Данный перевод выполнен исключительно в некоммерческих целях как фанатский проект.

Все авторские права на оригинальный текст принадлежат его законному правообладателю. Мы не претендуем на авторство оригинального произведения и не получаем никакой финансовой выгоды от публикации перевода.

Если вы являетесь правообладателем серии и считаете, что данный контент нарушает ваши права, пожалуйста, свяжитесь с нами — перевод будет немедленно удален.

АЛЯСКА

Santa Tell Me — Conquer Divide

Снежинки, словно маленькие блестки, медленно падают на мощеные улицы Сент-Джейкобса. Это все, что я себе представляла — старомодные рождественские гирлянды, развешанные между фонарными столбами, рыночные прилавки, сверкающие гирляндами, и запах корицы и сосны, наполняющий воздух. Я должна быть взволнована, может быть, даже немного очарована всем этим. В конце концов, я потратила месяцы, планируя эту поездку на каникулы для нас с Марком. Предполагалось, что это будет романтично, что у нас будет время воссоединиться.

Но вместо этого я смотрю в окно нашей машины, закусив губу и пытаясь не обращать внимания на напряжение, которое камнем лежало у меня в груди с тех пор, как мы въехали в город. Рядом со мной Марк снова не отрывается от своего телефона, его большой палец порхает по экрану, когда он набирает сообщения бог знает кому. Его челюсть сжата, его внимание приковано к светящемуся экрану, а не к заснеженной стране чудес за окном.

— Марк, ты меня слышишь? — Спрашиваю я, понизив голос почти до шепота, не ожидая особого ответа.

— А? — бормочет он, едва взглянув в мою сторону. — Что ты сказала?

— Я подумала, мы могли бы отправиться в домик, а потом, может быть, прогуляться по рынку?

Я стараюсь, чтобы мой тон был легким и обнадеживающим. Предполагается, что это будет новый старт, шанс для нас вернуться к тому, что было раньше.

— Да, конечно, как скажешь.

Его голос звучит отстраненно, как будто он уже все обдумал.

Я снова смотрю в окно, проглатывая горькое разочарование. На городской площади поют рождественские гимны, их голоса разносятся по свежему воздуху, прекрасно гармонируя со звоном колокольчиков на лошадях, тянущих сани по улице. Люди кутаются в шарфы и шерстяные шапки, потягивают горячий сидр и прогуливаются, держась за руки, смеясь и улыбаясь.

Все кажутся счастливыми — кроме меня.

Мы сворачиваем на тихую дорогу, ведущую в лес. Деревья покрыты толстым слоем снега, ветви отяжелели и сгибаются под его тяжестью. Мы видим наш домик — очаровательное местечко, спрятанное между соснами, в окнах которого тепло мерцают огоньки. На двери висит венок, украшенный ягодами и сосновыми шишками, а из трубы поднимается дым. Это похоже на что-то из фильмов про Рождество.

Но сказочная обстановка никак не облегчает боль в моей груди. Я уже несколько недель чувствую это — расстояние между мной и Марком увеличивается, даже когда мы сидим совсем рядом. Он был таким холодным, таким отстраненным, всегда разговаривал по телефону, всегда был где-то в другом месте.

Сначала я думала, что у меня просто паранойя, но в последнее время… Я не знаю. Он скрытный. Телефон всегда у него в руках, он никогда не валяется где попало, как раньше. А когда я спрашиваю его об этом, он отмахивается от меня, ссылаясь на работу, или переводит разговор на меня. Говорит, что я слишком много думаю и делаю из мухи слона.

Что заставляет меня чувствовать себя еще более неуверенно.

Машина останавливается, и я бросаю на него взгляд, надеясь, что на мгновение — всего на одно короткое мгновение — он посмотрит на меня так же, как при нашей первой встрече. Но вместо этого он вздыхает, снова хватает свой телефон и выходит на снежный воздух.

— Мне нужно срочно позвонить, — бросает он через плечо, уже направляясь к деревьям. — Это по работе.

Я смотрю ему вслед с замиранием сердца.

— Мы только что приехали, Марк.

— Я вернусь через секунду, хорошо?

Он даже не оборачивается.

Я выдыхаю, чувствуя, как меня охватывает смесь разочарования и одиночества. Все должно было быть по-другому. Предполагалось, что эта поездка будет посвящена нам и поиску пути к восстановлению утраченной связи, но вместо этого, это оказывается еще одним напоминанием о том, как далеко мы отдалились друг от друга.

Я выхожу из машины, и холод сразу же пробирает меня до костей, даже сквозь толстое пальто. Резкий ветер щиплет меня за щеки и нос, и мое дыхание вырывается мягкими клубками, когда я захлопываю за собой дверь, и этот звук прорезает тихую тишину заснеженного леса. Снег под моими меховыми уггами мягко хрустит при каждом шаге, оседая под тяжестью моих ног. Я на мгновение останавливаюсь, оглядывая открывшуюся передо мной картину — уютный маленький домик, укрытый снежным одеялом.

Деревянное крыльцо тихо поскрипывает, когда я поднимаюсь на него, каждая доска обветшала, но крепка под моими ногами. Снег покрывает края крыльца, прилипая к перилам. Вдоль перил гирлянды мерцают, как звезды, отражаясь от снега и создавая волшебное праздничное сияние.

Два маленьких фонаря, по одному с каждой стороны двери, мерцают, их свет отражается от сосулек, свисающих с крыши. Сосульки длинные и острые, они сверкают в мягком свете, как хрустальные кинжалы. На огромных деревянных стульях на веранде накинута пара красных клетчатых одеял, нетронутых с тех пор, как владелец готовился к нашему приезду.

Я глубоко вдыхаю холодный воздух, пронзающий мои легкие, но с оттенком слабого аромата вечнозеленых растений и дыма из трубы. Я оглядываюсь, осматриваю окрестности, берусь за прохладную ручку и поворачиваю ее. Красиво. Это кажется мирным и живописным местом — как идеальный рождественский отдых, пока мой взгляд не падает на Марка, который стоит среди сосен, прижав телефон к уху.

Если бы только у меня не было ощущения, что это пустая трата времени.

Как только я переступаю порог, меня окутывает тепло, словно уютные объятия. Аромат ванильных свечей и потрескивание огня в камине мгновенно создают ощущение уюта и гостеприимства. В углу стоит рождественская елка, украшенная серебряной мишурой и гирляндами, на каминной полке развешаны чулки, а под елкой даже стоит приветственная корзина с печеньем и вином.

Сбросив заснеженные ботинки у двери, я подхожу к окну и смотрю на заснеженные деревья. Поднимается ветер, заставляя ветви раскачиваться, и на мгновение, клянусь, я вижу, как что-то движется в тени между деревьями. Мое сердце замирает, но когда я моргаю, там ничего нет. Только падающий снег.

Я качаю головой и отхожу от окна. Я позволяю своему воображению взять надо мной верх. И все же это есть… ощущение, будто кто-то наблюдает за мной. Я не могу это объяснить, но оно есть, мурашки ползут у меня по спине. Я оглядываюсь через плечо, осматривая комнату, хотя и знаю, что я одна.

Большая дубовая дверь скрипит, и входит Марк, засовывая телефон в карман.

— Я вернулся, — говорит он беззаботным тоном, как будто мир за пределами домика не казался удушающей ловушкой.

— Как раз вовремя, — отвечаю я, скрещивая руки на груди. — Я думала, что буду ждать целую вечность.

— Прости, детка, — говорит он, сверкая улыбкой, которая кажется скорее отрепетированной, чем искренней. — Звонок по работе. Ты же знаешь, как это бывает. Надо же, чтобы босс был доволен, верно?

— Верно, — бормочу я, и в мой голос закрадывается горечь.

Он оглядывает домик, морща нос.

— Я все еще не могу поверить, что ты захотела приехать в эту дыру. Я имею в виду, почему мы здесь отмораживаем свои задницы, когда могли бы быть на тропическом пляже или где-нибудь в хорошем отеле?

— Потому что я хотела сбежать от всего! — парирую я, чувствуя, как на поверхность выплескивается разочарование. — Я подумала, что было бы неплохо провести немного времени вместе, только вдвоем. Ну, знаешь, без работы и телефонов.

— Конечно, но это место? — Он пренебрежительно машет рукой, как будто проблема в самом домике. — Это какая-то полная дыра. Ты могла бы выбрать какое-нибудь место с комфортным проживанием. Например, Мексику или Кубу. Куда — нибудь…

Я чувствую, как бешено колотится мое сердце, гнев смешивается с болью.

— Я хотела провести с тобой время, а не сидеть на пляже с коктейлем в руке, пока ты наносишь себе загар, и разглядываешь каждую проходящую мимо девушку в откровенном бикини! Я думала, я тебе небезразлична.

— О, началось. — Он закатывает глаза, его безразличие ранит сильнее любых аргументов. — Я забочусь о нас. Ты знаешь, что я забочусь, и я хотел провести отпуск так же сильно, как и ты. Просто я не представлял, что мы будем отдыхать именно здесь, вот и все. Кроме того, я не могу просто взять и отключиться. Ты же знаешь, у меня сейчас много важных дел, с которыми я должен разобраться. Ты же не можешь ожидать, что я все брошу.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь справиться с нарастающим раздражением.

— Ты что, не понимаешь, да? Все время, пока мы здесь, ты разговаривал по телефону.

— Остынь, Аляска. — Он отмахивается от моих слов, как от пустяка. — Когда будет готов ужин? Я умираю с голоду.

— Серьезно? — Я не могу поверить, что он так легко переводит разговор. — Ты думаешь, я здесь только для этого? Чтобы готовить для тебя, пока ты листаешь страницы в своем телефоне?

— Да ладно, это же домик у черта на куличках. Я же не могу просто так заказать еду на вынос. К тому же это была твоя идея, помнишь? Это то место, где ты хотела быть, — парирует он, плюхаясь на диван. — Как ты думаешь, у нас здесь вообще будут показывать хоккейный матч по телевизору?

Тяжесть его апатии заполняет комнату, окутывая меня, как холодный воздух снаружи. Я чувствую себя все хуже и хуже, удивляясь, как я сюда попала, пойманная в ловушку этого круговорота разочарований, в то время как он относится ко всему так, словно это просто шутка.

Как будто все, что я говорю или делаю, доставляет неудобство и совершенно не имеет отношения к делу.

— Ха, нашел. Спасибо, черт возьми! — кричит он.

— Отлично, потому что провести ночь в тишине, уткнувшись в телефон, за просмотром одной из своих игр — это совсем не то, что мы делали дома.

— Просто приготовь ужин, ладно? — добавляет он, щелкая пультом дистанционного управления, как будто это самая важная вещь в мире. — Сегодня хорошая игра, обе эти команды лучшие в лиге, вот увидишь.

Напряжение висит в воздухе, как незваный гость, но я не могу найти слов, чтобы выразить, что я на самом деле чувствую. Я отворачиваюсь от него и смотрю в окно на кружащийся снег, желая, чтобы что-то, что угодно — изменилось.

Вглядываясь в линию деревьев, я замечаю какое-то движение. Это был просто порыв ветра? Мое сердце бешено колотится, и я вглядываюсь в темноту, пытаясь что-то разглядеть, но тени танцуют в холодном ночном воздухе. Волосы у меня на затылке встают дыбом, предупреждая об опасности, которая приближается.

У меня перехватывает дыхание, а пульс учащается. Там кто-то есть? Наблюдает за мной? От этой мысли по спине пробегают мурашки, по коже пробегает холодок, который одновременно пугает и странно возбуждает. Я наклоняюсь ближе к стеклу, прижимаюсь к нему лбом, пытаясь проникнуть сквозь пелену темноты за окном.

Я качаю головой.

— Я просто становлюсь параноиком, — бормочу я себе под нос, выдавливая смех, который в тишине звучит глухо. Я сумасшедшая, да? На улице никого нет, там чертовски холодно. И все же меня охватывает странный трепет, смешанный со страхом.

Может быть, мне просто мерещится. Может быть, тот факт, что Марк явно не хочет здесь находиться, а это создает дополнительный стресс и напряженность, играя с моим сознанием злую шутку. Но мысль о том, что кто-то может быть там, наблюдая и ожидая, поселяется у меня в груди, тяжелая и неотступная. Однако я не могу избавиться от этого чувства.

Мысль о том, что кто-то находит меня достаточно интересной, чтобы наблюдать, вызывает у меня дрожь, страх и любопытство вплетены в одно и то же и опьяняют.

Я отхожу от окна, пытаясь убедить себя дышать нормально, но мое сердце колотится, как у зверя в клетке. Какая-то часть меня склоняется к этой идее, желая привлечь к себе внимание, даже если оно скрыто в тени. Но когда я вглядываюсь в тишину, я напоминаю себе об опасности, которая может таиться прямо за пределами моего поля зрения, — суровое напоминание о том, что за все приходится платить.

Я снова стряхиваю с себя это ощущение, мои мысли мечутся, пока я ухожу вглубь домика в сторону маленькой кухни. Тени, кажется, перемещаются по мере того, как я двигаюсь, и я не могу удержаться, чтобы не выглянуть в окно в последний раз, чувствуя, как смесь страха и заинтригованности сжимает мою грудь.

Нет. Кто-то наблюдает за мной, и почему-то эта мысль одновременно пугает и возбуждает меня.

На самом деле, часть меня жаждет этого.

ДЖОННИ

All I Want For Christmas Is You — From Ashes To New

Мир — моя сцена, а сегодня? Сегодня я Санта-Клаус. О, только не толстый, веселый, хо-хо-хо, нет, нет, нет. Мой Санта немного… другой. Мой Санта любит наблюдать. Мой Санта оставляет подарки, на которые никто другой не отважился бы.

Но самое главное, мой Санта заботится о том, чтобы каждый получил именно то, чего он заслуживает.

Клоун-убийца, клоун-убийца,

Преследует несмотря на снег,

Ленты тугие, тихая ночь,

Идти больше некуда.

Я тихонько напеваю рождественскую мелодию, стараясь ступать как можно тише, когда иду по снегу. Свежая снежинка хрустит под моими ботинками, и этот звук мог бы показаться таким невинным, если бы только я был таким. Но во мне нет ничего невинного.

Не сегодня. Никогда.

Из укрытия леса я могу заглянуть прямо в их очаровательный маленький домик. Теплый свет льется через окна, отбрасывая тени на снег, словно на какую-то скрученную праздничную открытку. Если бы кто-нибудь проходил мимо, он бы подумал, что это идеальное место для рождественского отдыха.

Они бы и понятия не имели, что прямо за линией деревьев наблюдает чудовище.

Найдя большую сосну, я прячусь в тени за большим окном сбоку домика. Вот она, Аляска. Моя прекрасная маленькая снежинка, хрупкая и неповторимая, дрейфует в шторме, который, как она даже не подозревает, поглощает ее целиком.

Черт, я мог бы смотреть на нее вечно.

Она движется по комнате медленно и грациозно, как богиня, которой она и является. Я вижу, что она расстроена. В ее походке, в том, как она скрещивает руки на груди, чувствуется напряжение. Она расхаживает взад-вперед, вероятно, думая о своем жалком парне. Напомните, как его звали? Марк? Да, именно так. Марк. Бесполезный маленький засранец. Он, наверное, снова разговаривает по телефону, игнорируя ее и прокручивая в голове свою бессмысленную гребаную жизнь.

Жизнь, которую я не могу дождаться, когда отниму.

Я тихо хихикаю. Как она этого не понимает? Как она не понимает, что зря тратит с ним время? Я достаточно долго наблюдал за ним, чтобы понять, что Марка не интересует Аляска, во всяком случае, так, как меня. Я вижу это по тому, как он смотрит на нее, и не обращая на нее внимания. Для него она просто теплое тело, которое помогает ему пережить ночь.

Но я вижу больше. Я вижу ее.

— Такая чертовски глупая, — бормочу я себе под нос, качая головой, мой голос приглушен капюшоном Санта-Клауса, плотно обернутым вокруг моей головы.

Под одеянием на груди покоится моя клоунская маска, напоминающая о том, кто я такой. Кем я стану, когда придет время забрать ее. Но не сейчас. Нет, нет. Маска останется на потом, когда я наконец заявлю на нее права.

А пока я просто наблюдаю.

Сейчас она стоит у окна, обхватив себя руками, стекло запотевает от ее дыхания, когда она вглядывается в снежную ночь. Я не могу сдержать улыбку. Чувствует ли она меня? Чувствует ли она, что я прямо здесь, снаружи, наблюдаю за каждым ее движением?

В глубине души я надеюсь, что так оно и есть.

Это сделало бы все намного… веселее.

Отблески пламени танцуют на ее коже, подчеркивая изгиб шеи и изящную линию подбородка. Я вижу разочарование в ее глазах, едва заметную гримасу, которую она делает, когда раздражена. Черт, это прекрасно. Она чертовски идеальна, но даже не подозревает об этом.

Марк тоже этого не видит. Этот кусок дерьма не смог бы этого увидеть, даже если бы захотел. Он слишком рассеянный, вечно приклеен к своему чертову телефону. Я видел, как он уткнулся в него носом, игнорируя ее, когда она пыталась заговорить, наладить контакт. Черт, бьюсь об заклад, прямо сейчас он, вероятно, переписывается с какой-нибудь шлюшкой, строя планы на будущее. Он не заслуживает моей маленькой снежинки. Он не ценит ее.

Но я ценю.

Я поворачиваюсь, чтобы получше ее разглядеть. На ней мягкий, пушистый красный свитер, который облегает ее в самый раз. Она прижимает руки к груди и потирает их, как будто ей холодно, но я знаю, что это не из-за температуры. Она одинока. Она жаждет внимания, хочет, чтобы кто-то действительно заботился о ней.

И этот кто-то — я.

Я чувствую, как учащается мой пульс, как в груди разливается знакомое тепло. Мой член подергивается, когда я смотрю на нее. Она стоит так близко к окну, что нас разделяет всего несколько дюймов стекла. Если бы я захотел, я мог бы подойти прямо к домику, прижаться лицом к стеклу, и она бы меня увидела.

Она бы знала, что я наблюдаю за ней.

Но это испортило бы все удовольствие, которое я запланировал.

Нет, нет. Трепет — в ожидании, в предвкушении, в осознании того, что я всегда рядом, просто вне поля зрения, в ожидании идеального момента, чтобы нанести удар. Она узнает достаточно скоро. Она узнает, кто я такой и как чертовски приятно я могу заставить ее чувствовать себя.

И когда она это сделает, она захочет меня.

Мое дыхание учащается, когда она отворачивается от окна, направляясь в ванную. О, это будет идеально. Я меняю позу, бесшумно двигаясь по снегу, не сводя с нее глаз через окно.

Она собирается раздеться.

Меня охватывает дрожь возбуждения. Я следил за ней с того самого утра, когда впервые увидел ее на городском катке. Они смеялись, катаясь на коньках, как будто все было хорошо, как будто он заслуживал ее. Но нет. Она была создана для того, чтобы быть моей. Я понял это с тех пор, как впервые увидел ее, и довольно скоро она тоже это поймет.

Я прихожу в себя, мое дыхание сбивается от холодного воздуха, когда я придвигаюсь ближе, прячась за заснеженным кустом под окном. Мои руки дрожат, когда я сосредотачиваюсь на каждом ее движении. Черт, я и раньше наблюдал за людьми, но не так, как сейчас. Никогда еще это не было так… интимно. Моя рука в перчатке парит над моим твердеющим членом, напряжение растет с каждой секундой. Я наблюдаю, не отрываясь от нее, как она поворачивается спиной к окну, ее маленькая толстая задница подпрыгивает, когда она направляется к большой ванне на ножках.

Она набирает воду в ванну. Пар уже поднимается, заволакивая окно, но не настолько, чтобы скрыть ее от меня. Я все еще вижу очертания ее тела, то, как она неторопливо двигается, и каждый жест медленный и осторожный. Как будто она устраивает приватное шоу только для меня. У меня пересыхает во рту при мысли о том, что я впервые увижу свою маленькую снежинку обнаженной.

Я отодвигаюсь, мой член продолжает твердеть, пока я наблюдаю за ней, но я заставляю себя ждать. Еще нет. Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом, наслаждаясь моментом, пока она снимает свой свитер. Сначала становится виден мягкий изгиб ее плеч, гладкая и бледная кожа в тусклом свете.

Блять. Это даже лучше, чем я себе представлял.

Одного ее вида достаточно, чтобы мое сердце бешено заколотилось, а зрение сузилось, как будто я смотрю в гребаный туннель. Мой разум мечется, наполняясь мыслями о ее теле подо мной, о том, как приятно будет заявить на нее права, как я сделаю ее своей всеми возможными способами.

А потом она снимает леггинсы, и у меня перехватывает дыхание. Ее полные бедра, сильные и округлые, заставляют мой пульс учащенно забиться, когда я вижу, как они плавно переходят в ляжки, мягкие и манящие.

Господи, ее тело чертовски идеально. Я облизываю губы, моя рука дергается; желание протянуть руку и прикоснуться к ней так чертовски велико. Эти бедра, эти ляжки — они, черт возьми, были созданы для меня. Каждая ее частичка кричит о том, чтобы я ее взял, чтобы она принадлежала настоящему мужчине, которому нравится, такая фигуристая девочка.

А не тому куску дерьма, которому она отдавалась.

Она не какая-то там худая крошка, нет. В ней есть что-то, за что можно ухватиться, что можно поглотить. Ее живот, круглый и мягкий, сейчас обнажен, и я с трудом могу устоять перед искушением. Я хочу зарыться в него своим чертовым лицом и почувствовать ее тепло.

Черт, она идеальна. Лучше, чем я когда-либо мечтал.

Я возбужден, как скала, и трепещу при виде того, как она раздевается, лоскут за лоскутком, словно делает это только для меня. Мои руки дрожат, когда она поднимает руки и расстегивает лифчик. Он падает на пол, выброшенный, словно мусор, точно так же, как и должен был быть выброшен Марк. Ее груди, полные и тяжелые, с такой нежной кожей, что я почти ощущаю ее под своими руками. Я провожу языком по губам, желая, чтобы он обвился вокруг ее заостренного соска.

Господи, убей меня, черт возьми, — я с трудом сглатываю, из моего горла вырывается низкий рык, когда я наблюдаю за ее движениями. Затем она снимает нижнее белье, и это уже почти чересчур. Ее тело такое прекрасное, и каждый дюйм его взывает ко мне. То, как выглядят ее бедра, изгиб ее задницы — все это, черт возьми, мое.

Она понятия не имеет, совсем не имеет, как сильно я хочу ее. То, как она раздевается, доводит меня до гребаного безумия. Каждая ее клеточка, каждый изгиб, каждая чертова впадинка на ее коже вызывают у меня желание ворваться в эту дверь и взять ее прямо сейчас, пока Марк вынужден будет наблюдать за этим, как ублюдок, каким он и является.

Но я этого не сделаю. Пока нельзя.

Скользя рукой вниз, я расстегиваю джинсы и крепко сжимаю себя. Холод обжигает кожу, заставляя мой член пульсировать еще сильнее, и каждое движение посылает по мне острые волны удовольствия. Я делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться и не торопиться.

Она совсем рядом, в нескольких дюймах от меня, ее кожа, раскрасневшаяся из-за ванны, сияет в приглушенном свете. Когда она входит в воду, покачивая полными бедрами, мое сердце бешено колотится в груди. Черт, вот оно. Это то, чего я так долго ждал. Она идеальна — даже больше, чем я мог себе представить.

Я сжимаю себя крепче, мои движения медленные, обдуманные, пока я наблюдаю, как она опускается в ванну, вода колышется вокруг нее. Ее груди плавают прямо над поверхностью, соски твердеют от жара. Мой взгляд сужается, фиксируясь на каждом изгибе ее тела. Я не могу отвести взгляд. Я не хочу. Руками она скользит по коже, омывая ее, движения ленивы, чувственны, как будто она наслаждается каждой секундой.

Я ускоряю темп, моя рука движется быстрее, трение усиливается. Вид ее, ничего не подозревающей и такой чертовски уязвимой, сводит меня с ума. На этот раз я сильнее прикусываю губу, ощущая металлический привкус крови, смешивающийся с холодным воздухом. У меня изо рта валит пар, но я могу сосредоточиться только на ней — на том, как блестит ее тело, как пар поднимается вокруг нее, словно она какая-то богиня, нетронутая и совершенная.

Как раз в тот момент, когда я балансирую на краю, порыв ветра проносится между деревьями, раскачивая ветви. Одна из них с тихим шипением царапает стекло. Она вскидывает голову, ее взгляд прикован к стеклу — прямо ко мне.

На долю секунды время замирает. Она смотрит прямо на меня через запотевшее окно. Она не может видеть меня, по крайней мере, не совсем, но ее глаза… они устремлены на меня. Мое сердце бешено колотится в груди, удары становятся неистовыми и неконтролируемыми. Сила этого чувства — мысль о том, что она смотрит прямо на меня, даже не подозревая об этом, — выводит меня из себя.

Я кончаю с гортанным стоном, едва сдерживая звук, когда кончаю в снег, мое тело содрогается от оргазма. У меня перед глазами все расплывается, и на мгновение все, что я могу видеть, — это ее глаза, широко раскрытые и ищущие, как будто она знает, что я здесь.

Она моргает, качает головой и отворачивается, не обращая внимания на шум. Но мое сердце все еще колотится, выброс адреналина заставляет меня дрожать. Я вытираю руки о снег, пытаясь успокоить дыхание, но волнение не проходит. Тот факт, что мы были так близки — ближе, чем она осознавала, — опьяняет.

Она понятия не имеет. Но скоро поймет.

Я отступаю назад, прячась в тени леса, но не отрываю взгляда от домика. Силуэт Аляски по-прежнему виден сквозь запотевшее стекло, ее тело томно лежит в ванне, погруженное в свой собственный мир. Она идеальна.

И она понятия не имеет, что ее ждет.

Я отступаю еще дальше, мое сердце бешено колотится в груди, кровь бурлит от предвкушения. Я не могу не задаться вопросом, чувствовал ли Лакс то же самое в ту ночь, когда встретил Инди. Когда мой друг, который никогда не беспокоился и не проявлял интереса ни к одной из сук, которые пытались заполучить его до нее, внезапно погрузился в одержимость, от которой не мог избавиться.

Я никогда не понимал этого, по-настоящему. Но теперь. Теперь я понимаю.

Я исчезаю среди деревьев, ночь поглощает меня целиком, но мои мысли уже устремлены вперед, к тому, что будет дальше. Скоро она будет со мной. Я растоплю ее сердце и восстановлю, чтобы она стала такой, какой должна была стать.

Она узнает себе цену. Она поймет, что глупый Марк никогда ее не заслуживал.

Нет, скоро, моя маленькая снежинка… скоро ты будешь моей.

АЛЯСКА

Let It Snow — Civil Youth

Я просыпаюсь от слабого звука падающего за окном снега, мягкого, почти волшебного звука, который наполняет воздух. Комната слабо освещена, мягкий свет рождественских гирлянд, развешанных по окнам, создает теплую, располагающую атмосферу. Но когда я потягиваюсь и позволяю теплу одеял проникнуть в мою кожу, я не могу избавиться от тяжести в груди.

Я бросаю взгляд на Марка, растянувшегося на кровати, его лицо освещено резким синим светом телефона. С тех пор, как мы приехали, он не отрывается от этой штуки, прокручивает и нажимает что-то на клавиатуре, и я не могу избавиться от чувства глубокого разочарования. Предполагалось, что это будет наш отпуск, время для воссоединения, но, похоже, его волнует только то, что происходит на этом дурацком экране.

— Марк, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно, хотя в нем сквозит раздражение. — Ты не мог бы отложить его на секунду? Я бы хотела обсудить наши планы на день.

Он даже не поднимает глаз, просто бормочет что-то неразборчивое, его пальцы все еще парят над экраном. Расстояние между нами ощущается как пропасть, зияющая дыра, которую я, кажется, не могу преодолеть, как бы сильно ни старалась. Я вздыхаю, сбрасываю одеяло и спускаю ноги с кровати. От холода деревянного пола по спине пробегают мурашки, но я преодолеваю их. Мне нужно избавиться от этого чувства изоляции.

Я направляюсь в маленькую кухню, где в воздухе витает аромат готовящегося кофе. В маленьком домике уютно, с деревенским шармом, от которого мне становится тепло на душе, но я не могу отделаться от мысли, что мы зря тратим время. Я наливаю себе кофе в кружку, пытаясь сосредоточиться на тепле, распространяющемся по моим пальцам, на паре, поднимающемся в прохладном утреннем воздухе, словно маленькие духи. Я делаю глоток, позволяя насыщенному вкусу обволакивать мой язык, но это не в состоянии заглушить раздражение, бурлящее во мне.

Дело не только в том, что он просто приклеен к телефону. Я не могу отделаться от ощущения, что Марк что-то скрывает от меня. То, как он смотрит на свой телефон, скрытные ухмылки и смешки, которые он сдерживает, — все это слишком знакомо. Я вспоминаю поздние ночи, проведенные в ожидании его возвращения домой, его оправдания, которые совсем его не оправдывают. При этой мысли мое сердце учащенно бьется, а тело сотрясает дрожь, и я чувствую, как в животе поселяется знакомое беспокойство.

— Ты собираешься потратить на это весь день? — Спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Еще несколько минут — отвечает он, как обычно, пренебрежительным тоном. — Я сейчас приду.

Я закатываю глаза, но он меня не видит. Я знаю, что его нет рядом. Он никогда не бывает рядом. Дистанция между нами не только физическая, но и эмоциональная, и я не могу не чувствовать, как меня охватывает приступ ревности. Завидую тому — или кому-то — кому он уделяет свое внимание, а не мне.

Я допиваю кофе и решаю выйти на улицу, надеясь, что холодный воздух прочистит мне голову. Я надеваю пальто и выхожу на крыльцо, снег мягко хрустит под ногами. Плотнее закутываясь в пальто, я оглядываюсь по сторонам, осматривая окружающую обстановку — домик, приютившийся в лесу, голые деревья и нетронутый снежный покров. Здесь тихо, даже слишком тихо. Дрожь пробегает у меня по спине, хотя я не могу сказать, от холода это или от чего-то другого, что скрывается под поверхностью этого спокойствия.

Я делаю глубокий вдох, от моего выдоха воздух передо мной затуманивается, и как раз в тот момент, когда я собираюсь повернуть обратно, дверь домика со скрипом открывается позади меня. Я поворачиваюсь и вижу, как Марк выходит, как обычно, с телефоном в руке.

— Что ты здесь делаешь? — Спрашивает он без особого интереса, лишь на мгновение отрывая взгляд от экрана.

— Просто хотела подышать свежим воздухом, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Здесь так красиво.

Он рассеянно кивает, его внимание уже возвращается к тому, что привлекает его в Интернете.

— Да, мило. Ты готова идти?

Я колеблюсь, желая сказать что-нибудь, что могло бы спровоцировать настоящий разговор между нами. Но теперь я знаю, что это не поможет.

— Да, просто… — я делаю паузу, оглядывая пустынный пейзаж. Я проглатываю свое разочарование. — Я подумала, может, мы могли бы сегодня подробнее посмотреть рынок. Некоторые магазины все еще работали вчера, и я бы очень хотела купить нам что-нибудь вкусненькое на ужин.

— Конечно, как скажешь, — бормочет он, едва поднимая взгляд.

Знакомая волна разочарования захлестывает меня, но я отмахиваюсь от нее. Эта поездка должна была стать особенной, но вместо этого я чувствую себя так, словно я сама по себе, таща за собой Марка, как призрак того, кем мы были раньше.

— Хорошо, — тихо говорю я, заставляя себя улыбнуться. — Я пойду приготовлюсь.

Мы идем по городскому рынку, и снег хрустит у нас под ногами. Когда мы пробираемся между прилавками, воздух наполняется запахом корицы и жареных каштанов. Из колонок, разбросанных по площади, тихо доносится рождественская музыка, а в холодном воздухе эхом разносится детский смех. Это мое любимое время года, но, честно говоря, в этом году я чувствую себя опустошенной, когда рядом со мной Марк.

Пока мы бродим по лабиринту торговцев, продающих все, что угодно, от поделок ручной работы до свежеиспеченной выпечки, я пытаюсь сосредоточиться на том, что радует меня вокруг — на ярких узорах чулок и юбок-елочек, на мерцающих огоньках, украшающих прилавки.

— Только посмотри на это! — Я показываю на особенно красочную витрину, надеясь разделить с ним этот момент. — Разве это не прекрасно?

Марк поднимает взгляд на долю секунды, но тут же возвращается к своему экрану.

— Да, мило, — бормочет он, едва замечая меня.

Я заставляю себя улыбнуться, хотя внутри закипает раздражение. Я как будто, черт возьми, невидимка. Я снова смотрю на рынок, наблюдая, как семьи собираются вместе, смеются и показывают друг другу безделушки. В этом есть что-то такое приятное, такое наполненное жизнью. И все же я здесь, стою рядом с кем-то, кто, кажется, даже не осознает моего присутствия.

Пока мы идем дальше, воздух наполняется ароматом свежей сосны и пряного сидра, но безразличие Марка давит на меня своей тяжестью. Я бы хотела погрузиться в атмосферу праздника, в волшебство сезона, но из-за того, что он постоянно с телефоном, я не могу избавиться от растущего чувства изоляции. Я украдкой бросаю на него взгляд, гадая, будет ли он в моей жизни вести себя так дальше — я, жаждущая общения, и он, больше интересующийся экраном, чем мной.

Я вздыхаю, засовываю руки поглубже в карманы и заставляю себя сосредоточиться на достопримечательностях и звуках рынка. Мимо пробегают дети, их смех звучит как музыка, их щеки порозовели от холода. Я не могу не улыбнуться их радости, невинности всего этого. Рынок кажется таким оживленным, таким теплым и праздничным, и все же, стоя здесь рядом с Марком, я никогда не чувствовала себя такой одинокой.

Когда мы проходим мимо киоска, где продают горячий шоколад, я беру чашку, и тепло разливается по моим рукам. Я делаю глоток, ощущая сладость на языке, но это мало поднимает мне настроение. Я оглядываю толпу, снова испытывая то давнее ощущение, что за мной наблюдают. От этого у меня по спине пробегают мурашки, но на этот раз все по-другому, это не просто страх, а трепет, возбуждение, которое я не могу точно определить.

Я оглядываюсь по сторонам, почти ожидая увидеть, что кто-то наблюдает за мной из плотной толпы людей, но все, что я вижу, — это семьи и парочки, наслаждающиеся праздником. Сучка, ты серьезно сходишь с ума. Я качаю головой, пытаясь отогнать эту мысль, но она не покидает меня, разжигая странное любопытство глубоко внутри меня.

Я поворачиваюсь к Марку, но он, конечно, все еще рассеян. Я делаю глубокий вдох, пытаясь подавить свое разочарование. Я не могу позволить ему все испортить. Предполагается, что это будет волшебное время, и я собираюсь извлечь из него максимум пользы, даже если мне кажется, что я делаю это в одиночку.

— Пойдем посмотрим на ледяные скульптуры! — Предлагаю я, стараясь придать своему голосу немного энтузиазма. — В этом году они должны быть потрясающими!

Он рассеянно кивает, на самом деле не обращая внимания.

— Конечно, звучит забавно, — бормочет он, продолжая стучать по экрану.

Я иду впереди, на сердце у меня тяжело, но я полна решимости насладиться фестивалем. Ледяные скульптуры великолепны, они мерцают в свете гирлянд, которые отбрасывают вокруг нас теплый свет. Вокруг собираются семьи, фотографируются и восхищаются мастерством изготовления.

Я подхожу ближе к красивой рождественской елке, украшенной вырезанными ручными игрушками, из-за замысловатых деталей она выглядит почти как живая. Я наклоняюсь ближе, провожу пальцами по гладкой поверхности и на мгновение забываю о напряжении между нами с Марком. Красота скульптур завораживает меня.

Внезапно я снова ощущаю это — пристальный взгляд. Мое сердце учащенно бьется, и я оглядываюсь по сторонам, но все поглощены своими разговорами, не обращая на меня внимания.

Затем я вижу его.

В нескольких ярдах от меня стоит мужчина, его фигура слегка скрыта толпой. Он одет в костюм Санты, но есть в нем что-то такое, от чего у меня по спине пробегает дрожь беспокойства. Я не вижу его лица, но чувствую на себе его пристальный взгляд, проникающий сквозь смех и болтовню, окружающие нас.

Я быстро отвожу взгляд, снова сосредотачиваясь на ледяной скульптуре, но не могу избавиться от ощущения, что он наблюдает за мной. Мое сердце бешено колотится, когда я пытаюсь отогнать эту мысль, но она все равно остается, терзая мой разум, как мрачная тайна, ожидающая своего раскрытия.

— Аляска, ты идешь? — зовет Марк, возвращая меня к реальности.

Я поворачиваюсь к нему, заставляя себя улыбнуться, и подхожу ближе.

— Да, извини, отвлеклась.

— Давай сходим в продуктовый магазин, — говорит он, наконец убирая телефон в карман.

— Конечно, — отвечаю я, стараясь не обращать внимания на недавнее ощущение, что за мной наблюдают.

Мы берем что-нибудь перекусить — карамельный попкорн, имбирное печенье — и садимся за один из уличных столиков. Я откусываю печенье, но мои мысли все время возвращаются к тому мужчине в костюме Санты. Я оглядываюсь по сторонам, но он уже ушел, затерявшись в толпе. Какая-то часть меня испытывает облегчение, но другая часть — та, что изголодалась по вниманию, — испытывает странную тоску по тому трепету, который он олицетворял.

Марк снова начинает листать что-то в своем телефоне, и я делаю глубокий вдох, пытаясь справиться со своим разочарованием. Я не могу позволить ему все испортить. Я делаю глоток горячего шоколада, тепло разливается по моему горлу, и я решаю наслаждаться фестивалем, даже если мне кажется, что я делаю это в одиночку.

Когда мы доедаем закуски, я замечаю стенд с блестящими украшениями, свисающими с веревочек, и не могу удержаться от желания их рассмотреть. — Я сейчас вернусь, — говорю я, вставая.

— Хорошо, — отвечает он, едва отрывая взгляд от телефона.

Я подхожу к стенду, осматриваю красочные украшения, и кое-что привлекает мое внимание — маленькое, замысловато оформленное украшение. Оно выглядит знакомым, почти как те, которыми мы с родителями украшали семейное древо, когда я была ребенком.

Я восхищаюсь этим ожерельем, изящной подвеской с украшением в виде кристаллов, которая переливается в свете рыночных огней, а ее края переливаются, как первый снегопад в этом сезоне. Оно свисает с простой цепочки, но в нем есть что-то особенное, словно в его хрупкой форме заключена частичка волшебства. Я протягиваю руку, касаясь пальцами холодного изделия, представляя, как оно будет смотреться на моей коже, какие ощущения может вызывать у меня - напоминание о том, что даже во всем этом одиночестве есть красота.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь поднести его поближе, я слышу шаги позади себя.

— Аляска, — голос Марка прерывает мои мысли, резкий и пренебрежительный. Я поворачиваюсь и вижу, что он смотрит на меня со своим обычным выражением легкого безразличия. Его высокая фигура возвышается надо мной, темные волосы аккуратно зачесаны назад, а сшитое на заказ пальто кажется неуместным в уютной деревенской обстановке рынка. Его губы изгибаются в легкой ухмылке, хотя и не такой теплой и ласковой, какой я обычно жаждала - это скорее самодовольное, покровительственное выражение, от которого у меня сводит живот.

— Тебе это не нужно, — говорит он, глядя на ожерелье с едва скрываемым презрением. — Оно, наверное, дешевое. Дома у тебя есть украшения получше.

Я опускаю руку, и возбуждение от этого момента мгновенно улетучивается.

— Я просто подумала, что оно милое, — бормочу я, заставляя себя улыбнуться, чувствуя себя маленькой под его критическим взглядом.

— Милое? — Он усмехается, качая головой. — Пожалуйста, я покупал тебе вещи в сто раз лучше. Это место точно не кричит о качестве, не так ли?

Он все еще держит телефон в одной руке, его взгляд скользит по экрану, как будто я даже не стою его полного внимания. Его ухоженный внешний вид — чисто выбритый, с четкой линией подбородка и всегда идеально ухоженный — делает его похожим на человека, которому самое место в зале заседаний, а не на причудливом праздничном рынке у черта на куличках. Когда-то мне это в нем нравилось, каким элегантным он всегда выглядел. Теперь это просто ощущается как еще один слой между нами, как будто он всегда слишком занят или слишком важен для чего-то, выходящего за рамки поверхностного общения.

Это чертовски раздражает.

Я засовываю руки в карманы, пытаясь скрыть укол разочарования.

— Да, ты прав, — отвечаю я, но слова кажутся горькими на вкус. Ожерелье и тот момент, который я пережила с ним, ускользают от меня.

— Давай, нам нужно уходить отсюда. Здесь нет ничего, на что стоило бы посмотреть. — Он пренебрежительно указывает на рынок, как будто все это — семьи, парочки, праздничная атмосфера — ниже его достоинства.

— Ладно, — тихо говорю я, шагая рядом с ним, когда мы уходим. Тепло рынка остается позади, но холодность между нами, кажется, только усиливается.

Пока мы идем, его телефон снова пиликает, и он без колебаний возвращается к просмотру, совершенно не обращая внимания на красоту вокруг нас, на меня, на все, что не находится на этом светящемся экране.

К тому времени, как мы добираемся до домика, вокруг нас сгущается темнота, мир снаружи освещается только мягким сиянием праздничных огней. Я захожу внутрь, чувствуя, как меня окутывает волна тепла, и бросаю взгляд на Марка, который направляется прямиком к дивану и плюхается на него.

— Ты собираешься что-нибудь посмотреть? — Спрашиваю я с надеждой в голосе.

— Да, я что-нибудь сейчас найду, — отвечает он, снова сосредоточившись на телефоне.

Меня снова захлестывает разочарование, но я отодвигаю его в сторону. Я направляюсь в маленькую кухню, раскладываю украшения на столешнице, их красота контрастирует с деревом в деревенском стиле.

Я быстро завариваю себе кружку горячего травяного чая, смотрю, как поднимается пар, и думаю о прошедшем дне. Фестиваль был волшебным, но мне казалось, что я живу во сне, в то время как Марк оставался в другой реальности.

Я возвращаюсь в гостиную и сажусь напротив него.

— Марк, мы можем поговорить?

— Конечно, — говорит он, едва поднимая глаза.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь собраться с духом, чтобы выразить свои чувства.

— Мне кажется, ты был очень расстроен с тех пор, как мы приехали сюда. Я подумала, что сейчас самое время воссоединится.

Он, наконец, поднимает взгляд, слегка нахмурив брови.

— Что ты имеешь в виду? Я здесь, не так ли?

— Это не значит, что ты здесь, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Я просто… Я скучаю по тебе.

Он пожимает плечами, откидываясь на спинку дивана.

— Я занят, Аляска. Ты же знаешь, как это бывает.

— Чем занят? Своим телефоном? Такое ощущение, что я разговариваю со стеной, — говорю я, чувствуя, как меня переполняет разочарование.

Он вздыхает, потирая переносицу.

— Послушай, мне очень жаль. Я просто пытаюсь уладить кое-какие рабочие дела. Ты не можешь оставить меня в покое?

— Покой? По-твоему, это все, что мне нужно? — Я чувствую, что повышаю голос, но ничего не могу с собой поделать. — Я хочу быть с тобой, Марк! Я хочу насладиться этим праздником вместе, но ты так поглощен тем, что пишешь в своем телефоне, что я чувствую себя невидимой.

Выражение его лица становится суровым, и он долго смотрит на меня, прежде чем пробормотать:

— Может быть, тебе нужно найти, чем занять себя в свободное время.

Мое сердце замирает, и я чувствую, как стены сжимаются вокруг меня.

— Хорошо, — говорю я, и мой голос становится едва слышен. — Я так и сделаю.

Я встаю, снимая пальто с крючка.

— Я собираюсь прогуляться.

— Аляска, подожди…

Но я не остаюсь рядом, чтобы выслушивать его оправдания. Я выхожу на улицу, в холодную ночь, и свежий воздух обжигает мою кожу. Мне нужно уйти от него, подальше от удушающей тишины, которая, кажется, висит в воздухе, как густой туман.

Снег хрустит под моими ботинками, когда я углубляюсь в лес за домиком. Деревья нависают над головой, их ветви отяжелели от снега, и на мгновение я ощущаю свободу. Мир кажется тихим, почти умиротворенным, когда я позволяю холодному воздуху наполнить мои легкие.

Внезапно мое внимание привлекает какой-то шум — шорох в кустах неподалеку. Мое сердце замирает, и я быстро поворачиваюсь, осматривая местность вокруг. Возможно, это просто животное, но у меня по спине пробегает дрожь, и я не могу избавиться от ощущения, что я не одна.

— Эй? — Зову я, и мой голос эхом отдается в тишине.

Тишина.

Я делаю шаг назад, мое сердце бешено колотится, когда я чувствую, как ко мне подкрадывается знакомое ощущение. Кто-то наблюдает. Эта мысль вызывает во мне трепет, темное возбуждение, которое я не могу объяснить. Это одновременно пугает и притягивает, и я не могу не чувствовать, что меня влечет к этому.

Пока я стою там, чувствуя, как холодный воздух обжигает мою кожу, я кое-что осознаю. Это чувство — трепет от того, что тебя заметили, волнение от неизвестности — это то, чего мне так долго не хватало. Может быть, я боялась, подавляла это чувство, говорила себе, что это неправильно — испытывать такие чувства. Но прямо сейчас, стоя здесь, в снегу, я не уверена. Может быть, это именно то, что мне нужно. Может быть, пришло время перестать подавлять это.

В конце концов, Марк сказал, что я должна найти себе занятие по душе. Он ясно дал понять, что не будет уделять мне много внимания. Так что, может быть, я так и поступлю. Может быть, я поддамся этому чувству, позволю себе испытать острые ощущения от того, что за мной наблюдают, что я желанна.

По моему лицу медленно расплывается улыбка, от этой мысли меня охватывает возбуждение. Мой пульс учащается, под кожей ощущается новый прилив энергии. Я чувствую, как в мои мысли проникает что-то новое, что-то опасное и в то же время волнующее.

Бросив последний взгляд на заснеженные деревья и тихую ночь вокруг, я ухмыляюсь, поворачиваюсь на каблуках и направляюсь обратно в домик.

Да начнутся игры.

АЛЯСКА

A Nonsense Christmas — Sabrina Carpenter

Я вытираю последнюю тарелку, мои пальцы сжимаются вокруг губки, когда с дивана доносится голос Марка. Он разговаривает по телефону, даже не притворяясь, что скрывает свою незаинтересованность. Хоккейный матч громко транслируется на фоне, но его голос прорезает этот шум, словно зазубренный клинок. Он разговаривает с одним из своих приятелей, оставшихся дома, но это не столько разговор, сколько разглагольствования.

— Да, я не могу поверить, что у них здесь даже нет настоящего продуктового магазина, только какой-то жалкий маленький рынок. Ты можешь себе представить? Это место — просто шутка, — усмехается он, а затем смеется. — Я имею в виду, да ладно, кто, черт возьми, все еще продает шарфы ручной вязки, как будто это какая-то роскошь?

Я скриплю зубами, слишком усердно вычищая последнюю тарелку. Я точно знаю, о чем он говорит: о рынке, который мы посетили ранее. Он даже не хотел там быть, это было совершенно ясно. То, как он ушел в себя и обращался со мной, не желая проявить ни малейшего интереса или уважения ко всем мыслям и времени, которые я вложила в планирование этого отпуска. И вот он здесь, издевается над этим местом, как будто это ниже его достоинства. Он думает, что все ниже его достоинства.

Я ставлю тарелку на сушилку, беру бутылку вина, которую отложила в сторону, и наливаю себе щедрый бокал. Он даже не смотрит в мою сторону, когда я пересекаю комнату с книгой подмышкой. Я направляюсь в ванную, позволяя двери захлопнуться с приятным звуком позади меня.

Я запираю ее.

Мне нужно отдохнуть от него и от этого проклятого напряжения, кипящего прямо под поверхностью. В этот момент маленькая ванная кажется мне убежищем, единственным местом, за которым, я знаю, он не последует. Я щелкаю выключателем, смягчая резкий свет, затем зажигаю несколько свечей с праздничным ароматом, которые принесла с собой. Их мерцающее сияние добавляет тепла маленькой комнате, отбрасывая танцующие тени на деревянные стены.

Я открываю кран, позволяя ванне медленно наполняться, добавляю немного соли для ванн и пену для ванн, которые оставил нам владелец коттеджа. От воды поднимается пар с ароматом ванили, маня меня ближе, и через несколько секунд я уже чувствую, как мои мышцы начинают расслабляться. Поднося бокал к губам, я делаю большой глоток вина, прохладная жидкость контрастирует с жаром, разгорающимся внутри меня. Но не от ванны. Нет, это что-то совсем другое. Что-то более темное, более захватывающее.

Я опускаю руки к подолу футболки и стягиваю ее через голову, мой разум возвращается к мысли, которая гложет меня с тех пор, как мы приехали сюда: кто-то наблюдает за мной. Я знаю это. Конечно, это иррационально, но я это чувствую. Может быть, это просто изоляция этого места, густой лес, окружающий домик, как будто он защищает что-то — или кого-то.

Или, может быть, это из-за того, что прошлой ночью я почувствовала на себе чей-то взгляд, защищающий, который напугал и взволновал меня одновременно.

Следующим падает на пол мой лифчик, мягкая ткань касается моей кожи, оставляя после себя мурашки. Я спускаю брюки, и мое сердце бешено колотится. Если кто-то там есть, если эти глаза устремлены на меня, они видят все. Я двигаюсь медленно, обдуманно. Мое тело естественным образом реагировало на эту идею, на мысль о том, чтобы устроить шоу.

Для кого? Я не знаю, но мне это чертовски нравится.

Я залезаю в ванну, шипя, когда горячая вода скользит по моей коже. Она окутывает меня, окутывает теплом, которое прогоняет пронизывающий до костей холод, но этого недостаточно. Мне нужно больше. Я закрываю глаза, откидывая голову на спинку ванны, и вот тогда я чувствую его — кем бы он ни был — снаружи. Наблюдает.

Мне следовало бы испугаться, как испугалась бы любая нормальная женщина. Мне следовало бы захотеть прикрыться, спрятать свою наготу от этого незнакомца, но вместо этого я хочу дать ему больше.

В конце концов, по крайней мере, этот незнакомец хотя бы узнает меня.

Мои ноги двигаются под водой, рябь дразнит кожу, когда я слегка раздвигаю их. Моя рука скользит вниз по животу, пальцы касаются живота, и я делаю резкий вдох. Окно рядом со мной запотело от жары, но я могу различить тень снаружи, что-то более темное на фоне ночи. Это может быть что угодно. Или кто угодно.

Садясь, я открываю окно, радуясь резкому прикосновению холодного воздуха к моей разгоряченной коже. Контраст заставляет мои соски затвердеть, холод покалывает грудь, и я закусываю губу, снова погружаясь в тепло ванны. Я позволяю своей руке скользнуть ниже, пальцы находят чувствительную плоть между ног. Мысль о том, что он там — наблюдает — пронзает меня дрожью.

Я закрываю глаза, позволяя образам прокручиваться в моей голове. Он там, прямо за окном, трогает себя, гладит, наблюдая за мной. Черт, это грязно. Это так неправильно, и все же это самая горячая вещь, которую я когда-либо представляла. Мои пальцы кружат вокруг моего клитора, сначала медленно, дразня, растягивая ощущения. Тепло от ванны поднимается навстречу холодному воздуху снаружи, смешиваясь во что-то опьяняющее, и я растворяюсь в нем.

Слабый звук привлекает мое внимание. Я открываю глаза, бросая взгляд на подоконник. Там, поблескивая в лунном свете, лежит большая сосулька, длинная и толстая, как какое-то извращенное подношение. Мой пульс учащается. Раньше ее там не было.

Он положил ее туда. Как маленький и интимный подарок.

Я вылезаю из ванны, вода каскадом стекает по моему телу. Прохладный воздух заставляет мою кожу покалывать, усиливая все ощущения. Я хватаю сосульку, крепко сжимая ее в руке. Мой разум лихорадочно перебирает возможности, а тело жаждет чего-то большего, чего-то другого.

Что-нибудь более холодное.

Я возвращаюсь к ванне, наклоняюсь над краем, так что моя задница обращена к окну. Вода плещется о фарфор, когда я принимаю позу. Сосулька гладкая в моей руке, скользкая от конденсата, когда я провожу ею вниз. В тот момент, когда она касается меня, я ахаю, холод бьет током по моему жару. Я провожу прохладным кусочком льда по своей киске, размазывая его талую воду своим возбуждением, прежде чем поднести его к своему отверстию и протолкнуть внутрь себя.

Я проталкиваю его глубже, дюйм за дюймом, холод такой сильный, что обжигает самым восхитительным образом. Мое тело сжимается вокруг него, контраст холода, вторгающегося в мое тепло, вызывает во мне бурные ощущения. Сначала я двигаю им медленно, позволяя себе привыкнуть, позволяя прохладе распространиться по мне, прежде чем продвигаться дальше. Мои пальцы дрожат, когда я сжимаю лед, мои глаза прикованы к темноте за окном, удовольствие нарастает с каждым толчком, скользкий звук его движения во мне и из меня, только усиливающий извращенный трепет.

Такое чувство, как у него. Как будто его глаза пожирают меня снаружи, а я устраиваю ему шоу, каждое движение предназначено только для него. Мое дыхание становится быстрее, неглубоким, мое тело сотрясается от интенсивности всего этого. Холод только делает удовольствие острее, каждый толчок приближает меня к краю, которого я так сильно жажду.

Моя спина выгибается, и я вскрикиваю, мои бедра прижимаются к краю ванны, когда я толкаю сосульку глубже, сильнее. Прохлада вызывает привыкание, парализует, но в то же время так мучительно приятна. Я не могу остановиться. Ощущения ошеломляющие, и я почти слышу, как его дыхание смешивается с моим, ощущаю его присутствие, его удовольствие, соответствующее моему, когда мы теряемся в этом моменте.

Окно открыто, ночной воздух обжигает мою обнаженную кожу, и я дрожу, но не от холода, а от неумолимой волны удовольствия, прокатившейся через меня. Сосулька легко скользит внутрь и наружу, каждое движение более интенсивное, чем предыдущее, прохлада только усиливает каждый импульс желания. Я потеряна в этом, потеряна в нем, потеряна в мысли, что это то, чего он хотел все это время.

И я отдаю это ему. Все это. Каждую частичку себя.

Я задыхаюсь, мое тело напрягается, когда я придвигаюсь ближе, ощущения слишком сильные, слишком приятные, слишком холодные, слишком горячие. Мир вокруг меня расплывается, и я полностью теряю себя, удовольствие захлестывает меня, как приливная волна.

Но я еще не закончила. Еще нет. Я толкаю сосульку глубже, холод внутри меня вызывает привыкание, пока я балансирую на грани между удовольствием и болью. Окно открыто, и я знаю, что он все еще наблюдает.

И мне все равно.

Я хочу, чтобы он увидел меня всю.

Голос Марка все еще слышен вдали, приглушенный дверью, но достаточно громкий, чтобы я не могла полностью его заглушить. Каждое слово заставляет меня стиснуть зубы, резко напоминая о том, насколько он отрешен от реальности, насколько он совершенно не замечает ничего, кроме себя самого. Его мир вращается вокруг него. Так было всегда.

Я стону, звук вырывается прежде, чем я успеваю его остановить, и мне интересно, слышал ли он меня, стонет ли он там вместе со мной. Моя голова идет кругом от мысли, что я не одинока в этом, что кто-то еще разделяет со мной это темное, извращенное желание.

Мое тело сжимается вокруг сосульки, холод теперь так глубоко внутри меня, что кажется, будто он проникает в каждый дюйм моего тела. Я толкаюсь сильнее, быстрее, трение сводит меня с ума, поскольку мое тело реагирует на прохладу так, как я никогда не представляла. Каждый раз, когда она проникает внутрь, мои нервы словно воспламеняются, холод такой острый, что кажется огнем. Это сводит с ума, это ошеломляющее ощущение потребности в большем, желания увидеть, как далеко я могу зайти, прежде чем сломаюсь.

Мой разум наполняется образами — он наблюдает за мной, его глаза не отрываются от моего тела, его рука все быстрее движется вдоль члена, когда я приближаюсь к разрядке. Я представляю его прерывистое дыхание, его потребность совпадает с моей, наши желания переплелись в этот странный, интимный момент.

Я погружаю сосульку глубже, холод продолжает распространяться по мне, и я понимаю, что не прекращу, пока мне нечего будет отдавать. Пока он не увидит всё до конца.

ДЖОННИ

White Christmas — Leo

Я стою у ее окна, холод пробирает мою кожу, но открывающееся передо мной зрелище зажигает меня.

Она склонилась над ванной, ее спина выгнута дугой, кожа, все еще влажная после ванны, блестит в мягком свете свечей. Ее пальцы вцепляются в край ванны, в то время как другая рука перемещается между ее толстых бедер, сосулька, которую я оставил для нее, скользит внутрь и наружу ее скользкой, тугой киски. Моя грудь сжимается от волнения, мои глаза широко раскрыты и не мигают, когда я наблюдаю за ней.

Моя снежинка — она идеальна, так чертовски идеальна.

То, как движется ее тело, медленный, обдуманный ритм ее руки, засовывающей сосульку глубже в нее, это чертовски гипнотизирует. Ее бедра раскачиваются вперед и назад, тихие, отчаянные стоны срываются с ее губ, когда она наслаждается подарком, который я приготовил специально для нее. Я не могу оторвать глаз от того, как ее киска поглощает сосульку, скользкую и влажную, кончик уже тает внутри нее. Вода стекает по ее бедрам, смешиваясь с ее возбуждением, и я почти чувствую ее вкус отсюда. Мой член болезненно напрягается в джинсах, уже твердый от вида ее наклоненной, уязвимой и нуждающейся.

Она потеряна в своем собственном мире, ее стоны тихие и хриплые, ее тело выгибается навстречу ванне. Ее пальцы крепче сжимают край, костяшки побелели, и я могу сказать, что она приближается, ее движения становятся все более неистовыми, все отчаяннее требуя этого освобождения.

Я расстегиваю молнию на своих окровавленных штанах, окно запотевает от моего дыхания, когда я освобождаюсь от удушающей ткани, холодный воздух обжигает мой член. Но я едва замечаю это, слишком сосредоточенный на ней. Моя рука обхватывает мой член, сначала поглаживая медленно, в такт ритму ее бедер. Я повторяю каждое ее движение. Связь между нами наэлектризована, почти болезненна по своей интенсивности.

Ее тело дрожит, и я вижу, как сосулька легко скользит в нее, ее киска такая скользкая и манящая. Дело не только в сосульке — она насквозь промокла, истекает желанием, и невозможность насладиться каждой чертовой каплей сводит меня с ума. Я хотел бы быть под ней, мой рот открыт, я ловлю каждую каплю, которая падает с ее полных бедер. Я хочу попробовать ее на вкус, выпить ее, пожирать каждый дюйм ее тела, пока она выкрикивает мое гребаное имя, пока от нее ничего не останется.

Она стонет, ее голова наклоняется вперед, когда она вводит сосульку глубже, и мои поглаживания ускоряются в ответ. У меня перехватывает дыхание, когда я смотрю и ускоряю руку на своем члене быстрее, жестче, мой разум поглощен зрелищем того, как она трахает саму себя. Кончик сосульки тает, капли воды стекают по внутренней стороне ее бедер, и я не могу не думать о том, что это моя слюна внутри нее, вытекающая из нее. Я пососал эту гребаную сосульку. Я сделал его кончик круглым и идеальным специально для нее, и теперь, зная, что она использует его, трахая себя тем, к чему я прикасался, — мне хочется взорваться.

Ее стоны становятся громче, настойчивее, и я могу сказать, что она уже близко, ее бедра упираются в край ванны, пальцы сжимают фарфор так сильно, что я боюсь, он треснет. Ее толстые бедра дрожат, ее тело отчаянно нуждается в освобождении, и я глажу себя быстрее, подстраиваясь под ее темп. Жар нарастает внутри меня, мои яйца сжимаются, когда я двигаюсь сильнее, быстрее, мой член пульсирует в моей руке.

— Вот и все… Моя хорошая маленькая снежинка, — шепчу я, мой голос мрачен и надтреснут. — Отпусти себя… ради меня.

Она издает пронзительный стон, ее бедра дергаются, когда она наконец кончает, ее тело содрогается от удовольствия, сосулька все еще глубоко внутри нее. Звук ее кульминации, вид ее тела, извивающегося в экстазе, — это выводит меня из себя. Мой оргазм обрушивается на меня, как гребаный товарный поезд, мой член пульсирует в моей руке, когда я жестко кончаю, выпуская свой заряд в крошечный кулон, который я держу в другой руке.

— Черт, — стону я, мое дыхание прерывистое, рука дрожит, когда я выдавливаю все до последней капли в кулон. Это почти чересчур, удовольствие ошеломляющее, но я не могу остановиться. Не тогда, когда я знаю, что она стоит прямо там, все еще согнувшись, ее тело содрогается, когда по ней прокатываются последние волны оргазма.

Теперь я медленно глажу себя, толчки от моего оргазма и холод, покусывающий мою обнаженную кожу, заставляют меня дрожать, но к черту это. Мне насрать. Я замерзну до смерти, если придется видеть ее каждый раз в таком виде. Трепет, жар от наблюдения за ней — ничто не сравнится. Я снова натягиваю джинсы, морщась от ледяного укола в чувствительном члене.

— Чертовски холодно, — бормочу я, но дискомфорт того стоит. Все в этом моменте того стоит.

Я опускаю взгляд на кулон в своей руке, теперь наполненный моей спермой. Он чертовски идеален — прямо как она. Но все еще не до конца готов. Залезая в карман, я достаю крошечный флакончик с серебряными блестками, который купил ранее, отвинчиваю крышку, прежде чем высыпать блестки внутрь крошечного кулона. Они колышутся в густой молочно-белой жидкости, отражая свет свечей в ее домике.

Я вращаю подвеску, наблюдая, как блеск смешивается с моей спермой, создавая красивую, искрящуюся зимнюю бурю внутри крошечной хрустальной сферы. Мой маленький подарок для моей Аляски. Она наденет это и будет носить меня с собой, даже если она этого не знает. От этой мысли моя грудь наполняется гордостью, кривая улыбка расползается по моему лицу, когда я представляю, как она расхаживает, а моя сперма упирается прямо ей в горло.

Я осторожно кладу подвеску на подоконник, располагая ее именно так, чтобы она увидела ее в тот момент, когда поднимет взгляд. Затем я жду, мое дыхание становится прерывистым, когда я наблюдаю за ней.

Она все еще стоит, склонившись над ванной, переводя дыхание, ее тело блестит в свете свечей. Она медленно выпрямляется, проводит рукой по своим коротким влажным волосам, мокрые светлые пряди прилипают к шее. Она так чертовски великолепна, что это причиняет боль.

Ее взгляд скользит к окну, и я чувствую, как мое сердце колотится в предвкушении. Ее взгляд останавливается на подвеске, и я наблюдаю, как на ее лице мелькает любопытство. Она делает шаг вперед, ее губы слегка приоткрываются, когда она наклоняется ближе, чтобы лучше рассмотреть.

Она медленно тянется к нему, ее пальцы касаются холодного стекла, прежде чем взять крошечное ожерелье. Мгновение она просто смотрит на это, в замешательстве нахмурив брови. Затем, словно осознав, что это такое, мягкая улыбка расплывается на ее лице.

Она подносит подвеску к свету, наблюдая, как внутри переливаются блестки, как мягкий свет свечей отражается от хрусталя. Ее губы изгибаются вверх, и я не могу удержаться от улыбки, как сумасшедший. Она довольна.

Мой подарок… Моя маленькая снежинка.

Она понятия не имеет, что там внутри, но ей это нравится. Она держит его в руках, любуясь красивой безделушкой, и мысль о том, что она так близко к частичке меня, заставляет мой член снова затвердеть.

Затем, без предупреждения, она поворачивается спиной к окну, поднося ожерелье к горлу. Она держит его так, словно ждет, что я надену его ей на шею. Она приглашает меня. Она хочет, чтобы я это сделал.

Я не могу устоять. Не тогда, когда дело касается ее.

Двигаясь бесшумно, я просовываю руки в открытое окно. Мои пальцы касаются ее влажной шеи. Она вздрагивает от холода моего прикосновения, но не отстраняется. Я осторожно беру ожерелье из ее рук, мои пальцы дрожат, когда я надеваю его ей на шею. Мое прикосновение задерживается всего на мгновение дольше, чем необходимо, я ощущаю тепло ее кожи под своими замерзающими пальцами.

Я наклоняюсь ближе, мои губы оказываются возле ее уха.

— Моя, — шепчу я низким, властным голосом, и это слово наполнено смыслом. Она принадлежит мне — всегда принадлежала и всегда будет принадлежать.

На мгновение ее тело напрягается, дыхание перехватывает. Но затем она расслабляется, откидываясь назад навстречу моим прикосновениям, как будто принимает их. Теперь она это знает.

Я медленно отстраняюсь, отступая в тень, мое сердце все еще колотится, когда я растворяюсь в ночи. Мои глаза не отрываются от нее. Она моя.

АЛЯСКА

Carol Of The Bells — Halocene, Sershen&Zaritkaya

Я сижу в углу дивана, крепко сжимая в руках дымящуюся кружку. Кофе пахнет насыщенно, вкусно, и хотя я держу его в руках уже по меньшей мере десять минут, я еще даже не попробовала его. Я не могу оторвать взгляда от телефона Марка на столе. Сейчас он в душе, звук льющейся воды в ванной достаточно громкий, чтобы заглушить мои мысли. Но не мои подозрения. Я должна чувствовать себя виноватой за то, что даже думаю о том, чтобы покопаться в его телефоне, но не чувствую.

Больше нет.

Это ноющее чувство не покидает меня уже несколько недель. Может быть, дольше. То, как он постоянно проверяет свой телефон, улыбка, которая появляется на его лице, когда он думает, что я не смотрю. Ночные звонки “на работу”, изменения в планах в последнюю минуту. Что-то не так. Я чувствовала, как это проникает мне под кожу, цепляется за задворки моего сознания каждый раз, когда он смотрит на меня таким отстраненным взглядом, как будто меня недостаточно.

И, конечно, я понимаю. Он симпатичный парень. Отличная работа, он из хорошей семьи, у него могла быть любая девушка, которую он хотел. Я далеко не в его лиге. Я всегда это знала. Я никогда не буду одной из тех миниатюрных девушек, которые могут втиснуть свои сиськи во все милые дизайнерские наряды, но раньше его это никогда не беспокоило.

Раньше ему нравилось, что я не такая, как все. Что у меня были округлые формы, и я предпочитала бургер или стейк чертовому салату.

Использованная.

Я бросаю взгляд на дверь ванной, слыша звук разбрызгивающейся по кафелю воды от насадки для душа. Тень Марка движется за матовым стеклом. Он еще какое-то время не выйдет. Мой пульс учащается, и я говорю себе, что это просто проверка. Просто беглый взгляд, чтобы успокоиться.

Но это ложь.

Я тянусь к телефону, мои пальцы дрожат, когда я открываю его. На секунду я подумываю о том, чтобы отступить, заблокировать экран и притвориться, что я даже не брала его в руки. Но что-то во мне не отпускает. Я просматриваю сообщения, каждое достаточно невинное, пока не нахожу ее имя.

Я замираю.

Сообщения… откровенные. Фотографии, сообщения, то, чего Марк никогда мне не говорил, то, о чем я и не подозревала, что он может сказать. У меня сжимается грудь, и дыхание становится прерывистым. Он разговаривал с ней неделями — нет, месяцами. Они встречались, что-то планировали, выставляя на посмешище все, что, как я думала, у нас было общего.

Ярость, холодная и жесткая, сжимает мое сердце. Внутри меня словно щелкнул выключатель, который я не могу контролировать. Я швыряю его телефон на стол, экран трескается от силы, но мне насрать. Звук бьющегося стекла отдается громче в моей голове, чем в доме. Я встаю, ярость скручивается у меня внутри, как змея, готовая ужалить.

Дверь ванной со скрипом открывается, и выходит Марк, полотенце обернуто вокруг талии, с его волос капает вода на пол.

Он смотрит на меня со своей обычной дерзкой ухмылкой, как будто ничего не изменилось. Но это так. Все изменилось.

— Что, черт возьми, с тобой не так? — Я выплевываю, яд в моем голосе удивляет даже меня.

Его глаза в замешательстве сужаются.

— О чем ты говоришь?

Я хватаю телефон со стола и швыряю в него. Он попадает ему в грудь и падает на пол у его ног.

— Ты серьезно считаешь меня глупой? Неужели ты думал, что я не узнаю?

Раньше Марк был другим. Раньше мы были другими. Было время, когда он искренне заботился обо мне, когда он смотрел на меня так, словно я была центром его вселенной. Я помню те первые дни — мы вместе смеялись, планировали будущее, которое казалось таким многообещающим. Он внимательно слушал, по-настоящему слушал, и я никогда не сомневалась, что он любит меня. Мы ненавидели мир жадности, денег и манипуляций, тип людей, которые позволяют власти ударить им в голову. Мы были против них. Но где-то на этом пути Марк изменился. Деньги, власть — все это превратило его в то, что мы презирали. Теперь, когда он смотрит на свой телефон, его глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими, от того парня больше нет и следа. Нет ни стыда, ни сожаления.

Только раздражение.

Выражение его лица меняется с растерянного на холодное безразличие, когда он вздыхает и закатывает глаза.

— О, опять это, — говорит он, его голос сочится снисхождением. — Ты слишком остро реагируешь, Аляска.

— Остро реагирую? — Я кричу, мое тело дрожит. — Я все видела. Сообщения, фотографии, все это. Как ты мог…

Марк прерывает меня, подходя ближе.

— Ты ведешь себя нелепо, — говорит он ровным и пренебрежительным тоном. — Ты всегда так чертовски драматизируешь.

От того, как он смотрит на меня, у меня мурашки бегут по коже. Его глаза, когда-то теплые и полные любви, теперь лишены каких-либо настоящих эмоций. Я чувствую, как во мне клокочет ярость, смесь отвращения и разбитого сердца, которую я больше не могу сдерживать.

— Не смей пытаться манипулировать мной! — Я кричу. — Ты изменял мне месяцами, лгал мне в лицо, заставляя меня чувствовать, что я недостаточно хороша, в то время как все это гребаное время я пыталась это исправить. Вернуть нас. — Мой голос срывается на последнем слове, тяжесть моих слов обрушивается на меня.

Марк скрещивает руки, сжимая челюсти тем раздражающим образом, которым он обычно делает, когда собирается сказать что-то жестокое.

— Да, ну, может быть, если бы ты не была такой чертовски прилипчивой и чаще давала, может быть, мне не пришлось бы искать кого-то другого

Это как удар в живот. У меня перехватывает дыхание, и на мгновение мне кажется, что я тону в собственном гневе. Как он мог такое сказать? После всего, что мы пережили, после всего, что я пыталась сохранить? Вот так он меня обвиняет?

— Ты сукин сын, — бормочу я низким и дрожащим от едва сдерживаемой ярости голосом. — Может быть, если бы ты не был таким манипулятивным, самовлюбленным мудаком, меня бы не отвращал один твой вид. Тогда, может быть, мне бы действительно нравилось трахать тебя, а не эта чертова рутина. Убирайся. Убирайся к чертовой матери из этого домика. Я больше не хочу тебя видеть.

На краткий миг я ожидаю, что он бросится вон, уйдет, как делал это раньше, когда мы ссорились в первые дни, когда у нас еще был шанс спасти то, чем мы были. Но вместо этого Марк подходит ближе, его глаза темнеют так, что у меня мурашки бегут по спине. Мужчина, которого я когда-то любила, ушел, его заменил этот холодный, жестокий незнакомец.

Он хватает меня за руку и тянет так сильно, что я, спотыкаясь, иду вперед. От шока от его внезапной агрессии у меня кружится голова, но более того, это подтверждает правду, которую я отрицала месяцами. Он ушел, полностью и непоправимо.

— Не указывай мне, что делать, — рычит он, его лицо находится в нескольких дюймах от моего. — Мы оба знаем, что я все равно заплатил за эту гребаную поездку, потраченную впустую. Кроме того, у тебя никого нет, кроме меня. Боже, ты жалкая, Аляска. Ты действительно думаешь, что кто-то другой захотел бы тебя? Я оказал тебе услугу, задержавшись так надолго.

Его слова жалят, как соль на рану, каждое ранит глубже предыдущего. Но боль быстро превращается в гнев — неконтролируемую ярость, которая обжигает сильнее, чем все, что я когда-либо чувствовала. Как мы стали такими? Как он стал таким?

Я пытаюсь вырваться, но его хватка усиливается, пальцы больно впиваются в мою кожу.

— Отпусти меня! — Кричу я, отталкивая его так сильно, как только могу.

Марк спотыкается, но, кажется, это только сильнее выводит его из себя. Его глаза вспыхивают гневом, и, прежде чем я успеваю отреагировать, он толкает меня. Сильно.

Я с глухим стуком ударяюсь о стену, мое плечо пронзает боль. Слезы щиплют мне глаза, но они не от физической боли — это предательство, осознание того, что Марк никогда не был тем, кем я его считала. Мужчина, который когда-то обожал меня, который боролся против превращения во властолюбивую версию самого себя, мертв. И на его месте стоит тот, кому никогда не было дела до меня.

— Я покончил с тобой, — выплевывает он, его голос сочится ядом. — Я покончил со всем этим.

Он поворачивается и выбегает из домика, хлопнув за собой дверью. Врывается холодный воздух, но это ничто по сравнению с ледяной яростью, бушующей в моей груди. Все мое тело сотрясается — гнев, разочарование и печаль смешиваются во что-то грубое, во что-то опасное.

Я опускаюсь на пол, мои руки дрожат, дыхание становится прерывистым. Слезы, наконец, текут по моим щекам, но это не слезы печали. Это слезы ярости. Разочарования. Предательства.

Я думала, что меня будет достаточно. Я думала, что смогу заставить его полюбить меня снова. Но все, чем я была для него, было запоздалой мыслью, удобством, от которого он мог отказаться, когда захочет. Воспоминания о человеке, которым он был раньше, разбиты вдребезги, их заменила эта бессердечная версия, которая заботится только о своем статусе, своем имидже, своей гребаной власти.

Тишина в домике оглушает. Я сижу там, кажется, часами, мой разум лихорадочно работает, сердце разбивается вдребезги. Версия Марка, которую я любила, мертва. Он мертв уже давно — я просто отказывалась это видеть.

Но где-то глубоко внутри меня зарождается новое чувство. Что-то более темное. Более сильное.

Марку это с рук не сойдет.

ДЖОННИ

Merry Axe-Mas — Ice Nine Kills

Я наблюдал.

Я всегда, блять, наблюдаю.

С того момента, как этот жалкий комок плоти, Марк, прикоснулся к ней, я знал, что это только вопрос времени, когда я вмешаюсь. Он — раковая опухоль в ее жизни, отравляющая чистоту Аляски, моей маленькой снежинки. Наконец-то она видит, насколько он чертовски токсичен. Насколько он на самом деле недостоин ее. Я освобожу ее от него, и когда я это сделаю, она поймет, что всегда должна была принадлежать кому-то лучшему, чем он. Кому-то вроде меня.

Меня, и никого другого.

Ветер завывает в деревьях, голые ветви скрипят, как кости в холодную ночь. Снежинки кружатся в воздухе, лениво опускаясь на землю, как наркоман, сходящий с кайфа. Они покрывают лес чистым белым покрывалом. Он нетронут.

Как и она. Но не надолго.

Не после этой ночи.

Мой костюм Санты шуршит, когда я двигаюсь, толстая ткань прилипает ко мне, тяжелая от веса этой гребаной засохшей крови. Прошел уже день с тех пор, как я убил того подонка, но, учитывая, что я почти не выходил из леса, у меня нет возможности помыться. Теперь это просто символ того, кем я являюсь — ее защитником, но также и ее гребаным жнецом.

Марк тащится по снегу впереди меня, совершенно не обращая внимания на тень, преследующую его по лесу. Самоуверенный ублюдок даже не оглядывается. В своем детском воображении он думает, что он король этого жалкого маленького мира, неприкосновенный. Но кто такой король без своей короны?

К счастью для него, Санта Джонни здесь, чтобы это исправить. Я позабочусь о том, чтобы он получил корону, которой так отчаянно жаждет его чопорная задница, — что-нибудь острое, что-нибудь чертовски кровавое с небольшим праздничным привкусом. Особый подарок от меня, сшитый специально для него.

Он спотыкается об упавшую ветку, ругаясь себе под нос.

— Глупая сука, — бормочет он, его голос приглушен снегом под ногами. — Всегда делает из мухи слона.

О, я позабочусь, чтобы это не было пустяком, Марк.

Я бесшумно иду за ним по пятам, мои ботинки едва слышно ступают по снегу. Маска клоуна на моей шее слегка покачивается при каждом шаге, его ухмыляющееся лицо наблюдает за мной с таким же нетерпением, как и я. Моя рука сжимает рукоятку ножа в кармане. Почти время. Черт, это место воняет, запах сосны такой сильный, что у меня горят ноздри, напряжение такое сильное, что можно задохнуться.

Отголоски их спора эхом отдаются в моем черепе, какофония ярости подпитывает мое желание возмездия. Каждое пронзительное слово, слетающее с губ Аляски, каждая пренебрежительная усмешка Марка пронзают меня изнутри, разжигая ярость, которую невозможно утолить.

Голос Аляски, такой милый, срывающийся от боли и разочарования. У меня было ощущение, что этот кусок дерьма издевается над ней. Я практически чувствовал в гребаном воздухе запах шлюхи с его стороны. Она заслуживает лучшего. Она заслуживает меня. И он — Марк — не заслуживает ничего, кроме холодного поцелуя стали.

Я вижу его впереди, когда натягиваю маску на лицо. Его дыхание вырывается сердитыми клубами, плечи сгорблены от холода. Он бормочет что-то себе под нос, проклиная ее, проклиная все на свете. Гребаный жалкий парень.

Он даже не понимает, насколько он смешон.

Но я вижу. Я вижу все, черт возьми.

— Тебе не следовало прикасаться к ней. — Мой голос прорывается сквозь ветер, резкий и внезапный.

Марк замирает на полушаге. Его тело напрягается, когда он резко разворачивается. Он оглядывается, на его лице мелькает замешательство.

— Кто там? — Он кричит, его голос дрожит, но он пытается скрыть это, выпячивая грудь, как самоуверенный ублюдок, каким он и является.

Я выхожу из тени, ухмыляясь под краем своей маски. Снег хрустит под моими ботинками, ветер доносит звон колокольчика с кончика моей шляпы Санта-Клауса.

— Хо-хо-хо, — мрачно хихикаю я, звук едва громче шепота. — Счастливого, блять, Рождества.

Глаза Марка сужаются, когда он смотрит на меня, замешательство быстро переходит в дерзкую усмешку. — Что, черт возьми, это такое? Кто ты, черт возьми, такой? — Его голос сочится высокомерием, когда он делает шаг ближе. — Ты потерялся или что? Это какой-то розыгрыш?

Я наклоняю голову, моя улыбка под маской становится шире.

— Ты не догадываешься, не так ли?

Марк издает издевательский смешок, оглядывая пустой лес, прежде чем вернуть свой взгляд ко мне. — О, я понял. Ты один из тех городских фриков, да? Что это за маска? Ты под кайфом от чего-то? Крутишь мячи? — Он усмехается, пренебрежительно махнув рукой. — Мне все равно, чувак. Отвали, пока я не надрал тебе задницу. Ты связался не с тем парнем.

Я молчу, подходя ближе. Напряжение повисает в воздухе, густое и наэлектризованное. — Серьезно, — говорит он, его голос сочится снисходительностью, — ты пожалеешь об этом. Ты даже не знаешь, с кем связываешься. — Он расправляет плечи, пытаясь казаться больше, жестче. — Сними маску, урод, и уходи, пока не стало плохо.

Я делаю еще шаг, снег хрустит под моими ботинками, и в глазах Марка что-то мелькает — возможно, нерешительность. Но затем он быстро скрывает это за усмешкой.

— Что, думаешь, ты меня пугаешь? Что ты вообще здесь делаешь, а? Играешь в переодевания посреди леса, как чертов псих? — Его взгляд скользит к ножу в моей руке, но его бравада не ослабевает. — Ты действительно думаешь, что это тебе поможет? Иди домой, чувак. Протрезвей и брось это странное дерьмо, которым ты занимаешься.

Звук моего дыхания заполняет пространство между нами, медленное и размеренное. Я наклоняю голову, позволяя ему насладиться моментом, позволяя ему думать, что он все еще контролирует ситуацию.

— Ты действительно не знаешь, кто я?

Марк раздраженно закатывает глаза.

— А должен ли я? Нет, чувак, у меня нет времени на твои маленькие игры. Проваливай, или ты будешь тем, кто пожалеет об этом. — Он ухмыляется, скрещивая руки на груди, как будто он уже выиграл. — Последний шанс, урод. Иди домой, пока я тебя не заставил.

От его слов по мне пробегает волна возбуждения, внутри меня бурлит гнев. Он все еще думает, что контролирует ситуацию. Думает, что сможет выкрутиться. Но он даже не представляет, что его ждет. Давай, Марки, я бы убил, чтобы увидеть, как ты «заставишь меня», буквально.

Я подхожу ближе, моя ухмылка под маской становится шире.

— Ты не заслуживаешь дышать одним воздухом со мной, не говоря уже о моей маленькой снежинке, — шиплю я голосом, полным яда. Глаза Марка расширяются, его самоуверенный фасад трескается, тело начинает дрожать, холод пробирает до костей, когда он понимает, что что-то ужасно неправильно. Одним быстрым, жестоким движением я глубоко вонзаю нож ему в бок, поворачивая его, чувствуя, как его мышцы напрягаются под давлением.

У него вырывается сдавленный вздох, ноги подкашиваются, и он падает на колени в снег. Он хватается за бок в тщетной попытке остановить хлынувшую кровь, но это бесполезно. Низкий стон срывается с его губ, и из уголка рта сочится кровь, окрашивая девственно-белую пелену под ним.

Я опускаюсь на колени рядом с ним, завороженно наблюдая, как его дыхание становится прерывистым, судорожным. Жизнь в его глазах мерцает, но осознанности у него еще достаточно, чтобы понять, что происходит.

Он не так сломлен, как я думал, — пока нет.

Его руки взлетают к ножевой ране в боку, и он задыхается, дико мечась глазами по сторонам в поисках какого-нибудь выхода. Тупой ублюдок. Все еще думает, что есть способ выпутаться из этого. Как будто есть способ. Его дрожащие пальцы касаются снега, он пытается подняться, но я хватаю его за волосы и дергаю голову назад с такой силой, что он вскрикивает от боли.

— И куда, черт возьми, ты собрался? — Я шиплю, заставляя его посмотреть на меня. Его лицо искажается в агонии, звук крови, булькающей в его горле, только усиливает мое возбуждение. Я, блять, ждал этого. Он дергается, пытаясь вырваться, его руки царапают мою руку, ногти впиваются в бархатную ткань моего костюма Санты.

Его неповиновение делает это намного, черт возьми, слаще.

— Ш-ш-ш, все в порядке, Марки, мальчик. Ты думал, что ты крутой, но здесь есть урок, который нужно усвоить, — шепчу я низким голосом, сочащимся безумием. Его глаза сужаются, и он пытается сопротивляться, дико размахивая одной рукой. Удар слабо попадает мне в грудь, но это усилие вызывает кривую усмешку на моем лице. — Всегда есть кто-то крупнее. Кто-то жестче. Ты думал, что можешь меня оскорбить и уйти, как ни в чем не бывало? Наверное, твоя мама была такой же никчемной, как и моя, если ты так и не понял, что за слова приходится платить.

Глаза Марка вспыхивают отчаянием.

— Ты — псих, — выдыхает он хриплым и невнятным от боли голосом. С приливом энергии ему удается нанести удар, который на этот раз оказывается сильнее, попадая мне по ребрам. Черт. Я хмыкаю, на мгновение пораженный, но моя хватка на его волосах только крепнет. Он молотит руками, дрыгая ногами, пытаясь сбросить меня с себя, как будто у него все еще есть шанс.

Но, черт возьми, уже слишком поздно.

Я швыряю его обратно в снег, прижимая к земле, и наклоняюсь ближе, чувствуя жар его предсмертного дыхания на своей замерзшей коже.

— Ты был ничтожеством, — усмехаюсь я, мои губы касаются его уха.

С рычанием я дергаю его голову в сторону, обнажая уязвимый участок его горла. Он бьется сильнее, его руки слабо отталкиваются от меня, но борьба быстро покидает его. Нож движется с точностью, поблескивая в тусклом свете, когда я провожу им по его горлу. Его тело судорожно дергается, его крик прерывается отвратительным звуком крови, хлещущей из глубокой, намеренно нанесенной раны. Парящая кровь брызгает на свежий снег, шипя, когда тепло тает через нежную поверхность. Он булькает, задыхаясь от густой жидкости, наполняющей его горло, в то время как некогда белая земля темнеет, снег растворяется под безжалостным теплом уходящей из него жизни.

Он все еще пытается вцепиться в меня, его слабые руки дрожат, когда он тянется вверх в последней, жалкой попытке спастись. Но силы покидают его. Его тело сотрясается в конвульсиях, беспомощно подергиваясь по мере того, как жизнь покидает его.

Я наблюдаю с извращенным удовлетворением, мой смех бурлит, дикий и безудержный, пока я наслаждаюсь каждым последним моментом его борьбы. Каждое отчаянное подергивание, каждый судорожный вдох заставляет мой член пульсировать, натягивая ткань моего костюма Санты. Его жизнь, утекающая сквозь мои пальцы, — это высший кайф, тот кайф, с которым ничто другое не сравнится.

Черт, мне нравится это дерьмо. Ничто не трогает меня сильнее, чем ощущение, как жизнь покидает кого-то от моих рук — их последний вздох, их последняя, жалкая борьба с неизбежным.

Я снова смеюсь, этот звук звучит маниакально и эхом разносится по холодной, безмолвной ночи. Наклонившись ближе, я шепчу: — Счастливого, блять, Рождества — прямо ему в ухо, когда последний огонек жизни исчезает из его глаз. Кровь растекается вокруг него, окрашивая землю, как какое-то темное, искореженное праздничное украшение — подарок для моей маленькой снежинки.

Мое сердце бешено колотится, каждый импульс посылает через меня волну удовольствия. Ничто не сравнится с этим.

Но я еще не закончил с этим маленьким подарком. Нет, у меня есть планы. Грандиозные планы относительно идеального рождественского подарка, который она никогда не забудет.

Стоя над его телом, я верчу нож в руке, тихо напевая себе под нос. Мелодия “Jingle Bells” наполняет холодный воздух, когда я смотрю вниз на его голову. В голову закрадывается порочная мысль, и я не могу сдержать улыбку, которая растягивается на моем лице. Его голова — о да, она нам понадобится, чтобы дополнить мой маленький подарок. Идеальная и самая продуманная маленькая дань уважения моей снежинке.

Что-нибудь, чтобы показать ей, что я здесь, что я всегда был здесь.

Опускаясь на колени, я напеваю громче, смакуя каждый кусочек, пока нож проходит сквозь плоть и кость. С каждым разрезом волнение внутри меня растет, я понимаю, что это только начало. Скоро Аляска узнает, что ей больше не нужно беспокоиться о Марке. Она поймет, что ему было все равно, а мне нет.

Она будет моей. Навсегда.

Я оглядываюсь и замечаю топор, прислоненный к дереву рядом со штабелем дров. Злая ухмылка расползается по моему лицу, когда я хватаю его, холодный металл тяжелеет в моей руке. Это будет еще веселее.

Я возвращаюсь к безжизненному телу Марка и резким взмахом глубоко вонзаю топор ему в руку. Хруст кости и влажный звук разрываемой плоти вызывают у меня дрожь возбуждения. Это грязно, кровь забрызгивает мой костюм Санты, пропитывает ткань, но, черт возьми, мне абсолютно похуй. Еще несколькими удовлетворяющими ударами его рука отсоединяется от туловища, и я перехожу к следующему, повторяя процесс с радостным, черт возьми, смешком.

Топором я быстро расправляюсь с телом. Кровь растекается по снегу, расплавляя его неровными пятнами с красными прожилками. Его расчлененные конечности лежат разбросанными вокруг меня, теперь это не более чем ужасный реквизит. Схватив его голову за волосы, я тащу части тела на поляну перед домиком, где снег блестит в бледном лунном свете.

Это прекрасно — идеально, нетронутый холст для шедевра, который я собираюсь создать.

Я тихо хихикаю, звук поднимается откуда-то из глубины души, когда я начинаю лепить снег, похлопываю по нему, скатываю в шарики. Моя работа почти детская, а восторг от того, что я делаю, опьяняющий.

Его голова оказывается поверх снеговика, искореженная и окровавленная, безжизненные глаза безучастно смотрят в пустоту. Я прижимаю его руки к бокам снеговика, их гротескные углы придают ему изуродованный, зловещий вид. Кровь окрашивает снег вокруг меня, окрашивая сцену в красно-белые тона, как какую-то извращенную праздничную картину.

— Клоун-убийца, клоун-убийца, — напеваю я себе под нос, пока делаю, мое дыхание вырывается в холодный воздух. — Преследует несмотря на снег. Ленты тугие, тихая ночь. Идти больше некуда. Я отступаю назад, любуясь своей работой. Снеговик стоит высокий, жуткий и грозный, голова Марка смотрит на меня свысока с вершины его деформированного тела. Его глаза широко открыты, застывшие в этот последний момент ужаса, и кровь стекает по заснеженной фигуре, как гирлянда на искореженной рождественской елке.

Это прекрасно — мрачный памятник моей преданности, послание, которое Аляска поймет достаточно скоро. Она увидит, что я для нее сделал, увидит, что Марк был никем иным, как куском дерьма. Он никогда не заслуживал ее. Но я? Я тот, кто даст ей все — мою защиту, мою любовь. Теперь она моя.

Но каким бы совершенным ни был мой маленький подарок, в нем чего-то не хватает.

Я роюсь в куче дров и нахожу в беспорядке связку рождественских гирлянд. Идеально. Я обволакиваю ими снеговика, аккуратно оборачивая гирлянды вокруг отрубленных рук и шеи Марка, прежде чем воткнуть их в розетку. Красные и зеленые лампочки вспыхивают, отбрасывая жутковатое свечение на его безжизненную голову, примостившуюся наверху.

Я отступаю, чтобы полюбоваться своей работой, окровавленные руки дрожат от возбуждения. Это неестественно, извращенно и абсолютно чертовски красиво.

Холодный ночной воздух обжигает мою кожу, но я, блять, почти не замечаю. Мое сердце все еще колотится, мое тело переполнено адреналином. Мой костюм Санты местами прилипает ко мне, отяжелевший от засохшей крови за несколько дней носки, и теперь к нему примешивается свежий пот после всех усилий. Я убираю с лица влажную прядь волос рукой в перчатке, все еще сжимая рукоять топора. Это была тяжелая работа, чувак — расчленять тело Марка и укладывать его в этого снеговика, — но каждая чертова секунда того стоила.

Я вытираю лоб, снова любуясь снеговиком, чувствуя то, чего давно не испытывал: удовлетворение.

Забавно, что я всегда ненавидел лепить снеговиков. Мои родители, однако, были одержимы. Каждый год тащили меня на дурацкий зимний фестиваль, заставляли участвовать в этих нелепых соревнованиях по лепке снеговиков. Они выставляли меня напоказ перед всеми своими богатыми друзьями, ведя себя так, будто мы, блять, идеальная семья. Но на самом деле им было наплевать на меня, если только я не заставлял их хорошо выглядеть.

Это никогда не было связано с весельем или праздниками, нет. Это было связано со статусом, внешностью. Я бы был там, отмораживал себе задницу, лепил дурацкого гребаного снеговика, в то время как мои родители сияли бы фальшивыми улыбками перед камерами.

Фу, фальшивая похвала, натянутые улыбки — меня от них тошнило.

Не поймите меня неправильно, я был гребаным ребенком. Вначале я с нетерпением ждал праздничной ерунды, но они все мне испортили. Эти куски дерьма, блять, все мне испортили. Моя мама стояла у меня за спиной, рассказывала, как надеть шарф, как сделать глаза симметричными, всегда придираясь ко мне, как к какому-то трофею, который нужно полировать. Я не был для них сыном. Я был просто еще одним предметом для хвастовства.

— Сделай это идеально, Джонни, иначе мы не выиграем, — говорила она своим пронзительным голосом. — Не ставь нас в неловкое положение.

Гребаные лицемеры. Я был просто гребаным соучастником, не более. Им было наплевать, счастлив я или холоден, главное, чтобы мы получили эту голубую ленточку, а их друзья аплодировали их идеальной маленькой семье.

Я качаю головой, от горьких воспоминаний у меня сжимаются челюсти.

Но это… Это первый снеговик, которого мне не терпелось слепить. Первое, что что-то значило.

Я крепче сжимаю топор, рукоять скользит в моей ладони, и тихонько посмеиваюсь. Если бы только моя мама могла видеть меня сейчас. Я бы определенно выиграл соревнование с этим гребаным снеговиком.

— Первое место наверняка, — говорю я вслух, смеясь про себя, когда смотрю на отрезанную голову Марка, с которой все еще капает кровь. — Я просто слышу ее сейчас. — О, Джонни, ты действительно превзошел самого себя в этом году! — Мой смех становится глубже, переходя во что-то более мрачное, более маниакальное.

Я представляю ее лицо — бледное и испуганное, когда она видит то, что я создал, — голову, кровь, искусство всего этого. Мой шедевр. Главный приз, просто не тот, который они когда-либо хотели.

Но они кого-то теперь волнуют? Я чертовски уверен, что нет. Они ничто. Они ничего не значат. Как и Марк, все они были мертвым грузом. Теперь и он такой же.

Бросив последний взгляд на свое творение, я поворачиваюсь к домику. Аляска ждет внутри. Она еще не знает об этом, но вот-вот проснется и увидит самый прекрасный подарок, который когда-либо получала. Подарок, не похожий ни на один другой.

Снег хрустит под моими ботинками, когда я возвращаюсь обратно, топор свободно покачивается в моей руке. Впереди маячит домик, темный и тихий, но я проскальзываю внутрь, как тень, тихо и незаметно.

Я иду на чердак, где буду ждать. Ждать, когда она проснется и обнаружит снеговика снаружи. Подарок, который я оставил для нее. Приближается буря, но это не имеет значения. Скоро нас будет только двое. Аляска и я. Навсегда.

И никто — ни мои родители, ни Марк, никто — никогда не заберет ее у меня.

АЛЯСКА

Run Rudolph Run — Lemmy, Billy F Gibbons, Dave Grohl

Яма беспокойства формируется в моем животе, гложет меня, как гнойная рана. Я переворачиваюсь в постели, простыни холодные рядом со мной, там, где должен быть Марк. Прошло несколько часов с тех пор, как у нас произошла та взрывная ссора после того, как я застукала его переписывающимся с другой женщиной. Я пытаюсь убедить себя, что ему просто нужно немного пространства. Я имею в виду, что даже мне нужно было уйти от него. Мне нужно было время, чтобы прочистить голову, но я не могу избавиться от подкрадывающегося страха, что что-то не так. Я имею в виду, мы находимся неизвестно где, а на улице холодно, куда он мог подеваться?

Я смотрю на свой телефон — 7:00 утра — рождественское утро. Предполагается, что этот день будет наполнен радостью, смехом и единением. Мы должны разворачивать подарки в наших одинаковых праздничных костюмах, готовить завтрак, делать все обычные вещи, которые пары делают рождественским утром. Вместо этого я одна, в постели, и тишина давит вокруг меня, густая и удушающая.

Трудно не прокручивать в голове эту конфронтацию. То, как его лицо исказилось в маску гнева и неповиновения, когда я столкнулась с ним лицом к лицу. — Ты ведешь себя нелепо, — усмехнулся он, отметая мои чувства, как будто они ничего не значили. Не знаю, почему я вообще удивлена. Мои чувства не имели для него значения уже несколько месяцев. Воспоминание обжигает, отрезвляет, и часть меня не может избавиться от чувства, что он никогда не был по-настоящему моим, что я была дурой, когда действительно поверила, что такой парень, как он, согласится на такую девушку, как я.

Со вздохом я спускаю ноги с кровати, от холодных досок пола у меня по спине пробегают мурашки. Я быстро одеваюсь, натягиваю свитер и леггинсы, мои движения механические. Я пытаюсь игнорировать напряжение, нарастающее в моей груди, но каждая секунда, которая проходит без него, кажется подтверждением того, что я уже знаю: он не вернется.

На кухне я включаю кофеварку Nespresso, ожидая, когда знакомое гудение наполнит комнату. Мои руки дрожат, когда кофеварка перемалывает бобы, а в голове роятся мысли, которые я не могу заглушить. Я все еще вижу гнев в его глазах, слышу его пренебрежительный тон. Он действительно думал, что я не замечу? Был ли он с ней прошлой ночью?

Кофеварка Nespresso шипит, когда кофе наливается в мою чашку, но теплый аромат никак не помогает успокоить ледяной ужас, сковывающий мои внутренности. Я обхватываю кружку руками, надеясь, что тепло успокоит меня, но это бесполезно. Яма в животе только углубляется, каждый вдох кажется тяжелее предыдущего.

Рождество должно быть совсем не таким. Мы должны были проводить его совсем не так.

Я толкаю входную дверь и выхожу на воздух, надеясь увидеть Марка, возвращающегося с того места, где он провел ночь. Холодный воздух бьет меня, как пощечина, и я дрожу, обхватывая себя руками. Мое дыхание застилает морозный воздух, а свежевыпавший снег хрустит под моими тапочками.

И вот тогда я это вижу.

Я замираю, у меня перехватывает дыхание. Посреди поляны, недалеко от домика, стоит снеговик. Но это не просто снеговик — это что-то прямо из ночного кошмара. Мой желудок переворачивается, и на мгновение я парализована, не в силах отвести взгляд.

Моему разуму требуется несколько секунд, чтобы полностью осознать то, что я вижу. Голова Марка. Его руки. Его кровь окрашивала большие белые снежки, стекая по изуродованному телу. Моя кофейная кружка выскальзывает у меня из рук, разбиваясь о ступеньки, когда я отступаю назад, мое сердце бешено колотится в груди.

Боже мой. Боже мой.

Я не могу дышать. Я не могу думать. Мои ноги подкашиваются, и я падаю на пол, мои руки дрожат, когда я пытаюсь осознать ужас, который творится передо мной. Я хочу закричать, но не могу издать ни звука. Я чувствую, что тону в панике.

Марк мертв. Его голова… его руки…

Сдавленный всхлип вырывается у меня, и я вскакиваю на ноги, мои тапочки падают, когда я бегу обратно в домик. Я запираю за собой дверь. Мой разум лихорадочно работает, ужас сковывает меня. Я не знаю, что делать, куда идти. Кто-то сделал это с ним. Но кто? Почему? Где они сейчас? Мне просто нужно выбраться. Мне нужно убраться отсюда. Но когда я нащупываю дверь, я слышу это — тихий скрип половиц позади меня.

Я замираю.

Мое сердце подскакивает к горлу, и я медленно оборачиваюсь.

В тени домика стоит мужчина, его глаза светятся нечестивым светом, мерцающим, как отблески пламени. Он носит маску клоуна, раскрашенную в гротескные цвета, которые искажают его черты, придавая ему одновременно комичный и зловещий вид. Капюшон его костюма Санты поднят, отбрасывая тень на маску.

Сам костюм испачкан темной засыхающей кровью, тревожное напоминание о том, на что он способен. О том, что он сделал.

Он высокий — если бы мне пришлось гадать, я бы сказала, около 6 футов 5 дюймов — с четко очерченным телосложением, которое намекает на силу и мощь. Верхняя часть его куртки Санта-Клауса расстегнута, слегка колышась от его тяжелого дыхания, обнажая подтянутую грудь, которая кажется почти слишком идеальной для человека, одетого как персонаж из ужасов. Он стоит там, наблюдая за мной с хищным блеском в глазах, наслаждаясь моим страхом.

— Привет, снежинка, — говорит он мягким, почти нежным голосом.

Я отступаю, мой разум кричит мне бежать, но мое тело словно застыло на месте. Страх струится по моим венам, удерживая меня на месте.

— Ты — Мой голос срывается. — Ты это сделал?

Он подходит ближе, его пристальный взгляд пронзает мой из-под маски.

— Я сделал это ради тебя, — говорит он, как будто это самая естественная гребаная вещь в мире. — Марк никогда не был достаточно хорош для тебя. Он тебя не заслуживал.

Этот человек — чертов психопат. Я качаю головой, пятясь, пока не упираюсь в стену позади себя.

— Нет… нет… Этого не может быть…

Его глаза блестят под маской, наполненные темным и зловещим восторгом.

— О, но это так, моя маленькая снежинка. Ты наконец-то свободна. Разве ты не понимаешь? Я сделал это ради нас.

До меня доходит вес его слов, и я опускаю взгляд на ожерелье у себя на шее — хрустальный кулон, поблескивающий в тусклом свете. Внезапно до меня доходит, кто он такой. Этот человек, эта темная фигура, преследующая мои мысли, наблюдала за мной все это время. Он мой преследователь, тот, кого я чувствовала затаившимся вне пределов моей досягаемости.

Тот, кого я развлекала.

Прежде чем я успеваю среагировать, он движется с нечеловеческой скоростью, хватая меня за запястье. Я пытаюсь вырваться, но его хватка непоколебима, как железо. Его глаза сверкают болезненным возбуждением, когда он притягивает меня ближе, крепко прижимая мое тело к своему.

— Теперь я позабочусь о тебе, — шепчет он, его горячее дыхание касается моего уха. — Тебе не нужно бояться. Ты моя, и я никогда тебя не отпущу.

Паника захлестывает меня, подпитывая мой инстинкт борьбы или бегства. Я толкаю его, извиваясь в попытке освободиться, и каким-то образом мне удается вырваться из его хватки. Не раздумывая ни секунды, я бросаюсь к двери, мои ноги скользят по деревянному полу, а тапочки слетают с ног, когда я быстро открываю ее и выбегаю наружу, в снег.

Холод от снега обжигает мои босые ноги, но я не могу позволить себе остановиться. Я бегу к деревьям, снег хрустит подо мной, когда я продвигаюсь вперед, мои легкие горят от каждого отчаянного вдоха. Я слышу его шаги по снегу позади меня, но не осмеливаюсь оглянуться.

— Беги, снежинка! Беги так быстро, как только можешь! — кричит он, его голос сочится мрачным весельем. — Черт возьми, я люблю хорошую погоню. Это делает улов намного лучше, черт возьми!

Слезы застилают мне зрение, когда я мчусь по лесу, ветки царапают мою кожу, холод проникает глубоко в кости. Мои ноги чертовски затекли, и все же ледяной снег обжигает огнем при каждом шаге, но я продолжаю бежать. Я должна уйти.

Я должна сбежать.

— Быстрее, маленькая снежинка! — насмехается он, и его смех эхом отражается от деревьев. — Когда я наконец поймаю тебя, я собираюсь наполнить тебя рождественским настроением, наполнить тебя так, что ты не сможешь думать ни о чем, кроме меня. Ты будешь моим идеальным маленьким подарком, переполняющим всей гребаной радостью, на которую ты способна. Разве не этого хочет каждая хорошая маленькая девочка на Рождество? Стать личным чулком для Санта-Клауса Джонни?

Его слова рассекают морозный воздух, посылая новую волну паники, пробегающую по мне. Нет, нет. Я слегка спотыкаюсь, но восстанавливаю равновесие, убегая все сильнее, чувствуя, как по моим венам разливается адреналин. Затем, словно захваченный своим собственным извращенным ритмом, он начинает петь:

Клоун-убийца, клоун-убийца,

Преследует несмотря на снег,

Ленты тугие, тихая ночь

Идти больше некуда.

Я качаю головой, сосредотачиваясь на деревьях впереди, темные тени леса смыкаются вокруг меня. При каждом вдохе мои легкие словно горят, но я не могу остановиться. Я должна продолжать двигаться. Я должна сбежать. Но под страхом во мне вспыхивает что-то еще. Он прилагает такие невероятные усилия, которые ради меня никогда раньше не делали — больше, чем когда-либо делал Марк.

Клоун-убийца, клоун-убийца,

На своих кроваво-красных санях,

Никуда не деться, от его извращенной фигуры,

Вы все принадлежите ему, и он убьет вас.

Ритм его голоса сливается с холодным воздухом, почти гипнотизируя. От этого у меня по спине пробегает дрожь, одновременно волнующая и леденящая.

Он смеется, звук мрачный и дразнящий.

— Давай, моя маленькая снежинка. Если ты продолжишь заставлять меня преследовать тебя, я заставлю тебя умолять позволить тебе кончить. Только представь это — трепет погони и сладкий вкус капитуляции. Нам будет чертовски весело. Я не могу дождаться, когда почувствую, как твоя прелестная маленькая киска подрагивает вокруг моего члена, пока я даю тебе именно то, чего ты жаждешь.

Он ведет запутанную игру, а я невольная пешка. Но какая-то часть меня заинтригована его энтузиазмом,

Его неустанным стремлением к цели. Насколько я знаю, мне следует бояться, особенно после того, как я увидела, что он сделал с Марком, я не могу не чувствовать странного волнения, охватившего меня.

Кроваво-красные банты, ледяные пальцы ног,

Под деревом,

С извращенным ликованием ты никогда не будешь свободен,

Его дар тебе — это он сам.

С каждым отчаянным шагом я все глубже углубляюсь в лес, ветки царапают мою обнаженную кожу, как ледяные пальцы. Я чувствую, что моя решимость колеблется, но я борюсь с этим, движимая чистым ужасом и тревожным трепетом. Внезапно он догоняет меня, появляясь из ниоткуда, и толкает в снег. Я кричу, отбиваясь от него, но он без усилий прижимает меня к земле. Его дыхание вырывается неровными клубами, но глаза за маской горят маниакальной энергией, которая пугает меня.

— Ты не можешь убежать от меня, Аляска, — шепчет он низким и опасным голосом. — Теперь ты принадлежишь мне.

Он наклоняется ближе, его губы касаются моего уха, отчего по моей спине пробегают мурашки. — Ты была такой хорошей девочкой, снежинка. Сыграла со мной в маленькую игру. А теперь позволь мне показать тебе, как приятно, когда тебя ценят.

Его голос низкий и мрачный, пронизанный обещанием, от которого по мне пробегает дрожь возбуждения.

Прежде чем я успеваю полностью осознать его слова, он без усилий перекидывает меня через плечо, мое тело обмякает рядом с ним, когда он шагает обратно к домику. Я ахаю, застигнутая врасплох его силой; он несет меня так, словно я вообще ничего не вешу. Это одновременно пугает и волнует — то, как он контролирует каждое движение с непринужденной грацией, которая заставляет мое сердце биться быстрее.

— Отпусти меня, псих!

Я кричу, пытаясь казаться вызывающей, хотя дрожь в моем голосе выдает меня. Я извиваюсь и бью кулаками по натренированным мышцам его спины.

— Да ладно тебе, моя маленькая снежинка, — смеется он, его теплое дыхание касается моей кожи. — Ты же знаешь, что тебе это нравится.

Пока он идет, я вдыхаю его запах — пьянящую смесь сосны, крови и мускуса, которая окутывает меня подобно густому туману, опьяняющему и первобытному. Есть что-то бесспорно соблазнительное в том, как он владеет мной, и я не могу не почувствовать прилив возбуждения при мысли о том, что я полностью в его власти.

— Ты, блять, бредишь! Тебе нужна помощь, настоящая, блять, помощь! Отпусти меня! Я не хочу этого! — говорю я, пытаясь сохранить какое-то подобие контроля, но он только смеется, низкий, рокочущий звук, от которого тепло проникает прямо в мою сердцевину.

Черт. Что со мной не так. Он только что убил Марка. Оставил его расчлененным перед домиком, как какое-то больное и извращенное украшение, и все же я не могу избавиться от чувства, что хочу его. Я хочу этого, несмотря ни на что. Я хочу, чтобы он уделял мне все внимание, время и доводил до оргазмов, которых у Марка никогда не получалось довести.

Никогда.

Его хватка крепкая, и я не могу не представлять, как он швыряет меня в спальне, как напрягаются его мышцы, когда он полностью овладевает мной. Будучи более толстой девушкой, я всегда стеснялась этого, но прямо сейчас это приносит освобождение. Этому незнакомцу было наплевать на все это. Он хочет меня, и он готов убить, чтобы обладать мной. Между моими бедрами разгорается жар, в моей сердцевине пульсирует пульсация, которая одновременно возбуждает и пугает меня.

— Просто подожди, пока я не выберусь отсюда, — добавляю я, стараясь звучать свирепо, но в голос закрадывается намек на предвкушение, и он, должно быть, это чувствует. — Я позабочусь о том, чтобы они заперли твою психованную задницу до конца твоей жизни.

— Правда? Ты думаешь, что сможешь сбежать от меня? — Его смех становится глубже, отдаваясь эхом в моей груди. — Я не могу дождаться, когда увижу, как ты пытаешься.

Его сила заставляет меня чувствовать себя в безопасности, даже когда мой разум переполнен неуверенностью в том, что должно произойти. Зная, что мои попытки освободиться — пустая трата энергии, я сдаюсь. Позволяю ему взвалить меня на плечо, пока он идет обратно к домику. Мне следовало бы волноваться, но я обнаруживаю, что заинтригована и постыдно стремлюсь отдаться любым темным желаниям, которые он припас для меня.

Когда мы подходим к домику, мое сердце колотится от смеси страха и возбуждения, и я не могу избавиться от трепета, задаваясь вопросом, как далеко он готов зайти в этом.

— Ты пожалеешь об этом, — поддразниваю я, надеясь скрыть собственное волнение за бравадой. — Ты будешь молить меня о прощении.

— Милая, я обещаю, что, как только мы начнем, ты будешь единственной, кто будет умолять. Умолять о большем, — отвечает он с мрачным смехом, от которого у меня по спине пробегает холодок.

Черт. Почему у меня такое чувство, что он прав.

ДЖОННИ

I Am Santa Clause — Bob Rivers

В конце концов. Наконец-то она у меня. Моя маленькая снежинка, черт возьми, вся моя. Бодрствующая, осознающая и… о, она такая дерзкая.

— Слезь с меня, урод, — рычит она, ее голос дрожит, но полон того яда, который только делает мой член тверже. — Ты думаешь, это сработает? Ты думаешь, если перевязать меня рождественской лентой, это заставит меня …

Я смеюсь. Смех вырывается наружу, резкий и головокружительный, эхом разносящийся по комнате, как музыка.

— О, милая, — говорю я, наклоняясь ближе, мое дыхание согревает ее ухо. — Ты можешь притворяться сколько угодно, но мы оба знаем, что на самом деле у тебя нет намерений сбегать от меня.

Она смотрит на меня, ее ледяные голубые глаза горят вызовом, пока она борется с лентой, проверяя крепления. Это почти мило, что она думает, что у нее есть шанс. Лента крепко держится, удерживая ее запястья связанными над головой, вытянутыми и беспомощными. Она идеальна такой — уязвимой, но все еще пытающейся вести себя грубо. Моя маленькая снежинка.

— Это не игра, — огрызается она, ее губы кривятся в усмешке. — Ты не можешь просто…

— Что “не могу”? — Я прерываю ее, ухмыляясь, когда протягиваю руку, мои пальцы проходят по линии ее шеи. Она дрожит от моего прикосновения, и я улавливаю, как сбивается ее дыхание, всего на секунду. — Ты продолжаешь говорить, чего я не могу сделать, но вот ты здесь. Связанная, такая красивая и беспомощная для меня. Но не волнуйся — я хорошо о тебе позабочусь.

Она усмехается, вскидывая голову, как будто все еще контролирует ситуацию.

— Ты гребаный псих. Ты думаешь, это меня заводит? Ты думаешь, я этого хочу? Я даже не знаю, как тебя зовут!

Я наклоняю голову, смех срывается с моих губ. — О, снежинка. Я знаю, что ты хочешь этого. — Я прижимаю руку к ее груди, чувствуя, как ее сердце бьется под кожей, быстро и неистово. — Этот пульс говорит мне все, что мне нужно знать. И то, как ты извиваешься, тоже. Не для того, чтобы отвертеться, нет, нет, ты ерзаешь, потому что Джонни здесь, он так чертовски возбуждает тебя.

Ее глаза сужаются.

— Ты бредишь, Джонни.

— Бредишь? — Повторяю я, моя улыбка под маской становится шире при звуке моего имени на ее языке. — Возможно. Но я не ошибаюсь. — Я опускаю руку ниже, слегка касаясь края ее бедра, наблюдая, как она напрягается, пытаясь сдержать реакцию. — Твой хорошенький ротик продолжает сопротивляться, но твое тело рассказывает совсем другую историю, снежинка.

Она смотрит на меня, но я вижу вспышку чего-то еще в ее глазах — чего-то, что она пытается похоронить, но это есть. Похоть. Желание. И это заставляет мой член подергиваться.

— Клянусь Богом…

— Ты клянешься Богом? Перебиваю я, снова смеясь. — Это мило. Что, ты собираешься помолиться за меня? За нас? — Я наклоняюсь, мое лицо оказывается в нескольких дюймах от ее, и она замирает. — Я избавлю тебя от хлопот. Теперь я твой бог. И мне не нужны молитвы, только тебе.

— Иди к черту.

— О, я был там, — шепчу я низким и опасным голосом. — И я бы не задумываясь потащил тебя за собой. Но это… это лучше.

Я тянусь к ее лицу, глажу ее по щеке, мои пальцы

Задерживаются на ее губах.

— Ты хочешь меня, снежинка. Ты можешь лгать себе сколько угодно, но ты, черт возьми, не можешь лгать мне.

Она отводит лицо, но движение скованное, почти неохотное.

— Это отвратительно.

— И все же, — смеюсь я, — тебе это нравится.

Ее челюсть сжимается, губы сжимаются в тонкую линию, но я знаю. О, я точно знаю, что творится у нее в голове. Она дерзка, но нельзя отрицать накал между нами, то, как реагирует ее тело, даже когда разум говорит «нет».

— Скажи мне, снежинка, — воркую я, откидываясь назад, чтобы полюбоваться ею, связанной и сопротивляющейся, но такой соблазнительной. — Почему ты не закричала? Почему ты не умоляешь меня остановиться? Хм? Может быть, потому, что ты этого не хочешь?

Ее молчание — достаточный ответ.

— Я так и думал. — Я встаю, подхожу к изножью кровати, скольжу взглядом вверх и вниз по ее скованному телу, наслаждаясь каждой секундой этого. — Теперь ты моя, и тебе это нравится.

Она смотрит на меня, но в этом взгляде есть желание, и я вижу это, как бы она ни пыталась это скрыть.

— Я никогда не буду твоей, — повторяет она, но теперь в ее голосе меньше огня, и я это чувствую. Она ломается. Медленно. Сладко.

— Это мы еще посмотрим. — Я улыбаюсь, снова наклоняясь, мои губы касаются ее уха. — И когда ты, наконец, признаешь это, когда ты, наконец, произнесешь мое имя так, как должна, я буду прямо здесь. Готовый развернуть свой подарок.

Моя улыбка становится шире, когда я отстраняюсь ровно настолько, чтобы полюбоваться открывающимся передо мной видом — ее связанные запястья над головой, ее тело напряжено от смеси вызова и предвкушения. Огонь, за который она цеплялась раньше, тускнеет, уступая место чему-то более грубому, глубоко. Похоже на зрителей в цирке, когда наркотики начинают действовать Я вижу, как тает ее мораль, по тому, как поднимается и опускается ее грудь, и по легкой дрожи, которая пробегает по ней, когда мое дыхание касается ее нежной кожи.

— Ты моя, — бормочу я низким и опасным голосом, пока мои пальцы скользят по поясу ее леггинсов. Она дергается подо мной, но это не из-за сопротивления. Скорее, ее тело реагирует инстинктивно, предавая ее разум. Я оттягиваю пояс, медленно стягивая плотную ткань вниз, наслаждаясь тем, как дюйм за дюймом обнажается ее кожа. Ее дыхание сбивается, бедра слегка приподнимаются над кроватью, как будто она помогает мне раздеть ее.

Моя маленькая снежинка не хочет этого признавать, но ее тело говорит мне правду.

Я стягиваю леггинсы с ее ног и бросаю их на пол, оставляя ее обнаженной ниже талии, ее трусики уже влажные от жара между бедер. Я провожу одним пальцем по тонкой ткани, слегка надавливая, ровно настолько, чтобы почувствовать, как она вздрагивает. — Ты промокла насквозь, — шепчу я хриплым от удовлетворения голосом, и она резко выдыхает, как будто слова ранят сильнее, чем ей хочется.

Однако я не даю ей времени отреагировать. Моя рука поднимается вверх, нащупывая край ее футболки. Медленно, методично я вытаскиваю нож из кармана, лезвие блестит в тусклом свете. Ее глаза расширяются, но она не кричит. Нет, она просто наблюдает, ее взгляд прикован к моей руке, сжимающей маленькое лезвие. Я ловлю короткую вспышку страха, прежде чем ее взгляд становится жестче, презрение пытается вспыхнуть снова на ее лице.

— Расслабься, снежинка, — мурлычу я, холодный край лезвия касается ее живота, когда я просовываю его под ткань. — Я просто разворачиваю свой подарок. В конце концов, сегодня рождественское утро, и даже Санта заслуживает хотя бы одного подарка.

Одним быстрым движением я разрезаю тонкий материал, ткань легко разрезается, обнажая ее грудь прохладному воздуху. Я поднимаю лезвие выше, позволяя ему порезать ее кожу ровно настолько, чтобы заставить ее извиваться, а дыхание учащаться. Я отбрасываю разорванную футболку в сторону, оставляя ее обнаженной и уязвимой подо мной.

Черт возьми, она прекраснейшее зрелище. Запястья все еще привязаны к спинке кровати позади нее, обнаженная грудь вздымается. Этого почти достаточно, чтобы я кончил прямо здесь, просто еще одно пятно на костюме Санты. Почти.

Она борется, чтобы сохранить контроль. Но он ускользает. Я вижу это по тому, как приоткрываются ее губы, по мягкому подрагиванию бедер. Она тает для меня, и это прекрасно.

Забравшись на кровать, я двигаюсь с нарочитой, рассчитанной медлительностью, располагаясь между ее ног. Ее запястья все еще связаны над головой, ее тело беспомощно вытянулось подо мной. Я приподнимаю маску ровно настолько, чтобы мой рот был свободен, холодный край ее касается моего подбородка, когда я смотрю на нее сверху вниз. Она пытается сохранить последние остатки сопротивления, ее глаза полны вызова, губы сжаты в тонкую линию, но я знаю лучше. Я чувствую дрожь в ее ногах, то, как ее бедра слегка двигаются, раздвигаясь ровно настолько, чтобы выдать ее. Она хочет этого. Она умоляет об этом, даже не осознавая.

— Все еще притворяешься, да? — Бормочу я, проводя пальцами по ее боку, чувствуя, как ее тело содрогается в ответ. — Тебе не нужно говорить ни слова… Твое тело уже говорит мне все.

У нее перехватывает дыхание, когда я опускаю голову, медленно, обдуманно прокладывая языком дорожку вниз по ее животу, наслаждаясь тем, как напрягаются ее мышцы подо мной. Я не тороплюсь. Нет, я хочу растянуть все, заставить ее извиваться. Когда я добираюсь до пояса ее трусиков, я замираю, мои губы просто касаются влажной ткани.

Она задыхается, ее бедра непроизвольно приподнимаются, ища контакта. Я мрачно усмехаюсь, проводя языком по тонкому материалу, пробуя на вкус тепло, исходящее из ее сердцевины.

— Черт возьми, ты на вкус как самое сладкое гребаное лакомство, снежинка, — поддразниваю я, прижимаясь к ней ртом, позволяя трению ткани дразнить ее. — Притворяйся сколько хочешь, но я чувствую, как сильно ты этого хочешь.

Ее спина выгибается над кроватью, и я ухмыляюсь ей, мои пальцы зацепляются за пояс ее трусиков. Вместо того чтобы стянуть их вниз, я оттягиваю их в сторону, обнажая ее, дразня прохладным воздухом.

— Посмотри на себя, — выдыхаю я, запечатлевая поцелуй чуть выше ее клитора. — Ты так готова, так отчаялась, но все еще пытаешься бороться с этим.

— Пошел ты! — всхлипывает она, ее толстые бедра дрожат, когда я снова опускаю голову. На этот раз я не колеблюсь. Мой язык скользит по ее клитору медленными, обдуманными движениями. Она издает тихий прерывистый стон, ее тело выгибается дугой, бедра прижимаются к моему лицу. Сейчас она не может притворяться — ее тело кричит правду.

— Видишь, как приятно сдаваться? — Я рычу между поцелуями, облизывая линию вдоль ее складочек, прежде чем пососать ее клитор губами. — Я чувствую, как сильно ты нуждаешься в этом… как сильно ты нуждаешься во мне.

Она задыхается, ее голова запрокидывается, борьба почти исчезла из ее тела, когда я поглощаю ее. Мой язык двигается быстрее, требовательнее, пощелкивая и кружась вокруг ее клитора, пока ее бедра не начинают покачиваться в такт моим движениям. Ее стоны наполняют комнату, мягкие и отчаянные, каждый звук толкает меня все дальше.

— Тебе это нравится, не так ли? — бормочу я, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть на нее из-под маски, мои губы влажны от ее меда. — Скажи мне, как сильно тебе это нравится. Скажи мне, как сильно ты хочешь большего.

— Иди нахуй, урод! — Она задыхается, ее тело дрожит подо мной, но она все еще борется, все еще цепляется за остатки контроля. Но я знаю, что это ненадолго. Я чувствую, как она приближается, ее бедра терлись о мое лицо, ища освобождения.

Я снова посасываю ее клитор, на этот раз сильнее, и она вскрикивает, ее ноги сжимаются вокруг меня. — Ты моя маленькая снежинка — такая чертовски нежная и совершенная, — но я собираюсь растопить тебя. Да, я собираюсь превратить тебя во что-нибудь более темное. Что-нибудь мое. И что самое интересное? Тебе понравится, даже когда будет обжигать. Ха, может быть, особенно, когда будет жечь.

Ее бедра дрожат вокруг моей головы, когда я провожу языком по ней, пробуя ее на вкус, наслаждаясь тем, как она реагирует на каждое движение. Она пытается хранить молчание, сдерживать свои стоны, но я знаю, что добьюсь своего. Я слегка приподнимаю голову, позволяя своему дыханию коснуться ее набухшего клитора, просто чтобы заставить ее извиваться.

Она резко выдыхает, ее бедра непроизвольно вздрагивают, когда я погружаю свой язык внутрь нее, дразня ее складочки, пробуя ее глубже. Она всхлипывает, звук приглушенный, но отчаянный, и я улыбаюсь ей, отстраняясь ровно настолько, чтобы снова заговорить.

— Продолжай, — поддразниваю я, мой голос мрачный и низкий. — Скажи мне, что тебе это не нравится. Скажи мне, что я не заставляю тебя чувствовать себя хорошо прямо сейчас. Что ты этого не хочешь.

Она прикусывает губу и качает головой, но тело предает ее. Ее бедра прижимаются к моему лицу, ища большего давления, большего трения, и я даю ей это, посасывая ее клитор губами, прежде чем выпустить его с влажным, нарочитым хлопком.

— Видишь, а теперь, блять, прекрати притворяться. Ты хотела этого все это время, и тебе нравится каждая секунда, — рычу я, в моем голосе слышатся нотки собственничества. Я снова прижимаюсь к ней ртом, просовывая язык глубже, при каждом движении щекоча ее клитор. Ее бедра сжимаются вокруг меня, дыхание вырывается неглубокими, прерывистыми вздохами.

— Скажи это, — требую я, отстраняясь ровно настолько, чтобы она заскулила от разочарования. — Признай это.

— Я… — Она пытается заговорить, но у нее перехватывает дыхание, ее тело дрожит подо мной.

Я ухмыляюсь, снова проводя языком по ее чувствительному клитору медленными, мучительными кругами.

— Ну же, снежинка. Не лги мне. Я чувствую, как сильно ты хочешь кончить.

Ее голос — не более чем дрожащий шепот.

— Я… ненавижу тебя.

Но то, как ее бедра прижимаются ко мне, то, как она на грани срыва — вот ее настоящие ответы.

— Лгунья, — рычу я, прежде чем сильно пососать ее клитор, доводя ее до крайности.

Ее тело содрогается, когда она достигает своего пика, ее бедра крепко сжимаются вокруг моей головы, и я не сдаюсь ни на секунду. Вместо этого я стараюсь усерднее, мой язык безжалостно касается ее набухшего клитора, растягивая ее оргазм медленными, мучительными кругами. Она задыхается, ее бедра дергаются, приближаясь снова к кульминации, но я знаю, что она еще не закончила — даже близко.

Ее задыхающиеся стоны наполняют комнату, мягкие и отчаянные, когда я провожу пальцами между ее ног, проскальзывая двумя глубоко в ее скользкий жар. Ее спина выгибается над кроватью, и я стону, прижимаясь к ней, чувствуя, как крепко ее тело сжимает меня.

— Вот и все, — бормочу я хриплым от голода голосом. — Посмотри, как хорошо я могу заставить тебя почувствовать себя, когда ты перестанешь притворяться, что, черт возьми, не хочешь этого. А теперь произнеси мое имя, — рычу я, скользя пальцами внутри нее, касаясь именно того места, которое заставляет ее задыхаться. — Я хочу это услышать. Я хочу услышать, как ты умоляешь меня.

Она качает головой, закусывая губу, пытаясь удержать хоть малейшую толику сопротивления, которая, как ей кажется, у нее еще осталась. Но ее тело снова предает ее, бедра трутся о мое лицо, отчаянно желая большего.

Я отстраняюсь, ровно настолько, чтобы она заскулила от разочарования, и моя улыбка становится шире.

— Давай, снежинка. Скажи это. Дай мне тебя услышать.

— Я… — Она пытается заговорить, ее голос дрожит, дыхание прерывистое.

— Скажи это, — требую я, мой голос низкий, опасный. Мои пальцы скользят глубже, толкаясь сильнее, когда я наклоняюсь и посасываю ее клитор губами. Она вскрикивает, и я снова отстраняюсь, просто чтобы подразнить ее. — Назови мое гребаное имя, или я остановлюсь.

— Нет… — Ее голос едва слышен, в нем слышны вызов и потребность.

Я просовываю пальцы глубже, мой язык скользит по ее чувствительному клитору. Она теряет контроль, ее бедра неистово двигаются напротив меня, и я знаю, что она близко.

— Черт возьми, скажи это, — рычу я, снова погружая пальцы в нее. — Ты же знаешь, что хочешь.

— О, черт! Джонни, — выдыхает она, ее голос срывается, когда ее тело сжимается вокруг моих пальцев на грани освобождения.

— Вот и все, — мрачно бормочу я, снова щелкая ее по клитору, сводя с ума. — Скажи это громче. Я хочу, чтобы мертвое тело Марка услышало, как ты выкрикиваешь мое имя, когда кончаешь.

— Джонни, — теперь она стонет громче, ее бедра отчаянно двигаются под моей рукой, как будто она больше не может сдерживаться. — Пожалуйста, не останавливайся.

Мое имя на ее губах вызывает во мне волну собственнического голода. Я вонзаю в нее пальцы сильнее, быстрее, мой рот с неослабевающим нажимом ласкает ее клитор.

— Все верно, снежинка, — рычу я в ее сторону. — Джонни — единственное имя, которое когда-либо сорвется с твоих губ. Я твой бог, твой извращенный Санта, твой спаситель — все, что тебе нужно.

Она разваливается подо мной на части, и я чувствую это — то, как напрягается ее тело, как учащается дыхание. Я сильнее прижимаюсь к ней языком, подталкивая ее ближе к краю.

— Умоляй меня, — приказываю я низким и грубым голосом. — Умоляй меня заставить тебя кончить.

— Джонни, — выдыхает она, ее спина выгибается дугой, ее голос похож на умоляющий, надломленный плач. — Пожалуйста, пожалуйста, мне это нужно. Не останавливайся, я так близко…

Я ухмыляюсь, посасывая губами ее клитор, мои пальцы безжалостно толкаются, пока она извивается подо мной, потерявшись в интенсивности своего удовольствия. Ее стоны только подстегивают меня, и я снова чувствую нарастающее напряжение, чувствую, как ее тело реагирует, несмотря на ошеломляющие ощущения.

— Джонни, — снова стонет она, ее голос прерывается, тело дрожит. — Пожалуйста, пожалуйста, я нуждаюсь в большем.

— Черт возьми, снежинка, ты такая охуенно вкусная, - рычу я, посасывая и выпивая все ее соки. Мой член жаждет оказаться внутри нее, но я сдерживаюсь, дразня, раздвигая ее. — Ты, блять, снова кончишь для меня.

Я ввожу в нее третий палец, растягивая, заставляя задыхаться. Ее ноги крепче обхватывают меня, тело выгибается, дрожа от желания.

— Пожалуйста, — умоляет она, ее голос теперь едва внятен, задыхающийся и надломленный. — Я не могу…

— О, да, ты можешь, — рычу я, мои пальцы проникают глубже, жестче. — Ты можешь, и ты это сделаешь. Ты снова кончишь для меня. Ты растаешь для меня, моя маленькая снежинка, и скоро все, о чем ты сможешь думать, — это о том, как хорошо тебе может быть с Сантой Джонни.

Ее дыхание становится прерывистым, ее тело неудержимо дрожит, и я знаю, что она снова близко. Я наклоняюсь, мой язык в последний раз скользит по ее клитору, и она вскрикивает, ее второй оргазм обрушивается на нее с жестокой силой.

— О боже, о черт!

На этот раз я позволил ей пережить это, мои пальцы замедлились, мой язык все еще дразнил, когда ее тело сотрясали судороги, ее дыхание вырывалось из рваных всхлипываний. Только когда она полностью выдыхается, я, наконец, отстраняюсь, вытирая рот тыльной стороной ладони и взбираясь вверх по ее телу.

Я не теряю ни секунды.

Одним быстрым движением я хватаю ее за толстые бедра и притягиваю к себе, мой твердый член прижимается к ее влажному входу. Она все еще дрожит, у нее все еще перехватывает дыхание, но я не жду. Да пошло оно нахуй, я ждал достаточно долго. Я вонзаюсь в нее одним плавным, жестким движением, погружаясь в ее сладость.

— О черт, — выдыхает она, ее тело выгибается мне навстречу, и я стону, чувствуя, как ее плотный, влажный жар обволакивает меня.

— Черт, — рычу я, мои руки сжимают ее бедра, когда я притягиваю ее к себе. — Ты такая чертовски тугая. Так прекрасна, снежинка.

Со скованными запястьями она не может прикоснуться ко мне, когда я начинаю двигаться, медленно и нежно, проникая глубоко в нее. Она все еще хнычет, ее тело перевозбуждено, но я все еще могу сказать, что ей это нравится. Я чувствую это по тому, как ее киска сжимается вокруг меня, как ее бедра поднимаются навстречу моим, отчаянно желая большего.

— Джонни, — стонет она мягким, умоляющим голосом. — Не останавливайся.

— Не волнуйся, я не собираюсь останавливаться, — рычу я, набирая темп, врезаясь в нее сильнее, быстрее. Каждый толчок загоняет меня глубже, и я наслаждаюсь каждым дюймом. — Посмотри на себя, снежинка. Ты выглядишь чертовски привлекательно, принимая меня вот так.

У нее перехватывает дыхание, когда я полностью заполняю ее, ее тело выгибается подо мной.

— С тобой так хорошо, — выдыхает она, и я не могу удержаться от ухмылки.

— Да? Ты словно создана для меня, не так ли, снежинка? — поддразниваю я, входя глубже, наслаждаясь тем, как она реагирует на каждый толчок.

Она всхлипывает, ее тело дрожит подо мной, и я чувствую, как сжимаются ее стенки, когда я вхожу в нее в устойчивом ритме.

— Произнеси мое имя еще раз, — требую я низким и грубым от обладания голосом. — Я хочу услышать это из твоих прелестных маленьких губок, пока я буду по самые яйца внутри тебя.

— Джонни! — кричит она срывающимся голосом, и я вижу, как она на грани получения удовольствия. — Пожалуйста…

— Умоляй об этом, — поддразниваю я, ухмыляясь под маской. — Скажи мне, как сильно я тебе нужен.

— Джонни, ты мне нужен, — скулит она, ее голос полон отчаяния. — Ты мне так нужен.

— Хорошая девочка, — рычу я, врываясь в нее в последний раз, наслаждаясь тем, как ее тело сотрясается от силы освобождения. Она снова кончает, ее стенки выдаивают из меня все, что у меня есть, и я стону, погружаясь глубоко в нее, когда наконец отпускаю, изливаясь в нее с низким, гортанным стоном.

Когда все заканчивается, я падаю на нее сверху, мы оба тяжело дышим, измученные. Снимая маску, я касаюсь губами ее уха с мрачной улыбкой на лице. — Я собираюсь растопить тебя, сделать идеальной парой для меня во всех отношениях, — шепчу я. — Ты моя, снежинка. Навсегда. Я позабочусь о тебе. Никто и никогда больше не причинит тебе боли. Так, как это сделал Марк.

Ее глаза расширяются при упоминании о нем, и я вижу, как в них вспыхивает боль. Она думает о том, что он заставил ее почувствовать. Как он разбил ей сердце. Я знаю, потому что я был там. Я все это видел.

— Я единственный, кто знает, как правильно с тобой обращаться, — продолжаю я низким и нежным голосом. — Марк никогда не понимал тебя. Он никогда не видел тебя настоящую. Но я знаю.

Я развязываю ленту ровно настолько, чтобы поднять ее с кровати, прижимая к себе, как хрупкое создание, которым она и является. Она больше не сопротивляется, не борется со мной, и как будто что-то внутри нее наконец поменялось. Пока я несу ее в ванную, я напеваю ту же рождественскую мелодию, которая уже несколько дней звучит в моей голове, мрачную колыбельную, понятную только мне.

Она посмотрит на все моими глазами. В конце концов, она поблагодарит меня.

ДЖОННИ

This Christmas (I'll Burn It To The Ground) — Set It Off

Я стою на кухне, воздух наполнен острым ароматом специй, когда накладываю на тарелку дымящийся ланч, который я приготовил. Я имею в виду, это не рождественский ужин, но, черт возьми, это лучше, чем еда на вынос. Я чувствую себя шеф-поваром, мастером своего дела, гордящимся блюдом, которое приготовил специально для нас. Моей снежинки и мне. Предвкушение того, что Аляска присоединится ко мне, усиливает мое волнение. Я никогда не готовил ни для кого другого, мне это никогда не нравилось, но с ней я хочу делать все это.

Внезапно я слышу, как со скрипом открывается дверь ванной, и мое сердце замирает. Я поворачиваюсь, готовый увидеть ее, но то, что я вижу, на мгновение лишает меня дара речи.

Появляется Аляска, завернутая в мою окровавленную куртку Санты, ткань свободно свисает с ее обнаженного тела. Темные пятна крови Марка покрывают куртку, создавая ужасный, но странно красивый контраст с ее мягкой, эластичной кожей. Она держит воротник, но это только подчеркивает ее изгибы, куртка соскальзывает с плеч ровно настолько, чтобы дразнить.

— Нравится то, что ты видишь? — поддразнивает она с игривым блеском в глазах, когда с важным видом направляется к кухонному островку, покачивая бедрами при каждом шаге. Гребаный ад. На мгновение я замираю, мой пульс учащается, член твердеет, это зрелище зажигает что-то первобытное внутри меня.

— Чертовски верно, — наконец выдавливаю я низким и хриплым голосом. Я прислоняюсь к стойке, пытаясь выглядеть невозмутимым, но чувствую, как жар разливается внутри меня, прилив желания захлестывает меня, когда она приближается. — Черт, на тебе она смотрится намного лучше, чем на мне.

Она ухмыляется, прикусив губу, и я не могу не восхищаться тем, насколько она уверена в себе.

— Ты так думаешь? Может быть, я оставлю ее себе, — насмехается она, отодвигая рукава, чтобы обнажить свои изящные запястья, все еще обнажая следы от лент, которыми я перевязал ее ранее. Куртка сползает еще ниже. — В конце концов, в этом есть определенный… шарм, не так ли?

— Шарм? — Я усмехаюсь, глядя на нее. — Ну, черт возьми, я думаю, это один из способов узнать нас.

Мой взгляд скользит к крови, и я наслаждаюсь мыслью, что на ней часть моего завоевания — нашего завоевания. Это символ того, как далеко мы продвинулись, как, несмотря ни на что, мы вплелись во тьму друг друга.

Она прислоняется к островку, ее босые ноги едва слышно ступают по деревянному полу.

— Ты действительно думаешь, что я хорошо в ней выгляжу? — Ее голос понижается на октаву, страстный и манящий, когда она откусывает кусочек еды, которую я приготовил.

— Настолько хороша, что в данный момент я борюсь с искушением схватить тебя за волосы, перегнуть через стойку и трахать до Нового года, — отвечаю я, блуждая глазами по ее телу, каждый изгиб которого подчеркнут курткой. — Но я думаю, что эта кровь делает его еще горячее.

Она смеется, и этот музыкальный звук вызывает дрожь у меня по спине.

— Хм, тебе бы это понравилось, не так ли. Трахать меня, пока на мне кровь твоих жертв. Такой изобретательный.

Я даже не пытаюсь скрывать правду. — Больше, чем ты думаешь, — признаюсь я, чувствуя, как знакомое тепло заливает мое лицо. Свидетельство моего желания прижимается к моим штанам, требуя ее внимания.

Аляска ест не торопясь, каждый кусочек дразняще медленный, ее глаза прикованы к моим, в глубине их читается вызов. То, как она смакует еду, облизывая губы после каждого кусочка, сводит меня с ума. — Ммм. Ты такой хороший повар, Санта. Может, мне стоит оставить тебя рядом, — кокетничает она, наклоняясь вперед, открывая мне соблазнительный вид на ее декольте, выглядывающее из-под куртки.

— Только если ты пообещаешь почаще носить эту куртку для меня, — возражаю я, мой голос хрипит от вожделения. — Это что-то с чем-то.

— О, я думаю, что справлюсь с этим, — отвечает она, ее глаза озорно искрятся. Она доедает последний кусочек и вытирает рот большим пальцем, намеренно медленно, позволяя моменту затянуться. — Тебе следует привыкнуть видеть меня такой.

Она прогуливается по острову и, взяв меня за руку, ведет в маленькую гостиную. Прежде чем я успеваю осознать это, она толкает меня обратно на диван. Я падаю. Внезапная смена власти вызывает улыбку на моем лице.

— Ну, ну, что здесь происходит? — Спрашиваю я, мой голос дразнящий, хотя мое сердце бешено колотится от ее смелости.

— Ну, я просто подумала, раз уж на мне сейчас костюм Санты, может, я могла бы сделать небольшой подарок, — язвительно замечает она, толкая меня за плечи к дивану, на ее губах танцует озорная усмешка. — Кроме того, я думаю, тебе это понравится.

Совершенно очарованный, я смотрю, как она опускается передо мной на колени, ее пальцы ловко расстегивают мои брюки. Предвкушение нарастает, и я чувствую, как учащается мой пульс.

— Черт. Ты играешь в опасную игру, маленькая снежинка, — предупреждаю я, мой голос похож на низкое рычание, но волнение в моем тоне выдает меня.

— Ну, что за маленькая опасность, когда у меня есть ты, чтобы защитить меня, — шепчет она, ее горячее дыхание касается моей кожи, когда она вытаскивает мой член, прохладный воздух обдувает меня. Она обхватывает своими мягкими пальцами мой ствол, и я не могу не зашипеть от удовольствия. — Разве не это ты мне говорил? Что ты всегда будешь защищать меня, — добавляет она,

В ее словах звучит соблазнительный вызов, когда она наклоняется, ее теплые губы касаются кончика.

Я впиваюсь пальцами в диван, пытаясь сохранить контроль, но он быстро ускользает.

— О, я защищу тебя, — рычу я, мой голос хриплый и темный от вожделения. — Но прямо сейчас тебе следует бояться меня. Потому что, когда дело касается тебя… Я не хочу останавливаться. И я не буду. Ее губы изгибаются в порочной улыбке, когда она встречается со мной взглядом, глаза блестят опасными намерениями.

— Тогда позволь мне показать тебе, какая я бесстрашная, — мурлычет она, опускаясь передо мной на колени. Не разрывая зрительного контакта, она обхватывает меня губами, глубоко вбирая в себя, ее язык озорно щелкает, когда она дразнит головку. Жар, влажность — она — это опьяняет, и я чувствую, как пульсирую, потребность внутри меня становится неконтролируемой. Окровавленная куртка прилипает к ее телу, и видеть ее такой, с моими грехами, нанесенными на ее кожу, достаточно, чтобы свести меня с ума.

— Черт возьми, да, — выдыхаю я, мои глаза закатываются, когда она принимает меня глубже, ее щеки впадают с каждым движением головы. — Вот и все, снежинка, вот так.

Она на мгновение отстраняется, на ее губах блестит слюна.

— Да? Тебе нравится? — спрашивает она, ее голос дразняще сладок, но в то же время полон необузданного желания.

— Ты шутишь? Ты гребаная богиня, — отвечаю я, мои слова выходят с трудом. — Продолжай. Не смей, блять, останавливаться.

Она снова берет меня в рот, жар ее губ посылает толчки удовольствия прямо через меня. Когда она движется, ее руки скользят по собственному телу, пальцы описывают медленные, дразнящие круги по бедрам, и все это время ее глаза прикованы к моим. То, как она следит за каждой моей реакцией, сводит с ума, подталкивает меня ближе к краю.

— Аляска, — рычу я, мой голос темный и напряженный, напряжение нарастает с каждым движением ее языка. — Хватит дразниться. Иди сюда. Сейчас.

Она отстраняется, ее горячее дыхание касается моего члена, когда она убирает с лица выбившуюся прядь волос, на ее губах играет злая ухмылка.

— Это то, чего ты хочешь? — мурлычет она, ее тон сочится соблазнением. — Ты хочешь меня?

Я крепко, но осторожно обнимаю ее за талию, направляя вверх, четко заявляя о своем требовании.

— Ты точно знаешь, чего я хочу. Не заставляй меня просить дважды.

Ее ухмылка становится шире, и, не говоря ни слова, она садится на меня верхом, ее бедра нависают чуть выше, дразня меня обещанием облегчения. Медленно, дразня, она опускается на меня, и в ту секунду, когда она принимает меня, я издаю гортанный стон, моя голова откидывается на спинку дивана. Мои руки крепче сжимают ее талию, успокаиваясь, когда волны удовольствия захлестывают меня.

— Черт возьми, да, — выдавливаю я, мой голос дрожит от желания. Несмотря на горящее во мне доминирование, я позволяю ей задавать темп, отдавая ей контроль, потому что нет ничего более опьяняющего, чем наблюдать, как она берет то, что хочет.

Она начинает двигаться, ее мощные бедра оседлали меня, она покачивает ими в медленном, дразнящем ритме, ее глаза прикованы к моим, напряжение между нами сильное. Ее тело — мягкое, соблазнительное и такое чертовски совершенное — движется так, словно она создана для того, чтобы оседлать меня.

— О черт, — выдыхает она страстным голосом, пока ее бедра двигаются, принимая меня глубже с каждым толчком. Она точно знает, что делает, и это сводит меня с ума.

Я низко рычу, сжимая руками ее талию, притягивая ближе, контролируя ритм, даже позволяя ей взять инициативу в свои руки.

— Ты такая чертовски охуенная, — хриплю я, наблюдая, как ее большие сиськи подпрыгивают при каждом движении, мои пальцы так и чешутся схватить их. — Из-за тебя и твоей тугой пизды я теряю самообладание.

Ее губы изгибаются в озорной улыбке, она не сводит с меня глаз.

— Это то, чего я хочу, — мурлычет она, закусывая губу, пока ее руки скользят по собственному телу, играя с изгибами. Она наблюдает за мной, чувствуя, как я реагирую на каждое ее движение, ее пальцы касаются ее собственных бедер, прежде чем опуститься между ее ног, кружат по ее клитору, пока я все еще погружен глубоко в нее.

Я стискиваю зубы, мои пальцы впиваются в ее бедра, пока я пытаюсь сохранить контроль, но видеть, как она прикасается к себе, как двигается ее полное тело, как поднимаются и опускаются ее сиськи, когда она принимает меня глубже — слишком.

— Черт возьми, Аляска, — рычу я, мой голос хриплый от желания.

У нее перехватывает дыхание, тихий стон вырывается из нее, когда она набирает темп, ее бедра прижимаются к моим, ногти впиваются в мою грудь, когда она садится на меня сильнее.

— Да, — выдыхает она страстным шепотом. — Ты так чертовски хорош внутри меня.

Я хватаю ее за бедра, направляя ее движения, мои пальцы впиваются в ее мягкую плоть, когда я толкаюсь в нее, подстраиваясь под ее ритм.

— Посмотри на себя, — рычу я, глаза горят похотью, когда я наблюдаю за ней, полностью потерявшись в удовольствии. — Посмотри на эти подпрыгивающие сиськи, — рычу я, беря одну из них в рот. Я покусываю и посасываю ее острый сосок, в то время как другая моя рука продолжает направлять ее движения. — Так чертовски идеально.

Она стонет, ее ногти впиваются в мою грудь, когда она скачет на мне быстрее, ее тело двигается так, словно она пытается вырвать у меня последнюю частичку контроля.

— Черт возьми, да. О боже, прямо здесь, — выдыхает она, ее голос хриплый и полный желания. — Так глубоко… так совершенно.

Я рычу, толкаясь сильнее, теряя себя в жаре ее тела.

— Вот так, — рычу я, хватая ее за талию и входя в нее, мое дыхание прерывистое, сердце колотится. — Возьми каждый дюйм моего члена, детка. Используй меня.

Ее стоны становятся громче, ее тело выгибается дугой, когда я полностью заполняю ее, окровавленная куртка Санты облегает ее изгибы, и это только делает сцену более пьянящей. Она наклоняется вперед, ее горячее дыхание касается моего уха.

— Тебе это нравится, не так ли? — Шепчет она дразнящим голосом. — Видеть меня такой… кровь твоих жертв на мне, пока я скачу на твоем большом члене?

Моя голова откидывается на спинку дивана, из меня вырывается мрачный смешок, пока я наблюдаю за ней.

— Ты даже не представляешь, — стону я, хватая ее за задницу, крепко сжимая, когда толкаюсь в нее сильнее, мой член пульсирует внутри нее. — Ты моя, Аляска. Ты выглядишь чертовски идеально в таком виде.

От моих слов ее киска сжимается, и я знаю, что она близко.

— Растай для меня, снежинка. Блять, тай перед Сантой, как хорошая, блять, девочка, какой я тебя знаю.

— О черт! — вскрикивает она, ее ногти впиваются мне в грудь, раздирая плоть, как кошка в течке. Мое тело жаждет освобождения, когда она поднимает меня все выше и выше, мир вокруг нас исчезает. Единственное, что имеет значение, — это она, этот момент и безумие, которое мы сотворили вместе.

С последним движением ее бедер я чувствую, как напряжение спадает внутри меня, удовольствие накатывает на нас одновременно, как приливная волна.

— Ах, черт, — стону я, теряясь в блаженстве, когда врываюсь в нее. Ее киска сжимается вокруг меня, выдаивая из меня каждую гребаную каплю, наши тела сплелись в хаотичном танце желания.

Она прижимается ко мне, запыхавшаяся и сияющая, и я не могу удержаться от смешка, смесь удовлетворения и неверия захлестывает меня.

— Черт, снежинка. Ты невероятна, — бормочу я, убирая ледяные волосы с ее лица, ощущая удовлетворение от того, что мы сделали.

— Я знаю, — отвечает она с ухмылкой, ее глаза искрятся озорством и удовлетворением. — Я просто не думал, что кто-то еще когда-нибудь заметит.

Я наклоняюсь, захватывая ее губы в нежном поцелуе, пробуя сладость нашего общего хаоса.

— Что ж, я заметил, и теперь я никогда не намерен тебя отпускать.

Огонь тихо потрескивает в очаге, отбрасывая мерцающие тени на стены. Я победил. Я получил все, что хотел, и не осталось никого, кто мог бы встать у меня на пути.

На ней все еще ожерелье, которое я ей подарил. Хрустальное украшение, которое я изготовил специально для нее. В нем отражается свет камина, искрящийся на ее коже, и я чувствую волну собственничества глубоко внутри. Я сделал это. Она носит меня. Она отмечена как моя, внутри и снаружи, и никто другой никогда больше не прикоснется к ней.

Я смотрю, как она спит, свернувшись калачиком в постели, как ангел, упавший с неба. Ее светлые волосы, мягкие и взъерошенные, разметались по подушке, и я не могу удержаться, чтобы не дотронуться до них. Совсем чуть-чуть. Просто почувствовать их шелк между пальцами.

Она шевелится, что-то бормоча во сне, и на моих губах появляется улыбка. Она еще не знает, но мы покидаем это место. Я забираю ее от всего этого, привожу в свой мир. Больше никаких домиков, никакого притворства. Она увидит правду — кто я, что мы вместе. Я позабочусь об этом.

Я хватаю телефон с прикроватной тумбочки и быстро отправляю сообщение Бьорну. Мне нужно знать, где он и Жизель. Я не видел их с тех пор, как мы все расстались в Фергусе, но я знаю, что эти двое задумали повеселиться, и я хочу взять свою маленькую снежинку с собой в приключение. Небольшое испытание перед большим шоу весной.

Я смотрю на свой телефон, когда загорается экран. «Монреаль», — гласит сообщение Бьорна. Хорошо. Это именно то, где нам нужно быть. Улыбка расплывается на моем лице, когда я смотрю на нее, все еще уютно устроившуюся под одеялом. Моя маленькая снежинка, такая умиротворенная. Она понятия не имеет, что за этим последует, но я не могу дождаться, когда увижу выражение ее лица, когда она поймет, что я для нас сделал.

Буря снаружи утихла, свирепый ветер и снежные вихри прекратились. Время выбрано самое подходящее. Мы можем уйти сейчас, пока буря не вернулась, но нам нужно закончить то, что мы начали. Расчлененные останки Марка лежат на полу в гостиной. Я выскользнул во время бури и затащил их всех внутрь, пока снег не засыпал их. Я уже упаковал ее сумку — она просто еще не знает об этом. Все, что нам нужно, уже готово.

Я выскальзываю из кровати, осторожно, чтобы не потревожить ее слишком сильно, и беру с кухни жидкость для зажигалок. В квартире уже воняет бензином, но меня это не беспокоит. На самом деле, мне это нравится. Это пахнет концом чего-то — концом него и началом нас.

Я ставлю флакон с жидкостью у двери и возвращаюсь к ней. Моя рука нежно касается ее щеки, и я наклоняюсь ближе, мои губы всего в нескольких дюймах от ее уха.

— Просыпайся, снежинка.

Она снова шевелится, ее брови слегка хмурятся, когда она пытается проснуться, все еще погруженная в дымку сна. Я откидываю одеяло, и ее глаза открываются, ошеломленные и расфокусированные.

— Джонни? — Ее голос хриплый, с примесью замешательства.

— Нам нужно идти, детка, — шепчу я, убирая прядь волос с ее лица. — Буря прекратилась. Пришло время.

— Время для чего?

Она трет глаза, медленно садясь, но я вижу, как в ней загорается искра любопытства. Мне нравится этот взгляд.

Я отстраняюсь и тянусь за спортивной сумкой, которую я упаковал для нее.

— У меня все готово. Сейчас ты пойдешь со мной, снежинка. Мы едем в Монреаль, чтобы встретиться с моими друзьями. Но сначала … — Я улыбаюсь ей, ожидая, что она догонит меня. — Нам нужно сжечь домик дотла. С Марком внутри.

Ее глаза расширяются, теперь она полностью проснулась.

— Что?.. Сжечь его дотла? — Ее голос дрожит, а взгляд устремляется к двери, как будто до нее только сейчас доходит тяжесть того, что я сказал. — Джонни, мы не можем…

— Мы можем, и мы сделаем это, — говорю я твердо, но успокаивающе, как будто уговариваю ее сделать следующий шаг в нашей новой жизни. — Марк мертв. Его останки… ну, ты видела, что я сделал. После этого пути назад нет. Но мы не можем ничего оставить после себя. Это место, он.… все сгорит. И тогда мы свободны

Я вижу конфликт в ее глазах, этот проблеск страха. Но за этим также стоит принятие. Она долго ничего не говорит, но потом медленно кивает.

— Хорошо.

Я улыбаюсь, беру жидкость для зажигалок и протягиваю ей спички.

— Это моя девочка.

Она следует за мной в гостиную, где искромсанные останки Марка лежат в беспорядке оторванных конечностей и на пропитанном кровью ковре. Воздух наполняет запах бензина. Я пропитал им каждый дюйм этого домика, убедившись, что после него не осталось никаких следов.

— Начнем отсюда, — говорю я ей, наблюдая, как ее дрожащие пальцы сжимают коробок спичек. Она колеблется, но затем достает спичку и чиркает ею о коробку с тихим шипением. Крошечный огонек танцует в ее руке, отбрасывая слабый отблеск на ее бледное лицо.

— Сделай это, — призываю я ее, волнение нарастает в моей груди, когда она подносит спичку к мокрому дивану. На секунду она замирает, но потом опускает руки.

Пламя вспыхивает мгновенно, яркая вспышка огня, которая, словно голодные пальцы, распространяется по ткани, лижет мебель и ползет по доскам пола. Жар усиливается, и я отступаю назад, увлекая ее за собой.

Мы наблюдаем, как огонь пожирает комнату, оранжевое пламя потрескивает, дерево раскалывается под давлением. Стены начинают чернеть, дым поднимается к потолку. Есть что-то завораживающее в том, чтобы смотреть, как все это горит, — как будто часть моего прошлого исчезает в дыму.

Я поворачиваюсь к ней, моей маленькой снежинке, стоящей рядом со мной. В ее глазах отражается сияние ада, губы слегка приоткрыты, когда она смотрит на пламя. В них есть страх, но также … что-то более темное. Часть ее оживает в этот момент, и я здесь, чтобы провести ее через это.

— Пойдем, — говорю я, обнимая ее за талию и притягивая ближе. — Мы посмотрим на остальное снаружи.

Мы выходим на холод, снег хрустит под нашими ботинками, когда мы стоим всего в нескольких футах от домика. Небо сейчас темное, звезды скрыты за густыми облаками, но ночью пылает костер, окрашивая снег вокруг нас в мерцающие огненные тона.

Пламя взметается все выше, пожирая крышу, взметая искры в воздух, как светлячков. Я стою позади нее, мои руки обвиты вокруг ее талии, прижимая ее к себе, пока мы наблюдаем, как домик рушится сам по себе. Это прекрасное зрелище — разрушение чего-то прогнившего, расчищающее путь для чего-то нового.

Она дрожит в моих объятиях, но не отстраняется. Ее голова слегка откидывается назад, упираясь мне в грудь, ее тело, наконец, расслабляется в моем.

— Знаешь, ты был прав. Насчет того, что мне это нравится, даже когда обжигает, — шепчет она.

Я прижимаюсь губами к ее уху, из меня вырывается тихий смешок. — Я был прав во многих вещах, снежинка. Это только начало.

Домик потрескивает и трещит, последняя его часть рушится, когда огонь превращает его в тлеющую кучку пепла. Я целую ее в макушку, чувствуя, как трепет от всего этого пронизывает меня.

— Пойдем, — говорю я, отступая назад и хватая ее за руку. — Нам предстоит долгий путь.

Она на мгновение колеблется, в последний раз оглядываясь на горящие обломки, но затем кивает и позволяет мне отвести ее в лес. Костер освещает ночь позади нас, когда мы исчезаем за деревьями, снег хрустит под ногами. Холодный воздух обжигает мою кожу, но я этого не чувствую. Не тогда, когда она рядом со мной.

Мы углубляемся в лес, оставляя позади обломки прошлого, направляясь навстречу тому, что будет дальше.

Монреаль, шоу, хаос — мы справимся со всем этим вместе. Я и моя маленькая снежинка.