Приземистая комнатная стремянка напоминала большую терку. Сидя в плюшевом квадратном кресле, она думала: оттепель сменится гололедом, проступят грубые снежные морщины в окрестных дворах, неказистые скамейки; прибабахнутые гномы потащат праздничную стеклотару, оскользаясь, костеря каждую разбитую бутылку. «Никогда не знаешь, – посетила Женю странная мысль, – когда видишь человека в последний раз?»

Дни, думала она, погружаясь в снежное марево за окном, дни – смурные вахтеры, которым нечего сторожить, дни – перевертыши, калеки на тележках, которых Иосиф, помазанный кровью, выселял после войны из Москвы и Ленинграда, чтобы не крали народный оптимизм. Дни, клопами выкусывающие душу… сквозняки изо всех углов, как из советского чемодана.

Черная галка мелькнула куском размахровившейся тряпки.

С телефонного аппарата свисала аккуратная сосулька трубки на белом рычажке.

Она резко поднялась, но движение затормозилось, она замерла среди своей разрухи, какие-то бумажки, обрывки, на столе пишущая машинка с открытым забралом; скрипучим столом надо было управлять, как корабельным рулем, иначе он издавал протяжный, сипловатый звук. Новый или старый год, какая разница? На нее смотрела комната, не удостоенная елки. Перемахнуть бы, как через забор, через тридцать первое декабря.

Холодная квартира с пыльными ребрами батарей, льдистая дорожка за окном, редкие, беспомощные кусты являли собой кристалл, сферу, разрезанную по вертикали балконной дверью. Раздался коротенький пугливый звоночек в дверь, так озорует школьник и убегает лестничным маршем. Окинув себя взглядом в зеркале, она пошла в прихожую, щелкнула замком. На коврике топталась немолодая плечистая тетка в теплом платке, тесном пальто, наступала косоватым взглядом, уточкой носа, всем бугристым, невыразительным лицом.

– Я Клавдия Ильинична… с Балчуга… соседка. Узнала?

«Как же не узнать? – Что-то махнуло в голове обрывком бельевой веревки. – Сколько не виделись? Годков шесть».

– Женя, ваша мама умерла. Преставилась Тамара Александровна, – хотела было повторить с подвывом, закатив мушиные глазки, но, не видя у Жени ничего, кроме изумления, прошла на кухню и плюхнулась на стул, расстегнулась.

Из-под съехавшего платка лоснились жирные волосы, под вязаной кофтой свисали колоколами груди.

– Тамара умерла? Когда? – выдавила из себя Женя, «мать» у нее все равно бы не получилось.

– Вчерась и скончалась, – Клавдия шумно вздохнула, принялась рассказывать. – Сердцем она слабая была, сама знаешь, – неприятно обхватила тяпкой руки Женино запястье, – а тут, говорит, в груди у ней давит, мы аккурат на кухне сидели, вот как с тобой, я пирог сладкий испекла, так она только надкусила и с табуретки – на пол, мама ваша. – Клавдия перевела дух. – Лежит, губы в креме, я к ней кинулась, думала, дурно стало, а она не дышит. Это ж надо, в свой день рожденья отошла! Хорошо хоть не мучилась. Боже ты мой!

Клавдия ладонями закрыла скуластое лицо. На самом деле, сквозь ее замурзанность, затрапезность просачивалась сермяжная, небрезгливая привычка к смерти, к обмыванию трупов, мало ли к чему. Она выжидала.

Странно вспомнилось, как Клавдия, табельщица, фабричная тетка, вошедшая в тот возраст, когда баба – ягодка опять, хвасталась на кухне: «Мое дело, известно что, семерки ставить, кто с обеда запозднится, я сразу начальнику цеха доложу. Все они у меня тут!» – Она сжимала свой увесистый кулак.

– Мы ж с ней, с матерей твоей, столько лет рядком, душа в душу. Ну скорую вызвали, а толку что? Говорят, тром… тромбо… – поперхнулась Клавдия, – эмболия, – словно репку за хвост вытащила незнакомое слово.

В форточку потянуло холодом, в свинцовой изморози раскачивались на ходулях дома.

– Где она? – сказала Женя, как в колодец.

– Вот у меня записано. – Клавдия повернула к ней застиранное лицо, извлекла из кармана серый клочок. – В Институт репродукции человека ее отвезли. И адрес тут. Это от вас недалеко, в Черемушках. – Я знаю, вы не ладили, но похоронить-то надо, – выразительно взглянула на Женю; в крапчатых глазах проблесковым маячком мелькнуло что-то потаенное, даже радостное. – Управишься ли до Нового года, сегодня уже двадцать девятое? – деловито спросила она. – Если не в землю, сжигать будешь – может, и успеешь. – Клавдия отвернулась: – Ты позвони, как все оформишь.

Еще пяток минут просидели, не глядя друг на друга, потом Клавдия поднялась.

– Ну ладно, если ничего не предлагаешь за то, что я к тебе приехала, сообщила, хоть на дорогу дай.

Женя тоже встала, принесла деньги. Клавдия переложила бумажки за пазуху, засеменила в прихожую. Некстати Женя вспомнила, как лет десять назад Клавдия допытывалась у нее, что такое сексуальная революция. «Ну раньше попросту трахались, а теперь под знаменем». – «Это где ж, в Красном уголке?» – насупилась, не поверила Клавдия.

Жене казалось, Тамара бессмертна, чудилось в ветвистых закоулках и осклизлых коридорах, на темном пустыре, где выло детство на луну.

Еще не очень понимая, что ей дальше делать, бросилась к телефону. Нет, номер коммуналки она не забыла.

– Женька, – хрипло пророкотала трубка, словно они перезванивались только вчера.

Вспомнились воспаленные глаза, поеденный молью свитер – Тая, еще одна соседка. Квартирная дверь с чумной клавиатурой звонков, застоявшиеся помойные ведра на лестнице, выходящей в никуда, в свищ, в люк на крыше…

Что-то засопело, цыркнуло.

– Ничего, это я от конфорки прикурила, чайник со свистком. – Всё так, враз – и не стало. Да не верь ты Клавке! Ни одному слову. Тамара детей чужих нянчила почему, ты думаешь? Деньжат скопить. Клавка к ней приставала, ты работай, Тамара, денег ой как много понадобится, заботиться обещала, уход, то да сё, если сляжет, если парализует. Как кому? Ей и завещала, наверное. Я не считала сколько, но точно ей. А законная наследница ты, слышишь? Может, тебя позлить, наказать, ты ведь знаешь, какая Тамара была. Вот так – ей завещано, а ты хорони, – злорадствовала Тая, переведя дух после глубокой затяжки. – За вещами-то приезжай, одежда, там, золотишко кое-какое, не то эта сорока… сама знаешь, – запальчиво сказала на прощанье.

«Какие вещи? Пропахшие избытой жизнью тряпки… потускневшее колечко, пустой медальон?»

Странно, смерть Тамары, давно ставшей ей получужой, смерть как данность, со свинским упорством подрывающая корни жизни, сжигала ее холодным огнем, перечеркивала каракули бытия, ничего не оставляя на потом.

Женя впопыхах собралась, надела берет, накинула куртку. На лестнице громыхал тяжелый рок, то ли колонки пробовали, то ли праздновали с опережением, смаковали заморское музыкальное зелье, как при царе Петре табак или соль.

На улице завивалась поземка, набычился подбитым глазом фонарь. Забинтованный проспект, казалось, жадно хватал жабрами воздух. Черное жало, игла большой стрелки в уличных часах словно замерла на месте, мелко подрагивая от летящего на стекло снега. Остановленный Женей «москвич» с неприметным водителем ехал как бы сам по себе, раздвигая капотом внезапно поваливший мокрый снег. Так хотелось вжаться в кожаную спинку, стать незаметной, невидимкой, а ведь всегда мечталось жить причудливо, взахлеб, изумлять своей неожиданностью. Городские огни выхватывали клювами куски темноты, серая белизна облепляла в ее замутненном сознании квартиру на Балчуге, их с Тамарой последнюю встречу почти год назад, ничего не прояснившую, только все окончательно запутавшую. Время, казалось, пощадило лицо Тамары, лишь обвело углем жесткие, смотрящие в пустоту глаза. «Легкая смерть, губы в креме…»

Институт репродукции человека, с белозубьем окон, напоминал научный городок. Женя не стала спрашивать пролетевшую мимо тетку в телогрейке, надетой на халат, похожую на взлохмаченную сову: «Где у вас тут морг?» Впечатление было такое, что вся эта разбухшая бухгалтерская книга, корпуса и домики, одна большая мертвецкая.

Женя потянула на себя дверь с табличкой «Патолого-анатомическое отделение». Удивляла елочка в чистенькой приемной, серебристые щупальца гирлянд, мишура на стенах; неповоротливая армада жизни продолжала свое плаванье. Умер – шмумер, лишь бы здоровеньким был! Разве что Деда Мороза не хватало. И он появился, юркий, решительный, волосы, стянутые на затылке, убегающие к вискам глаза делали его похожим на молодого бультерьера.

– Здравствуйте, – с холодной ласковостью улыбнулся он.

– К вам привезли Юргину Тамару Александровну, я ее дочь Юргина Евгения. – Женя достала из сумочки, рассеянно вертела в руках паспорт… – От чего она умерла?

– Тромбоэмболия легочной аорты.

– Ее можно было спасти?

– Навряд ли. Даже в условиях стационара. Что называется, мгновенная смерть, – вкрадчиво пояснил он. – У нее же была тяжелая стенокардия.

Свежекрашенные стены, нелепая елка, как мохнатая завеса… а там… в шаговой доступности, в страшных холодильниках, на прозекторских столах – располосованные и наспех зашитые, с выпущенной ледяной кровью, как рыбы. Мир смерти.

Но ведь сразу, целиком, она читала в какой-то затрепанной толстой книге и у нее холодела спина, душа не отлетает, расщепляется на эфирное, физическое тело… и каждое тело меркнущей, распадающейся души орет от боли, только никто этот крик не слышит. Женя посмотрела на увесистую дверь, где вершился анатомический театр, вела свою партию подвижная пила, мертвенно потрескивала кожа, зубило лихим кастетом раскраивало череп.

Как сказала Тамара, однажды побывав в санатории, «меня там улучшали».

Смерть рушит все изнутри, как бульдозер старый дом, пропитанный былым, опутанный клубком выгоревших страстей, крушит, вызволяя на свет панельные квадратики еще не обжитых сот.

Голова люто кружилась, стальная дрель вонзалась в мозг, Жене казалось, будто она приподнялась над желтым линолеумом, над глянцевым полом, словно самый продвинутый (задвинутый) йог, левитируя; к ней летели по касательной слова бультерьера в халате, а на стене, в клетке, распевала сумасшедшая канарейка.

Канарейка ее доконала.

– Надо бы сделать заморозку… – добрался, глухо ударился в нее голос – железная рельса, отделявшая живых от мертвых.

Она не запомнила, оставила ли ему деньги, и это потом гнобило ее, ведь она даже не попросила выписать справку, не определилась, что делать ей дальше, так и выскочила под свист птички в тепло зимнего дня; так Тамара выскочила из лазейки на Балчуге, рассыпалась головешкой по снегу. «Смерть с косой не досужий вымысел, вот она со скальпелем, с орудием производства, смерть – мужчина, а не старуха-попрошайка». Вдруг открылся непреклонный ужас смертельного действа. «Бабушка… двенадцать лет назад… вязкая, непроясненная смерть, как сырая штукатурка, шлепками падающая со стены. Наверное, перед концом, в последний момент все проносится в бешеном ритме, – судорожно думала Женя, – и чем хуже, пакостнее была жизнь, тем порой сильнее человек за нее цепляется. Каменный панцирь мертвого тела обманчив, тихим родничком плещется в нем жизнь, душа ведь сразу не умирает, мается в отсыревшем гробу, растут волосы, ногти, растут мысли, тело продолжает чувствовать, если есть посмертные мытарства, вряд ли это самое легкое».

Ноги несли ее неизвестно куда, впереди желтело метро «Профсоюзная», стерлось чувство реальности. Если верно, – где-то вычитала Женя, что Земля – живое существо, похоже, и Москва живая, старый опытный зверь. Пожирающий своих детей Минотавр, недаром они с одной буквы.

Старичок Москвичок сидел на фанерном ящике, как заправский бомж – драный тулупчик, папироска прилипла к сморщенным губам, фантом с цигаркой. Никто не знал толком, откуда он появился. Ведь всегда, в любое лихолетье, кто-то спасается даже с тонущего корабля, хотя пишут: погибли все. Как? Это уже другой вопрос. Во рву, при массовом расстреле, один да выживет. Вот так. А уж на поле боя не досчитаться бойца – проще простого. Зато потом живут они без возраста, почти не стареют.

Куда бредешь, человек, раздвигая занавеси сумерек? Атласное белье снега, детский пушок на кустах – обман все это благолепие! Острая ветка сверкнет бандитским пером, другая повиснет сломанной костью. В черной небесной дыре появится неучтенное созвездие, тринадцатый знак – Змееносец; имеющий глаза да увидит, имеющий уши услышит.

Женя стояла под фонарем, забинтованным снегом, курила короткими, быстрыми затяжками. Студеное дуло зимы обжигало. Холодное тело Тамары, томящееся в ящике вселенского морга.

Она колебалась, она не хотела. Но потянула на себя дверцу телефона-автомата, похожего на остановившийся лифт. В запотевшее стекло нечетко увидела свое бледное асимметричное лицо с русой прядью, выбившейся из-под берета. Вошла в этот антикварный ларец, испещренный клинописью номеров, где застоявшийся воздух разлук превратился в комок спрессованного времени.

Набрала ничем не примечательные цифры: 373… – номер отца. Он отозвался быстро. Аппарат стоял на полке за его дверью в коммунальном коридоре. Она теперь звонила нечасто, могла это сделать раз в полгода – ничто бы уже не изменило их спекшихся отношений.

– Тамара умерла, я только из морга. Я приеду.

– Приезжай, – без всякого выражения сказал отец.

Женя вытащила из пачки вторую сигарету. Женщина, курящая под фонарем, выставленная на общее обозрение, всегда уязвима для двусмысленных, то есть вполне определенных предложений, даже работяга, едва стоящий на ногах, окинет скотским взглядом. В желтых кольцах дыма зимние одежды как бы спадали с улиц, проявляя летнее обличье московских окраин, в пыльце и пыли, в дребезжанье трамваев, в робких соловьиных трелях – тех кособоких улочек давнего, еще не разросшегося города, которые были его неотъемлемой частью, грубой солью, а может быть, и сутью. Многие из них она знала наизусть, как крепкого замеса впадающие в душу стихи, пила горячий настой разогретых солнцем дворов вприкуску с белым липовым цветом. Бахрома акаций, сердолик маргаритки, светящийся из песчаного ската за оградой заброшенного кладбища, поросшего крупным лопухом; так хочется пробраться туда, там и в жару прохладно среди поваленных замшелых памятников, в прутьях есть дыра, ей, восьмилетней, как дунуть, ничего не стоит пролезть в проем, но не пускает страх.

В детстве время течет иначе, не так, как в тюряге – день за два, но упрятанное за решетку школьных уроков, оно выпускает на волю особый ресурс, уводящий от раскрашенной, плоской контурной карты к объему, сфере. Она любила зубчатые тени, переход, любила следить, как мягко переливаются времена года – теплым вареньем в банки, мечтала подкараулить осенний улет птиц: на закате гомонят над стадионом, собираются в крылатый табун, а утром, когда идешь в школу с запятнанным чернилами портфелем, их и след простыл, они же не самолеты, чтоб оставлять белую дорожку в небе, проспала. И с этого дня начиналось время осени. Притиснутые друг к дружке прокопченные дома осыпал листопад, она кружила в лиственных спиралях, как в кольцах Сатурна, выведшего на парад шестьдесят уродливых карликов[1]. А под дождем, неожиданно теплым, петляла, засыпая на ходу, лягушка, неизвестно как попавшая в город.

Женя нырнула в метро, не различая ни одного лица; грохот поездов нес ее вперед слепо, безоглядно. Она вышла из нового стеклянного кубика станции, люди у метро, остановившиеся в своем движении, напоминали неказистые советские скульптуры, немые даже в обоюдном разговоре. Шла, скользила по утрамбованному снегу, прислушиваясь к звукам, которые издавало ее тело: скрип замшевых сапог, трение швов куртки о шерстяной жилет, тело выпало из грубой скорости. Хмурый отцовский дом, предназначенный на слом, стоял в самом начале проспекта.

Шестипалое дерево у подъезда как заснеженный мексиканский кактус со свечами рук.

Звонить не пришлось, навстречу шмыгнула мачеха в дурацкой меховой шапке – рязанщина, счетовод, в плохоньком пальтеце, накинутом на оглоблю тела. Злые жучки глаз полоснули по ней на лестничной клетке. Мачеха всегда настраивала отца против нее, наверное, с раннего детства, когда еще женихались, посещали ее в детском саду летним выходным, с кульками ягод. «Чем же она его взяла, затронула и продержалась при нем столько лет? Детьми не шантажировала, их просто не было, детей-то совместных. Отец, разведенный с Тамарой, был бездомный, подвальный. Ничего, Бог подаст. И подал – вставали ежедневно в шесть утра, как пролетарии, трудились за копейки…» Мачеха поздоровалась сквозь зубы, Женя подумала: может, отец выставил, отослал, чтоб не вязалась, чтоб не разговаривать в ее присутствии. Она не понимала стержня, смысла их нынешних отношений – озлобленная покорность со стороны мачехи, которая словно в насмешку звалась Любовью, Любовью Васильевной, и отец, погруженный в трясину пенсионерского существования.

– Что ж она у тебя в обносках ходит? – подкалывала Женя родителя. – Неважно, как человек одет, важно, что внутри, – с укоризненной улыбкой отвечал отец. – А в душе у нее все хорошо, не то что у тебя.

Внутри, думала Женя, у мачехи банка с пауками.

Она давно не приезжала, не была в небольшой прокуренной комнате с самодельными книжными стеллажами, скрывающими дешевые розовые обои. Склонив к страницам длинный, острый нос, отец сидел за полированным столом в чистеньком свитере, так искусно заштопанном, что не выглядел изношенным; Женя не помнила, чтобы отец когда-нибудь сшил костюм на заказ, шевиотовая сине-черная пара из «Москвошвеи» уже в своем названии таила что-то безнадежно-советское. Сидел, обложившись журналами (он их заботливо переплетал), видно, обдумывал письмецо какому-нибудь автору. Получая иногда ответы, он неизменно хвастался, вертя бумажный листок в сухих птичьих пальцах. Читатель-библиоман, уйдя на пенсию, он мог полностью предаться этому удовольствию, прерываемому лишь ночными дежурствами на прежней работе, где он теперь сторожил, свернувшись калачиком на стульях, ибо дивана в проходной не было.

Женя присела в старенькое кресло, собственноручно обитое отцом.

– Как же это произошло? С Тамарой? Как же матушка отправилась в мир иной? – спросил, уставившись на Женю бесцветными нестареющими глазами. Но было видно, любопытство распирает его.

– Тромб попал в легкое. Наверное, и понять не успела.

«Как сказать ему, что у всех у нас билет только в один конец и оттуда никому не вернуться… Он только наморщит свой гоголевский нос, дескать, это не значит, что ей можно было так относиться к нам, близким людям».

– Ну, все мы смертны, – фальшиво произнес отец. – Помянем, как говорится…

Взвил подвижное тело, потянулся к буфету, задравшаяся штанина обнажила родимое пятно повыше щиколотки – очертание Ямайки… – когда-то улыбалась Женя. Он извлек из-за стекла матовый графин и стопки. Тут только Женя заметила аккуратно, как в магазине, нарезанный сыр, колбаску на тарелках с цветочками, батон в хлебнице.

– Я пить не буду. Еще не похоронили…

– Дело твое.

Он опрокинул стопку, но к закуске не притронулся, затянулся папиросой.

– Но что-то у нее осталось, не могло не скопиться за столько лет? И кому это теперь? – спросил с очевидной провокацией.

Они сидели вдвоем под желтой тыквой абажура, но вездесущая мачеха присутствовала третьей, всё-то они с ней обсудили, пока Женя ехала.

– Вклад она завещала соседке, Клавдии, кажется. Ты ее не знаешь.

– Вот пусть соседка и хоронит, – он ткнул костлявым пальцем в Женю, – раз не дочери, и не занимайся этим, слышишь? Она тебе чужой человек, посторонний. Сколько она всякого натворила? Забыла? – распалял себя отец.

– Как к родителям твоего мужа, Димки, ходила! Как тебя полоскала…

– Завидовала нам. Все равно развелись. Чего уж теперь?

– Тебе скоро сорок, – менторствовал отец, – а ума, смотрю, как не было, так и нет.

– Что ж, ты ей и мертвой простить не можешь? Забыть? – вышла из себя Женя. «Вот и чти отца своего… Анатолия Алексеевича…» – Не одно же плохое у вас было?

Обычная стычка разрасталась в ссору, не предвещая ничего хорошего. Ее набухшие, покрасневшие глаза уперлись в книжные полки. «Все, наверное, прочел, и не по одному разу. Не в коня корм!»

– Да, не забуду никогда! Не смогу простить, – яростно кричал отец, наливая новую стопку. – Как она меня выгнала, вместе с твоей бабкой. В партком ко мне бегала, дуреха… Ты хоть понимаешь, что такое остаться без прописки?

«И так всегда, одно и то же. Вот она, мутная лава памяти».

Женя выбралась из-за стола, пошатываясь, прошла к двери. «Что еще? Какие взаимные обиды они выльют друг на друга?»

– Ты словно не моя дочь! – зло говорил отец, что звучало смешно при их почти фотографическом сходстве. – Башка у тебя повернута.

В коридоре, на вешалке Женя нащупала свою спортивную куртку, а под ней воронью шубейку мачехи. Она бы не полезла тучной Тамаре, ее матери. «Мать-и-мачеха – некрасивые цветки, неуклюжее, растопыренное растение».

– Позвони, когда хоронить будешь, – услышала она за спиной отцовский голос, пустой, тусклый, как треснувший воздушный шарик. – Сходи на Балчуг, узнай – какой соседке завещано, как и что, не будь фефелой.

«Ну да, посещение Балчуга, этого пролетарского Балыка».

– Как ты себе это представляешь? Я даже справку не выписала, – добавила, помедлив, Женя.

– Да? – довольно усмехнулся отец.

– Тамара еще в морге лежит. Неудобно.

«Что ему говорить, что каждый получает билет только в один конец».

– А где ей быть? Скажите, неудобно…

Отец вышел проводить ее до двери.

– Помни, что я тебе сказал. – Он погрозил ей пальцем, как ребенку. – Пусть соседи гребаные раскошелятся. – Досадливо махнул рукой. – Эх, мало тебя жизнь била…

«Это ее-то мало била? Живого места нет». Женя вышла из подъезда, окунулась в густеющий зимний сумрак, синевато отливающий сталью. «Зачем пришла, на что рассчитывала? На какое понимание, сострадание? Если у него вообще отсутствует этот орган. Одно фразерство!

«Трюмы детства, полные слез… они выпадают крупными кристаллами на стенах неотапливаемой уборной в деревянном флигеле, кажется, прирастают крупными льдышками к разбитым ступеням. Снежная королева из сказки и снеговик с дырявым ведром на голове, с детской молочной бутылочкой вместо носа – чем не пара? Подумаешь, маргинальный брак!»

Мчатся тучи, вьются тучи… Химеры воздуха лепили, вызволяли из своих глубин щетинистых, ущербных существ, и слышалось – мелкий рогатый поскуливал в промерзшей щели, глядя на Божье облако, подбитое атласным светом: «Ты же сам меня таким сделал, я – падший ангел!» – зная, что не по чину ему, что хвост и уши оторвут в его Подзаборной.

Дед Москвичок сидел на своем ящике неподалеку от стекляшки метро. «Странно, – подумала Женя. – Я же видела его совсем в другом месте, как же он перемещается? Вместе с ящиком?» Ладошка в дырявой рукавице тянулась в темноту, словно просила на пиво или покурить-подурить. Так и сидел, осыпаемый метелью. «Ах вы, куколки, козочки мои», – сказал бы он про пухлые снежинки, если бы не был молчуном, не привык держать язык за зубами, так, на всякий случай.

Дед Москвичок держал в памяти многое, и это было его тайной, о чем и понятия не имели, те, другие, вокруг него, потому что однажды открылся для него некий коридор.

Так он коротал время, которое было для него бесконечно и бездонно. Очень многое он помнил, что и не с ним случалось, а вот детства своего, семьи – не помнил. Но что с того? Когда в необъятной памяти толкалось множество людей, можно сказать, целые эпохи. Был он тогда смердом, а кем же еще дозволено ему быть? Но еще и соглядатаем, зорким да цепким. К примеру, а было ли татаро-монгольское иго, как стало потом считаться? В то смутное время брался налог с дохода, с имущества, вот и весь ясак, о том и в летописях сказано, да не разобрались в них вовремя. Жили по-соседски, бок о бок русичи и монголы, на их тянге было выбито достоинство монеты по-русски и по-монгольски, где это слыхано, чтобы на языке врага выбивалось? Батый, согласно летописи, был голубоглаз и светловолос – видно, жернова мололи без устали. А что жгли города и храмы, разве князь на князя не шел войной, оставляя одни пепелища? И битва на Куликовом поле – под большим вопросом, в смысле места. На стороне Тохтамыша сражались и русские князьки; летопись говорит, свидетельствует: с обеих сторон полегло по нескольку тысяч, Димитрий восемь дней хоронил павших, а где их останки? В Спасовом монастыре, на Москве, есть такой большой могильник, примерно, четырнадцатого века, Ослябя с Пересветом похоронены отдельно от других. Так, может, и битва имела место в Московии?

А Орда никуда не делась, Русь – ее прямая наследница. Как в большой кадушке, все перемешалось, сколько татарских слов пришло, сколько общих детей появилось.

Старик смутно помнил языческое капище среди болот, там, где нынешняя «Кропоткинская», а болото в те далекие века называлось «чертом».

Ой как давненько это было, когда еще не встало первое деревянное городище, поименованное Москвой. Совсем не ясно, откуда проявилось это чухонское слово. Помнил на Чистолье дворы опричников, пыточные избы, где не давали духу просто изойти из тела искромсанного, а делали этот исход мучительным, многодневным. А потом в голове его застряло, как уже в новые времена на Пречистенке царь Николай Первый повелел подготовить место – снести женский Алексеевский монастырь для невиданного по величию и роскоши будущего храма, нареченного Христом Спасителем. Игуменья Иулиана приказала приковать себя к срубу, пылая очами, выкрикнула проклятье: «Быть сему месту пусту!» И что же, сбылось проклятье монахини, аккурат через девяносто два года, в 1931-м! Как люди православные сказали: «Был храм, потом хлам, а теперь срам!» Как же не срам, когда устроили бассейн. Только плавай не плавай, а грехов не смоешь, коростой пристали они к сердцу.

Как же такое быть могло, что Москвичок узрел все эти давние давности, он и сам не знал, ответить бы не смог, выходит, каким-то чудесным образом раздвинулся для него коридор времени!

Москвичок не всегда был старым летами. В дни Октябрьского переворота, в семнадцатом, помнится, сидел он в монопольке и пил водку. Там он частенько сиживал, и был даже у него в помещении отъеденный угол, где он, подмешивая к беленькой пиво, грыз корочку со снетком. Если ты вышел из простецкой, пьющей среды, она ни за что тебя не выпустит, когтисто схватит, иначе придется забыть свою родню, дальних и близких, стать сукиным сыном! Многие тогда глушили белую, чесали языками, что творится в Питере, словно сами обитали за тридевять земель, в уютной водочно-пивной бухте. Телевизор еще не придумали, газеты не всем попадали в руки, потому крепко верили устному слову, молве.

Вдруг двери с шумом распахнулись, ввалились какие-то гаврики, стали опрокидывать столы.

– Товарищи! – стараясь перекричать гвалт, надрывался один в потертом бушлате, сухопутный морячок. – Записывайтесь в народную дружину!

Ох и допекли Москвичка эти «товарищи»! Мастеровой человек, он не чувствовал никакого классового родства с нечистыми на руку горлопанами; кричи не кричи, а так повелось, что каждый за себя, не будоражила его идея мирового братства. «Завлекают, как попы, – мелькнуло в голове, – только те кадилом и крестом, а эти – кулаком и маузером. А что накалякают, набрешут, оказывается, чушь собачья». Впоследствии, погостив во многих временах, в своем-то уж разобрался.

Подслеповатые домишки рабочей слободы вздрагивали от хлопков выстрелов. На площадь перла сплошной лавиной толпа, в глазах рябило. Утром с почерневшего, уже почти зимнего неба накатили холодные струи, будто огромное полчище летучих мышей распустило рукастые крылья, нацелило разящие копья. Влекомый человеческой массой, как черной бурлящей волной, он сразу не понял, что люди спасаются от погони. Не увидел за своей спиной конника. Очнулся Москвичок уже на земле, хотя прийти в себя вряд ли бы смог – копыто заехало ему по голове, а ведь мог превратиться в лепешку. Он тяжело поднялся, отирая кровящую голову, площадь уже опустела, рядом, на выбитых плитах, ничком лежали несколько человек, им повезло меньше. Закат багровой простыней колыхался над вздыбившимися булыжниками. Согнувшись в три погибели, держась за бока, Москвичок побрел к шинку у Рогожской заставы. Кишка пудовой гирей подкатывала к горлу, это неверно говорят про нее – тонка. Он хотел «полечиться», да утроба не принимала, побоялся, вывернет, так и сидел по-сиротски в уголку, сжавшись в кулачок, перед стаканом остывающего чая. Какие-то разлапистые тени, похожие на коряги, облепили скользкие лавки у столов. Может, бесовня квасила в своих шинках? «Бес, он, конечно, насмешник над родом человеческим: смолоду еще слыхивал, загодя тот присматривает себе душу, чтоб, не ровён час, вытянуть клещами для куражу или потрафить своему дьявольскому начальству. Но не больно этому верил, поплоше всё: бес, что притаился, скрючился за твоей спиной, не гнушается тырить по мелочам, еще как не против выпить и закусить, особливо на халяву. Ясно, они никакие не хозяева жизни, соглядатаи, не ее повелители».

Но ряди не ряди, не к добру это – екнуло сердце под ребрами, быть беде: или облава, или еще что скверное.

Синее вздувшееся лицо нестерпимо болело; он в страхе поднялся, попятился к выходу. Открыл дощатую обшарпанную дверь и… обомлел, стал часто креститься, глазам своим не поверил, вернее, сначала ушам. Над улицей стоял тревожный гомон, гулко и противно брякал колокол, земля вся шевелилась, как живая, по бокам ехали конные с секирами в старинных высоких шапках, а на громыхающих подводах везли связанных стрельцов. В широких розвальнях – прямо сидела она ни дать ни взять орлица, боярыня Феодосия Прокопьевна Морозова. Не в летах, статью и лицом не старая, как представлял Москвичок, да и многие потомки, а светло-русая красавица с гордым, незамутненным взором.

Похмельный сотник повернулся к Москвичку и обомлел не меньше, чем тот, от невообразимого вида, одежки пришлого человека, уже пришпорил коня, но никак нельзя было ему отлучаться от узников, сгрудившихся на соломе, тронутых морозцем, но не раскаявшихся, непреклонных.

Ясно, куда их везли, – на казнь! Потому что в конце длинной, тяжко колыхающейся улицы виделось Лобное место! Живая земля Москвы поглощает своих детей, поглощает и колышется, колышется и поглощает. Батюшки святы! Москвичок заплакал, закрыл синюшное, распухшее лицо. Расставив по-лягушачьи ноги, один из стрельцов низко парил над улицей. «Святый Боже, Святый Крепкий…» – шептал Москвичок побелевшими губами. Сначала он решил, что обидчик государев висит, пронзенный пикой, но тот – живехонек, трепыхаясь руками и ногами, набрал высоту, улетая все дальше от своего крестного пути. Причем летуна заметил только он, другие его просто не видели. «Значит, убег, спасся! Не могло такого быть и в стародавние времена, это у меня мозги помутились, коняга тогда на площади, башку зашиб», – кумекал он, даже не представляя, что его ждет впереди.

«Как же мне было дозволено, выпало узреть подобное?» – в ошеломлении думал Москвичок.

И он сиганул со страшного места, от большой крови.

Похоже, в роковые моменты истории Время накреняется, проявляя, обнажая свои разломы, наподобие земной коры, открывает шлюзы, затягивая в бесконечный поток, сокрушая одноколейку человеческого разума.

Десятилетия и века ошалело перемешались в голове Москвичка, как полки, дивизии и роты, кивера и буденовки с замороженным крабом звезды. Ему казалось, он бежит, расталкивая локтями комковатый воздух, а на самом деле он бултыхался, как неумелый пловец, как кура (это уж какое сравнение вам больше по душе) в бульоне времени, ненадолго выныривая, чтобы зарядить пушку перед Бородинской битвой углядеть француза и самого одноглазого фельдмаршала. То он оказывался в равелине – чур, меня! чур! – проверить на крепость веревки для приговоренных; вешают всегда на заре, потому как стыдно в лицо солнцу смотреть. Внутри своих скитаний Москвичок боялся даже рот раскрыть: догадаются, что он не оттуда, накостыляют, а может, и того хуже.

В этом невообразимом плаванье он порой и облик людской утрачивал, чтоб потом влезть в дубленую человеческую шкуру, взять свое. Крыской бегал по разбухшему платью княжны Таракановой, когда в темницу напустили воду. Темноволосая, изморенная голодом девица вжалась в стену кельи, словно высокий рост мог ее спасти от подступавшей погибели; Москвичок не видел своего пружинистого хвоста, шерстистых круглых ушей, не ощущал себя крысой, он хотел одарить княжну последним приветом жизни, погладить белую тонкую руку, вцепившуюся в ворот платья, но обреченная девушка, не в силах побороть неумолимую смерть, с отвращением оторвала прыткие коготки от жадно дышащей груди.

Голубком он опускался на дюжее плечо молодого царя Петра (который хоть и родился в Москве и забавы да кунштюки в Немецкой слободе устраивал с куражной девицей Анной Монс, но столицу не жаловал), даже памятку ему на мундире оставил, а чего тут морщиться? Ведь сказано в Книге книг, в Библии, – всё нечистота и мерзость.

Москвичок не припоминал, чтобы в своих умопомрачительных странствиях он спал, скорее всего его личное пространственное время, являя диковинный калейдоскоп людей и событий, текло достаточно быстро; но иногда, среди коротких передышек, над ним смыкались шатром высокие, пушистые ковыли, ростом с большое дерево, а голубое днище неба прогибалось остроугольным конусом, он никогда не знал, куда его занесет, что с ним произойдет потом.

Однажды он очнулся на берегу большой, глубокой реки, и некто седой, в длинной белой рубахе, кто говорил вроде бы и по-русски, но почти ничего он не понимал, другой язык, древний, дал поцеловать икону, хотел окунуть его в светлую воду, покрестить…

«Нельзя, нельзя второй раз!» – замахал руками Москвичок. «Ты крещался?» – изумленно спросил старик седобородый. Это был, как потом он додумался, князь Владимир – который пред тем убил родного брата, лишил падчерицу девства, а потом пошел крестить народ.

Низко по небу летели стерхи. Стемнело быстро, был, как догадался Москвичок август, потому как с высоты на землю падало множество звезд. Увидишь звезду – загадай желание, а о чем он мог попросить? Чтобы скорее закончилось его прямо-таки нечеловеческое существование, чтоб не превращался он больше во всякую всячину, ни в летучих, ни в прыгучих. Так задумался он, радуясь звездному дождю, и тут спина под истертой рубахой покрылась мурашками – дымно вспыхивающий комок (безобидный с виду), похожий на шутиху, спланировал ему на руку, вцепился в Москвичка рачьими клешнями и повлек за собой.

…Так он оказался среди травянистых деревьев и перламутровой воды, булькающей радужными пузырьками, подобрался к самым истокам, похоже, к началу Бытия. Узрел полупрозрачных людей – можно было смотреть сквозь них и видеть стены с непонятными мигающими кнопками, – колдующих над тусклым желе, посадочным материалом, из которого, выходит, и зародилась жизнь на Земле. Но что-то зациклилось, дало сбой, непоправимое – случилось, Время как бы остановилось, линейное движение не было нарушено, произошла глобальная остановка. Он торкался между ними, сначала не разумел певучий язык, но потом в его сознании застучал дятлом невидимый толмач. Хоть все мозги выкрути, как грязное белье, не прояснялась непомерная сложность, недоступная его пониманию. «Прозрачные» рекли, что Солнце не первейшее и главное небесное светило, а гигантский реактор, и он не может работать бесконечно.

«“Начертай мене в книге животней…” А как же Адам и Ева? – всколыхнулось в памяти Москвичка. – Если бы не ослушались, не вкусили змейского яблока, тогда Господь Бог или кто-то делал бы за них новых людей из такой вот серой гадости или из невесть чего? Из волоска или ногтя создавал? Как говорится, плюнул, дунул – и готово. Ведь без греха нет человеческого рода, все на плотской усладе держится. – И еще одна очевидность растопырила его головенку: – Ни вечного блаженства, ни встречи с Ним, строгим, но милосердным алчет человеческая природа, не жизни по правде, а земного бессмертия она хочет. Только вот зачем? Эта пустая гордыня? “Царствие мое не от мира сего”», – царапнули сердце строгие слова, все ж три класса приходской школы он окончил. Его тянут чуть ли не за руку сюда, на Землю, да если б Его Дух витал среди нас, разве творили бы люди то, что делают, – безбожное, бесовское?

В какую единицу оцифрованного Времени… прекратились странствия Москвичка. Особых уроков он для себя не извлек, человечество вообще, похоже, не извлекает никаких уроков. Ошпаренной рыбой он был выброшен в тридцатые годы двадцатого века, наверное самого мистического в России. На сковороду, в этот неузнаваемый город, понял Москвичок, шмякнулся он окончательно, других дорог, путей не предвидится. На него словно была наложена магическая печать – забыть обо всем произошедшем, увиденном, постараться забыть. Как и всякому бомжу, ему было что порассказать, но если бы он поведал свою одиссею собратьям, они бы могли измутузить его. Он сидел на фанерном ящике, а мимо проходили люди, не обремененные мудростью. Сам Москвичок на человека теперь мало походил – лицо как облупившаяся штукатурка, маленькие слезящиеся глаза. Подобно ржавому ножу в заплесневшее масло, он вошел в мир московских бродяг (а их Царствие Божие!), всеми презираемых, забиваемых на свалках.

Сначала его тянуло посмотреть подземную Москву, бомжи туда не заглядывали, боялись, что их замкнут люком, не выберутся. Вопреки ожиданию, нового он для себя не открыл: увидел город-перевертыш с островами кирпичной кладки, с зубцами, уходящими в прелую, вязкую землю.

Спал Москвичок без сновидений, все ему было по хрен, через губу. Поняв, что он вечен, что бессмертье свистит в его дырявом кармане, он ощутил небывалую усталость, а позже неизгладимый страх. Через несколько десятилетий, промелькнувших совсем незаметно, он стал бояться жужжащей снегоуборочной машины, которая может смести его грязным снежным комком. Но все равно чему быть, того не миновать, думал он в своем метафизическом, а по сути, простом бытии: пусть как в старой сказке крутится веретено, девица неизбежно уколет палец и надолго впадет в сон.

Женя кружила в заколдованном лесу фонарей, в логове искусственного света, не разбирая дороги, среди мелкой снежной стружки, осыпавшей ей плечи, словно на поляне, и неподвижные лопасти городских светильников набухали чем-то густым, багровым, как глазные яблоки, являя совершенно иную, полузабытую картину над ней, маленькой, огромные маки, исчертившие острыми стеблями низкую голубизну, – первое, что она помнила в жизни. Выветрились, исчезли из памяти неласковые казахстанские зимы, перепонки высохших кустов, осталась только плоская лепешка-степь с красными тюбетейками маков. Детство – это выключенность из времени. Здесь пережила эвакуацию ее разрезанная (не только войной) семья, кусок семьи, похожий на вязкий, непропеченный хлеб. Под Семипалатинском, вблизи Делигена, где не так уж нескоро прогремят взрывы ядерных полигонов, перемалывая оранжевыми жерновами цветочную пыльцу, саму пыль. «И спадет вторая печать», и покажется людям, что солнце – не зажженное когда-то над ним пламенное светило, а гигантское и страшное нечто…

Но все будет после, когда она уедет отсюда в Москву, инфернальный город, обрушивший Спасителя, Его храм. А Он пощадит безбожную столицу в октябре сорок первого.

Величественно шевелились мясистые цветочные гребни, степь будто присматривалась к Жене, не скупясь на подсказки. Большущий жук, зверь крылатый, такого нельзя прогнать, должен улететь сам, взялся передними лапками за усы, вынул локаторы и поставил их на предохранитель. Женя без страха наблюдала за невероятным жуком; неверно, что маленький ребенок бестолков и непонятлив – да, речь его бедна, косноязычна, но он способен вобрать в себя многое, запечатлеть в кристалликах памяти.

Женя вспомнила, как мечтала о двойнике, не о близнеце, она видела этих глупых баламутов, близняшек, а именно о двойнике, чтобы он без слов понимал ее, а она могла приручить его, и таким мог бы стать усатый, умный жук.

Четыреста тысяч лет назад, когда, летя с бешеной скоростью над Землей, сгорела одна большая, яркая планета, время повернуло вспять, оно и сейчас иногда дает сбой, но люди не замечают этого.

Многоярусная звездная анфилада повисала по вечерам над поселком, когда ветер пригонял из степи сумрак, быстро разраставшийся в непроглядный темный лес, и тогда звезды свисали с его ветвей хрустальной росой, тишина разбивалась о твердую, сухую землю и все поднебесье наполнялось стрекотом крошечных швейных машинок – цикад.

«Бабуля, кузнечики живут на небе?» – изумленно спрашивала Женя. «Как же они могут туда попасть? В траве прыгают». Ее крупные узловатые руки прижимали Женину голову к впалой груди, керосиновая лампа освещала грубую геометрию жизни, угловато расставленную мебель и бабушкино загорелое лицо с бороздками морщин, в обрамлении прямых седоватых волос. Бабушка была генератором тепла в этой прохладной комнате. С темнотой, отпахав свое в заповеднике, она усаживала Женю на крепкие колени в мужских штанах и начинала шелестеть замусоленными страницами, приговаривая: «Книжки – сладкие коврижки». Читала нараспев про Кота Котовича, мудрого дядюшку Римуса и всякую сказочную всячину.

«А если кролики такие умные, зачем ты их убиваешь?» – с осуждением спрашивала Женя. «Ну, придумала! – отворачивалась Надежда Николаевна, ее бабушка. «Не придумала! – Женя не отступала. – Я видела, как ты им вилку в нос суешь». – «Неправда, они от старости умирают».

Потом, когда Женя стала старше, уже в Москве, в отвоеванной утлой комнате с потрескивающей буржуйкой, бабушка, вздохнув, признавалась: «А как бы ты росла, здоровья набиралась без молока, без крольчатины? Для тебя и разводила».

Тамара, мама, скользила безучастной тенью в ее детстве, Женя уже тогда мало вкладывала в это слово. Мать читала ей редко, быстро выдыхалась, неохотно отвечала на вопросы. Если бы Женя была постарше и могла оформить свои мысли… Тело матери словно окутывал густой, терпкий флер – смятая картонная коробочка с пудрой «Кармен», душный одеколон в неуклюжем флаконе… Нет, в ней таился какой-то изъян, или Жене это только казалось? Тамара укладывалась рано, спала на шатком топчане, нервно вздрагивая во сне. Жаркими летними днями Женя, почти без ее надзора, предоставленная сама себе, сидела в обмелевшем желтом арыке, наблюдая за серыми жирными мошками; не все, опускаясь, удерживались на тусклой, шелестящей воде, некоторых вода сразу же уносила, это потому, что они не умеют плавать, думалось Жене. От сиденья в прохладном арыке на ногах высыпали цыпки, быстро расползлись со щиколоток по голеням.

«Ты никудышная мать! – резко выговаривала бабушка дочери, стискивая толстое запястье Тамары. – Глаза бы мои на тебя не смотрели, околачиваешься дома, так запустить ребенка…» – «А ты при ней куришь, обкуриваешь папиросами», – невпопад огрызалась мать.

Тамара, загребая пыль засаленным шелковым платьем с узбекским узором, здесь многие ходили в таких, водила канючившую, упирающуюся Женю в поликлинику – приземистый барак с потрескавшимися стенами. Молодая казашка, врач от всех болезней, не в пример суетливой русской фельдшерице из эвакуированных, на дежурстве привыкла спать сидя, с прямой спиной, с полузакрытыми глазами, словно обретаясь в нирване. Для восточного человека нирвана – в скольжении над временем, реальное обретение покоя. Русской душе такое непонятно, она всегда мается.

Многодетная соседка татарка Сагадет с нежно-смуглым лицом, похожим на серп луны, – вот-вот должен был вернуться с фронта ее муж, – приносила Жене угощенье, перамеч, тонкий колобок с мясной начинкой в середке. Бабушка благодарно махала руками: «Ну что вы! Спасибо!» А Сагадет неизменно ставила тарелочку им на окно. К сожалению, Женя не могла играть с ее чумазыми ребятишками, те совсем не говорили по-русски.

Женя, предвоенный ребенок, уже знала, что та, большая война, окончилась, но шла другая, в Японии, и там воюет ее отец. Он не пишет дочке писем, потому что находится далеко, за горами, за морями.

«Когда папа приедет?» – докучала она постоянным вопросом, словно догадываясь, какая ущербная, никчемная у них семья, хватаясь по привычке казахских детишек за Тамарин подол. «Пристала как банный лист!» – отмахивалась Тамара и отворачивала крупное лицо, нависшее над располневшим телом. Она потом часто повторяла по разным поводам присловье про банный лист, и Женя всегда морщилась.

Самой большой радостью для нее было, когда бабушка брала с собой «на объезд». Казалось, над поселком занималось привычное утро: звонко перекликались петухи, на заборе сидели черный и белый коты, как фото – негатив и позитив, на самом же деле, день таил в своих розовых недрах несказанное, прекрасное. Потому что за расшатанными воротами заповедника, пощипывая траву, их ждала Настя, чудо-лошадь, сильная каурая кобыла с чутко прядающими ушами и густой холкой. О, священный запах лошади! Бабушка подсаживала Женю, сама одним махом, как заправский наездник, устраивалась в просторном седле, брала в руки поводья. Женя, чуть ли не визжа от радости, обхватывала ладонями бабушкину спину, и с этого мига, с этого парадного выезда все преображалось – лесная посадка, еще не в полный голос распевающие птицы, далекие синебородые холмы. Бабушка, биолог, лесник, не уставала рассказывать ей, какие тут растут деревья, водятся зверьки и пернатые. С годами подзабылись бабушкины рассказы, остался низкий грудной голос, блики на листьях, сгусток незамутненного счастья.

Такого в Москве быть не могло, и, прикасаясь потом кровоточащей памятью к угасшим дням, Женя уже в свое взрослое время думала: неужто совсем ничего в остановившейся картине – в зеленых арках ветвей, в журчащей молитве ручьев – не предвещало советского апокалипсиса: выжженную бородавчатую землю, детей, облученных в материнской утробе? Ведь предзнаменование таится в сетчатке небесной, в искривленном стебельке, в трухлявом дупле – как научиться считывать, как предугадать?

Женя отошла уже далеко от отцовского дома, видела, что протаявшая тропа ведет на пустырь, и не повернула к метро. Из какой небесной подворотни завихряется, вьется этот бесконечный снег? Апельсиновый свет одинокого фонаря казался неестественным, и сам он – загримированным, сутулым актером, еще слегка в образе, усталым.

Ночная рубашка снега свисала с куста, это она будто разгуливает в неглиже, до поры невидимая никому. Чудилось: закроет глаза и увидит красные подковки, всполошенные крылья (а птицы и состоят из крыльев), загогулинки, запятые – все то, что мерещится, полувидится, в несколько минут, отделяющих от сна, когда выключаешь свет, лежа, смежая сквозящие ночной теменью веки.

Она совершенно не помнила, как ранней осенью сорок пятого они возвращались в Москву, как шаляпинским басом гудел паровоз, в подводной лодке памяти зияла пробоина.

Что же произошло тогда, осенью-зимой сорок первого, когда враг, немец, не смог взять Москву, хотя был совсем рядом? Словно какая-то иррациональная сила, непроницаемая стена помешала ему. Барьер из странных частиц нейтрино, которые десятилетия спустя безуспешно искали и не нашли. Но жизнью движет не логика, а метафизика.

Когда, наверное, кончились все войны, и была доедена вся тушенка, отец, папа, кого она не могла вообразить по фотографии, так и не приехал к ней. В Москве они поселились вблизи большегубой сизой реки, в шестиэтажном доме рядом с трамвайным депо, в одной из двух отгороженных от остальной квартиры комнат. Кругом высились плечистые корпуса, заслонявшие студенистое небо в извилистых фабричных дымах; а живет ли вообще здесь солнце? Она постоянно слышала непонятные разговоры, что надо отбить свое жилье, а пока их приютили какие-то знакомые, хмуроватый Виктор Андреевич, его жена, говорливая Маруся с дочерью, высокой девушкой – аспиранткой. Выходит, жизнь продолжалась вопреки всему, и где-то, неясно где, за окнами, еще недавно заклеенными крест-накрест газетами, вершилась наука. В тесном коридорчике с велосипедом на стене черноглазая Маруся весело и бойко говорила Жене:

– Я научный работник по физкультуре. Физическая культура это стержень здоровья в нашей стране. Разве мне можно дать мой возраст? Утренняя зарядка способна сделать все: вылечить без лекарств, сделать человека сильным, жизнерадостным. Посмотри на себя в зеркало: какая ты дохлая и спина колесом. Ноги на ширине плеч, вдохнуть! – командовала она. – Присесть – и-и… глубокий выдох. Ноги на ширине плеч! – продолжала она петь спортивную осанну. – Пальцем правой руки достать левое ухо!

– А пяткой левой ноги достать – правое ухо, – дерзила Женя.

Делать зарядку ей было скучно, а бабушка не настаивала. Она устроилась на какую-то ночную работу, и Женя укладывалась без нее. Тамара ложилась рано, ворочалась на неудобной раскладушке, что-то бормотала, иногда вскрикивала в беспокойном сне, Женя пугалась ее, спящую, – освобожденные от заколок, разбросанные по серой наволочке волосы Тамары утрачивали угольную черноту, становились дымчатыми, обволакивали еще молодое лицо с толстой кожей и щеточками ресниц. Словно какие-то темные волны качали Тамару и несли ее вдаль. Женя, зарабатывая ангину под открытой форточкой, разглядывала полузанесенные трамваи за окном, наверно, они разговаривают о своей трамвайской жизни, думалось ей, кого сегодня везли… «Помнишь, – говорил один, в ледяной кольчуге, – ту бабу, ты еще отрезал ей ноги на прошлой неделе, так я ее сегодня вроде опять видел». – «Она уже не баба, – отвечал второй, красномордый, а целая бабка, целехонькая, оказалось».

Женя ложилась лицом на большую книжку с картинками, смежала веки, читать она еще не умела, только знала некоторые буквы. Белые птицы, как войлочные шляпы, садились на кусты… Ей виделось, как «…в то хмурое утро Принц, как ему было велено, отскоблил кастрюли, помыл полы, а мачеха эта жирная каракатица с ее крючконосыми дочерьми все не унимается, грозится, что завтра он будет чистить уборную, совсем беспросветная жизнь, и тогда он сбежал от них… в сельский клуб, танцевал с Золушкой, с перепугу потерял с ноги валенок, а она нашла обувку и полюбила его…»

БЕСТИАРИЙ. Верблюд никогда не плюет в душу, в крайнем случае отмечает плевком опротивевшее человеческое лицо, жестокость в червивой улыбке. Большегубая морда, иссеченная ветрами пустыни, выпуклые, всезнающие глаза историка. Двугорбое чудище, терпение и упрямство беспредельной войны. Один огромный курган над Россией, другой дымный горб – над Японией, где, вопреки всему, весной сорок пятого полыхнула розовым, зацвела сакура…

Этого монстра, дракона беды вызволил на свет Тот, кто уединенно жил на острове Патмос, и не стоит, бесполезно выуживать намеки на Цезаря в Откровении Иоанна, это такое же никчемное дело, как искать муху в простате. Он слепил свое видение из пламени закатных облаков, вычленил из сонма ангелов с трубами, выпустил его в мир. В каком-то смысле он пустил его по миру, потому что, когда зверь Апокалипсиса оказался в земных пределах, он был похож на подбитый танк, на спустивший воздух дирижабль. Закорючка хвоста напоминала поверженный вопросительный знак. Сотрясая прутья клетки, в которую его заключили, зверь прижимал к впалой чешуйчатой груди, словно карточки лото, три шестерки, но это не возымело действия на клеточном уровне. Дожидались эксперта. Зверь смердел (как геенна огненная), к тому же эта ущербная тварь с головой млекопитающего оказалась говорящей и такое понесла – что видела Христа и трапезничала со святыми, несмотря на их вопли «Изыди!». На третий день, намаявшись без еды, зверь прохрипел утробным голосом: «Да накормите же меня! Человеком! Я вам еще многое поведаю». Но люди устали от пророчеств. Повалил крупный снег, превращая дракона в пингвина. Постепенно он сросся со стеной снега, полностью растворился в ней. Сгинул. «Был и нет», – как сказано в Откровении. Возможно, полетел дальше предрекать и науськивать. Апокалипсиса (в очередной раз) не случилось. Но долго искрила пустая клетка и сотрясалась, как в пляске святого Вита.

Юсио Танака, двадцатидвухлетний летчик из отряда камикадзе, в это раннее апрельское утро встречал свой смертельный рассвет. Плоское солнце над розовым горизонтом было похоже на розовую филиппинскую черепаху, – в голове Юсио наряду с гибельной четкостью предстоящего роились обрывки видений, и он не помнил, побывал в детстве на Филиппинах с отцом или это было продуктом его снов. Все уже было не вполне реально.

Розовая филиппинская черепаха, вышедшая на охоту.

Он и сам хотел принести себя в жертву, иначе бы не стал камикадзе. Двенадцать молодых летчиков, выстроившихся на плацу, и командир отряда казались ему серо-зеленой бороздой на фоне маленьких пальм Йокогамы. Суровость и краткость его предназначения, боевого задания вступали в явное противоречие с детской голубизной материи неба. Юсио подумал о старшем брате Мацумото, сражавшемся в Квантунской армии, брат будет с гордостью вспоминать о нем.

Он знал, что наутро умрет, но прощание с женой, потонувшее в жа́ре последних объятий и уже бессмысленных слов, оказалось неимоверно тяжелым. Ее кукольное лицо, ночная рубашка, залитая слезами. «О тебе позаботятся, – хрипло говорил он. Ты… ты не будешь знать горя». Он поднял на руки годовалого сына, прижал к гулко бьющейся груди заспанного его; отросшие мягкие волосики щекотали щеки. В отряде поощряли женитьбу камикадзе, ведь в браке рождаются дети, таким образом они успевали оставить потомство.

Когда Юсио был ребенком, в Йокогаму приезжал театр кабуки; аляповатые маски показывали, являли волшебство, великолепие смерти.

Их, предоставивших жизнь родине, никуда не выпускали из этого «вольера». Еще Кун Фу-цзы[2] говорил: будь верен выбранному пути. Но как тускло, однообразно текли дни, лишь иногда под дробь барабана исполнялись танцы в честь Будды, полные неистовых прыжков. Считалось, что во время поминовения являются души усопших, вылетают из пещеры облаков. «Мистической птицей Чору», – вздохнув, подумал Юсио. Патриотический дым на мгновение покинул его сознание, и манящее жальце жизни мягкой бритовкой резануло его. Как не хотелось оглохнуть на птичье пенье, не видеть чуть покрытые шапкой лепестков сердечки цветов, превратиться в ничто. Но Юсио подавил в себе минутную слабость. «Я до конца выполню свой долг», – непреклонно подумал он и смахнул локтем легкую паутинку, слетевшую ему на волосы с циркульного пальмового листа.

Коренастый капитан, похожий на обожженный в печи сосуд, отделился от своих обреченных юнцов и обхватил Юсио традиционным прощальным объятьем. Когда капитан говорил, два клыка, если смотреть сбоку, заметно выступали.

– Ты умрешь за землю Ямато[3], во славу императора!

– Слава императору! – подхватили голоса на плацу.

Быстрыми шагами, стараясь идти твердо, Юсио подошел к самолету, заправленному, как положено, для полета в одну сторону, щелкнул дверцей кабины, опустился на сиденье. Махнуть рукой не полагалось, он же не на прогулку отправлялся и не на обычное задание. Негромко взревел мотор, как бык при виде матадора, шустро забегали стрелки приборов. Разбег был совсем небольшим, и вот уже он качается в смертельной люльке, в давящем на лоб шлеме, не глядя по сторонам, упершись глазами в карту. Впрочем, и без нее он знал, разведка доложила, где находится цель, бороздит воды вражеский эсминец. Непроницаемый и неуязвимый стальной ящер, казалось с небольшой высоты, идет зигзагом, вспенивая кормой сердоликовую воду. Юсио не воспринимал этой зловещей красоты. Сейчас он начнет снижаться, не стоит идти на второй круг. Сейчас он отдаст жизнь за императора, врежется вот сюда, он уже наметил, в металлический овал палубы. Юсио подхлестывал себя, превращаясь в бесстрастный и неразборчивый механизм смерти. Он предвосхищал, как взрыв от удара разрежет, раскроит эсминец пополам и он никогда уже не ощерится, гордый и независимый; упоение мести как бы отодвигало собственную неминуемую гибель. Но все случилось совсем не так, иначе. Он не заметил мощную зенитку, по нему открыли огонь. О чем думает камикадзе в последние секунды своей жизни? Да ни о чем – ни об исполненном долге, ни о своих близких, провалившихся в тартарары. Комбинезон на нем задымился. Обломки сбитого самолета, этого уродца, никому уже не нужная полуда, металлическая чешуя – сыпались в воздухе, влекомые притяжением маслянистой воды, и сам Юсио, такой же бестрепетный в шипящем брезенте комбинезона, стремительно падал в глубину, в прохладу, способную остудить молодые глупые порывы, приравненные к долгу.

Достаточно долго он вообще ничего не соображал, ведь считается, что при гибели сознание отключается, и только что-то немыслимое, неимоверное выталкивало Юсио на поверхность, помогало всплыть.

Волны вынесли его на песок, он лежал на животе, вода вылилась из легких. Юсио озирался по сторонам сумасшедшими глазами, и если бы кто-то сказал, что он попал в расщелину Времени и поэтому выжил, он бы не поверил и не понял этих слов. В то, что он жив, все равно никак не верилось, потому что было невозможно. Он мог ощупать свое тело, потрогать руки, ноги, голову, но что-то затормаживало его – нереальность происходящего, случившегося с ним, он все еще ощущал себя шарообразным моллюском в раковине тела, бессмысленными толчками всплывающим, чувствовал в носу и во рту жесткую, едкую, соленую воду. Юсио не знал, сколько прошло времени, пока он решился оглядеться по сторонам. Низкое утреннее солнце неожиданно быстро взмыло в казавшемся твердым серо-голубом небе, явилось в паутине спутанных мыслей, взлетело, растеряв розовое оперение, налившись крепкой желтизной. Юсио вздрогнул. Он разделся донага, развесив на когтистых, укоризненно смотревших на него кустах, лейтенантскую форму, армейское белье. Одежда высохла неожиданно быстро, что тоже было невероятным, ведь она густо напиталась морской солью. Юсио лежал на песчаной кромке тихо трепетавших волн, словно выводивших робкую мелодию. Было очевидно, что это не Йокогама или что-то похожее на нее: никаких субтропиков, ни одного тропического дерева с маслянистой влажной листвой. Невдалеке, там, где кончался берег, угрюмо высилась роща с близко стоящими стволами с провисшими, словно замершими, ветвями. «Куда меня угораздило попасть? Куда вынесла зубчатая, как щепа, волна – меня, кто должен был при всех обстоятельствах погибнуть, мгновенно и мучительно умереть?» Как в бредовом сне, он вспомнил сверкающий белизной вражеский эсминец, будто со стороны увидел себя падающим факелом, летящим в бездну. «Я нарушил присягу, я предал императора, родину… – обожгло его, – я должен был погибнуть, а я невероятно, непростительно жив». Японцам вообще-то несвойственно испытывать чувство вины, совсем иное – невыполненный долг. «Куда меня занесло? – задыхаясь, думал Юсио. – Теперь мне идти под трибунал. Но пока, пока… до суда, – он снова ощупал свои руки, ноги, – живой! Каким-то чудом спасся… без единой царапины. Почему?» Кровь приливала к вискам от громыхавшего в голове вопроса. Он потом разберется, если сможет… Раздумывал он медленно, как во сне, одеваясь. Форма высохла, теперь в комендатуру, в расположение ближайшей части и сдаться. Все объяснить? Но кто ему поверит, при нем нет никаких документов, и полетного листа, ничего, оружия тоже при нем нет. Он дезертир, и все тут – развернул самолет и не выполнил свой долг. Суд, а потом расстрел… несмываемый позор. Или затеряться? Прикинуться рыбаком, пропасть в хаосе проигранной войны? Никто и не хватится, не до него. Потом найти свою жену, сына. На нем позор, но все же не такой, ведь он не виноват, что сбили его самолет.

Неожиданно стало темнеть, почему так рано? Много вопросов он задаст своей судьбе. Юсио оделся и зашагал к роще, ему не хотелось оглядываться на притулившееся к берегу море. На своего спасителя. Деревья с сучковатыми, просоленными стволами как бы расступались перед ним. Юсио сначала шагал, а потом почти бежал под порывами неизвестно откуда нагрянувшего ветра. В неизвестной страшноватой местности, только бы избавиться от хаоса в гудящей голове, сознавая, что его сила и правда на темной дороге в полуосмысленном напоре движения. Серые холмы воздуха летели, еле поспевая за ним. Эпос его жизни.

Роща внезапно оборвалась, образуя вытянутую поляну, поросшую саблевидными метелками травы, с единственным, похожим на большого шмеля, домишком; за покосившейся калиткой, в мутном окне он разглядел беззащитный огонек ночника. «Судьба ведет, не бросает меня, – Юсио с шумом выпустил воздух из легких. – Что бы там ни было, все лучше, чем одному».

Он решительно потянул на себя калитку, она болталась на одной петле. Пошатываясь, он сделал несколько шагов к дому, дернул неплотно закрытую дверь; в полутемной комнате, стены отливали антрацитом, на узкой солдатской кровати (неужели здесь квартировала часть? – съежился Юсио), упершись головой в тростниковую подушку, лежала молодая женщина с худым, несформировавшимся телом, похожая на девочку. Юсио не понимал, что с ним творится. Услышав шорох его шагов, она вскинулась на травяном матрасе, ночник у изголовья осветил ее тонкое лицо, вспыхнувшее радостью. Пригладив волосы, женщина было протянула к нему руки, но они тут же беспомощно повисли, а лицо стало пепельно-серым.

– Я приняла тебя за своего мужа, пора ему быть со мной, – тихо произнесла она.

Юсио не понял ее слов, не вник в них, не испугался мужа женщины, который может появиться. Ему было все равно. Выплыв, как чудище, из морских глубин, он пока не чувствовал себя вполне живым, и жгучее желание, внезапно опалившее его тело, – все стерпеть и забыть! – было укусом жизни. Он чуть не сшиб ночник, так влекло его к ней, к ее неразвитым грудям и мальчишеским бедрам. Юсио ожидал сопротивления, хотя бы легкого, боялся, что женщина закричит, позовет на помощь, но ее угловатое тело, так и не дождавшееся запропавшего мужа, приняло его с отчаянной тоской одиночества.

– Откуда ты? Как с луны свалился! – тихо спрашивала она между жаркими объятьями.

Что мог он ей ответить? Что его движение было обратным – не с неба, а почти со дна морского.

– Что это за место? Ты давно здесь? – Юсио впитывал губами ее обветренный рот.

– Недавно, я даже не знаю, где мы… – Он тоже не знал. – Тут были солдаты, – сказала она растерянно.

Он все понял, но его страсть не утихала. За спиной раздался детский плач. Женщина поднялась, но вскоре вернулась, он почувствовал на ее сосках сладковатый привкус молока, как у собственной жены, ему стало не по себе.

– Ты убежал… – Она обняла его за шею. Юсио помолчал, он не может ей открыться, неизвестно, в каких войсках ее муж? – Ему уже пора быть со мной… странно как-то.

«А то, что он, Юсио, всплыл, как подводная лодка, не странно?» Заснули они только под утро. Юсио очнулся первым. Какая дырявая ночь, иначе не скажешь, как старое покрывало. В одном из ее карманов укрылись они, как летучие мыши. Странная ночь. Мгновенно наступила, и вот уже ее и в помине нет. Улетела как черная фея Нобу.

Протирая заспанные глаза, женщина вышла на крыльцо.

– Там, недалеко, – она показала рукой, есть дом, он пустой. Найди его и живи, спрячься – никто не узнает.

Ее силуэт, словно вылепленный из жидкого тумана, растаял. «Не попрощался, даже имени не спросил и себя не назвал, – вздохнул Юсио. – Но так оно лучше: было и сплыло. Все рассеется в клочьях тумана». Юсио вспомнил свою юную жену. Кроме нее, у него была всего одна женщина – платная, за деньги. Вернется ли он в привычный мир? Увидит ли их? Навряд ли. Если не пуля у расстрельной стены, значит, колючка спецлагеря. Что ей скажут? Юсио Танака пропал без вести? Скрылся в неизвестном направлении? Еще оставят без пенсии.

Вслед за коротким летом в России наступает безбрежье снега. Как черт в ледяной ступе, как поезд-экспресс, ярый снегопад нес свой мутный вал из Ленинбурга в Москву, из Москвы в Ленинбург, едва отдышавшийся от блокады, с треснувшим, разбитым мрамором занесенных садов, с настороженными львами, сжимающими шары в каменных лапах.

Смирительная рубашка снега перекрывала подступы к ребристым лестницам, протоптанным дорожкам с сонными бакланами фонарей. Парение долгого сна над жизнью, бдением, полным шипенья и трепыханья, воркотни моторов и сцепленных механизмов, слёз и зубовного скрежета.

В субботний день они с бабушкой отправились к тетям, и там она впервые увидела отца. По льдистому асфальту скользили громоздкие ящики автобусов, не очень тепло одетые дети скатывались с горки на дерматиновых портфелях, этом атрибуте школьной жизни, которую совсем скоро ей придется пригубить, как вязкий молочный кисель, остывший и поэтому плотный на языке.

Утром, заплетая бестолковые Женины косички, бабушка вкрадчиво сказала:

– Мы поедем к тетям, и ты увидишь своего папу.

Женя вскочила со стула, – это было невероятно! Собираясь, одеваясь во все чистое, Женя заметила обжигающее обидой лицо матери.

– Ну узнаете, чем это для вас обернется… – выкрикнула она у порога с отчаяньем. – Полу́чите!

– Не обращай внимания, – махнула рукой бабушка.

Не обратить внимания Женя не могла. Они шли рядом по переулку – бабушка в совсем не зимнем пальто, великоватом для ее щуплого тела, и внучка в поеденном молью капоре, в кротовой шубке, надставленной чем попало («это тети тебе справили перед эвакуацией, что бы мы делали без них!»). Бабушка остановилась – туже обмотать ей шарф вокруг воротника.

– А какой мой папа? – Женя вырывалась из бабушкиных рук, ей всеми силами хотелось приблизить долгожданную встречу.

– Сама увидишь.

– А почему она осталась дома? – спросила Женя о матери.

– Они разошлись в разные стороны. Так просто все не объяснишь, да ты еще и не поймешь.

– Пойму! – решительно замотала головой Женя. – Война же кончилась. Я хочу, чтобы мы жили вместе.

– Мало ли чего ты хочешь! Это невозможно, Женюлик, – добавила уже мягче.

Женя действительно не понимала. Сколько радостных песен разносилось из черного репродуктора, как встречали вернувшихся с фронта!

Она стала расспрашивать о тетях.

– Разве у тебя есть еще дочка?

– Никаких дочек, кроме тебя, у меня нет, – грустно улыбнулась Надежда Николаевна. – Тетя Вера и тетя Оля – сестры твоего деда, дедушки Саши. Я тебе говорила о нем, да ты не помнишь. Он умер давным-давно, совсем молодым, когда тебя еще и в помине не было.

– Как не было? – удивилась Женя. Ей казалось, она была всегда, просто, это давнее время забылось, выветрилось.

Теперь она слушала бабушку вполуха, потому что ее мысли целиком занимал отец.

– Запомни, тетя Вера и тетя Оля – замечательные люди, они никуда не уехали из Москвы. Тетя Вера – глазной врач, окулист известный, оперировала под бомбежками, ее наградили орденом. Голову нужно склонить перед такими, – с пафосом в голосе говорила она.

Они вошли в метро «Красносельская».

– А мой папа у них живет?

– Нет, он приходит за глазными каплями, ему свежие нужны.

– Откуда ты знаешь? – недоверчиво спросила Женя. Отца и все, что касалось его, она уже считала своей собственностью.

– Я им позвонила. Они все ждут нас, Толя тоже. Папа, – тут же поправилась она. Надежда Николаевна обхватила Женю и поставила на страшную движущуюся лестницу, отливающую стальным блеском.

Они вышли из метро и пересели в длинную серую колымагу переполненного автобуса. Покатили через вытянутый заснеженный мост, «Каменный», – сказала бабушка, под ним щетинилась клубами еще не вставшая на зиму Москва-река. А вверху, над мостом, в перистом небе, выписывали кренделя дымы МОГЭСа. Здесь, на Болотной, вершился когда-то старорусский бокс, кулачные бои; с холодного голубого неба взирал на них Высший Рефери. Спустя несколько лет бабушка прочитает ей «Песнь о купце Калашникове» – наказал своего обидчика бесстрашный купец; но ничто не творится без воли Божьей. Замоскворечье, похожее на замерзший пряник, открывало ворота в извивы своих дремотных улиц. Женя и не представляла, глядя на опушенную снегом россыпь домов, что где-то существует подобная красота! На Ухтомской, на рабочей окраине, где она сейчас обитала, такого и в помине не было – там стояли пожухлые желтовато-серые здания, неприглядные, как грибы, оставшиеся зимовать в лесу. Правда, бабушка успела ее сводить на Красную площадь, но ничего ошеломляющего она там не почувствовала: то ли погода была хмурая, то ли давил квадратный Мавзолей, с которого не так давно сняли военную маскировку. Ничто не согревало. Чешуйчатый Василий Блаженный, зубчатая стена и красавицы-башни слишком явно демонстрировали свое величие; Женя ощутила себя мелочью, козявкой, это прошло только лет в двенадцать. Холодный перезвон курантов казался звоном разбитого стекла.

Распахнутые ворота памяти перенесли Женю на угол Малой Ордынки и Пятницкой к тяжело стоящему на асфальте дому, словно замок с башенками, с закругленными сверху окнами; она видела такие на картинках к сказкам братьев Гримм и, конечно, не представляла, что будет иметь к нему какое-нибудь отношение, а позже недолгое время жить там. Дом был двоякий, двуликий, как ее знак Близнецы, потому что с Пятницкой, там черный ход, – дом был обыкновенный, красновато-наморщенный, как пьяноватая физиономия.

Женя только и могла потрясенно охнуть. Бабушка потянула на себя массивную парадную дверь, и они стали подниматься по широкой каменной лестнице с полированными перилами, мимо узких стрельчатых окон. Ничего похожего Женя не видела в своей скудной реальности.

Они взобрались на четвертый этаж – ее пятидесятипятилетняя бабушка, замученная одышкой курильщика, и востроглазая худенькая девчонка – вся ожидание.

Бабушка позвонила. В полутемную прихожую, отделенную стеной от небольшой коммуналки, вышла сухонькая женщина с седым пучком, похожая на старого мышонка.

– Женечка, – засветилась она, прижимая ее к серому платью и расстегивая узловатыми пальцами шубку на ней.

А за хрупкой спиной уже выросла старшая сестра Вера, выше, грузнее, тоже с седым пучком, но пышным, высоким.

– Наша девочка, внученька! – произнесла грудным взволнованным голосом, и Женя почувствовала, как бабушке это не понравилось.

И еще – уловила еле ощутимый запах, когда они втроем окружили ее в тесной прихожей, гормон старости. Женя не знала, что старость пахнет.

Как она будет рваться к теткам, к этому оазису в жалкости, затхлости своей жизни, вызывая ревность у бабушки. Но сейчас переливы чувств трех старых женщин мало занимали ее. Ей не так уж запомнилась первая встреча с тетками; ртутный шарик, комочек души завороженно рвался к другой встрече.

В не такой уж большой, очень уютной, полукруглой комнате с пианино, зачем оно, Женя пока не знала (сколько потом она видела роялей с откинутым лакированным забралом, похожих на дорогие гробы), за столом сидел молодой блондин – с крупным носом на розовом лице, с тонкими поджатыми губами, ему очень шла лейтенантская гимнастерка. Подтянутый, легкий, он вскочил со стула, заулыбался:

– Вот моя доченька! Дай-ка я посмотрю на тебя, Женек! – Он поднял Женю, вместе с распиравшим ее счастьем, и усадил к себе на колени, потом он редко делал это. – Я тебя видел в последний раз, когда тебе было полтора года, ты меня, конечно, не помнишь.

– Помню, – соврала она, уверенная, что сказала правду.

– Не говори ерунду! Да расплетите вы ей эти крысиные хвостики.

– Волосы будут лезть ребенку в лицо, – пробормотала бабушка.

А Женя, она теперь сидела на стуле, прижавшись к отцу, нисколько не обиделась на его замечание, ее восхищало в нем все: голубые водянистые глаза под незаметными бровями, тонкий, жесткий рот, орден на гимнастерке.

Сахарные щипцы памяти выхватили из сумрака прошедших лет маленький сверток, отец развернул его на скатерти, извлек маленькую вязаную сумочку-муфту со смешной ушастой кошкой.

– Вот тебе мой подарочек из Японии, ни у кого такой нет.

«Как она к нему попала?» – недобро думала впоследствии Женя, став взрослой. А сейчас она восхищенно теребила красный шерстяной шнурок.

– Папа, – не терпелось спросить, – ты с немцами в Японии воевал?

– Не с немцами, а с японцами, – отец достал папиросу из портсигара. – Да, мы раскололи косоглазую самурайскую башку.

– Почему косоглазую?

– Ты что, их азиатское племя не видела? – Он засмеялся и потянул пальцами уголки глаз. Тетя Вера поморщилась.

– А как ты сражался с… самураями?

– Отчего ты думаешь, – строго сказал отец, попивая чай из старинной чашки с пастушком и пастушкой, – что я имею право рассказывать тебе?

– Это военная тайна?

– Ну да.

Бабушка стеснялась обкуривать Олю и Веру, а он делал это спокойно, видно, считал, что ему, как фронтовику, все позволено.

Бабушка с тетками, казалось, нарочно ушли на второй план, образовав невидимую нишу, где Женя вдоволь могла наговориться со своим папой. Но никакого душевного разговора не получалось, он словно умышленно сохранял дистанцию.

Об этом она вспоминала сейчас, когда кончились фонари, всякие проблески жизни. На бесконечном пустыре своего сегодняшнего существования. Тоненькие кусочки сыра, домашний торт… О чем разговаривали? Как будут жить после войны, скорее всего, о спектаклях, тогда все были театралами, и первым ее отец Анатолий Алексеевич. Ей запомнилось, как он уходил, как она собачонкой кинулась за ним и спрашивала в прихожей, освещенной тусклой лампочкой:

– Ты еще придешь? Мы с тобой увидимся?

– Конечно. Но уже не здесь, – отвечал он непонятно-уклончиво.

А она тянула в полутьме к нему руки, как, впрочем, и потом, всю грядущую жизнь.

…Пустырь, уходящий в никуда, с проблеском фонарей, больше не удручал Женю. Так очевидно было равнодушие природы, лепящей мраморные изваяния из снега, обещающей в будущем потоки весеннего света, доброй и участливой до поры; безразличие хирурга, мгновенно отрекающегося, если помочь уже не в силах, когда из краснощекого теплокровного он превращается в непроницаемого ящера. Природа – профессионал. Но если не пенять на ее строгие, неумолимые законы, может открыться, случиться беспримерное (безразмерное) путешествие во времени, не воспоминание, а срастание и слияние с ним. Так Женя ухватила время за его ахиллесову пяту, спрыгнула с невидимого трамвая, и теперь существовала, жила в тесном дворе, в узком переулочке возле Уголка Дурова, рядом с гиблой Марьиной Рощей, где в притоптанную землю были вкопаны, скорее похожие на дровяные склады, три убогих флигелька. Их отвоеванная у захватчиков-подселенцев жилплощадь, шестнадцатиметровая вытянутая комната – как они там помещались, а ведь когда-то туда еще пришел Женин отец!.. «У нас целых шестнадцать метров, и никто нас не расширит, – говорила бабушка. – Целых шестнадцать, всего на троих…» – и это без горести, чуть ли не с гордостью.

Выщербленная лестница, холодная уборная с желтыми сосульками – вот о чем надо было сокрушаться, думала впоследствии Женя, а не о том, что во время их отъезда, неприсутствия здесь, растащили книги на растопку. Бабушка привыкла к нищете и убожеству за годы советской жизни, а ведь говорила, что из дворянской семьи. Зато она ходила во МХАТ!

Женя стояла возле помойки, жирно пахнущей весенней травой; послевоенная вдова лупила нерадивого сынишку прямо во дворе. Каждый ребятенок у нас впитывает заботу с оплеухой матери.

В первые послевоенные годы Женя на лето никуда не выезжала, тогда многие проводили лето в городе. И однажды Женя открыла на Первой Мещанской настоящий оазис. Ботанический сад находился на углу Грохольского переулка, который ведет к Склифософскому. Небольшая территория казалась Жене необъятной: с темными древесными нишами, где стояли старые вязы с пыльными, нежными соцветиями, тяжело вздыхали плотной листвой, похожей на зеленую кожу. За проволочной решеткой пламенели арбузной мякотью невиданные розы, каждая была королевой, и ее красота могла сравниться только с переливающимися розовым и желтым тропическими зарослями в стареньких оранжереях. Если бы не строгий пригляд смотрительницы, Женя, вспотевшая от парниковой влажности, прижала бы к щеке жирный лист банана и слушала его чуть слышный голос. «Во время войны сад эвакуировали, растения зашили, упаковали в большие ящики, а потом восстановили опять луковицы, саженцы… Понимаешь, как надо быть преданным своему делу, чтобы начать с нуля и добиться такого результата», – с чувством говорила Надежда Николаевна.

Но больше всего Женя полюбила древнюю иву, ей было больше ста лет. Просто африканский баобаб! Дряхлые кривые ветви спускались к фиолетовой воде, в ней резвились, сновали водяные жуки и другая мелочь. Чудо-дерево с лабиринтами, гротами нескольких переплетавшихся стволов, словно огромные косы волшебницы, таящей могучее знание о людях. Расщепленный, уходящий в глубь веков основной ствол подпирали скобки костылей. «Вот так и в жизни, – вздыхала Надежда Николаевна, – стар и млад всегда рядом», – и прижимала к себе внучку.

Потом Женя видела чудесную иву, приходила к ней на свидание в разные годы: в своей юности она наблюдала разваливающуюся старуху, которой ничто уже не могло помочь. Ива опускалась, уходила в небытие воды, напоминая то ли корабль с порванными парусами, то ли диковинного динозавра, стоящего на железных лапах. Потом… Женя не приезжала пять лет, взглянула и не поверила глазам своим: из серой лужицы, в нее превратился переливавшийся осенней листвой пруд, торчал одинокий неживой сук; многоярусная махина рухнула, рассыпалась, со всеми дуплами и гнездами, как декорация жизни.

В шесть лет Женя уже умела пилить дрова с бабушкой, ручной пилой. Поленья, хорошо, если березовые, извлекались из кособокого сарайчика, ставились на козлы, и Женя красными натертыми ладонями в дырявых варежках двигала ручку пилы. Работа не утомляла, скорее радовала, хотя и ныли плечи. Это был ее вклад, ее помощь. Потом полешки аккуратно складывались в комнате возле буржуйки и вскоре разгорались веселым огнем, как в очаге папы Карло, но тот был нарисован на стене, а у них – всамделишный, разливающий тепло в хмурой комнатухе.

Женя не очень-то любила играть во дворе, из песочных куличиков она давно выросла; тоскуя по сверстникам, пыталась прибиться к ребятам постарше – жарко дыша, как кони, они носились между флигельками, играли в казаков-разбойников. Но те неохотно, с обидным смешком принимали ее, потому что она была девочка. Несколько девчонок выносили замурзанных кукол, алюминиевую, детскую посуду, затевали дочки-матери, но и тут выходила незадача: ничем таким Женя еще не обзавелась, ей просто еще не купили разные детские цацки, а показывать свое ничтожество, свою бедность, играть чужим было неудобно. Это все равно что просить кусок с чужого стола. Можно играть в классики, но во дворе не было асфальта, который расчерчивают мелом, только щетка травы, тянущей короткие стебли к забору; за ним похожий двор, порой Жене казалось, там чужая, непонятная жизнь. Из развлечений оставались прыгалки, ведь веревка ничего не стоит. Две девочки крутят их внакидку, в разные стороны, а третья участница действа ритмично скачет через них, то вправо, то влево, стараясь не наступить.

Вот если бы у нее были братик или сестренка! Тогда редко у кого было по двое детей, чуть ли не как на невидаль смотрели на них. Однажды, исподволь наблюдая за девчачьей колготней, несолоно хлебавши Женя взбежала к себе на второй этаж, неслышно отворила дверь и обомлела на пороге от увиденного и услышанного.

Ее мать, Тамара, плакала, прижавшись лбом к запотевшему стеклу, и тихо приговаривала: «Господи! Только бы она умерла». (Выражение «не баба, а прости господи» считалось нехорошим, его бабушка велела не слушать и не запоминать.) «Бог… как можно просить того, кого нет? А что Бога нет, бабушка ей давно сказала».

– Это ты про меня, чтобы я умерла?

– Что ты! – Мать вздрогнула. – Конечно, нет.

– А про кого?

Тамара неопределенно махнула рукой в воздухе.

– Слышишь, ты ей не говори! Я ничего такого не хотела… так, вырвалось… – Пальцем с дешевым бирюзовым кольцом она ткнула в пустоту. – Женечка, иди ко мне. – Потянулась, чтобы обнять ее, но Женя вырвалась, услышанное переполняло недетским гневом, клокотало где-то глубоко в горле. Женя не могла молчать, она и не обещала, и когда вернулась бабушка, кинулась к ней:

– Кому же мать желала смерти?

Надежда Николаевна изменилась лицом, побелела.

– Ты точно слышала? Тебе не показалось?

– Нет, бабуля.

Как только Тамара вернулась от соседки, Надежда Николаевна обхватила Женю за плечи и чуть ли не вытолкнула за дверь.

– Пойди погуляй. Погода хорошая.

Под окном, задрав голову, Женя видела, как надувалась и ходила ходуном занавеска, как бабушка накидывалась на мать, слышала, как она с яростью говорила:

– Ты отвратительная мать!

А Тамара хрипло кричала:

– Это тебя хуже нет! Ты сломала мне жизнь!

Женя кинулась наверх – надо защитить бабушку. С ее приходом ссора утихла, как шипящая змея, уползает в расщелину. Последнее, что вспомнилось Жене, как Тамара заслонялась от наступавшей бабушки толстой книжкой с торчащим засушенным цветком. Герцен. «Былое и думы».

Юсио свернул налево от домика, как сказала женщина, и оказался на лесной тропинке, мысли его были мутные, словно глаза слепца. Ни за что на свете он бы не направился на морской берег, давший ему чудесное второе рождение, но таящий непознанное, пугающее, не подвластное его сознанию. Наполненный соленым океаном, как древний сосуд, как раздутый кожаный мешок, он и сейчас не давал себе отчета, не понимал, когда же погиб – превратившись в горящий факел вместе с рассыпающимся самолетиком, этой козявкой, игрушкой небес, или мгновенно захлебнувшись враждебной, бездонной пучиной? Он сейчас не мог и не хотел разбираться в этом, иначе бы снова упал в бездну и волны сомкнулись над его головой.

Его окружали, взяли в тесное кольцо шевелящиеся большие деревья, махины, не потому, что они были рослые и почти закрывали от него небо, а оттого, что их было бессчетно много; волнами они наступали на Юсио, засасывая, не отпуская. И вдруг он замер как вкопанный на узкой поляне. На него смотрело небывалое дерево с карими человеческими глазами. Это не было видение – из ствола, из коры, на уровне головы на него вопрошающе уставились два глаза, моргая игольчатыми ресницами, словно указывая ему дорогу. Как такое могло быть? Как глаза возникали из плоти дерева? Синтоизм[4] полагает, что всё – и трава, и камень наделены душой, но душа – невидимка, а тут так явно… У Юсио взмокла спина. Через несколько шагов он снова увидел невероятное. Из расщелины ствола дерева, похожего на дуб, торчал пружинистый серый хвост какого-то зверя, переплетаясь с ветками. Юсио подумал, что и сам зверь прячется где-то там. Нет. Ничуть не бывало! Большой хвост – он был так реален, что хотелось за него дернуть, – глубоко уходил в толщу ствола, рос оттуда. Мысль, никогда не приходившая ему в его короткой прежней жизни, уколола мозг: а что если когда-то, в незапамятные времена, такое было возможно? Все развивалось скачками – на земле росли огромные древовидные цветы, звери вырастали прямо из стволов деревьев? И по чьей-то непонятной воле все это явлено ему, побывавшему там, где ничего нет? Сердце бешено стучало в груди Юсио. Он уже не шел, а почти бежал куда глаза глядят от диковинного места, таившего непонятную угрозу. И вдруг он ощутил, что поднялся над землей на пять-десять сантиметров навстречу редеющему лесу. Как герой древних легенд на спине магической птицы.

Боги рождаются из праха и не ради смерти живут, одни покидают этот мир спокойно, другие – вызывают бурю среди небесных светил, посылают на Землю метеориты. Люди издавна подражали богам (а кому же еще?), покидали гробницы в стремлении жить вечно. Мерцающие в облаках, почти невидимые глазу частицы сулили им Великую Свободу от всего сущностного.

Юсио догадывался об этом, но ему не терпелось расстаться со страшноватым миром, окружавшим его. Появившиеся за деревьями очертания хижины несколько успокоили его, поманили обманчивой реальностью.

Хижина не походила на лачугу, на разваливающийся домик его ночной подруги. Похожая на гриб, она врастала в сыроватую землю, но треснувшие стекла были на месте, из крыши, в мшистых наростах, торчала труба. Из черного проема распахнутой двери выбежал пес-подросток непонятной породы, серо-желтый, всклокоченный. Он и кинулся к нему с жалобным лаем, похожим на детский плач: так не встречают хозяина и не гавкают на постороннего, так собака просит с надеждой о помощи. Только сейчас Юсио заметил, что домик стоит почти на самом берегу, в метрах тридцати от воды. Вот куда вывела его тропинка – выходит, от моря никуда не деться. Юсио решительно потрепал пса по голове, вошел в хижину. Высоко стоящее солнце выхватило ее всю: неказистое убранство, голые стены, подгнивший пол без циновок, железную койку, покрытую рваной материей; на полке, дрогнувшей от его шагов стояла кастрюлька, похожая на котелок, с каким-то неаппетитным, неприятно пахнущим варевом, жестяное ведро на полу. В печурке, казалось, еще теплились головешки. Никто не скрывался, не прятался от Юсио, в хибаре было пусто. Он огляделся, пес беспокойно путался у него в ногах. Все это наталкивало на единственную мысль: хозяин ненадолго отлучился и скоро придет. Как-то он отнесется к нежданному гостю? Может, просто прикончит, признав в нем предателя, дезертира? Ведь не поверит же он его россказням о милости океана, о чудесном спасении?

Юсио прилег на железную койку, стал ждать, пружины койки почти впивались в спину, но подложить было нечего. Собака беспокойно бегала вокруг, псу явно не нравилось, что Юсио расположился на хозяйском ложе. Один раз она даже попыталась стащить его за ногу, но скоро успокоилась. Набежали легкие сумерки, или солнце ушло за горизонт. «Может, тот, кто жил в хижине, пошел ловить рыбу? – появилась в голове разумная мысль. – А собака? Пес остался за сторожа».

Юсио легко поднялся, прикрыл дверь и спустился к узкой песчаной кромке. Привязанная за ржавую цепочку лодка с дырявым днищем не годилась для лова; и тут же Юсио в испуге отпрянул: рыба просто кишела у берега – серо-бурые плоские рыбины до полуметра длиной, одноглазые, с вывороченным ртом или вообще без плавников ужасали. Невозможно было подумать, чтобы сварить или пожарить этих уродин. «Жутких мутантов противно в руки взять! А если они ядовиты? Ну и попал же я в переплет на этой неведомой земле, в затерянном уголке мира!» Юсио, пошатываясь, побрел обратно. «А если хозяин ушел на охоту?» – мелькнуло в голове. Казалось, он вот-вот услышит в лесу выстрел. Но этого не произошло, уже совсем стемнело, но никто не пришел в хижину. Ночь, как понял Юсио, наступала здесь через несколько часов после полудня и длилась недолго, вечер путался с утром. Но и на следующий день никто не появился, как будто хозяин исчез бесследно. Попив из ведра желтой застоялой воды, Юсио отправился на поиски: если тот убит или ранен, пес непременно приведет на место. В перелеске послышалось журчание, похоже, неподалеку бил прохладный ключ. «Вот откуда можно брать пресную воду!» Юсио нагнулся, умылся, выпил пригоршню, но мирное журчание прозрачной воды сменилось неожиданным кошмаром; всего в метрах тридцати, на сырой траве распласталось чудище – огромный мертвый осьминог. Явно он лежал здесь не первый день, потому что начал приванивать. Серо-розовый клубок щупалец напоминал множество скрюченных человеческих рук, над отвратительной головой спрута роилась мошкара. «Как это исчадие моря оказалось в леске, хоть и прибрежном?» И снова Юсио ошалело бежал, не разбирая дороги, всклокоченный пес жалко трусил за ним, птицы здесь не летали, а кричали, как лягушки, в скользкой траве. Юсио не заметил, как описал дугу и снова оказался у тихо журчащей речушки. Но что это – обман зрения? Розоватого подтухшего спрута не было в примятом тростнике. Что же – он ожил? Быть такого не может! Невероятно! По глубокой примятости было видно, что кто-то стащил его к морю. Но кто и зачем? Кто мог воскресить эту падаль? Щупальца спрута так напоминали змей. Что же, змеи ожили и уползли?

Если бы все было так очевидно и ясно, не существовала бы инфернальность бытия, спрут… пригоршня его жизни и зловонность смерти – как-то вписывались в незнающее остановки колесо сансары или в справедливое движение другого небесного механизма, ибо сама по себе эта жизнь и смерть не противна и не бессмысленна, она лишь светящаяся капля росы, та единственная капля, которой не доставало бы небесному водопаду, полету, карнавалу всего сущего, так охотно меняющего свои облики и обличья. Ничего человеческого нет в мертвящем взгляде спрута, а зачем человеческое изнанке Времени, еще ждущего своего воплощения?

Наступила новая осень. Над деревянным убожеством улицы Дурова (большого фокусника – в четырнадцатом году он предложил снаряжать дельфинов взрывчаткой, бомбами, и превращать их в живые торпеды для подрыва немецких подводных лодок), над окружающими ее переулками и наступающей на них Марьиной Рощей, над расщепленной и разбитой геометрией бытия совершенно не слышен был шум другой рощи, дерев, облепивших давно сгинувшие монастыри, с тонкой росистой свирелью листвы, с прозрачной брусничной кровью, которую сцеживает солнце, с сарафанами ромашек, свистульками сучков, шелковой муравой.

Деловитый, уже в штатском, отец, появляющийся с неизменным тортом в руке раз в месяц-два, как отбывающий повинность, словно заявляющий права на нее, Женю, равнодушно-рассеянно спрашивал: «Ну как ты, дочь моя?» Бабушка роптала: «Хоть бы платьице купил, она же девочка, туфельки какие-никакие парусиновые. Двадцать рублей алименты платит. Что на них можно?» Да и по тогдашним ценам это был мизер…

– А ты чего ожидала? – злобно вскидывалась мать.

В коридоре она что-то выговаривала отцу, а тот не сдавался:

– Надо было аттестат мой военный получить, а не в партком бегать, фефела, – взвивал свой высокий голос, переходя чуть ли не на визг.

– Ты меня, знаешь, не оскорбляй, возмущалась Тамара. – Я без дела не сидела, кровь для фронта сдавала. Я почетный донор.

– Сколько вы можете выяснять отношения, – пыталась утихомирить их бабушка, – ведь все давным-давно сказано.

Наступили серые мокрые мартовские дни. Весна – как свежая рана: только побалует солнышко и сразу покроет лужи марлевый снег.

Женя в первый раз за детство идет с отцом в цирк… Старинное красно-белое здание возле самого главного в городе пятнистого тюбетеечного рынка, источающего полузабытые Женей азиатские запахи урюка, пряностей и сладостей – в черно-белых контурах Цветного бульвара. Ворон в жилетке, в коротком фраке… снеговик в кастрюльке вместо котелка на белой тающей голове – не будь таким простецом, был бы похож на Чарли, Шарло; Женя видела его в кино. Тут фишка, как сказали бы сейчас, в том, что Чарли – неудачник, грустный человек в смешных обстоятельствах, за ним гоняются и воры, и полицейские, но никто не может рассердиться по-настоящему. Сколько в нем особого шика! Нельзя обозлиться на то, что прижимаешь к сердцу. На Трубную, обрамляющую широкую цирковую арену, где все не как в жизни: лучи прожекторов, танцующие под музыку гимнасты, похожие на вертящиеся пропеллеры, медведи на мотоциклах…

Но самое необыкновенное – это Карандаш, его неимоверный котелок, черная собачка. Клоун придумывает забавы, шутки, и зал отвечает ему веселым смехом, Женя елозит на стуле и не понимает, почему отец, в сером вигоневом свитере, так безучастно смотрит на арену, даже не улыбнулся ни разу. Она подскакивает на месте, вскрикивает. Отец ее одергивает, делает строгое замечание.

В антракте Женя захлебывается восторгом в буфете:

– Папа, он самый замечательный на свете, теперь я знаю!

– Кто? – Анатолий Алексеевич попивает ситро маленькими глотками.

– Как кто? Карандаш!

– Но он же клоун, – пренебрежительно парирует отец.

– Он лучше всех, – отряхивая с платья крошки, убежденно повторяет Женя. – Только товарищ Сталин лучше.

Тут отец больно шлепает ее по губам.

– Ты соображаешь, что говоришь?! Сравнила. – Он оглядывается по сторонам. Он все делал с оглядкой.

Всю недолгую дорогу с Цветного на 3-ю Мещанскую он бубнит нотацию, жестко выговаривает Жене за поведение в общественном месте. Но Женя и не слушает, ее пьянит восторг от представления.

– Я бы хотела быть, как Карандаш. Что-нибудь такое придумывать, разные штуки, чтобы все смеялись…

– Вот уж не думал, – недовольно заводит отец, – что моя дочь хочет кривляться, как клоун. Какая дурацкая мечта!

– Он и не кривляется. – Женя обиженно поджимает губы.

Позже она удивлялась, ее язвительный отец, насмешник, но такой недобрый, делано восхищаясь артистами, певцами, Вертинским, Изабеллой Юрьевой, судит о них амикошонски, чуть ли не на равных. «Какие такие у него заслуги? Технарь, каких тысячи. Ведь даже в войну – не летал, был самолетной обслугой. Ухитрился отсидеться в пекле. Ну да, был ранен».

Дома Женя рассказала бабушке про поход в цирк:

– Я сказала, какой замечательный Карандаш, а он меня ударил по губам, больно.

– Почему же он тебя ударил? – Бабушка темнеет лицом.

– Я сказала – лучше Карандаша только товарищ Сталин.

Надежда Николаевна улыбается, вздыхает. Прижимает Женину голову к своей груди.

– Ну ладно, успокойся. – И, затянувшись папиросой, говорит: – Кроме бабушки, у тебя никого нет.

– А тети?

– Еще тети, – добавляет неохотно.

Тамара устроилась лаборанткой, и теперь Женя частенько оставалась одна. Бывало, она восхищенно рассматривала бабушкины незаконченные вышивки, ришелье на скатерке и салфетках; сама она не умела управляться с иголкой, с ниткой, даже не могла зашить засаленного тряпичного лягушонка, получались грубые, черные стежки.

На нее смотрел глупыми глазенками приблудившийся котенок, забредший в их даже летом холодный коридор. Он царапался, не позволял себя погладить. На стене, на блеклых обоях, висел портрет деда с молодой бородкой, доброго, хорошего, по словам бабушки, но такого далекого в своей белой рубашке.

Наверно, и вправду хорошо бывает только в сказках, там все теплое, близкое. Можно потрогать. А если все это придумать, сделать самой, надо попробовать, не бояться. Ее словно обступил неведомый веселый мир пестрых итальянских масок и фарфоровых, будто посыпанных сахарной пудрой, японских.

Она взяла в руки обструганное легкое, белое полено, ласково его погладила. Она сделает лобик, вырежет острый нос, как у ее папы. Сделает себе деревянного друга, Буратино. Это совсем нетрудно. Она сумеет. Женя взяла топорик, хотела сделать первый надрез и вскрикнула – кровь густой струйкой полилась из руки, чуть пониже указательного пальца. Вывалились топор и полено. Ее пронзила не столько острая боль, сколько собственное бессилие. Веселые курносые маски на глазах превращались в мексиканских идолов, проткнутых человеческими волосами, в страшилищ древних славян и северных народов, сотворивших шаманский круг. Измазав правую руку, она пыталась зажать серповидную ранку, но кровь лилась и лилась на ее байковое платье, на пол. Котенок подбежал, жалко смотрел на нее. Женя испугалась, что он станет лизать кровь: «Пошел отсюда, Безымянка!» Жаркая мечта о братишке, о друге, рухнула, испарилась. Из глаз сыпались горячие кругляки слез.

Невоплощенный друг затерялся в океане неживой материи, о котором Женя ничего не знала, только смутно его чувствовала. Она притерпелась к боли, сроднилась с одиночеством белого чурбачка, который все равно огнем будет гореть.

Ну и пусть… чем сильнее текла кровь, тем слабее становилась боль. Женя не позвала соседку, не побежала открыть заскорузлый кран в закутке возле уборной. Никто ей не поможет, ни соседи, ни портрет деда на стене. Она так и стояла в лужице крови, боясь испачкать диванчик. Ей хотелось не быть. Вспомнились слова матери. Это, конечно, ей она пожелала смерти. Женя уже наслаждалась собственным страданием, размазывала его по лицу вместе со слезами. «А кому же еще пожелала? Сказала, что не ей. А кому же? Бабушке? Не может быть. Это ей – никому не нужной неумехе. Папе вот скучно с ней, потому что она не умеет говорить, как взрослая. Бабушка, конечно, любит. А что поделаешь? Приходится».

Перемещение в пространстве-времени было полным и достоверным: она сама стала ручейком крови, вытекающим из серповидной ранки на руке, нанесенной туповатым лезвием топорика для чурок, сама была завитком стружек – из него мог бы вырасти мальчик-дерево, выпустить побеги рук, с выскочившей зеленой листвой. Как японское искусственное деревце, которое Женя увидит много позже, уже в сегодняшнем своем бытии. Она сейчас сама оказалась там, а клятый черный пустырь, занесенный снегом, ударял хлопушками крыльев где-то далеко за ее спиной.

Уравнение Эйнштейна, так и не объявшее скручивание пространства.

…Она видела, как вбежала перепуганная бабушка, причитая, хватаясь руками, перепачканными Жениной кровью, за голову, за свои седые короткие волосы, – не до тряпки же ей было, – слышала ее хриплые возгласы: «Как ты могла? Как тебя угораздило?» Слышала свой виноватый голос: «Я хотела сделать Буратино. У папы Карло получилось!» – «Он же был столяр!» – в изнеможении вскрикивала бабушка. Вызвали врача скорой помощи, он аккуратно наложил шов…

На другой день пришел взвинченный, нервозный отец, и вдруг Женя увидела его не таким, каким он был тогда, фатоватым даже в дешевеньком пиджаке, а теперешним, с которым рассталась два часа назад, – с тонкими прядями, прилипшими к лысине, с выступающим на худом лице гоголевским носом.

– Я не знал, что моя дочка такая дурочка! – Он покрутил тонким пальцем у виска. – Это ненормально! Попросила, я бы купил тебе куклу. Я-то думал, тебе интересней книжки.

– Вот именно! – Тамара передернула плечами. Экстраординарность происшедшего пригасила тлеющую свару.

Куклу ей купили тети, нетяжелую, огромную, пищащую «мама – папа», но исправно закрывающую круглые глаза, с толстой щеточкой ресниц, похожей на холку черного казахского жеребенка.

– Перестань ее бранить! Унижать! – сердилась на отца Надежда Николаевна. – Ребенок чудом не потерял руку.

– Но не потерял же! Чего же кудахтать?

А уже через полчаса, попивая с бабушкой жидковатый чаек, Анатолий Алексеевич оживленно говорил:

– Прочитал «Молодую гвардию», такая сильная вещь. А как написана! Впервые, ты знаешь, так ярко показано комсомольское подполье. А какие герои, какие образы – один Олег Кошевой чего стоит, а Любка Шевцова? Вот кому надо подражать, – он повернулся к Жене, с туго забинтованной рукой. – А ты – «Буратино»! Просто смех.

Женя вспомнила, как две недели назад он так же упоенно говорил о каком-то Ромене Роллане, которого не переиздадут… Если же у бабушки с отцом мельком заходил разговор о Достоевском, неизбежно серой птичкой выпархивало слово «достоевщина».

Позже, когда Жене еще только приоткрылись бездны великого человека, его романы, отец, стряхивая с губ крошки от печенья, плескал в воздухе руками:

– Но это же невозможно читать, там все надуманно.

– Что надуманно? – вопрошала, не соглашаясь, Женя.

– Не бывает таких людей.

– Как же? А Раскольников, Соня Мармеладова.

– Ну сама посуди, – уже недовольно продолжал Анатолий Алексеевич, – человек – убийца, а Достоевский его чуть ли не Христом делает.

– Но он же осознал, раскаялся.

– И князь Мышкин – тоже христосик, – не слушал отец.

– Но он же раскаялся, – не отступала Женя. – Послушай: Раскольников, раскаянье – даже в фамилии.

Анатолий Алексеевич посмотрел на нее с недоумением, усмехнулся:

– Ну тогда поди убей старушку, – как каркнул. – Ведь старушку можно убить и без топора.

Отец достал папиросу, протянул портсигар бабушке. Смолили они беспардонно, Женя даже закашлялась. Разговор перешел на любимую тему, на театральные премьеры.

– Нет, ты должна это увидеть, Надя, в Еланской столько чувства, она посильнее Тарасовой.

Почему они судили-рядили об артистах, хотя сами были совсем другой коленкор?

– Если ты так любишь театр, – говорила Женя потом, – люди вообще готовы в массовке играть, стал бы осветителем, бутафором…

– Зачем мне быть пятой спицей в колеснице? – отмахивался отец.

Пораненная рука заживала, шов сняли; куда медленнее затягивался душевный рубец.

– Давай отнесем котенка, – сказала бабушка ветреным сентябрьским днем и отвела глаза.

– Как отнесем? – не поняла Женя.

– От него запах, гадит по углам, в песок не ходит.

– Он еще маленький, приучится.

– Нет, я решила. Мы и так в тесноте живем, разве нет?

– Конечно, отнесем, – подтвердила мать.

– Но кто же его кормить будет? Заботиться? – протестовала Женя.

– Добрые люди найдутся.

Выходит, они злые. Но спорить было бесполезно, Надежда Николаевна засунула котенка в клеенчатую кошелку, и они с Женей вышли со двора как бы на прогулку. Маленький кот глухо мяукал в заточении. Прошли по переулку вдоль деревянных, полудеревенских домов; бабушка остановилась у одного, обнесенного не частоколом, как остальные, а свежепоставленным сплошняком, взяла орущего звереныша за шкирку и, привстав на цыпочки, кинула Безымянку через высокий забор. Как бумажный пакет с мусором.

– Не надо! – кричала Женя. – Возьми его обратно! Он говорит, что мы предатели – на своем языке.

– Что ты знаешь о предательстве, – пробормотала бабушка.

И постепенно кошачий ор превратился в жалкое мяуканье, похожее на плач ребенка, может, потому, что они все дальше уходили от запомнившегося Жене нового забора.

Первые дни Женя напряженно ждала, что котенок сиганет через калитку, вернется если не к ним, так жестоко бросившим его на произвол судьбы, то хотя бы в их двор, и тогда она подберет его и никому уже не отдаст. Но этого не случилось. Женя тайком выходила в переулок, потому что ей было строго запрещено покидать двор, подходила к белому тесу еще не покрашенного забора, но как позвать Безымянку? Только – кис-кис, безответное кис-кис.

– Ему там хорошо, – успокаивала Надежда Николаевна, – словно безымянная душа вознеслась на небо.

«Получается, если он не может попенять, пожаловаться: что ж вы меня бросили – можно с ним так поступить? И она ничего не переменит, ее саму кормят-поят ни за что».

Теперь не с кем было перемолвиться словом, когда она оставалась одна. Не с радио же разговаривать? А из черной запыленной тарелки на стене, кроме бравых песен и бесконечной арии Снегурочки, звучали интересные передачи, рассказы про животных, о ручной рыси по кличке Мурзук, о тигренке Полосатике, его выкормили из соски, потому что у него погибла мама. Но больше всего ей нравилась сказка Чуковскго про отважного мальчика-лилипута Бибигона; размахивая свой крошечной шпагой, он всегда бесстрашно бросался на врага, к тому же был веселым проказником.

Прожужжала бабушке уши про Бибигона. «Что особенного? – смеялась над ней Надежда Николаевна. – Ну забияка, озорник».

Иначе отнесся к ее пылкой радиолюбви пришедший в день получки отец. Снимая промокший макинтош, он переглянулся с бабушкой и сказал с хитрой улыбкой:

– А почему бы тебе не написать Бибигону?

– Куда? – удивилась Женя.

– Как куда? На радио. А он тебе ответит.

– Ответит? Но я же не умею писать, только – читать.

– Ничего, бабушка напишет от твоего имени.

Не прошло и двух дней, как Женя сочинила сбивчивое письмо. Бабушка сказала, что не надо писать про котенка, которого они отнесли, зато Женя рассказала, как она хотела вырезать из полена Буратино, рассекла руку, но рука уже прошла. Она видела, что бабушка своим аккуратным почерком надписала конверт: «Москва, радио. Бибигону».

Ответ не заставил себя ждать. «Дорогая Женя Юргина! – писал ей Бибигон, – я рад был получить твое письмо. Не надо вешать нос! В нашей советской жизни все всегда налаживается и всех ждет радость. И твои мечты сбудутся, не унывай. Зачем тебе деревянные друзья, тебя будут окружать хорошие, интересные люди, они всегда придут тебе на выручку. Надо только быть упорной, честной и смелой. Не хвалиться – какая я! Потому что я – последняя буква в алфавите. Напиши, как ты готовишься к школе». В конце письма были написаны какие-то неуклюжие стихи.

Целый месяц Женя жила в счастливой эйфории переписки. Бибигон спрашивал, какие книжки она читает, советовал не увлекаться иностранными неправдивыми сказками, а прочитать повесть «Тимур и его команда». «Непременно прочитаю», – подумала Женя, она решила во всем слушаться Бибигона. И лишь на третьем или четвертом письме круглые печатные буквы показались ей знакомыми… она достала первомайскую открытку из берестяной шкатулки. Обман обдал ее жаром. Оказывается, Бибигоном был ее папа! Это он посылал ей письма с красивыми марками на конвертах! А она – тоже хороша! Как мальчик-лилипут может писать письма, которые больше него самого?

– А разве тебе было плохо, неинтересно? – улыбался отец. – Это же игра, так и относись к ней.

Но что-то клевало ноющее сердце.

Скошенная перспектива пустыря уходила к шоссе, где горели волчьи глаза домов, где вспыхивали, как на передвижной сцене, редкие огоньки машин. Москва, подумалось Жене, суматошная баба, лимитчица, вырвавшаяся из трущоб на свет божий, в центр, примерившая вечернее платье и драгоценности, посещающая Большой театр и Колонный зал и с ухмылкой заметившая, что они были там всегда – музеи и шикарные рестораны, колонны с финтифлюшками, вся быль и небыль, куда ее принес, как в песне, лесной олень. И земля – женского рода тоже, с неумолимостью своего плодородия, с всегда разверстыми подземными воротами, куда она готова принять, вместить бесчисленные израсходованные тела, а вверх устремляется эфир, легкий пар, который принимают за атмосферный туман. И сейчас они, три женщины, сфокусировались под фонарем, ничего не понимающим в их триединстве роковой сплоченности.

Насколько земля – живая, даже малый ее кусочек под ледяной коркой, Женя ощущала, чувствуя красные импульсы, бегущие от замерзших палацев на ногах все выше, туда, где обитает душа-невидимка и непознанный мозг (шарада инопланетного разума) – чайнворд, завиток, «всему голова». Проникают для того, чтобы оживить, расширить, запустить механизм памяти, не дать ей провалиться в черную дыру. И человек может все вспомнить до деталей, до кровоточащих мелочей. Зря такое «копание» называют мазохизмом. Память – мощная защита, чернозем жизни.

Как бы то ни было, вопреки нежеланию бабушки, ей это нежелание – пришлось в себе подавить, Женю решено было отдать в старшую группу детсада на Щипке, от Первой Образцовой типографии, где работала Надежда Николаевна.

Осенью и зимой Москву всего на несколько часов выпускает из своих когтей тяжелый, липкий сумрак. Если на минуту воровато выглянет солнце, его тотчас сграбастают непролазные облака. Вставать приходилось еще в темноте, спозаранок. Ехать в двух набитых автобусах, сначала по Первой Мещанской и Сретенке, а затем через Каменный мост по Серпуховке. Спешащие на работу, сгрудившиеся люди так сдавливали Женю, что ее хрупкая грудная клетка, казалось, треснет (но она была советский ребенок, и этого не случалось), и все для того, чтобы в полдевятого войти в хмурый кубик здания с кричащей малышней.

Женя запомнила особенную, вытянутую улицу Щипок, несвежий халат толстой бабищи – воспитательницы, она не помнила ни ее лица, ни имени, только противный запах капусты и подгоревшей каши, нарубленный хлеборезкой кислый черный хлеб. В глазах и сейчас мельтешили нехитрые игрушки: ободранные деревянные лопатки, тяжеловесные, тоже деревянные кубики. Из спален несло невысыхающей краской; расправившись с обедом, размазав по клеенке густой гороховый суп, дети спали, кто мог уснуть, тут же, за обеденными столами, положив голову на руки.

После мертвого часа полагалась прогулка. Большой запущенный сад с проломом в штакетнике (Женя его сразу заметила) таил много неожиданностей. Старые коренастые дубы о чем-то переговаривались под ветром, если б можно было различить их слова! Многопалые толстые ветки походили на натруженные руки, чертящие в легком сумраке какое-то послание. Редкая сухая листва переливалась от янтарно-медного до зелено-серого цвета кожи ящерицы. В ветвях, или это чудилось Жене, мелькали какие-то перепончатые тени. Казалось, из дупла вылезет бархатный ворон, хозяин, и ударит голосом по оркестровым стволам. Вот они какие, подумалось Жене. Она зажмурила глаза, потом открыла и увидела в углу сада, в разросшихся кустах, оживший гобелен из комнаты тети Веры на Большой Ордынке – два охотника в зеленых шляпах с перьями медленно ехали сквозь рощу, а впереди румяный толстяк-егерь дул в короткий рожок.

Женя без страха ступила в провал из черных металлических прутьев. Что еще чудесное ждало ее там за забором в сумерках пустынной улицы?

Поодаль от пролома стоял угловатый, высокий мужчина в коротком пальтеце и кепке, надвинутой на лоб. Он словно наблюдал за ней, поджидал.

– Хочешь, я покажу тебе что-то интересное? – басовито спросил он, обнажив желтоватые зубы.

– А что? – У Жени разгоралось любопытство.

– Пойдем, сама увидишь.

– Она засеменила было за странным дядей, как откуда ни возьмись у штакетника появился бородатый старик с красными обветренными щеками; если бы не сливающийся с сумерками серый ватник, он бы смахивал на Деда Мороза. Старичок вскочил со своего фанерного ящика и бесстрашно вцепился в рукав мужчины.

– Я тебе покажу – «пойдем»! Скотина! Ишь чего надумал, малолетку сманивать. Она ж совсем ребенок!

Дядька заячьими большими прыжками побежал прочь. А полусказочный дед, махавший ему вдогонку кулаком, будто растворился в густеющей темноте. Как невидимка. Женя даже не успела расспросить, кто он, этот в кепке? Почему нельзя было с ним пойти? Испуганная, недоумевающая Женя снова пролезла в дыру. И тут услышала истошный крик воспитательницы, метавшейся среди деревьев: «Юргина! Женя! Где ты?!»

Женя побежала на крик. Казалось, только отошла от гулявшей ребятни, а в действительности прошло уже больше часа. Она попала в ловушку времени. Женя поведала не на шутку испуганной женщине о странном дядьке, позвавшем ее с собой, и незнакомом деде, грозившем ему, а воспитательница все, слово в слово, рассказала пришедшей вскоре бабушке Надежде Николаевне. Бабушка громко отчитывала ее за то, что та не смотрит за детьми, затем одела Женю в купленное на вырост пальто и повела к остановке.

Всю дорогу она не проронила ни слова, и Женя подавленно молчала. А когда они оказались в своей комнатухе на втором этаже флигелька, бабушка, словно не замечая дочь, хлопотавашую возле примуса, положила вырывающуюся внучку поперек кушетки, задрала платье, спустила трусики и стала стегать неизвестно откуда появившимся ремнем, взвинчивая себя, приговаривая дрожащим голосом:

– Не смей разговаривать с чужими людьми! Никуда с ними не ходи! Не смей…

– Ой, больно! Перестань лупить! – плакала Женя. – За что?

Женя и сейчас, на пустыре, выстеганном снегом, памятью кожи ощущала сыпавшиеся на нее удары.

– За то. Заслужила. Спасибо, старичок заступился. Что бы могло случиться? Подумать – кошмар.

Удары становились все более вялыми, но от этого обида на бабушку, на весь мир не проходила.

– Я тебе не забуду!

– Перестань издеваться над ребенком! – подлетела Тамара и выхватила ремень. – Я Женьку пальцем не тронула никогда! – Ее большие тяжелые глаза наливались угольным блеском.

– Потому что она для тебя пустое место! – зло краснея, выкрикнула бабушка. Но было очевидно: не Женя являлась яблоком раздора, а неприязнь, длиной в жизнь, неумение жить бок о бок.

– Мама никогда меня не бьет. – Женя прижалась к ее роскошной груди. Тамара тяжело опустилась на кушетку, благодарно обняла ее. – Она моя мама, а ты просто бабушка, – выпалила с обидой.

– Женечка, – Надежда Николаевна хотела вырвать ее у дочери, но Тамара шлепнула ее по руке. – Такое в первый и в последний раз, обещаю тебе. Ты еще маленькая, иначе не объяснишь. Нельзя разговаривать с незнакомыми людьми. Даже говорить, а ты пошла черт-те с кем. Хорошо, какой-то дворник помог. В Москве много разных сумасшедших, много дурных людей. Делают из детей колбасу и продают на рынке… – напускала она страху.

Женя подумала, какая из нее будет невкусная колбаса, наморщила лицо. Она вдыхала непривычный запах матери – смесь крепкого одеколона и цветочной пудры, потихоньку оттаивала.

Не за горами был Новый год, состоялась мировая. Тамара не сумела удержать в руках тонкую ниточку, на которую подвесила дочь. Тамару раздражали ее вопросы; в отличие от Надежды Николаевны, часто она не знала, что ответить, казалось, ее утомляло само присутствие Жени в жизни.

Прошло, по его подсчетам, около месяца этого невозможного, безразмерного существования. Прежний хозяин избушки, так внезапно, таинственно исчезнувший, не вернулся, не являл никаких признаков жизни, и собака, неизъяснимо странная, признала его за нового хозяина. Странная, потому что прямо на глазах Юсио она из неуклюжего подростка превратилась в матерого, сильного пса с почти квадратными глазами, вздыбившейся шерстью, торчащими ушами, с толстой пружиной хвоста, рассекавшего воздух, отгонявшего от него докучливую мошкару. Такое преображение не могло произойти за какой-то месяц и даже за два. Однажды, рубя чурки, Юсио нашел большой отсыревший коробок спичек, он его высушил и все ждал, когда же спички закончатся; он поранил руку. Из ранки не вылилось ни капли, кровь тут же свернулась. «Неужели оттого, что по сути ведь я мертв?» – вздрогнул Юсио. Но зря он тряс рукой в воздухе, кровь не вытекала, не покидала своего кожаного дупла. «Мое второе рождение из морской бездны – искусственное!» – развивал он свою догадку.

Он питался мясистыми цветочными сгустками, которые обычно варил, но часто ел прямо так, обрывая с кустов, с множеством нечетных лепестков; травоядный человек бессмертен – пришла ему в голову простая мысль. Это вошло у него в обычай после того, как пес жадно накинулся на крючконосую птицу, ползающую, как сороконожка, в траве. Юсио вырвал у собаки белесую птичью лапку и сварил ее с махровой травкой, похожей на дикий укроп. Беда не заставила себя ждать. Резкая боль разрывала живот, белки глаз закатились, он чуть не захлебнулся в блевоте, пес виновато кружил вокруг, а ведь сгрыз птичку, даже перышка не оставил, и ничего! «Я выжил, потому что нельзя умереть дважды! Кому-то нужна моя жалкая жизнь». Но с этого дня Юсио жил, словно во сне, наяву. «Выбраться! Всеми силами попытаться вырваться из этого мрачного заповедника! Ведь прежний хозяин выбрался, исчез. Испарился!» – Юсио не предполагал, как он близок к истине.

В его обители, в диковинном уголке земли, куда он попал волею невероятной судьбы, было необычным все: на ночном, словно луженом небе, никогда не возникали луна и Млечный Путь, на глади вечно спокойного моря не появлялись ни люди, ни корабль. Уж как бы он махал руками, плясал, кричал, орал, надрывая горло и легкие! Его бы наверняка увидели и услышали. Его почти визуальный мир был как будто необитаем, но предшественник как-то разорвал цепи этого ада! Ночная подруга, о которой Юсио теперь вспоминал все реже, между прочим, знала о нем, направляя беглого камикадзе – в хижину. Нашел бы ли он ее домик, затерявшийся в невиданной роще с человекообразными деревьями? Юсио вспомнил, как там он словно скользил в десяти сантиметрах от земли. Пожалуй, он бы отыскал домик, ее прибежище, но к ней, возможно, вернулся отец ребенка, супруг, которого она ждала. Бесславная война кончилась или заканчивается, какого черта ему идти туда? Привычные представления еще довлели над Юсио, но его уже не терзали мысли о невыполненном воинском долге, все потихоньку стиралось в сознании; днем и ночью его жгло только одно – стремление приспособиться к новой действительности сменилось страстным желанием вырваться отсюда любой ценой, да хоть под трибунал! Только бы в последний раз увидеть своих родных, жену, сына…

Как-то в лесу Юсио явственно услышал звон колокольчика и задрожал всем телом; обернулся, звон издавал зубчатый, раскидистый папоротник, а он-то хотел в прошлый раз собрать и замариновать его побеги, любимое лакомство японцев. Нет, он не станет этого делать! В мелодичном, быстро смолкнувшем звоне он почувствовал знак, сигнал, освобождение, что он в конце концов разобьет огромную стеклянную колбу, накрывшую, заточившую его.

Однажды Юсио приснился ни с чем не сопоставимый сон. До сих пор ему снились путаные, как клубок отсыревшей пряжи, обрывочные сны, которые он не смог бы наутро вспомнить, а этот длинный отчетливый сон походил на картину, вытканную на ковре ручной работы, ожившую под пальцами искусной мастерицы. Ему снился большой город, словно явившийся из сказки, с зубчатыми кирпичными стенами, старинными башнями, украшенными малиновыми звездами – из драгоценных камней. «Москва! – догадался Юсио, – столица врага», он видел Москву в кинохронике. Ему приходилось слышать русскую речь, он даже различал отдельные слова. Во сне его взгляд неожиданно скользнул с парадной площади с монгольской усыпальницей в центре – в каморку обшарпанного двухэтажного дома, в пристанище, в берлогу одинокого старика с красными слезящимися глазами. Юсио вторгся, побывал в его снах, сродни необыкновенным путешествиям, увидел старика, стоящего за белыми стенами древнего русского города, недалеко от плахи, где мордастый палач большим тесаком рубил головы. Залитый кровью эшафот, зрелище древней русской казни, вызвало в нем дрожь. Разве это зверство можно сравнить с благородством харакири, совершаемым человеком наедине со своей кармой? Может быть, Юсио увидел этот странный сон потому, что сам жил в сдвинутом, свистящем, как снаряды, неподвластном ему времени?

Как-то Юсио взглянул в осколок зеркала и отшатнулся: как преобразился он, почти двадцатилетний, по сравнению с фотографией на военном билете! Куда делись худоба щек, торчащие скулы, юношеская шея? На него смотрело широкое лицо мужчины средних лет, с горестным взглядом потухших глаз, с первой сединой, пробивавшейся в темных волосах… Воистину время куражилось над ним!

На самом деле он никогда далеко не отходил от своей неизвестно от кого доставшейся ему хижины, но вот что никак не поддавалось объяснению: каждый раз открывающийся перед ним ландшафт был иным, чем в прошлый раз. Только похожая на большого ужа речушка, из которой Юсио брал воду и в которой мылся, оставалась на месте. Высокий кустарник, цеплявшийся за его выгоревшую гимнастерку, за шерсть пса, расступался перед ним, то образуя маленькую травянистую поляну, то вдруг перемежался коренастыми деревьями с разлапистыми листьями, их шеренги устремлялись неизвестно куда, казалось, лес ходил ходуном, исполняя старинный ритуальный танец. Юсио неизменно брала оторопь, но он уже перестал, устал удивляться всей этой невидалью окружавшего его непонятного мира, частицей которого потихоньку становился.

В это неприметное утро, белесое от морской соли и словно спешащее навстречу ночи, надвигавшейся после полудня – обрубка дня, Юсио перебрался через речушку и направился к видневшемуся впереди раскидистому черному орешнику. «Как он вырос на этой равнинной, казавшейся вогнутой земле? Сейчас он нарвет орехов, вырежет из орешины посох и пойдет дальше куда глаза глядят, ведь должно же быть какое-то подобие выхода из этого лабиринта?» Орешки молочной спелости приятно похрустывали на зубах, тропа расширилась, превратилась в дорогу, совсем близко заголубело небо, бледное, беловатое как белки широко открытых глаз. Юсио в испуге остановился, замер на месте, земля обрывалась прямо под ногами, как на горном плато, а внизу была бездна, бездонная и необъятная, с тихо шевелящимися внизу островами облаков. И ни шороха, ни ветерка; Юсио стоял в небесном котловане, как легендарный богатырь Ямато[5], а совсем недалеко, почти на уровне его головы, парил над бездной времени, словно вертолет будущего, большой бурый скорпион, отражаясь в латунном зеркале неба.

БЕСТИАРИЙ. Скорпион – обитатель пустыни, живет в раскаленных полостях земли, даже в запредельную жару, когда никнет все живое, не ищет прохлады, панцирь защищает его. Кажущиеся подслеповатыми глаза на самом деле зорки и проницательны: у него, как у стрекозы, шаровое зрение. Притаившись на колком саксауле, скорпион набрасывается на добычу, ведет охоту всегда, даже когда сыт, держит наготове смертоносную иглу. Страдает от одиночества, мистическое существо, одно из немногих, склонных к суициду; то ли насекомое, то ли животное, черт-те что, камикадзе животного мира. Когда он видит, понимает, что соперник сильнее его, откусывает собственный хвост, обрекает себя на мучительную смерть. Во имя чего? Космический знак… Люди этого зодиака обладают темной сокрушающей энергией, не подозревая об этом, они упорны в достижении цели, как никто эгоистичны и не подвластны переменам. Живут достаточно долго, многого добиваются, любят только своих детей, готовы на все ради их благополучия.

Юсио, всеми силами хотел вырваться из когтистой небесной бездны, он испытывал сильнейшее головокружение. Скорпион продолжал кружить над ним, но из природного коварства словно не обращал внимания, что Юсио носитель его знака, то есть виртуальный родственник. В ушах свистели странные слова, которые он не вполне понимал: «Запомни, жизнь не что иное, как игра сущностей. Все они взаимозаменяемы, их черты перетекают одна в другую, как волны песка, – незаметно. Знаешь, сколько в мире подобных тебе? Тысячи, если не миллионы. Ты просто попал в необычные обстоятельства, вот и все. Если печалиться над смертью каждого такого, как ты, жизнь будет состоять из одной печали, голода и плохой погоды. Это неинтересно. Куда полезнее наблюдать за игрой песчинок, ведь они только кажутся похожими, только кажутся».

Москвичок ворочался в каморке под лестницей, где хранились заскорузлые метлы и ведра, перекатывался с боку на бок, не вполне понимая: запозднилась ли осень или уже заледенела земля под снежной коростой. Мороз-студенец не пробирал его до костей, и не парила жара, видать, сама природа приноровила жилистое тело к необычным странствиям, перемещениям во времени, через которое он проходил легко, как сквознячок. Не любил себя вспоминать Москвичок в ипостасях нечеловеческих, в крысиной шкуре или в голубиных перьях, но против воли приходило на память, как на Кукуе, в Немецкой слободе, он испачкал мундир молодому царю Петру (вот уж действительно коломенская верста!), да еще в присутствии куражной девицы Анны Монс, носившей кружевные панталончики, чего отродясь не наблюдалось у русских манюнь. Те исподнего не надевали – задрал подол, и все дела, а тут, самое запретное, сладкое место в белых оборочках, как пирожное-безе.

Ему не дано было выбирать маршруты, кто-то за него решал – перемещал, а потом и вообще все прекратилось, – надолго ли, навсегда? И он встал на прикол, как разбитая штормами посудина, вцепился черными якорными зубами в кромку лихих тридцатых. Он прикипел к своим странствиям, привык вариться в том, чего порой и совсем не понимал, а теперь придется свыкнуться с тоскливой, собачьей жизнью за понюх табаку. Но в старом лукошке головы все-то живехонько – память пластается и переливается то сумрачными, то радужными струями, кажется, протяни ладонь и зачерпнешь из этого не стихающего потока.

Так, ворочаясь без сна предзимней ноябрьской ночью, Москвичок вспомнил, как ступил на каменные плиты Александровской слободы, ставшей потом городом Александровом, места клятого, но сподобившегося большой тайне. В слободе лютовала опричнина, отсюда обосновавшийся здесь на целые семнадцать лет царь Иван Васильевич отправлял свои полки, чтобы стереть с лица земли непокорные Псков, Тверь, Клин.

Москвичок пугливо озирался по сторонам, а в березовой роще, что за Успенской церковью, как маленький лесной колокол, ударяла голосом о стволы кукушка, предвещая ему долгую жизнь.

Внезапно птица замолкла, и покатился медный таз грозы.

Он вспомнил, как в толпе смердов, а в те времена простолюдины выглядели, почти как оборванцы, видел грозного царя, его горящие черным пламенем очи под зловещими коромыслами бровей, сутулого, с рябоватым лицом; казалось, даже летом его пробирает мороз в опушенном соболями облачении… А уж у Петра, императора Российского, глаза были и вовсе как шаровые молнии, страшны они были в гневе, подернутые пьяной поволокой крепких загулов.

Иван Васильевич неделями отмаливал свои тяжкие грехи в Успенской церкви. А когда не молился и не затевал походы, сказывали, охоч был читать книги, весом тяжелые, как камни, в телячьей коже да с золотым обрезом и застежками. Эта невидаль ценилась тогда, как слитки драгоценные, многое что могли за нее отдать, к примеру, надел земельный.

Москвичок и сейчас дивился, вспоминая, как такой ученый человек, по всем статьям небывалый царь, когда его настигало безумие, в ярости терял облик человеческий, не щадил никого. Ведь это там, в Александрове, собственноручно укокошил он сына Ивана.

Так оно и получается: убивал и замаливал, книжицы умные читал и жизни лишал. А может, причиной тому была не только его царская природа? Может, любому – развяжи руки, скажи, что ничего ему за его зверство не будет, не осталось бы скромников благонравных, каждый крушил бы, рушил, душегубствовал ради своей кровавой потехи. Но как же Господь попускает такое? Задавался Москвичок вопросом вопросов, вздыхал, неуверенно крестился; и то сказать, вера его заметно пошатнулась.

Сюда-то, в слободу, люди видели, как шли бессчетные возы, – Иван Васильевич перевез из Московского Кремля свою несметную библиотеку, дар, завещанный ему Софьей, бабкой-гречанкой. Зря потом столько веков искали в столице, да и в Александрове все перекопали. Верный человек, холоп Власка, после странной царевой кончины – а разве мог такой изверг своей смертью умереть? – сказал Москвичку, где, в каком змеином извиве потайного хода под Успенской церковью замуровали царское сокровище. Что там говорить, Москвичок топтался на царевой тайне, только что не приплясывал. Он и сейчас бы с уверенностью указал заветное место, если бы его спросили, выдрали, как вошь из подкладки – из каморки с вениками, дали пожить по-человечески. Правда, бабушка надвое сказала, что бы он делал в хоромах, может, с непривычки и занедужил от сытой жизни.

Москвичок вспомнил, как казнили одного смерда. «Клади башку правильно, левее чуток!» – скомандовал палач у плахи. «Тебя не спросили!» – огрызнулся смерд. Голова покатилась, шипя, как клубок змей, казалось, хотела исторгнуть проклятье кровавым, в зазубринах зубов, ртом.

Разную быль-небыль, много всякого дивного слышал Москвичок своими чуткими ушами, локаторами летучей мыши: сказывали, что есть Подземная Русь, о которой вообще никто ничего толком не знает. Вот и раздумывал он, цокая языком, может, это те, кто по Божьей воле, спасся от татар, опустился на дно светлого озера вместе с чудесным градом, порой являющим людям слабое свечение куполов, тихий колокольный звон? Ведь под одной твердью находится, пластается другая, бесконечна эта бездна.

Тем годом было знаменье: что-то желтоватое, плоское, похожее на сковороду под крышкой, зависло над слободой, а потом бесшумно растворилось в летнем мареве. Все повалились на колени. Страх-то какой. «Будет конец света! Готовьтесь, братья и сестры! – взывал выскочивший на паперть поп. – Молитесь!» А Москвичок, разное повидавший, только в кулак поплевывал: «Конца щас не будет, еще помыкаемся». И ведь оказался прав, бестия.

А сейчас, слышал он мимолетом, плохо стало в Александрове, это сто первый километр, осели там урки и политические. Хотя клад во все времена клад. Время спрессовалось в горбатой, птичьей груди Москвичка; еще совсем, кажись, недавно стучали по ночам на лестнице кованые сапоги, подталкивали кого-то прикладами к воронку, и никто потом домой, восвояси, не вертался. Москвичок трясся в каморке, как бы и его не замели под горячую руку, ведь он живет вообще без какой-нибудь грамотки. Провидение заботится о нем. Людей, считай, ни за что забирают, поклеп возводят на них, липовые дела шьют, а тут он живет – не тужит с такой огромной тайной – про царскую библиотеку.

Знай свое место! Москвичок сипло выбросил воздух из ссохшихся легких, заворочался под кучей ветоши. Разводы на отсыревшей стене перекрещивались в странную петлю, два ее узла напоминали набухшие крылья бабочки.

Приближался Новый год, виртуальный сменщик, застревающий в сугробах, но неизменно не опаздывающий, подменяющий числа на календарных листках, верный слуга Большого Числа, отмеренного Земле. Неизбежно приближался… Казалось, он вынырнет из тумана на пустыре, где безнадежно блуждала Женя, где слабо маячила ее душа. Человек топчется на одном месте, а ему чудится, что он исправный пешеход или даже бегун на длинные дистанции.

Простые люди, которых называют солью земли, населявшие флигельки в Женином дворе, не очень-то готовились к предстоящему событию не только из-за послевоенной бедности, они не собираются за праздничным столом просто так, друзей-подруг у них нет, есть сватьи, кумовья, крестные, святое для них – выпить на поминках, крестинах, свадьбах, и сиротский Новый год, который недавно опять стали отмечать, не так уж тешил, радовал их, не охочих на выдумку. Это такие, как они, Женя вспомнила, с кривенькой усмешкой, фальшиво печалясь, а на самом деле злобствуя, в электричке, когда состав резко дернуло и выяснилось, что попала под колеса девушка и ей отрезало ногу, говорили: «Уж лучше бы насмерть, совсем с концами. Кому она без ноги нужна?» Для них непреложно есть только свои, а чужие пусть сгинут, исчезнут с лица земли.

На пустыре Женя увидела щучью ухмылку Клавдии – это они, глазастые, цепкие, хваткие, многорукие «шивы», роются в магазинных ящиках, подметают всё так, что остается только гнилой лук, шелуха, скользкая картошка, сморщенная морковная гниль. Сколько им ни выноси, через полчаса всё подомнут.

Портниха с первого этажа, опростившаяся бывшая заводчица королевских пуделей (сейчас и мосек не покупали!), неодобрительно смотрела вслед Надежде Николаевне, принесшей заиндевелую елку, которую ей продал какой-то рябой мужик у дровяного склада.

31 декабря между ними троими – бабушкой, Тамарой и Женей – наступило зыбкое перемирие. Мать делала винегрет, бабушка испекла на примусе хрустящие коржи для «наполеона», пропитала их кремом и сабайоном, чем-то липким, крепким, сладким, вроде гоголя-моголя. Женя все обнималась с елкой, пока ее не укрепили на деревянной крестовине, нанизывала на тонкую веревочку флажки, вырезанные из приложения к «Мурзилке», вешала на мягко покалывающие ветки картонных солдатиков, ватные слюдяные яблочки, карамельки на ниточках. Непонятно, как это богатство уцелело во время эвакуации. Вечером бабушка зажгла на ветках тоненькие свечки, в жестяных лапках. На верхушке елки отсутствовала звезда, как бы намекая недогадливой, счастливой Жене, что не будет у нее путеводной звезды, одни осколки…

Из радио доносился бой курантов. Впервые Жене разрешили так поздно не спать. Они сидели рядком за праздничным столом, у елки. Непьющая Тамара разомлела от желтоватого пива, бабушка выпила наливки, а потом опрокинула рюмку водочки; Женя сидела перед стаканом с ситро и не знала, какое ей загадать желание. Наверное, чтоб не ссорились в ее семье и чтоб папа приходил почаще. Женя украдкой прижималась к бабушке (она простила ей экзекуцию), душа больше не саднила, она чувствовала, как сильно любит ее и к матери тоже хорошо относится. Она у нее ничего, терпимая, только нервы все наружу, кричит без повода.

Бабушка рассказывала, как встречали раньше даже не Новый год, а Рождество в ее семье, где было восемь детей, а теперь осталась одна сестра, да и та разбита параличом.

Но подлинную елку, праздник, который невозможно забыть, устроили ей тети, пригласившие их к себе, Женю, Тамару и Надежду Николаевну, вскоре после Нового года.

В полукруглой комнате стояла красавица-елка; на зеленых пахучих ветвях были развешаны старинные игрушки: рыцари в треугольных шляпах, гвардейцы в мундирах, на лошадях, принцессы в золоченых платьях, настоящие гирлянды. Под елкой, рядом с маленьким Дедом Морозом, сидел купленный ей плюшевый мишка, лежала хлопушка с конфетами. На белых флажках, украшавших широкую грудь Мишки, красиво было написано заглавными буквами: «ХОТЬ МЫ ТЕТЯМИ ЗОВЕМСЯ, ВСЕ Ж МЫ БАБУШКИ ТЕБЕ». Медвежонок совсем живой, с лукавыми бусинками глаз, Жене даже не верилось, что это подарок ей… Она прижала мишку к груди, а тетя Вера, в длинном вышитом платье, открыла крышку пианино, виноградные кисти рук легли на клавиши, и комната наполнилась дивными аккордами. Женя не представляла, что может быть такая музыка. Вальс Шопена нежно и грустно улыбался жизни, являя свое превосходство над ней. Вальс уносил Женю в медовые поля, она блаженно лежала в солнечной лагуне, запрокинув голову, боясь пошелохнуться, а на лицо садились бабочки с кружевными прозрачными крыльями. Потом тетя заиграла «Елку» Ребикова. Мелодичную, но слишком простую для Жени, ее рассеянный, восхищенный взгляд скользил по стенам; охотник с гобелена подмигнул ей, а дальше, в нише, она увидела старую фотографию в овальной рамке: тети Оля и Вера, с тугими длинными косами, в строгих белых блузках, а посередке юноша, почти мальчик, она знала, что это ее дедушка, дедушка Саша, которого ей уже никогда не увидеть. От этого становилось чуть-чуть грустно, но грусть была приятная, легкая – что дед не сидит среди них за столом, такой же молодой, как на снимке. Потом она заметила еще одно фото: тети, уже немолодые, сидели вместе с третьей сестрой, тоже умершей, маленькой горбуньей Ниной; по сути, она ничем не отличалась от них, такое, казалось, царило между ними тепло и понимание. Без тени свар, выжигающих душу истерик.

Со свечей, в больших бронзовых подсвечниках, неслышно капал стеарин, свечи горели едва ли не ярче потолочной лампочки под абажуром. Тетя Оля, приодетая в полосатую вязаную кофту, внесла с кухни серебряный поднос, на нем, как диковинный цветок, благоухал корицей штрудель с яблочным вареньем, круглились домашние пирожные – картошка из какао.

На столе была сочная американская тушенка из жестяных банок, взрослые пили глинтвейн из толстых кружек. Облако тепла, аромат сдобного теста обвивали Женю на мгновение, чтобы потом, на пустыре, растаять в плотном флере забвения.

…Тетя Оля усадила Женю на колени, застенчиво целовала ее волосы, девочка еще не знала, какую роль сыграет неприметная и такая великодушная тетя в ее судьбе, какую принесет жертву. У тети Оли была собственная комната в этой разгороженной коммуналке, у самой уборной. Комната – почти пустая. С диваном и фотографиями над ним. Оля, проживая в тени своей видной, наделенной талантами сестры, отличалась особого рода скромностью: воду пускала чуть заметной струйкой, тонкий прозрачный ломтик хлеба едва намазывала маргарином. Тетка Оля работала медрегистратором в институте, где лечила старшая сестра Вера, кандидат наук, орденоносец. Женя, когда ее как-то привели проверить зрение, заметила, с какой тщательностью она заполняет истории болезней своим островерхим почерком. Тамара тоже просилась туда, в регистратуру; оставшись без специальности, хотя и окончила музыкальное училище, а позже химический техникум, Тамара ни на одной работе долго не задерживалась. Бабушка рассказывала, что Вера ей отказала – будешь на больных свою злость срывать!

– Тебе хорошо у нас? – спрашивала тетя Оля, подкладывая в Женину тарелку все самое вкусное.

– Конечно! Еще как хорошо! – Она обнимала улыбающуюся тетю, не понимая, что этот оазис среди хмурой, взъерошенной Москвы, как огонек в степи, манящий путника, исчезнет, и не так уж нескоро.

Эпизоды памяти не выстраиваются по ранжиру, и слава богу! Подобно опавшей листве они образуют холм, трепещущий, разметаемый ветром. Женя явственно увидела себя, идущую рядом с тетей Верой по Крымскому мосту – куда? Понятно, к ним на Серпуховку, а потом на Малую Ордынку. Под мостом сурово, как боярыня Морозова, стояла река, справа чернел аттракцион, пустое колесо парка, а слева, внизу, за парапетом, являя поверхностный, приближенный образ земли и неба, белели присыпанные поземкой, квадратики земли, похожие на клетки лото, в которое она иногда играла с матерью и бабушкой.

Двухмерное пространство древних, мир, стоящий на невидимой черепахе… Природа нашего зрения не изменилась, так же как природа ума, мозг не расширил свои грани, не стал безграничным, компьютер, подаренный нам, как ребенку кубики, породил соблазн искусственного интеллекта. Но и сейчас, более чем через шестьдесят лет после описываемых здесь событий, жизни человеческих особей, загадкой является наша смоделированная свыше Солнечная система или, скажем, не вписывается в астрономические параметры «улетающая» от нас планета «Сдвоенный Город».

Москва и Минотавр начинаются с одной буквы, возможно, неслучайно. В недавние, приснопамятные годы она пожирала больше человеческих судеб, чем другие столицы вместе взятые, и не только в зарешеченных камерах и пыточных подвалах, похожих на казематы Ивана Грозного, но и в глухих переулках, в темных подъездах, в профессионально подстроенных катастрофах. Не верно, что Зло, в качестве парадокса являет Добро, это, скорее, логика Кремлевского Мефистофеля. Зло – тупиково, бесплодно, оно тормозит, вымораживает все живое, сущее на земле. Но может быть, смерть это не предел, а камуфляж, отвлекающий момент, призванный заслонить от нас нечто более важное, существенное, недоступное пока что. Это не входит в противоречие с Библией, где смерть вообще не драматична, и не только из-за обещанной вечной жизни. Вдумайтесь в понятие – вечная жизнь – как туманно! Похоже, рождение и смерть – некое испытание в преддверии самого загадочного и значительного. Александр Блок провидел: «Причастный Тайнам, плакал ребенок о том, что никто не придет назад».

Набоков написал в «Даре»: «Тройная формула человеческого бытия: невозвратимость, несбыточность, неизбежность…» Женя в своем одиноком шествии, постепенно превращаясь в большую снежинку, почему-то вспомнила любимого писателя. Невозвратимость никогда не была для нее кредо, несбыточность преследовала всегда, а неизбежность в ее непоправимости, во всей полноте обнаружилась сейчас.

Женя не помнила, о чем они говорили с тетей Верой на Крымском мосту, открывшийся вид, воздух, пространство превращало их прогулку в целое путешествие. Не могла вспомнить, как закончился вечер на Малой Ордынке, она ярко запомнила свое пробуждение на перинке, постеленной на большущий железный кофр. Когда тетя позвала ее к себе на тахту, Женя лежала, впитывая свежесть батистовой рубашки, седые, распущенные волосы касались ее лица. Вера не расспрашивала, потом Женя поняла, ведь в любых вопросах об отце, матери сквозило бы неприятие их быта, самой жизни.

Так в тепле и холе она нежилась в раннем детстве на узком топчане с бабушкой еще в Казахстане. Тетя Вера только сказала: «Ты должна любить и ценить бабушку. Ей приходится очень нелегко, работа, хозяйство, с тобой надо заниматься». Она спросила что-то по-французски, но Женя смутилась, запнулась, а ведь можно было просто ответить «yеs», бабушка ее немножко учила английскому, когда не падала от усталости.

На завтрак тетя Вера приготовила вкусный омлет из яичного порошка, на маргарине. За столом она рассказывала, какая у них была дружная семья. Отцу, купцу первой гильдии, принадлежала вся эта большая квартира, а теперь – только комната с прихожей, где стоит старинный буфет, и еще комнатка Оли, у самой уборной. И то у них так много метров, жилплощади, потому что она, Вера, научный работник, орденоносец.

Потом за Женей приехала Надежда Николаевна.

– Тетя Вера сказала мне утром, ложись ко мне в постель! – рассказывала Женя на весь автобус, – обняла меня…

– Это потому что у нее нет детей, – хмыкнула бабушка, а когда сошли, затянулась папиросой. – Муж у нее давно умер, а детишек Бог не дал.

– А разве детей дает Бог?

– Ну аист в клюве приносит, такая большая толстая птица, – засмеялась Надежда Николаевна.

– Не правда. Не птица! Я в роддоме родилась на улице Дурова. Мне мама сказала, я знаю.

Незаметно, как-то сразу, без майской весны, наступило лето, как в теплых странах. В Москве стало пыльно, душно, страдающие без полива улицы вздулись от ранней жары, тополиная вата лезла в нос, тополя ведь тогда не подрезали. В одну ночь белая пена черемухи вырвалась из почек, заполнив своей кипенью потяжелевшие ветви. Все смешалось – мгновенно высохшие лужи во дворе, вздыбившееся крахмальными парусами белье на веревках.

Женя стояла под раскидистым деревом, обросшим уверенной листвой и, морщась от жалости, смотрела на птенца, выпавшего из гнезда. Самое удивительное, что он полусидел, голый, красный, в складках кожи, с острым носиком-клювом, птичий детеныш, и вопросительно смотрел на нее странными глазами. Женя не знала, как его спасти, чем помочь, окликнула подошедшего рослого пацана.

– Видишь, упал, – залезь на дерево, положи его в гнездо.

– Ща, полезу. Вот урод!

Мальчишка наступил на птенца рваным ботинком, втоптал в черную хмельную землю.

– Ты чего? Сволочь! – выкрикнула Женя любимое слово своей матери.

– А ничего. Хер с ним! Хочешь, и тебе наваляю, – навис над Женей, готовый надавать ей тумаков.

– Гад ты! Славка-булавка!

Получив оплеуху, Женька побежала в свой флигелек. Жалко было горевшее ухо, но куда больше растоптанного птенца с острым носиком, который никогда уже не станет птицей.

Бабушка просила отца заступиться за Женю, когда ее поколачивали во дворе, но он качал головой, отнекивался: «Не буду я этого делать. Пусть знает, что надо уметь постоять за себя, меня же не будет всегда рядом».

То лето запомнилось ей выездом на дачу с детским садом. Папа приезжал ее навестить с маленькой щуплой женщиной в белой беретке и платье в горошек, как из кинофильма «Подкидыш». И она поняла, что у папы теперь другая жена. «Я тетя Люба», – сказала она надтреснутым, словно патефонная пластинка, голосом и смущенно протянула ей газетный кулек с ягодами. «Мы чернику сами собираем, в лесу, а смородину рвем с кустов», – но кулек с бурым пятном взяла. А вообще-то хватит ей теть. В другой раз отец приехал один, мать закатила форменную истерику, что он может видеться с дочкой, но не эта! «Полная дура, мещанка, бухгалтерша» – слова пулями вылетали из нее, распаленной, не прощающей.

Положив под живот руки, отец учил ее плавать на глубоком месте, в пруду, к возмущению бабушки: «Толя, это безобразие! Она не щенок, чтоб ее топить, а если бы захлебнулась?» Но Женя считала себя героем и плевала на бабушкины штучки. Уроки пошли на пользу, она больше не боялась воды и вообще чувствовала себя увереннее.

Захлебывалось лето в проливных дождях и частых громких грозах. Тяжело прыгали толстые жабы, низко на ветках замирали странные зубастенькие ящерки; под сырой корягой Женя как-то увидела то ли гадюку, то ли ужа с раздвоенным, как октябрятский флажок, жалом. В мутных зеркалах луж отражались длинноногие мухоморы, выросшие на детсадовском участке. Потом из всех орудий выпалила жара, в конце августа проснувшиеся осы набивались в стакан с лимонадом.

В сентябре Женя пошла в школу, сразу во второй класс. Она вытянулась, повзрослела, бегло читала, и сейчас трудно было представить, что всего два года назад ей хотелось смастерить Буратино. Правда, писала она как курица лапой. «А что корпеть над прописями? – сама себя вопрошала Надежда Николаевна. – Это раньше ценили каллиграфию, а сейчас пишущая машинка в моде, делает погоду. Зато посидела дома, окрепла, скарлатину не подцепила, верно, Женюля?»

Тети купили ей к школе туфли из свиной кожи, справили форму – платье с красивым шерстяным фартуком, чтобы она изжила в себе рудименты сиротства, незнакомое слово запомнилось. Отец подарил ей собственноручно переплетенную тетрадку в шелковой обложке с виньеткой, чтобы она записывала любимые стихи.

Соседки «однопартийки» шумно хлопали крышками парт и, казалось, ее не замечали. Аккуратные бесцветные девочки, они давно уже сбились в стайки и не проявляли желания дружить. Кого сейчас тускло помнила Женя – из той, своей первой школы? Лаврентьев – Зловрентий, однорукий завуч, фронтовик; учитель труда, он же завхоз, с неизменной поговоркой: «Забодай тебя комар, укуси корова»; конечно, ее учительница Алла Петровна, крепко сбитая женщина неопределенного возраста, черты лица расплывались, в памяти застряло только имя. Но тайно влюблены были девчонки в другую, из параллельного класса, красавицу Эльвиру Эдуардовну, стройную, с высоким коком волос, с вуалеткой на шляпке. Синеватые, посверкивающие, как драгоценные камни, глаза, словно не принадлежали ее лицу, ей самой, и оттого казались такими прекрасными. Девчонки шушукались, что у нее с Лаврентием то самое, шуры-муры, а Женя уже знала, что не всегда от этого рождаются на свет дети. Вообще сплетничать про учительниц, обсуждать их одежду, вплоть до нижнего белья (уборные были общими), – вот что больше всего интересовало второклашек. Скучные, простенькие знания, безликие уроки с непременным воздаянием «молитв» великому вождю за счастливое октябрятское детство претили Жене. «Но надо держать язык за зубами, – учила бабушка, – больше молчать и слушать».

Женю увлек кружок юннатов в районном Доме пионеров, туда ее определила Надежда Николаевна со своей неуемной любовью к биологии. Бабушкино занудливое упорство всегда быстро иссякало; в кружок она отвела Женю, поняв, что та не преуспеет с французским. Женя обиделась, как-то взяв узкую тетрадочку для иностранных слов. Там аккуратно было выведено бабушкиной рукой: «Музыка – нет способностей» (короткий приговор); с новой строчки «Французский» – зачеркнуто; внизу – «Биология?».

«Ну и пусть, – надувала губы Женя, – каждому свое». Дом пионеров находился на Первой Мещанской, в старинном особняке, потом там разместилось посольство. Желтое здание с овальными окнами и завитками капителей чем-то напоминало дом тетей на Малой Ордынке. За особняком располагался небольшой участок с хилой теплицей. В покосившихся парниках, набирались зеленого сока томаты. Их специально срывали терпко пахнущими, недозрелыми, каждый заворачивали в газетный лоскут и отдавали «созревать» нескольким юннатам. Ежедневно Женя должна была разворачивать бумажку и делать запись в дневник наблюдений. Помидоры дозревали туго, медленно наливались прозрачной розовой краской, как рахитичные дети, один, бывало, незаметно желтел, как тщедушный мандарин, как маленький покойник, полновесно не покраснел ни один, от надругательства над собой. Они привыкли дозревать в газетных обертках, словно дети в школьных классах, с серой побелкой, и никто ничего не ведал о весельчаке синьоре Помидоре, о мальчике-луке Чиполлино-Чиполлетто. Молчали себе в тряпочку, то бишь в газетку.

«Подумаешь, есть-пить не просят, – усмехалась соседка, бывшая заводчица пуделей, – глядишь, созреют, не забудь меня угостить». Женя смущалась, отнекивалась – есть помидоры не разрешалось, они же подопытные, их надо было сдать в Дом пионеров, под стекло. Или возместить ущерб.

…Женя знала, что никогда не забудет этот день. Бабушка несла кошелку с «питомцами», они шли по Колхозной, чтоб потом свернуть на Третью Мещанскую и выйти на улицу Дурова. Осеннее сентябрьское солнце, яркое, как на цветной пленке, стояло в безоблачном небе над домами. И вдруг она, восьмилетняя, почувствовала, увидела на мгновение очнувшимся Третьим Глазом, что ничего этого не существует – ни площади, ни машин, ни снующих людей, ни пыхтящего автобуса, ничего. Всё – обман зрения. Есть что-то иное, незримое, их окружает совсем другой мир. Какой? Этого Женя не знала, не понимала, но ощущала его явственное присутствие. И холодный ветер подул неизвестно откуда. Так в сознание понурого советского ребенка вторглась, вломилась небывальщина.

Ощущение нереальности окружающего прошло так же внезапно, как появилось. Женя, вся в испарине, остановилась и стала путано объяснять бабушке: то, что они видят вокруг – не существует, это картинка, обман, на самом деле все по-другому… Надежда Николаевна испуганно смотрела на нее.

– Что ты такое говоришь? Как – не существует? Вот Дом пионеров, Колхозная площадь, вон за домами твоя школа. Ты и школу не видишь?

– Я почувствовала, – настаивала, упрямилась Женя, – на самом деле ничего нет, это как переводные картинки, трешь пальцем, и они появляются.

– А что же тогда есть? – спросила бабушка срывающимся голосом.

– Я не знаю, растерялась Женя.

– Ты и сейчас так видишь?

– Теперь нет, все стало, как обыкновенно. Я упала в дыру, в какую-то нору провалилась… всего на минуту. Я сама не понимаю.

– У тебя голова не болит?

– Нет.

– Ты без шапочки, а уже прохладно. Забудь, слышишь? Тебе померещилось, мало ли что.

Но беспокойство не проходило. Женя не забыла. Ощущение не бередило ее, смикшировалось, сморщилось во времени, но не пропало, осталось в жизни. Скорее всего, она была ребенком индиго, но тогда никто ничего не знал об этом.

Дома она вяло щипала кисточку винограда, Надежда Николаевна покупала грамм двести-триста, но Жене хватало. Она заглядывала за бабушкино плечо, бабушка торопливо писала тете Вере, тогда обменивались письмами: «…До переходного возраста еще далеко, что бы это могло быть? Может, стоит снова проверить зрение, или все связано с нервной системой? С Тамарой, с ее постоянным криком, свихнуться можно…» Женя тогда еще не задавалась вопросом, почему у ее спокойной, уравновешенной бабушки выросла такая дочь?

Наутро у нее поднялась температура, и она не пошла в школу. «Ну теперь все ясно, – улыбаясь, говорила бабушка, – ты еще вчера заболела, когда мы шли домой».

Ничего Женя так не любила, как болеть. Мать не повышала голос, бабушка оставалась дома, варила ей какао, даже иногда, кроме каши, делала бутерброд с любительской колбасой вместо школьных каменных пирожков, а главное, садилась подле нее на стул и читала что-нибудь самое интересное: «Принц и нищий», Гавроша. Правда, в последнее время она настаивала, чтобы Женя читала самостоятельно, но болезнь есть болезнь. Нельзя же портить глаза, лежа.

В этот день Тамара ушла, ей подвернулся случайный заработок – готовить к музыкальной школе маленького оболтуса. Им с бабушкой было особенно хорошо вдвоем.

– Я хочу тебе почитать мои записки, «Повесть лучших дней», – с каким-то особым выражением на лице проговорила бабушка. Я думаю, тебе пора уже узнать про дедушку Сашу, как мы впервые увиделись… – Она извлекла из шкафа толстую тетрадку в холщовой обложке; фиолетовые буквы выцвели, как припозднившиеся ирисы на садовой грядке.

Женя была вся внимание.

– Это твой дневник?

– Да, – слегка смутилась Надежда Николаевна, – можно сказать и так. – Я вспоминала юность, потом, спустя годы, когда твоего деда уже не стало… – в тридцать лет написала о нашей любви, о рождении дочки Томы. Все тогда было совсем по-другому, и я была иной, – ее голос дрогнул. Она откинулась на стуле, зашелестела первая страница:

«Ясное морозное утро. Белый пушистый снег, выпавший за ночь, покрыл густыми хлопьями ветви деревьев, придав им причудливые, фантастические очертания. Тяжелой шапкой лег снег на крыши зданий, и они кажутся меньше, словно вросли глубоко в землю.

Канавино еще спит.

А солнышко поднялось уже высоко, и лучи его, падая на замороженные стекла окон, искрятся в них и ослепительно блестят.

Вот с шумом распахнулась дверь маленького деревянного домика, из него выбежала девушка в черном жакете на вате и черной круглой шапочке. Она быстро зашагала по пустынной, белой, как скатерть, улице, спустилась к Оке.

Идти через реку было особенно хорошо. Словно забыв, куда она идет, она останавливалась, зачарованная беспредельной широтой белого поля, расстилавшегося перед ней. Весь день сегодня она была занята: утром собрание комитета, потом надо зайти в типографию и еще к двум товарищам по делу, а вечером ей надо быть у Софьи, у нее она должна была встретиться с новым товарищем, которого она наметила в организаторы в Канавино…»

– Тебе интересно?

– Да, неуверенно кивнула Женя.

– А зачем она… она шла на собрание комитета?

– Но я же тебе уже говорила, ты забыла, мы были социалисты-революционеры, не боевое крыло, мы создавали кружки на заводах, учили рабочих, ведь трудовой народ был сплошь неграмотный.

Женя не совсем понимала, не улавливала связи. Что за кружки? Ведь крыло бывает у птицы.

– Ну, слушай дальше… самое интересное:

«Собрание комитета затянулось дольше обыкновенного, и когда Надежда вышла на улицу, были уже сумерки. Она рассчитывала забежать домой, чтобы пообедать, но потом, решительно тряхнув головой, быстро пошла в противоположном от дома направлении.

Но мысли о доме изменили ее настроение, и она шла, строго сдвинув брови и глубоко задумавшись.

Дом… семья… она так мало в настоящее время с ними связана, и каждый раз, когда она приходит из Канавина в город, она чувствует себя здесь связанной и несвободной.

В Канавине у нее своя самостоятельная маленькая жизнь, которую она так любит. В комнатке на чердаке уютного деревянного домика она чувствует себя хозяйкой своих мыслей, чувств и поступков, а здесь, в Нижнем, в доме за театром, у матери, встают в памяти обидные мелочи домашней жизни – подозрительность и недоверчивость матери к кругу знакомых и товарищей, особенно к Сашке, кудрявому Сашке, которого мать открыто не любит».

– Это мой дедушка Саша? – Женя очнулась от полудремы.

– Нет, это был мой жених, его тоже звали Александром. Он попал под поезд. Целый год я не могла прийти в себя. – Бабушка закуривает, ей вспоминается в подробностях та домашняя буря, которую пришлось тогда пережить и продолжает:

«Надежда объявила матери о том, что будет жить в Канавине и работать в партии. Тяжело и мучительно ей от такого решения, но не может она не идти на властный зов жизни, но не может измениться и мать, и все эти мысли тяжелым камнем ложатся на душу девушки. Сегодня у нее вечером очень важное дело: Софья нашла наконец для Канавина опытного организатора, он приехал из Москвы. Вероятно, солидный человек, хороший работник. И сегодня Надежда с ним встретится. Жутко немного. “Каким он окажется? Не уронить бы себя в его глазах”, – думает Надежда, направляясь скорой походкой на Канатную улицу к Софье.

Надежда звонит условным звонком, Софья выходит из своей комнаты и говорит, что новый товарищ уже здесь. Комната освещена маленькой лампой с зеленым абажуром. Это создает тот особый уютный теплый свет, который всегда как-то мягко ложится на душу. Углы комнаты тонут во мраке. У стола сидит, облокотившись на него, спиной к двери, мужчина и перелистывает книгу. Надежда входит в комнату, он поднимает голову от книги и поворачивается к ней. И Надежда видит перед собою милое, выразительное, несколько смущенное лицо с глубоким взглядом, пристально устремленным на нее. Но что же это такое? Где же солидный опытный работник? На нее смотрит почти мальчик ее возраста с таким славным милым лицом, чуть опушенным еле пробивающейся бородкой. “Славный какой!” – мелькает мысль, и она, молча, протягивает ему руку, которую он как-то оригинально встряхивает сверху вниз при пожатии».

– Вот каким был твой дедушка, такой была наша первая встреча. Нас сблизила революционная работа. Да ты совсем и не слушала! – С обидой смотрит она на задремавшую Женю, кладет ладонь ей на лоб, – жара-то нет… Видно, рано тебе это читать.

– Не рано, бабуля. Почитай Тома Сойера, – канючит Женя на правах больной.

– Ну ясно! Ну конечно! Там – выдумка, а здесь про самого близкого тебе человека. Рано, рано…

И холщовая тетрадка захлопнулась на целых три года.

Женя, конечно, не понимала, поняла много позже, что стиль «Записок», их умонастроение связаны с юностью бабушки, а молодой она ее представить не могла; для Надежды, провинциальной институтки, воспитанной в строгости, но романтичной (ее идеалом были декабристки!), революция была способом проявить себя, вырваться из домашней рутины. Пренебрежение к матери – отозвалось потом в ее дочери и внучке. А пока тогда… сияло солнце, голубело небо, и Надежда радостно приняла вызов судьбы.

Несмотря на зубодробильную реальность, тридцатые годы в СССР время-призрак. Везде царила обстановка удушливого страха. Самолеты, в мирное время, переживали своих летчиков.

Москвичка тяготило чувство своей полной заброшенности, что он никому не нужен. Ну а ведь как завести детей, жену, чтоб стирала, кормила (сам он пробивался случайными заработками), если он бессмертен, – внутри говорила ему душа, похожая на куриную печенку, как объяснить свое половинчатое, нечеловеческое состояние, когда нажитые дети станут такими же старыми хрычами? Дескать, помирайте, милые детки, а я останусь, я бессмертный, меня ангел в лоб клюнул или бес попутал. Так не выйдет, не положено, укокошат не те, так эти, осиновый кол в могилу вобьют. А он будто и вправду лета свои сплел, перепутал, выходит, еще многие тысячи лет назад он был на свете, раз дано ему увидеть всякое разное, дивное. Назад или вперед – какая разница! Только б в здравии пребывать, а он ничем не хворал, кроме легкой простуды, оттого что никакими средствами не пользовался из тех, что ученые люди нахимичили.

Старику снились былые времена, в которых он жил – не жил. Голубоватая вода Москвы-реки, чистой, что девичий плат, промытой, словно небесный окоем. Полусказочный, заповедный город с песчаными отмелями, где нежились девы-русалки с бирюзовыми руками… Какие нынче девы, на хрен! Одни голодные ведьмы с кошелками. А красавица-река залегла усталым зверем в каменном логове. Над Спуском сияющая купина Василия Блаженного. До него не дотянулся огненный дракон революции, зато с праздничного неба сыплется разноцветная чешуя салютов.

В одном из своих пронзительных снов, настолько отчетливых, что, казалось, все происходит с ним наяву, Москвичок, взмыв под потолок к желтой груше лампочки, раздвигая ставшей пружинистой и сильной грудью стены и своды, оказался в самом сакральном месте столицы, по ту сторону зубчатой стены. Выходило так в странном сновидении, что он работает кремлевским дворником, метет и моет брусчатку, посильно заботится о неизбывности и вековечности того, что бубенцом звучит в ушах и в сердце, карамельным петушком хрустит на зубах, – Кремля. Москвичок по причине скромного положения и скромных своих забот не вызывал пристального внимания. Бывало, видел, как в квадратных черных машинах мчали через Спасские ворота наркомы да маршалы с землисто-бледными лицами за опущенными стеклами, словно спешили на бал мертвецов. Монументальные всадники гарцевали, маневрировали на каурых жеребцах и кобылах, за которыми особой щеткой, в совок с крышкой он собирал дымящиеся катыши. По этой брусчатке вышагивал с оловянными лицами Кремлевский полк. Но самой крепкой мечтой Москвичка было увидеть Его, недоступного для своего народа – подобно Ионе, пребывающему в чреве кита.

Хозяин иногда прогуливался без охраны во внутреннем дворе, по теплой погоде во френче болотного цвета, а когда холодало, в долгополой шинели, которая ему очень шла. Хозяин вовсе не был такого маленького роста, как слыхивал Москвичок, или внушительность ему придавала легкая свинцовая проседь в жестких волосах, уверенная поступь, ощущение тяжелого спокойствия, исходящее от рыхловатого, как рябь на воде, лица; прямо смотрящих серо-желтых глаз, густых прокуренных усов и неизменной короткой трубки. Порой он прогуливался с маленькой дочкой, очень смуглой, нервной девочкой в темном шерстяном платье, и о чем-то тихо разговаривал с ней.

В тот предвечерний час Хозяин, любивший уединенные прогулки, вышел не с дочерью, и Москвичку страсть как захотелось приблизиться, расслышать, о чем Сам говорит с горбоносым, средних лет мужчиной в подряснике, но без креста, волосы короткие, безбородый, как есть поп-расстрига! Старику пришлось немного поднапрячься, как он не раз делал в своих умопомрачительных путешествиях. Стать невидимым, незаметно выскользнуть из служебной постройки, где обитал. Москвичок приблизился к ним шагов на пять, он расслышал все, о чем говорили двое. Мало что понял, но постарался запомнить диковинные слова «расстриги».

– Вы знаете, он был человек закрытый… Владимир Ильич. А если там, в Горках, он находился в особом состоянии, медитировал, искал выход в параллельные миры? И не боялся смерти? С методикой его мог познакомить Яков Блюмкин, вернувшийся из Тибета. Еще в двадцатом году.

– Как это – а если? – насупился вождь. Он произносил нечто среднее между «и» и «ы», а «т» у него получалось твердым. – А заключение врачей? Они, что, дурака валяли? Все проверено, перепроверено.

– О, эти врачи! На обветренном лице собеседника мелькнула ехидная усмешка. Дай бог, к концу нашего века они бы разобрались с диагнозами, со здоровьем и возможностями человека. Когда я нес послушание в тибетских монастырях, я сподобился увидеть лам, уже несколько веков пребывающих в состоянии самадхи. Все процессы в их организме сохраняются, только замедлены. А потом… наступит день и час, когда они пробудятся.

– Про-будятся?

Москвичок еще прежде отметил: Хозяин непоколебим, никогда не выдает своих чувств, но тут желваки заиграли на его рябых щеках. Рысьи глаза впились в шедшего рядом мужчину.

– Не верю я в твои параллельные миры. Все это требует доказательств. Где входы в них?

– Во многих местах земли, Иосиф Виссарионович, часто неприметные для глаз, – там, где древние разломы земной коры. И в Москве есть по крайней мере один, и никто не подозревает об этом. – Он извлек из-за пазухи затрепанную карту.

– Вот смотрите, угол Малой Ордынки и Пятницкой, напротив Первой Образцовой типографии. Обнесено забором, ведутся нескончаемые подземные работы.

Вождь отвел руку с погашенной трубкой и уперся в бушлат Москвичка.

– Кто здесь? Подслушивает? – озираясь по сторонам, в страхе воскликнул он.

– Где? Да никого нет, товарищ Сталин. – Удивительный мужчина протянул ладонь, но Москвичок увернулся. Отпрянул, понимая, карачун ему придет, если станет видимым.

– Я чуть не продырявил его собачье плечо! А ты говоришь – никого.

Тот, что был в подряснике, миролюбиво заметил:

– Слуги некоторых властителей на Востоке могли становиться невидимыми, чтобы исполнить царскую волю, незаметно передать донесение…

Думал – пошутил. Но Хозяин шутил только сам.

– Что скалишься? Я покажу тебе невидимок, бесовское отродье! С Ежовым снюхался?

Тихий, похожий на шипенье крик, похоже, был приговором.

Страшным холодом даже летом, в теплую погоду, веяло от усыпальницы, от Мавзолея, этого вавилонско-шумерского зиккурата. Он излучал мощнейшую, жуткую энергию, державшую народ в слепом азиатском, харкающем кровью повиновении; конечно, великий вождь, Кормчий не мог не знать о таком психотропном оружии у себя под боком.

Москвичок очнулся от липучего сна, летучей мышью сиганул с потолка на свой топчан, под рваное одеялко. Долго не мог прийти в себя, бестолково повторяя: «Вон оно как, вон оно как». Сбивчиво дышал, словно угроза Хозяина предназначалась не странному монаху, а ему, блошивому псу, неизвестно откуда взявшемуся, столько претерпевшему на своем веку, растянутому, как безразмерная осипшая гармошка.

А в полуподвальное оконце сочилась желтой сукровицей музыка. Плескалась мыльной водой из лоханки. Народ научился играть на чем ни попадя – от окарины до ксилофона, отсутствие музыкального слуха препятствием не являлось, у всех зычные, нахрапистые голоса появились; пели везде – в цеху и в школах, на улице и на стадионах. Японцы считают: только чистые нравы могут создавать красивые обычаи, одухотворять их.

«Стало быть, Первомай сегодня», – вспомнилось Москвичку, но вылезать из-под своей ветоши он не спешил. А по улицам – сгустки демонстрации в шелесте больших бумажных цветов на проволочных ножках. Как шествие слонов, как колесница в опере «Аида» – распирало азиатчиной движущиеся платформы, где застыла фальшивая геометрия физкультурников. На Мавзолее, в котором лежала недомумия, сгрудились партийные вожди, мечтающие уйти в параллельные миры, а на брусчатку площади уже ступил знаменосец с алым кумачом, пафосно, как Данко с вырванным сердцем.

«Страшный мужик, ежели смотреть вблизи, – раздумывал дед о Хозяине, – окаянный, глаза рыжие, с прищуром. Похуже Распутина будет, – однажды Москвичок видел, как Распутин выходил из кареты. – Сказывают про Усатого, сам семинаристом был, а потом грабил на дорогах на благо революции. А все равно, ярись не ярись, замуруют, как помрет, и опосля, в конце концов, обрастет бахромой червей, как смурной дворник или истопник».

Женя быстро охладела к помидорам, которые давали «на вырост», ей всегда казалось, что она набивает чучела, ведь с ними даже словом нельзя было перемолвиться. Правда, в вестибюле Дома пионеров висел красочный плакат, призывающий каждого школьника взять в питомнике и воспитать щенка овчарки – это в коммуналке! – для наших смелых пограничников, охранять рубежи Родины. «Да если все эти Мухтары, заливаясь лаем, ринутся на рубежи, куда деваться пограничникам?» – смеялась Женя. «Не надо так шутить», – строго поправляла Надежда Николаевна.

И впрямь в Москве было не до шуток. Как-то раскрасневшийся отец принес газету с крупным заголовком: «Безродные космополиты».

– Глядишь, и твою Веру заметут, – сказал он бабушке с непонятным Жене злорадством.

– Папа, а кто такие космополиты?

– Евреи, кто же. Те, что готовы предать Родину.

– Тетя Вера не предавала! – выкрикнула Женя, считая, что это какое-то недоразумение. И она повторила не раз слышанное: – Тетя Вера раненым зрение возвращала. Ее орденом наградили.

– Вылезла! Рот не может на замке держать. Вот что значит иметь хоть каплю их крови. – Горячился Анатолий Алексеевич.

– Замолчи. Как тебе не стыдно?! – Бабушка отвернулась.

– Мне-то не стыдно, – отец вскочил со стула, – а у вас тут «дедка за репку», одним словом – вражье гнездо.

Он не ушел, просто выбежал, тряхнув дверью, и не являлся несколько месяцев.

Если бы Женя была старше, она бы спросила отца своего: «А ты часто смотришься в зеркало? Посмотри на свой нос!» Она бы уяснила, почему бабушка так мягко отчитала его, а теперь руками разводила, как объяснить все Жене, найти нужные слова? Если бы Женя кое-что знала из прошлого…

Отец родился в Сызрани, скучном провинциальном городе, облепленном большими молчаливыми деревьями, с извилистыми улицами, сбегающими к сонной Волге. Пароходные гудки рассекали выцветшую гравюру времени с купеческими лавками, похожими друг на друга домами, церковной колокольней, усеянной говорливыми грачами. В городе было целых три кладбища, и в начале сентября «над вечным покоем», в разогретом осенним солнцем небе пролетали на юг какие-то недожаренные гуси.

Женин дед по отцовской линии Алексей Устинович род свой вел из Сибири, где водится горьковатая приворотная ягода ирга, или юрга.

Он был мужиком хватким, в Сызрани служил приказчиком у богатого купца Сафронова, торговавшего мануфактурой.

У них с женой Анной Кузьминичной, местной мещанкой, была дочь Танюша, в восемь лет умершая от дифтерита. Как говорится, погоревали, отпели, похоронили. А тут в Сызрань приехала гастрольная оперетта да и застряла в городе по непредвиденной причине. Неизвестно, где и как познакомился, а потом и сошелся Алексей Устинович с молодой смуглой красоткой, распевающей канареечным голосом Соней Эфесовой, названной для опереточного шарма Сандрой, семейное предание умалчивало; посещал ли веселые спектакли втайне от жены Алексей Устинович, ведь для такой связи любой повод сгодится: знакомство на улице, в сафроновской лавке, наконец, в трактире. В общем, как написал через полвека Окуджава, «а он циркачку полюбил».

Плодом неожиданной скоропалительной любви и явился Женин отец – певица умерла от тифа, свирепствовавшего в городе, и Алексей Устинович, с повинной головой, «принес в подоле» мальца своей жене. Анна Кузьминична не была слишком удивлена подарком, молва не дремала. Она простила мужа, мальчишку покрестили и нарекли Анатолием. А между тем стояло вязкое лето 1914-го, началась изнурительная война, искромсавшая не только многие жизни, но и саму Европу, старомодную барыню с серебряным подстаканником в руке.

Унтер-офицер Алексей Юргин погиб в первые месяцы войны. Оставшись без мужа, как всего год назад без дочери, его вдова, несмотря на трудное голодное время, не сдала приблуду, мужний грех, в приют, решила воспитать как родного сына.

Немногочисленная родня невзлюбила Толю. Что он незаконно прижитый, вроде подкидыша, – полбеды, сами не из графьёв, но скоро стал расти, как на дрожжах, выделяться на детском лице, с белобрысым чубом, нос, другая порода, иная кровь.

«Жиденок», – шептались у него за спиной. Толя уже знал значение этого обидного слова, и злость закипала в нем. На всё и всех – дядек, теток, их детей, своих двоюродных братьев, потому что он не был, как они. Его душу переполняла недетская ненависть; Анна Кузьминична пыталась приласкать его, но Толя вырывался, как злой, затравленный волчонок. О своей настоящей, умершей матери он слышать ничего не хотел. «Она для меня не существует!» – говорил он потом повзрослевшей Жене, как о старой болячке, а тогда, мальчишкой, он считал, что мать его просто бросила на произвол судьбы, а после уже Бог послал ей в наказанье смерть. Это по ее милости все его дразнят за длинный нос. Он испытывал теплоту к умершей сестре, которую даже не знал. Ничем не занятый, томясь от безделья, Толя примерял девчачье платье, кофточки, он завидовал Тане, что та умерла.

Постоянные смешки сверстников… Его не интересовали мальчишечьи игры, а увлекало рукоделие – в семь лет он хорошо вышивал крестиком, мог связать крючком варежку и совсем не стыдился этого. Потом он бросил девчачье занятие и больше не брал в руки иголку с ниткой, не пришивал сам пуговицы, но женское в характере надежно угнездилось – облегченность сознания, отсутствие твердой воли и цели (всегда плыл по течению), взрывная обидчивость и злопамятность.

Он подрастал в провинциальной темноте и дикости, окружающая жизнь рождала в нем ответную жестокость; однажды Толя видел, как муж смертным боем бил жену, заподозренную в неверности, и никто не заступился – сами разберутся. На полу, в луже крови чернели клоки вырванных волос. И то, бывало, Толика поколачивал сожитель матери…

Не потому ли (детские воспоминания не стираются), много лет спустя, когда Женя будет ему читать полюбившееся стихотворение Лорки: «Ночью жену чужую увел я на край деревни…», он хмыкнет, затянувшись «Беломором», и выговорит, на этот раз испанскому поэту: «То, что красиво в стихах, совсем не такое в жизни. Что он этим хотел сказать – цыган до смертного часа, так? Цы́ган он и есть цы́ган, – отец с удовольствием сделал ударение на «ы», – и у нас, и в Испании. Ему что коня украсть, что чужую бабу сманить. Раз чужое – не тронь».

Толя небрежно учился, оставался на второй год. Он был ленив. Послереволюционная полуда, пена советской пропаганды омывала его бодрящим душем. В своем мещанском болотце, пассивно-идейный, он ощущал в себе силы строить светлое будущее. Но никакой Днепрогэс его бы не увлек, ведь там надо вкалывать, ломать спину.

Единственное, что было ему по душе, – зрелища, цирк, а позднее театр, гены брали свое. Он не для будней, Толя ощущал себя человеком-праздником. Он пошел в местную театральную студию, где ему за характерную внешность поручали роли отрицательных героев. Но в студии его не приветили не только по недостатку способностей – за скверный характер, двуличие, умение всех поссорить.

В начале тридцатых годов Анна Кузьминична с Толей переехала в Москву к своей младшей сестре – ткачихе, обязанной ей пропитанием в лихолетье, и они поселились в неуютной комнате на Домниковке, вблизи трех вокзалов. Толя ехал в качающемся, дребезжащем составе, и так же качалась его смутная душа – в ожидании перемен в застоявшейся студенистой судьбе. Семечки лузгали прямо на пол вагона, Толя «лузгал» равнодушными глазами пробегающие за окном неказистые станции, хмурые города и поселки.

Он поступил учеником фрезеровщика на оборонный завод, дававший броню от армейского призыва, пошел в выпускной класс школы рабочей молодежи, и там его, восемнадцатилетнего, безоговорочно, целиком заполонила худенькая преподавательница биологии, сорока двух лет. Надежда Николаевна Рогожкина. Она не была красивой, а ему нравилось в ней абсолютно все: низковатый, притягательный голос, светлые глаза, стрижка фокстрот, с голым затылочком, кожаный поясок на тонкой талии… Толя перестал лениться, получал пятерки по биологии. Начал много и беспорядочно читать, чтоб хоть немного приблизиться к любимой учительнице, показаться интеллигентом. Он дарил ей цветы и конфеты, не смея мечтать о взаимности, как-то пригласил в Парк культуры и отдыха, где их принимали за мать с сыном.

Не придавая этому большого значения, Надежда Николаевна все же пребывала в растерянности. С одной стороны, она видела живое подтверждение своему педагогическому дару: ведь как подтянулся Анатолий по всем предметам, сколько прочел книг, просто, преобразился, но с другой – понимала, нельзя поощрять влюбленность ученика. И она нашла выход. Надежда Николаевна пригласила Анатолия к себе домой, на улицу Дурова. Толя пил чай, кашлял от папиросного дыма – он во всем хотел подражать Надежде Николаевне. И тогда пришла после занятий в училище Тамара, томная, полноватая, с горящими черными глазами. Она чуть ли не с первого взгляда, как потом говорила, влюбилась в Анатолия, который к восемнадцати годам превратился в приятного, не лишенного шарма молодого человека.

Надежда Николаевна вскоре переговорила с дочерью, а потом затеяла длинный разговор с Толей, каждое ее слово он тогда воспринимал как непреклонную истину, говорила о бесперспективности его симпатии к ней, о том, что Тамара молода и привлекательна (он и сам это видел), добавила, покривив душой, что дочь восприняла от нее самое лучшее.

– До себя она меня так и не допустила! – спьяна откровенничал он с Женей, уже после бабушкиной смерти, – ну да, я же был для нее парвеню.

– Ты чего, спятил? – негодовала, недоумевала Женя. – Такая разница в возрасте!

– Ну и что? – запальчиво вопрошал отец, – среди людей искусства это не считается чем-то особенным. Вспомни Есенина и Дункан.

– Но ты не Есенин! – звонким, обидным смехом заливалась Женя.

Через месяц занятия кончились. Надежда Николаевна уехала отдыхать в Крым, а Тамара и Толя буквально нырнули друг в друга, без спасательного круга. Забивались пухом тополиные хлопушки, глазастые воробьи косили под соловьев, природа манила их в свое мясистое лоно. Тамара у Анатолия – первая женщина, и он у нее был первым. Что само по себе завязывает такой причудливый гордиев узел из страха, неуклюжей нежности, необоримого влечения двух душ и тел.

Иногда они устраивали скромные пикники, вяло собирали ягоды, стараясь побороть сонливость, рыбачили, но и уха была не впрок, и бутылка вина оставалась не откупоренной, так сильно было притяжение земли, травяной постели. Он почувствовал себя мужчиной, а она женщиной, как первые пралюди, казалось, флигелек сотрясается от их взаимного напора, жадного стремления друг к другу. Когда густели сумерки, занавески вздымались, словно барханы в пустыне, тщедушный тополь превращался в одинокую пальму, запах жирной еды за окном, шелест человеческих голосов – атрибуты древней жизни – окружали их. Потом наступал покой утоления, и они ощущали себя отростками тишины.

Но все переменилось с возвращением Надежды Николаевны. Они стеснялись ее, они познали стыд, как Адам и Ева. Мать, познакомившая их, вдруг стала не ко двору, лишней на этом празднике жизни. Анатолий срывался, грубил своей новоявленной теще, которую раньше обожал. Обиженная Надежда Николаевна не нашла ничего лучше, как перейти в наступление: «Вам по девятнадцать лет, вам еще рано жить семьей, надо учиться, работать, вставать на ноги, я не могу тянуть вас двоих. Что он зарабатывает, ученик слесаря?» Не могла же она, загоревшая и постройневшая на море, открыть истинную причину – она не оставила еще мечту устроить личную жизнь, и вышло прямолинейно, обидно, хотя в ее молодые годы деликатности и сопутствовала прямота, принимавшаяся за искренность.

Удар попал в точку, потому что на первом месте у Толи, махрово цвело болезненное самолюбие.

– Ах, вот уже и упреки! – Он с ненавистью взглянул на ту, которую боготворил. – Так я и не задержусь. Я могу и уйти! – выкрикнул запальчиво. – Я не задержусь! У меня есть крыша над головой, – выплеснул он злость, надеясь, что все кончится миром, что его удержат.

– Скатертью дорога, – отчеканила Надежда Николаевна.

– Что ты говоришь, мама, ты понимаешь? – Тамара, плача, бросилась к нему на шею, но Толя оттолкнул ее.

– Отойди, ты с ней заодно.

Насчет крыши Толя сказал правду, но в комнатухе на Домниковке не было места для Тамары, да он бы ее и не взял, случившееся подействовало на него, как ушат холодной воды.

Тамара первое время рвалась к Толе, хотела явиться пред очи его матери Анны Кузьминичны, которую едва знала, написала два письма, но не получила ответа. Надежда Николаевна сумела отговорить ее: «Он же бросил тебя. Подумай о своей женской гордости. Захочет – вернется. Он не стоит тебя. Кто у него мать? Швея. А тетка? Чего уж тут говорить – пролетарии. Ты найдешь человека по себе, не спеши, не бросайся в омут с головой».

Но Тамара каждый раз бросалась и только набивала шишки; за всплеском чувств наступало разочарование. У Толи тоже было несколько блеклых встреч; напористый, грубоватый, он словно старался сделать как можно больнее влюбившейся в него подружке. Иногда он тосковал по Тамаре, вспоминал ее смуглое, как из обожженной глины, тело, пышные, змеистые волосы.

Впрочем, был один роман с цыганкой из театра «Ромэн», он как-то поведал о нем Жене после водки. В подпитии отец становился словоохотливым, даже болтливым.

– Полгода я крутил с ней, звали ее Азой, да, да, прямо как в их спектакле. А раз прихожу со смены, а у нее какой-то хахаль, военный. Они же, как сороки, любят золотишко, цацки разные. Одно слово – цыгане. А с меня что возьмешь? Я сказал: баста! – Отец ударил ребром ладони по столу. – Я не тряпка.

– Переживал? – спросила Женя, намазывая на хлеб толстый слой паштета.

– Не без того. – Отец пожал плечами. – Слово я сдержал. А потом заявилась ее подружка, говорит, у Азы рак, она скоро умрет. Просила навестить ее, принести клубники. Я пришел в больницу, с ягодами. Больше мы не виделись.

– Неужто не простил?

– Конечно, нет!

– И на похоронах не был?

– А зачем? Она мне была нужна живая, а не в гробу.

Дни затянулись серой ряской. Анатолий поступил в техникум, продолжал работать на заводе, иногда ходил в театр. Друзей у него как-то не завелось. Когда ему тыкали в нос «еврей» – он зло краснел, неизменно отрицал это. Евреи тоже его не привечали. В тридцатые годы за антисемитизм можно было и под суд попасть, а Толя всегда держал нос по ветру. Было время самых невероятных браков. Что творилось в личной жизни советских людей, не воспел бы и завзятый постмодернист. Трактор женился на стрекозе, детям давали небывалые имена: Пятилетка, Полюция (Политическая Революция).

Золототканой осенью 1938 года, в погожее воскресенье, Анатолий болтался без дела по Колхозной, не исключая возможности с кем-нибудь познакомиться. Тамара как раз шла мимо кинотеатра «Форум». Сладкоежка, она вышла из дома купить пирожное. Из пункта «А» в пункт «Б»… Они ринулись друг другу навстречу, как два изголодавшихся, одиноких человека, словно не было между ними почти пятилетней разлуки, черной борозды.

Тамара привела его в комнату, на улицу Дурова, и он по старой памяти остался, думал, на ночь, а задержался на несколько лет. Все вспыхнуло, разгорелось вновь, повторилось: любовь, остуженная неудачными связями, приливы и отливы, бурелом неналаженного быта.

Надежда Николаевна решила хранить нейтралитет до поры до времени, хотя неожиданное возвращение Толи ее совсем не радовало, в свои сорок восемь она еще хотела найти спутника.

Они не могли предаваться любви у нее на глазах, на скрипучей кушетке, и тут освободилась комната на Лубянке, обитель Толиного однокурсника, уехавшего на стройку.

В комнатенке иногда слышался характерный писк; Толик, в трусах до колен, свешивался с кровати и запускал в крысу разлохмаченным учебником. Вытянутая пеналом полутемная комната выходила немытыми окнами на самый мрачный дом в Москве, в противовес Госстраху прозванный в народе Госужасом. Серо-желтое здание, где в каждом кабинете висел портрет в фуражке, с козлиной бесовской бородкой.

В перерыве между бурными ласками, Толя, склонившись к лежащей в истоме Тамаре, вкрадчиво говорил: «Там пытают сутками, прижигают живьем, потом окатывают водой и допрашивают по новой, пока не сдохнешь, или расстреливают в подвале, пистолет к затылку…» – «Да ну, не может быть! Откуда ты знаешь?» – «Сосед рассказывал. Его замели, сам не знает, как оттуда ноги унес».

В Лубянских подвалах, как в пыточных приказах Грозного царя… Не все причины лежат на поверхности. Советский служащий в чесучовой рубашке или комсомольской тужурке, но с экзотическим пристрастием вампира, пойди он служить в достопамятное учреждение, вот уж потешил бы душеньку, насосался вволю, попил бы кровушки и не осиновый кол бы заслужил, а выслужился, мог бы орден приколоть на хилую грудь…

Главный извращенец во власти, гомик с ласковым русским именем Николай Иванович (низкорослому Сталину было приятно иметь под своей десницей почти карлика) закатывал такие оргии, и все сходило безнаказанно. До поры.

Чувствовалось, как распаляют Анатолия эти картины, видения пыток и расстрелов, витавшие в комнате, как наливается он чугунной мужской силой, неиссякаемой.

Похоже, Женя и была зачата с «видом на Лубянку» – ее родители были неутомимы и никто им не мешал.

Как только в животе Тамары проклюнулся птенец, Надежда Николаевна взяла ее под свое крыло. Достаточно равнодушная к дочери, стала ее опекать, покупать фрукты. Мечты об устройстве собственной жизни не сбылись – рухнули, и Надежда Николаевна взлелеела новые, уже в роли бабушки. Тамара с Толей расписались, благо тогда не надо было срока для этой процедуры, достаточно прийти за час и подать заявление. Сделавшись полноправным членом семьи, Толя стал фамильярно называть тещу Надей, перешел с ней на «ты», но не забыл и не простил. Тем более что Надежда Николаевна постоянно настраивала Тамару против него: «Какой же из него будет отец, он черствый, равнодушный, вот уехал на турбазу, а тебе рожать скоро…»

– А ты знал, выспрашивала Женя отца, что бабушка была эсеркой?

– Конечно, знал, – он хмыкнул. – Подумаешь, секрет Полишенеля! – Подлил ей в рюмку рябины на коньяке.

– Ты вот скажи, – не унималась Женя с расспросами, – почему у тебя бывает Зоя Рувимовна, которая зубной врач, заходит сверху Михал Всеволодович?

– А что тут такого? – Посерьезнел отец. – Так и должно быть. С Мишей я в шашки играю.

– А помнишь, – язвительно спросила Женя, как ты сказал, когда я маленькой была: вот что значит иметь хоть каплю их крови?

Отец вышел из-за стола, стал нервно ходить по комнате, стараясь не встречаться глазами с дочерью.

– Тогда нельзя было по-другому, время такое… сама знаешь.

– Мне надо было ответить тебе насчет крови: а ты часто смотришься в зеркало?

Анатолий Алексеевич совсем скис.

– Именно поэтому; смотрел и думал: далеко ты поедешь, Толик, ой как далеко, с работы выгонят взашей.

– Подумаешь, технолог, такая сошка!

– Технологи и в тундре нужны. – Он начинал злиться. – Не понимаешь, прикуси язык, ты и так много лишнего болтаешь.

…На пустыре, где безнадежно шла Женя, слабо маячила ее душа, словно отделившаяся от тела, путеводный свет, слабый, но упорный, похожий на обруч, который ребенок толкает перед собой. Шла, пошатываясь, боясь оскользнуться, некрасиво растянуться на большом грецком орехе, ледяном мозге, выбитом ломом из огромного черепа. Побарахтаться, пошевелиться на скользкоте и, возможно, уже не встать. А может, ничего этого нет? Есть потаенное, незримое, как тогда, в девять лет, на Колхозной?

Погода детства, после шебутного подмосковного лета, куда-то уносящаяся, летящая на странном лифте, непонятно, вверх или вниз, когда зонты деревьев в маслянистых сумерках напоминают пресмыкающихся, разевающих странноватые рты.

Женя помнила запах того времени. Пыльные туши аэростатов, грубая густая краска на школьных стенах, трескучая пустота в каждом официальном слове, полом изнутри. Извилистые коммунальные коридоры, с подвешенным гремучим велосипедом; едкая моча уборных, пахучие шестимесячные завивки, способные оглупить даже симпатичное лицо, сладко-порочный запах пудры «Кармен», штопаные дамские трико до колен. Брошенные в чугунную раковину кровящие рыбьи жабры. Тот вход в неказистый, страшный женский мир, где учительница умирает от подпольного аборта: все от мала до велика знают, что она спицей выковыривала свой плод, как фурункул, как серу из ушей. Отец народов Сталин наказал пинать матерей-одиночек: прочерк в метрике «незаконного» ребенка (и это после войны!), невозможность, даже при его желании, дать фамилию отца, подать на алименты, бил кулаком и рублем, зато лицемерный горец запретил прерывать беременность.

Конечно, Жене было неведомо, что мало слияния двух клеток в темной колбе, чтоб завязался человек, необходим внешний толчок, импульс из космоса.

А дети, будто флотилия грибов, росли и набухали в нутре, внутри женщин. Не тогда ли возникло в Жене подспудное отвращение к материнству, к этой сопливой ораве, снующей среди кастрюлек и стиральных тазов?

Все легче стало находить нужное время – знакомое число в невидимой клеточке. Завеса времени рвалась, словно папиросная бумага; как больно и сладко из того далека незабвенным колокольчиком звенит голос Ляли, перекатывается темной волной их короткая дружба.

– Женька, они же прилетают к нам в гости, ночные бабочки, посмотреть на нас, познакомиться, а мы их – хлоп! – и всё. Да, они белесые, толстые, а мы с тобой разве красавицы?

Насекомые – вообще Лялина страсть.

Душным, душистым летним вечером они лежат на старинной кушетке. Она, Женя, перешла в третий класс, ясноглазой, смуглой Ляле тринадцать. Неторопливая, не слишком эмоциональная, обстоятельная, она словно состоит из добрых овалов: круглое открытое лицо под вьющейся челкой, полноватое, чисто вымытое тело в штапельном платье, с круглящимися сердечками грудей. Лялина семья – знакомые Жениных тетей, и поэтому ее с Тамарой пустили пожить летом в длинную застекленную террасу, пахнущую снопами сухих цветов. У Ляли есть еще двадцатилетний брат Алик, студент, он недавно женился, но что до этого Жене? Ее бабушка, типографский корректор, хотя и говорит – неважно, что на тебе надето, важно, что внутри, мысль варьировалась: важно, какая у тебя душа, теперь еще сверхурочно подрабатывает дома, чтобы приодеть внучку к осени, приезжает только на воскресенье. А Женя совершенно не чувствует ее отсутствия, Тамара пропадает на хозяйской половине, но это даже лучше, никто не задает ненужных вопросов, не делает замечаний; что ей до них, когда у нее появилась старшая подруга, считающая ее, девятилетнюю, за ровню. Дорогая, как сестра, которой у нее никогда не будет. И эта дружба, скорее всего, навсегда, наверное, на всю жизнь.

Ночные бабочки вьются вокруг настольной лампы.

– Смотри, сумеречница, – говорит Ляля, бережно держа ее за некрасивое тельце, покрытое еле заметными чешуйками, – брюшко примыкает к груди, днем они укромно спят, закинув назад крылья и усики; пройдет еще час, их глаза начнут светиться крошечными точками…

Женя прильнула к Ляле, от сладкого чувства маленькой общей тайны даже мурашки бегут по спине. Бабочки – это же огромный мир, приоткрывшийся ей.

– Сама подумай, гусеницы выдерживают четыре линьки, – своим звонким голосом рассказывает ей Ляля в садовой беседке, раскрыв большой атлас. Наверно, у нее он потому, что ее умерший отец был профессор. – Ты знаешь, куколки зимуют, а в апреле или в мае вылупляются бабочки. – Правда, апрель у нас так себе, – улыбается Ляля, она все делает с мягкой улыбкой, – а в теплых странах… в тропиках, в долине Амазонки их такое множество, – она чертит в воздухе восьмерку раскинутых крыльев, похожую на знак бесконечности, – а какие имена! Мифологические – менелай, телемак, киприда, голова идет кругом.

И вправду… откуда она столько знает? – дивится Женя; ее бабушка – биолог, а такого никогда не рассказывала, просто, объясняла, чем отличаются бабочки от стрекоз. Вот какая у нее необыкновенная подруга! Ляля твердо решила стать энтомологом. Женя научилась выговаривать трудное словцо. Ей и в голову не приходит – Ляля, скорее всего, нянчится с ней потому, что у брата Алика молодая жена, и он отдалился от сестры, а в поселке у нее нет сверстников.

– Представляешь, я прочитала в одной папиной книжке, не исключено, что мы, люди, произошли когда-то от гигантских насекомых, жуков, там, стрекоз. – Женя поежилась, представить такой кошмар она не могла. – Ты только подумай, твоя прапрапра была огромной божьей коровкой.

– Никогда она не была! – даже обиделась Женя.

Но Ляля оседлала своего любимого конька.

– Это не доказано, что не была. Науке нужны доказательства. Я же не говорю конкретно; наши предки вполне могли быть жуками, не веришь? Я тебе в Москве дам эту книжку посмотреть. И среди жуков попадаются разные, ядовитые. А люди какими ядовитыми бывают! Наша учительница по немецкому – та еще язва!

Как-то по скрипучей лестнице Ляля привела Женю на захламленный чердак, где пылились продавленные кресла.

– Смотри! – Ляля задрала свою кудрявую голову.

На стропилах висели две летучие мыши, как недобрые складные игрушки из готической сказки. Человечьи глазки под складчатыми веками уходили в шерсть на маленьких мордах. При их появлении два уродца даже не шевельнулись, продолжали спать с открытыми глазами.

– Ой, боюсь! – вырвалось у Жени. – Еще укусят или защекочут! – Она испуганно всматривалась в лиловые перепонки на птичьих лапах.

– Чего ты испугалась? – засмеялась Ляля. – Люди как люди, только охотятся ночью.

У Жени закружилась голова. Она ощутила, что висит вниз головой на темной перекладине, неказистая, шершавая, и с тоской ждет ночной охоты. Вот кошмар! Но у нее же есть Ляля, надо спрятать за пазуху свой страх.

С Лялей даже обычная прогулка на пруд превращалась в увлекательное путешествие.

– Вот июньский жук, – говорит Ляля, подоткнув плед, расстеленный на молодом клевере. Зеленоватое тельце жука, похожее на перламутровую брошку, слабо шевелится у нее на ладони. – Он вообще-то называется олень или рогач. Видишь, у него тело состоит из трех сегментов, – важно продолжает она. Жене хочется рассказать, как она видела в казахской степи умного усатого жука с локаторами усов, но она стесняется, она привыкла быть второй скрипкой, и это доставляет ей щемящую радость. – Не надо считать, что насекомые такие глупые, сильно уступают нам. У них коллективный разум. Чтоб ты поняла… ну как у колхозников. Это я пошутила. – Ляля смеется. – Ну как же они не умные, если даже личинки делают кокон величиной с кулак, из щепочек там разных или из земли. А вообще, – Ляля зажмуривается от странного удовольствия, – ближе всех к нам муравьи, что ты ржешь? Да, да, такие маленькие, хлопотливые, они давно уже социализм построили! А не понимаем мы друг друга, потому что мы разноформатные. Представь себе муравья в рост человека… И то неизвестно, может, они нас отчасти понимают.

И вдруг одним прекрасным утром, светящимся непросохшей росой, пошла прахом их дружба, ей пришел конец, и юный Папаген в штапельном платьице, ушел для Жени в туман воспоминаний, едкий до слез.

Позавтракав молоком с хлебом, Женя, как собачий хвостик, по привычке топталась у Лялиной веранды, Ляля не спешила вставать, когда резко раскрылись двери хозяйской половины. На гравии дорожки сначала появилась Елена Мироновна, Лялина мать, обычно выдержанная и спокойная, со строгим пучком волос, она была явно не в своей колее; крапчатая блузка, наспех засунутая в юбку, волосы, едва сколотые шпильками.

– Как вы могли даже подумать о таком, не то что позволить себе, – говорила она, едва сдерживая ярость, бестолково махая руками, глядя в дверной проем. – Вы и мой сын, это чудовищно, вам же уже под сорок. На глазах у детей! Шило в мешке не утаишь! Я вас пустила… – Ее лицо из красного стало малиновым. – У вас дочь, какой она вырастет, глядя на вас? Вон из моего дома, слышите? Немедленно! Даю вам час на сборы. Чтобы ноги вашей здесь не было.

Из дома, как проворовавшаяся домработница, вышла в помятом платье Тамара, она сбивчиво извинялась, просила отсрочки, потому что ей надо собраться и найти грузовик. Но Елена Мироновна была непреклонна.

У Жени сильно закружилась голова, она схватилась за ствол березки – неужели правда? Как Тамара могла? Допустить такое? Она и не подозревала, даже чуть-чуть. А теперь их выгоняют, взашей, с позором. Она-то при чем? Женя стала лупить кулаками по перилам Лялиной веранды, с такой неожиданной силой, что попадали горшки с землей. Она хотела взбежать на крыльцо, но споткнулась и некрасиво растянулась на ступеньках. На веранду вышла Ляля в халатике, отчужденно-рассеянно взглянула на нее, даже не помогла подняться.

– Ляля, я ни в чем не виновата, – умоляюще говорила она, ты же моя подруга, ты понимаешь?

– Чего ты хочешь от меня? – спросила Ляля каким-то не своим голосом и отвернулась. – Видеться с тобой, дружить, как раньше… – это невозможно. – Ляля глотала слова, в них Жене почудилось сожаление. – Вам надо уехать… поскорее. Я не смогу… – Ляля остро взглянула на Женю, – я больше не смогу дружить с тобой. – Она повернулась и закрыла за собой дверь.

Ляля не появилась до самого их отъезда. Это было как приговор.

Она никогда уже не прочтет Лялину книжку про огромных жуков, от которых произошли люди.

Грузовик почему-то быстро нашелся. Уткнувшись лицом в ладони, в колени Женя проплакала всю дорогу до Москвы, в большой квадратной кабине.

– Мамаша, уймите ребенка или пересаживайтесь в кузов, – сердито говорил шофер.

Начался дождь, и хмурый водитель смилостивился. Сразу набрякли и провисли тряпочные охапки листьев под напором водяных струй; сквозь собственные слезы Женя слышала слезы дождя, всхлипы, то затихающие, то набирающие силу, смутный язык голосов, как набухает почка, так и завязывается звук.

Тамара пыталась гладить ее по волосам, но Женя вырывалась. Она ненавидела Тамару. Но ведь она ее дочь, значит, тень ложится и на нее. А главное, у нее никогда не будет Ляли. Может, не будет и своих детей, бессвязно подумала она, словно заглядывала в темную берлогу собственного будущего. Как сказала Елена Мироновна: «Какой вырастет ваша дочь?» – «Ничего, нормальной вырастет!» – не сдавалась, хорохорилась ее разорванная, распаленная душа.

– В Москве я тебе все объясню, – глотая слезы, говорила Тамара, хотя хорошо понимала, что оправдаться не сможет. Истинную причину случившегося, беспросветное, затянувшееся одиночество, толкнувшее ее в омут телесной страсти к молодому мужчине, почти юноше, – как объяснишь девятилетней дочери?

Дома, во флигельке, Тамара взвинченно разговаривала на полутемной кухне с пришедшей бабушкой.

– Почему нам пришлось уехать? – как взрослая кричала Женя, когда они наконец вернулись к себе в комнатуху. – Почему нас в спину вытолкнули? Как паршивых?

– В жизни бывают обстоятельства, которые выше нас, – фальшиво проговорила Надежда Николаевна.

– А я знаю почему, знаю! Потому что у меня мать подлая, развратная. Этому Алику вообще двадцать лет, у него есть жена!

– Прекрати! – прикрикнула бабушка. – Откуда ты знаешь такие мерзкие слова? Никогда их никому не говори!

– Она меня лишила Ляли, лучшей подруги. У меня такой никогда не будет! – Женя не была уверена, что бабушка ее услышит и поймет.

– Успокойся, у тебя есть я, – проговорила Надежда Николаевна.

Тамара криво усмехнулась.

– А тебе, моя дорогая, – пророкотала бабушка, размахивая кулаками, – никто не нужен, тебе одни штаны подавай! Ты мне не дочь!

– А ты мне не мать! – взвилась Тамара. – Это я из-за тебя одна. Куда я приведу – вам на голову? Ты меня развела с Толей!

Вечером крупная белая бабочка села на Женину ладонь – приветом от Ляли, и она, наконец задремавшая после окаянного дня, снова залилась горючими, беспросветными слезами, растравленная душа не хотела смириться. У Ляли не было ни одной проколотой, замученной бабочки, эта бабочка она, Женя. У нее, конечно, есть телефон в Москве, да она его не знала. И пусть! Она ее больше никогда не увидит.

Жене снилось, как она проваливается в какую-то тинистую яму, а Ляля тянет к ней руки, вытаскивает: «Ну как ты могла подумать, мы все равно будем дружить, нас никто не рассорит».

Ледяная иллюзия сна, защитный панцирь, думала Женя после. Это же невозможно, «мы разноформатные» – вспомнились Лялины слова про муравьев. А потом, повзрослев, когда затянулась детская рана, она уже объективно подумала о Ляле: ведь Ляле не дорого было ее мнение, когда она произносила свои монологи, нужно было молчаливое согласие. Есть эгоизм высокого разбора, впрямую не обозначающий себя.

Надежда Николаевна старалась успокоить Женю, лучший способ, думала она, настроить внучку против Ляли. Начинала издали:

– Ты же понимаешь, ей тринадцать, а тебе девять, в этом возрасте каждый год имеет значение.

– Ну и что? – равнодушно парировала Женя, глядя в пустоту.

– Как ну и что? В Москве бы все прекратилось, тебе было бы еще больнее. Одно дело, вы жили бок о бок, с кем ей там дружить? Ровесников нет. – Женя никак не реагировала. – На худой конец и ты сгодилась, – когда Надежда Николаевна волновалась, щеки у нее розовели. – Твоя Ляля черствая и несправедливая, – шла она в лобовую атаку, – такие всегда готовы предать. Ты ведь ни в чем не виновата, что ж она так обошлась с тобой? Тосковать по ней – значит себя не уважать.

Это задело, возымело действие, укололо Женю. Бедные советские люди, что им оставалось, кроме самоуважения? Она ухватилась за последнюю ниточку:

– Ляля рассказывала про бабочек, про жуков, так интересно…

– Да господи боже мой! – всплеснула руками бабушка. – А я тебе не могу рассказать? У тетей, наконец, есть Брем.

– Ляля обещала мне дать одну книжку, там написано, что люди, может, от больших жуков или муравьев произошли.

– Какая чушь! Зачем тебе всякая ерунда? Мне даже слушать тебя стыдно!

Земля, как каменная черепаха, стоящая на четырех лапах, незыблемость, уютная реальность жизни – вот, что нужно, и только это.

В общем, получалось так, что Жене никакие знакомые и, тем более друзья, ни к чему. Ее единственный друг и учитель – безоговорочно бабушка. Совсем как товарищ Сталин.

Потревоженное московское лето отступало, как побежденное войско. Потревоженное, потому что нельзя так резко вторгаться в его полусон: там, за городом наклоненные ветви над плоской неподвижностью прудов, толстые, ленивые осы над тазами с вареньем, здесь – пыльная красота закатных бульваров, вечера не серые и темные, а унизанные бронзовыми жуками огней. Каждому, как говорится, свое – «Я Израиль, ты фараон», как написал Аполлинер.

Женя старалась совсем не думать о Ляле, но всем существом ощущала этот негаданный, но преднамеренный жизнью рывок, его угловатую, беспардонную силу. Она понуро слонялась, не хотела ни с кем разговаривать, бросила выписывать в блокнотик незнакомые английские слова из адаптированной книжонки.

– Я взяла нам билеты, на дневной концерт в консерваторию, – Тамара запнулась. – Пойдем, послушаем хорошую музыку. – Ее темные влажные глаза смотрели просительно, с глухой тоской.

Женя оторвалась от марок, ей их иногда приносил отец. Лупа дрогнула в ее худенькой руке.

– Пойдем, – неуверенно сказала она. Женя только слышала, что есть такая консерватория, куда иногда ходят ее любимые тетки, чтобы послушать серьезную музыку.

Когда она была младше, даже думала, что тетя Вера ходит туда нарочно, чтобы услышать Шопена, а потом, что запомнила, сыграть на желтоватых, нежно хрустящих клавишах, похожих на большие зубы.

Старинное здание на улице Герцена восхитило ее, но еще больше ошеломил огромный сверкающий зал с овальными портретами композиторов на стенах. Полный народу. А когда на сцене расселся и заиграл оркестр, они сидели не так высоко, Тамара сказала – в амфитеатре – сердце ртутным шариком подпрыгнуло у нее под ложечкой, а потом растеклось теплом по всей груди.

Тамара приложила палец к губам, да она бы и не посмела открыть рот, пока льется эта завораживающая, то взвивающая тебя ввысь, то звенящая хрустальным колокольчиком музыка; оказывается, она может радовать, говорить, что не все так горько и грустно.

– Это был Моцарт, – сказала Тамара в антракте, показала на розовощекий портрет на стене, с седыми буклями. Он умер молодым.

– Какая у него странная прическа, как у женщины! А почему он седой?

– Это парик. Он был гениальным ребенком, – охотно говорила Тамара, – уже в четыре года сочинял музыку, играл на клавесине…

– На чем играл? – остро интересовалась Женя.

– Это старинный инструмент вроде пианино, – непривычно оживилась ее мать.

…Той ночью ей снился ребенок Моцарт в маленьком седом паричке. Он то сидел за инструментом, то беспокойно вскакивал, подбегал к клетке со своим любимым щеглом; Вольфганг Амадей любил птиц всю недолгую жизнь, подслушивал их пение, недаром в его виртуозных операх звучат птичьи трели.

Во втором отделении играли Чайковского, и среди прочего – «Времена года». Женя впервые видела и слышала оркестр, ей чудом дивным казалось, как все эти скрипки, неуклюжие духовые, похожая на слоненка виолончель, и даже солист-пианист (почему не роялист?) – играют в унисон, как один инструмент, огромная деревянная с металлическими вкраплениями раковина которого вмещает множество людей, наверное, полмира: притихший зал, деревья, замершие в почетном карауле вокруг дворца музыки.

Она, музыка, совсем не такая, как по радио, неслась счастливой, свободной рекой, заполняя пространство, за какие-то бумажки билетов, стирая своей властью все тусклое, невзрачное, обидные заусенцы жизни, разрывая паутину повседневности.

…Легчайшие санки скользили по воздушному снегу, в унисон лопались березовые почки, времена года, времена жизни…

– А летом так и бывает, как в этой музыке, – сбивчиво говорила Женя Тамаре после концерта, одевая в вестибюле стыдную кофту Золушки, – жарко, бабочки летают, в траве поют кузнечики, и все проходит быстро, только вдохнуть успеешь, спасибо, что ты взяла, привела меня сюда, – в благодарном порыве она прижалась к матери.

Та с удивлением слушала ее, но еще больше изумилась Тамара, вспоминала сейчас Женя в холодрыге пустыря, как она тихо, но фиксируя ритм, уже на улице запела «Турецкий марш». Мать даже остановилась в недоумении.

– Но тебе ведь паровоз на ухо наступил. Надо же, можешь воспроизвести…

– А ты думала, я не могу? – запальчиво спросила Женя.

– Я хочу бабушке все рассказать, про концерт, про музыку…

– Она смыслит в музыке, как, – Тамара замялась, – собака в апельсинах.

Еще из консерваторского зала Женя запомнила похожего на старого доктора симпатичного Чайковского, с аккуратно подстриженной бородкой. Но прежде всего – он, искрометный Моцарт (он станет любовью всей ее жизни), непонятно как умерший, возможно, отравленный завистливым другом. Позже Женя донимала расспросами отца: «Пап, а почему Моцарт писал одну музыку, а Чайковский другую?» – «Но мы же все разговариваем по-разному, так и они, композиторы», – отвечал Анатолий Алексеевич не очень уверенно.

На улице еще только смеркалось, московские старые разросшиеся клены значительно стояли, как большие подсвечники, наполняя чуткий воздух узорчатой дворовой мистикой, попыхивая капитанскими трубками веток. Крупные листья, словно японские фонарики, прильнули к стволам. А из сыроватой глубины, где светлели аккуратные, как белые грибы, особнячки, неслись дурманящие запахи скобяной лавки: олифа опавшей листвы, скипидар присыпанных землей вылущенных желудей.

Женина душа, вооруженная глазами, очарованная, развороченная музыкой, всасывала первозданность этого вечера. Все ведь она видела, и не раз, – скамейки, осыпанные листьями, бодрящиеся давнишние фонари с мошками влаги на стекле, а вот удивляет причастность к чему-то небывалому, что еще предстоит раскрыть, как хрустящую обложку книги.

Они прошли Манежную, устье улицы Горького, отечной от недавнего дождя, поднялись по темной брусчатке Кузнецкого (какой маленькой была тогда Москва, думала сейчас Женя, ковыряя носком ботинка вмерзший в снег сучок, похожий на маленького старичка), миновали торец страшной Лубянки (есть Госстрах, а есть Госужас!). И уже на Сретенке, против развалин монастыря, остановились в ожидании автобуса. Движение воздуха, вечернего времени словно застыло и пребывало в покое; сумерки не сгущались, а, наоборот, являли прорехи, карманы, куда попадали тротуарные тумбы, решительные, не вызывающие разночтения советские вывески. И небольшое окно трехэтажного сретенского дома, окно над аптекой. Если бы в нем горел свет, Женя никогда бы не заметила, а так она увидела женщину средних лет, с лицом совершенно незначительным, не зацепляющим память, не из-за сумерек и расстояния, встреться с ней Женя нос к носу на улице, ни за что бы не запомнила. Половинка окна была открыта, женщина уперлась локтями в подоконник и внимательно смотрела на Женю. Не на Тамару и не на них вместе, а именно на нее.

– Почему она на меня смотрит?

– Кто? – не поняла Тамара.

Женя знала, что показывать пальцем нехорошо, некультурно и мотнула головой на открытое окно.

– С чего ты взяла, что на тебя? – недовольно спросила Тамара, – просто человек воздухом дышит.

– Она не дышит воздухом – уперлась Женя, – она на меня глядит во все глаза.

– Не болтай глупости! Что ты выдумываешь? Она тебя знать не знает. Тоже – невидаль. Смотрит просто на улицу, на людей, может, на меня. – Тамара криво усмехнулась.

– Нет, на меня. А как же иначе?

Вот уже и автобус подошел, не их, а она все не отходит от окна. Женя пыталась запомнить серое, тусклое лицо, чтобы когда-нибудь встретить странную женщину и спросить. Конечно, она ее встретит, ведь каждый день бывает на Сретенке, здесь школа. Как оказаться в жизни этой женщины, занять там место? Ведь у нее, наверно, есть дети? Да никак! Значит, в воздухе образуется дыра, что-то вроде дырки от бублика.

Они доехали до Грохольского, прошли по улице Дурова в кособокий Выползов переулок, вот их двор со старой мечетью, похожей на большую водонапорную башню; флигель потонул в непролазной тьме, электрику, с развороченным снарядным осколком лицом, все было до лампочки.

Потянулась прежняя тоскливая жизнь, праздник кончился и почти забылся. Ленивая, апатичная Тамара не воспользовалась протянувшейся, было, между ними ниточкой. Не стала учить ее музыке, как втайне надеялась Женя, ей хватало уроков на стороне. «Куда же мы поставим пианино?» – повздыхали они с бабушкой, понимая, что их жизнь с редкими духовными всплесками – существование московских дервишей, покрытое несмываемой коростой бедности.

Иногда Тамара усаживала Женю на кушетку, открывала потертую клеенчатую тетрадочку – какое значение тогда имели засохшие цветы, виньетки, даже пыль пахла по-другому – не было пылесосов, стиральных порошков. И читала ей нараспев Гумилева… «что много чудесного видит земля, когда на закате он прячется в мраморный грот». Что, у нее нет своих любимых стихов, только бабушкин Гумилев?

В комнатухе, сам-третей, постоянно присутствовало «чучело врага». Многолетняя неприязнь Тамары с матерью, взрывалась ссорами, едва сдерживаемыми скандалами. «Чертова кукла!» – запальчиво вскрикивала Надежда Николаевна, тогда и оскорбления были иными, не такими обидными. Женя привыкла не вмешиваться, только смотрела на них исподлобья, ей трудно было представить Тамару в виде толстой куклы, которой играет загадочный черт. Бабушка… лицо и руки с терпким запахом сушеного яблока, гибкая старая оса, прокравшаяся, крутящаяся в мутной снежной воронке. А Тамара, та, которая сейчас в морге, – сама неподвижность, лежит в морозном чертоге, как спящая царевна, нет, царица, и никогда не проснется.

«Может, этот клятый пустырь – машина времени?» – думалось Жене. Почему с таким адским постоянством, упорством она возвращает ее в кунсткамеру детства, в этот склеп для живых – не зрителем, а участником всего, что вилось седой поземкой и жесткой листвой, липло цветами черемухи? Было. Этот пустырь – огромная сковорода, где на ледяном огне поджариваются грешники. Адская жженка! Но ведь маются души запоздалым раскаяньем. Как же тогда видения ада, вполне телесные, не совсем внятные при всей их буквальности – муки Данте. Вот уж где выстроено все по ранжиру, со странной злостью – что за шлагбаумом? Множество родится, чтобы совершить прогулку по жизни, как Чарли с тросточкой, и уйти в небытие. «Ленин умер, а дело его живет, – думала Женя. – Как это говорится? Без греха нет искупления. И финал гётовского “Фауста” – торжество искупления. Или исступления. Где же тот шлагбаум с пьяноватым стрелочником? Множество родится только для того, чтобы совершить променад по жизни, ничего не осмыслив». Она вспомнила то недолгое время, когда снимала комнату в переулке на Маяковской. В коридоре умирал брошенный хозяевами старик. Родственник? Он умирал профессионально, ни о чем не просил, не стонал, а когда Женя предлагала ему воды, еду, только вяло отнекивался. Если он мучился, то как-то глухо, как рыба в сети. Когда она через месяц уехала оттуда, старик еще жил. Всем бы так.

«Грех жаловаться, – вздохнула Женя. – Сколько ребят прямо с этого льдистого пустыря отправляются в Афган, чтобы вернуться никем и ничем, в громыхающих ящиках. Ничего себе, Ограниченный контингент! Окороченный. Снарядом разрывает на куски, и ничего не остается не только от жизни, но и от смерти. Гнусная авантюра, выдаваемая за помощь братскому народу. Какие они нам братья! Суровая вера, сдобренная коноплей». Она вспомнила песню молодого барда, недавно услышанную в каком-то заштатном клубе: «У него за каждым камнем Аллах…» А у наших кто?

Она появилась, когда Юсио уже перестал ждать, измученный ожиданием, изгрызенный беспробудной жизнью. Он ринулся к ней навстречу. Женщина сильно изменилась, но это была она – гладкое лицо прорезали морщины возле губ, она обмякла, пополнела, подростковое тело в складках залатанного кимоно, являвшем предельную бедность. И что самое невероятное – рядом с ней, не торопясь, еще неуверенно, шел малыш лет двух-трех. Как такое могло быть? Ведь всего несколько месяцев назад, ну полгода он был грудным младенцем, или у нее еще есть ребенок? А где муж? Скорее всего, он так и не вернулся. Едва сдерживая волнение, Юсио потянул руки, чтобы обнять ее, но тут же опустил их – въевшееся воспитание, необходимость блюсти приличия даже в этом диком, заброшенном мире были сильнее его.

– Назови мне свое имя, – боясь, что снова забудет спросить, проговорил он.

– Йокио, – она смущенно опустила глаза, но в них тоже теплилась радость.

– Называй меня Юсио. Мы тогда так и не познакомились, – он покраснел, – спасибо, что навестила меня, пришла в гости… – Сколько слов и вопросов рвалось из него, но он только произнес: – Как вырос твой сын! За пару месяцев! Как такое могло быть, Йокио? – Он с удовольствием произнес ее имя.

– Прошло не два месяца, а гораздо больше. Года два-три по здешнему времени, – неопределенно сказала она, – тут все сдвинуто… Ты тоже изменился, как всё здесь.

Что да, то да… Юсио повел ее в хижину. Только сейчас он заметил, что ручки мальчика безжизненно висят вдоль маленького тела.

– Где мы находимся, как ты сюда попала, Йоки? – спросил он, усаживая их на драную циновку, единственную сохранившуюся в хижине.

– Наверное, так же как и тебя, меня убило бомбой – похоже, я умерла, – сказала она, как о чем-то обыденном. – И оказалась здесь вместе с ним, – она прижала к себе мальчика. – У него пальцы не двигаются.

– Это гавань мертвых! – воскликнул Юсио.

– Но почему же мертвых? – Йокио устало улыбнулась, – мы же как-то существуем.

Повисло тягостное молчание. Чтоб как-то нарушить его, Юсио бережно взял загрубевшими пальцами ручки малыша в красных пятнах; чуть надавливая на них, словно какой-то голос подсказал ему это. О, диво! Пальчики ребенка еле заметно зашевелились, он потянулся к свернувшемуся рядом псу, чтобы его погладить.

– О-бака! – Он еще плохо говорил.

– Юсио-сан! – Йокио обхватила его колени. – Юсио-сан, какой волшебный дух живет в вас?! – Вы исцеляете моего Такуро! Я потеряла всякую надежду. Вы врач?

– Нет, Йоки, я сам не знаю, как такое получилось.

Забыв о всяких условностях, он прижал женщину к себе и жарко обнял. Смущенно подумал, значит, не зря он торчал в этом полумертвом мире, в нем проснулся странный дар. А Йокио, будто боясь поверить в случившееся, гладила, осыпала поцелуями ожившие пальцы ребенка, шептала сквозь поцелуи Юсио:

– Пусть не навсегда, только на время… боги услышали меня, неблагодарную, грешную, излечили Такуро твоими руками, Юсио.

Маленький кареглазый мальчишка сам хватал всё новые предметы и радостно смеялся.

– Что я, бедная женщина, могу сделать для тебя, Юсио, как отблагодарить? За сына! – Йокио запахнула кимоно, уселась рядом.

– Переезжай жить ко мне, вот и всё. Вместе с Токуро. Ведь твой муж уже не вернется, да? – Она неопределенно покачала головой. – Я знаю, он не вернется, – Юсио ответил за нее. – Будем жить втроем здесь. Попытаемся выбраться отсюда. Да, это остров мертвых, но должен же быть какой-то выход, разве нет? Почему ты мотаешь головой?

– Нет, Юсио, – ее выдох был сильным и глубоким, как горное эхо. – Это наша тюрьма навсегда. Выхода из нее нет, надо смириться. Хорошо, хоть не лежим в могиле.

– Нет, не верю! – В ожесточении Юсио застучал кулаками по ветхому полу. – Вдвоем мы что-нибудь придумаем, выберемся из этой ловушки. Такуро не будет расти здесь!

– Пойдем, я тебе кое-что покажу. – Йокио поднялась, поправила тяжелый платок на плечах, Юсио встал, послушно последовал за ней. – Я тебе покажу, здесь недалеко.

Они обогнули хижину и пошли налево. Да, это там, чуть скользя над землей, Юсио видел странное человекообразное дерево и второе, с вросшим в сердцевину звериным хвостом. Но сейчас – весь ожидание чего-то чрезвычайного – Юсио не стал говорить об этом с Йокио, расскажет потом.

Они продирались сквозь густую чащу, Юсио нес на руках притомившегося, задремавшего ребенка. «Наверно, и мой Тануко теперь такой же, увидеться бы с ним». Неожиданно они остановились как вкопанные.

– Ну вот пришли, – горестно проговорила Йокио.

Прямо перед ними чуть заметно колыхалась между сучковатыми деревьями безграничная, желтоватая, жесткая плазма, она вырастала из земли и уходила в низкое небо. Йокио усмехнулась. Юсио замолотил по желтой пленке кулаками. Бесполезно! Она даже на миллиметр не прогнулась, тщетно было попытаться разрезать ее ножом, воткнуть штык, топор – любой человеческий инструмент. Всё, финиш! Вот она, непроходимая граница в покинутый ими мир.

– Не расстраивайся, Юсио, – твердо произнесла Йокио. – Как мы, умершие, заявимся к живым? Они сразу почуют обман и зароют нас в землю. На нас лежит печать, желтая пелена непроницаемой стены, ведь так? Мелкая дрожь сотрясала плечи Юсио, безысходность, безвыходность их положения. Сейчас Йокио, его Йоки укутает сына в широкий платок, завяжет его концы на груди, отправится в путь, а он будет стоять, окруженный этой плазмой из желатина человеческих мозгов, и душа его будет сипеть, скрипеть на ветру, как несмазанная калитка.

Время – это вязкая плазма, беспрецедентная теорема Ферма, которая не может стать аксиомой. Только что было – четыре, а уже половина пятого, и все три слова – придуманные, вымышленные, фиксирующие лишь принятый порядок, обозначение. Если вдуматься, тщетно чертить график времени, его карабкающуюся вверх или нисходящую прямую. Пустое дело! Крестьянские ходики и часы Вестминстерского аббатства, похожие на старого рыцаря, – всё условность, вернее, условие, без которого не обойтись. Частицы времени нельзя собрать в колбу, как инфузории, нельзя время вывести в реторте, а между тем «микроб времени» – самый могущественный и непознанный. И если тот, кто называл себя Зевсом, мог участвовать в создании рода человеческого, имел под рукой-десницей огромный источник энергии, пучок, запас молний, он мог знать об истинной природе времени – как числа. Ход времени, возможно, самая большая загадка бытия, наряду с происхождением жизни, с которым он связан наитеснейшим образом.

Потрясти время, как сумку кенгуру – из нее вывалятся неизвестно куда девавшиеся столетия. Прошли, пропылили, как римские легионы. «Босэй-кё» – скопированное зеркало, как говорят японцы, множество раз приумноженное, вот что такое время, мясистый латунный змей, преисполненный для нас, смертных, грубой чувственностью повседневности.

Большое гривастое облако, скорее, туча проплыла над Женей, напоминая ей античную голову в кабинете рисования. «Что тебе здесь надо? – подозрительно спрашивал однорукий учитель. – Забодай тебя комар…» – «А что, нельзя посмотреть?» – Женя обижалась. «Гляделки еще не выросли», – хихикнул над своей остротой педагог. В школе Женя отбывала повинность, как маленький солдатик; без надобности не задерживалась. В четвертом классе она стала полубродяжкой; домой тоже не спешила, размахивая портфелем, выходила на Сретенку, придумывая себе каждый раз новые маршруты в ее узком пространстве. «Куда ты заваливаешься после школы? – недовольно вопрошала бабушка. – К каким таким подругам? Тебе всего десять лет. Бродишь, как привидение. Лучше бы уроки учила, книжки читала. Гулять и во дворе можно». – «Мне не пять лет! – срывалась Женя. – В зоомагазин хожу, там такой большой аквариум с черепахой. Ты же мне не купишь, и отец – жадный». – «Нам только черепахи не хватало. Женя, он не жадный, он малообеспеченный».

Отец действительно уходил куда-то в тень, неохотно отвечал на ее теперь довольно сложные вопросы.

…Стенды с плакатами – американский Дядя Сэм в цилиндре держит перчаткой загибающийся змеиным хвостом доллар, а наш парень, в кепке и спецовке, зажал в розовой руке мастерок: «Дядя Сэм мухлюет в банке, Петя строит на Таганке».

Осень не то что другие ипостаси года, она не опаздывает, катит по рельсам, разгуливает в музее лета, превращает деревья в обтрепанных, рано постаревших женщин, грустно ничего не ждущих: янтарные бусы свисают с гусиной шеи, перстеньки кажутся медяшками на костистых плавниках пальцев. Женщины – рыбы, но не золотые и не русалки, плывут в тине тумана.

Осень высветила заколоченный храм в Просвирнином переулке. Он превратился в птичий нужник, снаружи весь загажен пометом, крест сбит, на маковке зияет дыра, как пробоина в башке.

– Почему с ним так поступили? – спросила Женя Тамару.

– Подумаешь, – она пожала плечами. – Я читала у Гиляровского, до революции в Москве было тысяча шестьсот церквей, сорок сороков. А на Колхозной стояла Сухаревская башня, я ее еще застала.

– Вот уродина! – усмехнулась бабушка. – Бывало, куда ни пойдешь, везде наткнешься на церковь. Все это уже устарело, – успокаивала она внучку. – Бога-то все равно нет, – обронила так, между прочим.

Женя знала, бабушка перестала верить в Бога после смерти деда, дедушки Саши, хотя не могла связать это воедино. Сама она только раз на Пасху была с Тамарой в церкви лет шесть назад, но мало что поняла там.

Безбожный переулок, безбожный абсолют. Жене так нужна была Божья защита. Ангел, многокрылый и многоглазый, назначенный свыше хранитель некрещеных, бросовых детей, витал над ее колыбелью. У Господа особая миссия – вырастить почти всех детей на свете, потому что всех, наверно, и для Него невозможно. Еще несколько лет назад Женя полагала, что ангел похож на умного дельфина, который спасает людей из морской пучины, только живет на небе.

Спасает ради жизни небесной.

Осенняя погода скользит на странном лифте из асфальта и стекла.

В конце сентября ненадолго появится солнце, лизнет лицо добрым собачьим языком и скроется в свою небесную конуру. В ранних сумерках сретенские переулки наполнялись, кишели призраками. Вот угловой дом с аптекой на первом этаже. Женя входила в насупленный двор, открывала дверь пахнущего мочой подъезда, но дальше не шла, ноги словно прирастали к полу. Ей теперь казалось, она не узна́ет женщину, смотревшую на нее из окна, а если узна́ет, вдруг… Женя поежилась, та скажет ей: я – это ты, Женя, но я давно выросла, у меня отечные ноги с синими венами, и я тебя давно забыла.

…В этом старинном розово-сером доме с бельэтажем, Женя на тетины деньги подтягивала с репетиторшей свой английский. Ее тонкое нервное лицо с короткой стрижкой запотело, как стекло, в памяти остались плюшевые шлепанцы в теплой прихожей, бело-красные тряпочки увядших роз в тяжелой хрустальной вазе. Дорогие антикварные безделушки на ломберном столике, как у тети Веры, их не продают ради тарелки каши или пары чулок. У таких людей до последнего, пока не рассыплются, стоят цветы; они томно пахнут, красиво засыхают, стареют, как хозяева, нашедшие свою веревочную лестницу над пропастью жизни. Словно не было невзгод и лишений, не было войны.

Холодным октябрьским воскресеньем, промытым колючим дождиком, когда жизнь опустевших деревьев похожа на чистописание мачт в голубой небесной лагуне, Надежда Николаевна сказала Жене:

– Ты уже большая, сегодня мы пойдем на еврейское кладбище, на Дорогомиловку, на могилу дедушки Саши.

Как многие взрослые тогда, Надежда Николаевна считала, пусть давняя оплаканная смерть, даже в рассказах не должна приближаться к ребенку, веять на него холодом. Она вне его интересов, нестойкой психики, черный человек с колотушкой.

На Женю всегда веяло теплом от сочетания этих слов – дедушка, а с каким-то детским именем Саша, приближало к ней кудрявого молодого мужчину на стене, в белой косоворотке.

Теперь ей, взрослой, мерящей шагами бесконечный пустырь, трудно было представить, что Москва кончалась за Большой Дорогомиловской и Калужской заставами, а дальше тянулись беспорядочно разбросанные домики и домишки, поля, засаженные картошкой, люцерна, поймы речек с лезвиями осоки. Подводы у продмагов, полусельская, областная, затрапезная, вездесущая жизнь.

По дороге Женя думала: со смерти дедушки Саши, если посчитать, прошло больше тридцати лет, а бабушка помнит, любит его. Когда они вошли в ограду тихого, скромного кладбища, Жене все казалось, что бабушка хочет оживить в себе полууснувшие воспоминания, посетовать, погоревать, как несправедливо рано ушел дед из-за нестрашной операции аппендицита. Как композитор Скрябин из-за воспалившейся родинки. «Я тебе говорила, – громко вздохнула Надежда Николаевна, – дали ему слишком много хлороформа, он и не проснулся, а ему было всего тридцать лет». Женя тогда, конечно, не знала, что порой «хорошо умереть молодым», как написал Надсон, любимый дедом. Хотя от семнадцатого до тридцать седьмого оставалось еще двадцать лет. Голые кладбищенские липы, как женщины в ледяной бане, погружались в свой наркоз. Свернутые легкие кладбища, словно упакованные в ящик цветы, дышали прерывисто, подавая слабые сигналы людям.

– Вот ему памятник, – сказала бабушка, показывая рукой на пожелтевший камень над черным цоколем. Но еще раньше Женя увидела своих тетей, прижавшихся друг к другу на лавочке, как озябшие птицы. Тетя Вера была в хорошо сшитом тяжелом пальто, в шляпке с вуалеткой, если бы не ее большие очки в роговой оправе, она бы смахивала на старую актрису. Тетя Оля была одета попроще – в легком драпе и берете, съехавшем на седой пучок. Они разговаривали, Женя узнала, на идиш, но, завидев их, перешли на русский. В сознании Жени мелькнули обрывочные слова бабушки: «…обошлись без венчания… я не хотела, чтобы он изменял своей вере».

– Женюля, – улыбнулась тетя Оля пластмассовым протезом, – а мы уже полчаса вас ждем. Ты тепло одета? В трико?

Тогда не говорили «панталоны», под трико надевали пояс с противными белыми резинками для чулок.

Неопавшая листва надгробного куста шелохнулась от ветра, мягко коснулась Жениной щеки. Пергаментный опад пеленал бледно-желтым саваном могилу с шестиконечной звездой, до сих пор Женя видела только пятиконечные. Подвернув длиннополое пальто, тетя Вера сгребла листья маленькими аккуратными граблями. Только сейчас Женя заметила, какое у нее землистое лицо, как она похудела, пальто, ставшее большим, нескладным, просто свисало с нее.

– Твой дедушка, – говорила тетя Вера, полив себе на руки из бутылочки и вытерев их носовым платком, – когда ему было столько лет, как тебе сейчас, – Женя вспомнила картонную фотографию стриженого мальчика в гимназическом мундире, – увлекался марками, у него был альбом, и не один. Все это пропало, когда после революции нас уплотняли.

– Я тоже собираю, папа мне приносит. – Женя подумала, что коллекция деда не чета ее альбомчику, у него, наверное, и заграничные были.

– А где ты была в последнее время? Что тебе запомнилось? – Они не виделись полтора месяца. – Я ходила с ма… с Тамарой в консерваторию.

– Ты должна называть ее мамой, – сказала тетя Оля.

– Там играл оркестр и роялист, – оживилась Женя.

– Кто-кто? – не поняла Оля. – Наверное, пианист. Роялистами назывались сторонники короля во время Французской революции. Ты что-нибудь о ней читала?

– Нет, – призналась Женя.

– Пора бы уже, матушка. – Вера, как показалось ей, с укором взглянула на бабушку. – А что ты делаешь после уроков? – Не отставала от нее Оля.

– Гуляю по Сретенке, – уклончиво ответила Женя. Она бы не нашла слов рассказать, что думает и чувствует, и вдруг выпалила: – В Просвирнином переулке… там есть одна церковь. Почему она заколочена, разрушена, скоро вообще в мусорную кучу превратится?

Тети переглянулись.

– Это безобразие, – раскраснелась обычно немногословная тетя Оля. – Людям некуда прийти за утешением. У многих погибли близкие на войне, и вообще…

Женя слушала их и думала, почему они почти ничего не говорят о деде – разве только она, Женя; хоть и не видела его живым, должна знать о нем, любить его память. Они собрались здесь потому, что они одна семья.

– Ничего, – пусть дедушка Саша услышит из-под земли, что на свете стряслось после него. – Жене теперь все чаще приходили в голову взрослые мысли.

А что нанизывать бисер слов, когда они сделали, выполнили главное, отдали долг брату и даже больше – в лихолетье помогали вдове, тянули его непутевую, угрюмую дочь, а теперь заботятся о внучке.

Женя и представить такого не могла, что видит тетю Веру живой в последний раз, как и срытое в недальнем будущем еврейское кладбище. Ее жизнь покатится совсем в другую сторону. Детство, собственно, кончится.

Словно кто-то выдоил бледно-желтое вымя осени и оттуда полились ведра дождя. В ноябре тети Веры не стало, ей было семьдесят лет. За год до этого, Жене этого тоже не сказали, ей оперировали рак желудка; волевая и сильная, она пыталась сопротивляться, продолжала работать, а на самом деле угасала под натиском необоримой болезни… В последние недели она не хотела никого видеть, осененная заботой сестры, не прекращавшейся всю их жизнь. «Почему она не простилась со мной, – думала Женя потом, – неужели считала, что ребенок должен быть как можно дальше от надвигающейся, неумолимой смерти? Словно ей, Жене, не предстоит жить среди утрат и потерь, коими и оплачивается право на существование».

…Она лежала, обложенная льдом, в скромных зимних цветах такая маленькая, иссохшая, казалось, в просторный гроб с белой шелковой подкладкой можно поместить еще кого-нибудь. На раздвинутом столе, за которым они столько раз вместе чаевничали. Вокруг нее удрученно стояли сослуживцы, немногочисленные подруги. Женя ощутила бы не всамделешное, ненастоящее что-то в этой прочувствованной ею куда позже смерти, если бы не почерневшая от горя тетя Оля, если бы не слабый сладковатый запах, идущий от гроба в натопленной комнате, который не могли заглушить хризантемы. Запах нежизни. Собравшиеся с печальной очередностью говорили, какой самоотверженный врач и сердечный человек была Вера Михайловна; ничего худого не говорили, Женя знала, это не принято, даже если у кого и была обида на усопшую. Впавшие щеки, обтянутые шафрановой кожей, расправившиеся морщины на лбу, сомкнутые глубоким вечным сном веки. Женя обернулась и увидела на пианино мраморную статуэтку Моисея Микеланджело; казалось, от нее исходило излучение, легкое дуновение в сторону гроба, как будто тетю Веру ждет не печь крематория, а нечто совсем иное.

– Неужели она нас не видит? – спросила она шепотом плачущую бабушку.

– Конечно, нет. Она умерла, это мертвое тело.

– А со смертью все кончается, скажи?

– Потом поговорим. – Надежда Николаевна стиснула ей руку.

– Нет, не потом. – На цепенеющих ногах Женя приблизилась к гробу и выпалила: – Тетя Вера, я тебя очень люблю, не может быть, что ты вот так лежишь и в упор нас не видишь…

– Не надо, – кто-то взял ее за плечи. – Бедная девочка.

– Ты не умеешь себя вести, сидела бы дома, – прошипела Тамара.

Потом все стали расходиться, вынесли гроб. «Сейчас ее повезут в крематорий, – думала Женя, – чтобы сжечь, там даже есть окошечко, чтоб посмотреть. Страшно, но интересно». Пошептавшись, Женю решили туда не брать. «Наверно, боятся, что я там что-нибудь ляпну, у самой печки», – досадовала она.

– Ты остаешься здесь, – сказала бабушка, – мы скоро вернемся. – Женя предчувствовала, что нескоро. – Будут поминки. Ты покушай, в термосе чай, – она показала на прикрытую полотенцем еду, – тут печенье, бутерброды.

Ей было куда тяжелее оставаться одной, выбракованной, в комнате после покойницы, нежели ехать в похоронном автобусе, который она видела в окно. «Ничего сказать нельзя, чего они не хотят, – злилась Женя, – а есть и пить водку можно». Она сняла черную материю с большого трюмо, в комнате стало светлее. Горьковатый запах хризантем улетучился, на душе полегчало, но из головы не шло, она зримо ощущала невидимую черту, отделяющую жизнь от смерти. Вспомнилась какая-то книжка, как юноша, раздирая на себе рубашку, прыгнул в могилу, на гроб невесты с криком «Заройте нас вместе!» – но ведь вытащили, не зарыли, распаляла себя Женя. Несколько лет назад у них во дворе умер маленький мальчик – от дифтерита, мать не могли оторвать от гробика. Но ведь не вырыла его на другой день, чтоб никто не узнал, не привезла домой, чтоб наглядеться…

Женя с Надеждой Николаевной чаевничали в опустевшей комнате тети Веры, еще не занятой говорливой рабочей семьей. Большие плоские снежинки ложились на стекло, к форточке была привязана авоська с нехитрой снедью, холодильников-то не было. Тетя Оля, всегда радовавшая их пирожками, в этот раз ограничилась покупным бисквитом, она его подогрела в металлической печке-чудо, разрезала и намазала повидлом. Сама чуть клюнула и понесла чашки с блюдцами на коммунальную кухню. Женю всегда обескураживало: тетя Оля пускала воду из крана совсем тоненькой струйкой, ее вопиющая скромность во всем, какой малостью она довольствовалась. В воздухе что-то витало, пока неведомое, Женя явно почувствовала, когда бабушка закурила папиросу, открыла форточку – тебе не дует? – и стала нервно ходить по комнате.

– Не знаю, как тебе сказать… Мы тут подумали, обсудили – тетя Оля готова, она хочет сделать с нами родственный обмен.

– Чего обмен? – встрепенулась Женя.

– Нашей площади, – бабушка присела на стул. – Чтобы мы жили в ее комнате – здесь, а она переселилась к нам. Ты довольна?

– К нам? Но у нас же дыра с клопами, а здесь так красиво: ванная, уборная нормальная.

– Тебе какая забота? Клопов мы выведем, – сухо сказала Надежда Николаевна. (Клопов в Москве выводили пятьдесят лет!) – Вот именно поэтому, что здесь теплая нормальная квартира, чтоб ты жила по-человечески…

Женя не заметила, как вошла тетя Оля.

– Я делаю это для тебя, девочка. После смерти Веры мне не о ком больше заботиться. – Ты скоро вырастешь, ты уже большая, как тебе жить на Выползовом, никого к себе не пригласишь.

– Тетя Оленька, – Женя обхватила руками ее серую мышиную кофту, положила голову на колени, – но тебе же там будет плохо, надо печку топить…

– Ничего, как-нибудь справлюсь, люди помогут. Ты будешь меня навещать, да?

– Конечно, тетя Оля, – чуть не выкрикнула Женя, – но ты раньше подумай, чем идти в нашу халупу. – Женя подняла лицо и виновато смотрела на тетку.

– Нет, девочка, я твердо решила. Когда проживаешь жизнь бок о бок, как я с Верой… после ее ухода я чувствую такую боль, такую пустоту, что все становится бессмысленным. Ты сейчас вряд ли это поймешь, – ее тусклые глаза под опухшими веками засветились холодной синевой зимнего неба, – все из рук валится, а ты говоришь о какой-то печке. Я недолго протяну, и мой долг перед вами сделать этот обмен.

– И мне не тратить столько на дорогу, вон она – типография, рукой подать, – как показалось Жене, невпопад вставила бабушка.

– И это тоже, – нашла зацепку Оля, – ты не понимаешь, что такое ехать в набитом автобусе с пересадкой. Хорошо, что так все обернулось, – ее подробная старушечья речь тикала, как часы: – В Бюро обмена работает знакомая наших друзей, а так – это долгая волынка оформлять. Вы сможете скоро переехать, – о себе она промолчала, как будто была не в счет. – С Верой, – тетка пододвинула к себе Женин стул, – мы успели обсудить – вы живете хуже некуда.

«А теперь Оля будет так жить-доживать свой век. Выходит, тетя Вера помнила о ней, умирая». От радостной боли екнуло сердце.

– Она была целиком за, так что это и ее воля.

Все возражения, все переживания у Жени как бы сами собой иссякли, авторитет тети Веры был непоколебим. Раз она так хотела, она понимала, значит, они будут жить здесь, в чистой Олиной комнате. Женя хотела сказать, какое большое, великое дело тетки для них сделали, какие они невероятно добрые! Но слова застревали у нее в горле.

– Тамара довольна, что мы будем там… у них жить? – спросила Женя бабушку по дороге домой.

– В отличие от тебя – да.

Женя не в полной мере поняла, что тетя Оля едет к ним умирать. Сколь часто люди, не созданные для больших свершений, способны на поступок ради своих близких.

– Могла бы поблагодарить хорошенько, – отчитывала ее Надежда Николаевна, – сама понимаешь, что Оля для нас делает.

– Что – просто сказать спасибо?

– Уж не знаю. Когда человек говорит от души, это чувствуется. Ты вылезаешь, где не надо, а когда от тебя ждут искреннего, настоящего, ты ни бе ни ме, как воды в рот…

«Как бабушка не понимает, что нет на свете таких слов, не придумаешь! Что она просто не знала, какие у нее тети». Смысл происшедшего медленно доходил до нее.

– Можно я останусь в своей школе? – запальчиво спросила Женя.

– Нет, – твердо ответила Надежда Николаевна. – Это во сколько тебе придется вставать? В шесть, в полшестого? Чтобы к полдевятого… Ты и так не высыпаешься. Незаменимых школ нет.

– Подумаешь… – выходит, бабушка опять все решила за нее.

– Нет, не подумаешь, мне надоели твои шлянья-гулянья после уроков. У тебя начинается переходный возраст, я хочу, чтобы ты была на глазах.

– Я не ребенок, не трясись надо мной.

– А кто будет трястись – Тамара? Папаша? Еще какой ребенок!

Школа на Сретенке, к ней Женя, была, в сущности, равнодушна, вдруг стала милой и родной. Женя плакала, когда они забирали табель за последний год обучения, другие бумажки.

– Ну что ж поделаешь, если вы переезжаете, – успокаивала ее учительница. – Ты можешь всегда к нам приехать. В гости.

Женя знала, что не приедет, что это пустые слова.

Ее прижимали новые жильцы. Оля продала пианино, раздарила знакомым Верины вещи, такова была ее воля. По понятным причинам, им раздаривать было нечего: Диванчик, колченогий стол, где им предстояло есть, а Жене готовить уроки, продавленная кушетка и кровать с железными шариками – водворились на Малой Ордынке, в Олиной комнате возле уборной. От тетей им достался старинный ореховый буфет, бездарно распиленный Женей, ручной пилой вскоре после бабушкиной смерти.

В Верину комнату с прихожей, отделенную от остальной квартиры деревянной дверью, въехала высокая костистая тетка с двумя девицами под тридцать. Они переехали из общежития, спали на раскладушках, одна с матерью в комнате, другая – в прихожей, куда, видно, и собиралась привести будущего мужа. Из старых жильцов, в двадцатиметровой зале, где до революции родители тетей и дедушки Саши устраивали празднества или просто обедали, жила молодая миловидная женщина Люда, которую из-за того, что она работала машинисткой в органах, заискивающе называли Людмилой Петровной; по вечерам у нее собирались мужчины с военной выправкой, но в штатском, они заливисто смеялись, слушали патефон, пили шартрез и вино. В темной комнате для прислуги обитала сорокалетняя фабричная Паша, одинокая, как многие женщины после войны. Она экономила даже на чае, пила кипяток с сахаром, зато что ни месяц, распахнув дверь, красовалась перед треснувшим зеркалом в крепдешиновом платье или кружевной блузке. Собирала приданое.

Жене бы радоваться не очень чистой чугунной ванне, на стенке, на полочке лежали ее собственное мыло и мочалка. Но в сумрачной комнате, куда они переселились из флигелька на улице Дурова, было постоянно слышно, как, дергая за цепочку, спускают воду из подвешенного над унитазом бачка. Одно дело – она изредка заходила к тете Оле, когда приезжала, а сейчас – днем и ночью. Соседи по квартире, не то что в их домишке, где ее знали с рожденья, почти не замечали Женю, односложно что-нибудь говорили, если без этого не обойтись.

Второй фасад этого нелепого дома, над ними было еще два этажа, напоминавший красное пьяное лицо, выходил в маленький дворик на Пятницкую, где на углу громоздилось здание Первой Образцовой типографии. Из кухни она сбега́ла несколько маршей с помойным ведром, но как-то открыла парадную дверь, с Ордынки, взбежала на четвертый этаж, и у нее закружилась голова. Она даже отскочила от стрельчатого окна, так неудержимо ее влекло броситься вниз. «Все равно, говорят, скоро будет Третья мировая война, отец велеречиво сказал: “Американцы хотят захватить нашу страну, но мы дадим отпор”. Как так, если у них атомная бомба? Разбомбят всё: и типографию, и Кремль, сосчитать до трех не успеем. Лучше уж сразу – вниз головой. Потому что она никому не нужна, ни в школе, ни здесь. Тамара гложет по пустякам, все ей не так, отец как неродной. Вот возьму и выброшусь, докажу им». Правда, Женя не знала, что она докажет. О бабушке она не подумала, какое это для нее будет жуткое непоправимое горе, она просто не переживет. Бабушка стала ей докучать. «Я и так болтаюсь между небом и землей», – пришло в голову, но тут же она представила, как на асфальте валяются ее вывалившиеся окровавленные мозги, а она лежит и понимает, что ей никто уже не поможет.

Несколько раз Женя входила в парадный подъезд, оглядывалась по сторонам, как затравленный зверек, нет ли кого, и взбегала на четвертый этаж, даже распахивала окно, из которого веяло колючим морозом, но совладала с собой, сообразила, что это не игра, что-то удерживало ее. А вскоре нелепое страшное желание и вовсе прошло.

Хорошую школу не удалось найти, хотя у Жени были вполне приличные отметки. Заканчивалось первое полугодие, она поступила в семилетку; в классе было много второгодниц, на них трещала школьная форма, на толстых девахах, на два, и даже на три года старше ее. Ясно было, что дальше учиться они не пойдут, семь классов бы одолеть. Женя слышала их разговоры о мальчишках, а то и взрослых мужчинах, ей становилось не по себе, нарастала неприязнь. Преподаватели, правда не все, учили шаляй-валяй, не напрягались. По утрам, до уроков, всех учеников, от мала до велика, выстраивали на линейку в школьном коридоре, проверяли чистоту воротничков и манжет под нарукавниками, а младшеклассницам – заглядывали в уши. «Я бы им заглянула! – мрачно думала Женя, – только бы заболеть, пропустить хоть недельку». Но на здоровье, благодаря бабушкиным стараньям, не приходилось жаловаться. Классная руководительница Зинаида Сергеевна, женщина лет сорока пяти, с крашенными красным стрептоцидом волосами, завитыми щипцами, вела географию. Ее водянистые глаза под выщипанными бровями, скользили, как указка, поверх голов, ничего интересного сообщить своим ученицам она не могла или не хотела, и Женя путала Гренландию с Исландией. Пухленькая англичанка, с мелким перманентом, как только кончался урок доставала металлическую пудреницу и яркую помаду, видимо, подкрашиваться в учительской она считала неприличным. Женя переживала, что у нее без дополнительных занятий снова будет хромать английский, но училка плавала сама, Женя подумала и не стала спрашивать, почему они на уроках совсем не говорят на языке? Та бы только рукой махнула: «А ты бы нашему завучу задала вопрос. Ведь указание было как бы полугласное, но вполне определенное: читать и переводить со словарем и никакого разговорного. Ишь, чего захотели!» Наталья Вениаминовна Цаплина, совсем пожилая, стриженная в кружок и очень строгая, преподавала литературу. Это она в шестом классе, когда Женина соседка по парте Слюнкова вышла отвечать и забарабанила: «В стихотворении “На смерть поэта” Лермонтов показал загнивание высшего общества… А вы, наперсники разврата», – хотела с тем же пафосом продолжить, но Наталья Вениаминовна резко оборвала ее: «Показывать можно нижнюю юбку. Где же русский, могучий?» Класс глупо заржал.

Скучно и безутешно было бы Жене учиться в семилетке, если бы не Мария Ивановна Королева, математичка. Высокая, лет тридцати пяти, с коком волос, с открытым скуластым лицом, на котором вольготно помещался крупный нос, она любила свой предмет и старалась внушить эту любовь нерадивым ученицам. В алгебре с геометрией не все понятно, зато честно, не надо клепать на Чацкого, что он ненавидел светское общество за крепостничество, а Пугачев был предшественником декабристов, математика и в советской школе – наука правдивая и точная. Связывала Женю с Марией Ивановной и одна маленькая общая тайна: как-то повстречав ее в морозных рассветных сумерках по дороге в школу, Женя теперь нарочно выходила чуть раньше и дожидалась ее на углу Большой Ордынки. Мария Ивановна жила в Кадашах. Кристаллы снега сверкали на ее кубанке и козликовой шубке. И сейчас, на пустыре, стряхивая изморозь с задубевшей куртки, углубляясь во тьму, Женя словно видела в отдалении полусказочный силуэт из своего отрочества. Сначала Мария Ивановна думала, что их встречи случайность, но потом все поняла и, широко улыбаясь, приобняв Женю, переходила с ней улицу. Говорили о пустяках, но Женя млела от счастья. На подходе к школе Мария Ивановна снимала руку в красной вязаной перчатке с ее плеча, и дальше, в течение дня, соблюдала дистанцию, но… завтра Женя, подняв воротник шубейки, снова ждала ее на углу ради доброй улыбки и нескольких ободряющих слов и всерьез расстраивалась, когда вдали не появлялась высокая стройная фигура; значит, сегодня у Марии Ивановны были уроки во вторую смену. В открытую дверь Женя исподволь наблюдала особую жизнь учительской, видела, как Мария Ивановна в плиссированной юбке сидит на стуле и курит папиросу. Она знала, что у нее муж военный и маленький сын, но, конечно, не решалась расспросить о них. Женя из кожи лезла, чтоб первой решить задачку, заработать пятерку – ее любовь граничила с обожанием, и, разумеется, она ничего не говорила об этом ревнивой бабушке, которая не могла нарадоваться ее успехам.

В жизни Анатолия Алексеевича, ее отца, тоже произошли перемены. Он жил с Любой, ее подросшим сыном и сварливой матерью в одной перегороженной комнате и, понятно, не мог пригласить туда Женю. И вот, в квартире был телефон, он позвонил и радостно сообщил, что он с женой (он не говорил до времени, чтоб не сглазить) получил наконец свою комнату в финском домике и зовет дочку с бабушкой к ним в гости в ближайшее воскресенье.

– Вот здорово! – щебетала Женя, – давай подарим папе что-нибудь на новоселье.

– На какие шиши? – передернулась бабушка.

Женя надула губы и решила срочно вышить крестиком красивую салфетку. А Надежда Николаевна купила торт, может быть, с намеком: что ты, то и тебе.

Они ехали минут сорок от Павелецкого вокзала до Карачаевского переезда, а когда вышли, бабушка достала из кармана бумажку с адресом, и они стали блуждать среди аккуратных типовых домиков вблизи Рязанского шоссе. Квартирка, ее трудно было назвать коммунальной, потому что, кроме отца с Любой, там обитал всего один жилец, находилась на первом этаже. Анатолий Алексеевич, румяный от выпитой с утра стопки, в белой накрахмаленной рубашке и летних брюках, весь сиял. Он обнял и расцеловал дочку, Женя не любила, когда от него пахло вином, а бабушке пожал руку, как на собрании… Из кухни несся дурманящий запах пирога. Люба, все такая же субтильная, бесцветная, Женя не видела ее со времен детского сада, вытерла о передник руки, сухо поблагодарила за салфетку, сунула ее за зеркало на комоде, чтоб никогда оттуда не доставать. Светлая квадратная комната была обставлена небогатой мебелью, во многом самоделкой – фанерный шкаф, стеллажи, в углу белела изразцами печка.

– Пойдем, я покажу тебе книги. – На полках сверкали, переливались новыми корешками подписки: Жюль Верн, Джек Лондон, Драйзер. Отец гордо протянул Жене карточки, где были обозначены полученные тома. – А знаешь, какая морока была все это добыть! Я с ночи ехал на Кузнецкий, на перекличку. А сколько денег на это ушло? Считай, половина моей зарплаты.

– Дай почитать Джека Лондона, – робко попросила Женя.

– Зачем? – строго спросил отец, – ты же неаккуратная, будут пятна на обложке. Все достанется тебе после моей смерти.

Такая дальняя перспектива не обрадовала Женю, и она не стала смотреть отцово богатство. Анатолий Алексеевич разочарованно вздохнул.

– Ну, прошу к столу, закусим, чем бог послал.

Бабушкин торт не понадобился. Стол был уставлен яствами – сладкий пирог и пирожки, селедка под шубой, салат, дефицитная копченая колбаса. «А бабушка говорит, он неимущий, – думала Женя. – Платит алименты двадцать пять рублей, конечно, рисует плакаты, переплетает книги, имеет заработки». Отец щедро накладывал еду на пластмассовые тарелки.

– Селедка просто во рту тает, Люба молодец! – сказала бабушка, чокаясь с отцом водкой из графинчика.

– Мне не в труд, – скривила губы отцова жена. Непьющая Люба цедила вместе с Женей домашний морс.

– Ну что ты, Надя, – он налил по новой, становясь словоохотливым, фамильярным, – вот до войны мы с тобой ели, помнишь – залом? Вот это была селедка, действительно… даже косточки можно глотать. – Он затянулся папиросой и сказал без всякого перехода: – В прошлый вторник был во МХАТе, на основной сцене, третий раз смотрел «Дни Турбиных», какая постановка, какие актеры! Яншин, Кторов.

– Да, Лариосик! – подхватила раскрасневшаяся бабушка. – Я помню Яншина еще молодым, до войны.

И Женя снова подумала, что они читают книги и ходят на спектакли, чтобы было о чем поговорить за столом.

– Ну как ты учишься, дочь моя? – Отец придвинулся поближе к дочери, но голос звучал как-то отстраненно. – Пятерки хоть иногда ставят?

– Почему иногда? Вчера получила по алгебре.

– Математика – это хорошо, перспективно. А что бы нам не потанцевать? – словно сам себя спросил Анатолий Алексеевич, вертя в руке опустевший графинчик.

– Я не умею, – заробела Женя.

– А я научу. Делов-то. Плавать я тебя научил? – Отец разболтанной походкой проследовал к шкафу, достал откуда-то снизу патефон, извлек из конверта пластинку с красной наклейкой. – Вот как это делается, – он покрутил ручку, и в комнате поплыла мелодия танго «Брызги шампанского».

Анатолий Алексеевич галантно обнял Женю за талию, зажал ей руку в поднятой своей и заскользил тапочками по деревянному полу. Сначала она спотыкалась, не попадала в ритм, но потом все получилось. Эти большие шаги, повороты; под конец папа опрокинул ее легкое тело на выдвинутое колено:

– Вот. А ты боялась.

У Жени кружилась голова от восторга. Бабушка и Люба вяло захлопали в ладоши. Весь танец обе искоса, недружелюбно, каждая из своего угла, наблюдали за ними. Люба, по определению, считала Женю Тамариным отродьем, бабушка полагала, что внучке танцевать преждевременно, что Толя кривляется, как всегда, пускает пыль в глаза.

– Папа, где ты научился так замечательно танцевать?

– Ну, как же – до войны молодым занимался в театральном кружке, разве я тебе не говорил? А теперь играю в Народном театре.

– В Народном театре? – переспросила Женя. – А кого?

– Ну кого же я могу играть со своим носом, – он ответил ей сдавленным смешком, – ясно, отрицательных героев.

Женя хотела сказать, что не такой уж у него отрицательный нос, но отец явно перепил, приустал, лег на кушетку, смежил веки. Они с Любой допили чай.

Трясясь обратно в полупустом автобусе, бабушка неприязненно говорила:

– Книгу ему дочке жалко. Вот куркуль! Всё для витрины, подумаешь, таких народных театров, знаешь сколько? Он в жизни актерствует, большой притворщик. Покормили, правда, на славу. Ты хоть довольна, что поехали?

Женя пожала плечами.

Как-то ранним воскресным утром, когда дел особых не было, а все не переделаешь и уроки выучены, Женя стала теребить бабушку за рукав:

– Пойдем в церковь… Всех скорбящих, я прочитала на ней – как называется, здесь, на Ордынке, совсем рядом.

– Да знаю я эту церковь, – отмахнулась Надежда Николаевна.

– Пойдем! – настаивала Женя.

– Чего тебе вдруг приспичило?

– Не приспичило, я давно хотела. А тут зашла после школы, старушка мне сказала, в воскресенье будет обедня, интересно!

– Слушай старушек, – пробормотала Надежда Николаевна. – Ну ладно, одевайся.

На улице подморозило, запекшееся, малиново-мясистое небо надвигалось на видный издалека храм. Под серыми сводами было прохладно, Женю удивило траурное убранство на главной большой иконе, обилие черного на маленьком возвышении, Женя не знала, что оно называется аналоем («и вспомнил я тебя пред аналоем…»[6]). Это придавало скорбную торжественность слиянию с Тем, кто смотрел на них, сирых, с витража высокого купола. На верхнем ярусе пел хор.

– Хорошо поют… – только и вымолвила Женя.

Видя, как она недоуменно разглядывает черное убранство, бабушка тихо сказала ей на ухо:

– Это потому что Великий пост.

– А что это – пост?

– Когда нельзя есть мясо, молочное.

– Так у нас почти всегда пост.

Несмотря на воскресную службу, большой просторный храм лишь наполовину был заполнен – бедно, не по-зимнему одетыми старухами в темных платках, молчаливыми полуграмотными, как раз теми, благодаря кому в лихолетье выстояла, не сошла на нет наша церковь.

Они с бабушкой пришли уже к концу службы, когда не больно-то голосистый хор воздавал благодарение за вкушение Святых Даров. Как легко старушки преклоняли колени и мгновенно вставали, словно играли в только им понятную игру. Женя тоже хотела плюхнуться на влажный узорчатый пол, но бабушка удержала ее. «Ей бы – самой с колен не вставать, вымолить для меня судьбу не такую безрадостную, полегче», – думала Женя сейчас, через столько лет, во мгле пустыря, где вымерло все живое, среди ледяных теней. Тогда она могла не понять, а лишь почувствовать, что бабушка может заботиться о ней, но не может быть наставником. Как, скажем, в Тибете, где с рожденья ребенку, даже из бедняков, а таких там большинство, дается наставник, ведущий его по жизни. Вера метафорична (Бог поможет), развернутая метафора, сколько в ней утреннего и закатного света; дрожь пробирает деревья в предвкушении весны, сколько истинной, жаркой красоты.

Потом из алтаря вышел еще не старый поп с увесистым крестом, и все стали подходить, прикладываться к сусальному золоту.

– Не пойдешь! Ты пионерка. – Бабушка с силой схватила ее за локоть, но Женя вырвалась, поцеловала крест, а пухлую руку батюшки – постеснялась. – Стыдно ведь, – отчитывала ее бабушка по дороге домой, – небо за это время поднялось, стало дымно-голубым, – а если кто из школы тебя там видел?

Но даже тонкий свечной огарок, доставшийся ей от службы, всё в храме завораживало – загадкой, необыкновенностью, ничего общего с понурым хождением в школу, а позже, она знала, догадывалась – на работу.

– Видели – значит, сами ходят, – нашлась, что ответить Женя. – Я не боюсь. – И добавила уж совсем решительно: – Я не атеистка.

– А кто же ты? – строго удивилась Надежда Николаевна.

– Не знаю.

– Но ты же не веришь в Бога? – спросила она настойчиво.

– Я хочу в него верить. – Бабушка пожала плечами, совсем как отец. – Я хочу учиться на священника, – вдруг изрекла Женя, хрустя по снегу валенками.

Бабушка остановилась как вкопанная, покрутила пальцем у виска.

– Это же надо такую чушь вообразить! Где такое видано? Да женщин даже в алтарь не пускают. Не знала? Так вот я тебе говорю. В попы идут только юноши, мозгами повернутые. Слышишь? Сейчас не старые времена. Человек может стать кем угодно – летчиком, врачом, научным работником, как тетя Вера.

Женя обиженно молчала: «Почему на свете так все несправедливо устроено?» Женя не ведала, что в двадцать первом веке женщине будет позволено учиться на доктора богословия.

Бабушка выпустила Женю в жизнь некрещеной, как невзрачную птицу с плюхающими крыльями. Без высшей охраны. У бабушки жизнь все отняла – муж, умерший в тридцать лет, ссылка, – оставила ей советский кукиш.

В один из своих приходов к тете Оле, каждый выходной приезжать не получалось, в их захудалый флигель, Женя стала свидетельницей отвратительной сцены. Оля, как бесшумная тень, скользила по чистой, прибранной комнате, из которой еще не вполне выветрился запах дуста; Женя удивилась, что может быть строго, но уютно. Они привезли ей продукты – сыр, масло, муку, Оля замахала руками:

– Ну что вы, ей-богу! Маруся мне все привозит, приезжает, убирается.

Женя улыбнулась, вспомнила черноглазого профессора физкультуры, чьим гостеприимством они пользовались, приехав из Казахстана.

– А клопы докучают? – напрямик спросила Надежда Николаевна.

– Пустяки, Надя, если один-два попадаются, это не беда, о чем тут говорить.

Они пили чай с «раковыми шейками», с карамелью, когда в дверь резко постучали. В комнату, как ураган, ворвалась Луша, соседка снизу, в рваной кофте и стоптанных тапочках на босу ногу.

– У меня украли облигации! – начала она орать с порога. – Вчера только были, а сегодня нет. Сперли!

– Что ты хочешь этим сказать? – Наливаясь краской гнева, поднялась со стула Надежда Николаевна.

– А то и говорю! Вас, Надежда Николаевна, я знаю, а вот она, – Луша ткнула в Олю пальцем с нечистым ногтем, – нам чужая! Уехали – скатертью дорога. Нет, приезжают, навещают.

– Ей-то что?! – возмутилась Женя нелепостью, чудовищностью обвинения.

– А ты вообще заткнись, безотцовщина! – Всех оскорбила.

– Разъяренная бабушка подошла к Луше вплотную.

– Что, Ольга Михайловна, кристально честный человек, добрый, она сорок лет в больнице проработала, полезет к тебе за какими-то бумажками? И не стыдно такое наклепать?

– Мне ее доброта на хрен не нужна. Добренькие нашлись! Я в милицию пойду. Сами лучше по-хорошему верните!

– Уймитесь, уймитесь, – мягко выпроваживала ее Оля, какую глупость вы говорите. Мне жить-то осталось… с гулькин нос.

– Нос мы тебе прищемим! – орала Луша уже в коридоре. – Есть свидетели, ты ведро выносила.

– Какие еще, к черту, свидетели? – Удрученно развела руками Надежда Николаевна. – Обычная, элементарная зависть, что мы переехали в лучшие условия, она уже всё вынюхала, в домоуправлении.

Вечер явно был испорчен. Надежда Николаевна как могла увещевала, успокаивала Олю – что с этой лярвы возьмешь, то истопник у нее, то плотник, водку пьют. Кто-нибудь из них и взял. Но тетя Оля не больно-то расстраивалась; похоже, ей было почти безразлично.

– Плохо, что все это при Жене. Почему девочка должна слушать мат, всякую гадость?

Из старинного Олиного секретера на них смотрело с фото лицо тети Веры, с толстой косой, и они вместе, соединенные наклоном головы, снятые в какой-то далекий, счастливый год.

– Хирею я без нее, – отведя в сторону грустные глаза, сказала Оля, провожая их до двери.

Через несколько дней Оля позвонила из автомата, облигации нашлись; Луша поднялась к ней и сквозь зубы попросила прощения. Правда, потом говорила кому-то в коридоре: «Ей на погост пора, а она комнату занимает, лучше бы досталась кому».

– Это я пойду в милицию! – кипятилась в трубку Надежда Николаевна. – Она захлопнет свой поганый рот!

Встав поодаль и прислушиваясь, Женя представила, как Луша хлопает ртом, словно крышкой парты.

– Что правда, то правда, – каким-то высохшим голосом говорила Оля, – пора мне.

Жене так не хотелось верить в ее неизбежный и, похоже, скорый уход, хватит тети Веры. Пусть поживет хоть сколько. «А может, с ней ничего страшного?» – вопрошала она бабушку. «Не знаю, но что-то с ней не в порядке, к врачам идти не хочет, я ее просила, уговаривала. Слабеет она, Женечка, тоска гложет, как червь».

Был разгар зимы, но на углу Пятницкой и узкого проулка, ведущего на Малую Ордынку, не прекращались земляные работы. В огороженном котловане корячились красные от мороза дядьки, и было совершенно непонятно, зачем они подрывают ржавые, задубевшие трубы; заменять их, по-видимому, никто не собирался. «С лета роют, – недоумевали жильцы Жениного дома, – наверно, золото ищут, – усмехались. – И все время разные, прораб ихний какую-то карту вертел в руках, а теперь – ни тех работяг, ни прораба. Копают, копают, а дело не движется с мертвой точки», – влетало в уши Жени. Странное пришло ей на ум – как в мифе об Одиссее, который она недавно прочитала: Пенелопа, дожидаясь его, ткала, а потом распускала и принималась сначала. Но ведь она ждала мужа, отбивалась от женихов, а эти, в яме, кого ждут?

Женю не очень-то занимали земляные работы на углу Пятницкой, вызывало интерес совсем другое – непонятный, жутковатый объект в человеческом облике. Высокий мужчина лет сорока в драповом пальто и замурзанной шапке – всегда, Женя проследила, он выходил из подвала, вроде получается, там жил, но там ничего не было, ни склада, ни котельной – только цинковая запломбированная дверь. Женя боялась близко подходить, но видела ее не раз. Как же он там жил? Каждый раз срывал пломбу?

Сказать, что мужчина был сумасшедшим, – значит ничего не сказать. Скорее, невменяемым: в провалах темных, страшноватых глаз не наблюдалось даже проблеска мысли. Две ямки, как черные ранки на смуглом, словно обветренном лице, конечно обветренном, ведь он постоянно околачивался на улице. Под вперенными в одну точку, бессмысленными глазами – крупный нос и вытянутый в одну линию большой рот, издававший угрюмое мычание, когда, бывало, ребятня, побаиваясь, окружала его. Он махал увесистыми, похожими на тюленьи ласты, руками, отбиваясь от них. Тогда его лицо искажалось жуткой, грозной гримасой, внушающие ужас неподвижные губы начинали быстро шевелиться. Говорить, он, разумеется, не мог. Он тяжело ступал по земле в ботиках немереного размера, одним словом, полный идиот, казалось, без мозгов в пустом черепе. «Мы его Гошей зовем, да он не откликается», – неохотно, с усмешкой отвечали на Женины расспросы обитатели дома. «А почему его в сумасшедший дом не положат?» – «Да кто ж такого урода возьмет, от него все врачи разбегутся». – «Он в подвале живет?» – не отставала Женя. «Почему – в подвале? На первом этаже, за ним, вроде, сестра его смотрит, кормит, ну, все такое…» Дальше обычно разговорчивые тетки замолкали, отворачивались; Женя только выведала, что никто не помнит, как и когда они здесь появились, люди не знали или не хотели говорить. Женя мельком видела сестру – с невыразительным, стертым лицом, в неуклюжем бобриковом пальто с чужого плеча и странной парусиновой ушанке.

Однажды после уроков Женя вышла во двор, там никого не было, только Гоша, вытянув длинные ноги, сидел, развалившись, на лавочке и смотрел своим неподвижным взглядом в сторону котлована. Женя незаметно прошмыгнула за его спиной и замерла, остолбенела – рукой в дырявой вязаной перчатке Гоша извлек из кармана продолговатую коробочку с кнопками, похожую на маленький пенал, пробежал пальцами по крохотным клавишам и заговорил прямо в коробочку на каком-то непонятном свистящем языке. Женя готова была поклясться, что это осмысленная речь. Поговорив несколько минут, выслушав, что ему отвечают, он поднялся и, как на ходулях, прошествовал к своему подъезду за углом дома. Женя оцепенела. «Выходит, притворяется сумасшедшим? Может, он шпион и надо сбегать в милицию? Заявить?» Шпиономания, которая насаждалась и поощрялась в Стране Советов, не могла не затронуть и Женю. Как он мог разговаривать через коробочку и с кем? Что за тарабарный язык, на котором говорил? Словно птица свистела. Женю распирали вопросы, она еле дождалась прихода бабушки и вывалила ей всё.

– Но он же совсем куку, сама говоришь, двух слов не может… – отчитывала ее Надежда Николаевна.

– А что за коробочка с кнопками, нажал – и можно разговаривать?

– Что возьмешь с психа, подобрал где-нибудь на помойке и тешится. Ведь нельзя было разобрать ни слова, бормочет себе под нос, дебил. Успокойся, Женя, на тебе лица нет. Ни в какую милицию мы не пойдем. Посмешищем хочешь стать, и я с тобой заодно?

– А как же я слышала, – припомнила Женя, – один человек сел в метро и заснул на «Кировской», а проснулся на «Павелецкой»? Ведь пересадка нужна? – Бабушка покрутила пальцем у виска.

– Ну если выпить бутылку водки, можно и в Ленинграде очнуться, за милую душу. – Так Надежда Николаевна нечаянно предвосхитила фильм «Ирония судьбы».

– А может, он все-таки шпион? Надо проявить бдительность, заявить.

– Никакой не шпион, – зло говорила бабушка, – забудь. И чем меньше ты будешь совать нос, куда не надо, тем будет лучше, ясно?

Жене не было ясно.

– Но ты же сама говорила, что равнодушные, безразличные – это обыватели, мещане.

– Я не хочу, чтобы у моей внучки были неприятности, большие неприятности. Слышишь?

На другой день, в школе, она не проронила ни слова о сумасшедшем Гоше, о его загадочной коробочке, хотя была уверена, что он разговаривал не сам с собой. А с кем? Что за штуковина была у него в руке? Она все же позвонила на работу отцу, в его почтовый ящик. Сбивчиво рассказала о странном психе, который только притворялся, о «пенале», по которому можно говорить.

– И ради этой глупости ты отвлекаешь меня от дела? Почему я должен слушать россказни о каком-то придурке. Не знаю, как он разговаривал по своей фигне. Не знаю и не хочу знать! – чуть ли не выкрикнул Анатолий Алексеевич. – Если что-нибудь путное у тебя будет, тогда звони, – и бросил трубку.

Но Жене долго не хотелось звонить. Она тогда не представляла, что ответ на свой вопрос если и получит, то лет через пятьдесят, когда ей самой будет уже за шестьдесят и она станет старой, как теперь бабушка. Невесело.

Но что-то с Гошей явно было не так просто – взял и нашел на помойке эту странную штуковину с кнопками. Как бы не так! Вскоре он исчез, и никто не знал куда. «Наверно, сестра его все-таки устроила в дурдом», – поговорили и забыли. А потом пропала и сестра. «Куда? – поежилась Женя. – Неужели, ей не хотелось верить в это, отец донес, и их забрали? Но ведь он ничего не выспрашивал, отмахнулся», – наивно думала она.

…Пустырь, как мертвое Аральское море, казалось, колыхался горбами солончаков. Остановившееся аральское время в заброшенных цехах промзоны.

Как октябрьские листья уже не принадлежат себе, являя апофеоз осеннего развала, мертвые лепестки жести, так бывают дни – мутно-серые, скукоженные, выпирающие за свои рыхлые, распадающиеся рамки, с треском рушащие непрочные, недужные конструкции жизни. Похороны Сталина пришлись на холодный мартовский день – лишенец еще не вступившей в свои права весны. Женя затуманенно увидела, потому что другие, чугунные события того дня мышиную возню смыли, как их, зареванных, построили нелепо, хотели парами, под знакомым портретом с траурной лентой, заплаканные учителя; услышала хриплые слова завуча, что их школа в центре, на Полянке, и они обязательно простятся с вождем, только надо соблюдать полный порядок.

…Ржавый смех, визгливые, никому не слышные голоса… – это бесовне, запутавшейся в своих делах и делишках, взаимозачетах и должках, пристало хоронить свое начальство, а не людям, упокоить его после черной мессы, со свистом и улюлюканьем.

Бессмертие – смерть беса.

Бесчинство – чин беса.

Самое страшное происходило на Трубе: люди падали в какие-то люки, сбитых с ног растаптывали в толпе, зажатой с обеих сторон грузовиками с песком; однако давка началась уже у Румянцевского дома, у Военторга. Вместе с дурой-учительницей, шествие увязло в вареве облаков, спустившихся на землю. Женя мгновенно потеряла всех своих, и только отчаянная воля выбраться из месива голов, жестких волн напирающих людских тел угрюмого шествия, а не тупая покорность помогли ей; Жене запомнился свист и хохот воронья в Александровском саду, рассыпающееся хлопанье заиндевевших литавр крыльев. Ведь не только искажать, как в заплеванном зеркале, искушать людской род, но и устраивать неведомые нам дела и делишки призван из своих смердящих щелей мир нечисти. За их верткими спинами, конечно, не было и следа «ангельства», одна только генетическая падшесть во многих поколениях – дьявольская шелупонь, та, которая гадит в заколоченных храмах, кто же их пустит в действующие?

Старичок Москвичок, в отличие от многих и многих других, как капля воды в дверную щель, просочился в Колонный зал. Очень уж ему хотелось увидеть почившим в бозе того, кого видел на Кремлевском дворе, в долгополой шинели, с тигриным просверком глаз, гуляющим со странным монахом; наверняка он потом запытал его до смерти, паче Грозного Ивана, чтоб не рассказывал всякую всячину про какие-то там миры и летающих людей. Москвичок, сам никому не видимый, смотрел на его соратников, насупившихся в почетном карауле, на Василия Сталина в генеральском мундире. Они были заражены, заряжены энергией смерти того, кто лежал в просторном гробу. Он, никогда не пользовавшийся туалетной водой, даже шипром, с густыми усами грузинского кузнеца или крестьянина, – его злое простонародное лицо исключало сходство с Пржевальским, которому его прочили во внебрачные дети, – лежал сейчас в широком гробу, в парадном мундире, заколотый заморозкой, с гримом на щеке и виске, прикрывающим шрам от падения, потасовки, борьбы с кем-то на ковре.

И вдруг Ворошилов, со скорбной лопатой лица, кажется, набухшие от народных слез портьеры, безутешная музыка – все это куда-то поплыло, как по серой ленивой реке, и Москвичок, выругавшись про себя, оказался вот уж в тридевятом царстве, он мог поклясться, что никогда в своих странствиях ничего подобного не видел. Он стоял в золоченом зале дворца, освещенном со всех сторон небывало ярким солнцем, к дворцу вела аллея, где выстроились каменные львы с человеческими головами. В роскошных покоях никого не было, кроме двух чернокожих стражников; они, как псы, почуяли пришельца, чужеродную сущность, и сверкнули неподвижными белками глаз. Старик не знал, что у них вырваны языки и они не могут проронить ни слова. На инкрустированном столе лежал странный человек, обнаженный мужчина был далеко не стар, Москвичка поразило не то, что он как бы притворялся спящим, хотя был мертв, совсем недавно умер, вот-вот начнет дервенеть, а то, что бритая голова мужчины была неестественно вытянутой, а между длинными пальцами ног сохранились едва заметные тонкие кожистые перепонки. Старик перекрестился. Он не знал, что перед ним распростерт среди чашечек с благовониями из таинственной страны Пунт, пожалуй, самый загадочный фараон-жрец, прямой потомок звездных людей с красной планеты Нергел[7] единобожец, повернувший вспять Нил, автор гимнов в честь Амона-Ра. А также «Исповеди отрицания», согласно которой в загробном царстве на все перечисленные грехи надо говорить «нет», ибо каждый человек исполняет только свое предначертание и ничего больше, в каком бы возрасте он ни приплыл в Долину Мертвых. Медитируя, Эхнатон услышал от своих небесных учителей, что долголетие возможно, но он знал, что не удостоится вечной жизни, как Осирис, воскрешенный при помощи магии богиней Исидой.

Москвичок, разумеется, ничего не ведал о том, что двести тысяч лет назад, когда никакого Египта не было в помине, Земля почти вся состояла из золотых запасов; с таинственной блуждающей планеты Нибиру, с продолговатой орбитой, прибыли те, кто обобрал Землю. С территории одного только Египта, было вывезено десять тысяч тонн золота, об этом есть упоминание в шумерских летописях. Нибиру продавала награбленное на другие планеты, гласит папирус, в те земли, которые не могли жить без «золотого порошка», из него делали эликсир бессмертия. Возможно, и людей вывели для того, чтобы они, как черви, копошились в земле, добывали желтый металл в шахтах, вырытых в горах; потом, когда Землю обчистили, как виллу богача, незачем стало кормить этих нахлебников. Египетским царям, жителям Земли, достались крохи. Великие стали прилетать редко, живая связь с людьми надолго прервалась. Философский камень алхимиков, скорее всего, был эликсиром бессмертия. Москвичок, конечно, понятия не имел обо всем этом, но впившись старческими глазами в огромную диадему фараона, он мысленно напевал: «…где золото роют в горах…»

Ледяной геометрией пирамиды веяло от распростертого тела. Почивший в сорок один год Эхнатон, имевший взрослых детей, стройностью походил на юношу, если бы не широкие бедра и женские соски. Похоже, его божественные предки были андрогинами. Прекрасное лицо Эхнатона было задумчиво, длинная прямоугольная борода походила на колчан для стрел.

В зал, в красном траурном хитоне вошла Верховная жрица Беншарут, она хотела упредить Тутанхамона, сына фараона, и придворных. Из-за яркой краски скорби на лице трудно было определить, сколько ей лет. Жрица склонилась над распростертым телом и на мгновение взяла в рот мертвый фаллос фараона, как делала это при жизни. Она знала, что скоро его детородный орган поместят в специальный золоченый сосуд каноп, знала, что в этом ритуальном зале ее повелителя и возлюбленного превратят в священную мумию, которая будет насылать страх и мучительную смерть на каждого, кто посмеет потревожить покой, разграбить сокровища его усыпальницы в Долине Царей.

Мгновенно ее насурмленный глаз заметил за малым пилоном младшую жрицу, следившую за ней. Беншарут подумала – только бы успеть отправить ее в подземелье к крокодилам, только бы суметь договориться с Тутанхамоном и не угодить туда самой. Исполненная оголтелого эроса, мистическая культура Египта всегда была овеяна смертью.

Между тем ритуальный зал стал наполняться гулом голосов, как рад был Москвичок, что мог оставаться невидимым милостью, дарованной ему высшими силами; старик дивился, но смутно понимал резкую, со многими шипящими речь египтян, язык, увековеченный рисунчатыми письменами на стенах дворца. А они сами, их жутковатые плоские тела, навевающие тоску, запечатлены на барельефах, выставленных во многих музеях мира. На бритоголовых придворных были траурные красные хитоны, отдельно держалась, как догадался Москвичок, группа лекарей. Безмолвные слуги внесли за ними тяжелые ларцы и кофры со снадобьями, с инструментами из слоновой кости для мумификации. Мертвые глаза Эхнатона были скрыты выпуклыми веками, но Третий Глаз на лбу, глаз Циклопа, под костяным панцирем – видел всё, и приближенные ощущали остроконечный, как копье, шарящий по ним взгляд. Незаметно вошедший тридцатилетний Тутанхамон, наследник, хмуро прикидывал, кого из этого именитого сброда он прикажет казнить в ближайшие дни, а кто еще будет полезен ему.

Одна из жен Эхнатона умерла несколько лет назад, похоже, ее отравили. А сам Эхнатон скончался загадочно, непостижимо… Еще сегодня утром он был здоров, находился в отличном расположении духа, объезжал хлопковые поля вблизи Фив. Никто и не заметил золотую пчелу, ужалившую царя-жреца в шею. Эхнатон откинулся на подушки колесницы, свита решила, что это солнечный удар, день и для Египта выдался жаркий. Но Эхнатон был бездыханен, смуглое до синевы лицо побледнело. Тогда не было понятия про аллергию от укуса осы или пчелы. Случившееся было похоже на проявление божественного гнева. Можно сказать, всю жизнь с молодых лет Эхнатон бросал вызов богам; в нем по матери его Тейе текла семитская кровь, и в том, возможно, таилась причина его единобожия.

В храме Сна Эхнатона уже настигала ритуальная смерть. Фараона заворачивали в саван и клали в могилу, а его эго балансировало между бытием и небытием; в конце рискованной процедуры, жрец призывал его восстать из мертвых, что символизировало воскрешение. С тех пор Эхнатона называли «дважды рожденным».

Придворные почтительно подошли к столу, изукрашенному яшмой. Нун-мутеф нес в руке серебряные весы с болтающимися на цепочках чашечками; специально предназначенный лекарь острым костяным ножом, рассек слева грудь фараона, ловко вытащил кровоточащее сердце, обработал его специальным составом. В мешочке из светящейся ткани сердце положили на одну чашу весов, а на другую – перо птицы Маи; перо было толстым, как черенок вилки, и душа, не обремененная грехами, должна была оказаться легче его, но перо уравновешивало светящийся мешочек, не оттягивало чашку вниз, и придворные мрачно переглянулись, верно, вспомнили Гимн Эхнатона богу Амону-Ра, чье имя нельзя было произносить вслух и писать на камне. Тогда, почти четыре тысячи лет назад, все фараоны, властители Египта (Кеме), а также их жены-сестры должны были уметь создавать гимны.

Четыреста тысяч лет назад, когда сгорела планета Фаэтон, время на Земле пошло вспять. С ним и сейчас такое иногда случается из-за космических сбоев, тогда внезапно обрушиваются цунами, реки выходят из берегов, происходят землетрясения.

«Что за удивительный народ! – думал, словно очухиваясь от диковинного сна, Москвичок, стоя на Москворецком мосту, разрывая вервие метели желтыми когтями. – Живут ради смерти! Влюблены в Безносую, как в красну девку. Сами – как живые покойники».

Иосифу в своем просторном гробу казалось, что его грузные, обвитые венами руки не сложены на кителе, а правят легкой грузинской повозкой, каурым конем, и сам он, молодой и веселый, до зубов вооруженный, едет, спешит на очередной экс.

А между тем хвостатые твари в черных киллерских шапочках, острящихся на ушах, воровато вытащили из груди Генералиссимуса машинку Великого Предназначения и в серой грязной тряпице потащили ее неведомо куда, в морозную мглу.

Женя, еле вырвавшаяся, протиснувшаяся сквозь толпу, как в болевом шоке, объятая ознобом начинавшейся большой болезни, замерла посередине безлюдного Каменного моста. Только сейчас она заметила, что стоит в одном валеном ботике, в разорванном пальто.

– Так ты далеко не уйдешь, девонька, – услышала она возле себя надтреснутый, знакомый, будто из давнего детства, голос. Испуганно повернулась на этот голос Мазая, спасающего зайцев. Маленький кряжистый Москвичок с удивительной легкостью поднял на руки тринадцатилетнюю щуплую девчонку, вместе с уцелевшим ботиком. – Говори адрес, доставлю, – ласково говорил он. – Что? Недалече, на Малой Ордынке живешь-то? Ну, совсем хорошо. Малиновое варенье дома найдется? А мед есть? Ну, лады тогда.

Всю жизнь человек может прожить в тщете, не сделать ничего позитивного, полезного, чтобы не сказать скверного, но медленно и незаметно для себя он будет расти, как побег бамбука, как дикая слива в горах, он будет разрушать, чтобы создать в себе новую сущность, и вот уже он не червь, не гусеница, а хрупкая куколка, а потом – вспорх крыльев за бумажной перегородкой и… жизнь обретает новый воздушный смысл.

Световой туннель в посмертье, в его первые мгновения подобен американским горкам, изматывающим душу. Юсио не видел его в океанской пучине, куда был исторгнут земной жизнью, он ничего не видел. Юсио был земноводным человеком, чудом спасшимся непонятно по чьей воле, чтобы попасть в застенок жесткой желтовато-серой плазмы, которая не выпустит его!

Смерть Юсио была как приглашение на танец, который он должен был станцевать в одиночку. Дарованная ему новая жизнь казалась теперь не наградой, а наказанием (только за что? за невыполненный воинский долг?), кармическим узлом, который нельзя было распутать без помощи высших сил.

Он ощущал себя гноящейся раной на стволе поваленного дерева – в ней копался слепень величиной с ласточку. Окружающий его мир был исполнен жестокого, невнятного для него смысла; угловатый и неуклюжий, словно вырубленный топором, он был лишен пластики и красоты. Юсио, подобно многим японцам, пытался сочинять хокку и танка, чтобы запечатлеть его необычность, но стихи, лишенные мелодии, получались такими безнадежно мрачными, что хоть в петлю лезь.

Вырвав однажды поломанным гребнем большой клок седых волос, он больше не смотрелся в осколок зеркала. Недавно он похоронил свою состарившуюся собаку; вряд ли прошло больше года, когда из хижины выбежал ему навстречу большой лохматый щенок.

Юсио, казалось, питался прожитым временем и поэтому не испытывал голода. В хижине не было туши и кисточки, и он писал на обмякшем картоне обломком карандаша, чтобы окончательно не забыть письмо в глухой первобытной жизни. Иероглифы рассыпались, как засохшие насекомые под его тяжелой рукой: вот муравей тащит свою нехитрую ношу, однокрылая птица, поваленный куст… Если смотреть на все через увеличительное стекло, возникает враждебный, пугающий мир. Юсио стало не по себе, оттого что это был не его почерк – а другого, неизвестного ему человека. Больше Юсио не повторял свои опыты письма – о какой каллиграфии можно говорить, если в его распоряжении был только обломок карандаша и кусок картона?

Единственное, что скрашивало сумрачную жизнь, облегчало «муравьиную ношу», давало какую-то иллюзорную перспективу, надежду, так это то, что Йокио с сыном-подростком практически перебралась к нему. Мужчина и женщина – два силуэта на опавшей листве, два выкормыша небывалой, невероятной судьбы. Почему она окончательно не покинула ветхий разваливающийся домик у извилистой, петляющей тропинки? Она отнекивалась или молчала, были вопросы, на которые Йокио не хотела отвечать; лесной шиповник с густым, томящим ароматом не расстается с шипами даже в бурную пору цветенья, пунцовые лепестки мнимо прикрывают их, эти маленькие штыки, его охрану.

В этот безветренный день, похожий на все другие, Юсио в состоянии тревожного покоя, словно обещавшего что-то, прошел короткий путь от хижины до берега и расположился на песке, равнодушно поглядывая на стекловидную морскую гладь, не отмеченную хоть каким-нибудь суденышком или рыбацкой лодкой. Два равнодушия – океана и человека скрестились, как два затупившихся меча.

Вдруг неожиданно раздался громкий всплеск, похожий на шум моторки, и, поглаживая карликовые волны, как головы детей, из морских складок сначала высунулся до пояса, а потом вылез в полный рост на песок подводный человек, под два метра, и неловко зашлепал ластами ног в направлении Юсио. Его длинные костистые руки тоже заканчивались маленькими мощными ластами, с которыми Подводный легко управлялся. Проворным для такой орясины и даже театральным жестом, как снимают на сцене шляпу с пером, он скинул с головы скафандр, увенчанный короткой трубкой, из-под него рассыпались черные водоросли волос, и Юсио, для которого радость встречи с кем-то живым, разумным сменилась оцепенением, с холодным ужасом узрел – у страшноватого пришельца черты лица имелись только на одной половине, пленка века нависала над единственным глазом цвета вороненой стали, а вторая половина была стертой, гладкой, светилась тусклыми камешками, как крупными каплями пота. Несколько мгновений подводный пришелец топтался на песке, стряхивая с себя струйки воды. «Да, он будет пострашнее местных выродков-рыб». Это сравнение было вполне правомочным: его кожа была покрыта мелкой чешуей, по бокам тела кудрявилось кружево плавников, а спина заканчивалась крупным увесистым хвостом. Скорее всего, из-за наличия хвоста Подводный так и простоял весь их некороткий разговор, ведь невозможно представить сидящую рыбу!

– Я пришел за тобой, – произнес он, прямо глядя Юсио в глаза своим единственным оком, схожим с гнездом маленькой птицы.

– Кто ты такой? – наконец выдавил из себя Юсио.

– Плохо же ты встречаешь гостей, лейтенант Юсио, – дребезжащим голосом проговорил пришелец, было понятно, что японский для него – выученный язык.

– Откуда ты знаешь мое имя? Звание?

Подводный щелкнул на груди чем-то похожим на молнию – значит, под чешуйчатым облачением у него было какое-то устройство? – извлек «из-за пазухи» коробочку с экраном.

– Почему ты думаешь, что мои подручные не разузнали о тебе, не находились вблизи эсминца, когда загорелся твой самолетик и ты плюхнулся в океан, так и не выполнив свой долг, свое предназначение? – Он обнажил редкие рыбьи зубы, смех у него был неприятный.

Подводный попал в самую болевую точку, Юсио залился уже позабытой краской стыда.

– Но я погиб на посту как воин, за Японию.

– Ты очень хотел жить, изведать жизнь в полном объеме, – как ни в чем не бывало, продолжал незваный гость. – Ты рухнул в расщелину времени и попал в параллельный мир.

– Куда… попал? – не понял Юсио.

– В один из параллельных миров, которых великое множество во Вселенной, – терпеливо, как нерадивому школьнику разъяснял Подводный. – Здесь все не так, как ты привык видеть. Время скошено, смотри, ты был совсем молодым, а сейчас ты стремительно меняешься, скоро состаришься, прежде чем совсем исчезнуть, – загадочно добавил он и снова ухмыльнулся своим извилистым ртом.

– Но я погиб как воин, – опять завел свое Юсио, – я не виноват, что меня сбили, и я мог надеяться, что попаду туда, где обитают духи моих предков, с пафосом заключил Юсио сбивчивую тираду.

– Какие духи? Очнись! – Пришелец уперся в бока ластами рук и стал раскачиваться перед ним, как японский крестьянин, заставший на рисовом поле воришку. – Войны шли всегда, миллионы лет, что бы стало с вашим Богом, если бы он забирал к себе сонмы, миллиарды душ погибших в этих сражениях! На расстоянии вытянутой руки ты бы упирался в комки плазмы, ты бы сделать шагу, продохнуть не мог от бесславной оравы. – Он исторг как бы сочувственный вздох из чешуйчатой груди. – Вот ваш земной Бог и размещает, распределяет усопших в параллельные миры, а уж кто куда попадет, это как повезет. У нас, кстати, ты можешь встретить фараона Эхнатона…

– Как? Он же мумия, – вздрогнул Юсио.

– Мы его модифицировали, и с тех пор ему выпало прожить новую жизнь, и не одну. Я хочу, чтобы ты уразумел: в земных пределах тебе не выбраться отсюда, только море, океан – единственный выход, – пробормотал он. – Ты разве не помнишь, Юсио, – Подводный доверительно склонился над ним, насколько позволял ему гигантский рост, – у тебя ведь еще не отшибло память, как ты со своей подругой, кстати тоже покойницей, – он снова осклабился, – как бычок пытался лбом пробить завесу и как бесполезны, никчемны были твои усилия. Этот «ускоренный» мир, подобно испортившемуся молоку, ни на что не годен, ни на земледелие, ни для скотоводства.

– А кто ты? – раздуваемый ненавистью, как парус черным ветром, выкрикнул Юсио. – Назови свое имя, если оно у тебя есть!

– Конечно, есть, – промямлил Подводный, подбирая слова. – Как это перевести на твой язык… Аккорд, пожалуй. Это больше, чем звук, надо понимать шире. Аккорд задействован в сложной системе, он задает тональность, в управлении другими у него тоже свое место, человеческая сущность. – Подводный с вызовом посмотрел на Юсио, понимай так, что тот лишь сущность, существо.

Из того, что сказал Аккорд дальше, Юсио вообще ничего не уразумел, хотя он внимательно слушал, непонятные слова роились в сотах мозга, не оставляя меда.

– Согласно Теории струн… но с ней на Земле знакомы всего несколько человек, – туманная речь Аккорда словно лилась из стеклянного сосуда, окутывая Юсио пеленой, он не мог уловить в ней связи, и гость это заметил. – Так вот, – он вынырнул из потока своей зауми, – ваши глубоководные, – он усмехнулся, – аппараты лишь к концу века смогут опускаться метров на двести в океан, а океан глубок, как космос, для того чтоб изучить его, нужна не только другая техника, но и иное сознание. Я горжусь, я рад, что родился не на земле, суше, подводные города с высочайшим развитием, целые государства…

– Атлантида! Она затонула в древние времена, – встрепенулся Юсио, вспомнил роман, который читал в детстве.

– Атлантида, то, что вы называете Атлантидой, – отчеканил Аккорд, – никогда не тонула, она – исконно была глубоководным государством, время от времени воду в ней спускали, как в бассейне, и она всплывала, чтобы поражать величием достижений, высотой мысли…

– И ты, Аккорд, потомок жителей Атлантиды? – Не выдержал Юсио, он хотел добавить: а потом вы все переродились в рыб, но вовремя прикусил язык.

– Как же вы презираете рыб! – Оказывается, он умел читать мысли. – Считаете их низшей формой жизни, ну… после муравьев, тоже, кстати, интеллектуалов на свой лад. Вы беспардонно издеваетесь над рыбами, вы потрошите их живыми, они всё чувствуют, бьются в судорогах, отрезаете кровящую голову с шевелящимися жабрами… Между тем любая акула, прежде чем насытиться человеком, телепатически общается с ним… – Юсио, рожденный в стране, где рыба была основной пищей, внимая Подводному, не понимал его. – Вспомни легенды о рыбах, они способны исполнять желания, давать ценные советы. – Юсио ничего не вспоминалось. – Мы, живущие под водой, не подвержены токсоплазмозу.

– Чему? – не понял он.

– Вы еще узнаете об этом. Вездесущие личинки проникают в ваш мозг, делают вас агрессивными вояками, выворачивают наизнанку. – Юсио с изумлением слушал его: «Просто невероятно!» – Я потомок нескольких цивилизаций, – продолжал Аккорд. – Не забывай, прими во внимание, что наша культура и наука на несколько порядков выше земной.

– Вы как жители других планет? – невпопад поинтересовался Юсио.

Аккорд громко фыркнул, словно поперхнулся водой.

– Вам еще предстоит пережить инопланетный бум. Навоображаете невесть чего! О всяких посланцах, контактах. Да им проще простого вывести вас под корень. Они, их излучение способно обратить вас в прах, бесповоротно, и вас потом не соберешь. Когда-то, давным-давно, в далекой древности, впрочем, время – нелинейно, Земля не входила в нашу Солнечную систему. «Пришельцы», эти космические проходимцы, – он засмеялся своим неприятным жестяным смехом, – желавшие пройти сквозь игольное ушко, хотели изменить траекторию Земли. Но у них ничего не вышло. В ходе эксперимента на планете возникли параллельные миры, и вы стали глубоко несчастными. – Аккорд закончил свою тираду и победно взглянул на Юсио.

– Но можно слетать на Луну! – мечтательно произнес Юсио. – Подводный усмехнулся. – Ты не знаешь, что Луна только считается спутником Земли, на самом деле, она, ее темная сторона, – огромная инопланетная лаборатория.

– В будущем можно туда слетать.

– Как же! Только вы прилунитесь, услышите ультиматум: «Убирайтесь! Забудьте!» Другое дело – мы, – примирительно продолжал Аккорд, указывая ластовидной рукой на океанскую стихию. – Как видишь, мы находим общий язык, не вполне утратили человеческое. Ваше спасение с нами. Надо забыть о войнах. Нужна совсем другая техника, наконец, уйма денег – такой ни у кого на Земле нет, – чтобы освоить океан. А ты можешь получить все бесплатно, все блага и достижения, если будешь вместе с нами.

– Я не хочу становиться рыбой!

– И не придется, тебе пересадят жабры, только и всего. Совершенно безболезненная операция. Мы практически решили проблему бессмертия, нужен эксперимент, последняя проверка. И ты, Юсио, будешь работать заодно с нами. – Юсио поёжился, его не завораживала перспектива вечной жизни. «Заманивает», – он не верил Подводному, его словесам. – Тебе откроется не этот золотушный, а настолько великолепный, безграничный мир…

Юсио собрал все свои силы и твердо произнес:

– Я не согласен.

– Подумай, прежде чем отказаться.

– Я уже сказал.

Аккорд брезгливо отодвинулся от него.

– Тогда тебе не позавидуешь. Ну что ж, становись лопоухим деревом, бессловесной сущностью, лисьим хвостом, встроенным в него, и это еще, так сказать, не все твои перспективы. Ты видел бездонную воздушную яму, пропасть, куда уходит невинное поле? – Юсио неохотно кивнул. – Неспроста явился тебе скорпион. В первый раз это было знамение. Он не отвяжется от своей добычи, будет следовать за тобой повсюду, тебя ждет жестокая, мучительная смерть, если раньше не наступит аннигиляция, полный распад.

– Как это? – Вздрогнул Юсио.

– И тут мы ничем не поможем, – будто не слышал Аккорд. – Твои космические «друзья», которыми ты так интересуешься, проделают это легко. – Юсио вопросительно уставился на него. – Дело в том, что все поделено на сферы влияния: они не лезут в море, а мы бессильны в воздухе.

«Прямо портовые бандиты», – с недоверием, с отвращением слушал его Юсио.

– Твоей перспективе не позавидуешь, ты в буквальном смысле испаришься, как твой незадачливый предшественник в хижине. Мы его проморгали. – Трудно было представить моргающие глаза умных рыб, но Юсио слушал, не прерывая. – Сначала в воздухе будут порхать фаланги твоих пальцев, никому не нужные, навевая скуку ужаса, потом то, что было тобой, Юсио, превратится в бесполезные молекулы, в труху.

– Но я погиб за императора! – с возмущением выкрикнул Юсио. – Я имею право на достойное перевоплощение, как обещают боги!

– Оставь в покое императора и ваших пустяковых раскрашенных богов. Миром правят другие, серьезные силы. Это будет полная и окончательная смерть, неужели ты не понимаешь?

Юсио не понимал. Все в нем кипело против наглого пришельца:

– Отправляйся-ка ты восвояси, в свое гениальное море, со всеми опытами и открытиями! – Юсио хотел выразиться покруче, по-солдатски, но не был уверен, что Аккорд, со своими выкрутасами, поймет его.

– Хорошо, наш разговор закончен пока … – Аккорд поднялся в нелепый полный рост подводной каланчи, орясины, и неуклюже зашлепал к воде. – До встречи. Я не прощаюсь, потому что совсем скоро, когда у тебя начнут распадаться ткани, как у прокаженного, ты сам кинешься искать меня, а я еще подумаю, стоит ли тебя спасать.

– А ты не угрожай мне. Я воин, забыл? – Послышался то ли плеск, то ли смех, когда Аккорд полностью скрылся из виду. – Дьявол! – крикнул ему вдогонку Юсио. – Плыви, плыви, чертова субмарина!

Юсио не помнил, сколько в полном опустошении, он просидел на берегу, словно чего-то дожидаясь. «Вот черт! Неужели он не запугивал меня, а говорил правду? Тогда, выходит, дела мои совсем плохи, меня ждет полный распад или участь древесного урода, неизвестно, что лучше? Но надо собраться с мыслями и как-то жить дальше». Юсио поднялся на негнущихся ногах и побрел к себе. Он не знал, что его ждет. Каково было его изумление, когда он увидел у порога хижины вынесенный из нее щербатый стол, а за ним четырех человек – двух женщин и двух мужчин. Сын Йокио, уже почти юноша… Йоки благодарно считала Юсио чуть ли не святым за то, что он вернул мальчику руки, подвижность пальцев. Сейчас она с почтением, как в старину младшая супруга, смотрела на уже немолодую женщину в розовом кимоно, в которой Юсио с трудом, но все же узнал свою Дзин, жену молодого лейтенанта; ее кукольное личико избороздили морщины, две глубокие складки залегли у рта, возле губ с алой помадой. Какой окликнула ее смерть, такой Дзин и явилась сюда. Молодой широкоплечий мужчина… только внутренний голос подсказал Юсио, что это его сын Ташуку. «Как они попали сюда? Кем посланы ему в утешение? Узнает ли он когда-нибудь?» Ташуку поднялся из-за стола. Юсио бросился к сыну и жарко обнял его.

– Отец! Я знал, что мы свидимся.

Потом Юсио прижал к груди поседевшую жену, легкую, как осенний лист. Один опавший лист означает осень – говорят японцы.

– Мы ничего не успели почувствовать, мы горели заживо там, в нашем Нагасаки, как вы, отец, в самолете. Помните, какой это был цветущий город? В наш порт приходили большие корабли… и все погибло в один миг, в этом пылающем аду…

Юсио слушал, внимал сыну, но уже как сущности из другого, параллельного мира. «Вот как угостили американцы напоследок японцев, получается, камня на камне не оставили. Откуда берется столько ненависти? Такое невозможно понять». Но по его иссушенным щекам не бежали слезы сострадания к погибшим так ужасно землякам – от какого-то небывалого оружия, сознание Юсио занимало, как его годовалый сын Ташуку оказался здесь, в искривленном мире, взрослым мужчиной? Он понимал, что сын, внезапно свалившийся на него с неба, из другой реальности, не знает ответа на этот вопрос.

О чем они говорили в тот бесконечно длившийся, запечатленный в них день, живые покойные, свидевшиеся в параллельном мире, раздвинувшем свои рамки, уже не таком угрюмом? Не сговариваясь, они не хотели вспоминать прошлую, нежданно оборвавшуюся жизнь. И кто теперь знает, какая у них настоящая, может быть, эта, за смертельной чертой, начавшаяся здесь?

– Мы вас никуда не отпустим, – уважительно говорили они, когда Юсио рассказал о странном визите подводного гостя.

– Не верьте ему, – говорила Дзин, – вместе нам будет легче, земля не станет уходить из-под ног.

Вскоре у Юсио разболелась голова; от обрушившейся, как лавина, радости тоже можно устать, даже изнемочь. Он решил прогуляться, размять ноги. Юсио не стал приближаться к океану, который его отпугивал, как в первый день, когда он был выброшен на берег. Он подошел к любимому кусту, хрупкому, воздушному, безусловно наделенному душой. Ажурные синие цветки уже опали, остался один, последний, с бледными крылышками лепестков. Юсио хотел вдохнуть его дурманящий запах и внезапно наткнулся на большой острый шип, торчавший из круглой коробочки с семенами. Поранил руку. Но не стал, как пес, зализывать ранку, вспомнив загустевшую под кожей мертвую кровь. А сейчас он не верил и радовался – тонкая струйка стекала ему на рубашку, совсем живая, как сама жизнь. Он радовался, что в нем осталась ее капля и она может разрастись, набухнуть, как земля в пустыне после благодатного дождя.

…Странный старичок, уже совсем задыхаясь, донес ее до подъезда, но в квартиру подниматься не стал, как бы растворился в коричневой сгущенке наступающих сумерек; Женя даже поблагодарить его как следует не успела. Время, которое тот тащил ее с Каменного моста по Ордынке, схлопнулось, сплющилось, Женя хотела сказать: «Дедушка, а я тебя вспомнила, я тебя уже когда-то видела – один раз». У нее даже вырвалось что-то такое, и старик словно ответил ей: «Ну и хорошо, что видела, рот-то не открывай, помолчи, хворобу-застуду не впускай». Что он мог сказать отставшей от класса, замерзшей девчонке – что он бывалый, поднаторевший в разных веках и эпохах, ног под собой не чует, хочет как-то отвлечься; вот диво дивное, побывав в стране Кеме, в Египте в четырнадцатом веке до новой эры, узрев загадочного фараона – перед тем как того должны были превратить в страшную мумию?

Бабушка только руками всплеснула, увидев Женю в разорванном пальто и в одном ботике, слушая ее сбивчивый рассказ.

– Что ж ты не привела его к нам? Чаем попоить, да этому старичку надо памятник поставить! – сказала и бурно засуетилась над Женей.

Они с Тамарой быстро ее раздели, уложили, растерли предназначенной для компрессов водкой, насильно вливали в нее чай с медом.

Женя стала плохо спать. Это Тамара глубоко вздыхала, иногда даже вскрикивала, не просыпаясь; бабушка дышала ровно, с чувством исполненного долга, ежечасного, каждодневного, казалось, не оставлявшего ее и ночью. Жене в полусне уже не раз являлся большой скользкий кот, выросший Безымянка, догадывалась она, бродячий, гадящий, которого отовсюду гонят; он грозил ей человеческим пальцем на махровящейся лапе, да, прошло уже шесть или семь лет, Безымянка состарился или вообще сдох, смотрел на нее неподвижными злыми глазами и не спешил уходить, ни скрип соседской двери, ни шум спускаемой воды за стеной, не могли его испугать, и весь кошачий вид говорил – уйду, когда сам захочу. Кошки – особый народ, хозяева ночи, лунные блики вплетаются им в шерсть, перистые облака заворачивают и завораживают их. Совсем недавно Женя считала, что кошки умеют летать, но скрывают это; большими прыжками они выскакивают в форточку, не разбиваются, всегда умело приземляются на четыре лапы. Она не знала, что животные, как и сны, – отражение людей.

Женя погрузилась в леденящую колбу болезни. В эту прорубь она заглянула сейчас, устало замерев посредине пустыря, который ей надо было пройти, как путь из египетского рабства не за сорок лет, а за несколько часов, хотя это они и есть, ведь ей сейчас почти сорок. Квадраты, остовы заброшенных цехов промзоны, похожие на заледеневшие барханы, безглазые монстры; ей слышится рокот и скрежет устаревших механизмов, видится кожевенная фабричка без вентиляции, сотни погибающих, калечащихся, спивающихся людей, иные вешались прямо здесь, в подсобках – с тяжкого похмелья судьбы; ядовито-желтые, прокуренные тени, бедолажьи головы, это они взывали к ней из одичалой, смерзшейся земли, обозначали прошлое, указывали будущее.

Болезнь затянулась в узел, оказалась серьезнее, сильнее обычной простуды, не проходил сиплый кашель, хворь расправляла свои цепкие крылья. Когда спала температура и Женя смогла наконец встать, ее повели на рентген, обнаружилось никем нежданное осложнение – воспаление бронхиальных желез. Женя ощущала мучительную сладость болезни – бабушка квохтала над ней, приговаривая «для меня никого дороже тебя нет, ты поправишься, все будет хорошо, внученька», взбивала какао с маслом, покупала дешевую тогда красную икру, в школу Женя не ходила, пока решали, что с ней делать. Сидя у нее в изголовье, сентиментальная Надежда Николаевна почитывала ей «Неточку Незванову», иногда смахивая платком с вензелем непрошенную слезу. Маленькая соленая капля забиралась в глубокую морщину на щеке, Женя и не заметила, как бабушка состарилась, Женя не умела сочувствовать вымышленным героям из прошлого века и решительно говорила бабушке: «Нашла что читать, старье какое-то. Вот Сталин умер… неизвестно, что будет». – «Всё образуется, детонька, – не обижалась бабушка, ты становишься ершистая, как твой отец. Надо быть мягче, ты же девочка. Настоящие чувства – горе, любовь, сострадание – всегда будут. Их никто не отменит, никогда». Женя вздыхала и неохотно слушала дальше. Когда стало совсем тепло и на асфальте подсохли лужи, Женя все же пошла в розово-серое хмурое здание на углу Полянки, надо было заканчивать шестой класс. Но после уроков отправлялась в дневной санаторий на Мытной, там после вкусного обеда с яблоком вместо киселя она вместе с другими легочными подростками, спала два часа на большой застекленной террасе, согреваемая ярким весенним солнцем. Там, в «дневнухе», Женя с удивлением узнала, что есть дети куда более обездоленные, чем она. За одной девочкой, второклассницей, приходила горбунья-мать, уборщица, держа за руку бледного, как тепличный лук, мальчишку. Как выяснилось, они жили в подвале. Глядя на тоненького, одетого в старье ребенка, Женя перестала тосковать, что у нее нет брата.

Бабушка стала приносить домой работу – корректуру, да и Тамаре повезло с уроками. Это было кстати, потому что Женя из всего выросла, и получилось приодеться. Ей купили терракотовое приталенное платье, одно легкое, летнее с плиссированной оборкой, и туфли из свиной кожи на маленьком каблучке. Теперь она была ростом почти с бабушку, а Тамару она уже переросла.

– Бабуля, не перегружайся, да ну ее, сверхурочную, так проживем.

– Женя, чтоб пойти на поправку, нужны деньги, а мне для тебя ничего не жалко. Запомни, ради ребенка надо жертвовать всем, только тогда он вырастет хорошим человеком. Ты сама поймешь, когда станешь матерью.

Женя не стала и не поняла, не прочувствовала бабушкины слова.

Бабушкина сослуживица позаботилась, и Женю отправили в Хлебниково, на Канале, к знакомым знакомых, где она должна была пробыть лето.

Недалекая поездка на теплоходике по темно-зеленой, коричневой, уже летней воде восхищала Женю. До этих пор она только однажды каталась с Тамарой на прогулочном катере по Москве-реке.

– Смотри, бабушка, – восторженно восклицала она, – на берегу домики под черепицей, какие важные гуси высыпали, или это утки?

– Утки. – Надежда Николаевна сидела рядом с Женей на палубе, обняв ее за плечи, но думая о чем-то своем.

Махровая сирень, персиянка, подмосковная Шахерезада, опутывала жаркими чарами ветвей, переливаясь лилово-синими сапфирами, багряно-розовыми турмалинами, вся пенистая кипень переваливалась через заборы на улицу, и робко прислонилась к буйному великолепию белой овечкой, вплетая в него извилистые пряди, скромная, похожая на медсестру, белая сирень.

– Смотри, она живая! – задыхаясь от счастья, говорила Женя. – Сирень быстро осыпается.

Деревенские купальни утопали в набухшей солнцем воде, незлобно лаяли собаки в дощатых конурах. Теплоходик мягким толчком причалил к глинистому берегу, и они с нехитрой поклажей ступили на покатый склон в молодом клевере.

Женя уже думала, прикидывала, как она будет купаться, наблюдать жизнь кузнечиков и стрекоз в заливных лугах, узнает, где здесь лес, соберет гербарий. В маленькой соломенной шляпке с ленточкой она весело шагала рядом с бабушкой – картинка из детской дореволюционной книжки.

Их, совсем незнакомых, хорошо встретили. Улыбчивая хозяйка, полная женщина средних лет с грубоватым, но приветливым лицом, вытерла руки о передник и сказала, что они вовремя приехали, как раз к обеду, что у Жени будет своя комната с терраской, с сеткой от комаров на окнах. Ее пожилой лысоватый муж засмеялся, когда Женя ойкнула на басовитое мычанье пятнистой коровы, пощипывающей траву за бревенчатым домом.

– Сразу видать, городская, ничего, откормишься на парном молоке да свежих яичках. Свинью мы не держим, грязи от нее много и запах тяжелый. Заходите в дом, что вы стоите?

Для Жени началась увлекательная жизнь, полная маленьких событий, новых впечатлений. В доме было чисто, прохладно. Такой же пятнистый, как мать, телок Кешка тыкался ей в колени доброй детской головой, ждал Жениной ласки. Она как-то надела на его широкую переносицу соломенную шляпку, получилось очень смешно, она пожалела, что у нее нет фотоаппарата.

Анна Петровна и Павел Николаевич, еще на старые люди, нигде не работали, жили своим хозяйством. Прежде чем подоить Светку, корову, сноровистыми руками, Анна Петровна всегда ее гладила, приговаривая: умница, хорошая. Женя смотрела и думала: гладит, добрые слова говорит, а придет время, надо будет – отправит на бойню или сами расправятся и не капельки не пожалеют, ни чуточки. Как они так могут? Но думать об этом не хотелось, не хотелось зацикливаться на печальном. Молоко продавали соседским дачникам, и Жене доставалось. Бабушка, верно, не поскупилась, хорошо заплатила, ее кормили обильно и вкусно.

Дня через три-четыре, после обеда, не веранде, когда Анна Петровна наматывала на руки шерсть из клубка, ни минуты не сидела без дела, они разговорились. Женя рассказала, как их класс ходил на похороны Сталина, как она шла домой в одном ботике и сильно простудилась, а потом началось воспаление бронхиальных желез.

– Я и сейчас еще ПАСК пью, – опрометчиво добавила Женя.

Вечером Женю не позвали за стол, принесли ужин – простоквашу и ватрушку к ней в комнату, а наутро, отворачивая расстроенное лицо, появилась бабушка с большой сумкой, как она поняла, поговорить с Анной Петровной. Жене Надежда Николаевна махнула рукой, чтоб шла на террасу; в дверях вырос хозяин с раз и навсегда испеченным рабоче-крестьянским лицом, не проспавшийся, хмурый.

– В чем дело? – В голосе бабушки Женя почуяла недоброе.

– Надо было правду говорить! – донесся к ней на веранду хозяйкин нервический голос.

Бабушка тихо увещевала ее, и Женя не различала слов. Похоже, взрослые в который раз, не спросив, решают ее участь. Бабушка распахнула дверь, ее щеки горели.

– Собирайся, мы едем в Москву, обойдемся без их дачи… после поговорим.

Женя оцепенело складывала нехитрые пожитки: пару сарафанов, бельишко, парусиновые туфли.

– До свиданья, Анна Петровна! – растерянно попрощалась она. – Извините, если вы на меня обиделись. А за что?

– Не расшаркивайся, – грозно сказала Надежда Николаевна.

– Будь здорова, девочка… – Хозяйка со значением произнесла слово «здорова». – Вы ее плохо воспитали.

– А это уж не ваше дело! Она нормально воспитана, – запальчиво выкрикнула, бабушка, обхватила острые Женины плечи.

– А мы потом не приедем?

– Нет.

– Почему, бабуля? Мне понравилось. Здесь так хорошо!

Они вышли за калитку.

– Хорошо-то хорошо, да ты пришлась не ко двору! – Они зашагали к автобусной остановке. – Катер долго ждать, так доедем. – Было видно, что Надежда Николаевна отсрочивает неприятный разговор, собирается с мыслями. – Не огорчайся, милая. Они неинтеллигентные люди, мещане. – Надежда Николаевна всегда припечатывала этим словом недалеких, мелких людей. – Они вообразили, что у тебя открытая форма, ты можешь быть заразной, они позвонили, и сколько я им ни талдычила вчера по телефону, уперлись – и всё. Я им справку из диспансера привезла, видеть не хотят, стоят на своем: дескать, справка – это клочок бумаги. Ну а тебе не надо было говорить, что лекарство пьешь.

– Они бы увидели, – сказала разобиженная Женя, – что ж, мне надо было под одеялом его принимать?

– Тоже верно. Но ты не расстраивайся, слышишь? Что-нибудь придумаем, не останешься ты на лето в городе, а, Женька?

Женя в последний раз окинула взглядом привольную гладь канала. Стоявшие в тени березки сероватым телом напоминали городских девушек в бане. Хотелось прислониться к тонкому стволу и плакать долго, безутешно. Нет, жизнь решительно не задавалась.

Дня через два, видя Женино уныние, бабушка за завтраком сказала:

– Ну вот что, Женька, мы едем на Кавказ, на море, в Джубгу. У меня есть отложенные деньги, я переговорила с твоим врачом, море, солнце – это то, что тебе необходимо, ты отдохнешь, наберешься сил на зиму.

– А где мы там будем жить? – встревожено спросила Женя.

– Снимем поближе к морю, на юге все снимают, и в Джубге тоже. Незнакомое, нерусское слово лишь задело Женин слух, главное было – море, и оно уже радостно плескалось в ее сознании. Она наконец увидит море, сможет в нем искупаться, сбывалось самое невероятное.

– Спасибо, бабуля! – Она бросилась целовать Надежду Николаевну, но тут же замерла, задумалась. – А как же тетя Оля? Как же мы ее оставим?

– Месяц – это не так уж долго. – Надежда Николаевна потупилась. – Я ведь не виновата, что она не хочет ложиться в больницу, там был бы уход, я ее уговаривала. Наконец, Маруся есть…

Женя вспомнила физкультурную профессоршу, постаревшую, но все еще рьяную.

– Нет, бабуля, я не поеду, я и в городе могу…

– Что значит, не поедешь? – строго спросила бабушка. – Пока еще я решаю. То благодарила, а теперь отказываешься. Ты не представляешь, какая там красота, море! Олю есть кому навещать.

В голове мелькнуло: навещать – от слова вещь, а какая же тетя Оля – вещь? Она ее любимая (после смерти тети Веры) тетка, столько сделала для них, Женя вспомнила и тяжело вздохнула. Ради нее она поступится морем и солнцем.

– Нет, я останусь, – она замотала головой. Видя, что внучка ни в какую, Надежда Николаевна сменила тон, приобняла ее. Ну хорошо, давай так договоримся: ты поедешь к Оле без меня, побудешь у нее подольше, посмотришь, как она, и сама решишь: ехать или нет. Слышишь – сама! Ты уже почти взрослый человек. – Бабушка ей польстила, она скрыла, что уже заказала билеты.

На другой день Женя, нагруженная всякими вкусными покупками, печеньем, яблоками, мармеладом, отправилась к Оле, в домишко, где прошло ее детство.

– Вот молодец, что приехала, Женечка! – обрадовалась Оля, с трудом вставая с постели. Женя заметила: что та еще больше осунулась за десять дней, пока они не виделись; казалось, ее кожа истончилась, как марля, пропускала свет, словно слабое сиянье исходило от морщинистого лица. «Нет, ехать нельзя, мало ли что…» – Чего это ты навезла? Мне не нужно, что у меня было, не съела.

Жене показалось, что тетя Оля знает про дачную историю, но говорить об этом не собирается, и мысленно поблагодарила ее.

– Тетя Оля, – нерешительно сказала она, – бабушка вот хочет на море поехать со мной. В Джубгу, – Жене снова почудилось, что Оля в курсе.

– Это очень красивое место! – оживилась Оля. – Мы с Верой, когда были молодыми, там бывали, плавали, загорали, ты обязательно поезжай.

Жене трудно было представить Олю и Веру, своих любимых теток, молодыми девушками, загорающими на песке.

– Но как же ты тут останешься? Одна?

– Не беспокойся, Женечка, я не одна. Ко мне приезжают, бывает медсестра. Месяц быстро пролетит, и не заметишь. Набирайся здоровья.

Женя колебалась. «Набирайся… а она догорит, угаснет, как тонкая свечка». От этой мысли сжалось сердце. Будто читая ее мысли, Оля приблизила к себе Женино лицо иссохшей рукой:

– Слышишь, поезжай, а то я на тебя рассержусь.

Женя просидела с Олей до вечера, пока белые вечерние мотыльки не стали биться в льняную занавеску.

И вот они отправляются в Джубгу, под Туапсе. Женя смотрела на подаренном ей отцом глобусе, но, ясно, ничего не нашла, даже маленькой точки. Двое с половиной суток в стучащем по рельсам поезде, с махиной паровоза, – из закопченной трубы вываливается ветвистый, едкий дым, а молодой усатый машинист ворочает кочергой уголь в топке. Женя никогда не ездила в дальнем поезде. Плацкартный вагон являл собой привал, маленькое стойбище с заспанными людьми в пестрых халатах, майках и шароварах – почти круглосуточную едальню с нехитрой снедью – жареной курицей, неизменными вареными яйцами, густо посыпанными солью мятыми помидорами, липким ситро.

– Бабуля, почему они так много едят?

– Дома не наелись, невпопад ответила Надежда Николаевна, махнула рукой.

Некоторые практиковали напитки покрепче, тогда начинался пьяный бестолковый разговор, потом нескладно затягивали песню. Первая стоянка поезда – в Туле – была несколько минут, и бабушка не разрешила ей выйти, но в тусклый проем Женя увидела другую, немосковскую жизнь, с привокзальными домиками, женщинами в платочках, ребятней, в надвинутых на лоб кепчонках, сермяжную жизнь, мимо которой, так же, как она, проезжали миллионы людей, мельком глядя, не фиксируя ее в своей памяти. Есть и есть, вот и всё.

– У нас такие хорошие места, – с гордостью говорила бабушка, – оба нижние, – но Женя с непривычки спала плохо, поезд не все время монотонно катил по рельсам, порой останавливался, резко трогался с места, как автобус, и вместе с ним вздрагивала Женя.

Это произошло на вторые сутки, когда уже проехали Курск, с горячей картошкой и хрустящими малосольными огурцами, когда Женя заскучала, погрустнела от этой движущейся клетки, ограниченной натянутыми проводами, столбами, отмеряющими километры одинакового бытия, ничем не затрагивающего Женю. Просто не верилось, что впереди будет загадка моря, манящая синяя стихия.

– Подожди, какая ты нетерпеливая, – увещевала ее Надежда Николаевна, – все в свое время.

Женя до поры вообще не замечала его, не сталкивалась в узком проходе и возле пахучего туалета; он сидел впереди за тонкой переборкой, перегородкой, его пьяный сосед что-то постоянно бубнил на одной ноте, помнится, место около них с бабушкой освободилось – кто-то сошел? – и тогда он, перекинув через руку брезентовую курточку, подошел и спросил: здесь свободно? Или: можно я с вами сяду? Какая разница! Они кивнули. Он сел на деревянную лавку, лобастый, крепкий паренек, больше похожий на юношу, чем на подростка из-за своей осанистости, сразу внушающей доверие, хотя уставившаяся на него Женя поняла, что они ровесники, может, он на год старше, не больше. До сих пор ее совершенно не интересовали мальчики. Он был в синей рубашке и выглаженных брюках, никакой поездной расхристанности.

– Меня зовут Олег, – по-взрослому сказал он.

– А меня Женя. Ты из Москвы едешь?

– Из Москвы.

– Вот и хорошо, подыграла бабушка, хотя чему тут было радоваться?

– Ты в каком классе?

– В седьмом.

– Я тоже в седьмой перешла. – Вот такой был совсем простой разговор. Женя не помнила, пили ли они чай, какое это имело значение, если с первых минут все перестало существовать, кроме них двоих, по крайней мере, для Жени. Он ехал один и не на юг, как она ожидала (каждый год море, надоело!), а к родным и скоро должен был сойти на станции со странным названием Иловайск.

– Пойдем в тамбур, – если бы Олег этого не сказал, она бы сама предложила, бабушка явно мешала, была лишней, могла что-нибудь спросить – надо отвечать.

И в тамбуре они простояли, похоже, не меньше двух часов, никак не замечая остановившегося времени, мужчин, выходивших в тамбур покурить.

– Моя фамилия Юргина, Женя Юргина, я живу в Замоскворечье, на Малой Ордынке, – сглатывая от волнения слова, говорила Женя, будто фразы из учебника, которые надо было перевести на английский.

– У меня фамилия посложнее, – улыбнулся Олег широкой улыбкой киноартиста, в его карих глазах сквозила симпатия: – Ковалев-Корчагин.

– А почему она у тебя двойная фамилия?

– Это долго объяснять, надо касаться истории нашего рода, – не то чтобы заинтриговать, скорее, сказал, чтобы переменить тему.

«Так время же есть, расскажи», – хотела попросить Женя, но не решилась. Олег обитал на Домниковке. «Там до войны жил мой папа! – вырвалось у нее. – Увлекался плаванием, ходил на каток». Он в упор смотрел на нее, словно изучал худенькую, так просто, незамысловато одетую девчонку. Олег сказал, кто его отец с матерью, кажется, историки, – Женя помнила, потом забыла. «Как хорошо жить в нормальной семье!» Ей не хотелось рассказывать о своих разведенных, бедных родителях. Какое-то время Олег молчал.

– Ну, мне пора готовиться на выход, – он посмотрел на взрослые наручные часы (Женя о таких и мечтать не могла) и вернулся в вагон за сумкой.

«Неужели не попросит у меня телефон? – с отчаяньем подумала Женя, но не предложила сама записать. – Что же это? Он сейчас сойдет и все?»

– До свидания, Женя, – он легко встряхнул ее руку, легко спрыгнул с подножки на перрон. На перроне не было толпы, и Женя бросилась к окну, глядела Олегу в спину, пока он не скрылся за торцом вокзала.

– Не обернулся. А зачем? Даже телефона не оставил, – вырвалось у нее. А про себя подумала: «Наверное, у него есть девочка, другая девочка».

– Перестань расстраиваться, – бабушка обняла ее. – У тебя этих мальчиков еще столько будет, не отобьешься. Подумаешь, случайное знакомство в поезде.

Но Женя угрюмо молчала почти всю оставшуюся дорогу. Ей не нужны были другие, будущие, вилами по воде писаные, ей нужен был Олег. Какой он уверенный в себе!

Она удивлялась, удивлялась и сейчас, размалывая ногами ледяной орех пустыря, с его извилин считывались людские судьбы. Она вспоминала Олега нечасто на протяжении жизни, но глубоко и сильно, в разные годы: вот он закончил школу, на год раньше, чем она, поступил как хотел, в физтех? Конечно, не мог не поступить. Почему ей больше не встретился человек с такой редкой фамилией. Во всем большом городе? Во всем огромном мире? Чем так запал он ей в душу, чтобы долгие годы жалеть о не случившемся? Она бы не смогла этого объяснить ни через год, ни через десять лет, есть вещи, которые объяснить трудно вообще – душевную симпатию, иллюзорное ощущение общности.

Женя слонялась неприкаянно по вагону, нестерпимо было видеть укоризненную улыбку бабушки, как только та открывала рот, Женя вставала с полосатого матраса, расстеленного на лавке. «Да я не о том, не о том», – махала рукой Надежда Николаевна. Только радостная близость моря отвлекала внучку. И вот она увидела его совсем близко из окна, резко раздвинула занавески, словно могла вылететь через стекло туда, где ей мерещились крики чаек. Серо-синее, переливающееся, оно было накинуто на обыденную, скучную сушу, как волшебное покрывало, фата-моргана.

– Море! – закричала Женя так, что к ней повернулись сонные пассажиры.

Но скоро оно исчезло, и снова потянулись неказистые домишки, фруктовые садики.

– Скоро приедем, – утешала ее бабушка.

– А ты когда увидела море?

– Это было, по-моему, в Анапе, задолго до революции, лет шесть или семь мне исполнилось, представляешь, как давно…

Женя вспомнила бабушку в аккуратной матросочке, из толстого сафьянового альбома.

Наконец тарахтящий паровоз сбавил ход.

– Всё, Туапсе, – победно сказала бабушка, и они с нехитрой поклажей сошли с поезда.

– Пойдем, искупаемся, – приставала Женя.

– Ну что ты как маленькая, – урезонивала бабушка, – нам еще надо в автобусе добраться до Джубги. – Женя поморщилась.

Тряская душная колымага тащила их целый час по степи. В Джубгу приехали под вечер. В пятьдесят третьем году это был пыльный скромный поселок, где и могли жить бедные отдыхающие вроде них. В снятой половине дома томилась нехитрая мебель, пахло старым прогретым деревом, слегка колыхалась марлевая занавеска, совсем, как у них, на улице Дурова.

– Давай поужинаем, – сказала бабушка.

– Нет, – замотала головой Женя, – я есть не буду, пойдем на море, а то совсем стемнеет.

Она выхватила из сумки штопаное вафельное полотенце, одна нога ее уже была за дверью. Море колыхалось в окошке их жилища, совсем рядом. По тропинке, петляющей между мясистыми кустами отцветающей акации, они спустились на берег, море казалось другим, не тем, увиденным наспех из вагона. Оно менялось просто на глазах: темное, безбрежное, отдающее антрацитным загадочным блеском, оно властно влекло к себе, в свои глубины, откуда и вернуться уже невозможно. И сейчас, в ледяной обездоленности пустыря, бывшей промзоны, Женя ощутила теплый магнетизм моря; по его упругим соленым бокам хотелось хлопать ладонями, чтобы веселые брызги въедались в кожу, а собачьи языки волн лизали ее плечи.

– Так вот ты какое! – счастливо повторяла Женя, довольная первым знакомством, казалось, что и она, пришлая московская девчонка, тоже понравилась морю. Шелковые волны сами держали легкое тело, не то что в реке, наполняли радостью каждую клетку ее существа.

– Не вздумай плавать! – чуть ли не кричала бабушка, сама она стояла по пояс в воде, в самодельном сатиновом купальнике. – Окунулась и выходи, слышишь?

«И вот так будет всегда, каждый раз, – с обидой подумала Женя, – будет следить за любым моим шагом. Всегда».

Женя закинула голову: тонкий месяц с острым подбородком, совсем не такой, как в Москве, напоминал то ли стражника, то ли звездочета, рассеявшиеся облака уже высветлили Млечный Путь.

– Мала еще при звездах купаться, – словно ловя ее завороженный взгляд, сказала бабушка.

Женя растерлась полотенцем, натянула сарафан, поплелась домой. Море умной книгой шелестело за спиной.

Их отдых, их дни тянулись монотонно и радостно. Радостно, потому что каждое утро они с бабушкой отправлялись на импровизированный пляж, расстилали покрывало на мелкой гальке, купались, загорали, было жарко, не всегда хотелось обедать, и они поедали прямо тут, на берегу, сочные, с малиновым пушком персики и ранний виноград. Теперь она узнала море разным: утренним – прохладным, сверкающим золотыми искрами брызг, полуденным, похожим на большую, теплую чашу, закатным – ярко-розовым, пахнущим мякотью арбуза, и каждый раз она восхищенно думала: как малы люди со своими потугами, лодками, кораблями и как они счастливы, что у них есть море. На берегу не было Жениных сверстников, плескались дети поменьше и совсем малышня, ей не с кем было общаться, оставалась только бабушка.

Однажды, искупавшись, они бродили босиком по берегу, Женя призналась:

– Я хочу здесь жить. Давай останемся, да ну ее, Москву.

– Это тебе так кажется, все наскучит, зимой тут не то что летом, неприятно, зябко, с моря дует бора.

– Мне не надоест! – горячо говорила Женя.

– А на какие шиши мы будем здесь жить? – резонно возражала Надежда Николаевна. – Там крыша над головой, у меня в Москве работа, маленькая, но зарплата.

Все это было верно, но скучно. Упоение морем было так велико, что все остальное просто ушло из головы. Олега, своего случайного попутчика Женя не вспомнила ни разу. Отец прислал ей сюда короткое письмо, в котором писал, что завидует ей, отпуск у него зимой, и еще, он посмотрел хороший фильм. Она ответила, что благодарна, что в шесть лет он ее научил плавать.

– Отец очень поверхностный человек, – сказала бабушка, когда она показала отцово послание.

– Но почему же? – не согласилась Женя, море расслабило ее, окружило ореолом доброты. – Он же занимается в драмкружке и вообще…

– Что – вообще? То-то и оно.

Надежда Николаевна записалась в местную библиотеку и вернулась с увесистым томом, с «Обрывом» Гончарова. Теперь, чтобы скоротать время, они забирались в пахучую тень платана, и бабушка выразительно читала ей вслух о нерешительном помещике Райском, странной, экзальтированной Вере… Эти чужие, жившие в далеком прошлом веке, слишком взрослые герои совершенно не трогали Женю. Ее раздражали слова, сентенции о любви навеки. Как можно любить целый век, расчесывать эти свои чувства, когда люди столько не живут даже? «Любовь» должна пережить их самих? Как такое возможно? Художественная абстракция, образ – превращались в ощутимую ложь. «Нельзя так относиться к классике, – досадовала бабушка, видя ее скучное лицо, – сколько людей зачитывались этим романом! У тебя не тонкая душа, ты не способна сопереживать. Не знаю, когда это в тебе пробудится, проснется? Не хотелось, чтобы так и осталась глухой». – «Я не глухая! – дерзила Женя, – над “Оводом” даже плакала». – «Ну, там другое, – полусоглашалась бабушка, – захватывающий сюжет. А тут наша русская природа, русская жизнь, увы, безвозвратно ушедшая».

Пошла третья неделя их жизни в Джубге. Женя заметила перемену в бабушке, она ходила сумрачная, больше курила. Однажды, во время чтения под платаном, Женя, слушавшая вполуха, неожиданно спросила:

– Как там тетя Оля? Ты ж ходишь на почту, вот письмо от Тамары получила…

– Тетя Оля умерла, – медленно проговорила Надежда Николаевна и опустила голову.

– Как умерла? – не поверила Женя. – А мы тут сидим!

– Но у нее же был рак. Она ни в какую не хотела ложиться в больницу, – словно оправдывалась бабушка.

– При чем здесь больница? – вышла из себя Женя. – Она умерла, потому что мы ее бросили.

– Вспомни, как ты обрадовалась: поедем на море! едем на море! – Чувствовалось, ей хотелось хоть часть вины переложить на внучку. – Я не думала, что это произойдет так быстро.

– Что она еще протянет? – захлебывалась слезами Женя.

Нет, в четырнадцать лет терять родного человека совсем не то что в одиннадцать. Женя ощутила близко-близко смерть тети Веры. Теперь никого не осталось, нет больше на свете ее любимых теток.

– Послушай, – бабушка хотела ее обнять. – Для меня ты дороже всех на свете, в тебе – смысл жизни, ты это понимаешь? Никто тебя не будет любить так, как я. Тебе надо поправить здоровье, до конца вылечиться. Это самое главное, все остальное ушло на второй план.

– Даже тетя Оля? Умирающая?

– И она тоже. Когда у тебя будут дети, ты поймешь.

– Нет, не пойму! Она нам комнату не пожалела, а ты… – Наверно, тогда появилась первая трещина, брешь, которая потом затащит их отношения в темный, скользкий чулан. – Всё. Мы не будем здесь доживать, едем в Москву.

– Но я заранее взяла билеты, ты пойми.

– Нечего тут понимать! – Даже лучезарное море померкло для нее. Женя не представляла, что так наспех будет прощаться с ним.

Скучной и бесцветной была обратная дорога; когда взвизгивали тормоза, на верхней, багажной полке вздрагивала корзинка с виноградом.

Тамара встретила их на коммунальной кухне и закричала чуть ли не с порога, тыча бабушке в грудь жирным пальцем с широким кольцом червонного золота, которое носила Оля.

– Как ты могла так поступить? Какая ты жестокая! Не приехать даже на похороны! Я тебе послала телеграмму.

– Мы бы не успели, – робко оправдывалась бабушка, но Тамаре не нужны были ее объяснения, она хотела выпустить пар.

Впрочем, и все остальные жестко осуждали Надежду Николаевну: когда она позвонила Марусе, та, Женя слышала, не стала с ней разговаривать, положила трубку.

– Со временем все уляжется, – успокаивала Надежда Николаевна Женю, – нужно время.

Не улеглось. Женя практически потеряла связь с людьми, небезразличными к ней, помогавшими им после эвакуации.

– Тетя Оля распорядилась, чтобы колечко с бирюзой досталось тебе и еще одно, с жемчужинкой, – бабушка хотела сказать ей приятное, хоть как-то отвлечь от горестных мыслей. Но Женя только фыркнула и потом, в последующей взрослой жизни, была равнодушна к побрякушкам, не знала им цены.

Между тем Тамара, в их отсутствие не теряла времени зря, захотела связать жизнь со вдовым пожилым снабженцем, растившим двух дочек.

– У нас будет пробный брак – благоухая «Красной Москвой», произнесла она то, что тогда было внове, непривычно.

– Со мной-то не разобралась, с собственной дочерью, а тут чужие… – сердито проворчала Женя.

– Оставь ее в покое, – одернула Женю бабушка. – Это не твое дело, пусть будет еще одна попытка.

Анатолий Алексеевич, которому Женя позвонила на работу рассказать о Тамаре, прокомментировал новость так: «Ты же знаешь, мать она никакая, негодная. Тамара, твоя матушка, всегда металась из огня да в полымя, не знала, что ей надо, посмотрим, что будет на этот раз. Дай ей бог, – пожелал он с притворной добротой, – но что-то я не верю, что это долго протянется. Благими намерениями, знаешь, куда вымощена дорога?»

Тамара как-то появилась забрать свой скарб и положила на клеенку варено-копченую колбасу.

– Ешь сама! – грубо заорала Женя, ударив о стол батоном с веревочками. – Мы не нищие.

Тамара надула губы и не задержалась, ушла.

В комнате стало как будто светлее и просторнее без нависающей над ними тенью Тамары.

– Давай-ка, я давно хотела тебе показать, съездим в Александров, где я жила в ссылке.

– Это сто первый километр? – показала свою осведомленность Женя.

– Ну да, тот самый Александров.

– А что, поехали.

Денек выдался погожий, но к полудню небо затянулось тонкой ряской облаков. Дорога заняла чуть больше трех часов – мимо дачного Абрамцева и Хотькова и наконец увенчанного тусклыми куполами Загорска[8].

– В Лавру мы в другой раз съездим, это особая поездка, – сказала бабушка, жуя сдобу недавно вставленными зубами.

– А за что тебя выслали? – приставала к ней Женя. – Ты что-то мельком говорила.

– Потому что такие, как я, неугодны были, – глядя на нее в упор выцветшими серо-голубыми глазами, отчеканила Надежда Николаевна, не озираясь по сторонам, не стесняясь полупустого вагона. – Не нужны мы были новой власти, бывшие, меньшевики, эсеры, недобитки, контрреволюционная сволочь. А как без учителей, агрономов обойтись? Они и на выселках нужны, везде. Вот и выдавали нам волчий билет, кого куда, затыкали дырки. Я дочку взяла – и вперед, пока хуже не стало, кто знает, что надумают, может, шлепнут, может, в Сибирь…

У Жени пошел мороз по коже.

– Как это шлепнут? – спросила она срывающимся голосом. Подумала, сколько ей пришлось вынести, и Тамара, ее мать, девчонкой, как она сейчас, пережила ссылку.

– Запросто поставят к стенке, а ребенка – в детдом; сколько моих товарищей так… Считай, мне повезло.

– Но ты ничего в своих дневниках не пишешь, только, что вы учили грамоте, занимались революционной работой.

– Не обо всем можно писать. Занимались-то, занимались, только не на их мельницу воду лили, с программой неувязка вышла.

В Александров приехали в обед. Хмурый городишко встречал их гроздьями грачей, облепившими высохшие деревья.

– А почему они такие голые, расщепленные? – недоумевала Женя. – И зимой один-два листочка остаются сторожить ветки, а сейчас еще осень.

– И деревья подыхают, как люди. Им тоже уход нужен, надо подрубать ветви, жука выводить.

– Жука?

– Конечно, короеда. Ты глянь, какая здесь свалка, со всей округи. Как деревьям зеленеть?

Женя окинула взглядом захудалую фабричку артельного типа. Колокольня собора покосилась, полуразрушенные палаты Ивана Грозного зияли провалами стен, являли жалкое зрелище. На вопрос Жени – почему так? – бабушка только безнадежно вздохнула:

– Да кто ж их восстановит? Кому нужно?

Среди покосившихся деревянных домишек выступало серое здание школы.

– Вот она сердешная, ненаглядная! Ничего с ней за тридцать лет не сделалось – Но в школу бабушка заходить не стала. – Хорошо, что я химию вела, собака она везде собака, так и химия. Каждый месяц ходила отмечаться в местное ГПУ, на Москве, – бабушка скрестила пальцы, – большой крест, ни разу не приехала за четыре года, как парша какая. Вера с Олей мне сюда писали, так до двадцать пятого года. До революции мы с твоим дедушкой снимали квартиру, своего ничего у нас в Москве не было, и когда разрешили вернуться, дали ту комнату на улице Дурова, с дровяным сараем. Это такая была радость неописуемая! – Бабушка жадно затянулась папиросой.

– Скажи, хорошо, что царя свергли? – задала Женя вопрос, который ее давно мучил.

– Конечно, правильно. Николай был совсем негодный царь, безвольный. Японскую войну продули, а Ходынка? А Ленский расстрел? Его не любили, не простили.

Женя об этом слышала, но не все ей было понятно.

– Говорят, всю семью царскую расстреляли, даже больного царевича. Неужели большевикам не жалко было?

Надежда Николаевна изменилась в лице.

– Ну и что? Жизнь не сказка про Ивана-царевича. Он же наследник престола. Монархию, самодержавие надо было в корне уничтожить. Это была историческая необходимость, – сказала бабушка, твердо ставя точку под разговором.

Женя потом вспоминала ее объяснение, такое непримиримое.

Они услышали трескотню гармошки, уселись на лавочке в заплеванном городском сквере. Напротив, на такой же изрезанной ножом скамейке, расположилась грузная монашка-расстрига, с выбившимися из-под клобука седыми волосами. Перед ней стояло детское ведрышко с наклеенной иконкой, а сама она пьяным голосом басовито пела частушки:

Оцепенелая, пьяная, как растоптанная Россия! «Я с Поль Робсоном хочу…»

Женя громко рассмеялась.

– Ты чего смеешься на всякую похабщину? – возмутилась бабушка. – Как женщина может довести себя до такого состояния? Так распуститься!

«Ясно, про свечу в церкви поет, раз монахиня, – подумала Женя. А Поль Робсон при чем? Монастырь-то закрыли, ее и турнули. Куда податься? Вот побирается».

Бабушка увела ее из сквера, и теперь они топтались на замшелых плитах возле разобранного дома, торчащего, как тощая курица из мутного бульона. Дом причудливым образом вписывался в хрупкую темно-серую синеву предзимья, когда от осени ничего не остается, одно пугливое, раболепное ожидание морозного штурма, снежного натиска, рыжая труха, покрытая патиной ледяных дождей.

Если б они знали, какое сокровище таится у них под ногами. Пропавшая здесь, в Александровской слободе, библиотека Ивана Грозного.

На серо-черном ноздреватом настиле пустыря прочерчивались, угадывались странные пальмовые ветви. Словно в тропиках наступил ледниковый период и они ушли в жирный перегной джунглей, в плоть земли, а потом, напоминая о былом, о ледяной мистерии Земли, их очертания выступили. Все на Земле напоминает о былом, надо только уметь вглядываться.

Ведь коллайдер, который сможет нас унести в мир элементарных частиц, множественных пучков, разветвлений и тромбов материи, по сути отрицает квантовую теорию, по замыслу он не искажает пространство. Наглядно существует только пять процентов вещества Вселенной. А куда девались девяносто пять процентов – очевидно мыслящей материи? Значит, существует еще неизвестная частица хамелеон, без которой понять эти оставшиеся девяносто пять процентов невозможно. Что это – монада, душа? В древних книгах написано, что первобытные животные, созданные Высшими Силами до человека, были лишь зодиакальными знаками, контурами. Это у Иоанна Богослова они космического, планетарного масштаба. Никто не задумался над тем, что Богослов общается с космосом. В своих видениях он соприкоснулся с другой реальностью. Древние философы утверждали, на заре человечества воздух был полон душами, и те, что находились ближе всего к Земле, спускались, чтобы быть привязанными к смертным телам, преисполненные жаждой жить в них. А по Земле, в те прадревние времена, разгуливали андрогины, и у них была одна душа на двоих.

Сейчас, в створках низких облаков, Женя увидела холодное, лукавое лицо той, о которой она думала многие годы, – торжество математической гармонии, лицо-загадку, в нем, возможно, зашифровано некое послание. Сквозь вуаль облаков проступали сжатые в насмешке губы, тонкий, заостренный нос Джоконды. Мурашки побежали у нее по спине, как в первый раз, когда она увидела итальянку в нарядном альбоме. Отчетливая мысль, пришедшая ей тогда в голову, была, что это Смерть. Почему никто этого не заметил? Тяжелый, холодный, темно-коричневый цвет ее одеяния, сливающийся с волосами, настойчивый взгляд заявляли права на нее, Женю. На стене в музее, на выставке, облепленная замершими, почтительно рассматривающими ее людьми, картина казалась маленькой, но и там Джоконда заявляла свои права, обескураживала знанием о них, чтобы плотно войти, врезаться в память.

Адская шарманка снега продолжала крутиться, ей вторили свистелки, трещалки шотландской волынки; невидимое воинство шагало к своей непонятной цели.

В тот непогожий августовский денек, лежа на своем топчане, Москвичок почувствовал напряжение в обмякшем старческом теле, словно повернулся невидимый ключ; он выпростал из-под рваного одеялка крючковатые руки, стал ими делать пассы и круги, как всегда было перед полетом в неведомое, только странным холодом знобило грудь, спрятанный, заключенный в нем мотор не заводился. «Ничего, разогреюсь», – ободрял себя Москвичок. Ан нет! И хотя что-то взвизгнуло в нем и он ощутил, что барражирует над койкой, никуда не полетел, уперся в нечто черное, вязкое, перед ним мелькнуло лоскутом лицо жены, вспомнил, что его звали Серафимом, и неистово выкрикнул, прощаясь с этой невероятной жизнью, незнакомое слово «литий» – очень редкий минерал, почти не встречающийся на Земле, но входящий в состав почвы иных планет.

Немыслимо, чудовищно. Вся его судьба являла бессмертие, отрицала смерть и на ж тебе! Как легко изошла его душа. Старик лежал на спине с сердито выпученными глазами. Последний комар запутался в жесткой мертвой реснице. Даже один облетевший лист означает приход осени.

Под вечер похмельный дворник заглянул в закуток под лестницей, где стояли ощетинившиеся метлы. Он считал, что дверь, накрепко заколочена, а тут она была распахнута разгулявшимся ветром. «Ну и ну! – только цокнул он языком. – Значит, гад, ночевал здесь без прописки». Но, пошукав по запаутининным углам, ничего не нашел, кроме смятого рубля и двух гривенников, никаких документов. Вызвал участкового, а потом труповозку.

Пока его несли к угрюмой машине, Москвичок не ощущал никаких богатых августовских запахов, у мертвых нет обоняния, а лишь видел вполсилы посмертным зрением обрубки тополей, обросшие крупным бисером листвы. Москвичок, конечно, не знал второго закона термодинамики, что с течением времени возрастает хаос материи, что каждый год в январе рождается ребенок, мальчик, но он не станет вторым Спасителем, тут вторых не бывает, он будет страдать, иногда улыбаться, любить, заведет жену и собаку, забьет, как Гамлет, «стрелку» с тенью своего отца, и те же траурные черви, и тот же выстрел бытия, сражающий наповал.

В захудалой мертвецкой, на окраине города-зверя, кончался рабочий день. Москвичок, брошенный прямо на пол, видел, как молодой прозектор и толстый санитар извлекли у мужчины на столе искусственные хрусталики, вставленные в Глазном институте, – явится перед Господом в слепоте своей, но ведь все слепнут в лучах Его славы.

– Ну а эта аскарида, – санитар ткнул голого Москвичка кедой, – с ним чикаться полчаса, не будем оставлять на завтра.

Старика перенесли на стол, зубилом или пилой (он не видел) вскрыли череп и чуть не попадали на пол, сшибая брезентовые носилки, обеденный хмель мгновенно у обоих выветрился. «Вот это да!.. – застонали они в один голос. – Это кто ж ему эту арматуру засобачил?! Век такого…»

Вся мякоть мозга, этот серый грецкий орех, был утыкан крошечными гаечками, винтиками, пружинками, между полушариями торчал клювик антенки.

– Крепко засадили, не вытащишь! Ты глянь-ка, – не унимался прыщавый прозектор. – Как он с этих хозяйством жил, козел подопытный? Кто над ним изгалялся, скажи на милость. Ведь никто не поверит, и на черепушке ни одного шва. Де-ла! Нет, тут надо профессоров звать! Дело неслыханное, нам не разобраться.

Санитар мясистой лапой в рыжей поросли снял руку прозектора с телефонной трубки.

– Тебе оно надо? – пробасил он. – Мусора набегут, всякая ученая шушера. Ведь не отвяжешься, затаскают свидетелями. А тут, – он масляно улыбнулся, – на бутылек с хавкой нам всегда хватает, я уж о башлях не говорю. Разлюли малина!

Прозектор было не согласился, затеял вялый спор, толковал что-то о пользе для науки, но потом смекнул что к чему и угомонился. А за белесыми, грубо закрашенными окнами морга светлым закатным облаком парил Тот, в кого старик мало верил, часто поругивал, кто сдал его на исходе небывалой жизни.

Москвичка захоронили на выселках Введенского кладбища. Как бродячего пса без документов, под зеленым холмиком с номером 999. Москвичок так и не понял, как попал в петлю Времени, в эту люльку, где ничто не исчезает, где присутствуют даже события, которые произойдут в будущем.

Получалось, Анатолий Алексеевич накаркал не зря. Примерно месяца чрез три Тамара вернулась, похудевшая, поверженная, с жалко опущенными плечами. Под глазом лиловело припудренное пятно, похожее на синяк. В своем балахонистом черном платье, она, расставив ноги, тяжело уселась на стул и так сидела, закрыв лицо руками, бормотала:

– Я хотела вас освободить, чтоб все было по-хорошему, ничего не получилось.

– Да я уж вижу, – бабушка отвернулась.

– Что ты видишь? – взвился хриплый голос Тамары. – Мама, сколько они жрут, я целый день от плиты не отходила, чужие – они и есть чужие, родными не станут.

– А ты чего хотела? За что боролась, на то и напоролась, – зло парировала Надежда Николаевна.

– Хоть ты, доченька, меня пойми, не осуждай. – Но Женя молчала. – Если бы он как мужчина что-то представлял из себя! Жадность на первом месте, скопидом несчастный.

– Тамара, – бабушка угрожающе пригрозила ей пальцем, – чтоб я при Жене таких излияний не слышала.

– Да она уже большая, – отмахнулась Тамара, черная, как ворона, неуклюже рассевшаяся на стуле, только не пьяная и без трескучей гармошки…

Жене вспомнилась александровская монашка.

Тамара целыми днями плакала, горевала навзрыд о своей не получившейся жизни, что все кончено, ничего у нее уже не будет. Она пыталась обнять Женю – посиди со мной, доченька, но та отстранялась и зло говорила: «Кончай истерику, мне надо уроки учить. Невозможно! Когда это кончится?»

«Возьми себя в руки», – негодовала Надежда Николаевна. Она сосредоточенно перебирала какие-то листки; в редкие просветы, когда Тамара переставала ныть, оплакивать свое житье-бытье, она о чем-то шушукалась с дочерью, совала свои листки ей под нос. И однажды, когда Тамара умылась, припудрилась и отправилась на урок к очередному недорослю, Надежда Николаевна села рядком с Женей за стол.

– Я должна с тобой поговорить. Ты хочешь, чтоб это продолжалось вечно, – она показала на кушетку, где только что сидела Тамара, – чтобы нам с тобой житья не было?

– Ясно, не хочу, – удивилась Женя, – кому ж такое нужно?

– Так вот. Я обязана подумать о тебе, позаботиться о твоей жизни, когда ты вырастешь. Ты видишь, она не в себе. Выписать ее я не могу, нет у меня такой возможности, права. Но я нашла обмен.

– Что нашла? – не поняла Женя.

– Обмен нашего жилья. Это здесь недалеко, в нашем же хорошем районе, на Озерковской набережной, на Балчуге. Правда, там нет ванной и телефона, но две смежные комнаты. Две! – И, видя недовольство на лице Жени, добавила: – Всегда приходится чем-то поступаться.

– А уборная там есть? – у Жени вырвался злобный смешок.

– Не говори глупостей!

– Ванной там не будет – я не хочу! Не поеду, – запричитала Женя.

– Ну теперь и ты, мне что, Тамариных слез мало? Ты не понимаешь, у нас будут отдельные жировки. Отдельные, слышишь? Я этого добьюсь. И после меня, большая комната, шестнадцать метров, как здесь, достанется тебе, а в проходной восьмиметровой будет жить Тамара. Всего двадцать четыре метра!

Женя действительно не понимала. Жировка какая-то… как это после нее? Бабушка была для нее бессмертной.

– Я туда не поеду! Ванной там нет.

– Ничего страшного, рядом Кадашевские бани. А сюда, в одну с ней комнату, ты никого не приведешь, никакой жизни у тебя не будет.

– Ну и что? – Жене просто хотелось ей противоречить.

– Это сейчас – ну и что? А года через три, через пять, когда тебе будет восемнадцать, двадцать, – бабушка вышла из себя. Только потом, спустя годы, Женя смекнула, что бабушка имела в виду не ее гипотетического жениха, а то, что Тамара вдруг еще раз захочет испытать судьбу и приведет в их комнату какого-нибудь типа, да еще с ребенком, пропишет его. – Я обязана о тебе позаботиться, огородить тебя от Тамары. Ты же знаешь, вся моя жизнь – сплошная забота о тебе.

– Да, это так, – Женя понимала, но почему-то бабушка с ее непрерывной заботой отталкивала ее от себя. – Но ведь начался учебный год, – пыталась отговорить ее Женя, – опять менять школу. Третья!

– Ну и что, твоя школа семилетка, и все равно придется переходить в другую, так какая разница?

Женя кочевряжилась, сопротивлялась еще с неделю, а потом сдалась. Впоследствии она всегда упрекала себя в том, что не хватило силы воли, характера отказаться наотрез, сказать, что она сбежит из дома, учинит над собой что-нибудь.

– Тебе не приходит в голову, – видя нарастающее недовольство внучки, как-то сказала Надежда Николаевна, когда они были одни, она занималась спешными сборами, – от Тамары можно всего чего угодно ждать, что с нее взять?

– Но почему? – недоуменно спросила Женя.

– Как почему? – Надежда Николаевна потушила окурок. – Ты задаешь странные вопросы. Почему люди такие, а другие вырастают совсем иными. Вот ты, например, хоть и строптивая (Женя себя такой не считала), но умненькая, – польстила она внучке, но ту ее лесть покоробила. – Ведь все было одинаковое, я вбухивала в нее те же книжки, тогда я была куда моложе, у меня было больше сил, и смотри, что в итоге вышло? – Она горестно вздохнула.

– Выходит, вы перестали понимать друг друга очень давно, – задумчиво, по-взрослому сказала Женя. – Но если так, как же она учит музыке, и дети любят ее? Значит, может.

– Да что ты! – отмахнулась бабушка. – Разве много преподавателей ходит по домам? Где найдешь? И за такие гроши…

Нет, не все было так просто. Женя ни в какую не желала расставаться со своим невероятным домом, второго такого она не видела в Москве, с башенками и старинными причудливыми эркерами, похожим на средневековый замок. «Нет, бабушка не поймет. “Ну и что?” – скажет устало-опустошенно; она, столь восприимчивая к слащавым пейзажам в ромашках, не хочет допускать что-то необыкновенное в собственную жизнь».

Женя звонила отцу, хотела узнать его мнение о переезде, об обмене, но Анатолий Алексеевич только отмахнулся; с годами он все больше отдалялся от нее, хотя могло бы быть наоборот. «Ну что я могу сказать? Не мне решать, я же не живу с вами», – напомнил он, дескать, и нечего мне лезть в ваши дела.

Она хотела попрощаться с тем местом, районом, где провела два года, не самые печальные в своей жизни, постоять на углу двух переулков возле Большой Полянки, где когда-то поджидала по утрам свою любимую математичку. Говорят, уволилась из их школы и след ее потерялся. Кажется, немного прошло времени, а она не могла представить, что сейчас встала бы здесь, как сирота, кого-то ждать. Вспомнила то алмазное утро, глядя на храм «Всех скорбящих», такой же монолитный, похожий на большой орган, способный одарить светом музыки еще не одно поколение ищущих утешения, иззябшихся людей. Ей даже сон приснился, что она стоит совсем близко к алтарю – страшно-то как! – и ждет причастия. Кто сотворяет наши сны? Может, не извне приходят они к нам как предзнаменование? А мы сами создаем и храним в пенале мозга – сущности сна, маленькие предтечи грядущего, бесконечную, путаную связь событий, эти прорехи, дырки в кружеве? И тогда на белых, непочатых страницах наших снов, только там, мы поголовно все становимся писателями, творцами, нечаянным Гофманом, и некто в расшитом камзоле, при шпаге, произносит из темноты: «Я – кавалер Глюк».

– Я хочу там побывать до переезда, посмотреть.

– А что там глядеть, насмотришься. Мне некогда, мы же переезжаем в это воскресенье.

В бабушкином отказе был умысел, но Женя все поняла позже. Холодным ноябрьским утром к подъезду, с отцовой работы, подкатил грузовик, куда бойкий шофер с напарником, терпеливо ждавшим на бутылку, погрузили старинный ореховый буфет, кушетку и кровать с никелированными шариками, колченогий стол, большой теткин кофр. В кабине было тесно, и они втроем, тепло одетые, устроились в кузове. «Ну, с богом», – сказала бабушка, прощально окидывая взглядом второй, розовый фасад дома.

Ехать действительно было близко – бабушке до типографии две остановки на дребезжащем трамвае. Проехали в самый конец полупустой Пятницкой, обвешанной пролетарскими вывесками: «Блинная», «Котлетная», «Кисельная» («На седьмом киселе, будем хлебать кисель половником», – невесело подумала Женя), им навстречу остро блеснул рукав реки. Въехали в квадратный, неасфальтированный, почти деревенский двор, со старым, барачного вида двухэтажным домом, чуть не задев жестко торчащие простыни на веревке. «Куда прете, не видите?» – высунулась из фортки красноносая баба и обложила их звонким матом. «Сущее г…», – подумала Женя, спрыгивая с грузовика. Но самое ужасное открытие было впереди. Оказалось, их окна, окруженные низким палисадником, где ничего не росло, были на первом этаже.

– Зачем ты сломала мою жизнь? – застонала Женя.

– Конечно, будут ссать под окнами, – подхватила Тамара, – но что поделаешь? Объявление повесить, штрафовать? – Зато две комнаты.

– Ничего, ничего, – бабушка гладила Женю по голове, – все образуется, у нас в комнате – ставни.

– Не образуется! – «За меня решили мою судьбу». Женя готова была их убить. – Вещи обратно и едем домой!

– Ты не дури! – разозлилась бабушка. – Твой дом теперь здесь. И чтоб без фокусов! У нас же оформлены документы.

Пока шофер с напарником, кряхтя и надувая жилы, тащили в комнаты их никудышный, разваливающийся скарб, Женя стояла, прижавшись к стене в полутемном коридоре (свет экономили) и шептала посиневшими губами: «Как я вас ненавижу! И я с вами так же поступлю, вот посмотрите…»

– Ты чего стоишь как барыня, таскай сумки, – одернула ее Тамара.

«Значит, здесь и придется жить, мыть засранный коридор», – невыносимая явь случившегося оглушила Женю. В утлой кухне большущий важный таракан с хитоновой спиной, похожей на папку, перебирал лапками, полз по отсыревшей стене. В комнатах их ждали ободранные стены, жильцы, по советской бедности, обычно ничего не оставляли. Сейчас, замерев на пустыре, вслушиваясь в заторможенное эхо былых голосов, Женя с трудом могла представить, как она выдерживала это больше пятнадцати лет? Наверное, благодаря неисчерпаемым молодым силам, уверенности, наконец – что-то хорошее, настоящее ждет ее впереди.

Из соседней комнаты выкатилась толстая молодая бабенка.

– Выходит, вы здесь жить будете? – спросила она про итак очевидное, недружелюбно уставившись на Женю.

На кухне, в большом баке кипятились кальсоны.

– Куда вы меня привезли? – чуть ли не стонала от отчаянья Женя, путаясь у Тамары и бабушки под ногами, мешая им разбирать вещи. – Это же кошмар какой-то!

– А других вариантов не было, обмена на одну комнату, – оправдывалась Надежда Николаевна, тоже, видно, понимая, что впопыхах сваляла дурака.

– Подумаешь, принцесса, – Тамара поддержала мать, – не устраивает ее! Еще спасибо скажешь за свою комнату.

Тезка бабушки, Надя, молодая, фабричная работница, жила с пьющим мужем шофером и пятилетним сыном за стеной, в большой комнате. Другая, тоже не маленькая, была опечатана, там впоследствии появилась Клавдия, работавшая в больнице то ли санитаркой, то ли сиделкой. И еще одна жилица обитала здесь – около входной двери, Валя, уборщица из Радиокомитета. Принося после работы авоськи с порожней винной посудой, она хлопала себя по крутым бокам, блудливо улыбалась, понимай – не только бутылки перепадают, бывает, начальнички и трешку, и пятерку в карман сунут, и не оставалось сомнений почему, за что суют. Какие-то смурные личности перемахивали через заборчик, стучались в стекло: «Эй, старая, дай на опохмелку, завтра верну, слышь?» Бабушка захлопывала тяжелые деревянные ставни, с них сыпалась вековая пыль. «Хоть во двор окна выходят, – говорила она, закуривая желтую папиросу, – а с той стороны вообще страх, кусок пустыря». Да, сегодняшний темный пустырь являл все обличья приснопамятного двора: вон с перешибленного куста свисает обрывок веревки – находка самоубийцы, вот осколки разбитого неизвестно когда стекла попадаются под ноги. Все замерзло, застыло, утвердилось веками, ни дать ни взять подводное царство с управдомом-водяным. Несколько мужиков во дворе, кроме ветхих стариков, еле передвигавших ватные ноги, побывали в тюряге или на зоне (посадить мужа за побои – милое дело), а теперь через пень-колоду трудились в разных незамысловатых мастерских; розовой мечтой каждого в этом гадюшнике было работать рядом с домом, не толкаться в набитом транспорте, раз зарплаты были аховые, иметь возможность таскать с производства всякие железяки, краску, что придется. «И это в центре Москвы», – безнадежно думала Женя.

По набережной плывут, барахтаясь плавниками, черные рыбины машин, сверлящее солнце пробивается сквозь дымные заводские трубы. Но бесконечные стуки в окно, поиски пятерки на пропой – это были лишь бутоны, а не цветы зла. Как-то вскоре после переезда, придя из булочной с сероватым черствым батоном, Женя застала на кухне чудовищную сцену: Надька-младшая напялила ее бабушке на голову мусорное ведро, приговаривая: «Мало? Еще получишь!» Объедки, какие-то скользкие бумажки, резинки, обсыпали бабушкину кофту, на лицо стекали мутные струйки.

– Это ты получишь, стерва! – Женя набросилась на соседку с кулаками, потом кинулась к бабушке, стала отмывать ее под холодной струей обмылком.

– Прямо Освенцим какой-то! – плакала бабушка, утирая рукавом смешивающиеся с водой слезы. – И всё за то, что сказала ей: «Ты молодая женщина, не матерись при мальчонке».

– А ты засунь свой язык в жопу! – распалялась Надька. – Интеллигенция хренова, всё не как у людей!

Обожженная обидой, безнаказанностью твари, Женя отвела бабушку в комнату, усадила на диван, а сама взяла ручку и быстро написала заявление в милицию: «Я им покажу, упырям! Будут знать, как издеваться!» И, не застегнув пальто – бегом из дома.

– Шапку надень! – крикнула вдогонку бабушка.

До шапки ли ей было? С непокрытой головой, что было тогда еще совсем не принято, Женя промчалась мимо Радиокомитета, оттуда, из этого кирпичного бастиона, выходили хорошо одетые мужчины, модно подкрашенные женщины, – многоэтажный остров совсем иной жизни.

Вот большая улитка, станция «Новокузнецкая», отделение находилось рядом с метро. Дежурный указал взбаламученной девчонке, куда идти. Участковый, бесцветный блондин средних лет, похожий на большой кусок сыра, сидел в прокуренном кабинете и подшивал бумажонки.

– Успокойтесь, садитесь, – удивленно сказал он, не глядя на Женю. – Что стряслось-то?

Женя плюхнула перед ним на стол свернутое трубочкой заявление, начала сбивчиво рассказывать:

– Вы знаете, какая у нас была хорошая квартира, на Малой Ордынке? Нормальные соседи были, а здесь ужас какой-то.

– А что переехали? – лениво спросил участковый.

– По обмену. Обменялись.

– Чего же вы хотите?

– Вы же прочитали? Эти выродки издеваются над моей бабушкой… надели на голову ведро.

– Хулиганство, конечно, я Барониной разъясню. Но где вы увидели выродков? Обычные наши рабочие люди. Вам сколько лет?

– Пятнадцать скоро будет. – Женя не понимала, куда он клонит.

– То-то и оно, что пятнадцать, несовершеннолетняя. Ваши показания не учитываются. – Крячко, такая была фамилия участкового, распатронил папиросную пачку. Вежливое обращение на «вы», обычно ей тыкали, не вязалось с жестким, безнадежным для нее, смыслом его слов. – Потом, вы родственница, внучка, говорите, опять-таки ваши обвинения в сторону соседки не воспринимаются всерьез. Кто-нибудь еще в это время на кухне находился? Из взрослых?

– Нет, – потерянно сказала Женя. – Что же, значит, я не могу заступиться за бабушку, когда на моих глазах… а потом, такое при людях не делается, – выложила она свой козырь.

– Всяко бывает, – уклончиво изрек Крячко, – вы же не отрицаете, что полезли на Баронину с кулаками? А если бы нанесли ей увечья? Думать надо. – «О чем тут думать?» Но Крячко скомкал листок и бросил его в корзинку. – Не могу дать вашему заявлению ход. А разъяснительную работу проведу. У вас все ко мне? – вопрос подводил черту под разговором.

Так Женя столкнулась с милицейской справедливостью.

Дни катились льдистыми голышами, летели суетливыми галками, с мушиной возней на кухне, копеечными распрями из-за платежей за тусклый свет, с редкими застольями кумовьев и сватов у Надьки, кончавшимися нестройным хоровым «камышом», под шум которого невозможно было учить уроки. Когда становилось тепло, из переулка, где трудилась Надька, несся невыносимый запах резинового клея, разной дряни, варева допотопной обувной фабрички.

– Зато в пятьдесят пойду на пенсию, у меня вредный цех, – говорила молодая бабеха, разливая в миски сваренный с вечера густой суп. – Чего лыбишься? – Зло поглядывала она на Женю с ее яичницей. – Мы – трудяги, у нас работа физическая, – и столько неистребимой гордости было в ее словах: вы – тухлая интеллигенция, а мы, понимай, соль земли.

Иногда Надька приносила домой коробки со списанной обувью – тоже подмога в семейном бюджете. Что Борис, муженек, плечистый бугай, – можно сказать, не видели его трезвым, – Надьку побивает, знали все, а тут спьяну он ее так разукрасил утюгом, что пришлось накладывать швы. «Посмотрите за малы́м, за Федькой», – как ни в чем не бывало попросила она Надежду Николаевну. Бориса замели мильтоны, отправили в КПЗ, а потом был суд, и ему впаяли срок. «Я его посадила, – говорила Надька, непонятно: то ли с гордостью, то ли с горестью. – Зачем он мне такой нужен? Ни на одной работе не держат, а еще руки распускает». – «Покидаешься мужиками, тогда узнаешь, как в одиночестве куковать», – бросила ей другая соседка, Валентина. К Надежде стал похаживать сантехник, всю зиму он чинил ей батарею. Вскоре после суда заявилась Борисова мать, ее свекровь, вытащила из-под пальто завернутый в тряпицу колун, стала дубасить в запертую дверь. «Сына моего засадила, стерва детдомовская! Мало он тебя утюгом учил, я тебя пришибу, слышишь? Не попадайся мне на дороге!» И снова – милиция, протокол, их с бабушкой вызвали свидетелями.

И смех, и горе. Среди этого трагифарса Женя быстро взрослела, набиралась хватки, сноровки, но все равно оставалась невспаханной целиной, тундрой неогороженной, как язвили соседки.

Тамара в своей восьмиметровке соорудила перегородку, образовался неуклюжий тамбур, куда она поставила гардероб, потому что в клетухе оставалось место только для диванчика и стола, на котором громоздилась ее отдельная посуда. И тут произошло неожиданное, сводящее на нет все потуги, перипетии с обменом, сам факт его. Тамара устроилась в детский сад на Сходне музыкальным работником с предоставлением служебной комнаты. Она преобразилась, просто цвела от радости, ее уже немолодое лицо постоянно освещала улыбка. Тамара приезжала вечером, не чаще раза в неделю, и поутру спешила к ранней электричке. Даже стала давать бабушке ежемесячно пятьдесят рублей со своей зарплаты, ведь питание у нее было казенное. «Ты что же, за столько лет не могла с дочерью разобраться, понять, что по ней, к чему тяготеет? – укоряла Женя Надежду Николаевну. – Что не надо было делать из нее лаборантку или толкать в музыкальную школу, она ведь не тянула…» – «Твоя правда, что поделаешь, оплошала».

Тамара оказалась человеком на своем месте, подменяла воспитательниц, получала премии и благодарности – и так больше шестнадцати лет. Перед днем рождения она спросила Женю: «Что тебе подарить? Швейную машинку или пишущую?» – «Конечно, пишущую!» – и минуты не колебавшись, ответила счастливая Женя, обрушив надежды матери и бабушки, что со временем она будет их обшивать, да и сама пообносилась. «Ты теперь почти уже невеста», – говорила Тамара. Ну и что? Пусть у нее не было лишней юбки или нарядной блузки, зато они с Тамарой пошли в комиссионку и притащили оттуда портативную машинку в черном скрипучем футляре. Теперь она стучала, сначала одним пальцем, на курсы не было денег, приходилось учиться самой методом тыка, и даже письмецо отцу отпечатала на желтой, как прокуренные зубы, клавиатуре.

Потом Женя, когда Надежда Николаевна была на работе в своей типографии, достала из шкафчика бабушкины записки, не все ли равно на чем учиться – выберет какие-нибудь страницы, отпечатает. Но, углубившись в чтение, не захотела этого делать. Пусть она не тонкая, недостаточно интеллигентная, как говорила бабушка, не ложились дневники ей на душу, не грели. Прошло каких-то пятьдесят лет, а как все изменилось, и люди совсем другие, и жизнь. Все устарело, выцвело, как занавески. Молодая героиня (полная высоких помыслов) Надежда никак не вязалась с бабушкой теперешней, сосредоточенной на прозе жизни. Два разных человека.

Однажды Женя забрела в читальню, приземистое здание с решетками на окнах. Забрела да и осталась там, стала проводить там воскресенья. Специфический горьковатый запах подшивок газет, пыльных каталожных ящичков, дух маленькой пустынной вечности, потому что люди, рывшиеся в этих подшивках и карточках, не оставили своих следов и запахов, а только тусклый свет духовности, овевавший эти не очень-то удобные столы, давно не ремонтированное помещение. В просторной желтоватой комнате всегда находились заведующая, молчаливая женщина в неизменно выглаженной кофточке; ее толстый сын-подросток, лениво листающий «Огонёк», и еще один пожилой тип, или казавшийся немолодым, с яйцевидной головой, в роговых очках, со старинным перстнем на прокуренном пальце, в темной блузе с виду не очень-то нормальный. Иногда он начинал быстро-быстро ходить по проходу, и никто его не одергивал. «Сиделец», – услышала как-то Женя разговор библиотекарши с уборщицей, политический – поняла Женя, эта категория людей с недавнего времени стала интересовать ее, уже сообразившую, догадавшуюся, что жизнь объемнее и сложнее, чем представляла ей бабушка. Мужчина вообще ничего не читал, а если заказывал толстый журнал, то для вида, он напряженно что-то писал крючковатым почерком в тетради в клеенчатой обложке. И однажды Женя, ее разбирало любопытство, подошла к нему и выпалила:

– А что вы все пишете?

Мужчина вздрогнул, посмотрел на нее невидящими глазами и произнес отчужденно:

– Это, собственно, мои мысли, изыскания.

– Разве вы ученый? – не отставала Женя.

Мужчина, похоже, почувствовал в Женином вопросе насмешку и захлопнул тетрадь. Вскоре он исчез, может быть, приходил в другое время, когда Женя была в школе или готовила уроки. Конечно, ненормальный – утвердилась она в своем мнении.

Женя сразу нацелилась на то, что сильно интересовало ее, будоражило воображение, как запретный плод, – на Достоевского, о котором слышала самое разное, попросила именно «Братьев Карамазовых». Марья Петровна, так звали библиотекаршу, с удивлением взглянула на нее и, с минуту поколебавшись, достала пухлый том, издания двадцатых годов, только спросила: «А не рано ли? Поймешь?» Ну что, вполне взрослая девочка, востроглазенькая, видно, любознательная, пусть себе читает. Женя уселась поудобнее, бережно открыла первую страницу. «Скучища, тягомотина», – слышала она о романе, но ей совсем не было скучно. Несколько затянутое, как ей показалось, повествование про старца Зосиму так живописало скромную монашескую жизнь, правда, непонятно, из-за чего весь сыр-бор разгорелся: ну провонял старец, так все покойники, – и только к середине, даже к концу романа, она пробралась к великому, потаенному смыслу о неизбежном тлении всего земного, плотского.

не об этом ли поразившие ее впоследствии строки?

Плотные жирные блики городского лета скользят по асфальту, худосочная акация полощется в окнах читальни. Митя Карамазов идет, проваливаясь в снег, встретиться, поговорить с Иваном, и захолустный провинциальный город прошлого века становится необыкновенным, даже чудесным в своей непознанности, как морозный рисунок на стекле, вместилищем одинокой жгучей тайны; воздух над головой расправляется, проникает конусом керосиновой лампы к глубину комнаты, где болит кровоточащий нерв разговора… Как не пусто, наполненно разговаривают герои романа, вроде бы о жизни, но не совсем, потому что еще о чем-то другом, не вполне внятном им самим. Неясным, даже непонятным остался для Жени разговор с Великим Инквизитором, такой значимый для всего романа. Кто он? Не средневековый же инквизитор, хотя и он тоже. Искуситель, дьявол, просто черт? Глупо спрашивать бабушку, для нее ни тот ни другой не существуют, вымышленные фигуры.

– Ты хоть определилась, куда поступать будешь? – нажимала Надежда Николаевна.

– Я же говорила, на исторический.

– Так нужные книги читай: Ключевского, Карамзина. Учебники, наконец. Современная девочка, уже почти девушка и тратит время непонятно на что. А если отвлечься, отдохнуть хочется, прочитай Кнута Гамсуна. «Пан» – какая повесть… капитан Глан!

Женя прочитала, но рефлексия норвежского офицера показалась ей смешной рядом с великими страницами.

– Зачем тебе Достоевский?

– Он гений!

– Ну это еще вопрос. Пушкин, Толстой – да.

Как ей объяснить, что лучшего учебника пока не написано, он доказывает наглядно, что не бывает хороших и дурных людей; и Смердяков, и сластолюбивый папаша Карамазов, каждый из них несчастен, это прожигает сердце какой-то небывалой жалостью. Значит, не бывает плохих людей.

Это большое, сомнительное для многих открытие сыграло с Женей дурную шутку; долгое время она считала всех непонятыми, положительными, пока – один раз хрясть! Другой – ломом по голове! И никого вокруг. Очнулась на пустыре.

Дождик стучит в мутные окна, уже первые суховатые листья секут стекла. Но Женя ничего не замечает. Если можно влюбиться в книжного героя, то, конечно, в Митю Карамазова, с горькой удалью, путешествием в недра собственной души. «Невиновный, а ничего не смог доказать!» Богатая событийность романа затрагивала ее порой больше, чем его другой пласт. Митя с Грушенькой, идущие на каторгу сквозь снежное полымя, это не вызывает слезы, но печальную жажду жизни.

Анатолий Алексеевич приходил теперь к ним редко, обычно с нехитрыми гостинцами. Узнав о Женином увлечении Достоевским, он ухмыльнулся:

– Не хватает еще, чтобы ты какого-нибудь Бердяева стала читать!

– А кто это?

– Мракобес.

– Сам-то ты его читал? – Женя была заинтригована.

– Не читал и читать не буду. С меня достаточно, что Ленин назвал его мракобесом.

– Ну и катись в свой Институт марксизма-ленинизма!

– Я бы сказал, куда надо катиться тебе!

Отец побагровел, пирожки, завернутые в газету, упали на пол.

Сейчас Женя не могла вспоминать об этом без улыбки.

Часто она шла из читальни под проливным дождем, его не мог усмирить зонтик, и Женя чувствовала себя совершенно счастливой, березой, наполненной весенней влагой, щепкой из забора, садовой дорожкой, неповторимо и прекрасно вросшей в этот черт-те какой родной ей город, похожий на кошку, вылакавшую еще не все молоко, город, который еще удивит и ошарашит многих.

Как это бывает в обвально наступившей юности, она неожиданно и остро подумала о неизбежности собственной смерти. Какой она будет? Подумала без страха, как о знакомой.

В шестнадцать лет Женя расцвела, и не той скороспелой красотой растения-однолетки, о котором через год все забыли; тело, не обремененное гимнастикой, постройнело, сутуловатая спина выпрямилась, появилась осанка, лицо предвещало долгое не увядание, нечто большее, чем красота, являло известное благородство, породу. Слегка нависавшие, как зашитые карманы, щеки разгладились, губы стали пухловатые, налились молодым соком, глаза чистого орехового цвета обрели блеск под пушистыми ресницами.

– Ты у нас в роду самая красивая, – улыбалась бабушка.

– Мне бы еще приодеться чуть-чуть, цены бы мне не было, – посмеивалась Женя, поглядывая на пишущую машинку, на которой ничего не сошьешь, разве какие-нибудь заметки.

– Важна не одежда, а духовное содержание, – говорила Надежда Николаевна. – Если ты будешь богата душой, непременно встретишь хорошего человека, – повторяла она постоянную присказку.

– Значит, если у меня будет хорошая одежда, обувь, меня, Золушку, никто не заметит? – злилась Женя.

Как платье с валенками, обида неимущих, бедных поколений, разночинцы с их ложным демократизмом.

В новой, третьей по счету школе, возле Театрального музея, всё было ни шатко ни валко. Главное событие – класс стал смешанным, их объединили с мальчиками. Мальчишек, нескладных, чубастых, в плохо выглаженной форме, было поменьше, чем девочек, но они вовсе не были нарасхват, занятые непонятно чем, какими-то железяками, радиоприемниками, говорящие скороговоркой противными ломающимися голосами. На редких вечерах, когда включали радиолу, они жались у стенки, не приглашали их танцевать. Один посмел, Мишка Воронов, подошел к училке, резко кивнул головой, как механический болванчик, и хотел положить руку ей на талию. Это было воспринято как неслыханная дерзость, даже хотели вызвать родителей.

Прошло несколько месяцев, и отчуждение подтаяло, начались совместные походы в кино, на каток в Парк Горького, но пацаны не умели или стеснялись кататься в паре с девочками, царапая лед «норвежками» и «гагами». Горе-хоккеисты!

Бабушка связала ей крючком белый берет и рукавички. Женю манила морозная даль катка, журавлиные шеи изогнутых фонарей, веселая музыка, но она не чувствовала в себе уверенности, спортивного огонька, и некому было его вселить, не квелому же Мишке («где твоя улыбка?»), который исправно списывал у нее контрольные и вдруг взял да пригласил на каток. Но он, Мишка, о котором после школы она ни разу не подумала, запомнился ей не этим. Отправленный родителями летом в спортивный лагерь, он прислал ей письмо, так себе письмецо, ничего особенного – про то да сё: как бегают стометровку, а вечером поют под гитару у костра. Но Женя увидела конверт на столе неуклюже заклеенным, явно его вскрывали. «Бабушкиных рук дело, но зачем?» Надежда Николаевна замялась: «Хотела узнать, что за мальчик тебе пишет, а что такого? – покраснела она. – Чай, не чужие, внучка». – «Ну да, кофе-какао! Как ты смеешь читать мои письма? – колюче вцепилась она в бабушку, понимая, что зря вразумляет – все повторится. – Я, в конце концов, имею право на личную жизнь!» В сердцах она не ответила ни в чем не повинному Воронову, и он обиделся. В начале учебного года, осенью, он демонстративно стал крутить с другой одноклассницей и остался не в накладе – снова было у кого списывать. Женю это ничуть не задело, у нее появилась близкая подруга. Как сладостно сознавать, что с одиночеством покончено.

Лера Орликова, высокая, худощавая рыжуха, вытянутым длинным лицом похожая на колли, появилась у них в десятом классе не первого сентября, а с некоторым опозданием, говорили, прямо из Канады прибыла, отец у нее работал там в торгпредстве, а теперь некоторое время проведет в Москве. Так непохожая на других, острая на язык, в платье из шерстяного джерси, Лера сразу привлекала внимание. Она свободно говорила по-английски и не посещала уроки по языку. Это не мешало ей высмеивать недовольно хмыкавшую англичанку: «Чему она может вас научить? С таким произношением ее бы даже в паб не взяли». – «Куда-куда?» – «В пивную – по-вашему. Раскудахтались!» Так Лера провела черту между собой и остальными.

Как-то на уроке по внеклассному чтению, классная руководительница, вертлявая особа, постоянно строившая глазки родителям учеников, спросила Леру, кто ее любимый литературный герой? «Остап Бендер», – не задумываясь ответила Орликова. «Но почему же?» – недоумевала учительница. – Такой отрицательный персонаж, жулик, аферист, пробы негде ставить…» – «Не соглашусь, – парировала Лера, как равная, – он умный, находчивый, презирает дураков, недобитков разных вроде Кисы, а какое чувство юмора! Знаете, даже в английском переводе смешно». Растерянная учительница, боясь, что разговор зайдет не в ту степь, коротко сказала: «Садись», – и вызвала другую ученицу. Она злилась и завидовала, особенно Лериной матери, которая появилась в школе в такой красивой и легкой дубленке, которая не могла идти ни в какое сравнение с ее кроличьим полушубком и даже с тяжелой ондатровой шубой директорши.

После урока Женя потянула Леру за локоть.

– Садись, будешь со мной сидеть!

– Это еще надо заслужить! – фыркнула Лера Орликова. – Ехал грека через реку.

На следующий день, никого не спросив, а здесь на все надо было спрашивать разрешение, она подхватила портфельчик и пересела за Женину парту.

– Можешь называть меня Валеркой, – улыбаясь во весь рот, объявила она на перемене. – Я хотела родиться парнем, да вот не вышло.

– Как же ты хотела, если тебя не было на свете?

– Почему не было, я витала в воздухе, как стрекоза и хотела…

Это она, бесшабашная Валерка, рассказывала Жене о Хемингуэе, называя его сокращенно Хемом, тогда у нас еще не выходили его книги, какой это классный писатель, охотник, путешественник, одна борода чего стоит!

– Жаль, ты читаешь со словарем, у меня есть клевый его роман, «Фиеста» называется.

– О чем, хоть, скажи, – заинтересовалась Женя. – Сиеста – это когда днем спят в жару?

Лерка громко расхохоталась:

– Да, да, там спят в одной постели тетя с дядей… еще как спят! Фи-е-ста – произнесла она по слогам, – праздник сердца!

Сидя на лавочке в каком-то пустынном сквере, Лера открыла папочку с золотым тиснением и показала дивные цветные (!) фотографии: вот она мчится с горы на лыжах, то играет с рыжим, в масть ее волосам, сенбернаром.

– А это мой френд, она вынула фото мальчика, почти юноши с большими темными глазами и безукоризненной стрижкой.

Женя задумчиво вертела фото.

– А ты с ним целовалась?

– И не только, – спокойно ответила Лера.

– Врешь! – Женя подумала, что с таким красавцем и она бы согласилась не только целоваться и сладкие мурашки пробежали по спине.

– А что мне врать? Мы ж там не в отстойнике живем, как здесь, свобода.

– Ты его любишь? – приставала Женя с расспросами.

– Как сказать? Будущее покажет. – И опять полная раскованность в словах, в интонации. – Понимаешь, в нашей среде пары составляются чуть ли не в детстве.

– Подумаешь, короли!

– Короли не короли, а положение обязывает. А вообще-то посольство, торгпредство – яма с ужами.

– Почему?

– Да потому что змеи они, а кусать друг друга боятся, держатся за место под солнцем.

Лера появилась в ее жизни, когда Женю неудержимо, как в детстве, тянуло шататься, бродить по Москве, и ничто не могло удержать ее дома – ни увещевания бабушки, что надо готовиться к выпускным экзаменам, ни купленный ею в долг маломерок-телевизор КВН с линзой, наполненной дистиллированной водой; попробуй удержи в силках птичку о семнадцати годах! И неизменно Женю тянуло на Арбат, тогда еще он не делился на Старый и Новый, в капилляры изогнутых переулков с домами русского модерна, где еще попадались неспешные старушки в шляпках с вуалетками и черных пальто в талию, с маленькими ридикюлями. И наступившая юность обжигала предчувствием, что здесь с ней что-то произойдет волнующее, может быть самое главное в жизни.

Теперь вечерние прогулки по Арбату, где и люди были не такие угрюмые, и магазины с хорошим запахом, и дома красивые, степенные, а не замухрышки, Женя совершала вместе с Лерой. Однажды они видели раскрасневшегося, подвыпившего Хрущева в черном ЗИМе, мчавшем из центра и почему-то сбавившем скорость, в окружении лимузинов зловещей охраны.

– Вот и кукурузника повидали, – довольно сказала Лера и, когда сняли оцепление, предложила зайти в ресторан «Прага».

Женя заколебалась.

– У меня денег нет, – призналась, потупившись.

– Не бойся, я заплачу, – сказала Лера, как что-то само собой разумеющееся, ей нравилась скромная преданность подруги, как оказалось, совсем неглупой.

Женя вспомнила, как в детстве обедала в кафе на Сретенке с бабушкой и Тамарой, а потом, еще раз, была в кафе-мороженом на улице Горького. Они просидели в «Праге» больше часа, ели очень вкусные салаты, пирожные, Лера заказала два коктейля с соломинкой и кружком апельсина на дне. Потом рассчитались и направились к раздевалке. Когда пожилой юркий гардеробщик подавал Жене ее пальтишко, она радостно сказала:

– Спасибо, дедушка.

– За спасибо не работаем и никакой я вам не дедушка, – ответствовал старичок.

Валерка засмеялась и погладила рублем крючковатую ладонь.

Вскоре после зимних каникул Лера сообщила Жене как ни в чем не бывало:

– Я скоро уеду, получу аттестат и отбуду с предками.

– В Канаду? – с замирающим сердцем спросила Женя, еще не веря в возможность скорой разлуки.

– Не знаю, пока нет ясности. Куда отца направят, он же выбирать не может, человек подневольный, что ты думаешь, мы как сыр в масле катаемся?

– Не жалко уезжать? – Женя надеялась, что Лера будет говорить, как не хочется расставаться с ней, закадычной подругой.

– Что тебе сказать? Конечно, жалко, а с другой стороны – какие здесь перспективы?

– А если не в Ванкувер, как же твой, – Женя поперхнулась, – бойфренд?

– Другой кто-нибудь найдется, – спокойно ответила Лера, словно гордясь своей независимостью.

– Но… ты говорила, это серьезно, как – другой? Ведь браки заключаются на небесах.

– На каких это еще небесах? – прыснула Лера и щелкнула ее по лбу. – Что же, там сидит бородатый дядька-бог, чешет себе яйца и что-то решает?

Жене не импонировало полное безбожие Леры и даже вульгарность, но она смолчала.

Лера побывала у нее дома, в их коммуналке на Балчуге. Воспитанная бабушкой в том духе, что не надо стесняться бедности, важно богатство духовное, а не материальный достаток, в нем-то и кроется нечто постыдное, Женя радушно приняла подругу. Валерка с охотой уплетала бабушкины пирожки с капустой. Женя пошла ее проводить, и они гуляли по Озерковской набережной, иногда останавливаясь, чтобы постоять над мутной, пупырчатой водой. Труба МОГЭСа дымила, как большой пароход. Кто знает, может, это их последняя или предпоследняя прогулка? Привыкшая к неуклюжим бедняцким сборам разного скарба, Женя думала, что Лерина семья, по крайней мере, месяц будет собираться.

– Не грусти, – говорила бабушка, когда она вернулась домой, – пусть себе уезжает, не велика потеря. Пустенькая девица, а какая самоуверенность! А эти бриллианты! – сказала она о крошечных, похожих на две блестящие капли сережках на винтах в Лериных ушах.

– Так они же совсем маленькие! – защищала подругу Женя.

– Все равно, в таком возрасте! Потом, она лгунья, Женя, говорит, мать у нее врач, а после, видно, забыла и призналась, что ветеринар.

– А ветеринар разве не врач? Разве ты не любишь собак, лошадей? Надо же их кому-то лечить.

– Но согласись, это другой уровень.

– А какой у вас уровень? – Женя разозлилась. – Скучные, как спицы, плоские, как пеналы, и ты, и Тамара, и отец. Вам в голову не приходит, что можно как-то изменить, улучшить жизнь, например, больше зарабатывать. Так нет, вы свыклись, это существование, а не жизнь.

– Как я могла ее изменить? – Возмущенное лицо Надежды Николаевны плавало в клубах табачного дыма. – Когда ты у меня на руках, надо было ставить тебя на ноги. Значит, тебя на богатеньких потянуло?

Так впервые в их обиходе возникла эта ехидная фраза, часто всплывавшая просто так, без повода.

Женя засела за учебники, готовилась к выпускным. Одноэтажные монотонные дни, обрамленные ранней майской черемухой, напоминали крахмал, разведенный в кастрюле. На фоне других пятерок и четверок, математика, ясно, была оценена в тройку. Серенькая, как воробушек, умещавшаяся на логарифмической линейке, она давала азы, основу того скучного сопромата, им забивались головы будущих технарей, которые днем будут корпеть у кульмана, в воскресенье – нестройным хором петь песни у костра. И так всю молодость, потом посиделки на берегу студенистых водоемов переместятся в тесные прокуренные кухни; мало кто поползет вверх по скользкому склону – «остепеняться», грызть гранит науки, узнать про теорему Ферма, прикоснуться к полубредовой теории Эйнштейна. Похожий на старую больную собаку, Эйнштейн полагал, что звезды расширяются в галактики за счет атомов, содержащихся в них, как зародыши в куриных яйцах, это и есть основной закон Вселенной. А куда он дел никому не подвластную стихию чувств, ураган человеческих эмоций, этот цунами, способный все смести на своем пути и приблизить Армагеддон? Хорошо послушать строгие, возносящие к небу звуки органа, но надо жить дальше.

Одолеть этот страшный пустырь, который, как живой крылатый человек, зимний Икар, укрывает ее ниспадающими перьями.

Женя не пошла на выпускной вечер, не было подходящего платья, Валерка предлагала ей бледно-розовое, с цветами на груди, но подол волочился по полу, надо было срочно укорачивать, на портниху не нашлось денег, и Женя не пошла. Подумаешь! Танцы под радиолу, ни с кем из одноклассников она не собиралась поддерживать отношения. Лера, у которой были примерно такие же оценки в аттестате, что ее ничуть не огорчало, наспех попрощалась с ней. Обещала писать. Но не написала. Им суждено было встретиться через семь лет.

У Жени саднило в душе, вспомнилась полузабытая Ляля с ее забавными насекомыми. Где она сейчас? Конечно, уже заканчивает институт. Но масштаб, важность предстоящих событий все отодвинуло на второй план. Женя еще раз окончательно подумала и подала на истфак в МГУ, с прицелом на искусствоведческое отделение. Откуда ей, воробьишке, было знать, что на искусствоведение попадают три категории: по путевке райкома комсомола, по советскому блату – мальчики и девочки из элитных семей, и уже немолодые музейные тетки, работающие без диплома. Ни к одной из них она не подходила. Холодные стены здания на Моховой были, не сказать чтобы уютные, но Женю почему-то не покидала уверенность, что она поступит.

Началась зубрежка, всякие прогулки были отменены, она наконец открыла Ключевского с Карамзиным, благо оба не пошли на растопку на улице Дурова, когда они жили в эвакуации. Увлеклась чтением, особенно ее заинтересовал семнадцатый век, допетровская Русь; она легко запоминала, выписывала целыми абзацами в толстую тетрадь, считала, это поможет на экзамене.

Как-то она пошла позвонить, телефон имелся только в одной квартире, отгороженной от коммуналки, тоже на первом этаже, где жили похожий на сову бывший аппаратчик средней руки и его немолодая жена Зося. Неправильно сросшаяся после тяжелого перелома нога у нее изгибалась колесом, и она ковыляла в ортопедическом ботинке. Дверь в прихожую была приоткрыта, и Женя увидела их, сидящих вместе в большом кресле перед телевизором; лицо ее со слегка взлохмаченными седыми волосами, зажатое у него под мышкой, не бледное и понурое, как на улице, а раскрасневшееся и даже симпатичное, тонкая рука с обручальным кольцом гладила его широкую ладонь. Тепло спокойной семейной радости, которой оба дорожат, исходило от них, и Женя подивилась, что и в старости может быть любовь. А у нее нет абсолютно ничего, никакого причала, скромного якоря, и неизвестно, когда будет.

После отъезда Валерки душу щемила пустота. Странное в Москве стояло лето. Отгремели майские грозы, но дожди не утихали, густая не просыхающая влага, как повидло, напитала горбухи деревьев, разросшиеся кусты, песочницы. Потом наступило тепло, даже жара, стало душно, но неизвестно откуда в подбрюшье лета появился холодный ветер, он не прекращался, вечером заставлял кутаться в платки и кофты, а по ночам было знобко в комнате с отключением отопления. С пышных крон сыпалась влажная пыльца, махины деревьев наступали зеленой флотилией, топорщились, обнимали жесткими волнами. По-летнему жарко, без дураков, стало только в конце июля.

И вот началось-пошло… Женя получила пятерку по истории, по профильному предмету, это ее окрылило, четверку по английскому, а с сочинением вышел огромный конфуз. Тройка. Совершенно непроходной бал, нечего и мечтать. «Повести Белкина», которые она выбрала как тему были ей знакомы, но загадочный Белкин вильнул хвостом и неизвестно за что ее наказал. Грамотная, она хорошо писала диктанты и никак не могла сделать на десяти страницах три орфографические ошибки. «Они мне их поставили!» – возмущалась Женя, пообщавшись с фифами-абитуриентками и уже догадываясь, что почем. Досаде ее не было предела. А в это время на Ленинских горах на физмат успешно поступил Олег Ковалев-Корчагин, о котором она редко вспоминала. Женя, разумеется, понятия об этом не имела.

– Нечего было болтаться, дурака валять, – сердито сказал в трубку отец. Они теперь общались всё больше по телефону.

– Если ты считаешь болтанием то, что я стояла в кассах на галерку, в Большой, на балет, то бог тебе судья, ты сам ходишь в театр.

– Что – я? Жизнь-то впереди у тебя.

Против ожидания Жени бабушка тоже не очень-то ее успокаивала, только заметила: «Ничего, подготовишься, попробуешь на следующий год поступить, тебе же в армию не идти». – «Только этого не хватало!» Потом бабушка вдруг оторвалась от плиты, у которой стояла, и повернулась к ней: «Коли не поступила, есть у меня к тебе разговор. Ты не считаешь, что хватит мне мозолить глаза за корректурой? Никто в таком возрасте не работает. А не пойти ли тебе попробовать на мое место, пока на считку?» Женя несколько удивилась такому повороту. Бабушке уже два года как давали корректуру на дом, она теперь работала не в типографии, а в какой-то статистической конторе с цифрами и таблицами. Но, в общем-то, она права, годы берут свое. Вырастила, ничего не скажешь, почему не попробовать?

И через несколько дней Женя поехала к метро «Кировская», в Кривоколенный переулок – приступать. Завкорректорской Порфирий Васильевич, плешивый гриб с выцветшими равнодушными глазами, с лицом, похожим на продавленный диван, где красовался нос, как картошка в мундире, подал Жене стул в тесной комнатке и положил перед ней бурую папку с корректурой. Кроме нее в комнате сидели две очкастые тетки и бубнили себе под нос цифры. Одной из них, как пряжу на расставленные руки, Женя стала, запинаясь и делая пропуски в козявках-цифрах, наматывать голосом таблицу. Это напоминало унылое ковыряние в носу. «Боже мой, – мысленно ужасалась Женя, – так каждый день с девяти до полшестого, и никуда не вырвешься. Тут всёшеньки забудешь, все школьные предметы, за год, даже раньше». Поползли однообразные мышиные дни. В получасовой обеденный перерыв перекусывали бутербродами или сдобой с бледным чаем. Женя наслушалась баек, корректорских ужасов: как во время войны одна женщина пропустила в газетной корректуре в слове Ленинград букву «р». И что получилось? Правильно, что за это полагалось? Верно, расстрел или ссылали, куда Макар телят не гонял. Сейчас, правда, другие времена, и никто ее не пустит в расход, не арестует. Но это не меняло дела. На третий день Женя стала засыпать прямо на стуле, у нее слипались глаза. Женщины оторвались от монотонной читки, переглянулись. Конечно, доложили. «Так у нас дело не пойдет, – выговаривал ей строгий Порфирий. – Я лично очень уважаю вашу бабушку Надежду Николаевну, но, несмотря на уважение, сами понимаете…» Женя поняла, испытательный срок она не выдержала, ей даже трудовую книжку не успели завести, что было незаконно, и только по убедительной просьбе бабушки заплатили хоть какие-то маленькие деньги, за две недели работы. «Мне и разговаривать с тобой не хочется, – сердилась бабушка, – никакой ответственности». – «Что ж, мне становиться корректорской крысой, как Порфирий с продавленным лицом? Я не могу представить его молодым». – «При чем здесь лицо? Усидчивости в тебе нет, вот что я скажу. Люди привыкают, стараются, когда хотят. А ты не хотела с самого начала, пошла для фикции (это тоже было одно из ее любимых слов), не знаю для чего? Надо же где-то начинать, попробовать себя. Хорошая, чистая работа».

«Неужели она это всерьез? Все они одним миром мазаны. Отдать, посвятить молодость такой лабуде, глаз не жалеть, за мизерную зарплату и быть довольной!» – почти с ужасом думала Женя и чувствовала, как почва уходит у нее из-под ног.

Но все равно жить – хотелось. Жизнь наливалась безудержной молодой силой, преображая скучные пароходные трубы МОГЭСа, выкатывалась за ампирное здание ГУМа, за каменные клавиши аббревиатур, выплескивалась, наполняя цветом сарафаны парков, ее любимые Сокольники, Останкино с его бело-фарфоровым фасадом. Полудикий Лосиный остров, напоминающий лежащего на боку зверя. И совсем уже неблизкие поля и перелески, живущие своей грибной жизнью рощи, осеняла эта сила. Будто вся подноготная огромного города, с затонами пригородов, шустрыми электричками, преобразовывалась в один сплоченный организм, и надо стать его жилочкой, найти только свое место, потому что таких оазисов, мест не бывает много.

У Жени просто не хватало пороху, зияли дыры, прогалы во времени, но когда она пришла в Ленинскую библиотеку, записалась в Общий читальный зал, обомлела, насколько это ее место под солнцем, под высокими сводами разума. Как она полюбила эти галереи, вежливых, умных сотрудниц, просторный читальный зал с рядами столиков, похожих на парты, с зелеными стеклянными лампами. А был ведь еще огромный дворец, поражающий своей лестницей и колоннами, похоже, главный научный зал номер три, куда ей пока еще не дозволено было пройти дальше строгого милиционера, но куда она непременно потом придет, обязательно.

Порядок, спокойная размеренная жизнь библиотеки тоже ей нравилась. В журнальном зале были в свободном доступе «Новый мир» и набирающая размах и тираж «Юность». На столах лежали большие картонные подшивки газет с мягко хрустящими страницами, и можно взять любую, а в общем читальном зале, и особенно здесь, в газетном, не так уж редко встречались плохо одетые старички, целыми днями корпевшие над какими-то справочниками и желтыми газетными страницами, казалось, вся жизнь этих высохших кузнечиков прошла здесь и нет у ничего другого, иных интересов. Пожалуй, так оно и было, Женя как-то перебросилась с ними несколькими фразами. Получалось, эйфория книжного червя, отвлеченные знания, не воплотившиеся в деле, уходили в песок, но для Жени слишком ощутима была аура многих поколений, впитавшаяся в эти стены, преобразившая их.

В библиотечных залах было немало студенческой молодежи, юных очкариков, с младых ногтей прочитавших глаза, и некрасивых, небрежно постриженных девушек, серьезных, сосредоточенных, молодая деловитость была у них не на последнем месте. С ними-то она перекидывалась малозначительными словами. Женя иногда пила чай встоячку в буфете, ела вкусные сосиски с белым хлебом.

Она взахлеб делилась своими впечатлениями с обрадованной и даже удивленной бабушкой. Ей прибавили пенсию, иногда подкидывала Тамара, алименты тоже увеличились, но жить на это все равно было трудно, невозможно. Как же они выживали? Почти как птицы небесные, которые не сеют и не жнут.

Женя понимала, в библиотечных анналах было столько книг, чья судьба и жизнь отображена в каталожных каточках, что не хватило бы множества жизней, чтобы их прочитать. Она будет здесь жить и достигнет хотя бы подножия айсберга. Первым делом она, конечно, заказала «Историю искусств», изучала, штудировала ее, а потом прочитала два романа Ирвинга Стоуна: «Моряк в седле» (о ее любимом Джеке Лондоне), он имелся у отца, но Анатолий Алексеевич пожалел, не дал, и другой – о великом художнике, чья жизнь желтым подсолнухом так недолго цвела в голубом поднебесье Прованса.

Женя была потрясена, захвачена его судьбой; жуткая одинокая жизнь, парижская каморка, любящий брат Тео, собравший небогатое наследие, которое давно уже стоит десятки миллионов, – все стало ей дорого, свербило душу, как факты собственной биографии. Именно ради него, Винсента Ван Гога она поднялась по мраморным ступеням величественного пантеона искусств, музея имени Пушкина, где рыжеволосый гений, за исключением позднейших выставок, был представлен до обидного бедно. Но взглянула на небольшое полотно «Красные виноградники Арля» – и ей передалась яростная, тревожная жара юга Франции, Женя поняла, как Винсент мог отрезать себе ухо, в сущности, такая малость, когда распято сердце этим напряжением цвета, жизнью.

Оставив на время библиотеку, Женя стала приходить в полюбившиеся ей залы почти ежедневно, она старалась проникнуть в магию импрессионизма.

Потом постепенно и скучные плоские статуи египетского «предбанника» стали наполняться полумистическим смыслом… Рыцарские турниры, святые с детскими глазами, звенящее, как меч, имя Брунгильда… – поначалу оттолкнувшая схоластикой средневековая живопись пронзила гармонией, от нее, почти двухмерной, протянулась ниточка к экзотическим полотнам Гогена.

А что же ее бабушка, Надежда Николаевна, отец? Она разогревала остывшую кашу, сдабривала ее сгущенкой, как в детстве, и смущенно опускала глаза – да, была, очень давно, почти ничего не помнит. Почему же не водила внучку туда еще ребенком, не прививала ей красоту, ограничилась передвижниками в Третьяковке? Как, впрочем, многие и многие. «Нельзя же объять необъятное! – удивлялся отец, недовольный вопросом. – Будь благодарна за то, что бабушка для тебя сделала». И Женя была благодарна. «Знаешь, у Ван Гога подсолнухи парят в воздухе, как птицы с шелковыми перьями». – «Наверно, он был талантливый художник». – «Да он гений!»

Стихия живописи, скульптуры, графики настолько увлекла, захватила Женю, что она теперь пропадала на выставках и уже была способна сопоставить эпохи, различные школы и стили. Быстро проснувшийся острый взгляд, вкус, природное чутье помогали ей ориентироваться в современном искусстве, отличать зерна от плевел, талантливые работы, от тех, которые неизвестно зачем выставили. Как-то, блуждая по центру, она увидела длинный хвост, очередь, протянувшуюся от ЦДРИ на Пушечную. Она подошла, поинтересовалась, там, оказывается, открылась первая персональная выставка Ильи Глазунова. Встала и она, ей не привыкать было стоять в очередях, в театральные кассы, да мало ли куда. Это был самый конец пятидесятых годов, расцвет оттепели, послабление тормозов, но имя Ильи Глазунова ничего не говорило ей. Она, не заметив, простояла больше часа, прислушиваясь к интересным разговорам людей, как она догадалась, сведущих – у него такая необыкновенная палитра, свет… наконец выставили. «Неужели могут преследовать, – думала неискушенная Женя, – за необычные краски, сюжет?» Она видела: через служебный вход победно и сплоченно проходят мимо милиционеров молодые художники, длинноволосое племя, некоторые с бородой, предъявляя красную книжицу МОСХа[10].

Бороды формально не преследовались, но и не поощрялись. «Сегодня парень в бороде, а завтра где? – В энкавэдэ, свобода, брат, свобода…», как пелось в подпольной песне тех лет.

Жене едва хватило на дорогой билет. Милиция, видно, чего-то опасалась, стояла у кассы и дальше, около лестницы. В толпе хорошо одетых по тем временам людей Женя проследовала в тесный зал, увешанный холстами художника, слышалась иностранная речь. «Вот он», – услышала громкий шепот за спиной и увидела высокого молодого мужчину с волнистыми волосами, он стоял у окна, у портьеры, будто наблюдая за посетителями. Из разных картин, которых было многовато, Женино внимание привлекла одна, изображавшая жену художника; она была написана обнаженной, лежащей на голубом диване, легкие линии напоминали красивую рыбу, плывущую в штиль. «Под Ренуара старается», – снова услышала шушуканье. А потом Женя увидела ее саму, узнала в стройной шатенке с пучком, облаченной в ажурную кофточку и шерстяную юбку до пола, какой Женя еще ни на ком не видела, отметила, что оригинал не хуже холста. Большое скопление людей мешало рассмотреть многие картины, а толкаться было неудобно, Женя пробиралась между спинами, приподымалась на цыпочки, удивлялась: вроде бы непризнанный, а уже знаменитый, как это? Выставка произвела на нее неоднозначное впечатление, она не увидела в ней целостности, какой-то разброд.

Вышла на улицу, постояла у входа. Уже зажглись фонари, а народ все шел. «Я, наверное, чего-то не поняла, – досадливо думала Женя, но хорошо, что я побывала, когда еще я все это вживую увижу?»

Как любила Женя предвечернюю Москву, чумазого зверя, уютного кита с желтыми зубами фонарей. Казалось, неожиданное что-то ждет за углом, в потной дымке проступают его неведомые контуры, очертания. Когда Женя вернулась домой, увидела Надежду Николаевну, ничего внятного рассказать ей не смогла. «А что тут распространяться? Картина – не фильм и не книга, чтобы ее пересказывать».

Женя стала бывать на выставках в Академии художеств, на Кузнецком Мосту, но нигде не видела работ Глазунова; на ее наивный вопрос: почему их нет? – только пожимали плечами или пристально и нехорошо смотрели. Как-то женщина, продававшая открытки и каталоги ответила ей вопросом на вопрос – а кто это? Но Женя видела, что та знает. Зато хорошо были представлены такие монстры монументальной пропаганды, как ваятель Вучетич, с его партизанами, бойцами и командирами, дубоватыми, неуклюжими, «героическая пластика выдающегося скульптора Вучетича» – было написано о нем в бесплатной брошюрке, но Женя не поняла, что это такое. Или советский экспрессионист Дейнека, его остроугольная, разноцветная живопись, бесконечные спортсмены, моряки и крейсеры – ни уму ни сердцу.

Правда, выставлялись работы иного плана: нежные, мастеровитые пейзажи, небольшие фигурки, бронзовые и деревянные головы, но в основном это была густая, скучная, написанная маслом бытовуха: колхозники в тылу пишут письмо товарищу Калинину, гипсовая скульптура «Медсестра у постели раненого». Разве можно было их сравнить с Роденом и Майолем, скупо выставленными в Музее изобразительных искусств?

Однажды она остановилась у фигуры балерины, как явствовало из таблички, заслуженной артистки, солистки… и т. д., уже как бы парящей в воздухе, готовой совершить грациозный прыжок.

– Нравится?

– Да, – засмущалась Женя.

Рядом с ней стояла маленькая миловидная женщина, строгое серое платье с белым кружевом, прямой пробор в темных волосах не смогли ее обмануть: перед ней стояла не просто посетительница, как Женя, об этом говорил шелковый платок на плечах, и это зимой вместо убогого шарфа, на пучке красивая заколка ручной работы. Ясно, она была из мира искусства, но Женя никогда бы не решилась сама заговорить с взрослым человеком. Она наклонилась, чтобы прочитать мелко выбитую фамилию скульптора на медной дощечке.

– Не трудись, не ломай глаза, – услышала над собой голос, – это моя работа.

Женя с недоверчивым восхищением уставилась на женщину.

– А как ваша фамилия?

– Егорова, Василиса Егорова, простая фамилия, а имя прямо-таки из сказки…

– А как, как вы ее слепили? Это же так трудно, передать движение, она ведь хочет взлететь, как птица.

– Ну, этому учатся, приобретают с опытом, определяются с размерами, сперва делаются рисунки, этюды. А у тебя есть глаз, чутье. Сама рисуешь или лепишь?

– Что вы! – застыдилась Женя. – Вот хотела учиться на искусствоведа в МГУ, но провалилась на экзамене.

– Ничего, – улыбнулась Василиса, – это поправимо. – Она погладила Женю по плечу шершавой, крупной для ее роста ладонью.

– А вам Вутечич нравится?

Раздался веселый молодой смешок.

– Нет. Были другие учителя. Ты кофе хочешь? – Не дожидаясь ответа, она подвела Женю к шипящей, булькающей кофеварке. – Зовут-то тебя как? – спросила мимоходом.

«Почему она уделяет мне столько внимания?» – подумала Женя, отпивая горячий, ароматный, совсем не похожий на бурду кофе. Но скоро поняла почему.

– А сейчас ты чем занимаешься? – спросила Василиса. – Не работаешь?

– Нет, – Женя склонилась над чашкой.

– Как ты отнесешься, если я попрошу попозировать мне, часа три в день? Будешь получать деньги, это ведь не лишнее, правда?

Женя растерялась:

– Я не умею, никогда не пробовала.

«Почему бы нет? Оказывается, это не бесплатно».

– А что тут, особенно, уметь? Будешь стоять в определенной позе, я тебе покажу. У всех получается.

«Но она предлагает мне, значит, я ей понравилась, подхожу».

На другой день Женя с волнением и трепетом вышла из метро «Динамо» и, сжимая в ладони бумажку с адресом, проследовала мимо стадиона на петляющую улицу. Перед ней вилась серой змейкой Верхняя Масловка, форпост художников, притягательный и загадочный мир, остров искусства в затрапезной, полупролетарской Москве, склонившейся, как распаренная прачка над баком с бельем.

В громоздких каменных домах сталинской постройки с неширокими дворами, ведь тогда машины не стояли у подъезда, нечего было ставить, на первых этажах находились мастерские скульпторов (они платили за них государству гроши), а выше, ближе к свету, обитали живописцы. Женя робко позвонила в тяжелую, кое-где заляпанную дверь, ей навстречу вышла Василиса, строгая, но приветливая, в рабочем халате и теплых носках. Из-за ее спины веяло холодом.

– Снимай пальто, располагайся, чувствуй себя как дома.

Как дома, Женя, разумеется, чувствовать себя не могла, ее ошеломила огромность помещения, вместившего бы несколько московских квартир, коммуналок, высота потолка, который лучше было бы назвать сводом, в углу, около замазанных белой краской окон, была еще одна дверь, видно, в жилую комнату. На подставках с высокими ножками примостилась целая семейка балерин, пока еще в глине, синюшных, будто продрогших, но приковывал взгляд двухметровый улыбающийся летчик, тонированный гипс; на груди комбинезона прикорнул птицей пропеллер, а из-под мышки торчало продолговатое крыло старого, довоенного самолета.

– Чкалов, – просто сказала Василиса, – вот готовлюсь к персональной выставке.

Женя тогда еще не ведала – тот, кто удостаивается персональной выставки, а тем более мастерской, пусть даже на двоих, занимает определенное место в художественной иерархии, такого ногтем не сковырнешь.

Василиса осторожно поставила ее на вращающийся круг, попросила поднять и сцепить руки над головой. Пока Женя не знала, какой это тяжкий и неблагодарный труд – простаивать неподвижно несколько часов с маленькими перерывами, как затекает все тело, повреждаются вены на ногах, ей никто об этом не сказал ни в первый раз, ни потом. Смущаясь, Женя скинула чулки, облачилась в свой застиранный купальник.

– А нужна ты мне в купальнике! – сморщилась Василиса, придирчиво оглядывая ее, уже покрывавшуюся пупырями. – У тебя же молодое, хорошее тело, кроме нас, тут никого нет, раздевайся, будешь позировать обнаженной. – Женя медлила. Сама, небось, передо мной не раздевается, подумалось ей. – Ну представь, что я врач, – Василиса включила рефлектор, и Женя решилась. – Теперь совсем другое дело!

– А вы же говорили, когда мы шли с выставки, что будете меня лепить в балетной пачке.

– Ишь, какая быстрая! Подожди. Сначала мне надо мышцы почувствовать, тело пролепить, а марлю-то я на тебя нацеплю.

– А настоящих балерин почему не приглашаете?

– Где им время взять? Утром репетиция, потом спектакль, вечером с ног валятся.

Не поэтому – Жене такая мысль, конечно, пришла не в первый день, а спустя время: какая балерина будет позировать за три рубля в час? Только такая неумеха, беднячка вроде меня.

– Всё, отставить разговоры, правую ногу отвести в сторону. Замереть!

Женя все же не выдержала и в короткий перерыв спросила:

– А почему вас назвали Василиса, такое редкое имя, как из сказки.

– Я родилась в Омске, в Сибири, – присев на круг, она закурила. – Моя мать народная художница Теплякова, расписывала панно по кремлевскому заказу, верно, хотела, чтобы и дочь у нее была раскрасавица. Лицом-то я больно не вышла, зато руками кое-что могу.

– Но это же тяжелый труд, мужской.

– А что легко? Дома сидеть да кашу варить? Меня всегда тянуло к скульптуре, лепить. – Василиса взяла, выбрала из набора инструментов на столе маленький костяной стек и начала им работать. Женя поразилась, как буквально на глазах массивный, толстый комок глины преображается, вырисовывается голова, потом очертания женской фигуры.

– Неужели это я? – вырвалось у нее.

– Пока еще нет, но скоро появится твое тело, ноги. Это этюд, он делается быстро, обычно за несколько часов, но… – Василиса прервалась, обошла фигурку со всех сторон, – в этюде должно быть все передано, верно схвачено для того, чтоб потом увеличить.

– А если с первого раза не удается схватить, такое бывает? – осмелела Женя, сцепленные над головой руки ныли, но она знала, что надо терпеть до перерыва, ведь Василиса тоже на ногах, не присаживается.

– Бывает все, тогда переделывать надо, движение у тебя не простое. А какие-то мелочи я буду доделывать без тебя.

– По памяти? – Женя незаметно сдвинулась с места, но Василиса как бы не заметила этого.

– На первый раз достаточно, – сказала через три академических часа по сорок пять минут, – ты стараешься.

– Что, бывают такие, что не могут справиться?

– А как же? Это как в музыке, кто-то тянет, а кто-то нет. – Женя была счастлива, она, конечно, устала стоять неподвижно, но только самую малость, ее распирала сопричастность, близость к Василисе, к ее высокому уменью.

И когда она протянула ей, уже одетой, десять рублей за труд, Женя в первую минуту удивилась и даже не поверила, да она, пожалуй, и бесплатно согласилась бы позировать ради общения с рукастой умницей Василисой.

Потекли монотонные, а для Жени наполненные большим смыслом дни. Василиса быстро закончила этюд и сейчас делала увеличенный вариант из неподатливого куска глины, насаженного на металлический каркас. Уже начал проступать Женин поворот головы, ее плечи, даже глаза, нос, губы, точного сходства не будет, относительное, предупредила Василиса, это же не портрет, композиция «Танец»… Ну и что, что не будет, ей и так хорошо, надели пачку, правда, желтоватую от времени, не раз использованную другими, но все равно мягкую, воздушную. И она почувствовала себя своей в стайке балеринок, замерших в грациозных позах.

Да, деньги оказались совсем не лишними, она получала десять рублей за день, а жены, в то время, снаряжали благоверных на работу с пятеркой на обед.

Обычно под конец сеансов в мастерской появлялся муж Василисы Виктор Сергеевич, высокий сухопарый блондин, ее ровесник. Он снимал строгий костюм и галстук, облачался в свитер, плотные штаны и шлепанцы. «Девочки, идите пить чай», – он как будто не делал разницы между Василисой и Женей. В большой жилой комнате, уставленной альбомами, книгами в красивых обложках, на круглом столе, застланном скатертью с кистями, дымился керамический чайник, украшенный китайским иероглифом, в длинных пальцах хозяина мелькали маленькие чашки. Они усаживались на широком диване возле синей сахарницы и стеклянной конфетницы. Женин взгляд скользил по книжным полкам: Николай Врубель… вот дореволюционный Гумилев, о котором Женя только слышала, с твердым знаком на конце.

И сейчас, на клятом пустыре, этом ледяном спруте, обхватившем ее своими щупальцами, Женя видела, как она отказалась от чая, подошла к шкафам с чисто промытыми стеклами. Чего здесь только не было! Множество монографий, мирискусники, русские и заграничные поэты начала века, акварели совершенно неизвестного ей Волошина, записки, мемуары… Женя вопросительно взглянула на Виктора Сергеевича: «Можно?» – «Пожалуйста, смотри», – ответил тот, удивленный ее любознательностью. Женя достала и открыла наугад толстую «Панораму искусств», с птицей, цветком и чернильницей на обложке, стала бегло просматривать, а хотелось обстоятельно и подробно – воспоминания режиссера Сергея Юткевича. Многое было непонятно, но как интересно! «Я не сторонник мистической критики и не буду разбирать Шагала как пророка национальной живописи и исследовать древнюю каббалистику для того, чтобы найти оправдание его сюжетам и приемам. Силой своего живописного мастерства и цельностью мышления он заставляет верить в свои химеры, так же Иеронимус Босх убеждает нас до сих пор в существовании своих фантастических полулюдей, полузверей, искушающих Святого Антония. Под знаком гротеска проходит искусство современности, и по силе воздействия я не ошибусь, если назову равным Шагалу Чарли Чаплина! Комический гротеск Шарло на целлулоидных полосках и трагедий на квадратах холстов Шагала»[11].

Про Чарли это уже понятно. Дальше – про Париж: «Город шума и грязи, тряпок, дыма и славы… всего! Картонного мрамора, кофейных зерен из жженой глины, могильных украшений из старых афиш, бессмертия, разменянного на ярмарочный пряник, идей, предназначенных для отправки в провинцию и женщин для экспорта…» А вот про Матисса куда понятнее, она видела его «Красных рыбок» в Пушкинском. «Ему подали листы бумаги, прикрепленные к деревянным дощечкам. Сеанс длился час. За это время художник сделал углем десять рисунков и тут же их уничтожил. “Что вы делаете? ” – с некоторым ужасом воскликнул я. “Пока идет стадия изучения, – ответил Матисс, – я ищу не сходство, а характер…”» – «Какой счастливый, – подумала Женя, знал самого Матисса». Виктор Сергеевич с интересом, молча, смотрел на Женю, сидевшую перед остывшим чаем, с книжкой на столе, он вообще был немногословен.

Теперь в короткие перерывы, позируя Василисе, Женя отказывалась перекусить и листала заветные книги. Она расспрашивала Василису о Шагале и Филонове, та поначалу отвечала односложно, потом, Женя почувствовала, что надоела ей. Весь вал нескончаемых эмоций она обрушивала на бабушку – с какими замечательными людьми ей удалось, выпало счастье познакомиться, они никогда не повышают голос на нее, не унижают. Бабушка, словно не слыша ее излияний, сказала: «Значит, стала натурщицей», – и махнула рукой, дескать, сама теперь решай.

Женя продолжала ходить к своим новым знакомым, позировать Василисе. Общаясь с Виктором Сергеевичем, которого стала звать запросто Виктором, она теперь знала, кто такие Шагал и жутковатый Босх с его мрачным раем, похожим на ад.

– Почему у него в раю так страшно? – недоумевала она.

– А кто туда попадает? – спросил Виктор, отрываясь от пишущей машинки. – Но ведь они прошли все круги ада на земле, какими же они должны быть? Босх… – пожалуй, Данте в живописи, это, конечно, субъективно – то, что я говорю. Иероним – один из немногих людей кто, похоже, побывал в аду, как и автор Divina la Comedia[12].

Женя мало что поняла:

– А разве ад существует?

– Как художественная категория – несомненно. – И, видя ее озадаченность, уже с некоторым раздражением произнес: – Но я не могу на пальцах объяснять вопросы богословия, эстетику, историю, этим надо заниматься систематически, годами, целую жизнь. Спроси меня что-нибудь попроще.

Но Женя не хотела – попроще. Смущенная и расстроенная, она была готова учиться всю жизнь. «Учиться, учиться и учиться» – как говорил вождь пролетариата. Правда, не о Босхе и не о Данте.

«Какой он умный, образованный, редкий умница! – думала о Викторе Женя. – Написал книжку об искусстве народов Севера, это которые режут из кости, по дереву, словом, дровосеки…»

В один из январских дней, уже после Нового года, Василиса со вздохом сказала, глядя на вытянувшееся в половину роста Женино изображение:

– Надо еще проработать некоторые детали, и не только… но придется сделать перерыв. Мне не перевели деньги, нечем расплачиваться с тобой.

– Ну и что? – возразила Женя. – Я буду позировать вам просто так, бесплатно.

– Но мне неудобно… – замялась Василиса.

Да что там, Женя готова была прибраться в мастерской, в магазин сходить – за их отношение, за то, что здесь ее держат почти на равных, просто, у нее была своя ниша, не нужно перегибать палку.

– В первый раз вижу натурщицу, готовую работать бесплатно, – вышел из своего убежища Виктор, оказывается, он слышал разговор.

Подумалось, наконец-то ее назвали тем, кем она была на самом деле. Но Женя стояла на своем – да, согласна.

– На что ты будешь жить? – возражала Василиса.

– Но вы же мне заплатили, регулярно платили… – Женя покривила душой, от тех рублей почти ничего не осталось.

– Музыку будешь слушать? – спросил как-то Виктор после скромного угощенья и поставил на вертушку импортный диск.

Не модные песенки и не джаз – Бах, Шёнберг, старые итальянцы плотно вошли в их жизнь, срослись с ней, наполняли трудовые будни светом, добрым азартом. Василиса, когда работала, ставила свою любимую «Пассакалию» или фугу, Виктор, когда не писал статью в научный журнал, негромко ставил «Страсти по Матфею». Он не ленился, растолковывал Жене, быстро схватывающей, сообразительной, смысл этих сложных произведений, рассказывал о творцах – композиторах, да что там, о самом Матфее, не любимом никем мытаре, сборщике налогов, пришедшем к Христу; говорил о других евангелистах.

– Свое Евангелие он написал в память об Учителе?

– Не только, это был подвиг веры – писать и переписывать такой текст, Матфей был неученым человеком, разбирался лишь в цифрах, так вот ему и другим ученикам грозило заточение, верная смерть.

Слушать Виктора было бесконечно интересно, Женя с благодарностью понимала, что никто ей такое не объяснит, даже не затронет в разговоре.

Они, видимо считая, что у нее в долгу, как было подумала Женя, перебросили ее к своей подруге, тоже скульптору, обитавшей в другом подъезде. Альбина, полноватая еврейка с распущенными, прихваченными на лбу ремешком волосами и зоркими агатовыми глазами, работала с Женей пять часов в неделю, в противоположность Василисе, почти не разговаривала с ней, только по делу; у нее была мастерская поменьше, разделенная пополам с другим ваятелем, прихрамывающим немолодым мужчиной, лепившим в основном лошадей.

– А он когда-нибудь приведет в мастерскую кобылу или жеребца? – не выдержала строгого молчания, спросила Женя.

– Не говори глупостей, – обрезала Альбина, – с натурой он работает на ипподроме.

Они с Женей тоже пили чай, почему-то всегда с шоколадным печеньем.

– Вам нравятся работы Василисы? – спросила Женя за чаепитием.

Альбина пожала плечами.

– Она человек признанный, – сказала холодно.

«А ведь Василиса считалась ее подругой, – мелькнуло в голове. – Как на самом деле все непросто». Одно было в радость в этой суровой, под стать хозяйке, мастерской, одно устраивало Женю: она позировала, сидя на длинной скамейке, в собственном платье, ноги не затекали. Композиция называлась «Студентка».

Скоро Женя перебралась на верхние этажи хмурого каменного дома, дышала густым запахом масляных красок в мастерских живописцев. Ее тасовали, как карту в колоде, везде она оставляла частицу себя, а так нельзя, медсестра или врач не запоминают своих пациентов, а художники им сродни, только они одержимы болезнью искусства, часто не платящего им взаимностью.

Василиса по-прежнему продолжала ее опекать, нашла время, отвела в цех обслуживания художников, была такая маленькая организация при МОСХе, где продавали багет, краски, кисти; там Жене завели трудовую книжку, о чем она не преминула сообщить бабушке, очень важный документ, без него в советском обществе Женя считалась бы тунеядкой, ведь для обычных людей она была не пойми кем.

Она уже не испытывала острой нужды, у нее появились деньги, но эта вздрюченная, взвихренная, растопыренная, как балетная пачка, жизнь засасывала, сбивала с катушек, лишала ориентиров.

Так миновала зима, затеплилось солнце в рябоватых сугробах, как будто кто-то расставил в них маленькие свечи.

– Ты еще не забыла, чему училась в школе? – спросил Виктор, когда она забежала к ним после своих рабочих часов.

– Нет, а что? – насторожилась Женя.

– Поступать в МГУ собираешься?

– А кто меня там ждет? Хватит, умыли, – запальчиво ответила Женя, покраснела.

– Я буду в приемной комиссии, примут тебя.

Она ушам своим не поверила, слышала как-то вполуха, что Виктор Сергеевич преподает на истфаке.

– Вы это серьезно?

– А то, – озорно засмеялся Виктор и закурил болгарскую сигарету. – Грех ей не воспользоваться таким шансом, верно я говорю, Васька?

– Тогда надо подготовиться, чтобы не в грязь лицом.

Июнь Женя решила посвятить зубрежке, а сейчас, а сейчас… когда скопилось немного деньжат, и все время прибавляется день, ей так нестерпимо захотелось в Ялту – может она себе позволить? – в голубую чашу, где из каменных стен уже рвется на волю цветущий миндаль и абрикос, он зацветает первым… А над морем с громкими криками подростков вьются чайки, и где-то далеко, почти на горизонте, маячит бело-синий, почти бумажный кораблик, воспетый Грином.

– Я хочу поехать в Ялту отдохнуть, – она позвонила отцу.

– Это на какие же шиши? – спросил Анатолий Алексеевич, вкладывая в свой вопрос столько злости, что Женя оторопела.

– На те, что заработала.

– Да? – с наигранным удивлением переспросил он. – И как ты их заработала?

– Как смогла, – запальчиво произнесла Женя, поняв, что он все знает, спасибо бабушке, сообщила, донесла. – Не на твои же!

– Ясно, не на мои. – Наступила короткая пауза, словно чиркнула спичка. – Вот, что я тебе скажу, Евгения, – это когда же отец называл ее полным именем? – Тебе уже есть восемнадцать, девятнадцатый пошел, решай свои вопросы сама, я больше не могу платить тебе алименты. – «Обдумал, а теперь придрался», – все кипело в Жене, но она смолчала. – Ты знаешь, как мало я получаю, я во всем себе отказывал. – Из нее рвалось сказать про другие его заработки – плакаты, переплетные работы, но она опять смолчала, и отец продолжил свой монолог: – Жилось мне нелегко, у меня единственный костюм, – взвинченно произнес он.

– Да пошел ты со своими деньгами, алиментами! – Женя бросила трубку, уже понимая, что это не ссора, а похоже на разрыв отношений.

С горящими щеками она выскочила из телефонной будки и все не могла успокоиться. «Змей, а называется отцом, ему трудно, а мне легко? Нет, чтоб помочь, выучить, дать образование, шкурник, сам недоучка». Через пару дней обида перестала клокотать в ней, но желание ехать в Ялту напрочь пропало. «Как-нибудь в другой раз, обойдусь без Южного берега Крыма». Вместо поездки она купила в комиссионке на Пятницкой милое платьице из плотной тафты и салатовую с ангорой кофту, подумав, что ей теперь есть в чем выйти.

Она засела за учебники. Прежде всего – английский, ведь язык забывается первым, да и остальное надо подтянуть. Женя теперь отправлялась на Масловку лишь по необходимости, заработать на хлеб насущный, зачастила в Ленинку, и ей не всегда хватало на вкусные сосиски с белым хлебом.

Опали мелкие удушливые завитки тополя, Женя подала документы, ни слова не сказав в приемной комиссии, что провалилась в прошлом году, захотят – сами дознаются. У нее не было ощущения дежавю, все начиналось как бы с чистого листа, и абитуриенты вроде бы были другие, впрочем прошлым летом она почти не запомнила ни одного лица – или забыла; ее ровесницы, чистенькие, невыразительные девушки, в светлых блузках и юбках колокольчиком, с сухими упертыми лицами, – одно строгое, неистовое желание поступить.

На этот раз первым – не иностранный, не история СССР, писали сочинение в большом душноватом помещении, пропитанном потом абитуриентов. С желтоватого потолка свисали пыльные плафоны. Женя выбрала тему «Историзм Бориса Годунова у Пушкина». Ее чуть было не занесло в любовную линию – в оперную сцену у фонтана Марины Мнишек и Лжедмитрия, но вовремя опомнилась, ведь оба они были – вражины, оба метили на русский престол, один – авантюрист, беглый вор, другая – гордая полячка, панночка. Куда надежней было написать о Пимене, кроте-летописце, соглядатае истории, о юродивом, о мятущемся царе Борисе, который в сочинении подавался через слова блаженного: нельзя молиться об Ироде. Особо обсасывалась последняя фраза – о безмолвствующем народе; а куда народу было деваться, разве ему позволено иметь свое мнение, говорить? В общем, все как положено, в духе времени, обозначенного «историзма». Женя научилась использовать клише, приспосабливаться. И что же? В результате отлично, пятерка. Значит, ни одной орфографической ошибки. «Виктор Сергеевич, миленький, дорогой, не подвел, выполнил обещание». Лично ему Женя ничего не сдавала, попала в другой поток, но по всем предметам получила проходные баллы и была зачислена. Сбылась ее, казалось, невыполнимая мечта! Захлебываясь щенячьей радостью, она им позвонила, спросила, можно ли приехать с шампанским? Праздновали весь вечер ее поступление, которое было ей необходимо как воздух. Домой Женя приехала около полуночи, пошатываясь, вошла в комнату.

– Да ты пила! – Всплеснула руками Надежда Николаевна.

– Бабушка, я поступила, понимаешь, поступила!

Бабушка не преминула влить ложку дегтя в игристый напиток, бурливший в Жениной голове.

– Вот если бы ты сама этого добилась! А когда с подпорками, с чужой помощью… ценно, когда сама.

Что ей было объяснять, разжевывать? Бабушка требовала от нее невозможного. Да бог с ней! Зачем переубеждать? Просто не надо посвящать в свою жизнь.

На вечернем отделении истфака начался учебный год. Женя не чувствовала себя чужой под высокими сводами аудиторий, они притягивали ее, как магнит. Наверное, семейное. Ведь здесь на юридическом когда-то учился ее дед, дедушка Саша, Александр Михайлович, тепло думала она, и не умри он так рано, в тридцать лет, если бы смерть не унесла любимых тетей, ее жизнь могла бы сложиться по-иному, бабушка в одиночку не в силах была возместить родительский прогал, пробел в скрижали жизни, которая пишется не нами, а Тем, кому подвластно все.

Перед ней открывались новые горизонты, ее практически сразу заинтересовала интрига учебы. Виктор читал лекции на старших курсах, но это не имело значения, когда у нее выпадало время, она приходила послушать его; так же, как в мастерской, где они бытовали с Василисой, он спокойно и вдумчиво, словно не с вихрастой молодежью, а с одним-единственным человеком, говорил о событиях истории и культуры, о русских коллекционерах и атрибутике картин.

Женя не рвалась теперь на Масловку, хотя пока не видела себе иного применения, не продавать же ей багет и кисти в художественной лавке, а если будет недостача? Она уже не ощущала такого пламенного восторга от своей сопричастности художникам, что именно она помогает им создавать шедевры. Шедевры? Ведь среди них не было никого, кто бы напоминал по уровню русских портретистов или импрессионистов. Ремесленничество? Она боялась произносить это слово. Насквозь идеологизированное искусство требовало не творцов, а преданных нукеров. И даже не стремление прославиться руководило большинством из них, а просто желание хорошо и сытно жить, съездить в Болгарию, продать, если повезет, картину в частную коллекцию. Может быть, поэтому, когда Женя робко заговаривала с ними во время сеансов о недавних выставках или о своих любимых художниках, у скульпторов и живописцев недоуменно лезли наверх брови: натурщица, куда она лезет? Тебе платят, и молчи себе в тряпочку. Большинство вообще избегали разговоров, считали лишними, единственное, что их интересовало, – это о соседях, других художниках, приняли или нет картину и все такое. Когда в мастерскую, как боевая артель, наезжал Выставком, чтобы принять работу, начинались бесконечные придирки: это не современный помор, добывающий рыбу стране, а какой-то этнографический экземпляр в поддевке, молодая мать с коляской на полотне – это же наша советская мать, пусть попутно читает книжку. Женя, бывало, забившись мышкой в уголок, еле сдерживала смешок, прислушиваясь к вежливой перепалке, где смиренный творец выглядел, как побитый школьник. Но иногда удавалось отстоять свое зыбкое кредо. «А ты еще не ушла?» – говорили, заметив ее, дескать, брысь отсюда. Иногда, правда, предлагали разделить трапезу с портвейном из соседнего магазина, обычно ограничивались парой бутылок, а если уж запивали, то крепко, на неделю, мешая водку с плодово-ягодным; тут и копченая колбаска шла в ход и поджаренный на двухконфорочной газовой плите лещ или карасик. Однажды Женя пришла, как уславливались, к профессору живописи. Добрый, в общем, славный старик встретил ее в разобранном виде, чуть ли не в неглиже. «Запил я, душенька, – бормотал он, шатаясь, ты уж прости старого». Ни слова об этом Женя, конечно, не сказала бабушке, но уже мало чему удивлялась. Ее жизнь, как хлеборезкой, была разрезана на две половины: день, когда она работала, в основном на Масловке, ошивалась среди художников, и вечер – за конспектами или на лекциях.

Она знала, что последний лист, как рубашонка младенца, спадает с каждого дерева всегда в предзимье, это она проследила, шагая пятнадцать минут от станции «Динамо» до мастерских на Масловке; от метро до Вятской или до Башиловки – кто разберется в этом кавардаке улиц? Тянулся не то бульвар, не то длинный сквер с примороженной, заиндевевшей травой, с высаженными в ряд деревьями, и она улыбалась последнему посланцу осени. Ей как-то вспомнился рассказ О. Генри «Последний лист» о медленном угасании женщины, наблюдавшей в окне агонию последних листьев, как художник нарисовал не облетающий лист на стене, и женщина выжила, а сам он заболел и умер. «Сентиментальная историйка, – думала Женя, глотая морозный воздух, не видя в рассказе мистического смысла, – как следствие роковым образом связано с причиной, как все взаимосвязано! «Написано для старых дев, – думалось ей, если честно, особи противоположного пола ее как-то мало интересовали. – Может, это генетическое? – размышляла, она, ведь тетя Оля была старой девой, – так ей говорили, – прожила всю жизнь при сестре, а Вера в замужестве пробыла всего полгода, а если это был вообще фиктивный брак, чтобы выехать за границу, скрыться от преследований царской охранки, ведь все они были помешаны на революции, существовали около нее». Во всяком случае, «запретный плод» пока ее мало интересовал, она даже дала себе негласную клятву, обещание, что не переступит эту черту без… какого-то внезапного чуда, ответной любви. Она позирует художникам, гипотетический избранник решит, что у нее было много мужчин. Нельзя сказать, чтобы ее отношения с художниками были чисто деловыми, ведь она позировала молодым и не очень, конечно, были поползновения, но она не попивала с ними винцо, тогда еще не курила, так что уберите свои лапы в плохо замытой масляной краске. Ее грела злорадная мысль, что они от нее зависят; не будут пай-мальчиками, она запросто вильнет хвостом, не станет больше приходить, можно найти замену, но это ведь морока, картина или скульптура делались с нее, с ее объемов, параметров. Как бы то ни было, но это живое дело, освоенный ею мир, а не скучная контора, от которой только головная боль, усталость, не дающая возможности учиться.

Меряя шагами пустырь, толкая носком ледышку, Женя думала, задавалась чуть ли не гамлетовским вопросом: человек ест такие деликатесы: мясную вырезку, икру, а потом, в конце концов, его съедают несимпатичные, просто, ужасные черви. Черви не копошатся, скажем, в абажуре, в пустой кастрюльке, в чем-то неживом. Не заводятся «при жизни». Разве что, она усмехнулась, червь познания (она, понятно, не знала о «компьютерном черве», потому что тогда о нем не знал никто). Но если так, петляла мысль по скользкой дорожке, живое живет и размножается только в живом, значит, и смерти вроде бы нет и человеческое тело не умирает полностью, там происходят особые, не совсем ясные процессы, раз живое обитает лишь в живой материи.

Сегодня на пустыре Женя с ужасом подумала о Тамаре – в ее ледяном покое, в морге. Парившие в воздухе снежные паутинки, это они оплетают в земле тело усопшего, а не тряпка савана, они – веревочные лестницы, ведущие наверх из могилы и не дающие покойнику умереть до конца. Все путающие, смещающие времена, которые ходят ходуном, приплясывают… «Ты видишь меня? – мысленно обращалась она к духу Пустыря, заковавшего ее в ледяные кандалы. – Видишь или нет? Мне надо пройти каких-то тысячу метров до дома, я не хочу попасть до срока в твои пределы – ты слышишь?»

У Жени почти не оставалось свободного времени, дни она проводила, работая в мастерских, всю неделю, исключая выходные, а выходные пропадала для жизни на занятиях в МГУ. Будущее, которое пока еще вырисовывалось туманно, она уже не отделяла от глубокого пласта знаний, от этого вихря, уносящего вдаль, сухого пламени, обвевавшего, согревавшего ее; она понимала, что должна ликвидировать зияющие дыры, прорехи в своем образовании, кругозоре, чтоб приблизиться к уровню Виктора, стать полноправным, полновесным искусствоведом, знатоком искусств. И в этом не было смиренного раболепия, был порыв и натиск, который определит ее будущее, участь.

Отец не выражал желания ее видеть, хранил молчание, она тоже не звонила ему.

Наступила суетная, весна, торопившаяся перейти в лето. Жене потом казалось, что она запомнила в ней все, как и в последующих двух осенях. Романтизм душных ночей, приникших друг к другу, словно сросшиеся деревья, городская усмешка бульваров – а где оно, кольцо-то? – обрывается оно, перемахнув Гоголевский, улицу Горького, а дальше что? Устьинский мост. Опять не сходится, не смыкается, как все-все в жизни. Эх, не собрать рассыпанных по полю колец, как пелось в старой цыганской песне. Но все же на ветках повисали волшебные часы, квадраты и круги. Где стрелки были птицы, и цифры были птицы, и можно заказать время, какое захочешь.

В квартире на Балчуге произошли перемены. В заколоченной комнате возле кухни появилась Клавдия, носик уточкой, липкие волосы над потным, всегда влажным лицом стянуты в пучок, застиранная, вечно одна и та же кофтина. Никто точно не знал, сколько ей лет, есть ли дети, то ли санитарка, а может, чья-то прислуга, домработница. Зато Клавдия видела и замечала все своими цепкими стекольными глазами. Борис, посаженный Надькой, отбыл срок, вернулся понурый, сошедший с лица, подхватил чемодан и был таков, даже на сына посмотреть не захотел. Уборщица-сверхурочница из комнатухи у двери получила крохотную однокомнатную в доме гостиничного типа. Радости ее не было предела: «В отдельную еду, забуду вас, чертяк», – осклабившись, хвасталась она, собирая кухонную утварь, обгоревшие кастрюльки. – «Катись, сука», – угрюмо напутствовала Надька.

Но даже десятиметровка долго не пустовала. Там объявилась, стала жить Тая из ЖЭКа. Седая, строгая Анна Вениаминовна, каллиграфически выписывавшая справки от руки, ушла на пенсию, бойкая Тая стучала на пишущей машинке, такая прокуренная, что Надежда Николаевна, со своей папиросиной, казалась Белоснежкой. «Ты что дымишь, как сопка Маньчжурии, тут дети», – пыталась ее увещевать Надька, но Тая закусывала беломорину, по-лягушачьи разводила лапки в дешевых кольцах: «Какие дети, бог ты мой, кем они тут вырастут? Одна уголовщина, каждый третий мужик сидел. Всё, Надёга, говно, а что не говно, то моча», – обычно завершала она свою тираду. Надежду Николаевну воротило от одного вида Таи, не говоря о ее наглой повадке. Ноги она ставила широко и твердо, будто вбухивала подошвы в пол. «Не думай с ней сближаться, – возмущенно выговаривала она Жене, – это же черт-те что, ужас какой-то, так вульгарно выражаться! Молодая женщина, рот ей надо зашить». Тая не обижалась: «Зато в ЖЭКе своя рука». – «Я, знаешь, за этим не гонюсь», – бабушка поджимала губы. «Она мне подзаработать дает, на машинке», – напоминала Женя, ее Тая не шокировала, скорее забавляла. «А я тебе говорю, не связывайся. Не якшайся с ней!»

А еще, в квартире наконец-то, через пять лет, установили телефон, бабушка сразу встала на очередь. Теперь Надежда Николаевна пускалась в пространные разговоры с двумя-тремя оставшимися приятельницами, похожими на засохших бабочек. Надька, бывало, грубо толкала ее, когда Надежда Николаевна стояла в коридорчике с трубкой в руке, и все это вошло в привычку, стало их бытом и почти не раздражало. Похоже, что первое слово годовалого малыша, еще не державшего ножками неуклюжее тельце, было не «мама», а «суки все они», и младенцы, и народившие их взрослые казались Жене детьми подземелья; из низких окон первого этажа был виден лишь сердитый кусок парапета, обрамляющий узкую безучастную реку, как могилу. Вот в такое житье-бытие завезла ее бабушка.

Как-то майским днем Виктор позвонил Жене.

– Ты ведь сейчас не загружена?

– Нет, контрольные сдала, на Масловке простой, работы нет.

– Есть небольшая работенка, только не здесь, у одного графика. Ты Костю Кетова не знаешь?

– Кетова? Нет.

– Константин Сергеевич, известный график. – Он стал что-то говорить о нем, как о старом приятеле. – Графику легко позировать, не то что живописцу – краски, масло нюхать. У него нет мастерской, в центре обитает, где живет, там и работает, карандаш, уголь, пустяки.

– Константин Сергеевич? – переспросила слегка заинтригованная Женя, – прямо, как Станиславский.

– Ну а я о чем? – подхватил Виктор. – Милейший человек. Записывай телефон и адрес, сейчас и позвони. Сегодня.

Ей ответил мягкий баритон, по нему трудно было определить возраст.

– А вы сегодня свободны? Адрес есть? Тогда приезжайте, буду ждать.

Женя надела свое уже слегка поношенное платье из тафты, а сверху салатовую ангорскую кофту, маленькие черные туфельки с пряжками. Взмахнула расческой по непокорным волосам.

– Ты куда это вырядилась? – подозрительно взглянула на нее бабушка.

– Так, к одному художнику, графику, – небрежно бросила внучка.

Женя вышла из метро «Кропоткинская» и быстро пошла вдоль бульвара. Облака над принаряженными зеленью, тающими в дневном мареве деревьями являли клочковатые образы то ли бумажной мишуры, то ли смятых листов, где потаенными чернилами проступало неочевидное, черновики и варианты. Как незаметно проталкиваются, пробираются в дни события, сокрушающие эти самые дни, а заодно и ночи, а кажется, что теплый запах льется из дверей булочной. Бульвар был пуст в это время, как морской пляж зимой, но только иллюзия, видение морского простора делает жизнь не сиюминутной, не бессмысленной.

Вот угол Сивцева Вражка, тот самый номер… семиэтажный громоздкий дом с бельведером и облупившимися львами у подъезда, русский модерн начала века. Она открыла тяжелую неподатливую дверь, и что-то кольнуло, зашевелилось предчувствием, застряло в памяти: зарешеченный медлительный лифт, выщербленная ступенька каменной лестницы – ничто со временем не исчезло, не поблекло. Она поднялась на четвертый этаж – на широченной площадке можно было танцевать, а между тем помещалось всего две квартиры, черный паучок звонка вдавился под ее пальцем. Ей открыл крупный мужчина в очках, наверное, лет сорока, выглядел он старше из-за сильной проседи, в синей ковбойке и домашних вельветовых брюках.

– Здравствуйте, вы ведь ко мне? – спросил он очевидное и, пропуская ее вперед, провел в вытянутую, не особенно светлую комнату с большим столом и чертежными лампами.

Константина Сергеевича никак нельзя было назвать красивым: широкое красноватое лицо, крупный, почти курносый нос, пухловатые губы, умные глаза в стеклах очков. Крепкая шея, выглядывающая в ворот ковбойки. Как говорится, ничего особенного, заметного с первого взгляда, но со второго… – бездна обаяния, или так показалось Жене, когда он, усадил ее напротив, еле поместившись в старинном гобеленовом кресле, и она продолжала его с волнением рассматривать.

– Константин, – чтобы нарушить неловкую паузу, представился он и протянул ей небольшую для его роста руку.

– Женя, Евгения Анатольевна, – церемонно сказала она, что-то дернуло ее назваться полным именем.

– Я думаю, можно Женя, – и он улыбнулся своей чудесной, великолепной улыбкой, осветившей все лицо. – Можно? – Он коснулся голубой сигаретной пачки. Женя удивилась, у нее никто не спрашивал разрешения, тогда это вообще было не принято, курили поголовно все. Запахло приятным ментоловым дымком. – Женя, – мягко заговорил Константин, – я вообще-то книжный график, – тут она заметила на полках «Одиссею капитана Блада», собрание сочинений Фенимора Купера, несколько томиков поэзии, – это, наверно, всё его оформление, – но сейчас мне заказали «Мифы древней Греции», тут нужна особая тонкая пластика, портрет, попозируешь мне немного?

Константин раздвинул малахитовые тюлевые шторы, усадил ее поближе к свету. Он разговаривал с ней, как со старой доброй знакомой, это несколько удивляло. Грифель быстро заскользил по картону, являя профиль кудрявой девушки с запрокинутой головой; рисунок получался вполне реалистическим, но стилизованным, на желтоватом листе Женя была похожа на молодую лисичку, сходство увеличивала виноградная кисть в чаше ладони. Видя мелькнувшую на ее губах улыбку, Константин оживился:

– Вот так сиди, так, древние греки были лукавы, двулики их боги, затеявшие долгую игру с людьми…

Женя вовсю смотрела на него, следила за скользящей по картону рукой с грифелем и явно видела, что Кетов бросал на нее не только профессиональные взгляды, чем-то она задела за живое, понравилась ему. Женя и не представляла, что во время сеансов можно обмениваться не односложными фразами, а говорить подробно и о многом. Константин держался с ней почти на равных, не ради вежливости, с интересом слушал о ее любимых художниках, книгах, о лекциях в МГУ. Наверно, не прошло академического часа, как были отложены уголь, ластик для растушевки, а сам рисунок в открытую папку.

– Ну как он тебе? – Об этом ее тоже никто не спрашивал, работа на то и работа, чего уж тут? Он не задавал вопросов, а она ему не рассказывала о Масловке, внутреннее чутье подсказывало ей, что этого не надо. – Что будем делать? – Константин внимательно, улыбаясь краешком губ, смотрел на нее.

Женя решила, что это перерыв и, видя притулившийся на втором, маленьком столике электрочайник, осмелела:

– Может, кофе попьем?

– Кофе у меня нет, чай кончился и вообще никакого угощения (как будто он должен!), поэтому я предлагаю пойти куда-нибудь поужинать, например в «Украину».

Женя растерялась. Тут только она заметила, что окно выходит не на Сивцев, а на высотное здание МИДа, значит, считай, рядом, через мост – вторая высотка.

– Я принимаю твое молчание как согласие. Тогда я переоденусь, это совсем быстро.

Константин зашел за ширму, закрывавшую часть шторы и красно-коричневый диван. Неловко Женя стояла посреди комнаты, потому что не могла сидеть, прислушивалась к легким кошачьим шорохам за ширмой. Почему она согласилась? Вопреки обыкновению придерживаться деловых отношений с художниками. А теперь между ней и Константином, с его шорохом за ширмой, возникают другие, какие-то близкие отношения. Кетов вышел, он был великолепен в сером костюме, сшитом, конечно, на заказ, в сияющей белизной рубашке и красивом галстуке в полоску.

– Эта моя обитель временная, – сказал он, словно извиняясь, и показал головой на потолок, – наверху идет ремонт, там у меня большая комната, есть станок для офортов, всё, всё. А здесь жила моя тетушка, она обменялась и будет на пятом этаже, рядом со мной.

«Странно, так говорят, когда хотят потом пригласить, или ей показалось?» Константин вытащил из ящичка стола, переложил в карман увесистый бумажник.

– Пойдем?

Переглядываясь, они спустились в зарешеченном лифте, как в диковинной клетке, вышли на разогретую майским солнцем улицу; старые арбатские липы, казалось, махали им подрезанными ветками. Они шли по Бородинскому мосту, Кетов слегка поддерживал Женю за локоть, ее макушка самую малость подымалась над его плечом. Он говорил о конструктивизме, об архитектуре начала века, в чем Женя была профаном («а еще хочу стать искусствоведом!» – со стыдом думала она). Великий Ле Корбюзье, оказывается, хотел покончить с этими кругами на воде, Садовым и Бульварным кольцами, как с безвкусицей, анахронизмом, проложить проспекты и магистрали, да только накось выкуси, пришлось бы рушить всё, не одну историю, целый пласт сознания.

– Облом получился, – сказал Константин, не то с сожалением, не то с радостью.

– А это хорошо или плохо? – нерешительно спросила Женя.

– Трудно сказать, – он пожал широкими плечами, – ты бы росла совсем в другом городе, без русского колорита, но, в любом случае, то, что предлагал Корбюзье или наш Татлин, авангардные дворцы, уж получше теперешних хрущоб. Зато дешево и сердито.

– Как много вы знаете, одну и ту же вещь вы видите, оцениваете с разных сторон, – не переставала восхищаться Женя.

– Да брось ты, – усмехнулся Кетов, – просто, я окончил Архитектурный, а вот стал графиком, так жизнь сложилась.

Женя не хотела выглядеть почемучкой, но спросила:

– Константин Сергеевич, как вы относитесь к высоткам? – Они подошли к зданию «Украины», похожему на бисквитный торт.

– Отрицательно отношусь, Женечка, Москве они ничего не дали, вбухана на них масса денег, вот и торчат стоеросовые, кичливые, среди всеобщей бедности. Ну, вперед, – и они вошли в прохладный помпезный вестибюль.

В полупустынном ресторане тихо играла музыка, сев за круглый столик с крахмальной скатертью, Кетов протянул ей скользящее в руках толстенное меню.

– Что мы закажем?

– На ваше усмотрение, Константин Сергеевич, – замахала руками Женя.

Остановились на жареном судаке «Орли» и салатах. Рыба оказалась очень вкусной, Женя поливала ее из маленького соусника майонезом, где зеленели крохотные пупырышки маринованных огурцов. Женя медленными глотками пила из бокала белое вино, а Константин подливал себе из графинчика водку. Она поедала его глазами и понимала, что он это замечает. Как вежлив и предупредителен был он, словно хотел исключить, сломать возрастные и всякие иные преграды между ними. Так не относятся к случайным знакомым, с волнением понимала Женя. Зал постепенно наполнялся приезжими, решившими просадить здесь свои командировочные, куркулями, богатыми пижонами, одетыми с иголочки; оркестр заиграл томное танго. Кетов поднялся со стула, церемонно пригласил ее, и они, покачиваясь, поплыли по залу. Танцевал он неважно, хоть и ритмично, вел ее тяжеловато, но что было до этого Жене! Она прижалась к серому пиджаку, стараясь расслышать за дробью ударника и призывными взрывами трубы, то ли саксофона, она не разобралась, его слова или угадать их по движению губ. Потом они вернулись за столик. Не болтливый, чуждый развязности Константин, кажется, не сказал ничего лишнего, но вечер – случился! Получился таким наполненным. Они станцевали еще один танец, тоже медленный, вино ударило Жене в голову, раскрасневшийся Константин допил свою водку.

Совсем стемнело, когда они вышли на улицу, теплый майский вечер обволакивал; россыпь звезд над их головами впечатляла маленьким фейерверком, и жизнь казалась донельзя прекрасной, какой еще никогда не бывала. Большой Медведицей, от которой разбегаются светящиеся медвежата. Словно если бы сейчас на пустыре, в этом саркофаге разбитых надежд, появились диковинные светоносные пальмы, с огромными, в человеческий рост птицами, непонятно как на них умещающимися. Женя не заметила, как они дошли до «Праги», до угла Арбата, тогда еще не называвшегося Старым, с троллейбусом номер два, который, прежде чем на него горделиво выплыть, обтекал островок суши с некрасивой булочной, украшенной тусклой вывеской.

– Называй меня просто Костя, – сказал он, легко касаясь ее плеч.

– Мне неудобно, Константин Сергеевич.

– А ты попробуй. – (Про себя-то она уже несколько часов его так называла.) – Я бы позвал, мы могли бы пойти ко мне, но у меня ночует мой двоюродный брат из Минска, он живописец, завтра уезжает.

«А почему я должна к нему идти на ночь глядя?» – шевельнулась, но улетучилась мысль.

– Давай встретимся завтра в семь часов на этом месте, а? – Женя кивнула как-то неуверенно. – Я буду ждать. – Он нежно поцеловал ее в щеку, как бы невзначай сплетенные руки расплелись. Оба медлили, словно хотели сказать друг другу еще что-то, прежде чем расстаться. – Так до завтра.

Константин зашел за угол, дважды обернувшись и помахав рукой, а Женя смотрела на него с другой стороны тротуара. Если существует левитация, то она почти парила над асфальтом, с трудом узнавая знакомые очертания – цветочный киоск, приближающийся вход в метро, старая станция «Арбатская» в форме ротонды. Вселенная ее души безмерно расширилась, и если верна Теория Большого взрыва, из горошины превратилась в нечто огромное, зыбкое. «Неужели наступит завтра?» – колотилось у нее в груди.

Вьющейся ночной бабочкой она пролетела к себе на Балчуг. Пролетарский дом, который она теперь видеть не могла, пропадал в темноте, засыпал рано, только где-то на верхнем этаже, под лампочкой, свисающей на шнуре, кто-то ругался, собачился, падали стулья. Бабушка, наглотавшись снотворных таблеток, ими обеспечивала ее Тамара, еле разлепила веки, хотела поднять с застиранной наволочки желтое лицо. «Как у тебя дела, Женечка?» – «Все хорошо, спи». Она потушила свет, зарылась в кушетку. Сна не было ни в одном глазу, хмель от цинандали рассеялся, но голова кружилась, как при качке, она вся была полна Костей, его губы совсем близко, мягкие слова, как Шива он махал из глубины ночи множеством рук, и Женя призналась себе, что тот, желанный герой еще подростковых снов, так похож на него повадкой, ростом, лицом, голосом, всем, всем. Загадкой. «Пусть это будет единожды, но только с ним, с ним», – думала она, засыпая под утро.

Видя, что она почти не прикоснулась к завтраку, захлебнулась глотком кофе, бабушка накинулась на нее с расспросами – в чем дело? что с ней происходит? Что она могла сказать? Познакомилась с необыкновенным человеком, его зовут Константин Сергеевич, да, как Станиславского, он художник-график, живет на Арбате, в Сивцевом Вражке, Женя старалась говорить монотонно, скупо, не глядя в лицо Надежде Николаевне, хотя слова рвались из нее, переполняли.

– Сколько ему лет?

– Наверно, сорок.

– Многовато, – проговорила бабушка и задымила. – Но ты, я вижу, так сильно увлечена им, не отпирайся: почему? Ведь вы едва знакомы. Сходили куда-то там поужинать, этого недостаточно, чтобы составить представление о человеке, ты не согласна?

– Нет! – горячо воскликнула Женя. – Он такой умный, обаятельный, воспитанный, так много знает… – Господи, какие казенные получаются слова, совсем чужие, зачем она их говорит?

– Но тебе это все, может быть, кажется, – Надежда Николаевна хотела погладить ее по плечу, но Женя отстранилась.

– Ничего не кажется! – выкрикнула. – Со мной никогда такого не было. – Она почувствовала, что бабушка только и ждала этого взрыва, надеясь, что она разоткровенничается. Вот фиг ей, зло подумала Женя.

– Скажу тебе только одно, – вздохнула Надежда Николаевна, – не теряй голову, пусть твой Константин не считает тебя дурочкой. Взвесь все разумом.

– Может, весы мне купишь, с такими маленькими гирьками? – запальчиво спросила Женя.

Да ей все равно, кем считает ее Костя, когда она каждую минуту думает только о нем и смотрит на часы, чтобы полседьмого выйти из дома, не приходить же ей первой! Жаль только принарядиться не во что, придется надеть черное с разводами платье, в котором он видел ее вчера, а кофту она не возьмет, уже совсем тепло. Открыв дверцу шкафа, она долго укладывала волосы перед зеркалом; чтобы выглядеть старше, подкрасила губы помадой – под выразительным взглядом бабушки.

– Я, может быть, не приду ночевать, – бросила невзначай, подхватив сумочку. И столько в ней было горячей решимости, что целый караул, кордон не удержал ее, она все равно прорвалась бы, расколошматила ставни или сделала что-нибудь с собой.

И Надежда Николаевна почувствовала это, лишь попросила:

– Ты хоть телефон его мне оставь.

– Зачем тебе?

Она пулей вылетела из комнаты в коридор. Хлопнула дверью, черный шелковый кот перебежал ей дорогу, но Женя не придала значения, она вся была решимость, как будто на плече – не сумочка, а стропы парашюта, а под ногами серо-голубая бездна. Константин ждал ее на углу около «Праги», он одет был проще, чем вчера, в темном пиджаке, она увидела его издали, на перекрестке, и чуть не попала под машину.

– Ты почему не смотришь по сторонам, – ласково пожурил он, – я уже хотел кинуться тебе навстречу.

Они сидели за столиком в «Праге», им принесли фирменные бутерброды с салями и ломтиком огурца, потом мясо в горшочках. Пили коктейль из ликера и сухого вина, ели мороженое. «Что же, он каждый раз будет приглашать меня поужинать?» – недоуменно-счастливо думала Женя.

– Костя, а как вы делаете иллюстрации к книгам? – имя уже легко слетало у нее с языка, она решила спросить что-нибудь умное, чтобы прервать поедание деликатесов.

– Тут нет общего правила, каждый раз это отдельный случай; когда мы читаем классику, мы видим любимых героев, Тома Сойера, например, капитана Немо, представляем их, а дальше дело техники, культуры, навыка, – охотно рассказывал Костя. – Мне полюбилась античность, времена фараонов, сфинксов; как древний бог Птах парю себе над пустыней, вижу все из поднебесья…

– Птах?

– Да, не только почитаемый, это был веселый, даже проказливый бог, – Константин мягко сжал ее руку, и Жене показалось, что он любит не какого-то пыльного, пусть и веселого бога, а ее.

Трапеза закончилась. Кетов расплатился, оставив на столе чаевые и ментоловый окурок в пепельнице, и они вышли на улицу. Женя знала, куда они идут, предчувствие волновало ее. Она скользила рядом с Костей по тротуару, словно под проводом высокого напряжения, мимо великолепных арбатских домов, как мимо выставленных на обозрение породистых животных с гладкой, ухоженной шерстью. Со стороны – они шли обычным шагом, держась за руки, а на самом деле неслись по Староконюшенному на Сивцев Вражек, к высокому дому с облупившимися львами и тяжелой дверью подъезда.

В клетке лифта, не размыкая объятий, плавно остановились на этаже. Повернулся ключ в Костиной двери. В густом сумраке, готовые к переезду, свернутые холсты, рамы, угловатые ночные предметы. Включив на столике старинную лампу с амурами, Костя спросил:

– Ты этого хочешь?

– Хочу, – бесстрашно выдохнула Женя.

Он нежно, медленно раздел ее, разделся сам, и она упала в теплый прибой на узкий диван за ширмой, его руки ласкали ее твердую грудь, маленькие гвоздики сосков; удваиваясь бликами на стене, губы не выпускали ее губы, глаза, шею; водопад его тела, перекрывая дыхание, уносил в стремнину, откуда нет возврата в мерзлоту реальной жизни, бьющейся о камни консервной банкой. Поэтому боль растворилась в океане счастья, чтоб никогда ей не забылась эта ночь, прожигая безутешность. Казалось, его скорее удивило, чем обрадовало, то, что у нее не было до него мужчин.

– Ты же позировала художникам, как могло это случиться? – сказал он, откидываясь на подушку, закуривая.

– Я ждала тебя. – Женя еле разлепила губы, возвращаясь в мглистую действительность.

– Ах ты, Брунгильда ненаглядная моя, Орлеанская дева! – Он снова прижал ее к груди, слабо покрытой волосами. – Открой шкаф, возьми там кое-что и сходи в ванную.

Но и эта, обнаруженная на полке спринцовка, явно принадлежащая другой женщине, такая мелочь, не смогла опустить ее на землю. То небывалое, что вошло, ворвалось в ее жизнь, было несопоставимо ни с чем, любовь – земное чувство, а Костя был для нее небожителем, Монбланом, Эверестом, которые – не отсюда, им лишь дозволено находиться на Земле на время, а потом все расплавится, превратится в хаос – не раз думала Женя. И пусть это будет их хаос, – она обняла Костю с некоторым тайным знанием о нем, которое решила оставить при себе. Их короткий сон был похож на забытье, Женя проснулась оттого, что его вытянутая рука, она лежала на ней лицом, шевельнулась и несильно обхватила ее голое плечо. Этого было достаточно, Женя стала целовать его пальцы, у своей щеки; половинка окна была открыта, заколыхались легкие занавески, в свете занимающегося дня стал виден угол мидовской высотки, накренившийся, как парус. Чужие ночные предметы – пыльный канделябр, фигурка Будды уже не пугали, стали узнаваемыми, обжитыми. Костя тоже открыл глаза, окаймленные светлыми ресницами, без очков они казались беспомощными, и если внутри неистовой любви может обитать еще одна, маленькая, Женя почувствовала неимоверный прилив нежности к этим близоруким, часто мигающим глазам. Константин все видел и понимал.

– Девочка моя дорогая, как же мне хорошо с тобой…

Белоснежье этого крупного тела подчинило, растворило ее плоть, обезличило душу, но с каждой минутой ей было все сладостней его чувствовать, нестись на легкой папирусной лодке в неведомую даль. Когда утро созрело и солнце залило комнату молочно-белым светом, Константин спросил:

– Что, будем вставать?

Было видно, что обоим этого не хотелось. Он облачился в свое домашнее, а Жене кинул махровый халат, в котором она утонула. Костя включил электрический чайник, принес масло и сыр из холодильника, он находился в коридоре, оттуда раздался телефонный звонок, Костя с кем-то недолго разговаривал.

– Звонила твоя бабушка, – он надел очки в светлой оправе.

Женя вздрогнула: «Значит, рыскала, как всегда, искала бумажку с номером».

– Она беспокоится.

Костя закурил. «Не намекает ли он, что мне пора уходить?» Просто невозможно было возвращаться в обычную жизнь с красными цветками поцелуев на шее, с волосами, взбитыми его пальцами.

– Я пойду, – сказала она нерешительно и отодвинула чашку.

– Я позвоню ближе к вечеру, – и, видя ее понурое лицо грустного кролика, крепко прижал к себе. – Что ты, девочка моя, все же хорошо, правда?

Она кивнула. «Он ведь не называет меня по имени. Может, ему не нравится?» В темном безлюдном коридоре он проводил ее до входной двери и снова поцеловал. Женя сбежала вниз своим ходом, не старушка же она? Она шла бульваром в зеленом пламени деревьев, размахивая сумочкой. «Позвонит ли? Мало ли что. Нельзя быть такой неуверенной в себе». Как нестерпимо без него, словно набекрень надеты вывески, не радует прохлада метро. Как невыносимо возвращаться к себе в трущобу, видеть всегда озабоченное лицо бабушки.

– Ну как ты? – накинулась на нее Надежда Николаевна с расспросами. – Это по-разному бывает, – произнесла со значением.

– Не приставай! Что за любопытство? – Женя отстранила ее. «Разве она мне подруга, чтобы делиться?»

– Если ты не понимаешь, что это не любопытство, – Надежда Николаевна брякнулась на стул. – Я всю ночь глаз не сомкнула, думала, гадала, как ты там…

– Но телефон нашла и вылезла, зачем, спрашивается, позвонила?

– Пусть твой Константин знает, что у тебя есть близкий человек, ты не какая-нибудь, чтобы провести с тобой ночку, это накладывает определенные обязательства.

– Ты, что, и это ему сказала? – не верила своим ушам Женя, какая она жалкая со своей пустяшной жизнью!

– Нет, конечно. У меня есть чувство такта, ты же знаешь.

– Не лезь не в свое дело! – С каждым мигом неприязнь к бабушке, к ее длинному несуразному языку становилась все острее.

– Зачем ты так? Напустилась на меня! – Надежда Николаевна чуть не плакала. – Похоже, не все у тебя благополучно.

– О-ши-баешься! – Женя ударила кулаком по столу. – Все замечательно, лучше не бывает!

Она слонялась из угла в угол, ложилась на кушетку лицом к окну, закрытому ставнями от солнца. «Нехорошо, накричала на старуху», – грызла ее совесть. Костя не звонил.

– Да у меня же сердце разрывается! На, покушай, – бабушка поставила перед ней тарелку с супом. – Ты бы делом занималась, у тебя контрольная и зачет на носу.

Контрольная всего одна, но разве она могла сейчас о ней думать? Костя позвонил в шесть, спрашивал, как она. Его виолончельный голос звучал спокойно, приветливо. «Созвонимся, не буду тебе мешать заниматься», – сказал на прощанье. «Как он может помешать?» Женя вздохнула и достала учебники. Московский лубок, семнадцатый век, вот о чем надо было состряпать работу. Лубок так лубок.

На следующий день Костя не позвонил. Почему? Чем он так занят? Одно утешение, подготовилась к зачету. Быстро, на всех парах, как курьерский поезд, летит время, осенью она уже будет на третьем курсе. В пять часов Женя, ничего не говоря бабушке, собралась и ушла из дома, ее лихорадило. Не помнила, как доехала до «Кропоткинской», покрутилась на бульваре, вышла на Арбатскую площадь, подошла к одному автомату – занято, вошла во второй. «А, будь что будет!» Он сам подошел к телефону.

– Костя, здравствуй, – ее звонкий голос то взвивался вверх, то падал в пропасть. – Ты что делаешь?

– Сижу, работаю, перышком царапаю.

– А я тебе с Арбата звоню… – прозрачнее сказать было нельзя.

В трубке образовалась ямка паузы.

– Гуляешь? Погода хорошая.

– Нет, заходила к однокурснице, – соврала Женя.

– Слышишь? Приходи ко мне завтра, где-то в полвосьмого, идет?

– Идет. – Разговор сам собой завершился, и Женя не выдержала: – Помнишь, как у Есенина: «Предназначенное расставанье означает встречу впереди»?

– Помилуй господь! О каком расставанье ты щебечешь? Это же Есенин о смерти написал.

– А я не поняла.

– Не шути такими вещами, мы будем жить долго. – На этот раз воронка памяти была шире.

– Ты не сердишься на меня? – некстати спросила Женя.

– Конечно, нет, глупыш. Так я завтра тебя жду.

Жене ничего не оставалось, как попрощаться и положить трубку. «Зачем я о смерти? Неловко вышло. Как он сказал? Будем жить долго. Интересно, вместе или каждый по отдельности?» Она пока еще совершенно не задумывалась о таком. В порыве волнительных чувств Женя рассказала о своем звонке бабушке, сказала о Есенине.

– Никакой выдержки! – корила ее Надежда Николаевна. – Женщина должна ходить с высоко поднятой головой, зачем звонить первой? Надо уметь ждать.

– Но он же вчера мне сам звонил! – не сдавалась Женя.

– Не валяй дурака, все ты прекрасно поняла, что я хотела сказать.

Да, она поняла. На другой день Женя поднялась в лифте, позвонила в Костину дверь, даже у воздуха в его подъезде был особый запах старинной книги, все оставалось загадкой – ее новое существование, маятник, подвешенный на тонкой нитке. Костя, облаченный в полосатый джемпер, тепло пахнущий его крупным телом, Женя уже начинала привыкать к его габаритам, казалось, был ей рад. В искренности Женя не могла усомниться, он обнял ее и долго не отпускал.

– Пойдем, прогуляемся, а то я засиделся, – сказал он.

Они вышли в Сивцев, желто-красная радуга Садами Семирамиды повисла над бульваром, жаркое восточное сияние поглотило капли короткого дождя. На каменной тумбе, арбатский персонаж, сидел кот в черном фраке с муаровой бабочкой на манишке, казалось, он подберет прутик, поднимется на задние лапы и начнет дирижировать невидимым оркестром. Костя улыбнулся: «Вот бы нарисовать», взял на руки умницу-кота, – было видно, что отношения у него с животными добрые и доверительные, котяра во фраке капризно мяукнул, он, похоже, выпрыгнул из окна, – и обратно поставил на тумбу. Женя весело смеялась, любая мелочь в Косте ее восхищала. После, обнявшись, они заскользили по переулку в закатных лучах. Наступили легкие прозрачные сумерки, подчеркивающие каждую деталь; потому что когда они пойдут обратно, все окутает вязкая вишневая темнота, в которой все тонет и притягивает, влекущая, жадная, уже летняя. Зашли в Смоленский гастроном, Костя взял оранжево-золотистую то ли водку, то ли настойку, батон, сыр, без которого он не мог жить, потом завернули в магазин «Консервы», где купили томатный сок, баночку помидоров, желтоватые яблоки и маринованный перец. Дома Костя разложил скатерть-самобранку – яркую клеенку, извлек из низкого серванта квадратные чешские бокалы, а из холодильника принес формочку со льдом.

– Это зачем? – удивилась Женя.

– Сейчас увидишь. – Он бросил кубики в янтарную жидкость.

Оказалось, очень даже вкусно, когда немного крепкого со льдом. Это был их третий вечер, и Женя запомнила, как переливалась, светилась подсолнухом жидкость в бокалах, сладкий запах яблок. Ее теперь не удручал угол высотки, торчащий из овального окна; замечательная комната, несмотря на скученность предметов, не казалась тесной, маленькая люстра под высоким потолком чуть заметно покачивала хрустальной лапшой. «Можно ведь жить красиво, необыкновенно, как в музее, – с тоской думала Женя. – Прочему у меня и в помине ничего такого не было?»

– О чем ты думаешь? – Она пожала плечами. – Давай чокнемся за нас!

Женя отпила пахучую настойку, закусила карминовым перцем.

– Да, это мой мир, Же-е-ня, – Костя протяжно произнес ее имя, затягиваясь ароматным ментолом. – Сюда, то есть в ту комнату, – он показал рукой на потолок, – я вернулся в пятьдесят четвертом, после Джезказгана, из лагеря.

– Как сказал? Джезказгана? Я там, недалеко, жила в детстве, в эвакуации.

– Но для меня детством там и не пахло, зэк он всегда зэк. Отца расстреляли в тридцать седьмом, но этим сукам показалось мало, добрались и до сына. – Он помрачнел, захотел переменить тему. Зажег канделябр.

– Ты хочешь мне сделать приятное, или я тебе нравлюсь? – почти кокетливо спросила Женя.

– Разве одно исключает другое? – Он приблизил к ее лицу массивный подсвечник, бережно взял за подбородок. – Какое у тебя тонкое, акварельное лицо, как рисунок Хокусая.

Что-то мелькнуло у нее в памяти.

– Это который – рыбки? Да, великий японец. Он рисовал и портреты на рисовой бумаге, макал кисточку в тушь. А ты так можешь? – наивно спросила Женя.

– Конечно, нет.

– Подучись, попробуй.

Костя усмехнулся.

– Поздно учиться. С этим рождаются, Женька, гениальность не возьмешь напрокат.

– А в чем гениальность Хокусая? – не отставала Женя, ей хотелось, чтоб ее Костя был не хуже.

– В зрении, в линии, во всем. Он породил школу учеников, но так никто не смог. Подражатели.

Наступила их вторая ночь, влажная, горячая, как пламя потрескивающих свечей, струйки стеарина превращались в узоры, узелки. Сейчас Женя не помнила, о чем они говорили в свою вторую ночь, как и во многие другие. Нежные, любовные слова улетучиваются, как пары эфира, оставляя томительный солоноватый привкус, человечество не изобретательно по части постельных слов, а наш язык не особенно к ним приспособлен, глуповат по этой части. К бабушке Женя приходила в растрепанных чувствах, которые ее переполняли, и она не могла молчать.

– Знаешь, – говорила, захлебываясь от восхищения, стараясь не глядеть в ее строгие, грустные глаза, – Костя пьет водку со льдом, так вкусно!

– Он и тебя к водке приучает?

– Ну что ты, бабуля, совсем немного, да это и не водка, а настойка, «Юбилейная» называется.

– Ну-ну, все начинают понемногу.

Они встречались с Костей почти ежедневно, устраивали маленькие пирушки, шатались по Арбату. Завернув на Большую Молчановку, к зеленоватому зданию «Грауэрмана», Костя весело сказал: «Вот здесь я родился, появился на свет божий, как и многие, многие мои знакомые». Он сводил ее в Дом кино, где они с интересом посмотрели «Последний дюйм», тогда этот фильм произвел впечатление на фоне киношной серости. Женя познакомилась с его двоюродным братом Валентином, который был моложе Кости на девять лет. Оказывается, он приехал в Москву жениться, и что-то кольнуло у Жени под сердцем.

Еще через неделю Константин позвонил и сказал как бы невзначай: «Сегодня приходи ко мне пораньше, подымайся на пятый и звони в одиннадцатую квартиру, я переехал. К себе в комнату». С замирающей душой Женя поднялась в лифте и позвонила в предчувствии какого-то нового волшебства, ведь иначе не могло быть. Довольный Костя, широко улыбаясь, провел ее по перешейку коридора, он принарядился, даже галстук был завязан поверх рубашки. Женя заметила, что квартира не безлюдна, как та, внизу. Невзрачная тетка прошмыгнула тенью на кухню. Они, вездесущие, всюду. Женя вошла в огромную светлую комнату с лепным потолком; на дубовом натертом паркете стоял немецкий шкаф «Хельга», в нише виднелась старинная уютная колымага – кровать с резной спинкой, с хрустящими крахмальными простынями из прачечной, а прямо перед Женей стояло пианино.

– Мама была аккомпаниатором в Москонцерте, – пояснил Костя, поймав ее взгляд, и вздохнул: – Уже год как ее нет.

Над пианино, с тем самым неуклюжим канделябром, висел портрет красивой женщины с прямым пробором в темных волосах. Из перевезенного добра Женя заметила ломберный столик в эркере, кожаное кресло и, конечно, Костины работы – акварели, эстампы, еще не развешанные, выстроившиеся вдоль стены.

– Нравится? – победно спросил Костя. – Не то что в той норе.

– Но и там было неплохо, – мечтательно проговорила Женя.

– На чей вкус как. Пойдем знакомиться с моей тетушкой.

Он приобнял Женю за талию, они вышли в коридор, и он без стука открыл дверь наискосок, видно, там их ждали. Среди множества книжных полок, как продолжение их, неотъемлемая часть, в кресле красного дерева сидела очень худая старуха, несмотря на погожий день, в шерстяном платье; ее черные с проседью волосы, как и у младшей сестры на портрете, были разделены на прямой пробор. Она легко поднялась с кресла, поздоровалась трескучим голосом, протянула Жене сухую руку в серебряных перстнях.

– Зоя Ильинична, – проговорила не то чтобы неприветливо, но без тени улыбки.

А Костя улыбался во весь рот.

– Вот Женя, прошу любить и жаловать.

Легкий холодок пробежал у нее по спине, она почувствовала, что с любовью будет туговато. И тут же перед глазами всплыли лица ее незабвенных тетушек – Веры и Оли. Теперь ей часто казалось, протянули бы они еще, не покинули этот мир, ее жизнь могла бы сложиться по-другому.

– Какая вы молоденькая, – произнесла Зоя Ильинична, пристально рассматривая ее, словно нанимала горничную.

– Ничего, постареет, – неудачно пошутил Костя.

– Вы живете с родителями?

– Да… с бабушкой, – выдавила Женя.

Обменялись несколькими незначащими фразами, разговор не клеился.

– Не бери в голову, – сказал Константин, когда они вышли в коридор. – Мы живем отдельным коштом, после смерти мамы у Зои домработница.

– Это ж дорого стоит, – удивилась Женя, – ведь домработниц имеют только богатые люди.

– Какая же Зоя богатая, всю жизнь библиографом проработала, давно на пенсии, я ей помогаю, конечно. Смотри, у меня для тебя сюрприз, – и вытащил из кармана синенькие бумажки. – Мы сегодня идем в театр, я достал билеты в «Современник».

Женя запрыгала от радости.

– А что будем смотреть? Какой спектакль?

– «Голого короля», конечно! Его поначалу не разрешали.

– Почему?

– По кочану. Потому что Шварц.

У театра стояла густая толпа, все спрашивали лишний билет. Женя, держа Костю под руку, победно пробиралась туда, где пестрели яркие афиши. Просуновшись через толковище скопление театралов, они прошли в уютный зрительный зал, полный тем особым тихим гомоном, который предваряет действо. Они уселись на удобные места в передних рядах партера. Заиграла веселая музыка в оркестровой яме. Все, лукаво-напряженно улыбаясь, настроились увидеть не просто смешную комедию, а штучку с подтекстом, которыми славились пьесы Шварца, ведь в них была припасена фига в кармане. И потому, когда на сцене произносились «коронки», фразочки, вроде: «Вы можете посадить меня в тюрьму за то, что рублю правду-матку, но я по-стариковски, со всей откровенностью скажу вам: “Вы гений, ваше величество”» – зал ликовал, расцветая собственным весельем.

– Смотри на сцену, где ты такое увидишь? – нестрого журил Костя, поглаживая Женину руку, а она украдкой взглядывала на него, и нельзя сказать, чтобы ему это было неприятно.

Возвращались из театра еще засветло, и легкая белая кисея над домами чем-то напоминала ленинградскую белую ночь.

– Тебе понравилось? Лихо они играли, – сказал Костя, закуривая свой неизменный ментол.

– Еще бы! – соглашалась, вторила ему Женя, хотя половину спектакля она таращилась на Константина. – А как играли хорошо, все до одного!

– Это знаменитая постановка, – соглашался Костя, – выдыхая облачко холодновато-сладкого дыма.

– Константин Сергеевич, а вы бы взяли их в свой театр?

– Непременно, – Костя засмеялся, хотел подхватить предложенную игру, но Женя на этом иссякла.

Их впускал в свои пределы обособленный мир арбатских переулков, уже не чуждых Жене, но по-прежнему укутанных загадочным флером. Она никогда не видела здесь громоздких похоронных автобусов, словно люди – не умирали, а куда-то отходили, чтобы неизменно вернуться, прижиться хотя бы в памяти. А дома их ждал свой театр: сцена большущей комнаты с нарядной люстрой, шкафы и шкафчики, предметы жизни, перемешанные с картинами, книгами, еще не обжитая Женей старинная постель, похожая на ковчег; здесь можно играть свою особую пьесу, где пролог сцеплен с финалом, но кто помышляет об эпилоге, когда под звуки фанфар только взвивается занавес? На следующее утро Женя блаженно-испуганно проснулась – где она? Как всегда неохотно стала собираться домой. Константин отставил недопитую чашку с кофе, внезапно сказал:

– Не уходи. Оставайся у меня, пусть отныне это будет и твой дом.

Женя решила, что она ослышалась: «Что он такое говорит? Ее бы вполне устроило просто приходить к нему, встречаться. Неужели… неужели сбывается самое потаенное, смелое ее желание?» Она вскинула испуганные оленьи глаза на Костю.

– Что ты, девочка моя, не плачь. – Он размашисто подошел к ней, носовым платком, пахнущим хорошим мужским одеколоном, вытер ей слезы. – Все будет хорошо. Я хочу, чтобы мы жили вместе, а ты хочешь?

Женя часто-часто закивала головой. Сердце разрывалось от переполняющих ее чувств. Никогда потом она не любила Костю так сильно, как в эту минуту. Если то, что было до сих пор, являло собой необъятную радость, то теперь она была счастлива. Наверное, еще и потому, что захлопнулась та страница ее жизни, Масловка.

– Костя, любимый мой, но ведь я сейчас ничего не зарабатываю, – робко вставила она словцо. – Как мы будем?

– Не говори глупостей, – шутливо обиделся он, – как-нибудь уж я тебя прокормлю, заканчивай спокойно учебу. – Ему хотелось сознаться, что работает волшебником. – Собери свои вещи, что тебе необходимо.

– Всего одна сумка наберется, – с готовностью сказала Женя, все еще боясь, что он раздумает.

– Зачем тебе тащить самой, у меня есть дружок с машиной, Равиль Юршов, приедем и заберем твое богатство, погляжу на твою бабушку.

«Как на собаку или кошку», – мелькнуло в голове, но эйфория захлестывала ее, как теплая морская волна.

Она распахнула дверь, вприпрыжку вбежала к Надежде Николаевне, в комнату, которая теперь будет только бабушкиной, хватит, надышалась сыростью!

– Бабуля, я переезжаю к Косте, он хочет, чтоб мы жили вместе.

Бабушка сидела за столом и занималась таким скучным делом – перебирала не то фасоль, не то гречневую крупу, Женя на радостях не разобрала. От ее бурного сообщения очки в роговой оправе полезли на лоб.

– А не порешь ли ты, как всегда, горячку, вы только месяц как познакомились?

Женя не слушала ее, она включила приемник, чтобы поймать созвучную ее настроению веселую музыку. Но бравурную советскую песню заглушила Тамара, заночевавшая в Москве, вылетевшая черной птицей из своей комнатухи.

– Содержанка! – крикнула, распаляя себя, не удосужившись закрыть дверь в коридор – чтоб соседи слышали.

– Заткнись, – незло попросила Женя.

А бабушка предъявила, можно сказать, ультиматум:

– Держи рот на замке, когда Костя с товарищем приедет, не то башку снесу, слышишь?

– Пусть не ломает мне жизнь! – воскликнула Женя, – и с показным смирением взглянула на бабушку: – Ну пусть ее не будет. Сделай так!

На следующий день бежевая «Победа» вкатила во двор с набережной, вызвав охи да ахи бесформенных теток, рассевшихся на скамейках, словно караулящих свое исподнее и постельное на жестких веревках. Хлопнув дверцей машины, вместе с Костей вышел Равиль Юршов, его институтский товарищ, московский татарин, рыжеватый, тоже в очках. «Под себя ли он подбирает очкариков?» – подумала принаряженная в пеструю блузку Женя, гордо выходя им навстречу. Равиль жеманно пожал ей руку, одни пальцы, только что не поцеловал, а Костя со смешком сказал:

– Ну, ну, окоротись.

«Конечно, гордиться было нечем, сермяжное убожество их двора больно ударяло», – думала Женя, а гостям еще предстояло увидеть почти деревенский коридор на первом этаже, с мрачным проемом кухни и две их комнатенки с выгородкой, похожей на плохо пришитый рукав. Седоволосая, аккуратно постриженная в кружок, Надежда Николаевна, такая худая, что, казалось, выпрыгивала из своего извечного шерстяного платья, украшенного янтарным сердечком брошки, старалась как могла. Все это смахивало на «Бесприданницу» Островского. На столе стоял еще теплый ее фирменный пирог с капустой, фаянсовая салатница с винегретом, горка хлеба и калачи в пластмассовой хлебнице. Разномастные бокалы. Женя вдруг увидела иными глазами эти чучела жизни, с которыми пообвыклась, и помидорная краска залила ее щеки и шею. А бабушка, за колченогим столом – хоть бы хны! Весь ее вид, сморщенное личико в увесистых очках словно говорило: не одни мы такие. Главное, чтобы душа не была пустой, как осенний лес. От душевной полноты она ласково, но с достоинством улыбалась, резала пирог, разливала наливку, выставляла не вязавшиеся со всем остальным тяжелые подстаканники, нарезала привезенный торт. Легкая, даже грациозная, несмотря на сутулость, скользила между двумя гостями, выговаривая как собственное извинение:

– Я ведь ее одна воспитывала, что ты странно смотришь, Женя, что тут стыдного? Бывают матери-одиночки, а я бабушка-одиночка. Мало ли что? Вышло так. – И дальше уважительно: – Вы, наверное, понимаете, Константин Сергеевич, как Женя мне дорога, вы уж не обижайте ее, постарайтесь понять…

– Что вы, Надежда Николаевна, и волосок не упадет с ее головы, – заверил Костя.

Но разговор не клеился, Жене было стыдно за бабушку. Попив чая с засахаренной смородиной, все поднялись. Равиль по-шоферски вынес нехитрый Женин скарб. На лице Надежды Николаевны застыло недоумение, что долгого разговора не получилось. Что она за торт подарила внучку не жениху и не мужу, не поймешь кому! Все три соседки – Надька с тазом в руке, подслеповатая, а на самом деле зоркая Клавдия и задрыга Тая, прибежавшая из ЖЭКа пообедать, как почетный караул, выстроились, каждая у своей двери, да так и застыли с полуоткрытыми ртами, только разбитная Тая подмигнула и сделала рукой под козырек. Когда они вернулись на Сивцев Вражек, Женины платьишки заняли всего две вешалки в шкафу, белье и того меньше, всего одну полку, а Костя сварил дымящийся кофе. Женя, положив ладонь на его широкую кисть, спросила как ни в чем не бывало:

– Как тебе моя бабушка? – Ей не терпелось узнать, какое впечатление на него произвело все увиденное.

Но Константин был немногословен, вольготно расположился в кресле и затянулся сигаретой.

– Ты для нее значишь очень многое, твоя бабушка, по ней видно, столько пережила в жизни, – он задумчиво затянулся, – как, впрочем, и все их поколение, – Костя говорил, растягивая слова, медленно, со значением.

– Да, да, – горячо подхватила Женя, она снова любила его так сильно, безмерно, что дыхание распирало грудь. – Ей было тридцать лет, когда умер дед от операции аппендицита, они были очень идейными, знаешь… рабочие кружки, увлекались революцией.

– Вот и доувлекались, полстраны в лагерях, а вторая на войне полегла.

– Но они же не знали, бабушка написала такие замечательные записки, там про их с дедом любовь… – Женя видела, что ее сбивчивые слова повисают в воздухе.

Костя потемнел лицом, но, к чести, никак не высказался – об их раздрае, никудышном жилье, ни в какие ворота не лезущей жизни. Смолчал, и Женя оценила это. Костя приучил ее подолгу спать, чего не могут себе позволить простые трудовые люди, и с подушки она наблюдала за его спящим полнокровным лицом с выпуклыми веками в светлых ресницах и мягкими распустившимися губами, потом тихо, мышкой выпрыгивала из постели, одевалась, любовалась его аккуратным, массивным затылком в завитках волос и маленькой прогалинкой между ними, она не представляла, не задумывалась, что кожаная латка на темени расширится, переползет на лоб, и от курчавых с проседью волос останутся тонкие некрасивые пряди. Женя любила смотреть, как он работает, как гроздь руки с грифелем или карандашом скользит по бумаге, и он как бы в стихии игры заглядывает сразу в несколько книг, словно режиссируя сам себя, свою пьесу, готовый на любой эксперимент. Странным было только то, что следствием этого замаха, бесстрашия, трудолюбивой устремленности были удобоваримые, спокойные, реалистичные иллюстрации, в основном к классике. Кетов пробился к таким выгодам жизни, заказам, где одна композиция перетекала, переходила в другую, не отличаясь полетом фантазии. Женя не могла тогда трезво оценить это, ее в Косте восхищало все, рождая бездумную преданность, пускающую корни вглубь, опутывающую множеством лиан.

В первые же дни их совместной жизни обнаружилась полная неприспособленность Жени к быту, к роли хозяйки. Это выглядело жалко и смешно, ее нелепые потуги, кофе из турочки с неизменно убегал на плите под змеиным взглядом толстой пролетарки, работницы с «Красного Октября» Макаровны, Макарьихи, как окрестила ее Женя; вместо того чтобы поздороваться, она что-то бормотала себе под нос. Плиту приходилось замывать огрызком полотенца, пролившаяся густая пена жгла пальцы, Женя нервничала, яйца почему-то не разбивались над разогретой сковородкой.

– Но где же яичница? – заспанный Костя в развалку вошел в кухню. – Ты что, не можешь разбить? Поперек бей! – изумился он.

Вторая блеклая немолодая соседка, прыснула злым смехом. Все воскресное утро Женя, выходя из комнаты, слышала их шу-шу-шу в кармане коридора: «Нинка-то с четвертого мне все как есть сказала – она пришла к нему и осталась. Что, не веришь? Запросто с ним улеглась, такая сука. А наш мо́лодец варежку и разинул». Ох, Арбат, гоношиться в голос здесь было не принято, весь яд, всю гниль затаивали в обтреханной муфте души, к тому же имелась причина: всегда всплывающая, никогда не тонущая зависть – ровесница Жени, дочка Макарьихи, девица с мелкими глазками и носом пистолетом, она вечно присыпала и мазала свое бугристое лицо и не удостаивалась благосклонного взгляда не только Кости, но и простых ребят. Женя надувала губы: «Костя, я вижу, они будут меня травить». – «Вот когда будут…» – отмахивался он, не желая отрываться от работы. «Костя, поговори с ними», – обиженно настаивала Женя. – «Почему я должен вмешиваться в женские склоки? – Он повернулся к ней в кресле. Впервые за эти полтора месяца она прочитала на его лице недовольство. – Если ты не умеешь постоять за себя, хорошо, я поговорю».

Еще через несколько дней, довольно складывая очередные иллюстрации в папку, сказал:

– Женек, сегодня мы идем в гости, моя тетка Адель приглашает нас на обед.

– «Играй, Адель, не знай печали; Хариты, Лель тебя венчали…» – пропела Пушкина Женя. «Значит, у него есть еще одна тетка».

– Адель моя младшенькая, – весело говорил Константин как о дочери и шутливо продолжал: – Не пугайся, больше у меня теток нет.

– «И колыбель твою качали…» – распевала Женя по дороге к метро. Костя посерьезнел.

– Адель, так же как и Зоя, тогда она еще не была больной, о матери я уже не говорю, что могли, делали, чтоб вызволить меня из лагеря, а потом облегчить жизнь на поселении, практически у меня три мамы, – он вздохнул, – и я их всех всегда любил. Адель – терапевт, очень хороший, она вдова и до сих пор работает, – скороговоркой говорил он, шагая вместе с Женей по Колхозной[13].

Она слушала его рассеянно, вот здесь когда ей было восемь лет… и она ощутила, что ничего вокруг не существует, ни домов, ни площади… Сказать? Но она промолчала. Тетка Адель жила в большом старинном доме, во дворе кинотеатра «Форум», в глубине. Костя сообщил, что у нее отдельная двухкомнатная квартира.

На их звонок дверь открыла приветливая коротышка с ручками-колбасками в кружевных рукавах шелкового платья. Она похожа на Костю, но крупные черты, смотрящиеся на мужском лице, не красили Костину тетку – курносый нос, выдающиеся скулы в мелких морщинах; у нее были черненные краской брови, наманикюренные пальчики, со старшей сестрой никакого сходства, только дуля пучка. Очень живая, разговорчивая, даже суетливая, она с порога кинулась обниматься, дотянулась с поцелуем до Кости, потом чмокнула Женю.

– Проходите, мои дорогие, – и сразу на «ты»: зови меня тетей Адой.

Пружина внутри Жени разжалась – с ней будет легко и просто, не то что с Зоей. Из кухни в гостиную неслись такие неимоверные запахи – то ли утки с яблоками, которую Женя пробовала раз в жизни, то ли запеченной свинины. В большой гостиной с бархатными портьерами, среди ореховой мебели, было тепло и уютно. На стенах развешаны фотографии приятного мужчины средних лет.

– Это мой муж Петр Иванович, он был артистом Малого театра, рано ушел…

«Из театра или умер?» – подумала Женя. Адель с гордостью повторила про театр несколько раз за вечер. Стол являл собой произведение искусства: на пурпурной скатерти громоздились бутылки и салаты, фрукты в хрустальной вазе.

– Кушай, моя дорогая, – Адель положила на тарелку Жене целую маленькую птичку с румяной корочкой, – это куропатка.

Костя налил себе холодной водочки, а дамам десертного. Женя ела, вытирала губы крахмальной салфеткой, боясь перепутать ножички и вилки – что чем есть, и думала: почему люди из этой среды так любят общаться за столом, прямо прилив сил, бодрость чувствуют? От полного кармана или из-за гостеприимства, любви к друзьям, родственникам? И праздника им не надо, чтобы расщедриться. Сколько она потратила времени, чтобы все это настряпать, а когда читать книжку, слушать музыку? Ада стала расспрашивать про МГУ, про учебу на истфаке.

– У нас на третьем курсе началась специализация, я же на искусствоведении.

– И чем увлекаешься?

– Сейчас занимаюсь древним Египтом, раньше мне казалось, что мумии они и есть мумии, мертвечина, раскрашенные боги, а теперь… когда я углубилась во все это, я понимаю: они страшные и живые; их боги через тысячелетия пронесли такое знание о людях, о жизни вообще.

– Какое знание? – робко спросила Ада.

– Что времени как такового нет, оно, пожалуй, иное, то есть оно притаилось в их статуях, гробницах и живет. Недаром фараоны умели предсказывать будущее, общались с верховным богом Осирисом…

Лицо Ады стало скучным. Костя задумчиво курил, поглядывая на Женю. Образовалась неловкая пауза.

– Вот что, – скомандовала Ада самой себе, – я сейчас принесу десерт.

– Куда его еще? И так юбка трещит по швам.

– Ешь, ешь, коли дают, – он хлопнул Женю по заднице, когда Ада вышла из комнаты. – Набирайся калорий, а то как бледная немочь.

Десерт представлял собой залитые сиропом фрукты и крохотные, с мизинец, пирожные.

– Неужели сами испекли, это же ювелирная работа?

– А кто же? – Раскрасневшаяся Ада положила кремовые куколки в коробку из-под конфет, им с собой.

Рассматривая в прихожей фото из театральных спектаклей, Женя краем уха слышала, как Адель говорила Косте: «Хорошая девочка, странная немного, но это ничего, ты за нее держись».

– Я слыхала, – сказала Женя Косте на лестнице, – что она сказала. Я – странная, говорю, что меня занимает, а не разную чепуху.

– Не думай об этом. Надо за столом вести светскую беседу, чтобы всем было интересно. Ведь о серьезном никто не слушает.

– А ее муж правда был актером в Малом театре?

– Да, на третьих ролях. – Константин бросил в урну окурок, они вошли в метро.

Всю короткую дорогу до Сивцева Женя напряженно думала, зачем Костя ее познакомил, привел к тетке, – похвастать, какая у него молодая, необыкновенная подруга, или показать, что небо и земля его родственники и ее бабушка, то убожество, из которого он ее вытащил? Небо в жареных куропатках, как в алмазах, – зло закипало в ней, он не знал Веру и Олю, тогда бы он по-другому запел. А может, она все это наворачивает, подумаешь, сходили в гости. Толком она не понимала. В конце недели Костя объявил, что в субботу он устраивает новоселье.

– Ты совсем отдаляешься от меня, – сетовала Надежда Николаевна, когда Женя забиралась к себе в халупу, в нутро шестнадцатиметрового квадрата, пропахшего пылью и табаком рабочих окраин. – Разве я не права? – Она всегда нуждалась в подтверждении своих слов. – Заглядываешь в свободную минутку, приходишь для проформы, а ведь я всю себя отдала тебе без остатка, ты из меня душу вынула.

Жене было тягостно слушать подобные излияния, наверное, бабушка то же самое говорила Тамаре, когда та была в ее возрасте. Пристыженная своей хозяйственной беспомощностью, она сердито спрашивала Надежду Николаевну:

– Почему ты не научила меня самому необходимому – варить суп, готовить обеды, ужины?

– Я думала, само сложится, жизнь научит. Ведь молодость дается один раз, надо прожить ее ярко, интересно…

Растерянно она шла с Женей на кухню, стряпала при ней свои невыносимые картофельные зразы с мясом; его надо было отварить, измельчить мясорубкой в гусеницы фарша. «Тьфу! Неужели такой гадостью она будет потчевать Костю? Как-нибудь все образуется, к черту уроки кулинарии».

С утра в субботу в его просторной комнате, словно сотворенной из невидимых конструкций, спиралей и завитушек света, воцарилось радостное беспокойство. Костя, вдев ногу в ремень щетки, не без удовольствия вощил паркет коричневой мастикой с легким еловым запахом. Потом он долго мылся в душе, облачился в хрустящую белую сорочку и нарядные брюки, завязал большим узлом галстук: «Могла бы научиться», – бросил он Жене. Гости тогда не переобувались в тапочки, только вытирали ноги, после их ухода полагалось снова полировать пол. Зоина домработница расставляла на скатерти перемытый сверкающий фарфор, на коммунальной кухне стояли салаты, сельдь под шубой. Женя, как школьница в белом переднике, путалась у нее под ногами.

– Как у вас вкусно пахнет, – подлетела к кухонному столу Беруша, так прозванная за свое обыкновение незаметно схватить с блюда что-нибудь вкусненькое.

Жене так и хотелось шлепнуть ее по вороватой ручонке, но понимала, что она не в праве, приблуда по-ихнему, в красном коротком платьице, словно пионерский флажок, зацепившийся краем за угол мидовской высотки, а другим – за черный ход, через который с регулярностью выносит помойное ведро Костя. А между тем явилась с корзиной снеди говорливая Адель, завитая, припудренная, с жемчужной брошью на платье из крепа. Птичьей лапкой, что-то пробормотав, переставила маринованные грибочки, похожие на гномиков среди кущ зеленого салата. Пришел Равиль со своей индифферентной женой в плиссированной юбке; они внесли внушительную коробку, в ней обитала, похожая на амбразуру кастрюля с притертой крышкой, скороварка. Такая фырчащая посудина в доме уже имелась, но все равно полагалось высказать благодарное восхищение, а потом, при случае, кому-нибудь ее передарить. Завершала этот подарочный паноптикум неуклюжая бронзовая ваза, один к одному чаша алхимика, ее преподнесли, скинувшись, два Костина однокурсника, в складчину вышло дешевле.

– У тебя как-то стало просторнее и светлее, и мебель лучше смотрится, – на Женю не обращали внимания, она, видно, тоже сходила за мебель, а может, за свет в окошке.

Костя обнимался с гостями, шумно благодарил. «Почему он не позвал никого из художников? Нарочно?» Все рассаживались, каждый у своего столового прибора, в широкие костяные кольца были вдеты крахмальные салфетки. Когда уже было налито по первой, и тетка Зоя с деревянной спиной, в меховой безрукавке, несмотря на летнюю погоду, как самая старшая здесь, предложила скрипучим голосом выпить за новоселье и ее любимого племянника, в дверь позвонили, Костя мгновенно сорвался с места. С букетом пионов в комнату вошла еще одна гостья.

– А вот и Люда, – констатировала Адель, намазывая хлеб паштетом.

Это была высокая блондинка, похоже, ровесница Кости или даже чуть старше, стройная, с матовой абрикосовой кожей. Она небрежно скинула габардиновый жакет, надетый поверх платья. Костя любезно подхватил его.

– Вот это тебе от меня на новоселье, проговорила она низким голосом и чуть ли не по-родственному протянула ему изящную сигаретницу из карельской березы. Константин чмокнул ей руку в нескольких местах, усадил рядом с собой, налил водки, положил закуски.

– Познакомься, это Женя, – хорошо, что через стол можно было не тянуть руку.

Люда и не подумала приподняться на стуле и посмотрела на Женю томным полупрезрительным взглядом; принесенный кем-то жасмин стал ни с того ни с сего осыпаться, ронять тугие лепестки на скатерть. Женя покраснела под неумолимым взглядом. «Леда без лебедя», – подумала она про длинноносое холодное лицо с большим чувственным ртом и тоже стала исподволь наблюдать, понимая инстинктом обиженного зверька, что ее свежесть и молодость, вызывающая постоянное Костино желание, не преграда для этой взрослой опытной тетки. Константин в этот раз пил куда больше обычного, хлопал стопку за стопкой без перекура, зоркая Адель сделала ему замечание. Воцарилась короткая неловкая пауза, вдруг Костя тяжело поднялся и шагнул к пианино, откинул коричневую крышку «Стейнвея». Отвыкшие пальцы побежали по клавишам, набирая темп. «Смотри, ты еще не разучился», – загомонили его приятели, откинув этикет, они уже выпивали в обнимку.

– Разве это игра? – притворно посетовал Константин. – Бренчание, шесть лет неволи да кайло в руках кого хочешь, отучат.

– Не скромничай!

Фокстроты и блюзы сменяли друг друга, Люда встала слева от Кости, словно переворачивала невидимые ноты. От выпитого вина у Жени затежелели ноги, но она поднялась и демонстративно встала с другой стороны.

– Ну и Костя, всегда под дамской опекой! – с неприятной ужимкой проговорила Адель.

Когда он заиграл танго, Равиль пригласил Женю. С непривычки, ей мало доводилось в жизни танцевать, она вначале сбивалась с ритма, но потом уже уверенно заскользила по паркету.

– А ты здесь обжилась, я вижу, – осклабился Равиль, и было непонятно, рад он этому или посмеивается над ней, его манера не располагала к откровенности.

Постепенно гости стали расходиться, сначала ушла в свою комнату строгая Зоя, потом попрощалась Ада. Как из-под земли появилась Катюша, домработница, стала неслышно убирать посуду и недоеденные яства. Через прикрытую дверь Женя слышала, как Люда говорила Косте:

– Она, в общем, незатейливая, но тихоня, имей в виду.

«Что он должен иметь в виду, чего опасаться?» Костя поцеловал ее в щеку на прощание. Этот впечатляюще долгий поцелуй доконал Женю.

– Она же любит тебя, без лупы видно! – налетела на Костю.

– Перестань, – пьяно отмахнулся он, вытягиваясь на постели.

– И тебе она совсем не безразлична, – выговаривала Женя, как заправская жена.

– Если что и было, то в далеком прошлом.

– А зачем ты ее позвал? Пригласил?

– Знаешь что, – он приподнялся с подушки, – Люда – моя кормилица, работодатель, конечно, у меня есть и другие заказы, но самые лучшие у нее и не тебе… – но, видя, что Женя чуть не плачет, сменил тон: – Не бери в голову всякую ерунду, лучше иди ко мне.

Легкий ветерок колыхал узорчатые портьеры, на пианино торчал канделябр, немой свидетель их встреч, начавшихся два месяца назад и завихрившихся в гордиев узел… Среди ночи Женя проснулась и, заметив, что Костя не спит, спросила:

– Почему ты не женился на Люде, все сходится, и работа, и любовь.

– Я должен объяснять? – недовольно спрашивает Костя и поворачивается к ней спиной, незаконченный разговор обрывается.

«Действительно, глупо я спросила, ведь если бы женился, они бы не встретились, то есть могли встретиться ради дела, но ничего бы не было», и она начинает гладить и целовать его крепкую осанистую спину, шепча: «Прости меня, мой любимый…» Как причудливо сочетались в ней интеллектуалка – не умница! – с инфантильной девчонкой, мало смыслящей в обычной жизни. Ночная Москва, эта сороконожка, полная бесприютных ангелов, вьющихся над фонарями, словно мошкара, распихивает по карманам, как смятые рубли, уснувших навсегда, прячет их желтые померкшие лица в гробовые запасники, в доски домовин, а из ее темного лона, ненасытной утробы, прут новые младенцы, чтобы вырасти, вершить возню жизни, а потом облететь красными георгинами, чтобы прильнуть сухими остовами к земле, никого не милующей и не различающей, ритмично колыхающейся, не смыкающей челюсти в своем сомнамбулическом аппетите.

Наутро, заметив, что у Жени отлегло от сердца, что она не обуреваема противоречивыми мыслями, Константин сказал, как бы подводя итог вчерашней неприятной сцене:

– Хорошо, больше она не придет.

Они мало-помалу вели светскую жизнь, Костя сводил Женю на «Жизель».

– Она же сошла с ума от любви, – печально говорила Женя, когда они выходили из Большого.

– Не будь сентиментальной дурочкой, это все балетная условность, – посмеивался Костя.

Он никогда не упрекал ее, что неумеха, едва освоила приготовление кофе и нехитрого овощного супа, старалась меньше бывать на кухне. На углу Староконюшенного находилась прекрасная закусочная, где они баловали себя сочным чахохбили; Женя приучилась покупать в уютных арбатских магазинчиках вкусную колбасу и сыр, любимую Костину еду на завтрак, фарфоровые старушки с вуалетками уже не казались ей чужими. А для чего были пражская кулинария, магазин «Диета»? Снова приехал из Минска Валентин, белобрысый, спортивный, на полголовы ниже Кости, – «Это мой кузен со стороны отца, вечная ему память», – и пригласил их на свою помолвку к родителям невесты.

– Валька подшустрил, – подкалывал его Константин, когда за братом закрылась входная дверь, – тестя подобрал себе, сама подумай, он же заведует Худфондом, замдиректора по хозяйственной части. Какие это связи по части заказов! Сколько живописцу надо красок, кистей – без штанов останешься, а тут всё тебе на блюде.

– Получается, он на тесте женится? – с неодобрением спросила Женя.

– Конечно, не только на тесте, маман его невестушки тоже не промах, ателье на Петровке. Знаешь, как раньше на воды, вывезла она прошлым летом дочурку на Рижское взморье, а наш пострел, Валька, в Доме художника жил, так и познакомились. Все это время переписывались, на прошлый Новый год он приезжал, с ней он ни-ни, у него в Минске есть замужняя дама.

– Зачем? – вырвалось у Жени.

– Как зачем? – не понял Костя. – Он же не евнух. С той дамой Валька давно, не знаю, как сейчас – порвет или украдкой будет? Ты чего такая смурная?

А Женя прикидывала ситуацию на себя. Живя с Костей в разных городах, стала бы она с ним год переписываться? Или сорвалась, приехала, и все бы у них случилось, произошло до срока? Тогда и у них была бы помолвка. А может, их помолвка эти месяцы, прожитые вместе… и что же, Костя посватался бы к натурщице, к нищей? Даже смешно подумать. Сердце больно сжалось в груди. В Костиной квартире на Сивцевом жила еще одна соседка, пожилая дама необъятных размеров, Калерия Сергеевна Кролик, да, такая фамилия, из-за своей жуткой толщины она практически не выходила из комнаты, шила на дому шляпы, и к ней, как мотыльки на лампу, слетались богатые арбатские дамочки. Из всех соседей, знающая себе цену Калерия общалась только с Костей, Зоей, а теперь и с Женей, которую она утруждала просьбами купить ей чего-нибудь вкусненького на Арбате. К ней-то и пошла Женя показаться в новом платьице, которое ей где-то раздобыл Костя. Зоя была к таким вещам не по-женски равнодушна. Калерия монументально восседала среди черных круглых болванок с недошитыми шляпами.

– Поди-ка к свету, – пышная Калерия Кролик, никогда не вылезавшая из огромного атласного халата с драконами, вперила в нее маленькие живые глазки. – Миленькое, встречная складочка – у Константина появился вкус, – она хитровански подмигнула Жене. – Только к нему нужны бусы и реснички надо подкрасить. Вы идете в гости? Я так и подумала.

«Догадливая! Кролик в шляпе». Если сказать честно, Жене не хотелось идти в эти «взрослые» люди; такие притворюги, актеры, и лучше всех справляется со своей ролью Костя, недаром он тезка великого режиссера. Но он велел ей собираться, значит, она пойдет.

На улице ветер раздвинул шторы облаков, и красный петушок закатного солнца засиял над Арбатом. Женя весело цокала лакированными каблуками рядом с Костей, он остановил такси. Родители невесты жили на той же шумной Петровке, где находилось знаменитое ателье ее мамаши. В просторной квартире лица гостей тонули в густом табачном дыму. На Валентине был белый заграничный костюм, а его теща с бриллиантовыми колоколами серег до плеч была расфуфырена, как госпожа министерша из пьесы Нушича. Стол с запеченной молодой картошкой, с клубникой, тортами и множеством сладостей являл просто кремлевское великолепие. А вот тесть Иван Филиппович, скромный сибирский мужичок, несмотря на занимаемую должность, казался человеком без претензий. «Как сходятся такие непохожие люди? – думалось Жене. – Когда она была простой портнихой, а он парнем из Сибири, заехавшим в Москву?»

Невеста Валентина, звали ее Лидой, в бледно-голубом платье с шелковой розой, – как она вырядится на свадьбу, которая состоится в Минске? – вытянувшаяся худощавая девушка с ничем не примечательным лицом: нос хоботком, губы, намазанные бледной помадой, – такие лица миловидны только в молодости, сидела за столом в пол-оборота к Жене и, казалось, не замечала ее, рассеянно крутила обручальное кольцо на пальце. Женя решила заговорить первой, а о чем разговаривать с незнакомой сверстницей? Спросила, читала ли она Ремарка? Лида ответила отрицательно, и в этом «нет» Жене послышалось некоторое высокомерие. «Я готовилась к выпускным экзаменам, я экономист», – пояснила гордо себя несущая Лида, но подумалось: настоящий выпуск, вспорх, вылет этой птички – брак с элегантным, перспективным художником, столбовая дорога семейной жизни, украшенная перламутрами. Выпили за здоровье жениха и невесты, шумно пожелали им счастья. Костя после шампанского удалился с Иваном Филипповичем, как со старым знакомым, в соседнюю комнату на шахматную партию. «Как легко он сходится с людьми, а меня оставил одну среди этих рыл, как же неуютно, невыносимо мне с ними, с их скучными разговорами о Кисловодске, Трускавце, у кого какое давление, чьи камни в печени лучше…»

По сути, ей в то время никто не нужен был, кроме Кости, и если бы кто-то проявил к ней интерес, он, пожалуй, не нашел бы отзыва в ее душе, и Константин чувствовал это. Женя не любила поездок к бабушке, с удовольствием наблюдала, как он работает, рисует кареты, мужчин в замысловатых шляпах, женщин в кринолинах, с осиной талией, вырисовывает каждый завиток на парике.

– Знаешь, а поехали в Ботанический сад, – неожиданно предложил он, откладывая карандаш.

Женя в первую минуту даже смутилась, неужели он хочет увидеть вотчину, обитель ее детства, скромную оранжерею и фонтанчик, вековую иву, склонившуюся над прудом, как старая волшебница. Что-то заветное, глубоко интимное было в каждой неумирающей веточке, над которой до поздней осени роилась мошкара, в сине-зеленой переливчатой глади, так нежно и правдиво притворявшейся глубиной пруда, а в бороздках, сафьяновых складках воды отражение великого дерева было уж совсем сказочным – оперение стрелы, голова царевича, длинногривый конь – геронтологическая ива боролась с возрастом, мерно всасывала воздух, с листьев сыпались искры. Сколько она там не была – десять, пятнадцать лет? Но Костя имел в виду другой сад, рядом с ВДНХ, где Женя ни разу не была, пышный, нарядный, воистину ботанический город, возросший, созданный трудами трусоватых советских ученых, руками кичливых садовников… Расстелив газеты, они валялись на траве, в укромной тени, сквозь резьбу веток пробивалось солнце, розовые и белые расцветавшие гортензии в жирной, влажной земле походили на карликовые деревья, над ними вились шмели, пахучие фиолетовые левкои на грядках, трубочками тянувшиеся к свету, словно играли на дудочках. Крупная, будто сделанная из золотой фольги бабочка, не испугавшись, села на расстегнутую Костину рубашку.

– А меня она обошла, не заметила, – с лукавой улыбкой сказала Женя.

– Это потому, что она дама, хотела познакомиться со мной, – смеялся Костя, постриженный, помолодевший, он смотрелся неплохо.

– Бабушка мне говорила, что глаза у бабочек и стрекоз могут смотреть во все стороны, как бы поворачиваться вместе с головой.

– Из-за того, что они сферические, биокуляры, – Константин сотворил большими и указательными пальцами страшные круги и приставил их к Жениному лицу.

А вообще разговаривать ни о чем не хотелось – застыть, расслабиться, бездумно и безвольно дышать, пить солнечно-голубой коктейль, ощущая себя пыльцой неважно каких цветов, резеды или дневных светляков-одуванчиков, трепетными листиками березы или мягкими иглами простершейся над ними темно-зеленой заморской секвойи. Потом Костя через пролом в решетке, как делали и другие немногочисленные посетители, провел ее в суперсоветский город-ВДНХ, они фотографировали друг друга на фоне монументальной пары Мухиной. Куда исчезли, по какой реке поплыли бумажными корабликами эти фотографии, в какой Лете состарившейся от времени, утонул Костин фотоаппарат? Если на Зевса и Афину напялить брюки, нелепое советское платье и косынку, получится ни с чем не сравнимый античный монолит, колосс, но умные древние греки обожествляли все, что угодно, только не труд, который считали проклятьем рабов. В холодной России не прижились в парках и на площадях античные статуи, обнаженные торсы их, неподходящих для строительства коммунизма, неблагонадежных, исписывались похабными надписями, пока не обращались в мусор, лом, годный только на свалку. Костя накормил Женю в кафе на солнцепеке, а потом они встали в короткую очередь за лимонадом. Но обоим неудержимо хотелось домой, под сень комнаты с лепниной, где гипсовый ангел то ли пузатый амур играет на маленькой флейте.

Они повалились в белый сугроб неубранной с утра постели и жадно приникли друг к другу. Жара за окном будоражила, заливала счастливым потом глаза. Когда Женя перелезала через него, чтобы принять душ, казалось, утомленный Костя (только казалось!) удержал, обнял ее, и Женя устроила пляску у него на животе. «Как я люблю тебя!» – шептали ее побелевшие губы, а потом… они пили сок из холодильника, у Кости был редкий по тем временам, похожий на айсберг ЗИЛ, тарахтевший в коридоре, как паровоз. «Все-таки я вытащила счастливый билет», – радостно думала Женя.

Зоя Ильинична почти не входила к ним в комнату, жила обособленно. Обычно днем, когда Женя пробавлялась колбаской у бабушки, Костя ел приготовленный домработницей обед, борщи, вкусные вареники, от которых начал полнеть, и был вполне доволен жизнью. Он не привык что-либо обсуждать с Женей, спрашивать ее мнение, все решал сам, это называлось сделать сюрприз, так и в этот июльский день полнокровного лета Костя победно сказал:

– Мы едем в Закарпатье, в Ужгород, потом во Львов.

– Надолго? – встрепенулась Женя.

– Примерно на две недели, как работа пойдет, сколько можно надрываться над чужими книжками, света не видеть? Лето! Надо писать этюды, пейзажи, когда она еще будет, мастерская? Так и собственную выставку поморгать можно. – Костя посмотрел на рыжий этюдник, томившийся, как жеребенок, в углу, на сгрудившиеся у стены холсты и картоны. – Заметано? Едем?

– Как будто могли быть какие-нибудь возражения.

– У тебя же каникулы. Я уже билеты на поезд купил.

Жениному восторгу не было предела, она не будет летом торчать по привычке в городе, потому что нет денег, она едет с Костей в чужие края. В заморские страны! Он сказал, что так быстро не подберешь ей здесь летнюю одежду, он все купит в Закарпатье – там ведь не как у нас ничего нет, там почти что заграница.

Взволнованная Женя поехала к бабушке проститься. «Ты хоть пиши мне», – грустно обняла она внучку, а если бы верила в Бога, скорей всего, перекрестила ее перед дорогой. Сборы были недолгими, и на следующий день они сели на Киевском вокзале в вагон, на котором было написано «Москва – Ужгород», а рядом болтался совсем уж заоблачный, пограничный «Москва – Чоп». Как хорошо спится под мерный стук колес, они ехали в купе вдвоем, днем с удовольствием попивали чай с лимоном, который разносила проводница, Костя иногда прикладывался к фляжке с коньяком, а вечером он вел ее качающимися тамбурами в вагон-ресторан, где они пили красное вино и ели пахучее мясо с поджаренными перцами. Женя приобщалась к неведомой ей раньше жизни, и всё ей безумно нравилось – ранние фрукты на станциях, прибывающая жара, меняющиеся виды за окном с белой накрахмаленной шторкой. Костя рассказывал ей о родителях, о расстрелянном отце.

– Когда его забрали в тридцать седьмом, мне уже было пятнадцать лет, мы отлично ладили, понимали друг друга. И я, и мама тогда еще не знали, что десять лет без права переписки – это кранты, полный кирдык, и ждали, ждали. Впустую.

– А если бы меня посадили, ты бы меня ждал?

– Конечно. Может, у меня кто-нибудь и был бы, но ясно, дождался. – Эта полууверенная верность не пришлась Жене по душе, про себя она знала, что прождала бы его пять, десять лет, ни на кого не взглянув. – Меня, как сына врага народа, не взяли в армию.

– Но благодаря этому ты остался жив! – горячо и непатриотично воскликнула Женя. – Скажи, а твой брат Валя любит свою Лиду?

– А как же? Любит, наверное. Я, правда, его спросил – тебя не удручает ее бесцветность?

– А он?

– Валька пожал плечами: «У нее хорошая фигура, характер покладистый». Сама понимаешь: что ему светит в Минске? Доля провинциального художника, а он хороший живописец. Зачем упускать свой шанс?

– Значит, это брак по расчету?

– Как тебе сказать, и да и нет; любовь, я думаю, там присутствует. Целый год он ее пас, писал письма, звонил из Минска.

На второе утро пейзаж за окном заметно изменился. Мешковина небес раздвинулась, выхлопы индустриальной цивилизации сменились буколикой аккуратных хуторков, нарисованными коровами, пощипывающими траву корытцами ртов, глиняными фигурками стрелочников…

– Смотри, подъезжаем! – Костя высунулся в полуопущенное окно, и налетающий ветер трепал его седовато-русые волосы; Ужгород обозначился внезапно, без тягомотины пригородов, небольшой вокзал маленького города. – А билетов нам не надо, – весело сказал Костя проводнице.

Обхватив Женю, снял ее с подножки, поставил на перрон сумки, этюдник.

Счастливая уверенность, что с ним она как за каменной стеной, переполняла Женю. Из газика степенно вышел шофер, как из фильма двадцатых годов, в кепи и крагах, спросил с западенским акцентом, куда им ехать и, узнав про «Дубки», сел за руль. В этом пансионате, а выбора большого здесь, скорее всего, не было, Константин заказал телеграммой двухместный номер.

Пансионат оказался недалеко, тесный вестибюль, кресла в серых льняных чехлах, пахло застоявшейся пылью. Дежурная понимающе улыбнулась и поселила их в одном номере. В длинном, выгибающимся змеей коридоре им никто не встретился, видно, дорога и путевка были дороговаты для приезжих, привыкших на халяву от профсоюза, а местным сюда – зачем? В номере, выходящем на солнечную сторону, Костя сдвинул две кровати, они кинули вещи и отправились смотреть город. Патриархальный, он не выглядел захолустьем, на центральной улице расположилась гуцульская ярмарка, можно было подуть в свистульку, примерить панёву, приобрести яркий рушник. На лицах людей здесь не было советского пигмента, осталась позади советская Лапута, с дверями угрюмых цехов (выноси продукцию ногами вперед), химической вонью типографий, на распахнутых бумажных листах только «ура», черный пот раздевалок и карболка душевых, в которых никому не отмыться.

– Как здесь чудесно! – восторгалась Женя. Костя прижал ее к себе:

– Я рад, что тебе нравится.

На них смотрела подновленная старинная корчма на высоком кирпичном фундаменте – в ней когда-то пировал какой-нибудь загулявший шляхтич, мог отобедать румынский воевода. Солнце заливало черепицы красного петушиного цвета с замысловатыми флюгерами, похожими на бойцовские шпоры; примыкавшие к домам хозяйственные постройки, такие же чистенькие, нарядные, напоминали больших птиц с распластанными крыльями, слетевшихся на водопой, а над всем этим, врезанные в синеву неба, зеленели Карпаты, их нельзя было не увидеть, они наполняли город изумрудным светом, в них, казалось, таились неведомые лица тех, кто жил здесь в иные времена и расплескал по склонам свою немеркнущую ауру. Дух захватывало от этого простого и пышного великолепия, от дубов, грабов и буков, терпеливо ждущих, когда в их размашистых кронах золотой цепочкой блеснет особая мета, осенняя молния. Крепчайшие, широкие, маститые стволы, под которые можно вытряхнуть целый мешок ученых котов, чтоб они заводили песни, хороводились вокруг них.

За ужином в пансионате на стол поставили графинчик с кисловатым сухим вином, и Женю стало подташнивать, но она не обратила на это внимания. Потянулись однообразные, но полные очарования дни. После завтрака они уходили за ограду в ореховую рощу, Костя устраивался за мольбертом, а Женя поглядывала на него, сидя на пеньке, находила в траве маслята и моховики, иногда собирала бледные лесные цветы, плела венки, которые Костя отказывался носить, он прикрывал голову от солнца соломенной шляпой, и Женино цветочное макраме оставалось лежать у его ног в желтых сандалиях. На холсте замирали пышные зеленые кусты, растущие на взгорье, спрятанный в них замшелый кусок каменной стены. Однажды он изобразил птицу, усевшуюся на ветку, но все они, и листья, и кусты, и пернатые, Женя видела, не жили, не дышали, а словно были вдавлены в материю Костиной кистью. Может, он потом доведет их до ума, оживит, думала Женя, ей хотелось восхищаться им непрестанно, и как живописцем тоже. После обеда они гуляли по горным тропинкам, пологим внизу, но быстро убегающим вверх, в первозданную чащу. Вечером в скошенное окно их полумансарды, издавая странный всхлип, влетела большая летучая мышь, при свете ночника пыль тускло поблескивала на мохнатых крыльях, она была похожа на уродливую старушку, подслеповатая мордочка, печеные дички щечек. Костя поймал мышь и погладил ее по безобразной головенке.

– Ой, как ты можешь брать в руки такую гадость? – поморщилась Женя, испуганно отпрянула.

– В лагере у меня был любимый мышонок Гаврюшка. Гаврил Иванович, я ему оставлял крошки от пайки, кашку. Он прыгал ко мне на шконку, черненький, смышленый, а потом куда-то пропал, – вздохнул Костя, он любил животных, даже некрасивых.

Сегодня они пошли в музей, находившийся в замке, и Женя почувствовала такой острый приступ тошноты, что едва добежала до бревенчатого домика. Она уже неделю точно знала, что беременна, и очень стыдилась этого. «Неужели так будет все девять месяцев?» – отчаивалась она. Костя все понял и не задавал вопросов. Он договорился с медсестрой, и она сделала Жене несколько уколов фолликулина, усадила ее в горячую ванну, но молодой здоровый организм не хотел выпускать свою добычу, завязавшийся плод. Женя не написала бабушке, лучше она ей все расскажет, когда увидит. К началу третьей недели рвота утихла, а когда они приехали во Львов, совсем прекратилась.

Холодноватая пограничная столица, знавшая многих хозяев, встретила их летним днем. Холодом веяло от униатских церквей и костелов, от красновато-серых высоких домов с архитектурой прошлых столетий, от огромного кладбища, похожего на парк, не вынесенного за пределы городского центра, потому что покойных нельзя совсем вычеркнуть из жизни, только погрустить недолго, посетовать на бренность бытия у какого-нибудь обветшавшего надгробья – тени ушедших напомнят о себе. Просторная квартира знакомых Валентина, которым он позвонил, была в центре города. Пожилые супруги встретили их так радушно, как только может провинциальная интеллигенция, скопившая в очагах своих душ нерастраченное тепло, живой, неподдельный интерес к москвичам, тем более людям искусства. Илья Владимирович, лысый доцент, преподавал в Львовском университете, его жена Нина Владимировна (от долгой согласной жизни они были похожи на брата и сестру) получала небольшую пенсию по старости, видно, работала не очень долго и поэтому сохранила ту особую мягкость и женственность, которые с возрастом выветриваются начисто; в ней ничего не было от суетливой домохозяйки, хотя дом содержался в образцовом уюте. Проступала только преданность мужу, служение его скромным успехам.

– Проходите, проходите, – приветливо говорила Нина Владимировна Косте и Жене, препровождая их в строгую гостиную, где на круглом столе стояли свежие пироги и закуски.

«Они же нас не ждали, – удивлялась Женя, – неужели можно так хлебосольно жить? Незаметно наполнить, украсить свой быт для себя?» Эти прекрасные люди не стерлись в ее памяти, и когда к Октябрьским она получила от Ильи Михайловича открытку с видом Львова и надписью под адресом: Кетовой Евгении Анатольевне, радость ее была безгранична. Она победно вертела открыткой перед носом Кости, а он отмахивался, говоря, что она мешает ему работать, рисовать.

Он и здесь не расставался с карандашом и кистью, по утрам, когда Илья Владимирович был в институте, усаживался на балконе и запечатлевал на грунтованном картоне (быстрее сохнет!) львовские колокольни, облепленные грачами, словно издающими свой гортанный крик. Будто грачиными криками (да, они не умеют сладко петь) все начинается и завершается, окаймляется жизнь. «Обрамить их и можно на выставку!» – радовалась Женя. Нина Владимировна уводила ее на кухню со светлым деревянным полом, застеленным домоткаными половиками, – сколько надо старания, чтоб сохранить его в таком виде! – усаживала ее под расписными досками и шкафчиками и открывала коробку с рецептами разных вкусностей и сладостей, она подарила этот ларец Жене на память. В неожиданно дождливый день, когда легкие шелковые капли падали на плечи, пришлось все же распрощаться со Львовом, с Западной Украиной.

– Какие добрые, щедрые люди! – говорила Женя Косте.

– Ничего, они в Минск тоже наезжают. Все в природе взаимообразно.

«Почему душевное тепло, дар человеческих отношений он называет безликим словом “природа”. Может, шутит? Попробуй пойми». Обратно они ехали вчетвером с соседями, двумя военными, забурившими бутыль горилки. Костя отказался разделить их пьянство, уставившись в окно с несвежей занавеской, он думал свою думу, часто выходил в тамбур курить. Все за стеклом, как в игре, разворачивалось в обратной последовательности: картины жизни являли большие перегоны, где все рябило и мелькало, хмурые прокопченные вокзалы, тетки, продававшие раннюю картошку и отварных кур с обветренной кожицей, – пока не споткнулось о пьянющего мужика в бушлате, еле стоявшего на ногах и кричавшего что-то нечленораздельное. А что ему, сорокалетнему, с перекуроченной судьбой, сейчас делать, как не раскачиваться с бычьими пьяными глазами и плеваться тягучей слюной себе под ноги?..

В Москве, на Сивцевом, не распаковав толком вещи, большая сумка лежала валуном на берегу любовного моря, Константин, видимо, не хотевший портить поездку, прямо посмотрел на Женю и спросил:

– Что собираешься делать?

Женя поняла, о чем он.

– Буду рожать… конечно, – сказала, опустив глаза.

– Тогда мы расстанемся, – проговорил он спокойно и твердо.

Женя подумала, что ослышалась.

– Но почему, Костя?

– Потому что я не хочу этого ребенка.

– Не хочешь? Почему? – не отставала Женя, она вся дрожала.

– Сколько мы с тобой вместе? – закуривая, Костя продолжал как давно продуманный разговор и ответил за Женю: – Три месяца, так? Ты считаешь, этого достаточно, чтобы определить всю дальнейшую жизнь? А вдруг у нас не получится и мы расстанемся?

– Нет, ни за что! – закричала Женя.

– Как можно загадывать? Надо получше узнать друг друга, сможем ли мы быть вместе. В общем, я сказал, это окончательно.

– Костя, давай оставим ребенка! – взмолилась Женя. Ни один из его хлипких доводов не убедил ее.

– Оставим – после фолликулина? Всякое может быть… Тебе учиться надо. Да успеем мы с ребенком, вот куплю кооператив, квартиру. Ну что мы тут будем ютиться, бессонные ночи, думаешь, тебе легко будет?

– Я хочу оставить, – настаивала Женя. Она пока не ощущала материнского чувства к тому, кто был в ней, ничего, еще рано, все проснется.

– Тогда мы расстанемся, – резко повторил Костя. Она еще не видела его таким, сказанное обухом ударило по голове.

– Ты не можешь решать один, я поговорю с бабушкой. – Подхватила сумочку с проездным билетом и, не давая ему ответить, выскочила за дверь.

Все было наперекосяк – дома и магазины, метро «Кропоткинская». Но она не может без него, если Костя ее бросит. И это было сильнее всего, сильнее незародившейся любви к ребенку. Когда она вышла из напоминающей панцирь черепахи станции «Новокузнецкая», первоначальная осень, похожая на младенца, пачкающего невинно-желтым пеленки листьев, ощерилась на нее языческой неразберихой. Салют тебе, стахановец краснозвездный, город-труженик, пришла четвертая стража, пробасил гудок четвертого часа пополудни, из заводских проходных, из этих трудовых коконов вылезли не разберешь кто, чтоб разбрестись на нетвердых ногах к пивным, к рыжим трамваям – не задерживайтесь с посадкой, хотя, кажется, уже всех посадили, кого было можно и кого не надо; с Пятницкой горит негаснущими неоновыми лампами вертеп Первой Образцовой, напротив которого двуликий дом с красными кирпичными этажами, словно насосавшийся темным трудовым алкоголем. А с угла, с Малой Ордынки, строгая каменная облицовка маленького замка, дом, уже утонувший во времени, невидимый ей, куда она ни разу не пришла, томимая стыдом своей последующей жизни во дворе полубарака, проколотого иглами снега.

Женя темной вечерней птицей влетела в двойную, с коридорчиком комнату, напоминающую гармошку фотоаппарата, установленного на кособоком штативе. Роговые очки у бабушки упали с переносицы на стол. Жене иногда казалось, бабушка «прочитывает» глаза, чтоб они превратились в незрячих моллюсков, чтоб наконец, скрипнув осью, кончилось отпущенное ей время для книг, для жизни. Она кинулась к ней с объятьями и шелестящими вопросами – когда приехали, почему не писала? Женя косо опустилась на стул и бухнула сразу, без всяких прелюдий:

– Я беременна, Костя велит сделать аборт.

– Как это велит? Кто он такой? – Всплеснула руками Надежда Николаевна, тоже без обиняков включаясь в действо такого негаданного разговора. – Первый аборт, как же… внученька, не вздумай!

– Иначе, он сказал, мы расстанемся, расстанемся навсегда, – повторила Женя.

– Вот оно как? – Надежда Николаевна взяла ее за руку. – Как же его любовь, разные слова? Щебетал, как трясогузка. А чем он мотивирует, насчет аборта?

– Говорит, мы мало еще знакомы, в смысле недолго, неизвестно, как дальше сложится…

– Ты возьмешь академический отпуск, так все делают.

– Так-то оно так, но я же не работаю. Подумал, повиснем у него на шее. Ты пойми, я не могу без него, он все в моей жизни, не могу.

– А зачем он такой тебе нужен? – Надежда Николаевна вскочила со стула. – Воспитаем без него, Женька, накупим распашонок.

– Разве в распашонках дело? – уже недовольно спросила Женя.

Бабушка задымила папиросой.

– Пошли его подальше! – Тамара, она оказалась дома, выкатилась в цветастом халате из своей комнатенки. – Они – многие – сначала не хотят, а потом привязываются.

– Конечно! – подхватила бабушка, обрадованная, что Тамара попала в точку. – Ты сейчас на перепутье, Женюля, и самое важное – поступить правильно, не наломать дров.

«Верно, чего уж тут?», но с каждой минутой Жене все меньше хотелось оставлять ребенка, растить одной, в нищете, с крикливой Тамарой, с соседками-крысами (мы родили от мужей, а ты нагуляла), сын или дочь повторят ее путь, выпьют до дна эту горькую чашу.

– Ты не понимаешь, – сказала Надежда Николаевна, – ребенок – такая радость, держать его на руках, купать. Это огромная радость!

Женя так не считала.

– Позвони Косте, поговори с ним, – попросила она.

Надежда Николаевна изменилась в лице.

– Мне это не-при-ятно, – произнесла чуть ли не по складам. – Раз у него язык повернулся, у нас тоже есть гордость.

– Позвони, – настойчиво повторила Женя.

– Ну ты же понимаешь, я не могу говорить об этом из коридора, у стен есть уши, придется звонить из автомата.

– Позвони из автомата.

«Как она все рассусоливает, ясно, есть уши!» Бабушка накинула старое пальтецо, вышла во двор. Она вернулась подозрительно быстро. Женя так и не узнала, звонила ли она на самом деле, она не была уверена, состоялся ли разговор.

– Ну что, – грустно произнесла Надежда Николаевна, – он мне сказал то же самое, что еще не время, тебе учиться надо. Придется подождать, когда построит кооператив. – Она отвернулась. – Вот что я тебе скажу, надо уйти с гордо поднятой головой и рожать ребенка, как-нибудь подымем.

Женя слишком хорошо знала, испытала на собственной шкуре это «как-нибудь», она не хотела повторения собственной судьбы. Но испуг, Жене операция казалась кровавой и страшной, страх боли, душевной и физической, не оставлял ее. Взбег на пятый, потому что лифт занят, глухо елозит, как смычок по контрабасным струнам рельс, канаты дрожат, прыжок над пролетами лестницы, пропахшей пылью и еще бог знает чем старинным, ключи трамвайно дребезжат в ее охолодевших пальцах. Константин склонился над столом, над ватманами, своей большущей спиной, он рисует, как будто не произошло между ними кардинального разговора, а для Кости его словно и в самом деле не было; Женя не станет спрашивать о звонке бабушки, хватит унижений, ведь и она просила тебя… За вкусным обедом, предусмотрительно приготовленном Зоиной домработницей, Костя мягко, но сильно взял ее за руку, так что выпала мельхиоровая вилка из другой.

– Ну, успокоилась немного, Женчик? – бархатный глубокий баритон назвал, произнес ее имя, что редко бывало. – Все образуется, все будет хорошо, вот увидишь. – Она вздрогнула плечами: «Неужто он передумал, решил оставить ребенка?» Но дальнейшие слова Кости развеяли ее сомнения. – Какая из тебя мать? Ты сама мне вроде ребенка. – Он неловко улыбнулся. – Не спеши с этим, подожди немного. Я на взлете, впереди выставка, признание не только в узком кругу. А так, сама подумай, что меня ждет? Унылая поденщина, я не смогу делать то, что хочу, что перспективно, интересно, придется вкалывать ради денег, вся жизнь переменится, пойдет под уклон, мы не сможем жить для себя, ездить, куда захотим. Пожалей меня, барсука неуклюжего…

Темные токи возмущения поднимались в ней. «Оказывается, она должна жалеть его за то, что он настаивает отделаться от ребенка». Женя закрыла лицо руками, ничего не сказала. А под вечер, в накидке из хвостов какого-то зверя прискакала тетка Адель, она, конечно, была в курсе. Костя подошел к шкафу, стал бессмысленно, для вида, переставлять книги, но не вышел из комнаты по причине деликатности разговора, он хотел все слышать, не пропустить ни слова.

– Женечка, уверяю тебя, ничего страшного, все это делают, – начала она без обиняков, с места в карьер. – Я договорилась с прекрасным доктором, у Федора Михайловича огромный опыт, ты и почувствовать ничего не успеешь.

– Но первый аборт, тетя Ада, вы же сама врач, – начала было Женя, понимая, что все напрасно, ей не проломить двойную оборону.

– Ну и что? – перебила Адель, стараясь не юлить разбегающимися глазами, – я сделала, в свое время, и опять могла иметь детей. «Что же не имела, раз могла?» – хотела выкрикнуть Женя, но промолчала, сникла под ее напором. – Завтра с утреца, – продолжала она ласково, – поедешь к нему на Красноказарменную, в больницу, скажешь, что ты от меня. Федор Михайлович тебя посмотрит и сделает все как надо. Слышишь? Что ты скисла? Я ему уже позвонила, а чего тянуть? Я права, Костя? – бестактно спросила она. «Боятся, что я не соглашусь, торопят». – Пять минут, Женя, и дело с концом, – не унималась словоохотливая Адель.

Через щель в двери Женя слышала, как она говорила провожавшему ее Косте:

– Даже и не сомневайся, ты все правильно решил, а то бы она показала коготки.

Что она могла показать – свою зареванную душу? «Выходит, какие-то сомнения у него были? Если бы она смогла, умела убедить его, но нет у нее такой силы, такой прыти». Костя был так предупредителен с ней, кормил из рук шоколадом, не заводил неприятных разговоров, и Женя смирилась, не лезла в бутылку, все в ней как-то сникло. Заморозилось, зимний холодок бежал по спине. Тоскливо зазвенел будильник, Женя отвыкла вставать так рано, Костя спал, повернувшись к стене. В окно заглядывал щетинистый рассвет. Женя по-солдатски быстро собралась, хлебнула наскоро кофе, вышагивала к метро, оловянный солдатик.

Красноказарменная улица вытянулась шеренгой безликих зданий, взглянув на бумажку, она вошла в белый больничный дом, прошла по свежевымытому полутемному коридору. Несмотря на ранний час Федор Михайлович, в халате второй свежести, был при исполнении, тщедушный старичок, как многие гинекологи, с бабьим расплывчатым лицом.

– Ложитесь, милочка, в кресло, – узнав, кто она и от кого, сказал он, указывая на растопыренный снаряд устрашающего вида.

Женя неуклюже забралась на кресло, она впервые подвергалась гинекологическому осмотру, руки в прозрачных перчатках умело, неприятно манипулировали в ней.

– Адель Ильинична не говорила, что первая беременность, – на минуту замялся «Достоевский», – ну да ничего, срок еще небольшой, все будет хорошо.

Женя сменила кабинет с кактусом на другой, с замазанными краской окнами, на процедурную, где рослая сестра с большой лошадиной головой подбрила ее и шлепнула на топчан застиранную рубашку и такой же, цвета мышиного кала, халат.

– А там потом отрастет? – спросила Женя.

– Ты, что, совсем глупая? – рявкнула сестра. – Бери пеленку и иди в операционную.

В тесном казарменном закутке топталось несколько женщин разного возраста, совсем молодых почему-то не было.

– А вы когда-нибудь делали? – спросила Женя стриженую, с засаленными волосами.

– А то! Я что, с мужиком не жила?

– Заходите двое, – послышалась команда из-за желто-белой двери.

Во взгляде у Жени была обреченность, как у собаки, которую привезли усыплять. Она миновала кресло, где манипулировал страшными инструментами черноволосый краснолицый толстяк – словно ей будут делать что-то другое – и подошла к другому станку, там ее поджидал улыбающийся Федор Михайлович в пекарской шапочке. «Сейчас булочкой угостит», – усмехнулось что-то в ней, она словно вдруг стала на пять лет старше. Боль была невыносимо острой, но короткой, как если бы ее проткнули заостренным прутом. «Ну что орешь? Терпи, рожать еще больнее», – услышала она за своей спиной, но не вникла в смысл слов. Враскоряку она слезла с кресла, туда, где в эмалированном судке кровавилось то, что извлекли из нее, – попытку человека. Она постанывала и не знала, следует ли благодарить Федора Михайловича за проделанную работу. Ее подхватила под локоть операционная сестра, но идти до палаты Женя не могла, и доктор повелел привезти каталку. В коридоре другая пожилая рыжая сестра (как неказисты бывают рыжие пожилые люди) все тридцать метров, что везла, недовольно бурчала: «Как половой жизнью жить, так они первые, а тут целый концерт устроила, артистка». В палате она плюхнула Женю на застеленную койку и удалилась. Сквозь набежавшие слезы она не слышала увещеваний пухлой соседки: «Ничего, через часок все пройдет, хочешь, принесу пузырь со льдом?» Жене было стыдно, что ей жаль не того, кого уже не было в ней, не его крохотную неслучившуюся жизнь, а себя, растерзанную, раздрызганную, проколотую острым инструментом. То, что извлекли из ее лона, не представлялось ей потерянным ребенком, а лишь кровавым комочком, бесчувственным зародышем. Советская действительность не считала таких людьми, человеком мог считаться только строитель коммунизма, боевитый, непреклонный, сегодня он на целине, а завтра – в Сибири, вбитый в жизнь, как крепкий гвоздь. Соседка в пестром махровом халате склонилась над ней с резиновым пузырем.

– У вас дети есть? – сама не зная, почему спросила Женя.

– А как же? Двое.

Почему мутная, невыносимая ряска тоски опутала, оплела ее зеленой паутиной, словно она погружалась в холодный пруд? Молоденькая глазастая сестра принесла ей обед, но Женя отказалась, тяжелый комок распирал горло, а боль внизу живота между тем утихла и слабость прошла.

– Мы ведь бабы – как кошки, на нас все быстро заживает, – глядя в ее порозовевшее лицо улыбнулась пышноволосая добродушная соседка.

Женя поморщилась. Она не хотела ощущать себя бабой, отделавшейся от собственного ребенка, а попросту – убившей беспомощный кровоточащий зародыш. Ведь если бы ей за это что-нибудь было, влепили как следует, она вряд ли бы согласилась, еще подумала бы, – впервые засвербило чувство ее кромешной вины. После обеда заявился Федор Михайлович, уже без шапочки, но в халате, от него вкусно пахло щами, расторопный советский служащий, и ни намека на то, чем он занимался несколько часов назад. «А у него есть наверняка свои дети, пожалуй, и внуки», – подумалось Жене.

– Ну, как мы себя чувствуем? – делано улыбнулся Федор Михайлович, осторожно прощупал ее живот. – Конечно, лучше бы до завтра полежать, как говорится, тише едешь…

– Нет, выпишите меня сегодня! – не выдержала Женя, на нее, как у блатной, не было истории болезни, под мышкой у доктора белела карта соседки.

– Если так не терпится, мы задерживать не будем.

– Ты зря, полежала бы, – услышала она с соседней койки.

Женя только рукой махнула и стала собираться. Не успел доктор уйти, как в дверь снова просунулась лупоглазая сестричка.

– За тобой отец приехал.

«Как отец? – ужаснулась Женя. От кого он мог узнать?» В коридоре ее ждал Костя. «Неужели он такой старый?» – мелькнуло в голове, а она не замечает. Он неловко мялся в абортивном отделении. Это нигде не было написано, подразумевалось. Даже на морге висит дощечка, а тут все шито-крыто.

– Девочка моя! – кинулся он к застеснявшейся Жене. – Как ты себя чувствуешь? Доктор говорит, все прошло хорошо. – «Еще бы! Вот ему бы вместе с доктором испытать такую убийственную боль». – Ты хоть минуту сомневалась, что я приду? Да мне этот день бесконечным показался, оказывается, я к тебе привык…

Она семенила рядом с ним, отягощенная своим новым нелегким знанием, и потерянно думала: как хорошо, что я уступила ему, послушалась, и никто больше между нами не стоит. Если бы она в то время понимала, что это ее ребенок, не столько Константина, как Божий.

– Как я тебя люблю! – Костины пальцы касаются ее развевающихся волос, обветренное лицо, карпатский загар еще не сошел, чуть расплывчатое, как будто в шафрановом нимбе. Если бы он сказал это, обнимая ее, в постели, она почувствовала бы горячий ток радости, притяжения, а здесь, на пустой палубе прогулочного катера, обдуваемая осенним ветерком, она ощутила знобящее удивление – Костя давно не признавался в любви так откровенно, даже ночью; карамельно-голубое закатное небо над Москвой-рекой тонкой оберткой обволакивало их. – Наверно, последний рейс или предпоследний, встанет на прикол. – Костя прижал к губам ее потеплевшие пальцы, покрывая поцелуями ноготки с облупившимся лаком.

Золотые шары кустов лесенкой убегали к холмистому верху Ленинских гор, где в пыльной дубраве, пронизанная остриями закатных лучей, чернела покосившаяся колокольня Андреевского монастыря, брошенного в пучину безбожных лет. Его каменное забытье нарушалось лишь гомоном вороньих стай и голосами речных гудков. Костя попивал кислое вино, принесенное снизу, из трюма. Женя никогда не плавала с Костей на таком суденышке, внезапное счастье накрыло ее с головой. Вдруг он поставил стакан и посмотрел по сторонам пустой палубы.

– Хочешь, я прочитаю тебе гениальные стихи?

– Хочу! – встрепенулась Женя.

И он читал торжественно, нараспев, почти как молитву, чтобы до Жени доходило каждое слово:

Он прочел до конца, на одном дыхании, слегка понизив голос на строке: «Прощайте, годы безвременщины». Женя слушала, онемев.

– Какое великолепие слова, не слова, а бриллианты! Кто это написал? – спросила растерянно.

– Пастернак. Борис Пастернак.

– А о ком это – «в лесу холодной землемершей»?

– О смерти. О ком же? Ты не поняла? Пастернак умер в этом году, тридцатого мая, его похоронили в Переделкино. Мы с тобой обязательно съездим на могилу, до холодов еще успеем. Тебе понравилось?

– Замечательно. Слезы навернулись на глаза. – Голос, который даже по телефону вызывал в ней жгучее желание – помножился на великие стихи.

– Не замечательно, а гениально. Глубина безмерная, как в море, вся человеческая жизнь проходит перед глазами, но чтобы понять, надо ее прожить. Это стихи из его романа «Доктор Живаго». – Константин наклонился к Жене, чтобы их никто не мог услышать, хотя никого не было. – Роман у нас никогда не напечатают, потом объясню. Он ходит по рукам, перепечатанный на машинке. Я достану, и мы прочитаем.

– Как интересно! – Чувство потерянности, униженность, не оставлявшие ее все эти дни после больницы, улетучились, рассеялись. У нее есть опора, сколько еще она от него узнает!

…Женя, спотыкаясь, шла по пустырю, куда он ее выведет, разрезанная восьмерка, выпотрошенная бесконечность? И вдруг ей показалось, что мусор движется, неподвижные холмы с края свалки беззвучными волнами надвигаются на нее. Ей мерещится? Она прибавила шагу, стало страшно. А если не было никакой эволюции, в ней столько брешей, в один космический миг бухнул взрыв – пистолет с глушителем в гангстерском фильме, и все возникло сразу: динозавры и, может быть, одновременно люди, пальмы и сосны, медузы в прибрежном бульоне, и все было на своих местах, черная икона пустыря… Мудрость не умиротворяет, приносит смерч познания, созвучного со смертью. Женя шла в странном забытьи, ледяные холмики – ее нерожденные дети, они не будут укоризненно ждать у Небесного порога, они не вырастут, никем не станут, в их раскромсанной ткани, еще не плоти, было нечто зоологическое. Вспомнился зоомагазинчик «Сомик» – разве тихих, смиренных рыб не потрошат зверски, еще живыми? Вместо души у них только боль, одна страшная боль. Женя с Костей так и не собрались в Переделкино, как и на Ваганьково, на могилу его матери, куда он обещал ее свозить. Всё какие-то заботы, мелкие дела. Женя по-прежнему, почти ежедневно бывала у бабушки, она уже не считала халупу на набережной своим домом; проводила там несколько часов. Лениво раскрывала «Историю античного искусства», которую прихватила с собой. Рассеянно смотрела по сторонам, как бы не замечая Надежду Николаевну, мимо нее, что обижало бабушку. Желтые гирлянды листьев свисали в окно, возвещая неумолимую осень.

Как-то поутру Костя сказал Жене:

– Я собираюсь на Сенеж, в Дом творчества. Надо поработать.

– Возьми меня с собой! – попросилась Женя. – Я не помешаю, буду тихой мышкой.

– Нет, Женя, – его лицо стало неожиданно твердым. – Я не развлекаться еду. Ты же знаешь, у меня в следующем году выставка, что, одни иллюстрации вывешу? Месяц быстро пролетит, даже меньше, двадцать четыре дня. Разок или два приедешь, меня навестишь.

– Нет! – снова взмолилась Женя. – Можно, я хоть на недельку. – Она еще не разлучалась с Костей, не представляла, как будет без него.

– Я же всё сказал. Ты, как хвост, всегда будешь за мной таскаться? Иногда надо и врозь побыть, – разозлился Константин ее непонятливости.

– Я знаю, почему ты меня не берешь, – расплакалась Женя, – ты хочешь там быть с Людой. То-то она звонила вчера, позавчера. – Работа только отговорки, – она устраивала ему скандал, и это взбесило Костю.

– Как ты смеешь таким тоном разговаривать со мной? – Женя бросилась лицом в подушку и, стиснув кулачки, тупо твердила «я знаю, я знаю». – Что ты нафантазировала себе? – внезапно смягчился Костя. – Никакой Люды там не будет. Подумаешь, звонила, дел-то.

– Хочешь, я уеду к бабушке? – рыдала Женя.

– Ладно, – Костя присел рядом с ней на тахту. – Зачем такие крайности?

– Я знаю, – Женя села рядом, скинула его руку со своего плеча, – ты с ней встречаешься, – выговорила она холодным отчужденным голосом, – бываешь у нее.

– Только по работе, – оправдывался Константин, и то больше в редакции, с паспарту или с макетом.

– Сначала в редакции. А потом дома у нее коньячок пьете. Тетке сорок лет, а мне двадцать один, – продолжала она заносчиво, – сказать кому-нибудь, не поверят.

– Ну вот что, – Костя поднялся, навис над ней, как туча, – я вообще никуда не поеду, если ты не хочешь по-хорошему, но тебе это аукнется.

– Пускай! – Женя не очень-то испугалась его угрозы, мало ли чего не скажешь в запале, Тамара вообще тарелки била об пол, но призадумалась.

Правда, теперь Костя, кажется, не уедет, будет с ней, она добилась своего. Но какая-то квелая, горькая была эта победа.

Женя давно не откровенничала с бабушкой, а тут рассказала. Надежда Николаевна грустно слушала ее.

– Зря ты полезла в бутылку, – сказала, вздохнув. – Тамара тоже закатывала твоему отцу сцены ревности, и чем это кончилось? Во-первых, ты не знаешь, возможно, он действительно хотел там работать.

– Нет, знаю, – упрямилась Женя.

– А потом… – бабушка затянулась папиросой, – женщина должна уметь прощать, закрывать на некоторые вещи глаза, иначе жизнь в ад превратится и ничего хорошего не получится. Поняла?

Женя кивнула, но больше для вида. Ее молодая задиристость и бескомпромиссность никак не принимали кургузую житейскую мудрость, они ей претили. Заглубились прогалины в тучах, похожие на маленькие проруби, по-осеннему набухли бородавчатые древесные ветки. Костя с Женей отправились в Дом художника на осеннюю выставку. В пенале зала, освещенного специально тускло, чтобы свет не поглощал, не дробил, бликуя, краски на холстах, было развешано с два десятка картин, их рассматривали специфические старушки художественных салонов: нарумяненные морщинистые щечки, похожие на печеные яблоки, строгая, но дорогая одежда, с непременным бантом на блузке, серьги в желтых мочках – неужели она когда-нибудь тоже станет такой? Как они не похожи на ее бабушку, старую корягу в трещинах. Некоторые из этих картин Женя видела в работе, в мастерских художников, когда там бывала, это масло, скользкое от пота и сердечной крови, а теперь полотна дозрели, доспели, чтоб их здесь вывесить. Костина графика, иллюстрации к «Дон Кихоту» были выставлены во втором маленьком зале, около них никто не задерживался, Женя видела, Костю это задело. Подожди, хотела она сказать, сегодня только второй день, но прикусила язык, понимая, что это глупо. Они бродили по навощенному паркету, Костя раскланивался со знакомыми, с безразличием смотревшими на Женю, как на предмет интерьера, потом спустились в задымленное, булькающее вином и голосами, кафе. Рядом с их столиком, у барной стойки Женя заметила Виктора Сергеевича, в коричневом свитере, как всегда подтянутого.

– Пусть сам подойдет, – хотел удержать ее Костя, но Женя уже бросилась к своему другу, как она могла забыть, не звонить все эти месяцы ему, кто обласкал ее в самое трудное время, помог поступить на истфак?

– Витя!

– Куда ты пропала? – Они обнялись. – Ты сейчас поймешь и простишь меня. Виктор, я вышла замуж. – Она подвела его к столику и скороговоркой повторила: – Я вышла замуж за Костю Кетова.

Морщинки на его лбу поползли вверх.

– Я ничего не знал. Что ж, поздравляю!

Лицо Константина стало непроницаемым.

– Об этом лучше говорить за бокалом вина.

– Почему?

Казалось, Женя покраснела вся, до корней волос. Костя промолчал. «Ведь ты нас как бы познакомил», – хотела она сказать Виктору, но слова застряли у нее в горле. К ним амикошонски подошел официант, принес пирожные и бутылку сухого.

– За вас! – как-то не очень уверенно произнес Виктор.

Он чувствовал себя не в своей тарелке, Женя убрала пальцы с его руки. Они обменялись с Костей несколькими беглыми фразами о выставке, не углубляя разговора. Сославшись на то, что его ждут, Виктор поднялся.

– Костя, почему ты не считаешь меня своей женой? – со страданием в голосе спросила Женя.

– Может, не здесь? – Он взглянул на нее с откровенной неприязнью. – Ей-богу, ты меня ставишь в дурацкое положение. – Он отхлебнул вина, закурил, оставив нетронутыми пирожные.

За дверями уютного Дома художника было уныло и холодно. Молча дошли почти до Красной площади. Серое мясо облаков было нанизано на шпиль сакральной башни.

– Почему ты не хочешь на мне жениться? – попыталась Женя возобновить оборванный разговор. – Как все, чтобы можно было сказать людям.

– Кто это все? – Константин снова закурил. – Многие живут, как мы, а на Западе – почти поголовно. Сколько тебе лет? Не терпится поставить штамп в паспорте? Подожди, не гони коней.

Женя понимала, что ему просто нечего сказать.

– Ты относишься ко мне несерьезно.

– Тебе не надоела эта мелодрама? – начиналась перепалка. Огромный архаичный ангел, как аэростат, плыл над их головами. – Если хочешь знать, я должен просить твоей руки, а не наоборот. – Сейчас, на пустыре, Женя вспомнила не понятый ею до конца разговор. – Попривыкнем друг к другу, – куда-то себе под ноги говорил Костя.

– Разве мы не привыкли? – Пустырь, этот театр теней, где вращались вхолостую скрипучие механизмы, винты космической жизни; эксперимент давно дал сбой, провалился в тартарары, операторы сошли с ума, или спились, или их перевели на более легкую работу, хотя что может быть более захватывающим, чем вершить жизнь плаксивых букашек, антикварных червей?

Между тем тучи ощутимо сгущались, их тесный, оказалось, достаточно зыбкий мирок давал трещину. Тетка Зоя, индифферентная, плоская, как доска, в своем учительском кашемировом платье, только здоровалась с ней, Адель вообще перестала приезжать. Женя жила в странном оцепенении. «Ты что-то осунулась, с этим все в порядке? – спрашивала бабушка, похлопывая ее по животу. – А то ведь заставлю рожать!» Женя отмахивалась, как она заставит? Костя всегда, когда чувствовал себя виноватым, оказывал ей знаки внимания, хотел порадовать, дарил разные безделушки, к которым Женя была достаточно равнодушна. «Ты не бросайся золотом, переборчивая какая, – увещевала ее толстая шляпница-соседка, – колечко-то с камушком, увидишь, пригодится».

Они пытались вести светскую жизнь. Как-то после спектакля, когда они вышли на улицу, уже по-зимнему снежную, Костя, широко улыбнувшись, сказал:

– В старые времена, послушав оперу или посмотрев балет, люди закатывались в «Яр», у подъезда уже ждали тройки, лихачи… но мы не поедем в гостиницу «Советская», правда? – Он прижал к себе Женю. – Мы часок побудем в каком-нибудь насиженном месте.

И они отправились в «Москву», ресторан в Охотном Ряду.

Константин заказал салаты, себе – сто, а Жене пятьдесят грамм водки. Она вечно удивлялась, почему в его толстом коричневом бумажнике всегда водились деньги. В зале играл женский оркестр, и он не нравился Жене, мужчина-дирижер своей палочкой дал команду этим напомаженным завитым овцам в розовых длинных платьях, и они заиграли какой-то бравурный вальсок, как на танцплощадке. Дома Костя открыл венецианское окно, репетиция снега кончилась, крупные белые хлопья целыми пригоршнями валили на подоконник. И тут с тревожным гульканьем в комнату влетел голубь, который давно должен был спать в этот поздний час, и как ни в чем не бывало сел на ломберный столик, словно уже прилетал сюда. «Чья-то душа, может быть, Костиной матери», – думала впоследствии Женя.

– Он совсем замерз, засланец, – Костя спрятал голубя под вельветовую куртку, – я тебя сейчас покормлю, – он достал печенье из полированной «Хельги», раскрошил его, голубь сначала дичился, потом резво, бодро клюнул раз, другой.

Голубь стал часто прилетать, голодный, замызганный, птичья дворняжка, но Костя никогда не брезговал, всегда кормил его, давал попить.

– Было б дело на зоне, – он нередко вспоминал свое сиденье, – его бы откормили, а потом зажарили. А давай, Женюль, назовем его как-нибудь, например, Тришкой или Трешкой, как?

Женя пожала плечами, она кормила мякишем пернатого гостя, но на руки не брала. Считается – нехорошо, когда птица залетает в дом: предвестие беды. Женя тогда не слышала об этом, узнала позже, но ведь с Костей ничего плохого не случилось, ни тогда, ни потом, все у него шло как по маслу. Зима словно отступила на короткое время, вспомнив, что еще ноябрь, подарив осени несколько холодных, но ослепительных дней. Город казался промытой линзой небесного окуляра, в которой светились чистые и строгие дома, тронутые утренней изморозью бульвары… Женя ехала в троллейбусе по Садовому кольцу и не поверила своим глазам: по тротуару, параллельно вагону, задумавшись, шел Константин, в тяжелом драповом пальто, в надвинутой на лоб шляпе, которая старила его, из-под шляпы поблескивали роговые очки. Что в этом было необычного? Да, шел куда-то, тут неподалеку издательство, но Женя почувствовала прилив такой горячей любви, раздирающей ей грудь, безумной. Всепоглощающей, словно не рассталась с ним несколько часов назад и не увидится вечером. Она чуть было не сорвалась с сиденья, толкнув соседа, но сдержалась, остановила себя – троллейбус только отъехал от остановки, следующая, «Колхозная», – нескоро. А Костя медленно шел, вне времени, зависнув в пространстве, обособленно, отдельно от нее, Жени, и что-то безотчетно горестное шевельнулось в ее душе. Троллейбус быстро обогнал ее любимого, все и длилось-то минуту-другую, а в ней всколыхнулось почти позабытое, детское, ну да, это было где-то здесь, на Колхозной, когда они шли с бабушкой, такой дорогой ей тогда, и вдруг ей показалось, что ничего вокруг нет – ни домов, ни улиц, всё мираж, и холодный ветер, как из глубины воздуха, обжег ее.

– Костя, а я тебя видела! – радостно сообщила Женя, стоя в дверях, ты шел по Колхозной в сторону Домниковки, а я ехала в троллейбусе! – жарко выдохнула она.

– Ну и что? – Костя хотел помочь ей раздеться.

– Мне вдруг показалось, что ничего вокруг не существует, что на месте домов и улиц находится что-то другое, непонятное. Что за воронка такая? Ведь со мной это было в детстве, тоже на Колхозной, – оправдывалась Женя.

– А не жар ли у тебя? Говорил, шубку надень. – Константин приложил ладонь к ее лбу. Он ничего не понял, как тогда бабушка, наверно, она плохо объясняла, а как объяснить такое – искривление пространства и сознания? – Градусник поставим?

– Не надо, отмахнулась Женя, присаживаясь на стул. – Ты не понял, что я сказала?

– Нет. Ерунда какая-то. Когда я удил рыбу с мальчишками на Истре, мне вдруг показалось, что на нас плывет с неба огромный фиолетовый шар, потом он исчез, растворился, вот вспомнил.

И тут Женя догадалась, что было с ней, – огромный, несусветный страх потерять Костю, жить без него, чуть не вырвался наружу, едва не заставил остановить троллейбус. Попивая с ним чай, говоря о пустяках, она ни словом не обмолвилась о своей душевной буре, но противный червь стал незаметно точить ее, как румяное яблоко на ветке. В последний осенний день, вернувшись в пятом часу с Балчуга, от бабушки, Женя застала в большой комнате с лепниной Равиля Юршова, художественного редактора; в художественные редакторы обычно идут неудавшиеся графики. Пухлый Равиль, с очень белой, как бы выглаженной кожей и зоркими веселыми глазами, сидел напротив Константина, за его рабочим столом, они о чем-то неспешно разговаривали.

– Свари нам кофе, – вместо приветствия сказал Константин.

Он поленился встать и помочь ей снять шубку или не хотел выказывать перед друганом, что балует ее большой заботой. Женя про себя это отметила. Она вернулась с пахучей турочкой (опять залила коммунальную плиту, жирное кофейное пятно стекало с чугунной решетки), «неряха, захребетница» – шипела ей вслед соседка. Женя достала из «Хельги» пряники и сахар.

– Вот что, Женя, – без обиняков начал Костя, едва отпили из чашечек и они с другом не сделали первой затяжки, – мы тут покумекали, Равиль узнал, у них в издательстве есть место в отделе писем, нагрузка не бог весть какая, ты справишься.

Женя обомлела, выронила серебряную ложку: «Костя посылает меня на работу, как на три буквы».

– Выходит, я тебе надоела, пристроить меня хочешь? – фистулой выкрикнула она. – Я и так не слишком мозолю тебе глаза.

– Тише, успокойся, что с тобой? – недовольно произнес Костя, покраснел. – Ты учишься на вечернем, тебе положено где-то работать. И понять должна: ты уходишь к бабушке на несколько часов, а в остальное время я должен сосредоточиться, чтобы ты не ходила туда-сюда, придумать художественную концепцию. – Костя нервно курил, Равиль молчал, не вмешиваясь в неприятный разговор, он хотел как лучше. – Потом, – продолжил Костя сквозь клубы дыма, – у меня бывают люди, деловые встречи, наконец, дай мне отдохнуть от тебя.

«Ты хочешь и сюда баб водить?» – распаляла себя Женя, но смолчала. Лучше бы выпалила, чего уж там! Погорячилась бы и забылось.

– Ты хочешь избавиться, отделаться от меня! – теперь она уже кричала во весь голос, не думая о последствиях. Женя не помнила, какая сила рванула ее к дивану, она колотила по нему ногами, словно мальчишка из «Белого пуделя», кричала, как Тамара, когда на нее находило. – Ты попрекаешь меня куском хлеба! Что я живу на твои деньги!

– Прекрати это безобразие! Тебя холодной водой облить? Что за истерика! – Костя грубо схватил ее за руки и стянул с тахты, взлохмаченную, в потеках слез.

Равиль что-то промямлил и бочком пробрался в коридор, за ним хлопнула входная дверь. Женя почти свисала со стула. Костя, разъяренный, стоял около нее.

– В какое положение ты поставила меня перед товарищем? Равиль – известное трепло, вот и будут судачить, что я живу с истеричкой. Что я плохого сказал, предложил? Чтоб такая реакция? – распекал ее Константин.

Женя и сама понимала, что вела себя ужасно – ни в какие ворота.

– Костя, прости меня ради бога! Не знаю, что на меня нашло. – Она встала, хотела прижаться к его мощной груди, но Константин отстранился. – Я больше никогда так не буду, прости! – взмолилась она.

– Когда я тебя упрекал? Скажи, – не утихал Костя.

– Я обещаю тебе, никогда больше…

– Я тебе не верю, – он был неумолим. – Это полное бескультурье – так орать, как тебя воспитывали? Пойди, умойся, – он пригрозил ей пальцем, – и запомни, если такая безобразная сцена повторится хоть раз, я с тобой расстаюсь навсегда. Ясно? – сказал он с ледяным спокойствием.

Женя кивала головой, лепетала что-то невнятное. Она не поняла, что это приговор. Потом они в молчании обедали, ели невкусный Женин суп. Соседка, Макарьиха замолотила кулаком в дверь.

– Кофе разлила, плиту загадила, а вытирать кто должен? Пушкин?

Женя выскочила в коридор, на кухне махнула тряпкой. «Вот змея! – подумала. – Не могла сама вытереть, из-за всего скандал, просто сживают со света». Без единого слова они закончили обед, Костя не разговаривал с ней весь вечер, можно сказать, объявил бойкот. Только к ночи оттаял, смягчился, крепко, нежно обнял ее, и Женя снова ощутила себя в раю, который она чуть не потеряла.

Утром, за кофе неуверенно сказала:

– Если бы я утром уезжала на работу, я была бы лишена удовольствия завтракать с тобой.

Костя пожал плечами:

– Жизнь не состоит из одних удовольствий.

Женя не хотела, но потом все же рассказала бабушке о неприятной сцене, захотелось облегчить душу. Надежда Николаевна всплеснула руками.

– Конечно, я переборщила, – оправдывалась Женя, отводя глаза, но и Костя, мне кажется, перегнул палку.

– Ничего не перегнул! – возмутилась Надежда Николаевна. – Зачем ты закатила ему истерику? Совсем как Тамара. – Вздохнула, закурила: – Наследственность свое берет. Я полностью согласна с твоим Константином, ты – молодая, здоровая, надо работать, тогда тебя будут уважать. – Не могла она без сентенции!

– Ты многого не понимаешь, просто, не знаешь.

Бабушка что-то пробурчала в ответ, Женя поспешила закрыть разговор. Потянулись ровные, как скошенное поле, дни с ночными заморозками, с черным городским снегом. Хрупкий мир в доме был восстановлен.

– А ты знаешь, Женек, он у нас голубка, я сделал осмотр, – улыбаясь, сказал Костя, когда сизый прилетел с очередным визитом, поскакал на карнизе, поскребся коготками о стекло. – Как же нам ее назвать? Хавроньей?

– Она же не свинья, – засмеялась Женя.

– Агриппиной? Слишком для нее вычурно. Пусть будет Степанидой, Стешкой.

Через неделю Константин устраивал небольшой сабантуй по поводу выхода в Детгизе «Сказок Андерсена» в его оформлении, и, конечно, заявился незаменимый Равиль Юршов. Женя, уже немного поднаторевшая в домашнем хозяйстве, в стряпне, решила испечь лимонный пирог по рецепту; сладкие запахи корицы и ванили растекались по неуютной коммунальной кухне. Поглощенная приготовлением затейливой начинки, Женя не заметила, что кто-то стоит у нее за спиной, в следующую минуту подумала, что это соседка, и вздрогнула, когда рука, явно мужская, мягко взяла ее за талию. Равиль стоял рядом и тянулся к ней с поцелуем.

– Ты что? – оторопела Женя и залилась румянцем, она глазам своим не верила, отстранила его руки.

– Женя, – дыша ей в лицо водкой, жарко говорил Равиль, – ты мне с первого взгляда понравилась, помнишь, там, у тебя на Балчуге, я потом вспоминал… У меня есть своя комната, помимо квартиры, где живут мои, гар-сонь-ерка, – игриво проговорил он по слогам («что это такое – иностранное слово?»), – ты не пожалеешь.

– Как ты можешь? Как тебе не стыдно, – напала на него Женя, – такое предлагать? Я скажу Косте, я его люблю, понимаешь? И всю жизнь буду любить.

– Ну, насчет всей жизни не зарекайся. Считай, что я пошутил, а Косте выкладывать не надо, ты же не маленькая.

Но Женя, когда разошлись гости, которые, нахваливая, уплетали пирог, выпалила:

– Ты знаешь, Равиль полез ко мне обниматься-целоваться на кухне. Надо было дать ему по морде?

– Да он пошутил, выпил лишнего, сорвался с катушек, – даже не рассердившись на друга, сказал Костя, пуская кольца дыма.

– Пусть он сюда больше не ходит, – надула губы Женя, – не дружи с ним.

– Что же, я должен отказывать от дома человеку, с которым связан двадцать лет? Он давал мне работу после лагеря, когда я никому не был нужен, да и сейчас не забывает заказами.

«А может, Костя меня проверял? – подумалось ей спустя время, ощущение инсценировки не покидало ее. – Сам все подстроил? Почему?» – мысль застревала где-то на полпути.

Приехала из отпуска из Египта Костина двоюродная, сестра Валентина Светлана, крупная блондинка с колечками волос, падающими на загорелое лицо, ровесница Константина. Ее муж Валерий, военный атташе, молодцеватый брюнет в полосатой рубашке навыпуск, радушно принимал гостей, расцеловался со смущенной Женей, будто давно был с ней знаком. Они жили в большой отдельной квартире на первом этаже в сталинском доме на Новослободской, недалеко от Савеловского вокзала. Щедро накрытый стол, с орешками и сластями, благоухал восточными приправами, экзотическим жасминовым соусом. Детей услали к бабушке, чтобы не путались под ногами. Женя резала мелкими кусочками терпкое пахучее мясо, переживая, ту ли она взяла из тонких серебряных вилок с эмалевыми черенками. Валерий подливал ей кислого вина, тарелки обеденного сервиза сияли золотом и перламутром. «Едят как цари, – подумала Женя, – и откуда такое богатство?» А во главе круглого стола, на массивных резных ножках, в окружении расфуфыренных подруг восседала хозяйка в расшитом изумрудного цвета платье до пола.

– Сейчас, – почему-то лукаво поглядывая на Костю с Женей, рокотала Света мягким контральто, – в Каире пошла мода на смешанные браки, наши русские девчонки выходят замуж за египтян, у нас ведь учится много арабов, и что вы думаете? Я ни разу не встречала, чтоб эти молодые ребята взяли в дом вторую жену, а у них разрешено – до четырех. Наверно, наша советская жизнь на них так подействовала.

– Ахмед, не помнящий родства! – громко засмеялся Костя.

Света его поправила:

– Не вижу ничего смешного. Разве ты там был? – спросила с чувством превосходства.

– Президент Насер… мы с народом Египта почти братья.

Она укоризненно взглянула на мужа и Костю:

– Хватит хлестать водку! Женя, у меня для тебя что-то есть, припасено. – Она открыла ящик комода и достала алую, как мак, бархатистую кофточку с коротким рукавом. В Москве не носили ничего подобного. Женя сразу поняла, кофточка ей великовата. – Ничего, пополнеешь когда-нибудь.

– Ну что вы, спасибо, – она прижала к острым коленям целлофан с подарком.

– Это пустяки, – Светлана показала на белую золоченую дверь. – Пойди в спальню примерь, – снисходительно-ласково проговорила она.

Женя замерла на пороге воистину королевской спальни, уставилась на широченную кровать под розовым балдахином, переливающиеся воздушные шторы, наверно, только какой-нибудь Людовик так жил, как советский атташе. Когда она вернулась в гостиную, мужчины как раз поднимались из-за стола.

– Мы пойдем, покурим, – сказал Костя Жене, а вы тут поговорите по-бабски о тряпках, о камешках.

Покатился несмолкающий женский разговор, две Светины подруги, дамы средних лет, проявили большую осведомленность в фасонах платьев, в том, что носят и будут носить, Женя слушала безучастно под их косыми взглядами, ей не было интересно, она не могла им соответствовать. Света открыла большую шкатулку, на скатерть посыпались браслеты, серьги, неоправленные камни. Дамы дружно охнули.

– Что тебе нравится? – Света повернулась к Жене.

Та пожала плечами, что-то промямлила, ей не терпелось узнать, чем занят ее любимый. Извинилась, вышла в коридор, будто в туалет, там находилась еще одна маленькая комната, там была устроена курительная. В приоткрытую дверь Женя увидела мужчин, сидящих за низким столиком перед бутылкой коньяка, услышала голос Кости, лицо у него налилось тяжелой краснотой:

– У меня стоял, как зверь, всю ночь! – Он увидел Женю и грубо сказал: – Закрой дверь! Это не для твоих нежных ушей предназначено.

Она отскочила как ошпаренная, ей стало неприятно, мерзко. «Вот, оказывается, какой – ее любимый Костя!»

– Что ты всюду лезешь, подслушиваешь, подглядываешь за мной? Мало ли о чем болтают мужики, – напустился он на нее, когда они шли из гостей.

– Но твои безобразные откровения, я и не представляла…

– А что ты думаешь, – он рассердился уже не на шутку, – у меня до тебя никого не было? Мне осточертела твоя ревность!

– И любовь была? – словно не слышала Женя.

– И любовь, и просто так. Какое твое дело? – И понимая, что их взбаламученный разговор зашел уже далеко, переменил тему, отвернул обшлаг пиджака. – Смотри, какие часы! Хорошо иметь такую сестрицу. А ты, если бы не сплоховала, получила безделушку, а то всё эти сороки расхватали. Ладно, – сказал Костя примирительно, – в другой раз будешь умнее, не полезешь в бутылку.

Сам он, промозглыми зимними вечерами частенько прикладывался к графинчику, даже когда они оставались вдвоем, закусывал капусткой, хрустящим соленым огурчиком. Но тучи незримо нависали, подступало охлаждение – как теплое мороженое. Полубиблейский прилет голубки, треножник подсвечника, ронявшего медовый свет, да он теперь почти и не зажигался, – все струило странное мягкое отчуждение, намек на другую жизнь с ее антрактами и жесткими страстями… – некое пространство, коридор, где они с Костей только статично существовали, не развиваясь, не обретая новой плоти чувств. Женя трепетала, почти злилась, ощущая недоброе, но недоумения уже не было, как и вопросов. Костя бы ответил: «Не выдумывай». Примитивная стиральная машина скрипела и ухала филином в ванной. Обремененная постельным бельем, она то стрекотала, как вертолет, то со значением делала паузу, как в томном танго. «Ты нагнетаешь, тебе это кажется», – ответил бы Костя. Бывая изредка в «Праге», где все у них начиналось весной, Женя задерживала взгляд на бородатом швейцаре, в детстве она думала, что швейцары живут в Швейцарии, интересно, он тот же самый, что тогда приласкал их с Лерой, сказав – никакой я вам не дедушка. Что это было – сколько лет назад? Где теперь Лера, что с ней? «Заниматься надо, – говорил Костя, – на носу зимняя сессия», – и ей казалось, что он даже радуется, когда она вечерами бывала в МГУ. Она любила его, как раньше, может, еще мучительней, и если бы он сказал одно только слово, но он не говорил.

А московская зима разворачивала между тем свою сессию, оттепели сменялись морозами, Москву так запорошило, серый уютный сугробик казался выросшим Микки Маусом. И в первый раз Женя себя чувствовала вне природы, вне всего, в каком-то вакууме, как ростки в оранжерее под пленкой; сырая копоть повисала на проводах, а потом снова шел снег, как белый мавр. В конце декабря в Москве выпал месячный норматив снега и даже больше того, предновогодняя столица выглядывала из огромного сыпучего окопа, слух резала жужжащая, навязчивая мелодия танцующего ветра. И прощание со старым годом, и встреча нового распались, развалились, почти стерлись из Жениной памяти, их поглотили развернувшиеся немногим позже события, стряхнули, как смятые игрушки с желтого скелета обмишурившейся елки. Скулящая память сохранила незначащие детали: новогодняя ночь, наверное, была веселой и хмельной, впрочем, достаточно рядовой; еловый веер раскрылся в новой квартире, которую получила семья Юршовых, гости поздравляли с новосельем, тащили незамысловатые подарки, из черного ящика магнитофона разносился входивший в моду чарльстон, стол ломился от выпивки и закусок. Жене запомнилось, как Костя заметил ей – платье у нее коротковато, чуть закрывает колени, как танцевала с ним какой-то медленный танец и его потная ладонь тяжело легла на ее гибкую спину, задрожавшую в тихом блаженстве. Возвращались домой враскачку, Костя снова выговаривал ей, что она многовато пьет, мешает крепкое и сухое. Дома он с угловатой галантностью раздел ее, снял чулки, ночь была без пьяной страстности, нежно обволакивала ее. «Как же я все-таки его люблю, сильнее, крепче, чем весной», – было последней мыслью в провал черного лифта, где у каждого свои сны. Наутро баловались винишком, Костя прихватил бутылку из гостей. Женя озиралась по сторонам:

– Хоть бы сосновая ветка с шишками…

– А зачем? – парировал Костя, закуривая. – Мы же танцевали при елке, ты ведь не маленькая.

– Еще будет старый Новый год, – мечтательно произнесла Женя.

Она купила большую коробку конфет, отнесла ее бабушке, но та уехала к подруге, пришлось оставить толстой Клавдии, чтобы передала. Хотела позвонить – поздравить Виктора с Василисой, но что-то остановило ее, хотя она и корила себя.

Через неделю, под Рождество, Костя сказал:

– Я поеду навестить вдову моего лагерного друга, – и выразительно посмотрел на Женю. «Ясно, один!» – Она живет за городом, я, наверно, останусь ночевать.

Женя не произнесла ни слова. Она слонялась из угла в угол большой комнаты, когда за ним захлопнулась входная дверь. Ей было так тяжело, так одиноко, что даже не терзали смутные догадки. На днях звонила Люда, поздравляла с Новым годом. Да будь что будет! Она ничего не в силах изменить, он первая скрипка в их дуэте, а она едва слышная слабенькая свистулька. Так было всегда, но он ее любил, думалось ей, и она этого не замечала. «Хорошо бы съездить к бабушке, но где взять силы? Съездить и остаться у нее до утра. Но зачем усугублять их разлад с Костей? Да и разлада, собственно, нет. Подумаешь, уехал! Он же предупредил». Но чувство нависшей беды не отпускало ее. Костя явился пьяный, поздно ночью.

– Ну, как ты без меня? – пробормотал. – Скучала, тосковала?

– О чем?

Будто не понял. Принес из коридора раскладушку, разделся, лег. Сипло захрапел. Ей, которой все в нем было дорого и приятно, стало не по себе. Какой холодной, даже чужой оказалась старая тахта без него. «Ведь я настолько его моложе, ведь это он должен опасаться за меня». Она встала и, шлепая босыми ступнями по паркету, взяла пачку его сигарет, чиркнула спичкой. От первой же затяжки громко закашлялась, он ничего не почувствовал, не услышал сквозь крепкий сон. Женя снова легла, надо было доглодать эту ночь. Утром, увидев недокуренную сигарету в пепельнице, Константин притворно возмутился:

– Я же запретил тебе, ты что, забыла? – И, видя ее, потерянную, добавил уже мягче: – Не держи в голове. Я подумал: что я, пьянющий, завалюсь с тобой в постель, от меня же разило, как от винной бочки.

Женя хотела сказать: «Я тебя и трезвого, и пьяного – всякого люблю», но вместо этого выдавила банальное:

– Не надо было так напиваться.

– Если бы знал, где споткнешься…

«Где он споткнулся, или так, для красного словца?»

– Ты же заночевать там хотел, верно?

– А тебе не нравится, что я вернулся? Ну и ну, тебе не угодишь.

Где-то к обеду все утихло, Женя сварила пельмени. Костя отодвинул тарелку.

– Хоть бы стопку налила, так не проглотишь!

А назавтра все и случилось. Костя сидел за рабочим столом, Женя вытирала пыль с его альбомов, когда под дверью раздался голос Макарьихи.

– Тазик с бельем в ванной выставила, а мне – козой прыгать через него? – Потом она шушукалась с Берушей. Скрипучий голос загнусавил снова: – А я тебе говорю, выскоблилась она. Весь дом знает! Тунеядка, захребетница. – И дальше полное ассорти: – Думаешь, он на тебе женится? Дудки! Приблудилась, лахудра?

Женя пулей выскочила в коридор и, наливаясь злостью, зревшей в ней в последнее время, затрясла соседку за вислые плечи. Женя не узнавала свой голос:

– Сука, ты что полощешь меня, мало я от тебя натерпелась, дрянь! – кричала она в лучших традициях своей коммуналки. – Я сейчас тебя придушу. Чтоб неповадно было!

В коридор выскочил Костя, сгреб Женю и толкнул в комнату.

– Всё! Я тебя предупреждал. Если еще раз такая безобразная сцена повторится, мы с тобой расстаемся! Совсем расстаемся! – вышел из себя Константин.

– Но она сама, – Женя еще не прочувствовала сказанное Костей, – стала меня оскорблять.

– Мне жить не с ней, – ярился Костя, – ты совершенно невоспитанная. Не хватает еще, чтобы мое имя по всему дому трепали. Я сказал – расстаемся.

– Но как ты можешь, из-за соседки, Костя! – взмолилась Женя. – Из-за какой-то стервы. – Она все еще думала, что он вынес свой страшный приговор сгоряча.

– Я сказал, и я не трепло, – он тяжело опустился на стул. – Я не могу с тобой дальше жить. Ты же сама видишь, – он взглянул на торчавшую в углу раскладушку, – у меня к тебе прошло.

Прошло! – это было как удар плетью, как молот колокола, отпевание ее, живой.

– Но ведь ты сказал, – плакала Женя, – потому что пьяный приехал.

– Да, сказал, а теперь говорю, как есть, – он отвел глаза, и тут до нее дошло, что это всерьез, вся страшная, неумолимая правда его слов.

– Прости меня, Костя, это никогда не повторится, я никогда больше не буду! Разве я так страшно виновата? – «Ты не понимаешь, что ты делаешь» – эти слова застряли у нее в горле. Она рыдала так сильно, что Костя поднес к ее побелевшим губам стакан воды. – Я не позволю себе больше такое.

– Я тебе не ве-рю, – произнес Костя по складам, верно, для большей доходчивости.

– Прости меня… – Женя положила голову на руки, – прости, Костя, милый…

– За что прощать? – спокойно произнес он. – Я жить с тобой больше не собираюсь. Не хочу.

– Я не смогу без тебя, я не знаю, как я буду, не представляю, я так люблю тебя.

Костя напряженно молчал, только курил одну за другой. Так продолжалось до раннего зимнего вечера.

– Хорошо, если ты настаиваешь, я сейчас уеду, – обессилевшая Женя поднялась со стула.

– Зачем же на ночь глядя? – как бы опомнился Костя. – Завтра и поедешь.

Он снова улегся на скрипучей раскладушке. Все еще не вполне верилось, что он сказал свое последнее слово, принял окончательное решение. Похоже, Костя колебался, но Женя не знала, как убедить его, чтобы он не рвал с ней. Она на цыпочках подошла к раскладушке, дотронулась до его плеча, тихо позвала: «Костя». – «А? Что? Я засыпаю», – сказал он каким-то прежним своим голосом. Она хотела примоститься рядом, обнять, но, выходит, у него «прошло» к ней: «Я же тебе все сказал!» Как она потом укоряла себя за это! Спустя время ей приходило в голову, что причина крылась не в ней, а в ком-то, в другой, кем он увлекся и хотел привести сюда. Но тогда она винила только себя. Женя задремала только под утро.

На столе дымился кофе в белой чашке. Костя, свежевыбритый, строгий, уставился очками на кусок кекса, лежавший на блюдечке. Это было их мирное розовое утро, и Женя даже подумала: а вдруг? вдруг пронесет? Если бы не жесткий, непримиримый взгляд, устремленный на нее.

– Выпей кофе… – чуть было не вымолвил «на дорожку».

– Костя, хочешь, я на колени встану, прости меня! – Она было чуть не хлопнулась на паркет голыми, торчащими из-под короткого халата, коленками.

– Ах, оставь это, – поморщился Константин, – я тебе не верю, – произнес, как его великий тезка, – нет у меня основания верить. Давай собирайся, хочешь, я тебе помогу? – Он теперь говорил на тон ниже.

– Не надо, я сама, раз так… – махнула рукой Женя.

– Каждый месяц, – Костя встал со стула, – я буду тебе посылать деньги… пятьдесят рублей. Слышишь? Пока ты не устроишь свои дела.

Но Женя пропустила его слова мимо ушей. В сумке ее дрожащая рука наткнулась на матерчатый мешочек с украшениями.

– На вот, возьми свои подарки, мне не надо, – обида душила ее.

На пол посыпались браслет, колечко, часики. Костя быстро нагнулся и снова уложил все это в мешочек.

– Перестань! Я тебе подарил, значит, это твое.

Женя выпрямилась над плохо собранной сумкой, ноги подкашивались.

– Поцелуй меня на прощание… – пробормотала она.

– Зачем, не стоит… – так же невнятно проговорил Константин и на мгновение прижался к ее щеке сомкнутыми губами.

«Он колеблется, конечно, он колеблется», – пронеслось в голове – если бы она смогла, сумела этим воспользоваться! Его замешательством.

– Я пойду, попрощаюсь с тетей Зоей, – выдавила Женя.

Та, которая была к ней безразлична, смотрела сквозь нее, когда Женя постучала и открыла старинную дубовую дверь, встала с обитого штофом дивана, отложила журнал «Новый мир».

– Я пришла попрощаться… – Женя не стала ничего объяснять, облаченная в неизменную вязаную кофту, свисающую с худосочного тела, с подслеповатыми глазами под выпуклыми очками, Зоя, конечно же, все знала. Женя не могла произнести «всего вам хорошего», молча топталась против Зои, та сама подошла к ней.

– Пусть то, что произошло, никогда не повторится с тобой. – Зоя коснулась подушечками пальцев, полированными ногтями ее волос.

Женя выскочила в коридор. Константин стоял возле ее сумки, рядом с входной дверью. Можно было выдавить улыбку и сказать на прощание – передай привет Стешке, нашей голубице, но для этого нужны железные нервы. Путаясь в рукавах, Женя натянула на себя шубейку, Костя помогал ей. «Не терпится, чтобы я свалила».

– Я вызову лифт, – Константин хотел выйти на площадку.

– Не надо, – буркнула Женя и не обернулась.

Хлопнула массивная дверь. Очень медленно она спустилась в лифте, медленно вышла из подъезда, чувство, что она больше никогда не войдет в него, укреплялось, прошлая жизнь безнадежно кончилась, хрустнула стропилами. Маленький Сивцев Вражек казался растопыренным, его словно надули, как большую клизму. Белый мороз зимнего утра пеленал бульвар, видение жизни, прекрасное в своем ужасе.

Штучные снежинки – танцорки в белых юбчонках витали над Балчугом, она все еще трепыхалась в лифте, который никогда не остановится, произошел разлом земной коры, призрачный пустырь, по которому она обреченно брела сейчас, начался тогда, в тот зимний денек. Город, способный поманить и все отобрать, Серый Волк, спасающийся от Красной Шапочки. Как сомнамбула, пытающийся сориентироваться в обычной жизни, она вошла в «Кулинарию», зачем-то купила три тушки окуня в сухарной обсыпке… Две вороны, как заправские соседки, дрались на крыше голубятни, поджидая сизых, пушистых, а кто же их выпустит в такую стужу? Поставив сумку, Женя подобрала с земли черное воронье перо, уставилась на него неживым взглядом. Что-то уж совсем невообразимое промелькнуло перед ее взором: рыжеватый теленок будто летел по волнистому воздуху, перебирая ногами в пегих завитках; его тельце не было пологим и вытянутым, короткий телец растаял в золотисто-голубой дымке. Так же быстро, как появился.

Серый двухэтажный дом, похожий на облезлого кота, наступал своим туловищем на двор. Женя потянула на себя громоздкую дверь. Что она скажет? Как есть – так и скажет. В полумраке убогого коридора, с жестяной ванной на стене, она видела, что все дома, глазастая Клавдия высунулась из щели. В маленькой комнате она столкнулась с Тамарой, молча опустила свою ношу на пол, бабушка и мать стояли в замешательстве.

– Мы расстались, – бухнула без обиняков.

– Как же так? – всплеснула руками бабушка. – Никогда ее платье и фартук не казались такими застиранными.

– Так… Костя… он практически показал мне на дверь.

– Тамара, иди на кухню, – тоном, не терпящим возражений, произнесла Надежда Николаевна. – Садись, рассказывай, что стряслось? – Она мученически взглянула на внучку, сжала ее руки, безвольно брошенные на стол.

И Женя сдавленным голосом поведала о случившемся.

– Из-за такой ерунды, из-за соседки, сволочи, порвать отношения!

– Это не ерунда, – Надежда Николаевна нервно нащупала пачку папирос, строго взглянула на внучку. – Какую безобразную сцену ты закатила ему осенью! Вылитая Тамара – сама не знает, чего хочет. Он нашел тебе хорошую работу, в редакции, а ты что устроила? Он тебя предупредил, нет, я не понимаю! – Она возмущенно ударила кулаком по тусклой клеенке, развела руками. – Теперь что же? Пеняй на себя.

Никогда еще Женя не испытывала к ней такой ненависти, у нее жизнь разрушилась – одно осуждение. Но она сдержала себя от прыжка, от когтей, ей не терпелось вцепиться в эту божью коровку, старую овцу, до боли, до крови.

– Ты поедешь к Косте и попытаешься всё исправить. Прямо сегодня. У меня одна надежда на тебя. Употреби свою педагогику.

Надежда Николаевна словно ожидала этого, откинулась на спинку венского стула, забарабанила костистыми пальцами по столу, потом скорее взмолилась, чем выкрикнула:

– Не поможет, Женя! Ты сама виновата.

– Он не меньше! – Не сдавалась Женя. – Меня ты умела воспитывать, все норовила проработку устроить?

– Он взрослый человек, как ты не понимаешь? И кто я для него, какая-то старуха!

– Ты моя бабушка.

– Хорошо, хорошо, – она, казалось, уступила под натиском внучки. – Я поеду, поговорю с ним, только не сегодня.

– Значит, завтра.

Бабушка отрицательно закачала головой.

– Не пори горячку, пусть все немного уляжется, успокоится. Надо же обдумать, что говорить.

– То и скажи, что есть.

Как нелепо выглядел разорвавшийся пакет с окунем, который Женя вывалила на стол. Она почувствовала на спине чью-то теплую руку, это Тамара гладила ее.

– Ничего, доченька, – говорила она какие-то небывалые слова, – все уляжется. – У Жени не было сил скинуть ее руку, она рывком поднялась. – Что ты в самом деле? – ласково продолжала Тамара. – Неужели эту клятую рыбу будешь жарить? Полежи, отдохни, я сама сделаю, тебе как – с картошкой?

– Мне все равно! – Женя рухнула на постель и глухо застонала, зарылась в подушку; перед ее зареванными глазами промелькнуло не их с Костей расставание, жуткие детали, взбаламученное сознание отгоняло их прочь, всплывали, как колдовской град Китеж, их прогулка на теплоходике и «Осень ясная, как знаменье», жаркие, торжественные строки.

Вспомнился Ужгород, уродливая сирота летучая мышь, севшая Косте на руку, посмотревшая на него родинками глаз, да мало ли что из жизни, оставшейся в прошлом, речитатив, дуэт травы и листвы… об их первых с Костей ночах и днях она не могла вспоминать, словно поставлен какой-то оберег, это было невыносимо. Тамара подходила, пыталась погладить ее по голове, но Женя все глубже уходила в сугроб подушки, бабушка, всхлипывая, уходила на кухню курить, казалось, все сопереживало ей. Если облакам позволено опускаться под землю, то она опускалась в небытие на землисто-коричневом облаке кушетки.

– Ты хоть поешь, – просила утром Надежда Николаевна, протягивая ей в постель тарелку с омлетом.

– Ты еще не поехала? – вскинулась она.

– Ну подожди, надо же сначала позвонить, вдруг он не захочет.

Женя накрылась с головой одеялом, боясь, не сдержится, не выдержит, подлетит к телефону, чтобы услышать Костин голос хоть через трубку.

– Что он сказал? – выпытывала Женя.

– Сказал, что понимает мое состояние, что надо поговорить.

Тамара ушла на работу, Женя вышла в коридор, он показался ей убогим подземельем со старой, как изношенная женщина, кухней, оплетенной заржавелыми трубами, над куцей раковиной с большим желто-синим пятном. На деревянной полочке томились обмылки в пластмассе и коробки с зубными порошком, как в захудалом пионерлагере. Она вернулась в тот мир, который выдавил ее на свет, и каким это было убожеством, она ощущала каждым атомом своей продрогшей души, рядом с той сказочной жизнью – статуэток и гобеленов, с тем домом, где она побывала гастролершей, кем-то вроде залетного голубя. Она захлебывалась слезами, всё ей припомнили – грязное белье, брошенное за пианино, она, конечно, не стирала, отдавала в прачечную.

Бабушка вернулась достаточно быстро, Женя так до конца и не была уверена, состоялась ли ее встреча с Костей? По ее мрачному виду она тут же поняла, что разговор не сулил ничего хорошего.

– Слушай меня внимательно, – сказала бабушка со значением, усаживаясь на стуле напротив Жени. – Константин предложил мне угоститься кофе с коньяком.

– Ты угостилась? – с вызовом спросила Женя.

– Что ты, разве я предательница? – смешно возмутилась бабушка. – Я сделала все, что могла, привела убедительные доводы, сказала, что ты добрая отзывчивая девочка, преданная, с хорошим ясным умом, что ты еще очень молода, характер у тебя не сформировался, что ты одумаешься, наконец.

– Что говорил он? – вспыхнула Женя.

– Он выслушал меня очень спокойно, не перебивая, видно, остыл и подумал хорошенько.

– И что? – подскочила на стуле Женя.

Надежда Николаевна тяжко вздохнула.

– Он сказал, ничего не вернешь, не склеишь разбитую посуду. Что характер у тебя вполне сформировался, препаршивый, вздорный характер.

– Так сказал? – горестно воскликнула Женя.

– Да. Тут я последний аргумент привела: ты практически росла без родителей, отцу мало было до тебя дела, мать – пустое место, что ты для меня всё на свете и я хочу видеть тебя счастливой. Значит, не подействовало…

– Скорее, наоборот, решил – я из черт-те какой семьи! Меня никто не воспитывал! Удружила ты! Для этого не стоило ехать, – наливалась злостью Женя.

– Женечка, послушай меня, – Надежда Николаевна прижала ее к груди. – Насильно мил не будешь. Прошло у него к тебе, так я поняла. Конечно, быстро что-то. Женечка, не идеализируй его, конечно, вы не пара, ему сорок, а тебе сколько? Совсем ничего. Когда человек в его возрасте так безответственен и эгоистичен… Почему он не хотел, чтобы ты оставила ребенка? Категорически! Как он на тебя надавил, что бросит. А в конце концов что получилось?

– Да я люблю его! Я так никого не полюблю! – выкрикнула Женя, задыхаясь. – Я ему уже все простила. Без него у меня не будет никакой жизни!

– Глупости, еще какая будет жизнь, ты только потерпи, думай головой. Вспомни, как хорошо мы жили с тобой, душа в душу, и сейчас так будет, и никто нам не нужен…

Женя содрогнулась – нет, это не были слова утешения, бабушке действительно никто не был нужен подле внучки, которую она так ненормально, беззаветно любила. И ужас безысходности холодом полоснул Женю.

Рассеялась ночь, и настал день, похожий на покойника, зашевелившегося под белым саваном. Сейчас, в своем несусветном маршруте на пустыре, опоясавшем ее тело клешней каната, щупальцами спрута, который не выпустит отсюда, Женя так ясно увидела те первые месяцы своей горестной жизни – после разрыва с Костей. Она все еще бросалась на каждый телефонный звонок в коридоре, потом перестала…

Как-то вышла из дома, доплелась до табачного ларька, ноги в ботинках из искусственной кожи разъезжались на гололеде, и купила пачку «Фильтра» под целлофановой пленкой. Зашла за кубик табачной будки, спички гасли одна за другой, наконец получилось, и она, кашляя, затянулась сигаретой. Дома ей захотелось повторить, бабушка, гробя глаза, штопала, зашивала вручную какое-то носильное барахло. Почуяв непривычный ароматный дымок, она вскинулась в продавленном кресле, еще не веря.

– Ты что, закурила?

– Нет, я хлещу из горла водку! – с вызовом ответила Женя.

– И это не за горами! – Бабушка горестно махнула рукой, выронила цыганскую иглу с большим ушком. – Перестань, слышишь? У тебя будут желтые зубы, прокуренные легкие, ты еще совсем молодая.

– Ты сказала, что закурила после смерти деда, вот и во мне все умерло.

– Брось! Впереди у тебя большая интересная жизнь. Углубись в учебу, ты можешь получить хорошее образование, не все сводится к мужчинам, вспомни язык, пойди в английскую группу.

– Лучше закури, чем жужжать над ухом, – Женя протянула ей «Фильтр».

Бабушка опасливо вытащила сигарету, задымила на пару с внучкой.

– Какие вкусные, – сказала она как о конфете.

– А то! Не чета твоей вони.

С того дня она уже не поругивала Женю, а тихо ворчала, как старая добрая собака; церемонно, благодарно выкуривала одну-две сигареты, и становилось ясно, что не так уж она привязана к своему привычному «Северу», только многолетняя, беспардонная нужда вынуждала Надежду Николаевну тянуть жесткие желтоватые папиросы, курить сигареты для нее означало сорить деньгами. Иногда Женя для пущего шика щелкала перед ее носом бензиновой зажигалкой, купленной на последние деньги.

Довольно скоро Константин напомнил о себе денежным переводом. Женя в странной эйфории раскладывала на столе замурзанные бумажки, принесенные почтальоном, как будто это были те самые купюрки, что держал в руках Костя. Да… конечно, нет, но она сохранит, как засушенный цветок картонный корешок от перевода с его крупными уверенными буквами. «Что можно позволить себе на пятьдесят рублей? – сетовала, но подспудно, как-то нехорошо укоряла Надежда Николаевна. – Кошке на молочко. Ничего, – и она обрадовалась, что внучка впервые за месяц улыбнулась. – Ничего, на сигареты хватит».

– Что? Твой хахаль поматросил и бросил? – подковырнула Женю Надька.

Та еле сдержалась, чтоб не залепить ей по уху, сказала себе: терпи, терпи, теперь они тебя постоянно будут жрать без соли – есть повод. Какие же они все одинаковые! Костина Манюня, крыса бесхвостая, и в каждом забытом богом уголке, и в Москве одно и то же.

Выходя на улицу, она старалась не видеть теток с жабьими ртами, рассевшихся на скамейках, плыла в своих мыслях, будто видела зубцы града небесного Замоскворецкого. Углубляясь в извивы потаенных переулков, Женя горько кривила рот, усмехаясь своим мыслям, думала: прилетает ли Стешка к Косте на заметенный снегом карниз высокого эркера, гладит ли он ее перышки, отогревает под вельветом пижамы, кормит из ладони хлебом? Выходит, он любил Степаниду больше, чем ее, ни разу не прогнал.

Раз, направляясь к табачному киоску, она увидела молодого стройного мужчину в хорошем пальто и штиблетах. Она, конечно, не узнала в нем Ковалева-Корчагина из паровика, тарахтевшего на юг. Несколько часов в тамбуре за увлекательной беседой, и это ничем не кончилось, как она тогда сожалела. За сигаретами он вышел из новенькой машины, поставленной у здания суда, где после развода делил дочь с такой же молодой элегантной дамой.

Между тем разгоралась весна, словно пойманная разноцветными детскими стеклышками, капель беззастенчиво падала большими слитками на непокрытые людские головы, стучала дятлом по ожившим стволам; бульвары, вспененные бордюрами снега, пахли вызывающе резко, как духи, налитые в старый флакон. Утлая лодчонка Жениной жизни должна была захлебнуться, как дырявый ботинок в луже, но нет, выплыла серой уточкой, жадно глотала воздух, теплый, словно свежая выпечка.

Как-то в середине марта она забрела на Кузнецкий, почти бесцельно, как в юности, привлеченная плакатами в окнах; что была за выставка, она сейчас не помнила, да это и неважно. Да, графика прибалтийских художников, в черно-белых тонах, как пожилая дама с чашкой кофе. Она бегло прошла первый зал, ни на чем не остановив взгляд, а во втором – сразу у колонны увидела Костю с Людой, оживленно спорящих. На Люде были замшевые сапоги, наверно, сорокового размера, она ведь на машине, не замочит ног, но и это было абсолютно неважно. Костя заметил ее и большими шагами направился к Жене.

– Как поживаешь? – дежурно спросил с высоты своего роста.

Женя залилась румянцем.

– А ты? – выдавила из себя встречный вопрос.

Константин неловко молчал, потом спросил как бы невзначай:

– Тебе деньги еще нужны?

– Что? – Женя сразу не врубилась в смысл вопроса.

– Деньги, которые я тебе посылаю, – пояснил Костя.

– Нет, нет, – встрепенулась Женя, – я обойдусь. – Хотя за душой у нее не было ни гроша, пишущая машинка почти не выручала, а на бабушкину пенсию прожить было невозможно.

– Ну хорошо, – с минуту подумав, сказал Костя, окинув ее равнодушным взглядом, как неблизкую знакомую, попрощался.

Женя почти выбежала в раздевалку, потом на улицу под хлесткую капель. «Так вот из-за чего он меня прогнал, ясно… наверно, недалеко и свадьба. Тогда зачем все было? Со мной… чтоб подразнить, проверить Люду? Или что-то другое?» Нет, долгий роман с Людой не увенчался браком. Женя не знала, что Костя женится через пять лет, почувствовав «звонок», на своем враче, после первого инфаркта.

Женя теперь не бросалась опрометью на телефонные звонки, она понимала, что это бесполезно, и была приятно удивлена, даже обрадовалась, когда вдруг позвонил Виктор.

– Что ж ты пропала, сколько можно? – спросил он, словно зная обо всем. – Мы с Василисой тебя ждем.

С волнением Женя подошла к знакомому дому на Масловке, нажала новый звонок, посвистывающий, как соловей. С порога ее обдал запах теплого пирога, Виктор и Василиса в цветастом фартуке, как заправская хозяйка, оба встретили ее в тесной прихожей, заставленной стеллажами. Объятья и поцелуи были такими искренними, естественными, словно не прошел год, а намедни они виделись здесь, среди Василисиных эскизов, прикрытых мокрыми тряпками. Василиса сняла фартук, разлила в высокие бокалы красное вино из темной бутыли с толстой домашней пробкой – из Грузии друзья привезли, Виктор выпил рюмку водки, похрустывая пирогом. Время как бы замерло, прикорнуло золотой бабочкой на картине Сомова. Виктор с Василисой (два «В», столь милых Жениному сердцу) не были собирателями, но немногие холсты, висевшие у них, были подлинниками.

Бухнули ударом старые настенные часы. «Как я могла полузабыть их, не приходить, не звонить? – терзала себя Женя. – Они же три года назад приютили, обласкали, и после Кости, они не переменились ко мне, нет, кажется, нет».

– Ну рассказывай, – сказал Виктор, переходя на чай.

Василиса налила ей в чашку свежей заварки, и Женя, прерываясь только для того, чтобы глотнуть вина, живописала им почти все – их первые с Костей дни, закарпатскую поездку, не скрыла про аборт.

– Это ты абсолютно зря уступила ему, – прервала ее сбивчивую, пылкую речь Василиса. – Вот у нас нет детей, и что хорошего?

– Я не могла не послушаться, я с первой нашей встречи так полюбила его, что для меня больше никто не существовал, вы спрашиваете, почему я не приходила к вам? Это была нечеловеческая любовь.

– Что ж тут непонятного? – Виктор пристально посмотрел на нее.

– Можно я закурю? Вы мне позволите?

Хозяева переглянулись.

– Тоже у него научилась? – Виктор достал из ящика рабочего стола непочатую пачку. – Когда мы встретились тогда, ну за столиком в Доме художника, я понял, что ничего путного не выйдет, скоро все закончится у вас. Кетов (как странно он назвал Костю по фамилии) – большущий эгоист, гребет только под себя.

– Но чем, чем я его не устраивала? – выкрикнула Женя. – Я почти на двадцать лет моложе.

– И что? – спокойно парировал Виктор. – Как раз именно это… он совсем не так бескорыстен, твой Костя. Рано или поздно ему пришлось бы содержать тебя и ребенка, а это не входило в его планы. Он посчитал, что лучшие годы отнял у него лагерь, и хотел стабильности. Потом, наущения теток: она тебе не подходит.

– Он же взрослый человек! – возмутилась Женя, совсем как бабушка. – Слушать их…

– Как сказать, – было видно, что Василиса по-женски сострадает ей, – как сказать… – повторила она задумчиво. – Вода и камень точит.

– Что и говорить, как он поступил с тобой, он же тебя выгнал. Мог бы, как взрослый человек, все взвесить, а он не задумывался – куда кривая вывезет! – Виктор затянулся сигаретой. – Опять-таки, Людмила ему изрядно надоела, а тут молодая, свежая – отдушина.

Жене показалось, что Виктор осуждает ее.

– Наверно, Костя любит Люду.

– Не думаю, – Виктор поморщился, – это был служебный роман, ведь Константин не всегда ходил в художниках, три года он проработал у нее художественным редактором. Она вывела его в графику, дает денежные заказы, а так, если прикинуть, Кетов ничем не блещет, в общем…

– Но как же? – не вытерпела Женя, она вспомнила «Дон Кихота» и другое.

– Тоже мне, Доре нашелся! Ты уж ко мне прислушайся, – и чтобы подвести черту под неприятным разговором, Виктор проговорил в ранних сумерках, наполнявших комнату таинственной синевой: – Самое лучшее для тебя, Женечка, будет, если ты постараешься выкинуть его из головы и сделаешь это как можно раньше. Я не снимаю с себя вины – познакомил, кто знал, что все так обернется? Тебе надо отвлечься, обновить себя, и я предлагаю пойти со мной к Анатолию Звереву, хоть посмотришь, какие бывают художники.

Зверев, Зверев, ясно, она слышала эту фамилию, наверное, не раз, про его необыкновенные холсты, глухое пьянство… Мало ли чем наградит молва. Но сейчас она радостно согласилась.

– Конечно, пойдем!

А по дороге домой, на свой мрачный, покрытый, как саваном, копотью МОГЭСа Балчуг, вспомнила брюзжание Виктора, может, он просто завидует Косте, его успехам? Да, она каждой молекулой души ощущала, чувствовала, что не может не думать о Косте, не проживать с ним жизнь, которая не состоялась, и, наверное, это надолго, если не навсегда.

Через несколько дней, под стрельбу капели, они встретились с Виктором возле бывшего Сретенского монастыря. Здесь, в желтом обшарпанном доме, в чужой комнатухе (пустили пожить), обитал Анатолий Зверев вместе с матерью.

Женя издали увидела Виктора, он был в светлом берете и суконной куртке. «Как хорошо, что я им позвонила», – подумала Женя и улыбнулась своим мыслям.

– Ну что ж, пойдем, – Виктор легонько взял ее под руку.

Дом, где жил Зверев, был четырехэтажный, дореволюционный, с облупившимся фасадом, его не подновляли, лишенный причудливого, таинственного шарма, как дома в центре Москвы, нажитого за долгие годы влекущего обаяния. Утлая немытая лестница, требуха угрюмых квартир. Единственной жемчужиной в тараканьей куче, необъяснимой загадкой, был сам Зверев. В этом растопыренном неуютном доме, ничем не напоминающем жилище Виктора Сергеевича и Василисы на Кропоткинской, тоже не было лифта, и пока они поднимались на последний этаж, Виктор, уже слегка задыхаясь в свои сорок пять, говорил:

– Сейчас, слава богу, Зверев стал выставляться за границей, о нем узнала Европа, знаешь, что сказал о нем Пикассо? – Это лучший современный русский художник. Такая оценка дорогого стоит. Но признание, пришедшее поздно, ничего не изменило в его несусветной жизни. Георгий Кастаки, это он познакомил с ним мир, привозит ему приличные костюмы, а Толя их тут же продает и ходит в рвани, сама увидишь. Но его нисколько не угнетает, по сути, бродяжья жизнь, это его выбор, он не может и не хочет быть другим.

Женя заинтересованно слушала. Они наконец остановились перед нужной дверью, и Виктор, видно, не раз тут бывал, сразу нажал большую кнопку звонка. Как подробно врезались в память эти мелочи, а вот дальнейшее словно уплывало от нее в склизкой дымке пустыря, Женя пыталась, силилась собрать все воедино.

Анатолий Тимофеевич распахнул перед ними дверь с задребезжавшей пружиной. Был он сумрачен, грузен, а ведь ему только исполнилось тридцать пять, брови почти срослись на широком лице. Серебряный крест на тесемке выглядывал из надетой наизнанку рубашки (мне швы жмут, натирают кожу, говаривал он), замазанные каплями красок брюки сползали на живот.

– Здорово, Витек! – Они обнялись как старые знакомые. – А это кто с тобой? – Он скосил глаза на Женю.

– Это моя ученица, наш друг.

– Фактура! – странно воскликнул Зверев и без всяких прелюдий приобнял массивной рукой ее, застеснявшуюся, проводил через прихожую и усадил на сосновую табуретку – в комнате, заставленной картонами и рамами, с единственной лампочкой, свисавшей на змеящемся шнуре с высокого потолка. – Усаживайся, дитятко! Я сейчас тебя увековечу, – сказал свое обычное и устроился против нее на топчане.

Виктор ничему не удивлялся, он, видимо, привык к выходкам большого чудака Зверева. Спина мастера напряглась, как у тигра перед прыжком. Еще больше Женя изумилась, когда он взял бритвенный помазок, смешал гуашь не на палитре, а в блюдце и сделал на картоне большие сильные мазки. Никогда она не видела, чтоб так необычно, мастерски работали гуашью. Потом Зверев взял колонковую кисть и, нанеся капли почти на каждый волосок, сделал «орошение», такую манеру она тоже видела впервые. Пятнадцать минут, и портрет был готов, тонкий, изящный, как балетный этюд, но выражавший всю изобразительную мощь зверевского мазка. Видя ее зачарованный взгляд, Анатолий сказал:

– Я тебе его подарю, дитятко, пусть только высохнет, – и, игнорируя ее протестующий жест, небрежно добавил: – Да я таких, знаешь, сколько еще напахаю! – Он достал из объемной сетки на полу несколько бутылок «жигулевского», одну откупорил об угол стола и залпом выпил – похоже, на старые дрожжи. – Ты, что ли, рыбки принес, Витюха?

– Виноват, – смутился Виктор.

Зверев разлил пиво в разномастные керамические кружки, одна была с отбитой ручкой, видно, много приняла на себя, как хозяин – на грудь.

– Хотят ли русские войны? Спросите вы у Сатаны, – почти орал Зверев, постукивая пустой посудой по клеенке стола.

Женя прыснула смехом. «Господи, святители, батюшки…» – услышала она громкий шепот за ситцевой занавеской. «Значит, там кто-то есть?»

– Не обращайте внимания, это моя мать, – махнул рукой Анатолий, – она простая, деревенская, кропит от нечистой силы. – Женин взгляд скользнул по женскому портрету в раме, стоявшему в углу. – Что, нравится? – поймал взгляд Зверев. – Тоже – натура, подружка моя. Когда написал, говорили, непохожа, а прошло пять лет, и она такой стала.

Женя с удивлением заметила на книжной полке запыленный том Дарвина «Происхождение видов». Анатолий Тимофеевич широко улыбнулся.

– Если Маркс подложил нам всем свинью, то Дарвин – обезьяну? Разве не так? – теперь уже громко смеялся Виктор. – Как я мог произойти от мартышки? Что за материализм такой? – Анатолий подлил в пиво из четвертинки. Виктор пытался остановить Зверева, но хозяин скинул его руку. – Знаешь, таким макаром ты мой век не продлишь. Что кому на роду…

Потом, мучительно выковыривала из памяти Женя, проваливаясь в пустыре, как в заледенелом болоте, Зверев вроде бы показывал свои холсты, а после заснул на том же топчане, и они с Виктором ушли.

Через несколько дней они отправились по зверевским местам, побывали в Сокольниках, там еще сохранился кособокий избирательный участок, где маленькому Толе давали карандаши и бумагу, чтобы он рисовал, пока его родители голосовали. Она тогда не могла знать, что впоследствии, после смерти Анатолия Тимофеевича, Виктор станет его биографом, не зря он пробирался в каждое убежище шиворотного московского гения. «Скажи, а Зверев верующий?» – спросила она как-то Виктора. «Не знаю, он не любит об этом говорить, думаю, что да, он часто повторяет молитву “Воскресение твое, Христе Боже, ангели поют на небеси”», – огарком свечи прорезало кромешную темноту пустыря.

«Как тяжела моя любовь к Богу», – подумала Женя и вздрогнула – словно Он сапфировый ларец из чистого золота с темными прожилками, которых не бывает на драгоценных камнях. – Ведь жестокого, несправедливого Костю, с холеной холодной душой, она любила сильнее и крепче, чем Спасителя, к Нему она не прикипела; в этом не было кощунства, потому что и для кощунства надо вызреть, а те годы были окутаны комковатой пеленой полузрения.

Ей привиделся аккуратный бес, в галстуке и смокинге, с подстриженной бородкой, такой и пятистопным ямбом может запулить. Чертуха на пустыре – набирала обороты, с монолита неба лавиной перла нечисть… Крюк для подвешивания людских туш… видение промзоны; скотские хари, маскирующие свою бесовскую природу под человеческую, кривозубые, с вывороченными губами, с подстриженными бородками, с шерстистыми патлами, связанные узелком на ущербных плоских затылках. Жене даже казалось, что порой она чувствует клубы смрада из мерзкой пасти; она отмахивалась как могла, закрывала лицо руками, бестолково крестилась, понимая, что ненависть к чертовне не может уравновесить безраздельная любовь к Тому, кто низверг их в клоаку мироздания, назначил жребий по их безверию.

Кружение бесов меняло свои очертания, то притворяясь пыльным затрюханным школьным кабинетом с поломанным глобусом, то их кривенькие, как у стульев, ножки превращались в разбитые физкультурные снаряды, кусок пакли торчал из-под чертовой кожи. Костлявые руки напоминали сцепившиеся брусья, а их голые, словно сбросившие дурные парики головы – глупые круглые мячи. И вдруг все развеялось мгновенно, как и возникло, было явлено Жене, и она внезапно ощутила себя в детской юдоли, в сумрачной утробе Кадашевских бань – в липком полумраке, на каменной лавке, у луженых лоханок с противной тепловатой водой. На Малой Ордынке она мылась в ободранной чугунной ванне, на улице Дурова была слишком мала, чтобы задумываться над такими вещами, вдруг увидела, какое некрасивое у бабушки тело, сгорбившееся, высохшее, с кедровыми орешками сосков на тряпочках грудей, с жалкой волосней на лобке… Будто ее детская судьба, еще не взлетев подранком, уже поставила на ней жирную точку. Хотелось плакать от обиды – она ведь не понимала, что телесная старость с разрушенными суставами, с выпадающими позвоночными дисками всегда подвластна чертовне, ухмыляющейся, замершей в собачьей стойке ожидания. Крюк – каюк – кирдык. Приближение смерти было так ощутимо на пустыре. «Все мы приближенные у ее престола». Индусы обещают перерождение души, обмен прошлого на будущее. Мы погружаемся в безнадежное, безразмерное прошлое, во времена фараонов с их чудовищным поклонением богам-животным или в античность, в эту пустоватую амфору, где расцветал праздник искусств, а людей распинали вдоль дорог или бросали в цирках диким зверям. Как прожить ту жизнь, найти в себе силу жить, будучи рабом у зловещих треугольников пирамид? Неужели она сможет сподобиться, пережить снова свою жизнь? Ведь ничего невозможно, нельзя изменить, поступить иначе, во благо себе, потому что от таких частных перемен может измениться весь миропорядок, воля творцов, вершащих эксперимент, построивших Вселенную, живущую внутри нас. Женя где-то прочитала, что наша Галактика создана, выстроена не по правилам, она кривобока, планеты торчат как попало по отношению к своей звезде – Солнцу, а не на одинаковом расстоянии как в других галактиках. Мы – асимметричны во всем. Поэтому, наверное, догадывалась она, высохшие тела планет снабжены, как гигантские волчки, осьминожьими кольцами, окутаны раскаленной магмой, недоступны для путешествий. Все это, похоже, свидетельствует об их искусственном, опытном происхождении. Только кто свидетели на Страшном суде?

В деканате было душно той особой духотой, которая сродни наготе закрытого пространства, бездушного и безликого, ведь нельзя считать ликами методические пособия, ровно ничего не обозначающие, кроме затхлой сути учебного процесса, а на пустой полке, как один воин в поле, красовался бронзовый бюстик главного искусствоведа – В. И. Ленина, автора гуталиновой фразы, что искусство принадлежит народу, как темная короста рабочей одежды, как цигейковая шапка и пара валенок.

Женя заглянула в эту торричеллиеву пустоту, чтобы получить справку, что она студентка-вечерница. «Вечерний звон – как много дум наводит он». За серьезным столом о четырех ножках сидела сонная девица, птица-секретарь, модно одетая, но такая безликая, что плиссированная юбка и наглаженная полосатая блузка не пошли ей впрок. На втором курсе, Женя вспомнила, она пыталась устроиться на эту работу – не бей лежачего, но куда там, такая синекура была ей не по зубам, советский блат с добротным шоколадно-ореховым привкусом, пускал под свою сень или поднаторевших стукачей, сообщавших куда надо не только о студентах, но и преподавателях, или деток мелких, но благонамеренных сотрудников. Девица, Женя не помнила ее имени, только знала, что фамилия Пономарева, посмотрела сквозь нее полувидящим взглядом, открыла зачетную книжку, все сдано, нет хвостов, и напечатала справку. Все это почти без слов, впол-оборота, и Женя, размахивая бумажкой, как белым флажком, направилась к двери и тут столкнулась лоб в лоб с чернявым юношей, ее ровесником, под мышкой он сжимал какие-то иностранные брошюры. Это и было не поводом, а, собственно, быстрым знакомством с третьекурсником Ильей, перешедшим на философский и явившимся в их деканат за откреплением. В отличие от Жени он вольготно развалился на стуле, многозначительно улыбаясь Пономаревой, но не выпуская из вида Женю и посматривая на нее лукавым карим глазом.

Он нагнал Женю уже в коридоре, когда она собиралась спуститься по лестнице, торопливо представился и уверенно зашагал рядом, как со старой знакомой.

– А почему не Кант с Гегелем, раз на философский? – задиристо спросила Женя, глядя на английские книги.

– А что я там забыл? – кисло улыбнулся Илья и пригладил длинноватые волосы. – Мой приоритет – социология, – ввернул он незнакомое Жене иностранное слово. – Социология у нас пока креативна, а с креативом никто не знает, что делать. В ученой своре нас считают чудаками, – важно вещал он, – то есть кое-кто разбирается, а у социологии большое будущее, хотя много рогаток.

Все это время Женя вопросительно смотрела на нового знакомого, и, видя это, Илья охотно пустился в объяснения:

– Социология не какая-нибудь философская дохлятина, это наглядная, практическая наука, необходимая каждый день, как хлеб и масло, не экономика, не философия, она вобрала в себя и то и другое; допустим, все ездят на работу, а в какие магазины они заходят на обратном пути и чем отличаются друг от друга, за сколько покупают в магазинах работяга и врач? Всем этим занимается социология.

– Как же – всё это вынюхиваете, подглядываете за ними? – не сдавалась Женя.

– В известном смысле, да, путем опросов, а потом данные суммируются, правда, у нас не Запад, где социологов ценят, у нас люди примитивны, подозрительны, не привыкли, чтобы их останавливали, не хотят отвечать даже на один-два вопроса, простые вопросы, сталинское наследие сказывается. Нас без восторга пускают в учреждения, на предприятия, но мы не робеем, добиваемся своего. Женя представила, как напористый Илья трудолюбивой пчелкой снует с пачкой бланков, анкет.

Незаметно они спустились с Бородинского моста; все повторялось как в дурном фарсе, год назад, тем блаженным майским днем, они с Костей направлялись в усыпанную каменными завитушками «Украину». Она стояла целехонька, громоздилась пышнотелой советской выдумкой во вкусе усатого вождя – а вот теперь, обогнув Киевский вокзал, как бы зайдя под башню с часами, они вышагивали по Бережковской набережной, вдоль серой равнодушной реки в парашютиках тополиного пуха, и, чтобы избыть, утопить в ней щемящие воспоминания, Женя заговорила о своем дипломе, к которому исподволь подбиралась, посчитав, что Илье это будет небезынтересно; ее всегда тянуло к умным мужчинам.

– Я выбрала несколько необычную тему – изобразительное искусство как форма бытия, я прослеживаю обратную связь, на кафедре меня отговаривали, когда я написала реферат, что это слишком абстрактно, что надо взять какого-нибудь определенного художника, лучше, конечно, нашего передвижника, и настрочить положенный объем. А про абстрактность – чепуха, – уверенно говорила Женя, – разве ренессансная живопись не подтолкнула алхимию, медицину? – Сама она еще не очень-то представляла, как абстракция дала им пинка, а может, подставила ножку? – А «Жители Кале» Родена… взорвали общественную мысль.

– Это интересная, стоящая тема, она имеет не такое уж косвенное отношение к социологии, – сказал Илья, но, Женя заметила, слушал он рассеянно, как все люди, поглощенные собой. – Зайдем, посидим? – спросил он, резко меняя тему.

Они поравнялись с мутно-белой латаной посудиной речного шалмана со скользким трапом. В его приглашении сквозила не юношеская, мужская воля.

Из полутемного зала, с кособокой сцены, как длинный язык муравьеда, их поймало дребезжание гитар двух атласных, кучерявых, гремучий перебор смуглых, грязноватых пальцев, похожий на пароходный гудок – бас немолодой прицыганенной певицы с сургучными глазами. «От зари до зари, от утра до утра…» – пел, фальшивя в сипящий микрофон, курчавый хлопчик средних лет; маленький залец был почти полон, словно все командировочные в мятых пиджаках, разномастная городская шобла слетелась сюда на зов этих дрянных «цыган», ведь податься вечером, посидеть за умеренные деньги было совершенно негде. Пили в подъездах и на лавочках, в вонючих коммуналках, где колошматила в дверь бесноватая соседка… Илья дал небольшую купюру официанту, и тот усадил их за столик в углу, принес графинчик с липкой жидкостью, тарелку сыроватого хлеба и два салатика. Заказать горячее, курицу они не решились, потому что со скользивших мимо них подносов явно припахивало несвежим. Из-за шепелявого прибоя голосов, разухабистой музыки разговаривать было трудно, но Женя все же узнала, что Илья родом из Балашихи, мать у него парикмахер, на ее зарплату с прибавкой от клиентов он может безбедно жить в Москве.

– Социолога кормят ноги, – скользя вилкой по уже пустой тарелке, вещал Илья, – он должен, обязан найти общий язык с каждым – от мальчишки-балбеса до старого одуванчика, иначе грош цена его работе: «Трудись, трудись, мышь, в крысы выбьешься».

Тогда еще не было понятия шестидесятники, эти «братья Гримм», сказочники, мнящие, себя правдоискателями.

– Пойдем отсюда, – поморщилась Женя, когда музыканты ушли на перерыв. – Давай свалим.

Илюша не возражал. Они снова вышли на улицу, похожую на восточную женщину с насурмленными глазами. Стал накрапывать дождь, и, прежде чем Илья остановил такси, успевшая слегка намокнуть Женя поняла, что он везет ее к себе, а что? Что делать вдалеке от метро под дождем? И раньше, чем он поймал машину Женя увидела, как в мгновенно налившихся мутью пьяных глазах луж кувыркаются облака, темные, некрасивые, похожие на резиновые камеры; ей подумалось, облака не вторичны и не мгновенны, а владеют тесным, углубленным пространством и что-то знают о людях, временно принимая их контуры.

– Ты что нахохлилась? – на всякий случай спросил Илья, когда они проехали Киевский вокзал, словно сомневаясь, поедет ли она с ним дальше? Или – какой глупый вираж – попросится домой к бабушке. Ясно, такой кисель, такой простенький сюжетик не входил в планы Ильи. – Я живу недалеко от Покровки, в Николоворобинском переулке, – почти деловым тоном сообщил Илья.

Женя, хорошо обжившаяся в Москве, не слыхала, о таком переулке. Выпустив Женю из кабины, Илья приглушенно, чтоб не достигло ее ушей, поторговался с шофером из-за чаевых. «Накинь рублик…» – просил большеухий водитель.

– Ну все, приехали, – буркнул Илья, оглядывая в темноте собственный полуразвалившийся дом, козырьком пристройки напоминавший неказистую морду в кепаре. – Вот здесь я снимаю угол, на втором этаже.

Дождь не унимался. Не спрашивая Женю, Илья накинул ей на голову кургузую курточку и запрыгнул на крыльцо с ядовито светившейся вывеской «Вино». Из черной ямины подъезда разило застоявшимся запахом жизни. «Берлога Раскольникова», – отстраненно мелькнуло в Жениной голове, как нечто не имеющее к ней отношения. Сожалела ли она, что поехала с Ильей? Вяло, волглой тряпкой дождя ее окутало безразличие.

Но липкие крошки хмельной сонливости, ресторанная полуда не оставили и следа, когда чуть ли не с порога, в хмуром жилище, заваленном книгами, Илья накинулся на нее, набросился, срывая сырую одежду и обувь. Трудно было ожидать такую атаку от хрупкого мужчины, почти юноши, холодноватого, повернутого на своей неординарной науке. Не слыша робких возражений, он мял ее маленькую грудь, покрывал комариными укусами засосов шею, плечи, живот, и каждое его властное движение словно говорило: да, я такой! В игрушки не играю. Не ожидала? Бутылка портвейна на столике осталась неоткрытой.

– Прими ванну, там халат, – едва выдавил он, раздеваясь.

Темная лавина накрыла Женю с головой, ничего подобного она не ожидала, тем более так быстро. «К черту натянутые разговоры, потуги интеллигентов! Надо жить телом, его гудящим вязким языком, оглохнуть, подпасть под наркоз, задохнуться в медовом улье, не чувствуя укусов». Душ не освежал, прогонял мысль: а может, бежать отсюда, еще не совсем поздно? Конечно, нет. Как она сможет бежать, когда так мучительно сводит тело, впереди самое главное, ее манит Илья и то, что связано с ним. Пошатываясь, накинув выцветший халат, она вошла в комнату. Илья, сияя молодым крепким телом, протянул к ней руки, стиснул объятьем. Это была долгая ночь под бродячий оркестрик дождя. Ночь отмывала кофейной гущей улицы, напоминая, что Бог – это просто жизнь и смерть. Но жизнь и смерть – это Бог.

Высокий пилотаж бытия никого не спасает, он только манит несущественной бездной, несуществующей, потому что внизу, на просыхающем асфальте, та же привычная жизнь, с высоты искажены ее контуры, не слышны запахи, неощутимы стать и походка… Ночник огромным красным жуком напитался кровью их страсти, гремучей смесью, влагой их тел. Если представить божью коровку, увеличенную в десятки раз, вряд ли ей подойдет «улети на небо, принеси нам хлеба», – явлен будет пышущий сукровицей монстр, чудище из параллельного мира.

Это была страстная, безумная ночь, если считать безумием срастание двух тел, именуемое соитием; алая стихия, проливающаяся друг в друга, сквозь тонкие кожные покровы, кровь движет короткой ночной любовью, напитывая ее. Морская качка, серебринки безумия, рассыпанные на океанском дне. И всемирный океан балансирует на чувстве вины, на этом чувстве замешано все на земле.

Когда Женя очнулась наутро, Илья крепко спал, как работавший всю ночь и остановившийся механизм.

– Эй! – Она слегка потрясла его за плечо, но он только сонно промычал в ответ.

Он не среагировал на ее не такой уж пылкий поцелуй.

– Мне надо поспать, – проговорил через мембрану сна, – на кухне кофейник, свари себе.

Понимай так, что как-нибудь увидимся. В звездной неопределенности, в туманности Андромеды. Жене показалось, что Илья прикидывается, что его дремота, полусон – обманка, она не стала чистить зубы его щеткой, пить в одиночку кофе в полутемной кухне, оделась, пошатываясь, вышла на улицу, зачем-то запомнила номер квартиры и дома. Густой сливочный туман закутал ее. Да, это была упоительная ночь, они напились друг другом, как вампиры. О таком можно только мечтать, думала Женя о своем втором мужчине, подходя к Устьинскому мосту. Но ей не хотелось мечтать, она не любила его. Осторожное слово «секс» выползло из дверной щели. Оказывается, все может быть прекрасным и без любви. Плыли небогатые вывески, как титры в кино. Она, словно в театре теней, шла мимо фасадов домов с подслеповатыми окнами. Так синюшной ранью, скособочившись, таясь от соседей, бредут восвояси мужики. Что ж, теперь и у нее появятся мужские замашки. Женя нервно закурила. Множеством канатов ее опутывала безысходная, непоправимая тоска по Косте, единственность и несравнимость его существа, и в этом еще сумеречном рассвете такой мелочью казалось утреннее пренебрежение ею Ильи. Как будто ничего не было между ними. Может, он что-то ощутил, трещину в ней? Своей скользковатой душой социологической таблицы.

Движок боли укромно стучал в ее груди.

Серо-белая река с нелепой загогулиной МОГЭСа как бы являла прачечную, в которой отстирывали жизни, отбеливали черных кобелей…

Но и мост, легкая отсрочка, кончился. «Что там с бабушкой? Небось, обзвонила больницы?» – шевельнулось как-то нехорошо, даже почти безразлично. Когда она скрипнула входной заскорузлой дверью, Надежда Николаевна заполошно вылетела в коридор, сумасшедшие глаза, казалось, вот-вот выпрыгнут из морщинистых щек, рот мелко вздрагивал.

– Ты что со мной делаешь? Что вытворяешь? – Она схватила Женю за плечи, хриплый, срывающийся голос сотрясал ветхие стены коммуналки. Из двери выглянула сонная Тая в засаленной ночной рубашке, но это ее не остановило, не смутило. – Что себе позволяешь? Не ночевать дома! – Надежду Николаевну бросало то в жар, то в холод, блеклые щеки нехорошо разгорались. – Надавать бы тебе по первое число! Но я старая, ты со мной не считаешься.

– Может, дома поговорим? – сквозь зубы процедила Женя, она ожидала ссору, ругань, но не такого громогласного скандала.

– Где ты шлялась? – выскочила из своей комнатухи Тамара. – Посмотри на себя! Вся помятая, непричесанная.

Женя уже поняла, что от них двоих ей отбиться будет трудно.

– Ночевала в гостях, там не было телефона. – Она опустилась на еле живой венский стул, закурила.

– Перестань дымить! – взвизгнула Тамара. – От нее хватает, – она зло ткнула в мать.

– В каких это гостях? – жестко скривилась бабушка. – Что-то я не знаю. Надо было выйти, позвонить их автомата.

Как она могла выйти? Жаркое видение ночи накрыло Женю с головой.

– Ты ночевала… ты провела ночь с мужчиной, – каменно произнесла Надежда Николаевна.

– А то с кем же? С подругой что ли? – ехидничала Тамара, оглядывая в пятнистое зеркало свое припухшее лицо.

– Ну и что? – взорвалась Женя. – Я имею право на личную жизнь? Мне скоро двадцать два будет.

– Да, – притворно согласилась Надежда Николаевна, – но не блуд, не на разврат. Мне не нужна такая внучка. – Она махнула рукой, чтобы Тамара вышла, но та и не подумала. – Хочешь менять мужчин? Я тебе не позволю! – Она топнула ногой.

– Слышишь? Тогда убирайся отсюда! – выкрикнула Тамара.

– И пожалуйста – уйду! – Женя вскочила со стула, она безнадежно понимала, что так будет всегда, что уйти ей некуда.

– Ты что делаешь с бабушкой? Ей за семьдесят уже. Мы всю ночь звонили куда придется.

Надежда Николаевна грохнулась на диван и зарыдала.

– Я не смогу, я дальше не смогу так жить, – говорила она сквозь частые всхлипы.

Это доконало Женю окончательно. Бросать свою жизнь к ее ногам, плясать под ее дудку она не собиралась. Но как сделать так, чтобы бабушка смирилась с ее новой, независимой жизнью? До вечера, с перерывами на очередную папиросу, продолжались всхлипывания. Жене хотелось только одного – убежать из дома. «Долдонит одно и то же, как самой не надоест?» – мрачно думала она. И главным мотивом повторяющихся обвинений было: «Мне недолго осталось, почему ты не хочешь вести себя прилично, по-человечески? Мне незачем жить, я не могу смотреть, как ты катишься вниз». Острая жалость ненадолго просыпалась в Жене, но все равно она не поймет ее. Эта нелепая, властная, плаксивая старуха плохо увязывалась в ее сознании с доброй, светлоулыбчивой бабушкой, проводником и защитником в ее окаянном детстве, лишенном родительской любви.

– Женька-то с бабкой поцапалась, собачится, – хихикала толстая Клавдия с Надькой, – учится, учится, а все не впрок.

– Гуляет она, – Женя слышала за спиной яростный шепот, – один поматросил ее и бросил, бабкину неумеху.

– Да говорят, не женат, один раз здесь показался.

– А чего Тамарка злобится? Девка-то молодая, небось, сами такими были.

На другой день проработка, как на собрании сама собой приувяла, но Надежда Николаевна – это было принципиально – взяла с Жени обещание, поклясться ей было нечем, что она будет блюсти себя, не будет ночевать «в гостях». Женя понимала, сколь иллюзорно, лицемерно такое обещание, ясно, она не собиралась его выполнять, она знала, что его нарушит непременно и скоро.

Видя злую, оплывшую, как стеариновая свеча, Тамару, дома она ходила неряшливая, простоволосая, как и все в этой квартирке, Женя с трудом могла вообразить, что когда-то Тамара водила ее в консерваторию и они слушали «Времена года». Но это ведь было… Незадачливое детство откатилось в прошлое черным шаром. А какой был вечер, как тугое яблоко, когда они шли вдвоем с улицы Герцена после концерта. Женя вспомнила странную женщину, смотревшую на нее из окна; сейчас для нее словно не существовало тяжелых янтарных ветвей, природа ощерилась, стала колючей и злой. Болтающиеся на веревках простыни во дворе, пахнущие стиральной содой, разномастные безликие деревья, кажется, никогда и не были топольками, липами, забыли свои имена.

Через две недели Женя поняла, что беременна. Казалось, об этом уже знали облупленные стены корявого дома, в розовой гнойной сыпи, в подсолнечной шелухе, – темное подбрюшье Кремля, срамное место пролетарского размножения, деления амеб и медуз. Ее обжег легкий испуг, первым и единственным сдвоенным желанием было как можно раньше избавиться от ребенка и все по возможности устроить так, чтобы бабушка с ее щупальцами в мозгах не подкопалась. Женя сама удивилась, что ни намека на жалость не появилось в ее окостеневшей душе; ее «ребенок» никогда не будет прозябать в этом вонючем курятнике, хватит того, что она здесь распята на оцинкованной стиральной доске (как в гробу!) среди вездесущих тараканов и блевотины Надькиного мужа. Женя купила на почте конверт и написала Илье короткое письмо, он между делом сказал ей свой адрес. А вдруг… а вдруг он захочет оставить ребенка, мелькнула в голове сумасшедшая мысль.

«Здравствуй, Илья, я беременна – писала она без обиняков. – Срок еще совсем небольшой, я не знаю, что делать, как поступить? Позвони мне. Женя». Напрасно она ожидала звонка, участия Ильи. «Может, он укатил в Крым, он же собирался», – неуверенно подумала она. Женя еще не знала, что увидится с ним только в сентябре, когда начнутся занятия; с нежно-агатовым крымским загаром, прищурив узкие насмешливые глаза, он, отделившись от сокурсников, небрежно подойдет к ней в вестибюле и, заложив ногу за ногу, произнесет: «Никому не пиши больше таких писем, не ставь себя в дурацкое положение». Ей хотелось не дать ему повернуться и уйти, нахлестать по самодовольной морде, возможно, она бы так и сделала, если бы не молодые суслики – его товарищи, оживленная суета и сутолка. Женя оценила последствия. Да и что, собственно? Он был неуверен, что это его ребенок? Скорее всего, не это, он разговаривал с ней на языке случайной связи, безудержной и беспардонной ночи, не получившей продолжения. По чьей воле – неважно. Случилось, и концы в воду. Прямо игра слов какая-то: топили же монашки детишек, нажитых от скромных прихожан и молодых попиков. Где-то через месяц в актовом зале Илья, похоже, сожалевший о давешней резкости, помахал ей рукой, как старой доброй знакомой, но Женя вычеркнула его из жизни навсегда, даже столкнувшись с ним нос к носу в проулке коридора, «не узнала» бы его. Пижонские, задиристые слова Ильи оставили ранку змеиного укуса и обидный вопрос, она не находила на него ответ – почему ее не любят, почему к ней так относятся?

Но неуклюжее самоедство, все эти яблоки-падалицы были потом, а сейчас она стояла перед необходимостью будущего маленького мертвеца, которого носила в себе, Женя воспринимала как нечто почти неодушевленное, скопление случайных крапинок, нечаянных слезинок, лишенное души и смысла. Жизнь снова показала ей кукиш. Это вызывало непримиримую злость.

Только не абортарий, казенное заведение, бесплатное, с лоскутными простынями, фефелами-медсестрами и запахом карболки. К тому же, как в прошлый раз, у Федора Михайловича, не получится. Женя слышала, сутки придется оставаться в больничке, для подстраховки держат. Опять объяснение, скандал с бабушкой – где была? Она не причесывается в парикмахерской, не делает маникюра, все свои денежки – копеечки она соберет и заплатит… за избавление. Впрочем, зря Илья разговаривал с ней, как с тертым калачом, у нее не было никаких подпольных связей на такой случай, а необходимость паскудной операции бичом обжигала ей спину, хотя сроки не напирали, вполне позволяли… Все равно поскорее бы. И, немного поразмыслив, она обратилась к Тае, соседке. Ее просьба не встретила удивления.

– Знаю, знаю адресок, – оживилась Тая, здесь недалеко. Это не бабка. Врач – опытный, у нее кабинет на дому. Да ты не боись, подруга, я сколько раз…

– У нее?

– У разных… – уклончиво ответила Тая.

– Но это же подпольное дело!

– Посодят – так не тебя, – резонно парировала Тая. – Ты сама подумай, было бы с ней нечисто – она же не дура. Стерильность! А если сама будешь ковыряться, сядешь в таз с горячей водой… – вот тогда пеняй на себя, – урезонивала ее соседка, видя, что Женя всё не решается сказать «да». Она вспомнила прыщавую учительницу, там, в школе на Сретенке, умершую от самодельного аборта, и наконец решилась. Позвонила по указанному телефону.

В назначенный день, с чистой простыней в сумке, она добралась до Малой Ордынки и обомлела, подойдя к маленькому замку, на углу с Пятницкой, где и через двенадцать лет было все раскопано. У нее мелко задрожали, подкосились ноги. Неужели здесь? Где она стояла на лестнице у стрельчатого окна, здесь, где остался кровящий кусок жизни. А теперь, сегодня, она должна… какое жуткое, невероятное совпадение. Пугливо озираясь, она поднималась по широкой каменной лестнице, поблескивающие, как мрамор, ступени были чисто вымыты, нигде ни пятнышка, ни окурка, пожалуй, и сейчас здесь живут приличные люди. Задыхаясь, она карабкалась всё выше, мимо «тетиной» квартиры, на площадку последнего, четвертого этажа. Замерла перед медной табличкой с неразборчивыми буквами, повернула старинный звонок. Отступать было некуда. «Почему меня так полосует жизнь?» – был последний вопрос.

Кто-то посмотрел на нее в новый не запотевший глазок, открыла пухлая восточная женщина в очках, в безукоризненном халате.

– Здравствуйте! Проходите, – сказала медсестра ласково и провела ее в светлую большую комнату, зашторенную воздушным тюлем, но Женя поняла – выходящую на Пятницкую.

Там ее ждала похожая на артистку армянка средних лет, с тугим пучком на затылке, в небесно-голубом хирургическом костюме из тонкого полотна. Накрытое простыней гинекологическое кресло, инструменты под стерильной салфеткой не пугали своей стальной жестокостью – может быть, из-за ровного солнечного света, падавшего в комнату, или приветливой дамы-врача, говорившей с мягким певучим акцентом. Она задала Жене несколько дежурных вопросов, якобы не заметив конверта с деньгами, оставленного на тумбочке у входа. Как умело, бережно она проводила осмотр, щупала ее, приходило в голову, что и операция будет такой же безболезненной, чуть ли не приятной.

– Да, шесть недель, – певуче произнесла армянка, укутала чем-то белоснежным каждую ее ногу по отдельности, она уже была в чистом пластиковом фартуке, непрозрачном, скрывающем, что под ним. – Ну что, начнем?

Как будто она могла ей предложить что-то иное. Или это был не пустой вопрос, а позволение в последний момент передумать, отказаться. Врач сделала Жене легкое обезболивание, снявшее внутреннее напряжение. Потом, скосив глаза, Женя увидела, как что-то слабо плюхнулось из нее мертвой рыбкой в кювету, словно не имевшее никакого отношения к той дождливой ночи, было личинкой, субъектом безликой эволюции.

– Ну всё, всё, – стараясь не глядеть в ее белое, как известь, лицо, сказала гинеколог с роскошным пучком.

Медсестра услужливо взяла Женю под локти, переложила на белую медицинскую кушетку.

Тяжесть внизу живота быстро прошла, осталась только общая слабость. Ее никто не торопил, но Женя знала, поняла по выразительному молчанию сестры и врача, что нежелательно, чтобы она здесь задерживалась.

– Как вы себя чувствуете? – вкрадчиво спросили ее.

– Нормально, хорошо.

– Вот попейте эти порошки, для быстрого заживления, – врач протянула ей листок рецепта.

Больше незачем было здесь оставаться, тянуть время. В удовлетворительном состоянии Женя обулась, привела себя в порядок у зеркала.

– Спасибо, – произнесла сквозь зубы.

Никакого искреннего беспокойства, предложения позвонить, если что, не последовало, по определению осложнений не должно быть, и точка.

Женя не ожидала, что легко спустится по лестнице, откроет массивную дверь с медным львом, держащим в зубах кольцо. В последний раз окинет взглядом, словно сделанный из сталактитов маленький замок, чтобы постараться забыть его навсегда. «Если бы тети знали, – холодным эхом прокатилось в груди, – до чего я дойду, в какую ямину кану!»

Нет, она не будет останавливать такси, в кошельке мыши нагадили, вся выложилась на врачиху. Как-нибудь доберется, Пятницкая, как трудовая мозоль, тупо поблескивала асфальтом. На остановке, задрав голову, посмотрела на серо-красное здание Первой Образцовой типографии, где когда-то корпела бабушка над слепыми гранками, пахнущими свинцом оттисками. Как внучка каждый вечер боялась, что начнется атомная война (американцы сбросят на Москву атомную бомбу). А что с ней станется, с типографией, еще простоит сто лет…

Женя села в красный, похожий на вымпел стахановца, дребезжащий трамвай и покатила на Балчуг.

Дома росло снежным комом – опять то же самое, что воцарилось, казалось, навсегда.

– Что это такое, что с тобой? – как бы невзначай спросила Надежда Николаевна, окидывая тяжелым взглядом красные пятна на простыне.

– Месячные, – тоже невзначай соврала Женя и повернулась к стене; придя, она сразу легла, на нее навалилась слабость.

– А то я не понимаю! У тебя кровотечение, моя милая! – с ненавистью отчеканила она. И хочешь меня обмануть! Тонкая, противная краска, как и в прошлый раз, проступила у нее на щеках. – Мне тебя не капельки не жалко. Я не могу до тебя достучаться, так может, на собственной шкуре поймешь? – Женя вздрогнула, бабушка разговаривала с ней, как с чужой: – Как делать аборт, да еще подпольный… Тебе, оказывается, ничего не стоит убить собственного ребенка. Не будет у тебя детей, ты все для этого делаешь, не встретишь хорошего человека. Ты не выйдешь замуж, – выкинула она последний козырь, – так и пойдешь по рукам. Раз сделала, и пошло-поехало, понравилось. Что ты закрылась с головой? Неприятно меня слушать?

Женя тоже остервенела.

– Какое тебе дело? – Она скинула одеяло. – Какого – хорошего? Кого я приведу сюда? В эту крысиную нору? Ты, ты испортила мне всю жизнь, – распаляла она себя. – Нечего было сюда переезжать, мне бы упереться рогом. В четырнадцать лет разве я понимала, на что иду…

– Неблагодарная! – Бабушка вышагивала по комнате, закусив беломорину. – Я хотела, чтобы у тебя была отдельная комната, своя.

– Какая своя? – Женя тоже закурила. – С тобой? – Я не вечная, мне жить совершенно не хочется. Вчера стою в метро, на краю платформы, думаю: страшно броситься, трудно преодолеть страх.

Женя испугалась.

– Ты что такое говоришь?! Выбрось из головы! Она встала с дивана, прижала седую бабушкину голову, подстриженную под горшок, к своей выцветшей майке. – Ну хватит, ну не надо, успокаивала она старуху.

– Пообещай, пообещай мне, что будешь ночевать дома, не обманывать меня, обдумаешь свою жизнь.

«С ней нужно ангельское терпение», – а сама гладила ее по спине, успокаивала:

– Хорошо, хорошо, давай поговорим.

Надежда Николаевна села против нее, положила ей на колени руки, похожие на узловатые ветки.

– Женечка, пойми, – увещевала она внучку, – ты еще совсем молодая, у тебя всё впереди, ну не повезло, Костя с тобой плохо обошелся.

– Не тронь его! – встрепенулась Женя.

– Разве я что-то не так говорю? Но не стоит падать духом, будет еще много, много хорошего на твоем веку, вот увидишь (вспомнишь меня). Только надо измениться самой. Нельзя быть такой доступной, ты должна выбирать, идти по жизни с высоко поднятой головой…

Женя поморщилась, опять эти прописные истины, пустая риторика.

– Оставь! Я лучше посплю, приду в себя.

– Почему оставь? Ты стала грубой, нечуткой, когда с тобой добром говорят, не понимаешь. Ничего не осталось от тебя прежней.

– Ласковой козочки, пай-девочки, да?

Бабушка все бубнила свое, то открывала книгу, то откладывала ее. Предзакатный, тяжеловесный сон окутал Женю, без сюжета, опоясал ее кромкой прибоя, множеством серо-голубых глаз-медуз, соленым белым тестом песка; конструктор из подводных камней со дна, он светится, рябит перед глазами, и его невозможно собрать до конца, камешки, ракушки – всё поврозь и вместе, и так с начала времен, в распахнутом ветре, в распаханных волнах… Женя проснулась, выпила жидкий пустой чай и легла снова.

Бабушка спала скудно, засыпала трудно, ходила с папиросой по комнате, в сатиновой синей рубашке, ночью выходила на пустую кухню.

«Она считает меня своей собственностью, – Женя просыпалась от ее тяжелой поступи, – ан птичка вылетела на свободу», – но в ней зрело беспокойство.

– Перестань приносить свои белые порошки, – покрикивала Женя на мать, догадываясь, что она тащит откуда-то люминал.

– Не твое дело! – огрызалась Тамара. – Тебя не спросила!

В общем, все шло как по писаному, по отлаженному сценарию, только маячил вдали, отливая синевой, серп античной развязки.

Как-то утром в глазке зеленого почтового ящика Женя увидела смятый уголок яркой открытки. Неужели Илья? Или… Костя? Замерло сердце. На обороте открытки с кавказским видом Женя увидела, узнала уже чуть забытый почерк: «Женчик! Я отдыхаю в Анапе. Через три дня выезжаю в Москву. Очень хочу тебя увидеть. Буду ждать в воскресенье в два часа. Твой папа».

«Вот те ну! То знать не желал, бросил алиментами помогать, а сейчас очень хочет видеть. Ну да, смекнул, что я взрослая, по всем прикидам – заканчиваю учебу, самостоятельный человек». Женя вошла в комнату, сунула открытку под нос бабушке.

– Гляди, папаша объявился, зовет в гости. Мне чулки не на что купить, а он, как барин, в Анапе отдыхает.

– Да он копил целый год, небось во всем себе отказывал, – заступилась бабушка за Анатолия Алексеевича.

– Пойти или нет? – задала Женя почти риторический вопрос, глядя мимо нее.

– Решай сама. – Бабушка пожала плечами, но было видно, неуловимо, что она хочет, чтобы внучка увиделась с отцом.

«Да и не очень-то ее удивила отцова открытка», – подумалось Жене.

– Бросил меня совсем, ни капельки не помогал, не интересовался, а сейчас, когда прошло столько лет, вдруг вспомнил.

– Он же не я, он не мог помогать тебе бесконечно. С его-то зарплатой, а ведь надо и одеться, и на еду, он любит покупать книги.

– Греть задницу на солнце!

– Как ты огрубела, Женя! Стала как парень.

– Книги ему важнее родной дочери, не унималась она.

– Я же тебя не толкаю к нему, просто, подумала: мне уже немного осталось, а у тебя будет родной человек, чем-нибудь поможет, посоветует, не все меряется деньгами, какой ни есть, а отец, ты подумай, Женюля.

– Это он воображает, что я ему буду помогать на старости лет, алименты платить. Нашел дуру!

– Но я же не толкаю тебя к нему, – уже с раздражением повторила Надежда Николаевна. – Решай сама.

И Женя решилась. Вечером сходила в Кадашевские бани, а с утра в воскресенье нервно выпила кофе с сигаретой, потому что еды в доме не было, а кофе она запасалась впрок на Кировской, надела самое лучшее, что у нее было – застиранный кашемировый костюмчик, взяла дешевую сумочку и отправилась к отцу на окраину Москвы, которая отстроилась пятиэтажками и теперь гордо называлась Волгоградский проспект. С домом отца ничего не случилось, желтый домик, полубарак так же кособочился, даже лишенный двора. Волнуясь, она поднялась по деревянной, давно немытой лестнице, позвонила в звонок, с самодельной табличкой «ЮРГИН А. А.». Прошло больше пяти лет!

Отец быстро подскочил к двери, открыл, стройный, с черноморским загаром, в полосатой свежей рубашке. Еще по дороге Женя твердо решила, что не будет его спрашивать, почему не помогал, бросил звонить, раз поехала – значит, кто старое помянет… Вообще-то незлобиво, деликатно, она что-то разузнать хотела, а как же иначе? Но когда отец, неловко ее обняв, повел в залитую солнцем комнату, где не было мачехи, а красовался накрытый скатертью, можно сказать, праздничный стол, как в былые отроческие времена, тогда она приезжала сюда с бабушкой, Женя ощутила его присутствие в своей жизни, почувствовала голос крови, горячие токи родства пробежали между ними. Словно не было этих тягостных лет.

– Тебя и не узнать, – казалось, с искренним восхищением сказал Анатолий Алексеевич, коснувшись ее остриженных волос.

– А ты мало изменился, – заметила Женя.

– Наше дело какое? Сама знаешь, – вздохнул отец. Женя не знала. Он сидел против нее за столом и взволнованно курил. – Сейчас мы с тобой выпьем, закусим, и ты мне все расскажешь, как живешь.

– А где Любовь?

– Ее не будет, не беспокойся. – Он водрузил между тарелок гренадерскую бутылку «Метаксы».

Коньяк был отличный, Женя выпила, не морщась. Отец расторопно накладывал ей селедку под шубой, холодец, сервелат, вкуснейшие Любины пирожки. Женя сначала жадно заглатывала всю эту вкуснятину, так давно она по-человечески не ела, потом застеснялась, стала брать понемногу.

– Ну, рассказывай, – сказал отец, когда она утолила первый голод, ему не терпелось все выведать про нее.

– Я, между прочим, заканчиваю истфак МГУ, год остался, буду искусствоведом, – похвасталась раскрасневшаяся Женя.

– Подумать только! Молодец! – снова восхитился он, на этот раз, показалось Жене, не так искренно. – А где трудиться будешь, – он снова затянулся папиросой, – когда закончишь?

– Не знаю еще. Может, в музее, по научной части. Она действительно не знала. В душе у нее потеплело, словно расправилась сжатая пружина. После нескольких выпитых подряд рюмок крепкого напитка она расхрабрилась, разоткровенничалась насчет Кости, их романа и непонятного ей до сих пор разрыва, рассказала про аборт.

Отец внимательно слушал.

– Это не могло быть по-другому, – произнес довольно холодно, – на сколько твой Константин тебя старше?

– На девятнадцать лет.

Он даже присвистнул, словно только сейчас об этом услышал.

– Да он почти мой ровесник, сформировавшийся человек, сидел в лагере неизвестно за что.

– Как неизвестно? – встрепенулась Женя. – Его отца признали врагом народа.

– Ну, рассказывать можно все, а как было на самом деле, ты же не знаешь. В общем, что ни случается, все к лучшему, – резюмировал Анатолий Алексеевич.

«Вот лицемер!» – Женю даже оторопь взяла, она достала из сумочки сигареты. Ни один мускул не дрогнул на лице отца, но она своими хмельными мозгами поняла, заметила.

– А сам-то ты как? – спросила Женя, чтобы заполнить неловкую паузу.

– Ну что я? Жизнь как-то идет и идет, вот местком дал путевку в Анапу, бесплатную.

– В драмкружок ходишь?

– Нет, это уже все в прошлом, – отец махнул рукой. Тут дочка впервые оглядела комнату. Ничего не изменилось, только книг и переплетенных журналов на полках стало больше. – С бабушкой как? Ладишь?

– Лажу, – соврала Женя.

– Ой ли? – Женя не стала его разубеждать, посидела из вежливости еще немного.

Расстались они не так тепло и сердечно, как встретились, Анатолий Алексеевич положил ей в бумажный кулек пирожки с капустой и с мясом, чмокнул в щеку.

– Телефон знаешь, он тот же, – сказал в коридоре.

Женя шла к метро, покачиваясь не только от выпитого, подумаешь, несколько рюмок коньяка, хоть и греческого. Она не думала, что отец снова появится, всплывет в ее жизни, вцепится в плот, на котором она сама плыла, кое-как орудуя веслом. Встреча всколыхнула и как-то подавила ее. Конечно, он мало изменился, не только внешне, над большими ушами те же прилизанные светлые волосы, теперь не скрывающие залысин; а чего она ожидала? Чего ему меняться? Во всяком случае, открывалась новая страница, новая фаза их отношений. Поймет ли он ее? Навряд ли. Земля покачивалась у нее под ногами, как живое существо, Москва в видимом пространстве кишела всяческой человеческой мелочью, а там, в глубоком черном нутре, в ее недрах, казалось, мертвецы стучат костяшками домино.

– Как прошла ваша встреча, как Толя? Папа? – поправилась бабушка.

– Ты же знаешь, какой он, – ответила Женя неохотно, на, вот, поешь пирожков.

А через три дня, придя домой, Женя прочитала распечатанное письмо, лежавшее на столе.

«Женька… она была милой скромной девушкой, – бежали перед глазами квадратные буквы, – а теперь, я не мог уснуть ночью, это бывалая женщина, она хлещет коньяк, курит, делает аборты, и ей не стыдно рассказывать мне, связалась со взрослым мужчиной… куда она катится?»

Женя в сердцах скомкала письмо и швырнула комок в бабушку, пришедшую из кухни с тарелкой жидкого супа.

– Ноги моей у него больше не будет!

– Не кипятись! – урезонивала ее бабушка. – Толя думает о твоем будущем, пойми его правильно. Я ведь тоже беспокоюсь, ночи не сплю.

– А вы, я смотрю, снюхались! Хорошо ладите! Что – нет?

– Как ты груба, Женя, где нахваталась этого плебейства?

– А книжка Ремарка? Я нашла с надписью тебе: «Исчезающему другу – Наде».

– И что с того? – Бабушка опустила глаза.

– А то… что Ремарк вышел два года назад. Значит, вы виделись это время?

– Не виделись, он мне прислал заказной бандеролью, – отнекивалась Надежда Николаевна. – Мы знакомы столько лет, Женя, ты же знаешь, мы достаточно близкие люди.

Это было эпистолярное время. Женя написала короткое разъяренное письмо родителю, никак не обращаясь к нему: «Никогда, – она подчеркнула, чтобы вышло более запальчиво, – вот уж я не думала, что в ответ на мою откровенность, доложишь, настучишь бабушке. Жалею, что попалась на твою удочку, приехала к тебе. Ты не помог мне встать на ноги, отказался. Что ж ты возмущаешься, что я не стала пай-девочкой? Больше у меня нет желания тебя видеть. Женя».

Через неделю, посчитав, что взбалмошная дочь остыла, Анатолий Алексеевич позвонил и, пытаясь юморить, ласково спросил в трубку:

– Не будешь больше вредничать? Разбушевалась! Какой ни есть, но я тебе отец и запомни, другого не будет. – Женя хотела возразить, но он ей не дал. – А понять головой, ты же себя умной считаешь, что мы с бабушкой беспокоимся, болеем за тебя… чтоб не сбилась с пути, ты у нас тоже одна. – Женя фыркнула, отец почувствовал, что она готова повесить трубку. – Прости, я погорячился с письмом, не надо было мне, старому пню. Успокоилась? – Ни разу раньше он не извинялся перед ней. – Я что звоню, ты не забыла, что шестнадцатого у меня день рожденья. Сорок восемь стукнет, не хухры-мухры! Я жду, что ты придешь. Как?

– Приду, – почти выдавила из себя Женя.

Ради такого дня можно и превозмочь себя. Денег на подарок совсем не было, она выгребла в тумбочке, из бабушкиной пенсии, купила в универмаге симпатичный галстук, а потом, когда цветочники запирали свое пахнущее праздником хозяйство – и цветы подешевле. Поставила их в стеклянную банку, до завтра доживут.

Анатолий Алексеевич стоял в проеме открытой двери, наверно, высмотрел ее из окна. Было ясно, что он с утра уже принял. Женя обомлела. В его мутноватом взгляде сквозило такое явное мужское желание, что Женя покраснела, как вымпел. Отец смущенно отвел глаза. Больше этого никогда не повторилось, но он терпеть не мог ее знакомых мужчин, злился, как ревнивый муж. В комнате стоял дым – хоть топор вешай, сновала среди тарелок со снедью, в крепдешиновом платье, Люба. Над столом, уставленном водкой и портвейном, витал смачный запах жаркого и разной острятины.

– Какой красивый галстук! – произнес отец, целуя Женю, мявшую в руке букетик.

И ей подумалось, что он сказал неискренно, галстук не пришелся ему, и то, куда он пойдет с этим веселеньким драконом? На работу? «Надо сначала подумать, потом дарить». В комнате тесно сидели отцовы сослуживцы с невзрачными женами, востроглазая Женина двоюродная бабка, младшая сестра ее деда Алексея Устиновича, это она, когда Женя была подростком, вякала за ее спиной «Тамарино отродье», как будто ее милый племянник был ни при чем.

– Что-то она не больно подросла, – показывая золотые зубы, гася измазанный помадой окурок, изрекла она.

Бряцая рюмками, выпили за именинника, вспомнили байку про столетний дуб, отец усадил дочь рядом с собой, чтобы Женя не стеснялась, ела побольше.

– Ты не смотри на стол, – тихо сказал он между делом, – мы себе такое только по праздникам позволяем, а так картошечку с селедкой уминаем, блинки иногда. Люба мастерица – из воздуха и супец, и котлеты накрутит, а берет самое дешевое. Всё руки, женские руки, – он выразительно посмотрел на дочь.

Застолье тянулось вяло, утомительно. За Женю тоже выпили, за продолжение Толиного рода. Анатолий Алексеевич, затянувшись, посетовал, что опять их с Любовью обошли с квартирой, к Новому году сдадут дом, панельную башню, так всё опять – рабочий класс! Как будто они с женой хуже, не вкалывают, не встают с петухами. Под конец, он вытащил из-за платяного шкафа гитару и пьяно затянул «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина…», гости нестройно подпевали, Анатолий Алексеевич так разомлел, что его уложили на диван. Самое время было делать ноги, и Женя незаметно, как мышка, ушла, Люба успела ей сунуть сладкий пирог в бумажный пакет.

– Как у отца было? – с вкрадчивой улыбкой спросила бабушка.

– Как-как? Всё там было, красная икра из баночки, рыбьи яйца, кролик печеный, жареное, пареное. Вот родитель пирог завернул, навынос, угощайся.

– Спасибо. Ты, я вижу, хорошо там выпила.

– Так наливали, куда денешься?

Надежда Николаевна поджала губы, взяла Женю за кисть руки.

– Ты не должна их осуждать, внученька. – Женю коробило от ее сюсюканья. – Так они веселятся – неделю вкалывают, а потом пьют до посинения. Они же простые люди. Ты ведь не знаешь, в какой среде вырос Анатолий, его мать Марья Фоминична, Маша, она в сорок втором году умерла, ты не могла ее знать, была простой портнихой.

– А как же сам Толик?

– Не смей называть его Толиком, – резко ввернула бабушка, – для тебя он папа.

– Это дела не меняет, так как же он сам с его избой-читальней на дому? Ничего не набрался или книжки у него для красоты стоят? Две новые полки сколотил.

– Книжки книжками, – вздохнула бабушка, а закваска остается. А потом – окружение, они же с Любой люди заводские, можно сказать, пролетарии. Ты не знаешь, что такое завод. – Она ткнула рукой в стену, где жили эти самые пролетарии, соседи. – Конечно, он выскочка в своей среде, белая ворона, до всего дошел сам, это уважать надо.

– Не сам, а с твоей помощью, – усмехнулась Женя, – зятек-ученик.

– Ладно, оставим это. Ты ему мое поздравление передала?

– Да.

– И как он среагировал?

– Спросил, почему не позвонила сама?

На этом разговор был исчерпан.

Душа перестала быть управляемой, одиночество поело ее, как моль свитер. Провода провисают под тяжестью снега, словно незадавшийся, неуклюжий текст. Скрипят уключины, а лодка буксует, не двигается с места. Человек – текст Бога, оттиск, момент, молекула небесной скрижали. Если своим мизерным зрением мы видим лишь четыре процента Вселенной, то ее нет «зеркальные» частиц сокрыты от нас, как обломки Тунгусского метеорита, которые не смогли найти.

Вскоре жизнь снова совершила крутой и неожиданный вираж. Раздался телефонный звонок, и трижды знакомый, но уже подзабытый голосок произнес:

– Привет, Женька! Не узнаешь? Это Лера.

– Лера! Ты в Москве? – радостно изумилась Женя. – Откуда ты вылупилась?

В трубке раздался глубокий вздох.

– Да, помоталась я, то в Никарагуа, то в Мексике, теперь в Москве засела уже окончательно. Предки мне хату купили на Хорошевке. – У Жени мелькнуло в голове, что находящиеся в загранкомандировке родители не берут с собой таких великовозрастных детишек, и, словно почувствовав ее удивление, Лера затараторила в трубку: – Ты сегодня что делаешь? Ничего? Так заваливайся, посмотришь, как я живу. Приедешь?

Женя сказала – да.

– Явилась – не запылилась, – пробурчала слышавшая разговор бабушка. – Ох, не жду я от нее хорошего, она мне никогда не нравилась.

– А кто тебя спрашивает? – вздрючилась Женя, вот и сиди с бабуськами, а у меня своя голова на плечах.

– Ну-ну.

Лерин звонок всколыхнул в Жене целую бурю воспоминаний – веселых и не очень, грустных и смешных. Ей не терпелось взглянуть на Леру, какой она стала? Ведь прошел не год-два, целых шесть лет натикало. Добравшись до места, она достала бумажку с адресом. По всему, Лерины родители не слишком-то расщедрились. Она обитала в угловом доме, в хрущевке, на третьем этаже. Было пять часов вечера, но Лера встретила ее заспанная с наспех начесанными рыжими волосами, в спадающих брюках и тапочках, она похудела, осунулась, у тонкого рта прорезались первые морщинки.

– Женька, ты цветешь! – Подруги обнялись, и хозяйка провела ее в темноватую комнату маленькой двушки. Бросалась в глаза пыль, запущенность, везде валялись буклеты, с кресла свисали колготки, на журнальном столике стояла чашка с недопитым кофе, пожухлый цветок в горшке, на стенах богемной берлоги красовались аляповатые музыкальные афиши, случайные размазанные рисунки, приколотые к обоям кнопками. Житейская неустроенность, а она была налицо, сближает, но Женя не смогла назвать ее Валеркой, прежнее прикольное имя застряло бы в горле. «Вот неряха!» Казалось, почти ничего не осталось от прежней Леры, заносчивой, амбициозной, с большими запросами. «Выпивает она, что ли?» – мелькнуло в голове. Женя укрепилась в своих мыслях, когда Лера, запахнув махровый халат, принесла из холодильника початую бутылку виски, шоколадные конфеты и подсохший апельсин, который трудно было отжать в бокалы.

– А лед у тебя есть? – поинтересовалась Женя.

– Его ж делать надо, а можно и так, с лимончиком-апельсинчиком. – Лера, поджав ноги, устроилась на диване, Женя сидела в кожаном кресле, остатке былой роскоши. – Как живешь, подруга? – Лера выдавила улыбку, наливая ей холодный Johnnie Walker.

– Курить у тебя можно? – поинтересовалась Женя.

– А валяй! Вот пепельница. – Женя рассказывала по университет, про грядущий диплом. – Ишь, какая ты у нас! А я нигде не учусь, кочевала с места на место, не задалось у меня с этим. Получаю субсидию от родителей, вроде пенсии. – И, почувствовав, что, наверное, сказала что-то лишнее, быстро перевела разговор на другое: – А как в личном плане у тебя, замужем?

– Нет, – угрюмо, односложно ответила Женя, – она не хотела распространяться про Костю, и поведала о коротком романе с Ильей. – Представляешь, – проговорила она, закуривая «Лайку», – я залетела, – говорила она с неутихшей обидой, – послала ему открытку, так ни слуху ни духу, пришлось делать аборт.

– А я и не завожу шуры-муры, – Лера надкусила конфету, – не потому, что ученая, меня мужики ни капельки не интересуют, все наперед знаешь, вот я и не хочу замуж, обеды, ужины готовить, деток посадить на шею, а так я себе хозяйка. Поняла? – «Куда уж понятнее», – подумалось Жене. – Бабушка-то жива? Не жаловала она меня.

– Жива, только совсем состарилась, почти из дома не выходит.

– А как вы? Ладите?

Женя покраснела от злости:

– Ей ничего не скажешь, все с ног на голову перевернет, все я должна делать по ее указке. Считает меня своей собственностью, вещью.

– Бесполезно ждать от них другого, – вздохнула Лера, – причем неважно, педагог или секретарь посольства. Им кондовость не изжить, они отпахали тридцатые годы под красным знаменем, потом война – и опять двадцать пять, та же трясина-резина. Слушай, Женька, я хочу послезавтра маленькое новоселье устроить, придешь?

Женя пожала плечами, дескать, прийти можно, но не выйдет у нее хоть что-то купить – финансы поют романсы.

– А ты на этот счет не беспокойся, с этим все в порядке. Между прочим, она таинственно подмигнула, будет для тебя кавалер, он доктор, врач, разводится с женой, детей нет. Так как – придешь?

– Раз кавалер, куда денешься, – пошутила Женя, – приду.

– Ты меня не жди, приду поздно, – сообщила Женя Надежде Николаевне.

– И куда нацелилась? Опять на свидание?

– А это тебя не касается, не буду я перед тобой отчитываться.

– Я бы еще потянула, а ты меня живьем в гроб загоняешь. – Надежда Николаевна швырнула на пол недовязанный носок.

Женя оставила ее слова без внимания.

На этот раз в Лериной малогабаритке было прибрано, даже цветы в вазе стояли, а сама она была аккуратно причесана, в заграничном платье до колен. Навстречу Жене вышел невысокий молодой мужчина в добротном костюме, ухоженный, с хорошо промытой белой кожей.

– Ростислав, – он крепко пожал ей руку холодными пальцами, – можно просто Слава.

«Просто Слава» не вызвал в ней никаких эмоций, и он это почувствовал. После Кости для нее мелкие мужчины не существовали как вид.

– Да садитесь же вы, – Лере не терпелось испробовать марочное грузинское вино и аппетитно пахнущее сациви. – Это мы вместе с Ростиком соорудили, – похвасталась она.

– Что ж, за твое новоселье, – сказала Женя.

Ростик удивленно поднял брови, и она узнала, что Лера уже два года здесь обитает, она как бы оставила это без внимания. Выпили, пародируя цветистые грузинские тосты, один бокал, потом другой и третий.

– Лера, хочу белого, – слегка заплетающимся языком попросила Женя.

Специально для нее открыли прозрачную бутылку с завитками надписи. Последнее, что она помнила, – расплывающееся лицо Леры и маленький Ростик, легко подхвативший и понесший ее в спальню, язык онемел, глаза закрылись.

Когда она проснулась на рассвете, то была в постели одна, смятая, растрепанная, с кровящей воспаленной губой. По слабому запаху туалетной воды, она с ужасом все поняла, хотя у нее был глубокий провал в памяти. Гнусная вмятина в соседней подушке-ватрушке, забытая впопыхах под кроватью упаковка от презервативов. Погань, подлец Ростик насиловал ее, лежащую, как куль с мукой, как бревно, насиловал не единожды, со вкусом, стараясь не оставлять следов на теле. Видно, он любил такие штучки, получал глубокое удовлетворение, извращенец, большое удовольствие, – не такая уж редкость для медика, кажется, нарколога, – действуя безжалостно, предусмотрительно, заметая следы. «Да, да, – мучительно вспоминала чугунной головой Женя, – наверно, ей что-то подсы́пали в вино. А Лера? Она была на кухне или в соседней комнате? А может, – растравляла себя Женя, – открыла дверь, садистка, смотрела, что вытворяют с ее подругой». Женя терзалась бессмысленным вопросом: за что? что она ей сделала? Ничего, она мокрого места от нее не оставит, с трудом приподнялась, тело ломило, подняла с полу сорванную с нее ночью одежду, вышла в коридор. Дверь во вторую комнату была закрыта. Мелькнуло: не может быть, что тварь Лерка заперла квартиру на ключ, а сама улепетнула. Побоялась бы! Ведь есть же телефон, милиция, наконец! Она рванула дверь с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка. В открывшуюся щель она увидела странную крепкую цепочку – ее обычно ставят на косяк в прихожей. Выглянула Лерка, на нее было страшно смотреть: серое, без кровинки лицо, глубоко запавшие глаза, налитые бессонницей, волосы торчали паклей, несвежая ночная рубашка, как рубище… «Неужели с ней учинили то же самое? Но тогда он половой гигант! Геркулес какой-то, не может быть. Или был еще кто-то?»

– Я тебя убью, сука! Слышишь? Открой, – она стала дубасить в дверь.

– Убей, я даже рада буду, – вяло произнесла Лера.

Это совершенно ошарашило Женю, выбило из колеи.

– Зачем ты все подстроила? Ради чего? – спросила она уже тише.

Вместо ответа Лера протянула в широкую щель свои синие исколотые руки, некоторые синяки были совсем свежие. Женя не сразу поняла.

– Ты знаешь, сколько это стоит, какие башли?

Женя брезгливо сморщилась.

– Наркота, ты наркоманка?

– Да. Я пыталась слезть с иглы, не получилось. А он… достает мне, приносит. Ради этого на все пойдешь, маму родную продашь.

– Мне тебя нисколько не жалко, сама виновата! Не надейся, я так не оставлю, заявлю куда надо, сядете оба, и ты, и твой доктор. Так и знай!

– А ты ничего не докажешь, – так же вяло сказала Лера. – Все по обоюдному согласию, не было насилия, а потом ты узнала, что он женат, дети есть, и устроила этот спектакль, у тебя же нет следов.

– Зато у тебя! Пусть руки посмотрят!

– И что? – привычно-запальчиво, зло отреагировала Лера. – Полечат – делов-то! Родители меня мусорам не сдадут, им скандал не нужен, сама понимаешь…

Женя все понимала – ни к чему была ментовка, дело дойдет до деканата, там особенно разбираться не будут, пришьют моральное разложение, а у нее вот-вот диплом. Могут без корочек оставить, выдадут справку, что прослушала курс, как волчий билет. «А может, подкараулить Лерку и отлупить, как сидорову козу?»

Обхватив голову руками, она сидела на лестничных ступеньках, ощущала себя беспомощной, размахровившейся мочалкой, никому не нужной тряпкой. В струе света из квартиры наверху она походила на человеческое пятно грязных ступенях. В ступе перевернутый черт с облезлым хвостом. Почему-то мелькнуло: молодой Лермонтов, задумав «Маскарад», изобразил себя в возрасте Арбенина, потому что стоял перед искушением убийства. «Что родители хотели отвязаться от Лерки – это факт, – думалось ей, – засунули на Хорошевку в хрущевку (даже в рифму получается), ведь она их компрометирует. А была ли вообще ее заграничная одиссея?» Женя вспомнила глянцевые фото, заграничные тряпки, чувствуя, что эта странная догадка занимает ее даже больше, чем собственное несчастье. Где же она болталась столько лет? А как же безупречный английский. Полно, такой ли уж безупречный? Большое нахальство.

– Что ты плачешь? – Кто-то тронул ее за плечо.

Женя и не заметила поднимавшуюся по лестнице соседку, показала на Лерину дверь, рассказала, захлебываясь, что с ней учинили. Толстуха-соседка всплеснула руками:

– Знала, что она дряннуха, но что такое может выкинуть… нет, тут не плакать надо, а милицию привести. – Соседка стала напористо звонить в Лерину дверь. Безрезультатно. – Как же так? – охала она.

«Ничего, разнесет по всему дому», – думала Женя. Слабое утешение. Все проклятый страх, чем может обернуться ментовка, что умоют ее, оставят без диплома. Она ощущала себя самолетом, сделавшим мертвую петлю. Чего быть не может, да вот случилось. Ей казалось, что это начало смерти, и если есть Бог, которому она безразлична, то там, на небесах или в параллельном мире, происходит что-т о совсем другое, страшное, недоступное нашему разуму.

Воистину, потоки влаги безудержно изливались в тот злосчастный день – разошелся накрапывавший дождь, плакала бабушка, уткнувшись лицом в плюшевую подушку.

– Опять с кем-то провела ночь? – Она подняла с постели исхудавшее тело, закурила. – А ведь обещала мне, обманщица, что будешь ночевать дома!

– Ты ничего не знаешь, – пыталась возразить Женя, – как со мной обошлись…

– А чего ты ожидала? Как могут с тобой обойтись? – Бабушка стояла посредине комнаты и угрожающе смотрела на нее. – Я не хочу, чтоб моя внучка становилась проституткой! – Женя не знала, как поднялась у нее рука, но в следующую минуту она отвесила бабушке пощечину. – Ой, она меня ударила! – растирая покрасневшую щеку, причитала Надежда Николаевна. – Мне не для чего жить, – растерянно говорила она, словно сама удивлялась своим словам.

– Вот так она и надо мной кочевряжилась, – бубнила выкатившаяся из своей комнаты Тамара, – со всеми мужчинами меня разводила, а потом уж с твоим отцом развела.

Страшноватая догадка смутно мелькнула у Жени, что не мать с отцом сбагрили ее бабушке, дескать, воспитывай, а та подмяла их под себя, чтобы полновластно ею распоряжаться. Но уже через мгновение она стояла на коленях перед Надеждой Николаевной:

– Бабулечка, милая, прости меня, хочешь, все у нас будет по-прежнему, как раньше, я буду мыть тебя в бане, ты только не вмешивайся в мою жизнь, разреши жить, как я хочу, я ведь не маленькая…

– Ты мне еще условия ставишь, а я никогда не примирюсь с тобой, нынешней! Ты была чистой, хорошей девочкой, грязь тебе претила. А теперь? – Она безнадежно махнула рукой. – Гори все огнем! Мне не для чего больше жить.

Это стало ежедневным рефреном в их бестолковых разговорах за утренним кофе с цикорием, за скудным обедом.

– У тебя рука поднялась на меня… – говорила Надежда Николаевна и отворачивалась.

Женя роняла вилку на клеенку.

– Но я же попросила прощения, – повторяла она в десятый, в двадцатый раз.

– А за что? – монотонно жаловалась бабушка, словно разговаривая сама с собой. – За что подняла руку, спрашивается? – укоряла она. – Разве я напраслину возвела? Сказала то, что есть, в кого ты превратилась со своей распущенностью. Докатилась!

– Но ведь ты ничего не знаешь, – пыталась оправдаться Женя, – я не виновата.

– Брось вранье! Слушать противно твои жалкие оправдания.

«Нет, она отомстит Лерке, этой сволочи, не забудет, не простит. Сведет с ней счеты», – мстительно и жестко думала Женя, еще не понимая, не представляя, что с ее злосчастной подругой рассчитается судьба.

Она теперь почти не разговаривала с бабушкой. Тамара догадывалась, что с дочерью творится что-то неладное, но не пыталась расспросить, знала, что Женя замкнулась, ничего не скажет.

Изнемогая от постоянных свар, она уходила писать диплом в университетскую читальню. Но так уж устроена эта непоседливая чертовка, сучья жизнь, что не состоит из одного негатива, приманивает всякими подачками, иногда отваливает жирный ломоть, чтоб совсем с ней не расплевались, не ушли, не опрокинулись по собственной воле в небытие. «Меж двумя хлебородными нивами… упокоился бедный стрелок…» – часто вспоминалось Жене любимое некрасовское.

Недели через две неожиданно позвонил Виктор, Виктор Сергеевич, Женя и не ждала, думала, он ее забыл, потому что сама не звонила им с Василисой. Приключившееся с ней у Леры жгло несмываемым клеймом, отвращением к себе, не давало спать. Виктор не стал задавать пустых вопросов, как она поживает, – ясно как, он просто и серьезно сказал:

– Давай увидимся, у меня есть к тебе разговор, надеюсь, приятный.

Сердце у Жени радостно ёкнуло, кто-то думает, беспокоится о ней, не дает совсем пропасть, без денег, без друзей. «Какой все-таки замечательный Виктор!» Она еще не знала, о чем будет разговор.

Они встретились на Пятницкой, в кафе-мороженом. Виктор совершенно не менялся. Женя отметила для себя, что таким же подтянутым, слегка чопорным он был в давно ушедшие времена, когда она робко позвонила им в дверь, комкая данный Василисой листок. Они поедали ядовито подкрашенные шарики мороженого в металлических вазочках.

– Я хочу предложить тебе… – Виктор поглядел ей в глаза и улыбнулся, – есть такой журнал «Декоративное и прикладное искусство», слышала?

– Да, – Женя затаила дыхание.

– Я для них пишу иногда. Так вот, освободилось место, я поговорил с главным редактором, она согласилась взять тебя с испытательным сроком. – Женя не верила своим ушам. – Работа интересная, живая, с авторами, командировки, будешь писать о выставках. Как?

– Ты еще спрашиваешь? – Она чуть не подавилась мороженым. – А я справлюсь?

– Думаю, да. Кое-какой багаж у тебя наработан, остальное приходит с опытом. Ну что, по рукам?

Женя не знала, как его благодарить, не было таких слов – выразить ее состояние. Второй раз в жизни, первый был, когда он помог ей с университетом, Виктор – не дядя, не брат, по сути, чужой человек – заботится о ней, помогает встать на ноги.

На другой день, созвонившись с Софьей Петровной, так звали будущую начальницу, Женя с белоснежным отложным воротничком, как школьница, отправилась в редакцию, расположившуюся в центре Москвы, в уютном особнячке.

Софья Петровна, немолодая женщина с деловой стрижкой, согрела ее не начальственной улыбкой, предложила чай. «Вот что значит рекомендация Виктора!» Раскрасневшаяся Женя протянула ей паспорт, студенческий билет, рассказала о теме своего диплома.

– А защита когда?

– В начале зимы.

– Это хорошо. Ты имеешь представление о нашей работе?

– Нет пока, – Женя потупилась.

– Это не страшно, журнал у нас художественный, но специфический. Мы связаны с народными промыслами, поверь, это благодарная работа. Ты будешь редактировать каталоги, другие материалы, отвечать на письма – тоже твоя забота. Машинкой владеешь? – Женя кивнула. Она внимательно слушала и смотрела на витую ограду балкона, выходящего в старинный дворик. – Работаем мы с двенадцати до шести, пятница – библиотечный день, зарплата для начала сто двадцать рублей, а потом посмотрим. Женя чуть не подпрыгнула от восторга на кожаном стуле – такие райские условия ей предлагали. – Надо привести в порядок наш архив, завтра можешь выйти?

Женя пыталась скрыть неуемный, распирающий ее восторг. Так началась ее жизнь в журнале «Декоративное и прикладное искусство».

– Бабушка! Я поступила на работу в такой хороший журнал! – громко заговорила Женя чуть ли не с порога, забыв об их разладе.

– Наконец-то из тебя что-то путное получится, – незлобливо вмешалась Тамара, вернувшаяся из Болшева.

Надежда Николаевна переглянулась с дочерью и ничего не сказала.

На следующее утро Женя проснулась ни свет ни заря, вскочила с постели в радостном оживлении, выпила на бегу горьковатый кофе, подхватила сумочку – и на работу.

Как вода в горном ручье переливается с камня на камень, перекатывались трудовые будни – долго ли от понедельника до субботы, тогда была шестидневка, и не заметишь.

Напечатали приказ, завели на нее трудовую книжку; никогда Женя не работала с бо́льшим удовольствием, если не считать университетские занятия. Все ей было в радость – чтение годовой подписки журналов, печатанье обзора статей, знакомство с авторской картотекой; даже поливать мускулистый многолетник-цветок было ей приятно. Доброжелательная Софья Петровна частенько приглашала ее вместе со старичком фотографом попить чайку с марципанами. Так прошла неделя, потом другая.

– Дай мне свой рабочий телефон, – опустив глаза, попросила бабушка.

– Как я дам? – возразила Женя, – телефон параллельный с главным редактором.

– И что? Я тебе не верю, – Надежда Николаевна ударила ребром сухой ладони по столу. – Говоришь, что работаешь, а сама шляешься неизвестно где.

Это был уже беспредел.

– Ты мне дышать не даешь! Со своими нелепыми подозреньями. Висишь, как камень у меня на шее.

– Ничего, потерпишь, недолго тебе осталось. – Надежда Николаевна вздохнула так тяжко, что воздух словно застрял в ее впалой груди. – А когда меня не будет, покатишься вниз по наклонной плоскости. Запомни, – она мрачно взглянула на внучку, будто из того неведомого мира, где химерами витают неупокоенные души, – если ты еще раз не придешь ночевать, я жить не буду, слышишь?

– И не живи, – холодно бросила Женя. «Сколько можно ко мне приставать? Подумаешь, испугала».

Она позвонила отцу поделиться радостью насчет работы.

– Я так довольна, папа!

– Да ну? – с притворным удивлением произнес Анатолий Алексеевич на том конце провода. «Все-то он уже разузнал у бабушки». – А в чем заключается твоя работа в редакции?

– Я готовлю материалы к печати, звоню авторам. – Отец молчал. Жене было невдомек, что он, коротающий досуг за переплетением старых журналов, люто ей завидует. – У тебя ведь, кажется, испытательный срок?

Женя представила, как он смотрит перед собой бледными нестареющими глазами.

– Да.

– Так вот и покажи себя с лучшей стороны, не считай ворон на работе, будь старательной, но скромной, зря не высовывайся, начальство этого не любит, – наставлял он дочь, учил тем нехитрым навыкам, которыми располагал сам, – ведь больше ему кичиться было нечем.

Шла третья неделя ее работы в журнале. Благодарность Виктору переполняла Женю, как буря в реторте. Она знала, как отблагодарит его за поступление на истфак и за данный им шанс – работу в редакции, шанс в жизни, за всё. Знала, и сердце подпрыгивало сейчас, как мячик, от сладостной жути грядущего приключения.

– Наконец, может, человеком станешь, будешь работать, если ты работаешь? Диплом напишешь, – с горькой надеждой говорила бабушка.

Глотая волнение, как соленую морскую воду, Женя решилась и набрала номер телефона. Виктор говорил с ней приветливо, но как-то сдержанно, похоже, она оторвала его от монографии, которую он писал.

– Конечно, приходи, но только подожди малость с визитом. Вот получишь первую зарплату, тогда и отметим, обмоем, Василиса вернется из Киева, она там отливает из бронзы фигуру.

Но Жене не хотелось ждать, ей не терпелось, а отсутствие Василисы было на руку ее беспрецедентному, рискованному замыслу.

– Нет, я приду завтра или послезавтра, ну Виктор! – чуть ли не канючила Женя, и он сдался.

В тот день, в пятницу, бабушка как-то по-особому выразительно посмотрела на нее, и Женя вспоминала потом часто этот взгляд, словно не глаза, а две темные ниши смотрели на нее.

Она доехала до «Кропоткинской», зашла в магазин за коньяком, взяла какой получше. Осень наступала на пятки призрачному теплу, густой поток листьев, как желтый снегопад, пеленал улицы, покружившись в воздухе, они на тротуарах тихо шевелились, как пчелиные соты, выпавшие из улья. Женя подумала, если бы у нее был талант, она бы написала роман о существах, о сущностях, при которых человек – только смотритель, ведь причудливая, замкнутая жизнь малых тварей впечатляет куда больше, чем социальные всплески, грандиозные замыслы людей, все равно превращающихся в компост. Многие из насекомых и животной мелочи не меняются миллионы лет, как деревья, оставившие отпечатки листьев в пластах неолита; они строят свои непонятные замки, города-муравейники, и мы ничего не знаем о них, проходим стороной, не понимая их «коллективный разум», думая об этих мохнатых буграх; Женя ненароком вспомнила так схожую с высохшим пергаментным листом фреску Шамсухора, фараона Скорпиона в Египетском зале; даже от его шершавого имени исходит горьковатое благовоние…

Когда Женя забиралась в лабиринт подобных своих размышлений, время, реальный мир, в котором она жила, переставали для нее существовать.

Листья шуршали, как песок на морском берегу, Женя ощущала, что хочет отсрочить исполнение приговора, но если Виктор – «приговорен» к ней, о какой благодарности можно говорить? Любой ценой смыть позор той чудовищной ночи у Леры, когда она лежала под наркотическим дурманом, как бесчувственное отсыревшее бревно, всю эту липкую грязь отмыть, соскоблить с кожи своей души. «Ты уверена, что тебе надо туда идти? – услышала она в себе глухой потусторонний голос». – «Но мы же договорились, меня ждут». – «Любой договор можно отменить, тем более такой». – «А что меня ждет?» – «Ты зависнешь в пустоте, ты не сделаешь ни шага вперед или сделаешь его с большим опозданием, человек должен неусыпно двигаться вперед». – «Ну, об этом уж предоставь мне судить», – запальчиво ответила она своему внутреннему голосу, он затих, скукожился.

«Только не робеть, не убеждать себя, что ничего не получится.» Ей показалось, что и двор, и подъезд, где было еще одно обиталище Виктора с Василисой, на глазах становятся другими, песочница обросла пирамидой листвы, ноги вязли в разбитом асфальте, большой зигзаг, завитушка старинной лестницы изменила свой рисунок в закатном мареве, наплывавшем из полукруглого окна.

Она взбежала на третий этаж и позвонила. Виктор в домашних брюках и старом полосатом свитере не казался таким строгим, как по телефону, скорее, милым, домашним.

– А что, без бутылки нельзя было? – для вида проворчал он, поставил сумку на стол, выставил нехитрую закуску – нарезанный сыр, свежий хлеб, яблоки, уселся против нее на диван.

Она заметила, что он разглядывает ее платье. Или это ей показалось, он был не такой, как всегда, в глазах притаилось лукавство. Она и раньше бывала с Виктором наедине, не придавая этому значения, как, наверное, и он.

– Витя, – срывающимся голосом произнесла Женя с неожиданным для самой себя пафосом, – Витя, – повторила она нервно, – я хочу выпить за тебя, за все, что ты для меня сделал, позаботился обо мне, устроил в такое прекрасное место…

Они оба словно упали, провалились в некую нишу, откуда донесся его растроганный голос:

– Ну что ты, Женечка, – сказал он ласково, – не болтаться же тебе неприкаянной, ты все это заслужила.

Женя опрокинула рюмку, потом еще и еще, ей надо было избыть стыд, стать раскованной, грешницей.

– Витя, – с хрипотцой произнесла она, – ты мне сразу понравился, тогда, шесть лет назад, если бы не сложились так обстоятельства…

– Ты мне тоже. И что из этого? – Виктор, видимо понимал, что все выглядит фальшиво, чуткое ухо души улавливало. – Ты что так зачастила – рюмку за рюмкой, ничего не ешь.

В Жене закипало желание, она хотела его подавить, но не могла, потому что проснувшееся лоно, его темная жизнь определяет поступки даже потенциально умной, неординарной женщины.

– Витя, Витя… – Она плюхнулась к нему на диван, она жарко целовала его щеки, шею, высунувшуюся из свитера.

– Ну зачем, это лишнее… не надо, – вяло сопротивлялся Виктор, а сам неуверенно расстегивал молнию у нее на платье. Через несколько минут они лежали на диване, тесно прижавшись друг к другу, растворяя себя в жутковатом безлюбом соитии.

Острым лезвием света обжег ее ночник – зачем он его включил? Запыхавшийся, словно бежавший дистанцию Виктор, бросивший курить, вытянул из ее пачки на столе тонкую сигарету.

– Что с нами будет дальше? – в подушку спросила Женя.

– А ничего, – Виктор повернул к ней влажное от пота лицо, – ничего такого, о чем ты думаешь, – он выпил подряд две рюмки коньяка. Потом они дремали, даже спали, лежали в странном забытьи, почти без нежных слов, как получужие люди, выполняли мужские и женские функции, так и не перебравшись с дивана в супружескую постель.

– Этого не должно было быть, – с напускной строгостью сказал Виктор, когда рассвело.

– Но ведь было. Было, нам обоим было хорошо, ведь так? Я могу родить тебе ребенка.

– Зачем? – Она прочитала на его лице испуг. Больше Виктор не коснулся ее. За чаем он безапелляционно произнес: – Мы не должны больше видеться. Да и негде, завтра приезжает Василиса.

– Но… – пыталась возразить Женя, – мы можем встречаться у твоих знакомых… когда они на работе.

– Похоже, ты меня с кем-то путаешь.

– Ты, – спросила она упавшим голосом, – когда-нибудь изменял жене?

– Ты неделикатный человек, – произнес он неприязненно. – И никогда не делай этого из благодарности.

Их встреча была окончательно испорчена, и чай быстро остыл.

Женя, как побитая, вышла из большого дореволюционного дома, понимая, что никогда сюда больше не придет. Почему у нее такая злосчастная судьба, почему все ограничивается одной ночью и потом никто не хочет ее видеть? Она не глупа, стройная, хороша собой, даже уродкам, горбуньям подворачивается хоть недолгое счастье. Почему? Да потому, с ноющей болью подумала Женя, что никто, никогда не заменит ей Костю, в которого она нырнула, чтоб не вынырнуть (и Виктор почувствовал это), – смысл жизни, неизбывную радость. Она сама ее разрушила, теперь казни не казни, собирай ошметки, случайные связи. Женя знала, что у Виктора с Василисой был сын, он давно умер. Но это не меняло дела, Виктор был ей не по зубам.

А было что-то и от фарса в этой ночи, укатившей на черных колесиках, – чопорность, напускная строгость Виктора даже в постели. А все же он поддался искушению, соблазну, не хотел, но поддался. «В жизни многое от фарса», – подумала Женя и вздохнула, ей стало немного легче.

БЕСТИАРИЙ. Историю творили великие лошади. Вспомните Буцефала. Этот античный танк с броней мускулов, игравших под плетеной кольчугой, с монументальными гранитными ногами и огромными человеческими глазами, прозревавшими суть, понимавшими лучше своего великого седока, что всё тлен и прах под красными ядовитыми ягодами бытия… Это они, неутомимые ноги, несли вперед тридцатилетнего фебоподобного Александра, похожего на оплывшую свечу, с червоточиной болезни, не считавшейся в те времена позорной. Кто из них на поле боя судьбы пал раньше – легендарный конь или венценосный хозяин? Геродот пишет, что Буцефал, и кто может утверждать обратное? Господь одинаково равнодушен и к властителям, и к их лошадям, все они сходят, словно с конвейера, как в омуте, их закручивает жизнь, алчная, оголтело жестокая, чистое в ней не улыбка ребенка – неизвестно кем он станет, – а кучка конского навоза. Человек – черновик самого себя, как, впрочем, и всё в природе; молодой угорь, вылезший из икринки в теплом Саргассовом море, потом долго и мучительно плывет в северные скандинавские моря. Зачем мы задуманы начерно и так мало делаем, почти ничего не делаем, чтобы обрести человеческую сущность, раскрыться, как цветок, переливающийся оттенками радуги? Впрочем, не вздыхайте, высокий стиль сошел на нет, исчерпал себя.

Кобылу красного маршала Буденного звали Мотей, нерезвая и ленивая, она не пришлась ему по нраву, и не только потому, что Мотей звали сиротку, курносую девицу, которая в свое время отказала темпераментному жеребяке-Семену, и потом, когда согласилась, одна морока с ней была. И впрямь в кобыле было что-то сиротское. И потому под холеными усами заиграла его молодцеватая улыбка, когда Главкому привели славную кареглазую кобылку с симпатичным именем Картошка. Главком похлопал ее по большому крупу, посмотрел крепкие зубы и сказал: подойдет! И больше с ней не расставался в боях, бывало, топочет она впереди тачанки с пулеметом, любо-дорого смотреть. Картошка и без слов угадывала мысли своего командира, между ними воцарилось понимание, словом, образовалась единая аура. Тогда, в кровавой пыли Гражданской такого словца не знали, не ведали, в ходу были слова позубастее, но от этого смысл не менялся, не все бестелесное можно ощутить, попробовать. Верой-правдой служила маршалу Картошка, прямиком несла его в боевые дали, через буераки и гати, мимо вражьих засад, о которых докладывала разведка. А однажды ранила Семена Михалыча пуля-дура, так Картошка без всякой команды понесла его галопом к своим на позиции, спасая жизнь, предваряя будущие беспримерные свершения. Потом она тыкалась смышленой мордой в галифе хозяина, прося сахарку в награду за службу, разве что кипяточку не просила.

Облака над лошадиными кладбищами печально плывут, прогибаясь от тяжелой сырости, свидетели и соглядатаи жестоких нелепостей жизни. Придет время, настанет час, пристрелят, не дрогнув ни одним мускулом, той же натруженной рукой, что баловала сахарком и сольцой, бросят в степи на поживу стервятникам, живущим сто лет…

Женя пошатывалась, как пьяная. Колючие коконы поздних осенних деревьев ощерились, как псы, придерживаемые невидимыми хозяевами. Казалось, раскрашенная, насурмленная осень, похожая на пожилую актрису, с трепетом ждущую свой последний выход, за минувшую ночь превратилась в угрюмое чудище – уж не о сцене думать, а о пыльной кладовке. Живешь среди этих наворотов, неоконченных пьес, ловишь ртом холодные капли, слетающие с пористых, сморщенных листьев и не замечаешь ломаных линий, извивов, а тут наваливается все сразу, лиственным комом кажется пегое солнце, пустота ветвей ошарашивает и отталкивает прозрачной жутью, словно увиденная впервые, и сама себя чувствуешь слабой петелькой, древесным крючком, неизвестно, непонятно за что зацепившимся.

Женя шла от «Новокузнецкой» и думала, что же она на этот раз придумает, измыслит. А выдумывать ничего не пришлось. Когда она вошла в зашторенную комнату, окунулась в ее тишину с паучком на стене, не приносящим писем, бабушка неподвижно лежала на постели, на спине, полуодетая, глаза ее были закрыты, как во сне, а из полуоткрытого рта слышался хрип, будто она всхлипывала. Она действительно спала сном, из которого не возвращаются. Женю прошиб холодный пот.

– Бабуля! – кинулась она к Надежде Николаевне, упала на колени. «Теплая! Значит, живая», – спасительно подумала она, касаясь губами ее серой щеки. Но глаза не открывались, как Женя ни старалась, голова моталась из стороны в сторону, словно игрушечная, посиневший рот извергал хрипы, сознание не возвращалось к ней. – Все-таки отравилась, – в отчаянье повторяла Женя. Но наглядных следов не было. «Что ж, она глотала таблетки вместе с облаткой?» – Ни воды, ни чая на столе, никаких следов. «Может, она не нарочно?» – шевельнулась нелепая мысль, и записки не оставила, это внушало хоть слабую надежду: так не уходят… из жизни. Все противилось в ней осмыслить, что ее бабушка – самоубийца. «Можно попробовать, надо что-то делать». Но тоненький, как волосок, противный голос свербел в потерянной душе: все бесполезно, ее не вернешь. «Она знала, сколько таблеток… была готова, вот и не лежит в рубашке, чтобы не стыдно, когда найдут». Женя выбежала в коридор и дрожащими пальцами набрала скорую, машина приехала на удивление быстро.

– У подруги ночевала, – запинаясь, лепетала Женя, – прихожу, она без сознания, только хрипит… таблеток, наверно, наглоталась.

– Какое там без сознания, у нее, похоже, агония, – мрачно пробасил сутулый доктор. – В больницу. Сделаем промывание, но вряд ли выживет.

– Я с вами поеду!

Врач пожал плечами. Когда выносили брезентовые носилки, Женя слышала, как выкатившаяся из своей комнаты Клавдия прошипела: «Бабка-то люминальщица», – и покачала головой. Пока обгоняя транспорт, тряслась, катила скорая машина, какой-то обиженный голос будоражил Женю: как же так можно, уйти, свести счеты с жизнью, а из-за чего, собственно? Что она не пришла ночевать? Всего-то! Сколько ее ровесников не ночуют дома, в этих коммуналках, клоповниках, хотят хлебнуть, изведать чего-то другого. И что? Разве их родители, бабушки наконец, играют в кошки-мышки со смертью, отправляются на тот свет? Она ведь давно уже взрослая, может делать, что хочет… Бабушка не могла прочитать ее мысли, лежала неподвижно, как бревно, и хрипеть стала тише, и становилось страшно от близости полуживого тела. И прямо над ухом прошелестел бабушкин голос, вспыхнули серые глаза, как она говорила ей: «Я живу только ради тебя, Женя, мне не для чего… ничто меня в жизни не держит, я не вынесу, если ты покатишься по наклонной плоскости».

Белый фургончик скорой резко затормозил в тоскливом дворе, у грязно-белого вытянутого здания с косо прибитой табличкой «Приемный покой»; шустрые, похожие на солдат парни быстро подхватили носилки и потащили их в темную глубину корпуса, где на стульях сидели грязноватые пациенты в полосатом, как старые зебры.

В приемном покое, сидя за шатким столом, мало что соображая, делая помарки, заполняла какие-то листочки сестра или врач, один черт, в белой шапочке.

– Как давно ваша бабушка принимает снотворное? – задала она бессмысленный вопрос.

– Может год, может, два, не знаю… – пожала плечами Женя.

– Что это были за таблетки?

– Люминал, кажется, – выдавила Женя.

– Люминал? – строго переспросила женщина в шапочке. – Откуда он у нее?

«Из тумбочки», – хотела нагрубить Женя, но сдержалась.

– Кто-то ей доставал, – промямлила нерешительно, она не хотела подставлять Тамару.

– Люминал отпускается только по рецепту врача, и передозировка, – Женя пропустила мимо ушей ее слова, – чревата…

– Есть ли надежда? Я посижу во дворе, – произнесла она, не слыша себя, и задержалась в дверях. – Скажите, есть ли какая-нибудь надежда, что ее откачают?

На столе зазвонил телефон, женщина не слышала ее вопроса.

Женя сидела в больничном дворе, на лавочке, курила, отламывая фильтры. Ей казалось, что неведомый кто-то выйдет из двери покоя, вспомнит о ней, скажет, что все обошлось (что вряд ли), или сообщит о непоправимом. Она скомкала пустую сигаретную коробку, посмотрела на часы, прошло два часа, и она стала готовить себя к худшему, чтобы легче воспринять. Женщина за качающимся столом сменилась, словно помолодела, но тоже была в белой шапочке, перелистывала журнал мод.

– Как вы сказали? – спросила с неохотой его отодвигая. – Рогожкина Надежда Николаевна? Отравление снотворным? – Она сняла трубку внутреннего телефона с зеленой лампочкой под циферблатом, понимающе закачала головой, затем остро взглянула на Женю. – Ваша бабушка умерла, завтра приходите в морг за справкой.

– Не может быть! – Женя глупо вскочила со стула, так полоснуло ее слово «морг». Значит, утром, в скорой, она видела бабушку в последний раз, пусть полуживой.

– Как это не может? – неприятно покраснела женщина. – Я что, шутки шучу? Надо было лучше к ней относиться, заботиться, – чуть ли не выкрикнула она Жене в спину. Будто что-то знала или догадывалась.

Откуда? Женя съежилась, едва ли не плюхнулась, не упала на лавку возле урны. Даже закурить не было сил. А чего она ждала? Чуда какого-то? Слезы придут потом, а сейчас ее захлестнула неизбывность смерти, и она ощутила, что впервые за это время она не думает о Косте: с кем он? что сейчас делает? Потому что он по-прежнему оставался для нее самым близким человеком, и тупая, как нож, завернутый в тряпку, ненависть к Виктору пронзила ее. Тоже впервые. «Что он не мог ее выгнать взашей еще вечером, тогда бы бабушка этого не сделала, осталась бы жить. Жалкий хлюпик! Все ниже его, возомнил о себе».

И Женя знала, что в наполненные хлопотами дни она совсем не будет думать о Косте, ни о ком из живых. Словно осенняя лопата, большой заступ, огребла ее вместе с бабушкой и тащит неведомо куда.

Надо было заниматься похоронами, и она позвонила Тамаре в Болшево. Настояла, чтобы она приехала не завтра, а сегодня, пусть такси берет, это же смерть! Как ты не понимаешь, произнесла она по слогам, и Тамара, напуганная, что вскроется что-нибудь про люминал, заверила ее, что прервет занятия с детьми, приедет.

Тамара появилась с угрюмо-сонным лицом, в ее вишневых глазах Женя прочитала слабый испуг.

– Зачем ты доставала ей снотворное? – сразу накинулась она на мать.

– А если она меня измытарила с этим люминалом, просила, умоляла: «Дай, я спать не могу…» – было видно, что она заготовила себе оправдание, но все перемешалось у нее в голове, и Тамара, отвернувшись, коротко сказала: – Так получилось.

– Ты что, идиотка совсем? – не унималась Женя. Ей хотелось потрясти ее, как грушу, но противно было прикасаться к рыхлым плечам. – В таком количестве! Не понимать, что его наглотаешься и откинешь копыта – ба-бай навсегда!

– Нечего было собачиться с ней, пьянки-гулянки устраивать неизвестно где, мужиков захотелось? – Виноватый тон улетучился, набычившись, Тамара теперь наступала на дочь.

Женя уже занесла руку для удара, но опомнилась и, жадно закурив, произнесла:

– Ладно, хватит, сейчас надо похоронами заниматься.

Горестная необходимость сплотила их в своей непреложности.

Справка из морга, свидетельство из ЗАГСа, в обмен на которое забрали бабушкин паспорт, Женя не знала, что такое советский порядок, что-то оборвалось в ней. Договорились о дне и времени кремации. Там же, через морг, заказали неказистый гроб; на деньги, которые выдала Жене чуткая начальница, купили скромное черное платье.

– Ты не траться, не шикуй, себе на обнову оставь, – бубнила у нее над ухом Тамара, – в печке какая разница, в дорогом человек или как придется, все равно сгорит, пеплом станет.

У Жени от тошнухи ее разговоров словно что-то лопалось в душе. Как изнуряет смерть. Принижает, погружает в гадкие, пакостные мелочи, словно она хозяйка над жизнью, вторая, темная сторона Луны, высаживающая страшные белые споры на пустыре. Смерть бабушки, растворила мерзкую ночь, проведенную у Леры. Жене так нужен был хоть кто-то, поддержка, и, сделав усилие, она позвонила Виктору.

– У меня бабушка умерла, – выпалила без обиняков.

– Прими мои соболезнования, – вяло и довольно холодно прозвучал в трубке голос Виктора.

Наступило молчание, Женя попрощалась. «Сама виновата, – грызла она себя, – не случись той нелепой, дерьмовой ночи, Виктор, скорее всего, помог бы ей, не устранился».

Нельзя было откладывать обязательный звонок отцу.

– Бабушка умерла, меня дома не было… во вторник кремация, – только могла произнести она. – Бабушка так хотела, завещала…

– Видишь ли, – сказал Анатолий Алексеевич после небольшой паузы, – ничего нет удивительного в семьдесят с лишним лет.

– Да что вы с ума посходили, ты и Тамара! Делаете вид… – закричала Женя в трубку. – Она же люминала наглоталась. Это самоубийство, понимаешь?

– Какое ты имеешь право повышать на меня голос? У меня коммунальная квартира, соседи. «Как будто для него что-то значит эта моль!» Услышав, что Женя плачет в трубку, он отчеканил: – Не надо было доводить ее до этого, вытворять то, что вытворяла ты.

Женя еще раз набрала его номер, он долго не подходил, как могла спокойно спросила, будет ли он на похоронах, в крематории? Отец ответил утвердительно.

Оставшийся день промелькнул в сумятице быстро, незаметно, серой мышкой. Женя знала, что теперь увидит бабушку в гробу, и все содрогалось в ней от страха.

– Ты боишься? – спросила она Тамару по пути в больничный морг, трамвай противно дребезжал, пропуская зазевавшихся пешеходов.

– Чего? – не поняла та.

– Как чего? Увидеть ее мертвой.

Мать пожала плечами.

– Мало ли мне приходилось, ты еще молодая, без привычки.

«Выходит, собственная мать – для нее то же, что все остальные, она же никогда ее не любила, может, в раннем детстве?» И от этой незатейливой мысли стало совсем горько.

Бабушка лежала на козлах в своем маленьком дешевом гробе, открытая голубому полоскавшемуся небу за окном, до половины закрашенному грубой белой краской, слабо пробивавшемуся солнцу, всем взглядам, только смотреть было особенно некому. Женя боязливо дотронулась до гроба, до скрипящего белого савана, укрывавшего худое куриное тело, не решаясь взглянуть в бабушкино лицо. Решилась, вскинула глаза, испугалась его безмятежности – морщины побелели, расправились, из них улетучился никотин, закрытые веки получили покой. Она наклонилась, поцеловала холодный лоб, он показался ей каменным, как гранитный парапет у морозной бездны, бабушкин родной запах полностью улетучился от заморозки, от скудных реалий смерти. Тамара положила на гроб веник полуживых хризантем.

Выносить гроб было некому. Его водрузили на мосластые плечи два пьяноватых грузчика. Всю недолгую дорогу до крематория Тамара с Женей, мать и дочь, будто сговорившись, старались не глядеть на дощатую крышку с плохо снятыми рубанком – древесными заусенцами. У распахнутых ворот, вытянув морщинистые шеи, дожидались две старушки в поношенных шляпах, усохшие, как цветы в вазе; узнав их, старушки засеменили туда, где торчал, как Родосский колосс, страшный закопченный параллелепипед. Спустя примерно тридцать лет, в перестройку, когда сжигать здесь прекратили, на его месте водрузили нескладную церковь Успения Божией Матери, Женя, которой тогда уже было под шестьдесят, посещая земляную могилку, ни разу не перекрестилась на уродину.

Откуда-то сбоку появился отец в неизменном бобриковом пальто с пустыми руками.

– А где цветы? Хоть бы венок какой, – сказала Женя вместо приветствия.

– А ты спросила, есть ли у меня деньги?

– Вон, даже старушки-пенсионерки принесли. – Она протянула ему трояк. Пока выгружали гроб, он вернулся, держа в руке хилый веночек с ядовитыми стеариновыми листьями.

– Женечка, – участливо проговорила одна из бабушкиных подружек, – а это – инфаркт… и сразу?

Женя пробормотала что-то себе под нос. «Ей же, старой, сказали по телефону, нет, выпытывает». Бабушка ждала свою недолгую очередь у продолговатого люка, прикрытого красный материей, как плакатом. Взвинченная отцом, вопросами старушек, Женя почти не чувствовала скорби и жалости, чувство вины притупилось, в ней утверждалась злость к усопшей; к тому, как бабушка, тряся седой головой, говорила: «Я уйду, а ты будешь всю жизнь себя корить», – она, видно, получала удовольствие от своих слов. «Что ж, посмотри на меня в последний раз, какая я бессовестная, счастливая, как все у меня хорошо-замечательно». Загорелась мистическая кнопка, и ящик с легким телом поплыл вниз к раскаленному жерлу, чтобы стать пеплом, который потом соберут в урну и напишут чернильным карандашом фамилию. Женя захлебывалась слезами от гадостности, бессмысленности всего происходящего, отец протянул ей платок.

Вскоре ударили морозы, подзахоронить прах к теткам решили подождать, урну получала Тамара, и Женя изумилась, когда через несколько лет обновляла кирпичный склеп и увидела, как из гипсовых трещин чуть ли не сыплется… пожалела на фаянс! Как она ненавидела ее – даже мертвую. Женя перезахоронила прах. Тамара жалко закрывалась руками, когда ее собирались ударить. В пылу гнева Женя хотела, чтобы от Тамары мокрого места не осталось, но потом остыла и просто перестала с ней разговаривать.

Выйдя из ритуального зала, Женя огляделась, она шаталась, в глазах стояла ранняя темнота осени. Тамара, видно, направилась в контору, отец куда-то испарился, и старушки, пошептавшись, тоже разошлись. Потом, выйдя из трамвая у метро, она подумала, вспомнила о поминках, но Тамара ничего не говорила, не готовилась, произошедшее так оглушило Женю, что она совсем забыла об этой неизбежной атрибутике похорон.

И сейчас, спустя тринадцать лет, стоя на Пустыре, как у черно-белой зимней бездны, она видела перед глазами тот помеченный черной меткой день, перевязанный крест-накрест пулеметными лентами, белыми бинтами смерти.

В Овчинниковском переулке было совсем темно. Отсюда не был виден, как с Софийской набережной, парад звезд Кремля, замызганная, простецкая Озерковка походила на разношенный башмак.

Громада пустыря дыбилась, раздувалась, как аэростат под упавшим на него снегом. Какая-то безумная, неизвестно откуда взявшаяся собака, тварь дрожащая, выскользнула у нее из-под ног, похожая на бога-шакала Анубиса: продолговатая маленькая морда, вопросительные знаки ушей. Древний Египет тоже канул в густую, липкую темноту, мрак безвременья, оставив выбросы музейных статуй, загадку пирамид, не навязав себя повседневности, разве что в виде полуразбитого сфинкса, нелепо ощерившегося возле Дома пионеров, который усердно и тоже бессмысленно посещала Женя в своем детстве. Сейчас она ощущала себя кем-то вроде грифа, кружащего над мертвечиной, однокрылым серафимом, недобитком. Окольцовывая этот странный малый бестиарий, она отчетливо вспомнила, как несколько лет назад в Барселоне на рыбном рынке видела удивительную рыбину со странным названием «муева», средних размеров, плоскую, как камбала, но упитанную, с большой головой, на которую брызгали водой, чтоб на жаре ей хватило сил не сдохнуть. Ей то открывали рот, словно желая в нем найти изумруды, то засовывали пальцы в жабры. Поражали глаза рыбины – умные, немного лукавые, озорные. Она весело ждала смерти.

В крематории, когда гроб с легким бабушкиным телом опустили в черный люк, Жене казалось, она слышит, как трещат в огне бабушкины кости, она не представляла, что около печки выстраивается очередь, как в автомобильной пробке, ее, может быть, еще вообще не сожгли, гроб завис во времени. Но косвенное участие в этой мистерии размыло в ней и несомненную вину в бабушкиной смерти. Перед наплывом вечного, неизведанного, о чем трусливые ученые ничего не сказали, потому что боятся туда заглянуть, законные дети природы, с ее лесами, долами, терминалами муравейников. Детки в законе, сколько они всего украли у природы для своего авторитета, славы, не объяснив загадку жизни и смерти. «Как я тяжело люблю Бога! – подумала Женя. – Как приросли мои ноги к земле, и сейчас, когда я кружу по гнилому пустырю, я ощущаю пудовую тяжесть. Я давно уже чучело какого-то загадочного зверя, человекообразный муляж. Возможно, есть миры, где у всех людей только профили, контуры… Может быть, они не подвержены неизбежному гниению, которое книжно называют «тлением». Нет, бабушка правильно распорядилась своими похоронами, посмертьем. Только сжигать! Пусть даже твой прах, пепел перепутают с чьим-нибудь другим, это не страшно, все мы братья под солнцем, и под луной тоже. Ей увиделся бесконечный Ганг с тоннами пепла, осевшими на дне. Индусы не брезгуют, даже зачерпывают и пьют эту посмертную воду. Зато этому предшествует путешествие горящего тела на увитой цветами лодке.

Ее дом, похожий на трухлявый пень, рыл носом землю, как грязный отощавший боров. Чешуя сумерек скрадывала его бедняцкую угловатость, и как хорошо, что во дворе ни души, некому приставать с расспросами, только деревянные подпорки раскачивают серое морщинистое белье.

– Ну как? Похоронили? – высунулось из двери квадратное лицо Клавдии с розовыми глазами откормленной крысы.

Женя пробормотала что-то невразумительное, отодвинула с порога ее рыхлое тело, чтобы пройти.

– А поминки когда будут? – не унималась прилипчивая Клавдюха.

– А тебя это не касается никак ровным счетом, – рассердилась Женя, – по тебе не соскучимся, кланяться не будем.

– Да я уж вижу, – надулась та, поняв, что ей не нальют шкалик. – У вас небось, шаром покати, какие уж помины? Конечно, это не дело, что отравилась сраным люминалом, но помянуть все же надо, не по-людски как-то.

– А ты уже пронюхала? Откуда? – вскипела Женя, пошатываясь в темном коридоре.

– Да мать твоя и не скрывала, что носит ей. Делов-то! Ей, бабке твоей, уже восьмой десяток шел? Хватит, покоптила небо, дай и другим пожить, верно я говорю? – опять завелась Клавдия.

– Заткнись, тварь, надоела! – Разделенная с ней ободранным порогом, Женя еле удержалась, чтобы не съездить Клавке по роже, нервно потянула свою дверь, ключ дергался, как живой, не попадал в скважину. Холодная погребальная тьма окутала ее, ставни были прикрыты. – К че-ер-ту! – захлебываясь горем, кричала она. – К чертям собачьим! Чтоб бабушкиного духа не осталось!

«Это она ввергла меня в эту халупу, лишила детства, юности, тети позаботились, тетя Оля… ценою жизни, а она… нарочно над собой сотворила, подгадала, когда я ушла, чтоб я всю жизнь мучилась совестью, а я не буду, не буду, делать мне больше нечего…» Женя выхватила из буфета растрепавшуюся холщовую тетрадку – «Повесть лучших дней», сунула ее под мышку, вытащила на середину комнаты легкий, обитый жестью тетин кофр и вылетела со всем этим в темный коридор – свет экономили.

Она не помнила, как в бреду вынесла сундук, толстую тетрадь на помойку не огороженного двора и сама чуть было не свалилась рядом. На заплетающихся ногах вернулась в комнату, села на пол, обхватила голову руками. «Что мне теперь делать, что мне делать?» – лепетала почти бессвязно. Ее не согревало сознание, что она теперь обладает целой своей комнатой, что никто ее не обругает, не унизит. Лохмотья мрака свисали с потолка, оклеенного когда-то белой бумагой. Она не слышала, как без стука отворилась дверь, мелькнуло: неужели гадина-Клавка, уж я ей наваляю горячих!

– Что это ты сидишь в темноте, дочь моя? – Отец повернул выключатель. Он был такой нежданный, нереальный. – Подымайся. Слышишь? – Анатолий Алексеевич за плечи поднял ее с пола. – Что поделаешь, надо это пережить, и жизни, и смерти – всему свое время, – продолжил он философски и закурил, усаживаясь в бабушкино кресло. Тут только Женя заметила аккуратно положенную на стол бабушкину растрепанную тетрадку. – Ты что же себе позволяешь, Евгения? – металлически прозвучало ее полное имя. – Ведь эти записки – крик души, воспоминания, повесть о ее любви с дедушкой.

– Я знаю, – Женя отвернулась.

– А если знаешь, как ты могла себе позволить? – наступал отец. – Иду, смотрю – что-то валяется под ногами, нагнулся, а это бабушкины записки. Ой как тебе захочется их когда-нибудь почитать, на спокойную голову, Женя.

– Сундук, кофр ты не видел? – спросила с надеждой.

– Какой кофр? – Брови отца зло сошлись на переносице. – Ничего там не было. Ты думаешь, ваши ворюги не воспользуются случаем, не приберут?

– Просто я не в себе.

– А зачем ты это сделала? Чем мешали ее записки, сундук? Положила бы в него что-нибудь.

– У меня ничего такого нет, – так же хрипло отвечала Женя. – Прости, я не в себе, не знаю, что на меня нашло, как помешательство.

– Да я вижу. Ну давай, как говорится, помянем. – Оказывается, у отца была еще авоська, где болталась бутылка водки, завернутая в газету, кусок колбасы, сыр. «На цветы не было, любимой учительнице», – мелькнуло в голове у Жени, но она промолчала, не спросила. – Вот принес помянуть, – отец по-свойски нарезал на клеенке хлеб, колбасу перед онемевшей Женей. Достал из буфета стеклянные стопки. – Помянем, – он опрокинул рюмку, смачно закурил. Женя представила, как водка растекается по его розовому горлу. – Ты выпей как следует, – велел он дочери, она только пригубила. Налил себе снова, затянулся вонючим «Беломором». – С кофром ты, конечно, ой как сдурила, разве такие вещи выкидывают? У тебя теперь пустой угол, – он показал бледной рукой на сыроватые обои. – Что поделаешь, срубивши голову, по волосам не плачут.

– Скажи, – спросила Женя с последней надеждой, понимая, что ее вопрос глуп, почти абсурден, – а могло такое быть, что она не нарочно перебрала, не рассчитала дозу?

– Конечно, могло, у нее же, у бабушки твоей, – зачем-то уточнил он, – в последнее время мозги поплыли.

– Да? – Женя благодарно сжала ему кисть руки (она ему этого не забудет).

– Нормальный человек не покончит с собой, не заложено это в нем. Надо жить, как придется. Хоть и скитался я без крыши над головой… – Женя взглянула на него вопросительно. – Да, да, а ты не знала? – запальчиво спросил отец, – все из-за них, из-за матери и бабки твоей. Не хотели принимать фронтовика израненного: раз развелись, катись отсюда. Это кому сказать, не поверят. – Женя тоже не особенно верила. – Человек, прошедший фронт, никогда над собой такое не сотворит, он жизнь ценит… – Анатолий Алексеевич впал в свое обычное пьяное красноречие. – Ей, бабушке твоей, надо было найти с тобой общий язык, она не сумела.

– Но тебе сколько лет? А ей за семьдесят было, – попыталась возразить дочь.

– Что, сомневаешься? Ну-ну. Это потому, что ты их закваски, их ребенок, а я кто был, а меня кем сделали? Приходящим папашей. – Он снова задымил. – Что в свидетельстве о смерти написано, какая причина? – Острая сердечная недостаточность, – запинаясь, произнесла Женя. – Может, плохого и не будет, – уклончиво сказал отец. – Давай помянем, и не пей, как цыпленок!

«Помянем» раздавалось то и дело, в поллитровке оставалось уже меньше четверти, по всему было видно, что отец хочет нарезаться, а что? – имеет право, и Любовь ему ничего не скажет.

– Ты теперь знай, – он раскраснелся, как рак, закуски было явно мало, – менторски повторил он, – у тебя теперь отдельная комната, от-дель-ная! Ради этого бабушка, царствие ей небесное, согласилась на мышей и тараканов, и от тебя самой теперь зависит, как ты устроишь свою жизнь. Замуж, конечно, надо выйти, но не спеши с этим, получше изучи человека, чтоб потом не вышло сама знаешь чего, – закончил он значительно. «“Изучи!” Какую банальщину он всегда несет», – поморщилась Женя, но опьяневший отец не различал нюансов. – У тебя прекрасная, интересная работа, можно только мечтать о такой, – продолжал он, – себе хозяйка, приходишь в свой журнал к двенадцати часам, один день – библиотечный, не то что я каждый день в шесть встаю – и на завод.

– Устройся куда-нибудь в другое место.

– Куда это я устроюсь? – сердито спросил Анатолий Алексеевич, – мне до пенсии всего ничего, с гулькин нос остается.

– Ты сам так решил… – пробормотала дочь.

– Ничего я не решал! – Он ударил жестким кулаком по столу. – Так получилось. Я с войны пришел без специальности, вот и вкалываю технологом.

Разговор явно перетекал в ненужное русло, и Женя, выпившая по настоянию отца две рюмки водки, тоже поплыла, только и ждала, когда он уйдет. Бабушкина тетрадь все это время лежала рядом на столе, словно слушая их, обозначая свое невидимое присутствие своей хозяйки в комнате.

Потекли обычные, скучные дни, воцарилась обыденность. Жене трудно было привыкнуть, что бабушка не задаст ей словесную трепку, не вспыхнет перепалка, что просто нет больше бабушки, и всё тут. То, что оставалось от нее, сгинуло, сгорело в черной топке. Тамара старалась не попадаться ей на глаза, выбирала время, когда дочь на работе, заскочит на часок и пилит к себе в Болшево.

Спустя короткое время Женя вынула из буфета обшитую холстиной толстую тетрадку, бабушкины записки; она ощутила горячую волну благодарности к отцу, который поднял с земли, принес за пазухой, как птенца, вернул ее в родное гнездо. Смутная догадка, подозрение не давали ей покоя; какие странные, необычные отношения связывали учительницу и ученика, потом, недолго, родственника, затем – как бы снова чужих. До конца ли чужих? Казалось, эти трое: бабушка, отец и мать что-то знали, держали друг друга на крючке, только иногда проговаривались. Женя оставила ответ на потом, сейчас ей надо осилить «Записки», понять что-то важное, краеугольное.

Страницы, исписанные фиолетовыми чернилами, перьевой ручкой, походили на выцветший ситец с цветочками букв, по-учительски четкими, со старомодными «ж» и «т» на длинных ножках и «д» со шляпкой-закорючкой наверху. Впрочем, это нисколько не мешало, даже казалось милым и трогательным. «Зря она читала мне их вслух, – подумала Женя, – мне надо было самой». Легкий холодноватый ветерок словно пробежал над ее склоненной головой, остудил лицо; так старые фотографии, вещи, записи становятся иными, когда человек уходит.

Женя углубилась в чтение.

Конечно, аффектация. Разговоры, похожие на письма, книжные слова, обороты, вдохновленные воздухом тех лет незабвенных. Изумление, восхищение и смятение, буря чувств, охватившая ее молодую бабушку, переполняла Женю. Правда, повод был совсем иной. Хотя бы то бросалось в глаза – даже самым убористым почерком, на самом большом портрете невозможно написать столько. Но пусть аффектация. Как они умели любить и чувствовать! Бабушка только что пережила смерть своего жениха, Михалыча, как ласково называли его друзья, он попал под поезд. С какой невероятной, немыслимой чуткостью относился Женин дед к ее горю, к ее переживаниям. «Неужели мужчинам доступно такое?» – печалилась, недоумевала Женя. Многое в «Записках» казалось ей странным: ровесники, товарищи по партийной работе, они почти два года были на «вы», старались побороть свое взаимное чувство, которое боялись назвать любовью. Какая чистота помыслов! В сочетании с экзальтированностью. Как было очевидно из последующих страниц, дед с трудом выносил бабушкин мазохизм, иногда на месяц, два или даже на целое лето они расставались, он увлекался другими, но неизменно возвращался к жене, к Надежде, потому что она уважала его свободу, не ограничивала ее даже, когда появилась Тамара. Если бы дед, его партийное имя было Степан (подумаешь, Че Гевара – улыбнулась Женя), не умер так рано, в тридцать лет, от какого-то аппендицита, ведь, скорее всего, жизнь их семьи сложилась бы иначе. Может быть, ужаснувшись революцией, пьяной матросней, шагавшей по улицам, после Октября уехали бы во Францию, которую так любили (провели в Париже медовый месяц), и Тамара была бы иной. Дедушку Сашу, подумала Женя, наверное, посадили бы, тогда не жаловали эсеров, расстреляли бы в тридцать седьмом, а бабушка его бы ждала «без права переписки». Женя испытала такое сильное желание увидеть деда, неважно, молодым или старым, дотронуться до его плеча, погладить шелковистые усы. Невозможно! Невозможно. А она так поступила с бабушкой, которая настаивала, даже требовала, чтобы она жила по тем же выкройкам, что они с дедом. Не получилось. Прошло всего-то полвека, а другая эпоха, большевистский кулак, они выросли совсем другими. Жгучее одиночество охватило Женю, она тихо, бережно закрыла тетрадь, как покойному веки, этот выцветший, ситцево-полотняный мир, зная, что еще откроет и не раз, когда первая боль после ухода бабушки утихнет и на могиле зацветут столь милые ее сердцу нарциссы и анютины глазки. Нет, она, Женя, пожалуй, не будет вести дневников, ведь это продолжение судьбы бабушки, а она выпустила ее в жизнь с поломанным крылом, подражание бабушке, она так горько виновата в ее смерти. И все тут.

Чтобы отогнать горестные раздумья, Женя с головой ушла в работу и решила взять академический отпуск, так как на диплом сил не осталось, надо было прийти в себя.

Прошло два года, Женя и не заметила как. Был совершенно московский денек, не в смысле совершенства, а как лишенец с лишаем, нерасторопный, – почесуха пегих листьев о корявые стволы: дайте хоть зимой поспать, отдохнуть от вашей цыганской гурьбы-гульбы. Женя шла бульваром, с его поздними красками, похожими на вареную сгущенку, шла, чуть паря над асфальтом, когда увидела довольно высокую женщину с волосами, выпущенными из-под вязаной шапочки, в красивом длинном пальто оливкового цвета… Это же Лерка, точно Лерка! Женя хотела пройти, пролететь мимо – слишком мучительной, безразмерной и беспримерной была их последняя встреча больше года назад в Лериной квартире, а потом «ни слова, ни взгляда», как сказал поэт. В этот момент Лера совсем некстати повернулась, и Женю поразило не странное в такую погоду мороженое эскимо в ее руке, а большой живот, вздыбивший тонкое суконное пальто. Женя замерла на месте, нет, теперь она не могла пройти мимо, изумление стерло старое обтрепанное чувство, похожее на фингал под глазом.

– Женька! – Лера бросила в урну недоеденное мороженое и грузно, как могла, устремилась к ней. – Женька, – хотела она обнять былую подругу, но та не размякла, не далась так сразу, слегка отстранилась. Лера растерянно молчала.

– Замуж вышла? – наконец спросила Женя.

– А вот и нет, не угадала, – с вызовом ответила Лера.

– Не угадала, а что ж тут гадать? – нахмурилась, обиделась Женя. – Для себя решила родить? – спросила недоверчиво.

– Опять мимо, – Лера засмеялась нервным, неестественным смехом. – Я искусственная мать. Что ты таращишься на меня? У нас еще такого нет, и на Западе только начинается. Давай сядем. – Они опустились на ободранную лавочку. – Ты все еще на меня злишься, Женька, не можешь забыть? – старалась она перевести разговор на другую тему.

Женя выразительно молчала.

– Искусственное вскармливание – это я понимаю, а беременность, ты уж извини, как это так?

Срывавшийся поначалу Лерин голос теперь окреп, стал уверенным.

– Существуют, и их немало, женщины, которые не могут забеременеть, хоть тресни, можно годами лечиться, и все впустую. И тут… – она выразительно подмигнула Жене накрашенным глазом, – откуда ни возьмись, появляюсь я, здоровая, плодовитая, как кошка, вернее, меня находят, и дело в шляпе. Всё в ажуре.

– Не понимаю, – почти испуганно проговорила Женя, предвидя какую-то темную аферу, что-то из рук вон выходящее.

– А что тут понимать? – Нетерпеливо стала разжевывать Лера. – Мужик-то ейный здоровый, как говорится, пиф-паф, я с ним трахаюсь, ты понимаешь, до наступления беременности, потом получаю солидный аванс, вынашиваю положенные девять месяцев, рожаю и отдаю ребенка им, они нотариально оформляют, что больше я его не увижу и не имею к ним никаких претензий, получаю остаток суммы, немалый. Теперь тебе понятно?

Женя согнулась в три погибели, ее чуть не вырвало.

– Ты продаешь за деньги своего ребенка, и тебе ни капельки не жалко? – хрипло спросила она, все еще до конца не веря, думая, что сука Лерка ее разыграла, что это обычные ее штучки. – Но потом ты схватишься за свою дурную голову, тебе же станет жалко, а вернуть ничего нельзя будет.

– Ну что ж, наступлю на горло собственной песне, зато материально обеспечена, могу не работать. Ты о себе расскажи, подруга.

– Какая же ты сволочь, дрянь последняя, – не слыша ее вопроса, трясла кулаками Женя, – продажная тварь. – Если бы Лера не была с пузом, она бы ее огрела.

– Зато, – Лера налилась злой краской, встала со скамейки, – я аборты не делаю, не знаю, что лучше, – кричала она, чтобы все вокруг слышали, – убивать детей или рожать? Бабушку в гроб загонять?

«Она и про это знает? Откуда? Неужели бабушка и ей звонила, беседовала в воспитательных целях?»

– Не попадайся мне больше на глаза! – Женя обернулась и плюнула в землю.

Словно скрипач без скрипки, не различимый в толпе, разве что чуть пошатывается без внутреннего равновесия, так как обычно держит ее в удобном чехле на плече, а не в руке, Женя могла ступать по ссохшейся, как змеиная кожа, земле московских бульваров, в разводах и тусклых ромбах, в кулонах, в струпиках редких желудей; смерзающаяся земля, не пачкающая обувь, а овевающая ее коричневой приятной пылью, скрипач без инструмента, врач с неизбежной халатностью… Вот еще одна поздняя осень посыпалась на землю старой постройкой, облаком штукатурки. С Виталиком, двадцатилетним студентом театрального училища, Женя познакомилась в бассейне «Москва», где разница в возрасте не ощущается, потом они встретились на спектакле, с удивленной улыбкой посмотрели друг на друга – но это же мы самые, только одетые! У Виталика, питерского мальчика, была крупная взъерошенная голова, серые насмешливые глаза, слишком вытянутый рот, тонкие белые пальцы музыканта. Относились они друг к другу по-разному: Виталик влип по уши, неумело скрывал это, а Женя разговаривала с ним покровительственно-иронично, иногда трепала по плечу. Вот и сегодня они выбрались из лягушатника и гуляли по Гоголевскому бульвару. Неожиданно Виталик остановился и купил в цветочном киоске мелкие белые хризантемы.

– А потом что делать будешь? – спросила она, принимая букет. – На пирожок не хватит, – ухмыльнулась Женя.

Виталик пунцово покраснел. Ее не утомлял его щебет молодого скворца, все эти рассказы про этюды, про сварливых педагогов, Женя думала о своем, весной защита диплома, И вдруг! Нет, это не было, как удар молнии, просто яркий прожектор закатного солнца осветил его с ног до головы, как наваждение, отутюженные волны воспоминаний захлестнули ее всю, и она почувствовала, что захлебывается. Казалось, Костя вышел из-за дерева, ведь бульвар не имеет поворотов, он шел навстречу, остановился, новое серое пальто, а шляпа та же, выпил, но немного.

– Костя! – давясь дыханием, произнесла Женя.

– Ты куда идешь? – медленно спросил он. Ее спутника, стоящего рядом верным сторожем, он словно не заметил.

– Гуляю, – она глотнула воздух, она готова была поклясться, что если бы не глупый букет, если бы она была одна, Костя, ведь он явно колебался, позвал ее с собой.

Его загорелое лицо расправила улыбка, они… они могли бы дальше идти вместе, но вместо этого Константин сказал что-то неопределенное и стал спускаться по ступенькам к себе в Сивцев. Вот и все, все кончилось. Женя будто окаменела, хризантемы повисли у нее в руке, и как только Костя скрылся в переулке и уже не мог ее видеть, она зло ткнула Виталика букетом:

– Возьми свой веник! – не своим голосом вскрикнула она.

Растерянный Виталик залепетал:

– Ну что ты ей-богу!

Но Женя резко повернулась и зашагала назад к метро, он хотел догнать ее, Женя ускорила шаги.

В полной прострации заявилась она домой, в четыре пахнущие сыростью стены, с выцветшей бахромой на абажуре. Зазвонил телефон. Бешеной кошкой Женя подскочила к висевшему на стене аппарату. Виталик захлебывался обидой.

– Я не дурак, я понял, этот человек когда-то был дорог тебе, раньше, – как будто сказанное нуждалось в пояснении, – но… но он настолько старше тебя, в отцы годится.

– Тебя не касается! – кричала Женя в телефон. – Что значит – раньше? Да у меня ничего не прошло к нему. Ясно? И нам не надо больше встречаться, – она грохнула трубкой о рычаг, но Виталий на следующий день притащился сам.

– Это же всё в прошлом, – боясь взглянуть Жене в глаза, бубнил он. – А ты мне очень нравишься. Серьезно…

– У меня нет к тебе ничего, понимаешь ты или нет? – не унималась Женя. – А если нет, то и не будет, заруби себе на носу, – говорила она все более резко.

В расстроенных чувствах кавалер ушел. Была еще пара звонков. Как-то Виталик подкарауливал ее во дворе, но затем все, как и ожидалось, кончилось. «Наверно, нашел себе какую-то девчонку, ровесницу», – с облегчением подумала Женя. Мощный, как фрегат в заливе московского бульвара, призрак любви в сером пальто и знакомой шляпе, Константин разворошил осеннюю клумбу, где всё вперемешку – стебельки и цветочные луковицы, но как тревожно-сладостно, еще годы потом, она видела его, словно нарисованного охрой и суриком на большом холсте, несбыточного и несбывшегося, с ожогами множества женских прикосновений, неуверенно стоявшего всего в минуте от того, чтобы сгрести ее в охапку, попробовать что-то вернуть, лишь попробовать, но с высоты своих лет он знал, что это недостижимо, а значит, напрасно и не нужно вовсе. Всё уже в любовном архиве. Женю обжигала неожиданность, новизна встречи, будто не было тусклого скрипа этих прошуршавших лет, безумия разлуки, предназначенного расставанья. И Жене подумалось, возвышенная эмоциональность писем деда к бабушке… – буря чувств, силуэт любви на распахнувшемся бульваре, шум крылатых ветвей, румянец поздней осени не уступают трепетным чувствам дедушки, рвавшимся из его воспаленной души.

Как-то в разгар зимы, в морозный выходной, Женя, отец и Любовь обедали в их опрятной комнате с окном, выходящим в нечищеный двор, где стояла погнутая, занесенная снегом коляска. На столе красовался стандартный набор: салат, лоток с холодцом, нарезанный сыр с колбасой и, безусловно, графинчик уже теплой мутноватой водки.

– Папа, что бы ты сказал, – неожиданно спросила Женя, – если бы я родила ребенка?

– Даже не знаю, что тебе ответить. – Раскрасневшийся отец как-то испуганно взглянул на нее, пожал плечами, дескать, это твое дело.

– Но я ведь работаю, – продолжила Женя начатую мысль, а у вас уже пенсия не за горами, может быть, вы бы взяли к себе моего киндера?

– Ты чего надумала? – встрепенулась Любовь – скукоженным лицом с серыми непромытыми морщинами. – Незачем тебе рожать. Одной, без мужа? – зашепелявила она полубеззубым ртом.

Отец потерянно молчал. Потом на кухне, когда Женя помогала ей мыть посуду, Люба махнула рукой:

– И не думай даже!

– Это почему же? – вскипела Женя. – Если бы никто не рожал, людской род бы кончился.

– Ишь чего! – гоношилась мачеха. – Без тебя нарожают.

– Но вы же убивались, когда ваш сын так рано умер.

– Ну и что? – Она вытерла фартуком узловатые руки. – Мой сын на вредном производстве работал, вот и помер рано. Тебе-то что?

Действительно – что? Всем здесь заправляет она – жарит, варит, машет тряпкой, с тараканами борется. И отец туда же. Не признают они ее. Почему? Неприятный разговор сам собой иссяк. «Нечего мне на них надеяться, даже самую малость. У Любови есть внук, бестолковый, прыщавый мальчишка, свое – это свое, а ее ребенок здесь не нужен». Греясь дымком сигареты, Женя шагала к метро.

Она ловила себя на мысли, что утратила интерес к мужчинам, к этим особям, к сладкому любовному вину и тяжкому похмелью.

…Весеннее воздухоплаванье – воспарить на воздушной подушке оперенного синевой знания, в медленном парении шара, входящего в небесные складки, укротить природу, незадавшуюся любовь; человечек в корзине, спасительный балласт знаний, не чертополох чувств, раскинутость во времени, а не временность, даже сиюминутность. Ленинка с ее огромным строгим залом, казалась ей повивальной бабкой, диплом о теории прикладного искусства был практически закончен, и Женя хотела воспользоваться положенным отпуском, чтобы окончательно сойти с женской стези, бесповоротно стать интеллектуалкой, погружаясь, как ей казалось, в тайники знаний. Конь Блед в изысканной попоне, Камю и Сартр в одном флаконе. И с трудом выписанные в основном хранилище, большей частью дореволюционные книги со специфическим пыльным запахом, душный крематорий курилки – все здесь было ей по сердцу. Вавилонская башня, по стене которой ей с упорством альпиниста хотелось карабкаться, пробуждала страсть ума сквозь неразбериху языка чувств, оживающие в золотоносном песке лица – написанное в глубокой древности манило, притягивало как раз чувством, только оно вело, помогало хоть немного разобраться в слоях вечности. Фараон Шамсухор (Скорпион), скребущийся в загоне времени, тоже был кому-то нужен. Эхнатон с его женскими грудями и широкими бедрами… Только начавшая клевать умы теория космического происхождения земной цивилизации, цвета спелой клубники звезда Сириус… Эпохи ворочались, как гигантские черепахи, Женю не интересовали пирамиды, непонятно как воздвигнутые, слова из самой загадочной книги: «Исаак родил Якова» не давали ей покоя, рождали смутные предположения, а что если древнейшие цари, старцы были созданы андрогинами или были способны сами выращивать нужные им органы? Откуда такое долголетие, похожее на правду, ведь Библия не сборище сказок, они жили восемьсот и тысячу двести лет! Все не бессмысленно, они должны были обладать во всей полноте небывалыми на Земле знаниями, чтобы затем передать их новым поколениям. И судьба человечества, возможно, была бы другой. Но эти потомки, Женя усмехнулась своим мыслям, были заняты только войной, взаимным истреблением, похотью, призванной продолжать человеческий род, добыванием жирной еды. Небесная манна их не устраивала. И мировая философия, в которую с надеждой погрузилась Женя, строя воздушные замки из разных закорючек и сухопарых кузнечиков идей, не объясняла смысла бытия – почему все так нелепо, несуразно? Не указывала людям путь. Ни Кант, в застегнутом на все пуговицы камзоле, ни мощный дизель Гегель, считавший, что наука не противоречит культуре, ни модный в прошлом веке Фурье, ни любимец интеллектуальной оравы Шопенгауэр, изобретший пессимизм, любуясь своими концепциями и постулатами, ничего, по сути, не сказали. С резью в глазах от искусственного света, Женя выходила на улицу, где кружился не холодный весенний снег, и зажигавшиеся фонари, хватавшиеся за плечи людей, казались ей сонмищем призраков. Вот вынырнул из черной дыры датский принц на велосипеде, какие восьмерки он нарезает! У него спустила шина, но куда уж там заметить. Почему не доглядели шекспироведы, что он не косил под сумасшедшего, а был порядочным психом, вот в чем вопрос. И Клавдия он хотел покарать не за убийство отца, а из ревностной любви к матери – эдипов комплекс, – которая затмевает вялое чувство к Офелии: «Не спите с дядей!» А вот Цветаева, бережно переписанная Анатолием Алексеевичем, рвет на себе бюстгальтер в крике: «Мой милый, что тебе я сделала?» – обличая соперницу в ярости ревности и большого таланта. Не схемы и бредовые теории делают погоду, а клубок страстей, сплетенные тела гладиаторов в кровавом месиве арены. Женя подумала, будь она художником времен Возрождения, на картине «Фауст и Мефистофель» (такие сюжеты были) – под беретом с пером и плащом средневекового беса изобразила бы андрогина-женщину, тогда бы была отчасти понятна ненависть-ревность к ангелу Маргарите, вопиюще женственной.

Да, бабушка, не понявшая, чего ей стоила потеря Кости, ошиблась, с уверенностью повторяя из раза в раз день ото дня своей истончающейся жизни жесткие беспощадные слова, обращенные к внучке: «Ты покатишься вниз». Нет, не покатилась. А ты не бойся ни волка серого, ни Джойса смелого. Женя ощущала себя на палубе корабля, вышедшего в открытое море. Казалось, Господь еще сам не знал, что с ней делать, куда определить. Ее диковинные фантазии, пучки выхваченных с пыльных страниц аксиом могли бы вызвать насмешку Высшего разума. И сейчас – ледяное шествие, истерзавший ее пустырь, завязь будущего, случившегося в прошлом… В конце двадцатого века появилась гипотеза, что мозг не принадлежит человеку, тот просто по мере сил распоряжается им, как вкладом в банке, а после смерти эта субстанция, серое вещество в костяной колбе, возвращается туда, откуда прибыло, подтверждая космическую версию нашего происхождения, пристальный пригляд, автоматический контроль. Говоря проще, Бог дал, Бог и взял.

Женин диплом условно был посвящен истории прикладного искусства. Конечно, спорно было считать скульптурные фигурки древних народов прикладным искусством. Но во времена Гильгамеша другой скульптуры просто не было.

От глиняных орнаментов, украшавших жилища шумеров и египтян, амфор, раскрашенных ваз, настенных мозаик, от истлевших ковров, укрывавших мумии, можно было совершить головокружительный полет в раннюю античность с ее лукавыми богами, пылкими героями язычества, от которых голова шла кругом. Великолепие античного действа, монументальные хоры под колоннадами, словно уходящими в небо. Храмовая и домашняя утварь, богатые украшения, панно и гобелены, Пенелопа с прялкой – разве это все не прикладное искусство, от которого клубок золотых нитей катится в Средневековье и в новейшие времена (прикладное не значит вторичное). Из всего этого Женя намеревалась вывести теорию о том, что декоративное, зачастую безымянное, вдохновляло и даже породило искусство крупных форм, всегда было неизменно ближе к людям, чем картины и статуи, доступные лишь избранным, что именно оно согревало людские души, обнаруживая таланты целых народов.

Защита была назначена на конец апреля. За несколько дней, с замирающим сердцем она позвонила Косте, чтобы пригласить его. Казалось, он не было особенно удивлен звонком, спросил о теме диплома, разговаривал приветливо, но односложно, не распространялся о себе, не расспрашивал ее, сказал, что, если сможет, придет и, похоже, затянувшись сигаретой, в конце произнес: «Ты молодец, я горжусь тобой». Сердце подпрыгнуло лягушонком в Жениной груди, екнуло почти бесполезным ожиданием. Костя не пришел, не появился, Женя не особенно-то и ждала, зато пришли Виктор Сергеевич с Василисой. С натянутыми улыбками они сидели в маленькой университетской аудитории на Моховой. Пока, окунаясь в себя, как в Марианскую впадину, Женя слегка вибрирующим голосом зачитывала реферат, над Румянцевским домом, летала прялка Пенелопы, шумерская клинопись рябила на Кремлевских стенах, Зиккурат словно чего-то ожидал, хотя многое с ним уже свершилось, – над болотистыми холмами, где жили арии, предки славян, буря мглою небо кроет, сокрушающая мгла минувшей войны (геноцид коренного населения), и все это история, огромная и безропотная. Из маленькой каптерки большой раздевалки в аудиторию пробралась непородистая, но аккуратная кошка, в сером шерстяном, с расплывающимся белым пятном на груди, похожая на гувернантку и так мало, одним своим кошачьим родом, – на мглистого Безымянку Жениного детства, присела, слушала.

Когда декан, не старый еще мужчина, с залысинами в рыжеватых волосах, сказал, что не ждал такого самобытного анализа, глубины и масштаба и с чистой совестью намерен рекомендовать Евгению Юргину в аспирантуру, Женя взволнованно, но четко ощутила, что, несмотря ни на что, жила не зря. С гранатовым румянцем на щеках, в сшитом к защите черном элегантном платье, – жаль, что Костя ее не видит.

Потом, в маленьком неуютном кафе на Герцена, ее начальница, в коричневых тонах, которые ей очень шли, поджарая, с выразительными золотистыми глазами стареющей таксы, разомлевшая от коньячка, приблизилась к ней и тихо сказала:

– Я понимаю, это твое будущее, аспирантура – но мне будет так тебя не хватать, может, подумай, лет через пять я уйду, сделаю о тебе представление в Союз художников…

– Ну что вы, Софья Петровна, – встрепенулась Женя, – я и не хочу, наука как профессия меня не интересует, карьера тоже, я редактор, немного журналист, мне очень хорошо с вами…

Софья поцеловала ее как родную.

– А теперь я предлагаю, – по советскому обыкновению постучала вилкой о бокал, – я хочу сказать тост за тех двоих, бесконечно преданных искусству людей, которые так много дали Евгении Анатольевне, помогли ей опериться. – Она чокнулась с Виктором и Василисой.

«Тоже, птенчика нашла, – подумала Женя, – скорее, я ворона…» Белая ворона, чокнулась с ними, сказала дежурные слова благодарности, она давно уже не чувствовала своей вины перед ними, время не лечит, а размывает все до основания, оставляя меленький, не особенно чистый ручеек.

– Приходи к нам, совсем нас забыла, – неожиданно сказала Василиса, возможно, она знала о них с Виктором, но держалась.

А Женя подумала об их поколении, о тех, кого двадцать лет спустя будут идеализировать, называть шестидесятниками. Жене вспомнились разговоры на Пречистенке, натянутые, подогретые желанием уехать из этой недоброй, плебейской страны. А те, что разглагольствовали, они сделали что-нибудь, чтобы жизнь переменилась? Кто пытался, делал – в ссылке или маются по в психушкам.

Прошел год. Погруженная в себя, Женя слабо ощущала завязь, альпинистскую связку времени, внешние события мало интересовали ее, и тут превратная судьба (ее недремлющий привратник) подарила ей событие, поездку, не подходящую под ранжир командировки. Побывав к двадцати шести годам только в Болгарии, не приняв сердцем родственный славянский язык, ее аляповатую доступность, она по воле или милости своего ангела… полетела в Барселону, в Каталунь, как называют испанцы Каталонию, вдохнула ее сухой, нежный воздух, похожий на кофейную шерстку гладкой собаки, услышала язык, твердый и страстный, как возбужденная плоть. Барселона – это город ночных жутковатых переулков, вот-вот из-за угла выйдет та самая Кармен с гребнем-раковиной, пленившая Блока, в обтягивающем платье из тяжелого красного шелка, тяжелая красность видна даже в темноте, вскочит на низенькую скамеечку, чтобы станцевать свой танец на месте, фламенко, под цокот кастаньет. Вот-вот напорется на чей-то нож. И северная гостья задохнется от опасного счастья, на мгновение почувствует горячую полночь смерти. Женю послали составить каталог известного прикладного художника Хосе Муэльё. Его семидесятилетняя вдова со странным именем Сона – само движение, шуршащая стрекоза с тонкой талией и крупными бусами на выразительной шее. Теперь уже не избалованная почитателями, она не могла усидеть на месте, то щедро распахивала шкафы с керамическими цветами, удивительными птицами, легкими, изысканными, то угощала Женю крепким кофе с малагой. Переводчица, пухленькая, смуглая испаночка, студентка русского отделения университета, как бы не была нужна, так выразительны были язык жестов, улыбка Соны. Опоив Женю Барселоной, неугомонная старуха на два дня отправилась с ней в Мадрид.

– Как жаль, что сейчас не сезон корриды, – сокрушалась она, – нет, вы не понимаете, Эухения, это не грязное, жестокое убийство, это отвага наших бессмертных предков выливается на арену. А вообще это великая картина маслом. И не менее огромного Гойи, с загадочностью его мазка, живописными литаврами под сводами Прадо.

Но была и другая вынесенная из Испании память, другая правда. Причудливая графика Пикассо и крошечный его холст, который, если бы не совершенство, присущее этому гражданину мира, походил на этюд маслом. Маленький бык, он казался бычком, исколотым мулетами, тореро, принимающий на арене смерть, как темный античный рок. Поражали человеческие, ребячьи глаза быка, вопрошающие, кроткие, уравновешивающие раненого с убийцей. Уравнение со всеми известными: уступка человеку, помноженная на кровавый ритуал, в результате – смерть, драпированная красным плащом. За рамками холста осталось, как огромный черный труп двурогого волокут по песку то ли на специальную свалку, то ли на разделку еще не остывшего мяса для раздачи бедным, неизвестно, как там у них заведено.

Как же не хотелось возвращаться в Москву, где все понятно, загадки – на бытовом уровне, их не хочется разгадывать, хотя Женя понимала, что генетически она советского производства, остальное же – экзотика, шелковый прибой, озаряющий сны. Засохший цветок Сона с испанской предубежденностью решила, что Женя что-то значит в прикладном искусстве, величина, она была тронута, что русский журнал заинтересовался работами ее мужа, поэтому в красивом ларце, помимо изысканных керамических фигурок и бутылки Мансанильи, о которой поется у Бизе, лежала предназначенная Жене недешевая мантилья, вышитая маленькими розами. Женя передарила ее Софье Петровне и не жалела об этом, красивые вещи не были ее стихией, а ведь увидела она неизмеримо большее – нечто обжигающее грудь огнем, как керамическая печь.

Что увиделось ей еще сквозь годы, сквозь пепельные разводы пустыря, раздвигающегося, как нестиранный занавес? Многое, поистине драматичное, с иллюзорными вспышками неоправданных надежд, этими хлопушками, вымпелами за трудолюбивое ожидание, долгое терпение; бессонная работа волн, зримая нами в виде морских подкидышей, медузок и моллюсков в сыром песке. Было и нечто трагикомичное, как говорится, из рук вон.

Нельзя сказать, чтобы Женя сильно взгрустнула, узнав, что в Дрездене скончался от сердечного приступа еще нестарый, средней руки искусствовед, исподволь тянувшийся к богеме, но так и не вписавшийся в нее. Он уехал на постоянное жительство в Германию с красивой пьющей женщиной Светланой, художницей, спокойно оставив на старую мать двух подростков-сыновей от первого брака. Жизнь в Германии не задалась, через год от саркомы умерла Светлана, вызвавшая своей скоротечной смертью большой приступ горечи в душе мужа. Невостребованность его статей, унылая жизнь на пособие глодали его, как собака желтоватую полую кость, и чтобы не потерять лицо, как говорят японцы, не пристраститься к шнапсу, он через полгода женился на тихой, заботливой веснушчатой женщине, тоже вдове, изверившейся найти себе половину. Ее кофейные веснушки, похожие на родинки, Женя увидела их на странных похоронах в Москве, не делали лицо задорным и привлекательным, как бывает в молодости, а лишь оттеняли его постоянную грустную сосредоточенность. Брак, возникший на руинах, не оказался долговечным, искусствовед умер от приступа стенокардии в аккуратной немецкой больничке, скороспелая вдова решила выполнить волю покойного, кремировала его, а урну привезла самолетом в Москву. И вот они стояли группкой у неестественно маленькой ямки на маленьком, почти подмосковном кладбище – представители Союза художников, немногочисленные знакомые.

– У самой ограды хоронят, как самоубийцу, – пробормотала какая-то кладбищенская тетка, ее слова будто не расслышали.

Появился какой-то кособокий поп с паникадилом, без примет возраста на худом сером невыразительном лице, с острой бородкой. Полулегальное отпевание на незаметном кладбище подальше от посторонних глаз. Все ждали вдову, она задержалась в конторе с документами, кто-то уже недовольно бурчал по поводу нерасторопности сотрудницы. «Это потому что нас много, а она одна», – по-советски объяснила дама из собравшихся. Наконец щупленькая вдова появилась, поклонилась всем, со спокойной скорбью подошла к батюшке:

– Я подумала, – достаточно громко произнесла она, что такое похоронить с Петром Васильевичем, что было дорого ему… при жизни? И положила в урну часы.

Женя услышала чей-то сдавленный смешок, подумала: «Вот дура. Уж молчала бы, сермяга, никто бы не знал, не понял». Чиновник от художников фальшиво говорил о жизни покойного, озаренной Серовым и Репиным. Он покинул родину, стал эмигрантом, чего уж тут распространяться? Двое его приятелей, похожих на братьев-близнецов, мрачно сказали: «Прощай, Петр». Застывший в монументальной позе могильщик с лопатой не обратился к остальным с традиционным: «А теперь прощайтесь!» С чем было прощаться? С удручающей серо-бурой капсулой, урной, похожей на неразорвавшуюся мину? Отпевание тоже было коротким, моталось паникадило на слабом ветру. «Ведь он же отпевает часы!» – дьявольская мысль мучила Женю. Потоптавшись, с тайной радостью, что миновала их такая судьба, еще поживут, люди стали расходиться. По традиции направились на поминки – в ближайшее кафе с мухами. Жене подумалось, душа в тесной капсуле упокоивается, а упокоенные часы отмеряют ей время.

Через год неприметный холмик оброс цоколем и скромным памятником, там же примостилась скамеечка. Обсудив, что покойный Петр Васильевич был уже не совсем наш человек, в МОСХе все же выделили какие-то деньги. Но это теперь ни с какой стороны не касалось Жени, она была далеко отсюда, в неласковом краю, который загадочный Чехов обогрел своим вниманием, а взамен неизлечимо заболел. На острове Сахалин. Чего только не сулили его жителям! Мы вас полуостровом сделаем.

Суть вещи находится вне ее – говорят японцы, попивая из керамических чашечек свое теплое тяжелое саке. Женя интуитивно приблизилась к такому пониманию событий. Кочующее солнце, взошедшее в Японии и перебравшееся сюда, на Сахалин, освещало залив, кажущийся с неба синей полоской, травянисто-песчаный берег, где зелень растет прямо из песка. Женя замерла и устремилась глазами вдаль, где невидимкой жила Япония, но ее присутствие Женя все равно ощущала. Гениальный Юкио Мисима, считавший своим учителем Чехова. Повитухи в бумажных кимоно вызволяли из лона начавшейся осени метелки влажных капель. Перламутровый змей моросившего дождя ласково обвивал Женю, и не требовался зонт: зачем загораживаться от измороси, состоящей из мириад мельчайших капелек, спешащих что-то поведать без слов. Японцы исстари считают, что только чистые нравы могут создавать красивые обычаи. А вот японские дети, когда им дали задание написать сочинение об окружающей их жизни, написали о смерти.

Женя заинтересовалась, по-настоящему обрадовалась, когда узнала, что редакция отправляет ее на Сахалин – написать о местном художнике Сергее (Сангее) Конове, недавно получившем премию в Австралии. Как умело концептуалист рядился в северного примитивиста. Буклет поразил ее: какая резкая манера, фантастические ландшафты, полулюди, полузверье, а над ними, на бреющем полете маленький бомбардировщик. Откуда что бралось? «Интересный дядька», – подумала Женя. Картины были выполнены на коже и походили на татуировку, советские примитивисты существовали кое-как, выживали, но было еще далеко до термина «наивное искусство», и Сангей бы тоже прозябал в своей глухомани, если бы не национальная политика, к тому же он получил премию в Австралии, и замалчивать дальше его было нельзя.

– Ты не боишься лететь в такую даль? – спросила Женю несравненная Софья…. – Наверно, телеграмму они уже получили, телефонная связь никакая. Если бы у тебя какие знакомые там были…

– Я не боюсь ничего, – без хвастовства спокойно ответила Женя. – Чего можно испугаться, я уже в жизни отбоялась.

Долгий перелет с ночной сибирской посадкой утомил Женю, можно было вздремнуть под утро, но в прорези облаков показался залив, неестественно голубой, Женя приняла его за кусок неба, прорубь в перистой белизне, подсвеченную слишком багровым, тревожным рассветом. Заштатный аэропорт Южно-Сахалинска не отличался уютом, встречающих было мало, и она сразу заметила темноволосого мужчину среднего роста, трудно определить возраст северных людей, но подумала, что ему лет тридцать пять. Блестящие, чуть раскосые глаза, бледноватая кожа, он мало походил на аборигена, на нивха, легкое тело не оседало под костистыми, широкими плечами, а словно тянулось вверх; она не ошиблась, это был Сергей Конов. Рядом с ним, навстречу ей шествовал русский, видимо, из мелкого местного начальства, невыразительный, явно пьющий, с картофелиной носа на красном лице.

– Евгения Анатольевна, я заведую отделом культуры, – Сергей, – просто представился Конов и взял у Жени брезентовую сумку.

– Пойдемте, – вкрадчиво произнес завкультурой, – там ждет машина.

Не какой-нибудь задрипанный газик, новенький «москвич» цвета воды в заливе, действительно поджидал Женю. Сергей сел за руль, уверенно нажал на газ, и было видно, что езда доставляет ему удовольствие, новая машина, какая-никакая собственность. Сангей был немногословен, он будто таил в себе что-то, а что – Женя не могла так, с ходу, разобрать. Его не больно-то интересовала жизнь в столице, московские новости, в Москве он побывал только раз или два – в последний, когда оформлял визу в Австралию. «Отдел культуры», звали его Григорий Михайлович, по дороге из аэропорта охотно выдавал информацию, казенную, не очень-то правдивую о Южно-Сахалинске, об истории края, в общих чертах рассказывал о тех временах, когда юг Сахалина был японским. Женя слушала его вполуха, глядя на черные покосившиеся дома барачного типа вдоль узкой трассы.

– Почти как у Чехова, – вырвалось у Жени, ощущалось, что, несмотря на лов и переработку рыбы край не избалован материком, от поломанных деревьев, сорванных крыш, от самого воздуха веяло неприбранным сиротством.

– А вы не делайте поспешных выводов, – проглотил ее возглас Григорий Михайлович, – вы увидите много примечательного, интересного. Мы уже въезжаем в нашу маленькую столицу, – с улыбкой сообщил он.

Женя разглядела бронзовый барельеф – дядька в буденовке и внушительного размера, похожий на Нептуна, юный рыбак с сетью. Тут же, у въезда в город, бросалось в глаза черное кирпичное здание за колючей проволокой, увенчанное наблюдательной вышкой с солдатом, слишком характерной, чтобы ее не заметить.

– Тюрьма? – в лоб спросила Женя.

– Вы, наверное, в курсе, – скривился завкультурой на ее бестактность, – еще совсем недавно Южно-Сахалинск был режимным городом, сюда требовался пропуск.

– А вот теперь не требуется, – усмехнулась Женя.

– Из песни слова не выкинешь, – обронил ехавший молчком Сергей.

Женя достала фотоаппарат, но Григорий Михайлович быстро разобрался с камерой, он просто вырвал ее из Жениных рук.

– Нашли, что снимать, – и добавил более миролюбиво: – контингент у нас, конечно, особый… но у нас есть два дома культуры, театр, наконец, есть. Посмотрите нашу удивительную природу, пригласил бы вас на охоту, но вы, так сказать, дама, – добавил с деланым смущением.

Разговор о природных красотах оказался кстати: Сергей с семьей обитал не в самом городе, чтобы попасть к нему, надо было сделать петлю, обогнуть заброшенный котлован, поросший высоким дальневосточным папоротником с серебряным подбоем, заросли одичавшей смородины, скрестившейся с какой-то местной ягодой, крупной, буро-синей, похожей на глаза цыганки. Сквозь кусты голубыми лоскутами, поблескивая, светился залив под уже поднявшимся теплым августовским солнцем.

Началось бездорожье, машина с трудом пробиралась между вывороченными древесными корнями, битым кирпичом, щебенкой, засохшейся глиной. Люди здесь набросаны, как камни, с тоской подумала Женя.

В подворье, обнесенном добротными сваями – от свирепых зимних ветров и утробных земных толчков, залаял большой косматый пес, похоже, в меру добрый, но сурового нрава.

– Ия! – командирским тоном позвал вышедший из машины Сергей.

Вышла худенькая женщина с серыми зубками, в оперенье каштановых стриженых волос, как и муж, тоже метиска, в расшитом национальном платье. Две девочки-подростка месили тесто на веранде, было ощутимо, что все здесь делается для хозяина, по его велению, понимают его с полуслова, а сам он выполняет только тяжелую мужскую работу.

– Вот, довез, – вытирая вспотевший лоб, сказал Григорий Михайлович, – Евгения Анатольевна из Москвы, из журнала, будет писать о Сангее. – Ия растерянно улыбнулась. Женя уже привыкла, на пороге тридцатилетия ее всё чаще называли по отчеству. – Вы устраивайтесь, – приговаривал начальник культуры, – мы вам, правда, забронировали номер в нашем отеле, – он развел руками, – но что поделаешь, раз хозяева такие гостеприимные.

– Нечего ловить тараканов в этом Доме колхозника! – подвел черту под разговором Сергей. – У нас места с гаком на всех хватит.

Женя не сдержала смешок, видно, в этой дальневосточной глубинке привычные выражения употребляют в ином смысле. Сергей с шефом обменялись взглядами предвещавшими скорую встречу.

– Давайте ваши вещи, – по-хозяйски сказала Ия.

Но Женя не стала обустраиваться, бросив сумку в сенях, она прямиком, как будто уже бывала здесь, направилась туда, где лежали еще невыделанные оленьи шкуры, желтели короба с красками – везде разложены ножи и кисти, крупные иглы, похожие на серебряные и золотые гвозди. Первое полотно, которое нельзя было не заметить, изображало странного лысого старика с небольшим свитком на шее; над его головой пылало маленькое многорукое солнце, детские ручки светила, похожие на лапки загадочного животного, казалось, распространяли сгустки энергии.

– Что это у него? – Женя показала на свиток.

– Бужум, имея его можно общаться без слов. – Сергей словно изучал реакцию Жени.

На бревенчатых стенах висело несколько картин, посвященных охоте, удивляло, что одетые не по сезону легко охотники не добывали дичь, от их лиц и согбенных плеч исходило ощущение беды, они будто заплутали, тщетно вглядываясь в желтый просвет, окутанный жестким маревом.

– Заблудились в трех соснах! – вырвалось у Жени.

– А так оно и есть! Не могут выйти за деревья.

«Что он головоломки загадывает? Посмеивается над ней? Ну, штукарь! Нет, я во всем разберусь, поменьше слов, побольше глаз». Дальше в мастерскую Сангей ее не пустил, широкоплечий, плотный, он встал, как занавес. «А ведь в ранних его работах ничего сверхъестественного нет. Тоже мне, авангардист нашелся!»

– Сейчас неплохо отдохнуть с дороги, – подошла к ним Ия.

– Нет, я пойду, поброжу, – неуверенно сказала Женя, надеясь найти хоть какой-то ответ в окружающем пространстве.

– Я провожу, одна вы еще заблудитесь, – предложил Сергей, здесь диковато, не Москва.

– Я далеко не пойду, – заупрямилась Женя, люблю все увидеть сама.

– Ждем к обеду, – приобняла ее Ия, – от ворот идите направо к заливу.

Залив можно было бы живописать как диковинного распластанного зверя, если бы не его огромность, перетекающая в море. Он воспринимался весь сразу, с треугольниками редких парусов, с зыбкой линией горизонта, где плещутся нейтральные воды и лежит закрытая Япония, закрытая на многие замки и замочки. Ландшафт тесно обхватывал своими влажными мускулами. На бугристом берегу перемешалась вся мыслимая растительность: изогнутые дугой березы, маленькие, но с крупными сероватыми листьями, лакированные кусты, лавр, жимолость, особенный, геометрической формы можжевельник, с красноватыми ветками, какие-то голубоватые цветы на толстых ножках. И в каждый можжевеловый квадратик вписана чья-то жизнь, блуждающей мошки, жука, человека, может быть, давно ушедшего или еще не пришедшего в мир. Обратив лицо в даль залива, Женя присела на рассыпающийся холмик из смеси глины и песка. Стоял конец августа, но осень не ощущалась ни чуточки, ни одним желтым листом. Все словно готовилось к долгой забальзамированной жизни без штормов и снежных бурь. Женю изумил симбиоз оранжевых бабочек и хищно выгнутых стрекоз: на материке они не смешиваются в полете, а здесь роились большими стаями, как комары. И ей впервые за долгое время вспомнилась Ляля с ее одержимостью бабочками. Где она теперь? В чем нашла свое призвание? Скорее всего, биолог, этимолог, подумалось ей. «Если бы не Тамара… – она тяжело вздохнула, – как внезапно и непоправимо рушится что-то очень существенное в жизни».

А вот птичьих голосов она не слышала, трудно было приписать птицам редкие виолончельные трели, доносящиеся откуда-то сверху зеленого амфитеатра. По сравнению со средней полосой России, ласкающей взгляд своей распахнутостью, здешняя природа была более закрытой, ограниченной рамками, неохотно впускающей человека. Она обратила внимание на множество норок в земле, маленькие пещерки лесных жителей. И щемяще вспомнилась любимая ею чеховская «Степь», как купец, везущий сироту учиться в гимназию, объясняет мальчонке, приговаривает, остановившись у болотца: ужик, он хороший, добрый, только притворяется змеей.

Ее насыщенное морской солью сознание нарушил резкий шорох. Огромная одичавшая кошка то ли прыгнула, то ли упала на нее, Женя вскрикнула. Густого крапчатого окраса, она напоминала маленького леопарда, зловещая, с дьявольским шипеньем, намерилась расцарапать ей лицо или вцепиться в шею. Женя схватила валявшийся на земле сук, но это еще больше раззадорило жуткую тварь, выгнанную хозяевами, прожившую здесь неизвестно как долго, а может, родившуюся, и не в первом поколении. Ее оранжевые квадратные глаза пожирали Женю лютым пламенем, наливались холодным огнем, присущим змеям. Женя впилась в мясистые лапы сильными руками и сбросила кошку, та невозмутимо уселась поодаль.

БЕСТИАРИЙ. Кошка – древнее сакральное животное, известное с шумерских времен, еще в глубокой древности питалась рыбой из вод священного Нила; кошка ласкалась у ног Клеопатры, учила египетских цариц грации, была наперсницей жрецов, участницей черных месс и тайных непальских ритуалов; любят, когда их шею украшают металлическими бусами, похожими на гайки, в схватке не имеют себе равных, могут распатронить средней величины птицу не хуже охотничьей собаки, не спят по ночам, склонны к лунатизму, неистовы в совокуплении, нередко живут у экстрасенсов. Кормятся плотью во всех видах, некрофаги.

Как появилось загадочное создание, так и исчезло за кустом, словно в воздухе растворилось. А Женя бестолково размахивала палкой, обороняясь от тени. Белая в крапинку птица пролетела над ее головой, зыркнув горошиной глаза. Вскочив с земли, Женя, то и дело оглядываясь, зашагала к дому. Распознай в друге врага.

Дом кипел приготовлениями к застолью. Шипела рыба на жаровне, мясо, приправленное папоротником, духовито возлежало на большом блюде – строй разноцветных наливок и настоек довершал натюрморт. Раскрасневшийся Григорий, явившийся в свежей рубашке, водрузил среди тарелок поллитруху водки, пояснив: «По мне – так лучше чистая».

Женя отозвала Сергея в сторонку и рассказала о встрече с небывалой кошкой.

– Я говорил, чтоб вы одна не ходила, случаются сюрпризы, – серьезно и даже строго проговорил сероглазый хозяин.

– Она там родилась или приблудилась в лесу? – смущенно отводя глаза, спросила Женя.

– Может, особо жестоко отобрали у нее котят, убили или утопили у нее на глазах. Бывает, выбросят котенком, а она выжила, прижилась. Народ у нас – кремень, не жалостливый. Но теперь она зверь, повезло тебе, он незаметно перешел на «ты», не растерялась, а то бы в кровь разодрала. – Его обстоятельная, необычная, как корявое дерево, речь впечатляла Женю. Он закурил, щелкнул язычком пламени Жене: – Пойдем на крыльцо, – и, затянувшись, добавил: – глядишь, душа охотника переселилась в нее – переродилась, теперь она живет по законам зверья. – Сангей задумчиво стряхнул пепел: – У японцев есть такое загадочное существо, зверек с начатками человека – манику, они призывают манику, иногда он сам появляется, интересно, что они в него верят.

Женя подумала, что Сережа, так она мысленно уже называла его, тоже – из верящих.

В большой горнице зрело языческое пиршество. Огромные куски мяса на кости, как при дворе короля Артура, ни в один холодильник не влезали, видно, их хранили до времени на леднике в подполе, к столу нарезали острыми костяными ножами, разрывали привычными руками. Сергей и незаметная скромная Ия не были мастерами по части тостов, инициативу взял Григорий – этот северный тамада, казалось, ему и жбана выпивки было мало; хорошо, что не принято было чокаться за товарища Брежнева (как когда-то за Сталина), за родную партию и несокрушимые победы. Выпив за гостью, Григорий, уже слегка заплетающимся языком, предложил тост за Москву, нашу далекую, но все же близкую столицу – она, оказывается, в сердце у каждого.

– Давненько в Москве не был, – плыл от выпитого Григорий, – следующим годом полечу в Сочи через Москву, только что пролетом-проездом увидишь? В Сочах растратишься, как бес, на обратном пути на гостиницу не будет… – Он выразительно взглянул на Женю: – Вы бы рассказали, Евгения Анатольевна, про выставки, как живут в столице художники? А то не подпишу вам командировку, – дурашливо засмеялся он, – и уронил рюмку на стол.

Женю так накачали спиртным, что она не могла уже сказать ничего вразумительного. «Они что, отваливаются тут прямо под стол?» – было последнее, что мелькнуло в ее помутневшем сознании, она не помнила, как добралась до своей комнаты, и рухнула на широкую постель, забывшись тяжелым сном.

Женя очнулась вся в поту, протерла глаза, умылась из рукомойника, на столе в прибранной комнате ее ждали рассол и ядреный местный квас, голова прошла, как от анальгина. «Надо делать ноги, ведь такое веселье они готовы устраивать каждый день».

Последующие три дня Женя провела в мастерской Сергея, они устойчиво перешли на «ты», как водится среди художников, почти ровесников. Женя напряженно вглядывалась, как Сангей, орудуя большим металлическим шприцем, надкалывал, а вернее, прокалывал натянутую на основу, выделанную оленью шкуру, оставляя на ней точечный контур начинавшегося рисунка.

– Татуировка! – воскликнула Женя. – Представляешь бегущего татуированного оленя?

Сергей скривился в усмешке, реакцию Жени он счел несерьезной.

Переплетающийся мир животных и деревьев на картинах даже нельзя было назвать причудливым, диковинным – небывалый мир, где панды состоят только из глаз, а птицы – из одних крыльев, чрезмерный мир из другой реальности, будто художник подсмотрел в дверь природы, долго простоял у нее, ждал, когда откроется; но главные работы Конова таились за черной материей, и он не спешил ее приподнять. Вот он, маленький самолетик в правом углу, как фирменный знак, и молодое мужское лицо, порой иссеченное странным дождем, техника тут была другой, наколка трансформировалась, стала тонкой, кое-где был и мазок кистью; большая замшевая бабочка лица переходила с картины на картину, а всего их было пять, они стояли одна за другой, как в строю.

– Эта серия называется «Лицо», – отрешенно сказал Сангей.

– Кто это? – вырвалось у Жени. Сергей промолчал, искурил глубокими затяжками свою темную крепкую папиросу. – Но ведь это, в углу, бомбардировщик времен войны, да? Откуда он у тебя?

– Ты молодец, распознала, догадливая.

– Кто этот человек? На всех картинах? Ну скажи, я не отстану. – Женя сфотографировала полотна, но Сергей так ничего и не сказал.

На другой день повторилось то же самое, он упорно не говорил.

– Я же понимаю, – не отставала Женя, с тобой что-то случилось, твои прежние работы – экзотика, а тут произошел какой-то взрыв. – Сергей вздрогнул, и Женя это заметила: – Тебе открылось нечто, и ты стал все делать иначе.

– Наверное, – неохотно согласился ссутулившийся мастер.

– Не таись, открой свою загадку, – приставала она.

Молодое скуластое лицо, чем-то отдаленно напоминавшее Сангея, не давало покоя и ночью. Она обязательно допытается, так не уедет, а оставалось-то всего три дня от командировки.

– Ты почему ничего не спрашиваешь про Австралию, про кенгуру, все интересуются, а ты ни-ни? – со смешком спросил Сангей, чтобы разрядить гнетущую тишину.

– Я их видела в зоопарке, – безразлично ответила Женя.

– В зоопарке не то, кенгуру очень похожи на людей, обидчивы, злопамятны и сильно любят деньги.

– Как это?

– А так. Сунь им долларовую бумажку, хоть один бакс, непременно сжуют и деру дадут.

Женя рассмеялась его своеобразному юмору, но зря он ей зубы заговаривает, она не отстанет, пока не узнает, чье же это не отпускающее ее лицо на пяти портретах – в измороси удивления? отчаянья?

Сангей сдался ее упорству на четвертый день.

– Ладно, – поехали, – сказал он, ключи от машины брякнули в кармане куртки. – Аппарат здесь оставь, слышишь?

– Что, там нельзя фотографировать?

Сергей усмехнулся:

– То, что ты узнаешь, невозможно снять. – Женя решила не задавать рвавшихся из нее вопросов, вдруг еще раздумает. Они прошли темным коридором на подворье. – Это никогда нигде не напечатают, ни в Москве, ни у нас, мне нечего беспокоиться, – он как-то странно взглянул на нее.

«Интересно, как бы среагировал записной реалист Костя на двойной-тройной портрет с самолетным следом через лицо? – мелькнуло у нее в голове. – Почему вдруг? Какая тут связь?»

Поджидающий их «москвич» напоминал красного коня.

– Устраивайся на заднем сиденье, – скомандовал Сангей.

…Ужгород… Они с Костей валяются на траве она уже две недели как догадывается, что в ней живет, растет его зерно, две недели, а он знал раньше, он мудрее, лежат на травяных подушках, между ними маленькая катана – японский меч без ножен, не могут ни обняться, ни поцеловаться: условия игры – крошки снега, крошки хлеба в лучах фонаря на бульваре, они вышли из переулков, идут домой, он разденет ее послойно, так осень раздевает дерево – сейчас цыганская баронесса в бусах, в цацках, а завтра какие-то объедки, лыжная палка – условия игры, мне ничего не будет, нечего бояться… Сергей, она слышит его как сквозь вату, куст одноногого фламинго раскачивается от ветра…

– Тебя укачало? – Голос Сангея вырывает ее из забытья.

– Нет, что ты, – оправдывается Женя.

Они уже километров сорок проехали, может, шестьдесят.

«Никто не допустит напечатать, значит, я в безопасности», – он сказал что-то такое. Интересно, что происходит с этими лысоватыми холмами короткой, но морозной сахалинской зимой? Бьющиеся об их подножие черно-белые волны противоречивы, как люди: одна половина темная, другая – седая от пенящихся гребней, и в расщелины их бород пробираются, опасно проскальзывают лодки.

– Всё, приехали, – коротко бросил Сергей.

Они остановились в безлюдном месте, лиловые створки облаков прикрывали невысокие холмы, поросшие перистой полынью. Они вышли из машины.

– Вот здесь, – сказал Сергей, не глядя на нее.

Поднялся колючий ветер, Сергей искал сучья, чтобы разжечь огонь. Почему Женя внезапно подумала о Дантовом аде, поежилась. Ничего себе костерок… у входа. Сангей поджег хворост, словно еще раздумывая, отвлекаясь, занимая себя пустяшным делом, наконец тяжело опустился на камень против Жени, примостившейся на поваленном дереве. Взгляд его остро скользнул по склону ближнего холма с извилистой змейкой жесткой травы, будто хотел удостовериться, все ли на месте, он видел внутренним зрением, это чувствовалось, потом бросил в едва теплящийся огонь смятый окурок, нехитрый атрибут зримого мира.

– Пять лет назад, – начал Сергей без всякого предисловия, – тоже в начале осени, я приехал сюда без особой нужды, без какого-нибудь предчувствия, так, думал порисовать. – Сангей выпрямился, потом встал. – Не могу сказать, что был какой-то гул или подземный толчок, но что-то я услышал или мне потом казалось… Я, конечно, не знал, что этот невзрачный холм – портал в другой мир, я понял потом… Женя вздрогнула, она только слышала о подобном, такие вещи в те годы еще не обсуждались. Сергей вперился в холм, будто желая лезвием взгляда разрезать его пополам, с макушки до подножья, жилистая ладонь комкала папиросную пачку. – И вдруг… даже не знаю, как сказать, чтобы ты мне поверила…

– Я верю, – пробормотала Женя, еще ничего не зная, но предвкушая что-то страшное.

Руки Сергея закачались в воздухе, как самолетные крылья.

– В общем, конец войны, явственно я увидел себя в Нагасаки ярким весенним утром, меня зовут Юсио Танаки, я стою на плацу в отряде камикадзе, под властным взором командира, и мне некуда отступать. Меня ждет боевое задание – самоубийство во имя японского императора, продувшего войну. Я живу и мыслю в чужом теле, я весь вспотел, и мне страшно: прощаться не принято. Сажусь в кабину, нажимаю рычаги самолета, короткий разбег, и вот я в воздухе беспощадного ко мне розового утра, я вижу каждую деталь, даже малую серую птичку, пролетающую надо мной, мозги превращаются в кашу, я больше ни о чем не могу думать, я должен спикировать, врезаться во вражеский эсминец, словно застывший подо мной. Но случается неожиданное – меня видят с палубы эсминца и сбивают снарядом. Пылающим факелом мой самолетик падает в море, ясно, камикадзе не давали парашютов, они должны были выполнить воинский долг, принести себя в жертву. Упав в морскую пучину, я ничего не чувствую, сознание покидает меня, Юсио Танаки. Но какая-то непонятная сила выталкивает меня из воды – как такое может быть? Пробуждается оживший мозг, из моих легких через горло выливается вода. Я сижу на пустынном берегу в незнакомом месте, меня терзает одна мысль: я не выполнил свой долг, меня расстреляют, как предателя, моя юная вдова и сын будут покрыты позором. Эта горестная мысль затмевает все другие: где я? Как мог выплыть, оказаться в этом чужом, неведомом месте? Я бежал, напялив быстро высохшую на небывало жарком солнце форму, штаны и гимнастерку, при мне не было никаких документов, задыхаясь, я бежал по странной дороге, сначала идеально ровной, а потом вьющейся кольцами, как свернувшаяся змея. Подальше от океана, неизвестно как выбросившего меня живым на берег, ненужную добычу. – Сангей захлебывался словами, Женя ошеломленно слушала его. – Я попал в невероятный мир, возможно, параллельный, как потом догадался я. На меня наступали деревья, они говорили неясными голосами, и слов нельзя было разобрать, и самое поразительное, что из стволов торчали хвосты животных, ветви на глазах превращались в щупальца, а из некоторых стволов торчали куски крыш, весла и всякая такая дикая штуковина. Всё смешалось, сместилось, страшные деревья не хотели вывести меня куда-нибудь, а стремились запутать, лишить последних сил. Несколько часов, а может, дней я блуждал без пищи и воды, казалось, возвращался на одно и то же место, пока не уперся в золотистую плазму, похожую на жесткий занавес, он как бы спускался с мутного неба и врастал в землю. Мое тело, больно ударяясь, отскакивало от него мячиком, в нем невозможно было проделать даже маленькую щелку, я понял, что нахожусь в западне и мне из нее не выбраться. И тут я в изнеможении очнулся, то есть обрел свое тело, себя. Я ничком лежал на колючей траве, боясь посмотреть по сторонам, в небо, а холм, портал, стоял как ни в чем не бывало – жестяной блеск волн, мрачноватое безлюдное место, но земное! – Он вытер вспотевшее лицо. – Потом я возвращался, приезжал сюда, но ничего не повторялось, я перестал бывать здесь, мне все казалось, что портал снова откроется, и я уже сюда, на Сахалин, не вернусь. Ты веришь мне? – Он посмотрел на сжавшуюся в комок Женю.

– Пытаюсь поверить, – честно ответила она.

– Как такое могло быть? – Сангей удрученно умолк.

Как похожий на облезлого пса холм оказался порталом в параллельный мир, в котором время может пойти вспять и оживает то, что случилось, имело место сорок лет назад? Ведь получается, что молодой летчик, всплыл из морских глубин и жил по законам этого параллельного мира. Костер трещал, разгорался, Сангей принес из машины бутылку виски, уселся рядом с Женей на бревно, похоже, он раздумывал, не проявить ли свое мужское начало, но не знал, как среагирует Женя после услышанного, еще сочтет пошляком, вруном.

– Конечно, – он чиркнул спичкой, закурил, – все случилось не на ровном месте, я сказал не все, мне надо признаться: Юсио Танаки мой близкий родственник, дядя, младший брат отца. Мой отец, капитан Мацумото Танаки, сражался в Квантунской армии, в Маньчжоу-Го[14], война была проиграна, со дня на день в столицу Синьцзин должны были войти главные части советской дальневосточной группировки, никто не мог их остановить, лучшие силы Квантунской армии, переброшенные на юг, настигла бесславная смерть в диких джунглях или на морском дне. Несокрушимая Квантунская армия стала «бумажным тигром», не хватало даже старых винтовок, а советские войска были великолепно оснащены. Китайцы из армии Маньчжоу-Го спасались бегством, никто из них не собирался отдавать жизнь за Японию, Синьцзин, еще недавно неприступная крепость в степи, должен был пасть. Мой отец попал в плен и с трудом выжил на шахте в Сибири, так что по отцу я японец. Моя мать, наполовину русская, – лагерная обслуга, я лагерный ребенок; она была из нивхов и потом переселилась на Сахалин, который тогда был одной большой зоной, это она поведала мне о семье отца, о моем дяде Юсио, геройски погибшем летчике. Когда отец, в числе других, репатриировался, я был совсем маленьким, я его почти не помню, но всегда знал, что он японец. Еще в школе я стал учить японский, а когда повзрослел, написал ему письмо на старый адрес, оставленный моей матери, она его хранила вместе с лагерной фотографией. Я был уверен, что письмо, написанное неуклюжими иероглифами, затеряется, не дойдет. Радости моей не было предела, когда я получил ответ. Оказалось, мой отец Мацумото Танаки имеет свой бизнес, водит прогулочные катерки с туристами, у него семья, но он захотел пригласить, увидеть своего захудалого сынка, времена-то теперь другие, это мне непросто будет сделать, но можно подумать, нельзя тянуть, ведь отцу уже за шестьдесят. Мне есть что рассказать ему. Ты только не распространяйся об этом, обещаешь, Жень?

Она кивнула: обещаю. Она все еще не могла прийти в себя.

– Теперь ты понимаешь, откуда пошли мои главные картины? По правде сказать, они ведь не выдуманные, побывав в шкуре Юсио, я неделю не выходил из дома, был сам не свой, а потом – пошло! Прощайте, шаманы и оленьи упряжки, скатертью дорога! Я хотел высвободить душу, излить то небывалое увиденное, что одолевало меня, ну представь себе – лететь в горящем, разваливающемся самолете, что ты машешь руками? Запечатлеть рисунком, красками свою тайну, сохранить память о Юсио. Что могло произойти с ним дальше? Я и представить не могу, ведь у него вроде бы остался годовалый сын (моя мать говорила), выжил ли он или погиб в сорок пятом при бомбежке Нагасаки, всё как в тумане, всё пепел и горечь, мне даже временами казалось, лейтенант Юсио стоит за моим плечом, водит моей рукой, но нельзя дотронуться до невидимки. Так я написал один его портрет, потом второй, третий, каждый был как автопортрет, а они бухтели – формалистом заделался, авангардистом, горе-художнички, мать-размать, где таких слов набрались в нашей глухомани? Ладно, поехали, уже смеркается.

«Правда ли все услышанное мною или Сангей что-то добавил? А может, утаил?» – думала Женя, трясясь на заднем сиденье, она заметила, невероятный водитель выбрал другую дорогу, покороче, словно Женя могла выбраться, приехать сюда еще раз, сама по себе. Холмы завязывал веревками сна густой туман, глухая утроба моря рокотала, как после сытного обеда. Женя вдруг вспомнила, а вообще-то никогда и не забывала, как в детстве на Колхозной она будто потеряла реальный мир, он в миг стерся, исчез для нее. Сергей осторожно крутил баранку, здесь, на Сахалине, выпивать за рулем считалось шиком, да и в Москве еще как следует не прищучивали.

– Когда я со своим богатством, с картинами, был в Австралии, – сказал Сангей после внушительного глотка, – уперся глазами в океан, и мочи нет, так захотелось отца увидеть. Он ведь уверен, Юсио геройски прогиб, ан нет, возможно, он жив, только в другом мире. Японцы говорят: вся прелесть в недосказанном, – точно не знаю, как это по-японски будет. Смекаешь?

Женя на мгновение ощутила себя в кабине той адской крылатой машины.

Отходную, прощальный пикник устроили за сто километров от города, у большого водопада, отливавшего стальной синевой, гудевшего, как шаманский бубен. Под ним, неподалеку, объяснили Жене, стоит лосось, начинается пора осеннего нереста. Об этом говорили сами за себя керамические пиалы со свежепосоленной икрой, свежая красная рыба, предназначенная на шашлык; из-за этой вкусноты не пользовались большим спросом корейские пельмени в укрытой одеяльцем кастрюле, захваченной из дома. Григорий Михайлович снова встревал, объяснял, как нанизывать на шампуры рыбу, мариновать на скорую руку папоротник, показывал, что он здесь главный. «Главнюк, – злилась Женя, – ему бы культурой заниматься с таким рвением». Несколько приглашенных местных художников, приехавших на потрепанной легковушке, не произвели впечатления на Женю. «Какие здесь в семьях спокойные, воспитанные дети, не чета московским, – подумалось ей, – никакого ора, лишних вопросов к родителям, помогают взрослым чистить рыбу, резать овощи». Массивные корни деревьев, выступают из земли, как лапы доисторических животных. «Как происходит сдвиг во времени, – думала Женя, пока остальные в охотку пили и закусывали. – Неужели человек может выбраться из трясины, из пучины только в другом, неизвестном нам мире?» Знакомые и незнакомые лица кружились у нее перед глазами. Похоже, неведомый мир находится рядом, но до него страшно, невозможно дотронуться. Женя раздвинула кусты, подошла поближе к водопаду, Сангей сидел в сторонке с безучастным серым лицом, Женя дотронулась до его плеча, он почти не среагировал, пожелал ей счастливого полета, неужели раскаивается, жалеет о том, что поведал, рассказал ей у «портала»?

А на другой день Женя улетала в Москву, бурля впечатлениями, как камчатский гейзер. В большой сумке из оленьей кожи она везла скатанную подаренную шкуру и крепко завинченную стеклянную банку, какую обычно увозят с Сахалина. Когда ночной самолет поднялся и выключили свет, Женя неожиданно для себя, а может быть и нет, вспомнила «сумасшедшего» Гошу с его странным кнопочным аппаратом. Как он пробрался в московский дом на Пятницкой? Откуда он был гость? Из будущего мира?

В необъятной небесной пустыне летел самолет – хищный заоблачный зверь с острым клювом и брошенными в звездные россыпи крыльями; органно звучали моторы, источая нечеловеческую фугу, гудение тысяч комаров.

В Москве, в редакции, она, конечно, никому не рассказала об откровениях Сангея, не поняли бы, не поверили, она написала небольшое эссе о сахалинском художнике, о необыкновенных его картинах. Вышедший номер она послала Конову, но ответа, хотя бы благодарности она не получила, видно, он справедливо считал, что это она должна его благодарить. Впоследствии Женя поинтересовалась и узнала, что он побывал в Японии, потом след Сангея потерялся, больше она не писала ему. В конце концов, пусть неслыханная, но это чужая судьба, неожиданные перемены намечались в ее собственной жизни.

…Спаситель говорил – нет у человека врагов худших, чем его близкие, так, кажется. И Он же сказал – чти отца своего. Как нести в себе это противоречие, и есть ли оно?

На этот раз зима не тянулась, как грязный товарняк, пролетела быстро сквозь туннель месяцев, и наступила московская весна. Уже в конце апреля было по-летнему сухо и тепло, и Женя ощущала себя первой городской бабочкой с прозрачной омлетной желтизной крыльев. В тот день, надев светлый пиджак, в хорошем настроении Женя ехала в дребезжащем трамвае по Чистым прудам, где уже не плавал лебедь, как в начале шестидесятых, отвлекая вагоновожатых… Она углубилась в чтение корректуры своего журнала и не заметила, как кто-то опустился рядом на свободное сиденье.

– Что-то серьезное читаете, – скорее констатировал, чем спросил высокий приятный блондин.

Она увидела рослого молодого человека, наверно, на несколько лет моложе ее, похожего на Дина Рида, только не такого красивого, импозантного. Он явно хотел познакомиться, и это почему-то не оттолкнуло Женю (трамвайное знакомство!), а вызвало добрую улыбку. – А куда мы едем?

– Куда вы, не знаю, а я на Павелецкую.

– Можно узнать, как вас зовут? – спросил он отнюдь не робко.

– Женя, – уже с легким интересом ответила она.

– Тогда и мне надо представиться: Дмитрий, можно Дима.

Излишне говорить, что он сошел вместе с ней у метро, подав ей руку. Женя радовалась неизвестно чему, синеглазый галантный Дима определенно нравился ей, жаль, если они через несколько минут расстанутся. Но этого не случилось. Дима не таился, казался человеком открытым, и Женя скоро узнала, что он начинающий актер и недавно снялся в своем первом фильме.

– Вот кстати, – чуть ли не по-детски обрадовался он, – афиша! – Это был недавно вышедший в прокат фильм, который обсуждали, но не очень. – А вот и я за спиной героя – роль второго плана. Ничего, и главную сыграю. «Буду я точно генералом, если капрала переживу», – запел он модную песенку.

«Да он хвастун, как все актеры, но обаятелен. Надо посмотреть картину», – подумала Женя. Дима словно прочитал ее мысли.

– Тут, кажется, какая-то киношка. Ты никуда не спешишь? – Он обратился к ней на «ты».

– Это кинотеатр имени Моссовета, – с напускной солидностью сказала Женя, вспомнив школу, в которой училась, вон она стоит целехонька, а ведь шестнадцать лет прошло!

Унизанный клейкими медальонами листочков сучковатый тополь красовался среди древесной молодежи, две девчушки с закорючками косичек играли в песочнице. Старое Замоскворечье струило свой острый запах уличной не политой пыли и низкорослой черемухи, не разрастающейся здесь в асфальтовых петлях дворов. «Не судьба играет человеком, а он выбирает судьбу – мелькнула в голове странная мысль, словно кто-то думал за нее… – карабкается по замшелым ступенькам, накалывается на осот, спотыкается, но всё крадется, как счастливый вор с алмазом в кармане».

Все само собой складывалось, получалось. Через полчаса они сидели в полупустом зале, на том самом фильме, в котором снимался Дима Уралов, она теперь знала его фамилию. Образ двоился, разрывался. Тот, кто на экране лихо плавал в бассейне, друг главного героя, – и он, вкрадчиво сидящий рядом с ней… Женя радовалась за своего неожиданного спутника, о котором утром она и слыхом не слыхала; что ж, это хорошее начало, может, его ждет большая удача?

– Ну как? – заглядывая ей в глаза, настойчиво спрашивал Дима после сеанса.

Женя пожала плечами, она осталась верной себе и не хотела расточать комплименты.

– Купи мне пломбир.

Дима словно не услышал ее просьбы.

«Странноватый он, – Женя истолковала это по-своему, – наверно, любит лесть, как вся их братия. А за что, собственно, его хвалить? Так себе, посредственая роль, – теперь казалось ей. Но он вошел, ворвался в ее жизнь летним ветром. – Всё к лучшему, а то не успеешь опомниться и вместо “сада наслаждений” у тебя окажется толстая жаба кое-где. Надо использовать остаток молодости, как билет на поездку в одну сторону».

Они теперь встречались почти ежедневно, Дима обычно поджидал ее около редакции, много гуляли, болтали о всякой всячине на бульварных лавочках. Женя не могла бы сказать, что с ним особенно интересно, круг тем был достаточно узок, Дима почти не читал, считая, что человек должен узнавать все сам, на собственной шкуре, зато жадно слушал ее; Женю удивляло, что он не звал ее в театр или в Дом кино. Он вел себя деликатно, не приходил сам, хотя знал, где она живет, она пока не приглашала его к себе, но приехавшая внезапно Тамара встретила их около дома, усекла Димку. «Хахаль у тебя? Красивый!» – «А тебе какое дело?» – недовольно отрезала Женя, на этом разговор закончился. Флаги застиранных простыней болтались на веревках, кот дрожал на трещавшей ветке, боясь срыгнуть в желтозубую пасть огромной дворняги, жизнь текла и вершилась, пахла горячим хлебом из пекарни, детским горшком, сбитым голубем.

Само собой так получилось, что недели через две Димка остался у нее. Это была невообразимая ночь, распустившаяся диким сакральным цветком среди пыльных занавесок и убогой довоенной мебели. «Я же говорил, ты ни о чем не пожалеешь», – шептал он, прижав пылающее лицо к ее груди цвета топленого молока. Женя не помнила его слов, ничего не помнила, старалась забыть прошлое, она просто была счастлива. Его нежное внимание было безгранично, физически он был ее мужчина, сколько союзов между мужчиной и женщиной держатся на этих двух китах с упругой скользкой кожей – на дневной преданности и ночных взрывах. Порой тень Кости всплывала между ними физической схожестью, но Женя гнала ее, и довольно успешно. У ее пылкого любовника, внезапно вылупившегося из золотого яйца, была уйма свободного времени, и пока она находилась в редакции, он успевал сходить в магазин, помыть пол; еду он готовить не умел, не приучили женщины в семье, о которых она пока еще знала понаслышке, и когда Женя приходила, они вместе хлопотали на коммунальной кухне под завистливыми, ядовитыми взглядами соседок. Дима в охотку все делал, чтобы поскорее, еще засветло, рухнуть с ней на железную кровать, пружинный матрас тут же чутко отзывался на их авральное падение. Женя понимала, это его конек, в этом трудно было его с кем-то сравнивать, и, потом, в постели можно обходиться несколькими словами. «Он что, и вправду артист?» – недоверчиво расспрашивала ее Тайка, дымя в лицо сигаретой. Женя обычно никого не приводила к себе, стеснялась, короткие встречи вершились за пределами тухлого флигеля, строения номер один. «Ты уж держись за него, – со змеиной добротой увещевала ее Клавдия, – где ты такого еще найдешь?»

«Странно, – порой недоумевала Женя, – актеры избалованы, обычно женщины бегают за ними, а Уралов пристал ко мне как банный лист». В его судьбе было много странного, Женя тогда еще не знала, что его выгнали за профнепригодность из двух театров, а сейчас он прозябает в Москонцерте, в детском отделе, за гроши выступает в пионерлагерях – читает советские стихи, вроде: «…жил да был человек маленький… автомат ему выдали маленький»[15], а в горячую зимнюю пору калымит на новогодних елках.

Не прошло и месяца их совместной жизни, как в один из выходных Димка повязал галстук и, широко улыбаясь, сказал:

– Пойдем знакомиться к моим, пусть они на тебя посмотрят.

Женя запротестовала:

– Еще рано, успеется, но Дима в конце концов уговорил ее.

По той же причине хронического безденежья он решил – ничего, обойдется без торта, просить у Жени он постеснялся.

Семейство Ураловых обитало на юго-западе, в двухэтажном кирпичном доме Института физики. Дима поднялся на приступочку, открыл ключом дверь, уже из тесной прихожей уютно пахло пирогом с капустой. Навстречу им выкатилась его мать Анна Петровна, заполошная, наспех причесанная, с мелкими невыразительными чертами лица, ни дать ни взять картофельный клубень на тоненьких ножках.

– А мы вас ждем, – сказала она, улыбаясь во весь рот не очень-то искренне.

– Твоя свекровь, – прошептал Димка Жене на ухо.

Она покраснела – зачем так сразу, прямо с порога.

– Ну что, гуси-лебеди, – она озорно взглянула на сына, вкрадчиво взяла Женю под локоток, – пойдемте, пойдемте, что ж вы стоите как вкопанные?

А с лестницы, с веселым гоготом, уже скатывались, явно хотели поглазеть на Женю, веселые мальчишки, Димкины племянники. За ними величаво вышла на площадку узкого коридора, их мать, сестра Димы Оксана, с темным пучком волос, властная, напористая. Она пристально, недобро взглянула на Женю, мол, ее ровесница, а бездетная, хотя как на это посмотреть? Для непутевого братца, может, оно и к лучшему – своих родят. В пятиметровой кухне рассесться было невозможно, стол выдвинули и накрыли тут же, в узком коридоре, куда выходили две небольшие комнаты: в одной жила Оксана с мужем и тремя детьми, а в другой – родители. Только потом, когда разлили чай и разрезали еще теплый пирог, Женя начала потихоньку соображать что к чему. На краешек стула присел Леша, Димкин брат, – аспирант, лицом вылитая Оксана; весь его вид, сутулая спина, хмурое лицо выражали его индифферентность, нежелание участвовать в этой затее – намечающейся женитьбе младшего брата. А может, он, достаточно скрытный и хитрый, про себя прикидывал, что скопленные родителями деньги на устройство жизни братьев теперь, глядишь, пойдут ему, Лехе, на кооператив. К столу подошел их отец, как Женя после узнала, инженер по технике безопасности, седобровый, похожий на крупную моль, он взял кусок пирога и ушел в свою комнату. Дима, немного не в своей тарелке, общался с матерью и сестрой односложными репликами. Зато обе женщины закрывали рты, только когда набивали их капустной начинкой. Димина мать совершенно не к месту расспрашивала Женю, как у нее со здоровьем, не болела ли она или ее родители чем-нибудь серьезным? Женя отвечала недовольно – словно телку торгуют, присматривают, чтобы поставить в хлев, много ли молока будет давать? За чаепитием Анна Петровна рассказала Жене, что до выхода на пенсию заведовала лабораторией. «Врет, – тоскливо подумала Женя, – хотя всякое бывает, случается, что и врачиха выглядит санитаркой». Для нее ситуация стала проясняться, когда она увидела прислоненные к стене две раскладушки: выходит, ночью братья похрапывают в коридорчике, никаких жилых метров для них не предусмотрено, сестрица с ее крикливым потомством, всё захапала, а старики с этим смирились. Неспроста были эти расспросы о здоровье – родит ли она Димке здорового ребенка? Ведь в этой ситуации и ее халупа на Озерках была вариантом, куда можно сплавить незадачливого сынка. Видя, что Женя несколько ошарашена, ничего не ест, просто помешивает ложкой жидкий чай, Оксана незаметно отозвала ее в сторону, усадила под плюшевый гобелен в своей заставленной детскими кроватками комнате.

– Ты на мать не обижайся, слышишь? – сразу перешла она на «ты», взяла быка за рога. – Она всю жизнь положила на детей, теперь – внуки. Я тебе вот что скажу: особенно не рассчитывай на Димку как на актера, не ту он профессию выбрал, ничего не выйдет из него путного. Пошел в театральное из упрямства, чтоб нам досадить, взяли за фактуру, там же в основном девчонки счастья пытают. Зато он по хозяйству может всё – машину из ничего соберет, любой ремонт выдюжит, он практически не пьет, мужем он будет хорошим, любящим отцом.

Женя же почти не слушала ее: «Ну и влипла! Что теперь делать? Почему мне так не везет?»

– Я шью, – дубасила своим грудным голосом Оксана, – можешь рассчитывать на меня, дача у нас есть в Снегирях, а насчет кино или театра – нет, не рассчитывай.

– Но он же снялся в кино, – возразила Женя.

– Случайно. Я-то знаю, как было, заболел актер, а сроки их поджимали, вот Димку и рекомендовали, его еще тогда из театра не выгнали. Теперь тепло, лето настало, – продолжала она бубнить, – Димку из-под машины не вытащишь, – Оксана тяжело вздохнула.

Жене было впору спросить сестрицу – а как мы будем жить? Но она промолчала.

Когда вечер закончился и они вышли на улицу, Димка показал на свой «москвич» прикрытый брезентом.

– Мне надо его подремонтировать, поедем куда-нибудь. Что молчишь? Как тебе мои? – спросил он уже в трамвае.

Женя пожала плечами. «Вот она, наша техническая интеллигенция, нижний эшелон, и брат-аспирант дела не меняет, пустое место, мелкие заботы, устремления, смотрят носом в землю». Димка словно не заметил ее замешательства.

– Они хорошие, порядочные, добрые, ты увидишь, ты привыкнешь, – обнимая ее рядом на сиденье, уговаривал он, а сам, похоже, думал, вот наступит ночь, и Женя сбросит свои колючки, снова станет прежней, мягкой, податливой.

Дима заваливал все пробы – после удачного дебюта, перелистывал сценарий, что-то бормотал, заучивал, а на другой день возвращался ни с чем.

– Да неужели ты не можешь пограничника или физкультурника сыграть? Подари помрежу коробку дорогих конфет.

– Так это не решается, – отнекивался Димка, нервно куря.

– Ну духи, – наступала Женя.

Он потерянно молчал. К ним захаживал такой же творческий недотепа, Димкин сокурсник Андрей. Выкуривая две пачки сигарет под крепкий чай, похожий на чифирь, они толковали о провинциальном театре, наконец, о планетарии, где будут устраивать театрализованные представления о Копернике и Джордано Бруно, – всё бесполезно, директора их свежие идеи не заинтересовали. Димка довольно безболезненно переключился на свой дребезжащий «москвич», который притащили на тросе, теперь он, как многие автолюбители, проводил часы и целые дни под капотом, налаживая какие-то шланги и прочую требуху, а когда вылезал оттуда с перемазанным лицом и руками в разводах машинного масла, Женя, уложив его, отмывшегося, на тахту, массировала ему спину и поясницу. Но долго так продолжаться не могло.

Закончив свою нелегкую муторную работу и распив по этому поводу с Женей бутылку сухаря, неуемный Димка теперь озаботился тем, как благоустроить их неуютный, трещавший по швам быт, что где прибить и повесить, как сварганить недорогой, но клевый ремонт. «Да брось ты!» – отмахнулась Женя, когда он пообещал привезти доски.

Отец, от которого Женя сильно отдалилась, теперь стал навещать их.

– Ты разве за автослесаря, за плотника собралась замуж? – делано сокрушался он, желая и тут влить каплю яда в ее новую жизнь.

– Стараюсь его образовать, приучить к чтению, – оправдывалась Женя. – Что он мог почерпнуть в такой семье, где он рос? Они и книгу-то в руках не держали.

– Напрасно стараешься. – Отец затянулся «Беломором», насмешливо глядя на нее. – Не в семье дело. Моя мать портниха, отца вообще не было. И что? Однако я полюбил книги. Надеюсь, – продолжал он в клубах едкого дыма, – у моей дочери, – он любил говорить о ней в третьем лице, – хватит ума не прописывать первого встречного?

– Но почему же, – протестовала Женя, мы уже полгода живем, он мой гражданский муж.

– Как это? Я не понимаю. Сожитель – вот как по-русски называется ваша связь. Полгода недостаточно, чтобы узнать человека. Вот мы с Любовью уже тридцать лет вместе, это да!

– Ты нам тоже предлагаешь прожить тридцать лет, прежде, чем…

– Не изображай из себя дурочку, – строго выговаривал отец, – ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать.

– Да мне и Тамара не позволит.

Но тут Женя ошибалась.

– Жить с оглядкой на твою мамочку! – не унимался Анатолий Алексеевич, и было непонятно, чего он добивается – поссорить всех со всеми?

Тут появился Димка, он подслушивал их разговор, стоя за дверью.

– Как дела? Как успехи? – фальшиво осклабился Анатолий Алексеевич.

– Далась вам моя семья! – взбрыкнул Дима, когда тот ушел. – Мне, если хочешь знать, твой отец ни капельки не нравится, подумаешь, технолог, это не тот человек, которым можно гордиться. – И, видя, что Женя насупилась, сказал без всякого перехода: – Женька, выходи за меня замуж! Пусть я неудачник, но я хочу детей, если бы мог, сам родил, у нас будет хорошая семья. После твоего отпуска, после Молдавии, давай подадим заявление, можно даже раньше.

Но Женя отрицательно помотала головой. Димкина мать, когда появлялась у них на Озерковке, хозяйски осматривала каждый угол и в комнате, а в тамбуре коридорчика приговаривала: «Здесь мы поставим коляску…» Жене все это было не по душе.

После недолгих споров они решили отправиться на этом Димином драндулете в Молдавию. Поездка мало чем запомнилась Жене, кроме нежелательной беременности. Но что поделаешь, если Тамара отрубила ей инстинкт материнства, как руку или ногу. Они с Димкой жили в палатке, сначала варили нехитрую еду на костре, на что уходил почти весь день, потом определились в совхоз на уборку винограда, там их кормили вкусной мамалыгой, поили цуйкой. Лежа на закате в медовой шелковой траве, Женя представляла, как по молдавской степи мчались в атаку гунны, растворяя в застоявшемся воздухе звон мечей и кольчуг, копытили просторы их вспотевшие кони. Лохмотья отзвучавшей речи… вряд ли кто поймет, если она поделится, расскажет, это ее достояние – видеть и слышать расширяющийся мир. Женя взяла с собой пару книг по искусствоведению и прихватила журнал «Москва» с любимым булгаковским романом, хотела приобщить, заинтересовать нерадивого Димку. Но ничего не вышло. Вечером, когда они приходили с виноградников, с карминовым загаром и ноющей спиной, Дима отмахивался – я устал, давай спать. Потом все-таки полистал зачитанный журнал и недоуменно пожал плечами: чушь какая-то – дьявол, говорящий кот, безобразник… Женя тяжело, безнадежно вздохнула, нет, положительно, она не могла жить с человеком, считающим такой гениальный роман чушью.

– Что ж там великого? Не понимаю, – вяло спорил Димка. – «Война и мир» – вот гениальный роман, еще «Тихий Дон». Там жизнь народа показана, всего, а не каких-то писак, поэтов вроде Бездомного придурковатого. Это надо же – бегать с иконкой по Москве! Сказать кому-нибудь, засмеют.

Женя ерепенилась:

– А ты хоть Толстого с Шолоховым прочитал или так же урывками перелистывал?

Димка замялся, прихлопнул комара, залезшего под грязное совхозное одеяло.

– Вообще-то у нас в Щукинском советскую литературу давали, – сказал он после паузы.

– Давали, как колбасу, – усмехнулась Женя. – Что ж ты таким неучем выполз оттуда?

В Москву возвращались в осеннюю непогоду, по кузову старика «москвича» молотил дождь со снегом, думали, не доедут, в багажнике бултыхались бутыли с вином, ящики с виноградом.

– Ты что же, дряннуха, сообразила, аборт сделала? – в крик отчитывала ее по телефону названная свекровь. – Зря, что ли, мы со стариком вам денег на Молдавию дали? Кукушка! Тебе уже за тридцать, почему ты не хочешь иметь детей? Не подходит тебе мой сын, так и скажи прямо, не юли. Не денежный он, так мы будем помогать, коляску, всё купим.

– Что ты ей, сучке, доказываешь, чуть ли не умоляешь? – Оксана, Димкина сестра, вырвала трубку из рук матери. – Послушай, тварь, – лютым голосом сказала она, – если ты еще хоть один аборт сделаешь, катись ко всем чертям, я тебе лично набью морду, так разукрашу, на свою работу хваленую не пойдешь, – грозила она. – Все рожают, а она выше этого.

Женя хлопнула трубку на рычаг, но Димкина сестрица не унималась, разошлась, позвонила снова. Возмущенная Женя на этот раз не дала ей сказать ни слова.

– Я не хочу и не буду такой клушей, как ты!

Дима угрюмо встрял:

– Они кипятятся, но они правы. Не хочешь со мной жить? В чем дело? Я уже говорил тебе, мог бы, сам родил, – пояснил он свое горячее желание стать отцом.

Женя кусала губы, не сможет она притереться, приноровиться к этой своре, и зачем? На стене, на дешевых часах волосатый палец кесаря смотрел вниз, приказывая добить гладиатора, отмерял им их жесткое время, перед тем как оно рассыплется на горстку серых бусин.

Приближались новогодние праздники, оказавшись в своей стихии, Дима был доволен, примеряя костюм Деда Мороза перед зеркалом, – наконец-то он принесет живые деньги, не будет бить баклуши. К ним зачастила Тамара, заполошная, раскрасневшаяся с улицы, с продуктовой сумкой, в которой всегда было что-нибудь вкусненькое: печенье, конфеты «Коровка», колбаса с сыром. Улыбаясь во весь рот, она игриво поправляла кончиками пальцев седые Димкины усы, не могла нарадоваться на него. Как-то придя домой с работы и, стряхивая со своей цигейки шитье снега, Женя застала сцену, от которой у нее потемнело в глазах, Тамара лезла с объятиями и поцелуями к Диме, норовила прижаться к нему, а он мягко отстранял ее: «Что вы, не надо, Тамара Александровна».

– Ты что к нему лезешь? – запетушилась Женя, оттаскивая Тамару от Димки. Женино лицо пылало, как нарумяненный нос Деда Мороза. – Старое вспомнила, как подруги меня лишила? Лялю на даче помнишь? Любишь, обожаешь ты молодых, а самой ведь шестьдесят скоро. Вот карга ненасытная!

– Но он же мой зять, уймись, – глупо протестовала Тамара, меховой берет съехал ей на ухо, шарф свалился на пол.

– Я вижу, какой зять! А ну убирайся отсюда вон! Чтобы ноги твоей здесь не было. – Она обхватила Тамару, что было трудно при ее габаритах, и стала выталкивать в коридор. – Забудь сюда дорогу.

– Но я здесь прописана, – жалко возражала Тамара, ретируясь на кухню.

– Что ты так с ней, мать же она тебе! – отчитывал ее Димка, а сам отводил глаза в сторону: увидев смятую постель, Женя могла подумать всякое. – Соседи говорят, она замешана в смерти твоей бабки, так? – выпалил он совсем некстати.

– А это тебя не касается, кто в чем замешан, – обрезала его любопытство Женя, она вообще теперь с ним ничем не делилась, не разговаривала по душам.

– Да брось, – уже решительно сказал Дима. – Подумаешь! Раздувать такую ерунду. Все забудется, быльем порастет.

– Нет! Не порастет, – Женя относилась ко всему не с такой легкостью в мыслях, как он, и оказалась права, потому что дня через два Дима сам пришел мрачнее тучи.

Скинул куртку, в изнеможении, как будто кирпичи таскал, опустился на стул.

– Тамара Александровна, твоя мать, – отчеканил он, – ничтоже сумняшеся заявилась к моим родителям, так сказать, нежданно-негаданно.

– Откуда она узнала адрес? – удивилась Женя.

– Справочных бюро, что ли, мало? – Он достал сигарету из пачки и сломал ее. – А может, паспорт мой вытащила, подсмотрела прописку. Так вот, заявилась, – он затянулся, чтоб прийти в себя, успокоиться, – заявилась для чего? – Он сделал театральную паузу. – Облила тебя грязью с головы до пяток, стала плести разные небылицы, – он вопросительно взглянул на Женю, – что ты вела распущенный образ жизни, принимала мужиков, сколько хотела, бабушку в могилу свела этим.

– И они поверили? – онемела Женя.

– Представь себе, что да, – с нажимом произнес Димка. – Ведь она не с пустыми руками приехала, конфеты дорогие привезла, каждого моего племянника по голове погладила.

– Немного же им надо! Ты тоже ей веришь?

Димка тяжко вздохнул.

– Дело не в том, верю ли я ей или нет, все наше в их руках – понимаешь?

– Рокфеллеры! Целый кагал в двух комнатах.

За «кагалом» не заржавело, прорезался, дал о себе знать.

– Я настаиваю, – железным голосом говорила в трубку Анна Петровна, – требую, чтобы ты оставила в покое моего сына. Нам такая невестка, как ты, не нужна, распущенная, выпивающая. Теперь мне ясно, почему ты рожать не хочешь.

– Оставьте это при себе!

– Мысли у тебя не о том, чтобы детей рожать, а о мужиках. Какой позор! Твоя мать все нам выложила, открыла глаза.

– Не беспокойтесь, – твердо ответила Женя, – мне ваш лоботряс даром не нужен, все к лучшему получилось. – Она бросила трубку.

– Ну чего ты? Выпусти пар. А как она должна реагировать, по-твоему? Мать всю себя отдала нам, детям, а теперь отдает – внукам, – завел он старую присказку.

А Женя думала даже не о Тамариной подлости, хотя не ожидала такой мелкой мести, а о том, что оговор настолько подействовал на Димкину мамашу, что пошли прахом и корыстные мечты сплавить сына хоть в коммуналку, нет, ей не нужны внуки от этой пропащей женщины. Не нужны, и баста. Баста – значит разрыв, полный и окончательный, о чем было сказано Уралову.

– Всё, разбегаемся, собирай свои вещички.

– Перестань! Нам же жить не с матерью, мы сами по себе. – Он встал перед ней на колени. – Я люблю тебя, Женька, всё у нас будет хорошо, увещевал, молил ее он. – Давай, если ты так хочешь, разбежимся на недельку, покумекаем.

– Не о чем тут кумекать, не нужно мне твоих неделек. – Женя достала со шкафа чемодан.

– Какая ты жестокая! – вырвалось у Димки. – Как я буду без тебя жить?! Я же привязался к тебе, как пес, полюбил тебя. И не такой уж я плохой, если подумать, – голос срывался, переходил на бабий.

– Лоботряс, говоришь? А ты в двадцать лет связалась со стариком! – «Это Костя-то старик?» – мелькнуло. – Ты еще пожалеешь, – со значением и странной интонацией сказал он.

– Проваливай! – грубо оттолкнула его Женя, как давеча Тамару.

Похоже, это был конец. Женя только хмыкнула после его ухода, помыла пол, чтобы успокоиться. Пока она ни о чем не жалела – чему быть, того не миновать. Вот и снова она упала с горы, вернее с пригорка, покатилась вниз, рухнула семейная идиллия. Но ведь ни в какое сравнение не идет их связь с Димкой с тем великим, безмерным чувством, которое вызывал в ней Костя.

Димка не вернулся, не позвонил, как она ожидала, не то чтобы у нее засосало под ложечкой, но все-таки. А через пару дней она встретила его на «Новокузнецкой», да не одного: они ехали навстречу ей на эскалаторе – он и высокая прыщавая девица с плохо сколотыми прядками жирных волос, по виду – школьная училка. Это после нее, Жени, на которую на улице оглядываются. «Какое убожество!» Ей стало жалко Димку. Когда прыщавая успела появиться в его жизни? Только что – или держал ее про запас, иногда встречался? А как же: «Я жить без тебя не могу! Что со мной будет?» Уму непостижимо, все они такие. Через неделю Дима приехал на машине, заявился со своим хмурым братом Лешкой, они стали разбирать и связывать веревками сервант, особенно боялись за стекла – как бы не треснули.

– Эй, ты чего? – не поняла Женя.

– Мои родители не собираются дарить тебе сервант, поджав тонкие, как у матери, губы, сказал Димка.

«Но ведь ты прожил здесь почти год», – хотела возразить Женя, но только рукой махнула.

– Забирай! Жлобы! Вся ваша клятая семейка.

Брат-аспирант матюгнулся, разобранный сервант, этот столп советской жизни, вынесли в коридор, потом во двор, погрузили что-то на сиденья, остальное в багажник. Соседки на лавочке загалдели, как гуси.

– Дуреха ты, Женька, – тряхнула ее за плечо Клавдия, – такого мужика упустила. С машиной!

– А может, и к лучшему, – философски заключила патлатая Тайка, выскочившая, как всегда, в затрапезе, с замусоленной сигаретой.

А еще дней через десять Димка пришел, как ни в чем не бывало, довольный и радостный – отдавать ключи.

– Можешь меня поздравить, мы подаем заявление в ЗАГС. – Та, получается, с прыщами, появилась не вот-вот.

– Кто это мы? – осведомилась Женя. – Ты с той паршивой клячей? Я видела вас в метро.

– Хотя бы и видела, – он не мог сдержать своей радости. – Ее отец купит нам трехкомнатный кооператив в Выхино, он мастер на ЗИЛе. Ей важно, какой я человек, а не актер. Наташей зовут, – неизвестно зачем добавил он. – Что, теперь успокоилась?

«Да, конечно, она из его резерва, как в футболе, со штрафной скамейки спрыгнула, а я – действующий игрок, свои ворота я защищаю. Точно, не стал бы нормальный пролетарский папаша делать кооператив бог весть кому, кого знает без году неделя, его ж прописывать надо! Или так боится, что Димка сделает ноги, и на все готов?» Женя представила как, состарившись, Наташа с плешивым Димкой, привычно переругиваясь, на дух не вынося друг друга, рука об руку идут в магазин, а захудалое Выхино, которое лет через тридцать станет чуть ли не центром, будет выситься над ними бетонными торчалками многоэтажек. Брр!

А между прочим, еще сто – сто двадцать лет назад, в середине девятнадцатого века, в замоскворецких двориках водилась всякая живность: крупные черные куры-несушки (вспомним Погорельского), в чистоводной тогда Канаве, солидно крякая, плавали клювастые утки. А в нарядных особнячках купецких, кое-где перемешанных с хибарами простого люда, обитали, важно выступали расфуфыренные павлиньихи. Зато теперь в семидесятые двадцатого века, полезной птицы здесь не осталось, квохчут только тетки в очередях, да кое-где еще не снесли кособокие голубятни, потому что голубь – символ мира, сошедший с рисунка Пикассо.

Не осталось ни цесарки упитанной, ни жены добронравной, ниже малой цены опустилась она. Одни убытки, и не хочет ее знать муж – нога из дома. Не касается ни шерсти, ни льна, не шьет, не вышивает и вблизи не может добыть себе хлеб свой; ничего не приобретает, не собирает ни смокв, ни винограда. Уже стемнело, а свечи́ не зажжет, нищие и бедные не кормятся из руки ее. Дети ей не мирволят, а муж ищет, чем запустить в нее… – вот притча Соломонова о доблестной жене – с обратным смыслом.

Нет, она не могла оставаться в этом коммунальном гадюшнике, съевшем ее молодость, не оставившем ну никаких хороших воспоминаний. Она уедет отсюда, чего бы это ей не стоило, с первого этажа, где под окнами по вечерам бузят пьяницы, а днем галдят на лавочке необъятные тетки. Женя подсчитала свои накопления на сберкнижке, она не была транжирой, кое-что удалось отложить за эти ее трудовые годы, недостающее одолжила у так благоволившей к ней Софье Петровне. Получилось три тысячи, на первый взнос хватало. Она понимала, что на кооперативное жилье в пределах Садового кольца она не наберет, значит, надо покупать в каком-нибудь зеленом месте, на окраине Москвы. И она остановилась на Борисовских прудах. Когда поехала смотреть сияющий белизной блочный новострой, привлекло, понравилось все: похожая на серебряное блюдо гладь прудов с разрушенной плотинкой, густые заросли ивняка прямо под окнами, поле с высокой травой и дикими яблонями; она, конечно, не подозревала, что это и есть страшный, зловещий пустырь, другим краем уходящий, упирающийся в район проживания ее отца, зверь-пустырь около Каширки, окаймленный промзоной, перевернувший, переколдобивший ее всю, явивший жуткие картины ее жизни, где она сейчас брела на ощупь, из последних сил.

Зимой буду здесь на лыжах кататься, и Царицино с его архаическими развалинами недалеко – беззаботно подумала она тогда, здесь начнется, очнется моя новая жизнь. А что до метро надо добираться пешком – не беда, она молодая, потом пустят какой-нибудь транспорт. Она наведалась в патриархальную деревеньку Братеево, мало напоминавшую подмосковные села, ее встретили приветливым мычанием коровы, все пегие, с большим выменем, – «куплю бидончик, буду ходить сюда за молоком». Так перелопаченная, впитанная душой темная замоскворецкая брага, то ли сукровица, то ли что-то и похуже, орущее из каждой щели костоломное бытие, готово было преобразиться в животворную, бело-прозрачную жидкость, чистейшую на земле; переливающиеся тусклым золотом шелковые метелки высоких трав, способные смести и стряхнуть густой налет возобладавшей копоти.

Сборы были легкомысленно недолгими, она хотела оставить в темной лазейке, в доме на Озерках, всю эту бессмысленную, рассыпанную по годам труху, пусть Тамара распорядится, то-то у нее будет радости, что горемычная дочка наконец свалила, уехала. Злая обида на мать укоренилась в ней, она послала Тамаре в Болшево короткое письмо с просьбой приехать, объясню всё, когда увидимся, – подумала. Тамара не ответила и не приехала, пришлось отправить телеграмму: «я выписалась», поправила на «выписываюсь», а то решит, что дочь выкинула финт, еще передумает, кто же бросается жилплощадью в центре Москвы?

Тамара явилась с пучком, завитым щипцами, в разношенных босоножках, в казакине поверх узорчатого платья.

– Садись, – Женя начала без обиняков. – На днях я уезжаю в новую квартиру, всё, что здесь, оставляю тебе. Довольна? Две комнаты.

Похоже, Тамара не расслышала, так безмерно было ее удивление.

– Что, Димины родители дали деньги? – спросила она севшим голосом.

– Нет, мы расстались.

– Ты не создана для семьи, – пробормотала Тамара.

– Квартиру приобрела я сама, кооператив.

Тамара даже присвистнула от удивления:

– Отчего же ты такая богатая?

– Я не богатая. Откладывала часть зарплаты плюс гонорары. – Женя спохватилась: – Какое тебе дело? Я позвала сказать, что я ничего не забыла и не забуду, что было у нас. Димка – последняя капля. Я не хочу тебя больше видеть никогда! – встрепенулся ее голос. – И прошу не разыскивать меня. Ты поняла?

– А как же, как же, – начала было Тамара, – ведь я уже пенсионерка.

– Но вот с таким аппетитом, – не выдержала Женя, она хотела не касаться этого, – на молодых мужиков.

– Но кто же меня похоронит? – плаксиво завела Тамара.

– А это твои проблемы, не надо было подкладывать свинью дочери, единственной дочери, – она мысленно обругала себя за ненужный пафос. – Ну вот, я все сказала, – закончила жестче, чем собиралась. – Чего тянуть волынку?

– Но обожди, не так сразу, все это свалилось мне на голову…

– Чего ты еще хочешь от меня? Слезами ничего не поправишь.

– Но ты – совсем безжалостная, нетерпимая, это у тебя от отца, от Толи. – Похоже, она хотела еще что-то добавить, но махнула рукой и попятилась к двери со своим ридикюлем.

Женя слышала, как на кухне Тамару, совсем раскисшую, увещевала Клавдия.

– Что, так и сказала – не похоронит? – Женя, ведь она этого не говорила, удержалась и не появилась. – Расплевалась ты наконец с Женькой, Александровна, кому нужна такая дочь? Ну чего куксишься? Тебе же две комнаты достались, я бы плясала на твоем месте…

Никаких танцев не случилось. Через три дня после тяжелого разговора заказанный Женей полупустой фургон затормозил около ее нового жилья с видом на Борисовские пруды. Она стояла посреди квартиры, среди немногочисленной привезенной утвари, смотрела на голые стены, обклеенные сероватыми обоями, и сердце заходилось от радости. Не халупа, впервые в жизни нормальная квартира! Она прижалась горячей щекой к стенке и впервые с детских лет заплакала от радости. Здесь, у окна, она поставит письменный стол, водрузит на него пишущую машинку, в ящики положит бумаги… Она прошла в ванную, потом на кухню, потом снова вернулась в маленькую кафельную обитель, открыла поочередно краны, горячий, потом холодный, забавлялась, как ребенок, вспомнила, как бабушка лишила ее самого необходимого, ведь она тогда подрастала, обрекла на еженедельный поход в баню, и все из-за отдельной жировки, чтобы не зависеть от Тамары, а Тамара, даже отсутствуя, нависала над ними своей тенью, как затаившийся вулкан.

Нет, Женя пока нисколько не жалела, – ей еще не приходилось плестись от метро морозной ночью, – о том, что Москва, ее центр, осталась далеко, с пропитанными копотью, бензином стенами домов, сиротством кособоких дворов. Ей не вспоминались маковки церквей, старый Арбат с завитушками домов. Ведьмин молот детства как будто приподнялся, тяжелая рукоять надломилась, и больше он не опустится.

Женя взяла в месткоме ссуду, купила самое необходимое – тахту, новое постельное белье, журнальный столик, кое-что на кухню, достала прибалтийский торшер. Бирюк-фотограф из редакции уступил ей очередь на простенькую стенку. В прихожей был большой встроенный шкаф, в него уместились ее несколько платьев и юбок, обувь, новая синтетическая шуба. Устроившись, Женя пригласила отца, поставила на журнальный стол шампанское. Он его осторожно отодвинул:

– Ты же знаешь, дочь моя, я пью водку, и достал бутылку. Он стал чаще и больше пить, но кто тогда не пил, в начале семидесятых? Бегло оглядев обстановку в комнате, он знал и про ее разрыв с Димкой, и про неудавшиеся Тамарины шуры-муры, и про ее поход к Диминым родителям, опрокидывал рюмку за рюмкой, закусывая бутербродами с кетой и потихоньку пьянея, витийствовал в клубах «Беломора»:

– А что тебя так изумило, дочь моя, ты разве не знаешь свою мамочку, для нее нет морали, она способна на любую гадость. Что вы расстались – всё к лучшему, жить с завхозом, притворяющимся актером, это для тебя мезальянс, но я понимаю его родителей: кто же захочет иметь внуков от такой, – он не мог спьяну подыскать слово, – какой она тебя описала, ведь матушка тебя оклеветала, так? И не вздумай ей простить, сама нарвалась, – он привычно хлопнул ребром ладони по столу.

Женя и не собиралась. «А вы с Любовью разве хотели моих внуков?» Понимая, что перебрал, Анатолий Алексеевич засобирался домой и, прощаясь, разлаписто обнял ее:

– Ты молодец, Женька, что не растранжирила деньги, поступила с умом, обзавелась своим жильем, – он вздохнул: – не подумай, что мне это не особо радостно, – в общем, ты молодец, взялась за ум, теперь зови гостей, другое дело.

Неизвестно, на что намекал Анатолий Алексеевич, – на новоселье Женя пригласила только сослуживцев, всю редакцию, включая машинисток. Ей подарили старинную люстру, купленную в складчину в антикварном, мужчины тут же, не откладывая на потом, ввинтили ее в низкий потолок. Голубовато-желтый свет из чьей-то былой жизни озарил комнату. Потом слушали пластинки Жоржа Брассенса, Эдит Пиаф, даже пробовали танцевать под заграничный блюз. Когда все поели и выпили, деликатно пожелав Жене успехов и перемен в личной жизни, машинистки сноровисто убрали со стола, помыли посуду. Вечер явно удался.

Женя полюбила уходить среди высоких трав туда, где на темной таинственной глади замерли водяные лилии, любила собирать цветы на тонких стеблях, тянущихся в небесную голубизну. В каждом зеленовато-перламутровом жуке жило, шевелилось маленькое солнце, а бессонный механизм Земли, двигающий своими колесиками, казалось, замер в этой цветочно-травяной мистерии. Среди медового царства слева белела колоколенка Коломенской церкви, ее крестик словно прильнул к низкому облаку.

Получалось так, что в жизни действительно все наладится. Но время явно медлило с переменами, сбилось с толку, будто у нее впереди было еще лет восемьдесят-сто, а на самом деле – половина от восьмидесяти. Время медлило с переменами, давая ей понять, что они лишь иллюзорно могут быть связаны с новыми стенами и обстановкой, с портретом молодого Пастернака в темной рамке, с рыженькой машинкой «Колибри», водруженной на письменный стол. Пружина перемен в чем-то другом, только в чем? Если бы знать. И чтобы не оступиться вновь и вновь, раня ноги о старые грабли, надо просто привыкнуть к новой яви (дом был заселен лишь наполовину, и по вечерам она себя ощущала единственным пассажиром большого безлюдного корабля), совсем неплохой действительности, окунающей в весеннюю купель, ударяющей о стекло снежными подушечками веток фруктовых деревьев, разрастающихся, несмотря на положенный им срок взросления. Во время созревания весны они обнимали ее зелеными петлями ветвей, с живыми солнечными родинками, звали в свою возникающую тень, скрепляя нерасторжимые узы привыкания. Эта тихая скрипичная музыка привычки заглушила черные литавры ее прошлого, и она знала, уже никогда не будет там ее души, эта созерцательная музыка Борисовских прудов привязывала множеством тонких ниточек, не обещала разлуки.

Когда на следующее лето в редакции Жене предложили путевку на десять дней в Дом художника на Сенеже, она согласилась лишь ради перемены обстановки. Женя много читала и слышала о Сенеже, и вот уже она катит в автобусной колымаге по шоссейке вдоль озера; его гладь рябит холмиками махровых волн, из глубины непролазных монументальных кустов, в тонкий хрустальный воздух озера влетают стаи диких уток, приглушенно кричащих озерных чаек, и у нее перед глазами проплывают картины княжеской охоты – окровавленные комки перьев, обагряющие стеклянную зыбь, молодой кабанчик с дыркой в мохнатом лбу, судорожно перебирающий копытцами. Как быстро уходит в утробу земли приглушенная музыка смерти, вырывая ямки нотных знаков, покрываясь коростой мха, лиственной мелочи, сгнивших желудей, где обитают разные мелкие твари.

Как страшно, бесприютно бывает здесь в грозу, думалось ей, столетний дуб зычным громыхающим басом короля Лира проклинает побелевших от молний молодых равнодушных дочерей.

И вот уже на нее надвигается полудикий парк (у деревьев грустные человеческие лица) с притаившимся в глубине белым корпусом. Ветхие его колонны, похоже, не так давно были снесены, стены в серых, небрежно залатанных рытвинах.

Было время обеда, и проголодавшаяся с дороги Женя поспешила в просторную столовую, украшенную картинами созидавших здесь мастеров и подмастерьев. У самого прохода, почти в центре зала, за накрытым свежей скатертью круглым столом, сидел Константин Сергеевич Кетов, рядом с костлявым художником, в смятой панаме. Константин Сергеевич несколько раздобрел, в волнистых седеющих волосах появилась прогалина, он был в полурасстегнутой хлопковой рубашке, слегка влажной от пота. «Ничего удивительного, что он здесь». Правда, от обворожительной улыбки, покорившей ее когда-то, – деланая приветливость. Женя присела на свободный стул, поздоровалась. Костя поднял от тарелки глаза в толстых стеклах.

– Ты прямо с автобуса? – задал лишний вопрос, на полу у ног Жени стояла дорожная сумка. – Ты впервые здесь? – спросил неловко. Женя кивнула. – Прочитал твой очерк, об этом с Сахалина, да? Рисующем на коже одно и то же загадочное лицо. Ярко, выразительно, тебе надо серьезно этим заняться.

– Да? – неуверенно спросила она, «да, наверное, сейчас пора, когда выплаканы все слезы – как она когда-то рвалась с Костей на Сенеж, ревновала его к Люде, они даже поссорились». Но слова Кости обрадовали ее, и чтобы что-то сказать, выпалила: – Я теперь живу не на Пятницкой, купила квартиру…

Она вспомнила, Костя женился на врачихе, вытащившей его из инфаркта, и тоже уже не живет в доме с облупившимся львом. Наверное, купили кооператив, ну и что из этого?

– Я знаю, – сказал Константин.

«Значит, он интересовался моей жизнью?» Повисла пауза. Костя выжидательно смотрел на нее, и она поняла: ей нельзя, не стоит оставаться за этим столом, присоединяться к нему, он боится разговоров – узнает жена, кем была Женя ему десять, нет, двенадцать лет назад…

– Приятно было повидаться, – сказала она деревянным голосом, чуть не забыла сумку, стоявшую на полу, подхватила и направилась в глубь зала, к высокому стрельчатому окну.

Костя, разумеется, не удерживал ее, но она обернулась и заметила, как он пристально, с нескрываемым интересом провожает ее взглядом. «Что же, – подумала она вопреки всему раскладу, – можно дружить, говорить об искусстве, мало ли о чем? А потом он пригласит тебя в гости», – зло одернула она себя, и рана, затянувшаяся коркой лет, остро заныла.

Костя жил не в одном из коттеджей, как она, а в главном корпусе, и на закате Женя прогуливалась по липовой аллее, под его окнами – может, заметит и выйдет? Не заметил и не вышел. Наверное, работает, чиркает заточенным карандашиком, успокаивала она себя, хотя знала, что он работает только при дневном свете. И началось нечто невообразимое, чего она не могла ожидать, почти ежедневно они встречались в едальне, за шведским столом, и Константин, накладывая на тарелку разные соленья, картошечку из подсобного хозяйства, неизменно говорил: «Приятного аппетита!» Как попка-дурак! Она тоже холодно желала ему аппетита, это было невыносимо, убого и даже пошло. «Вот он, ее рыцарь без страха и упрека! До чего же трясется за семейное благополучие, за свой поздний брак – чтоб без сучка без задоринки. И это все, и больше ничего. Противно».

Как-то под вечер Женя с соседями по столу, пожилой уже парой из Ленинграда, они с улыбкой говорили, что чувствуют себя моложе в обществе Жени, решили на ужин не ходить, устроили на лужайке маленький пикник. В казенные стаканы наливалась мадера, на салфетке были разложены бутерброды с резаным яйцом и сыром, карамель в пестрых фантиках. Питерские художники – седенькая стриженая женщина и ее супруг – оба курили, и это создавало добавочный уют под раскидистой сосной. Они, перебивая друг друга, как школьники, рассказывали про свой приют на берегу залива, в Репино.

– Вам, Женя, надо там побывать, мы оставим наш адрес…

Женя замерла с вином в руке, по дорожке в корпус шествовал Костя с высокой худощавой брюнеткой, он бережно держал ее под руку, сам нес дамскую сумку. Словно пламенеющий закат бросил жар на лицо Жени.

«Так вот какая она, Костина супружница, ни кожи ни рожи, невзрачная, несмотря на стройность. Она, Женька, куда лучше, привлекательнее». Как же сильно она почувствовала свою неудачливость по жизни.

– Что с вами, ангел мой? – участливо спросила седенькая художница. – Вы переменились в лице, вам нехорошо? Прилягте на травку, земля теплая.

Женя слышала и словно не понимала ее участливых слов.

– Всё в порядке, мне хорошо. «Уж так хорошо, лучше не бывает».

Костя с женой прошли на некотором отдалении от них, ее симпатичные знакомые вряд ли что поняли. Ее бил озноб.

– Вас продуло, где вы простудились, дорогая? Такая жара. Нате, выпейте, полегчает. – Но Женя пригубила и поставила стакан, вино колом стояло у нее в горле.

– Я пожалуй пойду, полежу.

– Но без вас мы не останемся, – засобирались супруги и, поддерживая ее, направились к коттеджу. Женя не пошла на ужин, попросила ее не беспокоить. Ночью ее обступали какие-то полуфантастические животные – морда тигра, а хвост – кабанья закорючка, но это, как она поняла недремлющим полушарием мозга, были не звери, а странные предзнаменования – дни и месяцы.

Через пару дней она гуляла в рощице, окаймлявшей усадьбу. Неслышно пел прохладный ветер. Костя шел ей навстречу по тропинке, на которой нельзя было разминуться. Он шел, покуривая, крупный мужчина в голубой рубашке и легких брюках, словно врезанный осколок неба в этот воздух. Они столкнулись нос к носу, герои любовного события случившегося с ними двенадцать лет назад; он посмотрел на Женю без каких-либо эмоций, она не заметила, кивнул ли, и тоже прошла, не замедлив шага. Костя не воспользовался единственной возможностью, ниспосланной судьбой, поговорить с глазу на глаз, чтобы никто не мешал. Получается, она для него не существует, и уже давно. А может, он все-таки ее боится, какой-нибудь выходки, которая навредит ему, благополучному, состоявшемуся человеку?

Нет, она не может этого вынести, приоткрытая дверь захлопнулась. Полно, приоткрытая ли? Скорее, в ее воображении. Женя не могла больше здесь оставаться, дотявать постылые три дня. Эта безмолвная встреча добила ее сильнее, чем ежедневное «приятного аппетита». Она собрала легкие пожитки, закрыла свою комнатку, так и не согретую ее теплом. Не сообщила дежурной о скоропалительном отъезде, жаль, не простилась с симпатичными ленинградцами, что они подумают? А пусть, ей все равно, мало ли на свете милых людей? «Надо уметь прощать», – твердил ей внутренний голос, Женя надумала креститься в Коломенском храме, не потому, что входило в моду крещение во взрослом возрасте, захотела, и всё.

Автобуса не пришлось долго ждать, она ехала – опять вдоль озера, в котором только раз искупалась, а над вспученной, взъерошенной водой летели тучи, как стая черных аистов. «Сейчас приеду домой, дома и стены греют, жила бы там, поживала», – успокаивала она себя.

Зачем Бог устроил эту встречу на тропинке в роще? Чтобы подсказать ей: Костя безвозвратно ушел в прошлое, опомнись! Нельзя обо всем спрашивать у Бога.

Родная берлога больше не грела. Она металась, из комнаты в кухню и обратно в комнату, что-то в ней сломалось, страшно сломалось. Что здесь хорошего, в ее квартире? Типовая скучная мебель, надоевшая машинка на столе… От всего веет гнусным покоем одиночества, даже от любимых книг и альбомов. Она пробовала открывать балконную дверь – тщетно. Плохонькая лоджия с цементным полом, там раскладушка, на которой никто не спит. За окном кособокие, никому не нужные яблони торчат, как вешалки, через год-другой, из-за бурного строительства, эти деревца с горьковатыми яблоками скукожатся, совсем одичают, то же и пруды, если их не почистят, – заболотятся, покроются тиной. Какие уж там лилии? Лилии растут в чистой воде. А эта развалюха – Царицынский дворец? Да в нем можно утонуть и не вынырнуть, загаженный птичьим пометом и человеческим дерьмом, подойти противно. Подает зычный голос ночная колбасная электричка, будто знает, как надо жить! И как можно существовать отдельно от людей, от времени в своем убогом наутилусе, среди паутины, цепких дней, похожих на битый кирпич? Людской поток, рабочий класс, в восемь утра спешащий на ЗИЛ, испитые серые лица у тридцатилетних ребят, им ничего не светит, у них уже семьи, встали к станку после армии, потому – такие злые, стиснутые рты… Пасха в Коломенском – это же чудовищно, храм в оцеплении ментов, только старух пускают, шантрапа из ремеслух перед храмом орет, матерится, кидает пустые бутылки или затаилась в кустах: вдруг попадется молодой поп в рясе или дьякон, то-то будет потеха, уж они ему накостыляют. Заметят – заберут в участок, для проформы, а там даже не оштрафуют, только пожурят. Бабки в платочках, старухи-прихожанки, это благодаря их деревенскому бесстрашию выжила матушка-церковь в лихолетье, они простодушно радуются, что прожили еще год, радуются со своими куличиками и такой советской Пасхе – в окружении ментов. Нет, Коломенский храм семнадцатого века – не белый остров, выступающий среди деревянного зодчества, а неотторжимая часть современного паскудства. Женя не заметила, как у нее улетучилось желание креститься. Пойдет в храм к молодому священнику, отцу Борису, приветливому очкарику, похожему на инженера, скажет, повинится, что еще не чувствует себя готовой, потому что не научилась прощать или не подыскала крестных родителей. Он поймет, не осудит.

…Князья, княгини и княжичи – парчовые кафтаны и тяжелые платья, бармы с драгоценными каменьями и кокошники, а вокруг храма – простой люд, ему было дозволено молиться в подворье; многолетние деревья, шумящие на разные голоса, словно сами были певчими, торжественный и нежный хор, сливающийся с колоколами, отлитыми в любви и вере, ради которой и живота своего, земной жизни не жалко. Это Лето Господне, в котором рождались, росли и старились люди, не растаяло, не угасло, несмотря ни на что, а лишь растворилось в дымке небесной, чтобы остаться с народом, отчаянным, кающимся, способным на самое высокое и низкое – вечным.

В этот пасмурный день осени Женя засобиралась в Коломенское, до службы она хотела полюбоваться деревянными часовенками и скульптурами, которые начали свозить туда из северных деревень, но стал накрапывать дождь, и она поспешила, взбежала по старинной витой лестнице; из-за нее уникальная церковь с чудом уцелевшими образами казалась белой балюстрадой, приподнятой над сермяжной землей.

Служба еще не началась, дьячок с аналоя читал псалтирь, на хорах изготовились певчие. Потихоньку прибывавшие люди крестились, зажигали свечи, и тут она увидела подле образа Богородицы сутулую женщину в черном одеянии… И если бы не до боли знакомый голос, ее, конечно бы, не признала в почти старухе. Она зло отчитывала молодую белокурую женщину, что та неправильно ставит свечу – сначала надо затушить и вытащить огарок, а потом уже ставить свою.

– Ходят, ходят, – бормотала она, а ничего не умеют.

Женя присмотрелась и содрогнулась. «Но как это может быть она – горбатенькая, высохшая, как саксаул, со щеками, изборожденными морщинами. Лера! Неужто? Искусственная мать, сколько детей она родила и продала заказчикам, чтоб никогда больше их не увидеть? Как будто у нее безнадежный рак в последней стадии. Неужели тяжелые наркотики могут так состарить и обезобразить? Откуда она здесь? Может, поменяла квартиру, оказалась на окраине и вот приживалка в храме».

Женя, подумав только минуту, не стала подходить к Лере: ее охватил суеверный ужас, не потому, что подобное могло случиться и с ней, от этого, с «клешнями», никто не застрахован, она просто боялась, о чем она будет говорить с Лерой, вернее, с той, что была Лерой? Из ее горла может вырваться сиплый злой крик недорезанной птицы, от которого мороз по коже. Пустится ли в объяснения, какая разница? Надо остаться незамеченной, скорее уйти; гремучая смесь жалости и чего-то невозможного, несусветного, почти нечеловеческого охватила ее. И с отцом Борисом она не захотела, не смогла говорить о крещении. То, что клокотало в душе, должно было вырваться наружу, но она не могла рассказать о Лере, о ее жутком прошлом, может быть, лишить ее последних грошей, прибежища, подтолкнуть к ней смерть. Пошатываясь, она спустилась по белым ступеням, боясь прийти сюда снова, чтобы ненароком не встретиться с ней. А что в копилке у нее самой? Сомнительное благополучие, полуустроенность, зябкое одиночество, легкие, которые, как шагреневая кожа, сморщиваются день ото дня, еще не прокуренные до дыр? Надо уметь прощать!

Вот Костя… у которого всё получилось. Сердце затрепетало, как будто не было грудной клетки. Вспомнилась большая сумрачная комната в карельской березе, как прилетала голубица и клевала с его крупной ладони, а ей он даже мякиша пожалел. Теперь, когда осень опутает холодным коконом, привнесет темноту в новый блочный дом и она уляжется на тахту, чтобы пропасть, заснуть, из выключенного торшера вылетит светящийся кружок, каемка из тусклого света или маленькие полузаблудшие хранители – она никогда этого не знала, а зачем знать?

Звякнуло что-то за ее спиной, как упавшая на асфальт монета, сразу орлом и решкой, хотя такого не бывает. «Давай выдадим тебя замуж», – осторожно настаивала чуткая Софья Петровна Женя только мотала головой, пожимала плечами, разве она – против? Но жизнь не задавалась, и ничего тут не поделаешь.

В Союзе художников продажу туалетной бумаги приурочивали к какому-нибудь событию, например, к итоговому декабрьскому собранию. В вестибюле, за столиком, под которым громоздились картонки с бумагой, сидела сотрудница, художники, краснея, предъявляли билет, который тут же записывался в ведомость, чтобы не вздумали получить белые рулончики на бис. Три штуки в одни руки, их стыдливо прятали в сумки и дипломаты. «Вот так, – с ухмылкой подумала Женя, – в космос летаем, а бумага для сокровенной нужды из-под стола». Ей, не члену Союза, ничего не полагалось, она заглянула сюда, как и остальные, увидеться, перекинуться парой слов со знакомыми – где как не на собрании, чтобы потом в зале, спокойно позевывая, слушать, кто получил мастерские и квартиры в уходящем году, кто намечен получить в следующем, сколько выставок прошло, персональных и коллективных, кто отмечает юбилей.

Женя удобно устроилась в кресле недалеко от прохода. К микрофону вразвалочку подошел грузный Ярцев, член бюро, в неуклюже сидевшем на нем пиджаке, в повседневном обиходе он неизменно носил свитер, в красной грубой руке скульптор держал машинописный листок.

– Друзья, зычно проговорил Ярцев, – перед тем как начнется собрание, я хочу огласить список наших товарищей, коллег, покинувших нас в этом году… – «Сделавших ноги за кордон», – мысленно улыбнулась Женя, но меньше чем через пять минут ее лицо окаменело. – Из наших рядов ушли, – оглашались фамилии… – Кетов Константин Сергеевич, – индифферентно произнес он и продолжил перечень ушедших в иной мир.

– Костя? – вырвалось у Жени, может, ослышалась, она не верила своим ушам.

– Да, Константин Сергеевич, месяц назад, – вздохнул чистенький старичок, сидевший рядом, тоже график. – Сердечко не выдержало, второй инфаркт.

Женя, белая, как метель, вскочила с места, ей не пришлось пробираться мимо скорбно-скучающих лиц, ее стул был крайним, у прохода. Значит, это случилось недавно, а она не знала. В фойе нельзя было курить, смахивая с глаз наступавшие слезы, она сбежала по ступенькам вниз в подвал, в кафе. «Кости нет! Его нет!» – тикала в душе адская машина. Она рухнула на свободный стул, потом встрепенулась, вихляя всем телом, подлетела к буфетной стойке.

– Что с вами, Евгения Анатольевна? – участливо спросила знавшая ее буфетчица. – На вас прямо лица нет…

Женя взяла рюмку коньяка, отошла к столику, где собачьим хвостом болталась на спинке сумочка, залпом выпила, жгучая боль не утихала, она обхватила голову руками. Ей ведь так хотелось закурить, но и это желание прошло, растаяло в водопаде горя. Она опять подошла к стойке, заказала еще рюмку, чашку кофе, впилась зубами в горячий кусочек сахара.

– Да что с вами, Женечка? Скажите! – не унималась буфетчица.

Декорации сменились как в дурном сне. К Жене подсел Жора Ковунов, ее журнальный автор, худощавый хлыщ с косой женской челкой, она не заметила, как удивленно, недобро он наблюдал за ней из-за соседнего столика.

– Что с тобой, подруга? – фамильярно спросил он, закуривая. – Могла бы и мне взять. Так в чем дело? Хлещешь себе в одиночестве.

– Константин Кетов умер… я только узнала, – дрожащими пальцами она вытащила из пачки сигарету.

– А-а, – понимающе протянул Жора, что-то припоминая, – я слышал, у вас…

– Заткнись, – грубо оборвала его треп Женя.

– А чего молчать-то? – обиделся он. – Константин Сергеевич знатной смертью умер, как Рафаэль. На Зинаиде Сократовне, такая габаритная дама.

– Перестань чушь болтать! – Женя вышла из себя.

– Какая чушь? За что купил, за то и продаю, – будто не слышал вертлявый Жора, скабрезно улыбаясь. – Чего ради выставки во Франции не сделаешь, она бы ему устроила.

Женя плеснула коньяком в его ослиную рожу.

– Склочник! Мерзавец! Марать покойного!..

– Ты чего, мать? Чего взъярилась? – Крепкая янтарная жидкость обожгла, он, вытирая платком полуослепшие глаза, бормотал: – Ну прости, если лишнего наговорил.

Женя поднялась и вышла из кафе. Машинально приняла у гардеробщика пальто, забыв сунуть на чай. В вестибюле было почти пусто, все кучковались на собрании. «Вот гад! Хорошо я его отделала, – подумала, когда за ней захлопнулась массивная дверь. – Какой завистник! А ведь не художник, так, шантрапа, всего понемногу. За что он? Я всегда его подкармливала». Но другая глобальная явь, жесткая правда смыла гадостное, жалкое происшествие в подвале… «Не надо было на Жорку… Подведена черта. Кости больше нет. Не будет больше ноющей обжигающей боли в затянувшемся сердце, многолетней, на время затихающей. Не будет мимолетных встреч на ходу, не будет ничего, только маленькая бездна, сквозящая, покрытая снопом листьев», – думала Женя, добираясь к себе, в Борисово. Она не станет разузнавать, на каком он кладбище, не станет приходить на могилу, не потому, что не хочет встречаться с Костиной женой, не потому. Когда-нибудь забудется, иначе не может быть.

Но отчего, прошло столько времени, думала Женя – и нет? Но почему, подумала она уже дома, в ванной, будто с косметикой можно смыть жуткую новость, новость, которую она сегодня узнала, наверно, последнюю о нем. Вспоминаются такие сквозящие мелочи из их прошлого быта: как Костя набирал в горсть воду, когда чистил зубы, – лагерная привычка, перешедшая к ней и закрепившаяся; как он мелкими глотками пил вино из бокала, ополовинивая его, как обламывал фильтр у сигареты. Вот и обломался, облом вышел с жизнью; теперь ее безмерная любовь ляжет рядком в его могилу. Что-то мистическое было в этой встрече на тропинке, где никто не сказал ни слова, просто, прошли один мимо другого.

– Да, конечно, пятьдесят четыре года это очень мало, – сочувствовала ей чуткая Софья, – я его мало знала, он был нелегкий человек. А давай, Женя, мы выдадим тебя замуж, – старалась она сменить тему.

– Я уже была, – отчужденно произнесла Женя.

– Ну и что? Попытка не пытка.

– Еще какая пытка, – возразила она, – когда дефицит любви.

А через два денька, в ее кабинет, Софьиного зама, заглянул Ковунов.

– Женя, простите меня, – начал он «на вы» уже с порога. – Ты так больше не будешь, да?

Она поднялась со стула.

– Вон отсюда! Слышишь? И не таскай свои статейки. Вон, я сказала.

– Но, но… – робко запростестовал Жора.

– Что «но»? – перебила Женя. – Для нас не велика потеря… такой автор. – Она наступала на него, и Жора не стал ждать, когда его вытолкают за дверь.

Долгими зимними вечерами Женя сидела в своей комнате, не прикасаясь к клавишам машинки, не слушая музыку из проигрывателя, сидела, как перед закрытым лифтом. За окном, в квадрате бытия, бесилась снежная крупа. Женя сплющивала себя, воображение отступало, и она не представляла, не видела, как снег заметает безвестную ей Костину могилу. «Нет, – твердо решила, – она не придет туда с цветочками не из-за жены, просто эта могильная яма может затянуть ее фантомом, призраком, погрузить туда, откуда она не выберется».

А потом Жене приснился сон. Они гуляли с Костей, бродили по Умбрии, по итальянским холмам, чем-то напоминающим Ужгород, – уже не молодые, теперешние; мягкий ветерок шевелил его седые волосы над залысинами, на нем были синяя ультрамариновая рубашка и просторные брюки. «Вот здесь, – он наклонился к земле и протянул Жене стебелек с полосатыми листиками, – здесь Данте спустился по подземной лестнице, в туннель». – «Откуда ты знаешь?» – Женя испугалась, она увидела заросшую травой плиту, люк. – «По наитию, – улыбнулся Константин, – внутренний голос подсказал. Ну не куксись, – он нежно, крепко обнял ее, – мы же с тобой туда не пойдем, туда нельзя без провожатого. Перестань плакать. – И тут он загадочно сказал: – Пятна на солнце исчезнут нескоро, и Малый ледник не наступит еще лет триста. Посмотри на меня, у нас же все хорошо, и мы будем вместе…» Женя содрогнулась и залилась слезами, потом ей показалось, что она заплакала еще во сне. Так плачут совсем молодые девушки, разобиженные взрослыми, поливают слезами булыжник обиды, когда старшие гладят по голове, говорят добрые, беспомощные слова, из которых ничего не вырастает. И вырасти уже не сможет. Но что означали его странные слова о пятнах на солнце и новом леднике? Как мог он об этом знать? Или из той страны, из того мира, где он сейчас находится, виднее, открывается новое зрение?

Женя не могла вспомнить, как она (не разберешь, ранняя весна или поздняя зима) оказалась в тот день на Балчуге, наверно, ехала из Третьяковки, где работала в запасниках, в этом темноватом холодном трюме, предбаннике обозримого искусства. Москва-река под коркой нестойкого льда с черными прогалинами густой воды, скользкие ледяные крючки вцепились в водную мякоть, вдали маленький дебаркадер, как белый телок в загончике. Троллейбус тащился с Пятницкой, поднимаясь по Москворецкому мосту, шел полудождь, полуснег, она бы и задремала, потому что веки смежались, но вдруг как во сне, не вполне наяву, Женя увидела Тамару, свою мать. Она тяжело спускалась по каменным ступеням на улицу Осипенко, в руке кошелка с провизией, на голове фетровая шляпа, похожая на панаму со странным гипюровым цветком, из-под которой выбивался на лоб уже не травленный краской седой волнистый клок. Старомодное двубортное пальто, короткие разношенные сапоги, похожие на двух пегих уток. Женя всё разглядела, и такая пронзительная жалость впилась в нее цыганской иглой. У нее есть все или почти все, поездки, интересная работа, а у Тамары – никаких событий, одна рухлядь да эта кошелка с продуктами. Тамара сама так захотела? По-черепашьи, но верно тащилась к такому финалу? Но одно слабое желание человека не объясняет рытвины пути, тот холодный деревянный пенал, который замыкается навсегда. Надо простить? Толкалось и жгло в груди, все забыть и простить. От одиночества к одиночеству тянется невидимый мост, который не смог разглядеть Данте в своем подземелье, потому что его стальной взгляд бороздил группы грешников, разве измена одного человека другому – это грех? Может быть, но вряд ли, хотя церкви обвешаны не только иконами, а гроздьями грешников. Зря она хочет отвлечься, ищет для себя уловки, в ближайшие псевдовесенние дни она увидится с Тамарой, чтобы обуздать и прекратить стыдную ссору, можно сказать, длиной в жизнь.

На другой день с коробкой хороших конфет и бумажным пакетом с фруктами она прошла от метро до Овчинниковского переулка, за ночь выпал, наверное, последний снег, он лежал редкими припухшими островками. Странная свежесть разлилась в воздухе, снег пах парным мясом. Женя подумала, что здесь, наверно, когда-то обрабатывали овечьи шкуры, отсюда название, а еще раньше, может, гоняли овечьи гурты вдоль речки Канавы. В общем, овчинка выделки не стоит, а люди десятилетиями тут жили, и последний полуторжественный выход был только на погост, ничего не могли переменить в своей судьбе и свыклись с этим.

Дом стоял целехонек, напоминая гнилой зуб с корневищами ползущих лестниц, смесью дерева со штукатуркой, и сносить его пока не собирались. В коридоре и на кухне было пусто, все на работе, Женя несказанно этому обрадовалась. Обшарпанная дверь оказалась незапертой, Женя не стала стучаться, просто потянула ее на себя. Ставни в большой комнате, где ничего не изменилось, были только прикрыты, Женя вообще держала их нараспашку. Сердце у нее сжалось от неясного страха, почудилось, что на кровати лежит Настасья Филипповна, зарезанная Рогожиным. И в этих домотканых сырых сумерках посреди комнаты на стуле сидела Тамара, уставившись в одну точку, щеки в татуировке морщин, на ней был несвежий байковый халат и большие, не по размеру, тапочки.

– Мама, – выдавила она из себя слово, которое Тамара, возможно, ждала много лет. Она так же продолжала сидеть вполоборота, только, как показалось Жене, слегка вздрогнула. – Мама, – сплетала слова дочь, – я решила приехать повидаться, вот конфеты, фрукты, – она выложила на стол свои дары.

– Совершенно ни к чему, – сказала Тамара уже старческим голосом, – можешь забрать себе. – Тамара словно кого-то видела под потолком, в пустоте. – Сегодня Яша два раза прилетал.

– Какой Яша?

– Яков, мой ангел-хранитель, я его так называю. Но еще не за мной, так, проведать.

– Но ведь ты же неверующая? – изумилась Женя.

– Была, а теперь во Всех скорбящих хожу.

– Мама, – Женя стала теребить ее за плечи, но Тамара отстранилась, сила в ней еще была. – Мама, – проговорила она более решительно, – давай забудем все, я хочу наладить наши отношения.

– Матерью называет… раньше надо было, – она повернулась к столу, накрытому серой клеенкой, где красовался никелированный чайник, но чаю не предложила. – А вот твой папочка, к слову сказать, крутил с бабушкой.

– Что крутил? – не поняла Женя.

– Роман у них был, а потом она мне его сплавила.

– Роман с учительницей? – Женя не поверила.

– Во всяком случае, – отступила на шаг Тамара, – поцелуйчики их я видела.

– Не верю! – Державшиеся втайне от нее письма, звонки, надписи на книгах…

– И тебе не казалось странным, что он всегда называл ее по имени, на «ты»? А это как хочешь: верь или не верь, она, по мне, и не мать вовсе, всю жизнь мне сломала, искорежила. Когда я молодой была, не отпускала ни на шаг – ну как тебя. Ты не знаешь, как я любила Толю, твоего отца, – сказала она прочувствованно, – так она всё испоганила, ссорила меня с ним, как могла. А когда родилась ты, вообще заявила, чтоб я тебя не трогала: «Ты не потянешь, не сможешь воспитать, а я пе-да-гог».

– И ты согласилась?

– У меня была послеродовая депрессия. – Женя вся кипела. – А что мне было делать? После развода с твоим отцом она и говорит: «Ищи себе мужа, ни о чем не беспокойся. Я и материально Женьку обеспечу, позабочусь». Помнишь, да ты еще маленькая была, жених у меня появился с двумя дочками, так она мне угрожала: убью!

Женя взорвалась:

– Врешь ты все, наговариваешь, – она представила интеллигентную, деликатную бабушку, размахивающую колуном.

– А что плохого, – продолжала Тамара, будто не слышала, – если бы они пришли к нам, прописались на наших четырнадцати, нас было бы уже не трое, а шестеро, по два метра на душу…

– Как в могиле!

– Нас тут же бы на очередь поставили и быстро дали. Ему как участнику войны.

– Что ты городишь? У нас и так никакой жизни не было, а так – кошмар!

– Бабушка зато считала, что и мать, и отца – всех заменит. Только представь себе, мне тогда, как тебе сейчас, тридцать шесть было, и ничегошеньки, эта ведьма всего меня лишила.

– Как ты с Клавдией ладишь? – произнесла Женя, не зная, о чем спросить.

– Что Клавка? Она и в аптеку сбегает, и врача вызовет – у меня давление двести бывает. А Тайка, она же сикушка, свиристелка, что с нее возьмешь? – Тамара сглотнула воздух. – Вот Клава мне все поминает, что я снотворное, люминал бабушке приносила, понимай так, на тот свет ее отправила. А у меня капли жалости к ней нет, она просила – я доставала.

– Ты чудовище! – чуть ли не прокричала Женя, она же твоя родная мать!

– Мы родня только по крови, – спокойно ответила Тамара.

– Крыша у тебя поехала, уж точно.

– Ну уж извини, у меня, если хочешь знать, одни грамоты, благодарности. Кто бы меня к детям допустил?

Женя усмехнулась.

– Это там, а дома ты распускалась, давала себе волю и чужих не стеснялась…

Тамара взглянула на нее в упор.

– А я косила… под шизню. Ты забыла, какое тогда было время: сажали за все, за любое лишнее слово, у меня две подруги были, одна Ирма, ты ее в альбоме видела, так и сгинула в лагере, сболтнула спьяну в компании: «А что если товарищ Сталин усы сбрил бы?» Как ей пришла на ум такая глупость? Тогда не разбирались – «смеялась над вождем, порочила». А вторая, Наталья, уж не помню, за что ее прижучили, вернулась полным инвалидом, в Сибири цингой болела. И ты держи язык за зубами, на всякий случай.

Женя слушала вполуха про Тамариных подруг, ошеломило ее признание, неужели Тамара косила под психа, когда на нее накатывала очередная блажь? Женя никак не могла поверить.

– А что меня ты не любила? – наступала она на мать. – Так невозможно притворяться! – выкрикнула с отчаяньем. – От тебя исходила только злость, ты не любила меня.

– Мне не давали тебя любить… – сказала Тамара чуть слышно и больше не произнесла ни слова, замолчала, замкнулась, словно надвинула на себя хламиду полутемной, постылой комнаты.

Женя ничего больше не смогла из нее выудить. Душевный разговор не получился, примирение не состоялось. Надо было уходить, выбираться из этой гнетущей тишины. На обрывке бумаги написала ей свой теперешний адрес. Нет, она бы не смогла ее обнять, тем более поцеловать на прощание, у нее бы просто не получилось. Женя попрощалась каменным голосом, не задумываясь, что пройдет совсем немного… что больше она не увидит ее живой.

Если бы знать, если бы нам дано было предвидеть… Но тогда у нее не было ни малейшего желания снова видеться с ней, заботиться, все расползалось по швам. Пошатываясь, она вышла в безлюдный коридор, прошествовала мимо закопченных кастрюлек, допотопных бельевых баков в распахнутой кухне. Само собой случилось, или дверь она сильно долбанула, с крыши с неживым треском свалилась большая продолговатая сосулька, как нож для разрезания бумаги, пролетела в каком-то сантиметре от нее. Женя вздрогнула, она не хотела думать о Тамаре, чувствовала, что за досками ставень ее мать, кряхтя, наливает чай в чашку с треснувшей ручкой, пьет остывший мелкими глотками, а после ложится на кушетку, как в вечный покой. Увиденное и услышанное в этой окаянной, не сдохшей комнате буквально распирало ее, не терпелось с кем-то поделиться, с отцом! Он уже вышел на пенсию, сидит дома, она не будет звонить, так нагрянет и выпьет водки, если нальет, а он нальет.

Каких-то сто метров от метро «Рязанский проспект», и она там, взбегает по лестнице его полубарака, дверь тоже оказалась приоткрытой, – что за привычка у них, старых, – она постучала костяшками пальцев, поскреблась в дверь комнаты, с которой лохмотьями слезала краска.

– Входи, Женя, – услышала она ломкий, как лед, отчетливый, мало на чей похожий голос. Отец поднял голову над переплетенным толстым журналом, который изучал за столом. Значит, увидел ее через прокуренный тюль занавески. Все в этой комнате было маленькое, тесное, как его теплая пижама, он носил ее, когда еще не располнел. – Что-нибудь случилось? Ты такая бледная.

– Я была у Тамары, – проговорила Женя, снимая пальто.

– Зачем, скажи на милость? – Отец вскочил из-за стола, по-бабьи ударил себя по ляжкам длинными руками. – Что ты у нее забыла? – спросил он с металлом в голосе, холодно. – Ведь сама говорила – «ноги мой там не будет».

– Хотела посмотреть, как она живет.

– Ну и что, посмотрела? Зачем это тебе? – Нет, не пролившийся поток лет, не собственное заскорузлое благополучие не сбили пены с его непроходящей злости. Женя подавленно молчала. – И как живет мамочка? – ехидно поинтересовался Анатолий Алексеевич. Начинался второй акт тяжеленного разговора с родителями.

– Плохо, – вздохнула Женя, – совершенно одна.

Анатолий Алексеевич хмыкнул.

– Так она сама этого хотела.

Женя откинулась за столом, заговорила без проволочек.

– Она мне рассказала много странного.

– Да ну? – спросил уже весело он, не скрывая любопытства.

Открыл дверцу маленького холодильника, извлек оттуда всегдашний сыр, соленые огурцы и бутылку с прыгающими буквами «Коленвал». И стопки оказались под рукой.

– Почему вы не поставите этот звероящик на кухню, у вас и так тесно?

– А они приворовывают, – было понятно, что отец говорит о соседях. – Им всегда есть хочется. Так что же Тамара тебе сообщила?

Они небрежно чокнулись.

– Даже не знаю, как сказать, – замялась Женя.

– А ты говори как есть, тоже мне, реверансы…

– Что у вас с бабушкой были любовные отношения, роман, скажем так.

– Роман? – Анатолий Алексеевич покраснел, в пробоину между зубами сунул пластмассовый мундштук, он теперь пользовался мундштуком. – И ты, дурочка, поверила? Она же на двадцать лет меня старше, даже больше!

Женя опустила глаза, словно сама все это придумала, измыслила.

– Потом, правда, пошла на попятный, ведь доказательств у нее нет, я поняла. Сказала – видела, как вы целовались.

– Какой вздор! Ведь бабушка – мой педагог. И зачем ей понадобилось все это говорить тебе? Ты закусывай, добавил, вкусно хрустя огурцом.

– Не знаю. Это еще не всё, – Темная словесная энергия распирала Женю, требовала выхода. – …Еще, что она косила под сумасшедшую, чтобы не сказать лишнее, не загреметь в КГБ по доносу.

– Ну и ну! – Отец покачал головой и зажег потухшую папиросу. – Семь бочек арестантов!

– А разве тогда не могли забрать, замести? Кто трепал лишнее? Что подруг ее прищучили, замели. Привирает?

– Могли, но это не о ней. Бабушка видела, что она не совсем в порядке, что ум за разум заходит, но вместо того чтобы показать врачам, безудержно ее баловала, как, впрочем, и тебя, да, да.

– Тамара сказала, что у нее была послеродовая депрессия.

– Говорить можно все, язык-то без костей. Бывают такие вещи у женщин, и что из того?

Анатолий Алексеевич, да и Женя не знали, что существует «7Б», медицинский термин, самая легкая неклиническая форма шизофрении, когда человек перманентно нормален. Существует, оказывается, нечто, еще более экзотическое, гемартома, опухоль, незаметно развивающаяся в глубине мозга, но определенно влияющая на поведение человека, на его психику, но обнаружат ее и попробуют лечить только в двадцать первом веке, в продвинутой Японии.

– Бабуля твоя хотела сбыть ее с рук, нашла меня, восемнадцатилетнего, своего ученика.

– Ничего не понимаю! – Женя разозлилась. – Она же хотела вас развести? Для чего она это делала?

– А ты не догадалась? Тамара не оправдала ее надежд, бабушка решила отыграться на тебе. Когда ты родилась, она тебя заграбастала, говорила, что сама будет тебя воспитывать, а ни я, ни Тамара вовсе не нужны. А как она тебя воспитала, мы все видим наглядно – не приспособленной к семейной жизни, к роли жены. Зато читала тебе Гончарова, это в двенадцать лет! Семь бочек арестантов!

– Ну хватит! Уж, какая есть, не какой-нибудь там технолог.

– Ну и дела!

– Как сажа бела! – подхватила Женя.

– Одно тебе скажу, забудь о матушке, слышишь? Это самое разумное, что ты можешь сделать. – Он проводил ее в коридор, отечески похлопал по спине. Женя отстранилась.

– Счастливо! – буркнула и вышла на лестницу.

Хлопушка выстрелила, в душе был липкий, заусенчатый комок. На улице резко похолодало, льдистый воздух прокалывал кожу; на обмякших ногах – несколько шагов до метро, не согрело и метро, хлопушка выстрелила.

Теперь, когда Тамара не числится в живых… казалось, перед Жениным лицом, словно подвешенный на тросе портрет, написанный Сангеем, трепыхался, карабкался, как верхолаз, по отвесной стене неба боевой самолетик – новый манок, виток инобытия пустыря. Железная звезда промзоны. Пустырь громоздился ненавистным черным зверем, пустырь почти загрыз ее, вбил колья в глохнущее сердце, будто оно превратилось в ухо, слушающее призрачную тишину.

В полузабытом сне, после смерти Кости, он показывал ей заросшую дерном плиту, в расщелине холмов, куда спустился Данте со своим проводником. Кто знает, может, ее любовь к Косте, как оголенный провод, после их последней встречи на тропинке, посылала импульсы, немые укоры, притянувшие к нему смерть. А здесь, на пустыре, – вся мрачная мразь, нежить преисподней вылезла, выперла наружу полуразложившимся сонмом. Вдруг она властно и так внезапно почувствовала, что любит ту, что лежит сейчас в ледяной утробе морга, с обрезками чужой плоти, любит и прощает ее. Свою незадачливую жизнь, вытекающую из черной реки Тамариной жизни. Это острое сознание, как внезапный выдох, принесло ей облегчение. Фонарь, светивший вдали, был похож на большого ската, на электрический стул, ждущий клиента. Без сиденья и ремней. Видение трансформировалось, менялось, представлялось крюком для подвешенных, разделанных туш.

Но пустырь исходил, ей почудился шум машин, значит, близко шоссе. И тут она увидела копошащихся бомжей, их было трое или четверо, этих червей пустыря, зажегших костерок из картонной или древесной дряни, чадящий, пахнущий гнильем. Оживший Босх. Эти твари заметили и бросились к ней, словно поджидали, метнулись с крикливой бранью и пустыми стекляшками, видно, чтобы шарахнуть ее по голове. Исчадья пустыря, они на слабых ногах припустили за ней, убегающей к шоссе. Неужели у этих полуразвалин, догоняющих ее, проснулся мужской инстинкт, или жажда поживы, или то и другое – надругаться, ограбить и убить? И откуда у нее, изнемогшей, еле перебиравшей ногами, явилась та сила движения, энергия побега? Ей казалось, она уже слышит за спиной смрадное звериное дыхание – но всё! Слепнущая от огней машин, она рванулась вперед, льдистый асфальт явился тот сакральной чертой, которая задержала свору.

Если мужчину можно назвать «выходцем», то Женя была настоящая выходка, во всех смыслах.

Женя вытянула слабеющую руку, чтобы остановить машину, и тут волна тошноты подкатила к горлу, неодолимая такая, она знала, бывает у беременных. Но уже больше года у нее никого не было, мужчины теперь вызывали у нее отвращение. «Непорочное зачатие?» – мелькнула кощунственная мысль. Это у нее, курящей, изредка напивающейся с папашей? Но как же хотелось несбыточного, невозможного. Одна, вторая, третья, машина проехала мимо, четвертая остановилась. Женя плюхнулась на сиденье рядом с водителем и назвала адрес.

Лицо человека за рулем не могло быть ей знакомо, что-то на мгновение мелькнуло в памяти и исчезло. Он не спрашивал ее – как, каким образом она, привлекательная женщина, оказалась поздним вечером на пустыре, вынырнула из мрака, как из адской ямы. Крепкий подтянутый шатен с зоркими, кофейного цвета глазами. И тут взгляд упал на табличку над рулем: Ковалев-Корчагин Олег Петрович, это не могло быть совпадением, вспомнилось то, мимолетное, остро-дразнящее, уже совсем редко всплывающее из складок памяти. «Неужели? Неужто»? Кровь прихлынула к вискам, она не выдержала, стала говорить, захлебываясь словами.

– Это удивительно, Олег, но мы с вами встречались, когда были детьми, подростками, мы ехали вместе в поезде на юг, познакомились, потом разговорились в тамбуре, вы сказали, как вас зовут, фамилия такая странная двойная Ковалев-Корчагин, что живете на Домниковке. Вы сошли на станции Иловайская, у вас была большая полосатая сумка. Не помните?

Ковалев-Корчагин растерянно улыбнулся.

– Не припоминаю, – прошелестел его голос.

– Но как же? – не вполне поверила Женя.

– Ведь прошло столько времени, как упомнить?

Женя согласилась. «И правда, столько высыпалось на голову, и не всегда хорошего. Подростки превратились в умудренных жизнью, по всему, не очень счастливых мужчину и женщину». Снег бестолково лупил в стекла; отрываясь от скользкой дороги, он в пол-оборота повернулся, стараясь разглядеть в ней, усталой, несомненно чем-то расстроенной, свою юную попутчицу в идущем на юг поезде.

– Постойте, вы ехали с бабушкой, да? Это было в пятьдесят третьем году, правильно?

– Да, да! – Женя чуть не подпрыгнула на сиденье. – Вы еще, кажется, говорили, что из профессорской семьи, увлекаетесь математикой, собираетесь в физтех…

Олег даже присвистнул, заросшая травой забвения память оживала.

– Ну да, – он закурил. – Правда, из физтеха мне пришлось после развода уйти, отец умер, надо было дочь поставить на ноги, перебивался на разных работах, всё неудачно. Даже в Австралии побывал. Вернулся, пошел в такси, да так и застрял.

Женя слушала, а мысленно шла за ним, четырнадцатилетним, по выжженному перрону, тяжелая сумка на ремне ударяла его по спине. Шла следом, думая, что никогда больше с ним не увидится. Преображенная память.

– А вы?

Она вынырнула из ласкового прибоя.

– Я журналист, редактор, тружусь в журнале.

Как бы оставалось за скобками, что оба вопиюще одиноки.

– Вот, кажется, приехали, – он остановил машину у Жениного дома. Как все просто. И необыкновенно. – Раз мы встретились через столько лет, давайте знакомиться заново.

Он записал телефон, Женя протянула ему листочек со своим. Достала бумажник.

– Нет, нет, – Олег прикрыл ладонью ее руку.

– Вы на работе, – излишне строго произнесла Женя. – Позвоните, слышите?

Олег кивнул. Женя хлопнула дверью; не чувствуя под собой ног, вбежала в подъезд. «Конечно, неслучайная встреча, кто ведет ее, направляет?..» Человек и десятой доли не ведает того, что знает его душа.

В холодной комнате руки так и не отогрелись в перчатках, зажгла свет. Женя скинула куртку, расшнуровала намокшие ботинки, плюхнулась в кресло. Будто она исчезла отсюда, из своего обиталища с десяток лет… назад (початок лет, где каждое зерно пристыло к другому), а ведь было тогда всего-навсего утро, да, да. Вода из крана противно капала, словно тикали невидимые часы. Загадку времени, течение его вод еще никто не разгадал, и неизвестно, когда это случится, ясно, оно нелинейно, и разве человек, оказавшийся там же, что и два года назад, на самом деле живет в том же измерении? Мало кто озадачивает себя этим формулами, выкрутасами бытия. Пустырь – черный зоб, вызволивший, перемоловший зерна памяти, пустырь – аэростат с пробоиной на боку, шепелявящий, волочащийся по мерзлоте, пустырь – туша мамонта, грохнувшаяся на нее, переломавшая ей кости…

Сигнал легковой машины вторгся, ворвался в глухую ночь окраины. Она вздрогнула. «Нет, это не… но он приедет за ней, и не так уж нескоро», – она неизбежно верила. Перед ее глазами заплескался залив с гаснущими зелеными свечами трав; там, за нитью зыбкого горизонта, на земле Японии, она слышала, растет Дерево Избытка (без него бы, возможно, ничего не было). Пустырь, показавший оскал ее собственной жизни. Женя в изнеможении откинулась на шершавую тюленью спину кресла и чуть не лишилась сознания.

Больше такой, какой она была, ее никто не видел.