уху-ху! А он у меня ОЧЕНЬ большой! — Александр в аватаре Сунь Укуна не заботился о приличиях, в нём вообще в момент слияния исчезала вся скромность и гуляла душа!
— Твоё существование оскверняет Китай!!! — зашипел Шэнь и вдарил клювом.
Вжу-ук!
Царь обезьян усмехнулся, раскрыл широкую ладонь — на той были вырванные волоски, и сдул их, а сам исчез. Через миг в куполе сформировались с сотню мелких мартышек!
— У-у-а-а! Уа-уа!
Те стали верещать, прыгать по пруду, у каждой маленький посох! Лотосы с глазами закрутились во все стороны, пытаясь уловить движение, а Шэнь взревел, ибо от всевидящих глаз поступало слишком много информации!
— Тваааааарь!!!
Клюв цапли прошил мартышку, та лопнула эфирным дымом, а на её месте сформировались две новые. Тут же стая мартышек, ощутив враждебность, набросились на цаплю и стали её кусать!
Чавк! Чавк! Кусь! Чаааафк!
— Прочь, мрази!!! Арх!!! — цапля-Шэнь забил крыльями, заметался, лапами давя мартышек, но на месте каждой лопнувшей возникали новые.
Царь Обезьян, хохоча, спрыгнул прямо с потолка купола! И с оттяжкой, шандарахнул посохом цапле по черепушке.
Бооооом!
Звук был смачный!
Цапля-Шэнь сложился пополам и рухнул в молочный пруд. Не умер, но явно выбыл из боя.
— Цыпленок готов! — захохотал юный Царь Обезьян. — Где второй⁈ — и зыркнул на пепельный туман, — а-а, прятки⁈ Обожаю! Играем на смерть⁈ Если найду тебя, Бай, убью! Как тебе⁈
Его тут же атаковали горные пики. Но Сунь Укун, скользнув меж ними, вместо того, чтобы уворачиваться, прыгнул хохоча в ядовитый туман.
Бай этого, признаться, не ждал. Никто за всю историю его Домена не лез сюда добровольно, ибо его тумана следовало пережидать, остерегаться, лучшая стратегия так это выманить самого Бая из него! А что делает обезьяна⁈ Скачет сейчас тут со скалы на скалу, как у себя дома! Дробит посохом атакующие пики!
— Ау! Где ты, каменный друг! Я тебя найду-у-у! — обезьяний голос заливисто гулял по скалам эхом, отовсюду.
Клинок-змея бил на голос, и змеиная пасть кусала то камень, то очередную мартышку. Гора-Бай разворачивался, медленно и страшно, вновь атаковал, пытаясь подловить бесящего Царя Обезьян, но не выходило, а это раздражало! Ещё как! Что он даже не заметил, как обезьяний Царь оказался за его спиной, прыгнув прям на панцирь, а затем присел у его каменной башки, приложил ладонь ко рту и проорал в ухо-пещеру:
— Эге-гей! Лорд Бай! Ты чего такой злой, а⁈ Прячешься ты откровенно плохо, каменюка!
Бай замер. Он на нём⁈ Когда успел⁈
Шмякс!
Грохотнуло.
Посох вдарил по горной черепухе, расползлась трещина. Бай накренился в сторону и рухнул на колено.
Юный король спрыгнул перед ним в пруд по щиколотки, крутанул посох, а затем безо всякого шутовства произнёс.
— Слышал, ты точишь зуб на меня из-за своего ученика. — он укоротил посох и постучал им как палкой о его голову легонько. Тук-тук. — Месть, понимаю. Тогда подумай, что должен сделать с тобой я, учитывая, скольких имперцев убил твой ученик… Или это другое? Ты же не глупый, Бай. Война не выбирает кого щадить, а кого возвышать. Своей скорбью ты лишь позоришь пройденный путь своего воспитанника. Он погиб в бою, как и подобает воину на войне.
Гора сомкнул зубы. И закрыл глаза. Чёрт… этот пацан прав. Но гнев не успокоить. Гнев всё ещё кипит в груди старого Лорда.
— Я не могу вот так просто сдаться… — проскрежетал он.
Царь Обезьян перекрутил посох, хмыкнув:
— Я и не предлагаю сдаваться. Будем считать, у нас ничья. Ты почтил память ученика этим боем. Твоё достоинство при тебе, я даже высказываю уважение к твоим чувствам учителя, ибо и сам когда-то был им.
Бай нахмурил брови из мха. Ненормальный Практик был учителем? Сколько ему лет на самом деле⁈
— Ты не такой, как о тебе говорят, Северов.
Тот совсем мелкий, по сравнению с горой-Баем, смотрел с земли вверх и улыбался клыкастой улыбкой:
— Даже не знаю, радоваться ли? — и хмыкнул, — Так что решил? Возобладает в тебе разум, или так и будешь подчиняться эмоциям?
Гора выдохнул:
— Теперь я самолично убедился — ты не обманом сразил Ли Хуана, не уловкой, не ядом и не застал врасплох, а в бою. На том вопрос закрыт, Ненормальный Практик.
И Лорд Бай со всем достоинством стал деактивировать аватар, зная, что Северов не нападёт. Даже если бы на это противостояние не смотрел весь Китай. Ибо этот паренёк, если бы хотел, уже снёс бы ему голову. Каменная броня стала опадать кусками в пруд. Буф! Дуф! Поднимая столбы воды. И китаец, явно измотанный, поправил окровавленный халат с порезом у живота, выставил руку, и торчащий в земле меч взметнулся и лёг рукоятью в ладонь, а туман вместе с призрачными горами развеялся. Бай же кивнул обезьяньему Царю и просто пошёл прочь из купола, больше ничего не говоря. Вышел из своей половины Домена и побрёл мимо расступающейся толпы, не отвечая на окрики Лордов. Его битва с собственными чувствами окончена.
Царь Обезьян вновь напялил улыбку, взглянув на цаплю.
— Шэнь, мой милый беглёныш! Пришло наше время разговора!
Цапля не могла подняться — шея переломлена. Но Шэнь встал на лапы, несмотря на болтающуюся голову. И стал корить себя: почему…почему не сбежал, когда была возможность⁈ Зачем, вообще, вернулся в Китай⁈ Знал же, что всё усложнится! Знал, что Совет не даст жизни. Предполагал, что Ненормальный Практик явится сюда! ЕГО НЕ ПОБЕДИТЬ! Конченный псих, коего не должно существовать! Откуда такая сила⁈ ОТКУДА⁈
Из-за того, что Бай деактивировал Домен, Домен Шэня теперь потерял всю стабильность. Мигал. Молочный пруд то был, то исчезал, появлялся вновь. Стены стали тлеть, лотосы чахнуть. Его самого шатало.
— Я тебя… — прорвался его человеческий визг, — В ПОРОШОК СОТРУ! ТЫ ХОТЬ ЗНАЕШЬ, С КЕМ СВЯЗАЛСЯ⁈ ТЫ! Я ПОЛТОРА ВЕКА НА ЭТОЙ ЗЕМЛЕ!!!
— М-м-м, полтора века, — усмехнулся Царь Обезьян ласково. — Черепаха живёт триста лет и за все триста не говорит ни одного умного слова, Шэнь. Как и ты.
Цапля злостно гоготнула по-гусиному и с последних сил ударила клювом, целя в насмешника.
Обезьяний Царь лениво влепил посохом в ответ. Жуйи-бан вырос в полёте и легко заблокировал клюв, а второй лапой по-простому ухватил цаплю за перья перебитой шеи и притянул белую голову с бельмами к своей мохнатой морде. Близко. Глаза в глаза.
И заговорил:
— А теперь, Лорд Шэнь, расскажу тебе сказку. Да правдивую. Когда ты подставил своего друга под удар под нашей крепостью, своего брата… здоровенного такого, с алебардой. Стальной Медведь Вэй его звали. — говорил он громко, от чего Лорды, да и не только Лорды нахмурились, а Шэнь выпучил птичьи глаза. — Так вот, когда дело запахло жареным, ты бросил своего брата, а сам удрал за горы. Он бился шесть часов, Лорд Шэнь. Шесть. Без ноги, руки, с дырой в груди, и всё это время не звал ни лекаря, ни пощады, ни мать. Он звал тебя. — юный Александр сжал обезьяньи пальцы на перистой шкурке шеи. — «Шэнь. Шэнь. Шэнь». До самого конца. Мой генерал, человек не из мягких, рассказывал мне об этом и отворачивался. Вот такой ты брат, Лорд Шэнь… Почтенный Вэй до последнего вздоха не понимал — почему ты бросил его.
Тишина стала абсолютной.
Лорды опустили взгляды. Кто сжал кулаки.
Юный обезьяний Царь же продолжил:
— Я пришёл сегодня за Сяо и стариком Гу. Но вот что примечательно, Лорд Шэнь, мне выдалась возможность сделать то, что не успел сделать Вэй. Посмотреть тебе в глаза и назвать тебя тем, кто ты есть. — Он наклонился к самому клюву и произнёс: — Ты не Лорд, Шэнь. Лорды бывают злыми, жестокими, но они не бросают своих. Ты — человек, который однажды продал брата, чтобы выжить, и с тех пор продаёшь всех подряд, так как распробовал. Это же ты продал старика Гу, да? Завтра продашь того бледного господина в ложе. Это ведь даже не злодейство. Оно куда искусней. А это… так, просто трусость.
— Замолчи… — прохрипела Цапля.
— Ты будешь лишён не жизни, она для меня хуже помоев, — хмыкнул Царь Обезьян и воткнул в него пальцы, начав выкачивать эфириум.
— Аррррх! — завопил Шэнь, барахтая крыльями. — ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ СО МНОЙ⁈
Тот глядя грозно, улыбнулся клыками:
— Ты станешь обычным человеком…
Удар обезьяньей ладонью, и аватар цапли рассыпался. А эфир потёк из Шэня в юного Северова.
И Лорд Шэнь, ощущая как уходят силы, стал стареть на глазах. Молодая кожа обвисала, пропахивалась морщинами, обвисали мочки ушей, дрябла кожа шеи. Он заметил свою руку, коей вцепился в обезьянью шкуру, как пальцы старели, покрывались пятнами.
— Нет… нет-нет-нет! Хватит! Пощады!!! Только не это! ТОЛЬКО НЕ ЭТО! Я сделаю всё! Это ВСЁ МОРДРЕД! ОН ПРИКАЗАЛ ТЕБЯ УБИТЬ! ОН! ОН ПРАВИТ ВСЕЙ ПОДНЕБЕСНОЙ! НАШ ИМПЕРАТОР ЛИШЬ СУКА В ЕГО РУКАХ! А ИМПЕРАТРИЦА! ЗНАЕШЬ, ЧТО ДЕЛАЕТ ИМПЕРАТРИЦА⁈ СОСЁТ ЕМУ! УБЛАЖАЕТ КАК ШЛЮХА С ПОДВОРОТНИ! ОСТАНОВИСЬ, СЕВЕРОВ! ОСТАНОООВИИИИСЬ!!!
Но Александр со злым взглядом выкачал из того всё до последней капли, а духовной энергией запечатал все узлы, и только тогда отпустил.
Старого, сгорбленного, немощного. Шэнь, упав к его ногам, стонал от боли и унижения.
— Молю… умоляю… верни… верни моё… — тянулся он скрюченными пальцами к коленям обезьяньего Царя. — я всё рассказал… буду служить тебе… что угодно… что угодно…
Купол Домена распался.
Обрушились капли дождя.
А площадь молчала.
Все слышали абсолютно каждое слова Шэня.
— Китаем правит британец?
— Он раздавал приказы перед Сыном Неба…
— Как мы докатились до такого…
— Позор всей Поднебесной…
— Что теперь делать?
— Смерть — британцу!
— Смерть — Британцу!
— СМЕРТЬ — БРИТАНЦУ! СМЕРТЬ — БРИТАНЦУ! СМЕРТЬ — БРИТАНЦУ! — заскандировал народ.
Толстячок Лорд Сюй нервно хихикнул:
— Вот так день, да, госпожа Юй? Ненормальный Практик в аватаре Сунь Укуна сразил трёх наших Лордов… и всем троим оставил жизнь… а ещё — поднял бунт.
— Бунт ли? — серьёзно ответила Юй. — Боюсь, слова Шэня были искренни. — и посмотрела на толстячка, — Вы-то сами, Лорд Сюй, что будете делать теперь? На чьей стороне выступите?
Сюй задумчиво прогудел, уставившись на Мордреда, который поманил пальцем и на площади показались семеро странных людей в багряных рясах.Толстячок повёл носом и понял — Лорды. Целых семеро. Не здешних.
Юй также их увидела и надавила на толстяка:
— Скажите свой ответ прямо сейчас, Лорд Сюй. С кем Вы?
Тот хохотнул:
— Ох, милочка, за кого ты меня принимаешь? Разве ж могу я пасть честью и бросить Китай? Об этой битве будут слагать легенды. А я… я всегда предпочитал быть на светлой стороне, даже если её возглавил тот мальчишка с духом Великого Сунь Укуна.
Юй выдохнула. Ну хоть Сюй сделал правильный выбор.
Обезьяний Царь развеялся, и на помосте вновь стоял юный Северов. Он накинул соломенную шляпу на голову, взмахнул мечом, стряхивая дождевые капли и, не обращая внимания на ползающего дряхлого Шэня, спрыгнул на брусчатку с эшафота, а после крикнул:
— Лорд Гу! Кажется, кто-то решил устроить переворот! — и указал на семерых в бордовых плащах с капюшонами.
Дед Гу хохотнул:
— Какой тяжёлый день, для старика вроде меня! Что скажешь, почтенный Северов⁈
— Скажу, что им нет места в Китае! И как союзник, готов сразиться за Поднебесную!
— Ха-ха! — засмеялся Гу. — Сердце Тигра в тебе, парень!
Сам же дед Бэшань повернулся к горному старцу — Пэну и тихо сказал:
— Пэн, ты говорил, его хозяина не одолеть никому.
— Говорил.
— Он там, среди тех семерых в накидках? — Гу повёл подбородком в сторону Лордов.
— Нет, — произнёс Пэн осторожно. — Нет среди них его, старый друг. Это просто слуги. Сменные перчатки, не больше.
Гу, молча прогудел, затем тихо ответил:
— Кажется, зря я всю жизнь считал себя осведомлённым человеком.
— Все мы были слепы, не только ты, — философски отозвался Пэн.
— Лордесса Каэдэ, — произнёс Лорд Чжан, не убирая, впрочем, ладони с рукояти. — Похоже, сегодня нам не суждено закончить начатое.
— Похоже, Лорд Чжан. — Каэдэ не обернулась, продолжая смотреть на семерых Лордов, что подошли к ложе. Мордред неспешно поднялся с кресла, расправил безупречный сюртук, взял трость и, прежде чем сойти, обернулся к Сыну Неба.
А после, неожиданно для всей Поднебесной, схватил его за ухо! Владыку десяти тысяч лет! Того, на кого простолюдину запрещено даже смотреть под страхом смерти! И брезгливо под общий оборвавшийся вздох тысяч людей и чинов, сдёрнул того с кресла и швырнул через ступени, под дождь. Император распластался в луже, намочив священный жёлтый халат с драконами. Корона покатилась и звякнула. Императрица тут же вскрикнула и метнулась к мужу. Принцесса Лянь замерла, прижав ладони ко рту.
— Прошу простить, — фыркнул Мордред на всю округу, поправляя перчатку. — От жёлтого у меня рябит в глазах. Сколько раз ему говорил, всё не слушал ваш великолепный Сын Неба. — и, переступив через Императора, британец принялся спускаться по ступеням ложи к площади.
Ему навстречу шёл мальчишка в соломенной шляпе.
За Мордредом же пристроились семеро Лордов в капюшонах.
Вскоре, на глазах сотен тысяч китайцев, они остановились в тридцати шагах друг от друга. А дождь лишь усилился.
— Вот так встреча! — Мордред раскинул руки. — Сам наследник дома Северовых пожаловал в Пекин! За моей головой, не иначе! И не жаль было, щенок, проделать такой путь⁈ Через полмира и войны? Зачем? Ради того, чтобы умереть от моих рук?
— Думаешь, меня остановят твои псы? — хмыкнул Александр. — Похоже, ты всё ещё не понял, кто — я.
— О, малыш! — Мордред искренне рассмеялся. — Ты даже не представляешь, что я о тебе знаю! Ты ненормален, бесспорно! Но ведь даже не догадываешься, что ты всего лишь корм! Закуска! Впрочем, для подобного ты можешь и не дожить, всё же эти семеро, мальчик, всю жизнь занимаются одним ремеслом — ловлей таких бешеных собак, как ты. И ловят, поверь, успешно. — Он широко улыбнулся. — Но, представь! Я сегодня столь добр! Что не хочу омрачать сегодняшний праздник! И дам тебе шанс, Александр Северов! — и тут же стал серьёзней. — Всего один. Преклони колено. Здесь, сейчас, при всех, и я, так и быть, забуду всё, что ты тут устроил. Более того. — он повёл тростью, обводя площадь, помост, распростёртого императора, склонившуюся толпу. — Я отдам тебе всё это! Поднебесную! Целиком! Будь здесь местным божком! Гляди, они уже боготворят тебя! Хочешь дворец — бери! Хочешь женщин — все твои! — и лениво указал тростью на императрицу, склонившуюся над мужем. — Вон ту, например. Скажу по секрету, — снизил Мордред голос заговорщески, но все всё равно всё слышали, — под всеми шелками, у неё узко, как в мышиной норке. Я еле протиснулся, ух. Едва не застрял, ха-ха! Проверь, советую! Тебе можно будет всё, Александр! А этих, — его трость указала на толпу, — дрессируй как вздумается! Посмотри! Они только и мечтают, чтобы над ними стояла крепкая хозяйская рука! Хоть твоя, хоть моя! Им всё равно!
Люди на площади поймали панику. Многие перепугались. Что творится… и всё это на их глазах⁈
— Ну так что, договорились⁈ — Мордред улыбнулся, разведя руки. — Забудем старые обиды, и правь себе на здоровье! Ты ведь, по слухам, ещё и король Британии, а это, выходит, делает тебя и моим королём, ха-ха! — Он отвесил шутовской поклон. — Видишь? Я поклонился тебе. Так и ты преклонись же, мой король. Один раз. И весь мир ляжет у твоих ног.
Юный Северов выслушал всё это до конца, стоя под дождём, в дрянной соломенной шляпе и мечом в опущенной руке.
А затем заговорил громко-громко, на всю площадь, обращаясь отнюдь не к британцу, а ко всем, кто его слышал:
— Ну что, почтенные⁈ В таком Китае вы хотите жить⁈ Где чужак берёт вашего императора за ухо, как щенка, и предлагает вашу страну, ваших жён и ваших богов первому встречному, лишь бы тот встал на колени⁈ — мальчишка дерзко усмехнулся. — Не знаю, как вы! А я не хочу видеть Китай таким! И намерен прямо сейчас разобраться вот с этим господином! Решайте сейчас! Я сделаю это и без вас! Но вам потом с этим жить!
И площадь решала.
Первым вышел дед Гу Бэшань.
Перехватил дао и неторопливо подошёл к Александру. Встав плечом к плечу.
— Я с тобой, почтенный Северов, — сказал он просто. — Умирать так умирать стоя. С высоко поднятой головой.
— Рад компании, Лорд Гу.
Каэдэ переглянулась с Юккой, Мэй, Шизукой — те кивнули, что означало: они тоже идут до самого конца.
И все четверо подошли к Александру, встав подле другого плеча:
— Это не наша война! — гаркнула Каэдэ на всю площадь. — Японскому клану нет дела до того, кто сидит на китайском троне! — она холодно глянула на Мордреда, — Но этот человек оскорбил всё разом! Моя честь не позволит остаться в стороне! — и очень тихо добавила, — и мы не оставим тебя одного, Александр.
— Благодарю, милая моя Каэдэ, — отозвался тот с лёгкой усмешкой. — У меня с вами всеми потом будет отдельный, очень глубокий разговор. — и скользнул взглядом по Юкке, Мэй, вспыхнувшей Шизуке, ясно понявшей ЧТО ИХ ЖДЁТ!
Юй отвела с лица мокрую прядь и сказала, не оборачиваясь к соседу:
— Лорд Сюй. Я пошла.
И, подойдя к юному Северову, произнесла:
— Всё ходишь с моим жадеитом.
— Ещё и бесплатно увидел твоё лицо, даже в очереди не пришлось стоять, — улыбнулся ей малец.
Она хотела фыркнуть и сказать, что он подлец и гад, но он добавил:
— Однако, ты не блефовала. Личико-то и впрямь превосходное.
— ПФФФФФФФФФ! — фыркнула Юй, но уже довольная! Тут же выдохнула, собрала все женские чары и холодно произнесла: — Не умри. Я должна отыграться.
— Не обещаю, — хмыкнул тот, — Но готов играть с тобой хоть следующие сто лет.
— Звучит слишком двусмысленно, — прищурилась Юй.
— Может быть, — улыбнулся он, глядя ей в глаза, после чего отвернулся.
— Ой-ёй! — хохотнул толстячок Лорд Сюй, встав рядом. — Кажется, для Поднебесной настали тёмные времена, ну а раз настали — старому Сюю никак не пристало стоять в стороне.
А горный старец Лорд Пэн сжал свой безымянный клинок и шагнул в другую сторону. В лагерь Мордреда.
— Прости, Гу! — крикнул он. — Я говорил тебе! Его хозяина не одолеть! А я слишком стар и слишком много видел, чтобы умирать за проигранное!
Мордред скосил на того глаза. И с ленивой улыбкой потрепал старейшего Лорда Поднебесной по голове, как пса.
— Good boy, — сказал он по-английски.
И это было невыносимо мерзко.
По лицу Пэна прошло нечто незабываемое. Безысходность, смешанная с ненавистью. Он не отстранился. Стерпел чужую ладонь на своей макушке, как послушная псина.
Гу, глядя на это с противоположной стороны, тихо обронил:
— Вот теперь ты и правда умер, старый друг. Раньше меня.
Что до Лорда Чжана — как только Мордред швырнул императора, тот сорвался с места, поднял из лужи Сына Неба, заслонил собой императрицу и принцессу Лянь, рявкнул гвардейцам, и те сомкнулись вокруг императорской семьи кольцом. Кто правит Поднебесной и кому она достанется — Чжана уже не касалось. Для всего его рода важнее всего — живой император, живая императрица, принцесса. Такова была присяга его предков.
Дождь шёл.
— Я ж не представил гостей! — вспомнил Мордред и указал на семерых, а те откидывали капюшоны. Все разные. Ни одного китайца или японца. Один смуглый, горбоносый, с персидскими чертами, другой с квадратной римской челюстью, третий узкомордый ибериец с серьгой в ухе, и четверо полностью забитые татуировками кроме век.
— Дом Вальдес из Кастилии, угасший, если верить геральдическим книгам, четыреста лет назад, — Мордред принялся перечислять их, как лошадей. — Младшая ветвь Орсини, которой официально никогда не существовало. Дом Хравна с фьордов. Дом Ашрафи из-под Исфахана. Об остальных не слышали даже исторические справочники. — Он улыбнулся. — Вы ведь уже считаете, да? Слышу, как считаете. В Британии три Лорда. В Российской империи четыре. В Поднебесной теперь, кажется, тоже не густо. Откуда же у скромного МЕНЯ семь? — и прищурился. — Оттуда, господа, что державы пересчитывают только тех Лордов, о которых знают. Наш культ растил их в тени. Тысячи лет. Поколение за поколением. Без флагов, реестров, и права на имя. Это псарня. Лучшая в мире, должен признать.
— Значит, всё, что мы знали о балансе сил в этом мире, чушь, — сузил глаза толстячок Сюй.
— Именно, жиробас! — весело крикнул ему Мордред. — Прям в яблочко! — и взмахнул пальцем, от чего Лорды-псы разошлись в стороны, готовясь к атаке.
— Они явно не дуэлянты, — смекнул дед Гу. — Будут вязать, как загонщики. Будьте осторожны.
— Старик Гу прав, — отозвался с улыбкой Александр. — Следите за их контурами. И ещё, кто — кого берёт?
— Вон того с серьгой, — решила Каэдэ с кем сражаться. — Мы с ним разберёмся.
— Я двоих потяну, имперец, — хохотнул толстячок Сюй. — Не убью, так навяжу вязкий бой.
— Бледного с горбатым носом, — вынула Юй боевой веер.
Дед Гу прохрипел:
— Пэна оставьте на меня.
Александр кивнул:
— Что ж, значит, мне остаются трое и хозяин псарни. Поехали!
— Вперёд!
— Уар!
— Действуем слаженно!
И стенки сошлись.
Каэдэ встретила иберийца. Юкка с Мэй и Шизукой сработали троицей, атакуя его, пока наставница принимала удары. Вот только ибериец активировал контур, и с его спины вылетели бордовые ленты-липучки! Одна такая коснулась плеча Шизуки, как рука тут же онемела!
— Его ленты ядовиты! — рявкнула она.
— Ясно!
— Поняла!
— Рвите дистанцию! — скомандовала Каэдэ.
И куноити клана Тени рассыпались по своему сектору. И атаковали с разных углов!
Сюй дрался скучно. Глаза сияли синевой. Каждый удар меча выдавал волну эфира, будто море! Лордов сносило, но они атаковали вновь и вновь.
Юй танцевала.
Иначе и не сказать!
Крутилась в винном платье, а веер в её руке раскрывался и закрывался, от чего у перса проступали порезы: на рукаве, плече, на скуле. И перс всё не мог понять, как схватить её, ибо она была слишком быстра. Быстрейшая Тигрица Китая, правду о ней говорят!
А с краю в бою снова встретились два старика.
Рубились они так, как рубится уходящая эпоха, без эфирных аватаров, только сталью и опытом.
— Ты сдал себя живым, Пэн! — дед Гу ревел. — Он погладил тебя! Как собаку! При всей Поднебесной!
— Я выжил, Гу!
— Лучше бы ты умер!
Клинки сцепились, и два старика оказались в пяди друг от друга.
— Меня сегодня утром везли на казнь! — рычал Гу в лицо другу. — Я был готов сдохнуть! Между «выжить» и «жить» пропасть!
Рука Пэна дрогнула на миг, но этого хватило, чтобы дед Гу выбил из той меч. Безымянный клинок звякнул о брусчатку. Вот только горный старец не потянулся за ним. Просто встал, опустив руки, и смотрел на старого Гу, с каким-то облегчением. Окончательным, будто бы ему больше не нужно выбирать.
— Добей… — попросил он тихо.
— Перебьёшься, — фыркнул Гу. — Ты будешь жить, Пэн. Чтобы увидеть, чем всё кончится.
А в центре всей бойни сошлись мальчишка в шляпе и четверо Лордов.
Псы были убиты в первой же атаке. Первому меч снёс голову. Второго перерубил по диагонали. Третьего мальчишка насадил на остриё клинка, пробив тому сердце. Всё произошло слишком быстро, единой серией. Сбросив Лорда, он отряхнул меч от крови и взглянул на Мордреда, что стоял и аплодировал.
— Недурно-недурно! — признал Мордред. А после вынул из трости меч. Узкий, бледный, идеально прямой. — Псарню жалковато конечно, дрессировка нынче дорого обходится, знаешь ли, наследник. Но ты ведь понимаешь, они и не должны были тебя убить. А презентовать, хе-хе.
Юный Северов приподнял бровь:
— Кому?
— О, так ты не чувствуешь его… — Мордред улыбнулся. — Он смотрит на тебя, прямо сейчас. И пока он не вмешался, давай развлечёмся! — и атаковал.
Выпад вышел безупречным. Идеальная связка рывка и укола. Узкий меч, как жало, ударил прямо в горло с точностью жалящей гадюки. Никакого замаха, божественная скорость.
Юный Александр лишь довернул кисть.
Дзвынь!
Клинки встретились с хлёстким визгом. Бледная сталь британца, готовая пробить кадык, соскользнула по лезвию мальчишеского меча, высекая снопы искр. Вжжжжж! И уколол пустоту, в миллиметрах от шеи.
— Сколько напряжения в кисти, Мордред, плечо зажато, — с ленцой поучительно произнёс юный Северов, не сдвинувшись.
Улыбка Мордреда дрогнула, он в этом же движении перевёл инерцию укола в круговой взмах. Чвирк! Вшах! Дах! Бах! Серия ударов обрушилась на имперца! Фехтовал брит блестяще: град колющих выпадов, финты, переводы острия… всё слилось в сплошной веер атак.
Клац-клац-дзынь-клац!
Сталь пела песнь.
Но Александр…
Александр сдерживал всю эту злостную бурю.
Небрежно парировал короткими движениями запястья. Каждый могучий удар Мордреда встречал отпор. Причём британец вкладывал в атаки всю силу! Всё мастерство! Весь опыт! А мальчишка в соломенной шляпе отмахивался как хлопушкой от мух, да бубнил:
— Ну что эта за стойка? Даже жаль, — юный Северов легонько крутанул меч, отбив очередной выпад, и рубанул лезвием по груди британца.
Вшух!
Две золотые пуговицы идеального сюртука отлетели в лужи на брусчатке.
Мордред отшатнулся, в глазах паника. Что это было⁈ Как он пробил его защиту⁈ Что за скорость. И рыкнул:
— Тварь… ты неведомая тварь… Паршивая овца! — выплюнул он и, усилив себя яркой синей аурой, кинулся в атаку, пытаясь взять инициативу агрессией и эфиром. — Накажу, щенок!
И ударил терцией, тут же перевёл в кварту.
Александр переставил ноги. Шлёп-шлеп! Увёл корпус. Меч Мордреда вспорол только воздух. На его роже — отчаяние. Как… как ему удаётся парировать всё⁈ Мордред едва ли не Верховный! Это не просто немыслимо! А против природы!
— Вот так разочарование, какой убогий контроль дистанции, — послышался нравоучительный тон из-под соломенной шляпы. — Не думал сменить меч на что-то более подходящее для себя? Ибо мечник из тебя, как из меня…
— Заткнись, щегол! — рыкнул Мордред. Вся напыщенная элегантная бравада стала смываться дождём. — Думаешь, это я слаб⁈ Нет! Всё из-за того, что ты аномалия! Ты ненормальный! — рявкал тот. — Ненормальный! Но на каждого такого ублюдка найдется кто-то пострашнее! — и скрипя зубами, рванул вперёд, вкладывая в удар всю ярость, целясь прямо в сердце.
Юный Александр нырнул под его колющий меч, крутанул своим мечом по спирали вокруг его и взял клинок в жёсткий батман с захватом, и всем телом, как рычагом, выкрутил тот вниз и в сторону. Сустав Мордреда хрустнул. Он вскрикнул от прострелившей боли, пальцы разжались. И его меч брякнулся в лужу. Александр подсёк ему опорную, и Мордред со всплеском рухнул в лужу, на спину.
Дождь хлестал по его перекошенному от шока лицу. А прямо меж его глаз, уперевшись в переносицу, замерло острие прямого меча.
Молодой наследник когда-то уничтоженных Северовых возвышался над ним, глядя из-под полей мокрой соломенной шляпы. Он даже не сбил дыхание.
— Ты — дешёвка, Мордред, — холодно произнёс мальчишка над всей замершей площадью. — Так много пафоса и так мало понимания сути меча. Просто пустышка. Аномалия не я, а ты — возомнивший себя мировым кукловодом.
Сотни тысяч людей, боясь дышать, смотрели на всё это, понимая, что чужак, только что издевавшийся над Императором и ставивший на колени Поднебесную, валялся в грязной луже, беспомощный, жалкий. Поверженный ненормальным мальчишкой. И каждый отчётливо осознал, что истинная власть прямо сейчас принадлежит не трону, не многовековым традициям и не гвардии. Она принадлежит этому юноше. Только ему.
Мордред дышал лихорадочно, глядя на смертоносное острие. Сквозь холодные капли дождя пылал жар, капли пота текли по вискам. Всё лицо побагровело, руки тряслись и он тявкнул:
— Великий!!! Еда перед Вами!!! Я сделал, что мог!!! ЧТООООО МОООООООГ!!!
Александр приподнял бровь, как внезапно дождь остановился. Капли зависли. А затем удар молнии.
И свалилось давление!
Неимоверное! Несоизмеримое!
Люди пали на колени!
Все! От простолюдинов до Лордов!
Ибо сопротивляться подобному не было сил.
И лишь один остался стоять, но с трудом.
Юный Ненормальный Практик. Он придержал шляпу, дабы та не слетела и через прищур увидел в центре площади кратер.
В том стоял старик.
Трёхметровый, сухой, как тысячелетнее древо, в одних холщовых штанах, седой бородой до пояса, и с оскалом в шестьдесят шесть треугольных зубов. Старец обвёл площадь чёрными, с золотой каймой, глазами. По-хозяйски, как накрытый стол. И, увидев посреди моря коленопреклонных только одного юнца, что не преклонил колен, скрипуче произнёс:
— Полагаю, ты — Ненормальный Практик, малыш.
И капли дождя вновь пали наземь.
Аура старца стихла, позволив людям вздохнуть. Те подняли головы, видя существо подле коего искажался воздух. Стояло марево и никто толком не мог его рассмотреть, кроме Лордов.
— Небо… что это… — прошептала Каэдэ.
Гу сглотнул и взглянул на Пэна, и тот кивнул. Дед Гу с выпученными глазами посмотрел на собственные руки — дрожат. Дрожат! Неуправляемо! Трясутся! По всему телу озноб! Что это за ужасный старик⁈
Юй выпучила взгляд, ощущая как скрутило эфирные узлы. Взглянула на старца, затем на юного Северова: «Как… как он может сопротивляться такому давлению⁈ Я будто неофитка перед Богом…»
Трёхметровый старец своими чёрными глазищами с золотой каймой, прошёлся по мальчишке.
— Н-да, — произнёс он с жалостью и ступил из кратера на брусчатку босой ступнёй. Та вскипела, оплавилась. Сам старец разглядывал юного Северова как лошадь на ярмарке и заговорил хрипящим нечеловеческим голосом. — Я шёл сюда с превышенным ожиданием. Мне доложили: тут невероятный практик, забивающий Лордов, как птицу. Но ждал большего, если честно. — Он остановился перед Александром, принюхался, как зверь. — Хм. Вот как. Ладно, ты не так плох, мелкий. Могу действительно наречь тебя сильнее всех Лордов Земли. Всех разом, пожалуй. И при этом… — и он задумался, — хм… при этом ты не Верховный. И что странно, я не чувствую в тебе даже дороги туда. Ни двери, ни даже щели. Тебе никогда не стать Верховным. У любого есть потолок, и я — единственный слышу, как тот скрипит, у тебя потолка нет, но и неба тоже. — старик растянул губы в ужасной хищной улыбке. — получается, ты — сильнейший Лорд из живущих, что никогда не станет Верховным. Надо же. Такого я не встречал за всю свою жизнь. А жизнь у меня была долгая. Ты и правда ненормальный, ха-ха.
Смешок вышел короткий, но от него у всех заложило уши.
— Великий!!!
Мордред рухнул на колени с размаху, ударяя своим вылизанным забралом джентльмена в брусчатку.
— Великий пришёл!!! — Он вскинул руки к дождливому небу. — Слышите, твари⁈ Узрите! Узрите, смертные! Вот настоящий хозяин этого мира! Не ваши собаки-императоры! Не ваши советы! ОН! Возрадуйтесь! Ибо Бог вышел к стаду при свете! Да здравствует Великий!
«Первый» даже не взглянул на него, ведь кто обращает внимание на лай из конуры? Гавкает псина и гавкает. Куда больше его интересовал Александр, с коего он не сводил взгляд. Такой спокойный. Что удивительно! И его длинная, жилистая, с почерневшими от тысячелетий ногтями рука легла на рукоять старого меча в тряпочных ножнах, который был в этом мире дольше, чем сами ножны, пояс и даже само слово «меч».
— Покажи мне, — прохрипел Бог, — ради чего я покинул дом.
И обнажил клинок.
Вшааааау!
Эфир, спавший в мече, проснулся и вспыхнул!
Кольцо пламени разошлось нестерпимым жаром, будто взорвалось солнце!
В эпицентре печь!
Брусчатка плывёт! Всё испарилось вмиг!
Кольцо дошло до людей!
Передние ряды не успели ни крикнуть, ни встать с колен. Жар прошёл через них, и тысячи китайцев в праздничных мокрых халатах осыпались золой. Все стали пеплом лишь за какой-то миг. Выжили только те, кого спасли Лорды, сформировав защитные контур-барьеры!
Сюй ударил в ладони, и синий контур, подобный морской волне, взмыл в небо, ограждая тысячи горожан от огненной бури! Многих зацепило, но большая часть за его барьером выжили!
Дед Гу Бэшань хлопнул в ладоши и сформировалась стена гигантских слив! Крепкие кривые деревья переплелись в три защитных ряда! Сад принял огонь на себя, вспыхнув пламенем. Горел адским пламенем, гордо, верно, не пропустив за ветви ни искры! Горожане падали на колени, плача. Спасены!
Юй раскрыла веер и тот разошёлся защитными контурными стягами на сотни метров, перенаправив жар в воздух.
— Госпожа Юй! Великая госпожа Юй!
— Тысячи лет жизни, Великая Госпожа Юй! — рыдал народ.
Чжан с гвардейцами выставили классическую контур-стену и спасли императорскую семью.
Что до куноити.
Каэдэ не обладала масштабными защитными контурными техниками, так как специализировалась на ином, но и в её багаже были кое-какие. Раскрыв цветок в виде орхидеи, она защитила своих учениц и сотни людей, что были позади.
Огненное кольцо угасло.
Стало тихо.
С неба медленно сыпался пепел, оседая на площадь и лица живых, что ещё не поняли, как выжили.
Лорды, ощутившие неизмеримое пламя, поняли, что в эпицентре было куда хуже!
Тут же уставились вперёд, на юного Северова.
На оплавленной, почерневшей площади виднелся силуэт. Одежда сгорела целиком, до нитки, вместе с соломенной шляпой и жадеитом. Что говорить, он сам подгорел: кожа на руках и лице вздулась, почернела.
— Он… выжил? — не мог поверить толстячок Сюй.
Каэдэ не моргала, как и Юй.
И тут…
Все увидели, как чернота сходила с его кожи, будто грязь смываемая водой, восстанавливаясь. Слишком быстро! Подобной регенерации не существует!
А следом, из ниоткуда, поверх его новенькой регенерированной кожи стала проявляться одежда.
Высокие чёрные сапоги до колен. С виду убитые-убитые, но опрятные. Серые брюки с честно вытянутыми коленями. Белая армейская рубашка, поверх неё — рыжий кожаный панцирь, с потёртой замшей на боках. Последним на плечи лёг чёрный плащ с капюшоном, на плече которого был вышит чёрный лебедь.
По площади прошёл вздох.
Каэдэ сглотнула. Вот он… вот так он выглядел всегда, по всем сводкам. Неуловимый… невероятный Ненормальный Практик. Тот, кем пугали людей по обе стороны фронта.
Дед Гу прохрипел, глядя на трёхметрового старца с обнажённым мечом:
— Он устроил ад… Это… это и есть Верховный? Это Верховный⁈
Ответил ему Пэн, стоявший на коленях в пепле:
— Нет… Он Верховных ест. Он тот, кто приходит за Верховными, когда те созревают. Это Бог. Я говорил… Бог…
— ДА! — Мордред хохотал на коленях, расставив руки, пепел садился на его безупречный сюртук, а он и не замечал. — ДА, старый пёс, наконец-то хоть один из вас понял! Бог! Живой Бог среди вас, никчёмные! Смотрите, кому повезло, — он подбросил пепел, — эти счастливцы сгорели в Его пламени! Очищены! Освящены! Их пепел теперь свят, слышите⁈ Да здравствует Великий! Да здравствует Бог! На колени, мир! НА КОЛЕНИ-И-И!
«Первый», не обращая внимания ни на своего пророка, ни на стоящую на коленях Поднебесную, глядел на Александра, на то, как у того заискрились белыми молниями глаза. И одобрительно кивнул.
— Хорошо-то как, лечишься быстро. Не Верховный, но добротный. — Шестьдесят шесть зубов разошлись в улыбке во всю ширину. — Давай же! Подними свою железку, ненормальный! Развеем скуку!
Александр взглянул на меч Корнелии. Потёр гарду большим пальцем, будто по щеке любимой. И, сжав тот обеими кистями, сменил стойку. Улыбка исчезла. Ибо он понял: пред ним существо иного порядка.
«Он не Верховный… Я изучал их. Этот Выше. Аномалия, как и я. Но его сила — эфир. Тогда кто он? Древнейший практик? Бессмертный?» — Александр пытался распознать, с кем имеет дело. Как-то классифицировать «Первого». Но не находил категории. И понимал — всё будет жёстко.
Белые эфирные молнии в его глазах полыхнули на полную. Золотисто-рыжая обезьянья шкура окутала поверх чёрного плаща. Облик Царя Обезьян выпрямился на площади. С мечом в лапе. Никакого хохота и кривляний, он просто воткнул меч в землю…
Разворачивая Домен.
И по площади Небесного Спокойствия, поверх пепла и оплавленного камня, проросли джунгли. Зелёные, густые. Лианы в руку толщиной, исполинские папоротники, водопады, бьющие из ниоткуда в никуда, гора в цветах и тысячеголосый ор птиц и обезьян, заполнивший мир до краёв.
Дед Гу Бэшань выдохнул:
— Его внутренний мир столь прекрасен…
Однако «Первый» посмотрел на красочные джунгли со скепсисом, а затем ударил мечом в землю.
И мир Александра Северова раскололся.
Будто стеклянный шар! Всё пошло трещинами! И джунгли, и гора, и водопады. Старец вынул из земли меч, и Домен рассыпался на фрагменты.
— Возня для слабых, — проворчал Первый, положив меч на плечо, как дубину.
Однако из одного расколотого фрагмента вылетел посох. Точно ему в затылок.
Первый качнул головой вбок, как от мошки, и юный обезьяний Царь на безумной скорости пролетел мимо, как в его мохнатую спину ткнулся меч. Чварк! Прям меж лопаток! Бог облизнулся, предвкушая, как будет пожирать сейчас пацана, как кусок мяса на вертеле, тёпленьким.
— Э? — не понял Бог, почему меч странно увяз.
Не в плоти.
А будто остриё ушло в тягучее, бездонное ничто. Будто в пропасть.
И вышел прямо под его же ногой, пробив ступню!
Бог уставился на свою ногу, из той торчал его же окровавленный клинок. Тот самый, что он держал за рукоять, вонзив в спину пацана.
Первый замер, а затем…
Расхохотался!
Александр же сорвался с меча и, разорвав дистанцию, встал в защитную стойку, перекрутив посох. Меч «Первого» покинул пространственный контур, нарисованный под чёрным плащом, за Слиянием, и тем самым исчез из ступни.
Хохот Бога тряс помост. Люди закрывали уши. У многих лопались сосуды в глазах, а тот всё хохотал, запрокинув голову, оглушительно, счастливо.
— Удивил! — прогрохотал он, отсмеявшись. — Удивил так удивил! Мальчик, ты понимаешь, что сейчас сделал⁈ Последний, кто сумел меня удивить, умер так давно, что от его костей не осталось даже пыли!
Рана на стопе моментально закрылась: плоть сошлась, кожа затянулась, не осталось и шрама.
А после он повёл плечами и выпустил ауру. Золотисто-чёрный свет прокатился по всей площади, подсвечивая абсолютно всё.
Бог усмехнулся:
— Ты когда успел расставить столько ловушек, малыш? Неужто ждал меня? Их тут тьма, ха-ха!
— Нужен был ты мне, — хмыкнул Александр, оскалив обезьянью пасть. — Это для местных. Собирался вести бой против всего Китая.
— Вот как… и долго готовился? — хмыкнул Первый.
— Не очень. Большую часть сделал сегодня.
— А ты — интересный парень. — оскалился Первый и выпустил вторую волну, от которой все контурные капканы, коими была засеяна вся площадь, лопнули и осыпались эфирными искрами.
— Ну вот, чистота и порядок, — оскалился старец.
Юный Александр прищурил обезьяний взгляд и вскинув голову, как и подобает Сунь Укуну, надменно произнёс:
— Ты не Бог.
И молчание.
Ох, какая же стояла тишина.
Сколько тысяч сердец замерли от этих трёх слов.
— Он самый глупый человек, что я видела… — прошептала Юй, понимая, что злить то древнее существо⁈ Да нужно быть полным психом!
Тысячи людей замерев, хлопали глазами, ибо сказать ТАКОЕ вслух! Самому дьяволу⁈ Да этот мальчишка не просто ненормальный! Он ненормальнее ненормального!
А как перекосило Мордреда! Его рожу сплющило, и он завопил!
— ТЫ… ТЫ!!! ТЫ?!!! ДА ТЫ!!! — он захлёбывался от праведной ярости, не в силах даже высказать всё, что думает!
Бог на всё это только ухмыльнулся и пообещал искренне, даже с неким азартом:
— Уверуешь.
И атаковал.
Чего не увидел, вообще, никто! Даже быстрейшая Лордесса — Юй!
Трёхметровый старец только что стоял на одном месте — и вот он уже рядом с Александром. Шлёп! Удар был безумный! И не мечом, а оплеухой! Издевательской, унизительной — ладонью по щеке, как нашкодившему щенку. Вот только столь сильно, что аватар Царя обезьян слетел в миг, а самого пацана сдуло в сторону красной резной ложи для именитых аристократов! Он разметал бархатные сиденья и утонул в завалах и досках!
Возникла тишина.
Каждый Лорд на площади ужаснулся. Что это за скорость⁈ Что за сила⁈ Как от этого защититься⁈
Обломки в ложе зашевелились, и юный Александр поднялся из развалин, мотая головой, как после нокдауна, и сплёвывая кровь.
«Первый», стоя посреди площади под дождём, улыбнулся и поманил его длинным, костлявым пальцем, с чёрным ногтем.
— Давай-давай, — благодушно прогудел он, — иди-ка сюда, ненормальный. Ты же не сбежишь, нет? Такие, как ты, никогда не сбегают. Вы это называете смелостью, да? Подходи, ещё разок объясню тебе про веру.
Юный Северов смотрел на бога через площадь, как ухмыльнулся окровавленным ртом, широко и нагло:
— О, а это идея. Пожалуй, я поверил: ты крутой. А я пойду-ка лучше отсюда.
И отступил спиной в распахнувшийся пространственный контур, представляющий белую воронку.
Шух.
И та, приняв его, стала сворачиваться.
Старец хмыкнул. И в один шаг оказался в ложе, у тающей воронки, воткнул в неё длиннющие пальцы, как в щель, затем вторую руку и развёл ту в стороны. Контур заискрил эфирными всполохами, но поддался.
— От меня ещё никто не сбегал, малец, — ухмыльнулся Бог. — Догоню. Ибо этот мир — мой.
И вошёл в воронку.
После чего та схлопнулась.
Тишина над площадью держалась долго. Но народ всё же загалдел:
— Он его убьёт… он же его убьёт там!
— Куда они ушли⁈
— Я пошевелиться не могла…
— Кто это был⁈ Верховный⁈ Почему он такой сильный⁈
— Не знаю… и знать не хочу!
— Сбежал! Имперец всё-таки сбежал!
— Дурень ты! Разве так сбегают⁈
Последнее сказал не простолюдин, а дед Гу Бэшань. Он стоял посреди пепла, опираясь на палаческий дао, глядя на разрушенную ложу:
— Он не сбежал, — повторил дед громче. — А уволок эту тварь из города! От тысяч живых! Ведь понял, что он — его цель! — Гу покачал головой, понимая, что мальчишка специально не закрыл полностью пространственный контур, дав возможность Первому войти в него. — Парень… ты вновь спас Китай.
— Да поможет ему Небо… — взмолилась старуха.
— Небо тут не поможет! — отрезал Гу. — Теперь всё только на его плечах…
Юй, сглотнув, тихо сказала:
— Глупый… все вместе мы могли бы хоть что-то сделать. Но один… Куда?
— Он — Ненормальный Практик, таков ответ на всё, — сказала рядом Каэдэ.
Юкка безотрывно смотрела на ложу. На щеке порез, но ей было не до этого.
Мэй молилась.
Шизука бормотала:
— Не умрите, Александр-сама… молю…
— Великий откусит ему голову! — хохотал Мордред, стоящий на коленях. — Это не займёт много времени, ха! Вот увидите! Увидите, клянусь моей верой перед Всевышним! Он не оставит от сучёныша ни косточки!
Никто ему не ответил, ибо напряжение стояло неимоверное. Бог и вправду мог вернуться в любую секунду. С Ненормальным Практиком или без.
…
В трёхстах километрах к западу, в горах, «Первый» вышел из контура и очутился в пещере. Явно глубокой, но просторной. Тут и сталактиты и сталагмиты. Полная тишина.
Но стоило ему сделать шаг, как учуял вонь эфира. Густую, точь кашу.
— Это же… — пробормотал он, как…
БУУУУУУУУУУУУУУМ!
Всё рвануло!
Тридцать шесть контурных мин, заложенных по периметру, каждая класса Лорд, сдетонировали разом, идеальной сферой! Взрыв сложил пещеру, как ладони Божества. Следом рухнул невообразимо тяжёлый свод! Тысячи тонн камня рухнули туда, где стоял бог.
БДУУУУУУУУФ!
Снаружи было видно, как гора осела. Разлетелись килотонны пыли!
И всё утихло.
Ненадолго.
Из глубин горы в небо ударил ровный росчерк эфира. Срез прошёл через тонны камней, как нож через творог. Гора разъехалась и открылся вид на серое небо, а из пещеры, что должна была стать могилой, отряхиваясь, вышел «Первый». Целый. На бороде — пыль. В чёрно-золотых глазах — забава.
— Вот так дал… Тридцать шесть контуров и гора сверху… Добротно. Любого Лорда убило бы. Пожалуй, даже двух, если поставить рядышком.
Он повёл носом и увидел: на соседнем гребне, у неба, юная фигура в чёрном плаще шагнула в новую белую воронку.
Первый ухмыльнулся острыми зубами.
— Паршивая овца, куда же ты… Всё равно ж съем. Ты ведь уже понял… так зачем барахтаешься? К чему тянуть?
И снова одним движением оказался подле пространственного контура. Развёл тот пальцами, как рёбра капкана, залез внутрь.
И теперь…
Оказался в воде!
Со всех сторон сдавили мегатонны воды!
«Да это же дно моря…» — понял сразу Бог, видя чёрно-зелёный сумрак, ил, тени глубинных тварей в дали. Сам он оказался внутри пространственного контура-клетки в виде огромного кракена. — Это же контур того ублюдка… как там его звали? Син? Синдбад? Точно… Сучий повелитель морей. Откуда малец знает техники? Ещё и хватило мастерства исполнить, а это уровень Верховного".
А над клеткой прямо на голове гигантского осьминога сидел юный Северов, приложив ладони к контуру и вливал эфир, понимая, что рассчитан тот был максимум на Верховного! А не на Бога!
«Первый» огляделся. Постучал костяшкой по щупальцу. Оценил. Выполнено идеально. Можно отнести к гениальному, что даже пугает, мальчишка-то даже не Верховный… Что было бы, если бы он им стал?
Он уже иначе взглянул на Александра через толщу воды и выпустил из рта гроздь пузырей. Поднял руку и показал жестом на него, потом на себя и положил ладонь себе на шею и вынул язык, мол умирает от удушья, что значило: так у нас игра? Кто дольше продержится без воздуха?
«Ты сам-то как долго собираешься не дышать? — задумался Первый и активировал эфирное сканирование, как фыркнул под водой, выпуская пузыри. — Ах ты, хитрый лис! И додумался же нарисовать контурную пространственную печать на нёбе, чтоб дышать! Самый ненормальный подход, что я видел… Теперь соглашусь, Мордред, этот мелкий точно стоит быть пожранным. Сожру его до последнего ногтя!»
Юноша прищурился, понимая, что что-то не так, где-то тут подвох!
А Первый, сжав меч, проорал сквозь воду моря, и слышно было каждое слово!
— ГЛУПЕЦ! Мне не нужен твой воздух! Я могу не дышать годами! Всё! Вода, камни, ты сам! Всё это эфир! А я — его Бог! Не остановят меня ни горы, ни океаны!
И разрубил осьминога-ловушку, уровня Верховного. Контур лопнул, как стеклянная чаша. А в этой глубинной тьме бог бросился на мальчишку.
Удача то была или так продумано, но благодаря давлению воды, юный Северов смог впервые увидеть его движения, ибо вода сдерживала даже Бога. Пусть и на ничтожную долю. Но этого хватило уследить за замахом, точкой удара.
Мальчишка успел. Вскинул меч под правильным углом, лучшим из возможных блоков и…
всё это не имело смысла!
Меч, подаренный Корнелией, удержал клюв божественной Цапли Шэня, сдерживал атаки меча Мордреда, но устоять перед мечом Бога? Клинок треснул у гарды и обломился. Но до последнего сдержал натиск, защитив грудь мальчишки от дикого удара Первого. Александра вышвырнуло со дна ввысь, как пробку из бутылки! В итоге он вылетел из моря в небо у порта Даляня. Ведь именно тут он оставлял один из своих болтов с контуром по прибытию в Китай, тут после и установил ловушку, но всё зря. Кто ж знал, что в той окажется Бог? С этими мыслями юный Северов пикировал прямо в Далянь, пролетев мимо пирсов, кораблей, черепичных крыш пакгаузов и…
Удар!
Пробил собой крышу склада!
Вшух! И упал в мешки, подняв пыль.
С полтора десятка портовых грузчиков замерли с тачками, глядя, как в куче лопнувших мешков, лежит мальчишка в чёрном плаще, буквально рухнувший с неба.
И разбежались, вопя что-то на своём!
Александр успел приподняться на локте.
Как через ту же дыру в крыше, разбив ту шире, рухнул Бог.
Бум!
От его приземления по пакгаузу волна! Уцелевшие штабеля сдуло! Мешки лопались в полёте, кругом пургой вскружился белый рис, и посреди этой метели, по щиколотку в урожае, трёхметровый старец с обнажённым мечом, и горящими чёрными глазищами с золотой каймой, в коих только одно.
Голод.
— Твой меч — безделушка, — прохрипел он, ступая сквозь рис, как через пруд. — Как и все твои фокусы с ловушками. В целом — забавно, но ты даже не понимаешь насколько ты никчёмен, мальчик. Думаешь, ты особенный? Хе-хе… Как же это бесит… И так ведь каждый раз, когда появляется такой же как и ты. Давай кое-что разъясню тебе. — Он шёл неторопливо, глядя на юного Северова откровенно голодными жадными глазами. — Против меня выходили те, о ком вы, овцы, поёте до сих пор. Спартак выходил, с целой армией гладиаторов-практиков. Королёк Артур со своим экскалибуром. Илья из Мурома после тридцати трехлетней накачки в эфирной печи… силён был, как я почти. Девочка Жанна… безумная француженка… что до беспамятства верила в чужого бога. Тоже думала, что за ней правда. И десятки других, чьи имена ваш скот забыл, а я помню каждое, ибо каждого из них я съел по праву сильнейшего. Одни собирали армии. Другие — союзы королей. Иные молились не мне. Сгинули все. Все, понимаешь. А теперь ты. Кто ты? — Бог наклонился над юношей, ухмыляясь всеми острыми зубищами. — Ненормальный практик… Ты жалок. Не годишься мне и в полноценный обед, так, закуска перед настоящим Верховным, что возвысится вскорь. Теперь понимаешь, кто перед тобой? Я живу в этом мире больше семи тысяч лет. Я — Бог.
Юный Александр привалился спиной к уцелевшему мешку. Прокашлялся, заляпав рубашку и панцирь каплями крови. Взглянул туманными глазами на Бога и усмехнулся разбитым ртом, как всем, кто прежде приходил его убивать.
— Семь тысяч лет, — выговорил он устало. — Семь тысяч лет, дед… И за все семь тысяч ты так и не нашёл покоя. Ешь чужие жизни, чтоб не сдохнуть… — и, глядя в золотые глаза Бога, сплюнул шматком крови. — И это я жалок?
Бог не засмеялся.
Но и не ответил.
Этот мальчишка… этот ненормальный… позволил себе слишком многое.
Сам Александр, воспользовавшись замешательством, сформировал за спиной новый контур, вот только…
— Хватит! — рявкнул Первый.
И топнул босой ногой.
Рис подскочил, а раскрывающийся пространственный контур лопнул, не успев развернуться и на ладонь.
— Ты славно бегал, мальчик, признаю. И дерзок не по годам, — сказал бог хмуро. — Я даже увлёкся. Но всякая игра кончается, когда пастух берёт нож и перестаёт делать вид, что он тоже овца.
Александр метнулся вбок. Резво. Быстрее, чем любой Лорд планеты. Но…
Первый поймал его.
Прям за шиворот плаща, и впечатал мордой в уцелевший штабель так, что вздрогнул склад. Поднял за шкирку. Вдарил ладонью очередной унизительной оплеухой, и юношу швырнуло через весь пакгауз в стену. Бог уже был рядом, выдернул его из обломков за шкварник, ударил ещё раз, уже кулаком в грудную клетку. Хрустнуло.
— Пха! — выплюнул юный Северов шмат крови, выпучив от боли глаза.
— Сначала отобью тебя хорошенько, чтоб проще было жевать, — голодно прохрипел Первый. Стукнул его в плечо. Сустав вылетел из чаши. Удар в живот. Ещё.
— Кхп! Пх! — Александр захлебывался кровью от перебиваемых органов.
— Тише-тише, — хрипел старый Бог. — Всё хорошо, ягненок, всё хорошо… — и откусил кусок мяса с его плеча.
Александр прорычал. Весь в крови. Из ноздрей, рта, глаза и те кровоточили, на плече показалась кость от укуса, но он засмеялся.
— Х-ха-ха… блядь… ха-ха!
— А? Что смешного, мальчик? — проглотив плоть, с любопытством спросил бог.
— Да так… — выдохнул юнец, смеясь, — Ты хоть рисом закуси… ха-х… голодная тварь… Бог… ха-ха… как крыса жрешь в углу таракана вроде меня… Бог, ха-ха!
Первый смотрел на него без ухмылки, как на упрямую скотину:
— А ты — молодец, правда… Я даже расстроюсь, когда доем. — Он встряхнул Александра, как мешок. — Но знаешь что, малыш? Ты прав! Зачем пожирать тебя в этой дыре, среди риса и дохлой рыбы? Нет… — Шестьдесят шесть зубов разошлись в ужасной улыбке. — Тебя любит Поднебесная. Тысячи видели, как ты дерзил Лордам. Мне. Так пусть теперь увидят, как их истинный Бог рвёт тебя по куску. Так проще уверовать…
И открыл свободной рукой контур. Чёрно-золотой, тяжёлый… после чего швырнул в него мальчишку, как полено в печь. И, пригнувшись, запрыгнул в тот следом.
Вот только…
Вышел Бог не на пекинской площади Небесного Спокойствия.
А на мокрый зелёный луг. Тут дул ветер. Вдалеке горбились башни города. Пахло северным морем.
— Британия?
Первый втянул носом воздух. И расхохотался на весь луг, распугав птиц с прилеска.
— Ах, ты подлец! — хохотал он с искренним восхищением. — Маленький, изворотливый подлец! Поставил свой контур прямо на выходе из моего! Подменил дверь! Ненормальный скот! Самый ненормальный! Ах, — и Бог сглотнул, давясь слюной, — и чертовски вкусный… сожру… всего сожру!!!
И, открыв новый контур, исчез, чтобы появиться уже там, где надо — на китайской площади.
Тут всё те же, Первый сразу узнал даже не лица, а сигнатуры. Все тут же уставились на него с ужасом, мол ВЕРНУЛСЯ!
Мордред кинулся к нему по пеплу на четвереньках:
— Великий! Вы вернулись! А он⁈ Великий, Вы его уже…
Первый не ответил пророку. Втянул воздух, как гончая, и пробормотал под нос:
— Какой шустрый ягнёнок, только что был здесь.
И Лорды слышали его слова.
Был здесь? Но когда? Они даже не заметили, как он переместился!
Значит жив?
Всё ещё держится против этого чудовища⁈
А Первый уже открыл следующий портал. Он не злился и не торопился. Наоборот, нагонял аппетит, ощущая накатывающее удовольствие.
— Прячься… я всё равно тебя найду, — шепнул он и исчез в контуре.
Как очутился в горах.
Кругом снег. Дул злой ветер, неся снежную крупу.
Старец прищурился от метели. Посмотрел по сторонам. Увидел под ногами капли крови. Вероятно мальчишка тут приходил в себя, а как отдышался, свалил.
— Опять сбежал… ещё и так далеко… сколько ж в тебе эфира? Столько прыгать… аномальный. — Эфирный отпечаток юного Северова размывало на ветру. Бог стоял, прислушиваясь к миру всем нутром и нащупал след. — Не уйдёшь, малыш, как не старайся.
И, открыв новый пространственный контур, шагнул, на ходу облизнув острые зубы.
Теперь он очутился в лесу.
И тут Первый замер, ибо оказался в ловушке.
Да не абы какой, а ещё круче, чем тот гигантский контурный осьминог уровня Верховных.
— От же, — огляделся старец. — А ты, оказывается, рукастее, чем я считал, малыш. Ты кого хотел этим остановить? Армию Верховных? — и захохотал. — Вот же! Ты бы мог захватить этот мир, клянусь! Опасный! Клянусь, ты опасный!
Над ним и вокруг выгибались исполинские белые человеческие рёбра. Он буквально стоял внутри гигантской грудной клетки. Божество какого мира оно было — неизвестно, но давно мертво, а контур — лишь его проекция. Однако, исполненная на сверхгениальности! В каждом шву и сочленении многослойный защитный контур, что Первый понял сразу, вот и оценил, ибо это была абсолютная тюрьма для любого существа этого мира, и неважно сколько их, хоть пять Верховных оказались бы в ней, хоть сотня, тут бы они и остались навеки. Исполнить такое… ДА ЭТО МЕНЯЕТ ВСЁ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О МАЛЬЧИШКЕ! Что он за монстр⁈ Как смог создать ТАКОЕ⁈ Вот он истерично и хохотал. Слишком ненормальный! Нет, что-то с пацаном не так. Будь он хоть трижды, хоть в десять раз гениальнее любого гения, всё равно бы не создал подобное. Здесь вложено понимание сотен лет… Опыт сложнейших формул. Это не просто гениальность… это гениальность существа, пережившего множество битв.
— Контур моего уровня, — проговорил Бог без былого снисхождения. — Из такого и Верховный не выбрался бы. Кто ты, малец? Откуда такой взялся? Кто твои родители? Хочу знать всю твою овечью родословную!!! — заорал тот, довольно скалясь.
Но никто не отвечал. Юного Северова здесь не было, что лишь раззадорило Бога.
— Ты создал эту ловушку и счёл её за просто одну из своих бесконечных уловок? Раз даже не остался посмотреть — сумею ли я из неё выбраться. Ты… безумец… Превосходный… Ни Артур, ни хитрый Чингисхан, ни Македонский не были столь занятны.
И тут…
Внутри костяной клетки вспыхнули контурные порталы. Всего четыре, а из них вышли четыре здоровенные гориллы, чёрные как смоль, четверо Лордов.
Первый взглянул на них.
И обиженно по-стариковски скривил губы, как кривит дед, коего расстроил внук.
— Какое неуважение, пацан, — произнёс он с укором. — Гориллы. После всего? Какая пошлость. Хотя-я… ты смог создать их по подобию Лордов… Тоже уникально, но без величия.
И небрежно взмахнул мечом.
Все четыре Семёна-исполина сгорели разом, не успев ни взреветь, ни атаковать.
А сам Первый сделал то, чего не делал тысячи лет.
Зажёг глаза.
Чёрные с золотой каймой залились нестерпимым солнечным светом! Лес вокруг разом пожух! Трава вспыхнула пламенем, загорелись деревья. Весь мир запылал огненной бурей! Бог же, стоя в клетке, посреди горящего ада, напитал эфиром правый кулак до плотности, что завизжал воздух, и размахнулся, по-простому, от плеча, как бьют кувалдой, и вмазал по рёбру исполинского скелета.
БАМС!
Тюрьму тряхнуло!
Бам!
Со второго удара ребро треснуло!
БАМ!
БАМ!
Ребро лопнуло! А многослойный контур, рассчитанный держать Верховных десятилетиями, схлопнулся! Кости колосса разлетелись по горящему лесу и принялись таять.
Первый опустил дымящийся кулак. Свет солнца в глазах полыхал ярче. Ибо понимал, что мальчишку нужно убить. Он УЖЕ пугающ. Кем станет через сотню лет? Такого нельзя допустить. Пожрать! И пожрать сегодня!
Он лыбился всеми шестьюдесятью шестью зубами.
— Нашёл.
…
Александр прыгнул на одну из своих заготовленных баз под Пекином и собирался активировать одну из мощнейших заготовок, понимая, что контур-тюрьма вряд ли остановит того деда. Но были ещё заготовки. Он не просто готовился к противостоянию со всем Китаем, в данный момент, со своими нынешними силами он, пожалуй, мог выступить в битве против всего мира.
— Как убить Бога, — бормотал он, молниеносно раскручивая контуры по пространству, собирая не просто очередную тюрьму, а контур с тройным дном ловушек, которые будут самозамыкаться, если дед попробует те уничтожить. Это будет бесконечная сеть, подпитываемая от мощнейшего источника, который Александр знал. И находился тот в Лондоне. Нет, это не меч короля Артура, но рядом. Камень! Камень, в коем тот покоился сотни лет! Тот напитался эфиром от всех желающих вынуть меч, причём до кристаллизации в огромный эфириум! Это юноша понял, ещё в момент, когда вынимал меч, и естественно, поставил там скрытный пространственный контур. — Мне всего лишь нужно запереть его на сотни лет, пока он не ослабнет… Вот только, дед способен даже говорить под водой и сам признал, что пожирает эфир. Что если он сожрёт всё из камня, и только? — продолжая параллельно работу, Александр усмехнулся, — да не… перегрузить ему один из узлов? Чую, не выйдет. Не смогу в моменте влить такой объём, что перегрузит его. Что ещё? Массой его не сдержать… Дыхания не лишить… В лобовом столкновении не переломать… Да и мои контуры бесполезны. Выходит, как ни старайся, а я упёрся в потолок. — И он крепко задумался. — Есть, конечно, мой последний козырь, если я…
Как тут вспыхнул солнечный диск, а из него вышел Бог.
— Вот ты где. — уставился он на юного Северова голодными глазищами, а затем на витающие вокруг незавершённые контурные сети, — Больной мелкий ублюдок… Тебя необходимо истребить.
— Эй-ей! Ты слишком рано! Я ж готовил сюрприз! — перекатился мальчишка в сторону, отчего капюшон сам накинулся на голову.
— Хватит. Наигрались. — злобно рыкнул дед, поймав того за шкирку и вдарив под дых, что у того оторвались от пола сапоги.
— УФ!
— Молчать. — прохрипел Первый. — и, открыв контур, без лишней болтовни прыгнул вместе с ним в Пекин.
Золотой портал распахнулся посреди выжженной площади. И вышел Бог, таща за шкирку мальчишку в чёрном плаще. Побитого, окровавленного, но живого.
Тысячи человек буквально замерли.
Дед Гу нахмурился. Не вышло. Северов проиграл.
Юй сдвинула брови. В горле ком. Почему он не сбежал…
Каэдэ сглотнула. За что… За что ему такая участь?
Юкка не дышала. Всё ведь не может закончиться вот так?
Мэй замерла с распахнутыми глазами, полными слёз. Этот мир несправедлив. Почему зло побеждает?
Шизука сжимала кулаки. Не сдавайся, Александр-сама, не сдавайся…
— Вот ваш герой! — усмехнулся старчески Первый на всю площадь, — Бегал, как заяц по миру! Ха-ха! Кто бы мог подумать, что окажется таким шустрым! Но всё же я поймал… как и всегда. От меня никому не сбежать.
И ударил Александра в живот.
Того сложило пополам, глаза из орбит, из рта кровища.
Бог ударил ещё раз. Сильнее.
Ещё.
Бум!
БУМ!
БУУУМ!
Каждый удар оглушал.
Тысячи людей закрывали уши, ощущая тряску по земле.
Это были не просто удары плоти по плоти — нечто иное: одна, куда более ужасающая сущность, избивала другую.
Удары, которые люди будут помнить всю жизнь.
Бум!
— НУ⁈ — Рявкнул Бог, избивая уже мальчишку по лицу. — Где всё твоё остроумие, овца! Шути! Шути, говорю! Шути!!!
На Северова было больно смотреть. Левая скула смялась, бровь лопнула до кости, глаз вытек. Он больше не походил на того симпатичного мальчишку. Сплошное мясное месиво.
— Вот… — прохрипел Первый. — Вот такие должны быть овцы. Молчаливые. Кроткие. Но я хочу услышать твой визг… Твой плач… — он безумно скалился. — Как ты обгадишься перед всеми, перед тем как догрызу твои кости! Скули, овца! Да так чтоб слышал каждый! — и вдарил им о земь, как мокрой тряпкой.
Буф!
Брусчатка под мальцом треснула лучами.
Ещё удар!
Но юный Ненормальный Практик не издал ни звука. Терпел. Безумное то мужество было или принципы, но всё что он мог себе позволить, лишь тихо хрипеть от боли.
И тогда…
Бог поднял его и оторвал ему руку.
Самого его бросил себе под ноги, а руку стал буквально жрать.
Вот тут площадь завизжала. Кричали все! И женщины, и дети, и мужчины! От ужаса, ибо это не казнь мечом, а пожирание живого человека!
— ВЕЛИКИИИИИИИИЙ! — Мордред выл в экстазе, вознеся к тому руки. — ДА! Покажите им! Покажите всей черни, что бывает с теми, кто не верует!
Бог откинул обглоданную костью.
— Ещё… — и, поставив босую ступню на грудь Александра, оторвал его ногу.
А затем, вцепившись зубами, стал жадно поедать.
— ПУСТИ! — Юкка рвалась из рук Каэдэ, как зверь из капкана, что трещали плечи под хваткой наставницы. — Пусти меня, пусти, ПУСТИ…
— Стоять… нет… нет… — Каэдэ, сдерживая собственную истерику, держала её и Мэй, обеих. — Вы умрёте на пятом шаге! И он увидит это перед смертью! Хотите ему ещё и это⁈
Мэй захлёбывалась слезами.
— Неееет! Нееееееееееет!
Шизука выла, на коленях, в груди сдавило так, что не могла и дышать.
Дед Гу с выпученными глазами не мог и сдвинуться.
Юй дрожала рядом.
— Как… как нам его спасти… — она не ощущала ноги. Давление от Бога во время его трапезы было колоссальным. Не подойти. А если попробуешь ему помешать… он пожрёт и тебя и всех, кто на площади. Именно такая угроза ощущалась в его ауре. Это была угроза доминантного хищника. Того, кто стоит не просто на вершине пищевой цепи, а на ступень выше.
Старик Пэн стоял на коленях и бормотал:
— Я предупреждал… Я же предупреждал… Его не одолеть…
Первый откинул обглоданную ногу, облизнул остропильные зубища и ухмыльнулся:
— Какой же ты аппетитный! Да ты вкуснее всех Верховных, что я перепробовал! Это… — он явно впал в безумие. — Это невероятно! Что за порода! Я должен вывести такое стадо! Мордред! Запомни! Я хочу пожрать всю его родню!
Мордред похлопал глазами и хотел сообщить, что с этим будут некие проблемки, ведь мальчишка — последний из своего рода, но ГОВОРИТЬ ОБ ЭТОМ СЕЙЧАС⁈ Ну уж нет! Бог будет зол! А так — поест и вновь ляжет в спячку! К тому времени как проснётся, Мордред доживёт спокойно свою жизнь!
— ВАША ВОЛЯ — МОИ РУКИ! — проорал британец во всю глотку.
Первый же довольно скалясь, взялся за вторую ногу мальчишки и потянул на отрыв, как тот ткнул ему ножом в предплечье. Тык. Клинок обломился.
— Хватит брыкаться… — старец плюнул тому в лицо и, оторвав ногу, пнул.
Мальчишку без ног и руки перекрутило по брусчатке на десяток метров. Зрелище было ужасающее.
Но Северов… ох уж этот Ненормальный Практик даже в таком состоянии, приподнялся на уцелевшем локте с окровавленным лицом. Из рта толчками выплёскивалась кровь. Но разбитые губы упрямо зашевелились. Едва-едва, без голоса, выталкивая что-то вместе с кровью.
— М-м⁈ — Первый, жуя, усмехнулся. — Громче, чернь! Если уж молишь о пощаде, моли так, чтоб слышала твоя паства! В этом весь смысл!
И тогда…
Александр засмеялся.
Это походило на безумие.
Одной ногой уже в могиле. Живого места нет, а он смеётся. Но смеётся не как обычно. А со слезами. Будто понял что-то, чего до этого не понимал, оттого на душе было одновременно и облегчение, и боль. Душа болела. Вот что он сейчас ощущал, от того и смеялся от этой боли, как безумец.
Площадь же замерла.
Даже Мордред подавился очередным «Великий».
Никто не понимал, почему тот смеётся.
Да что говорить, сам Бог нахмурился.
А мальчишка, отсмеявшись, устало обвёл уцелевшим глазом площадь. Нашёл, кого искал.
Мэй. Задержался на ней долгую секунду.
Юкка.
Каэдэ.
Шизука.
Юй.
И, наконец, дед Гу.
— Почтенный… Гу… — выговорил юноша окровавленными губами, и хоть его голос был мертвецки тихий, услышала вся площадь.
Гу Бэшань замер. По спине миллиарды мурашек, ибо узнал интонацию. Так не зовут на помощь.
А прощаются.
— Передайте… — юный Александр перевёл дыхание, на что ушла вечность. — Передайте моей семье… Передайте… я не хотел этого. Но так вышло. Пусть… пусть простят меня за это.
— Не смей! — крикнула Каэдэ через всю площадь. — Не смей прощаться…
И заревела, как и остальные.
Бог же сощурился, почувствовав нечто странное…
Чужеродную энергию…
А Северов глубоко вдохнул и выдохнул, отпуская всё, что у него было. Весь мир. Всех близких. Все чувства. Холодно, отстраненно, как существо совсем иного порядка, и чётко произнёс:
— Облик фантазма. Активация.
И лежащий сейчас под дождём без ног и руки, вздрогнул!
Из глазниц хлынула чёрная жижа, покрывая его грязные щёки, перебитый подбородок, шею. И стала формироваться демоническая пасть, полная игловидных зубов. Сколько тех было — не пересчитать, но явно больше, чем у людей. Но чёрная энергия не останавливалась, а тягуче, маслянисто как нефть окутывала потрёпанный плащ. Закрыла целую руку, а затем соткала отсутствующую. Следом обе ноги.
И Северов резко встал.
Чёрная смола сошлась у макушки, формируясь в наросты в виде чернющей короны.
И вспыхнуло пламя.
Чёрное.
Без жара и дыма.
Пламя, что не освещало, а гасило любой свет. Если во Вселенной есть материя, то, похоже, это было нечто противоположное. Антиматерия. И она стала втягивать в себя всё здешнее.
И мир потёк к нему.
Волнами.
Брусчатка. Воздух. Вся энергия.
Это увидели все!
Как мир плывёт, стягиваясь к мальчишке, сотканному из тьмы.
И это нельзя было понять.
Никто в этом мире не мог объяснить, что видел, ибо всё происходящее было за пределами их понимания.
Лорды смотрели на собственные руки и от их пальцев тянулся эфир. Эфир вообще тянулся со всего! Отовсюду! Красные навершия сломанной ложи тускнели! Защитные контуры на гвардейских доспехах гасли один за другим! Ауры Лордов слабели! Сюй охнул, упал. Остальные также пошатнулись!
И когда «Первый»… Бог во плоти увидел, как от него тянется эфирная дымка в сторону чёрного существа…
Впервые за семь тысяч лет отступил.
Босая ступня, продавливавшая камень, сдвинулась назад.
— Не может быть… — его голос сел. А затем он взревел. — КАКОГО ЧЁРТА⁈ ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ⁈ ПАСТУХ! ЭТО МОЁ ПАСТБИЩЕ! МОЙ МИР! МОООООЙ!!! КАК СМЕЛ ЯВИТЬСЯ СЮДА!!!
Чёрная фигура заговорила хором сотен голосов, слитых в один:
— ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ, О ЧЁМ ТЫ.
— ЛОЖЬ! — Первый схватился за меч и вскинул пред собой. — За дурака меня держишь⁈ Думаешь, я не чую⁈ Я семь тысяч лет правил здесь! Я тут Бог! И второго тут быть не должно! Над каждым миром стоит один пастух! ОДИН! И пасёт низших! Ест их силу! В этом устой! Наш порядок! Закон от начала времён! А ты… — эфирная дымка от него текла и текла, — ты жрёшь так же, как я! Но не отсюда! Ты пастух ЧУЖОГО мира, тварь! Только не говори, что даже не понимаешь этого! Тогда ты — нелепый глупец!!! Вот как… Это объясняет твою ненормальность!!!
Человек-тьма шагнул к Богу.
— Я — ПАСТУХ? ГЛУПОСТИ, — ответил хор. — Я УБИЛ ПАСТУХА ИЗ СВОЕГО МИРА.
И тишина.
Тысячи людей не понимали вообще о чём речь.
Но Первый… Первый прекрасно осознавал…
— ОН ТОЖЕ ЕЛ ЛЮДЕЙ И ЗВАЛ ЭТО ПОРЯДКОМ. — продолжал Александр. — КРИЧАЛ ПРО ЗАКОН, МЕЧТАЛ О ВЕЧНОСТИ. ВЫ ПОХОЖИ. — Шаг. Чёрное пламя качнулось. — НИКАКОМУ МИРУ НЕ НУЖЕН ПАСТУХ. ТЕПЕРЬ Я СОТРУ ТЕБЯ.
— Ты не смеешь… — выпучил глазища бог. — Есть закон! Тебя накажут! Истребят!
Юноша усмехнулся:
— ЗАКОН ЗНАЧИТ. ПЛЕВАТЬ. Я УЖЕ УБИЛ ОДНОГО ПАСТУХА. НО ВСЁ ЕЩЁ ЖИВ. СЮДА Я НЕ ПРИХОДИЛ ПАСТИ. А ЗАГУЛЯЛ СЛУЧАЙНО. — он неумолимо приближался к Первому. — ТАК ЧТО ПОДУМАЙ САМ, СТАРИК. ЕСЛИ ТЫ — ПАСТУХ, А ВЕСЬ ЭТОТ МИР — ТВОЁ ПАСТБИЩЕ…
И он просто оказался рядом без рывка или росчерка, положив ладонь на плечо Бога и уставившись своими бездонными пугающими глазами.
— … ТО Я ТУТ — ВОЛК. НО ПОЖРАТЬ РЕШИЛ НЕ ОВЕЦ, А ТЕБЯ.
Первый, выпучив глаза, отпрыгнул.
И зашипел от боли!
Плечо горело! Чёрная ладонь просто коснулась его, но тягучая чернь как кислота въелась в древнее тело и ела его! Расползаясь по белёсой коже чёрными жилами, всё вглубь и вглубь!
Бог вспыхнул аурой солнца, от которой раскалывались горы и вскипали моря! Свет затопил его целиком и обязан был выжечь всё чужое.
Вот только чёрное пламя на плече лишь разрослось от такой подкормки.
— Что за чертовщина… — голос старца дрожал. — ИЗ КАКОГО ТЫ МИРА, ТВАРЬ⁈ КАК СЮДА ПОПАЛ⁈ МАНТРУ ПЕРЕХОДА ЗНАЮТ ТОЛЬКО ВЫСШИЕ! КАК⁈ КАК СМЕЕШЬ НАРУШАТЬ УСТОИ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ⁈ ЧТО ТЫ ТАКОЕ⁈
— ТЫ БОИШЬСЯ… — ответил хор. — ВСЁ ПОТОМУ ЧТО ТЫ ВСЕГО ЛИШЬ ЕДА.
Первый взвизгнул, вновь отпрыгнул, ощущая озноб. Что за давление! Этот уродец неимоверно силён! Более того… Бог понимал:
«Он жрёт всё вокруг! Воздух, город, Лордов! МЕНЯ! — в его глазах света солнца нарастала паника. — И чем сильнее еда, тем для него съедобнее! Затягивать нельзя! Каждый вдох кормит его мной! Он становится мощнее, я же, наоборот, слабею! Покончить с ним за один удар! Сейчас! Вложить всё что есть!»
И Бог этого мира вложил в меч всё.
Меч вспыхнул как солнце.
Сжатая мощь семи тысячелетий, все съеденные Верховные прошлого. Десятки легенд, сотни безликих. Всё вспыхнуло единым горящим солнцем! Люди на площади закрылись от слепящего зарева!
А юноша-тьма открыл пространственный контур и сунул в него только руку.
…
В Лондоне была ночь.
Над городской площадью разверзлась чёрная червоточина, прямо над Экскалибуром.
Чёрная ладонь схватила рукоять и вынула тот из камень.
Просто.
Легко.
Будто проделывала это десятки раз.
После чего исчезла в червоточине.
…
На площади же в Пекине, юный Северов сжал Экскалибур. И меч короля Артура вспыхнул чистым золотым пламенем.
Как тут же чёрная тьма окутало гарду, перешло на клинок и съело золото до самого острия. Превратив меч в чёрный, из абсолютный тьмы, что и его хозяин.
— Ты должен сгинуть, мерзавец… — накачавшись эфиром, проскрежетал Бог, вздувшись золотыми венами. — этот мир МООООООЙ!
Юноша оскалился игольчатыми зубами:
— ТАК ДАВАЙ ПОКОНЧИМ С ЭТИМ. — и чувствуя, как Пастух сосредоточил весь эфир, сам раскрыл все резервы ядра.
Вспыхнуло чёрное пламя.
И два существа…
Тьма и Солнце столкнулись.
Никто в этом мире не видел их движений.
Ибо это было за гранью существующего восприятия.
У местных был предел возможностей.
И эти оба существа были далеко за ним.
Сшибка была космической.
Будто две планеты сошлись в одной точке на скорости света.
БУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУМ!
Казалось, мир должен был рухнуть.
Прямо здесь, на площади Небесного Спокойствия. Расколоться к чертям на мириады кусков! Разлететься по космосу на астероиды! Обратиться в АД!
Вспышка!
Колоссальный взрыв эфирной энергии, как ядерный взрыв взметнулся грибом в небо…
Вся взрывная волна, что ОБЯЗАНА СТЕРЕТЬ ПЕКИН И СОСЕДНИЕ ГОРОДА…
Была подавлена.
Чёрным морем тьмы, раскрывшимся как огромная хризантема и поглотившая буквально всё.
Оно пожрало всю энергию!
А затем втянулось в мальчишку.
Поглощение такого масштаба энергии было невозможным. Ненормальным… даже по меркам существующей ненормальности. И, конечно же, он знал, что последует дальше. Но, как и всегда, не мог позволить умереть миллионам людей. Всего одна жизнь на весах. Его.
И вот…
Посреди уцелевшего города, выжженной площади… спиной друг к другу, стояли двое.
Бог — с опущенным мечом, горящий в собственной ауре солнца.
И юноша в финальном облике фантазма — с чёрным Экскалибуром.
Эта была величайшая тишина в мире.
Никто не смел даже дышать.
Ибо сейчас определится судьба всего сущего.
Оба обернулись.
Первый увидел как у мальчишки не хватает руки, вся левая сторона побелела от пламени солнца, а от плеча до бедра туловище прорублено насквозь. Страшно, наискось. Если бы Александр не сосредоточился на погашении взрыва, то не пропустил бы этот удар. Но так или иначе, он уже был ходячий труп, как только активировал финальную стадию фантазма без завершенного ядра, а ведь не хватало всего ступени.
И Бог, видя, что чужак из другого мира, убивший там Пастуха, смертельно ранен, от души засмеялся.
— ВОООООТ ТАК! Ты метил слишком высоко, чужак! Но так и не смог противостоять мне! Я — сильнейший! Все семь тысяч лет я — сильнейший! И буду продолжать править! Теперь понял, волчара, на чьём ты пастби…
И замер.
Ибо ощутил нечто странное.
Мальчишка же оскалился своими зубами-иглами и произнёс:
— СКОЛЬКО БРАВАДЫ У СТОЯЧЕГО ТРУПА.
И Первый не ощущая собственного сердца, посмотрел на собственное туловище.
В том была огромная дыра.
Ни груди, ни живота. Всё держалось на остатках рёбер и крепкой плоти на боках.
А по краям дыры по кругу, как огонь пожирает бумагу, тьма ела его плоть, от чего не было даже крови. Всё просто исчезало, волокно за волокном, и утекало к чёрной фигуре с мечом.
Бог тут же потянулся внутрь, к бездонному океану силы, к съеденным героям, всему выпитому миру и направил эфир в дыру, дабы срастить! Затянуть! Восстановить!
Эфир из оставшихся узлов хлынул к ране.
Но чёрное пламя его съело.
Нужно больше! Всем напором! Что б подавилось!
Но тьма разгорелась гуще и благодарно обволокла всё тело старца, поедая того заживо.
— Ты… — Первый, горя во тьме, поднял голову, посмотрел на мальчишку мучительно долгим взглядом. — Ты… ненормальный… будь проклят… тебя найдут… на моё место явятся дру…
Но он не договорил.
Мальчишка вмиг оказался подле и оторвал ему голову. Тело Бога застыло, а затем рухнуло, как древнее-древнее срубленное дерево. Плашмя, как кусок безвольной туши. Бух. Рядом брякнул наземь старый меч.
Юноша глядел на голову в своей руке. На бородатый морщинистый искривлённый рот, полный остропильных зубов, на глубокие борозды морщин и распахнутые золотые глаза с чёрной каймой.
— Сказал бы я, что встречу их, вот только, вряд ли… и всё же, спасибо, — он устало, с трудом улыбнулся иглами, — ты дал мне подсказку… Пастухом, оказывается, был вовсе не Майкл… Забавно даже.
Он выронил голову Бога, та упала на обожженную землю, рядом с телом и принялась истаивать первородным эфиром, испаряясь.
И, кажется, в мире стало легче дышать.
Будто существо, давящее на всю природу, наконец уснуло не на веки, а навсегда.
— ВЕЛИКИЙ!!!
Мордред бежал, спотыкаясь, разбрызгивая лужи безупречными английскими ботинками, и рухнул на колени у отрубленной головы. Поднял её, протёр рукавом от грязи и поднял над собой как святыню.
— Великий… это недоразумение… Сейчас. Сейчас вы соберётесь! Вы — Бог! Вы — эфир! Сами же говорили, эфир не умирает, эфир только… — Он зыркал в мёртвые глаза своего бога, что отображали последнюю застывшую эмоцию полного шока. — Род Эдмунда служил Вам. Род Уильяма служил! Арчеры! Реджинальды! Мы резали для Вас овец и приводили Вам Лордов! Стерегли Вашу дверь, и я… я ведь сделал всё правильно? Великий… Великий…
Голова не отвечала, а Мордред сходил с ума наяву, пока его окружали выжившие псы в бордовых плащах с мечами наперевес. Ошейников больше нет. Что значит, пора получить полноценную свободу. Единственная преграда стоит сейчас на коленях и молится убитому Пастуху.
Что до юного Северова…
Всё было кончено.
Он знал это, ещё когда передавал слова деду Гу.
Чёрное пламя фантазма опадало кусками, вместе с его плотью. Отсоединилась рука и, упав, с шипением растворилась в земле без остатка. Ухо. Потекла, как воск, вся левая сторона, стекая к земле, не оставляя ничего, просто пустоту. Александр таял. Буквально растворялся в небытие.
Он воткнул Экскалибур. И тот очистился от тьмы, вновь приобретя свой золотой цвет, а после, укоренившись, погас. Мальчишка устало похлопал его по гарде, благодаря за работу, и выдохнул.
Его повело. Но удержался. Под ногами чёрная лужа. Плоть оплывала как чёрный воск. Вместе с костями и всем прочим. Пришло время оплаты. Он посмотрел на свои пальцы, те отсеклись, сразу отсекся и локоть.
«Прощай, Ненормальный Практик… — он печально улыбнулся. — Я… вновь оказался перед выбором. И ни капли не жалею… А что до этого мира… Вряд ли в ближайшие несколько тысяч лет здесь объявится новый Пастух. И если уж объявится… уверен, и на него найдётся свой волк.»
И он обернулся.
Через всю площадь, по выжженному камню, пеплу, лужам, к нему бежали женщины.
Каэдэ мчалась, как не бегала за все свои сто семьдесят лет. Волосы назад, из чёрных глаз слёзы. Что-то кричит, но Северов уже не слышал. Юкка не отставала. Летела, не касаясь земли. Шизука… ей не мешала даже её грудь. А впереди всех… впереди всех, хотя никогда не была самой быстрой, Мэй, в глазах… там было всё.
С другой стороны спешил дед Гу. Впереди него Юй.
Оплывая кусками, Александр смотрел своими смертельно усталыми человеческими глазами, как они бегут. И на разбитых губах, в последний раз, проступила улыбка.
Им оставалось до него всего ничего.
Но он понял, они не успеют. И сделал единственное, что ещё мог.
Его губы шевельнулись.
Медленно, хрипло.
Из-за дождя никто так и не разобрал его слов.
Мэй, что умела читать по губам лучше всех в Японии, сосредоточила всю волю! Но глаза… все в слезах! Ещё дождь… проклятый дождь! Ну почему он всё не прекращался! У неё всё плыло! Всё растворялось в соли слёз! И всё что она видела только последние обрубки фразы…
И Александр Северов распался.
Разом. Чёрная кипящая жижа ухнула волной. И то, что было человеком, разлилось по выжженной земле и растворилось.
Всё, что осталось от Ненормального Практика — лишь воткнутый в землю золотой меч, да и то не его.
Снова тьма. Жирнющая чёрная точка бескрайнего ничто. Но…
Александр ощущал. Шевельнул пальцами рук. Присел на ногах в этой тьме, и чувствовал, что те целы, а он в своих старых армейских сапогах. И самое непонятное: он осознавал себя! Что — хреновая ситуация, ведь кто захочет провести вечность в забытье? Такое сведёт с ума даже самый крепкий ум. Ещё одна причина — почему Бог создал жизнь. Ему банально было скучно!
Юный Северов вздохнул. Посмотрел по сторонам. Вверх. Вниз. Всюду тьма. Но он смог присесть. Уселся, скрестив ноги в сапогах, и расслабился. Для начала нужно понять, как он здесь оказался, ведь умер. При этом не читал мантры перехода, ибо уже не осталось на неё сил. Тогда почему жив?
— Этому только одно объяснение… — смотрел он в одну точку, задумавшись.
Как в космическом пространстве, где он, собственно, и оказался, прозвучал цокот каблуков.
Юноша вскинул голову.
Тьма пошла рябью, расступаясь перед идущей ослепительной фигурой.
Александр прищурился.
Ева.
Но от скромной, совестливой девушки-медика в униформе «Чёрной Хризантемы» не осталось и следа.
Сейчас пред ним остановилась настоящая Богиня. Пугающе прекрасная, облачённая в шелка звёздной пыли. А какая исходила аура могущества… «Первый» на её фоне показался бы дворовой псиной.
— Ну здравствуй, Александр, — промурлыкала та вибрацией. — А ты превзошел мои ожидания. Разобрался с Пастухом столь быстро, думала на это уйдёт пару столетий.
Тот хмыкнул:
— Привет-привет, сколько лет — сколько зим, выглядишь балдёжно.
— Ты не удивлён, как погляжу, — приподняла она чёрную тонкую бровь.
— Пастух был слишком разговорчив перед смертью, сболтнул лишнего, — тот всё продолжал сидеть на заднице, оперевшись на ладони позади и глядя на неё.
— О, и что же он сказал такого? — любопытствовала Богиня, глядя на него сверху.
— Мантру перехода знают только Высшие… — Александр усмехнулся. — И это стало последним пазлом в моих догадках. Выходит, Пастушком была ты. Я ж так и не видел твоей смерти, а верить словам Майкла… Он был не в себе. Да и ведь именно ты рассказала мне про мантру. Знаешь, — он, кряхтя поднялся, — а я ведь тогда ещё почувствовал, что что-то не так, когда ты привела нас смотреть на те каракули в пещере. Слишком свежая краска была. Помнится, я даже об этом и сказал тогда.
— Я же говорила, монахи реставрировали их! — надула губы Ева.
— Конечно-конечно, — кивал он головой и прищурил взгляд, мол, Я БОЛЬШЕ НЕ ВЕРЮ ТЕБЕ! — Конечно. Монахи. Я просто одного не могу понять, почему ты сама не убрала Майкла?
— Я хоть и Высшая, но и у нас есть ограничения, — пояснила та. — Да и я не сильна в ближнем бою, ведь, как ты уже понял, не пожираю себе подобных.
— А пожираешь их боль, — хмыкнул юноша.
— Верно. Не все мы убиваем. Есть и другие способы питаться. Ты бы тоже пошёл иным путём…
— Ева. — сурово посмотрел Александр ей в глаза. — Только один вопрос. Зачем?
Та не отводила взгляд:
— Майкл мог стать опасным Пастухом. Мне пришлось устранить его твоими руками. Прости. Но ты был единственный на той планете, кто мог это сделать. Что по поводу «Первого». Он был близок к разгадке мантры перехода и мог принести проблем в будущем. Когда я рассказала тебе, как перейти в новый мир, то внесла точные координаты в мантру, дабы ты попал к Первому. Предполагала, что рано или поздно ты столкнёшься с ним и по своей природе одолеешь, став сильнее. — она протянула ладонь к его щеке и погладила его, — посмотри на себя, Александр, ты достиг вершины в двух мирах… И упёрся в потолок. Это предел низкоуровневого сектора Вселенной, но есть другие, в которых тебе найдутся соперники.
Юноша никак не реагировал на гладившую его ладонь.
— Да плевать. Ты знаешь, чего я хочу.
— Вернуться? — Ева убрала от его щеки ладонь и недовольно фыркнула. — Зачем? Ты умрёшь там от скуки! Никакого азарта выживания! Ради того, чтобы трахать своих баб? Только ради этого⁈
Александр устало вздохнул, глядя на неё в упор:
— А что ты предлагаешь? Трахать тебя?
Ева дрогнула, отвела взгляд, ощущая будто обдали кипятком.
— Ты всегда остёр на язык, Саша, — процедила она, а затем вновь взглянула на него, выпрямилась и напустила на себя максимум божественного величия! — Не забывайся. Я — Высшая.
— Ага, помню, — кивнул тот. — Особенно хорошо момент, как Высшая отсасывала мне на заднем сиденье УАЗика после миссии в Индии.
Щёки Евы вспыхнули вполне себе человечески!
— Я была пьяна! То не считается!
— Да? А что насчёт Сингапура? — юный Александр почесал подбородок. — Или там тоже не в счёт? Помню я тогда твою попку…
— Имей совесть!!! — взвизгнула Ева, что по космосу разошлась волна. — Я — Высшая Богиня! Проявляй уважение!
И Ненормальный Практик сделал шаг, от которого не смог уклониться древний Бог в Пекине.
Ева не успела и понять, как он очутился вплотную, а его пальцы по-хозяйски сжали её идеальные, пылающие щёки, глаза посмотрели в глаза. Богиня замерла, не дыша.
— Верни меня домой, Ева, — произнёс Александр спокойно и очень тихо. — Или я разнесу и ваше общество Высших, и всю вашу вселенную. Рука не дрогнет, ты знаешь.
Ева сглотнула. Конечно она знала его! Знала лучше кого бы то ни было! Он не блефует. Если решит сжечь мир дотла ради тех, кто ждет его там, то сделает.
Потому-то сдалась и кивнула.
Александр отпустил её.
Ева же обеими ладошками потёрла щёки, переводя дыхание:
— Верну, — поправила она волосы. — Только, милый… время здесь и там течёт по-разному. — и мстительно улыбнулась: — Там уже прошло восемьдесят лет.
— Что⁈
— Восемьдесят два… восемьдесят три… — мурлыкала та, невинно разглядывая свой маникюр.
И юноша сразу понял! Секунда здесь — год там! И рявкнул:
— Поторопись, алё!!!
— Но ты будешь мне должен! — хитро прищурилась Высшая.
— ЙА-А-А⁈ — Он аж поперхнулся от её наглости. — Ты использовала меня! Дважды! Я, конечно, тебя тоже дважды, но не знал, что за оба раза заплачу собственными жизнями!
Ева от смеха прыснула, затем изящным жестом откинула волосы за плечо. Её озорливый взгляд стал тягучим, горящим:
— А как ты думал, Сашенька? Присовывать Высшей Богине и не платить по счетам? Ты ж мне не муж… — и плавно приблизилась к нему. — Но вот если останешься…
— Открывай портал, женщина!!!
Но Ева, дерзко улыбнувшись, вцепилась изящными пальцами в воротник его чёрного потрёпанного плаща и притянула к себе. И её губы впились в его. Смачно. Жадно. Долго.
И в этом поцелуе была только чистая тоска женщины, которая всё это время ждала своего любимого.
Наконец она оторвалась от его губ. Глаза довольно блестели. Грудь вздымалась.
— Ох… Поцелуй длительностью в двадцать человеческих лет. Ты меня правда любил.
Александр цокнул. Прокряхтел и уже спокойно сказал:
— Открывай уже.
Та взмахнула рукой, и пространство с треском распоролось по шву, образовав воронку перехода.
— Однажды я вернусь за долгом, — произнесла она, снова натянув хитрую, стервозную ухмылку. — Ты же не откажешь своей любимой, да? — И, не дожидаясь ответа, толкнула его ладонью в грудь.
Юноша, хотел что-то съязвить напоследок, но провалился в разлом. И тот схлопнулся.
Ухмылка сползла с идеальной Евы, плечи устало поникли. Вся её божественная спесь растворилась. Она по-женски, с обидой, вздохнула и пробубнила:
— Я ведь так скучала, дурачок… А ты там с кучей баб. Если б только могла, то отправилась с тобой. Ничего-ничего. Однажды ты станешь только моим…
Две тысячи двадцать восьмой год. Летние Олимпийские игры.
Стадион в Пекине, построенный прямо на исторической площади Небесного Спокойствия, ревел от восторга. Сотни тысяч зрителей на трибунах и миллиарды у телеэкранов по всему миру затаили дыхание! На арену, играя мышцами и сияя эфирными аурами, выходили величайшие чемпионы современности! Лорды нового поколения! И цель у них была одна. Турнир, который проводился раз в четыре года, завершался традиционным, культовым испытанием! Посреди стадиона, намертво вмурованный в каменный пьедестал, сиял золотой меч. Экскалибур.
Американский Лорд, взревев, схватил рукоять здоровенными ручищами. Аура вспыхнула пламенем, мышцы вздулись что вот-вот лопнут! Но, увы. Меч даже не шелохнулся. Комментатор добродушно рассмеялся в микрофон:
… Юг Российской Империи. Сочи. Особняк.
Аннабель в строгом сером костюме прислонилась плечом к дверному косяку и с ухмылкой скрестила руки.
— Корнелия, опять в одиночку смотришь Игры? Идём, все уже за столом.
Та сидела в кресле перед плазменной панелью и лениво крутила бокал с вином:
— А сама-то? Думаешь, не слышу, как в твоём правом ухе бормочет трансляция из Пекина?
Аннабель фыркнула, поправив невидимый микронаушник.
— Вот пойдём в гостиную, там и посмотрим все вместе, — мягко сказала бывший генерал. — Тебя только ждут.
Корнелия щёлкнула пультом, выключив плазму. Поднялась, мельком взглянула на себя в высокое зеркало. Сто пять лет прошло. Целый век, а в отражении на неё смотрела всё та же ослепительная тридцатилетняя девушка. Ни одной новой морщинки.
Её пальцы коснулись кулона на шее — одного из тех артефактов, что Александр оставил им всем перед своим уходом в Китай. Крошечный источник чистейшей концентрированной духовной энергии, дарующий сотни лет безупречной молодости. Он позаботился о них. Обо всех. Даже с запасом.
Корнелия поправила выбившийся локон за ухо и направилась в столовую.
Тут было шумно, многолюдно.
Огромный длиннющий стол ломился от яств.
Собрались все.
Величественная советница Белого Клыка — Фрея, о чём-то спорившая с королевой Британии — Изабеллой. Ингрид, ничуть не изменившая своим привычкам, уже уплетавшая закуски. Катерина Великая, занимавшая лучшее кресло своей роскошной статью, громко, как барыня, хохотала над шуткой принцессы Евдокии. Напротив сидели японки: Каэдэ с улыбкой, рассказывающая Юкке, Шизуке и Мэй сто пятидесятый раз одну и ту же историю. Рядом с ними — госпожа Юй и суетящаяся подле Ню, накладывающая ей всякие вкусности.
Были здесь и верные слуги. Магнус сидел рядом со своей молодой женой и двумя детьми. Рядом — Волконский, что за этот век времени зря не терял, по обе стороны от него сидели две его очаровательные супруги. По соседству — старик Сяо с китаянкой.
На почётном месте, с пустым стулом, стояла фотография деда Гу Бэшаня. Старик мирно скончался тридцать лет назад, но традиция осталась неизменной — каждый год его портрет присутствовал на их собрании.
А во главе стола…
Во главе стола всегда пустовало одно место.
На пустующем стуле всегда покоился чёрный арбалет.
Магнус поднялся с бокалом.
Разговоры стихли.
— Сто пять лет, — торжественно произнёс британец. — Сто пять лет назад наш Король спас этот мир. Он велик, неповторим, и я никогда не устану им восхищаться, — Магнус указал на включённую плазму в гостиной, где очередной Лорд безуспешно потел над мечом в Пекине. — Взгляните. Никому так и не удалось вытащить Экскалибур. А ведь это всего лишь меч… Пастуха сразил не он, а рука его направлявшая. — он тяжело вздохнул. Каждый год на него накатывали слёзы, и сдерживать их Магнус не собирался, ибо они в память о его Короле. Этих слёз он никогда не стыдился. — Все мы будем ждать его столько, сколько потребуется.
Все подняли бокалы. Чокнулись. Изабелла, сделав глоток, повернулась к Мэй и задала тот самый вопрос, как и задавала каждый год в этот день.
— Ты так и не вспомнила, что ещё говорил Мой Король, леди Мэй?
Мэй виновато опустила взгляд.
— Простите… Дождь тогда лил стеной. И всё, что я успела разобрать по его губам в тот последний миг, это…
И тут из динамиков телевизора раздался истошный визг комментатора:
—
Женщины вздрогнули.
Все разом уставились на плазму. На экране, прям посреди пекинского стадиона, разверзлась гигантская чёрная воронка пространственного разлома! На трибунах замерли сотни тысяч зрителей!
Из чёрной дыры вывалился мальчишка в потертом чёрном плаще с лебедем на плече.
Упал прямо спиной наземь!
Под прицелом сотен телекамер он закряхтел, поднялся на ноги и, злобно погрозив кулаком в небеса, крикнул:
— Я с тобой ещё разберусь! — и сплюнул. — Чтоб тебя, коварная женщина…
Отряхнул зад от пыли. Огляделся. Увидел переполненный стадион, застывших с открытыми ртами олимпийских чемпионов, судей, камеры.
— Ох-ё… — и почесал затылок. — Видимо, я немного не туда попал? Прошу простить.
Щёлкнул пальцами, открыв контур, и тут его взгляд упал на пьедестал.
Золотой меч.
Юноша приподнял бровь.
В миг оказался подле Экскалибура и просто выдернул его одной рукой, как зубочистку из сыра.
Стадион охнул!
— Ёшки-матрёшки, кто ж тебя тут бросил, дружище… — ласково произнёс Александр, похлопывая гарду. — Я-то думал, тебя домой вернут. На законное место, где и оставил Артур. Ну не переживай. Я сам верну.
И под тысячи софитов и камер он просто шагнул в чёрный контур и исчез, а на стадионе и во всём мире началось абсолютное безумие!
Но в сочинской гостиной…
В сочинской гостиной стояла нереальная тишина.
Бокалы выпадали из ослабевших женских рук, разбиваясь о паркет.
Ведь прямо в ней, с треском распарывался воздух. Чёрная воронка раскрылась, а из неё вышел молодой, наглый, с Экскалибуром на плече Александр Северов.
Изабелла прижала ладони ко рту, промямлив по-кнопочьи:
— М-мой Король!
— Имперец… — сглотнула Ингрид.
— Александр… — проворковала Фрея.
— Вернулся… — улыбнулась Катерина.
— Хозяин… — Аннабель раскраснелась.
— Мой Александр… — пылали щёки Евдокии.
— Александр-сама! — это уже японки.
— Лусандл, — прищурила глазки пьяненькая Юй.
— ГОСПОДИН! — в голос рявкнули Магнус с Волконским и Сяо.
— Любимый… — со вселенским облегчением выдохнула Корнелия.
И все бросились к нему.
Юный Северов же всем им широко улыбнулся, раскрывая объятия:
— Ну вот я и дома, хе-хе, говорил же ненадолго в Китай!
— НЕНАДОЛГО⁈
— СТО ПЯТЬ ЛЕТ!
— УБЬЮ!!!
— И МНЕ ОСТАВЬ! БУДУ УБИВАТЬ ЕГО ВСЮ НОЧЬ!!!
— Я ПЕРВАЯ!!!
— ГООООСПОООДИИИИИИИН!!!
И после этого дня Александра больше не отпускали одного в поездки, хе-хе…
Что я чувствую…
Грусть)
Тоску.
Печаль.
Но и, одновременно с этим, удовлетворение.
Это было прекрасно.
Лично я получил неописуемое удовольствие от самого начала цикла и до самого его конца.
Я, правда, выложился на все сто.
Последняя глава была самой сложной в моей жизни!)))
Продумана она была уже давно. Но, естественно, без деталей, подробностей. Просто я туманно понимал, как примерно будет проведена финальная битва. Хотел показать разные стороны поединков. И меч, и контуры и нестандартные решения свойственные Александру, и его ненормальность. Ещё хотел усилить драму в конце, но понял, если подробно распишу реакцию всех на его смерть, то это лишь размоет вкус. Да и во время битвы не хотел снижать фокус и терять динамику.
Фууууух. Выдыхаем.
Я много чего хотел сказать напоследок.
Признаться, думал даже отправить гг в новый мир и типа чтобы ему (простите за запятые) чтобы ему вернуться, надо вновь стать сильным, только уже в других реалиях, как магу! И чтобы в новом мире было два враждующих Пастуха, что конкурируют за мир, а потому и систем сил две) Но потом подумал, что это уже будет совсем другая история, а история Ненормального Практика должна быть завершена.
Огромное-преогромнейшее спасибо, дорогие мои, за поддержку! За покупки, награды, комментарии! Благодаря вам эта история была написана на целых 12 томов! Чёрт побери! Сейчас задумываюсь… 12 томов… Никогда не думал, что смогу написать столько. И как-то это было, знаете, хоть и непросто, но и не прям трудно. Хорошо шло. Приятно. Я и улыбался, и грустил моментами, и пылал и размышлял, порой, неделями над тем или иным моментом. Было здорово наблюдать за Саньком, его похождениями.
Фуууууух. Вновь выдыхаем) Всё хорошо))) Мы сделали это. История завершена. Но история Ненормального Практика в том мире, как человека, продолжится. Надеюсь, у него будет куча детей!) Ну и новых жён, ха-ха!
Что дальше?
Отпуск.
Писать начну что-то лёгкое, незатейливое, может комедийную анимешную дорамку, посмотрим. Но выйдет она, скорее всего, в сентябре-октябре, так как писать я начну только во второй половине августа, а пока отдыхать.
Однако, я выступил редактором в новой книге моего коллеги Агни, и запуститься она сегодня. Если чё, пинайте его, когда нет прод, ибо я просто редактор, гы!))) Но пишет он прикольно! Может, когда руки зачешутся, и сам напишу несколько глав, но пока просто хочу отойти от Ненормального Практика. Всё обдумать, пережить и двигаться дальше)
Вот ссылка: https://author.today/work/619291
Что ж, до встречи, друзья! Спасибо, что были рядом и вместе со мной следили за приключениями Ненормального Практика!:*
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: