Тяжеловес в жанре экстремальных ужасов возвращается с десятью новыми рассказами и семью жестокими эпическими поэмами, в которых исследуются самые темные стороны человеческой души и жестокость жизни, прибегая к грубым приемам. Рэт Джеймс Уайт обращает свой пристальный взгляд на ужасное, жестокое, трагическое и эротическое...
Наши переводы выполнены в ознакомительных целях. Переводы считаются "общественным достоянием" и не являются ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять их и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено неправильно.
Просьба, сохраняйте имя переводчика, уважайте чужой труд...
Бесплатные переводы в наших библиотеках:
BAR "EXTREME HORROR" 2.0 (ex-Splatterpunk 18+)
BAR "EXTREME HORROR" 18+
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ЭКСТРЕМАЛЬНОЕ СОДЕРЖАНИЕ. НЕ ДЛЯ ТЕХ, КТО ВПЕЧАТЛИТЕЛЬНЫЙ.
Это очень шокирующая, жестокая и садистская история, которую должен читать только опытный читатель экстремальных ужасов. Это не какой-то фальшивый отказ от ответственности, чтобы привлечь читателей. Если вас легко шокировать или оскорбить, пожалуйста, выберите другую книгу для чтения.
Пошел в тренажерный зал на третьем этаже. Мне потребовалось время, чтобы найти его. За четыре года, что я живу в этом доме, единственный раз, когда я заходил в фитнес-центр до сегодняшнего дня, был день, когда риэлторша провела меня повсюду, чтобы произвести на меня впечатление множеством замечательных удобств кондоминиума. Здесь было шесть беговых дорожек, шесть эллиптических тренажеров, три гребных тренажера, тяговый тренажер, регулируемая скамья и стойка для гантелей, весом от пяти до ста фунтов. Это было довольно пугающе. Наверное, поэтому я никогда не пользовался им раньше.
Я достал свою новую библию:
Я обратился к первой главе:
Один раз мне это удалось, а потом меня тут же вырвало в ближайший мусорный бак. Я заставил себя сделать еще одну серию упражнений. Потом меня снова вырвало. На этот раз, я не добрался до мусорного бака. Чуть не блеванул в третий раз, убирая рвоту с пола тренажерного зала. Именно тогда я решил, что мне нужно вести дневник. Я упоминал, что я бывший курильщик, любитель выпить и что у меня тридцать фунтов[3] лишнего веса? Большой живот, большая задница, худые руки, мужские сиськи.
Это будет нелегко. Я еще даже не сел на диету.
Низкоуглеводную, с высоким содержанием жиров, с умеренным содержанием белка. Называется
Там говорилось, что я должен есть только свежие фрукты и овощи. Ничего переработанного. В сложившихся обстоятельствах это будет непросто. К счастью, у меня было много замороженных овощей, которые моя бывшая подруга оставила в морозилке. Они подойдут.
Сегодняшний ужин: брокколи с сыром и две котлеты для бургера. Без булочки.
Проснулся сегодня утром в восемь с громким стоном и несколькими популярными ненормативными словами. Все тело болело. Я принял настолько горячий душ, насколько мог выдержать. Горячая вода приятно действовала на мои ноющие мышцы. После этого я натянул боксерские шорты и поставил DVD с йогой. После тридцати минут принятия разных поз и выполнения упражнений на растяжку, я действительно почувствовал себя лучше. Может быть, моя бывшая подружка все-таки не была такой уж ненормальной.
На завтрак я приготовил омлет из двух яиц с луком, грибами, болгарским перцем и зрелым чеддером, а также три куска говяжьего бекона и высокий стакан молока. Некоторое время я читал. Сделал запись в дневнике. Вышел на балкон и посмотрел на город, но он показался мне слишком унылым. Лас-Вегас был просто одной большой гнойной ямой потраченных впустую мечтаний и бесполезных жизней. Кто-то давно должен был сбросить на него бомбу и избавить нас всех от страданий. К черту этот город. Я не знаю, почему я оставался здесь так долго.
Сегодня я решил пойти в спортзал пораньше. Проделал два комплекса упражнений, на этот раз без рвоты. На обед у меня была банка сардин в оливковом масле и салат. На ужин стейк из говяжьего филе весом в шестнадцать унций, два яйца вкрутую и полпачки замороженной стручковой фасоли. Мне нужно поменьше есть. Не хочу, чтобы у меня закончилась еда. После тренировок у меня жор.
Сегодня утром столкнулся в спортзале с рыжей из зала напротив. Она выглядит потрясающе, но слишком много болтает. Я не смотрю новости, потому что не хочу слышать обо всем плохом, происходящем в мире. По телевизору никогда не показывают ничего позитивного. Меньше всего мне хотелось бы слушать подробный рассказ о последних злодеяниях перед началом тренировки. По крайней мере, я мог пялиться на ее сиськи. У нее отличные сиськи. На ней был только спортивный бюстгальтер, когда она бежала по беговой дорожке рядом со мной, и его D-образные чашечки болтались из стороны в сторону. Я так засмотрелся на них, что чуть не свалился с беговой дорожки. На этот раз выдержал три подхода. Я почувствовал, что рыжая была впечатлена, хотя на самом деле не подала виду. Думаю, она видела, как я пялился на ее сиськи. Теперь я чувствую себя полным ничтожеством. Интересно, должен ли я извиниться?
Нашел несколько свиных отбивных в глубине морозилки. Они оказались сморщенными и серыми и были покрыты инеем. Неизвестно, как долго они там пролежали. Моя бывшая была против свинины. Должно быть, я купил их до того, как мы с ней начали встречаться. Значит, им было не меньше двух лет. Возможно, больше. Но дареному коню в зубы не смотрят. Съел их вместе с остальной стручковой фасолью. Они были восхитительны. Ну, типа того.
Мое тело так болит, что хочется кричать. Сегодня снова проделал три комплекса. Хочу сказать, что мне становится легче проделывать упражнения, что я становлюсь сильнее. Думаю, что я все это вообразил. Я просто начинаю привыкать к боли. На этот раз бежал по беговой дорожке под наклоном и использовал десятифунтовые[4] гантели во время приседаний. Рыжая снова была тут. Ее глаза были налиты кровью. Очевидно, она плакала. Я спросил ее, все ли у нее в порядке, и она улыбнулась и обняла меня. Затем она двадцать минут рассказывала мне обо всем ужасном дерьме, происходящем в мире, и в ее жизни в частности. Я слушал, хотя на самом деле не хотел этого слышать.
Прошлой ночью мне было трудно заснуть, несмотря на скуку и усталость. Мне постоянно снились кошмары о том, что меня съедают заживо. Я почти чувствовал, как зубы вонзаются мне в живот и вырывают кишки. Я просыпался с криком. Проделал упражнения джампинг джек[5] и берпи, пока, наконец, не рухнул от усталости.
Прошлой ночью я спал всего три часа. Я чувствую себя, как растоптанное говно. Приготовил еще один омлет на завтрак. Съел последний кусочек бекона. Скоро закончатся яйца. Придется одалживать у соседей. Может быть, спрошу, есть ли что-нибудь у рыжей. Сегодня тренировка прошла намного легче. Прогресс!
День отдыха. Целый день смотрел порнуху и читал комиксы, как будто вернулся в среднюю школу. Мне это было необходимо. Каждый раз, когда я пытался вздремнуть, мне снилось, что меня разрывают на части. Я просто слишком чувствителен.
Подошел, чтобы одолжить несколько яиц у рыжей. Наконец-то набрался смелости и спросил ее имя. Синди. Первая Синди, которую я встретил после начальной школы. Я до сих пор думаю, что это детское имя. Она сказала, что раньше была стриптизершей. Не сомневаюсь, что это соответствует истине. Я обменял пару стейков на три упаковки яиц. Пригласил ее на ужин, но она сказала, что не в настроении. Ну и хер с ней.
Сегодня выполнял различные упражнения на беговой дорожке. Начинал со скорости шесть миль в час[6], затем каждый раз увеличивал ее на десятую часть мили, пока не разогнался до восьми миль в час[7], а потом начал все сначала. Мои легкие горели так сильно, что я хотел остановиться после первых пяти минут, но выдержал все пятнадцать. Завтрашние тренировки будут более сложными.
Проделал упражнения только один раз. На обед были натуральные, органические хот-доги из говядины и кусочки маринованной спаржи. На ужин снова гамбургеры без булочки и салат. Взвесился. Я уже похудел на десять фунтов[8]. Наверное, мое тело, в шоке, перейдя от фастфуда, пива и апатии к физическим упражнениям и нулевому потреблению углеводов и сахара. Впереди еще долгий путь.
Столкнулся с мистером Дженкинсом со второго этажа. Он выглядел не очень хорошо. Он всегда такой сердитый. Я не могу сказать, что виню его. Жизнь - отстой. Я спросил его, есть ли у него консервированные овощи. Он сказал, что ненавидит овощи. Его жена наполнила кладовую всевозможными консервами за несколько недель до своей кончины, а он ничего из этого не ел. Сказал, что отдаст мне все за 100 долларов. Не знаю, что он собирался делать с деньгами, но я заплатил ему. Моя кладовая теперь полна. Из его квартиры исходил очень неприятный запах. Я определенно слышал чьи-то стоны. Думаю, мне нужно присматривать за мистером Дженкинсом. Сегодня я снова выполнил только один комплекс упражнений. Это ужасно трудно!
Съел на завтрак три яйца. Без бекона. Консервированный тунец и консервированная стручковая фасоль на обед. Разогретые хот-доги и замороженный горошек с морковью на ужин.
Два полных комплекса! Становлюсь сильнее! Я читал, что голодание помогает организму восстанавливаться, поэтому сегодня я ничего не ел весь день. Буду чертовски голоден утром!
Много яиц на завтрак. Сваренных вкрутую. Съел полкуска сыра, примерно три четверти фунта. Сегодня утром снова видел Синди в спортзале. Она бежала целых два часа без остановки. Я думаю, это объясняет ее потрясающее тело. Наклон у нее был на 6 процентов, а скорость - на 7.5! Я не отставал от нее (вроде как) в течение первых десяти минут, а потом сказал себе:
Столкнулся с мальчиком, бегающим по коридорам. Ребенку было не больше десяти лет. Родителей не видно. Я спросил его, где его родители, но он убежал. Надеюсь, с ним все в порядке.
Сегодня съел на ужин последний стейк. Начинаю жалеть, что променял стейк на яйца. Теперь только замороженные хот-доги и гамбургеры. У меня есть одна упаковка замороженных куриных пальчиков, но они в панировке. Хотя, наверное, я мог бы ее соскрести.
Три полных комплекса! Я - настоящий мужик! Увидел мистера Дженкинса в зале сразу после тренировки. Сегодня он выглядел еще хуже. Он попытался меня укусить, и мне пришлось размозжить ему башку двадцатифутовой гантелью. Повсюду мозги и кровь. Я никогда не думал, что мозг такой бледный и мягкий. Он похож на большое гнездо раздутых личинок, плавающих в вишневом желе. Мне потребовался почти час, чтобы все это убрать, а затем затащить тело в лифт и спустить в подвал к остальным. Как хорошо, что электричество еще работает. Было бы хреново, если бы пришлось нести его вниз по лестнице. Мистер Дженкинс, возможно, и не любил консервированные овощи, но что бы он ни ел, он определенно не пропускал ни одного приема пищи. Теперь мне любопытно, кто это стонал наверху в его квартире. Может быть, миссис Дженкинс?
На обед ел консервированного тунца с листьями салата и маринованными огурцами, а на ужин - солонину и консервированную свеклу. Я ужасно ненавижу свеклу.
Синди пригласила меня к себе на обед. Морковь и брюссельская капуста на пару с консервированной говядиной. Честно говоря, это было не так плохо, как кажется, и соответствовало моей диете. Еще она приготовила рис, но я отказался. Слишком много углеводов, а рис к тому же содержит глютен, несмотря на то, что говорит Министерство сельского хозяйства США. Фермеры, выращивающие рис и кукурузу, добились от своих лоббистов, чтобы их культуры не попали в список продуктов, содержащих глютен. Поэтому, несмотря на то, что в кукурузе почти столько же глютена, сколько в пшенице, можно добавлять в продукты и кукурузу, и рис и писать
Синди сказала мне, что планирует пробежать 33.3 мили[9] до плотины Гувера. Там как раз начинаются блокпосты и баррикады. Я спросил ее, есть ли у нее оружие. Она сказала, что нет. Я спросил ее, что она собирается делать, если ее будут преследовать или окружать. Она сказала, что просто побежит быстрее. Я не сказал ей, насколько глупым я считаю этот план, потому что мой план ничуть не лучше. Кроме того, я очень, очень хочу трахнуть Синди. Я знаю, это звучит так сексистски, но у меня не было секса уже несколько месяцев. С тех пор, как ушла бывшая. Интересно, жива ли она еще?
Сегодня снова три полных комплекса. Я вижу, как растут мои бицепсы и грудные мышцы. Интересно, замечает ли это Синди?
Еще один день отдыха. Наконец-то! Снова занялся йогой. Становлюсь более гибким. По крайней мере, теперь я могу дотронуться до пальцев ног. Возможно, это еще и потому, что у меня теперь не такое большое пузо. Регулярные физические упражнения и отсутствие пива означают отсутствие пивного живота. Еще один плюс от тренировок. После того, как я всю жизнь боролся со своим весом, у меня наконец-то появилась мотивация привести себя в форму.
Опять видел того мальчишку. Он бегал по коридорам с чем-то, похожим на меч ниндзя. Кажется, на нем была кровь, но я не уверен.
Я решил заглянуть в квартиру мистера Дженкинса. У него там может быть оружие. Он был похож на члена Национальной стрелковой ассоциации. Почти уверен, что он был республиканцем. Мне также нужно было разобраться с тем, что вызывало этот запах. Все остальные в здании были слишком ленивы или напуганы, чтобы что-то с этим сделать. Большинство из них больше не выходили из своих квартир. Это означало, что я должен был делать почти все сам.
Несколько недель назад, сразу после того, как здание было заблокировано, провели собрание жильцов, чтобы попытаться наладить сотрудничество по совместному использованию продуктов питания и обслуживанию здания. В тот день я помогал своим соседям наводить порядок в здании. Именно тогда мы решили использовать подвал в качестве мусорной свалки и морга. Это было единственное, о чем мы смогли договориться. Было много криков и жалоб, но никаких решений. Даже в лучшие времена было трудно заставить людей прийти к согласию по какому-либо вопросу. Можно было подумать, что подобный кризис сможет пробудить у каждого инстинкт выживания, заставит людей охотнее работать вместе ради общего блага, но произошло обратное. Это сделало всех более подозрительными и эгоцентричными. Включая меня самого. Я никогда не был большим любителем людей. Мои соседи пытались провести еще несколько собраний, но посещаемость свелась к нулю. Больше никого это не волновало. Каждый был сам за себя.
Я вломился в квартиру мистера Дженкинса, мне пришлось выбить дверь. В его гостевой спальне находилась женщина, привязанная к кровати. Определенно не миссис Дженкинс. Эта женщина была слишком молода и сложена почти так же хорошо, как Синди. Или была, прежде, чем начала разлагаться. Одна из ее грудей впала и сдулась, как гнилой грейпфрут. Я могу только представить, что мистер Дженкинс вытворял с ней. Я проломил ей череп паровым утюгом, а потом оттащил ее в подвал. Однако я не стал утруждать себя уборкой. Это была не моя квартира.
Я действительно нашел пистолет в доме мистера Дженкинса. Я знал, что он из этих. Полуавтоматический "SIG Sauer" 40-го калибра с тремя полными обоймами. Похоже, мне придется научиться стрелять. Это может сделать мой план просто немного более реалистичным. Я также нашел пятнадцатифунтовую кувалду в подвале, когда избавлялся от тела. Она определенно может пригодиться. Я добавлю ее в свою программу тренировок.
У мистера Дженкинса в квартире было еще много продуктов. Я нашел больше консервов "Spam"[10] и солонины, чем у меня когда-либо было. Еще попался тунец и куриные консервы. Я разыскал большой чемодан и набил его под завязку. Я решил, что имею на это право, раз уж навел порядок в его доме. Что ж, по крайней мере, я избавился от тела.
Здесь также была куча замороженных обедов, но все они были полны углеводов. В каждом из них охуенное количество кукурузного крахмала и кукурузного сиропа. Последнее, что мне было нужно, - так это набрать вес. Это полностью разрушило бы мои планы. Мне нужно увеличивать силу, скорость и выносливость, а не поглощать "Hot Pockets"[11] и замороженную пиццу. Я оставил замороженные обеды, чтобы их нашел какой-нибудь другой мусорщик.
Новая тренировка.
Я нашел в подвале старую грузовую покрышку, затащил ее в служебный лифт и поднял наверх, в спортзал. Я провел пять минут, ударяя кувалдой по шине, как это делают бойцы смешанных единоборств во время тренировок. Позвольте мне сказать вам, что это чертовски тяжело! Мне кажется, я часто это говорю. Наверное, все это тяжело. Либо так, либо я просто слабак. Я думаю, мне нужно проявить мужество, чтобы мой план сработал. Мне нужно стать жестче, как морально, так и физически.
Вернувшись в свою квартиру, после душа, я посмотрел видео о смешанных единоборствах в интернете, пытаясь выучить несколько приемов. Я сделал все возможное, чтобы попрактиковаться и запомнить их. Это было непросто без партнера и без учителя, который мог бы сказать мне, действительно ли я правильно выполняю приемы. Я засыпал, просматривая видеоролики спецназа о стрельбе и рукопашном бое. Не уверен, что я действительно многому научился, если вообще чему-то научился. Но, по крайней мере, теперь я имел представление, как пользоваться пистолетом, который я нашел в квартире мистера Дженкинса.
На обед съел хот-доги с большим куском сыра. Ел консервы "Spam" и яйца на завтрак и ужин, а также полпакета замороженного горошка и моркови.
Сегодня пробежал сорок минут на беговой дорожке. Не трусцой. Бегом! Сначала я думал, что умру. Первые двадцать минут были настоящей агонией, но потом мои легкие раскрылись, и я снова смог дышать. Мне казалось, что я могу бежать вечно. Я остановился только потому, что у меня начали болеть ноги. Думаю, что мог бы попытаться добежать до плотины Гувера с Синди, если она меня подождет. Однако мне потребуется еще десять или двенадцать недель, чтобы дойти до того уровня, когда я смогу пробежать тридцать три мили. Я не уверен, что у нас есть десять или двенадцать недель, думаю, пришло время увеличить пробег. Надо себя заставить. Сбросил еще четыре фунта. Осталось меньше четырех недель до моей шестинедельной трансформации тела! Надеюсь, что смогу сбросить еще как минимум десять фунтов, одновременно набрав десять фунтов мышц. Это должно значительно облегчить бег.
Начал очередное двадцатичетырехчасовое голодание. Это помогает мне ощущать себя гораздо более... не знаю... Не хочу показаться приверженцем саентологии[12], - чистым душевно.
Синди сегодня бежала три часа! По крайней мере, так она сказала. Когда я вошел в спортзал, она уже больше часа занималась на беговой дорожке. Я заставил себя бежать в течение часа. Затем сделал три комплекса своих обычных упражнений. Я определенно становлюсь намного сильнее.
Я поговорил с Синди о том, чтобы побежать с ней до плотины Гувера. Я сказал ей, что могу помочь защитить ее. Она сказала, что я только замедлю ее. Кроме того, я никогда не смогу пробежать 33,3 мили через неделю. Она была уверена, что будет готова отправиться в путь к следующим выходным. Я сказал ей, что буду скучать по ней, и она поцеловала меня прямо в губы. Я не думаю, что меня когда-либо целовала такая красивая женщина. Я чуть не кончил.
Я бил по шине кувалдой десять минут подряд без перерыва. Моя спина меня убивает!
На завтрак был омлет с консервированными грибами и сердцами артишоков. Должен сказать, это было чертовски вкусно. На обед снова был тунец. Приготовил яичный салат на ужин.
Выяснилось, что мальчишка охотился в здании, переходя из квартиры в квартиру и убивая все, что не было людьми. Ребенку было не больше десяти лет. Я спросил его, не хочет ли он зайти ко мне домой перекусить, но он назвал меня извращенцем и убежал.
Сегодня снова час бежал на беговой дорожке, и я имею в виду, действительно бежал! Я настроил беговую дорожку на восьмиминутные мили. Все еще не так быстро, как Синди. Она может пробежать за семь минут восемнадцать или двадцать миль! Я все равно горжусь собой. Я далеко ушел от тучного, асоциального домоседа, каким был раньше. Перед сном посмотрел DVD с фильмом Джона Карпентера
Снова яйца на завтрак. Тунец и консервированный шпинат на обед. На ужин снова гамбургер без булочки и консервированная стручковая фасоль.
Синди постучала в мою дверь сегодня утром. Она спросила меня, видел ли я того ребенка, бегающего по коридорам с самурайским мечом. Я сказал ей, что я почти уверен, что это меч ниндзя, и что он ходит из квартиры в квартиру, убивая тварей.
- Тварей? Этих тварей? Не слишком ли он молод?
Я пожал плечами. Мне казалось, что его возраст уже не имеет значения. Все мы рано или поздно умрем. Так что, не все ли равно, сколько кому лет?
Я пригласил Синди остаться на завтрак. Я приготовил нам обоим омлет с консервированными грибами, консервированным шпинатом и американским сыром. Со зрелым чеддером было бы вкуснее, но я уже его весь съел.
Пока она ела, Синди говорила о том, что хочет бежать к плотине Гувера.
Я еще раз спросил ее, почему я не могу побежать с ней. Она еще раз сказала, что я только замедлю ее. Я сказал ей, что буду скучать по ней. Уголок ее губ слегка дрогнул, а затем по щеке скатилась слеза. Она быстро вытерла ее, а затем отправила в рот еще несколько яиц.
На завтрак был тунец и яйцо вкрутую. Я уже спускался в спортзал, когда снова увидел мальчика в коридоре. С ним определенно что-то не так. Он рубил какого-то большого толстого парня своим мечом. Парень был раздутым и разлагающимся, источая запах гнили. С тела свисали полоски кожи. Мальчик уже отрубил парню ноги и все еще рубил его своим мечом, пока толстяк полз по коридору. Мальчик оставался вне досягаемости щелкающих зубов толстяка и продолжал его кромсать, разбрызгивая кровь и зловонное мясо по стенам, полу и потолку.
Запах, исходящий от этого парня мог вызвать рвоту у трупного червя. Я не мог понять, как ребенок может даже смотреть на такое, не говоря уже о том, чтобы в этом участвовать. Я чувствовал, как мой собственный рассудок ускользает от меня, когда я наблюдал за этой бойней. Я держался изо всех сил, но чувствовал, как моя душа кричит от ужаса. Что, блядь, случилось с этим ребенком? Может быть, насмотрелся жестоких видеоигр?
Брызги крови покрывали мальчика с головы до пят. Его лицо было мокрой маской из крови и жидкой гнили, но глаза были плоскими и бесстрастными. У него были мертвые глаза, не обращающие внимания на окружающий его ужас. Его лицо ничего не выражало, когда он рубанул мечом по шее толстяка. Когда голова парня, наконец, отделилась, свисая с окровавленного, рваного обрубка шеи, словно какая-то ужасная кошачья игрушка, мне захотелось что-нибудь сказать мальчику, сказать ему, что он не должен этого делать. Но я не мог придумать ни одной причины, за исключением того, что именно мне, вероятно, придется все это убирать.
Потратив пару часов, соскребая остатки и моя полы, я пошел в спортзал и бежал больше часа, пока чуть не свалился с беговой дорожки. Я пропустил обед и ужин. Просто был не в настроении есть.
Сегодня утром Синди снова постучала в мою дверь. Я так устал. Я почти не спал прошлой ночью. Я все время думал о мальчике, который разрубил того парня на куски, как будто разделывал говядину. Стены и пол были покрыты кровью, кусками гнилого жира и мышечной ткани. Боже, это ебаное дерьмо выглядело ужасно!
Я все еще думал об этом, когда она вошла, одетая только в халат. Она была совершенно голой под ним! Она легла на мой диван, распахнула халат и раздвинула ноги, обнажив идеально выбритую "киску". Это был один из тех моментов, о которых пишут на форумах в мужских журналах. Пишут о херне, которая, я всегда был уверен, на самом деле ни с кем не случалась. Но вот он я, уставившийся на тело, какое я видел только на обложках журналов по фитнесу, расставившее ноги, раскинувшее руки, жестом приглашающее меня присоединиться к нему.
Я хотел лечь на нее сверху, возясь с ремнем, но она взяла меня за затылок и направила мое лицо вниз между гладкими, свежевыбритыми бедрами. Должно быть, она только что приняла душ, потому что от нее пахло лавандой и ванилью. Я лизал ее "киску", пока она не кончила. Все это время она твердила мне, как сильно ей это нужно, а потом поблагодарила меня и ушла. Не прикасаясь ко мне. Я посмотрел порнуху и трижды подрочил, а потом съел пару яиц и спустился в спортзал.
Час на беговой дорожке, три комплекса упражнений, десять минут махания кувалдой, затем йога. Фильмы на DVD смотреть не хотелось. К счастью, интернет все еще работает. Я смотрел ситкомы и боевики, пока не заснул.
Решил попрактиковаться в стрельбе. Вышел на балкон и отстрелял несколько патронов. Не попал. Моя квартира находится слишком высоко. Но я научился работать с предохранителем, принимать положение для стрельбы и не вздрагивать в ожидании отдачи. Я не хочу израсходовать все патроны, так что, думаю, это было лучшее, что я мог сделать.
Сделал три комплекса упражнений и бежал в течение часа. Потом съел консервированную курицу, консервированный шпинат и отварную замороженную спаржу.
День отдыха. Поел яиц и сыра. Немного позанимался йогой. Попытался заснуть. Каждый раз, когда я закрывал глаза, мне снилось, как мальчик рубит нахуй того толстяка. Решил послать к хуям выходной и спустился в спортзал. Пробежал шесть миль. Устал, как черт. Все еще не могу уснуть. Съел две банки тунца и банку блядской свеклы. Закончилась стручковая фасоль, и я пытаюсь распределить шпинат по порциям. Боже, как я ненавижу свеклу!
Видел Синди сегодня утром в спортзале. Впервые с тех пор, как она на днях приходила ко мне домой. Она улыбнулась и помахала рукой, затем надела наушники и запрыгнула на беговую дорожку. Почему красивые всегда такие засранки?
Сегодня я снова пробежал шесть миль. Должен сказать, что я очень впечатлен собой. Я сбросил больше двадцати фунтов[13] меньше чем за месяц и чувствую себя сильным, как гребаный бык! Думаю, это может сработать. Съел банку мясных консервов. Называются "Мясо в горшочках". Никогда о таких не слышал. Это просто соленые куски говядины. Собачий корм для людей. Съел последний замороженный горошек и морковь, прежде чем вспомнил, что горох - это же блядские бобы! И это не совсем соответствует
Сегодня утром Синди снова постучала в мою дверь. На ней был тот же халат. И снова она была совершенно голая под ним. Я начал протестовать. Чтобы постоять за себя. Но она меня удивила. Она сбросила халат и прошла мимо меня в спальню. Я серьезно пожалел, что не убрался в своей спальне. На кровати лежало грязное белье и заляпанные спермой полотенца. Синди, казалось, не возражала. Она легла на мои грязные, потные, испачканные спермой простыни, раздвинула ноги и произнесла те два слова, которые мечтает услышать каждый мужчина:
Сегодня никто из нас не пошел в спортзал. Мы остались в моей квартире, ебались, ели и разговаривали. Синди сказала, что завтра отправляется. Она была готова попытаться добраться до плотины Гувера. Я спросил ее, почему она должна бежать всю дорогу. Она могла бы просто добежать до ближайшей машины и доехать до плотины Гувера. Она отвергла эту идею, указав на то, что улицы забиты машинами, и что она все равно не знает, как завести чужую машину. Чтобы взять свою машину, ей пришлось бы открыть гараж, что означало разблокировать все здание и подвергнуть риску всех внутри, и тогда все еще оставалась проблема забитых улиц.
- А как насчет велосипеда или мотоцикла?
Та же проблема и с мотоциклом. Без ключей она не смогла бы его завести. Она сказала, что думала о велосипеде, но улицы были усеяны стеклом и мусором. Упав с велосипеда и поранившись, она стала бы еще более уязвимой. Лучше всего было бежать. Вот тогда-то я и рассказал ей о своей идее пробиться с боем. Вот почему я так много занимаюсь силовыми тренировками. Я подумал, что смогу пробиваться до самой плотины Гувера или, по крайней мере, пока не найду место, где дороги свободны и можно взять машину. Она спросила меня, серьезно ли я говорю, а потом сказала, что это самый глупый план, который она когда-либо слышала. Мы посмеялись над этим, а потом снова занялись сексом.
Я соскреб панировку с куриных пальчиков и приготовил их для нас вместе с последней банкой шпината. Мне хотелось умолять ее не уходить, но я все понял. Оставаться взаперти в этом здании, ожидая спасения, было не лучшим вариантом. Кроме того, она следила за новостями и была уверена, что правительство планирует взорвать это место в ближайшие несколько дней. Единственное, что их пока останавливало, - это Конгресс, который не мог подтереть собственную задницу, не поспорив об этом. Но скоро они отдадут приказ, и Лас-Вегас превратится в большое грибовидное облако.
- Я не думаю, что у тебя хватит времени привести себя в ту форму, о которой ты мечтаешь, - сказала Синди.
Я рассказал ей о пистолете и двух с половиной магазинах патронов. Мой план состоял в том, чтобы дробить черепа кувалдой, пока не устанут руки. Затем я переключусь на маленький топорик, который остался у меня с тех пор, когда я был юным скаутом. Потом, когда я слишком устану, чтобы продолжать сражаться, я пущу в ход пистолет. Надеюсь, к тому времени я буду в безопасном месте. В другом здании, в машине или еще где-нибудь, и я просто продолжу повторять этот процесс всю дорогу до плотины Гувера. Она кивнула мне и улыбнулась. Это была такая улыбка, которую дарят человеку, чтобы повысить его уверенность в себе перед соревнованиями, в которых, по вашему мнению, у него нет никаких шансов на победу. Такая улыбка обычно сопровождается банальностями вроде:
- Хотя я думаю, что ты уже довольно крут. Может, у тебя и получится.
Может быть. Вот что не давало мне спать всю ночь. Может быть. Пока Синди спала, прижавшись ко мне, я решил, что не отпущу ее без меня. Я собирался защитить ее. Я позабочусь о том, чтобы она выжила. Мне пришло в голову, что прежде такая девушка, как она, посмотрела бы на такого парня, как я, и подумала:
Синди ушла, ничего мне не сказав. Я проснулся от ее криков. Выбежал на балкон и увидел ее внизу, на улице, преследуемую десятками гниющих трупов. Они хлынули из зданий по обе стороны улицы, из стоящих машин и автобусов, из казино, баров, ресторанов и безвкусных сувенирных лавок для туристов. Огромная волна гниющего человечества, текущая по улицам, как сточные воды, направлялась в ее сторону. Их были сотни. У нее не было ни малейшего шанса выжить. Я схватил шорты с накладными карманами, которые выбрал несколько недель назад, чтобы надеть, когда буду пробиваться на свободу, топор, кувалду и пистолет. Рассовав запасные обоймы по карманам, я сбежал вниз по восьми лестничным пролетам, отпер входную дверь и помчался вверх по кварталу.
Я услышал шаги позади себя и, обернувшись, увидел мальчика с мечом ниндзя, бегущего всего в нескольких шагах позади. Я кивнул ему, и он кивнул в ответ, когда мы ринулись в бой. Синди была прижата к автобусу, когда мы добрались до нее. Я закричал и начал размахивать кувалдой. Черепа трещали и лопались, как недельной давности фонарь из тыквы, когда железо встречалось с костями.
Я видел, как Синди упала, видел, как ей вспороли живот, как ее органы горстями вырывали и съедали. Я слышал звуки рвущейся кожи и мышечной ткани, ломающихся костей и сухожилий, омерзительное чавканье и жевание, смешанные с ее пронзительными криками агонии. Ее розовая плоть растягивалась, как тянучка, пока ее разрывали на части. Ей уже ничем нельзя было помочь. Мы на мгновение встретились взглядами, и на ее лице отразились шок, неверие и разочарование. Я не мог понять, была ли она разочарована в себе из-за того, что не смогла убежать от них, или во мне из-за того, что я не спас ее. Затем ее зрачки расширились и застыли, когда жизнь покинула ее.
Я услышал, как мальчик вскрикнул у меня за спиной. Он был ошеломлен. Мертвецы окружили его, и его рука с мечом явно устала. Его вот-вот постигнет та же участь, что и Синди.
Я пробился к нему, и мы вместе побежали обратно в кондоминиум. Мы оба были покрыты кровью и гнилью, когда опустили защитные ворота и заперли за собой двери. Мы рухнули на пол вестибюля, тяжело дыша и пытаясь восстановить дыхание.
Я думал о Синди. Все эти тренировки. Столько работы, и это ей не помогло. Она не пробежала и мили. Но мои тренировки пригодились. Я убил больше дюжины этих тварей, и сумел спасти мальчика. Ебаная
Я закрыл глаза и зарыдал. Слезы текли ручьем. Затем я услышал звук, который заставил меня подумать, что я, возможно, просто сошел с ума. Смех.
Я открыл глаза. Мальчик сидел, весь в крови и кусках разложившейся плоти, и смеялся так, будто только что повеселился на славу. Как будто посмотрел какой-то веселый мультфильм или прокатился на самых больших в мире американских горках.
- Это было просто потрясающе! Как ты думаешь, когда мы будем готовы попробовать еще раз? - спросил он.
- Через две недели и четыре дня, - ответил я. - Плюс-минус. Пока я не завершу полную трансформацию своего тела.
Будем надеяться, что Конгресс продолжит оставаться в тупике. Может быть, достаточно долго, чтобы я привел и мальчика в форму. Это будет нелегко.
- Что бы ты сделала за девяносто девять центов? - спросил я.
Я вел себя как мудак. Так и бывает, когда ты в пятницу вечером бродишь по Шестой улице с друзьями. Они пытаются тебя приободрить, потому что твоя девушка только что бросила тебя ради другого парня, после того как ты рассказал всем, что планировал сделать ей предложение. Ты собираешь всех своих громких, назойливых, одиноких, женоненавистнических, грубых мужских друзей. Вы идете на Шестую улицу. Вы напиваетесь. Вы клеите каждую девушку, которую видите, издеваетесь над теми, кому повезло меньше, возможно, затеваете драку и заканчиваете вечер, блюя в машине лучшего друга, теряя сознание или попадая под арест. Если вам не повезет переспать с кем-то, что маловероятно. Я был уже на пути к первому варианту.
Мой желудок бурлил, переполненный десятью пивными банками и полудюжиной шотов "Джагермейстера", угрожая взбунтоваться в любой момент. Тротуар колыхался, словно огромная змеевидная тварь двигалась невидимо под поверхностью асфальта, под каблуками моих ботинок, сбивая меня с равновесия. Несколько раз мне приходилось опираться на Джонни или Эдди, чтобы не упасть лицом вниз, что вызывало у них смех. Вид человека на грани алкогольного отравления всегда казался им забавным.
Не знаю, как или почему мы начали дразнить бездомных, но начал это Майки. Мы проходили мимо группы бездомных с рюкзаками и походными ботинками, будто они просто собрались на уик-энд в поход, а не приняли ужасное решение, которое серьезно повлияет на их будущее. Одна из них, блондинка лет девятнадцати небольшим, с немытыми дредами, держала табличку с надписью
- Ага, но будешь ли ты трахаться за еду? - спросил Майки и согнулся от смеха.
- У тебя не хватит денег, чтобы залезть мне в трусы, придурок!
- Ну, а как насчет минета за пятьдесят баксов? - спросил Майки, его настроение и выражение лица внезапно стали серьезными.
Я видел, как она это обдумывала. Две молодые пары с ней оживились, глядя на нее с надеждой, уже подсчитывая, сколько травки, кислоты и добавок они смогут купить на пятьдесят баксов плюс то, что они накопили, попрошайничая весь день.
- Иди на хуй! - сказала она, и все коллективно вздохнули от разочарования.
Ее друзья были даже больше разочарованы потерей пятидесяти баксов, чем Майки из-за того, что не получил отсос от бездомной девчонки.
Мы все засмеялись.
- Ты сумасшедший, Майки! - сказал я, затем снова пошатнулся, когда тротуар извивался подо мной, споткнувшись о него и чуть не утянув Майки на асфальт вместе со мной.
- Извини, чувак!
- Ты конкретно наклюкался, чувак! Будешь в порядке?
- Я в порядке. В порядке, - сказал я, отмахиваясь от его беспокойства.
Эдди и Джонни пялились на бойфрендов бездомной девчонки, которые перешли от расстройства из-за потери пятидесяти баксов к требованию десяти долларов за оскорбление их подруги.
- Поцелуйте меня в жопу, уроды! Мы ничего вам не дадим! - крикнул Эдди.
Эдди был большим, чуть ниже шести футов и пяти дюймов. У него была атлетическая фигура, которая делала его огромным, когда он был без рубашки или в майке или облегающей футболке, но высоким и худым, если он был в чем-то с длинными рукавами. Сегодня он был с длинными рукавами и сером кардигане, выглядя на все сто процентов как аналитик данных, которым он и был, а не как закаленный гангстер, которым он пытался казаться. Но он был черным, так что даже в своей нелепой красной бабочке (от которой он, к счастью, избавил нас в эту ночь) он обычно мог запугать белых людей, чье единственное знакомство с черной Америкой ограничивалось видеоклипами хип-хопа и статистикой преступлений. Эти ребята не купились на его представление, и перепалка на повышенных тонах начала накаляться.
- Мне стоит вызвать копов и сказать, что ты предлагал мне деньги за секс! - сказала молодая блондинка.
- Да! Мы должны посадить всех вас, ублюдков, за решетку, - сказал один из ее храбрых защитников-мужчин с большой рыжей бородой и, похоже, кучерявым рыжим "афро", обрамляющим лунообразное, почти светящееся белое лицо, усыпанное веснушками.
Посреди всего этого я заметил бездомную женщину на следующем углу, державшую табличку с простой надписью
- с !
- Тогда заплати моей девушке десять долларов за оскорбление ее чести.
- Чести? Она - долбанная бездомная шлюха!
- Я не буду платить этой уродливой сучке ни хрена!
- О, но я не была уродливой, когда ты предлагал мне деньги за секс.
- Я не говорил, что трахну тебя. Я сказал
- Иди на хуй!
- Иди на хуй, сука!
Их голоса были просто фоновым шумом, как будто я был под водой, а они все где-то снаружи. Даже их образы казались волнистыми и искаженными. Единственный человек, которого я видел четко, - это бездомная женщина через дорогу.
У нее были длинные, вялые, жирные каштановые волосы, множество давно заживших шрамов от акне, пронизывающие голубовато-серые глаза, напоминающие волка или какую-то хищную птицу. Она была худой, но выглядела сильной. Ее трицепсы были идеальной подковой, а бицепсы сжаты в маленькие, твердые мышцы, размером с теннисный мяч. У нее были большие груди, которые опустились преждевременно. Вероятно, потому что она не носила лифчик под своей футболкой
Я продолжал на ее табличку. , из-за того, что , изменилось, но табличка, которую она держала, производила впечатление ценника. Один доллар. Это было то, во сколько она себя оценивала. Это была ее оценка своей стоимости. И я был так пьян, так поглощен своим мелочным несчастьем, тем, что меня бросила девушка, с которой я только и делал, что спорил, когда она не игнорировала меня полностью, что хотел еще больше обесценить ее.
- Что бы ты сделала за девяносто девять центов? - спросил я ее.
Она повернула свои холодные хищные серо-голубые глаза ко мне и удерживала меня своим твердым взглядом. Глубоким, трезвым голосом она ответила:
- Я бы убила для тебя.
Это застало меня врасплох. Это точно не был ответ, которого я ожидал. Я засмеялся, и сила моего смеха чуть не сбила меня с ног. Волна прокатилась по моему желудку, заглушив смех, когда я боролся, чтобы не вырвать. Я все еще немного хихикал, когда ответил на странное предложение старухи.
- Ладно, тогда как насчет убийства моей бывшей девушки?
- Без проблем, - сказала она, протягивая руку, испачканную коричневым черт-знает-чем.
Я сунул руку в карман и достал мелочь, отсчитав три четвертака, два десятицентовика, и ровно четыре . Девяносто девять центов, и ни пенни больше.
- Договорились, - сказала она, засовывая деньги в какой-то скрытый карман под футболкой, затем откинулась назад и закрыла глаза.
Я засмеялся.
- Да, конечно.
Женщина подняла веки и посмотрела мне в глаза.
- Я сказала, договорились. Хочешь, чтобы она умерла? Она будет мертва.
Я поднял руки в притворной сдаче, хихикая, качаясь, как будто сильный ветер толкал меня, хотя воздух был неподвижен, и стараясь изо всех сил не упасть на задницу.
- Ладно-ладно. Уверен, ты мастер-ассасин, умело замаскированный под грязную, больную старую бездомную сумасшедшую, - сказал я, смеясь и качая головой, желая, чтобы мои друзья были здесь и слушали эту чушь, а не через дорогу дразнили тех бездомных ребят и, вероятно, были на грани того, чтобы их отлупили.
- Я сказала тебе. Мы договорились. Иди домой и выспись. Утром работа будет сделана.
Она снова закрыла глаза, как будто впала в наркотический ступор. Я постоял еще немного, глядя на нее, пытаясь решить, есть ли хоть малейшая возможность, что она серьезно, и чувствуя, что я, возможно, только что сделал что-то неожиданно ужасное. Волна вины накрыла меня, как цунами, усиленная алкоголем и либеральным образованием, пропитанным политкорректностью, из-за чего такие вещи, как наем нищего бродяги для убийства бывшей девушки, были постыдными. Я уже собирался сказать женщине забыть об этом, когда абсурдность ситуации накрыла меня, и я начал смеяться. Вся ситуация была нелепой. Ни за что на свете эта выгоревшая бездомная барышня не пойдет в квартиру моей бывшей и не убьет ее за девяносто девять центов. Я был пьян, эта женщина была сумасшедшей, и на этом все закончилось. Я покачал головой и снова засмеялся, чувствуя себя идиотом.
В следующие два или три часа Джонни, Эдди, Майки и я выпили еще пива, клеили еще женщин и как-то все вернулись домой в свои квартиры живыми и без лишения прав.
На следующее утро меня разбудил звонок в дверь, за которым последовал тяжелый стук кулаком по двери, как будто они пытались сорвать ее с петель.
Я вывалился из кровати и споткнулся о стену спальни. Ударился об нее достаточно сильно, чтобы оставить вмятину в гипсокартоне. Если бы стена не была так близко к кровати, я бы точно рухнул на пол. Голова чувствовала себя так, будто на нее напали гремлины с отбойными молотками и кирками. Комната размылась и сделала маленький пируэт, от которого мой желудок затрепетал. Я сделал несколько шагов, расставив руки, чтобы балансировать на воображаемом канате, протянутом от спальни к входной двери. Звонок раздался снова, за которым последовал еще более громкий стук по двери. Я представил, как моя старая, дешевая деревянная дверь трескается и ломается, а мой череп делает то же самое. Я закрыл глаза и сглотнул, пытаясь заглушить шум и боль. Похмелье - дерьмо.
- Подождите! Иду, черт возьми! - крикнул я, шатаясь по квартире. - Кто там?
Я был уверен, что это будет один из моих идиотских друзей, пришедший продолжить вчерашнюю вечеринку. Я полностью ожидал увидеть Джонни или Эдди, или обоих, стоящих за моей дверью, держащих бонг в одной руке и упаковку пива в другой, ухмыляющихся, как обезьяны с горстью дерьма. Последнее, что я ожидал увидеть, - это полицейских.
- Полиция Остина, мистер Сивер. Откройте. Нам нужно задать вам несколько вопросов.
Холодное, влажное облако ужаса окутало меня. Я заглянул в глазок на двух копов, и мои яички сжались. Я пытался вспомнить все, что я делал прошлой ночью. Мое воображение вызвало полдюжины ужасных проступков, которые моглa бы совершить кучка пьяных, социально неловких ботанов, заслуживающих внимания полиции. Затем я вспомнил бездомную женщину и ее обещание убить Эми для меня.
Один из копов был крепким черным парнем в форме, другой - высокий, худощавый азиат в костюме прямо с полки "JC Penny's". Детективы. Детективы из убойного отдела. Я был в этом уверен. Как и в том, что в момент, когда я открою дверь и спрошу детектива, чем могу помочь, он скажет мне...
- Ваша бывшая девушка, Эми Вейнтроп, была найдена мертвой в своей квартире этим утром. Убита.
Невозможно.
Влажность в квартире увеличилась, превратившись в сауну. Мне было трудно дышать, трудно видеть. Все стало размытым, как летние жаркие волны, поднимающиеся от асфальта. Трудно думать, трудно сосредоточиться. Воздух был слишком густым и теплым, чтобы вдыхать. Я с усилием сделал это. Моя кожа была горячей и липкой. Пот капал по лицу и бокам тела.
- Что? Что ты сказал?
- Я - детектив Ву. Это офицер Таннер. Мы здесь, потому что вашу бывшую девушку убили прошлой ночью.
Бесцеремонный, беспощадный способ, которым он сообщил мне новость, ясно дал понять, что он считает меня подозреваемым.
- Где вы были между полуночью и двумя часами ночи прошлой ночью, мистер Сивер?
- Я... э... я был пьян. На Шестой улице. С друзьями. Эми бросила меня. Она... она ушла к другому парню, и мои друзья пытались меня приободрить. Помочь забыть о ней.
- И они это подтвердят?
- Что? Да. Конечно.
- Как зовут твоих друзей?
- Эдди, Майки и Джонни.
- Фамилии?
- О, да. Эээ... Эдди Доминик, Майки Ласситер и Джонни Браун.
- Нам нужно знать их адреса и номера телефонов.
- Да-да, конечно. Как... как она... то есть, как она умерла? Я имею в виду, как ее убили?
- Какой-то больной ублюдок разорвал ее на куски. Мне придется попросить вас проехать с нами в участок.
Опять никакого такта, никаких попыток смягчить новость. Он даже не пытался пощадить меня от более жутких деталей. Просто голые факты, брошенные мне в лицо с явным намерением ранить. Я осознавал, что и детектив, и другой офицер наблюдают за мной, оценивая мою реакцию на новость. Я
- Ааа! Черт возьми!
- Извините, детектив. Извините! Я просто...
Я снова блеванул. На этот раз я пронесся мимо двух офицеров, повиснув над перилами второго этажа и выплескивая все на парковку ниже. К счастью, никто не проходил мимо в тот момент, чтобы получить предварительного .
После того как я дал копам контактную информацию о моих трех собутыльниках, я позволил им обыскать мой дом. Они были тщательны, проверяя места, в которых я бы никогда не подумал что-то прятать, в морозилке, подушках дивана, вентиляционных отверстиях кондиционера, книжных полках. Они даже собрали еду, которую я только что изверг, и ложками разложили ее по маленьким пакетикам. Я не знал, что они ищут, но был почти уверен, что ничего не нашли. Они спросили, могут ли они посмотреть мою почту и файлы. Я сказал, что не дам им телефон или компьютер, но скачал копии всего на флешку и отдал им. Два копа все время нависали надо мной, убеждаясь, что я не пытаюсь скрыть или удалить что-то уличающее. Наконец, я согласился поехать в участок. Из их поведения было очевидно, что это не совсем мой выбор.
Следующие три с половиной часа я провел в участке, болтая с детективом Ву, как со старым другом, обменивающимся новостями из жизни друг друга. Я ожидал рутину "хороший коп/плохой коп", которую всегда видел в телевизионных полицейских драмах, но детектив только разговаривал со мной. Он спрашивал о моем детстве, работе, хобби. Мы говорили об искусстве и политике, бывших девушках, моих безумных друзьях и всей глупой ерунде, которую мы делали, когда тусовались. Детектив Ву рассказал мне о своей семье, о своих старых студенческих днях в братстве. Оказалось, мы принадлежали к одному братству. Мы даже смеялись вместе над его бывшей девушкой, которая всегда пыталась говорить с ним китайскими фразами, выученных онлайн, хотя он был корейцем и говорил только по-английски. Все это время они приносили мне кофе. Только в третий час детектив задал мне первый вопрос об Эми.
- Так почему вы с Эми расстались? Из-за друзей? Ей не нравилось, что ты тусуешься и напиваешься? Моя жена всегда пилит меня за то, что я пью с другими копами по выходным. Но, знаешь, мужчине нужно время от времени расслабиться и отдохнуть, верно?
- Нет, это не было похоже на то. Мы просто не соглашались ни в чем. Политика, фильмы, как я причесываюсь, одежда, которую я ношу, как я целуюсь. Честно говоря, не знаю, почему я не бросил ее первым. Кроме того, что она была чертовски красива, и секс был потрясающим. Знаю, это мелко, но это правда.
Пока мы разговаривали и пили кофе, техник из отдела криминалистики пришел и сделал слепок моих зубов. Тогда детектив Ву показал мне фотографии Эми. Он был прав, ее разорвали на куски. Ее выпотрошили и у нее была почти оторвана голова. Ее женские органы - грудь, влагалище и большая часть матки - были удалены каким-то зазубренным инструментом, оторваны по кусками.
- Ее убийца сделал большую часть этого зубами, - сказал детектив, что объясняло, почему им нужны были слепки зубов.
Я почувствовал, как желчь поднимается в желудке, и с гримасой подавил ее.
Примерно через сорок минут они отпустили меня.
- Ну, ваше алиби подтвердилось. Но, не уезжайте из города. У нас могут быть дополнительные вопросы к вам.
Два офицера отвезли меня обратно к моему жилому дому и высадили. Я все еще был в тех же потных одеждах, что носил прошлой ночью. Когда они ушли, я сидел один в своей квартире, пытаясь смириться с произошедшим. Бездомная женщина убила Эми, разорвала ее на куски, потому что я бросил доллар в ее чашку. Нет, не так. Не доллар. Я был слишком жаден для этого. Девяносто девять центов. Мне нужно было найти эту женщину.
И что? Вызвать копов? Заставить ее как-то признаться? Убить ее? Я не знал.
Я быстро переоделся, схватив футболку из корзины с бельем, джинсы с пола и носки из ящика, торопливо собрав их в нечто, похожее на приемлемую одежду, затем вышел из квартиры, трезвый, но все еще отчаянно нуждающийся в кофе и ясности. Мне просто нужно было время подумать. Было разумное объяснение всему этому, которое я просто не видел. Я был в этом уверен. Давным-давно я пришел к выводу, что жизнь похожа на сложный компьютерный код. Когда что-то идет не так, это неизбежно из-за одной маленькой ошибки. Все, что нужно, - это пройтись по всем этим строкам кода и найти ту одну маленькую ошибку - пропущенную кавычку, обратный слеш, неправильную числовую последовательность - которая вызывает сбои всей программы. Исправь ошибку, и все пойдет гладко. Это все, что мне нужно было сделать, найти ошибку и исправить ее. Это снова привело меня к бездомной женщине. Она была ключом к тому, чтобы понять, почему Эми мертва.
направился в , по , ". К счастью, онa былa на том же месте, где я еe всегда оставлял. Мой разум был слишком занят головоломкой смерти Эми, которая с каждым моментом казалась все менее загадочной. Чем больше я об этом думал, тем больше убеждался, что это именно то, чем кажется. Я нанял психопатическую бродяжку убить свою бывшую девушку, и она преуспела. Но почему это продолжало ускользать от меня. Девяносто девять центов. Это не имело смысла. A как она узнала имя и адрес Эми. Это казалось почти...
Может, эта женщина была каким-то демоном, и наняв ее, я продал свою душу. Может, за моей бессмертной душой прямо сейчас идут адские псы.
Это звучало безумно. Но прошлой ночью идея, что бездомная женщина убьет Эми за менее чем цену шоколадки, тоже казалась нелепой. И я не имел понятия, как работает вся эта сверхъестественная хрень. Эдди бы знал. Он увлекался всеми этими Алистерами Кроули и Лавкрафтами. Он читал романы ужасов и комиксы про ангелов и дьяволов, зомби и демонов, захватывающих землю, и фанатично смотрел фильмы ужасов. Любимые RPG-игры Эдди строились вокруг библейской и языческой мифологии. Он даже играл в видеоигры с библейскими темами, такими как
Только когда я сунул руку в карман за телефоном и понял, что он уже в моей руке, я осознал, что уже в машине, выезжая на съезд на шоссе, не помня, как открывал дверь машины, заводил ее или выезжал с парковки. Я набрал номер Эдди.
- Йо, чувак. Я слышал про Эми. Какой-то детектив звонил мне утром и спрашивал, был ли ты со мной прошлой ночью, когда ее убили. Мне так жаль, чувак. Знаю, ты действительно любил ее и все такое. Я имею в виду, она бросила тебя, а потом это дерьмо происходит? Это лютый пиздец. Думаешь, это сделал тот парень, с которым она теперь встречается?
Во всех моих теориях про сверхъестественных бездомных женщин/демонических ассасинов, самый правдоподобный сценарий, что Эми просто связалась с неправильным парнем и он оказался серийным убийцей или чем-то в этом роде, даже не приходил мне в голову. Может, это все просто одно большое совпадение?
- Я... я не знаю, Эдди. Я имею в виду, я никогда не встречал этого парня. Но это должен быть он, да? Я имею в виду, кто еще мог бы сделать такое?
- Если только это не какой-то случайный убийца. Знаешь, неправильное место. Неправильное время. Может, это серийный убийца, который преследовал ее неделями и, теперь, когда ты не с ней каждую минуту каждого дня, подумал, что это идеальная возможность напасть.
Я почувствовал теперь знакомый мрак вины и раскаяния, который на мгновение ушел, когда Эдди предположил, что это новый бойфренд Эми убил ее, а не сделка, которую я заключил с Дьяволом, снова опустился с неизбежностью заката.
- Так ты говоришь, если бы я был с ней прошлой ночью вместо того, чтобы напиваться с вами, Эми была бы жива?
- Может быть, но это
- Да, помню.
- Слушай, это не твоя вина, чувак. Не бери это дерьмо на себя.
Я кивнул, зная, что Эдди не увидит жест через телефон. Но это было единственное признание, на которое у меня хватило сил.
- Эдди?
- Хм?
- Что ты знаешь про демонов? Я имею в виду, вроде одержимость демонами, сделки с Сатаной, этот тип вещей?
- Черт, о чем ты говоришь, чувак? Почему ты спрашиваешь меня про это дерьмо?
И я рассказал ему. Все.
- Так ты думаешь, Эми мертва, потому что ты дал какой-то бездомной тетке девяносто девять центов? Чувак, ты просто от горя сходишь с ума. Там даже не было никакой бездомной тетки прошлой ночью. Я имею в виду, только эта шлюха c дредами и ее друзья.
- Вы были заняты дракой с этими ребятами. Вы ее не видели. Она была прямо через дорогу от того места, где вы стояли.
- Там никого не было, чувак, - сказал Эдди с вздохом.
- Я видел ее, чувак! Я говорил с ней. Ей было под тридцать, выглядела так, будто прошла через ад, как будто недавно подралась. Но было кое-что еще. У же у , . что что- в , том, что, с бы ни . Понимаешь, о чем я? в под , как . имею в в все какое- . Как будто она была лучше меня, хотя это
- Я тебе говорю, чувак. Ты прошел через дорогу и стоял там, выглядя так, будто собираешься блевануть. Я подошел и забрал тебя. Мне пришлось поддерживать тебя, чтобы ты мог пройти обратно через дорогу. Там никого с тобой не было. Ты не продавал свою душу, чтобы убить Эми, чувак. Это просто твое горе, шестнадцать или семнадцать банок пива, и шесть шотов "Джагермейстера".
Он, вероятно, был прав, но мне нужно было увидеть это самому. Я повесил трубку, как раз когда подъезжал к первому съезду в центре. Тогда я увидел ее дикие красные глаза и избитое, покрытое шрамами лицо в зеркале заднего вида.
- Так кто следующий?
Я закричал и дернул руль, почти вылетев машиной на обочину съезда. Мой первый инстинкт был нажать на тормоза, что точно привело бы к тому, что моя маленькая "Хонда" получилa бы удар сзади на шестидесяти пяти милях в час. К счастью, мне удалось удержать машину ровно. Мое сердце теперь гремело в груди, и я чувствовал теплое влажное пятно, распространяющееся между ног.
- Что, блядь, ты делаешь в моей машине?!
Она выглядела точно так же, как прошлой ночью на Шестой улице, только теперь на ее лице и шее были царапины, глубокие борозды, жилы . у нее были , как . Она выглядела как растрепанный клоун, раскрашенный кровью.
- Я здесь за следующей целью. Я разобралась с той шлюхой для тебя. Кто следующий?
Я закрыл глаза и покачал головой, но жуткое существо оставалось, ухмыляясь мне с заднего сиденья с тем же самодовольным выражением.
- Ты действительно у-убила ее? Я просто шутил! Я был пьян и зол. Не думал, что ты это сделаешь!
Она нахмурилась, затем хлопнула меня по затылку.
- Конечно, я убила эту мелкую пизду. Это то, за что ты мне заплатил, не так ли?
- Заплатил тебе? Нет! Нет! Нет, я просто шутил! Это была просто чертова шутка! Я имею в виду... это было всего девяносто девять центов! Я не имел в виду этого. Не хотел, чтобы ты... О, Боже... О, Боже!
Я потер затылок. Эта женщина была сумасшедшей, убийцей, и я был один с ней в моей машине. Я не мог представить много сценариев, где это закончится для меня хорошо. Я на мгновение подумал выпрыгнуть из машины.
- Да, ты хотел. Ты надеялся, что я это сделаю. Ты хотел, чтобы эта сучка умерла, и теперь она мертва. Так кто следующий?
- Никто! Это все! Это закончится прямо здесь!
Ее костлявые пальцы обхватили мое горло. Длинные ногти, черные от грибка, некоторые сломанные или неровно обгрызенные, впились в мою кожу, когда она сжала мою трахею. Боль была мгновенной, как будто я проглотил горящий уголь. Мои легкие боролись за кислород. Я задыхался и кашлял. Пятна плясали перед глазами и стекали слезами по щекам, пока я одной рукой пытался удерживать машину на дороге, а другой оттягивать ее искривленные когти от горла.
- Это то, что ты думаешь? Думаешь, это дерьмо кончилось? Ты и я, у нас теперь отношения.
Ее смех был громким хихиканьем, заполняющим машину, как будто шел через звуковую систему. Она отпустила меня, и я вдохнул воздух, который обжигал путь вниз. Я начал кашлять снова. Слезы хлынули теперь в жалком потоке самоуничижения. Я рыдал открыто, напуганный за свою жизнь.
- Но... у нас была сделка! Ты должна была убить Эми, и на этом все!
Бездомная женщина улыбнулась, самодовольная ухмылка разорвала ее окровавленный рот, как открытая рана.
- О, но разве ты только что не сказал, что не хотел, чтобы она умерла?
- Ладно! Я хотел, чтобы она умерла. Но это все. Ты сказала...
- Я сказала, что буду убивать для тебя, и буду, каждый день, всю оставшуюся твою жизнь. Моя цена была девяносто девять центов; цена, за которую ты торговался, и ты заплатил. Теперь я твой личный ассасин. Просто укажи мне цель, и я начну работать.
- Я не хочу, чтобы ты убивала кого-то еще! Я просто хочу, чтобы это закончилось!
Женщина снова наклонилась вперед и схватила меня за волосы, дернув голову назад и прошептав мне на ухо хриплым рыком, от которого по спине побежали мурашки:
- , будет , этот ... же блага.
Слезы и сопли оставили след на моем лице. У меня больше не было стыда.
- ,
- Тогда дай мне следующее имя!
И я дал.
Она велела мне свернуть на Вторую улицу и высадить ее. Я пытался умолять ее в последний раз не делать этого, , от у меня разбился панели. Затем она направилась в парк Зилкер. ,
- Я вернусь завтра за следующим именем.
Нет-нет-нет-нет! Нет!!! Этого не может быть. Этого просто, блядь, не может быть!
Я несколько раз ударил по приборной панели, затем просто сидел в машине, рыдая, как младенец, но ни одна из этих слез не была для Эми или для моего - тупой задницы - босса, который будет мертв к утру. Прямо тогда и там я решил, что следующее имя, которое дам ей, будет ее собственное. Я не знал, как ее зовут. Я не потрудился спросить, но я просто скажу ей убить себя, и она должна будет либо подчиниться, либо нарушить какой-то контракт, который, как она верила, был у нее со мной. Тогда это закончится. Я буду свободен, и моя жизнь вернется к норме. По крайней мере, я надеялся, что это будет так просто. Должно быть. У меня не было другого плана.
Я развернул машину, не зная, куда направляюсь. Через несколько минут я въехал на парковку под мостом недалеко от Шестой улицы. Оттуда, где я припарковался, я мог видеть место, где впервые встретил бездомную женщину прошлой ночью. Там было три копа, фургон с надписью
Два парня в синих комбинезонах с надписью
Кого убила эта сумасшедшая сука на этот ? Не могла же она уже убить моего босса?
Но я был уверен, то, , какое- отношение ”. Мне стало плохо. Ноги дрожали, когда я вышел из своей маленькой "Хонды". На передке моих штанов было пятно от того, как бездомная женщина напугала меня до поросячьего визга. Как бы сильно я ни хотел забраться обратно в машину и уехать далеко, в другой город, в другое государство, я должен был перейти эту улицу, чтобы увидеть, что произошло, и я был уверен, что это будет что-то ужасное.
Я осторожно протолкался через толпу, которая удвоилась в размере за полторы минуты, которые мне понадобились, чтобы перейти улицу. Когда я дошел до ленты, я заметил того же детектива, который приходил ко мне домой меньше часа назад. Детектив Ву. Он тоже заметил меня.
- Ну, это совпадение, не так ли? Две смерти этим утром, и это второй раз, когда я тебя вижу. Она тоже была твоей бывшей девушкой?
- Кто? Кто это?
- Надеялся, что
Был ветреный день, и простыня, покрывающая труп, отлетела в сторону, дав мне четкий обзор, прежде чем один из офицеров заправил ее обратно. Это была бездомная женщина. Кто-то оттащил ее с тротуара, за кусты, и разорвал на части. Ее табличка все еще лежала рядом, горло разорвано до кости, торс разодран до и полностью выпотрошен. Ее внутренние органы были повсюду, украшая кусты, мульчу, цветы, траву, вокруг нее в беспорядке было разбросано сочащееся кровью мясо, словно ребенок, который спешил открыть подарок, разбросал оберточную бумагу во все стороны. Большая часть крови уже впиталась в почву и мульчу. Все было покрыто коричнево-красным. Мне , что . Так что про то, чтобы сказать ей убить себя, можно забыть. Она уже убрала эту карту со стола. Кем бы она ни была сейчас, кем бы ни была только что в моей машине, я с содроганием осознал - призраком, демоном, хуже того - это было за гранью смерти.
Детектив наблюдал за моим лицом, пытаясь меня разгадать. Он увидел выражение ужаса на моем лице, когда я узнал бездомную женщину. .
- Так, какие идеи,
Я продолжал смотреть на труп, ища ошибку, ту одну ошибку, которая, будучи исправленной, поставила бы все на свои места, и не находя ничего. Я запустил бесконечный цикл убийств, который нельзя было разорвать.
- Мы можем сделать это здесь, или я могу надеть на тебя наручники, и мы сделаем это в участке, - сказал детектив.
Он просто делал свою работу. Если бы это не он доставал меня, это был бы какой-то другой коп. Это не имело значения. Это должен был быть кто-то еще. И теперь у меня было следующее имя.
Мы были похожи на шаркающих пугал, на живых мертвецов – лохмотья одежды и лоскуты плоти свисали с наших костей в болезненном, жутком разорении. Если это кошмарное существование вообще можно было назвать жизнью, то только для больных ублюдков и безумных наркоманов. Мы были мертвецами, но не живыми. Мы существовали, но не жили. Мы гнили заживо. Мы были почти трупами, неуклюже ковыляли от одного кайфа к другому на ноющих костях, свободно обтянутых мясом. Мы были созданиями ночного кошмара, проклятыми нашей зависимостью, сотворенными из нашей зависимости.
Его почерневшая, зловонная, гниющая, разлагающаяся плоть – мышцы, жир, кожа – отваливались кусками, как мясо, оставленное слишком долго в скороварке или на гриле, чернея, размягчаясь, отпадая от кости. Я однажды видел утопленника у пирса 39. Он всплыл во время обеденного часа, между круизными прогулками и туристами, которые фотографировали тучных морских львов. Он был мертв уже несколько дней, плавал в грязной воде, среди отходов и оберток от фастфуда, в заливе Фриско. Раздутый, фиолетово-черный, его кожа и мясо сползали – "сползание", так это называется – как плоть на руке Майкла сползала, оставляя дыры, обнажая жемчужную кость и розовые сухожилия. Но он продолжал втыкать иглу в себя. Он передал ее мне.
- Крокодил". Дезоморфин. Синтетический героин, сваренный из кодеина, едкого натра, бензина, соляной кислоты, йода и красного фосфора из коробки спичек "Лаки Страйк". "Крокодил" – словно тебя пожирают заживо хищные доисторические рептилии, но медленнее, медленно, постепенно. Мы выглядели как зомби. Живые, но не живущие. Мы были мертвецами. Но ненадолго.
Я видел свою плечевую кость, выглядывающую сквозь зияющую рану. Я видел свою бедренную кость в другой ране, свой таз – в третьей, свою грудную клетку – сквозь самую свежую. Я знал парня, который колол "Крокодил" в шею, пока все мышцы не сгнили. Его голова упала. Он продолжал втыкать иглу. Он почти обезглавил себя. Теперь он мертв. Сгнил. Уплыл. Голова упала прочь.
Прошло две недели, как они нашли меня. Они пообещали мне – пообещали нам – столько "Крокодила", сколько мы сможем вколоть в любую оставшуюся плоть, за один укол, сотни долларов – достаточно, чтобы купить настоящее дерьмо. То дерьмо, которое не заставляет тебя гнить, только твою душу. Сотни долларов или смерть. И смерть, в конце концов. Медленная, гниющая смерть. Словно тебя пожирают заживо хищные доисторические рептилии, но медленнее, медленно, постепенно.
Нам просто нужно было драться. Они просто хотели смотреть, как наркоманы дерутся. Смотреть на мертвецов – не мертвых, не живых – убивающих друг друга. Смотреть на марионеток из гниющей плоти, на кукол из больного мяса, наносящих друг другу удары за очередную дозу едких опиоидов, за еще одну возможность убить себя медленнее, медленно.
Я больше не мог быть шлюхой, даже для некрофилов. Я слишком далеко зашел, как ходячая падаль. Жаль, что клиенты не были более открытыми. У меня теперь было больше отверстий. Достаточно дыр, чтобы трахать. Достаточно влажной, податливой мальчишечьей дырочки для дюжины голодных членов. Но никто не хотел трахать меня теперь. Даже некрофилы. Даже если зловонная гниль, сочащаяся из моих ран, делала их скользкими, как мокрая "киска", более скользкими, чем "Астроглид". Никто не хотел трахать меня теперь. Жаль. Я представлял, как похотливые извращенцы вонзают жестокие члены в мои гангренозные отверстия, групповуху из крови, спермы, гноя и гнилого мяса. Нет любви для человека с дюжиной дырок.
Итак, вместо этого мы деремся. Я начал колоться в здоровое бедро, впрыскивая ту прожорливую рептилию в бедренную артерию. Я боялся, что она начнет гнить, как другая, появятся новые черные кровоточащие дыры, и у меня не будет ноги, чтобы стоять. Не смогу стоять, не смогу драться, умру. Это была единственная вена, которую я мог найти, кроме той, что внизу. Я еще не так далеко зашел, еще не готов потерять свой член, вялый и бесполезный, каким он был.
Они привели нас в клетку, голых. Они хотели видеть ужас, который наша зависимость сделала из нас. Они хотели видеть дыры. Кто-то позвонил в колокол, кто-то направил прожектор, кто-то нацелил камеру.
Рефери объявил правила. Никаких правил.
Кроме одного – драться изо всех сил.
Дерись или умри.
Я нанес удар. Он пришелся в зубы. У него не было щеки с той стороны, только зубы, улыбающиеся как идиот, как извращенец, как безумец, психопат-злодей. Его зубы разлетелись – три из них отскочили и покатились по рингу, два застряли в моих костяшках. Он выплюнул кусок чего-то блестящего и мокрого, кроваво-розового. Затем он нанес удар ногой, который пришелся по моим открытым ребрам, где должны были быть кожа, жир и мышцы. Мои ребра сломались, раздробились, проткнули мои легкие. Он ударил снова, прежде чем я успел среагировать, затем обрушил град ударов с этой безумной, беззубой, тыквенной ухмылкой извращенца.
Боль – колющая, рвущая, жгучая агония – заставила меня вырвать что-то блестящее и мокрое, кроваво-розовое, затем что-то еще, пурпурное и красное. Еще. Еще. Целая волна органов, крови и какой-то херни, что я ел. Я хотел уколоться. Я не хотел больше драться. Не хотел этого гниющего, ухмыляющегося, бьющего существа на мне. Хотел уплыть на эйфорической волне синтетического героина. Я хотел сбежать от боли, сбежать от ужаса, сбежать от скалящихся лиц зрителей, этого безумца-извращенца-тыквенной головы, убивающего меня.
Я притянул его ближе, обнял его сломанное тело, припал ртом к рыхлой, гниющей, гангренозной плоти его горла, почувствовал пульс его сердцебиения в сонной артерии, вонзил свои тупые зубы, тянул и рвал, пока мой рот не наполнился влажным, металлическим мясом и кровью. Мой противник воткнул большой палец в мой глаз – он хлюпнул и задвигался, вспышка сине-белого света, белая горячая агония. Мои собственные крики пронзили мои уши, как иглы для подкожных инъекций. Мне нужна была доза, нужно было уколоться, улететь от этой боли.
Я разжал хватку на его горле, вырвал кожу, мышцы, вены, брызжущие артерии, жевал и плевал что-то блестящее и мокрое, кроваво-розовое. Я нагнулся, снова вырвал. Локоть обрушился на мой череп – вспышка сине-белого света, комната накренилась, поплыла, перевернулась, стала серой, затем черной.
Рывок зазубренных зубов, сломанных осколков зубов, впивающихся в мое лицо, в мою грудь, в рану, куда я кололся, где когда-то была моя грудная мышца, где мое сердце бешено билось. Словно тебя пожирают заживо хищные доисторические рептилии, но медленнее, медленно, постепенно, в глотку "Крокодила". То, чем "Крокодил" сделал нас – создания ночного кошмара, проклятые нашей зависимостью, сотворенные из нашей зависимости, убитые моей зависимостью, "Крокодилом.
Зрители ликовали.
Маршаллу уже исполнилось шестнадцать. Это значит, что он давно перерос возраст хождения за конфетами на Хэллоуин. Он был почти под два метра ростом, хотя тощий, как пугало. Его толстовка болталась на нескладных конечностях, будто все еще висела на вешалке в шкафу. Его друг, Стив, был полной противоположностью – низенький и спортивный, с твердыми маленькими мышцами, вздувающимися на его метр шестьдесят пять. Маршалл представлял, что Майк Тайсон в таком возрасте выглядел примерно так же. Если толстовка Маршалла была ему велика, то черная термофутболка Стива была намеренно обтягивающей, чтобы подчеркнуть каждую мышцу.
Вместо того чтобы ходить за конфетами, они со Стивом решили воровать мешки с добычей – так же, как в свое время делали их родители, а до них – их родители. Только это были уже не семидесятые или восьмидесятые. Наступил век добра, нежности, сенсорных игр и утешительных призов. Маленькие дети больше не ходили одни. Их родители сопровождали их от двери к двери, паря над ними, как стервятники над падалью. Даже в гетто терпимость к обычным детским шалостям исчезла. Если ты забрасывал чей-то дом яйцами в ночь перед Хэллоуином, существовала высокая вероятность получить либо срок, либо пулю.
Когда отец Маршалла был подростком, самое большее, чего ему приходилось опасаться, – это то, что кто-нибудь пошлет старшего брата, чтобы тот навалял ему. Теперь же Маршаллу удалось стащить всего два мешка, прежде чем кто-то вызвал полицию, и ночь озарилась синими и красными мигалками, делая хэллоуинские маски и украшения еще более кричащими и пугающими. Как Марди Гра в Aду.
Последний мешок, который они со Стивом стащили, принадлежал ребенку лет девяти-десяти с идеально круглой "афро" от плеча до плеча, одетому в костюм Супермена и коричневые ботинки "Timberland". Он был высок для своего возраста, так что у него оставалось не так много лет хождения за конфетами. Маршаллу стало немного стыдно портить то, что могло быть последним Хэллоуином пацана. Но первое, чему ты учишься, взрослея в Джи-тауне, – игра жестока и никогда не бывает справедливой. Люди делятся на хищников и жертв, преступников и лохов, жертв и насильников. В Джи-тауне называть кого-то "игроком" было излишне. Все были в игре, осознавали они это или нет. От бабушки, пытающейся просто обналичить чек социального страхования и добраться до дома, чтобы ее не ограбил какой-нибудь торчок, до матери-одиночки, работающей на трех работах и пытающейся уследить за четырьмя детьми от трех разных отцов-неудачников, до подростков-убийц, продающих наркотики и устраивающих перестрелки с конкурентами, чтобы контролировать пару кварталов, принадлежащих налогоплательщикам, и вплоть до маленьких детей, пытающихся просто добраться из школы домой, не попав под перекрестный огонь и не будучи завербованными в банду. Не было возможности сидеть на скамейке запасных или быть зрителем.
Маршалл подкрался к пацану в костюме Супермена сзади и выхватил мешок из его рук. Мальчик попытался удержать его, но усилие оторвало его от земли, протащив лицом по холодному асфальту. Он поднял глаза, широко раскрытые от шока, а затем – от злости. У него на лбу уже красовалась шишка и ссадина от того места, где голова ударилась о черный асфальт. В его "афро" была грязь, и она потеряла свою идеальную сферическую форму – сплюснутая спереди и смятая назад, подальше от ушибленного лба. По его лицу текла тонкая струйка крови, и он небрежно вытер ее, прежде чем она попала в глаза, стиснув зубы от боли. Дети, пережившие начальную школу в Джи-тауне, больше не плакали. Они рано узнавали бесполезность этого и либо становились подавленными, отстраненными, либо жесткими, черствыми и злыми. Были и упрямые оптимисты, но они встречались редко. Это были те, кто видел выход из гетто – они хорошо учились, занимались спортом или обладали другим талантом, на который рассчитывали, чтобы вырваться из нищеты. Немногим из них это действительно удавалось. Этот пацан был из черствых и злых – из тех, кто вырастет с оружием и будет распространять свою боль, как вирус, по всей общине. Маршалл на мгновение почувствовал укол вины за то, что внес вклад в этот круговорот страданий, но его собственное закаленное улицей сердце вспомнило все те разы, когда у него самого отбирали конфеты, деньги, обувь, украшения или самоуважение, избивали просто потому, что кто-то другой переживал тяжелый день и единственным способом почувствовать себя лучше было избить того, кто слабее.
Пацан посмотрел на мешок с конфетами в руках Маршалла, затем снова на ухмыляющееся лицо старшего парня.
– Верни мои конфеты!
Маршалл рассмеялся и покачал головой.
– Ты хочешь сказать –
– Верни мои гребаные конфеты! – закричал он громче и вскочил на ноги, подняв обе руки в кулаки.
Он закусил нижнюю губу и занес правую руку для удара.
Стив шагнул вперед и толкнул парня.
– Этот мелкий отморозок собирался замахнуться на тебя, йо, – с восхищением заметил Стив.
Пацан закричал, как будто его смертельно ранили, пока они убегали с его добычей. Его расстраивало не то, что весь сахар, фруктоза и кукурузный крахмал, которые он набрал за час хождения от двери к двери, убегали вприпрыжку по улице, – его задела гордость. Он понял свое место в пищевой цепочке. Стив и Маршалл только что показали ему, что он – жертва, и его мировоззрение изменилось в тот же миг. Улицы стали для него более угрожающими и опасными.
– Эй, перестаньте приставать к детям! Я звоню в полицию!
Это была старая мисс Николс – стереотипная сварливая старая дева, которая вечно подглядывала в окна, следила за всеми и совала нос в чужие дела. Если ты включал музыку слишком громко, курил травку или пил пиво до двадцати одного года, именно она звонила в полицию или жаловалась твоим родителям.
– Йо, нам лучше убраться с улицы, пока нас не замели или не застрелили. Эта старая карга, похоже, вызвала копов. У пацана в мешке почти ничего и не было. Этот Хэллоуин – отстой, – сказал Стив.
– Давай зависнем в той пиццерии на авеню. Ну, знаешь, где полно автоматов. "У Бешеного Кэла".
– Круто. Но лучше по переулкам. Сейчас копы убивают братьев направо и налево, если ты не в курсе. Я не хочу, чтобы меня пристрелили из-за кучки "Твиззлерсов", "Новиниэйтерсов" и "Старбастов".
– У тебя есть "Старбасты"? Я обменяю на "Тутси Роллы", – сказал Маршалл, заглядывая в мешок, который он только что стащил у парня в костюме Супермена.
Он был полон шоколада, но Маршалл не был большим фанатом шоколада. Он был ничего, но много съесть не мог – начинал болеть живот.
– Не, на хрен. Я их ненавижу.
Визг шин, поворачивающих за угол, и взрыв мигалок, освещающих темную улицу, заставил их двинуться. Стив нырнул в ближайший переулок. Маршалл побежал за ним со всех ног. Он не был уверен, что полицейские их видели, но не хотел рисковать. Попасться означало получить нагоняй от копов, а потом еще один от мамы, когда она его вытащит. И это если копы просто не пристрелят его черную задницу прямо на улице. Стив был прав – сейчас копы убивают братьев. Как в старой песне
Им потребовалось почти полчаса, чтобы добраться до пиццерии, бегая по переулкам и перелезая через заборы. Маршалл и Стив знали район вдоль и поперек. Они знали, через чей двор бежать, чтобы быстрее попасть с одной улицы на другую. Они знали, что нужно обходить двор мистера Хайтауэра из-за двух ротвейлеров, которых он сделал злыми через жестокое обращение, и держаться подальше от переулка, соединяющего Талпехокен-стрит и Дюваль-стрит, где бандиты с Истсайда меняли наркотики на секс с пустоглазыми крэк-шлюхами. Они знали переулок, который вел от Грин-стрит к Маккаллуму – это была настоящая стрельбище, полное отчаявшихся наркоманов, шатающихся, как живые мертвецы, и дремлющих в темных углах. Раньше, когда они были младше, они тоже избегали его. Не то чтобы у наркомана была гордость не обокрасть маленького ребенка. Но теперь они были старше и крупнее, и Маршалл со Стивом не боялись иссохших призраков человечества, которые гноили свои тела и мозги в том переулке. Это была просто еще одна короткая дорога, такая же, как и все остальные.
Когда они добрались до авеню Джи-тауна, они влезли на пожарную лестницу и двинулись по крышам, перепрыгивая с одного здания на другое в течение целого квартала. Они делали это скорее по привычке, чем по необходимости. Это был один из путей, которым они пользовались с детства, когда бегали здесь для удовольствия, а не для того, чтобы скрыться от полиции. Раньше там жила одна смуглая женщина лет двадцати, которую они однажды застали за мастурбацией с открытым окном спальни. На следующую ночь они с друзьями вернулись с биноклем и смотрели с крыши соседнего здания, надеясь застать ее снова, но окно было закрыто, шторы задернуты. Маршалл продолжал приходить каждый день в течение двух недель, пока наконец не был вознагражден. Однажды ночью он застал эту женщину и ее парня за сексом с закрытыми окнами, но с открытыми шторами. Он даже снял это на телефон, чтобы показать друзьям. Видео все еще было у него. Она больше не жила там, но Маршалл все еще возбуждался, когда проходил мимо той крыши, как будто она могла неожиданно вернуться и устроить им еще одно шоу.
– Йо, Маршалл. Помнишь ту классную рыжую, которая жила в той квартире?
– Ага, помню.
– У тебя еще есть то видео?
– Ага.
– Надо бы посмотреть его позже.
Маршалл пожал плечами.
– В интернете есть вещи и получше.
– Да, но это круче, потому что это по-настоящему.
Когда они наконец добрались до аркады, им повезло – она еще работала, хотя была почти пуста. Большинство людей были на хэллоуинских вечеринках, водили детей за конфетами или сидели дома с любимыми и смотрели ужастики на
– Блин. Столько работы, чтобы не попасться за кражу каких-то гребаных хэллоуинских конфет.
– Чувак, копы сейчас не шутят. Я знаю одного пацана – толстого Сида с Истсайда.
– Ага, он же в тюрьме?
– Этого лоха замели за то же самое, что мы сделали. Он стащил пару мешков на Хэллоуин, и ему впаяли обвинение в разбойном нападении.
– За кражу конфет?
– Ага, по одному обвинению за каждый мешок.
– Блин. Это же пиздец.
– Это то самое дерьмо с нулевой терпимостью. Я же говорил – копы сейчас не шутят.
– Это реально пиздец.
– Ну, если по-честному, то те пацаны, у которых украли мешки после целого вечера сбора конфет, наверное, тоже считают это пиздецом.
– Ага, со мной такое было два Хэллоуина подряд, когда я был маленьким. Оба раза я заставлял маму купить мне новый мешок, и мы обходили все дома, где уже были, и брали еще конфеты. Я не сидел и не ныл из-за этого дерьма и не сажал никого за решетку, как эти нежные ублюдки сейчас.
Маршалл пожал плечами.
– Да, но тогда все было по-другому. Моя мама рассказывает, как они с соседями курили травку на крыльце. Теперь, если ты так сделаешь, копы тут же наедут. Говорят, это делает район безопаснее, но я вижу только, что люди ненавидят копов еще больше. Как и это чертово "стой-и-обыск".
– Чего надо, молодняк? – окликнул их Кэл из-за прилавка. "Бешеному Кэлу" было за пятьдесят, он был ветераном одной из тех войн, о которых уже никто не помнит – Гренада или Сальвадор, – и он был безумен, как черт. Он только и говорил, что о сиськах.
– Чего вы двое не идете клеить молодых "кисок"? Чувак, когда я был в вашем возрасте, я торчал в "кисках" по самые яйца. Молодость тратится на вас, молодые ублюдки.
В Кэле было что-то жуткое, помимо его одержимости сексом. Что-то в его остром носе, узких, лисьих, азиатских глазах и слишком тонких губах, из-за которых его широкий рот казался порезом на лице.
Какой чернокожий мужчина мог иметь такие тонкие губы?
Не помогало и то, что он всех называл "брат", будто застрял в семидесятых. Кэл, казалось, также был одержим мертвыми вещами.
Высушенная куриная лапа свисала с дюймовой серебряной цепочки из его левого уха. На правой руке у него было кольцо со скорпионом в янтаре, а на груди – амулет с тарантулом, залитым стеклом. Он был одет в черные джинсы, черную кожаную куртку и черный котелок, как
Ходили слухи, что Кэл – сатанист или что-то в этом роде, но никто в это серьезно не верил. В Джи-тауне было гораздо больше вещей, заслуживающих беспокойства, чем Сатана. Дьяволу наваляли бы, даже если бы он просто попытался перейти Челтэм-авеню. По крайней мере, так думало большинство. Другие были убеждены, что Джи-таун – это еще один круг Aда, и что сам Люцифер управляет всем – от уличных банд до винных магазинов, церквей и даже до той паршивой забегаловки с жареной курицей на углу Джи-тауна и Челтэм-авеню. Маршалл был почти уверен, что салон, где делали наращивание волос его сестре, управлялся демонами. Ее кожа была слишком темной для ярко-рыжих нарощенных волос, но они каким-то образом убедили ее, что это выглядит круто. В этом точно было что-то дьявольское.
Аркада, если это заведение Кэла можно было так назвать, была дешевым подобием "Chucky Cheese"[16] и насчитывала около дюжины игровых автоматов, которые менялись каждые пару месяцев. Там все еще стояли оригинальные
– Эй, молодняк. Гляньте на эту игру-стрелялку от первого лица. Она офигенная. Графика просто улетная!
Это была одна из тех новых игр, в которые играют в шлеме виртуальной реальности. Игра называлась
– Йо, ты просто ходишь и стреляешь во всех, кого видишь? Это же какое-то дерьмо вроде "Колумбайна", – сказал Стив.
– Можно убивать копов, детей, даже гребаных монахинь. Можно даже насиловать девок в этой игре! Полноценное порно! – сказал Кэл с пугающим энтузиазмом.
– Йо, я даже не представляю, как можно сделать такую игру. Должны же быть протесты.
Кэл гордо кивнул.
– И там еще ножи и топоры, и прочее дерьмо. Эта игра – просто убойная, брат.
– У тебя есть бабло? Пять долларов за двоих, – спросил Стив, протягивая пустую руку к Маршаллу.
– Блин, чувак! Почему ты всегда без денег?
– Твоя мама любит дорогие вещи. У тебя есть бабло или нет?
– Да, чувак. Есть. Где твой нищий зад!
– Тогда чего ты ждешь? Давай рубиться!
Они сели в кресла, надели шлемы виртуальной реальности и выбрали первое оружие. Маршалл выбрал дробовик, а Стив, как и следовало ожидать, взял АК. Стив вставил пятак и нажал кнопку для двух игроков. Машина предложила выбор локаций. Был центр города. Был торговый центр. Полицейский участок, больница и старшая школа, которая выглядела как школа Джи-тауна. Последним, и именно его выбрал Маршалл, было место под названием "Гетто".
– Братан, это что, они так видят наш район? Это же точь-в-точь
– Скорее
– Это вообще не похоже на Джи-таун. У нас нет столько наркоманов и крэк-шлюх, просто шляющихся повсюду. И бандиты на каждом углу не стоят. Хотя этот дом и правда похож на дом твоей бабушки.
– Почему ты вечно шутишь про чужих мам и бабушек?
– Я не шучу. Это правда похоже на дом твоей бабушки.
– Сука, пошел ты!
Стив засмеялся, схватившись за бока и катаясь в кресле, пока Маршалл тоже не начал смеяться.
– Ты не смешной.
– Тогда чего ты ржешь?
– Потому что ты тупой.
"Гетто" в видеоигре было захудалым кварталом с обветшалыми зданиями, многие из которых казались готовыми рухнуть. Улицы были темными и кипели активностью – там продавали наркотики, секс, оружие, грабили и нападали с завидной регулярностью. Маршаллу было грустно оттого, что именно так мир видит их. Они, конечно, не жили в раю, но Маршалл не думал, что знает место хуже этого. Район в игре был похож на гетто из фильма ужасов, на то, каким был бы Джи-таун, если бы его снимал Тим Бертон. Или, может, один из безумных фильмов ужасов Лючио Фульчи. В этом смысле игра идеально подходила для Хэллоуина.
– Приятно провести время, молодняк, – сказал Кэл, выскальзывая из виду с кривой зубастой ухмылкой на своем жутком тонкогубом рте.
– Ладно, давай мочить всех!
Маршалл поднял дробовик и дослал патрон в патронник. Он никогда раньше не держал настоящий дробовик, но его вес казался правильным. Именно таким он себе представлял заряженный дробовик. Заиграла хип-хоп музыка. Первый человек, которого он увидел, был старым бродягой в грязных розовых и белых варежках, какие носят маленькие девочки. Старый бомж прижимал к своей рваной, замызганной армейской куртке смятый коричневый бумажный пакет, повторявший форму спрятанной внутри бутылки с алкоголем. Его серые спортивные штаны висели низко, открывая джинсы, которые были на два размера больше и держались на толстом кожаном ремне.
– Эй, это же не похоже на...
Прежде чем Маршалл успел закончить мысль, Стив разрядил АК в старого пьяницу. Мужчина закричал, когда пули прошили его тело. Он выглядел как папье-маше на конце шланга. Пакет в его руках взорвался, как и череп бродяги, развалившийся, как трехмерная головоломка.
Как и говорил Кэл, на экране появились полицейские, и их тут же скосил огонь из АК Стива. Маршалл прицелился в пару бандитов в мешковатых джинсах, снес ноги одному и пробил дыру в спине другого. Тот, кого он ранил в спину, тащился по тротуару, волоча за собой бесполезные ноги. Его лицо исказилось от боли, пот ручьями катился со лба, а в глазах застыл неподдельный ужас, прежде чем Стив добил его шквалом пуль калибра 9 мм.
– Это просто кайф! – заорал Стив.
На экране появилась еще одна группа полицейских. Стив бросил АК и схватил топор. Маршалл схватил "Глок" и всадил полдюжины пуль в грудь рыжеволосого офицера, умоляющего о пощаде, прежде чем Стив раскроил ему череп топором.
Маршалл увидел парня, похожего на толстого Сида – местного бандита, который любил грабить и задирать младших. Сид однажды украл его велосипед, когда Маршаллу было всего восемь лет. Он только получил его на Рождество, когда толстый Сид сбил его и уехал. Маршалл поднял складной нож, подбежал к этому парню, вонзил ему в живот и вспорол его доверху, открыв его колышущийся тучный живот от талии до грудины. Куча органов и кишок вывалилась к ногам двойника толстого Сида. Маршалл так и не вернул тот велосипед, но убийство этого виртуального Сида казалось ему закрытием гештальта.
Рядом Стив снова сменил оружие. Он выстрелил из дробовика в беременную женщину, пробив дыру в ее раздутом животе. Плод вывалился на асфальт, когда женщина упала на колени и опрокинулась назад, ударившись черепом о бетонные ступеньки крыльца с мокрым, липким "шлепком". Женщина толкала коляску, и Маршалл прицелился в нее, расстреляв оставшиеся патроны из пятнадцатизарядного магазина.
Другой полицейский подбежал к умирающей беременной женщине, и Стив разрядил в него дробовик. Грудь копа взорвалась красным, и он тяжело рухнул с душераздирающим криком. Маршалл бросил "Глок" и поднял мачете, потерянный в соблазнительном насилии игры, поглощенный кровавой жаждой, чувством власти и чистым адреналиновым кайфом от развлечения убийством. Он подошел к ближайшему дому, где беременная женщина все еще лежала на бетоне, ее внутренности вываливались из двух дыр в животе, размером с кулак. Плод, который секунды назад был внутри нее, лежал кусками рядом. В нескольких футах ребенок, которого она везла в коляске – теперь перевернутой и усеянной пулевыми отверстиями – лежал мертвым на тротуаре. Там, где должно было быть лицо, череп был вдавлен выстрелами, как сдутый футбольный мяч. Через шлем виртуальной реальности Маршалл посмотрел на женщину. Она хрипела, делая вдох. Из горла доносился клокочущий хрип, кровь лилась из живота, как дождевая вода с крыши. Выражение ужаса исказило ее лицо, слезы текли из глаз, когда она протянула руку к изуродованному трупу своего мертвого ребенка. По спине Маршалла пробежал холодок.
– Это выглядит так реалистично.
– Это офигенно! – ответил Стив с мрачным восторгом.
Маршалл открыл входную дверь и вошел в дом. Внутри были женщины – девушки-подростки, женщины лет двадцати-тридцати и даже одна или две за сорок, все в разной степени раздетости. Было там и несколько парней, скатывающихся с женщин, с которыми они открыто совокуплялись на покореженных деревянных полах и треснувшей плитке, и тянущихся к штанам или оружию, или и к тому, и к другому. Это был публичный дом.
– Джекпот! – крикнул Стив рядом, и Маршалл почувствовал, как у него свело желудок.
Сейчас все станет по-настоящему плохо. Он взмахнул мачете, отрубив запястье ближайшему парню, когда тот тянулся к "Узи", затем вонзил мачете в горло, глубоко засадив лезвие. Парень упал с мачете, все еще торчащим в шее, и кровь хлестала, как из открытого гидранта в жаркий летний день. Маршалл поднял "Узи". У Стива был топор, и он рубил двух других парней и пару крэк-шлюх в углу комнаты. С каждым взмахом топора кровь брызгала на стены, мясо и конечности падали в гротескную кучу у ног Стива, пока он прорубался сквозь лес бьющихся рук и ног. Крики, молитвы и проклятия громко разносились вокруг. Комната быстро пропиталась кровью, которая стекала по стенам, покрывала пол слоем в пару сантиметров и капала с потолка. Только тогда Маршалл понял, что игровой персонаж Стива выглядит точно так же, как сам Стив.
Их не просили выбирать или создавать персонажей. Игра началась сразу после выбора оружия, и они оказались внутри игры в своем собственном обличии. Машина, должно быть, сфотографировала их и создала персонажей по их изображениям. Это имело смысл, но все равно было жутковато. Bидеоигры так обычно не работают. Часть удовольствия от игры – возможность быть кем-то другим, супергероем или злодеем, уличным бойцом, гангстером, шпионом или крутым детективом. Игра, которая просто позволяет тебе быть собой в виртуальной реальности, была неслыханной. Это делало насилие более личным, более реальным и менее... виртуальным.
Маршалл заблокировал входную дверь "Узи", скашивая всех, кто пытался сбежать. Открылась задняя дверь, и послышались мягкие шаги, убегающие по задним ступенькам. Когда он пробегал через кухню к задней двери, он краем глаза заметил, что персонаж Стива схватил женщину за волосы и повалил на пол, срывая с нее одежду. Тут он вспомнил, что говорил Бешеный Кэл об игре:
Маршалл остановился и оглянулся, завороженный, наблюдая, как персонаж Стива толкает женщину на колени и заставляет ее сделать минет, приставив пистолет к ее виску.
– Соси этот член, сука! Заглатывай его до конца!
Женщина в игре подчинилась, слюнявя эрекцию, пока Стив агрессивно трахал ее горло. Маршаллу казалось, что он должен быть более возмущен, более омерзительно настроен, но вместо этого он почувствовал возбуждение. С того момента, как он ворвался в этот дом, он надеялся увидеть обнаженных женщин, может, пару сисек, но это было так, так лучше, и в то же время так хуже.
Он услышал, как Стив кончил, запинаясь и всхлипывая, его тело напряглось и дернулось судорожно, когда он вытащил член изо рта шлюхи и обрызгал ее лицо спермой. Стив улыбнулся – улыбкой, настолько нечеловечески безумной, что она принадлежала бы серийному убийце из фильма категории "Б", а не его лучшему другу, – затем наставил пистолет на центр лба шлюхи и нажал на спуск, выбив ее мозги на корявый, растрескавшийся паркет.
– Ох, блин! Боже мой, Стив!
– Ты видел это? Это было просто офигенно! Я почти чувствовал, как ее губы на моем члене по-настоящему, как будто она действительно сосет. Кажется, я только что кончил на себя, йо!
Маршалл трясся, в ужасе от того, что только что видел, и еще больше в ужасе от эрекции, натягивающей его джинсы. Даже у его игрового персонажа был стояк. Маршаллу тоже захотелось минета, и это заставляло его чувствовать себя мерзко, отвратительно, как тех торговцев крэком в его районе, которые предлагали крэк-шлюхам приводить своих маленьких дочерей за секс в обмен на "камни". Ему нужно было напомнить себе, что, как бы реалистично это ни выглядело, это всего лишь видеоигра, поэтому неважно, какие ужасные аморальные поступки они совершают и над кем. Неважно, если они насилуют, убивают, пытают и калечат дюжину женщин. В этом и был смысл игры. Но чем дольше Маршалл играл, тем больше чувствовал, что игра меняет его, разрушает моральные и этические барьеры, которые цивилизация возвела между человечеством и его животным, плотским, кровожадным генетическим прошлым, превращая его в того, кем он не хотел быть, в того, кого он больше не мог узнать. Если жестокие видеоигры вроде
Бросив убегающих, которые выскочили через заднюю дверь, он решил проверить второй этаж. Он слышал женские голоса, доносившиеся сверху, крики о помощи. Раздался звон разбитого стекла, затем тяжелые шаги, бегущие вниз по лестнице. Маршалл поднял "Узи", и когда здоровенный мускулистый парень с синей банданой на лице и штурмовой винтовкой М-16 в руках выскочил из-за угла, всадил в него тридцать или сорок пуль, окатив его ливнем свинца. Здоровяк танцевал под струей, как воздушный змей в ливень. Ярко-красные дыры расцвели, как поле роз, по всей его груди и торсу. Маршалл отступил в сторону, когда тело парня скатилось по лестнице. Он подобрал М-16, обменяв "Узи" на нее.
Снова завыли сирены полицейских машин, добавляя какофонию шума. Маршалл добрался до лестничной площадки второго этажа и посмотрел налево – там было две спальни по одной стороне и ванная напротив них. На другом конце коридора, справа, была еще одна спальня с плотно закрытой дверью. Маршалл пошел направо. Он выбил дверь ногой, затем шагнул внутрь, поднимая М-16. В углу сидели две женщины. Одна – с темной кожей, настолько сухой, что она стала пепельно-серой и походила на чешую рептилии, с выцветшим наращиванием волос, потрескавшимися пепельными губами и обвисшей грудью, сидела с широко раздвинутыми ногами, ее небритая плоть была выставлена напоказ, глаза стеклянные, игла все еще торчала из руки. Слева, прижимаясь к ней, сидела девушка примерно возраста Маршалла. У нее был синяк под глазом и ссадина на щеке. Ее одежда была порвана, и она изо всех сил пыталась прикрыть разорванный перед сарафана на своей большой груди. У нее были ямочки на щеках, видные даже сквозь слезы, и большие блестящие карие глаза. Ее кожа была гладкой, смуглой и без изъянов, если не считать синяков от того, что какой-то садист делал с ней в тот день. Это были мать и ее дочь-подросток. Их история была ясна из их окружения и состояния. Мать привела дочь туда, чтобы обменять на наркотики или познакомить с семейным бизнесом.
– Мама! Мама, помоги! Помоги мне! Не дай ему убить меня!
Девушка дергала свою кататоническую мать, пока он приближался с поднятой винтовкой. Слезы, катившиеся по ее лицу, были настоящими. Страх в ее глазах был настоящим. Именно тогда Маршалл понял, что чувствует запах серы, крови, пота, запах дерьма, спермы и кислой "киски", который наполнял дом, как затхлый туман. Это была не просто игра. Часть его знала это все время. Ни одна игра не могла иметь настолько реалистичную графику. Все это было
– Не бойся, я не причиню тебе вреда, – сказал Маршалл, продолжая приближаться к ней, расстегивая штаны.
– Да, выеби эту шлюху! Я прикрою! – заорал Стив откуда-то сзади, пока Маршалл прижимал девушку к полу, разрывал ее платье и жестоко проникал в нее, делая агрессивные толчки, чувствуя тесную влажность вокруг своего напряженного члена, ее крики в ушах, ее слезы на щеке, запах ее косметических средств, ее пота, ее половых органов.
Он плакал, когда насиловал ее, зная, какую черту пересек. Каким-то образом это было даже хуже, чем убийство беременной женщины и ее ребенка. Его всегда учили, что насильник – это самое низкое существо, кроме педофила. Теперь он стал этим низким отвратительным существом. Когда он кончил, изливая свое семя в разорванное и кровоточащее влагалище этой красивой молодой девушки, которая не сделала ничего, чтобы заслужить жестокое обращение, кроме как родиться у матери, любившей иглу больше собственной плоти и крови, Маршалл сорвал шлем виртуальной реальности, но он все еще был там, все еще в той комнате, все еще на девушке, которая кричала и умоляла его остановиться. У него все еще был складной нож в кармане – тот, которым он вспорол толстого Сида. Маршалл вытащил его и медленно провел по горлу кричащей девушки, одновременно изливая последнюю каплю спермы глубоко внутри нее.
– Йо, Маршалл. Игра кончилась. Все, братишка.
Маршалл посмотрел на Стива, который ухмылялся, как обезьяна с кучей дерьма. Он тоже снял шлем и щелкал пальцами у лица Маршалла. На экране видеоигры большими буквами было написано:
– Прости, мужик. Я, наверное, отключился на минуту. Мне казалось, что я все еще внутри игры.
– Эта игра была просто офигенной, да?
Он посмотрел на своего лучшего друга и начал заикаться, пытаясь ответить, когда в аркаду ворвался отряд спецназа.
– На пол! На пол! Руки за голову! Бросьте оружие!
Маршалл посмотрел на нож в своей руке. Он был покрыт кровью, как и мачете у его ног, и топор, стоящий рядом со Стивом.
– Мы ничего не делали! – закричал Стив, выползая из кресла и опускаясь на колени на пол, сцепив пальцы за головой. – Это было всего пару мешков конфет. Успокойтесь, йо!
Но Маршалл знал, что это не имеет никакого отношения к конфетам.
– Стрелки у нас, – сказал один из полицейских.
Другой офицер схватил Стива за шею, ударил его в живот, затем швырнул на пол и поставил колено на спину.
– Вы убили больше дюжины человек! Вы убили полицейских! Я должен сейчас же размозжить твою гребаную голову! – сказал офицер, приставив свой "Глок" к виску Стива и стиснув зубы, сдерживая желание убить его прямо на глазах у всех.
Маршалла бросили на пол, фактически сбив с ног двумя коренастыми офицерами. Его руки заломили за спину так сильно, что он услышал хруст плеча, пока его заковывали в наручники.
– Это была просто игра. Мы просто играли. Это было не по-настоящему! – сказал Маршалл, оглядываясь в поисках Бешеного Кэла. – Скажи им, Кэл! Скажи им, что мы никого не убивали! Скажи им, что мы просто играли в видеоигру!
Кэл стоял, прислонившись к разменному автомату, держа в руках мешки конфет, которые стащили парни, и, зачерпывая пригоршнями шоколад, запихивал его в рот вместе с обертками. Рядом с ним стоял пацан с огромной афро, сплюснутой спереди, в костюме Супермена, с пакетом льда у лба, и убийственно смотрел на Маршалла. И тут он вспомнил, что одной из локаций в игре был полицейский участок. Пацан улыбнулся ему, будто читая его мысли.
– Это была просто игра, – повторил Маршалл, обращаясь и к пацану в костюме Супермена, и к копам, сидящим у него на спине и выкручивающим его руки в наручниках.
– Мы засняли тебя и твоего друга, как вы стреляли в этих копов! Как убили ту беременную женщину! Как убивали детей! Вы, больные ублюдки, за это сгорите в Aду! Вам прямая дорога на электрический стул!
– Это была просто видеоигра! – снова закричал Маршалл, глядя на странную, тонкогубую, перепачканную шоколадом улыбку Бешеного Кэла.
Теперь он был убежден, что те, кто считал Джи-таун частью Aда, были правы
Семь лет назад погиб мой лучший друг Грег. Его застрелили на улице. Семь лет назад я в последний раз выстрелил из пистолета. Семь лет назад я поклялся никогда больше не жить такой жизнью, я поклялся измениться. И я изменился. Я уже не тот озлобленный молодой человек, каким был раньше.
Парень в сером худи снова шел за мной. Его брюки были низко приспущены, так что можно было видеть красно-белые боксеры
Адреналин хлынул в кровь, словно после порции кокаина. Сердцебиение участилось. Я мог слышать его. Я чувствовал, как оно бьется о мою грудь, пытаясь освободиться из темницы грудной клетки. Дыхание стало быстрым и тяжелым. Края моего поля зрения начали сужаться, превращаясь в окно размером с кулак. Я не чувствовал этого уже много лет. Это была реакция "бой или бегство" - организм готовился к опасности. В молодости я испытывал это чувство четыре-пять раз в день. До того, как я изменился.
Семь лет назад я был уличным бандитом, гангстером. Я продавал наркотики, носил оружие и даже несколько раз применял его. Я шел к гибели. Потом я решил, что хочу поступить в колледж. Теперь мне осталось два месяца до окончания Пенсильванского университета по специальности "неврология" - если только меня не пристрелят первым.
Парень за моей спиной оглянулся через плечо. Он повертел головой, переходя с одной стороны улицы на другую, проверяя, нет ли свидетелей. Убедился, что никто не сможет опознать его, когда все, что он задумал в отношении меня, закончится, и наметил маршрут отхода. Я знал эту процедуру. Я сам много раз проделывал это. Я даже знал, о чем он думает, в какие психологические игры играет, чтобы оттеснить совесть на второй план, снизить уровень запретов и заглушить страх. Я говорил себе, что он "плохой ублюдок", что это будет легкая добыча. Я твердо решил не быть таким. Мне нужно было оружие.
Этот район города не был похож на тот, в котором я вырос. Здесь не было битых бутылок, обломков и мусора от развалившихся, сгоревших или разграбленных зданий. Не было случайных автомобильных запчастей, валявшихся у кого-то на дворе или просто на тротуаре. Это был Сосайети Хилл. Я работал здесь в магазине одежды в течение недели, чтобы оплачивать свои учебники и расходные принадлежности. Здесь были кирпичные дома с ухоженными газонами, роскошные многоквартирные дома со швейцарами, пятизвездочные рестораны и экстравагантные бутики. По улицам проезжали "Мерседесы", "БМВ", иногда "Кадиллаки" или дорогие внедорожники, всегда не превышавшие скорость даже на милю или две. Здесь было чисто и безопасно. По крайней мере, так было обычно. Это оставляло мало возможностей для импровизированного оружия самообороны. Мне не нравились мои шансы противостоять вооруженному нападающему, не имея ничего, кроме кулаков. Я уже много лет ни с кем не дрался. С тех пор как привел свою жизнь в порядок и поступил в колледж. Я уже и не помнил, когда мне в последний раз приходилось нарываться на какого-то придурка, не имея ничего, кроме кулаков. Я больше не был таким.
Изменить всю траекторию моей жизни было не так просто, чтобы однажды проснуться и решить, что я хочу жить лучше, но, тем не менее, это было именно так. Воскресным утром, семь лет назад, почти день в день, мне впервые пришла в голову идея сделать что-то другое в своей жизни. Накануне утром я присутствовал на похоронах своего лучшего друга Грега. Я видел, как его мать рыдала и кричала над его гробом, повторяя "За что?" в безмолвном воздухе над церковью и взывая к своему ребенку, обезумев от горя. Я представил, как моя собственная мать точно так же скорбит над моим гробом. Моя смерть погубила бы ее. Но я знал, что именно так, скорее всего, закончится и моя жизнь. Немногие молодые чернокожие мужчины выходили из гетто живыми. Я смирился с этим, как и с тем, что продажные полицейские останавливают меня на улице и обыскивают без достаточных оснований, что сборщики счетов звонят в любое время суток, белые Иисусы и черные республиканцы.
Грег сидел рядом со мной на автобусной остановке, когда его застрелили. Проезжая мимо. Парень в черном "Cutlass Supreme", высунувшийся из окна со стороны пассажира, с красным шарфом, обмотанным вокруг лица, в черных солнцезащитных очках и с AR-15 на полном автомате. Насколько я знаю, эти пули предназначались мне. Я нырнул за машину и упал лицом на бетон, разбив губу, сломав передний зуб и расшибив лоб. Грег приземлился прямо перед скамейкой, на которой мы сидели. Половина его черепа отсутствовала. Кровь лилась из его ушей и носа, как фонтан красного вина, стекая в водосток. Его больше не было. Парень, которого я знал с детского сада, с которым еще несколько минут назад смеялся, превратился в кровоточащий мешок мяса. Именно тогда я понял, что должен изменить свою жизнь. Но прошел еще почти месяц, прежде чем я начал действовать. Мой школьный учитель естествознания, мистер Самптер, был тем, кто окончательно убедил меня в необходимости что-то делать со своим будущим.
Я сидел на уроке естествознания, думал о Греге, с нетерпением ждал звонка на обед, чтобы успеть продать десять пузырьков с крэком которые лежали у меня в кармане пальто, пока школьная полиция не решила выделить меня для "случайного" обыска. Мне снился разговор, который мы с Грегом вели прямо перед тем, как ему пробили череп. Это был последний раз, когда мы с Грегом смеялись вместе.
- На днях я прочитал одну статью, от которой меня передернуло. Это было серьезное дерьмо, йоу.
- Погоди. Погоди. Ты хочешь сказать, что твоя задница умеет читать? - пошутил Грег.
- Я серьезно, чувак. Слушай!
- Ладно, ладно. Что случилось?
- В общем, это была статья о том, что каждые семь лет каждая клетка твоего тела воспроизводится, за исключением нескольких нейронов в центре мозга, в коре головного мозга. Ты становишься как бы совершенно новым человеком. У тебя остаются все воспоминания о том человеке, которым ты был раньше. Тот же характер. Тот же взгляд на вещи. Ты выглядишь так же, ведешь себя так же, у тебя те же шрамы, те же страхи, те же надежды. Может быть, ты стал немного выше, толще или худее, чем тем, кем ты был семь лет назад. Может быть, у тебя волосы длиннее или седее. Понимаешь, о чем я? Ты все еще чувствуешь себя собой, но это уже не ты. Ты как будто совсем другой. Понимаешь, о чем я? У тебя нет почти ни одной общей клетки с тем чуваком, которым ты был семь лет назад. Так что же происходит с тем ублюдком, которым ты был раньше? Куда он девается?
Грег улыбнулся. На его толстых щеках появились ямочки. Я понял, что он сейчас скажет что-то нелепое.
- Не знаю, придурок. Может, он ходит к твоей мамочке!
Мы оба упали, держась за бока, и хохотали во весь голос.
Вспоминая этот момент, я не мог удержаться от легкого хихиканья. Мистер Самптер прочистил горло, и я, подняв глаза, увидел, что он стоит над моим столом. Рост мистера Самптера составлял шесть футов восемь дюймов. В восьмидесятые годы он был звездой баскетбола в Университете Темпл. Сейчас ему было за пятьдесят, на голове у него красовались дреды, морщинки у глаз, но он все еще мог бросить мяч в корзину и обогнать большинство ребят из школьной команды по легкой атлетике.
- Как дела, мистер Си?
Он положил передо мной на парту мою контрольную по естествознанию. Я взглянул на оценку: 100. Мистер Самптер посмотрел на меня и покачал головой, как будто это была худшая из возможных оценок, а не лучшая. Он прошел мимо меня, раздавая еще несколько тестов. Затем он остановился и снова посмотрел на меня.
- Знаете, что меня беспокоит, мистер Браун?
Мистер Самптер всегда называл нас по фамилиям, добавляя "мистер", "миссис", "сэр" и "мэм", как будто обращался к сверстникам, а не к кучке крутых, твердолобых студентов.
- Что, мистер Си?
- Ты - один из самых умных ребят в этом классе. Ты сдаешь тесты, даже не стараясь. Я знаю, что ты не учишься. Но у тебя самые плохие оценки в классе, потому что ты не делаешь домашние задания. Ты не сдаешь свои работы, когда они должны быть сданы. Ты почти не приходишь на занятия. Тебе просто все равно.
- По крайней мере, мои оценки не такие плохие, как у Тирелла. Он даже не может правильно написать свое имя.
Все остальные ребята в классе начали смеяться. Большой толстошеий парень с бицепсами размером с его голову вскочил, опрокинув парту.
- Что ты сказал обо мне, ниггер?
Я встретил его взгляд. Не вставая с места, я потянулся к куртке, где обычно лежал мой девятимиллиметровый "Глок". Но его там не было. Он был в моей машине. В школе теперь были металлоискатели. Но это не имело значения. Тайрелл получил сообщение.
- Я сказал, что ты чертовски туп. Но если ты думаешь, что все эти мускулы могут остановить пулю, то иди и сделай что-нибудь. В противном случае, тебе лучше сесть на свою большую задницу, пока тебя не уложили.
Мистер Самптер испустил долгий вздох, затем снова покачал головой.
- Знаете, мистер Браун, вы - младшеклассник. В следующем году вы закончите школу и что будете делать? Вы хоть знаете, что будете делать после школы? Тусоваться на улице со своими друзьями-хулиганами, ничего не делая? Продавать наркотики? Драться? Через два года вы можете поступить в колледж на полную академическую стипендию. Вы знаете это? Вы достаточно умны. Если бы вы тратили на выполнение домашних заданий в два раза меньше времени, чем на попытки быть крутым и запугивать всех, вы бы стали школьным валедикторианом. Вместо этого вы, скорее всего, умрете или окажетесь в тюрьме.
Я всю жизнь слышал те или иные варианты этого дерьма. Это была судьба всех молодых чернокожих мужчин, как утверждали СМИ и наши так называемые наставники. Я всегда принимал это как судьбу. А приняв ее, я превратился в самоисполняющееся пророчество.
Но теперь, после того как я увидел смерть Грега, до меня как будто дошло, и я не хотел умирать. В тот вечер я сделал домашнее задание. Я спустил в унитаз все оставшиеся у меня ампулы с крэком и больше не возобновлял употребление. С этого момента я посвятил себя учебе. Через четыре месяца я попал в список отличников. На следующий год, будучи старшеклассником, я был отличником все четыре четверти. Я не стал валедикторианом, но получил академическую стипендию в Пенсильванском университете и переехал в Филадельфию. Из балтиморского гетто в университетский городок Лиги плюща. Культурный шок ощущался как удар током, но я приспособился. После окончания Пенсильванского университета я планировал сразу же поступить в медицинскую школу. Затем, две ночи назад, я увидел того парня в сером худи, который стоял на углу улицы и наблюдал за мной. Я знал, что это тот самый парень. Он был одет точно так же, как и сейчас. Та же походка. Те же подозрительные манеры.
Я перешел улицу, бросив взгляд через плечо, и увидел, что парень в капюшоне тоже переходит улицу, менее чем в полуквартале позади меня. Я пожалел, что у меня нет с собой пистолета, но я отказался от такого образа жизни. Девятимиллиметровый пистолет, который я обычно носил с собой, лежал в коробке из-под обуви
Впереди был переулок. На улицах я давно усвоил одну вещь: единственный шанс для безоружного человека против того, кто пристегнут ремнями, - это ближний бой. Достаточно близко, чтобы выхватить у парня пистолет или ударить его чем-нибудь и надеяться, что он потеряет сознание. Расстояние благоприятствовало тому, кто умел плеваться пулями. Чтобы выжить, мне нужно было подтянуть его поближе.
Я нырнул в переулок между двумя многоквартирными домами и прижался к стене, стараясь слиться с тенью. В последний раз оглядевшись по сторонам в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать в качестве оружия, я заметил мусорный контейнер. На нем висела цепь, но она была не застегнута. Замок просто болтался. В три длинных шага я пересек переулок, освободил цепь и замок, чувствуя, что теперь у меня есть реальный шанс выжить. Я вернулся на свое место у стены, стараясь снова стать невидимым, надеясь, что парень в толстовке просто пройдет мимо переулка и продолжит идти, но инстинктивно понимая, что он этого не сделает.
Последний раз я прятался в переулке, поджидая кого-то в засаде, когда мы с Грегом планировали ограбить парня - мула, который перевозил наркотики и деньги в тайник в моем старом районе в Балтиморе. Это была идея Грега, вроде как. Грег рассказал мне о парнишке. Это я предложил подкараулить его, просто подбежать к нему и приставить пистолет к лицу парня, когда он возвращался в тайник после обхода. Когда у него будут либо наркотики, либо деньги. Нам было все равно, что именно. Мы выхватили у него рюкзак и исчезли, прежде чем он успевал понять, кто или что его настигло.
Мы оба были в лыжных масках, несмотря на жаркую, восьмидесятипятиградусную майскую погоду. Я помню лицо парня, когда я приставил ствол "Глока" к его переносице. Он был едва ли подростком. Тринадцать? Четырнадцать? А может, просто двенадцатилетний подросток, крупный для своего возраста. На его лице было полно прыщей, а на щеках - детский жирок. Его глаза превратились из широких от шока в яростные от гнева. Страха не было. Это было не то, чего мы ожидали.
Все произошло так быстро. Разве не так всегда говорят? И жертвы, и преступники?
Парень поднял рубашку, потянулся к поясу. Я увидел рукоятку его пистолета - девятимиллиметрового "Глока". Точно такой же, как у меня. Какого черта у ребенка такого возраста был "Глок", а не какой-нибудь дерьмовый подержанный револьвер? У этого парня был совершенно новый полуавтоматический пистолет за девятьсот долларов. Я видел, как его маленькая костлявая рука схватилась за рукоять, а затем я нажал на курок... и всего через несколько часов Грег тоже был мертв. Может быть, парень, преследовавший меня, как-то связан с той ночью? Может быть, он проделал весь путь из Балтимора, чтобы найти меня? Месть оставшемуся в живых убийце того прыщавого мула. Возможно, он даже был тем же самым, кто убил Грега. Может быть, тот парень, которого мы убили, был его братом, или кузеном, или членом его банды? Я знаю, что если бы кто-то выстрелил в лицо одному из членов моей семьи, то проехать несколько штатов, чтобы найти его убийцу и покончить с его жизнью, было бы совсем не страшно, даже семь лет спустя.
Я вспотел, дышал так, будто только что пробежал марафон. Руки тряслись, перед глазами все расплывалось. Я был готов потерять сознание. Я сделал длинный глубокий вдох, чтобы замедлить дыхание и сердцебиение. Это было неподходящее время для моей первой панической атаки. Я должен был взять себя в руки.
Потом парень свернул за угол в переулок и потянулся за пистолетом. Я взмахнул замком и цепью и ударил его в висок. Пистолет выпал из его рук, и он тяжело упал, ударившись затылком о кирпичное здание, отскочил и упал на грязный бетонный пол на бок, затем перекатился на спину. Но вновь схватился за пистолет. Я уже приготовился снова взвести замок, когда он поднял его и нажал на курок.
Звук был оглушительный. Как взрыв, а не выстрел. Стены переулка отразили звук, как мини-амфитеатр. Взрыв гудел в ушах, как разъяренный шершень, жалящий барабанные перепонки. Я почувствовал, как пуля ударилась о мою грудь, как капля дождя о папиросную бумагу, без сопротивления пробив насквозь мое туловище. Следующий вдох был с бульканьем крови и жжением, как будто я дышал пеплом. Пуля пробила легкое. Я был в полной заднице.
Я посмотрел на своего обидчика, своего убийцу. Удар замка оставил большую кровавую рану от левого виска до середины лба. Левый глаз был почти закрыт от крови, стекавшей по лицу, но я узнал его.
Сначала я подумал, что это тот самый ребенок, которого мы с Грегом убили семь лет назад. Почему-то я ожидал увидеть именно его. Мстительный дух, пришедший, чтобы утащить меня с собой в ад. Но у призраков не бывает крови. Это был не дух. Это был не тот мул, которого мы подстрелили. Это был не Грег, вернувшийся из вечности, чтобы отомстить тому, кто косвенно виновен в его безвременной смерти. Мое неразрешенное чувство вины почти приветствовало такой конец. Я был уверен, что его смерть и ограбление/убийство, в которое я его втянул, связаны между собой.
Лицо, смотревшее на меня, торжествующе ухмыляющееся сквозь стекающую красную маску, было почти инопланетным в том смысле, в каком обычные существа могут казаться экзотическими и причудливыми, если их поместить в несочетаемое окружение. Ворона, порхающая по коридорам больницы. Бродячая собака, перебегающая из класса в класс. Младенец в стриптиз-клубе. Монахиня в притоне. Мое собственное подростковое лицо, смотрящее на меня с пола переулка. Я убил себя. Это было бессмысленно.
- За что? - пробормотал я, не в силах набрать достаточно воздуха в свои пробитые легкие, чтобы составить слова.
Парень улыбнулся мне. Моей улыбкой. Той, что была у меня семь лет назад, до того, как мне залечили сколотый передний зуб.
- Мертв или в тюрьме, - ответил он.
Моя судьба, сказанная мне без объяснений, потому что в них не было необходимости.
Говорят, что каждые семь лет в организме воспроизводится каждая клетка, за исключением нескольких нейронов в коре головного мозга. Вы становитесь совершенно новым человеком. У вас могут быть все воспоминания о том человеке, которым вы были раньше. Тот же характер. Тот же взгляд на мир. Вы можете быть похожи внешне, иметь одинаковые шрамы. Может быть, вы немного выше, толще или худее, чем тот человек, которым вы были семь лет назад. Может быть, у вас более длинные или более седые волосы. Возможно, у вас появились новые шрамы или морщины. Вы все еще чувствуете себя собой, но это не так. У вас нет почти ни одной общей клетки с тем человеком, которым вы были семь лет назад. Что же происходит с тем человеком? Куда он девается?
Возможно, вы стали совершенно новым человеком. Но прежний человек, тот, который знает ваши секреты, ваши грехи, никуда не делся. А иногда и настигает. Я думал, что избежал своей судьбы. Исчез убийца, которым я был раньше. Но этот убийца нашел меня.
На угасающих углях своей жизненной силы я с размаху обрушил тяжелый замок на череп этого ублюдка, один раз, второй, и третий - нерешительный взмах, в котором не было никакой силы, которая выплеснулась в кровавое месиво, образовавшееся от первых двух ударов по черепной коробке моего убийцы, и застряла там. Замок плотно прилегал к зияющей трещине в его черепе, как причудливый косметический аксессуар. Экстремальный пирсинг или хирургическая модификация тела, сверкающая в лунном свете.
Легкие разрывались, наполняясь кровью, но перед тем, как потерять сознание, я успел выговорить несколько хриплых слов. Те же самые слова, которые мое юное "я" сказало мне перед тем, как проделать дыру в моей груди. Те же самые слова, которые я слышал всю свою жизнь.
- Мертв или в тюрьме.
Я знал свои пределы, и мой шестнадцатилетний "я" ни за что не выжил бы в тюрьме.
Я боялся ее. Ее ямочек на щеках и груди четвертого размера. Милой, сексуальной, нежной, чувствительной, любящей, ласковой. Кармы в короткой черной юбке. Неизбежного разрыва сердца. Я боялся ее, когда она улыбалась, когда держала меня за руку, когда забиралась ко мне на колени, когда целовала меня, когда я чувствовал ее грудь – эту большую, упругую, совершенную грудь. Я боялся ее, когда она опускала руку и ласкала мой член, когда мои пальцы находили влажное тепло в центре ее, когда она склоняла голову между моих ног, брала меня в рот и заставляла рычать. Я боялся ее, когда она садилась на меня верхом, скользила моей плотью внутрь себя, входила и выходила из меня на переднем сиденье моей машины, на парковке ресторана, где мы только что встретились. Я боялся ее, когда брал ее сзади, согнув над сиденьем моей машины, когда укладывал ее на задние сиденья, входил в нее агрессивно, жестоко, отчаянно от нужды и желания, голода хищника после слишком многих неудачных охот. Когда я раздвигал ее бедра, пробовал ее на вкус, заставлял ее ноги дрожать и сжимать мои щеки. Я боялся ее, когда она вскрикивала от силы своего оргазма. Когда я снова садился на нее, толкаясь, как животное, к собственному оргазму. Я боялся ее, когда извергался на ее живот. Я боялся ее, когда падал на нее, прижимался к ней, целовал ее лицо, целовал ее горло, целовал ее грудь. Прижимался лицом к ее шее, беззащитный на мгновение, как рак-отшельник между панцирями.
И разве женоненавистничество – это не просто другое название страха? Разве эта ярость внутри меня – не просто незажившая рана? Разве это не просто другое слово для печали, у которой нет другого способа выразить себя? Разве это лезвие – не просто замена моей собственной эрекции, угасающей на ее животе? Вонзание его в ее сонную артерию – еще один способ трахать ее горло? Еще один способ услышать, как она стонет мое имя? Мои судорожные всхлипы – еще один способ показать мою любовь к ней? Ее медленная смерть – еще один способ удержать ее навсегда? Нож в моем собственном сердце – еще один способ отдать ей мою душу? Агония всего этого – еще одна форма экстаза?
Ржавый старый хэтчбек пыхтел и дребезжал, извергая облака выхлопных газов, когда он тащился сквозь метель, скользя и пробуксовывая в густой слякоти, покрывавшей улицы. Бесстрастные глаза вглядывались сквозь кружащуюся белую завесу, выискивая его в толпе пешеходов.
Стэн точно не знал, кого именно он ищет, потому что еще не выбрал. Может быть, это будет мужчина в армейских ботинках, большом пуховике темно-синего цвета с искусственным мехом на капюшоне, торопящийся по тротуару с опущенной головой и шарфом, закрывающим лицо, так что видны только глаза. Или мужчина в кожаной куртке-косухе, кожаной кепке и рыцарских сапогах, выходящий из такси и почти вприпрыжку бегущий в вестибюль бара через дорогу с зловещим названием "Медвежий Kапкан". Как зловеще и уместно. Или огромный мужчина в черных джинсах и рабочих ботинках "Timberland", в черной кожаной летной куртке. У него была черная борода лесоруба и густые кустистые брови. Он был хорошо за два метра ростом и весил под сто пятьдесят килограммов. Стэн не мог разглядеть его фигуру, но мог вообразить. Телосложение тяжелоатлета: большая мускулистая грудь и плечи, огромные бицепсы и трицепсы, такой же большой живот и титанические бедра, способные раздавить череп человека. Мышцы и жир в равной пропорции, покрытые тонким слоем мягких черных волос. Медведь. Мускулистый медведь, конкретно. Именно то, что искал Стэн.
На самом деле он не мог знать, как этот мужчина выглядит под курткой. Сколько это было плодом его воображения, его собственных фантазий, окрашивающих восприятие, а сколько – реальностью. Облегающие джинсы, которые носил мужчина, определенно показывали массивные мускулистые бедра. Это был человек, который делал не один десяток приседаний и становых тяг, вероятно, с весом, вдвое превышающим собственные сто восемьдесят фунтов Стэна. И летная куртка не скрывала его живота. Стэн мог экстраполировать, что парень, который тратит столько времени на приседания, вероятно, тратит столько же на жим лежа. Этот парень знал толк в тренажерном зале. Он просто явно не увлекался кардио или диетами. Что тоже было идеально.
Стэн припарковался рядом с ним и опустил стекло.
– Нужна помощь?
Большой бородатый мужчина наклонился, чтобы заглянуть в пассажирское окно "Субару Оутбэк" Стэна, oценивая его ванильную внешность: белая рубашка на пуговицах, красный кардиган, красный вязаный шарф и красные варежки, идеально уложенные волосы, широкая дурковатая улыбка. Он, должно быть, выглядел как гей-мистер Роджерс[20]. Большой мужчина нахмурился, покачал головой и усмехнулся.
– Ты не в моем вкусе, приятель. И я уже пришел, куда шел, – сказал он с усмешкой, указывая на "Медвежий Kапкан".
– Ладно. Просто хотел помочь. Будьте осторожны.
Стэн поднял стекло и уехал. Он сделал свой выбор. Он был
Когда он был ребенком, всего одиннадцати лет, его отец впервые взял маленького Стэнли на охоту. Это было одно из многих "мужественных" занятий, которые должны были сделать из его женственного сына мужчину. Сын не имел никакой склонности к спорту и абсолютно ненавидел его. Отцу потребовались месяцы, чтобы наконец смириться с тем, что его сын никогда не станет футболистом или бейсболистом. Когда он застал Стэнли за игрой в доктора под трибунами с другим мальчиком, это наконец убедило отца позволить ему бросить футбол, но папа не сдавался.
В следующие выходные отец Стэна взял его в поход к озеру, чтобы они могли порыбачить вместе. Стэн понятия не имел, почему его отец считал рыбалку таким мужественным занятием, но они поехали. Может быть, отец думал, что просто проведенный день наедине сделает свое дело – качественное времяпрепровождение отца и сына. Стэну действительно нравилось время с отцом, пока тот не напился и не начал кричать на рыбу за то, что она не клюет, и на Стэна за то, что тот не хочет сам насаживать червей на крючок и отшатывается при мысли о том, что ему придется самому снимать рыбу с крючка, когда отцу наконец удалось выудить одну. А потом, когда Стэн наконец поймал одну и отец помог ему вытащить ее, он накричал на него, когда Стэн завизжал от мокрого, извивающегося существа и уронил его обратно в озеро. Так что настала очередь охоты.
В охотничий поход поехали не только Стэн и его отец. С ними была куча друзей отца. "Дяди" Стэна. Джимми и Элмо, два старых армейских товарища его отца. Стэнли, сосед отца по комнате в колледже. Чарльз, владелец мясной лавки по соседству, игрок в дартс в любимом баре отца. И Саймон, коллега отца с завода "Форд". Ну и, конечно, его настоящий дядя, Микки. Или, как любил называть его отец, "идиот-брат" его матери.
Был конец сезона охоты на оленей, и все они приехали на стоянку на своих грузовиках – "Рэм", F150 и "Шэви Сильверадо", с оружейными стойками и шинами высотой с второклассника. Они быстро разбили палатки в нескольких ярдах от "засидки", которая была высоко на дереве, с самодельной, шаткой на вид лестницей высотой с двухэтажный дом. Маленький Стэнли дрожал при мысли о том, чтобы взбираться на нее. К счастью, у его отца были другие планы.
– Мы с тобой пойдем по следу оленя, а не будем сидеть в этой засидке, как те идиоты, пить пиво, дрочить и ждать, пока какой-нибудь олень забредет.
Они пробирались через лес, следуя по следам оленей: отпечатками копыт, кустами, которые отец Стэна показал ему, были обглоданы, и случайными экскрементами. Отец то и дело делал ему замечания за то, что он слишком шумит, хотя Стэн не сказал ни слова и старался ступать как можно осторожнее. Но была осень. Лесная подстилка была усеяна опавшими листьями. Он же не гребаный ниндзя. Как он мог не хрустеть иногда листьями или ветками? Но Стэн знал, что спорить бесполезно. Он просто кивал и беззвучно шептал "Прости". Отец в ответ закатывал глаза и качал головой, как будто не мог понять, как он породил такого идиота.
Наконец они заметили оленя. Отец сделал несколько жестов, большинства из которых Стэн не понял. Но самые важные он уловил: стой, смотри туда, пригнись, заткнись.
Отец Стэнли передал ему охотничью винтовку – "Смит & Вессон M&P 15 300 Whisper". У нее было отношение крутки 1:75, нарезы 5R, газовый блок с планкой Пикатинни, кованая спусковая скоба, хромированный ударник, окрашен в камуфляж APG. Стэн знал все это, потому что его отец повторял эти ненужные подробности более полдюжины раз во время поездки к месту стоянки и как минимум дважды тем утром. Стэн находил большую часть того, что его отец говорил об оружии, совершенно неразборчивой – закодированным сообщением, для которого у него не было ключа.
Олень не двигался. Отец направил винтовку в сторону оленя, помог ему прижать глаз к прицелу, одновременно расположив руки Стэна в правильном хвате, затем отступил и жестом предложил Стэну стрелять. Тот глубоко вздохнул, закрыл глаза, затем медленно открыл их, сосредоточившись на перекрестии прицела и олене за ним. Он медленно выдохнул и нажал на спуск, стараясь не дергаться и не вздрагивать от отдачи, что вызвало бы шквал насмешек от отца, который и так считал его тряпкой.
Выстрел попал оленю прямо за лопатку, как учил его отец. Олень упал и замер, не дергаясь и не трепеща – просто мертвый. Попадание в сердце. У его отца отвисла челюсть.
– Черт возьми! Это было идеально!
Он схватил сына в охапку и крепко обнял.
– Кажется, я нашел твой вид спорта, сын. Это был, наверное, лучший выстрел, который я когда-либо видел. В первый раз, когда мой отец взял меня на охоту, я все испортил. Я попал оленю в задницу, и он убежал. Мой отец смеялся до упаду. Сколько бы оленей я ни добыл после этого, он всегда рассказывал всем, кто хотел слушать, как я стрелял оленю в задницу. Ты стреляешь намного лучше, чем я когда-либо.
Это был первый раз, когда отец похвалил его. Его отец был прав – Стэнли нашел свой вид спорта. И он нашел кое-что еще в ту поездку, когда "идиот-брат" его матери, дядя Микки, взял его на прогулку в лес тем вечером, после того как его отец уснул "в стельку", и показал ему, как делать минет и как приятно его получать. На следующую ночь дядя Микки познакомил его с "Astroglide"[21] и радостями массажа простаты и анальных оргазмов, а затем с еще более интимным вторжением, которое заставило Стэнли ходить враскорячку и морщиться при сидении.
Те выходные и многие другие охотничьи поездки с дядей Микки навсегда связали в сознании и либидо Стэнли секс и охоту. Каждый раз, когда Стэнли фантазировал, это были большие волосатые мужчины, охотничьи винтовки, кровь и сперма. Всего несколько месяцев назад он наконец собрал все воедино во время своей первой охоты на "медведя".
Его первый раз был случайностью... в некотором роде. Он не случайно застрелил того мужчину. Он не случайно трахнул его, пока тот истекал кровью на асфальте парковки гей-клуба в центре города. Он не случайно кончил глубоко в кишках умирающего мужчины, слушая его предсмертный хрип. Случайностью было то, что он вообще зашел в тот клуб. Случайностью было увидеть на сцене большого мужчину с большими бицепсами и волосатой грудью, танцующего в костюме строителя из "Деревенских парней". Случайностью было почувствовать, как в нем поднимается возбуждение и кровавая жажда, когда он понял, как сильно тот мужчина похож на его покойного дядю Микки. Выйти за мужчиной на парковку после закрытия было рассчитанным. Приставить пистолет к спине и прострелить легкие было намеренным. Спустить с него обтягивающие джинсы и обнажить его упругие мускулистые ягодицы было намеренным. Смазать свой член его кровью и ввести его в прямую кишку, пока мужчина бился и судорожно дергался, легкие наполнялись кровью, он тонул и хватал ртом воздух... все это было намеренным. Таким же намеренным, как и то, что Стэнли объехал квартал и заехал на парковку "Медвежьего Kапкана". Таким же намеренным, как и то, что он последовал за большим мужчиной в черной кожаной летной куртке в бар и наблюдал за ним из-за столика. Наблюдал, как он танцует с другими мужчинами. Наблюдал, как он агрессивно целует молодого твинка в обтягивающих неоново-зеленых шортах, а затем отталкивает его, как пустую пивную банку. Этот мужчина был истинным альфой. Он был самым грубым, непритворно мужественным существом, которое Стэн когда-либо видел. Он должен был получить его.
В представлении Стэна трахать другого мужчину было истинным альфа-мужским занятием. Особенно когда один из них выглядит как Атлант, держащий мир. Он представлял, что такие мужчины слишком мужественны для любой женщины. Что нужен настоящий мужчина, чтобы справиться с таким великаном. Таким мужчиной, каким Стэн всегда хотел быть.
– Можно тебя угостить выпивкой?
Хорошо одетый мужчина лет двадцати с небольшим, в обтягивающих джинсах "Calvin Klein", яркой желтой рубашке-поло "Ralph Lauren", с подтянутым атлетическим телосложением и точеной внешностью кинозвезды, встал между Стэном и его видом на большого "медведя".
Стэн хотел оттолкнуть его. Вместо этого он вежливо улыбнулся и сказал:
– Нет, спасибо. Нельзя быть в нетрезвом состоянии, когда пытаешься повалить такую крупную дичь.
– Но я настаиваю, – сказал мужчина, сверкая своей самой ослепительной улыбкой и хлопая самыми голубыми глазами, которые Стэн когда-либо видел.
– Я не заинтересован. Извините, вы просто не в моем вкусе.
– Да брось, я у всех во вкусе, – ответил мужчина, отказываясь понимать намек.
– И сколько жертв Джеффри Дамера, по-твоему, говорили ту же самую фразу?
Возможно, из-за его загадочных слов, безжалостного взгляда или его наглого красного кардигана, мужчина наконец решил флиртовать в другом месте.
– Гребаный псих, – сказал мужчина, разворачиваясь и уходя.
Стэн почувствовал глубокое, почти эйфорическое удовлетворение от того, что отшил человека, настолько самоуверенного, настолько убежденного в своей привлекательности и желательности. Ему потребовалось мгновение, чтобы снова найти взглядом "медведя". Он страстно целовался с другим коренастым мужчиной в коже. Стэнли почувствовал уколы ревности, страха и возбуждения. Двое из них стали бы сложной охотой и потрясающим трофеем, топливом для месячных мастурбационных фантазий. Риск стоил награды.
Стэнли выслеживал их по всему клубу. Это очень напоминало охоту. Он старался слиться с толпой. Его красный свитер был не совсем камуфляжем, но он держался на безопасном расстоянии, выглядывая из-за густого леса потных тел в коже. Он видел, как они несколько раз обнимались, хватая друг друга за задницы и пахи, целуясь. Стэн чувствовал знакомую смесь ревности и похоти каждый раз, когда двое мужчин сходились в страсти. Наконец, двое направились к выходу, а Стэн следовал за ними, незамеченный в толпе.
У Стэна был пистолет в кобуре за поясом – "Десерт Игл" .50 калибра. Большое оружие для крупной дичи. Но Стэн не хотел, чтобы они умерли сразу. Оказавшись на парковке, он побежал к своей машине за пневматической винтовкой с CO2 и горстью дротиков с транквилизатором, начиненных смесью валиума, кетамина и дилаудида. Он оставил "Десерт Игл" при себе на случай, если все пойдет не по плану. Он побежал обратно в направлении пары, надеясь, что они все еще вместе и не успели сесть в свои машины.
Он заметил крупного мужчину в кожаной куртке-косухе и кожаных штанах, но не свою первоначальную цель. Стэн почувствовал разочарование, но понял, что просто жадничает. Пытаться взять двоих крупных мужчин было безрассудно. Это было то иррациональное, эмоциональное мышление, которое могло бы привести к тому, что его поймают. Так будет безопаснее, практичнее. Он неловко вставил дротик в пневматическую винтовку, чуть не уколов себя, затем подкрался к мужчине в коже. Он был не тем, кого Стэн действительно хотел, но сойдет.
Когда мужчина возился с ключами, Стэн поднялся из-за припаркованной машины, навел пневматическую винтовку на мужчину и тщательно прицелился. Он глубоко вздохнул и задержал дыхание, целясь в точку прямо над правым плечом мужчины, но ниже выдающейся линии челюсти – в шею. Если он сможет попасть дротиком в яремную вену или сонную артерию, это будет более быстрый путь к мозгу для транквилизатора, а внезапное вторжение иглы в горло, надеюсь, перекроет любые крики о помощи.
Стэн услышал, как где-то позади открылась дверь. Достаточно далеко, чтобы это, вероятно, не было проблемой, но он знал, что должен проверить. Ему хотелось выстрелить, прежде чем обернуться и убедиться, что за ним никто не наблюдает, но это снова было бы безрассудством. Если он не выстрелит сейчас, то может упустить добычу. Он боролся с решением мгновение-другое, прежде чем развернуться с разочарованным вздохом. На мгновение его разум боролся с тем, что он видел. Большие волосатые костяшки пальцев заполнили все его поле зрения, затем последовал удар, отбросивший его голову назад и отправивший на асфальт, и Стэн понял, что его ударили. Он посмотрел вверх и увидел большого мужчину в летной куртке, стоящего над ним, поднимающего свой большой кожаный ботинок и опускающего его на лицо Стэна – чтобы тот мог поклоняться ему, или так его сотрясенный мозг интерпретировал действие, прежде чем подошва ботинка встретилась с его подбородком, и все потемнело.
Стэн очнулся медленно. Все было туманным и кружилось, голова болела. Он увидел две большие тени, приближающиеся к нему.
– Этот гомофобный кусок дерьма очнулся.
– Я не... я не... – голос Стэна затих, пока он боролся с сознанием.
Его мысли, казалось, плыли в грязи. Сильный шлепок прояснил картину, но усилил раздирающую боль в черепе.
– Очнись, ты, кусок дерьма. Я накачал тебя твоим же дротиком, после того как навалял тебе. Ты был в отключке больше часа, ты, гомофобный мудак!
– Я... я не...
Еще один сильный шлепок.
– Ты не кто?
– Я не гомофоб!
Мужчина поднял пистолет Стэна и пневматическую винтовку.
– Тогда что ты собирался с ними делать?
Другой мужчина поднял его набор убийцы: скотч, веревку, кляп, наручники, еще дротики с транквилизатором, маленький топор и костную пилу.
– И в багажнике у тебя лопата и мешок щелочи. Ты собирался убить нас, гомофобный кусок дерьма.
– Я не... я не гомофоб!
– То есть ты не боишься геев, ты просто ненавидишь их? Твоя тупая Библия велела тебе убивать гомосексуалистов?
– Я атеист, ради бога! И я гей!
Это были первые слова, которые Стэн произнес вслух другому человеку. Он должен был признать, что в этом было что-то освобождающее.
Они на мгновение растерялись, затем большой "медведь", который был в летной куртке, но теперь был одет лишь в кожаный бандаж и ботинки, шагнул вперед и схватил Стэна за подбородок. Тело мужчины было именно таким, каким его представлял Стэн: огромные плечи размером с футбольный мяч, такая же грудь, массивные руки, покрытые толстыми мышцами, бедра как стволы деревьев и большой круглый живот, нависающий над бандажом и выступающий на добрых пятнадцать сантиметров вперед. Тонкий пушистый слой черных волос покрывал все его тело.
– Я трахнул твоего парня или что?
– Это... ничего подобного, – сказал Стэн, опуская голову от стыда.
Большой мужчина поднял голову Стэна, заставляя его смотреть в глаза.
– Тогда какого хрена ты делал со всем этим? – спросил другой мужчина.
Он был в больших ботинках, но больше ни в чем. У него был толстый член среднего размера и тело, похожее на тело другого мужчины, хотя гораздо менее мускулистое и волосатое. Стэн не мог оторвать взгляд от его болтающегося члена. Большой мужчина проследил за его взглядом, затем улыбнулся и отпустил челюсть Стэна.
– Похоже, ты не врал. Ты точно гей. Так в чем же твоя проблема? Ты просто возбуждаешься от убийства больших коренастых геев? Вот оно что, да? О Боже, вот оно что! Это тебя заводит!
– Не стыди мои фетиши.
– Стыдить? Ты гребаный серийный убийца! Ты собирался убить Акселя, если бы я не остановил тебя. Это не гребаный фетиш. Это полноценный изврат, ты, извращенный ублюдок!
– Я все равно чувствую, что ты меня стыдишь. Это не круто.
– Стыжу тебя за то, что ты убийца!
– Все равно не круто. Я не стыжу тебя за твои фетиши.
– Ты даже не знаешь, что мне нравится.
Стэн огляделся. Они были в данже[22]. Скамья для порки, Андреевский крест, колодки, медицинский стол и бесчисленные хлысты, плетки, лопатки и огромные дилдо загромождали комнату.
– Все, что я делаю - по обоюдному согласию.
– Это все равно причиняет боль людям.
Большой мужчина снова дал ему пощечину.
– Не смей сравнивать то, что ты собирался сделать с нами, с тем, что делаем мы! Ты - убийца! Ты охотишься на геев! Ты убиваешь тех самых людей, с которыми себя идентифицируешь! Кто тебя так поломал? Почему ты ненавидишь нас? Почему ты ненавидишь себя?
Стэн начал плакать.
– Я не ненавижу вас. Я люблю вас! Я думаю, вы такие красивые!
Его плач усилился, превратившись в уродливые, жалкие, хриплые, хнычущие, сдавленные, захлебывающиеся звуки. Большой мужчина отступил. Он указал на своего голого друга, и они начали шептаться.
– Что мы будем делать с этим парнем? Мне не нравится идея пытать и убивать его. Когда я думал, что он какой-то правый террорист-псих, я был готов на все. Но я не знаю. Это кажется неправильным. Парень страдает.
– Как ты думаешь, сколько людей он убил, Бен? Разве мы не слышали о парне, который пропал в прошлом месяце? А потом тот парень, который был застрелен и изнасилован на парковке "Пайрэтс". Что, если это тот парень? Мы не можем просто отпустить его, чтобы он пошел и убил еще людей. Может, стоит сдать его в полицию?
– Полиции плевать на нас. Кроме того, это будет наше слово против его. Наши отпечатки теперь на оружии, и это мы похитили его и притащили в мой данж. Не самый лучший вариант.
– Блин. Что мы будем делать, Бен?
– У меня есть идея.
Стэн смотрел сквозь прутья своей клетки на своих новых Хозяев. Он всегда привлекал больших сильных альфа-самцов. Чем больше и сильнее, тем лучше. Он знал, что все это идет от тех охотничьих поездок с отцом и дядей Микки. С точки зрения маленького мальчика, дядя Микки выглядел огромным. Теперь он знал, что его дядя был мужчиной среднего роста, но его фантазии превратили его в гигантского человека, похожего на тех кожаных титанов, которые теперь держали его как домашнего питомца.
Люди – единственные животные, которые держат других животных в качестве домашних питомцев. Это высшее проявление доминирования, вершина хищничества. Держать животное не как еду, не как раба для работы, а просто как игрушку, забаву. Только люди, стоящие на вершине пищевой цепочки, делают это. И эти два здоровенных альфа-самца демонстрировали свое доминирование над ним, держа его как питомца, и Стэнли это нравилось.
Бен подошел к клетке Стэна, где бывший серийный убийца был с кляпом во рту, в кожаном капюшоне с кольцом-кляпом, крошечными отверстиями для ноздрей и глазницами на молнии. Бен застегнул молнию на глазницах, погрузив Стэна в темноту. Руки Стэна были связаны за спиной в кожаном бондажном рукаве, а лодыжки скованы стальными наручниками. Он, шатаясь, двинулся вперед, и его вывели из клетки на коленях на поводке, прикрепленном к ошейнику на шее, и повели за угол в другую комнату. Его Хозяин снял с него капюшон.
В комнате было еще восемь мужчин в дополнение к его двум Хозяевам. Все голые, все огромные. Его Хозяин, Бен, тоже был голым. Его двадцатипятисантиметровый член торчал прямо, как копье. В обхвате он был почти восемнадцать сантиметров – толщиной с запястье Стэна. Принять его полностью всегда оставляло Стэна в синяках и крови.
Бен наклонился, схватил Стэна за горло и засунул свой член ему в глотку. Стэн подавился и захрипел, когда его пищевод жестоко насиловали. Слезы потекли из его глаз. Его другой Хозяин, Аксель, встал сзади, раздвинул ягодицы Стэна и плюнул на его сжатый анус, используя слюну, чтобы облегчить введение своего толстого члена. В руке он держал короткий хлыст-змейку и начал хлестать им по спине и плечам Стэна, оставляя рубцы и раны, превращая его спину в карту кровоточащих порезов, пока они с Беном вытрахивали слезы, стоны и крики из него. Они по очереди растягивали его прямую кишку, прежде чем наконец излить свое семя в глотку Стэна.
– Я позволю моим друзьям позабавиться с тобой несколько часов, – объявил Бен, опорожняя свои яйца в глотку своего питомца. – Некоторые из этих мужчин были друзьями двоих из тех, кого ты убил. Они будут использовать тебя, и они будут причинять тебе боль. Ты не будешь сопротивляться и не будешь протестовать.
– Да, Хозяин.
Его будут насиловать и избивать в тот день и каждый день после этого. Но он был счастлив. Впервые в жизни маленький Стэнли был счастлив.
Марти поставил банку энергетика рядом со своим членом. Она пару раз завалилась на бедро и упала на пол, прежде чем он смог сделать снимок на телефон. Ему не понравилось, как это выглядело. Изгиб делал его член меньше, менее впечатляющим, а впечатляющим он и хотел его показать. Он сделал еще несколько снимков под разными углами, прежде чем получил идеальный, и быстро отправил его подруге своего онлайн-знакомого, Шейле Альфонсо.
Он никогда не встречал ее и не имел с ней никаких контактов, и она, конечно, никогда не просила неожиданное фото его набухшей мужской плоти. Но она недавно выложила несколько своих фотографий в бикини из отпуска в Канкуне. Она привлекла внимание Марти. Ее тело было абсолютно безупречным. Он надеялся, что его член тоже привлечет ее внимание. Не то чтобы он когда-либо получал положительные результаты от рассылки нежелательных фото своего члена. Но Марти не мог удержаться.
Это была компульсия. Возможно, болезнь. Марти не тратил много времени на размышления об этом. Саморефлексия была не его коньком. Он просто знал, что рассылка фотографий анонимным женщинам, а иногда и не совсем анонимным, помогала подпитывать его мастурбационные фантазии. Как это влияет на них, его не волновало, если только это не вдохновляло их захотеть трахнуться.
Он решил повысить ставку и снять видео. Он включил веб-камеру, нацелил ее на свой член и начал его поглаживать. Ему не понравилось, как его огромный живот колыхался и трясся, поэтому Марти выключил камеру и порылся в ящиках в поисках утягивающего пояса-корсета из спандекса, который иногда носил под одеждой, чтобы скрыть живот.
Марти сел за стол, снова включил веб-камеру и нацелил ее прямо на свой член и яйца. Он приблизил изображение так, чтобы эрекция заполнила весь экран, и начал энергично дрочить, натягивая член так, словно пытался вырвать упрямый корень из сада. Он снял две минуты видео, прежде чем извергнуть вязкую сперму на экран компьютера, клавиатуру и камеру. После того как он отчистил оборудование и вымыл руки, Марти посмотрел свое видео. Результат его устроил.
– Ей понравится, – пробормотал он себе под нос.
Но в глубине души он знал, что это маловероятно. Вероятно, она будет в ужасе и отвращении, но это тоже круто.
Если бы он провел хоть какой-то самоанализ, Марти пришлось бы признать жалкого червя саможалости и чувства, гнездящегося в его мозгу, который винил всех женщин, к которым он слишком боялся подойти, в своем одиночестве и безбрачии. Рассылка им фото члена заставляла его чувствовать себя уверенным, сексуально связанным с ними, хотели они этой связи или нет. Если бы у него были необходимые эмпатия и навыки самоанализа, он бы понял, что то, что он делал, было цифровым изнасилованием. Но у Марти их не было.
Ему нравилось визуализировать шокированные реакции женщин, которым он отправлял свои фото и видео. Он представлял, как они сначала возмущены, а затем возбуждены. Возможно, они будут настолько впечатлены его толстым, мясистым членом, что будут смотреть на него, пока мастурбируют. Он знал, что его двадцать один сантиметр ставит его значительно выше среднего мужского размера. Возможно, это было не так много, как некоторые чудовищные придатки, которые он видел, вставленные в различные отверстия в порнографии, которую он смотрел одержимо, но это было больше или столько же, сколько у многих из них.
Марти часто фантазировал о том, как женщины, которых он цифровым образом насиловал, связываются с ним, приглашают его, чтобы увидеть это лично, не в силах сдержаться. Может быть, даже та кассирша из булочной через дорогу с длинными черными волосами, красной помадой, черными тенями и черным лаком для ногтей. С грудью больше его головы. Он дрочил не раз, представляя, как она умоляет его засунуть член между ее огромными грудями. Он уже отправил ей почти дюжину фотографий. Когда она не ответила, он начал отправлять ей фото своего члена в сравнении с банками газировки и фигурками, чтобы показать его размер. Затем видео, вроде того, которое он только что сделал.
В ответ она прислала ему фотографии мертвых котят, затем члены других мужчин – некоторые отрезанные – и человеческие трупы. Она сделала несколько уничижительных замечаний о размере его члена, которые, как он знал, были неправдой, но все равно ранили.
- Зачем ты присылаешь мне детское порно? Это член маленького мальчика. Я заявлю на тебя за детскую порнографию.
Он остановился после этого комментария, не потому что она успешно пристыдила его. Марти знал, что его член больше среднего, вероятно, больше любого, что у нее когда-либо был. Но он боялся, что она действительно заявит на него в ФБР. Ему не нужны были такие проблемы в жизни.
Марти несколько раз пересмотрел видео, на котором дрочил. Это было крутое дерьмо. Его член выглядел массивным. Женщины должны были сходить с ума, чтобы заполучить его. Но они в основном игнорировали его.
До этой.
Через несколько минут после того, как он отправил ей видео, Шейла Альфонсо ответила.
Марти пришлось перечитать сообщение несколько раз, прежде чем он убедился, что не неправильно его истолковал. Затем ему нужно было решить, дрочить ли ему прямо сейчас. Это могло бы помешать ему кончить преждевременно, если она серьезна. Конечно, это также могло бы затруднить получение эрекции в первую очередь. Решения, решения.
Страх и неуверенность вторглись в мысли Марти. Он посмотрел на себя в зеркало над комодом. Его висячий живот, худые руки, обвисшая грудь, плоская дряблая задница, пухлые щеки и узкие глаза. Он не был моделью. Он знал, что есть женщины, которые находили его милым, пока он не начинал говорить, и его социальная неловкость отталкивала их. У него была привычка не фильтровать свои менее просвещенные взгляды. За эти годы это принесло ему пощечины, выплеснутый в лицо напиток и множество выражений отвращения. Это также привело к тому, что его дважды вызывали в отдел кадров и заставляли проходить онлайн-курсы по чувствительности и борьбе с сексуальными домогательствами. Но Марти думал, что сможет держать рот на замке, ограничиваясь короткими односложными ответами. Он надеялся, что сможет. В конце концов, она хотела его член, а не его остроумие. Он не мог изменить свою внешность, не мог сбросить лишние двадцать килограммов, болтающихся на животе и заднице, за ближайшие полчаса, но он мог поработать над тем, чтобы быть обаятельным или, по крайней мере, молчаливым.
Черт. Он снова отключился и забыл ответить.
Марти потратил меньше минуты на выбор рубашки и брюк. Это была одна из пяти рубашек и пяти пар брюк, которые у него были. По одной на каждый рабочий день. Он остановился на светло-голубой рубашке на пуговицах и серых брюках с коричневым ремнем и коричневыми туфлями. Его наряд на понедельник. Может быть, если он аккуратно сложит их, ему не придется их перестирывать. Все зависело от того, насколько он вспотеет и будет ли у него время принять душ перед уходом из квартиры Шейлы. Он склонен был сильно потеть, а он не напрягался сексуально много лет. Дрочка под межрасовые групповые порно-компиляции не была очень аэробной.
Ехать до квартиры Шейлы было около тридцати минут. Пока Марти вел машину, он переходил от восторга к беспокойству, затем к такой самокритике, что чуть не развернулся и не поехал домой, убежденный, что его выставят из квартиры Шейлы, а затем к такой самоуверенности, что он представлял, как Шейла падает на колени при виде его массивного члена. Последнее доминировало в его фантазиях. Зачем бы она пригласила его к себе, если бы не хотела член? В его профиле в соцсетях были его фотографии, показывающие лицо и несколько снимков во весь рост. Она должна была их видеть. Он не мог представить, чтобы женщина пригласила к себе домой кого-то, кого она знает только по интернету, не проверив тщательно его профиль. Если только она не сумасшедшая. Но, может быть, она была правильной сумасшедшей? Может быть, она просто голодная до члена шлюха, которой все равно на его внешность? Он надеялся. Очень-очень надеялся.
Квартира Шейлы находилась в старом готическом викторианском здании с высокими фронтонами и богатой деревянной отделкой. Оно было построено примерно во времена подписания Декларации независимости. Марти ожидал увидеть мемориальную табличку на фасаде здания с надписью:
Это не имело значения. Марти не искал отношений, хотя это было бы приятно. Если она просто использует его для секса, выгонит и больше никогда не заговорит, он уверен, что переживет боль в сердце.
Он прошел через вестибюль к старинному деревянному лифту со стеклянными дверями, окруженному изящной железной клеткой с замысловатыми узорами. Швейцар открыл клетку, и Марти шагнул внутрь. Квартира Шейлы находилась на верхнем этаже. Улыбающийся швейцар должен был использовать свою ключ-карту в лифте, прежде чем Марти смог нажать кнопку тринадцатого этажа. Марти всегда считал, что в зданиях нет тринадцатых этажей.
– Пентхаус частный, – объяснил швейцар в ответ на вопрос, который Марти не задавал, затем его улыбка стала заметно шире.
Он завершил это подмигиванием, затем остался снаружи лифта, глядя на Марти, все еще улыбаясь, пока закрывал клетку и двери лифта медленно закрывались. Как только двери закрылись, Марти услышал смех швейцара – тот глубокий, хриплый, хриплый, демонический голос, который он слышал, когда только прибыл в здание. По спине Марти пробежал холодок. Он внезапно, беспричинно, испугался. Ему было интересно, что тот нашел таким забавным.
Вариантов было много. Шейла – трансгендерная женщина? Марти не особо заботило, если это так. Он иногда смотрел "транс"-порно. Он знал, что это не политкорректный термин, но именно так надо было вводить в поисковики. Может, она проститутка? Интересно. Она ожидает, что он заплатит? Трансгендерная проститутка? Вот что, по его мнению, находил забавным швейцар?
Пока лифт поднимался, мысль о том, что он направляется к проститутке, укрепилась в сознании Марти. Если она проститутка, судя по зданию и ее пентхаусу, она явно дороже, чем он мог себе позволить. Двери открылись, и Марти вышел в небольшой коридор с единственной дверью в конце. Это был скорее вестибюль, чем коридор. Дверь была два метра высотой и сделана из черного железа с дымчатым тонированным стеклом. На двери было изображение демона и ангела, резвящихся с драконом. Он никогда не видел квартиру с железной дверью.
Он колебался, стоя перед огромной дверью, почти парализованный неуверенностью. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза и постучал. Когда он открыл глаза, он увидел дверной звонок. Он покачал головой и нажал на него. За дверью раздались перезвоны, похожие на церковные колокола.
Дверь открылась. В проеме стояли две женщины. Шейла, выглядевшая даже лучше, чем на фотографиях, стояла в прозрачном черном кружевном боди с вырезом в промежности. Рядом с ней, в блестящем черном латексном костюме, была женщина из булочной. Ее наряд выглядел так, будто был нарисован на ней, а ее огромная грудь казалась еще больше, чем в униформе булочной. У Марти отвисла челюсть. Это было больше, чем мечта. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Даже с его членом, рвущимся из трусов, в голове Марти зазвенели сигналы тревоги. Что-то было
– Что... что ты здесь делаешь?
– Что не так? Думаешь, не справишься с нами обеими? – сказала Шейла.
– Разве ты не хочешь меня? – спросила девушка из булочной, расстегивая свой костюм, пока ее большие красивые груди не вывалились из латекса и не закачались в воздухе.
Член Марти грозился порвать штаны. Она протянула руку и погладила его. Все красные флаги и сирены в голове Марти мгновенно замолкли.
– Заходи, – сказала Шейла.
Марти шагнул вперед в оцепенении. Железная дверь захлопнулась с громким стуком, вырвавшим Марти из ступора. Глубокий первобытный инстинкт внутри него кричал ему бежать. Ужас проник в его кости. Желание закричать высушило всю влагу во рту. На лбу выступили капли пота. Он начал дрожать.
Марти не мог определить источник своего страха, кроме самой невероятности ситуации. Такие женщины, как они, не трахают парней вроде него после нескольких член-фото, независимо от того, что говорит порно. Это выглядело, пахло, звучало и ощущалось как ловушка. Марти почувствовал сожаление, более глубокое, чем все, что он когда-либо испытывал. У него возникло желание извиниться перед этими женщинами за то, что сделал их соучастницами его извращения. Нет, жертвами. Он виктимизировал этих женщин. Он хотел плакать, уверенный, что их мужья или парни ждут в соседней комнате с бейсбольными битами и свинцовыми трубами. Он представил Марселласа Уоллеса из
– Я устрою тебе средневековье!
Несмотря на страх, возможность получить "киску" была слишком сильной приманкой, чтобы Марти ушел, хотя каждая клетка его тела, каждый инстинкт выживания в его генетическом коде умолял его об этом. Ему было бы глупо начать рыдать и извиняться, умолять о прощении, если они просто хотят трахаться. Может быть, его страхи – это еще одно проявление его социальной неловкости, воображающей ужасы там, где их нет.
Они взяли Марти под руки, по одной с каждой стороны, и провели через гостиную. Марти казалось, что его несут. Он не чувствовал, как его ноги касаются паркета. С одной стороны Шейла целовала его шею, с другой – девушка из булочной расстегивала его рубашку и лизала сосок. Шейла расстегнула его штаны и освободила член Марти из трусов-боксеров. Они обе ритмично поглаживали его эрекцию. Марти откинул голову назад и застонал, изо всех сил стараясь не кончить. Он не мог представить ничего хуже, чем эякуляция до того, как он успеет трахнуть этих двух красавиц.
Когда его провели в спальню, Марти ступил на пушистый ковер, и что-то хлюпнуло под ногой. Затем его ударил запах. Гнилое мясо и кровь. Его глаза распахнулись. Он почувствовал, как его обувь утопает в липкой, сырой влаге. Он посмотрел вниз и увидел кровь, сочащуюся из ковра. Из его горла вырвался тихий стон беспомощности и ужаса, когда он оглянулся.
Тела. Обезображенные, расчлененные, разорванные тела мужчин были разбросаны по комнате. По крайней мере три разных трупа в разной степени расчленения. Крест в форме "X" удерживал руки и торс мужчины без головы и всей нижней половины тела, которую Марти не мог найти. На кровати другой мужчина был пристегнут кожаными ремнями и цепями. Его кастрировали, и разрез шел от ануса до подбородка. Все, что было внутри него, теперь устилало кровать.
Хуже всего было на столе в центре комнаты. Там лежали кости. На обеденном столе, на серебряных подносах, лежали бедренная кость, плечевая кость и половина грудной клетки человека. Они были обглоданы до кости. Остальное тело лежало на полу рядом с тележкой, так же вскрытое и расчлененное. Марти закричал.
Он попытался вырваться, но две женщины держали его с хваткой питонов. Без предупреждения поцелуи в шею и грудь превратились в острые укусы. Поглаживания члена стали жестокими рывками. Девушка из булочной вцепилась зубами в его грудь и начала биться, как питбуль, играющий в перетягивание каната. Крики Марти стали более пронзительными. Он попытался оттолкнуть ее. Шейла вцепилась зубами в его шею и резко дернула головой, вырывая клочья мяса и рыхлого, попкорнового цвета жира из-под его челюсти. Кровь хлынула из разорванной сонной артерии, заливая ее лицо в жуткой красной буккакэ. Она все еще держала его член, как и девушка из булочной. Они тянули и выкручивали его в разные стороны, впиваясь длинными наманикюренными ногтями в его мошонку, разрывая ее, словно пытаясь выпустить новорожденного из амниотического мешка. Его яички вывалились из разорванного мешочка, свисая на тонких семенных канатиках, как крошечные прыгуны с тарзанки. Крик Марти достиг такой высоты, что он был уверен, что стекла треснут. Горло саднило и жгло, как будто он проглотил пепел.
Он посмотрел на двух женщин, ожидая, что они превратились в демонов или вампиров, но они все еще были просто двумя невероятно сексуальными женщинами, у которых, как оказалось, была комната пыток в пентхаусе, украшенная расчлененными трупами. Девушка из булочной вырвала из его груди кусок размером с кулак ребенка. Шейла опустилась на колени между его ног. Член Марти съежился и спрятался. На мгновение он почувствовал смущение от того, что его застали в таком уменьшенном состоянии, затем его ужас вернулся, когда она засунула одно из его оголенных яичек себе в рот и вцепилась в него зубами, раздавив, как виноградину. Боль согнула его пополам. Он смотрел, как она медленно жует; кровь, сперма и слюна текли по ее лицу. Она потянулась за следующим, засунув и его в рот. Свободной рукой Марти ударил ее, разбив губу и заставив ее сжать зубы. Он снова закричал.
Теперь у девушки из булочной во рту был его дряблый, сморщенный член. Марти заскулил и начал уродливо плакать. Слезы, сопли и слюна свисали с его подбородка длинными веревками, пока он рыдал.
– Пожалуйста... Пожалуйста, не надо. Мне так жаль. Я знаю, это было неправильно. Не надо было отправлять те фото. Не надо было. Просто отпустите меня. Я обещаю, я больше никогда не буду. Не откусывай мой член. Пожалуйста, не откусывай его!
Не дожидаясь ответа, он снова ударил Шейлу; она упала на спину, его яичко все еще было у нее во рту, натягивая канатики, как резинки, пока они не лопнули. Марти чуть не вырвало, когда боль скрутила его внутренности в тугие узлы. Она упала на задницу и просто смотрела на него, улыбаясь и медленно пережевывая. Он сломал ей нос, но сумасшедшая сука, казалось, не возражала. Он почувствовал еще одну ужасную боль и понял, что каким-то образом забыл о рте девушки из булочной вокруг своего члена. Она сжала зубы своими тупыми зубками и сильно тянула, пытаясь оторвать его. Он схватил ее за голову, изо всех сил пытаясь разжать ее зубы на своем члене.
– Пожалуйста! Пожалуйста, не откусывай его!
У Марти были две красивые женщины, одна с его яйцами во рту, другая с его членом в горле. Он смотрел бесчисленные часы интернет-порно с аналогичными сценариями. Он никогда не представлял, что это может быть так гребано ужасно. Она оторвала его член, вырвав его с корнем со звуком разматываемого скотча. Марти упал на пропитанный кровью ковер, визжа, как ошпаренный младенец. Из разорванной промежности, где был его член, хлынул красный фонтан. Шейла закончила есть его яйца и теперь делила его член с девушкой из булочной. Ее рот был на рваном конце, а головка все еще была во рту у девушки из булочной. Это было даже довольно горячо, в жутком, тревожном смысле. Марти почувствовал знакомое возбуждение и понял, что это просто фантомное ощущение. Его члена больше не было. Он начал смеяться, несмотря на ужасную боль.
Две женщины повернулись и посмотрели на него.
– Какого хрена ты ржешь?
Марти знал, что скоро умрет. Они будут пытать его, резать и съедать, как остальных. Он был уверен, что у этой богатой суки, Шейлы, достаточно денег, чтобы спрятать все их тела. Швейцар, вероятно, поможет. Марти будет просто еще одним пропавшим без вести. Он продолжал смеяться.
– Что такого смешного? – спросила Шейла.
Она встала, руки на бедрах, кусок плоти члена Марти свисал у нее изо рта, она рассеянно жевала.
– Я знал, что вы, суки, хотите мой член! – сказал Марти, и его снова захватил приступ смеха.
Скоро он снова будет кричать.
Он так глубоко вдыхал этот смрадный воздух, улыбаясь, как светящийся изнутри шар для Хэллоуина, – этой наглой, ухмыляющейся, ослиной улыбкой. Именно так я понял, что он не ценит свою жизнь. Именно так я понял, что он примет забвение. Он уже принял его. Смерть, которую я предлагал, была быстрее, чем удушье, как задыхалась Элизабет – медленно задыхаясь, удушаемая собственными легкими, в течение дней и недель. Смерть, которую я предлагал, была быстрее, чем стоять беспомощно у смертного одра любимого человека, как я стоял у постели Элизабет, глядя, как она хрипит и задыхается, с глазами, полными ужаса и боли, умоляя меня избавить ее от страданий. Я мог бы потратить часы, не торопясь, и все равно был бы более милосерден, чем болезнь. Ангел милосердия. Залитый кровью Cпаситель.
Я прочитал все его посты, о том, как он отказывается жить в страхе, не носит маску, не соблюдает дистанцию, не боится влажного воздуха, аэрозольных капель, удушья, кашля, хрипов, отказа органов, финала. Именно так я понял, что он не ценит свою жизнь, что он примет забвение, как желанного любовника, как дорогую шлюху, носящую язвы, как трофеи, и чуму, как украшения. Смерть, которую я предлагал, была бы более милосердной, даже если бы я потратил часы.
Он ходил по магазину. С открытым лицом, без маски – как те эгоистичные люди, которые заразили мою Элизабет. Выдыхая смерть, кашель, хрипы, удушье, смерть, пока она обслуживала их за столиками. Потому что мы не могли себе позволить – я не мог себе позволить – чтобы она сидела на карантине, оставалась дома в безопасности. А такие мужчины, как он, дышали смертью в ее легкие, кашель, хрипы, удушье, отказ органов, летальный исход.
Его высокомерие окружало его, как ядовитое облако влажного воздуха, аэрозольной болезни. И он глубоко вдыхал эту заразу вокруг себя. Я наблюдал, как он ходит по магазину. Наблюдал, как он спорит с продавцами, отказываясь прикрыть лицо, как те покупатели, которые убили Элизабет, дышали смертью в ее легкие, кашель, хрипы, удушье, смерть.
- Это, блять, Америка! – заорал он на кассиршу, попросившую его надеть маску.
- Это свободная страна! – завопил он на покупателя, вставшего на ее защиту.
Фонтан бессмыслицы.
- Она просто делает свою работу.
- У нас пандемия.
- Люди умирают!
Ему было все равно. Он отказывался жить в страхе. Именно так я понял. Я знал... я знал, что он примет меня, как залитого кровью Cпасителя.
Я последовал за ним в безлюдную ночь. Тихую ночь. Безлунную, беззвучную, беззаботную, беспечную ночь. Я последовал за ним к его грузовику, увешанному флагами. Черно-бело-синими флагами. С наклейками и лозунгами Трампа.
Я был в маске. Я был в перчатках. Я сократил дистанцию. Я ударил его упрямую голову камнем. Я пнул его ненавистный рот рабочим ботинком. Пыльным и перепачканным грязью рабочим ботинком. Я не мог найти свой молоток. Я не планировал этого. Я смотрел, как его глаза закатываются, руки бьются. Его рот, его голова, красное... красное... красное... Моя футболка стала красной. Раны на голове кровоточат, как ложь и догма, из уст невежественных – фонтан бессмыслицы. Я обмотал его голову моей любимой футболкой, футболкой со
Я положил его в багажник. Я положил его продукты в багажник. Я не снимал маску. Я не снимал перчатки. Но я не соблюдал дистанцию. Я отвез его в подвал, уложил на стол, где моя Элизабет занималась рукоделием – скрапбукингом, вязанием, вышиванием, шила маски для работников первой необходимости, таких как она. Потому что было необходимо, чтобы ублюдки получали свои жирные бургеры и непомерно дорогие молочные коктейли – более необходимо, чем жизнь Элизабет. Я вытер слезы, когда привязывал его к столу шнурами-банджи, бечевкой, полосками ткани, скотчем – всем, что мог найти в ящике для рукоделия Элизабет. Я вытер слезы, когда нашел ее оранжевые ножницы, ножницы за двадцать долларов – ножницы для рукоделия Элизабет, те самые, из-за которых мы спорили – "зачем кому-то ножницы за двадцать долларов?" – они были нужны мне сейчас.
Мужчина без маски извивался и кричал, вопил и дергался. Я заверил его, что его смерть будет быстрой. Быстрее, чем смерть Элизабет. Быстрее, чем кашель, хрипы, удушье, смерть, ожидающая его, если бы я его не спас. Я позабочусь о том, чтобы он страдал всего несколько часов. Не недель. Не как Элизабет. Я позабочусь о том, чтобы его близкие никогда не стояли беспомощно у его смертного одра, глядя, как он хрипит и задыхается. Я спасу его. Я спасу его.
В первый час я удалил его самодовольную усмешку, оторвав его щеки и губы, как сдирают кожуру с манго – влажно, липко, сочно, кроваво, капая с моих пальцев. И заставил его улыбаться.
Во второй час его улыбка стала меня раздражать, беспокоить, злить – улыбка, как у светящегося шара для Хэллоуина, наглая, ухмыляющаяся, ослиная улыбка. Элизабет не улыбалась – и ему не следует. Итак, я удалил его зубы, выковырял их один за другим ножницами Элизабет и вязальными спицами. Это была работа – грязная, кровавая работа. Но это было лучше, чем смерть Элизабет. Это было милосердие. Смерть, которую я предлагал, была быстрее, чем удушье, как задыхалась Элизабет – медленно задыхаясь, удушаемая собственными легкими, в течение дней и недель. Я мог бы потратить часы, не торопясь, и все равно быть более милосердным, чем болезнь. Ангел милосердия. Залитый кровью Cпаситель.
В третий час я позаботился о том, чтобы он никогда не мог размножаться. Он никогда не сможет размножаться.
В четвертый час – последний час – я использовал те самые ножницы за двадцать долларов и молоток с гвоздодером, чтобы вскрыть его грудину и извлечь его серо-черные легкие, как извлекают плод из утробы. Сердечно-сосудистое кесарево сечение. Пропитанные углем, никотином, раковые легкие. Потребовалась работа, чтобы извлечь их – грязная, кровавая работа. Он кричал, вопил и визжал сквозь кляп из скотча и клочьев ткани, пока я тянул, дергал и вырезал его легкие оранжевыми ножницами за двадцать долларов. Он бился, судорожно дергался, сопротивлялся и проигрывал, хрипел, булькал, задыхался, тонул и умирал – намного быстрее, чем Элизабет.
Я был его залитым кровью Cпасителем. Он не страдал, как страдала Элизабет. О, он страдал – но не так, как Элизабет. И он сохранил свою свободу и свои права – на голое лицо, но не на дыхание. Не на выдыхание влажного воздуха, ядовитого облака аэрозольной болезни, которую вдыхают работники первой необходимости, рискуя жизнью, чтобы принести ему, блядь, бургер. Но не на дыхание. Никогда не на дыхание. Никогда. И никто – никто – никогда не скажет ему надеть, блядь, маску.
- Это, блядь, Америка!
Я вытер слезы. Гребаная Америка.
Они бежали. Мэтью оборачивался, стрелял из дробовика в мутировавших тварей, мчавшихся за ними, и при этом изо всех сил старался не споткнуться о какой-нибудь мусор на дороге или о собственные ноги. Оружие Рашада все еще было в кобуре. Он просто драпал, даже не пытаясь стрелять. Он посмотрел на Мэтью, нахмурился, закатил глаза и покачал головой, как будто смотрел на величайшего дурака в мире. Мэтью ненавидел, когда Рашад так на него смотрел.
– Ты просто тратишь патроны. Ты ни в кого не попадаешь! Просто беги! – крикнул Рашад.
– Я пытаюсь их замедлить!
– Стреляя повсюду! Ты даже не целишься! Просто, блядь, беги!
У этих тварей не было выносливости. Рашад убивал несколько штук в прошлом, просто загоняя их до смерти. Однa за другой они падали от сердечного приступа через пару кварталов. Другая вещь, которая давала Рашаду и Мэтью надежду, – эти твари были слабыми, дряблыми и медленными. У них обычно были большие, толстые, отвисшие животы и худые руки, они моргали, дергались и принюхивались. В основном они были падальщиками, трупоедами, пожирали мусор, как огромные еноты. Но когда появлялась живая добыча, они становились хищниками, охотились большими стаями, чтобы подавить и сломать сопротивление жертвы, у которой не было численного преимущества. Один на один любой из них мог бы забить одну из этих тварей до смерти голыми руками. Только в огромных толпах, вроде той, что сейчас гналась за ними, они были действительно опасны.
Мэтью ненавидел бег. Это заставляло его чувствовать себя трусом. К тому же все его мышцы делали его лишь незначительно быстрее тварей, преследующих его. Он задавался вопросом, сколько из них он сможет уложить, прежде чем они доберутся до него. У него был дробовик, небольшая подготовка по боевым искусствам, и он был довольно мускулистым. Он был почти уверен, что может уложить шесть или семь из них. Рашад, вероятно, мог бы уложить еще четыре или пять из своей "Беретты". Это оставляло почти дюжину. Ужасные шансы. Рашад был прав. Лучше попытаться убежать.
– Я так устал от этого гребаного мира!
– Просто продолжай бежать. Я раздобуду тебе пиво, когда мы будем в безопасности.
– К черту пиво. Я найду бутылку вискаря!
Рашад вытащил новую зажигалку "Бик" из упаковки, выдавил пену для бритья в руку и намазал на лицо. Медленно и осторожно он брился вокруг рта, подбородка и линии челюсти. Достаточно было небольшого количества волос между лицом и противогазом, чтобы он не прилегал должным образом и мог пропустить в легкие какие-либо биологические или химические вещества, все еще находящиеся в воздухе. Ему до сих пор везло. Он понятия не имел, почему он все еще жив, но был благодарен за это и не собирался отказываться от дара жизни из-за какой-то небрежной ошибки.
Чистая комната была герметичной. Весь воздух, поступающий снаружи, проходил через семь воздушных фильтров. Свежий кислород приходилось постоянно закачивать, и его запас начинал заканчиваться. Им нужно было достать еще. Единственный кислородный баллон, который они знали, находился в пяти километрах от них, и им пришлось бы тащить семь или восемь баллонов, чтобы принести достаточно кислорода еще на неделю.
– Давай быстрее, беложопый!
– Иди на хрен, черномазый! Я двигаюсь так быстро, как могу.
– Ты бы лучше прекратил все эти "черномазый"-штучки, деревенщина. Ты меня не знаешь.
– Тогда ты прекрати все эти "деревенщина" и "жлоб".
– Я тебя жлобом не называл.
– Сегодня не называл, но вообще называл.
Мэтью вышел из ванной в костюме химзащиты, только в штанах. Верхняя часть была спущена до пояса. Его большие мышцы блестели от пота.
– Какого хрена ты так качаешься? Тут уже нет девчонок, чтобы впечатлять, и я, блядь, не считаю твою белую задницу сексуальной.
– Это чтобы те ублюдки-мутанты снаружи, придурок. Я поддерживаю форму, чтобы не попасть в их меню.
– Я тебе говорил, прекрати это "придурок"! – заорал Рашад, вскакивая и хватая пистолет – "Беретту" 9 мм.
Рашад не был маленьким. Он был под метр девяносто и весил почти сто пятьдесят килограммов. Десять лет назад он был бегущим в колледже с мечтами об НФЛ. Два года назад он был компьютерным техником, работающим в чистой комнате в "Texas Computer Surgeons", восстанавливая поврежденные жесткие диски. Потом тот идиот-президент решил бомбить Северную Корею, и весь мир покатился в ад. Через несколько недель все, кого он знал, были мертвы, кроме Мэтью.
Он направил пистолет на голову Мэтью. Дробовик Мэтью был на другой стороне комнаты. Он будет мертв, прежде чем сможет дотянуться до него.
– Возьми свои слова обратно, беложопый!
– Ниггер, ты сам назвал меня "беложопым"!
– А теперь ты назвал меня "ниггером"! Что с тобой, блядь, не так?
– Я сказал это с дружеской интонацией!
– Это, блядь, неважно!
– Мужик, убери пистолет от моего лица, пока я не заставил тебя сожрать его, ублюдок. У нас снова заканчивается кислород. Я не собираюсь тратить свой, ссорясь с твоей толстой задницей.
Мэтью был борцом в колледже, мечтал стать бойцом в клетке. Его отец был конгрессменом или сенатором, или кем-то до того, как бомбы, химическое и биологическое оружие, радиация и эти гребаные мутанты.
– Ты не умеешь драться, белый. В единственной драке, в которой ты участвовал, тебе наваляли.
– Мне было восемь лет!
– Видишь, если бы ты умел драться, у тебя было бы больше драк. Я постоянно дрался в школе и в колледже. Я навалял больше, чем тебе когда-либо снилось.
– Ты избивал тех, кто мельче тебя. Это не драка. Я тренировался драться с другими бойцами. Для этого нужна настоящая храбрость.
– Ты ничего не знаешь.
– Ты ничего не знаешь, ублюдок! Теперь убери этот гребаный пистолет от моего лица!
– Сначала извинись.
– Мы тратим воздух из-за этого дерьма!
– Тогда извинись, блядь!
– Я извиняюсь, ублюдок. Блин!
– Спасибо, – сказал Рашад, убирая "Беретту" в наплечную кобуру.
– Я надеру твою жирную черную задницу в один из дней.
– Если ты когда-нибудь подумаешь о том, чтобы надрать мне задницу, я стану последним человеком на земле.
Мэтью был клиентом Рашада. Он был в офисе и ныл о каких-то документах для своего сантехнического бизнеса, которые были на его компьютере, когда тот сломался, и сказал, что ему нужно срочно. Рашад объяснял ему, что если бы на его компьютере не было столько вирусов из-за всех порносайтов, которые он посещал, его жесткий диск не сломался бы. Они оба замолчали, когда начали поступать новости о глобальном холокосте. Им повезло, потому что чистая комната, которую они использовали в "Texas Computer Surgeons", не только фильтровала наружный воздух через систему HEPA-фильтров, но и наружный воздух можно было полностью отключить и закачивать свежий кислород. Сама комната поддерживалась под положительным давлением, чтобы, когда персонал входил или выходил через шлюзы, или если была утечка, воздух выходил из камеры, а не позволял нефильтрованному воздуху проникать внутрь.
У них был воздушный душ, который сдувал пыль, загрязнения или вредные вещества с их одежды, прежде чем они входили в шлюз и надевали защитное снаряжение, противогазы, перчатки, шапки и бахилы. Это была идеальная среда, чтобы помочь им пережить радиоактивное химическое облако, прокатившееся по Америке и убившее все, к чему оно прикасалось. Как только он услышал об облаке по маленькому радио, которое держал на столе, настроенному на "
Сначала Рашад был рад, что он не один. Мэтью помогал носить воду, бензин и другие припасы, с которыми ему было бы трудно справиться одному. Потом они начали говорить о политике, а именно о том,
– Если бы демократы не урезали оборонный бюджет, эти гребаные террористы не напали бы на нас, и нам не пришлось бы бомбить их задницы.
– И сколько, по-твоему, нам нужно было бомб? У нас было достаточно, чтобы уничтожить мир сто раз.
– Да, но когда мы начали сокращать наш ядерный арсенал, это был признак слабости. Поэтому Северная Корея напала на нас.
Рашад покачал головой.
– Они не нападали на нас, ты, гребаный идиот.
– Но только потому, что они строили свои собственные ядерные, химические и биологические боеголовки и прочее дерьмо. Мы должны были ударить первыми. Они никогда бы не попытались такое, когда Рейган был у власти.
– Рейган? Ты, блядь, шутишь? Почему все вы, белые консервативные ублюдки, так боготворите этого старого дурака? Ты знаешь, что его гребаная теория "просачивающегося благосостояния" сделала с бедными людьми в Америке? Ты вообще знаешь, что такое гетто в восьмидесятых? Это он начал ввозить кокаин в эту страну, используя ЦРУ, чтобы наводнить гетто наркотиками. Он сделал молодого черного парня врагом номер один в то время, когда мы должны были подниматься. Его сучья задница отбросила черных на двадцать лет назад в этой стране. Он отбросил отношения между черными и белыми на тридцать лет назад. И он увеличил разрыв между богатыми и бедными в сто раз.
– Это просто черный милитаристский бред. Ты что, любишь Обаму?
– Что? Это какой-то хитрый способ сказать "ниггеролюб", ты, кусок дерьма?
– Если бы его слабая задница дала отпор в две тысячи двенадцатом, нас бы не было в этом дерьме. Мы могли бы стереть их с лица земли, прежде чем они построили все это оружие. Вместо этого он разговаривал с ними, как будто мог остановить их своими телегеничными речами.
– И откуда ты знаешь, что у них не было биологического оружия тогда?
– У них не было.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что я знаю. Этот черный ублюдок разрушил эту страну!
– Херня! Этот белый кусок дерьма, который запустил ракеты, разрушил эту страну и весь остальной мир. Откуда нам знать, что они когда-нибудь использовали бы это оружие, если бы мы не ударили первыми?
– Кто строит оружие массового поражения без намерения его использовать?
– И именно это думал остальной мир о нас со всеми нашими ядерными бомбами. Именно поэтому они вооружились своим оружием. Именно поэтому нам нужно было разоружиться.
– Нет, эти ядерные бомбы были единственным, что сдерживало этих гоблинов. Но ты, конечно, встанешь на сторону террористов, раз ты мусульманин.
– Я не гребаный мусульманин! Я - атеист.
– Да, но ты мусульманин-атеист, разве нет? Как иначе у тебя могло быть мусульманское имя Рашад? Ты один из тех последователей Фаррахана, да?
– Мусульманин-атеист? Это даже не имеет смысла! И Рашад – это не только мусульманское имя, это афроамериканское имя. И я не мусульманин.
– Какая разница, мужик. Ты все равно им сочувствуешь.
– Кому? Тут никого не осталось! Нет больше террористов! Нет больше Нации Ислама! Нет больше Америки! Мы – все, что осталось!
Мэтью закатал рукав костюма химзащиты, показывая татуировку с флагом Соединенных Штатов рядом с оранжевым тату "Техасские длиннорогие" и флагом Конфедерации.
– Пока моя белая задница жива и дышит, Америка жива.
Рашад закатил глаза и повернулся к нему спиной.
– Это самое тупое дерьмо, которое я когда-либо видел. Все вы, реднеки, размахиваете флагом Конфедерации одной рукой и флагом США другой. Юг восстал против нашей страны, знаешь ли? Они пытались отделиться от Соединенных Штатов. Они были кучкой гребаных предателей, а вы, тупые ублюдки, носите оба флага. Что дальше? Свастики?
– Это не одно и то же. Флаг Конфедерации – это наше наследие. Нацисты были врагами.
Рашад пожал плечами.
– Юг тоже был врагом. Они воевали против Америки.
– Ты просто... ты просто не понимаешь.
Рашад кивнул, с хитрой ухмылкой на лице.
– Ты знаешь, что я прав. Ты носишь вражеский флаг на руке, предатель.
– Иди на хрен, черный ублюдок!
Рашад рассмеялся и покачал головой.
– Да, но я черный ублюдок, который знает, что не надо носить флаг предателя на руке, – сказал Рашад.
Мэтью посмотрел на свою руку и снова натянул рукав.
– Ты не знаешь, о чем говоришь.
– Да, ты знаешь, что я прав.
– Иди на хрен, черномазый!
– Жлобяра!
– Нигг...
– Давай. Скажи это. Я клянусь, это будет последнее слово, которое ты скажешь, – сказал Рашад, положив руку на "Беретту".
Мэтью посмотрел на пистолет. Его дробовик все еще висел на плече. Он был почти уверен, что сможет выхватить его и выстрелить раньше, чем Рашад. И ему не нужно было быть таким точным. Но тогда он останется один. Только он и эти твари. Как бы сильно Рашад ни действовал ему на нервы, это было лучше, чем быть одному в мире, полном монстров.
– Все вы, люди, только и делаете, что стреляете друг в друга.
Рашад фыркнул.
– Я не знаю, почему ты так ненавидишь братьев, с твоим-то деревенским акцентом – ты звучишь как уличная шлюха.
– Я не говорю, как вы.
Рашад хихикнул.
– Да, конечно.
Они закончили надевать все средства индивидуальной защиты и вместе вошли в шлюз.
– Почему я не мог оказаться запертым в этой чистой комнате с Хэлли Берри или Джианной Майклз, или кем-то еще, вместо какого-то тупого реднека? Это отстой.
– Потому что Хэлли Берри не умеет надирать мутантские задницы так, как я.
Рашад задумался, когда они вышли из чистой комнаты и прошли в вестибюль.
– Мутанты? Ты действительно думаешь, что эти твари когда-то были людьми?
– А кем еще они могли быть?
– Не знаю. Инопланетянами. Демонами. Республиканцами.
На этот раз Мэтью рассмеялся.
– Ты просто не унимаешься, да, черномазый?
– Я пропущу это "черномазый" в этот раз, но только потому, что у меня нет времени спорить с тобой.
– Ой, расслабься. Я просто шучу. Теперь помоги мне убрать баррикады.
Они припарковали грузовики перед каждым входом в здание. Оставались только окна, и все они были из закаленного стекла, покрытого пластиком толщиной в пару сантиметров для звуко- и взломоизоляции. Пуля не могла бы пробить их. Но было одно маленькое окно, через которое они смогли пробиться топором, создав отверстие, достаточно большое, чтобы они могли протиснуться. Перед отверстием они припарковали большой гольф-кар, который раньше использовала охрана для патрулирования здания. Чтобы выйти, им приходилось отодвигать его. Они держали его на ручнике, чтобы было трудно сдвинуть. Когда им нужно было его отодвинуть, они просто снимали ручник, и его можно было легко откатить.
Их внедорожник – большой желтый "Хаммер" – был припаркован с другой стороны. Они вдвоем пролезли через окно и через два шага уже были в машине. В задней части "Хаммера" в запертом ящике хранилось дополнительное оружие и боеприпасы, на случай, если они когда-нибудь будут окружены и им придется пробиваться с боем. Пока этого не случалось. Кем бы не были существа, захватившие землю, они не очень хорошо действовали стаями. Они нападали поодиночке, что облегчало борьбу с ними... пока что.
– Ну что, поехали?
– Вали, ублюдок! Тебе разрешение нужно?
Мэтью завел "Хаммер", и они поехали по улице, лавируя между ржавыми остовами машин, владельцы которых давно умерли – или мутировали.
– Надеюсь, мы не увидим этих тварей. Они меня бесят. Они похожи на него.
– Что? Ты с ума сошел.
– Я имею в виду, они рыжие! Разве это не странное совпадение?
– Они не рыжие. Они оранжевые. Это какие-то демоны. Теперь, когда людей больше нет, Aд, должно быть, переполнился, лопнул по швам или что-то в этом роде.
– Чувак, это же сюжет фильма!
– Какого фильма?
–
– Какая разница. Моя точка зрения в том, что это не имеет никакого отношения к нему.
– Кроме того, что он начал все это. Он сделал первый выстрел. Что, если... я имею в виду, что, если это химическое оружие пришло не из Северной Кореи? Что, если оно было нашим? Что, если оно было из самой Америки? Какое-то дерьмо, которое придумал главный идиот, чтобы сделать всех похожими на него?
– Как веселящий газ Джокера, который делает кожу белой? Теперь кто бредит? Ты черпаешь теории из комиксов.
– Или... он черпал вдохновение из них.
– Они не рыжие!
Они повернули за угол, и улица впереди была забита этими тварями. Тридцать или сорок из них с кожей цвета кожуры апельсина и волосами цвета попкорна, бродящих вокруг старой закусочной, набивающих рты заплесневелыми, гнилыми, радиоактивными гамбургерами и картошкой. Они синхронно повернулись и побежали к "Хаммеру".
– Блин!
– Видишь! Видишь! Я же говорил тебе, что эти твари оранжевые!
– Серьезно? Это не время для "я же говорил"!
– Прежде чем я сдохну, я хочу услышать, как ты признаешь, что я был прав.
– Мы не умрем, парень. Я перееду этих тварей!
– Нет! Сдай назад! Включи заднюю! Если ты врежешься в них, мы застрянем и будем окружены.
Рашад потянулся к рулю, но Мэтью оттолкнул его. Они боролись мгновение, но когда Мэтью нажал на газ, Рашад уступил. Он не хотел быть причиной того, что они разобьют "Хаммер" и их обоих сожрут заживо. Он приготовился к удару, когда автомобиль врезался в толпу мутантов цвета чипсов.
Твари даже не пытались убраться с дороги. Вместо этого они побежали прямо на "Хаммер", врезаясь в него с жалкими маленькими ударами, которые едва оставляли вмятину на решетке радиатора. Внедорожник раздавил больше дюжины из них, прежде чем сломанные и раздробленные кости пробили шины, а река крови и внутренностей забила двигатель. "Хаммер" даже не покатился. Он просто остановился.
– Блин! Похоже, нам придется драться, ты, гребаный мудак!
Рашад держал по пистолету в каждой руке, когда выбил дверь внедорожника и выпрыгнул наружу, стреляя в наступающую толпу оранжевых и желтых. Мэтью схватил дробовик, повесил ленту с патронами на плечо и начал стрелять. Одна особенно мягкая и рыхлая тварь неуклюже побежала вперед, поскользнулась и упала в крови и кишках своих раздавленных собратьев. Она упала у ног Мэтью, прежде чем смогла дотянуться до него, и Мэтью размозжил ей череп прикладом дробовика, затем поднял оружие и выстрелил дважды в двух других, прежде чем остановиться, чтобы перезарядиться. Они наступали слишком быстро.
– Беги! Беги, ты, идиот!
– Не называй меня "идиотом"! – закричал Мэтью в ответ, но Рашад уже убежал по улице.
– Черт. Подожди меня, сукин сын!
– Пошел ты! Догоняй!
Мутанты с отвисшими челюстями, сырно-оранжевого цвета, побежали за ними, спотыкаясь и натыкаясь друг на друга, издавая фыркающие звуки и, казалось, непристойно скалясь на Мэтью и Рашада, как на двух порнозвезд в номере отеля в Лас-Вегасе. Мэтью тоже побежал.
– Давай! – крикнул Рашад, все еще на несколько метров впереди Мэтью, хотя здоровяк изо всех сил пытался сократить расстояние между собой и своим маловероятным соседом.
Им наконец удалось оторваться от толпы мутантов настолько, чтобы замедлиться и перевести дух, отстреливая нескольких тварей, которые почти догнали их.
После нескольких глубоких вдохов они снова двинулись в путь. Не бегом, просто быстрым шагом. Они повернули за еще один угол и резко остановились. Прямо посередине улицы стояло знакомое лицо. Это был один из мутантов. Этот был одет в мешковатый, не по размеру, синий костюм, толстый красный галстук, свисающий ниже его раздутой талии, и красную бейсболку
– Ну, блядь, это, наверное, шутка!
– Я тебе говорил! Я говорил! Все еще рад, что голосовал за него? Почему бы тебе не подойти и не сфотографироваться с ним? Взять автограф.
– Ладно-ладно. Ты доказал свою точку зрения. Это ничего не доказывает.
– Нет. Но это, блядь, будет приятно!
Рашад забрал дробовик у Мэтью, засунул пару патронов из ленты, висящей на плече здоровяка, и зарядил их. Слюнявая, фыркающая, мутировавшая тварь неуклюже двинулась вперед, тряся двойными подбородками под лицом-тыквой, бросаясь в атаку. Рашад шагнул вперед и сунул дробовик прямо в лицо существа, нажав на спуск, разнеся верхнюю часть черепа и скудное содержимое черепа по асфальту.
– Ты объявлен в импичмент, ублюдок!
– Стало легче?
– Да, немного.
– Я бы все равно не голосовал за Хиллари.
Рашад просто покачал головой.
– Неудивительно, что этот мир покатился к чертям. Мы получили то, что заслуживали.
Я ненавидел вкус пота, сигарет и пива, пока не попробовал его в ту жестокую зимнюю ночь, когда мы поцеловались. У Миранды были крашеные рыжие волосы, бледная кожа и пестрая татуированная мозаика из черепов, демонов, вампиров, воронов и надгробий, стихов Эдгара Аллана По, Шарля Бодлера и Лотреамона, текстов
В ту ночь мы делились секретами, прижавшись друг к другу в наших кожаных куртках с шипами, в мрачных тенях заброшенного, полуразрушенного здания банка, построенного к двухсотлетию. Я рассказал ей о девушке, разбившей мне сердце, пока она сосала мой член, и я проливал злые, неосознанные, катарсические слезы, сжимая ее горло, трахая ее горло, пока она не плакала жидкими тенями черной туши. Миранда рассказала мне об отце, который лишил ее невинности, пока она освобождала свою грудь из рваного черного кружева и давала мне свой сосок.
Мы давали обещания, когда трахались на холодном бетоне в мрачных тенях – тенях, экстатически трахающихся в тенях. Я пообещал ей, что буду трахать ее в крови ее отца, целуя путь вниз по стихотворению Бодлера из
Я хотел быть ее солнечным лучом, думая, пробуя металлический привкус менструальной крови, когда я лизал ее до оргазма. Она пообещала быть моим мстительным ангелом, моей валькирией, моей Бонни, когда она направляла меня внутрь сладкого, влажного жара в центре ее.
Мы шептали о перерезанных глотках, кастрации и мастэктомии, о трахе черепа и пытках яичек, когда совокуплялись, как звери, как демоны, потные ангелы, движимые гормонами, яростью и гневом, сдирая колени и спины о холодный бетон, холодный, как бессердечные сердца. Мы шептали о чувственном звуке их криков, их мольб, их сожалений, их хриплого, булькающего, затихающего дыхания смерти, и ее "киска" сжималась, когда она снова достигала оргазма. Она обвила ногами мои бедра, не позволяя мне вытащить, когда я рычал, проклинал Бога и кончал внутрь нее. Никаких противозачаточных, никакого презерватива, никакого теста на ВИЧ – 1988 год, разгар кризиса СПИДа. Это было падение в доверии, кровное обязательство, связь глубже, чем детская клятва на мизинцах.
Взошло солнце – мы сжались от него, как злые создания, цветущие только во тьме. Сговор на убийство, скрепленный спермой и менструальной кровью. Мы ехали в поезде, прижавшись друг к другу, пряча наши хмурые лица от пассажиров в час пик, в кожаных куртках друг друга, утыканных шипами. Пожилая женщина в медицинской форме нахмурилась и покачала головой, пока Миранда поглаживала мой складной нож через черные кожаные штаны, а я лизал лезвие топора, спрятанного под ее курткой.
- Это ее остановка, – сказал я, имея в виду не Миранду, а ту девушку, что разбила мне сердце, ту, что была должна мне сердце.
Мы спрыгнули с поезда, щурясь от бледного декабрьского солнца, как злые создания, цветущие только во тьме. Мы вприпрыжку побежали к дому Крисси, предаваясь греху, делая мою гребаный жизнь выносимой. Мы вернем всю любовь, которую она растратила, вернем те одинокие часы, вернем всю ложь и предательства, шептала Миранда, поглаживая мой складной нож через мои черные кожаные штаны.
Миранда постучала в дверь Крисси, а затем постучала по черепу Крисси лезвием топора.
- Сними с нее одежду, – сказала Миранда, после того как мы затащили Крисси внутрь.
Она лежала на ковре, раскинув руки, как Иисус на кресте. Гало из красных роз обрамляло ее голову – розы, которые капали, брызгали и расползались по ковру. Я снял с нее шорты и футболку.
- У нее действительно идеальные сиськи, – сказала Миранда.
- Они прекрасны, – прошептал я, вспоминая их вкус и ощущение.
- Хочешь их? – спросила Миранда. – Сувениры?
Я кивнул – конечно, я хотел их. Я хотел ее сиськи, ее задницу, ее "киску", ее губы, ее сердце – всю любовь, которую она выбросила, все одинокие часы, всю ложь и предательства, все слезы самоуничижения. Миранда разобрала ее на части, отдавая мне кусок за куском – сувениры, предаваясь греху.
Мы ушли с пакетом, полным кровавых воспоминаний, и поехали на поезде к дому Миранды, оставив Крисси распростертой, как Иисус, на полу ее гостиной, окруженной розами, которые капали, брызгали и расползались по ковру.
Я нажал кнопку звонка Миранды – двери дома ее родителей. Я вонзил складной нож между ребер ее отца, когда он открыл дверь. Я чувствовал его сердцебиение, вибрирующее в лезвии, каждый удар в моих пальцах, на ладони. Жизнь отца Миранды – на ладони моей руки. Сердце отца Миранды – в моих пальцах. Миранда – на ладони моей руки. Падение в доверии, кровное обязательство, связь глубже, чем детская клятва на мизинцах, и Миранда поглаживала складной нож в сердце своего отца.
Мы провели день, отрезая, рубя, ампутируя, кастрируя, потроша и трахаясь в крови отца Миранды. Тени, экстатически трахающиеся в тенях – темные грозы, кое-где пронзенные солнечными лучами. Предаваясь греху, делая наши гребаные жизни выносимыми.
- Некоторым из вас не понравится то, что я скажу, - произнес Джеймс, расхаживая взад-вперед за кафедрой, охваченный избытком энергии и энтузиазма, религиозным пылом, наполнявшим его глаза огнем, а каждое движение - маниакальной живостью.
Он был исполнен духа, Святого Духа.
- Вы назовете меня богохульником, извращенцем. Скажете, что я продвигаю грех. И я соглашусь с вами в последнем. Я продвигаю грех. Грех во славу нашего Господа и Спасителя, Иисуса Христа! Но я не могу согласиться с вами в первом. Я не извращенец. Следовать своим естественным инстинктам и желаниям - это не извращение. Отрицать их - вот извращение.
Он был одет в простую белую рубашку на все пуговицы, черный пиджак и черные брюки. Голова была выбрита, на левом виске красовалась татуировка с распятием. На подбородке у Джеймса была татуировка, создававшая иллюзию эспаньолки, хотя волос на лице не было. Он больше походил на байкера или панка, чем на проповедника. Его сине-зеленые глаза искрились, как звезды.
Паства преподобного доктора Джеймса Уотсона в небольшом магазинчике была немногочисленной, но восторженной. Все начиналось как библейский кружок в его квартире для тех, кто чувствовал себя нежеланным в церкви: либералы, люди с альтернативным образом жизни, гомосексуалы, распутники, те, кто сомневался, и те, кто не верил в необходимость подставлять другую щеку. Джеймс был психиатром, специализировавшимся на альтернативной сексуальности, и годами консультировал мужчин и женщин, мучимых чувством вины из-за того, как они устроены, отчаянно пытающихся измениться, соответствовать тому, что мир считал нормальным. Гомосексуалы, пытающиеся стать гетеросексуалами. Садисты и мазохисты, пытающиеся жить обычной жизнью. Транссексуалы, взрослые дети, человеческие щенки и котята - каждое мыслимое отклонение от того, что религия и общество произвольно считали нормальным. Многие из них были отвергнуты семьями и церквями и отчаянно искали место, где их примут, и Джеймс дал им это. Он открыл для них свой дом.
Слух о его доктрине принятия распространился, и его кружок быстро перерос его однокомнатную квартиру. Поэтому он арендовал помещение, которое по вечерам было клубом свингеров, и с помощью пары дюжин добровольцев превратил его в настоящую церковь.
Сегодня было довольно много новых лиц. Он узнавал меньше половины прихожан, но Джеймс знал, что не стоит быть слишком оптимистичным. Мало кто из них останется на всю проповедь. Еще меньше вернутся когда-либо. Он хорошо понимал, насколько радикально его послание. Он не случайно построил свою церковь в клубе свингеров. Многие из его новых прихожан были свингерами, которые случайно забрели сюда днем, ожидая оргии, и остались на проповедь, очарованные словами Джеймса о спасении, как он и надеялся. Теперь они возвращались каждое воскресенье, желая получить отпущение грехов, избавиться от чувства вины после вечера разврата. Это были не те, кто обычно выбегал из его маленького прихода, обвиняя его в ереси. Это были случайные прохожие, прихожане из других общин по соседству, забредшие без понятия. Он давно научился использовать их возмущение как поучительный момент для своей паствы.
Джеймс поднял Библию, закрыв глаза и склонив голову, и продолжил. Он постучал по Библии свободной рукой.
- Я знаю, что это противоречит всему, чему вы научились в церкви, но это не противоречит этому. Все это соответствует учению Иисуса. Да-да. Вам говорили избегать греха, отрицать свои животные инстинкты, те самые побуждения и импульсы, созданные Творцом. Но я говорю вам: вы познаете Творца по Его творениям, по Его делам. И когда вы смотрите на тех животных, которые запрограммированы настолько, что не могут ослушаться своих инстинктов, что вы видите?
Несколько новичков выглядели растерянными. Его постоянные прихожане понимающе улыбались. Один из них выкрикнул:
- Грех!
Джеймс улыбнулся и указал на пышную женщину средних лет в первом ряду, одетую неподобающе для любой церкви, кроме этой - в прозрачное платье, сквозь которое были видны черные кружевные трусики, бюстгальтер и подвязка.
- Верно, сестра! Вы видите каждый поступок, который человечество сочло греховным. И не обманывайтесь: это человек, а не Бог, провозгласил это таковым. Вы видите гомосексуальность. Вы видите распутство. Вы видите полигамию и супружескую измену. Вы видите изнасилование и содомию. Вы видите воровство. Вы видите жадность, похоть, зависть, гнев и обман. Вы даже видите убийство - по всей природе. И вы все пытались сопротивляться этим первобытным побуждениям. И вы все потерпели неудачу. Каждый из вас потерпел неудачу. Ни один человек в истории человечества не сопротивлялся этим побуждениям. Ни Мать Тереза, ни Ганди, ни доктор Мартин Лютер Кинг-младший - никто. Все они грешили в какой-то момент своей жизни. Потому что то, что вы пытаетесь сделать, невозможно! Это невозможно. Невозможно жить без греха, потому что Бог запрограммировал вас быть грешниками. Мы рождены во грехе!
- Аминь! - крикнул мужчина из задней части комнаты, срывая с себя одежду и бросаясь на женщину рядом с ним, которая уже стаскивала с себя облегающее красное платье.
Эти двое начали яростно трахаться в проходе. Полная женщина, пришедшая с худым лысеющим мужем и двумя толстыми детьми, резко встала, опрокинув металлические складные стулья, и потащила их вверх по проходу и вон из церкви.
- Вы все сумасшедшие, и вы все отправитесь в Aд! - крикнула она, указывая обвиняющим пальцем на Джеймса.
- Мы отправимся в Aд? - усмехнулся Джеймс. - Нет, не думаю. Знаете ли вы, ЕДИНСТВЕННЫЙ способ, согласно Библии, попасть в Aд теперь, после жертвы Иисуса? Это отрицать Иисуса Христа как вашего Господа и Спасителя. Кто-нибудь здесь отрицает божественность Иисуса Христа?
- Нет! - ответила паства хором.
- Кто-нибудь здесь не принимает любовь Христа в свои сердца?
- Нет! - снова ответили они все хором.
- Так как же вы думаете, грех или даже множество грехов могут осудить вас на Aд, если Иисус умер за ваши грехи? Как может быть осужден тот, кто принимает Иисуса Христа как своего Господа и Спасителя, когда Он Сам провозгласил, что вы спасены? Что через Него вы не умрете, но будете иметь жизнь вечную, что вы будете сидеть рядом с Ним и Его Отцом, нашим Богом, на небесах? Иисус умер, зная, что человечество бессильно перед грехом, неспособно сопротивляться инстинктивному влечению ко греху, потому что мы все - в своей основе, в своей сути, в своей первобытной природе - грешники. И как возможно рожденному грешнику отрицать свою собственную сущность? Может ли рыба не плавать? Орел - не парить? И Иисус знал, что вы не можете жить без греха. Вот почему Он умер за эти грехи, пострадал, чтобы освободить вас от тщетного бремени попыток сопротивляться тому, кем вы являетесь. Было бы пустой тратой той жертвы, если бы вы перестали грешить сейчас, даже если бы вы могли, а вы не можете, и Он знал это тоже. Это было бы все равно, что если бы после того, как сотни тысяч солдат сражались и умирали за свободу афроамериканцев во время Гражданской войны, они отказались покинуть плантации и решили остаться в рабстве. Я говорю вам сейчас, что вы были порабощены и выбираете оставаться порабощенными собственным страхом, невежеством и ложью тех, кто использует религию, чтобы подчинить вас! Вас обманули и ввели в заблуждение, заставив тратить этот драгоценный дар, веря, что грех, который является естественным состоянием человека, есть оскорбление Господа, создавшего вас, чтобы вы грешили. Ну, имеет ли это хоть какой-то смысл?
- Нет!
- Я говорю вам, что идти против данной Богом природы - значит идти против самого Бога! Вы чтите и прославляете нашего Господа Иисуса Христа в своем грехе! Идите и грешите!
Мужчина в синих джинсах, футболке "Duck Dynasty", с длинным жирным хвостиком, торчащим из-под бейсболки с флагом Конфедерации, схватил свою истощенную, в синяках и струпьях жену, выглядевшую так, будто нюхала метамфетамин еще сегодня утром, и встал, сердито выкрикивая:
- Ты не слуга Божий! Ты искажаешь слова Иисуса! Это кощунство!
Парень с хвостиком едва успел договорить, как крупный коренастый мужчина с длинными волосами до плеч встал и нанес правый кросс, попавший ему в челюсть, отчего тот пошатнулся и чуть не упал.
- Чувак, какого хрена?! - парень с хвостиком держался за челюсть, глядя на ударившего его мужчину в шокированном неверии.
Он поднял кулаки, чтобы дать сдачи, но здоровяк с длинными волосами ударил его снова, проведя апперкот в солнечное сплетение, выбив из него весь воздух. Согнувшись, хватая ртом воздух, с глазами, блестящими от слез и широко раскрытыми от шока, парень с хвостиком поднял одну руку в слабой попытке защититься от дальнейших ударов, другой прижимая ушибленный живот. Он услышал крик жены и увидел, как две полные женщины средних лет схватили ее за волосы и избивали, нанося удары по лицу, разбивая его в кровь.
- Остановитесь! Остановитесь! Помогите! Тоби, помоги мне! - закричала его жена, но Тоби было не до нее.
Молодая блондинка в мини-юбке с огромной, неестественной грудью, втиснутой в маленькую розовую майку, ударила его по голове твердым молитвенником в кожаном переплете, рассекая лоб Тоби. Все больше прихожан присоединились, избивая мужчину всем, что попадалось под руку. Тоби и его жена-наркоманка исчезли под градом ударов и пинков. Трое молодых парней, едва вышедших из подросткового возраста, бросились на пару, двое из них с ножами, прокладывая путь через толпу нападавших прихожан.
- О, Боже! Нет! Нет! Остановитесь! Ааааа! Ааааааа!
Вскоре кровь и внутренности окрасили пол церкви, когда пару вспороли, их дымящиеся фиолетовые кишки, как кольца кровяной колбасы, вытащили между рядами складных стульев.
Джеймс молчал, пока его паства разрывала пару на части.
Несколько его постоянных прихожан восприняли это как сигнал к началу оргии, сбрасывая одежду и яростно трахаясь в расширяющейся луже крови. Они омывали свои обнаженные тела в красной реке жизни, текущей из их жертв, лизали кровь с грудей, членов и влагалищ, использовали кровь как смазку, наполняя сочащиеся отверстия, добавляя свои собственные выделения к потоку, глотая ртами сперму и кровь, когда кульминация их похоти синхронизировалась с прекращением жизни. Тело парня с хвостиком все еще дергалось в предсмертной агонии, конечности судорожно бились о деревянный пол, пока он умирал.
Джеймс заметил выражения ужаса на лицах многих новых прихожан. Это были те, кого нужно было обратить. Те, кто больше всего нуждался в его евангелии, чтобы сбросить оковы вины и морали, чтобы жить распутно, наслаждаясь всеми удовольствиями жизни, пробужденными ко всем эмоциям и ощущениям. И если они не обратятся, если их нельзя будет спасти, настолько промытые, что они все еще видят свое рабство как спасение, тогда их придется принести в жертву, прежде чем они смогут разрушить его паству.
- Есть ли другие, кто отрицает слово Божье? Говорите сейчас или присоединяйтесь к празднованию! Идите! Ложитесь со своими братьями и сестрами и купайтесь в крови агнца! Ибо Христос живет в каждом из нас! Жертва этой пары станет вашим причастием. Идите и примите таинство! Креститесь и родитесь заново без страха греха!
Каждого члена церкви подводили к луже крови в очередь и заставляли раздеться и креститься в красном. Некоторые приходили охотно, с готовностью сбрасывая одежду и бросаясь в кружащихся празднующих, чтобы присоединиться к оргии крови, другие плакали и оказывали символическое сопротивление, боясь присоединиться к греху убийства, но еще больше боясь последствий отказа.
- Не бойтесь, дети мои. Ваша свобода ждет! Присоединяясь к нам в величайшем грехе, вы освободитесь от вины и страха. Что такое похоть или супружеская измена по сравнению с отнятием жизни? Что такое жадность или алчность? Следуйте своим первобытным инстинктам, ибо они суть истинные заповеди Господа, записанные в вашем генетическом коде Его божественной рукой! Взгляните на прекрасную грудь ближнего вашего, ее мягкие бедра и сладкую "киску". Взгляните на его твердые грудные мышцы и бицепсы, на его набухший член. Чувствуйте похоть внутри себя и знайте, что это хорошо. Позвольте своему желанию плоти вести вас, куда оно захочет! Не бойтесь, ибо вы дети Господа, созданные по Его божественному образу. Нет греха, кроме отрицания ваших естественных желаний!
И один за другим они поддавались его слову, присоединяясь к кровавой оргии, пока не остался только один - напуганный и плачущий.
Холли думала, что сходит с ума.
- Этого не может быть! Какого хрена здесь происходит?
Она обнимала себя, рыдая и дрожа, глядя на смерть и расчленение своих друзей, Тоби и Джесси. Она не знала, чего ожидала, когда входила в двери
Смерть Тоби не была большой потерей. Если уж на то пошло, это было благословение. Тоби был жестоким мудаком, как словесно, так и физически, но Джесси была ее лучшей подругой со средней школы. Холли пыталась заставить Джесси уйти от этого ублюдка годами, но низкая самооценка и метамфетаминовая зависимость удерживали ее на месте, отказываясь уходить и снова и снова возвращаясь к нему, даже когда он сломал ей челюсть и повредил глазницу, оставив Джесси с косоглазием и тремя отсутствующими зубами. У любви есть своя логика, которой логика никогда не знала.
Полиция бывала у них дома каждые выходные, но Тоби отказывался от консультаций. Только после того, как Джесси наконец подала заявление, и Тоби провел выходные в тюрьме, и его обязали посещать курсы управления гневом, он согласился хотя бы ходить в церковь. Холли и Джесси надеялись, что обращение к Иисусу изменит его сердце. То самое сердце, которое сейчас вырывала из его груди мускулистая чернокожая женщина, в то время как не менее мускулистый лысый белый мужчина агрессивно трахал ее в ее великолепно округлую задницу. Холли следовало бы знать, что такой шовинист, как Тоби, выберет секс-церковь в поисках спасения. Он, вероятно, надеялся втянуть Джесси и ее в
Когда она поняла, что это за место, Холли уже собиралась уйти, но что-то в проповеди преподобного доктора Джеймса Уотсона задело ее за живое, наполнило надеждой. Она пыталась отмахнуться от его красивых слов, отбросить их как манипулятивные фантазии искусного мошенника, но это начало приобретать странный смысл, и она почувствовала, что ее соблазняет его послание. Затем все превратилось в кошмар.
Холли сжалась в углу, зажмурившись, прижимая костлявые кулаки к ушам, пока крики Джесси затихали до предсмертного бульканья, а тело Тоби закончило свои конвульсии и застыло, перестав быть жестоким мужем-мудаком ее лучшей в мире подруги, и превратилось просто в кровоточащий мешок из мяса и костей.
- Помоги мне, Иисус. О, Господи! Господи Иисусе, помоги мне, пожалуйста! - бормотала Холли.
Она не знала, что еще делать, кроме как молиться. Она была в ловушке с сектой убийц-безумцев, слишком далеко от выхода, чтобы попытаться бежать, не будучи остановленной одним из последователей преподобного доктора, прежде чем она сможет добраться до двери, и она не могла драться с ними. Ее последняя доза мета была более 48 часов назад, что для нее было как целая жизнь. Она уже чувствовала симптомы ломки. Холли пыталась бросить всухую и расплачивалась болью за годы злоупотреблений своим телом. Озноб, тошнота, головокружение, ломота в теле и спазмы желудка мучили ее последние двадцать четыре часа. Даже если бы она была под кайфом, ее шансы сразиться с безумными последователями преподобного доктора были бы не намного лучше. Она была в заднице, и она это знала. Она уже пыталась представить, каково это - быть избитой до потери сознания, а затем многократно зарезанной, расчлененной и выпотрошенной, как Тоби и Джесси. Она начала неудержимо рыдать.
- О, Господи! Я не хочу умирать! Помоги мне, Господи. Я сделаю все, что ты попросишь. Ты должен помочь мне. Не дай им убить меня. Пожалуйста!
Тушь текла по ее лицу черными слезами. Она раскачивалась взад-вперед в своем углу, все еще обнимая себя, парализованная страхом.
Холли открыла глаза как раз в тот момент, когда преподобный доктор Джеймс Уотсон покинул кафедру и направился к ней, снимая рубашку и штаны, с блаженной улыбкой на своем грубом красивом лице. Он очень походил на панка/байкера, с которым она встречалась в старшей школе. Он был квинтэссенцией "плохого парня" и познакомил ее с наркотиками и сексом, поощряя эксперименты в обоих направлениях. Она представила, что он выглядел бы точно так же, как преподобный доктор Уотсон, если бы не сгорел, когда его "Харлей" занесло под бензовоз и он взорвался.
Преподобный доктор остановился и снял нижнее белье, обнажив толстый, венозный член, торчащий в воздухе и указывающий прямо ей в лицо, как искатель воды. Увидев его огромный член, Холли пришла в голову идея, как спасти себя. Возможно, Иисус ответил на ее молитвы? Это был бы не первый раз, когда Холли сосет член, чтобы выкрутиться из плохой ситуации. Она засовывала не один член в глотку за дозу мета или крэка. Если отсос преподобному доктору Уотсону спасет ей жизнь, она с радостью будет сосать, глотать и улыбаться. Черт, она даже прополощет горло его спермой, если он этого захочет.
Холли выбросила из головы все мысли о кровавой бойне, сосредоточившись на поставленной задаче - собственном выживании. Отсосать и жить. Это была простая математика в ее голове. Экономика секса была тем, что она могла понять. Она вытерла слезы и поманила преподобного доктора указательным пальцем, затем открыла рот и коснулась этим пальцем кончика языка, прежде чем облизать его. Преподобный стоял прямо над ней, его член пульсировал в дюйме от кончика ее носа. Она протянула руку и погладила его.
- Ты не веришь? Ты не принимаешь слово Божье? - спросил он.
Холли вздрогнула, но сохранила улыбку, поглаживая его набухший член, затем слегка лизнула головку.
- Верю, преподобный. Я принимаю слово Божье. Я люблю Бога. Позволь мне показать тебе, как сильно.
Медленно, как будто движения причиняли ему дискомфорт, преподобный доктор покачал головой. Он вздохнул, и усталая полуулыбка скользнула по его узкому лицу.
- Нет. Ты не принимаешь слово Христа, нашего Господа. Ты не принимаешь меня.
Холли ввела головку члена преподобного доктора между своих губ, пощекотала его нижнюю сторону языком, слизывая блестящую каплю предэякулята, затем обвела его языком. Преподобный доктор застонал и откинул голову назад. Она продолжала поглаживать его член, опускаясь на колени, чтобы лизать и сосать его яйца, беря сморщенный мешок в рот и перекатывая яички языком по одному. Член преподобного доктора становился все тверже, толще, его стоны переходили в хриплый рык.
- О, как бы мне хотелось верить тебе, дитя мое.
Она чувствовала, что до оргазма оставались минуты, когда Холли снова взяла член преподобного доктора между губ и продвинула его набухшую плоть вглубь рта, за миндалины, пока не почувствовала его пульсирующую эрекцию в горле. Затем она схватила лидера секты за тощие ягодицы и поощряла его трахать ее рот. Он начал с нескольких робких толчков, проверяя ее рвотный рефлекс. Холли реагировала как профессионалка, дыша через нос, когда его длина забивала пищевод, облизывая член и поглаживая его, когда он выходил, так что головка его члена была окружена ее губами, прежде чем снова скользнуть в горло с нарастающей настойчивостью. По щекам Холли потекли слезы, когда преподобный доктор насиловал ее горло. Еще больше туши размазывалось по лицу, рисуя длинные черные линии, превращая ее щеки в паутину темных теней. Преподобный доктор схватил ее за голову обеими руками, яростно вонзаясь в горло, жестоко трахая ее рот. Его тело напряглось, он откинул голову назад, глядя в небо, и начал дергаться и дрожать.
- О, Боже! О, мой сладкий Христос, Господь наш. Я кончаю! Я кончаю, Отец! - воскликнул он, изливая свое семя в рот Холли, и она послушно проглотила его, слизывая пролитую сперму с губ, собирая ее с подбородка рукой и обсасывая пальцы.
Преподобный доктор протянул руку и, взяв ее под мышки, поднял на ноги. Он обнял ее, убрал волосы с лица и поцеловал в лоб.
- О, дитя мое, ты чудо! - рассмеялся он, радостно улыбаясь.
Холли заставила себя улыбнуться, подавляя рыдания. Она провела тыльной стороной ладони по глазам, размазывая тушь от глаз до висков и черня тыльную сторону ладони. Она осторожно коснулась своих разбитых губ. Рот саднило, как будто ее ударили.
- Я сказала тебе, я верна. Я люблю Христа. Я могу любить и тебя, как ты захочешь, - сказала Холли, поздравляя себя с хорошо проделанной работой.
Она спасла себе жизнь с помощью самого простого навыка - обычного минета. Империи рушились, войны выигрывались, браки заканчивались и рождались отношения благодаря силе этого простого акта. Ее отец, может, и был мудаком, но сегодня он спас ей жизнь, научив этому.
Улыбка преподобного доктора заискрилась злобой, когда он положил ладони по обе стороны лица Холли и заставил ее смотреть в глаза, вглядываясь в ее налитые кровью голубые глаза.
- Я верю, что ты та, кто нужна. Мы с тобой сделаем нечто удивительное вместе. Идем со мной, - сказал преподобный доктор.
Он сделал знак двум перепачканным кровью прислужникам, которые напряженно наблюдали за их обменом, вероятно, готовые броситься на его защиту и убить ее, если бы она была настолько глупа, чтобы попытаться откусить ему член и плюнуть в лицо. Она была очень близка к этому, но не видела, чем бы это для нее кончилось. Один из мужчин был коренастым, мускулистым чернокожим парнем с бицепсами размером с голову Холли. Другой - высоким, худым, но хорошо сложенным блондином, возвышавшимся над своим партнером и по крайней мере на тридцать сантиметров над Холли.
Остальные безумные последователи преподобного доктора все еще трахались, сосали, ласкали и лизали на церковном полу. Они были все покрыты липкой свернувшейся кровью, но, казалось, никто не возражал. Холли с тоской смотрела на них, задаваясь вопросом, не лучше ли было бы присоединиться к их оргии, когда ее повели в заднюю часть церкви и в другую комнату. Она бросила последний взгляд на своих мертвых друзей. Джесси была полностью обезглавлена, один из прихожан трахал ее отделенную голову, в то время как два других мужчины насиловали ее труп, один трахал ее обезглавленное горло, хрюкая, как зверь, пока кончал в ее оскверненное горло. Тоби, который всегда был расистским, сексистским, гомофобным куском дерьма, страдал от самого подходящего унижения, которое она могла себе представить - его труп жестоко насиловал тот длинноволосый верзила, который первым ударил его. Патологически ожиревшая афроамериканка с огромными висячими грудями, размером с арбуз, и задницей как пляжный мяч сидела на безжизненном лице Тоби, натирая свою залитую кровью "киску" о его рот. Холли не могла понять, была ли это кровь Тоби, покрывающая влажную промежность женщины, или кровь текла из нее самой. Холли отвернулась, и дверь за ней захлопнулась и заперлась.
Она оглядела комнату, в которую вошла. Горело несколько свечей, но в остальном было темно. Медленно глаза привыкли к темноте, и Холли начала кричать.
- Нет! Нет! Нет! Нет!
Комната была заполнена орудиями пыток. Холли однажды была в подвале БДСМ, и она узнала многие из предметов, висящих на стенах: плетки, хлысты, лопатки, ремни, трости - все, что она отчетливо помнила с той болезненной ночи с неправильным клиентом. В углу стоял стул с кожаными ремнями подвале рук и ног, а также вертикальный крест с цепями и металлическими кандалами. Один угол занимало стоматологическое кресло с подносом, полным острых инструментов. Там были колодки, огромная паутина цепей, натянутых между большой деревянной восьмиугольной рамой, достаточно большой, чтобы подвесить человека, кожаный стол для бондажа и много других ужасных предметов мебели.
Холли попыталась вырваться, дергая ручку двери. Два перепачканных кровью прислужника преподобного доктора оттащили ее от двери и потащили к столу с кожаным покрытием, на котором в верхних углах были наручники, а в нижних - кандалы для ног. Здоровенный чернокожий парень, сложенный как регбист, схватил обе ее руки, сдавив их в одной из своих огромных ладоней. Один за другим он защелкнул их в наручники. Холли билась и пинала высокого блондина, попав ему ногой в грудь, отчего он пошатнулся и, казалось, выбилa ему дух. Он пришел в себя, схватил ее за лодыжку, пытаясь защелкнуть кандалы, пока Холли боролась и сопротивлялась. На этот раз она попала ногой в челюсть высокого, отчего он упал на пол и пролежал без сознания несколько секунд, прежде чем сел. Холли на мгновение почувствовала прилив победы и надежды, прежде чем здоровенный регбист схватил ее за обе лодыжки и, игнорируя ее удары и сопротивление, легко защелкнул кандалы. Как только она оказалась полностью обездвижена, он отошел, затем помог своему высокому другу встать с пола.
- Помогите! Помогите! - закричала Холли.
- Тсс! - сказал преподобный доктор, приближаясь к столу и проводя рукой по ее внутренней поверхности бедра. - Ты сейчас испытаешь то, что мало кто на Земле испытывал. Знаешь, чем я занимался до того, как основал эту церковь? Я был психологом. Моей специализацией были зависимости и так называемые "девиантные сексуальные расстройства". Но после нескольких лет консультирования наркозависимых у меня развилась собственная опиоидная зависимость. Так же, как у тебя. Я опустился на самое дно, насколько это вообще возможно. Я жил в сточной канаве, воровал, даже проституировал, чтобы поддерживать свою привычку. Знакомо? Я перешел с рецептурных обезболивающих на героин. Мне потребовалось найти Бога, чтобы наконец преодолеть зависимость. И, как и многие новообращенные, я начал фанатично читать Библию. Бог стал моим новым наркотиком. Именно во время моего шестого или седьмого прочтения Нового Завета мне было ниспослано откровение, что истинный смысл Воскресения был открыт мне. Я почувствовал себя обязанным нести благую весть. Поэтому я построил эту церковь.
Брови Холли нахмурились. Глаза расширились, она покачала головой.
- Что? Какого хрена это имеет ко мне отношение? Почему я прикована?
Преподобный доктор Джеймс Уотсон кивнул.
- Я уверен, что это должно сбивать тебя с толку. Позволь мне попытаться объяснить. Видишь ли, до моего падения я был уважаемым психологом. Помимо лечения пациентов от различных зависимостей, я проводил много исследований, ставил много экспериментов. У меня была теория, которую я так и не смог проверить. Ты когда-нибудь слышала о точке блаженства?
Холли медленно покачала головой.
- В пищевой промышленности точка блаженства - это наиболее приятное, наиболее вызывающее зависимость количество сахара, которое можно добавить в пищу, прежде чем она перестанет быть вкусной. Точка, в которой получается максимум удовольствия. Слишком мало - и это хорошо, но не так хорошо, как могло бы быть. Слишком много - и ты достигаешь точки убывающей отдачи, где удовольствие начинает уменьшаться. Это становится слишком сладким. Понимаешь, я был убежден, что у всех физических ощущений есть точка блаженства, не только у вкуса, но и у кожных и подкожных ощущений - даже у сексуального удовольствия. Должна быть точка, за которой удовольствие превращается в боль. И, наоборот, точка, где боль превращается в удовольствие, где уровень эндорфинов достигает предела, преодолевающего боль. Ты знаешь, что проводили эксперименты с обезьянами, в которых к центрам удовольствия их мозга подключали электроды и давали им кнопку, нажатие которой посылало разряд в мозг, имитирующий оргазм? Эти обезьяны нажимали кнопку до тех пор, пока она не жарила их мозг и не убивала. Я верю, что эти обезьяны хотели умереть. Даже тогда, когда я был просто психологом, до того, как нашел Бога, я был убежден, что эта точка блаженства есть то, что человек называет Pаем, нирваной, экстазом... и Aдом. Я верю, что те обезьяны достигли точки, где могли видеть Pай, и я верю, что мы с тобой достигнем этой точки сегодня вместе.
Холли начала снова бороться, в ужасе от того, что означали его слова.
- Что ты собираешься со мной делать? Пожалуйста, пожалуйста, просто отпусти меня! Не делай мне больно! Пожалуйста!
- Вот в чем дело. Я не хочу причинять тебе боль. Я не хочу
Холли кричала и стонала, биясь в своих путах, пока один оргазм за другим сотрясал ее тело, вызывая судорожные конвульсии, граничащие с агонией. Два верзилы преподобного доктора закрепили распорку между кандалами на ее лодыжках и пристегнули ее бедра к столу двумя широкими кожаными ремнями, делая невозможным для нее сомкнуть ноги или вообще двигаться. Еще один широкий ремень, похожий на штангистский пояс, обхватывал ее талию, плотно прижимая к столу и ограничивая движения ниже пояса. Она плакала и умоляла все время, обещая им лучшие минеты в их жизни, если они просто отпустят ее, вечность минетов.
- Вы можете трахать меня в задницу, если хотите! Я приму всех троих сразу, двойное проникновение, изо рта в задницу, любые грязные фантазии, которые вы можете себе представить. Мы можем устроить буккакэ. Вы можете кончить мне на лицо. Я отсосу каждому, а потом заставлю вас снова встать, чтобы мы могли повторить. Я обещаю. Просто отпустите меня!
Она видела, как высокий парень и регбист обдумывают ее предложение, судя по тому, как их огромные члены набухали и удлинялись, но убеждать нужно было не их. Они были просто последователями, а их лидер уже кончил. Его член вяло свисал между его тощими бледными бедрами. Холли заплакала, понимая, что разыграла свою единственную карту слишком рано.
- Ты хороша, дитя мое. Очень хороша. Я не помню, когда в последний раз женщина поклонялась моему члену так, как ты, но я могу получить это от любой женщины в моей общине, если это все, что мне нужно. У нас здесь высшая цель. Я хочу, чтобы ты вошла в Pай, увидела лик Господа. Это единственный способ сделать тебя истинно верующей.
Устройство, которое Холли узнала как
- Это электровибратор. Он вибрирует так же мощно, как знаменитый
Здоровенный чернокожий парень, регбист, протянул преподобному доктору маленькую черную коробку со множеством свисающих проводов.
- Это ТЭНС-аппарат. Его используют в физиотерапии. Он посылает электрические токи через мышцы, заставляя их сокращаться.
- Что ты собираешься с ним делать? - спросила Холли, наблюдая, как он прикрепляет маленькие металлические зажимы-"крокодилы" к концам проводов.
Она вскрикнула, когда он прикрепил зажимы к ее половым губам и соскам. Затем он прикрепил липкие пластины к четырем другим проводам и засунул два из них внутрь нее, прикрепив к стенкам влагалища, а последние два - к анусу.
Преподобный доктор достал металлическое устройство грушевидной формы с проводами. Холли узнала его - это была анальная пробка, вибрирующая анальная пробка.
- И наконец, простой металлический вибратор... прикрепленный к фиолетовому электростимулятору.
Он смазал вибратор, пробку, ее задний проход и все влагалище проводящим гелем, который также служил смазкой, затем вставил оба устройства внутрь нее. Вибрация немедленно начала делать свое дело, посылая приятные ощущения по всему телу. Охваченная страхом и адреналином, ее тело начало предавать ее, стремительно приближаясь к оргазму. Сначала она боялась, что ее будут пытать и убивать, но обнаружив, что они всего лишь хотят заставить ее кончить до потери сознания, она почувствовала облегчение. Она решила просто позволить этому случиться, не сопротивляться.
Ее расширенная прямая кишка и стенки влагалища сокращались вокруг вибратора и анальной пробки, жужжащих внутри нее, пока ТЭНС-аппарат делал свою работу,
- О, Боже! О, черт! О, Иисус Христос! Я больше не выношу! Остановитесь! Пожалуйста, остановитесь! Я чувствую, что умираю!
Ее глаза закатились, слюна текла из уголков рта, слезы текли свободно, пока она продолжала кончать.
- Ты видишь Eго? Ты видишь лик Бога? - спросил преподобный доктор, дрожа от возбуждения.
Холли покачала головой из стороны в сторону, затем передумала и начала энергично кивать.
- Да! Да, я вижу Eго! Вижу! Он прекрасен!
Преподобный доктор опустил голову, закрыл глаза и издал долгий вздох.
- Нет. Ты не видишь Eго. Ты лжешь. Не лги мне. Все пройдет намного лучше, если ты будешь честна.
Холли громко зарыдала.
- Просто отпусти меня! Отпусти меня! Ты должен остановиться! Я не выношу!
Она едва могла видеть безумного лидера секты сквозь туман сладострастных ощущений. Его голос доносился как будто за милю. Холли смутно осознавала, что двое верзил мастурбируют по обе стороны от нее. Они забрызгивали ее лицо и грудь спермой, которая стекала по лбу в глаза. Она попыталась моргнуть, чтобы смыть липкую массу. Когда она снова смогла видеть, они все еще мастурбировали, готовясь снова кончить на нее.
- Тогда ты должна сказать мне правду. Я хочу знать, когда ты пройдешь через врата Pая. Я хочу знать, когда ты увидишь лик Господа.
- Я не лгу! Я вижу Eго! Вижу! - сказала Холли, задыхаясь, когда новый оргазм обрушился на нее, как стена, откинув ее голову назад и заставив все тело содрогаться и конвульсировать.
- Нет. Боюсь, ты еще не совсем там. Давай добавим немного, хорошо?
- Пожалуйста! Пожалуйста, не надо! Я больше не выдержу! Я умру! Ты убиваешь меня!
Электрические разряды пронзили ее чресла, когда металлический вибратор внутри нее начал потрескивать электричеством, а
На ее лице расцвела радостная улыбка, и Холли прошептала:
- Еще...
Преподобный доктор наклонился ближе.
- Что ты сказала, дитя?
- Не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся. Я хочу еще. Я хочу еще! Еще!
Преподобный улыбнулся и кивнул:
- Ах, точка блаженства.
Он увеличил интенсивность электро-вибратора между ее ног до пяти, затем увеличил мощность ТЭНС-аппарата и фиолетового электростимулятора до тех пор, пока все тело Холли не затрещало и не зажужжало от электричества, а запах паленой плоти не смешался с насыщенным феромонами мускусом секса. Когда преподобный доктор достал скальпель и прижигающий карандаш из медицинской сумки и начал резать и прижигать ее, Холли больше не могла отличить боль от удовольствия. Все слилось в один калейдоскоп сладострастных ощущений. Она была пьяна, опьянена эндорфинами, лишь смутно осознавая, что все еще кончает, что она все еще в темной комнате, пристегнутая к столу, кто она была или когда-либо была, пока преподобный доктор вырезал круг вокруг ее левой груди, затем зажимом захватил края кожи и медленно снял кожу с влажным липким звуком, сдирая ее, как виноградину, обнажая пузырчатый желтый жир и розовую мышечную ткань. Двое верзил все еще яростно мастурбировали, толпясь вокруг, чтобы посмотреть, как их любимый духовный лидер снимает кожу с груди Холли.
- Я вижу Его! - закричала Холли. - Я вижу лик Господа! - повторяла она с восторгом, в глубокой радости, божественном экстазе, пока дождь спермы омывал ее ликующее лицо.
- Йо, почему это называют "конем", если он даже не белый? Это вообще настоящий героин? Какого хрена он красный? – спросил пацан.
Дикки было почти двадцать три, так что слово "пацан" было весьма субъективным. Но Дикки все еще жил в том же доме, где вырос, в той же спальне, что была у него с детства. Стены были увешаны постерами хип-хопа, постерами видеоигр, постерами фильмов ужасов и научной фантастики, и центральными разворотами из журналов. Полки были завалены фигурками, потрепанными комиксами, старыми спортивными сувенирами и использованным оборудованием, а грязная одежда валялась на полу. Согласно свидетельству о рождении, ему могло быть двадцать два, но эмоциональное и умственное развитие Дикки остановилось в тот день, когда он выкурил свой первый косяк в тринадцать. За тем косяком быстро последовали крэк, героин и мет. Теперь он, казалось, метался между ними, не в силах выбрать.
Я не хочу сказать, что марихуана была неким "трамплином" и что Дикки был бы нормальным парнем, если бы никогда не курил косяк. Это все консервативная пропаганда. Нет. Дикки никогда не должен был стать нормальным. В нем с самого начала было что-то не так. Я имею в виду, какой пацан начинает пить крепкий алкоголь в девять лет, пытается трахнуть свою восьмилетнюю сестру в двенадцать, грабит старух и сосет член за крэк до первого дня в старшей школе? Дикки был обречен с того дня, как выскользнул из маминой промежности. Он никогда не стал бы нормальным, даже без наркотиков.
– Йо, успокойся, Дикки. Это не героин. Я никогда не говорил, что у меня есть героин. Я сказал, у меня есть "конь". Это кое-что новое. Правительство дает это дерьмо солдатам, чтобы они становились суперсолдатами или типа того. Говорят, от этого чувствуешь себя гребаным суперменом, йо!
На самом деле я так не разговариваю. Но чтобы быть успешным наркодилером, нужно уметь переключать коды. Я не могу заявиться в гетто с дипломом магистра делового администрирования. Они бы подумали, что я легавый. Разговаривать как выпускник Колумбийского университета – только пулю в лоб схлопочешь. Так что я приберегаю королевский английский для возвращения домой, в пригород, к семье, в конце дня.
– Где ты раздобыл это дерьмо, и почему я о нем не слышал? – спросил Дикки.
– Ты о нем не слышал, потому что ты вечно обдолбанный и не смотришь новости. Только смотришь мультики и порно целыми днями. Но это дерьмо сейчас повсюду. Это самое ходовое дерьмо на улицах.
Я не врал. Однажды все жаждали крэка, мета и героина. На следующий день улицы гудели от наркоманов, жаждущих "того красного дерьма". Не знаю, откуда взялось название "конь", но оно прилипло. Ходили слухи, что ЦРУ закачивает это дерьмо в гетто, что это какой-то геноцидный план, чтобы истребить бедных и меньшинства. Не знаю насчет всего этого. Единственное, что я знаю, – с тех пор, как меня уволили из корпорации, которой я отдал десять лет жизни, "конь" – единственное, что держит свет включенным и еду на столе.
– Чувак, я просто хочу героин. Я не доверяю этому красному дерьму. Откуда мне знать, что меня не стошнит?
– А откуда ты знал, что героин не стошнит тебя в первый раз? Или крэк? Или даже травка? Ты не знал. Ты просто хотел уколоться, поэтому и попробовал.
– Почему ты так впариваешь это дерьмо, йо? Просто дай мне обычный героин! Ты сказал, у тебя есть, а потом подсовываешь это дерьмо!
– Героин теперь никто не продает. Ни крэк, ни мет. Никому это дерьмо больше не нужно. Все хотят "коня". Старое дерьмо нигде не достать.
Я тоже не врал. Казалось, "конь" сделал то, что не смогли сделать ни федеральное правительство, ни местная полиция за последние шестьдесят лет – убрал героин и кокаин с улиц. Местные новости чуть ли не рекламировали это дерьмо. Я впервые услышал об этом в специальном репортаже.
-
На следующий день после того, как этот репортаж вышел в шестичасовых новостях, каждый наркоман на улице жаждал этого дерьма. И, клянусь Богом, я не видел ни капли этого дерьма на улицах до этого репортажа. Ни слуха, ни намека. Словно они сначала создали спрос, а потом выпустили продукт.
Мне не составило труда найти поставщика. Я спросил одного торчка, тот указал на другого, тот на дилера, который указал на своего поставщика. И я скажу вам прямо сейчас – так никогда не бывает. Ты не можешь просто подойти к уличному дилеру и сказать, что хочешь купить кило чего угодно, и тебя сразу же познакомят с поставщиком, не проверив и не "прощупав". Все это было просто чертовски странно. Но деньги? Это дерьмо было хорошим. Я зарабатывал за неделю продажи "коня" больше, чем раньше за месяц продажи героина. Но даже я видел результаты. В городе становилось страшно, и теперь это дерьмо распространилось на пригороды.
Я слышал, что дочь конгрессмена застрелила мусульманина-пекаря, выкрикивая антиисламские оскорбления. Она знала его годами, каждый день ходила к нему в пекарню за кофе и круассанами. А потом в один день просто слетела с катушек. Ее отец сказал, что это из-за наркотиков. Я сначала посмеялся, но потом сам начал это замечать. Люди сходили с ума от этого дерьма.
– Ладно... ну... я не собираюсь платить, пока не попробую.
– Ты знаешь, я так не работаю. Слушай, не хочешь – не бери. Но я тебе говорю, ты больше ничего здесь не найдешь. И по крайней мере у меня ты знаешь, что это не разбавлено всякой херней.
– Ладно. Ладно! Черт с ним! Давай унцию.
Он протянул мне двадцать долларов мятой мелочью. Я дал ему грамм "коня".
– Так что с ним делать? Просто колоть как героин? Нюхать? Жрать?
– Все сразу. Действует одинаково. Быстрее вколоть, но если нюхать, то не надо переживать, что подхватишь ВИЧ от грязной иглы, понимаешь?
– Ага, понял.
Дикки открыл маленький шарик из фольги, который я ему продал, огляделся, проверяя, не смотрит ли кто, хотя всем было насрать, затем зажал правую ноздрю пальцем и глубоко втянул красную пыль левой. Как будто предчувствуя, что произойдет, я засунул руку в карман куртки и сжал "Беретту". Я снял с предохранителя и положил палец на спусковой крючок. В этот момент глаза Дикки стали красными.
– Ого! Это дерьмо просто обалденное. Мне хочется прямо сейчас пойти на охоту на педиков, перебить всех гомиков в мире! – сказал он.
– Какого хрена ты только что сказал, ублюдок? – спросил я.
– Ты слышал, пидор. Я размозжу твои мозги, а потом выебу тебя в задницу, ты, гомосек!
Я не знал, откуда он узнал. Я всегда хорошо притворялся "настоящим мужиком". Я даже думал, что у меня довольно хорошо сложился образ крутого, цис-гетеро, гангстера. Видимо, я ошибался.
– Ты лучше следи за языком, потому что я не тот, с кем можно шутить.
– О, не надо со мной, ублюдок. Все знают, что у тебя есть парень там, в пригороде, где ты живешь. Ты никого не обманываешь! Я выебу твой труп!
– И ты не видишь ничего плохого в том, что угрожаешь изнасиловать меня за то, что я гей? – сказал я, медленно вытаскивая пистолет из кармана.
Эта партия "коня" была намного сильнее предыдущей. Я не видел, чтобы кто-то так бесился после одной дозы. Я знал, что наркотик пробуждает предрассудки и провоцирует насилие, но обычно требовалось несколько дней постоянного употребления, чтобы по-настоящему взбеситься. Видимо, тот, кто его варил, решил, что это слишком долго, и усилил действие.
Дикки схватил металлическую крышку от мусорного бака и замахнулся ею мне в голову. Я выстрелил ему в грудь за мгновение до того, как его удар достиг цели. Мы оба упали. На мгновение все потемнело, а когда прояснилось, я лежал на спине в переулке, из лба и затылка, ударившегося о бетон, текла кровь. Дикки лежал напротив меня, дрожал и бился в предсмертных судорогах, изо рта пузырилась кровь и раздавался булькающий свист.
Я с трудом поднялся на ноги. Голова болела, и все кружилось. Очевидно, сотрясение, и серьезное. К счастью, моя машина была всего в полквартала. Я заплатил одному из местных торчков, чтобы он присматривал за ней, как всегда. Доллар сейчас и доллар, когда я вернусь и моя машина не будет угнана или разбита. Я не был уверен, что смогу вести в таком состоянии, но знал, что не хочу остаться здесь с трупом, оружием и поясной сумкой, полной "коня". Я задумался, может, именно из-за этой поясной сумки он меня и раскусил, но тут же отбросил эту мысль. Большинство гетеросексуалов думают, что у всех геев отличный вкус в одежде. Гей-ботан, продающий наркотики в гетто и притворяющийся гангстером, был настолько абсурден, что никто не должен был себе это представить, не то что поверить. Именно это я и говорил Майклу, своему мужу, когда впервые посвятил его в свой план финансового спасения.
– Ты убьешь себя, – сказал Майкл.
– Ну, ты хочешь, чтобы я продавал наркотики нашим друзьям? Как это будет выглядеть? Ты хочешь, чтобы наши соседи знали, что ты женат на наркодилере?
– Не будь гребаным наркодилером! Есть другие варианты.
– Какие? Я рассылаю по десять резюме в день уже больше трех месяцев. Никто не звонит. Никто не берет на работу. Мы пропустим еще один платеж по ипотеке – и потеряем дом. Ты хочешь, чтобы мы стали милой, гейской, бездомной парочкой? Готов к жизни на улице? Потому что я – нет.
После еще нескольких таких разговоров Майкл уступил. Как только мы расплатились с ипотекой, затем полностью выплатили дом и купили две новые машины, ему, кажется, даже понравилось быть женатым на успешном наркодилере. Но Майкл не знал, что этот наркотик делает с людьми. Он думал, что это безобидный "экстази" для вечеринок. Он не видел чистой ненависти, приходящей с эйфорией, ярости, сопровождающей кайф.
Старый Вилли, торчок средних лет, которому я заплатил за присмотр за моим "БМВ", очевидно, очень старался заработать тот доллар. Моя машина была разгромлена, полностью разбита, но и Вилли тоже. Его внутренности украшали крышу машины гирляндой из кишок. Его отделенная голова была водружена на приборную панель, а его собственный член с яйцами был засунут ему в рот, глаза вырваны, нос разбит, почти все зубы выбиты. Вокруг машины в лужах свернувшейся красной жижи были разбросаны различные внутренние органы, словно старый Вилли был пиньятой, набитой кровью и требухой, и кто-то с битой и топором разбил ее в спешке, чтобы добраться до начинки. Остальная его часть сидела за рулем, его грудь была вскрыта, как устрица, которую разбили, вычистили и обескровили. Его выпотрошили. Его грудная и брюшная полости были абсолютно пусты. Выглядело так, будто их вылизали дочиста.
Капот был открыт, аккумулятор, радиатор и большая часть двигателя исчезли. Остатки были разбиты или вырваны и выброшены на землю. Повсюду свисали провода и шланги, капая маслом, жидкостью для омывателя, охлаждающей жидкостью и кровью – кровью Вилли. На внутренней стороне капота и на пассажирской двери кровью и маслом было написано:
Я знал, что в шоке. Это, вместе с сотрясением, все еще туманящим мысли и вызывающим пульсирующую головную боль, могло объяснить, почему я так долго стоял и смотрел на труп старого Вилли, пытаясь осмыслить увиденное, не до конца осознавая весь ужас, и гадая, как я доеду домой на машине с проколотыми шинами, разбитым лобовым стеклом, отсутствующим двигателем и обезглавленным трупом на водительском сиденье.
– Мужчины! Гребаные мужчины! Насильники! Фашисты! Гребаные женоубийцы и детские насильники!
Я посмотрел через дорогу, оторвав взгляд от побоища в моей машине. На противоположном тротуаре женщина вонзала кухонный нож в мужчину, который пытался отбиваться, нанося ей удары кулаками в слабой попытке защититься. У женщины на голове были бигуди, часть из которых выпала, она была в халате поверх прозрачной ночной рубашки, которая плохо скрывала ее огромную грудь, болтающуюся от подбородка до живота при каждом взмахе ножа. Из носа у нее текла кровь, губа была распухшей. Я не был уверен, были ли травмы на ее лице причиной ее безумия или ранами от бесплодных попыток жертвы защититься. Женщина схватила мужчину за волосы и начала пилить ему горло, пока он бился и судорожно дергался, как умирающая рыба. Из его горла доносился ужасный булькающий звук, пока его медленно обезглавливали.
– О, бля. Какого хрена здесь происходит?
Но я знал. Это был "конь". Это красное дерьмо сводило людей с ума. И, более того, я был абсолютно уверен, что именно для этого он и был создан. Теоретики заговора были правы. ЦРУ или другие правительственные агенты специально скинули это дерьмо в гетто, чтобы заставить бедняков убивать друг друга.
– Мне нужно убираться отсюда, – пробормотал я в пустоту.
Там никого не было, чтобы помочь мне, спасти меня. Майкл был в пятидесяти километрах отсюда. Сорок пять минут на машине в пробках. Я мог бы позвонить ему, но он не успеет спасти меня, а я подвергну его жизнь опасности. Конечно, я мог бы вызвать полицию, но я только что убил человека при сделке с наркотиками. Даже если я избавлюсь от пистолета и наркотиков – что я не решался сделать в этом хаосе – на мне останутся следы пороха, и мне придется объяснять, какого хрена я здесь делаю. Мой лучший вариант – дойти до ближайшей автобусной остановки и молиться, чтобы автобус пришел быстро. Как только я окажусь в более безопасном месте, я смогу вызвать Uber или что-то в этом роде, чтобы добраться домой. Затем мне придется рассказать Майклу, что случилось с машиной. Мне придется рассказать ему все. Он будет недоволен. Он захочет, чтобы я остановился. Но если я перестану продавать "коня", деньги тоже закончатся. Мы вернемся к тому, с чего начали. Все это не имело значения сейчас. Я слишком много думал, тратил время. Я уже слишком долго стоял на месте. Женщина, только что отпилившая голову тому парню, шла ко мне.
– Насильник! – закричала она, наставив на меня свой залитый кровью разделочный нож.
– Насильник? Я? Дорогая, я - гей. И если у тебя под халатом нет члена с яйцами, меня ничего в тебе не интересует, девочка, – сказал я, кокетничая и чувствуя себя отвратительно.
Так же, как мой фальшивый гангстерский голос, мой "гейский" голос был амальгамой стереотипов. Я устраивал ЛГБТ-версию менестрель-шоу. Но если это остановит эту безумную суку от попыток отпилить мне голову и меня от необходимости делать еще один труп, я могу играть пальцами и крутить шеей с лучшими из них.
Женщина остановилась, прищурилась и посмотрела на меня, пытаясь осмыслить то, что я сказал. Я поставил одну руку на бедро, выставил его в сторону, затем поднял другую руку, расслабленную и безвольную, и щелкнул пальцами четыре раза, рисуя в воздухе букву "Z", как гей-Зорро. Я чувствовал себя так же нелепо, как это звучало. Мое лицо покраснело от стыда, но, казалось, сработало. Женщина опустила нож.
– Гей? Как гомик?
Наконец до нее дошло.
– Такой же гейский, как трехдолларовая купюра, девочка, – сказал я, добавив еще один щелчок в воздухе для убедительности.
– Тебя сделал мужчина? Он тебя ударил? – спросила она, указывая на рану на моем лбу.
Я дотронулся до нее. Она все еще сильно кровоточила.
Я кивнул.
– Да. Да, мужчина сделал это.
– Они гребаные звери. Все они гребаные звери, – сказала она.
Я снова кивнул.
– Да. Да, они такие.
Она склонила голову набок, как собака, услышавшая странный звук.
– Что ты здесь делаешь? Ты не из этого района. Ты попадешь в беду.
– Я просто пытаюсь добраться домой, к мужу.
– Он тебя ударил?
– Нет. Он хороший человек.
– Нет гребаных хороших мужчин! – закричала она, снова поднимая нож.
– Я-я имею в виду... он гей... как я.
Она кивнула.
– Да. Гей-парни нормальные. Меня никогда не обижал ни один пидор – я имею в виду – гей.
Мне показалось странным, что женщина, только что обезглавившая мужчину, беспокоится, что может обидеть меня, случайно употребив гомофобное оскорбление. Это было почти так же странно, как стоять посреди улицы и разговаривать с кем-то, кто только что отпилил кому-то голову.
– Ладно, ну... мне нужно домой. Мой муж будет волноваться до смерти.
– Здесь небезопасно. Но я отведу тебя домой. Я защищу тебя. Мы же на одной стороне, правда?
– Правда, – сказал я.
Кто я такой, чтобы спорить? К тому же, помощь мне точно не помешает.
Она обмотала поясом свой залитый кровью халат, взяла меня за руку и повела.
– Мне нужно на автобусную остановку. Они разбили мою машину.
– Мы достанем тебе другую машину, – сказала она. И я знал, что лучше не спрашивать как.
Я подозревал, что стану соучастником еще одного преступления, хочу я того или нет.
– Меня зовут Мелоди, – сказала женщина, перекладывая нож в левую руку, чтобы пожать мне правую.
Ее пальцы все еще капали кровью, но я все равно пожал ей руку. Не было смысла быть слишком чувствительным. Сегодня ночью мы все были убийцами.
– Меня зовут Брэндон.
– Приятно познакомиться, Брэндон. Просто иди за мной. Я выведу тебя отсюда. И я убью любого ублюдка, который попытается меня остановить! – закричала Мелоди в ночь.
Я сразу начал сомневаться в своем решении.
Мы не прошли и пары кварталов, как вокруг раздались крики и выстрелы. Злые выкрики и проклятия, звуки ударов кулаков о плоть, падающих на асфальт тел. Я видел, как банда подростков тащит мужчину по улице, прикованного к их машине. Мы прошли мимо переулка, где коренастый мужчина средних лет избивал кого-то до смерти голыми кулаками, бормоча "детонасильник" и "гребаный педофил", когда он разбивал лицо хрупкому мужчине лет сорока-пятидесяти. Мы на секунду остановились, чтобы посмотреть, как здоровяк спускает штаны с другого, затем берет швабру и загоняет ее так глубоко в задницу тому парню, что изо рта брызнула кровь.
– Так этому куску дерьма и надо, – сказала Мелоди.
Я не знал, был ли тот парень действительно виновен, и она тоже. Он выглядел как педофил – белый, лысеющий, с глазами-бусинками, тощей шеей с большим кадыком, толстыми очками, слишком узкими штанами и рубашкой-поло в полоску, застегнутой на все пуговицы. Если бы я увидел его на улице, я бы тоже подумал, что он детонасильник. Но это не значило, что он был виновен. Если он был виновен, то, безусловно, заслужил это.
– Пошел на хрен, ниггер!
– Убей белого!
– Гребаный спок!
– Вонючая шлюха!
– Чинк!
– Мокрый!
– Песочный ниггер!
– Жид!
– Жирный итальяшка!
– Шлюха!
– Шалава!
– Пидор!
– Свинья!
– Либеральный коммунистический снопик!
– Фашист-республиканец!
Каждая унция предрассудков, нетерпимости и ненависти во всем районе выплескивалась наружу. Не все были под кайфом, но достаточно, чтобы зажечь искру. А после этого массовая истерия, толпа, первобытное, племенное, стадное мышление захватили власть. Ничто так не объединяет, как ненависть. Небольшие, незначительные различия становились непреодолимыми пропастями, причинами для драки, убийства или смерти. Все, кто не выглядел как они, не думал как они, не одевался как они, не поклонялся как они или не голосовал как они, становился врагом. Кровь лилась повсюду, куда бы я ни посмотрел.
Мы дошли до Джермантаун-авеню. "Авеню" была открытым рынком наркотиков. Две разные банды торговали крэком и героином безнаказанно. Истсайдцы на восточной стороне, вестсайдцы на западной. Между ними бродили наркоманы, выбирая лучший товар. Но не сегодня.
Сегодня наркоманы нападали на дилеров, сражаясь за "коня", убивая за него. Два торчка, весящие меньше ста килограммов на двоих, разрывали молодого дилера зубами и ногтями – один грыз его лицо, отрывая щеки, нос и веки, а его кореш выпотрошил мужчину, вырывая внутренности горстями. Пожилой мужчина с огромным седым "афро" избивал бандита тростью. Череп бандита уже был проломлен, но старик продолжал бить тростью, превращая голову парня в бесформенный кусок красного месива и белой кости.
Раздались выстрелы, и я поднял глаза, увидев группу почти двадцати мужчин с дробовиками, полуавтоматическими пистолетами и штурмовыми винтовками – АК-47, MAC-10, Uzi, AR-15. На них были мешковатые джинсы, банданы на головах и лицах, густо покрытых татуировками. Они косили людей без разбора, выступая, расхаживая и прогуливаясь. Головы, торсы и конечности разлетались в клочья. Мужчины продолжали наступать, убивая все на своем пути.
Шесть полицейских машин ворвались на перекресток Вашингтон-лейн и Джермантаун-авеню. На мгновение в моей груди затеплилась надежда. Я уже собирался бежать к ним, когда почувствовал руку на плече, которая оттащила меня назад. Это была Мелоди. Ее глаза все еще были красными, но в них было меньше безумия. Или, возможно, мне просто хотелось так думать.
– Не надо, – сказала она.
– Это полиция! Они нам помогут! – закричал я, почти истерично.
Мне было плевать, что при мне было достаточно наркотиков для двадцати лет тюрьмы, или что у меня в кармане было орудие убийства. Я просто хотел выбраться.
– Посмотри, – был ее единственный ответ.
Она указала на полицейских, выходящих из машин в снаряжении для подавления беспорядков, с дробовиками, у некоторых были штурмовые винтовки М-16. Они были готовы к войне.
– Они не для того, чтобы помогать, – голос Мелоди был спокоен и ровен.
Несмотря на наркотики, вызывающие нефильтрованную ненависть в ее синапсах, она, казалось, мыслила яснее меня в тот момент.
Полицейские открыли огонь, убивая мужчин, женщин и детей, маршируя к группе бандитов, зажимая мирных жителей между двумя маленькими армиями, уничтожая их огнем.
– Они убивают всех! – закричал я.
– Без бля, Шерлок, – сказала Мелоди, и в этот момент из переулка позади нас вышел мужчина с револьвером в руке, нацеленным в центр груди Мелоди.
У него были такие же красные глаза, как у Мелоди, тот же взгляд, который был у Дикки перед тем, как он попытался обезглавить меня крышкой мусорного бака.
– Изменяющая шлюха! – закричал он.
Я подумал, что это ее муж или парень, но замешательство на лице Мелоди дало понять: она понятия не имела, кто он такой.
– Дурак, я не знаю тебя! И кого ты называешь шлюхой?!
– Тебя, грязная сука!
Если рассудок и начал возвращаться в глаза Мелоди раньше, то теперь он рассеялся, как песок в цунами. Я попытался выбить пистолет из руки мужчины, чувствуя защиту по отношению к этой безумной женщине, поклявшейся защищать меня. Затем она вонзила нож в грудь мужчины с такой силой, на которую ее тощие руки были не способны. Я услышал хруст грудины, нож прорвал мышцы и кости, прежде чем вонзиться в легкие. Мелоди вырвала его и снова вонзила, на этот раз целясь в сердце. Я видел, как жизнь покидала глаза того человека, как будто его душа была всего лишь назойливым насекомым, которое Мелоди небрежно смахнула. Его пустое тело упало к нашим ногам – пустой мешок мяса. Раздался мокрый шлепок о бетон.
– Пошли, – сказала Мелоди.
– Куда? Я не знаю, куда идти! Автобусная остановка там, где эти копы убивают всех!
– Тогда нам точно не туда, – сказала Мелоди.
– Ну и черт с ним, что не туда!
– Почему ты кричишь на меня, Брэндон?
Я увидел, как что-то темное скользнуло по ее красным зрачкам. Как будто внутри нее было что-то, кто-то разделяющий с ней пространство, кто выглянул на мгновение. Она все еще сжимала нож, мокрый от крови еще одного мужчины.
– Н-н-не... не кричу. Ничего. Просто скажи, куда идти. Мне нужна твоя помощь.
– Откуда, блядь, я знаю, куда идти?! Какого хрена ты спрашиваешь меня? Сначала кричишь на меня, потом просишь помощи? Пошел ты, Брэндон! – закричала Мелоди, наставляя нож на меня.
Она сходила с ума. Мои яйца поджались, холодок страха пробежал по спине. Мелоди собиралась убить меня. Я знал это. Я чувствовал зуд в центре груди, в том месте, куда, я знал, она собиралась воткнуть нож.
– Можно я позвоню мужу? Пожалуйста?
Это было единственное, что я мог сказать. Я знал, что умру. Я просто хотел услышать его голос в последний раз, прежде чем все исчезнет, прежде чем все, что я есть, станет ничем. У меня все еще была "Беретта". Я мог бы застрелить ее. Возможно. Но я просто не думал, что буду достаточно быстр. Я знал, что не буду. Если она собирается убить меня, я умру. Это было так же очевидно, как земля под ногами.
– Что?
– Я... я просто хочу позвонить мужу. Пожалуйста. Пожалуйста, разреши мне позвонить ему?
Ее выражение лица смягчилось. Немного безумия ушло из ее глаз.
– К-конечно. Конечно. Ладно. Я не запрещаю.
Я начал плакать. Слезы текли из моих глаз, одна, две, а затем целый поток. Я рыдал неудержимо, когда доставал телефон из кармана, выронив "Беретту". Я позвонил Майклу. Он ответил с первого гудка.
– Брэндон! Где ты? Ты должен вернуться домой. Мне страшно. Ты мне нужен. Здесь все сходят с ума! Все убивают друг друга!
– Что?
– Люди убивают друг друга. Соседи ходят от двери к двери и убивают всех!
Это было не только в гетто. Это происходило повсюду.
– Просто сиди дома. Держи дверь запертой.
– Ты нужен мне здесь, Брэндон. Ты должен быть со мной. Ты должен защищать меня. Ты должен заботиться обо мне!
Он был прав. Я был большим, крутым наркодилером. Я был тем, кто каждый день ездил в худший район города продавать наркотики, с пистолетом и гангстерскими разговорами. Но мне тоже было страшно. Я не знал, что делать.
– Я не думаю, что выберусь, Майкл. Я думаю, я умру здесь.
– Ты не можешь! Нет! Нет! Нет! Ты не можешь оставить меня! Возвращайся домой сейчас же! Ты слышишь меня? Возвращай свою задницу домой!
Я покачал головой, все еще рыдая. Я едва слышал голос Майкла сквозь крики и выстрелы.
– Я не могу, Майкл. Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Но я не смогу.
– Ерунда! – Мелоди выхватила телефон из моих рук.
– Это Майкл?
– Кто это?
– Это Мелоди. А Брэндон – мой друг, и я отвезу его домой к тебе, слышишь? С ним все будет в порядке. Я отвезу его домой. Теперь скажи ему, что тоже любишь его, чтобы мы могли убираться отсюда.
Она вернула мне телефон, и я просто стоял с открытым ртом.
– Возвращайся домой, Брэндон. Я люблю тебя. Слушайся эту женщину. Возвращайся домой ко мне.
Но Майкл не знал, что эта сумасшедшая женщина пару минут назад собиралась зарезать меня кухонным ножом.
– Пошли, – сказала Мелоди и схватила меня за руку, потащив в переулок, подальше от кровавой бойни на авеню.
На ней все еще был только халат, тапочки и все тот же нож. Она не позаботилась подобрать револьвер того парня, которого убила, довольствуясь своим кухонным ножом. Признаюсь, он служил ей хорошо. Зачем менять то, что работает?
Мы прошли три квартала до продуктового магазина. Он горел. Люди все еще грабили его, даже когда он горел. Запах горелой плоти был неоспорим. Внутри умирали люди. На парковке было полно машин, но не людей. Из магазина выбегало несколько десятков человек с тем, что могли унести, что еще не сгорело. На парковке было около пятидесяти машин. Большинство людей, должно быть, все еще были внутри.
– Ты умеешь угонять машины? – спросила Мелоди.
– Нет.
– Я умею, – сказала Мелоди.
Мне было интересно, зачем она вообще спрашивала.
Мелоди подошла к огромному внедорожнику, который, казалось, расходовал по галлону на милю. Она начала бить кулаками по стеклу водительской двери, пытаясь разбить его. Я огляделся, ища чем можно разбить стекло. Я нашел кусок бетона, отколовшийся от одного из парковочных барьеров. Я поднял его и подошел к Мелоди. Я подумал о том, чтобы отодвинуть ее и разбить стекло самому, но Мелоди была слишком увлечена попыткой разбить это гребаное стекло – настолько, что уже разбила руки в кровь.
– Держи, – сказал я. – Попробуй это.
Я протянул ей кусок бетона. Злобная улыбка расползлась по ее лицу, когда она взяла его в руки. Я знал, о чем она думала. Она могла бы легко размозжить мне череп этим куском. Вместо этого она разбила стекло.
– Давай!
Она просунула руку, отперла дверь, затем опустилась вниз и залезла под приборную панель, вырывая провода. Я надеялся, что она знает, что делает, потому что со стороны казалось, что она только наносит ущерб. Я видел, как она скрутила несколько проводов вместе, и внезапно двигатель большого внедорожника заревел.
– Ебать! – вскрикнула она от радости, подпрыгнув в детском восторге, и в этот момент ее голова взорвалась.
Я видел, как ее череп лопнул, как перезрелая дыня на солнце. Ее мозг и осколки черепа забрызгали меня. Я пригнулся и огляделся, но не увидел, кто стрелял. Вокруг было столько выстрелов, что трудно было определить. Но, казалось, это была просто шальная пуля. Просто невезение.
– Прости, Мелоди, – сказал я, глядя на опустевшую, разбитую скорлупу, которая была домом для этой красивой, безумной женщины, истекающей кровью и мозгами на асфальт. – Спасибо, что помогла мне добраться домой.
Я услышал сирену, когда садился за руль внедорожника. Я помнил, как слышал эту же сирену накануне, перед тем как США объявили об окончании войны на Ближнем Востоке. Они "победили", убив каждого мужчину, женщину и ребенка в Ираке и Афганистане. Я думал, что эта сирена была каким-то празднованием. Затем я услышал ее снова сегодня, когда ехал по шоссе в этот район на встречу с Дикки. Она звучала как старая сирена воздушной тревоги, но громче, со всех сторон, заглушая все остальные звуки. Когда она стихла, я уже выезжал с парковки, направляясь по Вашингтон-лейн, убираясь из этого безумного района, направляясь к тому безумию, что ждало меня в моем собственном районе.
Радио было включено. Я не слышал его из-за сирены, но она наконец стихала. Это была новостная станция. Кажется, NPR. Они говорили о насилии на почве наркотиков, охватившем город.
-
Я отключился, зациклившись на трех словах: "по всему миру". Это было везде. Не было безопасного места. Не было места, куда мы могли бы пойти. Я съехал на шоссе, прямо в пробку. Но это была не просто пробка. Это была бойня. На шоссе, насколько хватало глаз, людей вытаскивали из машин, стреляли, закалывали, избивали, душили, насиловали. Тела устилали дорогу рядом с машинами и между ними, делая проезд невозможным. Я достал телефон и начал набирать Майкла. Я должен был сообщить ему плохие новости.
- Дьявол в реке, - говорил дедушка, когда мы сидели на берегу у лодочной станции, окруженные утками и гусями, крякающими и гогочущими в поисках еды, пока солнце окунало свои пальцы в то место, где Шуйлкилл встречался с горизонтом.
Но я хотел плавать. Я хотел избавиться от этой августовской духоты, от этой маслянистой, застойной филадельфийской жары, горячей и влажной, пропитанной насилием и разочарованием, душной, знойной, похотливой атмосферой, которую я был слишком мал, чтобы понять, но чувствовал вокруг себя – эту противную, потную, маслянистую субстанцию, исходящую от бетона и асфальта, полную феромонов, капающую со всего, от этого неудобного, раздражающего гнева неподвижного воздуха, который запекается на бетоне, как куриный жир. Я хотел плавать. Я хотел избавиться от детей, которые травили меня в школе, от детей, которые травили меня в моем районе, от жалости в глазах взрослых. Я хотел плавать.
Река Шуйлкилл – темная, кофейного цвета воды, мутные и загрязненные, кровь Грязной Филадельфии – города, который никогда не подметают, города телесных повреждений, пульсирующей артерии отходов и гнили. Только ребенок, ребенок из гетто, никогда не видевший моря, захотел бы плавать в этом мутном потоке, в этой реке грязи. Только ребенок из гетто, никогда не рыбачивший, никогда не свешивавший ноги с пирса, никогда не свешивавший ноги с борта лодки, никогда не имевший бассейна на заднем дворе с трамплином для "брюшка" и "пушек", захотел бы нырнуть в этот темный, мутный бульон из мусора, густой склизкой растительности и слепой извивающейся жизни.
- Дьявол в реке, - говорил дедушка.
Дьявол был в подвале, Дьявол был на чердаке, в переулках ночью, в парке после заката, в винном шкафчике бабушки, в лекарственном ящике дедушки. Дьявол был везде. Дедушка не хотел, чтобы я уходил. Только ребенок из гетто, у которого никогда не было настоящего отца, воспитанный дедушкой с его суевериями и страхами, вернулся бы к реке подростком, уже сиротой, все еще желая плавать в этом загрязненном супе.
- Дьявол в реке, - говорил дедушка.
Но дедушка уже ушел. Похоронен рядом с бабушкой, прадедушкой, прабабушкой, прапрадедушками и прапрабабушками и мамой. Дьявол не забрал его – высокое давление, эмфизема и сигареты "Салем", и вино MD 20/20, и сорок лет тяжелой работы каменщиком, и восемьдесят лет жареной жирной пищи, и восемьдесят лет без нормального медицинского обслуживания. Но не Дьявол, не река.
Я смотрел на коричневые волны, на команды гребцов, скользящие по ним, на детей с родителями, кормящих голодных уток и гусей, крякающих и гогочущих в поисках хлебных крошек, на пожилых вдовцов и старух, сидящих на скамейках и смотрящих в коричневую воду, гадающих, не там ли, внизу, с Дьяволом, их близкие. Я гадал, не там ли дедушка, бабушка или мама, в этом коричневом бульоне, с Дьяволом. Они все были плохими, все грешниками. Я видел, как они грешили, слышал, как они грешили, чувствовал, как они грешили. Если Дьявол был там, внизу, то и они тоже. Я гадал, какое тайное заклинание призовет Дьявола, вызовет маму, бабушку и дедушку из Шуйлкилла.
Затем я увидел это – скользящее, змеевидное, извивающееся движение. Темный уж. Огромная тень, скользящая сквозь муть. Я помню, как смотрел на выдр в зоопарке – водных акробатов, скользящих и ныряющих в воде. Тень двигалась так же, но больше – намного, намного больше. Размером с подводную лодку, с самого большого кита, с глазами и зубами, с бивнями, как у рыбы-удильщика, но больше – намного-намного больше. Я смотрел, как она пробивает воду – эту темную, грязную, коричневую воду – и скользит к берегу. Голубовато-белые глаза, светящиеся электрические шары размером с мою голову, устремленные на добычу.
Вниз по течению сидел мужчина с удочкой – бездомный, в грязной коричневой куртке и грязных коричневых джинсах, которые, возможно, когда-то были синими. Я хотел предупредить его, хотел закричать, чтобы он бежал. Я знал, что будет. Я молча смотрел, что надвигается. Эти глаза, эти зубы, бивни, как у рыбы-удильщика, но больше – намного, намного больше. Я смотрел, как эта пасть медленно открывается, шире, шире, шире – достаточно широко, чтобы проглотить "Бьюик", достаточно широко, чтобы проглотить того мужчину в грязной коричневой куртке и грязных коричневых джинсах, которые, возможно, когда-то были синими. Я услышал испуганный крик – слишком поздно, чтобы убежать, слишком поздно, чтобы бороться, слишком поздно, чтобы молиться, – крик, крики. Я увидел, как зубы пронзают плоть, как змеиное тело бьется, как акула, как собака с игрушкой, как оно перекатывается, как аллигатор, утаскивая мужчину под воду. Я видел, как Дьявол утащил мужчину под воду реки Шуйлкилл, утащил в Aд с дедушкой, бабушкой и мамой.
Я не закричал, не предупредил. Я просто смотрел, как Дьявол уносит мужчину в грязной коричневой куртке и грязных коричневых джинсах, которые, возможно, когда-то были синими.
Я оглянулся на команды гребцов, скользящих по коричневым волнам, на детей с родителями, кормящих голодных уток и гусей, крякающих и гогочущих в поисках хлебных крошек, на пожилых вдовцов и старух, сидящих на скамейках и смотрящих в коричневую воду, гадающих, не там ли их близкие, внизу, с Дьяволом, как я гадал, не там ли дедушка, в этом коричневом бульоне, с Дьяволом, как я гадал, не там ли бабушка, прадедушка, прабабушка, мои прапрадедушки и прапрабабушки и мама, в этом коричневом бульоне, с Дьяволом, и я гадал, не привиделось ли мне все это, и что это значило.
Я смотрел, как ночь вползает, сливаясь с темной рекой, с темным существом внутри реки, и я думал о детях в школе, о хулиганах в школе, о детях в моем районе, о хулиганах в моем районе, и я гадал, как заманить их на рыбалку на лодочную станцию, на закате, в сумерках. Я гадал, выйдет ли Дьявол снова и утащит их вниз, в этот темный, мутный, коричневый поток нечистот, утащит в Aд с дедушкой.
Я слышал однажды, что хищников привлекает кровь – как акул и аллигаторов. Я слышал однажды, что демонов и дьяволов вызывают кровью, кровью невинных, девственной кровью. Может быть, Дьявол придет, если я сначала порежу их – приношение крови, жертва. Я порежу их сначала, чтобы вызвать Дьявола, призвать его из коричневой реки, чтобы он утащил их в Aд, чему эти маленькие ублюдки и принадлежат.
За много лет до того, как мы увидели тело – выпотрошенное, расчлененное, отделенное от того парня, которого мы все знали, – того веселого, глуповатого, наглого мудака, которого мы все знали, – мы уже знали, что Бобби был убийцей. Его глаза были полны пронзительных криков, которые не были его собственными. С самого второго класса, с того дня, когда мы все впервые встретились – Сэмми, Рик, Тайрон, Триша, Латонья, Бобби и я. Мы встретились на качелях на детской площадке в такой жаркий день, что солнце ослепительно бликовало на тротуаре, как будто мы шли по солнечному свету. От металлической горки поднимались струящиеся волны июньского зноя. И там сидел Бобби с увеличительным стеклом, сжигая муравьев. Сэмми бросал мяч Рику, Тайрон бросал фрисби Латонье и Трише, а я сидел и смотрел, как Бобби убивает муравьев десятками. Он всегда был садистом. Мы знали. Мы знали.
С тех пор как он показал нам мертвых птиц – всех этих мертвых птиц, сожженных, заколотых, задушенных, пронзенных, забитых до смерти, расчлененных, отделенных от неба инструментами из папиного ящика с инструментами, – прямо как в той песне
Мы уже знали, что Бобби был убийцей, но он был нашим другом. Другие дети в школе боялись Бобби. Другие дети в школе должны были бояться Бобби. Он был нашей боевой собакой. Он защищал нас от всех хулиганов. Он шептал им на ухо, рассказывал им о своем ящике с инструментами, рассказывал о птицах. И он улыбался, но не глазами – глазами, полными пронзительных криков, которые были не его собственными, глазами, полными пронзительных криков, которые могли стать их, если они будут настаивать.
Когда отец Триши причинил ей боль, ее отчим-извращенец, который делал с ней ужасные вещи по ночам, пока мать спала, она пришла к Бобби и нам. Она пришла к Бобби, потому что знала – знала, что мы знаем, что Бобби сделает. Когда ее отчим исчез, мы все улыбнулись глазами, полными пронзительных криков, которые не были нашими собственными. Мы знали, что сделал Бобби. Мы знали, что мы все сделали. Даже если мы не "знали", мы знали.
Чего мы не знали тогда, что мы все узнали позже, – это то, что это был первый раз Бобби. Первый раз, когда жертва была без перьев. Первый раз, когда жертва кричала словами, умоляла о пощаде, заставила Бобби что-то почувствовать. Мы сделали его убийцей. Мы сделали его нашим убийцей. И Бобби не мог остановиться. Бобби никогда не останавливался. Когда мы все пошли в старшую школу, когда мы все разошлись, мы все еще думали о Бобби. Когда дети, родители или учителя пропадали, мы все думали о Бобби. Когда Сэмми стал спортсменом, стал хулиганом, стал мудаком, начал нас травить, начал нас терроризировать, мы все думали о Бобби. Все, кроме Сэмми. Он, должно быть, забыл о крови и перьях, о зарезанных ангелах, об отчиме Триши, о глазах, которые никогда не улыбались, о глазах, полных пронзительных криков, которые не были его собственными. Сэмми, должно быть, забыл. Он, должно быть, забыл. Сэмми, должно быть, вспомнил, когда молоток ударил по его рукам, когда молоток ударил по его голеням, когда молоток ударил по его коленям, когда молоток ударил по его локтям, когда белая осколочная кость прорвалась сквозь красное мясо, желтый жир и загорелую кожу. Когда его пронзительные крики наполнили уши Бобби, Сэмми, должно быть, вспомнил. Когда отвертка пронзила его руки, когда отвертка пронзила его ступни, когда отвертка пронзила его яички, когда отвертка пронзила его барабанные перепонки, когда отвертка пронзила его глазные яблоки, Сэмми, должно быть, вспомнил. Когда пила отрезала его руки, когда пила отрезала его ноги, отрезала его икры, отрезала его бицепсы, отрезала его грудные мышцы, его ягодицы, его член, его голову – когда его тишина наполнила глаза Бобби, когда его тишина эхом разнеслась, как шепот в гробнице, по домику Бобби на дереве.
Это был первый раз за много лет, когда мы все были вместе в домике Бобби на дереве: Сэмми, Рик, Тайрон, Триша, Латонья, Бобби и я. Только Сэмми не был "вместе" – Сэмми был повсюду. Его кожа, его кости, его органы, его мышцы, его попкорнового цвета жир – все это было повсюду, прилипшее к стенам, прилипшее к полу, как бойня зарезанных подростков, зарезанных одноклассников, зарезанных мудаков, которые когда-то были нашими друзьями. За много лет до того, как мы увидели тело Сэмми, мы уже знали, что Бобби был убийцей. Но Бобби был нашим другом. Но Бобби убил нашего друга. Для нас. Для себя. Для своего отца. За много лет до того, как мы увидели тело Сэмми, мы видели все те тела, куски кусков кусков тел. Мы уже знали, что Бобби должен умереть. Бобби улыбнулся нам, но не глазами. Его глаза были полны пронзительных криков, которые не были его собственными. Мы улыбнулись ему в ответ, но не глазами. Мы уже знали, что Бобби должен умереть. Каждый из нас достал по инструменту из ящика с инструментами отца Бобби. Рик взял ножовку по металлу, Тайрон – молоток с гвоздодером, Триша нашла лучковую пилу, Латонья – монтировку, а я поднял киянку. И Бобби принял все это. И наши глаза наполнились пронзительными криками Бобби
Что-то внутри нас убивало нас. Мама сказала, что я должен кормить ee. Мы должны были кормить ee, иначе она съест меня – изнутри, от костного мозга до костей, до мышц и сухожилий, сквозь кожу, как личинки на падали, и будет питаться теми, кто ближе всего ко мне. Это было во всех нас, сказала мама. Только в нас. Это было семейное. Мы были последними, сказала мама. Последними из тех, кто охотился под небом бесконечных звезд, не загрязненным электричеством, сквозь сумрачные леса, под сенью многовековых деревьев, в ночи, настолько темные, что нас вели только запах и звук. Последними, сказала мама, кто бежал под круглой, белоликой, усеянной кратерами луной, с травой под лапами, кровью на губах, мясом между зубов. Теми, кого истребили. Мы должны были выжить, сказала мама. Я должен был выжить, сказала мама. Мы были последними.
Эта штука внутри нас – это были мы, то, что делало нас чем-то ужасным, чем-то прожорливым, чем-то свирепым, безжалостным, неумолимым, ненасытным, пожирающим меня изнутри. Инфекция. Вирус плоти, разума, души. Паразит. Темный и древний, первобытный и ужасный. Я пытался уморить его голодом, уморить до смерти. Мама сказала, что он съест меня, если я не буду его кормить. Я чувствовал его, рвущего мои внутренности, как стаю пираний в животе. Я представлял, как скармливаю кому-то этих пираний в моем животе – мальчику, который разносил утреннюю газету; старику в рваных, замызганных синих джинсах с заплатками на коленях, который ходил на рыбалку на озеро по субботам утром, ничего не ловя, кроме воспоминаний; девочке в желтом сарафане и черно-белых кедах "Chuck Taylor", которая проезжала на скейтборде мимо моего дома в светлое, ветреное, тихое воскресное утро. Я представлял, как она кричит. Я представлял, как ем ее пузырчатый желтый жир, ее красные, волокнистые мышцы, ее сочные, упругие органы, вскрываю кости и высасываю мозг. Я представлял, как она кричит. Я представлял, как голод уходит, боль уходит, приходит покой, который мама обещала мне.
Что-то внутри меня зарычало – что-то прожорливое, свирепое, безжалостное, неумолимое, ненасытное, пожирающее меня изнутри. Инфекция. Вирус плоти, разума, души. Паразит. Темный и древний, первобытный и ужасный. Я чувствовал его в своем разуме, в сумеречных пространствах между мыслями, шепчущего злые вещи, ужасные вещи, влажные, вкусные вещи – как Люцифер в пустыне, как змей в саду, как собака соседа Сына Сэма, требующая убийства. Он соблазнял меня влажными, вкусными, ужасными вещами.
Мама принесла мясо – красное, сочащееся, кричащее, умоляющее мясо.
- Ешь, дитя.
Я не мог, я не хотел. Мясо было моего возраста. У него были полные ужаса глаза, полные ужаса крики, полные ужаса слова:
- Пожалуйста, помоги мне!
- Ешь, дитя, или ты умрешь, – сказала мама.
Я не мог, я не хотел. У мяса были родители, сказало оно, была младшая сестра, младше моей, были мечты, сказало оно. Оно хотело стать танцовщицей, серфером, медсестрой, чемпионом по скейтборду, гонщиком. Не мясом, не едой, сказало оно. Мясо было в желтом сарафане и черно-белых кедах "Chuck Taylor".
- Пожалуйста, не надо!
- Ешь, дитя.
Я покачал головой. Я не мог, я не хотел. Мама съела его. Сестра съела его. Мама перегрызла ему горло, быстрая, как гадюка. Я смотрел, как она жует и глотает, жует и глотает, жует и глотает. Мой желудок заурчал. Эта штука внутри меня заурчала.
- Ешь, дитя, – снова сказала мама. - Ешь или умрешь.
Мама ела. Моя младшая сестра ела. Я хотел есть. Эта глубокая, темная, ужасная, первобытная штука внутри хотела есть. Но мясо смотрело на меня – такое испуганное, такое одинокое, истекающее кровью, умирающее, страдающее, одинокое. Я держал его за руку и говорил ему уснуть, что все скоро закончится. Пока мама кусала, рвала, билась, жевала и глотала, и этот желтый сарафан становился красным, и я был так голоден.
- Мама хочет только лучшего для тебя. Мама хочет видеть, как ты вырастаешь сильным. Мама хочет, чтобы ты выжил.
Мама хочет, чтобы я убивал. Мама хочет, чтобы я был как она. Мама хочет, чтобы монстр внутри меня – инфекция, вирус, паразит – жил внутри меня. Завтра она принесет новое мясо. Мальчика, который разносит воскресную газету. Старика в рваных, замызганных синих джинсах с заплатками на коленях, который ходит на рыбалку на озеро по субботам утром. Или, может быть, младенца, новорожденного, с запахом детской присыпки и крема от опрелостей, как в прошлый раз. Или подростка с татуировками и пирсингом, пропахшего потом, сигаретами, пивом, марихуаной и страхом. Мама принесет новое мясо завтра. И на следующий день, и на следующий, пока эта штука внутри меня не съест что-то.
- Почему? Почему я должен быть таким?
- Это то, кто мы есть. Это то, что мы есть.
Я не хотел быть как мама. Я не хотел быть этой штукой, которая ест красивых девушек в желтых сарафанах и черно-белых кедах "Chuck Taylor".
- Ты должен есть.
И я съел. В ту ночь я ел. Я съел свои пальцы, пережевывая каждый палец до кости, высасывая костный мозг. Я съел свои ладони, разрывая их, сквозь мозоли, в жесткое, волокнистое красное мясо. Свои руки, до локтей. Свою шею и спину, изогнувшись и вывернувшись невозможным образом, чтобы дотянуться дальше и дальше. Я жевал и глотал, жевал и глотал, жевал и глотал, рвал, бился, кричал и плакал. Мой желудок заурчал. Эта штука внутри меня заурчала. И я ел, и ел, и ел, изгибаясь и выворачиваясь, как змея, чтобы дотянуться до большего, съесть больше – пузырчатый желтый жир, волокнистое красное мясо, сочные упругие органы – пока эта штука внутри меня не затихла, не насытилась. Голод ушел, боль ушла. Мама сказала, что я должен кормить ee. Мы должны были кормить ee – эту штуку внутри меня, эту прожорливую, свирепую, безжалостную, неумолимую, ненасытную штуку, пожирающую меня изнутри, – или она съест меня изнутри, от костного мозга до костей, до мышц и сухожилий, сквозь кожу, как личинки на падали, и будет питаться теми, кто ближе всего ко мне. Но теперь я буду кормить тех, кто ближе всего ко мне. Я накормлю маму. Я накормлю сестру. Я накормлю ту штуку, что во всех нас. Голод ушел, боль ушла, покой – покой.
Джамал увеличил громкость на наушниках, чтобы заглушить мучительные вопли и крики. Он нахмурился от раздражения. Его не особо беспокоило все это дерганье и конвульсии. Мужчина никуда не денется, но весь этот гвалт почти портил момент.
Мужчина кричал, как нашлепанный младенец. Умолял и плакал. Выкрикивал проклятия, обещания, стоп-слова, о которых они никогда не договаривались - все, лишь бы Джамал перестал его трахать. Вены и жилы на его шее и лбу вздулись, словно готовые в любую секунду вырваться из-под кожи и разбрызгать все вокруг, как водяные трубки на детской площадке.
Артерия пульсировала у него на виске. Пот градом катился со лба и стекал по лицу, пока он снова и снова кричал от боли, пытаясь выдержать невыносимое напряжение этого интимного вторжения. Но в мире Джамала согласие нельзя было отозвать. Он ясно дал это понять до того, как они начали.
- Когда я уже внутри тебя, я не вытащу, пока не кончу.
- Я бы и не хотел, чтобы ты вытаскивал, Папочка, - ответил тогда ничего не подозревающий мужчина.
Насколько глубоко он сожалел о тех словах, было написано на каждой потной морщине его лица, искаженного гримасой агонии, пока Джамал вгонял свой член в его внутренности.
Слезы, сопли и длинные веревки слюны свисали с его подбородка, образуя небольшую розовую лужицу на черном латексном матрасе. Джамал мысленно похвалил себя за то, что догадался постелить латексные простыни вместо бамбуковых или египетского хлопка, которые он предпочитал. Менять постельное белье дорого, если только не покупать дешевое дерьмо, а у Джамала и так были проблемы со сном без грубых, царапающих простыней. Слезы и сопли были далеко не самым худшим, что ему придется отмывать с этих простыней к концу вечера. Он надеялся, что ему по крайней мере удастся избежать хлопот с утилизацией трупа.
Крик достиг почти оглушительного писка. Наушники Джамала выпали, когда он ускорил толчки, приближаясь к оргазму. Он неловко запихнул их обратно, но затем бросил эту затею, когда они выпали снова. Это была хорошая идея. Джамалу просто нужно было доработать исполнение. Он даже собрал плейлист песен, которые, как он думал, помогут создать и сохранить настроение - эклектичная смесь R&B, хип-хопа и хэви-метал баллад. Обычно это срабатывало. Ему просто нужно было найти наушники, которые лучше сидят в ушах и не выпадают в критические моменты.
Джамал привык к крикам. Он пытался научиться любить этот звук, но он не был садистом или психопатом. Апатия - вот лучшее, чего он мог добиться. По крайней мере, все эти мольбы и плач больше не убивали его эрекцию. Он полагал, что это делает его немного социопатом. Он слышал, что психопатами рождаются, а социопатами становятся из-за обстоятельств и среды. Джамал винил в своем сексуальном насилии свои физические обстоятельства. У него не было выбора. Именно это он повторял себе снова и снова, пытаясь заглушить крики и сосредоточиться на оргазме, который оставался недосягаемым, но был так близко.
Мокрый ритмичный хлюпающий звук крови и, возможно, смещенных органов напоминал Джамалу прочистку унитаза. Он находил эту ассоциацию уместной, хотя и крайне неприятной. Кровь и фекалии, сопровождающие каждый толчок, были совершенно тошнотворны. Очень мало в процессе траха Сэма или Стивена, или Синклера, или как там звали этого чувака, в задницу было приятно на сенсорном уровне, кроме ощущений на его члене. Эти ощущения были Pаем. Они стоили того, чтобы терпеть другие жестокие слуховые и обонятельные оскорбления.
Мужчины обожают хвастаться размером своих членов. Это факт. Их подростковые похвальбы - это в основном вопиющая ложь и невозможные преувеличения. Мужчина с членом едва двенадцать сантиметров будет сравнивать его с пожарным шлангом или питоном. Если ему повезло и у него больше пятнадцати сантиметров, он будет рассказывать всем, что у него член как у осла, и хвастаться, как он "срывает задницы". А если у него больше двадцати сантиметров, его любовники с радостью подтвердят, что он носит в штанах анаконду. Мужчины с маленькими членами, однако, были постоянной мишенью для насмешек. Не было большего оскорбления, чем сказать парню, что у него недостаточно развит пенис. Джамал ненавидел всю эту похвальбу и треп.
Будучи подростком, он с удовольствием участвовал во всем этом. Затем он начал задаваться вопросом, почему можно бодишеймить мужчин с маленькими членами так, как это было бы совершенно неприемлемо по отношению к женщине с маленькой грудью или плоской задницей. Все бы посчитали тебя мудаком за бодишейминг женщины, но мужчины с маленькими членами были законной добычей, а мужчины с огромными членами почитались так же, как женщины с большой грудью. Все это было довольно нелепо.
К тринадцати годам Джамал уже знал, что он выше среднего. Он видел своего отца в душе и был шокирован, обнаружив, что его член почти вдвое длиннее папиного. И он продолжал расти.
Его друзья думали, что это смешно. Однажды, когда они все хвастались размерами своих членов, сравнивая их со слоновьими хоботами и лошадьми, Джамалу это надоело.
- Вам бы не понравилось, если бы у вас действительно был такой большой член, - сказал Джамал.
Затем он показал им.
- Господи Иисусе! Посмотри на эту хрень!
- Боже мой! Он почти такой же длинный, как твоя нога!
После этого, вместо того чтобы прекратиться, бодишейминг усилился. Только теперь мишенью стал Джамал. Они рассказывали анекдоты о его огромном члене. Говорили, что ему стоит сниматься в порно. Называли его "Тренога" или "Кинг-Донг". Просили его достать и показать своим новым друзьям. Пугали этим девушек. Затем у Джамала наступил пубертат, и член вырос снова.
Он никогда не переставал расти. Джамалу было почти тридцать.
Когда он начал встречаться, даже его друзья скоро поняли, что это был не тот дар, каким они его себе представляли. Большинство женщин были в ужасе от него. Они не хотели, чтобы он был рядом с ними. Большинство мужчин были в равной степени напуганы, хотя и заинтригованы. А некоторые, как мужчина, которого Джамал сейчас разрывал на части, воспринимали это как вызов. Вызов, который они чаще всего проваливали, и проваливали с ужасающими последствиями. Их крики агонии обычно заканчивались поездкой в реанимацию для исправления выпавшей прямой кишки, ушибов внутренних органов или чего похуже. Обычно хуже.
Он встретил Стивена или Сэмюэла, или как там его звали, в кожаном баре в Хьюстоне. Мужчину анально фистилил здоровенный медведь в коже с запястьями и предплечьями толще икр Джамала. На предплечье мужчины была татуировка-линейка. Он сказал, что так он отмечает, как глубоко ему удавалось засунуть руку в чью-то задницу. Он добавлял пару сантиметров каждый раз, когда мог зайти глубже. Парень, которого он фистил в тот вечер, должен был заставить его добавить к татуировке еще добрых семь-восемь сантиметров. Линейка полностью исчезла, когда рука мужчины вошла в задницу Сэмюэла по локоть. Джамал был почти уверен, что парня звали Сэмюэл. Или Стюарт.
Наблюдение за этой сценой дало Джамалу надежду. Может быть, этот парень сможет его принять? Он подождал, пока сцена с большим медведем закончилась, и подошел к мужчине с почти бездонным анусом.
- Это было впечатляюще.
Парень окинул Джамала взглядом с приподнятой бровью и поджатыми губами.
- Спасибо. Ты довольно симпатичный, но, думаю, твои руки слишком короткие и тонкие для меня.
Стюарт или Сэмюэл, или Стивен - назовем его для простоты Стюартом - пренебрежительно махнул рукой. Джамал схватил руку Стюарта и приложил ее к своей промежности. Джамал носил мешковатые джинсы, чтобы скрыть свой дефект, но его длину и толщину можно было легко прощупать через тонкую черную джинсовую ткань.
- Какого хрена? Это твой член?
Он выглядел шокированным, но не испуганным или отвращенным. Это было хорошо. Джамал робко кивнул.
- Насколько большим он становится, когда твердеет? То есть полностью вставшим?
Джамал улыбнулся.
- Почему бы тебе не поехать со мной и не выяснить?
Джамал не был геем. По крайней мере, он так не думал. Вероятно, он был бисексуален. Ему было действительно все равно, что прикреплено к дырке, в которую он засовывает член. Мужчина, женщина, лошадь, корова - ему было насрать, лишь бы это длилось достаточно долго, чтобы он кончил. Он предпочитал вагины, но брал то, что было доступно. Дырка есть дырка. Внутри все розовое.
Джамал был оппортунистом. Его сексуальное предпочтение было в пользу секса, а не его отсутствия, и большинство женщин не были в восторге от парней, которые могли бы поднять машину на своих членах. У него было несколько, и им, честно говоря, было легче, чем мужчинам. Вагины были созданы, чтобы выталкивать младенцев весом под четыре килограмма. Теоретически, они могли выдержать изрядную нагрузку. Но его связи с женщинами перерастали в редкие перепихоны. Обычно проходило меньше месяца, прежде чем звонки прекращались, когда женщинам надоедало, что их внутренности травмированы, а органы перемешаны, и они находили мужчину с более удобным размером.
Так что Джамал предпочитал мужчин по сугубо утилитарным причинам. В основном потому, что их гигантское "эго" не позволяло некоторым из них признать, что они не способны справиться с "оружием анального разрушения", которым Джамал называл свой член. Однажды один парень даже вывихнул челюсть в своей решимости доказать, что может поместить член Джамала в рот. В его защиту, когда его челюсть разжалась, член Джамала почти поместился. Почти.
Стюарт был одним из тех, кого двигало "эго". Способность вместить кулаки и дилдо размером с ножку стула в свой анус была своего рода брендом Стюарта. Принять член Джамала дало бы ему совершенно новый уровень уличного авторитета. Джамал был взволнован возможностью постоянного любовника. Ему действительно не нравилось искать новых каждую неделю. Это было необходимое зло. Так что, когда Стюарт выскользнул из своих тесных кожаных шорт и наклонился, показывая зияющий анус, достаточно широкий, чтобы в него можно было закинуть бейсбольный мяч, Джамал был полон надежд.
Эти надежды разбились после первого же толчка в обильно смазанный анус Стюарта. Тот едва мог выдержать толщину Джамала - само по себе достижение, - но длина члена Джамала создавала ему проблемы. Потребовалось всего три толчка, чтобы Стюарт начал кричать. К счастью, он позволил себя связать. Лицом вниз, задницей вверх, с предплечьями, привязанными к голеням, чтобы он не мог выбраться из этого положения, даже если бы от этого зависела его жизнь.
Джамал был более агрессивен со Стюартом, чем с другими. Он полагал, что мужчина мог бы быть в порядке, если бы Джамал был немного осторожнее, укорачивал толчки, двигался медленнее. Но ему до чертиков надоело быть осторожным. Он хотел разрушать! И Стюарт согласился на это.
- Я хочу, чтобы ты выебал все дерьмо из меня своим большим членом. Я обещаю, я выдержу. У меня есть дилдо почти такого же размера. Около метра длиной и сорок сантиметров в обхвате. Я почти могу засунуть его целиком. Трахни меня так жестко, как хочешь, большой парень.
И Джамал сделал это. Он трахал Стюарта, пока кровь не хлынула из его прямой кишки, как из открытого крана. Джамал трахал его, пока каждый толчок не заставлял кровь и желчь вырываться изо рта Стюарта, как фонтаном. Он трахал его, пока Стюарт не перестал кричать и не затих. Но, что самое важное, он трахал Стюарта, пока у него не случился величайший, душераздирающий оргазм, и он не закричал от радости к небесам, извергаясь глубоко в размолотых кишках Стюарта.
Джамал рухнул рядом с едва дышащим телом Стюарта, упав в лужу крови и фекалий. Душ был неизбежен. Придется подождать еще немного. Он начал чувствовать сонливость, слушая, как дыхание Стюарта постепенно затихает, и наблюдая, как его зрачки расширяются и застывают. Джамал не особо получал удовольствие от убийства людей своим членом. Обычно. Те несколько раз, когда это случалось, были несчастными случаями. Кроме этого раза. В этот раз он должен был признать, что в каждом моменте было что-то волнующее, включая последний. Возможно, он даже начал наслаждаться криками Стюарта. Но было ли это только со Стюартом, или он мог бы так кончать с кем угодно, если бы просто перестал беспокоиться и использовал всех как секс-игрушки, которыми они были? Может быть, именно попытки не убивать их сдерживали удовольствие Джамала? Ему нужно было попробовать это снова, и скоро.
Недавно Джамал разговаривал с парой, которую встретил в интернете. Это была типичная белая пара, ищущая черного "быка" с БЧЧ[23], чтобы трахнуть их обоих. Джамал находил всю эту ситуацию невероятно расистской, но его выбор был ограничен. Когда он закончил со Стюартом, он решил организовать встречу с этой парой.
После нескольких коротких разговоров в интернете он согласился на телефонный звонок. Он позвонил им с дешевого телефона, который часто использовал на случай, если все пойдет не по плану. А почти всегда все шло не по плану. Все, что оставалось от совести Джамала, любые колебания, которые он мог испытывать по поводу уничтожения этой пары ради собственного сексуального удовольствия, закончились с их первым разговором.
- Мой муж - куколд. Ему нравится смотреть, как меня трахают большие черные мужчины. Он считает, что черные мужчины от природы лучшие любовники. Они такие агрессивные и животные. Я просто нахожу черных мужчин более доминантными. Они просто берут то, что хотят.
Джамал закатил глаза. Каждое предложение, которое она произносила, было одним расистским стереотипом за другим.
- Ага, и что еще?
- Я считаю себя королевой пик. Меня всегда привлекали черные мужчины, и они всегда привлекались ко мне. Наверное, им нравится моя большая задница. Ты видел мои фотографии?
- Да. Поэтому я и ответил на твое сообщение.
- Тебе понравилось то, что ты увидел?
- Поэтому я и ответил.
- Черным мужчинам нравится моя большая белая задница.
- Если тебе так нравится черный член, почему ты вышла замуж за белого?
- Ну, знаешь, моя семья, и все такое... в моем окружении такое просто не принято.
- Понятно.
- К тому же, я позаботилась, чтобы выйти замуж за мужчину, который не будет против того, что я трахаюсь с другими. Моему мужу тоже нравится большой черный член. Его главный фетиш - унижение. Ему нравится, когда меня оскорбляют, пока меня трахает мужчина с большим членом, чем у него. Ему нравится, когда я говорю ему, какой он маленький и жалкий, и что нужен БЧЧ, чтобы по-настоящему удовлетворить меня. Он также бисексуален, поэтому ему нравится, когда его заставляют вылизывать чужую сперму из моей "киски" или даже из моей задницы, когда мне плюют в рот или заставляют сосать чужой член и глотать сперму. А иногда я заставляю его принимать это в задницу. Ему нравится, когда его трахают в задницу большим черным членом.
Что было наиболее тревожным и разочаровывающим во всем этом разговоре, так это то, что Джамал слышал все это уже много раз. Слишком много раз. И слова были почти дословными, как будто они все читали по одному сценарию. Он винил в этом порно. Порно было одним из последних бастионов чистой, безудержной, бесстыдной расистской пропаганды в американских СМИ.
Они договорились встретиться в кофейне. Джамал выбрал круглую кабинку, чтобы все могли сидеть рядом. Майкл был худым и высоким, с приятной улыбкой и кожей, которая, казалось, никогда не видела солнца. Шарлотта могла бы быть его сестрой, если бы не то, что она была крупной девушкой. C широкими бедрами и талией, и грудью размером с дыню, достаточно большой, чтобы перевесить живот, который родил пару детей и так и не вернул форму. Ее задница была похожа на два пляжных мяча, сжатых вместе. Он знал ее историю, просто взглянув на нее. С такой задницей ее, наверное, преследовали черные мужчины со старшей школы.
- Ну, и что за одержимость черными мужчинами? - спросил Джамал, обращаясь к Майклу.
Джамал пожал плечами и выглядел смущенным.
- Я просто считаю черных мужчин более сексуальными. Мне нравится, как их мышцы выглядят на темной коже. Мне нравится контраст темной кожи с белой. Это чертовски горячо. Видеть, как Шарлотта сосет большой черный член, - это просто пиздец. И я вырос на хип-хопе и гангста-рэпе. Я знаю, что не все черные - гангстеры и бандиты, но когда я впервые понял, что я би, я фантазировал о черных гангстерах, которые трахают меня. Я знаю, что не у всех черных член как у лошади, но это же миф, правда? Когда смотришь порно, межрасовое порно, у всех черных парней члены по двадцать пять сантиметров, так что это стало моей фантазией.
- Почти то же самое у меня, - сказала Шарлотта. - И я девушка поплотнее. Черные парни всегда больше ценили мои формы. Они не заставляют меня чувствовать себя толстой. Я чувствую себя сексуальной, когда я с черным парнем. И мне нравится, когда они кончают внутрь меня. Мне нравится фантазия о том, что черный мужчина оплодотворяет меня. Это такой запретный плод там, где я выросла. Я была бы скандалом в городе и, наверное, от меня бы отреклись. И мне нравится смотреть, как Майкл вылизывает черную сперму из меня или с меня. Мне нравится видеть его униженным.
- Это просто сперма.
- Что?
- Это не "черная сперма" или "белая сперма", или "азиатская" или "испанская". Это
- О, ты знаешь, что я имею в виду.
Джамал кивнул.
- Ага.
Это было вполне приличное объяснение, честное, искреннее и чертовски расистское. Фетишизация и объективация черных мужчин была почти такой же плохой, как то, что переживают азиатские женщины, или так Джамал себе представлял. Он не знал наверняка, но мог догадаться. Даже термин "БЧЧ" коренился в дегуманизации черных мужчин, сводя их к их половым органам. Признание того, что их предпочтения основаны на расистских стереотипах, было одновременно и лучше, и хуже. Настало время обсудить слона в комнате.
- Прежде чем мы пойдем дальше, я думаю, мне нужно вам кое-что показать.
Шарлотта и Майкл переглянулись.
- Что показать?
Джамал стал очень серьезным. На нем были обычные мешковатые джинсы.
- Дайте мне ваши руки.
Он выглядел как какой-то духовный гуру, протянув руки ладонями вверх, чтобы Шарлотта и Майкл взяли их. Они положили свои ладони в его, и он провел их вниз, между своих ног.
- Боже мой! Он настоящий? Он не может быть настоящим.
- Да ладно! Как это может быть настоящим? Ты нас разыгрываешь, - засмеялся Майкл.
Шарлотта тоже начала смеяться. Джамал оставался бесстрастным.
- Ты с ума сошел. Это что, какой-то страпон?
Джамал встретился взглядом с Майклом.
- Пойдем в мужской туалет.
Его серьезность заставила их смех стихнуть. Шарлотта и Майкл переглянулись, затем снова посмотрели на Джамала, чье лицо было каменной маской.
- Ты серьезно? Не может быть.
- Пойдем, узнаешь.
Джамал встал и направился к мужскому туалету. Майкл тоже поднялся, на его лице смешались замешательство и страх, борющиеся с любопытством, когда он снова посмотрел на свою жену, а затем последовал за ним. Она выглядела встревоженной, но возбужденной.
Майкл последовал за Джамалом в заднюю часть кофейни и через дверь, на которой был изображен мускулистый бык в синих джинсах, с вздутыми бицепсами и грудными мышцами, напротив такой же двери с изображением сексуальной коровы в топе и мини-юбке. Джамал придержал дверь для Майкла, который все время оглядывался на жену, как будто боялся, что его ограбят или изнасилуют.
- Все в порядке. Я не укушу. Я просто хочу, чтобы ты знал, во что ты ввязываешься.
В туалете был унитаз, раковина и писсуар. На ручке двери был замок, который Джамал защелкнул, как только Майкл вошел за ним.
- Ладно. Готов?
- Да. Ну... Ладно. Я готов. Наверное. Нет никакой возможности заставить меня поверить, что это настоящий член.
Джамал расстегнул штаны, и его джинсы 42-го размера упали с его 32-дюймовых бедер на пол. Майкл ахнул, и его руки взлетели к лицу. Он отступил на несколько шагов, как будто ожидал, что эта штука нападет на него.
- О, бля! Какого хрена?!
Он выглядел ужаснутым. Джамал изо всех сил пытался сдержать гнев, но серьезно подумывал о том, чтобы силой засунуть свой член в глотку Майкла. Медленно ужас на лице Майкла начал превращаться в нечто более похожее на благоговейный трепет и изумление.
- Можно... можно я его потрогаю?
Джамал кивнул.
- Пожалуйста.
Майкл опустился на колени, преклонив одно колено, чтобы дотянуться до головки члена Джамала, и взял всю эту штуку в руки, как новорожденного младенца.
- Это великолепно. Но... как это случилось? Тебе сделали операцию? Ты вырос рядом с атомной электростанцией?
Джамал нахмурился.
- Правило номер один. Без шуток. Для меня это деликатная тема.
- Ладно. Моя вина. Извини. Просто... это много для восприятия, и я имею это в виду буквально!
Джамал нахмурился еще сильнее. Его голова опустилась, плечи поникли.
- Значит, нет? Ты хочешь все отменить?
Майкл пожал плечами. Он все еще стоял на коленях, держа член Джамала. Он не отрывал от него глаз.
- Я не знаю. Мне нужно спросить Шарлотту. Если она захочет попробовать, я не против. Я имею в виду, "киски" могут растягиваться, да? Из них же выходят дети, да?
- Да, - сказал Джамал. - И задницы тоже. Но она должна знать все, прежде чем принять решение. Нужно, чтобы он встал.
Майкл вышел из мужского туалета, а за ним - Джамал. Он выглядел так, будто заглянул в Aд.
- Майкл, что случилось?
Майкл покачал головой.
- Это реально, - прошептал он хриплым голосом и сел за стол с широко открытыми глазами, уставившись вдаль.
Его рот был приоткрыт, он провел руками по лицу - ото лба до подбородка. Джамал и Шарлотта позволили ему прийти в себя. Постепенно взгляд Майкла переместился на Шарлотту. Он энергично покачал головой.
- Это слишком, - сказал он.
- Что слишком? Его член?
- Да. Я не думаю, что тебе стоит. Я не думаю, что ты сможешь!
Глаза Шарлотты сузились. Ее рот сжался в тонкую линию на лице.
- Ты видел, на что я способна, сколько я могу принять.
Майкл снова покачал головой.
- Ничего подобного. Ты не видела его.
Джамал начинал раздражаться. Он подумывал встать и уйти, но большая часть его хотела наказать их обоих за все дегуманизирующие мысли, которые они когда-либо имели о черных мужчинах. Другая часть действительно нуждалась в катарсическом освобождении одного или двух-трех оргазмов и думала, что трахнуть обоих этих расистских уродов до смерти было бы потрясающе. Эпично. И это не оставило бы даже маленького пятна на его совести. Кроме того, ему действительно нравилась большая задница Шарлотты.
- Это не может быть так плохо.
- Ты не видела его.
Шарлотта слушала, как Майкл описывал то, что видел в мужском туалете. Она не ожидала, что на ее лице появится выражение нескрываемой животной похоти. Не ожидал этого и Джамал.
- Я хочу, чтобы он трахнул меня.
- Но, Шарлотта...
- И я хочу, чтобы ты смотрел... и, возможно, больше.
- Да, мэм, - сказал Майкл.
Он выглядел уничтоженным.
- О, да ладно! Это будет так весело! Увидишь. Перестань выглядеть так, будто идешь на похороны, ради Бога. Твоя женщина собирается принять самый большой черный член на планете. Ты должен быть в восторге!
Они кратко обсудили условия. Джамал настоял, как обычно, что согласие не может быть отозвано.
- Я хочу четко дать понять, что я закончу. Как только мы начнем трахаться, я не остановлюсь, пока не кончу.
Шарлотта улыбнулась.
- Ладно. Я согласна. Ты согласен, Майкл?
- Но что, если это будет
- Я спросила,
Майкл поник. Он выглядел потрясенным, но кивнул в знак согласия. Было ясно, кто в этой паре был альфой.
- Итак, когда?
- Как насчет сегодня вечером?
Шарлотта улыбнулась.
- Hе могу дождаться.
У Шарлотты была самая мокрая "киска", которую Джамал когда-либо чувствовал. Он полагал, что ему стоит быть польщенным тем, что она так возбуждена.
- Трахни меня! Трахни меня жестче!
Она текла по бедрам, когда он вводил головку. Майкл сидел у кровати, поглаживая свой скромный член. Он не был маленьким - примерно стандартные четырнадцать сантиметров. Ничего впечатляющего, но и не смешного. Большинству женщин хватило бы. Майкл просто ошибся, женившись на женщине, которой нужно, чтобы ее внутренности переставили, чтобы она чувствовала удовлетворение.
- Иди сюда!
Джамал вытащил член и схватил Майкла за затылок, заставляя его облизать соки жены с головки. Майкл был явно возбужден, но не менее явно напуган.
- Я хочу, чтобы ты трахнул его, - сказала Шарлотта. - Трахни его в задницу этим большим черным членом.
Глаза Майкла расширились, и он покачал головой.
- Это невозможно. Это убьет меня.
- Но это то, о чем ты всегда фантазировал. Это то, о чем мы оба всегда фантазировали. Все те ночи, когда я трахала тебя страпоном, мы говорили о том, как хотели бы, чтобы это был огромный черный член внутри тебя. Как я хотела смотреть, как тебя использует превосходящий черный мужчина, большой бык с членом таким же длинным и толстым, как моя рука.
- Но это были просто фантазии. Я никогда не представлял ничего такого большого.
В глазах Шарлотты вспыхнула ярость.
- Для меня это были не просто фантазии! Я
- Нет... я имею в виду да... я имею в виду нет, я не говорю "нет".
- Тогда наклонись и прими этот большой
И вот оно. Джамал знал, что это слово копилось под поверхностью, и теперь оно вырвалось во всей своей расистской красе.
Джамал развернулся и медленно пошел обратно к кровати, его член покачивался между ног, эрегированный, но слишком большой, чтобы сопротивляться силе тяжести. Он остановился у края кровати, схватил Шарлотту за лодыжки, задрал ее ноги в воздух и широко раздвинул. Она ахнула, но выглядела взволнованной. Не испуганной.
- Нет, я думаю, сначала я трахну тебя. Как я и сказал, я заканчиваю то, что начал, и у меня уже была головка внутри. Давай-ка я засуну в тебя весь этот большой
Сантиметр за сантиметром его член скользил в эту роскошно влажную "киску". Шарлотта кряхтела и скрипела зубами, задыхаясь и иногда вскрикивая, когда пыталась принять его полностью.
- Будь осторожна, Шарлотта, - сказал Майкл.
Джамал почувствовал, как чей-то язык обводит его член. Это было потрясающее ощущение. Он закрыл глаза и позволил себе насладиться, погружаясь глубже, и услышал крик боли Шарлотты, а затем почувствовал, как что-то укусило его член.
- Ай! Какого хрена это было?
Он почувствовал это снова, сильнее. Он попытался вытащить, но что-то удерживало его член, сжимаясь все сильнее и сильнее, словно пытаясь перекусить его пополам.
- Ай! Бля! Что это? Что за херня у тебя внутри?
Лицо Шарлотты исказилось в знакомой гримасе боли и усилия, когда она пыталась принять его полностью, но там было что-то еще, что-то зловещее и странно торжествующее.
-
Джамал никогда не изучал латынь, но догадаться было нетрудно. У этой суки во влагалище были зубы!
- Хрен тебе!
Джамал изо всех сил ударил ее кулаком в лицо. Из носа потекла кровь, глаза закатились. Она была ошеломлена на мгновение, но все еще в сознании. Он снова попытался вытащить. Безрезультатно. Если что, ее "киска" сжалась еще сильнее. Он ударил ее снова и снова, разбивая ей рот и распухая глаз. Его член все еще был зажат внутри нее.
- Эй! Перестань бить ее!
Майкл бросился на него сбоку, и Джамалу пришлось повернуться, чтобы нанести неловкий левый хук, который пришелся тому прямо в челюсть. Он упал как куль с мукой. Джамал все еще был зажат, и теперь "киска" Шарлотты не просто сжималась, она жевала.
Он снова попытался вытащить член из прожорливого влагалища Шарлотты, но она держала его, как питбуль за стейк. Тогда он сделал лучшее, что мог. Он рванул вперед так быстро и сильно, как только мог. Чем бы ни была ее "киска", она была создана принимать члены. Как только ты внутри, она не выпускает тебя, но принимает все, что ты ей даешь, и Джамал дал ей
- Я же сказал, как только начинаю, я заканчиваю, - сказал Джамал, начиная трахать безжизненный кровоточащий труп Шарлотты.
Накачивая ее труп, как поршень. Кровь и внутренности вырывались изо рта с каждым жестоким толчком. Ее желудок и то, что выглядело как целые легкие, вытолкнуло изо рта на головке члена Джамала. Если она не была мертва до этого, то сейчас была мертва окончательно. Густая, темная, мясистая красная кровь текла из ее носа и ушей, как машина для вишневого слаш-льда. Когда он наконец кончил, оргазм длился целую минуту. Он наполнил ее изуродованный труп почти галлоном своего семени. Его сперма брызгала изо рта и капала из носа.
Джамал медленно вытащил свой уменьшающийся, залитый кровью член из растянутой, разорванной и избитой вагины Шарлотты. На его члене были следы укусов. Зубы ее вагины прокусили кожу. Джамал не мог сказать, сколько крови было его, а сколько Шарлотты. Некоторые укусы были довольно глубокими. Она или ее "киска" попытались откусить его. Только его огромный размер спас его. Впервые чудовищный придаток, болтающийся между его ног, оказался благословением.
Он посмотрел вниз, между ног Шарлотты: кровь и сперма медленно, но непрерывно вытекали из нее. Язык свисал из этой зияющей пасти. Ее вагина была усеяна зубами, которые смутно напоминали собачьи: четыре клыка, по два с каждой стороны, и несколько десятков маленьких острых изогнутых зубов, как у венериной мухоловки. Это придавало новое определение слову "людоедка".
- Боже мой! Шарлотта! Шарлотта!
Джамал почти забыл о Майкле. Он повернулся и схватил маленького мужчину за шею.
- Разве не твоя задача была убирать? Ну давай, лижи! Вылижи каждую каплю!
Он заставил Майкла опустить лицо между ног Шарлотты, в эту разрушенную, залитую кровью и спермой промежность.
- Лижи!
Он должен был признать, что был немного удивлен, когда Майкл начал вылизывать кровь и сперму, скопившиеся в складках влагалища его мертвой жены.
Бесплатные переводы в наших библиотеках:
BAR "EXTREME HORROR" 2.0 (ex-Splatterpunk 18+)
BAR "EXTREME HORROR" 18+
Берпи сочетает в себе последовательное выполнение прыжка, планки и отжимания. Это сложное, но эффективное движение позволяет задействовать в работе все мышечные группы. В результате частота пульса значительно увеличивается, что дает возможность потратить больше энергии за непродолжительное время.
Кранчами для пресса называют скручивания, то есть сокращение расстояния между грудью и тазом путём сгибания позвоночника. Благодаря таким действиям прорабатывается область живота и косые мышцы.
около 13.6 кг.
около 4.5 кг.
Джампинг джек - это прыжки с одновременным разведением рук и ног. Преимуществом таких прыжков является влияние на повышение выносливости скелетных мышц и сердца, что так же оказывает воздействие и на похудение.
около 9.7 км/час
около 12.9 км/час
около 4.5 кг.
около 54 км.
SPAM - торговая марка консервированного мяса, производимого американской компанией "Hormel Foods Corporation".
"Hot Pockets" - американский бренд разогреваемых в микроволновой печи продуктов, обычно содержащих один или несколько видов сыра, мяса или овощей.
Саентология - нетрадиционное религиозное учение. Саентологические верования и практики создал в начале пятидесятых годов американский писатель-фантаст и путешественник Лафайет Рональд Хаббард. Основа учения - вера в то, что духовная сущность человека существует отдельно от его тела и может проживать несколько жизней.
около 9 кг.
N.W.A. (аббревиатура от Niggaz With Attitudes) - американская хип-хоп-группа из Комптона, Калифорния, которую многие считают одним из основателей поджанра гангста-рэп. Группа существовала с 1987 по 1991 годы и вызывала большое количество споров в связи с откровенным характером их текстов. Впоследствии группа была запрещена на многих главных радиостанциях США и даже иногда запрещались их гастроли, но всё равно группа продала на сегодняшний день около 30 миллионов копий своих дисков только в США. Их первый альбом, "Straight Outta Compton", обозначил начало новой эры гангста-рэпа, так как их творчество и поднятие социальных проблем были революционными в рамках жанра.
Run-DMC ("Ран Ди-Эм-Си") - американская рэп-группа из нью-йоркского района Холлис в Куинсе, которая была основана в 1983 году Джозефом Симмонсом (Ран) и Дэррилом Макдэниелсом (Ди-Эм-Си). Позже к группе присоединился Джейсон Майзелл (Джем Мастер Джей). Run-DMC широко известны как одни из самых влиятельных и известных рэп-исполнителей 1980-х годов, наряду с Beastie Boys, Public Enemy и LL Cool J. Группа выпустила 7 студийных альбомов и продала более 20 миллионов альбомов по всему миру, прежде чем заявила о своём распаде после убийства одного из участников группы, диджея Джем Мастер Джея.
Chuck E. Cheese (ранее Chuck E. Cheese's) - американская сеть семейных ресторанов и развлекательных центров, принадлежащая корпорации CEC Restaurant, Inc. В ресторанах сети подают пиццу и прочие блюда, а также предлагают посетителям аркадные автоматы, аттракционы и выступления роботов-аниматроников.
Кри́стофер Джо́рдж Лато́р Уо́ллес (англ. Christopher George Latore Wallace; 1972 - 1997), более известный под псевдонимами The Notorious B.I.G., Biggie Smalls и Biggie, - американский рэпер, актёр и основатель рэп-группы Junior M.A.F.I.A. Он широко известен как один из величайших рэперов всех времён. Уоллес был известен своим "свободным, лёгким флоу"; мрачной, полуавтобиографической лирикой; и способностью рассказывать истории, которые сосредоточены на преступлениях и трудностях. Его дебютный альбом, "Ready to Die", сделал его центральной фигурой в хип-хопе Восточного побережья и увеличил популярность Нью-Йорка в жанре в то время, когда хип-хоп Западного побережья доминировал в мейнстриме. Спустя год альбом стал дважды "платиновым" по продажам, а в 2018 году - шесть раз "платиновым". 9 марта 1997 года Кристофер Уоллес был убит неизвестным в ходе стрельбы из машины в Лос-Анджелесе. Его второй альбом, "Life After Death", выпущенный две недели спустя, достиг 1 места в американских поп и R&B чартах. В 2000 году он стал одним из немногих хип-хоп альбомов, сертифицированных как "бриллиантовый". Ещё три альбома было выпущено после его смерти, каждый из которых стал "платиновым" по продажам. Уоллес является одним из самых продаваемых музыкальных исполнителей всех времён.
"Нью-Джек-Сити" (New Jack City) - американский криминальный боевик 1991 года, снятый режиссером Марио Ван Пиблзом (его дебютный полнометражный фильм). В фильме снимались Уэсли Снайпс, Айс-Ти, Аллен Пейн, Крис Рок, Джадд Нельсон, Билл Коббс, Билл Нанн и Ван Пиблз. Сюжет повествует о Нино Брауне, наркобароне в Нью-Йорке во время эпидемии крэка, и Скотти Эпплтоне, детективе Департамента полиции Нью-Йорка (NYPD), который клянется положить конец приходу Нино к власти, перейдя работать под прикрытием на банду Нино.
"Угроза обществу" (англ. Menace II Society) - американский фильм 1993 года, режиссёрский дебют братьев-близнецов Аллена и Альберта Хьюзов, рассказывающий о тяжёлой жизни в чёрном гетто, и известный обилием сцен с графическим насилием, нецензурной речью (слово "fuck" употребляется около 300 раз) и наркотиками. В 1993 году фильм получил приз MTV Movie Awards как лучший фильм года. При бюджете в 3,5 миллиона долларов кассовые сборы фильма составили 27,9 млн. Большинство сцен в комедии "Не грози южному централу, попивая сок у себя в квартале" являются пародией на сцены в "Угрозе обществу".
Фред МакФи́ли Ро́джерс (англ. Fred McFeely Rogers; 1928 - 2003) - американский телеведущий, музыкант, певец, кукольник, сценарист, продюсер и пресвитерианский проповедник. Широко известен как создатель, композитор, продюсер, сценарист, шоураннер и ведущий детской телепрограммы "Соседство мистера Роджерса" (1968-2001).
Astroglide - популярный бренд смазочных материалов для личной гигиены, разработанный компанией BioFilm Inc., известной своей гладкой, водорастворимой формулой и инновационными вариантами продуктов.
подземелье для садо-мазо игр.
большим черным членом