Анна Варшевская После развода. И не друг, и не враг..

Глава 1

Любой врач знает: дежурство началось тихо? Жди какой-нибудь дряни.

Я прохожу по родильному отделению, расположенному в одном из корпусов многопрофильной больницы, и очень надеюсь, что примета сегодня не сработает. Если ожидать — обязательно что-то случится. А у меня подходят к концу сутки и очень хочется уже поехать домой, упасть в постель и выспаться.

Ночь проходит подозрительно спокойно: ни одной экстренной, даже в патологии девчонки спят, словно по заказу.

— Тишина-то какая… — тянет молодая акушерка у поста.

— Молчи! — тут же рявкает на неё старшая, и девушка вздрагивает. — Накликать хочешь?

Покачав головой, беру стопку историй и решаю пройтись по своим ответственным до обхода. Одна ревёт из-за отёков — проснулась утром, а пальцы на ногах не сгибаются. У другой крупный плод, переживает, что «не пролезет», а кесарево не хочет. Стараюсь говорить спокойно, шучу, чтобы сбить напряжение, а сама думаю: слишком всё ровно, слишком.

В ординаторской привычно пахнет кофе и антисептиком, кто-то не убрал бутылёк после обработки. Старшая акушерка заносится со своими бумажками.

— Лариса Александровна, анестезиолог звонил, спрашивает, как по расписанию завтра?

— Скажите, что у нас свои часы. Пусть не путают, — подписываю истории и не поднимаю головы. — Марина, я уйду сразу после обхода, вызывают в административку.

— Нового главного представлять будут? — понимающе кивает старшая, наклоняется ко мне, явно желая поделиться сплетней — или самой узнать новую. — Слухи ходят, что всё-таки варяг будет…

— Сплюнь, — вздыхаю, покачав головой.

Главный врач «со стороны» — или варяг, как у нас называют таких, кого присылают назначением сверху — это всегда риск. Человек не работал в больнице, не знает процессов и проблем изнутри… Ладно. Будем надеяться, что пронесёт.

Перед тем, как выйти из своего кабинета, задерживаюсь у окна: внизу, в небольшом сквере, беременные медленно гуляют под солнцем, смеются с мужьями или теми, кто пришёл их навестить. Такая спокойная картинка, что от неё только тревожнее.

В актовом зале душно. Заведующие переговариваются, спорят про закупки и проверки. Я сажусь у прохода, киваю хирургу и кардиологу, но молчу — ни к чему долгие разговоры. Да и устала.

На трибуну выходит представитель департамента. В руках папка, голос торжественный, как на школьной линейке.

— Коллеги, я рад сообщить вам, что сегодня мы официально представляем вам нового главного врача! — начинает чересчур уж радостно.

Ловлю ненавидящий взгляд начмеда по хирургии, первого зама. Он-то надеялся, конечно, на это место. Но увы — в медицине интриги тоже никто не отменял. Даже наоборот. У нас это всё ещё круче.

Зал реагирует не тишиной, но сдержанным гулом. Я тоже жду, сердце почему-то бьётся слишком быстро. Нет, уже ничего не должно случиться. Ведь дежурство фактически закончилось…

— Итак, представляю вам Константина Альбертовича Тейхмана! — звучит в зале.

Я чувствую, как у меня замирает дыхание. Нет сил сделать вдох. Раздаётся лёгкое поскрипываение — это стулья, которым тут уже двадцать лет в обед. Коллеги оборачиваются на меня, кто-то с любопытством, кто-то с явным подозрением.

Боковая дверь распахивается, и в зал уверенным шагом входит высокий мужчина. Поднимается на трибуну, пожимает ладонь представителю департамента здравоохранения. Окидывает зал строгим взглядом и останавливает его на мне. Всего лишь на секунду.

— Лар, родственник что ли твой?! — шипение рядом от заведующей гинекологией.

Удерживаю лицо, только пальцы непроизвольно сжимаются в кулак.

Родственник… если бы.

Это мой бывший муж.

Держи спину ровно, Лара, звучит в моей голове маминым голосом. Иногда осанка — единственное, что остаётся женщине. Я столько фыркала на маму с этими её замечаниями, а теперь сижу с прямой спиной и не позволяю себе ни малейшей реакции, даже не отвечаю на вопрос, только слегка качаю головой и сжимаю губы покрепче — мол, потом.

Замечаю, как в зале шевелятся и переглядываются, но старательно делаю вид, что меня никак не касается назначение однофамильца. Сама на себя злюсь, что мозг на автомате начинает выискивать отмазки — наш брак был слишком долгим, чтобы пытаться что-то там скрывать. Заставляю мысли свернуть в сторону: надо вечером перепроверить последние протоколы по двум кесаревым, там новенький ординатор, кажется, опять накосячил.

Но было бы глупо пытаться что-то выдумывать, правда? — размышляю устало. Будет наглым враньём сказать, что мне абсолютно безразлична встреча с человеком, с которым я почти десять лет делила кровать, жизнь… и сердце.

А я стараюсь не лгать самой себе.

Константин начинает своё «вступительное слово», говорит ровно, немного чересчур отстранённо и затянуто. Свожу брови, замечая, как один из административного корпуса уже лезет за мобильным, что-то проверяет, пара коллег сдерживают зевки — но это почти наверняка такие же как я, после дежурства.

Новый главный тем временем благодарит департамент, упоминает про развитие больницы, про дисциплину, про закупки оборудования. В общем, ничего нового, всё привычно. Механически подмечаю: если опять будет «укрепление материально-технической базы», значит, родильному отделению ничего не перепадёт.

Счёт времени веду по-своему: «минус двадцать минут обхода», «минус десять минут на просмотр анализов». Секретарь раздаёт какие-то бумаги, а я краем глаза вижу — хирурги переглядываются, кардиолог закатывает глаза. Всё как всегда.

Наконец совещание заканчивается. В зале поднимается шум, скрипят отодвигаемые стулья, кто-то тут же проходит вперёд — и зам по медицинской части в том числе. Ну естественно. Неприязнь неприязнью — а насиженное место терять никому не хочется.

Язвительно хмыкаю про себя. Константину придётся постараться, чтобы заслужить не то что доверие, а хотя бы условное принятие его коллективом. Но это уже не моё дело.

Кивнув паре коллег, иду к выходу, чувствуя, как гудят ноги.

— Лар, ну ты куда уже сбежала?! — меня всё-таки догоняет Нина Николаевна, зав гинекологией.

— Я устала, Нин, — качнув головой, чуть морщусь. — Домой хочу.

— Слушай, ну ты и… я ведь поняла, кто тебе наш новый варяг, — женщина пару раз торжественно кивает. — Вспомнила эту историю. Вы ведь развелись, сколько… два года назад?

— Два с половиной, — уточняю машинально.

— А чего фамилию свою себе обратно не вернула?

Сдерживаюсь, чтобы не ответить какой-нибудь колкостью.

— А ты представляешь, сколько мне бы пришлось переделывать бумаг? — слегка пожимаю плечами. — У меня куча сертификатов, подтверждений, повышений квалификации.

— Ну… да, но ведь меняют же люди. А ты не захотела, — в голосе заведующей звучит намёк на сплетню, но у меня нет сил вникать.

— Не до того было, — решительно прерываю разговор. — Ладно, Нин, я пойду. А то на ходу сплю уже.

— Давай, давай, — коллега чуть разочарованно кивает, я ускоряю шаг, но тут же слышу оклик за спиной.

— Лариса Александровна!

Считай до пяти, Лара, говорю себе.

Один, два, три, четыре…

— Лариса Александровна, ну что же вы, не слышите? — голос у меня за спиной.

— Да, Денис Аркадьевич, — разворачиваюсь, натягивая вежливую улыбку. — Задумалась, у меня там две сложные пациентки в патологии, извините, пойду.

— Вы ведь не одна на всё отделение, — начмед по хирургии укоризненно качает головой, шутливо грозит пальцем. — У вас ответственный дежурный имеется и не только. А уходить, не поприветствовав начальство, нехорошо. Нехорошо, Ларочка, — понижает голос, перехватывая меня за локоть.

Вот же… гнида! Начальство, значит, поприветствовать — это ты первый! А где ж ты, сучонок такой, был, когда два дня назад всё отделение в мыле и крови пациентку по твоему профилю с того света вытаскивало?!

Как следует выматерившись про себя, улыбаюсь ещё более сладко.

— Вы не переживайте, Денис Аркадьевич, мы с Константином Альбертовичем друг друга позже поприветствуем, — быстро вывернув руку из его ладони, делаю шаг в сторону. — Когда будем про новые поставки говорить, и про обновление материальной базы, которую ваше отделение, в отличие от нашего, получает значительно более регулярно! Наверное, благодаря вашим… особым талантам!

Мужчина прищуривается, но ответить не успевает, к нам подскакивает Нина.

— Ой, Денис Аркадьевич, прошу прощения, влезаю, вас там зовут — сами понимаете, без вас никуда… Вы нас с Ларисой Александровной простите, я её как раз хотела украсть, нам тактику по пациентке обсудить… Простите ещё раз! Ты что, дура?! — шипит мне, практически утаскивая под локоть. — Какого хрена ты лезешь на рожон, Лара! Он же тебе это припомнит!

— Устала я, Нин, — оказавшись за дверью актового зала, судорожно вдыхаю прохладный воздух, тру ладонью лоб. — Знаю, зря. Просто нервы не выдержали.

— У нас у всех нервы не выдерживают, — сочувственно кивает мне зав гинекологией. — Но всё же будь аккуратнее. Знаешь же, какой он говнюк.

— Знаю. Ладно, Нин, спасибо, пойду я…

— Домой иди, — коллега сводит брови.

— В отделение зайду сначала, — покачав головой, расправляю плечи и, поморщившись, тру шею.

Да, я предупреждала старшую, что после собрания уеду, но… лучше бы мне всё-таки ещё раз пробежаться и проверить, всё ли в порядке. Кто его знает, куда Костя надумает заглянуть…

Константин Альбертович, Лар. А не Костя!

— О, а я думала, вы уже всё, Лариса Александровна, — первой меня в коридоре замечает всё та же старшая акушерка.

По глазам и выражению лица вижу — она уже в курсе, кого назначили. В больнице слухи распространяются с такой скоростью, что моргнуть не успеваешь. Быстро открываю дверь своего кабинета, приглашая её войти, опускаюсь на стул возле стола, вытягиваю гудящие ноги.

— Я долго ещё буду не «всё», Марина, — усмехнувшись, качаю головой. — Так, дай мне быстренько диспозицию. Новых не поступало?

— Нет, только те, кто на плановую с утра. Всё оформлено, — Марина кивает, понижает голос. — С проверкой придут?

— Не знаю, может быть, — пожимаю плечами. — Проверь, пожалуйста, чтобы комар носа не подточил… И накрути всех, чтобы по стойке смирно стояли.

— Да что я, не понимаю, что ли, — акушерка укоризненно смотрит на меня. — А вы бы всё-таки отдохнули…

— Да, поеду, — устало киваю и, вздохнув, поднимаюсь.

И как раз в этот момент раздаётся быстрый стук в дверь, створка распахивается… м-да.

Да тут целая делегация… С Тейхманом во главе. И смотрит бывший муж прямо на меня, не отводя глаз.

— Добрый день, — говорю ровно. — Не ожидала, что в родильное отделение вы заглянете в первую очередь, Константин Альбертович.

— Мне сообщили, что оно у нас одно из самых проблемных.

Низкий, глубокий, знакомый до последней интонации голос сначала заставляет чуть вздрогнуть, и до меня даже не сразу доходит смысл его слов.

А когда доходит…

— Скорость стука у нас быстрее скорости звука, да? — чуть изгибаю брови.

— Не надо, Лариса Александровна, я к вам не с претензиями пришёл, — он проходит вперёд, останавливается напротив.

Ещё бы ты пришёл с претензиями!

Заставляю себя встряхнуться.

— Я после суточного, Константин Альбертович, — выговариваю холодно. — Если у вас есть какие-то вопросы по вверенному мне отделению, я буду рада обсудить их… хотя бы завтра.

— Понимаю и не задерживаю, — он наклоняет голову. — Даже наоборот, это лучший вариант. Завтра я приду к вам после пятиминутки, как раз будет время поговорить.

— Прекрасно, — демонстрирую энтузиазм, которого не испытываю. — А теперь, если позволите, мне нужно переодеться.

Константин только кивает и, сделав своей «свите» знак, выходит из кабинета. Все остальные тянутся за ним, и я остаюсь одна.

— Фу-у, чёрт, — выдыхаю, садясь обратно, и утыкаюсь невидящим взглядом в стену.

Я совершенно не представляю, как нам работать вместе.

С нашего расставания прошло два с половиной года. А как будто вчера всё было. Моя боль, его боль… Одновременно общая и разная… Его слова, что семья у нас не настоящая. Моё язвительное предложение подать на развод.

Машинально встаю, выдвигаю ящик стола, достаю мобильный, набираю номер.

— Добрый день, — произношу негромко, когда на том конце снимают трубку. — Как она сегодня?

Выслушав ответ, благодарю и отключаюсь.

Домой. К счастью, благодаря своей работе засыпать я могу хоть стоя, а уж если принять горизонтальное положение и закрыть глаза — то вообще отключаюсь ещё до того, как успеваю коснуться головой подушки… если б не это, наверняка сидела бы на снотворных.

Следующее утро встречает привычной суматохой. Прохожу по коридору отделения, кивая в ответ на приветствия. Всё привычно — и всё-таки в воздухе носится что-то… какая-то нервозность.

Переодевшись, иду в небольшой конференц-зал, где каждое утро проводят врачебные конференции. Я боялась, что главврач явится на неё, невзирая на своё обещание поговорить уже после, но нет, Константина не видно — и слава богу.

Пятиминутка идёт своим чередом. Доклады первого и второго дежурных по отделению физиологии беременности, по обсервации, неонатологи, старшая акушерка, старшая медсестра… передо мной вырастает стопка историй родов, которые я возьму с собой в кабинет и просмотрю. Сегодня только вторник, полный обход был вчера, так что справятся без меня.

Я должна настроиться на предстоящий разговор.

Но никто мне этого сделать, разумеется, не даёт.

Константин со следующей за ним по пятам секретарём появляется в коридоре, едва я выхожу из конференц-зала.

— Лариса Александровна, — кивает мне. — Доброе утро.

— Доброе, — удерживаю вздох. — Давайте пройдём в кабинет.

Под любопытными взглядами жадных до сплетен коллег дохожу до нужной двери. Мужчина успевает первым — открывает её передо мной. Прикусив язык, прохожу внутрь и только тогда позволяю себе язвительно усмехнуться.

— Я и забыла, каким ты всегда был джентльменом. Какие проблемы моего отделения ты хотел обсудить?

— Лар, давай ты сбавишь тон, — мой бывший муж качает головой. — Мы с тобой слишком хорошо друг друга знаем.

— Когда-то знали, — складываю руки на груди и смотрю в потолок.

— Неважно. Не будем устраивать из больницы поле боя.

— Сказал гематолог и согласилась акушер-гинеколог, — с усмешкой опускаюсь в кресло. — Так или иначе прольётся кровь.

— Вот не можешь ты не возражать, — Константин хмурится.

— Зачем ты здесь? — не выдержав, смотрю ему прямо в глаза. — Ты мог выбрать и возглавить практически любую больницу, Кость! И не надо говорить, что это не так, я в курсе твоей великолепной репутации! Но ты принял назначение, зная, что нам придётся работать вместе! Зачем?!

Глава 2

— У меня были на это свои причины, — слегка пожимает плечами мужчина.

— О которых ты мне, разумеется, не скажешь, — сдерживаюсь, чтобы не злиться. — Знаешь что, Кость? Иди ты… руководить!

Он хмурится, но я продолжаю:

— Я не собираюсь саботировать твою работу. Просто не лезь в мою! Дай отделению нормально существовать! Тебе сказали, что оно в больнице самое проблемное, так? А ты в курсе, что у нас вечная нехватка расходников? Что нам не хватает акушерок, а я даже не могу взять кого-то ещё, потому что в штате нет лишних ставок?! В родильном должен быть дежурный анестезиолог круглосуточно, но у нас его нет, и в случае форс-мажора мы бежим на поклон в хирургию!

— Ты прекрасно понимаешь, что у больницы есть бюджет, за который мы не можем выходить, — Константин мрачно смотрит на меня. — Можно попробовать совместительство. Укомплектовать штат тем, кто есть.

— В одну далеко не прекрасную ночь, — говорю медленно, вставая с кресла, — к нам поступит кто-нибудь с отслойкой и массированным кровотечением. Один из двух дежурных анестезиологов будет занят в хирургии, а второго — естественно, очень вовремя — пробьёт понос. Хочешь потом объяснять в министерстве выросшие показатели материнской смертности? Вперёд. Но не говори, что я не предупреждала!

— Лар, не надо грозить мне тем, что я и так знаю, — он качает головой. — Напиши докладную на моё имя. Распиши всё, что, по-твоему, требуется для нормальной работы. Я не буду обещать, что исполню — за чудесами к Деду Морозу в новый год. Но мы подумаем вместе и попробуем что-то решить.

Стискиваю челюсти покрепче и киваю. Да, конечно, он предлагает разумный выход из ситуации — да вот только я уже писала докладные предыдущему главврачу. А воз и ныне там.

— По моему профилю есть у вас пациентки? — вырывает меня из задумчивости Константин.

— По твоему профилю? — удивлённо смотрю на него. — Хочешь сказать, что планируешь практиковать одновременно с административной работой?

— Я практик, Лар, тебе ли не знать, — усмехается мужчина, но тут же становится серьёзным. — Если будет что-то — вызванивай. Я серьёзно! Сама знаешь — состояние пациентов на первом месте, а наши с тобой взаимоотношения — в конце списка.

— Ладно, — киваю нехотя.

Как бы там ни было, он превосходный гематолог и клиницист. И чутьё у него на месте. С нами, правда, оно нихрена не сработало…

Губы у меня невольно кривятся в болезненной усмешке. Мы с ним оба… сапожники без сапог.

— Если это всё… — с намёком кидаю взгляд на стопку историй на моём столе.

— Думаю, с остальным мы разберёмся по ходу дела, — Константин кивает. — Жду от тебя докладную записку.

— Дождёшься, — слегка закатываю глаза.

— Как была ты, Ларка, врединой, так и осталась, — качает головой главный врач, специалист высшей квалификационной категории Константин Альбертович Тейхман.

И я, заведующая родильным отделением многопрофильной больницы, акушер-гинеколог той же высшей квалификационной категории, не выдержав, корчу ему рожицу, сопровождая неприличным, зато весьма доходчивым жестом.

— Вот-вот, об этом и речь, — мужчина слегка раздражённо вздыхает. — Ладно, я…

— Лариса? — в дверь раздаётся лёгкий стук, и она тут же приоткрывается. — Я тут… кофе принёс, — договаривает после паузы врач-терапевт, Семён Валентинович. — Добрый день, — улыбается прищурившемуся главврачу, ставит один стаканчик на стол и протягивает руку.

— Добрый, — вот только в тоне бывшего никакого намёка на «доброту» нет.

Но хоть руку пожимает.

— Ларис, пей, пока горячий, — Семён кивает на стаканчик. — Это твой любимый.

— О, вот даже как, — Константин переводит взгляд с кофе на меня и очень знакомо скептически изгибает бровь.

— По-моему, вам пора, Константин Альбертович, — говорю решительно.

— А по-моему, нет, — он складывает руки на груди, смотрит в упор на растерявшегося Семёна. — Позвольте узнать, а вы, собственно, кто такой?

— В каком смысле, кто? — Семён чуть растерянно пожимает плечами. — Я терапевт родильного отделения, Семён Валентинович Костриков.

— Ах, терапевт, — тянет Константин. — А я было подумал, что вы личный ординарец Ларисы Александровны, раз кофе ей носите…

— Я бы и рад был, — мягко улыбается Семён, уходя от конфликта. — Но Лариса Александровна ни за что не позволит.

— А вы понастойчивей, понастойчивей, — сверлит его взглядом Костя. — Женщины, знаете ли, предпочитают решительных мужчин!

— Спасибо, я уж как-нибудь без советов, — тот кивает.

— Так, хватит, — решаю вмешаться в этот идиотский диалог. — Константин Альбертович, думаю, нам всем надо работать!

— Вот именно, — главврач переводит мрачный взгляд на меня. — Работать, Лариса Александровна! А не кофе распивать! Я жду от вас составленную по всем правилам докладную! Сегодня до конца рабочего дня!

Сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, и киваю. Константин окидывает ещё одним взглядом меня и Семёна и, развернувшись, выходит из кабинета, напоследок хлопнув дверью.

— Потрясающе, — говорю устало, снимаю крышку со стаканчика и делаю первый глоток.

Терпеть не могу пить кофе через эти пластиковые крышки с дырочками.

— Ларис, ты как? — негромко интересуется у меня Семён.

— В порядке, Сём, — вздохнув, слизываю с губ молочную пенку. — Ты только что имел честь познакомиться с новым главным врачом нашей больницы и по совместительству моим бывшим мужем.

— Вот как, — мужчина кивает, смотрит на меня сочувственно.

— Да, именно так, — кручу стаканчик в руках. — Спасибо за кофе.

— Не за что, — он осторожно кладёт мне руку на плечи, чуть прижимает, и я с благодарностью улыбаюсь ему. — Как насчёт совместного ужина после работы, Ларис?

— Прости, я бы очень хотела, но давай не сегодня, — качаю головой. — Дел вагон и маленькая тележка. И эту докладную чёртову ещё писать…

— Что за докладная? — Семён хмурится. — Помочь?

— Нет, это насчёт нехватки в родильном отделении.

— Нехватки чего?

— Нехватки всего, Сём, — хмыкаю и допиваю кофе. — А то ты не знаешь! Попробую выбить нам хотя бы анестезиолога в штат.

— Думаешь, выйдет? — скептически смотрит на меня мужчина.

— Очень сильно сомневаюсь, но попытка не пытка, — выбрасываю стаканчик в мусорное ведро и иду к раковине помыть руки.

— Ладно, — он кивает. — Если понадобится помощь, только скажи, Ларис. Хорошо? — подходит и мягко целует меня в висок.

— Конечно, — киваю с улыбкой.

Отношения у нас завязались примерно полгода назад. Семён был очень мягок и очень внимателен, и его по-настоящему галантные ухаживания были мне приятны. Да и чего уж там, я устала от одиночества, сквознячок в груди тянул не переставая. Не то чтобы Сёма смог полностью закрыть дыру… Но он хотя бы пытался. Искренне пытался.

И мне он нравился. Это была не та обжигающая любовь, которая случилась у нас с Костей, когда мы только встретились. Но такие сильные чувства, наверное, возможны только в молодости, когда кровь кипит и ты не можешь представить себя без любимого…

И потом, обожглись мы оба так знатно, что после той любви остались только угли и пепел.

А Семён был… спокойным. Та самая тихая гавань, к которой так хорошо пристать после шторма и бурь открытого океана.

— «А он, мятежный, просит бури…» — бормочу вдруг себе под нос и тут же рассерженно хмурюсь.

И что мне лезет на язык?!

— Что? — Сёма явно не расслышал.

— Ничего, — качаю головой, улыбаюсь. — Ладно, я сейчас с историями разберусь и пойду. У меня две ответственных, и в ОРИТ лежит трое. Попрошу тебя, в обсервацию загляни прямо сейчас, с утра, хорошо? Там сегодня девочку приняли с махровым пиелонефритом. Надо будет с тактикой определиться.

— Разумеется, — мужчина кивает, уже по-деловому, и идёт к двери.

И только возле неё оборачивается.

— Ларис…

— Что? — поднимаю на него глаза.

— А твой муж…

— Бывший, Сём, — перебиваю его. — Бывший муж.

— А он сам об этом знает? — смотрит на меня мужчина.

— Разумеется, он об этом знает, — говорю после паузы, слегка усмехнувшись. — Мы с ним, видишь ли, бумаги подписывали и свидетельства получали…

— Ты ведь понимаешь, что я не об этом, — качает головой Семён.

— Сём, он мой бывший муж! Я его бывшая жена! — отрезаю чуть раздражённо. — И закончим на этом!

— Хорошо, — он, помедлив, кивает и выходит.

А я, опустившись на стул, пододвигаю к себе ближайшую историю родов.

Очень надеюсь, что всё так и есть. Очень надеюсь! Иначе…

— Лариса Александровна! — залетает в кабинет запыхавшаяся молоденькая акушерка приёма. — Вас там зовут!

— Иду, — поднимаюсь, отодвинув папки. — Что такое?

— Там, ну… полиция… — тараторит девочка испуганно. — С кровотечением беременную…

— Ургентный звонок почему не нажала? — хмурюсь, ускоряя шаг.

— Так я… ну… день же, все ведь здесь…

— И у всех свои дела, — кидаю на неё строгий взгляд. — Пока ты будешь бегать за каждым, пациентка на каталке кровью истечёт!

— Простите…

— Ты не извиняйся, а соображай шустрее! — качаю головой и торопливо, не собираясь дожидаться лифта, иду к лестнице.

— Ну что тут у вас? — прохожу к дежурному, который как раз заканчивает осматривать всхлипывающую и корчащуюся от боли девчонку лет двадцати.

— Отслойка, — коротко кивает тот. — Нормально расположенной плаценты.

— Обследованная? — смотрю на девочку. — Обменная карта есть?

— Не-е-ету-у-у… — рыдает та. — Я… поругались… в шкафчике дома… а он… у-у-у-у…

— Тихо, тихо, — киваю ей, поворачиваюсь к дежурному. — Скорая где?

— Да менты её привезли, — отмахивается тот. — Выгрузили и уехали, санитарку с акушеркой лесом послали, никого, естественно, не дождались.

Тьфу ты! Вообще никаких документов нет!

— В оперблок, — командую резко. — Быстро операционную разворачивайте. Хирургам звони, анестезиолога вызывай, срочно! — киваю подошедшей наконец акушерке приёма, которая за мной бегала.

— Да… а куда?.. Номер какой?

— Я сама позвоню! — старшая акушерка появляется в тот момент, когда я уже готова изменить своим принципам и наорать на испуганную молодую поросль. — Иди бумажки заполняй! — шикает на девочку, и та, кивнув, шмыгает за стол.

К счастью, мы успеваем благополучно сделать кесарево. Младенец мужского пола, хоть и дотягивает по Апгар только до пяти и шести, явно оказался живучим. И анестезиолог прибежал вовремя.

— Ну что там? — спрашиваю у неонатолога, последовательно ушив мышцы, апоневроз, подкожку и приступив к коже.

— Справимся, — оптимистично отзывается Елена Владимировна, пожилая, но ещё очень бодрая, а главное — прекрасный опытный специалист.

— Кровь закажите, — бросаю через плечо.

— Сделаем.

Лучше уж я сама прослежу за девочкой, прокапаю её, да и протокол самой надо будет написать. Всё-таки необследованная отслойка. Ну и мужу её надо позвонить, как придёт в себя — номер телефона уж сможет назвать. Судя по одежде и аккуратному маникюру и педикюру на пальчиках, с достатком там всё в порядке. Ну а поссорились… помирятся ещё.

Размывшись, отслеживаю, чтобы всё было сделано по всем правилам, и иду в приёмный покой.

— Твоя задача, пока ты здесь сидишь, с пациентом разговаривать, ты поняла? — выговаривает акушерке приёма Марина Анатольевна, старшая акушерка смены. — Психика у беременной женщины нежная, донести до неё что-то трудно. А до мужа её, с ещё более нежной психикой, вообще практически невозможно!

Хмыкнув, подзываю Марину.

— Я девочку оставляю под наблюдение дежурного сейчас, — говорю ей. — Как очухается, выспроси у неё, кому позвонить. Там родня, небось, с ума уже сходит. А как приедут, меня позовите обязательно, я с ними поговорю.

— Хорошо, Лариса Александровна, — кивает старшая.

Писаниной мне дальше приходится заниматься почти до самого вечера. К счастью, плановых кесаревых у меня сегодня нет — и слава богу, хватает времени на всё, в том числе на докладную главврачу. И с родственниками нашей отслойки успеваю встретиться — девочка действительно поругалась с мужем, на эмоциях выскочила из дома практически в чём была.

Молодой парень, её муж, во время разговора трясся, как осиновый лист, аж зубы стучали. К счастью, там ещё была тёща — как она сама сказала, приехала помочь на пару недель. Ну, вот и отлично. После кесарева помощь пригодится.

День пролетает незаметно, и я не успеваю оглянуться, как за окном уже начинает темнеть. Чертыхнувшись, собираю докладную с выкладками, на которую убила пару часов.

Константин сказал сегодня до конца рабочего дня. Не то чтобы я думала, что он меня развернёт на пороге, если я опоздаю… Но зачем накалять отношения?

Поэтому быстро иду по переходу, связывающему родильное отделение и хирургическое, а там и до административного недалеко.

Пока дохожу до кабинета главврача, успеваю поздороваться с парой коллег и поймать на себе несколько заинтересованных взглядов.

Ну конечно, как без сплетен.

— Ой, Лариса Александровна, здравствуйте, — кивает мне секретарь, Ира, которая сидела тут и при прежнем главе больницы. — А Константин Альбертович занят.

— Сообщи ему, пожалуйста, что я принесла докладную, как он просил, — прошу девушку. — Могу просто оставить здесь.

— Да, сейчас, — она встаёт, подходит к двери и, постучавшись, приоткрывает створку.

И до меня доносится грудной женский смех.

Глава 3

Первое желание, возникающее на автомате — сбежать отсюда. Прямо сейчас.

Затем я напоминаю себе, что это глупо.

Во-первых, мы развелись два с половиной года назад. Нормальный здоровый мужчина не будет столько времени соблюдать целибат, да и с чего бы?! Тем более если речь идёт о Константине — аппетиты в плане сексуальной жизни у него всегда были немаленькие, и это ещё слабо сказано.

Во-вторых, у меня вообще-то тоже есть Семён. С которым всё очень приятно и нежно. Да, земля из-под ног не уходит, но странно было бы ждать такого, нам в конце концов не по восемнадцать лет.

Ну и чего я загоняюсь? Все ведь взрослые люди!

— Вы можете зайти, Лариса Александровна, — кивает мне Ира, придерживая открытую дверь.

— Спасибо, — натягиваю на лицо маску равнодушного спокойствия и прохожу в кабинет. — Константин Альбертович, — смотрю прямо перед собой, старательно «не видя», что там происходит, — как вы и просили, докладная.

— Проходите, Лариса Александровна, садитесь, — голос главврача заставляет всё-таки моргнуть и сфокусировать взгляд.

Константин сидит на привычном месте главного — за столом, к которому ножкой буквы «Т» примыкает ещё один стол, подлиннее. А сбоку, с торца, ближе, чем обычно сидят посетители, на одном из кресел устроилась жгучая брюнетка, чьё лицо мне смутно знакомо.

— Добрый вечер, — здороваюсь в пространство вроде как с обоими. — Насколько я понимаю, вы заняты, Константин Альбертович. В докладной всё расписано, выкладки приложены. Не буду вас отвлекать…

— Нет, Лариса Александровна, останьтесь, — с нажимом произносит мужчина. — Это даже наоборот, удачно, что вы пришли именно сейчас. Дело в том, что Ирина Сергеевна — один из сотрудников министерства здравоохранения, которая курирует наше направление и с которой мы находимся… всё время на связи.

— Ну разумеется, — киваю, с трудом удержав язвительность при себе.

Успеваю заметить взгляд, который сотрудница министерства бросает в сторону Константина, и мне хочется поморщиться. Взгляд матёрой хищницы, разве что губы кровожадно не облизывает.

Хотя она наверняка облизывает… и наверняка считает это сексуальным. И не только это!

Тьфу, какая гадость лезет в голову!

— Так вот, я хотел, чтобы вы познакомились, — продолжает Константин, параллельно перекладывая стопки каких-то бумаг и освобождая место на столе. — Потому что Ирина Сергеевна была так добра, что предложила свою помощь. Мы сможем вместе посмотреть вашу докладную и попробовать прийти к консенсусу, в отношении чего у нас получится принять положительное решение. Например, на что есть шанс выбить дополнительное финансирование. Прошу прощения, что так напрямую, Ирина Сергеевна, — вежливо обращается к ней, чуть понижает голос.

О-о, я знаю эту интонацию. С помощью неё Костя мог добиться практически всего… особенно среди коллег женского пола.

— Мы, врачи, режем по живому, — тем временем продолжает своим бархатным баритоном мужчина, улыбается. — Поэтому я уж честно, так сказать, без прикрас…

— Ох, ну что вы, Константин Альбертович, — заливается женщина тем самым грудным смехом, который я услышала от входа. — Наоборот, как же приятно, когда кто-то называет вещи своими именами, без увёрток!

Смотрю на это и меланхолично размышляю — если они поженятся и родят ребёнка, наверняка младенец будет требовательно орать в родзале басом, а не попискивать и не плакать, как мяукающий котёнок.

Ох, Лара, ну что ты в самом деле… как бы ни кричал. Лишь бы не тишина.

Чувствую, как сердце привычно и туго сжимается, как сдавленное тисками.

Я-то знаю, какой страшной бывает эта тишина…

— Лариса Александровна? — вырывает меня из мыслей голос. — Всё в порядке?

Поднимаю взгляд на Константина, который внимательно смотрит на меня.

— Да, разумеется, Константин Альбертович, — киваю сухо. — Просто у нас сегодня с утра была необследованная отслойка. И тяжёлых двое.

— Что там с отслойкой? — хмурится главный, тут же перейдя на рабочий тон.

— Справились, — киваю, не вдаваясь в подробности.

— Ну что ж… хорошо, тогда теперь к вашей докладной, — мужчина открывает тонкую папку, которую я ему принесла. — Ирина Сергеевна, прошу вас посмотреть на эти выкладки. Родильное отделение не укомплектовано в достаточной степени кувезами… — начинает зачитывать, сводя брови и хмурясь.

Список выходит длинный. Я действовала по принципу: проси максимум плюс ещё один. Тогда есть шанс, что дадут хоть что-то.

Конечно, получить всё нереально. Но…

— Ну, Константин Альбертович, ваша сотрудница, конечно, размахнулась, — тянет Ирина Сергеевна, кидая на меня взгляд, который сквозит лёгкой насмешкой. — Вы же понимаете, что это нереально!

— Лариса Александровна — заведующая родильным отделением, — мягко поправляет женщину главврач. — И она как раз понимает все нехватки, от самого высокотехнологичного оборудования до последнего ведра в санитарной комнате.

— Ну что ж, — теперь она смотрит на меня с недовольством. — Тут, конечно, надо думать!

— Давайте подумаем, — кивает Константин.

— Почему бы нам не попробовать обсудить это всё в более неформальной обстановке? — внезапно улыбается Ирина мужчине, оттягивает рукав на запястье, демонстрируя дорогие часы, кидает на них нарочитый взгляд. — Всё-таки рабочий день уже закончен.

Фу, как топорно, — думаю про себя. Настолько хочется затащить его к себе в постель сегодня вечером?

С другой стороны, а мне-то какое дело?

— Прошу меня извинить, — встаю с места. — Мне нужно вернуться в отделение, у меня там…

Мобильный вибрирует в кармане, и я, увидев номер старшей акушерки и извинившись, под взглядами Тейхмана и Ирины отвечаю на звонок.

— Да, Марина Анатольевна? — прижимаю мобильный к уху.

Главврач подбирается, смотрит внимательно — узнал имя старшей акушерки. А вот Ирина сидит со слегка недовольным и чуть снисходительным выражением на лице. Мол, знаем-знаем мы все ваши звонки и якобы «срочные» вызовы.

— Лариса Александровна, у нас беременная, сороковая неделя по карте, — чёткий ровный голос Марины, но я по тону слышу, что всё не просто так. — Давление сто восемьдесят на сто пятнадцать, туман перед глазами и боль под правым ребром.

— Отёки? — спрашиваю тут же.

— Руки и ноги как подушечки, — вздыхает старшая. — Тромбоциты на дне, а печёночные взлетели…

— Магнезию начали?

— Уже капаем. КТГ рваное.

— Иду! — сбрасываю звонок и поворачиваюсь, тут же ловлю взгляд Константина, уже привставшего с кресла. — Судя по всему, хэлп-синдром. Извините, мне нужно бежать.

— Я подойду! — кивает мужчина, и я тороплюсь к двери с ответным кивком, успев заметить ещё одну гримаску от Ирины.

Ну и чёрт с ней!

В приёмном девочка-блондинка, бледная, одной рукой нервно крутит тонкую цепочку на шее, другой стискивает подлокотники кресла. Рядом муж, побледнел сильнее жены, и статная женщина в возрасте с идеальной укладкой. Её мать? Мать мужа? Неважно сейчас.

Секунда — и я считываю происходящее: отёки до колен, лицо блестит, в глазах — тот самый стеклянный блеск.

— Добрый день, — подхожу ближе, спокойно улыбаюсь, пугать сейчас девочку — последнее дело, она и так вся трясётся. — Меня зовут Лариса Александровна, я заведующая родильным отделением. А вас как зовут? Где болит?

— Аля… — шепчет она, — голова… и тут жжёт… — проводит рукой по правому боку.

Дежурный врач тут же подсовывает мне несколько бумажек — результаты анализов, которые я быстро проглядываю, киваю мужчине.

— Аля, послушайте меня внимательно, — кладу ладонь на её кисть, чуть сжимаю. — У вас, судя по всем симптомам и последним показателям, тяжёлая форма гестоза, осложнение, которое называется HELLP-синдром. Переводить не буду, это про печень, кровь и свёртывание. Это опасно для вас и для ребёнка. Нам нужно родоразрешаться срочно.

— Как это «срочно»? — мама делает шаг вперёд, в голосе претензии. — Что вы за врачи такие?! Как чуть что — сразу кесарево! У нас же школа по дыханию, запланированы естественные роды! Что, таблеточек нет каких-то от этого вашего хэлпа?

— Таблеточки — потом, — не повышая голоса, смотрю на неё. — Сейчас вопрос стоит очень конкретно. И этот вопрос жизни и… другого варианта, не такого прекрасного. Поэтому тянуть нельзя. Нужно кесарево.

— У неё давление же просто! — муж хватается за голову. — Может, ещё подождём?

— Конечно, мы можем подождать, — отвечаю ровно, хотя хочется наехать на этих двоих как следует.

Им, значит, нужны естественные роды?! А о девушке, которой, на минуточку, всё это переносить — не подумали? Вообще-то рожать ей!

— И получим судороги, или кровоизлияние, или печень откажет, — продолжаю тут же. — Я не собираюсь вас пугать, просто говорю, как будут развиваться события.

— Добрый день, — в дверях появляется Константин. — Меня зовут Константин Альбертович, я гематолог.

Не сдержавшись, вскидываю брови, правда, тут же придаю лицу профессиональное выражение. Надо же. Не стал говорить, что главврач.

— Показатели критические, — говорит мужчина, тоже быстро просмотрев анализы и негромко обращаясь к беременной. — Аля, при такой картине нам нужно спасать и вас, и ребёнка сразу. Решение о кесаревом сечении будет верным.

— Я… боюсь, — шепчет девочка и хватается за моё запястье.

— Я рядом, — киваю ей. — Дышите. Пять вдохов. Считайте со мной, — помогаю ей дышать.

— Сказали же, мы готовились к естественным родам! — мама сжимает губы. — Вы хотите, чтобы моя дочь осталась инвалидом от ваших действий?!

Ах, значит, всё-таки её мать. А я было подумала, что свекровь.

Невовремя пришедшее воспоминание чуть не заставляет поморщиться, но я тут же прогоняю лишние мысли.

— Я хочу, чтобы ваша дочь осталась живой, — обрывает её Константин, не грубо, но достаточно жёстко. — Нужно подписать согласие на операцию. Время пошло. Мне ещё нужно будет поднять банк тромбоцитов, без них в операционную нельзя.

— Мы имеем право на второе мнение! — срывается муж.

— Имеете, — киваю в ответ. — Но пока вы его получите, мы можем потерять вашу жену и вашего ребёнка. Вы правда хотите поэкспериментировать с их жизнями на практике?

— Костя… — девушка смотрит на мужа.

Тоже Костя…

У меня вдруг появляется абсолютно абсурдное желание поймать взгляд главного врача. Посмотреть на него.

Вот знала я, знала, что тяжело нам будет вместе работать…

Муж Али смотрит на свою испуганную жену, закрывает глаза, опускает голову. А потом подходит и берёт её за руку.

Ну наконец-то. Дошло!

— Делайте всё, что нужно, — кивает, поцеловав ей костяшки пальцев.

— Марина Анатольевна, готовим операционную. Анестезиолога сюда, — бросаю через плечо. — Константин Альбертович, тромбоциты?

— Уже вызвал станцию, собирают дозу, — он кивает. — Параллельно плазму. Ребёнку — наготове неонатологи.

— Хорошо. Алечка, снимаем кольцо, — говорю девушке, которая начинает крутить на опухшем пальце золотой ободок. — Серёжки тоже, и цепочку! Отдавайте всё мужу, сейчас быстро-быстро и в операционную!

Анестезиолог из хирургии, худой, сосредоточенный, скользит взглядом по листу с анализами.

— С такими тромбоцитами в спину не пойду, — качает головой. — Только общий.

— Понимаю, — отвечаю, проверяя обработку поля. — Поехали без проволочек!

Лампы вспыхивают. Команда молчит перед стартом. В глубине помещения слышен шорох неонатологов: готовят столик, мешок, тёплые пелёнки. Старшая акушерка у моей правой руки, ассистент слева. Анестезиолог возле головы роженицы кивает — можно работать.

— Начали, — говорю спокойным тоном и делаю первый разрез.

Дальше всё происходит в том самом темпе, когда мысли и пальцы совпадают по скорости. Матка плотная, «деревянная». Руки работают, мозг ведёт подсчёт: бережно, но быстро.

— Мальчик, — говорит неонатолог. — Тонус слабый. Давайте сюда.

— Забирайте, — передаю младенца специалисту. — Матка не сократилась. Окситоцин. Баллон готовьте.

— Тромбоциты на лифте! — кричит кто-то.

— Успеваем, — отрезает главный врач из дверного проёма. Он уже здесь, в халате, но без шапочки, ему выдали «одноразку» на бегу. — Плазма тоже сейчас будет.

Я шью быстро, коротко командую. Взгляд привычно проверяет края операционного поля — нет ли свежей струи, не началось ли кровотечение? Нет. Сегодня — нет.

Слышу слабое попискивание.

— Малыш пошёл, — выкрикивает Елена Владимировна с детского столика. — Кричит. Поехали в реанимацию новорождённых.

— Молодцы, — выдыхаю тихо и добавляю чуть громче: — Завершаем. Контрольные показатели, мониторим!

Через двадцать минут мы уже откатываем Алю в палату интенсивной терапии. Капельница на месте, давление спустили до терпимого. В коридоре сидят, как напружиненные — тронь и подскочат — муж и мама нашей родильницы.

— Где мой внук? — женщина, увидев меня, почти кричит. — Почему вы его унесли?!

— Ваш внук жив, с ним неонатологи, — отвечаю устало. — Его унесли в реанимацию в связи с вялостью рефлексов, но он кричит. Это хороший знак. Сейчас вам всё расскажут. Ваша дочь в стабильном состоянии. Мы сделали всё вовремя.

— «Сделали всё вовремя»… — мама сжимает сумку, зло кривится. — Я всё записала! — показывает на телефон. — У вас даже согласие подписывали в коридоре на бегу!

— У нас была экстренная ситуация, — говорю спокойно. — По закону так можно и так нужно. Иначе мы бы с вами разговаривали совсем о другом.

— Вы… — она запинается, открывает рот, но тут в коридоре раздаются шаги, из-за угла выворачивает сначала Константин, а за ним Ирина, в накинутом на костюм белом халате.

Всё-таки пришла. Зачем, спрашивается?

У нас тут не административный корпус, а кровь и скандалы.

— Кто несёт ответственность за то, что довели до экстренной ситуации? — мама Али, моментально сориентировавшись, поворачивается к ним. — Вот эта заведующая? Она же кричала на нас, что мы «потеряем» мою дочь и внука!

— Не надо, не переживайте так, — Ирина бархатным голосом успокаивает взвинченную женщину. — Я представитель министерства здравоохранения, уверяю вас, мы во всём разберёмся.

Ловлю на себе её взгляд и сдерживаю желание выругаться себе под нос. Потому что так не смотрят коллеги, и представители министерства с «административным влиянием» так тоже не смотрят. Так смотрит женщина, которой показалось, что покусились на то, что она считает своим.

Вот только этого мне здесь не хватало!

Глава 4

— Давайте пройдёмся по процедуре, — на лице Ирины улыбка, по которой невозможно заподозрить злорадство... но и симпатию тоже. — Согласие на операцию. Время первого осмотра, ну, вы и сами всё знаете.

Мы в ординаторской, зашли туда сразу после того, как мать родильницы, добившись от «сотрудницы министерства» обещания, что ситуация будет всесторонне рассмотрена, немного успокоилась и пошла к мужу своей дочери.

Парень, кстати, уже немного очухался и ведёт себя вполне адекватно. Его тоже можно понять, ситуация из ряда вон. Но собрался же, взял себя в руки! А вот новоиспечённая бабушка явно хочет поскандалить.

Я поворачиваюсь к старшей акушерке.

— Все листы на месте, — кивает та. — Подпись роженицы, согласие на операцию при ясном сознании. Время осмотра зафиксировано, показатели давления снимались каждые пятнадцать минут.

— Вы приняли решение об экстренном кесаревом сечении? — Ирина смотрит на меня.

— Да, — киваю спокойно. — Альтернативы не было. Любая отсрочка — и мы бы получили судороги, кровоизлияние, печёночный разрыв. При такой коагулограмме вести роженицу в естественные роды слишком рискованно. Время работало против нас.

— Согласие получено в коридоре, — Ирина аккуратно пододвигает лист ко мне. — Вы подтвердите?

— Подтвержу, — слегка пожимаю плечами. — Пациентка была в ясном сознании, муж рядом. Устное объяснение рисков было произведено до подписи. Письменное — в листе. В экстренных случаях это допустимо.

— Пульс, давление — кто фиксировал?

— Старшая акушерка под моим контролем, — меня начинает утомлять этот «разбор полётов», но я держусь.

Всегда так было и будет. В моменте ты спасаешь жизнь… а потом начинаешь прикрывать свой зад бумагами и подтверждениями на каждое движение твоей руки. И я не против. В целом.

Я против цирка в коридоре родильного отделения. И громких слов пополам с угрозами.

А ещё в меня крючком впивается слово «довели» от матери роженицы.

Мы довели? Довели до чего? До тяжёлого гестоза?

Ловлю взгляд Константина, зашедшего в кабинет — он разговаривал с кем-то в коридоре. Ирина, увидев мужчину, тут же расправляет плечи, даже поза становится немного другой.

— Формально замечаний нет, — говорит уверенно, глядя на главного врача. — Но посмотрите сюда, — её ноготь утыкается в строчку протокола, и меня немного коробит от чересчур яркого красного оттенка.

Не для роддома цвет лака.

— У вас лист информированного согласия заполнен позже, чем нужно, — с удовлетворением произносит женщина. — Отметка времени стоит уже в операционной! Посмотрите, видите? Это повод для замечания.

Ну надо же! Нашла, до чего докопаться!

— Все риски были объяснены роженице до операции, — говорю, чувствуя, как напрягается челюсть. — Аля подписала бумагу своей рукой уже на столе, пока анестезиолог устанавливал мониторинг. И да, я поставила отметку о времени на том же листе, не открывая новый! Потому что не про бумагу думала, а про женщину.

— Ирина Сергеевна, — вмешивается Константин, — мы примем замечание. Но, по сути, всё сделано вовремя и верно, так ведь? А сейчас давайте не будем отвлекать коллег. Родственникам можно сказать, что я приму их завтра у себя. Думаю, если возникнут какие-то недопонимания, мы с вами обсудим их лично, чуть позже, — кивает и улыбается ей.

Чуть было не закатываю глаза, поймав на себе короткий торжествующий взгляд женщины. Ну что за битвы… Никогда я за мужчин не воевала и не собираюсь!

— Прекрасно, пойдёмте! Я сообщу родственникам, — Ирина кивает главврачу и элегантно выходит из ординаторской.

Вот и ладненько.

А я посижу.

Опускаюсь на стул, устало наблюдая, как рассасываются коллеги. Кидаю взгляд на часы — времени уже чёрт знает сколько.

— Лара? — негромкий голос, я поднимаю глаза. — Ты как? — негромко спрашивает Константин.

— Это моя работа, — слегка пожимаю плечами. — Тебе ли не знать.

— Я знаю, — он кивает, выглядит так, словно хочет сказать что-то ещё, но молчит.

— Идите уже руководить, Константин Альбертович, — изгибаю брови и пододвигаю к себе протокол, который нужно перенести в операционный журнал. — У вас там Ирина Сергеевна скучает. Не заставляйте девушку ждать.

— Она не девушка, — спокойно отвечает Константин. — И ждать я её не заставляю.

— Как знаешь, — киваю, не поднимая взгляда от бумаг. — Но, если не ошибаюсь, у вас там совещание намечалось. А я, в отличие от вас, не начальство, поэтому задержусь.

— Ты заведующая, — усмехается главврач. — Тоже начальство.

— Не такого уровня, — устало качаю головой.

Не уходит. Стоит, как обычно, молча. Тень от его плеч ложится на стол, и я чувствую её — физически. Даже не вижу, но ощущаю.

— Лара, — голос у него внезапно становится тише и… человечнее, что ли. — Ты тащишь всё на себе. Сутки дежурства, экстренная, разбор, сейчас ещё отчёты. Ты не железная.

— Спорный вопрос, — усмехаюсь, хотя внутри что-то отзывается, как со скрипом проворачивается ключ в проржавевшем замке. — За десять лет в роддоме я уже не уверена, что во мне остались хоть какие-то органические ткани. Одни нервы и кофе.

— И характер, — негромко добавляет мужчина.

— Ну, без этого в нашей работе нельзя, — пожимаю плечами. — Иди уже, Костя.

Он чуть морщится, когда слышит своё имя, но не поправляет. Только кивает и направляется к двери. Уже почти у порога оборачивается:

— Экспресс-анализы пришли только что, я проверил показатели, полагаю, завтра днём уже можно будет перевести её в обычную. Мальчик дышит сам. А замечание — всего лишь замечание. Не волнуйся.

— Я не волнуюсь, — отзываюсь, не глядя. — Это ты волнуешься.

— Возможно, — спокойно отвечает Константин и уходит.

Я остаюсь в тишине. Ручка царапает бумагу, но мысли не о цифрах, не о словах, не о сухом: «Условия — живой плод, температура тела… безводный период… комбинированный эндотрахеальный наркоз…»

Перед глазами всё ещё стоит та девочка с распухшими пальцами, растерянно крутящая, пытаясь снять, обручальное кольцо, её дрожащие губы.

И голос матери — это её колючее «довели».

Сколько раз за годы дежурств я слышала это слово. Всегда от тех, кто не понимает, как устроено женское тело, как внезапно оно может предать само себя. Никакие анализы, витамины, положительные мысли — ничто не гарантирует, что сосуд не лопнет, а печень не сорвётся под давлением. И каждый раз мы оказываемся виноваты.

А потом приходим в ординаторскую, садимся, пьём чай или крепкий кофе и пишем: решено ex сonsilium, родоразрешение путём операции кесарева сечения…

Когда я наконец разбираюсь со всеми бумагами и, с затёкшими пальцами и занемевшей рукой, выхожу в коридор, ночь уже такая глубокая, что кажется, как будто темноту даже лампа на столе не может рассеять. В приёмном полумрак, дежурная акушерка клюёт носом над очередной историей.

— Лизавета Максимовна, иди полежи часок, — говорю устало. — Я посижу.

— Так вы же после суток… — Лиза, которая тоже работает здесь уже года три, а то и четыре, встаёт и потягивается.

— После суток — это как после шторма, — усмехаюсь ей. — Качка закончилась, но сразу всё равно не уснёшь.

Отпустив акушерку, захожу в палату интенсивного наблюдения. Аля спит под капельницей, на мониторе ровные линии — давление по нижней границе нормы, нормально в её состоянии.

— Вот и молодец, — шепчу ей, поправляя край одеяла.

Рядом тихо пищит инфузомат. На подоконнике — игрушка, видимо, принесла мать. Маленький плюшевый жираф. Вообще-то это не разрешено, но я иногда смотрю на такое сквозь пальцы. Задерживаю взгляд на ярком оранжевом пятнышке, так не сочетающемся с обстановкой. Надо не забыть сказать, чтобы потом убрали...

— Лариса, — негромкий голос за спиной.

Оборачиваюсь — Семён. Белый халат нараспашку, волосы растрёпаны, видно, что тоже не спал.

— Опять не домой? — спрашивает, подходя ближе.

— А смысл? — пожимаю плечами. — Там тишина, а я её не люблю.

— Я бы сказал, ты её боишься, — произносит он спокойно. — Слишком много ночей после таких случаев.

— Не начинай, Сём, — морщусь, не желая говорить об этом.

— Не начинаю, — мягко улыбается мужчина. — Просто, если не хочешь домой, пойдём хоть в ординаторскую, я принесу кофе.

— Спасибо, но мне лучше здесь, — отказываюсь, кинув последний взгляд на пациентку, и выхожу из палаты.

Семён кивает, выходит следом за мной, но уходит не сразу. Смотрит на меня, покачиваясь с носков на пятки, потом тихо говорит:

— Знаешь, Ларис, ты всегда держишь всё под контролем. Может, иногда… хотя бы иногда! Стоит его отпускать? И я не про работу сейчас, — добавляет торопливо.

— Отпускать контроль иногда очень дорого стоит… всем вокруг, — отвечаю рассеянно, думая о своём.

Надо бы позвонить. И поехать. Уже две недели не была.

— Ты уже опять не со мной, — мужчина чуть недовольно роется в карманах, достаёт ручку. — Давай сразу подпишу, что там нужно.

— Здесь, — вздохнув, подсовываю ему истории.

— Ладно, созвонимся, — Семён кивает и уходит.

Смотрю ему вслед — видно, что раздражён. На секунду думаю: может, догнать, извиниться и сказать, что встречусь и поужинаю с ним?

И тут же понимаю — нет, не хочу. Когда тебе за тридцать, после суточного хочется не в ресторан и театр, на каблуках и в платье. А домой, сидеть под пледом в тёплой растянутой кофте и жевать что-нибудь дико вредное под какого-нибудь турецкого Серкана Болата… ну или ещё подо что-то, что там сейчас идёт из сериалов.

Вздохнув, собираю истории, убираю их со стола и усаживаюсь, впитывая в тишине звуки и запахи роддома. Это сродни медитации… которую благополучно прерывает ургентный звонок. И внизу в приёмном обнаруживается… естественно, ещё одна отслойка! Закон парных случаев в медицине никто не отменял.

В итоге к утру я уже измочалена окончательно.

Зато перед пятиминуткой в отделении, как всегда, без предупреждения, появляется Константин. Свежий костюм, ослепительно белый халат поверх… зараза такая!

— Как пациентка? — тут же уточняет у меня.

— Стабильна, — киваю устало, перед глазами всё плывёт. — Ферменты снижаются, давление держится.

— Ребёнок?

— Под наблюдением, но дышит сам.

— Хорошо, — мужчина задерживается на секунду, смотрит на меня. — Ирина звонила утром. Сказала, что формально всё закрыла. Замечание внесла только по времени подписи.

— Ну хоть что-то, — киваю. — А то я уже думала, что она выставит нас садистами.

— Она просто делает свою работу.

— Мы все делаем свою работу, — чуть морщусь. — Только итоги нашей работы — выписанные в удовлетворительном состоянии мама с ещё одним родившимся маленьким человеком. А итоги её работы — очередная папка с бумажками в шкафу.

— Не обесценивай, — мягко произносит Константин. — Нам нужны и папки с бумагами, сама знаешь. Без них, к сожалению, ни один родившийся маленький человек существовать не может.

— Возможно. Но сегодня мне важнее, что с девочкой всё в относительном порядке, — указываю на дверь палаты. — Всё остальное потом.

Он молчит, потом делает шаг ближе, и мне очень не нравится выражение его лица. Так и кажется, что сейчас заведёт разговор о том, что лучше бы не вспоминать.

— Лара…

— Не надо, — перебиваю, качая головой. — Если хочешь поговорить о пациентке — говори. Если о чём-то постороннем — сейчас не время.

— Я и не собирался, — спокойно отвечает Константин. — Хотя, если честно, всё это заставило вспомнить, почему мы с тобой когда-то были хорошей командой.

— Команда — это не семья, — выдыхаю, покачав головой. — В семье не пишут сопроводиловки к вымытой посуде и не подписывают протоколы.

— А иногда и пишут, — усмехается он, кинув на меня короткий взгляд. — Ты помнишь, как заставила меня написать объяснительную, почему я не вынул бельё из стиральной машинки, пока ты была на конференции? А когда вспомнил через пять дней, там уже всё плесенью покрылось.

Против воли слегка улыбаюсь. Мы оба замолкаем. За дверью тихо пищит монитор, где-то в коридоре звонит телефон.

Жизнь продолжается. И, может быть, в этом и заключается единственный смысл для нас обоих — работать вместе, когда рядом снова кто-то рождается, кто-то выживает, а кто-то... кто-то нет.

— Мне пора, — киваю наконец ему и торопливо иду к себе в кабинет переодеваться.

Но у двери сталкиваюсь с матерью Али.

— Вы… — она мнётся, смотрит на бейдж на моём халате. — Лариса Александровна, мы… я повела себя… чересчур резко. Не нужно было так. Простите. Мы все перенервничали.

— Это нормально в такой ситуации, — отвечаю спокойно. — Не переживайте.

— С внуком моим… всё ведь в порядке? — она сжимает руки. — И с дочкой?

— Неонатолог должен был с вами поговорить, — смотрю на неё вопросительно, но тут же добавляю: — В любом случае, если не успел ещё, то обязательно поговорит. Насколько я знаю, состояние ребёнка удовлетворительное. Аля… сейчас пока средней тяжести, но стабильна. Скоро переведём её из интенсивной в обычную палату. Не переживайте, — осторожно касаюсь ей плеча.

— Спасибо. Можно… — она сглатывает. — Можно я вас обниму?

Я киваю. Мы обнимаемся коротко, сухо, неловко, но потом женщина как будто выдыхает. А раз ей стало легче — значит, я сделала свою работу хорошо.

— Спасибо ещё раз, — она даже слегка улыбается. — Уж вы-то наверняка знаете, что такое эти мамы. Твой ребёнок — твой до конца, даже если она уже сама стала мамой.

— Так и есть, — киваю, чувствуя внезапно тяжесть в желудке. — Да, так и есть…

Мама Али прощается со мной, а я, переодевшись, выхожу из родильного отделения и иду было к своей машине. Но на полпути решительно останавливаюсь и достаю мобильный, чтобы вызвать такси.

Глава 5

Ехать довольно далеко, за город. Я, естественно, успеваю заснуть и не сразу просыпаюсь, когда такси тормозит.

— Доктор! Эй, доктор! Приехали! — только спустя несколько секунд до меня доносится голос таксиста.

— А-а, да… — хлопаю глазами, поёживаюсь от накатившего озноба. — Почему вы решили, что доктор? — задаю дурацкий вопрос, ещё не проснувшись окончательно.

— А вы меня не помните, случайно? — мужчина оборачивается, улыбаясь.

— Простите… — вглядываюсь в незнакомое лицо.

— Жена моя у вас рожала три месяца назад, — сообщает тот. — Операция была, вы как раз делали. И встретились потом и со мной, и с тёщей, всё так объяснили подробно, даже я понял, а я в этих ваших женских делах вообще по нулям! Тёща так вообще в восторге от вас осталась!

— Надеюсь, всё в порядке? — вспомнить его, конечно, не получается.

У меня таких операций… я и женщин-то далеко не всегда помню. А мужей — тем более. Не говоря уже о мамах рожениц. Что-то их в последние пару дней было больше чем обычно.

— Да, всё отлично, — таксист довольно кивает пару раз. — Такой бутуз уже вырос! Спасибо вам!

— Это хорошо, — устало улыбаюсь. — Это просто замечательно. Не за что. Передавайте привет жене, здоровья ей и малышу.

— Вас, может, подождать? — уточняет мужчина, кинув взгляд на здание, стоящее в глубине небольшого парка, за деревьями его почти не видно. — Вы ненадолго?

— Нет, я… какое-то время буду здесь, — качаю головой. — Спасибо вам.

Выхожу из машины и прохожу в ворота.

Сегодня хорошая погода, можно погулять, и в парке есть люди. Хотя, конечно, немного. Всё-таки будний день. В выходные народу больше.

Вздохнув, поднимаюсь на широкое крыльцо и толкаю дверь.

— Доброе утро, — здороваюсь со знакомой медсестрой, сидящей здесь же, за столом при входе.

— Ой, Лариса Александровна, здравствуйте, — кивает та. — Вы не предупреждали, что приедете.

— Да, я… спонтанно решила, — слегка улыбаюсь.

— А Ираида Максимовна про вас спрашивала, — доверительно сообщает мне женщина. — Она себя неплохо чувствует в последние дни. Но врач просил вам сообщить, если вы придёте, подойти к нему.

Киваю молча, настраиваясь. И, провожаемая взглядом, иду по знакомым коридорам к нужной двери. Медлю несколько секунд и, постучавшись, захожу внутрь.

— Явилась, — встречает меня надтреснутый старческий голос. — А чего не спустя месяц?

Пожилая женщина, сидящая у окна в инвалидной коляске с накинутым на колени пледом, смотрит на меня выразительным взглядом.

— Доброе утро, — спокойно улыбаюсь, делая вид, что не услышала претензии.

— Да где ж оно доброе, — вздыхает Ираида в ответ, покачивая головой. — Ты посмотри только на это! Мне жить осталось, поди, всего-ничего, а от самых близких ни жалости, ни сочувствия. Никто не звонит, не приходит, бросили меня все! Конечно, что старуху жалеть, кому старуха нужна… вот сами-то постареете, отольются вам мои слёзы, жизнь-то, она всё помнит, всё обратно возвращается, каждому по делам его…

Связная речь переходит в бормотание, и я прохожу вперёд, присаживаясь на стул напротив.

— Мы можем выйти погулять, — говорю мягко, ровным голосом. — Сегодня очень хорошая погода, прохладно, но солнечно. Подышим воздухом, походим немножко…

— Подышим, да, — рассеянно отзывается Ираида. — Я вчера гулять выходила. Медсестра помогала. Хорошая девочка, ты отблагодари её, отблагодари, не жалей денег, много ли они тут получают… за стариками-старухами ходят… раз уж родня не помогает, не навещает. Вот так в старости и остаёшься, чужим людям платишь за доброту…

— Конечно, отблагодарю, — соглашаюсь так же мягко, пропуская упрёки мимо ушей.

— Лишь бы деньги тебе тратить! — тут же хмурится женщина. — Никогда ты, Ларка, не умела нормально деньги считать! Да ещё и не свои деньги, мужа! Это всё ты, знаю я. Ты моего сына подговорила! Где Костя? Почему не приходит?

— Костя в командировке, — отвечаю машинально, как привыкла.

Она всё равно не вспомнит завтра названную мной причину, по которой её сын к ней не приходит. Как и не вспомнит уже, собственно, из-за чего он к ней не приходит… и, боюсь, не придёт.

— Не бережёт себя, — по-стариковски вздыхает Ираида, кидает на меня недовольный взгляд. — Всё ради твоих хотелок наверняка старается! Тебе ж всегда надо было, чтоб муж для тебя и то, и это… А сама-то, сама… Свекрови даже шоколадку не принесёшь…

— Ираида Максимовна, вы же знаете, что вам нельзя шоколад, — добавляю чуть укоризны в тон, хотя знаю, что она всё равно не среагирует.

Но в ситуации, когда человек уже давно живёт в своём вымышленном мире, лучше общаться с ним, как со здоровым, как будто ничего и не происходит. Любая попытка начать возражать, начать объяснять, начать хоть как-то пытаться вернуть его в реальность — только потратишь собственные нервы и время, да ещё и самого больного доведёшь. Либо расплачется, либо разозлится — ни один вариант ничего хорошего не даст. Поэтому я снова улыбаюсь, пропуская мимо ушей ворчание старухи.

— Пойдёмте погуляем, — поднимаюсь со стула. — Давайте я вас вывезу по пандусу, а на улице можно будет уже и встать, походить немножко.

— Ладно уж, — бурчит Ираида, но я вижу: она рада, что выйдет на улицу.

Иногда больше и не нужно.

Погода действительно сегодня отличная, небо растянуло окончательно, и меня в кои-то веки даже не напрягает сомнительная компания для прогулки.

— …а какой он был талантливый ребёнок, — фоном звучит голос Ираиды. — Слава богу, в меня пошёл, а не в отца — тому чего, тому лишь бы в гараж, лишь бы с мужиками выпить, все на нём ездили, ни характера, ни воли! Альберт, пока мы женаты были, хоть бы одну книжку прочитал! Никому не надо это было, кроме меня — на своём горбу книги из каждой командировки везла, не на юбки деньги тратила! Ну и что, ну и стояли они на полках, и где теперь те полки, Костя тоже хорош, весь в папочку своего…

Я даже не вслушиваюсь — привыкла, что она может начать предложение восхвалением сына, а закончить проклятиями ему же. Рассеянно думаю в основном о том, какие последствия могут быть у сделанного мне замечания — оно всё-таки официальное. Вспоминаю отслойку на прошлых сутках, Алю, других пациенток — всё крутится в уставшем, но не желающем прекратить работать мозгу.

Одна из проблем врача, когда он уходит после дежурства — сразу начинаешь думать, а всё ли ты сделала правильно?

Даже если на работе в моменте ты уверена в себе и в своём решении, в моменты отдыха не можешь не размышлять и не проигрывать случившееся заново у себя в голове.

Из мыслей меня вырывают резко и с кровью.

— Когда вы уже ребёнка заведёте, Лара! — недовольный голос свекрови. — Не молодеешь ведь, а часики-то тикают!

Сердце болезненно и коротко замирает в груди, а спустя секунду продолжает биться, словно ничего и не случилось.

Но солнечный день как будто становится пасмурным.

— Нам пора, Ираида Максимовна, — говорю негромко, берясь за ручки инвалидного кресла. — Мне… скоро на работу, да и с врачом ещё вашим нужно увидеться, поговорить.

— Ой, нашла с кем разговаривать, с этим неучем! — тут же сосредотачивается на своих проблемах свекровь. — Он во время последнего осмотра меня всю измучил! Я ж говорю ему — вижу я плохо! Прописал бы капли какие или ещё что! А ему подавай один аппарат, другой аппарат… — продолжает что-то бормотать, пока я везу её по скверу и затем закатываю кресло внутрь.

— Косте скажи, как вернётся из командировки, чтоб сразу приехал — да чтоб надолго, а не на полчаса, как ты!

— Конечно, я передам, — отзываюсь тяжело. — До свидания, Ираида Максимовна.

— Ой, всё! — отмахивается старуха. — Поди ещё и обед я из-за тебя пропустила!

— Нет-нет, — в палату заходит медсестра, улыбается мне. — Как раз через пятнадцать минут принесут. Давайте мы с вами пока давление померим.

Кивнув девушке, выхожу из палаты и иду в кабинет врача.

— Ухудшилось состояние, — говорит мне Олег Дмитриевич, пожилой массивный мужчина в очках, лысый, зато с будённовскими усами. — Для её возраста и степени заболевания она себя чувствует, конечно, неплохо. Но это неплохо — оно ненадолго.

— Какие прогнозы? — спрашиваю устало.

— Вы, Лариса Александровна, и сами знаете, в нашем деле всё бывает, — он пожимает плечами. — Но я бы сказал, до полугода. Возможно и больше. А может и нет.

— Спасибо, Олег Дмитриевич, — киваю врачу.

Попрощавшись, снова иду по направлению к палате, но на повороте в нужный коридор останавливаюсь.

Кажется, хватит с меня на сегодня. Смысл снова идти, прощаться и терпеть очередное недовольство…

И пока стою на месте, не сразу понимаю, что до меня доносятся голоса.

— Удивительно вообще! Ведь и не дочь, невестка всего лишь, и та её только и делает, что ругает… А ходит как по расписанию, даже чаще! А сын-то у неё почему не является?

«Просто уйди», — говорю себе.

Не слушай. Ну какая разница, о чём сплетничают медсёстры? Они просто думают, что всё обо всех знают. «Такая работа», как говаривала небезызвестная Верочка, героиня старого советского фильма — только та была секретаршей.

Ну вот, в больнице медсестра — особенно старшая — кладезь информации. Да и остальные чаще всего любительницы поразносить сплетни.

Но всё же стою на месте, прислушиваясь, с каким-то болезненным любопытством ожидая ответа.

— Сын… — вздыхает одна из медсестёр, — сама знаешь, сыновья — дело такое… не зря говорят, что матери любят больше сыновей, но ближе им всё равно дочери. Природой так задумано. Женщина женщину всегда быстрее поймёт. Может, и любить не будет — но поймёт. Я особо не в курсе, что там у них приключилось, но сын у неё какая-то крупная величина в нашем деле.

— Врач? Серьёзно? — недоверчиво переспрашивает вторая. — Так тем более должен был хотя бы приглядывать за матерью!

— Трагедия там случилась в семье, — вздыхает первая, понижает голос. — Вроде как ребёнка они потеряли… хотя я не уверена. Может, беременность прервалась на позднем сроке. И развелись после этого. И… не хочется мне кого-то обвинять, но… знакомая мне одна шепнула, что не просто так это произошло.

— Ты что, — шепчет вторая. — Хочешь сказать, что свекровь… постаралась?! Так там должна была невестка тогда её возненавидеть! А в итоге сын отношения порвал?

— Не знаю я, — немного раздражённо отзывается первая. — Может, вообще всё враньё! Может, и не было ничего такого! Сама знаешь Ираиду Максимовну! Её же дольше получаса выносить невозможно. А мужики в этом смысле пол скорее слабый, чем сильный. И вообще, давай, заканчиваем трепаться, лекарства разносить пора!

До меня доносится лёгкий шум шагов, я разжимаю стиснутые в кулаки пальцы, выдыхаю и понимаю, что практически не дышала всё это время. Сглатываю горечь, скопившуюся во рту.

Ну что ж… Намешали, конечно, выдумку вместе с правдой, всё в кучу… Но так и бывает, когда один шепнул, другой приукрасил, третий приврал.

Спокойным шагом выхожу из-за угла, прощаюсь с девушкой, сидящей на выходе, и с охранником — и несколько раз глубоко вдыхаю, оказавшись на улице. Словно прочищаю мозги, отравленные атмосферой здания.

Вот вроде бы хорошее место, и уход там отличный — это не муниципальные дома престарелых, где вообще ад кромешный — а всё равно словно давит что-то на психику. Стены как будто пропитаны старостью, одиночеством…

Выдумываешь ты, Лара, думаю устало. Просто несколько последних дежурств выдались слишком тяжёлыми. Надо выспаться! Отдохнуть нормально!

Программу минимум я выполняю на полную катушку. Сплю чуть ли не сутки — повезло, что в родильном в это время не происходит никаких форс-мажоров. А если какие и случаются, то, к счастью, ответственные дежуранты и ординаторы справляются сами, без моего участия. Выспавшись, даже выбираюсь в ресторан поесть! Одна!

Ну, на самом-то деле просто еды дома нет… а готовить на себя одну мне не хочется.

Я даже думаю, не позвонить ли Семёну — может, он бы присоединился. Но почти сразу отметаю эту мысль. Мне хочется просто побыть одной.

Зато в свой следующий рабочий день появляюсь в отделении отдохнувшая и в хорошем настроении.

— Доброе утро, Лариса Александровна, — улыбается мне старшая акушерка.

— Доброе, доброе, Марина Анатольевна, — киваю с улыбкой в ответ. — Ну что тут у нас?

— Санэпидстанцию ждём сегодня во второй половине дня, — напоминает мне женщина.

— Чёрт, точно, — с досадой прищёлкиваю языком. — За полтора часа не забудь санитаркам распоряжение дать, чтоб все оперблоки отмыли и закрыли!

Очень надеюсь, что к нам в этот момент не поступит какая-нибудь очередная отслойка или гестоз, думаю про себя.

— Конечно, я уж всё сказала всем, — спокойно кивает Марина.

— Отлично, я в ординаторскую зайду, потом к себе, — в голове у меня уже только работа.

В ординаторской, куда открываю дверь спустя минуту, всё привычнее некуда. В углу спорят неонатолог и один из дежурных. По размахиванию руками и накалу понимаю, что обсуждают какой-то очередной футбольный матч. Старший ординатор, Софья Андреевна, вещает что-то об очередном протоколе применения антибиотиков двум врачам, одна из которых кивает, а второй зевает втихомолку. Третий вообще сидит в углу, откинувшись на стуле, вытянув и скрестив ноги, и клюёт носом, похрапывая. Ну, отрубиться на несколько минут после суток — святое дело.

— Лариса Александровна, — первой меня замечает как раз старшая.

— Софья Андреевна, зайдите ко мне минут через десять и захватите истории родов за вчерашний день, — прошу её негромко.

— Да, конечно, — та кивает. — Лариса Александровна, а вас Денис Аркадьевич спрашивал.

Киваю, скривившись про себя.

Какого чёрта от меня начмеду по хирургии понадобилось? Всё-таки решил какой-нибудь гадостью ответить на тот мой выпад, после представления главврача?

— Спасибо, — говорю вслух. — Загляну в хирургию.

Потом. Попозже. А может, вообще завтра!

Но, к сожалению, столкнуться с хирургом приходится значительно быстрее, чем мне бы хотелось.

Глава 6

Я даже не успеваю сделать шаг к своему кабинету, как натыкаюсь на Дениса Аркадьевича практически нос к носу. Он стоит в коридоре так, словно ждал меня специально, на лице улыбка — но такая, глядя на которую хочется скривиться. Вот умеет же смотреть так... липко, что чувствуешь себя не в своей тарелке. Как будто тебя уже на чём-то поймали, а ты пока ещё не в курсе.

— Лариса Александровна, — произносит начмед громко, так, чтобы услышали те, кто торчит в ординаторской, — доброе утро. Как отдохнули? Нервишки пришли в норму после… насыщенных дней?

Очень хочется закатить глаза, но я киваю, не выказывая ни малейшей реакции на его слова.

— Доброе, Денис Аркадьевич. Если вы по делу — говорите, у меня на сегодня график плотный.

— По делу, разумеется, — мужчина наклоняется ко мне, понижает голос, но так, что всё равно всем слышно, если чуть прислушаться. — Вас к Константину Альбертовичу вызывают. Срочно.

— Что случилось? — спрашиваю спокойно, хотя внутри что-то поджимается.

В нашей работе срочно бывает только двух видов: либо поступило что-то сильно кровавое, либо пришла дрянная бумажка. И второе чаще всего поганее первого.

— Жалоба, — с ленцой сообщает начмед, демонстративно стряхнув пылинку с рукава. — От родственников. Сами понимаете, министерство на ушах. А тут ещё СЭС сегодня. Плюс у вас, как мне доложили, снова всё на соплях держится: люди, ставки, анестезиологи… в общем, комплексный подход.

Мне хочется усмехнуться. Комплексный подход — это он сейчас про что? Про то, что собирается под шумок укусить меня побольнее и оттяпать ещё кусок от и без того еле дышащего родильного отделения?

— Жалоба по какой пациентке? — уточняю спокойно.

— О, — Денис Аркадьевич делает вид, что удивлён моему интересу, — а вы не догадываетесь?! Та самая с хэлп-синдромом, ваша звёздочка! Мама записывала всё на телефон, вы же в курсе. Прелестная женщина, кстати, очень… настойчивая. Такие умеют добиваться своего.

Я медленно вдыхаю и так же медленно выдыхаю. Значит, мама, несмотря на наш разговор потом в коридоре, всё-таки посидела, подумала, а может, и накрутила себя — да и пошла жаловаться.

— И что от меня требуется? — спрашиваю, глядя мужчине прямо в глаза.

— Приказ, объяснительная, пакет документов, — перечисляет он, явно наслаждаясь каждым пунктом. — И, конечно, комментарии заведующей. Вы же у нас лицо отделения.

«Лицо отделения». Ага. Которое так удобно подставлять, когда надо отбиваться.

— Прекрасно, — киваю ему. — Спасибо, что передали. Я возьму нужные листы и поднимусь.

— Вот и правильно, — он снова улыбается, уже почти по-дружески. — А то знаете… новый главврач, новые правила. Константину Альбертовичу сейчас важно понимать, кто умеет работать в команде, а кто привык… огрызаться.

Сволочь!

Я делаю шаг в сторону, давая понять, что разговор окончен.

— Денис Аркадьевич, — произношу ровно, — в команде работают. А не устраивают засаду в коридоре. Хорошего дня.

И прохожу мимо, не ускоряя шаг, хотя хочется перейти на бег и стукнуть дверью кабинета так, чтобы стекло звякнуло.

В кабинете Софья Андреевна уже ждёт с историями, но, увидев моё лицо, молча протягивает папку и даже не спрашивает лишнего.

— Мне нужны копии по той девочке, Алевтине, — уточняю фамилию. — Журнал давления, листы магнезии, протокол операции, консилиум. Всё, полностью.

Софья кивает, не задавая вопросов, и уже через минуту я держу в руках толстую стопку бумаги, которая по весу ничуть не легче живого ребёнка.

Вот только ребёнка ты помогаешь родить, чтобы спасти, думаю философски. А бумаги — чтобы потом доказать, что ты спасала.

У кабинета главврача Ира — секретарь — смотрит на меня с тем выражением, какое обычно бывает у людей, внезапно оказавшихся между молотом и наковальней и не понимающих, как им отсюда теперь выбираться.

— Лариса Александровна, — шепчет она, — там… ну… Ирина Сергеевна тоже.

Я киваю. Ну конечно. Кто бы сомневался.

— Ничего, — говорю так же тихо. — Я пройду.

«Ты не пройдёшь!» — внезапно встаёт перед глазами кадр из кинофильма, и я с трудом сдерживаю неуместный смешок.

Это точно нервы.

Константин сидит за столом, перед ним лежит раскрытая папка, рядом ноутбук, он хмуро переводит взгляд с одного на другое. Ирина Сергеевна устроилась сбоку, как на прошлой встрече, вглядывается в экран планшета, на котором открыт какой-то документ, постукивает ручкой по столу.

Денис Аркадьевич, разумеется, тоже уже здесь. Как же нам справиться без начмеда по хирургии, который так умеет «работать в команде». Стоит чуть в стороне с таким видом, словно случайно тут оказался, но на лице предвкушение. Такое, которое очень хорошо иллюстрируется фразой «сделал гадость — на сердце радость».

— Лариса Александровна, — Константин кивает мне, — проходите. Спасибо, что так быстро.

Я сажусь, удерживая на лице нейтральное выражение.

— Это все документы по пациентке, — кладу на стол и пододвигаю вперёд папку. — Осмотр, показатели, назначение магнезии, решение об экстренном кесаревом, протокол операции, согласие, отметки времени.

Ирина Сергеевна тут же тянется к бумагам.

— Здесь есть расхождение по времени, — произносит она, не глядя на меня. — Мы это уже фиксировали.

— Фиксировали, — спокойно соглашаюсь. — И я уже объясняла, почему отметка проставлена в операционной. Риски озвучены до вмешательства, пациентка была в сознании, подпись стоит.

— Жалоба касается не только времени, — вмешивается Денис Аркадьевич, сладко улыбаясь. — Там новая жалоба от матери. И ещё формулировки про давление, хамское отношение персонала и угрозы, что пациентка могла потерять ребёнка.

Я перевожу взгляд на Костю.

— Я говорила о рисках, — отвечаю ровно. — Это не угрозы, а информирование. Хэлп-синдром не лечится дыхательной гимнастикой.

Константин слегка кивает, я ловлю его короткий взгляд и слегка расслабляюсь. Потому что узнаю того Костю, которого так хорошо знала раньше — того самого, который в операционной считывает ситуацию быстрее, чем другие успевают глазом моргнуть.

— И всё же, Константин Альбертович, — противно тянет начмед, но главврач перебивает:

— Я вчера был рядом с Ларисой Александровной, Денис Аркадьевич. Так что давайте сам выскажусь по существу.

Хирург недовольно поджимает губы, но кивает.

— Ирина Сергеевна, — говорит Константин спокойно, — медицинская часть вопросов здесь закрыта. Решение было правильным, это подтверждают клиника и лаборатория. Дальше мы разбираем коммуникацию и документы.

Она приподнимает бровь, ей явно не нравится, что он очерчивает для неё границы, за которые нельзя выходить.

— Коммуникация — это тоже немаловажно, — произносит мягко. — Особенно когда родственники ведут запись. Сейчас всё стало… намного прозрачнее, знаете ли… Стоит записи попасть, например, в интернет, и залететь на пару миллионов просмотров…

— Согласен, — так же мягко отвечает Константин. — Поэтому я предлагаю следующее, — поворачивается ко мне. — Лариса Александровна, вы пишете короткую служебную записку: описание случая, обоснование тактики, отдельной строкой — почему отметка времени стоит там, где стоит. Я приложу её к официальному ответу на жалобу.

Я киваю. Это честно и по делу.

— Второе, — продолжает он и бросает взгляд на Дениса Аркадьевича, — у нас остаётся системная проблема: анестезиологическое обеспечение родильного отделения.

Денис Аркадьевич мгновенно напрягается, выпрямляется, словно его током шибануло.

— Константин Альбертович, — начинает высокомерно, — вы же понимаете, что хирургия…

— Я понимаю, — обрывает Константин спокойно, но таким тоном, который не подразумевает возражений в ответ. — И поэтому я сегодня подписываю приказ о выделении дежурного анестезиолога по родильному отделению с ночным графиком, через совместительство и перераспределение нагрузки. В экстренных случаях — приоритет акушерства фиксируется отдельно. Если не сделаем этого сейчас, то в будущем получим катастрофу, без вариантов. И тогда объясняться придётся уже не с нервной мамой пациентки, а с прокуратурой.

Ирина Сергеевна слегка улыбается. А Денис Аркадьевич бледнеет.

— Это невозможно без согласования, — выдавливает он. — У нас штат тоже не резиновый...

— Вот именно, не резиновый! — кивает Константин, глядя ему в глаза. — Поэтому мы перестанем скрывать, что у нас всё держится на скотче и синей изоленте, а начнём нормально работать! И перестанем перекладывать риски на заведующую родильным отделением!

Мне становится тяжело дышать. Хочется закусить губу, хочется улыбнуться, но я умудряюсь удержать лицо. Не знаю, поддерживает он меня сейчас, потому что я действительно права, или потому что я — это… я.

Очень надеюсь, что первое.

Очень надеюсь.

И не могу выкинуть из головы мысли о втором.

— Вопросы по жалобе я возьму на себя, — заканчивает Константин. — Ирина Сергеевна получит официальный ответ от больницы. Пациенты получат официальное извинение от меня, как от руководителя лечебного учреждения. Денис Аркадьевич, вы обеспечиваете выполнение приказа по анестезии. Лариса Александровна, от вас — записка и внутренний разбор по коммуникации с родственниками, чтобы исключить подобные формулировки в будущем.

«Исключить формулировки», — эхом повторяю у себя в голове.

Прекрасно. Спасай жизнь — и думай, как звучат твои объяснения. Не слишком ли жёстко для обидчивых родственников.

И всё же… всё же он меня прикрыл.

Я встаю, собираю бумаги и киваю.

— Сделаю.

И, уже выходя, слышу за спиной голос Ирины Сергеевны:

— Константин Альбертович, вы, как всегда, слишком… прямолинейны. Или Лариса Александровна для вас…

Хлопок двери заглушает последние слова.

Жаль. Было бы любопытно услышать, что именно она сказала. Но вместо этого я наблюдаю вышедшего следом за мной разъярённого хирурга.

— Решили, что всё можете? — цедит мужчина.

Окидывает меня презрительным взглядом с головы до ног и гордо удаляется, не дождавшись моего ответа.

Хотя я и не собиралась отвечать. Во-первых, бесполезно. Во-вторых… здесь достаточно «во-первых». Глубоко вздохнув, разворачиваюсь в противоположном направлении.

В коридоре меня догоняет Софья Андреевна.

— Лариса Александровна, — быстро говорит ординатор, — СЭС приехали. Раньше, чем мы ждали. Они уже на посту.

Конечно. Естественно. Если уж неприятности — то сразу скопом. Вот и санэпидемстанция подсуетилась.

Я на секунду закрываю глаза, представляя, как собираю по собственному организму все силы и концентрирую их где-то в центре солнечного сплетения. Дурацкий аутотренинг, но немного помогает.

— Марину Анатольевну ко мне, — говорю спокойно. — И старшую медсестру тоже. Оперблок закрыть, если ничего экстренного нет. Журналы дезинфекции — на стол. Перчатки, маски — чтобы у всех были. И не мозольте глаза, бога ради.

Софья кивает и уносится.

Я иду по коридору быстрым шагом, по дороге успеваю поймать несколько взглядов от коллег — от любопытных до осторожных.

Возле поста медсестры действительно стоят двое: женщина в строгом костюме и мужчина с папкой, оба с тем самым, знакомым, типичным выражением лиц проверяющих — непоколебимой уверенностью, что им все вокруг должны. Априори.

— Добрый день, — говорю ровно. — Лариса Александровна, заведующая отделением.

— Проверка по плану, — женщина протягивает удостоверение. — Начнём с оперблока и обработки, затем документация, потом палатный фонд.

— Конечно, — киваю спокойно. — Пойдёмте, я вас сопровожу.

И тут, как назло, из-за угла в очередной раз появляется начмед по хирургии. Да ё-моё, мёдом ему намазано тут, что ли?! Или так хочет убедиться, что на меня снова наедут по каком-нибудь поводу?

Не позволяю себе эмоции. Не на работе — особенно когда это работа с административным аппаратом, а не с пациентками.

Всё равно ведь придерутся. Как оно всегда и бывает.

А мы справимся и будем работать дальше.

Поэтому разворачиваюсь к проверяющим и открываю перед ними дверь в коридор оперблока.

— Прошу.

Веду их по коридору оперблока, держу на лице спокойное и деловое выражение. Женщина в костюме идёт впереди, мужчина с папкой — чуть позади, уже записывает что-то, даже не глядя на меня, как будто я для него не человек, а штатная единица в отчёте.

— Оперблок сегодня работал? — спрашивает женщина, не оборачиваясь.

Как же её зовут-то? Я в документы посмотрела, а увидеть не увидела…

— Экстренная была двое суток назад, — отвечаю ровно. — Сегодня плановых нет, всё закрыто на обработку, как положено.

— Журнал обработки, — следующая сухая фраза.

— Сейчас принесут, — киваю и боковым зрением замечаю, как из-за угла почти бежит Ярослава Владимировна, старшая медсестра, с папкой в руках. Молодец, сориентировалась.

— Добрый день, — спокойно улыбается медсестра, подойдя к проверяющим. — Журналы, температурный режим, дезрастворы, расходники. Всё здесь.

Мужчина берёт папку, листает, хмыкает, делает пометку. Женщина тем временем уже заходит в предоперационную, оглядывается, словно ищет к чему прицепиться.

— Стерильная зона разграничена? — голос у неё такой, словно правильный ответ ей не нужен.

— Разграничена, — отвечаю и показываю разметку, дверь, таблички, маршрутизацию.

Ярослава Владимировна подхватывает разговор уверенно, без суеты, давая мне возможность немного перевести дух. Старшая медсестра у меня — золото, и не потому что умеет угодить, а потому что знает каждую бумажку в отделении так же хорошо, как я знаю каждую вену на перерастянутой матке.

— А вот это что? — женщина резко останавливается у стеллажа, тянется к коробке с одноразовыми халатами. — Дата вскрытия где?

Я делаю шаг ближе, успеваю увидеть: наклейка есть, но подпись смазана, как будто писали на бегу.

— Ярослава Владимировна, — тихо говорю, не меняя выражения лица. — Это чьё?

— Смена ночная, — так же тихо отвечает она, и у неё на секунду вздрагивает в нервном тике щека. — Я разберусь.

— Разберётесь сейчас, — сотрудница СЭС смотрит на нас, чуть прищурившись. — Я фиксирую.

Я киваю, не пытаясь спорить. Первое замечание, маленькое, противное, но абсолютно реальное. Такое никак не влияет на пациентов, зато с успехом треплет нервы всем нам.

— Мы внесём корректировку и проведём внеплановый инструктаж по маркировке вскрытия расходников, — говорю сразу.

Мужчина делает ещё одну пометку и впервые поднимает на меня глаза.

— Инструктаж оформите отдельным листом, — говорит почти нейтрально. — Подписи персонала.

— Оформим, — отвечаю, позволив себе короткую улыбку.

И в этот момент за моей спиной слышится знакомое, чересчур громкое:

— О, какая честь! Проверка у нас, значит?

Денис Аркадьевич. Тьфу, вашу ж хирургическую маму! Он стоит у двери оперблока, и на лице у него сияет забота о санитарном благополучии всего человечества.

— Денис Аркадьевич, — говорю ровно, не поворачиваясь к нему полностью. — Мы проводим плановую проверку. Не мешайте, будьте добры.

— Да что вы, я же помочь хочу, — он делает шаг ближе и сразу показывает пальцем на сторону коридора. — А вы в курсе, что у вас в интенсивной игрушки на подоконнике стоят? Плюшевые, — добавляет со значением, глядя на проверяющих. — А это, насколько мне известно, запрещено.

У меня холодеет в груди, когда я понимаю, о чём он. Чёртов жираф! Тот самый, про которого я ещё думала напомнить, чтобы его убрали... и забыла, забегалась... Тот жираф, которого принесла мать Али. А потом написала на нас жалобу.

Глава 7

— В интенсивной терапии? — сотрудница сразу оживляется, словно ей наконец подкинули добычу. — Пойдёмте.

— Пойдёмте, — киваю и заставляю себя двигаться спокойно. — Только учтите: там пациентка после тяжёлого хэлп-синдрома, состояние стабильное, но палата режимная. Маски и халаты обязательно.

— Да-да, абсолютная правда, — Денис Аркадьевич улыбается, вроде как подтверждая мои слова, но в этой улыбке нет ни грамма желания помочь.

Там одно удовольствие от того, что он попал в цель.

В палате интенсивной терапии тихо, Аля спит. Я на секунду задерживаю взгляд на её лице, потом на мониторах, по отработанной привычке проверяя показатели, но быстро возвращаюсь в «шкуру» заведующей.

Жираф действительно стоит на подоконнике. Мягкий, оранжево-жёлтый, с глупыми пластиковыми глазками. И понятия не имеет, что сейчас станет причиной служебной проверки.

— Это что? — сотрудница СЭС смотрит на несчастного жирафа так, как будто это биологическая бомба.

— Игрушка, — отвечаю ровно. — Принесли родственники. Правилами это запрещено. Мы уберём.

— Почему не убрали сразу? — её тон становится жёстче.

— Потому что в момент экстренного кесарева и послеоперационного ведения у меня приоритет — давление пациентки, коагулограмма, риск кровотечения и жизнь ребёнка, — отвечаю ровно, смотрю на неё прямо, не отводя глаз. — Игрушка не являлась фактором, влияющим на исход дела, но да, это нарушение режима. Сейчас исправим.

— Уберите немедленно, — командует она. — И зафиксируйте актом! В присутствии старшей медсестры.

— Ярослава Владимировна, — отрываю взгляд от проверяющей, обращаюсь к медсестре, зашедшей в палату за нами, — акт сделайте. Игрушку — в пакет, утилизация как предмет из режимной зоны.

Старшая медсестра кивает, уже достаёт перчатки. Денис Аркадьевич стоит у двери и наблюдает так, словно смотрит занятную пьесу, который сам же и заказал.

— Отлично, — женщина удовлетворённо кивает. — Дальше документация по интенсивной. Журналы кварцевания, дезобработки, контроль температуры.

— В ординаторской, — отвечаю, позволив себе чуть-чуть выдохнуть. — Пройдёмте.

Мы выходим в коридор, и я чувствую, как челюсть сводит от напряжения. Отвратительные ощущения, честно говоря. Я злюсь на себя за то, что упустила момент с игрушкой, на чёртова начмеда, который преподнёс этот факт проверке на блюдечке, да и на проверяющих тоже злюсь... но и демонстрировать это не могу.

— Лариса Александровна, — негромко говорит Ярослава Владимировна мне в спину, — я всё подтяну. Не переживайте.

— Всё в порядке, — киваю ей, отвечаю так же тихо.

Не в порядке, конечно, но разнос своим я тоже устрою позже и отдельно, а не сейчас. Ловлю ехидную усмешку начмеда по хирургии, который сворачивает в соседний коридор, и прикусываю язык — так хочется сказать ему вслед какую-нибудь гадость.

В ординаторской проверяющие рассаживаются, мужчина листает журналы, женщина задаёт привычные и знакомые вопросы. Я отвечаю быстро и по делу, стремясь закончить это всё поскорее. И где-то в середине этого бумажного ада у меня вибрирует телефон в кармане халата.

Старшая акушерка.

Я смотрю на экран и мгновенно понимаю: если Марина звонит во время проверки — значит, не просто так.

— Простите, — говорю проверяющим, уже поднимаясь. — У меня ургентная ситуация, я должна ответить.

Мне явно хотят возразить, но я уже прижимаю телефон к уху.

— Лариса Александровна, — голос Марины ровный, но напряжённый, — у нас в приёмном поступление. Кровотечение. Роды на дому, третьи. Давление падает.

У меня внутри всё замирает.

— В оперблок готовьте, — говорю чётко. — Анестезиолога срочно. Кровь заказывайте. Я бегу.

Поднимаю взгляд на проверяющих.

— У нас экстренная ситуация, — произношу спокойно. — Я сейчас ухожу в операционную. Старшая медсестра продолжит сопровождение и предоставит все документы. Это допустимо, потому что я отвечаю за пациента.

Сотрудница открывает было рот, но закрывает его, потому что даже ей сложно спорить с экстренной ситуацией в роддоме. Её спутник только кивает, он явно видел такое много раз. Вообще он как будто поспокойнее и… поопытнее своей коллеги.

И тут в дверях ординаторской появляется Константин.

Он смотрит на меня, на проверяющих, на Ярославу Владимировну с уже дёргающимся глазом, и всё понимает за секунду.

— Лариса Александровна идёт на экстренную, — говорит спокойно, но так, что спорить невозможно. — Я, как главный врач, остаюсь с вами. Продолжим. Все вопросы по документации — ко мне и к старшей медсестре.

Удивлённо смотрю на Константина. Чтобы главврач занимался представителями СЭС, которые пришли по душу роддома?! Но мужчина смотрит на меня, и во взгляде только чуть хмурая, спокойная сосредоточенность и понимание ситуации. Без слов кивает, я киваю ему в ответ и вылетаю из ординаторской.

В приёмном пахнет железом. Кровь всегда пахнет одинаково, вне зависимости от того, в каком отделении ты её видишь, и я ненавижу себя за то, что у меня на такие вещи нюх.

Каталка стоит поперёк коридора, над ней суетятся Марина Анатольевна и дежурный врач. Женщина на каталке бледная до синевы, губы серые, глаза полуприкрыты. Простыня под ней мокрая и уже пропиталась насквозь, кровь капает на пол, натекла приличная лужа.

— Роды на дому, — быстро докладывает мне Марина. — Третьи. Это она сказала. Пуповина обрезана чем-то… не спрашивайте. Послед не вышел полностью. Они тянули. Кровило с самого начала, но ждали, пока само остановится. Привезли только когда она упала в обморок и ливануло.

«Ждали, пока само остановится». Отлично. Всё как мы любим.

— Ребёнок где? — спрашиваю на ходу, уже надевая перчатки.

— У неонатологов, — акушерка поджимает губы, мы обмениваемся взглядами.

Похоже, всё плохо.

— Давление?

— Семьдесят на сорок, — отвечает анестезиолог, тот самый худой из хирургии. — Пульс сто сорок. Вена одна держится, вторая валится. Я уже поставил катетер, но нужен второй доступ, лучше центральный. Кристаллоиды пошли. Кровь заказали.

— Матка? — киваю дежурному.

— Атония, — короткий ответ. — Реагирует плохо. Подозрение на остатки плацентарной ткани.

— В операционную, — командую резко. — Живо!

Нами сейчас двигает одна цель — успеть. В такие моменты отделение работает, как единый организм: каждыйподхватывает и подстраховывает другого, никто не задаёт лишних вопросов, потому что все и так знают, что поставлено на карту.

В операционной лампы вспыхивают в первый момент чересчур ярко, режут глаза. Анестезиолог уже ставит центральный доступ, старшая акушерка готовит утеротоники, медсестра разворачивает набор.

— Окситоцин идёт, — докладывает Марина.

— Готовьте на ручной контроль полости матки, — бросаю ассистенту. — И зовите операционную сестру — мне нужен инструментальный набор.

Женщина стонет под наркозом, пока её вводят в общий: с такими показателями и с таким объёмом кровопотери не до разговоров.

— Начали, — говорю и кладу ладонь на низ живота.

Я работаю быстро: ручной осмотр — аккуратно, но без сантиментов. И почти сразу чувствую то, чего не должно было там оставаться: мягкие, рыхлые остатки плаценты, которые не дают матке сократиться.

— Есть ткань, — говорю коротко. — Удаляю.

— Давление падает! — резкое от анестезиолога. — Пятьдесят на тридцать!

— Кровь! — не отвлекаясь от пациентки, повышаю голос. — Где кровь?!

— На лифте! — кричат в ответ.

Мы все понимаем, ждать нельзя.

— Баллон! — командую негромко. — Тампонада!

Акушерка подаёт, я ставлю баллон, заполняю, чувствую сопротивление — матка хоть немного начинает отвечать.

— Кровь пришла! — наконец, как музыка.

Пакеты красного и плазмы кладут на стойку, капают быстро. Анестезиолог выдыхает, но ненадолго.

— Держится… — бросает он. — Держится чуть лучше. Шестьдесят пять на сорок.

— Держи, — бормочу себе под нос, хотя пациентка, конечно, никак не может меня слышать. — Держи, девочка, давай...

Мы выходим на ту тонкую грань, когда «ещё чуть-чуть» отделяет живую женщину от страшной статистики. Все мы ненавидим эту грань. И всё равно каждый раз снова встаём на неё. Потому что больше некому.

— Кровит меньше, — наконец говорит Марина.

Я кидаю взгляд на пол. Да. Лужа больше не прибывает с такой скоростью. Матка начинает каменеть, не сразу, как будто через силу, но начинает.

— Хорошо, — выдыхаю, чувствуя, как стекает с шеи на ключицу, щекоча кожу, капелька пота. — Мониторинг. Переводим в реанимацию. Наблюдение, контроль коагулограммы, гемоглобин каждые… — запинаюсь на секунду, потому что в голове пустота. — Каждые… по протоколу. Марина, сама знаешь.

— Знаю, — отвечает она мягко, как будто понимает, что у меня сейчас вырубается батарейка.

Я мою руки слишком долго, словно вода может смыть не только кровь, но и бешеное напряжение, сконцентрированное сейчас внутри меня. Переодеваюсь на автомате. Помыться бы... В коридоре мелькают лица, кто-то что-то говорит, но слова пролетают сквозь сознание, не цепляясь.

Когда наконец дохожу до своего кабинета, мир вокруг становится вязким. Ноги как чужие, руки словно оттягивают вниз плечи. Я толкаю дверь, захожу внутрь — и только тогда позволяю себе выдохнуть.

Тишина. Тёплая, кабинетная, обманчиво спокойная. И я почти благодарна ей… пока не понимаю, что она не пустая.

В полумраке у окна стоит Константин.

Я не заметила его сразу. Он не двигается, никак не обозначает своё присутствие — просто ждёт.

— Ты… — вырывается у меня, и голос звучит странно, как чужой. — Ты что здесь делаешь?

Делаю шаг к столу, чтобы сесть, но ноги вдруг подгибаются, пол уходит куда-то в сторону, и я почти теряю равновесие.

И в ту же секунду он оказывается рядом.

Руки — сильные, уверенные — ловят меня так быстро, что я даже не успеваю испугаться. Ладонь на моей спине, другая — на локте, и я оказываюсь прижата к нему вплотную.

— Тише, — говорит мужчина низко, почти шёпотом. — Тише. Дыши.

Я хочу оттолкнуть его. Хочу сказать, что мне не нужна его помощь. Что я и сама справлюсь. Но не могу. Потому что в этот момент… понимаю, что не справлюсь. Я и правда не смогу удержаться на ногах.

А он крепкий, как стена, которая не даст упасть.

— Ты… — пытаюсь снова, и на секунду становится смешно, что у меня даже ругаться сил нет. — Ты должен быть… с СЭС…

— Я был, — спокойно отвечает Константин, не отпуская меня. — Они ушли. Документы приняли. Замечания мелкие, не переживай. Игрушку ты убрала?

Я хрипло усмехаюсь, но звук выходит каким-то жалким.

— Убрала. Жираф уничтожен. Министерство может спать спокойно.

Он не улыбается дурацкой шутке. Только крепче прижимает меня, словно проверяет: не отключусь ли.

— Ты чуть не упала в обморок, Лар. Так нельзя, ты себя загоняешь.

— Я же в сознании, — говорю упрямо, крепче вцепляясь пальцами в его халат, в тот же момент понимаю, за кого цепляюсь, и старательно выпрямляюсь, точнее, пытаюсь выпрямиться и встать ровно. — Просто… устала немного.

Он молчит пару секунд, и мне кажется, что сейчас скажет что-то... не слишком подходящее ситуации. Успеваю даже подумать, что лучше бы упала. Посидела бы — и всё прошло.

— Ты всё сделала правильно, — говорит вдруг мужчина мягко, и я понимаю, что он про последнюю пациентку. — Всё, что могла.

От этих слов в груди что-то болезненно дёргается. Я знаю, что сделала всё, что могла. И не жду признания, никогда не ждала. Но слышать эти слова приятно, чего уж там...

— Это моя работа, — выговариваю автоматически.

— Больше, чем работа, — отвечает он так же тихо. — Но я не буду спорить. Сядь. Давай, садись.

Константин аккуратно подводит меня к креслу, не отпуская до конца, пока я не сажусь в него. Потом присаживается на корточки рядом, чтобы оказаться на уровне моих глаз.

— Лар, ты сегодня ела? И если ела, то когда и что?

— Не помню, — отвечаю честно.

— Отлично, — коротко кивает он, и в этом его «отлично» столько злости и заботы одновременно, что у меня внутри всё сжимается. — Сейчас я принесу тебе горячий чай и что-нибудь сладкое. И не спорь со мной!

— Я не ребёнок, — пытаюсь возразить.

— Я тоже, — спокойно говорит Константин. — Поэтому просто послушайся совета врача!

Я смотрю на него, и меня накрывает странным ощущением. Словно мы снова на одном дежурстве, в одной операционной, где нет бывших и нет нынешних, где есть только двое взрослых людей, чья работа состоит в том, чтобы каждый день спорить — с богом? с судьбой? со смертью? И которые выцарапывают у неё чужие жизни, чаще всего ценой собственного здоровья.

Иногда у них получается.

А иногда нет.

Но мне вдруг становится страшно. Потому что я слишком хорошо помню, как он держал меня раньше, когда был моим мужем — и как больно мне было потом, когда отпустил.

— Костя… — вырывается у меня почти против воли.

Он замирает. Смотрит внимательно. И не отводит, не опускает взгляд.

— Да, Лар?

Глава 8

Открываю рот, но не знаю, как и что сказать.

Мы ведь уже всё сказали друг другу. Сначала — когда были женаты. Потом — когда разводились.

Что ещё могут говорить люди, такие близкие и одновременно такие чужие?

И кажется, Костя тоже это понимает. Потому что как-то печально улыбается.

— Спасибо, что… дождался здесь, — говорю в итоге, потому что молчание становится неловким.

— Всегда пожалуйста, Лар, — мужчина поднимается, кивает. — Ты же знаешь.

— Угу, — отвожу взгляд.

— Я сейчас приду, — доносится до меня.

Константин действительно приносит чай быстрее, чем я успеваю собраться с мыслями. У него вообще всегда так было: если он решил, что нужно что-то сделать — то делает, не рассуждая вслух и не давая возможности поспорить.

Ставит на стол чашку, рядом кладёт маленькую шоколадку и пакетик с печеньем из какого-то «дежурного» запаса.

— Пей, — командует, кивая на чай.

— Я не маленькая, — ворчу по инерции, но беру стакан обеими руками, потому что пальцы всё ещё не до конца слушаются.

Первый глоток сразу заставляет почувствовать себя значительно лучше.

— Шоколадку тоже, — добавляет Костя. — И бога ради, не начинай мне тут строить из себя железную леди!

— Что ты меня лечишь, — криво усмехаюсь, отламываю кусочек, кладу в рот. — Я, конечно, акушер, а не гематолог, но что у меня сахар в крови упал, и сама смогу определить!

— Я тебя не лечу, — спокойно отвечает он, садится на стул напротив, вытягивает ноги. — И падение сахара — это ладно бы. Но мне не нужно падение в обморок заведующей отделением, особенно на фоне проверок и экстренных случаев.

— Мне тоже не нужно, поэтому и не спорю, — парирую, хмурясь.

Правда, получается слабее, чем хотелось бы.

Мы несколько минут молчим. Я жую шоколад и чувствую, как теплеют пальцы, как отпускает ту стальную стяжку под рёбрами, которую я даже не всегда замечаю — но которая всегда есть, когда работа идёт валом. Константин смотрит на меня внимательнее, чем надо бы начальнику.

— Ты специально меня ждал? — спрашиваю, чтобы вернуть разговор в безопасную плоскость.

— Да, — отвечает без паузы. — СЭС я на себя забрал. Замечания два, ну ты и сама в курсе, какие: маркировка вскрытия расходников и игрушка в интенсивке. Мы закроем актами и инструктажем, уже сегодня. И да… я не должен тебе это говорить, но я отдельно объяснил начмеду по хирургии, что оперблок — не место для его спектаклей.

Я морщусь.

— Ты ему всё равно ничего не сделаешь, — говорю устало. — Он много лет на своей должности, всегда выкрутится. У него талант.

— Я не собираюсь ничего ему делать, — спокойный, уверенный в себе тон бывшего мужа раздражает сильнее, чем если бы он повысил голос. — Я собираюсь управлять вверенным мне учреждением. И если начмед по хирургии вместо работы ходит и ищет, как бы посильнее укусить заведующую родильным отделением, то у меня, как у главного врача, будет к нему очень интересный список вопросов. Что вы с ним не поделили?

— Анестезиологов? — хмыкаю и вздыхаю. — На самом деле… тебе сложно придётся. Тебя, как «пришлого», воспринимают с опаской. И прежде чем заводить себе таких недоброжелателей, как Денис Аркадьевич, ты бы как следует подумал.

— Я сейчас не понял, это ты обо мне переживаешь? — в голосе мужчины прорезается юмор.

— Разбежался! Не принимайте на свой счёт, Константин Альбертович, — фыркаю, качая головой.

— А я-то уж было понадеялся, — он кидает на меня саркастический взгляд, но тут же отворачивается.

Я допиваю чай и откидываюсь на спинку кресла. Мир чуть-чуть стабилизируется, но голова всё ещё тяжёлая.

— Последняя… те роды на дому, — произношу, возвращаясь к главному. — Она в реанимации сейчас. Риск ДВС высокий.

— Понял, — кивает Константин. — Насчёт ребёнка…

— Неонатологи с ним работали, подробности не знаю пока. Очень надеюсь, что очередной младенческой у нас не случится, — вздыхаю, крутя в голове привычные мысли, которые возвращаются при каждом таком случае.

Да, эти дамочки, наслушавшись «просветлённых» товарищей и тех якобы ужасов и инфекций, которые ожидают их в роддоме, рожают дома. А потом, если что-то идёт не так, едут на скорой к «кошмарным врачам-убийцам». Которые отдают свои годы жизни, в мыле и крови отчаянно пытаясь спасти жизнь этих дурочек и их детей.

А потом, если не дай бог, у нас не получается — нас же и имеют и в хвост и в гриву во всех инстанциях за показатели материнской и младенческой смертности. Снимают категории, потому что гибель матери в родах — это гарантированное понижение врача. Который на эту первую или высшую категорию, чтобы получать крошечные прибавки к зарплате, пахал годами.

Ну что ж… как я читала где-то, планета, знаете ли, вертится. Можно вращаться вместе с ней, а можно зацепиться за что-нибудь и протестовать — но тогда тебя собьёт с ног.

На меня вдруг накатывает неукротимое желание встать и бежать к пациентке. Проверить, как она там.

— Сейчас пойдёшь, посиди ещё пять минут, — слышу тихое и даже вздрагиваю, поднимая глаза на Костю, который, оказывается, всё это время наблюдал за мной.

— Ты меня пугаешь, — нервно усмехаюсь, но он не улыбается в ответ.

— Лар, я… хотел спросить у тебя кое-что… — начинает немного странным голосом.

Я уже открываю рот, чтобы спросить, что именно, потому что пауза затягивается, когда раздаётся стук в дверь.

Стук короткий, уверенный, знакомый.

— Ларис? — голос Семёна.

Я вздрагиваю, Костя дёргается назад, лицо у него мгновенно замыкается, становится хмурым, равнодушным, таким… главврачебным.

— Войдите! — говорит недовольно вместо меня.

Дверь приоткрывается, Семён заглядывает в кабинет и сразу замирает. На секунду я вижу, как у него в глазах складывается картинка: я в кресле, не совсем в форме, Константин рядом, слишком близко.

— Я… — Семён кашляет, переводит взгляд на меня. — Лариса Александровна, вас по пациентке в реанимации спрашивают. И ещё… вас искал Денис Аркадьевич, — добавляет почти механически и только потом замечает: — Добрый день, Константин Альбертович.

— Добрый, Семён Валентинович, — Константин смотрит на него без улыбки. — По пациентке мы идём сейчас. Денис Аркадьевич пусть ищет меня, если ему так хочется.

Семён моргает, явно не ожидая таких слов. Я чувствую, как между ними растёт напряжение, и мне от этого неловко и неприятно — как будто без внутренних распрей у нас дел не хватает.

— Семён Валентинович, — говорю устало, но мягко. — Всё нормально. У нас экстренная после домашних родов, я просто… на минуту присела. Сейчас пойду в реанимацию. Вы со мной?

Семён кивает, но взгляд у него остаётся напряжённым.

— Конечно, — отвечает ровно.

Мы с Константином встаём одновременно, ноги у меня до сих пор слегка ватные, но держат. Вздохнув, прохожу к выходу из кабинета и случайно замечаю кинутый Семёном в сторону главного врача неприязненный взгляд.

Ох, не нравится мне это. Надо поговорить с ним. Каких-то собственнических замашек я у Семёна никогда не замечала, но… у него ведь и конкурентов не было, правильно? Эта мысль приходит в голову автоматически, смысл её доходит до меня не сразу. А когда доходит — я чуть было не спотыкаюсь!

Каких ещё конкурентов?! С чего я вдруг решила, что… Так, Лара, тебе надо прочистить мозги. Абсолютно точно! У вас с Тейхманом у каждого своя жизнь! У него эта, как её там, министерская Ирина. У тебя…

А что у меня?

У меня одинокие вечера, забота о его же матери и работа. Работа и ещё раз работа.

На какую-то странную, невозможную секунду мне хочется повернуться к бывшему мужу и спросить его… Оно того стоило? Он счастлив сейчас?

Но, конечно, ничего не спрашиваю. Вместо этого иду в реанимацию, потому что там пациентка в крайне тяжёлом состоянии, потому что там сейчас наверняка её муж, потому что их ребёнок тоже в реанимации, а у меня даже пока нет информации от неонатологов по прогнозам.

В палате мы каждый работаем по своему профилю, но в команде.

Константин стоит рядом, не лезет, но я чувствую его присутствие, как в операционной, когда ты знаешь: рядом есть тот, кто в случае чего подстрахует. Семён делает отметки, задаёт вопросы анестезиологу, но я вижу, как он время от времени смотрит на Константина, словно сравнивает и одновременно ревнует. Господи, к чему? Что тут можно сравнивать?

Когда мы выходим обратно в коридор, ко мне тут же подскакивает старшая акушерка.

— Лариса Александровна, — говорит быстро, — там родственники этой Натальи уже приехали. Дикий скандал закатывают! В приёмном вопли… сюда их, конечно, нельзя…

Константин делает шаг вперёд.

— Родственников ко мне, — произносит спокойно. — В мой кабинет. Сейчас.

— Я врач, которая проводила операцию, — напоминаю ему тихо.

— А я главный врач этого бардака, — слышу такое же тихое в ответ.

— Может, вместе? — против воли смотрю на него сочувственно.

И ловлю внимательный взгляд.

— Вместе? — он улыбается еле заметно уголком губ.

— Ну… — мне становится неловко. — Ты главврач, я заведующая. Конечно, вместе, то есть… в смысле…

Улыбка на лице Константина на секунду становится шире, но он тут же снова делает серьёзное выражение лица.

— Ну пойдёмте, госпожа заведующая. Разберёмся, что там за скандал, — поводит рукой в сторону, предлагая мне идти и добавляет одними губами: — Вместе.

В приёмном действительно вопли, и я слышу их ещё до того, как мы доходим до поворота. Голоса гулко звучат в полупустом сейчас помещении, болезненно отдаются в начавших ныть висках. Выйдя из коридора, кидаю короткий взгляд в сторону. Молоденькая акушерка на посту выглядит так, как будто пытается решить, стоит уже вызывать полицию или можно пока что повременить.

Зато когда видит меня и Тейхмана в качестве тяжёлой артиллерии, немного приободряется, глаза уже не такие круглые и испуганные.

Вздыхаю про себя. Когда-то и у меня такие были. Наверное.

Сейчас уже даже странно представлять такое.

Орут родственники родильницы, поступившей к нам после родов на дому. Все эти претензии я за свой, чего уж там греха таить, приличный срок работы акушером-гинекологом слышала не раз.

Куча-мала из невежества, убеждённости в собственной правоте и тупого упрямства.

— Вы! Врачи-убийцы! Всё было хорошо, пока Наташенька не оказалась здесь! — визжит пожилая женщина не слишком опрятного вида.

— Ребёнка украли! — вторит ей такой же поношенный мужичок. — Здесь у вас одни сплошные стафилококки и зараза!

— Родственники пациентки Смирновой! — повышает голос Константин, но его никто не слушает.

— Да мы вас!

— В суд!

— Угробить хотели!

— Мы сейчас напишем все документы! Мы заберём ребёнка! Не имеете права держать!

— Господа! — Тейхман пробует ещё раз, я слышу в голосе мужчины ледяные нотки и с трудом успеваю задавить в себе мгновенное желание положить руку ему на плечо, чтобы успокоить.

Он иногда заводился… слишком уж.

Особенно когда сталкивался с такими вот «просветлёнными» товарищами. У меня с ними опыта больше, почему-то насчёт родов все считают себя специалистами — дескать, чего там, все же рожают. К гематологу идут всё-таки чуть более подготовленными.

— За всё ответите…

— Засудим…

— Заткнулись все!!! — накрывает весь приёмный покой громовой голос главного врача.

От тишины, внезапно воцарившейся вокруг, у меня чуть было не закладывает уши.

— Вот и прекрасно, — уже нормальным, хоть и по-прежнему сердитым голосом обращается к окружающим Константин. — Я главный врач! Родственники пациентки Смирновой — ко мне в кабинет!

Притихшие мужчина с женщиной покорно поворачиваются в нужную сторону, следуя за Тейхманом.

— Ох ничего себе какой Константин Альбертович у нас… — тихий шёпот за моей спиной.

Я оборачиваюсь и успеваю поймать восхищённые взгляды, которыми обмениваются акушерка с медсестрой. И недовольный, даже раздражённый — Семёна, который, оказывается, тоже уже спустился в приёмный.

— Он главный врач или командир на плацу? — бурчит мужчина себе под нос. — Проблемы у нас будут из-за такого!

Смотрит на меня, словно пытается понять моё отношение к этому, но я делаю невозмутимое лицо и тороплюсь за «делегацией» к кабинету.

— А теперь слушаем меня внимательно, — разворачивается лицом к родственникам Константин, когда мы все оказываемся у него в кабинете, и я, зайдя последней, тихонько прикрываю двери. — Ваша жена и ваша… — смотрит сначала на мужчину, потом на женщину, делает интонацию вопросительной: — …дочь?..

— Да, — кивает уже увереннее та.

— Прекрасно! Поступила к нам с массированным кровотечением. Счёт шёл на минуты. Если бы мы, точнее, врач, оперировавшая вашу жену, заведующая родильным отделением Лариса Александровна, — он кидает на меня короткий взгляд, и следом за ним в мою сторону поворачиваются и родственники, — не остановила кровотечение, последствия были бы необратимы. Что бы вы там ни говорили на тему, что это случилось само и буквально за минуты, мы все здесь понимаем, что нет — не за минуты. Ваша жена разродилась ребёнком, а потом вы ждали, пока у неё выйдет послед, — поворачивается к мужчине. — И не дождались. Да ещё и начали тянуть за пуповину, чего делать категорически нельзя. Не надо мне сейчас рассказывать, что всё было не так! — останавливает начавшего что-то говорить мужа категорическим жестом.

— Она поправится? — после паузы произносит он.

— Она в крайне тяжёлом состоянии, — отвечает Константин. — Я не собираюсь вам лгать. Риск летального исхода всё ещё очень высок.

— Но кровь ведь… вы же остановили…

— Дело не только в этом, — делаю шаг вперёд, кинув взгляд на Костю, и тот еле заметно кивает.

Объясняю всю ситуацию, как могу просто, понятными словами. Не уверена, что они меня слышат — настроены всё равно крайне недружелюбно, особенно мать пациентки.

— Вам бы лишь бы отрезать что-то! — бросает в конце концов раздражённо. — На органы потрошите людей, а потом продаёте это всё, можно подумать, никто не знает, чем вы тут занимаетесь!

С трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза и не ответить грубостью.

— Матка — не тот орган, который можно пересадить, — произношу холодно.

Женщина только отмахивается.

Ну да, конечно. Проще же верить всяким «расследованиям» в непонятно каких изданиях и на мусорных сайтах.

Убеждать их, что мы спасли несчастной женщине жизнь, бессмысленно. Всё равно не поверят. Для таких людей происходящее делится на чёрное и белое без всяких полутонов.

Но нам хотя бы удаётся добиться, чтобы они не препятствовали дальнейшему лечению и не требовали немедленно забрать ребёнка. Потому что, разумеется, никто бы им его не отдал — это заведомое оставление малыша в опасности, но нервы нам всем бумажками и проверками потрепали бы знатно.

А нам этого добра и так хватает.

В итоге, когда родственники наконец выходят из кабинета, мы с Костей с синхронным стоном просто валимся на стулья друг напротив друга.

— Лар, — спустя минуту говорит мне мужчина. — Шла бы ты домой, а?

— Чего вдруг? — выговариваю с трудом, поднимаю на него глаза.

— У тебя уже была проверка, экстренные и… что там ещё…

— Твоя Ирина из министерства с проверкой, — напоминаю ему.

— Она не моя, — морщится он. — А на улице ночь уже!

— Да? — растерянно перевожу взгляд за окно. — Да… надо же… я и не заметила…

— Вот и я о чём, — он кивает, медленно, тяжело встаёт, подходит ко мне. — Давай, Дюймовочка, поднимайся… — тянет меня за руку, и я от растерянности подчиняюсь — и тут же оказываюсь в его объятиях.

— Ты… Кость… ты что? — выдыхаю, потому что мужчина вдруг замирает, и его взгляд сползает на мои губы.

Глава 9

— Ничего… — голос у него хриплый, но смотрит он, не отрываясь.

— Костя, — у меня подгибаются колени. — Не над…

Но договорить не успеваю.

Потому что он наклоняется вперёд и нежно, очень нежно и ласково касается своими губами моих.

Ахнув от неожиданности, вцепляюсь ослабевшими руками ему в отвороты халата.

А мужчина тут же отстраняется. Но буквально на несколько сантиметров.

Заглядывает мне в глаза с такого близкого расстояния, что я могу разглядеть его радужку и своё смутное отражение в расширившихся зрачках.

— Что творишь?!.. — выдыхаю шёпотом.

— Понятия не имею… — такой же тихий ответ.

И снова поцелуй. Но уже крепче, сильнее, он не осторожничает, углубляет прикосновения, заставляя осесть, повиснуть на его руках, которыми меня крепко прижимают к твёрдому телу.

— Кость… — выдыхаю, когда от меня отрываются на секунду.

— М-м-м? — его ладони поглаживают мне талию и спину, но очень целомудренно и ниже не спускаются, словно мужчина понимает, что я тут же вырвусь.

— Мы в разводе… — напоминаю, тяжело дыша.

— Я помню.

— Мы бывшие муж и жена, — уточняю ещё раз, потому что отпускать меня явно не собираются.

— Угу… — невнятное, когда он зарывается мне в волосы.

— Тебя ничего не смущает?.. — передёргиваюсь и с трудом сдерживаю оханье, когда меня целуют в шею сразу под мочкой уха.

Вот гад! Помнит, что у меня это самая эрогенная зона!

— А тебя? — Костя чуть отодвигается, смотрит на меня внимательно.

— Я…

Запутавшись, не знаю, что сказать. Только хлопаю глазами, глядя на него.

И он, тяжело вздохнув, отодвигается. Удерживает меня двумя руками, помогая восстановить равновесие. И даёт отступить.

И в ту же секунду раздаётся стук в дверь.

— Константин Альбертович, — слышится голос секретарши Иры. — Вас очень просили подойти в гематологию. Сложный случай.

Щёки у меня начинают полыхать, потому что я понимаю, что девушка сознательно и деликатно даже не заглядывает в кабинет, хотя могла бы.

А это значит… значит, слухи о нас уже пошли! А если не пошли — то сейчас пойдут! Когда заведующая выйдет из кабинета главврача с распухшими от поцелуев губами и красная, как рак!

Стыдобища-то какая!

И главное, с кем! С бывшим мужем!

Вспомнить только все поговорки про наступить на те же грабли и войти в ту же реку! Лара, ну где были твои мозги?!

— Не начинай! — негромкое от Константина, который, оказывается, всё это время смотрел на меня.

— Не начинай что? — неловко отвожу глаза.

— Вот это вот всё! Я знаю это твоё выражение лица, — он качает головой. — Не накручивай сама себя! Я сейчас пойду в отделение. А потом мы… поговорим, Лар. Чуть позже. Хорошо? Нам нужно поговорить.

Я не спрашиваю, о чём нам надо поговорить.

Не знаю, почему — то ли боюсь услышать ответ, то ли понимаю, что сейчас не время. А возможно, и первая, и вторая, и ещё несколько причин.

Просто киваю и разворачиваюсь к выходу из кабинета.

— Лара, — несётся мне вслед.

— Что? — спрашиваю сдавленно, приостанавливаясь, но не глядя на него.

— Я тебя очень прошу… не делай вид, что ничего не произошло, хорошо? — его голос звучит мягче, чем обычно. — И меня не заставляй. У меня… не получится уже.

— Мы на работе, — напоминаю ему суше, чем хотелось бы.

— Это как раз то, что я имел в виду, — бывший муж усмехается.

— Иди уже, — выговариваю, пытаясь, чтобы речь звучала привычно колко-отстранённо. — Тебя там сложный случай в гематологии дожидается.

— Я слышал, — он кивает. — Идём.

Обходит меня и открывает мне дверь.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не съязвить насчёт джентльменов в белых халатах.

Я же себя знаю. В ситуациях с бывшим, когда у меня ничего не получалось контролировать, я превращалась в настоящего ежа, ощетинившегося всеми колючками. Костю это всегда дико раздражало. Ещё один пунктик в копилку причин, почему мы всё-таки развелись.

Хоть и не главный, конечно…

— Лариса Александровна, у вас всё в порядке? — слышу голос и понимаю, что зависла практически на пороге кабинета.

И что на меня смотрят одновременно Константин и Ира, его секретарь. Причём Ира встревоженно, а главврач… как-то странно.

— Да, разумеется, — киваю с уверенностью, которой не чувствую. — Я в отделение.

В родильном всё привычно, всё так, как в те короткие часы, когда не происходит ничего экстренного. Даже, слава богу, не слышно тихих стонов и шуршания шагов по коридору — значит, никто этой ночью не в родах, тоже неплохо.

— Лариса Александровна, — меня в коридоре останавливает ответственный дежурный, — по «домашней» в реанимации: давление держим, гемоглобин просел, коагулограмма нехорошая, но не катастрофа. Баллон стоит, кровит минимально.

— Хорошо, — киваю, уже надевая маску и перчатки. — Кровь ещё есть?

— Есть, — отвечает ординатор. — Плазму докапаем, тромбоциты по показаниям.

— Ребёнок? — спрашиваю негромко.

— В ОРИТ новорождённых, — отвечают, тоже чуть понижая голос. — Дышит с поддержкой. Неонатологи пока без прогнозов.

Хотя бы жив. Уже хорошо.

— Ладно. Тогда я к ней, — говорю, кивнув. — Потом уеду.

Уже ухожу, когда меня догоняет фраза:

— И ещё, забыл, вас Семён Валентинович ждал!

Вот только этого мне сейчас и не хватало.

Но киваю. С Семёном нужно что-то делать.

Я вдруг понимаю, что… наши отношения надо заканчивать.

Дело не в Косте! Не в нём, уговариваю себя! Просто… ну, просто вот так. Просто мы с Семёном друг другу не подходим. Я слишком… в работе. Слишком не готова уделять время отношениям. Да и тот факт, что формально он подчиняется мне — тоже не помогает ситуации.

«Тебя ещё совсем недавно это не останавливало. Как и его».

Противный голос в голове. Заодно тут же всплывает мысль, что целоваться с бывшим мужем мне ничто не помешало! В том числе тот факт, что он, на секундочку, главврач, а я — его подчинённая и заведующая отделением в его больнице!

Фу, чёрт!

Вздохнув, отбрасываю лишние мысли и сосредотачиваюсь на происходящем в реанимационной палате. Давление. Диурез. Коагулограмма. Цвет кожи. Капельницы. Всё стабильно тяжело, но это лучше, чем могло бы быть. Так что не гневим бога и работаем дальше.

На посту мне суют на подпись бумаги, журналы, я подписываю механически, пока рука не начинает неметь. Уже переодевшись, выхожу, запираю кабинет, но уйти не успеваю — в коридоре появляется Семён.

— Ларис, — начинает мужчина, но я поднимаю ладонь.

— Сём, не сейчас, — говорю тихо, без раздражения. — Я на нуле. Давай поговорим позже. Не в коридоре и не в двенадцатом часу ночи. Хорошо?

Он смотрит на меня секунду, потом кивает.

— Хорошо, — отвечает ровно. — Конечно, ты права. Потом поговорим.

Ещё одно «поговорим». Что-то вокруг меня внезапно образовалось слишком много мужчин, которые хотят «поговорить». Вообще, это прерогатива женщин, разве нет? Пугать сильный пол фразой «нам надо поговорить».

Вздохнув, киваю Семёну и всё-таки выхожу из отделения.

Дома, в пустой и тихой квартире, снимаю обувь, кидаю сумку на пуфик и тащусь на кухню — хотя бы чайник надо поставить. Правда, набрав воды, только спустя минут десять понимаю, что забыла нажать кнопку.

Ругнувшись, иду в ванную, снимаю заколку, удерживающую волосы. Смотрю на себя в зеркало.

Там отражается уставшая женщина, уже не молоденькая, вон и морщины кое-где, и кожа не такая, как в двадцать лет, но дело даже не в этом — а в выражении глаз. Слишком много я успела увидеть за свою жизнь. Слишком много случилось и со мной тоже.

Внезапно развернувшись, иду в комнату, открываю шкаф, где на верхней полке лежат коробки, которые я не вытаскивала несколько лет. Достаю первую. Потом вторую, третью. Стряхиваю пыль.

Фотоальбомы.

Толстые, в кожаных обложках. Я ставлю их на стол рядом с кроватью, разглядываю знакомое тиснение на коже.

— Ну вот какого чёрта… — говорю сама себе негромко.

Но сажусь на край кровати, беру верхний альбом и открываю. Осторожно переворачиваю плотные картонные листы.

Мне всегда нравились распечатанные фотографии. Раньше, с плёночными фотоаппаратами, каждый кадр был на вес золота. Сейчас мы делаем тысячи одинаковых фото на мобильный — а кто их смотрит потом? Никто.

Но с «живыми» фотографиями дело другое. И пусть кому-то кажется, что это старомодно и никому не нужно.

Невольно улыбаюсь, глядя на старое чёрно-белое фото, просто вложенное между страниц. Это мои мама с папой. Какие они тут молодые… Вглядываюсь в изображение — мне в детстве все говорили, что я копия мама, а теперь видно, что и папиных черт у меня много.

— Упрямство — вот твоя основная «папина» черта, — фыркаю сама себе, вздыхаю, перелистываю страницу.

А вот я. Младенец с широченной улыбкой, открывающей по два зуба сверху и снизу. Дальше я с родителями. В фотоателье. Испуганная, в клетчатом платьишке и с бантом больше головы, не улыбающаяся, просто серьёзно глядящая в объектив фотографа.

Вспоминаю вдруг весёлый разговор, который услышала между двумя молоденькими медсёстрами — в последнее время в социальных сетях завирусился тренд, как иностранцы пытаются делать «славянский взгляд». Щурятся, дуются, что-то там изображают. Мне даже показали пару видео.

Хмыкаю, а потом даже немного неприлично хохочу, глядя на собственное фото, где мне лет десять. Я там смотрю в камеру исподлобья, чем-то дико недовольная. Вот вам «славянский взгляд». У нас это в крови, ребята!

Отсмеявшись и вздохнув, откладываю этот альбом и беру другой.

Я хотела посмотреть именно его.

Но не решилась сделать это сразу. А теперь, набрав воздуха в грудь, резко открываю. И зависаю на первом же фото.

Наша с Костей свадьба.

Господи, какой же он здесь молодой… А я? Тоже девчонка самая настоящая, худющая, глаза на пол-лица…

А улыбка почти такая же, как когда я демонстрировала все свои четыре зуба. Широченная, счастливая — помню, я не могла прекратить улыбаться, меня даже не трогало кислое выражение лица свекрови, мы с мужем не сводили друг с друга глаз.

Да, вот и это фото. Смотрим друг на друга, сидя за столом.

В груди вдруг становится тесно от вернувшихся эмоций, дыхание сбивается. А ещё… я замечаю яркий румянец у себя — той Лары на фото — на щеках, и моё лицо начинает гореть.

Эта фотография сделана уже после того, как мы с Костей сбежали из-за стола ненадолго. Точнее, муж меня утащил. Мы оба тогда просто не могли терпеть — влетели вместе в какую-то крошечную комнату то ли для персонала, то ли ещё для чего-то — и он притиснул меня к стене. Помню, как мы оба смеялись, задыхаясь и целуясь, путаясь в моей длинной юбке. Я дёрнула его за рубашку, ослабляя узел галстука и оторвала пуговицу, а он порвал на мне трусы. Так я и догуливала оставшуюся свадьбу без белья…

Закусываю губу, сглатываю, чувствуя, как начинает тянуть внизу живота, и захлопываю альбом.

Лара, что творишь?!

Да, мы были молоды. Мы любили друг друга. Да что там любили, с ума сходили.

Но ведь всё в прошлом. Между нами накопилось слишком много всего, в том числе недоверия и боли, которую мы не смогли пережить вместе. Нам стало проще по-отдельности.

А стало ли?

В памяти всплывает вдруг поцелуй в моём кабинете несколько часов назад.

Стискиваю зубы и всё-таки открываю альбом снова, но уже на середине. Последнее фото. Дальше там пустые страницы. Я должна напомнить самой себе… должна.

Осторожно касаюсь пальцами фотографии, где Костя обнимает меня со спины. У меня закрыты глаза, на губах мягкая улыбка.

И мы оба держим руки на моём округлившемся животе.

— Вспомни, — говорю вслух, заставляя себя вернуться туда. — Вспомни.

И вздрагиваю, услышав резкий звонок в квартиру.

— Какого чёрта… — испуганно подскакиваю, сердце колотится.

Звонок повторяется. Я тихонько, словно меня можно услышать снаружи, подхожу к входной двери, заглядываю в глазок… и, отпрянув, прижимаюсь спиной к противоположной стене.

— Лара, я знаю, ты дома. Открой мне, пожалуйста, — раздаётся приглушённый голос бывшего мужа.

Глава 10

— Лара? Лар, пожалуйста, — повторяет Костя спустя полминуты, потому что я не двигаюсь с места.

Заставляю себя отлипнуть от стены, снова подхожу поближе к двери.

— Зачем ты пришёл? — повышаю голос, не касаясь замка.

— А сама-то как думаешь?! — чуть язвительное и одновременно невероятно усталое. — Лар, ну я же просил тебя! Не делай вид, что ничего не происходит! Пожалуйста, давай поговорим!

— Вас, Константин Альбертович, только впусти в свою жизнь, — ворчу, стараясь, чтобы это звучало сердито, хотя получается с трудом. — Вы же по принципу захватчика территории действуете! Дайте закурить, а то так выпить хочется, что переночевать негде!

И всё-таки, обречённо вздохнув, цепляю замок непослушными пальцами.

Когда открываю, на меня вдруг накатывает такое мощное чувство дежавю, что колени подкашиваются.

Костя стоит, прислонившись плечом к дверному косяку, чуть наклонив голову, и улыбается уголком губ, глядя на меня.

Так, как он всегда ждал, пока я к нему выйду, когда звал меня гулять.

А самое ужасное — я сама на несколько секунд чувствую себя той самой двадцатилетней девчонкой.

Приходится сосредоточиться, чтобы напомнить себе: я заведующая родильным отделением, меня уже много лет зовут исключительно по имени-отчеству, да и он — уже давно не мой Костя, а Константин Альбертович, мой руководитель.

— Можно? — мужчина изгибает бровь, делая шаг вперёд, но не переступая порог.

— Что, если я скажу «нет», ты не зайдёшь? — хмыкнув, качаю головой. — Проходи. Хочешь… чаю?

— Выпью с удовольствием, — Костя кивает, скидывает ботинки, оглядывается по сторонам. — Только я бы предпочёл знать, что ты что-то поела, Лар. У тебя как с едой дома?

— Э-э-э… ну-у, — судорожно пытаюсь вспомнить, есть ли что-то в холодильнике, но бесполезно — память ничего не подкидывает.

— Ясно, — бывший муж закатывает глаза. — Значит, я правильно доставку заказал. Минут через пятнадцать будет, — кидает взгляд на экран мобильного с открытым приложением.

— А ты не слишком раскомандовался? — прищуриваюсь на него.

— Лар, всем надо есть, — мягко качает головой Костя, глядя на меня. — Ты не исключение. Но если не захочешь — не будешь. Я же не собираюсь тебя заставлять.

— Ещё бы ты заставлял меня что-то делать в моей же собственной квартире, — ворчу, чем дальше, тем больше чувствуя неловкость и не зная, куда девать глаза. — Пойду… чайник поставлю.

Он правда, вроде бы, только недавно закипел… Но всё равно.

Даже тот факт, что я буквально перед его приходом сознательно возвращалась мыслями в наше прошлое, ничего не поменял для меня. Интересно, почему я не встаю в позу и не заявляю, чтобы Тейхман проваливал и не появлялся на моём пороге? Почему мне даже мысль такая в голову не пришла?

Наверное, это потому, что у меня нет ненависти к бывшему мужу, думаю рассеянно, глядя, как вода в стеклянной колбе снова начинает бурлить. Никогда не было.

Даже когда я потеряла нашего ребёнка. Тогда была только боль.

Даже после того нашего разговора, когда муж обвинил меня во всех смертных грехах. Да и я тоже недалеко от него ушла, выплеснув на него всё, что скопилось.

Почти всё.

Мы потом оба извинились друг перед другом. Но высказанное было никуда не деть. Правда, которая, как известно, у каждого своя, изменила нас обоих безвозвратно.

А дальше… дальше развелись как цивилизованные люди. Делить нам было нечего.

Но, видимо, мы проросли друг в друга слишком сильно, раз так и не смогли вырвать корни, которые, кажется, уже начали пускать новые ростки. Или не «не смогли», а даже не постарались?

Зажмурившись, отставляю заварочный чайник, с которым возилась, и опираюсь ладонями о стол. Зачем, почему всё опять… вот так?

— У тебя очень уютно, — слышу негромкий голос за спиной и торопливо выпрямляюсь, отворачиваясь. — Красивое сочетание светло-зелёного и бежевого…

— Да, я… сделала ремонт два года назад, — киваю, натягиваю на лицо улыбку, поворачиваюсь к мужчине. — Ну, не сама, конечно. Рабочие.

— Я понял, — Костя чуть усмехается. — Отлично вышло.

— Спасибо, — вздыхаю, показываю рукой на стулья. — Садись? Чай сейчас заварится. Ты хотел о чём-то поговорить со мной? — спрашиваю, пока у меня ещё хватает сил задать этот вопрос.

— Да-а, в каком-то смысле…

Он отводит взгляд, и я впервые за долгое-долгое время вижу промелькнувшие на его лице растерянность, замешательство, неуверенность и ещё что-то, что совершенно ему не свойственно.

— Это касается работы? — старательно подталкиваю его к безопасной теме.

— О работе я с тобой и на работе мог бы поговорить, — чуть морщится Костя. — Хотя да, есть кое-что! Этот… терапевт, как там его.

— Семён Валентинович? — сдерживаю улыбку, потому что он не может не помнить имя, просто притворяется.

— Он самый, — Тейхман кидает на меня мрачный взгляд. — Подал докладную.

Господи, а на Сёму-то что нашло?!

Ох, Лара, не притворяйся, тут же говорю сама себе. А то ты не знаешь, что на него нашло!

— И что в этой докладной? — спрашиваю подозрительно.

Костя фыркает, но не улыбается.

— Пишет, что на заведующую родильным отделением оказывается давление…

— Чего?! — растерянно смотрю на него.

— Да-да, — на меня кидают язвительно-ядовитый взгляд. — Со стороны «вышестоящего руководства».

— Но… секундочку… это же ты — моё вышестоящее руководство, — у меня вырывается глупый смешок.

— Вот именно, — мужчина закатывает глаза. — Дебилизм… Я не пойму, он таким дурацким образом даёт понять, что будет жаловаться выше, если понадобится? Жалоба мне на меня же! Или он так территорию хочет застолбить?!

— Как ты мило это называешь! — внутри моментально вспыхивает злость, смотрю на застывшего с приоткрытым ртом Константина. — «Застолбить территорию»?!

— Лар, я не это имел…

— Я вам что, участок?! Огородить колышками и не нарушать границы?! Совсем охренели уже, оба! — рявкаю на него.

И тут же оказываюсь прижата к стене.

— Сдурел?! — пытаюсь вырваться, но Костя не пускает, а сил у меня не так чтобы много — да ещё против такого бугая.

— Что у тебя с ним? — он тяжело дышит, глядя мне прямо в глаза. — С этим червяком-терапевтом?

— Прошу прощения?! — уточняю многозначительно, упершись ладонями ему в грудь. — Позволь тебе напомнить, что мы в разводе!

— Плевал я… Ты с ним спишь?!

Челюсть у меня ползёт вниз, удерживаю её усилием воли.

— Кость, ты и правда охренел, — говорю практически ласково. — Даже если сплю. Моя половая жизнь тебя не касается никоим образом!

— Ещё как касается! Ты… вы… ты у меня работаешь!

— Вы гляньте на него, как он заговорил! — ко мне возвращается привычная язвительность. — А ничего, господин главный врач, что мы тут сейчас стоим, не выдерживая положенную СанПином дистанцию?! Ты, мой дорогой, уж либо крестик сними, либо трусы надень! В обе стороны это не работает!

Он вдруг утыкается лбом в стену рядом со мной, прижимаясь ещё сильнее, и начинает смеяться.

— Лар… ты… я не могу просто…

— Уф-ф, ты меня задавишь! — я уже еле дышу, зажатая между ним и стеной.

— Прости…

Мужчина чуть отодвигается, но не отпускает. Снова смотрит на меня. А потом резко целует. Сразу, без паузы, не давая ничего сообразить.

Хорошо хоть отстраняется почти сразу. А я дышу через рот, глядя на него в молчании.

— Лар, я так по тебе соскучился, — говорит вдруг тихо. — Ничего у меня не выходит. Столько времени прошло, а я каждый день про тебя думаю, я…

— Не надо, Кость, — перебиваю его. — Не надо, я тебя прошу.

Он словно каменеет на несколько мгновений. Брови сходятся над переносицей, в глазах эмоции калейдоскопом…

— Это всё из-за этого твоего терапевта?! — голос у него ожесточается.

Я не успеваю ничего объяснить, да и не понимаю, с чего вообще начинать, и можно ли тут объяснить хоть что-то. Константин буравит меня взглядом, потом снова подаётся вперёд. Сминает мне губы теперь уже не нежно и не ласково, давит, не давая сделать вдох, целует так, как целовал раньше — забывшись в страсти.

— Этот слизняк тебя тоже так целует?! — рваное, задыхающееся, когда он отодвигается. — А он знает, как ты любишь? — мужские руки ползут вниз по моему телу, сжимая и с силой поглаживая, он подхватывает меня под одно бедро и ещё сильнее впечатывает в стену, против воли заставив ахнуть. — Знает, как довести тебя до оргазма так, чтобы ты вся тряслась и умоляла?! — его губы прижимаются к шее, спускаются к изгибу между ней и плечом, он прикусывает мне кожу, пуская мурашки по телу.

— Не надо… — меня уже и так трясёт, колени подгибаются.

— Я тебя хочу как безумный, Ларка, — сдавленный шёпот. — И ты! Ты тоже хочешь! Я же знаю!

Я тоже знаю. Почувствовала уже всё, что могла — когда мужчина так прижимается, нужно быть полной идиоткой, чтобы не почувствовать.

Вот только…

Это для них всё быстро и по щелчку.

У женщины желание, как и удовольствие, рождается в голове. А там у меня сейчас полнейший бардак.

Снова кое-как упираюсь ладонями ему в грудь, открываю рот, не зная ещё, что собираюсь сказать, но ничего говорить и не приходится. В дверь раздаётся звонок.

— Если это твой хахаль, то я ему челюсть сверну! — рычит Константин.

— Включай мозги! — пыхтя, пихаю его, чтобы отпустил. — Это курьер! Сам же сказал про доставку через пятнадцать минут…

Мужчина со стоном выпускает меня из железных объятий, и я на подгибающихся ногах кое-как выхожу в коридор.

Открываю дверь, благодарю молодого парня, который протягивает мне плотный бумажный пакет с логотипом какого-то ресторана. Еле успеваю повернуть рычажок замка, как чувствую на своих плечах ладони.

— Держи, — резко развернувшись, всовываю пакет в руки Косте, который еле успевает его подхватить.

— Лар, да чёрт с ним… потом разогреем… — мужчина небрежно отставляет еду на комод, снова делает шаг ко мне, но я уворачиваюсь.

— Нет, Кость, — качаю головой. — Не разогреем. Если хочешь — я налью тебе чай. Можешь поесть. Я даже составлю тебе компанию. Но ничего не будет.

Константин стискивает зубы, прищуривается, глядя на меня. Но я складываю руки на груди, вздёргиваю подбородок.

А на что он рассчитывал? Что придёт, увидит, победит — и в постель завалит?!

— Ты ведёшь себя глупо, — цедит наконец. — Мы с тобой оба взрослые люди…

— Вот именно, — киваю, сдерживаясь. — Взрослые люди, которые уже были женаты и развелись из-за непреодолимых противоречий.

— Ты мне ещё судебную формулировку тут процитируй! — он зло суёт руки в карманы, тут же снова вытаскивает, сжимает кулаки. — Не надо путать одно с другим, Лара!

— Если мы сейчас переспим, мы запутаем всё вообще насмерть, — качаю головой. — Поэтому лучше уходи.

Костя смотрит на меня в молчании, которое чем дальше — тем становится тяжелей.

И я даже не понимаю, из-за чего мне так тяжело. Из-за того, что я действительно что-то чувствую к нему, но отказываюсь это понимать и поддаваться? Из-за того, что он был уверен, что я сдамся? Из-за того, что дальше будет ещё сложнее, потому что он наверняка воспримет это, как оскорбление, а нам с ним дальше работать вместе?

Господи, какую же хрень мы с ним оба творим…

— Дура ты, Лара! — раздаётся злое подтверждение части моих мыслей.

— Пошёл нахрен! — выговариваю в ответ раздельно, меня тоже накрывает злостью. — Можно подумать, ты тут сильно умный! Ведёшь себя, как тупой мужик, которому не дали и который в ответ обвиняет женщину!

— Именно! Я тоже дурак! Что какого-то хрена решил, что мы оба изменились и повзрослели! — он проходит в коридор, дёргано надевает обувь. — Только ты как была упёртой козой, так и осталась!

— От козла слышу! — не задерживаюсь с ответом. — Иди вон, к Ирине своей, она тебя пожалеет, приголубит и с радостью раздвинет перед тобой ноги!

— Очевидно, ты сейчас собираешься сделать то же самое перед своим червяком-терапевтом! — выпаливает Тейхман, выпрямляясь.

И получает пощёчину.

Я просто не успеваю удержать руку, которая действует быстрее мозгов.

Мы застываем на несколько секунд, глядя друг на друга, а потом он рывком открывает дверь, выходит и захлопывает за собой так, что у меня в ушах начинает звенеть.

И вот тут я, разревевшись, опускаюсь прямо на пол.

Всхлипываю и всхлипываю, утирая руками мокрые щёки и нос, и никак не могу остановиться. Гад! Какой же он гад!

— Сволочь… — выговариваю вслух, шмыгая носом.

Как будто это поможет.

Всё у меня всегда наперекосяк, сил никаких нет…

В итоге слёзы, конечно, прекращаются — я и вообще не любитель страдать, а уж подавно из-за обиды и злости на мужчину, даже если он мой бывший муж. Заставляю себя встать, пойти в ванную, умыться. Разглядываю в зеркале опухшее лицо в пятнах, покрасневшие глаза.

— Ну красавица, ничего не скажешь, — говорю язвительно сама себе.

Выйдя в коридор, цепляюсь взглядом за пакет из ресторана и в глазах снова щиплет. Стиснув зубы, накидываю куртку, подхватываю этот пакет, выхожу во двор и с мрачным удовлетворением с размаху швыряю его прямо в мусорный бак.

«Грех это, еду выкидывать», — тут же всплывает в памяти наставительно-презрительный голос свекрови.

— Ой, заткнись, старая карга, тебя мне ещё в голове не хватало! — цежу сквозь зубы.

И мне тут же становится стыдно.

Вот всегда мы, женщины, так. Вроде и всё правильно, а вбитые в голову принципы не дают расслабиться. Вечно виноватыми себя чувствуем. Такое ощущение, что в нас это чувство вины с рождения воспитывали!

А ещё я сразу вспоминаю, что дома из продуктов ничего.

Стиснув зубы, поднимаюсь за кошельком и иду в круглосуточный магазин. Вот принципиально доставку не буду заказывать! Сама всё приготовлю!

Готовка ещё и помогает отвлечься. Не сильно, конечно, но я сознательно концентрируюсь на том, что режу, помешиваю, солю — на действиях. Не хочу ни о чём думать!

И спустя час сажусь за стол. Мне даже плевать, что сейчас уже почти середина ночи. Овощи на гриле, жареная картошка, курица… Сначала приходится себя заставлять, но я упрямо отправляю в рот вилку за вилкой и постепенно даже начинаю получать удовольствие от еды.

— Сейчас поем и лягу спать, — говорю сама себе вслух. — А потом встану пораньше и пойду пройдусь. Нужно гулять. Хоть немножко. А то я на воздухе совсем не бываю. А потом снова лягу спать! Потому что выходной! И высплюсь в кои-то веки!

Как там говорится? Хочешь насмешить бога — расскажи ему о своих планах?

Заснуть получается только под утро, после того как несколько часов ворочаюсь с боку на бок. А стоит забыться тяжёлым сном, как из него меня почти сразу же вырывает звонок мобильного, который я забыла поставить на беззвучный режим.

Глава 11

В пансионат, где содержится бывшая свекровь, я вхожу быстрым шагом — почти вбегаю — через полтора часа.

Такое ощущение, что таксист не умел пользоваться навигатором и выбрал максимально длинную и неудобную дорогу.

К счастью, первый, на кого натыкаюсь в холле — лечащий врач Ираиды, Олег Дмитриевич.

— Купировали приступ, Лариса Ивановна, — моментально говорит мужчина, не дожидаясь, пока я задам вопрос. — Сами знаете наши регламенты, настороженность на ОКС, мы обязаны скорую вызвать…

— Да, конечно, — киваю, чуть выдохнув. — Что там?..

— Не инфаркт, подъема на ЭКГ не было, — он качает головой. — Ритм сорвался. Гемодинамика стабильная, уредили, но восстановить до конца не получилось.

— И показаний к госпитализации, разумеется, нет, — припоминаю, что с этим в кардио не везут, тем более если пациент под наблюдением.

Врач только согласно пожимает плечами.

— Как она? — спрашиваю устало.

Олег Дмитриевич немного преувеличенно опасливо оглядывается, понижает голос.

— Страдает! — произносит многозначительным шёпотом.

— Значит, не так уж ей плохо, — усмехаюсь и тяжело вздыхаю.

Мы с мужчиной обмениваемся понимающими взглядами.

Да, может быть, довольно цинично шутить так о пожилой женщине, которая полностью зависит от нас… но Ираида Максимовна нам крови ещё попьёт. Ну и врачи ведь «чёрствые бездушные существа с чёрным юмором».

— Я к ней зайду, — говорю, помолчав. — Но ненадолго. Честно сказать… у меня дежурство закончилось не так давно и я поспать успела только… — хмурюсь, пытаясь сосчитать, но нихрена не получается. — В общем, почти и не успела, — заканчиваю наконец.

— Да что ж я, не понимаю, что ли, — Олег Дмитриевич кивает, слегка хлопает меня по плечу. — Прогнозы, которые я давал вам в прошлый визит, думаю, остаются в силе пока, но сами знаете…

Он не договаривает, а мне и не надо.

Мы оба всё знаем и всё понимаем без всяких слов. Можем объяснить всё с биохимической, патофизиологической и патанатомической точностью.

Но какая разница, если изменить и предсказать на сто процентов, что произойдёт с человеком, — далеко не всегда в нашей власти?

Подхожу к комнате свекрови, дверь приоткрыта, вижу внутри медсестру, слышу слабый, с привычными недовольно-ворчливыми интонациями голос Ираиды. На секунду закрываю глаза, вдох-выдох. Всё как обычно.

— Добрый день, — зайдя внутрь, киваю сначала знакомой медсестре, которая видит меня первой.

— Ой, здравствуйте, Лариса Александровна, — женщина улыбается мне в ответ.

— Кто там? — дребезжащее с подушки. — Ларка опять? Этой чего надо?

— Ираида Максимовна… — укоризненно начинает медсестра, но я успеваю поймать её взгляд, покачать головой.

Смысл? Её не перевоспитаешь и не переделаешь, а уж тем более сейчас, когда для человека начинается… путь в вечность.

Вот ты, Лара, расфилософствовалась, думаю с усталой насмешкой.

Это от переутомления, не иначе. И ещё от нервной встряски, которую мне устроил сын лежащей на кровати старухи.

Ему бы здесь сидеть сейчас, а не мне!

Мысль мелькает и уходит. Я и раньше не знала, как заговорить с бывшим мужем о его матери, а теперь и подавно — после нашего последнего скандала.

— Пришла узнать, когда подохну? — вырывает меня из задумчивости склочный голос.

— Не надо так, Ираида Максимовна, — говорю мягко, присаживаюсь на стул возле кровати.

Медсестра уже вышла из комнаты, мы остались наедине.

— А чего тогда явилась?

— Мне позвонили и сообщили, что у вас приступ, — отвечаю спокойно. — Что вызвали скорую.

— Ну так врачи и разобрались, — ворчит старуха. — Нормальные врачи, а не ты, прости-господи, писькин доктор, никогда не понимала, и как можно в своём уме такую специальность выбрать?! Бабы — они бабы и есть, рожают и рожают себе…

На этом месте я привычно отключаюсь, не вникая в слова.

Как же всё-таки сказать ему? А сказать надо. Как бы там ни было — она его мать. Да, он злится на неё, злится на меня тоже… но не простит себе, если опоздает её увидеть. Я знаю, что не простит.

В чём-то я его очень хорошо знаю. Как и он меня. Никуда от этого не деться.

— …не то что Костя!

— Да, конечно, — киваю машинально.

— Лара… — Ираида, как-то изменившись в лице, хватает меня за руку.

Я даже пугаюсь на секунду, потому что взгляд её кажется странно ясным, а пожатие цепким, несмотря на слабые пальцы.

— Он должен прийти! — говорит женщина вдруг уверенно. — Должен. Я должна сказать ему.

— Ираида Максимовна, не волнуйтесь так, — говорю мягко. — Что сказать?

Не то чтобы мне важен ответ. Человек с прогрессирующей деменцией и ворохом сопутствующих болячек уже не может адекватно осознавать себя во времени и пространстве.

— Про ребёнка! Про ребёнка! — свекровь вдруг начинает всхлипывать. — Это я виновата! Моя вина… Моя…

— Не надо, — задавливаю в себе мгновенный всплеск боли, повышаю голос, зовя медсестру.

Та появляется почти сразу, остаётся пока с женщиной, а я быстро нахожу врача, который соглашается, что сейчас ей нужно успокоительное.

Но сама к Ираиде не возвращаюсь.

Нет у меня сейчас на это душевных сил.

Вместо этого возвращаюсь домой, по дороге вспоминая…

У меня не сразу получилось забеременеть. Не зря говорят — сапожник без сапог, вот и у нас с Костей не выходило.

Точнее, сначала мы и не собирались торопиться с детьми. Оба практикующие врачи, оба горели своей профессией, которую выбирали по призванию. Нам было хорошо вместе и вдвоём. Тем более что я как раз прекрасно себе представляла, какие ограничения накладывает ребёнок на женщину. На мужчину, конечно, тоже — но всё-таки на женщину в первую очередь.

Поэтому разговор о детях у нас всё как-то откладывался. А когда спустя несколько лет брака мы решили, что уже можно попробовать и не предохраняться, с первого раза ничего не наступило.

А потом и со второго, и с третьего, и с десятого… Потом были анализы, УЗИ, обследования. Все они показали, что мы оба здоровы, насколько это возможно, и вполне в состоянии зачать.

Я и сама знала всё то, что говорил мне тогда мой врач. Нужно было просто отпустить эту мысль, не пытаться напрягаться, не высчитывать даты. Так оно и случилось в итоге.

И я была рада беременности. Очень рада. Как и Костя.

При этом мы оба не видели ничего страшного и странного в том, что я продолжала работать. Не больная же, в конце концов. Беременная.

Вот только мать его так не считала. Любви между мной и свекровью в целом никогда не наблюдалось. А когда я забеременела и при этом продолжала шустрить по коридорам роддома и помогать роженицам в родзале, начались скандалы. Сначала мелкие. Недовольно поджатые губы, сердитые взгляды, выговаривания Косте по любому поводу.

Ираида Максимовна придерживалась мнения, что муж имеет полное право запретить жене работать. Мы оба на это только закатывали глаза, ни я, ни Костя не собирались предъявлять друг другу претензии за внеурочную работу.

Я вообще в эти конфликты старалась не лезть и минимизировать общение со свекровью. Костя меня поддерживал и извинялся за мать, когда она переходила грань. А это стало происходить всё чаще и чаще. Появились какие-то странные предсказания. Ираида то и дело вспоминала какие-то народные приметы, раздражалась, сулила на мою голову проклятья, грозила, что я потеряю ребёнка…

Сейчас я думала, что это скорее всего были просто признаки надвигающейся болезни, которая начинала проявлять себя исподволь и незаметно.

Но тогда… тогда всё закончилось очень плохо.

И не из-за мрачных пророчеств свекрови.

Вот только Костя взбеленился. Наговорил матери очень много всего. Не знаю конкретно, чего именно — я тогда лежала на больничной койке под седативными — но могу себе представить. И порвал с ней все отношения.

Вот только я знала, что вины Ираиды в моём выкидыше не было. Виновата была я сама.

* * *

Дома, вернувшись, продолжаю невольно крутить в голове разные мысли. Как донести до него, что ему нужно повидаться с матерью?

Никаких нормальных вариантов придумать не получается.

Ну кроме разве что самого простого — подойти и сказать всё как есть. Вот только Костя и несколько дней назад на такое не отреагировал бы нормально, а уж тем более сейчас, когда я вообще не представляю, как нам общаться дальше.

Упрямство бывшего мужа мне отлично известно. Не будь он таким упрямым, он бы не добился высот в своей профессии. Но вот для вещей, не касающихся работы, отвратительное качество.

Так ни до чего и не додумавшись, приезжаю в роддом после своего выходного. Мне почему-то жутко неловко идти на утреннюю конференцию. Как будто у меня на лице написано, что мы с главным врачом совсем недавно целовались и чуть было не занялись сексом прямо в коридоре моей квартиры.

Тейхман на пятиминутке и не появляется. Нет, он, конечно, не обязан… У него в подчинении многопрофильная больница, каждое отделение свои совещания устраивает.

Но я думала перехватить его после конференции, а теперь меня закручивает ворох ежедневных дел, каждое из которых более срочное, чем предыдущее. В итоге к кабинету главного врача выбираюсь только к концу рабочего дня.

Мимолётно удивляюсь, что секретаря уже нет на месте и уже собираюсь подойти к двери и постучать, когда она распахивается сама.

— Ох, Кость, ну перестань… — только и успеваю услышать томно-игривый женский голос, как мне навстречу выходят главврач и Ирина Сергеевна, та сотрудница министерства.

И мой бывший муж… приобнимает её за талию.

Цепляюсь остановившимся взглядом за эту деталь и у меня не сразу получается отвести глаза. А когда всё-таки смотрю Косте в лицо, мужчина вопросительно изгибает бровь и как будто только сильнее прижимает победно улыбающуюся Ирину к себе.

В груди начинает давить какая-то иррациональная обида.

Быстро же он нашёл, кем меня заменить. Какие-то сутки с небольшим назад уверял, что не может меня забыть — и вот, пожалуйста.

Лара, вспомни, ты мало того что выгнала его, так ещё и пощёчину ему влепила. Чего ты, собственно, после этого хотела? Что он будет по тебе убиваться?! Тейхман такими глупостями никогда не страдал. Убиваться он не умеет — только добиваться.

А зачем ему бывшая жена, если вокруг полно таких, кого и добиваться-то не надо, сами в руки падают?

Вопрос риторический.

Всё это успевает промелькнуть в моей голове за какие-то доли секунды. И я тут же понимаю, что никакого разговора по поводу его матери у нас не состоится. Точно не сегодня.

— У вас ко мне какое-то дело, Лариса Александровна? — голос главного врача настолько равнодушен, что это звучит почти грубо.

— Нет, Константин Альбертович, — качаю головой. — Я рассчитывала переговорить с вашей секретарём, но она, вижу, уже ушла…

— Ну что же вы, не обязательно так строго следовать регламенту, — он улыбается с такой снисходительностью, что меня на мгновение накрывает желанием засветить ему ещё одну пощёчину. — Если какой-то срочный вопрос, я, так и быть, могу пойти вам навстречу без назначения приёма через секретаря.

Ах, ты, паразит, думаю про себя, стискивая зубы до скрежета.

— Не переживайте, это был личный вопрос именно к Ире, — сладко улыбаюсь в ответ. — Как женщины к женщине.

— А вот личными делами вам лучше бы заниматься не на работе, а вне её, — слышу ледяной ответ и сжимаю кулаки.

— Ох, Костя, ну что за строгость с персоналом, — выдаёт довольный смешок Ирина.

С… персоналом?!

Во рту у меня появляется привкус крови. Сталкиваюсь взглядом с Тейхманом. В глубине его глаз что-то мелькает, какая-то эмоция. Но он ничего не говорит и никак не возражает.

Вот, значит, как.

— Разумная строгость к персоналу приносит свои плоды, — выдаю почти механически. — Хорошего вечера.

Поворачиваюсь и иду к выходу, чувствуя, как закаменели плечи в болезненно-прямом развороте.

— Лариса Александровна! — гремит позади голос главного врача. — Секунду! Я вас не отпускал!

Мысленно застонав, останавливаюсь.

Мало тебе той сцены, которую мне сейчас пришлось пережить?! Какое ещё унижение ты мне приготовил? Это что, и правда месть за пощёчину и отказ в сексе?

Как же мелко, Тейхман…

Закрываю на секунду глаза, резко, быстро вдыхаю и выдыхаю, концентрируясь. И уже собираюсь повернуться, когда краем глаза замечаю вывернувшую из-за поворота к кабинету фигуру… Семён!

Который быстрым шагом идёт ко мне.

— Семён Валентинович, — говорю негромко, делаю шаг в его сторону.

— Ларис, прости, пожалуйста, я задержался, — мужчина оказывается рядом буквально спустя пару секунд. — Ну что, мы идём?

— Что?! — растерянно смотрю на него. — Куда?

— Как куда, дорогая, ты забыла? — он довольно хмыкает, заставив меня застыть с чуть приоткрытым ртом.

Мы всегда соблюдали субординацию на работе! Что на него нашло?!

— О, Константин Альбертович, — Семён тем временем оборачивается к Тейхману. — Не заметил вас!

Костя так и продолжает стоять с Ириной, только талию её он уже отпустил. Зато теперь она сама прижимается к нему, положив руку ему на плечо.

— Добрый вечер, — Семён наклоняет голову, приветствуя женщину. — Покорнейше прошу прощения, но наш рабочий день уже закончился, так что я украду у вас Лару! Она, как всегда, вся в делах, совсем забыла, что у нас сегодня дата!

— О, так вы встречаетесь! — Ирина переводит взгляд с Семёна на меня и обратно, расплывается в улыбке.

— Как раз сегодня ровно шесть месяцев с того дня, как Лариса ответила на мою настойчивость! — немного чересчур высокопарно отвечает терапевт.

У меня такое ощущение, что Константин, услышав это, закатывает глаза, но когда быстро смотрю на него, вижу всё то же скучающее выражение на его лице.

А вот его спутница ещё сильнее оживляется.

— Ох, как потрясающе, что вы помните такие даты, — игриво улыбается. — Мужчины обычно не заморачиваются деталями.

— Ну, это смотря какие мужчины, — немного агрессивно заявляет Семён, кинув взгляд на молчащего Тейхмана, и снова поворачивается ко мне. — Дорогая, пойдём! Прекрасного вечера, — кивает Ирине, явно намеренно игнорируя главного врача.

Подцепляет меня под локоть и практически силой выводит в коридор.

— Сём… — начинаю, пытаясь затормозить.

— Не здесь, — качает головой.

Решив не спорить, дохожу с мужчиной до выхода из административного корпуса и только там, дёрнув руку, высвобождаю локоть.

— Я не поняла, что за сцену ты сейчас устроил? — спрашиваю тихо.

Глава 12

— Я слышал, что тебе говорили, — прищуривается Семён. — Ты готова просто это проглотить? Работать на работе, а не решать личные дела, как высказался этот… Он вообще знает, сколько ты работаешь? Что ты в больнице сутками?! Персонал?! По отношению к тебе? Ларис, я тебя не узнаю!

— Это всего лишь слово, — смотрю на него, нахмурившись. — Да, неприятное, да, оно могло прозвучать обидно, но… слово — оно слово и есть. Что я, скандал должна была закатывать? Серьёзно? И мы все работаем. Главный врач — не меньше, чем все остальные.

— И ты его защищаешь? — зло выплёвывает мужчина.

— Не защищаю, я…

— Или, может, просто решила прогнуться?!

— Семён…

— Или уже прогнулась? Ну конечно, такой мужик бывшим не бывает, стоит пальцем поманить, как любая побежит… только вот ему на тебя плевать! Раз уже следующую бабу завёл!

— Хватит! — обрываю его.

Семён замолкает, тяжело дыша. Смотрю на него, как будто первый раз вижу. Что это — просто ревность? Или уязвлённое самолюбие? Или что-то большее? Неважно. Человек, который в порыве эмоций позволяет себе такое — точно не тот, с кем можно иметь дело на долгосрочной основе.

— Кажется, мы на этом закончили, Семён Валентинович, — произношу тяжело.

— Ты о чём вообще?!

— О том, что нас с вами связывают профессиональные отношения двух коллег, пусть дальше так и остаётся.

Лицо у Семёна на секунду искажается, но он почти сразу берёт себя в руки, только изгибает презрительно губы.

— Вот как, значит, — цедит высокомерно. — Не по чину вам, Лариса Александровна, ходить под ручку с простым терапевтом, да? Конечно, главврач больше подходит! Только как бы вам с высоты больно упасть не пришлось! Или уже? Что-то он сейчас не с вами, как я вижу. Видно, министерская сотрудница — более выгодный и перспективный вариант!

Мне становится совсем тошно. Кажется, не зря я так долго сомневалась, когда Семён только начинал пытаться за мной ухаживать. Правда, вроде бы и настораживающих звоночков никаких не было. Или я не заметила, не обратила внимания? Но сейчас уже что об этом думать. Продолжать этот разговор я не вижу смысла, поэтому просто молча разворачиваюсь и иду в сторону родильного отделения.

— Он с тобой уже один раз развёлся, нахрена ты ему снова сдалась! — летит мне вслед, но я заставляю себя не реагировать.

Господи боже, как же противно…

А ведь нам дальше вместе работать.

Может, он уволится, думаю с тоской, но тут же обрываю сама себя. Во-первых, где ты, Лара, найдёшь сейчас хорошего терапевта в родильное? Он всё-таки профессионал, действительно знает своё дело. А во-вторых, сама виновата. Нечего было заводить отношения с коллегой, да ещё и подчинённым.

Захожу в приёмный покой, киваю молоденькой акушерке, клюющей носом за столом, которая, увидев меня, тут же выпрямляется, старательно и немного испуганно вылупив глаза.

— Ничего, Алис, всё в порядке, — вспомнив, как зовут девочку, машу рукой. — Нет ведь никого. Спать не надо, но и ругать я тебя не буду.

— Ага… Вы уходите, Лариса Александровна? — уточняет она неуверенно.

— А похоже, что ухожу? — криво усмехаюсь, потом вздыхаю. — Нет. У себя в кабинете буду. Если что ургентное, вызывайте.

Обычно я такого не говорю, все в родильном и без напоминаний в курсе, как и в каком порядке действовать. Но эта акушерка совсем ещё зелёная, недавно пришла. Они и так сейчас все нервные и знают… такое ощущение, что меньше, чем те, кто приходил раньше.

Стареешь ты, что ли, Лара? Ворчишь прямо как бабка какая-то… мол раньше и солнце светило ярче, и трава была зеленее.

В памяти тут же всплывает искажённое волнением лицо Ираиды, и я морщусь, снова возвращаясь мыслями к тому, как сказать Тейхману, чтобы приехал уже, блин, к матери!

Тебе просто не хочется воскрешать в памяти всё произошедшее, честно признаюсь самой себе, усевшись в полутёмном кабинете — не стала зажигать верхний свет, ограничилась лампой. Больно. До сих пор больно. И никуда не деться от мыслей, что некого винить, кроме себя.

Беременность у меня развивалась нормально. Срок уже перевалил за двадцать недель, живот округлился. И всё было хорошо… пока в один из дней я не почувствовала себя как-то странно.

И ведь не сказать, что я просто отмахнулась от собственных ощущений. Нет, забежала к медсестре, померила давление — с ним оказалось всё в порядке. А потом отвлеклась. Смена была тяжёлой, несколько женщин одновременно вошли в роды, одна с осложнениями, пришлось экстренно кесарить, рук не хватало… и мне стало не до себя.

А затем я, закончив кесарево и едва отойдя от операционного стола, просто упала в обморок в коридоре.

Открывшееся кровотечение не смогли остановить.

Костя ни в чём меня не винил — ну, кроме той нашей, последней, самой крупной ссоры уже перед разводом, но тогда мы просто на эмоциях обвиняли друг друга во всём подряд. А вот свекровь, которая пришла в больницу, пока я ещё лежала под капельницами, сразу начала с фразы «я же говорила», напоминаний о своих мрачных пророчествах и обвинений, что я и только я виновата в том, что потеряла нашего ребёнка. Для Кости это стало последней каплей, он буквально выдернул мать из палаты и их дальнейшего разговора я не слышала. Только потом, когда я немного поправилась, он вскользь упомянул, что всякое общение с ней прекратил.

А я не сказала ему про то, что что-то чувствовала в тот день. Сначала, когда едва пришла в себя, ничего не соображала. Потом, когда накрыла боль от потери, мне вообще было ни до чего. А потом… потом просто стало поздно и бессмысленно.

Ребёнка было не вернуть. Наш брак, разваливающийся по швам, тоже. Пытаться помирить мужа с матерью было бесполезно — я знала его упрямство.

Но когда мы развелись и Костя уехал, я поехала к Ираиде. И продолжала ездить. Продолжала помогать. Воспользовавшись своими знакомствами, устроила её под присмотр и доплачивала за её содержание — когда уже не осталось никаких сомнений, что её болезнь начинает стремительно прогрессировать. Это была моя личная ответственность и моё искупление хотя бы части своей вины.

Потому что она тогда была права.

Если бы я сосредоточилась на себе, если бы оставила работу, если бы… если бы… если бы…

Возможно, мой ребёнок, наш ребёнок был бы сейчас жив.

Выпрямившись в кресле и встряхнув головой, прогоняю изматывающие мысли и воспоминания. Если для того, чтобы Костя приехал к матери, понадобится рассказать ему всё с самого начала… я расскажу. Видимо, просто пришло время сделать это и закрыть эту страницу своей жизни, теперь уже навсегда.

Естественно, обо всех разговорах — тем более Тейхман всё равно уехал из больницы — я моментально забываю, когда ночью входит в роды одна из девочек, уже лежащих в отделении. А потом ещё одна поступает по скорой. Первая рожает как по учебнику, ну, там третьи роды, неудивительно. Зато вторая оказывается очень молоденькой — еле-еле исполнилось девятнадцать лет. И вот она как раз влетает в первичную слабость родовой деятельности.

— Я уста-ала… сил не-ет… — только и слышно в предродовой, перемежающееся слезами и рыданиями.

— Солнце моё, ты сейчас о ребёнке должна думать! — увещевает девчонку одна из акушерок смены. — Ты и ему хуже делаешь, и себе!

— Больно… — всхлипывает та.

Господи, ну совсем ребёнок… И вот такие дети рожают детей…

— Отец где? — слышу вопрос, проходя мимо палаты, и хмурюсь.

Зачем спрашивает? Ну ведь понятно, что раз на скорой одну доставили, значит почти наверняка с отцом там непонятно что.

— Папу вызвали… на службу срочно…

— Да не твой папа, а отец твоего ребёнка!

— Нету-у у меня никого-о… только папа…

Тьфу ты, чёрт. Бедный папа, который сейчас на неизвестной службе. Не успел дочку вырастить, а теперь ещё и внука растить. Или внучку.

— Софья Андреевна, — зову врача-ординатора, которая сегодня дежурит, — сделайте ещё раз КТГ. Если с ребёнком всё спокойно, позовите анестезиолога и дайте девочке поспать час-два. Иначе она к потужному совсем без сил останется…

— Хорошо, Лариса Александровна, — кивает мне Софья.

Через пару часов я снова заглядываю в предродовую.

Роженица спит. Не просто дремлет — спит глубоко, как дети после истерики. На лице ещё следы слёз, но выражение наконец-то расслабленное и дыхание ровное. Рядом Софья тихо переговаривается с акушеркой, на мониторе ровно отбиваются зубчики КТГ.

— Ну? — спрашиваю негромко.

— Отдохнула, — отвечает ординатор. — Схватки редкие, но уже не такие бестолковые.

— Посмотрим, — киваю, чуть улыбнувшись.

Осмотр занимает меньше минуты. Шейка мягче, раскрытие подросло, но пузырь всё ещё стоит.

— Пузырь плотный, по состоянию можно вскрыть, — говорю врачу, та кивает в ответ.

Девчонка просыпается как раз в этот момент, моргает, не сразу понимая, где она.

— Сейчас всё ускорится, — говорит ей Софья Андреевна мягко, уже надевая перчатки, в двух словах объясняет, что будет делать. — Потерпи немножко.

Роженица кивает, испуганно глядя то на меня, то на врача, то на акушерку.

Амниотомия — дело быстрое. Тонкий крючок, аккуратное движение — и почти сразу тёплая волна вод.

— О, — комментирует акушерка. — Хорошие воды.

— Нормальные, — киваю, кинув взгляд в окно, где уже занимается рассвет. — Посмотрим, как схватки пойдут. Если что — окситоцин подключайте.

Дальше я оставляю девочку на смену и ухожу. Не потому что не хочу стоять у родзала — просто работы и без того хватает. А в случае чего меня быстро позовут.

Проверяю пару протоколов, подписываю. Дописываю информацию по своим ответственным. Потом вспоминаю, что обещала старшей проверить заявку на расходники, и иду в сестринскую.

— Лариса Александровна, — сразу поднимается Марина. — Подпишите, пожалуйста.

Просматриваю бумаги, автоматически исправляю пару цифр, спрашиваю про запасы катетеров. Марина отвечает, параллельно перекрикиваясь с медсестрой в коридоре.

Из родзала доносятся голоса, глухо, через две двери.

— Давай, давай, не останавливайся!

— Дышим, дышим!

Я даже не обращаю особого внимания — это привычный фон. В родильном отделении крики и команды такие же обычные звуки, как вибрация мобильного.

Но через несколько минут голос акушерки становится громче:

— Молодец! Вот так! Ещё чуть-чуть!

Я машинально поднимаю голову, вслушиваясь. Пауза. И вдруг — короткий, резкий, совершенно новый звук.

Детский крик.

Он всегда сначала тонкий, возмущённый. Явно ребёнок искренне не понимает, зачем и для чего его вытащили из уютной тёплой темноты на этот шумный свет.

Невольно улыбаюсь. Каждый раз одно и то же. И каждый раз — как будто впервые.

— Кто там? — выйдя в коридор, спрашиваю у проходящей мимо акушерки.

— Девочку родила, — отвечает она на ходу.

— Вот и хорошо, — киваю удовлетворённо.

Вот и хорошо. Вот и славно. Жизнь идёт — и это прекрасно. А все наши мелкие дрязги, споры и ссоры — только фон для этого.

Я как раз собираюсь вернуться к себе в кабинет, когда со стороны лестницы почти бегом появляется акушерка приёмного покоя.

— Лариса Александровна!

— Что случилось? — поворачиваюсь к ней.

— Там… — она переводит дыхание. — Внизу мужчина. В форме. Очень нервный.

— Что значит «в форме»? — хмурюсь подозрительно.

У нас это может означать что угодно — мало ли, полиция заявилась по какому-то поводу…

— Ну… — акушерка разводит руками. — Военной вроде. Или… не знаю. Но он говорит, что у него тут дочка рожает.

Ах вот оно что. Тот самый папа, которого «срочно вызвали на службу». Судя по всему, служба закончилась быстрее, чем ожидалось.

— Где он сейчас? — спрашиваю, потирая ноющий висок.

— В приёмном. И, если честно… — акушерка морщится, — он там уже половину поста напугал. Ходит туда-сюда, спрашивает, всё ли с ней нормально, ответа требует немедленно или кого-то позвать. А ведь Софья Андреевна ещё не вышла из родзала…

Ну да, не вышла. Девочке первородящей наверняка эпизиотомию делали, а то и сама порвалась, Софья наверняка там сейчас художественной штопкой занимается.

Я вздыхаю.

Что ж они все нервные-то такие… Не папы, которые стали дедушками — с ними хотя бы всё понятно — а мои девицы на посту!

— Ладно, — киваю, разворачиваясь. — Пойдём посмотрим на этого героя.

Глава 13

Я выхожу из отделения в приёмный, уже заранее представляя, что там увижу.

И не ошибаюсь.

Мужчина стоит прямо посреди коридора, как будто не может решить, куда ему деваться и куда идти, переминается с ноги на ногу. Высокий, плечистый, в форме, фуражку держит в руках и всё время перекладывает её из одной ладони в другую. Лет сорок с лишним, может ближе к пятидесяти. Лицо загорелое, с твёрдым подбородком и жёсткими складками у рта, но сейчас в нём нет ни жёсткости, ни уверенности — только одно сплошное ожидание и тревога.

Увидев меня, он делает шаг вперёд.

— Простите… Вы… вы врач?

— Заведующая родильным отделением, — отвечаю спокойно. — Лариса Александровна.

Он чуть выпрямляется.

— Игнат Орлов, — представляется явно на автомате. Потом словно спохватывается. — Там моя дочка… Наташа, её на скорой привезли… девятнадцать лет… она…

— Я знаю, о ком вы, — киваю спокойно. — Ваша дочь уже родила.

Мужчина застывает.

На секунду мне кажется, что он даже дышать перестаёт.

— Родила?.. — повторяет тихо.

— Девочку, — киваю, улыбаюсь ему. — Здоровенькая. Закричала сразу.

Отец, который теперь стал дедушкой, резко выдыхает. С таким звуком люди обычно сгибаются, упираясь в колени, после долгого бега.

— Господи… — шепчет почти беззвучно. — Слава богу…

Несколько секунд мы просто стоим. Он явно пытается взять себя в руки, но получается не очень. Перенервничал, бедолага…

— С ней всё нормально? — спрашивает наконец. — С Наташей? А с… ребёнком?

— Да, — отвечаю, мимолётом заметив, что к нашему разговору прислушивается акушерка приёма. — Врач сейчас заканчивает осмотр, наложит швы, если нужно, и выйдет к вам. Всё расскажет подробно. Неонатолог — врач, который занимается детьми — тоже потом поговорит и с вашей дочерью, и с вами, если понадобится.

Он кивает, потом вдруг начинает говорить быстро, сбивчиво:

— Вы понимаете, я… меня срочно подняли по службе, я был на выезде… она мне даже не сказала сначала… я вообще не знал… потом звонок… скорая… я…

Я, не удержавшись, поднимаю ладонь и осторожно касаюсь его плеча. Тут же убираю руку, но мужчина, поняв правильно, останавливается и замолкает.

— Вам не нужно ничего объяснять, — говорю спокойно, покачав головой. — Поверьте, у нас тут бывают истории гораздо сложнее. Главное, что всё прошло в штатном режиме, — чуть усмехаюсь.

Он смотрит на меня несколько секунд, потом вдруг неловко усмехается в ответ.

— Всё равно как-то… неправильно вышло.

— Нормально вышло. У вас родилась внучка. Поздравляю!

Мужчина моргает, будто только сейчас осознаёт это слово.

— Внучка…

И впервые за весь разговор на его лице появляется настоящая улыбка. Растерянная такая, почти мальчишеская.

— Спасибо вам, — говорит вдруг серьёзно. — Я… я даже не знаю, как вас благодарить.

— Никак, — отвечаю сразу твёрдо. — Это наша работа.

— Но всё-таки…

— Правда никак, — повторяю уже мягче. — Лучше идите домой, поспите несколько часов. Наташа всё равно в ближайшее время будет под наблюдением. Потом придёте, поговорите с врачами, всё узнаете. А там и с внучкой познакомитесь.

Он снова кивает, на этот раз спокойно.

— Спасибо, Лариса Александровна.

— Не за что, — улыбаюсь и киваю. — И ещё раз поздравляю вас.

Разворачиваюсь и иду обратно в отделение.

Утро приходит незаметно.

Сначала просто становится светлее в коридорах. Потом начинают хлопать двери, просыпаются наши беременные пациентки, начинают шаркать тапками по полу, ползая по своим неотложно-гигиеническим делам.

Я, сидя в кабинете, ловлю себя на том, что читаю одну и ту же строку в истории болезни уже третий раз.

Очередная ночь получилась какой-то слишком длинной. И поспать мне удалось от силы полтора часа — на диване в кабинете, под собственным халатом вместо пледа.

Пятиминутка проходит быстро, привычно и шумно. Никаких ЧеПэ в отделении, слава богу, не произошло, так что все, включая ответственных дежурных, быстро докладываются. Я механически задаю пару вопросов, делаю замечания ординаторам и в конце ловлю себя на том, что начинаю зевать.

— Всё, работаем, — говорю, закрывая журнал.

Коллеги расходятся, а я выхожу в коридор и на секунду прислоняюсь плечом к стене.

Кофе.

Мне срочно нужен кофе. Покрепче и послаще!

И на воздух!

Решив на пять минут сбежать из отделения, иду к выходу — и почти сразу замечаю фигуру у поста.

Чёрт подери. Константин. И вид у него не больно-то радостный.

Что, неужели Ирина ему не дала? Или бревном оказалась? — мелькает злая ехидная мысль, которую я тут же отбрасываю.

Мне такое не к лицу. Да и никому такое не к лицу!

Главный врач стоит, выслушивая одну из медсестёр. Хоть и хмурый, но спокойный и собранный, как будто вчера между нами не случилось отвратительной сцены в коридоре.

Тейхман бросает рассеянный взгляд в мою сторону, отворачивается, но потом тут же снова смотрит, уже пристально.

Ну и что ты там хочешь увидеть на моём лице кроме синяков под глазами?!

Я уже собираюсь пройти мимо, хотя вижу, что главврач явно планирует мне что-то сказать. Но в итоге всё выходит вообще совсем по-другому.

Потому что дверь приёмного открывается, и в холл входит тот отец, ставший дедушкой. Как его… он же представлялся? Да, Орлов, точно. Игнат Орлов.

Только теперь в руках у него огромный букет — такие обычно появляются на фото в соцсетях с какими-нибудь подписями типа «мой любимка меня порадовал» и автомобилем с бантиком на заднем плане. Половина отделения, кажется, сворачивает головы.

Мужчина оглядывается, замечает меня и уверенно идёт в мою сторону. Я успеваю поймать тяжёлый взгляд Константина, но не успеваю ничего сделать.

— Лариса Александровна! — говорит Орлов громко и радостно. — Вы позволите? Это вам!

Делает шаг вперёд и, не дожидаясь, пока я что-нибудь отвечу, протягивает мне этот невозможный букет. Белые розы, кремовые какие-то, ещё зелени напихано так, что за цветами почти не видно его самого.

Я на секунду даже теряюсь.

Нет, цветы мне дарили, конечно. И пациентки дарили, и мужья пациенток, и родственники, и коллеги на праздники. Но обычно это всё было как-то… более по-человечески, что ли. Скромнее. А тут такое ощущение, что Игнат Орлов с утра заехал не в цветочный, а прямо в оранжерею и скупил там половину запаса.

— Да вы что, — говорю, невольно рассмеявшись. — Вы меня похоронить решили под этим букетом?

Он тоже улыбается, но цветы не убирает, упрямо протягивает вперёд.

— Возьмите, пожалуйста.

— Это совершенно не нужно, — качаю головой. — Игнат… э-э-э…

— Сергеевич, — подсказывает мне Орлов. — Но лучше просто Игнат. Не настолько я старый! Хоть и дедушка теперь, — широко улыбается, и я не удерживаюсь от ответной улыбки.

— Игнат Сергеевич, ну правда. У вашей дочери на родах были врач и акушерка смены, не я. Вот их и благодарите, если уж вам так хочется.

— Их я тоже найду и поблагодарю, — кивает он сразу, без спора. — Обязательно. Но это вам.

— Да за что мне-то? — не удерживаюсь от восклицания, вздёргиваю брови, растерянно глядя на мужчину.

Он как-то очень просто смотрит на меня и отвечает:

— За то, что вы меня тогда не отшили. И за то, что всё объяснили нормально. И вообще… — тут он чуть смущается, что на таком лице с по-мужски резкими чертами смотрится даже забавно, — красивая женщина не должна с утра быть без цветов. Тем более после ночного дежурства.

У меня за спиной кто-то тихо хмыкает. Кажется, одна из акушерок. Невольно оглядываюсь и замечаю, как кто-то ещё, наоборот, явно затаивает дыхание, наблюдая с таким любопытством, словно у нас тут не роддом, а спектакль разыгрывается.

И краем глаза вижу, как поворачивается Константин.

Очень спокойно. Слишком спокойно.

И от этого мне сразу становится не по себе.

— Игнат Сергеевич, вы сейчас перепугаете мне всё отделение, — говорю мягче и тише. — Давайте без таких жестов. Правда, неловко.

— Да что ж неловкого, — он пожимает плечами. — У меня внучка родилась. Я, может, первый раз в жизни так рад, что у меня руки дрожат. Дайте человеку порадоваться, Лариса Александровна!

Господи, ну как на него сердиться.

Приходится взять букет. Он и правда тяжёлый. Пахнет так, что у меня сразу начинает щекотать в носу.

— Спасибо, — говорю уже серьёзно. — Но в следующий раз лучше фруктов девочкам в послеродовое принесите. Цветы очень красивые… но яблоки полезнее, — улыбаюсь, чтобы не прозвучало укоризной.

— Учту, — кивает он моментально.

И в эту секунду вмешивается Константин, который смотрит на Орлова в упор.

— Добрый день, — произносит ровно, ледяным голосом, от которого у меня начинает чесаться между лопаток. — Если вы закончили выражать благодарность персоналу, позвольте напомнить, что в отделении всё-таки идёт рабочий процесс. А посторонним задерживаться в коридорах без необходимости не следует.

Ни одного грубого слова.

А звучит так, что пару кубометров воды можно было бы заморозить.

Орлов поворачивается к нему спокойно. Без обиды, без раздражения, просто как человек, которому на что-то указали или отдали приказ, но для него это полностью нормально, потому что он к этому по службе давно привык.

— Понял вас, — кивает понятливо и по-деловому. — Не хотел мешать.

— Вот и прекрасно, — отзывается Константин.

Я смотрю на него и вижу, что он злится. Не просто недоволен, а именно злится, практически в бешенстве.

И ещё… что-то есть в лице. Что-то неприятно знакомое. Такое выражение бывало у него когда-то давно, ещё в самом начале нашей совместной жизни, когда на каком-нибудь корпоративе кто-то из коллег-мужчин слишком долго задерживал на мне взгляд. Тогда это мне казалось даже немного лестным. Сейчас — господи помилуй, только этого не хватало!

— Лариса Александровна, — снова обращается ко мне Орлов, словно и не замечая ледяного климата вокруг, — если что, мне можно к вам обращаться?

— Разумеется, — отвечаю спокойно. — Но в разумных пределах, Игнат Сергеевич. Если я в роддоме и не занята в операционной, меня всегда можно позвать. Или через пост, или через врача смены. Если вопрос срочный — выйду. Если нет — вам всё прекрасно объяснят мои коллеги. Не зацикливайтесь только на мне, у нас все специалисты хорошие.

— Понял, — снова кивает он. — Спасибо вам ещё раз.

— Идите уже к дочери, дедушка, — говорю, улыбнувшись и вспомнив, что он ещё в первый свой приход отдавал медсестре все результаты анализов, необходимых для прохода в послеродовое. — А то внучка растёт без вашего участия.

На этот раз он смеётся по-настоящему. Коротко, негромко.

— Иду, — говорит радостно. — Всего доброго.

— Вам тоже.

Орлов уходит, а я остаюсь стоять с этим проклятым букетом в руках, чувствуя, что сейчас начнётся.

И, разумеется, начинается.

— Лариса Александровна, — слышу голос главного врача. — Зайдите ко мне!

— Зачем? — спрашиваю тут же, не двигаясь с места.

— Я сказал: зайдите, — повторяет он всё так же ровно.

Ну да. Конечно. Сейчас.

Оглядываюсь на пост, где все уже старательно делают вид, что ничего не слышат и ничего не видят, но глаза у половины сотрудников горят ярче ламп дневного света. Мысленно застонав, практически кожей чувствую, как в воздухе разносятся сплетни.

— Марина Анатольевна, — протягиваю старшей акушерке букет. — Поставьте это куда-нибудь в воду, пожалуйста. А то жалко такую клумбу.

— Да, Лариса Александровна, — отвечает та с подозрительно невинным лицом.

И я иду за Тейхманом.

Он даже не придерживает мне дверь кабинета. Просто проходит первым, и я захожу следом, уже заранее чувствуя, как поднимается внутри раздражение.

Константин ждёт, пока дверь закроется.

Потом поворачивается ко мне.

— Не много ли вокруг тебя мужчин, Лара?

Я даже не удерживаюсь от того, чтобы несколько раз хлопнуть глазами на такую прямоту.

— Вот как, — говорю медленно. — Сразу к сути? Без прелюдий?

— Я задал вопрос!

— А я сейчас задам свой, — делаю шаг вперёд, глядя на него в упор. — Ты ещё одну пощёчину захотел?!

У него дёргается щёка.

— Очень смешно.

— Нет, Кость, это не смешно, — качаю головой, чувствуя, что начинаю заводиться. — Тот факт, что ты при мне обжимался с министерской дамочкой, отпускал в мою сторону шпильки, а теперь ещё устраиваешь мне допросы, как ревнивый муж — вот это действительно весело.

— Не переворачивай! — он стискивает зубы.

— Это я переворачиваю?! — у меня вырывается короткий, злой смешок. — Ты сейчас чуть не сожрал живьём мужика только потому, что он принёс мне цветы! Мужика, у которого дочь родила, между прочим! И который просто оказался нормальным человеком, умеющим благодарить!

— Слишком уж нормальным, — цедит он. — Для человека, который знает тебя без пяти минут сутки.

— Господи, — закатываю глаза. — Да что ты несёшь?!

— То, что вижу!

— А что ты видишь, Константин Альбертович? — специально выделяю отчество. — Что мне кто-то улыбнулся? Цветы подарил? Или тебя задевает сам факт, что мир не останавливается, пока ты изображаешь из себя обиженного самца?

Он резко делает шаг ко мне.

— Следи за словами!

— А ты следи за собой! — огрызаюсь тут же. — Ты кто мне сейчас? Главный врач? Тогда говори со мной по работе. Бывший муж? Тогда поздно. Ревнивый собственник? Тогда вообще мимо, адресом ошибся!

Он смотрит так, словно сейчас хочет то ли поцеловать меня, то ли схватить за плечи и встряхнуть как следует.

И, зная Тейхмана, оба варианта одинаково вероятны.

— Значит, так, — говорит наконец тихо, почти сквозь зубы. — Я терпеть не могу, когда вокруг тебя вьются всякие…

— Всякие кто? — перебиваю моментально. — Терапевты? Отцы родивших дочерей? Пациенты? Мужчины в принципе? Может, мне паранджу надеть и из кабинета не выходить, чтобы твоя тонкая душевная организация не страдала?!

— Лара!

— Что — Лара? — чувствую, что теперь уже меня с головой накрывает злостью. — Это ты мне вчера устроил цирк, а сегодня продолжаешь! Определись уже, чего ты от меня хочешь! Чтобы я ревновала? Чтобы сидела и ждала, пока ты наиграешься в сурового главврача? Не дождёшься. Чтобы никто, кроме тебя, не смел дарить мне цветы? Так и ты не даришь! Всё, Кость, поздно, поезд ушёл!

— Ах вот как, — очень тихо говорит он.

Плохо.

Когда Костя начинает говорить таким голосом, ничего хорошего из этого обычно не выходит.

И я вдруг понимаю, что ещё немного — и мы опять свалимся в конкретный такой скандал, из наших худших, как было перед разводом. Уже почти свалились. Опять начнём мериться обидами, злостью, уязвлённым самолюбием. А я ведь вообще-то хотела поговорить с ним.

И не об этом.

Резко выдыхаю, отворачиваюсь на секунду, заставляя взять себя в руки, потом снова смотрю ему в лицо.

— Хватит, — говорю уже другим тоном. — Всё. Мне не до этого.

Он хмурится.

— До чего именно?

— До твоих истерик на ровном месте.

— Это у меня истерика?

— Да, Кость. У тебя. И у меня сейчас будет, если ты не заткнёшься и не послушаешь наконец, — стискиваю пальцы так, что ногти впиваются в ладонь, решаясь, и выпаливаю: — Тебе нужно увидеться с матерью.

Он замирает.

Прямо физически замирает. Как будто я не фразу сказала, а ударила его чем-то тяжёлым под дых. Молчит. Я тоже молчу несколько секунд, давая словам улечься у него в голове.

— Что? — произносит мужчина наконец.

— Ты меня слышал, — качаю головой.

— С чего вдруг?

— С того, что она плоха, — отвечаю устало. — Очень плоха. И дальше будет только хуже. А может, и не будет уже никакого «дальше»… Как повезёт.

У него каменеет лицо.

— Откуда ты знаешь?

Вот теперь можно было бы и съязвить. Спросить, не хочет ли он включить мозги и подумать, откуда я могу знать такие вещи. Но мне вдруг становится так тошно от всего этого, что сил на язвительность уже нет.

— Потому что я езжу к ней, — говорю спокойно. — Давно. Регулярно. Потому что она под присмотром, и я за этим присмотром слежу. Потому что я оплачивала и оплачиваю её содержание. Потому что кто-то же должен был.

Он смотрит на меня так, словно я с ним внезапно на незнакомом языке заговорила.

Ну да. Это я и предполагала.

— Лара… — выговаривает хрипло.

— Не надо, — качаю головой. — Сейчас не надо ничего говорить. Просто съезди к ней. Сегодня. Или завтра. Но не тяни. И… — голос на секунду всё-таки подводит, приходится прочистить горло. — Если понадобится, я расскажу тебе всё. С самого начала. Что тогда было и что не было. Но сначала просто поезжай к матери.

Глава 14

Константин

Лара смотрит на меня ещё пару мгновений, словно проверяет, понял ли я вообще хоть что-то из сказанного.

Я молчу.

Честно говоря, в этот момент я вообще не уверен, что способен говорить.

Она коротко вздыхает, как будто окончательно принимает какое-то решение.

— Пансионат «Сосновая роща», — говорит уже спокойно, деловым тоном. — От города на север по старой трассе, адрес легко найдёшь в интернете, он такой один, не перепутаешь. Там отделение с медицинским наблюдением. Я позвоню, предупрежу на посту, чтобы тебя пустили без вопросов.

Я всё ещё стою, не двигаясь.

— Лар… — начинаю снова, ещё не зная, что именно хочу сказать.

Но она опять качает головой.

— Не сейчас.

Говорит это тихо, устало.

Потом поворачивается к двери и добавляет почти через плечо.

— Съезди к ней, Кость. Просто съезди.

И не дожидаясь моего ответа, выходит из кабинета, мягко, бесшумно прикрывая за собой дверь.

Я смотрю на неё ещё несколько секунд, как идиот, словно жду, что она сейчас откроется снова, Лара вернётся, закатит глаза, скажет своим привычным тоном что-нибудь едкое — и всё наладится и станет как-то проще. Хотя ничего, конечно, проще не становится.

Не возвращается.

Медленно выдыхаю и с такой силой провожу ладонями по лицу, что кожу начинает жечь. Потом ещё раз. Толку ноль.

Чёрт.

Какой же я всё-таки мудак.

И не из-за матери даже. То есть и из-за неё тоже, конечно, но сейчас меня накрывает не этим. Накрывает тем, что я опять сорвался. Опять полез туда, куда не имел права. Опять увидел возле Лары какого-то мужика — и у меня в голове мгновенно перемкнуло, словно мне двадцать лет, а не сорок с хвостиком, и я не главный врач, а тупой ревнивый самец, как она совершенно справедливо выразилась.

Обиженный самец.

Да уж.

Криво усмехаюсь сам себе, а потом со злостью, не удержавшись, бью кулаком по столу так, что документы слегка подскакивают.

Потому что правда. Всё правда.

Вчерашний вечер вспоминается с такой отчётливостью, словно это не половину суток назад было, а не больше получаса прошло. Я тогда сидел в кабинете в том состоянии, когда голова работает, но внутри потряхивает. Думал о том, как Лара меня выставила. После того, как влепила пощёчину — вообще, если уж на то пошло, вполне заслуженно. Я же у неё дома повёл себя как последний кретин.

Нет, сначала всё было почти нормально. Настолько нормально, насколько может быть между двумя бывшими супругами. Я приехал, потому что не мог не приехать. У меня в башке уже давно ничего не работает как следует, если дело касается Лары. Я думал, поговорим. Ну да. Конечно. Поговорим. Как же.

А потом меня понесло.

Потому что я, стоило мне прийти работать сюда, в эту больницу, увидел этого её терапевта у неё в кабинете. И вдруг с пугающей ясностью осознал, что у Лары действительно может быть кто-то ещё. Не в теории — а вот так, в реальности. Мужчина, который знает, какой она пьёт кофе. Мужчина, который целует её в висок, обнимает. Мужчина, с которым она… ложится в постель.

Стоит только задуматься об этом, как перехватывает дыхание, словно воздух вдруг становится насыщен углекислым газом, а не кислородом.

Как тогда, много лет назад, когда я впервые понял, что люблю её так, что это уже не лечится.

Вздохнув, опускаюсь в кресло, в голове снова всплывают вчерашние сцены…

В дверь тогда постучали как раз в тот момент, когда я в который раз смотрел на телефон и думал, не поехать ли обратно. Не к себе домой — к Ларе. Ну, или найти её в отделении и уговорить поехать домой вместе. Уж не знаю как…

Хотя она меня выставила.

Но я не могу не попробовать.

Стук раздаётся ещё раз.

— Да, — говорю раздражённо.

— Константин Альбертович, — в кабинет заходит Ирина.

С папкой. Разумеется. У неё всё всегда с папкой, по вопросу, по важному поводу…

— Я не отвлекаю? — спрашивает, улыбаясь, хотя мне кажется, что уже по моему лицу прекрасно видно, что отвлекает.

— Смотря с чем, — бросаю сухо.

— В министерстве возник вопрос по закупкам больницы на следующий квартал. И ещё по одной жалобе, — она подходит ближе, кладёт папку на стол. — Вы сегодня какой-то… мрачный.

— Устал, — отзываюсь коротко.

Ирина смотрит на меня пару секунд. Потом закрывает папку, которую только что открыла.

— Константин Альбертович, — произносит тише, — иногда мне кажется, что вы совершенно не умеете себя беречь.

— Поверьте, это не главная моя проблема.

Она улыбается. Не широко, так, уголком губ.

— Вот именно. Поэтому я и говорю не как сотрудник министерства, — добавляет многозначительно.

Подходит ещё ближе. Слишком близко.

Я это вижу. Понимаю. И не отстраняюсь.

Вот что особенно мерзко.

Её пальцы ложатся мне на плечо.

— Ну что же вы так себя изматываете, Костя, — говорит уже совсем мягко.

Не «Константин Альбертович».

И я должен бы сейчас убрать её руку. Сразу и без вариантов.

Но у меня в голове до сих пор Лара. Её злое лицо, её голос, её губы. Пощёчина с размаху. И тот факт, что она меня выгнала. Выгнала — и была права.

А я тут и позволяю этой женщине быть рядом.

Потому что зол. Потому что унижен собственным идиотизмом. Потому что на какую-то секунду внутри возникает подлое, липкое чувство: ну и пусть! Пусть хоть кто-нибудь сейчас будет рядом, раз Лара меня выставила!

— Вам нужно отдохнуть, — продолжает Ирина. — И поужинать, а не сидеть здесь с таким лицом, словно вы собрались кого-то казнить.

Я усмехаюсь без всякого веселья.

— Возможно, я и собрался.

— Тогда хотя бы не на голодный желудок, — говорит она легко. — Поехали?

Смотрю на неё. На руку у себя на плече. На дверь. И делаю ещё одну глупость.

— Хорошо, — говорю хрипло. — Поехали.

Мерзость.

А потом эта сцена в коридоре. Стоит нам выйти из кабинета, как мы сталкиваемся с Ларой. Она видит нас, а я вижу, как у неё меняется лицо, как она мгновенно собирается, каменеет. И вместо того чтобы повести себя как нормальный человек, начинаю изображать непонятно что. Изгибаю брови. Сильнее прижимаю к себе Ирину. Несу какую-то холодную чушь про секретаря и приёмные часы.

Тьфу, идиот!

А дальше ещё «лучше» — появляется этот Семён. Весь такой «дорогая, ты забыла, у нас сегодня дата». И я стою, слушаю, как он это говорит, и у меня внутри всё проваливается, потому что на него Лара голос не повышает. Не посылает этого червяка. Не одёргивает. Значит, и правда что-то у них есть. И не вчера началось.

Хотя какое я имею право вообще об этом думать?

Никакого.

После этого мы с Ириной поехали ужинать. Я не хотел, но отказаться в лоб в тот момент значило бы устроить ещё одну сцену, а у меня и так хватало впечатлений.

Ресторан выбирает она. Мне настолько безразлично, что предоставляю ей полную свободу.

В итоге мы оказываемся в каком-то спокойном месте. Полумрак, хорошая винная карта и официанты, которые умеют быть абсолютно незаметными. Ирина садится напротив меня, улыбается так, словно у нас не спонтанный ужин после рабочего дня, а давно согласованное свидание.

Мне от этого хочется только одного — провалиться сквозь пол.

— Вы всё ещё не здесь и не со мной, — замечает она, перелистывая меню. — Где-то очень далеко.

— Тяжёлый день, — отвечаю, даже не притворяясь заинтересованным.

— У вас каждый день тяжёлый. Но сегодня вы особенно… отстранены.

Подходит официант. Она заказывает быстро, уверенно, явно бывала тут не раз. Я машинально говорю, что буду то же самое, только без десерта. Мне сейчас хоть картон положи на тарелку — разницы не почувствую.

Ирина дожидается, когда мы снова остаёмся в одиночестве, потом наклоняет голову.

— Это из-за неё?

Я поднимаю глаза.

— Простите?

— Не надо, Константин, — голос мягкий, почти ленивый. — Я же не слепая. И не девочка.

Если она всё понимает, то какого чёрта?..

— Вы преувеличиваете собственную проницательность, — говорю холодно.

— Возможно, — она улыбается, не обижаясь. — Но не настолько. Когда мужчина ужинает с одной женщиной, а смотрит при этом так, словно мысленно спорит с другой — это довольно заметно.

Я молчу, потому что возразить мне особенно нечего. Права ведь она.

Весь этот чёртов вечер у меня перед глазами Лара. Как стоит в коридоре административного корпуса. Как смотрит на меня. Как сжимает губы. Как уходит. И меня на секунду накрывает жгучим желанием встать, плюнув на всё, и поехать к ней.

Немедленно.

— Ваша бывшая жена вас цепляет, — говорит Ирина.

Не спрашивает. Констатирует факт.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на неё в упор.

— По-моему, мы пришли ужинать, а не обсуждать мою личную жизнь.

— А это ваша личная жизнь? — улыбается Ирина.

— Нет, это моя рабочая жизнь.

Лжец.

Приносят еду. Она берёт вилку, делает глоток вина, говорит что-то про соус, про шефа, про последние перестановки в департаменте. Я отвечаю в нужных местах, киваю, даже поддерживаю разговор, но слышу себя как будто со стороны.

И всё отчётливее понимаю: я не хочу здесь быть. Вообще.

Не хочу быть рядом с этой женщиной. Не хочу понимать её намёки и замечать этот взгляд, в котором сквозит уверенность в том, что её отвергнуть невозможно.

Потому что всё во мне давно и глупо завязано на другой женщине. На моей жене. Бывшей — по документам. Только мозгу и телу на это плевать. И от этого понимания внутри делается только хуже.

Ирина тянется за бокалом, как будто случайно касается моей руки.

— Вы даже не замечаете, что я с вами флиртую, — говорит с лёгкой насмешкой.

— Замечаю.

— И?

— Ирина Сергеевна, — говорю наконец, ставя бокал, — давайте не будем усложнять.

Она замирает. Едва заметно, но всё-таки.

— Вот как, — произносит после паузы. — А мне казалось, между нами всё уже достаточно упростилось.

— Вам показалось, — отвечаю устало. — Простите. У меня действительно был тяжёлый день. Голова раскалывается. Завтра рано вставать. И… — на секунду прикрываю глаза, подбирая слова, чтобы не прозвучать совсем уж по-свински, — я не хочу давать повода думать, что этот ужин означает больше, чем он означает.

Она смотрит на меня внимательно. Очень внимательно. Потом спокойно улыбается. Немного слишком спокойно.

— Разумеется, — говорит ровно. — Я ценю честность.

Ложь.

Не ценит она сейчас ни черта. Я это знаю, и она знает.

— Спасибо за понимание, — отвечаю, уже зная, что понимания там как раз нет.

Есть выводы. И, возможно, обида. Даже почти наверняка. А обида этой женщины — не та вещь, с которой хочется сталкиваться на практике. Но у меня сейчас не то настроение, с которым можно просчитывать последствия. Разберусь как-то.

Ирина берёт салфетку, аккуратно промокает губы и говорит буднично:

— Надеюсь, ваша… головная боль скоро пройдёт.

— Боюсь, это хроническое, — отвечаю сухо.

И только когда выхожу из ресторана на холодный вечерний воздух, понимаю, насколько устал.

И насколько безнадёжен.

Потому что люблю я по-прежнему Лару.

Никуда мне не деться от этой любви.

Вот в чём весь ужас.

Это не привязанность. Не привычка, не воспоминание о молодости, не чувство вины. Я просто люблю её. Как последний дурак, как безумный. Так, что от одного взгляда на неё у меня внутри всё срывается к чёртовой матери.

Вынырнув из тоскливых мыслей о прошлом вечере, понимаю, что так и сижу у себя в кабинете, продолжая тупо смотреть на дверь, за которой недавно скрылась Лара.

Потому что она только что сказала мне такое, от чего у меня до сих пор шумит в ушах.

Она ездит к моей матери.

Давно. Регулярно. Платит за неё. Следит, чтобы та была под присмотром.

Лара!

Которую мать ненавидела с тем особенным, вдохновенным остервенением, на какое способны только некоторые женщины. Которую она поедом ела ещё до беременности, а потом и вовсе слетела с катушек, как я ни старался ограничить их общение. Со своими приметами, предсказаниями, вечным карканьем, вечными «ничего хорошего из этого не выйдет…», «не выносит…», «пожалеешь ещё…».

Мы все врачи, да. И все, как водится, суевернее половины пациентов. Потому что слишком многое видим и слишком хорошо знаем, как хрупко всё устроено. В медицине рациональность прекрасно уживается с самыми дикими приметами. Можно было бы шутить и смеяться на эту тему. Но как, если эти чёртовы приметы срабатывают? Не говори вслух, не желай заранее, не хвали, не каркай.

А мать каркала. Постоянно.

И когда Лара потеряла ребёнка… меня до сих пор начинает трясти от одной мысли о том дне. Я прихожу в палату, а там мать уже успела устроить представление. Лара под капельницами, белая как стена, в глазах пустота, а эта… эта… т-тварь… стоит и говорит ей, что она сама виновата. Что надо было сидеть дома, а не геройствовать. Что бог всё видит. Что ребёнка она «скинула».

Слово-то какое мерзкое.

Я тогда выдернул мать из палаты, кажется, чуть не вывихнув ей руку. Дверь за нами хлопнула так, что на посту обернулись.

— Ты что творишь?! — шиплю ей в лицо.

— А что я такого сказала? — отвечает она сразу, не понижая голоса. — Правду сказала!

— Там моя жена лежит! — меня накрывает таким бешенством, что в ушах начинает шуметь.

— Жена! — она презрительно фыркает. — А ты уверен, что это вообще твой ребёнок был?

Перед глазами на секунду темнеет. От шока? От злости?

— Мама…

— Да что «мама»?! — она уже почти кричит. — Нормальная женщина своего ребёнка не скидывает! А эта… даром что акушерка! Ничего не поняла, ничего не увидела!

— Замолчи, — цежу тихо.

— Я с самого начала говорила: нечего было жениться непонятно на ком! — не останавливается мать. — Пустая она! И всегда была пустая!

Я хватаю её за плечо так, что она охает.

— Ещё хоть одно слово про Лару — и тебя отсюда выведет охрана! Ты меня поняла?!

Она смотрит на меня секунду — зло, упрямо.

И всё равно бросает:

— Твоего бы ребёнка она не скинула! Шлюха!

— Пошла вон! — голос с трудом поддаётся контролю. — Вон отсюда! Знать тебя не хочу!

Мать только фыркнула в ответ. Не поверила, что я всерьёз. Впервые в своей жизни в тот момент я был настолько близок к тому, чтобы ударить женщину. До сих пор не знаю, как удержался.

Но ни разу с того момента не ответил на её звонки.

И вот после этого Лара… ездит к ней? Помогает? Платит?! Как у неё вообще на это хватило сил?!

Телефон на столе начинает вибрировать. Секретарь сообщает про консультацию в гематологии. Ну конечно.

Жизнь не отменяется, даже если ты только что выяснил, что твоя бывшая жена практически святая, и ты её не заслуживаешь даже близко.

Хотя… можно подумать, я этого и так не знал.

Иду в отделение, по дороге ещё успев подписать какую-то бумагу по закупкам, кинуть пару фраз начмеду и отмахнуться от одного из заведующих.

— Константин Альбертович, — поднимается мне навстречу дежурный ординатор гематологии. — У нас тут поступление, вы говорили звать вас, проконсультироваться… Мужчина, пятьдесят семь лет, лимфома в анамнезе, температура третий день, лейкоциты рухнули.

Я беру историю, листаю на ходу. Нейтропения.

— Посевы взяли? — уточняю с ходу.

— Да.

— Антибиотики начали?

— Капаем.

— Хорошо. Добавьте противогрибковое прикрытие, — говорю, уже заходя в палату. — И смотрите слизистые, катетеры, всё подряд. У таких источник можно искать очень долго, а он будет сидеть в какой-нибудь банальной ерунде.

Пациент смотрит настороженно, немного испуганно. Я присаживаюсь, задаю пару вопросов, слушаю лёгкие, прощупываю живот, автоматически отмечая, что держится он неплохо.

Потом ещё одна консультация — женщина с тяжёлой анемией после операции, гемоглобин ниже плинтуса, а переливать никто до последнего не хотел, потому что «пока компенсирована». Я читаю анализы, сдерживаю желание выругаться и коротко объясняю хирургу, что компенсирована она ровно до тех пор, пока не встанет с кровати и не рухнет в обморок.

Потом в процедурной ловлю молодого гематолога, который зачем-то решил отложить пункцию костного мозга до понедельника.

— Причины решения? — спрашиваю резко.

Он мнётся.

— Пациентка тревожная. Я подумал…

— А я подумал, — говорю очень спокойно, — что лейкоз не будет ждать, пока вам обоим станет комфортно. Сегодня. До обеда. И с нормальным обезболиванием!

Ординатор краснеет, кивает.

Я иду дальше, разговариваю, подписываю, смотрю мазки, спорю с лабораторией насчёт срочного тромбоцитарного концентрата, дважды звоню в станцию переливания, на автомате выпиваю дрянной кофе из автомата и только под вечер понимаю, что целый день ни разу не подумал о себе.

Зато о Ларе — раз пятьсот.

К тому моменту, когда возвращаюсь в кабинет, за окном уже темень. В стекле замечаю отражение собственной физиономии — усталое, злое, постаревшее за день, кажется, ещё лет на пять.

Плотно закрываю дверь и снова опускаюсь за стол.

Мать. Нужно ехать.

Вот только… я понимаю ещё одну вещь, которую осознал, пока сегодня весь день крутил на периферии мозга все эти мысли. Один я туда не поеду.

Не потому, что не смогу. Смогу, конечно. Но… Лара сама сказала, что расскажет мне… что-то там. А если я увижу мать после всего этого один, без Лары, без возможности хоть что-то понять нормально, без шанса наконец вытащить наружу всю эту отвратительную историю, — то опять сорвусь.

Нет.

Я попрошу Лару поехать со мной.

Не знаю, согласится ли. После всего, что я сегодня ей наговорил, скорее всего, пошлёт в дальнее путешествие. И будет права. Но всё равно попрошу.

Глава 15

Лара

Разговор с Константином — точнее, ссора, если уж быть до конца честной — здорово выбивает меня из колеи. К тому же я не могу не думать о том, что будет, когда я расскажу ему про всё то, что случилось перед моим выкидышем. Про мои ощущения, подозрение, что что-то было не в порядке… но я отмахнулась от этого и пошла дальше работать.

Моя вина и только моя.

Уж не знаю, что там хочет рассказать ему Ираида. Но у неё моменты просветления случаются всё реже и реже. Точнее, время, когда она не в себе, становится всё дольше и дольше. Так что не факт, что она вообще что-то скажет.

Я даже задумываюсь о том, не стало бы ей хуже от визита сына. Такое потрясение…

Но тут уж не моё дело. Мать имеет право увидеть своего ребёнка.

Я это знаю лучше других.

Стоит дойти до родильного отделения, как коридоре кто-то о чём-то спрашивает, я отвечаю почти машинально, даже не сразу вникая, о чём речь, потом заставляю себя сосредоточиться. Работа. Это сейчас единственное, что держит в тонусе.

Ко мне подбегает ординатор. В родах две пациентки, каждая в своей предродовой, в родзал пока никого не перевели, но всё идёт штатно. Киваю, говорю, чтобы держали в курсе. И почти сразу наталкиваюсь на Семёна.

Он стоит у окна, вполоборота, разговаривает с кем-то по телефону. Голос спокойный, уверенный. На секунду мне кажется, что он меня заметил раньше, чем я его, но разговор не обрывает, договаривает до конца.

— Да, согласуем, — произносит в трубку. — Нет, давайте без спешки, я посмотрю сам… Хорошо. Лариса Александровна, — кивает мне, отнимая мобильный от уха.

Нарочито вежливо. Нарочито равнодушно. С такой напускной важностью, что мне становится за него даже как-то неловко.

Господи, детский сад… Я надеялась, что мы будем вести себя по-взрослому и профессионально. Видимо, зря надеялась. Оскорблённое мужское самолюбие — страшное дело.

— Добрый день, Семён Валентинович, — здороваюсь спокойно на ходу.

Такое ощущение, что он хочет что-то сказать, но мне говорить с ним сейчас не хочется — если только по работе. Поэтому я не останавливаюсь. Понадобится — зайдёт в кабинет. А так — не вижу смысла устраивать спектакль. Да и сил на него у меня нет. Если закончили — значит, закончили. Без странных попыток что-то доказать друг другу задним числом. Поэтому невольно радуюсь, увидев в конце коридора неонатолога.

— Елена Владимировна, — зову её. — Как вчерашние?

— Всё стабильно, — она кивает, пристраивается рядом, пока мы идём в отделение новорождённых. — По вчерашней вашей девочке тоже всё в норме. Рефлексы в порядке, дыхание…

Я невольно улыбаюсь.

— Отлично.

— Отец уже приходил, — добавляет она с лёгкой улыбкой. — Точнее, дед.

— Представляю, — отвечаю, хмыкнув и покачав головой.

— Очень… включённый, — формулирует неонатолог аккуратно.

— Это хорошо, — киваю немного рассеянно.

— Согласна. И с матерью всё нормально. Швы аккуратные, в послеродовый вошла без осложнений, прикладывать к груди девочку уже пробовала. Молока пока нет, но докормим если что.

— Отлично, — снова киваю. — Спасибо, Елена Владимировна.

— Да не за что, — она только отмахивается.

День идёт по привычной колее — работа, бумаги, нервные беременные, заглядывающие «только спросить». В конце концов через несколько часов я вдруг понимаю, что за окном уже темнеет, а я за весь день так толком и не поела. Кофе — да, на автомате, не считая. А вот нормальной еды не было.

Если сейчас не выйти хотя бы на двадцать минут, придётся есть уже ночью.

— Марина Анатольевна, я на полчаса, — говорю на посту. — Если что срочное — звоните.

— Конечно, Лариса Александровна.

Беру сумку, запахиваю халат плотнее и направляюсь к выходу.

И, как это обычно бывает, не дохожу.

Потому что в холле снова вижу папу-дедушку Игната Орлова. Мужчина стоит, прислонившись к стене, неподалёку от входа, уже не такой, каким был утром. Без этой растерянности, без суеты. Более собранный, спокойный, но всё равно видно — день для него выдался не из обычных. Ну, неудивительно.

Увидев меня, он сразу отталкивается от стены и идёт навстречу.

— Лариса Александровна, — говорит, улыбнувшись. — А я вас как раз ждал!

— Что-то случилось? — спрашиваю сразу.

— Нет, — он качает головой. — Всё хорошо. Я к дочери заходил, с врачами поговорил. Хотел… — на секунду запинается, — поблагодарить ещё раз. И спросить кое-что.

— Слушаю, — смотрю на него спокойно.

— Вы, наверное, только после дежурства? — спрашивает он.

— Да.

— Тогда… может, поужинаете со мной?

Я уже собираюсь отказаться — автоматически, даже не обдумывая. Но мужчина тут же добавляет спокойно, без нажима:

— Не подумайте лишнего, не в том смысле! Просто поговорить! У меня вопросов много. Я в этом всём… ни черта не разбираюсь. Понимаю, что нагружаю вас, но вы всё так понятно объясняете. Пожалуйста?

Смотрю на него пару секунд.

Никакого давления. Никакой неловкости. Просто человек, у которого теперь на руках кроме совсем молоденькой дочери ещё и крошечная внучка, и он пытается понять, что теперь делать дальше.

И я вдруг думаю, что мне сейчас, может быть, даже полезно попробовать отвлечься хоть немного.

— Только давайте недолго, — говорю, вздохнув. — У меня ещё рабочий день не закончился.

— Конечно! — Орлов энергично кивает. — Я тут видел буквально в соседнем здании небольшое кафе, что-то типа пекарни. Может, туда?

— Пойдёмте, — соглашаюсь и первая иду к выходу.

Мы выходим из корпуса, и я в первую секунду поёживаюсь от вечернего воздуха, невольно делаю вдох поглубже, чувствуя прохладу с остаточным больничным запахом, который, кажется, въелся не только в мою форму, но и в кожу, и в волосы. Устало думаю, что надо было надеть куртку, не хватало ещё простыть… и машинально прибавляю шаг, чтобы побыстрей дойти до пекарни, чья витрина светится неподалёку.

Орлов идёт рядом спокойно, не торопит, не забегает вперёд, не пытается сразу начать заваливать меня вопросами. И это отсутствие лишней суеты очень радует. Мне её в отделении хватает.

— Я у врачей уже всё выспросил, — говорит мужчина наконец, когда мы переходим дорогу к пекарне. — Но, если честно, половину понял, половину — нет. Сказали, что всё нормально, но там столько нюансов… Я просто боюсь что-нибудь упустить.

— Это нормально, — отвечаю мягко. — Вам сейчас и не нужно всё понимать сразу.

Он кивает, но по выражению лица видно, что мои слова его не успокоили.

— Сказали, что Наташу могут выписать через несколько дней, — продолжает Орлов. — А дальше? Вот они приедет домой — и что? Я же не знаю, как правильно. Там кормление, режим… или его нет? И что считается нормой, а что — нет?

Он открывает передо мной дверь, мы заходим в пекарню, и рот у меня наполняется слюной от запаха выпечки. Организм тут же недвусмысленно напоминает, что последний раз я ела чёрт знает когда.

— Давайте сначала возьмём что-нибудь, — говорю, подойдя к прилавку. — А потом сядем, и я вам спокойно всё объясню.

Мужчина кивает, не даёт мне расплатиться на кассе, отмахиваясь и быстрее меня прикладывая карту к терминалу. Можно было бы поспорить, но у меня, честно говоря, сил нет, поэтому решаю спустить на тормозах. Вряд ли он обеднеет из-за нескольких сотен за кофе и выпечку. Мы садимся за столик у окна, и я, сделав первый глоток, чувствую, как в голове немного проясняется.

— Смотрите, — начинаю, прожевав пирожок, — первые дни дома — это адаптация. Ребёнок будет есть часто, иногда каждые два часа, иногда чаще. Это нормально. Спать будет тоже много, проблемы со сном… тут у всех по-разному. Главное — не нужно пытаться всё подогнать под какую-то идеальную картинку. Не бывает одинаковых детей и одинаковых условий.

Орлов слушает меня внимательно, не перебивает.

— А если она не будет наедаться? — спрашивает. — Мне сказали, что вроде бы всё нормально, но вдруг…

— Будут смотреть по набору веса, по поведению ребёнка, по количеству мочеиспусканий. Вам всё это объяснят при выписке. И ваша задача — не паниковать раньше времени. Если что-то пойдёт не так, вы это заметите. Но чаще всего всё идёт нормально.

Он медленно кивает, переваривая.

— А ей… — он на секунду запинается, я вижу, что ему неловко обсуждать такие темы, но всё-таки договаривает: — Я про Наташу. Ей как, больно будет сейчас? После родов?

— Будет неприятно, — отвечаю честно. — Особенно первые дни. Швы могут тянуть, сидеть неудобно, уставать будет быстро. Тут важно, чтобы она не геройствовала и не пыталась сразу стать лучшей на свете мамой. Она и так есть лучшая на свете мама — для своего ребёнка. Пусть отдыхает, спит и восстанавливается.

— Понял, — мужчина снова кивает.

Несколько секунд молчит, потом чуть тише добавляет:

— Я, если честно, вообще не ожидал, что всё так… случится.

— Всякое случается, — пожимаю плечами, сочувствующе улыбаюсь ему.

— Это точно, — усмехается он.

Потом на секунду отворачивается к окну, словно собираясь с мыслями.

— Мне, по сути, и спросить-то не у кого, — говорит задумчиво, с горечью. — Я виноват, наверное… один Наташу растил. А ведь девочке нужна была мать. Отцу-то всего не скажешь. Вот и упустил её…

— Уверена, вы… — начинаю, стремясь его успокоить, но Игнат Сергеевич качает головой.

— Я крепко её мать любил, — пожимает плечами. — А не стало её, Наташе всего-то пять лет было. Вот и не женился. Не хотел мачеху дочери приводить. Теперь думаю, может, и зря… Но привык как-то всё сам. Вроде казалось, что справлялся даже.

— Значит, и сейчас справитесь, — говорю спокойно.

Я уже поняла, что этот мужчина не из тех, кто спокойно воспринимает жалость или даже простое сочувствие. Ему чёткие инструкции подавай, как действовать, и он сделает всё как надо. Вот и сейчас смотрит на меня внимательно, как будто проверяет, не говорю ли я это просто чтобы его поддержать.

— Придётся справляться, — отвечает наконец.

Мы ещё немного говорим — спокойно, без напряжения, по делу. Про то, на что обращать внимание в первые недели, когда действительно нужно бить тревогу, а когда — нет.

Когда возвращаемся обратно в отделение и заходим в приёмный покой, внутри тихо. Не спокойно, конечно — в роддоме так не бывает, — но без этой дневной суеты.

Машинально оглядываюсь и сразу замечаю, что у поста стоит Константин. Нахмурившись, тут же внутренне собираюсь. После утреннего разговора вполне можно ожидать продолжения — и наверняка неприятного!

Орлов тоже видит Тейхмана, но не реагирует, остаётся абсолютно спокойным. Да и то — чего ему переживать, он же не в курсе деталей.

— Спасибо вам ещё раз, Лариса Александровна, — говорит, протягивая руку. — Вы мне очень помогли.

Я пожимаю крепкую ладонь.

— Не за что. Если что — обращайтесь.

— Обращусь, — кивает Игнат Сергеевич, улыбается. — Всего доброго.

— Вам тоже.

Слежу, как мужчина идёт к выходу, и уже собираюсь, проигнорировав присутствие главврача, пройти дальше, когда Константин, отойдя от поста, приближается ко мне.

— Лариса Александровна, — голос напряжённый, вижу, как он кидает косой взгляд на дверь, за которой только что скрылся Орлов.

— Константин Альбертович, — отвечаю в тон ему. — Если у вас что-то не срочное, лучше потом… — продолжаю с намёком, который он благополучно игнорирует.

— Важный вопрос, — качает головой.

Давлю поднявшееся раздражение. Главные врачи заведующих ради важных вопросов сами не ищут по коридорам! Они их вызывают к себе в кабинет! А теперь вон, пожалуйста, я уже вижу, как многозначительно переглядываются акушерка с медсестрой.

Стиснув зубы, киваю молча и иду в свой кабинет.

А уже там, развернувшись, складываю руки на груди.

— Если ты решил устроить очередную сцену ревности…

— Нет, Лар, — Константин качает головой. — Не собирался я… наоборот. Извиниться хотел.

— О, — брови у меня невольно ползут вверх. — Чего это вдруг? — уточняю язвительно.

Мужчина только бросает на меня мрачный взгляд и отводит глаза.

— У меня к тебе просьба, — начинает медленно, словно через силу. — Я понимаю, что не имею права. Но всё-таки спрошу, — делает вдох. — Ты съездишь к моей матери со мной?

Разглядываю его скептически, но он просто стоит, опустив руки и сжав спинку стула, стоящего у меня возле стола.

— Мы можем поехать вместе, на моей машине, — продолжает Костя после паузы, — или ты можешь приехать туда отдельно, и я подъеду к тому времени, которое ты назначишь. Как тебе будет удобно.

И поскольку я продолжаю молчать, добавляет негромко:

— Пожалуйста, Лара. Очень тебя прошу.

— Хорошо, — вздыхаю наконец и устало опускаюсь за свой стол. — Хорошо, ладно. Съезжу.

— Спасибо, — с облегчением кивает Костя. — Ты… сказала, что хочешь что-то рассказать мне. Я не совсем понял, что именно ты имела в виду, но…

— Не то чтобы хочу, — тру холодными пальцами лоб, кидаю взгляд на бывшего мужа. — Но да. Только не сейчас, а когда мы будем там. Подожди секунду, — поднимаю палец и, достав из ящика мобильный, набираю нужный контакт.

Тейхман хмурится, наблюдая за мной, но молчит.

— Олег Дмитриевич, — говорю, когда лечащий врач свекрови поднимает трубку. — Прошу прощения, что поздно…

— Ничего-ничего, Лариса Александровна, я ещё на работе. Так понимаю, хотите узнать, как она? — мужчина сразу переходит к делу.

— Да, — киваю, машинально водя пальцем по столу.

— Без критических изменений, — отвечает врач. — Но вот психологическое состояние и поведение оставляют желать лучшего.

— Что, ещё хуже, чем обычно?

Я же знаю, что у Ираиды и без болезни характер отвратительный. И чем дальше, тем с ней сложнее.

— Хуже… скажем так, более нестабильно, — после небольшой паузы отвечает Олег Дмитриевич. — Резкие перепады настроения. Раздражительность, агрессия. Сегодня был первый эпизод, когда она начала заговариваться и называть медсестру другим именем. Потом переключилась, вспомнила, разозлилась. Так что сами понимаете.

— А… — запинаюсь на секунду, смотрю на встревоженно глядящего на меня Константина, но всё-таки спрашиваю, — про сына она спрашивала?

— Да. Всё время говорит, что должна что-то рассказать.

— Ясно, — киваю, не отрывая взгляда от Тейхмана, который как будто немного побледнел.

Или это мне просто кажется? Скорее, напрягся. Вон, знакомая жёсткая складка у рта уже. Непримиримая. Ну да ладно…

— Если соберётесь приезжать, то лучше всего днём, — говорит после паузы Олег Дмитриевич. — Ну да вы и сами знаете. Утро и вечер — не самое удачное время.

— Да, знаю. Спасибо, до свидания, — прощаюсь с врачом и отключаюсь.

Снова смотрю на Костю.

— Думаю, нам лучше поехать завтра или послезавтра днём, если у тебя есть такая возможность, — говорю негромко. — Тянуть смысла нет.

— Хорошо, завтра, — он кивает. — Я заеду за тобой?..

— Нет, я поеду на такси, — хмурюсь, качаю головой.

Не хочу я ехать с ним час в машине!

Он явно понимает, почему отказываюсь. Я даже готовлюсь к тому, что будет возражать, но мужчина меня удивляет — просто кивает, соглашаясь.

— Как тебе будет удобно, Лар, — отпускает спинку стула, в которую вцеплялся всё это время. — Тогда завтра… в час дня там, на месте, нормально?

— Лучше в два, — поправляю его. — В час у них обед. После обеда самое удачное время, Ираида… — запинаюсь, видя, каким каменным становится его лицо, но договариваю: — Она будет в самом спокойном настроении.

Константин вдруг закрывает глаза на секунду. Потом открывает и смотрит прямо на меня.

— Как ты всё это перенесла? — спрашивает тихо, но тут же качает головой. — Не отвечай. Прости. Потом… если захочешь, скажешь.

Торопливо идёт к двери, распахивает её, снова оборачивается ко мне.

— Спасибо, — говорит ещё раз и стремительно выходит.

Глава 16

Я просыпаюсь раньше будильника и сначала даже не понимаю, что именно выдернуло меня из сна. В комнате ещё темно, за окном едва намечается рассвет, всё вокруг тихо и спокойно, но спать дальше не получается — словно внутри что-то уже запустилось, раскрутилось и обратно не откатить.

Лежу, глядя в потолок, и почти сразу возвращаюсь мыслями к сегодняшнему дню. К поездке и разговору. К тому, что мне придётся сказать бывшему мужу.

Закрываю глаза, но становится только хуже. В памяти, как назло, начинают всплывать обрывки того дня — не картинки даже, а ощущения. Слабость, какая-то не такая, как обычно во время тяжёлой смены. Тянущее чувство внизу живота, не боль, а именно дискомфорт. Такой, какой знаком в целом всем женщинам — ну «что-то тянет там», но на это можно не обращать внимания, потому что мы же привыкшие… И я не обратила.

Помню, как мерила себе давление и мелькнула мысль зайти сделать УЗИ, проверить — и как я тут же её отодвинула. Потому что была занята и было не до себя.

Я же врач. Я же пойму, если действительно что-то будет не так.

Господи.

Переворачиваюсь на живот, с силой утыкаюсь лицом в подушку, как будто это может остановить поток мыслей. Я прокручивала их в голове уже столько раз, что счёт давно потерян, и каждый раз всё упирается в одно и то же.

Я могла остановиться, но не остановилась.

Могла прислушаться к себе, но не прислушалась.

А сейчас, если уж совсем честно, больше всего меня злит в себе даже не сам факт этой моей ошибки, а то, что я невольно пытаюсь подобрать слова для разговора с Тейхманом.

Думаю, как выстроить рассказ так, чтобы оправдаться. Чтобы это прозвучало мягче. Чтобы не выглядело, как однозначное признание моей вины.

От этой мысли становится противно.

Я резко выдыхаю, отбрасываю одеяло и встаю, не давая себе времени на размышления. Как есть — так и скажу. Без оправданий, без попыток смягчить. Поздно уже что-то приукрашивать.

На кухне включаю чайник, ставлю кружку, насыпаю кофе чуть больше, чем обычно. Действую машинально, на автомате, собираюсь быстро и без лишних раздумий. Ничего особенного не надеваю, просто что-то удобное, нейтральное. Не хочется ни привлекать внимание, ни выглядеть так, словно я к чему-то готовилась.

С трудом дотянув до того времени, когда надо вызывать машину, перед выходом всё-таки останавливаюсь у зеркала. Смотрю на себя дольше, чем обычно. Ничего нового не вижу — те же черты, те же тени под глазами, усталость, мелкие морщинки, которые сейчас заметнее из-за того, что не выспалась.

Не девочка уже, чего уж…

— Справлюсь, — говорю женщине в зеркале.

Конечно, справлюсь. Никуда не денусь.

Дорога за город тянется дольше, чем хотелось бы, и всё это время я то смотрю в окно, не особо замечая, что там происходит, то снова возвращаюсь к одному и тому же. Как сказать. С чего начать. И каждый раз обрываю себя — не будет никакого «как». Просто скажу.

Когда машина сворачивает к пансионату, внутри появляется знакомое тоскливо-неприятное чувство. Который раз уже здесь, но легче не становится… да и не станет.

Константин уже стоит у входа. Я замечаю его сразу, как только выхожу из такси, и он, кажется, тоже меня видит в ту же секунду. Несколько мгновений мы просто смотрим друг на друга, и я неожиданно понимаю, что он нервничает не меньше моего.

— Привет, — кивает мне, когда я подхожу.

— Привет.

— Нормально доехала?

— Да.

Неловкий напряжённый разговор обрывается сам собой. Мужчина отступает, давая мне пройти вперёд. Пока идём от ворот к зданию через парк, я замечаю, что он смотрит по сторонам. Не вертит головой, но явно пытается составить впечатление об этом месте.

Заходим внутрь, я автоматически здороваюсь с медсестрой на посту, краем глаза ловлю её взгляд на нас двоих и почти сразу — ещё пару таких же взглядов от смутно знакомых сотрудниц, которые проходят мимо нас по коридору. Ну, от сплетен никуда не деться — эта мысль мелькает и уходит, не до неё сейчас, но неприятный осадок всё равно остаётся.

Мы идём по коридору рядом, и я вдруг чувствую, как Константин старается держаться так, чтобы не нарушать дистанцию. Не приближается, не касается, но и не уходит вперёд. Это тоже из разряда не совсем привычного.

— Сюда, — подсказываю ему, называю номер комнаты-палаты.

У нужной двери он останавливается. Всего на секунду, но этого хватает, чтобы заметить, как у него напрягаются плечи.

— Я… тогда пойду, — говорит тихо, не глядя на меня.

— Конечно, — киваю в ответ.

Он делает вдох, открывает дверь и заходит внутрь.

Я остаюсь в коридоре, буквально в шаге от входа, и вдруг ловлю себя на мысли, которая непонятно что приносит — испуг или облегчение.

А что, если она его не узнает?!

И в этот момент из палаты доносится голос:

— Сынок!

Голос звучит чётко — правда, не совсем понятны эмоции… Вроде бы и радость, а вроде бы и нет… Но хотя бы без той размытой растерянности и рассеянности, которую я уже несколько раз замечала у Ираиды.

Не до конца уверенная, стоит мне проходить к ним или нет, я всё-таки делаю шаг внутрь. Мало ли… понадобится сгладить углы в разговоре. Собственно, Константин ведь именно для этого просил, чтобы я поехала с ним. Ну, во всяком случае, я поняла его просьбу именно так.

Ираида Максимовна сидит в кресле у окна, ноги укрыты пледом. Смотрит на Костю с каким-то странным, почти детским облегчением. Лицо у неё как будто ещё похудело с моего прошлого прихода, хотя и было-то это несколько дней назад. Но глаза… глаза живые, блестящие, и в них сейчас столько эмоций, что становится не по себе.

— Я знала, что ты придёшь… — говорит она, и голос у неё дрожит. — Я всем говорила, что ты придёшь…

Костя осторожно и чуть скованно присаживается на стул рядом с кроватью, напротив матери.

— Здравствуй, мама, — говорит негромко и довольно сухо.

— Ты где был?! — интонации бывшей свекрови мгновенно меняются, становится жёстче, требовательнее, капризнее. — Нет бы навещать мать почаще! Бросили все, никому не нужна на старости лет… Не дождёшься от тебя ни звонка, ничего!

Давлю вздох. Ну, в целом ничего необычного, всё традиционно.

— Добрый день, Ираида Максимовна, — привлекаю к себе внимание, говорю негромко и размеренно, как привыкла. — Костя был в командировке.

Ловлю взгляд бывшего мужа, показываю ему глазами, чтобы не возражал матери.

— А-а… — тянет Ираида недовольно. — Ты тоже здесь! — снова смотрит на сына. — Командировки, работа, работа, вечно у вас одна работа! А мать — это так, между делом?!

— Ты говорила, что хочешь, чтобы я пришёл, — произносит Константин, не меняя тона. — Хочешь что-то рассказать. Что-то важное, мама?

— Рассказать? — свекровь на секунду теряется, на лице непонимание, но выражение тут же меняется. — Ты вообще знаешь, как тут со мной разговаривают? Ты знаешь, что они со мной делают?!

— Ничего, — говорю тихо, обращаясь к Косте, хотя, думаю, он и так понимает.

Но Ираида слышит и обрушивает всё недовольство на меня.

— А ты, Ларка, молчала бы! Вечно встреваешь, когда не просят! Поганое у тебя воспитание, как было, так и осталось, ничему тебя жизнь не учит, говорила я…

Я вижу, как каменеет Константин, как стискивает челюсть. Мне даже на какую-то секунду хочется его коснуться, чтобы напомнить, что уже бесполезно спорить с человеком на той стадии заболевания, какая сейчас у его матери.

Когда мы были женаты, он её просто жёстко обрывал, стоило ей начать меня «кусать».

Сейчас, похоже, с трудом сдерживается, потому что не хуже меня понимает — бесполезно. Вижу, как кидает на меня виновато-извиняющийся взгляд, но в ответ только чуть качаю головой.

— …тоже не приезжала! — Ираида заканчивает высказывать свои упрёки в мой адрес.

— Я к вам приезжала, Ираида Максимовна, — говорю спокойно.

Она морщит лоб, словно пытается собрать в голове рассыпавшиеся куски воспоминаний.

— Приезжала… — повторяет медленно. — Да… ты приходила… сидела… — и вдруг резко, почти зло: — И деньги платишь!

Снова ловлю напряжённый взгляд Константина и в очередной раз качаю головой.

— Я только договаривалась по знакомству, — произношу тихо, пока Ираида бормочет что-то себе под нос. — Основная часть оплаты — её пенсия, там заключался договор. Доплата небольшая совсем.

— Думаешь, я не понимаю, зачем ты это делаешь? — снова вскидывается Ираида. — Думаешь, я совсем ничего не соображаю? Чтобы потом сказать, какая ты хорошая, а я плохая!

Она тяжело дышит, и на секунду мне кажется, что всплеск агрессии будет усиливаться, но вместо этого выражение лица у женщины меняется, в голосе появляется почти жалобная нота.

— Я же хотела как лучше… — говорит она, на глазах выступают слёзы. — Я всё для вас…

— Мам… — зовёт её Костя осторожно.

Она поднимает на него взгляд — уже совсем другой, растерянный, уставший.

— Я же тебя предупреждала, — говорит почти шёпотом. — Говорила, что нельзя так… что не выносит она…

Дыхание у меня перехватывает, внутри всё сжимается.

Может, сказать сейчас?.. Сказать, как есть. Что она была права, и пусть они потом поговорят…

— Мама, хватит, — говорит Константин уже жёстче. — Если ты об этом хотела поговорить, то…

— Нет! — она резко перебивает его. — Ты должен знать! Я же не просто так говорила! Я видела! Я чувствовала! Я же… я же пыталась помочь!

Уже открываю рот, но произнести ничего не успеваю.

— Я ей в чай… — говорит Ираида невнятно. — Чтобы закрепить… чтобы кровь не шла…

Я не сразу понимаю смысл.

Слова как будто не складываются, расползаются в стороны.

— Что? — голос Кости звучит резко, почти срывается. — Что ты делала?!

— Ну, эту…

— В какой чай, мама?! — он подскакивает с места, наклоняется над матерью, вглядываясь ей в лицо. — Что закрепить? Ты что-то добавляла? Куда? Когда бывала у нас дома? Что ты добавляла?!

— Не кричи на мать! — смотрит на него Ираида, и на секунду у неё на лице появляется почти торжественное выражение. — Ничего такого! Безвредное! Наши бабки и прабабки толк знали! Как её… санисоба… санви…

— Сангви… сорба, — выговаривает с трудом Константин.

Я не помню этого названия. Машинально, по привычке, начинаю рыться в памяти, но никаких ассоциаций не всплывает. Откуда он-то знает? Или это имеет отношение к крови? Гематолог всё-таки…

— Это кровохлёбка, мама, — тихий, ужасно тихий и какой-то бесцветный голос бывшего мужа не сразу доходит до моего сознания. — Наши бабки и прабабки действительно знали толк… в том, как избавиться от нежеланного ребёнка. Её категорически нельзя пить во время беременности.

У меня, кажется, вырывается какой-то звук — правда, я и сама не могу понять, какой. Хватаюсь рукой за стену, перед глазами начинает мельтешить.

— Лара!

Моргнув несколько раз, совсем близко вижу встревоженное лицо Константина. Чувствую на себе крепкие ладони, подхватывающие, обнимающие, помогающие удержаться на ногах.

— Лара, дыши! Дыши, моя хорошая, не падай!

Делаю прерывистый вдох.

— Я… нормально… — выговариваю через силу.

На меня вдруг накатывает жуткая, невозможная усталость, а ещё противно, тоскливо тянет в груди и вдруг пронзает острой болью желудок. И сразу же отпускает, оставляя после себя тупую тяжесть в солнечном сплетении. Странное ощущение, мозг отказывается анализировать то, что я услышала — и одновременно осознание уже накрывает с головой, лишая кислорода, стискивая лёгкие, не давая дышать.

Мне нужно… на воздух, понимаю вдруг. Нужно уйти из этого места.

Уйти. Сейчас же! Скорее!

Отцепляю от себя руки бывшего мужа, отступаю назад, чуть покачнувшись, он тут же снова дёргается ко мне, но я уже восстанавливаю равновесие.

— Нет, — качаю головой. — Не надо, Кость… не сейчас…

— Лара, пойдём. Пойдём, тебе надо посидеть и подышать, подальше отсюда, — Костя моментально, как когда-то, считывает моё состояние, осторожно поддерживает меня под локоть, к себе не прижимает.

— Мне надо… надо побыть одной, — губы у меня почти не шевелятся.

— Ты куда собрался?! — сварливый голос Ираиды, то ли уже забывшей, что сказала, то ли так и не понявшей, в чём именно она призналась, ввинчивается мне в мозг, заставляя зажмуриться. — Сын! Немедленно вернись!

Я всем телом чувствую, как скручивает мужчину рядом, как начинает трясти, но он почти мгновенно берёт себя в руки, стискивает челюсти.

Не реагирует на слова матери, не отрывает взгляда от меня. Кивает.

— Пожалуйста, не уходи далеко одна, — просит тихо.

— Хорошо, — киваю, не слушая.

Мне плевать, с чем я соглашаюсь, я больше не могу здесь находиться. Ни минуты, ни секунды лишней, не могу дышать этим воздухом рядом с женщиной, которая… которая…

Мой ребёнок. Наш сын. Её внук. За что, господи…

Сдвигаюсь с места, Константин сразу отпускает мой локоть, но я не смотрю на него, делаю шаг, ещё один, третий, лёгкие горят, как будто я бегу, бегу и не могу остановиться, а ведь я всего-то иду, иду медленно, еле переставляя ноги, выхожу из комнаты-палаты в коридор, растерянно, непонимающе оглядываюсь. Не сразу получается вспомнить, в какой стороне выход, но я заставляю себя сосредоточиться и снова иду… всё быстрее, быстрее и быстрее, выбегаю на крыльцо, слетаю по ступеням и теперь уже бегу. Бегу, толком не разбирая дороги, по скверу, куда вывозила свекровь на коляске, толком не замечая и не видя никого и ничего, мимо лавочек, мимо редких людей, которые наверняка испуганно оглядываются мне вслед. И только окончательно задохнувшись, дыша так, что от холодного воздуха больно саднит в горле и груди, останавливаюсь и падаю на скамью в дальнем конце парка.

И закрываю глаза.

Глава 17

Константин

Я смотрю ей вслед до тех пор, пока за Ларой не закрывается дверь, и только тогда понимаю, что всё это происходит на самом деле, а не в какой-то дикой, неправдоподобной проекции, которую мозг выкинул, чтобы окончательно меня добить.

В ушах ещё стоят слова...

Это не просто глупость, не старческая блажь, не очередной выпад моей матери, которых много было за те годы, что мы с Ларой были женаты. Это… это… этому нет названия.

Резко выдыхаю, стискивая зубы покрепче, заставляю себя отвести взгляд от двери и повернуться обратно.

Мать смотрит на меня с каким-то раздражённым недоумением, словно не понимает, почему я до сих пор не вернулся к ней и почему вообще отвлёкся.

— Ты куда пошёл? — спрашивает недовольно. — Я с тобой разговариваю!

Я делаю шаг к ней, но уже чувствую — всё. Разговор закончился, толком не начавшись. Не потому, что мне нечего ей сказать, а потому что говорить бессмысленно.

— Ты вообще понимаешь, осознаёшь, что ты сейчас сказала? — спрашиваю всё-таки, глядя ей прямо в лицо.

Не могу удержаться от этого вопроса. Но она морщит лоб, как будто я говорю с ней на незнакомом языке.

— Что сказала? — отзывается раздражённо. — Что надо было помогать? Так я и помогала! А вы оба — как были дураками, так и остались!

Я смотрю на неё ещё несколько секунд, пытаясь найти хоть какую-то зацепку — хоть намёк на осознание, на понимание, на раскаяние.

Ничего. Пустота.

Вместо этого — раздражение, эгоистичная уверенность в собственной правоте и обида, что её не ценят. Как и всегда, на протяжении многих и многих лет.

Уже открываю рот, чтобы спросить у неё, понимает ли она, что убила своего собственного внука и чуть было не убила мою жену… но с усилием останавливаюсь. Бесполезно. Совершенно, абсолютно, полностью бесполезно.

Я мог бы сейчас на неё накричать, мог бы сказать всё, что думаю, мог бы… но смысла в этом ровно ноль. Она уже не там, где можно что-то объяснить и быть услышанным.

А Лара…

Я резко разворачиваюсь к двери.

— Сын! — доносится мне вслед. — Я ещё не договорила!

— Потом, — бросаю коротко, не оборачиваясь, и выхожу из палаты.

В коридоре воздух кажется другим. Или это у меня просто в голове шумит так, что всё вокруг искажается. Я даже не чувствую злости. Меня накрывает страхом. Страхом за Лару.

Я же видел, как она побледнела, как потеряла равновесие, как на секунду перестала дышать. И понимаю, что это только начало. Что до неё сейчас только начинает доходить, что именно она услышала. А вот что потом с этим знанием дальше делать…

Делаю несколько быстрых шагов по коридору в сторону выхода, потом заставляю себя остановиться. Она просила оставить её одну. Всё во мне сопротивляется этому. Но…

Она просила. Я не могу проигнорировать её просьбу. Но и просто стоять здесь тоже не могу.

Чёрт.

Провожу ладонью по лицу, пытаясь собраться, и в этот момент вижу мужчину в белом халате, который выходит из соседнего кабинета и, судя по всему, направляется в сторону поста.

— Простите, — окликаю его, — я хотел бы поговорить с лечащим врачом своей матери, Олегом Дмитриевичем, не подскажете, где его найти?..

Врач останавливается, смотрит на меня внимательно, оценивающе.

— Это я, — отвечает после паузы. — Вы сын Ираиды Максимовны?

— Да. Константин Тейхман.

— Я понял, — он кивает, но в этом кивке нет ни приветливости, ни особого расположения.

Да и с чего бы, действительно. Это же Лара сюда приезжала, заботилась о женщине, которая мизинца её не стоит. Будь моя мать в здравом уме, её бы стоило привлечь по суду за то, что она натворила. А уж никак не содержать в хорошем месте с прекрасным уходом и медицинским контролем.

Задавливаю в себе неприязнь и злость, которые сейчас испытываю. Мелькает мысль, что Лара, узнай она, о чём я сейчас думаю, наверняка бы укоризненно покачала головой. А потом бы ещё и выговорила мне за такое отношение к матери, да такими словами, что сквозь землю провалиться захотелось бы от стыда… она это всегда умела.

Но моя жена просто святой человек. А я нет. Никогда не был и даже не претендовал. И очень хотел бы, чтобы каждый получал по заслугам. А моя мать так и не получила. И даже от мук совести она избавлена! Правда, деменция и всё остальное — само по себе, наверное, неслабое наказание.

Хотя, может быть, Лара и по-другому теперь отнесётся к моему желанию придушить мать. Фигурально выражаясь, естественно.

Меня вдруг накрывает жутким желанием оказаться рядом с ней, даже зудеть внутри начинает. Нужно её найти. Мало ли…

Выкинув все лишние мысли из головы, подхожу к врачу.

— Мне нужно уточнить один вопрос, — говорю быстро. — По оплате содержания моей матери.

Он чуть приподнимает брови.

— В каком смысле?

— Лариса Александровна… — на секунду запинаюсь, подбирая формулировку, — она вносила какие-то суммы. Я хочу получить точные данные. Что, когда, в каком объёме. Меня не интересует, что там вносится из личных денег матери, да и вообще плевать на эти деньги. Только информация, сколько платила Лара… Лариса Александровна.

Он смотрит на меня несколько секунд, словно решает, стоит ли вообще отвечать. Уже готовлюсь объяснять, что просто собираюсь перевести ей эти деньги обратно, даже если суммы, как она сама говорила, небольшие.

Понимаю, что её это скорее всего разозлит. Но мне почему-то кажется, что, если я порву все ниточки, которые связывают Лару с моей матерью, ей станет хоть немножко легче. Если бы, конечно, деньги могли тут что-то исправить… нихрена они не исправят. Но это то, что я могу и должен сделать.

Может, я не прав… и опоздал с этим. Может быть.

Но ведь узнала весь этот ужас о нашем ребёнке она только сейчас. Я пока не знаю, что она испытывает. Понимаю, что ей ужасно больно… но вряд ли могу до конца представить, насколько. И от этого всё сжимается внутри.

— У нас все платежи фиксируются, — говорит наконец Олег Дмитриевич. — Я могу поднять информацию.

— Поднимите, пожалуйста, — киваю, протягиваю ему визитку со всеми своими контактами. — И пришлите мне. Любым удобным вам способом.

— Хорошо, — отвечает он после паузы. — Сегодня уже не успею, но завтра отправлю.

— Спасибо.

— Если будут какие-то вопросы, Лариса Александровна знает, где меня найти, — врач кивает и, кинув на меня последний взгляд, уходит.

Я остаюсь стоять посреди коридора, чувствуя, как изнутри снова поднимается злость и противная тяжесть. Но сейчас это уже не главное.

Главное — Лара.

К матери я не пойду. Нечего там делать.

Быстро оглядываюсь, пытаясь сообразить, куда могла пойти жена. Внутри её нет — это понятно сразу. Она не осталась бы здесь, поблизости.

Значит, наружу.

Выхожу из корпуса и на секунду останавливаюсь на крыльце, оглядываясь по сторонам и пытаясь сообразить, куда могла пойти Лара.

Парк здесь небольшой, аккуратный, с почищенными асфальтированными дорожками и редкими людьми, и на их фоне Лару найти не так уж сложно, если, конечно, она не ушла совсем далеко.

— Вряд ли, — бормочу сам себе под нос.

Направо или налево? Лара правша, люди чаще всего неосознанно выбирают сторону своей рабочей руки, так что сначала сверну вправо, а там посмотрим.

Через несколько минут я всё-таки её замечаю — на дальней скамейке, почти у края парка. Она сидит, чуть наклонившись вперёд и не двигаясь, руки зажаты между коленями… ускоряю шаг и, подойдя чуть ближе, вижу, что глаза у неё закрыты.

Плачет?! Сердце у меня останавливается на секунду, но я тут же понимаю, что нет. Нет, не плачет.

И это ещё страшнее.

Задавливаю в себе первое желание рвануться к ней, обнять, сделать… хоть что-то. Напоминаю себе, что она хотела побыть одна. Останавливаюсь сбоку дорожки, не отрывая взгляда от сидящей неподвижно женщины.

Какая она… ничуть не изменилась с того времени, как мы были женаты. Совершенно. Как и в тот день, когда я увидел впервые. Такая же красивая, тоненькая… хрупкая и сильная одновременно.

В груди тянет от тупого давящего чувства вины. Пусть не я своими руками сыпал ту дрянь… куда там мать говорила, в чай подсыпала?.. В заварку?.. Какая уже теперь разница. Дома у нас она бывала, и не раз, полно было возможностей. Когда Лара забеременела и начались все эти материнские закидоны на тему того, что моей жене надо перестать работать, я находил предлоги, чтобы она не появлялась у нас. Но там всё равно были какие-то праздники… Лара говорила, что невежливо, надо же видеться хоть иногда. Пару раз мать точно приходила.

Но это моя мать. И я виноват. Можно пытаться говорить себе, что мне надо было быть больным на всю голову, чтобы подозревать собственную мать в желании отравить жену. Это же, блин, додуматься надо ещё! Но какой смысл искать себе оправдания? Нет их.

И от этого внутри поднимается злость.

Противная, вязкая, направленная сразу во все стороны — на мать, на себя, на всё это прошлое, которое мы когда-то, казалось, оставили позади, а оно сейчас возвращается в самом отвратительном виде. Потому что, как ни крути, всё это так или иначе связано со мной. С тем, что я не увидел, не остановил, не защитил.

Прислоняюсь к дереву, не зная, куда деть руки, продолжая смотреть на Лару. Что мне сделать? Я бы всё сделал, всё что угодно, только бы ей не было больно… но она ведь не позволит.

Не знаю, сколько я стою вот так, наблюдая за женой, не выпуская из виду ни на секунду, но в какую-то секунду замечаю, что она сдвигается, меняет позу, поднимает голову.

И в тот же момент отлипаю от дерева сам, на автомате делаю шаг вперёд.

— Лара, — зову тихо, чтобы не испугать.

Она поворачивается на мой голос. И меня в очередной раз передёргивает от стыда и чувства вины, когда вижу её уставший пустой взгляд.

— Костя… — кивает мне, и я наконец подхожу, приседаю перед ней, беру в свои руки ледяные ладони.

— Ты замёрзла, — хмурюсь, но она качает головой.

— Нет. Нет, мне не холодно.

— Лар…

— Что там с… — у неё вырывается странный звук, но она тут же явно берёт себя в руки и договаривает: — …с Ираидой?

Мне приходится закусить щёку изнутри чуть не до крови.

И у неё ещё есть силы спрашивать…

— Ничего, — заставляю себя ответить, голос звучит сдавленно. — Я ушёл… почти сразу после тебя.

— Понятно, — она кивает.

— Поговорил с врачом, — добавляю сразу. — Я верну тебе деньги, которые ты доплачивала…

— Они мне не нужны, — Лара равнодушно качает головой.

— Понимаю. Но я всё-таки верну.

— Как хочешь.

Мы замолкаем. Жена не отнимает у меня рук, а я продолжаю сидеть перед ней, поглаживая тонкие пальцы. Вдруг понимаю, что в последнее время постоянно думаю о ней, как о жене, но тут же мысленно пожимаю плечами. Было бы странно, если бы не думал… любил и люблю я её как жену. Так что неудивительно.

— Я думала, это я виновата, — неожиданно говорит Лара после долгого молчания.

— В чём, дорогая? — уточняю осторожно, не понимая, о чём она.

— Перед выкидышем я почувствовала себя плохо, — произносит она, смотрит на меня, потом переводит глаза куда-то вдаль, за мою спину, но взгляд расфокусирован, не направлен ни на что конкретное. — Мне в какой-то момент стало не по себе. Я пошла померила давление, оно оказалось нормальным. Ничего другого не было… только мои ощущения, какие-то странные. Но работы в отделении было много, три роженицы, нас ещё как раз в тот момент сорвали на экстренное кесарево… и я ничего не стала больше делать, мне было не до того. А потом, сразу после того кесарева, у меня открылось кровотечение.

— Лар, ты ни в чём не виновата! — качаю головой. — Ты никак не могла ни предугадать того, что произошло, ни предотвратить… я виноват в том, что… надо было просто запретить матери приближаться к тебе ещё тогда, — во рту собирается горечь.

— Ты тоже не мог этого предугадать, — она пожимает плечами.

— И ты… ты всё это время считала, что… — мне перестаёт хватать воздуха.

— Я всё это время думала, что твоя мать была права, — Лара снова смотрит прямо мне в глаза. — Что предостерегала… говорила, что мне надо было бросить работу.

— И поэтому… господи, вот почему ты ходила к ней, — зажмуриваюсь, утыкаюсь в её ладони.

— Я бы ходила в любом случае.

— Даже если бы знала, что она сделала то, что сделала? — поднимаю на неё взгляд.

— Да. Нет. Наверное. Не знаю. Я… знаешь о чём подумала? — она закрывает глаза. — Если бы я тогда всё-таки ушла с работы, твоя мать успокоилась бы и не стала ничего делать.

— Лар, ты понимаешь, что ты сейчас рассуждаешь, как рассуждают те, кто осуждает жертв преступления, говоря, что они сами виноваты? — спрашиваю тихо. — Из серии: а нечего было ходить по тёмным улицам, тогда бы и не убили!

На последнем слове Лару встряхивает с такой силой, что мне приходится её удержать, из груди у неё вырывается стон.

— Костя… — и она захлёбывается в рыданиях.

Вскочив, подхватываю её, прижимаю к себе, она вцепляется мне в куртку и плачет навзрыд, так, что у меня самого комок в горле встаёт.

— Лара, Ларочка, девочка моя, — шепчу что-то бессвязное, хотя понимаю, что мне не удастся её успокоить, ей просто надо выплакаться.

В глазах у меня тоже жжёт, зажмуриваюсь, утыкаясь ей в макушку, понимая, что сам готов разреветься. И всё-таки заставляю себя сдержаться. Не имею я права сейчас расклеиваться.

Поэтому сижу, крепко обнимая и чуть покачивая жену, пока всхлипы не затихают и Лара не расслабляется в моих руках.

Пусть не до конца. Пусть чуть-чуть. Но плечи у неё уже не такие каменные, и дыхание выравнивается. Мы сидим вместе ещё какое-то время, и Лара наконец прерывисто вздыхает.

— Мне… нужно вызвать такси, — говорит, не поднимая головы.

— Лар, пожалуйста, позволь я тебя отвезу, — прижимаю её чуть крепче. — Ну правда, какой смысл… моя машина на стоянке. Такси ещё и ждать придётся не меньше получаса, пока оно сюда доедет.

— Я не хочу… — она отодвигается от меня.

— Я просто довезу тебя до дома. Обещаю! — пытаюсь поймать её взгляд.

— Ладно, — кивает Лара после паузы.

— Вот и хорошо, — вздыхаю с облегчением. — Пойдём.

Глава 18

Лара

Несколько недель спустя

Я не сразу понимаю, что именно и как во мне меняется. Сначала, после истерики, случившейся со мной в тот самый первый день, наваливается опустошение и безразличие. Сквозь эмоциональную пустоту, заполнившую сознание, пробивается разве что слабая благодарность к Косте, который, ни говоря ни слова и не задавая ни одного вопроса, отвозит меня домой, а тем же вечером присылает курьера с горой продуктов и сообщение на мобильный, в котором говорится, что три следующих дня у меня выходные.

Слава богу, что не стал ничего из этого делать лично. Понял, догадался внутренним чутьём, что мне нужно побыть одной и даже видеть никого я не хочу.

Усталость и апатия проходят довольно быстро. Я чуть ли не впервые в жизни каждый вечер принимаю лёгкое снотворное, чтобы выспаться, заставляю себя есть и к концу третьего дня физически чувствую себя абсолютно нормально. Во всяком случае, мне так кажется.

Возвращаюсь на работу, делаю всё как всегда. И не сразу осознаю, что смотрю на всё как будто немного… отстранённо.

А когда впервые, спустя, кажется, неделю, замечаю это за собой, то сначала думаю, что это просто усталость. Обычная, рабочая, привычная после тяжёлых смен. Потом — что это защитная реакция, которая сама пройдёт, стоит только выдохнуть, встряхнуться, переключиться. Но дни идут, складываются в недели, и ничего не меняется.

Я всем занимаюсь как обычно. Встаю, собираюсь, еду на работу, провожу обходы, принимаю роды, делаю операции, подписываю бумаги, отвечаю на вопросы. Говорю с пациентками, с врачами, с акушерками — и слышу себя со стороны. Не как чужую, нет. Просто… как будто между мной и всем происходящим появилась тонкая прослойка.

Она не мешает. Но и не даёт полностью включиться… в обычную жизнь.

Спасает только работа. Это я понимаю очень чётко. Пока я в отделении, пока передо мной конкретная задача, конкретный человек, конкретная ситуация — всё находится на своих местах. Нет времени думать о себе, нет пространства для лишних ощущений. Там есть только действие.

А ко всему остальному появляется странное равнодушие.

Меня не трогают взгляды Семёна, который как будто решил то ли попробовать восстановить отношения, то ли по полной программе показать мне, кого я потеряла в его лице… Я не вступаю в очередной конфликт с начмедом по хирургии, который явно уже забыл обо всех предупреждениях главного врача — ну или махнул на них рукой — и снова цепляет родильное отделение на всех общих совещаниях, как будто мы ему во всех грехах человечества виноваты. Пожимаю плечами и пишу стандартную объяснительную на очередную жалобу — хотя это как раз неудивительно, у нас вечно кто-нибудь на что-нибудь жалуется.

Как ни странно, небольшой, но заметной для меня точкой опоры во всём этом становится… Тейхман. Константин ведёт себя абсолютно обычно, даже, наверное, лучше чем обычно — как внимательный и заинтересованный в работе своих подчинённых руководитель — при этом не делает ничего демонстративно. Не пытается вызывать к себе, перевести разговор в личную плоскость. Вообще ни словом, ни взглядом не напоминает ни о чём, случившемся между нами за последние пару месяцев.

И я не понимаю, как на это реагировать. У меня даже появляется мысль: возможно, бывший муж, подумав, согласился с моими словами о том, что моя вина в произошедшем всё равно есть. Или он, как и говорил в последнем нашем разговоре, считает виноватым только себя?

Ну, в обоих случаях неудивительно, что он молчит.

С другой стороны когда я, решившись и заставив себя, набираю врача Ираиды, чтобы узнать, как она, Олег Дмитриевич говорит мне, что Тейхман уже дважды приезжал к ним. К Ираиде заходил каждый раз буквально на несколько минут, но подробно разговаривал с ним и с парой медсестёр и санитарок, за которыми был закреплён уход за его матерью.

— Я вам уж не стал звонить, — говорит Олег Дмитриевич словно бы извиняясь. — Константин Альбертович сообщил, что вы сначала были в отпуске, а потом работы у вас было слишком много, попросил не дёргать вас, если острой необходимости не будет.

— Спасибо, — говорю, справившись с растерянностью.

— Да, и вы уж извините, Лариса Александровна, данные по платежам я ему тоже все дал. Эта информация не закрытая, так что…

— Да, это я уже поняла, ничего страшного, — киваю, тут же вспомнив, что почти сразу после того нашего визита в пансионат мне на счёт упала сумма.

Зная Константина, можно было быть уверенной — там всё до копейки. Я, посмотрев на цифру, подумала даже, что там значительно больше. Не потратила я столько на свекровь, абсолютно точно. Но и говорить Тейхману ничего не стала. Знала, что бесполезно. Ещё когда мы были женаты, Костя никогда не жалел средств, которые тратились на мои или наши общие желания. Да и во время развода между нами всё было обговорено по справедливости, а что-то просто осталось мне. Та же квартира, в покупку которой были вложены и его деньги. Никогда он не был ни жадным, ни скупым, вот уж в чём нельзя было его упрекнуть…

— В общем, у Ираиды Максимовны всё пока без особых изменений, — говорит напоследок Олег Дмитриевич.

— Скажите, она… радуется… что к ней приходит сын? — спрашиваю через силу.

— Я бы не стал говорить однозначно, — осторожно отвечает врач. — Раньше… вы уж простите, Лариса Александровна, но раньше основная ругань шла по вашему адресу. Теперь по его. Я не заметил ни улучшения, ни ухудшения ситуации. Но и прогнозы по её состоянию, как вы понимаете, не оптимистичны. Поэтому…

— Да, я поняла, — вздыхаю, покачав головой.

Ираиду ничто не исправит. И раньше-то не исправило бы. А уж сейчас — тем более.

Попрощавшись с мужчиной, решаю, хоть рабочий день у меня уже давно закончился, пройти по отделению. По дороге заглядываю в ординаторскую и растерянно смотрю на старшую акушерку, которая, стоя возле стола, перебирает какие-то бумажки.

— Марина Анатольевна, а ты что здесь? — спрашиваю удивлённо. — У тебя же смена чёрт знает когда закончилась. Почему домой не идёшь?

— А-а… — она только отмахивается.

Я смотрю на неё внимательно и вдруг замечаю, что под глазами у неё синяки, а ещё она как будто… похудела? Была такая крепкая, в теле, а тут словно осунулась.

Мы, конечно, в родильном, особенно после тяжёлых суток, все не майские розы. Но тут не просто усталость. Думаю про себя виновато, что, кажется, вообще перестала замечать всё, не связанное с беременными, роженицами и родильницами. А ведь старшая акушерка — моя правая рука в отделении.

— Марин, у тебя всё в порядке? — спрашиваю, подходя к ней.

Марина только тяжело вздыхает, засовывает стопку бумажек в одну из папок, откладывает в сторону.

— Да как сказать, Лар… — говорит устало. — Развожусь я.

— Что?! — растерянно смотрю на неё. — Как же так…

У них же с мужем была крепкая семья, сын-подросток…

— Да вот так, — она морщится, как будто унюхала какую-то гадость. — Вильнул на сторону, коз-зёл!

Прикрыв рот рукой, смотрю на неё с сочувствием и жалостью, не зная, что на это сказать. Но Марине, кажется, и не нужно, чтобы я что-то говорила, она говорит сама:

— Да хоть бы постеснялся, придурок! Шлюшку свою домой притащил! Экономный же, тварь, гостиницу снимать дорого — зато дома дёшево, в супружеской-то постели, на простынях, которые жена выбирала и стирала. Подгадал, видишь ли, когда я на дежурстве, а сын на сборах! Да незадача вышла — Сашка мышцу на тренировке потянул! Вот я его и забрала съездила, отпросилась. У этого же… работа, объект горит! Чтоб он сам сгорел! — Марина, прибавив пару крепких выражений, судорожно вздыхает.

— Вот же сучонок! — выпаливаю, не сдержавшись.

— Ай, не говори, — безнадёжно машет рукой акушерка.

— Но домой-то ты почему… он что, тебя выгнал?! — ахаю, сжимая руки в кулаки.

— Да как же, — фыркает Марина. — Попробовал бы ещё! Я сама его чуть по лестнице не спустила, да и девку его за волосы из кровати вытащила…

— Ну так и что?

— Да идти этому гондону некуда, — зло кривится она. — Вот он и упёрся, даже если разведёмся, половина квартиры его всё равно, не имею, мол, права его не пускать. И развод давать не хочет, парнокопытное… как же, сын, столько лет вместе, бес попутал… А то, что сын с ним последние пару лет виделся раз в неделю в лучшем случае — это плевать. Молчу уж, что я от него, кроме требований пожрать, грязных тарелок в раковине и вонючих носков под кроватью, уже хрен знает сколько времени ничего не вижу!

— То есть он тебя дома дожидается, что ли? — поджимаю губы.

— Угу, — Марина вздыхает. — Вот я и сижу. Ладно хоть Сашка не младенец уже, себя в состоянии обслужить, да и на отца зол сейчас… но ведь тоже такой возраст сложный, четырнадцать лет… Правда, у него тренер хороший, следит за парнями из команды. Только на спорт надежда, дисциплина там жёсткая.

Опускается на стул, подпирает щёку ладонью, погружается в свои мысли. Я прислоняюсь бедром к столу, рассеянно оглядываю кабинет.

— Слушай, Марин, — говорю после нескольких минут молчания. — А у нас с тобой ведь завтра выходной по графику совпадает?

— Да? — она морщит лоб. — Не помню, надо проверить.

— Вроде да. Знаешь что, — смотрю на неё. — А поехали-ка ко мне.

Марина внимательно смотрит на меня. Не знаю уж, что она видит на моём лице, но вдруг решительно поднимается.

— Знаешь, Лариса Александровна, — говорит, горько улыбнувшись, — по-моему, нам с тобой надо выпить и как следует, по-бабьи, расслабиться!

— Я надеюсь, в твоём понимании «расслабиться по-бабьи» — это не значит завалиться куда-нибудь в бар или стриптиз-клуб? — мне впервые за долгое, очень долгое время становится немного смешно.

— Шутить изволите, госпожа заведующая?! — машет на меня обеими руками Марина. — У нас проблем с мужиками и так хватает, чтоб ещё на свою голову других мужиков ловить! Нет! Мы с тобой сейчас купим хорошую выпивку, хорошую закуску и перемоем кости всем-всем-всем, кого вспомним! Поехали?

— А поехали! — уверенно киваю.

К тому моменту, когда мы добираемся до моей кухни, Марина уже на взводе — не в плохом смысле, а скорее в том состоянии, когда можно либо пить и смеяться до икоты, либо орать шальную императрицу в караоке, либо танцевать на барной стойке. За неимением у меня стойки и караоке мы выбираем первый вариант.

— Так, — с грохотом ставит пакет на стол Марина, — сначала пьём! Потом лопаем углеводы и прочее в жутких количествах! Потом ещё пьём. И обсуждаем, какие они все твари.

— Ты план составила? — усмехаюсь, доставая штопор.

— Я не просто составила, я его сейчас реализую, — отрезает она.

Открываю бутылку, разливаю по бокалам. Марина поднимает свой:

— За нас, красивых и несчастных!

— Спасибо, — фыркаю, но чокаюсь.

Мы болтаем так, словно лучшие подруги уже чёрт знает сколько времени. Хотя именно близкими подругами не были, скорее хорошо друг друга знающие коллеги.

— Ну что? — Марина, подставив мне опустевший бокал, смотрит на меня внимательно, — ты мне скажешь, что у тебя, или будем делать вид, что у нас только у меня жизнь развалилась?

— У тебя она хотя бы понятно из-за чего, — пожимаю плечами.

— А у тебя? — прищуривается она.

— А у меня… — запинаюсь, беру бокал, делаю глоток. — Всё сложно.

— Ну конечно, — она закатывает глаза. — У меня зато просто: муж — козёл, и вопрос закрыт.

Я не удерживаюсь и смеюсь.

— Марин…

— Нет, серьёзно! — она оживляется. — Ты бы видела его рожу, когда я их застукала! Стоит такой, трусы наполовину надеты, и пытается мне объяснить, что это «не то, что я думаю».

— Классика, — киваю.

— Я ему говорю: а что я должна думать? Что вы тут шахматы играете? — Марина хохочет. — А эта… — машет рукой, — сидит на кровати, глазами хлопает. Я ей говорю: ты, дорогая, хоть покрывало накинь, а то простудишься, пока я тебя буду с лестницы спускать!

Я уже смеюсь в голос.

— Спустила?

— Почти, — фыркает она, отпивает вина, смотрит через бокал на просвет. — И знаешь, что самое мерзкое? — добавляет, наклоняясь ко мне. — Он мне потом: «Марин, ну это ничего не значит». Я ему говорю: конечно, ничего! Просто ты с другой бабой в нашей кровати, а так — вообще пустяки.

— Логика железная!

— Ты не представляешь, — вздыхает она, подпирает щёку ладонью, — сколько я за последние дни всего вспомнила.

— Про мужа? — уточняю, допивая своё вино и наливая снова.

— Про идиотов, — поправляет она. — Причём в широком смысле слова. Помнишь, у нас же акушерка была Танька? Та, которая всё время на диетах сидела?

— Помню.

— Так вот. Муж у неё был такой, весь из себя положительный. Работал, не пил, домой вовремя. Все на него молились! А потом выяснилось, что он уже три года как параллельно живёт с другой бабой. Причём не просто живёт — у них там ещё и ребёнок.

— Прекрасно, — вздыхаю.

— А знаешь, как она узнала? — Марина наклоняется ко мне заговорщически. — Он перепутал телефоны. Скинул ей фотку из роддома! С подписью «спасибо за сына»!

Я не удерживаюсь и смеюсь, хотя смеяться, по идее, не над чем.

— И что она?

— А что она, — Марина пожимает плечами. — Развелась. Поплакала, похудела, потом снова поправилась. Живёт. Говорит, даже лучше стало. Так что все эти мужики — это временно. А вот мы у себя есть всегда!

— С этим спорить сложно.

— Вот и не спорь, — отмахивается она. — Пей давай.

Мы пьём. Едим между делом, но больше пьём и болтаем. Начинаем наперебой вспоминать самые абсурдные истории про свекровей, которые рассказывали нам роженицы и мамочки, хохочем, рассказывая друг другу известные сто лет, но от этого не ставшие менее смешными байки.

В какой-то момент, когда мы уже приканчиваем вторую бутылку, Марина вдруг замирает, смотрит на меня и резко говорит:

— Всё!

— Что «всё»?

— Хватит сидеть и плесенью покрываться! — заявляет она. — Мы с тобой две шикарные женщины! Пошли в люди!

— Марин…

— Лара, не ной! — она уже встаёт. — Давай, где там у тебя максимально секси-платье!

— У меня такого нету!

— Да быть того не может! — Марина фыркает. — У каждой что-нибудь такое в гардеробе заначено!

— Ну не знаю… — я встаю, несколько раз моргаю. — Пойдём, поглядим…

Не качает, всё-таки мы и съели немало, а не только выпили. Но голову немного ведёт.

— Господи, Лар, ты когда ходила куда-нибудь кроме работы?! — моя старшая акушерка перебирает плечики у меня в шкафу.

— Да если б я помнила… — машу рукой.

— О, крутое какое! — Марина вытаскивает одно платье, тёмно-бордовое.

— Не, не ношу его, — качаю головой. — Размер больше, чем мне нужно. Я когда покупала, подумала, что сойдёт, но в итоге не носила.

— У всех баб половина шмоток на пару размеров меньше, чем надо, а у тебя наоборот больше, — скептически качает головой подруга.

— Слушай, а померяй! — говорю ей. — Тебе должно быть круто! Не поедешь же ты в клуб в джинсах и рубашке!

— Да я в него не влезу… — тянет Марина.

— Влезешь, я точно вижу! Ты похудела!

— Похудеешь тут с этими козлами, — вздыхает она. — Ладно, тебе точно не надо? Тогда сейчас попробую натянуть на себя! Так, а ты… о, а как насчёт вот этого?!

— Даже не помню, откуда у меня такое взялось, — скептически смотрю на чёрное платье, довольно открытое и на тонких бретельках.

На конференцию что ли покупала какую-то?

— Вот и отлично! Давай!

В итоге, выйдя в коридор, смотрим друг на друга круглыми глазами.

— Вот это да! — выдыхает Марина. — Ты глянь, какая ты крутая!

— Про тебя вообще молчу, — качаю головой. — Забирай это платье! Это ж… офигеть!

— А не слишком обтягивает? — с сомнением оглядывает себя подруга.

— В самый раз! Поехали!

Глава 19

Место оказывается именно таким, как Марина и хотела — с кучей людей, шумом и теснотой, хотя музыка не оглушает, разговаривать можно. Ещё не ад, но близко.

— Вот это нормально, — довольно говорит она.

Столики все заняты, поэтому мы садимся за барную стойку, заказываем вино и продолжаем болтать.

Марина смеётся, рассказывает, комментирует окружающих, иногда просто машет рукой:

— О, смотри, типичный «я весь из себя успешный»… через час будет рассказывать, какой он ранимый и вспоминать про свою бывшую-сволочь!

Я смеюсь, отпиваю из бокала и почти физически ощущаю, как наконец сваливается с моих плеч жуткая, невыносимая тяжесть.

Наверное, она вернётся… завтра, когда алкоголь выветрится из головы. А может и не вернётся. Но я успешно гоню от себя лишние мысли, и у меня даже получается просто получать удовольствие от происходящего.

К нам пару раз подходят, пытаются познакомиться. Марина отшивает всех так легко, что мне даже говорить ничего не нужно.

— Нам и вдвоём прекрасно! — заявляет она одному из особенно настойчивых.

— Полностью согласна, — добавляю, поднимая бокал.

Мы снова смеёмся, пьём, говорим уже вперемешку, без логики.

Телефон я беру просто так — время посмотреть. Марина в этот момент что-то оживлённо доказывает молодому парню-бармену, размахивая руками, а я, не особо вникая, машинально разблокирую экран.

И, проморгавшись, вижу пропущенный звонок.

Константин звонил. Несколько секунд просто смотрю на имя, как будто оно может исчезнуть, если не трогать. Потом, не давая себе времени ни на какие размышления, нажимаю на вызов.

Отвечает он почти сразу.

— Лара…

— Ты звонил? — выговариваю и сама понимаю, что прозвучало невнятно.

— Лар, ты… у тебя всё в порядке? — осторожно интересуется Костя.

— Лучше не бывает! У нас с Мариной тут очень весело!

Именно в момент произнесения этой фразы мой язык решает, что самое время начать заплетаться.

— Потрясающе, — резюмирует Константин скептически. — Не скажешь адрес, где ты сейчас?

— Тебе зачем?

— Хочу присоединиться к искромётному веселью!

— С тобой будет не так весело!

— Чего это вдруг?

— Ты же не будешь обсуждать с нами, какие все мужики сволочи!

— Ну почему, у меня тоже есть много весёлых историй о сволочах — например, о кадрах из Министерства здравоохранения!

— Это не то! — вздыхаю и ойкаю, потому что нога соскользнула по металлической подставке на высоком барном стуле.

— Ларочка, солнышко, — голос Тейхмана как-то меняется. — Будь добра, скинь мне свой адрес!

— Не…

— Я сказал, адрес! Геолокацию, Лара!

Даже вздрагиваю от резкого рявка.

— Ладно уж, — ворчу в ответ.

— Вот и умница, — бывший муж снова переходит на ласковый тон. — Я сейчас приеду! Проверю, чтобы никто из представителей моего пола случайно не подтвердил сволочную репутацию там рядом с тобой!

— Зануда, — бормочу, закатывая глаза.

— Я тебя тоже люблю, — фыркает Костя и отключается.

Тупо смотрю на замолчавший телефон, не понимая, это мне послышалось? Потом экран снова загорается сообщением в мессенджере. «Геолокация!!!»

Именно так, с тремя восклицательными знаками. Плохо попадая пальцами по экрану, скидываю то, что просит Константин, и сую мобильный в сумку.

— Кто звонил? — Марина, отвлёкшись от какой-то увлекательной дискуссии с барменом, поворачивается ко мне.

— Тейхман, — отвечаю, поморщившись.

— О-о-о, — тянет она, как-то предвкушающе прищуривается. — И что?

— Сказал, сейчас приедет.

Марина сначала смотрит на меня, потом вдруг расплывается в широкой улыбке.

— Ну всё, — заявляет уверенно. — Вечер удался!

— Да не начинай, — морщусь, отпивая из бокала. — Он просто решил проверить, не лежу ли я где-нибудь под барной стойкой. В конце концов, я же… кто там… заведующая… его родильного отделения.

— Ага, — фыркает Марина. — Конечно. Просто так главные врачи ночью по клубам не ездят, чтобы проверить своих заведующих, — многозначительно ведёт бровями.

— Я не его… — отрезаю автоматически

— Ну да, ну да, — прыскает она, кивает с преувеличенной серьёзностью. — Поэтому и едет!

Я закатываю глаза, но спорить уже не хочется. Голова приятно гудит, внутри разливается лёгкость, и даже мысль о том, что Костя сейчас сюда заявится, не раздражает так, как должна бы.

Решаю спуститься со стула, чтобы сходить освежиться, но снова чуть было не промахиваюсь мимо подставки для ноги.

— Осторожнее! — Марина ловит меня за локоть. — Ты сейчас с этого трона навернёшься, и никакой Тейхман не успеет тебя спасти.

— Да всё нормально, — отмахиваюсь, хотя чтобы удержать равновесие, действительно приходится постараться.

Ухожу в туалет, немного плещу в лицо водой… хорошо, что «боевой раскрас» мы с Мариной не делали. Когда возвращаюсь, вижу, что подруга внезапно включила «старшую акушерку» и о чём-то спорит с барменом, а молодой мужчина усмехается в ответ на её тыканья пальцем по барной стойке, но разговор умудряется поддерживать.

И тут, стоит мне взобраться обратно на барный стул, чувствую на себе взгляд.

А потом и руки. Ладони на талии, очень знакомые.

— Привет, звезда вечеринки, — в низком голосе слышна лёгкая усмешка. — Еле нашёл тебя.

— О, — Марина оборачивается к нам и расплывается в довольной улыбке. — А вот и спасательная бригада подъехала!

— Марина, — бурчу, но она уже переключается на Костю.

— Константин Альбертович, — преувеличенно вежливо здоровается. — Не переживайте, мы тут очень культурно отдыхаем!

Костя переводит на неё короткий взгляд, кивает.

— Да уж вижу, — говорит спокойно. — А вам не пора?

— Куда? — Марина округляет глаза.

— Домой, — так же спокойно отвечает он. — Обеим!

— О-о-о, — Марина хохочет. — Какой командный голос! Прямо сразу захотелось подчиниться! Простите, Константин Альбертович, я любя!

— Я понял, — он хмыкает, но совершенно без злости. — Лар, пойдём, я тебя отвезу. Времени вообще-то уже второй час ночи.

— Детское время! — отрезаю больше из чувства противоречия, чем от нежелания уходить.

— Ларочка, ты на стуле уже еле держишься, — качает головой мужчина.

— Нормально я… ой!

А всего-то повернуться хотела. Но ведёт в сторону так, что удержаться помогают только руки Константина, который моментально подхватывает меня, помогая восстановить равновесие.

— Это стулья неустойчивые! — заявляю недовольно.

— Я так и подумал, — безропотно соглашается Тейхман. — Давай я тебя отвезу куда-нибудь, где они более удобные, хорошо? Пойдём.

До меня вдруг доносится уверенный голос Марины, которая, уже снова потеряв к нам интерес, втолковывает парню, протирающему бокал:

— А я тебе говорю, если матка после родов мягкая, это не значит сразу лить окситоцин как из ведра! Сначала руками посмотри нормально, мочевой пузырь проверь, кровопотерю оцени, а не геройствуй!

Чуть было глаза не закатываю. Нашла место лекции читать!

Но бармен неожиданно, усмехнувшись, выдаёт:

— Вообще-то я и не спорю! Если атония, сначала оценка состояния, массаж матки, мочевой пузырь, кровопотеря, а потом уж всё остальное.

Марина на секунду замирает и смотрит на него с таким искренним изумлением, как будто перед ней бутылка внезапно заговорила человеческим голосом.

— Так, — говорит медленно. — А ты у нас кто такой интересный?

Парень только пожимает плечами, поставив один бокал и беря вытирать другой.

— Марина, — зовёт старшую акушерку Константин. — Тебя домой подкинуть?

— Не надо, — та только отмахивается, продолжая с любопытством разглядывать молодого мужчину напротив. — Езжайте. Я сама потом доберусь! А скажи-ка мне… — обращается снова к бармену, но тут меня отвлекают.

— Лара, — Костя тянет меня с барного стула, — пойдём.

— Я и сама могу! — нахмурившись, отталкиваю его руку, пытаюсь выровнять положение тела, но получается плохо — мир на секунду уезжает в сторону. — Чёрт…

Костя реагирует быстрее, чем я успеваю что-то сообразить. Ловит, а потом просто берёт и… подхватывает меня на руки!

— Ты что творишь?! — вырывается у меня. — Поставь немедленно!

— Не поставлю, — он уже разворачивается и идёт к выходу, неся меня так, как будто я вообще ничего не вешу.

— Костя!

— Не ёрзай, а то уроню! И не факт, что случайно, — усмехается он криво.

— Ты ненормальный, — бормочу, уткнувшись ему в плечо.

— Есть такое дело, — вздыхает мужчина.

Ему даже двери клуба открывают! Охранник или кто-то ещё… не успеваю увидеть. И отпускает он меня только возле машины.

— Садись, — помогает сесть, придерживая, чтобы не ударилась головой, сам пристёгивает ремень безопасности.

— С чего такая забота? — ворчу, откидываясь назад и закрывая глаза.

— С того, что я без тебя не смогу, ты же моя… заведующая, — запинается Костя перед последним словом.

— Угу, — вздохнув, устраиваюсь удобнее. — Знаешь, что я тебе скажу, Тейхман?

— Что?

— Я всё равно не могу забыть тебя до конца. Это не лечится, да?

Молчание получается таким долгим, что я даже приоткрываю глаза, смотрю на мужчину, крепко сжавшего руль и глядящего перед собой.

— Кажется, да, Лар, — наконец кивает он, смотрит на меня и улыбается как-то так искренне, так по-настоящему, что я опускаю взгляд, не в силах продолжать на него глядеть. — По-моему, у нас с тобой одно заболевание на двоих. Называется: «Я люблю свою бывшую».

— Я не говорила, что люблю, — пытаюсь слабо спорить.

— Ну, я говорю, что люблю, — он пожимает плечами, заводит машину.

— Ты же понимаешь, что это полный… капец, — снова закрываю глаза, меня сразу начинает клонить в сон, когда машина набирает скорость.

— Я бы не так выразился, дорогая моя, — доносится до меня.

Константин как будто говорит ещё что-то, но сосредоточиться не получается. Словно весь выпитый мной за сегодняшний вечер алкоголь внезапно решает действовать как снотворное. И прихожу в себя я уже только в момент, когда меня обдаёт прохладой из открытой двери автомобиля.

— Иди сюда, Лар, — ласковый голос. — Давай, обхвати меня за шею.

— Я… дойду… — выдыхаю кое-как. — Ключи…

— Пойдём, пойдём. Конечно, дойдёшь. А я помогу. Где там твои ключи? В сумке?

— Ага…

До квартиры Костя меня действительно доводит, придерживая за талию. Открывает дверь, я, пройдя в коридор, на автомате скидываю туфли.

— Помочь тебе лечь в постель? — в его голосе нет ни намёка на что-то лишнее.

Но… кажется, тот же алкоголь играет со мной злую шутку.

Или просто все тормоза у меня внезапно отказали?

Потому что я просто обхватываю его за шею руками и прижимаюсь к крепкому мужскому телу.

— Помоги… — выдыхаю на ухо вздрогнувшему мужчине.

— Ларочка, не надо, — он качает головой. — Ты выпила лишнего…

— Какая разница?! — подаюсь вперёд и прижимаюсь к его губам.

Костя впечатывает меня в стену почти сразу же. Целует так, что мне не хватает воздуха, гладит по талии, спускается к бёдрам, но…

Останавливается.

— Нет, моя хорошая, — выговаривает, задыхаясь. — У тебя стресс. Ты завтра будешь жалеть, а я не хочу, чтобы ты жалела!

— Не буду я жалеть, — хватаю его руку, тяну вниз, туда, где платье задралось до самых бёдер и даже выше, и у меня вырывается стон, потому что я помню, как это у нас с ним было…

Как давно у меня этого не было…

— Ларочка, солнышко моё… не так, любимая моя, не так! — Костя стискивает зубы, мотает головой. — Я же… знаю тебя…

— Конечно, знаешь, — откидываю голову назад, зажмуриваюсь, потому что он сам, хоть и не двигается, но начинает поглаживать меня ладонью.

— Я дам тебе то, что ты хочешь, — говорит сквозь крепко сжатые челюсти. — Всё, что хочешь… Но по-настоящему… по-настоящему мы с тобой будем вместе только тогда, когда ты будешь понимать, что происходит…

— Да… — выдыхаю, даже не думая, с чем соглашаюсь, мне просто хочется, чтобы он сделал уже… хоть что-то!

И он делает. Даже не пытается снять с меня бельё, но я чувствую через ткань его пальцы, и он делает всё настолько хорошо, настолько так, как надо, что мне не удаётся сдерживать стоны.

Оргазм накатывает быстро, неудержимо, вспыхивает, заставляя дёрнуться, вскрикнуть, задрожать и обмякнуть в руках мужчины.

— Какая же ты горячая, — слышу дрожащий шёпот. — Моя ты, Лара… как была, так и осталась! Моя девочка! Жена моя…

После пережитого удовольствия подкашиваются колени, и Костя снова подхватывает меня на руки. Доносит до спальни, опускает на кровать, отходит, что-то делает, я толком не понимаю, что — и только чувствую, как меня накрывают чем-то тёплым… пледом?

— Спи, любовь моя… бедовая, — тёплый вздох, касание губ.

Хочу возразить, чего это я бедовая, но не успеваю — проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь резко, как будто меня кто-то толкнул.

Несколько секунд лежу, не двигаясь, не открывая глаз, и пытаюсь понять, где я и что со мной. Голова тяжёлая, во рту неприятно, но это ожидаемо. В конце концов, несколько раз моргнув, морщусь от яркого света, проникающего в щёлочку между шторами.

— Ох, боже… — с трудом сажусь на постели, оглядываю себя… и со стоном закрываю лицо ладонями.

Вот это я вчера дала маху! Господи, как теперь Косте в глаза смотреть… а где он, кстати?!

Отняв ладони от лица, прислушиваюсь и понимаю, что в квартире я совершенно точно не одна. На кухне какое-то движение.

Вздохнув, кое-как сползаю с кровати, достаю из шкафа первую попавшуюся одежду и тихонько, надеясь, что меня не будет слышно, ползу к ванной.

Я хотя бы буду чувствовать себя увереннее, если буду умытая! На «прилично выглядеть» не рассчитываю, не тот возраст, чтобы после такого количества алкоголя быть бодрой как огурчик.

Уж не знаю, удаётся ли мне проскользнуть незамеченной, или Костя просто деликатно даёт мне возможность привести себя в порядок, но когда спустя полчаса я захожу на кухню, то как минимум ощущаю себя человеком.

— Доброе утро, — бывший муж поворачивается ко мне от плиты, улыбается так естественно, как будто он… не бывший, а вполне себе настоящий.

— Угу… — выдавливаю из себя, отводя глаза. — Доброе…

— Садись, я заварил чай, — Костя достаёт с полки две чашки. — Прости, похозяйничал тут у тебя немножко…

— Да ничего, — неловко опускаюсь на стул.

— Готовить тебе завтрак не стал, подумал, что вряд ли ты будешь голодная, — продолжает он спокойно, ставя передо мной чашку и наливая мне чай. — Да и в холодильнике у тебя мышь пока не повесилась, но уже плачет голодными слезами! Ты же сегодня выходная, лучше чуть позже сходим куда-нибудь поесть, но сначала прогуляемся немного, тебе надо воздухом подышать, бледная, как поганка.

— Столько комплиментов с утра пораньше, я прям не знаю, куда деваться! — во мне просыпается привычное ехидство. — А если я не хочу с тобой гулять?!

— Ну наконец-то ты начала нормально разговаривать, любовь моя, — фыркает Костя. — А то я уж подумал, что ты весь день от меня глаза прятать будешь!

Закусываю губу и снова утыкаюсь взглядом в чашку с чаем. Но меня тут же отвлекают. Костя присаживается рядом на корточки, кладёт ладони мне на талию, поглаживает.

— Лар, ну что ты как маленькая, — говорит ласково. — Всё ведь в порядке.

— Угу, так в порядке, что мой бывший муж, с которым мы в разводе, заваривает чай у меня на кухне наутро после того, как… — запинаюсь и не договариваю до конца.

— Лар, я же не собираюсь давить на тебя или ещё что-то, — начинает Костя серьёзно.

И чуть сжимает ладони. И я, поморщившись от неожиданности, охаю.

— Что такое? — мужчина тут же растерянно отдёргивает руки.

— Да ничего, как-то… дискомфорт какой-то, — вздыхаю, распрямляя спину.

— Ударилась где-то? Вчера? — он тянет наверх мою футболку.

— Эй!

— Лар, да перестань ты, чего я там не видел! Просто осмотрю!

— Нет у меня там ничего, никаких синяков, — придерживаю подол.

— Тогда тем более, — Костя хмурится. — Успокойся и сама приподними, не нужна мне твоя грудь, бок покажи.

— Это сейчас прозвучало странно, ты же понимаешь? — хмыкаю, глядя на него, и он тоже усмехается.

— Да, понимаю, — но тут же сгоняет с лица улыбку. — Давай, показывай, где болит?

— Не болит, просто тянет, — вздохнув, приподнимаю футболку. — Да ладно, это наверняка из-за того, что я выпила прилично после большого перерыва…

— Ты же не после недельного запоя, чтобы такую реакцию выдавать, — Костя сосредоточенно пальпирует область левого подреберья.

— М-м-м… — тяну, когда его пальцы проходятся по той самой точке.

— Здесь? — мужчина смотрит на меня напряжённо.

— Немножко, — признаюсь неохотно.

Он кивает, выпрямляется.

— Планы поменялись, — говорит твёрдо. — Прогуляемся мы с тобой обязательно, но сначала дойдём до УЗИ.

Глава 20

— Господи, вот ты зануда! Да я всего-то выпила лишнего!

— Пусть я буду занудой, пусть. Лар, пожалуйста, чего опять начинаешь, ну ты же уже согласилась! — Костя сосредоточенно ведёт машину, но то и дело поглядывает на меня. — Ну считай это моей дурацкой придурью! Можешь ты простить мне маленькую придурь?

Закатываю глаза, раздражённо вздыхаю и отворачиваюсь.

— Я тебя потом вкусным завтраком накормлю, — сулит мне мужчина.

— Да что ты со мной как с маленькой разговариваешь! — огрызаюсь в ответ, хотя злости у меня нет.

— Прости, больше не буду. Вы же согласитесь со мной, Лариса Александровна, что врач должен вовремя проходить диспансеризацию, особенно при наличии настораживающих симптомов?

— Как же ты бесишь, Тейхман!

— Это нормально, — он усмехается. — Самое естественное состояние, в котором только могут находиться муж и жена.

— Мы с тобой не муж и жена!

— Я собираюсь исправить эту ошибку и завоевать тебя снова!

— Дурак… — бурчу себе под нос, но сама прекрасно слышу, что моему голосу не хватает серьёзности.

Костя только улыбается в ответ, не отрываясь от дороги.

Я понимаю, что возражаю больше из чувства противоречия, чем по каким-то разумным причинам. Пусть, в конце концов, действительно сделает УЗИ и успокоится. Я же знаю, что он превосходный диагност, такие вещи отрицать попросту глупо. Ну и… бок действительно тянет. Причём мне уже кажется, что неприятные ощущения были у меня довольно давно, просто за работой, стрессом последних недель и усталостью я этого не замечала.

— Ты так притихла, что мне уже страшно, — вырывает меня из задумчивости голос бывшего мужа.

— Думаешь, какую подлянку я тебе могу готовить? — фыркаю и морщусь. — Не бойтесь, Константин Альбертович, моё отношение к вам, как к главному врачу, не изменится.

— Это-то и пугает, — ворчит Костя.

Охранник поднимает шлагбаум, пропуская машину на территорию больницы, и я невольно думаю — успел ли он увидеть, что главврач и заведующая родильным отделением приехали вместе. С другой стороны, какая разница? Все ведь уже знают — а кто не знал, тому давно рассказали — что мы когда-то были женаты.

— Идём, — Тейхман успевает не только припарковаться, но и, выйдя, открыть мне дверь, а я только тогда соображаю, что опять зависла в собственных мыслях.

— Не нравится мне твоё состояние, — прищуривается мужчина.

— Нормальное у меня состояние, — отмахиваюсь, вылезая из машины.

— Тебе в отпуск надо.

— Так найди мне замену и подпиши заявление, — хмыкаю насмешливо, идя рядом с ним. — Только где ты её найдёшь-то?

— Лар, — Костя внезапно поворачивается ко мне, я от неожиданности торможу, и он осторожно придерживает меня за плечи, — послушай… эта фраза, она поганая, но я её всё-таки скажу, и даже можешь разозлиться на меня. Незаменимых нет, Лар. Подожди, не спорь, дай мне закончить, — произносит торопливо, когда я уже возмущённо открываю рот. — Незаменимым может быть любимый человек. Вот для меня ты незаменима — но именно ты, Лара, а не Лариса Александровна, заведующая отделением. Да, есть уникальные специалисты, и мы с тобой это знаем лучше, чем кто-либо. Но… никто не вечен. Сколько было уникальных специалистов? Учёных, исследователей, врачей… а потом не стало. Что, после того как они ушли, полностью останавливалась работа? Нет, не останавливалась. На их место пришли другие, лучше или хуже, но пришли. Мы считаем, что никто кроме нас не сделает нашу работу. Но, Лар, положа руку на сердце… случись завтра не дай бог что-то с тобой, со мной, с начмедом по хирургии — да с кем угодно! — и что, больница замрёт и перестанет принимать и лечить пациентов? — Костя смотрит на меня внимательно. — Нет. Не перестанет. Да, будет сложно, да, будут косяки, но все как-то справятся. Помнишь ту мою пациентку?

Как ни странно, я совершенно точно и сразу понимаю, о ком он, потому что и сама консультировала её вместе с ним. Хотя прошло уже… наверное, года три? Или четыре? Мы тогда ещё были женаты.

Молодая женщина, поступившая по скорой с носовым кровотечением, которое не смогли остановить на месте. Привезли прямо из офиса. Она ещё так злилась, потому что ей нужно было защищать проект, на который, по её словам, было поставлено будущее компании, где она работала. Кричала, что она несколько месяцев работала сутками без выходных, что от успешности этих переговоров зависит, сохранят ли работу её сотрудники…

Практически сразу выяснилось, что она беременна, на раннем сроке. А следом — что у неё рак. Максимально агрессивная форма, редко встречающаяся у взрослых и практически не поддающаяся лечению.

Естественно, ни о каком ребёнке не могло идти и речи. Да она бы его и не выносила. Но вспомнила я о другом… к ней только один раз пришли её коллеги. Те сотрудники, которые вроде как могли потерять работу.

Навестили, принесли цветы, сообщили, что никто ничего не потерял, наоборот, был заключён какой-то крупный контракт… пожелали выздоровления, помялись. И ушли.

— А она потом сказала с горечью, какой смысл был во всём этом, — говорю вслух, негромко, вспомнив наш с ней последний разговор. — Ей казалось, что никто кроме неё не справится… а в итоге и без неё справились, и она… оказалась никому особенно не нужна.

— Ты же понимаешь, я не имею в виду, что надо махнуть на всё рукой, — мягко произносит Костя. — Мы все сгораем на нашей работе. Ну ладно, может, не все, но большинство.

— Предлагаешь быть эгоисткой и выбирать себя? — грустно усмехаюсь.

— Ты знаешь, что я говорил не об этом, — он усмехается в ответ. — Ладно. Хватит философствовать. Я просто считаю, что не загнётся родильное от твоего десятидневного отпуска. А вот ты загнёшься, если будешь и дальше забивать на собственное здоровье! Но тебе повезло, у тебя есть я. Который не даст тебе отлынивать. Так что пойдём разбираться с твоим боком.

Идём мы, конечно, не в родильное отделение, а в гематологию. Там и народу меньше, да и меня, стоит оказаться в родильном, сразу зацепят и отвлекут чем-нибудь. Ну и вообще… чем меньше народу будет в курсе, тем лучше. К счастью, по дороге нам, кроме пары коллег, занятых своими делами, не встречается.

Кабинет УЗИ, как назло, оказывается свободен, и у меня даже не получается потянуть время. Костя пропускает меня вперёд, заходит следом, закрывает дверь и почти сразу переключается в рабочий режим — без лишних разговоров включает аппарат, быстро, привычно пробегается по настройкам, проверяет датчик.

— Радость моя, раздевайся, — поворачивается ко мне, чуть улыбается. — Хотел бы я говорить это тебе не здесь, но у нас с тобой всё через одно место…

— Врачи же, — хмыкаю, прогоняя слабую неловкость.

Хорошо хоть, по-настоящему раздеваться не приходится — снимаю только верх, оставаясь в белье, кладу кофту на стул, устраиваюсь на кушетке.

— На правый бок повернись, — говорит спокойно Костя, — ко мне лицом.

— Командует он, — бурчу, но всё равно переворачиваюсь.

— Даже не собирался, — невозмутимо отвечает мужчина, выдавливая гель на датчик.

— Ага, конечно.

Гель холодный, я невольно вздрагиваю.

— Потерпи чуть-чуть, — произносит мягко, но в голосе проскальзывает знакомая усмешка.

— Спасибо, доктор, поддержал! — добавляю в тон язвительности.

Костя только хмыкает, начиная медленно вести датчиком по области под рёбрами. Сначала ничего особенного, обычное давление, привычные ощущения, но через несколько секунд он задерживается в одной точке дольше, чем надо бы.

Я это сразу замечаю.

— Кость…

— Подожди, — коротко отзывается он, не отрывая взгляда от экрана.

Тон у него уже другой. Собранный.

Он чуть меняет угол, возвращается в ту же точку, снова проводит, потом ещё раз, как будто проверяет, не показалось ли. Давление усиливается, и я непроизвольно морщусь.

— Здесь? — тут же спрашивает мужчина, кинув на меня взгляд.

— Ну… да, есть немного.

— Угу…

Пару секунд молчит, потом просит:

— Чуть глубже вдохни.

— Зачем?

— Лара! — он даже не повышает голос, просто смотрит на меня, и я, вздохнув, делаю, как он сказал.

Костя снова проходит датчиком по нужному месту и только после этого убирает его в сторону. Но от аппарата не отходит, продолжает смотреть на экран, словно прокручивает в голове увиденное.

Я, дотянувшись до рулона бумажных полотенец, отрываю одно, вытираю гель, приподнимаюсь на локтях.

— Ну? — спрашиваю прямо.

Он переводит на меня взгляд не сразу. А когда смотрит… у меня не сразу получается понять, что я вижу в его глазах.

— Лар, — говорит наконец негромко, — давай ты… сдашь анализы.

— Какие? — в животе вдруг появляется холодок.

Крошечная такая ледышка… но очень неприятная.

— Общий, биохимию, С-реактивный белок… — Костя беспечно пожимает плечами, но я вижу нарочитость в его движениях. — Это для начала.

— Так, Тейхман, — прищуриваюсь и сажусь, в упор глядя на него. — Я тебе не глупая девчонка, которая ничего не соображает. Говори, в чём дело. Что ты там разглядел?

Он вздыхает, тянется ко мне, пододвигаясь на круглом стуле, кладёт ладони мне на колени, поглаживает, чуть сжимая.

— Я не увидел ничего критичного, — говорит мягко. — Но… лимфоузлы увеличены. Это может быть просто вирус! — добавляет тут же.

— Вот как, — произношу медленно, поднимаю руки, привычно касаясь мест на шее, под которыми можно прощупать лимфоузлы, но там изменений не чувствую.

— Лар, не надо, — он тут же отрывает мои ладони от шеи.

— Дело не только в этом, да? — смотрю на него. — Кость, ну я же тебя знаю…

— Знаешь, — снова вздыхает мужчина. — Да. Селезёнка тоже увеличена. Сочетание… настораживающее.

Ледышка в желудке превращается в булыжник.

— Поэтому мы прямо сейчас идём сдавать кровь, — заканчивает Костя, поднимается, протягивает мне кофту, улыбается. — Не накручивай себя заранее. Уверен, выяснится, что ты просто перенесла на ногах ковид в сочетании с ещё какой-нибудь внутрибольничной дрянью. Давай, поднимайся! Будем разбираться, что ты там у себя опять проигнорировала.

— Я ничего не игнорировала!

— Конечно, — кивает он с видом человека, который вообще ни на секунду мне не верит. — Ты просто не обратила внимания. Это у тебя называется «забить на собственное здоровье».

— Тейхман, я тебя сейчас чем-нибудь стукну!

— Вот видишь, силы есть, значит, всё не так плохо, — усмехается Костя, открывая мне дверь кабинета. — Вперёд!

Крови у меня выцеживают по полной программе. Ещё и медсестра, пока заполняет сопроводиловки, кидает взгляды то в мою сторону, то на главного врача, который не отходит ни на шаг — и я с безнадёжной ясностью понимаю, что всё, можно уже даже не пытаться ничего делать.

Нас с Тейхманом абсолютно точно переписали из бывших мужа и жены в нынешние любовники.

Когда говорю об этом Константину, тот только фыркает.

— Знаешь, что самое ужасное во всём этом? — смотрит на меня, устраиваясь рядом на водительском сиденье.

— Что у нас будут проблемы на работе? — уточняю мрачно.

Мы, не сговариваясь, молчим на тему того, что могут показать мои анализы. Оба знаем, что нет смысла строить предположения, не имеющие под собой достаточных оснований. Вот придут результаты… тогда буду думать. Точнее, будем думать, потому что Костя явно намеревается разбираться до конца. И я не нахожу в себе достаточно сил, чтобы ему в этом отказать. Поэтому мне легче говорить на тему слухов о нас, чем обсуждать своё здоровье.

— Господи, Лар, ну конечно нет, — мужчина качает головой. — Самое ужасное, что у меня с тобой даже секса так и не было, а сплетни уже есть! Несправедливо!

Мне в лицо бросается кровь, и я отворачиваюсь, не в состоянии ничего сказать. Особенно потому, что вспоминаю, что Костя делал… со мной вчера вечером в коридоре моей квартиры.

Но, к счастью, он никак не продолжает эту тему. Даже удивительно — раньше мой бывший муж не отличался такой деликатностью в этих делах. А тут моментально переводит разговор на другое.

— Так, Лара, мы сейчас поедем тебя откармливать, — говорит таким тоном, что сразу понятно: лучше не спорить.

— Откармливают свиней на убой, — я всё ещё чувствую себя неловко, и от этого фраза звучит слишком грубо.

— Как ты прелестно выражаешься, дорогая, — усмехается Костя, правда, совсем не язвительно. — Хотя, пожалуй, соглашусь, я употребил неподходящий глагол. Но в любом случае, ты сейчас как следует поешь, потом мы погуляем, а потом затарим тебе холодильник, в котором ещё немного — и обнаружится мышь со странгуляционной бороздой…

— Болтун… — качаю головой.

— Мне по должности положено, — улыбается этот… главный врач многопрофильного лечебно-профилактического учреждения.

— Кстати, о должности, — поворачиваюсь к нему. — Ты же понимаешь, что, если слухи о… том, чего между нами не было, дойдут до некоторых сотрудников в министерстве, у тебя могут быть проблемы?

— Во-первых, это очень мило, что ты об этом подумала, но это мои рабочие проблемы, Лар. А свои рабочие проблемы я решаю самостоятельно. Тебя это не коснётся. А во-вторых, мне любопытно, кого ты подразумеваешь под «некоторыми сотрудниками»? — Костя продолжает спокойно вести машину, кидает в мою сторону короткий взгляд.

— Да кого угодно, — пожимаю плечами, но сама понимаю, что лукавлю.

И самое ужасное, по лицу бывшего мужа видно, что и он прекрасно понимает.

— Лар, я с ней не спал, — говорит так внезапно, что я даже давлюсь воздухом и закашливаюсь.

— Я же не… — выговариваю кое-как, собираясь сказать, что не требовала ответа, но он почти сразу перебивает:

— И мне до сих пор ужасно стыдно за ту сцену, которую я устроил тогда. Честное слово, Лар. Не понимаю, что на меня нашло, что вёл себя, как… ну, то есть, понимаю, что злился и… ну, ревновал тебя ещё к тому же. Но всё равно.

Молчу, потому что не знаю, что говорить — я как-то и забыла об этом, да и вообще, слишком много всего произошло, чтобы припоминать друг другу всё подряд. Мы многое можем припомнить… а оно нам надо сейчас?

— Я не собираюсь из себя тут святую невинность изображать, — продолжает Костя. — До развода у меня никого не было, чем хочешь тебе клянусь.

Мне хочется сказать, что это я и так знаю. Как и он знает, что я всегда была ему верна. Есть вещи, просто несовместимые с нашими характерами... Измена — одна из таких вещей. Ни он, ни я не опустились бы до такого.

— Потом... Мы были в разводе два года и семь… уже почти восемь месяцев, — Костя отводит взгляд, но тут же снова смотрит прямо мне в глаза. — Если ты захочешь… если спросишь, я всё расскажу. Но с Ириной я не спал. И не встречался. За исключением одного ужина, — добавляет словно бы немного через силу.

— Не надо, Кость, — качаю головой, невольно думая о том, что он отлично помнит, сколько времени прошло с развода. Наверняка и дату сразу назовёт, если спросить. — Не собираюсь я тебе допрос устраивать, ни к чему это… ни тебе, ни мне.

— Я не хочу, чтобы между нами хоть что-то стояло, Лар.

Костя заезжает на парковку к какому-то ресторану, ставит машину на свободное место, поворачивается ко мне.

— Я не хочу и не буду снова доводить до того состояния, когда мы оба молчали, копили обиды, боль, непонимания, пока не стало поздно, Лара, — произносит медленно, проговаривая каждое слово. — Нам обоим надо научиться разговаривать друг с другом, тебе не кажется?

— Мало разговаривать, надо ещё слышать, — говорю задумчиво.

— Полностью согласен, — кивает он. — Пожалуйста, Лар. Пожалуйста, я тебя очень прошу. Я на колени встану, если хочешь. Давай попробуем ещё раз?

Глава 21

— Кость, я… — не знаю, что ответить, а мужчина тянется, берёт меня за обе руки, подносит одну к губам, потом прижимает к щеке, подаётся ближе.

— Что мне сделать? — слышу шёпот почти у самых своих губ.

— Понятия не имею… — выдыхаю, потому что соображается с трудом.

— Тогда… почему бы нам вместе не поискать ответ? — он смотрит на меня с такого близкого расстояния, что я различаю крапинки на радужке его глаз, а в самих глазах вижу вопрос…

На который — я понимаю вдруг очень чётко — мне ужасно хочется ответить утвердительно.

И всё-таки я была бы не я, если бы не спросила, практически отвечая на его поцелуй:

— Ты специально подгадал, да?..

— Что специально, хорошая моя? — Костя уже целует меня, медленно прикасаясь губами, до того нежно, что дыхание перехватывает, а сердце начинает колотиться с перебоями.

— Нашёл момент… с этими анализами… и после вчерашней ночи… когда я растеряна… испугана…

Говорить ровно не получается, потому что он не прекращает меня целовать. Но когда до него всё-таки доходит вопрос, мужчина отстраняется, смотрит чуть укоризненно.

— Это так ты обо мне думаешь, да? — качает головой, тут же тянется за ещё одним поцелуем. — Что я такой подлец? Воспользовался ситуацией?

— Ситуацией ты как раз не особо воспользовался, — вздыхаю, потому что в очередной раз вспоминаю вчерашнюю ночь.

— И почему в твоём тоне мне слышится разочарование? — в его голос пробирается ехидство, но такое мягкое, что сердиться невозможно.

Да и как тут сердиться, когда тебя гладят по плечам, по шее, запускают пальцы в волосы и слегка тянут, массируя.

— Ох… — вырывается у меня стон, потому что это невозможно приятно.

— Приедем домой, я тебе нормальный массаж сделаю, — обещает мужчина, отодвигаясь и вцепляясь одной рукой в руль. — Но сейчас… сейчас… тебе поесть надо. Подожди минутку, я… в себя приду.

Замечаю наконец, что дышит он с трудом, и невольно усмехаюсь. Костя усмехается мне в ответ.

— Возбуждаюсь рядом с тобой, как мальчишка, — запрокидывает голову на подголовник, зажмуривается, выдыхает. — Ладно. Всё, пойдём!

Место оказывается уютным, кухня — вкусной и разнообразной, и мы спокойно едим то ли поздний завтрак, то ли ранний обед, разговаривая о чём-то отвлечённом. Когда уже почти заканчиваем, Костя напоминает, что мы хотели прогуляться, предлагает максимально дурацкие варианты типа парка аттракционов или зоопарка, рассуждая, что там можно делать, я смеюсь и отказываюсь, когда у него звонит мобильный.

— О, господи, ну что там ещё… — морщится, берёт телефон и всё-таки немного меняется в лице. — Да, слушаю, — отвечает сразу, смотрит на меня.

А в этот момент начинает вибрировать и мой мобильный. Проверяю — Софья Андреевна, старший ординатор.

— Да, — тоже отвечаю, встаю, отхожу от стола, чтобы не мешать Константину.

— Лариса Александровна, у нас проблема, — Софья быстро излагает суть дела, я машинально киваю, хмурясь.

— Да, я поняла, — говорю наконец. — Да, правильно, что позвонили, я недалеко от больницы, скоро буду.

Отключаюсь, возвращаюсь к столу, где Костя уже расплачивается с подбежавшей официанткой.

— Подозреваю, что нам с тобой звонили по одному вопросу, — он даже практически не спрашивает.

— Думаю, да, — вздыхаю в ответ. — А тебе… из хирургии?

— Оттуда, — раздражённо морщится Костя. — Ладно, поехали, разберёмся, что там творится.

На стоянке больницы мы с Тейхманом сначала расходимся. В родильном отделении я заскакиваю к себе, быстро переодеваюсь, мою руки, выхожу и торопливо иду к обсервации. К счастью, Софья Андреевна удачно выходит мне навстречу.

— Повторите мне ещё раз, — прошу её, — что там по ситуации и на каком сейчас этапе.

— Кесарево, третьи сутки, — кивает Софья. — Боли усилились, давление поползло вниз, температура подскочила… УЗИ сделали, там…

Она запинается, и мне это уже не нравится.

— Что «там»?

— Жидкость есть. И образование какое-то… не очень понятное.

Киваю и захожу в смотровую.

Пациентка лежит на кушетке, бледная, с напряжённым лицом. Рядом анестезиолог, в стороне стоит Семён. Ловлю его взгляд, но мужчина, к счастью, просто суховато кивает. Хорошо, что не начал ничего демонстрировать.

Тут же думаю, что несправедлива к нему, всё-таки Семён хороший специалист, а мы все оставляем личные проблемы в стороне, когда дело касается пациентов. Ну, почти все.

Потому что третьим в помещении — кроме перепуганной девушки, конечно — обнаруживается Денис Аркадьевич. Начмед по хирургии стоит у стола с результатами УЗИ, просматривает снимки с таким видом, как будто уже всё для себя решил.

— Лариса Александровна, — кивает, даже не поднимая на меня взгляд. — Явились всё-таки.

Проглотив язвительность, подхожу ближе, беру снимки.

— Что у нас? — спрашиваю ровно.

— Подозрение на внутрибрюшное осложнение, — отвечает он сухо. — Свободная жидкость, образование в малом тазу, клиника нарастает. Нужно готовить в операционную!

Интересно, а почему пришёл именно он? Что, дежурных хирургов в отделении нет, которых можно было бы вызвонить на консультацию по их профилю? Но ответ на этот вопрос я сейчас никак не получу, поэтому выбрасываю лишнее из головы. Быстро пробегаюсь взглядом по протоколу. Жидкость есть, но никакой катастрофы тут не видно. Образование… да, есть. Но…

— Давление? — спрашиваю, не отрываясь.

— Девяносто на шестьдесят, — отвечает анестезиолог. — Держим.

— Гемоглобин?

— Последний — сто два.

— Семён Валентинович? — кидаю взгляд на терапевта.

— Меня смущает температура, — говорит мужчина тихо, слегка кривится, и я киваю.

В красивую клиническую картинку, нарисованную начмедом, не вписывается. Поднимаю взгляд на Дениса Аркадьевича, который высокомерно смотрит на меня и уже хочу уточнить, но вмешивается пациентка.

— Что происходит? — спрашивает дрожащим голосом. — Что со мной такое? Мне нужна операция?!

Я подхожу ближе, беру её за руку.

— Мы сейчас всё уточним, — говорю ровно. — Не надо волноваться, вы под наблюдением, мы вас не оставим.

Она кивает, но по глазам видно, что испугана до предела.

Слышу, как открывается дверь, и понимаю, что это зашёл Костя. Он уже в костюме и белом халате, сразу ничего говорить не пытается, просто оценивает обстановку. Денис Аркадьевич, прищурившись, смотрит сначала на меня, потом на него, потом снова не меня.

— Лариса Александровна, время идёт!

— И вы хотите вести её как внутрибрюшное кровотечение? — уточняю, поднимая на него взгляд.

Вижу, что он уже готов сказать что-то резкое, но сделать это не успевает.

— Лариса Александровна, Денис Аркадьевич, на секунду, — голос Кости сейчас отказа не предполагает.

Хорошо, что вмешался. А то с начмеда сталось бы затевать спор при пациентке — мало того, что занятие само по себе достаточно бессмысленное в этом случае, так ещё и молодую мамочку пугать, которая и так вся испуганная и на нервах после кесарева, да и чувствует себя плохо.

Коротко киваю Софье Андреевне, чтобы оставалась внутри, и выхожу следом за мужчинами в коридор.

Дверь закрывается, и напряжение сразу становится ощутимее, как будто в коридоре плотность воздуха не такая, как в палате.

— Я не вижу смысла тянуть, — начинает Денис Аркадьевич сердито, даже не пытаясь снизить градус общения. — Клиника нарастает, жидкость есть, образование есть, давление падает. Чего вы ждёте?

— Я жду, пока мы будем уверены, что не лезем в живот без необходимости, — отвечаю спокойно, сдерживая раздражение. — Картина не укладывается в чистое кровотечение.

— Да? — он приподнимает бровь. — А во что она, по-вашему, укладывается?

— Температура, — говорю коротко. — Она не объясняется геморрагией. И гемоглобин не падает так, как должен при активном внутрибрюшном кровотечении.

— Пока не падает, — отрезает начмед. — А потом упадёт. И что? Будем ждать?! Какого хрена вы вообще просите посмотреть ситуацию смежного специалиста, если не слушаете, что вам говорят?!

Проглатываю готовый сорваться резкий ответ. Можно подумать, он не знает, как всё устроено! И для чего нужна консультация! Уж точно не для того, чтобы собачиться при пациентке!

— Будем думать, — не повышаю голос. — И смотреть динамику. Повторное УЗИ, контроль крови, наблюдение. Если мы сейчас войдём в брюшную полость при воспалительном процессе и не увидим кровотечения, нам потом придётся разбираться со значительно более неприятными последствиями.

— А если это не воспалительный процесс, а вы упустите время? — Денис Аркадьевич уже откровенно давит.

Я сжимаю зубы, но не отвечаю сразу. Даю себе паузу на подумать, хотя уверена в том, что сказала.

Тейхман всё это время молчит. Стоит чуть в стороне и слушает, не пытаясь вмешиваться и перебивать. Просто смотрит по очереди на нас обоих.

— Денис Аркадьевич, — произносит наконец спокойно, — вы девочку сейчас хотите вести как острое внутрибрюшное кровотечение?

— Да, — коротко кивает тот. — Потому что это наиболее опасный вариант.

— Понял, — Костя переводит взгляд на меня. — Лариса Александровна?

— Я не вижу признаков активного кровотечения, — отвечаю так же спокойно. — Да, есть жидкость, но без динамики по гемоглобину и с температурой. Я бы в первую очередь исключала воспаление или локализованное осложнение после операции.

— То есть вы предлагаете наблюдение? — уточняет он.

— Наблюдение под контролем, — киваю спокойно. — С готовностью к операции, если состояние ухудшится.

Костя на секунду задумывается, опускает взгляд, словно прокручивает всё в голове, а потом поднимает глаза на начмеда.

— Работаем по тактике Ларисы Александровны.

Пауза получается такой многозначительной, что мне становится не по себе.

— Простите? — тихо, но с явным напряжением переспрашивает Денис Аркадьевич.

— Вы меня услышали, — Костя говорит всё тем же ровным голосом. — На данный момент нет достаточных оснований идти в операционную. Пациентка остаётся под наблюдением, контроль показателей, повторная оценка. При ухудшении — немедленный пересмотр тактики.

— И вы берёте на себя ответственность за это? — в голосе начмеда хирургического отделения уже откровенный лёд и злоба.

— Я главный врач, — спокойно отвечает Тейхман. — Вам ли не знать, что ответственность всегда на мне.

Денис Аркадьевич смотрит на него несколько секунд, потом переводит взгляд на меня.

— Очень надеюсь, Лариса Александровна, что вы не переоцениваете свои силы, — произносит медленно, а потом добавляет многозначительно: — И уровень вашей поддержки. Не все готовы… поступаться принципами!

Мне становится тошно. Он не глядит в сторону главврача, но истолковать его фразу по-другому просто невозможно. Это практически в буквальном смысле объявление холодной войны. И из-за чего?!

— Уверен, мы все примем к сведению ваши слова, — слышу прохладный тон Константина.

Блин, вот зря он! Зря!

Но сказать или сделать что-то, чтобы исправить ситуацию, я уже не успеваю. Да и не знаю, что тут можно исправить. Денис Аркадьевич уже разворачивается и уходит, не прощаясь.

— Ты заимел себе проблемы, — говорю тихо, посмотрев на Костю.

Но он только пожимает плечами.

— Они и так были. Но, Лар, надеюсь, ты понимаешь, что каждая бумажка по этой девочке должна быть идеально вылизанной?

— Понимаю, — киваю, вздохнув. — Комар носа не подточит.

— Вот и хорошо, — он на секунду сжимает моё плечо. — Я тебя прикрою, если что. Но лучше, чтобы повода не было.

Смотрит на экран своего мобильного, морщится.

— Слушай, мы уже всё равно здесь… меня тут требуют…

— Конечно, иди, — киваю сразу.

— Держи меня в курсе.

— Угу.

Он кидает на меня последний взгляд и уходит, а я возвращаюсь в смотровую. Старший ординатор сразу смотрит на меня, в глазах вопрос.

— Наблюдаем, — говорю коротко. — Давайте ещё раз по порядку.

Мы быстро проговариваем план.

Контроль давления, пульса, температуры. Повторный общий анализ крови через несколько часов. Биохимия. С-реактивный белок. Антибактериальная терапия — начинаем, не тянем. Обезболивание, но аккуратно, чтобы не смазать картину. Повторное УЗИ в динамике.

Я снова подхожу к пациентке.

— Не переживайте, вам это не на пользу, — говорю ей спокойно. — Понимаю, что сложно, но давайте всё-таки постараемся. Никаких операций пока не требуется, мы вас понаблюдаем, если что-то изменится, будем реагировать по факту.

— А… антибиотики… — девочка кривится, в глазах слёзы. — Я, значит, не смогу кормить… — всхлипывает, уже готовая разреветься. — И так всё пошло не так, с этим кесаревым… а теперь вообще…

— Будешь плакать, совсем молоко уйдёт, ещё хуже! — говорю чуть строже, но ласково, переходя на ты. — Нам сейчас важно тебе здоровье сохранить, чтобы ты поправилась и со своим малышом вместе могла выписаться! А грудное можно будет и чуть позже наладить, если сейчас будешь как следует сцеживаться.

Киваю Софье, та понимает меня без слов, выглядывает в коридор, зовёт медсестру.

— Неонатолог к тебе придёт, всё объяснит, — говорю, снова обращаясь к девочке. — Но важно, чтобы ты не лила слёзы, а слушала! Тогда всё получится! Договорились?

— Ага, — шмыгает носом молодая мамочка.

— Вот и отлично, — погладив её по плечу, выхожу из палаты.

Историю расписываю сама, дополнительно нахожу Семёна, советуюсь с ним, как лучше отразить все особенности. Не то чтобы мне это было по-настоящему нужно, но, во-первых, корона с головы не упадёт задать вопрос терапевту, который знает своё дело и который, собственно, и обратил наше внимание на нетипичное течение этого «кровотечения». Ну и во-вторых, этим я стараюсь показать, что в наших рабочих отношениях ничего не изменилось. И, кажется, Семён понимает. Во всяком случае, поговорить нам удаётся нормально.

К вечеру становится окончательно понятно, что мы не ошиблись. Давление держится, температура чуть снижается, повторное УЗИ показывает ту же картину, без ухудшений.

Не идеально — но и не катастрофа.

В конце концов оставляю Софью Андреевну с чёткими указаниями и, наконец, иду к себе в кабинет.

Хочется посидеть в тишине, хоть недолго. Выходной, называется…

Но дверь открывается почти сразу.

— Жива? — спрашивает с порога Костя.

— Куда я денусь, — усмехаюсь устало.

Он закрывает за собой дверь, подходит ближе и кладёт на стол распечатки.

— Пришли результаты твоих анализов, Лар.

Я смотрю на листы, но не беру их сразу.

— Ну? — спрашиваю, не отрывая взгляда от его лица.

Костя не спешит отвечать. Придвигает стул, садится напротив, разворачивает распечатки к себе, пробегается глазами ещё раз. Уже ведь посмотрел наверняка! Что, там могло измениться что-то за последние тридцать секунд?!

— Так, — говорит наконец. — Смотри.

Подвигает ко мне один из листов, проводит пальцем по строчкам.

— Общий анализ. Лейкоциты чуть выше нормы. Не критично, но есть. Формула сдвинута… — замолкает на секунду, — скажем так, в сторону реакции. Не специфично.

— Это может быть что угодно, — пожимаю плечами, Костя кидает на меня взгляд.

— Да. Вот ещё, здесь повышение, — его палец останавливается на следующей строчке. — Биохимия. Печёночные чуть-чуть пляшут, но тут я бы на тебя не наезжал… — смотрит на меня. — Это как раз может быть реакцией на вчерашний алкоголь.

— Я же говорила, что это из-за алкоголя!

— Лар, — он не раздражается, только чуть качает головой, — алкоголь может дать вот это, — постукивает пальцем по строке, — но он не увеличивает лимфоузлы и не трогает селезёнку.

— Ты же сам сказал — не критично!

— Я сказал, да… но это не идеально. И мне это не нравится. Особенно в сочетании с картиной, которую я видел на УЗИ.

Я откидываюсь на спинку кресла, скрещиваю руки.

— Прекрасная формулировка, Константин Альбертович. «Мне не нравится». Очень информативно.

На меня вдруг накатывает страх. Липкий, противный, такой, что хочется убежать, спрятаться — залезть к нему на колени, прижаться, и чтобы он сказал, что всё в порядке и всё будет хорошо.

Давлю в себе порыв, прикусываю язык. Я же не ребёнок! Я справлюсь!

— Кость, давай честно и как на духу, — решительно подаюсь вперёд, глядя на него прямо, глаза в глаза. — Ты подозреваешь онкологию?

— Лар…

— Врать мне не надо! Тем более, что я всё равно пойму!

— Это может быть вирус, — говорит Костя мягко. — Может быть реакция на какую-то инфекцию, которую ты на ногах перенесла и не заметила. Может быть банальная реактивная лимфаденопатия. В эту картину может укладываться многое.

— А может не укладываться, — произношу тихо.

Он не отвечает сразу. Просто смотрит на меня.

— Может, — кивает наконец. — Но, Лар… у меня нет данных, чтобы утверждать, что это что-то серьёзное.

— Но у тебя нет данных, чтобы это исключить, — добавляю.

Константин открывает рот, чтобы что-то сказать, но запинается.

— Да, — кивает после паузы.

Вот за это я его всегда и… любила. И уважала. И бесилась одновременно. За эту честность. Иногда жёсткую, иногда почти жестокую… За эту прямоту без увиливаний, там, где она действительно нужна.

Эта его прямота принесла нам обоим много сложностей в прошлом и в нашем браке. Но именно она и позволила сохранить относительно человеческие отношения. Парадокс… то, что одновременно разрушает и созидает.

С другой стороны, в каждом человеке это есть, так ведь?

Несколько секунд мы молчим, а потом я наконец спрашиваю:

— Что дальше?

Костя сразу оживляется, как будто только этого и ждал.

— Сделаем расширенную биохимию, посмотрим ферритин, ещё кое-что…

Перечисляет мне анализы, и я по ним почти сразу понимаю: да, он хочет исключить онкологию.

Страх продолжает концентрироваться где-то в глубине под рёбрами, в животе, но я не даю себе расклеиться. Не сейчас. Даже если что… я справлюсь. Всегда справлялась — и с этим справлюсь.

— Лара, — слышу негромкое и понимаю, что механически кивала на его слова, толком не вслушиваясь.

— Я… поняла, — встаю из-за стола, и Костя поднимается следом. — Я… знаешь, что-то устала. Поеду домой.

Глава 22

— Я тебя отвезу, — делает шаг в мою сторону мужчина, но я качаю головой.

— Не надо.

— Надо! — Костя хмурится, глядя на меня. — Лар, ты сейчас…

— Я сейчас хочу побыть одна, — перебиваю его, отводя глаза.

— Ты хочешь спрятаться в свою скорлупу, закрыться ото всех, как делала всегда!

— Может быть, — пожимаю плечами. — Имею право…

— Конечно, имеешь. Но я могу побыть с тобой в этот момент? — Костя наклоняется, старательно ловя мой взгляд.

Молчу, потому что меня раздирают на части противоречивые эмоции. С одной стороны, мне хочется, чтобы меня оставили в покое и не трогали. Я привыкла справляться с эмоциями самостоятельно и без свидетелей. С другой стороны — не получится ли так, что я уничтожу только начавшее восстанавливаться между нами хрупкое равновесие и доверие?

Ведь если мы вместе — то, как говорится, в болезни и в здравии. Какой бы заезженной ни была эта клятва, но в ней всё правильно. И буквально сегодня утром мы говорили о том, что нужно научиться разговаривать, слушать и слышать друг друга.

Но… если он меня по-настоящему любит и хочет вернуть — он поймёт. А если не поймёт — то зачем нам такие отношения?

Ох, как же всё сложно… Где делать уступки, а где стоять на своём? Где соглашаться, а где возражать? Никогда не знаешь, какое твоё слово или фраза станут тем, что тебе будут припоминать годами, а что пропустят мимо ушей.

— Я бы хотела, чтобы ты… приехал и был со мной, но не сейчас, — произношу наконец, стараясь говорить как можно мягче.

— Как дипломатично, Лариса Александровна, — Костя криво улыбается, качает головой. — Ладно. Я понял и не буду давить. Вызвать тебе такси?

— Спасибо, — выдыхаю с облегчением.

И одновременно чувствую слабый укол разочарования. Не стал настаивать.

Ты же этого и хотела, Лар! Ну вот что у тебя в голове?! Сначала ты ему отказываешь, а потом расстраиваешься, что он терпеливо принимает твоё нежелание и отказ!

Одни сплошные противоречия.

Я ещё раз заглядываю к сегодняшней девочке, проверяю, всё ли в порядке, раздаю указания дежурным, переодеваюсь. Костя провожает меня до ворот больницы, куда подъехало такси.

— Напиши, когда будешь дома, — просит, открывая мне дверь машины.

— Хорошо, — киваю, заставляя себя улыбнуться ему.

Замечаю, как мужчина чуть крепче сжимает челюсти, но молча кивает и отходит от дороги. Такси трогается, я откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза. Но это не приносит отдыха — наоборот, наваливается всё и сразу. Уставший мозг крутит рабочие ситуации, отказываясь отключаться, в голове мелькает сегодняшнее столкновение с Денисом Аркадьевичем, обед с Костей, испуганная девочка-пациентка, и странным образом страх на её лице вдруг переползает в мои мысли, перед глазами всплывают результаты моего обследования.

У меня не получается абстрагироваться. Не выходит отвлечься. Перед мысленным взглядом мелькают цифры, выделенные жирным, — отклонения от нормы — сливаясь в какую-то хаотичную карусель, из-за которой в горле встаёт комок, а в глазах начинает жечь.

— Приехали! — из жуткого состояния на секунду вырывает голос таксиста.

— Спасибо, — выдавливаю с трудом.

Выхожу из машины, захожу в подъезд, кое-как поднимаюсь к своей двери и, зайдя в квартиру, останавливаюсь посреди тёмного коридора.

Зря я отказалась от того, чтобы Костя меня отвёз.

Мне вдруг становится так страшно одной. Реальность отходит куда-то на задний план, воздуха не хватает, сердце колотится, как будто я не на несколько этажей поднялась, а марафон бежала.

Напрасно я говорю себе, что это просто отсроченная острая стрессовая реакция. Напрасно пытаюсь гнать подальше мысли…

А если это не просто рак? Если это уже метастазы в лимфоузлах? Стремительное течение? Я же… господи, я столько видела больных, сгоравших за несколько месяцев…

Воображение, не в силах остановиться, рисует картинки, от которых меня просто трясёт. Опыт врача, критическое мышление — всё отступает перед ощущением, что мне страшно, страшно, страшно!

— Тихо, тихо, моя хорошая, — пробивается сквозь панику негромкий голос.

Меня подхватывают на руки, устраивают на коленях, и только тут я понимаю, что…

— Как ты… здесь… — губы и подбородок трясутся, зубы стучат, я вцепляюсь скрюченными пальцами в его рубашку.

— Ты не закрыла дверь, — говорит Костя, крепко прижимая меня к себе, растирая мне спину и сведённые судорогой плечи. — Я поехал сразу за тобой.

Это оказывается последней каплей.

Я утыкаюсь лицом ему куда-то в шею, и меня прорывает. Это не истерика, нет, я и сама понимаю это краем сознания. Со слезами выплёскивается весь мой страх, вся жалость к себе — потому что сейчас мне именно что эгоистично, до ужаса жалко себя саму. Так, наверное, плачут несправедливо наказанные дети… но в эту минуту мне наплевать. Я просто плачу и чувствую, как укачивает меня в своих объятиях мужчина, отказавшийся оставлять меня одну. Упрямый, часто ведущий себя слишком бескомпромиссно, полный недостатков, уже ушедший однажды… но всё равно вернувшийся.

Бесконечно лить слёзы невозможно, рано или поздно они заканчиваются. Спустя несколько минут я уже просто шмыгаю носом, продолжая прижиматься к бывшему мужу, обхватив его за талию и уткнувшись во влажный, измочаленный мной же воротник его рубашки.

Но Костя как будто этого и не замечает. Молча обнимает меня, прижавшись щекой к моей макушке и поглаживая по спине. А когда я, завозившись в его руках, пытаюсь отстраниться, только вздыхает.

— Ну и куда ты собралась?

— В ванную, — отвечаю тихо.

— Держись.

— Что? — уточняю растерянно, и тут же вцепляюсь ему в шею, потому что он встаёт прямо со мной на руках. — Поставь!

— Отнесу и поставлю, — слышу мягкое.

Костя действительно доносит меня до ванной и опускает на пол только там.

— Я пойду, заварю чай, — говорит ласково. — Не плещись тут долго. Тебе нужно попить горячего и как следует выспаться. И не вздумай накручивать себя по второму кругу, слышишь? — подцепляет мой подбородок пальцем, потому что я прячу от него глаза, тянется вперёд и коротко, одним нежным прикосновением целует меня в губы. — Давай, солнышко. Я тебя жду.

Дожидается моего кивка и выходит из ванной, прикрывая за собой дверь.

А я со вздохом смотрю на себя в зеркало. В моём возрасте уже пора бы прекратить доводить до такого… глаза и нос опухшие, по коже красные пятна. Не слишком ли много я реву в последнее время?

Вспоминаю, что в прошлый раз лила дома слёзы после того, как залепила Косте пощёчину, и передёргиваюсь от неприятных ощущений. Нет, он, конечно, тогда тоже был хорош… но по большому счёту, оба мы хороши.

Покачав головой, выбрасываю оттуда эти мысли, умываюсь прохладной водой и выхожу на кухню.

— Садись, — Костя, увидев меня, тут же кивает на стул и ставит передо мной кружку с чёрным чаем. — И давай, пей. Крепкий, сладкий — помню, что ты обычно пьёшь без сахара, но сейчас тебе самое оно, глюкозу в крови немножко поднять.

Вздохнув, делаю первый глоток и откидываюсь на стену, а мужчина, сев напротив, смотрит на меня.

— Спасибо, что поехал за мной, — говорю после нескольких секунд тишины, поняв, что мне некомфортно молчать.

— Не говори глупостей, — рассеянно отзывается Костя. — Я не мог не поехать.

— Ну, я же отказалась…

— Я достаточно давно тебя знаю, любовь моя, — наклоняет он голову. — И хоть часто вёл себя рядом с тобой как последний мудак, всё-таки многое помню. Но вот ты… Чего ты так испугалась?

Дёрнув плечом, отворачиваюсь. Плакать уже не хочется, и страх ушёл, только неприятные ощущения остались.

— Лара, если бы я всерьёз, по-настоящему заподозрил у тебя что-то настолько плохое, как ты успела решить, ты бы у меня уже лежала в отделении, — немного укоризненно говорит Костя. — Никуда бы я тебя не отпустил, сделал бы всё и сразу — и биопсию, и все анализы, и МРТ с КТ! Да, ты сейчас пройдёшь дополнительные обследования, чтобы исключить всё, что нужно исключить, но я на девяносто пять процентов уверен, что ничего злокачественного у тебя нет.

— Мне было бы значительно спокойнее, если бы ты сказал девяносто девять процентов, — хмыкнув, качаю головой и отставляю в сторону опустевшую кружку.

— Я клиницист и докмед, ну, Лара! Ты бы и сама поняла, что это враньё!

— Это иррациональное желание, — вздыхаю и невольно ещё раз шмыгаю носом.

— Иди сюда, моя иррациональная, — Костя встаёт и подходит ко мне, протягивая обе руки.

— Не надо меня снова таскать!

— Никакого уважения к вполне естественному желанию мужчины носить свою любимую женщину на руках, — улыбается он. — Ладно уж, ножками дойдём.

— Куда дойдём? — смотрю на него подозрительно, поднимаясь.

— В спальню, дорогая, куда ж ещё! И не смотри на меня так, сексом я с тобой заниматься не буду!

— Ты так говоришь, как будто я готова на тебя наброситься и изнасиловать, — надуваюсь в ответ.

— Я был бы не против… — мечтательно вздыхает этот паразит и усмехается, глядя на моё возмущение. — Но с ролевыми играми мы с тобой пока потерпим. Тебе нужно выспаться, а меня завтра рано утром вызывают в министерство.

— Из-за чего?

Меня сразу накрывает беспокойством, не связано ли это с сегодняшней ситуацией и конфликтом с начмедом, но Костя выглядит абсолютно спокойным.

— Ничего экстренного, не переживай, — качает головой. — Пойдём.

Я втихомолку радуюсь, что он не заводит разговоров о том, что уедет, и не задаёт вопросов, можно ему ночевать у меня или нет. Просто остаётся рядом, как будто это само собой разумеется. Возможно, для него так и есть? Но мне легче от того, что это решение он принимает сам, а не ждёт решения от меня.

Хотя я бы всё равно сказала, чтобы он оставался.

Костя ждёт за дверью, пока я переоденусь, и заходит только когда устраиваюсь в кровати.

— Ты самое настоящее искушение, — улыбаясь, садится рядом, поправляет на мне одеяло.

— А ты хочешь искушаться? — хмыкаю, хмурюсь, задумавшись на секунду, есть ли такое слово.

— Я хочу залюбить тебя так, чтобы ты имя своё забыла, — шепчет он мне на ухо, склонившись и щекоча кожу дыханием, но тут же выпрямляется. — Но подожду, пока ты будешь здоровой и отдохнувшей.

— А если я не хочу ждать? — приподнимаюсь на локтях, глядя на него.

— Ларочка, солнышко… ты специально, да? — замечаю, как у Кости темнеют глаза и дёргается кадык, но мужчина упрямо качает головой. — Нет!

— Уверен? — потянувшись к нему, провожу кончиками пальцев по щеке, спускаюсь к гладко выбритому подбородку.

Всегда нравилось, что он следил за тем, чтобы не колоть мне щетиной шею и лицо… и не только.

Не знаю, что на меня находит. Может, стресс. Может, осознание, какой короткой бывает жизнь — хотя мы как раз знаем это лучше многих. Может, ещё что-то. Но веду ладонью по его груди, спускаюсь к животу, наблюдая, как мужчина меняется в лице, как начинает дышать тяжелее.

— Лара… — он зажмуривается, коротко и резко выдыхает, но снова качает головой и, отняв мою ладонь от своего тела, подносит к губам, целует и сразу отпускает.

— Это месть, да? — откидываюсь обратно на подушку, судорожно вздыхаю. — За тот мой отказ и пощёчину?

— Ну что ты говоришь?! — возмущается мужчина. — Ту пощёчину я заслужил. И никогда не стал бы мстить, Лара!

— Ну а что мне ещё думать, — бурчу и, потянув на себя одеяло, отворачиваюсь. — Ладно. Спокойной ночи. Устраивайся, где тебе удобнее.

— Обиделась, — констатирует Костя, и я чувствую, как он склоняется надо мной. — Ларочка… ну не обижайся, пожалуйста…

Ощущаю на щеке тёплое дыхание, потом прикосновение губ. Уже хочу оттолкнуть, но мужчина пробирается руками под одеяло, одновременно выцеловывая дорожку от моей скулы к шее и ниже, заставляя сначала замереть, а потом задрожать от предвкушения.

— Какая же ты сладкая…

Край одеяла уже болтается где-то на уровне моих бёдер, а Костя, по-прежнему сидя боком на кровати, задирает длинную майку, которую я надела вместо ночнушки. И, наклонившись, с нажимом проводит языком по соску, а потом втягивает его в рот.

Стон, который вырывается у меня в этот момент, пугает меня саму. Как и сила желания, моментально скрутившего низ живота.

— Разденься! — прошу, с трудом переводя дыхание.

— Я не буду… — Костя отрывается от моей груди и, глядя мне в глаза, заводит пальцы под резинку моих трусов и тянет ткань вниз. — Говорил ведь. Но я не могу оставить свою любимую жену неудовлетворённой… не по-джентльменски как-то.

— Не по-джентльменски?!

Совсем с ума сошёл?

А он, не дав мне продолжить, отбрасывает бельё в сторону и, разведя мои ноги, склоняется к моему животу.

— О боже… — вцепляюсь руками в простыню, выгибаясь навстречу его губам и языку.

Что он творит со мной! Что делает…

Мечусь по кровати, вскрикивая и кусая губы — то ли желая увернуться от ощущений, таких сильных и острых, то ли, наоборот, стараясь их продлить. Но моим мнением никто особенно не интересуется. Костя просто знает, что и как мне нужно, и моментально доводит меня до такого состояния, что я готова рыдать и умолять, лишь бы он продолжал. А потом, крепко держа, не давая двигаться и не прекращая ласк, начинает ещё и поглаживать пальцами изнутри.

Этого я вынести не могу и почти сразу же взрываюсь, уже не сдерживая стонов. Зажмуриваюсь, пережидая, пока уйдут светящиеся перед глазами радужные круги, облизываю пересохшие губы… в которые меня тут же целуют.

— Я принесу тебе воды… — хрипло, сдавленным голосом говорит Костя.

И действительно встаёт, выходит на кухню и возвращается через полминуты со стаканом.

— Ты странный… — выпив воду, опускаюсь на подушку, подгребая её под себя и внезапно чувствуя, как сильно я хочу спать — так, что глаза сами собой закрываются.

— Я просто тебя очень люблю, — слышу сквозь сон, чувствую, как мужчина устраивается за моей спиной поверх одеяла, притягивает к себе, обнимая, и негромко добавляет: — И учусь ждать, когда нужно. Спи, солнышко. Отдыхай.

Хочу спросить, как он понимает, когда нужно, а когда нет, но язык уже не ворочается, и я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь рано утром, сразу, резко, сажусь на кровати, вдруг испугавшись, что проспала на работу. Но мобильный, который обнаруживается на тумбочке, показывает начало седьмого.

Оглядываюсь на примятую подушку рядом, прислушиваюсь и понимаю, что Костя, кажется, уже ушёл. Встав, шлёпаю босыми ногами на кухню — и действительно, там пусто, на столе белеет записка.

«Доброе утро, любовь моя. Не стал тебя будить. Ты такая красивая, когда спишь… А когда не спишь — ещё красивее. Ни из-за чего не переживай, я позвоню, когда закончу».

Нахмурившись, думаю, а из-за чего я, собственно, должна переживать? Хотя… вздохнув, качаю головой. Поводов вообще-то предостаточно, если повспоминать. Снова смотрю на записку и только спустя несколько секунд понимаю, что улыбаюсь, как дурочка.

Закатив глаза на собственную глупость, кладу листочек обратно на стол.

Поплыла ты, Лара, окончательно… В голове туман, в глазах сердечки — и всё из-за кого! Из-за бывшего мужа! Который, по его же собственным словам, твёрдо настроен стать нынешним.

Встряхнувшись, заставляю себя вернуться в реальность и иду в душ. Лучше на работу поехать пораньше… заодно проверить вчерашнюю девочку. Мне бы, конечно, позвонили, если бы ситуация ухудшилась. Раз звонка не было — значит, всё в порядке. Но лучше держать руку на пульсе.

А когда приезжаю в роддом, первая, на кого я наталкиваюсь в приёмном покое — моя старшая акушерка, Марина, которую я не видела с нашего совместного вечера в клубе. Даже стыдно становится, я ведь ей не написала, не спросила, всё ли у неё в порядке… Но не успеваю открыть рот, как вижу её выражение лица и торможу.

— Что случилось?! — спрашиваю почему-то шёпотом, и она отвечает так же тихо:

— Лар… главного врача… Тейхмана сняли с должности.

Глава 23

Константин

Несколько дней назад

— Константин Альбертович, к вам Костриков, — заглядывает ко мне в кабинет секретарь.

Можно было бы спросить, кто это — сделать вид, что я не помню. Но проблема в том, что отлично помню. Это тот грёбаный терапевт родильного отделения, к которому я, когда только появился в больнице, ревновал Лару так, что искры из глаз летели. Так что смысл изображать внезапную амнезию.

— Пригласите, — киваю Ирине, и та моментально скрывается за дверью.

Какого чёрта ему здесь надо? В прошлый раз он мне фактически на меня же накатал жалобу. Тогда они с Ларой ещё встречались. На этой мысли приходится стиснуть зубы покрепче. Сейчас — я знаю, что нет. Не встречаются.

Лара вообще в последние недели стала похожа на тень себя прежней. Работает, говорит, двигается — а жизни нет. И я уже не могу на это смотреть — а что делать, как её встряхнуть, не знаю. Боюсь навредить настойчивостью, боюсь влезть туда, куда она пока не хочет никого впускать.

Хорошо хоть она не в курсе, что я всё это время по-тихому проверял и перепроверял всё отделение, чтобы не дай бог не возникло никаких внештатных ситуаций, на решение которых у неё бы не хватило душевных сил.

И вот теперь этот червяк ко мне заявился.

— Константин Альбертович, — как раз в эту минуту проходит в кабинет мужчина.

— Добрый день, Семён Валентинович, — киваю холодно. — По какому вопросу?

— Вы сразу к делу, — вдруг чуть усмехается он.

— Не вижу смысла рассусоливать, — смотрю на него и замечаю, что он… как-то слишком нервничает для простого разговора с главврачом.

Движения дёрганые, взгляд не останавливается ни на одном предмете подолгу, он открывает рот, собираясь что-то сказать, но тут же закрывает.

— Семён Валентинович, у меня не так много времени, — говорю ему с намёком.

— Да-да, — кивает он. — В общем… это касается Ларисы.

— Ларисы Александровны! — цежу сквозь зубы.

Как он вообще смеет её по имени называть!

— Да, — вздыхает Семён, наконец смотрит на меня прямо. — Слушайте, Константин Альбертович. Я не хочу проблем. В конце концов, на одной женщине свет клином не сошёлся…

— Это для кого как! — не вытерпев, поднимаюсь из-за стола, глядя на него в упор.

— Я не имел в виду ничего плохого! — он выставляет вперёд ладони. — Наоборот. Пришёл, потому что хочу предупредить. Под Ларису копает Денис Аркадьевич. Копает всерьёз и со знанием дела. Более того, у него есть поддержка в министерстве.

Молчу, глядя на него и быстро прокручивая в голове варианты. Наверняка Ирина. Больше некому. Был бы кто-то другой — я бы знал. Потому что не у одного начмеда по хирургии есть поддержка в министерстве. Я получил назначение именно в эту больницу тоже не просто так, а пойдя на кое-какие компромиссы и заключив определённые договорённости.

— Зачем вы мне всё это сообщаете? — уточняю у терапевта.

— Потому что не собираюсь ложиться между молотом и наковальней, — устало отвечает тот. — От меня ждали, что я приму определённую сторону. Пока была возможность изворачиваться, я изворачивался. Но если Ларису снимут, то ко мне почти наверняка возникнут вопросы.

— А есть что спрашивать?

— Вы прекрасно знаете, что притянуть при желании можно любого, — качает головой Семён, и я в глубине души не могу с ним не согласиться.

Да, так и есть. Вопрос только в цене и в том, кому и для чего это нужно.

— Так вы, значит, выбрали сторону? — спрашиваю чуть язвительно, сложив руки на груди. — Я показался вам наиболее перспективным вариантом?

— Вы показались мне мужчиной, который не отдаст то, что считает своим, — усмехается он.

Сдерживаюсь, чтобы не поморщиться. Я уже давно не оперирую такими понятиями. У меня в голове за последние годы многое поменялось — а ещё больше поменялось за последние несколько месяцев. И мне теперь в голову не придёт говорить о Ларе, что она «моя». Это уж скорее я — её.

— Поэтому, — продолжает свою мысль Семён, — я готов не просто молча принять вашу сторону, но и… посодействовать при необходимости.

— Но вы что-то хотите взамен, — слышу намёк в его голосе.

— Да, — не собирается отнекиваться он. — Переход на позицию, имеющую больше административного ресурса… с перспективой повышения.

Ну что ж… можно понять. Как говорится, плох тот солдат, который не хочет стать генералом.

Но и соглашаться сразу не собираюсь. Впрочем, он тоже это понимает, поэтому спокойно кивает на мои слова:

— Я подумаю, что могу сделать.

— Следите за временем, Константин Альбертович, — говорит многозначительно. — Лариса… и так была для многих костью в горле. А после вашего прихода вообще встала поперёк, тут вы и сами должны понимать.

Не может не уколоть. Хотя я знаю, что и без моего прихода было бы так же — если не хуже. Слишком она честная, принципиальная и не боится высказывать свою точку зрения и требовать того, что, по её мнению, правильно.

— Я понял, — киваю, показывая, что заканчиваю разговор.

Семён, кивнув в ответ, идёт к двери. И я вдруг думаю…

— Под меня ведь тоже копают, правильно? — спрашиваю чуть насмешливо.

Терапевт оборачивается и криво улыбается.

— Это вы сами можете узнать лучше и быстрее меня. До свидания.

— До свидания… — говорю задумчиво, глядя на закрывшуюся дверь.

Кажется, пора заканчивать то, зачем меня сюда, собственно, и поставили.

Министерству нужна была показательная чистка. В причины я не лез — и так было ясно, что замешаны и деньги, и политика, и ещё куча всего.

Договорённость была простой — я, как главный врач, влезаю во все схемы, которые в больнице годами считались нормой, фиксирую, как это устроено изнутри, и в определённый момент передаю наверх конкретные документы и доказательства.

Со стороны такие вещи не берутся. Я согласился, потому что мне важно было одно — попробовать вернуть Лару. И заодно прикрыть её, если возникнет такая необходимость.

А теперь…

Сажусь обратно в кресло и провожу ладонью по лицу. Не вовремя всё это. Совсем не вовремя.

И всё-таки… другого варианта у меня нет. Отодвинувшись от стола, лезу в сейф, достаю несколько папок.

Первое — закупки. Самое банальное и одновременно самое грязное. Контракты на расходники, медикаменты, оборудование. Определённые поставщики, с завидной регулярностью выигрывающие тендеры. Цены… тут вообще лучше молчать. Пилить у нас можно всё и всегда. Если аккуратно поднимать документы за последние пару лет и сопоставлять объёмы, списания и реальные потребности отделений, картина получится очень интересная.

Платные услуги. Официально там всё чисто максимально чисто и прозрачно. А неофициально — ускоренные госпитализации, дополнительные обследования, которые проводятся мимо кассы или с частичной проводкой. Самое мерзкое, что пациенты далеко не всегда понимают, за что платят. У нас вечно две крайности — к врачам либо бегут, когда болезнь уже вышла за рамки простого лечения, либо в приступе ипохондрии заранее идут проверять «всё и сразу». И в первом, и во втором случае всем хочется, чтоб всё было быстро и надёжно. И отдельные личности прекрасно этим пользуются.

Да и другого хватает. Сколько раз я уже ловил ситуации, когда в отделениях формально нет мест, а по факту лежат нужные пациенты с соответствующей оплатой. Молчу уж про проблемы с кадрами. Мёртвых душ, правда, не нашлось, но вот странные надбавки, доплаты за интенсивность и прочие прелести — этого хватало.

Я уже начал это всё поднимать. Тихо, без лишнего шума, собирал информацию через бухгалтерию и внутренние проверки, не устраивая показательных разборок. Их бы устроили потом. Когда я бы довёл дело до конца и отдал всё наверх. А там бы уже решали, кого снимать, кого проверять…

И кто получит за это всё очередную звёздочку на погоны, а кто — путешествие по местам не столь отдалённым.

А теперь получается, что времени у меня почти нет.

Если начмед копает конкретно под Лару, значит, уверен, что его прикроют. А ведь на хирурга у меня уже есть немало…

Вполне возможно — даже наверняка — что и в самом министерстве ведутся подковерные игры.

Вздохнув, откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза на несколько секунд. Как меня задолбали все эти интриги! И, главное… с учётом происходящего у меня остаётся сейчас только один вариант. Ударить раньше. У меня должно было быть ещё минимум полгода, а по-хорошему — год. Которого сейчас уже нет.

Если я сейчас это сделаю, назад дороги не будет. Меня снимут — это даже не обсуждается. Скандал выйдет грандиозный.

С другой стороны… не плевать ли? Зато Лара будет в безопасности. Врачебную квалификацию я не потеряю, а должность — должность уже давно не представляет для меня такой ценности. Да и никогда не представляла. Наверное, поэтому я её так рано и добился.

Решительно тянусь за мобильным и набираю номер.

Самодеятельность здесь всё равно устраивать нельзя. Мне нужно связаться с тем, кто поставил меня сюда.

* * *

Несколько дней спустя я приезжаю в министерство, уже зная, что и как буду говорить и делать — приблизительно понимаю, в каком направлении и как пойдёт разговор.

И не думаю об этом. Думаю о Ларе. О том, как за последние дни круто переменилось… почти всё. Та её «гулянка» в клубе, страх за неё, признание… наши признания. Точнее, моё. Она не говорила, что любит.

От этого внутри такое странное чувство... Как будто и не поменялось ничего, как будто мне снова двадцать, и я, старательно сдерживая нетерпение и желание, жду, когда девушка, в которую я люблю, признается мне в том же самом.

Зайдя в знакомое здание и пройдя по изученным до последнего поворота коридорам, качаю головой и усмехаюсь сам себе. Оказывается, никакой разницы, сколько тебе лет, если ты влюблён.

Главное, чтобы с ней всё было в порядке. Чтобы расширенные анализы, которые она сдаст, не показали ничего лишнего. Чтобы её не тронули на работе. А дальше… дальше мы разберёмся, вместе.

— Доброе утро, Василиса, — зайдя в нужную мне приёмную, здороваюсь со знакомым секретарём.

— Доброе, Константин Альбертович, — кивает женщина, на секунду отрываясь от ноутбука и кидая на меня взгляд поверх очков. — Емельян Андреевич примет вас через три минуты.

— Отлично, — улыбаюсь ей.

Шикарная у Грачёва секретарь. Сколько лет их обоих знаю — и не устаю восхищаться её профессионализмом. Видимо, Емельян тоже понимает, что такую женщину надо удерживать именно как специалиста, поэтому ни разу не попробовал закрутить с ней… хотя вообще-то любитель этого дела. И ведь сын уже взрослый — а туда же.

Морщусь, вспомнив об этом сыне. Вот тоже ещё головная боль… должна была быть моя. Но теперь, слава богу, с ним будет разбираться новый главврач.

— Заходите, — Василиса, поднявшись, открывает мне дверь.

Киваю и прохожу в кабинет. Емельян сидит за огромным столом и, не отрываясь, просматривает какие-то документы. Лицо у него такое, как будто он уже лет двадцать не удивляется вообще ничему.

Хотя, наверное, так и есть.

— Садись, — кивает мне вместо приветствия. — Судя по тому, что ты примчался лично, всё пошло по одному месту быстрее, чем планировалось.

— Да, — отвечаю прямо. — Я бы не стал… но начали копать под заведующую роддомом. Начмед по хирургии. И не без поддержки сверху.

Он коротко кивает, как будто подтверждает собственные мысли. Нам нет необходимости называть имена — Емельян знает про Ирину Александровну.

— Я предупреждал тебя, что эта подстилка не простит, если ты её отодвинешь от потоков.

— Перестань, — морщусь автоматически.

— Сам перестань, — отмахивается он. — Что конкретно у тебя есть, давай по факту?

Я выкладываю на стол папки, он открывает первую, пролистывает пару страниц, потом вторую. На третьей тихо присвистывает.

— А Денис Аркадьевич у нас, оказывается, совсем охренел…

— Там не только он.

— Я вижу.

Несколько минут в кабинете тихо. Только шелест бумаги.

— Ты же понимаешь, — говорит наконец Емельян, не поднимая головы, — что после этого тебя снимут сразу?

— Да.

— И восстановиться не дадут.

— Плевать, — пожимаю плечами.

— А вот это зря, — спокойно замечает он. — Когда хороший врач добровольно отказывается от административного ресурса, выигрывают обычно исключительно идиоты.

— Мне сейчас не до карьеры, — качаю головой, вперемешку мелькают мысли о Ларе и её пока что не поставленном диагнозе, о матери…

— Из-за жены?

— Из-за неё тоже.

Он откладывает документы и смотрит на меня внимательно.

— Я тебя не спрашивал… Но ты ведь изначально поэтому именно туда и пошёл, Тейхман.

Не вопрос, констатация. И смысла врать нет.

— Да, — отвечаю спокойно.

— Я помню, — кивает Емельян. — Ты тогда сидел у меня здесь с совершенно бешеной рожей и просил именно эту больницу.

Невольно усмехаюсь. Со стороны, наверное, действительно выглядело… впечатляюще.

— Я думал, ты перебесишься, — продолжает он спокойно. — А ты, наоборот, только хуже стал. Вот точно тебе говорю, Константин, все беды в нашей жизни от баб!

— Спасибо, ты меня сейчас очень поддержал, — откидываюсь на кресле.

— Всегда пожалуйста, — хмыкает он, снова начиная пролистывать бумаги.

Я не мешаю. И спорить не собираюсь. Какая разница, что я сам думаю по-другому? Имеет значение только то, к чему всё это приведёт в рабочем плане.

— Значит так, — откладывает наконец папки Емельян. — Слушай внимательно. Дениса мы возьмём. Там уже не один эпизод. По хирургии давно вопросы были, просто никто не хотел лезть глубоко. Слишком много завязано.

— А что с Ириной? — спрашиваю тут же.

— Ирина — не самостоятельная фигура, — морщится он. — Но шуметь будет… возможно. У меня на неё почти ничего нет. Лариса твоя нигде не светится?

— Нет, — качаю головой. — Я следил.

— Точно?

— Сам знаешь, что в нашем деле стопроцентной вероятности не бывает, — вздохнув, стискиваю зубы на секунду. — Но всё, что мог — и даже больше, я сделал.

— Хорошо. Потому что если её фамилия всплывёт хоть где-то поблизости от этого дерьма, её сожрут просто за компанию, — кидает на меня внимательный взгляд Грачёв и продолжает: — Поэтому делаем так. Ты официально соглашаешься на снятие, формулировку мы тебе дадим максимально мягкую.

— А взамен?

— Господи, Тейхман, ты меня сейчас за кого держишь? Я похож на человека, который не понял, зачем ты сюда приехал? — смотрит на меня он раздражённо и говорит уже жёстче: — Заведующую роддомом пока не тронут. Ни дисциплинарно, ни административно. Более того, если начмед попытается качнуть ситуацию через её отделение, проверка уйдёт в другую сторону.

— Мне нужны гарантии, — не отступаю.

Да, мы общаемся. Да, нас можно назвать друзьями… условно. Но я прекрасно знаю, что Емельян на своём месте столько лет не просто так сидит. Взять хоть его сына… который закончил первый мед, и которого он продвигает в заведующие. У нас таких называют министерскими выкормышами.

— У тебя сейчас очень интересный тон для человека, который сидит в моём кабинете, — замечает Емельян лениво.

— Мне плевать, — отрезаю чуть резче, чем следовало бы.

— Вот поэтому я тебя и поставил туда тогда, — вдруг усмехается он. — Ты единственный из кандидатов был достаточно отбитый, чтобы реально полезть в это болото.

В дверь тихо стучат, внутрь заглядывает Василиса.

— Емельян Андреевич, через семь минут у вас видеосовещание.

— Пусть подождут.

Она переводит взгляд на меня, едва заметно поджимает губы — понимает, что разговор серьёзный — и исчезает обратно.

— Так вот, — продолжает Емельян, когда дверь закрывается. — Начмеда мы начинаем снимать сейчас. Но тебе придётся уйти быстро и тихо.

— Я понял.

— И ещё кое-что, — прищуривается он, и я напрягаюсь. — По поводу Макса.

— Мы с тобой вроде бы договаривались… — начинаю осторожно, но Грачёв перебивает, нахмурившись:

— С ним… есть кое-какие сложности.

— Слушай, это твой сын, так что я…

— Он хочет пока прийти в отделение обычным врачом, — морщится Емельян.

А я растерянно замолкаю. Да ладно? Что, там у парня присутствуют мозги? Ну так это же прекрасно… хотя судя по настрою Грачёва — не очень. Видимо, хочет сынку сразу карьеру. Ну да ладно, не моё дело.

— Давай мы разберёмся с этим делом чуть позже, — говорю наконец.

— Да, — немного рассеянно кивает Емельян, но тут же снова сосредотачивается, закрывает папку. — Да, ладно. Документы оставляй. Я запускаю это сегодня, прямо сейчас. Василиса! — зовёт громче.

Василиса тут же заходит в кабинет, забирает протянутые документы, молча кивает и выходит.

— Спасибо, — поднимаюсь с кресла.

— Не благодари раньше времени, Тейхман, — устало говорит он. — «Спасибо» после такого обычно говорят либо на пенсии, либо после оправдательного приговора.

— Надеюсь, до этого не дойдёт, — хмыкнув, пожимаю протянутую ладонь и выхожу из кабинета.

Ну что ж… маховик запущен, осталось теперь дождаться результата.

На автомате достаю завибрировавший мобильный, отвечаю.

И торможу на полном ходу от слов, которые слышу.

Потому что это говорит Олег Дмитриевич, лечащий врач матери.

— Константин Альбертович, вам нужно приехать. Срочно. И… возможно, Лариса Александровна тоже сможет приехать. Если захочет попрощаться.

Глава 24

Лара

— Откуда?.. Как?!..

Растерянно смотрю на Марину, только что сказавшую мне про снятие Кости.

— Он же… только сегодня утром должен был поехать в министерство! — машинально подношу руки к голове, тру пальцами занывшие виски. — Он даже, наверное, всё ещё там! С чего ты взяла? И почему так уверена?

— Начмед сегодня заявил об этом на всё отделение, — хмурится Марина. — Буквально полчаса назад. С этой его интонацией, как он умеет… сама знаешь.

Киваю, потому что да, знаю. А ещё знаю, что Денис Аркадьевич не стал бы говорить об этом, если бы не был уверен на сто процентов. Такие скользкие гадюки прекрасно умеют просчитывать реакцию на свои слова и действия. И этот внезапный, насколько я поняла из записки Кости, визит в министерство… хирург просто знает, что объявят там Тейхману.

А это значит… это значит, что он всё-таки нашёл, как подставить Костю!

О себе я в этот момент не думаю. Только о том, что ведь предупреждала я… предупреждала Константина, что ему нужно быть осторожным, что нельзя иметь такого врага за спиной!

А теперь хорошо, если всё дело ограничится только снятием с должности. Хотя и это тоже… ведь Костя заслужил эту должность. Она досталась ему по праву.

Мне становится тошно, противно и ужасно обидно за бывшего мужа.

Но сделать я ничего не могу. Если только…

— Спасибо, что сказала, Марин, — говорю тихо. — Пойдём работать.

— Ты как, Лар? — так же тихо спрашивает старшая акушерка.

— В порядке. А ты? — ловлю её взгляд, вглядываюсь внимательнее. — В тот вечер, когда мы с тобой были в клубе… Костя меня тогда увёл.

Точнее, унёс, если уж быть честной. Но он же предлагал Марине отвезти её домой, и она отказалась.

— У тебя всё хорошо? — не зная, что ещё спросить, смотрю на неё.

— Да, конечно, — кивает она, пожимает плечами. — Не переживай, всё правда нормально, — машет рукой. — Беги, у меня тоже дел невпроворот. Пациентки никуда не денутся.

Мне чудится какая-то нарочитость в её интонациях, но времени разбираться, к сожалению, нет. Торопливо кивнув, поднимаюсь к себе в кабинет, переодеваюсь. Нахожу дежурного ординатора, быстро уточняю информацию по всем своим ответственным, особенно по той девочке, из-за которой мы последний раз схлестнулись с Денисом Аркадьевичем.

Слава богу, никаких форс-мажоров в отделении за ночь не случилось, поэтому я забираю истории, чтобы просмотреть их у себя. Цепляюсь взглядом за отложенные в сторону листы со своими анализами, которые Костя оставил у меня. Помедлив, сворачиваю их и убираю в нижний ящик. Прежний страх не возвращается, я просто решаю, что максимально быстро сдам всё, что мне сказал Тейхман, а дальше посмотрим.

И только открываю первую папку, как у меня звонит мобильный. Увидев имя, подхватываю телефон, чуть не уронив, и подрагивающим пальцем провожу по зелёной трубке.

— Костя! — выпаливаю сразу. — Кость, ты в порядке?! Что произошло в министерстве? Ты…

— Лар, тихо, тихо, — перебивает он меня напряжённым голосом. — Я в порядке, но мне только что позвонил Олег Дмитриевич.

Все мысли у меня настолько заняты внутрибольничными делами, что я даже не сразу понимаю, о ком он говорит. А когда понимаю, выпрямляюсь на стуле.

— Что…

— Он сказал, что мне нужно срочно приехать к матери, — тяжело выговаривает Константин.

Между нами повисает пауза. Потому что я мгновенно понимаю причину, по которой лечащий врач Ираиды мог позвонить утром рабочего дня. И тело у меня наливается тяжестью.

— И ещё сказал, что… может быть, ты тоже захочешь поехать, — договаривает Костя как будто через силу. — Чтобы попрощаться.

— Я вызову такси, — говорю сразу же, даже не пытаясь что-то анализировать или думать о том, хочу я или нет.

Это неважно.

Я просто сейчас должна быть рядом с ним.

— Ты сейчас где? — спрашиваю его.

— Только что вышел из министерства.

— Машину вызовешь? — одной рукой стягиваю с себя халат, перекладывая телефон от одного уха к другому.

— Да.

— Тогда встретимся там, на парковке у пансионата… примерно через час, — прикидываю время.

— Да.

Я уже собираюсь отключиться, когда слышу негромкое:

— Спасибо.

Горло у меня перехватывает.

— Скоро увидимся, Кость, — справившись с собой, говорю как могу мягко и ласково.

— Да, скоро увидимся, — вздыхает он и отключается.

Секунду смотрю на погасший экран мобильного и думаю о том, сколько всего навалилось на него разом. Но тут же заставляю себя собраться. Переодевшись обратно из формы в джинсы и рубашку, ловлю в коридоре старшего ординатора, предупреждаю, что мне нужно уехать по срочному делу.

Даже если кто-то удивится — не принципиально. Заведующую действительно много куда могут вызвать. А на фоне снятия главврача, о котором наверняка шушукается вся больница — тем более неудивительно. Меня даже не особенно волнует, что сплетни о нас с Тейхманом сейчас максимально наберут оборот.

Смысл переживать о том, на что я не могу повлиять?

Поэтому выкидываю лишние мысли из головы и сажусь в подъехавшее такси.

Костя ждёт меня на стоянке, как в тот раз, когда мы впервые приехали сюда вместе.

Хотя я вдруг соображаю, что после того раза меня здесь и не было больше. Он ездил сам, да… Олег Дмитриевич ведь говорил мне. Это получается, я у Ираиды не была уже… больше полутора месяцев?

Мужчина успевает подойти к машине, когда я ещё только открываю дверь. Протягивает мне руку, помогая выйти, сжимает кисть, переплетая наши пальцы.

— Ты как? — спрашиваю его сразу.

— Всё в порядке, Лар, — кивает устало, пожимает плечами.

— Кость… в больнице говорят о том, что тебя сняли с должности, — решаю сказать сразу, пока мы ещё идём ко входу в пансионат.

— Быстро, — усмехается он.

— Так это что… это правда? — ловлю его взгляд, а Костя слегка улыбается.

— Да, это правда, но, Ларочка… давай потом, хорошо? Я всё расскажу тебе… потом. Попозже.

— Конечно, — киваю и, приподняв и сильнее сжав его пальцы, провожу по кисти второй рукой, поглаживая в молчаливой поддержке.

— Спасибо, моя хорошая, — он со вздохом подносит мою руку к губам, целует, но почти сразу отпускает.

Мы к тому времени уже доходим до главного здания и быстро поднимаемся по ступенькам.

— Олег Дмитриевич на месте? — сразу обращаюсь к знакомой медсестре на входе.

— Да, он… — кивает та, но не успевает договорить.

— Лариса Александровна, Константин Альбертович, — зовёт с противоположного конца коридора врач, быстро идя нам навстречу. — Приехали, значит, оба…

— Успели? — вырывается у меня.

— Да, — кивает он. — Пойдёмте.

— Что случилось? — спрашивает Костя. — Можете быстро ввести в курс дела?

Олег Дмитриевич тяжело вздыхает, почти машинально проводит ладонью по подбородку.

— Ночью состояние резко ухудшилось, — говорит негромко, пока мы идём по коридору. — Сердечная деятельность нестабильная, давление держится плохо. Дыхание поверхностное, сатурация падает. Мы даём кислород, поддерживаем медикаментозно, но…

Он запинается на секунду.

— Думаю, это вопрос ближайшего времени.

Я, ещё даже не повернув головы, чувствую всем телом, как едва заметно напрягается рядом со мной Костя. Но когда смотрю на него, вижу, что лицо спокойное. Только пальцы крепче сжимают мою ладонь.

— Скорую не вызывали? — спрашивает он ровно, почти на автомате.

Олег Дмитриевич качает головой.

— А смысл? — отвечает устало. — Константин Альбертович, вы же сами понимаете… Реанимационных мероприятий Ираида Максимовна не перенесёт. Транспортировку тоже. Да и формально оснований нет — она под круглосуточным медицинским наблюдением, кислород получает, терапию получает. Её сейчас если куда-то везти — то только умирать в машине или в приёмном покое чужого стационара.

Мы оба киваем почти синхронно. Потому что да, всё правильно.

В таких случаях скорую обычно вызывают родственники, которым страшно оставаться рядом с умирающим… или которые ещё на что-то надеются. Но не врачи, прекрасно понимающие, что происходит и чем всё закончится.

— Она в сознании? — спрашивает Костя после короткой паузы.

— Вот поэтому я вам и позвонил, — кивает врач. — Примерно под утро у Ираиды Максимовны случился… скажем так, короткий период прояснения.

— Терминальное просветление? — тихо уточняю у него.

— Очень похоже, — кивает Олег Дмитриевич. — Последние недели она практически не ориентировалась нормально, а тут вдруг начала узнавать людей, разговаривать связно, спрашивать про сына… про вас, Лариса Александровна, тоже.

У меня внутри неприятно холодеет.

Нам не нужно объяснять. Мы с Костей оба знаем, как знают все врачи, что такое бывает незадолго до ухода… Иногда за несколько часов, иногда за сутки. Все истории о том, как человек, бывший без сознания, неожиданно приходит в себя, или больной с деменцией вдруг узнаёт всех вокруг и начинает разговаривать разумно, как будто и не было никакой болезни. Последнее усилие мозга, мобилизация организма, выплеск остатков сил перед окончательным угасанием.

— Она сейчас понимает, что происходит? — спрашивает Костя, когда мы уже почти доходим до палаты.

— Думаю… частично, — осторожно отвечает Олег Дмитриевич. — Но она очень устала. И физически, и психически. Организм уже практически не держится.

— Она… спокойна? — уточняю негромко.

— Не совсем, — врач качает головой. — То успокаивается, то снова начинает тревожиться. Но после того, как мы сказали, что позвонили вам, ей как будто стало немного легче.

У дверей палаты Олег Дмитриевич останавливается, смотрит сначала на Костю, потом на меня.

— Знаю, что вы оба понимаете, — говорит негромко. — Но всё-таки предупрежу, не ждите какого-то… идеального разговора или полного осознания. Состояние у неё сейчас очень нестабильное.

— Она ведь… не мучается? — вдруг хрипловато спрашивает Костя.

У меня от этого вопроса и от тона его голоса больно сжимается сердце. Потому что это в обычной жизни он кто угодно — главный врач больницы, гематолог, прекрасный специалист — профессионал, который всё знает и понимает не хуже остальных… Но сейчас он просто сын. А там, за дверью, его мать. Какая бы она ни была — она его мама.

А ещё я думаю о том, что… мой бывший муж всё-таки сильно изменился за последнее время. Очень сильно.

— Нет, — отвечает Олег Дмитриевич мягко. — Не переживайте, она не страдает, и не будет страдать.

Костя закрывает глаза на секунду и только после этого кивает снова.

— Хорошо.

Врач осторожно открывает дверь палаты.

Ираида лежит почти неподвижно, очень бледная, худая до прозрачности, осунувшаяся так сильно, что я в первый момент с трудом узнаю в ней ту женщину, которая когда-то умудрялась держать в напряжении всех вокруг одним только взглядом.

Сейчас этот взгляд потухший, мутноватый.

Но когда мы заходим, она медленно поворачивает голову.

И смотрит прямо на Костю.

А потом — на меня.

Костя первым делает шаг вперёд. Всё ещё держит меня за руку, но мне кажется, что это машинально, неосознанно — и я вдруг чувствую, какие холодные у него стали пальцы.

— Мам… — зовёт негромко.

Ираида моргает несколько раз, вглядываясь в его лицо.

— Костя… — говорит слабо, голос почти шуршит, как будто ломается что-то тонкое, хрупкое. — Приехал всё-таки…

— Конечно приехал, — он, отпустив мою ладонь, подходит ближе, садится на стул, стоящий рядом, наклоняется к кровати. — Куда бы я делся?

Она как будто пытается улыбнуться.

— Всё работаешь… — выдыхает еле слышно. — Весь в отца…

Перевожу дыхание, которое задерживала все последние секунды. Я боялась, что она начнёт говорить что-то… как раньше. Раздражённо, зло. Но раздражения нет, и нет привычной колкости.

Костя осторожно протягивает руку, сжимает высохшую худую ладонь.

— А ты как себя чувствуешь? — спрашивает мягко.

— Старой, — почти неслышно отвечает Ираида и вдруг переводит взгляд на меня. — Лариса…

— Здравствуйте, Ираида Максимовна, — делаю пару шагов вперёд, киваю.

Женщина долго смотрит на меня, как будто пытается собраться с мыслями.

— Ты похудела… — произносит наконец с каким-то слабым неодобрением. — Совсем себя не бережёшь…

У меня комок подкатывает к горлу. Вот уж чего я точно не ожидала услышать!

Костя тоже замирает на секунду, а потом опускает голову, пряча глаза. Я подхожу к нему и кладу ладонь ему на плечо, сжимая.

— Много работы, Ираида Максимовна, — отвечаю негромко, стараясь улыбнуться. — Вы же знаете.

— Знаю… — едва заметно кивает она. — Оба вы ненормальные, два сапога пара… врачи, одно слово…

— Тут не поспоришь, — вдруг хмыкает Костя.

Несколько секунд в палате тихо. Ираида дышит тяжело, с паузами — видно, что даже короткий разговор для неё слишком утомителен.

— Кость… — зовёт снова, спустя короткое время.

— Да, мам?

— Вы же… у вас ведь всё хорошо?

Он застывает. А я чувствую, как у меня начинают дрожать пальцы.

Потому что… это не та женщина, которая лезла в нашу жизнь. Не та, которая её разрушила. Не та, которая — по злости ли, по незнанию ли, фактически напрямую поспособствовала тому, что я потеряла ребёнка. Была ли это болезнь — и сейчас, в последние часы, что-то переменилось? Или что-то ещё — раскаяние, осознание? Сомневаюсь. Но это и неважно. Сейчас — абсолютно точно неважно.

Мы лечим людей. И многое знаем о жизни… и о смерти тоже. Но на самом деле мы не знаем почти ничего.

Я смотрю на женщину, которая понимает, что уходит.

И просто переживает за сына.

— У нас всё хорошо, — отвечает Костя очень тихо.

И, не отпуская руку матери, второй рукой находит мою ладонь, лежащую на его плече.

Ираида переводит взгляд на наши сцепленные пальцы, очень долго смотрит. Потом вдруг слабо кивает, почти что сама себе.

— Ну и хорошо… — выдыхает почти беззвучно, закрывая глаза.

Олег Дмитриевич, всё это время молча стоявший у двери снаружи, заходит в палату, проверяет показатели на мониторе.

— Ираида Максимовна, вам нужно отдохнуть, — говорит мягко.

— Отдыхай, мам, — произносит Костя спокойно и почти ласково. — Поспи.

— Да, — слабый шелестящий ответ.

Олег Дмитриевич, подойдя к нам, ловит мой взгляд.

— Она уснула, — произносит негромко. — Думаю, сейчас лучше её не тревожить.

Костя сидит ещё несколько секунд неподвижно. Потом очень аккуратно укладывает руку матери поверх одеяла, поднимается, и мы все тихо выходим из палаты — вместо нас туда заходит медсестра.

— Наверное, нам стоит побыть здесь? — Костя смотрит на меня, потом на врача.

— Конечно, если хотите, — отвечает Олег Дмитриевич. — Простите, я отойду, — кивает подошедшей к нему сотруднице, которая о чём-то тихо его просит.

А я поворачиваюсь к Косте.

— Хочешь, пройдёмся по парку? — спрашиваю его.

— Да, наверное… — он рассеянно кивает. — Хочется подышать… Ты как?

— Нормально, — вздыхаю, просовываю руку ему под локоть, и мы медленно идём в сторону выхода.

Я не завожу разговор о министерстве, должности, вообще о работе — сейчас это неуместно, да и чувствую, что Костя сам заговорит об этом, когда придёт время. Мы просто… разговариваем обо всём и ни о чём. То молчим по нескольку минут. То вспоминаем какие-то истории из прошлого.

А когда спустя полтора часа, находившись, возвращаемся в здание, нам навстречу торопливо выворачивает медсестра, которая была при Ираиде.

Останавливается, увидев нас. И по её лицу всё понятно сразу.

— Примите мои соболезнования, — произносит мягко женщина после паузы.

— Давно? — выдавливает из себя Костя, пока я вцепляюсь в его ладонь.

— Буквально несколько минут назад, — качает она головой. — Остановка сердца, во сне. Был оформлен отказ от реанимационных мероприятий, так что…

— Да, знаю, — кивает он.

Медсестра обращается к проходящей мимо санитарке, что-то просит у неё, но я не слушаю — поворачиваюсь и смотрю на Костю.

— Хочешь пойти к ней? — спрашиваю негромко.

Он качает головой и кидает на меня такой взгляд, что я, не выдержав, тянусь и крепко его обнимаю.

— Всё будет хорошо, милый, — шепчу ласково, гладя его по спине.

Чувствую, как он выдыхает, сжимает меня крепче и утыкается мне в волосы. И отпускает не сразу, а только когда к нам подходит Олег Дмитриевич.

После кратких сочувственных слов врач добавляет:

— Мы можем организовать всё сами, если вы не хотите взаимодействовать с похоронными службами и прочим… нужно только уточнить детали, и документы понадобится оформить.

— Хорошо, — отвечает Костя. — Да, я… мы… были бы очень признательны, — кидает на меня взгляд, словно ища одобрения, и я сжимаю его ладонь, слегка киваю.

— Тогда мы будем на связи в ближайшие дни.

Олег Дмитриевич, попрощавшись, уходит.

А мы с Костей снова выходим на воздух.

— Хотел бы я сейчас оказаться с тобой где-нибудь… где угодно, — говорит он вдруг устало. — Далеко отсюда. Даже не конкретно отсюда, — кивает на здание за нашими спинами. — А вообще от всего подальше.

— Я предлагаю для начала поехать домой, — смотрю на него сочувственно. — А потом разберёмся.

Глава 25

Следующие два дня для нас сливаются в череду каких-то бесконечных дел. Костя большую часть времени молчит, и я даже не пытаюсь его растормошить. Когда в своё время ушли мои родители, мне тоже не хотелось разговаривать. И пусть у меня ситуация — и в целом отношения с родными — были совсем другими, мне кажется, я понимаю состояние бывшего мужа.

О работе, проблемах и снятии его с должности мы с ним по молчаливому согласию тоже не говорим. Оба взяли несколько дней отпуска. Понятия не имею, какие сплетни ходят сейчас по больнице — подозреваю, что самые невероятные. Но кто мог подумать и предположить, что смерть Ираиды совпадёт с такими событиями?

Единственное, что я успеваю сделать сверх остальных дел, и о чём мне, среди всех печальных хлопот, не забывает напомнить Костя — это сдаю расширенные анализы. Результаты будут примерно через неделю, что-то — не раньше, чем через десять дней, поэтому я просто выкидываю это из головы.

День похорон выдаётся дождливым. Небо низкое, серое, тяжёлое… Я держу Костю за руку, то и дело кидаю на него взгляды сбоку, но лицо у него практически ничего не выражает.

Никого, кроме нас, на прощании нет. Подруг или даже просто каких-то близких знакомых, кто мог бы прийти, у Ираиды не осталось уже давно, ещё до того, как она оказалась в пансионате. Да и в целом моя свекровь была не из тех, кто умеет привлечь к себе людей.

Из-за этого смысла в поминках мы с Костей не видели. Правда, я всё же сделала то, что считала нужным… поэтому после кладбища, когда мы медленно выходим за ограду, оборачиваюсь к мужчине, который всё это время продолжал крепко сжимать мою руку.

— Поедешь ко мне? — спрашиваю мягко, и он переводит на меня взгляд, немного удивлённый и одновременно благодарный.

— Поеду, — выдыхает сразу. — Спасибо…

— Да за что спасибо-то, — качаю головой. — Давай вызовем такси.

Когда мы заходим в квартиру, Костя почти сразу смотрит на меня — так, как будто пытается что-то вспомнить. А я слегка улыбаюсь.

— Запах какой-то… очень знакомый? — неуверенно принюхивается, пока я прохожу на кухню.

Кутью я готовить не стала — не настолько мы приверженцы традиций, чтобы есть кашу, а выкидывать потом продукты мне не хочется. Но встала в четыре утра и напекла гору блинов. Накрыла крышками и укутала полотенцами, которые теперь снимаю, — блины, конечно, всё равно остыли, но зато остались мягкими и не подсохли.

— Господи, Лара… — бывший муж останавливается на пороге кухни, качает головой. — Ну зачем ты… Ты что, вообще не спала?!

— Да почему, спала, конечно, — усмехаюсь, ставлю чайник.

— С творогом… — он снова делает глубокий вдох, смотрит на меня блестящими глазами. — И с мясом, да? Никогда, ни у кого и нигде вкуснее блинов не ел, чем твои…

— Ну вот и садись, ешь, — киваю на стол, пряча улыбку, показываю на тарелки. — Эти сладкие, эти мясные.

— Я помню, ты их заворачиваешь по-разному.

— Есть и пустые, без всего, — достаю последнюю тарелку.

Костя откусывает первый блинчик и зажмуривается со стоном.

— Я душу за твои блины готов продать, честное слово, — вздыхает, прожевав.

— Продешевишь, — фыркаю в ответ.

Наливаю нам обоим чай, сажусь рядом с Костей, прижимаюсь щекой к его плечу. Он, не говоря ни слова, притягивает меня к себе за плечи одной рукой. Удивительно, но несмотря на всё то, что произошло между нами в последние месяцы и в последние дни — а может, именно благодаря этому — мне сейчас удивительно хорошо и уютно рядом с ним.

— Знаешь, что я сейчас вспомнила? — говорю вдруг. — Как твоя мать настояла, чтобы мы вместе выбрали тебе костюм на какую-то конференцию… одну из твоих первых. Говорила, что хочет сделать подарок.

— Бо-оже, это было ужасно, — закатывает глаза Костя.

— Она тогда забраковала, по-моему, штук пятнадцать вариантов, — невольно улыбаюсь.

— Двадцать три!

— Да ладно?! — смотрю на него. — Ты что, считал?!

— Естественно, считал! Я был главным потерпевшим!

— Она тогда продавца чуть до инфаркта не довела, — качаю головой, вспомнив смертельно замотанного под ворохом костюмов консультанта и Ираиду, которая оценивала сына так, словно от пиджака на нём зависела репутация государства.

— И, кстати, она тогда сказала, что ты слишком красивый для всех этих костюмов.

— Она такого не говорила, — фыркает Костя и как будто немного смущается.

— Говорила-говорила, — смотрю на него с улыбкой. — Так и сказала, слово в слово: «У меня сын красивый мужчина, зачем вы пытаетесь сделать из него заместителя начальника ЖЭКа?»

Он как раз в этот момент делает глоток чая и давится, закашлявшись так, что мне приходится постучать его по спине.

— И как я это пропустил, — отдышавшись, с улыбкой качает головой Костя, потом вздыхает.

— А ещё она всегда знала, когда ты не ел, — добавляю мягко.

— Это вообще какая-то сверхспособность была!

— Ага… Помнишь ту проверку в отделении из-за смерти двух пациентов? Мы тогда только-только поженились, я заболела, а ты трое суток дома не появлялся, — вздыхаю, он кивает. — Ираида мне позвонила на второй день.

— Да? Я даже не знал, что она была в курсе…

— Не уверена, что была, — пожимаю плечами. — Просто позвонила, сказала: «Лариса, мой сын наверняка на одном кофе выживает которые сутки. Ты теперь жена, так позаботься!»

— Ты больная и температурой тогда притащилась в отделение с запеканкой! — вспоминает вдруг он. — И я на тебя разозлился… и потом извинялся, нервы ни к чёрту были… Так ты из-за неё пришла?!

— Мне стыдно стало из-за её слов, — вздыхаю, смотрю на него. — Что я за жена, что о муже не забочусь…

— Ты была лучшей женой на свете, — вдруг говорит Костя. — Это я во всём виноват…

— Перестань, — качаю головой. — Мы оба виноваты.

Мы молчим какое-то время, а потом Костя неуверенно спрашивает:

— Лар, у меня такое ощущение, что… ты на неё не злишься и даже не сердишься?

Я не отвечаю сразу. Не потому, что пытаюсь понять — нет, не пытаюсь. Знаю, что злости во мне давно не осталось. Боль — да. Но это… нормальная боль. Такая, какая есть в сердце практически у каждого человека.

— Нет, — качаю наконец головой. — Нет, не злюсь и не сержусь.

— Почему?

— Наверное, потому, — произношу медленно, — что… невозможно, да и бессмысленно злиться на мать, с которой тебе больше нечего делить, кроме любви к одному и тому же человеку. А она очень тебя любила. Мы обе.

Костя вздрагивает всем телом на этих словах, я вижу вдруг, как искажается у него лицо, как он плотно сжимает, почти закусывает губы, пытается сдерживаться… но уже понимаю, чувствую, что у него не выйдет.

И, быстро подавшись вперёд, крепко обнимаю мужчину, который со сдавленным всхлипом прячет лицо, уткнувшись мне в плечо. Сжимает меня в железных объятиях на несколько секунд, но почти сразу выдыхает, чуть расслабляясь.

— Прости. Я… был уверен, что… не буду… — говорит прерывисто.

— Это нормально, Кость, — продолжаю обнимать его, ласково провожу по волосам. — Не извиняйся.

— Чувствую себя глупо… — глухо вздыхает он. — Иди ко мне? Пожалуйста?

Перетаскивает меня со стула к себе на колени и прижимает сильнее.

— Я тебя так люблю, Ларка… — слышу тихое. — Даже сказать, объяснить не знаю как… До боли, до одури, до… не знаю до чего. Ты какое-то невероятное чудо. Не могу представить, как существовать без тебя, Лар… Всю жизнь с тобой хочу прожить, любить тебя, детей с тобой завести, старость встретить вместе.

Он поднимает голову, находит мой взгляд, торопливо, неловко стирает влажные следы под глазами.

— Выходи за меня замуж, Лар? — просит так отчаянно, что у меня самой слёзы на глаза наворачиваются. — Я, конечно, идиот… самое подходящее время нашёл, ничего не скажешь…

— Есть такое дело, — киваю ему, шмыгнув носом.

— И я больше не главный врач, — добавляет Костя.

— Это, безусловно, большой недостаток, — закатываю глаза, не удержавшись. — Я-то так надеялась, что у меня наконец будут связи и протекция! А то что это такое — ни одного повышения через постель не добиться.

— А сама по себе постель, без повышений, тебя не интересует? — немного криво усмехается он. — С мужем, простым врачом, а не с главным? Я буду стараться.

— Надо серьёзно об этом подумать, — не выдержав, улыбаюсь и нежно касаюсь его губ.

— Подумай, пожалуйста… — выдыхает Костя, сглотнув. — Предложение бессрочное, с открытой датой.

* * *

Настроение у нас, естественно, не то, чтобы устраивать постельные марафоны. Поэтому мы просто перемещаемся в комнату, устраиваемся на диване в обнимку — и я сама не успеваю заметить, как засыпаю. Просыпаюсь уже вечером, с больной головой.

— Что же ты меня не разбудил? — спрашиваю сонно у Кости, который, судя по всему, даже не задремал, просто продолжал держать меня в объятиях.

— Ты устала, — говорит он мягко. — И не выспалась, я же видел.

— А теперь у меня голова болит, — морщусь недовольно, уткнувшись носом ему в грудь. — Нельзя спать в это время суток…

— Сейчас схожу в аптеку, куплю тебе обезбол, — хмурится Костя.

— Да у меня есть, — вздыхаю и, поднявшись, потягиваюсь, выпрямляя затёкшие руки и ноги. — Сейчас найду аптечку. Давай чайник поставим?

Мы снова устраиваемся на кухне — хорошо, что о еде не нужно волноваться — и я, выпив таблетку, смотрю на Костю.

— Я хотела спросить тебя, — начинаю нерешительно.

— О снятии с должности? — он моментально даже без слов понимает, что меня интересует.

— Да, — киваю с облегчением, присаживаюсь рядом. — Что случилось, Кость?

— Если коротко, то я сам подложил под себя мину и сам же на неё наступил.

— Очень содержательно, — хмурюсь, пододвигая ему чашку с чаем. — А нормально можешь объяснить.

— Министерство поставило меня в больницу не потому, что я так хорошо подходил на должность главврача, — слегка пожимает плечами Костя. — То есть, возможно, подходил, — улыбается, глядя на возмущённо вскинувшуюся меня, — Но дело не в этом. Им нужна была показательная чистка в системе. Ну, знаешь — наказать своих, чтоб чужие боялись, условно говоря, конечно. Закупки, платные услуги, распределение денег, кадровые истории... Ничего уникального, Лар, ты и сама многое знаешь и со многим сталкивалась. Обычная больничная кухня. Просто в какой-то момент объём этой… э-э-э, кухни стал таким, что министерство решило устроить генеральную уборку.

— И ты собирал информацию? — доходит до меня.

— Да, — кивает он спокойно. — Собирал документы, проверял цифры, поднимал старые решения. По-хорошему, у меня должно было быть ещё несколько месяцев… до года, думаю. Но потом под тебя начал активно копать начмед по хирургии.

— Вот как… — тяну задумчиво.

— Да, — кивает Костя. — Лар, ты же понимаешь, что проблема была не только во мне. Ты многих раздражала задолго до моего появления. А после того как я начал поддерживать твои решения открыто, для некоторых мы вообще превратились в одну проблему на двоих. Думаешь, Денис Аркадьевич столько лет воевал со всеми подряд ради удовольствия? Лар, он не роддом хотел получить. И не хирургию. Он хотел весь больничный комплекс. И у него были шансы… его поддерживала, точнее, начала поддерживать… — Костя запинается, а я сразу думаю о конкретном человеке.

— Дай угадаю? Ирина Александровна? — уточняю, хмыкнув.

— Да, — Костя кидает на меня виноватый взгляд, но я уже давно отпустила ту ситуацию с ней, поэтому не собираюсь снова напоминать ему.

— Но почему всё произошло так быстро? — спрашиваю о том, чего так и не поняла.

— Времени больше не оставалось, Лар, — качает головой он. — Я понял, что если буду тянуть, то… подставят тебя. Потом меня. Или обоих одновременно, возможность нашлась бы. Начмеда по хирургии сделают исполняющим обязанности главврача, а дальше часть документов испарится, люди переобуются в прыжке, и всё это закончится ничем. Поэтому я пошёл на опережение и передал наверх всё, что успел собрать.

— И тебя сразу сняли?

— Разумеется, — фыркает Костя. — Разборки не устраивают руками действующего главврача. Я свою работу выполнил. Дальше нужен человек, который не связан со всей этой историей.

Я смотрю на него несколько секунд.

— То есть… ты с самого начала знал, что тебя снимут?

— Конечно.

— И всё равно сделал?

— Конечно.

— Тейхман, ты вообще нормальный?!

— Не особо, — честно соглашается он.

И только потом становится серьёзным.

— Лар, послушай, — тянется ко мне, обнимает. — Если бы речь шла только обо мне, я бы ещё подумал. Но тебя никто не должен тронуть. И не тронет.

— Кость...

— Нет, — качает он головой. — Я не собираюсь изображать из себя героя, Лар. Просто есть вещи, которые для меня важнее должности. Надеюсь, ты это тоже понимаешь.

Смотрю на него, не отрываясь, и думаю… что, что бы ни происходило с нами и между нами в нашей личной жизни, на работе Костя всегда вставал стеной между мной и неприятностями — даже теми, которые только могли случиться.

— И что теперь будет? — спрашиваю в пространство.

— Министерство начнёт проверку, — легко пожимает плечами Костя. — Точнее, уже начало. Начмеда сначала отстранят, потом уволят — это сто процентов. Пару-тройку человек из административного корпуса… тоже. Насчёт судебных разбирательств — утверждать не могу, возможно.

— А… ты?

— Я останусь на должности врача-гематолога, — улыбается он, но тут же кривится. — Да, и учти… этот твой терапевт, — слово звучит, как ругательство, — тоже уйдёт!

— Семён?! — смотрю на него круглыми глазами. — Он что, в чём-то замешан?!

— Нет, — вздохнув, признаёт Костя. — Он пришёл ко мне предупредить, что Денис копает под тебя. И попросил повышение в обмен на информацию.

Ошарашенно замолкаю. Ничего себе…

— Я договорился насчёт него. Так что придётся тебе искать в родильное отделение другого терапевта, — заканчивает Костя, вот только голос у него подозрительно довольный.

— Да ты ревнуешь, Тейхман? — кидаю на него язвительный взгляд.

— Даже не собираюсь отрицать, — качает он головой. — Мне будет значительно спокойнее, если этот червяк не будет вертеться возле тебя.

Закатываю глаза, но решаю не спорить. В конце концов, у меня ведь тоже мелькали мысли, что было бы лучше, если бы нам с Семёном больше не пришлось работать вместе. Правда, найти грамотного терапевта — проблема посложнее… но тут уж никуда не денешься.

— Ты всё предусмотрел, да? — спрашиваю у него наконец.

— Ну… всё предусмотреть нереально, — вздыхает Костя. — Но, надеюсь, всё возможное я сделал. Теперь осталось только ждать, пока маховик раскрутится окончательно.

Глава 26

Утром мы приезжаем в больницу вместе. После похорон, после всех разговоров, после его объяснений про министерство и про все эти внутрибольничные разборки, в которые он влез, хочется чего-то… простого и понятного. Я сижу рядом с Костей, сосредоточенно ведущим машину, смотрю в окно и пытаюсь думать не о результатах анализов, которые должны прийти на днях, не о том, что Костя уже не главный врач, не о том, какие сплетни сейчас наверняка ползут по отделениям, а о чём-нибудь бытовом. Например, что надо нам договориться и сходить нормально пообедать вместе. И что вечером мне неплохо было бы разобраться дома с документами, да и вообще навести порядок, а то последние недели руки ни до чего не доходили.

— Ты слишком тихая, — замечает Костя, когда мы выходим из машины. — Мне уже начинать тревожиться или подождать ещё минут пять?

— Подожди, — отвечаю, поправляя сумку на плече. — Вдруг я просто думаю над твоим предложением?

— Тогда точно тревожиться, — хмыкает он.

— Ты куда сейчас? — спрашиваю у него, потому что как-то мы не обсуждали… ну не в кабинет же главврача он пойдёт.

— Сначала провожу тебя до родильного, а потом гематологию загляну, — кивает Костя. — Ненадолго, всё равно в министерство нужно будет ехать. Я Емельяну сообщил о матери, но…

— Кто такой Емельян? — спрашиваю, нахмурившись.

— А-а, да, я же не сказал тебе… Директор департамента кадровой политики Минздрава, — отвечает Костя, и у меня глаза на лоб лезут. — Это через него шло моё назначение.

— Господи, Тейхман, ну ты даёшь, — качаю головой. — Я и понятия не имела, что у тебя такие знакомства в верхах…

— Он лет десять назад был главврачом крупной областной больницы, — пожимает плечами Костя. — Помнишь, я в Питер летал, в центр Алмазова, разбирать на конференции тот случай с гемотрансфузионным осложнением?

— Смутно, да, — киваю, припоминая.

— Ну вот, мы там познакомились. Точнее будет сказать, сначала поругались, — хмыкает он. — А потом уже познакомились. Он потом ушёл в управление здравоохранением. Мы с ним встретились снова… уже после нашего с тобой развода, — добавляет неловко.

Улыбаюсь ему, и Костя с облегчением улыбается в ответ. Меня не напрягает вспоминать об этом. В конце концов, всё давно изменилось. Мы изменились.

Это видно даже по тому, как ведёт себя мужчина сейчас. Вроде бы просто идёт рядом, даже не пытаясь взять меня за руку, держится безупречно. Не давит, не пытается что-то демонстрировать, да и вообще не делает ничего такого, из чего любители сплетен могли бы устроить себе праздник… но всё равно я каким-то образом чувствую молчаливую поддержку.

Мы почти доходим до входа в родильный корпус, когда двери приёмного распахиваются, и я вижу внутри толпу. Сначала даже не понимаю, что именно мне в ней не нравится. В роддоме родственники вообще-то не редкость, особенно когда кто-то приезжает выписываться или пытается передать сумки, но сейчас люди стоят плотной кучкой, перекрывая вход — не видно ни цветов, ни шариков, привычных для встречи.

Различаю в толпе Софью Андреевну, немного бледную, но собранную, рядом с ней Марина Анатольевна, старшая акушерка. Замечаю выражение её лица и напрягаюсь, потому что бегущую строку с непечатными словами практически на лбу видно. А в последний момент, уже проходя внутрь, вижу ещё и двоих полицейских. Только полиции нам и не хватало, конечно, для полного комплекта!

Женщину, размахивающую руками и громко что-то говорящую Софье, узнаю с трудом и не сразу. Только когда она резко поворачивается в нашу сторону, память наконец подсовывает нужную картинку: мать той самой пациентки после кесарева, у которой заподозрили внутрибрюшное кровотечение, а потом всё пошло по другому сценарию. Девочка стабилизировалась, температура пошла вниз, повторное УЗИ без ухудшения, всё было расписано, разложено, объяснено и передано дежурной смене. Если бы что-то пошло не так, мне бы уже давно позвонили. Значит, дело не в состоянии пациентки.

Оглядываюсь и вижу в стороне… ну естественно. Денис Аркадьевич выглядит не просто довольным. Самое подходящее слово тут было бы «удовлетворённый». Видимо, тот самый запущенный маховик, о котором говорил Костя, ещё до него не добрался. Или добрался, но не в полную силу. Ну, или он настолько уверен в себе и своей поддержке, что решил добить нас, пока мы в слабой позиции — по его мнению, конечно.

— Вот она! — женщина тем временем почти бросается ко мне, и Костя рядом чуть дёргается, как будто хочет заслонить меня, но я успеваю коснуться его локтя, и он остаётся на месте. — Это же вы заведующая! Вы! Это вы приняли решение не оперировать мою дочь! Это оставление в опасности!

— Доброе утро, — говорю ровно, заставляя себя не смотреть на Дениса Аркадьевича. — Давайте пройдём в кабинет и спокойно поговорим, не будем отвлекать остальных сотрудников от работы, это действующее родильное отделение...

— В кабинет она хочет! — вскидывается женщина. — Чтобы там нам опять лапшу на уши вешали?! Нам уже всё объяснили! Ей нужна была операция, а вы сидели и ждали неизвестно чего! У неё могло начаться кровотечение, перитонит, что угодно! Вы вообще понимали, что она только родила?! У неё ребёнок маленький!

За её спиной кто-то из родственников поддакивает. Мужчина, похоже, муж пациентки, стоит растерянный и злой одновременно. По нему видно, что он сам не очень понимает медицинскую сторону вопроса, но его уже достаточно накрутили, чтобы он готов был верить практически любым утверждениям.

— Я понимаю, что вы переживаете, — отвечаю, старательно делая тон как можно более вежливым, но одновременно твёрдым. — Состояние вашей дочери сейчас стабильное. Решение не оперировать было принято не потому, что кто-то ждал неизвестно чего, а потому что на тот момент не было показаний к экстренной операции.

— А кто это решил? — тут же цепляется она. — Вы?! Она не с вами рожала!

— Решение принималось после осмотра и обсуждения с несколькими специалистами, — говорю, очень надеясь, что меня услышат, хотя надежды на это мало — в таких ситуациях чаще всего любые слова отскакивают от людей, как от стенки горох. — В том числе с анестезиологом, терапевтом, хирургом…

— Хирург сказал, что надо оперировать! — перебивает она и резко поворачивается к Денису Аркадьевичу. — Вы же сказали!

Начмед делает шаг вперёд — и так он его делает и так самодовольно при этом выглядит, что я с трудом прикусываю язык и сдерживаю желание сказать ему что-нибудь, после чего мне самой придётся писать объяснительную.

— Я говорил, что ситуация была потенциально опасной, — спокойно говорит Денис Аркадьевич, и от мерзкой, идеально выверенной интонации у меня к горлу подкатывает желчь. — И настаивал на более активной тактике. Но окончательное решение, насколько мне известно, принимало руководство родильного отделения! Лариса Александровна, — кивает мне преувеличенно вежливо.

Я краем глаза замечаю, как сдвигаются в мою сторону полицейские — хотя максимально глупо предполагать, что кто-то может меня арестовать, для этого им нужны веские основания, а уж точно не вопли в коридоре роддома.

— Денис Аркадьевич, — произношу медленно, глядя прямо на начмеда, — вы прекрасно знаете, что тактика была выбрана после оценки всей клинической картины, а не из упрямства заведующей.

— Я знаю, что пациентка могла оказаться в крайне тяжёлом состоянии, — отвечает он с ядовитой вежливостью. — И что родственники имеют право понимать, кто именно несёт ответственность за принятое решение!

— То есть вы подтверждаете, что хотите переложить ответственность на Ларису Александровну? — вмешивается в этот момент Костя.

— Я ничего не перекладываю, Константин Альбертович, — усмехается начмед. — Просто называю должность человека, который руководит отделением. А ваше пристрастное отношение всей больнице известно!

Повисает долгая и многозначительная пауза, и начмед уже с торжеством на лице собирается сказать ещё что-то, но тут Костя перебивает его с лёгкой улыбкой.

— Вы кое-что упустили, Денис Аркадьевич. На момент принятия решения я был действующим главным врачом этой больницы, присутствовал при обсуждении и согласовывал выбранную тактику. Окончательное решение принимал я. И ответственность тоже моя.

Женщина-родственница растерянно переводит взгляд с меня на него.

— Вы хотите сказать, что это вы отказались её оперировать?! — спрашивает наконец.

— Я хочу сказать, что ваша дочь не нуждалась в экстренной операции на тот момент, — отвечает Костя. — И дальнейшая динамика это подтвердила. Её наблюдали, лечили, контролировали анализы, повторяли УЗИ. Если бы состояние ухудшилось, её бы оперировали без промедления. Но ухудшения не было.

— А нам сказали… — она запинается, снова оглядывается на Дениса Аркадьевича.

— Вам сказали только ту часть, которая должна была вас испугать, — говорит Костя. — Поэтому я предлагаю сейчас нам всем пройти в кабинет, где мы спокойно объясним вам, что сейчас с состоянием вашей дочери.

Денис Аркадьевич смотрит на Костю уже без улыбки, и я вдруг понимаю, что… он, похоже, не ожидал такого поворота. Не совсем понятно, на что он рассчитывал — может, на то, что Костя сейчас уязвим из-за снятия с должности, и поэтому не станет лезть в скандал. А может, ещё на что-то, кто знает, какие он там строил планы.

— Подпись везде заведующей, а не ваша, — возвращается начмед к тому, что явно интересует его больше всего. — Я видел!

— Ошибаетесь, — спокойно отвечает Костя. — Её подпись, конечно, стоит… но у меня должность была на тот момент выше. И моя подпись там есть. Вы забыли, что у нас с Ларисой Александровной одна фамилия, — слегка усмехается, а у начмеда на секунду искривляется лицо.

А Костя снова поворачивается в сторону полицейских и толпы родственников.

— Все записи в истории болезни, листы осмотра, заключение консилиума, назначения, динамика состояния пациентки и обоснование отказа от экстренного вмешательства оформлены, — говорит ровным тоном. — Если нужна проверка, я дам объяснения, — кидает очередной взгляд на злого начмеда и добавляет: — Но обвинять Ларису Александровну в единоличном принятии неверного решения вы не будете, потому что в этом нет ни слова правды.

— Думаю, достаточно, — из толпы выходит один мужчина. — Константин Альбертович, я попросил бы вас уделить мне немного времени.

— Мы знакомы? — спокойно уточняет Костя, пока на меня вдруг накатывает неприятное предчувствие.

— Формально нет, — качает головой незнакомец. — Департамент организации медицинской помощи, — показывает свои документы, Костя кивает. — Итак, насколько я понял, решение по пациентке принималось коллегиально?

— Да.

— И окончательная ответственность лежит на вас, — не спрашивает, скорее утверждает он.

Я уже делаю шаг вперёд, открываю рот, чтобы сказать, что он просто принял мою сторону! Что решение всё-таки в большей степени моё!.. Но не успеваю — меня чуть дёргают, отодвигая назад, сжимают руку повыше локтя, и Костя делает шаг вперёд.

— Да, — отвечает быстро.

— Тогда у нас есть к вам несколько вопросов, — кивает министерский сотрудник. — Пойдёмте.

— А как же… — начинает мать пациентки, но он тут же оборачивается к ней.

— Не переживайте, — говорит мягко. — Мы со всем разберёмся. Главное, насколько я понял, ваша дочь сейчас вне опасности?

— Да, нам так сказали, — лепечет она.

Я смотрю на Софью, на Марину, те кивают. Старший ординатор негромко добавляет, больше мне, хотя говорит в сторону женщины:

— Пациентка переведена в послеродовую палату, пост наблюдения убран, ребёнок вместе с матерью, её состоянию ничто не угрожает.

— Вот и прекрасно, — сотрудник министерства кивает снова, поворачивается к начмеду. — Денис Аркадьевич, с вами нам тоже нужно будет переговорить… но позже. Вас вызовут.

— Что ж, разумеется, — кивает после паузы тот, а потом добавляет язвительно: — Раз Константин Альбертович так стремится нести единоличную ответственность, думаю, никто не станет ему мешать!

— Очень любезно с вашей стороны, — отвечает Костя.

Денис Аркадьевич кидает на него взбешённый взгляд, но не говорит больше ни слова — просто разворачивается и уходит.

— Костя… — говорю тихо, вцепившись ему в руку. — Ты…

— Всё в порядке, Лар, — качает он головой. — Не волнуйся. Работай. Идёмте, — кивает представителю министерства.

Полицейские идут следом за двумя мужчинами, и от этого мне очень не по себе. Ему же… ничего не могут предъявить?! Господи, ну когда всё это кончится уже, сил никаких нет! И ведь побежать сейчас за ним я не могу, у меня тут родственники, которых надо успокаивать, объяснять, всё показывать и рассказывать. И история болезни! Чёрт подери! Значит, Костя сознательно прикрыл меня своей подписью! Знал он — или подозревал, что может так случиться — но снова прикрыл!

Стискиваю зубы, понимая, что… ох, как бы я хотела сейчас остаться с ним наедине!

— Лариса Александровна, — тихо зовёт Софья Андреевна, — я историю сейчас принесу.

— Да, спасибо, — киваю, заставляя себя вернуться в рабочее состояние. — И позовите Семёна Валентиновича, пожалуйста. Раз он участвовал в оценке, пусть тоже будет на месте. Давайте, мы с вами пройдём в более спокойное место, — предлагаю мягко, обращаясь к матери пациентки.

Она кивает — может, потому что в приём как раз заходит охающая и придерживающая снизу явно девятимесячный живот девушка в сопровождении бледного испуганного мужчины, увешанного сумками.

— Марина, — киваю старшей акушерке, та, тут же сориентировавшись, кивает в ответ.

Появление на свет новой жизни никак не отложишь. Так что пусть занимаются…

Спустя несколько часов я, бессильно уронив руки на колени, смотрю на гору бумаг на своём столе. По щекам у меня текут слёзы, которые никак не получается унять. Посетители давно уже ушли, успокоенные объяснениями — дело вовсе не в них.

Я подняла большую часть историй болезни за последние месяцы, из тех, которые ещё не сданы в архив.

И везде… везде, где есть моя подпись — стоит подпись главного врача.

«Ознакомлен». «Тактика согласована». «Решение подтверждаю». Все спорные случаи. Все осложнения. Он, не говоря ни слова, сделал всё, всё возможное и невозможное, чтобы страховать меня на протяжении всего этого времени. Чтобы меня не тронули.

— Лариса Александровна? — ко мне тихонько заглядывает Марина, я поднимаю на неё глаза, она тут же испуганно влетает в кабинет, захлопывает дверь. — Лар, случилось что-то?!

— Нет, — шмыгаю носом. — Это Тейхман… паразит такой. Ты посмотри на это! — тычу пальцем.

Марина, нахмурившись, смотрит одну историю, вторую, третью… — а потом с улыбкой поднимает взгляд на меня.

— На свадьбу пригласишь, Лариса Александровна? — спрашивает со смешком. — Такого рыцаря надо хватать и держать, пока не ускакал.

— Ой! — отмахиваюсь от неё, вздыхаю, вытираю щёки.

— Чего «ой»-то, — хмыкает Марина.

А я, вдруг окончательно разволновавшись, подскакиваю из-за стола. Нахожу под завалами мобильный, набираю — но динамик отвечает механическим «абонент недоступен».

— Марин, я… — кусаю губы, не зная, что предпринять. — Я… наверное, в министерство поеду. Он бы мне позвонил, если бы освободился, а что, если…

— Вряд ли, конечно, ему что-то предъявят, — сразу понимает меня акушерка. — Да и как ты в министерство-то…

— Не знаю! — всплёскиваю руками. — Ничего не знаю! Но и сидеть здесь или дома я не могу!

— Всё правильно, — поддерживает меня подруга. — Давай! Может, он как раз к тому времени освободится, когда ты туда приедешь. Удачи!

Глава 27

До министерства я добираюсь минут за сорок, и всю дорогу меня колотит от нервов так, что даже ладони становятся ледяными.

Господи, ну что я вообще собираюсь делать? Ворваться в кабинет к какому-нибудь замминистра?! Требовать объяснений? Спрашивать, где Тейхман? Ну идиотизм же, полнейший!

Но развернуться и уехать обратно тоже не могу.

В конце концов… я действительно могу просто подождать Костю. Звоню ему ещё раз — нет, всё равно недоступен. Вдыхаю сквозь стиснутые зубы и тут вспоминаю — он называл имя. Как же его… Емельян! Точно! Вряд ли в минздраве работает несколько Емельянов — директоров по кадровой политике.

Погуглив, нахожу полное имя. И уже чуть более уверенно, выйдя у нужного здания, поднимаюсь по широким ступеням к посту охраны.

— Добрый день, я к Емельяну Андреевичу Грачёву, — говорю, стараясь, чтобы прозвучало равнодушно.

— У вас назначена встреча? Выписан пропуск? — смотрит на меня охранник.

— Нет… — вздохнув, качаю головой.

— К сожалению, ничем не могу вам помочь, — пожимает плечами мужчина. — Позвоните Емельяну Андреевичу, чтобы он прислал на охрану ваши данные, тогда мы выпишем временный пропуск.

— Вы можете передать, что пришла… Лариса Тейхман? — делаю упор на фамилию.

— Нет, не могу.

— Но если вы позвоните… секретарю или…

— У меня нет таких полномочий, извините.

Стискиваю зубы. Ну ладно. Попытка была не пытка — и провалилась. Теперь остаётся только…

— Лариса Александровна? — звучит удивлённое.

Поворачиваюсь на голос и вижу…

— О-о, Игнат… э-э-э, — запинаюсь, судорожно пытаясь вспомнить, на меня накатывает мощное чувство дежавю.

— Сергеевич, — как в прошлый раз, помогает мне мужчина в форме, улыбаясь. — Но лучше по имени! Не настолько я старый!

— Здравствуйте, Игнат Сергеевич, — улыбаюсь с облегчением в ответ. — Совершенно не ожидала вас здесь увидеть!

— Как и я — вас, — кивает Орлов. — Что-то случилось? Я могу помочь?

— Мне надо к Грачёву…

— Саша, выпиши пропуск, — кивает тут же Орлов охраннику. — Паспорт у вас с собой?

— Да, — обомлев от того, как быстро он решил этот вопрос, безропотно протягиваю паспорт охране.

— Пойдёмте, я вас провожу, — говорит Игнат Сергеевич, как только я прохожу через турникет.

— А почему вы… — замолкаю, не зная, как сказать, и наконец выговариваю: — Так сразу мне помогли?

— А это не ваш главный врач сейчас сидит у Емельяна? — усмехается он вопросом на вопрос.

— О-о-о… с ним всё в порядке?! — выпаливаю, не удержавшись.

— Не переживайте, всё хорошо, — мягко говорит Орлов. — Осторожнее, ступенька!

— Д-да, — чуть не спотыкаюсь. — А вы, значит… в курсе происходящего?

— В некотором роде, — усмехается он. — Скажем так, часть материалов по вашей больнице проходила через наше управление. Когда речь идёт о крупных финансовых нарушениях, закупках и некоторых особо предприимчивых должностных лицах, медицина быстро перестаёт быть только медициной.

Я удивлённо смотрю на него.

— Так вы...

— Не переживайте. Тейхман сейчас не на допросе и не под арестом. Наоборот. Насколько я понимаю, сегодня он помогает отвечать на вопросы, а не отвечает за свои собственные поступки.

Орлов проводит меня по коридорам и, уверенно стукнув в одну из дверей, заходит в кабинет.

— Василиса Пална! У себя?

— Да, Игнат Сергеевич.

Я прохожу внутрь и вижу очень миловидную, но со строгим выражением лица девушку с тёмными уложенными волосами. Та сразу смотрит на меня, ровно, но приветливо улыбается.

— Здравствуйте. Вы к Емельяну Андреевичу?

— Я… вообще-то скорее к… Константину Альбертовичу Тейхману, — выговариваю неуверенно. — Если он здесь.

— Подождите немного, — кивает… Василиса, это ж надо, имя-то какое. — А вы можете зайти, Игнат Сергеевич!

— Сейчас, Лариса Александровна, минутку, — кивает мне Орлов, проходя в кабинет.

Мы остаёмся наедине с секретарём. Она смотрит на меня, я на неё — и замечаю в глазах тщательно скрываемый интерес.

— Можете подсказать ваше полное имя? — наконец спрашивает Василиса.

— Ой, да, извините… Тейхман. Лариса Александровна Тейхман.

— А, так… — она на секунду прикусывает губу, кидает короткий взгляд в сторону кабинета. — Вы родственники?

— В каком-то смысле, — у меня вырывается почти истерический смешок. — Он… э-э-э… мой муж.

— Бывший? — растерянно уточняет Василиса.

— Будущий! — ляпаю прежде, чем успеваю себя остановить.

— Лучшая новость, которую я когда-либо слышал, — слышу знакомый голос и, повернувшись, ловлю сияющий взгляд Кости.

Даже сказать ничего не успеваю, как меня уже ловят в объятия. Спасибо, хоть не целуют при всех!

— Емельян, позволь тебе представить мою жену! — объявляет Костя таким радостным голосом, что мне становится неловко.

— Ну наконец-то! — перед моими глазами появляется обладатель низкого, бархатистого голоса, мужчина лет сорока пяти, протягивает мне руку. — Лариса Александровна, давно ждал встречи! Этот жук всё только обещал, — кивает на Тейхмана, а потом склоняется и неожиданно целует мою кисть.

— Так, Емельян Андреевич, умерьте ваше красноречие и прочие качества, — хмыкает Костя, прижав меня к себе покрепче. — Игнат Сергеевич, — кивает вышедшему следом из кабинета Орлову, без симпатии, но спокойно.

Тот так же спокойно кивает в ответ, потом смотрит на Емельяна.

— Завтра всё сделаем.

— Спасибо вам! Я хотела спросить, — вспоминаю вдруг, обращаюсь к Игнату. — Как ваши дочь с внучкой?

— Внучка… Элечка, — говорит Орлов мягко. — Элеонорой назвали! Всё хорошо, растёт!

— Очень красивое имя, — невольно улыбаюсь. — А… Наташа? — вспоминаю имя дочери.

В глазах мужчины что-то мелькает, какое-то непонятное выражение, но он коротко улыбается.

— С Наташей тоже всё в порядке. Извините, я пойду. Рад, что всё разрешилось, — кивает всем и выходит из кабинета.

— Так, Константин, — обращается к Тейхману Грачёв. — В целом уже всё обсудили с тобой, дальше твоя помощь уже не понадобится.

— Очень рассчитываю, — фыркает Костя, на что Емельян только качает головой.

— Иди вон… в отпуск сходи! — отрезает немного грубовато, но не сердито, и добавляет, ухмыльнувшись: — С молодой женой! И на свадьбу позвать не забудь!

Вспоминаю Марину, которая говорила о том же, и с трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Мы ещё ничего не решили, а список гостей уже растёт!

Попрощавшись с Грачёвым и Василисой, мы выходим из министерства вместе, я сдаю свой пропуск. Но стоит нам выйти на улицу, как Костя, развернувшись ко мне, внезапно подхватывает меня на руки.

— Ай, ну что ты творишь?!

— Так испугалась за меня? — шепчет он, коротко целует меня в губы, потом отстраняется, медленно опускает снова на землю. — Мне же не показалось, да? Ты согласилась выйти за меня замуж?

Я смотрю на него несколько секунд и чувствую, как внутри поднимается тёплая, почти болезненная волна. Потому что можно сколько угодно спорить с этим мужчиной, беситься от его упрямства, злиться на его бесконечную привычку всё решать самостоятельно, но факт остаётся фактом… я его люблю. И он любит меня.

— Согласилась, — отвечаю, стараясь говорить ровно и торопливо добавляю, отклоняясь назад, потому что он уже снова тянется к моим губам. — Но, если ты ещё хоть раз подпишешь что-нибудь за моей спиной, лишь бы взять на себя ответственность, я… не знаю, что я с тобой сделаю!

— Договорились, — смеётся Костя. — В следующий раз предупрежу заранее.

* * *

— Ну что там? — я сижу в ординаторской гематологии, напротив своего… теперь уже жениха.

— Ну что-что, — сосредоточенно просматривает результаты моих анализов Костя, потом поднимает голову, глядит на меня. — Пойдём ещё раз УЗИ сделаем!

— Тейхман, ты меня довести до смерти хочешь?!

— Нет, я хочу, чтобы ты жила долго и счастливо, — хмыкает он. — И чтоб я под боком. Пойдём, говорю. Посмотрю ещё раз твой бочок…

— Угу, за который кусает серенький волчок… — бурчу себе под нос, закатывая глаза.

Костя только смеётся. Он вообще последние дни много смеётся. Выглядит довольным и счастливым, такое ощущение, что даже моложе стал!

У нас обоих ни минуты свободной не было с того дня, когда я прибежала за ним в министерство. Вечером пришлось вернуться в больницу — мне позвонили из родильного, Косте — из гематологии. Пациенты не будут ждать, пока врачи разберутся со своими проблемами.

В итоге ночь прошла в беготне, а с утра всё заверте…

Начмеда по хирургии таки вызвали в министерство, и в больницу он после этого вызова вернулся далеко не сразу. Точнее — вернулся, чтобы написать заявление на увольнение по собственному желанию. Что там с ним будет дальше, мне неизвестно — возможно, ему всё-таки предъявят обвинения, за которые придётся нести серьёзную ответственность.

Вся больница гудела, как улей — помимо начмеда одним днём уволили нескольких сотрудников. Министерство прислало целую группу аудиторов, которые сидели в административном корпусе и методично перетряхивали всё, до чего могли дотянуться. Официально никто ничего не объяснял, но люди у нас всегда умели складывать два и два. Бухгалтерия ходила с загадочными лицами, экономический отдел внезапно стал образцом исполнительности, а некоторые заведующие, ещё недавно уверенные в собственной неуязвимости, теперь старались лишний раз не попадаться на глаза проверяющим.

Но для обычных врачей в целом почти ничего не изменилось. Разве что исчезло ощущение, что некоторые люди неприкасаемы — и благодаря этому стало немножко легче дышать. А такое всегда неплохо.

— Так, давай, раздевайся и ложись, — командует Костя в кабинете УЗИ, а потом вдруг вздыхает и до меня доносится еле слышное: — Издевательство какое-то…

— Что? — хмурюсь, не уверенная, правильно ли услышала.

— Ложись на бочок, говорю, Лар, — отвечает он. — Ко мне лицом.

— Да поняла уже…

Дальше я молчу и слежу взглядом за сосредоточенным лицом мужчины, который не отрываясь смотрит в экран УЗИ-аппарата.

— Всё, вытирайся, — кивнув, убирает датчик, протягивает мне рулон бумажных полотенец.

— Ну?.. — сажусь, накидывая сверху халат.

— То, в чём я и был практически уверен. Естественно, никакой онкологии. У тебя, солнце моё, затяжной бактериальный лимфаденит, на который твоя лимфатическая система дала генерализованную реакцию. Вспоминай, сколько раз болела на ногах за последние полгода? Хотя что это я, — машет рукой. — Ты ж всё равно не вспомнишь! Лара, я сейчас ругаться буду!

— Чего вдруг, — смущённо отвожу глаза.

— Нельзя так безалаберно относиться к собственному здоровью! — качает головой Костя. — Ты врач или кто вообще?! Вот скажи мне, сколько раз ты чувствовала слабость?

— Устаю я…

— Лар, ты всегда устаёшь! Ты заведующая родильным отделением! Для тебя это вообще не показатель. Я про такую слабость, когда с утра просыпаешься — и уже устала. А лимфоузлы ты себе элементарно когда щупала?

— Не помню, — вздыхаю, потому что это правда.

— Замечательно, вот просто замечательно!

— Да перестань ты…

— Лар, ты бы пациентку с такими жалобами, как у тебя, уже бы давным-давно отправила на обследование, а сама что?

— Всё сказал? — смотрю на него исподлобья.

— Нет, у меня ещё много чего есть сказать, — вздыхает он, но сбавляет тон. — Антибиотиками тебя сам проколю, чтобы не вздумала сачковать.

— Как романтично!

— Да уж куда романтичнее! И не смей называть меня занудой! Ещё десять раз напомню, что моя будущая жена безответственная женщина!

— Будущая жена? — не удерживаюсь от улыбки.

— Не переводи тему, — тут же сбивается Костя.

— Ты сам перевёл.

Тянусь к нему, обнимаю за шею, и он улыбается, пытается сделать серьёзное выражение лица, но от этого улыбается ещё шире.

— От уколов это тебя не спасёт, — выдыхает, когда я целую его в щёку, потом в уголок губ.

— Хорошо, доктор, — киваю в ответ. — Всё буду делать, как скажешь… антибиотики, анализы сдавать буду, УЗИ делать буду вовремя. Ещё что-нибудь пообещать?

— Поехали домой, а? — умоляюще говорит он, стискивая мою талию. — Рабочий день закончился уже…

— Поехали, — киваю, усмехаюсь вспыхнувшему в его глазах, такому явному голоду. — Только в отделение забегу на десять минут.

— Ну, если эти десять минут превратятся в два часа…

— Не превратятся, обещаю, — встаю, поправляю халат.

— Хорошо, тогда я жду тебя у машины.

Я действительно не собираюсь задерживаться, быстро убираю бумаги в своём кабинете, запираю шкафы, переодеваюсь, но когда выхожу, сталкиваюсь с недовольной чем-то Мариной.

— И кто пустил в отделение этого вредителя… Ой, Лариса Александровна, — видит меня старшая акушерка. — Домой?

— Да. Какого вредителя, Марин? — уточняю осторожно.

— Не обращай внимания, — раздражённо отмахивается она. — Один из новых ординаторов…

— А что, какие-то проблемы… — начинаю, но тут из ординаторской выруливает молодой человек — судя по моментально изменившемуся лицу Марины, непосредственный источник бедствий.

— Марина Анатольевна, а я вас искал! — бодро заявляет, судя по бейджику, Максим Александрович.

У меня мелькает мысль, что мне надо бы поподробнее узнать про новых ординаторов — они пришли совсем недавно, и из-за всех событий времени не было.

— Зачем я вам понадобилась? — боевым тоном уточняет Марина, уперев руки в бока.

— Санитарка из второй палаты призналась, что уже месяц сама переписывает температурные листы за одну из ваших акушерок, — выдаёт парень.

— Чего?! — открывает рот Марина.

— Вот и я сказал то же самое, — невозмутимо кивает врач. — Будем разбираться вместе?

Несколько секунд они смотрят друг на друга, и у меня появляется странное ощущение, что между ними практически воздух искрит — того и гляди взорвётся.

— Лариса Александровна, уберите его отсюда, — наконец просит Марина.

— Не могу, — развожу руками. — Он врач.

— А вы — акушерка, — встревает Максим Александрович практически весело.

— Так, я очень рада, что мы тут все выяснили, кто на какой должности, — говорю ему строго, — но будьте добры не доводить старшую акушерку до нервного тика!

— Поздно, — фыркает Марина, недовольно кивает парню. — Идём… те, Максим Александрович. Разбираться!

Провожаю их взглядом и думаю, что я бы на месте новенького поостереглась, когда моя старшая акушерка говорит таким тоном. А этот ничего, даже не вздрогнул. То ли смелый, то ли безмозглый… ну ладно, потом разберёмся.

— Ну наконец-то! — встречает меня Костя, наворачивающий круги вокруг машины.

— Я не опоздала, — улыбаюсь ему.

— Нет, не опоздала, — он тоже улыбается. — Но я так долго ждал…

Ко мне в квартиру мы заваливаемся, чуть было не запнувшись о порог и целуясь без остановки. Терпения хватает только на то, чтобы снять обувь — и разбросать её по всему коридору. И Костя тут же, подхватив, впечатывает меня в стену.

— Помнишь, как у нас было? — задыхаясь, тянет мой растрепавшийся пучок, запрокидывает мне голову, проходится языком по шее, заставляя застонать. — А будет ещё лучше…

— Как ты уверен в себе, — мой смешок снова переходит в стон.

— Я уверен в тебе, — сдавленный ответ, ещё один поцелуй. — Только с тобой так…

Костя заносит меня в спальню, роняет на кровать.

— Пропала ты, радость моя… — шепчет так, что кожа у меня по всему телу покрывается мурашками. — Не выпущу тебя отсюда…

— Совсем?.. — выдыхаю с очередным стоном, выгибаюсь под его прикосновениями.

— Не в ближайшие несколько часов, — тихо смеётся он, стягивая с меня джинсы.

Отстраняется на секунду, скидывая одежду с себя, и я невольно облизываюсь, глядя на него. Он явно не пренебрегал физическими нагрузками всё это время… Видно, что в великолепной форме. Мой взгляд спускается вниз, к плоскому животу, потом ещё ниже — и мне становится тяжело дышать.

Потому что да. Я помню, как у нас всё было. И ни с кем никогда мне не было так хорошо, как с ним.

Что Костя благополучно и доказывает, заставляя меня умолять и всхлипывать от накатывающих ощущений, от того, что он отступает, отсрочивая и усиливая удовольствие, подчиняет — и одновременно подчиняется сам. Потому что делает именно то, чего хочется мне.

— Люблю тебя, Лара… — выдыхает с трудом, глядя мне в глаза в самый последний, финальный момент. — Смотри на меня! Я люблю тебя!

Глаза у меня закрываются сами собой, но я всё-таки ухитряюсь выдохнуть в ответ одно-единственное слово.

«Люблю…»

И нам обоим этого достаточно.

Эпилог

Если бы мне кто-нибудь несколько лет назад сказал, что я второй раз выйду замуж за собственного бывшего мужа, я бы посоветовала этому человеку показаться хорошему психиатру.

Но жизнь иногда предлагает значительно более невероятные сценарии, чем нам представляется. И спустя пару месяцев после всех знаменательных событий мы с Костей стоим в ЗАГСе и, сдерживая смех, слушаем текст, произносимый с очень торжественной интонацией… правда, произносит его тётушка в три обхвата, да ещё и заливается соловьём, предрекая нам создание крепкой ячейки общества.

— Тихо! — шепчет мне Костя уголком рта. — Хватит трястись!

— Не могу… — с трудом сдерживаю фырканье.

— Прекрати, а то я сейчас тоже ржать начну… Да! — отвечает очень громко и, главное, вовремя, на заданный вопрос.

Через полминуты и я подтверждаю своё твёрдое намерение быть с этим мужчиной и в горе, и в радости, и в богатстве, и в бедности и так далее.

— Попытка вторая — окончательная! — шепчет мне Костя перед поцелуем.

— Дурацкая шутка, Тейхман! — делаю ему круглые глаза.

— Знаю, прости, — усмехается и целует меня так, что мне становится плевать на то, какая там это по счёту попытка.

Надеюсь, поговорка «бог троицу любит» в нашем случае не будет иметь последствий! Третьего замужества с ним же я не переживу, о чём и сообщаю своему мужу на выходе из зала.

— Мы с тобой сегодня побьём рекорд по дурацким шуткам? — закатывает глаза теперь уже Костя.

— Не исключено, — пожимаю плечами, и он тут же притягивает меня к себе поближе.

— Спасибо, — заглядывает мне в глаза. — Спасибо, что дала мне второй шанс.

— Мы оба его получили, — улыбаюсь, обнимая его за шею.

В ответ меня подхватывают на руки, и до машины спуститься на землю не дают.

Свадьба получается спокойной и очень даже милой. В первый раз у нас было натуральное торжество с кучей родственников, тамадой и дурацкими конкурсами — и нашим побегом в подсобку для занятий любовью по-быстрому. В этот раз мы отказываемся от всех дурацких приготовлений и просто снимаем небольшой зал в ресторане с концепцией шведского стола — подходи и бери то, что хочешь. В итоге наши гости прекрасно себя чувствуют, то и дело разбредаясь за едой и кучкуясь по интересам, тем более что большинство, естественно, наши же коллеги.

Поздравляет нас, конечно, и Марина, которую пригласила я. Подруга крепко меня обнимает, мы с ней смеёмся какое-то время, болтая и вспоминая те наши посиделки. Правда, когда я упоминаю клуб и бар, она почему-то краснеет и сворачивает разговор.

Приходит на торжество и Емельян — его пригласил Костя. Тут, конечно, поздравления более церемонные. А потом спустя какое-то время я замечаю, что он о чём-то раздражённо говорит Марине, а та только зло отмахивается. Мимолётно удивляюсь, как они могут быть знакомы, но выяснить не успеваю — Костя утаскивает меня от гостей.

— Только не говори, что мы с тобой будем опять заниматься сексом где-то среди швабр и моющих средств! — шиплю ему.

— Я уже не настолько молод, моя дорогая! — хохочет мой муж. — Нет, если хочешь, я к твоим услугам, разумеется… Но мне кажется, ты скорее предпочтёшь кровать с ортопедическим матрасом?

— Ах, ты! Это ты так намекаешь на мой возраст?!

— Упаси меня господь! — открещивается Костя. — С ума сошла?! Чтоб я такое ляпнул… Я просто предлагаю тебе поехать туда, где нам никто не будет мешать, — улыбается, прижимая меня крепче.

— Поехали, — улыбаюсь в ответ.

Потом оказывается, что Костя снял номер для новобрачных в шикарном отеле, где мы и проводим два следующих дня, накидывая халаты только в те моменты, когда нам приносят еду.

— Не настолько молод, говоришь… — лежу на кровати на вторые сутки, разбросав «звездой» руки и ноги и пытаясь отдышаться после очередной «атаки» моего мужа. — Если ты не умеришь свои аппетиты… то я ходить потом не смогу…

— Сможешь, любовь моя, — Костя, потянувшись, целует меня в плечо, обхватывает рукой, подтаскивая к себе поближе. — И потом, я строю коварные планы на твой счёт…

— Это какие? — кое-как поворачиваюсь к нему.

— Ларочка, я очень хочу от тебя ребёнка, — выдаёт муж как на духу. — Неважно кого. Сына. Или дочку. Или обоих, вместе или по отдельности. Что скажешь?

— Скажу… что я не предохраняюсь, — улыбаюсь ему в ответ, и он растерянно застывает с приоткрытым ртом.

— То есть… эти два дня…

— Угу, — киваю, но тут же вздыхаю. — Но ты же помнишь, как долго у нас с тобой не получалось…

— Я помню, — торопливо сворачивает с опасной темы Костя. — Я… не говорил тебе, но я сдал все анализы до свадьбы. Всё, что нужно, и УЗИ, и спермограмму… если хочешь, могу показать заключения. Всё нормально. Только не подумай, что я считаю, что тебе нужно что-то… — говорит быстро, неловко.

— Кость, — перебиваю его. — Я тоже всё сдала. И тоже не стала тебе ничего говорить.

Мы смотрим друг на друга с секунду, а потом начинаем смеяться.

— Два дурака мы с тобой, — вздыхаю наконец, успокоившись.

— Неправда, — муж прижимает меня крепче. — Но надо было нам сказать. Обоим. Мы же договаривались, что будем учиться говорить друг с другом… и слышать друг друга тоже. Прости, что не сказал. Если бы у меня было что-то не то, то я бы, конечно, сразу сообщил…

— Да и я тоже, — обнимаю его в ответ, закидываю ногу ему на бедро. — Но теперь, раз уж мы оба такие сознательные и здоровые… как насчёт того, чтобы продолжить?

— А пять минут назад жаловалась, что ходить не сможешь, — коварно улыбается Костя, перекатываясь со мной вместе и оказываясь сверху.

— Ох… — выгибаюсь ему навстречу, не сдерживая стона. — Плевать… даже если не смогу… не останавливайся!

— Ни за что, любовь моя, — шепчет он мне на ухо.

* * *

Беременность у меня всё-таки не наступает по мановению волшебной палочки. Я, конечно, не схожу с ума, скупая пачками тесты и маниакально считая дни задержек, когда они случаются, и всё-таки то и дело прислушиваюсь к себе. Но пока наша более чем активная сексуальная жизнь не приносит положительных результатов.

За исключением этого мне, честно говоря, нечего желать от жизни. Костя ведёт себя безукоризненно — не только в отношении пока не наступающей беременности, а вообще в целом. То ли мы оба повзрослели, научились слушать друг друга и лучше умеем идти на компромиссы, то ли наша любовь просто стала более зрелой и… глубокой, что ли. Но у нас не случается не то что ссор — а даже споров.

Костя продолжает работать в отделении гематологии, я продолжаю заведовать родильным отделением. Только однажды я спрашиваю его в разговоре, не жалеет ли он о должности главврача. И муж, ни секунды ни помедлив, уверенно качает головой.

— Нет, Лар. Я занимаюсь любимым делом и совершенно счастлив. И не хочу менять своих пациентов на кресло — пусть даже это будет очень удобное кресло. Может, конечно, что-то изменится в будущем, — пожимает плечами. — Но сейчас всё так, и пусть оно так и остаётся.

И я даже не собираюсь спорить.

А спустя полгода, когда мы, совместив отпуска, едем на море, меня в первое же утро выворачивает наизнанку в номере отеля — едва успеваю добежать до ванной.

— Это точно морепродукты, Лар, из вчерашнего ресторана! — встревоженно говорит муж, гладя меня по спине и придерживая мне волосы. — Я вызову скорую! Хотя нет, сейчас, станет тебе чуть получше, и сами поедем в больницу, быстрее будет… Водички принести тебе?

— Ага, давай, — обессиленно опускаюсь прямо на пол, вытирая рот.

Но спустя буквально несколько минут, сделав несколько глотков воды, я уже чувствую себя абсолютно нормально. И соображаю посчитать дни.

— Лара? — снова заглядывает ко мне уже одевшийся Костя.

— Кость, — поднимаю на него глаза. — Знаешь, что… а давай ты сходишь лучше в аптеку?

— Не хочешь в больницу? Регидрон купить? Вообще, всё-таки лучше бы…

— Нет, Кость, — перебиваю, качаю головой. — Купи тест.

— Тест? Ты что, думаешь, что это ковид?! У тебя же температуры не было…

— Тейхман! Включай мозги, — вздыхаю раздражённо. — Тест на беременность!

— А… ой… — муж застывает на минуту, как будто даже немного бледнеет и торопливо кивает. — Ага. Да, сейчас. Сейчас схожу. А… какой тест?

— Костя, — говорю мягко, — приди в себя. Тест на беременность. Любой.

— А, ну да, — он ещё пару раз кивает и практически выбегает из номера.

Залетает обратно спустя четверть часа, протягивает мне три коробочки разных производителей.

— Вот.

— Угу, — честно говоря, я тоже уже так разнервничалась, что даже ни слова ему не говорю о том, что и одного хватило бы. — Так, подожди здесь.

— Лар…

— Надеюсь, ты не пойдёшь смотреть, как я писаю на палочку! — рявкаю на него нервно, но тут же выдыхаю. — Прости. Я… просто…

— Не извиняйся, я сам дурак, — качает головой Костя, не сводя с меня глаз. — Конечно, я подожду.

Кивнув, скрываюсь в ванной и для надёжности использую все три теста сразу. Кладу их все рядом с раковиной экранчиками вниз и выхожу обратно.

— Ну что?! — тут же оборачивается ко мне муж, который, видимо, всё это время наматывал круги по номеру.

— Пять минут, — вздыхаю в ответ.

Никогда эти пять минут не длились для нас так долго.

— Лар, ты только не расстраивайся, если нет, — говорит Костя осторожно, когда мы заходим в ванную. — Полгода же не срок, сама понимаешь.

— Конечно, — киваю с уверенностью, которой не чувствую. — Ну? Переворачиваем?

Мы синхронно делаем глубокий вдох и переворачиваем все три палочки. И вглядываемся в экранчики, на которых…

— Лар? — почему-то шёпотом спрашивает муж. — Это же… ты же тоже видишь, да?

— Ага, — киваю заторможенно, рассматривая чёткие две полоски на всех трёх тестах.

— У нас будет ребёнок? — поворачивается ко мне Костя с таким выражением, как будто не верит до конца.

— Да… кажется, да. У нас будет ребёнок… — прижимаю к губам трясущиеся пальцы, глаза начинает жечь. — У нас будет ребёнок, Костя…

— Будет… — выдыхает муж, и я как сквозь пелену вижу, что у него на глаза тоже, кажется, наворачиваются слёзы. — Лара! Боже, как я тебя люблю! У нас будет ребёнок! — подхватывает меня на руки, мы с ним оба то ли плачем, то ли смеёмся, и наконец падаем на кровать, целуясь.

— Ты ж моя маленькая… — Костя тут же спускается вниз, к моему животу, задирает футболку, прижимаясь губами к коже. — Там точно дочка!

— Кость, ты свихнулся?! — смеюсь, не выдержав. — Что за предсказания?! Ты же врач…

— И что с того? — широко, счастливо улыбается муж. — Я просто уверен, что будет дочка!

Самое удивительное, что он оказывается прав.

А потом оказывается прав ещё раз, когда спустя два года после первых родов я беременею снова — и рожаю на этот раз сына.

Раньше мне казалось, что вторых шансов не бывает, или это такая редкость, которая если и случится — то не со мной. Теперь я думаю иначе. Редкость — это найти того человека, ради которого стоит этим шансом воспользоваться.

Исправить прошлое невозможно — но, наверное, это и не нужно? Мы оба дорого заплатили за свои ошибки. И, видимо, именно поэтому сумели по-настоящему оценить то, что получили во второй раз.

Оценить и сберечь.

И поэтому теперь счастливы — вместе.