Харг возьми, как же раскалывается голова. Разваливается на части, словно перезрелый плод дынного дерева, с силой брошенный о каменную стену. Я не открывала глаз не потому, что не хотела увидеть окружающий мир, а потому что до дрожи в пальцах боялась, что их и вовсе нет на месте. Что та дикая, концентрированная боль, пульсирующая где-то в основании черепа и отдающая в виски тупыми, размеренными толчками, и есть единственное, что теперь от меня осталось. Я подняла руку — движение вышло на удивление тяжелым, непослушным, словно конечность была налита не кровью, а расплавленным свинцом — и осторожно, почти нежно, дотронулась кончиками пальцев до эпицентра боли. Они нащупали влажные, спутанные пряди волос, непривычно длинные, тугой ремешок на затылке и, что было самым главным, целую, хоть и адски гудящую голову. Сознание услужливо подкинуло образ: мою голову только что отрубили, а затем, передумав, кое-как приставили обратно, да так и бросили заживать, не позаботившись о ровности шва. Я бы ни капли не удивилась этому факту. Я бы вообще мало чему удивилась после того, как ткань реальности разошлась под ногами, а портал, который я строила по выверенным до миллиметра координатам, схлопнулся в ослепительную воронку, выбросив нас в неизвестность.

Я не могла сосредоточиться ни на чем: ни на окружающем меня пространстве, ни на запахах, ни на малейших звуках, которые обычно улавливала раньше собственного дыхания. В голове стоял такой плотный, всепоглощающий гул, словно целый рой разъяренных песчаных ос осаждал мои барабанные перепонки, пытаясь прогрызть себе путь внутрь черепа. Да что там услышать хоть что-то — я и собственных мыслей не могла ухватить за хвост, они ускользали, разбегались и прятались по темным углам сознания, как мокрые, скользкие рыбы, которых пытаешься удержать голыми руками. Это было мерзкое, липкое ощущение полной, абсолютной, всепоглощающей беспомощности, и я ненавидела его каждой клеточкой своего существа, каждым натренированным мускулом, каждым закаленным в боях нервом. Быть слабой, быть уязвимой, быть той, кого тащат, а не той, кто идет сама, прокладывая путь сквозь миры, такого я не позволяла себе уже много лет. С тех самых пор, как Храм Хаоса выжег из меня слабость каленым железом тренировок.

«Где я?» и «Что произошло?» — два вопроса, которые бились в висках в унисон с пульсом, перекрывая своей настойчивостью даже физическую боль. Ответов не было, лишь гулкая, звонкая пустота и липкий, животный страх полной неизвестности. Я предприняла отчаянную попытку расслабиться и заставить тело подчиниться. Задача практически невыполнимая в подобной ситуации, когда каждый инстинкт, каждый рефлекс, вбитый в меня долгими, бесконечными годами в Храме Хаоса, вопит о необходимости быть настороже и готовиться к отражению атаки. Но иного выхода я просто не видела. Тело требовало покоя, восстановления, времени на то, чтобы перезапустить все системы, и этому требованию нужно было подчиниться, стиснув зубы и доверившись судьбе.

Не прошло и пары минут с момента моей попытки хоть немного, на йоту, отпустить напряжение, сковавшее каждую мышцу, как я почувствовала, что кто-то схватил меня за лодыжки. Хватка была крепкой, уверенной, но не нарочито грубой, словно я была не живым существом, а тюком с тряпьем или мешком с костями, который требовалось просто перетащить с одного места на другое, не особо заботясь о сохранности содержимого. Меня бесцеремонно поволокли по чему-то теплому, мягкому и мелко-сыпучему, и это было первым тактильным ощущением за время моего беспамятства, которое принесло с собой не новую вспышку боли, а странное, почти забытое, глубинное успокоение. Я спиной, лопатками, каждым позвонком ощущала лишь теплый и такой до боли знакомый песок — мелкий, ласковый, обволакивающий, совсем как в бескрайних пустынях Генэ, за восточными пределами Варлена. Эта мысль, неожиданно яркая и теплая, принесла с собой крошечную, совершенно иррациональную радость, за которую я тут же мысленно зацепилась, как за единственный спасительный якорь в этом море боли и неопределенности.

Я приняла решение лежать абсолютно смирно и постараться лишний раз не шевелиться, чтобы не спровоцировать новую волну боли и не выдать своего состояния раньше времени. Во-первых, сил на активное сопротивление все равно не было от слова совсем — все они, до последней капли, ушли лишь на то, чтобы просто оставаться в сознании и не соскользнуть обратно в липкую тьму. Во-вторых, если меня не убили сразу же, как только я выпала из портала, если тратят время и силы на транспортировку, значит, я для чего-то нужна, а это уже давало пусть призрачный, но шанс и время. Слух постепенно, словно нехотя, возвращался ко мне, пробиваясь сквозь плотную, ватную пелену, и вскоре я смогла различить характерное, ритмичное шуршание песка неподалеку. Звук был таким, будто огромный, неповоротливый марийский ящер с тихим, вкрадчивым шелестом скользил своим тяжелым чешуйчатым брюхом по крутому бархану вслед уходящему за горизонт багровому Азгару. Что ж, если судить по этому звуку, мои похитители устроились не менее «комфортно», чем я, расположившись на том же теплом песке. А если они никого не бросили там, у портала, если волокли не только меня одну, значит, все мы еще живы. Это была первая по-настоящему хорошая новость за, казалось, целую вечность.

Пока меня волокли, а я безвольно перекатывалась на неровностях, ко мне наконец, вернулось обоняние, ударив в нос такой мощной, концентрированной волной, что я едва не задохнулась от отвращения. Если вначале, по наивности и из-за спутанности сознания, еще можно было предположить, что сбились координаты настройки портала и нас по ошибке забросило куда-то на окраину знакомого Генэ, то теперь это было просто исключено, невозможно, немыслимо. Такой жуткой, тошнотворной, концентрированной вони застарелого пота, запекшейся и свежей крови, животного страха и многих десятков немытых тел я не ощущала ни в одной точке Тартоса никогда. Даже в самых вонючих и грязных трюмах пиратских галеонов, где баланду варили из крыс, или в сырых подземельях инквизиции, куда свет не проникал годами, воздух был значительно чище. Здесь же смрад стоял такой плотный, густой и почти осязаемый, что его, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо прогорклого масла.

— Жалко, что они все сейчас без сознания, — раздался глухой, булькающий голос, который, казалось, исходил не из человеческого горла, а откуда-то глубоко из наполненной жидкостью груди. — Можно было бы самок пока пользовать… Пока они еще тепленькие, не остыли после перехода.

— Хочешь отправиться прямиком в пещеры Тормиуса уже сейчас, не дожидаясь следующего цикла? — лениво, с явной издевкой поинтересовался второй голос, более высокий, резкий и скрипучий. — Тебе мало тех рабов, что дают на утеху дважды в цикл? Или ты хочешь, чтобы сам парий Домиус лично скормил тебя твоей же любимой чонге за преднамеренную порчу ценного товара?

— Они не кричат, когда без сознания, — возразил первый с какой-то детской обидой и нескрываемой мечтательной тоской в своем булькающем голосе. — А эти, свеженькие, с выбросов… особенно самки, они всегда очень громко и сладко кричат. Особенно когда я не сдерживаюсь, м-м-м… — произнес он, смакуя каждое слово, словно перекатывал на своем чешуйчатом языке кусочек любимого, запретного лакомства, смакуя яркие воспоминания о чужой беспомощности и боли.

— Забудь об этом, — жестко и властно оборвал его второй. — Пока они не пройдут свою первую арену, нам их никто не даст и пальцем тронуть не разрешит. Они — неприкосновенный товар для Претендентов императора. А ты прекрасно знаешь, что бывает с теми, кто портит товар пария до начала Игр.

— Ничего, я умею ждать… — в голосе первого зазвучало холодное, терпеливое, жестокое предвкушение, от которого у меня мороз продрал по коже, несмотря на обволакивающий теплом песок. — Арена все быстро расставит по своим местам. Слабые сдохнут сразу. А кто выживет и покажет себя… того мы потом и возьмем. Самки там долго не живут, это верно. Но те, что выживают… о, они самые сладкие.

Слушая эту омерзительную беседу, я чувствовала, как волосы у меня на голове буквально становятся дыбом, приподнимая спутанные пряди. Маскировка внешности естественно слетела… Это ж в какую бездну мы угодили? В какой жуткий, извращенный, вывернутый наизнанку мир, где разумные существа, а в их разумности я уже не сомневалась, рассуждают о пытках и насилии с той же будничной интонацией, с какой обитатели моего мира обсуждают цены на зерно или надвигающуюся непогоду? Я продолжала лежать абсолютно неподвижно, притворяясь бесчувственным кулем с песком, и по крупицам, как драгоценную влагу в пустыне, впитывала всю доступную информацию. Я принюхивалась, прислушивалась к малейшим шорохам, анализировала каждое слово. Нас, судя по всему, уже доставили до места назначения и просто небрежно, без лишних церемоний, сбросили на песок, как мешки с костями. И хорошо, что именно на песок — он был мягким, теплым и отлично амортизировал, скрадывая неровности каменного пола. Чем не идеальные, можно сказать, курортные условия для того, чтобы незаметно прийти в себя, восстановить силы и оценить оперативную обстановку?

Насколько я могла судить по тяжелым шаркающим шагам, которые раздавались по песчанику, по звукам сиплого дыхания и характерному шелесту трущейся чешуи, местных надсмотрщиков или охранников было четверо. Оставалось только отстраненно молиться всем богам этого нового и негостеприимного мира, в которых я пока еще не научилась не верить, чтобы Вонака и Бруно бросили неподалеку от меня, а не где-то в другом конце этой гигантской каменной кишки, из которой нам теперь предстояло искать выход. И чтобы они все еще были живы, а не превратились в те самые «бездыханные трупы», о которых с таким вожделением говорили эти чешуйчатые твари.

Дождавшись, пока голоса и шаги моих «носильщиков» окончательно стихнут в отдалении, растворятся в шорохе песка, я позволила себе еще несколько драгоценных минут полежать на этом импровизированном теплом ложе. Я устроилась поудобнее, насколько это было возможно, расслабила все части тела, одну за другой, методично, начиная с кончиков пальцев на ногах и заканчивая напряженными мышцами лица, и начала сканировать окружающее пространство. Я не использовала для этого ни зрение, ни слух, ни даже обоняние — это было нечто иное, глубинное, внутреннее чутье, обостренное до предела сотнями часов изнурительных тренировок в полной темноте. Я пыталась нащупать в этом чужом воздухе знакомые токи энергии, привычные магические эманации, хоть что-то, что дало бы мне подсказку о природе этого мира.

Но как я ни старалась, как ни напрягала свое чутье, я ощущала лишь холодный, шершавый камень стен, теплый, успокаивающий песок под спиной и странную, глубинную, чужеродную силу, которая висела в затхлом воздухе плотной, непроницаемой завесой, словно туман. У этой силы был явственный, неприятный металлический привкус, который я чувствовала на языке, словно случайно лизнула старый, потускневший медный грош. Или это просто запеклась во рту моя собственная кровь после удара о землю? Не обнаружив никакой непосредственной, сиюминутной опасности, я постаралась спокойно и методично проанализировать всю ту цепочку событий, что привела нас в этот каменный мешок. Я прокручивала в памяти последние мгновения перед провалом, словно прокручивала назад заезженную пленку в одном из техномиров.

Я строила портал в Тартос — простой, стандартный, выверенный до мельчайших деталей переход, который я могла бы открыть с закрытыми глазами и в полусне. Но что-то пошло не так. Не мог сбиться навигационный контур, потому что я держала его сама, чувствовала каждое колебание энергии. Не могли измениться координаты, потому что я вбивала их в плетение собственноручно, и никто, кроме меня, не имел доступа к настройкам. Внутри портала, в самой его структуре, что-то изменилось — неуловимо, мгновенно, противоестественно. Как будто кто-то невидимый и невероятно могущественный, находясь прямо в потоке, перенастроил его маршрут в последнюю долю секунды, направив нас сюда. Но это невозможно. Это абсолютно, фундаментально невозможно. Я знала это так же твердо, как знала свое имя. И тем не менее, мы были здесь, а это означало, что мои знания чего-то не учитывают.

Пора было решительно приходить в себя. Нечего лежать на теплом песочке, точно на курортном пляже, и предаваться бессмысленному и беспощадному самоедству. Оно — непозволительная роскошь, пир во время чумы, для того, кто отвечает не только за свою жизнь, но и за жизни своих людей. Я буду корить себя за небрежность позже, когда вытащу нас отсюда. Неизвестно, в каком состоянии сейчас находятся остальные, возможно, кому-то из них срочно требуется моя помощь, а я тут валяюсь, разглядывая внутреннюю сторону век, и жалею себя, как брошенный щенок.

Еще раз прислушавшись к окружающему пространству и не почувствовав абсолютно никакого присутствия посторонних, я, наконец, решилась открыть глаза. Сначала я осторожно приоткрыла один, левый — тот, что по моим ощущениям пострадал меньше правого. Увиденное заставило меня замереть и сбиться с дыхания. А потом, не веря тому, что предстало моему взору, я резко распахнула и второй.

Прямо напротив меня, на корточках, в совершенно немыслимой, неудобной позе, сидело… существо. Оно больше всего напоминало тех самых оборотней-перевертышей, с которыми мне не раз приходилось сталкиваться на Тартосе, но все его тело, абсолютно все, каждый его сантиметр, было покрыто мелкой, плотно прилегающей друг к другу коричневой чешуей, которая тускло поблескивала в странном, неестественном сумеречном свете. Одето оно было лишь в грубую, истертую набедренную повязку из какого-то непонятного серого материала, напоминающего мешковину, и поэтому я могла в мельчайших, анатомических подробностях рассмотреть его с ног до головы. Лицо существа, если этот кошмар сюрреалиста вообще можно было назвать лицом, было сильно сплюснуто, из-за чего голова казалась непропорционально широкой и плоской. Губ и носа в привычном, человеческом понимании не было вовсе, лишь пара тонких, едва заметных щелевидных отверстий намекала на то, что органы обоняния у него все же имеются. Глаза существа были невероятно, противоестественно большими, занимавшими чуть ли не треть всей его уродливой головы, какого-то блеклого, болотно-коричневого цвета, с вертикальным зрачком, который не дрожал, не пульсировал и не реагировал на свет. Ну, ящер он и есть ящер, только мелкий, тщедушный и какой-то уж слишком… забитый, что ли. Весь его вид выражал крайнюю степень униженности и покорности.

«Харг, как же я его не почувствовала?» — пронеслась в голове паническая, леденящая душу мысль, мгновенно заглушая все остальные. Это было плохо, очень плохо. Не потому, что именно это конкретное существо представляло для меня какую-то реальную, физическую угрозу — как раз оно выглядело совершенно безобидным, сжавшимся в жалкий, дрожащий комок. Дело было в другом. Что, если я не смогу вовремя почувствовать и остальных, более крупных и опасных? Что, если мои инстинкты, мое знаменитое чутье, которое спасало меня сотни, тысячи раз в самых безнадежных ситуациях, дало критический сбой именно здесь и сейчас, когда от него зависит все? Как тогда я смогу защитить своих людей, если стану слепа и глуха к угрозам?

Существо, с почти научным интересом, не мигая своими огромными глазищами, смотрело прямо на меня. Я обратила внимание, что в своих четырехпалых, тонких и поразительно длинных руках, лишенных когтей, оно держало какой-то сосуд, больше похожий на пузатый глиняный кувшин или банду для воды, которую используют кочевники-пустынники. Так как эта «ящерица» сидела неподвижно, как каменное изваяние, и не делала никаких попыток пошевелиться, напасть или позвать на помощь, я решила, что могу позволить себе небольшую вольность — бегло осмотреться по сторонам. Мне жизненно необходимо было проверить, где именно находятся мои спутники. Вонак и Бруно должны быть где-то здесь, рядом, просто обязаны.

Я попыталась резко повернуть голову в сторону, и это простое, машинальное движение вызвало вторую, еще более мощную и всепоглощающую волну боли, которая прокатилась от затылка к вискам и обратно. Я не удержалась и глухо, сквозь плотно стиснутые зубы, застонала, хватаясь руками за голову. Мое неловкое движение, наконец, заставило пошевелиться и «ящерицу». Он или оно, или она, харг его разберет в этом вечном полумраке, с явной опаской протянул мне свой загадочный сосуд.

— Пить, — не то прокряхтел, не то прошипел он, и звук его голоса был низким, вибрирующим, рождающимся где-то глубоко в диафрагме. — Пить возьми… не будет сильно болеть. — И он подсунул кувшин мне прямо под нос, едва не коснувшись им моего лица.

Я осторожно принюхалась. Жидкость внутри пахла отвратительно странно, сложной смесью застоявшейся болотной тины, смеси горьких, незнакомых мне трав и чего-то неуловимо, приторно сладкого, похожего на запах гниющих под южным солнцем фруктов. А была не была. В моем нынешнем положении выбирать не приходилось. Я решительно забрала глиняную емкость из его рук, пока так и буду называть его конечности, с четырьмя длинными, суставчатыми пальцами и, зажмурившись, приложилась к шершавому горлышку. Даже если это какой-нибудь неизвестный науке, экзотический и смертельный яд, мне он, скорее всего, будет не особенно страшен. Мой организм, натренированный на десятках сильнейших ядов моего мира, обязан справиться с большинством известных форм отравы. Да и какой, в конце концов, резон им травить нас сейчас, после того как они притащили нас в это странное каменное сооружение, больше похожее на подземный загон для крупного рогатого скота? Значит, для чего-то мы им все-таки нужны, по крайней мере, в ближайшей перспективе.

Я сделала глубокий, судорожный глоток. Напиток оказался той еще непередаваемой гадостью, хуже самого мерзкого и дешевого пойла, что подавали в портовых кабаках во время шторма. Он был горьким, вязким, маслянистым и оставлял на языке и небе противное, саднящее, долго не проходящее послевкусие. Я с огромным трудом подавила рвотный позыв и заставила себя проглотить эту мерзкую субстанцию, чувствуя, как она проваливается в желудок.

— Не глупый самка, — услышала я неожиданно довольное высказывание от своего наблюдателя и от неожиданности чуть не поперхнулась последними, самыми горькими каплями. — Да, да… проживешь, может быть, немного дольше остальных… ха-и-ха-и-ха… — Звук, который он издал, походил на скрежет ржавого металла о камень, и я далеко не сразу осознала, что это не предсмертный хрип, а смех.

Боги, куда же нас занесло? В мир, где чешуйчатые ящеры смеются над возможностью чьей-то скорой и мучительной смерти?

— Где мы? — резко прервала я его жуткое веселье, и мой собственный голос, хриплый, сорванный и тихий, прозвучал в этом огромном каменном мешке неожиданно громко и властно. Услышав мой вопрос, существо тут же осеклось и замолчало, подавившись своим собственным смехом, и испуганно уставилось на меня с еще большим изумлением. Его и без того огромные глаза, казалось, стали еще больше, заняв уже половину лица. — Ты что, глухой? Я задала тебе простой вопрос: куда мы попали? Что это за мир?

— Как ты можешь говорить на священном языке рептилоидов? — проигнорировав мой вопрос, прошептал он, и в его голосе зазвучал почти священный, суеверный ужас пополам с благоговением. — Этого не может быть! Никто из иномирцев не может!

— Где мы? — повторила я, не сдаваясь и чеканя каждое слово, как удары боевого молота. Раз он так бурно реагирует на звук моего голоса, значит, со слухом у него полный порядок.

— Вы на Нурани, — сдавленно выдохнул он, все еще глядя на меня как на привидение из древних легенд. — В вечной империи Дрэморэ. Идет десятый оборот правления великой династии Кунтрапинарис. Здесь много, очень много таких, как вы… немытых иномирцев… и еще больше других, местных… но никто, запомни, никто и никогда из чужаков не может знать наш язык. Амулеты-переводчики здесь не работают, ваша магия бессильна… Как ты можешь говорить?

Вот пристал, а. Ну понимаю я их язык, и что с того, какая им разница? У меня вообще много скрытых талантов, которых я сама до конца не понимаю, и этот далеко не самый впечатляющий.

— Тебя как зовут? — резко сменила я тему, понимая, что на его вопрос у меня нет ни одного вразумительного ответа, а тратить время на пустую болтовню сейчас непозволительно.

— Роб, — прошелестел он, моментально опуская свою плоскую голову и уставляясь взглядом в песок. — Но тебе не нужно этого знать, чужая самка. Уже завтра… завтра вас всех убьют. Всех до единого. Такова воля императора.

Замечательная новость, просто бальзам на мои израненные, вымотанные нервы. Просто замечательная.

— Казнят? — поинтересовалась я упавшим голосом, стараясь сохранять ледяное, непроницаемое спокойствие на лице.

— Не-е-ет, — медленно покачал своей чешуйчатой, сплюснутой головой рептилоид по имени Роб. — Вы будете драться насмерть на Великой Арене. Вас всех убьют Претенденты императора Жариусана. Это великая честь для любого иномирца — умереть на Арене во славу династии Кунтрапинарис, под рев толпы.

Еще лучше. Просто великолепно. Мало нам было сбоя портала, так теперь мы, оказывается, еще и гладиаторы в мире чешуйчатых безумцев, и наш дебют назначен на завтра.

Кстати, об оружии. Я быстро, но методично, не делая лишних движений, осмотрела и ощупала себя. Кинжалов, которые были надежно спрятаны в специальных кармашках в голенищах моих сапог, я не обнаружила, собственно, как и самих сапог. Моих личных вещей, поясной сумки с набором артефактов — тоже не было и следа. Возможно, они просто затерялись во времени и пространстве при том нестабильном, искаженном переходе, но я больше склонялась к практичной мысли, что все это было аккуратно присвоено рептилоидами еще до того, как нас бесчувственными скинули в эту яму. Больше всего мне было нестерпимо жаль моего уникального невидимого пояса, подарка отца, напичканного редкими, древними артефактами и смертельными сюрпризами для врагов. Его тоже не оказалось на привычном месте. Это была очень серьезная, ничем невосполнимая потеря. Однако никто не догадался залесть под мою широкую и свободную юбку, и то хорошо…

Я хотела было задать этому Робу еще пару наводящих вопросов о том, кто именно такие эти хваленые «Претенденты» и нельзя ли их как-нибудь хитро подкупить, запугать или незаметно убить до начала боя, но услышала приглушенный, сдавленный стон. Мои товарищи по несчастью начали наконец приходить в себя, и это было сейчас в тысячу раз важнее любой тактической разведки.

— Роб, у тебя есть еще немного этой волшебной вонючей жидкости? — быстро спросила я, кивая на опустевший кувшин в моих руках. Он просто неопределенно махнул своей тонкой рукой куда-то в темноту, где, как я теперь разглядела, у стены действительно стояли в ряд еще три точно таких же пузатых глиняных сосуда.

В первую очередь я кинулась к Вонаку. Оборотень лежал на боку, тяжело, со свистом дыша, и его мощная грудная клетка ходила ходуном. Я приподняла его тяжелую голову и буквально влила в него половину содержимого кувшина. Бруно уже начал шевелиться сам, и я, поднеся ему сосуд, просто рявкнула, чтобы он пил. Легат, все еще не пришедший в себя до конца и сильно дезориентированный, подчинился машинально, не задавая лишних вопросов. Никто из них поначалу даже не обратил внимания на сидящего в углу и наблюдавшего за нами Роба.

Когда у парней более или менее появилась ясность в глазах, они странно и удивленно уставились на меня.

— Бруно, Вонак, проверьте, что из оружия и снаряжения у вас осталось, — скомандовала я, поднимаясь на ноги.

Парни выглядели, мягко говоря, неважно: они еще не до конца пришли в себя, двигались заторможенно и имели крайне потрепанный, помятый вид. Я же, пользуясь заминкой, решила осмотреть и себя. Одежда была на месте, хоть и изрядно испачканная. Я машинально провела ладонями по волосам, убирая с лица спутанные пряди, и замерла. Пряди были длинными, непривычно длинными, и в тусклом свете подземелья я заметила то, чего раньше никогда не видела в отражении. Фиолетовый отлив. Мой взгляд метнулся к рукам — кожа была бледнее обычного, а ногти отросли сильнее, чем им полагалось за время нашего перехода. Моя маскировка слетела. Полностью.

Я взглянула на Вонака и Бруно. В их взглядах читалось не узнавание, а холодная, оценивающая настороженность, какую профессионалы проявляют к незнакомому, потенциально опасному фактору. Я видела, как напряглись плечи Вонака, как рука Бруно инстинктивно легла на бедро, где обычно висел меч. Они не знали, кто я.

— Араш? — наконец произнес Бруно, и его голос прозвучал как вопрос, полный сомнения.

— Я, — коротко ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Маскировка слетела при переходе. Это моя настоящая внешность. Не советую к ней привыкать, но пока придется потерпеть.

Повисла долгая, напряженная пауза. Я буквально видела, как в их головах щелкают шестеренки, сопоставляя голос, манеру речи, осанку, этот знакомый командный тон — с совершенно чужим, незнакомым лицом. Первым отмер Вонак. Он шумно выдохнул, хрустнул шеей, разминая затекшие мышцы, и хмыкнул.

— Ну и видок у тебя, командир, — только и произнес он, и по его голосу я поняла, что проверка пройдена. Бруно кивнул следом, и напряжение, висевшее в воздухе, начало спадать.

— Оружие? — повторила я свой вопрос, возвращая разговор в практическое русло.

Как и следовало ожидать, из всего нашего арсенала уцелели только мои парные клинки. Обожаю свою параноидальную привычку носить платья и непоколебимую, глубочайшую убежденность всех мужчин во всех известных мирах, что у приличной, опасной дамы под юбкой может быть только одно. И это «одно» — явно не пара острейших клинков из чистейшей дамарийской стали.

Когда оба более или менее пришли в себя и смогли сидеть, не заваливаясь на бок и не роняя голову на грудь, я быстро, четко и без лишних эмоций рассказала им все, что успела выведать у Роба. По ходу моего сбивчивого рассказа мы задавали ему уточняющие вопросы, на которые этот коричневый рептилоид-раб беспрекословно и с готовностью отвечал, все так же не сводя с меня своих немигающих глаз-блюдец. Казалось, сам факт того, что я, чужая самка, говорю на его языке, ввел его разум в состояние, близкое к религиозному трансу.

Все оказалось на самом деле гораздо хуже, чем я могла предположить в самых смелых, мрачных фантазиях. Правда, многого Роб банально не знал или не захотел по какой-то причине отвечать. Как выяснилось в ходе разговора, он был всего лишь никчемным рабом, самым низшим звеном в пищевой цепочке этого мира, обслуживающим персоналом того самого колоссального амфитеатра, в глубоких подземельях которого мы сейчас и пребывали. Наш отдельный загон, по его осторожным словам, располагался обособленно от других таких же загонов — он использовал именно этот скотский термин для описания наших «апартаментов» — и был отделен от соседних помещений не просто толстыми каменными стенами, а некими энергетическими линиями-барьерами, пересекать которые строжайше запрещалось под страхом мучительной смерти. В случае любого нарушения невидимой границы, сигнал тревоги тут же поступал на пульт к вооруженной охране, а охрана, вооруженная теми самыми легендарными «стальными палками, мечущими молнии», наказывала нарушителей быстро, жестоко и без суда.

Убивать Претендентов, как с гордостью назвал их Роб, запрещалось строже всего. Они — элита, звезды этого кровавого, бесконечного театра, и они должны гибнуть только на песке Арены, на потеху париям, так здесь подобострастно называют местную раздутую знать. Каждая знатная семья рептилоидов, каждый уважающий себя род, считает за величайшую честь иметь своих собственных, выращенных в боях Претендентов и делать на них баснословные ставки, сколачивая и теряя состояния на чужой крови.

— Что значит «претенденты»? — глухо и с подозрением спросил Бруно, когда я вкратце перевела ему слова рептилоида. Я переадресовала его вопрос обратно Робу. Местный язык, как я и предполагала, понимала только я одна. У всех остальных из команды амулеты-переводчики, которые обычно настраивались на носителя, были либо полностью разряжены, либо физически разрушены во время того самого катастрофического сбоя в портале.

— Это те, кто бьется и умирает на Арене, — просто и незамысловато ответил Роб, пожав своими костлявыми плечами.

— А на что именно они претендуют? — зашла я с совершенно другой стороны, пытаясь выудить хоть какую-то крупицу полезной информации.

Он немного помолчал, переваривая мой сложный вопрос. Да-а, судя по всему, нам попался далеко не самый смышленый представитель местной чешуйчатой фауны, но, к счастью, он все же смог ответить.

— Они — самые лучшие, злые воины из многих других миров. Они бьются насмерть, чтобы великий император отправил их домой, — немного сумбурно, но вполне доходчиво объяснил он.

— И каким же это образом узнают, где находится их дом? — снова вмешался в допрос Бруно. Я перевела. Роб лишь повторно пожал плечами, давая понять, что такие высокие материи ему неведомы. — И многих из них действительно вернули домой? — не унимался легат. Я перевела и этот вопрос.

Как я и ожидала, внятного ответа на этот прямой вопрос Роб не знал, что заставило меня сильно и обоснованно усомниться в правдивости всей этой легенды о чудесном возвращении. Скорее всего, это просто сладкая морковка перед носом упрямого осла, красивая, но пустая сказка для идиотов, чтобы рабы на Арене дрались с утроенной яростью, не жалея себя.

Так же из сбивчивых объяснений Роба мы узнали, что в настоящий момент времени мы пока еще не являемся ничьей формальной, узаконенной собственностью (невероятное, фантастическое, незаслуженное счастье, от которого хотелось рыдать в голос), а вот завтра вечером, сразу после окончания всех кровавых Игр, пройдут большие торги за всех выживших. Значит, у нас есть чуть больше суток до того момента, как нас растащат по разным хозяевам.

Ладно, сутки — это очень много. За это драгоценное время я обязана полностью восстановиться, разобраться с этой чужеродной силой, что висит в воздухе как плотный туман, и перенести нас всех домой. Что-то мне категорически, каждой клеточкой души не нравится этот мир Нурани с его песком, чешуей и запахом смерти.

— Встать! Всем стоять! — внезапно подскочил на месте до этого тихо и неподвижно сидевший в своем углу на корточках Роб и зашипел что было силы. Получилось не сказать, чтобы очень громко, но невероятно волнительно и пронзительно. — Встать в ряд! Быстро, или нас всех убьют! — продолжал истерично отдавать приказы наш нежданный помощник, размахивая своими тонкими, как плети, руками.

— Ты чего глотку рвешь, чешуйчатый? — спокойно спросила я, даже не думая выполнять его команду. — Мы горим? На нас падает метеорит?

— Не будете стоять в ряд — вас всех ударят смертельным разрядом без суда! А меня засунут в клетку с голодной чонгой! — все еще паникуя, пробормотал он, его огромные глаза в ужасе вращались в глазницах.

— А зачем именно в ряд…

Я не успела договорить, потому что услышала знакомое, ритмичное шуршание песка и тяжелые, уверенные шаги — к нашему загону приближалась группа рептилоидов.

— Всем подойти ко мне и приготовиться к чему угодно, — тихо, но жестко скомандовала я. — Вонак, Бруно, прикрываете друг друга. Я — впереди. Никакой агрессии без моей прямой команды.

Мои спутники, уже привыкшие к подобным резким приказам, мгновенно подобрались и встали в боевой порядок. Роб облегченно вздохнул и сжался в комок в своем углу. Что же это за мифическая чонга такая страшная, если даже мимолетная мысль о ней приводит местных в состояние животного ужаса?

Встали мы идеально вовремя. К нашему загону неторопливой, вальяжной, хозяйскою походкой направлялись четверо рептилоидов. На этот раз они были полностью одеты, в некое подобие строгих мундиров темно-серого, стального цвета, а их чешуя имела ярко-зеленый, насыщенный, почти ядовитый окрас. Причем у того, что шел в центре, чешуйки на высоком костяном гребне головы еще и завораживающе переливались, словно драгоценный перламутр, в тусклом, неестественном свете подземелья.

Мой мозг мгновенно сопоставил факты и позволил сделать логичное предположение: чем ярче, насыщеннее и вычурнее окрас чешуи, тем выше социальный статус рептилоида в их кастовой системе. Моя догадка подтвердилась практически сразу же: ящерица с перламутровым отливом на гребне вышла немного вперед и с холодным, оценивающим, почти хирургическим интересом принялась разглядывать нашу разномастную компанию. Без сомнения, это был самый главный среди них.

Мы встали вовремя. К нашему загону неторопливой, вальяжной походкой, какая бывает лишь у тех, кто абсолютно уверен в своей безнаказанности, приближались четверо рептилоидов. Теперь я могла рассмотреть их во всех подробностях: они были одеты в некое подобие форменных мундиров темно-серого, стального цвета, плотно облегающих их чешуйчатые тела. Чешуя у всех четверых имела ярко-зеленый, насыщенный, почти ядовитый оттенок, а у того, что шел в центре, чешуйки на высоком костяном гребне еще и завораживающе переливались, словно драгоценный перламутр, в тусклом свете подземных светящихся точек. Мой мозг, привыкший мгновенно анализировать и раскладывать по полочкам любую информацию, тут же сопоставил увиденное с тем, что я уже знала о местной иерархии: тускло-коричневый, неприметный окрас носили рабы вроде Роба; мутно-зеленый, какой был у тех двоих, что тащили Мбану, видимо, принадлежал низшим свободным слоям или обслуге; а этот яркий, почти светящийся зеленый, да еще с перламутровыми переливами на гребне, несомненно, указывал на высокий ранг. Чем ярче расцветка чешуи, тем знатнее рептилоид. Это было простое и логичное умозаключение, которое я мысленно взяла на вооружение.

Моя догадка подтвердилась практически сразу. Ящерица с перламутровым отливом на гребне вышла немного вперед и с холодным, оценивающим, почти хирургическим интересом принялась разглядывать нашу разношерстную компанию, медленно переводя свой немигающий взгляд с одного на другого. Без сомнения, это был самый главный среди них, командир или инспектор, и от его решения сейчас зависело что-то важное в нашей судьбе. Я бросила мимолетный взгляд на Роба и едва сдержала усмешку, он стоял тут же, рядышком, но его поза разительно отличалась от нашей. Голова его была низко опущена, подбородок практически касался груди, плечи ссутулены, а руки безвольно висели вдоль тела. Вся его фигура выражала крайнюю степень покорности и подчинения, словно он был не живым существом, а предметом мебели. Я молча отметила про себя этот жест и тут же приняла решение, что мы кланяться и опускать головы не будем. Пусть знают, что мы не рабы, а воины.

Когда я вновь перевела взгляд на гостей, мои глаза наткнулись на изумрудный, пронзительный взгляд перламутрового рептилоида, который теперь смотрел прямо на меня. Он рассматривал меня с каким-то странным, неестественным любопытством, чуть склонив свою плоскую голову набок, словно пытался понять, что я такое. Я выдержала его взгляд спокойно и не мигая, не отводя глаз в сторону. В этом безмолвном поединке воли я уступать не собиралась.

— Интересные экземпляры попались сегодня, — произнес наконец главный, обращаясь к стоящему рядом с ним ярко-зеленому ящеру, и голос его был низким, скрипучим, полным холодного удовлетворения. — Определенно, сегодня был на редкость удачный улов. Пожалуй, завтрашние торги обещают быть весьма интересными для всех, кто ценит качественный товар. Особенно вон та самка, — он небрежно кивнул в мою сторону, словно указывал на породистую лошадь, — и тот крупный самец, что умеет обращаться в зверя. За них дадут хорошую цену.

С этими словами он резко, по-военному развернулся на каблуках и неторопливо направился дальше по туннелю, и вся его компания двинулась следом, не проронив больше ни слова. Их шаги, сопровождаемые характерным шуршанием чешуи, постепенно стихали в отдалении. Я наконец позволила себе выдохнуть и едва заметно расслабила плечи, которые все это время держала напряженными, готовыми к броску.

— Вы заметили те штуки, что висели у них на поясах? — внезапно спросил Бруно, и его голос прозвучал в наступившей тишине как-то особенно резко и напряженно. Все мы непонимающе посмотрели на легата, ожидая от него пояснений. — Я говорю про те предметы, — продолжил он, и в его глазах промелькнула тень беспокойства, которую он не успел скрыть, — такие, похожие на железные палки с рукояткой, отделанной странным черным материалом, напомнившим мне тот самый пластик или резину, которые мы изучали по досье закрытых миров. Я видел точно такие же у тех двоих, что тащили нас сюда, и у охраны, что стояла в туннеле.

Я нахмурилась, пытаясь вызвать в памяти образ. Вонак, стоявший чуть в стороне и внимательно вслушивавшийся в наш разговор, медленно кивнул, подтверждая слова легата. Я действительно заметила эти предметы, когда нас вели по туннелю, но тогда мое внимание было сосредоточено на другом, и я не придала им значения. Теперь же, когда Бруно указал на них отдельно, в моей голове начали складываться тревожные фрагменты мозаики. Я вспомнила слова Роба: «Не будете стоять в ряд, и вас ударят разрядом». Он говорил о наказании, о некой силе, которую применяет охрана. Сопоставив его слова с тем, что я видела на поясах рептилоидов, я невольно выругалась сквозь зубы, грязно и длинно, и с досады звонко стукнула себя ладонью по лбу.

— Точно, — процедила я, чувствуя, как в груди поднимается холодная, липкая волна дурного предчувствия. — Роб говорил про разряды. Про то, что нас ударят, если мы не встанем в ряд. Я тогда не придала значения, списала на местное ругательство. Но теперь... Бруно прав. Судя по всему, мы попали в смешанный мир.

— Что это значит? — хмуро спросил Вонак, и его голос прозвучал глухо, без привычных насмешливых ноток.

— А значит это, что здесь используют технологии наряду с магией, — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, произнесла я. — А это, я вам скажу, очень и очень нехорошо. Даже хуже, чем просто нехорошо.

Я замолчала, переваривая эту мысль. Смешанные миры были редкостью, огромной, почти легендарной редкостью. За все время своей работы Идущей я сталкивалась с ними всего несколько раз, и каждый такой контакт оставлял после себя долгий, неприятный осадок и горы трупов. Магия и технология редко уживались мирно, чаще они вступали в противоестественный, разрушительный симбиоз, порождая оружие такой чудовищной мощи, что перед ним даже сильнейшие маги оказывались бессильны. Если у простых охранников на поясах висят техноразрядники, то что тогда хранится в арсеналах у императора? И как нам, безоружным, противостоять силе, природу которой мы даже не понимаем?

— Ты хочешь сказать, что их оружие — не магия? — уточнил Бруно, и его голос прозвучал напряженно.

— Именно это я и хочу сказать, — подтвердила я, поднимаясь на ноги и начиная мерить шагами наш небольшой загон. — То, чем они нас бьют, работает не от магического резерва и не от силы дара. Оно работает от чего-то другого. От энергии, которую мы не чувствуем и не можем заблокировать привычными способами. Наша защита против него бесполезна.

— Плохо, — коротко резюмировал Вонак, и я была вынуждена с ним согласиться.

— Намного хуже, чем ты думаешь, — ответила я, останавливаясь и снова опускаясь на теплый песок. — В смешанных мирах обычно царит такой уровень контроля, который нам и не снился. Если у них есть технологии, значит, есть и системы наблюдения, о которых мы даже не подозреваем. Значит, наш побег только что стал на порядок сложнее. И значит, — я понизила голос до шепота, — нам нужно срочно пересмотреть план.

— А у нас есть план? — удивленно уточнил Бруно.

— У нас был план… — вздохнула я с сожалением.

Вы когда-нибудь испытывали то мерзкое, липкое чувство полного краха собственного, чересчур раздутого самомнения? Знаете, то состояние, когда ты полностью, абсолютно, на все сто процентов уверен, что все будет именно так, как решил ты, и никак иначе? Когда ты уже мысленно прокрутил в голове победную сцену, распланировал каждый шаг, каждое слово, каждый жест, и вот настает тот самый решающий момент, когда все должно произойти именно так, как ты задумал. Но вместо триумфа раздается лишь жалкий, едва слышный пшик. Ты пробуешь снова и снова, с упорством обреченного, надеясь на временный сбой, на случайную ошибку, на чью-то некомпетентность. Но сбоя нет. Нет никакой ошибки. Просто есть некто — умнее, сильнее и дальновиднее тебя, — и этот неприятный факт нужно принять и признать, как бы ни скрежетали зубы от злости. Нужно смириться с тем, что далеко не все в этой жизни будет идти по твоему желанию. Вот тут-то и накатывает то самое чувство безысходности, которое безжалостно, методично и хладнокровно сминает твою самоуверенность вместе с последней надеждой на благополучный исход дела.

— У меня тоже ничего не выходит, — обреченно произнес Бруно, в очередной раз опуская руки после бесплодной попытки нащупать хоть какую-то брешь в невидимом силовом барьере.

— Почему так? — задала я вопрос, ни к кому конкретно не обращаясь, и мой голос прозвучал глухо и раздраженно даже для моих собственных ушей. — Какой-нибудь очередной заслон? Или что-то другое?

Я перевела взгляд на Вонака, который стоял, прислонившись спиной к теплой каменной стене, и внимательно изучал пространство перед собой своими янтарными глазами. Он лишь молча покачал головой и пожал плечами, давая понять, что его способности здесь тоже бесполезны. Оборотень чувствовал барьер, ощущал его как некую плотную, гудящую стену, но пробить или обойти ее не мог. Я и сама понимала, что наши попытки тщетны. Энергии в этом проклятом подземелье практически не было — лишь те самые слабые, надорванные, едва заметные линии силы, которые я обнаружила еще в самом начале. Их едва хватало на то, чтобы поддерживать собственный резерв в относительно стабильном состоянии, а о построении полноценного портала не могло быть и речи.

— Понятно, что ничего не понятно, — задумчиво произнес легат, потирая ушибленное плечо. — Мы даже не знаем, на каком принципе работает эта защита. Может, она магическая, может, технологическая, а может, и то и другое сразу. В смешанных мирах все возможно.

Я уже собиралась ответить ему что-то язвительное о бесполезности дальнейших рассуждений, но не успела. Потому что в этот самый момент к нашему загону кто-то шел. Я услышала характерное шуршание песка и звук тяжелых, уверенных шагов задолго до того, как увидела их обладателей. Это были рептилоиды. Сразу видно, что воины, причем обученные и дисциплинированные, а не та разношерстная обслуга, что попадалась нам раньше. На всех шестерых из одежды были лишь форменные штаны из плотной черной кожи, туго обтягивающие их мускулистые ноги, а на широких поясах, перетягивающих чешуйчатые торсы, висели те самые металлические трубки с рукоятками из странного черного материала. Я мысленно отметила этот факт и приготовилась к худшему.

Подойдя к нашему загону, один из них — тот, что отличался наиболее ярким, насыщенным зеленым окрасом, прижал небольшой круглый предмет, похожий на гладкий диск, к каменной стене снаружи. По прозрачной поверхности силового барьера пробежала едва заметная рябь, и я физически ощутила, как напряжение в воздухе изменилось. Защита была снята. Остальные ящеры, не теряя ни секунды, тут же зашли внутрь, достали свои дубинки-разрядники и принялись направлять ими на нас, показывая короткими, резкими движениями, что нам требуется выйти из загона и построиться в колонну.

— Пэр Кирус, — внезапно прошипел Роб, до этого тихо стоявший у стены и не подававший ни малейших признаков жизни, — эта самка... она понимает наш язык...

Но он не успел договорить. Один из охранников, ближайший к нему, молниеносным, почти неуловимым движением сбил его с ног, и тяжелая чешуйчатая ступня плотно впечаталась в спину раба, не давая ему даже шанса пошевелиться.

— Как смеешь подавать голос в присутствии старших, презренный раб? — возмущенно прошипел охранник, надавливая ногой сильнее, и Роб жалобно захрипел, уткнувшись лицом в песок.

Но внимание командира, того самого ярко-зеленого рептилоида по имени Кирус, привлекли слова Роба. Он резко обернулся, окинул лежащего раба коротким, оценивающим взглядом и подал знак своим подчиненным. Те нехотя, с явной неохотой подняли Роба на ноги, и тот спешно согнулся в три погибели, опуская голову так низко, что его подбородок практически касался груди.

— Повтори, — коротко приказал Кирус, и его голос прозвучал как удар хлыста.

— Одна из самок, та, что с длинными волосами, — сбивчиво, глотая слова, забормотал Роб, не поднимая головы, — она понимает наш язык... говорит на нем... я сам слышал...

Мои спутники, разумеется, не понимали ни слова из этого диалога, поэтому просто молча стояли и наблюдали, предпочитая не вмешиваться во внутренние разборки местных. Я же с холодным любопытством ждала продолжения. Мне было искренне интересно, почему они так удивляются, что кто-то из иномирцев может понимать их речь. В конце концов, в моем мире тоже существовали ящеры...

Командир рептилоидов медленно, неторопливо, словно хищник, приближающийся к добыче, направился в мою сторону. Но не успел он сделать и трех шагов, как Вонак и Бруно, действуя синхронно, без единого слова, заслонили меня своими мощными телами. Я почувствовала, как напряглись мышцы оборотня, готовая в любой момент начать трансформацию, и как рука легата легла на рукоять единственного оставшегося у нас клинка.

— Парни, все нормально, отойдите, — мягко, но настойчиво произнесла я, кладя ладонь на плечо Вонака. Неизвестно, как эти чешуйчатые отреагируют на столь откровенную демонстрацию неповиновения. Не хотелось бы начинать выяснять, кто здесь сильнее, не зная ровным счетом ничего о возможностях противника.

Ящер остановился в нескольких шагах от меня и изобразил на своей чешуйчатой физиономии некое подобие удивления — если, конечно, я правильно истолковала движение его лицевых пластин. Он явно не ожидал, что безоружные пленники посмеют оказывать хоть какое-то сопротивление.

— Знаешь наш язык? — спросил он, и его голос прозвучал скорее утвердительно, чем вопросительно.

— А это запрещено? — в свою очередь задала я вопрос, стараясь сохранять максимально нейтральный тон.

— Откуда? — проигнорировав мой вопрос, повторил командир, и в его голосе зазвучали требовательные, нетерпеливые нотки.

Вот тут-то меня и дернуло за язык. Сама не знаю, зачем я это сказала. Наверное, сказалась накопившаяся за последние часы усталость, или раздражение от собственной беспомощности, или та самая дурацкая привычка использовать сарказм как защитный механизм в стрессовых ситуациях. Но факт остается фактом: я ляпнула первое, что пришло мне в голову, даже не успев подумать о последствиях.

— В моем мире тоже ящеры имеются, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза, — правда, мы на них верхом ездим. В качестве ездовых животных. Они очень выносливые и неприхотливые.

Как только последнее слово сорвалось с моих губ, я поняла, что совершила огромную, непростительную глупость. Глаза командира вспыхнули такой лютой, обжигающей ненавистью, что я физически ощутила ее жар на своей коже. Он взбесился мгновенно и безоговорочно. Я даже не успела заметить, как именно он это сделал — не было ни пассов руками, ни заклинаний, ни нажатия на спусковой крючок, но песок рядом с моими ногами внезапно взорвался, взметнувшись в воздух раскаленным добела облаком. Меня опалило волной чудовищного, нестерпимого жара, который проник под одежду, лизнул кожу и заставил мир вокруг потемнеть.

Через долю секунды я лежала на песке животом вниз, придавленная, казалось, не меньше чем стокилограммовым грузом. Боль пришла не сразу — сначала было лишь ошеломляющее осознание того, что я больше не стою на ногах. А потом она накатила, резкая, всепоглощающая, заставившая каждую клеточку тела кричать в агонии. Я почувствовала резкий, тошнотворный запах горелой ткани, который смешивался с запахом жженой плоти — моей собственной плоти, — и от этого осознания стало в разы больнее. Казалось, что кто-то прижимает к моей пояснице раскаленную сковороду и не спешит убирать.

С моих губ сорвался сдавленный, хриплый стон, который я не сумела подавить, как ни старалась. В этот же момент я услышала еще несколько характерных хлопков и звук падающих тел где-то позади меня.

«Только бы все были живы!» — эта мысль пульсировала в моей голове, перекрывая даже боль. Я молила богов, всех богов всех миров, в которые когда-либо заглядывала, только об этом. И одновременно я проклинала себя — свой длинный язык, свое раздутое самомнение, свою дурацкую привычку язвить невпопад. Зачем, ну зачем я это сказала?

Меня, наконец, отпустили — та невидимая сила, что прижимала меня к песку, исчезла так же внезапно, как и появилась. Не теряя ни драгоценной секунды, я откатилась в сторону, пытаясь уйти с линии возможной атаки, и тут же застонала снова, на этот раз громче и протяжнее, потому что раскаленный песок попал на открытый участок обгорелой, вздувшейся волдырями кожи. Это было похоже на то, как если бы в открытую рану плеснули кислотой.

Не обращая больше никакого внимания на свою рану, я быстро, превозмогая боль, поднялась сначала на колени, а потом и на ноги, и осмотрела поле короткой, унизительной стычки. Вонак был зажат в углу загона, и прямо в его лицо, не дрогнув, смотрели сразу три направленных ствола разрядников. Его глаза горели янтарным огнем, желваки ходили ходуном, но он не двигался, понимая, что одно неверное движение — и его мозги разлетятся по стенам. Бруно лежал неподалеку от него, на боку, и я с облегчением заметила, что его грудная клетка вздымается — он дышал. Судя по всему, легат был без сознания, но жив, и это было сейчас самым главным.

А командир рептилоидов стоял прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки, и с откровенной, ехидной, торжествующей ухмылкой на своей чешуйчатой морде смотрел прямо на меня. Он наслаждался моим унижением, впитывал его, как губка впитывает воду.

— Я всего лишь пошутила, — произнесла я, глядя на этот раз немного ниже уровня его глаз, потому что сил смотреть прямо в эти немигающие зрачки у меня уже не было. Мой голос прозвучал хрипло и сдавленно, но я заставила себя говорить ровно. — Зачем сразу грубить?

— Надеюсь, ты выживешь после этого, — прошипел он, продолжая все так же мерзко усмехаться. — Ты мне пригодишься. Будешь стоять в моем личном загоне и развлекать гостей. Рабы давно надоели, а такая дерзкая самка... — он не договорил, но его взгляд был красноречивее любых слов.

Тем временем другие ящеры вылили на лежащего без сознания Бруно целый кувшин холодной воды. Тот зашевелился, закашлялся, сплюнул попавший в рот песок и начал медленно, с трудом приходить в себя. Один из охранников предложил было дать воды и мне — чтобы я могла полить на обожженную, дымящуюся спину и хоть немного уменьшить боль. Но ему тут же заткнули рот резким, властным окриком, а их командир, все так же не сводя с меня своих холодных глаз, демонстративно, не торопясь, схватил оставшийся кувшин и вылил всю воду на песок. Прямо у моих ног. Жидкость мгновенно впиталась в горячий песок, оставив после себя лишь темное, быстро высыхающее пятно.

— Да, пожалуйста, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает холодная, контролируемая ярость. — Потерплю. Через двадцать минут даже следа от этой царапины не останется.

Я не знала, понял ли он мои слова. Скорее всего, нет, потому что я произнесла их на своем родном языке, не предназначенном для чужих ушей. Но мой тон, мой взгляд — они были достаточно красноречивы. Командир нахмурился, его ухмылка на мгновение дрогнула, сменившись чем-то похожим на недоумение. Он явно ожидал слез, мольбы о пощаде, криков боли — чего угодно, но не этого ледяного, непробиваемого спокойствия.

— Выходите, — коротко скомандовал он, резким жестом указывая на выход из загона. — И без глупостей. Следующий разряд будет в голову.

Нас вытолкали в туннель. Мы шли гуськом, подгоняемые окриками и тычками разрядников в спину, и каждый шаг отдавался в моем теле новой вспышкой боли. Я стиснула зубы так сильно, что на скулах вздулись желваки, и заставила себя идти ровно, не хромая, не показывая слабости. Вонак поддерживал все еще нетвердо стоящего на ногах Бруно, который то и дело спотыкался, но упрямо отказывался от помощи охранников. Нас вели по длинному, извилистому туннелю, стены которого были усеяны теми же тусклыми светящимися точками, и я пыталась запомнить дорогу, количество поворотов, расположение ответвлений. Если нам суждено бежать, эта информация будет жизненно важна.

Пока мы шли, я чувствовала, как моя регенерация начинает работать. Это ощущение было знакомым до боли: сначала по краям ожога появлялось легкое, почти приятное покалывание, которое постепенно усиливалось, переходя в зуд, а затем — в глубинное, тянущее чувство, словно сама плоть заново сплетала свои разорванные волокна. Я знала, что моя спина сейчас представляет собой жуткое зрелище — обугленная, почерневшая по краям рана, из которой сочится сукровица, но я также знала, что это временно. Мой организм справится. Он всегда справлялся, и это было одной из немногих вещей, за которые я была благодарна своему происхождению. С миром матери я пока не познакомилась, но не оставляю попыток его найти.

— Ты как? — тихо спросил Вонак, поравнявшись со мной на одном из поворотов. Его голос прозвучал глухо, но в нем слышалась неподдельная тревога.

— Жить буду, — так же тихо ответила я, не оборачиваясь. — Дочь Лэндора Тэмана не так просто убить. Особенно какой-то там ящерице, которая обиделась на шутку.

— Шутка была так себе, — хмыкнул оборотень, и в его голосе промелькнула привычная насмешка.

— Зато искренняя, — парировала я, и мы оба замолчали, потому что один из охранников подозрительно зашипел в нашу сторону, размахивая своим разрядником.

Через несколько минут блужданий по туннелям мы остановились перед массивными металлическими воротами, которые медленно, со скрежетом разъехались в стороны, открывая нам путь. Я успела заметить, как рептилоид приложил к стене все тот же круглый диск-ключ. А потом нас весьма невежливо, грубыми тычками в спину, вытолкали на свет. На арену.

Я зажмурилась от яркого света, ударившего по глазам, а когда открыла их снова, мое сердце пропустило удар. Мы стояли на огромной круглой площадке, усыпанной все тем же неизменным песком, и это было единственным, что здесь казалось знакомым. Вокруг, на многоярусных трибунах, уходящих высоко вверх и теряющихся где-то в слепящем мареве, сидела многотысячная толпа. Рептилоиды всех возможных расцветок, существа, похожие на людей, и такие, каких я не видела никогда в жизни, — все они смотрели на нас сверху вниз, и их глаза горели предвкушением. Над верхним ярусом парили странные летательные аппараты овальной формы, отливающие металлическим блеском, и с них на арену были направлены какие-то устройства, подозрительно напоминающие записывающую аппаратуру. А прямо над нами, разрезая воздух, висела платформа, на которой стояла женщина-рептилоид в роскошном зеленом платье. Вместо волос с ее головы свисали две живые змеи насыщенного красного цвета, которые постоянно шипели и высовывали раздвоенные языки.

— Вы тоже это видите? — потрясенно спросил Бруно, который к этому моменту уже более-менее пришел в себя.

— Если ты имеешь в виду многотысячную толпу жаждущих нашей смерти зрителей, то да, я тоже это вижу, — мрачно подтвердила я.

И тут я заметила то, что заставило меня похолодеть. По периметру арены, на равном расстоянии друг от друга, стояли несколько групп вооруженных существ. Они не были рептилоидами — судя по всему, это были Претенденты, о которых говорил Роб. Огромный, трехметровый огр с клыками длиной в мою ладонь. Мрачный воин в черных хитиновых доспехах, опирающийся на двуручный меч. Трое рептилоидов с яркой боевой раскраской. Четверо людей — или существ, похожих на людей, — и высокая мускулистая женщина с глефой, чей взгляд не обещал ничего хорошего. Все они были вооружены до зубов. У нас же из оружия были только два моих клинка на троих.

— Ох, харг побери, — выругался Бруно, оценивая расстановку сил. — А я-то уж было обрадовался, что самое страшное позади.

— Нас всех обманули, — мрачно подтвердил Вонак. — Совести у них нет.

— Что это значит? — спросил легат.

— А значит это, что будет немного сложнее, чем мы думали, — задумчиво проговорила я, продолжая рассматривать наших будущих противников.

— Это называется «немного»? — скептически переспросил Бруно.

Я лишь пожала плечами, стараясь сохранять на лице маску ледяного спокойствия. Бывало и хуже, чего заранее расстраиваться и тратить нервные клетки? Все равно просто так, без боя, нас отсюда никто не выпустит. А бой — это то, что я умею лучше всего. Единственное, что меня сейчас по-настоящему волновало, помимо жжения в спине и нарастающей ярости, — это вопрос, как при таком раскладе сохранить жизнь Вонаку и Бруно. Потому что одно дело рисковать собой, и совсем другое отвечать за тех, кто пошел за тобой.

Песок под ногами был вездесущ, он набивался в сапоги, скрипел на зубах и плясал в воздухе тысячью мельчайших золотистых пылинок, подсвеченных ярким, неестественным светом, исходившим откуда-то сверху. Я стояла на круглой площадке около пятидесяти метров в диаметре, и песок был, пожалуй, единственным, что казалось мне знакомым в этом проклятом месте. Все остальное — трибуны, уходящие ярусами куда-то вверх и теряющиеся в слепящем мареве, многотысячная толпа, сидящая на этих трибунах в предвкушении кровавого зрелища, огромные пластины-полотна, транслирующие каждое наше движение в десятикратном увеличении, и летательные аппараты овальной формы, парящие под самым куполом, все это было настолько чуждым и неправильным, что мой мозг отказывался воспринимать увиденное как реальность.

— Вы тоже это видите? — потрясенно спросил Бруно, и его голос дрогнул, чего я никогда раньше за ним не замечала.

— Если ты имеешь в виду многотысячную толпу рептилоидов и прочих тварей, что сидят на трибунах и глазеют на нас как на диковинных насекомых, то да, я тоже это вижу, — ответила я, стараясь сохранять ровный, спокойный тон. Я обернулась и посмотрела на противоположную сторону арены, где располагались массивные металлические ворота. — А также вижу летательные аппараты овальной формы, расположившиеся по всему периметру верхнего купола. Но особенно мне не нравятся вон те компании вооруженных до зубов существ — вроде нас, только держащих в руках оружие.

Все мы посмотрели в указанную мной сторону. На арене, немного в отдалении от нас, находились еще две группы существ, большинство из которых походили на кого угодно, только не на людей. Они тоже растерянно осматривались по сторонам, не зная, куда себя деть и чего ожидать. В первой группе особенно выделялся огромный огр — метра три в высоту, зеленокожий, с клыками сантиметров по пятнадцать каждый, торчащими из нижней челюсти. Его маленькие, заплывшие жиром глазки хищно поблескивали, а мощные лапищи сжимали рукоять гигантской шипастой дубины, которая мне самой показалась неподъемной. Во второй группе мое внимание сразу привлек воин в голубом плаще, накинутом поверх черных хитиновых доспехов, с тяжелым двуручным мечом в руках. Он выглядел настоящим профессионалом — это читалось и в его совершенно непроницаемом, спокойном лице, и в уверенных, выверенных движениях, и в том, как он держал свое оружие — не напоказ, не угрожая, а так, как держит меч человек, который знает, когда и как его применить.

Самое главное, что заставило внутренне похолодеть, — все они были вооружены. У кого-то были мечи, у кого-то топоры, у кого-то копья, у кого-то дубины. Почему тогда нам не выдали ничего, даже завалящего кухонного ножа? Хотя, по-моему, я знала ответ на свой вопрос. Просто некоторым нужно было думать, прежде чем говорить гадости рептилоидам и сравнивать их с ездовыми животными.

Над ареной что-то зажужжало, и все мы, как по команде, подняли головы вверх. Прямо над центром арены зависла та самая летательная платформа, которую я заметила еще в первый момент, — небольшая, овальная, отливающая металлическим блеском. На ней, в роскошном зеленом вечернем платье, переливающемся под лучами местного светила, стояла женщина-рептилоид. Лично я смотрела только на двух живых змей, что росли на ее голове вместо волос. Они были насыщенного, ярко-красного цвета, постоянно шипели, извивались и высовывали свои тонкие раздвоенные языки, пробуя воздух на вкус. Женщина подняла руку, призывая толпу к тишине, и начала говорить. Ее голос, усиленный невидимой аппаратурой или магией — я пока не могла определить точно, — разнесся над всей ареной, отражаясь от каменных стен и возвращаясь двойным, неприятно бьющим по перепонкам эхом.

— Приветствую вас, достопочтенные парии и париссы великой империи Дрэморэ! — ее голос звучал торжественно и напыщенно, как у ведущей гладиаторских боев в каком-нибудь из техномиров. — Сегодня, в десятый оборот правления нашей славной династии Кунтрапинарис, мы представляем вашему вниманию новую партию иномирных Претендентов, что были захвачены во время последнего Великого Выброса!

Толпа взревела. Сотни, тысячи глоток издали оглушительный, утробный вой, от которого у меня завибрировали внутренности. Я стиснула зубы и продолжала наблюдать. Женщина-рептилоид на платформе тем временем продолжала свою речь, перечисляя каких-то париев, какие-то ставки, какие-то правила, но я ее уже не слушала. Мое внимание переключилось на другое. На противоположной стороне арены медленно, со скрежетом, начали открываться те самые массивные металлические ворота.

— Так, девочки и мальчики, — негромко произнесла я, и мой голос прозвучал на удивление буднично. — Кажется, сейчас начнется самое интересное. Только опасаюсь, что вовсе не для нас.

Из открывшихся ворот вышли девять фигур, одна колоритнее другой. Первым показался громадный — ростом метра два с половиной, не меньше — самый настоящий лев. Только шел он на двух ногах, а точнее, на самых натуральных львиных лапах, затянутых в какие-то кожаные поножи. Его тело покрывал длинный, богато расшитый парчовый халат, который выглядел на этом полузвере столь же нелепо, сколь и угрожающе. В своих мощных лапищах он держал двухсторонний топор на длинном стальном древке, и лезвия этого топора хищно поблескивали в свете арены. Его огромная львиная грива была заплетена в десятки тонких боевых косичек со стальными наконечниками на концах — не удивлюсь, если они были щедро обработаны каким-нибудь медленно действующим ядом. Стало понятно, кто здесь главный среди этой пестрой компании убийц.

— Ох, харг побери, — выдохнул Бруно, и я услышала, как скрипнули его зубы. — А я-то уж было обрадовался, что самое страшное позади.

— Ага, — подтвердил Вонак, не сводя глаз с противников. — Нас всех обманули. Совести у них нет.

— Что это значит? — спросил Бруно.

— А значит это, что бой будет немного сложнее, чем мы рассчитывали, — задумчиво проговорила я, продолжая рассматривать выходящих на арену Претендентов.

— Это называется «немного»? — скептически переспросил легат.

Я лишь пожала плечами, не отводя взгляда от противников. Бывало и хуже. Чего заранее расстраиваться и тратить нервные клетки на бесполезную панику? Все равно просто так, без боя, нас отсюда никто не выпустит — это было ясно как день.

Следом за человеком-львом шли трое рептилоидов с довольно яркой боевой раскраской — от сине-зеленого до оранжево-красного цвета. Их чешуя была покрыта какими-то ритуальными узорами, а в руках они держали изогнутые клинки, отдаленно напоминающие мои собственные, только крупнее и тяжелее. Четверо воинов выглядели как обычные люди — или почти как обычные, — но у одного из них я заметила странно длинные, заостренные уши, торчащие практически вертикально над головой, и на кончиках обоих ушей сверкало по крупному драгоценному камню. А вот последней шла женщина, и ее внешность заставила меня напрячься сильнее, чем все остальные Претенденты вместе взятые. Она была очень высока, выше Вонака, и ее тело бугрилось мощными, перекачанными мышцами, какие нечасто встретишь даже у мужчин-профессиональных бойцов. Из одежды на ней были лишь грубая шерстяная безрукавка и короткие кожаные штаны, поэтому ее ноги — мускулистые, жилистые, больше похожие на мужские, — тоже были полностью открыты. Лишь наличие пышной, прикрытой только легким топом груди четко указывало на принадлежность этого существа к так называемому «слабому» полу. В своих ручищах она сжимала глефу — длинное древко с широким изогнутым лезвием на конце, — и взгляд, которым она обводила всех находящихся на арене, мне не понравился больше, чем ее внешность. Слишком уж он был предвкушающим, слишком голодным, слишком полным жестокого, садистского удовольствия от предстоящей бойни.

— Ну, это мы еще посмотрим, — прошептала я себе под нос, хотя уверенности в моем голосе было куда меньше, чем мне хотелось бы.

Всего врагов было девять. Девять профессиональных убийц, вооруженных самым разнообразным оружием — от булавы до двуручных мечей, — против трех иномирцев, из которых только у одного есть хоть какое-то оружие. Расклад был, прямо скажем, не в нашу пользу.

Не обращая внимания на недоуменные лица своих спутников, я сначала оторвала обгоревшую, все еще дымящуюся часть жакета, оголив участок начавшего заживать живота, а затем решительно принялась расстегивать свою многострадальную юбку. Пальцы слушались плохо, спина все еще болела от ожога, но регенерация уже делала свое дело — я чувствовала, как стягивается и затягивается новая кожа.

— Араш, что ты делаешь? — в ужасе спросил Бруно, и его глаза округлились, когда он увидел, как я сбрасываю юбку на песок.

— Раздеваюсь, что же еще, — спокойно ответила я, поправляя ножны на бедрах.

— Сейчас?! — он, казалось, не мог поверить своим глазам.

— А когда? — в свою очередь задала я резонный вопрос, и в моем голосе прозвучала изрядная доля сарказма. — Ждать, когда меня разденут враги, перед тем как закопать мой хладный труп в этом проклятом песке? Нет уж, увольте. Еще какие-то ящерицы меня не раздевали, знаешь ли. Не собираюсь доставлять им такого удовольствия.

— О-о, — только и произнес легат, когда я, наконец, сняла юбку и он увидел туго затянувшуюся, но все еще красную и воспаленную кожу на моем животе. — У тебя живот… он зажил?

— Угу, — пробурчала я, не желая именно сейчас, перед лицом смертельной опасности, вдаваться в подробности своей анатомии и регенеративных способностей.

— Я так понимаю, что нас ждет жаркий денек, — меланхолично произнес Вонак, отвлекая всеобщее внимание на себя и внимательно, оценивающе посматривая на огромного огра, который стоял в противоположной группе Претендентов. — Пожалуй, я тоже обернусь. — И он, не дожидаясь нашей реакции, начал методично снимать с себя вещи. — Не хочу пачкать, — коротко пояснил он, перехватив мой удивленный взгляд. — Зеленая кровь оргов не отстирывается.

— А орг — это кто? — поинтересовался Бруно, который все еще пытался осмыслить происходящее.

— Вот то зеленое чудовище с клыками и дубиной, — объяснил оборотень, ловко снимая штаны и прыгая на одной ноге, чтобы освободить вторую.

— Откуда вы знаете, что это именно орг? — продолжал расспрашивать легат, скорее всего, просто чтобы отвлечься от нарастающего волнения.

— Это наша работа, — ответил Бруно сам себе и с тоскливым сомнением посмотрел на свои пустые, безоружные руки.

Мы были единственными, кто не слушал оратора, все еще вещающего с платформы о приближающейся отборочной битве Претендентов и о ставках, которые принимаются до первого удара. Остальные — и те, что стояли в других группах, и те, что только что вышли из ворот, — с открытыми ртами глазели по сторонам, особенно на огромные полотна-пластины, на которые транслировалось все, что происходило на песке. Я мельком увидела себя на одном из этих экранов — растрепанная, с обгоревшим жакетом, в одних плотных брюках, с клинками на бедрах, — и невольно отметила, что выгляжу впечатляюще. Брючки мне очень шли, особенно в сочетании с ножнами из темной кожи и красной вязью на древнем языке на рукоятях клинков. Хоть что-то хорошее в этом безумии.

Я вынула один клинок из ножен и напоследок легко, почти невесомо подкинула его в воздух. Он перевернулся дважды, сверкнув отполированной сталью в лучах света, и я поймала его за рукоять, не глядя. Затем решительно протянула его Бруно.

— Держи, — коротко сказала я. Легат взял оружие без возражений, и я заметила, как его пальцы привычно сомкнулись на рукояти, а в глазах промелькнуло что-то похожее на благодарность. Он, конечно, очень силен и как мужчина, и как легат, но с оружием в руках оно как-то спокойнее. Особенно когда вокруг творится такой бедлам.

Пока я разбиралась с оружием, Вонак под шумный, многоголосый вздох женской части зрителей на трибунах обнажился до нижнего белья. И там действительно было на что посмотреть: мужчина и так был ростом под два метра, а тут еще выяснилось, что тело у него как у бога — широкие плечи, мощная грудная клетка, рельефные мышцы живота, перекатывающиеся под загорелой кожей при каждом движении. Я сама на мгновение засмотрелась, забыв о том, где мы находимся и что нас ждет через несколько минут. Бруно кашлянул и деликатно отвел взгляд, делая вид, что его интересует исключительно оружие.

Тем временем женщина-рептилоид со змеями на голове наконец закончила свою помпезную речь и под оглушительный, многотысячный рев толпы, под хлопки рук, лап, щупалец и прочих конечностей объявила начало боев Претендентов. Ее голос, усиленный динамиками или заклинанием, раскатился над ареной подобно грому, и я почувствовала, как воздух вокруг наэлектризовался от напряжения.

Интересно, каким именно образом «претенденты» поймут, что им пора начинать убивать друг друга? Ведь никто из них, кроме меня, не знает местного языка. Но уже через минуту мы все получили ответ на этот вопрос, и он оказался гораздо проще и страшнее, чем я могла предположить.

Прозвучал низкий, утробный трубный рев, от которого завибрировал песок под ногами, и вся та пестрая компания из девяти существ, что вышла из ворот последней, как по команде сорвалась с места и ринулась в атаку.

Началось.

Воздух на арене сгустился от напряжения, став плотным и вязким, как патока. Я чувствовала, как каждая клеточка моего тела, каждый натренированный мускул, каждый обостренный до предела нерв вибрирует в унисон с ревом многотысячной толпы. Трубный рев еще не успел стихнуть, отражаясь от каменных стен и возвращаясь искаженным эхом, а пестрая компания из девяти вражеских Претендентов уже сорвалась с места и ринулась в атаку. Они двигались слаженно, как стая опытных хищников, каждый знал свой маневр, свою цель, свою жертву.

Группу, что стояла ближе всех к воротам, снесли сразу же. Я увидела, как огромная львиная лапа — даже не сам топор, а именно лапа, — ударила в грудь странного шестирукого существа серого цвета и отбросила его метров на двадцать. Он пролетел по дуге, беспомощно размахивая всеми шестью конечностями, и рухнул на песок, подняв облако золотистой пыли, чтобы больше не подняться. Остальные из той группы сопротивлялись не дольше нескольких секунд, и я с холодным, отстраненным интересом отметила, что человек-лев старается не убивать Претендентов. Он вырубал их, оглушал, отбрасывал в сторону, но не добивал. А вот все остальные из его команды упивались своим могуществом и жестокостью с откровенным, почти чувственным наслаждением. Особенно выделялась та самая мускулистая женщина с глефой, которая с нескрываемым, садистским удовольствием ковыряла широким лезвием своего оружия в ранах умирающих, заставляя их кричать громче на потеху толпе.

Мы не рвались в бой первыми. И на то было несколько веских причин. Во-первых, из оружия у нас были только два моих клинка на троих, и этого катастрофически не хватало против ТАКИХ противников — это вам не полутупые твари с Изнанки, которые прут напролом, не ведая тактики. Во-вторых, я еще не до конца понимала расклад сил на этой арене, а бросаться в гущу схватки без разведки было бы чистым самоубийством. Серьезный воин в черных хитиновых доспехах и огромный зеленый огр, судя по всему, придерживались той же тактики, что и мы, — они не стали медлить ни секунды и напали первыми, но действовали расчетливо, согласованно. Остальные Претенденты, что находились в их компании, предприняли нерешительную, обреченную попытку обороны, но было видно невооруженным глазом, что воины из них никакие. Ящеры-противники, все трое, принялись заходить с разных сторон, растягивая удовольствие и откровенно играя на зрителей, которые неистово ревели, предвкушая кровавую развязку.

Я поняла, что дальше медлить нельзя. Или мы вступаем в бой сейчас, или через пару минут нас просто сомнут числом, и тогда уже ни Вонак, ни мои клинки нам не помогут.

— Пора, — коротко бросила я, и это слово прозвучало как спусковой крючок.

Не успела я выхватить второй клинок из ножен, как Вонак, не тратя времени на предупреждения, рванулся вперед. Его тело на бегу начало меняться, трансформироваться, перетекать из человеческой формы в звериную и это было зрелище, от которого у зрителей кровь застыла в жилах. Кости хрустели и перестраивались, мышцы вздувались буграми, кожа покрывалась густым серебристо-белым мехом с характерными темными пятнами. Через мгновение на арену выпрыгнул огромный снежный барс — метра три, если не три с половиной в холке, с мощными лапами, способными одним ударом переломить хребет взрослому быку, и с клыками длиной в мой предплечий.

Толпа взревела так, что у меня заложило уши. Тысячи глоток издали синхронный вопль восторга и ужаса, они пришли сюда за зрелищем и получали его сполна. Я краем глаза заметила, как на огромных пластинах-полотных, развешанных по периметру арены, крупным планом показывают оскаленную морду барса, его янтарные глаза, горящие яростью, его припавшее к земле тело, готовое к смертоносному прыжку.

Крикнув напоследок, что если нас сегодня убьют, то пусть всех этих чешуйчатых утопят в собственной крови, я рванулась в бой. Моей первой целью стали рептилоиды, окружившие группу людей и нелюдей, те самые трое с яркой боевой раскраской, что заходили с флангов. Не ожидавший подлого, стремительного нападения со спины, ящер с оранжевым окрасом первым рухнул на влажный от крови песок, сраженный точным ударом прямо в сердце — мой клинок вошел между чешуйками на спине, туда, где у всех позвоночных проходит позвоночная артерия. Оставшиеся двое, увидев, что не все Претенденты оказались столь же беспомощными, как предыдущая группа, мгновенно перестроились и перешли к более активным действиям, забыв о прежней игре на публику. А окруженные воины, воодушевившись неожиданной поддержкой, с удвоенной яростью перешли в наступление, благо численного перевеса у ящеров больше не было.

Я позволила себе лишь на долю секунды бросить быстрый взгляд через плечо, чтобы оценить общую картину боя. Бруно, вооруженный моим клинком, сражался бок о бок с огромным огром и воином в хитиновых доспехах, и эта троица представляла собой смертоносную, слаженную боевую единицу. Вонак — огромный, серебристый, стремительный, как молния, — сцепился со львом, и теперь два гигантских хищника катались по песку клубком из шерсти, когтей, зубов и ярости, поднимая тучи пыли и орошая песок кровью. А вот женщина-воин с глефой, судя по всему, решила, что я, отвлекшаяся на рептилоидов, представляю собой легкую добычу. Я увидела, как она, хищно оскалившись, развернулась и целенаправленно, как локомотив, поперла в мою сторону, и ее глаза горели предвкушением скорой и легкой победы.

Я не стала дожидаться, пока она приблизится. Рванувшись ей навстречу, я успела за мгновение до того, как широкое лезвие глефы должно было опуститься на мою голову. Мой клинок из стали Безымянных с диким, высекающим искры скрежетом врезался в наконечник глефы, и сила удара отдалась в руку такой болью, что я едва не выронила оружие. Эта женщина была чудовищно, нечеловечески сильна.

Наши взгляды встретились. Ее желтые, с вертикальным зрачком, полные лютой, концентрированной ненависти и презрения ко всему живому. Мои фиолетовые, с таким же вертикальным зрачком, полные холодного, почти радостного предвкушения. Давненько я не разминалась как следует. Давненько мне не попадался противник, который заставлял бы меня двигаться на пределе возможностей.

— Бруно, прикрой фланги! — крикнула я легату, мгновенно уходя в сторону от мощной подсечки, которую моя противница попыталась провести своей мускулистой ногой. Если бы этот удар достиг цели, он переломал бы мне кости, как сухие ветки.

Моя соперница зарычала — низко, утробно, как настоящая дикая кошка, почуявшая кровь, и бросилась на меня снова. На этот раз она атаковала серией быстрых, хлестких ударов, и ее глефа превратилась в размытую серебристую дугу, рассекающую воздух. Я отступала, уклонялась, уходила в сторону, блокировала и с каждым движением все лучше понимала ее стиль боя. Она брала силой и массой, каждый ее удар был смертелен, но она слишком быстро выматывалась, слишком сильно вкладывалась в каждое движение. Я кружила вокруг нее, как таранка вокруг неповоротливого ящера, весело улыбаясь самой себе и вслух высмеивая ее медлительность и предсказуемость. Женщина бесилась, злилась, ее удары становились все более хаотичными и размашистыми, и в ответ она сыпала на меня оскорблениями, причем, что интересно, на языке рептилоидов. Значит, она из местных. Или, по крайней мере, давно здесь.

Мне все больше и больше нравилось ее оружие. Глефа оказалась двусторонней. С одной стороны древка крепилось широкое, зловеще изогнутое лезвие около пятидесяти сантиметров длиной, с другой — более короткое, сантиметров двадцать, но не менее острое. Женщина владела этой глефой виртуозно, этого нельзя было отрицать даже в пылу боя. Она вращала ее, перехватывала, меняла хват, наносила удары с обеих сторон и приблизиться к ней вплотную, чтобы достать своим относительно коротким клинком, было практически невозможно. Нужно было срочно что-то придумать, какой-то нестандартный ход. Нужно было улучить момент, когда она откроется, и рискнуть.

Тяжеловато было прыгать вокруг этой разъяренной фурии, одновременно пытаясь краем глаза рассмотреть, что происходит на арене с остальными Претендентами. В один из таких моментов, когда мое внимание расфокусировалось лишь на какую-то долю секунды, я и получила тот самый удар. Женщина, оказавшаяся хитрее, чем я думала, сделала ложный замах сверху, а сама тем временем провела стремительную подсеку на нижнем уровне. Древко ее глефы с хрустом врезалось мне в ноги, сбивая опору, и я, беспомощно замахав руками в воздухе, полетела спиной на песок. Время для меня словно замедлилось, растянулось в бесконечную резину. Я видела, как она, торжествующе оскалившись, заносит глефу для последнего, смертельного удара, широкое лезвие было нацелено точно мне в грудь, туда, где бешено колотилось сердце. Единственное, что я успевала сделать в этом растянутом мгновении, выставить вперед руки и молиться, чтобы мои ладони выдержали.

Лезвие глефы пронзило мои ладони насквозь. Я почувствовала, как холодная сталь входит в плоть, раздвигает мышцы, скрежещет по костям, и выходит с тыльной стороны. Боль была чудовищной, ослепляющей, всепоглощающей — но лезвие остановилось. До моей груди, до сердца, ему оставалось каких-то жалких два сантиметра, не больше. Из моих пробитых ладоней хлынула кровь — темная, почти черная в свете арены, заливая мои рукава, мой жакет, песок подо мной. Но я была жива. И это было сейчас единственным, что имело значение.

Женщина надавила сильнее, пытаясь довершить начатое, продавить клинок сквозь мои руки до конца. Я закричала, но не от боли, нет, от ярости и напряжения, и уперлась ногами в песок, из последних сил удерживая ее глефу в своих пробитых ладонях. Мышцы на моих руках вздулись, сухожилия натянулись как струны, готовые вот-вот лопнуть, но я держала. Держала, потому что отпустить означало умереть.

— Араш! — услышала я отчаянный крик Бруно где-то слева, но не могла повернуться, не могла отвлечься ни на долю секунды.

Я сделала единственное, что могла сделать в этой безвыходной, казалось бы, ситуации. Резко, одним рывком, подавшись всем телом вперед, я провернула пронзенные ладони вокруг лезвия, высвобождая их из стального капкана. Боль была такой, что перед глазами вспыхнули белые искры, а к горлу подкатила тошнота. Но я уже была свободна. Мои ладони, скользкие от крови, соскользнули с лезвия, и она, не ожидавшая такого маневра, на долю мгновения потеряла равновесие, подавшись вперед. Этого мгновения мне хватило.

Я перехватила древко ее собственной глефы, мои израненные, кровоточащие пальцы сомкнулись на нем мертвой хваткой, и рванула оружие на себя. Одновременно с этим я ударила ногой ей в колено, туда, где у любого двуногого существа находится уязвимый сустав. Противница взревела от боли и неожиданности, ее хватка на долю секунды ослабла, и я вырвала глефу из ее рук. Не теряя больше ни мгновения, я перехватила древко поудобнее, развернула оружие широким лезвием вперед и, вложив в этот удар всю свою ярость, всю боль, всю накопившуюся за последние часы злость, вонзила глефу в грудь ее бывшей хозяйки.

Лезвие вошло в твердое, мускулистое тело вместе с древком, пронзая насквозь. Ее желтые глаза расширились от изумления и неверия, она до последнего мгновения не могла поверить, что ее, непобедимую, жестокую, виртуозную воительницу, убивают ее же собственным оружием. Она попыталась что-то сказать, но из ее рта вырвался лишь булькающий хрип, и темная, почти черная кровь потекла по подбородку. Ее тело начало заваливаться назад, и я, все еще сжимая древко глефы в своих израненных ладонях, позволила ей упасть. Она рухнула на песок с глухим, тяжелым стуком, подняв облако золотистой пыли, и больше не двигалась.

Я стояла над ее телом, тяжело дыша, чувствуя, как кровь из моих пробитых ладоней капает на песок, смешиваясь с кровью поверженного противника. Мои руки дрожали от перенапряжения, перед глазами все еще плавали белые пятна, а спина, получившая ожог, напоминала о себе тупой, пульсирующей болью. Но я была жива. Я выжила. Я победила.

— Я забираю это по праву победителя, — произнесла я, ни к кому конкретно не обращаясь, и мой голос прозвучал хрипло, но твердо. Я выдернула глефу из тела противника, и на песок хлынул целый поток темной, густой крови. — Надеюсь, по этому вопросу возражений ни у кого нет?

Я обвела взглядом трибуны, но ответом мне был лишь нестройный, возбужденный гул толпы, которая явно получила сегодня то зрелище, за которым пришла. Никто из оставшихся на арене Претендентов не спешил оспаривать мое право на трофей. Вонак, все еще в форме барса, стоял над распростертым телом человека-льва — судя по всему, их схватка тоже закончилась, и наш оборотень вышел из нее победителем, хоть и был изрядно потрепан. Бруно, тяжело дыша и прихрамывая, опирался на мой клинок, его бой с длинноухим воином, кажется, тоже завершился в нашу пользу. Остальные Претенденты из вражеской команды, те немногие, что еще держались на ногах, выглядели растерянными и деморализованными. Их главные бойцы, лев и женщина-воин, были повержены, и продолжать бой теперь было бы чистым безумием.

Внезапно над ареной снова появилась та самая женщина-рептилоид со змеями вместо волос на своей летающей платформе, и ее голос, усиленный магией или технологией, разнесся над притихшей ареной:

— Бой окончен! Победители определены! Стража, увести выживших!

Из открывшихся ворот снова появился отряд рептилоидов, вооруженных своими разрядниками, и они принялись окружать оставшихся в живых, показывая резкими, грубыми жестами, что всем нам нужно заходить обратно в загоны. Нам ничего не оставалось, как только подчиниться. Я крепче сжала древко трофейной глефы в своих израненных, но уже начинающих затягиваться ладонях и, кивнув своим спутникам, направилась к выходу с арены.

— Пошлите, бой окончен, — бросила я, даже не оборачиваясь. — Что-то эти ящерицы слишком быстро насытились.

Пока все оставшиеся в живых Претенденты неохотно, подгоняемые тычками разрядников в спины, собирались в одну неровную, растянутую колонну, я предприняла еще одну отчаянную попытку открыть переход. Я сосредоточилась, насколько это вообще было возможно в моем состоянии — с израненными, все еще кровоточащими ладонями, с ноющей от ожога спиной и с адской усталостью, навалившейся на плечи свинцовой плитой, и потянулась к тем слабым, едва заметным линиям силы, что витали в воздухе арены. Я представила знакомую до боли гостиную в особняке отца, камин, старые книги на полках, запах сушеных трав и оружейного масла. Я вложила в этот мысленный образ всю свою волю, всю свою тоску по дому, всю свою ярость на этот проклятый мир. Но портал не открылся. Не получилось даже крошечной, с ладонь размером, бреши в пространстве. Защита, блокирующая магию, стояла на всем комплексе, на всем этом гигантском амфитеатре, от подземелий до верхнего купола, и пробить ее изнутри было невозможно. Я бессильно выругалась сквозь зубы и поплелась вслед за остальными.

— Ты убила Марну, — раздался вдруг низкий, рокочущий голос совсем рядом, и я вздрогнула от неожиданности. — Зачем?

Я обернулась. К нам, тяжело ступая по песку своими мощными львиными лапами, приближался тот самый человек-лев. Его длинный парчовый халат был разорван в нескольких местах, из глубоких царапин на груди сочилась темная кровь, а несколько боевых косичек в его гриве были безжалостно выдраны — видимо, Вонак потрудился на славу. Но, несмотря на потрепанный вид, лев держался прямо и смотрел на меня с упреком и обидой, как смотрит ребенок на взрослого, сломавшего его любимую игрушку. Даже сопровождавшие нас ящеры-охранники замедлили шаг и с любопытством приостановились, ожидая, чем закончится эта неожиданная конфронтация.

— Зачем? — переспросила я, чувствуя, как внутри снова закипает холодная, контролируемая ярость. — Зачем я защищала себя? — Я сделала шаг ему навстречу и взглянула прямо в его львиные глаза, не отводя взгляда. — Зачем я не дала этой твоей Марне прикончить меня? А может, мне надо было стоять смирно и покорно смотреть, как она будет ковырять своим мечом в моих дымящихся ранах, точно так же, как она ковырялась в ранах тех, кого вы убили первыми?

Лев молчал, и его глаза — странно грустные, почти человеческие на этой звериной морде, — смотрели на меня с каким-то непонятным, нечитаемым выражением.

— Кстати, вот это, — я демонстративно встряхнула глефу, которую все еще сжимала в руке, и лезвие хищно блеснуло в свете арены, — я забираю по праву победителя. Надеюсь, по этому вопросу возражений нет?

По лицу или по морде льва — я все еще не знала, как будет правильно, — нельзя было прочесть ровным счетом ничего. Лишь эти странные, почти печальные глаза заставили меня на мгновение заподозрить его в излишней, совершенно неуместной здесь доброте. Совсем лишняя эмоция, по моему скромному мнению, особенно по отношению к этой садистке Марне. Может, она была его любимой женщиной или боевой подругой? А может, он просто относился с одинаковой, непонятной мне нежностью ко всем существам на свете? Не зря ведь от его лап во время боя не погиб ни один Претендент — он оглушал, калечил, отбрасывал, но не добивал. Странный, очень странный противник.

— Может, ты в чем-то и права, — произнес он наконец после долгого, напряженного молчания. — Марна была... жестокой. Даже слишком. Но она была моим боевым товарищем много циклов. Прощай, воин с фиолетовыми глазами. Возможно, мы еще встретимся на арене.

Он резко развернулся и, не проронив больше ни слова, тяжело зашагал прочь, к своим уцелевшим товарищам. Я смотрела ему вслед несколько секунд, пытаясь осмыслить этот странный разговор, а потом пожала плечами и направилась следом за остальными.

Нас повели обратно в загон — уже в третий раз за этот бесконечный, чудовищно длинный день. Я сбилась со счета, сколько часов мы провели в этом проклятом подземелье, но тело требовало отдыха, раны требовали времени на заживление, а разум требовал тишины и возможности спокойно все обдумать. Я надеялась, что после боя нас хотя бы покормят и дадут поспать.

Спали мы прямо на песке. Он был теплым, мягким, убаюкивающим, и лежать на нем было на удивление удобно — если, конечно, забыть о том, что мы находимся в подземной тюрьме на чужом, враждебном мире. Я провалилась в сон почти мгновенно, едва моя голова коснулась песка, и проспала без сновидений, без пробуждений, без малейшего чувства времени.

Просыпаться я начала от резкого, неприятного запаха. Он был странным, незнакомым, но вызывал в памяти смутные, тревожные ассоциации — так пахнет влажный, холодный лес в период, когда рептилии сползаются для массовой линьки. Я как-то раз наткнулась на подобное зрелище в одном из миров, и оно до сих пор преследовало меня в ночных кошмарах. А еще этот запах напомнил мне о том времени, когда я впервые повстречала на своем пути перевертышей. Я невольно вздрогнула от нахлынувших воспоминаний и заставила себя открыть глаза.

— У нас гости, — услышала я тихий, напряженный голос Вонака. Оборотень уже не спал и сидел, прислонившись спиной к стене, настороженно вглядываясь в полумрак туннеля.

— Знаю, — коротко ответила я, поднимаясь на ноги.

Скорее всего, посетители сначала отправились к остальным Претендентам — именно с их стороны, из соседнего загона, доносились приглушенные голоса и звуки шагов. Поэтому у меня было несколько драгоценных минут, чтобы привести себя в порядок. Я быстро умылась холодной водой из желоба, насколько это вообще было возможно с израненными ладонями, которые, к счастью, уже практически затянулись, и попыталась совладать с волосами. После того как слетело маскировочное заклинание, они приняли свой первоначальный вид — длинные, доходящие до талии, с заметным фиолетовым отливом, который в тусклом свете подземелья казался почти черным. Волосы никогда не отличались особым послушанием, а теперь, спутанные, в песке и запекшейся крови, и вовсе напоминали воронье гнездо.

Наконец шаги приблизились к нашему загону. Первым показался светло-зеленый рептилоид, судя по всему — кто-то из обслуги или младших офицеров. Он быстро, профессиональным взглядом окинул нашу компанию, отметил отсутствие оружия и, удовлетворившись осмотром, кому-то кивнул. Из этого короткого, но красноречивого жеста я сделала вывод, что посетить нас изволил кто-то из высшей знати — возможно, тот самый парий Домиус, которого упоминали надсмотрщики в разговоре.

И я не ошиблась. В следующее мгновение в проеме появился рептилоид, какого я еще не встречала ни среди зрителей на трибунах, ни среди охранников. Он был высок — пожалуй, одного роста с Вонаком, — и его чешуя имела иссиня-черный окрас, который лишь в некоторых местах, при определенном угле падения света, отливал глубоким, благородным синим. Одежды на нем было не в пример больше, чем на всех остальных рептилоидах, встреченных нами ранее: абсолютно белая, безупречно чистая туника из струящейся ткани, такого же цвета свободные штаны и широкий пояс, украшенный драгоценными камнями. Его появление было столь же эффектным, сколь и угрожающим, как появление ядовитой змеи, которая не спешит нападать, но одним своим видом дает понять, кто здесь настоящий хозяин.

— Угу, — задумчиво произнес он, и его голос оказался на удивление низким и глубоким, с легким присвистом, как у всех рептилоидов. При этом он внимательно, изучающе рассматривал нашу троицу. — Значит, этих троих хотел показать мне Тромиус? — спросил он, обращаясь к стоящему рядом красному рептилоиду — тому самому, что приходил к нам раньше.

— Да, парий Домиус, — почтительно поклонился тот, да так низко, что его подбородок едва не коснулся груди. — Эти трое — лучшие из сегодняшнего улова. Все, кроме самки, — он кивнул в мою сторону с пренебрежением, которое я сразу же мысленно отметила и занесла в список его будущих проблем, — практически без оружия справились с вашими лучшими Претендентами. А вон тот здоровяк, — он указал на Вонака, — оборачивается в огромного, как наш легендарный Гектор, снежного кошака. Я сам видел это с трибуны.

— Довольно, — остановил его Домиус властным, не терпящим возражений жестом. — Мне не нужны твои восторженные описания, Тромиус, я сам видел бой. Этих троих я забираю. Самку... — он на мгновение задумался, склонив голову набок, и я почувствовала, как внутри все сжалось в тугой, холодный комок. — Самку можешь отдать пэрам. Пусть развлекутся. Она доставила мне слишком много хлопот, убив Марну.

— Нет, — произнесла я, и мой голос прозвучал спокойно, почти буднично, перекрывая гул голосов.

Все рептилоиды, как по команде, разом повернули свои плоские головы в мою сторону. Сопровождающие Домиуса мгновенно, синхронным движением выхватили из кобур на поясах свои разрядники и направили их на меня. Я видела, как напряглись их пальцы на спусковых крючках, как замерцали индикаторы заряда на рукоятках оружия. Вонак и Бруно тут же заняли позицию, готовые в случае атаки закрыть меня своими телами.

— Кто посмел?! — прошипел Тромиус, и его чешуя на загривке встала дыбом.

Я медленно, не делая резких движений, сделала шаг вперед и смело, прямо, не отводя глаз, взглянула в глаза черному рептилоиду. Я не собиралась уступать им никого из своих людей. Ни Бруно, ни Вонака, ни себя — мы пришли в этот мир вместе и уйдем отсюда вместе, чего бы мне это ни стоило. Это был вопрос принципа, вопрос чести, вопрос моего личного кодекса, который я не нарушала никогда и ни при каких обстоятельствах.

— Ни пэрам, ни кому-либо еще, — четко, чеканя каждое слово, произнесла я. — Никто никого не отдаст. Мы — команда. Мы сражались вместе и уйдем отсюда вместе. Или умрем вместе. Третьего не дано.

Домиус смотрел на меня долгим, изучающим взглядом своих немигающих глаз, и на его чешуйчатой физиономии нельзя было прочесть ровным счетом ничего. Я уже приготовилась к худшему — к новому разряду, к новому ожогу, к новому витку боли, — но вместо этого парий подал знак своим людям. Разрядники, все еще направленные на меня, чуть опустились. Он явно заинтересовался.

— Как интересно, — раздался вдруг насмешливый, полный яда голос откуда-то со стороны входа в загон. — Парий Домиус, как не стыдно проделывать подобные трюки за спиной самого императора?

Я резко обернулась. В проеме, где еще секунду назад никого не было, стояла женщина. Человеческая женщина — или, по крайней мере, выглядевшая как человек. Блондинка с яркими, пронзительно-голубыми глазами, полными алыми губами, правильными, аристократическими чертами лица и безупречно ровной, бархатистой кожей, которая, казалось, светилась изнутри. Она была одета в роскошное, явно очень дорогое платье глубокого изумрудного цвета, которое облегало ее стройную фигуру и струилось до самого пола. В ушах, на шее и на запястьях сверкали драгоценные камни, под цвет платья. От нее исходила такая волна уверенности, властности и скрытой, дремлющей до поры до времени силы, что я инстинктивно напряглась, оценивая нового, неизвестного игрока на этом поле.

А следом за ней, чуть позади, держась с ленивой, небрежной грацией хищника, который не видит вокруг никого, достойного его внимания, в проеме появился мужчина. И вот от него у меня буквально перехватило дыхание. Он был одет во все черное, если не считать странных золотистых узоров, которые проступали на его коже. Эти знаки — татуировки или нечто иное — шли тонким, замысловатым орнаментом от правого виска вниз по шее и исчезали под воротником плотно облегающего камзола. Черты его лица были жесткими, резкими, словно высеченными из камня искусным, но безжалостным скульптором. Губы плотно сжаты, крылья носа слегка побелели, а волосы, темные, почти черные, были заплетены в сложную, вычурную прическу от самых корней и спускались до основания шеи. Но больше всего меня поразили его глаза — абсолютно белые, без зрачков, без радужки, без какого-либо цвета, лишь с тонким, едва заметным вертикальным штрихом, который я смогла различить только благодаря своему обостренному зрению.

— Или вы хотите лишиться всего до дня Смены? — продолжала тем временем блондинка, и ее голос, бархатный и обволакивающий, был полон такого яда, что даже я поежилась. — Подумайте о своем потомстве, парий Домиус. Подумайте о том, что скажет император, когда узнает, что вы воруете лучших Претендентов прямо у него из-под носа, не дожидаясь торгов.

Что-то прошипев себе под нос — так тихо, чтобы никто не расслышал, но достаточно громко, чтобы я уловила волну исходящей от него ненависти, — Домиус изобразил на своей чешуйчатой физиономии некое подобие вежливой, светской улыбки и повернулся к говорившей.

— Пария Лилиана, — произнес он, и в его голосе звучала плохо скрываемая злоба, — какая неожиданная встреча. Я не знал, что вы все еще гостите на Нурани. И тем более не знал, что вас интересуют иномирные Претенденты.

— Меня многое интересует, парий Домиус, — мягко, но с нажимом ответила блондинка, которую, как я теперь знала, звали Лилианой. — Особенно когда речь идет о справедливости и соблюдении законов империи. Эти трое будут переданы императору, как того требует протокол. А вы... — она сделала небольшую, но многозначительную паузу, — можете идти. Я сама доложу Жариусану об этом инциденте.

Домиус побелел — насколько вообще может побелеть рептилоид с иссиня-черной чешуей. Его ноздри гневно раздувались, а пальцы сжимались и разжимались, словно он представлял, как душит эту наглую блондинку. Но он ничего не сказал. Лишь коротко, резко кивнул своим людям и, бросив на меня напоследок полный ненависти взгляд, стремительно вышел из загона.

— Какая интересная самка, — произнес вдруг мужчина с белыми глазами, и я вздрогнула от неожиданности, потому что он заговорил впервые за все это время. Его голос оказался низким, глубоким, с легкой хрипотцой и нотками откровенной, ничем не прикрытой насмешки. Он рассматривал меня в упор, не стесняясь, не отводя взгляда, и в его белых, нечеловеческих глазах плясали странные, непонятные мне искры. — Убила Марну ее же оружием. Дерзкая. С характером.

— Кордэл, — одернула его Лилиана, и в ее голосе прозвучали стальные, не терпящие возражений нотки, — не пугай наших новых гостей раньше времени. Успеешь еще. А теперь помоги мне проводить их в более... комфортные покои. Им нужно отдохнуть.

Она повернулась ко мне и улыбнулась — открыто, дружелюбно, почти по-матерински. Но я слишком долго жила на свете и слишком многих видела, чтобы поверить в эту улыбку хоть на секунду. Что-то подсказывало мне, что от этой женщины с бархатным голосом и стальным стержнем внутри может исходить куда большая опасность, чем от всех рептилоидов вместе взятых. И ее странный спутник с белыми глазами, который продолжал рассматривать меня как диковинную зверушку, не предвещал ничего хорошего

Мы шли по длинному, узкому, извилистому туннелю, и каждый шаг отдавался в моих висках глухим, размеренным эхом. Я пыталась считать повороты, сначала целенаправленно, потом уже просто по инерции, из врожденного упрямства, — но вскоре сбилась со счета и бросила это безнадежное занятие. Архитектура этого проклятого подземелья не поддавалась никакой логике: туннели ветвились, пересекались, уходили куда-то вверх и вниз, образуя гигантский, запутанный лабиринт, в котором даже мой обостренный внутренний компас начинал давать сбои. Единственным ориентиром служили все те же вездесущие светящиеся точки, усеивавшие стены и потолок, они были повсюду, и их тусклый, мертвенный свет создавал иллюзию бесконечного, беззвездного сумеречного неба.

Идущие сзади конвоиры не издавали ни звука. За все время нашего пути, а шли мы, по моим примерным подсчетам, не меньше получаса, я не услышала от них ни единого слова, ни единого вздоха, ни единого шороха, кроме едва уловимого звука шагов. Это начинало действовать мне на нервы. Я несколько раз оборачивалась через плечо, просто чтобы убедиться, что нас не бросили одних в этом бесконечном каменном мешке и что мои сопровождающие все еще на месте.

Они были на месте. Двое длинноухих — той же расы, что и воин с драгоценными камнями в ушах, которого я видела на арене. Только эти двое имели смуглую, почти черную кожу и абсолютно белые глаза, с черным зрачком, без радужки, без какого-либо проблеска эмоций. Их лица напоминали застывшие маски, лишенные какого-либо выражения, и от этого становилось еще более жутко. Оба были вооружены парными изогнутыми мечами, которые висели у них за спинами в специальных ножнах, и время от времени они недвусмысленно подгоняли меня, тыкая острием клинка в спину — не сильно, но достаточно чувствительно, чтобы дать понять, что лишний шум и задержки здесь не приветствуются.

В первые несколько раз я терпела. Стиснув зубы, я заставляла себя идти ровно и не реагировать на эти унизительные тычки, понимая, что любая вспышка гнева сейчас будет стоить мне слишком дорого. Но терпение никогда не входило в список моих добродетелей, и с каждым новым тычком, с каждым новым болезненным уколом в спину, во мне закипала та самая холодная, контролируемая ярость, которая обычно предшествовала чему-то очень и очень плохому для моих противников.

Наконец, когда один из конвоиров в очередной раз, уже который по счету, ткнул меня острием меча чуть ниже левой лопатки — туда, где все еще ныла затягивающаяся кожа после ожога, я не выдержала. Я резко остановилась, развернулась и оказалась лицом к лицу с длинноухим.

— Еще раз почувствую своей спиной ваши мечи, — произнесла я тихо, почти ласково, глядя ему прямо в белые, нечитаемые глаза, — и я засуну их вам туда, откуда даже ваши хваленые целители не смогут их достать. Мы друг друга поняли?

Он замер. Его напарник тоже замер. В туннеле повисла такая густая, звенящая тишина, что я, кажется, могла услышать биение собственного сердца. Я видела, как на лице конвоира — этом странном, застывшем лице без эмоций, что-то дрогнуло. Не страх, нет, но что-то похожее на удивление. На мгновение мне показалось, что он сейчас замахнется мечом или выхватит разрядник, но вместо этого он медленно, почти незаметно кивнул.

— Ты... говоришь правду? — спросил он, и его голос оказался на удивление мелодичным, с какой-то странной, певучей интонацией. — Ты не похожа на гурию. Гурии не угрожают конвоирам. Они плачут и умоляют.

— Кто такие гурии? — воспользовавшись случаем, задала я вопрос, который вертелся у меня на языке с того самого момента, как я впервые услышала это слово в разговоре Домиуса и Лилианы. — И куда именно вы нас ведете? Долго еще?

— Нам не приказано с тобой разговаривать, — ответил он, и его голос снова стал бесстрастным и монотонным. Он кивнул куда-то вперед, в глубину туннеля, и добавил: — Скоро узнаешь. Пихта тебе все расскажет. Она любит болтать с новенькими. А мы — просто сопровождающие.

Я не стала спорить. Развернувшись, я продолжила путь, но теперь за моей спиной воцарилась тишина, на этот раз без тычков и без намеков на них. Конвоиры явно приняли мои слова к сведению и не горели желанием проверять, насколько далеко я способна зайти в исполнении своих угроз.

Пройдя подобным образом — в полном молчании, если не считать звука наших шагов, еще минут десять, мы наконец начали подниматься вверх. Пол туннеля пошел под уклон, и я почувствовала, как воздух вокруг начал меняться — он становился свежее, прохладнее, в нем появились какие-то новые, незнакомые запахи. Мое предположение о том, что загоны и арена располагались глубоко внизу, под землей, полностью подтверждалось. Мы поднимались на поверхность.

— Стоять! — внезапно произнес один из конвоиров, и я послушно замерла на месте.

Он обогнал меня, подошел к стене и приложил к ней какой-то небольшой круглый предмет — скорее всего, тот самый ключ-диск, который я уже видела у охранников. По поверхности стены пробежала едва заметная рябь, воздух на мгновение сгустился и запульсировал, словно мираж над раскаленной пустыней, а затем перед нами открылся проход. Еще один силовой барьер, еще один слой защиты. Где бы мне раздобыть такую штуковину? Я проводила диск-ключ долгим, оценивающим взглядом, но конвоир, заметив мой интерес, демонстративно убрал его в нагрудный карман и жестом приказал идти дальше.

— Да иду, иду, чего так нервничать, — пробормотала я, перешагивая через порог. — Вас послушать, так вы тут самые занятые существа во всей империи.

— Молчать, — коротко приказал второй конвоир, но в его голосе уже не было прежней стали. Скорее, усталость. — Скоро сама все увидишь.

На этот раз шли мы совсем недолго. Буквально через сотню шагов очередной проем, очередной примененный ключ-диск и мы вышли в сад.

Я замерла на пороге, и мое дыхание перехватило. Нет, не так. Я замерла на пороге, и весь мой богатый словарный запас, все мои познания в языках и наречиях десятков миров, все мои навыки профессионального переговорщика — все это в одно мгновение испарилось, оставив лишь чистое, незамутненное, детское изумление.

Везде, куда ни кинь взгляд, росли цветы. Живые, настоящие, самых невероятных, немыслимых расцветок — от нежно-розового, почти белого, до глубокого, насыщенного пурпурного, переходящего в черный. Растения — некоторые высотой в человеческий рост, некоторые стелющиеся по земле мягким, бархатистым ковром, — оплетали специальные ажурные каркасы, образуя причудливые беседки, арки и тенистые аллеи, уводящие куда-то вглубь этого зеленого великолепия. Даже фонтан, а это был самый настоящий фонтан, с чашей из темного, почти черного камня, был полностью оплетен растениями. Правда, жидкость, струившаяся по его уступам, имела густой, насыщенный темно-зеленый цвет и воду напоминала лишь своим жидким состоянием, но это нисколько не портило общей картины.

А запах... Боги, какой там стоял запах. После смрада загонов, после вони крови и пота на арене, после затхлого воздуха подземных туннелей — этот аромат казался мне райским нектаром. Здесь пахло влажной, прогретой солнцем землей, какими-то незнакомыми, экзотическими цветами, отдающими сладкой ванилью и пряными специями одновременно, свежестью и чем-то еще — чем-то неуловимым, что заставляло сердце биться чаще.

— Ого, — только и смогла выдавить я, забыв на мгновение обо всех своих проблемах.

Первые несколько секунд я просто стояла с открытым ртом, не в силах поверить, что подобная красота может существовать в этом мире в принципе. До сих пор я видела только песок, камни и кровь. А тут такое... Это было настолько неожиданно, настолько не вязалось с образом жестокой, прагматичной империи рептилоидов, что мой мозг на мгновение дал сбой.

Из ступора меня вывел уже знакомый тычок в спину — на этот раз, правда, не острием, а плашмя.

— Проходи, — произнес конвоир. — Пихта скоро подойдет. Жди здесь.

Я обернулась, чтобы ответить ему что-нибудь язвительное, но с удивлением обнаружила, что проем, через который мы только что вошли, уже затянулся мерцающей силовой завесой. Оба длинноухих исчезли, растворились в туннеле, словно их и не было. Я осталась в саду одна.

Ну, или почти одна.

— Какая хорошенькая, — раздался вдруг голос откуда-то слева, из-за увитой алыми цветами арки, и я резко обернулась, выхватывая взглядом источник звука.

Ко мне неторопливой, вальяжной походкой, какая бывает лишь у тех, кто чувствует себя полноправной хозяйкой на своей территории, приближалась женщина-рептилоид. Слава богам, без змей на голове. Эта была с обычными волосами, которые, правда, больше походили на жесткую, торчащую во все стороны конскую гриву пегого окраса. Ее чешуя имела бледный, какой-то выцветший, словно выгоревший на солнце зеленый оттенок, а одета она была в длинное, до земли, платье темно-синего цвета, украшенное по подолу замысловатой серебристой вышивкой. На ее плоском, маловыразительном лице застыло выражение, которое я с трудом, после некоторой внутренней борьбы, смогла идентифицировать как благожелательное любопытство пополам с профессиональным интересом смотрительницы, получившей новый экземпляр для своей коллекции.

— Какое замечательное у нас сегодня пополнение, — продолжала она кудахтать, приближаясь и обходя меня со всех сторон, словно я была породистой скаковой лошадью, выставленной на продажу. — И волосы какие необычные — с фиолетовым отливом, я таких никогда не видела за все свои циклы. И глазки под цвет волос, надо же. Прелесть, просто прелесть. Парий Алексутиру будет в восторге, я это сразу чувствую.

Я стояла неподвижно, позволяя ей закончить этот бесцеремонный осмотр, и молча ждала. Судя по всему, это и была та самая Пихта, о которой говорили длинноухие конвоиры, местная смотрительница, надзирательница или кто-то в этом роде. И, кажется, она действительно была не прочь поболтать, что в моем положении было только на руку.

Закончив свой круговой обход, Пихта остановилась прямо передо мной и, порывшись в глубоких складках своего платья, извлекла оттуда два узких металлических браслета. Они были сделаны из какого-то серого, тускло поблескивающего металла, сантиметра два в ширину каждый, без какого-либо рисунка, без видимых застежек, без единого шва — словно их отлили из цельного куска прямо в этой форме.

— Надень, — сказала она и протянула оба браслета мне.

— Для чего они? — спросила я, не торопясь принимать подачку и прижимая руки к бокам. Мой многолетний опыт подсказывал, что от незнакомых магических или технологических артефактов лучше держаться как можно дальше, особенно если их предлагают с такой милой, почти материнской улыбкой.

Пихта уставилась на меня с таким неподдельным, искренним изумлением, что ее желтые, с вертикальным зрачком глаза расширились и стали похожи на два начищенных медных блюдца.

— Ты говоришь на нашем языке? — спросила она, и в ее голосе прозвучало то же самое благоговейное недоверие, которое я уже слышала от Роба в подземном загоне. — Откуда? Этого не может быть. Никто из иномирцев не способен говорить на языке рептилоидов без адаптера. Это просто невозможно, это противоречит всем законам.

— Так получилось, — я неопределенно пожала плечами, не вдаваясь в подробности и не собираясь раскрывать свои секреты перед первой встречной смотрительницей. — Долго объяснять. Так зачем эти браслеты? И почему вас всех так удивляет, что я понимаю ваш язык?

Пихта еще несколько долгих секунд молча рассматривала меня, склонив свою плоскую голову набок, как любопытная птица, а потом, видимо, приняла решение отложить расспросы на потом.

— Тебе адаптер не нужен, раз ты и так все понимаешь, — сказала она, забирая один браслет обратно и пряча его в складках платья. — А вот этот, — она протянула мне второй, — это лингвистический адаптер. Он помогает понимать другие языки, на которых здесь говорят. Гурии у нас самые разные, из десятков миров, и языки у всех разные. Если ты не совсем глупа, а ты, судя по тому, что я вижу, не глупа, со временем и сама научишься говорить на разных наречиях без его помощи. Вещь полезная, носи не снимая.

Я осторожно взяла браслет из ее чешуйчатых пальцев и повертела в руках. Металл оказался прохладным и на удивление легким, почти невесомым. Никаких кнопок, индикаторов, застежек или светящихся элементов я на нем не обнаружила, сколько ни всматривалась.

— Просто надень на запястье, он сам активируется и подстроится под носителя, — подсказала Пихта, видя мои вполне обоснованные колебания. — Не бойся, он безопасный, я за свои циклы ни одной жалобы не получала. Идем за мной, я покажу, где ты будешь жить.

Она развернулась и направилась вглубь сада, к очередному проему в стене, не оглядываясь и, видимо, ни на секунду не сомневаясь, что я последую за ней. Я надела браслет — тот мягко, но ощутимо плотно обхватил запястье, самостоятельно подстраиваясь под размер, и едва заметно завибрировал, посылая по коже волну легкого покалывания, и пошла следом, стараясь запоминать дорогу.

— Меня зовут Пихта, — говорила она на ходу, не оборачиваясь и не сбавляя шага. — Я здесь главная смотрительница над всеми гуриями и покоями для высоких гостей императора. Все бытовые вопросы, все правила, все наказания и поощрения — все это через меня. Ну, после пария Алексутиру Кунтрапинариса, разумеется. Он владелец этого дворца и брат императора, так что его слово здесь — высший закон.

— Алексутиру? — переспросила я, пытаясь получше запомнить это сложное имя. — Это еще кто такой? Чем он так знаменит?

Пихта внезапно остановилась и резко обернулась ко мне. Ее желтые глаза сверкнули в полумраке коридора, и в них промелькнуло что-то, очень похожее на страх, смешанный с восхищением.

— Лучше тебе о нем не знать, — ответила она тихо, почти шепотом. — По крайней мере, пока он сам не решит с тобой познакомиться. А он решит, я в этом почти не сомневаюсь.

— Такой страшный? — усмехнулась я, но усмешка вышла какой-то натянутой и неуверенной.

— Ну что ты, — она мечтательно, почти по-девичьи закатила глаза, и это выглядело настолько нелепо на ее чешуйчатой физиономии, что я едва сдержала смешок. — Младший брат императора Жариусана очень, очень красив. Пожалуй, самый красивый рептилоид во всей империи Дрэморэ. Высокий, статный, чешуя цвета расплавленного золота... Только вот специфически использует иномирцев для своих утех. — Она внезапно осеклась, словно сказала лишнее, и окинула меня долгим, оценивающим взглядом с головы до ног. — Ты как раз в его вкусе, девочка. Очень уж ты необычная. Так что будь осторожна и не делай глупостей.

Я ничего не ответила, но мысленно сделала себе жирную, подчеркнутую тремя линиями заметку держаться от этого таинственного золотого Алексутиру как можно дальше. Еще одного извращенного аристократа в моей коллекции проблем мне только не хватало.

Мы прошли через сад, миновали несколько увитых яркими цветами арок, за которыми открывались тенистые аллеи, и вошли в очередной проход — на этот раз без силового барьера. Пихта не прикладывала к стене никаких ключей-дисков, и это невольно заставляло меня надеяться, что отсюда, из этой части дворца, можно будет сбежать без лишних технических сложностей.

— Вот твои покои, — объявила она, останавливаясь перед очередным проемом, за которым угадывалась небольшая, но прилично обставленная комната. — Заходи, осматривайся. И слушай правила. Повторять я не люблю.

Я заглянула внутрь. Комната оказалась небольшой, но на удивление уютной — настолько, насколько вообще может быть уютной тюремная камера. Низкий столик на коротких, едва достигающих двух ладоней в высоту ножках, горы мягких, расшитых валиков и подушек для сидения, широкое ложе у дальней стены, застеленное пушистой шкурой неизвестного мне животного, и отдельная загородка под туалет со знакомой системой слива. Все было чистым, аккуратным и даже с какой-то претензией на комфорт.

— Правила просты и обсуждению не подлежат, — продолжала Пихта, входя в комнату следом за мной и сразу же переходя на официальный, сухой тон. — Из покоев без моего разрешения не выходить. Все необходимые условия для жизни — внутри. В сад выходим строго один раз в два дня, по расписанию, вместе с остальными гуриями и под присмотром охраны. Мыться будешь через день в общей купальне, по очереди с другими самками. Очередность я сообщу дополнительно.

— А что так часто? — иронически поинтересовалась я, не удержавшись. — Не боитесь, что я сотру себе кожу до дыр?

Пихта неодобрительно поджала губы, и ее желтые глаза недобро сверкнули.

— Такие привилегии получают только гурии, — пояснила она с явной ноткой гордости в голосе, словно делала мне величайшее одолжение. — Нам, рептилоидам, мыться требуется раз в месяц, не чаще. Наша кожа не нуждается в постоянном увлажнении, как ваша. Так что можешь считать, что тебе несказанно повезло. Убираться в покоях будет бот.

— Это еще что за чудо такое? — насторожилась я, мгновенно подобравшись. Слово было незнакомым и оттого вдвойне подозрительным.

— Искусственно выращенный биологический организм, — отмахнулась Пихта с таким видом, будто речь шла о чем-то совершенно обыденном. — Нечто среднее между слугой и домашним животным. Увидишь его завтра, когда он придет на уборку. Он безопасный, не кусается, выполняет команды, так что не вздумай его пугаться или, чего доброго, калечить — за порчу дворцового имущества у нас наказывают строго.

Она подошла к небольшой панели на стене, которую я поначалу не заметила, и ткнула чешуйчатым пальцем в три кнопки разного цвета, расположенные в ряд.

— Вот это — пульт вызова, — сказала она. — Запомни, это важно. Если возникнут какие-то бытовые проблемы, нажмешь зеленую кнопку — вызовешь меня лично. Красную можно нажимать, если нужна охрана, но советую делать это только в случае крайней необходимости, потому что охрана у нас нервная и сначала стреляет, а потом разбирается. Желтую — если нужен бот. Все понятно, или повторить?

— Предельно понятно, — кивнула я, мысленно прокручивая в голове возможные сценарии использования этого пульта. Зеленая — Пихта, красная — охрана, желтая — бот. Запомнить несложно.

— Ну и славно, — Пихта направилась к выходу, явно довольная проведенным инструктажем. — Располагайся, отдыхай, приходи в себя. Скоро к тебе заглянет парий Алексутиру, чтобы лично проверить свое новое приобретение и, так сказать, познакомиться поближе.

— Буду ждать с нетерпением, — произнесла я, сделав шутливый, почти издевательский реверанс, и мой голос сочился таким едким, концентрированным сарказмом, что даже Пихта, казалось, на мгновение сбилась с шага и замерла на пороге. — Очень, знаете ли, счастлива гостить в ваших чудесных загонах. Сервис — выше всяких похвал, персонал — сама любезность, вид из окна просто потрясающий. Прямо курорт, а не тюрьма.

Пихта презрительно сморщила и без того далекую от каких-либо канонов красоты чешуйчатую физиономию, резко попрощалась и вышла, и звук ее удаляющихся шагов постепенно стих в глубине коридора.

Я облегченно выдохнула и медленно, почти без сил, опустилась на гору мягких валиков. Ноги гудели от усталости, спина все еще ныла тупой, напоминающей о себе болью, а в голове роился миллион мыслей, которые требовалось срочно разложить по полочкам. Я находилась в роскошной, комфортабельной тюрьме с дивным садом, в мире чешуйчатых ящеров-рептилоидов, и в самое ближайшее время меня собирался навестить какой-то извращенный брат императора, имеющий специфические вкусы в отношении иномирных женщин. Перспектива была, прямо скажем, не радужная.

Но сейчас меня интересовало совсем другое. Я дождалась, пока шаги Пихты окончательно стихнут в отдалении и в коридоре воцарится полная тишина, поднялась с валиков и подошла к проему, ведущему в сад. Внимательно осмотрелась по сторонам, прислушалась к каждому шороху, к каждому дуновению ветерка, доносящемуся из сада, и, убедившись, что поблизости никого нет, закрыла глаза.

Я потянулась к тонким, едва заметным линиям силы. Они были здесь — те самые слабые, почти невидимые, словно кем-то надорванные и небрежно брошенные умирать, но здесь, в этой части дворца, их плотность была куда выше, чем в подземном загоне. Среди этой роскошной, пышной, бьющей через край растительности витало столько разлитой в воздухе энергии, что при должном усилии и правильной концентрации ее хватило бы на парочку полноценных переходов. Может быть, даже на то, чтобы вытащить всех разом.

Я открыла глаза и хищно улыбнулась, впервые за этот бесконечно долгий, чудовищный день. Если я смогу выбраться в сад без сопровождения и найти место, где защитные барьеры слабее всего, у меня появится реальный шанс открыть портал. А значит, появится и шанс вытащить отсюда Вонака и Бруно и убраться с этого проклятого Нурани ко всем харгам.

Оставалось только придумать, как это сделать, пока ко мне не заявился таинственный парий Алексутиру с его специфическими вкусами и не решил лично проверить, насколько я им соответствую.

Проснулась я резко, без обычного переходного состояния между сном и бодрствованием, как просыпается только тот, кто привык спать с оружием под подушкой и одним открытым глазом. Где-то в отдалении, как будто из глубокого колодца или из-за толстой каменной стены, слышались звуки, похожие на приглушенные крики. Я села на ложе, сбросив легкую полудрему, и прислушалась, затаив дыхание.

Крики повторились — на этот раз ближе, отчетливее, и теперь я могла различить, что кричала женщина. Ее голос срывался, переходил в хрип, и в нем звучал такой неподдельный, животный ужас, что у меня волосы на руках встали дыбом. Крики приближались, и вскоре к ним добавились звуки тяжелых, шаркающих шагов и грубых мужских голосов. Судя по совокупности данных, кого-то тащили по коридору, и этот кто-то отчаянно, но безуспешно сопротивлялся.

Я бесшумно поднялась и переместилась к стене, встав сбоку от открытого проема так, чтобы меня не было видно из коридора. Одежды я с себя не снимала — делать это в помещении с абсолютно открытым, лишенным двери входом было бы верхом глупости и легкомыслия, — поэтому была полностью готова к любым неожиданностям. Единственное, чего мне отчаянно не хватало, — это оружия. Мои клинки, как и трофейная глефа Марны, остались где-то там, в подземных загонах, изъятые охраной.

— Давай зайдем здесь, зачем тащить ее так далеко? — раздался буквально в нескольких шагах от моего проема, нетерпеливый, булькающий голос. — Я уже не могу ждать, у меня все чешется.

— Глупое ты яйцо, — прошипел в ответ второй голос, более высокий и скрипучий. — Хочешь, чтобы кто-нибудь донес Пихте? Или чтобы нас застукали прямо в коридоре? У тебя еще даже своей постоянной партнерши нет, дубина ты чешуйчатая, пойдешь прямиком на корм выродкам пария Алексутиру, и я тебя спасать не буду.

— Ладно, ладно, чего ты сразу завелся, — примирительно пробурчал первый. — О, смотри, этот загон открыт! — в его голосе зазвучала радостная, предвкушающая интонация. — И здесь никого. Давай прямо тут, быстро, никто и не узнает.

— Странно, что открыт, — задумчиво протянул второй. — Обычно Пихта проверяет все загоны перед отбоем. Эй, самка, чего замолчала вдруг? Только что так громко и сладко кричала на весь коридор, а теперь притихла? Ничего, это ненадолго, сейчас ты нам покажешь, как умеешь открывать свой грязный рот для других целей.

Они оба противно, булькающе рассмеялись. Я впервые слышала смех рептилоидов, если этот жуткий, клокочущий звук вообще можно было назвать смехом. Нечто среднее между клекотом грифона и предсмертными криками пустынного моранга, которого добивает песчаная буря. Мне стало противно до тошноты и немного жутковато от осознания того, что эти существа способны испытывать нечто похожее на веселье.

А потом до меня дошло. Это мой загон открыт. И эти двое, судя по шаркающим шагам, которые становились все громче, направляются именно сюда. Ко мне.

Я напряглась, как сжатая до предела пружина, готовая распрямиться в любой момент. Двое рептилоидов. Судя по голосам и по тому, что я успела услышать, — низшего уровня, не выше тех пэров. У меня нет оружия. У меня нет магии, которая работала бы в этом проклятом месте. У меня есть только мои руки, мои ноги, мои инстинкты и холодная, контролируемая ярость, которая уже начала растекаться по венам, вытесняя остатки сна.

Они ввалились в мои покои, и я наконец увидела их воочию. Двое мутно-зеленых рептилоидов в таких же форменных штанах, что и у охраны. Один — повыше, покрепче, с более ярким оттенком чешуи на гребне. Второй — пониже, пощуплее, с каким-то сальным, голодным блеском в глазах. И между ними, зажатая в стальной хватке, — девушка. Тонкая, почти прозрачная накидка желтоватого цвета, едва прикрывающая худое тело с выпирающими косточками. Многочисленные мелкие косички, полностью скрывающие плечи. И огромные, ярко-красные, с вертикальным зрачком глаза, сейчас расширенные от ужаса и полные слез.

Они заметили меня не сразу, полностью увлеченные своей жертвой. Тот, что повыше, как раз развернул девушку, пытаясь удобнее перехватить ее за талию, и в этот момент встретился со мной взглядом. Его желтые глаза расширились от неожиданности, а пасть приоткрылась, чтобы что-то сказать — возможно, окликнуть подельника, возможно, выругаться.

Я не дала ему такой возможности. Я раздумывала ровно секунду, не больше, всмотревшись в его жадный, предвкушающий, затуманенный похотью взгляд, и приняла единственно верное решение — напасть первой. Мои пальцы, с заметно отросшими за время пребывания в этом мире ногтями, метнулись вперед и вонзились точно в его глаза — в самое незащищенное, самое уязвимое место на этой чешуйчатой физиономии. Я почувствовала, как под моими пальцами лопается глазное яблоко, как теплая, вязкая жидкость заливает мои руки, и рептилоид взвыл — дико, истошно, нечленораздельно. Он отпустил девушку, которая кулем рухнула на пол, и схватился обеими руками за лицо.

Не теряя больше ни секунды, я подпрыгнула вверх, вложив в это движение всю силу ног, все напряжение мышц, всю свою ярость, и ударила его коленом в то место, где у человека должна находиться переносица, а у этого ящера располагались лишь два узких отверстия, прикрытых тонкой чешуей. Удар пришелся точно в цель, и я с мрачным удовлетворением услышала, как хрустнула кость, а рептилоид захрипел и начал заваливаться назад. Я по инерции, не останавливая движения, толкнула его плечом в сторону загородки с туалетом, и он с грохотом рухнул на каменный пол.

Резко развернулась ко второму. Тот стоял, на мгновение оцепенев от неожиданности, и его желтые глаза, полные шока, метались между мной и корчившимся на полу подельником. Его рука дернулась к поясу, где висел разрядник, но я уже была рядом. Он оказался заметно ниже своего товарища и, судя по всему, слабее физически, поэтому я рискнула попробовать его шею на прочность. Мой локоть с разворота врезался ему в горло, заставив захрипеть и согнуться пополам, а затем я перехватила его голову обеими руками и резко, с хрустом, провернула ее в сторону. Шея рептилоида поддалась с мерзким, влажным треском, какой бывает, когда ломаешь сырую ветку, и он безвольно обмяк, сползая на пол.

Я перевела дыхание и оглядела поле боя. Оба рептилоида лежали без движения. Из глазницы первого все еще сочилась зеленоватая, мутная жидкость, смешиваясь с кровью на моих руках. Второй застыл в неестественной, вывернутой позе, с головой, повернутой под невозможным для живого существа углом. А кровь у них оказалась такого же бурого, грязно-зеленого оттенка, как и у тех, кого я убивала на арене. Какая гадость.

Я перевела взгляд на девушку. Та сидела на полу, вжавшись спиной в стену и обхватив руками прижатые к груди колени, и не отрываясь, широко распахнутыми алыми глазами смотрела на лежащего со свернутой шеей ящера. Ее тонкие, необычные руки с семью длинными, как прутья ивы, пальцами без ногтей мелко дрожали. Она была в полном, глубоком, всепоглощающем шоке и, казалось, боялась не то что пошевелиться, но даже дышать.

— Что теперь делать? — раздался вдруг напряженный, испуганный шепот.

Я обернулась к девушке. Она наконец оторвала взгляд от трупа и теперь смотрела на меня — с ужасом, с надеждой, с мольбой, смешанными в один нечитаемый коктейль эмоций.

— Что-что, — спокойно, почти буднично произнесла я, стряхивая с пальцев зеленоватую слизь, — прятать улики, пока за нами не пришли. А ты пока расскажешь, кто ты такая, как тебя зовут и что эти два отростка Росаки от тебя хотели.

Девушка судорожно сглотнула, попыталась что-то сказать, но из ее горла вырвался лишь сдавленный, жалобный всхлип. Она все еще находилась в глубоком шоке и явно не могла поверить, что осталась жива.

— Эй, красноглазка, — попыталась я привести ее в чувство, присаживаясь рядом на корточки, — все позади. Они тебя больше не тронут, я тебе это обещаю. Но чтобы я могла тебя защитить, ты должна мне помочь. Расскажи, кто ты и что эти твари от тебя хотели. И главное — куда они тебя тащили?

«Красноглазка» подняла на меня свои огромные, полные слез глаза и, наконец, заговорила. Ее голос был тихим, срывающимся, но в нем звучала странная, неожиданная твердость.

— Нам надо уходить, — произнесла она, и каждое слово давалось ей с огромным трудом. — Как только смотрительница Пихта обнаружит пропажу двух пэров, она сразу же просмотрит записи с визоров и все узнает. И тогда нам конец.

— Что такое визор? — быстро спросила я, хотя уже начинала догадываться. В некоторых техномирах, которые я посещала, существовали похожие устройства.

— Такие штуки, которые смотрят, — она неопределенно махнула рукой куда-то вверх, в потолок. — Они висят везде, в коридорах, в общих загонах, везде, кроме сада. Только в саду их нет, потому что высокие гости императора не любят, когда за ними следят. Думаете, за нами не наблюдают? Еще как наблюдают. Именно поэтому эти два отростка Росаки, — она с внезапной, неожиданной злостью пнула ногой ближайший труп, — тащили меня в сад. Там нет камер.

Я выругалась длинно, грязно, заковыристо, на смеси трех языков. Если за нами действительно наблюдают, то дело хуже некуда, и уходить придется прямо сейчас, не дожидаясь ни рассвета, ни удобного момента. А я еще даже не знаю, где держат Вонака и Бруно и как их отсюда вытаскивать.

— Ладно, — сказала я, принимая решение. — Уходим сейчас. Сможешь идти?

Девушка кивнула и, опираясь на стену, поднялась на ноги. Ее все еще трясло, но взгляд стал более осмысленным и сосредоточенным.

— Меня зовут Мбана, — сказала она, слегка наклонив голову. — Именно так нарекла меня древесная мать моего народа. И прошу принять мой долг.

Она вдруг опустилась передо мной на одно колено, и ее алые глаза торжественно сверкнули.

— Пока цветок Л'еры не зацветет на моем теле, долг не оплачен, да будет так. Моя клятва нерушима, чужая самка. Ты спасла меня от участи хуже смерти, и теперь я твоя должница до конца своих дней.

— Вот только этого мне сейчас и не хватало, — тяжело вздохнула я, но внутри уже понимала, что спорить и отказываться бесполезно. У меня на руках — два трупа рептилоидов, перепуганная насмерть инопланетная девица с клятвой верности и полное отсутствие плана. — Ладно, Мбана, потом разберемся с твоими долгами и цветами. А сейчас — уходим. Сад так сад.

В своем убежище мы просидели до следующей ночи, и каждая минута этого вынужденного заточения тянулась бесконечно. Хотелось пить так, что язык прилипал к небу и становился шершавым, как наждачная бумага, а в желудке давно уже поселилось то неприятное, ноющее чувство пустоты, которое я научилась игнорировать еще много лет назад. Мбана, судя по ее осунувшемуся лицу и затравленному взгляду, страдала куда сильнее моего, но держалась с удивительным и неожиданным для такого хрупкого создания стоицизмом и не жаловалась.

Днем в саду царило заметное, непривычное оживление, и это означало только одно, что нас искали. Интенсивно, методично, целеустремленно искали, прочесывая каждый уголок, каждый куст, каждую аллею. Время от времени кто-то из патрульных подходил совсем близко к нашему укрытию, и тогда мы замирали, стараясь не дышать и тревожно прислушиваясь к каждому звуку, доносившемуся снаружи. Мбана в такие моменты закрывала свои огромные алые глаза и начинала беззвучно шевелить губами, словно читала какую-то молитву или заклинание, а ее тонкие семипалые пальцы едва заметно касались листьев дэары, поглаживая их с нежностью, которая казалась почти материнской. Слава всем богам, пока никто не заинтересовался конкретно этим растением — то ли наша дэара была слишком густой и неприметной, то ли Мбана, со своим странным даром общения с растениями, действительно умела отводить глаза.

Один раз, ближе к полудню, мы услышали совсем рядом, буквально в нескольких шагах от нашего убежища, голос Пихты. Я узнала его сразу — этот сухой, официальный тон и начальственные интонации. Смотрительница была не одна. С ней разговаривала какая-то другая женщина, и ее голос — глубокий, бархатный, обволакивающий, с какими-то странными, чарующими модуляциями — заставил меня замереть и обратиться в слух. Что-то в этом голосе показалось мне смутно знакомым, словно я уже слышала его раньше, но не могла вспомнить где именно.

— Так вы говорите, что похожая под описание девушка у вас была? — поинтересовалась незнакомка, и в ее тоне сквозило плохо скрываемое нетерпение пополам с холодной, сдерживаемой до поры до времени угрозой.

— Да, пария Лилиана, такая девушка у нас действительно была, — ответила Пихта, и ее голос звучал на удивление вежливо и даже заискивающе, словно она разговаривала не с обычной гостьей, а с кем-то, кто стоял неизмеримо выше ее по положению. — Длинные темные волосы, фиолетовый отлив, глаза такого же цвета. Очень необычная внешность, такую трудно не заметить и невозможно спутать ни с кем другим.

Я переглянулась с Мбаной. Описание совпадало до мельчайших деталей. Речь шла обо мне. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. И тут я наконец вспомнила, где слышала этот голос. Там, в загоне, сразу после боя. Женщина, которая вмешалась в спор с тем черным рептилоидом — как его звали, Домиус? — и перекупила нас троих прямо у него из-под носа. Та самая блондинка с голубыми глазами, которая появилась в проеме и одним своим присутствием заставила пария отступить. Лилиана. Да, именно так ее назвал тот ящер. Но я не знала тогда, зачем она это сделала и кто она такая. И не знаю до сих пор.

— Что значит — была? — удивленно спросила Лилиана, и ее бархатный голос приобрел отчетливый стальной оттенок, от которого у меня мурашки побежали по спине.

— Этой ночью, пария Лилиана, две гурии совершили дерзкое нападение на двух пэров из обслуги и скрылись в неизвестном направлении, — ответила Пихта, и в ее голосе зазвучали виноватые, почти жалобные нотки. — Мы обыскали все, но они как сквозь песок просочились.

— Пэров? — переспросила Лилиана, и в ее тоне промелькнуло что-то похожее на искреннее недоумение. — У девушек было оружие? Вы же, насколько мне известно, тщательно обыскиваете всех иномирцев перед тем, как поместить в покои для гурий.

— Нет, что вы, пария Лилиана, — поспешила заверить ее смотрительница, и я буквально услышала, как она всплеснула руками. — Гуриям строго-настрого запрещено иметь при себе любое оружие, даже самое безобидное. Это исключено.

— Вот как? — в голосе Лилианы зазвучала откровенная, неприкрытая насмешка пополам с растущим раздражением. — И каким же образом три невооруженные, слабые, беззащитные гурии умудрились убить двух взрослых, обученных пэров, да еще и бесследно исчезнуть? Вы мне это можете объяснить?

— У одного сломана шея, — неохотно, с явной неловкостью доложила Пихта, и ее голос стал совсем тихим, словно она стыдилась собственной некомпетентности. — Второй, скорее всего, ударился основанием черепа о твердый предмет во время борьбы. Но сами гурии... Патрули обыскали каждый уголок, каждый закуток, каждый куст в саду, их нигде нет. Я не понимаю, как такое возможно.

— Вы не понимаете, — ледяным тоном повторила Лилиана, и я услышала, как ее голос начал повышаться, набирая силу. — О вашей вопиющей, непростительной халатности будет доложено лично императору Жариусану! Я обещаю вам это, Пихта. Вы еще пожалеете, что не уследили за своими гуриями.

Повисла долгая, звенящая тишина. А потом послышались удаляющиеся шаги — одни тяжелые, шаркающие, понурые, другие легкие, стремительные, все еще полные едва сдерживаемой ярости, и через минуту в саду снова воцарилась тишина.

Я медленно перевела дух и только сейчас осознала, что все это время сидела, не дыша, боясь выдать себя даже малейшим шорохом. Мбана, скорчившаяся в углу нашего зеленого убежища, смотрела на меня своими огромными алыми глазами, и в них читался откровенный, животный страх. Ее тонкие семипалые пальцы нервно теребили край желтой накидки.

— Кто она такая? — прошептала я, ни к кому конкретно не обращаясь, и мой голос прозвучал глухо и напряженно. — И почему она так настойчиво меня разыскивает?

Теперь, когда я знала, кому принадлежит этот голос, все становилось еще более запутанным и тревожным. Женщина по имени Лилиана — та самая, что перекупила нас троих у Домиуса. Я видела ее лишь мельком, в загоне, и тогда она показалась мне просто богатой аристократкой, которая решила пополнить свою коллекцию диковинных иномирцев. Но теперь, услышав, как она разговаривает с Пихтой, как она угрожает доложить императору, как она буквально требует найти меня, я поняла, что все гораздо сложнее. Эта женщина не просто скучающая пария, которой приглянулась диковинная самка с фиолетовыми глазами. Она ищет меня целенаправленно.

И главное — что именно ей от меня нужно?

Я перевела взгляд на Мбану, но та лишь беспомощно покачала головой, давая понять, что ничего не знает об этой таинственной Лилиане. Она была напугана не меньше моего, и в ее алых глазах застыл немой вопрос, на который у меня не было ответа.

— Слушай, — прошептала я, наклоняясь к Мбане, — ты что-нибудь знаешь о высокой блондинке, которая гостит во дворце? С голубыми глазами, очень красивая, одетая в дорогие платья? Она не из рептилоидов, она выглядит как человек, но я чувствую в ней огромную, древнюю силу.

Мбана задумалась на мгновение, а потом неуверенно кивнула.

— Я видела таких, — прошептала она в ответ. — Они приходят иногда, высокие гости императора. У них белые глаза и странные знаки на лицах. Но та, о ком ты спрашиваешь... она другая. Она тоже из этих высоких гостей, но глаза у нее не белые. Я слышала, как другие гурии шептались о ней. Говорят, она очень опасна, опаснее всех рептилоидов вместе взятых. И еще говорят, что у нее есть сыновья, которые... — Мбана запнулась и сглотнула, — которые тоже здесь.

Сыновья. Я вспомнила того мужчину, что стоял за спиной Лилианы в загоне — высокого, темноволосого, с белыми глазами и странными золотистыми знаками на лице и шее. Кордэл, кажется, так его назвала Лилиана. Он смотрел на меня тогда с откровенной насмешкой и интересом, как смотрят на забавную диковинку. И я почувствовала тогда исходящую от него силу — холодную, древнюю, почти осязаемую. Он тоже опасен, очень опасен.

— Надо уходить, — прошептала я, скорее самой себе, чем Мбане. — Надо уходить отсюда как можно скорее. Пока эта Лилиана не вернулась с подмогой и не прочесала сад повторно. Я не знаю, что ей от меня нужно, и не хочу узнавать это, сидя в цепях.

Но оставалась одна проблема — самая главная, самая неразрешимая из всех. Я не знала, где держат Вонака и Бруно. Я не могла уйти без них. И я понятия не имела, как найти их в этом огромном, запутанном, многоуровневом лабиринте, не попавшись при этом охране и не столкнувшись лицом к лицу с Лилианой и ее загадочными сыновьями.

Впервые за долгое, очень долгое время я почувствовала, как в душе начинает подниматься что-то очень похожее на отчаяние. Но я быстро задавила это чувство, задвинула его куда-то глубоко, в самый дальний угол сознания. Отчаяние — непозволительная роскошь для того, кто хочет выжить. Сейчас мне нужен был план — четкий, продуманный, реализуемый. И я обязана была его придумать до наступления следующей ночи.

В своем убежище мы просидели до следующей ночи, и каждая минута этого вынужденного заточения тянулась бесконечно. Весь день в саду царило тревожное оживление — патрули прочесывали каждую аллею, каждый куст, каждый тенистый уголок, — и мы с Мбаной замирали при любом шорохе, боясь даже дышать. Но к вечеру поиски, судя по всему, прекратились. Воцарилась та особенная, глубокая тишина, какая бывает только глубокой ночью, когда даже вездесущие светящиеся точки на стенах притухают, погружая сад в таинственный, обманчиво-спокойный полумрак.

Я осторожно выбралась из-под густых листьев дэары и потянулась, разминая затекшие за день мышцы. Мбана спала, свернувшись клубочком в глубине убежища, и ее тонкие семипалые пальцы даже во сне продолжали нежно поглаживать листья растения, словно благодарили его за укрытие. Я не стала ее будить. То, что я задумала, требовало тишины, скрытности и максимальной концентрации, и хрупкая красноглазая дева стала бы скорее помехой, чем помощницей.

План был прост и отчаянен одновременно. Я планировала пробраться в ту часть дворца, где держали Вонака и Бруно, найти способ открыть их загон и вытащить обоих. Но для этого мне нужны были две вещи. Во-первых, вода — Мбана уже сутки ничего не пила, и я видела, как ее губы потрескались от обезвоживания. Во-вторых, ключ — тот самый круглый диск, которым конвоиры и Пихта открывали силовые барьеры. Без него любой побег был обречен на провал еще до того, как мы доберемся до первого поста охраны.

Я неслышно скользнула в темноту сада, стараясь держаться в тени растений. Велийский сад ночью был прекрасен и жуток одновременно: цветы, свернувшие свои бутоны на день, теперь раскрывались, источая сладкие, пьянящие ароматы; листья, оплетавшие беседки и арки, тихо шелестели под легким ветерком, доносящимся откуда-то сверху; а темно-зеленая жидкость в фонтане тускло светилась, словно живая. Я на мгновение замерла, залюбовавшись этой неестественной, инопланетной красотой, а потом тряхнула головой, отгоняя наваждение. Не время для эстетических восторгов, Араш. Сначала — дело, потом — все остальное.

Я двинулась в сторону фонтана, рассчитывая набрать воды в импровизированную емкость, которую соорудила из крупного листа дэары, но не успела сделать и десяти шагов. Внезапно воздух вокруг меня сгустился и словно завибрировал, как бывает за мгновение до удара молнии. Я почувствовала напряжение и инстинктивно развернулась на месте, готовая к бою.

Но я опоздала. Чьи-то пальцы сомкнулись на моем запястье стальным, несокрушимым захватом и резко дернули меня в сторону, в тень высокой арки, увитой алыми цветами. Я потеряла равновесие на долю секунды, но этого хватило, чтобы меня впечатали спиной в увитую растениями каменную колонну. Листья тихо зашуршали, потревоженные резким движением.

Моим первым побуждением было вырваться и ударить — немедленно, без раздумий, вложив в удар всю свою силу и ярость. Но в следующее мгновение я подавила этот порыв и заставила себя замереть. Неизвестный противник был силен и действовать сгоряча было бы глупо. Нужно было сначала оценить его, понять, кто передо мной и каковы его намерения. Я изобразила на лице испуг и растерянность — это было несложно, учитывая, что сердце действительно колотилось где-то в горле, и подняла глаза на того, кто меня схватил.

И замерла. По-настоящему, искренне замерла, забыв о своем наигранном испуге.

Прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки — да что там, гораздо ближе, чем допускали любые приличия, — стоял мужчина. Тот самый мужчина, которого я мельком видела в загоне, за спиной Лилианы Д'Эрвил. Теперь, вблизи, он был еще более... впечатляющим. Жесткое, словно высеченное из камня лицо с резкими, аристократическими чертами, которые могли бы показаться красивыми, если бы не были такими пугающе-чуждыми. По правой стороне его лица, от виска, спускались вниз по шее и исчезали под воротником тонкие, замысловатые знаки-татуировки, которые в тусклом свете сада излучали слабое, едва заметное золотистое свечение. Темные волосы, заплетенные в сложную, вычурную прическу от самых корней, спускались до основания шеи и были стянуты тонким кожаным шнурком. Губы — плотно сжаты, крылья носа слегка побелели, выдавая то ли гнев, то ли иное, незнакомое мне напряжение. Плотный черный камзол странного, явно недешевого покроя с металлическими вставками на груди и плечах облегал его широкие плечи, а черные кожаные штаны и высокие сапоги довершали облик.

Но больше всего меня поразили его глаза. Абсолютно белые, с черными зрачками, но без радужки. Они казались двумя льдинками, вставленными в человеческое лицо. Лишь тонкий, едва заметный вертикальный штрих, который я смогла различить только благодаря своему обостренному зрению, указывал на то, что это не слепота и не магический эффект, а нечто иное. Нечто, чего я никогда не видела ни в одном из миров.

И этот взгляд — холодный, оценивающий, пронизывающий насквозь, — был устремлен прямо на меня.

— Так, так, так, — произнес он, и его голос оказался именно таким, каким я его запомнила: низким, глубоким, с легкой хрипотцой и отчетливыми нотками насмешки. Он чуть приподнял бровь, и в его белых глазах промелькнуло что-то похожее на любопытство. — Кто это у нас гуляет по саду в столь неположенный час? Неужели Пихта не побоялась гнева матушки и решила прислать мне гурию, чтобы задобрить?

Он продолжал медленно, откровенно, не стесняясь рассматривать меня и его взгляд скользил по моему лицу, по шее, по плечам, словно раздевал меня глазами. Я почувствовала, как внутри закипает знакомая холодная ярость, но заставила себя стоять неподвижно и сохранять маску растерянности на лице.

— А у нее определенно неплохой вкус, — протянул он задумчиво, и уголок его рта дрогнул в подобии усмешки. — Фиолетовые глаза, волосы с отливом... Очень необычно. Очень... интересно. Пожалуй, я сегодня развлекусь с тобой.

От этих слов, произнесенных таким будничным, почти ленивым тоном, все мое наигранное спокойствие мигом слетело. Вот еще не хватало мне похотливых самцов с манией величия! Мало мне было рептилоидов, так теперь еще и этот... этот белоглазый аристократ решил, что я — его персональная игрушка на ночь?

— Э-э, а может, не надо? — нерешительно произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал испуганно и жалобно. Я опустила глаза вниз, изображая покорность, хотя каждая клеточка моего тела вопила о необходимости ударить, вырваться, бежать.

— Конечно надо, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая искренняя, неподдельная радость, словно я только что согласилась на какую-то невероятно заманчивую сделку. — Ты сама не понимаешь, как тебе повезло, что ты попалась именно мне, а не кому-нибудь из местных. Я умею ценить редкие экземпляры.

Не тратя больше времени на разговоры, он взял меня за предплечье — крепко, властно, не терпящим возражений жестом, — развернулся и решительно повел меня прочь из сада, в сторону входа во дворец.

Я резко рванулась из захвата, надеясь использовать эффект неожиданности и вырваться, пока он не затащил меня в каменные коридоры. Но не тут-то было. Его пальцы лишь сжались сильнее, и я почувствовала, как мое предплечье словно попало в стальные тиски. Он даже не замедлил шага, только усмехнулся, не оборачиваясь, и спокойно потащил меня дальше.

Харг, что же это такое? Вот прицепился, и чего ему, спрашивается, нужно? Хотя, чего это я задаю глупые вопросы. Ему нужна гурия — бесправная, покорная рабыня, которую можно брать, когда угодно и где угодно, не спрашивая ее мнения и не интересуясь ее желаниями. Именно так он меня и воспринимал, как диковинную самку, которую привели в сад для высоких гостей.

Я плелась следом за мужчиной, нарочно цепляясь за каждую ветку, за каждый выступ, за каждую арку, мимо которых мы проходили, и с невозмутимостью, достойной лучшего применения, встречала его короткие подозрительные взгляды через плечо. Постепенно, шаг за шагом, я накручивала себя, вызывая из глубин души волну праведного, холодного возмущения поведением этого странного, невыносимого, самоуверенного типа. В сад вышла на разведку, называется. Тоже мне, мастер Храма бога Хаоса, гроза Изнанки, гроза преступного мира, — не смогла заметить такого здоровяка, который, судя по всему, подошел ко мне вплотную, а я и не услышала. Как он это сделал? От него не исходило ни звука, ни запаха, ни малейшего колебания воздуха, которое могло бы меня насторожить. Он двигался как тень — бесшумно, неощутимо, смертельно опасно.

И его силу я чувствовала ее сейчас каждой клеточкой своего тела. Она была не похожа на магию, к которой я привыкла. Это было что-то иное — древнее, глубинное, почти тектоническое, и оно пульсировало вокруг него подобно невидимому силовому полю. Я поняла, что справиться с таким противником в прямом столкновении у меня не получится, даже если я применю все свои способности разом и буду драться с той безжалостной, отчаянной яростью, на которую способна. Единственным моим оружием сейчас были неожиданность и притворная покладистость — естественно, как временная мера.

Пусть думает, что все идет по его плану. Пусть расслабится. Пусть потеряет бдительность.

Приняв это решение, я немного успокоилась и перестала спотыкаться. Пошли мы заметно быстрее. Через несколько минут блужданий по коридорам, которые я пыталась запоминать, но быстро запуталась в их бесконечных поворотах, мы остановились у самой массивной, деревянной, украшенной резьбой двери, такой я еще не видела в этом дворце. До сих пор здесь были только открытые проемы с силовыми барьерами или без них. Наличие двери говорило о высоком статусе обитателя, судя по всему.

Мужчина приложил к знаку на двери тот самый круглый диск-ключ, висевший на тонкой цепочке у него на запястье, и дверь бесшумно, словно смазанная лучшим маслом, отворилась. Мы вошли в комнату.

Я стояла посреди огромной, богато обставленной гостиной и сверлила злым, раздраженным взглядом спину мужчины, который только что захлопнул за нами дверь. Спина была широкая, обтянутая дорогой черной тканью камзола, и выражала такую непоколебимую, абсолютную уверенность в своем праве распоряжаться всем и вся, что мне захотелось запустить в нее чем-нибудь тяжелым.

— Раздевайся, — бросил Кордэл через плечо, даже не обернувшись, и принялся расстегивать свой камзол с таким будничным видом, словно приказывал слуге подать ужин. — У меня мало времени, матушка ждет с докладом, так что давай без лишних церемоний.

Я скептически хмыкнула и демонстративно отошла подальше, к одному из массивных кресел, обитых темной кожей. Ничего такого я, естественно, делать не собиралась — скорее все демоны Изнанки выстроятся в очередь и споют мне хором колыбельную, чем я подчинюсь этому белоглазому нахалу. Но и вступать в прямой, открытый конфликт с неизвестным противником, который к тому же предположительно обладал огромной, древней силой, было бы полным безумием. Нужно было тянуть время, отвлекать его разговорами и ждать удобного момента.

— Решили сменить рубашку? — продолжала я болтать, стараясь, чтобы мой голос звучал легко и непринужденно. — А знаете, правильно. Этот черный цвет вам, конечно, к лицу, но он совершенно не подходит к вашим глазам. С белым как-то... диссонирует. Вам бы подошло что-нибудь темно-синее. Или бордовое. Да, определенно бордовое — под цвет крови ваших врагов.

Кордэл, закончив расстегивать камзол, небрежно отбросил его в кресло и теперь снимал рубашку. Я на мгновение замерла, потому что зрелище открывалось... впечатляющее. Широкие плечи, рельефные мышцы, перекатывающиеся под бледной, почти белой кожей, и повсюду — от шеи, по груди, по плечам, уходя куда-то вниз, под пояс брюк, — те самые замысловатые золотистые узоры-татуировки, которые слабо светились в полумраке комнаты. Они пульсировали в такт его дыханию, и я невольно засмотрелась.

— Нравлюсь? — поинтересовался он, перехватив мой взгляд, и его губы искривила та самая надменная, невыносимая усмешка, которая, казалось, была его фирменным выражением лица.

— Как экспонат в музее чучел, — мило улыбнулась я в ответ, делая еще один осторожный шаг назад. — Очень познавательно. Никогда не видела мужчину, который светится в темноте. Вам, наверное, очень удобно — не нужно тратиться на ночник.

Он рассмеялся — низко, коротко, неожиданно искренне, — и от этого смеха у меня почему-то мурашки побежали по спине. Затем он отбросил рубашку в сторону, снял с пояса ножны с мечом и медленно, неторопливо, как хищник, приближающийся к загнанной добыче, направился в мою сторону.

— Какая дерзкая гурия мне попалась, — произнес он задумчиво, и его белые глаза с вертикальными зрачками неотрывно смотрели на меня. — Любишь шалить? Это хорошо. Терпеть не могу, когда они просто лежат и плачут.

Я поняла, что разговоры закончены. Он был уже в трех шагах от меня, и его рука потянулась к моему плечу. Недолго думая, я использовала один из своих любимых приемов — резко присела и скользнула в сторону, за широкую спинку кресла, благо оно стояло на достаточном расстоянии от стены и я свободно там помещалась.

— Какая резвая гурия, — повторил он, и в его голосе прозвучало уже не веселье, а искреннее удивление пополам с растущим интересом. — Даже так?

Он прыгнул — по-другому это движение назвать было нельзя. Одно мгновение — и он уже стоял по другую сторону кресла, преграждая мне путь к отступлению. Я едва успела увернуться, перекатившись через подлокотник, и теперь мы снова стояли друг напротив друга, как два борца перед началом схватки.

— А ты не так проста, как кажешься, — произнес он, и в его белых глазах заплясали опасные искры. — Ну, ладно. Как скажешь.

И он бросился на меня снова. На этот раз мне пришлось постараться, чтобы не дать себя схватить. Я уворачивалась, уходила в сторону, использовала кресла и столик как баррикады, и с каждым моим движением его удивление росло. Он явно не ожидал, что обычная гурия — бесправная рабыня для утех — может двигаться с такой скоростью и ловкостью. Минуты через три этой безумной игры в кошки-мышки, когда я начала уже всерьез подумывать о том, чтобы разбить окно и выпрыгнуть наружу, он внезапно остановился.

— Кто ты? — спросил он, и его голос прозвучал совершенно иначе — без насмешки, без игры, холодно и требовательно. — Что-то для обычной гурии ты слишком резвая. И слишком... наглая.

— Так никто и не говорил, что я гурия, — усмехнулась я, поправляя растрепавшиеся волосы. — Вы сами это придумали. Я вообще-то здесь по делу.

— По какому такому делу? — он нахмурился, и его брови сошлись на переносице.

Но ответить я не успела. В дверь громко, настойчиво постучали, и наша милая беседа была прервана самым бесцеремонным образом.

— Кордэл, это я! — раздался из-за двери женский голос, и я мгновенно узнала его. Тот самый бархатный, обволакивающий тембр, который я уже слышала в саду. Лилиана Д'Эрвил собственной персоной. — Открой, я знаю, что ты там. У меня к тебе срочное дело. И не вздумай притворяться, что тебя нет!

Кордэл замер. Выражение его лица изменилось мгновенно — надменная уверенность исчезла, уступив место чему-то, что я с огромным трудом, но все же смогла идентифицировать как плохо скрываемую досаду пополам с легкой, едва заметной паникой. Он бросил быстрый взгляд на дверь, потом на меня, потом снова на дверь, словно прикидывал, куда меня можно спрятать.

— Одну минуту, матушка! — крикнул он, и его голос прозвучал почти нормально, лишь легкое напряжение в уголках губ выдавало его истинные эмоции. — Я еще не одет!

— Я тебя умоляю, Кордэл, — ответила Лилиана из-за двери, и в ее голосе зазвучала откровенная насмешка. — Что я там у тебя не видела за тысячу-то лет? Или ты не один? — В последнем вопросе промелькнула такая неприкрытая, острая заинтересованность, что у меня мурашки побежали по коже. — Впусти меня сейчас же, или ты меня знаешь!

Кордэл выругался — тихо, сквозь зубы, но я все равно отчетливо расслышала несколько весьма колоритных выражений на неизвестном мне языке. Затем он в одно мгновение оказался рядом со мной, схватил за руку и потащил в соседнюю комнату.

— Сиди в спальне и не вздумай высунуться! — прошипел он, буквально вталкивая меня в темный проем. — Если она тебя увидит, у нас обоих будут очень большие проблемы. И поверь, эта женщина умеет создавать проблемы.

— Кто это? — быстро спросила я, но было уже поздно.

— Не твоего ума дело! — рявкнул он и захлопнул дверь перед самым моим носом.

Я осталась стоять в полумраке, тяжело дыша и проклиная все на свете — себя, Кордэла, Лилиану, этот проклятый дворец, этот проклятый мир и всех рептилоидов скопом. Ну вот. Вместо того чтобы найти воду и ключ, я оказалась запертой в спальне белоглазого аристократа, который только что гонялся за мной по гостиной, как за диковинной зверушкой. И с минуты на минуту сюда могла войти его матушка — та самая таинственная Лилиана, которая искала меня по всему дворцу и угрожала Пихте императором.

Я перевела дух и огляделась. Спальня была под стать гостиной — богатая, просторная, с огромной кроватью под тяжелым бархатным балдахином, с большим зеркалом от пола до потолка на стене и с плотно задернутыми темными шторами на единственном окне. Мой взгляд скользнул по зеркалу, по кровати, по кушетке у стены — и вдруг я замерла.

Потому что на кровати кто-то лежал.

Я не заметила его сразу, он был неподвижен, как статуя, и так же беззвучен. Но теперь, когда мои глаза привыкли к полумраку, я отчетливо разглядела мужскую фигуру, которая вальяжно, по-хозяйски развалилась на многочисленных подушках и молча, с откровенной насмешкой рассматривала меня.

Он был очень похож на Кордэла — те же резкие, аристократические черты лица, та же бледная кожа, та же неестественная, пугающая аура древней силы. Но на этом сходство заканчивалось. У этого мужчины было другое лицо — более жесткое, более мрачное, — и его почти полностью скрывали длинные, спутанные темные волосы, закрывавшие половину лица, и густая, неухоженная борода с усами, делавшие его похожим на дикого горца или пещерного жителя. Одет он был в простую, свободную тунику темно-серого цвета, и никакого оружия при нем видно не было. Но оружие ему, судя по всему, и не требовалось — от него исходила такая же чудовищная, подавляющая сила, как и от Кордэла.

Я замерла, не зная, что делать. Бежать? Но куда? Дверь в гостиную заперта, окно, даже если его удастся открыть, выходит неизвестно куда, а передо мной — еще один представитель этой пугающей древней расы, который смотрит на меня, как энтомолог на редкую бабочку, только что залетевшую в его сачок.

А он молчал. Просто лежал и рассматривал меня с холодным, оценивающим интересом, и от этого молчания мне становилось все более и более не по себе. Пауза затягивалась, становилась неприличной, почти осязаемой, и тишина давила на уши. Я понимала, что нужно что-то сказать, как-то объяснить свое присутствие в спальне его брата, но в голову, как назло, лезла только всякая ерунда.

— Э-э, вот вы где? — нерешительно начала я, — А мы вас везде ищем! Уже и у Жариусана были, и в саду искали, и в загоны спускались, а вы тут, оказывается... отдыхать изволите...

Я осеклась на полуслове, потому что мужчина на кровати пошевелился. Он медленно сел, откинул с лица прядь спутанных волос, и я наконец увидела его глаза — такие же белые, как у Кордэла, но еще более холодные, вообще лишенные каких-либо эмоций. Его взгляд был как две ледяные бездны, и он смотрел сквозь меня, оценивая, измеряя, классифицируя.

— Что за бред ты здесь несешь? — произнес он, и его голос оказался именно таким, каким я его себе и представляла, — низким, глухим, лишенным каких-либо интонаций, и от этого в тысячу раз более пугающим, чем любые угрозы и крики. От одного звука этого голоса у меня по всему телу побежали холодные мурашки, а волосы на затылке буквально встали дыбом.

Я судорожно пыталась придумать хоть какое-то вразумительное объяснение своему присутствию, но мой мозг, обычно работавший как отлаженный механизм, сейчас предательски буксовал. Что я могла сказать? «Здравствуйте, я не гурия, ваш брат по ошибке затащил меня к себе, приняв за рабыню для утех, а теперь прячет от вашей матушки, которая, кстати, меня разыскивает по всему дворцу»? Нет, такой вариант точно не подходил.

— Я... — начала я, но в этот самый момент дверь в спальню резко распахнулась, и на пороге возникла Лилиана Д'Эрвил собственной персоной.

За ее спиной маячил Кордэл с выражением лица человека, который только что понял, что его переиграли, обвели вокруг пальца и выставили дураком, — и теперь не знает, то ли злиться, то ли восхищаться.

— Вот ты где, — произнесла Лилиана, и ее голубые глаза впились в меня с такой интенсивностью, что я почувствовала себя бабочкой, пришпиленной к листу бумаги. — А я уже с ног сбилась, разыскивая тебя по всему этому бесконечному дворцу. — Она на мгновение перевела взгляд на мужчину на кровати и удивленно приподняла бровь: — О, Дэррек, и ты здесь? Какая приятная неожиданность.

Она снова повернулась ко мне и улыбнулась — открыто, дружелюбно, почти по-матерински, но в ее глазах при этом плясали такие опасные искры, что я невольно сделала шаг назад.

— Я забираю свою новую помощницу, — объявила она, обращаясь уже к обоим сыновьям. — Спасибо, что помогли ей... добраться. Пойдем, дорогая, — последнее уже мне, и она властным, не терпящим возражений жестом схватила меня за руку и повела прочь из спальни.

Я шла за ней молча, не сопротивляясь, потому что вариантов все равно не было, а мое положение из просто плохого стремительно превращалось в катастрофическое. За моей спиной остались двое мужчин с белыми глазами и золотыми татуировками, и я спиной чувствовала их взгляды — один удивленно-заинтересованный (Кордэл), другой холодно-оценивающий (Дэррек).

Цирк с переодеванием, кажется, только начинался.

Лилиана вела меня по коридорам дворца быстро, уверенно, не оглядываясь и не произнося ни слова. Ее пальцы, унизанные тяжелыми перстнями с темными камнями, крепко сжимали мое запястье, и я чувствовала исходящую от нее силу — ту самую, древнюю, глубинную, почти тектоническую, какую ощущала от Кордэла и Дэррека, но приглушенную, контролируемую, спрятанную за маской светской любезности, как прячут отравленный клинок в расшитых ножнах. Я не пыталась вырываться. После всего, что произошло за эти безумные несколько дней, — после убийства пэров, побега, укрытия в дэаре, стычки с Кордэлом и сцены в его спальне, — у меня просто не осталось сил на сопротивление. К тому же любопытство — мое вечное проклятие — уже начало брать верх над инстинктом самосохранения. Что этой женщине от меня нужно? Зачем она перекупила меня у Домиуса? Почему искала по всему дворцу?

— Зачем вы меня искали? — спросила я, когда мы миновали очередной поворот и углубились в часть дворца, которую я раньше не видела.

— Тсс, — прервала меня Лилиана, даже не обернувшись. — Мальчики могут услышать. У них очень острый слух, особенно у Дэррека. Иногда мне кажется, что он слышит даже мои мысли, хотя я запретила ему это делать еще много веков назад.

«Мальчики». Она говорила о своих тысячелетних сыновьях так, словно они все еще были несносными подростками, за которыми нужен глаз да глаз. Это было настолько абсурдно, что я чуть не рассмеялась вслух.

Наконец мы остановились перед очередной дверью — на этот раз не деревянной, а металлической, с замысловатым механическим замком, и Лилиана, отпустив мою руку, приложила к замку свой диск-ключ. Дверь бесшумно отворилась, и мы вошли в комнату.

Это была не просто комната — это были целые апартаменты. Просторная гостиная с низкими диванами, горой расшитых подушек и столиком, уставленным фруктами, графинами и какими-то закусками. Огромное окно — настоящее, застекленное, а не просто проем, — выходило в Велийский сад. На стенах висели гобелены с изображениями каких-то битв, в которых сражались существа. В углу стоял массивный письменный стол, заваленный свитками и какими-то приборами.

— Вот теперь можно поговорить спокойно, — произнесла Лилиана, закрывая за нами дверь и запирая ее на замок. Она развернулась ко мне и довольно улыбнулась — той самой улыбкой, которая могла бы показаться теплой и дружелюбной, если бы не холодный, оценивающий блеск в ее голубых глазах. — Присаживайся. Выпьешь что-нибудь? У меня есть отличная настойка на местных фруктах. Говорят, на иномирцев она действует особенно... интересно.

— Да, хотелось бы для начала прояснить ситуацию, — ответила я, не двигаясь с места. — Например, узнать, зачем вы меня искали. И откуда вы вообще знаете, кто я такая.

— Ты знаешь, что я тебя искала? — немного удивилась Лилиана, и ее бровь изогнулась в изящном изгибе. — Подслушивала? Похвально. Значит, я не ошиблась в тебе. Уже интересно.

— Слышала ваш разговор с Пихтой в саду, — честно призналась я, решив не ходить вокруг да около. — Вы довольно громко угрожали ей императором. Сложно было не услышать.

Лилиана рассмеялась — мягко, переливчато, словно зазвенели серебряные колокольчики, — и жестом пригласила меня сесть. Я неохотно опустилась на край дивана, но от предложенной настойки пока отказалась.

— Ну хорошо, — сказала она, устраиваясь в кресле напротив. — Не буду ходить вокруг да около, ты явно ценишь прямоту. Мне нужна помощница. Личная помощница, если быть точной. И, просмотрев список всех иномирцев, попавших на Нурани за последние несколько циклов, я не нашла никого более подходящего, чем ты.

— Вы видите эту помощницу в моем лице? — удивленно спросила я. — Боюсь, у меня несколько иная специализация. Я открываю порталы, убиваю тварей с Изнанки и великолепно решаю проблемы. Я не секретарь, не служанка и не компаньонка.

— Именно поэтому ты мне и подходишь, — отрезала Лилиана, и ее улыбка стала чуть более хищной. — Мне не нужна служанка. Мне нужен кто-то, кто умеет выживать, думать и сражаться. Кто-то, на кого можно положиться в действительно опасной ситуации. Кто-то, кто не боится смотреть в глаза моим сыновьям и не падает в обморок от одного их присутствия. Ты даже не представляешь, насколько это редкое качество.

— К сожалению, у меня уже есть работа и обязательства, — начала было я, но Лилиана резко подняла руку, заставив меня прерваться на полуслове.

— Это не обсуждается, — произнесла она, и ее голос в одно мгновение изменился. От бархатной мягкости не осталось и следа — теперь это был голос женщины, которая привыкла повелевать и не принимала отказа. — Я перекупила тебя у Домиуса, а это значит, что формально ты теперь принадлежишь мне — по законам Нурани, которые, смею заметить, в этом дворце соблюдаются весьма строго. Но я не хочу владеть тобой как вещью. Это непродуктивно. Я предлагаю тебе честную сделку. Просто скажи свои условия.

Вот это был совсем другой разговор. Кажущаяся мягкость этой женщины была обманчива, как спокойная гладь болота, под которой прячется смертельная трясина. Ее непосредственность и дружелюбие лишь помогали вводить в заблуждение, а красота отвлекала внимание. Но теперь, когда маска была снята, я увидела перед собой настоящую Лилиану Д'Эрвил: прагматичную, расчетливую, смертельно опасную. И с такой женщиной можно было вести дела.

— Хорошо, — сказала я, принимая решение. — Вначале я хочу узнать полный список обязанностей вашей личной помощницы. Потом мы обсудим мои условия. И только после этого я подпишу что бы то ни было.

— А ты еще умнее, чем показалась вначале, — промурлыкала Лилиана, чуть ли не потирая руки от удовольствия. — Обожаю деловых женщин. С ними так приятно работать.

Она потянулась к графину и налила себе какой-то густой, темно-золотистой жидкости. Затем, поколебавшись мгновение, налила и мне.

— Итак, ничего особенно сложного в обязанности моей личной помощницы не входит...

Дальше последовал долгий, обстоятельный разговор, который я запомню надолго. Лилиана перечисляла обязанности, а я мысленно прикидывала, насколько каждая из них соответствует моим навыкам и что я могу потребовать взамен. Список, прямо скажем, впечатлял. Мне предстояло быть не просто помощницей, а кем-то вроде доверенного лица, телохранителя, дипломатического представителя и — это прозвучало почти вскользь, но я сразу навострила уши — «присматривать за мальчиками, чтобы они не натворили глупостей». Учитывая, что «мальчикам» было по тысяче лет и они обладали силой, способной, кажется, разнести этот дворец по камешку, задача выглядела невыполнимой.

Взамен я потребовала, казалось бы, невозможного — и Лилиана, к моему величайшему изумлению, согласилась на все. Вонака и Бруно она выкупит и немедленно освободит. Мбану мы заберем из сада сегодня же, как только подпишем договор. Всех троих мы переправим на Тартос, где я сообщу отцу, что на один стандартный год беру отпуск и ухожу в другой мир. Какой именно — Лилиана называть отказалась, сославшись на его закрытость и секретность.

— Договор будет магическим, — добавила она, доставая из ящика стола свиток из плотной, чуть желтоватой бумаги. — Нарушить его не сможет ни одна из сторон. Если ты попытаешься сбежать раньше срока — он тебя найдет. Если я не выполню свои обязательства — он уничтожит меня. Все честно.

Я взяла свиток и внимательно, строчку за строчкой, прочитала его. Древний язык — тот самый, на котором были написаны руны на моих клинках, — был мне знаком. Храм Хаоса не зря тратил годы на мое обучение. Условия были именно такими, как мы обговорили, без подводных камней, без мелкого шрифта, без ловушек.

— Договор не позволит мне сбежать, — пробормотала я, скорее себе самой, чем ей. — И обойти его не получится.

— Именно, — кивнула Лилиана, протягивая мне перо. — Ты умная девочка.

Я поставила подпись. Свиток на мгновение вспыхнул золотистым светом — тем самым, каким светились татуировки Кордэла и Дэррека, — а затем погас, и я почувствовала, как где-то глубоко внутри, на уровне магического резерва, затянулся невидимый узел. Сделка была заключена.

— Ну вот и славно, — Лилиана откинулась на спинку кресла и снова улыбнулась, на этот раз почти искренне. — А теперь, раз уж мы партнеры, предлагаю отметить это дело. Попробуй настойку, не пожалеешь. Ее делают из плодов дэары — того самого растения, в котором вы, кстати, прятались весь день. У него много полезных свойств.

Я покосилась на графин, потом на свой бокал. А была — не была. После такой ночи, после двух трупов в моем загоне, после побега, после знакомства с двумя пугающими братьями и их еще более пугающей матерью, после подписания кабального договора на целый год — один глоток алкоголя мне точно не повредит.

Я поднесла бокал к губам и сделала глоток. Жидкость оказалась густой, сладковатой, с пряным послевкусием и легким, едва заметным жжением. Она провалилась в желудок, растекаясь теплом, и я вдруг почувствовала, как напряжение этой бесконечной ночи начинает понемногу отпускать. Затем сделала второй глоток. Затем третий. А к четвертому я уже поняла, что что-то не так.

Мир вокруг начал слегка расплываться. Краски стали ярче, звуки — мягче, а язык — непривычно заплетающимся. Я вдруг осознала, что впервые в жизни — впервые за все свои тридцать с лишним лет — алкоголь действительно действует на меня. Мой организм, натренированный на десятках сильнейших ядов, способный нейтрализовать практически любую отраву, — пасовал перед какой-то фруктовой настойкой.

— Ого, — пробормотала я, ставя бокал на стол и чувствуя, как комната слегка покачивается. — Кажется, я... кажется, мне хватит.

— Впервые в жизни на меня подействовал алкоголь, — призналась я, глядя на Лилиану уже слегка расфокусированным взглядом. — Вы что туда подмешали?

Лилиана рассмеялась своим серебристым смехом и отсалютовала мне бокалом.

— Ничего особенного, дорогая. Просто плоды дэары. Добро пожаловать в семью Д'Эрвил. У нас тут все действует на всех. Привыкай.

И, глядя на ее улыбающееся лицо, я вдруг поняла, что только что подписала договор с женщиной, которая опаснее всех рептилоидов, всех Претендентов и всех демонов, вместе взятых. И что мой год на службе у нее будет, мягко говоря, нескучным.

Мы проговорили с Лилианой еще, наверное, часа два. За это время я успела окончательно протрезветь — организм все-таки справился с дэаровой настойкой, хоть и не так быстро, как хотелось бы, — и даже перекусить какими-то местными фруктами, оказавшимися на удивление вкусными и питательными. Лилиана, казалось, наслаждалась нашей беседой. Она расспрашивала меня о Тартосе, о Храме Хаоса, о моих способностях, и я отвечала ей с той степенью откровенности, которую считала недопустимой для нового, еще не проверенного партнера. То есть говорила много, но по существу — мало. Лилиана это, кажется, понимала и не настаивала.

Наконец, когда я уже начала подумывать о том, чтобы вежливо откланяться и отправиться на поиски Вонака и Бруно — Лилиана обещала, что их освободят сегодня же, — она внезапно поднялась с кресла и хлопнула в ладоши.

— Что ж, дорогая, — произнесла она с той самой улыбкой, которая мне уже начинала категорически не нравиться, — думаю, настало время поближе познакомить тебя с моими мальчиками. Они, признаться, уже заждались. Особенно Кордэл — он сгорает от любопытства с тех пор, как ты устроила этот цирк в его спальне.

Я внутренне сжалась. После всего, что произошло этой ночью, меньше всего на свете мне хотелось снова видеть этих двоих. Кордэла — с его надменной усмешкой, белыми глазами и собственническими замашками. И особенно Дэррека — с его ледяным, пронизывающим насквозь взглядом и голосом, от которого у меня до сих пор бегали мурашки по спине.

— Может, не стоит? — осторожно предложила я. — Уже поздно, они наверняка устали...

— Россаши не устают, — отрезала Лилиана, и в ее голосе прозвучала гордость пополам с чем-то еще — не то с материнской нежностью, не то с вековой усталостью от их выходок. — По крайней мере, не так, как люди. Идем, не заставляй их ждать. Дэррек терпелив, но Кордэл в нетерпении способен разнести полдворца.

Она снова взяла меня за руку — на этот раз мягче, почти по-дружески, — и повела в соседнюю комнату, которая оказалась еще одной гостиной, поменьше и уютнее первой. Здесь горел камин — настоящий, живой, с потрескивающими дровами, — и в его неверном, колеблющемся свете я увидела две мужские фигуры. Один россшас сидел в кресле у огня, закинув ногу на ногу и лениво поигрывая каким-то небольшим кинжалом. Второй стоял у окна, спиной к нам, и, казалось, совершенно не интересовался происходящим.

— Мальчики, — произнесла Лилиана, и в ее голосе зазвучали те самые командные, не терпящие возражений нотки, которые я уже успела хорошо изучить, — познакомьтесь. Это Араш Тэрман. С сегодняшнего дня она — моя личная помощница и ваш... скажем так, компаньон. Вы будете проводить вместе довольно много времени, так что советую подружиться.

Кордэл — а в кресле сидел именно он — оторвал взгляд от кинжала и посмотрел на меня. Его губы медленно, очень медленно растянулись в той самой усмешке, которая бесила меня до скрежета зубов.

— А, это ты, — произнес он, и его белые глаза блеснули в свете камина. — Та самая «не-гурия», которая пряталась за креслом. Я так и знал, что мы еще встретимся. Матушка обожает подбирать бездомных зверьков.

— Кордэл, — предостерегающе произнесла Лилиана, но он лишь отмахнулся.

— Я просто шучу, матушка. Она же у нас с характером, я уже успел оценить. В прямом смысле — она едва не выбила мне колено, когда я пытался ее поймать.

Я ничего не ответила, лишь холодно посмотрела на него, давая понять, что его шутки меня не задевают. Хотя на самом деле внутри все кипело.

— А это Дэррек, — продолжила Лилиана, указывая на фигуру у окна. — Он менее... общительный, чем его брат, но не менее опасный. Пожалуйста, не принимай его молчание на свой счет. Он со всеми такой.

Мужчина у окна наконец соизволил обернуться. В свете камина его лицо, полускрытое спутанными волосами и густой бородой, выглядело еще более мрачным и пугающим, чем в полумраке спальни. Он посмотрел на меня — коротко, оценивающе, словно я была не живым существом, а неким абстрактным уравнением, которое нужно решить, — и снова отвернулся к окну, не проронив ни слова.

— Очень приятно, — сухо произнесла я, хотя ничего приятного в этой ситуации не было и в помине.

— Присаживайся, — Лилиана указала мне на диван. — Думаю, тебе стоит узнать о них побольше. В конце концов, ты будешь приглядывать за ними весь следующий год.

— Приглядывать? — переспросил Кордэл, и в его голосе прозвучало искреннее изумление пополам с возмущением. — Матушка, мы что, по-твоему, дети, за которыми нужна нянька?

— Вы мои дети, — спокойно ответила Лилиана. — И вы иногда ведете себя именно как дети. Особенно ты, Кордэл. Так что да, нянька вам не помешает.

Кордэл фыркнул, но спорить не стал. Я же мысленно порадовалась, что хотя бы в этом вопросе Лилиана была на моей стороне.

— Итак, — продолжила она, наливая себе еще немного настойки, — что ты знаешь о россашах, Араш?

— Ничего, — честно призналась я. — Я никогда не слышала о такой расе. Ни в одном из миров, где мне довелось побывать.

— Неудивительно, — кивнула Лилиана. — Мы не афишируем свое существование. Россаши — одна из изначальных рас, мы существовали задолго до того, как первые люди научились добывать огонь. Мы живем долго — очень долго. И, как ты уже могла заметить, обладаем определенными... способностями.

— Какими именно? — спросила я, хотя уже догадывалась об ответе.

— Разными, — Лилиана неопределенно повела рукой. — У каждого россаша свой дар. Кордэл, например, управляет льдом и холодом. Дэррек... Дэррек видит суть вещей. Не буду вдаваться в подробности, это их личное дело. Но что тебе действительно нужно знать — так это их возраст.

Она сделала небольшую паузу, явно наслаждаясь эффектом, и произнесла:

— Им чуть больше тысячи лет. Каждому.

Я подавилась воздухом. В прямом смысле — поперхнулась и закашлялась, потому что мое горло внезапно перехватило спазмом.

— Чего?! — выдавила я, когда дар речи наконец вернулся ко мне. — Тысячи?!

— Плюс-минус несколько десятилетий, — небрежно добавил Кордэл, явно наслаждаясь моей реакцией. — Мы с Дэрреком родились в один день, так что точный возраст всегда был предметом споров.

Я перевела взгляд с него на Лилиану, потом обратно. Тысяча лет. Этому наглому, самодовольному типу с белыми глазами и золотыми татуировками — тысяча лет. И его мрачному бородатому брату, который до сих пор не проронил ни слова, — тоже тысяча. Мой разум отказывался это принимать, хотя я видела доказательства собственными глазами: их сила, их аура, их нечеловеческие глаза — все это кричало о древности и чуждости.

Я перевела взгляд на свою кружку с остатками настойки, потом на Лилиану, которая с легкой улыбкой наблюдала за мной.

— Вы что, шутите? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Нисколько, — ответила Лилиана. — Россаши живут очень долго. Я, например, в несколько раз старше своих сыновей. Но не будем о возрасте дамы, это неприлично.

Я отставила кружку подальше. Аппетит пропал мгновенно, и желание пить что-либо в этом доме — тоже. Я смотрела на близнецов и пыталась осознать то, что только что узнала. Внешне они мало чем отличались от тех же легатов или людей — две руки, две ноги, голова, черты лица, которые можно было бы назвать красивыми, если бы не их пугающая, потусторонняя аура. Рисунки на теле, которые излучали слабое золотистое свечение, были единственным видимым отличием. Но по моим ощущениям — по тому, как они двигались, как смотрели, как молчали, — они были гораздо ближе к рептилоидам, чем к людям. Такие же холодные, такие же чуждые, такие же равнодушные ко всему, что не касалось их непосредственно.

И мне предстояло провести с ними целый год.

— Ты будешь приглядывать за ними, — повторила Лилиана, словно прочитав мои мысли. — Следить, чтобы они не ввязывались в неприятности, помогать им в делах и, по возможности, не давать Кордэлу заскучать. Он, знаешь ли, когда скучает, начинает искать развлечений. А его развлечения обычно заканчиваются катастрофами планетарного масштаба.

— Матушка, ты преувеличиваешь, — лениво протянул Кордэл, но в его белых глазах плясали такие искры, что я сразу поняла: ничего она не преувеличивает.

— И что я должна делать? — спросила я, переводя взгляд на Лилиану. — Водить их за ручку? Играть с ними в карты? Рассказывать сказки на ночь?

— Ну, для начала — просто быть рядом, — ответила она. — Ты удивишься, насколько это сложная задача. А детали... узнаешь по ходу дела.

Я снова посмотрела на Кордэла. Он ответил мне долгим, изучающим взглядом, и в его белых глазах промелькнуло что-то, чего я не смогла расшифровать. Не то насмешка, не то интерес, не то предвкушение. Дэррек по-прежнему стоял у окна и, казалось, не обращал на нас никакого внимания.

«Харг возьми, — подумала я про себя, — во что я ввязалась?»

А вслух произнесла лишь одно:

— Год. Всего один год. А потом я свободна.

— Конечно, дорогая, — улыбнулась Лилиана, и ее улыбка была до того сладкой, что у меня свело скулы. — Всего один год.

Утро после подписания договора выдалось на редкость паршивым. Голова все еще была тяжелой после вчерашней дегустации дэаровой настойки — мой организм, впервые за много лет столкнувшийся с алкоголем, который он не мог нейтрализовать, реагировал на это с обидой и затяжным похмельем, а настроение было и того хуже. Лилиана сдержала слово, Вонака и Бруно освободили еще ночью, но пока оставили в загонах. Но, как выяснилось за завтраком, который мне подали в комнату (Пихта лично проследила, чтобы «новая помощница парии Лилианы» была обслужена по высшему разряду), доступ к загонам для Претендентов теперь был для меня закрыт. Формально Вонак и Бруно больше не принадлежали к этой категории, но их все еще держали в той части дворца, куда пускали только по специальному разрешению.

— Вам нужно получить пропуск у парии Лилианы, — прошамкала Пихта, ставя на стол поднос с местным подобием завтрака — какое-то желе, фрукты и горячий травяной отвар. — Без пропуска даже не пытайтесь пройти, охрана стреляет без предупреждения.

— Замечательно, — пробормотала я, ковыряя ложкой дрожащее зеленое нечто, которое по консистенции напоминало сопли голодного болотного слизня, а по вкусу — пересоленную овсянку. — Просто замечательно. Значит, чтобы увидеть своих друзей, мне нужно сначала найти Лилиану, потом получить у нее бумажку, потом пройти три кордона охраны, и все это с похмелья.

— Вы сами согласились на эту работу, — пожала плечами Пихта, и в ее голосе прозвучало плохо скрываемое злорадство. — Теперь терпите.

Я проводила ее взглядом, полным обещания будущих неприятностей, и принялась за завтрак. Мне нужно было привести себя в порядок, найти Лилиану, получить пропуск и проведать парней. Я не видела их с того самого момента, как нас разлучили после арены, и меня грызло чувство вины. Они пошли за мной, доверились мне и оказались в этом проклятом мире, в подземных загонах, без оружия и без возможности выбраться. Да, теперь они формально свободны, но я слишком хорошо знала Нурани, чтобы верить в формальности.

Закончив с завтраком, я быстро привела себя в порядок — умылась, переплела волосы в тугую косу, проверила, на месте ли браслет-адаптер, — и вышла в коридор. Лилиану я нашла в ее кабинете, где она просматривала какие-то свитки и одновременно диктовала что-то невидимому секретарю — судя по всему, боту, который бесшумно скользил по комнате на своих механических конечностях.

— Пропуск? — переспросила она, не отрываясь от свитка. — Да, конечно. Я распоряжусь. Но, Араш, — она подняла на меня глаза, и в них промелькнуло что-то, что мне не понравилось, — боюсь, у меня будет к тебе небольшая просьба. Кордэл сегодня с утра не в духе, а мне нужно отлучиться по делам. Не могла бы ты... составить ему компанию? Просто чтобы он не натворил глупостей от скуки.

— Простите, — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, — но у меня другие планы. Я хочу проведать своих друзей. Они ждут меня.

— О, это не проблема, — Лилиана улыбнулась своей фирменной улыбкой, от которой у меня всегда холодело в груди. — Кордэл с удовольствием тебя проводит. Он все равно собирался прогуляться. Правда, дорогой?

И только тут я заметила, что в углу кабинета, в глубоком кресле, развалился Кордэл собственной персоной. Он сидел, закинув ногу на ногу, и лениво поигрывал все тем же кинжалом, который я видела у него вчера вечером. Его белые глаза смотрели прямо на меня, и в них плясали те самые опасные искры, которые не предвещали ничего хорошего.

— С огромным удовольствием, матушка, — протянул он, и уголок его рта дрогнул в усмешке. — Мне как раз нечем заняться. А наша новая помощница — такое... занимательное развлечение.

Я стиснула зубы. Спорить с Лилианой было бессмысленно — я уже поняла это по тону ее голоса. Она не просила, она ставила перед фактом. И мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

— Прекрасно, — процедила я. — Тогда идем. У меня нет времени на игры.

— А жаль, — бросил Кордэл, поднимаясь с кресла одним текучим, почти кошачьим движением. — Игры — это как раз то, что я люблю больше всего.

Мы вышли в коридор, и он тут же пристроился рядом со мной — слишком близко, вторгаясь в личное пространство с той бесцеремонностью, которая была свойственна, кажется, всем россашам без исключения. Я ускорила шаг, но он не отставал, двигаясь с той же ленивой, хищной грацией.

— Значит, друзья, — произнес он задумчиво, когда мы миновали первый пост охраны. — Эти двое, с которыми ты была на арене. Оборотень и легат. Я видел их в бою. Неплохие воины.

— Они не просто воины, — отрезала я, не глядя на него. — Они — моя команда. Мои люди. Мы прошли вместе через многое.

— Прошли вместе через многое, — повторил он, растягивая слова, и в его голосе прозвучала откровенная насмешка. — Как трогательно. И что же ты планируешь делать? Отправить их домой, на этот ваш Тартос, а самой остаться здесь, со мной?

— С вашей матерью, — поправила я. — И это не ваше дело.

— О, все, что касается тебя, теперь — мое дело, — промурлыкал он, и я почувствовала его дыхание почти у самого уха. — Ты теперь принадлежишь семье Д'Эрвил. А я, как ты, возможно, заметила, — часть этой семьи.

Я резко остановилась и развернулась к нему лицом.

— Я никому не принадлежу, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — У меня контракт с вашей матерью. Это деловые отношения, не более. И я была бы очень признательна, если бы вы перестали вторгаться в мое личное пространство.

Кордэл посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и его усмешка стала еще шире.

— Какая дерзкая, — произнес он почти с восхищением. — Знаешь, за тысячу лет мне редко попадались те, кто осмеливался так со мной разговаривать. Обычно они либо кланяются, либо убегают. Либо умирают.

— Я не кланяюсь, не убегаю и не планирую умирать в ближайшее время, — ответила я. — Так что, боюсь, вам придется привыкать.

Я развернулась и зашагала дальше по коридору. Он снова пристроился рядом, но на этот раз — чуть дальше, соблюдая дистанцию.

— Бегать тебе осталось недолго, — произнес он тихо, почти про себя, но я все равно услышала.

— Что вы сказали?

— Ничего, — он пожал плечами. — Просто мысли вслух. Старая привычка.

Мы подошли к очередному посту охраны. Двое длинноухих конвоиров с белыми глазами преградили нам путь, но Кордэл лишь лениво махнул рукой, и они расступились, пропуская нас без единого слова. Похоже, имя Д'Эрвил открывало в этом дворце любые двери.

Загон, в котором держали Вонака и Бруно, оказался куда более комфортабельным, чем тот, в котором сидела я. Здесь были нормальные кровати, стол, стулья и даже некое подобие окна — узкая щель под потолком, через которую пробивался тусклый свет. Парни сидели за столом и о чем-то негромко переговаривались, но, когда я вошла, оба тут же вскочили на ноги.

— Араш! — Вонак в два шага пересек комнату и заключил меня в медвежьи объятия. — Живая! Мы уж думали, тебя того... на арену увели.

— Пока нет, — ответила я, высвобождаясь из его хватки и хлопая его по плечу. — Как вы тут? Вас не трогали?

— Нет, — ответил Бруно, подходя ближе. — После того как та блондинка нас выкупила, отношение резко изменилось. Даже кормить стали нормально. — Он перевел взгляд за мое плечо и напрягся: — А этот что здесь делает?

Я обернулась. Кордэл стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку и сложив руки на груди. Его белые глаза смотрели на Вонака и Бруно с тем же выражением, с каким смотрят на породистых лошадей или дорогую мебель, — оценивающе, но без малейшего интереса.

— Это Кордэл Д'Эрвил, — произнесла я сквозь зубы. — Сын моей нанимательницы. Он меня... сопровождает.

— Присматриваю, — поправил Кордэл с легкой усмешкой. — Матушка велела.

Вонак и Бруно переглянулись. Я видела, как напряглись их плечи, как пальцы инстинктивно сжались в кулаки. Оборотень чувствовал исходящую от Кордэла опасность, легат — оценивал его как потенциального противника. И оба явно не понимали, почему этот белоглазый тип стоит здесь и смотрит на них с таким снисходительным превосходством.

— Араш, — негромко произнес Вонак, — что происходит? Кто эти люди? И почему ты работаешь на них?

— Долгая история, — ответила я. — Если коротко, то я заключила контракт. На год. Они выкупили вас, они дают нам защиту и возможность вернуться домой. Взамен я работаю на них.

— Работаешь кем? — нахмурился Бруно.

— Личной помощницей, — вмешался Кордэл, и в его голосе прозвучало столько яда, что я невольно поморщилась. — Присматривает за мной и моим братом. Нянька, если угодно.

— Заткнись, — резко бросила я, не оборачиваясь.

В комнате повисла тишина. Вонак переводил взгляд с меня на Кордэла и обратно, и его янтарные глаза начали наливаться тем самым опасным золотистым свечением, которое предшествовало трансформации.

— Ты в порядке? — спросил он, игнорируя Кордэла и глядя прямо на меня.

— Я в порядке, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — Правда. Это просто работа. Через год я свободна.

Мы побыли еще некоторое время и вернулись в свою часть дворца. По дороге, Кордэл молчал.

Лилиана появилась в моих покоях на следующее утро — без стука, без предупреждения, просто возникла на пороге, как всегда безупречно одетая и с той самой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. Я как раз заканчивала переплетать волосы в тугую косу, в которую по старой привычке вплела тонкую металлическую цепочку из дамарийской стали — единственное оружие, которое мне пока удалось раздобыть в этом дворце. Пихта, скрепя сердце, выдала мне ее вчера вечером, после долгих препирательств и ссылок на авторитет Лилианы.

— Собирайся, — произнесла моя нанимательница вместо приветствия. — Сегодня бои Претендентов, и я хочу, чтобы ты составила мне компанию на трибунах. Заодно посмотришь на своих друзей.

Я замерла с цепочкой в руках.

— Что значит — посмотрю на своих друзей? — переспросила я, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, холодный комок. — Вы же обещали, что их освободят. Что их отправят домой.

— И я сдержу слово, — Лилиана небрежно поправила манжету своего изумрудного платья. — Их отпустят сразу после боя. Таковы правила. Претенденты, выкупленные из-под стражи, должны провести еще один бой — прощальный, так сказать. Традиция. После этого они свободны и могут отправляться на все четыре стороны.

— Вы не говорили мне об этом, — произнесла я, и мой голос прозвучал глухо и напряженно.

— Ты не спрашивала, — пожала плечами Лилиана. — И потом, не драматизируй. Твои парни — опытные бойцы. Они справятся. Идем, платформа уже ждет. Мальчики тоже будут — Кордэл выразил живейшее желание посмотреть на бой. Дэррек, как обычно, составит ему компанию из чистой солидарности.

Последние слова она произнесла с такой интонацией, что я сразу поняла, что Кордэл ничего не выражал, он просто поставил мать перед фактом. И это не сулило ничего хорошего.

Через полчаса я уже стояла на летающей платформе Лилианы, которая плавно парила над трибунами арены, и смотрела вниз. Зрелище было величественным и пугающим одновременно: десятки тысяч рептилоидов заполнили каменные скамьи, их чешуя переливалась всеми оттенками радуги, а гул голосов сливался в сплошной, вибрирующий рев, от которого закладывало уши. Над ареной висели огромные голографические экраны, транслирующие крупным планом каждую деталь — каждый взмах оружия, каждую каплю крови, каждое искаженное болью лицо. Овальные летательные аппараты патрулировали периметр, отслеживая любые попытки побега.

— Роскошное местечко, не правда ли? — раздался насмешливый голос у меня над ухом, и я вздрогнула.

Кордэл стоял вплотную ко мне — ближе, чем это было необходимо, ближе, чем допускали любые приличия. Его белые глаза смотрели на меня с тем самым выражением, которое я уже научилась ненавидеть, смесь превосходства, любопытства и собственнического интереса. Сегодня он был одет во все черное, и золотистые татуировки на его лице и шее ярко светились в неестественном освещении арены.

— Дэррек, посмотри, какая напряженная у нас помощница, — продолжил он, обращаясь к брату, который стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. — Кажется, она волнуется за своих друзей. Это так трогательно.

Дэррек не ответил. Он вообще редко удостаивал кого-либо словами, предпочитая молча наблюдать за происходящим своими жуткими, лишенными эмоций глазами. Но я заметила, как его взгляд скользнул по мне — коротко, оценивающе, — и тут же вернулся к арене.

— Оставь ее в покое, Кордэл, — произнесла Лилиана, не оборачиваясь. — У девочки сегодня тяжелый день.

— У всех нас тяжелый день, матушка, — отозвался Кордэл, но все же отступил на шаг, за что я была ему несказанно благодарна.

Внизу, на песке арены, уже собирались участники боя. Я сразу увидела Вонака и Бруно — они стояли вместе, плечом к плечу, и о чем-то негромко переговаривались. Оборотень был напряжен, его янтарные глаза горели, а пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались. Бруно выглядел спокойнее, но я слишком хорошо его знала, чтобы не заметить, как его рука то и дело тянется к бедру, где обычно висел меч. Меча, разумеется, не было — Претендентам не полагалось оружие перед выходом на арену.

Их противники появились из противоположных ворот. И это были не обычные бойцы. Метра по два с половиной ростом, с мощными, бугрящимися мышцами, покрытыми темной, почти черной шкурой. Из их лбов росли закрученные рога, уходящие вверх и назад, а за спинами хлестали длинные, подвижные хвосты с костяными наростами на концах. В руках каждый держал по мечу — широкому, с черненым лезвием, от которого за версту несло темной магией. Их красные, горящие адским огнем глаза обежали арену и остановились на Вонаке и Бруно.

— Викарии демонов, — негромко произнесла Лилиана, и в ее голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Редкие гости на арене. Император, видимо, решил устроить по-настоящему зрелищный бой. Твоим друзьям выпала честь сразиться с элитными бойцами.

— Вы же мне обещали, — произнесла я сквозь зубы, не отрывая взгляда от арены.

— И я сдержу обещание, — спокойно ответила Лилиана. — Их отпустят сразу после боя. Я договорилась с Жариусаном лично.

— Мертвых? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

Лилиана ничего не ответила. Молчание было красноречивее любых слов.

— Если это тот, за кого ты переживаешь особенно сильно, ему будет лучше умереть, — вмешался Кордэл, и его голос прозвучал почти буднично, словно он обсуждал меню на ужин. — Ты занята, Араш. У тебя контракт с моей матерью. Твои друзья — это твое прошлое. А прошлое имеет свойство умирать. Лучше позволить этому случиться быстро.

Я не ответила. Мой взгляд был прикован к арене, где прозвучал трубный рев и бой начался.

Первые минуты я еще надеялась, что Вонак и Бруно справятся. Они были опытными бойцами, они прошли через десятки схваток, они знали друг друга как самих себя. Оборотень трансформировался почти мгновенно — огромный снежный барс с серебристо-белой шерстью взвился в воздух и обрушился на ближайшего демона, целясь клыками в горло. Бруно, прикрывал его с фланга, не давая двум другим рогатым тварям зайти со спины.

Но демоны были быстры. Неестественно, противоестественно быстры для существ такого размера. Они двигались, словно тени, — уклонялись, уворачивались, контратаковали с той жуткой, выверенной точностью, которая выдавала в них не просто бойцов, а машин для убийства. И они использовали магию.

Первый темно-фиолетовый, почти черный сгусток энергии сорвался с ладони одного из демонов и ударил Вонака в бок. Оборотень дико, истошно взвыл, так, что у меня кровь застыла в жилах, и отлетел в сторону, кубарем прокатившись по песку. Его белоснежная шерсть мгновенно окрасилась алым, и я увидела, как из рваной раны на боку хлещет кровь. Но он поднялся. Поднялся, несмотря на боль, несмотря на рану, и снова бросился в бой.

— Впечатляющая живучесть, — заметил Кордэл с таким видом, словно комментировал скачки. — Для оборотня, я имею в виду. Обычно после такого удара они уже не встают.

Я не ответила. Мои пальцы вцепились в перила платформы с такой силой, что побелели костяшки, а взгляд был прикован к арене, где мои друзья сражались за свои жизни. Я не могла отвести глаз, не могла пошевелиться, не могла даже дышать полной грудью — каждый мускул, каждый нерв, каждая клеточка моего тела были напряжены до предела.

Второй сгусток ударил Бруно. Он успел выставить меч, и часть энергии рассеялась о сталь, но остальная достигла цели, отбросив легата на несколько метров. Он рухнул на песок, и на мгновение мне показалось, что он не встанет. Но через секунду Бруно уже медленно, с трудом поднимался, опираясь на меч, и его глаза горели той самой холодной, несгибаемой яростью, которую я так хорошо знала.

— Они долго не продержатся, — произнес Дэррек, и его голос прозвучал как приговор.

Это были первые слова, которые он сказал за все утро, и от них у меня мороз продрал по коже. Не потому, что они были жестокими. А потому, что они были правдой.

Третий сгусток — больше, темнее, плотнее предыдущих — ударил Вонака прямо в грудь. Я увидела, как энергия растеклась по его телу черными прожилками, как шерсть вспыхнула и задымилась, как огромный снежный барс, метра три в холке, отлетел метров на двадцать, словно тряпичная кукла. Он рухнул на песок, подняв облако золотистой пыли. Его тело дернулось — раз, другой, а затем замерло. Белая шерсть была уже не белой — она была красной, вся, от морды до кончика хвоста. Вонак больше не поднялся.

Бруно остался один. Один против троих рогатых демонов, которые уже предвкушали легкую победу. Он стоял, тяжело дыша, истекая кровью из десятка ран, и держал свой короткий меч обеими руками, готовый драться до конца. Его противники не спешили — они растягивали удовольствие, поигрывая своими чернеными клинками и обмениваясь короткими, булькающими смешками. Они знали, что победа у них в кармане. Знали, что этот израненный, обессиленный человек — всего лишь вопрос времени.

Я стояла на платформе и мое дыхание стало частым и поверхностным, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами все плыло от бессильной, всепоглощающей ярости. Я чувствовала, как внутри закипает та самая темно-фиолетовая энергия — энергия схлопывания, аннигиляции, — но подавляла ее усилием воли, понимая, что здесь, на этой арене, она бесполезна.

— Ты же мне обещала, — повторила я одними губами, не глядя на Лилиану.

— Я обещала, что их отпустят после боя, — ответила она, и ее голос прозвучал ровно, без каких-либо эмоций. — Бой еще не закончен.

— Мертвых не отпускают, — произнесла я. — Мертвых закапывают в песок.

Кордэл сделал шаг ко мне — я почувствовала это спиной, ощутила его присутствие за моим плечом, но ничего не сказал. Ни насмешки, ни колкости, ни дежурного «ты занята». Просто стоял и смотрел вместе со мной, как на арене разворачивается трагедия. И это молчание было хуже любых слов.

А внизу, на песке, истекающий кровью легат поднял меч и приготовился к последнему бою.

Вонак не поднимался.

Я смотрела на его неподвижное тело, распростертое на окровавленном песке, и чувствовала, как внутри что-то ломается. Не просто гнев, не просто ярость, а та самая холодная, кристально чистая решимость, которая всегда приходила ко мне в самые страшные, самые безнадежные моменты. Решимость, после которой уже не было пути назад.

Бруно остался один против троих. Он стоял, пошатываясь, истекая кровью из дюжины ран, и держал свой жалкий короткий меч обеими руками. Демоны играли с ним, как кошка с полузадушенной мышью: они переглядывались, обменивались булькающими смешками и не спешили наносить последний удар. Один из них, тот, что стоял ближе всех к легату, поигрывал своим черненым клинком и скалился, демонстрируя два ряда заостренных зубов. Второй перекатывал в ладони темно-фиолетовый сгусток энергии, готовый в любой момент обрушить его на обессиленного противника. Третий, самый высокий и массивный, просто стоял и ждал, скрестив руки на груди, предвкушая неизбежную развязку.

Я перевела взгляд на Кордэла. Он стоял в шаге от меня, все так же вальяжно облокотившись о перила платформы, и его белые глаза были устремлены на арену с выражением холодного, отстраненного любопытства. Словно все происходящее было для него не более чем интересным спектаклем, разыгрываемым для его личного развлечения. На его поясе, в простых, но явно дорогих ножнах, висел длинный, чуть изогнутый, с рукоятью, обтянутой темной кожей меч. Я видела этот меч раньше, в его комнате, и тогда он показался мне просто дорогой игрушкой. Но теперь, когда мои друзья умирали на арене, а у меня самой из оружия была лишь тонкая цепочка в волосах, этот меч выглядел как дар богов.

Мои собственные клинки остались где-то в недрах дворца, изъятые охраной после первого боя. А те два жалких кинжала, что мне удалось раздобыть за эти дни, против семидесятисантиметровых черненых лезвий демонов выглядели бы перочинными ножичками. Мне нужно было нормальное оружие. Я не раздумывала больше ни секунды.

Одним текучим, отточенным до автоматизма движением я рванулась к Кордэлу, схватилась за рукоять его меча и выдернула клинок из ножен. Россаш был застигнут врасплох — он явно не ожидал, что я посмею его обокрасть во второй раз за два дня, и на долю мгновения его рука, потянувшаяся было к оружию, ухватила лишь пустоту. Я увидела, как расширились его белые глаза — от изумления, граничащего с шоком, — но мне было уже некогда наслаждаться его реакцией.

Я перемахнула через перила платформы и прыгнула вниз.

Десять метров до песка. Ветер засвистел в ушах, а время, как всегда в такие моменты, замедлилось, растянулось в бесконечную резину. Я сгруппировалась в воздухе, подтянула колени к груди и в последний момент перед касанием распрямилась, амортизируя удар перекатом через плечо. Песок взметнулся вокруг меня золотистым облаком, но я уже была на ногах и бежала вперед, не теряя ни секунды.

Первый демон, тот, что стоял ближе всех к Бруно и скалился, предвкушая легкую добычу, даже не успел обернуться. Меч Кордэла оказался именно таким, каким я его себе представляла, идеально сбалансированным, острым как бритва и легким, почти невесомым в руке. Он вошел в спину рогатого чуть ниже основания черепа, туда, где у любого существа, имеющего позвоночник, находится самое уязвимое место. Клинок пронзил плоть с влажным, тошнотворным хрустом и вышел из груди демона, пробив его хитиновый доспех, как бумагу. Тварь захрипела, выронила свой меч и рухнула на песок, заливая его темной, почти черной кровью.

— Араш! — выдохнул Бруно, и в его голосе смешались изумление, облегчение и отчаяние. — Ну, зачем...

Я не ответила. Выдернув меч из тела поверженного врага, я развернулась к двум оставшимся демонам, готовая к новой атаке. Мышцы были напряжены, дыхание — ровным и глубоким, сознание — кристально ясным. Я вошла в боевой транс, в то самое состояние, когда мир вокруг сужается до узкого коридора между тобой и противником, и все, что существует в этом коридоре, — это клинок, удар, смерть.

Но демоны не нападали.

Они стояли, опустив свое оружие, и смотрели. Не на меня — а куда-то мне за спину. Их красные, горящие адским огнем глаза, выражали что-то, чего я никак не ожидала увидеть на мордах боевых викариев демонов. Это был страх. Самый настоящий, животный, парализующий страх — тот самый, который заставляет даже самых сильных существ забыть о бое и думать только о бегстве.

Я замерла. Пальцы сжали рукоять украденного меча, но я не стала оборачиваться сразу. Сначала я прислушалась к своим ощущениям — и почувствовала два мощных, ледяных, подавляющих источника силы. Два присутствия, которые возникли за моей спиной бесшумно и внезапно, словно материализовались из самого воздуха.

Я медленно обернулась.

На песке арены, в нескольких шагах позади меня, стояли Кордэл и Дэррек. Как они спустились с платформы, я не заметила. Может быть, спрыгнули так же, как я. Может быть, использовали какую-то из своих россашских способностей, позволявшую им перемещаться мгновенно и беззвучно. Но они были здесь — два высоких, темных, источающих древнюю, непостижимую силу силуэта на фоне окровавленного песка. Их белые глаза с вертикальными зрачками смотрели на демонов, и в этих глазах не было ни гнева, ни угрозы, ни интереса. В них вообще ничего не было — и именно это отсутствие эмоций было страшнее любой угрозы.

Кордэл скрестил руки на груди. На его губах играла та самая ленивая, надменная усмешка, которую я уже успела возненавидеть. Дэррек, как обычно, был непроницаем — его лицо, полускрытое спутанными волосами и густой бородой, казалось высеченным из камня.

Я стояла между ними и демонами, сжимая в руке украденный меч, и чувствовала, как по арене разливается холод — самый настоящий, физический холод, от которого песок под ногами начал покрываться тонкой корочкой льда. И этот холод исходил от Кордэла.

Демоны попятились. Без единого слова, без единой попытки атаковать или защититься. Они просто отступали, медленно, словно загипнотизированные, не сводя своих красных глаз с двух фигур за моей спиной. Их хвосты нервно хлестали по песку, оставляя глубокие борозды, а из глоток вырывались низкие, вибрирующие звуки — не то рычание, не то скулеж.

Я опустилась на колени рядом с Вонаком. Огромный снежный барс лежал неподвижно, его белоснежная шерсть была залита кровью — своей и, надеюсь, по большей части чужой. Бок оборотня тяжело вздымался, дыхание было хриплым и прерывистым, а из глубокой рваной раны на груди, куда пришелся тот самый темно-фиолетовый сгусток магии, все еще сочилась кровь. Но он дышал. Он был жив.

— Бруно, прикрой, — бросила я, не оборачиваясь, и принялась расстегивать свой пояс.

Легат, тяжело прихрамывая и опираясь на короткий меч, встал между мной и все еще находящимися на арене демонами. Те, впрочем, не проявляли враждебности. После появления Кордэла и Дэррека они словно забыли о том, что минуту назад собирались добить моих друзей, и теперь стояли поодаль, настороженно поглядывая то на россашей, то на меня.

Мой пояс, который Лилиана милостиво распорядилась вернуть после подписания договора, был напичкан всем необходимым для экстренной помощи. Пальцы сами нашли нужный кармашек, извлекли плоскую ампулу с регенерирующим составом и тугой сверток бинтов. Я сломала ампулу, и по пальцам растеклась густая, пахнущая травами жидкость. Быстрыми, отработанными до автоматизма движениями я принялась обрабатывать рану Вонака, втирая состав в обожженные магией края плоти. Барс дернулся и глухо застонал, но не очнулся.

— Жить будет? — спросил Бруно, не оборачиваясь.

— Будет, — ответила я. — Если я успею остановить кровотечение и запустить регенерацию. У него серьезный ожог магической природы, но резерв еще не истощен. Оборотни живучие. Высшие — особенно.

Я продолжала работать. Бинты пропитывались кровью почти мгновенно, но я не останавливалась. Руки действовали сами, пока разум лихорадочно просчитывал варианты дальнейших действий. Нам нужно было убраться с арены. Нужно было доставить Вонака в безопасное место. Нужно было...

— Тебе помочь? — раздался вдруг глухой, булькающий голос.

Я подняла голову. Один из демонов — тот самый, что минуту назад поигрывал темно-фиолетовым сгустком энергии, — стоял в нескольких шагах от меня и смотрел на раненого оборотня. Его красные глаза уже не горели боевым безумием, и в них читалось что-то похожее на... любопытство?

— Что? — переспросила я, не веря своим ушам.

— Мы можем перенести его, — повторил демон. — Куда скажешь. Он тяжелый, а ты маленькая. Одна не донесешь.

Я перевела взгляд на Кордэла. Тот стоял все в той же позе — скрестив руки на груди, — и с интересом наблюдал за происходящим. Его белые глаза встретились с моими, и уголок его рта дрогнул в легкой усмешке. Помощи от него ждать не стоило — это было ясно как день. Дэррек, как обычно, стоял молчаливой статуей, и его лицо не выражало вообще ничего.

— Ты убила одного из наших телохранителей, — продолжил демон, и его голос прозвучал почти буднично, — но мы не держим зла. Он был никем. Просто наемник. А ты... — он склонил голову набок, рассматривая меня, — ты сильная. Мы уважаем сильных.

Я моргнула. За свою долгую карьеру Идущей я видела много странного, но чтобы боевой викарий демонов предлагал помощь через минуту после того, как я убила его соратника? Такого не случалось еще никогда.

— Ладно, — произнесла я, поднимаясь на ноги и отряхивая песок с коленей. — Помогайте. Но без фокусов. Одно неверное движение — и ваш дружок отправится следом за телохранителем.

— Не сомневаюсь, — ответил демон, и его пасть растянулась в подобии улыбки, обнажив два ряда острых, как иглы, зубов.

Два оставшихся викария переглянулись, затем подошли ближе. Один из них вытянул руку — и тело Вонака, все еще находящееся в форме барса, медленно, плавно приподнялось над песком. Левитация. Я видела такое раньше, но никогда в исполнении демонов. Оборотень парил в воздухе, удерживаемый невидимой силой, и с его шерсти на песок капала кровь.

— Куда нести? — спросил первый демон.

— В загон, — ответила я. — Туда, откуда вы вышли. Там безопаснее, чем здесь.

Процессия двинулась через арену. Впереди шла я, за мной — демоны с левитирующим телом Вонака, следом — хромающий Бруно. Замыкали шествие Кордэл и Дэррек, которые, казалось, просто прогуливались, но я спиной чувствовала их присутствие — холодное, тяжелое, неотвратимое.

— Ты заметил? — негромко произнесла я, обращаясь к Бруно. — Эти двое спустились на арену, и демоны сразу перестали быть проблемой.

— Заметил, — ответил легат. — И мне это не нравится. Кто они такие, Араш?

— Россаши, — ответила я. — Древняя раса. Мать — моя нанимательница. Сыновья — моя головная боль на ближайший год.

— И что они могут?

— Понятия не имею, — честно призналась я. — Но достаточно, чтобы викарии демонов боялись их до дрожи в хвостах. Этого пока хватит.

Мы дошли до ворот. Туннель за ними был темным и узким, но демоны ориентировались в нем без труда. Они перенесли Вонака в тот самый загон, где нас держали до боя, и бережно опустили его на песок. Я снова склонилась над оборотнем, проверяя его состояние. Кровотечение почти остановилось, дыхание выровнялось, а регенерация, подстегнутая моим составом, уже начала работать.

— Он обратится, — произнесла я вслух, скорее для Бруно, чем для себя. — Скоро. Ему нужно время и покой.

— У нас есть время? — спросил легат.

— Теперь — да.

Я поднялась и посмотрела на демонов. Они стояли в стороне, у стены, и терпеливо ждали. Кордэл и Дэррек вошли в загон следом за нами и теперь расположились у входа — Кордэл все с той же ленивой усмешкой, Дэррек с обычной каменной невозмутимостью.

— Твоя работа впечатляет, — произнес вдруг Дэррек.

Я замерла. Это была, кажется, четвертая или пятая фраза, которую он сказал за все время нашего знакомства, и каждая из них звучала как приговор. Но сейчас в его голосе не было угрозы. Скорее — холодная, беспристрастная оценка.

— Что вы сказали? — переспросила я.

— Наглая девчонка, — повторил он, и в его белых глазах промелькнуло что-то очень далекое от эмоций, но все же на них похожее. — Сначала спрыгнула с платформы. Потом украла меч у моего брата — во второй раз за два дня. Потом убила викария одним ударом и даже не запыхалась. А теперь еще и демоны предлагают ей помощь. Это... необычно.

— Дэррек, ты сегодня слишком разговорчив, — заметил Кордэл, но в его голосе не было раздражения. Скорее — удивление.

— Я просто констатирую факты, — ответил тот и снова замолчал.

Я перевела взгляд с одного брата на другого. Не того поля ягоды, подумала я про себя. Не того поля. Внешне они как легаты — две руки, две ноги, человеческие черты лица. Но по ощущениям — по тому, как они двигаются, как смотрят, как молчат, — они гораздо ближе к рептилоидам. Или к чему-то еще более древнему и чуждому. Жалость? У них нет такого чувства. Благородство? Сомнительно. Скорее — холодный расчет, помноженный на тысячелетнюю скуку.

Я отвернулась и снова склонилась над Вонаком. Через несколько минут его тело начало меняться: шерсть втягивалась в поры, кости хрустели, перестраиваясь, контуры фигуры сжимались и трансформировались. Еще через минуту на песке лежал обнаженный, израненный, но совершенно точно живой мужчина. Его мутные, непонимающие глаза открылись и он посмотрел на меня.

— Араш? — прохрипел он. — Ты как... Где я?

— В загоне, — ответила я. — Живой. И это главное.

— А бой? Демоны?..

— Все кончено. Ты проиграл, но остался жив. Остальное неважно.

Он прикрыл глаза и шумно выдохнул. Его пальцы нащупали мою руку и слабо сжали ее.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что, — ответила я.

Я поднялась с песка и оглядела присутствующих. Бруно сидел у стены, вытянув раненую ногу, и обрабатывал свои раны. Демоны все еще стояли в углу, но теперь в их позах не было угрозы — скорее, терпеливое ожидание. Кордэл и Дэррек по-прежнему загораживали выход. Я встретилась взглядом с Кордэлом, и он едва заметно кивнул — то ли признавая мою правоту, то ли просто давая понять, что заметил мой взгляд.

— Что дальше? — спросил Бруно.

— Дальше — отправляю вас домой, — ответила я. — Как только Вонак сможет стоять на ногах. Лилиана обещала.

— А ты?

— А я остаюсь.

Бруно хотел что-то сказать, но передумал. Он слишком хорошо меня знал, чтобы спорить.

Я снова повернулась к демонам.

— Спасибо за помощь, — произнесла я. — Можете идти. Бой окончен.

— Мы запомним тебя, самка с фиолетовыми глазами, — ответил первый демон. — Ты сражаешься как викарий. Если захочешь еще раз скрестить клинки — найди нас. Мы будем на арене через цикл.

— Непременно, — сухо ответила я.

Демоны вышли из загона и скрылись в темноте туннеля. Я осталась стоять посреди каменной клетки, чувствуя спиной два ледяных взгляда, и думала о том, что сегодняшний день получился слишком длинным. Слишком кровавым. И слишком тревожным.

А он ведь еще не закончился.

Следующие несколько дней прошли как в тумане. Вонак восстанавливался с той поразительной скоростью, которая была свойственна высшим оборотням, но даже ему потребовалось время, чтобы залечить раны после боя с викариями демонов. Бруно хромал, но держался бодро и даже шутил, что после всего пережитого на Нурани его собственное скромное жилище на Тартосе покажется ему раем. Мбана, которую Лилиана все-таки разыскала, не отходила от меня ни на шаг, и ее алые глаза светились тихой, преданной радостью.

И вот настал день, когда я решила, что пора. Вонак достаточно окреп, чтобы перенести переход. Бруно рвался домой. Мбана, хоть и принесла мне свою нерасторжимую клятву долга, пока не знала, что будет делать в чужом мире, но я решила разобраться с этим позже. Лилиана дала добро, и я начала готовиться к построению портала.

— Я всех переправлю сегодня и вернусь, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал буднично и не выдавал того напряжения, что скручивало внутренности в тугой узел. Я надеялась, вернее, я отчаянно, всей душой надеялась, что никто из россашей не напросится с нами. Мне нужно было отправить Вонака и Бруно домой, в безопасность, и чем меньше чужих глаз увидит, куда именно я открываю портал, тем спокойнее мне будет спаться оставшийся год.

— Замечательно, — счастливо улыбнулась Лилиана, и ее голубые глаза вспыхнули тем самым опасным блеском, который я уже научилась распознавать как предвестник неприятностей. — Я попрошу Кордэла тебя проводить, заодно познакомишь его с отцом. Мальчику давно пора расширять кругозор.

— Зачем? — я скривилась в искусственной, натянутой улыбке, чувствуя, как желваки на скулах начинают предательски подрагивать. — Мы прекрасно справимся сами. Договор не позволит мне сбежать, вы это знаете не хуже меня. Да и обойти его магическую печать не получится при всем желании. Для чего беспокоить вашего сына?

— Ничего, ему полезно развеяться, — продолжала настаивать на своем Лилиана с той непреклонной, обволакивающей мягкостью, которая была страшнее любого прямого приказа. — Тем более что на Тартосе он еще ни разу не был за всю свою тысячу лет, а это, согласись, досадное упущение. Я сама скажу ему, а вы пока собирайтесь.

И, не дожидаясь, пока я придумаю очередное возражение — а у меня их на языке вертелось не меньше дюжины, — она премило, почти по-матерински улыбнулась и скрылась за дверью, оставив за собой шлейф дорогих духов и ощущение, что меня только что мастерски обвели вокруг пальца.

— Харг возьми! — не сдержалась я, когда дверь закрылась. — Вот привязалась…

Я прошлась по комнате, пытаясь унять закипающее раздражение. Мне, как личной помощнице гостьи императора, теперь позволялось гулять по дворцу относительно свободно — сказывался статус и магический контракт с Лилианой, — но даже так я то и дело ловила на себе подозрительные, а порой и откровенно презрительные взгляды рептилоидов. Что уж говорить об остальных обитателях этого дворца. Именно поэтому все мои спутники передвигались исключительно в моем сопровождении, и я не могла просто взять и оставить их одних.

— Ладно, ждите здесь, — сказала я, обращаясь к Вонаку и Бруно, которые сидели на диване и о чем-то негромко переговаривались. — Я пойду приведу Мбану. Она в саду, собирает свои бесконечные растения.

— А эту зачем с собой брать? — нахмурился Вонак, который до сих пор не до конца понимал, почему какая-то красноглазая дева с семью пальцами увязалась за нами.

— Потому что она дала мне клятву долга, — ответила я. — И потому что я не могу ее здесь бросить. Дворец Алексутиру — не то место, где стоит оставлять беззащитную гурию без присмотра. Особенно после того, что случилось.

Вонак понимающе кивнул. Он помнил историю Мбаны — я рассказала им с Бруно все, пока мы ждали разрешения на переход.

Мбану я нашла в нашем старом убежище — у зарослей дэары. Она сидела на корточках и что-то тихо нашептывала листьям, поглаживая их своими длинными, тонкими пальцами. Увидев меня, она вскочила и прижала руки к груди.

— Ты вернулась, — произнесла она, и в ее алых глазах промелькнуло облегчение. — Я боялась, что ты уйдешь без меня.

— Я не бросаю своих, — ответила я. — Собирайся. Мы уходим. Я переправлю тебя в свой мир, к отцу. Там безопасно.

— А ты?

— А я вернусь. У меня контракт.

Мбана опустила голову, но спорить не стала. Она собрала свои нехитрые пожитки — несколько пучков сушеных трав, какие-то семена, завернутые в листья, — и мы вместе направились обратно.

Когда мы вернулись в гостиную, атмосфера там стояла такая, что ее можно было резать ножом. Кордэл уже был здесь — он стоял, лениво облокотившись о дверной косяк и сложив руки на груди, и его белые глаза с вертикальными зрачками смотрели на моих друзей с тем самым выражением холодного, снисходительного превосходства, которое бесило меня до скрежета зубов.

Вонак замер в напряженной позе, и я заметила, что у него отрос хвост — верный признак того, что оборотень находится на грани трансформации. Его янтарные глаза были налиты кровью и бешенством, а пальцы скребли по обивке дивана, оставляя глубокие борозды. Бруно стоял чуть поодаль, в странной, неестественно прямой позе, словно готовился в любой момент броситься в атаку. Его рука лежала на рукояти короткого меча, который ему выдали после последнего боя.

И лишь Кордэл выглядел абсолютно расслабленным. Он стоял, прислонившись к косяку, и с откровенной усмешкой наблюдал за происходящим, словно перед ним разыгрывали спектакль для его личного развлечения.

— Что здесь происходит? — спросила я, хотя ответ был очевиден. Я слишком хорошо знала, как россаш относится к моим друзьям — как к низшим существам, к муравьям, которые иногда могут развлечь, но в целом недостойны даже презрения. Нужно было как можно скорее отправляться домой, переправлять всех и отделываться от этой навязчивой и крайне сомнительной компании.

— Ничего, — сразу ответил Бруно, немного виновато опуская глаза и медленно, с явной неохотой убирая руку с рукояти меча. — Просто знакомимся поближе с твоим будущим мужем, — добавил он как ни в чем не бывало, и в его голосе прозвучала плохо скрываемая ирония.

— Кхм… с кем? — я поперхнулась воздухом и закашлялась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Может, ослышалась? Может, это какая-то дурацкая шутка? Я подняла взгляд на Кордэла и мгновенно поняла, что не ослышалась, — очень уж самодовольное, торжествующее выражение красовалось на его чеканной физиономии. Его белые глаза сияли так, словно он только что выиграл главный приз в лотерее, а тонкие губы изогнулись в той самой невыносимой усмешке, от которой у меня сводило скулы.

— Не слушайте всякие глупости, — произнесла я зло и уверенно, глядя прямо в эти наглые белые глаза. — Я своего будущего мужа еще сама не встретила. И когда встречу — он будет выглядеть совершенно иначе. — Я обвела взглядом всю компанию, оценивая степень готовности. — Все готовы?

Вонак и Бруно кивнули. Мбана прижалась к моему плечу, нервно теребя край своей желтой накидки. Кордэл отлепился от дверного косяка и выпрямился во весь свой немаленький рост.

— Мы готовы, — сказала я, поворачиваясь к россашу. — Можем отправляться.

Тот довольно сверкнул своими белыми глазищами — они действительно сияли, эти жуткие, нечеловеческие глаза, — криво усмехнулся и с изяществом, которое выдавало тысячелетний опыт, протянул мне руку.

— Прошу вас, — произнес он и взмахнул второй рукой, словно дирижер, начинающий симфонию.

Прямо в воздухе посреди комнаты, без подготовки, без пассов, без заклинаний, открылся переход. Идеально ровный, переливающийся золотистым светом проем, сквозь который я увидела до боли знакомые очертания холмов. Вот это я понимаю… Никаких тебе линий силы, никаких расчетов координат, никакого напряжения — просто взмах руки, и портал готов. Будь я менее раздражена, я бы даже восхитилась.

Однако даже подобными фокусами меня не подкупишь. Я слишком хорошо знала цену, которую приходится платить за подобное могущество. Поэтому, проигнорировав любезно протянутую руку, я смело шагнула в портал сама, увлекая за собой Мбану. В спину мне донесся очередной короткий смешок и тихое, почти интимное обещание — или угроза? — что бегать мне осталось недолго. Но я уже напрочь забыла и о раздражавшем меня мужчине, и о его странном, противоречивом поведении, потому что увидела до боли знакомую местность.

Мы оказались на окраине столицы империи Варлен. Под ногами шуршала сухая, выгоревшая на солнце трава, в лицо дул теплый восточный ветер, приносящий запахи полыни, сухой земли и далекого моря. Внизу, в широкой долине, раскинулся город — черепичные крыши, шпили храмов, извилистая серебристая лента реки, — и при виде этого пейзажа у меня перехватило дыхание, а к горлу подступил тугой комок.

Я тряхнула головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания. С минуту я просто стояла и смотрела, впитывая каждой клеточкой ощущение того, что наконец, наконец-то я вернулась домой. Затем, взяв себя в руки, я начала строить второй переход — прямо в особняк отца. К Юргану вести россаша я не хотела, там беременная Розалин, там маленькие племянники, и ни к чему этому белоглазому аристократу появляться в их доме.

Кордэл все это время молчал и вел себя на удивление прилично — настолько, что это начинало меня настораживать. Ни одной колкой фразы, ни одной насмешливой ухмылки, ни одного вторжения в мое личное пространство. Он просто стоял чуть поодаль и смотрел на раскинувшийся внизу город с тем странным, непонятным выражением, которое я уже несколько раз ловила на его лице. Надеюсь, он продержится в таком режиме хотя бы до тех пор, пока мы отсюда не уйдем. Не хотелось бы заставлять отца волноваться сверх меры, хотя я прекрасно понимала, кого угодно, но Лэндора Тэмана не проведешь молчанием и приличным поведением.

Мы вышли из второго портала в просторном холле особняка. Запах сушеных трав, старого пергамента и оружейного масла ударил в нос, и я на мгновение зажмурилась от нахлынувших чувств. Я была дома.

По коридору навстречу мне уже шел Легарт — мой отец. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, светилось радостью, а руки уже раскрылись для объятий. Я сделала шаг ему навстречу…

И тут он застыл. Радость на его лице сменилась настороженностью, затем — холодной, непроницаемой маской. Руки опустились. Взгляд метнулся мне за спину.

Я поняла, что не прокатило.

Лэндер Тэман медленно, продолжил движение, но теперь в каждом его шаге чувствовалась та особая, пружинистая готовность, которая бывает у бойца перед схваткой. Он не отрывал настороженного, тяжелого взгляда от Кордэла, и я видела, как напряглись желваки на его скулах.

Кордэл тоже был напряжен — я заметила это краем глаза. Его обычная расслабленная поза исчезла, плечи расправились, а белые глаза смотрели на моего отца с тем же самым выражением, с каким смотрели на викариев демонов на арене. Я впервые за две недели видела россаша настолько серьезным. Это было странно и страшно одновременно. Я не совсем понимала, что, собственно, происходит между этими двумя, но воздух в холле буквально звенел от напряжения.

— Отец, — негромко позвала я, надеясь разрядить обстановку. — Все хорошо? Я вернулась. Я жива. Со мной все в порядке.

— Это у тебя нужно спросить, все ли у тебя хорошо, — произнес Легарт ледяным тоном, не отрывая взгляда от Кордэла. — И что в моем доме делает этот?

Он чуть заметно кивнул в сторону россаша, и в этом коротком жесте было столько холодного презрения, что я невольно поежилась.

— Отец? — услышала я удивленный голос Кордэла. Я обернулась. Россаш смотрел на меня, и его белые глаза были полны искреннего, неподдельного изумления — эту эмоцию на его лице я тоже наблюдала впервые за все время нашего знакомства. — Это что — твой отец? Вот этот человек?

— Почему он не может быть моим отцом? — я пожала плечами и развернулась к обоим мужчинам, переводя возмущенный взгляд с одного на другого. — Мне кто-нибудь расскажет, что здесь происходит?! Почему вы смотрите друг на друга так, словно прямо сейчас начнете крушить стены?

— Что происходит? — неожиданно раздался голос откуда-то сбоку, и из портала, открывшегося прямо посреди холла, вышел Юрган, мой старший брат. Он был в полном боевом облачении — кожаный доспех, меч на поясе, наручи с рунами, — и его лицо не предвещало ничего хорошего. — Ты привела в наш дом врага, сестра. Вот что происходит.

Врага? Я переводила взгляд с отца на брата, с брата на отца, и чувствовала, как внутри закипает знакомая, холодная ярость. Чего еще я не знаю? Молодец папочка с братиком, скрывают от меня кучу тайн, а теперь еще и возмущаются, словно я нарочно притащила в дом самого опасного существа во всех мирах.

— Врага не врага, — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и рассудительно, — но у меня контракт с его матерью на целый год. Магический контракт, заверенный по всем правилам. Поэтому прошу ваши разногласия — какими бы древними и глубокими они ни были — временно забыть и меня своими напряженными физиономиями не нервировать. Я устала, я соскучилась по дому, я дико хочу есть и спать, а не разбираться в политических интригах. Раз вы, как выяснилось, уже знакомы — развлечете гостя сами. Я — к племянникам.

Произнеся эту тираду на одном дыхании, я схватила Мбану за руку и решительно направилась вглубь дома. Девочке ни к чему находиться в такой напряженной, взрывоопасной обстановке. Пристрою ее пока у Розалин, жены Юргана — может, та и не убьет меня из ревности за то, что я притащила в дом какую-то красноглазую незнакомку. Кто ее знает, попытка не пытка.

Кордэл было дернулся в нашу сторону — я заметила это движение краем глаза, — но на его пути мгновенно, без единого слова, встали Вонак и Бруно. Двое моих бойцов заслонили проход, и их позы недвусмысленно говорили: дальше ты не пройдешь. Этого мгновения нам хватило. Я на прощание махнула рукой всем присутствующим — жест вышел небрежным и почти легкомысленным, хотя внутри у меня все дрожало от напряжения, — и мы с Мбаной исчезли в портале.

Последнее, что я увидела перед тем, как переход закрылся, — лицо отца, полное боли и гнева; лицо брата, холодное и решительное; и лицо Кордэла, на котором застыло выражение, которого я никогда раньше не видела. Не насмешка, не превосходство, не скука.

Что-то другое.

Что-то, чему я пока не могла найти названия.

Мы задержались в особняке отца ровно на сутки. Я планировала переправить Вонака, Бруно и Мбану, убедиться, что они в безопасности, и немедленно возвращаться на Нурани — контракт с Лилианой не предусматривал длительных каникул. Но отец настоял на том, чтобы я осталась хотя бы на одну ночь. «Ты выглядишь паршиво», — произнёс он своим обычным сухим тоном, за которым я давно научилась распознавать беспокойство. И я не стала спорить. Мне действительно требовался отдых — полноценный, в тишине и безопасности, в окружении родных стен.

Вечер прошёл на удивление мирно. Я ожидала, что присутствие Кордэла в доме будет искрить, как оголённый провод в луже, но россаш, к моему величайшему изумлению, вёл себя безупречно. Он не покидал гостевого крыла, не провоцировал отца, не отпускал своих обычных насмешливых комментариев. Когда мы собрались за ужином — я, отец, Юрган и Розалин с мальчиками, — Кордэл вежливо отказался присоединиться, сославшись на усталость. Я знала, что это неправда — россаши не устают так, как люди, — но оценила этот жест. Он дал нам возможность побыть семьёй. Настоящей семьёй, без чужаков и без напряжения, висящего в воздухе.

Мои племянники, близнецы, которым недавно исполнилось пять, ни на шаг не отходили от меня весь вечер. Они сидели у меня на коленях, дёргали за волосы, требовали рассказать о других мирах и задавали бесконечные вопросы о том, почему у тёти Араш теперь такие необычные глаза. Я отшучивалась, трепала их по головам и чувствовала, как внутри постепенно разжимается тугой узел, который скрутился там за всё время моего пребывания на Нурани. Мбана, которую я представила, как свою спутницу и должницу, быстро нашла общий язык с Розалин — они вдвоём ушли в сад, и Мбана что-то увлечённо рассказывала о растениях, жестикулируя своими тонкими семипалыми руками. Вонак и Бруно отсыпались в гостевых комнатах, восстанавливая силы после арены.

Отец был непривычно молчалив. Он сидел во главе стола, потягивал из кубка своё любимое терпкое вино и смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Я ждала, что он сам начнёт разговор. Что объяснит мне, почему россаши — враги нашего рода. Что расскажет, откуда он знает Лилиану и её сыновей. Но он молчал.

Я не спрашивала. Не потому, что мне было всё равно — мне было очень даже не всё равно, а потому, что я слишком хорошо знала своего отца. Если он не говорит, значит, на то есть веские причины. Значит, информация либо бесполезна для меня сейчас, либо опасна. И давить на него было бессмысленно — он всегда говорил ровно столько, сколько считал нужным, и ни словом больше. Эту черту я унаследовала от него в полной мере. Захочет рассказать — расскажет сам. Не захочет — я всё равно узнаю. Рано или поздно.

— Когда ты вернёшься? — спросила Розалин, отрывая меня от размышлений. Она сидела напротив, обнимая задремавшего на её плече младшего из близнецов, и смотрела на меня с той спокойной, мудрой теплотой, которая всегда меня в ней подкупала.

— Через год, — ответила я. — Контракт заключён на год. Если ничего не случится — ровно через год я вернусь. Может, раньше.

— Ты можешь вернуться раньше? — удивился Юрган, и в его голосе прозвучала надежда.

— Если Лилиана расторгнет договор, — пояснила я. — Но пока я ей нужна. В качестве личной помощницы. И няньки для её сыновей.

Юрган фыркнул.

— Ты — и нянька. Это даже представить трудно.

— Мне тоже, — честно ответила я.

Мы посидели ещё немного, но вскоре Розалин увела детей спать, а мужчины разошлись по своим делам. Я осталась за столом одна, глядя на догорающие свечи и размышляя о том, что завтра мне снова предстоит шагнуть в неизвестность. На этот раз — в компании Кордэла, чьи мотивы были для меня всё ещё загадкой, и с контрактом, который связывал меня с его матерью.

Утром, когда первые лучи местного солнца, залили холл особняка золотистым светом, мы прощались.

Отец ждал меня у выхода. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с тем самым непроницаемым выражением, которое я так хорошо знала. Я подошла к нему и остановилась в шаге.

— Ты не хочешь мне ничего рассказать? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.

— Не сейчас, — ответил он. — Когда придёт время — ты узнаешь всё.

Я кивнула. Я ожидала этого ответа.

— Береги себя, — произнёс он, и в его голосе дрогнуло что-то, что он тщательно скрывал. — И помни, что бы тебе ни говорили, ты — моя дочь. И ты всегда можешь вернуться домой.

Я быстро и порывисто обняла его и, не оглядываясь, шагнула в портал, который уже открыл Кордэл. Впереди был Нурани. И год службы у Лилианы Д'Эрвил.

Я поняла, что мы с Кордэлом попали не совсем в тот Нурани, где нас ждала Лилиана, почти сразу, едва мы вышли из портала. Когда попали не в привычные дворцовые коридоры, не в Велийский сад и не в покои для высоких гостей, а в самую настоящую пустыню. Под ногами до самого горизонта простирался золотистый, мелкий песок, над головой сияло местное светило — не такое яркое, как Солярис, которого мы еще не видели, но достаточно жаркое, чтобы заставить меня пожалеть об отсутствии головного убора. Где-то вдалеке, приблизительно в километре, виднелись очертания столицы — те самые высокие шпили и купола, которые я уже успела изучить за время своего пребывания на Нурани.

Я машинально двинулась к городу, но не успела сделать и нескольких шагов, как Кордэл остановил меня, крепко схватив за локоть. Его пальцы сомкнулись на моей руке с той самой властной, не терпящей возражений хваткой, которая всегда вызывала у меня желание немедленно вырваться и врезать ему по наглой физиономии. Что я, собственно, и сделала — вывернулась одним резким, отточенным движением и возмущенно уставилась на россаша.

— Что на этот раз? — процедила я, потирая локоть. — Мы вроде уже договорились, что хватать меня без предупреждения — плохая идея.

— Успокойся, — произнес он, и это прозвучало настолько неожиданно серьезно, что я действительно замерла. Никакой привычной насмешки, никакой ленивой ухмылки — только холодная, оценивающая сосредоточенность. — Посмотри на флаги. Они не императорские.

Я перевела взгляд на городские стены и прищурилась, пытаясь разглядеть то, о чем он говорил. Над главными воротами, над сторожевыми башнями и над куполом дворца развевались длинные, узкие полотнища, трепещущие на горячем ветру. И они были зеленого цвета. Ярко-зеленого, почти такого же, как чешуя у тех рептилоидов-охранников, что конвоировали нас в загонах. А в империи Дрэморэ, насколько я успела узнать за время своего пребывания, все имперские флаги были белыми — в цвет императорской семьи. Я видела их над ареной, над дворцом, над летательными платформами.

— Ты прав, — медленно произнесла я, все еще не веря своим глазам. — Они зеленые. Может, пока мы гуляли по мирам, здесь произошел переворот? Или ящеров кто-нибудь захватил? Какая-нибудь другая раса?

Я высказала свои предположения вслух, но Кордэл лишь отрицательно покачал головой, и его белые глаза сузились, словно он пытался разглядеть что-то недоступное моему зрению.

— Врагов у империи в этом мире нет точно, — пояснил он, и его голос прозвучал задумчиво, почти рассеянно. — Ящерам нет равных на Нурани, по крайней мере, в этом временном отрезке. А переворота не может быть априори, потому что следующий император еще не вылупился. Жариусан Кунтрапинарис все еще на троне, и свергнуть его невозможно физически — так устроена их магия престолонаследия.

— Не вылупился? — переспросила я, и мой голос прозвучал, наверное, глупее, чем мне хотелось бы.

— А ты не знала? — Кордэл бросил на меня короткий, удивленный взгляд. — Рептилоиды размножаются, откладывая яйца. Как обычные ящеры в твоем мире — те, на которых ты так любишь ездить верхом.

Я подавила неуместный смешок. Так вот оно что. Значит, рептилоиды — яйцекладущие. Впрочем, чему я удивляюсь? Они и внешне напоминают ящеров, только прямоходящих и наделенных разумом. Логично, что и размножаются они соответствующе.

— Правда, ждать потомство им приходится ровно сто лет, — добавил Кордэл таким будничным тоном, словно сообщал прогноз погоды.

— Сколько?! — я поперхнулась воздухом.

— Сто лет. Чего только не бывает в разных мирах.

Я потрясла головой, отгоняя лишние мысли. Ладно, сто лет так сто лет. Сейчас меня волновало другое, почему флаги зеленые и куда, собственно, мы попали. Но Кордэл, судя по всему, решил не тратить время на пустые разговоры. Он оставил меня за невысокой песчаной насыпью, велев сидеть тихо и не высовываться, а сам отправился на разведку — бесшумной, скользящей походкой, от которой у меня до сих пор мурашки бежали по спине.

А мне-то, в принципе, что? Пусть идет. Я и на песочке посижу с удовольствием, тем более что он здесь был точно такой же теплый и мягкий, как и везде на Нурани. Я привалилась спиной к насыпи, вытянула ноги и позволила себе ненадолго прикрыть глаза. Жара, усталость после перехода и монотонное шуршание песка сделали свое дело — я незаметно для себя задремала.

Разбудил меня звук шагов. Много шагов, перемежаемых характерным шипением и позвякиванием металла. Я резко распахнула глаза и вжалась в песок, молясь, чтобы меня не заметили. Мимо, совсем близко — буквально в нескольких десятках метров от моего укрытия, — проходил небольшой караван. Коричневые и зеленые рептилоиды, одетые в грубые кожаные доспехи, вели за собой закованных в тяжелые цепи пленников. И пленники эти были белыми. Не просто бледнокожими, как я или Кордэл, а именно белыми — с чешуей чистейшего, почти светящегося белого цвета, которая так напоминала мне окрас пария Домиуса и других высокородных ящеров.

Рептилоиды подгоняли пленников странными палками, из которых время от времени вылетали короткие голубые молнии — небольшие силовые разряды, похожие на те, что я видела у охранников в загонах. Белые ящеры вздрагивали, спотыкались, но продолжали идти, понуро опустив головы. Один из них — совсем молодой, судя по размеру и еще не до конца сформировавшимся чертам лица, — упал на колени, и конвоир тут же ударил его разрядом в спину. Пленник тонко, пронзительно закричал и с трудом поднялся на ноги.

Я смотрела на это широко раскрытыми глазами и не могла поверить в происходящее. Как такое вообще может быть? Белая расцветка чешуи означает принадлежность к императорской семье — я усвоила это железно, после всех своих наблюдений и разговоров. И вот теперь императорских отпрысков гонят в цепях, как рабов? Этого не могло быть в том Нурани, который я знала. Это было невозможно, немыслимо, противоестественно.

Просидев в полном недоумении еще около часа, пока наконец не вернулся Кордэл, я так и не смогла найти внятного объяснения происходящему. Россаш появился из-за бархана так же бесшумно, как и исчез, и по его лицу я сразу поняла: он тоже что-то узнал. Что-то, что ему очень не понравилось.

— Там, в городе, — начал он, и его голос прозвучал глухо и напряженно, — все иначе. Зеленые правят. Белые — в цепях. Императорский дворец занят кем-то из зеленой знати. Жариусана нет на троне. По крайней мере, того Жариусана, которого мы знаем.

Я слушала его и чувствовала, как в голове постепенно складывается картинка — невероятная, невозможная, но единственная, которая объясняла все. Мы просто попали в другую реальность Нурани. Где по какой-то причине — случайной мутации, иного исхода давней войны или просто прихоти мироздания — доминирующим окрасом стал зеленый, а не белый. И теперь зеленые рептилоиды были здесь хозяевами, а белые — рабами.

Очень интересно. Как такое вообще могло произойти? Может, Кордэл специально направил портал в эту реальность? Я бы даже не удивилась — с него станется. Он обожает свои загадочные эксперименты и непонятные игры. Я-то уж точно ничего не делала с координатами — мой портал был настроен на тот Нурани, который я знала. Но Кордэл открывал переход сам, без подготовки, одним взмахом руки. Кто знает, что у него там в голове и какие именно координаты он задал?

Естественно, говорить ему о том, что я поняла, куда именно мы попали, я не стала. Пусть сам делится информацией, если захочет. А он, судя по всему, делиться не спешил. Пробормотав что-то невразумительное о том, что мы, дескать, вышли в другом мире, отдаленно похожем на Нурани, мужчина принялся строить новый портал. Я молча наблюдала за ним, скрестив руки на груди. Второй переход он открывал дольше и тщательнее, чем первый, — видимо, учел предыдущую ошибку.

На следующий переход мы оказались на возвышенности. За нашими спинами возвышалась огромная, уходящая в самое небо гора с темным провалом пещеры у подножия, а впереди, насколько хватало глаз, снова простирались бесконечные пески. И как-то слишком ярко светило местное солнце. Нет, не так — СЛИШКОМ ярко. Я прищурилась, подняла голову к небу, пытаясь разглядеть источник света, и чуть не сожгла себе глаза. Звезда, висевшая прямо над нами, была огромной — чудовищно, противоестественно огромной, — и закрывала собой едва ли не половину небосвода. От нее исходил такой мощный, всепоглощающий жар, что воздух вокруг нас дрожал и плавился, а песок под ногами, казалось, начинал нагреваться прямо сквозь подошву ботинок.

— Не смотри! — рявкнул Кордэл, но его предупреждение запоздало.

Меня резко дернули к скале, в тень, и только тогда я обратила внимание, что моя одежда начала тлеть. Тонкие струйки дыма поднимались от плеч и рукавов жакета, а кожа на открытых участках рук покраснела и покрылась волдырями. Я зашипела от боли и прижалась спиной к холодному камню.

— Давай быстрее, иначе поджаримся, — нетерпеливо произнес мужчина, подталкивая меня в сторону пещеры.

Но я все еще не могла оторвать взгляда от неба. Потому что звезд на небосводе было три. Три! Одна — та самая гигантская, что закрывала полнеба, — и две поменьше, но все равно невероятно огромные по сравнению с любым нормальным солнцем. Они висели в вышине, окруженные ореолами раскаленного газа, и заливали поверхность планеты убийственным, всепожирающим жаром. Я никогда не видела ничего подобного. Даже в самых экстремальных мирах, где мне доводилось бывать, небесная механика не была настолько... враждебной к жизни.

— Это Солярис, — произнес Кордэл, заметив мой ошарашенный взгляд. — Точнее, три звезды этой системы. Раз в сто лет они выстраиваются таким образом, что их совокупное излучение выжигает всю поверхность Нурани. Это длится несколько часов, но за это время здесь не остается ничего живого — ни растений, ни животных, ни разумных. Пойдем, нам нужно уйти как можно глубже, пока камни не начали плавиться.

Перестав упираться, я наконец отмерла и позволила россашу увести меня под своды пещеры. Здесь было темно, прохладно и удивительно уютно — по крайней мере, по сравнению с адским пеклом снаружи. Осмотревшись, мы обнаружили, что проход идет вглубь горы, извиваясь и разветвляясь, и, долго не раздумывая, направились внутрь. С каждым шагом испепеляющий жар проникал все глубже, и я чувствовала, как камни под моими ногами постепенно раскаляются. Даже суперпрочная, зачарованная подошва моих ботинок начинала пропускать тепло, идущее снизу, и мне казалось, что я ступаю по раскаленной сковороде.

Неужели нас угораздило попасть в тот самый миг, когда этот мир будет выжигаться своими звездами? Я наблюдала подобное раньше, в других вселенных, но там это выглядело совершенно иначе. Здесь же все было пропитано какой-то древней, ритуальной жутью, и я чувствовала, как внутри нарастает тревога.

— Что происходит? — не выдержала я наконец. — Ты можешь мне объяснить, почему твои порталы выводят нас неизвестно куда? Сначала не тот Нурани, с зелеными флагами и белыми рабами. Теперь вот это — три звезды и адская жара. У тебя что-то с навигацией или ты просто экспериментируешь на мне?

— Сам ничего не пойму, — недоуменно пожав плечами, ответил Кордэл. Он шел впереди, и выражения его лица я видеть не могла. — Но мне и самому интересно. Такие сбои случаются раз в несколько столетий, не чаще.

— А мне-то как интересно, — пробормотала я себе под нос.

Но мужчина внезапно повернулся и, лукаво подмигнув мне своими белыми глазищами, пошел дальше как ни в чем не бывало. Я замерла на мгновение, переваривая этот жест. Нет, все-таки он знает. Знает, что я знаю, где именно мы гуляем. Или все же не знает? Эта его фирменная загадочная ухмылочка могла означать все что угодно — от признания до обычного кокетства.

Размышляя и сомневаясь, я не забывала внимательно прислушиваться и принюхиваться к окружающей среде. Эта привычка, вбитая в меня годами тренировок в Храме Хаоса, работала безотказно. Поэтому, когда перед нами внезапно оказалось два ответвления туннеля, я, не задумываясь, обогнула остановившегося в нерешительности Кордэла и направилась по правой ветке. Именно оттуда я чувствовала знакомый, характерный запах рептилоидов — тот самый мускусный аромат с примесью металла, который я научилась распознавать еще в загонах. Мужчина, не сказав ни слова, последовал за мной, и я отметила про себя, что он не стал спорить. Значит, доверяет моему чутью. Или просто не хочет тратить время на пререкания.

Скользкие ледяные скалы, холодный пронизывающий ветер и хлесткий, пробивающий через тонкий жакет ливень — до этого момента я не знала, что такое холод. Настоящий, всепоглощающий, пробирающий до самых костей холод, от которого не спасают ни магия, ни тренировки, ни врожденная регенерация. Я висела на отвесной скале, вцепившись онемевшими, превратившимися в ледышки пальцами в абсолютно гладкую, словно отполированную поверхность, и чувствовала, как жизнь медленно, капля за каплей, покидает мое измученное тело.

Пальцы соскальзывали. Медленно, неумолимо, миллиметр за миллиметром. Я пыталась найти хоть какую-то опору — крошечный выступ, трещину, неровность, за которую можно было бы зацепиться, но мои ноги лишь беспомощно скребли по ледяной глади, не находя ничего. Мне больше не за что было держаться. Я повернула голову назад, насколько позволило затекшее плечо, и посмотрела вниз. Там было метров семьдесят, не меньше, и после падения с такой высоты не выживают однозначно — никакая регенерация не спасет, никакая магия не смягчит удар о торчащие внизу острые как бритвы скалы. А между скалами, в узких расщелинах, кишела стая тварей с Изнанки — черных, лысых, красноглазых, с длинными конечностями и клацающими пастями, полными изогнутых, как рыболовные крючья, зубов. Они уже чуяли добычу. Они уже задирали свои уродливые головы вверх и низко, утробно, предвкушающе выли.

Доля секунды — и моя рука соскальзывает окончательно.

В этот краткий, растянувшийся в вечность миг я успела подумать только о том, что буду падать спиной на тварей. Может, хоть одну зашибу своим телом. Может, хоть одна из этих тварей отправится в бездну вместе со мной. Пусть последнее, что я увижу в этой жизни, будет черное, как непролазная тьма, небо чужого мира, который я так и не смогла понять и который теперь станет моей могилой.

Но я не пролетела и метра.

Руку резко, сильно, почти вырывая из плечевого сустава дернули вверх. Боль была такой острой и неожиданной, что я вскрикнула, и мой крик эхом разнесся над ледяными скалами, перекрывая даже вой тварей внизу. Мои глаза, залитые ледяной водой и затуманенные болью, встретились с другими глазами — белыми, с вертикальным зрачком, которые смотрели на меня сверху вниз. Эти глаза больше не были равнодушными. В них горело что-то, чему я не могла найти названия. Что-то, чего я никогда раньше не видела на лице этого мужчины.

Он не бросил, вернулся.

Одним мощным, нечеловеческим рывком меня подтянули вверх, и через секунду я уже стояла перед Дэрреком Д'Эрвилом, практически касаясь его груди. Мои ноги дрожали и подгибались, легкие горели огнем, а перед глазами все еще плавали черные пятна, но я стояла. Стояла на твердой поверхности, а не падала в пропасть. И это было сейчас единственным, что имело значение.

От мужчины исходило самое настоящее, живое, почти осязаемое тепло тепло и спокойная, глубокая уверенность, которая странным образом передавалась и мне. Я мгновенно забыла о своих израненных в кровь руках — подушечки пальцев были стерты до мяса, ногти сломаны, ладони покрыты глубокими порезами от острых как стекло краев льда. Забыла о поломанных ребрах, которые ныли при каждом вдохе, — кажется, пока я карабкалась по скалам, одна из тварей все-таки достала меня, ударив чем-то тяжелым в бок. Забыла о превратившихся в сосульки волосах — мокрые пряди замерзли на ветру и теперь звенели, как стеклянные палочки, при каждом движении головы. Все заживет. Не в первый раз, не в последний. Регенерация справится, нужно только дать ей время. Волосы уже начали оттаивать от тепла, исходящего от мужской груди, и теплые капли воды стекали за шиворот и без того мокрой одежды, прокладывая дорожки по позвоночнику. Мне было тепло. Впервые за этот бесконечный, чудовищный день мне было по-настоящему тепло.

— Жива? — не то спросил, не то констатировал факт Дэррек, и его голос прозвучал так же ровно и бесцветно, как всегда. Никаких эмоций. Никакого волнения. Просто сухая констатация факта.

— Спасибо, — выдохнула я, все еще пытаясь отдышаться. — Ты как раз вовремя. Твари внизу едва не давились слюной от предвкушения. Думаю, я бы им понравилась. С хрустящей корочкой.

Я нервно усмехнулась и невольно оглянулась назад, через плечо. Мы стояли над самым обрывом — крошечный каменный пятачок метров десять в диаметре, со всех сторон окруженный отвесными скалами и черным, клубящимся туманом. Сделай я сейчас одно неосторожное движение, один неверный шаг назад — и окажусь там, откуда только что спаслась. От этой мысли стало неуютно, хотя раньше я за собой боязни высоты не замечала. Наверное, всему есть предел. Даже моему бесстрашию.

Тепло внезапно ушло — значит, Дэррек отошел. Я обернулась и увидела, что он стоит на другой стороне этой крошечной площадки, у самого края пропасти, и спокойно, почти задумчиво рассматривает что-то внизу, в клубящейся черной мгле. Такой же холодный и равнодушный, как, впрочем, и всегда. Ни следа того странного, почти встревоженного выражения, которое я заметила в его глазах, когда он вытаскивал меня из пропасти. Показалось? Должно быть, показалось. Свет так упал. Или у меня начались галлюцинации от холода и усталости.

Впрочем, неважно. Спас — и на том спасибо. Умирать так рано мне совершенно не хотелось.

Я огляделась более внимательно, оценивая наше положение. Мы оказались на отвесной скале метров десять в диаметре — крошечный островок относительно твердой поверхности посреди бескрайнего океана из таких же скал. Вокруг, насколько простирался взгляд, были тысячи, десятки тысяч таких же каменных пиков — острых, зазубренных, торчащих из черного тумана, словно клыки какого-то гигантского, мертвого чудовища. Пейзаж был настолько чуждым и неестественным, что мой мозг отказывался воспринимать его как реальность. Ни неба, ни горизонта — лишь бесконечные скалы, черный туман и далекие, едва слышные завывания тварей, которые все еще кишели где-то внизу.

Шансов на спасение не было. Я это понимала с холодной, отстраненной ясностью. Энергии в пространстве не наблюдалось — я проверила это первым делом, потянувшись к линиям силы. Ничего. Абсолютно ничего. Даже тех слабых, надорванных нитей, что были в загонах Нурани, здесь не было и в помине. Это означало, что портал мне не построить. Изнанка высасывала магию, как губка высасывает воду, оставляя после себя лишь пустоту и холод.

Но Дэррек как-то сюда добрался? Он появился из ниоткуда, в самый последний момент, когда я уже практически летела в пропасть. И каким образом он меня нашел — на этой конкретной скале, в этом бескрайнем лабиринте из камня и тумана? Вопросы роились в моей голове, но задавать их вслух не было сил. Надежда была только на россаша. Если кто и мог вытащить нас отсюда, то только он.

— Есть идеи? — не выдержала я затянувшегося молчания. Вниз смотреть не хотелось совершенно — что я там не видела? Черных лысых красноглазых тварей, которые карабкаются по отвесным скалам с той же ловкостью, с какой я карабкалась, пока спасалась от них? Так я на них уже нагляделась, когда ползла как липкопузый скотч по этим проклятым скалам без малейшего намека на уступы, выемки или хотя бы небольшие щели, за которые можно было бы зацепиться.

Мужчина на мой вопрос ничего не ответил. Он лишь отошел от края пропасти, медленно, неторопливо, словно мы были не на Изнанке в окружении тысяч голодных тварей, а на светском приеме, и поднял на меня свой ничего не выражающий, пустой взгляд.

— Разберемся, — произнес он.

— И все? — я удивленно уставилась на него, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Что значит — разберемся? Ты можешь просто сказать, можешь ты вытащить нас отсюда или нет?!

Мой голос прозвучал громче и резче, чем я хотела, и я сама удивилась своей внезапной вспышке. Вот не замечала я за собой раньше такой эмоциональности. Я всегда была сдержанной, холодной, контролирующей каждое слово и каждый жест. Что со мной происходит? Неужели Изнанка действует на меня так же, как действует на всех остальных, — вытягивая не только магию, но и эмоциональный контроль?

Дэррек, полностью игнорируя мои вопросы, снова подошел к краю скалы и посмотрел вниз, в клубящийся туман. Его лицо было абсолютно бесстрастным, но в позе, в том, как он держал плечи, мне почудилось какое-то напряжение. Что он там высматривает? Что можно увидеть в этой черной, клубящейся мгле?

— Оружие есть? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да, — автоматически ответила я, чувствуя, как раздражение постепенно уступает место привычной боевой готовности. Мои руки сами собой метнулись к бедрам, проверяя наличие клинков в ножнах. На месте. Слава богам, хоть что-то в этом мире постоянно. — От кого мы собираемся отбиваться? От тумана? Или будем прорубать себе ход сквозь скалу? — иронически поинтересовалась я, хотя внутри уже все сжалось в предчувствии неизбежного.

— Просто посмотри туда, — спокойно ответил он, едва заметно кивнув вниз.

Неужели... Я быстро, в два шага преодолела расстояние до края и уже вполне спокойно, без прежнего головокружения, посмотрела вниз, туда, где недавно копошились тысячи тварей, ожидая моего падения.

Моя догадка подтвердилась. Вот засада!

Они ползли к нам. Сотни, тысячи тварей Изнанки — черных, лысых, красноглазых, с длинными паучьими конечностями, — ползли по отвесным скалам вверх, к своей потенциальной добыче. Их было так много, что скалы, казалось, шевелились, покрытые живым, копошащимся ковром из хитина, когтей и клацающих челюстей. Они двигались быстро, очень быстро, и до ближайших оставалось не больше пары минут.

Ну, это они зря. Очень зря.

Я быстро обошла наше крошечное убежище по периметру, оценивая обстановку. Твари ползли с трех сторон, покрывая скалы сплошным шевелящимся слоем. Но с четвертой стороны скалы имели настолько острые вершины и располагались так часто, образуя почти сплошную стену из каменных игл, что даже порождения тьмы не решились пробираться по ним. Это был наш единственный шанс — узкий сектор, который нам не нужно было защищать.

Не успела я достать свои клинки из ножен, как Дэррек уже выхватил свой меч. Тот самый, который я видела у него раньше — длинный, с клинком, переливающимся всеми цветами радуги, словно внутри стали было заключено северное сияние. Радужный — так он его называл? Или это я сама придумала? Неважно. Меч россаша светился в полумраке Изнанки, разгоняя черный туман, и от этого света твари на мгновение замешкались, зашипели, прикрывая глаза лапами.

Первые твари уже подобрались совсем близко. Я видела их перекошенные, лишенные всякого подобия разума морды, с которых на лед капала густая, зеленоватая слюна. Я видела их красные, горящие голодом глаза. Я слышала их дыхание — сиплое, клокочущее, влажное.

— Как только я скажу — «Сюда», бросаешь все и бежишь ко мне, — неожиданно произнес Дэррек, и его голос прозвучал все так же ровно, но в нем появилась какая-то новая, несвойственная ему прежде интонация. Приказ? Нет, скорее предупреждение. — Поняла?

— Что будем делать? — спросила я, выхватывая оба клинка и занимая позицию справа от него. Первая тварь — крупная, массивная, с капающей с клыков зеленой слюной — уже перевалилась через край скалы и бросилась на меня. Я встретила ее ударом левого клинка, снося уродливую голову одним точным, выверенным движением. — Прощаться?

Тело твари рухнуло на лед, задергалось в конвульсиях, заливая все вокруг зеленоватой слизью. Я сбросила его в пропасть пинком ноги, и вторая тварь, карабкавшаяся следом, полетела вниз вместе с ним.

— Или знакомиться поближе? — продолжила я, не прерывая движения и встречая третью тварь.

— Обниматься и спасаться, — неожиданно ответили мне.

Я едва не выронила клинки. Что?! Мне послышалось? Я отчаянно хотела обернуться и посмотреть на его лицо, чтобы понять, не шутит ли он, но следующая партия тварей не дала мне этого сделать. Они лезли и лезли, одна за другой, и каждая следующая волна была многочисленнее и агрессивнее предыдущей. Складывалось впечатление, что господин Д'Эрвил изволил шутить — в этой безнадежной, смертельно опасной ситуации, на Изнанке, в окружении тысяч голодных тварей. А одно это поражало похлеще, чем то, что мы оказались вдвоем в этом страшном и жестоком мире.

Я не знаю, сколько прошло времени с того момента, как Дэррек вселил в меня эту крошечную, иррациональную надежду на спасение. Минуты? Часы? Вечность? Время на Изнанке текло иначе — оно то растягивалось, то сжималось, подчиняясь каким-то своим, непостижимым законам. Я знала только одно: если твари не закончатся прямо сейчас, никакая надежда мне не поможет. Я просто рухну от усталости, и тогда они сожрут меня заживо.

Дыхание давно сбилось. Рук я практически не чувствовала — они превратились в два механических продолжения клинков, которые разили, рубили, кололи, не требуя участия сознания. Что такое холод, я давно забыла — тело онемело настолько, что я перестала его ощущать. Мои волосы, еще недавно превратившиеся в сосульки, теперь были покрыты не льдом, а густой зеленоватой кровью тварей — спасибо хоть на этот раз не кислотная, иначе от моей головы уже ничего бы не осталось. Я не ощущала ни рук, ни ног, ни боли в сломанных ребрах — я просто на автомате размахивала клинками, уворачивалась, отпрыгивала и практически ничего не чувствовала.

Смотреть, как там россаш, я даже не пыталась — некогда было. Но если он до сих пор не позвал меня, значит, держится. Никто не подполз со спины, и на том спасибо. Ему вообще достался участок в два раза шире моего, и я смутно, краем сознания, удивлялась тому, как он справляется.

Одна из тварей — намного крупнее своих собратьев, размером с доброго быка, — попыталась напасть сбоку. Я заметила ее в последний момент и отбилась из последних сил, но убить и сбросить вниз такую тушу я не могла физически — мои мышцы уже просто отказывались подчиняться. Поэтому я просто оттолкнула ее, надеясь, что она потеряет равновесие и сорвется сама, и отвернулась к следующей — мелкой, но очень юркой, — что едва не стоило мне жизни.

Я не видела, как та громадная тварь, которую я оттолкнула, удержалась на краю. Не видела, как она развернулась и бросилась на меня со спины. Не видела, как ее уродливая пасть раскрылась, целясь мне в затылок.

Я вообще ничего не видела. Потому что мир вокруг внезапно схлопнулся в ослепительную, радужную вспышку, и я потеряла сознание.

Очнулась я только от того, что кто-то тряс меня как тряпичную куклу. Сильные руки держали меня за плечи, встряхивали, не давая соскользнуть обратно в беспамятство, и чей-то голос — низкий, глухой, встревоженный — пробивался сквозь ватную пелену, окутавшую сознание. Звуки слышались общим фоном, неразборчивым гулом, и сначала я ничего не понимала — где я, что со мной, кто меня держит. Но постепенно, слово за словом, смысл происходящего начал доходить до моего затуманенного мозга.

Я была в объятиях Дэррека. Во всяком случае, трепал меня именно он — держа обеими руками за плечи и периодически встряхивая, словно пытался привести в чувство. Его длинные, спутанные волосы щекотали мое лицо, а прерывистое, неровное дыхание касалось виска. Дэррек Д'Эрвил — самый холодный, самый бесстрастный, самый равнодушный из всех, кого я знала, — дышал прерывисто и взволнованно. Это было настолько не вязалось с его обычным поведением, что я на мгновение решила, что мне все это снится.

—...ты слышишь... Араш, очнись, — начала разбирать я отдельные слова, выплывающие из гула, словно обломки кораблекрушения. — Ты меня слышишь!?

— Да прекрати меня трясти, — наконец смогла тихо, едва слышно возмутиться я, и мой голос прозвучал как хриплое карканье. — Я жива. Пока что.

Дэррек немедленно прекратил трясти меня, но рук с моих плеч не убрал. Я почувствовала, как его пальцы чуть ослабили хватку — но лишь чуть-чуть, словно он боялся, что я снова отключусь, если он отпустит меня совсем.

— Где мы? — задала я закономерный вопрос, потому как ничего общего с давешним пейзажем — ледяными скалами, черным туманом и воем тварей — здесь не наблюдалось. Тварей тоже видно нигде не было. Мы так уютненько расположились на маленькой зеленой полянке, залитой мягким, золотистым светом. Вокруг росли невысокие кустарники с мелкими алыми ягодами, и даже пара деревьев — вполне себе узнаваемых, с широкими листьями и толстыми, корявыми стволами, — шевелили своими ветвями в такт небольшого теплого бриза. Трава под нами была мягкой, сочной, пахла летом и чем-то неуловимо знакомым. — Где мы? — повторила я и наконец подняла взгляд на мужчину.

— Ты почему не пришла, когда я сказал контрольное слово? — спросил он вместо ответа. Его голос звучал уже спокойно, почти как обычно, но в нем появилась какая-то новая, напряженная нота. Не злость — скорее, плохо скрываемое беспокойство.

— Какое слово? — не поняла я, пытаясь восстановить в памяти последние минуты боя. Потом вспомнила. — А, слово... «Сюда». Но ты не говорил его.

— Говорил, — уверенно произнес он, и его белые глаза встретились с моими. — И не один раз. Только ты абсолютно не реагировала. Рубала направо и налево, как заведенная. Я даже начал переживать за популяцию тварей — с той скоростью, с которой ты их истребляла, они скоро закончатся. Кого тогда «черные» будут насылать на миры?

Я моргнула. Вот сейчас я точно не поняла — россаш шутит? К добру ли это? И кто такие «черные»? Но задавать вопросы не было ни сил, ни желания. Я лишь пожала плечами и скривилась от боли, пронзившей ребра.

— Больно? — спросил он.

— Пройдет. Ты не ответил, где мы, — перевела я тему.

На этот раз плечами пожал Дэррек — и этот жест был настолько человеческим, настолько обыденным, что я снова усомнилась в реальности происходящего.

— Так, один небольшой эксперимент, — произнес он задумчиво. — Тут безопасно. Передохнем, наберемся сил, а там что-нибудь придумаем.

— Классно, — пробормотала я, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. — Может, отпустишь уже? А то у меня ребра скоро не выдержат твоей нежности.

Я повела плечами, пытаясь немного ослабить железную хватку мужчины. Меня тут же выпустили — резко, почти испуганно, — и я, лишенная опоры, естественно, рухнула на траву. Благо хоть мягко, густая зелень спружинила и смягчила падение. Я даже не стала возмущаться — сил не было.

— Спасибо, ты очень нежен, — произнесла я, еле сдерживая стон боли, и с огромным, ни с чем не сравнимым удовольствием прикрыла глаза. Веки были тяжелыми, словно налитыми свинцом. Мышцы гудели от перенапряжения. Каждая косточка, каждый сустав молили о покое.

Раз россаш сказал, что здесь безопасно, значит, можно поспать. Этому странному, пугающему, непредсказуемому мужчине я доверяла — хотя бы в том, что касалось выживания. После боевого транса я всегда вырубаюсь без сил, и этот раз не был исключением.

— Я посплю? — спросила я, уже сворачиваясь клубочком на мягкой траве и чувствуя, как сознание уплывает в расслабляющую, темную дрему.

И прежде чем провалиться в сон окончательно, я услышала тихий, едва различимый ответ:

— Спи. Я посижу.

И в этом голосе — впервые за все время нашего знакомства — не было равнодушия.

Мне было спокойно и хорошо. Наверное, впервые с того самого момента, когда я последний раз была дома — в особняке отца, в окружении знакомых с детства стен, запахов и звуков. То странное, умиротворяющее чувство, которое окутывало меня сейчас, было сродни тому, что испытываешь, засыпая в собственной постели после долгого, изматывающего путешествия. Никакой тревоги, никакого напряжения, никакого вездесущего ожидания опасности — только покой, тепло и тишина. Абсолютная, всепоглощающая тишина.

Я медленно, с наслаждением потянулась, чувствуя, как мышцы, еще недавно сведенные судорогой после боевого транса, отзываются приятной, ленивой истомой. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что со мной что-то не так — я не должна быть настолько расслабленной в незнакомом месте, — но эта мысль была далекой и невесомой, как облачко на летнем небе. Я отмахнулась от нее и открыла глаза.

Какое здесь красивое голубое небо. Нет, не просто голубое — пронзительно-лазурное, глубокое, бесконечное, как самый чистый драгоценный камень. По нему медленно, величаво плыли белые причудливые облака, похожие на сказочных зверей из детских книжек: вот это напоминает дракона с расправленными крыльями, а вот это — корабль под всеми парусами. Я смотрела на них и чувствовала, как на губах сама собой расцветает улыбка. Интересно, этот мир настоящий? Или это какая-то искусная иллюзия, созданная моим измученным сознанием, чтобы дать мне передышку? Слишком уж он тихий и спокойный. Ни пения птиц, ни шума ветра, ни стрекотания насекомых — меня окружала полнейшая, почти звенящая тишина. Очень странно.

Я села и осмотрелась. Вокруг раскинулась небольшая, уютная полянка, покрытая мягкой, сочной зеленью, совсем как та, на которой я отключилась после боя с тварями. Рядом росло одинокое дерево с широкой, раскидистой кроной, отбрасывающей густую, прохладную тень. И под этим деревом, в позе лотоса, сидел Дэррек.

Его голубые глаза — серьезные, пронзительные, абсолютно нечитаемые — смотрели прямо на меня. Харг, я-то думала, что одна здесь! Почему я не почувствовала, что кто-то рядом? Он что, вообще не дышит? Я могла бы поклясться, что, просыпаясь, не ощутила ничьего присутствия — ни дыхания, ни сердцебиения, ни малейшего движения воздуха. А он сидел здесь, в каких-то трех метрах от меня, и молча наблюдал, ожидая, пока я проснусь. От этой мысли по спине пробежал неприятный холодок. Сколько он так сидит? И главное — зачем?

— Долго я спала? — я решила нарушить молчание первой. Мой голос прозвучал хрипловато со сна, но достаточно твердо. Дэррек сидел все в той же позе, с абсолютно непроницаемым лицом, и лишь легкий блеск в его голубых глазах — тех самых, которые я так редко видела из-за вечно спутанных волос и густой бороды, — выдавал, что мужчина находится в полном сознании и внимательно меня изучает.

Он не ответил. Я подавила раздражение и продолжила осмотр. Где Кордэл? Я повертела головой, но никого, кроме нас и этого одинокого дерева, на поляне не обнаружила. Никаких признаков присутствия второго россаша, никаких следов, никакого намека на то, что он вообще был здесь. Странно. Я помнила, как он сидел в позе лотоса на горячей гальке, истекая кровью, как его татуировки светились золотом, как из черного портала полезли твари с Изнанки, как появился Дэррек — грязный, злой, со своим фирменным выражением вселенской скуки на лице. А потом — рогатый монстр, бросок, полет в черноту... И все. Дальше — провал.

— А где Кордэл? — спросила я, снова переводя взгляд на Дэррека.

— Дома, — односложно ответил он. Его губы даже не шевельнулись — или мне показалось? За его обильной растительностью на лице разобрать что-либо было практически невозможно. Но голос прозвучал — глухой, ровный, лишенный каких-либо интонаций. Тот самый голос, от которого у меня всегда мурашки бежали по спине, даже когда он говорил самые обыденные вещи. — И спала ты сутки по местному времени.

Сутки. Я проспала целые сутки. Неудивительно, что чувствую себя такой отдохнувшей. После боевого транса мой организм всегда требовал полного отключения, но сутки — это был рекорд даже для меня. Видимо, схватка с тварями на Изнанке вымотала меня сильнее, чем я думала. Я перевела взгляд на Дэррека и только сейчас обратила внимание, что он выглядит иначе, чем в момент нашей последней встречи. Его волосы, всегда спутанные и свисающие неопрятными прядями, были кое-как забраны назад и стянуты кожаным шнурком. Одежда — та же самая, в которой он был, — стала еще более грязной и оборванной, но лицо... Лицо, кажется, заросло еще сильнее. Или мне это только показалось? Борода и усы стали гуще, длиннее, и теперь из-под них виднелись только глаза да кончик носа.

— Где мы? — повторила я вопрос, который задала перед тем, как отключиться. И, предвидя очередной сухой, односложный ответ в духе «в безопасном месте» или «разберемся», я торопливо добавила: — Правду, если можно. Мне нужно знать, как долго мы будем здесь находиться. Если ты не забыл, у меня контракт с твоей матерью, и неустойку я оплачивать не собираюсь. Это именно вы с братом таскаете меня по каким-то странным мирам и...

Я замолчала, вспомнив, что решила не распространяться о реальностях. Не хватало еще, чтобы Дэррек узнал, что я поняла, куда именно нас занесло с Кордэлом. Пусть это останется моим маленьким секретом. По крайней мере, пока.

Мужчина продолжал смотреть на меня, не отрывая своих пронзительных глаз, и молчал. Пауза затягивалась, становилась почти неприличной. От его чрезмерного, изучающего внимания у меня снова пробежала по телу толпа ледяных мурашек, а волосы на затылке едва заметно зашевелились. И чего так смотреть? Что он там пытается разглядеть? Мои мысли? Мои страхи? Или просто изучает, как диковинный экспонат в кунсткамере?

— Солярис — одна из звезд, которая блуждает в нашем спектре одновременно во всех реальностях, — произнес он наконец абсолютно серьезным тоном, и я вздрогнула от неожиданности. — Ты же знаешь, что такое реальности, верно?

Это был не вопрос, а утверждение. Я внутренне скривилась. Ну вот, зря шифровалась перед Кордэлом. Похоже, оба брата прекрасно знали, куда именно мы попадали, и моя игра в непонимание была детской забавой по сравнению с их осведомленностью.

— Это изначальная звезда, — продолжил Дэррек, не дожидаясь моего подтверждения. — Ее масса настолько велика, что не помещается в одну галактику. Ее свет и энергия захватывают все и вся. Ее излучение столь мощно, что блокирует любые перемещения в ближайших галактиках, включая магические порталы. Именно поэтому Кордэл не смог вытащить вас из той пещеры — Солярис заблокировал переход. Нам нужно продержаться семь местных суток, что примерно равно ста семидесяти часам по стандартному времяисчислению. Так достаточно ясно?

Мне показалось, или в его голосе просквозила ирония? Та самая, которую я уже слышала раньше — в пещере с яйцами, когда он спросил про контрольное слово, и на поляне, когда он комментировал мою боевую форму. С чего бы это? Дэррек никогда не был склонен к иронии. Сарказм — да, холодная насмешка — безусловно. Но ирония? Это было что-то новенькое.

— Да, спасибо, теперь все предельно ясно, — согласно кивнула я, стараясь сохранять спокойный, деловой тон. — Семь суток, сто семьдесят часов, Солярис блокирует порталы. Все поняла. Надеюсь, здесь хотя бы еда и вода имеются? А то я даже боюсь вспомнить, как давно ела в последний раз. Да и помыться не мешает.

Я действительно не могла точно сказать, когда у меня в последний раз была нормальная еда. Кажется, еще дома, перед тем как мы отправились на Нурани, — то есть два дня назад. Или три? Я сбилась со счета. Организм, ослабленный боевым трансом и последующей регенерацией, настойчиво требовал калорий, и я чувствовала, как желудок начинает предательски урчать при одной мысли о еде.

— С этим небольшие проблемы, — обрадовал меня Дэррек, и его голос прозвучал почти буднично. — Еду сначала необходимо поймать. А воду нужно постараться набрать и при этом не стать едой для местных тварей, которые эту самую воду охраняют.

— Э-э, — я моргнула, переваривая информацию. — Где мы, ты сказал?

— Мы в Изнанке Нурани.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох, досчитав до пяти, прежде чем ответить. Мы в Изнанке. Той самой Изнанке, куда я попадала только во время прорывов, да и то — ненадолго и с группой поддержки. Той самой Изнанке, откуда лезут твари, способные уничтожать целые миры. Той самой Изнанке, где магия практически не работает, а энергии в пространстве нет вообще. И мы здесь застряли на семь суток.

— Здорово, — произнесла я, и в моем голосе было столько сарказма, что им можно было бы отравить небольшое озеро. — Еще какие-нибудь «хорошие» новости будут? Или это все?

— Наше временное пристанище, — Дэррек обвел рукой поляну и голубое небо над нами, — совсем скоро исчезнет. И мы окажемся в Изнанке. По-настоящему.

— Как скоро?

— Да практически уже.

Я проследила за его взглядом, направленным куда-то в сторону, и мое сердце пропустило удар. Идиллическая картинка вокруг нас начала меняться. Зеленая травка пошла рябью, словно отражение в потревоженной воде, и сквозь образовавшееся марево начали проступать совсем другие очертания — покореженные, скрученные деревья с неестественно-синей листвой, какие-то развалины, темные провалы окон. Под голубым небом проступило другое — низкое, багровое, тревожное. И там были дома! Я не верила своим глазам. Настоящие строения, пусть и выглядящие давно заброшенными. Два покосившихся здания с заколоченными дверями и пустыми глазницами окон, без крыш, с огромной дырой на месте трубы. Вокруг — ни души. Мертвая, давящая тишина, нарушаемая лишь моим собственным дыханием.

— Там дома? — спросила я, показывая пальцем на все отчетливее проявляющиеся очертания строений.

— А ты думала, что если Изнанка — то только твари? — насмешливо произнес Дэррек, как всегда приподняв левую бровь. Я уже начинала узнавать этот его жест — единственный намек на эмоции в этом заросшем, непроницаемом лице. — Здесь живут две расы, и они вполне цивилизованны, если их не злить, конечно. А те зверушки, которые напали на нас в пещерах, обитают только в аномальных зонах, на границе реальностей. К сожалению, портал был нестабилен, и Кордэл перенес тебя именно в такую зону. Мне пришлось потратить немало сил, чтобы вытащить тебя оттуда и найти этот островок стабильности. Но Солярис сжигает даже такие убежища. Поэтому мы и сидели здесь — пережидали пик излучения под защитой временного купола. Теперь излучение пошло на спад, купол истончился, и реальность возвращается к своему истинному облику.

Я переваривала эту информацию, глядя на то, как наш уютный мирок с голубым небосклоном и зеленой травкой окончательно растворяется, уступая место суровой действительности. Небо над головой приобрело отчетливый красноватый оттенок, хотя никакого светила на нем не наблюдалось — просто багровое, тусклое свечение, исходящее словно бы ниоткуда. Растительности как таковой почти не было: редкие, искореженные деревья с грязно-синей, болезненного оттенка листвой да небольшие островки такой же синей травы — вот, пожалуй, и вся местная флора. Воздух был спертым, тяжелым, с каким-то металлическим привкусом на языке. Дэррек одним текучим, бесшумным движением поднялся с земли, отряхнул свои и без того грязные штаны и протянул мне руку. Я проигнорировала этот жест, поднявшись самостоятельно, и продолжила осматриваться.

— Если здесь проживает вполне разумное население, — произнесла я, отряхивая с одежды налипшие травинки, — почему мы сидели в этом странном месте? Нет, оно, конечно, было очень красивым и уютным, но, может, стоило поискать укрытие получше, чем открытая поляна?

— Нет. Местное население живет вполне приличных домах, — предвосхищая мой следующий вопрос, произнес Дэррек. Он что, мысли мои читает? С этим нужно быть поосторожнее. Кто их знает, этих россашей, на что они вообще способны? — А это место... — он на мгновение замолчал, и его взгляд стал каким-то отсутствующим, устремленным куда-то в прошлое. — Здесь когда-то жил один мой знакомый. Очень давно. Потом он ушел, а я некоторое время проживал здесь, пытался... — он осекся и мотнул головой, отгоняя воспоминания. — Впрочем, это неважно. Сейчас здесь никого нет, и это главное.

Я слушала его и не могла поверить своим ушам. Дэррек Д'Эрвил — тот самый Дэррек, которого я знала, как холодного, равнодушного, вечно молчащего представителя самого влиятельного рода самой могущественной расы во Вселенной, — рассказывал мне о своей жизни? Об Изнанке? О каком-то таинственном знакомом? И рассказывал вполне себе дружелюбно и даже увлекательно, словно мы были старыми приятелями, а не случайными спутниками по несчастью! Подумать только: я, Араш Тэрман, нахожусь в Изнанке — в той самой легендарной Изнанке, о которой магистры Храма Хаоса говорили шепотом и с суеверным ужасом. Мне выпал уникальный, возможно, единственный в жизни шанс изучить этот феномен реальностей изнутри — не во время короткой вылазки, а находясь здесь целых семь суток. И, может быть, наконец выяснить, кто же тот загадочный «доброжелатель», который не упускает ни единой возможности сделать очередную гадость. Будь то сбой в портале — тот самый, из-за которого мы вообще попали на Нурани. Или вызов тварей с Изнанки — кто-то ведь направлял их в мой мир с завидной регулярностью. С какой целью? Уничтожить меня лично? Или навредить отцу через меня? Вопросы роились в голове, как разъяренные пчелы, и ответов на них пока не было.

— И долго ты собираешься сидеть на холодной земле? — прервал мои размышления голос Дэррека.

Я очнулась и обнаружила, что действительно сижу прямо на голой, холодной земле, подстелив под себя лишь полуистлевший пучок синей травы. Когда я успела снова сесть? Видимо, так глубоко ушла в свои мысли, что тело действовало на автопилоте. Я быстро поднялась и отряхнула одежду.

— Может, ты мне еще и про местное население расскажешь? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно. — Как-то не хочется обидеть кого-нибудь по незнанию и нарваться на очередные неприятности. С меня пока хватит.

— За это не беспокойся, — равнодушным тоном ответил Дэррек. — Нам с ними лучше вообще не встречаться.

— Очень интересно. И почему же?

— Я же говорил, что у меня не сложились отношения с местными. А у них тут коллективный разум.

Он сказал это так, словно я должна была с ходу понять, что означает «коллективный разум» и почему это автоматически означает «не сложились отношения». Я нахмурилась, пытаясь сопоставить известные мне факты. Коллективный разум — это как у некоторых видов насекомых, где вся популяция действует как единый организм? Или как у морских существ из глубин Генэ, чьи мысли связаны в единую сеть? Или здесь есть какие-то отличия, специфические для Изнанки?

— Что значит — коллективный разум? Это как у некоторых видов насекомых, или есть отличия? — засыпала я Дэррека вопросами, чувствуя, как просыпается мой профессиональный инстинкт разведчика. — Они все мыслят одинаково? Или у них есть королева-матка? Или...

— О, нет, — перебил меня россаш, и в его голосе прозвучало что-то очень похожее на наигранное возмущение. Он даже глаза закатил к красному небу — жест, которого я от него никак не ожидала. — Ты всегда такая любопытная? Или только меня решила замучить расспросами?

— Это вовсе не любопытство, — отрезала я, скрещивая руки на груди. — Это получение разведданных о незнакомой местности. Чем больше информации я буду знать, тем больше шансов у меня выжить. И у тебя, кстати, тоже. Так что считай это не любопытством, а профессиональной необходимостью.

Дэррек посмотрел на меня как-то иначе. Может, мне показалось, но в его взгляде промелькнуло что-то очень похожее на уважение. Его бровь едва заметно дрогнула, а голова чуть склонилась набок — словно он впервые увидел перед собой не просто дерзкую самку с фиолетовыми глазами, а нечто большее. Это длилось всего мгновение, а затем его лицо снова приняло свое обычное непроницаемое выражение.

— Тогда, может, сначала найдем место для лагеря и займемся обедом, а потом уже поговорим? — произнес он и демонстративно погладил себя по животу, который тут же издал громкое, протяжное урчание. — Что-то на пустой желудок откровенничать не хочется. Да и тебе, судя по тому, как ты косишься на те ягоды, не помешает подкрепиться.

Я невольно улыбнулась. Нет, все же этот Дэррек и тот, кого я знала во дворце, — огонь и вода, полные противоположности. Там — вечно молчащий, заросший, мрачный тип, от одного взгляда которого хотелось спрятаться под стол. Здесь — вполне себе разговорчивый, ироничный и даже... заботливый? Неужели Лилиана мне все врала, описывая своих сыновей? Или Дэррек просто умеет носить маски не хуже меня?

Пожалуй, мужчина прав, нужно подкрепиться, а потом уже думать и строить гипотезы. Что-то на голодный желудок действительно в голову лезут странные мысли и невероятные, противоречащие всякой логике предположения.

Дэррек повел меня куда-то в сторону от заброшенных домов, туда, где начиналась редкая растительность. Оно и понятно, если нам нежелательно внимание местных, то лучше скрыться среди деревьев. Чем дальше мы продвигались вглубь, тем чаще попадались искореженные стволы и островки с синей травой, которые с каждым шагом становились все больше по площади. Кустарники стали разнообразнее: попадались и усыпанные разноцветными соцветиями, и просто облепленные ярко-желтыми, почти светящимися продолговатыми ягодами, которые так и манили своими аппетитными, сочными формами. Ягоды были крупными, с фалангу моего пальца, и источали тонкий, сладковатый аромат, от которого рот наполнялся слюной.

Я не удержалась и протянула руку к одной из них, но Дэррек резко обернулся, словно у него на затылке были глаза, и предостерег меня:

— Не ешь. Местные используют эти ягоды, чтобы крепче спать. Каково будет их воздействие на представителей иных рас — неизвестно. Может, ты просто уснешь, а может, и не проснешься вовсе.

Я убрала руку, но тут же заметила маленького пушистого зверька, который сидел на соседней ветке и спокойно, с видимым удовольствием уплетал за обе щеки эти самые ягоды. Зверек был похож на помесь белки с енотом — полосатый хвост, большие круглые уши, мохнатая рыжеватая шубка. Он смотрел на нас блестящими черными глазками и ничуть не боялся.

— А ему, значит, можно? — я кивнула в сторону пушистого обжоры.

— Ему — можно, — отмахнулся Дэррек. — У местной фауны иммунная система устроена иначе. То, что для нас — яд, для них — лакомство.

Я подождала, пока он отвернется и пойдет дальше, и, проходя мимо очередного увешанного плодами куста, не удержалась — сорвала пару ягод и быстро закинула в рот. Ничего вкуснее я не пробовала за всю свою жизнь! Вкус был невероятным — кисло-сладким, освежающим, с каким-то едва уловимым пряным послевкусием, напоминающим одновременно мед, лимон и дикие травы. Я подождала некоторое время, прислушиваясь к своим ощущениям, и, не почувствовав никаких иных эффектов, кроме приятной свежести во рту, решила, что одной-двумя ягодами десерт не ограничится. Всю оставшуюся дорогу я ела ягоды уже не стесняясь, срывая их с кустов при каждом удобном случае.

Чем дальше вглубь леса мы заходили, тем больше мне нравился этот мир. Деревья становились выше и прямее, листва на них — насыщеннее и ярче, а воздух — чище. И это Изнанка? Как-то по-другому я ее себе представляла. В моем воображении она всегда была мрачным, негостеприимным местом, полным опасностей и тварей. А здесь — почти красиво, в каком-то мрачном, инопланетном смысле.

— А куда мы, собственно, идем? — поинтересовалась я через пару часов ходьбы. — По меньшей мере мы прошли мимо двух отличных мест, где можно было бы найти временное укрытие на эти несколько дней.

Мужчина ничем не показал, что вообще меня слышал. Он продолжал идти в том же темпе — ровном, размеренном, словно механизм. Ну вот, теперь я узнаю того Дэррека, которого знала на Нурани. Холодного, молчаливого, игнорирующего любые попытки общения.

— Эй, господин Д'Эрвил, — не оставила я попыток обратить на себя внимание. — Как насчет того, чтобы...

— Да замолчишь ты или нет?! — резко обернувшись, громким раздраженным шепотом произнес Дэррек. Его глаза метали молнии, а пальцы сжались в кулаки. — Ты не видишь, что происходит? — Он вдруг замер, вглядываясь в мое лицо, и его выражение из раздраженного стало недоумевающим. — Погоди. Погоди... Ты ела ягоды?

— Ну... допустим, — осторожно ответила я, не понимая, к чему он клонит.

Дэррек закатил глаза — на этот раз без всякого наигранного возмущения, а с самым настоящим, искренним отчаянием — и выругался на неизвестном языке. То, что он именно выругался, было понятно сразу: это сопровождалось очень уж характерным для ругательства выражением лица, эмоциями и сжатыми до побеления костяшек кулаками. Он пробормотал длинную, витиеватую фразу, в которой я не разобрала ни слова, но интонация была универсальной.

— Ты их ела, — обреченно произнес он, возвращаясь к нормальной речи. — Я же предупреждал. Я же говорил тебе — не ешь.

— Ты сказал, что от них спят, — возразила я, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение в ответ на его обвиняющий тон. — Я попробовала — в сон не потянуло. Вкус у них сногсшибательный, поэтому я и...

Я осеклась, вспомнив, что главное сейчас — не ягоды и не мое самочувствие. Главное — то, что Дэррек сказал перед этим. «Ты не видишь, что происходит?» Что именно я должна была заметить? Я принюхалась — ничего необычного. Прислушалась — тишина. Тогда я просто оглянулась и внимательно осмотрела близлежащие деревья, кустарники, тропинку, по которой мы пришли.

Ничего. Никакой опасности, никаких тварей, никаких признаков погони. Лишь те же синие деревья, те же желтые ягоды на кустах, та же багровая мгла над головой.

— Ну и что же я должна была заметить? — спросила я, снова переводя взгляд на Дэррека.

— Ты не видишь? — Мужчина резко наклонился ко мне и внимательно, почти навязчиво заглянул в мои глаза. Его лицо оказалось так близко, что я почувствовала его дыхание — прохладное, с легким запахом тех самых трав, что росли вокруг. — Почему ты не видишь?

— Да что я должна увидеть-то? — не выдержала я, чувствуя, как раздражение перерастает в откровенную злость. — По-нормальному сказать не можешь? Что за таинственность? Что здесь происходит такого, чего я не вижу?

— И действительно не действуют, — пробормотал Дэррек, игнорируя мои вопросы и продолжая разговаривать как бы сам с собой. — На рептилоидов действуют. На россашей действуют. На демонов действуют. А на нее — нет. Интересно...

— Ты сам-то случаем ничего такого не ел? — поинтересовалась я, подозрительно посматривая на россаша. Я вдруг поймала себя на мысли, что мы стоим посреди странного леса в непонятном мире и практически ругаемся шепотом, как два заговорщика. Абсурдность ситуации заставила меня усмехнуться. — Тебе не кажется странным наше поведение? Мы стоим, шипим друг на друга шепотом, обсуждаем какие-то ягоды...

Мужчина замолчал и задумался. Его взгляд скользнул по моему лицу и как-то странно задержался на моих губах. Только тогда я обратила внимание, насколько близко мы друг к другу стоим — практически вплотную, разделяемые лишь несколькими сантиметрами напряженного воздуха. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, видела каждую черточку его лица — морщинки вокруг глаз, тонкий шрам над левой бровью, которого раньше не замечала, биение жилки на виске. Осознание этой внезапной, непрошеной интимности ситуации смутило меня, и я почувствовала, как щеки начинают предательски теплеть.

Дэррек поднял взгляд, и теперь его голубые, как глубокие лесные омуты, глаза пристально, не мигая, смотрели в мои. Я видела свое отражение в его расширенных зрачках — растрепанная, с приоткрытым ртом, с горящими фиолетовыми глазами. Первые мгновения мне показалось, что в глубине его глаз промелькнуло что-то странное — какая-то застарелая, глубокая тоска и... надежда? Неужели надежда? Но откуда? На что он мог надеяться, глядя на меня?

Я не могла заставить себя пошевелиться. Ноги словно приросли к земле, а тело отказывалось подчиняться приказам мозга. Лицо мужчины стало медленно приближаться, при этом он ни на секунду не отрывал взгляда от моих глаз. Его дыхание стало чаще и глубже, а мое, напротив, сбилось и превратилось в серию коротких, поверхностных вдохов. В животе, где-то в районе солнечного сплетения, начал завязываться тугой, горячий клубок из предвкушения, надежды и чего-то еще — пока для меня самой не совсем понятного и от этого еще более пугающего. Губы пересохли, и я хотела было облизать их, но представила, как это будет выглядеть со стороны, как приглашение, как жест капитуляции, и просто приоткрыла рот, чтобы вдохнуть как можно больше воздуха.

И тут же поймала понимающую, лукавую усмешку россаша.

Ах ты гад! Он что, все это специально? Навел на меня какое-то наваждение, заставил сердце биться чаще, а потом — эта усмешка? А не много ли он на себя берет?

Делая вид, что повелась на его томный взгляд и якобы поддалась моменту, я сделала внезапный, резкий шаг вперед, и наши тела буквально впечатались друг в друга. Первоначально я планировала лишь сделать вид, что поддалась на его обаяние, а затем, воспользовавшись эффектом неожиданности, заставить его проверить мягкость того самого колючего кустарника, который весьма удачно располагался как раз позади мужчины. Один точный толчок — и он бы рухнул спиной прямо в эти длинные, острые как иглы колючки.

Но когда крепкие мужские руки практически стальной, несокрушимой хваткой обвили мою талию, я с ужасающей ясностью поняла, что, если предприму хоть какую-нибудь попытку освободиться, колючесть куста мы будем проверять вместе. И, возможно, не только колючесть.

Дэррек был значительно выше меня, но мое лицо каким-то непостижимым образом оказалось прямо напротив его лица. Я поняла, что меня просто подняли — легко, словно пушинку, — и прижали к широкой мужской груди еще крепче, хотя куда уж сильнее? Я даже пикнуть не успела, даже возмутиться, даже сделать вид, что возмущена, как мои губы были захвачены в плен его ртом.

— Араш! Араш, вставай! Сколько можно спать?

Сквозь сладкую, обволакивающую дрему, сквозь остатки какого-то удивительно приятного и захватывающего сна, в котором не было ни тварей с Изнанки, ни палящего Соляриса, ни странных поцелуев, я слышала знакомый женский голос. Он звучал нетерпеливо, требовательно, с теми самыми капризными нотками, которые я уже успела хорошо изучить за время своего пребывания во дворце. Голос Лилианы Д'Эрвил. А-а-а, как же не хочется вставать! Я перевернулась на другой бок, натянула одеяло до самого носа и попыталась снова провалиться в это блаженное небытие, где не было ни контрактов, ни россашей, ни чешуйчатых рептилоидов.

Стоп!

Я просто взвилась на кровати, рывком села и ошалело огляделась по сторонам. Не поняла. Почему я сплю? В постели? В чьей-то чужой постели? Где я, харг возьми? Последнее, что я помнила — это пещера Тормиуса, жар Соляриса, яйца рептилоидов, Кордэл в позе лотоса, истекающий кровью... Потом черный портал, Дэррек, рогатый монстр, бросок... Твари Изнанки, Деррек… И все. Дальше — сплошная чернота. А теперь я сижу в огромной, роскошной кровати с балдахином из темно-синего бархата, на шелковых простынях, в чьей-то явно не моей спальне.

— Ну наконец-то ты встала! — Лилиана всплеснула руками и улыбнулась своей фирменной улыбкой, в которой читалось одновременно облегчение, радость и легкое ехидство. — Где твоя совесть, дорогая? Мы ждем тебя уже целые сутки! Мне скучно, в конце концов. Ты даже не представляешь, как скучно сидеть у постели спящей девушки и ждать, когда она соизволит проснуться. Кордэл замучил меня своими посещениями — заходил, наверное, раз десять за эти сутки. Ему все не терпится с тобой поговорить.

Она подмигнула мне с тем самым многозначительным выражением, от которого у меня всегда холодело в груди, и добавила:

— Хотя знаем мы эти их разговоры...

Я непонимающе уставилась на блондинку, все еще пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. Судя по всему, я находилась в ее личных покоях — тех самых, где мы подписывали контракт. Вот ее резной письменный стол, заваленный свитками. Вот графин с той самой дэаровой настойкой, от которой я впервые в жизни опьянела. Вот гобелены на стенах. Да, это определенно ее комната.

— Почему я здесь? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло и подозрительно. — И почему в вашей постели?

— А что, собственно, такого? Чем тебе не нравится моя спальня? — удивленно поинтересовалась Лилиана, приподняв изящную бровь. Затем она прищурилась, и в ее голубых глазах заплясали те самые опасные искры, которые я уже научилась распознавать как предвестники чего-то сомнительного. — Или ты бы предпочла другую спальню? С более... аскетичной обстановкой?

Она сделала крошечную, но многозначительную паузу перед словом «аскетичной», и я мгновенно поняла, на что она намекает. На комнаты ее сына. На комнату Кордэла, где я пряталась за креслом. Или на комнату Дэррека, о которой я даже думать не хотела.

— Что вы! — поспешно ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более убедительно. — Лучше уж здесь. Здесь очень... уютно. И кровать удобная. И балдахин красивый. В общем, я полностью удовлетворена вашим гостеприимством.

— Вот и славно, — усмехнулась Лилиана. — А то я уж было подумала, что ты предпочитаешь общество моих мальчиков моему обществу. А это было бы обидно — я, знаешь ли, к тебе уже почти привыкла.

Я промолчала, приняв решение пока не развивать эту опасную тему. Вместо этого я задала вопрос, который вертелся у меня на языке с момента пробуждения:

— Пожалуй, я буду рада послушать, каким именно образом я здесь оказалась. Последнее, что я помню — это пещера с яйцами рептилоидов, Солярис, Кордэл, который пытался вызвать Дэррека... А потом — провал. Как я попала обратно во дворец? И где Кордэл? С ним все в порядке?

— А что ты помнишь последнее? — спросила женщина и хитро посмотрела на меня, склонив голову набок. В ее глазах промелькнуло что-то такое... оценивающее, изучающее, словно она пыталась понять, говорю ли я правду или что-то скрываю. Может, мне это просто показалось — у Лилианы вообще было сложное, многослойное выражение лица, за которым невозможно было прочесть истинные эмоции. Но в любом случае, рассказывать о своем нахождении в Изнанке — настоящей Изнанке Нурани, а не в том ее подобии, куда нас занесло с Кордэлом, — я не стала. Что-то меня останавливало. Какое-то внутреннее чутье, которое редко меня подводило.

— Кордэл пытался связаться с братом, чтобы тот помог нам выбраться, — начала я, тщательно подбирая слова и стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Он сидел в трансе, истекал кровью, а вокруг него открылся какой-то черный портал. Оттуда полезли твари — те самые, с Изнанки. Я отбивалась как могла, пытаясь не подпустить их к Кордэлу. А потом какая-то особо крупная тварь задела меня, и я потеряла сознание. Все. Больше ничего не помню.

Я умолчала о появлении Дэррека. Умолчала о том, как он вылетел из портала — грязный, злой, в оборванной одежде. Умолчала о рогатом монстре, который бросился на меня. Умолчала о том, как Дэррек схватил меня поперек туловища и швырнул в черный портал. И уж тем более умолчала о том, что было после — о голубом небе, о поляне с деревом, о сутках, проведенных в Изнанке, и о поцелуе, которого, возможно, никогда не было.

— Ну, примерно так все и было, — согласно закивала Лилиана, и я с облегчением выдохнула. — Во всяком случае, Кордэл рассказывал именно так. Тебя принес на руках он — уже без сознания, бледную как смерть. Честно говоря, я испугалась. Но ран на твоем теле мы не нашли — ни царапины, ни ушиба, ни следа от когтей. Наш лекарь осмотрел тебя и сказал, что ты просто спишь. Обычным, здоровым, глубоким сном. И вот... — она развела руками, — очнулась ты ровно через сутки.

Я задумалась, переваривая эту информацию. По всей видимости, что-то произошло с реальностями. Или кто-то произошел... Вначале нужно выяснить, не приснился ли мне весь этот бред про Изнанку. И особенно — тот неожиданно страстный поцелуй Дэррека, от воспоминания о котором у меня до сих пор предательски теплели щеки. Если это был сон — то очень реалистичный. Если реальность — то...

Я тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. Потом. Все потом. Сейчас нужно было возвращаться к реальности — той самой, в которой у меня был контракт, обязанности и три россаша, с которыми приходилось делить кров и стол.

Я не понимала, что мы до сих пор делаем в этом мире. После моего чудесного возвращения прошло несколько дней, и каждый следующий был похож на предыдущий, словно кто-то зациклил время и поставил его на бесконечное повторение. От этого размеренного, монотонного существования у меня начинало сводить скулы. Я привыкла к опасностям, к неожиданностям, к постоянной смене обстановки, а здесь — здесь не происходило ничего. Абсолютно ничего. И это бездействие угнетало меня сильнее, чем любая битва.

Утро начиналось с того, что в мою комнату без стука, без предупреждения, без малейшего намека на приличия заваливались Лилиана, Кордэл и Дэррек и совершенно спокойно, как ни в чем не бывало, принимались завтракать. В первое такое утро я даже не успела встать с постели — просто проснулась от звука переставляемой посуды и негромких голосов, доносящихся откуда-то сбоку. Открыв глаза, я обнаружила всю эту троицу за моим столом. Лилиана с безмятежной улыбкой наливала себе какой-то травяной отвар из изящного фарфорового чайника; Кордэл с наслаждением поглощал местные фрукты, лениво перебрасываясь колкостями с матерью; а Дэррек сидел в углу со своей обычной каменной невозмутимостью и, кажется, вообще не замечал ничего вокруг. Я лежала под одеялом, стараясь дышать ровно, и молилась всем богам, чтобы они ушли. Но они не ушли. Более того, Лилиана, заметив, что я проснулась, весело пожелала мне доброго утра и предложила присоединиться к трапезе. Присоединиться! В моей собственной комнате! Где я даже не успела умыться!

— Вас что, никто не учил стучаться? — прошипела я, натягивая одеяло до самого подбородка.

— У нас в семье не принято стучаться, — ответил Кордэл, даже не глядя в мою сторону. — Особенно когда матушка зовет на семейный завтрак.

— Я не часть вашей семьи! — возмутилась я.

— Ты — часть контракта, — парировала Лилиана. — А контракт — это почти семья. Даже крепче.

На следующий день я встала намного раньше — за час до их обычного прихода. Успела умыться, переплести волосы в тугую косу, одеться в свежую одежду и даже немного помедитировать. Когда троица завалилась в мою комнату, я уже сидела за столом с чашкой отвара и с видом оскорбленного достоинства читала какой-то свиток, найденный в ящике стола.

— О, ты сегодня ранняя пташка, — заметила Лилиана, ставя на стол корзину со свежими фруктами.

— Я решила, что если не могу победить это безобразие, то должна хотя бы возглавить его, — сухо ответила я.

Кордэл фыркнул. Дэррек, как обычно, промолчал, но мне показалось, что в его голубых глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение.

На мой прямой вопрос, для чего всем завтракать именно в моей комнате, блондинка отшучивалась с той неподражаемой легкостью, которая была ее фирменным оружием:

— Мальчики соглашаются завтракать вместе, только если там будешь присутствовать ты. Без тебя они вечно цапаются или вообще отказываются выходить из своих комнат. А так — хоть какая-то гарантия мира. Хотя бы на полчаса.

Я перевела взгляд на «мальчиков». Кордэл старательно делал вид, что его чрезвычайно интересует содержимое его тарелки. Дэррек смотрел в окно с таким выражением, словно прямо сейчас решал сложнейшую философскую задачу. Что вообще за бред? Я им что — нянька, воспитательница или живой талисман, обеспечивающий хорошее поведение?

Затем все отправлялись на утреннюю тренировку. Это была единственная часть дня, которую я действительно ждала с нетерпением. Тренировочный зал располагался в подземном уровне дворца — огромное помещение с песчаным полом, стенами, укрепленными каким-то магическим составом, и потолком, теряющимся в полумраке. Здесь можно было не сдерживаться — магическая защита выдерживала даже прямые попадания боевых заклинаний.

Братья всегда вставали в спарринг только вместе. Это было завораживающее зрелище: два тысячелетних россаша, вооруженных парными клинками, двигались с той нечеловеческой, хищной грацией, которая выдавала в них древнюю расу. Кордэл атаковал — стремительно, яростно, как снежная буря, — а Дэррек защищался с той холодной, расчетливой точностью, которая заставляла меня каждый раз затаивать дыхание. Их бой был похож на танец — смертельный, прекрасный, гипнотизирующий.

Со мною тренировалась их мать. И да, я вам скажу — со стороны Лилиана вовсе не выглядит такой опасной. Она выглядит как изящная, утонченная аристократка, которая в жизни не держала в руках ничего тяжелее чайной чашки. Но это впечатление было обманчивым до последней секунды. Ее клинки появлялись словно из ниоткуда — легкие, тонкие, как спицы, они двигались с такой скоростью, что глаз не успевал их отследить. В общем, мне было сложно. Очень сложно. Несколько раз она едва не достала меня — ее клинок проходил в миллиметре от моего горла, и я чувствовала холод стали на своей коже. Но я держалась. Утренние и вечерние тренировки были единственным плюсом моего пребывания на Нурани, и я впитывала каждое движение, каждый прием, каждую подсказку, как губка впитывает воду.

За то время, пока мы находились во дворце, рептилоидов попадалось очень мало. В основном это были рабы — низшие, тускло-коричневые, которые убирали коридоры, приносили еду и исчезали, едва завидев нас. Лишь пару раз, когда мы возвращались с тренировочной площадки, я краем глаза замечала длинноухих — тех самых, смуглых и белоглазых, которые когда-то сопровождали меня в покои для гурий. Но они никогда не показывались открыто, никогда не приближались, никогда не давали повода усомниться в их лояльности. И все же их молчаливое, почти призрачное присутствие заставляло меня нервничать.

Кордэл прекратил свои сомнительные поползновения в мою сторону и старательно делал вид, что меня не существует. Никаких двусмысленных намеков, никаких томных взглядов, никаких случайных прикосновений. Он обращался ко мне только по делу, ровным, нейтральным тоном, словно я была не живым человеком, а предметом обстановки. Как, впрочем, и его брат. Дэррек, в свою очередь, тоже делал вид, что меня нет. Он вообще, кажется, вернулся к своему обычному состоянию — молчаливой статуи, которая оживала только во время тренировочных спаррингов.

Но я почему-то постоянно ловила себя на том, что стараюсь незаметно бросить взгляд на Дэррека. На то, как он бесшумно, словно тень двигается. На то, как он сидит за неподвижно, уставившись в одну точку. На его сильные, с длинными пальцами руки, которые так крепко держали меня тогда, на краю пропасти. Хотя, что я хочу там увидеть? Что надеюсь разглядеть? Если все, что было в Изнанке, — и голубое небо, и поляна с деревом, и его рассказы о коллективном разуме, и этот внезапный, ошеломительный поцелуй, — вовсе и не было? Если это был просто сон, навеянный боевым трансом, Солярисом и теми загадочными желтыми ягодами, которые я все-таки съела? От этих мыслей у меня начинала болеть голова. Я все меньше понимала происходящее, и это мне категорически не нравилось.

В конце концов я решила серьезно поговорить с моей нанимательницей о цели нашего здесь ничегонеделанья. О чем именно? О цели нашего здесь затянувшегося пребывания. О том, почему мы до сих пор торчим во дворце, когда Лилиана явно собиралась отправиться куда-то еще. О том, что за дела у нее на Нурани и почему она так нервно опекает своих «мальчиков». Мне нужны были ответы, и я собиралась их получить.

Я отправилась на обед немного раньше обычного, чтобы застать Лилиану одну и переговорить с ней без свидетелей. Обедали мы, слава богам, в отдельной, специально предназначенной для этого комнате — небольшой, но уютной, с низким столом и горой подушек, — но опять-таки все вместе. Создавалось впечатление, что женщина просто боится оставить своих «мальчиков» одних хотя бы на минуту — словно они могли разнести дворец по камешку, едва она отвернется.

Еще на подходе к нужному помещению я разочарованно выругалась, потому что услышала голоса. Лилиана уже с кем-то разговаривала — с кем-то, чей голос был мне незнаком. Да что ж такое, а? Неужели эта женщина вообще никогда не остается одна? Я уже собиралась поворачивать обратно и отложить разговор на потом, как внезапно пришедшая мне в голову идея и услышанное имя заставили меня резко поменять направление и бесшумно вернуться к двери. Ну да, конечно, подслушивать нехорошо. Но, слава богам, меня давно некому ругать за такие мелочи, а информация в этом мире была ценнее золота.

Я прижалась спиной к стене рядом с дверным проемом и затаила дыхание.

— Что же делать? — спросил неизвестный мужской голос. Он был низким, с легкой хрипотцой, и звучал встревоженно.

— Как что? — ответила Лилиана, и в ее голосе прозвучали знакомые стальные нотки. — Будем дожимать дальше. Нам сбои ни к чему, сам понимаешь. Да и мальчики на грани, ты же знаешь. Еще год-два, и я могу их потерять. Навсегда.

Я замерла. Потерять? Что она имеет в виду? Что угрожает Кордэлу и Дэрреку? Я вспомнила слова Кордэла там, в пещере Тормиуса: «Я еще слишком молод — мне всего девятьсот восемьдесят три года».

— А тут еще и Шантара своих шпионов засылает, — пожаловался мужчина. — Тоже ищет. И как только пронюхала, что она здесь?

— О, эта старая кашолка еще жива? — с усмешкой произнесла блондинка, и в ее голосе прозвучало столько яда, что я невольно поежилась. — Ей-то чего неймется? Веками сидела в своем болоте, не высовывалась, а тут вдруг активизировалась?

— Так единственная наследница как-никак... Сама понимаешь, какие ставки на кону.

— Вот еще! — фыркнула Лилиана. — Никого она не получит. Мне девчонка нужнее. Для моих целей.

Вот как? А дела-то все загадочнее и загадочнее. «Девчонка» — это, без сомнения, я. «Наследница» — интересный выбор слов, очень интересный. И какая-то Шантара, которая тоже меня ищет. И «мальчики на грани». Я начинала понимать, что мой контракт с Лилианой — далеко не единственная интрига, в которую я оказалась втянута.

— Ладно, давай сворачиваться, — произнесла Лилиана уже тише. — Скоро прибудут мальчики и моя помощница. Надеюсь, ты ставил заглушку?

— Да кому тут подслушивать? — отмахнулся незнакомец. — Я всем запретил появляться в этой части дворца. Никого нет на сотни метров вокруг.

— И все же будь осторожен. У моей помощницы очень острый слух. И еще более острый ум.

По-моему, пора делать ноги. Если Лилиана сейчас закончит разговор и выйдет, а я буду стоять тут с видом заговорщика, подслушивающего у дверей, — мне конец. Я быстро, бесшумно отошла назад по коридору, стараясь держаться в тени и не производить ни звука. Интересно, кто был вторым собеседником? Голос показался мне смутно знакомым, но я не могла его идентифицировать. И что это за планы на меня? «Наследница», «девчонка», «Шантара», «мальчики на грани» — слишком много кусочков мозаики, которые пока не складывались в единую картину. Но я обязательно разберусь.

Задумавшись над услышанным, я не заметила неожиданно появившегося впереди препятствия и с размаху врезалась в твердую и теплую мужскую грудь. А если точнее — меня к этой груди нежно, но крепко прижали, обхватив за талию обеими руками. Я подняла взгляд и встретилась глазами с ярко-синим омутом — глубоким, теплым, и в нем плясали те самые опасные искры, которые я уже научилась распознавать.

Да что же это делается? Кордэл нежно улыбался. Эта улыбка была совершенно не похожа на его обычную надменную усмешку. Она была мягкой, почти интимной, и от нее у меня почему-то перехватило дыхание. Он загадочно прищурился, резко наклонил лицо — так близко, что я почувствовала его дыхание на своих губах, — а потом просто впился в мои губы поцелуем. Не тем насмешливым, собственническим, каким он пытался поцеловать меня в нашу первую встречу. Этот поцелуй был другим — требовательным, страстным, глубоким, и я почувствовала, как земля уходит у меня из-под ног.

Мои руки, вместо того чтобы оттолкнуть его, предательски легли на его плечи. Где-то глубоко в сознании билась мысль: «Что ты делаешь, Араш? Остановись! Это же Кордэл!» Но тело отказывалось подчиняться. Слишком долго я держала себя в узде. Слишком многое произошло за эти дни. Слишком запутанными стали мои мысли и чувства. И этот поцелуй — такой неожиданный, такой горячий — был как глоток свежего воздуха после долгого пребывания под водой.

— Я же говорил, — прошептал Кордэл, на мгновение оторвавшись от моих губ, и его голос прозвучал хрипло и низко, — бегать тебе осталось недолго.

И прежде чем я успела ответить, возмутиться, оттолкнуть его, сделать хоть что-нибудь, он снова накрыл мои губы поцелуем, и мир вокруг перестал существовать.

Почему я опять лежу? Я же только что целовалась с Кордэлом в коридоре! Мои губы все еще помнили его требовательный, горячий поцелуй, мои руки все еще чувствовали тепло его плеч под тонкой тканью камзола, а мое сознание все еще пребывало в том странном, взвинченном состоянии между возмущением и чем-то еще — чем-то, чему я отказывалась давать название. И вот теперь я снова лежу на какой-то жесткой подстилке из веток, укрытая грубым, колючим одеялом, и над головой у меня не расписной потолок дворцовых покоев, а темный, закопченный каменный свод.

Я прислушалась, не открывая глаз. Тихо. Лишь слышно потрескивание веток, поедаемых огнем, — этот характерный, уютный звук, который ни с чем не спутаешь. Костер? Точно, костер. Я чувствовала запах горьковатого, с примесью каких-то незнакомых трав дыма и слышала, как пламя тихо гудит, пожирая сухие ветки. Чуть дальше раздавались какие-то неясные звуки — то ли ветер шумел в кронах деревьев, то ли кто-то негромко напевал себе под нос.

Я осторожно приоткрыла глаза — самую малость, ровно настолько, чтобы сквозь ресницы увидеть окружающее пространство, а возможные присутствующие этого не заметили. Картинка была смутной, размытой, но постепенно фокусировалась. Я находилась в небольшой пещере или гроте — каменные стены, неровный пол, усыпанный все той же мелкой галькой, которую я видела в пещере Тормиуса. Чуть поодаль горел костер, и над ним на импровизированном вертеле жарилась какая-то небольшая тушка, издававшая аппетитный, дразнящий запах. Рядом с костром, скрестив ноги и неподвижно уставившись в пламя, сидел мужчина. Его длинные, спутанные волосы были стянуты в небрежный хвост, густая борода скрывала половину лица, а одежда выглядела так, словно он только что выбрался из эпицентра битвы.

Дэррек.

— Проснулась? Ну наконец-то, — раздался его голос, и я вздрогнула. Он даже не повернулся в мою сторону, продолжая смотреть в огонь, но каким-то непостижимым образом знал, что я открыла глаза.

Я резко подскочила, отбросив одеяло, и потянулась руками к бедрам, где обычно находились мои клинки. Пусто. Харг! Ни ножен, ни оружия — только мои собственные бедра, обтянутые все теми же многострадальными брюками. Я подняла взгляд на мужчину и выругалась еще раз, теперь уже вслух и с чувством.

— Дэррек? Какого...

— А кого ты ожидала здесь увидеть? — устало произнес он, даже не пошевелившись и продолжая медленно поворачивать вертел над огнем. — Кордэла? Матушку? Или, может быть, того рогатого монстра, который едва не сожрал тебя в пещере?

Я замерла, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. Последнее, что я помнила четко и ясно — это поцелуй с Кордэлом в дворцовом коридоре. Но до этого... До этого была пещера Тормиуса, Солярис, Дэррек, рогатый монстр, полет в черный портал. И еще — голубое небо, поляна с деревом, странный разговор, желтые ягоды и... еще один поцелуй. С Дэрреком. В Изнанке. Который, возможно, был сном. Или не был.

— Что я здесь делаю? — спросила я, и мой голос прозвучал куда более растерянно, чем мне хотелось бы. — Что вообще происходит? Я только что была во дворце! Я разговаривала с Лилианой! Я... — я осеклась, не решаясь произнести вслух то, чем занималась с Кордэлом за минуту до того, как очнулась здесь.

— Хм, слушаться старших нужно — вот что происходит, — ответил Дэррек с той самой интонацией, которая была у него в Изнанке: не холодной и равнодушной, а устало-ироничной, почти человеческой. — У тебя еще и память отшибло? Я же предупреждал тебя не есть те ягоды. Говорил, не ешь, они действуют на всех по-разному. Нет, ты же у нас мастерица сногсшибательных решений.

Он наконец повернулся ко мне, и его белые с золотыми прожилками глаза окинули меня оценивающим взглядом. Я все еще стояла в угрожающей позе — ноги на ширине плеч, руки сжаты в кулаки, готовая в любой момент броситься в атаку. Но, судя по выражению его лица, я представляла собой скорее жалкое зрелище, чем реальную угрозу. Растрепанная, бледная, с темными кругами под глазами и в мятой, грязной одежде.

— Да присядь ты уже, — он махнул рукой в сторону костра. — Лучше поешь, а то пять дней проспала. Организму нужны силы. Садись, садись, не сверкай глазами. Твои клинки вон, у стены лежат. Я их забрал, чтобы ты с ними во сне не поранилась. Ты, знаешь ли, очень беспокойно спишь — размахиваешь руками, бормочешь что-то. Пару раз пыталась меня ударить.

Пять дней? Я проспала пять дней?! В прошлый раз были сутки, теперь — пять дней. Что со мной происходит? Я медленно, все еще не доверяя ни своим ощущениям, ни этому странному, почти заботливому Дэрреку, опустилась на подстилку из веток и приняла из его рук деревянную миску с куском жареного мяса. Есть хотелось зверски — желудок заурчал так громко, что мужчина усмехнулся в бороду.

Что происходит?! Я окончательно запуталась. Где реальность, а где — что? Бред? Или тоже реальность, но другая? Может быть, в этом и заключается феномен Изнанки? Может быть, этот мир играет с сознанием, подсовывая ложные воспоминания, перемешивая сон и явь, прошлое и настоящее? Может быть, никакого поцелуя с Кордэлом не было — а был лишь морок, навеянный теми проклятыми желтыми ягодами? А может быть, и поцелуй с Дэрреком — тоже морок? Или наоборот: поцелуй с Кордэлом — реальность, а все, что было до него, — сон?

Пока я ела — а тушка неизвестного зверька, надо признать, была приготовлена мастерски и исчезла с моей тарелки в рекордные сроки, — Дэррек сидел напротив и молча наблюдал за мной. Он не задавал вопросов, не делал замечаний, не пытался заговорить. Просто сидел и смотрел, и в его голубых глазах плясали отблески пламени. Я поймала себя на мысли, что он выглядит иначе, чем во дворце. Там он был холодной, непроницаемой статуей — вечно молчащей, вечно отсутствующей. Здесь, в Изнанке, он казался... живее. Реальнее. Словно дворец был для него маской, а это место — домом.

Я размышляла, стоит ли рассказать россашу все — про дворец, про Лилиану, про поцелуй с Кордэлом, про свои подозрения о природе происходящего. Но что-то меня останавливало. Какое-то внутреннее чутье, которое редко меня подводило, шептало, что пока не стоит доверять.

Так и не решившись на откровенность, я стала расспрашивать мужчину о более насущных вещах.

— Где мы находимся? — спросила я, отставляя пустую миску. — Это все еще та же пещера, где мы укрылись после Соляриса?

— Нет, — ответил Дэррек. — Я перенес нас, пока ты спала. Здесь безопаснее. Меньше тварей, больше укрытий. Это старая система пещер, которую я знаю уже много веков. Когда-то здесь жили отшельники — те, кто не хотел иметь дела ни с нагами, ни с остальными обитателями Изнанки.

— А здесь есть место, где можно искупаться? — поинтересовалась я, чувствуя, как кожа зудит от грязи и запекшейся крови. Я действительно ощущала себя так, словно провалялась на подстилке из веток по меньшей мере пять дней. Волосы слиплись, одежда прилипла к телу, а запах от меня исходил, прямо скажем, не самый аристократический.

Дэррек кивнул и поднялся.

— Идем, покажу. Тут недалеко есть небольшой водоем. На цвет воды не обращай внимания — она чистая, просто водоросли, которые растут на дне, выпускают сок белого цвета. Поэтому вода выглядит так, будто молоко разбавили водой. А на самом деле она даже полезная — заживляет раны и снимает усталость.

Местечко и вправду нашлось отличное. Небольшой грот с низким сводом, посреди которого располагался водоем метров пяти в диаметре. Вода в нем действительно была молочно-белой, но при этом кристально прозрачной — я видела дно, усыпанное мелкой галькой, и те самые водоросли, про которые говорил Дэррек. От воды поднимался легкий пар — она оказалась на удивление теплой, почти горячей, хотя я бы не побрезговала и ледяной. Накупавшись вдоволь, я помылась как следует, используя по подсказке Дэррека те же водоросли в качестве моющего средства — они пенились, словно самое дорогое мыло, и оставляли на коже приятный, травянистый аромат. Заодно постирала одежду — благо, та нуждалась в этом не меньше моего тела, — разложила ее сушиться на теплых камнях у края водоема и завалилась в одном нижнем белье в густую бирюзовую травку, которая мягким ковром покрывала берег.

Я лежала на спине, глядя в каменный свод над головой, и чувствовала, как напряжение последних дней — или недель? или месяцев? — постепенно отпускает. Изнанка не Изнанка, бред не бред — я подумала, что буду решать проблемы по мере их наступления. Раз мы провели здесь уже шесть дней — вместе с моими пятью сутками в беспамятстве, — значит, осталось всего около суток до того момента, как Солярис уйдет достаточно далеко, чтобы можно было открыть портал. Мы вернемся в Нурани, и там я, возможно, смогу выяснить, что, собственно, происходит. А пока — можно позволить себе немного отдыха. Даже таким, как я, иногда нужна передышка.

Я, наверное, задремала — потому что не заметила, как пролетело время. Очнулась я от того, что где-то в стороне лагеря раздался шум. Высокие, мелодичные голоса, но звучащие агрессивно и напористо. Я резко села, прислушалась. Судя по всему, у нашей стоянки происходило что-то необычное.

Быстро натянув на себя уже высохшую, приятно пахнущую водорослями одежду и проверив, на месте ли клинки, я осторожно, стараясь двигаться бесшумно, отправилась в сторону доносившихся звуков. На месте нашей стоянки я застала поистине странную картину.

Дэррек стоял в центре поляны, окруженный шестью существами, каждое из которых выглядело так, словно сошло со страниц древних мифов. Верхняя часть тела у них была женской — и какой женской! Блондинки с идеальными, точеными чертами лица, с длинными, распущенными волосами, доходящими до того места, где у нормальных женщин должна быть талия. Кожа — бледная, почти светящаяся в полумраке Изнанки, — казалась фарфоровой. А вот нижняя часть тела была змеиной: длинный, мускулистый хвост, покрытый мелкой чешуей, переливающейся всеми оттенками зеленого и синего. Каждая из них держала в руках нечто, напоминающее лук, но какой-то странной, неизвестной мне модификации — слишком короткий, слишком изогнутый, со светящимися символами на дуге. Одеты они были в короткие, примерно до середины хвоста, туники из полупрозрачной ткани, расшитые бисером и какими-то поблескивающими камнями.

Женщины — или змеедевы, или кто они там были — что-то эмоционально высказывали Дэрреку, размахивая своим оружием и то и дело тыча пальцами ему в грудь. Их голоса звучали возмущенно, даже гневно, но россаш стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и отвечал им с той самой холодной, непроницаемой интонацией, которую я так хорошо знала. Со стороны это выглядело так, словно нашелся один спокойный, рассудительный мужчина, которого атакуют шесть разъяренных фурий.

Я не стала выскакивать и разгонять этот... гадюшник. Очень уж занятно было наблюдать за попытками Дэррека отбиться от дам таким образом, чтобы никого не поранить и при этом не уронить свое достоинство. Судя по обрывкам фраз, которые мне удавалось расслышать, претензии предъявлялись примерно следующие: «Ты нарушил границу!», «Ты не имеешь права здесь находиться!», «Ты должен был преклониться перед нами!» и тому подобное. Судя по всему, это и были те самые местные жители, с которыми нам, по словам Дэррека, «лучше вообще не встречаться». Наги.

Я, может быть, и не рискнула бы появиться им на глаза, но очень уж стало интересно, с чего весь этот шум и почему они так набросились на россаша. Постояв с минуту в укрытии и убедившись, что просто так эти дамочки уходить не собираются, а Дэррек, кажется, начинает терять свое легендарное терпение (его пальцы уже сжимались в кулаки, а на скулах заходили желваки), я решительно раздвинула синие кусты и смело шагнула навстречу неприятностям.

— Наконец-то, — увидев меня, с явным облегчением произнес Дэррек. — Я думал, ты никогда не выйдешь из своих кустов. Ты всегда так долго подслушиваешь, прежде чем вмешаться?

Я даже оглянулась на вышеупомянутые кусты — чего это они «мои»? — но промолчала. Блондинки все разом, как по команде, обернулись в мою сторону и резко умолкли. Их разъяренные лица застыли, а глаза — у кого голубые, у кого зеленые, у кого желтые, — уставились на меня с каким-то странным, изучающим выражением. Эта внезапная тишина вызвала у меня закономерную настороженность. Я остановилась на полпути и, глядя на их лица — теперь уже не злые, а скорее заинтересованные, — медленно опустила руки к бедрам, где находились мои верные клинки.

Все шесть наг, снова синхронно, как единый организм, проследили за движением моих рук. И тут же, словно по волшебству, их выражения лиц резко поменялись: гнев и возмущение исчезли, уступив место приветливым, даже подобострастным улыбкам. Эта мгновенная перемена заставила меня насторожиться еще сильнее. Чего это на россаша они набросились чуть ли не с кулаками и луками, а увидев меня, стали довольно, почти радостно улыбаться? Что здесь происходит?

— Акила, — произнесла одна из наг, продвинувшись немного вперед своих товарок, и слегка, едва заметно склонила голову в поклоне. Ее голос звучал уважительно, почти благоговейно. — Приветствуем тебя на нашей земле. Мы не знали, что ты почтила нас своим присутствием. У тебя дерзкий раб, и мы можем помочь в его воспитании, если позволишь...

— Очень дерзкий, — поддержала ее другая, сверкнув глазами в сторону Дэррека. — И он не преклонился перед нами. Не выказал должного уважения.

Услышав последнюю фразу, Дэррек бросил на хвостатую такой взгляд, что та, кажется, слегка поежилась, и закатил глаза к небу — жест, который я видела у него уже не в первый раз и который стал для меня своего рода индикатором его настроения.

Понятно, что ничего не понятно. Но что-то говорить придется, и быстро. Я судорожно прокручивала в голове все, что знала о матриархальных обществах, о коллективном разуме и о том, как вести переговоры с неизвестной расой, представители которой только что угрожали убить моего спутника, а теперь улыбаются мне как лучшей подруге.

— Да вы что? — я изобразила на лице праведное возмущение, подыгрывая их тону. — Как он только посмел не преклониться перед вами? Я тоже бесконечно счастлива приветствовать представительниц народа... э-э... — я сделала паузу и в ожидании взглянула на Дэррека.

— Нагов, — подсказал он, и его голос прозвучал ровно, но с той самой скрытой иронией, которую я уже научилась распознавать. Тут же он заработал шесть презрительных, уничижительных взглядов — как он посмел подать голос без разрешения?

— Представительниц великого народа нагов, — подхватила я, стараясь, чтобы мой голос звучал величественно и уверенно. — Я первый раз имею честь забрести к вам в гости и сразу прошу прощения за вторжение. А мой раб, как вы столь справедливо заметили, дерзок и совершенно не воспитан. Приходится постоянно его наказывать за малейшие провинности. Вот и сейчас мы остановились на привал, и пока Дэррек готовил мне обед и обустраивал лагерь, я как раз придумывала новый, особо изощренный способ его наказания за предыдущие прегрешения.

Произнося все это, я не забывала посматривать на мужчину, опасаясь увидеть на его лице гнев или возмущение. Но он, к моему величайшему изумлению, лишь согласно кивал и даже одобрительно поглядывал в мою сторону. Значит, я все правильно поняла: мы столкнулись с обществом, где царит строгий матриархат, и моя роль «акилы» — кем бы это ни было — автоматически ставит меня выше него в их глазах.

— Хочешь, мы накажем его сами? — не унималась одна из наг, и в ее голосе звучало почти сладострастное предвкушение. Остальные одобрительно закивали, поддакивая и переглядываясь. — У нас он быстро станет послушным. У нас есть особые методы. Очень... действенные.

— Благодарю за столь щедрое предложение, — твердо ответила я, глядя ей прямо в глаза, — но со своим рабом я вполне способна справиться сама. Мне он нужен живым и относительно невредимым. У него еще слишком много незаконченных дел.

— Твое право, акила, — согласилась наконец главная нага, хотя по ее лицу было видно, что она слегка разочарована. Затем ее выражение снова стало серьезным, даже торжественным. — А теперь назови цель своего визита в наш мир. Иначе нам придется тебя убить, несмотря на все наше уважение. Таков закон.

Час от часу не легче. И чего мне им отвечать? Правду? Полуправду? Бросив мимолетный взгляд на Дэррека в надежде на подсказку, я заметила, что он едва заметно кивнул. Надеюсь, он имел в виду, что можно рассказать если не всю правду, то хотя бы ее версию, похожую на правду. Раз Дэррек не стал драться с дамами до моего прихода — значит, ничего по-настоящему серьезного нам не грозит. По крайней мере, пока я играю роль «акилы». Ладно, полуправда так полуправда.

И я рассказала — коротко и без особых подробностей, опуская детали про дворец, про Лилиану и про межмировые путешествия, — что я, путешествуя по мирам, случайно попала в радиус действия звезды Солярис и вынуждена была укрыться в этих пещерах. Но уже через несколько часов, как только излучение звезды ослабнет настолько, что станет возможным построить переход, мы немедленно покинем этот мир и не будем более тревожить покой великого народа нагов.

Девушки странно переглянулись. На их лицах промелькнуло какое-то непонятное выражение — не то удивление, не то узнавание, — но они промолчали. Я ждала, что они скажут хоть что-нибудь — дадут разрешение остаться, прогонят нас прочь или, на худой конец, снова попытаются убить. Но ни одна из них не произносила ни слова. Они стояли, замерев, и их взгляды были устремлены куда-то в пустоту, словно они прислушивались к чему-то, чего я не могла услышать.

— Проверяют, — внезапно прошептал мне на ухо Дэррек, непонятно как оказавшийся у меня за спиной.

Я невольно вздрогнула — его дыхание коснулось моего уха, и вдоль позвоночника пробежала целая толпа ледяных мурашек. Он стоял непозволительно близко, и я чувствовала жар, исходящий от его тела.

— У них коллективное сознание и тесная связь с Изнанкой, — продолжал шептать мужчина все так же, не отодвигаясь. — Сейчас они проверяют твои слова. Считывают информацию из общего поля. Стой, не двигайся, — произнес он, когда я хотела отодвинуться и повернуться к нему лицом. Слишком уж интимно россаш ко мне прижимался, и мое сердце начало биться чаще.

— Почему это? — прошептала я в ответ, все же оставаясь на месте.

— Потому что так надо. Потом объясню. Просто стой и жди.

Как только прозвучали эти слова, наги одновременно отмерли — словно кто-то нажал на невидимую кнопку, включающую их обратно. Их взгляды сфокусировались на мне, и главная, та самая, что говорила первой, внимательно посмотрела мне в глаза.

— Акила попала в аномалию? — спросила она, и в ее голосе прозвучало что-то новое — не просто уважение, а почти благоговение. — Это очень редкий дар. Ты сильная акила, раз смогла уйти оттуда живой и невредимой. Наша Мать приглашает тебя на Паранда.

Как только прозвучало последнее предложение, со стороны Дэррека послышались сдавленные ругательства на незнакомом языке — причем он абсолютно не стеснялся в выражениях и не пытался скрыть свое недовольство. Я бросила на него короткий взгляд, и он тут же сделал вид, что ничего не говорил.

— Обжегся, — пояснил он, демонстрируя абсолютно целую, без единого ожога руку. — Прошу прощения, акила, — добавил он с той самой интонацией, которая ясно давала понять, что прощение ему совершенно не нужно и что он просто играет роль.

Я так понимаю, что нам очень нежелательно идти на этот самый Паранда. Но можно ли отказаться? Судя по реакции Дэррека — нельзя. Судя по лицам нагов, которые смотрели на меня с ожиданием, — тоже нельзя.

— Мы ждем твоего слова, акила, — поторопила меня главная нага.

Ждут они. А если я не хочу? Осталось всего несколько часов — может быть, полдня, может быть, чуть больше, — и можно будет возвращаться обратно в Нурани. Как можно соглашаться на то, чего не знаешь? Может, спросить, что это за «Паранда» такая и с чем ее едят? А с другой стороны — хотела же я изучить Изнанку, так чего, собственно, теперь противлюсь? Это уникальный шанс увидеть то, чего не видел никто из моего мира. Шанс, который выпадает раз в жизни — если выпадает вообще. И отказаться от него сейчас было бы просто глупо.

— Почему бы, собственно, и нет? — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно. — Я принимаю приглашение вашей Матери. Для меня это большая честь.

Наги расцвели улыбками — если можно так выразиться о существах с наполовину змеиными телами. Их лица стали почти радостными, и даже хвосты, кажется, задвигались более оживленно.

— Ты сделала правильный выбор, акила, — кивнула главная. — Мать будет довольна. Следуй за нами, мы проводим тебя.

— А как же мой раб? — спросила я, кивая в сторону Дэррека, который все еще стоял у костра с непроницаемым лицом.

— Его доставят, не беспокойся, — небрежно отмахнулась нага, даже не взглянув в его сторону. — О нем позаботятся. Идем, идем, акила, не отставай. Мать не любит ждать.

Оглянувшись на мужчину, который продолжал спокойно стоять у костра с таким видом, словно все происходящее его совершенно не касалось, я пожала плечами и поспешила за нагами. Что он — маленький, что ли? Сам разберется. Тем более что он явно знает об этом мире куда больше, чем говорит. Пусть теперь сам выкручивается из ситуации, в которую мы попали. А я пока посмотрю, что это за Мать такая и что такое Паранда.

Шли мы недолго. Вначале по лесу — по тем же синим деревьям с бирюзовой листвой, которые я уже видела раньше. Затем прошли небольшое поле, засеянное каким-то местным злаком — низкорослым, с серебристыми колосьями, которые тихо звенели на ветру. Потом миновали каменную арку странного вида — она была покрыта резьбой, изображавшей переплетенных змей и каких-то крылатых существ, — и вышли к поселению.

Это было первое увиденное мной настоящее поселение жителей Изнанки. И оно было прекрасно. Дома — низкие, куполообразные, построенные из белого камня, который светился в багровом полумраке мягким, теплым светом. Они были разбросаны по склону холма, соединенные извилистыми дорожками, вымощенными той же галькой, что и пол пещер. Повсюду росли незнакомые мне деревья и кустарники, с ветвей свисали гирлянды из светящихся цветов. В центре поселения возвышалось здание, оно было больше остальных, увенчанно куполом, с которого струился в небо тонкий столб света. Оттуда доносилась тихая, мелодичная музыка — звуки какого-то струнного инструмента, переплетающиеся с женским пением. Воздух был напоен ароматами благовоний и цветов.

Наги, сопровождавшие меня, почтительно расступались, давая дорогу. Со всех сторон к нам начали стягиваться другие обитатели поселения — такие же змеедевы, только одетые в более простые одежды, и существа, похожие на тех пушистых зверьков, что ели желтые ягоды. Они смотрели на меня с нескрываемым любопытством, перешептывались, но держались на почтительном расстоянии.

— Мать ждет тебя, акила, — произнесла главная нага, указывая на большой дом в центре. — Входи. И добро пожаловать на Паранда.

Что могу сказать, первые впечатления очень неоднозначные. Это во-первых, красиво. Нет, не так — это потрясающе, умопомрачительно, до дрожи красиво. Я стояла на вершине пологого холма, с которого открывался вид на поселение нагов, и не могла заставить себя сделать следующий шаг, потому что боялась, что это видение исчезнет, стоит мне моргнуть.

Жилища нагов напоминали землянки — но не те убогие, темные норы, которые рисует воображение при слове «землянка», а нечто совершенно иное. Это были полукруглые, обтекаемой формы строения, вписанные в склон холма так органично, словно они выросли здесь сами, без участия разумных существ. Их стены и крыши были покрыты густым слоем той самой ярко-синей травы, которую я уже видела в лесу, но здесь она выглядела иначе: ухоженной, подстриженной, переливающейся в багровом свете неба всеми оттенками от небесно-голубого до глубокого индиго. В стенах были проделаны небольшие круглые окошки, из которых лился мягкий, теплый желтый свет, почти как солнечный. И такие же круглые двери, только выкрашенные в чистейший белый цвет, ярко выделялись на фоне синей травы. От каждой землянки к центру поселения вели очень ровные и аккуратные дорожки, выложенные плоским речным камнем, явно сделанные с любовью и вниманием к деталям. Камни были разных оттенков — от светло-серого до почти черного, — и складывались в замысловатые узоры.

Во-вторых, небо. Я не могла оторвать от него взгляда. Оно было совершенно розового цвета — нежного, пастельного, как лепестки весенних цветов в садах Варлена. По нему плыли легкие, полупрозрачные облака — сиреневые и золотистые, подсвеченные откуда-то снизу мягким сиянием. Никакого светила на небосводе не наблюдалось, но свет был повсюду — рассеянный, ласковый, обволакивающий. Он не слепил глаза, не давил, не вызывал тревоги. От него хотелось жмуриться, как от теплого весеннего солнца. Это не Изнанка. Это рай. Самый настоящий, неправдоподобный, невозможный рай, существование которого противоречило всему, что я знала об этом мире. Изнанка должна была быть мрачной, опасной, полной тварей и смертельных ловушек. А это... Это было похоже на сон. На прекрасный, чарующий сон, из которого не хочется просыпаться.

При нашем появлении — а мы вошли в поселение через ту самую резную каменную арку, — навстречу нам вышли еще несколько представителей змеелюдей. Они появлялись из своих землянок-локо, выползали из-за кустарников, спускались с холма и все как одна были женщинами. Блондинки, брюнетки, рыжие — волосы всех возможных оттенков, — с идеальными, словно выточенными из мрамора лицами, с длинными змеиными хвостами, покрытыми чешуей самых разных расцветок. Они смотрели на меня с откровенным, почти детским любопытством, перешептывались — я видела, как шевелятся их губы, — и чему-то довольно, радостно улыбались.

Мне эти их довольные улыбки начинали резко не нравиться. Было в них что-то неестественное, нечто одинаковое, слишком синхронное, словно все эти женщины были не отдельными личностями, а частями одного большого организма. Они улыбались в унисон, поворачивали головы одновременно, даже моргали, кажется, в унисон. И от этой синхронности у меня по спине пробегал холодок.

Все было настолько хорошо, настолько идеально, настолько безупречно, что у меня начинали закрадываться сомнения в реальности происходящего. Слишком красивое небо. Слишком ухоженные землянки. Слишком приветливые местные жительницы, которые только что угрожали убить Дэррека, а теперь улыбаются мне как лучшей подруге. Что-то было не так. Что-то такое пыталось пробиться через толстый слой синевы и розового неба, через эту обманчивую идиллию — какая-то смутная тревога, какое-то предчувствие, которому я пока не могла дать объяснения. Мой внутренний страж, отточенный годами тренировок в Храме Хаоса, не спал. Он вглядывался в эту красоту и тихо, настойчиво шептал: «Не верь. Не расслабляйся. Что-то здесь не так».

Немного отойдя от первого, ошеломляющего впечатления, я начала подмечать детали, которые поначалу ускользнули от моего внимания. Я видела только женщин. Ни одного мужчины. Ни одного ребенка. Ни одного старика или старухи. Только молодые, прекрасные, улыбающиеся женщины-змеи, которые смотрели на меня с тем самым жутковатым, синхронным любопытством. А где дети? Где, в конце концов, их рабы-мужчины, о которых они говорили с таким пренебрежением? Где те «много хороших, воспитанных рабов», которых они обещали мне подарить? Или я что-то неправильно поняла в устройстве этого общества?

Я открыла было рот, чтобы задать этот вопрос сопровождавшей меня наге — той самой, что разговаривала со мной еще на стоянке и чье имя я пока не знала, — но она опередила меня.

— Пойдем, акила, — произнесла она, и ее голос прозвучал ровно и доброжелательно. — Я провожу тебя в локо, где ты сможешь отдохнуть перед праздником. Мать будет рада видеть тебя отдохнувшей и полной сил. Паранда — это долгий ритуал, он потребует от тебя много энергии.

Я кивнула, не став спорить, и последовала за ней по одной из каменных дорожек. Но по дороге я продолжала наблюдать — украдкой, незаметно, как учили меня мастера Храма. И чем дольше я наблюдала, тем больше странностей замечала.

Здесь было слишком тихо. Я внезапно поняла, что с момента нашего появления в поселении — с того самого мгновения, как я вышла из синих кустов и предстала перед нагами, — я ни разу не слышала голоса ни одной из них. Кроме моей сопровождающей. Остальные змеедевы не произнесли ни слова. Они открывали рты, их губы шевелились, но до меня не доносилось ни звука.

Они переговаривались между собой — я видела, как они смотрят друг на друга, как кивают, как улыбаются в ответ на какие-то реплики, — но я не слышала ни единого слова. Ни шепота, ни смеха, ни восклицания. Абсолютная, неестественная тишина, нарушаемая лишь звуком наших шагов по каменной дорожке и моим собственным дыханием. Это было неправильно. Так не бывает. Даже в самом тихом месте должен быть какой-то звуковой фон — ветер, шорох травы, пение птиц, голоса. А здесь — ничего. Словно кто-то выкрутил ручку громкости на минимум, оставив лишь самое необходимое для общения со мной.

Все эти странности в совокупности начинали мне сильно не нравиться. Очень сильно. До зубного скрежета. До желания выхватить клинки и прорываться обратно в лес, к Дэрреку, к костру, к реальности — какой бы суровой она ни была.

— Где мой раб? — спросила я у наги, когда она подвела меня к одной из землянок на окраине поселения. Эта землянка была чуть меньше остальных, но такая же ухоженная и красивая, с той же ярко-синей травой на крыше и той же белой круглой дверью. — Почему его до сих пор не доставили? Он нужен мне. Сейчас.

— Зачем тебе столь непослушный раб, акила? — спросила она все с той же приторной, фальшивой улыбкой, которая теперь казалась мне уже не дружелюбной, а угрожающей. — Мы можем подарить тебе много хороших, воспитанных рабов-мужчин. Красивых, послушных, обученных. Твой раб слишком дерзок, он не достоин служить тебе. Мы найдем ему замену. Лучшую замену.

Ее улыбка растягивалась все шире, обнажая ровные, белые, неестественно острые зубы. Теперь эта улыбка уже не казалась мне приветливой — это был оскал. Хищный, голодный оскал существа, которое привыкло получать желаемое и не понимает слова «нет».

— Мне нужен мой раб, — повторила я, и в моем голосе зазвучали стальные нотки. Я начинала раздражаться, и это раздражение было даже приятным — оно разгоняло туман наваждения, возвращало меня к реальности, напоминало, кто я такая. Особой опасности я пока не ощущала — мой внутренний страж молчал, не сигнализируя о прямой угрозе, — но столь наглое поведение и откровенная попытка присвоения чужого имущества начинали выводить меня из восторженно-благодушного состояния. Интересно, россашу нравится быть моим рабом? Я мысленно усмехнулась. Хотя, судя по его поведению, он уже смирился с этой ролью и даже получает от нее какое-то извращенное удовольствие.

— Надеюсь, он будет доставлен в целости и сохранности, — добавила я, глядя наге прямо в ее красивые, неестественно яркие глаза. — За порчу моего имущества я расстроюсь. Очень сильно расстроюсь. И тогда уже ни о каком празднике и ни о какой Матери речи не пойдет. Мы друг друга поняли?

Не то чтобы я сильно переживала за Дэррека — он тысячелетний россаш, представитель самой могущественной расы во Вселенной, и вряд ли какие-то хвостатые девицы способны причинить ему серьезный вред. Но кто их знает, этих женщин. Он мужчина видный — несмотря на бороду, усы и длинные неухоженные волосы, выглядит сильным и здоровым. Очень сильным. Очень... А если привести его в порядок — убрать эту вечную небрежность, расчесать волосы, подстричь бороду, надеть что-нибудь приличное вместо его вечных оборванных туник, — то и вовсе... Я тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. О чем я вообще думаю? Какая разница, как он выглядит? Он — мой спутник по несчастью, мой временный союзник, и я не собираюсь отдавать его каким-то змеедевам с их сомнительными представлениями о гостеприимстве.

— Хм, как скажешь, акила, — недовольно буркнула нага, и ее улыбка наконец-то погасла. — Жди. Скоро твой раб будет здесь.

Она нехотя, с явным разочарованием приглашающе открыла передо мной белую круглую дверь, ведущую в локо. Я так понимаю, что локо — это местное название для этих самых землянок. Дверь открылась бесшумно, словно была смазана маслом, и за ней открылся короткий, ярко освещенный коридорчик.

— У вас что, не принято обращаться друг к другу по именам? — спросила я, задержавшись на пороге. Этот вопрос вертелся у меня на языке с того самого момента, как я поняла, что не знаю, как обращаться к своей провожатой. «Эй, ты» или «уважаемая нага» — это как-то не очень вежливо.

— Акила должна была представиться первой, — ответила нага с легкой ироничной улыбкой на своих красивых, четко очерченных губах. В ее голосе прозвучала легкая укоризна — мол, ты нарушила правила этикета, а теперь жалуешься.

— Интересно, — протянула я. — И откуда же я должна была об этом узнать? В моем мире правила другие. И ваш мир я посещаю впервые, о чем честно предупредила. Мой раб знает ваши правила — почему он не сказал мне о них?

Нага лишь пожала плечами — жест был настолько человеческим, что я на мгновение опешила.

— Твой раб — мужчина, — произнесла она таким тоном, словно это все объясняло. — Они не обязаны знать правила этикета для акил. Их дело — служить и подчиняться. А твое дело — воспитывать их так, чтобы они знали свое место.

Понятно. Что ж, по крайней мере, теперь я знаю, что в этом обществе царит строжайший матриархат, а мужчины, судя по всему, находятся на положении бесправных рабов или домашних животных. Интересно, как Дэррек умудрился испортить отношения с местными, если они и так считают мужчин низшими существами? Что он такого сделал? Или, наоборот, чего не сделал?

— Меня зовут Араш, — представилась я, приняв решение.

— Мое имя — Рулана, — в свою очередь представилась нага и слегка, едва заметно склонила голову. — Я акила пяти рабов и трех кил. Для меня большая честь принимать тебя в нашем поселении, акила Араш.

— А килы — это... — я замялась, не зная этого слова.

— Килы — это мои дочери, — пояснила Рулана, и в ее голосе прозвучала неподдельная, искренняя гордость. Ее глаза потеплели, а улыбка стала мягче — почти человеческой. — Но одна из них уже сегодня станет акилой. Она прошла все испытания, и Мать благословила ее. Сегодня великий день для моего рода.

— Как интересно, — пробормотала я, пытаясь переварить эту информацию. — И сколько же лет твоей дочери, если не секрет?

— Двадцать циклов, — ответила Рулана. — Она уже совсем взрослая. Давно пора обзавестись собственными рабами и собственным локо.

Двадцать циклов. Я понятия не имела, сколько это в стандартных годах, но звучало солидно. Впрочем, я уже давно перестала удивляться разнице в летоисчислении между мирами. В конце концов, рептилоиды живут по сто лет и ждут потомство столько же.

— Проходи, — повторила Рулана, и на этот раз в ее голосе прозвучали нетерпеливые нотки. — Тебя встретят внутри. Отдыхай, набирайся сил. Праздник начнется, когда небо станет алым. Это случится совсем скоро.

И, не дожидаясь моего ответа, она практически втолкнула меня в уже открытую дверь землянки. Дверь за моей спиной тут же закрылась — бесшумно, но плотно, — отрезав меня от розового неба, синей травы и улыбающихся змеедев. Я осталась в одиночестве.

Первое, что я почувствовала, — это запах. Пряный, сладковатый, с нотками каких-то незнакомых цветов и древесной коры. Он был приятным, но слишком насыщенным, слишком густым, так пахнет в помещении, которое долго окуривали благовониями. Второе, что я заметила, — это свет. Он был мягким, рассеянным и исходил от стен — те словно светились изнутри, как и дома снаружи. Никаких светильников, никаких свечей или факелов — просто теплое, золотистое сияние, пронизывающее сам материал стен.

Я огляделась. Локо представляло собой одну-единственную комнату, но обставленную с большим вкусом и явной заботой о комфорте. Пол был устлан толстым слоем все той же синей травы — только здесь она была высушенной и спрессованной в мягкие, пружинящие маты. В углу стояло широкое ложе — нечто среднее между кроватью и гнездом, — устланное пушистыми шкурами неизвестных мне животных. Рядом с ложем — низкий столик, на котором стоял глиняный кувшин и несколько таких же глиняных чаш. На стенах висели занавеси из полупрозрачной ткани, расшитые бисером и какими-то блестящими камушками. Все было чистым, аккуратным, уютным — и неестественно безжизненным. Как декорация. Как комната в кукольном домике, которую приготовили для гостьи, но в которой никто никогда не жил.

Я прошла в центр комнаты, стараясь ступать бесшумно, и внимательно осмотрела каждый угол. Никаких скрытых дверей, никаких окон, кроме того круглого окошка, что я видела снаружи. Единственный выход — та самая белая дверь, через которую я вошла. Я подошла к ней и осторожно толкнула. Заперто. Я толкнула сильнее. Дверь не поддалась — ни на миллиметр. Словно ее и вовсе не было, а была лишь искусная роспись на стене.

Вот теперь мне стало по-настоящему не по себе. Меня заперли. Вежливо, с улыбками и поклонами, но заперли. Я была не гостьей — я была пленницей. И Дэррек, где бы он сейчас ни находился, скорее всего, тоже.

Я опустилась на край ложа и прикрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Итак, что мы имеем? Мы в Изнанке. В поселении нагов — расы, о которой я раньше ничего не слышала. Здесь царит матриархат, и женщин называют «акилами», если у них есть рабы и дочери. Мужчины находятся на положении рабов и, судя по всему, не имеют никаких прав. Нас с Дэрреком разлучили, меня заперли в уютной, но надежно закрытой землянке, а самого россаша обещали «доставить» — что бы это ни значило. А еще здесь есть какая-то Мать, которая пригласила меня на Паранда — праздник или ритуал, — который начнется, «когда небо станет алым».

Я открыла глаза и посмотрела в круглое окошко. Небо за ним все еще было розовым — нежным, пастельным, безмятежным. Но, кажется, его оттенок начал меняться. По краям, у самого горизонта, розовый начал сгущаться, темнеть, приобретать оттенки малинового и бордового. Небо готовилось стать алым.

Сколько у меня времени? Час? Два? Меньше? Я не знала. Но я знала одно, когда это случится, мне нужно быть готовой ко всему. А пока буду ждать, пока кусочки этой странной, пугающей головоломки наконец сложатся в единую картину.

Я потянулась к кувшину на столике, понюхала его содержимое. Пахло чистой, прохладной водой, с легким травянистым оттенком. Я сделала осторожный глоток. Вода была вкусной. Я сделала еще глоток, чувствуя, как прохлада разливается по телу, прогоняя остатки усталости и тумана. Теперь оставалось только одно — ждать.

Меня тошнит. Это что-то новенькое. Я не припомню ни одного раза за всю свою долгую, насыщенную событиями жизнь, чтобы я приходила в себя после очередного беспамятства и меня тошнило. Со мной случалось многое, но чтобы тошнило? Этого не было никогда. Мой организм, закаленный годами тренировок в Храме Хаоса, натренированный на десятках сильнейших ядов, привыкший к любым нагрузкам и любым отравлениям, — он не подводил меня ни разу. А сейчас я чувствовала, как к горлу подкатывает тошнотворный ком, а желудок сжимается в болезненных спазмах, и это было настолько неожиданно и неприятно, что я на мгновение забыла обо всем остальном.

Стоп. Не поняла. У меня что, еще и руки связаны? Очень интересно. Просто замечательно. Я попыталась пошевелить пальцами и почувствовала, как что-то тугое, упругое, похожее на живую плоть, сжимает мои запястья за спиной. Материал был странным — не веревка, не металл и не кожа, — а нечто среднее между всеми этими тремя, теплое на ощупь и слегка вибрирующее. Превозмогая очередной приступ тошноты, я несколько раз глубоко вздохнула, абстрагировалась от неприятных ощущений в области живота и постаралась включить другие органы чувств.

Я прислушалась. Где-то недалеко, совсем рядом, с размеренностью метронома капала вода. Кап. Кап. Кап. Звук был глухим, словно капли падали на камень с небольшой высоты. И еще — на самой грани слышимости, почти на пределе моего обостренного слуха, как будто позвякивали монеты. Кто-то пересчитывает деньги? Здесь? В полной темноте?

Что за бред? Когда это вообще закончится? Меня начинают подбешивать эти бесконечные путешествия неизвестно куда, в неизвестно какое время и в непонятные места. Я уже сбилась со счета, сколько реальностей, миров и измерений сменилось за последние дни — или недели? или месяцы? Сначала дворец на Нурани, потом альтернативный Нурани с зелеными флагами, потом пещеры Тормиуса с Солярисом и яйцами рептилоидов, потом Изнанка с Дэрреком и голубым небом, потом снова дворец и поцелуй с Кордэлом, потом опять Изнанка с нагами и матриархатом... Где реальность, а где морок? Что из этого было на самом деле, а что — лишь игра моего измученного сознания?

Может, просто открыть глаза и посмотреть, куда меня занесло на этот раз? Хватит гадать. Хватит строить теории. Нужно действовать.

На удивление, открыть глаза получилось с первого раза. Правда, я мало что смогла увидеть — меня окружала кромешная, абсолютная и непроглядная тьма. Тьма, которая бывает в глубоких пещерах, куда никогда не проникал свет. Или в запертых подземельях без окон и дверей. Или в гробу. Я попыталась пошевелиться, проверяя, насколько сильно я связана и есть ли возможность освободиться, и тут же звон монет послышался совсем близко — буквально в нескольких шагах от меня, — а кто-то громко, с присвистом запыхтел, словно только что пробежал стометровку.

— Эй! Ты там не померла еще? — голос раздался откуда-то сверху, и я инстинктивно вжала голову в плечи. Голос был мужской, низкий, с хрипотцой и какими-то неуловимо знакомыми интонациями. — Эй, дамочка! Ты меня слышишь? Ау! Отзовись, а то я тут один уже который час разговариваю сам с собой, и это, знаешь ли, порядком надоедает!

— Кхм, — попыталась я произнести хоть что-то, но от долгого молчания и, кажется, от обезвоживания мое горло пересохло и превратилось в наждачную бумагу. Этот жалкий сип был всем, что я смогла из себя выдавить.

— О, как много слов ты знаешь! — восхитился неизвестный, и в его голосе прозвучал искренний, почти детский восторг. — Целых два звука! Может, еще что веселенькое расскажешь? Жуть как достало висеть на этой сырой, холодной, мерзкой стене в компании собственных мыслей. И главное — я им и так, и сяк, а они... Эх! Никакого уважения к пленникам.

Я, естественно, из всей этой сумбурной болтовни не поняла ровным счетом ничегошеньки. Но то, что рядом есть кто-то живой, говорящий, кажется, вполне вменяемый, — несказанно обрадовало. Может, хоть он сможет пролить свет на происходящее и объяснит, где мы находимся, кто нас пленил и что им от нас нужно. И, может быть, он знает что-то о Дэрреке. Или о Кордэле. Или оба они здесь, и он — один из них?

— Где мы? — наконец смогла выдавить я из своего пересохшего горла. Слова царапали, но я заставила себя говорить. — И кто вы?

— Да ты, я смотрю, многословна, как элийский оратор Магилев! — с явным удовольствием продолжал веселиться мужчина. — Тот был тот еще болтун — мог говорить часами, не закрывая рта. Я, помнится, лет так двадцать назад сбросил его за эту неуемную многословность с обрыва прямо в пасть Борийскому циклопу. Знаешь, что он сделал? Он продолжал говорить, даже падая! Даже когда циклоп уже пережевывал его, из пасти доносились обрывки какой-то речи о преимуществах парламентской демократии! Вот что значит — настоящий талант!

Я закрыла глаза — хотя разницы между закрытыми и открытыми глазами в этой кромешной тьме не было никакой — и сделала глубокий вдох, досчитав до пяти. Этот человек был невыносим. Он был болтлив, эксцентричен и, кажется, слегка не в себе. Но он был единственным источником информации в этой темноте, и мне придется его терпеть.

— Где мы? — повторил он мой вопрос, словно только что его услышал. — Практически в аду, вот где мы! В самом что ни на есть настоящем, неподдельном, аутентичном аду, со всеми полагающимися удобствами: темнота, сырость, цепкие путы и компания сумасшедшего. Чего еще желать?

Понятно. А я-то было обрадовалась, что не одна. Здесь впору начинать рыдать — теперь я понимаю, для чего мне связали руки. Наши тюремщики побоялись лишиться столь ценного пленника. Или пленницы. Или просто решили перестраховаться — кто знает, что у этих тварей на уме.

— А конкретнее нельзя? — задала я вопрос, как только поймала крошечную паузу между его причитаниями. Мой собеседник на мгновение замолчал, и я услышала, как он шумно вздохнул.

— Вот сейчас все брошу и начну тебе докладывать, как на приеме у императора! — съязвил он. — Вон у дружка своего спрашивай, если он, конечно, очнется. Ха-ха! Вот сейчас и спросишь — чую вибрацию породы, ползут гадины. У них шаги тяжелые, мерные — сразу видно, что не на прогулку вышли н на потруль. Или конвой. Или карательная экспедиция. Сейчас узнаем, что им от нас нужно на этот раз.

Я прислушалась изо всех сил, но ничего не разобрала — ни шагов, ни вибрации, ни того звона монет, что звучал раньше. Тишина. Только капающая вода и мое собственное дыхание. Меня занимала сейчас только одна мысль: кто этот «дружок», о котором упомянул мой болтливый сокамерник? Дэррек или Кордэл? Кто из них попал в плен вместе со мной? Или оба? Или ни один, и этот тип просто издевается?

— А где этот... мой дружок находится? — попыталась выяснить я, уже понимая, что мне рассказывают лишь то, что считают нужным, и что мой собеседник вовсе не так прост, как хочет казаться. Под маской беззаботного болтуна явно скрывался кто-то гораздо более проницательный. Или гораздо более безумный. Или все вместе.

— Да где ж ему быть? — радостно, почти восторженно ответил мужчина. — Вон, на соседней стене, прикованный да опоенный. Висит, как на параде, только без сознания. Не помощник он тебе, не надейся. Эх, никто нам не поможет, никто не спасет, погибнем во цвете лет, и костей наших никто не найдет...

И он снова принялся причитать и жаловаться подобным образом — и продолжалось это, по моим примерным подсчетам, еще минут пять. Я лишь тяжело вздыхала, не пытаясь его перебить, и работала над связанными руками. Пальцы уже начали обретать чувствительность, и я методично, миллиметр за миллиметром, пыталась ослабить путы. Материал был странным — теплым, упругим, словно живым, — и он не поддавался обычным усилиям. Но я не сдавалась. Я никогда не сдавалась.

Внезапно я поймала себя на мысли, что эта бесконечная, сумбурная болтовня моего невидимого собеседника меня не раздражала, а скорее подбадривала и даже успокаивала. В ней была какая-то странная, извращенная логика, какой-то ритм, какой-то поток сознания, который отвлекал от мрачных мыслей и не давал провалиться в отчаяние. Может быть, именно поэтому он и болтал без умолку — чтобы не сойти с ума в этой кромешной тьме. Может быть, это был его способ выживать.

Наконец, после долгих, изматывающих усилий, мне удалось освободить руки. Я села, насколько позволяло пространство — а его было немного, — и растерла затекшие, онемевшие запястья. Кровь прилила к пальцам, и я поморщилась от болезненного покалывания. Зачем так бездарно связывать и бросать в полной темноте? Задала я себе очередной риторический вопрос. Если бы меня хотели убить — убили бы сразу. Если бы хотели получить информацию — допросили бы. А так — просто связали и бросили в темноте, словно мешок с костями. Это было странно. Нелогично.

Мне не хотелось пользоваться своей силой внушения и подчинения — этой темной, разрушительной, почти неконтролируемой энергией, которая дремала где-то глубоко внутри, — но я устала. Я слишком устала чувствовать себя пешкой в чужой игре, марионеткой, которую дергают за ниточки, не объясняя правил и не спрашивая согласия. Я очень терпелива — боги свидетели, я одна из самых терпеливых людей, которых вы могли бы встретить, — но это уже перебор. Сначала сбой портала, потом арена, потом контракт с Лилианой, потом Изнанка и Солярис, потом альтернативные реальности, наги, матриархат и поцелуи — то ли настоящие, то ли выдуманные. Я больше не хотела ждать. Я хотела действовать.

Прикрыв глаза, я постаралась сосредоточиться на своей силе. Это было непросто — тьма давила, отвлекала, мешала сосредоточиться, — но я знала, как с ней работать. Я много лет тренировалась с отцом и братом, изучая свои способности и пытаясь понять их природу. Я знала нужные знаки, нужные плетения, нужные ощущения. Мне нужно было лишь войти в правильное состояние — то самое пограничное состояние между сном и бодрствованием, в котором сила отзывалась лучше всего.

— Эй! Ты там жива еще? — прервал мои усилия голос незнакомца. — Чего молчишь? Обычно ты хотя бы вздыхаешь, а тут — тишина. Мне это не нравится. Совсем не нравится.

Харг! Я только-только нащупала нужный знак, только-только начала чувствовать отклик силы — и вот, пожалуйста. Все насмарку.

Но мужчина не унимался:

— Вот я так и знал — замучили до смерти, бедняжку! Гадины ползучие, а я говорил им, я предупреждал, что не выдержит она, что уйдет за грань, совсем уйдет! Так нет, они же умные, они же все знают... Эх, что за день сегодня! Что за день...

— Да заткнешься ты наконец или нет?! — не выдержала я, и мой голос прозвучал громче и резче, чем я хотела. — Ты сам себе еще не надоел?

— О, живая! — искренне, почти радостно воскликнул он, и я услышала, как звякнули его собственные путы — кажется, он попытался всплеснуть руками. — А я уж подумал — все, конец, отмучилась девочка. Примите боги, ее душу грешную...

— Или рассказывай все, что знаешь, — потребовала я, чувствуя, как внутри закипает уже настоящая, неприкрытая ярость, — или заткнись и не мешай мне. Выбирай. У тебя есть ровно пять секунд.

— Интересно, чем таким ты можешь заниматься в полной темноте и со связанными руками? — выдал очередную загадку мужчина, и его голос прозвучал почти издевательски. — Они же связали тебя тростовым прутом. Знаешь, что это такое? Это такая штука, которая... а впрочем, неважно. Главное, что из нее невозможно освободиться. Невозможно — понимаешь? Это не веревка, не цепь, не кандалы. Это живой организм, который подстраивается под любое движение. Чем больше дергаешься — тем крепче он держит.

— И что? — я пожала плечами, хотя он, конечно, этого не видел. — По мне — хоть прутом, хоть тросом, хоть зачарованной веревкой из волос девственницы. Разницы никакой.

— Так ты чего это — распуталась? — с явным, почти детским предвкушением поинтересовался невидимый собеседник. Я буквально услышала, как он подался вперед, насколько позволяли его собственные путы. — О-хо-хо! Хотел бы я на это посмотреть! Вот бы эти гадины удивились, если бы узнали, что их хваленый тростовый прут — вовсе не такая уж непобедимая штука!

И он снова расхохотался — громко, заливисто, совершенно не обращая внимания на то, что нас могут услышать. Или, наоборот, специально привлекая внимание.

И на что тут смотреть? По мне — так обычная веревка. Правда, из необычного материала, действительно похожего на что-то цельное и живое — во всяком случае, тактильно он ощущался именно так. Теплый, слегка пульсирующий, реагирующий на прикосновения. Если бы я могла видеть, я бы, возможно, смогла понять его природу. Но видеть я пока не могу — вокруг кромешная тьма, и единственный источник света — это сила внутри меня, которую я пока не решаюсь использовать. А если не получится закрыть рот некоторым чрезмерно болтливым личностям, то и вовсе ничего не получится.

Вести дальнейшие расспросы этого незнакомца — только время терять. Он либо чем-то опоен — потому как подобное поведение я видела лишь в тех заведениях, где любят принимать запрещенные порошки, либо сильно пьян, либо такой и есть по жизни, что еще хуже. С другой стороны, опоенной могу быть и я. Видеть столько бреда, сколько я видела за последние дни, ни один разумный не может.

Но пока я не разберусь, где правда, а где ложь, где реальность, а где морок, сдаваться я не намерена. Я докопаюсь до истины, даже если для этого придется пройти через все круги ада, все реальности и все измерения. Я выясню, кто или что стоит за этими бесконечными перемещениями, и заставлю этого кого-то заплатить. Сполна.

— Слушай, — обратилась я к незнакомцу, когда он наконец отсмеялся и его дыхание выровнялось, — давай договоримся. Ты молчишь ровно полчаса. Ни слова. Ни звука. За это время я кое-что попробую сделать. Если все получится — я тебе помогу. Клянусь.

— Да я бы с радостью помолчал, — ответил он, и в его голосе прозвучала неожиданная серьезность. — Но как ты думаешь, почему мы сидим в полной темноте, а не при свете, как цивилизованные пленники?

Я пожала плечами, хотя этого, конечно, никто не увидел.

— Потому что эти похотливые гадюки, эти чешуйчатые бестии, эти змеиные отродья... — дальше последовала минута, полная такой заковыристой, изобретательной и совершенно непечатной брани, что я невольно заслушалась. Этот человек знал толк в ругательствах — его лексикон включал выражения на таком количестве языков, что я смогла опознать лишь малую часть. Выдохшись на целой тираде нелицеприятных эпитетов в адрес «гадюк» — причем его абсолютно не смущало, что он ругается при женщине, — мужчина шумно выдохнул и продолжил уже спокойнее: — Так вот, о чем это я?

— О темноте, — подсказала я, стараясь сохранять нейтральный тон. Мне уже и самой стало интересно, почему здесь нет света и где мы, собственно, находимся.

— А, точно! — обрадовался он. — Дело в том, что я... я боюсь темноты. До ужаса. До дрожи в коленях. До медвежьей болезни, прости за откровенность. И не смей смеяться! Это не шутка и не каприз — это настоящая фобия, с которой я борюсь уже много веков и которую так и не смог победить.

— Я и не думала смеяться, — поспешила заверить его я, и это была чистая правда. Я видела достаточно существ с самыми разными страхами, чтобы знать: над фобиями не смеются. Их уважают. Их боятся. Но над ними не смеются.

— А эти... они специально повесили артефакт полной темноты, — продолжал он, и в его голосе прозвучала застарелая, глубокая обида, — чтобы я, значит, недолго сопротивлялся. Чтобы сломался. Чтобы начал умолять, плакать, целовать им хвосты. Они знают о моем страхе — знают и используют. Мерзкие, расчетливые твари.

Он замолчал, и в темноте повисла тяжелая пауза. Я слышала его неровное и сбивчивое дыхание, и понимала, что ему действительно страшно. Очень страшно. И вся его болтовня — это лишь способ не дать страху захлестнуть его с головой.

— У каждого свои недостатки, — произнесла я, решившись на неожиданную откровенность. — Я вот, например, вообще не уверена, что ты существуешь на самом деле. И что эта темница существует. И что я сама существую. Последние несколько дней — или недель, или месяцев, — были таким безумным калейдоскопом, что я уже не могу отличить реальность от бреда.

— Как это? — удивился он, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес.

— Так это, — я тяжело вздохнула. — Долго объяснять. Просто дай мне несколько минут тишины. Пожалуйста.

— Ладно, уговорила, — неожиданно легко согласился он. — Помолчу. Но только потому, что ты — первая за долгое время, кто не назвал меня сумасшедшим. Цени.

— Ценю, — ответила я, и это тоже была правда.

Я подождала на всякий случай минуты две, прислушиваясь к его дыханию и к звуку капающей воды, — и, удостоверившись, что мой болтливый собеседник действительно не солгал и теперь молчит, — взялась за дело.

Не так уж много я знала про свои способности. Вся информация о расе моей матери — о мире Мэриэл, о его обитателях, об их даре и их проклятии — умещалась в одной-единственной главе увесистого фолианта «О специфике мироустройства», который я когда-то изучала в библиотеке Храма. Как вы понимаете, никаких подробностей, чисто политика, государственное устройство, материки, религия и прочая бесполезная в практическом смысле ерунда. Ни слова о том, как именно работает сила. Ни слова о том, как ее контролировать. Ни слова о том, какие знаки и плетения использовать.

Правда, попадалось мне как-то парочка романчиков, где главными героинями выступали представительницы расы мира Мэриэл, — но можно ли верить таким свидетельствам, еще большой вопрос. В этих книжках представительницы данной расы либо творили невероятные чудеса легким движением брови, либо, наоборот, были беспомощными девами, ждущими спасения. Ни то, ни другое не соответствовало тому, что я знала о себе.

Были еще так называемые «хранители» — мужчины-последователи, которых матери-наследницы засылали в другие миры с какой-то загадочной миссией. Но, как позже выяснилось из обрывочных записей и смутных легенд, мужчины в Мэриэле не владели силой, и их засылали по одному — в самые отдаленные миры, где они должны были набирать последователей, поить их специальными отварами и проводить ритуалы, чтобы те могли чувствовать силу наследницы и служить маяками для нее. Или чем-то в этом роде. Информация была обрывочной и противоречивой, и я не знала, чему верить.

Что касается меня — я метиска. Моя кровь, кровь мира Мэриэл, смешалась с кровью легатов — расы отца, — и этот коктейль произвел на свет совершенно иные способности. Возможно уникальные, но непредсказуемые. Мы изучали их вместе с отцом и братом долгими ночами в тренировочном зале особняка, методом проб и ошибок, естественно, не распространяясь об этом нигде за пределами семьи. Слишком многие хотели бы заполучить такую силу. Слишком многие хотели бы ее уничтожить.

В данный момент я просто хотела видеть. И в буквальном смысле — разогнать эту проклятую темноту и увидеть, где я нахожусь, и кто мой болтливый сокамерник, и понять, что происходит, разобраться в этой каше из реальностей и иллюзий, и наконец взять ситуацию под контроль.

Вспоминая все это и размышляя о том, какой именно знак использовать, я не заметила, как вошла в нужное состояние. Мое дыхание выровнялось, стало глубоким и размеренным. Мышцы расслабились. Сознание очистилось от лишних мыслей, и я почувствовала, как внутри просыпается та самая сила — темная, фиолетовая, пульсирующая в такт биению сердца. Я не планировала использовать ее в полную мощь — только активировать несколько простых знаков, — поэтому особых опасений, что может не получиться, не было. Отец учил меня, что главное не бояться. Сила чувствует страх и отзывается на него хуже всего.

Я протянула руку в темноту — туда, где, по моим предположениям, должен был находиться центр комнаты, и начала чертить в воздухе знак. Мои пальцы оставляли за собой едва заметный фиолетовый след, который видела только я — внутренним зрением, тем самым, что просыпалось, когда я входила в транс.

— Что ты делаешь? — шепотом спросил незнакомец, нарушая обещание молчать. Но в его голосе звучало такое благоговение, что я не стала его одергивать.

— Пытаюсь понять, где мы, — ответила я, продолжая чертить знак. Входя постепенно в транс.

Когда я начинала приходить в себя после транса, первое, на что я обратила внимание — это мужские голоса. Они переговаривались негромко, почти шепотом, но достаточно отчетливо, чтобы я могла разобрать слова. Мой слух, обостренный годами тренировок и последними событиями, выхватывал каждую интонацию, каждую паузу, каждый вздох. Я не спешила открывать глаза — мне нужно было сначала понять, где я нахожусь, кто рядом и что вообще происходит. Слишком много раз за последнее время я просыпалась в незнакомых местах, слишком много раз реальность оказывалась иллюзией.

— Нет, пока не слышу, — произнес голос, который я уже узнала. Тот самый болтливый незнакомец, с которым я разговаривала в темноте. Теперь его голос звучал иначе — серьезнее, сосредоточеннее, без прежней наигранной дурашливости. — С час назад почувствовал небольшую вибрацию породы, но никто так и не пришел. Может, какой хищник по туннелям шляется — из тех, что помельче. Или просто камни осыпаются. Эти пещеры старые, им давно пора обвалиться и похоронить всех нас вместе с этими змеиными мордами.

— Почему она не приходит в себя? — услышала я второй голос, и мое сердце на мгновение замерло, а потом забилось чаще. Дэррек. Это был точно он — его низкий, глухой, лишенный интонаций голос, который я узнала бы из тысячи. Но сейчас в этом голосе звучало что-то новое — что-то, чего я никогда раньше не слышала. Беспокойство? Тревога? — Когда ты говоришь, она очнулась? Ты точно ничего не напутал?

— Да часа два назад, — ответил он. — Объявила, что сейчас всех спасет, что она у нас великая героиня, и... того. Ушла. В транс. Или в сон. Или в нирвану — кто ее знает. А я ее предупреждал, чтобы не дурила! Говорил ей — не лезь, не трать силы, эти стены все равно не пробьешь. Мы же в марраловых пещерах — здесь энергии ноль, понимаешь? Ноль! Да и общий фон такой нестабильный, что любое заклинание может повернуть кривось-накось и шарахнуть по своим же. А эта упрямица...

Вот же сволочь! Предупреждал он... Ну, я ему устрою, когда окончательно приду в себя. Я мысленно пообещала себе, что этот болтун получит по заслугам за свое вранье.

— Ты рассказал ей то, что я просил? — спросил Дэррек, и в его голосе прозвучало напряжение.

— Ну конечно, как ты можешь во мне сомневаться? — праведно возмутился рыжий, и я буквально увидела внутренним взором, как он прижимает руки к груди в жесте оскорбленной невинности. — Я все рассказал в лучшем виде! И то, что мы в плену у нагов — будь они прокляты во всех реальностях, — и то, что ты все силы отдал, лишь бы вывести ее из транса. Именно поэтому эти потомки ползучих гадюк и смогли приковать тебя к марраловым стенам, как какого-то беспомощного ягненка. Ты был слабее новорожденного котенка — вот они и воспользовались моментом.

— Ну и что скажешь, Араш? — неожиданно громко и отчетливо произнес Дэррек, и я поняла, что он знает. Знал с самого начала, что я пришла в себя и просто слушаю. — Правду ли говорит мне Тедеуш? Или, как обычно, врет в три короба и не краснеет?

— Да врет он все, — ответила я, поднимаясь с холодного каменного пола. Ноги затекли так, что я едва не застонала от боли — неизвестно, сколько времени я провела в одном положении, скрючившись на жестком камне. Я начала разминать затекшие конечности, по очереди сгибая и разгибая пальцы, вращая ступнями, разминая плечи. Одновременно с этим я внимательно рассматривала окружающее пространство, а заодно и мужчин, прикованных к стене рядом друг с другом.

— Ты чего это — подслушивала?! — тут же возмутился рыжий незнакомец, названный россашем Тедеушем. Его голос взвился почти до фальцета от праведного гнева. — Так не честно! Я собирался рассказать тебе все сам, честно-честно, но ты же сказала «молчи, молчи», и я молчал, как ты просила, а теперь ты обвиняешь меня во вранье! Что я должен был делать, по-твоему?! Разбудить тебя и сказать: «Эй, дамочка, просыпайтесь, ваш дружок просил вам кое-что передать»?

Я его почти не слушала. Я его рассматривала. О, это была очень колоритная личность.

Судя по тому, что головы обоих мужчин находились примерно на одном уровне — оба были прикованы к стене за запястья, — а ноги Тедеуша заканчивались где-то в районе колен Дэррека, роста он был небольшого. Может, чуть ниже меня. Зато все остальное с лихвой компенсировало этот недостаток. Его мощные мускулы на широкой, необъятной груди были просто огромны — таких я не видела даже у Вонака в его человеческой форме. Каждая мышца была очерчена так рельефно, словно этот человек провел всю жизнь, таская на себе неподъемные тяжести или круша голыми руками скалы. Такие же мускулистые, широкие руки — каждая размером с мою ногу — бугрились даже в расслабленном состоянии. Мощные ноги, обтянутые грубыми кожаными штанами, были под стать остальному телу. Но дополняла этот внушительный образ прическа. Длинные ярко-рыжие волосы, были кое-где заплетены в тонкие косицы. И в каждую косицу была вплетена золотая цепочка, заканчивающаяся маленькой золотой монетой, которые тихо позвякивали при каждом движении его головы. Такая же длинная, огненно-рыжая борода — тоже с косичками и такими же вплетениями монет — закрывала половину его груди. А над бородой, на широком, грубоватом лице с крупным носом и густыми бровями, сверкали глаза — ярко-зеленые, хитрые и насмешливые, полные какой-то неуемной, кипучей энергии.

Интересно, какой он расы? Я подобных ему не встречала ни в одном из миров, в которых мне только удалось побывать. И миров этих было немало. Он не был похож ни на легата, ни на оборотня, ни на россаша, ни на рептилоида — и уж тем более на человека. Что-то в нем было от дварфов — тех легендарных подгорных жителей, о которых слагали мифы, — но дварфы, насколько я знала, не носили монет в волосах и не были такими разговорчивыми.

— Араш, — отвлек меня от размышлений голос Дэррека. Я заставила себя оторвать взгляд от рыжего и посмотреть на россаша. — Ты как себя чувствуешь?

— Вполне сносно, — ответила я, и это было почти правдой. Голова больше не кружилась, тошнота прошла, руки и ноги слушались, хотя все еще были слегка ватными после долгой неподвижности. — Только не пойму ни харга, что именно происходит. Где я нахожусь и нахожусь ли вообще... Я даже не уверена, что ты — это ты. Последние несколько дней — или сколько там прошло — были сплошным безумным калейдоскопом. Я видела вещи, которые не могли быть реальностью, но ощущались как реальность. Я целовалась с Кордэлом в коридоре дворца — по крайней мере, мне так казалось. А до этого я была в Изнанке — или мне это приснилось. Я уже не могу отличить одно от другого.

Дэррек кивнул, и в его голубых глазах промелькнуло что-то похожее на понимание.

— Не знаю, говорить ли тебе «А я предупреждал не трогать эти ягоды», или просто рассказать, что произошло после того, как ты их съела, — произнес он, и в его голосе прозвучала та самая скрытая ирония, которая всегда заставляла меня сомневаться, шутит он или говорит серьезно.

— Давай пропустим первую часть, — предложила я, скрещивая руки на груди. — Считай, что ты уже произнес эту банальную фразу, я уже закатила глаза и сказала что-то вроде «да, да, ты был прав, а я дура». Давай начнем со второй.

— Ну, тогда слушай, — согласился он.

И он рассказал. Занятную историю поведал мне россаш — гораздо более длинную и подробную, чем я ожидала от обычно немногословного Дэррека. Он говорил ровно, методично, словно зачитывал отчет, и с каждым его словом разрозненные кусочки мозаики начинали складываться в единую картину. Теперь я хотя бы могу отличить, где был бред, порожденный отравленным сознанием, а где — реальность. Это оказался единственный плюс из нашего, как выяснилось, весьма незавидного положения.

Ягоды, которыми я так бездумно подкрепилась в лесу Изнанки, оказались действительно со снотворным эффектом — если съесть от одной до пяти штучек. В малых дозах они использовались местными как лекарство от бессонницы, в средних — как средство для входа в медитативный транс. Но я-то, помнится, лопала их горстями, как голодный ребенок — сладости. Я съела их не пять и не десять — я съела их несколько десятков, одну за другой, наслаждаясь их кисло-сладким, освежающим вкусом. После такой дозы не выживал никто — ни рептилоид, ни россаш, ни демон, ни представитель любой другой известной расы. Поэтому и об эффекте, вызываемом таким количеством ягод, соответственно никто рассказать уже не мог — те, кто пробовал, просто не просыпались.

Дэррек «даже не представлял себе, что я могу быть настолько безрассудной» — эти его слова прозвучали почти как комплимент, если бы не очевидный упрек в голосе. На что я не преминула ответить, что если бы он с самого начала сказал мне правду — объяснил, что это за ягоды и чем грозит их чрезмерное употребление, — то ничего бы не случилось и у него бы ничего не отсохло от лишней информации. А так — приходится висеть вот, прикованным к стене, и думать над своим поведением.

Ну да суть не в этом. Суть в том, что первые сутки после того, как я потеряла сознание — упала прямо там, в лесу, среди синих деревьев, на мягкую бирюзовую траву, — Дэррек считал, что я просто сплю. Он перенес меня в пещеру, развел костер и стал ждать. Но на следующий день, когда я продолжала находиться в беспамятстве — не реагировала ни на голос, ни на прикосновения, ни на попытки влить мне в рот воду, — мужчина заподозрил неладное. Он проверил мое состояние — и вот тут выяснилось, что россаши, оказывается, прекрасные целители. Кто бы мог подумать, что за этой вечно мрачной, заросшей физиономией скрывается еще и дар исцеления?

Вот тогда и началось все самое интересное. Нас обнаружили местные жители — те самые женщины-наги, змеедевы с прекрасными лицами и длинными чешуйчатыми хвостами. Их было шестеро — те же, что потом окружили наш лагерь. Они появились из леса бесшумно, словно тени, и взяли нас в кольцо прежде, чем Дэррек успел что-либо предпринять.

Общественное устройство у местных именно такое, как мне и привиделось в одном из моих бредовых снов, навеянных ягодами: строгий матриархат, женщины-акилы правят, мужчины — рабы, не имеющие никаких прав. Дэррек, оценив обстановку и понимая, что я без сознания и не могу за себя постоять, принял единственно верное решение: он не стал снимать с меня ножны с клинками. Именно этот жест — оружие при мне, без сознания, — заставил нагов поверить, что я — акила, а он — мой раб. Раб, который охраняет свою госпожу. И это сработало.

Но после того как я не очнулась и на третьи сутки, наги начали подозрительно коситься на россаша. Их коллективный разум, их связь с Изнанкой — все это позволяло им чувствовать ложь. И они начали сомневаться. Тогда Дэррек принял решение рискнуть, он вошел в специальный транс, чтобы проникнуть в мое сознание и вытащить меня из той ядовитой комы, в которую меня погрузили ягоды. Риск состоял в том, что во время транса и некоторое время после него он был бы слабее ребенка и не смог бы защитить ни себя, ни меня. Что, собственно, и произошло.

Кроме всего прочего, когда он не мог сопротивляться — лежал без сознания рядом со мной, истощенный до предела, — наги напоили его каким-то расслабляющим средством. Дэррек даже сейчас, спустя много часов после того, как очнулся, все еще чувствовал слабость — его мышцы не слушались, реакции были замедленными, а магический резерв практически опустел. Именно поэтому они смогли приковать его к марраловой стене — ослабленного, полуотравленного, неспособного сопротивляться.

Когда мужчина закончил свой рассказ (на удивление, ни разу не прерванный неуместными замечаниями рыжего, который на этот раз слушал молча, лишь изредка кивая или хмыкая), я еще некоторое время осмысливала произошедшее. Значит, все, что было после того, как я съела ягоды, — бред. Поселение нагов с розовым небом и синими землянками — бред. Разговор с Руланой и приглашение на Паранда — бред. Акила пяти рабов и трех кил — бред. И поцелуй с Дэрреком — тоже бред? Или он был до того, как я съела ягоды? Я мучительно пыталась восстановить хронологию, но события путались, накладывались одно на другое, и я не могла с уверенностью сказать, что из этого было на самом деле, а что — лишь игра моего отравленного разума.

— Может, уже хватит сидеть с умным видом и сделаешь что-нибудь? — прервал мою задумчивость наглый голос Тедеуша. Его зеленые глаза сверкали нетерпением. — Я что, зря молчал столько времени, пока ты там спать укладывалась?

— Ну ты и тип, — все, что нашлась сказать я, все еще не до конца веря в реальность этого рыжего чуда. — Я не спала, а работала. Входила в транс, если тебе это о чем-то говорит.

— Ага, как же, работала она, — усмехнулся он, и его косички с монетами мелодично звякнули. — Давай, освобождай меня! Ты обещала! Помнишь — там, в темноте? «Если все получится, я тебе помогу» — это были твои слова! Я их запомнил дословно. У меня отличная память на обещания — особенно на те, которые дают мне.

— Не сможет она, — тихо произнес Дэррек, и в его голосе прозвучала такая безнадежность, что я невольно вздрогнула.

— Почему это? — тут же возмутилась я, переводя взгляд на россаша. — Я уже освободилась от тростового прута, освобожусь и от цепей.

— Да потому что эти цепи зациклены на хозяйке, — как маленьким принялся объяснять Дэррек. — На той, которая их надела. Каждая цепь привязана к конкретной наге, и снять их может только она сама. По доброй воле. Или по закону сильнейшего — если ты победишь ее в поединке. Но для этого она должна снять цепи, чтобы ты могла сражаться с ней. А она их не снимет. Замкнутый круг.

— Да как же это? — почти плакал рыжий. Его зеленые глаза наполнились такой искренней, детской обидой, что я на мгновение почувствовала укол совести. — Это что же — я тут и помру? Прикованным к этой проклятой стене? Ну уж нет! Обещала спасти — спасай! — потребовал он, и его голос зазвенел от возмущения. — А то ишь чего выдумали, сначала надежду дала — «я тебе помогу, я тебе помогу», — а теперь сидит и рассуждает, как будто ничего не случилось!

Дэррек что-то с задумчивым видом рассматривал на противоположной стене, явно привыкший к подобным вспышкам своего товарища по несчастью. Я же рассматривала цепи, которыми он был прикован. На причитания Тедеуша никто не обращал внимания — кажется, это был просто его способ справляться со стрессом.

Я решила посмотреть на оковы поближе. Подошла к Дэрреку, и мое лицо оказалось прямо напротив его груди — голой, между прочим, потому что его туника была разорвана и едва держалась на плечах. Я на мгновение замерла, разглядывая рельефные мышцы, пересеченные золотистыми линиями татуировок — таких же, как у Кордэла, но более тусклых, почти погасших. Полюбовалась с минуту на красивый торс — и только через эту минуту заставила себя оторвать взгляд и обратить внимание на оковы.

Действительно, они казались отлитыми из цельного куска материала — ни замка, ни малейшего намека на стык или шов. Темно-серый металл тускло поблескивал в том скудном свете, что проникал откуда-то сверху — видимо, артефакт полной темноты перестал действовать, пока я была в трансе. Я подергала цепь, попыталась найти слабое место — бесполезно. Уж если россаш, даже ослабленный, не смог их снять... Однако я все равно достала клинки и попробовала рубануть по металлу. Даже царапины не осталось. Сталь Безымянных, которая могла разрубить что угодно, здесь была бессильна.

— У меня попробуй! — тут же предложил Тедеуш, и в его голосе зазвучала надежда. — У меня хозяйка послабее! Ее зовут Мирана, она еще молоденькая, только недавно стала акилой! Может, ее заклинание не такое сильное, и ты сможешь его снять!

Дэррек покачал головой — мол, бесполезно, — но я все равно подошла и к рыжему. Осмотрела его оковы — такие же, как у Дэррека, разве что чуть тоньше. Попробовала клинком — тот же нулевой результат. Скорее всего, они действительно зачарованы на определенную личность или на кровь. Кто их знает, этих нагов, на что они способны в магическом плане...

— А зачем вы им вообще нужны? — задала я давно интересующий меня вопрос, отступая от стены и убирая клинки в ножны. — Зачем они вас пленили? Да еще и приковали к стене, в темноте, в какой-то марраловой пещере? В чем смысл?

— А, ну да, — опомнилась я, бросив короткий взгляд на возмущенно сопевшего рыжего. — Про темноту я помню. Ты боишься темноты, они это знают и используют. Это я уже усвоила. Но зачем? Зачем им вы?

Дэррек и Тедеуш переглянулись. Россаш удивленно посмотрел на рыжего — видимо, тот не рассказывал ему о своей фобии.

— Да все за тем же, за чем и всегда, — ответил Дэррек, и его голос прозвучал глухо, с оттенком отвращения. — Продолжение рода. Это их главная цель. Их одержимость. Их единственная функция.

— Так пусть продолжают с представителями своего вида! — возмутилась я. — Зачем им мужчины других рас?

— А у них не бывает мужских особей, — вмешался Тедеуш, и его голос прозвучал почти буднично, словно он говорил о погоде. — Рождаются только девочки. Всегда. Без исключений. Так уж устроен их организм.

— И как же, позвольте узнать, они... используют вас? — я запнулась, пытаясь подобрать слова. — У них же хвост! Нижняя половина тела — змеиная. Как вообще возможно...

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Тедеуш, и его смех эхом отразился от каменных стен. — Ты плохо знаешь этих гадин! Они не используют нас напрямую — в том смысле, в каком ты подумала. Им не нужно тело. Им нужно... семя. Просто семя. Как уж они потом себя оплодотворяют — я не знаю. Может, икру мечут, как рыбы. Может, еще как-то извращаются. Но то, что этих тварей раздают за любого представителя мужского племени, — это факт. Проверенный. На собственной шкуре.

Он тяжело вздохнул и признался уже тише:

— Меня именно так и обменяли. Сдали, как мешок с картошкой. Эх, я вернусь — ну я им всем устрою...

Пока рыжик говорил, я думала только об одном, каким именно способом наги забирают это самое семя у мужчин? И забирали ли его у Дэррека? Эта мысль заставила меня бросить на россаша короткий взгляд — и тут же отвернуться, потому что мои щеки начали предательски теплеть. Тьфу ты! Вот оно мне надо — думать о таких вещах? Араш, возьми себя в руки!

— Хватит, — внезапно произнес Дэррек. Его голос прозвучал тихо, но властно. — Идут.

Я мгновенно подобралась, забыв о смущении и о непрошеных мыслях. Прислушалась — и теперь, когда мое сознание было ясным, а пробужденная сила все еще пульсировала где-то глубоко внутри, я действительно услышала то, что не слышала раньше. Шаги и характерное шуршание — словно что-то тяжелое и чешуйчатое волочилось по каменному полу туннеля.

Наги приближались.

— Что будем делать? — прошептала я, кладя руки на рукояти клинков.

— Для начала — не дай им себя опоить, — ответил Дэррек. — Все остальное — потом.

Я кивнула и отступила в тень, готовая ко всему.

Все сразу обратили взор на Дэррека в ожидании дальнейших распоряжений. Я видела, как напряглись его плечи под разорванной туникой, как побелели костяшки сжатых кулаков — единственный признак того, что он пытается совладать со своим ослабленным телом. Что делать? Готовиться к бою? Прятаться и выжидать? Только чего, спрашивается, ждать? Пока наги закончат свои ритуалы и превратят нас в инкубаторы для своего потомства? Нет уж, увольте.

— Что там по поводу закона сильнейшего? — на всякий случай решила уточнить я, понизив голос до шепота. — Ты упомянул, что цепи можно снять, если победить хозяйку в поединке. Это правда или просто легенда?

— Неважно, — ответил Дэррек, и его голос прозвучал глухо и напряженно. — Тебе не победить никого из них. Они тренируются веками, они знают каждый камень в этих пещерах, и у них коллективное сознание — если ты атакуешь одну, остальные будут знать каждое твое движение еще до того, как ты его сделаешь.

Было приятно узнать, что в меня так «верят». Прямо-таки окрыляющая поддержка. Я скрестила руки на груди и одарила россаша красноречивым взглядом, но он, кажется, даже не заметил.

— Да ладно тебе, — вмешался Тедеуш, и его косички с монетами мелодично звякнули. — Пусть попробует. Что ты теряешь? В конце концов, она же обладает силой — или я что-то путаю? Я видел, как она чертила знаки в воздухе. Очень впечатляюще, между прочим. Никогда не видел ничего подобного.

— Нет, — отрезал Дэррек, и в его голосе зазвучала сталь. — Все тихо. Всем занять свои места и не высовываться. Никакой самодеятельности. Никаких подвигов. Мы ждем и наблюдаем.

Я так понимаю, последняя фраза была сказана исключительно для меня — Тедеуш-то как раз никуда не собирался высовываться, висел себе спокойно на своих цепях. Но ответил на нее именно рыжий, грустно позвякивая монетками в своих косах:

— Да я как-то и не отходил далеко. Честно говоря, я вообще не помню, когда в последний раз отходил от этой стены. Кажется, это было в прошлой жизни. Или в позапрошлой.

На что получил недовольный, тяжелый взгляд от Дэррека и тут же осекся, сделав вид, что его чрезвычайно заинтересовал какой-то камешек на полу.

Я же поспешила принять то положение, которое занимала до того, как очнулась. Села, облокотившись спиной на холодную каменную стену, и завернула руки за спину, делая вид, будто и не думала освобождаться. Со стороны должно было казаться, что я все еще в путах — слабая, беспомощная, не представляющая угрозы.

Спиной я ощутила небольшую вибрацию — ту самую, о которой говорил Тедеуш. Прислушалась, стараясь уловить малейшие детали. Действительно — ползут. Судя по слаженному, ритмичному шелесту, их было больше чем одна. Их даже не две. Я насчитала по меньшей мере пять или шесть различных источников звука — и все они приближались с той стороны, где находился арочный вход. Прикрыла глаза, оставив лишь небольшую щель для обзора, и замерла в ожидании.

Когда я обрела способность видеть после транса, все мое внимание было обращено на пленников — на Дэррека с его погасшими золотыми татуировками и на колоритного Тедеуша с его рыжими косами и монетами. Было как-то не до окружающих красот. Поэтому сейчас, воспользовавшись минутной передышкой, я наконец оглядела пещеру, в которой нас разместили «со всеми удобствами».

Это было просторное помещение с высокими, теряющимися в полумраке сводами. Стены были неровными, покрытыми теми самыми марраловыми наростами — темно-серыми, почти черными, с характерным маслянистым блеском. Именно они, по словам Дэррека, блокировали любую магию и вытягивали энергию из пленников. Единственный вход — широкая арка, за которой угадывался извилистый туннель, — был один. Это не радовало, потому что в случае чего отступать будет некуда.

Немного в стороне от «висельников» — Дэррека и Тедеуша, прикованных к стене на расстоянии примерно метра друг от друга, — стоял длинный узкий стол, заставленный колбами, баночками, ретортами и какими-то загадочными приборами. Как я могла не заметить его раньше? Вот бы рассмотреть поближе, что там за снадобья и для чего они предназначены. Но уже не успею — шелест слышался совсем близко, буквально за поворотом туннеля.

— Эй! — внезапно услышала я сдавленный шепот Тедеуша. — Не забудь, ты обещала вытащить нас отсюда!

Я бросила на него короткий взгляд. Он смотрел на меня с той самой смесью надежды и отчаяния, которая появляется у людей, слишком долго просидевших в плену.

— Тихо! — шепотом приказал Дэррек.

И тут же в проеме арки показалась первая фигура.

Должна сказать, что атрибутику наги выбирать умели. Появление процессии — иначе это было не назвать — выглядело впечатляюще, несмотря на всю банальность ситуации. Семь высоких фигур вплыли под своды нашей временной тюрьмы в серебристых плащах, с головой скрытых глубокими капюшонами. Двигались они с той плавной, неестественной грацией, которая заставляла усомниться в законах физики. Казалось, они не ползли по голым холодным камням своими скользкими чешуйчатыми хвостами, а парили над поверхностью, словно винтокрылые грифоны в небесах Варлена. Их движения были настолько плавными и небрежно величественными, что я на мгновение залюбовалась. В руке каждая держала светящийся голубоватым светом жезл — длинный, тонкий, увенчанный каким-то кристаллом, пульсирующим в такт их шагам. Этот свет придавал дополнительной загадочности и значимости всей процессии.

Немного не так я представляла себе нагов. Те, что привиделись мне в бреду, были более... человечными, что ли. С красивыми, живыми лицами, с разными прическами, с эмоциями в глазах. Эти же казались воплощением холодной, бездушной силы — закутанные в серебристые плащи, скрывающие все, кроме бледных рук, сжимающих жезлы.

Хоровод рассредоточился по помещению с той четкостью и слаженностью, которая выдавала не просто тренированных воинов, а единый организм. Шесть серебристых плащей расположились вдоль стен на равном расстоянии друг от друга, полностью перекрывая все возможные пути к отступлению. Та, что шла во главе процессии, вышла вперед и приблизилась к пленникам. Ее жезл светился ярче остальных, и она держала его с той уверенностью, которая выдавала главную.

— Время приш-ш-шло, россшас-с-с, — прошипела она, и ее голос, похожий на шелест змеиной чешуи, эхом отразился от каменных стен. — Ты закон знаеш-ш-ш. Твоя акила не очнулась. Она никогда не очнется. А ты теперь приналдлежиш-ш-шь нам.

— Я бы на твоем месте раньше времени не радовался, — спокойно ответил ей Дэррек. Его голос прозвучал ровно, без каких-либо эмоций, но я уловила в нем ту самую скрытую насмешку, которую уже научилась распознавать.

— Да-да! — тут же вмешался Тедеуш, и его голос зазвенел от возмущения. — Наша акила не позволит тебе! Она очнулась! Она...

Презрительный, холодный смех не дал ему договорить. Смеялась главная нага — громко, заливисто, и ее смех был похож на звон разбивающегося стекла.

— Ваша так называемая акила уже не очнется, — произнесла она, прекратив смеяться и резким, театральным жестом сбросив с головы капюшон. — А если и очнется — что вряд ли, после той дозы снотворных ягод, которую она съела, — то будет настолько слаба, что с ней справится даже моя младшая дочь. А моей младшей дочери всего пять циклов.

Вслед за ней капюшоны сняли и остальные наги, одновременно, одним синхронным движением. Наши похитительницы ничем не отличались от тех, которых я видела в бреду, такие же блондинки с длинными, струящимися по плечам волосами, с яркими, неестественно светящимися глазами — у кого голубыми, у кого зелеными, у кого желтыми, — и с хищными, заостренными чертами лица. Высокие скулы, тонкие носы, пухлые губы — все как одна были по-своему красивы, но красотой холодной и пугающей. Что у них там вместо ног, было не рассмотреть из-за длинных серебристых плащей, достававших до самого пола пещеры и скрывавших все самое интересное.

Пока главная нага развлекалась с мужчинами — а она, судя по ее тону, получала от этого искреннее удовольствие, — я с интересом рассматривала ее и ее свиту из-под опущенных ресниц, стараясь не выдать себя ни единым движением. Мои руки по-прежнему были заведены за спину, поза была расслабленной, а дыхание — ровным и глубоким. Я была само воплощение беспомощности.

Тем временем страсти накалились. Главная нага, явно войдя во вкус, выпустила свою безудержную фантазию под своды нашей временной темницы. Она расписывала пленникам — в подробностях, смакуя каждое слово, — как именно будет проходить забор их семени для продолжения ее великого рода. Она описывала процедуру с таким сладострастием и с такими живописными деталями, что я невольно заслушалась.

Это ж надо иметь такую бурную фантазию! Признаюсь, я бы слушала и слушала — не каждый день узнаешь столь пикантные подробности о физиологии и ритуалах чужой расы. Но, когда нага дошла до самого, по ее мнению, волнующего момента, я не выдержала и засмеялась. Нет, а что? Я, конечно, не ханжа и за свою жизнь повидала многое, но их способы были уж очень... изобретательными. И противоестественными. И, честно говоря, совершенно нелепыми.

При первых же звуках моего смеха «серебряные плащи» одновременно, как по команде — а они, судя по всему, именно по команде и действовали, — развернулись на сто восемьдесят градусов. Их движение было настолько синхронным, что я на мгновение усомнилась в реальности происходящего. Я тоже не теряла времени даром — встала, отряхнула с одежды пещерную пыль и вполне дружелюбно, даже весело, оскалилась, глядя на их недоуменные, вытянувшиеся мордашки.

— Акила? — первая отмерла та самая нага, что только что расписывала способы продолжения рода. Ее светящиеся глаза расширились от изумления, а жезл в руке дрогнул. — Ты? Но... как? Ты не могла! Тростовый прут невозможно разорвать!

Я помнила еще по видениям в поселении нагов — тем самым, что навеяли мне ягоды, — что «акила» — это женщина, владеющая рабом-мужчиной, и, следовательно, по положению равная им всем. Именно на это я и делала ставку.

— Очень неожиданно, да? — произнесла я, наконец отсмеявшись. Мой голос звучал почти весело, хотя внутри все было напряжено до предела. Почти весело — потому что их все-таки семеро, а я практически одна. Не брать же во внимание прикованных зачарованными кандалами россаша и рыжего. Хотя последний, пожалуй, может отвлекать на себя внимание безудержной болтовней — пока это его самое страшное оружие. Если дать ему слово, он, возможно, заговорит нагов до смерти.

— Но... как ты смогла освободиться? — удивленно спросила нага, все еще не веря своим глазам. Остальные угрожающе сместились в мою сторону — я даже не заметила движения, лишь серебристые плащи слегка колыхнулись, и вот они уже стояли полукругом, отрезая мне путь к отступлению. — Тростовый прут невозможно разорвать! Его не берет ни сталь, ни магия! Никто и никогда...

— А впрочем, это уже не столь важно, — оборвала она сама себя, и в ее глазах промелькнуло что-то похожее на узнавание. Словно она что-то поняла. Или получила приказ из своего коллективного разума. — Оковы ты не сняла — ни со своего раба, ни с этого рыжего. А значит, они наш-ш-ши. По праву захвата. И ты ничего не сможешь с этим сделать.

— А закон?! — выкрикнул Тедеуш, и его голос зазвенел от отчаяния. — Закон сильнейшего! Она будет драться! Она сильная акила!

— Закрой свой рот, — резко оборвал его Дэррек, и я увидела, как он бросил на рыжего угрожающий взгляд, полный такого холода, что даже я поежилась. — Ни с кем Араш драться не будет. Это бессмысленно. Слышишь меня, Араш? Не вздумай.

— Как смеете вы, презренные рабы, говорить без позволения своей акилы? — презрительно процедила другая нага — та, что стояла ближе всех к выходу. Ее голос сочился ядом. — Ваше дело — молчать и подчиняться. А твое дело, — она перевела взгляд на меня, и в ее глазах промелькнуло откровенное пренебрежение, — следить за дисциплиной своих рабов. Ты явно с этим не справляешься. Может, нам стоит забрать их у тебя? Для их же блага?

Остальные наги согласно закивали, окатив меня таким же пренебрежительным, уничижающим взглядом. Я прямо-таки почувствовала, как меня оценивают, взвешивают, прикидывают, насколько я опасна. Судя по всему, выводы они делали не в мою пользу.

Я только и успевала переводить взгляд с одной наги на другую, параллельно анализируя их расстановку, их оружие, их позы. Ага, все-таки они считают меня акилой — раз ассоциируют пленников именно со мной. Значит, статус пока работает. И снова всплывает эта тема — драка, поединок. Ну что ж, раз иного способа снять оковы нет — а я понятия не имею, как еще можно освободить мужчин, — значит, придется вступать в бой. Хотят они этого или нет.

Я обозначила для себя главную — ту, которая обращалась к Дэрреку и явно была здесь старшей. Ее жезл светился ярче остальных, а глаза — ледяные, голубые, с вертикальным зрачком — смотрели на меня с той особой, оценивающей ненавистью, которая бывает только у тех, кто привык к власти и не терпит соперников.

Глядя ей прямо в глаза, я медленно, подчеркнуто спокойно произнесла:

— А позвольте объяснить, почему мой раб прикован к стене, а я связана и вообще неизвестно где находилась все это время? Мало того, что меня не накормили, не напоили, — начала перечислять я, стараясь, чтобы мой голос звучал холодно и властно. И не важно, что кормить и поить меня было особо некому — раз я была без сознания и в себя не приходила. Это детали, которые никого не волнуют. — Так еще и моего раба присвоили. Объявили своим. Угрожали ему. Угрожали мне. Таким образом у вас принято встречать гостей?

Я сделала небольшую, но многозначительную паузу, обвела взглядом всех семерых наг и продолжила уже более жестко:

— Я прибыла в этот мир не для того, чтобы меня связывали, приковывали к стенам моих людей и рассказывали мне о том, как именно вы собираетесь использовать их для продолжения вашего рода. Я прибыла сюда вынужденно — из-за Соляриса, о чем вы прекрасно знаете. И я не намерена терпеть подобное обращение. Я требую — и именно требую, а не прошу, — чтобы с меня и с моих людей немедленно сняли все оковы.

В пещере повисла напряженная, звенящая тишина. Я видела, как переглядываются наги, как их глаза на мгновение стекленеют — должно быть, они общались через свой коллективный разум, совещаясь. Тедеуш замер, даже его монетки перестали звякать. Дэррек стоял неподвижно, но я чувствовала исходящее от него напряжение.

Наконец главная нага снова перевела взгляд на меня, и на ее тонких губах заиграла та самая холодная, хищная улыбка, которая не предвещала ничего хорошего.

— Ты требуешь, — произнесла она, растягивая слова. — Акила требует. Что ж, это твое право. Но у нас есть право отказать. И мы отказываем. Твои рабы останутся здесь, в марраловых пещерах, до тех пор, пока не выполнят свое предназначение. А ты... — она сделала паузу, — ты можешь либо присоединиться к нам и получить долю в потомстве, либо сразиться со мной по закону сильнейшего. Но предупреждаю, что я не проигрывала поединков уже много циклов.

— Вот и славно, — ответила я, и мои руки сами собой легли на рукояти клинков. — Значит, будет интересно.

Женщины выглядели обалдевшими от такой наглости, и первые несколько мгновений они просто непонимающе смотрели на меня, словно я у них на глазах отрастила вторую голову и запела гимн императорской династии Кунтрапинарис. Их светящиеся глаза расширились от изумления, а жезлы в руках слегка подрагивали, выдавая напряжение. Кажется, за всю свою долгую, размеренную жизнь в этих пещерах они ни разу не сталкивались с пленницей, которая, едва очнувшись, начинала качать права и требовать сатисфакции.

— Еще неизвестно, акила ли ты, — заявила одна из них, та самая, что угрожала мне расправой. Ее голос прозвучал резко и вызывающе, но в нем явственно слышались нотки сомнения.

— Да... — поддержала ее вторая.

— Точно...

— Надо еще проверить, — подхватили остальные хвостатые, и по пещере прокатился нестройный, шипящий гул одобрения. Их хвосты нервно задвигались под серебристыми плащами, а пальцы крепче сжали светящиеся жезлы.

— Тихо! — приказала главная, и ее властный голос перекрыл шипение подчиненных. — Проверим. Закон есть закон. Если она действительно акила, — она скептически оглядела меня с головы до ног, и в ее взгляде читалось откровенное пренебрежение, — то будет стоять до конца, и закон будет соблюден. Если же нет... — она сделала многозначительную паузу, и на ее тонких губах заиграла та самая хищная, предвкушающая улыбка, — ну что же, Великая Мать будет рада и такой жертве. В конце концов, сильная иномирка — это редкий дар. Ее энергия подпитает наших дочерей на много циклов вперед.

Ее слова были поддержаны одобрительным, почти радостным гулом остальных нагов. Я прямо-таки почувствовала, как они мысленно делят мое тело, мою энергию, мою силу. Это было мерзко и одновременно забавно — настолько они были уверены в своем превосходстве.

— Ты не посмеешь! — внезапно выкрикнул Дэррек, и его голос, обычно глухой и лишенный эмоций, сейчас звенел от едва сдерживаемой ярости. Я даже вздрогнула от неожиданности — никогда раньше не слышала, чтобы он повышал голос. — Араш ослаблена длительным забытьем! Она несколько дней ничего не ела и не пила! Она не в том состоянии, чтобы сражаться! Это будет не поединок, а убийство! Вы не можете требовать от нее боя по закону сильнейшего, если она не в форме!

Я бросила на него удивленный взгляд. Надо же — он переживает. Искренне, горячо, почти отчаянно. Никогда бы не подумала, что суровый, вечно молчаливый Дэррек Д'Эрвил способен на такие эмоции. Особенно по отношению ко мне. Но, харг возьми, как же бесило это его «она ослаблена, она не справится»! Я что, по его мнению, стеклянная кукла, которая рассыплется от первого же удара?

— Ха! — нага развернулась к Дэрреку, и ее глаза вспыхнули торжеством. — Настоящая акила от своего не отступится. Настоящая акила не прячется за спинами своих рабов и не позволяет им говорить за нее. Но она может и выжить, если... — она снова выдержала театральную паузу, — откажется от притязаний на тебя. Пусть забирает рыжего — он все равно почти бесполезен, — и уходит. А ты останешься здесь. Россаш — слишком ценный материал для продолжения рода. Слишком сильный. Слишком древний. Наши дочери будут великими воинами.

— А как же я?! — тут же запаниковал Тедеуш, и его голос зазвенел от возмущения. — Что значит «почти бесполезен»?! Да я в десять раз полезнее любого россаша! Я знаю тысячу способов развести огонь без магии, я могу определить состав любой руды по запаху, я...

— Заткнись, — бросил Дэррек, даже не глядя в его сторону.

— Нет, я не согласен! — продолжал кипятиться рыжий, и его косички с монетами гневно звенели. — За меня пусть тоже бьются! Я тоже ценный! Я требую, чтобы за меня сражались! Между прочим, я...

Вперед вышла другая нага — та самая, что стояла ближе всех к выходу и до этого хранила молчание. Она решительно направилась ко мне, и ее лицо было искажено злобой. Подойдя почти вплотную — я чувствовала ее холодное дыхание на своей щеке, — она зло зашипела прямо мне в лицо:

— Он мой! Этот рыжий — мой! Я первая его нашла, я первая его приковала, и никто — слышишь, никто! — не посмеет забрать его у меня!

И она весьма недвусмысленно провела ладонью по своему горлу, показывая, что именно будет со мной, если я не отступлюсь от своих притязаний на Тедеуша. Ее глаза — ярко-зеленые, с вертикальным зрачком — горели такой лютой, неприкрытой ненавистью, что я на мгновение опешила. Похоже, рыжий приглянулся ей особенно сильно.

Да они что, все издеваются? Мне надоел этот балаган. Один — Дэррек — так сильно «верит» в меня, что не готов доверить мне... да ничего не готов мне доверить! Даже шанса попытаться его спасти. Другой — Тедеуш — напротив, хочет использовать меня по полной программе, невзирая на возможные последствия и на то, что я могу погибнуть. Третьи же — наги — а что третьи? Им, по-моему, все равно, кого убивать, кого забирать, кого приковывать к стене, лишь бы продлить свой хвостатый род и получить новое потомство.

Поэтому — раз уж я все равно активировала знаки рода моей матери, раз уж сила все еще пульсировала где-то глубоко внутри, готовая отозваться на мой зов, — почему бы не воспользоваться своим положением по полной программе? Почему бы не показать этим чешуйчатым девам, кто здесь настоящая акила?

— Хватит! — произнесла я, и в мой голос я вложила каплю дара — ту самую, едва уловимую, но ощутимую для любого разумного существа властность, которая была неотъемлемой частью моего наследства. Мой голос прокатился по пещере, отражаясь от марраловых стен, и в нем звучала такая непоколебимая, абсолютная уверенность, что даже я сама на мгновение удивилась.

Все разом замолчали и удивленно посмотрели на меня. Наги замерли с приоткрытыми ртами, их хвосты перестали двигаться, а жезлы в руках застыли. Тедеуш подавился очередной тирадой и уставился на меня с таким видом, словно увидел перед собой божество. Даже Дэррек — вечно невозмутимый, вечно холодный Дэррек — бросил на меня короткий, оценивающий взгляд, и в его голубых глазах промелькнуло что-то очень похожее на удивление. Они что, думали, что я и разговаривать не умею? Что я просто смирюсь и позволю им решать мою судьбу?

— Да как ты смеешь приказывать... — попыталась возмутиться моим поведением та самая нага, что угрожала мне, но я не позволила ей продолжить.

— Я заявляю свои права на россаша по имени Дэррек Д'Эрвил и на рыжего Тедеуша! — произнесла я громко и отчетливо, чеканя каждое слово. Так как я не успела выяснить расовую принадлежность второго пленника, то назвала его так, как придумала — «рыжий Тедеуш». Не очень изящно, но для заявления прав сойдет. Главное — обозначить свои претензии четко и недвусмысленно.

И, не давая ничего сказать уже открывшему рот Дэрреку — а он явно собирался возразить, я видела это по его нахмуренным бровям и сжатым губам, — я продолжила:

— Снимите оковы с моих рабов. Немедленно. Или мне придется убить тех, кто их надел. По закону сильнейшего. Вы сами этого хотели.

Пока я говорила, я смотрела прямо в недовольно сверкающие глаза главной наги. Судя по ее выражению лица — а оно было кислым, как у человека, который только что откусил целый лимон, — она не ожидала, что я буду отстаивать закон сильнейшего. Хоть она и думала, что я ослаблена действием ягод и не представляю угрозы, рисковать, судя по всему, ей не хотелось. Никто не становится главной нагой, бросаясь в сомнительные авантюры.

И правильно делала, что не хотела рисковать. Потому что чувствовала я себя на удивление полной сил. Сознание было ясным, мышцы — послушными, реакции — быстрыми. Может, Дэррек во время своего транса влил в меня слишком много энергии, пытаясь вытащить из ягодной комы. Может, дар рода моей матери постарался — кто знает. А может, и то, и другое вместе. В любом случае я чувствовала себя так, словно не провела несколько дней в беспамятстве, а только что вернулась с хорошего курорта. И уж точно я не собиралась оставлять мужчин этим хвостатым — особенно после того, как услышала, что именно они собираются с ними делать. Ну что я, изверг какой — бросать товарищей по несчастью на растерзание?

Напряженную тишину, повисшую в пещере после моих слов, нарушил облегченный, почти счастливый выдох Тедеуша. А потом и его радостные комментарии — куда ж без них?

— Я в тебя верил! — затараторил он, и его голос звенел от восторга. — Я знал, что ты настоящий друг! Что раз сказала — то слово держишь! Что ты не бросишь нас в этой проклятой дыре! Я с первой минуты, как только увидел тебя там, в темноте, сразу понял — эта дамочка далеко пойдет! Эта дамочка...

— Тедеуш, — коротко бросил Дэррек, и в его голосе прозвучала такая сталь, что рыжий мгновенно осекся, подавившись очередной восторженной фразой. Я не расслышала, что именно сказал россаш — это было сказано слишком тихо и явно не предназначалось для моих ушей, — но это подействовало безотказно.

Я же в это время была занята переглядыванием с главной нагой. Мы смотрели друг на друга, как два хищника перед схваткой, — оценивая, взвешивая, просчитывая. Ее глаза — ледяные, голубые, с вертикальным зрачком — буравили меня насквозь, но я не отводила взгляда.

— Вот как, — наконец нарушила молчание нага, и ее голос прозвучал задумчиво. — Ну что ж... Ты сделала свой выбор, акила. Все в круг! — неожиданно выкрикнула она, и ее голос эхом отразился от марраловых стен. — Право сильнейшего объявлено! Великая Мать жаждет крови неразумной акилы, посмевшей бросить вызов Матери рода Нулунгов!

Ага, все-таки акилы. Значит, они признали мой статус. Уже легче.

В тот же миг серебристые плащи покинули своих хозяек и упали на пыльный пол пещеры, устлав его мерцающей тканью. Женщины-наги предстали передо мной в полном боевом облачении, и, надо признать, зрелище было впечатляющим. Они образовали круг, в центре которого оказались я и их предводительница. Остальные пятеро — включая ту, что угрожала мне, и ту, что отвечала за исполнение договора, — встали по периметру, отрезая любые пути к отступлению.

Главная нага довольно усмехнулась и медленно, с показной небрежностью сняла свое облачение. Что ж, все было именно так, как я и предполагала: короткая туника с разрезами по бокам, позволявшая свободно двигаться; короткий меч в ножнах на поясе и легкий боевой топор за спиной. Нижняя половина тела — длинный, мускулистый хвост, покрытый чешуей грязно-болотного цвета, с массивным костяным шипом на конце. Я не удивлюсь, если этот шип был ядовитым — слишком уж хищно он поблескивал в свете жезлов.

— Что ты творишь? — услышала я недовольный стон Дэррека. Он смотрел на меня с тем самым выражением, которое я уже научилась распознавать: смесь раздражения, беспокойства и чего-то еще, чему я пока не могла дать названия.

— Ну что же ты? — произнесла главная нага, и ее голос прозвучал почти ласково. — Вот она я — Мать рода Нулунгов, владычица семи пещер, повелительница двадцати трех рабов. Я принимаю твой вызов, дерзкая акила.

Она говорила это под недовольное шипение той самой наги, что угрожала перерезать мне горло, — видимо, та сама хотела сразиться со мной за право обладать рыжим. Но главная была непреклонна.

— Бой будет до смерти, — продолжила она, и ее глаза вспыхнули предвкушением. — Когда ты умрешь — а ты умрешь, не сомневайся, — все права на обоих рабов переходят мне. Таков закон.

— А если умрешь ты? — поинтересовалась я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и безразлично.

— Я? — нага рассмеялась — тем самым холодным, звенящим смехом, который уже успел мне надоесть. — Я не умру. Великая Мать не допустит этого. Я сражалась сотни раз, и сотни раз выходила победительницей. Даже не мечтай.

— Ну а все-таки? — не сдавалась я, пропуская мимо ушей ее бахвальство. — Великая Мать на то и Великая, чтобы самой решать, кому и что позволять. Не тебе указывать ей, кого спасать, а кого — нет. Так что случится, если я одержу победу?

— А ты наглая, — произнесла она, и в ее голосе прозвучало что-то новое — не презрение, а скорее уважение. — Наглая и упрямая. Таких, как ты, Великая Мать либо забирает в свой круг, либо убивает. Но хорошо, я отвечу. В случае твоей победы — чего не будет, но допустим, — оба раба станут твоими. По праву сильнейшего. Ты сможешь забрать их и уйти.

Ага, нашла дуру. Забрать и уйти — но куда? В лабиринты марраловых пещер, где нас через пять минут схватят другие наги? Или обратно под Солярис? Нет уж, условия нужно обговаривать заранее.

— Оба раба становятся моими, — произнесла я, чеканя каждое слово, — и твои дочери — или кто там будет после тебя главным — выводят нас к ближайшему безопасному месту, откуда можно открыть переход в наш мир. Безопасному. Без ловушек. Без засад. Без попыток нас отравить, опоить или приковать к стене.

— Я же говорю — наглая акила, — усмехнулась она, но в ее глазах больше не было насмешки. — Хорошо. Петра! — обратилась она к той самой наге, что стояла ближе всех к выходу. — Ты отвечаешь за исполнение договора. Если я паду — а я не паду, — ты проводишь эту дерзкую акилу и ее рабов к Разлому. Там достаточно энергии для перехода.

— Да, Мать, — коротко ответила Петра, склоняя голову.

— Да будет так! — провозгласила главная нага. — Начнем?

И с предвкушающей улыбкой она достала свой меч — короткий, изогнутый, с лезвием, поблескивающим в свете жезлов.

— Отчего же? Начнем, — согласилась я, и в то же мгновение оба моих клинка — верные, ни разу не подводившие меня — оказались в моих руках.

— Задай ей! — тут же послышалось радостное пожелание Тедеуша. — Покажи этим гадюкам, на что способна наша акила! Берегись хвоста — у них на конце шип с ядом, парализующим на несколько часов! И топора — она его метает так, что камень крошится! И...

— Заткнись, — снова бросил Дэррек.

То, что хвост опасен, я подозревала и без подсказок, но все равно — пожелание удачи перед боем было приятно. Хоть кто-то в меня верит. Безоговорочно, искренне, без дурацких «она ослаблена, она не справится». Просто верит — и все.

Я бросила мимолетный взгляд на Дэррека — всего на долю секунды, просто чтобы увидеть выражение его лица. И эта доля секунды чуть не стоила мне жизни. Нага воспользовалась моей глупостью мгновенно: она сделала мощнейший выпад, ее меч просвистел в воздухе, целясь мне в шею, и если бы не моя реакция — не сносить мне головы. Я отклонилась в последний момент, чувствуя, как лезвие проходит в миллиметре от моего горла, и отпрыгнула назад, занимая более выгодную позицию.

— Глупая акила, — зло усмехнулась она, поигрывая мечом. — Отвлекаться во время боя на своих рабов — верный способ умереть. Я постараюсь убить тебя быстро, так и быть. Из уважения к твоей дерзости.

Остальные наги одобрительно закивали и зашипели, подбадривая свою предводительницу.

— Не старайся — не получится, — ответила я и сделала ответный выпад, целясь ей в плечо. Она легко парировала мой удар, и наши клинки встретились с оглушительным звоном, высекая искры.

Некоторое время мы кружили по центру пещеры, проверяя возможности друг друга. Нага оказалась не такой безрассудной, как мне бы того хотелось. Она не бросалась сломя голову в атаку, не поддавалась на провокации, не оставляла открытых зон. Каждое ее движение было выверенным, экономным, точным. Она явно знала, что делает, и провела в боях не одну сотню лет. Я тоже не спешила раскрывать все свои карты — мне нужно было узнать ее возможности до того, как я решусь на решающий удар. Мне нужна была провокация, или хоть малейшая ошибка с ее стороны, которую она, впрочем, вовсе не стремилась допускать.

Наши кружения первыми надоели ей. Она резко отпрыгнула назад, одновременно выхватывая из-за спины свой боевой топор, и с нечеловеческой силой метнула его прямо в меня. Я успела отклониться в последний момент — лезвие просвистело в миллиметре от моего уха, — и, резко сместившись в сторону, боковым зрением увидела, что топор наполовину ушел в каменную стену. Вот это силища. Если бы он попал в меня — от меня бы осталось мокрое место.

Надо переходить на ближний бой. Так мы тут до пришествия их Великой Матери кружиться будем, а у меня нет столько времени. И я перешла. Резко сократив дистанцию, я обрушила на нагу град ударов — быстрых, точных, смертоносных. Она отбивалась, блокировала, уворачивалась, и я видела, как в ее глазах нарастает тревога.

— Ух ты! — слышала я восхищенные выкрики Тедеуша, которые доносились словно сквозь вату — все мое внимание было сосредоточено на противнице. — Какая у меня ловкая и сильная хозяйка! Вы только посмотрите на нее! Она же сейчас сделает из этой гадюки отбивную!

— Тедеуш, лучше заткнись, — почти вежливо попросил того Дэррек, но в его голосе не было обычной стали. Скорее — напряжение. Он следил за каждым моим движением, я чувствовала это спиной.

Они продолжали говорить что-то еще, но я уже всецело была поглощена боем. Нага оказалась действительно очень умелым воином — гораздо более умелым, чем я ожидала. Особенно тяжело было уворачиваться от ее хвоста, который двигался словно сам по себе, независимо от остального тела, и его шип то и дело мелькал в опасной близости от моих ног. Мои клинки достали ее всего пару раз — на плече и на предплечье, — но царапины оказались незначительными, и она даже не замедлилась.

Однако нага уже не усмехалась. Ее предвкушающая улыбка исчезла, уступив место сосредоточенной, мрачной решимости. В ее глазах появилась настороженность. Она больше не хвалилась своими дочерьми, не обещала убить меня быстро, не насмехалась. Она была полностью сосредоточена на бое, выискивая бреши в моей защите.

Я тоже не стремилась лезть на рожон. Договор был однозначным — бой до смерти одного из противников, — и тут не было вариантов. Нужно было бить наверняка. Одна ошибка — и все будет кончено.

Наги, стоявшие в кругу, начали перешептываться. Моя соперница начала отвлекаться, бросая недовольные взгляды на своих соплеменниц. Еще бы — они усомнились в справедливости боя. Великая Мать, в которую они так верили, не позволяла своей дочери одержать быструю и легкую победу. А это могло означать только одно: Великая Мать не на ее стороне.

Но с другой стороны, нага разозлилась. Ее атаки стали яростнее, напористее, она усилила напор. Теперь ее меч и выдернутый из стены топор (она вырвала его одним движением, словно он был не в скале, а в масле) с такой скоростью мелькали перед моим лицом, что я только и успевала блокировать удары. Мышцы гудели от напряжения, дыхание сбивалось, а по виску стекала капля пота. Со стороны мужчин стояла мертвая тишина — даже Тедеуш перестал комментировать. Только наги начали одобрительно перешептываться, подбадривая свою предводительницу.

Мне это начинало надоедать. Мне надоел этот мир. Мне надоело смотреть бредовые видения. Мне надоело просыпаться неизвестно где и неизвестно с кем. Мне надоел этот бой, в конце концов. До смерти — так до смерти. Сама хотела, сама согласилась, никто не заставлял.

Я улыбнулась — широко, почти радостно, — и эта улыбка заставила мою соперницу на мгновение запнуться. Она явно не ожидала, что противник, которого она теснит, вдруг начнет улыбаться. Этого мгновения мне хватило.

Я использовала один из своих коронных приемов — тот самый, которому меня научил отец и который я оттачивала годами. Мгновенное перемещение — даже не портал, а скорее рывок, ускорение, — и я оказалась за спиной наги. Она не успела среагировать. Мой правый клинок вошел ей под сердце — туда, где даже у змеедев есть жизненно важные органы. Левый клинок отбил уже летевший в меня топор, который она попыталась метнуть через плечо.

Я сразу же отскочила на безопасное расстояние, чтобы не зацепило ядовитым шипом бьющегося в агонии хвоста. Нага рухнула на каменный пол, ее тело задергалось в конвульсиях, а из раны хлынула темная, почти черная кровь. Она попыталась что-то сказать — ее губы зашевелились, но звука не было слышно. Затем ее глаза закатились, и она затихла.

В пещере стояла мертвая тишина. Даже Тедеуш не знал, что сказать. Его монетки тихо звякнули, когда он перевел дух, но тут же затихли. Наги стояли неподвижно, их лица — еще недавно торжествующие — теперь выражали шок и неверие. Они смотрели на тело своей предводительницы, и я видела, как в их глазах постепенно проступает страх.

Лишь шепот умирающей Матери рода заставил всех отмереть и зашевелиться. Та нага, которой было поручено проследить за исполнением договора — Петра, — опустилась рядом с ней на каменный пол, внимательно прислушиваясь к ее последним словам.

— Пос-с-следи... договор должен быть... исполнен... — услышала я последние, едва различимые слова акилы.

Я вздохнула с облегчением. Значит, они должны нас выпустить. По крайней мере, умирающая Мать рода имела достаточно чести, чтобы подтвердить договор даже на пороге смерти.

Я хотела было вытереть окровавленный клинок о брошенный на камнях серебристый плащ, но, опасаясь дать повод для нарушения договора — кто знает, что у этих нагов считается оскорблением, — вернула оружие в ножны как было. Грязное, липкое от чужой крови. Дома приведу в порядок, если, конечно, когда-нибудь туда попаду.

— Отпустите пленников, — нарушила я молчание, обращаясь к Петре. — Договор есть договор. Победила я, вы обязаны подчиниться закону.

Я напомнила им об этом намеренно громко, чтобы слышали все. А то мало ли что взбредет в голову обезглавленным нагам, потерявшим свою Мать рода. У них сейчас начнется борьба за власть — кому быть следующей Матерью, кто заберет пещеры, кто получит рабов, — и нам нужно сваливать отсюда как можно скорее, пока они не решили, что проще убить нас всех и забыть о договоре.

— Ты получишь то, что хотела, — ответила Петра, поднимая на меня взгляд. Ее голос звучал ровно, но в нем слышалась плохо скрываемая горечь. — Я освобождаю рабов.

Она встала — словно взлетела, одним плавным, текучим движением, — и подошла сначала к Дэрреку, а затем и к Тедеушу. Она просто коснулась цепей своими длинными пальцами, и те опали, с грохотом ударившись о каменный пол. Никаких заклинаний, никаких ключей, никаких ритуалов — просто прикосновение хозяйки. Вот что значит магия крови.

— Забирай и уходи, — бросила она через плечо, указывая на мужчин, которые кое-как вставали, разминая затекшие конечности. Дэррек держался за стену, его ноги явно не слушались после долгих дней неподвижности, но он упрямо отказывался показывать слабость. Тедеуш, напротив, тут же начал приплясывать на месте, размахивая руками и громко комментируя то, как прекрасно снова чувствовать свободу.

— Э, нет, мы так не договаривались, — остановила я ее, скрещивая руки на груди. — Вы должны проводить нас в безопасное для перехода место. Я настаиваю на исполнении всех условий договора.

Или они думали, что мы скажем «спасибо» и на этом разойдемся? А по дороге к выходу нас кто-нибудь как бы случайно схрячит — например, та самая нага, что угрожала мне перерезать горло? Нашли дуру.

— Я помню условия, — недовольно ответила мне Петра. Ее глаза — ярко-желтые, с вертикальным зрачком — сверкнули раздражением.

Остальные наги возмущенно зашептались, и особенно громко стала возмущаться та самая, что угрожала мне и заявляла свои права на Тедеуша. Ее шипение разносилось по пещере, и я видела, как она с ненавистью смотрит то на меня, то на рыжего, то на тело мертвой Матери.

— Если ты готова — идем, — продолжила Петра, игнорируя шипение соплеменниц. — Мне некогда, нужно заняться уходом Матери рода. Ведь ты убила ее. Ты, а не кто-то другой. И я должна подготовить ее тело к ритуалу возвращения к Великой Матери. Так что идем — и чем быстрее, тем лучше. Для всех нас.

Я кивнула и, бросив короткий взгляд на Дэррека и Тедеуша, направилась к выходу из пещеры. Мужчины, все еще пошатываясь, двинулись следом. Мы уходили из этого проклятого места — и я надеялась, что навсегда.

Выбравшись из пещер нагов, нам пришлось задержаться в Изнанке еще на несколько часов — Дэрреку требовалось время, чтобы восстановиться. После того как оковы пали, он держался на ногах с огромным трудом, хотя старательно делал вид, что все в порядке. Я слишком хорошо знала этот тип мужской гордости, чтобы не заметить, как дрожат его пальцы и как он то и дело опирается на стену, когда думает, что никто не видит. Ослабленный ягодным дурманом, истощенный трансом, из которого он вытаскивал меня, отравленный зельем нагов — он был на пределе. Ему требовался отдых, еда и пара часов спокойного сна, прежде чем он сможет открыть портал.

Искать место для лагеря пришлось самостоятельно. Нага по имени Петра — та самая, которой было поручено проследить за исполнением договора, — оставила нас, как только вывела на поверхность, бросив напоследок короткое: «Разлом в той стороне, идите по звездам» — и исчезла в темноте туннеля, даже не обернувшись. Я не стала ее задерживать. Меньше всего на свете мне сейчас хотелось видеть кого-либо из хвостатых.

Тедеуш тут же, не теряя ни секунды, заявил, что идет за добычей к ужину, и умчался куда-то вниз по склону с той неуемной энергией, которая, кажется, била из него ключом, несмотря на несколько дней, проведенных в цепях. Уже на бегу он бросил мне через плечо:

— Разожги огонь, женщина! Вернусь — приготовишь нам ужин!

И был таков. Только рыжие косицы с монетами мелькнули в багровом полумраке и исчезли за скальным выступом.

Разожги огонь. Легко сказать. А вот где я должна для этого набрать веток, он сообщить забыл. Вывели нас на вершину голой скалы — плоскую, продуваемую всеми ветрами площадку, где не наблюдалось ни единой травинки, не говоря уж о каком-либо растении более высокого порядка. Голый камень, багровое небо над головой и далекие, едва различимые всполохи где-то у горизонта — вот и весь пейзаж.

Пришлось спускаться за хворостом ниже по склону. Я оставила Дэррека сидящим, привалившись спиной к холодной скале, закрыв глаза и размеренно дыша, и начала осторожный спуск по каменистой тропе в поисках хоть какой-то растительности. К счастью, ниже по склону обнаружились те самые синие кустарники с бирюзовой листвой, которые я уже видела раньше. Их ветки были сухими и ломкими — идеальное топливо для костра. Я набрала целую охапку и, пыхтя, поднялась обратно.

Я могла и сама построить переход в Нурани — силы уже восстановились, и энергия послушно пульсировала внутри, готовая отозваться на мой зов. Но, во-первых, вначале нужно было отправить Тедеуша в его родной мир, а дорогу туда знал только Дэррек. Я понятия не имела, где находится эта загадочная Ромария и как туда попасть. Во-вторых, я пока не хотела раскрывать все свои возможности. После всего, что случилось, — после ягодного бреда, после плена, после поединка с Матерью рода Нулунгов, — я стала куда более осторожной. Пусть лучше россаш думает, что я могу лишь немногое, а остальное — его заслуга.

Я как раз закончила сооружать из камней подобие очага и разожгла небольшой костерок, когда из-за скалы появился сияющий Тедеуш.

— Смотрите, кого я нам поймал! — радостно провозгласил он, размахивая какой-то птицей весьма приличных размеров. Птица была уже мертвой и, судя по отсутствию внутренностей, выпотрошенной. — Давай, женщина, приготовь нам еду!

И он небрежно бросил тушку в мою сторону.

Я поймала ее на лету — рефлексы не подвели. Птица была крупной, с неестественно ярким, алым оперением и длинным, изогнутым клювом. Где только умудрился словить подобный экземпляр в этой каменистой пустыне — загадка. Но мяса на ней было столько, что хватило бы наесться как следует всем троим, еще и осталось бы на завтрак.

— Думаю, с остальным такой бравый воин, как ты, справится в два счета, — сказала я и, прежде чем рыжий успел возразить, пустила немного силы в пальцы.

Птицу тут же поглотило синее пламя — ровное, чистое, без дыма и запаха. Оно было одним из тех немногих фокусов, которым меня научил отец: простая магия огня. Пламя лизнуло тушку, и все оперение — все эти яркие, кричащие перья — в одно мгновение исчезло, не оставив даже запаха гари. Я бросила немного поджаренную, очищенную от перьев птицу обратно Тедеушу.

— Дети, — послышалось со стороны Дэррека.

Я обернулась. Россаш по-прежнему сидел, привалившись к скале, но теперь его глаза были открыты, и в них плясали те самые насмешливые искры, которые я уже научилась распознавать. Он смотрел на нас с Тедеушем с тем выражением, с каким умудренный жизнью родитель смотрит на расшалившихся отпрысков.

— Хм, а ты полна сюрпризов, женщина, — весело ответил рыжий, ничуть не смутившись. Он поймал птицу на лету — точно так же, как я до этого, — и направился к костру. — Ладно уж, так и быть, приготовлю. В конце концов, я лучший повар к востоку от Ромарийских гор и к западу от Великой пустыни. Вы не разочаруетесь!

Вот и правильно. Занялся бы лучше ужином. Или обедом — непонятно, как здесь течет время. В Изнанке вообще было сложно ориентироваться во времени. Багровое небо не меняло оттенка, светила не было, и определить, сколько часов прошло, можно было только по внутренним ощущениям. Судя по пустоте в желудке, прошло уже очень много.

Я подошла к Дэрреку и села рядом с ним, прислонившись спиной к той же холодной скале. Мы оба смотрели на Тедеуша, который ловко насадил птицу на импровизированный вертел и теперь крутил ее над огнем, что-то тихо напевая. Его монетки в косах мелодично позвякивали в такт мелодии.

— Через пару часов отправляемся, — неожиданно произнес Дэррек.

Его голос прозвучал ровно, но я уловила в нем ту самую сосредоточенную серьезность, которая обычно предшествовала чему-то важному.

— Я переправлю Тедеуша в его мир. А ты... — он сделал паузу и внимательно посмотрел на меня. Его голубые глаза, казалось, видели меня насквозь. — Ты построишь переход в Нурани. Ведь ты построишь?

Понятно. Он знает. Знает, что я могу ходить по мирам без посторонней помощи, знает, что я — Идущая, знает о моем даре. Только откуда? Где я раскрылась? Я прокручивала в голове события последних дней, пытаясь вспомнить момент, когда выдала себя. Неужели в пещере, когда чертила знаки в темноте? Или, когда использовала силу рода матери во время боя с нагой? Или Лилиана рассказала ему еще до всего этого?

— Я могу попробовать, — ответила я после небольшой паузы, стараясь, чтобы мой голос звучал нейтрально. Ни подтверждения, ни отрицания. Пусть думает, что хочет.

— Ух ты! — воскликнул Тедеуш, который, оказывается, внимательно слушал наш разговор, не переставая вращать вертел. — Ты еще и Идущая! Как мне повезло с Курави!

Он радостно потер ладони, и его зеленые глаза засверкали от восторга.

— Какая еще Курави? — не поняла я, переводя взгляд с него на Дэррека и обратно.

— Ну как же? — Тедеуш посмотрел на меня с таким видом, словно я не понимала очевидных вещей. — Ты спасла наследника Ромарийского престола, а следовательно — ты Курави. Спасительница наследника. Если бы ты спасла обычного гражданина Ромарии, то была бы просто «ави». А так — Курави. Это большая разница, между прочим! Курави имеет право требовать аудиенции у самого Совета Старейшин!

— Я спасала не тебя, — попыталась возразить я.

Я слишком хорошо знала, как можно вляпаться в неприятности с долгами жизни. Был у меня как-то подобный опыт — в одном из миров, где я случайно вытащила из передряги младшего сына какого-то правителя, и потом три месяца не могла отделаться от его навязчивой благодарности, которая больше походила на изощренную форму преследования. С тех пор я старалась избегать любых долговых обязательств.

— Ты мне абсолютно ничего не должен, — твердо произнесла я, глядя прямо в зеленые глаза Тедеуша. — Я просто выполняла условия договора. Это была сделка, не более того.

— Нет, не говори! — воскликнул Дэррек одновременно с моими последними словами. Он устало прикрыл глаза рукой и тяжело вздохнул, словно знал, что сейчас произойдет.

И он оказался прав.

Лицо рыжего неожиданно начало меняться. С него исчезло все наигранное веселье, вся дурашливость, все балагурство, которые были его обычной маской. Из веселого балагура и болтуна, который только что напевал песенки и подкалывал меня, проступил совсем другой человек — очень серьезный, очень опасный, с той особой, врожденной властностью, которая бывает только у тех, кто привык повелевать с рождения. Его плечи расправились, подбородок поднялся, а зеленые глаза вспыхнули холодным, стальным блеском.

По-моему, я немного поспешила с заявлением.

— Я, Тедеуш Моранари Ромарийский, — произнес он, и его голос зазвучал совершенно иначе — низко, торжественно, с той особой интонацией, какая бывает у жрецов во время ритуалов, — перед лицом богов и предков объявляю, что женщина, стоящая передо мной...

Он запнулся и неожиданно, совершенно по-человечески, спросил:

— Как там тебя?

— Араш, — ответила я, не успев даже подумать.

— Ага, — кивнул он, ничуть не смутившись. — Араш, принимается в род как Курави прямого наследника народа Ромарии!

Он произнес это громко, отчетливо, и его голос эхом разнесся над скалами. Затем, прежде чем я успела хоть что-то предпринять, Тедеуш неизвестно откуда достал острый камень — просто обсидиановый осколок с острыми краями, — и резко, без колебаний, полоснул им себя по запястью. На смуглой коже расцвела алая полоса. Несколько капель крови сорвались с его руки и упали к моим ногам. Но они не достигли камня. Они исчезли в воздухе, растворились, словно их впитала сама реальность.

Одновременно с этим мое правое запястье сильно запекло — так, словно к нему прижали раскаленную монету. Я вскрикнула от неожиданности и тут же отдернула рукав. На коже, прямо вокруг запястья, проступал тонкий, замысловатый, очень красивый орнамент, похожий на переплетенные лозы какого-то незнакомого растения. Он пульсировал алым, постепенно успокаиваясь и впитываясь в кожу, становясь ее частью. Я в недоумении уставилась на новый знак на своем теле. Мало мне было татуировок материнского рода, мало мне было фиолетовых глаз и волос с отливом — теперь еще и это!

— Ну что ты наделала? — недовольно спросил Дэррек.

Я обернулась. Россаш уже не сидел у скалы — он стоял рядом со мной и с тем же недовольным выражением лица разглядывал новый орнамент, обвивший мое запястье. Его пальцы, все еще слегка подрагивающие после долгой слабости, осторожно коснулись моего запястья, разворачивая его к свету.

— Хорошо, что браслет не брачный, — пробормотал он, скорее себе самому, чем мне. Затем, отпустив мою руку, он тяжело вздохнул и кивнул в сторону Тедеуша, который уже вернулся к костру и как ни в чем не бывало спокойно напевал свой незамысловатый мотив, переворачивая вертел с птицей. Словно это не он только что резал себя камнем и проводил какой-то древний ритуал. — Теперь придется идти с ним.

— Куда? — я категорически ничего не понимала. Что вообще происходит? Что это за знак? Что за ритуал? И куда придется идти, и почему?

Дэррек посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В его голубых глазах читалась смесь усталости, раздражения и того самого странного, непонятного мне выражения, которое я уже видела раньше.

— В его мир, — ответил он. — В Ромарию. Ты спасла жизнь наследнику престола, а потом отказалась от его долга. Для народа Ромарии это немыслимо. Их кодекс чести не позволяет им оставаться в долгу перед спасителем. Поэтому он провел ритуал привязки — теперь ты Курави, член его рода, и он обязан сопровождать тебя до тех пор, пока не спасет твою жизнь в ответ. Или пока ты не примешь от него какую-нибудь услугу равноценной важности. Впрочем, ты можешь отказаться — и тогда он просто умрет.

— Что?! — я уставилась на него во все глаза.

— Таков закон его народа, — пожал плечами Дэррек. — Если Курави отвергает наследника, тот теряет честь. А потеря чести для ромарийца — хуже смерти. Он должен либо покончить с собой, либо отправиться в изгнание. Но, учитывая, что он наследник престола, изгнание для него невозможно. Остается только одно.

Он замолчал, давая мне переварить услышанное.

— Есть и третий вариант, — продолжил он. — Ты можешь просто ничего не делать. И тогда он будет следовать за тобой везде и всюду, пока не отдаст долг жизни. В прямом смысле — везде и всюду. В каждый мир, в каждую реальность, в каждую передрягу.

Я перевела взгляд на Тедеуша. Тот, заметив, что я смотрю на него, радостно помахал мне рукой и перевернул вертел.

Я снова выругалась. Тысячу раз пожалела, что иногда не могу держать язык за зубами. Ведь могла бы просто промолчать, принять его благодарность — и все. Нет же, нужно было заявить: «Ты мне ничего не должен».

— А можно как-нибудь убрать эту... штуку? — спросила я Дэррека, оглядываясь на Тедеуша. Тот не обращал на нашу беседу ровно никакого внимания, продолжая делать вид, что его беспокоит только то, как бы птичка не подгорела. Хотя я могла поклясться, что он слышит каждое слово.

— Конечно, можно, — кивнул россаш.

Я облегченно выдохнула.

— Когда долг жизни будет отдан, клятва рассеется, и знак растворится сам собой, — закончил он.

— Харг! — выругалась я, и это было самое искреннее выражение эмоций за последние несколько дней. Так и знала, что вляпаюсь. Так и знала!

— Жаркое готово! — прервал мое самобичевание радостный голос Тедеуша. — Давайте подкрепимся — и в путь! В Ромарию! О, как же я соскучился по дому! По нашим горам, по нашим залам, по нашему элю!

Я снова выругалась — на этот раз не заботясь о приличиях и не стесняясь в выражениях. Мужчины переглянулись и рассмеялись — Дэррек сдержанно, одними уголками губ, Тедеуш громко, заливисто, от всей души.

— Очень рада, что смогла поднять вам настроение, — мрачно произнесла я, принимая из рук рыжего здоровенный кусок жареного мяса на импровизированном шампуре из ветки синего кустарника.

Птица, надо признать, была приготовлена великолепно. Сочная, нежная, с хрустящей корочкой и какими-то дикими травами, которые Тедеуш умудрился найти на склоне. Я ела и думала о том, что моя жизнь — это бесконечная череда нелепых случайностей, которые почему-то всегда приводят к новым обязательствам. Я всего лишь хотела выполнить контракт с Лилианой, пережить год на Нурани и вернуться домой. А теперь у меня на запястье красуется знак Курави, прямой наследник ромарийского престола объявил себя моим должником, и мне предстоит тащиться в какую-то неведомую Ромарию, о которой я никогда не слышала.

— Кстати, Тедеуш, — произнес Дэррек, отламывая кусок лепешки, которую рыжий тоже каким-то чудом соорудил из местных злаков, — что ты вообще делал в Изнанке? Как ты сюда попал?

— О, это долгая и печальная история, — отмахнулся рыжий, но его глаза снова сверкнули недовольством. — Меня предали, как последнего дурака. Собственный дядя, представьте себе. Решил, что если наследник исчезнет, то престол перейдет к его сыну. Нанял каких-то темных магов, те открыли портал и выбросили меня сюда. Прямо в лапы к этим гадюкам. Я бы погиб, если бы не вы.

— Дядя? — переспросила я. — Тот самый, который...

— Который ответит за все, когда я вернусь, — закончил за меня Тедеуш, и его голос прозвучал так, что я невольно поежилась. — Но это подождет. Сначала мы должны завершить все формальности. Ты — моя Курави, и я обязан представить тебя Совету Старейшин. Таков закон.

— У меня контракт с матерью Дэррека, — напомнила я. — Я не могу просто взять и отправиться в твою Ромарию. У меня обязательства.

— Обязательства подождут, — неожиданно произнес Дэррек. — Я поговорю с Лилианой. Она поймет. Тем более что Ромария — не просто мир. Это один из ключевых миров в нашей системе реальностей, и если ты Курави наследника, это открывает перед нами совершенно новые возможности. Политические, дипломатические, магические. Матушка будет довольна.

— Политические? — я скептически приподняла бровь.

— Ты даже не представляешь, насколько, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая загадочность, которая всегда заставляла меня нервничать.

Я тяжело вздохнула и отставила пустой шампур. Ладно. Ромария так Ромария. По крайней мере, там не будет нагов. И, надеюсь, не будет Соляриса. И марраловых пещер. И поединков до смерти. Может быть, хоть там удастся немного отдохнуть.

Хотя, зная мою удачу, вряд ли.

— А может, ну его, эту твою Ромарию? — попыталась я в очередной раз уговорить Тедеуша, когда мы уже стояли на краю скалистого уступа, готовые к переходу.

Дэррек к этому времени восстановился достаточно, чтобы открыть портал. Его лицо уже не было таким бледным, пальцы не дрожали, а золотистые татуировки на теле снова начали светиться — пока еще тускло, но с каждой минутой все ярче. Он стоял чуть поодаль, сосредоточенно плетя какой-то сложный узор из нитей силы, и, казалось, не обращал на нас внимания. Но я знала, что он слушает. Он всегда слушал.

Что-то мне категорически не хотелось отправляться в мир Тедеуша. Я слишком хорошо помнила его неадекватную реакцию на мои слова, его спонтанный ритуал с кровью, его абсолютную, непоколебимую уверенность в том, что весь мир вращается вокруг его кодекса чести. Вдруг там все такие же сумасшедшие, как этот рыжий? Вдруг каждый второй будет резать себе запястья и объявлять меня какой-нибудь «Курави» или «ави» или еще кем-то в этом роде? Это ж какую нервную систему необходимо иметь, чтобы выжить в таком обществе! Моя, конечно, тренированная, но даже у нее есть пределы.

— Нет, даже не думай, — ответил Тедеуш, и его зеленые глаза сверкнули тем самым стальным блеском, который превращал его из веселого балагура в наследника престола. — Ты — моя Курави. Я обязан представить тебя Совету Старейшин и засвидетельствовать твой статус перед лицом всего народа Ромарии. Таков закон. И ты не сможешь меня переубедить, даже не пытайся.

Я тяжело вздохнула и перевела взгляд на Дэррека, ища поддержки. Но россаш лишь пожал плечами:

— Я иду с вами. Я не могу бросить тебя на произвол судьбы — матушка мне этого не простит. Да и, честно говоря, мне самому интересно, чем все это закончится.

— Вот спасибо, — буркнула я. — Огромная поддержка.

Но если честно, я была рада, что Дэррек будет рядом. После всего, что мы пережили вместе — после Изнанки, после Соляриса, после нагов и поединка до смерти, — я невольно начала доверять этому мрачному, заросшему, вечно молчаливому россашу. Он ни разу меня не подвел. Ни разу не бросил. И даже когда я творила очевидные глупости — ела неизвестные ягоды, ввязывалась в драки, спорила с нагами, — он был рядом. Ворчал, ругался, закатывал глаза, но был рядом.

— Вот мы и на месте, — произнес Тедеуш с каким-то странным, почти детским предвкушением в голосе, потирая ладони. Его косички с золотыми монетами мелодично звякнули, когда он подался вперед, рассматривая открывающийся перед нами пейзаж. — Ромария! Родная, прекрасная, неповторимая Ромария! Как же я скучал!

Я осмотрелась. Мы вышли на вершине пологого холма, поросшего мягкой, изумрудно-зеленой травой — той самой, что так напоминала мне луга за восточными пределами Варлена. Я сразу же определила, что этот мир находится в той же спектральной группе, что и Тартос, — слишком уж знакомыми были запахи, цвета и даже структура магического фона. Воздух был чистым, свежим, с легкой примесью горных трав и далекого древесного дыма. Небо над головой — голубое, глубокое, с пушистыми белыми облаками, которые медленно плыли куда-то к горизонту. Никакого багрового марева, никаких тройных звезд, никакой Изнанки. Благословенная, мирная, почти идиллическая картина.

Деревья, росшие на склонах холмов, были похожи на наши, разве что немного ниже и более коренастые, словно привыкшие к сильным ветрам. Вдалеке, километрах в трех-четырех от нас, виднелся город, обнесенный высокой каменной стеной. Его очертания напомнили мне Генэ — ту самую столицу, где я когда-то выполняла одно из своих первых заданий. Те же массивные башни, те же зубчатые стены, тот же дым из печных труб, поднимающийся к небу десятками тонких серых струек. Над главными воротами развевался флаг — золотой горный цветок на темно-зеленом фоне. Судя по тому, как загорелись глаза Тедеуша при виде этого флага, это был его родной символ.

Мы вышли где-то на окраине столицы, среди невысоких холмов, поросших редким кустарником. Дэррек объяснил, что он посещал Ромарию всего один раз, и то недолго — у него были какие-то дела, связанные с поручением Лилианы, — и из всего путешествия он хорошо запомнил только место, где на него напали разбойники. Вот туда он и открыл портал. Видимо, это место имело для него какое-то особое, ироническое значение.

— Надеюсь, нас подобная участь не настигнет, — пробормотала я, поправляя ножны на бедрах.

— Жизнь или кошелек! — раздалось грозное сзади.

Я замерла. Вы, наверное, шутите.

— Ну вот, — вздохнул Дэррек, медленно разворачиваясь с тем выражением лица, какое бывает у человека, который только что вспомнил, почему он не любит этот мир. — Прошло несколько десятков лет, а в Ромарии ничего не изменилось. Абсолютно ничего.

Я с интересом обернулась, положив руки на рукояти клинков, но не обнажая их. Пока что угрозы я не чувствовала — скорее, любопытство. Типичные разбойники — а я-то уж думала, что у них здесь все рыжие, как наш наследник престола. Слава богам, это было не так.

Нас окружало пятеро ромарийцев. Все как на подбор — сбитые, крепкие, с широкими плечами и мозолистыми руками, привыкшими держать оружие. Одеты они были в грубые кожаные доспехи, явно видавшие виды — где-то подлатанные, где-то прожженные, где-то покрытые темными пятнами, происхождение которых мне не хотелось выяснять. У каждого на поясе висело оружие: у кого короткий меч, у кого топор, у кого дубина с шипами. Суровые, обветренные лица с грубыми чертами. Бороды — у кого черные, у кого русые, у кого с проседью. Настороженные, оценивающие, но не злые глаза. Скорее, уставшие.

Но все они, даже самый крупный и грозный, были заметно меньше и менее мускулистыми, чем наш рыжий Тедеуш. На его фоне они смотрелись как подростки рядом со взрослым воином.

Только один разбойник отличался от остальных — он был заметно ниже, тщедушнее, с тонкими руками и узкими плечами. Его доспех был явно велик, висел мешком, а лицо было старательно перемазано сажей, так что разобрать черты не представлялось возможным. На голове красовалось нечто бесформенное — не то мятая шляпа, не то обрывок капюшона. Я присмотрелась внимательнее и сделала однозначный вывод, что это девушка. Слишком тонкие запястья, слишком изящные лодыжки, слишком осторожные, скованные движения. Да и пахло от нее иначе — не потом и кожей, а какими-то травами и чем-то еще, неуловимо женственным.

— Нет, вы посмотрите на них, — начал Тедеуш, и его голос зазвучал с той самой властной, командирской интонацией, которая так разительно контрастировала с его обычным балагурством. Он вышел вперед, уперев руки в боки, и оглядел разбойников с выражением, средним между возмущением и усталым разочарованием. — Я же только в прошлом месяце лично повесил всех, кто промышлял разбоем под стенами великой столицы! Всех до единого! Собственноручно! Откуда вы только беретесь, а? Из-под земли вырастаете, что ли?

Разбойники неуверенно переминались с ноги на ногу, переглядываясь и явно не понимая, как реагировать. А как тут быть уверенным, если твоя потенциальная жертва не только не боится, но и хладнокровно рассуждает о том, сколько твоих подельников она повесила и сколько еще повесит? Это полностью ломало привычный сценарий ограбления.

Тут один из них — тот самый, с черной бородой, отличавшийся более мощным телосложением и, видимо, бывший у них за главного, — вышел немного вперед. Он медленно, осторожно убрал свой короткий топор за пояс, демонстрируя мирные намерения, и неожиданно поклонился — низко, почтительно, прижав правую руку к сердцу.

— Извини, Каменный Цветок, — произнес он, и в его голосе прозвучало искреннее раскаяние пополам со страхом. — Не признали. Всем объявили, что убили тебя на Кровавых островах. Сказали, что ты мертв, что твое тело сбросили в Желтую Бездну, что твой дядя уже готовит коронацию своего сына. И пока твои младшие братья делят трон и грызутся за власть, в стране творятся нехорошие вещи. Очень нехорошие. Мы... мы не от хорошей жизни пошли на большую дорогу, поверь.

— Ох ты! — Тедеуш хлопнул себя ладонью по колену с такой силой, что эхо разнеслось над холмами, и добавил еще пару крепких словечек на своем родном языке, которых я, к счастью, не поняла. Но интонация была универсальной. — Значит, дядюшка уже готовит коронацию? А младшие грызутся за трон? Ну-ну. Ладно, с этим мы разберемся. А вот с вами что делать будем, а?

Он обвел разбойников долгим, оценивающим взглядом. Те стояли, опустив головы, и было видно, что они уже мысленно прощаются с жизнью.

— Прости нас, Каменный Цветок, — произнес чернобородый, и его голос дрогнул. — Мы больше не будем. Клянемся тебе, чем угодно клянемся. Мы не знали, что это ты. Мы думали — обычные путники. Богатые, судя по одежде. Мы не хотели никого убивать, только напугать.

И он первым опустился на колени. Остальные разбойники — все как один, синхронно, словно репетировали, — последовали его примеру. Лишь девушка замешкалась на долю секунды, и в ее глазах промелькнуло что-то похожее на возмущение. Но уже через мгновение она тоже стояла на коленях в пыли, как и все ее товарищи по несчастью. Я заметила, что она опустилась не так низко, как остальные, и ее спина была слишком прямой для человека, который молит о пощаде.

Мне стало интересно. Очень интересно.

— Тедеуш, — обратилась я к рыжему, стараясь, чтобы мой голос звучал небрежно, — скажи, а ваши женщины тоже в разбойниках ходят? Это у вас обычное дело?

— Нет, конечно, ты чего? — вполне искренне удивился он, даже не взглянув в сторону коленопреклоненных разбойников. — Женщины Ромарии — это хранительницы домашнего очага, матери наших детей, души наших домов. Ни одна уважающая себя ромарийка не опустится до разбоя. Это мужское дело, причем позорное мужское дело.

Я следила за реакцией разбойников. Все как один — все четверо мужчин — подняли головы и бросили короткие, быстрые взгляды на стоящую на коленях девушку. В этих взглядах читалась тревога. Страх. И что-то еще — похожее на заботу. Сама же разбойница выглядела так искренне испуганно, что даже мне на мгновение стало ее жалко. Ее черные глаза были широко распахнуты, а губы дрожали. Но что-то в этой картине было неправильным. Слишком уж старательно она играла испуг. Слишком уж напряжены были ее плечи — не от страха, а от готовности в любой момент вскочить и бежать.

Из этого я сделала вывод, что девушка — либо прекрасная актриса и умелая манипуляторша, либо действительно впервые попала в подобную ситуацию и теперь судорожно пытается сообразить, как из нее выпутаться. В любом случае, она меня заинтриговала.

— Да так, ничего, — отмахнулась я, решив пока не раскрывать ее секрет. — А давай возьмем их с собой, — неожиданно предложила я, и сама удивилась своему предложению.

Тедеуш уставился на меня с таким видом, словно я предложила завербовать в союзники стадо диких горных троллей.

— Зачем? — спросил он после паузы.

— Будут нас охранять, — пожала плечами я. — Ты сам сказал, что у тебя в стране неспокойно. Что братья делят трон. Что твой дядя готовит переворот. Нам понадобятся люди, которым можно доверять. А эти ребята, судя по всему, уже доказали, что умирать не хотят. Значит, будут верными.

— И действительно, — рыжий задумался, почесывая свою огненную бороду. Его косички тихо звякнули. Он перевел взгляд на коленопреклоненных разбойников, затем на меня, затем на Дэррека, который все это время стоял молча, скрестив руки на груди и наблюдая за происходящим с тем самым выражением холодного любопытства, которое я так хорошо знала.

— Охрана нам понадобится, — наконец произнес Тедеуш, согласно кивнув сам себе. — Особенно если мои дражайшие братья не захотят добровольно возвращаться в свои Дома и признавать мою власть. А они не захотят, я их знаю. Особенно средний — тот еще упрямец, весь в мать. Но это будет завтра. А сегодня... — он широко улыбнулся, и его зеленые глаза вспыхнули предвкушением, — сегодня мы идем на постоялый двор! Приведем всех в порядок, отдохнем с дороги, наедимся до отвала, гульнем как следует! Я тысячу лет не был дома — целую тысячу лет, вы понимаете? Мне срочно нужна нормальная еда, нормальный эль и нормальная постель!

Он бросил вопросительный взгляд на своих соплеменников и спросил, сверкая глазами:

— Ну что? Вы со мной — или на виселицу? Выбирайте быстро, я сегодня добрый.

Естественно, все разом интенсивно закивали, а чернобородый облегченно выдохнул с такой силой, что с его губ слетела капелька слюны. Бедняга все это время, кажется, не дышал. Девушка тоже кивнула, но с заметной заминкой, и ее взгляд метнулся к Тедеушу с каким-то странным, непонятным мне выражением.

— Умеешь ты уговаривать, — весело хмыкнул Дэррек, до этого молчаливо наблюдавший за ситуацией. В его голубых глазах плясали искорки — те самые, которые появлялись, когда он был в особенно ироничном настроении.

— Причем с детства, — согласился Тедеуш Ромарийский, наследник престола, и расправил плечи так гордо, словно это была величайшая добродетель.

Я посмотрела на эту разношерстную компанию — на рыжего гиганта с монетами в косах, на мрачного россаша с погасшими татуировками, на пятерых незадачливых разбойников и на одну перемазанную сажей девицу, которая явно скрывала что-то важное, — и тяжело вздохнула. Похоже, моя жизнь снова становилась похожа на плохо поставленный балаган. Но, по крайней мере, скучно не будет.

— Ладно, веди нас в свой город, Каменный Цветок, — произнесла я, делая приглашающий жест. — Показывай свою хваленую Ромарию. Только обещай, что там не будет нагов, марраловых пещер и Соляриса.

— Обещаю, — ответил Тедеуш, и его широкая улыбка стала еще шире. — Только горы, эль и хорошая компания. Добро пожаловать в Ромарию, моя Курави!

Через минут сорок мы всей толпой входили в раскрытые и никем не охраняемые ворота столицы. Я ожидала увидеть если не триумфальную арку, то хотя бы пару стражников, лениво проверяющих въезжающих, но ворота были пусты. Абсолютно. Ни единой живой души — только каменные стены, выщербленные временем и непогодой, да густой мох, растущий между плитами мостовой. Над входом висел тот самый флаг с золотым горным цветком на зеленом фоне, но он был потрепанным, обтрепанным по краям и каким-то... сиротливым.

Тедеуш был возмущен. Нет, не так — Тедеуш был в ярости. Его зеленые глаза метали молнии, а рыжие косицы, казалось, встали дыбом от негодования. Он разразился такой гневной тирадой, что я невольно заслушалась, пополняя свой лексикон ромарийскими ругательствами.

— Это неслыханно! — гремел он, размахивая руками. — Столица Ромарии — великой, непобедимой Ромарии! — и ворота не охраняются! Где стража? Где Рорк Баста, который клялся мне на мече, что будет беречь город как зеницу ока? Я ему устрою завтра! Я ему такое устрою, что его собственные внуки будут вздрагивать при слове «ворота»!

И неблизкий путь до постоялого двора — а идти пришлось через весь город, от восточных ворот до центральной площади, — мы имели сомнительное счастье слушать весь перечень того, что наш рыжий наследник сделает с неким Рорком Бастой уже завтра. Список был впечатляющим и включал в себя такие пункты, как «личное перевоспитание через копание выгребных ям», «переаттестация в полевых условиях на Кровавых островах» и «знакомство с моим боевым топором на рассвете». Остальные ромарийцы — наши новообретенные охранники — дружно поддакивали будущему правителю, с готовностью докладывая о других известных и не очень проступках несчастного начальника стражи. По их словам выходило, что Рорк Баста не только бросил ворота, но и распустил половину гарнизона, брал взятки с торговцев, закрывал глаза на контрабанду и, кажется, лично спонсировал разбойников, чтобы те делились с ним добычей.

— Мне послышалось, или тебя и вправду назвали «Каменным цветком»? — задала я вопрос рыжику, когда он на мгновение прервал свою гневную тираду, чтобы перевести дух.

Я старалась сохранить серьезное выражение на лице, хотя внутри у меня все клокотало от смеха. А что — я имею право. Курави я или не Курави? Должна же я знать, как правильно обращаться к своему должнику.

Тедеуш резко остановился и сделал стойку, словно охотничий пес, учуявший дичь. Его ноздри раздулись, а глаза сузились.

— А что тебя смущает в подобном имени? — спросил он с подозрением.

— Да я просто уточнить, — ответила я, примирительно поднимая руки вверх, показывая, что не имею в виду ничего обидного. — Очень достойное прозвище. Серьезное. Звучное. И так... поэтично. Прямо как... для девушки.

— Чтобы ты понимала, — обиженно произнес Тедеуш и демонстративно отвернулся, взмахнув своими косицами так, что монеты жалобно звякнули. — «Каменный цветок» — это древнее прозвище моего рода, которое передается по наследству! Оно означает несокрушимость и красоту! Несокрушимость! И красоту! А ты...

— Конечно-конечно, — поспешила согласиться я. — Очень мужественное прозвище. Сразу видно — перед тобой наследник престола, а не какая-нибудь танцовщица из кордебалета.

Дэррек, который шел рядом и до этого молчаливо наблюдал за перепалкой, лишь снисходительно улыбнулся, приподняв левую бровь. Подумаешь, тоже мне — тысячелетний старикан. Можно подумать, у него у самого прозвище лучше. Хотя, если честно, я даже не знала, есть ли у него прозвище. Надо будет спросить при случае.

Город, по которому мы шли, был прекрасен. Я невольно засматривалась по сторонам, пока Тедеуш распекал свою невидимую стражу. Улицы были вымощены крупным булыжником, отполированным тысячами ног до гладкости. Добротные, каменные дома, в два-три этажа, с остроконечными крышами, крытыми темно-зеленой черепицей. На окнах — резные ставни, расписанные яркими красками, на балконах — горшки с цветами. Повсюду висели флаги с тем самым золотым цветком, а вдоль улиц стояли кованые фонари, в которых уже начинали зажигать огни — вечер опускался на столицу, окрашивая небо в нежные оттенки оранжевого и розового.

Но что-то было не так. Слишком тихо. Слишком пустынно. Слишком мало людей на улицах для столицы великой империи. Редкие прохожие жались к стенам домов и провожали нашу разношерстную процессию настороженными взглядами. Лавки были закрыты ставнями, рыночная площадь пустовала, а на ступенях городского фонтана сидела стайка чумазых детей, которые, завидев нас, тут же разбежались врассыпную, словно мы были не путниками, а отрядом карателей.

Мы разместились в самой большой таверне столицы — трехэтажном здании с вывеской «Золотой цветок», что было, видимо, местной иронией. Хозяин — толстый, лысый ромариец с пышными усами — едва не упал в обморок, увидев Тедеуша. Он засуетился, забегал, запричитал что-то о «великой чести» и «нежданном счастье», и через пять минут нам уже были предоставлены лучшие комнаты.

Мне выделили отдельные апартаменты — просторную комнату с огромной кроватью под балдахином из темно-зеленого бархата, ванной комнатой с настоящей медной ванной и небольшой гостиной с камином, в котором уже потрескивали дрова. Я с наслаждением погрузилась в горячую воду, чувствуя, как напряжение последних дней — или недель? — медленно отпускает мои измученные мышцы. Вода пахла какими-то местными травами, и я блаженно закрыла глаза, позволяя себе наконец-то расслабиться.

Я пролежала в ванной, наверное, не меньше часа, когда дверь в мои апартаменты с грохотом распахнулась и на пороге возник Тедеуш собственной персоной. Без стука. Без предупреждения. Без малейшего намека на приличия.

— Через полчаса жду тебя внизу! — объявил он, совершенно не смутившись тем, что я нахожусь в ванной. — Праздник в честь моего возвращения! Будут танцы, музыка и лучший ромарийский самогон! Не опаздывай, Курави!

И исчез так же внезапно, как появился, хлопнув дверью.

Я вздохнула и выбралась из ванны. Заняться все равно было нечем — Дэррек куда-то исчез, Тедеуш готовился к празднику, а сидеть одной в четырех стенах мне надоело еще во дворце на Нурани. Поэтому, быстро приведя себя в порядок и переодевшись в относительно чистую одежду, которую мне доставили из города, я отправилась к нашей новой «охране».

Разбойники — теперь уже бывшие — разместились в двух комнатах на первом этаже. Чернобородого, который оказался у них за главного, звали Торк. Он был угрюмым, немногословным мужчиной лет сорока, с грубыми чертами лица и настороженным взглядом, но в его глазах светилась искренняя преданность Тедеушу. Остальные — двое братьев-близнецов с соломенными волосами, которых звали Рик и Тик (я не шутила), и молодой парень по имени Бран, бывший кузнец, потерявший работу после закрытия городской кузницы. Все они были рады помилованию и теперь смотрели на меня с тем же благоговением, что и на наследника престола.

Но меня интересовала девушка. Я заставила ее отмыться — на что ушло не меньше получаса и три ведра воды, — и переодеться в женскую одежду. Благо лавки были неподалеку, и я успела послать служанку за простым, но приличным платьем для девушки.

Когда она наконец предстала передо мной в своем истинном виде, я невольно залюбовалась. Марана — так звали бывшую разбойницу — оказалась настоящей красавицей. Высокие скулы, большие карие глаза, густые темные волосы, которые она теперь заплела в простую косу, и нежная, золотистая кожа без единого изъяна. Она была юной — на вид не больше восемнадцати, — и в ее глазах пряталась какая-то затаенная печаль, которую она тщательно пыталась скрыть.

— Смысла маскироваться больше нет, — заявила я, критически оглядывая результат своих трудов. — Ты больше не разбойница, а член нашей команды. Привыкай.

Марана лишь молча кивнула, не поднимая глаз.

Спускались в зал мы вместе. Праздник уже начался — таверна гудела от музыки, смеха и звона кружек. В центре зала пылал огромный камин, вдоль стен стояли длинные дубовые столы, ломившиеся от еды и выпивки. Местные жители, узнавшие о возвращении наследника, стекались в «Золотой цветок» со всего города, и теперь таверна была забита до отказа. Тедеуш восседал во главе самого большого стола, с огромной кружкой эля в одной руке и жареной ножкой неизвестной птицы в другой, и что-то громко рассказывал благодарным слушателям, которые то и дело разражались хохотом.

Рыжий тут же заметил нас и, сделав стойку на Марану, замер с отвисшей челюстью. Его кружка застыла на полпути ко рту, а зеленые глаза расширились до размеров блюдец.

— Это... это кто? — выдавил он наконец, указывая на девушку. — Это та самая... та, что с сажей на лице и в мужской одежде?

— Она самая, — подтвердила я, наслаждаясь его реакцией. — Позволь представить тебе Марану, бывшую разбойницу, а ныне — члена нашей скромной команды.

— Но... — Тедеуш все еще не мог поверить своим глазам, — под личиной мужчины пряталась столь милая ромарийка? Это невозможно! Это... это просто возмутительно! Почему я не знал?

— Потому что ты был занят спасением своего трона, — пожала плечами я.

Тедеуш вскочил из-за стола, едва не опрокинув его, и в два шага оказался рядом с Мараной. Девушка испуганно сжалась, но рыжий неожиданно бережно взял ее за руку и, склонив голову в почтительном поклоне, произнес:

— Прекрасная незнакомка, позволь пригласить тебя на танец. Я должен загладить свою вину за то, что не разглядел твою красоту раньше.

Марана бросила на меня растерянный взгляд, но я лишь кивнула. Рыжий тут же подхватил ее и утащил в центр зала, где уже кружились пары. Я проводила их взглядом и усмехнулась. Кажется, наш наследник престола только что нашел себе новое увлечение.

Дэррека видно не было. Я обвела глазами зал, но его высокая, мрачная фигура нигде не мелькала. Ну и ладно. Не хочет веселиться — его дело. Я пойду к парням.

Я устроилась за столом вместе с Торком, братьями-близнецами и Браном. Они уже порядком набрались местного самогона и теперь травили байки о своих разбойничьих похождениях. Я слушала вполуха, потягивая из глиняной кружки какой-то янтарный напиток, который Торк торжественно назвал «Лучший ромарийский самогон, проверенный временем и лично мной».

Весело. Да, точно — мне весело! Интересно, а с чего это? Я же не пьянею от спиртного... или пьянею? Да, конечно, не пьянею — просто я еще никогда не пробовала ромарийского самогона. Он был крепким, обжигающим и на удивление вкусным, с каким-то травяным послевкусием и легким медовым ароматом. И после третьей кружки я вдруг поняла, что мир вокруг стал значительно приятнее. Краски стали ярче, звуки — мелодичнее, а люди — дружелюбнее.

Определив, что большой опасности приступ небольшой эйфории и чувство, что я имею непосредственное отношение к прекрасной половине присутствующих здесь дам, в себе не несет, решила все же расслабиться и получить от ситуации удовольствие. В конце концов, я заслужила немного отдыха. После арены, после Изнанки, после нагов, после поединка до смерти — мне можно немного расслабиться.

Точно. Хочу танцевать!

Я осмотрелась. Тедеуш выплясывал в центре зала с Мараной, и делал это с той же неуемной энергией, с какой делал все остальное. Остальные гости дружно хлопали в ладоши и присвистывали, подбадривая танцоров. Близнецы Рик и Тик пытались вовлечь в танец меня, но я покачала головой, высматривая кого-то другого.

А где россаш? Я снова обвела зал взглядом и наконец заметила его. Ага, вот он где. Спрятался в дальнем углу, за огромной колонной, увитой гирляндами из живых цветов. Сидит в одиночестве, с кружкой эля в руке, и думает, что его никто не заметит. Его темная фигура почти сливалась с тенями, и если бы не слабое золотистое свечение татуировок на лице, я бы его точно не нашла.

Я смело и уверенно направилась в его сторону, решив, что хватит ему сидеть одному. Пусть развлекается вместе со всеми. Но не успела я сделать и пары шагов, как совершенно неожиданно оказалась в чьих-то крепких, но бережных объятиях. Кто-то подхватил меня за талию и развернул лицом к себе.

Я резко обернулась, собираясь проучить нахала — и замерла. На меня смотрели невероятные, янтарные глаза, в глубине которых, казалось, плясали золотистые искры. Глаза, от которых невозможно было оторваться. Глаза, которые гипнотизировали, притягивали, манили.

— Леди желает танцевать? — спросил мужчина, подмигивая мне с той легкой, непринужденной фамильярностью, которая могла бы показаться оскорбительной, если бы не исходила от такого красавца.

Он был высок — почти одного роста с Дэрреком, — и сложен как бог. Широкие плечи, узкая талия, длинные ноги, обтянутые дорогими кожаными штанами. Его одежда была явно недешевой и выдавала в нем аристократа: темно-синий камзол с серебряной вышивкой, белоснежная рубашка с кружевным воротником, высокие сапоги из мягкой замши. Он чем-то напоминал тех телохранителей правителя в мире Нурани — длинноухих, белоглазых, — но был совершенно иным. Его волосы — светлые, почти белые, — были коротко острижены, что позволяло отчетливо видеть выглядывающие из-за них остроконечные уши. А его глаза... эти янтарные, магические глаза, казалось, видели меня насквозь, читали мои мысли, мои желания, мои тайные мечты.

— Ну так что? — повторил красавчик, выводя меня из оцепенения своей обворожительной улыбкой. — Идем танцевать? Или вы предпочитаете стоять и смотреть на меня?

— А идем! — согласилась я, с трудом отрывая взгляд от его гипнотических глаз. Внутри меня что-то пело от радости, и я чувствовала необычайную легкость во всем теле.

Меня тут же подхватили за талию, и, с трудом протиснувшись между веселившимися ромарийцами, мы закружились в каком-то местном танце. Я абсолютно не знала движений — этот танец был быстрым, с прыжками и поворотами, — но мой партнер вел меня так уверенно и ловко, что я ни разу не споткнулась. Он словно предугадывал каждое мое движение, каждый шаг, каждый поворот, и мы кружились по залу, как два листка, подхваченные осенним ветром.

Не помню, было ли мне так весело хоть когда-нибудь. Сомневаюсь. Наверное, никогда. Я забыла обо всем на свете: о контракте с Лилианой, о Кордэле, о Дэрреке, о своих проблемах и обязательствах. Передо мной были лишь полные огня янтарные глаза незнакомца и переполнявшее меня чувство чистой, незамутненной и пьянящей свободы. Оказывается, иметь возможность пьянеть — не такое уж плохое качество. Раньше я считала это слабостью, но теперь, ощутив эйфорию от ромарийского самогона, я вдруг подумала, что нужно будет попросить у рыжика налить мне с собой. Пригодится.

— А может, прогуляемся? — спросил блондин, неожиданно наклонившись к моему лицу непозволительно близко. Его дыхание коснулось моей щеки, и я почувствовала запах — свежий, с нотками мяты и чего-то лесного. — Я знаю одно замечательное место на набережной. Тихое, уединенное, с видом на звезды. Вы не пожалеете.

— А почему бы и нет? — легкомысленно согласилась я.

Я бросила мимолетный взгляд в тот угол, где раньше сидел Дэррек. Россаш все еще был там, но теперь он был не один — рядом с ним сидела какая-то яркая ромарийка с пышными алыми волосами и что-то увлеченно ему рассказывала, то и дело прикасаясь к его руке. Он слушал ее с обычным непроницаемым выражением лица, но и не отстранялся. Ну и ладно. Пусть развлекается. Я тоже имею право.

Мужчина бережно взял меня за руку и повел к выходу. Его ладонь была теплой и сухой, а прикосновение — удивительно приятным. Оглядываться я не стала — вот еще. Пусть россаш видит, что я не нуждаюсь в его обществе.

— Мое имя — Виканаларий, — представился блондин, когда мы вышли на свежий воздух. Вечерняя прохлада приятно охладила разгоряченное лицо. — Но для столь прекрасной леди я готов быть просто Виком. А как зовут мою загадочную незнакомку?

— Незнакомку зовут Араш, — ответила я, решив не скрывать своего имени. В конце концов, в этом мире меня никто не знает, а мой спутник явно не представляет угрозы. Он излучал свет. От него веяло теплом и спокойствием, и, хотя я понимала, что это, скорее всего, действие ромарийского самогона, мне было легко и радостно в его обществе. Я чувствовала, что зла он мне не желает. Но и пьяна я была не до такой степени, чтобы не понимать, чего именно хочет от меня этот обворожительный красавчик.

Вопрос в том — хотела ли этого я? Я честно задала себе этот вопрос, глядя, как ветер треплет его светлые волосы. И ответ пришел сам собой. Нет. Не хотела. Не с ним. С кем-то другим — возможно. Но не с этим блондином, каким бы красивым он ни был.

— Что делает в столице Ромарии представительница закрытой расы? — совершенно неожиданно задал вопрос Вик, когда мы прогуливались медленным шагом по местной набережной.

Я чуть не споткнулась. Набережная была прекрасна — широкая, вымощенная белым камнем, с коваными перилами, вдоль которых горели масляные фонари. Внизу, под обрывом, тихо плескалась река, отражая звездное небо и огни города. Луна — чуть меньше нашей, но такая же серебристая — висела над горизонтом, заливая все вокруг мягким, призрачным светом. Но после слов Вика я мгновенно протрезвела примерно наполовину.

— Какой такой расы? — переспросила я, стараясь сохранить беззаботный тон.

— Ты хочешь сказать, что меграды не досчитались одной своей драгоценной представительницы и даже не знают об этом? — спросил он с легкой издевкой в голосе.

А Вик все больше интриговал меня. Откуда он знает о меградах? Я сама-то узнала о расе моей матери всего несколько лет назад. А этот блондин говорил о них так, словно они были его соседями.

— Откуда в таком случае ты знаешь о магр... мег... ну, об этой расе, если она закрытая? — я запнулась, не желая показывать, что я в курсе, о чем он говорит. — И с чего ты взял, что я могу быть этой самой ме... ма...

— Меградом, — подсказал Вик, хитро сощурившись. Его янтарные глаза блеснули в свете фонарей. — Да ладно, не хочешь рассказывать — это твое дело. Я вон от своих тоже сбежал. Замучили своими нравоучениями, сил никаких нет. «Виканаларий, ты должен жениться! Виканаларий, ты должен продолжить род! Виканаларий, перестань шляться по чужим мирам!» — он передразнил кого-то с такой уморительной интонацией, что я невольно улыбнулась.

— Как интересно, — мгновенно переключилась я, обрадованная сменой темы. — А ты какой расы? Если не секрет, конечно.

— Я с Ливиана, — ответил он. — Не слышала?

Я покачала головой.

— Это соседний с Ромарией мир, — пояснил он, — но он закрытый. Попасть туда можно только по специальному приглашению Совета Старейшин. — И, опережая мой вопрос, он сразу же добавил: — Как я смог уйти — не спрашивай, это секрет. Скажем так: у каждого есть свои маленькие хитрости.

И он снова лучезарно улыбнулся, сверкнув безупречно белыми зубами. Эх, достанется же кому-нибудь такой лапочка. И галантный, и красивый, и воспитанный, а уж улыбается так, что коленки подгибаются. Прямо сказочный принц из тех романчиков, что я когда-то читала в библиотеке Храма.

Мы зашли в закрытую беседку, стоявшую на небольшом мысу, выступающем в реку. Она была оплетена каким-то растением настолько плотно, что, не заглянув внутрь, ни за что нельзя было догадаться, есть там кто-нибудь или нет. Внутри было уютно и интимно: мягкие подушки на деревянных скамьях, маленький столик с кувшином вина и двумя бокалами, и свет одинокого фонаря, отбрасывающий причудливые тени на увитые зеленью стены.

На свежем воздухе меня немного отпустило. Веселость ушла, захватив с собой и романтическое настроение. И теперь я стояла в этой беседке с красивым, обаятельным мужчиной и думала, а почему бы и нет? Почему бы не разрешить ему поцеловать меня? Просто чтобы убедиться, что он идеален во всем. Может, он даже целуется лучше некоторых...

— Ты такая необычная, — неожиданно произнес Вик, беря меня за руку и пронизывая своим янтарным, светящимся взглядом. Его голос стал ниже, интимнее, и в нем появились те самые бархатные нотки, от которых у любой нормальной женщины подкашиваются колени. — Ты первая представительница меградов, которая покорила меня своей открытостью. Своей силой. Своей... дикостью. Ты знаешь, что в твоих глазах можно утонуть? Они как фиолетовые омуты...

Да что там в моих — заглянул бы ты в свои, подумала я. Янтарные, с золотыми искрами, с вертикальным, едва заметным зрачком... В них действительно можно было утонуть. И, кажется, я уже начала тонуть.

Наши тела только-только соприкоснулись — я почувствовала жар его груди сквозь тонкую ткань рубашки, как вдруг что-то произошло. Я не успела ничего понять. Одно мгновение, и я оказалась в противоположном углу беседки, прижатая к увитой зеленью стене, а на моем месте стоял Дэррек. Его рука сжимала горло Вика, и он приподнимал блондина над полом с той легкостью, с какой поднимают пушинку. Лицо россаша было искажено холодной, безжалостной яростью, а золотистые татуировки светились так ярко, что освещали всю беседку.

— Левианец! — грозно прошипел Дэррек, и его голос был полон такого льда, что я невольно поежилась. — Свои чары будешь применять в своем мире! И на своих женщинах! А к этой — не приближайся!

— Дэррек, отпусти его — задушишь! — возмущенно крикнула я, бросаясь к мужчинам и хватая россаша за руку. Его мышцы были напряжены, как стальные канаты. — Чего бы он мне сделал? Я жива, здорова, не кисейная барышня! Я сама могу за себя постоять! Отпусти его, пока он не задохнулся!

Я продолжала уговаривать, видя, что лицо блондина начало синеть. Дэррек посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом — в его голубых глазах бушевала буря, — и разжал руку. Вик рухнул на одно колено, хватаясь за горло и судорожно кашляя.

— С тобой все в порядке? — спросила я, присаживаясь рядом и дотрагиваясь до его плеча.

Но мужчина резко дернулся, сбрасывая мою руку.

— Сказала бы сразу, что с Д'Эрвилом, — просипел он, поднимаясь на ноги. Его голос был хриплым, но в нем звучала скорее досада, чем страх. — Я бы не стал тратить время. Меград и россаш... какая насмешка судьбы.

И, не проронив больше ни слова, он развернулся и растворился в ромарийской ночи, исчезнув в зарослях так же бесшумно, как появился.

— Что он сказал? — спросил Дэррек, все еще сжимая кулаки. Его голос звенел от едва сдерживаемой ярости.

— Сказал, что зря потратил на меня время! И все из-за тебя! — возмущенно произнесла я, начиная заводиться. — И чего ты пришел, спрашивается? Я прекрасно проводила время! Мы танцевали! Мы гуляли! Он был мил и обходителен!

— Даже так, — холодно произнес Дэррек. Его глаза сузились. — Извини, что помешал тебе пасть жертвой его чар. Он левианец — ты хоть понимаешь, что это значит? Мне вернуть твоего... поклонника? Пока он не ушел далеко?

— Да чего уж теперь, — с наигранным сожалением вздохнула я. — Эх, так и не узнала, как он целуется. А у него такие губы... Наверное, он целуется как бог.

— Левианцы через поцелуй питаются, — мрачно обрадовал меня Дэррек.

— Надеюсь, не слюной? — я в притворном ужасе прикрыла рот ладошкой.

— Очень смешно, — процедил он. — Жизненными силами. Некоторые левианцы забываются и забирают у своей жертвы все до последней капли. Надеюсь, ты понимаешь, чем это заканчивается для девушки, решившей с ним развлечься.

Я замолчала, переваривая услышанное. Значит, поцелуй с Виком мог стоить мне жизни. Или, по крайней мере, нескольких лет, которые он бы высосал вместе с моей энергией. А Дэррек... Дэррек спас меня. В очередной раз. Выследил, нашел, вырвал из лап очередного чудовища, прикидывающегося красавцем. И теперь стоит и злится. На меня? На Вика? На весь мир?

— Ну вот, — произнесла я, прерывая затянувшееся молчание, — теперь придется найти кого-нибудь другого.

— Для чего это? — насторожился россаш, и его голос прозвучал почти угрожающе.

— Мне нужно кое-что проверить, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — А для этого нужен мужчина. Доброволец. Для эксперимента.

— Ты можешь воспользоваться мной, — произнес он, и в его голосе прозвучало что-то новое. Не злость, не раздражение — а что-то другое, чему я пока не могла найти названия.

— Нет, ты не подходишь, — покачала головой я. — С тобой я уже целовалась.

— Когда это? — искренне удивился он.

— Когда я наелась тех проклятых ягод. В Изнанке. Ты меня поцеловал, и я... — я осеклась, понимая, что чуть не проболталась. Решила же не рассказывать о своих видениях! А сейчас, под действием ромарийского самогона, язык развязался.

— Я тебя никогда не целовал, — уверенно произнес Дэррек, но при этом его взгляд опустился на мои губы и задержался на них дольше, чем следовало.

— Ну как же... я точно помню вкус... — по-моему, со мной снова что-то не то. О чем я вообще говорю? О поцелуях? О вкусе его губ? Араш, что ты творишь?!

— Даже так? — его голос стал ниже, глубже, и в нем появилась легкая хрипотца. Мне показалось, или он теперь стоял ко мне намного ближе? Почти касаясь. Я чувствовала тепло, исходящее от его тела, и видела, как бьется жилка на его шее. — Проверим? Вдруг я просто не помню...

Мы стояли так близко, что я слышала стук его сердца — ровный, сильный, уверенный. А вот дыхания я не ощущала. Он вообще дышит? Я, например, не могла сделать ни одного вдоха от его близости, от осознания того, что стоит лишь произнести одно короткое слово — «да», — и я получу то, чего, кажется, хотела с того самого момента, как очнулась в Изнанке и увидела его голубые глаза.

Это всего лишь поцелуй, говорила я себе. Ни к чему не обязывающий. Просто эксперимент. Тем более ты почти пьяна — будешь потом валить все на самогон.

И я подняла на Дэррека свой красноречивый взгляд.

— Только поцелуй, — начала я, но договорить не успела.

Мой рот в одно мгновение был запечатан твердыми, теплыми, требовательными мужскими губами. И мир перестал существовать.

По-моему, я потерялась. Потерялась в пространстве, во времени, в собственных ощущениях. Я не могла определить, где верх, а где низ. Где его губы, а где мои. Где заканчиваюсь я и начинается он. Руки россаша жили своей собственной жизнью, позволяя себе все, что хотели: они скользили по моей спине, прижимали меня к его груди, зарывались в мои волосы, сминали ткань моей рубашки. Так сильно и так страстно меня к себе еще никто не прижимал. В этом поцелуе не было нежности — только жесткая, почти животная страсть, собственничество, голод. Но, харг возьми, мне это безумно нравилось. Я обвила руками его мощную шею, запустила пальцы в его волосы — такие мягкие, такие густые, — и притянула его к себе еще ближе.

Россаш остановился совершенно неожиданно. Я даже не сразу поняла, что произошло. Только что его губы прокладывали огненную дорожку по моей шее — и вдруг холод, пустота, тишина.

— Прости, — прошептал он, оторвавшись от моей кожи. Его дыхание — все-таки он дышал, просто очень тихо, — было неровным, сбившимся. — Немного увлекся. Кордэлу повезло. Ты такая сладкая.

Первые секунды я не совсем поняла, что именно он произнес. Мои мысли все еще путались, а тело все еще горело от его прикосновений. Но когда смысл его слов начал доходить до моего затуманенного мозга, когда мужчина протянул руки, чтобы застегнуть пуговицы на моей груди, — я резко сместилась в сторону и ушла с траектории его движения, словно от удара.

— Что ты сейчас сказал? — спросила я. Мой голос прозвучал неестественно спокойно. Слишком спокойно.

— Я сказал, что моему брату повезло иметь такую невесту, как ты, — повторил он, и в его голосе больше не было страсти. Только усталость.

Кордэл? Да с чего они все взяли, что я — невеста Кордэла?! Я не давала согласия! Я не заключала никаких договоров! Я вообще видела этого белоглазого нахала всего несколько раз, и каждый раз он либо пытался меня поймать, либо прятал от матушки, либо целовал в коридоре — что, кстати, тоже могло быть моим бредом!

Как же меня бесили эти россаши! Взрослые, тысячелетние мужчины, а ведут себя... Эх! Один считает меня своей собственностью, второй целует так, что земля уходит из-под ног, а потом заявляет, что его брату повезло!

— Знаешь, — произнесла я, уже немного успокоившись и приведя дыхание в порядок, — я, пожалуй, пойду. Отдыхать. Завтра тяжелый день — нужно возвращать трон твоему рыжему другу.

Я направилась к выходу из беседки, но на пороге оглянулась. Дэррек стоял все там же, у стены, и смотрел на меня с тем самым непонятным выражением, которое я видела уже много раз и которое так и не научилась расшифровывать.

— Кстати, — добавила я, — твоя борода — это потенциальный разносчик вредителей. И целоваться мешает. Ужасно колется.

— Что?! — услышала я возмущенный возглас за спиной и поспешила исчезнуть в зарослях, пока россаш не придумал достойный ответ.

Хотя, должна признаться честно, про его бороду я соврала. Нагло, беспардонно соврала. Потому что во время поцелуя я даже не обратила внимания, есть у Дэррека борода или нет. Я вообще ничего не замечала — кроме его губ, его рук, его запаха и того всепоглощающего жара, который разливался по моему телу. Просто захотелось испортить ему настроение так же, как он испортил его мне.

Я шла по ночной набережной, вдыхая свежий речной воздух и пытаясь унять предательскую дрожь в коленях. Надо мной сияли незнакомые созвездия, внизу тихо плескалась вода, а где-то вдалеке все еще слышалась музыка из таверны. И где-то там, в беседке, остался стоять Дэррек Д'Эрвил — россаш, который только что перевернул мой мир одним-единственным поцелуем.

И который считал, что я — невеста его брата. Харг. Ну почему все всегда так сложно?