Самый абсурдный момент этого вторника случился в семь утра, когда я застала сына за жаркой яиц на утюге, точнее, на вертикальном паровом «Филипсе».

— Марк, — сказала я голосом человека, который уже видел всё. — Объясни мне физику процесса, тыкак собираешься снять яйцо с подошвы?

Это подростковое создание даже не обернулось.

— Мам, ты не понимаешь. — Его голос был как голос учителя, объясняющего, что Земля круглая. — Это для тиктока, флэшмоб «Завтрак без сковородки».

Я объяснила ему парой коротких фраз, что яйцо с химией никто есть не будет, а его номер не наберёт и ста просмотров. На что он ответил, что «это не для еды» и «мама, не мешай», и сделав пару фото, ушёл.

Конечно. Бардак, по его логике, должен был испариться сам.

Вот так мы и живём.

Муж Георгий уже три часа ставит сплит-системы по всему Монреалю. Выезжает в шесть, возвращается в девять, если пробки не съедят его заживо. Дома он падает на диван и выключается. Он просто исчез в канадской иммиграции — работа, «Костко», спать.

А вот трое детей совсем не исчезли. Старший Ваня спит до первой пары в колледже, средний уже отличился яйцами на утюге, а младшая София орёт песни в ванной своим колоратурным сопрано.

Да уж, хорошо им здесь.

А мне?

Всем говорю, что да, нам хорошо, всё отлично. А на самом деле просто выживаем. Я — Валерия, мне сорок три. И как признаться, что здесь в Канаде, мы все иммигранты на уровне школьников после окончания? Всем всё доказывай, справки по каждому чиху, и даже гавкнуть ни на кого нельзя — священные личные границы, полиция, справка в дело.

Раньше у нас была однокомнатная хрущёвка в Минске, 30 квадратов на пятерых человек. Сейчас четыре комнаты, паркет и газон, который никто не косит. Стало определенно лучше в быту, но не в семье.

Мы с Георгием сейчас только обмениваемся информацией: кто забрал детей, какой счёт оплатить. Брак? Да. Такой, выживающий в недрах канадской иммиграции, хотя фраза «логистический отдел» мне кажется ближе.

Когда хаос был локализован, я налила себе третью чашку холодного кофе и подошла к окну. Под окном енот упорно крутил колёсико мусорного бака с цифровым замком. А второй стоял рядом, иногда бегал вокруг первого кругами. У меня же мысли текли медленно и вяло. «Ага, даже у енотов есть моральная поддержка, и что он ему подсказывает? Код?»

Я вернулась в комнату, глянув мельком на своё пианино «Каваи» — чёрное, блестящее, потом на красный диплом консерватории. Зачем оно всё здесь? Всё равно нет времени играть. Для пианистки, а сейчас мамы, жены и человека без французского — это прошлая жизнь.

Толпа в фойе школы напоминала не то съезд ООН в условиях форс-мажора, не то кадры из старого «Аэропорта», где все герои уже знают, что самолет обречен.

Индусы в аккуратных рубашках, филиппинки, сбившиеся в стайки и щебечущие, как испуганные птички, сикхи с величественными чалмами и усами, которым позавидовал бы сам Дали, грустные китайцы, сжимающие папки с документами так, будто это последнее, что связывает их с прежней жизнью.

Молодые арабы в обтягивающих майках, демонстрирующие бицепсы, которых не было видно под зимней одеждой шесть месяцев в году. И чернокожие ребята — очень много, они были повсюду, громче всех смеялись, перебрасываясь фразами на непонятном мне французском с такими дивными, певучими интонациями, что это больше походило на песню.

«Зачем им французский? — мелькнула у меня предательская мысль. — Они же из Африки, там же официальный…» И тут же я мысленно себя одернула. Ах да, восемьсот долларов в месяц, всеобщий уравнитель. Деньги пахнут одинаково на любом языке, все примитивно.

Я нашла хвост очереди — он извивался, как агонизирующий удав, сделав два полных круга по фойе. Ощущение было сюрреалистичное: будто я встала в очередь за судьбой, и та выдавалась строго по талончикам, но двигалось все с канадской вежливой эффективностью.

Замерев около аудитории 27, я вдруг вспомнила. Мозг, наконец-то прорвавшись сквозь туман адреналина, выдал чёткую команду: «Документы, подтверждение адреса, выписка со счёта. Их же надо было сдать в администрацию ещё до уроков».

Я развернулась и побрела обратно вниз, в тот самый холл, откуда только что сбежала. Очередь к окошку администратора была плотной и в ней выделялись две девушки — яркие, тонкие, как тропические птицы, в потрясающих афрокосичках с разноцветными бусинами. Они что-то живо и громко выясняли у служащего на ломаном, напористом английском.

Я встала позади, стараясь быть невидимой, и поневоле стала слушать.

Речь шла о пособиях, о доплате для иммигрантов с детьми до трёх лет. Администратор, утомлённый мужчина с седыми висками, пытался что-то объяснить, размахивая руками в такт своей речи, будто отбивая ритм этой бюрократической румбы.

— Но ведь да, но нужна форма A-38, подписанная вашим соцработником и центром дошкольного развития! — он уже почти шипел, отчаявшись донести мысль.

Девушки переглянулись, закивали с видом полного понимания и тут же задали тот же самый вопрос, сформулированный иначе. Диалог явно зациклился. В воздухе висело взаимное раздражение, приправленное абсолютной невозможностью друг друга покинуть — они нуждались в ответе, он был обязан его дать.

Над головой прозвенел резкий, требовательный звонок, начиналась новая пара. Сердце ёкнуло: «Опоздать на первый урок?» Но инстинкт выживания, уже отточенный за эти недели, прошипел: «Решай проблемы по мере поступления: сначала документы, без них всё может рухнуть, потом остальное».

Наконец, после долгих препирательств, администратор выдохнул:

— Ладно, да, небольшая доплата, но только когда принесёте все документы!

Девушки, сияя победоносными улыбками, отошли, победно лязгая бусинами в косах. Мужчина тоже ушёл.

Моя очередь была следующая. За другим столом стояла худощавая женщина со славянским лицом и долго объясняла на смеси английского и русского, что у неё работа, которая начинается в 4:15 утра и заканчивается в 9:15 и можно ли ей сделать исключение и приходить ко второй паре.

«Кошмар, четверть пятого утра, и это начало».

Я вздохнула, и сразу вспомнила мой первый опыт в гипермаркете «Волмарт». «Тише, мы все работаем, все как проклятые здесь, и она тоже».

Администратор ещё что-то спросила и, услышав ответ, попросила принести документы с работы. Женщина устало кивнула и начала спрашивать что-то про проездной. Какие документы нужны для этого?

«Проездной? И школа может оплатить его? Это было бы неплохо, нужно уточнить ещё и это».

Администратор долго объясняла ей, а в конце выдала бумажку и махнула мне рукой:

— Заходите.

Я зашла и молча протянула папку с заранее подготовленными бумагами: копия паспорта, копии оплаты воды и тепла за полгода, письмо от банка, выписка из обеих школ детей.

Администраторша, эта строгая женщина в очках, бегло просмотрела их и ткнула коротко подстриженным ногтем в выписку со счёта.

— Нет, не хватает войд-чека, сегодняшнего.

Я озадаченно посмотрела на неё.

— Простите? Но эта выписка недавняя… — я попыталась возразить, показывая на дату недельной давности.

— Нет, нет, нет, — она зажмурилась и покачала головой с видом человека, тысячу раз объяснявшего азбучные истины. — Войд-чек — это выписка из банка сегодняшнего дня, дата сегодняшнего числа. Понятно? Принесёте завтра.

В голове мгновенно выстроился идиотский маршрут: завтра к 8:30 сюда, но банк открывается в 9:30. Значит, сначала сюда, потом в банк, потом снова сюда, пропуская первые пары… Лабиринт без выхода.

«Ага, завтра, — уныло подумала я. — Что же, ладно, разберемся».

— Хорошо, — глухо сказала я, вставая. — Спасибо.

«Проездной, котик, не забудь», — мелькнула запоздалая мысль.

— А вы могли бы выдать мне список документов для оформления помощи на проездной?

Администратор кивнула, не глядя, взяла нужный листок и сунула его мне, как горячую картошку.

— Все документы нужно принести ко мне в течение ближайших двух дней, чтобы успеть получить номер. Потом отзвоните по телефону внизу, — она ткнула в нужное место, — съездите на станцию и заберёте свой проездной. В неделю бесплатно десять поездок, остальные пять — со скидкой в сорок процентов. Больше пятнадцати в неделю — полная оплата, но нужно звонить и подтверждать, что вы у нас учитесь, каждые шесть недель, а иначе отменят автоматически.

Я ещё раз поблагодарила и вышла.

«Целый квест с этим проездным. Столько всего сделать ради экономии ста двадцати долларов в месяц. Ладно, очень удачно, что я пришла сейчас и встретила эту женщину».

Посмотрела на листок — из нового нужно донести только договор аренды, отлично.

Я развернулась и понеслась по лестнице на второй этаж, почти не чувствуя ног. Хотя бы на три часа забыть, что ты — ходячий пакет документов, вечно в чём-то недостаточный. Приоткрыла дверь аудитории 27 и заглянула в щель.

У доски стоял человек, тот самый, у которого я в столовой спрашивала о А1-6. О таких в первую очередь говорят: «огромный». Высокий, широкий в плечах, солидный, лет пятидесяти и не толстый, а именно большой, как гора в джинсовой рубашке. Он что-то объяснял на французском, чётко выписывая мелом на доске буквы. Голос был низкий, спокойный, без лишней экспрессии, так свойственной всем местным.

Быстро окинула взглядом класс. Картина радикально отличалась от той, что я только что покинула, тут царила сосредоточенная тишина. Филиппинки сидели, подобравшись, с карандашами наготове. Китайцы на первой парте разложили перед собой папки с такой геометрической точностью, будто готовились к аудиенции у императора.

Несколько загорелых, смуглых парней, на вид из Латинской Америки. Тот самый сикх с величественной чалмой занял место в первом ряду, его длинные усы свисали почти на учебник. Несколько серьёзных, длинноволосых девушек-индусок.

И, облегчение, всего лишь пара «наших», но с первого взгляда было видно: они здесь не для того, чтобы создавать клуб. Одна женщина лет тридцати что-то быстро конспектировала, а вторая, немного постарше, смотрела в учебник с выражением глубочайшей озадаченности. С ними можно было жить.

Я попыталась войти как можно тише. Здесь, я уже поняла, ценится невидимость. Опоздал — прокрадись к своему месту так, будто тебя и не было и никакого вторжения в общее пространство. Но мой рюкзак, вечно чуть перекошенный, предательски зацепил за спинку стула у двери. Скрип, громкий в этой тишине, прозвучал как выстрел.

Несколько человек обернулись. Учитель тоже прервался и посмотрел на меня, его взгляд был вопросительный, но без раздражения.

Я не улыбалась и даже не пыталась ибо их французская истеричная улыбка вызывала у меня физическое отвращение. Оглядев ещё раз класс, сказала на ломаном французском, что меня направили из группы A1-6, и спросила, можно ли сесть.

Он кивнул одним коротким движением головы, никаких лишних слов.

Я оглядела класс в поисках свободного места — все занято, хотя… в среднем ряду сидел афроамериканец, накачанный, в модной обтягивающей безрукавке, с цветными дредами на голове. Он занимал парту один, хаотично раскидав свои книги и ручки на соседнее место. «Ох, — мелькнула мысль, — лишь бы не мешал учиться». Я кинула ещё один беспомощный взгляд по сторонам — авось в углу есть место? Нет, все занято.

Ладно, что уж. Я надела свою самую серьёзную маску, это выражение лица, которым сама встречала опоздавших на уроки фортепиано в прошлой жизни.

Подошла и, указывая на свободный стул рядом с ним, спросила по-английски, уже тише:

— Это место свободно?

Он посмотрел на меня и взгляд был нейтральный, без агрессии.

Покачал головой: нет, не занято.

— Спасибо, — выдохнула я и устроилась рядом.

Класс уже давно развернулся обратно к доске. Здесь внимание, как я заметила, было мимолётным, никто не пялился, не шептался, здесь работали.

Я увидела, что у всех на столах стоят таблички с именами. Быстро вырвала чистый лист из блокнота, написала крупными печатными буквами: «VALERIA» и поставила домиком. Вот она, моя новая идентичность в этом микрокосме.

Учитель вывесил огромный лист ватмана на доску.

— Напишите «привет» на вашем родном языке, — сказал он по-французски и жестом пригласил первого желающего.

Пошла волна. Кто-то писал «Hello», кто-то «Hola», кто-то иероглифы, а мой сосед вывел размашистое «S’up» и вернулся на место, явно не желая быть в центре внимания.

Моя очередь. И я вдруг задумалась: на каком, собственно, родном? Русский? После утреннего — нет. Белорусский? Я родилась в Минске и как там «привет»… Ага. «Прывітанне».

Вышла, аккуратно вывела буквы и от избытка чувств, чтобы как-то смягчить возможную негативную реакцию (хотя в этой группе, кажется, никому не было дела до политики), добавила сбоку смайлик.

Раздались лёгкие, доброжелательные аплодисменты, такие не громкие, искренние. Я застыла на секунду. О. Круто.

Последний раз мне хлопали лет шесть назад, после камерного концерта в музыкальной гостиной в Дубае. Гости в белых дишдаша́х аплодировали учтивыми ладошками, а тут — филиппинки, латиносы, сикх… Ухмылка сама поползла на лицо.

«Какой подъём карьеры, — подумала я. — С концертных залов Ближнего Востока — к ватману в иммигрантской школе Монреаля». Но… было приятно, просто приятно.

Потом началась игра: нужно было без слов показать свою профессию. «Ничего себе методика, — подумала я, — прямо „крокодил“ какой-то».

Класс внезапно оживился.

Угадывали: медсестра (девушка изобразила укол), продавец (почти все мужчины показывали, как сканируют товары на кассе), бухгалтер (китаец энергично стучал по воображаемой клавиатуре), домохозяйка (филиппинка показала, как моет пол) и снова продавец. Учитель прописывал каждую профессию на доске, класс дружно повторял.

Когда очередь дошла до меня, я встала. Присела на воображаемый стул, положила руки на невидимые клавиши и начала «играть». Сделала серьёзное лицо, потом изобразила, как беру сложный пассаж — и «сфальшивила». Я скривилась, покачала указательным пальцем, как дирижёр, делающий замечание оркестранту: «Но-но, играй получше».

Класс взорвался смехом, и кто — то выкрикнул на английском:

— Пианистка! Учитель музыки!

— Да! — кивнула я, улыбаясь уже по-настоящему, и пошла на своё место.

На секунду я поймала взгляд учителя. Он смотрел на меня как на коллегу, который только что блестяще провёл мини-урок. В его глазах мелькнуло одобрение, такой быстрый профессиональный кивок и снова никакой улыбки.

Я села, и эйфория от удачного выступления потихоньку стала спадать, а класс учился дальше.

В конце второй пары я заметила, что мой сосед, тот самый накачанный парень в модной майке, куда-то исчез, его стул стоял пустой. «Странно, — мелькнула мысль. — Но в этой группе, кажется, странным было бы как раз обратное — если бы все сидели смирно».

На перемене я осталась сидеть, перелистывая новый учебник. Ко мне подошла одна из филиппинок и начала на английском.

— Ты классно показала, — сказала она с милой улыбкой. — Я Мария.

— Я Валерия, приятно познакомиться, а как зовут учителя?

— Гийом, он сказал, можно коротко Ги.

— Спасибо.

Больше мы ничего не сказали, но этого было достаточно, меня приняли без войн и споров, просто как пианистку, которая неудачно сыграла пассаж на несуществующем рояле.

Я посмотрела на дверь, в которую вышел мой сосед, а потом на доску, где ещё красовалось моё «Прывітанне» со смайликом. Здесь было тихо, нормально, и, возможно, даже хорошо.

И тут прозвенел звонок на третью пару. Дверь открылась, и пара латиносов вернулась на свои места. От них пахло свежим воздухом и… сладковатым дымком. Ага, то самое запрещенное вещество, которое уже давно легализовали в Канаде. Что ж, у каждого свои способы пережить триста шестьдесят часов французского.

Парни сели на соседний ряд, а я мысленно расслабилась. Люди здесь вели себя достаточно тихо, но мой учительский мозг на автопилоте всё отметил: в государственную школу лучше приходить в одежде, иной, чем в спортзал. И тут же себя одёрнула: «Отставить снобизм, Лера, не хватало ещё читать лекции о дресс-коде в среде канадских иммигрантов, выживающих на восемьсот долларов в месяц.»

В классе сменились преподаватели. К доске вышла тощая, суховатая женщина — типичная канадка, которую жизнь, кажется, выморозила досуха. Она отрывисто, как дробь дятла по металлическому столбу, затараторила что-то на французском, тут же прописывая цифры на доске.

— Мадам Мари Бушар, — коротко представилась она и ее пронзительный голос неприятно разрезал воздух.

«Мари… ага, — пронеслось в голове. — Нужно собраться, последний рывок перед окончанием этого дня».

Урок был скучным до зевоты. Мы хором повторяли цифры от одного до десяти, потом каждый писал на листочке свой номер телефона, произнося его вслух. Соседка-филиппинка рядом со мной сбилась на «семи», и мадам Бушар поправила её с таким видом, будто та совершила уголовное преступление.

Я быстро ввела в телефоне французские числительные, подписав их русской транскрипцией: «ун, дё, труа…». Переписала всё в тетрадь, ибо обзор на боковую доску мне закрывала одна из украинок, эмоционально что-то объясняя соседке и размахивая руками, будто отгоняя рой пчёл.

«Ладно, — подумала я, — что угодно. Главное, не о политике».

Просмотрела цифры дальше, вперёд — старая школьная привычка, от скуки.

Краем глаза ощутила движение. Кто-то сел рядом, тихо, массивно. Я не повернула головы. Вернулся сосед. Или не сосед? Какая разница вообще…

Я упрямо уставилась в тетрадь, дописывая «ди-сэт» (dix-sept, семнадцать). Зевнула, глядя в окно, а там была слякоть, это серое небо, прямо как здесь, в классе — везде эта тоскливая муть. Да уж, так скучно мне не было уже давно.

Откуда-то сбоку донёсся вопрос на английском, тихий, низкий:

— Вы знаете этот инструмент?

Это был не голос того парня, вообще иной тембр, да и голос такой спокойный, уверенный. Я стремительно повернула голову.

Рядом со мной сидел учитель, тот самый, гора в джинсовой рубашке, Ги, как было написано на его сине-сером бейдже. Он держал в руке смартфон и показывал мне фотографию, а его взгляд был внимательным, изучающим, но без давления.

— Это орган из местной церкви, — добавил он, как бы объясняя незаданный вопрос.

Я перевела взгляд на экран, ого, бывает же такое чудо — резной, деревянный, с ярусами труб. На мгновение эта картина полностью затмила унылый класс, пронзительный голос мадам Бушар и хлюпающую за окном слякоть.

— И где такая красота? — вырвалось у меня по-английски, потом вспомнила, что нужно говорить на французском, и начала судорожно рыться в тетради.

Он не поправил и просто продолжил на английском.

— Церковь Святого Лаврентия в Утремоне, недалеко отсюда.

Я посмотрела на него пристальнее, в глазах глазах было какое-то… узнавание? Неужели тоже музыкант? Мысль ударила такой отчаянной, безумной надеждой, что я не выдержала:

— А вы тоже играете? — спросила я, смешав французские и английские слова в кучу.

Он улыбнулся и эта улыбка была неожиданно тёплой, слегка смущённой и сразу сделала его лицо человечнее.

— Нет, но с детства мечтал. А вы?

Я кивнула, уже не в силах сдержать собственную улыбку. Гордость, давно забытая, тугим комком подкатила к горлу.

— Это моя профессия.

«Ну, конечно, — тут же подумала я. — Что он ещё ожидал услышать? Что я бухгалтер?»

Ги всё так же внимательно глядел на меня, и этот взгляд был на удивление спокойным, без привычного мужского сканирования.

— Внизу, в столовой, есть пианино, может, вы поиграете на нём когда-нибудь? Посмотрите, всё ли с ним в порядке.

«Да! Да, да, да!» — закричал внутри голос. Играть! Вырваться от этих скучных цифр, от этого утомлённого класса, который уже час повторяет, но так и не выучил. Снова почувствовать клавиши под пальцами, даже если это старое разбитое пианино в казённой столовой.

Видимо, эти эмоции проступили на моём лице так явно, что Ги ещё раз улыбнулся, уже чуть шире, и добавил, понизив голос:

— Можно играть в любой перерыв. Работайте сейчас, не буду отвлекать.

Он как-то слишком легко для своей комплекции поднялся и пошёл за мою спину. Почему не к доске? Странно. Я украдкой обернулась — учитель сел на заднюю парту, откинулся на спинку стула и стал наблюдать за классом, за мадам Бушар.

Ага, куратор значит, интересно.

Звонок окончания вывел меня из раздумий с таким треском, будто внутри что-то оборвалось. Я медленно собрала вещи, глядя, как остальной народ уже рванул к выходу.

Кто-то из латиносов предложил подвести на машине соседа-сикха, все остальные дружно, стайкой, пошли на остановку автобуса 110, и я двинулась за ними.

На улице слякоть хлюпала под подошвами, цеплялась за брюки. Весна, казалось, вот-вот явится на порог, почки уже набухли, но никак не решалась зайти, застряв где-то между надеждой и вечной канадской распутицей.

Я шла, а в ушах ещё звучал его спокойный голос: «Внизу есть пианино». И перед глазами стоял тот орган и его взгляд, такой констатирующий, как будто он просто увидел что-то знакомое и показал. «А, вы тоже из этой породы? Я узнал».

Это было больше похоже на внимание одного профессионала к другому и пусть даже в зачаточном, иммигрантском состоянии, а было куда ценнее здесь.

Я села в автобус, прижав к себе рюкзак с учебниками. Завтра я поиграю на этом пианино, а пока нужно было ехать домой, где меня ждали свои, совсем другие цифры — оценки детей, время на готовку и тихий вопрос в глазах мужа: «Ну как, научилась чему-нибудь?»

Этому «чему-нибудь» я не смогу дать имя, да и не буду.

8:30. Нет, это не звонок. Это голос Мари, пронзительной, как сирена, птицы, будивший класс лучше любого будильника. Мы перешли к датам, месяцам, годам. И к странам. «De quel pays venez-vous?» — Откуда вы?

После обеда, пока я пробиралась сквозь толпу к своему классу, взгляд зацепился за доску объявлений в холле. Среди кучи номеров групп и кабинетов внезапно проступило моё имя, написанное печатными буквами: VALERIA KRASNOVA. Рядом — стрелка и «RECEPTION».

Утро началось позже на тринадцать минут. Мы стайкой сгрудились у закрытой двери аудитории 27, молча и покорно, как овцы перед стрижкой. Ждали Ги или Жереми. Запах влажной одежды и терпкого кофе витал в воздухе.

Ги не спеша возвращал классу спокойствие и фокус. После феерии еды и бегства Жереми он попросил отложить учебники в сторону и объявил ровным голосом:

— Диктант, числа.

По классу пронёсся тихий, подавленный вздох. Мой танзаниец, Джейкоб, тут же мягко, почти незаметно, тронул мой локоть и прошептал:

— Был на работе ночью… не учил. Поможешь?

Я кивнула, почти не задумываясь. А как иначе выжить? Списывание в Канаде считалось страшным грехом, академическим мошенничеством высшей пробы. Это не прощалось. Заводилось досье, которое могло преследовать тебя вечно. Но здесь, в этих стенах, среди нас, это был простой жест выживания, просто помочь удержаться на плаву, чтобы получить эти восемьсот долларов, чтобы просто жить дальше.

Ги начал диктовать числа от одного до двадцати, достаточно бегло для нашего уровня. Я писала, сосредоточившись, а потом, на мгновение, убирала руку со своего листочка, открывая написанное. И снова возвращала ладонь на место, будто поправляя невидимую складку. Было видно, что Джейкоб краем глаза ловил мои записи.

Диктант окончился довольно быстро. Ги поднял голову и обратился к украинке, сидевшей справа:

— Валерия, соберите, пожалуйста, листочки и подойдите к доске написать цифру.

Девушка поморщилась и поправила его, нахмурившись:

— Я Катерина.

— А, простите, Катерина, — так же легко и без тени смущения поправился Ги. — Подойдите, пожалуйста, и напишите, что слышите.

Он назвал число. Катя вышла и уверенно вывела на доске «18». Ги кивнул.

Потом он повернулся к испанке Инес, сидевшей слева.

— Теперь ты, Валерия. Продиктуй любое число и подними любого человека, чтобы он её написал.

Инес засмеялась, сверкнув белыми зубами:

— Меня зовут Инес! — Она подскочила, выдернула из-за парты свою соседку, что-то прощебетала ей, и та бойко написала «12» на доске.

Я молча наблюдала за этой странной игрой. «Интересно, — подумала я. — Учитель спутал моё имя два раза подряд. Бывает, ладно, наверно отвлёкся, когда опоздал». Я уже внутренне приготовилась, что меня назовут какой-нибудь «Катей» или «Инес» и сразу настроилась не реагировать.

Ги спокойно посмотрел прямо на меня.

— Теперь очередь Валерии. Тебе будет… вот это.

Восемь. Прекрасное, простое и легко узнаваемое число. Я почти подпрыгнула от облегчения и подлетела к доске. Вывела кривоватую, но понятную «8». Вернулась на место, отдышалась, и тут странное напряжение начало клубиться где-то под ложечкой, разве случайность?

Ги уже вызывал следующего. Джейкоб.

— Число… — продиктовал он.

Шестнадцать. Одна из самых неудобных для слуха — «seize». Вместо того чтобы подсмотреть на уже написанные на доске цифры или мельком глянуть в тетрадь, Джейкоб упёрся в меня умоляющим взглядом. Весь его вид кричал: «Спаси!»

Я быстро показала на пальцах: десять (раскрытые две ладони) и шесть (пальцы на одной руке). Помогло? Нет. Он смотрел на мои пальцы, потом на доску, снова на меня и его лицо было маской чистого отчаяния. Он попросил Ги повторить, и тот повторил. И снова этот взгляд, полный безграничной надежды и паники, и он был направлен на меня.

На Джейкоба и на меня уже смотрел весь класс. И Ги.

«Куда тут провалиться-то?» — пронеслось у меня в голове.

Ги не стал ждать. Он спокойно подошёл к Джейкобу, взял его маркер и молча написал: «16». Потом негромко, так, чтобы слышали только мы трое, сказал:

— Видишь, парень, это надо доучить. А то… — он слегка кивнул в мою сторону, но не глядя на меня, — Валерии здесь нет, она далеко.

Это было сказано так мягко, без единой ноты упрёка, с какой-то почти отеческой констатацией факта. Не «не списывай», а «ты останешься один, если не выучишь».

Джейкоб затряс головой, закивал:

— Да-да, все сделаю, доучу вечером.

Ги похлопал его по плечу и вернулся к доске, продолжив урок, как будто ничего особенного не произошло.

А я сидела, глядя в тетрадь, но не видя цифр. «Она далеко».

Всю неделю мои дети болели один за одним. Простуда? Грипп? Не важно. Здесь, в Канаде, к этому относились с такой же естественной неизбежностью, как к минусовой погоде зимой. Даже странно было упоминать.

Но учиться, когда дома кто-то температурит, а голова гудит от недосыпа, было невыносимо тяжело.

Видимо, что-то похожее творилось и в группе. Ребята-испанцы не появлялись уже три дня, сикх и китаец не пришли вчера. Остальные, бледные и сонные, надели маски и упрямо продолжали тащиться на занятия ибо угроза потерять восемьсот долларов была сильнее любого вируса.

Утро началось с песен. Жереми достал из рюкзака портативную колонку, а Ги притащил распечатанные листы со словами простой квебекской песенки — поздравления с днём рождения.

Жереми запустил запись с ютуба, такая простая незамысловатая, детская мелодия. Мой слух на автомате отметил гармонию: тоника, доминанта, тоника, субдоминанта, тоника и я беззвучно прожужжала мелодию про себя. Слова бежали строчками под нотами на листке, и пока играла музыка, Ги, обращаясь к украинке Марине, попросил:

— Валерия, раздайте, пожалуйста, листочки.

Снова мое имя для кого-то другого.

Марина безо всякой реакции, словно и вправду её звали Валерией, молча взяла пачку бумаг и пошла по рядам. Каждый получил листок, музыка заиграла снова, и мы запели весьма жидко, даже не пытаясь попасть в ноты. Звучало это все, конечно, весьма уныло и болезненно.

И тут Жереми, стоявший у колонки, выкрутил громкость на максимум и присоединился к нам. Его смешной, неожиданно писклявый фальцет, похожий на голос после вдыхания гелия, ворвался в наш мокрый хор. Класс тут же взорвался смехом.

Это было так нелепо и так заразительно!

Жереми размахивал руками, как заправский дирижёр сумасшедшего оркестра, и мы, подхваченные этой энергией, поднажали. И вот уже простое «поздравляю тебя» мощным, рваным рёвом вырывалось из двадцати глоток. Я орала вместе со всеми. Говорить, а уж тем более петь тихо, стало просто невозможно.

Песня окончилась, и Жереми тем же дурацким голосом прокричал:

— А теперь ещё раз! И по строчкам! Лора, начинай!

Наша афроамериканка Лора, обычно тихая, взяла свою первую строчку потрясающим, глубоким грудным голосом, от которого дрогнули стёкла. Потом подхватили украинки — звонко, по-детски.

Моя строчка оказалась длинной ибо мне как всегда, «повезло». Кому-то досталось просто «с днём рождения», а мне — целая поэма: «обнимаю тебя и целую в обе щеки».

На фоне всеобщего ажиотажа я, учившаяся в консерватории, в том числе и вокалу, на автомате решила добавить «белт» — этот сильный, драйвовый вокальный крик, переход на мощный грудной регистр.

Не думала, просто тело само вспомнило, и получилось неожиданно и с эффектом разорвавшейся бомбы.

Мой голос, хриплый от простуды и напряжения, прорезал общий гул — грубый, почти животный, но абсолютно точный по ноте.

Жереми вздрогнул и резко посмотрел в окно, словно ожидая, что туда сейчас влетит полиция из-за нарушения общественного порядка. Лора ахнула, прикрыв рот рукой, а испанки дружно закатились смехом.

А Ги… Ги очень внимательно, как-то слишком интенсивно, смотрел на меня. Его лицо было абсолютно непроницаемым, каменным, ни улыбки, ни осуждения, просто глубокий, изучающий взгляд, впитывающий каждый звук.

«Точно выгонят, — пронеслось в голове ледяной волной. — Или нажалуются на странное поведение, а потом выгонят».

Но песня не останавливалась. Её подхватил Джейкоб, и его финальное «и всегда будем о тебе помнить, с днём рождения» прозвучало таким замогильным, трагическим басом, будто он хоронил, а не поздравлял. Класс уже веселился вовсю, стучал по партам, хохотал — тотальная, исцеляющая какофония.

Когда последний аккорд отзвучал, воцарилась одышливая тишина. Жереми, красный от смеха и усилий, вытирал глаза, Ги всё так же молчал, его спокойный и какой-то задумчивый взгляд ещё был прикован ко мне. Одобрение? Или просто профессиональный интерес? Словно он увидел не студентку, а отдельный инструмент, который вдруг зазвучал не по инструкции, но мощно и искренне.

— Вот так, — наконец сказал Ги своим низким, спокойным голосом, заглушая остаточный смех. — Теперь вы знаете, как поздравить квебекца. Особенно такими… мощными голосами.

Его взгляд был направлен уже прямо на меня. И в самом уголке его левого глаза — едва заметно, стремительно — дёрнулась тонкая мышца, такой молниеносный тик.

Подмигнул? Мне? Или просто глаз свело судорогой от моего внезапного, дикого вскрика? От этого звука, который, кажется, даже пыль со старых люстр осыпалась.

Я сидела, всё ещё чувствуя жжение в горле от неожиданного белта, и пыталась раствориться в воздухе.

Народ начал подходить к его столу, сдавать листочки с текстом песни. Я тоже встала, дождалась, пока последний человек уйдет и потом положила свой.

Ги не поднимал головы, разбирая стопку бумаг, но когда я протянула свой листок, его рука слегка отвела мою в сторону.

— Валерия, оставьте текст себе, — сказал он, всё ещё глядя на стол. Снова английский, конечно.

От неожиданности я замерла, просто застыла с листком в руке. Оставить? Зачем?

Мои мысли, вечно готовые к худшему, тут же выдали абсурдный вариант: использовать в уборной. О, великие небеса, куда только меня не заносит.

И тут он поднял голову, взглянул на меня иным взглядом, каким-то сфокусированным и нежным одновременно.

— У вас практически нет акцента, — произнёс он громко, так, чтобы слышал весь класс, — и добавил тише: — Это интересно слушать.

Голос его был ровным, профессиональным, но за этой ровностью чувствовалось что-то глухое, бархатное, как точка, поставленная по чему-то яркому, смелому, необычному.

Что крикнуло само, вырвавшись из клетки шести лет молчаливого унижения, из шести лет, когда мой акцент, моё происхождение, моё «нездешнее» всё ставили под сомнение мою компетентность, мой ум, моё право быть здесь. А тут — один звук, этот необузданный, животный, профессионально поставленный звук — и стены этой клетки дрогнули.

— Спасибо, — выдохнула я, едва слышно, и отступила назад, сжимая в руке тот самый листок.

Я вернулась на своё место, но не села. Стояла, упираясь ладонями в холодный пластик столешницы.

Нет, меня не зацепили его слова. «Практически нет акцента» — это можно сказать любому усердному ученику.

Меня пронзил этот тон, глухой, профессиональный, но заряженный странным уважением. Было необычно и непривычно, и от этого внутри всё как-то расправилось.

Жереми с места в карьер объявил тему: «Семья». И не просто объявил, а вывалил на нас свою личную историю как яркий, пёстрый ковёр. У него, оказывается, три семьи. Трое пап, двое мам плюс бабушки — шесть, трое дедушек и две прабабушки.

Мы затихли.

Обычно такое говорят с извиняющейся интонацией, дескать, не повезло, разводы, травма. Жереми же выплеснул это как величайшее достижение, как выигрыш в лотерею. Его родные папа и мама родили его, потом каждый нашёл новую семью. А потом мама развелась вторично и нашла себе нового мужа, и с тех пор он с детства, по канадским законам, каждые три дня переезжает из дома в дом. И в каждом доме у него своя комната, а мачеху с двумя отчимами он называет просто «папа» и «мама».

Глядя на его весёлое, озарённое абсолютной искренностью лицо, в это верилось, но оно было похоже на добрую сказку. Неужели чужие люди могут относиться к ребёнку как к своему? Жереми что-то добавил про шесть братьев и четыре сестры, махнул рукой, будто отмахиваясь от собственного богатства, и ткнул пальцем в Лору:

— Твоя очередь!

Дальше пошла рутина. Каждый должен был выйти к доске, написать членов семьи и обвести их в кружочки, проговаривая: «Мама… папа… сестра…».

Через неделю после прихода стажёра, Ги полностью переложил бурную педагогику на Жереми. Сам он сидел на задних партах, обычно за нашей с Джейкобом, весь первый час, уткнувшись в какие-то бумаги и методички, что-то постоянно конспектируя. Потом тихо уходил и начинал вызывать каждого студента на индивидуальную «аудиенцию» — с тетрадками и книжками — каждые двадцать минут.

Вторник — следующий день после того странного, ледяного разговора в кабинете Ги — у меня полностью выпал. Срочно потребовались два визита к доктору, а в Канаде это значит — сидеть на телефоне всё утро, пробиваясь через автоответчики. К полудню всё было заказано, и я выдохнула.

Утро среды началось с проклятого липкого месива.

После трёх недель с Жереми мы уже говорили на уроках только на французском. Ломаном, странном, с чудовищными ошибками, но — говорили. Не искали спасительной замены на родных языках. Как и учил Жереми, мы пытались пантомимой, звуками, рисунками показать, чего хотим. И это работало.

Промежуточные тесты показали, что группа впитала знания на семьдесят восемь процентов — невероятно высокий средний балл для иммигрантского потока. Плюс девяносто восемь процентов посещаемости. «Такого ещё не было», — сказал нам Ги, и в его голосе прозвучала редкая нота настоящей гордости.

И вот Жереми влетел в класс с листком в руке и загадочно объявил: голосование. Вместо двух пар в пятницу — выезд.

Куда?

Три опции: бассейн, музей, пикник. Класс ахнул. Ого.

Третий пункт сразу вышел в лидеры. Видимо, обещание тюбингов от Жереми сыграло свою роль. Листок ходил по рукам, а заполняющие его отмахивались от роя советчиков, которые упорно превращали три опции в одну — «пикник».

Когда листок добрался до меня предпоследней, всё уже было решено. Море имён в столбце «пикник». Моё имя, такое одинокое и почему-то второе по счёту на «музей», уже ничего не меняло в этой всеобщей зоне упоения свежим воздухом и мнимым костром.

Ладно. Пикник так пикник.

Через день, в конце четверга, мы уже толком не работали. Энергия предвкушения витала в воздухе. Я наконец-то взяла этот вечный войд-чек и отнесла в администрацию.

Когда вернулась, Жереми уже рисовал на доске схему метро.

— Встречаемся завтра в 12:40 на станции «Лионель-Гру», — вещал он. — Мари вас отпустит за час до перерыва. Одеваемся в несколько слоёв. Завтра минус пятнадцать, но с ветром, по ощущениям, минус двадцать пять. Рассчитываем на три часа прогулки по городу и музей — часа на полтора.

Я замерла. Откуда музей? Я своими глазами видела листок. Пикник лидировал с огромным отрывом.

Я тихо спросила у испанки рядом:

— А мы что, правда идём в музей? Но как же…

Продолжить не рискнула.

Испанка, обычно улыбчивая, вдруг взорвалась. На своём языке, а потом её соседка перевела на ломаном французском: никто не знает, почему мы едем в музей! Кто-то один выбрал музей, и теперь вся группа потащится туда! Она сама не поедет, ей там не интересно!

Ого. Вот это поворот.

Я отошла от яростной и яркой в своей искренности девушки. Мысль билась, как птица о стекло. Только я и, кажется, тощий китаец выбрали музей. Вся группа — пикник.

А едем мы в музей.

Что-то не то. Какая-то догадка мелькала, цеплялась за край сознания, но я не могла её ухватить. Ладно. Музей так музей.

..На станции «Лионель-Гру» уже стояла огромная, клубящаяся толпа. Не только наша группа. Было как минимум три смешанных коллектива и три руководителя: Жереми, Ги и какая-то миловидная женщина в очках, представившаяся Элен. Я нашла своих и влилась в общую массу. Жереми громко пересчитывал нас: «Ан, дё, труа…» Досчитал до пятнадцати — почти все пришли, даже та самая возмущённая испанка.

Гудящее монреальское метро, душное и перегретое, довезло нас за три станции, и мы высыпали на перрон другой станции, «Плас-де-Ар». Жереми снова принялся нас считать, как бананы. Мы пошли вдоль коридора — и тут началось.

Это был не просто подземный переход. Это был подземный музей, галерея, чья аутентичность и необычность зашкаливала.

Сначала — огромная стена с металлическими флагами всего мира. Без цветов, только выбитый рельефный рисунок.

Мы шли вдоль второй ветки метро, куда-то через потрясающе красивые дома. Один из них был будто собран из пластин разноцветного стекла — шесть этажей, и панели переливались на слабом солнце, как гигантские леденцы-петушки.

В понедельник нам объявили, что сегодня — последний день с Жереми. Он блестяще прошёл стажировку, получил высочайшие баллы и с сентября его берут на постоянную работу в эту школу.

Группа растрогалась. Сначала все молчали, переваривая новость. Потом Лора, наша негритянка с ангельским голосом, вышла перед классом. Её тон был таким, будто она вот-вот заплачет:

— Я никогда не думала, что здесь, в Канаде, встречу такого замечательного человека…

После пары минут искренней, сбивчивой речи она слегка дёрнулась к Жереми, будто желая обнять, но, видимо, вспомнила о священных личных границах — замерла.

А Жереми и не вспоминал. Он — канадец, родившийся и выросший здесь, — первый шагнул вперёд, обхватил Лору за талию и несколько раз легко поднял её от пола. Та взвизгнула от неожиданности и, чтобы сохранить равновесие, обвила его руками за шею.

Вот это была сценка.

Глядя на это, я решила поддержать общее настроение. И сказать пару слов. О методе. Только о методе. Чётко помня тот ледяной выговор: «Оценивать можно только методы».

Чтобы никто не мог придраться.

— Ваш игровой метод для взрослых просто покорил меня, — начала я, и… меня понесло.

Говорила о том, как страх ошибки растворяется в смехе, как абсурдные фразы врезаются в память лучше любых правил. О талантливых людях, которые своей харизмой и энергией помогают полюбить французский. Говорила, наверное, минуты три.

И когда закончила, увидела, что Жереми плачет. Просто стоит, и слёзы катятся по его лицу, а он даже не пытается их вытереть.

Кажется, я тоже плакала. Как дурни, мы ревели перед всей группой, перед этим мраморным Ги, который молча наблюдал с задней парты.

И было наплевать.

Жереми снова первым, порывисто, обхватил меня за плечи.

— Спасибо, Валерия. Спасибо огромное. Я никогда не забуду вас. И… всю эту группу.

И потом всех как прорвало. Каждый потянулся к Жереми — обнять, похлопать по плечу, взяться за локоть.

Катерина обняла его крепко, по-славянски, и почему-то оглядываясь на Ги. Может, и её тоже недавно просветили об этих божественных границах?

Джейкоб от избытка чувств вообще подбросил Жереми в воздух. Испанцы-геи посадили его на четыре руки крест-накрест и попытались раскачать на «три-четыре!».

Всеобщее помешательство. Звонок.

Ги задержал немного группу и сказал, чтобы никто не уходил после обеда, ибо будем праздновать. И он съездит за угощением. Жереми остаётся за главного, и ему нужно провести свой последний академический час. Жереми выпалил несколько раз «спасибо», Ги покивал и вышел.

Класс вывалился на длинную перемену.

Очень некстати я вспомнила, что вчера не гуляла свои шаги. И позавчера тоже. Эй-эй, дорогуша, а как же гиподинамия?

За эти тридцать минут перемены я, кажется, узнала о школе всё: где её тайный переход на второй этаж — там стояло три препода и пили кофе. Где второй секретный туалет — дверь без таблички, пахнет хлоркой и лимонным освежителем. И что в подвальном коридоре есть уютная скамейка, чтобы посидеть и поразмышлять о бренности бытия иммигранта в Канаде.

Звонок на урок прервал мои антропологические изыскания, заставляя вернуться в класс.

На уроке Жереми изо всех сил старался вернуть классу фокусировку. Начал объяснять какое-то мудрёное правило, а мы дружно ничего не понимали. Такое прощание и потом… эти правила? Нет, увольте.

Он ещё что-то объяснял, как зашёл Ги, весь обвешанный фирменным пластиком из местного супермаркета «IGA». Ги сделал знак — сворачивайся, и Жереми прервался на полуслове.

Они, как фокусники, начали опустошать пакеты, доставая то багеты, которые пахли так, будто их только что вынули из печи Парижа, то круги какого-то дырявого сыра с благородной плесенью, то упаковки солёного попкорна.

И, конечно, коробки сока — апельсинового и яблочного.

— Это же надо отмечать по-французски! — Жереми пригласил всех к столу, и мы, как саранча, набросились на еду.

Класс превратился в филиал странного интернационального кинотеатра. Сыр резался линейкой Киранжит, помытой в туалете, крошки от багета летели на пол, но всем было всё равно.

Ги, не торопясь, разносил стаканчики сока на подносе, напоминая то ли стюарда в разбивающемся самолёте, то ли монаха, раздающего причастие на карнавале.

Я стояла у стола, намазывая сыр на хлеб, когда услышала рядом голос Катерины. Серьёзный, чуть надтреснутый от волнения. Она подошла к Жереми, который как раз вскрывал очередную коробку сока.

— Жереми, — начала она, глядя ему прямо в глаза. — Я хотела кое-что сказать. Спасибо тебе. Ты — единственный учитель здесь, который с первого дня запомнил моё имя. И ни разу не перепутал. Никогда. Спасибо за это.

Она сказала это негромко, но очень искренне. Простая благодарность за человеческое внимание, за то, что её видят.

Но почему-то наступила какая-то странная тишина.

Жереми отреагировал необычно. Он начал смеяться. Громко, зажигательно, на разные тона, предлагая последовать его примеру. И тут сзади к нему подлетела Мена и обвила его плечи руками.

— Зато тебя, Жереми, никто не перепутает! — выпалила она весело. — Ты — уникальный, талантливый и очень весёлый! И огурцы на доске получаются просто шедеврально!

Жереми мгновенно переключился, подхватив безопасную тему.

— Только огурцы? А помидоры? Огурцы у меня всегда отлично выходили!

Класс уже хихикал, напряжение стало спадать. Кто-то сзади крикнул: «А бананы?» — и это окончательно добило серьёзность момента.

— Ладно, ладно, — снова рассмеялся Жереми и плюхнулся на ближайший стул. — Хватит разговоров! Давайте уже на колени, все кому не лень, раз такой наплыв! Групповое фото! Видео! Всё можно!

И он усадил их первых — Катерину на одно колено, Мену на другое. Вокруг сгрудились остальные. Ги пару раз щёлкнул телефоном. Картина была та ещё: наша славянская красавица Катерина, вся в бархате и сдержанности, рядом — тёмная, живая, как ртуть, арабка Мена в цветастом платке.

И обе они сидели на коленях у этого хищного канадца-рокера, он же — наш стажёр по французскому. Сюрреализм уровня «что я только что выпил?», даже если пил только сок.

А потом два испанца внезапно схватили стул за ножки и начали его поднимать, угрожая скинуть всю эту пёструю компанию на пол. Стул заскрипел, угрожающе накренившись вправо.

Тут сзади подскочил Джейкоб, выровнял его, но стул тут же накренился уже влево. Женщины вскрикнули, а Мена тут же соскочила с колен:

— Эй, осторожно! У меня дети! Я им ещё нужна!

Жереми тут же спрыгнул вслед за ней, отпуская Катерину. Он сделал серьёзное лицо и сказал что-то очень быстро по-французски, явно обращаясь к Ги — какую-то канадскую скороговорку-шутку, которую никто не понял, но все оценили интонацию — слегка визгливый фальцет с резким обрывом в драматический баритон. Все снова прыснули со смеху, ничего не понимая, просто из-за одной этой интонации.

Я глянула на Ги. Он стоял по диагонали от меня, около окна. Его лицо было спокойным, но взгляд — такой, застывший. Он провёл им от смеющейся Катерины ко мне. Задержался.

Потом его глаза скользнули на Жереми, который в этот момент уже заканчивал свою длинную то ли шутку, то ли тост, и поднимал свой стаканчик сока под одобрительные возгласы «Чирз!».

Ги посветлел лицом, улыбнулся и медленно поднял в ответ свой бокал. На сантиметр. И так же медленно отпил. Казалось, он пьёт не сок, а некую субстанцию под названием «я всё это вижу и принимаю к сведению».

А праздник, меж тем, достиг апогея абсурда.

Кто-то включил на телефоне французскую попсу девяностых, и теперь два африканца с серьёзными лицами танцевали под неё нечто среднее между юмористической пантомимой, изображающей повседневные действия — то ли уборку, то ли стирку белья, — и нашей чечёткой.

— Азанто, — сказал кто-то голосом Лоры. — Ребята родом из Ганы, это их уличный танец.

Мена, веселая и заводная, извивалась в центре, подпевая на ломаном французском, а Джейкоб отбивал ритм двумя крышками от коробки сока по подоконнику.

Жереми поднял руку, как дирижёр.

— Мадам и месье! — заглушил он музыку. — Последний тост! За то, что иногда школа — это не про учебники. А про вот это вот всё!

Он обвёл рукой наш разношёрстный, хрустящий, смеющийся и абсолютно счастливый в этот миг интернационал.

— За «вот это вот всё»! — рявкнули в ответ три десятка глоток на разных акцентах.

Звонок прозвенел как сигнал к окончанию этого самого лучшего, самого дурацкого спектакля на свете. Ги негромко сказал, что на сегодня уроки окончены, собираемся завтра к 8:30, будем готовиться к экзамену.

Класс одобрительно ухнул и мгновенно выстроился в цепочку — сказать «до свидания и удачи» Жереми и «до завтра» Ги.

Я постояла в этой очереди, дождалась своего момента, обняла Жереми, который теперь уже пах не только французским, но и сыром с чесноком, и подошла к двери. И тут вспомнила. Очень вовремя.

Диск. С аудированиями. Надо попросить у Ги, а то потом забуду. Подошла обратно.

— Ги, можно диск с аудированием? Для подготовки.

Он посмотрел на меня внимательно, молча, как будто сверяя моё лицо с каким-то внутренним списком. Потом кивнул, поднялся, подошёл к шкафу и достал оттуда диск в синей упаковке. Протянул мне. Ни слова.

— Спасибо.

Я взяла, развернулась к выходу. И тут за моей спиной услышала голос Катерины:

— Ги, а мне можно тоже диск?

Я не обернулась, но шаг замедлила. Слышно было отлично.

Ги ответил ровно, без интонации:

— Диск в одном экземпляре. Там много гигов. После того как Валерия закончит.

Ага, значит, надо слушать сегодня и принести уже завтра. Ясно. Я спустилась по лестнице.

Замечательный день. Великолепно всё. И этот талантливый Жереми, и этот сырно-попкорновый пир, и это Катеринино неловкое «спасибо». Всё как есть. На первом этаже в стеклянные двери било послеобеденное солнце, такое яркое, что на секунду стало больно глазам. Я прищурилась, сунула диск в рюкзак и толкнула дверь плечом.

Снаружи пахло чем-то мокрым и витал сладковатый запах каннабиса. Совершенно обычный канадский день. А у меня в рюкзаке лежал синий диск, пахнущий сыром багет и предстоящий экзамен.

И, кажется, это было всё, что нужно.

Следующий день с утра пораньше начался с драмы.

Катерина за последние две недели преобразилась капитально. Волосы лежали блестящими волнами, макияж безупречный, а вместо джинсов и майки — твидовые пиджаки с мини-юбками и изящные каблучки.

Глядя на неё, я ловила себя на мысли: «Вот видишь, Лера? Женщина за собой ухаживает. А у тебя что? Волосы — „соль с перцем“, как у породистых собак. Ноль косметики».

Ну и ладно. Зачем? Только этого странного канадского внимания сейчас и не хватало мне для полного иммигрантского счастья.

Мысли текли лениво, фоном.

И вот Ги, после объяснения новой темы, снова обратился к Катерине. Уже третий раз за урок назвал её Валерией.

— Валерия, можешь повторить правило?

Я наблюдала. Пять недель. Каждый день вот это. Кто выдержит?

И Катерина взорвалась. Недовольно, на весь класс, громко:

— Да я Катерина! Вот моя табличка! Я её уже жирно написала, чтобы вы видели!

Испанцы прыснули от смущённого смеха. Китаец покачал головой. Наша всегда спокойная шведка подняла голову и задумчиво глядела на Ги.

А он так деланно постучал себя по лбу: дескать, опять забыл.

Катерину уже несло, ибо это копилось слишком долго.

— Почему вы путаете меня именно с Валерией? Только с ней! Уже пять недель подряд! Может, вам сдать анализы? Если у вас такие проблемы с памятью!

Класс начал смеяться. Всё это выглядело нелепо. На первый взгляд казалось: что так эмоционально обвинять учителя? Забыл имя — бывает.

Я изо всех сил пялилась в стену, на глаголы «быть», вслушиваясь, а внутри всё сжалось в тугой, холодный узел. Ждала, что Ги притушит. Извинится, скажет что-то вроде: «Большая нагрузка, много работы…» — не знаю, что угодно.

Но он поступил иначе.

Глядя куда-то в стену, Ги медленно прохаживался по классу, собирая разбросанные на полу бумажные листочки.

И сказал спокойно, почти мечтательно:

— О, да, может, действительно проблемы с памятью… Вы полностью правы.

Он посмотрел на Катерину с лёгкой улыбкой, странной после её эмоционального выпада.

А она уже почти плакала от бессилия, от этой непробиваемой стены вежливого, холодного, канадского издевательства.

Группа почему-то решила снова посмеяться, наверное, дурной пример Жереми оказался заразительным. Но смех был нервным, визгливым и тоже странным.

Катерину хватило на последний выстрел:

— Если у вас такие масштабные проблемы, вы… вы должны работать над этим!

В её голосе прозвучало что-то отчаянное, почти мольба: «Признай же, что ты играешь! Прекрати это!»

Ги с полным контролем, с какой-то расслабленной, даже наглой отстранённостью, ответил, кивая:

— Да-да, конечно, вы правы. Обязательно займусь. Спасибо, что указали на мой недостаток. Это важно.

Его тон был таким сладким, что от него физически тошнило.

И в этот момент его взгляд — расслабленный, игривый, уверенный в своей полной власти — метнулся ко мне. Не случайно. Точно, как выстрел.

Нет.

Это вообще не проблемы с памятью.

Я продолжала упорно смотреть в стену, потом перевела взгляд в окно, делая вид, что меня нет. Но краем глаза видела: он наслаждался. Впитывал эту сцену по каплям, жмурясь от удовольствия, как мартовский кот на солнце.

«Почему именно Катерина?» — билось в висках. Она была… проста. Ясна. Искренна. И она правда старалась — эти волосы, этот макияж, эти юбки.

Я перевела взгляд на неё. Она сидела, вцепившись в ручку, и смотрела в стол. Красные пятна на шее и её дёргающаяся нога под партой.

Это такое наказание за её «спасибо» Жереми? Или демонстрация новой иерархии? Или… жертва, принесённая, чтобы возвести на пьедестал другую?

Ги продолжал ходить по классу, собирая вещи и что-то рассказывая попутно.

И теперь уже постоянно, почти неприлично часто, он косился на меня. Взгляды были хитрыми, игривыми, полными какого-то жуткого секрета, который знали только мы двое.

Он проверял: «Видишь? Понимаешь, для кого всё это?»

Поклонение. Абсолютное. У меня перехватило дыхание. Это завораживало и одновременно стало страшно. И вдруг я поняла: никогда в жизни у меня не было такого мощного трона. Никогда и ни с кем…

Ги внезапно повернулся к классу.

— Так. Достаточно теории о моей памяти. Попрактикуем письмо. Марк, Эйвон — к доске, пожалуйста.

Написал фразу: «Парк находится недалеко от моего дома». И попросил дописать продолжение.

Ребята писали долго и старательно: «Там есть детская площадка и велодорожки». «Я часто бегаю там по утрам».

Ги кивнул, мы похлопали. Урок возвращался в безопасное, предсказуемое русло. А Катерина, красная от унижения, всё ещё смотрела в стол.

И тогда взгляд Ги упал на меня.

— Валерия. Попробуй ты. Только… — он сделал едва заметную паузу, — …постарайся избежать велодорожек и утренних пробежек. Они сегодня популярны.

Я встала. В голове была пустота и холодный гнев. Зачем он это вытворяет? На глазах у всех делает меня королевой. Особенной. Для чего?.. Чтобы потом сбросить? И вот так при всех насладиться моим падением?

Подойдя к доске, я взяла маркер. «Парк находится недалеко от моего дома…»

Что писать?

Надо что-то придумать такое, чего точно не будет нигде, этакий сюр, пусть все посмеются надо мной. Пусть он скажет, что это нереалистично, что я фантазёрка с розовыми очками — уж лучше так, чем эта идиотская корона.

И я написала, почти не думая: «…и там всегда играет маленький человек на банджо в зелёной шляпе».

В классе кто-то фыркнул. Марина? Китаец Ли Вэй тоже издал звук. Отлично!

Я в упор смотрела на Ги — ну давай, смейся, скажи, что королева оказалась сказочницей.

Но он, кажется, один не поддался этой волне смеха. Он начал говорить чётко:

— «Маленький человек на банджо в зелёной шляпе»… — он повторил это медленно. — Имеется в виду парк Жан-Драпо, верно? Да, всё так.

В классе наступила тишина. Смешки срезало на корню моментально.

А потом Ги резко шагнул к доске. Я инстинктивно отпрянула, наткнувшись на край стола. Он уже стоял там, где только что была я — так близко, что я почувствовала запах кофе и чего-то тёплого, мужского. Взял маркер. Посмотрел на меня.

— Ты позволишь одну маленькую поправку?

Я кивнула. Его рука провела жирную линию через слово «маленький». И сверху, тем же уверенным почерком, он вывел: «большой».

Потом повернулся к классу, и его голос приобрёл лёгкий, тот самый экскурсоводческий тон:

— Он высокого роста, на самом деле. Но если смотреть на него с главной террасы или из-под арки у входа — а оттуда открывается лучший вид на лужайку, где он обычно играет, — то из-за перспективы он действительно кажется маленьким. Очень точное образное наблюдение.

И так же стремительно, не глядя на меня, он отступил назад. Расстояние между нами снова стало публичным, учительским.

Я молча дошла до своего места. Села. Ноги дрожали страшно, но я их прижала к ножке стула. Прямо как на концерте, на который тебя выперли, чтобы закрыть чьё-то внезапное отсутствие.

А Ги, повернувшись к Катерине, сказал:

— Теперь попробуй ты, Валерия.

…Он что, совсем спятил? Что он творит?! Или это такой изощрённый способ добить Катерину, называя её моим именем в ответ на её же просьбу?

Класс замер на мгновение, а потом резко зашумел. Мена подскочила, явно собираясь что-то сказать, но испанка схватила её за руку и с силой потянула вниз: молчи. Ли Вэй, китаец, перестал писать и поднял глаза от тетради. Он смотрел на Катерину, потом на меня с тихим ужасом.

Лора, наша невозмутимая отличница, сразу уткнулась в учебник. А мой сосед, танзаниец Джейкоб, замер с открытым ртом, потом коротко выдохнул:

— Уоу. Дерьмо.

На него сразу зашикали.

Катерина же медленно поднялась. Её стул противно скрипел по полу, она не придерживала его, ей всё равно.

Она смотрела на Ги с вызовом, так, будто хочет прожечь в нём дыру этим взглядом отвергнутой женщины. А потом — на меня.

Я увидела это лицо, растерянное и немного злое. «Ну чем ты лучше меня?» — спрашивали её глаза. «Я сделала всё, что положено: ухаживала за собой, была весёлой, заметной. А выбрали — вот это, седое с косой, которое сидит в углу и хочет быть невидимой».

Я поперхнулась. Уперлась взглядом в какую-то схему на доске. Это было странно — вот так внезапно оказаться в центре чужого треугольника.

— То же мне, — выдохнула Катерина по-русски, — нашлась королева.

И уже тише, почти себе под нос:

— С таким-то учителем…

Класс с напряжением смотрел на меня. Взгляды больше двадцати человек сфокусировались в лазерный луч, ожидая почему-то именно моей реакции.

Ги тоже молча смотрел. И тоже на меня.

«Ах, вот как… И ты туда же?»

Я встала. Надела строгое выражение лица и полное спокойствие.

— Учитель переутомился, — сказала я отстранённо и холодно, будто ставя окончательный диагноз всей этой странно заряженной истории.

Да, на английском. И продолжила так же холодно и без улыбки.

— Конец сессии, бывает. Абсолютно нормально. Я сама учитель. И у меня часто бывало, что имя одного студента «заест» в голове надолго. И это не контролируется. Совсем. Перегруз полный, видимо.

Потом добавила уже ей, на русском:

— Катя, он и меня тоже путает. Мы все, русские, для него на одно лицо.

Она посмотрела на меня так… недоверчиво. Кто я ей вообще? Её называли моим именем больше месяца. Это больно, да. Но, кажется, её душа кровоточила не от имени.

Потом я медленно подняла голову и строго, по-учительски, посмотрела на Ги. Он, стоя у доски, поймал мой взгляд. В его глазах мелькнуло восхищение. «Твой ход сделан. И это прекрасный ход». Потом молча отвернулся к доске.

«Вот же а… Даже не свистнул…»

Я тоже отвернулась от него и села на своё место. Теперь дрожали уже и руки. Я взяла ручку, начала что-то писать в тетради.

Эта странная игра явно выходила на новый уровень. И Катерина в ней теперь — живое напоминание о цене, которую можно заплатить, если поддаться на эти «невесомые акценты» и «очаровательные юбки».

Она была зеркалом, в котором я никогда не хотела увидеть себя.

..После звонка я медленно собрала вещи, стараясь ни на кого не смотреть. Хотелось одного — раствориться.

В коридоре ко мне пристроилась Шарлин, наша пухлая шоколадная медсестра с Ямайки. Она спросила задумчиво, глядя куда-то перед собой:

— А где он стоит?

Я машинально повернулась к ней.

— Кто?

Шарлин посмотрела на меня с удивлением.

— Ну, тот… в зелёной шляпе. Из парка. Я никогда его там не видела. Хотя гуляю с собакой утром и вечером.

У меня сжался живот.

— А… в разных местах, — выдавила я, стараясь звучать неопределённо. — Где свободная скамейка.

Шарлин кивнула.

— Понятно. А в какое время он обычно там? Я бы сфоткала для инсты. Серия «городские чудаки».

Мой мозг лихорадочно искал выход. Да не была я там никогда! Даже не знала, что такой парк вообще существует! Откуда мне знать?

— Ну… — затянула я, нырнув руками в спасительный рюкзак. — Он же музыкант, значит, как придётся, как вдохновение накатит.

— Ага, — протянула Шарлин, явно ожидая большего. — А где ты его видела? У фонтана? Или у большой сосны?

О Боже, помилуй… Издевательство полное.

— Знаешь, Шарлин, — сказала я, делая вид, что срочно смотрю на часы. — Давай в другой раз, а то у меня автобус через три минуты. Извини, я побежала!

И, не дожидаясь ответа, я развернулась и быстро пошла к выходу, чувствуя на спине её недоумённый взгляд.

Выскочив на улицу, я зашагала по пешеходной дорожке, стараясь не оборачиваться. Автобуса, конечно, не было и в помине — следующий только через двадцать семь минут.

Но это было неважно. Важно было сбежать.

Эта нежданная корона на голове давила мощно и была мне явно не по размеру.

Надо её сбросить.

Но как?

Может, сама развалится?

Осталось 3 дня до финального экзамена. Мы уже закончили изучать тему «Спорт» и только практиковались. Работали в парах: один должен был описать вид спорта жестами, пантомимой, а другой — отгадать и назвать. Нудноватое, но необходимое упражнение.

Мы с Джейкобом быстро освоили базовый уровень и решили его усложнить, вплетя в спортивную пантомиму ещё и тему одежды. «Ты носишь джемпер, я ношу кроссовки», — и так далее.

Джейкоб сегодня был блестящ — в прямом смысле. На нём была яркая, почти неоново-салатовая майка, сплошь расшитая мелкими пайетками. При каждом его движении, каждом повороте корпуса она вспыхивала сотнями бликов. Это было немыслимо, вызывающе и прекрасно. Я не могла оторвать глаз, просто физически не могла, как от живой, световой инсталляции.

— Спортивная майка для тенниса! — ткнула я пальцем в его сверкающую грудь.

Он кивнул, его лицо расплылось в широкой улыбке. Потом он дотронулся до моего длинного шёлкового шарфа, обмотанного вокруг шеи.

— Шарф. Тёплый шарф для лыж, — сказал он серьёзно, но в глазах прыгали искорки.

Это было смешно. Абсурдно. Мы, двое взрослых людей, тыкали друг в друга, как первоклассники, проговаривая названия предметов одежды, а между нами сверкала эта дурацкая, прекрасная майка, делая наш уголок класса самым ярким пятном во Вселенной.

Потом мы перешли к спортивному снаряжению. Мяч, клюшка, ракетка.

И вот Джейкоб решил изобразить бокс. Он встал в стойку и буквально превратился в боксёра. Его тело напряглось, плечи округлились, подбородок ушёл вниз, кулаки сомкнулись у лица. Он сделал несколько коротких, отточенных шагов-подергиваний, имитируя работу ног, а затем — серию призрачных ударов: джеб, кросс, хук. Воздух свистел, рассекаемый его кулаками.

Это было анатомически убедительно, энергетически заряжено и чертовски сексуально.

Задние парты, наблюдавшие за нашей усложнённой игрой, сначала затихли, а потом рассмеялись и тут же включились, начав кричать подсказки.

На следующий день, еще до звонка, возле шкафчиков собралась кучка народа. Катя говорила что-то на английском — громко, сердито, энергично размахивая руками. Мой шкафчик был рядом, и, когда я подошла, они продолжали обсуждать своё, не обращая на меня внимания. Значит, тема была общей, а не приватной.

Краем уха я услышала обрывки: «…учитель… невыносимо…»

Прислушалась. И в этот момент Катерина резко повернулась ко мне. Лицо у неё было одновременно и возмущённое, и усталое.

— Валерия, привет. Мы как раз обсуждаем интересную тему. Тебе не надоело, что твоим именем называют всех подряд?

Ого, вот оно. Конечно, мне надоело и давно. Смысла соблюдать дипломатию уже не было.

— Надоело, — сказала я просто. — Думала, он забывает, но разве так забывают?

Инес, наша испанка, тут же оживилась:

— О, у моего дедушки было так же! Всех внуков путал, мы думали — дразнится! А потом оказалось — ранняя деменция, он забывал, реально.

Катерина покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то понимающее.

— Какая-то странная деменция, Инес. Только в одну сторону, только на мне и на…

— И на мне, — чётко сказала Мена, арабская девушка с двумя малышами, обычно быстрая и острая на язык. — Он меня дважды назвал Катериной.

Марина, вторая украинка, фыркнула:

— Ну да, конечно. Где славянская внешность Кати и где твоя, яркая, Мена? Он что, дальтоник к лицам?

Кто-то засмеялся сзади, но порыв быстро стих. Становилось не до шуток.

— И меня учитель тоже путает, наверное, все же ранняя деменция, — зашелестел сдавленный голос позади. Это была Киранджит, наша тихая длинноволосая индуска. Все резко обернулись.

— Деменция? — я уже не выдержала. — Он бы тесты не прошёл, здесь же раз в год все сдают. Его бы просто не допустили бы к работе.

Вокруг нашей кучки уже сомкнулось полукольцо. Лора, а сзади маячили испанцы и Джекоб.

— Это игра, — сказала я. — Пять недель подряд учёбы, каждый день по два часа с нами и что? Случайно? Неужели?

Марина выпрямилась:

— Надо нам писать коллективное заявление. Дискриминация, создание нездоровой атмосферы, подписываем все, кого это коснулось.

Конечно. Марина была юристом на Украине, она знает. Слова «дискриминация» и «заявление» повисли в воздухе.

Тут внезапно раздался голос нашей самой младшей студентки, пухлой маленькой шведки Альмы. Она всегда такая тихая, невидимая, сейчас решила не молчать.

— Я записала время и дату, когда это было с твоим соседом, Валерия и с тобой, Катерина. Все слова, которые он говорил, — она порылась в своей необъятной сумке, достала конспект, протянула его мне. — Вот почитай, там всё на английском.

Всё, шутки кончились. Теперь это был разговор на языке, который поняла бы любая канадская комиссия по этике.

Я взяла конспект. Листок был исписан аккуратным, мелким почерком — даты, время, цитаты.

Вот это конспект! Она записала не просто факт «путаницы», а текст прямо стенографически, самую суть.

Я подняла глаза на Альму. Она смотрела на меня серьёзно, без тени смущения.

— Альма… Это очень ценно, спасибо.

— Пожалуйста, — просто сказала она. — Это было неправильно.

Марина взяла конспект из моих рук и нахмурилась.

— Да, здесь всё есть. Я уже и не помню, чтобы он так говорил. Ты молодец, Альма. — Она повернулась к Катерине: — Ну что, пишем заявление?

Катерина, помедлив, отрицательно мотнула головой.

— Нет, Мариш. Давай сначала сдадим экзамены, а потом посмотрим. А то… знаешь, как бы чего не вышло.

Конечно, те самые восемьсот долларов. Страх был материальнее обиды.

— Есть другой вариант, — сказала я. — Игнорировать.

Мена тут же насупилась.

— Если это игра, то я не хочу быть как он. Я не играю в такое, мне хватает своих детей. И потом: если мы будем игнорировать учителя — это нарушение правил. Могут замечание выписать. А два замечания — на выход.

— Это не игнор учителя, Мена, — поправила я. — Это просто не отзываться. Если он назвал тебя Катей — молчи, ты Мена, а откликаешься только на Мена. Если назовёт кого-то мной — я встану и отвечу, пусть видит.

Мена засмеялась.

— Ладно, ты учитель, ты знаешь, как с ними надо.

Мы быстро договорились. Если Ги снова «перепутает» — мы не отзываемся, вообще и никак. Пусть смотрит своим взглядом сфинкса хоть до морковкина заговенья.

Он либо прочтёт имя на табличке, либо будет сидеть в своём дурацком ожидании. А уж потом, после экзаменов — коллективное заявление с фактами.

План был простым и оттого — отличным.

За спиной послышался шелест, я обернулась. У своего шкафчика маячил Джейкоб, он не уходил и явно все слышал.

— Надо с ним поговорить, — кивнула я в его сторону. Девчонки согласно переглянулись.

Джейкоб сегодня был одет во всё чёрное. Не в свою кричащую, сверкающую майку, а в какой-то бесформенный чёрный балахон с капюшоном, надетый поверх обычной одежды. Чёрный человек в чёрной одежде.

Я подошла. Надо с чего-то начать, начну с простого.

— Джей, привет. У тебя сегодня новая майка? Покажешь?

Он помотал головой.

— Нет, Вал. Сир… — он кивнул в сторону аудитории, — будет недоволен.

Сир. Monsieur. Господин.

Внутри что-то мгновенно ухнуло вниз. Нет, это просто невероятно! Я забыла, что хотела сказать. Вырвалось другое.

— Сир? — и я сама услышала, как голос стал резким. — У нас что, рабовладельческий строй, Джей? Он не имеет права указывать тебе, как одеваться! Снимай! Я хочу посмотреть на твою майку.

Я схватила его за край капюшона. Он не отстранился, просто смотрел своими тёмными глазами.

— А если я потом не сдам? — тихо спросил он. — У меня жена и сын, надо платить за рент.

Страх. Вот тот самый крючок. Ги, этот белый господин, прекрасно знал, где он, и дёргал не глядя.

Я отпустила капюшон.

— Джей, ты сдашь. У тебя прошлый тест — семьдесят процентов. И показывай всем свои майки. Свои дурацкие прекрасные майки! Ты же в Канаде, в свободной стране. И здесь никто не имеет права закрывать тебя от мира.

Он молча покачал головой, но пальцы его потянулись к молнии на балахоне. Он расстегнул её и стянул с себя чёрную тряпку, под которой оказалась ярко-жёлтая футболка. Не сверкающая, как в прошлый раз, но, хотя бы, не этот чёрный саван.

Я молча показала ему большой палец вверх.

В конце коридора, в полусотне шагов, распахнулась дверь. На пороге стоял Ги. Он смотрел в нашу сторону, но выражение его лица было невозмутимым, будто он рассматривал расписание на стене.

Джейкоб резко, почти судорожно, отвернулся к своему шкафчику. Свой балахон он скомкал в тугой шар и засунул в самый дальний угол, под старые тетради, туда, где его не видно. Решение было принято.

Значит, на урок он придёт именно таким. В своей жёлтой футболке, дышащей солнцем, которого за окном не было. Молодец, Джей, все же не испугался.

До звонка оставалось минут двадцать. Я натянула куртку и направилась к выходу. Проходя мимо Ги, я встретила его взгляд и кивнула. Просто кивнула, как кивают знакомым, так формально и без улыбки.

— Bonjour, — сказала я ровным тоном и вышла на улицу.

Там бушевала настоящая апрельская метель — эта нервная позёмка, когда уже не зима, но ещё не весна, а просто хаос из мокрого снега и колючего ветра. Воздух был влажным и едким, порывы били в лицо, не давая дышать. Я натянула шарф почти до глаз.

Катя, Джейкоб. Потом кто? Мена? Лора? Я? Казалось, он проверял на прочность каждого, но зачем?

Но меня не трогал, до поры, молчал, вон, ни одного замечания, ни косого взгляда, ничего. Как будто оставил в каком-то странном статусе, вроде редкой и дорогой картины в его музее. «Пианистка в Канаде» — тот самый идеальный экспонат за стеклом, который он лично охраняет от любой пыли, любого взгляда постороннего, ухаживает за рамой, как настоящий смотритель.

И все же, рано или поздно он доберётся и до этого экспоната. Тогда станет ясно, что все эти комплименты и «невесомые акценты» были просто описанием необычного экземпляра перед тем, как взять его в руки.

Нет, нет уж. Хватит.

Я сделала последний глубокий вдох ледяного воздуха, от которого перехватило дыхание, и развернулась к школе.

Мы это видим и выскажемся, и от этой одной этой мысли внутри стало легче.

Я сняла куртку, отряхнула её от налипшего снега, повесила в шкафчик. Испанцы, оба в майках, уже сидели за партами. Ага. Джейкоб поговорил и с ними, отлично.

Прозвенел звонок. В класс, как ветер, залетел Ги.

Ги влетел в класс как канадская зима — внезапно и сразу стремительно.

— Сегодня я буду вашим злым гением, — объявил он, потирая ладони. — Будем искать ошибки и тут же давать решение. Тема самая простая: рассказать о своей профессии, как на экзамене за минуту. Кто попробует?

Класс замер. Все предпочли бы в этот момент раствориться, как сахар в холодном чае.

Ги направился к мексиканцу.

— Уго, хочешь попробовать?

Тот улыбнулся криво, видно, ему было неловко:

— Можно я после кого-нибудь?

Ги похлопал его по плечу и перевёл взгляд на украинок. Они что-то горячо обсуждали, полностью игнорируя происходящее. Подошёл к Катерине. Она тут же начала яростно строчить что-то в тетради, явно его не замечая.

Он встал рядом, посмотрел на её табличку с именем и спросил:

— Катерина, может, ты хочешь попробовать первой? Покажешь всем пример.

Катерина от неожиданности сделала круглые глаза. «Опять эти шуточки?» — пронеслось в её взгляде. Но лицо Ги было серьёзным и собранным и она, кивнув, встала.

Её рассказ сначала походил на выстрелы наугад — сбивчиво, со смешками от смущения. Катя волновалась, но потом взяла себя в руки и рассказала удивительные вещи. Оказалось, её основная профессия — пекарь-кондитер, и она проходила стажировку в мишленовском ресторане в Брюсселе.

Ги слушал внимательно и кивал.

Она, подбодрённая этим, расслабилась, и дополнила, что владела своей кондитерской в Киеве, где выпекала сладости на заказ для государственных банкетов министров. В конце у нее явно не хватало слов, она размахивала руками, резковато смеялась, почему-то поглядывая на Марину.

«Ого, — подумала я. — Кажется, даже Ги впечатлился».

И правда — он первый начал аплодировать, класс тут же подхватил.

— Прекрасно, — сказал Ги, приступая к разбору. — Вторая половина твоего рассказа взяла бы максимум баллов. Но помни: даже если есть волнение, начало — это ключ.

Он повернулся к доске.

— Начинать нужно с общих слов. «Моя профессия связана с пищевыми продуктами». Потом назвать профессию, рассказать, что вы делаете — месите тесто, смешиваете ингредиенты, взбиваете, и только потом — о своём бизнесе. Так вы покажете, что владеете словарём, предлогами и темой.

Он написал схему на доске и обернулся к Катерине:

— Хочешь попробовать сейчас?

Она молча помотала головой, всё ещё нервничая, было видно, что ей некомфортно.

— Хорошо, — кивнул Ги.

Он вызвал Джейка и, тыча пальцем в схему на доске, спросил о его работе.

Джей говорил медленно, подбирая слова, глядя на палец учителя. Всё ровно по схеме. Работал ночью на заводе, паковал зубную пасту в картонную упаковку. Почти получилось, но в конце он споткнулся на слове «сгружать» и замолчал окончательно на середине фразы с видом «топите сразу, я всё равно не вспомню».

Ги обратился к классу:

— Какая самая главная ошибка на устном экзамене?

Риторический вопрос, поэтому все молчали.

— Молчание, — сказал он. — Это единственное, что вы не можете себе позволить. Ваш рот не должен закрываться ни на минуту и неважно, правда ли то, что вы говорите. Главное — не молчать.

Он повернулся к Джейку и показал ему на часы:

— Смотри, тебе ещё говорить двадцать пять секунд. Можешь сказать, что возвращаешься домой после работы и что делаешь потом либо вернуться к теме еды — что ешь. Можешь рассказать про дом — где что находится. Попробуешь?

Джей кивнул и начал рассказывать про синие шторы и белый стол с синей скатертью у себя дома, и Ги в конце похлопал его по плечу:

— Ты понял? Никогда не молчи, это главное.

И понеслось. Ги вызывал к доске одного за другим, и с каждым его аналитика становилась всё острее.

За двадцать минут до окончания его голос немного охрип, но он все равно сделал небольшой анонс:

— Самая сложная часть устного экзамена — собеседование с экзаменатором. Сначала монолог на две минуты, потом вопросы. Кто хочет попробовать прямо сейчас и получить обратную связь до экзамена? Только монолог.

В классе повисла тягучая, неловкая тишина. Все давно устали. Сейчас было 15:10, через полчаса придёт автобус и развезёт всех по домам.

В классе зашуршали страницы, вселенная могла подождать.

Ги обвёл глазами группу и взгляд скользнул по мне, внимательно. Я отвела взгляд. «Нет, не сейчас, пожалуйста».

А он уже смотрел дальше, сканируя класс и остановился на Лоре. На нашей отличнице, которую он вызывал крайне редко. Она давно ждала этого взгляда, подскочила:

— Можно я попробую?

Ги кивнул.

Она вышла и выдала чёткий, отрепетированный монолог. «Мой вечер».

Со среды всю нашу группу охватил перфекционный мандраж.

Лора, с её тремя детьми и стальными нервами, первая задала эту планку. Она учила каждое домашнее задание, как будто готовилась к международной защите диссертации.

Мы все, понимая, что у неё трое детей, работа и никакого времени, старались не подкачать. Каждый хотел выдать максимум из языка, бесконечно повторял глаголы, спряжения, цифры. И это было ошибкой.

Учитель первым схватил это настроение — зажатость, скованность, этот страх, и на следующее, последнее перед экзаменом занятие, он принёс огромный бумажный пакет.

Лора как раз задала вопрос, выдохнув его, как последнюю надежду:

— Что самое главное, чтобы сдать экзамен максимально высоко?

Ги просто засунул руку в пакет и вытащил оттуда бутылку недорогого и весёлого квебекского вина.

— Вот это, самое главное условие.

Мы засмеялись сначала немного нервно, а потом уже облегчённо. А что? Посыл был дан верно — расслабься, не зажимайся, мы же не на Эверест восходим.

Я подошла к Ги, спросила свою очерёдность на понедельник. Он показал список: я была пятой. Время — 10:20. Эх, как же неудобно, в одиннадцать у меня встреча с доктором для сына. Надо переносить.

Я ещё спросила, а кто первый. Ги указал на имя Лора.

Я метнулась к ней, быстро объяснила ситуацию, и Лора оказалась молодцом. Сразу согласилась поменяться, только спросила, прищурившись:

— Ты не боишься начинать всё это первой?

— Какая разница вообще — первая, вторая, десятая. Сдам и сдам.

Итак, в понедельник, в 8:30 утра, отлично. Сдам, заеду за сыном и сразу же в клинику, должны успеть.

..Утро понедельника затянулось свинцовой мутью. С самого пробуждения меня бил какой-то странный, иррациональный мандраж. Он начинался где-то глубоко в диафрагме, в солнечном сплетении, и ледяными, предательскими волнами накатывал по всему телу, сковывая мышцы, заставляя сердце колотиться где-то в горле.

Я подышала, попрыгала на месте, потом пошла в ванну и умылась ледяной водой.

«Не надо накручиваться, Лера, все пройдёт, это же просто язык. Ты учитель, ты музыкант, играешь на сцене с семи лет, все хорошо».

Ничего не помогало.

..Я пришла в аудиторию. Ги уже был там, раскладывал бумаги на столе для экзаменационной комиссии.

И тут ЭТО началось по полной.

Густая, неконтролируемая тряска всего тела. От волнения? От страха? От накопленной за шесть недель усталости и этого странного, тяжёлого напряжения, что висело между нами?

Мои зубы начали выбивать дробь. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь сконцентрироваться на глаголах. Нет, не помогало.

«Лера, эй, хватит уже. Это обычный экзамен на окончание базового курса французского, не Карнеги-холл. Ну, чего ты?»

У меня не было внятного ответа. А адреналин с кортизолом молча и уверенно продолжали делать свою работу.

Ги посмотрел на меня внимательно.

Он увидел, конечно же, он учитель. Таких студентов, обычно, видно за километр.

— Не волнуйся, — его мягкий голос шелестел где-то рядом и совершенно не доходил до мозга. — Ты справишься.

Я подняла на него глаза. По ощущениям, тряслись даже ресницы, и с этим уже ничего нельзя было сделать, только принять.

Ги смотрел, казалось, в самую душу.

— Ты готова?

Я кивнула, да, полностью готова на провал, начинайте маэстро.

То, что это будет эпическая неудача «талантливой ученицы», — это было уже очевидно, и все признаки были налицо.

Унизительный кошмар любого исполнителя, когда собственное тело по какой-то тёмной, древней причине отказывается подчиняться разуму. Когда пальцы, знающие каждую щель клавиатуры, становятся деревянными чужими палками. А голосовые складки, способные на вибрато и шёпот, смыкаются наглухо, как створка устрицы.

Первый раз это случилось, когда начался концерт в музыкальной школе. Тело завелось от простых слов — «там будет сидеть директор».

Я вспомнила эту невообразимую тряску рук, а потом и всего тела, эти бесконечные «можно в туалет?» и наконец — абсурд на сцене, когда мозг забыл, с какой ноты начинать.

Начала играть этюд в другой тональности — на адреналине сыграла его до конца, не сбившись ни разу, и не понимая, почему последняя нота оказалась соль, а не фа. Потом всё ушло. Остальную программу доиграла прекрасно, и после экзамена мой преподаватель слегка пожурил. А здесь…

Кажется, Ги уже что-то спросил ибо смотрел на меня, мягко, спокойно.

«Лерусь, котик, дыши, не торопись. Попроси его повторить снова. Слушай внимательно. Ты всё это учила миллионы раз».

Я попросила повторить, он что-то сказал.

Нет. Это уже не провал, а полная катастрофа.

Я даже не понимала, что мне сейчас говорил преподаватель. Как будто это был не французский, а… японский или китайский. Языки, которые я не знала и не хотела знать.

Учитель снова что-то спросил.

Я сделала глубокий вдох. Самое унизительное — я видела, как движутся его губы, слышала далёкий, будто из-под воды, звук — но это был просто белый шум.

Мозг, этот предатель, выключил переводчик, продолжая показывать картинку: «Спокойное лицо, жди, отвечай». А что отвечать? Как можно выдавить из себя пустоту?

Ги внезапно встал.

— Здесь душно, давайте выйдем, проветримся.

Я поднялась на автомате. Душно? В аудитории царил такой холод, что даже в зимней куртке меня пробирала дрожь.

Мы вышли в коридор. Он смотрел на меня, и в его глазах была какая-то решимость, ни тени насмешки или раздражения.

Очень мягко, почти шёпотом, он, глядя куда-то вбок, сказал:

— Нам не хватает ещё одного преподавателя. Подожди здесь, я найду кого-нибудь.

Мне уже было всё равно. Позор надо пережить до конца, и какая разница, сколько человек это увидят — один или двадцать один. Всё равно не сдам.

Дверь напротив распахнулась. Первым вышел мужчина с тёмными кудрями, араб на вид.

А Ги следовал за ним, едва заметно кивнув мне через его плечо. Взгляд его говорил: «Держись, все идёт по плану». Или это мне померещилось?

Араб подлетел первым, схватил меня за руки, за плечи, повёл меня по коридору, без остановки говоря на французском.

— Меня зовут Хусейн, я ваш второй экзаменатор, буду принимать первую часть устного экзамена вместо Ги! Какой сегодня день? А завтра мне лечить зуб! У вас все зубы целые?

Его язык не останавливался ни на секунду. Мы двинулись к аудитории, но Ги, оказавшись первым, уже распахнул дверь. Внутри он беззвучно отошёл в сторону, словно передавая эстафету.

Хусейн, по-прежнему не глядя на него, жестом усадил меня напротив.

Ги, устроившись рядом, взял в руки блокнот, ручку и тут же начал что-то записывать, его взгляд был прикован к бумаге.

И вот, этот необычный, странный экзамен официально начался.

Первый вопрос Хусейна был прост:

— Какие языки вы знаете?

Я перечислила автоматически: английский, русский, белорусский и немного французский.

Он моментально парировал:

— И на каком языке вы хотите, чтобы мы приняли у вас экзамен по французскому?

…Что? Я зависла.

Сама формулировка вопроса была настолько абсурдна, что мозг на секунду отключился. Меня резко бросило в жар и стало как-то очень легко, затуманенно, будто кортизоловый шторм внутри внезапно сменился на что-то другое.

Это же идиотски очевидно!

— На русском, конечно! — выпалила я на чистейшем, внезапно послушном французском. — Обожаю этот язык.

Хусейн даже глазом не моргнул.

— Отлично, а вы знаете, я тоже люблю русский и говорю на нём.

Ого, араб в Канаде, говорящий по-русски.

Всё. Последние остатки ледяного страха просто растворились.

Я улыбнулась:

— Вот как? Интересно. И кто же вас учил?

Хусейн повернулся ко мне ближе, его томный голос зазвучал интимно.

— Моя мама, она начинала со мной говорить, а потом и читать.

И он начал говорить со мной на русском, на моём родном языке и прямо при Ги.

«Как дела? Где учитесь? Нравится ли вам в Канаде?»

Вот это игра, а? Вот это поворот. Меня охватил азарт игрока, входящего в непредсказуемый раунд. Весь адреналин я выплёскивала в смехе, а Хусейн добавлял градуса, ведя меня всё дальше: «Как давно вы в Канаде? Какие планы?»

Это… Это всё — что? Что?

Я скосилась на Ги. Тот сидел и смотрел на нас обоих. Взгляд его был странным и разным. То отстранённым, то предельно внимательным, сосредоточенным, будто он наблюдал за сложным химическим экспериментом.

Я говорю, опомнившись:

— Погодите, но Ги, кажется, не знает русский.

Хусейн поворачивается к нему с улыбкой и говорит на французском.

— Ты знаешь русский?

Ги качает головой, не отрывая от меня взгляда:

— Нет, еще не выучил.

И Хусейн, поворачиваясь ко мне и уже снова на русском:

— Вот и отлично, тогда проводим экзамен на русском. Вы готовы?

О Боже помилуй, что это вообще? У меня закружилась голова. Они что, серьезно?

Я смотрю на Хусейна:

— Хорошо. Давайте вы задавайте вопрос на русском, а я отвечу на французском.

— Ну давайте, — согласился он легко.

Мы начали. Я забыла, что надо волноваться.

Это было странно, весело и завораживающе.

Вопросы про погоду, про семью, какие блюда ваши любимые, потом — одежда, спорт…Я рассказывала о велосипедных тропах в Монреале, о закутке на горе Мон-Руаяль, откуда виден весь город, а Ги всё время слушал, не вмешиваясь.

И вот Хусейн встаёт и говорит ему на французском:

— Ты всё слышал сам. Оценка однозначно высокая, а сколько — решай.

Поднимается и уходит.

Тишина, которая воцарилась после его ухода, просто давила на уши.

Ги тихо, очень тихо говорит:

— Ну, я русский не знаю, поэтому давай вторую часть на французском.

И вот она, снова, эта вторая ледяная волна. Я-то думала — уже все прошло, но нет, она вернулась.

Только теперь не с живота, а прямо из груди и поползла вверх, парализуя голосовые связки. В голове снова зашумело, руки затряслись.

Ги задал какой-то общий, простой вопрос. Я даже не разобрала слова, только уловила мелодику его голоса и музыкальные интонации французского языка, как будто он был иностранным.

Попросила повторить. Конечно, он повторил — слишком мягко, слишком тихо, будто боялся спугнуть.

«Нет, котик, нет, Сегодня явно не твой день».

На сколько вопросов я ответила — не помню, хорошо, если на половину и с каждым новым витком мне становилось всё сложнее дышать. Одни сплошные выдохи и эта идиотская тряска.

Ги кивнул, отвернулся, чтобы выставить оценку. Я снова шумно выдохнула.

«Ладно, ну и ладно. Может, хоть тридцать процентов поставит за красивые глаза?» — горько усмехнулась я про себя.

«Ничего, не переживай, все бывает, ну не расстраивайся, котёнок. Возьмём этот же курс ещё раз, пройдем его заново и уже точно не будем так волноваться».

Ги наконец закончил, протянул мне сертификат. Там красивым, каллиграфическим почерком была выведена цифра: 82.

Он поставил мне восемьдесят два процента.

Боже помилуй…

И добавил серьёзно, с какой-то болью в голосе:

— Извини, что так мало, ты можете больше. Но сегодня вот так.

Я в полном ошарашении молча собрала вещи и пошла к выходу.

У дверей обернулась, сказала уже на автомате:

— Знаешь, мне очень нравится французский.

Он кивнул и больше ничего.

Я ушла. Восемьдесят два процента жгли рюкзак. Я на ходу словила рукав куртки, второй рукой натягивая шапку.

В вотсапе вспыхнуло сообщение: «Ну как всё прошло??? Ты сдала?»

Я не ответила, мне срочно нужно было на свежий воздух.

«Как прошло? Первая часть ещё кое-как. Странно прошла, конечно, но я там хотя бы внятно говорила. Вторая полностью улетела под рояль. Я даже не понимала, что говорю, и иногда просто отвечала „да“ или „нет“, а это запрещено. И думала, что дадут тридцать процентов за первую просто их жалости. А он вывел эту красивую цифру: 82».

Решила остановиться, быстро наговорила всё это одним голосовым, отправила и уже через минуту пришёл ответ. «Повезло!! Ты просто была первая. Поздравляем!»

Нет.

Не повезло.

Что-то важное случилось прямо сейчас. Важное и странное, такое, выходящее за рамки даже частной школы, а уж что говорить о государственной школе для иммигрантов.

Какая-то полная диверсия. Алхимия, проведённая по всем правилам. Бунт, не нарушивший ни одного пункта инструкции.

Он поставил мне оценку за язык? Или вопреки? Но тогда за что? За испуг? За то, что я выдержала его эксперимент? За успехи раньше? За то, что не расплакалась?

Подъехал синий автобус, люди быстро запрыгивали внутрь. людей. Нет, прогуляюсь.

Я шла пешком по снежной пустыне, сжигая калории и эту невыносимую цифру — 82 %. Она сияла в голове своим двойным дном: победа и провал, спрессованные в одну отметку.

«Повезло» было слишком простым объяснением.

Я не была уверена, что мои знания на экзамене стоят этой цифры. Или стоят? Но если нет, тогда что? Меня попытались купить? Точно. Купить. И не деньгами. Чем-то другим. Чем-то, что было страшнее провала. Милость, доброта? В Канаде, где всё по протоколам? Или… иное?

Личная заинтересованность? Мысль ударила, как током, коротко и унизительно.

Я перебрала в голове все шесть недель. Ничего личного, ни случайного прикосновения, ни лишнего вопроса. Даже простого, дружеского «как дела?».

Хотя именно вот этого, искреннего, дружеского, здесь, в Канаде, очень не хватает.

«Раскатала губу, Лера, — усмехнулась я про себя. — Искренность в Канаде — это уже высший пилотаж, помощнее любой влюблённости. А он… он не был даже другом. Нет, перестать фантазировать, ничего там не было. Ноль».

Показался последний поворот, там дом, там всё просто.

И всё же. Странные методы здесь и странный получился экзамен — французский на русском.

Первый день учёбы я безбожно пропустила.

Виноваты были еноты. Хотя нет, а скорее канадская система жизнеобеспечения, доведённая этими бандитскими мордами до абсурда.

Вечером я загрузила посудомойку — старую, гудящую как «Боинг», но в целом рабочую, а утром спустилась на кухню прямо в тихую лужу размером с озеро Онтарио в миниатюре. Она растекалась от посудомойки к холодильнику, лизала ножки стола и заглядывала под коврик с изображением кленового листа.

«Gosh!» — выдохнула я по-английски.

Во вторник я влетела в школу, ибо катастрофически опаздывала. Автобус, собирая толпы галдящих подростков и нас, иммигрантов с пособиями, опоздал на десять минут.

Ещё в автобусе, стоя одной ногой на ступеньке, а другой в растяжке на платформе, я решила: приду в школу и сразу пойду за новыми учебниками. В тот раз их завезли почему-то меньше, чем нужно, и почти неделю мне приходилось списывать упражнения у всех подряд. «Всё, решено, — подумала я тогда, отплёвываясь от чьих-то волос, — приду и сразу за книжками».

В фойе висело расписание: группа А2-2, аудитория 7, преподаватели: Элен и Аарон. Элен? Та самая, с проницательным взглядом? Ну ладно, начнём с чистого листа, она меня сто процентов не помнит.

Я метнулась в аудиторию 7. Учителей ещё не было, и на соседней парте сидела пожилая арабка с кучей новых пособий. Она что-то усиленно жевала, на столе лежали фантики и пролитая лужица чего-то липкого.

— Это всё для учёбы? — спросила я, кивая на стопку книг.

— Да, да, — она кивнула, не переставая жевать. — Одна теория, вторая практика, рабочая тетрадь, таблицы… Всё для А2. Хорошие книжки.

— А где их взять?

Она махнула рукой, и крошки полетели со стола.

— Вниз идите, там под лестницей дверь, написано «Архив»

До начала урока было минут пять, и я пулей понеслась вниз, прыгая через две ступеньки, и чуть не растянулась в самом низу. Дверь с надписью «Архив» была приоткрыта.

Внутри, за столом, заваленным папками, сидел молодой парень — типичный канадец, в клетчатой рубашке и с непринуждённой улыбкой.

— Здравствуйте, — выпалила я, ещё запыхавшись. — Мне нужны учебники для А2. Говорят, тут выдают?

Он пожал плечами, и улыбка стала чуть виноватой.

— Всё, что было, раздали вчера, а новая поставка только через две недели. Жаль.

— Ничего не осталось? Может, хоть одна книжка, ненужная есть? Надо же как-то учиться эту неделю.

Он задумался, порылся в коробке под столом и вытащил потрёпанный учебник по практике, проколотый насквозь в нескольких местах дыроколом.

— Вот только это, но потом вернёте, да?

Я взяла книгу, что же, ладно, и на том спасибо.

— Конечно. Вчера не могла прийти, енот помешал, — брякнула я на автомате.

Он вдруг поднял на меня взгляд, и улыбка стала такой изучающей.

— Вас вчера не было? Вы… Валерия? Валерия Краснова? — спросил он, безбожно коверкая моё имя.

Я опешила и глянула на него внимательнее. Мы знакомы?

— Да… я, — ответила я.

Он негромко рассмеялся, будто мы разделили какую-то маленькую тайну.

— Отлично. У меня как раз есть комплект для одной опаздывающей студентки, — он наклонился и достал из-под стола идеально новый, запакованный в плёнку набор книг. — Вот, держите, кажется, ваш.

Он протянул его мне и его пальцы слегка коснулись моих, задержались. Взгляд стал тёплым, и легкий, почти незаметный флирт уже витал в воздухе между стеллажами с пыльными архивами. Парень тут же широко улыбнулся.

— Это… вы для меня специально оставили? — проговорила я, чувствуя, как назойливая мысль уже начинает вить гнездо.

— Конечно, — он подмигнул. — Рад, что вы пришли.

Прозвенел звонок. Я, мигом схватив учебники и совершенно дезориентированная, сначала понеслась к выходу, потом опомнилась, бросилась обратно к лестнице.

«Рад, что вы пришли…» Ничего себе, а? Я тебя в первый раз вижу вообще…

Я бежала как на пожар, сжирая ногами по две ступеньки за раз, как будто меня сзади толкали в спину. Успеть, только успеть и не опоздать на этот мой первый урок.

А в голове было странное недоумение.

«Рад, что вы пришли». А если бы не пришла? Книги пылились бы в архиве, ждали бы? Или их отдали бы другой Валерии Красновой? Но другой нет.

Добежала до аудитории, открыла дверь, села, слушая как колотиться сердце. Учителя всё ещё не было. Фу-ух, успела.

И всё же. Что? И что всё это было?

Вопрос повис в воздухе, но ответа не было.

Было только тяжёлое, новое знание в груди: только что меня не просто узнали, а ждали.

Дверь отворилась и в класс зашла Элен. Её взгляд скользнул по мне, запыхавшейся, по новеньким, блестящим корешкам книг на моём столе, слишком долго для случайного и, почему-то, подняла бровь. Потом молча кивнула, как старой и неприятной знакомой, улыбнулась натянуто и пошла к своему столу.

Вот оно как, всё же помнит. Ладно, пусть помнит, какая разница, мое дело здесь учить язык. Тем более вот парень добрый выдал целый набор.

За пару дней мы уже вжились в ритм новой группы. Из старой команды с А1 здесь была почти половина: весёлая, провокационная арабка Мена, серьёзная Катерина, задумчивый китаец Ли Вэй, длинноволосая индуска Киранжит, наша прекрасная перфекционистка, афроамериканка Лора. Ну и остальные.

Уже сложилась своя география: Мена сидела рядом со мной, безбожно флиртуя с испанцем позади, одновременно перебрасываясь словами с земляком, сидящим впереди неё.

Буквально час назад в классе разыгралась мини-драма. Аарон, наш новый преподаватель, серьёзный выпускник лингвистического, коротко, как и положено канадцу рассказал о себе. И Мена, с её врождённым талантом совать нос куда не просят, начала на ломаном французском выдавать поток вопросов.

Слово в слово наши старые, набившие оскомину упражнения с А1: «А откуда вы? Вы канадец? А ваши родители? Нет? А кто? Интересно…»

Вопросы лились один за другим. Мы-то видели: Мена просто вырвалась из клетки быта и увлечённо тренирует произношение, вкладывая в штампы неподдельное, жадное любопытство к чужой, «настоящей» канадской жизни.

Но Аарон, кажется, думал иначе.

С каждым новым выстрелом: «А как проводите свободное время?», «А у вас есть девушка?», «А какие блюда вместе готовите?» его добродушная улыбка становилась всё более натянутой, а движения резкими. Для него это не было похоже на тренировку языка, и, кажется, для неё уже тоже.

Мена понеслась на всех парах, с упоением руша все границы: «А как вы относитесь к геям? Сейчас кризис семьи, а мне всегда было интересно отношение канадцев к браку…»

Мы тихо похихикивали, Мена сегодня превзошла саму себя. Обычно на её выпады у предыдущих учителей были свои антидоты.

Жереми просто беззвучно смеялся, долго и нудно, пока она, не получив развития, не затихала.

Ги же просто выводил её к доске и спрашивал что-нибудь по существу — про спряжение глаголов или значение слова.

Но Аарон был новеньким, и он явно не знал, что делать с этим безбрежным, всё углубляющимся потоком. Наконец, кто-то из наших с задней парты не выдержал: «Мена, всё, хватит, после урока подойдёшь, спросишь про личное, давайте уже учиться».

Аарон дёрнулся, будто его разбудили, и раздражённо бросил: «Да, отличная идея. А наша новая тема урока — транспорт».

И вот теперь её искрящая, не нашедшая выхода с учителем энергия фонтанировала на ребят. Ну и хорошо.

Энергия — это вообще редкость здесь, в Канаде, где люди сдержанные до колик, закрытые, и на первый взгляд просто вялые. Тратить эмоции на посторонних? Увольте, хоть бы на семью хватило. Поэтому этот перфоманс Мены был как живая струя, как самовыражение, кто во что горазд. Кто-то через искусство, а кто-то — вот так, через общение.

Через пару недель мы уже привыкли к новым преподавателям. Уроки с Элен были как чистка картошки: полезно, необходимо и смертельно скучно, а Аарон начинал довольно живо, но сейчас его уроки были такими же интересными, как мытьё полов.

А сегодня с Элен, нашим строгим куратором, мы разбирали, как правильно, по-монреальски, писать собственные резюме.

Элен раздала синие папки, ее личные методички уровня А2, собранные из листов в прозрачных файлах.

Мы листали — медсестра, продавец, водитель грузовика — классика, ничего интересного, и я машинально перевернула страницу.

И замерла, там было резюме музыканта, причем не одно, а две его ипостаси: исполнитель и педагог, я тут же пробежалась глазами по строчкам. Вот это да… Это была сама суть моей профессии, разложенная с точностью и пониманием контекста.

В графе «Навыки» у исполнителя: сольные выступления, ансамблевая игра, чтение с листа, транспонирование. Репертуарное разнообразие: классика, джаз, популярные переложения.

У педагога: разработка учебных планов для разных возрастов, подготовка к экзаменам, теория музыки, мотивация учеников, организация отчётных концертов.

В разделе «Опыт»: «преподавал в частной студии с фокусом на…», «участвовал в проектах, требующих…». Язык был простым, адаптированным под А2, но за каждой формулировкой стояло глубокое, профессиональное знание предмета.

Я посмотрела на Элен.

Она стояла у доски, объясняя, как правильно указывать даты, такая сухая, в безупречном блейзере. В её мире, казалось, не было места ничему, кроме глаголов и предлогов. Откуда у неё это? Как эта женщина, чей мир, судя по всему, вращался вокруг грамматических структур, смогла так проникнуть в суть музыкальной рутины?

Я еле выдержала до конца урока. Когда все зашуршали, собираясь, я подошла к её столу.

— Мадам Элен, — начала я. — Спасибо за урок, и за резюме в методичке для музыканта.

Она подняла на меня взгляд через стёкла очков, ноль реакции.

— Особенно, — я изо всех сил старалась, чтобы голос звучал ровно, но это предательское дрожащее восхищение всё равно вырвалось, — спасибо за резюме исполнителя, там всё очень точно и верно по всем музыкальным терминам. Вы, наверное, сами музыкант, раз смогли так написать?

И тут с Элен произошла странная вещь: ее лицо, всегда собранное, будто стянутое невидимыми нитями контроля, искривилось от чего-то вроде внезапной боли, будто у неё неожиданно заболел зуб.

— Нет, — проскрипела она, и это слово вырвалось с каким-то надрывом. — Я не музыкант.

Она отвернулась, поправляя уже идеально лежащие бумаги на столе, и добавила уже в пространство без интонации:

— Рада, что вам подошло.

И всё, разговор окончен, стена опустилась.

Я отошла со странным чувством: смесь благодарности и полной прострации. Это было похоже на то, как если бы кто-то нашёл в пустыне идеально отточенный алмаз, поднёс его предполагаемому ювелиру, а тот скривился, словно он сунул ему в лицо дохлую крысу, и пробормотал: «Рад, что понравилось».

Это было не просто странно, а вообще неправильно. Ибо любой, создающий нечто столь безупречное, испытал бы, не знаю, хотя бы тень удовлетворения, а здесь что? Это странная гримаса раздражения, почти отвращения.

Класс собирал рассыпавшиеся фишки от «Бинго», в неё мы играли на первой паре.

Я подняла зелёный прозрачный кружочек около своей ноги, вернулась, положила на стол Элен. Она, отвернувшись от меня, раздражённо что-то разбирала в бумагах, отодвигала полки. Степлер упал на пол, она наклонилась, чтобы его поднять, и смахнула рукой лежащие на краю папки с листами. Резко отодвинула стул, начала их собирать.

Что с ней? Так зацепила моя благодарность? Может, она музыкант, который стал лингвистом не по своей воле? Сломался? Закопал талант? А я своим «спасибо» это растормошила?

Но тогда её реакция была бы более личной, тихой болью, ностальгией, направленной внутрь себя.

Элен всё ещё сидела на корточках, собирая бумаги. Пару секунд я боролась с порывом сорваться с места и помочь учителю.

Почему боролась? Знаменитое канадское «Я справлюсь сам».

Это внегендерное ощущение, когда хочешь помочь пожилой женщине на улице, обвешанной сумками, а она шипит в ответ: «Я справляюсь сама, я не нуждаюсь в помощи».

И, рискуя нарваться на что-то похожее, я всё же подобрала с пола листы и пару ручек и тихо положила на стол Элен. Она, казалось, этого даже не заметила.

Я медленно пошла к своей парте, начала собирать вещи, мысли потекли дальше без моего участия.

А что, если это резюме не её инициатива, а какое-то служебное поручение, которое она ненавидит?

Да, это было бы более реалистично.

И возможно, сверху спустили директиву «расширить примеры для редких профессий», и она, скрипя сердцем, отыскала шаблон, адаптировала?

Надо уточнить в других группах, есть ли там что-то похожее ибо эти резюме слишком профессиональные для шаблона. Их мог написать либо гениальный методолог, либо человек, знающий предмет изнутри. А Элен не выглядела ни тем, ни другим, скорее исполнителем, пойманным на месте преступления, которого это преступление бесит.

Не она, вряд ли она.

Тогда кто? Второй наш преподаватель, Аарон? Тоже сомнительно.

Его тема в классе была чтение дорожных карт и составление маршрутов к месту работы, и он постоянно носил тонну разной информации по этим темам. Куда ему ещё резюме музыканта писать?

«Нужно будет завтра уточнить у него на всякий случай» — мелькнула мысль, уже привычно ищущая логичное объяснение.

Я вышла в коридор, неся в себе этот диссонанс, и почти столкнулась с Мариной. Она шагала бодро, с папкой под мышкой.

— Ну как, резюме своё уже нафранцузила? — пошутила она.

— Ага, где там, только смотрела, — ответила я. — А у вас что разбирали? Тоже стандартный набор?

Марина махнула рукой:

— Да всё одинаковое: медсестра, продавец, дальнобойщик, вечная классика.

— И всё? Больше ничего нового не было в папке? Даже резюме юриста? — не удержалась я.

— Ну что ты, Лер, — Марина фыркнула. — С чего бы им напрягаться и что-то новое писать? Эти файлы у них пятилетней давности, все обтрепалось давно.

Мы дошли до развилки коридоров.

— Ладно, пока, завтра увидимся, — кивнула Марина и скрылась за поворотом.

Я стояла посреди шумного потока студентов и мысли в голове выстроились в четкую цепочку.

Резюме музыканта в этой школе — это нонсенс, как русские сани в центре Лондона. Шанс, что они кому-то понадобятся здесь минимальный, а резюме есть, даже в двух проекциях именно в классе у Элен, и больше нигде.

И его точно сделал не Аарон, и почти наверняка, не Элен.

Я не стала думать больше, не хотела.

На улице буйствовала монреальская весна, эта липкая зелень, солнце било в глаза.

А внутри всё звенело, немного от страха, немного от непонятного восторга, что в этой чужой стране появился человек, которому было не все равно.

Даже если я не знаю, почему.

Утро началось с воя пожарной сигнализации, такой душераздирающей, будто сама школа наконец решила дать волю накопленным страданиям.

Элен, не успев даже открыть учебник, буднично сказала:

— В здании задымление, наш класс идёт налево и вниз.

Так началась моя первая канадская эвакуация. Никакой паники, топота, огромный поток людей спокойно тек вниз, как будто все всю жизнь только и делали, что выходили из горящих зданий по понедельникам в девять утра.

Через десять минут вся школьная масса — человек семьсот, не меньше — ровным слоем расположилась на молодой траве вокруг школы, напоминая гигантский ковёр. Наша группа из старого А1 приземлилась полукругом под почти цветущим каштаном, и я с удивлением смотрела на бутоны: вот ещё неделю назад лежал снег, а пару дней по +25, и пожалуйста, весна в самом разгаре. Да уж, стремительно.

Катерина, наш славянский айсберг, сидела, обхватив колени, и мрачно изрекла:

— Ну вот, дождались, моя золотая мечта детства наконец сбылась.

— Какая мечта? — не поняла я.

— Как какая? — она посмотрела на меня с вежливым презрением к моей недогадливости. — Чтоб школа сгорела и нас отпустили с занятий. В Киеве такого бы не случилось, зато в Канаде — пожалуйста, мечты сбываются.

Её похоронный тон для такой формулировки вызвал у нашего маленького круга взрыв хохота. Энергия абсурда пошла по кругу.

— О, у нас в Йоханнесбурге парень, чтоб сорвать контрольную, вызвал духов предков, — ввернула Лора, поправляя пробор. — Устроил костёр прямо в учительском шкафу, представьте? Явились пожарные, а его отправили к шаману на перевоспитание, теперь он сам сангома.

— А это кто? — мрачно спросила Катерина, не отрывая подбородка от колен.

— Типа шаман-профконсультант, — пояснила Лора.

— А, понятно, — отстранённо ответила Катя. — Как наш завуч, только без диплома.

Группа фыркнула.

— А у нас в Каире парень, чтобы не идти на химию, поджёг мусорный бак! — выкрикнула Мена. — Но он был красавчик, с глазами газели! Все знали, но молчали и его даже не выгнали — кто докажет, если все молчат? А потом мы с ним в парке немного «обсудили» ситуацию.

Она многозначительно подмигнула, и наш круг снова закатился.

Я поддалась общему ажиотажу.

— Ну как там пожарная команда вблизи? — сказала я, приглядываясь к дороге. — Может, канадские пожарные не менее… ммм… экстравагантны, чем австралийские с календаря? Можно будет сделать фото?

Моя мысль вызвала новую волну шуточек и Мена тут же решила присоединиться ко мне в надежде на контент.

— А что? Буду звездой в инсте! Моя свекровь обзавидуется!

Но первыми приехали полицейские. Из машины вышли две бравые, серьёзные женщины в идеально сидящей форме, с кобурами на поясе.

— О, — выдохнула Мена. — Посмотри, как им идёт! Может, мне тоже податься в полицию? А что? Столько красивых сильных мужчин рядом, форма какая…

— Мена, там же опасно, ты что? — засмеялась я.

— Да ничего там не опасно! — она махнула рукой. — Наша полиция не имеет права никого задерживать, только снимает котиков с деревьев. Серьёзно, уже два раза такое видела! А это как раз для меня работа, плюс бенефиты…

Её карьерные мечты прервал приезд двух красных машин с длинными лестницами и, следом, аж двух машин скорой помощи.

— Неплохо у них всё организовано, — почти восхищённо подала голос Марина. — И всё за наши налоговые деньги, заметь.

Я усмехнулась ибо сама подумала точно так же.

— И зачем всем сюда приезжать? — махнула рукой Катерина. — Может, кому-то реально плохо, а они все тут прохлаждаются.

Вот она, наша врождённая, славянская практичность. Мы, пережившие всё, знали, как обходиться минимумом и выжимать из него максимум.

Но это канадцы и они могли себе позволить эту роскошь избыточной безопасности, когда на каждый чих приезжает целый парад синих и красных машин, просто на всякий случай, потому что могут.

Мена и я выскочили на тротуар. Я фотографировала каждое движение пожарных, а Мена везде влезала в кадр и отчаянно позировала, привлекая внимание, казалось, даже деревьев у дороги.

Пожарные, невозмутимые гиганты в касках, рысью вбежали в здание и растворились там. Я отошла от их машин — память телефона, казалось, вот-вот лопнет от сотен фотографий за эти сорок минут ожидания.

Мена выхватила мой телефон.

— Давай, позируй!

Мой взгляд упал в объектив, и тело мгновенно вспомнило, как у артистки перед софитами. Левая рука легла на бедро, правая описала изысканную дугу над головой, пальцы расслабленно изогнулись. Я прищурилась, губы сами собой сложились в полуулыбку-полупоцелуй.

— Ого! — взвизгнула Мена. — Ты умеешь так?! Давай ещё!

И понеслось. Я сменила позу: мягкий изгиб спины, взгляд исподлобья — нежная томность. Потом поворот плечом к камере, прямой вызов во взгляде — секси. Потом закусила губу, сдвинула брови — кокетливая озабоченность.

А когда пожарные начали подтягиваться к машинам, я встала в классический пинап: рука на капоте, нога чуть выставлена, улыбка на все тридцать два зуба, будто продаю саму идею вечного лета.

Мена щёлкала, захлёбываясь от восторга.

— Эй, да ты ж готова для обложки! — закричала она.

Я только усмехнулась, ловя в объективе своё второе, почти забытое отражение, то, что еще умело жить в кадре.

Пожарные позади уже сматывали шланги, а я ещё на секунду задержалась в этом старом, знакомом образе, прежде чем Мена, визжа от восторга, ускакала за новыми кадрами.

И тут я ощутила чей-то взгляд.

Я повернулась, думая, что Мена уже возвращается, и столкнулась со взглядом Ги.

Он возвышался над толпой студентов, как маяк в море разноцветных курток и взволнованных лиц, и его взгляд, молчаливый и тёплый, встретился с моим. Я будто зачарованная не могла отвести глаз и он тоже не отводил.

В этом взгляде было какое-то восхищённое признание, что ли, словно он все эти сорок минут стоял и смотрел, как я бегаю с телефоном, как смеюсь с Меной, как веду себя как ребёнок, отпущенный на внеплановые каникулы, и этот факт он просто принял без вопросов.

Потом меня толкнула Мена:

— Пошли сфоткаемся с пожарными, я договорилась!

Конечно, мы пошли.

Пожарные ребята оказались просто душками. Они усадили нас в кабину, дали примерить каски, эти тяжёлые, пахнущие дымом и добротной резиной и тоже щёлкали на свои телефоны.

А когда мы вылезли обратно на траву, и пожарные машины, мигая, стали разъезжаться, я оглянулась.

Он стоял там же, но теперь почти у самой двери, прислонившись к косяку, наблюдая, казалось, за всей этой толпой, за общим движением, как настоящий куратор, следящий за порядком.

Между нами, поверх всех этих сотен голов, будто натянулась невидимая лента внимания, такая прямая и прочная.

В мне вдруг стало невероятно легко. Я поймала себя на широкой, глупой улыбке, той самой, что была у меня в кабине пожарной машины, и подняла на него взгляд.

Ого, надо же, а? Его губы тоже медленно, почти неохотно разъехались в ответ в простой улыбке, дальше он поднял руку и мягко помахал мне, прямо как другу, с которым ненадолго разъединили в толпе и они вот только что нашли друг друга глазами вроде «а, вот ты где».

И кивнул потом один раз, глядя на меня. А я что? Тоже помахала в ответ.

Ну что же, прекрасное утро оказалось. Прекрасное настроение, и никакого анализа, никаких «почему» и «зачем». Просто пошла за волной.

За этой роскошной, щедрой волной, которая сегодня называлась «пожарная тревога», а на деле оказалась просто редким, бесценным временем, когда можно ничего не спрашивать и ничего не отвечать.

А можно просто улыбаться в весеннее небо, с этим лёгким, сладковатым запахом гари, смешанным с ароматом первой травы, и зная, что твою улыбку кто-то видит и разделяет.

Мы вернулись в класс. Элен, как ни в чём не бывало, продолжила объяснять времена глаголов.

Но я уже не слушала.

Я сидела и чувствовала на своей спине тёплую ладонь того взгляда, и впервые за долгое время школа не казалась чужой и холодной.

Она на мгновение показалась своей.

Три следующих дня тянулись со скоростью гусеницы.

После перерыва, на третьей паре, мы ждали Элен, и Мена, эта наша щедрая египетская душа, принесла с собой два стаканчика кофе и два пирожных. Кофе поставила на свою половину стола, выпечку отдала Киранжит, та вечно не успевала поесть, а другой стаканчик и пирожное оставила на учительском столе.

Но вместо Элен в класс зашёл Аарон. Он бодро подошёл к столу и увидел на учительском столе чужой кофе и сладкий квадратик и его брови странно поползли вверх. Мена со своего места окликнула его и приветливо помахала рукой:

— Месье Аарон, это вам от нас, хорошего дня!

Аарон молча посмотрел на неё и тут же наклеил эту пустую гримасу улыбки, что-то там пробормотал, кажется «спасибо». А потом он аккуратно, кончиками пальцев, будто это биологическая опасность, отодвинул стаканчик к краю стола, потом, даже не прикасаясь пальцами к пирожному, книжкой сдвинул и его.

И все это в полном молчании.

..Урок шёл очень медленно. Первые двадцать минут мы ещё пытались участвовать, пару раз спрашивали, но Аарон отвечал односложно и жёстко вёл свою линию. И он не придумал ничего более увлекательного, чем писать на доске таблицы и рассказывать про канадские зарплаты.

Уже каждый в классе по паре раз отлучился «помыть руки», конечно, не все вместе. Молча делились в чате материалами к экзамену.

Мена с тоской наклонилась ко мне, зашуршала в ухо:

— Его явно натренировали с последнего раза, чтобы он давил нас этими схемами. Первые уроки он ещё старался, помнишь? А это… Лекция по этике в Каире, и то интереснее.

Аарон, казалось, даже не замечал эти тоскливые взгляды. Его собственные глаза прикрылись на мгновение. Этот глубокий, неслышный вдох. Как будто собирался с силами.

— …так что даже минимальная зарплата в Канаде позволяет покрывать базовые потребности.

Общий чат «A2-2»:

Мена: Всё… я больше не могу, расплачусь, в какой великой стране я живу!!

Лора: Минималка? Это что, план по выживанию?

Катерина: Мужа уволили через 2,5 месяца испытательного, и прислали смс, что не подошел.

Мена: @Катя, классика. 1 438 778 6592 — номер моего адвоката, Тарек.

Аарон, тем временем, заложив руки за спину, говорил что-то про гарантированные социальные нормы. Голос звучал пафосно и так… немного патриотично.

— …и, конечно, оплачиваемый отпуск, минимум десять рабочих дней, это основа. Плюс личные дни, четыре в год, можно истратить на врачей либо на семейные обстоятельства.

Он сделал паузу у окна, глянул на свой конспект, будто проверяя цифры.

Мой телефон на столе начал выдавать сообщения один за одним, вибрируя не переставая, пришлось переложить его на колени.

Шарлин: Две недели отпуска у нас на Ямайке вообще ни о чем.

Мария: Ага, у нас в Мексике 6 недель оплачиваемого отпуска после года работы.

Катерина: Спросить, почему в Канаде такие долгие очереди в сады?

Мена: ДА! СПРОСИ!

Я почему-то некстати вспомнила реакцию Аарона на кофе и быстро написала:

Валерия: Не надо, он уже из-за твоего кофе дёргается, пожалуется потом на харассмент.

Мена: ВСЁ САМА СПРОШУ. МНЕ НУЖНО.

Валерия: Мена, нет, он сбежит.

Алекс: Давайте не будем его трогать, он же новенький, нервничает. Потерпим уже, тема для экзамена важная.

Аарон стоит около доски, обводит глазами класс:

— Вопросы есть?

Лора поднимает руку, не вставая:

— Месье Аарон, да, есть, а куда обращаться, если ребёнок две недели пропустил сад, болел, чтобы вернули хоть 400 долларов? Может, вы знаете?

Аарон скривился так, будто его спустили с неба на землю.

— Я не занимаюсь этим, обратитесь в администрацию садика. Ещё вопросы есть?

Мёртвая тишина, все кивают, и кажется, что остановилось само время. Монотонность этого пустого пафоса накрывала как тяжёлое мокрое одеяло и тут же сильно захотелось спать. Чат тоже замолк. Класс медленно впадал в какую-то гипнотическую прострацию.

А мои пальцы сами начинали играть фантазию-экспромт Шопена двумя руками прямо на столе, тихо, без стука. Спасительное упражнение от любой скуки, усвоенное ещё с музыкальной школы.

Тем временем Аарон вещал:

— И что особенно важно, в Канаде у родителей есть право на оплачиваемый декретный отпуск, а это целый год с оплатой вполовину от средней зарплаты и даже сохраняется рабочее место.

На коленях снова завибрировал телефон.

Мена: ОЙ ВСЁ. КАКАЯ ЩЕДРОСТЬ! У МЕНЯ В КАИРЕ БЫЛО ДВА ГОДА! 80 % ОПЛАТЫ!!

Я отрываюсь от своего Шопена, пишу:

Валерия: В Беларуси три, и оплачивают больничный по уходу за ребёнком до 14 лет.

Катерина: В Украине тоже три и больничный. Может, просветить его?

Лора: Девочки, успокойтесь, нам ещё здесь учиться. Не ломать же картину мира человеку на первом месяце работы.

Мена: НЕ МОГУ! ЕСЛИ ОН ЕЩЁ РАЗ СКАЖЕТ «ПЕРЕДОВАЯ СТРАНА», Я НЕ ВЫДЕРЖУ!

Мария: У нас в Мексике полгода, но можно продлить, и все родственники помогают.

Киранжит: В Пунджабе тоже, с оплатой 100 %, а не как здесь.

В этот момент Аарон, довольный полной тишиной, обводит класс долгим взглядом:

— Это и есть прогресс, когда общество заботится о семье, но, к сожалению, не во всех регионах мира так защищают семью, а жаль.

Он делает многозначительную паузу, полную жалости к «тем самым» регионам.

— И наша последняя тема на сегодня — планирование семейного бюджета.

В чате мгновенный взрыв, гудящий протест вырвался на экраны: гифка Шарлин с закатывающим глаза ямайским танцором, женщина с косой от Катерины, а Мария прислала мужчину в сомбреро, душащего самого себя. Это длилось три секунды, просто хор ярости и абсурда.

И отдельной строкой, перекрывая мемы:

Мена: ВСЁ. Я ПРОСТО СПРОШУ.

Она подняла руку с видом человека, который вот-вот совершит акт милосердия, прервав эту пытку.

— Месье Аарон, а если это реальная семья, например, ваша? У вас такие же проценты для бюджета? — спросила она с деловой простотой.

Аарон, не отрываясь от доски:

— Это общие принципы, Мена, мы не идём в личное.

Но Мену уже не остановить:

— Но как я пойму принципы, если не вижу, как они работают у реальных людей? Вы же канадец, объясните на себе. Ну, хотя бы: вы тратите на аренду больше, чем на еду?

В классе пробежал одобрительный шорох, вопрос был явно рискованный, и это была отчаянная попытка вдохнуть жизнь в скучный урок. Но Аарон — канадец, и вопрос Мены был для него как вторжение в его святая святых: личные финансы.

Аарон всё ещё сдерживался:

— Ваш вопрос не имеет отношения к теме, это личное.

— Почему это личное? — не унималась Мена. — Если мы говорим о бюджете, то говорим о деньгах, а деньги у всех или вы хотите, чтобы мы просто читали учебник без примеров?

Кто-то сзади фыркнул, кажется, Катерина, и тут же начала удушливо кашлять.

Аарон как-то сильно покраснел. Он явно видел в Мене нарушителя спокойствия, который сначала оставил на столе подозрительный кофе с пирожным, а теперь при всех пытается залезть к нему в карман.

— Мена, достаточно вопросов, займите, пожалуйста, своё место, — резко отрезал он.

Но Мена уже вошла в раж. Она даже бровью не повела, что бы сесть, более того, вышла на центр класса, и повернулась к нам:

— Ребята, а вам интересно? Обсудим бюджет на живых примерах? Можно на моём, я не считаю это личным! Кому интересно — поднимите руки!

Я не выдержав, первая медленно подняла руку. Взгляд Аарона упёрся в меня.

— Валерия?… Вам… музыканту… это интересно? — произнёс он медленно.

Он знал, конечно, знал из моего дела. Мол, строй свои воздушные замки, играй на пианино и не лезь в это. Я не опустила руку и посмотрела ему прямо в глаза, спокойно, почти безразлично:

— Да, месье Аарон, это практично и может помочь всем нам.

Его взгляд медленно переместился влево. Это Лора, всегда любопытная, подняла руку следом, потом парень с последней парты, ненавидевший таблицы лютой ненавистью. Катерина, Мария, Шарлин, Киранжит и нас трое. Семь рук, семь тихих бунтов.

Аарон скривил губы и повернулся к Мене:

— Видите? Это меньшинство, несколько человек.

В глазах у Мены вспыхнул странный блеск:

— Семь человек да, но это тоже люди, верно? Или здесь голосуют по принципу «кто в большинстве, тот и прав»?

Открытый мятеж, просто бунт. Авторитет Аарона безнадёжно разрушался, и его бесило это, бесило до дрожи. Раздался его свистящий шёпот:

— Это не большинство, это урок, и я здесь, чтобы профессионально учить вас, а не устраивать… — он явно искал слово, убийственное, хлёсткое, и нашёл самое дурацкое, — …восточный базар!

Последняя фраза была уже почти криком и я невольно вздрогнула.

Слово «базар» повисло в воздухе тяжело и некрасиво, как культурная пощёчина. Всё оживление Мены, весь азарт охотника мгновенно сдулись.

— А… вот оно что, — сказала она тихо, так тихо, что все замерли.

Она медленно повернулась к Аарону:

— То есть мои вопросы, эти семь человек, которые подняли руки — это восточный базар? Полтора часа лекции про великую Канаду, эти таблицы, где мы их применим? И почему моя попытка спросить — это восточный базар, а ваша лекция — это профессионализм?

Аарон, бледный, прошипел сквозь зубы:

— Я повторяю, семь человек — это меньшинство. Я здесь учитель, а ваши личные вопросы мы обсудим после урока. Все, тема закрыта. Класс, — он резко повернулся к доске, — откройте учебники на странице сорок два.

В классе была гробовая тишина, никто даже не шелохнулся и следующие слова Мены прозвучали в ней как приговор.

— Я поняла, значит, мой вопрос про практику бюджета — это личное, «восточный базар». Хорошо, больше вопросов не будет.

Она прошла к нашей парте, села и уперлась взглядом прямо в него, таким ледяным, спокойным, тотальным взглядом. Аарон отвернулся и продолжал, как будто ничего не было:

— Упражнение 2.1. Просмотрите глазами пару минут, потом послушаем…

Урок потёк дальше и казалось, ничего и не случилось, но по тому, как скрипел маркер под пальцами учителя, было ясно, что он это так не оставит.

Взгляд Аарона скользнул по Мене, сделал пометку в классном журнале; потом по мне — и снова запись, и дальше по классу. Молнии параллельных взглядов и его писанины уже вырывались сполохами.

Ясно, либо сегодня, либо завтра мы увидим грозу.

Чат снова ожил:

Алекс: Мена, это было слишком, теперь у всех будут проблемы.

Катерина: Он назвал нас базаром, Алекс. При чём тут вообще базар?

Имран: Я согласен с Алексом, у меня виза зависит от аттестата из этой школы, лучше бы потерпеть.

Лора: Вот сам терпи и учись, а нам надо думать, как дальше.

Я уже ощущала это напряжение, эти разряды энергии. Нет, нельзя терпеть, дальше будет только хуже.

Валерия: Могут вызвать. Тогда будем говорить как есть, и надо всем вместе.

Алекс: Я в этом не участвую.

Катерина: Напишем заявление, давно уже хотели.

Мена: НИЧЕГО ОНИ НЕ СДЕЛАЮТ!! МЫ СПРАШИВАЛИ ПРО БЮДЖЕТ И ВСЁ!!! @Алекс — НЕ БОЙСЯ!!

А в чате уже мигал новый мем от Шарлин: гифка, где шторм сметает скучный блёклый картонный домик.

Что же, пусть вызывают, хоть выскажемся. Все лучше, чем тупо скучать, бояться и терпеть.

Вчера после урока мы договорились держаться фактов: непродуктивные уроки, вопросы без ответов, уважение к культурам — этого достаточно, не будем углубляться.

А с утра нас начали вызывать.

Преподаватель Элен тихо подошла к мексиканке Марии и сказала, что Ги ждёт её в кабинете. Мария сделала круглые глаза, вроде как «ну вот, началось», а Мена тут же показала ей кулак и два пальца как победа и мексиканка ушла.

Потом вызвали Киранжит. Они с Марией вернулись вместе, задумчивые, какие-то успокоенные, будто их угостили конфетками и погладили по голове.

Поочередно вышли Катерина и Лора, каждая отдельно. Вот же дела.

Первой вернулась Лора: она была немного взвинчена, и было ясно, что-то там ей всё-таки сказали. Наклонилась над своей тетрадкой, строчила что-то яростно.

А Катерина, как только вернулась, тут же написала в чат: «Всё ок, не вычитывали, Ги сказал, что пообщается с учителем, и вроде как Аарон новичок, будьте снисходительны».

Пошла Шарлин.

Я уже была как на иголках. Моей вины не было, но вот это самое ощущение, как перед выступлением, что следующим человеком вызовут меня, давало странный адреналин.

Ну логично же?

Логично. Сначала слабые, потом сильные, в конце лидеры. Я не была лидером, но моя рука, поднятая первой после Мены, скорее всего, сделала меня замом.

Шарлин вернулась почему-то весёлая, показала всем два больших пальца вверх, плюхнулась на место и захрустела яблоком. Хруст был слышен даже мне, как интересно.

Моя очередь?

Нет, вызвали китайца. Странно, зачем его? Разве он вообще в чем-то участвовал?

Я мельком посмотрела на Мену — она сидела абсолютно спокойная, собранная, что-то писала в тетради и так напоминала мне спортсмена перед выступлением, что я не сдержалась и сказала ей об этом.

Мена посмотрела на меня и рассмеялась:

— Так я же мастер спорта по плаванию, Вал… У меня есть медали за выигранные международные конкурсы.

Что? Я открыла рот.

— Мена, с медалями и званием мастера спорта по плаванию ты сидишь дома с двумя детьми?!

Мена рассмеялась в голос. Элен посмотрела на нас, и Мена быстро наклонилась ко мне, шепча прямо в ухо:

— Я не могу найти здесь работу, понимаешь? Брали тренером для беременных на пару часов в неделю, так мои дети болеют, а сидеть с ними некому. Да ладно, муж доволен, свекровь тоже, а мне хоть стреляйся уже.

Элен уже в упор прожигала нас взглядом.

Мы с Меной переглянулись молча, и она бросила:

— Потом договорим.

За дверь вышел Алекс, быстро вернулся, что-то шепнул испанцам. Вот те раз, их же даже в чате не было.

Ну всё, из нашей группы остались трое невызванных — Имран, Мена и я, значит, сейчас пойдёт Имран.

Да, он медленно поднялся, открыл дверь и вышел.

Меня охватил мандраж, тот самый, который даёт возможность играть ярко, я прямо ощущала себя полностью собранной. Какая разница уже, все выскажу раз и навсегда, ничего они не сделают.

Как-то быстро вернулся Имран, и тут же следом зашли испанцы.

Ну всё, давай же, вызови меня.

Позвали Мену. Она тоже удивилась, видимо, считала по той же схеме, но холодно встала, тихо отставила стул и вышла. Её не было минут пятнадцать. Мы уже разобрали последнюю тему с Элен, поиграли в «вопросы-ответы», проверили домашнее задание. Оставалось минут десять до конца урока.

Мена вернулась загадочная. Вид был такой, будто она побывала у иллюзиониста и не поняла, кончилось представление или нет. Ни с кем не общаясь, она молча села, и начала писать в тетради, в чате ничего.

Я не выдержала и зашептала ей в ухо:

— Ну что?

Она выставила большой палец вверх, потом им же ткнула в красивый квадратик картона под ее рукой.

— Всё ок. Мне дали 2 билета для меня и тебя на концерт классической музыки. Концерт завтра, в субботу, в девять вечера и там твой русский композитор… Чаковски, кажется? Я не знаю его.

— Что?! Чайковский? Какие билеты вообще? Кто дал?

Мена повернулась ко мне прямо:

— Ги дал и сказал, чтобы наша энергия получила выход и мы наслаждались возможностями Канады. И еще продолжали хорошо учиться, плюс показывать пример остальным.

Абсурд полный, я не понимала ничего.

— Почему дал? Почему тебе? Зачем вообще?! И что, обязательно идти?

Мена философски посмотрела на меня и говорит:

— Пошли, сходим, полтыщи баксов оба билета стоят. Еще, кстати, Ги сказал, что учитель новенький, могут быть шероховатости, и мы должны это понимать, он проведёт с ним тренинги.

На нас уже косился весь класс: на Мену, ибо ждали от неё ответа, и на меня, ибо моё лицо выдавало максимум идиотизма.

Мена, не дожидаясь от меня ответа, молча разорвала большой квадрат пополам по штрих-пунктиру, один билет протянула мне, второй засунула в кошелёк. Показала пальцем перед губами: «Тише», — и зарылась в книжку.

Урок с Элен продолжался и я физически не смогла больше спросить. Мена больше не заходила в чат и ушла сразу же после урока, младшая дочь приболела.

А меня так и не вызвали.

Половинка билета сверкала тиснением. Настоящего, глянцевого. «Orchestre Symphonique de Montréal. Tchaikovsky. Salle Wilfrid-Pelletier. Samedi, 21h».

Я ушла сразу после урока, не хотела этих вопросов любопытных «Почему только вам дали билеты?», «А тебя не вызвали, странно, правда?». Что на такое ответить?

Я шла по пустому коридору, слушая свои шаги по железным ступенькам.

«Слишком гладко все вышло, так обычно не поступают. Может, здесь так принято, очередной пункт канадской методички: „В случае культурного конфликта перенаправьте энергию в русло высокого искусства“?»

Внутри снова заскребло что-то противное, странное, его невозможно было определить.

В классе назрел бунт. Да, возможно, не до конца справедливый и логичнее было бы дать выговор или защитить. А тут ответом стали два дорогих билета и тренинг для учителя.

«Что он хочет? Благодарность? Покорность? Чтобы мы пришли и сказали: „О, спасибо, теперь мы поняли, какая здесь высокая культура, простите за наше невежество“? Или просто выводит нас из игры, отвлекает красивой погремушкой, чтобы мы вообще забыли, о чём спорили?»

«Ладно, — подумалось уже на крыльце. — Пойду уже, какая разница, давно хотела отвлечься, как-никак первый выход за шесть лет в Канаде. Платье концертное есть, в конце концов, это Чайковский, мой, родной, и неважно, кем он подарен.»

Голос здравого смысла, ага.

Но был другой голос, нервный, громкий, он продолжал выдавать вопросы, как стук сломанного метронома.

«И почему он не вызвал меня? Всех же спросил, даже этого Имрана, который отсиживался, и Алекса, который был против. А меня нет, что, снова эта поганая избранность? Или меня ждёт что-то другое, похуже?

И Чайковский, ну откуда у него так удачно оказались билеты на Чайковского? Это не футбол, их не купишь за час у спекулянта, а он их явно купил, когда? Вчера вечером? Куратор школы бегает за билетами для бунтующих студенток. Идиотизм».

Вдали показался автобус и я сразу ускорилась, ибо здесь водители практически никогда не ждут опоздавших, спокойно закрывают двери прямо перед носом. Просочилась внутрь и замерла на ступеньках, глядя на медленно проплывающие деревья за окном.

«А может, это вообще не подарок, а пропуск? На следующую лекцию о великой канадской культуре, уже в антракте, за бокалом вина, при личной аудиенции?..

Сомнительно как — то, явно были бы намёки, случайные прикосновения, но ведь ничего не было.

Я уже знала, что завтра пойду. И ещё знала, что никогда не разгадаю ни одного из этих «почему», уже просто не было смысла.

А за окном медленно проплывала монреальская весна. Здесь она начиналась в апреле и заканчивалась в июне, такая странная весна-лето.

Как, впрочем, и этот золотой билетный ободок.

Суббота началась вполне обычно: Софи пришла на кухню в пижаме и забралась ко мне на колени.

— Мама, можно тебя обнять?

Все в ее стиле, но сегодня она добавила:

— У меня что-то скребёт внутри горла.

Я посмотрела — горло немного красное, пощупала лоб — тёплый, но не горячий. Ну что делать, обняла её, мы покачались вместе.

— Лапочка, немного там красное, давай сделаю тебе травяной чай с мёдом? Хочешь?

Она кивнула.

Дети вечно болеют по выходным, закон подлости, ровно такой же, как и тот, что моему мужу Георгию именно сегодня назначили дату сдачи его проекта. Аврал, и когда он приедет — неизвестно. Конечно, стандартно.

К обеду Софи стала вялая. Смотрела мультики и кашляла как-то странно, с переливами, и каждый раз всё более лающе. Я просила её полоскать горло, брызгала спреем и каждые два часа ставила градусник: 37.5, 37.9, 38.4.

Дома никого не было ибо Марк ещё с пятницы уехал с друзьями и их родителями в шале — горное озеро, ёлки, барбекю. Кажется, в его возрасте пятнадцать неполных лет у меня из этого разнообразия были только ёлки.

Старший Ваня уже часа три как ушёл готовиться в библиотеку. Сказал: буду сидеть до закрытия, много проектов и доклад про вымирание коал. Зачем канадцу писать доклад о вымирании коал я так и не поняла, но надо, так надо.

А Софи продолжала кашлять, и в какой-то момент она просто выдохнула из себя весь воздух. Начала трясти головой, но вдоха больше не было. Я сорвалась с места, подлетела к ней — ее глаза стали огромные, она судорожно пыталась сделать вдох, но никак. Я хлопала ее по спине, трясла, дула в лицо, вообще не понимая, что с ней? Подавилась? Что — то вдохнула не то? Я быстро повернула ее спиной к себе и двумя кулаками надавила ей под ребра. Софи дернулась, резко вдохнула и тут же расплакалась, явно испугавшись моих тычков.

Да что же это такое сегодня?!

В четыре часа позвонила Мена.

— Вал, я только из Оттавы выезжаю! — её голос был весёлым и запыхавшимся одновременно. — Интервью прошло отлично, но тут такие пробки — жесть. Извини, в девять я физически не буду в Монреале, не получится. Езжай сама, потом расскажешь, как там всё.

Конечно, именно так всё и должно быть.

Я посмотрела на дочь, которая вовсю капризничала у телевизора, и выдохнула:

— Да ладно… У меня тут тоже…

— Как всегда, сейчас сдохнет телефон, — пробормотала Мена и ее речь ускорилась — Ты иди, хоть кто-то должен этот подарок использовать, а то…

Дальше я услышала пустоту.

Я нажала на кнопку отбоя и подумала: интересно, кто из нас двоих сейчас в большем тупике?

В половине пятого я позвонила по 811 телефонному доктору. Женский голос на том конце попросила поднести телефон к ребёнку.

Она секунд десять слушала кашель, не больше.

— Это звучит как коклюш, — сказала она ровно. — Считайте время, пока она не дышит и когда будет больше пяти секунд — езжайте в клинику, но не в общую больницу, чтобы не заражать других. Найдите клинику с педиатром.

К шести вечера температура была уже 39.1.

Я носила ей пить, смачивала салфетки и надеялась на чудо. Какое? Не знаю, может, что кашель кончится, или Ваня вернётся раньше и посидит с сестрой, да что угодно.

Но нет.

Кашель стал лающим, приступообразным. Софи сидела на кровати, красная, мокрая, с широко открытыми глазами, и снова не могла вдохнуть. Я держала её за руку и считала секунды между приступами. 2–3 — 5, а потом через короткое время сразу 9

Нет, больше ждать нельзя, чуда не произойдёт.

19:45.

В прихожей на столе лежал билет, этот тупой золотой ободок, глянцевая бумага. «Orchestre Symphonique de Montréal. Tchaikovsky. Salle Wilfrid-Pelletier. Samedi, 21h.»

Я сунула его в карман куртки. Зачем? Не знаю. Доказательство, что я вообще собиралась куда-то идти в этой жизни и одновременно, самая бесполезная вещь на свете.

За время поездки паузы между вдохами увеличились до 12 секунд, и в последний раз её губы стали синюшные, вокруг рта медленно образовывалась эта сизая маска… Проклятые дороги! Хоть бы кто залатал их, наконец!

Именно последняя внезапная дыра на дороге спровоцировала приступ этого выворачивающего кашля.

Объезд.

Оранжевые конусы и ромбовидные знаки, перекрывающие дорогу, уже стали частью ландшафта Монреаля. В любую пору года этот вечный ремонт дорог, соль и снег — два ингредиента для превращения асфальта в дырявое решето.

Софи снова захрипела, надо быстрее. Я свернула на боковую дорогу и резко нажала на тормоз, увидев очередной знак «Объезд». И здесь тоже самое, но хоть пробка поменьше, поэтому пристроились сбоку.

Машина двигалась медленно. Я одной рукой совала Софи термокружку с чабрецом, а второй не отпускала руль ни на минуту и молила Бога, чтобы мы только успели.

Мы прибыли в клинику в 21:03. Именно сейчас я должна была быть в блестящем чёрном платье с открытыми плечами в Bell Opera и смотреть, как оркестр настраивает инструменты.

В холле все стулья были заняты. Какой-то мужчина читал прямо на полу на расстеленной куртке, две молодые мамы с грудничками тоже пристроились там же, а сверху, на экране в полстены гремел японский мультик с французскими субтитрами и кошмарной озвучкой. Кто-то надсадно кашлял, дети ревели. Мы сели на пол в самом углу, подальше от всех, чтобы «никого не заражать».

Через десять минут медсестра вызвала нас.

Измерила температуру, засунув градусник в ухо Софи и как-то очень быстро вытащила, даже не дождавшись пиликания термометра — 39.7. Потом она послушала кашель, молча выдала мензурку с тайленолом — этим универсальным лекарство от всех канадских болезней, вроде парацетамола и сказала ждать. Есть, мол, более срочные пациенты, которым ещё хуже.

Я молча пошла обратно, ведя за руку синюшную Софи. Картина «Как умирают в канадской клинике» сама просилась на холст. Ладно, ждём, чего уж там.

Электронный таймер сверху показывал время ожидания: 3 часа 26 минут, и минуты постоянно увеличивались.

Нас вызвали часа через два, даже раньше времени, видимо, кашель всё же убедил их в срочности. Дочь посадили на кушетку, дали ингаляцию, а она, подышав минут пять, тут же уснула, уткнувшись носом мне в бок.

А я сидела и смотрела на часы. 23:34. Концерт давно окончился, оркестр уже отыграл два отделения, красный занавес тяжело опустился на сцену.

Нащупала в кармане билет, тёплый от тела.

«Интересно, на каком месте мы должны были сидеть? Наверное, хорошие места, Ги не стал бы давать плохие».

Я посмотрела на спящую дочь, потом на капельницу, которая тихо капала рядом.

И поняла одну простую вещь. Жизнь не спрашивает твои планы на вечер, она просто приходит — с температурой под сорок, с лающим кашлем, с субботним вечером, который ты должна была провести в лучшем платье, а проводишь в пластиковом кресле клиники.

В 00:12 нам сказали, что можно ехать домой. Ингаляции при приступах, пить тайленол и через три недели — на приём. Что?! Я даже переспросила:

— Через три недели? Не завтра?

— Коклюш лечится три недели. В клинике мест нет, лечитесь дома, но если станет хуже — приходите по общей очереди.

Нет уж. Спасибо бесплатной канадской медицине, светоче для других стран, как сказал бы Аарон.

Мы как-нибудь сами уже.

Я с тоской вспомнила родную Беларусь, страну под всеми возможными международными санкциями, это тоталитарное государство. Там бы ребёнка с температурой сорок и ночью точно бы оставили в больнице минимум на неделю бесплатно. Да ещё и в отдельном боксе под круглосуточным присмотром врачей с процедурами и трёхразовой едой, а здесь — пожалуйста, ингалятор и домой.

Всем бы такой тоталитаризм. Ну что же, ладно, значит домой.

В понедельник я увидела Ги в столовой. Он стоял один среди толпы, какой-то уставший. Решила поздороваться и сказать «спасибо» за билет.

Заметив меня, он с тем же профессиональным усилием натянул на лицо улыбку и спросил первым.

— Валерия, добрый день. Ну как, тебе понравился концерт?

Его вопрос прозвучал легко, обычный вежливый вопрос обычной ученице. Сейчас объяснять ему про коклюш и Оттаву всё равно, что говорить на стену.

— Нет, — сказала я тихо. — Не понравился.

На его лице отразилось недоумение, скорее, он ожидал «Да, спасибо», а мой ответ не вписывался в его сценарий.

— О… — выдавил он наконец. — Жаль.

И всё.

«Ну, спроси что-нибудь ещё, дай мне понять, что тебе интересно больше, чем такой поверхностный ответ».

Но Ги молчал, глядя куда-то поверх студентов, на входную дверь, никаких больше вопросов. больше не было. Эмоция уровня 1 из 10.

В воздухе повисла неловкость.

Чтобы её развеять, я, сама не зная зачем, спросила о другом, о том, что меня реально волновало.

— Месье Ги, мне сказали, есть разговорный клуб, можно мне туда? Я хотела бы потренироваться перед экзаменом.

Он оживился и снова посмотрел на меня.

— Да, есть, но, к сожалению, он только с уровня B1.

Ага, ясно, канадское «нет», замаскированное под вежливость.

Чтобы не выдать своего разочарования, я улыбнулась и, может, более эмоциональнее, чем нужно было, выпалила:

— Да? А я так хотела попрактиковаться, и вообще, было бы здорово пообщаться там на сложные темы.

И тут произошло странное: Ги отвёл взгляд и начал смотреть по сторонам, словно проверяя, не идёт ли кто — коллега, студент, кто угодно.

Он начал говорить почти не глядя на меня и очень медленно.

— Ну… может быть, не все туда ходят строго по уровню. Вы можете прийти сегодня, в 15:45, я предупрежу преподавателя.

Он произнёс это так нехотя, будто делал что-то запрещённое или его заставляли.

А потом, повернувшись обратно, он уронил на меня взгляд, так тяжело, неспешно, и без этой вечной маски администратора.

Глубокий, серьёзный взгляд, он вязко обволакивал, как местное черничное варенье обволакивает печенье «Орео» и такая странная для Канады человечность, как в тот раз, на пожарной тревог, только глубже.

Я смутилась, запуталась.

— Спасибо… — пролепетала я в полной прострации. — Мне… мне нужно идти.

Он молча кивнул, а я развернулась и почти побежала прочь.

«Что это было? Забота? И почему я так смутилась? Да как же надоело это всё! Одни тупые загадки без ответов.»

Это напрягало, бесило просто, столько всего сложного дома, а тут еще эти странные взгляды учителей. Надо срочно найти что-то понятное, прямо сейчас.

Я подошла к пианино в конце столовой, единственное, что было понятно здесь. Открыла крышку, присмотрелась на марку — «Heintzman», тот самый канадский бренд, как и кафе «Тим Хортон». Я села, не надеясь ни на что, просто, чтобы положить руки на клавиши, чтобы почувствовать хоть какую-то связь с собой прежней. Пусть оно ненастроенное, пусть всё дребезжит, зато моё, родное.

Я нажала первое арпеджио из «Май», «Времена года» Чайковского и вздрогнула.

Звук был чистым, бархатным, идеально струящимся, он переливался во времени, как серебряная нить на солнечном свете. Я играла, не веря своим ушам, и это было чудо.

Этого не может быть, такой чистый звук, они что, перебрали все молоточки? Я остановилась, встала, и заглянула под крышку. Да, каждый молоточек был перетянут заново, все струны идеально вычищены, демпферы работали бесшумно.

Я села на место и забыла про всё: про Ги, про Аарона, про коклюш, про билеты, про этот странный взгляд. Просто играла одно произведение за другим, от Чайковского к Шопену, от лёгких этюдов к мощным пассажам. Музыка лилась сама, сметая накопившуюся горечь, страх, ярость. Я играла все тридцать минут большой перемены. Кое-кто стоял рядом, кто-то хлопал в промежутках, но я ничего не замечала.

Прозвенел звонок.

Я остановилась, положив ладони на тёплое дерево, чувствуя, как вибрация уходит из инструмента в мои пальцы, тело.

Надо оканчивать и уходить, как же не хочется, но пересилила себя. Закрыла крышку, задвинула банкетку под пианино и пошла к выходу.

И в этот момент увидела в дверном проёме Ги. Он стоял и смотрел, внимательно, мягко, не отрываясь и снова непонятно.

Порыв благодарности, дикий и неожиданный к этому странному человеку, сорвал меня с места. Я протискивалась через толпу студентов, спешащих на уроки, летела прямо к нему.

— Месье Ги! — мой голос дрожал от волнения, срывался. — Это пианино… Оно идеально! Все клавиши целые, всё играет! Вы же настроили его, да? Спасибо!

Ги слегка отклонился назад, как бы отстраняясь от этого эмоционального всплеска, а потом медленно кивнул.

— Да, — сказал он просто. — Я вызывал настройщика, он приходил пару недель назад, починил пианино. Рад, что вам понравилось.

И всё.

Не «Я слышал, как вы играли, это было прекрасно», и не «Я знал, что вы музыкант и вам будет приятно». Даже не «Играйте в своё удовольствие».

Просто факт, распоряжение выполнено с проставленной галочкой. Мой порыв рассыпался в прах.

Странный человек, странная школа, идиотизм всё это, но пианино было прекрасным.

Мы стояли около двери, там почему-то образовался затор. Какая-то славянская девушка с длинной русой косой внезапно подскочила к Ги и схватила его за рукав.

Ага, явно кто-то из наших, еще непросвещенных про запрет тактильных контактов.

Она начала говорить что-то восторженное, красивое про разговорный клуб, как это здорово снова учиться у Ги. Ее эмоции чистой энергией электризовали всех вокруг и на нас уже начинали оглядываться.

Я усмехнулась, ну просто фан-клуб бывших учениц. Сейчас начнутся эти объятия, похлопывания по плечу и бесконечные улыбки, будет неловко среди толпы вокруг.

А Ги? Он аккуратно высвободил рукав и, кивнув так скучающе, что-то сказал ей, кажется, пару общих слов, глядя в другую сторону.

Вот как? Даже не обнял её? Странно, ему же можно, да и девушка была явно искренна в своём порыве.

Мы продолжали стоять около двери, очередь к выходу двигалась медленно. Студентка всё еще щебетала про его методики, а я смотрела на неё, на ее горящие глаза, на восторг, который он даже не заметил.

И вдруг меня накрыло.

Это же я сама, вот же, буквально три минуты назад летела к нему через всю столовую, растрёпанная, счастливая. Ждала хоть человеческой улыбки, а получила этот сухой отчёт.

Я молча кивнула Ги и, оторвавшись от ее искрящейся, не замечающей ничего благодарности, свернула в женский туалет. Ладно. Она разберется сама, адаптируется еще к канадской вежливости.

А у меня теперь есть пианино, целая школа для публики и тридцать минут в день, когда я ничего не должна объяснять.

Ну здорово же, а?

Устный экзамен у Элен прошёл отлично, если не считать, что я поздоровалась с ней на английском.

Я только что закончила говорить по телефону с будущим работодателем из Дубая, британская школа искала учителя музыки.

Восемь утра в Канаде означало три часа дня в Дубае, и мы, проговорив двадцать пять минут вместо пятнадцати, закончили всё довольно бодро. Я закрыла ноут, выскочила из пустой аудитории и понеслась к кабинету Элен.

Экзамен начинался в 8:30.

Мой мозг завис на пару секунд в режиме «деловые переговоры», и стандартное «Bonjour, madame» вылетело в форме «Hello, how are you today?»

Элен молча кивнула, будто приняла к сведению моё предательство, но потом всё пошло как по маслу, и я ожидала не меньше восьмидесяти баллов. Хотя сами баллы уже не имели ровно никакого значения, просто очередные цифры для школы.

Всю прошлую неделю до этого экзамена я пропадала в городской библиотеке «L'Octogone».

Мы, осколки группы А2, собирались там, как партизаны в тылу врага. Вытаскивали карточки, разыгрывали диалоги: то продавец-покупатель, то банковский клерк-клиент, то соискатель-работодатель.

Наши реплики, вымученные и деревянные, требовали простора. Мы плавно перетекали с этажа на этаж: то на открытую площадку на крыше с её полулежачими креслами, то на балкон с гамаками, в которых норовили заснуть кто-нибудь из уставших, то в ледяные индивидуальные залы-аквариумы.

Мы все таскали с собой обеды в специальных ланч-боксах, этих квадратных трёхуровневых термоконтейнерах, похожих на дипломаты для шпионов. Потом, выжатые как лимоны, расходились по домам, и для меня эта учеба была просто спасением от домашней рутины.

А домашняя рутина была вот такой: муж постоянно мотался в командировках, приезжал то поздно ночью, то под утро, усталый, измождённый, и падал спать, даже не раздеваясь.

Старший сын, Ваня, начисто отказался учиться, свято веря, что природная смекалка сдаст экзамены в колледже за него. Он врос в диван, уткнувшись в телеграм, что-то яростно печатая, живя какой-то второй, невидимой нам жизнью.

Морализаторствовать уже не было сил.

Ладно, пусть не сдаст, потом пойдет работать и на своей шкуре ощутит, что лучше: грызть гранит науки или разгружать фуры в тридцатиградусную жару.

Марку, среднему сыну, до окончания школы оставалось два года. Он вошёл в ту фазу тинейджерства, где стояние перед зеркалом становилось актом жизненной необходимости. Гели, пенки, воски и специальные расчёски для его священной чёлки захватили всю ванную, потеснив даже мои собственные банные принадлежности и многочисленные заколки дочки Софии.

А ей становилось легче. Температура медленно спадала, но кашель — ночной, дневной, этот задыхающийся, сухой лай без вдохов — оставался, от него спасал только ингалятор и время. Мы ездили за продуктами все вместе, таская Софию с её ингалятором везде, как талисман. Доктор сказал, что она уже не заразна, что коклюш — долгая болезнь, но уже можно было идти в люди,

Весна кончилась, и наступил тот самый изматывающий, жаркий июль.

Я не пошла на последний прощальный концерт в школе, хотя наш общий чат разрывался от весёлых, искрящихся фото. Наши девочки блистали в ярких, иногда откровенно дерзких нарядах. Национальные костюмы, вечерние платья, обтягивающие лосины и тот самый «клубный стиль» — всё смешалось в этом интернациональном котле. Атмосфера непривычного для Канады разгульного веселья сочилась из каждой фотографии, необычно и весело.

И снова — не до него.

Кто-то — кажется, Лора — что-то писала про результаты, и она была недовольна своими девяносто шестью процентами, все спрашивала, можно ли посмотреть оригиналы экзаменационных бланков и может, кто-то ещё недоволен?

Я не вдавалась. Зачем? Лето, семья, жара, быт — всё это плотной стеной встало между мной и школой, забивая всё время и эмоции.

В понедельник я вернулась в школу, в новую группу А3-1. Учебники взяла сразу, по накатанной, познакомилась с учителями.

Первая — Рози, канадка лет тридцати, очень объёмная, передвигалась по классу на каталке и почему-то, в ультракороткой розовой юбке. Авторитарная до мурашек. На первом же уроке жёстко пресекла любые вопросы, не входящие в её конспект. Мы только читали вслух, изучали грамматику и уныло смотрели в окно, где июль пёк асфальт.

Вторая — Амбре, тоже пухленькая, но очень непосредственная филиппинка-канадка, она сразу стала глотком воздуха после ледяного молчания Рози.

На перемене ко мне подскочила Лора.

— Я уже всем раздала их результаты, — сказала она, — вот твои.

И сунула мне в руки плотный белый конверт.

Я открыла его прямо в коридоре, прислонившись к стене, пробежалась глазами по цифрам:

Чтение — 88.

Аудирование — 85.

Письмо — 87.

Разговор — 71.

Что?

Эй, разговор — это мой конёк. Я бы ещё поняла семьдесят один за аудирование, канадский французский порой звучал как музыка современного композитора Шёнберга. Но речь? Мою речь, за которую в Дубае уже практически дали работу? Вот это да.

Я не думала, просто развернулась и почти побежала в соседний кабинет, где ещё витала тень нашего А2.

Элен стояла на стуле у стены, вешала новые таблицы с глаголами. Я, запыхавшись, подошла.

— Мадам Элен, я получила результаты экзамена. Объясните, пожалуйста, почему семьдесят один процент по речи? Мне интересно, по остальному — то больше восьмидесяти.

Она резко дёрнулась, плакат с глаголом «avoir» выскользнул у неё из рук, гулко шлёпнулся о пол и покатился под парты. Она спрыгнула со стула, не поднимая его, и разразилась отповедью.

Той самой, классической, когда нужно одним махом приструнить наглого ученика, осмелившегося усомниться в непогрешимости системы.

— Вы меня вообще не понимали! — зашипела она, и её обычно собранное лицо исказила неподдельная злость. — Вы постоянно угадывали, что я говорю! Ваши ответы шаблонные, как будто вы выучили их наизусть! И как вы вообще могли поздороваться со мной на английском? Вы что, забыли элементарное? Это было прекрасно видно, и этого не должно быть на вашем уровне!

Она сделала паузу, её взгляд метнулся к двери, будто проверяя, не слышит ли кто.

— И потом, все эти вопросы от других преподавателей… Я не обязана ни перед кем отчитываться! Будьте довольны этими процентами, я могла поставить и ниже, учитывая всё это ненужное внимание!

Я стояла, опешив. Какая речь… Злая, отчаянная, почти паническая, в этих отрывистых фразах вообще не ощущалось профессиональной критики, а только личная, накопленная за все эти шесть недель обида. Как будто я была не студенткой, а живым олицетворением всего, что её в этой работе бесило.

Я вздохнула и мягко посмотрела на неё, на её трясущиеся от гнева руки.

— Мадам Элен, — сказала я тихо, серьёзно, — я не пришла выяснять отношения. Мне хотелось прояснить подробности, чтобы знать, над чем мне работать. Если бы вы дали рекомендации, как улучшить моё аудирование — вы же сказали, что я вас не понимала — это было бы полезно.

Её лицо мгновенно изменилось. Гнев сдулся, сменившись растерянностью.

— Ах, так вы не пришли выяснять? — она даже выдохнула с облегчением. — Ну… это хорошо. По аудированию попробуйте приложение «Mauril», там канадский французский, вам поможет.

Всё, миссия выполнена, я только молча кивнула и вышла.

В коридоре было тихо и пусто. Я прислонилась к прохладной стене, сжимая в руке конверт, было немного жалко семидесяти одного балла. В конце концов, без разницы, пусть так.

И как-то сразу стало всё равно на эти цифры, на её истерику, на всё.

Я молча пошла на урок. Лето, Софи, пикник в горах — вот что было настоящим.

А эти проценты? Да пусть подавятся.

У меня начался легкий кашель.

Такой легкий, будто внутри бронхов застряло пёрышко и методично, с канадской вежливостью, щекочет мне совесть. Свалила всё на мороженое после похода в горы, думала, пройдёт.

Не прошло.

Зато за первую неделю с Рози мы прекрасно поняли, что нас ждёт следующие пять.

Рози на каталке была шедевром псевдопедагогики, примерно из тех, что применяют в интернатах для особо одарённых. Её перлы уже ходили в народе.

На робкое «А может, разыграем диалог по ролям?» от Киранжит она ответила ледяным: «Роли? Ваша роль — ученик, который молчит и слушает, и мне эта роль нравится. Итак, строка десять, все читаем вслух». Она обвела взглядом класс и добавила «Хором».

А когда Эндрю, мой сосед, заерзал и тихо попросился выйти, она отчеканила, не отрываясь от конспекта: «Ваш мочевой пузырь должен учиться дисциплине так же, как и вы. Урок всего пятьдесят минут, и если вы не научились планировать свои потребности за сорок пять лет жизни, это ваша хроническая проблема. Садитесь, дорогой. Проблема не станет острой за следующие двадцать минут».

Эндрю сел, побледнев, а я мысленно похлопала его по плечу.

Но её апофеозом стала реакция на вопрос тихого вьетнамца Моэма: «Извините, я не совсем понял это правило, можно ещё раз объяснить?..»

Рози медленно подняла на него взгляд, полный неподдельного сожаления к такому падению интеллекта.

— Я объясняю один раз, потому что моё время, в отличие от вашего, ценный и невосполнимый ресурс. Вы должны сделать над собой усилие, чтобы понять, что вам объясняют, а не смотреть в окно и мечтать. Я не объясняю второй раз: или вы понимаете с первого, или идёте на курс ниже.

В классе повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь гулом кондиционера.

Мы поняли одно, так больше нельзя.

Единственное, что можно было вынести с её уроков, — это гениальные объяснения грамматики. Я даже приносила и тайком включала диктофон, чтобы потом дома устроить семейный вечер французского абсурда.

Включила запись как-то за ужином: из динамика полился её жёсткий, бескомпромиссный голос.

«…тема: род существительных, le, la.»

Пауза. Я вспомнила этот взгляд — она смотрела на нас так, будто мы забыли, что четыре плюс четыре — восемь.

«Это не артикли, это приговор. Солнце мужского рода, le, а луна женского, la. Так решила не я, так решил язык, а язык, мои прекрасные студенты, мудрее вас. Если вы скажете «la soleil», вы совершите оскорбление логики, понимаете, да? Вы объявите, что великое светило, планета Солнце — это всего лишь нежное создание в рюшах. Итак, «удача». Кто?»

В записи кто-то скрипнул стулом и выкрикнул: «La chance!»

«Верно, — голос Рози заскрежетал. — Ваша удача от слова «шанс», и она дама. Уважайте дам, начинайте с существительных. Тест завтра, а кто перепутает род, тот будет неделю писать объяснительные, почему стол (la table) вдруг решил стать мужчиной, и поверьте, я соболезную вашей фантазии».

Я выключила запись, наступила тишина. Муж покачал головой и покрутил пальцем у виска, продолжая жевать ростбиф, Ваня фыркнул, а Марк пробормотал:

— Жесть… А что дальше?

— А дальше, Маркуша, она подкатила своё кресло к столу, и мы читали вслух целый час.

..После пары таких дней в коридор на перемене вывалилась почти вся наша группа А3-1. Обменивались впечатлениями. Большинство вердикт вынесли однозначный: катастрофа.

И тут Киранжит, наш тихий стратег, сообщила важное: она выяснила у администрации правило. Можно пропустить четыре дня подряд максимум, а на пятый система автоматически вышвыривает тебя вон, и приходишь только за документами.

Интересная лазейка. Мы тут же, как настоящие конспираторы, решили: будем ходить по пятеро, по графику.

Киранжит сказала, что дома хоть можно спокойно почитать и даже прогнать текст через переводчик, а здесь Рози забирала телефоны на входе, как в тюрьме.

Я мысленно согласилась. Лучше самообразование, чем сидеть как провинившийся дошкольник и хором бубнить текст, как когда-то в старшей группе детского сада в Беларуси.

Из нашей старой банды А2 здесь были только Киранжит да Хорхе, тот самый испанец, который кормил с рук Мену в музее. Остальных разбросали по другим группам, а кто-то, видимо, и вовсе ушёл из школы.

Мена на днях написала в общем чате, что нашла работу в Оттаве инструктором по подводному плаванию и перебирается туда со всей семьёй. «Молодец, Мена!» — подумала я с лёгкой завистью, мои же дубайцы всё молчали.

Пока кто-то расчерчивал в тетрадке дни недели для нашего графика дезертирства, я думала, какой день выбрать.

Надо было попасть на «разговорный клуб». Последний раз его вёл Ги, и мы, разбившись на группы, играли в игру «тридцать секунд о себе» — нужно было выдать максимум уникальной информации. К концу мы уже были космонавтами, переплывавшими Амазонку с канадскими бобрами, это было невероятно смешно и живо.

Мне протянули листок. Я вписала себя в следующий четверг, потом, отсчитав четыре дня, в среду через неделю. Вот так, отлично, одна глобальная проблема решена.

До урока оставалось минут пять, и я решила прошагать их по школе, ибо на улице лило как из ведра. Десять тысяч шагов ещё никто не отменял.

Отправилась в подвал, прошла оба выхода, сделала круг по первому этажу, поднялась по внутренней лестнице на второй, и тут, как всегда не в тему, прозвенел звонок.

Следующей парой была Амбре — наша добрая, непосредственная филиппинка, которая демократично относилась к опозданиям. Можно было не лететь стремглав.

Я неспешно шла по коридору и вдруг среди спешащих студентов увидела Ги. Думая, что он тоже торопится, я просто кивнула и прошла мимо, но тут что-то произошло. Этот человек-гора остановился, обернулся и почти крикнул мне вслед:

— Валери! Ты всегда так игнорируешь учителей?

Я опешила и развернулась на полном ходу. Ги стоял, чуть улыбаясь, ждал, а вокруг сновали запоздавшие студенты.

Я тоже немного улыбнулась.

— О, здравствуйте, месье Ги, я вас не заметила.

Он усмехнулся.

— Ну давайте уже без «месье», мы же не в театре. Давайте как раньше, в нашей группе: просто Ги и просто Валерия, тебе такое подходит?

Ого, просто ого, вот это да.

Я снова улыбнулась, уже искренне.

— Да, отлично подходит, Ги, у тебя всё хорошо?

Он просиял. На его обычно вежливом, дипломатичном лице появилась какая-то мальчишеская улыбка полного довольства, абсолютно не к месту здесь.

И тут его окликнули из кабинета. Он что-то ответил и потом снова повернулся ко мне.

— Надо бежать. Так что здоровайся со своим учителем, хорошо?

— Хорошо, — кивнула я.

Мы разошлись, и я уже спускалась вниз почти бегом, туда, к кабинету Амбре, а на душе было как-то легко. Просто Ги и просто Валерия, все как раньше, по-канадски, без титулов и ненужного напряжения.

И я тоже решила не усложнять, не искать в этом второе дно, намёки или стратегию. Просто переключилась на предстоящий урок, на Амбре и её очередной уморительный рассказ.

А кашель внутри тихонько щекотал, напоминая, что не всё так просто, как кажется.

Но и его я тоже предпочла проигнорировать.

Через четыре дня, в четверг, я снова пришла в школу и попала в самый эпицентр строительного апокалипсиса. Везде стояли леса, часть ресепшена была завешана прозрачной плёнкой, за которой толпились работники в касках, похожие на муравьёв в гигантском террариуме. Я протиснулась между вёдрами краски и тюками с чем-то непонятным в свой класс.

На этот раз наша пятёрка состояла из Эндрю — высокого турка лет сорока пяти, двоих афроамериканок, огромных и фигуристых Эшли и Руми, тихой учительницы математики из Румынии Василики, и меня. Мы рассосались по классу равномерно, как капли жира на сковородке.

Позже пришла пара из Чили, обоим далеко за шестьдесят. Откуда они взялись — непонятно. Может, их направили к нам позже, когда увидели свободные места? Пара сидела как пришибленная, мало реагировала и постоянно что-то роняла на пол.

Мой кашель разыгрался не на шутку. Я даже взяла с собой термокружку с чаем, чтобы успокоить горло, и попросила Рози разрешить мне пить на уроке. Она обычно запрещала любую еду и питьё в аудитории, даже кофе или яблоко, но, видимо, мой натужный кашель утомил даже её.

Плюс этот божественный звук дрели — такое родное эхо из Беларуси, когда какой-нибудь из соседей обязательно начинал летом ремонт, и эти звуки заставляли меня укладывать детей в коляски и идти проводить весь день на улице.

Но здесь уйти было некуда.

Настроение в группе было слегка рассеянное. Даже Рози сегодня сократила количество своих перлов до двух.

Первый раз, когда Эндрю попытался ей пожаловаться, что забывает слова, Рози резко перебила его: «Вы что, думаете, я ваш друг в баре, который станет выслушивать ваши томления? Попробуйте прочитать эти слова больше одного раза, помогает».

И второй раз, когда Василика пыталась сымпровизировать во время монолога. Рози внезапно выдала: «Вы здесь не для того, чтобы выражать себя, не позорьтесь. Научитесь для начала правильно копировать мысли тех, кто выражал себя лучше вас».

А потом пошла марианская впадина чтения вслух. Мы заикались, краснели, везде попадались новые слова, а Рози, с упорством маньяка, повторяла каждое слово только один раз. И всё это — под аккомпанемент разных видов свёрл, моего натужного кашля и постоянных «извините» от чилийской пары.

Кое-как мы дотянули до перерыва.

Я пошла в столовую, чтобы немного проветриться, но наткнулась на гомонящую толпу.

Сегодня в первый раз заработало живое кафе, и казалось, вся школа ринулась туда, образовывая извивающуюся живую ленту.

Я постояла немного — нет, жарко. Эти мельтешащие лица вокруг, слишком много света: солнце уже палило вовсю, а люминесцентные лампы почему-то не отключали.

Я вышла из столовой, привычно подошла к автомату за своим безкофеиновым кофе. Сейчас он ютился в пятачке между лестницей и парой мешков с чем-то пыльным.

По ходу вспомнила, что Ги предлагал материалы к сегодняшнему разговорному клубу. Времени оставалось минут десять, эх, поздно уже, пойду так или зайти к нему?

Сзади послышался шорох, и я молча отошла от автомата, пропуская человека.

Ого, Ги, как же удачно пришёл. Он внимательно посмотрел на меня, остался ли кофе, я кивнула. Он тоже кивнул, отвернулся к автомату и набрал код. Ладно, не буду мешать — я развернулась и пошла обратно в столовую.

Звонок уже прозвенел.

В столовой дрели было слышно гораздо меньше, и я спонтанно решила опоздать к Амбре.

Посидеть в относительной тишине, купить себе салат, чай, пирожное и представить, что я сижу в студенческом кафе академии музыки в Минске.

Краем глаза я увидела, что Ги тоже стал в хвост очереди, после звонка там оставалась пара человек. Улыбчивый афроамериканец с косичками протянул мне поднос, но мест, чтобы сесть, не было. Пришлось тащить его через весь зал на подоконник.

Ги стоял в центре зала и молча пил кофе, один. Я решила, а чего стесняться? Подойду, спрошу про материалы прямо сейчас, я же не ребёнок, чтобы бояться своего же преподавателя, хоть и прошлого, неважно.

До клуба ещё пара часов, отлично, успею всё посмотреть. Уйду с последнего урока с Рози — сегодня уже начитались просто по уши, сяду где-нибудь в парке, вдали от этого кошмарного шума, и поработаю.

Точно, решение созрело. Я взяла поднос и через весь зал пошла к Ги. Его взгляд менялся: из нейтрального стал оценивающим. Подошла, спросила про материалы, а он в ответ достал флешку из кармана.

— Всё там, можете пользоваться, через неделю вернёте.

Протянул и его пальцы задержались на моей ладони на пару секунд дольше, чем нужно. Я взяла флешку одной рукой, другой балансируя с подносом, пошла к своему подоконнику. Потом сообразила: я же не поблагодарила, как-то невежливо вышло, и решила вернуться.

— Спасибо, Ги, это очень помогает. Я верну сегодня, после клуба и …

Я внезапно остановилась, видя его реакцию. Он смотрел на меня абсолютно голодно, так медленно, безраздельно, будто в шумной столовой остался только узкий туннель между его глазами и мной.

Воздух загустел, стал тяжёлым, а он продолжал смотреть, изучая эффект: как краска заливает щёки, как расширяются зрачки, как губы сами собой приоткрываются.

Потом резко посмотрел вбок, оборвав невидимую нить. Уставился куда-то в стену за моим плечом, на голую бетонную поверхность, на которой не было ровно ничего, кроме следа от снятой таблички и сделал большой глоток кофе.

— Не торопись возвращать, — сказал он стене. — Через неделю вполне нормально.

Голос был ровным, административным, но слишком громким и слишком отчётливым для такой простой фразы.

Я даже посмотрела за спину: может, он кого-то увидел? Куда там, пусто, даже мухи нет.

Краем глаза увидела, как дрогнули его пальцы на стаканчике, но он упорно продолжал смотреть в бетон.

«Вот это поворот», — пронеслось у меня в голове. — «Уж чего-чего, но этого…»

На этот раз у меня не было смущения вообще, просто ощущалось, как будто что-то человеческое вырвалось из-под маски бюрократа и тут же спряталось. Надо же. Канадский учитель — и выпустил на волю такое… Смело, даже слишком смело, учитывая их бешеную боязнь сексуального харассмента.

Мои слова полились сами.

— Неделя — это долго, мне незачем, принесу сегодня, если удобно.

Ги медленно развернулся ко мне, поставил стаканчик на стол. Потом покачал головой, его взгляд стал пристальным.

— Не торопись, иначе можно не заметить самого интересного. — Он сделал небольшую паузу, и его голос стал тише. — В работе с материалом важно уловить не только факты, но и контекст.

Я смотрела ему прямо в глаза — в них ворочалось что-то тёмное, глубокое…

«Как море перед штормом», — промелькнуло само в голове. Контекст, разве это про флешку?..

Я не придумала ничего лучше, чем вывалить свои мысли в таком сыром виде.

— О да! Точно! Даже море требует времени для шторма, куда там флешке…

«Боже помилуй, что я несу?…» Рассмеялась, чтобы как-то разбавить ту невыносимую напряжённость, которая уже наэлектризовала пространство.

Ги ничего не ответил. Его взгляд стал ещё более интенсивным, будто он поймал этот нелепый образ — море, шторм — и теперь примерял его на нас. На это молчание в грохоте столовой.

Тишина повисла между нами густая, электрическая, как перед грозой, секунда, две, три. В столовой по-прежнему гремели подносы, гудели голоса, кто-то смеялся за соседним столиком, но этот шум существовал где-то далеко, за плотной стеклянной стеной, отделившей нас от остального мира.

Я слышала только своё сердце: оно глухо билось где-то в горле, и еще его дыхание, такое тихое, слишком ровное. Он не отводил взгляда, все смотрел прямо в глаза, что вообще нонсенс для канадца, они крайне редко смотрят в глаза, чтобы не давить. А он давил, изучал, ждал. Чего?

Разговор явно зашёл в тупик. Надо срочно переводить тему в рабочее русло.

— А можно ли выбрать тему для итогового эссе самой? Это возможно?

И здесь что-то сломалось окончательно.

Ги внезапно замер, будто его током ударило. Его взгляд упал на мои губы, сразу пополз вниз. Скользнул по линии горла, по едва заметной пульсации у основания шеи, и остановился на ключице.

А потом взгляд стал тактильным, казалось, я чувствую его на своей коже, горячим, шершавым.

В нём было столько ненасытного любопытства, что воздух между нами наэлектризовался до предела.

Жар ударил от живота к вискам, я почувствовала, как горят уши, и поняла, что покраснела вся.

И тогда он сделал шаг, небольшой и сметающий последние сантиметры публичного пространства между нами. Теперь я чувствовала тепло его тела, уловила лёгкий, чуть горьковатый запах кожи, смешанный с кофе.

Тело сработало раньше мозга, и я инстинктивно сделала шаг назад. Каблук, этот грёбаный предатель, скользнул по гладкому полу, нога поехала. Я окончательно потеряла равновесие, замахала руками, как взбесившаяся птица, ловя пустоту.

И тут он быстро рванул ко мне, слишком резво для его комплекции, слишком жадно для человека, который просто хочет помочь.

Кофе выплеснулся из стаканчика, коричневая лужа растеклась по полу, а его руки уже зафиксировали меня, довольно жёстко. Одна обхватила талию, вторая предплечье, останавливая падение, прижимая к нему.

На секунду мир замер.

Я чувствовала его пальцы сквозь тонкую ткань майки, сильные, чуть дрожащие. Чувствовала, как он дышит рвано, будто только что пробежал стометровку. Запах кофе и кожи заполнил всё пространство.

Он не отпускал, и через пару секунд я почувствовала, как его пальцы на талии чуть дрогнули, сжались сильнее. Дыхание над моим ухом стало шумным, он втягивал воздух медленно, будто пил что-то пьянящее.

Я замерла, мое тело не слушалось, оно явно хотело, чтобы это длилось вечность.

И тогда он наклонил голову к моей ключице. Его губы не касались кожи, а просто были там, в миллиметре, и его волосы, мягкие, тёмные скользнули где-то около шеи. По позвоночнику мгновенно пробежала дрожь, и одновременно его рука двинулась ниже, чуть-чуть.

Чтобы удержать равновесие?

Я кожей ощущала его горячие пальцы сквозь тонкую ткань летних брюк, уже уверенные, и замерли, предлагая мне решить: отодвинуться или остаться.

..И в этот момент я поняла: ещё миг — и я растворюсь в этом запахе, в этом тепле и перестану быть собой, а стану просто кожей, просто дыханием.

Я выпрямилась резко, дёрнулась, высвобождаясь из его рук.

Ги отпустил мгновенно и сразу отступил на шаг. Посмотрел на лужу кофе, на свои пустые руки, и потом на меня. Его глаза были странными, растерянными, и там на мгновение, мелькнуло что-то похожее на ужас.

Он быстро огляделся на столовую, на людей, на хаос вокруг, и с каждым движением его взгляд становился всё более отстранённым. Будто он уходил куда-то внутрь себя, туда, где нет места ни дрожащим пальцам, ни губам в миллиметре от женской шеи.

Ги развернулся от меня теперь уже всем корпусом и, глядя в толпу, начал вещать ровным, монотонным, административным голосом — идеальная звуковая стена, возведённая за долю секунды.

— Что касается эссе, то темы утверждаются методическим комитетом за месяц. Любые индивидуальные отклонения требуют письменного обоснования и согласования с куратором программы. В текущих условиях, с учётом ремонтных работ в корпусе Б…

Я потеряла нить уже после первого предложения, эти слова текли мимо, как мутная вода. Он продолжал начитывать цифры, глядя в окно.

Ясно, забалтывает, самое время уйти.

Я покивала пару раз, сказала «Мне пора» и ушла. Сердце колотилось в горле толчками, мыслей не было никаких. Только дурацкое «Вот это да…» как заевшая пластинка крутилась в этой мысленной пустыне.

Дошла до кабинета Амбре, перевела дух, прислонилась к стене, и вдруг вспомнила, что мой поднос с котлетой и кофе остался на подоконнике, и сумка. Вот же…

А если Ги всё ещё там? Идти назад и снова встретиться с ним глазами после того, как я едва не грохнулась в его объятия?..

Ну ладно, еду кто-то съест, не пропадёт точно, там же котлета и салат, всё интернационально и нетронуто.

А вещи? Книжки мои, тетради, листочки с переводом слов очень нужные на уроке? И кошелёк с кучей банковских карточек? Нет, вещи надо точно забрать, а то мало ли что…

Я пошла обратно через столовую на ватных ногах, боясь поднять глаза и через щёлочку глаз выглядывая, есть ли… Но его нигде не было. Только лужица кофе на полу, и та уже наполовину высохла, видимо, затоптали.

Мой поднос стоял там же, внизу — портфель, а вокруг — никого.

Я тихо поела, мысли, как и настроение, возвращались медленно, и это было уже неплохо.

Ну, допустим, кто-то на меня посмотрел откровенно, не дал упасть. Ну, допустим, это был учитель.

И что с того?

От меня-то ничего не ждут. Это же Канада, с её жестокой защитой женщин от любого чиха со стороны мужчин и вообще всех этих сумасшедших личных границ. А всё, что было? Ну. можно просто забыть. И, судя по последней реакции Ги, он тоже вполне собирался это сделать.

Краем глаза заметила ту самую чилийскую пару, которая всё время что-то роняла. Они сидели за столом по диагонали от моего подоконника и, кажется, сидели давно, ибо перед ними был поднос с едой, которая окончилась.

Мужчина с глазами выцветшими, как старые джинсы, поймал мой взгляд и вдруг помахал рукой по-соседски, будто мы сто лет знакомы.

Я усмехнулась одними губами. Явно недавно приехали и ещё не успели адаптироваться к нашей канадской отстранённости, ещё живые. Махнула ему рукой в ответ.

Ну а действительно, что? Человек помахал, почему бы не ответить? Научиться ещё, как смотреть вбок при общении, как говорить эти монотонные фразы. Может, он видел всю эту сцену с Ги и решил поддержать, мол, держись, девочка, мужики — дураки, но мы за вас.

А его жена, видимо, думала иначе.

Она что-то сказала, вроде негромко, но её испанский вдруг перебил все остальные звуки в столовой: и звон посуды, и гул голосов, и даже эту долбаную дрель. Я не поняла ни слова, но интонацию уловила идеально — женский приговор, вынесенный без права апелляции. Мужчина дёрнулся, уставился в тарелку, замер.

Ладно, все мы люди, и живём эту жизнь как умеем.

Кто-то с канадской вежливостью и взглядами, от которых плавятся предохранители, кто-то с чилийским темпераментом и сорока годами брака за плечами. А кто-то вот так, с подносом холодной еды, остывшим кофе и полным непониманием, что, чёрт возьми, только что произошло.

Я откусила котлету — холодная, но жирная и вкусная, потом дожевала салат, допила кофе. Смяла стаканчик, прицелилась в мусорку — пинг! — попала. Ну, почти. Если бы не этот мешок с цементом и эта плёнка, то вполне бы в точку.

День, который начинался так мучительно, вдруг разыгрался новыми красками. Абсолютно новыми, необычными и немного смешными.

Ну посмотрел мужчина откровенно… И что дальше? А дальше ничего.

Приставать такой не будет даже под дулом пистолета ибо канадец, учитель и бюрократ в идеальном костюме не давали на это ни единого шанса. И его последний монолог особенно.

А вот этот новый диссонанс между скучным уроком с дрелью и этой внезапной, горячей встречей в столовой, был терпким, как тёмный чилийский шоколад с перцем.

И он был хорош.

В тот день, после горячей встречи в столовой, я так и не дошла до разговорного клуба. По ощущениям поднималась температура, и я, отпросившись у Амбре, вызвала такси и дома сразу рухнула в постель. Марк, средний сын, испугавшись, притащил мне градусник — ого, 39,6. На этом мои воспоминания благополучно окончились.

Следующие две недели я помню фрагментами, они растянулись в один сплошной, жаркий, абсурдный сон.

Лёгкое надсадное покашливание переросло в приступы такого дикого кашля, что вдохнуть было невозможно. Я сипела, хрипела, уговаривала себя: «Ну давай же, давай, вдохни!» — и потом всё же получалось.

Коклюш, снова это. Памятуя наш прошлый с Софией приезд к доктору, решили, что нет уж, лучше сразу лечиться дома. Ночь на полу с японскими мультиками я бы точно не выдержала.

Приступы продолжались по паре минут, вначале каждый час, потом реже, и приносили тотальное измождение после. Есть не хотелось, а хотелось, чтобы оставили в покое, но и покоя, как назло, тоже не было.

После двух недель температура понемногу отступила, как вражеская армия, оставив после себя выжженные поля бронхов. Спала я только сидя ибо лежать было равносильно самоубийству.

Особенно шедеврально вышло одной ночью: после моих долгих, предсмертных хрипов приехала полиция. Муж открыл дверь, оказалось, их вызвала соседка снизу, только вчера вернувшаяся из отпуска, ей видите ли показалось, что меня душат.

А что?!

Вполне себе весомое сопровождение болезни, мне даже понравилось.

Мы сделали фото с полицейскими (я, естественно, выставила два пальца как «победа», хоть и выглядела как живой труп), они проверили все наши комнаты, вывели домочадцев в коридор, закрыли дверь и спросили у меня лично, всё ли в порядке.

— Всё ок! — прохрипела я, снова показывая эти дурацкие пальцы.

Они похлопали меня по плечу довольно жестоко и не к месту, вызвав новый адский приступ. Быстренько сунули мне в руки ингалятор, потом открыли дверь и уехали, видимо, решив, что криминала нет, а есть просто редкая и очень шумная форма идиотизма.

Аппетит после такой встряски проснулся звериный. Три котлеты и огрызок засохшего хлеба показались тогда пиром богов.

Школа с Рози, Ги и его взглядами, экзамен медленно уплывало в небытие, как палуба тонущего корабля. За две недели меня не просто отчислили из школы, наверняка уже выкинули из самой системы, стёрли цифровым ластиком. Теперь нужно заново регистрироваться, подавать документы на сайте иммиграции, чтобы встать в очередь, ждать год. А надо ли?

Я даже ходить не могла больше десяти минут, кашляя и хрипя, как обкурившийся подросток под забором.

Ладно.

Через неделю должен был быть финальный экзамен, на который идти уже не было ни сил, ни смысла. А потом, думала я, когда полегчает, я просто схожу, заберу свои оригиналы документов, свидетельства о рождении детей мне ещё точно пригодятся.

Из хороших новостей: пришёл контракт из Дубая, полноценный, толстый файл. С первого октября меня принимали на королевских условиях в Британскую школу на полный пансион: жильё, обучение детей, перелёты меня и отпрысков, ну и по мелочи — страховка, посещение аквапарка раз в неделю и бесплатные обеды в школе.

Контракт был на год — тоже хлеб.

На семейном совете решили: я улечу 8 сентября в Беларусь, подлечусь у нормальных, родных докторов, пройду физиолечение и через две недели, бодренькая, махну на новую работу. А муж с детьми за это время найдёт себе работу в Дубае, а если нет, то дети прилетят сами. Марку уже больше четырнадцати — вполне себе взрослый человек, уже сам может быть сопроводителем в самолёте.

Георгий быстренько купил билеты.

Итак, жизнь, вопреки всем хрипам и полицейским, налаживалась.

Ещё через две недели, второго сентября, я наконец собралась с мыслями и остатками сил. Надо ехать в школу забирать документы.

Мне полегчало настолько, что уже можно было ходить часа два без риска, что тебе снова вызовут скорую (или полицию).

По моим подсчётам, сегодня был первый день обучения в новой группе, самое время.

Я оделась в длинный голубой сарафан, чтобы не путаться в пуговицах блузки и мою фирменную оранжевую шляпу с длинными полями от солнца. Зачем? Чтобы прикрыть волосы, конечно ибо наводить марафет не было никакой возможности.

Прямо напротив двери висела классная доска и ней мелом были выведены имена группы и их места в классе. Элен такое иногда вытворяла, когда хотела вдохнуть в группу новую жизнь, рассадив лучших подруг и посадив заядлых молчунов рядом с болтунами. Я скользнула взглядом по списку.

Валерия. И место — первая парта, третий ряд.

Мой взгляд автоматически прошерстил класс — первая парта в третьем ряду была рядом с учительским столом. Идеально, прямо в лоб, что называется.

Я прочитала своё имя раз, другой. Буква «я» в конце была смазана и уползала вверх, будто и сама от неожиданности задрала брови.

Сердце вдруг принялось колотиться так, словно оно не пережило коклюш, а, наоборот, прокачалось на нём и теперь билось за троих. Пришлось прислониться к косяку. Потолок был на месте, бетонный, надёжный, никуда не уплывал, уже хорошо.

Я опустила глаза — мои ноги покоились в розовых, с огромными блестками, сланцах дочери. Один блесток уже отклеился и жалобно болтался на ниточке.

Отлично, идеальный штрих, просто полный, законченный, исчерпывающий абсурд.

Картина маслом.

«Бывшая студентка, не явившаяся на экзамен, приходит на первый день занятий следующего уровня к лучшему учителю школы, опаздывая на полтора часа, в пляжном сарафане до пят и в розовых сланцах размера на три меньше нужного, чтобы сказать, что она улетает в Дубай на работу в престижную британскую школу».

И что не так?!

Почему-то именно сланцы и этот жалкий отваливающийся блесток стали последней каплей.

Из меня вырвался хриплый, булькающий смех, больше похожий на предсмертный хрип. Я судорожно нащупала в кармане рюкзака спасительную эвкалиптовую конфету, впилила её в зубы и раздавила. Ледяная волна пронеслась по вискам, легче, ещё не живенько, но уже не свистит.

Жуя эту грёбаную противную сладость, я медленно, как древний компьютер, начала соображать.

«Так, имя на доске есть, значит, с именем не промахнулись.»

Я ещё раз перевела взгляд вглубь класса, там, на первой парте в третьем ряду было пусто. Никакая другая жертва туда не уселась, место ждало.

Осталось проверить фамилию, а потом… потом что? План заканчивался.

Я просто шагнула в класс во всей своей красе.

Длинный, голубой, до пят, сарафан с бретельками, которые вот-вот сползут. Оранжевая шляпа с полями, на которых мог бы разместиться небольшой пикник. Огромный чёрный рюкзак, набитый средствами выживания в пост-коклюшной реальности, и венчая образ — маленькие розовые сланцы, в которых пятка не касалась пола.

Мадам Катрин была профессионал. Увидев такое видение на пороге, она подошла ко мне и встала спиной к классу, прикрывая меня от тридцати пар любопытных глаз.

Потом, нараспев, как оперная дива, спросила:

— Как вас звать?

Я попыталась что-то выдать — получилось нечленораздельное «Вррлрх». Весь запас голосовых складок, скудный и сиплый, я истратила в диалоге с администратором. Больше они не смыкались, выдавая чудовищный скрежет.

Я показала пальцем на горло и развела руками в интернациональном жесте: «Я немой хриплый клоун».

Катрин понимающе затрясла головой. Потом схватила меня за руку, подтащила к своему столу, и там всунула мне в пальцы карандаш, но простой, а в виде пластмассового шприца. Прямо символ дня.

— Распишитесь, пожалуйста, напротив вашего имени.

Я пробежала глазами по журналу, ага, знакомое имя — Киранжит. Значит, не одна я тут чужая, ладно. А вот дальше, ниже, чёрным по белому, аккуратным школьным почерком было выведено:

Валерия Краснова.

Я перестала дышать. Поставила в графе какую-то нервную горгулию вместо подписи, и руки снова заходили ходуном. От лица отхлынула кровь, и пол под ногами мягко качнулся, будто палуба того самого тонущего корабля, воспоминание о котором так вовремя вернулось.

Видимо, я позеленела достаточно убедительно, потому что Катрин снова подлетела, схватила меня за локоть и быстрым шагом, будто под конвоем, провела к той самой, первой парте в третьем ряду.

Я сбросила рюкзак на пол с глухим стуком, села.

Всё, теперь это официально.

Я, Валерия, с температурой в прошлом и сланцами в настоящем, учусь в группе B1 у легендарной Катрин. Это не сон, не бред и не чья-то ошибка, а факт, подписанный карандашом-шприцем.

И теперь с этим фактом нужно что-то делать.

Я выудила из недр рюкзака завалявшийся карандаш, задумалась. Тетради не было, блокнота тоже, кто же знал вообще. Может, взять салфетку?

Тут Катрин снова подбежала и сунула мне два чистых листа А4. Да уж, ощущения как в дорогой частной школе, не хватает только лимузина и золотого унитаза.

Ну, и кто же всё это устроил? Кто выдал мне пропуск в этот педагогический рай?

Ги? Идиотизм полный, нет.

Трижды нет.

Это было бы слишком лично, и похоже на сюжет дешёвого романа, который стыдно читать в метро.

Ги же функционер, система в костюме, и его мир — это правила, принтеры и взгляды поверх голов.

Даже если тот голодный взгляд в столовой был чем-то, даже если, и это, всё равно, не повод для такого административного подвига. Ибо этот тупой перевод был взломом системы им самим и ради кого? Иммигрантки, с которой он даже и не общался толком?

Я резко кашлянула, заглушая ход мыслей. Открутила свой термос, налила горячей жидкости, поставила рядом — пусть стоит.

Лучше не думать, а просто сидеть, переписывать грамматические правила с доски и чувствовать, как розовый сланец всё дальше отползает от пятки.

Но факт оставался фактом, я сидела здесь, в группе В1.

А значит, кто-то, вопреки всему, хотел меня здесь видеть.

Вернувшись домой, я сразу ощутила: снова что-то сгорело, на этот раз явно что-то из теста.

За время моей болезни семья перестроилась и решили действовать по принципу «спасение утопающих — дело рук самих утопающих».

Каждый из детей взял на себя приготовление одного блюда и, в основном, это были каши, отварные яйца или картошка в мундире, которую ели, пристально всматриваясь в экраны.

Сегодня по расписанию, составленному детьми и собственноручно подписанному, готовили Ваня и Марк.

На столе возвышалась целая гора блинов на двух блюдах.

Пока меня не было, они поспорили на двадцать долларов, чьи блины окажутся вкуснее и теперь оба приставали ко всем, подсовывая самодельную анкету с крестиками «за» и «против».

Гера, муж, разрезая свой блин, спросил:

— Ну как, сходила? Забрала?

Голос у меня к вечеру окончательно сел. Я ещё попыталась что-то ответить, но мой выдавленный скрежет никто не понял, я, впрочем, тоже.

Пришлось сбегать в комнату за тетрадью, кажется, Марка, и нацарапать: «Не отдали, но перевели на следующий курс без экзаменов».

Прочитав, муж замер с вилкой в воздухе.

— Как перевели? Ты же болела?

Я ткнула ручкой ещё раз в уже написанное.

Муж поднял брови.

— Это точно?

Я так усиленно закивала головой, что казалось, она скоро отвалится.

Марк, видя странную реакцию папы, тоже втиснул свою голову, прочитал и фыркнул.

— Ого, ма, ты что, взломала школьный сервер?

София посмотрела на меня с новым уважением:

— То есть тебе теперь не надо сдавать тот устный?

В её голосе сквозила такая неприкрытая зависть, что я притянула её к себе, поцеловала и помотала головой.

А Ваня свистнул.

— Ничего себе, надо мне так попробовать заболеть перед экзаменом по математике.

Я снова написала через плечо Софии: «Думаю, ошибка, может клерк перепутал, я ничего не спрашивала, чтобы его не подставлять».

Сунула каждому под нос.

Тут в разговор снова вступил Ваня. Он отложил свою анкету и сказал с видом эксперта по конспирологии:

— Мам, стоп. Там же нужно три уровня бумаг написать: для иммиграции, отдельно для финансов и учебная. Это не может быть одной ошибкой физически, ну или вся школа должна сделать по одной ошибке одновременно.

Софи выскользнула из моих рук и пошла за чаем.

А я продолжала жевать этот странный блин, в котором чувствовалась и сода, и корица, и что-то ещё.

Написала: «Может, компьютерный баг?»

Ваня фыркнул ещё раз, раздражённый моей несообразительностью.

— Ну, представь: тебе выдали диплом об окончании консерватории, когда ты ждала пропуск в библиотеку, типа того.

Я задумалась проглотила несчастный блин.

Посмотрела на сына, и первая моя реакция была матерински-подозрительной:

«А ты откуда это знаешь?»

Сын посмотрел вбок, потом на потолок и сказал небрежно:

— Ну, допустим, я дружу с одним человеком, он в этих вещах шарит.

Я пристально посмотрела на него и тут меня пронзила мысль. Какая-то бешеная и абсолютно бессмысленная, она влетела в голову, как шальная пуля, но ухватить её я не успела.

А муж, помолчав, выдал своё, простое как гвоздь:

— А тот учитель… как его… Ми? Он не мог тебя перевести? Он же помогал тебе с экзаменом? И главный куратор там, имеет доступ ко всем документам.

О нет, снова этот Ги.

Я сглотнула.

И тут волна какого-то дикого, запретного понимания окатила меня с головой и почему-то резко затряслись руки. Я встала, быстро приземлила пару тарелок в раковину, включила горячую воду и сделала вид, что усиленно драю посуду, но дышать не могла. В груди снова засвистело и захрипело, будто кто-то тёрся тряпкой о стекло.

Я еще успела помыть одну тарелку, когда поняла — всё, снова пошёл этот идиотский приступ.

Постучала по столу громко — муж в наушниках, не слышал. Я, продолжая отчаянно стучать, хрипела и синела, ибо вдохнуть не получалось.

Зато дети услышали мгновенно. Дёрнулись почему-то все трое, и сразу начали выяснять, кто первый принесёт ингалятор дражайшей задыхающейся мамуле.

Софья оказалась шустрее, просто первой метнулась в комнату и вернулась с уже включенной пластиковой колбочкой, всучив её мне. Пока я дышала влажными парами эвкалипта, голова работала очень четко.

Сын прав. Это не похоже на ошибку системы, там слишком много бумаг и одна помарка администратора не решит вопрос финансирования, места в группе и отчёта в иммиграцию. Система — абсолютная машина, и единичная человеческая ошибка в ней как пылинка в шестерёнках: её либо выплюнет, либо сотрёт.

Я продолжала дышать, боясь даже подумать следующую, по сути, очень логичную мысль, которую мой якобы ничего не понимающий муж просто озвучил вслух.

Смотрела в стену, судорожно цепляясь за иные варианты. За то, что это программа поддержки больных иммигрантов или за то, что я не первая. Или другие учителя просто решили меня так поддержать.

И понимала, что мысль мужа — просто чудовищна, и она единственная, в которую укладывались все факты.

Дети, тем временем, выдвигали свои версии.

Марк предположил, что меня перевели из-за его годовой оценки по французскому, гены, мол, сила.

София сказала, что, может, это потому, что я «очень старалась», и они «увидели это по камерам».

«По камерам… Точно, там же везде видеонаблюдение».

Мысль была рядом, как заноза, которую было неудобно ухватить.

Ванины аргументы про три уровня бумаг звучали на их фоне как доклад в ООН.

Мы закончили ужинать, разобрали посуду. Марк подсунул мне свою анкету, и я подмахнула все клетки, и ему, и Ване, а что? Похвала — двигатель прогресса.

Они разделили гонорар пополам и снова начали спорить, кто будет мыть посуду после всего, а, заодно, пол, стены и плиту. Решили, что Софи сегодня ничего не делала — вот ей всё и отмывать.

Софи, не будь глупой, сказала, что это «абсолютно не женская работа — тягать чугунные сковородки», в доме есть мужчины, вот пусть и накачивают мышцы.

Я усмехнулась, уже почти беззвучно. Вся эта домашняя возня — споры, анкеты, дележка обязанностей — была прекрасным, шумным, живым саундтреком к сегодняшнему дню.

И она заглушала ту ясность, которая настигла меня у раковины. Я уже не хотела больше ни о чём думать. Что случилось, посмотрим дальше, если ошибка, то должны исправить в течение первой недели.

А если нет? Если нет, ну и ладно, пока так. Говорить много всё равно не могу, ходить по лестницам тоже.

Надо собрать факты.

Поспрашивать народ в школе, бывало ли такое раньше? Может, я не первая и не последняя, кому школа делает такие подарки или мне помогли, как одной из многих бедных больных иммигранток, для которых у правительства Канады предусмотрены вот такие волшебные переводы. Все может быть, а мы тут разводим драму.

Короче, Лера, не фантазируй и не бойся. Иди спокойно в школу, завтра разберёшься.

Я отложила ингалятор.

Всё прояснится рано или поздно и главное здесь — не накручивать никого раньше времени и не подставлять других людей, особенно тех, кто и так слишком много на себя взял.

Лёгкая дрожь в руках наконец утихла. Осталась только лёгкая, навязчивая вибрация где-то под рёбрами, как отзвук далёкого взрыва, которого, возможно, и не было.

Или всё же был?

Мои светлые идеи насчёт школьного расследования наткнулись на пошлую прозу жизни — я физически не могла говорить. Ни слова вообще, даже простое «да» вываливалось вначале нервным полухрипом-полувоем, от которого незнакомые люди почему-то дёргались, как от скрежета по стеклу.

Первой на пути встала Амбре, наша прошлая учительница-филиппинка. Я попыталась поздороваться, а она посмотрела так, будто видит меня в первый раз. Потом всё же кивнула и ускакала по своим делам.

Ну вот, даже лица моего не помнит. Прекрасное начало.

Вторая была Киранжит, наша длинноволосая студентка-индуска. Вчера, во время моего яркого выхода, её не было — приехали родители из Индии, пара каких-то сестёр непонятно по какой линии и ещё куча народу. Она удивилась, увидев меня.

Ещё бы, я тоже удивилась не меньше, но мне даже вида подать было нельзя.

Кира спросила, как прошёл экзамен, и я с чистой совестью написала в блокноте: «Не хочу даже вспоминать».

Она кивнула с пониманием и сказала, что Рози о тебе вспоминала и постоянно ставила пропуски со словами: «Я не допущу безнаказанности». Даже когда она, Кира, пыталась робко вставить, что Валерия была на первых занятиях утром и вот только недавно ушла… Я впечатлилась.

И тут же спросила, как всё прошло у неё самой. Кира сказала, что сдала около восьмидесяти процентов в целом.

А вот группа не очень, большая часть не пришла вообще. Естественно, каждый притащил липовую справку от доктора, и они, бедолаги, взяли этот курс ещё раз в надежде, что дадут другого препода. Но Рози, эта проницательная женщина, заметила, что на каждый урок ходит ровно пять человек, и это её, видите ли, взбесило. Она пошла (точнее, поехала) в администрацию, чтобы этот повторный курс снова взять себе.

Да уж, вот просто вляпались все. Я нарисовала в блокноте ужасающий смайлик.

Хотела многое ещё спросить, но… этот грёбаный голос и дурацкая писанина сильно замедляли любую коммуникацию.

Кира после своих восьмидесяти процентов уже тактично поглядывала в сторону коридора.

Ладно. Хотя бы ясно, что это точно не Рози, не Амбре и не Элен с её последней злобной отповедью. Ну и, конечно же, не Аарон. Неплохо для начала. Минус четыре подозреваемых.

Я медленно, чтобы не кашлять, зашагала в сторону класса.

Урок с мадам Катрин был просто сказкой для перетренированной преподавательской души. Она выдавала такие методические находки, что я, не теряя времени, принялась их записывать, раз уж так совершенствуюсь в стенографии.

Её интересная находка — диалоги в стиле «продолжи строчку». Она задаёт первую реплику, кто-то её продолжает, и так дальше по кругу через весь класс. Нужно было не просто понять, что тебе сказали, а помнить всю цепочку сначала, чтобы не повторяться.

В итоге получался почти сюрреалистический рассказ о работе мечты. Я писала свою реплику заранее и в нужный момент просто выставляла её как плакат. Катрин разрешила мне писать остальные реплики на доске, так было проще всем.

В перерыве я подошла к её столу и, уже привычно показывая на горло, вывела в блокноте: «Были ли случаи, когда студентов переводили без экзаменов?»

Катрин улыбнулась, словно я спросила про полёт на Луну.

— Нет, такого ещё не было, но, может, вы будете первой? — сказала она.

От шума в ушах я не до конца поняла: она сказала это в прошедшем или в будущем времени. Вцепилась в неё дальше и написала: «А теоретически, могут ли перевести вот так, без экзаменов?»

Катрин задумалась, постучав карандашом по столу.

— Теоретически… да, могут дать место, если было больше девяноста пяти процентов посещения, и если ваш текущий куратор порекомендует вас как выдающуюся ученицу. Но всё равно должны провести хотя бы устный тест и зафиксировать его в системе.

Потом она пристально посмотрела на меня и спросила:

— А вы почему спрашиваете? Не любите экзамены и хотите попробовать перейти без них?

Я написала: «На всякий случай».

Катрин улыбнулась ещё шире.

— Мы можем попробовать, если вы хотите. Но должно быть только три пропущенные пары, то есть один-единственный день, когда вас нет в школе.

Я посмеялась, вернее, прокаркала что-то хриплое, а учитель странно дёрнулась, и я быстро от неё отошла, нарисовав смайлик.

Да… Картина становилась всё запутаннее. У меня не было девяноста пяти процентов посещения и был текущий куратор, который методично отмечал каждый мой трёхнедельный пропуск в журнале.

Я пошла в столовую, почему-то именно там, среди шума и гама студентов мне думалось лучше. Прошла мимо автомата с кофе, взяла себе стаканчик и села за стол сбоку.

Итак, что мы имеем? Четверо прошлых кураторов, у которых была хоть какая-то возможность сделать этот перевод, и они точно этого не сделали.

Официальный ход без экзаменов — нет, не хватает условий. Ошибка чиновника — мимо, слишком мало для такого глобального шага, отпадает компьютерный баг по той же причине. Нужен дубляж документов в разных независимых системах, как сказал Ваня.

Остаётся человеческий фактор.

И что из этого следует? Следует весьма неординарная вещь.

Кое-кто, имея доступ к документам, продираясь сквозь все возможные бюрократические канадские препоны, даже не имея ни малейшего легального шанса на это в виде грантов, вывел весьма среднего студента из мрачной пещеры небытия в повторном А3 с Рози к светлому будущему в В1 с Катрин без экзаменов и необходимого минимума посещений. И даже без нужных документов.

…Невероятно.

Я упрямо сидела в столовой уже почти тридцать минут после звонка на урок со смутной надеждой встретить там Ги. Его я не видела ни разу с тех самых страстных взглядов в столовой, ни в коридорах, ни у автомата с кофе, ни здесь, в столовой. Будто испарился.

Может, безвылазно сидит у себя в кабинете и ждёт, когда же я примчусь к нему с реверансами? Так может, и пойти?

Я мысленно усмехнулась. Отлично! Прелестная картинка вырисовывается. Я полчаса с сипом и хрипом поднимаюсь по этой тупой двойной лестнице, уже задачка на пять с плюсом. Ну, допустим, каким-то чудом удастся доползти до его кабинета.

И что?

Этим каркающим голосом спросить: «Уважаемый Ги, вы случайно не переводили меня на уровень выше без экзаменов?» Это если будет голос.

А если нет, то что? Совать ему прямо под нос мой блокнот со всеми возможными репликами?

Ну что?! Потрясающий же план!

Это ещё хорошо, если он признается. Хотя в чём — непонятно. Он же точно спросит, почему вы решили, что это я. А я что? Где мои доказательства? Написать: «Потому что вы так страстно смотрели на меня в столовой?» Унижение ещё то…

Или, допустим, он признается… что тогда? Скажет: «Учитесь дальше»? А я такая: «Ой, я не смогу, ибо через четыре дня лечу в Дубай, в британскую школу, так что вы зря меня перевели»?

Но что, если это вообще не он? Тогда начнётся разбирательство в школе — громкое, позорное, с бумагами и вопросами, и, возможно, с вызовами в суд.

Нет, что-то слишком всё сложно.

Я вздохнула, получился тот самый скрипучий хрип и медленно пошла на следующий урок. Выглядывала везде этого проклятого Ги, чтобы не тащиться наверх.

А в голове, как назойливая муха, жужжал один вопрос: если это всё-таки он… то к чему такая щедрость? Он явно не влюбился. Чувства — они же требуют сближения, разговора, в конце концов, а тут полное радиомолчание, нигде не маячит. Чистый административный призрак. Грандиозный шаг совершил, и сам — в кусты? Нелогично для чувств.

И главное, если он такой преданный, такой заботливый, почему не спросил у меня, нужно ли такое делать? Не написал ни одного письма, да хоть пару строк. «Валерия, как вы? Заметил, что вас нет, может, нужна помощь?» Через четыре дня у меня самолёт, и я даже воспользоваться не смогу этим странным и таким желанным подарком в полной мере.

Идиотизм, полный.

Я маячила перед каждой аудиторией, всё разглядывала, подсознательно ища этот силуэт-гору. У меня было много вопросов к нему, очень много, но задать их было некому. Придётся себе.

Завернула за угол. сразу же упершись в стенку, пару минут зависла, не понимая, в какой части здания нахожусь. Потом вспомнила, рядом была столовая, значит, сейчас налево, пошла дальше, а мысли текли сами собой.

Ведь это был огромный риск, и не просто так, а по-крупному. Карьера, репутация, вся его выстроенная, идеальная канадская жизнь.

Я представила на секунду: что, если я сейчас пойду к Катрин и выложу правду? «Знаете, я не сдавала экзамен, а меня, по ошибке, наверное, перевели в группу выше. Я не справляюсь, исправьте, пожалуйста».

Это был бы для него оживший кошмар, его бы выдавили из системы с таким «волчьим билетом», что ни в одной приличной школе страны больше не взяли бы даже дворником. Такой масштабный подлог документов в госшколе, эти махинации с финансированием того, кого не должно быть в системе вообще — да они разорвали бы его на части, и хорошо бы, если бы всё ограничилось увольнением.

Я по пути зашла в какую-то пустую аудиторию. На урок идти не хотелось совсем, села за парту и молча смотрела в окно.

Что он будет делать, если его выгонят? Он же, наверное, один, у него нет шумной семьи, которая накормит блинами и разберётся с посудой, а есть только эта школа, эти коридоры, порядок. И он все же поставил на кон всё это. Ради чего?

Ради моего имени в списке B1? Это не романтично. Это было бы… диагнозом.

Я прикинула, что нужно было провернуть по бумагам, чтобы такой перевод выглядел чисто.

Во-первых, взять тот самый журнал Рози, где она с упорством маньяка выводила мои прогулы. Бумажный и цифровой, и либо стереть их все самому с риском оставить след, либо договориться с Рози, с той, которая из принципа не выпускает студентов в туалет. Пошла бы она на это? Даже за большие деньги?… Ещё тот вопрос. Или у них там какой-то свой, учительский сговор против системы? Странно. Рози непростая, она нас всех терпеть не может, а тут тишина, ни слова, ни возражения…

Во-вторых, подделать три письменных экзамена моим почерком. Потому что все итоговые работы студентов хранятся в архиве, я как учитель это прекрасно знаю. Если пойдёт проверка — это легко вскроется.

А устный экзамен? Он что, записал мой голос? Нашёл какую-то актрису, которая каркнула за меня тесты? Или просто вписал баллы из воздуха, надеясь, что никто не полезет в аудиозаписи?

Сюр полный.

А что делать с остальными документами? Моё личное заявление, чтобы перевели на следующий уровень, эти отчёты для иммиграции, согласования… Всё это — гигантская паутина лжи, которую он, Ги, методист и бюрократ, должен был сплести в одиночку. Или не в одиночку?..

Оставались ещё камеры видеонаблюдения, только по ним уже можно было легко проверить, приходила ли я на экзамены или нет.

Это было не просто странно…Это было БЕСПРЕЦЕДЕНТНО.

В системе, где за опоздание на пять минут заносят в журнал, а за кофе в классе читают лекцию о правилах, такой грандиозный административный подлог прошёл без единого писка, как будто все системы наблюдения, все бдительные глаза и уши в один момент дружно моргнули.

Я вспотела как мышь, сидя в ледяном, кондиционированном классе, а в горле снова встал знакомый, тошнотворный ком от одной этой мысли.

ЗАЧЕМ? Что он с этого получит?

Любил? Хотел? И решил сделать впечатляющий ход в стиле «смотри, какой я крутой, я тебя спасу»? Это уровень подростка, помешанного на «Ромео и Джульетте», а не взрослого, пятидесятилетнего мужчины-чиновника, у которого всё по полочкам. Или каким-то странным образом снесло крышу? На полгода? Кризис среднего возраста?

Я так и не сказала Катрин, что улетаю, просто не успела.

Она врывалась в класс уже после звонка и сразу запускала урок на полной скорости и уходила так же стремительно, всегда первой, с видом человека, у которого за дверью ждёт личный самолёт. Я со своим сипящим бегом физически не могла её перехватить.

Зато мы с головой ушли в новый проект — сочиняли песню на французском под мелодию Эдит Пиаф. Задача была: впихнуть в ритм хоть какой-то смысл и получалось так себе, но весело. Я окончательно прописалась у доски: приходила, роняла вещи под свою первую парту и сразу перемещалась к писательскому посту.

Катрин назначила меня главным стенографом-ассистентом. Я писала даты, варианты строчек, стирала, обводила кружками нестыковки в ритме, подбирала синонимы, когда у нас кончались рифмы на «-уар». Работа полностью захватила меня, выдергивая из липкого болота ожидания и нелепых догадок.

К концу недели Ги так и не появился — ни на горизонте, ни в столовой, ни в виде слуха, никак, просто испарился.

И вот в пятницу, перед большой переменой на обед, я, скрипя зубами, отпросилась (точнее, отписалась) у второго преподавателя за полчаса до звонка.

Сначала зашла в администрацию, протянула свой блокнот.

«Месье Ги сегодня работает?»

Женщина за монитором кивнула, не отрывая глаз от экрана, как будто я спросила не «где Ги», а «есть ли кислород в атмосфере».

Отлично, я терпеливо и молча ждала целую неделю, но нет, больше ждать было нельзя, надо было было что-то делать — завтра уже самолёт.

Несмотря на все мои домыслы и леденящие подозрения, мне всё же хотелось просто поблагодарить, подойти, пожать руку и сказать этому странному человеку: «я всё видела, впечатлилась, да, но улетаю».

С собой у меня был белорусский зефир — муж вчера купил в русском магазине здесь, в Монреале, специально для этого случая — два аккуратных, индивидуально упакованных бело-розовых облака.

Восхождение на Эверест (он же второй этаж) растянулось на пятнадцать минут. Руки тряслись, ноги подкашивались, но я, мужественно отдыхая на каждой ступеньке, уговаривала себя: «Завтра будешь тащить чемодан на двадцать три кило по аэропорту, считай, это генеральная репетиция».

Добрела, нашла его кабинет.

Загодя в блокноте вывела одну-единственную тщательно выверенную фразу: «Я видела ваши усилия, ценю их, спасибо»

Двусмысленно? Ещё как, зато универсально.

Подходило и для «спасибо за перевод», если это он, и для «спасибо, что училась у вас раньше», если это, всё же, не он.

Но, по сути, слова уже были не так важны, а мне нужно было увидеть его реакцию, не знаю, удивление, смущение, холодная вежливость, паника. Её можно было бы разложить на атомы и наконец, впустить хоть каплю ясности в эту абсурдную историю.

Дверь была полуоткрыта.

Сердце колотилось, как отбойный молоток. Постучала — тишина, может, не слышит? Постучала ещё раз — уже мелодией «Калинки-малинки», на всякий случай, если он вдруг окажется русским патриотом. Ничего.

Не выдержала, приоткрыла, просунула голову внутрь — пусто.

Дверь открыта, а его нет? Может, ещё в классе? Метнулась в его класс напротив, а он был просто закрыт на ключ.

Что прикажете делать? Сидеть у двери, как бездомный щенок?

Я не придумала ничего лучше, чем устроиться на подоконнике в конце коридора — оттуда открывался отличный обзор. Накинула шарф, как это делают наши мусульманки, превратившись в подобие призрачного монаха-наблюдателя, и уткнулась в учебник. Через щель между шарфом и книгой было видно всё: и кабинет Ги, и дверь класса.

Он же точно в школе, значит, должен появиться.

Сидела, смотрела в книжку и думала: какая же всё-таки интересная история приключилась, то ли романтическая, то ли административная, то ли детективная.

В конце концов, чего он от меня бегает?

Сделал грандиозное, почти невозможное дело, так подойди и скажи честно: «Валерия, вам было нехорошо, но я в вас верю. Вы подпадаете под специальную программу поддержки, теперь учитесь на B1, и не волнуйтесь, вы мне ничего не должны».

И всё! Просто же, и зачем эти тайны, исчезновения, тотальное молчание?

Прозвенел звонок, из соседней аудитории начали выходить люди. Я дождалась учителя — того самого араба Хусейна, который говорит по-русски, моего спасителя на экзамене у Ги.

Неловко соскочила с подоконника. Э-эх! Правая нога одеревенела, и я вначале чуть не упала. Удержалась за стенку, медленно подышала ибо сип уже подступал к горлу.

Потом, не торопясь, прихрамывая, зашла в класс.

Хусейн собирал какие-то бумаги, явно торопясь на обед. Я подошла к столу, показала на горло и написала в блокноте: «Ищу Ги, не видели? Его бывшая ученица просила передать привет из Беларуси». Помахала зефиром около его носа.

Хусейн закачал головой, улыбаясь.

— Утром он был, а что, его нет в кабинете?

Я энергично замотала головой, писать уже надоело до чёртиков.

А Хусейн подмигнул мне и сказал:

— «Привет» можете мне оставить, я передам.

Э, нет уж, знаю я эти «передачи» — съедят всё до крошки, а потом вернут только обёртку: «Вот, тебе твоя бывшая ученица передала, было очень вкусно».

Я быстро написала: «Она просила лично в руки».

Он вздохнул, всем видом показывая, что ему пора, и сказал:

— Тогда ничем не могу помочь, надо бежать на совещание.

А потом, без перехода, как будто мы обсуждали погоду:

— Хотите кофе? Внизу ребята из Африки варят отлично, можем пару минут посидеть.

Ого, вот как, даже на кофе зовёт? А совещание уже побоку, получается? Я даже не сдержала кривой улыбки, может, правда пойти, внизу кофе был отличный.

Но как это будет выглядеть? Он говорит, я пишу — живой, аналоговый WhatsApp. Я затрясла головой, рассмеялась — снова вырвалось это странное карканье — и ткнула пальцем в горло, потом в блокнот.

Он улыбнулся шире:

— Я тоже быстро пишу, ну так что, хотите?

Вот же даёт… Я бы пошла, этот живой, улыбчивый человек отлично развлёк бы меня в последний школьный день, и можно было бы ненароком выудить немного информации о коллеге.

Я метнулась взглядом по коридору в последней, почти отчаянной надежде — не мелькнёт ли знакомая тень?

Хусейн явно заметил мои метания и мягко сказал:

— Хорошо, тогда ждите Ги, он сегодня, как я вижу, везучий.

Взял меня за локоть, аккуратно вывел из аудитории, закрыл дверь и ушёл, помахав мне на прощание связкой ключей.

Вышло даже трогательно.

Я запоздало подумала, что надо было сказать ему про Дубай — пусть передаст Ги, но бежать было уже поздно, да и сил не было.

Ладно. Я снова поплелась к своему подоконнику, обкрутилась шарфом, уставилась в окно.

Нет, ну где это видано? Учитель переводит студентку без экзамена, рискуя всем, а сам от неё потом бегает, как провинившийся школьник от директора. Идиотизм полный.

Мне надоело сидеть. Жёсткий подоконник, пыльное стекло в паутине, а за окном — прекраснейший сентябрь, «индийское лето» в полном разгаре. Это солнце, зелень, целая жизнь, в которой не нужно разгадывать мотивы странных мужчин в пиджаках.

Я прицелилась и спрыгнула вниз.

Значит, не судьба, может потом, после Дубая, когда вся эта пена непонятной тайны осядет и станет просто забавной историей для рассказа за бокалом вина. Может, я вернусь, а пока — Дубай.

Я развернула зефир, откусила один розовый купол — приторно и абсолютно бессмысленно, как и всё это ожидание.

Достала второй, подумала, может, все же, оставить его на столе в его кабинете, а потом некстати вспомнила лицо Аарона с кофе в тот день. Нет уж, не оставлю.

Решительно запихнула вторую зефирку в рот, добру нельзя пропадать.

Тем более, если оно прилетело из такой далёкой Беларуси сюда, в Монреаль.

Из самолёта меня встретило «бентли» представителя школы, не сразу, конечно.

Сначала меня встретил просто молодой человек по имени Джон.

Я постоянно всё фотографировала. Семья требовала фотоотчёты каждый день, и им быстро надоели мои однообразные улыбающиеся селфи. Просили сменить жанр: добавить в кадр местных, снять себя целиком, зум же работает отлично.

В голову не пришло ничего лучшего, чем приставать к местным парам. Они прогуливались по этим дорожкам вдоль моря, и с удовольствием откликались на мою просьбу сделать пару фото.

Тело само вспоминало движения: то в позе лотоса на дорожке, то на цыпочках со взглядом сфинкса из-за плеча, то с раскинутыми руками, будто балансируешь на разделительной полосе. Позы выходили смешные и здорово меня развлекали, кажется, фотографов тоже.

И вот на обратном пути к вилле я увидела потрясающий закат, нежно-персиковый и такой огромный, на пол неба.

Оглядела дорожку в поисках фотографа — эх, никого толкового нет. Вначале прошла группа арабов в длинных белых балахонах, потом живописная компания индусов в умопомрачительных национальных костюмах, по опыту знаю, они фотографируют криво и могут отрезать голову или ноги.

Тут заметила пару: высокий крепкий мужчина по виду европеец и красивая тоненькая азиатка, то ли японка, то ли кореянка. Я подошла к девушке и попросила сделать пару кадров, а она, почему-то сказала, что не умеет красиво держать баланс, и вручила мой телефон мужчине.

Ну ладно, не может — так не может, какая разница, кто вообще?

Я отбарабанила свои три фирменные позы, подошла к нему, чтобы забрать телефон.

И тут понеслось.

Он начал предлагать варианты: сидя на парапете, солнце сзади, анфас на фоне цветущих колючек. Корректировал мои позы почти профессионально, возился с ракурсами, а подружка тихо стояла рядом, не произнося ни слова.

Попутно с фототемой он задавал вопросы: что вы здесь делаете? По работе? Кто вы? Откуда приехали?

Я отвечала расплывчато, знаем мы эти знакомства, поэтому сказала, что учительница музыки, работаю в школе, а сама из Канады.

Великан внимательно посмотрел на меня и сообщил, что он тоже из Канады, и тут спросил, откуда именно.

Вот как? Этот живой человек с повадками того, кто привык получать желаемое — из Канады? Я думала, в Канаде разучивают только вежливо извиняться, когда наступают на ногу, а тут целая бездна обаяния.

Ладно, не важно.

После приседа около оригинальной скамейки в форме полумесяца, я добавила, что из Монреаля, живу в Ласалле, небольшом пригороде.

Он смотрел уже весело, и оказалось, что да, конечно, так же бывает, верно? Он живёт в Ласалле с детства и посещал школу моего среднего сына, и сразу же прозвучало название школы.

Вот те раз.

Мы уставились друг на друга и его внезапно понесло дальше. Он подлетел, обнял меня, дескать, земляки, предложил отметить это дело каким-то местным чаем в кофейне, потом пообещал показать экзотические фонтаны. И, между прочим, он живёт в отеле «Атлантис», шесть звёзд, поэтому имеет право приглашать гостей.

Этот человек был так же похож на типичного канадца, как медведь на бурундука. В чем отличие?

Да просто все.

Типичный канадец, встретив землячку в Дубае, вежливо улыбнётся, извинится за беспокойство и отойдёт на безопасное расстояние в три метра и обязательно добавит «спасибо». За что — неважно, ибо это слово, которую мы употребляем как связку — всего лишь пароль по узнаванию канадцев где угодно.

А этот же, казалось, сейчас предложит мне свой номер в качестве бонуса к фотосессии.

Я посмотрела на девушку, а она не шевелилась и как будто замерла в одной позе, как в детской игре «море волнуется раз», даже её красивые миндалевидные глаза застыли и не моргали.

Вот же ситуация, а?

Я решила, что на сегодня приключений вполне достаточно, и, сказав, что у меня куча отчётов, попросила свой телефон назад.

Он, конечно, отдал, удерживая свой в руке, и на мгновение наши телефоны пересеклись — этот проклятый айфон — и у меня на экране появилось его имя: Роджер Дюваль, и надпись: «Принять или нет». Видимо, он тоже увидел мой контакт, нажал «принять» быстрее, чем я успела моргнуть, и сказал:

— Ок, завтра в пять я вам позвоню, поедем на фонтаны.

Да, именно так, и ни слова больше.

Я рассмеялась и снова взглянула на его спутницу. Она стояла всё так же неподвижно, только пальцы заметно сжали край сумочки, просто типичная дочь Востока с её безграничным терпением.

Что же, разберутся сами, а мне пора.

Я попрощалась с обоими, а девушка смотрела на меня как-то испуганно.

«Прости меня, дорогая, забрала твои десять минут, но я ухожу.» Жаль, не могла сказать ей это вслух, но и неважно, главное, что я ушла.

Фото разглядела уже на вилле, лёжа на кровати и закинув ноги на стену — поза, которая, по заверению йога-инструктора из ютуба, отлично выгоняет лишнюю жидкость из организма. Надеюсь, вместе с тяжёлыми мыслями

Кадры были профессиональными, вовсе не те кривые композиции с отрезанной рукой. Тут вам и выставленный свет, и ракурсы, за которые профессиональные фотографы берут сотни долларов.

Мои собственные позы вдруг выглядели не дурацкими, а чувственными, и даже эта поза с раскинутыми руками на разделительной полосе казалась загадочной, будто я не балансирую на грани нервного срыва, а сливаюсь с закатом.

Я перелистывала снимки и понимала: скорее всего, я случайно встретила фотографа на каникулах или человека, который привык получать всё, что хочет. И если он хочет красивое фото — оно будет красивым, если хочет номер телефона — номер тоже будет, и даже если хочет позвонить завтра…

Но между этими идеальными кадрами в памяти всплывали другие глаза, миндалевидные, неподвижные, тревожные. Она явно не была просто моделью, приложением к его командировке ибо в её застывшей позе читалось что-то древнее, восточное, это умение ждать, стиснув зубы, пока твой мужчина раздаёт свои шесть звёзд направо и налево.

Вот же драма, подумала я, даже здесь, в этом раю с кондиционированными джунглями и прозрачными роялями, драмы всё равно существуют. Они как те вездесущие канадские клёны, корни пускают где попало.

Но в Дубае, надо отдать им должное, драмы почему-то растворялись быстрее.

Слишком ярко светило солнце и шумно дышало море, оно здесь не ласкало берег, а наваливалось на него всем своим бирюзовым телом, как женщина, которая устала ждать. Слишком горячий песок обжигал пятки, напоминая, что ты жива, что ты здесь, что у тебя есть целых восемь выездов с охраной, и никто не ждёт от тебя ничего, кроме как просто погрузиться в это живое и дышащее всем своим существом место.

Я пролистала фото до конца, поставила телефон на зарядку и закрыла глаза.

Приключение с Роджером обещало быть авантюрным и это ясно как день, но, пожалуй, в этот раз я пас. Почему?

Да потому что где-то в мире есть девушка с миндалевидными глазами, которая и так уже слишком много раз сегодня застывала статуей.

А телефонный номер? Ну что же, это был мой старый, еще канадский, поэтому после работы заскочу в молл и сделаю местный, вот как раз и повод появился.

Пускай её драма, если она когда-нибудь случится, будет без меня, а мне есть чем заняться — море, закат, прозрачный рояль и целая папка отличных фотографий, которые теперь можно скидывать семье до конца недели.

И пусть только попробуют сказать, что им надоели мои селфи. Пусть сами тогда летят в Дубай и делают фото, как им заблагорассудится.

А я пока поживу тут одна, с этим закатом и старой симкой, на которую канадский Роджер завтра в 5 вечера, может быть, будет звонить и выяснять, почему ему отвечает совсем не учительница музыки из Ласалля.

Канадцам же нужны приключения, верно?

Семья решила пока повременить с переездом. Новости пришли как всегда внезапно и россыпью.

Моего Георгия повысили за боевые заслуги перед канадским работодателем и теперь у него в подчинении пара индусов, пара афроамериканцев, несколько то ли хорватов, то ли сербов, и один канадец. Интернационально, да.

Дети пока не захотели менять ужасающий канадский снег на пески Дубая, и все из-за друзей.

Младшие ныли как не в себя:

— А как же Кейт и Марго без меня? Они же умрут от скуки! — спич от Софии.

— А моя футбольная команда? Я же там капитан! Они же без меня всё завалят! — это уже Марк.

Ваня всё же не сдал математику, но ухитрился договориться и пройти этот же курс осенью, поэтому «приехать, мама, никак». Сейчас усиленно зубрит интегралы или что там сейчас зубрят. Я уже не вникала, ибо как по-другому научиться самостоятельности, как не на своих ошибках?

Короче, семья снова перестроилась, но все дружно уверили, что через год точно, потому что Кейт улетает на Азорские острова, Марго тоже куда-то переезжает, и тогда София будет свободна. Маркуша клятвенно уверил, что за год разберётся с футболом.

А муж, ощущая поддержку собственных детей, сказал, чтобы я не волновалась, всё под контролем, он справится, и через год все, как штыки, будем в Дубае.

— Ну через год так через год, — сказала я экрану телефона. — Главное, чтобы к тому времени Дубай не стал моим единственным мужем.

.. Вечерами после работы было слегка одиноко.

Да, Дубай был великолепен, но почему-то именно сейчас, по ночам, начала всплывать эта мутная история с Ги. Я ворочалась в постели и никак не могла понять логику. Если взрослый мужчина пятьдесят лет, учитель, язык подвешен, делает такие грандиозные знаки внимания — ну явно за этим стоят чувства, но тогда, почему всё время молчал и не прикасался? Не любил, получается. И тогда, зачем этот цирк с именами, схемами, зелёными шляпами и «вуаля»?

Я вставала, начинала звонить своим в Канаду. Разница восемь часов, тут глубокая ночь, а там вечер, и мы говорили на голосовом, ибо в Дубае видеосвязь строго запрещалась. Дети рассказывали свои истории, муж то шутил, то просил рассказать про работу, и как-то понемногу я успокаивалась и засыпала.

Но на следующую ночь всё повторялось.

…На работу, как и остальных учителей, меня подвозил школьный автобус, он останавливался около виллы ровно в 5:43. Я уже при полном параде должна была ждать там без опозданий, Дубай не прощает, когда ты опаздываешь к деньгам.

Я вваливалась в кондиционированную прохладу автобуса, брала кофе, садилась к окну на шестом ряду и проваливалась в дрёму ещё почти на полтора часа. За окном проплывали пальмы, виллы, мечети, снова пальмы, иногда дорогие спорткары и почти всегда этот безбрежный песок.

Ровно в 7:20 мы прибывали на стоянку школы, шли за своими бейджами, регистрировались и рассасывались по своим аудиториям. Уроки начинались в 7:30 и длились до 15:30.

Восемь часов музыки, а? Восемь часов объяснять детям, что такое ритм, хотя у половины из него нет даже намёка и эти бесконечные, как дубайские пески, британские отчёты.

Они писались, казалось, всему миру: родителям каждый день, разным школьным комиссиям кратко, но по их специфике — защите детей или что-то медицинское раз в неделю. Далее начальнику раз в месяц, школе как планы на день, неделю, месяц, год, и после всего, казалось, что я приехала не к бирюзовому морю, а к морю их кошмарной бюрократии.

Работы было много, единственное, что поменялось — это красивая картинка за окном и неожиданно много появилось времени для себя самой, которое абсолютно некуда было девать.

Через неделю я поймала себя на мысли, что время для себя штука весьма необычная, что роскошь вообще не плохо, она здорово украшает жизнь, отвлекает от грустных мыслей.

И вообще.

Дубай вытеснил всё лишнее, оставил только то, что работает, что платит и что дышит здесь и сейчас.

Но спала всё равно плохо.

На что решила как-то пожаловаться русскому коллеге на часовой перемене.

Слава такой же музыкант, только ведёт музыку у старших детей. Высокий, лысоватый, с вечным выражением лица «я всё видел, меня не удивить». Мы пересекались в учительской, иногда обедали вместе, обсуждали, почему у местных шестиклассников нет чувства ритма и куда делся последний нормальный кофе.

В тот раз мы сидели под фонтанами во время большой перемены, и я спросила его, как он спит.

— Не очень, — Слава покачал головой. — Здесь в воздухе мало кислорода. А что? — он подозрительно посмотрел на меня. — Ты же мне не спать предлагаешь, а то я счастливо женат.

— Я тоже, кстати, но тоже не могу уснуть. Может, кислорода мало, не знаю, ворочаюсь мысли лезут.

— Какие мысли?

— Да так, — я отмахнулась. — История одна дурацкая из прошлой жизни.

Слава помолчал, жуя бутерброд, а потом сказал:

— Ты, наверное, без семьи тут?

— Ага.

— И я тоже, жена только через полгода приедет, докторантуру заканчивает. — Он вздохнул. — Я по ночам на велосипеде катаюсь до двенадцати, зато приезжаю и сплю как младенец.

— Прям до двенадцати? А потом в 5:43 на автобус?

— Прям и на автобус мне к 5:32, мало сплю, да, зато крепко. Хочешь со мной покататься?

— А велик где взять?

— У моего соседа есть, он купил, но редко катается, могу тебе завтра привезти.

— А не опасно ночью? У нас в Канаде после десяти вечера лучше не гулять. Бездомные там, фрики разные.

Слава усмехнулся:

— Валерия, Дубай — это самый безопасный для женщин город на Земле, даже ночью, здесь же нет ни бездомных, ни фриков. Это мне следует опасаться, чтобы ты меня не посадила за неправильный взгляд, и меня потом не депортировали.

Я засмеялась.

— Ладно, раз так, давай попробуем.

..Ночи в Дубае оказались такими же безопасными, как дни, факт. Везде камеры, каждые два метра фонари, эта полиция на «Ламборгини» и, в целом, гораздо прохладнее, +26 вместо +37. После десяти вечера местные женщины в чёрных абайях и мужчины в белых балахонах только просыпаются и вываливаются на улицу вместе с оравой детей, гулять, да.

Слава подъезжал к девяти вечера к моей вилле, мы делали разворот и ехали рядом по велосипедной дорожке вдоль моря.

Потом сворачивали с неё и какое-то время гоняли в темноте по пескам, чтобы сократить путь. Слава впереди, я сзади, уперевшись взглядом в его сигнальные фонари.

Мы пересекали часть пляжа и сворачивали прямо на общественную дорогу, где очень удачно была жёлтая полоса примерно полтора метра от кромки до основного потока машин. Там мы ехали гуськом ещё минут двадцать до следующей велодорожки: удобно, безопасно, что сказать, дубайцы продумали всё.

Сначала молчали, потом, понемногу, начали говорить о всякой всячине.

На третью ночь я спросила, как он познакомился с женой.

— В консерватории, в Екатеринбурге, — сказал Слава. — Она на вокале, я на фортепиано, мы же ездили на конкурсы в Италию, Бельгию, брали места, а потом как-то закрутилось всё, уже пятнадцать лет живём.

— Круто.

— Ага, только первые лет десять её родители меня на дух не переносили.

— Это почему?

— А потому что музыкант. Кто такой музыкант? Это бомж с дипломом, а им бы нефтяника какого или айтишника. Ты же знаешь, пианист- это человек, который будет всю жизнь где-то там играть, а семью кормить нечем.

Я засмеялась, чуть не наехав на бордюр, и почему-то, некстати, вспомнила свою свекровь.

— И ты что?

— Что? Я разозлился и нашел работу здесь. Теперь высылаю им их трёхмесячный бюджет раз в месяц, все разговоры затихли сразу же.

— Прям раз в месяц?

— Прям. Зять-музыкант вдруг стал кормильцем, живой нонсенс, а тёща даже моё фото увеличила и повесила в коридоре, наверное, молятся, чтобы я не уволился.

Я снова засмеялась, какой же юморной человек, а?

— А сам как? Не хочешь домой?

— Хочу, но пока так. Приезжаю на каждые каникулы раз в три месяца.

— О, — сказала я. — Значит, это не на год эта горячая тюрьма, и каждые три месяца будет послабление.

— Типа того, а ты?

— А я своих в Канаде оставила, муж и трое детей. Тоже раз в три месяца, наверное, теперь.

— Тяжело?

— Только начали, пока терпимо.

Мы доезжали до бухты Дубай-Марины, делали почётный круг вдоль трёхъярусных яхт, каждая была произведением судоходного искусства, необычно. Недолго сидели на пирсе, давая отдых ногам, смотрели на яркие прогулочные катера, каждый размером с одноэтажный дом, а потом брали велосипеды, разворачивались и ехали обратно.

На пятую ночь поймала себя на том, что всё это время не вспоминала Ги.

Я просто крутила педали, дышала тёплым воздухом и слушала, как Слава рассказывает про сына, который хочет стать барабанщиком, и дочь, которая играет лучше него.

— Представляешь, — говорил он, — она в свои девять лет играет «Подснежник» Чайковского. Я такое только в тринадцать еле выучил, генетика, блин, работает.

— Или ты просто плохо учил.

— Или я просто плохо учил, тоже вариант.

Мы засмеялись.

Когда я возвращалась домой, скидывала кроссовки и падала в кровать, сон приходил сразу.

Никаких мыслей, ноль вопросов. Слава оказался прав, спала как младенец.

Но что-то всё же было не то.

Школьная рутина в Дубае шла своим чередом. Если с воскресенья по среду мы трудились, а воскресение в Дубае полноценный рабочий день, то четверг выбивался из графика по полной.

В этот день школа устраивала открытые концерты на свежем воздухе. Рабочие-индусы в форме выволакивали из недр здания вертикальные кондиционеры, устанавливали их по обе стороны от сцены и у каждого зрительского ряда, и только после этого включали уличные софиты.

Потом в огромной тележке-каталке привозили стулья, мягкие кресла-груши, огромные подушки и валики всех мыслимых сортов и бросали их прямо на зелёный газон. Туда же расстилали пледы в произвольном, живописном порядке. Выносили закуски: орешки, печенье, нарезанные фрукты, сок и устанавливали огромный экран прямо на сцене, сбоку от прозрачного рояля.

Это называлось «четверговая вечеринка», и она совсем не напоминала эти канадские фото с Ги и Элен. Там было все просто, кто во что горазд, да и было всего пару раз.

Здесь же мероприятия поражали своим размахом и их было много: начиналось все это в ноябре и длилась по март — время, когда температура падала до комфортных +27 вечером и можно было дышать.

Меня эту движуху затащил Слава в первый четверг ноября, по пути просвещая, что если мы, как преподаватели, подготовим учеников на эту вечеринку, то получим плюс десять баллов к карьерному листу.

Цифра в 150 баллов открывала широкие горизонты: бесплатные экскурсии, ужин в ресторане, посещение спа и супер-бонус — три бесплатных дня и ночи в семизвёздочном отеле Бурдж-эль-Араб, в простонародье именуемом «Парус».

Неплохая мотивация для человека, который в Канаде просто учил французский.

Слава тут же похвастался, что у него на счету уже 55 баллов, пара месяцев — и отель у него в кармане. Решила тоже не упасть лицом в грязь и всё же попробовать получить эту морковку в семь звёзд. Может, ею удастся выманить и моего мужа сюда? Хоть на неделю?

Слава активно покивал головой, оценивая мои перспективы как вполне реалистичные, и тут же просветил, что они с женой уже присмотрели билеты на январь ибо семь звёзд упускать никак нельзя. Я искренне порадовалась, у них своя жизнь, своя арифметика счастья.

А мне было не до отдыха. Какая-то необъяснимая тоска прицепилась как репей, не давая расслабиться. Здесь было всё: море, песок, работа, деньги, но мне не хватало русской речи, нашего родного русского менталитета, этой атмосферы долгих задушевных разговоров, которые ни к чему не обязывают, но греют душу.

После Канады Дубай казался раем до сотворения людей. Слава мягко вытягивал этот рай в человеческую сторону, но он был один, и мне он уже слегка надоел. Молл, пляж, велосипеды, мы проводили уйму времени вместе.

В субботу мы так и не доехали до пляжа.

В четверг после нашей школьной вечеринки Вика внезапно вспомнила, что её пригласили в соседний город Аль-Айн на горячие минеральные источники, в пустыню, к горам с оазисом.

Собираются одни наши, русские, там своя компания, и ей, Вике, поручили купить еду, а тут такой конфуз, что она не может, ибо завтра встречается с адвокатом решать вопрос с её арабом.

Она уперлась в меня взглядом Горгоны и сказала, что своих надо выручать, и что только я смогу ей помочь.

Я поняла: грядёт очередная авантюра.

Так и оказалось. Вика перекладывала на меня всю закупку и сказала, что будут ещё двое, кто мне поможет, что они сами со мной свяжутся, но обязательно нужно взять с собой что-то белорусское.

Ничего, кроме сала, мне в голову не пришло. Полкилограмма прекрасной корейки лежало у меня в морозилке до лучших времён, но чего не сделаешь для хорошей компании. Решено, сказала Вика, сало сгодится.

Заодно я вспомнила о белорусском зефире — осталась пара пачек. Вика кивнула ещё раз, да, сало и зефир зайдут отлично.

Она домчала меня до виллы и свинтилась в темноту.

..В пятницу мне позвонили. Женский голос сказал, что меня заберут на машине в субботу в 9:30 утра, и попросил мой адрес, я тут же назвала. Потом запоздало вспомнила, что в субботу у меня частный ученик, и продиктовала уже его адрес.

Тот же голос любезно попросил не опаздывать и не забыть сало и зефир — с ними у народа напряжёнка. И план такой: они заезжают за мной в 9:30, мы срочно едем в магазин закупаться (на всё полчаса), потом рысью до Аль-Айна — там дороги-то совсем ничего, каких-то два с половиной часа.

Я спросила, по сколько скидываемся, на что трубка внезапно замолчала, а потом сказала, что всё это уже спонсируют, от меня требуется только сало и зефир.

Ну что же, хорошо.

..В субботу после урока с Юнусом я вышла ровно в 9:30.

Серая «Хонда» уже ждала под домом, и оттуда сразу начали выскакивать люди. Я насчитала пятерых — одни женщины и странно, как они все там поместились?

Из машины вылез водитель — парень лет двадцати пяти, галантно поцеловал мне руку и представился Андреем. Уточнил ещё раз про сало, погрузил нас, девчонок, на заднее сиденье, ибо на переднем уже стояли какие-то ящики, и мы тронулись. Потолкались сзади немного, потом как-то устроились: кто на ком, кто на чём.

В магазине каждый взял по огромной тележке и просто грузил туда всё, что видел на пути. Салями, круглые колбаски, соки, готовые бутерброды. Нагрузились помидорами, маленькими огурчиками, контейнерами с разными салатами, потом заехали к фруктам и дополнили натюрморт ягодами всех мастей, в основном черникой и малиной, взяли немного экзотики, и конечно же яблоки, груши и апельсины.

В молочном отделе опустошили весь прилавок с кефиром. Я спросила, зачем это всё на жаре, на что мне любезно ответили, что это для нас, выпьем всё сами, и главное — не показывать пустые бутылки соратникам в Аль-Айне.

Да уж, неплохо.

Андрей схватил меня за руку, потащил в алкогольный отдел, и тут же спросил, какое вино я люблю. А что? Самый лучший вопрос, когда знаешь человека чуть больше пятнадцати минут.

Нагрузились ещё двадцатью тремя бутылками разного. Андрей перехватил мою тележку, она уже не катилась сама, но мы вдвоем кое-как докатили все до кассы, где нас уже встречала наша группка.

Через двадцать минут Андрей сунул мне чек, дескать, бери для отчёта.

Я посмотрела — было 8934 дирхама, что около трёх тысяч долларов. Афигеть.

А что? Мы же в Дубае, и за это всё кто-то платит, поэтому, почему бы и нет?

Андрей переложил часть закупок в багажник, а остальное закрепил сверху, обвязав всё шпагатом, потом махнул рукой — дескать, рассаживайтесь поудобнее, машина готова.

По дороге я спала.

Сзади оказалось очень удобно, три подушки, чьи-то удачно расположенные ноги и коробки с вином, и, кажется, мой храп очень веселил всю компанию.

Андрей, этот шутник, ехал по кольцу на въезде в Аль-Айн раз восемь, пока я не поняла, что что-то не так, и не спросила, в чём дело. Все засмеялись, а Андрей сказал: «Всего восемь кругов выдержала».

Я не сильно поняла, в чём смех, наверное, в том, что остальные крепились дольше.

Ладно.

Наконец мы приехали.

То, что я там увидела, поражало размерами: на пледах расположилось по меньшей мере человек семьдесят разных возрастов и национальностей и очень много пар. Все русские, да.

Моё сало и зефир тут же растащили по кусочкам.

Я огляделась — еды было завались. На пледах лежали, кажется, все кухни славянских и азиатских народов: чак-чак рассыпался сахарной горкой, баурсаки золотились по соседству, манты парили в контейнерах с откинутыми крышками.

Слева на шёлковом тёмно-синем покрывале скромно притулилась самса, а рядом бешбармак, от которого веяло чем-то совсем уж кочевым. Драники стояли тремя живописными горками со сметаной, вареники с вишней двумя, и даже шурпа дымилась в огромной кастрюле, которую кто-то догадался поставить на отдельный коврик.

Видимо, все это показалось широкой русской душе мало, ибо откуда-то веяло знакомым дымком — шашлыки, конечно. Кто-то готовил эту прелесть несмотря на всю эту скатерть-самобранку и сорокоградусную жару.

Я даже растерялась, мы где вообще? В пустыне или на съезде народов Евразии?

Тут увидела Вику, она усиленно махала мне двумя руками, приглашая к себе.

Викуся познакомила меня с её компанией: Марина — доктор-гинеколог, Лена представилась инструктором по фитнесу, а Света — лингвистом — японоведом.

Света и Вика отчего-то сразу потянули меня в горы, которые находились прямо тут, в паре шагов от нашего пикника. Света любезно просветила, что это место было дном древнего моря, поэтому все здешние горы сплошь состоят из спрессованных пластов ракушечника.

Наступили блаженные дни, всего одна неделя до каникул, а это значит: сплошные концерты, и, обязательно, подарки учителям. Слава получил сертификат в барбершоп, а мне вручили духи и кошмарное керамическое кольцо, такое странное и, наверное, дорогое. Одела его сразу же, чтобы не обижать дарителей.

Все уже разъехались, а у меня удобный билет был только через пять дней.

Первым делом решила прогуляться на пляж, жара ведь, никого нет, только пара туристов на пляже. Я зашла в водичку, такая бирюзовая, тёплая, доплыла до буйка, а потом дальше, к самой кромке, где берег почти скрылся из глаз.

Солнышко припекало. Я лежала то на спине, то на боку, ныряла в глубину, кувыркалась, как русалка, моталась от одного края буйка к другому пока не устала. Решила, что на сегодня водных процедур вполне достаточно, и поплыла к берегу.

И тут что-то изменилось, я даже не сразу поняла, что. Воздух, что ли, поменялся? Нет, просто пляж наполнился индусами, почти весь.

Работяги в грязных робах смотрели на мои ныряния будто на цирковое представление с дельфинами. И тут человек десять отделилось от толпы, скинули робы и пошли прямо к тому месту, где плавала я. Они как будто подтанцовывали, постоянно тыкали в мою сторону пальцами, махали руками, дескать, плыви сюда, и смеялись этим истерическим индусским смехом.

Я огляделась назад, может, они зовут кого-то своего? Нет, в воде была я одна, ни одного туриста, ни местных, даже спасателей не наблюдалось. Конечно, как всегда.

В тёплой воде мне стало холодно. Нужно срочно выбираться, срочно, потому что это уже не походило на бесплатное развлечение.

Расстояние между нами уменьшалось довольно быстро, я резко взяла влево и поплыла прямо к буйкам, постоянно держа берег и этих плавающих индусов в поле зрения. Гребла быстро, по-мужски, и видимо, плаванию в Канаде учат лучше, чем в Индии, потому что они отстали.

Но со стороны буйка появилась ещё одна группа и направилась прямо ко мне, наперерез, образовывая круг. Я не понимала зачем, на что это всё похоже, и у меня пересохло во рту.

Нужно было успеть до берега раньше.

«Эй, у меня трое детей, я гражданка Канады, вас же всех депортируют раньше». Ага, депортируют, точно, если вообще останусь жива.

Я всё же успела ощутить дно быстрее, чем они.

Ко мне подплыли пятеро. Лица чёрные, как маски, такие низколобые, страшные. Я в закрытом купальнике, но, честно, ощущала себя будто среди людоедов. Их плотоядные, застывшие взгляды были отвратительны.

Они встали полукругом в воде, полностью блокируя мне любой выход.

Я вдохнула поглубже и первая подошла к индусу в оранжевой майке. Подняла руку с этим самым керамическим кольцом вверх и медленно повела ею слева направо, имитируя движение камерой.

Потом ещё раз, и еще, беззастенчиво тыкая этим огромным кольцом каждому в его чёрное лицо.

Они замерли, а потом один пробормотал: «Привет, как дела?» — и сделал шаг ко мне.

Всё, дальше тянуть нельзя.

Я сделала жёсткое лицо, рванула к нему, схватила за руку так плотно, как могла.

— Скажи своим, чтобы они меня пропустили. Вот кольцо, видишь? Это камера и звонок, и если я ткну, то сюда приедет полиция, много полиции. Уходи, я хочу выйти.

Индус молча смотрел на меня, и не знаю, что он понял, но, кажется, слово «полиция» до него дошло. Он свистнул и круг раскрылся, пропуская меня.

Что? Правда? Неужели сработало? Боже помилуй, быстрее, быстрее отсюда.

А эти сволочи на берегу, человек сорок, не меньше, не делали ничего, и ни один. Только молча пялились на меня, на мой грёбаный розовый купальник, хорошо, хоть догадалась надеть его, а не бикини.

У меня тряслось всё, руки, ноги, но показывать страха было нельзя.

Пока я собирала свои вещи с тем же нахмуренным каменным лицом, все продолжали молча смотреть на меня аки грифы на падаль, честное слово.

Потом подошло ещё трое и говорят:

— Эй, ты красивая, где живёшь? Мы тебя проведём, чтобы они к тебе не приставали.

Эти горе-спасители выглядели ещё страшнее, чем те, в воде, они мерзко хихикали и уже протягивали руки к моим вещам.

Я заорала ещё раз:

— Отвали! Мой муж ждёт меня в баре! — и ткнула пальцем в первого попавшегося белого мужчину.

Они посмотрели туда, и один сказал:

— Я его знаю, у него нет жены.

Я проорала ещё громче, вырывая свою шляпу у него из рук.

— А я жена и мне неважно, что он говорит, поэтому, вон! Дай пройти!

И уже бегом, пулей, понеслась по песку.

Индусы на пляже продолжали сидеть, будто пришибленные, и только эти мои спасители дёрнулись, но, видимо, решили поискать добычу полегче.

..Домой я пришла на полусогнутых, ибо ноги превратились в желе. Вот тебе и «безопасный Дубай». Пока шла домой, набрала мужа, потом вспомнила разницу во времени, эх, у них давно ночь. Ладно.

Дома, не раздеваясь, рухнула в кровать — спать, потом всё обдумаем.

Проснулась уже под вечер, через часов пять, не торопясь поела, потом посмотрела вокруг, всё было спокойно, как обычно. Выглянула на улицу, там никого не было, пусто, все тихо, и одной стало как-то скучно, захотелось в люди.

А вдруг снова индусы?

Ну и что? Сидеть на вилле, боясь каждого взгляда? Нет уж, надо преодолеть это, не хочу запираться на вилле, не для этого прилетела в Дубай. После небольших сомнений решила поехать в парк. А что? Вечером там куча народу, местные, туристы, все безопасно.

На всякий случай оделась во всё закрытое, такое балахонное, знаем мы уже эти вылазки.

..В парке было отлично: все кипело, толкались дети, кто-то устроил празднование дня рождения. Я устала от шума, а глаза непроизвольно сканировали пространство на индусов, но сейчас захотелось тишины. Я поехала по боковой дорожке медленно, глядя вперёд.

Тут велосипед покачнулся, и я чуть не упала, на автомате наклонилась посмотреть, на что наехала.

Подняла глаза.

И увидела двоих.

На вид лет пятнадцать каждому. Почти голые, только простые шорты, как набедренные повязки. Один держал багажник моего велосипеда, второй схватил руль, полностью блокируя проход.

Ах, вот оно что, да что это за день такой?! У меня сразу поднялась злость, прямо бешенство.

А эти двое, не отпуская велосипед, зажали меня с обеих сторон, тесно прижимаясь своими голыми телами и зашептали:

— Какая красивая девочка, а? Прогуляйся с нами, тут рядом.

Что? Девочка?

От комизма всей этой ситуации я рассмеялась так громко, что спугнула пару кошек. Мой прокачанный утром голос проорал:

— Эй, вы! Мне вообще-то сорок три, вы что, ослепли?

Они переглянулись, и тот, кто держал руль, сказал своему сообщнику:

— Врёт, ты же видишь сам, лет двадцать пять максимум. Специально делает из себя старпершу, не ведись.

Я вытаращила глаза, они говорили абсолютно серьёзно.

И тот, говорящий, уже положил руку мне на бедро, жёстко фиксируя, не давая убежать, потом второй. Их горячие, потные руки были ещё отвратительнее, чем паучьи лапы.

Нет, они точно не шутят.

Я толкнула руль на первого сопляка, он удержался каким-то чудом и проорала:

— Руки прочь, дерьмо! Я звоню в полицию, и твои родители будут в тюрьме, ты этого хочешь?

Я выхватила телефон и нажала SOS.

Парк прорезал длинный, противный вой моего телефона, экран начал мигать и пошёл автоматический набор полиции Дубая.

Как же прав был мой Гора, что настоял, чтобы я ещё по приезде вбила местную полицию в записную книжку. Эти недоросли дёрнулись, мгновенно отпустили велосипед и дали дёру в тёмную аллею.

Меня трясло.

Охрана, вот что мне сейчас нужно. Не выключая ничего, я выехала из этого закутка прямо к их будке, благо, она была недалеко, влетела туда, даже не постучавшись, подняла глаза и замерла.

Тот же овал лица, те же волосы и манера держать голову. Человек встал, посмотрел на меня и кивнул, как тогда, в столовой.

Боже помилуй… Это невозможно, какая-то галлюцинация, почему он в форме охранника?

У меня подкосились ноги.

— Мэм? — голос чужой, грубый. — Что случилось?

Я молчала, смотрела на него, а он на меня.

Телефон всё ещё выл, и эта сирена резала уши, но я не могла пошевелиться, чтобы её выключить.

Он медленно сделал шаг ко мне и снова кивнул, как будто успокаивает лошадь.

— Мэм, вы в безопасности, всё хорошо.

Протянул руку к моему воющему телефону, я услышала щелчок и эта сирена наконец-то замолкла.

— Садитесь.

Он пододвинул стул, и я почти грохнулась на него, ибо ноги уже не держали.

— Рассказывайте, где, кто.

Абсолютно чужой взгляд и такое профессиональное спокойствие, явно наработанное.

Рассказала про пацанов, посмотрела на него, а он снова кивнул, надо же, тот самый жест, я его видела сто раз. Потом достал рацию, бросил несколько коротких фраз на арабском, подождал ответа, что-то сказал, снова послушал, и закончив через пару минут, повернулся ко мне:

— Вам лучше ехать домой, не ходите здесь одна.

Я тоже кивнула, наверное, это заразно. Вышла из полицейской будки, села на велосипед и молча поехала на виллу.

Да уж.

Безопасный Дубай, конечно же.

И снова этот Ги как привидение. Что на меня нашло вообще? Как можно было седого араба принять за канадца? Уже забылось всё, и вот на тебе.

Нет.

Нафиг всё.

Нафиг.

Домой, в Канаду, на каникулы.

И хватит уже этих Ги.

Дубайский аэропорт в три сорок утра — это отдельный вид ада: гул эскалаторов, сонные люди и вечный холод.

Я входила в этот ад с двумя огромными чемоданами, рюкзаком и двумя декоративными подушками, внутри которых были аккуратно упакованы концертные платья. Подушки выглядели идиотски: плюшевые, с золотыми кистями.

Регистрация прошла гладко, видимо, в Дубае видели и не такое.

И я уже собралась идти к выходу на посадку, когда краем глаза заметила знакомый силуэт.

Хусейн.

Тот самый учитель французского, который спас меня на экзамене у Ги, он сидел на полу с одним рюкзаком и смотрел в телефон.

Я замерла — нет уж, достаточно, галлюцинаций мне и в Дубае хватило, и, отвернувшись, пошла дальше.

— Валерия!

Обернулась — конечно же, он самый, вон улыбается своей фирменной широкой улыбкой.

— Привет! Ты куда? В Монреаль? Я тоже, слава Аллаху, он добрый!

Мы обнялись.

— Привет, Хусейн, да, в Монреаль с пересадкой во Франкфурте и Аллах тут ни при чём. Эй, не трогай мои вещи!

Но он уже подхватил рюкзак и обе подушки.

— Так у меня тоже Франкфурт! Видишь? Аллах велик! Пошли, посадка скоро.

Мы прошли паспортный контроль, а Хусейн все время болтал без остановки: про родню в Марокко, про племянницу в Дубае, про монреальский холод. Я слушала вполуха, сильно хотелось спать, но радовало, что хотя бы не обозналась на этот раз.

В самолёте наши места оказались в разных концах салона: мое — у окна, его — через шесть рядов. Я забрала свои вещи, и попросила пожилого араба в бежевом костюме пропустить меня. Он встал недовольно, но пропустил, и я плюхнулась на место. Ура, можно выдохнуть.

Но Хусейн не уходил, и пока я протискивалась, он что-то быстро говорил моему соседу на арабском. Мужчина посмотрел на меня, потом на Хусейна, потом молча собрал вещи и пересел.

— Что ты ему сказал? — спросила я.

— Сказал, что ты моя жена, и мы хотим сидеть вместе, — Хусейн плюхнулся в кресло и рассмеялся. — Шучу, просто объяснил ему, что ты боишься летать, и я обещал держать тебя за руку.

— Хусейн!

— Что? — он смотрел с невинным видом. — Ты же боишься? Нет? Странно, все боятся, ну, я не знал.

Я закатила глаза, но улыбнулась, с ним было весело, как тогда, в школе.

Самолёт взлетел, и через час принесли еду. Хусейн разложил два подноса, потом достал из рюкзака что-то в фольге: запах стоял умопомрачительный.

Он протянул руку с кусочком хлеба.

— Попробуй, наша лепёшка, рафисса. Очень удачно пронёс через таможню.

Я взяла с руки. А что? Свои руки заняты, да и отказываться было как-то глупо.

Хлеб оказался вкусным: хрустящая поджаристая корочка снаружи и мягкая слоистая по текстуре внутри с начинкой в середине, кажется, финиково-ореховой. Да, вкусно, очень.

— Ещё? — он уже тянул следующий кусок.

— Хусейн, я сама, — сказала я, но он уже сунул хлеб мне в рот.

— Да это же просто хлеб, ты что-то слишком серьёзная сегодня. Расслабься, нам лететь ещё 14 часов.

Я жевала, чувствуя себя героиней турецкого сериала, которая должна трепетать.

Но я не трепетала, было просто смешно.

..Пересадка во Франкфурте оказалась сложной, ибо рейс в Монреаль задержали на три часа, а потом ещё на два. Мы слонялись по зданию, Хусейн таскал мой рюкзак и болтал без остановки, потом зашли в кафе. Телефон у него всё время пиликал, он торопливо отвечал, потом клал экраном вниз, а я не придавала значения, какая разница?

С ним было легко.

В Монреаль мы вылетели уже ночью, и Хусейн снова уговорил мою соседку пересесть на его место — пожилая канадка не возражала. Среднее кресло между нами пустовало, что было неимоверной удачей.

Через два часа полёта в салоне стало резко холодно. Хусейн спал, а я не могла даже сидеть и накрылась всем, чем можно, даже достала концертное платье из подушки и обмоталась им, но и это не помогало.

Я прошла в хвост, прислонилась к пластику, чихнула раз, потом еще: холодно было невыносимо. Спросила у стюардессы, а та только развела руками: теплее нельзя, у женщины на 34-м месте больное сердце.

Отлично, конечно, так и должно быть.

Я вернулась на место и меня уже трясло, и от этой тряски даже проснулся Хусейн, посмотрел, и молча отдал своё одеяло, прямо укутал меня как маленькую. И тут же предложил поговорить, чтобы отвлечься от этого дикого холода.

Я спросила, как там Рози и Элен, просто, чтобы что-то спросить, а Хусейн, почему-то, улыбнулся.

— Элен злится на всех, а Рози до сих пор требует, чтобы студенты не дышали без её разрешения. Аарон уволился, уехал в сельскую школу, сказал, там тихо.

— А Ги? — спросила я и тут же пожалела.

Хусейн посмотрел на меня, снял свой шарф и набросил мне на голову, видимо, моё посиневшее лицо больше не внушало ему доверия.

— А Ги отгородился от всех, работает, как проклятый, вечно хмурый, придирается, надоел уже всем. Может в директоры метит? — Он рассмеялся. — Хотя пусть, мне это неинтересно — бумаги, отчёты, все это не моё.

Я кивнула и хотела спросить ещё, но не спросила.

— Кстати, — Хусейн повернулся ко мне. — У тебя есть мой телефон?

— Нет.

— Дай сюда свой, у тебя же айфон?

Я кивнула и протянула ему из-под пледа телефон. Он нажал несколько кнопок, поднёс свой телефон к моему, экран мигнул.

— Всё, — протянул мне. — Я поделился контактом, теперь можешь мне звонить, и вот ещё один телефон тебе на всякий случай, Гийом Буша.

— Кто? Гийом?

— Ги, а ты думала, как его зовут? Он же канадец, у них всё сложно.

Я посмотрела на экран — высветился новый контакт, а руки почему-то задрожали, на нервной почве, явно или от холода?

Всё, хватит, схожу к стюардессе, пусть отключает свой холодильник, да ни один живой человек не может спать так.

Я попросила Хусейна размотать меня и он осторожно развязал шарф, убрал одеяло — тут же стало резко холодно. Ну что же с этим сделать, надо все равно идти — просочилась через ряды, нашла девушку с форме канадских авиалиний.

Стюардесса сразу закивала: «Да-да, все жалуются, и мы уже поставили на 19 градусов, ждите, мадам».

Я брела между креслами, руки уже онемели от этого дубака. «Какая прелесть эти ваши 19 градусов, конечно, это всё меняет, а что? Жара, сейчас вспотеем».

Я вернулась на своё место и обнаружила, что место Хуссейна пустовало. Ну и ладно, накрылась одеялами, попыталась уснуть, попутно трясясь уже всем телом и уныло смотрела в иллюминатор — ничего интересного, сплошная синь. Через минут пятнадцать вернулся Хуссейн с двумя плоскими подушками и пледом.

— У них там проблемы с кондиционерами, — сказал он. — Ложись ко мне, нам обоим холодно, давай хоть согреемся и поспим. У тебя глаза закрываются.

Я посмотрела на него: он уже укладывал подушки себе на колени и похлопал по ним, приглашая меня лечь.

— Хусейн, это неудобно.

— Удобно, ты вон вся ледяная. Я не буду к тебе приставать, просто ложись.

Я медленно опустила голову ему на колени, а он тут же накрыл меня курткой, тремя пледами и положил руку на плечо и не двигался. Потом незаметно переместил её на бок, а я попыталась отодвинуться: куда там, он не дал.

— Не дёргайся, — сказал тихо. — Я не сделаю тебе плохо.

— Хусейн, убери руку.

— Уберу, но не сейчас, ты замёрзла, трясешься вся, вот отогреешься — уберу.

Я прислушалась: его рука просто лежала, горячая, тяжёлая, и где-то внутри голос говорил: «Встань», но где там, разве из тепла встанешь? Конечно, я не двинулась и медленно начала проваливаться в сон.

Проснулась от каких-то звуков около уха. Не открывая глаз, прислушалась — арабский, гортанный, с тягучим ритмом.

Я не открывала глаз.

— Что ты говоришь?

— Говорю, что ты красивая.

— Это всё?

— Нет, еще сказал, что хочу, чтобы ты открыла глаза.

Я открыла — его лицо было совсем рядом с моим.

Он наклонился быстро, как падающая тень, так, что я даже испугаться не успела, только вдохнула и всё. Его пальцы скользнули мне под затылок, приподняли так жестко, уверенно, и волосы зацепились за его часы так, что я почувствовала кожей холод металла.

— Смотри на меня, — сказал он.

Я смотрела прямо как загипнотизированная.

Его глаза — чёрные, без дна, зрачки расширены так, что радужки почти не видно и он дышал часто, как после бега, хотя мы вроде и не двигались. Потом наклонился ещё ниже.

Его губы замерли в сантиметре от моих и я чувствовала его дыхание — горячее, ментоловое, а кожей — этот жар, который шёл от его тела даже сквозь слои одежды.

— Не надо, — выдохнула я.

Но он уже не слушал слова и просто смотрел в мои зрачки, словно читал там то, что я не говорила.

— Твои губы говорят «не надо», — он дышал прямо мне в рот. — А твои руки… ты меня держишь, Валерия.

Я не заметила, как мои пальцы вцепились ему в рубашку. Как?

Он усмехнулся и резко отстранился, потом откинулся на кресло и закрыл глаза.

Всё.

Как будто ничего не было.

А у меня тряслись колени, и тело, и он это чувствовал. Его рука под пледом нашла мои пальцы и крепко сжала, а я не убрала, не смогла, тело просто не слушалось.

Я так и не поняла, что было бы дальше, если бы не объявили посадку, но вряд ли бы отделалась этими «не надо». Хорошо, что не пришлось выбирать.

Через полчаса мы сели в Монреале.

..На паспортном контроле Хусейн снова нагрузился моими вещами, помог докатить чемоданы до выхода, а потом, вдруг, оживился, замахал кому-то рукой.

Я обернулась — к нам шла высокая брюнетка в дорогом пальто с маленькой сумкой, одна.

— Извини, — сказал Хусейн, даже не глядя на меня. — Мне нужно бежать.

Он скинул мои вещи на пол, подхватил свой багаж и направился к ней, а уже через минуту они уже о чём-то говорили, она смеялась, он поправлял ей волосы — так же, как недавно поправлял мои.

И я вдруг вспомнила: телефон экраном вниз, и тот быстрый взгляд перед взлётом.

«Ничего себе, вот это скорость», — подумала я, с трудом перекладывая тяжёлые чемоданы обратно на тележку. Потом надела рюкзак, сверху на чемоданы кинула подушки, пакет с барахлом и покатила вперед.

Ладно.

Там, на выходе, меня ждала семья: Георгий с цветами, пацаны, София, вот это моё. Без арабских зубов и обещаний целовать с открытыми глазами.

Монреальские каникулы были именно тем, чего я ждала в Дубае: две недели домашнего уюта, Горкиных рук по ночам и его же молчания по утрам за кофе. Он взял отпуск на неделю, просто был со мной, готовил завтраки, смотрел, как я воспитываю детей.

А дети орали, спорили, показывали оценки и отчаянно требовали внимания.

Марк собирался пойти в канадские кадеты и спрашивал, почему он не может совмещать это с футболом. Возмущался, почему он должен спать так долго, ему и 5 часов хватит.

София решила, что на полу гораздо удобнее держать вещи, чем на полках, и равномерно распределила свою одежду и рисовальные принадлежности именно там — в комнату было физически не зайти.

Ваня, наш взрослый сын, пригласил к нам девушку, которая оказалась веганкой и она так серьезно пыталась объяснить мне, что мясо и сыр полное зло. Я слушала, кивала, а сама думала: как же я скучала по этому бардаку.

А потом снова самолёт и Дубай — его тишина, которая невозможна здесь, в Монреале, и тепло. +28 за окном — слава Богу, не +47.

Слава забежал через пару дней, я сама попросила его зайти вернуть ноты, которые он одолжил у меня для хора и покататься.

Он принёс ноты, заодно банку кофе и местные новости: нужно обновить медкарту и справку о несудимости для школы.

Потом он рассказал про свой новый костюм от Бриони, который купил на распродаже, и я сказала, что он похож на итальянского щеголя в гостях у арабского шейха.

А в ответ он внезапно рассказал историю о том, как его жена решила, что он ей изменяет.

— С кем? — спросила я.

— С тобой, — он разлил вино. — Представляешь? Я говорю: «Она замужем, у неё трое детей», а она: «Это ничего не значит».

— И что ты ей сказал?

— Сказал, что если бы я изменял, то точно не с музыкантом, и не с той, которая обсуждает свои семейные проблемы с каждым встречным.

Я сделала вид, что не поняла намёка.

А потом Слава спросил:

— А твой муж что? Не ревнует?

Я засмеялась и сказала, что муж ревнует к другому учителю, но не к тебе, а Слава тут же обиделся и спросил, почему не к нему, и какой-такой новый учитель у меня появился.

И вот теперь он сидел на полу моей гостиной, среди множества подушек и длинных арабских валиков, он пил молочный кофе без кофеина (потому что я перепутала банки) и слушал мою мутную канадскую историю.

— Даа… — протянул он, когда я закончила. — Ничего себе многоходовочка, так тебя хотел, что даже рискнул работой, а ты взяла и уехала.

— В смысле «хотел», Слава? — я аж фыркнула. — Если хотят, то трогают, приглашают на кофе, не знаю… говорят, в конце концов, а там просто тишина.

Он мигнул, потом посмотрел в окно и повернулся ко мне.

— Слушай, — сказал он, отставляя чашку. — А ты не думала, что он специально э-э-э… не делал ничего с тобой такого, а хотел, чтобы ты сама к нему пришла?

Я посмотрела на него.

— В смысле «сама пришла»? Зачем?

Слава многозначительно отпил кофе, поперхнулся, пролил часть на стол.

Я схватила коробку с салфетками, протянула ему, а отчаянно кашляя, замотал головой, мол, ок, не волнуйся, наощупь хотел поставить свою чашку на низкий столик на уровне груди, но… не судьба. Промазал и пролил свой кофе себе же на великолепный итальянский костюм от Бриони.

Минуту мы просто смотрели на это безобразие. Кофе тёк по шёлковым ажурным подушкам, по его рубашке, по моим нервам, а Слава всё давился в кашле.

Когда приступ наконец окончился, он молча вытер все, что мог, сходил пару раз в ванную, вычистил свою рубашку, майку и повесил всё сушиться прямо под кондиционером. Вернулся в пиджаке, но без рубашки, прямо так.

Было весьма… привлекательно, но я решила не отвлекаться ибо хорошо, хоть пиджак в порядке, и он не сидит в моём полотенце.

— Так объясни, — сказала я, когда он уселся обратно, всё ещё влажный и пахнущий кофе. — Что значит «сама пришла»?

Слава откинулся на валики с арабскими письменами, принял позу мыслителя, но поскольку мыслитель был в дорогом пиджаке на голое тело, это выглядело слегка забавно.

— Представь охотника, — начал он.

— Охотника?

— Да его. Охотник ставит капкан и он не бегает за зайцем с криками «Иди сюда, я тебя поймаю!», потому что заяц услышит и убежит. Охотник делает вид, что ему вообще плевать на зайца и ставит капкан, маскируя его листьями и посыпая его сверху вкусной морковкой, потом уходит пить чай.

— И?

— И заяц сам приходит, думая: «О, морковка! Какая удача!» А потом — хрясь! — и заяц в капкане.

Я помолчала, переваривая.

— То есть я — заяц?

— Ну, не лось же.

— А морковка — это что?

Слава задумался, потом начал загибать пальцы.

— Внимание, комплименты, особое отношение на глазах у всех. Дальше взгляды, от которых у зайца подгибаются лапки. Что еще — книги, резюме, перевод без экзаменов, публичное обожествление и главная морковка…

— Какая?

— Тайна. Это тотальное молчание, сама же рассказала, он никогда не говорил прямо и не прикасался, ну, кроме того раза. Заяц сидит и думает: «А вдруг? А может? А что, если?» И чем дольше заяц думает, тем сильнее ему хочется прийти и спросить самому.

— И что потом?

— А потом заяц приходит весь такой тёплый, ранимый, готовый к диалогу, а тут выясняется, что капкан — это про власть и совсем не про любовь.

— То есть он ждал, пока я…

— Сама не прыгнешь к нему в постель, или в отношения, или просто в объятия с вопросом «Что же нам делать, Ги?»

Я смотрела на него.

— Это отвратительно.

— Это охота, — пожал плечами Слава. — Дикая, древняя, только вместо ружья — педагогический талант и доступ к школьной базе данных.

— А если бы я пришла? Предложил бы замуж?

Слава рассмеялся в голос моей наивности.

— Тогда он бы получил то, что хотел и это совсем не «замуж», а через месяц ему стало бы скучно. Знаешь почему? Потому что охотнику нужна сама охота, ощущение, какой он классный, ловкий, хитрый, а не заяц в супе.

Я посмотрела на Славку — тот был страшно довольный, как будто открыл Америку и просветил бедных индейцев.

— Короче, ты просто заяц, который вовремя заметил, что морковка странно пахнет и не пошёл.

— А побежал в Дубай.

— Именно, самые умные зайцы убегают в другую страну.

Я засмеялась, да уж, конечно, именно так.

Слава снова ушёл в ванную и вернулся уже одетым в майку и шорты. И откуда у него сменная одежда у меня на вилле? Я подняла на него подозрительный взгляд.

— Ты что, прописался уже здесь со своим домашним гардеробом?

Слава стоял перед огромным зеркалом в полстены спиной ко мне, и его отражение молча мотнуло мне головой, дескать, куда мне.

— Взял с собой, мы же, вроде, кататься планировали, нет?

Я вспомнила, что да, вчера сама же просила его взять сменку и переодеться у меня, чтобы не терять время после работы. А он тем временем продолжал:

— Слушай, оставлю всё сушиться у тебя, дома у меня костюмов много, потом приеду — заберу.

— Оставляй, только забери сам, а то в автобусах я его не довезу.

— Заберу, не волнуйся, ну что? Поехали?

Мы вышли в тёплую дубайскую ночь. Воздух был густой и мягкий, как молоко, и пахнул на меня какими-то пряностями и жизнью. Где-то смеялись женщины в чёрном, и их смех разлетался по улице лёгкими искрами.

И подумала: а ведь он прав, я и была тем зайцем, который очень удачно и вовремя ускакал.

Через часа два мы подъехали к местному индусскому магазину — там продавали финиковое молоко. Мы купили пару бумажных стаканчиков и сели на горячий бордюр. Все лавочки оказались занятыми. В двенадцать ночи.

— Слушай, — сказала я, глядя на огни яхт в марине. — А может, Ги просто влюбился? По-человечески? Это же нормально.

Слава долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на воду.

— Конечно. Может, и так. Но ты сама рассказывала. Пять недель он называл Катерину твоим именем. И молчал с тобой. Пять недель, Валерия. Это не оговорка по Фрейду. Это система.

— И что с того?

— А то, что любящий человек не будет использовать другого, чтобы поиграть с тобой в кошки-мышки. Любящий человек спросит: «Как ты? Чем помочь?» А он молчал. Он исчез. Он оставил тебя наедине с догадками.

Я фыркнула в стаканчик и чуть не пролила эту коричневую терпкую сладость. В свете этой «охоты» прежние мысли казались уже не просто наивными, а таким, откровенно глупыми.

— Но он же всё делал красиво. Взгляды, резюме эти, перевод…

— Красиво — да. — Слава отпил молоко, поморщился от сладости. — Только красивое и страшное часто рядом ходят. Помнишь «Спящую красавицу»? Принц целует — она просыпается. Романтика. А по факту — поцелуй без спроса. Красиво, но согласия никто не спрашивал.

— Ты сейчас сравниваешь Ги с принцем?

— Я сравниваю сказки с жизнью. В сказках принцы прекрасны. В жизни у них часто диснеевский синдром.

Да, Слава сегодня явно был в ударе и, казалось, светился собственным светом от своей гениальности.

Мимо прошла парочка ярких индусок в сари. Их украшения переливались и отражались в свете ламп, и они очень напоминали новогоднюю ёлку. Зрелище было — не оторвать глаз.

Когда они скрылись за поворотом, я спросила.

— Это какой?

Слава отпил ещё глоток, скривился и вылил остатки прямо на великолепный газон. Потом смял стаканчик в шар, положил его на ладонь, выстрелил им одним щелчком пальцев прямо в мусорку. Попал.

И только потом повернулся ко мне.

— Это когда человек хочет быть твоим героем. Ему нужно твоё восхищение, понимаешь? Аплодисменты там, восторженные реакции. А ты сама — так, декорация к роли.

Я молчала, переваривая.

— Как-то странно это всё… Вроде ты и прав, а вроде нет, — сказала я наконец. — Как узнать точно?

Слава посмотрел на меня, явно наслаждаясь своей ролью опытного психотерапевта.

— Хочешь проверить? Давай, рискни здоровьем.

— Как?

— Напиши ему что-то официальное. Например, про уроки. Что тебе нужна помощь с французским, ты ищешь преподавателя онлайн. Просто деловой запрос. Посмотрим, что ответит.

— Это же глупо. Как Татьяна к Онегину: «Я к вам пишу, чего же боле?»

— Глупо — сидеть и гадать пять месяцев. А это — просто тест. Если не ответит вообще — значит, либо обижен, либо ему плевать. А ответит сухо и по делу — то…

— То?

— Ты доучишь французский. Уже плюс.

Я допила молоко, хрустнула стаканчиком и тоже запулила в мусорку. Попала. Ровненько в мусорку.

— Ладно, — сказала я, поднимаясь с бордюра. — Давай проверим.

Мы развернули велосипеды и медленно поехали через толпу гуляющих. Мимо проплывали женщины в чёрных абайях, мужчины в белых балахонах, галдящие и бегающие дети, которые не понимали знак «велосипедная дорожка».

Мы замедлились капитально, лавировали и постоянно тормозили, если какое-то дитё садилось на тёплую велосипедную зону и начинало с открытым ртом смотреть на виляющих около него велосипедистов. Их родители, обычно бурно обсуждающие что-то в больших компаниях, не всегда замечали отсутствие своих чад, но если замечали — подрывались обычно только мужчины. Интересно.

Ночная жизнь Дубая — не только про клубы. Про это. Про то, что к двенадцати ночи город только просыпается. Про мужчин, которые, сюсюкая, вытаскивают своих чад с велосипедной дорожки. Про их жён с потрясающим макияжем под паранджами, которые были уверены, что их дети под присмотром. И в этом тёплом, хаотичном движении было что-то человеческое. Здесь жили, а не соблюдали бесконечные правила.

Наконец-то мы выехали из этого броуновского движения, умудрившись на этот раз даже не спугнуть кошек, мирно спавших там же, на велодорожках.

Ландшафт поменялся. Слева шумело море, справа тянулись пальмы с подсветкой. Где-то мерцал Бурдж-эль-Араб, в темноте очень похожий на огромный парус над тёмной гладью Персидского залива.

Мы немного постояли, пропуская трамвай, а потом свернули на зелёную зону с нарисованным велосипедом.

— Слушай, — сказала я, пропуская шумную толпу скоростных велосипедистов. — А если он ответит тепло? Что скучал и всё такое? Что мне тогда делать? У меня муж, дети, работа. У него — своя жизнь. И что?

Слава поравнялся со мной.

— Тогда, Валерия, ты просто будешь знать. Отвечать уже необязательно, а знания — это сила. Даже если ты ими никогда не воспользуешься.

— Просто знать?

— Просто знать. Что учитель оказался не охотником. И видел в тебе человека, а не зайца.

Я крутила педали и думала: а ведь он может и прав. Пять месяцев я носила в себе эту историю, перебирала её, как чётки. Пора вынимать. Или нет?

— Заяц! — крикнул Слава откуда-то сбоку. — Не тормози. Напиши ему завтра. Потом мне. Ок?

— Ладно, — я улыбнулась на его «заяц». — Напишу вам всем. Посмотрим, что там зарыто.

Я улыбнулась в темноту, помахала ему рукой и уехала.

Дубайская ночь обтекала меня со всех сторон — тёплая, густая, бесконечная. Где-то за океаном, в другой жизни, остался человек, который, возможно, всё это время ждал, что я приду, напишу. Или не ждал, ибо ловушка не сработала и добыча убежала.

Я поймала себя на мысли, что начинаю любить эту «ночную жизнь». Она не про танцы до утра и флирт.

А про разговоры, которые дают тебе ключ, который нужно просто вставить в замок. И не бояться выглядеть при этом глупо.

Я написала то профессиональное письмо через пару дней, рано утром, до начала работы. Сухо. По делу. Как будто ничего и не было.

«Здравствуй, Ги.

Надеюсь, у тебя всё хорошо. Я сейчас в Дубае, но планирую возвращаться в Монреаль и хотела бы продолжить изучение французского. Мне подходит твоя методика, она уникальна. Может, у тебя есть свободное время для занятий онлайн?

С уважением,

Монреальский вагон метро мерно качался, за окном мелькали огни тоннеля. Ги сидел, прислонившись виском к холодному стеклу, и смотрел в пустоту.

День вымотал.

Новый преподаватель не поладил с группой, они написали жалобу. Ему пришлось разбираться с каждым отдельно — уговаривать, давить, убеждать. Жалобу забрали, даже благодарили потом, но выхолощенность была полная.

В кармане зазвучала мелодия, и Ги вытащил телефон, чтобы отключить звук. Посмотрел на входящие.

Письмо. От: Валерия.

23:27. Почти полночь. Она написала ночью. Через полгода. Он похоронил эту историю, зарыл и сказал себе: «Ничего не было».

И вот она вернулась.

Ги закрыл глаза. Прислонился затылком к стеклу.

Поезд качнуло.

Внезапно задрожали пальцы. Зажал телефон в кулак, сунул в карман — но трясло уже всё тело, от груди до колен. Сердце вдруг застучало как бешеное, стало трудно дышать, ртом ловил воздух.

На следующей станции он вышел, хотя остановка была не его. Прошёл к дальней скамейке, сел, упёрся локтями в колени. Нашёл какой-то пакет в портфеле, подышал в него.

Мимо шли люди, женщина с розовыми прядями спросила, всё ли в порядке. Ги поднял голову, кивнул. Женщина ушла.

Потом достал телефон снова. Просто чтобы убедиться, что письмо не исчезло, что это не мираж.

Оно было там.

Поезд ушёл. Платформа опустела, и остро запахло машинным маслом. Ги сидел, сжимал телефон, вдыхая эти пары, и смотрел на телефон, пока экран не погас сам.

…Впервые заметил Валерию в столовой. Она подошла и спросила, где её группа. Просто спросила, как спрашивают дорогу у случайного прохожего. Без игры в ресницы, без надежды, что задержится взглядом.

Ответил: «Не знаю». Чтобы посмотреть, что будет дальше. Обычно все задерживаются, начинают улыбаться, смеяться.

Она не задержалась. Просто повернулась к Жереми и повторила вопрос. Тот, конечно, рассыпался, взял за локоть, довёл прямо до нужных учителей.

Ги усмехнулся тогда. Но запомнил.

А в тот же день она пришла к нему на урок. Сама. Оказалась музыкантом, пианисткой, показала какой-то смешной номер около доски. Когда её сосед отлучился, Ги сел рядом — просто чтобы посмотреть. Показал фото органа, которое скачал там же, на уроке. Она улыбнулась вежливо, как учителю.

И это задело. Он уже давно привык к другому: что женщины смотрят с интересом, с жадностью, ищут его внимания.

Ги начал называть других учениц Валерией — специально, при ней, смотрел за реакцией. Испытанный приём. Она должна была дрогнуть, сбиться, хотя бы посмотреть с вопросом. Это работало всегда и со всеми. Даже местные, которые вообще реагируют на всё вяло, — и те откликались. Кто смехом, кто злостью. Или взглядом. Хоть чем-то.

А эта — нет.

Она смотрела на него как на вещь, на функцию. Хороший учитель — и всё.

Каждый раз, когда её взгляд проходил сквозь него, внутри что-то сжималось. К концу недели ловил себя на том, что злится на себя за эту слабость. Злится на неё. А потом уже не понимал, на кого.

Шум на перроне усилился, поезд приближался к станции. Ги протиснулся в вагон — людей было много, несмотря на полночь. Он смотрел вперёд, не видя ничего.

…С женой разошёлся за четыре года до этого. Она смотрела на него как на мебель — удобный, привычный. Говорила: «Ты много работаешь, Ги». А потом собрала вещи и ушла. Десять лет, двое детей — и она просто исчезла, будто его не существовало.

А потом появилась Валерия. В ней было то, чего не хватало ему: тепло, жизнь, она могла бояться, кричать. И не отдавать своего. Такая бы за него зацепилась и не отпустила.

Если бы обратила на него внимание. Но она не обращала. Никак.

«Она здесь никому не нужна, — думал Ги тогда. — А я могу ей помочь. Просто помочь человеку. Ничего личного».

Организовал для неё экскурсию. Знал — ей будет интереснее там, чем на пикнике.

Валерия отстала от группы, всё что-то разглядывала. У второго здания подошёл сам, начал рассказывать про кованых птиц на фасаде — на английском, чтобы она поняла каждое слово.

Она слушала, открыв рот. Глаза широкие, губы чуть приоткрыты — она видела то, что показывал. Потом спросила про флаги в метро, про стены с линзами — и Ги отвечал, не мог остановиться. Полчаса говорил только с ней.

Мир исчез.

Остались только её лицо и здания, которые он любил. Она оторвалась от группы, а он всё говорил и не хотел уходить.

Потом Валерия внезапно вздохнула. Её плечи напряглись, она сделала шаг назад. И эти её слова: «Спасибо, Ги, но вам пора к остальным».

Вежливо. Как учителю. Снова.

Кивнул, ушёл. Но внутри всё сжалось снова. Только что видел её настоящую — и вот ему пришлось уйти.

Как будто она не хотела этого внимания. Его внимания, Гийома Буша. Он сам ей давал это, просто так. А эта отказалась. Сама.

Он не понимал, почему.

И снова он начал называть других её именем. Громко, нагло. Она должна была слышать. И дать ему хоть какую-то реакцию. Хоть взгляд. Да или нет? Ничего. Даже когда он устроил скандал и весь класс шумел — она спокойно встала и сказала: «Учитель устал. Ошибся. Бывает».

Хороший ход. Но Ги стиснул зубы. Нет, он не ошибался. Просто на неё это не работало. Зашёл слишком далеко — и проиграл.

Тогда начал выжигать в себе нагрузкой, физикой, работой до изнеможения. Брал дополнительные часы, спортзал, проверку экзаменов — загонял себя так, что к вечеру валился с ног. И какое-то время это работало. Почти не думал о ней днём.

Но по ночам тело не слушалось.

Приходили эти сны.

Валерия сидела на диване в его квартире — нога на ногу, лодыжка обнажена, свет падает на шею, на ключицы. Смотрела прямо на него, не отводила глаза.

Он подходил, садился рядом — не как учитель. Её запах — тот самый, тёплый, сладкий, от которого у него внутри всё переворачивалось, — и она не отстранялась. Ги проводил пальцем по её запястью: её кожа была горячая, пульс бился под подушечкой.

Всё происходило само. Медленно, без слов.

Её пальцы — те самые, длинные, пианистки — ложились ему на шею, скользили по вороту, зарывались в волосы. Он чувствовал каждое прикосновение кожей, до мурашек, до дрожи. Её влажное дыхание было у его губ, и он уже не понимал, где его руки, а где её, — всё переплелось в одно.

Валерия откидывала голову, и он видел, как бьётся жилка на шее. Наклонялся, и в тот момент, когда его губы почти касались её кожи, когда тело переставало его слушаться и мир сужался до одного удара пульса — она поднимала голову.

И говорила спокойно, как на уроке:

— Ги, ты устал. Такое бывает.

Как пощёчина. Как «Ты не в себе, мальчик, иди отдохни».

Он просыпался.

В пустой квартире тишина. Влажная простыня сбита, его горячее тело ощущало прохладный воздух. А в ушах её голос — такой ровный, без эмоций, — он звучал снова и снова. Ги лежал, смотрел в потолок и презирал себя за то, что даже во сне она права.

«Это пройдёт, — говорил он этой темноте. — Я просто устал. Это не про неё. Это про меня. Мне нужно отдохнуть».

Но сны не проходили.

Они становились смелее, ускорялись, обнажались. Он больше не мог спать, приходилось менять бельё.

А она даже не знала.

Поезд остановился. Двери вагона открылись, и зашли двое парней. Один — с салатовым ирокезом на голове, а на втором была куртка с цепями на три размера больше. Они громко обсуждали Рильке на английском и размахивали распечатками. Явно студенты.

Ги посмотрел на них, и память выкинула другое.

Экзамен.

Она рассыпалась прямо на глазах. Нервы, усталость, этот французский, который никак не шёл. Ги сидел напротив и видел: испуганное лицо, глаза, смотрящие сквозь вопросы — на него, но без смысла.

Реакция. Он добился своего, но хотел другого. Желания, благодарности, восхищения. А получил вот этот страх и испуганный взгляд.

Он видел.

Каждый раз, задерживая взгляд лишнюю секунду, каждое «случайное» прикосновение к её парте, каждое имя «Валерия», брошенное другой. Он знал и не мог остановиться. Потому что хотел увидеть — сломается ли. Он мог спасти её потом. Или посмотреть, как сама выкрутится.

После уроков он презирал себя за это мальчишество, за эту глупую, жестокую игру, но остановиться не мог.

Всё напряжение, которое создавалось эти шесть недель, вылилось в этот взгляд. Женщина не выдержала. Провалила всё. Из-за него.

Нет, не так он хотел. Не эти побелевшие пальцы, закушенную губу и взгляд, который уже не видел ни вопросов, ни его самого.

У Ги свело челюсть. Он отвёл глаза первым и позвал Хусейна. Тот знал русский и вечно лез не в своё дело. Пусть.

«Это для её учёбы, — сказал он себе тогда. — Она же старалась. Я же сам ставил её в пример. А тут — ноль. Я просто имею возможность помочь. Не каждый может».

Хусейн сел рядом, трогал её пальцы, начал что-то говорить, отвлекать, играть — и она засмеялась. Расслабилась.

С этим. Не с ним.

Ги смотрел, как она смеётся, как страх уходит из её глаз. Они говорили на русском. Злость прошла сама, осталось что-то иное.

И вдруг он понял, что хочет вытащить её из всего этого. Из вечной усталости, обязанностей, из чужого языка, чтобы никто не требовал и она могла просто играть.

Тут же, следом, пришло другое: не для всех, для него. Чтобы Валерия смотрела на него, когда играет, и чтобы он был тем, кто дал ей это счастье. И тогда оно станет его личным счастьем.

Ги больше не называл других её именем. Это было бесполезно.

…Поезд нырнул в тоннель. Он открыл глаза, посмотрел на своё отражение в стекле — усталое, чужое. И зачем она написала? Что ей нужно?

Книги эти, резюме, которые он переписывал четыре дня, всё искал идеальные формулировки.

«Я просто делаю свою работу, — говорил он себе. — Помогаю тем, кто действительно заслуживает. А она заслуживает. Она музыкант. Музыкантам нужно помогать».

Он вдруг снова вспомнил, как она играла на перемене. Солнце падало на её руки, и она улыбалась — не ему, своей музыке. И он подумал: «Какая же она красивая, когда не знает, что на неё смотрят».

А там, в коридоре, он не выдержал её формальное «Здравствуйте, Ги». Просто не смог. И сказал, что можно как раньше. Думал, она закроется. Или нахмурится. Но она внезапно повернулась к нему с такой теплотой, с таким доверием в глазах, что он не выдержал. Растаял. И ответил ей, как подросток в школе.

«Пятьдесят лет, а ведёшь себя как идиот», — думал он вечером, глядя в потолок. На следующий день снова искал её глазами.

А в столовой тогда всё поплыло. Её плечи. Её запах, тёплый, сладкий. Он вдохнул его и не смог оторваться, тело двигалось само. Она дёрнулась под его пальцами, как струна, испугавшись его собственных рук на её теле — слишком крепко, слишком близко.

И он отпустил.

Ему было плевать, кто смотрит, но он увидел её глаза. Там был страх — настоящий, он не спутает это ни с чем. Если бы он продолжил, это был бы конец. Она презирала бы. И он бы не выдержал этого презрения. Не от неё.

Пальцы разжались сами, и Ги резко отступил на шаг, потом на два. Начал говорить что-то, уже не помнил, что. Валерия ушла.

А потом пропала. Её не было три недели.

Ги не выдержал. Такая не должна уйти. Они ещё не закончили.

Он сделал так, что журнал Рози больше не имел значения. Назначил себя проверяющим своим же приказом.

После этого у него уже не дрожали руки, когда он прогонял через сканер её старые бланки для письменного. Поставил свою подпись как куратор, подтверждающий личность.

С её устным бился долго, но потом просто поставил «технический сбой» в графе «аудиозапись». Подписал. Закрыл.

Иммиграция получила справку с той же фамилией и его визой.

Он помнил всё, даже камеры. Просто нажал «архивировать» на нужные даты, а система спрятала их в папку «ошибка синхронизации».

Три недели прогулов исчезли. Каждое действие с грифом «служебная необходимость».

Статья 122 «Criminal Code of Canada» за превышение служебных полномочий, шесть лет тюрьмы, и, конечно, он проверил всё, прежде чем начать.

И нажал «enter»

«Я делаю это не для себя, — повторял он. — У неё просто сложный период. Она потом скажет спасибо. Она должна закончить курс. Это правильно, по-человечески».

Он уже знал, что врёт себе. Но не пошёл ничего исправлять.

Все прошло гладко.

Единственное — Валерия могла пожаловаться, когда вернется. Написать в администрацию, спросить, как так вышло, что её прогулы исчезли.

Я проверяла почту каждый час.

Шесть дней прошло после того письма Ги. Ноль.

На седьмой я не выдержала. По канадской привычке написала напоминание, такое короткое и немного злое: «Отправила письмо неделю назад, дата, спасибо, Валерия».

Нажала «отправить». Проверила — эх, ошибка в дате. Ладно, догадается.

Ответ пришёл через сорок шесть часов. Сначала смайл, теплый такой, душевный. Аномалия, полная.

А потом это вот всё: «Конечно, Валерия, я тебя помню. Спасибо за письмо и хорошие слова, но я недоступен. Прости меня. Ги».

Я перечитала три раза. Потом четвёртый.

Каждое предложение, даже слово, было как будто из разных писем. Словно человек взял начало из одного стиля — тёплого, дружеского, потом добавил официальное «спасибо за письмо». И отрезал холодно: «я недоступен». Но в конце приписал почти нежно и больно: «прости меня».

Я ничего не понимала. Читала это письмо снова и снова.

Смайл. От Ги, формалиста до спазмов. И это «Конечно, я тебя помню». Через пять месяцев? С потоками студентов? Ага, конечно.

«Я недоступен». В смысле, болен? В тюрьме? На Аляске без связи?

«Прости меня». Это вообще что? Не «примите извинения». Просто «прости». Так лично, что становилось не по себе.

И главное — это ответ на моё официальное письмо с запросом о репетиторстве? Серьёзно?

Я переслала переписку Славе. Он прислал: «Можно позвоню?»

— Ну? — говорю в трубку. — Видишь? Отказал и даже не дал контакта другого препода по канадской практике. Даже не спросил, как я.

Слава зашуршал чем-то. Чипсами?

— Прикольно, — сказал он. — Не думал, что он такой циник.

— Циник?

— Лера, ему наплевать на тебя вообще. Он решил, что ты клеишься к нему под видом уроков. И сразу сказал: я недоступен. Для всего с тобой. Не для занятий — для всего.

— Клеюсь? К нему? Да как, если он сам всё начинал? — спросила я, пытаясь вставить слова между его чавканьями. — Взгляды эти, схемы на доске, резюме. А перевод, а? Он же смотрел так…

— Да, — Слава явно что-то пил и одновременно пытался говорить. — Всё же он хотел тебя как приз. Думал: ты клюнешь, а ты уехала и все. Трофей оказался недоступен. А сейчас тишина, то есть ты, вдруг встала и заговорила.

— О чём?

— О том, что он проиграл, Лера. И не может это пережить. Легче сделать вид, что тебя вообще не существует.

Я сидела и смотрела на колышущиеся пальмы. Прикольно двигаются, почти синхронно.

— Но может, он реально не берёт учеников? — спросила я. — Как знать?

В трубке снова зашелестело и сразу звук разрывающегося пакета. Видимо, открыл вторую пачку.

— Может, и не берёт. Ты хочешь узнать точно? Зачем?

— Ну… надо. Хочу знать и всё. Чтобы спать по ночам. Он мне друг? Или враг? Или кто?

Трубка молчала, одно шелестение, режущее по ушам. Я не выдержала.

— Чего ты замолк?

— Думаю. Если хочешь узнать наверняка, то пиши ему ещё раз. Только не про уроки! Про себя, но вначале перечисли, что он делал и что ты это всё видела.

— Что? Имена эти? Экзамен с 82 процента? Перевод?

Славка замолчал, видимо, глотал, потом снова начал жевать.

— Да, да, всё это. Потом напиши, что тебя никто не спросил, хотела ли ты этого всего. И тебе больно.

— Это обязательно? Мне не больно, мне странно.

В трубке раздался звон и тихое: «Ё-моё».

Видимо, он махнул рукой и, как всегда, что-то упало. И потом его раздражённый голос:

— Да какая разница?! Ты не спишь нормально, твой мозг не может определиться, кто он! Просто пиши!

Трубка внезапно замолчала.

— Повиси немного…

Я улыбнулась. Сто процентов снова что-то разлил, пошёл за тряпкой или бумажными салфетками, сейчас вытрет и вернётся.

Пальмы всё ещё качались, но на этот раз почему-то в полный асинхрон.

В трубке что-то булькнуло, и она продолжила голосом Славы.

— Да, о чём мы говорили?

— О том, что кто он — друг или враг.

Трубка замолчала. Потом задумчиво выдала:

— Нет, не то. Короче, напиши, что тебя считали трофеем для коллекции, а ты — человек. Только без обвинений! И спроси прямым текстом, что это было.

— Вот так прямо и спросить? А он не обидится?

— Вот так прямо. Это самое лучшее. Не обидится.

— А если он ответит?

— Тогда там есть что-то живое.

— А если нет?

Слава молчал минуту. Новая пачка, третья, судя по звукам в трубке. Захрустел и потом сказал просто:

— Ну… ты сама знаешь.

Я сказала, что подумаю. Положила трубку.

..Что сказать? Думала я в основном по ночам, когда этот тошнотворный запах рыбы выветривался.

Нашу виллу слегка расформировали. Часть учителей съехала в семейное жилье, а часть нашла квартиры ближе к работе, ибо лишние полтора часа сна стоили многого. И чтобы комнаты не пустовали, их заселили девочками-хостесс из «Zuma Dubai», культового ресторана японской кухни. Вилла резко начала пропитываться ароматами рыбы и суши, вести частные занятия оттуда стало сложнее.

Я вначале не понимала, что вообще это за профессия, кто это за зверь такой — хостесс — и решила, что это там же, где и эскорт.

Мы ехали молча. Слава впереди, я за ним. Велодорожка вдоль шоссе, справа пальмы, слева стеклянные монстры.

Мне было душно. Кондиционер на вилле так и не починили, и сейчас в голове было пекло хуже, чем снаружи. Народу много — туристы, местные, все спешат к отелю, чтобы сделать фото и уехать.

Я крутила педали и почему-то злилась, а на что — непонятно. На жару, на телефон, который молчит, и на этого Славу, который жуёт чипсы прямо на ходу и безостановочно виляет велосипедом. В висках тихонько стучало так настойчиво, как будто кто-то внутри сбивался с ритма и начинал заново. Я пыталась отвлечься, но мысли лезли сами.

«Зачем было вообще рассказывать это всё Славке? Как идиотка согласилась на эти письма. Все забылось, ну подумала бы немного и всё. А тут снова-здорово, целая история с этими тупыми письмами…А это всё он виноват, лезет куда не просят, письма, говорит, пиши, и всё узнаешь. Что я узнала? Ещё хуже всё стало».

— Ты можешь не вилять? — спросила я зло.

Слава обернулся. Удивился.

— А чего такого?

— Да мешаешь мне, уже третий раз торможу перед тобой. И чипсы не кроши, а то птицы потом склюют и заболеют. Тут их и так немного осталось.

Слава хмыкнул, но чипсы убрал и пристроился сбоку.

Доехали до светофора — остановились. Сзади подтянулись другие велосипедисты: четверо индусов в одинаковых футболках. Обсуждали что-то громко, размахивали руками. Я смотрела на них, и по краям зрения что-то плыло — не двоилось, а именно плыло, как будто воздух стал жидким.

Слава вдруг повернулся ко мне.

— Не ответил, да? — сказал он и даже не сказал, кто.

— Откуда ты знаешь?

— Ты злишься. Если бы он ответил, было бы другое дело. А так ты к чипсам придираешься, значит, не ответил. Рассказывай давай.

Я рассказывала. Односложно и, наверное, нудно. Этот велосипедист-психотерапевт только и делал, что крутил головой и шарил постоянно в своём объёмном рюкзаке. Достал оттуда новую пачку чипсов, порвал зубами и высыпал половину на футболку. Я остановилась.

— Блин, — сказал он, отряхиваясь. — Липнуть будет.

Я посмотрела на него.

— Слава, — сказала я. — Ты вообще слушаешь?

— Слушаю, слушаю. — Он наконец открыл пачку, достал горсть, сунул в рот. — Ты сколько ещё собираешься это пережёвывать? Месяц? Два? Год?

— Ты спросил сам и я не пережёвываю, просто констатирую факт.

— Ты констатируешь уже шестой месяц. — Он хрустнул особенно громко. — Это уже не констатация, это национальный траур. Объявляю минуту молчания.

Он замер на секунду с чипсом в руке. Мне почему-то очень захотелось стукнуть его по носу. Или по шее. Выбрала отвернуться, чтобы не соблазниться.

— Ты не понимаешь, — сказала я спиной к нему. — Он делал всё это, работой рисковал. Зачем, если для него я ничего не значила?

Слава вздохнул.

Я повернулась лицом к нему, думала, он смотрит в мою спину, а это неловко.

А он смотрел на чипсы, потом положил пачку на руль криво, и она тут же упала на асфальт.

— Да чтоб тебя, — сказал он, слезая с велосипеда, поднимая пачку. — Ты правда не понимаешь? Или просто не хочешь?

— Что — не понимаю?

Он сунул пачку в рюкзак, потом достал другую. Я даже не поняла, откуда у него их столько.

— Он не для тебя, — сказал Слава, он умудрился жевать и говорил с набитым ртом. — Он для себя, красавчик. Проект закрыли, пошёл дальше, а ты что, думала — ты особенная?

Я сжала руль. В висках уже не стучало, а давило — тупая боль, как будто что-то распирало изнутри.

— Хватит уже. Проект, тоже мне. Вон письмо какое рваное написал, и зачем ты так жёстко?

— А как надо? — Он посмотрел на меня. Обычно в его глазах веселье, но сейчас уже нет. — Лера, ты умная женщина, а ведёшь себя как девочка, которую не позвали на танец.

— Я не…

— Ты — да. — Он перебил, но без напора. — Ты проверяла телефон две недели? Проверяла. Ты писала письма с ИИ? Писала. Ты удаляла переписку и восстанавливала? Что, нет? Ты же сама мне это только что рассказала. И я слушал, молчал. А теперь хватит уже.

Он замолчал. Потом полез в карман шорт, вытащил ключи, какую-то бумажку, зачем-то переложил в другой карман.

— Ты сама выбрала его, — сказал он. — Сама писала. Заканчивай уже, не он — ты.

Я молчала. Светофор горел красным. Индусы за спиной что-то обсуждали, смеялись. Парочка слева целовалась. Звуки то становились громче, то тише, как будто кто-то крутил ручку громкости и не мог определиться. Неужели так жарко? Или это только мне?

— Не обижайся, — сказал Слава. — Но если я сейчас не скажу, то ты будешь ждать до следующего года, а он так и не ответит, ему просто нечего сказать.

Я смотрела на него: он стоял, держа велосипед за руль, и смотрел куда-то в сторону, на море. Пальмы качались. Жара была дикая.

— Ладно, — сказала я и горло сдавило. — Ладно, так и быть, ты, наверное, прав.

Слава кивнул.

— Не наверное, я полностью прав.

Загорелся зелёный. Мы тронулись. Индусы рванули вперёд. Бурдж-эль-Араб нависал прямо перед нами — огромный, дурацкий, прекрасный.

Мы проехали мимо ларька с кокосовой водой. Мимо семьи на трёх велосипедах, где папа вёз ребёнка в кресле. Я молчала. Слава тоже.

Потом сказал:

— Хочешь поиграть джаз со мной? Есть Капустин, слышала о таком?

— Капустин? — Я даже притормозила. — Ты серьёзно? Там же все ноты чёрные и знаки постоянно меняются, а ритм?

— И что? — Он пожал плечами. — У меня есть ноты дуэта. Да, сложный, зараза, никто не хочет его учить, но красивый, а ты с консерватории — справишься.

Мы ехали рядом. Отель приближался. Мысли скакали: я начинала думать одно, а заканчивала другим, и связь между этими концами терялась где-то посередине.

— Ты просто хочешь, чтобы я перестала ныть, — сказала я.

— И это тоже, — признал он.

Я усмехнулась. Вот же даёт.

Подъехали к отелю, слезли, и я достала телефон, что бы посмотреть — ничего нет, понятное дело, убрала в карман.

Глянула на Славу — он почему-то слегка раздвоился, я даже моргнула пару раз, все равно. Странно.

— Знаешь, — сказала я. Язык стал чужим, слова выходили не те, но я не успевала их останавливать. — А ведь ты прав, я хотела быть особенной для него.

— Ну и?

— А оказалось, что я особенная для другого — для тебя.

Слава замер, а потом медленно повернулся ко мне. Чипс выпал у него изо рта. Обратно в пачку. Я даже не знала, что так бывает.

— Чего? — сказал он.

Я моргнула, в голове тут же зазвенело, а перед глазами плыли круги.

— Подожди, — сказала я. — Это не то, что ты подумал.

— А что я подумал?

— Не знаю, но точно не то. Ты особенный по-другому.

— Лера. — Он выставил руку вперёд, как будто защищался. — У меня жена и дети малые, а ты мне тут.

— Да я не в том смысле! — Я чуть не заорала. — Особенная в смысле… не в таком смысле… Да послушай ты! У меня самой трое детей и муж в Канаде. Какое «особенная»? Это не то, вообще! Это жара. Я не спала две недели, кондёр не чинят, уже мозги спеклись!

У меня закружилась головá, и чтобы не упасть, я ухватилась мёртвой хваткой за руль. Кожа на лице горела, а пот почему-то высох, и от этого было ещё хуже.

Слава смотрел на меня, потом снова нырнул в рюкзак. Долго рылся, вывалив на асфальт салфетки, ключи, наушники, три пачки чипсов, чек из супермаркета, скидочную карту, ещё ключи. Вытащил воду, полтора литра, газированную.

— Пей, — сказал он. — Быстро, пока ты мне ещё в любви не призналась.

— Я не признавалась!

— Ага. — Он сунул мне бутылку. — А то, что ты сейчас сказала, это что? Предложение руки и сердца?

— Это тепловой удар!

— Вот и лечи его водой, на голову вылей, если хочешь и на спину.

Я схватила бутылку, сделала глоток. Вода была тёплая, противная, но я залпом выпила почти треть. Остальное вылила на спину, а потом и на волосы. Немного помогло, в голове прояснилось.

И тут я поняла, что сейчас помру от стыда.

— Слав, — сказала я. — Ты же никому не расскажешь?

Он достал новую пачку чипсов. Открыл, захрустел и посмотрел на меня с интересом.

— Кому? Жене? «Дорогая, представляешь, Валерия сегодня сказала, что я особенный». Да она сама меня особым сделает, только инвалидом.

— Я серьёзно.

— Я тоже. — Он хрустнул. — За кого ты меня принимаешь? Я твой друг, а друзья… короче, я ничего не слышал, всё забыл.

— Спасибо.

— Не за что. — Он протянул мне пачку. — На, а то с голодухи ещё чего-нибудь ляпнешь, например, что мы должны быть вместе.

— Слава!

— Молчу, молчу. — Он запихнул в рот сразу горсть чипсов. — Всё, у меня амнезия и солнечный удар.

— Это у меня солнечный удар или тепловой.

— Тепловой, уже 22:36, да не парься ты, я уже все забыл.

— Что забыл?

— Что ты сказала, а что ты сказала?

Я засмеялась.

Он улыбался, крошки снова летели на тщательно вымытые пешеходные дорожки.

— Ладно, — сказал он. — Капустин подождёт, давай сначала доедем до кондиционера, пока ты ещё кому-нибудь не рассказала, какой я особенный.

— Ну ты и гад, Слава, терпеть тебя не могу!

— Это нормально, главное, что не любишь. Поехали.

Мы сели на велосипеды.

— И всё-таки, — сказал он через минуту. — Особенный, надо же, а я всегда знал.

— Слава!

— Всё, всё, еду молча.

И он действительно замолчал на целых три секунды, а потом начал насвистывать какую-то мелодию. Я прислушалась.

«Грёзы любви» Листа.

Вот же, а?

Теперь он будет троллить этим до конца жизни или школы.

Я поехала за ним, а что ещё мне было делать? Отель горел огнями и через минуту, по привычке, я потянулась к карману за телефоном и почему-то отдёрнула руку, сама.

В голове было тихо, не пусто, а именно тихо.

А Славка как-то слишком громко засвистел очередной шедевр, и на этот раз это был фальшивый «Свадебный марш» Мендельсона, в миноре.

Ну и что с таким делать, а?

Дубай, британская школа, семь месяцев с начала работы. Воскресенье, 2 апреля, 4:55 утра.

Телефон зазвонил, когда я как раз красила второй глаз. На экране высветилось: «Гора. Муж. Монреаль».

Странно. У них там сейчас почти одиннадцать вечера. Что могло случиться? Пожар? Потоп? Ваня наконец-то решил пойти в колледж без моего ежемесячного напоминания?

— Привет, — сказала я, зажимая кисточку зубами. — Ты чего так рано?

— Лера, — голос у мужа был странный. Не встревоженный, не злой. Какой-то… озадаченный. — Ты сидишь?

— Стою. Крашусь.

— Сядь.

Я села. Похолодела сразу. Села прямо на край ванны, проигнорировав, что халат уже впитал в себя остатки воды после душа.

— Гора, что случилось? Дети?

— С детьми всё нормально. Слушай, тут такое дело. Пришло письмо.

— Письмо? — Я машинально положила кисточку и потянулась к туши. — От кого?

— Заказное, на твоё имя. Я вскрыл, думал, что-то важное. Ничего, что открыл?

Он замолчал. Я слышала, как он там дышит — тяжело, будто только что поднялся по лестнице с холодильником на плече.

— Да конечно, ничего, Гор. И что там?

— Там чек, Лера. На десять тысяч долларов.

Я замерла.

— Сколько?

— Десять тысяч. Канадских. Выписан на тебя. От какого-то… — он зашуршал бумагой, — «Фонд поддержки академических инициатив имени…» Тут неразборчиво, подпись какая-то.

Я фыркнула. Конечно. Очень смешно.

Вчера нас всех, учителей-музыкантов, официально поздравили с первым апреля. Ага.

Каждому учителю положили на стол письмо от KHDA — дубайского регулятора образования — с приказом, что все учителя музыки должны за две недели научиться играть на банджо и сдать экзамен на 2-й уровень. Неявка — депортация.

Хелен, Слава, я и ещё пятеро учителей-музыкантов сидели вчера битый час после уроков и как идиоты думали, где купить банджо. Пока не пришёл наш куратор Мартин с двумя классами и они всех хором не спели нам «Happy April». А мы потом долго думали, откуда у студентов британской школы официальный бланк KHDA.

Я разозлилась. Тут глаза ещё не накрашены, а он комедию разводит.

— Гора, если ты так поздравляешь меня с первым апреля, то не надо. Я на автобус опаздываю. Серьёзно.

— Лера, это не шутка, чек тебе на десять тысяч.

Я начала отжимать халат. Много же он впитал, а?

Потом рассмеялась — нервно, зло.

— Конечно, Гора. А рядом случайно нет ключей от Ламборгини? Или, может, рояль Steinway в подарок? Что ты мне голову морочишь? Десять тысяч — это же ерунда, просто пшик для человека из Дубая, где шейхи на каждом углу. Мало, Гора, давай больше.

— Лера.

— Послушай, Гора, — сказала я медленно. — Если ты меня разыгрываешь… я не знаю, что я с тобой сделаю. Куплю себе бриллиантовое кольцо за твой счёт. Два карата. Скидки, между прочим, семьдесят процентов.

— Купи, — сказал он спокойно. — Я не против, но чек не от меня.

— Конечно, не от тебя. От Пушкина, явно. Или от того, кто проспонсирует мне это кольцо. Правда, Гор?

Он молчал, а я слушала его дыхание. Ровное, спокойное такое, даже слишком спокойное.

— Не от Пушкина, — сказал он наконец. — Чек тебе, и по логике, ты должна знать, от кого он.

Я снова опустилась на край ванны.

— Гора. Ты что, серьёзно?

— Абсолютно. Могу скинуть фото.

— Ну давай, скидывай свой шедевр.

Телефон пиликнул. Я открыла сообщение. Чек. Scotiabank. Десять тысяч канадских долларов. Моё имя.

Я увеличила картинку — там проступили водяные знаки. Печати явно вручную поставлены. И подпись кривая такая, чёрная шариковая ручка. Я смотрела на экран. Сердце стучало где-то в горле.

Фонд. И сумма круглая. Похоже на гранд от университета.

— Гора, я поняла, откуда это. Помнишь, я подавалась в Глазго на докторскую степень PhD полгода назад? Ты еще документы сканил. Может, оттуда?

— Может, но они бы прислали письмо на почту с подтверждением. Проверь.

Я свернула звонок, открыла почту. Спам, промоакции, «Вы выиграли». Нет. Ничего от университета.

Снова набрала аудио.

— Проверила. Ничего нет.

— Значит, не Глазго. — Пауза. — Что ещё?

Я задумалась. Посмотрела на своё отражение в зеркале — один глаз накрашен, второй — нет. Лицо бледное, даже сквозь дубайский загар. Ничего себе дела.

И вдруг — осенило.

— Ленка с Олегом! Это их стиль! В прошлом году прислали письмо из «министерства культуры Квебека» с печатью с «Амазона». Помнишь? Я ещё тогда три дня ходила, прикидывала переезд.

— Помню, да. Но чек настоящий, Лера. Я в банке проверял.

— Ну и что? Вон у нас вчера дети бумагу от министерства образования Дубая подделали. Хоть бы хны. Да с ИИ сейчас что угодно можно сделать!

Георгий хмыкнул, но промолчал. Потом выдал:

— Я позвоню Лене сейчас. Потом тебе.

— Нет, погоди! Позвони Лене с другого телефона, я хочу послушать, как она выкрутится.

Через пару минут раздался голос Лены, сонный, злой, и она сказала, что «Олег валяется с температурой уже три дня и какое первое апреля? Вы нормальные там?»

Гора отключился.

Вернулся ко мне.

— Не они, — сказала я тихо.

— Не они, — подтвердил Георгий.

Мы помолчали.

— Лера, — сказал он осторожно, почти мягко. — А это, может быть, тот учитель? Странный такой?

Я замерла. Ёлки-палки. Он, точно. Его почерк.

— Хотя вряд ли он такой богатый, — сказал Георгий, будто рассуждая вслух. — Учитель в госшколе. Откуда у него десять тысяч? Но с другой стороны — он странный, ты сама говорила. Перевод этот, молчание… Может, и деньги его. Как думаешь?

Я заёрзала и нечаянно спихнула свою пудреницу. Эксклюзивная мука оттенка «пыльная роза» покрыла плитку красивым ровным слоем.

— Это он, Гора, — сказала я. — Больше некому.

— Точно? Может, ещё кто-то? Может, ты кому-то рассказывала, кто мог помочь? Родственники? Друзья?

— Нет, Гора. Это он, я знаю.

Он помолчал.

— Хорошо. Тогда надо разбираться.

Пауза. Я слышала, как он снова шуршит бумагой.

— Чек канадский, — сказал он. — Scotiabank. Написано: получатель должен лично забрать сумму в Монреале.

— Гора, это всё странно, — сказала я. Голос дрогнул. — Мне что, сейчас прилетать в Монреаль и идти к нему разбираться?

— Да, странно, — согласился он.

Пауза. Я ждала.

— Значит так, — сказал он наконец. Голос внезапно стал стал иным, уверенным каким-то, и жестким. — Надо идти к нему и разобраться.

— Мне?

— Нет. — Отрезал. — Не тебе. Я сам пойду и всё выясню. Ты прилетишь, деньги снимешь, а к нему пойду я один, поговорю и спрошу, что это за фонд, что за деньги, чего он хочет. Всё выясню.

— Гора, я…

— Лера. — Он перебил, но мягко. — Я твой муж. Это моя семья. Он шлёт моей жене десять тысяч долларов через какой-то левый фонд. Я хочу знать зачем, и я имею право спросить это лично у него.

Я молчала. В груди что-то сжалось и одновременно отпустило.

— Гора, он может не признаться. Что тогда? Это будет глупо.

— Не будет. Я просто положу ему этот чек на стол и скажу: «Вы прислали это моей жене. Мы не возьмём. Спасибо, но нет. И больше не пишите ей, и не шлите ничего. Она счастлива, у неё семья. Всё».

— И ты думаешь, он просто кивнёт?

— Не знаю. Неважно. Он должен понять, что ты не одна, у тебя есть муж, который видит, что происходит. Я твой муж, не артист его погорелого театра.

Я засмеялась прямо сквозь ком в горле.

— Может, мне самой сходить? Мне-то он точно скажет.

Гора помолчал.

— Мне не нравится эта ситуация, она мутная и непонятная. А я хочу ясности, и я её получу. Не надо тебе с ним встречаться. Зачем? Чтобы он тебе опять что-то наплёл, а ты потом не спала? Нет уж, я сам.

— Ладно. Ты пойдёшь, а я что тогда?

— А ты будешь ждать. Дома с детьми, как обычно. Они по тебе сильно скучают.

— Гора.

— Что?

— Ты классный. Спасибо. Я уже думала, что ты женился на работе.

— Не за что. — Он помолчал. — Нет, я женат на тебе. И это моя работа, Лер, разбираться с тем, что тебе мешает жить.

Я улыбнулась.

— Ладно, ты невозможный просто.

— Я практичный. Всё, иди на автобус. Завтра созвонимся, обсудим.

— Люблю тебя, Гора.

Пауза.

— Я знаю. И я тебя люблю. Пока, беги уже.

Я отключила звонок, зависнув на краю ванны. Тушь засохла, халат снова пропитался водой, а я всё сидела и переваривала.

Может, всё же какой-то фонд? Идиотизм, но такое бывает, а мы тут подозреваем всех подряд.

Я открыла браузер. Вбила: «Фонд поддержки академических инициатив Монреаль».

Ничего.

Ещё варианты. Ещё. Ноль.

Только одна строчка в каком-то архиве: организация зарегистрирована месяц назад и закрыта через три недели после.

Значит, всё же он.

Я закрыла глаза и откинулась назад, прислонившись затылком к прохладной плитке. Ладно. Гора разберётся. Он всегда разбирается. Всё будет нормально.

И всё-таки — зачем? Зачем десять тысяч? Что он хочет сказать? Извиняется за письмо? Чушь.

Посмотрела на часы.

5:37. Капец.

Автобус уже подъезжал к вилле. Я схватила ключи и выскочила наружу в халате, забыв докрасить второй глаз.

Через пару дней после того злосчастного чека Слава ворвался в учительскую, потрясая телефоном.

— Ты уже видела рассылку?

И, видя моё недоуменное лицо, продолжил:

— Лер, школа организовывает конференцию через неделю. Франкофоны из Канады приезжают.

Я даже кофе не допила.

— Кто приезжает? Куда?

— Я же сказал, франкофоны, сюда, и нас попросили выступить на музыкальной паузе. Кто сыграет — плюс двадцать баллов на счёт. — Он многозначительно поднял палец. — Тебе же не хватает до Бурдж-эль-Араба?

— Слава, мне сейчас не до баллов.

— А до чего тебе до? — Он сел напротив. — До Капустина? Мы же его каждый день разбирали. Что, зря мучались?

Я замялась. Капустин, конечно, был хорош. Сложный, джазовый, с этими дурацкими полиритмами, от которых пальцы сворачивались в узлы. Мы со Славой его почти добили, ну почти.

— Я не хочу, — сказала я.

— Чего? Играть? Или Капустина?

— Ничего не хочу, играть не хочу и вообще.

Слава откинулся на стуле, заложил руки за голову.

— А чего такое?

Я вздохнула.

— Это конференция франкофонов, Слава и явно же будет кто-то из Монреаля, не пошлют же они рядового.

Он рассмеялся так громко, прямо на всю учительскую.

— Лера, да у тебя паранойя, серьезно. Ты ещё скажи, что из всей Канады именно этот француз лично приедет, сядет в первый ряд и будет смотреть на то, как ты играешь.

— Не приедет, — буркнула я. — Или приедет, не знаю.

— Тем более! — Слава выпятил руку как товарищ Ленин на бронепоезде, потом так же внезапно убрал. — Давай сыграем. Отыграем всё на сцене, а потом на конкурс рванём, тебе что, диплом лауреата лишний?

— Слава… А если он реально приедет?

— А если он реально приедет — хотя я сильно сомневаюсь, — скажешь ему, что я твой муз.

— Какой муз? — я чуть не поперхнулась кофе. — Такого не бывает.

— Бывает, бывает. — Слава смотрел серьёзно. — И вообще, всем мужчинам-музам сейчас обидно. Почему муза — это обязательно женщина? Может, мы тоже хотим?

Я закатила глаза.

— Тогда уж муж, Слава. Чего мелочиться?

— Вот, точно. — Он кивнул. — Муж лучше.

— Слава, ты опять начинаешь? Ещё марш Мендельсона посвисти.

— И посвищу, а что? — Он развёл руками. — Лучше Вагнера тогда, мы же в Дубае, и вообще. Играем вместе, работаем вместе, а этот француз здесь вообще не в тему. Вот увидит нас вдвоём и свалит.

— Не свалит, Слава. — Я поставила чашку. — Ты вообще не знаешь, что он сделал.

Он наклонился ближе.

— Сделал? Что? Наконец-то ответил на твоё письмо?

— Нет, хуже.

— И?

Я выдохнула. Слава свой, он не осудит, точно, во всяком случае, не выдаст это тупое «я же говорил».

— Он перевёл мне деньги, очень много денег.

— Сколько?

— Десять тысяч. Долларов, не дирхамов.

— Чего? Десять кусков? — Слава присвистнул. — Ни фига себе.

Он задумался, почесал затылок.

— Лер, или он тебя очень боится, или ненормальный. Третье, кстати, самое вероятное.

— Какое третье?

— Такое, про зайца.

— Спасибо, утешил.

— А что ты хотела? — он развёл руками. — Надо же, как везёт женщинам. Мне бы кто такую сумму перевёл, я бы давно работал в другом месте. Или не работал вообще, хотя бы месяц.

Он повернулся ко мне.

— И ты что, возьмёшь?

— Не знаю, я его сейчас боюсь, а он ко мне подойдёт, и что?

— Слушай, забей. — Слава встал, прошёлся по учительской, остановился у окна. — Серьёзно. Мы же с тобой играем, ты не одна, пусть приходит, мы с ним нормально поговорим. Не бзди компотом.

— Что?! — Я даже забыла про деньги.

— Не волнуйся, говорю. Всё будет нормально. — Он улыбнулся своей обычной улыбкой.

— Слава, ты невозможный.

— Я возможный. — Он взял со стола телефон. — Неделя есть. Завтра подгоним темпы, отыграем в зале, а там — на сцену. С французом или без — ты же пианистка.

Я посмотрела на него, на эту бордовую майку с надписью «Hugo Boss» и на его уверенность.

Решила — будь что будет. Заработаю эти несчастные двадцать баллов и хоть раз в жизни сыграю джазовый дуэт на сцене. А что? Сплошные плюсы.

— Ладно, — сказала я. — Давай.

Эта неделя пролетела как один день: репетиции в малом зале, ноты, которые постоянно падали от сквозняков, споры о темпах и Славино вечное: «Лера, расслабься уже, это не Бах».

А потом — тот самый день икс.

…Конференция началась пафосно. Внизу стояли высокие столы, покрытые чёрным бархатом, с какими-то старинными лампами. Индусы с утра носились по первому этажу, таская посуду, переносные фондюшницы и печи-барбекю, как будто в школе собрались жарить шашлыки.

Слава заявился ко мне в класс, когда я уже заканчивала последнее занятие. Сделал большие глаза, выставил мне два пальца и помахал часами. Ага, ясно, через двадцать минут наш выход.

Он выглядел безупречно. Я с трудом узнала его — строгий, в своём знаменитом костюме от Бриони и рубашке с запонками.

Я отпустила детей, закрыла аудиторию на ключ изнутри и быстренько переоделась — благо, наряд и туфли взяла с собой заранее.

Чёрный шёлковый комбинезон — спереди строгий, сзади — широкий вырез до талии, схваченный тремя золотыми цепочками. Я провела ладонью по спине, проверяя, всё ли на месте. Потом прихватила ноты, носовой платок, ключи и открыла дверь.

Слава стоял тут же, вплотную, и я аж отшатнулась:

— Ты бы мне ещё в лоб зашёл, чего так близко?

Он уставился на меня, на наряд и попытался свистнуть. Не вышло, попробовал второй раз, уже с пальцами — то же самое.

Я рассмеялась. Этот недосвист развеял концертное напряжение лучше любых успокоительных.

— Тренируйся больше, — посоветовала я, запирая дверь.

— Здесь мало пространства, — парировал он. — Звук плохо резонирует. — Махнул рукой: — Пошли.

Везде были люди. Одетые с иголочки, с папками, они улыбались, что-то обсуждали. Женщины смеялись как-то истерично — и мне тут же вспомнилась наша монреальская школа, эти вечные то ли флиртующие, то ли играющие учительницы.

Я искала глазами Ги, он же мог быть здесь, подойти, а мне играть, и вот — руки уже трясутся. Нет, до концерта отвлекаться нельзя. Свернула на боковую лестницу — там меньше людей и дошла до сцены со стороны концертного входа.

Слава подлетел через минут пять:

— Ты куда пропала? Была же рядом — и исчезла. Ищи тебя по всей школе!

Он взял мои руки, ладони были холодные, мокрые, меня, почему-то, трясло уже всю.

— Ты чего? — спросил он и начал тереть их жёстко, как спортсмен перед заплывом.

Я выдернула:

— Слава, что ты делаешь? Это неприятно.

— Чего? Такими пальцами собралась играть Капустина? Да половина под рояль уйдёт, там же твоё соло почти с начала. Давай, не хочешь так — потри сама.

Он содрал с шеи шарф, сунул его мне.

— Обвяжи руки пока. Я пойду на противоположную сторону, а ты садись за первый рояль, который ближе к сцене. Крышку не трогай, я подниму сам на среднюю высоту. Всё, давай, удачи.

Обернулся у занавеса.

— Только шарф не выброси по дороге, — добавил он. — Мне его ещё дарить.

— Ты что, даришь ношеные вещи? — удивилась я.

— А что? — Он пожал плечами. — Как будто ты не даришь?

И ушёл.

Я фыркнула, ну и тип.

…Конферансье объявил наш номер.

Я вышла первая. Прожектора на сцене светили в глаза так, что зал превратился в чёрную слепящую дыру. Я ничего не видела — ни лиц, ни рядов, только свет, тёплый, пахнущий нагретой пылью софитов.

А сбоку на стене начали крутить наши со Славой увеличенные фото с репетиций, информацию о композиторе, появилось название произведения. Потом показали моё лицо, крупно, как на хоккейном матче. Сообразила, что надо улыбнуться, и зал захлопал в ответ.

С противоположной стороны к роялям степенно шёл Слава. Да уж, щёголь ещё тот.

Мы переглянулись. Раз-два — синхронно поклонились.

Я села.

Слава подозвал пару индусов, покомандовал, на какую высоту поднять подпорку на обеих крышках роялей, и, наконец, сел сам.

Зал замер. Полная тишина.

Мы ещё раз переглянулись, Слава улыбнулся, кивнул, и мы начали.

Капустин зашёл отлично. Где-то в середине произведения кто-то из зала начал отбивать ритм — сначала тихо, потом всё нахальнее. На него тут же зашикали, но он не унимался.

Тогда зал подхватил, и вдруг стало ясно, что Капустин в Дубае звучит именно так — живой джем. Слава глянул на меня и почему-то пошёл назад, на повтор.

Куда, эй! Я тоже свернула назад, а что было делать? В итоге мы повторили почти заново два листа.

Неважно.

Тишина концерта рассыпалась в один живой пульсирующий хлопок. Нам со Славой было море по колено, ибо мы уже ускоряли к концу, вот мой последний пассаж — и всё.

Шквал аплодисментов не дал последней ноте отзвучать. Слава глянул на меня, подмигнул, довольный как слон, и первым встал. Зал хлопал не умолкая, кто-то кричал «браво».

Мы быстро поклонились снова, синхронно на раз-два, и вместе ушли за кулисы.

— Ну что?! — он сиял. — Говорил же! Круто всё вышло! Ты молодец, что подхватила меня на второй странице. Кстати, шарф мой не посеяла?

Я улыбнулась:

— Да вот он, на стуле лежит, забирай.

Он тут же повязал его себе на шею.

Мы ещё обменивались впечатлениями, а конференция шла своим чередом. Минут через десять Слава уже зевал.

— Ну что, твоего призрака нет? Говорил же, никто не придёт, а ты тряслась. Короче, я пошёл, мне нужно класс прибрать перед уходом.

И смылся.

Я присела на стул за сценой. Чего ждала? Сама не знала, не хотелось идти в класс.

Через щёлку в занавесе можно было видеть зал. Софиты больше не слепили, и каждый человек был как на ладони. Я сканировала ряд за рядом в надежде. Ну да, всё так: я хотела его увидеть или хотя бы знать, здесь он или нет.

Я уставилась в эту щёлку и тут услышала знакомый голос с французским прононсом.

— Здравствуйте, Валерия. Вы здесь играете? Неожиданно.

Я резко развернулась.

Элен.

Та самая, которая поставила мне семьдесят один процент и так злилась на внимание ко мне от других учителей.

— Здравствуйте, мадам Элен. Да, играю, пригласили, а вы, вижу, тоже участник?

— Да. Отправили меня вместо начальства.

Она сделала паузу.

— Ги должен был лететь, но не получилось.

Я замерла, а внутри что-то дёрнулось. Хотел лететь, но не прилетел, может, поэтому и деньги? Хотя зачем?

Захотелось спросить, почему не получилось, но я оборвала себя. Нет уж, не перед ней и не сейчас, точно.

А она смотрела на меня с тем же выражением снисходительного презрения, что и в Монреале.

— Вы знаете, Валерия, мне всегда было интересно наблюдать за вашими успехами. А теперь вижу — вы здесь и снова при помощи… нужных людей? Как в Монреале, правда?

Мне стало неприятно.

— Что вы имеете в виду?

Элен оглядела комбинезон с каким-то странным выражением.

— Ничего. Просто удивляюсь, как быстро вы продвигаетесь: сначала наша школа, теперь здесь, на сцене. Вы везучая. А тот представительный мужчина, с которым вы играли — кто? Ваш новый покровитель?

Я чувствовала, что краснею, и от злости, и от этого унизительного стыда, да какое она имеет право?

— Мне никто не помогает, я здесь работаю как учитель.

— Конечно. — Элен смотрела на меня уже с жалостью.

И тут раздались аплодисменты. Прозвучало её имя.

— Элен Полле, пожалуйста, на сцену.

Она повернулась ко мне:

— Удачи вам, Валерия. Вы талантливая… на нужных мужчин.

Я наклонила голову набок, выдохнула и потом смотрела ей вслед ещё с минуту.

«Вот оно что. Какая фразочка, а? Как будто она сама не талантливая или никогда не встречала нужных мужчин».

Элен уже начала что-то говорить со сцены, а я почему-то успокоилась.

Значит, его нет.

Значит, не сегодня.

Вот и хорошо, хоть одна спокойная новость за день.

Я ещё постояла за кулисами, слушая, как Элен вещает со сцены о методиках преподавания.

Потом развернулась и пошла к выходу.

Через три дня самолёт в Монреаль. Полечу к семье, которая ждёт, и к чеку, который надо вернуть или не вернуть, я ещё не решила.

И, кажется, не решу до самой посадки.

Георгий встретил меня в монреальском аэропорту имени Пьера Трюдо. Сразу сунул огромный букет белых гвоздик.

— Ого, — сказала я. — Это мне? Или ты кого-то ещё встречаешь?

— День нашей встречи, — пояснил он с таким лицом, что сразу стало ясно: врёт и не краснеет.

Я хотела уточнить, что мы вообще-то встретились в ноябре, в День студента, потом глянула на Горкино лицо и решила подыграть. Взяла букет и ткнулась туда носом. Пахло чем-то зеленым, какой-то травой и свежим — то ли снегом, то ли самим апрелем. Какая разница — красота, что ещё нужно?

— Младшие дома остались, не влезем все в машину с багажом, — сказал Гора, обнимая меня одной рукой, а другой забирая мою аэропортовскую телегу с тремя чемоданами. — Приготовили тебе сюрприз.

— Какой сюрприз?

— Увидишь.

Мне было не до сюрпризов. Один чемодан не долетел — наверное, не догрузили в Париже. Пришлось писать заявление в розыск: описывать внешний вид, содержимое, примерную стоимость. Вспоминать, что именно я туда положила. Кажется, все мои ноты и новые туфли. Или старые, не помню.

Потом таможенная овчарка унюхала в рюкзаке мой бутерброд с домашней котлетой. Сделала стойку. Мне её прямо жалко стало, захотелось достать этот фигов бутерброд и скормить его ей.

Таможенник с улыбкой подошёл, поздоровался, спросил, как день. Классный вопрос, да? От таможенника, чья собака только что села у твоего рюкзака.

Я сказала, что всё хорошо, а внизу лежит бутерброд с мясом, может, она голодная. Он кивнул, наклонился, приклеил какую-то зелёную бирку, сказал «не волнуйтесь» и пожелал хорошего дня.

А что? Всё вежливо, идеально.

Только уже на выходе со своими тремя чемоданами из-за этой зелёной пакости меня провели по другому коридору, где я ждала ещё почти сорок минут, пока две женщины в перчатках потрошили мой злополучный рюкзак.

Вывалили всё и отовсюду.

Нашли даже прошлогодний билет на хоккей в подкладке — «Монреаль Канадиенс» против «Торонто Мэйпл Ливз». Гора тогда удачно выиграл в лотерею 2 билета на домашний матч НХЛ, так мы там орали до хрипоты «Канадиенс, гоу», пока наши феерично продули 3:7 после выигрыша 3:0 к концу второго периода.

Женщины сурово улыбнулись и спросили, почему, по моему мнению, собака села рядом.

Почему? Кормите лучше ваших собак, вот почему. Я показала свой бутерброд, мы посмеялись, они покивали головами, потом тоже пожелали хорошего дня — и наконец-то я ушла.

..Ванюша ждал нас около машины, подлетел ко мне, присел — и эх! Подхватил на руки как ребёнка. Ничего себе, сынуля возмужал. Ваня был страшно довольный и тут же похвастался, что занимается по какой-то японской системе наращивания мышечной массы.

— Мам, ты какая-то лёгкая стала, похудела, что ли?

Не дожидаясь ответа, просто засунул меня на заднее сиденье, гвоздики положил рядом, прямо как к памятнику уставшей женщине, ага.

В машине пахло той же ванилью, что и раньше, — знакомый освежитель, который мы покупали оптом в «Костко». А Гора, разобравшись с моими чемоданами, сел рядом и захлопнул дверцу.

Я опешила. В смысле? А машину-то кто поведёт? Гора сказал, что Ваня постарался и к приезду разлюбезнейшей мамули всё же сдал на права.

А Ваня вцепился в руль так, словно это был штурвал падающего самолёта. Пальцы белые, лицо тоже, глаза в зеркало заднего вида не смотрят вообще — всё туда, вперёд, на дорогу.

— Ученические права, — сообщил Гора. — Днём можно со мной, ночью пока нет.

Он повернулся к сыну.

— Ванюша, проверь боковые стёкла, и поехали.

Ваня кивнул, выдохнул, как перед прыжком в воду, и машина тронулась. Плавно, даже слишком плавно — по парковке мы ползли со скоростью похоронной процессии. Я хотела сказать, что можно чуть быстрее и надо смотреть по бокам хоть иногда. Но вовремя вспомнила, что я мать, и промолчала.

А зря.

Потому что на первом же выезде Ваня решил, что зеркала — это декорация, и начал с ходу перестраиваться в левый ряд. Прямо в бок чёрному «Форду». Тот загудел так, что у меня душа ушла в пятки и обратно. Ваня вздрогнул, крутанул руль обратно, и нас мотнуло — я чуть не улетела лицом в букет гвоздик.

— Ваня! — сказала я голосом, которым обычно говорю «вы что, с ума сошли» шестому классу.

— Я видел его! — возмутился Ваня. — Он сам виноват. Он должен был уступить.

— У него главная, сынок, — тихо заметил Гора.

— Вот именно! И что? У него препятствие справа. Он должен был уступить.

— Почему? — спросили мы с Горой хором.

— Ну… Он же в Канаде. У меня знак ученический висит, могу что-то путать. Здесь все уступают.

Я закрыла глаза, выдохнула. Гора хмыкнул, но промолчал.

Учиться на инженера — это одно, а учить водить сына — совсем другая наука. Особенно когда твоя жена сидит рядом и мысленно прощается с жизнью.

— Ладно, — сказал Гора. — Зеркала, Ванюша, боковые и заднее, внимательно. Поехали, у нас стрелка зелёная.

Ваня кивнул, ещё крепче вцепился в руль, резко нажал на газ. Пару гвоздик упало на пол, но основной букет удержался. И то хорошо. Я наклонилась, подняла обе. Живы здоровы, даже не помялись.

Гора положил мою голову себе на плечо.

— Устала?

— Есть немного.

Он начал рассказывать про детей, потом новости про нашего бывшего мэра, которая выписала себе почти сто пятьдесят тысяч долларов как пособие по безработице, — да уж, мне бы такое пособие.

Красочно расписал своего мексиканца-футболиста, его жену, которую уволили с работы и не продляют рабочую визу, а у них четверо детей.

Я слушала вполуха. В голове крутилось совсем другое.

Сразу после посадки самолёта Гора позвонил спросить, как я, и сказал, что вчера ходил к Ги.

У меня были эти пакеты с барахлом, рюкзак, ноутбук и никакой концентрации. Впереди маячил паспортный контроль, поэтому я сказала, что «точно не здесь» и «расскажешь всё в машине.»

А сейчас он говорит о чём угодно, но не об этом.

Я не выдержала.

— Гора, расскажи про чек. Ты был у него вчера? И как?

Он замолчал. Пауза — секунда, вторая.

— Был, да. Давай завтра, ты устала.

— Нам ещё полчаса ехать, давай сейчас.

Он смотрел в окно. Там летел мокрый снег — не апрельский, а какой-то прямо февральский, тяжёлый. Я начала тереть ногу об ногу. Дубайские сапоги промокли ещё на парковке.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Он странный.

— Я говорила.

— Ты говорила, что он огромный, а он нет. Высокий такой, и всё на нём висит.

— Похудел?

— Похоже.

Я вспомнила Ги, когда приехали пожарные: он стоял на крыльце школы, крупный, большой, и казалось, занимает собой всё пространство. А теперь вон, висит всё.

— Там турникеты стоят, — продолжал Гора буднично. — Женщина на ресепшене спросила, к кому. Я сказал: «К Гийому Буша. Георгий по поводу чека, он меня ждёт». Думал, откажет.

— А он?

— Сказал: «Пропускайте, я давно его жду».

Я закрыла глаза. Сердце почему-то стучало где-то в животе. А Гора продолжал.

— Пришёл на второй этаж, положил чек на стол, — Голос такой, размеренный, как будто инструкцию диктовал. — Сказал: «У нас есть деньги, мы оба работаем. У Валерии семья, дети, она счастлива. Мы не возьмём, заберите.».

— А он что? Не взял.

— Нет. Сказал: «Садитесь, Георгий, мы поговорим».

— И ты сел.

— Сел. — Он помолчал. — Он спросил, где работаю, как дети. Я ему: «Это не важно, вы их не знаете». А он: «Валерия рассказывала на уроках про дочь и сына, как вы ездите в „Костко“ по средам, когда у вас нет командировок. Я знаю, какой йогурт вы покупаете».

У меня внутри всё сжалось.

— Я не помню, говорила ли что-то про йогурт, Гора.

— А он помнит.

— И какой?

— Сказал: «ревень и гранат».

Я отвернулась, смотрела в окно. Конечно. Тот урок с Жереми — йогурт выбрала, потому что вспомнила, как по-французски будет «гранат».

За окном проплыл торговый центр — жёлтые огни, мокрый асфальт, люди с зонтами. Монреаль. Проклятый город. Сплошные сложности здесь.

— И что дальше? — спросила я.

— Сказал, что у него сердце. Врачи не знают, сколько осталось.

Машина внезапно подскочила, дёрнулась вперёд, и я чуть не впечаталась лицом в спинку Ваниного кресла. Не впечаталась, ремень удержал, спасибо ему.

— Ваня! — сказали мы с Горой хором.

— Ямка, — буркнул Ваня. Голос у него был обиженный, как будто это мы во всём виноваты. — Откуда я знал, что она там.

— Ты за рулём, — сказал Гора спокойно. — Ты должен знать.

— Пап, ну ты чего? Я же ещё учусь.

Гора вздохнул, потом глянул на меня, обнял, притянул к себе.

— Маму не пугай, вон уже белая сидит.

А у меня в голове возникла какая-то муть. Одной рукой я вцепилась в сиденье, другая удерживала букет гвоздик, который явно не переживёт эту поездку.

Сколько осталось чего? Лет? Месяцев? Сердце колотилось уже где-то в горле. Я стала тереть сапоги один об один. Снег таял, вода капала с подошвы, оставляя грязные лужицы на коврике.

— Может, придумал, чтобы разжалобить? — спросила я, не узнавая собственного голоса.

Гора внимательно смотрел на дорогу.

— Не знаю. Я с людьми работаю лет двадцать уже. — Он повернулся ко мне. — Этот Ги не врал. Ну или врал очень хорошо.

Я тут же хотела сказать, что он ещё тот артист, что его хлебом не корми, дай сыграть роль, — но Гора меня опередил.

— Там лекарства на столе, Лер, штуки три разных. Я видел одно у бывшего начальника, тоже сердце. И провода у него были поверх рубашки. Я ещё спросил, что это такое, а он отвернулся и сказал — монитор, на месяц поставили. Такое не придумаешь.

— А ты?

— Что я?

— Ты что сказал?

— Сказал, что подумаю.

— Про что — подумаешь?

Гора посмотрел на меня спокойно.

— Про тебя. Он просил, чтобы ты пришла к нему, если захочешь, — повидаться, попрощаться. Сказал, что хотел попробовать наш знаменитый белорусский зефир, что завидует коллеге, ему повезло больше.

Я отвернулась к окну. Надо же, так соскучился по белорусскому зефиру, что перечислил эти грёбаные десять тысяч. Бывает же.

А в глазах отчего-то защипало. «Не плакать, Лера, не сейчас, нельзя».

Начала считать, сколько красных машин только что проехало. Оказалось — две. Монреаль не любит красного, это не Калгари.

А снег всё летел — белый, липкий. Покрывал всё вокруг этой пеленой, как саваном.

Потом повернулась.

— А деньги?

— Говорит, если не возьмём, пойдут на бобров.

— На кого?

— На бобров. Или енотов. На благотворительность, короче.

Я фыркнула. Бобры, а? Человек, у которого, возможно, отказывает сердце, хочет отдать деньги канадским бобрам или енотам. Это было так нелепо, что у меня снова защипало в глазах и на этот раз, кажется, что-то потекло. Я быстро отвернулась и вытерла всё. Нечего тут реветь, никто не умер.

— И что теперь? — спросила я. — Что, мне идти?

— Сходи, если хочешь. Я могу тебя отвезти, подожду на гостевой парковке. Минут пятнадцать хватит?

Я не ответила. Уткнулась в его плечо, в знакомый запах. Гора молча прижал меня к себе еще плотнее.

Честно — я не знала. В Дубае легко было злиться, убеждать себя, что Ги охотник, что десять тысяч — попытка купить внимание.

А тут — таблетки, провода эти, Гору ждал, зачем? Знал, что муж придёт и подготовился? Нацепил весь этот маскарад и выдал красивую легенду, чтобы запудрить мозги? И что в конце? Сказать «пока» и поесть зефир на прощание. Неужели из-за этого он всё затевал?

Как же всё странно. Разве мужчина-канадец, прагматик до мозга костей, в пятьдесят лет станет делать такое просто так? Да, в Канаде все помешаны на волонтёрстве, помощи животным, беженцам, но чтобы так?

Кажется, за семь лет я так и не поняла эту страну. И её жителей тоже.

Почему-то вспомнила Элен. «Ги не смог приехать».

Значит, всё же не врал.

А потом почему-то всплыл ее взгляд на мою спину. «Вы талантливая… на нужных мужчин».

Еще бы.

Один мужчина ведёт машину, второй сидит рядом и предлагает отвезти меня к третьему — на прощание, на пятнадцать минут. Абсурд полный.

— Лера, — Гора тронул моё плечо. — Ты как?

— Нормально. Сапоги мокрые.

Он взял мою руку и сжал. Молча. Потом поднёс к губам, пробормотал «холодная», потом взял другую и засунул обе к себе под свитер. Я выдохнула — не знаю почему — и не отняла.

Ваня включил поворотник.

— Приехали.

Дома почему-то был без света, может, дети ушли гулять? Я открыла дверь сама, вылезла наружу. Гвоздики оставила на сиденье — София заберёт, она любит белые цветы.

А я, кажется, уже нет.

Совсем.

Дома не горел свет. Вообще нигде — ни в окнах гостиной, ни над крыльцом, где Гора обычно оставлял фонарь, если я возвращалась поздно.

— Странно, — сказал Гора и нахмурился. — Я оставлял свет.

Он толкнул входную дверь — она оказалась незаперта. Мы переглянулись. У меня внутри всё сжалось.

— Чего это они дверь не закрыли? — пробормотал Гора и шагнул внутрь первым. — Эй! Народ!

Тишина. А потом грохот шагов по лестнице, и из темноты коридора вылетели две тени.

София врезалась в меня первой, вцепилась обеими руками в мою куртку и буквально повисла. Марк обнял сбоку, молча, но так крепко, что я охнула. Ваня, уже успевший зайти следом с моим чемоданом, стоял и улыбался, как будто это он всё устроил.

— Мам, у нас авария! — выпалила София, не отпуская моей куртки. — Но ты не волнуйся!

— Электричества нет, — добавил Марк. — Уже час.

Я расстегнула сапоги, стащила мокрую куртку. В доме было холодно, но не промозгло — видимо, тепло ещё держалось.

София тут же схватила меня за руку и потянула в сторону гостиной:

— У меня радио работает на батарейках, мам, сказали — ледяной дождь, провода оборваны, электричества нет вообще. По шести районам, почти весь остров, мам!

Гора выслушал её, потом оглядел нас — меня, вымотанную, детей, возбуждённых и растерянных. Потом сказал спокойно, тем самым голосом, которым решают вопросы:

— Так. Делаем вот что. Дети со мной едут в Tim Hortons, берём чай в термосах, пончики и пиццу-претцель. Мама остаётся здесь и зажигает камин.

— Я без мамы никуда! — тут же вскинулась София.

— Поехали вместе, чего уж тут, — сказала я.

И мы поехали.

В машине Ваня вёл подозрительно идеально. Ни одной ямки, ни одного резкого движения. Поворотники включал загодя, перестраивался плавно, в зеркала поглядывал чаще, чем по инструкции положено. Я сидела и думала: где мой сын и что с ним случилось вообще?

София сидела рядом со мной и безостановочно рассказывала про школу. По-русски.

— Мам, нам задавали писать эссе про экологию, я написала, что пчёлы делают опыление, опыление делает нам пищу и всё остальное, и без них мы погибнем. — Марк открыл рот, но София не дала ему вставить: — И учительница сказала, что это очень глубокомысленная мысль!

— Мысль не бывает глубокомысленной, — не выдержал Марк. — Глубокая мысль. И пчёлы не могут «делать опыление», они просто опыляют.

— Мам! — взвилась София. — Скажи ему! Он меня всё время исправляет, я уже не могу говорить по-русски вообще!

— Ты сама просила исправлять, — заметил Марк.

— Я просила иногда! А не каждый раз!

— Ладно, — сказала я. — Ты молодец, что рассказываешь нам это всё, Соф. А ты, Марк, давай через раз, как договаривались.

София показала брату кулак, Марк закатил глаза. А потом, воспользовавшись тем, что сестра замолчала, заговорил сам:

— Мам, меня выбрали капитаном школьной команды по футболу.

— Ого! — я развернулась к нему. — Вот это да! Когда?

— В прошлый вторник. Тренер сказал, что я хорошо держу команду в тонусе. И ещё — мы едем на турнир в Квебек через неделю.

Я сидела и думала, что через неделю я снова улечу в Дубай. Зачем вообще прилетела?

В Tim Hortons горел свет. Видимо, этой части острова повезло больше.

Мы с Горой сели за столик у окна. Он заказал две пиццы-претцель, чай. Дети ушли к кассе делать заказ и, как всегда, шумели.

Я сидела на диванчике и чувствовала, как меня накрывает. Глаза слипались. Тепло, горячий чай, голоса детей где-то вдалеке. Я откинулась на спинку дивана.

— Устала? Ложись ко мне, — сказал Гора.

Я хотела ответить, но не успела. Он снял свою куртку, накрыл меня, придвинул к себе, обнял. Я уткнулась лицом куда-то в его свитер. Пахло ванилью и морозом.

— Поспи, — сказал он тихо. — Дети сами разберутся.

И я, кажется, действительно задремала.

Сквозь сон слышала, как София громко требует: «Бери матчу, мне нужно три матчи!» — а Марк говорит: «Не матчу, а матча, родительный падеж. Ты что, канадка? И зачем тебе три?»

И Ваня: «Не поправляй, тебе же сказали. И я возьму три, папа всё равно всё оплатит».

Потом снова Марк: «Закажи мне ещё пиццу-претцель с пепперони, она вкуснее. И пути́н возьми пять. Мама не любит эту картошку с сыром, там соус, я могу за неё съесть».

И здесь я куда-то провалилась. Просто вырубило.

Проснулась, когда наши уже всё доедали. Ваня и София упаковывали коробки с едой и переливали чай из стаканчиков в термосы. На меня пролилось немного горячей жидкости. Я открыла глаза — везде провода, семья заряжает гаджеты, мудро, что сказать. София подлетела, обняла мою руку:

— Мама, это я, прости, тебе не больно?

Мне было не больно, просто вся эта вакханалия после четырнадцатичасового полёта казалась сейчас нереальностью.

Ребята начали таскать в машину коробки с пиццей, упаковки с пути́н, а София убирала провода и снова что-то серьёзно начала рассказывать про одноклассницу, которая хотела стать мальчиком, но потом передумала.

Я автоматически сказала, что правильно сделала, иначе бы испортила себе кожу. София тут же отреагировала на «кожу» и спросила почему. Пришедший Марк вручил ей четыре последних стакана с горячим чаем, термос с кипятком под мышку, со словами «не грузи маму, она устала», забрал её с собой.

А мне хотелось есть и спать одновременно. Я отключила гаджеты, свернула шнуры, сложила всё в огромный пакет. Потом наскоро схватила последний кусок и пошла догонять своих.

Домой мы приехали быстро. Дети почему-то решили делать костёр на заднем дворе — жарить маршмеллоу, чтобы запомнить мамин приезд.

Да уж, этот раз я запомню.

Ничего не сказав детям, я потащилась на задний двор с одной мыслью: когда это всё закончится.

А потом Гора с Ваней разожгли костёр в пите — настоящий, с искрами до неба. Дым пах детством, снегом и почему-то хвоей. Дети трещали, переругиваясь, кто больше съел пиццы и кто пойдёт за дровами. Я посмотрела на них, на огонь, на Гору — и вдруг перестала злиться. Ну их, эти провода.

Мы сидели вокруг огня, закутанные в пледы, с зонтами, и смотрели, как падает ледяной дождь. Капли замерзали прямо на лету, покрывая всё коркой льда. Ветки блестели, как стеклянные.

Красиво, да, аутентично даже, куда уж там Дубаю. Провода на столбах провисли — кое-где оборваны.

Я держала кружку с обжигающим чаем, а Марк всунул мне в руки шпажку с маршмеллоу. Он сгорел с одного бока, но я всё равно съела.

Вот он, мой Монреаль. Встретил ледяным дождём, новостями о больном сердце, отключённым электричеством — и семьёй, которая жарит маршмеллоу во дворе, как будто так и надо.

…Спать легли все вместе, в гостиной на первом этаже — там было теплее всего.

Ваня нашёл где-то палатку на шесть человек, явно осталась с нашего прошлого похода на горное озеро. Притащили туда внутрь матрасы, одеяла, спальные мешки. София легла в моих ногах, рядом Ваня, а Марк устроился около входа. Гора лёг со мной, натянул одеяло до подбородка. Потом Марк застегнул замок. Я лежала в куртке и шапке, смотрела на фиолетовый верх палатки. В доме было тихо, только сонное дыхание детей.

Думала о Монреале. Нет, хватит уже. Красивый, да. Культурная столица, музеи, природа. Но этот ледяной дождь, эти вечные оранжевые конусы на дорогах, эти провода… Пол-острова без света, и никто не чешется. Ладно мы, иммигранты, привыкшие. А пожилые? А рыбки в аквариумах, которым нужно электричество? Почему-то рыбок было жальче всего.

И ещё Ги. В суете забыла о нём напрочь, а теперь — вот оно, выплыло. Таблетки эти. «Сходи, если хочешь».

Схожу, чего уж там, сердце не шутки. Закончится этот ледяной апокалипсис — и пойду. Попрошу Гору купить тот несчастный зефир, раз прямо жить без него не может.

С этой мыслью снова начала проваливаться.

И в эту секунду зазвонил телефон.

Гора уже спал. Телефон вибрировал на полу — долго, настырно. Я тронула его за плечо.

— Гор, проснись, телефон звонит.

Он сел, не понимая спросонья, где он, нашарил телефон.

И в трубке — громкий, недовольный голос. Ясно, Варвара, Горина сестра, самое время. Я слышала каждое слово, хоть и не хотела.

«…Скорая, соседка вызвала, я сижу в реанимации, а ты как всегда в своей Канаде! Уже сто раз говорила тебе — жён много, а мать одна! Что, сейчас тоже скажешь, что детей не на кого оставить?»

Гора молчал. Потом сказал тихо: «Я понял. Я приеду. Держи меня в курсе». И положил трубку.

В темноте я видела только его силуэт — прямой, застывший.

— Варвара звонила, говорит, маму забрали, — сказал он. — Сердце. Сейчас в реанимации.

Дети не проснулись. София посапывала в моих ногах.

— Езжай, — сказала я. — Ничего не поделаешь.

Он повернулся ко мне.

— А ты? Как ты тут, справишься?

— Конечно, Гор, не волнуйся. Я всегда справлялась.

У меня снова наползли слёзы. «Нет, Лера, нет. Потом».

Он посмотрел на меня, обнял.

— Не надо, Лер. Я успею. Ваня будет за старшего. Пойду смотреть билеты. Ты спи, я всё сделаю.

Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Сон пропал, была какая-то чудовищная тяжесть от всего.

Где-то за окнами падал ледяной дождь, покрывая город коркой, как стеклянным саваном. Моя мама умерла двадцать лет назад — инфаркт, потом онкология, и меня не было рядом. А теперь мама Горы — в реанимации. И Ги — с проводами на груди. При чём тут Ги вообще?

Я закрыла глаза. И сказала в темноту — сама не зная кому:

— Что-то слишком много сломанных сердец вокруг.

Гора ничего не ответил. Нащупал своей ногой мою и засунул между своих ног.

А ледяной дождь всё стучал по окнам, как будто кто-то просился внутрь — и не мог зайти.

Двое суток без электричества окончились сегодня утром. Гора улетел в тот же день, как позвонила Варвара, а я все же решила пойти к Ги, но сначала сходила в русский магазин, выбрала этот зефир. Подгадала время, около трех дней, и пошла.

Как всегда в апреле, валил снег. Такси довезло прямо до школы, ему спасибо.

А в школе, на ресепшене, меня остановила девушка с бейджиком «Ирэн Дюбуа» — новая, я её раньше не видела. Я перевела её как Ира.

— Вы к кому?

— К месье Гийому Буша.

— Вы записаны? Директор не принимает без записи.

— Передайте, что это Валерия. Валерия Краснова. Думаю, он примет.

Вот как. Директор. Неплохо, прямо карьерный рост.

Ира посмотрела в компьютер, слегка нахмурилась. Потом выдала:

— Так вы та самая Валерия Краснова? — Она повернулась ко мне и чуть наклонила голову. — А мы вас знаем! Месье Буша ставил ваш ролик на YouTube всему педсовету. Проходите, аудитория 27. Прямо по лестнице, второй этаж, налево.

Я в изумлении вытаращилась на неё. Что за ерунда? Он выставлял наш со Славой дуэт из далекого Дубая здесь, в монреальской языковой школе? Чтобы что? Показать: «Гляньте-ка, в нашей школе учились пианисты»? И зачем это остальным учителям? Абсурд. И что эта Ира так рассыпалась вообще?

Как странно всё, опять всё странно.

Я поднималась по лестнице и думала, что аудитория 27 — это же наш бывший класс, прямо замыкаю круг.

Да, они сделали реновацию. Все двери в коридоре были светлые, из белёного дуба. Я дошла до нужной, дверь была приоткрыта. Всё как и раньше, да. Доносился его голос — и у меня отчего-то перехватило дыхание.

Нет. Сейчас нельзя. Надо успокоиться.

Начала разглядывать всё вокруг. Прямо напротив был его кабинет. Но табличка теперь иная. Бронзовая такая, минималистичная.

Guillaume Bouchard

Directeur pédagogique

De 14 h à 15 h 30

Merci de ne pas déranger

«Спасибо, что не беспокоили». В его стиле. Может, и правда подождать конца урока?

Посмотрела на подоконник, где в прошлый раз сидела час. Нет уж. Хватит. Я слишком устала для подоконников.

Сердце колотилось где-то в горле. Дурацкое это волнение. Что за ерунда? Тебя позвали попрощаться, Лера, вот и иди смело. Нечего тут трястись. Директор, но не твой.

Достала зефир — не смялся, и то хлеб.

Пошла прямо в класс. Приоткрыла дверь пошире и принялась ждать.

А урок продолжался своим чередом. Ги что-то объяснял про носовые звуки, про то, что язык нужно прижимать сильнее. Студентка в среднем ряду, на бывшем моём месте, грызла ручку. Какой-то парень смотрел в телефон под столом.

Потом он поднял голову.

Сначала как обычно, машинальный взгляд в сторону двери: кто там опоздал?

А потом узнал и замер на половине фразы.

В классе повисла тишина — физически ощутимая, как давление воздуха перед грозой. Ученики не понимали, что случилось, почему директор, который только что объяснял носовые звуки, вдруг замолчал на полуслове.

А он смотрел на меня, я на него. Кажется, сглотнула. И увидела, как у него тоже кадык дёрнулся вверх-вниз.

Прошло секунд пять или шесть.

Кто-то из учеников обернулся. Потом ещё один. Потом весь класс, как по цепочке, развернулся к двери. Я стояла в проёме с черным рюкзаком, с этим дурацким зефиром и чувствовала себя экспонатом на выставке.

А он всё стоял и молчал. Я видела, как под рубашкой тяжело поднялась и опустилась грудь. Он выдохнул — один короткий, рваный выдох, как будто до этого не дышал минуту. Где там провода, Гора говорил? Нет ничего, все как обычно.

И тут лицо собралось обратно. Он физически натянул на себя маску директора. Взгляд стал ровным.

Потом спокойно подошёл к двери. Встал рядом со мной — плечо к плечу. Я почувствовала какое-то бешеное электричество — не искрящее, а внутреннее. Сделала шаг назад. А он встал на то же место, где я была.

Не глядя на меня, повернулся к классу. Начал говорить — на английском, конечно, как всегда. А голос? Такой ровный, даже скучающий — таким он обычно объявлял тему урока.

— Одна из лучших учениц нашей школы, Валерия Краснова, пианистка. Сейчас работает в Дубае.

Класс заинтересованно загудел. Кто-то поднял телефон — сфотографировать.

«Боже, помилуй, что он несёт вообще? Какая лучшая ученица?» — промелькнуло во мне.

— Может, у вас есть пара вопросов к нашей гостье? — Ги продолжал абсолютно тем же скучающим тоном. — Об учёбе, о карьере, о жизни за границей. Можно на английском.

Девушка с ручкой тут же подняла руку. Парень с телефоном — тоже. Ги отступил на шаг, а я открыла рот, не понимая, что вообще происходит.

А вопросы были — конфетка. «Правда, что пианисты страхуют руки на миллион?» «Катались ли вы на верблюдах?» «Как стать пианистом?»

Пришлось отвечать на все.

А когда через пару минут я повернулась — его уже не было.

Просто тихо вышел, пока класс шумел.

Прозвенел звонок.

Народ начал быстро собираться — видимо, как и раньше, все торопились на автобус 110, который уходил через семь минут после окончания урока. Ещё пара минут — и класс опустел.

Я стояла одна у доски и смотрела на пустые стулья. Что вообще происходит? Где Ги? Ушёл и придёт? Мне его здесь ждать или идти к нему в кабинет?

Ну как всегда — сделал что-то, а сам в тень.

Меня накрыло злостью. Хорошей такой, отрезвляющей. Эта фигня должна закончиться. И я её закончу прямо сейчас.

Я пошла к его кабинету. Плевать на открытую дверь аудитории — разберётся сам, директор же.

Конечно, он уже сидел за столом и как ни в чём не бывало, перебирал какие-то бумаги. Посмотрел на меня — спокойно и даже как-то странно приветливо. Как будто не было этого чека и остального.

— Привет, Валерия. Спасибо, что пришла в класс. Им было интересно. Ты одна из немногих, кто достиг успехов после школы.

Я в упор посмотрела на него.

— Ги. Что происходит?

— Ничего. Был урок, ты пришла. Я подумал — пусть посмотрят.

Он говорил ровно. Непробиваемо. Ни одного лишнего слова, просто идеальный педагог на своём месте.

Я выдохнула.

Хорошо. Не хочет говорить — не надо.

Сделала шаг к столу, положила коробку с зефиром, потом достала конверт с чеком и положила сверху.

— Муж передал, что ты просил меня прийти попрощаться. Я пришла. Вот зефир. Ты же хотел попробовать, он из Беларуси. И вот твой конверт с чеком. Спасибо за всё.

Он посмотрел на зефир. На секунду задержал взгляд. Потом на конверт. Потом на меня и ничего не сказал.

Молчит. Снова.

Я уже еле сдерживалась. Это же надо — а? Перевернул тут всё с ног на голову, а сейчас сидит и корчит из себя канадца с этой тупой маской вежливого инспектора. Она что, приросла к нему навечно?

Я опустила голову, посмотрела в пол, потом снова на него.

А внутри всё кипело. Хотелось прямо сейчас взять этот зефир с чеком и впечатать всё в это сверхвежливое лицо.

Нет, Лера, нет, успокойся. Надо объяснить ему про семью. Сейчас объяснить, спокойно, вежливо. Может, он всё в облаках витает, что мы будем вместе? И молчит?

Я шумно выдохнула.

— Это было очень щедро, — слова выдавливались медленно, я дико сдерживалась, чтобы не подойти и не пнуть его. — Но у меня семья, дети. Всё это время мы справлялись сами, справимся дальше. А деньги лучше отдать бобрам, ты был прав. Они не могут сами зарабатывать в Дубае, они не пианисты.

Никакой реакции.

Всё.

Конец представления.

Надо же, бывает такое в жизни, а? Столько всего было, столько переживаний, мыслей — а конец просто пшик. Он даже ответить не хочет. Просто ждёт, когда я уйду.

Я развернулась к двери и уже там ответила:

— Мне пора идти, не хочу задерживать.

Здесь он задвигался.

Открыл ящик стола и достал другой конверт — белый, плотный, с какой-то эмблемой, по виду официальный. Положил на стол рядом с деньгами.

— Уже уходишь. Тогда возьми хотя бы это.

Я посмотрела на него.

— Что там?

— Просто открой. Я хотел отдать тебе лично.

Меня внезапно охватило бешенство. Да что он себе позволяет вообще? Приказы эти. «Открой». Эта канадская сволочь мучила меня больше года. Игнор на моё письмо «я не вещь» — и что сейчас? Снова суёт мне какую-то драгоценную дрянь и думает, что я всё стерплю?

Я глянула на него и, кажется, прожгла дыру у него на лбу.

— Ги, что там? Очередные деньги? Поездка в Монако? Билет на Шостаковича?

— Посмотри.

— Я ничего не буду смотреть.

Он молчал. Но меня уже несло. Слишком много накопилось, слишком унизительно он играл.

— Ты понимаешь, что ты делаешь? — мой голос был похож на холодное шипение. — Я думала, ты болеешь. А ты что? «Возьми это». Зачем мне оно? Что тебе от меня нужно?!

Ги сидел неподвижно. Только пальцы — сжал и разжал. Один раз.

— Я не бобёр, Ги, и не вещь. Со мной нужно говорить, понимаешь? С людьми нужно разговаривать.

Пауза.

— Ты не вещь, — сказал он медленно и тихо. — Никогда не была.

— Тогда зачем? Зачем это всё?

Он открыл рот. И ничего не сказал.

Вот тут-то меня и накрыло. Дыхание перехватило, воздух стал густым, просто не могла вдохнуть. Я стояла и понимала, что сейчас просто рухну.

Ги как-то моментально оказался рядом — даже не поняла как. То сидел за столом- и вот уже, его пиджак на моих плечах. Он накрыл меня им как одеялом.

И стал рядом.

А меня уже трясло по полной, плечи, тело. Я пыталась обнять себя, растереть руками. Но ничего не помогало. Дрожь шла откуда-то изнутри, холодная, липкая, как после коклюша, только хуже.

— Валерия? — голос Ги донёсся откуда-то издалека. — Тебе плохо?

Я попыталась сказать, что нормально, но из горла вырвался только какой-то жалкий звук.

Ги шагнул ко мне еще ближе, схватил за плечи и посмотрел в лицо.

— Ты замёрзла, ты вся ледяная.

— Всё хорошо… — выдавила я.

— Сядь сюда, — он кивнул на стул. — Не двигайся, я принесу воды.

Он усадил меня на стул, а сам отошёл к маленькому холодильнику в углу доставать воду. Открыл, протянул мне.

— Пей, маленькими глотками.

Я пила. Руки всё ещё тряслись, но уже слабее.

Он подошёл к окну. Смотрел на снег. И молчал. Молчание было физически давящим.

«Ну что же ты молчишь? Зачем это всё, если молчать? Как можно так мучить?»

Я позвала его:

— Ги…

Он даже не обернулся. Стоял как глыба.

Вот оно что.

Значит, уже не в первый раз.

Я должна была уйти. Молча встать, повесить его пиджак на стул и уйти. Как и все до меня. Как Катерина.

Где-то в груди стало очень больно, как иголкой кололи в одно место — унижение.

Какая же я идиотка. Сама ведь пришла сюда, сама решила принести этот зефир. Всё сама. А он знал и планировал этот спектакль унижения. Молча, по-канадски.

Но за что?

Я больше не могла сдерживаться. Слишком много всего было. Эти деньги. Холод. Это молчание. Тело отреагировало раньше.

Просто разревелась в голос. В его грёбаном пиджаке, в его кабинете. Вся тряслась, всхлипывала странно, с какими-то свистами. Слёзы текли ручьём, и я уже не могла остановиться.

И сквозь слёзы посмотрела на него. Ги стоял у окна и смотрел в пол — ноль жестов. Он даже не пытается утешить.

Потом поднял голову.

С лица соскочила эта маска инспектора, видно было, что он растерялся. И просто смотрел — такой чужой, всё ещё огромный и беспомощный. Он ничего не делал, только желваки на челюсти ходили ходуном.

Потом сделал шаг назад, к двери, взялся за ручку. Его пальцы дрожали, это было заметно, но он резко дёрнул ручку на себя и вышел.

Дверь закрылась с тихим щелчком.

Я не сразу поняла, что произошло. Сидела, смотрела на закрытую дверь, ждала. Минуту, две, десять. Он не вернулся.

Что, всё? Сам же просил прийти — и вот это? Столько времени потратила, оставила детей на Ваню, такси это, а он просто ушёл?

Зефира, видите ли, захотел, попрощаться. И конверт этот чумной совал. Да подавись ты. И конвертами своими, и зефиром.

Злость снова поднялась откуда-то из живота, горячая, тяжёлая, как расплавленный металл. И где он? Спрятался небось в другом крыле и носа не высунет.

Я встала, рванула дверь.

Ги стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене, и смотрел в потолок.

Вот значит как. Сердце у него, видите ли. А у меня, значит, хворост в груди.

Нет уж. Не выйдет.

Я подлетела к нему и изо всей дури ткнула его в плечо. Он качнулся — всего на шаг. Но лицо.

Вот это было лицо.

Удивлённое: он как будто не понимал, как это вообще возможно — чтобы его, Ги, кто-то толкнул. Чтобы кто-то вообще посмел подойти так близко.

Зрелище ещё то, я вам скажу. Огромный человек, директор, который переводил без экзаменов и слал деньги через левые фонды, — и стоит в коридоре, по-детски хлопая глазами, как нашкодивший мальчишка.

— Что? — спросила я, не отступая. — Не ожидал? Думал, я уйду, да?

Он открыл рот. Закрыл.

— Ах, кто-то зашёл в твои священные личные границы, Ги? Переступил черту? И как тебе? Неприятно? А ты думал, только ты так можешь?

— Валерия, я…

— Что — ты? — перебила я. — Ты ушёл, пока я там ревела. В твоём кабинете, в твоём пиджаке. Ты же сам просил прийти. Сам. А теперь что?

Голос хриплый, злой. Такого я у себя ещё не слышала.

Он посмотрел на меня.

— Я не знал, что…

— Молчи! — заорала я. — Год молчал — молчи и дальше!

Голос сорвался, но я не останавливалась.

— Ты обращаешься со мной как с вещью, — меня уже просто уносило. — Перевёл — молчишь. Деньги дал — молчишь. А когда мне плохо — что? Уходишь. Потому что, конечно, не знаешь, что делать.

Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на меня. В глазах — растерянность. И что-то ещё. Страх? Боль? Я не понимала. И молчал. Идиот.

— Что я для тебя? — я почти просипела это, слёзы уже не давали дышать. — Экспонат в твоём классе?

И тут прорвало. Эта предательская солёная жидкость текла сама, я ничего не могла сделать.

— Так нельзя, Ги, — меня уже выворачивало этими словами наизнанку. — Это чепуха какая-то. Неуважение. Я не знаю, что это. Но это больно. Очень больно. Ты не можешь просто… когда плохо… нельзя уходить.

Слёзы текли по носу, по подбородку, капали чёрными каплями на мой белый пуловер. Я вытерла лицо рукавом. Размазала тушь по щеке, наверное. Да плевать.

И надо же случиться, что именно в этот момент из-за угла вышли Хусейн и Элен. Они о чём-то говорили, смеялись — и замерли на полуслове.

Увидели меня. Всю в разводах туши. Красную, точно. Я всегда краснею пятнами, когда реву.

Элен снова навесила на лицо эту маску жалостливого экзаменатора и сказала:

— О, наша пианистка прибыла. Может, салфетку?

А Хусейн резко перестал улыбаться и сделал пару быстрых шагов ко мне.

— Валерия? — он посмотрел на меня, потом на Ги. И снова на меня. — Ты чего? Всё в порядке?

И тут Ги сделал то, чего я от него не ожидала никогда.

Он шагнул.

Огромный, тяжёлый, как скала. Он шагнул и встал передо мной. Закрыл меня собой целиком, от плеч до колен, как стена.

— Всё в порядке, — сказал он. Голос такой жёсткий, директорский. — Идите.

Элен смотрела поверх его плеча. Пыталась разглядеть меня, но он сдвинулся ещё раз, не давая ей обзора.

— Ги, ей нужна салфетка.

— Я сказал: идите.

Хусейн положил руку Элен на плечо. Потянул её назад.

— Пошли, — сказал он тихо. — Мы хотели кофе.

Они ушли, завернула за угол, а потом стихли и шаги.

Ги стоял передо мной спиной ко мне, огромный такой, неподвижный. Я смотрела на его спину, на эти плечи. Он дышал тяжело, рвано и не поворачивался.

— Повернись, — сказала я тихо.

Он повернулся.

Мы стояли друг напротив друга в пустом коридоре, а за окном кружил снег.

— Зачем ты это сделал? — спросила я.

Он смотрел на меня. Долго. Потом сказал:

— Они не должны были видеть тебя такой.

— Почему?

— Потому что это только моё.

Я чуть не подавилась собственной слюной.

— Что — твоё?

Он шагнул ближе. Один шаг. Теперь между нами было меньше метра.

— Твои слёзы, — сказал он тихо. — Вот эти чёрные полосы на лице. Твоя злость. Это всё из-за меня, а значит, моё. Я не заслужил — но это моё. И я никому не дам на это смотреть.

Я смотрела на него, на его лицо. На глаза, в которых было что-то, чего я не видела никогда.

Собственность. Такая дикая, первобытная, что у меня перехватило дыхание.

— Ты просто… сумасшедший, Ги, — выдохнула я.

— Знаю.

— Ты не имеешь права… так говорить.

— Знаю.

— Ты вообще ни на что не имеешь права.

— Знаю.

Он стоял и смотрел на меня и просто принимал всё, что я говорила. И вдруг я поняла, что злость ушла. Не то чтобы ушла — скорее стекла куда-то в пол, как ртуть. Сразу стало легче дышать.

Ги стоял рядом со мной. Огромный, неуклюжий, молчаливый — и не уходил, как в тот раз. Просто стоял и смотрел, а потом перевёл взгляд на часы на стене.

— Через семь минут звонок, — сказал он. — Пойдём.

— Куда?

— В кабинет. Здесь неудобно говорить.

Я посмотрела на него. Вот как, даже говорить захотел. Как интересно. Но нет.

— Я никуда не пойду.

— Пойдём. Пожалуйста, — повторил он. — В коридоре сейчас будет сто человек, которые тебя увидят и начнут задавать вопросы. Ты хочешь отвечать?

«Пожалуйста?» Серьёзно? Ги сказал это?

Я замешкалась на пару секунд, а Ги уже взял меня за локоть мягко и немного сжал. У него были горячие пальцы, слишком горячие, ощущалось даже через ткань.

На мгновение я замерла, пытаясь понять, но было не до того. Хотелось вырваться — первое желание. А второе — ткнуть его ещё раз. Но сил почему-то не было. И он это почувствовал — держал ровно настолько, чтобы я не упала.

Я дала себя увести.

В кабинете он закрыл дверь. Повернулся ко мне.

— Садись.

Я села. Тот же стул, на котором плакала полчаса назад.

— Не сюда. Это для посетителей. Садись на диван.

Я не шелохнулась.

А он подошёл к столу, взял пачку влажных салфеток и протянул мне. Молча.

Я взяла так же молча, достала карманное зеркало с логотипом «Love Dubai», посмотрелась.

Да уж.

Всё гораздо хуже, чем я думала.

Глаза потекли по полной. Тушь размазалась, но как-то странно — пара полос к уху справа, а слева просто чёрный глаз. Один, как космическая дыра. Красные пятна рандомно украшали опухшее лицо.

И что? И плевать.

Вытерла полосы. Ги молча протянул ещё пару салфеток. Взяла, оттёрла левый глаз, тоже молча. Ну, уже лучше, не как индеец.

Подняла голову и тут встретилась с его взглядом.

Он смотрел не отрываясь. Давно, наверное, — пока я вытирала лицо, пока рассматривала себя в зеркало.

Взгляд тяжёлый, странный, как у голодного, который не может насытиться.

Меня бросило в жар.

Я скинула его пиджак — прямо на стол, и он нелепо упал, свесившись рукавом. Ги не пошевелился, просто сказал:

— Отдохни здесь пока. Я повешу табличку.

— Что?

— Совещание, — сказал он. — Занято. Не важно. Оставайся, придёшь в себя.

Я смотрела на него.

Он встал, подошел к двери. Повесил табличку: «Réunion — Ne pas déranger». Повернулся ко мне.

— Кофе в термосе, вон там. — Он кивнул на столик в углу. — Закрою снаружи ключом, но ты можешь открыть изнутри. Если захочешь уйти раньше — просто прихлопни дверь.

Ги взял со стола папку с бумагами, потом открыл дверь.

— Я вернусь через час. Сейчас будет разговорный клуб. Диван твой, отдыхай.

Дверь закрылась, повернулся ключ. Тишина.

Я осталась одна в его кабинете. Выдохнула. Это же надо так всё.

Посмотрела вокруг. На столе лежала стопка эссе, термос этот. И кулер с водой в углу. Отлично, именно то, что мне и нужно.

Я подошла, налила немного воды в стакан, начала оттирать чёрные пятна на пуловере. Оттёрлись моментально — явно наврали, что он натуральный. Ладно, всё к лучшему.

Потом глянула на стол. Зефир лежал сиротливо, на нём — чек, а рядом белый конверт с эмблемой. Бумага плотная, дорогая, на вид как корочка паспорта.

Смотрела на него долго. Что, открыть? Или ну его, что там нового он ещё придумает. Новый чек на новую сумму?

Посмотрела в окно — там падала эта мягкая вата. Пара снежинок прилепилась к стеклу и замерла, как будто хотели подсмотреть, как тут всё идёт, в мире людей.

Я снова посмотрела на конверт. Он лежал себе спокойно, а меня прямо тянуло заглянуть.

— Да какая разница? — спросила я у пустого кабинета.

Открыла.

Пробежала глазами, буквы явно написаны от руки. Поздравление. И подтверждение. Написано каллиграфическим почерком на плотном листе с логотипом.

Сердце ухнуло куда-то в пропасть, и сразу закружилась голова. Вот это номер.

Я бешено перечитывала всё ещё раз. И ещё. Крутила этот конверт. Всё правильно, всё по-настоящему. Моё имя, подпись, даты.

Да что же он творит вообще?!

У меня всё похолодело внутри. Этот человек — который не умеет говорить, который уходит, когда мне плохо, — этот человек может всё. Может собрать, может подделать, оплатить. А мне дать только результат в виде конверта с эмблемой.

Что он ещё может?

Я выдохнула, посмотрела в окно, потом на подпись. Невероятно. Всё, чего я добивалась с самого приезда, — вот оно, в этом конверте.

Он что, знал? Откуда?

Я закрыла конверт, положила на место. Голова всё ещё кружилась. Наклонила её вниз, к коленям, как учила мама-доктор ещё в прошлой жизни. Посидела так, потом резко выдохнула.

— Ну всё, — сказала я ковру. — Приплыли.

И в этом странном положении страуса в песке до меня дошла простая мысль.

Я просто не могу уйти сейчас. Это невозможно. Иначе опять уеду и буду думать месяцами и без ответа. Нет уж. Нужно дождаться его и спросить.

Головокружение потихоньку прошло. Я выпрямилась.

В коридоре стало шумно — я даже не слышала звонка, а он явно был. Десятки голосов, топот ног, смех, крики — всё смешалось.

А здесь было тихо, пахло хвоей и чем-то древесным.

И почему-то резко захотелось спать, как будто набросили сверху тяжёлое одеяло. Я забралась с ногами на диван, подложила под голову кожаные подушки, укрылась его пиджаком — ещё тёплым, дорогим на ощупь — и просто отключилась.

А за окном всё так же медленно падал монреальский снег. Апрель обманывал: обещал весну, а сам стелил новую зиму. И никто не знал — до каких пор.

Я проснулась от того, что кто-то тихо ходил по кабинету.

Открыла глаза. Снегопад кончился. Уже горели фонари, и один светил прямо в окно.

Ги стоял у столика в углу и разливал кофе из термоса. Аккуратно, не спеша, как будто делал это сто раз. Рядом на бумажной салфетке лежали два круассана.

Я смотрела на него заспанными глазами, не понимая, где вообще нахожусь. Потом зашевелилась, пиджак упал на пол, и пришлось изогнуться, чтобы его поднять.

— Ты не ушла, — сказал он, не оборачиваясь.

— Мне захотелось спать.

— Я вижу.

Он повернулся, протянул мне чашку. Я взяла, сделала глоток. Кофе был горячий, крепкий — именно то, что нужно.

Ги стоял так же спиной, наливая кофе себе.

— Круассаны из столовой, — сказал он, протягивая один. — Несвежие.

Выпечка выглядела заветренной, шоколад обломался по углам. Надо было что-то сказать, но в голову ничего не приходило. Взяла молча.

— Других нет. — Ги внимательно наблюдал за мной. — Немного сахара?

Я помотала головой и откусила кусок. Так себе, прямо скажем, но кофе был отличный.

Мы сидели молча. Он пил из своей чашки, в этой клетчатой рубашке, и смотрел в окно. Я почему-то подумала, что в этом рабочем кабинете он выглядел домашним, почти уютным. И куда делся этот образ инспектора из коридора?

Потом я вспомнила.

— Ги.

— М?

— Конверт тот белый, у тебя на столе. Я его открыла.

Он кивнул, как будто ждал этого.

— Я думала, это очередной чек, — сказала я, прожёвывая это сухое сладкое крошево. — Или приглашение в Монако.

— Монако не получилось, — сказал он серьёзно. — Но могу попробовать.

Я фыркнула.

— Ги, я серьёзно. Что это всё такое?

Он поставил чашку на подоконник, посмотрел на меня. А потом встал, подошёл к столу, взял белый конверт и вернулся. Сел рядом — не напротив, хотя стул стоял на месте, а рядом, на диван.

Близко.

Я почувствовала запах его одеколона — хвоя и что-то древесное.

— Это твоя докторантура, — сказал он, разворачивая бумагу. — Видишь? Университет Макгилл, факультет музыки, твоё имя. Поздравляю.

Он говорил тихо, почти мягко, но я снова разозлилась.

Лезет куда не просят, как всегда. У меня кто-то спросил вообще? Бумагами этими тычет. И конечно, именно «поздравляю» к этой ситуации и подходит.

Нет уж, не дождешься. Не буду больше играть в твою канадскую вежливость. Спрошу всё как есть.

Я склонила голову набок.

— Ги, откуда вообще у тебя документы? Ты что, взломал мой домашний компьютер?

Он смотрел спокойно, даже не дёргался.

— Ты сама давала мне флешку для разговорного клуба. Там было всё, в папке «Докторантура». В столовой тебе вернул.

Я помнила ту флешку. Да уж, ещё бы. Дала для диалогов, там было тьма места. А он что? Влез туда — и вон, даже не краснеет. Канадец фигов. Знала бы — так закодировала бы всё. И столовую ещё приплёл.

— А остальное? Рекомендательные письма? Видео?

— Видео скачал с твоего YouTube, рекомендательные письма сделал от школы, не от себя. — он цедил слова как через сито, потом сделал паузу. — Система должна видеть только талант.

Я смотрела на конверт, потом на него. Надо же, а? Как всё красиво у тебя получается. Прямо заслушаешься.

— Но ты всё это сделал сам, Ги. Ты спросил у меня вообще? Что там моего? Везде ты.

— Нет. Все документы — твои, Валерия. Твоё портфолио, твои дипломы, твои победы на конкурсах, твои записи. Я просто помог им дойти до нужных людей.

Его голос звучал тихо, низко, и от этого тона у меня по спине начали бежать мурашки. Он сидел слишком близко для такого формального разговора.

Я отодвинулась, вплотную прижавшись к подлокотнику дивана. Он молча смотрел и не двигался.

— То есть ты не купил мне место? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Нет. Я просто убрал бюрократию. Ровно то, что я умею.

— Ты умеешь не только это.

Я хотела сказать, что «ты ещё и пересылаешь деньги и подсовываешь резюме в общие папки», но тут до меня дошло, насколько двусмысленно это прозвучало.

Он продолжал смотреть на меня своим этим тупым внимательным взглядом, а потом положил руку на спинку дивана, будто бы обнимая, но не касаясь. И замер.

А у меня почему-то возникло ощущение тёплого кокона. Странное ощущение полного покоя.

— В любом случае, — сказал он обычным, деловым тоном, — решение за тобой. Я не прошу ни о чём, просто информирую.

Конечно. Информирует он. И рука эта.

Нет, так не пойдёт. Надо спросить в лоб, пусть скажет сам. Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Ги, чего ты хочешь от меня за всё это?

Он помолчал. Потом сказал:

— Я хочу, чтобы ты училась, чтобы стала доктором искусств. Чтобы мы были на равных, а не учитель и ученица. И если ты когда-нибудь захочешь зайти на кофе — просто поднимись на третий этаж.

Я замерла.

— Что?

— Кабинет 307. По средам и пятницам. Я там веду педагогику для иностранных студентов.

Я ошарашилась ещё больше.

— Ты что, устроился в этот университет?

— На полставки. Шесть часов в неделю.

— Зачем, Ги?!

Он не ответил. Только смотрел на меня спокойно, почти равнодушно, только руки чуть дрожали.

— Чтобы быть полезным. Если нужно.

Я молча смотрела на него. Он всё спланировал, как всегда. Ни одного лишнего слова, ни одного случайного шага. Моя докторантура, коллеги эти, его кабинет там по средам и пятницам. На всякий случай.

Короче, ясно уже — сам он не остановится. Надо сказать всё прямо, а то развёл тут марлезонский балет на год. Сейчас пару слов благодарности, и, надеюсь, он всё поймёт сам.

— Ги, я не возьму ничего. Спасибо тебе огромное за всё. Ты сделал то, чего никто даже половины не делал. Но, прости, не могу этого взять, ничего вообще. У меня семья и…

Тут эта пламенная речь прервалась, ибо я заметила кое-что необычное.

На столе лежали таблетки в синем блистере и ещё один флакончик с крошечными пилюлями, очень похожий на нитроглицерин.

Этого раньше не было.

Ги проследил мой взгляд. Встал — медленно, как будто через силу. Взял таблетки, засунул их в папку, а флакон — в карман. Движения были чужие, слегка заторможенные. Как у человека, который только что принял решение, а сам не рад.

— Не надо, — сказал он, не глядя на меня. Голос тихий и какой-то плоский что ли. — Не объясняй ничего, я всё знаю. У тебя семья, нет времени, и ты не хочешь ничего менять.

— Там просто…

— Иди домой, — сказал он. — К мужу и детям.

Он отвернулся от меня, стал смотреть на стену, потом в окно.

Я автоматически встала.

Ну вот и всё.

Его высокая массивная фигура выглядела тяжело и громоздко, и кабинет почему-то стал меньше в размерах. Сейчас он развернётся, скажет «передавайте привет мужу», откроет дверь и… финита ля комедия.

А он стоял и молча смотрел в окно. Минуту, больше? Потом повернулся и посмотрел на меня.

Я глянула на него — и у меня перехватило дыхание.

Его глаза…

Так на меня смотрели только однажды в жизни.

Тогда, в больнице, когда мама смотрела в последний раз из реанимации. Тот же взгляд — прощающий, любящий, бесконечно печальный. И я ничего не могла сделать. Ни тогда, ни сейчас.

Но он же не мама. А взгляд тот же.

Это было невозможно. Просто невозможно.

У меня перехватило дыхание.

— Ги, подожди, я ведь…

— Иди, Валерия. Иди, пока я не передумал.

У меня почему-то резко защипало в носу. Я начала кусать верхнюю губу — плакать было нельзя.

Просто нельзя.

И смотрела на него, на его лицо, на руки, которые дрожали. На эти грёбаные белые таблетки в синем блистере, край которых выглядывал из-под папки.

Ги стоял напротив и близко. Я чувствовала жар его тела, слышала его дыхание.

И не выдержала.

Просто ринулась к этому невозможному человеку, обхватила его всего — вместе с руками, прижимая их к телу, и не давая сделать ни малейшего движения.

Зарылась лицом в его рубашку, вдохнула запах — тот же запах, что и тогда, в столовой. Его кожа, кофе.

А он не шевелился, ни одного движения. Просто замер.

И вдруг его тело — огромное, тяжёлое, горячее — медленно начало вибрировать изнутри. Той самой дрожью, которую невозможно контролировать.

Я чувствовала её щекой, руками, всем своим телом. И знала, что это всё, что он может мне дать сейчас.

Нет, нельзя было уходить, точно не сейчас.

Его тепло текло в меня — через щёку, через руки, через каждую точку соприкосновения. И как будто держало своей тяжестью, этой дикой вибрацией, которая шла откуда-то изнутри.

Где-то животом почувствовала жёсткий край его ремня — прикосновение, от которого по ногам прошла горячая волна.

А время как будто остановилось.

Его дрожь усилилась, и он продолжал молчать. Я только сильнее прижала его к себе, и тут он начал как-то рвано дышать через раз — только выдохи, будто воздуха не хватало.

И тут его рука высвободилась и легла мне на спину. Такая тяжёлая, горячая, и как будто слепая. Она гладила неуверенно, даже немного поверхностно.

И ещё этот шёпот около моего уха.

«Бери эту чёртову докторантуру, слышишь? Бери чек, он нужен для учёбы. Но я никуда не денусь. — его шёпот стал обжигающим, голос вибрировал прямо в ухо. — Я пробовал, Валерия, пробовал много раз, ничего не выходит. Я больше не могу смотреть, как тебя унижают».

У меня резко заколотилось сердце, и сразу разлилась слабость — такая, что точно осела бы на пол, если бы его руки не держали.

Он замолчал, стоял, плотно прижимая меня к себе. И дышал так же — тяжело, рвано, как будто каждое дыхание давалось через силу.

А потом вдруг сдвинулся, одним движением, схватил за плечи, жестко, неудобно, его пальцы мелко дрожали.

Хотела сказать, «Ги, не надо этого всего, мне нужно идти». Подняла глаза на него и потеряла все слова.

Он смотрел на меня, на губы. Я видела, как расширились его зрачки, как дёрнулась мышца на челюсти.

Воздух между нами сгустился окончательно. Его дыхание ощущалось на моей коже, запах этот — хвоя, дерево, что-то горьковатое.

— Я больше не могу просто держать тебя, — сказал он. Голос шёл как из бочки — глухой, чужой.

Невозможно было отпустить, мои пальцы сами вцепилась в ткань на спине.

— Валерия, — его голос сел совсем. — Ты…

Я подняла голову и, сама не понимая, что делаю, привстала на носки — и коснулась губами его щеки. Просто прощание.

Он выдохнул один раз, шумно, как будто его ударили. И его рука скользнула выше и замерла на моем затылке. А вторая упала на поясницу.

И наклонился сам.

Ничего не произошло.

Он просто наклонился к моей голове — моё лицо оказалось у его шеи — и замер.

Я чувствовала его дыхание где-то в волосах.

А потом он вдохнул, глубоко, шумно, как будто пил что-то пьянящее, зарылся лицом в мои волосы. Мне было щекотно, и одновременно хотелось, чтобы он не останавливался.

— Le même parfum, — выдохнул он в мои волосы. — Toute toi. (Тот же запах. Вся ты.)

Его пальцы на моём затылке дрогнули и начали этот танец: забирались в волосы и выныривали обратно, опускались ниже на шею — и снова возвращались. Я почувствовала, как по спине побежали мурашки.

Его рука на пояснице прижала меня сильнее, всю полностью, и ремень врезался в живот под ребром. У меня перехватило дыхание.

— Ги, больно, — прошептала я.

Он замер на секунду, пальцы на моём затылке остановились.

— Je n'ai pas fait exprès, — сказал он отстраняясь, — Je ne veux pas te faire mal. (Я нечаянно. Я не хочу причинять тебе боль.)

Его взгляд обшарил мое лицо, задержался на губах — на секунду, на две — потом скользнул ниже по шее, по ключицам, и замер на моем дубайском джемпере. Мягкий кашемир, белый, тонкий, с пуговицами в виде белых роялей с открытыми крышками, которые блестели в свете фонаря за окном так ровно, как будто ждали.

Голос вообще не его, какой-то чужой, сорванный.

— Сними. Сними этот чёртов джемпер.

У меня пересохло во рту, собственная рука внезапно показалась чужой.

Я не помнила, чтобы когда-нибудь слышала свой пульс в пальцах — а теперь застучало, будто их прижали.

И этот запах хвои — кажется, уже просочился внутрь давно, все смешалось.

На ощупь нашла пуговицу около шеи, расстегнула, шорох ткани.

Он же стоял как каменный, ни одного движения.

Я не знала, зачем расстёгиваю, но пальцы двигались сами, будто тело отделилось от головы. Как в гипнозе расстегнула вторую, почти уткнувшись в его ворот, а она, как назло, не расстёгивалась быстро, пальцы дрожали.

И тут я подняла глаза.

Он смотрел на мои пальцы не отрываясь отрываясь, как будто там решалось — жить ему или умереть. Взгляд тяжёлый, горячий, скользнул по ключицам — туда, где джемпер начал открывать кожу.

Я расстегнула третью пуговицу, уже почти у груди и моя рука двинулась к четвёртой.

И тут он сломался.

Его ладонь накрыла мои пальцы сильно сдавив косточки, почти больно.

— Не надо, — выдохнул он. Голос вообще не его, сорванный. — Не надо, Валерия.

Я замерла, голова пустая. Что происходит?

Его рука поверх моей, горячие пальцы уже мягко обнимают мои дрожащие, холодные.

— Не здесь, Валерия, — сказал он почти шёпотом. — Не так, слышишь? Ты не заслужила этого — наспех, в моём кабинете, на этом диване, я не хочу так.

Он сжал мои пальцы чуть сильнее, поднёс к губам и просто дышал туда, а потом зашептал снова — я еле разбирала слова.

— Сюда скоро придут убирать. Поехали ко мне, я сделаю тебе грог, ты вся ледяная, поговорим, а потом — если захочешь — останешься.

Я молчала ибо в голове — тотальная пустота.

Он ждал секунду, две, и потом его пальцы снова дрогнули — нет, не задвигались, а сжались, как будто он сдерживался из последних сил.

— Валерия, — сказал он. Голос низкий, глухой. — Скажи что-нибудь.

Я не знала, что сказать. Я могла только ощущать его всего — эту тяжесть, его руки в моих волосах и этот древесный запах его одеколона, который, казалось, впечатался в самые клетки. Я чувствовала его кожей, дыханием, каждой точкой соприкосновения.

Но слов не было.

Тогда он отстранил мою голову назад, взял за подбородок, поднял лицо и посмотрел мне в глаза.

Катастрофа.

Чёрные зрачки с серым ободком — и столько боли, что я не могла дышать. Ему было больно сейчас, а я стояла, смотрела и ничем не могла помочь.

Но не могла и оторваться, просто молчала.

Тогда он провел пальцем по моей нижней губе — от уголка к центру, плотно, как будто хотел стереть остатки помады. Я почувствовала его кожу — сухую, горячую, чуть шершавую.

Посмотрел на свой палец, на красный след, который остался на подушечке и неожиданно медленно, не торопясь, размазал его большим пальцем по коже — как кровь.

Потом поднял глаза.

Серый обод пропал. Просто чёрные зрачки, как будто свет в комнате выключили, и там не было ничего — только моё отражение и пустота.

— Иди, — сказал он. Голос глухой, безжизненный. — Иди, Валерия. Если я сделаю то, что хочу, ты больше не придёшь никогда, а я хочу, чтобы ты пришла.

Он отпустил мои пальцы, отступил на шаг, потом повернулся к окну и встал спиной.

— Иди, — повторил он. — И возьми все конверты.

Я стояла, ничего не понимая. Смотрела на его спину, на то, как под рубашкой ходят лопатки, на зажатые плечи.

— Ты… — сказала я.

— Бери конверты, Валерия, пожалуйста. Бери всё и уходи.

Я как сомнамбула подошла к столу, сгребла два конверта и пошла к двери, кажется, засунула их в карман рюкзака.

Руки тряслись сильно, когда я попыталась открыть дверь. Открыла со второго раза, и вырвалось это:

— Прощай, Ги.

— Не прощай, — отозвался он. — Мы увидимся.

Я вышла. Дверь закрывалась медленно, на автоматическом доводчике, и в последнюю секунду я не выдержала — заглянула внутрь.

Он улыбался той самой мальчишеской улыбкой, которая была у него лишь однажды — в коридоре, когда он в первый раз попросил называть его «просто Ги».

Щёлкнул замок.

Я стояла и смотрела на эту дурацкую дверь ещё минуты три, потом медленно двинулась к черному ходу.

Вот это да.

У меня колотилось сердце, руки тоже не унимались, а теперь, кажется, ещё и ноги начали дрожать.

Сходила называется в школу — отдать конверты и зефир. Я злилась на себя и на него тоже, ибо если бы он не остановился, то я…

Не додумала.

Просто вышла из здания на этих трясущихся ногах, шла по улице, спотыкаясь, как пьяная. Какой-то сердобольный канадец подошёл спросил, всё ли в порядке. Я на автомате кивнула — он ушёл.

Шла вниз, даже не понимая, куда иду.

«Что это было?» — думала я. «Он ведь мог. Ждал год, докторантура эта. И ни разу, ни разу».

Я спускалась по лестнице вниз к бульвару, шаг, ещё шаг.

— Хотел, чтобы не унижали, — сказала я вслух. — И всё. Как странно.

Я остановилась на смотровой площадке, весь Ласаль был как на ладони. И тут я поняла, что хочу обратно, туда, в этот кокон, в его тепло.

…В кармане завибрировал телефон. Вначале три пропущенных от Вани — я просмотрела его сообщения.

«Мама, я сломался!! Ты можешь приехать?»

Жизнь. Зачем ты сейчас врываешься? Дай хоть немного побыть там, в кабинете, в этом тепле, ни о чём не думая.

Но нет.

Сразу же потоком: «Мама, телефон папиного автосервиса?» «Всё, не надо, меня эвакуируют»

Вздохнула, 19 лет парню, а все «Мама, мама». Ничего, разберется сам, не маленький.

А потом пошли смс от Горы.

«Лера, я в аэропорту, жду регистрацию».

«Маме операцию сделали, всё хорошо. Передаёт привет».

«Я тут колбасы той Слуцкой сухой купил, которую ты любишь. И сушёных груш взял — тётя Зоя передала, из печки, медовые. Скажи спасибо, еле уместил».

«Как ты, дети? Была у Ги?»

Гора, мой Гора. Он написал мне, сидя в белорусском аэропорту, ночью, вымотанный чужими операциями и Варварой.

А я понимала, что не могу ответить, потому что запах хвои и чужого кофе всё ещё был внутри, и ещё я недавно чуть не расстегнула джемпер перед другим мужчиной.

Гора в сети.

Нет, нельзя прятаться и делать вид, что я занята. Нельзя. Он муж и не виноват, что сейчас я была слегка не в себе.

Выдохнула и ответила коротко: «Всё хорошо… не волнуйся. Да, всё хорошо. Дети в порядке. Я очень устала».

А потом добавила: «Была у Ги, он дал мне докторантуру в Макгилл».

Гора печатает: «И ты что? Хочешь взять?»

Я смотрела на мост Монреаля, на чаек, на свои руки, которые всё ещё дрожат.

И ответила: «Я не знаю, Гор, это всё странно».

Ручка снова забегала и выдала текст: «Лера, не торопись. Прогуляйся, поспи там нормально. И не бойся ничего, я скоро прилечу, разберёмся. Люблю тебя».

Замерла. Хотела ответить «люблю тебя», но нет, пожалуйста, не это.

Выслала пару сердечек и написала:

Меня трясло. Я всё стояла на смотровой, а потом ноги сами понесли вниз, к воде.

Завтра прилетает Гора, и ему сейчас нельзя ничего говорить. После больной мамы и Варвары, измотанный перелётами и таможней, он может неправильно всё понять. А его ревность — редкая, но изматывающая, как зубная боль, была последним, что нам всем сейчас нужно.

Я взяла пару камушков, попробовала докинуть до огромного валуна далеко в воде — не вышло. Потом просто кидала их в воду один за одним, а чайки тут же начали носиться кругами, думая, что это хлеб. Нет, дорогие, не хлеб. Хлеб кончился, и, кажется, давно.

Зачем я с ним? Дети уже выросли, его дома нет почти никогда. Деньги? Я и сама зарабатываю. Забота? На неё просто не было времени. «Костко» по выходным, вечером его глаза в компьютере — и вечное это: «Что? Я не понял, повтори». Повторяла три-пять раз, а потом надоедало всё, и сама уходила в телефон.

А он постоянно сдавал какие-то сертификаты, проходил тренинги — вечно у этого компьютера с красными глазами.

Он самореализовывался.

А я?

Где моя самореализация? Всё, что успела сделать, было до замужества.

Лекции с ребёнком на руках, предложение профессора поступить в аспирантуру — а я не могла тогда. Шестимесячный Ваня постоянно рыдал, мама только что умерла, папа и брат после этого резко ушли в себя, а свекровь была занята своей дочерью и её сыном.

Аспирантура? Эй, выжить бы. А мечта о продолжении учёбы жила, горела и выжигала всё изнутри.

Я начала учить английский, чтобы просто не свихнуться, — учила в туалете по ночам, чтобы никто не мешал. А где ещё? В кухне спали бесконечные гости, в крохотной комнате — Гора с Ваней, который безбожно орал.

Потом одна беременность за другой — Гора сдувал пылинки, говорил, что главное семья и всё будет, когда дети подрастут. Конечно. Вот они и подросли. И что?

Какая же ирония судьбы, а? Чужой мужчина, не говоря ни слова, как добрый ангел, протянул мне эту докторантуру и ещё дал денег на первый год обучения.

«Просто убрал бюрократию». Как же просто всё у него вышло.

Я фыркнула, вспоминая, как сама года два подряд обсасывала каждый документ с учителем английского для прошлых попыток, как платила 250 долларов за полчаса прослушивания у канадского профессора, как мучилась с рекомендательными письмами от научных руководителей из Беларуси. Столько времени, денег, сил — и полный ноль.

А Ги просто взял и вручил мне готовое место, вот так — без шума, без просьб, без ожидания благодарности.

И для чего всё это? Чтобы остановиться с этими чёрными зрачками и сказать: «Бери конверт и уходи»?

Такого не бывает. Расскажи кому — засмеют, скажут: «Ты всё выдумала».

А мне вдруг остро захотелось вернуться к нему в кабинет, и рассказать это всё. Сказать: «Да, Ги, я возьму этот Макгилл, я очень хочу учиться, это моя мечта уже лет двадцать. И ты просто не знаешь, какой ты потрясающий, что всё это сделал с документами, — я сама просто отчаялась».

Вывалить всё это ему. А он бы слушал, молчал и только смотрел на меня как на единственную женщину на земле. Свою.

…Гора. Наш с ним брак сейчас явно переживает не лучшие времена.

Я поёжилась — ветер хлестал порывами, выл вокруг, швыряя мне в лицо комки мокрого снега. Натянула капюшон, плотно затянула завязки и все смотрела на застывшую воду, на эти бешеные танцы ветра и снега и не могла решиться ни на что.

Меня раздирало внутри.

Боже помилуй, с кем бы посоветоваться?

Рассказать кому адекватному эту тупую ситуацию и просто услышать: да, такое бывает. Не надо жалеть, обвинять, не надо этого «ты же жена, да как ты можешь…», а просто выслушать спокойно и рассказать свое мнение.

Но никого рядом нет, как всегда.

Я дёрнулась позвонить Вике — может, она поймёт? Потом вспомнила, что она сама недавно пережила тяжелейший развод и ничего сейчас не может мне выдать, кроме своей боли. Нет, ей точно нельзя, не сейчас.

Может, Славе?

Ага, отлично. Слава женат, его жена и так ревнует после последнего концерта. Она докторант и умная женщина, но ей хотелось времени с мужем, а он проводил его на работе, со мной. Конечно, она скучала по нему, ревновала — не ко мне лично, а к времени, проведенному не с ней. Как же я её понимала.

Но Слава — единственный адекватный пока.

Я сидела на холодном парапете у реки Святого Лаврентия.

Конверты от Ги прожигали рюкзак и требовали ответа. Как же хотелось взять эти билеты в новую жизнь… Чужие билеты, между прочим, к которым прилагался мужчина.

Так хочу ли я быть с Ги или нет?

Я перевела взгляд на замёрзшую реку.

Ветер дул с воды, пробирал до костей, чайки кричали, как ненормальные, а вдали снова начал мигать маяк — ритмично так: сначала один длинный свет, потом два коротких.

Ги хорош — горячий, бескорыстный, ждал год молча, всё делал. Только он явно захочет жить вместе, а это тот самый быт, которого я наелась досыта за двадцать лет брака.

И тут вспомнила, что он так ни разу и не спросил меня, чего хочу. Сделал мне будущее без моего участия. Ну эффектно, а?

Прямо женская мечта из романов — мужчина, который ничего не спрашивает, а всё решает сам. Идеально в книгах, а в жизни получилось страшно, как будто я дитя, у которого нет права голоса.

С ним всё ясно. А со мной?

Чего же я хочу на самом деле?

Непонятно.

Ладно, Лера, давай начнём с того, что точно не хочешь.

— Не хочу быть должной, — сказала вслух, чтобы ветер унёс. — И не хочу отношений, всей этой мути заново: убирать, готовить, стирать для кого-то. Не хочу быть любовницей точно, не моё, и семью бросать тоже не хочу. А хочу просто учиться.

Детский сад, но вот оно — чистое желание. И где там мужчины?

Значит, конверты не нужны. Вышлю прямо сейчас, благо почта ещё открыта.

А дальше время покажет.

Я достала телефон, нашла ближайшую почту — триста метров, отлично. Закинула рюкзак и осторожно пошла по скользким камням, слушая, как эти придурочные чайки орали вслед, будто издевались. Ну и ладно.

…На почте пахло пылью, и яркий свет резал глаза. Я клала конверты на весы, стрелка показала 426 грамм — неплохо для года чьей-то жизни. Женщина за стеклом спросила:

— Ценное?

Я кивнула, а она, мельком глянув на весы и даже не посмотрев на меня, быстро наклеила марки и бросила всё в холщовый мешок. Было даже слышно, как конверты стукнулись о дно. Всунула мне квитанцию, и я вышла.

Вызвала такси и сидела молча до самого дома. Мыслей не было никаких, просто смотрела в окно.

— Мадам, вы выходите?

Оглянулась, увидела знакомые занавески на окнах, просто буркнула «да, конечно» и вышла.

Ещё пару минут смотрела на пустую улицу, а потом нашла в телефоне «Гийом Бушар», закрыла глаза и нажала «вызов».

Он ответил после третьего гудка.

— Валерия?

По его голосу — такому мягкому, осторожному — я поняла, что он ждал.

— Ги, я должна тебе кое-что сказать. — Выдохнула. — Я долго думала и поняла, что не могу быть с тобой.

Он замолчал, потом шумно выдохнул.

— Почему?

— Потому что я не хочу бросать семью, понимаешь?

— Понимаю.

— И двойной жизни не хочу, это трудно мне, прости.

У меня задрожали губы, и стало трудно дышать.

— Не плачь, — сказал он.

— Я не плачу.

— Плачешь. У тебя голос меняется, ты дышишь по-другому. И ты сказала не всю правду.

Я медленно сделала вдох. Скажу как есть, какая разница уже.

— Ги, я просто хочу сама. Поступить, чтобы меня взяли, сама.

Он молчал, какой-то шорох — он что-то передвигал.

— Ты определилась, — сказал он как-то слишком спокойно, будто бы ждал этого ответа. — И это окончательно?

— Да, и я уже переслала оба конверта по почте.

— Валерия, — голос резко похолодел. — Какая почта? Я помогал тебе как ребёнку с этими документами, переводом, деньгами. Я убил столько времени — и ради кого? Ради тебя, которая говорит «уже переслала по почте».

Я замерла.

— Ги, но так будет честно.

Пауза. А потом его низкий свистящий голос.

— Ты не женщина, Валерия, ты просто чёрная дыра, которая засасывает всё — мои деньги, репутацию, чувства, жизнь, а потом говорит «я хочу сама».

У меня в голове резко зашумело, я просто не поверила своим ушам.

— Как ты сказал?

— Хочешь знать правду? — Он как будто не слышал. — У тебя просто не будет времени на эту возню с документами. Готовь дальше на кухне, в переднике.

Какой передник вообще? Я молчала в полном ступоре, это всё было чудовищно.

А Ги продолжал.

— Ты молчишь, знаешь, что я прав. Ладно, Валерия, играй дальше в свою «я сама». Прощай.

Звук клика в моём ухе — он отключился.

Ноги подкосились, и я опустилась на бордюр, прижимая телефон к уху, а там уже гудела пустота.

Горячая волна гнева разливалась в животе. Эта канадская свинья даже не спросила ни разу, хочу ли я того, что он давал. Его фантазия, его проекция — и это унижение.

Я ткнула в телефон, в его имя. Он ответил сразу.

— Что?

— Не прощай, Ги. Ты назвал меня дырой, верно? Очень по-профессорски, прекрасная речь, просто браво. Но есть вопрос.

Трубка молчала — он слушал.

— Ты спросил меня хоть раз: «Валерия, что ты хочешь?» Или твоя помощь значит, что я должна автоматом кидать мужа, детей и бежать к тебе?

— Я не спросил, потому что ты умирала, а у умирающего не спрашивают, спасти ли его. Его просто спасают.

— Никто не умирал. Обычное выживание, учёба. Но не в этом дело, а…

— Валерия…

— Не нужно перебивать. Это отсутствие границ, и ты это знаешь.

В трубке раздался выдох, потом снова мёртвая тишина.

— Ты влез в мою флешку без спроса, подделывал документы, деньги эти слал молча. Я это просила? Это сталкерство, Ги, которое ты прикрываешь «заботой».

Снова эта мёртвая тишина, а потом он заговорил так ровно, холодно:

— Ты думаешь, я не знал, что ты не просила? Знал. Но это не имело значения, потому что ты брала все конверты, а теперь говоришь «я не просила». Удобно.

— Брала, но вернула. И «удобно» — да, только тебе, Ги. Ты совал мне всё это без понимания от начала и до конца. Зачем?

— Между нами было понимание. Я делал, а ты молчала, улыбалась, приходила сама, целовала.

Я не могла вдохнуть, это был оживший кошмар.

— Так я ещё Элен улыбалась, и к Рози молчала и приходила, и Жереми целовала в щёку. Что, я им тоже что-то должна? Но не тайно и не молча.

— Это был наш общий язык, Валерия — молча, с тайной. Мы не могли открыто, как все. Это был бы харассмент.

Потрясающе. Вот это да, логика.

— Так ты же проходил тренинг по харассменту, Ги. Там было слайдом номер три, кажется: «Молчание — не согласие, а отсутствие отказа — не разрешение». Все учителя это проходят в Монреале, это обязательно. Ты знал и всё равно делал ровно то, что запрещено.

Голос в трубке внезапно стал спокойным.

— Это одно и то же. Ты могла не приходить, могла уйти с дивана, но ты не ушла. Ты осталась и сама расстегнула джемпер, не я.

— Да мне было жалко тебя, Ги. Ты ведь сам просил попрощаться, а я как под гипнозом расстегнула те пуговицы. Ты что, не видел разницу? И вообще, ты не мой отец и не имеешь права решать за меня. Хотя я благодарна, что ты сдержался.

Гробовая тишина на другом конце длилась секунд десять, а потом его страшный голос, на грани шипения:

— Лучше бы я взял тебя тогда в школе. Но там были люди.

У меня всё оборвалось.

— Ты что… жалеешь… что не «взял» тогда? И остановился, что кто-то мог войти и что жалоба?

Долгая тишина, а потом он выдохнул и сказал так спокойно, будто речь шла о погоде:

— А ты думала, из-за тебя?

Я закрыла глаза. Вот оно, вылезло всё. Его годичная забота, его любовь. Он боялся потерять работу, а не меня.

Всё. Конец.

Я тупо смотрела на ель и не могла сглотнуть, но вдруг в голове вспыхнула та сцена, таблетки в папке.

— Ги… — я уже сипела, ибо голос не повиновался. — Так что, и таблетки тоже? Ты не болен?

— Это не имеет значения.

— Я не понимаю…

— Таблетки были для мужа. Ты бы не пришла сама.

Что?

Хотела сказать «Ты псих», но снова перехватило дыхание.

А он продолжил так тихо, с болью, как будто просил:

— Валерия… Забудь про таблетки, подумай о себе. Это же твой последний шанс. Ты не справишься сама, с тремя детьми.

Я больше не могла говорить, просто нажала на отбой. Заблокировала его номер сразу же, а потом ещё минут пять тупо пялилась на телефон, пытаясь утихомирить мысли.

«Какой же дурак, а? Всё, что строил так тщательно, — развалил парой оскорблений, не смог перенести отказ.»

Я полистала адресную книгу.

«Может разблокировать? Может он скажет, «я погорячился и прости» и мы сможем хоть нормально поговорить? Нет, такие не извиняются, нарвусь на что похлеще. Жаль, Ги, что наш танец окончился на твоей «дыре», так и не начавшись.»

Посмотрела на окна.

Дома так же горел свет, мир не изменился.

А я изменилась.

Выдохнула, сунула телефон в карман, толкнула дверь и зашла в дом. Дети уже спали, забыв выключить свет. Ну и хорошо.

В коридоре пахло чем-то горелым. На кухне на плите стоял утюг, а рядом — половинки яичной скорлупы, что-то липкое и желток, который засох на подошве коричневой коркой.

Мне было не смешно, а прямо дежавю — очередное тикток-видео, только теперь уже с Софи. То самое про «поджарить нетривиально», и, конечно же, Марк как опытный в охватах предложил яйцо на утюге.

Раньше я бы схватила тряпку, а сейчас просто — ну есть и есть. Неважно, мир точно не рухнет.

Я села на кухне, смотрела на телефон.

Ги сказал «прощай» и ушёл навсегда. После «дыра», «передник» и таблеток его мнение значило не больше, чем шум волны. Как же быстро может человек поменять мнение о себе, а? То бескорыстный, то вот это всё.

Ладно.

Теперь остался другой мужчина — муж и отец моих детей, но были сомнения.

Ведь уже последние два приезда Гора был недовольный, что меня долго нет, говорил: дети скучают, надо искать работу ближе, чтобы семья была вместе, а не наездами. Ему-то можно было отсутствовать неделями, а мне…?

И если не поддержит, что тогда? Развод?

В животе заворочалось что-то мерзкое, холодное.

Нет уж, подожди, Лера, не торопись. Может, и не развод, может, мы договоримся, все-таки двадцать лет вместе, пережили многое и даже эту грёбаную эмиграцию.

Глянула на часы — 21:16. У него сейчас стыковка во Франкфурте, напишу сейчас.

Открыла ноут.

«Гора, я подумала, не хочу ничего брать у Ги. Я хочу поступить сама, не хочу быть должна».

Ответ пришёл через минуту: «Правильно, не надо, потребует потом ещё».

Я даже улыбнулась, он всё тот же — простой, быстрый, читает мои мысли.

«Знаешь, я решила подаваться в универы сама, и если возьмут, то вас хочу взять с собой. Ты не против?»

Электронная ручка писала:

«Ты уверена? Дубай надоел?»

Я усмехнулась, ну как надоел? Хочу учиться, и всё.

«Да, уверена, точно решила».

«Ну смотри: Дубай — деньги, а учёба — что? Ладно, решила — молодец, дома обсудим. Ты не бойся там, что-нибудь придумаем».

И сразу:

«У меня объявили посадку, пойду. А ты спи пока. Как приземлимся, напишу».

Ладно, хоть не против. Дома, конечно, разговор будет иным, но сейчас пусть будет так.

И тут вспомнила этот «передник» Ги. Вот бы связалась и дошла бы до ручки — эти его оскорбления, ревность, драма, «ты без меня не справишься». Какая там учёба? А так — свобода.

Я встала, заглянула в комнату Софии. Та спала, раскинувшись звёздочкой.

Заглянула в соседнюю комнату — Марк спал на боку, свесив руку с телефоном. Я тихо забрала телефон, поставила на авиа и положила рядом.

Ваня ещё где-то гулял со своей девушкой.

Я села за пианино, надела наушники и начала наигрывать Капустина — ту самую джазовую тему, что прошла на ура в Дубае, со Славой.

Интересно, как там он? Лежит себе на песочке с женой и балдеет в тепле?

Пару дней назад он писал, что наше видео на конкурс джазовых дуэтов в Ирландии прошло первый онлайн-тур, даже выслал скрин. Даже мои дети впечатлились.

Что же, если выиграем, можно будет добавить в мотивационное письмо как моё личное достижение.

Курсор на ноутбуке всё ещё мигал. Я свернула окно и на секунду задержалась на заставке. Тот же маяк, что и на реке, только днём, солнечно.

Я улыбнулась, открыла сайт университета в Осло.

И начала письмо.

За два следующих месяца после того разговора с Ги я умудрилась заполнить и отослать аж четырнадцать международных заявлений на докторантуру — четырнадцать, Карл, ибо разозлилась тогда по-страшному.

Ги явно перегнул палку в последнем разговоре — ну надо же было выдать мне это: «У тебя просто не будет времени на эту возню с документами, будешь готовить в своей кухне, в переднике, и жалеть себя до конца дней».

Как же — «жалеть себя»…

Нет, Ги, это ты будешь жалеть себя, когда поймёшь, что женщина вполне себе может справиться сама и без твоей драгоценной помощи. «Дыра» — ещё чего, так меня никто не называл, даже в детстве, даже соседский двоечник Максим, который был ещё ого-го какой мастер на всякие обидные клички.

Адреналин бурлил даже после возвращения в Дубай, и уроки в школе шли на таком острие, что Слава начал предлагать мне расслабиться: то в боулинге, то в бильярде, то в школьном дорогущем спортзале, куда он потащил меня прямо с нашей репетиции Капустина после моего: «Да здесь же форте, ты что, идиот, играть не научился?»

А я физически не могла угомониться, и ничего не помогало: ни идиотский бильярд, ни спорт. Такая бешеная злость требовала иного выхода и нашла себя только в отправке заявлений. Это было моим личным «пошёл ты», «ты не прав», «ты просто бесишься, что тебе отказали в первый раз в твоей жизни».

Я сидела по ночам, после велосипедов со Славой, и эти пару часов до работы всё заполняла многостраничные формы, длинные, ака древние летописи, а потом прикрепляла сканы, и с каждым кликом мыши мне становилось всё легче.

Не важно было — примут или нет и куда, главное было просто отправлять, и злость здесь оказалась отличным топливом, даже лучше любого кофе.

К августу, когда нужно было определяться, куда дальше — возвращаться в Дубай или всё же докторантура, — ответил только один университет в Осло, самый первый, куда я подалась наобум, вроде первый на удачу, и он ответил с размахом.

А подалась я, кстати, весьма смело, сразу на два отделения. Это вообще-то не принято, но я решила: раз пошла такая пьянка — режь последний огурец.

Так вот — первое, PhD по педагогике теоретическое — моя собственная методика работы с детьми, которую я собирала по заметкам последние лет десять.

Все эти записи — из Дубая, где я конспектировала для себя, как арабские дети реагируют на смесь стилей. Дальше из Канады, где возилась с иммигрантами и видела, как музыка вытаскивает их из языкового ступора и они начинают играть, баловаться. Потом придумала музыкальные упражнения с системой награждения — этими позитивными эмоциями, которые оказались лучшей базой для обучения чему угодно, хоть клинописи.

И снова из Дубая — но уже с практикой обучения большой интернациональной группой детей.

Эссе написала на одном дыхании, потому что не надо было ничего придумывать, оно просто ждало своего часа.

Второе — Doctor of Music Arts — это уже только игра на фортепиано, и здесь совсем иная история.

Наш со Славой дуэт — джазовые импровизации, мои старые видео — всё пошло в топку портфолио. Ещё в июле в Ирландии мы неожиданно взяли третье место, и я приложила скриншоты и диплом. Программа для онлайн-прослушивания — 70 минут непрерывной игры, что сущий кошмар для пианиста, и это без учёта поклонов и вытирания пальцев в промежутках.

Пришлось вспоминать всю свою консерваторскую программу, которая, на минуточку, игралась двадцать лет назад.

Двойная фуга фа минор Генделя — это пять мелодий одновременно, и все нужно вести пальцами до конца, как партии в хоре.

Редко исполняемый Метнер — философский, глубокий, и да, тоже полифоничный — я его терпеть не могла в юности, а сейчас вдруг дошло, как он хорош.

И конечно, 23-я соната Бетховена, «Аврора», которая «Рассветная». Я специально оставила её на финал: рассвет должен же у меня когда-то наступить или нет? Ну и остальное — по мелочи.

В итоге Осло превзошёл сам себя и поздравил меня с зачислением аж на оба факультета — как говорится, «то густо, то пусто». На этот раз всё оказалось густо, и после недолгого совещания с собой выбрала PhD и свою методику — ну всё-таки родное, выстраданное.

С Горой, конечно, всё было не так гладко.

Ему, оказывается, уже давно нравилось, что жена сидит дома. Кое-как он ещё смог бы выдержать пару лет в Дубае, и то, потому что нашёл работу в Эмиратах и планировал переехать туда всей семьёй, а тут я со своим Осло, абсолютно не в тему.

Я смотрела на него попеременно: то возмущённо, то жалобно, то эротично, и кажется, последний взгляд оказался решающим. Гора дрогнул и сказал: «Ладно, можно, только если мы все полетим туда вместе. И никаких, Лера, "я сама справлюсь", ибо ты женщина хрупкая, и тебе нужна будет помощь».

Нет, ну вы слышали? И где он был раньше вообще — или Дубай так повлиял? А, может, двадцать лет брака наконец дали какой-то результат?

К августу моя злость наконец-то унялась, и я просто ждала. И дождалась.

Письма из Осло пришли девятого августа, как раз на летних каникулах — два красивых письма с эмблемой университета и подписью ректора, аж страшно было их открывать, и всё равно открыла, прочитала, но вот условия меня впечатлили.

Вы думали, что докторантура в Норвегии — это просто заумные нищие дядьки и тётки в очках, которые стреляют деньги до зарплаты?

Вообще нет.

Это сливки интеллектуального сообщества, которому прилагается полноценная зарплата, медицинская страховка на всю семью, пенсионные отчисления и даже отдельный бюджет на международные конференции. Когда я прочитала эти условия, я минуты три просто смотрела в экран и тупо улыбалась.

Гора был дома, вечер же, и я тут же позвала его похвастаться. Он прочитал, хмыкнул и сказал: «Ну, норвежцы деньгами не швыряются, просто так не берут, надо это отметить», — и пошёл ставить чайник. Вот такой у меня муж, а что, зато честно.

Про Ги я честно старалась не думать со всеми этими заморочками поступления, ибо любая мысль о нём тут же вызывала дикое желание снова строчить эти заявления, а уже было незачем.

Переезд в Норвегию сожрал целых полгода. Гора со своим опытом в сплит-системах видеонаблюдения довольно быстро нашёл работу у частника в Осло — норвежцы, говорит, ещё медлительнее, чем канадцы, зато платят лучше.

Дети пошли в школу: Марк записался в футбольную команду в первый же день, Софи выучила «jeg elsker deg» раньше, чем «спасибо». А Ваня остался в Монреале доучиваться в колледже и там же хочет пойти в универ на доктора, посмотрим, на какого, ещё время есть.

Смена обстановки часто работает лучше всех антидепрессантов, это я вам точно говорю, проверено на себе.

Никакие таблетки не сравнятся с ощущением, когда ты идёшь по чужому городу, в чужой стране — и всё здесь для тебя есть: и работа, и учёба, и уважение. И главное — ты никому ничего не должна. Блаженное ощущение, честно скажу.

Прошло около двух лет.

Эти годы были нудные, сложные и иногда, казалось, абсолютно бессмысленные, но просвет всё же был. Научный руководитель попался дотошный, и мы успели наклепать почти четверть докторской, выпустили статью в научный журнал, и он отправил меня выступать с ней на международную конференцию здесь, прямо в Осло.

И вот я сижу в Georg Sverdrups hus, университетской библиотеке Осло, в аудитории для конференций на втором этаже, четвёртый ряд, с краю у прохода.

Окна во всю стену, а за ними — просто серое норвежское небо и голые деревья.

Карин — норвежка, докторантка по лингвистике, с которой мы подружились в первый же месяц — сегодня нарядилась в алое платье, единственное яркое пятно во всей аудитории. Я ей слегка завидовала: она умела быть заметной и не париться, будто она только и делала, что всю жизнь ходила в алых платьях на 15-сантиметровой шпильке. Я же в своём сером костюме почти сливалась со стенами.

— Сейчас последний будет, — сказала Карин, заглядывая в программку. — Какой-то новенький, странный. Слушай, а имя-то какое? Даже прочитать не могу — Гвиней? Гулиям? Откуда он вообще взялся?

Я хмыкнула:

— Тогда уж Гименей или Вильям — что больше нравится. А тема какая? Очередная зевота, небось. Пошли в кафе, пока ещё открыты входы — это последний докладчик.

— Ты что! — Карин сунула мне под нос программку. — Смотри: он соединяет язык и музыку — будет интересно.

Я открыла рот, чтобы ответить, но объявили тему, а потом имя докладчика — Guillaume Bouchard — и в этот момент на сцену вышел он.

Ги.

Неужели он? Или однофамилец?

Я выхватила лорнет у Карин со словами: «Дай посмотреть, кажется, знакомое лицо».

Вгляделась — точно он, Ги собственной персоной, только ещё больше похудел, седой и тоже в сером костюме. У меня мгновенно заколотилось сердце и я боялась дышать, ибо он был последним человеком, кого я ожидала здесь увидеть.

А Ги подошёл к огромному экрану, открыл свой ноут, положил его на кафедру, и через пару минут на экране появились его первые строки доклада.

Я всунула лорнет на колени к Карин — она только моргнула так, удивлённо, но ничего не сказала, а я сделала вид, что внимательно слушаю докладчика.

Какой же знакомый голос, и эти интонации, это спокойствие, которое постепенно окутывало зал — ни одного покашливания, полная тишина — да, он умел держать внимание аудитории. А у меня в ушах отчего-то зазвучало: «Ты — дыра, чёрная дыра, которая засасывает всё вокруг».

Мне вдруг стало жарко, я не могла больше сидеть и наклонилась к Карин:

— Мне надо идти.

— Сейчас? Ты в порядке? Он только начал.

— Карин, мне правда надо.

Она посмотрела на меня, и, вдруг, её лицо изменилось, ибо Карин не была дурой.

— Вал, ты его знаешь?

Я молчала.

— Вал?

Я мотнула головой.

— Раньше встречались в Канаде, не хочу с ним пересекаться.

— Ого. — Карин откинулась в кресле. — Как интересно, это тот самый..?

— Карин.

— Ладно, молчу. Но куда ты собралась? — она кивнула на дверь в конце прохода. — Там закрыто, а перерыв будет только через сорок минут. Сиди уже — зал почти полный, здесь, с краю, он тебя не заметит.

Я выдохнула и уставилась на правый занавес.

«Ладно, Лера, не нервничай — это всего лишь сорок минут, ты просто посидишь, законспектируешь его доклад, чтобы занять чем-то мозги. С зала же не видно лиц, а потом ты тихо уйдёшь через боковой вход. Всё будет хорошо, он же даже не знает, что ты здесь».

Мне стало легче, и я начала слушать, что он там говорил уже по сути. Стало внезапно интересно — он соединял языковые паттерны с музыкальными, такая параллель, джаз и французская просодия. Умно, что скажешь, очень умно, и я терпеть не могла эту его умность.

Ги как раз переключился на слайд с нотами, что-то объяснял про синкопу, и — надо же такому случиться? — мой телефон внезапно запиликал мелодией «Autumn Leaves», джазовый стандарт, который был на моём телефоне ещё со времён языковой школы в Монреале.

Я дёрнулась, засунула руку в сумку, а его там не было, зато звука стало в разы больше. Полноценный маленький джаз-ансамбль звучал уже на полную катушку, нарушая все возможные правила приличия. Наконец, я нащупала этот злополучный телефон во внутреннем боковом, достала его, выключила звук. Воцарилась тишина.

И тут кто-то в зале засмеялся — так коротко, добродушно, а Ги внезапно повернулся всем корпусом в мою сторону.

— Это была «Autumn Leaves», — сказал он в микрофон. — Прекрасный пример того, о чём я говорю: джазовый стандарт как языковой паттерн. Очень известная мелодия и, кстати, моя любимая.

Зал снова засмеялся, а Карин толкнула меня локтём: «Он про твой рингтон шутит, прикинь».

А я смотрела на него.

В лекционном зале было довольно светло — нужно же было как-то делать пометки, — и я поняла — всё, больше не спрячешься.

Он был серьёзен и тоже смотрел в мою сторону, на четвёртый ряд, на женщину, которая вжалась в кресло.

Ги узнал мелодию и явно узнал меня, здесь, в Осло.

Ибо доклад давно должен был продолжаться, а докладчик всё молчал, потом выпил воды, что-то смотрел в ноуте и снова выпил воды.

Я опустила голову.

Всё, бежать и быстрее. Выйти из зала и сразу через боковой вход, он незаметный, вдалеке от центрального, и знаем его только мы, местные. Только не встречаться с ним, ни в коем случае.

Но какая же ирония, а?

Я снова услышала его голос, такой спокойный, без эмоций, как будто ничего и не было.

— Кто этот мужчина? — зашептала мне в ухо Карин.

— Потом скажу.

— Он на тебя сейчас смотрит, ну ты поняла.

Я поняла, ещё бы, поэтому и уставилась в пол. Если бы можно было, то просто стекла бы вниз, в подвал, а потом бы сразу в такси и домой, но нельзя.

Сорок минут прошли как под водой. Я не слышала и половины доклада — только отдельные слова: «ритм», «язык», «доверие», «система». Когда он закончил и зал зааплодировал, я вскочила первой.

— Ты куда? — Карин схватила меня за рукав.

— Я через запасной выход — там боковая дверь.

— Вал..

— Я напишу тебе, всё нормально.

Я пошла вдоль стены, быстро, не оборачиваясь. Запасной выход был в конце коридора, за колонной — узкая дверь, которую почти никто не использовал. Я толкнула её плечом, выскользнула в пустую узкую лестницу и на секунду закрыла глаза.

Тишина — никого нет, вот всё и окончилось.

Я постояла ещё пару минут, чтобы хоть немного унять дыхание, а потом услышала, как открылась дверь.

Конечно же, разве можно было по-другому?

Ги вышел на площадку, видимо, тоже не хотел со мной встречаться и тоже пошёл искать запасной выход.

Он поднял голову и увидел меня.

Мы оба замерли — расстояние метра три между нами, не больше. Лестница вся в бледном норвежском свете от небольшого верхнего окошка, и эта тишина, абсолютно живая, как существо, стояла между нами.

Он молча смотрел на меня, а я на него, и мы не знали, что сказать и как начать.

И всё же он заговорил первым.

— Валерия, — сказал он так тихо, как проверяя почву под ногами.

Я только выдохнула.

— Ги.

— Ты здесь? — сказал он. — Я не думал, что увижу тебя снова.

— Да, — в горле пересохло, и я сглотнула. — Учусь.

Я отвела глаза — на его руки, на пол, на ступеньки — да куда угодно, только не в глаза.

— Я не знал, — сказал он.

— Я поняла.

Он кивнул и сжал программку, было видно, как плотная бумага легко смялась, как газетная, а там почти картон. И даже не смотрел на меня, конечно, его любимое, ещё из столовой.

Какая тишина. Я слышала, как он дышит, и как я дышу, и ещё как кто-то за дверью переговаривались по-норвежски, а потом голоса стихли.

Мне уже вся эта молчанка порядком надоела, и я переступила пару раз с ноги на ногу. Каблук туфли скрипнул по кафелю и так громко, меня аж передёрнуло.

— Хороший доклад, — сказала я в пустоту. — Правда.

— Спасибо.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его голове что-то происходит, словно он хотел спросить что-то ещё, но не спросил.

— Меня ждут, — я уже не выдерживала этой неловкости, хотелось побыстрее выйти к людям.

— Да, конечно.

Я спустилась с первого пролёта и тут услышала своё имя, и его тон, иной, такой больной, его голос почти дрожал. Или мне показалось?

— Валерия…

Я обернулась.

Ги стоял там же, не двигаясь, и норвежский свет падал на его лицо. Что-то там поменялось — но что?

— Ты боялась меня тогда? — спросил он тихо.

Я ничего не ответила — просто не поняла, к чему этот вопрос, и Ги тоже замолк, по-видимому ждал ответа. Я ждала, и он ждал, и мы оба застыли, как два идиота.

Он всё-таки заговорил первым.

— Я не знал, — сказал он. — Правда не знал.

В голове была полная пустота, а к горлу почему-то подкатил ком. Вот же, я-то думала, что всё прошло, всё забылось: новая жизнь, норвежский кофе, докторантура. А тут пара слов — и что, заново?

Нет уж, эти слова были слишком не похожи на того Ги, которого я помнила, — он никогда не говорил о чужих чувствах. Тогда что, снова игра?

Я молчала и вдруг услышала — тик-тик, где-то над нами, похоже на часы. Часы — здесь, на лестнице запасного выхода? Какой-то абсурд. Подняла голову — и да, нашла их глазами: огромные, бело-чёрные, под самым потолком, наверное для опаздывающих на конференцию.

Тик-тик.

Смотрела на них и не могла оторваться, пока он не заговорил снова — тихо, как будто сам себе:

— Я читал твою статью. В Nordic Music Journal. — Он чуть усмехнулся уголком губ. — «Импровизация как инструмент преодоления языкового барьера у детей-билингвов начального уровня». Ты превзошла меня, Валерия, стала тем, кем я никогда не смогу быть. Я просто функция от науки, а ты — музыкант, талант от Бога, который ещё научно связывает то, что нельзя связать.

Что? Это вообще Ги говорит?

У меня перехватило дыхание. Он читал мою научную статью о музыке — серьёзно?

Профессор Бушар, который пятнадцать лет публиковался только на французском, нашёл мою статью на английском в норвежском журнале и прочитал. С ума сойти просто, но от этого было только больнее.

— Знаешь, — он смотрел куда-то вбок, — у меня больше никого нет, да я и не пытаюсь искать. Ты была права во всём тогда.

«Права во всём» — надо же.

Но с другой стороны, он столько всего делал сам, тратил своё время, силы, а в итоге получил всё обратно, да ещё и заблочили его. Да, он был неправ, а я испугалась, что его разнесёт ещё больше, и прекратила любой контакт.

А ему это было больно — любому было бы больно.

Тишина была такая, что снова стало слышно это проклятое тикание, да ещё этот зелёный свет от запасного выхода, как в морге, тускло светил вдаль.

И я не выдержала.

— Ги, — сказала я, и голос сорвался. — Ты… прости меня.

Он нахмурился:

— За что тебе просить прощения?

И тут у меня в голове всё окончательно смешалось, всё поплыло — казалось, сама земля ушла из-под ног, прямо буквально, и словно сам потолок начал медленно наваливаться сверху.

Я схватилась за перила, опустила голову вниз, чтобы не видеть этот падающий белый бетон себе на голову. Тошнота накатила внезапно и, казалось, ещё минута, и вытошнит прямо здесь.

Ги мгновенно оказался рядом, его рука дёрнулась в мою сторону — и замерла в воздухе, не коснувшись.

— Валерия? — его голос резко поменялся и стал каким-то низким. — Что с тобой?

— Ничего, — выдохнула я, пытаясь не грохнуться. — Просто голова… закружилась. Я не ела с утра, и ещё этот зелёный свет… Я вообще не ожидала, думала, ты в Монреале… А тут всё вместе…

— Сядь. — Он указал на банкетку в двух шагах, у стены на второй площадке. — Давай, я помогу.

Я мотнула головой, но он уже оказался рядом и просто встал так, чтобы можно было опереться на его руку. Убрала свои пальцы с перил, прислонилась к нему, выдохнула и почему-то сразу стало легче дышать.

— Мне лучше, спасибо, больше не надо держать, — сказала я.

Но Ги не шелохнулся, всё смотрел куда-то вдаль, в стену, а потом, не глядя на меня, сказал:

— Я вижу, как тебе «лучше». Сядь, пожалуйста. Я отойду, если хочешь, могу принести воды, но сейчас — сядь.

Я села, а что было делать, — ноги тряслись так, что я просто бы рухнула. Банкетка была жёсткая, спина сразу упёрлась в холодную стену — неважно. Снова наклонила голову вниз, ниже колен, как страус, — какая разница, всё равно здесь редко кто ходит.

А он спустился — там, внизу, оказывается, стоял автомат с водой, и, вернувшись с бутылкой, протянул её мне.

— Пей.

Я сделала глоток, второй — вода была ледяная, но в голове понемногу прояснилось. Да уж, прямо дежавю с кабинета.

— Прости, — сказала я. — Не знаю, что это было, сейчас пройдёт.

— Не извиняйся. — Он стоял напротив, но не садился, давал мне пространство. — Это я виноват, навалил на тебя всё сразу.

— Нет, — я подняла на него глаза. — Ты не виноват.

Я вдруг замолчала, ибо голова снова стала пустой, все мысли рассыпались куда-то, как песок, и я не могла их больше собрать. Что-то мельтешило, что-то важное — но нет.

А Ги стоял неподвижно, всё ждал, а потом глянул на меня, понял, что продолжения не будет, и сказал:

— Можно я сяду?

Я отодвинулась — пусть садится, чего там уже.

— Да.

Он сел рядом, между нами осталось сантиметров тридцать, и посмотрел в пол, потом на свои руки и на меня.

— Я ходил к психологу, — сказал он.

У меня даже глаз дернулся.

— Ты?

— Я, полтора года и два раза в неделю. — Он усмехнулся криво, без веселья. — Я презирал их всю жизнь, считал, они для слабаков, сам справлюсь. А потом… после того разговора… я понял, что либо пойду, либо инфаркт.

Я молчала.

— Он сказал, что я не любил тебя, что это был контроль.

Ого, вот это спич.

А Ги замолчал. Эти поганые часы снова отсчитывали свои секунды, так надоедливо, что их физически захотелось остановить.

— Ты боялась меня, — продолжил он, — и правильно, я мог забрать тебя всю. И ты чувствовала это тогда, в кабинете, поэтому и испугалась.

У меня мелькнуло в голове: «Надо же, сам признал, а я-то думала, он никогда этого не скажет», но промолчала, незачем говорить.

Тут Ги замолчал окончательно, и минуты три просто смотрел куда-то в бетонную стену с декоративной серой штукатуркой, а потом:

— Валерия, — сказал он тихо. — А что ты хочешь? Сейчас, в этот момент, что?

— Неважно, я отвернулась, ибо прекрасно уже знала, что хотела.

— Важно, скажи мне.

— Я хочу… — я запнулась. — Я хочу попрощаться с тобой по-человечески, и не так, как тогда по телефону, без оскорблений и «дыр», понимаешь? А по-человечески.

— Тогда делай это, делай, что хочешь.

Я смотрела на его уставшее лицо, и оно было спокойное, совсем не требующее, как в тот раз в кабинете.

Это был какой-то новый Ги, как будто эти 2.5 года выжгли в нем всю ту дрянь с «лучше бы я взял тебя тогда», а оставили только самую суть — печаль о том, что могло было быть, но уже больше не будет никогда.

Ги все еще смотрел в стенку как на древнюю руну, потом глянул на меня так больно и снова отвернулся.

На меня что-то нашло, сама не знаю что, и я начала ёрзать. Захотелось обнять его, прижать к себе и не отпускать.

Что это всё вообще? Снова? Нет, на этот раз точно нет.

Я встала, чтобы разорвать эту ненужную близость и отошла к окну. Он тоже встал, но не пошёл за мной, а просто стоял и ждал.

— Ты изменился? — я даже не узнавала свой голос: он, кажется, слегка дрожал.

— Я пытаюсь, — он ответил как эхо, и тоже каким-то изменённым голосом.

Ну кто бы мог подумать, а? Профессор Бушар — и пытается, и самое интересное, что у него, кажется, получается.

— Ги, — говорю я, и голос немного сорвался, зараза, я тут же откашлялась пару раз и продолжила: — Мне кажется, ты должен это знать…

Я смотрела вниз, на его ремень, на плитку пола — куда угодно, только не в его глаза, а он, конечно, словил эту перемену.

И я услышала это:

— Валерия, — говорит он тихо, почти шёпотом, как сто лет назад на том странном экзамене, — скажи мне, что ты хочешь.

Сказать или нет? Да какая разница, всё равно больше не увидимся.

Я медленно набрала воздуха, как перед прыжком в холодную воду.

— Да, Ги, — сказала я. — Я хотела сказать, что… я знаю, что это не любовь, но мне с тобой спокойно, хорошо, понимаешь? И может, это и есть любовь, может быть.

Я не поднимала глаз, боясь встретиться с ним взглядом, и всё ждала, что он что-то скажет. Прошло минуты две, точно, а он всё молчал.

Потом выдохнул один раз, так длинно, и снова молчит, как будто я сморозила глупость. Я прямо ощутила, как мои щёки покраснели, кажется и уши тоже.

Эх, да кто же меня за язык тянул… Надо как-то выкручиваться. Сказать, что пошутила? Уже поздно, да и он молчит, а…

Тут мой поток хаотичных мыслей прервался, ибо он спросил:

— И что? — А голос был тихий, с осторожностью, будто он боялся поверить.

Я наконец-то подняла глаза и тут же встретилась с ним взглядом.

Нет, он совсем не забыл — вон, зрачки какие огромные, почти как тогда, в кабинете, и столько там было всего: и отчаяния, и последней надежды.

И тут до меня дошло — он же ждёт меня. Не я его, а он ждёт моего решения, и от этого у меня сердце мгновенно ухнуло куда-то вниз.

Я физически не могла оторваться от этих чёрных глаз и, чувствуя, что проваливаюсь куда-то, решила просто оттянуть время.

Самое глупое решение на свете, потому что мы оба знали ответ и оба не хотели его произносить.

Оглядела его — его галстук сбился набок, и вдруг, не думая, потянулась к нему.

Медленно выправила узел, провела ладонью по груди, расправив ткань рубашки, потом заправила галстук под пиджак. Как будто собирала его обратно в профессора, в чужого человека, в прошлое.

Ги не шевелился. Только когда я убрала руку, он поймал мои пальцы, поднёс к губам и прижался к ним. Я глянула на него — неужели поцелует? Нет, просто прижался и закрыл глаза.

– Ça suffit, — прошептал он. — Хватит.

Я высвободила руку и ей же провела по его щеке, от скулы к губам. Он был выбрит, и кожа была очень мягкая, и он замер.

Просто застыл как статуя.

Я посмотрела на него, и поняла — он будет ждать еще долго, возможно до конца, и что именно я должна сказать это. Трудно, как же трудно такое говорить вслух, но нужно и сейчас.

Мой голос слегка дрожал и, останавливаясь на каждом слове, я все же сказала:

— Знаешь, если бы мы встретились лет двадцать раньше, то может быть… Но сейчас уже все, не надо, Ги, не жди меня»

Он молчал и в глазах ничего, только усталость, которая стала тишиной.

— Я не буду тебя ждать. — Его голос ровный, почти безжизненный. — Один раз ты ушла, а второй я уже не выдержу.

Как же не хочется уходить, но так будет лучше всем — и ему в первую очередь.

— Прощай, профессор.

Я спустилась по лестнице до того автомата с водой и уже взялась за ручку двери, когда он сказал:

— Валерия, подожди.

Я обернулась.

(Окончание завтра)

Ги стоял на лестничной площадке и норвежский свет делал его лицо почти прозрачным.

— Твоя статья в Nordic Music Journal. Я прочитал её несколько раз, и знаешь, что подумал?

Я молчала и просто смотрела на него, что он хочет вообще?

А он продолжал:

— Ты построила эмпирику: собрала материал, проанализировала, нашла корреляции, это ценно. — Он говорил медленно, подбирая слова. — Но я не увидел там системы, почему это работает. У тебя есть результат, но не хватает теоретической рамки.

Я прислонилась к стене.

— И что ты предлагаешь? — спросила я.

— Я предлагаю соединить то, что у нас уже есть — Ги на секунду опустил глаза, потом поднял их снова. — Я работал с просодией пятнадцать лет и меня есть теоретический аппарат, которого тебе не хватает, а у тебя..

— Просодия? Это что?

Я перебила его ибо терпеть не могла, когда говорят узкими терминами с людьми из других сфер.

А он так глянул как на студентку и ответил спокойно, будто бы и ждал этого вопроса:

— Просодия, Валерия, это ритм, интонация, паузы языка, то, что отличает один язык от другого.

Вот как, интересно.

И он продолжил:

— У тебя есть практика, которой нет у меня, а у меня — вся теоретическая база. Вместе — это может быть работа на стыке двух предметов, музыки и лингвистики, это будет цитируемо.

Он остановился на минуту, глянув на меня, как будто проверяя реакцию, а я спросила:

— И что на практике из всего этого?

Ги даже спустился на пару ступенек ко мне.

— А на практике — совместная публикация в международном журнале уровня Q1, если повезет. Это будет работать и на твою докторскую, и на мой исследовательский профиль.

Я покачала головой:

«Вот же сукин сын, а? Знал, на какие кнопки нажимать и нажал».

Конечно, такое не скажешь вслух, и я молча пялилась на него, понимая, что он прав, и он прекрасно знал, что прав, и это бесило.

Но спросила другое:

— Ты это только что придумал?

Он усмехнулся тем краешком губ, который я помнила отлично еще со школы.

— Я думал об этом недели две, когда прочитал твою статью, а сказать решил сейчас.

Как вовремя решил, прямо удивительно, ну ладно.

— Ги, — сказала я медленно, — это блестящая идея, и как будущий учёный я понимаю. Но как женщина, честно, я боюсь с тобой работать, и ты знаешь почему.

— Знаю. — Он смотрел мне прямо в глаза, даже как-то странно было это ощущать — Поэтому и предлагаю только онлайн формат: почта, Zoom, документ в Google Docs и никаких тем, кроме науки.

И расписывает красиво, прямо идеально все.

— А если ты начнешь иные темы, кроме науки, что тогда?

Он мотнул головой.

— Тогда ты прекращаешь проект, и я не имею претензий. Могу прислать письмо тебе на почту как официальное соглашение с условиями.

Я чуть не рассмеялась, нет, ну надо же, он предлагал мне контракт и даже с условиями, вот дает.

— Ты сможешь так, Ги? — спросила я. — Серьёзно?

— Смогу.

— А если нет, что тогда? Снова «дыра» или что похуже, буллинг в научной среде?

Он покачал головой:

— Валерия, я никогда этого не делал, и ты это знаешь.

Я знала это, что самое паршивое — правда знала, но мне было страшно и нужно было что-то сказать, хоть что.

— Если вообще не пойдёт, — продолжил он, — ты просто уйдёшь, как обычно. Я пойму, не волнуйся, я уже понял.

Тишина и этот трухлявый зеленый свет от запасного выхода всё так же тускло горел над дверью, как и раньше, но уже не раздражал.

— Ну что, — сказал он, и голос дрогнул, — попробуем?

Почему-то я уставилась на его руки, такие спокойные, и, наверное, в первый раз за последнее время, они не сжимались и не прятались в карманы.

Я выдохнула.

— Только онлайн, Ги, ничего личного и только наука.

— Только наука, — повторил он. — Я набросаю тему и скину тебе на почту.

Я кивнула и вышла, тихонько закрыв дверь.

А Ги остался в гулком проходе там же, на лестнице. Стоял и смотрел на дверь, а потом поднял руку к своей щеке и оставил ее там.

— Je t'aime, — сказал он выдохнув, так тихо, в пустоту. — Je ne te le dirai jamais, mais je t'aime. (Я люблю тебя. Я не скажу тебе об этом никогда, но я люблю тебя)

И добавил по-немецки, негромко:

— Liebe, die darin besteht, daß zwei Einsamkeiten einander schützen, grenzen und grüßen* (Любовь — это когда два одиночества защищают, отграничивают и приветствуют друг друга.)

Помолчал, а потом усмехнулся кривовато себе самому:

— Le vieux Rilke avait raison, «grenzen». C'est ce qu'on vient de faire, c'est correct. (Старик Рильке был прав, «отграничивать». Это то, что мы только что сделали, правильно).

Ги смял программку, выбросил ее в мусорку, и, выждав пару минут, спустился к выходу.

…А я в это время уже вызывала такси, которое прибыло ровно через 3 минуты.

— Bjerke, студенческий посёлок, — сказала я, и водитель кивнул.

Мы ехали молча около двадцати минут, здесь не очень любят разговаривать, конечно же, снова эти священные личные границы. Смотрела в окно — там все было серым, как всегда, и почему-то я не ощущала ничего. Просто пустота и этот норвежский свет.

Такси свернуло в студенческий посёлок — это штук 30 одинаковых домиков, у каждого по 3–4 велосипеда и флаги на балконах. Машина замедлилась, можно было не более 15 км/ч, проехали мимо китайского флага, потом индийского и, кажется, африканского.

И остановилась около четвёртого дома с двумя стягами: белорусским и канадским. Дети привезли их с собой и развесили сразу же. Софи еще сказала, «хоть не забудем, откуда приехали», а Марк добавил: «И чтобы соседи знали, с кем связались».

Я вышла из такси и все глядела на эти два флага, которые почти не колыхались в сегодняшнем безветрии.

Беларусь, Канада, Эмираты, а теперь Норвегия. Сколько их было, этих переездов, разных жизней, и сколько еще будет?

Дверь внезапно открылась, и на пороге показался Гора.

— Ну что, профессор, — сказал он, широко распахивая дверь, — как прошла конференция?

— Нормально, — сказала я, улыбнувшись его «профессору» — Дай мне пару минут, сейчас зайду.

Он кивнул и скрылся внутри, оставив дверь открытой. А я ещё постояла, глядя на флаги, на серое небо, на велосипед Софи, прикованный к перилам.

В руке заурчал телефон, я ткнула пальцем в экран — новое письмо, отправитель: Guillaume Bouchard и тема: «Совместный проект, первый черновик»

Я снова усмехнулась: надо же как быстро. Открыла письмо, а там одно слово в теле: «Эссе» и открытый доступ по ссылке в Google Docs.

Что же, попробуем: прошлась по ссылке, а там уже была простыня текста — прямо интересно, когда же он успел?

На кухне засвистел чайник, было слышно даже здесь, и Гора крикнул: «Лера, ты идешь?»

Я крикнула: «Да, иду», но снова уткнулась с этот текст, там было любопытно.

И тут из дома грянула моя старая запись — 23-я соната «Аврора» Бетховена — та самая запись для поступления и София снова включила звук на максимум. Ее любимое развлечение в последнее время было именно это: прослушивание классики на полном звуке, «что бы все слышали, что здесь разбираются в музыке». И сейчас она выскочила на крыльцо прямо в пижаме в синие сердечки и вовсю махала руками, будто дирижёр, — мол, мама, заходи, чай стынет.

Я засмеялась, и закрыла вкладку, да ну ее, потом, и держа телефон в руках, пошла к крыльцу, где София уже вовсю отбивала такт босыми ногами по доскам. На улице, между прочим, всего +5, тепло для Норвегии, но не для босых детских ног.

Звуки были умопомрачительные — казалось, концертный рояль спрятался где-то у нас, на заднем дворе, и он ждал только меня.

А мне было легко. С Ги все решилось даже лучше, чем я могла представить, в сто раз лучше. Дети здоровы, муж дома — что еще нужно для счастья?

Ведь «Аврора» — это рассвет, а рассвет всегда наступает, даже если за окном сегодня только серое норвежское небо.

Я сунула телефон в карман, обняла дочь, и мы зашли в дом, а потом я повернулась и закрыла дверь на замок. Впервые на замок, а не просто прикрыла, как раньше.

Так спокойнее.

*Цитата из «Письма к молодому поэту» Рильке.

КОНЕЦ