Мия Шеридан

Часть первая

Все, что у нас есть, – это наша жизнь, и мы проживаем ее так, как верим, что ее нужно прожить. Но пожертвовать тем, кто ты есть, и жить без веры, – это судьба страшнее смерти.

Жанна д'Арк

Глава 2. Джессика

– Ну что, как все прошло? – спросила моя соседка Франческа, когда я вошла.

Я кинула сумку и пошла прямо к холодильнику, достала из него бутылку воды и сделала большой глоток.

– Нормально. Если быть официально безработной – это нормально.

Я печально улыбнулась Фрэнки и сделала еще один глоток. В квартире было душно, и я почувствовала, как по спине у меня начинает струиться пот.

– Я переоденусь и тут же вернусь.

Я отправилась в свою крохотную комнату и принялась стягивать с себя юбку и кофточку, аккуратно вешая их в шкаф. У меня было не так уж много одежды, подходящей для поиска работы, и мне нужно было обращаться с ней нежно, ведь теперь мне снова нужно было искать работу.

Я надела хлопковые шорты, широкий топ и собрала волосы в хвост. Это помогло мне немного остудиться, и в общую комнату я вернулась уже спокойной.

От резкого звука фуп я замерла и рассмеялась, когда увидела, что Фрэнки открыла бутылку шампанского и теперь разливала его по двум узким бокалам.

– Santé, mon amie, – пропела она, передавая мне один из них и поднимая свой.

Я улыбнулась и отпила немного дешевого игристого.

– Это первый шаг на пути к замечательной карьере, – сказала Фрэнки.

– Merci, – я уселась на диван, поджав ноги, и поставила бокал на кофейный столик. Фрэнки села на другой стороне дивана, выпила еще немного шампанского и поморщилась.

– Это лучшее, что я могла себе позволить.

– С меня бутылочка, как только я найду работу. Давай надеяться, что у меня наконец-то хватит денег на что-нибудь нестыдное.

– Конечно, все будет, – улыбнулась Фрэнки. – Я горжусь, что ты все-таки решилась.

– Да-да. Но если я окажусь в приюте для бездомных, я буду винить тебя.

– Тут мне крыть нечем. Хотя, мне кажется, таких приютов уже не осталось. Ты закончишь на холодной одинокой улице, моя маленькая капустка.

– Класс, – я улыбнулась этому милому словечку, нашей с ней шутке. Как-то раз она где-то услышала выражение ma choupette и спросила меня, как оно переводится. Я перевела буквально. Теперь это было любимое прозвище Фрэнки. У Фрэнки было итальянское имя, но, несмотря на это, она не знала вообще ни одного романского языка на хоть сколько-нибудь приличном уровне. Когда мы только встретились, она владела от силы десятком французских слов. Я столкнулась с ней в интернет-кафе, когда я впервые приехала в Париж, услышала, как она коверкает язык, пытаясь сделать заказ – кофе и круассан, – и помогла ей. Мы разговорились и тут же сдружились. Мы обе искали соседа, так что казалось, мы предназначены друг для друга. К счастью, она прокачала свой французский, стоило ей немного пожить и поработать тут. Она работала в доме мод одного трендового дизайнера по имени Клеменса Майяр. Она любила свою работу, но зарплата там была не то чтобы выше моей.

«Впрочем, – напомнила я себе, – у кого угодно теперь была зарплата выше, чем у меня. Ведь у меня ее просто не было».

– Как Винченцо отнесся к тому, что ты ушла?

– Нормально, – вздохнула я, – ему будет нетрудно найти кого-то на замену.

Я взяла бокал и сделала глоток. Наверное, Винченцо уже заделал эту брешь. Лаунж-бар La Vue был одним из самых популярных и модных в Париже, и с чаевыми там обычно не обижали. Но я уже достаточно поработала официанткой с неполной занятостью.

Год назад я окончила Корнеллский университет: я стала магистром французского языка, а дополнительное образование получила как историк средневековой Франции. После этого я переехала в Париж и стала искать работу. Единственный отклик, который мне пришел, был от маленькой газеты – зарплаты там мне бы не хватило, чтобы нормально питаться три раза в день. Тогда я и стала ресторанным работником в La Vue, а в перерывах занимала себя тем, что проходила (неоплачиваемые) стажировки в музеях. Моя последняя стажировка только что закончилась, и уход из La Vue должен был подтолкнуть меня к поиску работы по специальности, на которой платили бы достойные деньги. Фрэнки была права – пора было сделать прыжок веры.

Во время учебы я обнаружила у себя талант – мне нравилось переводить со старофранцузского. Если бы я смогла найти работу, где бы этот навык не пропадал даром, сбылась бы моя мечта.

Я бы могла попросить о помощи своего отца – это бы позволило мне быстрее начать карьеру, – но я была убеждена, что делать этого не надо. Когда-то он решил, что самое качественное образование в моем родном городе можно было получить во французской школе. Тогда-то я и открыла в себе тягу к французскому и всему, что с ним связано. За это я была благодарна отцу, и на этом, пожалуй, все. Моя мама умерла от рака, когда мне было двадцать. Диагноз ей поставили, когда она была уже на четвертой стадии, поэтому казалось, что вот она была, а на следующий день ее не стало. Прошло четыре года, и я все еще горевала по ней, но еще меня печалила та жизнь, на которую она согласилась. Она прожила всего сорок восемь лет и половину из них – с человеком, который вел себя с ней так, будто она для него ничего не значила. Для себя я хотела чего-то большего. Я бы никогда не согласилась на подобную жизнь. Мой отец быстро женился еще раз на девушке, которая была старше меня всего на год. Я была уверена, что и ей он уже тоже изменяет. Не то чтобы мне было интересно. И не то чтобы я волновалась об этом. Мы никогда не были близки, а теперь вообще почти не разговаривали.

За Фрэнки мне нужно сказать спасибо каким-то высшим силам. У меня была небольшая компания друзей в Париже – в основном девочки из La Vue, – но Фрэнки стала для меня скорее сестрой, которой у меня никогда не было. Теперь в Париже у меня была семья, которую я сама выбрала.

Я снова откинулась на диване. С самого завтрака я ничего не ела, и от шампанского я уже чувствовала себя сонливой и вялой.

– Он больше не приходил в бар, да? – спросила Фрэнки, не отводя от меня взгляд.

У меня почти получилось сделать вид, что я не знаю, о каком таком «он» идет речь, но Фрэнки прекрасно знала, что я просто играла в небрежное равнодушие.

– Нет, не приходил.

Прошло два месяца с той ночи, когда Каллен Хейс пришел в La Vue, поцеловал меня в беспамятстве и оставил меня ради другой женщины. Не то чтобы ему нельзя было так поступать… Они ведь прибыли вместе, в этом не было сомнений. Я видела, как они сидят рядом за столом с кучей других гостей. Но смотрел-то он на меня, вот я и понадеялась…

Ну, я надеялась, что, по крайней мере, он меня узнает. Но этого не случилось. Он понятия не имел, кто я такая – просто официантка, которая, думал он, наверное, строила ему глазки весь вечер. Это, конечно, так, ну, вроде того – глаз я не могла отвести от удивления. Спустя все эти годы мой Каллен снова вернулся в мою жизнь. Хотя он никогда не был моим Калленом. И, что ж… никогда и не будет.

Но в тот вечер я не могла побороть волнение, охватившее меня, когда во мне загорелась надежда: вдруг он вспомнит, кто я такая – маленькая девочка, с которой он сидел в вагоне на заброшенном участке железнодорожных путей когда-то давным-давно. Маленькая девочка, вместе с которой он отправлялся в путешествия, с которой он играл, потакая ее гиперактивному воображению.

Он поцеловал меня на патио, но больше он не был на вкус как тепло и надежда, а ведь таким я его запомнила. Теперь он был весь – алкоголь и порок. Он больше не был тем мальчиком, которого я знала, – даже близко им не был, – и это разбило мне сердце. Я вернулась домой и рыдала Фрэнки в плечо, рассказывая ей все с самого начала. Это был уже второй раз, когда он поцеловал меня и больше не вернулся. Больше не вернулся.

Она, конечно, знала, кто такой Каллен Хейс, – как и всякая девочка или женщина от пятнадцати до пятидесяти. Когда я впервые увидела его в телешоу Entertainment Today, я едва не потеряла сознание. Меня загипнотизировал вид прекрасного мужчины в телевизоре. Он выглядел знакомым, хотя я и не могла сказать точно почему, но, когда ведущая назвала его имя, я сразу поняла, кто это. Я закрыла рот рукой, чтобы сдержать громкий возглас удивления, и осела на диване, ошеломленно наблюдая за тем, как он без особых усилий очаровывает ведущую, которая явно от него тащилась.

Эта улыбка. Он был красивым мальчиком, но теперь он был… просто сногсшибательным.

Из своей книги «Король Артур и рыцари Круглого стола» я достала старый кусочек бумаги и просмотрела поблекшие уже ноты, не в силах побороть удивление от того, что вот этот знаменитый мужчина в телевизоре – это тот самый мальчик, что нарисовал их когда-то. Я скачала все его треки и в одном из них узнала тот, что он наигрывал в вагоне много лет назад, – он понял, как довести его до ума. Я снова и снова слушала этот трек на своем iPod'е: надев наушники, закрыв глаза, я путешествовала обратно во времени. Клянусь, я чувствовала его мальчишескую мозолистую руку в своей. Глупая, глупая я. Но я ничего не могла с собой поделать.

С тех пор я следила за его карьерой, за тем, как всходила его звезда, как росла известность, и я… гордилась. Мне хотелось задать столько вопросов о том, почему он исчез не попрощавшись, но я не стану отрицать: каждый раз, читая статью о нем, внутри я ощущала гордость. Конечно, когда он вел себя как «плохой парень», за свои выходки он попадал еще и на страницы таблоидов. За ним закрепилась определенная репутация – медиа она восхищала, а женщины находили ее соблазнительной. Я спрашивала себя, сколько в этом образе было настоящего Каллена, а сколько – медийной манипуляции, но его поведение в баре La Vue ответило на мой вопрос. Он был именно тем Калленом из таблоидов – он пил, кутил и… целовал глупеньких девушек на патио просто потому, что мог. Потому что я – они – сами шли к нему в руки.

И с чего бы мне теперь ходить с разбитым сердцем? Он ничего не был мне должен. Я знала его совсем недолго, когда-то давно, когда мы еще были детьми. И да, он вырос в тщеславного бабника – в безумно успешного, страшно талантливого и тщеславного бабника. Что ж, тем лучше для него. И мне еще повезло, что в ту ночь он ушел с той блондинкой. То, что он оказался способен бросить свою спутницу, чтобы уйти сосаться с незнакомкой, на поиск которой у него ушло всего три минуты, – о, все поведало мне о нынешнем Каллене Хейсе больше, чем я хотела бы знать.

Что бы сейчас ни выражало мое лицо, Фрэнки взглянула на меня с жалостью. Я прикончила шампанское и подняла бокал вверх, требуя еще. Фрэнки схватила бутылку и наполнила мой бокал.

– Ты не думала попробовать связаться с ним?

– Боже мой, нет. Зачем мне это делать?

– Ты даже не рассказала ему, кто ты такая, – пожала плечами Фрэнки. – Ты не думаешь, что он мог…

– Что он мог? Одарить меня очередной интрижкой на одну ночь, которыми он так знаменит?

– Думаешь, тебе бы не понравилось? – ухмыльнулась Фрэнки.

Я закатила глаза, награждая ее лучшим презрительным взглядом из тех, что был у меня в запасе. В отличие от меня у Фрэнки всегда был бойфренд или хотя бы тот, за кем она увивалась. Она перебегала от одного мужчины к другому, постоянно влюбляясь и теряя интерес. Но то, что Каллен Хейс был готов предложить мне той ночью – если он вообще был готов хоть на что-нибудь, – имело мало общего с любовью.

– Быть еще одной в море других? Нет уж, спасибо. К тому же я… я не хотела говорить ему, кто я такая. Я хотела, чтобы он сам вспомнил.

Я надеялась, что он узнает меня, где бы и когда бы мы ни встретились. Надеялась, что он дорожит воспоминаниями того времени, каким бы быстротечным оно ни оказалось в итоге. Надеялась, что у него действительно были причины уйти не попрощавшись. Я надеялась, что все эти годы он жалел о произошедшем. Я застонала. Ну что за глупая детская романтическая чушь!

Фрэнки вздернула бровь.

– Джесс, я видела твои фотографии, на которых тебе тринадцать. Не обижайся, но слава богу, что он не узнал тебя.

Я засмеялась, и изо рта у меня потекло шампанское, глоток которого я только что сделала. Я вытерла губы пальцем.

– Хо-хо, ну, спасибо.

– Я шучу. Ну, по большей части, – засмеялась Фрэнки вслед за мной, подмигивая.

Я показала ей язык и снова засмеялась, но потом устало вздохнула.

– Нет, теперь мы друг для друга никто. Может, так было всегда. А может, он что-то для меня значил, а в обратную сторону это не работало. Я, конечно, могла раскрыть свою личность, но к чему это делать? Мы теперь разные люди, считай незнакомцы, и наши пути больше никогда не пересекутся.

Фрэнки наклонилась и похлопала меня по коленке.

– Ну ладно. И по поводу незнакомцев. Как тебе такая идея: мы сегодня пойдем потанцевать и заарканим парочку?

От двух бокалов шампанского меня разморило, хотелось спать, поэтому я застонала и затрясла головой.

– Ни в коем случае. Я приготовлю ужин и поползу в постель. Мне нужно начать рассылать резюме, а то мне нечем будет платить за квартиру.

– Окей. Скучно с тобой. Я позвоню Эмели.

Она встала, взяла пульт, включила телевизор и допила шампанское. У меня же уже совсем не осталось сил, еще и голова грозилась вот-вот заболеть.

По телевизору шло какое-то ток-шоу, и когда показалось лицо Каллена, задумчивое, такое сексуальное и раздражающее одновременно, я почти что заревела, нашарила пульт и выключила телевизор. Боже, да ладно? Я стояла, машинально потирая руки, готовясь попрощаться с Калленом Хейсом во второй раз за жизнь. Жаль, мне ни разу не довелось сделать это лично.

Глава 3. Каллен

Я медленно проснулся и застонал, голова и мышцы болели так, что я не знал, смогу ли вообще пошевелиться. Я потянулся и почувствовал что-то теплое у себя под боком. О нет. Проклятье. От этого я уже начинал уставать – от необходимости наутро встречаться лицом к лицу с ошибками, которые я совершил накануне.

– Доброе утро, – промурлыкал знакомый голос.

Я замер. О боже. Все еще хуже, чем я думал. Перевернувшись, я настороженно открыл один глаз.

– Мне кажется, я уже сказал, что мы с этим завязали.

Аннетт взбила подушку и подложила ее себе под голову. Она нахмурилась и скрестила руки на голой груди.

– Я ведь знала, что ты говоришь это не всерьез.

Я сел в кровати и тут же упал как подкошенный. Было такое чувство, будто мне всадили нож в череп.

– Да сколько я вчера выпил?

– Судя по пустым бутылкам у тебя в зале, я бы сказала, очень много.

– Что ж, это хотя бы объясняет, почему ты тут. Я просто не понимал, кто ты.

Она издала злобный рык и заехала мне по плечу. От такого сотрясения у меня снова резануло в висках, но это того стоило: от такого оскорбления она тут же выбралась из кровати. Она свесила ноги с края кровати и встала, потом медленно повернулась, держа руки на бедрах. Я лениво изучал ее голое тело и на секунду задумался, не пойти ли с ней на второй круг – хотя я и первого-то не помнил, – но я уже знал, что Аннетт предпочитала пожестче, а у меня слишком болела голова, чтобы ввязываться в рестлинг голышом. Взглянув на свою грудь, я понял, что вчера она кусала и рвала меня ногтями. Я почувствовал отвращение и что-то вроде апатии.

– Что Ларри думает по поводу твоего отсутствия?

– Может быть, я сказала ему, что иду к тебе.

– Сомневаюсь. Я-то могу найти другого агента, а вот тебе уже не сыскать другого такого богатого мужа, который будет готов верить твоим россказням.

– Если он такой идиот, почему ты его еще не уволил? – спросила она, поджав губы.

– Он становится идиотом, только когда дело касается тебя.

– Как думаешь, у него тоже есть… кто-то еще?

Я проигнорировал вопрос. Мне было плевать на то, как уживались Ларри и Аннет, а еще меньше меня волновало, с кем там Ларри спит на стороне. Я знал, конечно, что Ларри не особенно понравится, если он узнает, что я трахал его жену. И даже не раз. Не то чтобы я собирался превращать это в постоянную практику – просто Аннетт была куда настойчивей остальных и умела подгадать моменты, когда у меня не было сил сопротивляться.

Она повернулась ко мне и провела руками по своей большой груди, поигрывая своими сосками и глядя на меня из-под полуприкрытых век.

– Ммм, ах, – простонала она.

Это ее шоу едва ли могло меня возбудить. На столе рядом с окном лежала стопка нотных листов – это все, что интересовало меня сейчас. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть там будет что-то хорошее.

– Отправляйся домой, Аннетт. Мы с тобой закончили, и мне нужно приниматься за работу.

Она убрала руки от груди, возмущенно фыркнула, схватила подушку и бросила ее в меня. Я уклонился, а она в это время принялась носиться по комнате, собирая свои вещи.

– Значит, вчера ночью все еще было нормально, а! – Она принялась яростно натягивать на себя одежду, и я все удивлялся, как это она не рвет ее от злости. – Ты гребаный мудак, жалкий пьяница!

– Лесть в этот раз не сработает, – ответил я.

Она посмотрела, как я довольно ухмыляюсь, резко повернулась и быстро вышла из спальни.

Я поднялся и встал в дверях, наблюдая за тем, как она схватила сумочку с дивана и направилась на выход.

– Спасибо за воспоминания, – бросил я язвительно.

Она медленно повернулась, вся пышущая злобой, схватила пустую бутылку от виски, что стояла на столике рядом со входом, и метнула в меня. Я пригнулся, бутылка чуть меня не задела, врезалась в стену позади кровати и разлетелась на осколки. Хлопнула входная дверь. Я засмеялся. Любит поскандалить, а?

Но мой смех вскоре угас, стоило мне взглянуть на нотные листы. Мое сердце ухнуло, как камень в прорубь, когда я увидел, что было на них. Ничего. Я ничего не написал, ни одной чертовой ноты. Я отбросил листы от себя, и они дождем осели на пол. Твою мать! Так я закричал, оседая в кресле. Я поставил локти на стол и схватился за голову.

– Твою мать… – повторил я мягче, пока отчаяние заполняло мою душу. – Сука, сука, сука!

Ты бесполезный идиот. Мне стыдно называть тебя своим сыном.

Он был прав.

Бесполезный идиот. Стыдно называть своим сыном.

Господи, а кому было бы не стыдно?

Я позволил себе посидеть так еще немного, утопая в жалости и презрении к себе, а затем отправился в душ. Я разжевал несколько таблеток от головной боли, пока готовился к душу, морщась от их горечи, с трудом раскусывая их. Я смыл с себя запах секса и алкоголя. Жаль, нельзя было так же очистить и мою душу.

Глава 4. Джессика

В офисе не было окон, он был маленький, душный, и три его стены были заставлены книжными полками, которые ломились от книг. Пыльные тома в твердых обложках захламляли все вокруг, несколько стопок лежало и на полу. Я села в шатающееся кресло, что стояло перед столом, сжав колени и сложив на них руки. Я старалась поменьше двигаться, чтобы не обрушить тут все.

Дверь заскрипела и открылась, я обернулась и поднялась навстречу входящему, улыбаясь. Пожилой мужчина жестом дал понять, что вставать не нужно. Он переступил через несколько книжных стопок и обошел большой резной стол.

– Мадам Кресвелл, – он протянул мне руку, и я ее пожала, – рад с вами познакомиться. Я доктор Моро. Я благодарен вам, что вы так быстро смогли нас посетить.

– Спасибо вам, доктор Моро. Я благодарна за возможность, которую вы мне даете. У меня не хватит слов, чтобы выразить свою благодарность.

Сердце тяжело стучало у меня в груди, мне нужно было успокоиться и не слишком воодушевляться. Эту работу еще нужно было получить. Согласно объявлению, искали ассистента для доктора Кристофа Моро, руководителя отдела романских языков в Лувре. Ассистент нужен был для участия в проекте по переводу недавно найденных документов, предположительно средневековых. Насколько я знала, список претендентов был длиной в милю.

Доктор Моро переложил несколько бумаг, перелистал папку и достал оттуда что-то – наверное, это было мое резюме. Он взглянул на него поверх очков, подняв брови.

– Список мест, где вы работали, впечатляет, но все это неоплачиваемые стажировки. Как так вышло?

– На самом деле, доктор Моро, я посчитала, что эти неоплачиваемые позиции дали мне больше, чем могли предложить те рабочие позиции, которые мне предлагали после окончания учебы.

– Это если мы не говорим о деньгах.

Я мягко засмеялась.

– Да, об этом лучше и не начинать. – Я сделала паузу. – Всегда есть способы заработать деньги. Я же хочу работу, которая бросит мне вызов, работу, на которой мой вклад будет действительно что-то значить.

Доктор Моро сел глубже в свое кресло, наконец слушая меня всерьез.

– Большие амбиции, особенно для лингвиста. – Он пристально посмотрел на меня. – Расскажите, что вы знаете про Жанну д'Арк?

Жанну д'Арк?

– Я… вообще, я знаю довольно много. В университете я не только изучала французский, но еще и занималась средневековой историей Франции.

Он не отводил от меня взгляд. Я выпрямилась и продолжила:

– Жанна д'Арк была мученицей и святой, она была лидером войск, которого вела божественная воля. Благодаря ей Франция одержала верх над Англией в Столетней войне.

– И вы в это верите?

– Верю ли я, что ее вела божественная воля?

– Oui. Верите ли вы, что с ней говорил бог, который и поручил ей задачу вести свой народ?

Я прикусила губу и задумалась.

– Я не знаю, но думаю, что она сама верила в это.

Его губы изогнулись в улыбке.

– Ах, хороший ответ. Зазнайки, которые думают, будто можно знать все, – это худший вид ученых. Они уже перестали развиваться и учиться.

Он открыл нижний ящик стола и достал нечто, помещенное в прозрачный файл.

– Шесть недель назад в пещерах в долине Луары нашли некий манускрипт – что-то вроде дневника. Мы думаем, его написал кто-то, кто близко общался с Жанной д'Арк, и хотя в основном это рассказ автора о своем путешествии, в этих документах много говорится о битвах и пересказываются мысли святой, которыми она делилась с другими. Тут же содержатся и разговоры автора с Жанной д'Арк. К сожалению, не все в манускрипте можно прочесть, но в остальном он в порядке.

Доктор Моро передал мне файл, и внутри я увидела кусок пергамента, очевидно, очень старого.

– Это часть манускрипта, мадам Кресвелл.

Я изучила документ на свету, вчитываясь в древнефранцузский. Я нахмурилась, пока читала. Закончив, я вернула документ и взглянула на доктора Моро.

– Доктор, извините, но это никак не может быть пятнадцатый век.

Его брови поползли вверх.

– Non? Pourquoi?^[1]

– Ну… – я указала на одно из слов в документе, – такие барочные описания впервые встречаются только в документах, написанных как минимум через сто лет после смерти Жанны д'Арк. Такой стиль появился только в начале шестнадцатого века. Когда этот документ был составлен, те, кто знал Жанну д'Арк лично, уже давно были мертвы.

Доктор Моро улыбнулся.

– Все верно. – Он снова открыл ящик своего стола, достал еще один файл и передал мне. – Вот копия настоящего документа.

Я несколько недоуменно посмотрела на доктора Моро и принялась изучать документ, читая не спеша.

– Что вы можете сказать об авторе этого текста, мадам Кресвелл?

Я еще немного изучила манускрипт перед тем, как ответить:

– Автор – женщина. Написано как-то очень по-женски.

– Oui. Я согласен.

– И она хорошего происхождения. Люди статусом ниже редко могли читать и писать, хотя и бывали исключения. И уж тем более они не могли писать так хорошо. Это прекрасный текст.

Я не торопясь прочла еще один параграф, и пока я читала, то видела, как перо следует за мягкими движениями женской руки.

– Да, она точно из высшего общества. Вот тут она шутит про одного генерала и говорит, что он напомнил ей лебедя, которого недавно подавали ей к столу. Она пишет, что была бы не против, если бы генерала так же нафаршировали. – Я взглянула на доктора Моро, чьи губы, как и его брови, были вздернуты. Я выдохнула. – Только очень богатые в Средние века могли себе позволить такой деликатес, как лебедь. – Я остановилась и прочла еще несколько строк. – А здесь она пишет про головной убор, fronteau – это тиара из бусинок, которую носили только молодые девушки хорошего происхождения.

Я подняла глаза на доктора Моро, а тот смотрел на меня с улыбкой.

– Думаю, мадам Кресвелл, я нашел своего нового ассистента. Если вы, конечно, согласны.

Сердце забилось сильнее, и я с трудом сдержала глупую ухмылку, выдав вместо этого, я надеялась, профессиональную и вежливую улыбку.

– Я согласна, доктор Моро.

Часть вторая

Все битвы выигрываются или проигрываются в уме.

Жанна д'Арк

Глава 6. Джессика

Замок Белльфёль был шедевром ренессансной архитектуры. Величественный и изящный, он возвышался на берегу Луары, окруженный садами. Я стояла в центре своей комнаты, медленно поворачиваясь кругом и осматривая ее: древние каменные стены, бледно-зеленые шелковые драпировки и постельное белье им под цвет, а также прекрасную французскую мебель, которая была, скорее, копией оригиналов. Меня поселили в одной из самых маленьких комнат в нижней части замка, и все равно все вокруг казалось очаровательным. Я могла только представлять, какими же шикарными были комнаты на верхних этажах.

Я прибыла на поезде не так давно, заселилась и отправилась на небольшую прогулку по садам. Была суббота, и другие члены команды, которые не жили во Франции, должны были прибыть только в понедельник. Меня безумно радовала возможность осмотреть окрестности до того, как приступить к работе. Мне всегда нравилось спокойно бродить по разным местам так, чтобы не слышать гида. Так я могла прочувствовать место, по которому гуляла. Я в одиночку поужинала в ресторане замка и вернулась к себе в комнату. Я хотела лечь пораньше, но оказалась слишком возбуждена, чтобы спать. Целый день меня не покидала несколько нервная энергия, не дающее покоя предчувствие, которое только усилилось, когда поезд приблизился к долине Луары. Как будто сама местность манила меня, как будто я должна была тут оказаться. Я чувствовала себя прямо как девушка, переодевшаяся в юношу, в Филиппа. Я прочла всего один отрывок из ее письмен, но уже чувствовала близость к ней – в некоем расплывчатом смысле слова, – и мне было интересно, сем продолжится ее история.

Я взяла со стола брошюру и раскрыла ее. Внутри были профессиональные фото замка и его краткая история, которую я принялась читать. Оказалось, что король, который построил этот замок, оставил его не детям, а завещал двум любовницам. Это вызывало скандал и переполох. Не раз и не два дети пытались заполучить замок обратно, но у них ничего не выходило, а любовницы – которые не были подругами и занимали противоположные концы замка – прожили в нем до смерти. Из горла у меня вырвался возглас негодования, и я отбросила брошюру. Мужчины и их гаремы! Неужели ни один мужчина не попробовал хоть раз для разнообразия побыть верным?

Я положила свой чемодан на стенд для багажа и открыла его, перебирая платья и другую одежду, которую мне дала с собой Фрэнки, настояв на этом. Я забыла сразу их развесить, но я была слишком увлечена этим огромным замком, чтобы вспомнить, что в чемодане у меня мнется одежда. Впрочем, одежду, похоже, сшили феи из какого-то волшебного материала, ведь, когда я достала ее, на ней не было ни единой складки. Я повесила все в шкаф, а туфли поместила на стойку для обуви. Их мне тоже одолжила Фрэнки, и теперь я с беспокойством на них смотрела. Наверное, здорово, что у нас один и тот же размер ноги, но я что-то сомневалась, что у меня получится сделать хоть шаг в этих ловушках для ног на высоких каблуках и с узким носом. К счастью, у меня и не будет повода их надевать. Фрэнки сказала, что я просто издеваюсь над ней, и посоветовала мне быть готовой ко всему. По крайней мере, в том, что касалось модной одежды.

Я распаковала свою пижаму и белье и отнесла свои туалетные принадлежности в крохотную ванную комнату. Собрала волосы в довольно неаккуратный пучок. Душ на меня подействовал просто замечательно – было приятно искупаться после дороги, наполняя ванную нежным ароматом моего геля для душа.

Вернувшись в комнату, я снова взглянула на свою пижаму, и то же волнение от ожидания чего-то остановило меня. Я просто еще недостаточно устала. Что удивительно, учитывая, что я рано встала и весь день провела в пути. Я стояла посреди комнаты, обернувшись в полотенце и пытаясь понять, что же мне делать. Может, бокальчик чего-нибудь в баре как-то поможет с моей неугомонностью. Я не то чтобы часто пила, особенно учитывая, что я столько проработала в парижском баре. Но эй, мне двадцать четыре. Разве это не то, чем занимаются другие двадцатичетырехлетние? По крайней мере, я немного выпью и понаблюдаю за людьми.

Я перебрала одежду, которую повесила в шкаф, и остановилась на платье серебряного оттенка, в ткань которого были вплетены серебряные нити. Выглядело оно довольно скромно – асимметричный вырез в виде буквы V на шее и юбка, что становилась шире вниз от бедер, – но стоило мне его надеть, и оно стало облегать мое тело так, что моя талия стала казаться совсем узкой, а декольте, наоборот, оказалось подчеркнуто.

– Ох, Клеменса, злой ты гений, – пробормотала я, осматривая себя перед зеркалом в полный рост и слегка оступаясь на серебряных туфлях. Они оказались чуть более удобными, чем на первый взгляд, так что, пошатываясь, я прошла в ванную, где сделала себе макияж и прическу, слегка закрутив ее и оставив несколько локонов обрамлять мое лицо. Я посмотрела на себя в зеркало и осталась довольна результатом, хотя он и был предназначен только для меня.

Глава 7. Каллен

Джесси Кресвелл. Моя Джесси Кресвелл. Как же так? Я пытался осмыслить то, что произошло. Та девушка, которую я поцеловал на крыше в Париже, – это была она? Девушка, о которой я постоянно думал? Неужели в этом и крылась причина моего влечения к ней? Причина того чувства, которое я не мог объяснить? Чувства, будто я ее уже знаю? В этом причина того, что я постоянно возвращался к ней мыслями? Для Джесси в моем сердце был отведен специальный уголок, и, возможно, этот давно уже отрезанный кусочек меня узнал эту девушку.

И все равно такое чувство… что тут нечто большее. Я не мог точно сформулировать, в чем дело. Ее волосы стали темнее и длиннее, веснушки были почти не видны, и, очевидно, она больше не носила брекетов, но теперь, когда я знал, кто она такая, я видел, что в ней еще жил тот ребенок, которого я когда-то знал. Хотя, кроме этого слабого напоминания о прошлом, в ней не осталось ничего от ребенка.

Она все еще была худой, но ее тело округлилось, где надо, и мне приходилось одергивать себя, чтобы не пялиться постоянно на ее большую соблазнительную грудь. Джесси Кресвелл. Боже мой.

Те два года, что мы провели вместе, были моим единственным настоящим детством, единственным временем, когда я позволял себе играть, отдаваться на волю фантазии, делающей возможным все. Джесси – единственное хорошее. И все же то время было и временем боли, от него остались воспоминания, о которых я ничего не хотел знать, воспоминания, которые я постарался максимально отстранить от себя.

Черт, я только о ней и мог думать со вчерашнего вечера.

Я услышал звук прибывшего лифта, и мое сердце забилось быстрее, пока я наблюдал за тем, кто же из него выйдет, сидя в лобби отеля, где я… ну, где я просто слонялся без дела последний час.

Из лифта вышла пожилая пара, и я расстроился, но тут же увидел позади них Джесси, рассматривающую брошюру у себя в руке. Джинсы, свободный белый топ, пара сандалий, а через одно плечо перекинута сумочка. Длинные русые волосы собраны в хвост, как в ту парижскую ночь, когда мы поцеловались, а на лоб она надвинула солнцезащитные очки.

– Bonjour.

Она посмотрела на меня, и я засмеялся от ее удивленного выражения лица, которое быстро перешло во что-то, напоминавшее раздражение.

– Каллен. Я и не знала, что ты ранняя пташка.

– Да, и я всегда таким был, – я прочистил горло и пристроился сбоку от нее, сопровождая ее до стойки администрации. – Это ведь лучшая часть дня. Я никогда не пропускаю эээ… – я пытался вспомнить, что же там происходит до полудня.

– Рассвет? – предположила она с удивлением в голосе.

– Ага.

Она скосила на меня взгляд, очевидно, не веря мне, и я не смог сдержать улыбку. Она была такая милая. Эти большие карие глаза, полные губы, такие сладкие на вкус, и россыпь веснушек, которые были видны только вблизи. Только когда я был очень близко. Я наклонился к ней, но она отстранилась.

– Что ты делаешь?

– А… да ничего.

Она с подозрением посмотрела на меня, а затем подошла к стойке и на быстром французском заговорила с мужчиной, который ее приветствовал. Я не понял ни слова. Она улыбнулась и пошла куда-то, а я кивнул мужчине и последовал за ней.

– Что ты будешь сегодня делать? – спросила она.

– Отправляюсь в поход по музеям.

Она остановилась и повернулась ко мне, вздернув бровь.

– Это в какой же музей ты пойдешь?

– Ну, в тот… который там… – я помахал рукой в направлении входной двери.

– Ммм… вот оно как, – она скрестила руки на груди. – Я так понимаю, мы идем в один и тот же музей?

Я вздрогнул от наслаждения. Я наслаждался ею. Я чувствовал… желание. Когда мне в последний раз чего-то действительно хотелось?

– Думаю, ты так просто не угадаешь. Тут в округе сотни музеев.

– Выставка, посвященная бывшему аббатству, которое было тут со Средних веков, и его ремеслам?

– Какое совпадение, – я разыгрывал удивление. – Судьба, похоже, продолжает сводить нас вместе. Не удивительно ли? Меня всегда восхищали братства… из этих… веков.

– Аббатства.

– Я так и сказал.

– Ну да, – она вздохнула и стала серьезной. Затем она вздрогнула, как будто ей было неуютно. – Слушай, эм, Каллен… я была рада повидаться с тобой и послушать о твоих достижениях. Но мы оба сильно изменились, и я не думаю… ну, я просто думаю, что нам ни к чему проводить время вместе. Это правда ни к чему хорошему не приведет.

Я нахмурился и отступил на шаг. Мне никогда не отказывали, поэтому ее слова ощущались как удар.

– Почему нет? Мы когда-то были друзьями, нам нравилось быть вместе. Почему бы нам снова не заняться тем же?

Ее губы сжались, она секунду смотрела куда-то мимо меня, как будто собираясь с мыслями. Когда она снова встретилась со мной взглядом, выражение ее глаз было мрачным.

– Не похоже, чтобы тебе недоставало… друзей. Меня все это не интересует. Мне дорога память о нашей дружбе в детстве, и я бы не хотела, чтобы на нее что-то повлияло.

– Но… мы можем создать и другие воспоминания. Они будут даже лучше.

Я выдал свою лучшую соблазняющую улыбку, но от этого ее глаза только сузились в недоверии. Улыбка сползла у меня с лица. Было чувство, будто меня наказали.

Она коснулась моего плеча, как будто хотела немного меня успокоить.

– Спасибо тебе, но нет.

Затем она обернулась и ушла от меня уже второй раз за двадцать четыре часа.

Спасибо тебе, но нет?

Я проследовал за ней к выходу из отеля, ускорившись, чтобы нагнать ее. Воздух снаружи был холодный и свежий, небо уже посветлело, и на нем не было ни облачка.

– Спасибо тебе, но нет? – переспросил я.

Она резко обернулась, и я врезался в нее. Тело ее было одновременно напряженным и мягким, и я хотел прижаться к ней плотней, но она отступила, сделав глубокий вдох.

– Послушай, половина женщин этого мира будут рады провести с тобой время. Одной больше, одной меньше – какая разница?

Сказав это, она пошла к обочине дороги, вытащила из сумочки телефон, посмотрела на него и положила обратно.

Я подошел к ней и встал рядом.

– Сорок процентов, – поправил я ее.

– О чем ты? – она взглянула на меня, хмурясь.

– Половина женщин мира – это все-таки преувеличение. Сорок процентов, максимум сорок пять. И ни к одной из них я бы не отнесся как к чему-то само собой разумеющемуся. – Я начал играть всерьез и улыбнулся одной стороной рта – я знал, что женщины были от этой улыбки без ума.

Но оказалось, на эту конкретную улыбка не действовала. Она наклонила голову, как будто пытаясь что-то понять.

– Мда, забавно… – сказала она еле слышно, растягивая слово, и было видно, что она совсем не впечатлена.

Она сделала пару шагов вперед и остановилась, притопывая ногой и посматривая на изгиб длинной дороги, как будто с нетерпением ожидая, когда же покажется транспорт, который ее увезет.

Не сработало, я ее не очаровал. Совсем. Наверное, после двух наших встреч этому не следовало удивляться.

– Что ж… ладно, если ты злишься из-за женщин, которые прерывали нас оба раза…

– Нет, – она быстро закачала головой, – нет, я не злюсь. – Она глубоко вздохнула, ее грудь опустилась и поднялась. – Мне не на что злиться. Я просто… не хочу быть частью всего этого. Я не могу стать такой частью.

У обочины остановился автобус, и она направилась к нему. Я на мгновение замер, говоря себе, что мне стоит отступить. Но мои ноги понесли меня за Джесси, и вот я захожу в автобус. Она уже нашла место, и ее глаза расширились, когда она увидела меня. Она надвинула на глаза очки и стала смотреть из окна. Я сел напротив, тоже надев очки.

Рядом с Джесси присела старушка, и они начали разговаривать на французском. Я смотрел из окна, спрашивая себя, что я вообще делаю. Я в жизни ни разу не преследовал женщину. Тем более не гнался за ней до музея. Не могу решить, я сейчас пробиваю еще одно дно или покоряю вершину.

Глядя на местность за окном, я вдруг понял, что уже давно, годы как, не вставал так рано. Я уже и забыл, как выглядит утреннее небо. Но сегодня, с тех самых пор, как я проснулся, я чувствовал себя очень возбужденным – таким я себя уже давно не помнил. Я понимал, что все дело в Джесси. Я хотел видеть ее, проводить с ней время, слушать ее мысли и узнать каждую деталь ее жизни – все, что произошло с тех пор, как я видел ее в последний раз.

Но она не хотела идти мне навстречу. Мне бы лучше уйти, ведь так я найду сколько угодно женщин, которые не против составить мне компанию, но я не мог. Не мог, потому что хотел проводить время только с ней. Боже. Может быть, это испытание? Господь в курсе, что меня давненько не испытывали. И все же я знал, что она не делает все это ради игры, чтобы заставить меня увиваться за ней. Так что, черт подери, я тогда творю?

Автобус проехал через причудливый центр города, развернулся и понесся по короткой грунтовой дороге, наконец остановившись перед квадратным каменным зданием. Все пассажиры встали и покинули автобус, но я задержался, следуя позади Джесси, которая до сих пор оживленно болтала с французской старушкой. Я взял брошюру со стойки перед входом в музей, купил билет и пошел вслед за группой во внутреннюю часть музея, свет в которой был приглушен. Обширное пространство музея занимали выставочные витрины, стоявшие около стен и посреди зала, создавая коридоры, по которым можно было свободно перемещаться, никогда не задевая. На всех четырех стенах висели огромные картины, а под ними виднелись маленькие золотые плашки.

Нашу группу приветствовал гид и спросил, все ли тут говорят по-французски. Я смолчал. Мне не было дела до выставленных тут вещей, так что какая мне разница, какой язык будут использовать? Гид начал свой рассказ, и мне не составило труда не обращать на него внимания. Я облокотился на одну из витрин, сдерживая зевок. Я увидел, как Джесси скривила губы, как будто увидев меня боковым зрением, но быстро переборола эту реакцию, сложила руки и стала слушать гида, слегка наклонив голову.

Я двигался вместе с группой и рассматривал предметы в витринах, но все же в основном я следил за Джесси, за тем, как она склонялась над каждой витриной и читала описания, двигая губами. Я не мог понять, почему это казалось мне таким сексуальным. Я задержался взглядом на экспонатах, которые привлекли ее внимание, думая, что я могу узнать о ней, исходя из тех вещей, что вызвали ее интерес.

Я засунул руки в карманы и тут же вытащил их оттуда. Я чувствовал себя не в своей тарелке, но в то же время я только здесь и хотел находиться.

Сначала мне не показалось, что Джесси обращает на меня внимание, но потом я заметил, что она украдкой смотрит на меня в отражении одной из витрин, и это заставило мое сердце колотиться быстрее в груди. Мы прошли в дальнюю часть зала, и там я увидел, что она снова на меня посмотрела. Я не смог сдержать улыбки. Возможно, она не упускала меня из виду только потому, что это я следил за ней, но мне было все равно. Мне было… хорошо. Но впервые за долгое время я пожалел, что жил настолько напоказ. Мне бы хотелось, чтобы у нее не было столько причин сразу же списывать меня со счетов, мне хотелось, чтобы она желала узнать меня так же сильно, как этого хотел я. Как это было тринадцать лет назад, когда она смогла под всеми синяками и опухшим лицом увидеть одинокого грустного мальчика.

Гид закончил экскурсию. Теперь мы стояли в самом конце зала, и он отвечал на наши вопросы. Вдруг к нему кто-то подошел. Почти полную тишину комнаты прервал пронзительный звук моего мобильного телефона.

– Сука…

Я пробормотал это слово, но оно вдруг зазвучало эхом по комнате, отскакивая от стен из-за какой-то странной акустики зала. Несколько пожилых дам посмотрели на меня почти что с презрением и тихо зацыкали на меня. Я возился в своих джинсах, стараясь уже выключить этот чертов телефон. Я смущенно заулыбался, стараясь ни на кого не смотреть, и тут поймал взгляд Джесси – ее глаза были широко распахнуты. Наконец я достал телефон и нажал первую попавшуюся кнопку – к сожалению, это оказалась кнопка «ответить». По залу разлетелось громкое, слегка надтреснутое приветствие Миртл. Я развернулся и быстро зашагал прочь из зала в лобби, в котором, к счастью, никого не было.

– Миртл, я перезвоню.

– Что? Связь плохая!

Из трубки раздался неприятный звук, и прямо мне в ухо. Я поморщился. Ауч. Я включил громкую связь и понизил громкость и то и дело оглядывался на двери в выставочный зал, чтобы убедиться, что я никому не мешаю. Миртл продолжила:

– Я звоню, чтобы передать вам сообщения, которые для вас оставили.

– Миртл, мне нужно… – говорил я шепотом, отходя все ближе к выходу.

– Я понимаю, почему у вас нет времени читать их. Всего у вас пятьдесят семь сообщений. Некоторые из них пришли от женщин, которые звучат как наглые девчонки – таких я удаляла. Когда я была молодой, ни одна женщина не могла позволить себе так разговаривать с мужчиной, – она издала звук горлом, призванный передать ее возмущение. Я попытался вклиниться, но ничего не вышло. – Одна из них прислала свой адрес и предложила вам приехать и сделать с ней вещи такие непристойные, что я отправила ей упаковку мыла, сопроводив запиской: «Пожалуйста, воспользуйтесь этим, чтобы помыть свой рот мылом, всего доброго, Миртл». А другие…

– Миртл! – я громко зашипел, благодаря бога, что рядом никого не было. Треск в трубке пропал, и я выключил громкую связь. Миртл перестала болтать, и это был для меня знак, что она меня наконец-то услышала.

– Да, дорогуша?

Миртл наконец-то сообразила, как пользоваться программой для доступа к моим сообщениям, которую я установил. Сообщений накопилось порядочно, ведь у Миртл ушло два месяца на то, чтобы познакомиться с чудесами двадцать первого века. Черт бы побрал мою привычку делиться своим номером с кем ни попадя, когда я пьян. Обычно я об этом потом жалел – вот как сейчас.

Я прошелся рукой по волосам, глядя на закрытую дверь в зал, где Джесси спокойно дослушивала остаток экскурсии. Я взглянул выше, и в животе у меня похолодело: я увидел, что лобби не было отделено от зала стеной полностью – между ней и сводчатым потолком был еще приличный зазор. Чтоб тебя.

– Миртл, я сейчас не могу говорить. Давай я перезвоню тебе позже, и мы пройдемся по сообщениям?

– Конечно, дорогуша. Я просто хотела сказать, что у меня все под контролем. А так тут ничего важного. Расслабься и не волнуйся, а если захочешь узнать, что тебе там пишут, только скажи мне.

– Спасибо, Миртл.

Я закончил разговор, выключил телефон и направился обратно в зал. Джесси стояла перед картиной, на которой был изображен ангел, улыбающийся девочке. Она коротко взглянула на меня и вернулась к созерцанию картины.

Следующие несколько минут мы провели так: она продолжала рассматривать картину, а я притворялся, что меня заинтересовала одна статуя. Я положил руку статуе на голову и ощутил ухо, которое на ощупь было как раковина. Камень был жестким и откололся в нескольких местах. Я лениво размышлял о том, кому вообще первому пришла в голову идея вырезать фигуры из камня, когда почувствовал, что ухо отстает от остальной статуи. С тихим звуком стук оно упало на стекло внизу. Я замер.

Джесси, которая направлялась к следующей картине, обернулась как раз вовремя, чтобы заметить, как я бросился за отколовшимся ухом, задевая статую так, что она начала очень опасно качаться. Я не дышал, пока пытался ее уравновесить, в то время как Джесси наблюдала за мной, зажав рот рукой и испуганно распахнув глаза. Я выпустил воздух через сжатые зубы, когда убедился, что статуя больше не качается, и засунул ухо в карман, оглядываясь через плечо, чтобы быть уверенным, что никто ничего не видел.

Охранник, который стоял неподалеку от входа, посмотрел на меня с подозрением. Он покачивался на каблуках, как будто не в силах решить, стоит ли ему подойти и сказать мне что-то назидательное.

Не успел я понять, что происходит, как ко мне подскочила Джессика, схватила меня за руку и потянула к двери.

– Боже мой, – бормотала она, – ты сломал статую Девы Марии. Дай я посмотрю.

Я боязливо потянулся рукой в карман и достал оттуда фрагмент статуи. Джесси посмотрела сначала на него, потом на меня, из горла ее вырвался какой-то клекочущий звук. Она сильнее потянула меня за руку, выводя нас через главный вход на улицу.

– Ты что, читать не умеешь? Там ведь везде написано «Не трогать». Господи боже.

– Я уверен, тут можно обойтись суперклеем.

Она уставилась на меня, приоткрыв рот, а затем ее губы искривились, и она засмеялась, держась за живот и сгибаясь вперед. Все, что только что произошло, вдруг показалось мне страшно нелепым, и я тоже засмеялся. Засмеялся по-настоящему, как не делал, должно быть, с детства. Может, в последний раз я смеялся так вместе с Джесси.

– Нас с тобой арестуют или чего похуже, – сказала она в итоге.

– Это моя вина. Не твоя.

– Нет, но ты ведь тут из-за меня. Я чувствую себя ответственной за это.

Она порылась в сумочке, достала оттуда конверт, вытряхнула его содержимое и протянула ладонь. Поняв, чего она молчаливо от меня требовала, я нырнул рукой в карман, вынул маленькое ухо и вложил его ей в руку. Она положила ухо в конверт, запечатала его, вынула ручку и написала что-то спереди. Затем она подошла к почтовому ящику, кинула туда конверт и поспешила обратно ко мне.

– Нужно идти. Пойдем.

– Пойдем? – я сдержал смешок. – До замка несколько миль.

– Ну, по крайней мере, погода подходит для прогулок, – она остановилась и взглянула в сторону. – Видимо, нам все же придется какое-то время провести вместе.

Глава 8. Джессика

Солнце грело мне спину, птички чирикали среди густых зарослей деревьев вокруг нас. Я тайком посмотрела на Каллена, пока мы шли по грязной дороге, которая вела к нашему отелю. Меня так и подмывало снова засмеяться. В музее ему было скучно и странно, и я не могла не почувствовать к нему жалость, которая сопровождалась удивлением. Он последовал за мной, хотя дела до выставки ему, очевидно, не было. Я была по-своему польщена и даже как-то странно очарована видом Каллена Хейса, который делает вид, что ему интересны церковные вещи, описания к которым написаны исключительно на французском. И помимо воли я снова увидела того мальчика, который следовал за мной сквозь заросшие поля, среди деревьев, через железнодорожное депо, играя со мной в игры и потакая моим детским фантазиям. Да, теперь он был уже мужчиной, и мотивы у него, наверное, изменились и уже не были такими уж благородными, но я все равно не могла не испытать приязнь к тому мальчику, который, наверное, был частью этого мужчины. Я думала, он стал просто обходительным бабником. Я видела, как он действует. Но он все еще был приятным человеком, а от его милой неловкости у меня екало сердце. Это было глупо, но я ничего не могла с собой поделать.

– Прости за все это. Я не хотел мешать твоему походу в музей.

– Все нормально, – вздохнула я. – Я увидела все, что хотела.

Я выдержала паузу, смотря на него и припоминая звонок, на который он пошел отвечать в вестибюль, – он дал послушать его всем, кто остался в выставочном зале.

– Кстати, мне нравится Миртл, – сказала я, улыбаясь.

– Проклятье, – его глаза расширились, и он удивленно засмеялся, почти что-то зарычал, – ты что, все слышала?

– Большую часть да.

– Она мой помощник, – он прошелся рукой по волосам, которые отдавали темно-русым оттенком на солнце.

– Я уже поняла, дорогуша, – я несколько издевательски улыбнулась, и Каллен засмеялся, как будто это его слегка смутило.

Я поправила сумочку на плече, а Каллен сделал жест, как бы намекая, что готов ее забрать. Я покачала головой.

Несколько минут мы шли в тишине, и я впитывала в себя мирное спокойствие этого дня. Вдалеке были видны верхушки городских зданий. Между мной и Калленом не чувствовалось неловкости, и это меня удивляло. Идти вот так вот с ним было… нормально, совершенно обыденно, как будто мы легко готовы были вновь стать товарищами, какими были когда-то. Так это и ощущалось, несмотря на все мои угрозы вообще не иметь с ним дела. Когда рядом с нами никого не было, наше общение было простым и… таким хорошим.

– Помнишь, как мы представляли, будто вагон – это пиратский корабль и что мы плывем за семь морей?

Его слова удивили меня, но не слишком, ведь я тоже думала о прошлом. Какой-то части меня было приятно, что его мысли ходили теми же дорожками, и я расплылась в улыбке от воспоминаний.

– Ты называл себя капитаном Карвером, Одноглазым с болот.

– Капитан Одноглазый, отважный малый, – Каллен засмеялся, и голос у него был глубокий и живой. – Черт, не могу поверить, что до сих пор помню это.

– Я ничего не забыла с тех пор, – сказала я, улыбаясь и глядя в сторону.

Я помню все о тебе, Каллен. Ты был моим принцем и моим пиратом, моим спасителем и моим другом.

Неожиданно я остановилась и повернулась к нему.

– Почему ты исчез? Почему ты пропал, не сказав ни слова?

Я затрясла головой, сопротивляясь желанию съежиться и уйти в себя. Я обещала себе, что не буду об этом спрашивать, но слова как будто сами слетели с моих губ. Мужчина Каллен точно имел на меня виды, но я-то любила мальчика Каллена, и он меня покинул. Мне нужно было знать почему. Но… страх сковывал меня. Другая часть меня не хотела знать ответов, ведь от них могло стать еще больнее.

– Нет, ничего не говори. Это все не важно.

Я пошла дальше, но Каллен мягко взял меня под руку и повернул к себе. Я смотрела на него, в его глубокие серые глаза, окаймленные густыми ресницами – глаза, которые я когда-то так хорошо знала. Эти глаза были все равно что грозы, тени и часы рассвета. Это были все те же глаза, и в то же время почти все в них как будто изменилось.

– Разве это правда ничего не значит, Джесси? – спросил он мягко, поправляя выбившийся из моего хвоста волос.

От такого прикосновения я вздрогнула и ненадолго закрыла глаза. Я еле слышно вздохнула.

– Я чего только себе не представляла, когда пыталась объяснить себе, что с тобой случилось. Думала, тебя увел с собой цыганский табор… или что тебя держат в заложниках похитители и требуют за тебя выкуп. Проблема была в том, что к тому времени я уже выросла из таких сказок, и мне пришлось принять то, что ты меня покинул, посчитав, что я не достойна даже того, чтобы со мной попрощаться.

«Мне пришлось принять, что наш поцелуй не значил для тебя ничего, хотя для меня он значил все», – подумала я.

– Нет, Джесси, все было не так, – сказал он прочувствованным голосом. Он что, сожалел о чем-то? Он прошелся рукой по волосам и невидяще посмотрел вдаль. – Правда в том, что я сам сказал себе, что не вернусь. После… после того дня я понял, как… – Он затряс головой, очевидно, с трудом подбирая слова, объясняя то, что я хотела узнать, но что могло меня ранить. – Я понял, как это было эгоистично – продолжать искать встречи с тобой. Ты была милой и умной, ты о многом мечтала, а я был просто никто, глупый никто. И это я еще себя жалею.

– Но, – выпалила я. Мою грудь сперло, на меня накатило внезапное желание его защитить. Я ведь была там, чтобы тебя спасти. – Ты не был никем. Для меня ты был всем миром.

Он покачал головой. Казалось, мои слова причиняют ему боль.

– Я не приходил неделю, но больше так не мог. Я планировал прийти в следующую субботу, но в пятницу днем, когда я вернулся к себе, отец собирал наш дом. Его уволили, и я знал его достаточно хорошо, чтобы не вставать у него на пути и не сомневаться в его решениях. Я прокрался к вагону и оставил там листок с музыкой. Я надеялся… – он взглянул вдаль, прищурив глаза. – Я надеялся, ты поймешь, что это мой способ сказать «прощай»… и «спасибо». – Он покачал головой. – Правда в том, Джесси, что в том городе для меня ничего и никого не существовало, кроме тебя. Я сжег все мосты. На следующее утро отец и я погрузили все наши вещи в машину и направились в Лос-Анджелес.

– Ох, – только и ответила я.

Было странно ощущать, как кусочки старой головоломки постепенно складываются вместе. Я боялась, что мне будет больно, но на самом деле мне просто стало грустно. Я вспомнила, как возвращалась к путям изо дня в день, месяц за месяцем, лелея надежду, что однажды встречу там Каллена, а он, оказывается, к тому моменту уже давно уехал и начал совершенно новую жизнь в городе за сотню миль отсюда. Но он хотел вернуться. От этого знания мне стало немного легче. Если бы только я знала все это тогда.

– Я нашла листок с музыкой, но я не знала, что он предназначен мне. Я думала, ты просто случайно его обронил. Ты что, не мог написать записку? Или связаться со мной как-то еще? Хоть что-нибудь. Ну хоть что-нибудь.

– Нет, я… – он хотел что-то сказать и уже открыл было рот, но передумал. По его лицу пробежало странное выражение, наполовину боль, наполовину стыд. – Я думал, будет лучше разорвать все связи, сделать так, чтобы ты больше обо мне не думала.

Я выдохнула. Он был не прав, считая, что лучше было разорвать все связи, и мне хотелось бы, чтобы тогда он поступил иначе. Но он был всего лишь четырнадцатилетним мальчиком с отцом, который бил его и унижал, и кто знает, о каких еще трудностях он мне не рассказывал. Мне было сложно злиться на него.

– Я долго чувствовала себя виноватой, – призналась я. Грустной, виноватой и с разбитым сердцем.

– Ты? Виноватой? За что? Ты ведь ничего не сделала.

– Я знала, что дома тебе приходится несладко, – сказала я, качая головой и припоминая свой шок и вместе с тем облегчение, которые я пережила, когда увидела его по телевизору, – и я боялась, что с тобой случилось что-нибудь ужасное. Я думала, что должна была отыскать тебя тогда, когда я еще могла как-то помочь… Мне нужно было походить по школам, поспрашивать о тебе и твоих родителях или…

– Джесси, – сказал он, качая головой, – это неправильно. Ты была только ребенком. И я тоже. Боже мой, прости, что заставил тебя волноваться. Ты простишь меня?

– Я уже это сделала, Каллен, – сказала я мягко. – И, – я выпустила воздух из груди, – теперь, когда я знаю, что произошло, я рада, что твой переезд удался и ты стал заниматься музыкой. Ведь все началось в Лос-Анджелесе, верно? Все сработало так, как и должно было, я думаю.

Какое-то время он изучал мое лицо.

– Думаю, так оно и было, – пробормотал он наконец. Каллен засунул руки в карманы и взглянул вдаль, в сторону города. – Думаешь, там найдется, где перекусить?

Я улыбнулась его попытке переменить тему. Впрочем, я была не против – мы уже сказали все, что было нужно.

– Я уверена, что найдется. Пойдем.

Пройдя еще немного, мы зашли в пригородный район, узкие улицы которого были вымощены булыжником. Везде на окнах стояли цветы, яркие тенты затеняли витрины магазинов, девочки катались на велосипедах, в корзинках которых лежали утренние покупки: фрукты и хлеб. Становилось все теплее, и было что-то дремотное и старомодное в этом городе, отчего меня наполняло чувство мечтательного счастья. Я бы могла весь день ходить по мощеным улицам, заглядывая в витрины и изучая маленькие пыльные магазины, но я не была уверена, что Каллен сочтет такой досуг интересным. Впрочем, у меня впереди был еще месяц, а значит, много времени, чтобы вернуться сюда одной.

– Мы можем купить что-нибудь и устроить пикник где-нибудь неподалеку, – предложил Каллен.

– Хо-хо, Каллен, это звучит очень… мило, – сказала я, вздернув брови. – Но как это скажется на твоей репутации, если нас застанут за этим занятием папарацци?

– Ей придет конец, – засмеялся он. – Со статусом плохиша я смогу распрощаться. – Он подошел к магазину, около которого была стойка со шляпами, схватил кепку, на которой красовался французский флаг, и надел ее. – Я замаскируюсь.

Я засмеялась, хотя в животе у меня как будто запорхали бабочки от такого милого зрелища. Ох уж эти мальчики с их кепками.

Он заплатил за кепку, не приняв от хозяина магазина довольно солидную сдачу. Затем мы нашли продуктовую лавку и купили кузовок спелой клубники, кусочек сыра бри, немного ветчины и бутылку газированной воды. В пекарне напротив как раз подоспели багеты, поэтому мы взяли свежий хлеб и обзавелись приборами и салфетками.

Я спросила женщину из пекарни, которая обслужила нас, есть ли поблизости интересные места для пикника. Она рассказала мне о церковных руинах с видом на реку Луару в полумиле за городом. Когда я пересказала ее слова Каллену, он ответил, что согласен на все. И почему он был таким очаровательным сейчас?

Когда мы уже выходили из города, внимание Каллена привлекло что-то, выставленное около магазина на углу. Он остановился и вытащил что-то из высокой коробки. Воздушный змей? Я подошла ближе и увидела, что змей, которого он выбрал, был черно-красным и в форме пиратского корабля, на флагах которого были выведены белый череп и скрещенные кости.

– Хо-хо, капитан Одноглазый, – засмеялась я. – Посмотрите-ка на это. Это же твой корабль. Я-то думала, он уже давно покоится на дне морском.

Он засмеялся в ответ, отнес змея в магазин и через минуту вернулся с покупкой. Я покачала головой, глядя на небо.

– Не знаю, достаточно ли сегодня ветрено, чтобы запускать змеев.

– Придется проверить, – подмигнул он.

От такого мое сердце подскочило, и я отвернулась, нахмурившись. Я знала, что увиваться за Калленом Хейсом было плохой затеей, я поклялась, что не буду так делать, но вот она я – иду по причудливой французской деревушке, направляюсь на пикник вместе с ним. Я зарычала про себя. Надо перетерпеть пару часов. Сегодня мне нужно было лечь пораньше, ведь работа начиналась с самого утра. А затем будет уже проще сосредоточиться на чем-то еще… а не на нем.

Я не сомневалась, что он тоже не будет скучать без меня. Я прекрасно могла себе представить, чем он будет заниматься, и мне очень не нравилось, что эта мысль меня угнетала. И все же хорошо, что я этого не забывала, не забывала, кем на самом деле был Каллен Хейс, не давала сбить себя с толку тому краткосрочному мальчишескому счастью, которое он сегодня продемонстрировал. Не отступала ни перед прекрасными видами долины Луары, ни перед тем, как учащенно билось мое сердце каждый раз, когда он обращал ко мне свою прекрасную улыбку и глядел на меня с приязнью во взгляде.

Я была просто еще одной женщиной на его пути. Он умел их завлекать. Когда-то давно у него получалось заставить меня почувствовать себя особенной. А сейчас? Я не хотела становиться еще одной из тех многих, кто поддался его чарам.

– Ты как будто выглядишь грустной, – спросил он, прерывая затянувшуюся тишину.

– Да ну? Ой, я просто голодная. Пойдем, женщина из пекарни сказала, что руины должны быть где-то тут.

Глава 9. Каллен

Мне совсем не нравилось то печальное выражение, которое вдруг появилось на лице у Джесси, так что я крепко взял ее за руку.

– Веди нас.

Удивленная, она переводила взгляд с наших сомкнутых рук на мое лицо, но не пыталась вырваться. Когда она наконец-то засмеялась, развеивая мрачную атмосферу, я тоже улыбнулся.

Мы собирались устроить пикник и, может быть, запустить змея. Кажется, даже когда я месяцы назад получал ту французскую награду, самую крупную в моей жизни, я не был так счастлив, как сейчас. Странно. Необъяснимо. Но так оно и было.

Мы прошли еще немного, и Джесси свернула на проселочную дорогу, которая вела к краю цветочного поля. Она отпустила мою руку, и мне тут же захотелось, чтобы ее пальцы касались моих, чтобы я снова ощущал тепло ее ладони.

– Смотри, вон руины, – сказала она, указывая вперед.

Все, что я видел, – это странную гору камней на конце утеса, обращенного к реке.

– Когда ты сказала «остатки», я все же думал, что осталось побольше.

Она пожала плечами и пошла вперед, а я последовал за ней. Как я делал всегда, когда Джесси приглашала меня в путешествие. Когда мы добрались до места, то, за исключением плиточного пола, который проглядывал сквозь обломки, это правда оказалось просто нагромождением камней.

– Тут ведь ничего не осталось, – сказал я.

Джесси осматривалась вокруг с интересом, но я не мог взять в толк почему.

– И правда, осталось немного. Но я вижу, когда-то это была прекрасная постройка.

Не знаю уж, на основании чего она так решила – от меня причина, очевидно, была скрыта.

– Ну, вид отсюда и правда открывается хороший.

Я взглянул на реку, на ее мирно покачивающуюся голубую и зеленую воду, на деревья, которые росли вдоль берега, отбрасывая на водную гладь зеленоватые и желтоватые тени. Солнечный свет отражался на поверхности воды, как будто она была усеяна тысячами бриллиантовых осколков. На миг я совсем забылся, видя всю эту красоту. Когда я оторвал взгляд от реки и взглянул на Джесси, она мягко мне улыбалась.

– Чего? – спросил я.

– Да нет, ничего, – ответила она, покачав головой.

Она развернулась и положила сумку с едой рядом с одним из камней, а я последовал за ней. Как только мы попали в руины, от ее голода и следа не осталось. Ей было чем заняться: она подбирала маленькие кусочки камня, внимательно рассматривала и аккуратно клала на место. Она присела на корточки и ощупала пальцами кусок сломанной плитки, нагибаясь, чтобы рассмотреть его лучше.

– Так что, расскажи мне о работе, ради которой ты сюда приехала.

Она посмотрела на меня и встала, чтобы подойти к горе камней, которая когда-то могла быть стеной.

– В пещере в этой местности нашли документы, которые, так подозревают, могли быть написаны кем-то близким к Жанне д'Арк.

– Жанне д'Арк?

– Хмм, – промычала она, пробегая пальцем по кромке камня, лежавшего на верхушке горки. – Ты что-нибудь про нее знаешь?

– Так сразу не припомню.

Она посмотрела на реку, продолжая водить пальцем. Она всегда была такой тактильной, всегда исследовала вещи руками, кончиками пальцев. Теперь я задавался вопросом, будет ли она так же вести себя в постели, и сама эта мысль так меня взволновала, что я чуть не застонал. Я внезапно вспомнил, каким она была подростком и то, как она брала меня за руку, когда читала, и водила по моему ногтю подушечкой большого пальца. Она даже не замечала, что делает это, а меня это так возбуждало, что я едва не кончал в штанах. Я глубоко вздохнул, не давая себе возбудиться. Я не хотел, чтобы она знала, какой сексуальной она мне казалась сейчас, когда она перебирала камни и перекатывала их между указательным и большим пальцами. Инстинкты подсказывали мне, что, если я расскажу, как возбужден, она не будет этому рада, ее это даже отпугнет. По крайней мере, лучше ей не знать об этом сейчас. А возможно, я никогда ей об этом не расскажу.

– Жанна д'Арк была французской девочкой из крестьянской семьи. Она думала, что ее действиями руководит сам Бог. Она повела французскую армию против английской и разгромила ее. Все это произошло во время Столетней войны.

– Как это ею руководил сам Бог?

– Она уверяла, что слышала, как он с ней говорит.

– А, вот оно что. Повезло ей.

– Думаешь? – спросила Джесси, вздергивая бровь. Очевидно, она расслышала в моем голосе сарказм.

– А ты так не считаешь?

– Я думаю, в таком виде это звучит, как будто на нее легла огромная ноша, – ответила она через какое-то время после того, как всерьез подумала над моим вопросом.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что раз сам Бог говорит тебе что-то сделать, то лучше его послушать. И хорошенько постараться. О чем бы ни шла речь. Жанна говорила, что миссия, которую на нее возложил Всевышний, заключалась в том, чтобы спасти Францию от врага и позаботиться о том, чтобы короновали именно Карла VII как единственного, имеющего на это право.

– Жанна, ты это сделай, но сильно не парься.

– Я не думаю, что Бог так легкомысленно относится к раздаче задач, – Джесси засмеялась, а мое сердце подпрыгнуло от радости. – Жанна, семнадцатилетняя девушка, отправилась на эту миссию, ушла прочь из своей деревни, хотя все, что у нее было за душой, – это одежда, которую она носила. И не будем забывать: эта божественная миссия закончилась тем, что Жанну сожгли на костре.

– Нет уж, спасибо, – я притворно вздрогнул от ужаса. – Пусть уж Бог найдет кого-нибудь еще для всяких миссий.

– Вот и я о том же, – она поморщила носик.

– А другие верили, что она… ну…

– Что Бог говорил с ней? – улыбнулась Джесси. – Многие ей поверили. Тогда существовало известное пророчество о том, что невинная дева спасет Францию. Говорят, что, когда она получила аудиенцию у Карла и попросила для себя войско, она рассказала ему такие вещи, о которых мог знать только Бог.

– Семнадцатилетняя девушка без военного опыта вот так вот пришла в королевский замок, затребовала аудиенции у короля, который затем дал ей войско? Так все было, я правильно понял?

– В то время он еще не был коронован. На самом деле его отец, которого звали Безумным Королем, лишил его права наследства. Ему нужно было придумать что-то еще, чтобы заполучить трон, который, он считал, по праву принадлежит ему. Но в целом да. Что бы там Жанна ни сказала королю, чтобы заполучить войско, прозвучало это очень убедительно. Когда над ней учинили суд, она попросила не спрашивать ее об этом, потому что она бы ни за что не рассказала. Она только заверила всех, что Карл получил знак, который дал ему понять, что она говорит правду. Это одна из самых больших загадок истории. Как бы то ни было, она возглавила армию, которая до тех пор только и делала, что терпела унизительные поражения, и одержала победу.

– Хах, прямо не верится. Безумный Король? Кажется, я начинаю понимать, чем тебе нравится история. Она как сказка, только все по-настоящему.

– Да, наверное, так и есть, – она смутилась и опустила взгляд. – И теперь попасть сюда, где это все произошло… – Вдруг она посмотрела на небо и улыбнулась перед тем, как снова взглянуть на меня. – Ты хочешь поесть или запустить змея?

Меня смутило то, что она так быстро сменила тему. Я наклонил голову и нахмурился.

– Я думал, ты проголодалась.

– Я могу подождать. Я чувствую ветерок – нужно этим воспользоваться.

Я задумался, покачивая головой вперед и назад и ощущая, как ветер касается моих волос и кожи.

– Ты права. Давай так и поступим.

Я быстро распаковал змея и распутал веревку. Я никогда раньше не запускал змея, но в целом это выглядело не так уж и сложно.

– Так, нам нужно побольше пространства, – сказала Джесси, направляясь к открытой поляне.

Я последовал за ней, давая змею взмыть в небо на потоке ветра, который шел от реки. Я то ли засмеялся, то ли вскрикнул, когда змея вдруг потянуло еще выше. Змей тянул меня за собой, и мне приходилось бежать трусцой, чтобы поспеть за ним.

Я прошел мимо Джесси, а когда ветер подул сильнее, мне пришлось побежать. С меня сорвало кепку, она отлетела в сторону, а змей все влек меня за собой. Я слышал, как Джесси хохочет позади меня, как ей уже не хватает воздуха, и вдруг все мое тело наполнила радость. От восторга я громко закричал «уху-у», ветер бил мне в лицо, высокая трава скользила по моим голеням, а змей у меня над головой будто уносил меня в небо вслед за собой.

Я посмотрел вперед и увидел, что приближался конец поля. Я попытался поменять направление, но сегодня всем рулил ветер, и у меня ничего не получилось.

– А-а-а-а-а! – закричал я.

Мне не осталось ничего, кроме как отпустить змея, который взмыл еще выше и направился в сторону реки. Я упал, смеясь и пытаясь восстановить дыхание.

Джесси подошла ко мне, закрыв своей тенью от солнца. Я улыбнулся ей, все еще тяжело дыша. Она тоже смеялась и качала головой.

– Вы потеряли свой корабль, капитан.

Я прикрыл левый глаз, глядя на нее одним правым.

– А-е, матрос. Но это того стоило.

Она протянула мне руку, чтобы помочь встать, и я принял ее. Я поднялся на ноги, стоя так близко к ней, что мог чувствовать теплоту ее дыхания. Наш смех постепенно утих, и мы еще немного постояли вот так, глядя друг на друга, пока она не сделала шаг назад, глядя мимо меня на воду реки. Я встал рядом с ней, и теперь мы оба смотрели на реку. Наш корабль был теперь еле виден на горизонте, он отправился бороздить теплые моря.

Постояв так еще немного, мы переглянулись и пошли обратно, улыбаясь и посмеиваясь. Джесси подкалывала меня за то, что я позволил змею одолеть себя. Я, впрочем, об этом не жалел. Это происшествие заставило меня снова почувствовать себя живым. Я чувствовал себя счастливым и бодрым… и таким голодным, что готов был съесть целую лошадь.

– Присядем вон там? – спросил я.

Джесси кивнула утвердительно и подобрала еду, которую мы оставили лежать на земле. Я подошел к краю того, что когда-то было церковью, и присел на край невысокой стены из составленных вместе камней – они все еще выглядели довольно устойчивыми. Я свесил ноги и поставил сумку с едой рядом с собой.

Я чувствовал запах реки, запах ила и каких-то минералов – я свободно вдыхал его, он не был неприятным. Джесси присела рядом и вытянула из сумочки небольшую толстовку. Затем достала еду и разложила ее на импровизированной скатерти, которую постелила на камнях между нами.

Пару минут мы ели в тишине, и я наслаждался солнечным теплом на своем лице, нежными звуками реки, омывающей берег внизу, и редкими криками птиц. Еле слышная мелодия, казалось, тихо кружилась в воздухе, танцуя на искрящейся воде, быстро переходя с листа на лист. Она скорее успокаивала меня, чем заставляла отчаянно пытаться ее поймать, и когда я собирался положить в рот клубнику, то понял, что мои губы сжаты, а сам я напеваю обрывок этой мелодии.

Я укусил яркий красный фрукт, сладость разлилась у меня во рту, давая насладиться освежающей вкусной едой. Клубника была идеально созревшей, ветчина насыщенной и в меру соленой, а сыр очень нежным, он идеально намазывался на хлеб. Я ел в лучших ресторанах мира, и все равно вкуснее этой трапезы в моей жизни ничего еще не было. Джесси нежно постанывала, откусывая от багета, и кровь у меня в венах закипела. Я взглянул на нее, и ее глаза расширились, когда она поняла, что издала звук, который я мог услышать, но она тут же мягко и несколько застенчиво засмеялась.

– Это просто невероятно.

Сегодня все просто невероятно. Еда, погода, этот момент. Ты.

Я улыбнулся и подался вперед, чтобы собрать мизинцем сыр с уголка ее губ. Она замерла, а наши глаза встретились. Между нами пробежала искра, а в следующий миг она опустила глаза и дотронулась кончиком языка до того места, где только что был мой палец. Мой член напрягся, напирая на ширинку, – не очень комфортно, но это была приятная боль, которую сопровождали пульсации наслаждения. Я хотел ее. Джесси. Что меня удивляло, так это то, что мне не хотелось просто секса, просто бездумного удовольствия для себя, в которое я мог провалиться. Я хотел ее. Я хотел узнать, как пахнет ее кожа, почувствовать тот особый запах у нее между ног. Я хотел насладиться каждой частичкой ее тела и услышать звуки, которые она издает, когда испытывает оргазм. Я хотел ощущать, как она вздрагивает и пульсирует, как она обступает меня, я хотел, чтобы в этот момент она произносила мое имя. Я желал, и это чувство росло внутри меня, будто это был целый оркестр, который, приближаясь к крещендо, уже начинал свою душераздирающую игру.

– Джесси…

– Да, – прошептала она, и в ее голосе, казалось мне, слышался страх.

– Я… ты была первая, с кем я поцеловался. Ты знала об этом?

– Нет, – она моргнула, приоткрыв рот, – я не знала. – Ее аккуратные брови сошлись на переносице, и она наклонила голову, спрашивая: – Это правда?

– Ага. Я ведь не всегда был…

Я улыбнулся – она была явно удивлена. Правда, начав говорить, я теперь не знал, как закончить это предложение, не напомнив Джесси, кем же я был на самом деле.

– Калленом Хейсом, международным жиголо? – спросила она с издевкой в голосе.

Я коротко засмеялся, щурясь на нее. Улыбка сошла с моих губ.

– Мне потребовался год, чтобы набраться смелости и поцеловать тебя. Целый год, пока мы сидели в том вагоне и я слушал, как ты читаешь. Я не мог оторвать глаз от твоих губ… – я застонал, одаривая ее улыбкой.

Она улыбнулась в ответ.

– Я думала, что одна из причин, почему ты пропал, была в том, что тебе не понравился наш поцелуй, – она посмотрела в сторону, куда-то за горизонт.

– Нет, Джесси. Мне все понравилось, – я покачал головой. – Мне все слишком понравилось.

Пока мы сидели, солнце сместилось, и когда мы снова пересеклись взглядами с Джесси, ее глаза показались мне золотом, обрамленным глубокой синевой. Глаза цвета заката. Прекрасные.

– Мне слишком понравился наш поцелуй, мне хотелось повторять его снова и снова. Я и сейчас хочу тебя поцеловать.

Я говорил еле слышно, но с отчетливой хрипотцой. В моем голосе отдавалось желание, что пульсировало в моих венах. Должно быть, Джесси тоже это слышала, потому что она опустила взгляд. Ее ресницы легли тенями на ее щеки. Ее лицо начала заливать краска. Она смутилась. Боже, она была такой невинной и желанной, возможно, у нее и вовсе не было никакого опыта – настоящая святая тут, рядом со мной, грешником. И все равно я желал ее. Я желал ее сильнее, чем кого-либо еще за долгое, долгое время.

Она не сказала «нет». Когда я прикоснулся к ее губам, ее глаза были закрыты. Я присел поближе и запустил пальцы ей в волосы, нежно касаясь большими пальцами ее скул, пока мой язык раздвигал ее губы и проникал в ее рот. Она коротко выдохнула, а я застонал, когда ее язык коснулся моего, будто танцуя, изучая. Наш поцелуй становился все серьезней, страсть нарастала, и я хотел, чтобы этот момент длился так долго, как она того захочет.

Джесси оторвалась от меня и опустила голову, а я машинально отпустил ее. Она вытерла большим пальцем губы и покачала головой, одно быстрое движение, и только потом посмотрела на меня, прекрасная и неуверенная.

– Прости. Я…

– Не извиняйся. Я слышал все, что ты мне говорила сегодня. Я просто не смог удержаться.

По правде говоря, после нашего поцелуя в Париже я больше ни с кем не целовался. Не знаю даже, как так получилось… не думаю, что я намеренно решил этого не делать. Я… занимался кое-чем еще, но, кроме ее губ, я за это время не узнал больше ничьих.

– Каллен, ты что-нибудь помнишь про мою семью?

Сам я смотрел на реку, но чувствовал на себе ее взгляд. Удивленный, я обернулся, пытаясь вспомнить то, что она так давно мне рассказывала.

– У твоих родителей не задался брак.

На ее губах, розовых и слегка опухших после поцелуя, проскользнуло некое подобие улыбки.

– Это еще мягко сказано. Мой отец был патологическим изменником. Он не мог остановиться. Ну, или он не хотел. Может, и то и другое – я не знаю. Моя мама всегда таскала меня и брата с собой, пытаясь застать его в процессе – иногда буквально «в процессе».

Она поморщилась, вспоминая что-то, а у меня в груди закололо, когда я увидел несчастное выражение ее лица.

– Наверное, я ненавидела их обоих, – продолжила она, качая головой и глядя на воду. – Я пообещала себе, что никогда не стану такой, как моя мать. Никогда не попаду в ту же ситуацию. Я не соглашусь становиться одной из многих, не соглашусь постоянно соревноваться за внимание того, кто все равно не собирается любить меня так, как я того заслуживаю.

Я разглядывал нежные черты ее профиля – очень феминный рисунок челюсти, слегка вздернутый нос, аккуратные скулы. В горле у меня как будто встал ком.

Она видела во мне своего отца, бабника, мужчину, который не хотел или не мог быть верным одной-единственной женщине. Я не хотел, чтобы она так думала, я хотел сказать ей, что я не такой. Черт, я даже подумал, не соврать ли ей. Но это было бы нечестно по отношению к нам обоим. Я делал вещи, о которых сам старался не вспоминать, – я бы пошел на многое, чтобы сохранить их в секрете. На такую близость я точно не был готов. И была еще сотня причин, по которым что-либо, кроме дружбы или, может быть, случайной связи, я не рассматривал. Просто не мог.

– Я понимаю, что я, должно быть, не тот, с кем заводят отношения, Джесси, – я шумно выдохнул, пройдясь рукой по волосам. Я сам удивился тому, что смог сказать это вслух. Но это была правда, бесполезно было это отрицать что перед собой, что перед Джесси. – Я просто… мы будем в долине Луары совсем недолго. Может быть, мы сможем насладиться друг другом, пока мы тут вместе? Всего пару недель. Никаких обещаний, никаких расстройств. А затем мы вернемся к нашим повседневным жизням.

– Ты хочешь, чтобы я стала твоей игрушкой на время? – она сжала губы и затрясла головой, глядя в сторону.

Я наклонился к ней, и от сожаления от сказанного мне было сложно говорить дальше.

– Нет, Джесси… это не то, что я предлагаю. Я бы никогда о тебе так не подумал. Меня влечет к тебе, я ничего не могу с этим поделать. Но… я в первую очередь хочу, чтобы комфортно было тебе. Я просто хочу провести с тобой время, пока мы тут.

Она прикусила губу, выражение ее лица выдавало борьбу между желанием расстроиться и желанием дать всему этому шанс, которую она вела. Меня обуревали те же чувства. Наконец она вздохнула, и это прозвучало печально.

– Даже не знаю, Каллен. Я приехала сюда на работу. Мне нужно сосредоточиться. И… я не думаю, что, завяжи мы связь, это хорошо скажется на нас. Мне кажется, у тебя уже есть компания и ты отлично обойдешься без меня. Кстати, как вчера прошло посещение джакузи? – Как только эти слова сорвались с ее губ, она поспешно добавила: – Нет, не отвечай. Видишь? Вот что будет, если мы соберемся проводить время вместе…

– Не было никакого джакузи. Я отправился к себе в номер, один, ведь мне нужно было рано вставать, чтобы пойти с тобой в музей, где я умудрился выставить себя идиотом и сломать бесценную реликвию.

Секунду она боролась с удивлением, а потом засмеялась, покачивая головой. Впрочем, смех закончился вздохом.

– Все равно не знаю, как поступить.

– Только ты и я, Джесси, как в старые добрые.

– Но мы больше не дети, Каллен. Все не так… просто.

– Все будет просто – это в наших силах. Ведь все это временно. Мы живем в разных частях света.

– Проведем время как друзья, это ты предлагаешь?

Я вздрогнул, мне хотелось сказать «нет», но я пообещал, что все будет как она скажет. Что бы она ни предложила. Мне хотелось больше моментов, больше дней, похожих на сегодняшний. Когда я не чувствовал себя опустошенным. Отстраненным от всего. Я буду безумно рад всему, что предложит мне Джесси. Если ей так будет лучше, не будет больше ни прикосновений, ни поцелуев, я пойду на это. Я надеялся, до такого не дойдет, но я буду уважать ее выбор.

– Как я уже сказал, я за то, чтобы тебе было максимально комфортно. Мы можем посмотреть, как все пойдет. Всем будешь заправлять ты. Если кому-то из нас наши отношения перестанут нравиться, мы их прекратим, даже если еще не пройдет двух недель.

Видно было, что она буквально разрывается между возможными вариантами. Я задержал дыхание.

– И у тебя не будет других… друзей, пока ты тут?

– Нет, только ты, – я покачал головой.

Она долго и пристально смотрела на меня, а я старался не двигаться и ничего не говорить, пока она принимает решение.

– Окей. Когда и если у меня будет свободное время. И только пока мы тут.

– Только пока мы тут, – я расплылся в улыбке.

Глава 10. Джессика

На меня лилась вода из душа, и я поворачивалась из стороны в сторону, чтобы дать напору немного помассировать мои плечи. Мое тело все еще болело от наших утренних прогулок с Калленом. Каллен. О боже, я, наверное, сделала большую ошибку, согласившись проводить с ним время, пока он был тут, во Франции? Две недели. Всего две недели, но отчего у меня было ощущение, что они изменят мою жизнь так, как я не могу себе сейчас даже вообразить?

Он сказал мне, что согласится на все что угодно, лишь бы мне было комфортно. Но хватит ли у меня сил провести с Калленом две недели – какими бы ни были условия – и не влюбиться в него? А если у меня это получится, буду ли я счастлива? Если бы я не согласилась на его затею, жалела бы я сейчас об этом?

У меня так мало опыта с мужчинами, что я у самой себя вызываю жалость. Я встречалась с несколькими, но все это длилось недолго и было несерьезно. Я была прилежной студенткой, а мысль о том, что после выпуска я уеду во Францию, не давала мне ни с кем связать себя крепкими узами. По крайней мере, так я сама себе говорила. А потом, уже переехав во Францию, я просто пыталась привести свою жизнь в порядок. Но должна признать, я, пожалуй, была не такая решительная, как большинство из нас, когда речь шла об отношениях. Я усвоила на собственном опыте, что любовь кончалась слезами и одиночеством, разбитым сердцем и отчаянием. Так что да, я была двадцатичетырехлетней девственницей, которая ни разу не отдавалась никому полностью ни телом, ни душой.

Сначала я оскорбилась предложению Каллена, но потом подумала, что, может быть, нам двоим оно отлично подходило. Ничего не обещаем, ни о чем не жалеем. Даже если мы были не в отношениях, почему я должна была лишать себя удовольствия и запрещать себе целоваться с ним, верно ведь?

А целовать его – о, от этого я действительно получала удовольствие. Я вспомнила, как еще совсем недавно его губы касались моих, и по телу побежали мурашки.

Когда я выключила воду, в трубах что-то запищало, я же вышла из душа и взяла пушистое полотенце. Я обернула волосы, встала напротив раковины и почистила зубы. Мне нужно было скорее ложиться, чтобы завтра не быть уставшей. Каллен занимал все больше места в моих мыслях, но мне нельзя было забывать, что меня привела сюда работа. Помнить про это было несложно, ведь мне очень хотелось уже начать, увидеть другие части манускрипта, погрузиться в слова и описания, дошедшие до нас из давних времен. Мне не терпелось узнать, о чем думала девушка, которая прислуживала святой посреди войны.

Я услышала оповещение на телефоне – мне пришло сообщение. Я вышла из душа, чтобы прочесть его.

Глава 11. Каллен

Какой же я придурок. Что, черт побери, со мной не так?

Придурок. Придурок. Придурок.

Я наклонился и положил голову на крышку пианино, за которым сидел в пустом бальном зале. Открыв глаза и покачивая головой, одним пальцем я наиграл мелодию песни «Heart and Soul» и засмеялся смехом, который быстро перешел в хрип.

Мне ужасно хотелось напиться. Но за одним стаканом придет второй, потом их станет шесть, и вот я уже в постели с какой-то женщиной, чье имя я уже через два бокала не вспомню, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. И хуже всего то, что все это звучало не так уж плохо, я почти был готов на это пойти. Я чертовски устал. Последние несколько ночей я почти не спал, ведь не было алкоголя, чтобы меня убаюкать, и секса, чтобы разрядиться. Меня звала к себе бездна, и мне хотелось отозваться на этот зов, хотелось стереть слова, которые не унимались у меня в голове.

Никчемный. Полудурок. Пустое место.

Я сыграл минорную гамму, самую грустную и депрессивную гамму из всех. Она подходила под мое настроение. Черт, да она описывала всю мою нынешнюю жизнь. За исключением Джесси. Но она со мной ненадолго, к тому же она была слишком занята, чтобы потакать моему желанию проводить с ней каждый миг. Но я уже давно для себя усвоил: еще больше бессмысленной болтовни с так называемыми друзьями я ненавидел тишину, которая обступала меня, когда я оставался наедине с самим собой. Это значило слишком долго погружаться в свои мысли. Слишком много времени оставаться одному.

Но я ведь и был одинок.

Весь день я провел в беспокойном нетерпении. Пока я ждал, когда же Джесси закончит с работой, часы текли невероятно медленно. Я дошел до того, что сел в зоне после входа в отель, из которой открывался вид на лобби, – я хотел встретить Джесси сразу же, как только она покажется.

Я слышал голоса Джесси и ее партнера по работе, живые и воодушевленные. Я замер на месте, наблюдая за тем, как они остановились и принялись обсуждать вещи на таком высоком уровне профессионализма, что я бы не добрался до него, даже будь у меня трехметровая лестница. Несколько раз Джесси переходила на французский, и ее партнер легко переключался на этот язык, они перекидывались словами, которые не только касались тем, которые я никогда не пойму, но еще и были произнесены на языке, которым я едва ли когда-нибудь смогу прилично овладеть.

Этот самый партнер по работе – о, он выглядел как молодой профессор, типа Кларка Кента, и был, очевидно, прямо-таки гением – наверное, идеальная пара для Джесси. Я испытал такой сильный прилив ревности, когда увидел, как он берет ее за руку, что можно было подумать, будто я застал их голыми и обвивающими друг друга. Ревность накатила мгновенно и была такой мощи, что я сам себя испугался.

Потом я слушал, как Джесси и Ник говорят о своих карьерах. Они оба так вдохновлены тем, что делали, что я не мог не испытать стыд за себя, хотя был горд за них обоих. Потому что я знал: хотя оба они гнались за успехом, никто из них не согласился бы пустить себя в расход ради этого, как сделал я. Им все будет удаваться благодаря таланту и рабочей этике – и, конечно, они заслуживают каждую частичку успеха, которая их ждет. В отличие от меня. И сидя там, я чувствовал себя чужаком в столь многих смыслах, что попросту думал, что я не достоин находиться в их компании.

Но несмотря на то, что я чувствовал себя таким ранимым, мне казалось, что ужин закончился слишком быстро, и мне хотелось провести больше времени с Джесси…

– Как называется эта композиция?

Я мгновенно остановился, резко обернулся и увидел, что позади меня стоит Джесси. Я даже не слышал, как она вошла в комнату.

– От нее так и веет отчаянием, – сказала Джесси, придвигаясь ко мне ближе.

Я вымученно засмеялся, полностью поворачиваясь на скамейке перед пианино.

– Я думал, ты пошла к себе в номер, – я выпалил эти слова так быстро, что сам услышал нотки отчаяния в своем голосе.

Жестом Джесси дала понять, что мне нужно подвинуться. Я послушался ее, и она присела рядом, слегка задев своим коленом мое.

– Я решила, что еще не так сильно устала, как думала. Да и работа, которой я собиралась заняться, может подождать. На самом деле будет даже лучше, если я дам мозгу немного отдохнуть. Чтобы переводить, нужно постоянно быть сосредоточенным. Поэтому я и понадеялась, что ты еще тут.

– Если я тебя правильно понял, тебе сейчас нужно что-то бездумное. Бездумного у меня сколько угодно – тут ты обратилась по адресу, – я пытался пошутить, но эти слова оказались так близки к правде, что мне самому стало не по себе, так что я оборвал фразу, не договорив, и нахмурился.

Джесси сидела, повернувшись ко мне, и внимательно за мной следила, поэтому я заставил себя улыбнуться. Она не ответила мне. Кажется, она видела во мне что-то такое, чего бы я не хотел показывать. Но разве так было не всегда? Тогда. Теперь.

– Мне кажется, ты себя недооцениваешь, Каллен Хейс, – сказала она очень мягко, но и очень серьезно.

Я вздохнул и прошелся рукой по волосам.

– Эх, Джесси, а ты, кажется, всегда меня переоценивала.

– Я так не считаю, – она ненадолго замолчала. – Впрочем, если под «бездумным» ты имеешь в виду «посмотреть какое-нибудь глупое реалити-шоу», я бы на такое согласилась.

– Ты хочешь посмотреть со мной телевизор? – я уставился на нее.

– Конечно, почему нет.

Что ж, это был прогресс. Не помню, чтобы я хоть раз смотрел телевизор с девушкой. Не то чтобы я сам был большим фанатом этого дела, но… сидеть, обнявшись, с Джесси где-нибудь в стороне от посторонних глаз? Это могло во что-то вылиться.

– Пойдем ко мне или к тебе? – спросил я.

– Я бы хотела посмотреть, как живут богачи.

– Что-что? – усмехнулся я. – Они что, просто выделили тебе угол в подвале по соседству с твоим запыленным рабочим местом?

Она улыбнулась, и мое сердце подскочило. Боже, она была самой милой девочкой, какую я когда-либо видел. Даже проведя весь день в том самом запыленном рабочем уголке, она все еще была прекрасной, может быть, только немного потрепанной – ее волосы, которые она завивала, немного растрепались, а подводка для глаз слегка смазалась. Хотя это только добавляло ей эффектности – теперь она выглядела так, будто только что выбралась из постели со мной. От таких мыслей я начал возбуждаться, поэтому заставил себя глубоко вздохнуть. Джесси просто предлагала посмотреть вместе телевизор – и ничего больше.

– Нет, я сплю не в подвале, но ты почти угадал. У меня неплохой номер, но крохотный.

– Вот оно что. Тогда позволь мне сопроводить тебя в замок на холме.

Я встал и подал ей руку. Она приняла ее, поднялась и ответила мне реверансом.

– Мой принц наконец-то вернулся ко мне.

Ее восторженный вид и блеск в глазах заставили меня улыбнуться, но я расслышал что-то такое в ее словах, отчего я напрягся. Я не был ничьим принцем. Но Джесси об этом и не просила, нет-нет, поэтому отставил страх, взял ее за руку и провел к лифту, а затем и по коридору к двойным дверям, которые вели в мой номер.

Двери распахнулись, и мы попали в шикарную гостиную с камином. Джесси тихо присвистнула, отчего я засмеялся.

– Вот это я понимаю, жизнь, – сказала она.

– Провести тебе экскурсию?

– Конечно, давай.

Я открыл дверь в спальню и увидел, что горничные перестелили постель и оставили две маленькие шоколадки на подушках. Джесси изучала комнату: она провела пальцем по шкафу красного дерева, потрогала прошитые золотом и украшенные паттерном части ткани в углу кровати с балдахином – тяжелые и хлопковые, их я раньше даже не замечал. Она сбросила свои туфли и походила босиком по ковру с ворсом, поглядывая на меня из-за плеча и улыбаясь. Мое сердце снова забилось сильнее – похоже, так происходило каждый раз, как я видел, что в ее глазах зажигается радость. И она даже не догадывалась. Не догадывалась, какой прекрасной она была на самом деле и как от ее улыбок у меня учащалось дыхание.

Я последовал за ней, когда она пошла в ванную, и услышал, как она шумно вдохнула, еще не увидев ее из-за угла комнаты.

– О боже! Удивительно, как ты вообще нашел в себе силы выбраться из номера, когда тут тебя ждет такая ванна!

Я посмотрел на огромное джакузи, обрамленное мрамором. Теперь, когда Джесси стояла рядом с ним, оно и вправду выглядело заманчивым. Я представил ее голой в джакузи, то, как пузырьки еле-еле прикрывают ее розовые соски. Или они все же коричневые? Неожиданно мне невероятно захотелось узнать ответ на этот вопрос, такой же важный, как любая другая мировая тайна. Она была брюнеткой с карими глазами, но еще у нее была белоснежная кожа и россыпь веснушек – все это не позволяло дать однозначный ответ.

– Принимать ванну в одиночестве – только зря тратить воду.

– Ванная с пузырьками, хорошая книга и бокал вина? – фыркнула Джесси. – Для меня звучит как идеальный вечер пятницы.

– Ох, Джесси, – вздохнул я. – Мне еще предстоит научить тебя столь многому.

Она искренне засмеялась, отчего ее лицо просветлело. Я тоже не смог сдержать улыбку.

– Ну-ну, учитель. Ладно, покажи, где тут у тебя телевизор.

Телевизор был установлен в спальне, спрятанный в отделанном под старину отделе у основания кровати. Я нашел пульт и поднял его.

Проблема была в том, что, кроме как на кровати, присесть было и негде, и я боялся, что Джесси это не устроит. Но она тут же приятно меня удивила, спросив:

– Ну что, какая сторона твоя?

– Эм, пускай будет правая, – ответил я.

Она кивнула и обошла кровать, взбила подушку на левой стороне, сняла с себя блейзер и бросила его на стул у окна. Мне действительно нравилось наблюдать за ней, пока она сидела у меня на кровати, опершись на подушку. Я снял ботинки и сел на другой стороне, включив телевизор. Я передал пульт Джесси – мне было все равно, что смотреть. Она переключила несколько каналов, пока не остановила свой выбор на французской версии шоу Настоящие хозяйки Беверли-Хиллз.

– Тут есть английские субтитры, – сказала Джесси. – Тебе подходит.

– Да, конечно, что нравится тебе, понравится и мне.

– Тебе ведь не скучно, правда? – спросила она, прикусывая губу.

– Нет, совсем нет.

Она улыбнулась, и мы начали просмотр. Джесси придвинулась ко мне, и теперь мы почти касались ногами друг друга. Я пытался сосредоточиться на том, что делали герои на экране, но Джесси занимала все мои мысли. Мне трудно было не обращать внимания на ее теплое тело, которое почти прижималось к моему, на ее мягкий смех и на то, как сладко она пахла – изысканный запах парфюма с лимонными нотками, все тот же запах, который покорил меня тогда, на крыше в Париже.

Я не знаю, сам ли я неосознанно придвинулся к ней ближе, или это была она – возможно, мы оба это сделали, – но вдруг наши руки оказались прижаты друг к другу, и мне показалось, что все тепло моего тела оказалось сконцентрировано там, на том небольшом участке кожи, которым я прикасался к Джесси. Это напомнило мне случай, когда мы с Джесси лежали на полу вагона, прижавшись друг к другу, плечо к плечу, бедро к бедру, и ее сладкий голос брал меня с собой в путешествие по неизведанным странам, за моря и океаны к безлюдным островам. Да, я вспомнил о тогдашних временах, но день сегодняшний был новым и ни на что не похожим. Искра, которая то и дело пробегала между нами, не имела ничего общего с нашим детством, а зажигалась из-за того, что мы уже стали взрослыми мужчиной и женщиной.

Я повернулся к ней, а она ко мне, и какое-то время мы просто смотрели друг на друга. Казалось, что она нервничает, пока вот так вот наблюдает за мной, медленно моргая и прикусив губу. Невинность. Таким бы словом я ее описал.

– Это напоминает мне те времена, когда мы еще были детьми, – сказала она, и я удивился тому, что она подумала о том же, о чем я вспоминал минуту назад.

– Я уже не чувствую себя ребенком, Джесси, – ответил я.

Мой голос слегка срывался – все от желания овладеть ею, которое захлестнуло меня. Мой взгляд затуманился, а вся кровь, казалось, прилила к низу, где и пульсировала теперь между моих ног. Глаза Джесси слегка расширились, она перевела взгляд на мои губы, а затем снова посмотрела мне в глаза.

– Ох, – только и промолвила она.

Я не знаю точно, кто сделал первый шаг, но вот я уже чувствую, как наши губы впились друг в друга, как она запустила пальцы в мои волосы. Понемногу она перехватывала инициативу, хотя и боязливо, и я постанывал от того, что она водила языком по моим губам. Я открыл рот, и наши языки встретились, и от ее нежных ласк кровь быстрее разогналась у меня по венам. Я наклонил голову и протолкнул язык дальше, и наш поцелуй стал еще более страстным. Джесси вздохнула и обвила ногой мое бедро. О боже. От этого движения наши тела сомкнулись, и мой вставший член уперся ей в бедро. Следующие несколько секунд я просто продолжал целовать ее, стараясь не двигаться и вновь обрести контроль над собой, хотя я сам уже не был хозяином своему телу.

Джесси нравилось целоваться. Ей нравилось медленно исследовать меня – и в этом не было попытки соблазнить, скорее, это было просто бесхитростное наслаждение процессом, в котором она растворялась, не думая, что будет дальше. И в то же время в этом было что-то невероятно возбуждающее. Я совсем забылся, забылся в поцелуе, в ее прикосновениях. Я чувствовал себя будто неудовлетворенный подросток, который в первый раз занимается сексом. И это при том, что в реальности я был совершенно другим человеком: мужчиной, который делал в постели все, что только можно себе представить, сотни раз. Так почему же этот раз так отличался от предыдущих?

Джесси издала яростный стон и начала тереться об меня бедрами, как будто ей надоело ждать, когда же я сам проявлю инициативу. Она перенесла вес тела так, что мой член оказался как раз у нее между ног. Она медленно опустилась так, чтобы я, наконец, прикоснулся к ее самой трепетной части. Наши движения были сладкой пыткой, мне хотелось двигать бедрами все быстрее, овладеть ею, но я сдерживался, и дрожь проходила по моему телу. Джесси оторвалась от моего рта, тяжело задышала, откинула голову и застонала, двигаясь на мне, отчего мое собственное возбуждение начало совсем выходить из-под контроля.

– Каллен, – застонала она, и я едва не кончил.

Я прижался к ее шее, вдыхая ее аромат, сдерживаясь, чтобы не засмеяться от удивления тому, что происходило. Вот, значит, как ощущается секс, когда ты трезв? Когда я в последний раз так делал? Впрочем, до секса нам было еще далеко, ведь мы еще даже не начали раздеваться.

Как же хочу ее. Хочу сорвать с нее одежду и забраться с ней под одеяло. Я хотел узнать, как ощущаются самые интимные части ее тела. Я хотел трахнуть ее во всех позициях, какие я только знал, а затем изобрести еще парочку. Я хотел видеть, как мой член проникает ей между ног, весь влажный в доказательство того, как она сама возбуждена. Эта картина стояла у меня перед глазами, и я не смог сдержать рык, который, казалось, начался с пульсации в моей мошонке и через горло и губы вырвался наружу, этот страшный звук безумного желания.

Руки Джесси снова оказались у меня на голове, и наши глаза встретились. Она вся была смесь эйфории и потрясения, казалось, она не знает, что делать дальше. Меня охватила нежность, какой я за собой никогда не знал. Я и раньше думал, что у нее совсем нет опыта, но теперь я в этом точно убедился. Я поцеловал ее в уголок губ.

– Джесси, ты еще девственница? – спросил я срывающимся голосом.

Она замерла у меня в руках, моргая, движения ее бедер замедлились, и она совсем остановилась.

– Я… ты… как ты узнал?

Она выглядела смущенной, и хотя какая-то первобытная часть меня восторжествовала, в основном я был раздосадован. Даже если Джесси хотела меня, она заслуживала лучшего – точно не того, чтобы потерять девственность с мужчиной, который пропадет из ее жизни через две недели. Она заслуживала принца, о котором всегда мечтала.

Я вздохнул и приложил все силы, чтобы унять свое тело. Я нежно поцеловал ее и поправил ее волосы.

– В этом нет ничего плохого. Я просто не хочу потерять контроль, – это была ложь, я безумно хотел потерять контроль и забыться. – А с тобой это происходит слишком уж просто.

Ее богатые на эмоции глаза изучили мое лицо. Что бы они там ни увидели, это заставило ее улыбнуться. Я подался вперед и поцеловал ее веснушки, которые еле мог разглядеть в тусклом свете гостиничного номера. Джесси засмеялась, схватила меня за щеки и притянула к себе, целуя меня и забираясь на меня сверху. Я улыбнулся, целуясь, и дал ей самой поцеловать меня, но затем мягко отстранил ее. Ощущение ее тела на мне, вкус ее губ и языка – этого было более чем достаточно, чтобы растерять последние крупицы самоконтроля, которые я с таким трудом собрал. Я застонал, перевернул ее на спину и сверху взглянул на ее лицо.

– Как так вышло, что ты еще ни с кем не спала?

– Я… ну, я… я встречалась, – она мгновенно отвела глаза в сторону. – Просто до этого никогда не доходило. Думаю, для меня важнее была учеба, а потом я еще переехала в Париж и… – она вздрогнула, слегка пожав одним плечом. – Я не встретилась ни с кем… с кем бы мне захотелось это сделать…

Я смотрел на нее, и в груди у меня росло странное чувство. Одна часть меня просто желала стать этим первым мужчиной, хотела, чтобы я им оказался. Но этому не бывать, и ни к чему притворяться, будто это возможно. Джесси – принцесса Джесси – была невинной, милой и хорошей. Даже если у мужчины, в которого я превратился, не осталось ничего благородного, благородным был тот мальчик, который у нее однажды был, и мне сначала нужно было обрести хотя бы малую часть того благородства, чтобы почувствовать, что я ее достоин. Я кивнул ей, перекатился и быстро встал с постели.

– Ты хочешь воды? – спросил я.

Она стрельнула глазами на мои штаны, сквозь которые все еще была видна эрекция, а затем снова посмотрела мне в глаза.

– Ох, нет, спасибо, – сказала она.

Я отправился в ванную и провел у раковины добрых две минуты, выпивая воду и пытаясь успокоиться хотя бы немного. Я слышал, как Джесси перемещается по комнате, возможно, готовясь уйти. Мысль о долгих одиноких ночах, которые ждали меня впереди, мысль о том, что каждый день я буду просыпаться и снова ждать, когда она освободится, резанула меня словно ножом. Я так устал, но не мог спать ночами… Я взглянул на себя в зеркало, на свои взлохмаченные волосы, на губы, красные от поцелуев. Я не собирался заниматься с Джесси сексом, но я не хотел, чтобы она уходила.

Вернувшись в комнату, я ощутил облегчение: Джесси все еще сидела на кровати, опершись на подушки. Она распустила волосы и теперь взбивала их пальцами, стараясь избавиться от следов нашего времяпрепровождения. Она взглянула на меня и с трудом сдержала зевок. Я сел рядом с ней на кровати, глядя прямо на нее.

– Ты останешься со мной сегодня? Просто чтобы поспать. Я понимаю, это звучит, как будто я пытаюсь тебя соблазнить, но я клянусь, мы просто поспим – и все. Мне просто… – я глубоко вздохнул. – Мне порой бывает сложно уснуть, – все время! – когда я один, я имею в виду.

Я звучал просто жалко. Потому я и был жалким.

– Я пойму, если тебе не… – начал было я снова.

Джессика внимательно смотрела на меня, пока я вот так еле связывал слова, и неожиданно приложила мне палец к губам, останавливая бессмысленный поток слов. Слава богу.

– У тебя есть футболка, которую я могу надеть? И мне нужно поставить будильник.

Мне стало куда спокойней, когда я услышал ее ответ.

– Да, все есть, – ответил я. – Спасибо тебе.

Она кивнула, а я нашел в чемодане футболку и бросил ей. Улыбнувшись, она заперла дверь в ванную. Я выключил телевизор и просмотрел свои вещи, думая, в чем мне самому сегодня спать. Обычно я спал голым, но сегодня такая опция не рассматривалась. В итоге я остановился на паре нижнего белья и футболке. Надеюсь, Джесси это тоже устроит.

Выйдя из ванной, она остановилась в дверях, поправляя футболку и неуверенно осматриваясь по сторонам. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но передумала и просто показала на свой мобильник, который лежал на тумбочке у кровати.

– Я поставлю будильник, чтобы не проспать.

– Хорошо.

Она кивнула, и ее глаза зажглись. Между нами что-то происходило, но оно было зашифровано на языке, который я не понимал. Это было все равно что услышать французскую песенку, доносящуюся из магазина, мимо которого ты проходишь. Мелодия все ускользала, слов я не понимал, и, даже несмотря на то, что меня к ней влекло, музыка исчезла, не успел я обернуться. Джесси прошла мимо меня, и я замер. Я ощущал себя потерянным, я был несколько не в себе и все равно был страшно рад тому, что она решила остаться. Я отправился в ванную, почистил зубы и переоделся.

Джесси уже забралась под одеяло, когда я вошел. Телевизор и все огни, кроме одного, были выключены. Я тоже забрался под одеяло и повернулся к ней. Джесси устало улыбнулась.

– Расскажи мне о музыке, над которой сейчас работаешь.

В животе у меня похолодело.

– Вообще, с этим у меня возникли проблемы, – выдохнул я. – И совсем не маленькие проблемы.

– Оу, – прошептала она. Она смотрела на меня, и взгляд ее выражал сочувствие. – Что ж, видимо, у композиторов тоже бывает писательский блок, как и у любого художника. Что ты обычно делаешь, чтобы преодолеть его?

Трахаюсь. Напиваюсь. Все что угодно, чтобы заткнуть его голос в моей голове. Я затряс головой, чувствуя отвращение к себе.

– Ничего такого, что бы мне действительно помогало.

Джесси потянулась ко мне и убрала у меня со лба локон волос. Я почувствовал какую-то интимную связь с ней, совершенно незнакомое мне чувство. От того, что мы вот так вот лежали с Джесси в одной постели, я становился почти застенчивым. Просто смешно. Я делал вещи куда более интимные с женщинами, которых даже не знал, и не раз. Но вот он я – лежу с ней в темноте, и мы тихо говорим, и это ощущается таким приятным и… правильным, все по-другому, но так оно и должно быть. Ведь это Джесси. С ней я в безопасности.

– Как это вообще происходит, – спросила она. – Как ты пишешь музыку?

– Обычно я читаю сценарий или смотрю несмонтированную версию фильма – все зависит от того, насколько близко я контактирую с авторами. А затем уже придумываю музыку, которая вписывается в фильм.

– Вот оно что. А в какой фильм нужно вписаться на этот раз? О чем он?

Я задумался на секунду.

– Это история искупления… и любви.

Не то чтобы я правда разбирался в этих вещах. Но раньше у меня получалось как-то подделываться, как бы никчемно это ни выходило. Ничтожество. Ты ничтожество.

– Хмм, – протянула Джесси, внимательно изучая меня глазами. – Рассказать тебе, что я почувствовала, когда впервые услышала главную тему для Un Amour Pour Tous Les Temps, которую ты написал?

Я кивнул. Мне очень понравилось, как естественно прозвучало это французское название из ее уст. Это была композиция, которая принесла мне первую известность, мой первый настоящий прорыв. Тогда я еще почти не слышал его голос, который теперь превратился в настоящий крик. Складывалось впечатление, что чем громче становилась моя слава, чем большего успеха я добивался, тем громче звучал его голос, заглушая музыку. Почему так? Почему он просто не мог отвязаться от меня? Но сейчас рядом со мной была Джесси, и все, что я слышал, – это ее сонный голос.

– Когда я была еще совсем маленькой девочкой, у нас во дворе были качели. Там я и проводила время до тех пор, пока не встретила тебя, то есть до тех пор, пока я не подросла настолько, что мне разрешили играть на улице. Качели установил предыдущий владелец нашего дома – он повесил их на персиковое дерево, росшее на самом краю нашего участка. Когда мне удавалось сильно раскачаться, я почти доставала до веток и видела кусты роз, которые вырастила миссис Веббер на соседнем участке.

Когда я услышала твою песню, – продолжила Джесси, – я снова почувствовала себя девочкой, которая качается на качелях под персиковым деревом. У меня было чувство, будто я поднялась так далеко, что листья уже касаются моей кожи, будто мое сердце взлетает так быстро и высоко, что я за ним не поспеваю. На меня будто обрушился порыв ветра, и я готова поклясться, я почувствовала запах персика и летних роз. Мне казалось, что все хорошее и прекрасное, что есть в мире, сошлось воедино, и тебе удалось выразить это в песне.

У меня в груди закололо, отчего стало трудно дышать. Я почувствовал себя одновременно вдохновленным и опустошенным. Вдохновляло меня то, что Джесси верила в меня, по крайней мере в мою способность писать музыку. А опустошенным потому, что был напуган, так напуган. Я боялся, что, раз мне удалось – всего один раз – добиться у кого-то такой реакции, это произошло только по случайности, благодаря какой-то невероятной удаче, что бывает раз в сотню лет.

Джесси улыбнулась и нежно обхватила мое лицо руками, пальцами поглаживая мои скулы. Когда она хотела спать, Джесси была просто очаровательна.

– Может быть, тебе стоит подумать о чем-нибудь невероятном, что ты пережил, – о чем-то таком, от чего все твои чувства затрепетали, – и положить это на музыку. Я знаю, ты на это способен.

В ее глазах я увидел веру. Веру в меня. Она быстро заморгала и закрыла глаза, тени от ее длинных ресниц легли ей на щеки, ее губы разомкнулись. Джесси заснула.

Джесси.

Я знаю, ты на это способен.

Ты самый прекрасный из тех, кого я встречала.

Да, Джесси верила в меня – по крайней мере, в мой потенциал. Так было всегда. «Все потому, что она не знает о тебе всего», – насмехался голос в голове. Может, и так… но сейчас она верила в меня, сегодня она была со мной, тут, рядом в постели. Такая теплая, милая, такая… хорошая. Отдаленная музыка, которую я услышал, когда вчера мы с Джесси стояли в руинах церкви и смотрели на реку Луару, как будто стала ближе. Я уловил одну ноту, вторую, что-то начало сходиться. Пока что просто смутная идея… еще даже не полноценная мелодия, но… нечто. Я представил себе маленькую девочку, взлетающую в небо и обратно, представил, как ее встречает ветер и как радостно она смеется.

Я знаю, ты на это способен.

Я подождал немного, наблюдая за спящей Джесси, за тем, как медленно опускается и поднимается ее грудь. Затем я выскользнул из постели, осторожно, так, чтобы не разбудить ее. Я выключил свет, погружая комнату в полную темноту, и на цыпочках прошел в гостиную, закрыв за собой дверь в спальню.

Ты самый прекрасный из тех, кого я встречала.

Музыка становилась все ближе, она нарастала во мне, мелодия постепенно обретала форму, я ощущал ее, и это чувство меня буквально одолевало. Джесси была права, когда сказала: что такое музыка, если не переложение эмоций в звук? Сейчас я чувствовал себя очищенным, и главной моей эмоцией была радость.

Я схватил ноты. У меня тряслись руки, я ожидал, что в любой момент мелодия распадется, а музыка утихнет. Но этого не происходило. Я взглянул на дверь в спальню, отчаянно желая записать что-нибудь – хоть что-нибудь, умоляю, хоть что-нибудь – и в то же время борясь с желанием забраться обратно в постель, вдохнуть ее аромат, познать ее в темноте.

Я смог вывести на бумаге музыку, которая кружилась в моей голове, а может, в моем сердце – тут я никогда не делал разницы. Я писал, сминая одни страницы, но оставляя другие, и не успел я опомниться, как снаружи, пробиваясь сквозь просветы в занавесках, забрезжило солнце. Комнату залило мягким золотым светом, который светил уже ярче, чем моя лампа.

Когда я отвлекся, то понял, как у меня болит спина и как затекла рука. Боже мой, я работал всю ночь. Я просмотрел нотные листы и понял, что у меня уже готово начало композиции. Мое сердце забилось быстрее, когда я стал напевать ноты, танцевавшие по нотному стану. Мне показалось, что все получалось… достойным. Я сглотнул. Кажется, что-то начало получаться. Может быть. Сердце громко стучало в груди от страха и восторга, от моего желания работать, работать, работать. Я едва не засмеялся вслух, а может, я так и сделал, потому что спустя мгновение открылась дверь в спальню и показалась Джесси, потерянная и растрепанная – просто шикарная.

– Что ты делаешь? – спросила она голосом, хриплым со сна.

– Работаю.

Она посмотрела на стол, а затем снова на меня и улыбнулась.

– Ох вы, художники, – сказала она игриво, и нежность чувствовалась в ее сонном голосе. – Мне надо идти.

– Да, конечно, – я подошел к ней, взял ее лицо в руки и нежно поцеловал. – Спасибо, что осталась сегодня.

Она кивнула в ответ и одарила меня своей очаровательной улыбкой.

– Поспи немного, договорились?

– Договорились.

Джесси натянула свои штаны цвета хаки и надела блейзер поверх футболки, которую у меня одолжила. Затем она быстро направилась к выходу из номера.

– Напиши мне, когда проснешься, – сказала она напоследок и закрыла за собой дверь.

Я вернулся в спальню и упал на кровать, улыбаясь. Перекатившись на бок, я вдохнул запах подушки, на которой спала Джесси. Это был ее запах, теперь такой знакомый, и я взял его с собой в сон.

Мне снились сны, но не те, что обычно, – в этих снах его не было. Не те сны, в которых он меня бьет и оскорбляет. Мне снилось парящее перышко, нежное и легкое белое перышко, снилось, как его подхватывает ветер, снилось то, как я радуюсь этому. Я протянул руки, чтобы поймать кружащееся в воздухе перышко, давая ему увести меня куда-то. Я был заворожен – почти загипнотизирован – тем, как оно кружит и делает пируэты, поднимается и опускается, тем, как мои движения вызывают порывы ветра, из-за которых перышко начинало кружиться по новой и улетать все дальше от дороги, по которой я шел, к тропинке, за холм, вдоль железнодорожных путей, где оно и пропало.

Внутри заброшенного вагона.

Глава 12. Джессика

В год Господа нашего 1429, на двенадцатый день июня.

Сегодня полнолуние. Луна такая яркая, что все еще можно разглядеть кровь, которой сегодня утром окропилась трава на поле боя. Сама не зная как, я оказалась на краю этого поля, я глядела на него, и миллион вопросов кружился в моей голове, когда капитан «лошадиная задница» Дюран прошел мимо меня, направляясь обратно в лагерь, и поинтересовался, чего это я тут забыла. Я задала вопрос, который сам собой возникает у любого, кто видит войну, на что этот невообразимый дурак ответил, что только девчонка станет разводить философию, пока всего в нескольких десятках метров от нее калечатся и умирают мужчины.

Я возмущенно выдохнула и сказала:

– Девчонка? Я юноша, сэр, и не понимаю, как можно считать иначе.

Он оглядел меня, как он часто делал, своим самодовольным взглядом, вздернув брови.

– Если Бог теперь делает мужчин такими, как ты, людской род воистину в беде, – сказал этот наглый мерзавец, продолжив следом: – А теперь сделай хоть что-то полезное и помоги Джанне, а не стой столбом, пялясь на божий свет. – отчеканив это, он ушел.

Какой же заносчивый дурак! С этими своими мускулами и неприятным выражением лица. А как он прохаживается по лагерю, как будто весь мир ему принадлежит и это он тут устанавливает правила! Ну уж нет, надо мной ему власти не видать! Я весь день провела в нашем шатре и помогала Джанне после битвы: сняла с нее доспехи, почистила и починила их и вот теперь ненадолго позволила себе выбраться наружу, чтобы подышать свежим воздухом.

Я ринулась обратно в шатер. Джанна, хотя она и была истощена после битвы, спросила у меня, что стряслось, и я рассказала ей о нашей перепалке с капитаном. Она засмеялась, отчего я поумерила свой гнев и даже на мгновение поняла, насколько смешон был капитан в своей напыщенности.

– Человеку, который видел столько смертей, уже очень сложно представить себе, какую роль в этом всем играет Бог, – сказала она.

– А тебе? – спросила я, которую, к моему собственному стыду, терзали те же самые сомнения. – Почему Бог допускает такие страдания?

– И мне тоже непросто, – прошептала она. Ее голос становился все тише, она засыпала. – Но мне приходится отставить свои вопросы прочь, если я хочу исполнить свое предназначение. Это и есть вера. Это значит понимать, что всех ответов у тебя нет, они есть у Бога, который всем нам желает лучшего.

Хотелось в это верить, но это было непросто, когда вокруг была сплошная смерть и смрад, когда вокруг грохотали пушки, чей звук отдавался в ушах еще долго после окончания битвы. Я думала, Джанна уже заснула, но тут ее губы сложились в улыбку, и она еле слышно прошептала:

– А эта «лошадиная задница», друг мой, нравится тебе куда больше, чем ты готова себе признаться.

На этих словах я тоже улыбнулась. Я чувствовала за этим всем любовную историю и надеялась, что нам еще представится случай узнать, что же стало с капитаном Дюраном и с девушкой, переодетой в юношу, которая сопровождала армию и святую.

Я размяла руки и ноги и потянулась за кофе – отпив его, я слегка поморщилась, ведь он успел остыть и стать совсем горьким. Бен закончил уже час как и ушел, оставив меня одну в конференц-зале и рассказав перед этим, как мне запереть бумаги, когда я закончу.

Я уже начинала ощущать усталость, поэтому принялась понемногу собираться и готовиться уходить. Вдруг из глубины сумочки зазвонил мой телефон, нарушив тишину комнаты. Я бросилась его искать.

– Алло?

– Привет!

У меня слегка подскочило сердце, когда я услышала мягкий и глубокий голос Каллена.

– Привет-привет.

– Как прошел твой день?

– Неплохо, – я поборола зевок. – Очень длинным выдался. Я проголодалась.

– Отлично. Я как раз собирался тебя накормить. Я подумал, мы можем отправиться в город и там найти какой-нибудь еще ресторан. Ник все еще борется с тем сайтом, поэтому будем только мы с тобой.

– Я и не думала, что поддержание сайтов – это такая большая морока. А ужин, да – ужин звучит хорошо. Мы можем захватить что-нибудь и для Ника.

Признаться, я была рада, что появилась возможность куда-то выбраться. Какой бы вкусной ни была тут еда, мне уже хотелось попробовать чего-нибудь новенького.

– Тогда встретимся наверху в десять?

– Давай так, – я улыбнулась.

Пока я собирала документы, с которыми работала сегодня, и переходила в соседнюю комнату, я непрестанно думала о сегодняшней ночи, которую я провела с Калленом. Я поужинала вместе с Калленом и Ником, а затем заснула у Каллена в комнате. Мы целовались, и моему телу хотелось еще, но я понимала, что Каллен был прав, когда отстранил меня, не дав всему зайти слишком далеко. Он ведь был прав, правда? Да. Да, конечно.

Когда речь шла о физическом контакте, Каллен решал, как далеко мы готовы зайти. Часть меня была разочарована: значит, он переспал с сотнями женщин и даже не захотел, не попытался узнать, как все пройдет со мной? Но опять-таки я ведь и не хотела, чтобы он пытался, верно? Конечно, не хотела, ведь это проще всего – отбросить все сомнения и отвечать «да» на любое его пожелание. И что бы тогда со мной стало? Ну, я бы, наверное, оказалась в том же положении, в котором я и так пребывала: одинокая, с вроде бы как разбитым сердцем. Только я бы еще, видимо, лишилась девственности, что, возможно, не так уж плохо. Может быть, я придавала ей слишком большое значение, слишком затянула, слишком уж носилась с тем, до чего другим девушкам не было особого дела. Но все же, раздели я с Калленом опыт, который я еще ни с кем не переживала… разве не стало бы наше расставание от этого еще более горьким?

Я раздраженно зарычала, злая на себя за все эти метания. Со мной такого никогда не было! Я всегда ехала медленно, но верно, не сомневаясь ни в чем. Я ставила себе цели и достигала их. Только вот… любовь ведь не так работает, верно?

Любовь?

Нет, не любовь. Просто чувства. Сексуальное влечение. Забота.

– О боже, – на этих словах я захлопнула сейф, покрутила колесико, запирая его, и аккуратно вернула на место картину.

Глава 13. Каллен

Я взглянул на Джесси и улыбнулся, потянувшись, чтобы взять ее за руку. Волосы она собрала в хвост, но из него выбились несколько непослушных прядей и теперь развевались на ветру. На ее милом носике красовались солнечные очки, которые были слишком велики для ее лица. Она была одета в обтягивающие джинсы, которые подчеркивали ее худые ноги, в полосатую, белую с голубым, кофточку и в легкую бежевую куртку. Она выглядела прекрасной и беззаботной, и меня переполняло счастье от одной мысли о том, что мы проведем с ней вместе следующие два дня. Я намеревался насладиться каждой их секундой – это был наш последний шанс побыть по-настоящему наедине. Через неделю я должен был уехать из замка, о чем сейчас я просто отказывался думать. Пока что нас ждал уик-энд вместе. Это было наше последнее совместное приключение, и я хотел использовать этот шанс по максимуму.

Я написал уже половину саундтрека, и хотя сердце мое учащенно билось от рисовавшихся мне перспектив, я также испытывал облегчение оттого, что у меня наконец-то прошел писательский блок. Он не только прошел, но и сами композиции были небезнадежны. Я не позволял себе слишком радоваться, потому что в целом саундтрек мне еще не до конца давался. Если бы только у меня вышло сохранить то же вдохновение и понять, как свести все вместе… тогда бы саундтрек вышел… нет, не просто хорошим, а невероятным.

За все то, чего я за это время достиг, я должен был благодарить Джесси. Она стала моей музой, без нее бы ничего не вышло. Пока она была рядом, я не так утопал в презрении к себе. Все награды, знаки внимания, даже миллионы кричащих фанатов не могли убедить меня в моем таланте, но стоило Джесси одарить меня своей искренней улыбкой, и я сразу чувствовал, что способен на что угодно. Пока она в меня верила, я верил в себя.

Что ты будешь делать, когда она уйдет?

Стой. Не думай об этом.

За нашим окном проносились великолепные виды: небольшие холмы, фермы, поля подсолнухов, причудливые деревеньки. Джесси и я болтали обо всяких повседневных вещах, пока по радио крутили французские песни. Я ощущал покой и единение с миром. Я попытался вспомнить, когда в последний раз что-то такое испытывал. Бывало ли это вообще со мной?

GPS увел нас с главной трассы и вниз по петляющей дороге к виноградникам. Ряд за рядом виноградные плантации уходили за горизонт. Впереди замаячили белые стены замка, чьи башни упирались в небеса.

– Ого, – выдохнула Джесси, подаваясь вперед и не сводя глаз со старинной постройки. – Просто великолепно. Это винодельня?

– Нас ждет экскурсия с дегустацией, – кивнул я, – и ранний обед.

Ник помог мне найти идеальное место для Джесси, что-то такое, что отвечало бы и ее любви к истории, и завороженности всем французским. Я заказал экскурсию тут и забронировал нам номер в еще одном модном замке неподалеку. Ник смеялся, говоря, что никогда еще не видел эту, романтичную, часть меня, а я ответил ему, что это только на один раз. Конечно, я не рассказал ему, как рад я был возможности сделать Джесси счастливой, и тем более о том, что для меня значило быть уверенным, что я знаю, чего ей хочется, и оказаться способным предоставить ей это.

Ник хлопнул меня по плечу и сказал:

– Это происходит с лучшими из нас рано или поздно, – он изобразил на лице притворное сочувствие.

– Что именно ты имеешь в виду?

– А ты, mon ami, уже должен понять сам, – ответил он, подмигивая.

Мне оставалось только закатить глаза. За всю поездку Ник вышел из комнаты от силы раз пять, и тут раз, и оказывается, что он французский ловелас.

Когда мы вышли из машины, нас приветствовала сотрудница винодельни, которая повела нас внутрь замка. Мы остановились, чтобы насладиться видом впечатляющего фойе, оканчивавшегося громадной лестницей, посредине которого стоял большой стол, явно антикварная редкость. Комнаты справа и слева от нас, судя по всему, были отданы под ресторан и сувенирную лавку.

– Ваш тур начнется во дворе, месье и мадам. Обед подадут в саду, и там же устроят дегустацию.

Я взял Джесси за руку, и мы пошли следом за пожилой женщиной, которая подвела нас к стойке, к которой были пристегнуты несколько велосипедов. Уф. Мое сердце ушло в пятки. Я попытался осмотреться, но женщина уже отстегивала велосипед, который и предложила нам. Джесси взялась за руль и выдохнула, вся возбужденная:

– Это велосипедный тур? Просто супер!

Женщина подкатила велосипед ко мне, и я принял его с напряженной улыбкой, поблагодарив ее. Кататься на велосипеде ведь не так сложно, правда? Даже у пяти- и шестилеток получается. Женщина показала куда-то вдаль, туда, где начинались сады, ряды винограда на горизонте.

– Велосипедная трасса проходит через весь сад. Вы вольны использовать ту тропу, которая вам нравится. Обед будет ждать вас в Lumière de la Rose, знак вы точно не пропустите.

– Merci, – сказал я, перекинул ногу через раму, повторяя вслед за Джесси.

Сделав это, я подошел к краю каменной площадки, где и хранились велосипеды. Гравий под моими ногами мягко захрустел, когда я шел по нему, и это не добавляло мне уверенности, ведь балансировать придется на крайне неустойчивой поверхности.

Когда женщина отправилась обратно к замку, Джесси с любопытством посмотрела на меня, удерживая велосипед ногами и поставив одну ногу на педаль. Очевидно, она была готова поехать в любую секунду.

Я попытался беззаботно улыбнуться, но вместо этого, кажется, состроил какую-то непонятную гримасу. Джесси развернулась ко мне всем телом и спросила:

– А ты умеешь кататься на велосипеде?

Мелкими шажками я подобрался к ней поближе и ответил:

– Не то чтобы.

– За все эти годы ты не научился кататься на велосипеде? – ее брови взлетели вверх.

В груди у меня будто что-то стянуло, мне было неловко, может быть, даже стыдно. Честно сказать, я вообще ни хрена не понимал, что я чувствую, ведь я вырос не в той семье, где отцы усаживали своих детей на велосипеды и хлопали им вслед, когда у тех впервые получалось проехать на двух колесах, вихляя во все стороны. Мой отец считал, что все, чего я заслуживаю, – это подзатыльник и знание о том, что он навсегда мною разочарован.

– Нет.

Должно быть, она почувствовала, какие эмоции я пытался скрыть за этим коротким ответом, потому что ее глаза подобрели, она слезла с велосипеда и улыбнулась, предложив мне:

– Тогда давай просто прогуляемся. Сегодня прекрасный день.

Я посмотрел прямо на нее. Я знал, что она просто хотела быть понимающей и помочь нам справиться с тем, что у меня совсем не было нужных навыков. Но я видел, как у нее загорелись глаза, когда она поняла, что это будет тур на велосипедах, а не что-то еще. Я не мог лишить ее таких впечатлений.

– Нет, все хорошо. Я справлюсь.

– Конечно, справишься, – она изучала меня глазами, – но хочешь ли ты этого?

– Да… в смысле не так уж это и сложно, наверное…

– Это не сложно, просто нужно немного практики. Вот, смотри.

Она показала мне, где на руле располагались ручки тормоза, а затем снова вскочила на велосипед и оттолкнулась одной ногой от земли. Когда она набрала немного скорости, то поставила вторую ногу на педаль и поехала. Я попытался повторить за ней – это были несколько жалких попыток, когда мне хотелось бить велосипедом об землю, пока он весь не погнется и не превратится в бесполезную кучу алюминия, – и, наконец, смог обрести баланс, набрать скорость и, покачиваясь, поехать к тому месту, где меня ждала Джесси.

– У тебя получилось, – улыбнулась она. – Поехали. Мы не будем торопиться.

Я держался у нее в хвосте, и через несколько минут я почувствовал себя более уверенно – теперь у меня получалось одновременно рулить и следить за балансом. Я не смог сдержать улыбки, когда я поехал вровень с ней, а она засмеялась, обернувшись на меня. Езда на велосипеде была в чем-то похожа на запускание змея – ты как будто летел: в лицо дует ветер, в воздухе носится насыщенный запах земли и сладкий аромат цветов, а я горжусь собой за то, что мне удалось чего-то достичь. Я вспомнил, как Джесси описывала свои полеты на качелях – будто все хорошее и прекрасное, что есть в мире, сошлось воедино.

Мы медленно ехали по цветущему саду, останавливаясь тут и там, если что-то привлекало наше внимание, и беззаботно болтая. Когда Джесси вырывалась вперед, то со мной оставался ее смех. И в эти моменты я ощущал тот же восторг, который испытывал, только осушив бутылку или занявшись с кем-то сексом. Только от этого я не начинал тут же испытывать стыд и ненависть к себе. От этого зато останутся воспоминания, к которым я буду возвращаться снова и снова.

Потому что ничего, кроме воспоминаний, у меня и не останется.

Когда я это понял, в животе у меня похолодело, и я попытался отогнать эту мысль подальше, напомнив себе, что этот уик-энд целиком принадлежит нам – и ни к чему расстраиваться, нужно быть счастливым.

– Хей! – крикнул я вслед Джесси. – Ты уже проголодалась?

Джесси обернулась и остановилась у края тропинки, чтобы дождаться меня.

– Я просто умираю с голоду.

– Нам нужно найти знак, который подскажет нам, где находится этот лум… что-то там… в общем, сад.

– Lumière de la Rose, – засмеялась Джесси. – Это переводится как «Свет Розы». Я видела знак вон там.

Она развернулась, я последовал за ней, и вскоре мы увидели поворот к саду, где для нас и должны были устроить обед.

Я почувствовал запах роз задолго до того, как мы доехали до самого сада, – это был нежный аромат, который наполнял воздух легкой, но терпкой сладостью.

– М-м-м, чувствуешь? – спросила Джесси, вскидывая голову и дыша полной грудью. – Мало что в мире пахнет лучше, чем сады роз.

– Посмотри вон туда, – указал я. – Я думаю, едим мы вон там.

Под тенью ивы на краю сада был установлен стол, накрытый на две персоны. Он был устелен белоснежной скатертью и украшен вазой, в которой стояли розы, видимо, только что срезанные в саду.

Джесси проследила за моим взглядом и слегка привстала на мгновение. Затем она вновь перевела взгляд на меня, и на лице ее читалась невероятная радость. Она сказала, хотя слова давались ей с трудом:

– Ты устроил это для меня?

– Ну, это устроила винодельня… я просто заказал…

– Спасибо тебе, – сказала Джесси с глазами, сверкающими от счастья. – Это просто прекрасно.

Я улыбнулся в ответ. Мы прислонили наши велосипеды к другой стороне дерева и сели за стол. Между столом и деревом стояло ведерко со льдом, в котором нас дожидалось шампанское. Я сорвал пробку, держа бутылку над травой, пока шампанское пенилось. Джесси засмеялась и подставила свой бокал – шампанское запенилось до краев, а потом осело. Налив шампанское и себе, я поднял бокал и спросил:

– За что выпьем?

– За то, чтобы никогда не постареть настолько, что нам перестанут быть интересны новые вещи, – сказала Джесси, подмигнув, и чокнулась со мной бокалом.

Я улыбнулся, соглашаясь с ее словами. Отпив немного шампанского, Джесси удобней устроилась в кресле, огляделась вокруг, вздыхая.

– Это просто невероятно. Идеальный момент, – пробормотала она.

Что-то такое было написано у нее на лице, чего прочесть я не мог, но я все равно был с ней согласен. Момент и правда был идеальным. Кроме нас в округе никого и ничего, кроме земли у нас под ногами, неба над головой и умиротворенной природы, которая безмятежно обступала нас. Могло почудиться, будто мы отправились обратно во времени в те времена, когда еще не знали забот, еще не совершили ошибок, во времена, когда нас еще не тяготило прошлое. Когда для нас существовало одно только «сейчас».

Сад роз, в котором мы сидели, примыкал к задней стороне замка. Спустя какое-то время в дверном проеме появился человек в белом фартуке, который нес поднос и направлялся к нам. Приблизившись, он приветствовал нас на французском и поставил перед нами две накрытые тарелки. Когда он убрал крышки, то я почувствовал какой-то богатый и вкусный аромат.

– Bon appétit^[6], – сказал мужчина, повернулся и поспешил уйти.

– Вау. Выглядит замечательно, – сказала Джесси, изучая содержимое тарелки.

На обед нам подали цыпленка, прямо-таки утопленного в густом кремовом соусе. Я почти что застонал от удовольствия, когда попробовал его на вкус.

– Черт побери, как же вкусно, – была моя реакция.

Джесси засмеялась. Только я собрался съесть еще кусочек, как почувствовал, как на меня упала капля дождя. Я отложил вилку и вытянул руку, чтобы убедиться, и да, еще несколько капель попали на мою кожу. Взглянув наверх, я увидел грозовые облака, до этого скрытые замком, которые быстро надвигались на нас.

– Месье, мадам, – сказал официант, быстро подходя к нашему столу, – приближается дождь. Я хотел бы предложить вам зайти внутрь ресторана и уже там закончить трапезу.

Я с сожалением посмотрел на свою тарелку, не желая, чтобы хоть что-то прерывало наш обед, однако все же решил, что официант был прав.

– Окей, – согласился я.

Официант кивнул и стал собирать наши тарелки и приборы со стола, после чего заторопился в замок. Я погрустнел, поняв, что в наши планы на идеальный день вмешалась плохая погода.

– Хочешь, переждем внутри, пока не пройдет гроза? – спросила Джесси. – После мы еще можем осмотреть винодельню и попасть на дегустацию.

Я посмотрел на небо, пытаясь определить, в какую же сторону могут направляться облака. Может, все, что нас ждет, – это маленький дождик, который закончится так же быстро, как и начнется. Пока что были видны только редкие капли тут и там, поэтому я взглянул на Джесси, уже готовый согласиться на ее предложение. Но вдруг буквально разверзлись хляби и сверху на нас хлынул настоящий поток.

Мы оба подскочили, и Джесси завизжала, когда мы бросились к нашим велосипедам, схватили их и понеслись к тропе. Дождь усиливался, он шумно колотил по земле вокруг нас. Джесси закричала, но потом засмеялась, пригибая голову под ливнем, и вскочила на велосипед.

– Поехали! – крикнула она.

Ее было почти не слышно из-за грохота дождя, который на нас обрушился. Черт возьми, это был настоящий тропический ливень.

Я забрался на свой велосипед, ощущая себя очень неуверенно и неустойчиво, как будто я легко мог въехать в стену или в куст роз. Я почти ничего не видел, поток дождя заслонял мне весь обзор. Все, что мне удавалось разглядеть, – это яркое расплывчатое пятно, Джесси, которая ехала впереди меня. Я следовал за ее контуром. Мы вывернули из сада обратно на основную тропу, и я быстро закрутил педали, чтобы оказаться вровень с Джесси. Мой велосипед опасно закачался – я, казалось, справился с управлением и облегченно выдохнул, но тут переднее колесо велосипеда соскользнуло с накатанной дороги. Я закричал и полетел вверх тормашками, оказавшись лежащим в грязи под велосипедом. О боже.

Какое-то время я просто лежал вот так, пока дождь припечатывал меня к земле, но затем я привстал, отплевываясь и заслонив рукой лицо. Это была, мать ее, самая нелепая ситуация, в какую я когда-либо попадал, а я повидал их до хрена, поверьте мне.

– Каллен!

Вдруг передо мной неожиданно появилась Джесси. Она протянула руку, чтобы помочь мне, и про себя я отметил, что это уже второй раз меньше чем за неделю, когда я грохнулся на спину у нее на глазах. Боже мой. Я начал подниматься, но на мне все еще лежал велосипед, поэтому я отодвинул его в сторону. От этих движений сама Джесси потеряла равновесие, поскользнулась и полетела лицом прямиком в грязь рядом со мной.

Я отбросил велосипед в сторону.

– Проклятье! Джесси, ты в порядке?

Я подполз к ней ближе, и сначала мне показалось, что она плачет, и мое сердце забилось так же тяжело, как этот дождь, но когда я перевернул ее, то увидел, что она смеется так сильно, что не может издать ни звука.

Я уставился на нее. Из-за дождя грязь начала стекать с ее лица грязными ручейками, открывая ее белоснежную кожу. Я сам не сдержался и захохотал, смех неконтролируемо вырывался у меня из груди. Я подался вперед, стараясь одновременно унять мою неожиданную смешливость и помочь Джесси подняться.

Она взяла мою протянутую руку, но когда попыталась подняться, то снова поскользнулась, падая и увлекая меня за собой. Мы оба снова свалились, я оказался сверху и слышал, как между приступами смеха у Джесси изо рта вырывалось мягкое «уфф».

– Джесс, что творится, а? Господи.

Из меня вырвалось еще несколько смешков, пока я не взял себя в руки и не попытался подняться, моментально увязнув рукой в густой грязи рядом с ней.

– Поднимись сначала на колени, – скомандовал я ей.

Я снова подал ей руку, и она взяла ее, медленно встала на колени, и уже вдвоем мы аккуратно поднялись на ноги. Я стиснул ее ладонь, пока мелкими шажками продвигался к тропе, с которой мы слетели. Джесси встала рядом со мной, и пару минут мы потратили на то, чтобы собрать наши вещи, пока дождь смывал с нас часть грязи. Мы оба нагнулись и подняли наши велосипеды, направившись к тропе.

– Наверное, о машине уже поздно беспокоиться? – спросила Джесси.

Машина. Сука! Угадайте, кто не потрудился закрыть на ней откидную крышу? Сейчас там, должно быть, уже набралась целая ванна. Рот Джесси сложился в большую букву «О», как будто она прочла мои мысли – что выглядело еще комичней, учитывая ручейки грязи, все еще струившиеся по ее лицу, – и она воскликнула: «Боже мой! Машина!» Мы побежали так быстро, как только могли, пытаясь одновременно рулить нашими велосипедами, которые мы держали за руль.

Дождь продолжал колотить по земле, пока мы, рискуя в любую минуту упасть, пробежали сквозь сад к передней части замка, где я и припарковал машину. Мы почти не останавливались около стоек для велосипедов – бросили их там и помчались дальше. Когда мы вывернули из-за угла замка и подбежали к машине, Джесси не смогла сдержать разочарованного восклицания. Вода собралась на полу и лужицами – на сиденьях. Черт его побери! И все же я не сдержал обреченного смешка. Как, мать его, это случилось? Я открыл дверь со стороны водителя и отскочил как раз вовремя, чтобы не попасть под целый водопад, который вырывался наружу.

– Может, нам стоит спросить, нет ли у них свободных номеров? – спросила Джесси, указывая на замок. Дождь постепенно утихал, но какая, черт подери, уже была разница – больше дождя или меньше, худшее уже случилось.

– Тут есть только ресторан, сувенирная лавка и помещения для дегустаций, – отозвался я, вспоминая, что Ник нашел в интернете по поводу этого места и того, что оно могло предложить. Я наклонился, завел машину и поднял крышу. По крайней мере, машина была все еще на ходу.

– Замок, в котором я снял номер, в получасе езды отсюда. Мы помчимся туда на всех парах, и ты сможешь принять ванну в большом и горячем джакузи – я позаботился о том, чтобы в нашем номере такое было.

Джесси аж застонала от удовольствия.

– Они вообще впустят нас в отель, увидев, как мы выглядим?

– Уверен, деньги решат вопрос.

Я обошел машину и сказал Джесси отступить в сторону, после чего открыл и ее дверь тоже. Вода полилась и с этой стороны. Я вытер воду с ее сиденья так тщательно, как только мог, и жестом моей заляпанной грязью руки пригласил ее сесть внутрь.

– Карета подана, миледи.

Джесси громко засмеялась, сделала реверанс и элегантно села внутрь. Ее кресло издало пищащие звуки.

Я тоже забрался внутрь и настроил кондиционер так, чтобы нас обдавало теплом. Я посмотрел на Джесси: ее мокрые волосы все в грязи прилипли к голове, а зубы на фоне заляпанной грязью кожи казались ослепительно, белоснежными. Она выглядела, прямо-таки скажем, не очень. Но почему тогда мне так безумно хотелось ее поцеловать?

Я затряс головой и усмехнулся про себя. Мы выехали со стоянки и направились к главной трассе. Я был рад, что заранее оплатил еду, тур и дегустацию. И все же я не мог скрыть своего разочарования – нам не дали закончить обед, и теперь я был голоден. Вся моя одежда промокла насквозь и тем не менее была вся твердая от грязи. Да уж, таким грязным я не чувствовал себя еще никогда. Я был уверен, что следующие два года убью на то, чтобы выскрести всю эту грязь из волос.

Стоило нам проехать где-то пять миль, как мы наткнулись на полицейское ограждение, перед которым стояли несколько жандармов. Сигнальные огни на их машинах были зажжены, отчего синие огни медленно кружились в тусклом полуденном свете, среди тьмы, которую навели собравшиеся у нас над головой облака. Я остановил машину, открыл окно и высунулся из него. Жандарм, стоявший около своей машины, вдруг сделался очень удивленным, увидев меня, и я понял, что, должно быть, выглядел примерно так же, как и Джесси, – ужасно. Полицейский подошел ближе, заглянул внутрь машины и увидел Джесси, отчего его глаза расширились еще больше.

Жандарм сказал что-то на французском, и Джесси засмеялась, ответив ему на беглом французском и положив свою ладонь мне на руку, отчего жандарм засмеялся в ответ. Он указал на ограждение и снова что-то сказал, а Джесси ответила, кивая. Они поговорили так еще минуту, а потом жандарм начал отходить от машины, взмахами руки показывая, где мне следует развернуться.

– Из-за дождя впереди по дороге сошла сель, – объяснила Джесси. – Он сказал, что они должны расчистить ее завтра к полудню.

– Завтра к полудню?! – воскликнул я, наклонился вперед и несколько раз ударился головой о руль от раздражения. – Кажется, это путешествие не особенно задалось, а?

Джесси улыбнулась, нежно и мягко, и в ее обведенных грязью глазах что-то загорелось.

– Оу, я бы не спешила с выводами. Жандарм сказал, что в получасе езды в этом направлении есть городок с таверной, в которой еще должны быть номера.

– Таверна? – спросил я, вздыхая. – Звучит… чудаковато…

– Ну, нам больше ничего не остается, правда? – улыбнулась Джесси.

Да уж, больше ничего не остается. Несмотря на приподнятый тон Джесси, я чувствовал себя, будто проиграл в какой-то игре, будто эта гроза была знаком того, что я мог строить какие угодно планы – и из кожи вон лезть, чтобы сделать Джесси счастливой, чтобы вырваться из своего мира к ней, – и все равно что-то пойдет не так, и мне напомнят, что я всего этого недостоин. Попросту недостоин.

И никогда не буду достоин.

Глава 14. Джессика

Дорожные знаки привели нас в крохотный город – скорее уж деревеньку, судя по его виду, – и мы медленно проехали по центру того, что казалось главной его частью, если тут вообще можно было говорить о центре и пригороде. Весь так называемый центр составляли шесть домов, старинных на вид, сгрудившихся на городской площади.

– И где может быть эта таверна? – пробормотал Каллен, подавшись вперед и пытаясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь затуманенное лобовое стекло. Внутри машины все было влажным, а еще работала печка – из-за этого было почти невозможно сделать так, чтобы стекло постоянно оставалось чистым. Складывалось ощущение, что мы сидим в самой грязной сауне на свете. Мою кожу начало покалывать от грязи почти сразу же, и я с трудом сдерживалась, чтобы не начать чесаться. Я не хотела еще сильнее расстраивать Каллена, которого и так задело то, что его идеально спланированный день полетел в тартарары.

– Не думаю, что стоит рассчитывать на огромный светящийся знак «Свободные номера». А даже если так… я ведь вообще не читаю по-французски.

Часть меня хотела просто похихикать надо всей этой ситуацией, над тем, как нелепо мы сейчас выглядели, но у Каллена на лице застыла разочарованность вперемешку с явным недовольством, он выглядел как птица с подрезанными крыльями, и я подумала, что сейчас не лучший момент, чтобы в очередной раз разражаться смехом.

– Огромного светящегося знака и правда не будет – все же это маленькая деревушка. Но если мы сделаем еще круг, мы, наверное, найдем отель. Нужно искать слова auberge или hôtel, résidence – что-то такое, – пробормотала я, щурясь сквозь залитое дождем стекло.

Наша машина была единственной на этих улицах, мощенных брусчаткой, и хотя в некоторых окнах горел свет, складывалось впечатление, будто все население города спряталось по домам, как только начался дождь.

– Вон, – сказала я, увидев каменное здание с нарисованной от руки вывеской, на которой было написано Nuit des Rêves – «Ночь, полная мечтания».

Каллен припарковался напротив, в месте, где уже стояли две крохотные европейские машины. Мы оба вышли из машины, засохшие комья грязи отваливались от нашей одежды. Фу.

Я внимательно изучала здание через дорогу – это была милая трехэтажная постройка, в окнах верхних этажей, в клумбах, установленных снаружи, виднелись жизнерадостные красные герани. От их вида у меня на лице расплылась улыбка. Это было очень во французском духе. Навес над входом был полосатым, черным и белым, а сама дверь была того же красного оттенка, что и герани на верхних этажах. Все это меня тут же очаровало. Каллен подошел ко мне, неся с собой наши вещи, и вместе мы перешли улицу, направляясь к «таверне».

Свет внутри был приглушен, пахло старой мебелью, которую, очевидно, полировали средством, в состав которого входили цитрусы. Фойе было маленьким, но элегантно обставленным, а пол устилал мягкий ковер, в чьем рисунке совместились красный, пурпурный и золотой цвета. Было видно, в каких местах обои с дамасковым узором начинают отставать от стен, но и они в целом были в хорошем состоянии. Над стойкой приема гостей висело большое позолоченное зеркало, в котором отражалась лестница, которая вела, должно быть, в номера. Мы позвонили в звонок и стали ждать.

Спустя какое-то время я услышала, как где-то в задних комнатах открылась и закрылась дверь, и через пару мгновений в фойе вошла женщина в белом фартуке. «Bonjour, bonjour», – приветствовала она нас, но затихла, когда увидела, в каком состоянии мы к ней пожаловали. Мне и не нужно было представлять, как мы выглядим, – зеркало над стойкой уже дало мне понять, что видок у меня такой же, как у Каллена, если не хуже. Какой позор.

– Bonjour, – я попыталась улыбнуться, но не была уверена, что у меня это получилось. – Пожалуйста, простите нас за наш вид. Мы, э-э-э, попали под очень сильный дождь… а потом была грязь… мы бы хотели снять комнату… – я заговорила по-французски, решив, что женщина будет лучше к нам расположена, если я буду пользоваться ее родным языком.

Женщина засмеялась, положив руку на свой округлый живот.

– Да уж, про грязь я уже догадалась. Боже мой! Бедняжки, – она посмотрела на Каллена, который рассматривал портреты на стенах. – Ваш муж не говорит по-французски, oui?

– Нет, – я надеялась, что под всей грязью, что на меня налипла, она не увидела, как я зарделась. – И он не мой муж. Мы, э-э-э, ну…

Я посмотрела на Каллена и задержалась на нем взглядом. Он озирался вокруг, не понимая, что речь зашла о нем. Он был весь в грязи, его волосы растрепались и торчали во все стороны сразу, и все равно он был самым красивым мужчиной на свете.

– На самом деле мы…

Она улыбнулась и издала такой звук, что стало ясно, что она все понимает.

– Да, да, я догадываюсь, – она вздохнула с приязнью и сложила ладони перед собой. – Oui, oui, я все понимаю.

Женщина прошла за стойку, начала просматривать книгу приема гостей и тут же свела брови.

– У нас свободна всего одна комната, самая маленькая. Я надеюсь, вам такое подойдет?

Всего одна комната? Это место выглядело, прямо-таки скажем, заброшенным.

– Ох, да, конечно… нам подходит. Конечно, если там есть душ.

– Ах, oui. Конечно-конечно.

– У них есть для нас комната, но она очень маленькая, – сказала я, оборачиваясь к Каллену.

Каллен стал выглядеть недоуменно и начал озираться вокруг, как будто ему в голову пришла та же мысль, что и мне секунду назад, – это место выглядело едва ли не заброшенным, откуда тут было взяться людям?

– Ну, если это все, что она может нам предложить, – он достал бумажник. – Сколько?

– Ты не должен платить за все…

– Этот уик-энд на мне, Джесси, – сказал он, посмотрев на меня неодобрительно.

Я вздохнула, сказала Каллену цену, и он передал нужную сумму женщине. Она убрала деньги в ящичек, из которого тут же достала ключ.

– Вот ваш ключ. Комната 301 – она на самом верху. Меня зовут мадам Леклэр. Если вам что-то понадобится, просто позвоните.

– Merci, Madame Leclaire.

Мы начали подъем по узкой лестнице – первый этаж, затем второй и, наконец, третий. Наверху была всего одна комната, и, похоже, изначально это был чердак. Каллен открыл дверь ключом и медленно раскрыл ее, давая нам время заглянуть внутрь. Комната и правда оказалась маленькой, но ухоженной и в целом очень милой. Тут мой взгляд упал на кровать: хотя она выглядела очень удобной и так и приглашала в нее лечь, хотя она и была застелена свежим белоснежным бельем, она была такой крохотной, что нам с Калленом пришлось бы буквально спать друг на друге, реши мы оба провести на ней ночь.

– Ух… – я с трудом сглотнула.

– Я могу, э-э-э, лечь… – Каллен осмотрелся вокруг, но места было так мало, что он едва бы смог найти, куда ему пристроиться, если бы правда вызвался спать на полу.

– Ну нет, это глупо. Мы как-нибудь справимся. В любом случае меня больше интересует душ.

На другом конце комнаты виднелась закрытая дверь, и я заглянула за нее. В душевой было тесно, но она опять-таки была чистой, плитка сверкала белизной, а на батарее висели мягкие полотенца. Ванны не было, но мы бы и не смогли ее принять в нашем состоянии, даже если бы очень захотели.

Я обернулась и улыбнулась Каллену. Он стоял посреди комнаты и выглядел угрюмым и несколько неловким – и этот его вид будто бы вернул меня на секунду в наше детство. Таким, вспомнилось мне, я часто видела его в то время, и по всему моему телу побежали мурашки, такой знакомой мне показалась эта ситуация. Мы смотрели друг на друга, и между нами устанавливалась все более глубокая тишина, и комната будто становилась меньше и меньше. Каллен отвел взгляд и, повторяя свой привычный жест, провел рукой по волосам. Он поморщился, когда его ладонь натолкнулась на волосы с засохшей грязью.

– Как тебе такая идея: я сейчас быстро приму душ и поищу, где бы нам поесть, пока ты купаешься?

Я кивнула, и движение вышло очень резким и в то же время каким-то напряженным. И почему вдруг мне показалось, что я теряю самообладание?

– Звучит отлично, – ответила я.

После его слов я почувствовала, что ужасно проголодалась. Перед тем как начался дождь, я успела съесть всего один или два кусочка того блюда, которое обещало стать идеальным ранним обедом.

– Отлично, эм, я тогда…

Каллен двинулся в мою сторону, давая понять, что хочет пройти в ванную, и я поняла, что загораживала дверь. Я ушла с его пути и успела почувствовать жар его тела, когда он прошел мимо меня и заперся в ванной. Я услышала, как в душе пошла вода, и решила внимательней рассмотреть убранство нашей комнаты. Я не рисковала садиться ни на что, ни на минуту не забывая, какой грязной я сейчас была. Кроме кровати, в комнате был только деревянный стол с ящичками, ночной столик и кресло с обивкой, стоявшее около окна. Я оперлась на кресло и отдернула штору, чтобы взглянуть на залитую дождем улицу. Со своей наблюдательной позиции я видела, что несколько магазинов все-таки были открыты, но город в целом выглядит тихим и покинутым. Мы жили достаточно высоко, чтобы я могла увидеть, как вдалеке за городом миля за милей простирается французская сельская местность. Я могла даже разглядеть аккуратные ряды плодовых деревьев – может, это были яблони? Холмы, опускавшиеся и поднимавшиеся, будто волны, были усеяны точками – это были коровы на выпасе. Какая прекрасная мирная жизнь.

Я быстро обернулась, когда услышала, что в душе перестала идти вода. Мое сердце забилось сильнее, когда я увидела Каллена, выходившего из душа: узкие бедра обернуты полотенцем, на коже все еще поблескивала вода. Ох. Я целовалась с ним, спала с ним в одной постели и ощущала его возбуждение сквозь одежду, но я ни разу еще не видела его голым – хотя бы полуголым, – и теперь при виде его красоты мои ноги отказывались меня держать.

Каллен улыбнулся мне, схватил сумку с вещами и поставил ее на стол.

– Душ и правда маленький, но напор воды что надо. Я наконец-то снова почувствовал себя человеком.

– Отлично, – засмеялась я мягко. – Я тогда… – начала я, показывая на ванную и хватая свои вещи, – …увидимся, когда ты вернешься.

– Ага. Может быть, у них есть ресторан внизу. Эта мадам Леклэр носила фартук, мне ведь не показалось?

– Кажется, так оно и было. Но еще есть один ресторан напротив, – я указала на окно. – Я увидела его отсюда, и он вроде бы открыт.

– Тогда отлично. Ну, отправляйся в душ.

Я кивнула, закрыла за собой дверь ванной и выдохнула. Отчего нам вдруг стало так неловко общаться, откуда все это волнение? Откуда возникло это ощущение близости, которое заставляло меня нервничать и от которого мне становилось сложнее дышать? Неужели все дело в одной только маленькой комнате?

Я стянула с себя свою грязную, пропитанную влагой одежду и кинула ее на пол рядом с одеждой Каллена. Может быть, мы позже решим постирать ее в душе и тут же повесим ее сушиться. А может, у мадам Леклэр есть стиральная машинка, которой она разрешит нам воспользоваться.

Напор теплой воды был тем, что мне нужно, и я постанывала от удовольствия, намыливая волосы и наблюдая за тем, как грязная вода постепенно становится чистой. Шампунь и гель для душа, которые предоставила гостиница, пахли розами, и это заставило меня улыбнуться. Теперь этот уик-энд навсегда связан для меня с запахом роз – я буду чувствовать его каждый раз, как буду вспоминать этот день. И, конечно, запах роз будет всегда напоминать мне о Каллене, извалянном в грязи.

Только протерев все свое тело и промыв волосы несколько раз, я почувствовала себя полностью чистой и вышла из душа, обернувшись в одно из мягких толстых одеял. Под раковиной я нашла фен и воспользовалась им, чтобы просушить волосы.

Я порылась в своей сумке – оказалось, что из подходящих вещей там были только джинсы и вечернее платье. Потом, впрочем, я увидела длинную белую ночную сорочку из хлопка. Я прикусила губу. Пожалуй, еще было рановато переодеваться в пижаму, но от одной только мысли о том, что придется снова надевать джинсы, меня передернуло, а надевать вечернее платье, чтобы съесть еду навынос из ближайшего ресторана, – это все же перебор. Каллен уже видел меня почти без одежды – в одной только его длинной футболке. Будет ли ему дело до того, что я надела ночную сорочку? Она не то чтобы выглядела особенно сексуальной, так что едва ли он воспримет это как призыв «возьми меня». На самом деле, скажем прямо, эта сорочка была антонимом сексуальности. Фрэнки постоянно потешалась над моими сорочками, но мне нравился мягкий хлопок, касающийся всего тела. Каллен поймет, что я просто хочу чувствовать себя комфортно. Решившись, я натянула сорочку через голову, слегка вздохнув, когда почувствовала, как хлопок касается кожи – это было почти что любовное объятие.

Я боязливо приоткрыла дверь в комнату – я не была уверена, вернулся ли Каллен. Комната оказалась пуста. Нырнув в обитое кресло, я заметила, что рядом с окном стоит небольшая стойка с журналами и книжками в мягкой обложке – все на французском. Я взяла одну из книг – судя по обложке, это был какой-то уютный триллер – и прочла первые несколько параграфов. Я попыталась сосредоточиться на истории, но у меня не выходило: я постоянно думала о чем-то другом и то и дело поглядывала на залитое дождем окно.

Я возвращалась мыслями к девушке, чьего имени я все еще не знала, и к капитану Дюрану, этой «лошадиной заднице». Я улыбнулась, думая об их поцелуе, удивляясь тому, что любовь настигла их даже посреди военного лагеря, в стране, раздираемой войной, – настигла, несмотря на то, что девушка пыталась скрыть свою личность, а капитан постоянно воевал. Я надеялась, что все так и было – ведь если что и могло выжить в таких условиях, то это была любовь. Мне хотелось думать, что любовь – это самый необычный из всех цветов: солнечный свет услаждал ее, но не был обязательно нужен, чтобы она росла и цвела.

Затем я стала думать о Каллене, о том, как он пытался удержаться на велосипеде, который казался одновременно слишком большим и слишком маленьким для него, который старался угнаться за мной по тропе, кренясь то в одну, то в другую сторону. Я вспомнила и выражение его лица, когда ему наконец-то удалось поехать прямо: это было выражение осторожной радости – такое, кажется, было у него каждый раз, как что-то доставляло ему радость. Как будто он хотел целиком отдаться восторгу, который вызывал у него этот момент, но слишком боялся это сделать. Мне стало интересно, понимал ли он сам, что постоянно сдерживается? Я подумала, каково бы это было: увидеть, как он наконец-то полностью отдается чувствам, когда что-то его радует. Я не знала, мог ли он вообще так сделать. Мне представилось, что, найди он способ стать менее зажатым, у него бы начала получаться просто ошеломительно прекрасная музыка.

Я взглянула на нашу крохотную постель, и по моему телу разлилось тепло от одной только мысли о том, что уже скоро мы будем лежать тут, крепко прижавшись друг к другу, и Каллен будет согревать меня. Если девушка, чьи записки я переводила, чему-то и научила меня, так это тому, что истории наши были так мимолетны, они редко ложились на бумагу так, чтобы другие могли о них узнать, – куда чаще они оставались только в сердцах тех, кого мы отважились полюбить. У нас был всего один шанс, всего одна жизнь, и на этом все. Живите, ничего не боясь и ни о чем не жалея. Каллен не обещал мне ничего – он только уверил меня, что происходящее между… нами… было временной затеей. Но что, если я сама сниму все ограничения на то, что может произойти между мной и Калленом в эти несколько дней? Что произойдет, если я просто доверюсь своему сердцу и своему телу, не позволив страху руководить мною? Конечно, я все еще буду бояться, но теперь я понимаю, что жизнь коротка и такие моменты, как сейчас, – это крайне редкие шансы сделать что-то, и больше их может никогда не быть.

У меня было такое чувство, будто судьба действительно хотела, чтобы мы оказались в этой маленькой комнатке на чердаке посреди Франции, которую заливают дожди. Я знала, что такого просто не бывает, знала, что это мой мозг, падкий на фантазии, сочиняет новую историю. И тем не менее чувство это у меня побороть не получалось.

Все дело в том, что Каллен всегда был моим принцем, и теперь я понимала, что за всю жизнь никто даже близко с ним не сравнился. Возможно, тогда я сказала ему не всю правду. Дело было не в том, что я не нашла никого, с кем бы хотела стать ближе. Возможно, я просто никого не пускала в свое сердце – и не допускала до своего тела, – потому что в сердце этом навсегда поселился мой принц.

И сегодня, наконец, он будет моим.

Глава 15. Каллен

Дверь приоткрылась с тихим скрипом, и я на мгновение замер, увидев Джесси, которая уютно сидела в кресле у окна. Сквозь прозрачные занавески в комнату проникал мягкий приглушенный свет заходящего солнца. Джесси оторвалась от книги, и наши глаза встретились. Я крепко закрыл за собой дверь. Один взгляд на нее заставил меня почувствовать что-то такое внутри, названия чему я не знал.

Я поставил коричневые пакеты с едой на столик у двери.

– Сэндвичи, – сказал я хрипловато, как будто в горле у меня что-то застряло. – Мадам Леклэр сказала, что если мы хотим, то в следующий раз можем заказать еду прямо в комнату.

– Звучит отлично, – улыбнулась Джесси.

Она продолжала внимательно смотреть на меня с таким выражением лица, какого я раньше у нее не видел. Мне хотелось спросить, о чем же она думает. Но по какой-то причине я как будто не очень-то и хотел это узнавать.

Мой взгляд двигался вниз по ее телу, и тут я понял, что то, что я принял за одеяло, на самом деле было ночной сорочкой. Очень, очень длинной сорочкой, на которую, должно быть, ушло много ткани. Я не мог разглядеть ни сантиметра ее кожи. Ничего похожего я раньше ни разу не видел.

– Выглядишь, – я вздернул одну бровь, – очень уютно и тепло.

Джесси засмеялась, закусила губу и посмотрела сама на себя. Когда она снова посмотрела на меня, то застенчиво и робко улыбнулась, отчего сердце так и забилось у меня в груди. Боже, она просто прекрасна. Она вытащила из-под себя ноги, поставила ступни на край стула, и на какое-то время единственным, что показывалось из-под сорочки, были десять ее розовых пальчиков. Ни разу за всю свою жизнь я не обратил внимания на женские пальцы, но теперь, видя, как пальцы Джесси виднеются из-под сорочки, я почувствовал, что этот момент был очень интимным. Я с трудом сглотнул, когда она поставила ступни на пол и медленно поднялась. Теперь, когда она вот так стояла перед окном, освещенная светом заходящего солнца, я увидел контуры ее голого тела под белой тканью, ее грудь и ноги. У меня перехватило дыхание. Только что я хотел подколоть ее из-за ее сорочки, но тут понял, насколько же переоценено дорогое нижнее белье. Я никогда не видел ничего более эротичного, чем вид Джесси, стоящей в последних лучах заката, которые без ее на то ведома приоткрывают все ее секреты. Мой член затвердел так, что стало даже немного больно. Во рту вдруг пересохло.

Я почувствовал себя таким же оголенным, как эта маленькая полупустая комната, которой явно недоставало лоска. Я не справился, не смог достать для Джесси самого лучшего из того, чего она была достойна. Мне буквально нечем было прикрыться – ни мое состояние, ни те вещи, которые я мог бы купить на заработанные деньги, все эти наряды и украшения, тут не помогли бы. А без них я… я просто стоял перед ней как есть, не желая и не в силах притворяться. Сейчас я снова был тем мальчишкой, на которого она когда-то давным-давно наткнулась в отцепленном вагоне. С тех пор я успел надеть на себя столько масок, успел совсем потерять себя в образе жизни, который я вел. Уже очень давно все вокруг, включая меня самого, казалось мне наваждением. Глядя теперь на Джесси, на эту прекрасную девушку с таким прямым и честным взглядом, я почувствовал, что меня переполняет восторг – надежда на то, что она видела именно меня настоящего, надежда на то, что ей нравилось то, что предстало ее взору. Может – Господи, как знать, – она даже сможет понять и принять те вещи, в существовании которых я сам боялся себе признаться.

– Джесси, – выдохнул я. Это была мольба, вопрошание, молитва.

Мы одновременно бросились навстречу друг другу, встретившись у изножья кровати, аккуратно сойдясь телами. Я взял ее лицо в свои ладони и понял, что меня бьет дрожь. Мне что, страшно? Сложно сказать, что именно я ощущал, ведь все, что я по-настоящему чувствовал, – это всепоглощающее желание обладать ею.

– Джесси, – повторил я.

Ее имя как будто позволяло мне держаться на плаву, как будто я готов был в любой момент начать падение в глубокую-глубокую бездну, а она была тем единственным, что не позволяло мне этого сделать. Она спасала меня.

Несколько мгновений – я отчетливо слышал, как бьются наши сердца, – мы смотрели друг на друга в бледно-золотом свете, заполнявшем комнату. Я дал себе слово, я установил границы, и вдруг все начало складываться так, будто все это не имело никакого значения. Как будто все это делалось когда-то давным-давно кем-то совсем другим – точно не человеком, который велел следовать порывам своего сердца. Возможно, когда-нибудь мы еще раз обсудим все эти правила. Но сейчас… сейчас…

Мое дыхание то и дело замирало, пока я любовался ею: вздернутыми бровями, такими чувственными карими глазами, легкой россыпью веснушек, один вид которых заставлял мое сердце биться чаще, и, наконец, ее милой пухленькой верхней губой. Мои собственные губы разжались, и в воздухе повис вопрос, который я не знал, как задать вслух.

Джесси посмотрела мне прямо в глаза, и, казалось, она знала, о чем я думаю, потому что она ответила на тот вопрос, который я так боялся задать:

– Да, я тоже тебя хочу.

Я хрипло выдохнул и приник к ней губами, проведя языком по ее аккуратной верхней губе. Она моя. Я проник языком глубже ей в рот, наслаждаясь ее сладостью, пока она постанывала, прижимаясь ко мне всем телом. Я оторвался от ее губ и начал покрывать поцелуями шелковистую кожу ее шеи.

– Ты уверена, Джесси? – прошептал я.

Я безумно этого хотел. Я хотел этого так сильно, что, должно быть, сошел бы с ума, если бы она передумала, но я должен был дать ей шанс это сделать. Я должен был знать, что она не будет потом жалеть, что она не возненавидит меня за то, что я отнял у нее нечто столь драгоценное. Ее саму.

И все же в тяжелом стуке моего сердца было столько же страха, сколько и желания. Страх действовал как афродизиак, ведь никогда секс еще не значил для меня столь многого. Моя кровь просто кипела от возбуждения, все мои чувства были так напряжены, что я ощущал каждое легкое прикосновение ее пальцев, каждый наш вздох, я знал, чем пахла наша комната – старое дерево и полироль с апельсиновым запахом – и сама Джесси, окруженная нежным ароматом роз.

– Ты пахнешь как-то иначе, – прошептал я. – Ты пахнешь, словно сад на винодельне. Ты сорвала там несколько цветов и взяла с собой.

– Похоже, что все так и было, – я почувствовал, как ее губы сложились в улыбку.

Джесси зарылась пальцами в мои волосы, от прикосновения ее ногтей к моей голове я испытывал сладкое наслаждение, и я стонал, все больше возбуждаясь так, что это уже становилось больно, и прижимаясь к ней все сильнее. На мой стон Джесси ответила собственным, она отпустила мою голову и отступила на шаг. Она взялась за свою сорочку в районе бедер и медленно потянула ее вверх, смотря мне прямо в глаза, пока снимала ее через голову. Ее волосы водопадом сошли на ее плечи и грудь, когда она отбросила свое одеяние в сторону.

Моя кровь быстрее побежала по жилам, стоило мне увидеть ее голое тело, насладиться им. Она само совершенство. Я аккуратно отвел пальцем локон с ее груди, и моему взгляду предстала ее великолепная грудь, бледно-розовые круги вокруг сосков, которые уже успели затвердеть. Я подался вперед и взял один из сосков в рот, медленно проводя по нему языком и слушая, как Джесси постанывает, снова кладя руки мне на голову и вжимая свою грудь мне в рот. Я нежно посасывал ее грудь, и тогда Джесси простонала еще раз:

– Ох, Каллен, да…

Отклонившись назад, я убрал волосы и со второй груди. Я целовал и ласкал ее языком до тех пор, пока не почувствовал, как ее бедра подались вперед – она искала высвобождения. У меня между ног как будто начали проходить электрические разряды – в унисон биению моего сердца.

Джесси потянула мою футболку вверх. Я помог ей стянуть ее через голову и тут же схватил Джесси за руку и повел ее к постели. Потянувшись вперед, я отдернул тяжелое верхнее одеяло, обнажая белоснежную простынь. Она присела на кровать, так доверчиво глядя на меня, что сердце едва не выскочило у меня из груди.

Она легла в постель, и ее волосы красиво раскинулись по подушке. Я позволил себе насладиться ее красотой, я был буквально опьянен ею: изгибами ее тела, так отчетливо выделяющимися на фоне белоснежного белья, персиковым оттенком ее кожи, ее округлой грудью, увенчанной милыми розовыми сосками, и, конечно, кустиком темных волос у нее между ног.

Она дышала неровно, учащенно. Я сбросил ботинки, снял штаны и трусы-боксеры и откинул все это в сторону перед тем, как самому сесть на постель. Наши голые тела соприкоснулись, и это оказалось таким невероятным ощущением, что я стал бояться, а продержусь ли я достаточно долго, чтобы доставить ей удовольствие. Я ощущал себя большим подростком, переполненным похотью настолько, что она сотрясает его тело.

Что же ты делаешь со мной, Джесси?

Внутри меня пульсировала музыка, не мелодия, но гармония, глубокий, медленно разворачивающийся первозданный ритм, который раздавался в унисон с тем, как сердце проталкивало кровь по моему телу. Я прислушался к этой гармонии, но не пытался ее удержать, ведь что-то давало мне понять – стоит только вспомнить это мгновение, мечтательное и счастливое выражение лица Джесси, запахи этого дня – дождь и розы, – как музыка вернется сама собой.

Стараясь обуздать свое желание, я провел руками по всему ее телу, узнавая ее ближе, чем кто-либо еще, касаясь ее бархатной кожи, радуясь тому, как ее живот слегка вздрагивал, когда я слегка дотрагивался до него, изучая ее гладкие бедра, родимое пятно на одном из них – все те вещи, благодаря которым Джесси становилась самой собой, а не кем-то еще. Желание сделать ее своей и только своей медленно нарастало у меня в груди. Я начал вновь целовать ее, медленно, как будто помечая как свою, и так же медленно потянулся рукой ей между ног. Я почти зарычал, когда мой палец скользнул в ее влажную и тугую киску.

– Джесси, – простонал я.

Она начала целовать меня сильнее, молча моля о том, чтобы я не останавливался. Я глубоко вздохнул, успокоил дыхание, собрал немного влаги и смочил ею набухший бутон, медленно массируя его и водя вокруг него пальцем. Она испустила сдавленный стон, сильнее прижимаясь к моей руке, пока сам я пытался обуздать свое разбушевавшееся желание.

Стоны Джесси перешли в громкие придыхания, когда я вновь вернулся к ее груди и начал целовать и покусывать соски, продолжая при этом двигать пальцем.

Я хотел, чтобы от возбуждения она потеряла голову, чтобы она готова была сойти с ума от вожделения, хотел, чтобы она почувствовала, как небо врезается в землю, когда я помогаю ей кончить. Долго этого ждать не пришлось. Уже через несколько секунд Джесси выгнула спину и кончила, выкрикивая мое имя.

Когда она опустилась, то из горла у нее вырвалось что-то похожее на плач. Ее тело расслабилось, она оплела ногами мои бедра, прижимая меня ближе к себе.

– Не останавливайся, – выдохнула она, и в голосе ее прозвучала отчаянность.

Она все сильнее прижималась ко мне тазом. Я засмеялся, но оборвал себя – мой смех обернулся шипением, когда я понял, что у нее уже вышло подвести мой член к ее лону.

– Постой, Джесси. Нужен презерватив.

Я попытался вслепую нашарить свои джинсы. Когда я нашел их, то одной рукой принялся искать по карманам бумажник. Другой рукой я все еще держал Джесси. Наконец у меня вышло найти бумажник в джинсах, и я достал из него презерватив. Отклонившись назад, я открыл его и натянул, втягивая воздух от прикосновения собственных пальцев. Мой член был так напряжен, что мне казалось, я готов кончить от малейшего прикосновения.

Джесси наблюдала за мной из-под полуприкрытых век. Она подалась ко мне, как бы молча призывая меня вернуться в ее объятия. Я послушался ее, вновь приникая к ее губам. Я оперся одной рукой о кровать, перенеся на нее свой вес, а другой помогал себе войти в нее, в ее мягкое, теплое и манящее лоно. Я задержался на мгновение, вдруг испугавшись – я волновался не только о том, что сделаю больно ей, я боялся, что переживу ту же боль, что и она.

– Джесси… – начал было я, собираясь вновь спросить, была ли она уверена в том, что хочет разделить этот опыт именно со мной.

– Да, Каллен, да, – ответила она еще до того, как я смог сформулировать вопрос.

После этих слов она сама подалась вперед, заставляя меня глубоко проникнуть в нее. Я застонал от наслаждения, ощущая, как ее тело туго смыкается вокруг моего члена. Джесси напряглась. Я никогда еще не был с девственницами, но я догадывался, что лучше сделать все быстро. Я надавил, проникая в нее еще глубже и ощущая, как разрывается нежная плева. Джесси вскрикнула и еще крепче сжала ногами мои бедра.

– Прости, Джесси, прости, – лепетал я, покрывая поцелуями ее лицо, хотя все мои инстинкты говорили мне продолжать двигаться.

Это было просто невероятное ощущение – быть внутри Джесси; я был почти вне себя, мне так сильно хотелось продолжать, проникать в нее снова и снова, что я еле себя сдерживал. Но я не хотел навредить ей еще сильнее, поэтому я просто ждал.

– Все в порядке, – прошептала она. – Теперь все хорошо.

Она поцеловала меня, страстно и при этом нежно, ее ногти касались моей спины и ягодиц, отчего все мое тело будто прошила молния.

– Ты можешь продолжать, – сказала она, очевидно, понимая, каких сил мне стоило оставаться неподвижным. – Позволь мне ощутить тебя. Тебя всего.

Услышав ее разрешение, я совсем потерял над собой контроль и начал проникать в нее, шумно и коротко выдыхая. Она была такой невероятно тугой и влажной и так уютно обволакивала меня своими шелковистыми объятьями. Она льнула ко мне, полностью мне доверяя, и в этот момент я и вправду почувствовал себя принцем. Ее принцем. Мое сердце начало биться в унисон музыке, которая вновь начинала нарастать внутри меня. Пульсирующая. Страстная. Одновременно мрачная и воодушевляющая, стремящаяся поведать о том, что происходило между мной и Джесси: ее нога соскользнула с моего бедра, позволяя мне проникнуть еще глубже, мои мускулы почти сводило от наслаждения, наши тела, мокрые от пота, сомкнулись, от запаха наших смешавшихся феромонов я все больше и больше терял голову. И вот-вот… Я уронил голову ей на грудь, коротко вскрикнув и зарычав, кончая. От наслаждения у меня внизу все свело, и чувство блаженства я почувствовал даже в пальцах своих ног.

– Ох-х-х, Джесси, Джесси…

Я замедлил движения, по моему телу прошла еще одна судорога наслаждения, и только после этого я замер. Перед глазами у меня плясали круги, когда я повернул голову, чтобы вдохнуть запах ее кожи.

За окном уже было темно, и снова пошел дождь, и перестук его капель на крыше над нами казался мне идеальной музыкой, способной унять мое колотящееся сердце, помочь мне расслабить мышцы. Это была мечтательная музыка, хорошо ложившаяся на то приятное чувство, что осталось у нас после занятий любовью. Я повернулся, притягивая к себе Джесси так, чтобы она легла ко мне лицом. Несколько мгновений мы просто смотрели друг на друга. Ее улыбка была мягкой, а в глазах не было ни следа сожаления.

– Джесси, – прошептал я, нежно касаясь пальцами ее щеки, такой гладкой и податливой. – Все было хорошо?

Ее глаза распахнулись, и она закивала.

– Это было самое замечательное, что я когда-либо переживала.

Ты самый прекрасный из тех, кого я встречала.

Но она ошибалась, говоря это. Это она была самой прекрасной из тех, кого я встречал. Умная, красивая, нежная, неистовая, добрая и способная радоваться.

Я наклонился и поцеловал ее, а потом вспомнил, что она может быть в крови. Мне точно следовало позаботиться о том, чтобы она хорошо себя чувствовала после своего первого раза. Ее самый первый раз. И он случился со мной. Что бы ни произошло, этого уже ничего не изменит. От этой мысли во мне взыграло чувство радостного собственничества, но я не хотел приглядываться к нему слишком пристально, по крайней мере не сейчас.

Я оторвался от нее и выбрался из кровати.

– Давай я посмотрю, чем ты можешь вытереться. Я мигом.

Я быстро прошел в ванную, где смыл презерватив и намочил мочалку теплой водой. Вернувшись в комнату, я присел на край постели, аккуратно смыл следы крови у Джесси с ног, затем отнес мочалку обратно в ванную и промыл ее.

Забравшись обратно в кровать, я накрыл нас обоих теплым одеялом, притянул к себе Джесси и крепко обнял ее. Несколько минут мы лежали молча и смотрели на дождь сквозь окно. Джесси лениво водила пальцем вверх и вниз по моей руке, наши ноги были переплетены, а мое тело отяжелело от удовлетворения.

– Такое ощущение, будто мы попали в другой мир, – сказал я.

Я почувствовал, как она улыбнулась, упираясь мне в плечо.

– Я только что подумала о том же самом.

Спустя мгновение Джесси откинула голову, чтобы посмотреть на меня. Подушечкой указательного пальца она провела вверх по моей руке и начала обводить круговыми движениями мой сосок.

– Ты знаешь, что ты всегда что-то напеваешь, когда ты расслаблен или счастлив?

Я усмехнулся, поняв, что делаю так прямо сейчас.

– Да ну, правда? – я остановился, задумавшись. – Да, наверное, ты права.

Она кивнула и улыбнулась еще шире.

– Никто никогда этого не замечал.

– Может, ты никогда еще не расслаблялся достаточно или был несчастлив, – она поцеловала меня в плечо, нежно покусывая его.

– Ауч!

Она засмеялась, закутываясь в одеяло. Впрочем, она была права. Не помню даже, когда я в последний раз чувствовал себя расслабленным и счастливым.

Я видел, что ее тело постепенно наливается свинцом, и чувствовал, как ее ресницы щекочут мою кожу.

– Как ты думаешь, Каллен, мы сможем забрать с собой хотя бы частичку того, что мы сейчас чувствуем? – прошептала она, и в ее сонном голосе прозвучала надежда.

Я заколебался. Я понимал, что она имеет в виду, потому что сам думал о том же. Пока мы были тут, с нами не было груза забот, никаких ограничений, ни капли сожаления. Сейчас были только мы вдвоем, чистые чувства и откровенность. Но как только мы вернемся в замок, где она работала, все будет совсем иначе. Там – в том мире – мне придется снова надеть маску и лгать, то есть мне придется вновь стать тем же чудовищем, каким я сюда приехал. Вот только… все ведь не обязательно должно быть так, верно? Джесси изменила меня, она спасла меня, по крайней мере в том, что касалось музыки. Я снова мог ее слышать, и не просто отрывки и не вяжущиеся ни с чем фрагменты, но настоящие, длинные мелодии, которые потрясали меня, заставляли меня растрогаться и убеждали перенести их на бумагу. Но что произойдет, как только я уеду? Неужели музыка снова затихнет? Неужели я вернусь к своей прежней жизни – жизни постоянного и бессмысленного грехопадения, – чтобы снова попытаться заглушить голос в голове, который не давал мне услышать музыку?

Я выдохнул и прижал Джесси к себе. Я не хотел, чтобы все закончилось так. Но я хотел ее. Мне безумно хотелось удержать единственного человека, который мне когда-либо был дорог. Но это было невозможно. Если бы она только знала, как мало мне было ей предложить, она бы сама не захотела со мной оставаться, я знал, что ей не следовало этого хотеть. Я не мог с ней так поступить. Поймать ее в ловушку, из которой она вскоре захочет, но не сможет выбраться, вести себя так, что она будет стыдиться меня и чувствовать ко мне презрение. Я не смогу это выдержать – это попросту меня убьет.

– Я не знаю, – ответил я честно.

В собственном голосе я расслышал горечь, я почувствовал, как в груди нарастает боль. Но она дала мне столь много – теперь я должен был быть с ней честным.

Глава 16. Джессика

Я заморгала, не понимая, где нахожусь, пока мои глаза привыкали к приглушенному свету комнаты. Впрочем, память постепенно стала возвращаться, и воспоминания о том, какой восторг я пережила, согревали меня: я вспомнила, как выглядел Каллен, когда мы занимались любовью, его приоткрытый рот и кожу, слегка покрасневшую от возбуждения, мускулы на его руках, которые напряглись оттого, что он опирался на кровать, зависнув надо мной всем телом. Я слегка сжала ноги и почувствовала небольшую боль там, где еще недавно был Каллен. Я улыбалась, хоть и ощущала себя не совсем комфортно.

Приподнявшись на локте так, что я могла видеть поверх пышного одеяла, я заметила Каллена, который сидел на стуле у окна в одних боксерах. Его загорелая кожа выглядела еще более гладкой в неровном свете, на коленях у него лежал блокнот, над которым он и склонился. Каллен сидел, прикусив нижнюю губу и быстро двигая рукой, набрасывая что-то – скорее всего, ноты – ручкой на странице.

– Эй, – окликнула я его тихо. Он моментально вздернул голову и отпустил свою нижнюю губу. Я засмеялась, так мне понравился вид вовлеченной сосредоточенности на его лице. – Прости. Я не хотела тебя отвлекать.

Он покачал головой, встал и положил ручку и блокнот на столик рядом с пустым пакетом из-под еды. Сэндвичи мы съели уже несколько часов назад, скрестив ноги, сидя на полу и завернувшись в одеяла. Я улыбнулась, вспомнив этот импровизированный пикник на полу и то, какой вкусной – самой вкусной на свете – была еда. Каллен подошел к постели, выключил ту единственную лампу, которая была зажжена, и снова лег рядом со мной, накрыл нас одеялом и притянул меня к себе.

– Я просто не хотел тебя будить, – сказал он.

Я крепко прижалась к нему. Он был такой твердый и мускулистый, и все же из него получалась идеальная подушка.

– М-м-м, – вздохнула я. – Ты меня не разбудил. Со мной такое случается на новых местах – я просыпаюсь и не могу понять, где я. Над чем ты работал?

– Над гармоническим рисунком композиции, с которой я уже какое-то время сижу. Я услышал ее сегодня вечером.

– Правда? – я приподняла голову. – Это так и работает? Ты слышишь музыку у себя в голове, а затем просто записываешь ее?

– Да. Иногда так и бывает.

Еще минуту мы лежали молча, а потом я сказала:

– Я рада, что ты преодолел свой писательский блок. Как думаешь, отчего он вообще возник?

Он так долго не отвечал, что мне пришлось посмотреть на него. Теперь я не знала, захочет ли он вообще говорить об этом.

– Я думаю, Джесси, ты помнишь, что моя домашняя жизнь была не сахар…

Мое сердце сжалось от боли, и я кивнула.

– …моему отцу нравилось избивать меня, а еще больше он любил бросаться оскорблениями. Он говорил самые оскорбительные вещи, какие только мог придумать, он знал, что задевает меня больше всего.

Каллен снова замолчал, как будто ему было тяжело подбирать правильные слова, как будто каких-то слов он пытался избегать, хотя я не знаю, откуда у меня возникло такое впечатление.

– Я до сих пор время от времени слышу его слова, – продолжил наконец Каллен. – Они проносятся в моем сознании, и… я не знаю, как описать это… как будто парализуют меня, заставляют меня почувствовать себя таким же ничтожеством, каким я чувствовал себя в детстве.

– Ох, Каллен, – я подалась к нему, – но ты ведь столького добился. Ты уже много раз доказал, что твой отец был не прав.

– Может быть, – Каллен шумно выдохнул. – Но я слышу его слова, как будто эхо тех времен, и они застревают у меня в голове, прокручиваются снова и снова, и у меня не выходит их остановить.

– Разве что с помощью алкоголя и… развлечений… – предположила я.

С помощью женщин. Это была мысль, которую я гнала от себя. Каллен открывался мне, обнажая передо мной свое сердце, и я очень хотела узнать эту сторону его личности.

– Ага. Это правда помогает на какое-то время перестать хоть что-нибудь ощущать – тогда его слова становится тише, они превращаются в фоновый шум. Но в последнее время этот метод работал все хуже и хуже, – он поцеловал меня в плечо. – Пока не появилась ты.

Я прикусила губу, и неожиданно во мне зародилась надежда, ощущение того, что я была нужна ему. Проблема была в том, впрочем, что я не хотела, чтобы во мне нуждались только как в музе, которая помогает писать музыку. Я хотела, чтобы меня любили.

– А сейчас ты поддерживаешь отношения с отцом? – спросила я.

– Нет.

– А что насчет твоей мамы? Ты никогда о ней не говорил…

– Не говорил, – столько боли в этих словах. – Она умерла, когда мне было восемь. У нее случилась передозировка лекарствами, которые ей прописали. Она жила в депрессии столько, сколько я себя помню.

– Мне жаль… – прошептала я.

Еще я жалела о том, что он не рассказал это все мне, когда мы были детьми. Это бы объяснило ту грусть, что постоянно была в его глазах. Моя мать тоже умерла из-за болезни, и даже уже взрослой мне было трудно с этим справиться. И я даже не могла себе представить, каково это: потерять маму из-за несчастного случая (а был ли это правда он?), когда ты сам всего лишь чувствительный и восприимчивый восьмилетний мальчик. Особенно притом, что отец, его последний родственник, судя по рассказам, был злобным ублюдком, который едва ли мог утешить, да и вряд ли собирался это делать.

Каллен замолчал, и я почувствовала, как напряжен он был после этого разговора. Желая отвлечь его, я провела рукой вниз по его рельефному животу. От этого его мышцы рефлекторно сократились, и он втянул в себя воздух.

– А я рассказывала тебе, что тоже иногда слышу музыку у себя в голове? Давай-ка я напою тебе ту, что играет прямо сейчас, там что-то вроде: ву-у чика пау пау.

Он засмеялся, его глубокий и сексуальный голос раздался прямо у меня над ухом, и я наклонилась к нему головой, улыбаясь.

– Звучит как потенциальный хит, – сказал он.

– Я рада, что тебе нравится.

– Давай-ка, Моцарт, мне свою шаловливую руку, пока ты и этот сексуальный ритм не навели меня на кое-какие мысли.

– На какие такие мысли?

– Такие, от которых твоему телу нужно отдохнуть.

– Хм-м, – хмыкнула я. – Может быть, но завтра продолжим.

– Завтра продолжим, – отозвался он.

Каллен притянул меня ближе к себе, и тепло его тела окружило меня, а почувствовав его запах – теплая мужская кожа и какое-то средство с еловым запахом, которым он недавно пользовался, – я сразу ощутила себя комфортно и в безопасности. Я вздохнула, и не прошло и пары минут, как я снова погрузилась в сон.

Глава 17. Каллен

Буквы расплывались перед глазами и менялись местами, они перемещались по листу бумаги так, словно пытались от меня сбежать.

– Ну, что это такое? – потребовал он ответа, тыча пальцем в учебник передо мной.

Его голос был полон ярости, настоящей злобы. Я пытался угодить ему. Я так хотел, чтобы он мною гордился, но я не знал ответа, я даже не знал, с чего мне начать, чтобы к нему прийти. Мои губы задрожали, и я почувствовал, как слезы жгут мне глаза.

Господи, пожалуйста, помоги мне, Господи.

Отец отшвырнул книгу в сторону и злобно зарычал, поднимаясь на ноги. От такого резкого движения я резко выпрямился и замер в испуге.

– Да какого хрена с тобой творится, ты, мелкий кретин, что, сука, с тобою не так? Господи боже. Это просто сраная буква «W»!

– Прости, прости… – выдавил я из себя.

Мои плечи опустились от унижения и осознания того, что я опять провалился.

– Давай заново! – рявкнул он.

Я снова уставился на страницу тетради, чернильные надписи начали расплываться у меня перед глазами, и наконец из моих глаз вниз по щекам побежали слезы.

– Ты что, плачешь, маленькая ты мразь? Ты что, совсем охерел плакать?

Я затряс головой, не признавая, что плачу, хотя всем все было понятно. Я старался остановиться, старался вновь загнать отчаяние и стыд внутрь себя. Но я хотел, чтобы вернулась мама, и от одной только мысли о ней я заплакал еще сильнее. Я так сильно хотел, чтобы она была со мной, так сильно, что, казалось, во мне образовалась огромная дыра, которую никогда и никто не сможет заполнить. Она мертва и уже никогда не вернется. Она больше не сможет меня защитить. Теперь мы с отцом остались вдвоем – и он постоянно напоминал мне о том, каким ничтожеством я был. Слезы побежали быстрее, из груди уже поднималось рыдание.

Отец неожиданно ударил меня, не дав мне опомниться, и меня отбросило назад. Я полетел на землю вместе со стулом, который упал с грохотом. Я начал отползать назад от отца, который нависал надо мной. Тут он резко схватил меня за ворот рубашки, резко дернул и поставил меня на ноги.

Пораженный этим ударом, я все же заметил, что у меня прекратили литься слезы, вместо боли внутри теперь нарастало полное онемение всех чувств. Мой отец уже несколько раз давал мне подзатыльник, колотил по столу кулаками, однажды даже пробил в двери дыру, но он еще ни разу не бил меня в лицо.

– Я смотрю, ты ищешь повод, чтобы поплакать, да, мелкий ты идиот?

У меня горела щека и болела нога в том месте, где я ударился об пол, но физическая боль все же была лучше, чем непроходящие терзания в моем сердце. Я плюнул в него и смотрел, как его лицо наливается яростью, и вот он снова ударил меня со всей силы. Он не понимал, что плакал я не из-за того, что меня били. Я плакал из-за его жестоких слов, но я только что понял, как заглушить их. Теперь я знал, как остановить его.

– Каллен, это просто сон. Ш-ш-ш, проснись, Каллен. Это просто плохой сон.

Ее голос донесся откуда-то издалека, и я постепенно стал просыпаться, крик отчаяния замер на моих губах, мои щеки были влажными от слез. Я тяжело дышал и не понимал, где нахожусь. Я поморгал, осмотрелся вокруг, и видения крохотной грязной кухни покидали меня, уступая место маленькой комнате на чердаке. Мало-помалу я возвращался к реальности. Я спал, это был просто сон. Я не перенесся туда взаправду. Я тут. Я с Джесси.

– Джесси, – прохрипел я.

Она обняла меня и окружила теплом – это было так приятно и успокаивающе, что я хотел раствориться в ней и перестать существовать.

– Джесси, Джесси…

– Я тут, я с тобой. Все хорошо. Что тебе снилось? – она утерла слезы с моих щек, и сделала это невероятно нежно.

Я смог рассмотреть ее в залитой лунным светом комнате – ее глаза были полны тревоги за меня.

– Думаю, мне снился он, мой отец. Но я не знаю точно.

Я солгал. Я не хотел говорить обо всем этом. Я хотел отогнать от себя эти воспоминания как можно дальше и никогда больше не знать, как мне жилось и что я чувствовал тогда, когда был маленьким мальчиком. Я задышал спокойней. Я был тут, с Джесси, в ее теплых объятиях. Я хотел – мне нужно было – забыться в ней, зарыться в ее теле, пропитаться тем спокойствием – целебным, – которое она могла мне предоставить.

– Джесси, – только и прошептал я.

Я повернул ее голову к себе так, что теперь я наклонялся над ней. Какое-то время я просто смотрел на нее, ее милое лицо было таким добрым со сна, а в глазах ее читалась, мне казалось, любовь. Это пугало меня – невероятно пугало – и в то же время дарило чувство какого-то болезненного восторга. Я запомнил это чувство и вобрал его всем своим сердцем. Даже если я не смогу сохранить его, у меня всегда будет возможность обратиться к своему сердцу и посмотреть на него, чтобы вспомнить этот момент. И в этом смысле это чувство всегда будет со мной.

Я наклонился и поцеловал Джесси, наслаждаясь такой знакомой сладостью ее губ, постанывая от того, что мое сердце забилось быстрее и напряглось тело. Она обвила меня руками, и когда я начал целовать ее грудь, то ее пальцы вплелись в мои волосы, а ноги обхватили мои бедра.

Я вошел в нее, на секунду оторвавшись от груди, когда вновь почувствовал блаженство от того, как крепко ее тело обнимало меня. В моем мозгу взорвались искорки света, и, начав двигаться, я уже не знал и не видел ничего, кроме самой Джесси.

Я вновь страстно поцеловал ее, и наши языки танцевали у нас во рту, пока мы двигались в унисон, сначала медленно, нежно, а затем все быстрее, все яростней. Наша кожа вся покрылась потом, и в комнате тут же начали раздаваться влажные звуки нашего секса, стоны Джесси и мое прерывистое громкое дыхание. Это была настоящая жизнь. Это был настоящий неповторимый первобытный экстаз и эйфория, и я был окутан им, ее прикосновениями, ее запахом, тем, как хорошо сочетались наши тела, как будто мы были сделаны специально друг для друга.

Боль, сомнения, отголоски слов, которые раньше резали меня, словно ножи, оставляя шрамы, которые до сих кровоточили, стоило к ним прикоснуться, – все, что доставляло мне боль, будто испарилось, и теперь осталась только она, Джесси. Биение ее сердца, ее запах, то, как смыкались ее внутренние мышцы, когда они принимали меня такой теплой, восхитительной хваткой.

– Джесси, боже, ты заставляешь меня думать о таких вещах… – сказал я, задыхаясь.

– Сделай их. Делай со мной все, что хочешь, – прошептала она, хватая воздух.

Еще секунда – и она сладко вскрикнула, ее внутренние мышцы еще крепче сомкнулись вокруг меня, быстро доводя меня самого до оргазма, просто невероятного по своей силе. Мне казалось, я выкрикиваю ее имя, но я не знал этого точно – я упал головой ей на грудь и вжался в нее, я старался насладиться своими ощущениями по полной, двигая бедрами, и, наконец, без сил упал, навалившись на нее и застонав от блаженства.

Сделай их. Делай со мной все, что хочешь.

Боже мой, это было… невероятно. Я просто не мог в это поверить. Я никогда не переживал ничего подобного. Я… и тут я замер.

На мне не было презерватива.

О черт. Я впервые занялся сексом без него, даже во время своих пьяных интрижек я о нем не забывал, на все те плохие решения, что я совершал, я решался, только зная, что у меня есть защита – по крайней мере… по крайней мере, так я это запомнил, так я себе это рассказывал. Я прикрыл глаза, утопая в отвращении к себе, благодаря судьбу хотя бы за то, что я сдал все анализы перед тем, как отправиться во Францию. Меня начало тошнить, когда я понял, что мне вообще приходится думать обо всем этом, когда речь идет о моей невинной, чистой Джесси. Я шумно выдохнул, все еще прижимаясь к шее Джесси, и начал глубоко дышать, пытаясь успокоить мое безумно колотящееся сердце. Сердце Джесси, я слышал это, тоже сильно билось, и я положил руку ей на грудь, ощущая, как оно стучит под моей ладонью, как будто связывая наши тела в единый организм.

– На мне не было презерватива, – признался я, и ее пальцы, только что скользившие вверх и вниз по моей руке, замерли. – Я здоров, Джесси, это я знаю точно, – я не мог изгнать из голоса стыд. – А насчет твоего цикла… все будет в порядке?

– Да… да, наверное, – прошептала она.

Господи, я надеялся, так и будет. Хотя правда ли я на это надеялся? На секунду у меня в груди поднялась волна мощной эйфории, но я унял ее, полностью подавил, пока она не успела захватить меня всего. Нет, так нельзя. Я уже решил для себя вчера, что привязывать к себе Джесси каким-либо способом будет неправильно, это будет самой эгоистичной вещью, какую только можно себе представить. Но заставить ее остаться с собой таким способом – это было бы хуже всего, ведь тогда она не сможет избавиться от меня в своей жизни, даже если захочет этого. Она не просто окажется в ловушке, она окажется в ловушке на всю жизнь, ведь она станет матерью моего ребенка. Нашего ребенка.

Я оторвался от нее. Меня терзало горькое чувство – боязнь того, что она только что забеременела от меня, что теперь внутри нее цвела частичка меня. Я откатился, но не выдержал и вновь потянулся к ней и притянул ее ближе. Я не был готов ее отпустить. Пока что не был.

Глава 18. Джессика

Мне стало немного грустно, когда впереди наконец показался замок Белльфёль. Какой бы восхитительной ни была эта старинная постройка, как бы у меня ни захватывало дыхание от ее вида, то, что я ее видела, означало только одно – наш праздничный уик-энд подошел к концу. Когда я это осознала, меня настигла еще более тоскливая мысль: нам осталось совсем немного времени, чтобы провести его вместе. Всего через пять дней Каллен уедет из Франции. Был ли хоть единый шанс на то, что он захочет, чтобы мы начали встречаться всерьез? А если и захочет, то как такие отношения будут выглядеть? Мне совсем не хотелось сейчас размышлять над ответом на этот вопрос, но мои мысли так и норовили вернуться к нему. Каллену ведь было все равно, где работать – во Франции или где-то еще, правда ведь? Конечно, ему придется буквально перевернуть всю свою жизнь, чтобы переехать, но все же…

– Ну что ж, вот мы и приехали, – сказал Каллен, останавливаясь у обочины.

Я не могла сказать точно, правда ли я услышала в его голосе разочарование, или я просто воображала, перенося на него свои эмоции и ища в его словах то, чего в них на самом деле не было.

Дверь мне открыл швейцар, и я вышла из машины, встретив Каллена на дорожке ко входу в замок – он как раз достал все наши вещи из багажника и сейчас оставлял швейцару чаевые. Мы вошли в замок и направились к лифту. Я не знала, что мне делать. Мы расстанемся прямо здесь или мне все-таки стоит спросить, не хочет ли он поужинать со мной? Мне действительно стоило сегодня лечь пораньше, чтобы завтра не ощущать себя разбитой и быть во всеоружии, но у нас с Калленом уже совсем не оставалось времени, и мне не хотелось упускать ни минуты. И за эти дни я так привыкла к ощущению его тела рядом, когда я засыпаю, к запаху его тела, к тому, как он крепко прижимал меня к себе во сне.

Ох, Джессика, как же больно тебе будет, когда все закончится.

– Джесси, – сказал Каллен, когда мы вошли в главное фойе, – я знаю, что тебе нужно готовиться к завтра и что с утра тебе рано вставать и идти на работу, но… останься со мной сегодня. Мы просто спокойно поспим, обещаю. Я…

– Хорошо, – отозвалась я, выдыхая с облегчением. – Конечно, я останусь.

Лицо Каллена тоже тут же расслабилось, и от вида этого у меня быстрее забилось сердце. Я поцеловала Каллена.

Теперь, казалось мне, его движения, пока он шел рядом со мной, стали более свободными. Мы прошли к лифту и поднялись на верхний этаж. Пол в коридоре мягко пружинил под ногами, и мне ужасно хотелось поскорее уже принять ванну и позволить своим мышцам расслабиться после целого дня, проведенного в машине. Может быть, Каллен присоединится ко мне. Подумав об этом, я не смогла скрыть улыбку. Каллен увидел это и удивленно посмотрел на меня, вздернув брови. Когда мы подошли к двери его номера и он поставил сумку, чтобы поискать в карманах ключ, он спросил:

– Ну-ка, скажи мне, о чем ты там думаешь?

Я прислонилась к стене, наблюдая за тем, как он вставляет ключ в замок.

– Я просто вспомнила об огромном джакузи у тебя в номере.

В глазах Каллена зажегся огонек, и он ухмыльнулся, раскрывая дверь номера. Он поднял сумки и кивнул в сторону двери, как бы говоря, что я должна войти первая.

– Мне нравится направление, в котором движется моя мысль. Давай-ка поговорим об этом еще, – сказал он, закрывая за нами дверь.

Я широко улыбнулась и направилась в спальню, но тут же остановилась в дверях, пораженная, и шумно втянула в себя воздух.

На его кровати лежала полуголая женщина.

Все, что на ней было надето, – это тонкая-тонкая полоска трусиков и откровенный лифчик, которые избавляли от необходимости представлять, что же под ними скрыто. От такого зрелища у меня душа ушла в пятки. Женщина, увидев нас, поднялась и вздернула одну из своих светлых бровей, ее полные красные губы исказились в неприятной ухмылке.

– Какого черта ты делаешь в моей комнате, Аннетт? – зарычал позади меня Каллен.

Меня буквально парализовало, и мое сердце почти перестало биться. Кто, черт побери, такая Аннетт? И почему она лежит в его постели полуголая так, словно имеет полное право тут находиться?

В моем сознании сразу же всплыли сотни воспоминаний, ведь вся эта ситуация до боли напоминала мне кое-что. Ох, сколько же раз моя мать вот так вот врывалась в комнаты мотелей и заставала там полуголых женщин, которые подскакивали в шоке и пытались прикрыться одеялом? И сколько раз мы с братом плелись следом за ней, сгорая от стыда, готовые в любую секунду зарыдать?

– Что ты забыла во Франции? И каким, черт возьми, образом ты пробралась в мою комнату? – затребовал Каллен ответа.

Аннетт отклонилась в кровати и оперлась спиной на подушку Каллена. Она беззаботно провела рукой по своей груди идеальной формы, как бы невзначай задев сквозь ткань лифчика свой сосок. Я отвернулась. Мое лицо все горело, и я знала, что на нем написаны шок и унижение.

– Я отвлекла сотрудника за стойкой на входе и подменила ключ. Я даже не знала, что в отелях все еще пользуются ключами. Это просто очаровательно. Ох, прекрати так смотреть на меня, пожалуйста. Обычно ты гораздо сильнее рад видеть меня, дорогой. Твой энтузиазм обычно, – она бросила взгляд на его мошонку, – побольше. Это все из-за нее. Она может присоединиться. И правда, мы чего только уже не попробовали, но только не это. Я за то, чтобы…

– Закрой рот, Аннетт, – снова зарычал Каллен, схватил плед, который лежал в ногах кровати, и бросил его ей. – И прикройся.

Каллен посмотрел на меня, у него загорелись щеки. По его глазам было видно, как стыдно ему было.

– Джесси… я… прости…

Я просто смотрела на него, широко раскрыв глаза. Я не знала, что мне нужно было ответить. Я не до конца понимала, что вообще творилось, – я только догадывалась, что эта женщина была обычной частью его жизни там, в Лос-Анджелесе. У меня кружилась голова, и тут я поняла, что я где-то могла видеть эту женщину. Кажется, она была с ним в компании в ту ночь в Париже. Тогда я не отводила глаз от Каллена, не обращая внимания на других, но теперь, присмотревшись к ней повнимательней, я почти уверилась в том, что и она была там. Но разве он не был тогда с французской блондинкой? С той, которая застала нас целующимися и велела Каллену поторапливаться.

Тот пузырь счастья, в котором я до этого пребывала, – ох, он не просто лопнул. Он взорвался.

Аннетт вздохнула, свесила ноги с кровати и встала.

– Ты бы видел свое лицо, Каллен, – засмеялась она. – Как будто ты впервые видишь меня голой.

Я побледнела, мне показалось, меня сейчас стошнит. Я оперлась о стену, потому что ноги все хуже держали меня, и тут я услышала шаги позади себя. Я увидела, что с лица Аннетт тоже сходит вся краска, видела, как у нее открывается и закрывается рот. Я обернулась – в дверях позади меня стоял невысокий лысеющий мужчина, который изучал глазами нас троих.

– О боже, – услышала я, как пробормотал Каллен.

– Что здесь происходит? – спросил мужчина.

– Ларри…

– Ты что, трахаешь мою жену? – мужчина уставился на Каллена, и на лице его смешались дикая ярость и ужас от осознания происходящего.

Аннетт негромко кашлянула, схватила одеяло и обернулась им.

– Ларри, дорогой, это просто недопонимание, – начала было она, но тот злобно на нее взглянул, и она осеклась.

– Ты сделал много отвратительных и аморальных вещей, – сказал Ларри, обращаясь напрямую к Каллену. – Но я все же думал, какие-то рамки приличия тебе знакомы.

На секунду Каллен закрыл глаза, и на лице его отразилась боль. Он посмотрел на Ларри, затем бросил взгляд на Аннетт, и я узнала этот взгляд. Такой я видела у своего отца. Каллен решал, врать ему или нет. Он провел рукой по волосам и выдохнул.

– Да, я спал с Аннетт раньше. Я прошу за это прощения, хотя понимаю, что прощения мне нет. И оправдания для меня нет тоже.

Что ж, в итоге он решил сказать правду. Мой отец никогда на такое не решался, хотя, подумала я, сделай он наоборот, это бы ничего не изменило. Стоя теперь в этой комнате, я чувствовала себя дурно, чувствовала себя униженной. Неужели это я была любовницей в глазах Аннетт? Кажется, именно так это и было – таким вот ужасным образом все вывернулось. Я хотела выскочить из комнаты, а еще лучше – просто пропасть.

Ларри затряс головой, и во взгляде его читалось отвращение.

– Я оставил тебе голосовое сообщение – сказал, что мы приедем к тебе на пару дней, я подумал, что ты не будешь против компании, – он посмотрел на меня. – Но, судя по всему, у тебя уже была компания, правильно я понимаю? Нашел себе очередную шлюху.

– Не смей. Не смей о ней ничего говорить, – Каллен посмотрел на него, его челюсть была напряжена, а в глазах ничего нельзя было прочесть. – Джесси, возвращайся к себе в комнату.

У меня перехватило дыхание, я смотрела на него, не веря своим глазам. Какого черта? Он выпроваживал меня? И это после такого замечательного уик-энда, который мы провели вместе, после того, как мы занялись любовью? Почему он не выставит их за дверь? Я посмотрела на Аннетт, завернутую в одеяло, едва прикрывавшее ей грудь. Контуры ее идеального тела были легко различимы сквозь материал, плотно облегавший ее тело.

О боже, так это и есть его жизнь.

Она – часть его жизни…

Ты сделал много отвратительных и аморальных вещей… Вот какой была его жизнь. Отвратительной. Аморальной.

Джесси, возвращайся к себе в комнату.

Только я умудрилась забыть, что я – только развлечение на время, как мне жестко и недвусмысленно об этом напомнили. Не говоря ни слова, я обернулась, схватила свою сумку с вещами для ночевки, которая все еще лежала на полу, и буквально выбежала из комнаты. Я не позволяла себе заплакать, пока не оказалась у себя в комнате. Я уронила сумку на пол, прижалась спиной к двери и зарыдала.

Глава 19. Каллен

Мне нравилось, как алкоголь обжигал мне горло – это позволяло отвлечься от мыслей, пускай и ненадолго. Выпей я достаточно, я бы заглушил эти мысли совсем, но это бы значило, скорее всего, что я бы просто отключился и потерял целую ночь, которую я мог бы провести с Джесси. А ночей этих осталось у нас не так уж и много – всего четыре, если быть точным.

Я все еще презирал себя, особенно после того, как Джесси так близко познакомилась с тем развратом, из которого и состояла моя жизнь. Аннетт. Господи боже. Мне казалось, что я запятнал невинность Джесси уже тем, что ей пришлось стать свидетельницей этой ужасной сцены. И мало того: я будто ударил ножом как раз в то место, которое, как она сама мне признавалась, было для нее самым болезненным. Я знал, каково это, когда такое происходит, и я попросту ненавидел себя за то, что позволил такому случиться.

Я вздохнул, провел рукой по волосам и вновь вернулся к тому, о чем мы говорили с ней накануне ночью в ее комнате. Джесси узнала, что я не умею читать, и она не отвергла меня сразу же. От осознания этого мне становилось лучше, почти радостно, и все же… знакомое ощущение стыда все еще было ощутимо где-то на заднем плане, и совсем расслабиться у меня не получалось. Я так долго врал, что уже и не знал, хватит ли у меня смелости признаться в этом перед всеми. Я даже не мог себе представить, каково это: жить, не пытаясь ежесекундно перестраховываться, заметать следы и пытаться предусмотреть какое-то невероятное количество вещей.

Я стал настоящим мастером обмана, я годами оттачивал свое умение лгать, импровизируя, – все, чтобы уйти от неудобного вопроса, отвлечь собеседника. И, черт побери, это меня истощало. Я лгал так долго, что уже свыкся с этим, но раз о моей тайне узнала Джесси, то каково мне будет теперь лгать, когда она со мной, зная, что она понимает, что я делаю? Какие новые, неизведанные еще грани стыда это передо мной откроет? Постоянно лгать в присутствии того, кого ты уважаешь, того, кто знает, что ты лжешь. А когда она увидит, с каким мастерством у меня получается притворяться, поймет ли она, почему мне приходится так поступать, или это сведет на нет то доверие, которое она еще могла ко мне испытывать? Ведь как можно доверять кому-то, кто напоминает тебе о человеке, который когда-то так сильно тебя ранил?

Я отхлебнул еще немного бурбона. Бессмысленное блуждание моих мыслей злило и смущало меня.

Меня охватило сильное желание просто провести в своей комнате весь день, дожидаясь Джесси, но тогда бы я почувствовал себя взаперти. Музыка больше не звучала в моей голове – я все равно ничего не смогу написать. А еще мне хотелось выпить. Я позвонил Нику, и он сказал, что сейчас занят, но будет готов встретиться со мной в баре в пять. Я спустился в бар в четыре и вот уже сорок пять минут тянул один и тот же напиток. Кто-то на другом конце барной стойки громко засмеялся; я посмотрел туда и увидел пожилую пару. После этого я осмотрелся вокруг, надеясь, что старины Ларри нет нигде поблизости.

Мне действительно нечего было сказать ему вчера вечером, да и сейчас я не придумал, как бы могла звучать моя речь. Какой был смысл извиняться, если сама измена от этого никуда не денется. А что касается самого Ларри, то он решил, что не было смысла тратить время, покрывая меня и Аннетт ругательствами. Кому бы хотелось знать, когда и как часто ему изменяли? Сука.

Я знал, что Аннетт улетела из Франции первым же самолетом, а Ларри собирался отправиться вслед за ней на следующий день. Я понятия не имел, в каком статусе теперь находился их брак после того, что произошло в моей комнате. Из всех отвратительных эпизодов моей жизни этот легко забирал первое место. Я шумно выдохнул, от воспоминаний о вчерашнем вечере по всему моему телу вновь прошла волна отвращения.

Я даже не знал, есть ли у меня теперь агент и хотел ли я, чтобы меня представлял именно Ларри. Да и хотел ли я теперь вообще агента?

Ларри был невероятно хорош в своем деле, он всегда выбивал контракты на самых лучших условиях, но я не раз видел, как он всаживает людям нож в спину, так что знал, что полностью доверять ему нельзя. Как и он не мог до конца доверять мне, очевидно. К сожалению, меня засосало в такой образ жизни потому, что такому, как я, было проще жить, вертясь среди людей, которые готовы были при случае отвести взгляд, которые не задавали серьезных вопросов и удовольствовались уклончивыми ответами, улыбаясь и кивая в ответ, среди людей, которых не смущало самое подозрительное поведение. Так что я стал одним из них.

Уходя из моей комнаты, Ларри рассказал мне об интервью для французского ТВ, пытаться соскочить с которого, намекнул он, будет только последний мерзавец. Взгляд, полный отвращения, которым он меня одарил при этом, как бы говорил, что он еще сдерживается, говоря просто «мерзавец». Да уж, то, что он заставляет меня работать, пока я должен был бы отдыхать, было хреново, но я был не в том положении, чтобы говорить «нет». Не после той сцены, которая между нами разыгралась.

– Ого, посмотрите, кто вернулся, – сказал Ник, присаживаясь рядом со мной. Посмотрев на мою выпивку, он поднял бровь. – Я думал, что застану тебя сияющим и счастливым. Чего же ты тогда такой угрюмый?

Я показал ему зубы, надеясь, что у меня выходит подобающая улыбка.

– Ну что, так лучше?

– Не сказал бы, – Ник аж вздрогнул.

От такого я даже засмеялся, но затем зарычал и снова выпил. К нам подошел бармен, Ник заказал пиво, а затем вновь посмотрел на меня.

– Что стряслось, Каллен? Я-то надеялся, ты вернешься из своей романтической поездки, улыбаясь во все лицо и подпрыгивая от радости. Мы с тобой потратили столько времени, изучая все эти винодельни и музеи, французские сады и места для завтрака… Столько подготовки, и что – все пошло наперекосяк?

Я уставился в свой стакан, позволяя себе, хотя бы на мгновение, вновь вернуться в этот уик-энд. Джесси и я в итоге так долго не выбирались из кровати, что у нас не было времени, чтобы сделать и половину из того, что я запланировал. И это было… просто невероятно.

– Все прошло даже слишком хорошо. И все… как-то резко стало сложнее.

Перед Ником поставили его пиво, и он сделал большой глоток перед тем, как сказать:

– Ага. Понимаю, понимаю.

Я наклонил голову, искоса поглядев на него. Он и правда понимал. Так было всегда. Именно поэтому я стал отстраняться от него, когда в моей жизни возникли такие люди, как Ларри и Аннетт. Я повернул голову и принялся изучать бар, набираясь смелости.

– Ник, почему ты никогда не пишешь мне сообщения?

И не только это – была еще куча мелочей, которые он делал для меня. Я притворялся, что не замечаю их.

Повисла тишина, но вместо того, чтобы взглянуть на Ника, я принялся складывать салфетку, которая лежала передо мной, снова и снова, делая из нее маленький квадрат.

– Ты правда хочешь, чтобы я тебе это сказал? – поинтересовался Ник мягко.

– Нет, – с этим словом я выпустил воздух из груди.

Для меня уже давно не было секретом, что Ник был в курсе моей неспособности читать. Это была та правда, которую знали мы оба и о которой не говорили. Не знаю, как точно он об этом догадался, но Ник был со мной задолго до того, как у меня появилось достаточно денег, чтобы контракты читались за меня, задолго до того, как у меня появились средства на компьютеры и телефоны, на которые я мог скачивать приложения. Да, он как-то об этом догадался и, поняв, что я этого стыжусь, никогда не заводил об этом речь. Он просто помогал мне, в чем и когда мог.

– Тебе нечего стыдиться, Каллен.

Я ничего на это не ответил, и спустя мгновение Ник спросил:

– Все из-за этого?

– О чем ты?

– Из-за этого все сразу стало каким-то сложным? Ты ведь можешь рассказать ей, знаешь?

– Я так и сделал.

Я посмотрел на Ника, и на лице его застыло выражение искреннего удивления.

– И как она отреагировала?

– Она сказала, что ей нет до этого дела, – я покачал головой. – Ей, наверное, и правда все равно, но это только потому, что она еще не поняла, как все это может сказаться на ней, да и о том, что это сделает со мной, она тоже, должно быть, не подумала.

Она ведь не знала, что мне приходилось переживать: ведь понимая, что мне гораздо проще было бы признаться во всем людям, я в то же время не забывал, что это значило бы очень сильно подставиться. Она не понимала, что быть безграмотным для меня значило не только чувствовать себя глупым, но еще и незащищенным. Конечно, можно было подумать, что уже существовали инструменты, которые могли бы мне помочь – перевод голоса в текст, – но и у них было множество подводных камней. Мне ли было этого не знать: ох, сколько раз – слишком много раз – из-за автоисправления я выставлял себя дураком. Так что от каких-то технологий я попросту отказался. Я был скорее готов показаться грубым, долго не отвечая, чем вот так вот попасть впросак.

– Окей. Так ты… что, навсегда теперь останешься одиноким? Будешь пить не в меру, спать с первыми попавшимися женщинами и повторять все это по кругу, пока у тебя либо не откажет печень, либо не отвалится член? План – ну просто мое почтение.

Я не смог сдержать смеха, слушая его.

– Знаешь, когда ты так все описываешь…

– Вот-вот, – вздохнул Ник. – Грустный, одинокий и без члена. Такого и врагу не пожелаешь, знаешь ли.

– Так и что мне тогда делать, а? Она живет на другом конце земного шара.

Ник пожал плечами.

– Это все детали, вы вдвоем как-нибудь со всем этим разберетесь. Но вот что я знаю точно, Каллен, так это то, что я очень, очень давно не видел, чтобы у тебя так сильно блестели глаза – обычно по ним читается только то, что ты надрался. И я начинаю бояться, что этот блеск уже никогда не вернется.

Я услышал грусть в его голосе и вздрогнул от этого. Он видел, что я давно уже вступил на тропу, в конце которой меня ждало только самоуничтожение, и пытался увести меня с нее. Но я его не слушал – я делал все, чтобы оттолкнуть его от себя, заставить его замолчать.

Я отхлебнул еще немного выпивки.

– У тебя ведь на самом деле не было времени, чтобы поехать со мной в это путешествие, правда?

Он работал почти все то время, что мы были в замке.

– Для тебя у меня всегда найдется время, Каллен.

Я улыбнулся, услышав это. Да, он всегда выкраивал время. Даже когда времени у него не было, он как-то его находил. Он единственный, кто делал это для меня.

– Чел, прости, что был таким никудышным другом в последнее время.

Ник сделал глоток пива и сказал:

– Закажи нам еще по одной и считай, что ты прощен.

Я засмеялся, но смех быстро сошел на нет. Я должен был ему больше этого, куда больше.

– Спасибо тебе.

Мы сидели, выпивали и болтали, настроение у меня постепенно становилось все лучше. Где-то через пятнадцать минут я почувствовал, что справа ко мне кто-то подсаживается. Я обернулся, чтобы посмотреть, кто это был. Это оказалась девушка, которая широко мне улыбалась. Сначала я не смог понять, кто она такая, но очень скоро я узнал в ней девушку, с которой познакомился в первый же вечер, как я сюда прибыл, – это случилось в тот же вечер, когда в этот бар заглянула Джесси. Улыбка девушки стала более застенчивой.

– Привет-привет, – сказала она.

– Как ты поживаешь?

– О, у нас все отлично.

Ее подруга, оказавшаяся рядом, приобняла ее и помахала нам. Увидев свободное место рядом с Ником, она направилась к нему и забралась на стул. Она протянула Нику руку, представилась и завела с ним разговор.

– Я надеялась еще раз повидаться с тобой на неделе, – сказала девушка рядом со мной.

Черт, да как же ее звали – я никак не мог вспомнить. Пока я пытался выудить ее имя из глубин сознания, к нам подошел бармен, и девушка заказала шоколадный мартини. А я вообще поинтересовался тогда, как ее зовут?

– Да уж, – отозвался я, когда бармен отвлекся от нас, чтобы сделать коктейль. – Я много работал, а остальное время проводил с друзьями.

Друзьями. Прозвучало это слово как-то не так. Но если Джесси не была мне другом, то кем она была?

– Работал? Я думала, ты приехал сюда отдохнуть. Ты сочиняешь что-то новое?

– Да. Я работаю над саундтреком к одному фильму.

Кто бы мог подумать, что, приехав сюда с запущенным случаем писательского блока, я уже через неделю наполовину завершу то, что могло – я очень надеялся на это – стать лучшей работой из тех, что я когда-либо написал. Джесси. Это случилось благодаря Джесси.

– Вау, это очень интересно! – сказала девушка, положив ладонь мне на руку.

Я хорошо понимал, что означал этот жест – я могу хоть сейчас увести ее в свою комнату, если захочу. Я не хотел.

Я вытянул свою руку из-под ее ладони. В этот момент бармен как раз принес ей мартини, и она подняла бокал, произнеся тост:

– За твой новый шедевр, – и отпила мартини.

– Спасибо, мне приятно.

Что ж, ситуация была чертовски неловкая. Я знал, что было у нее на уме, но меня это совсем не интересовало. К тому же раньше мне никогда не приходилось ввязываться в смол-токи. Я открыл было рот, чтобы извиниться и уйти, но она начала говорить, опередив меня.

– А мы с друзьями осматривали достопримечательности, – продолжила она. – В долине Луары есть столько всего, чем можно заняться. Это просто прекрасное место, – она выпила еще немного своего коктейля, наклонила голову и улыбнулась, очевидно флиртуя. – А мне ведь так и не довелось опробовать твое джакузи.

Я вздохнул и выдавил из себя неловкую улыбку.

– Послушай, э-э-э…

Я взглянул в сторону и увидел, что Джесси стоит в дверях бара. Она смотрела прямо на нее, и на лице ее запечатлелись одновременно удивление и боль. Я думал, что она пробудет на работе еще как минимум полчаса, но я был так рад ее увидеть, что тут же вскочил на ноги. Она пошла навстречу мне, хотя все ее тело было напряжено, будто она не была уверена, стоит ли ей это делать.

– Мне нужно идти, – бросил я девушке, которая сидела рядом со мной.

– Постой! Ты уже? Я надеялась, мы сможем…

– Извини, – сказал я и обратился к бармену: – Запиши это все на счет моей комнаты, – я указал на Ника и двух девушек. Бармен кивнул, и я дал ему чаевые. – Ник, ну что, увидимся за ужином?

– Нет, сегодня никак не получится. Как насчет пересечься за завтраком?

Я кивнул ему и проскользнул между барных стульев, заметив, что девушка, с которой я разговаривал, надулась, обидевшись. Я пошел навстречу Джесси. Она неуверенно мне улыбнулась и помахала Нику.

– Хей, – сказал я. – Как работа сегодня?

Джесси стрельнула глазами мне за спину, на бар.

– Тебе ни к чему уходить, если ты был за…

– Я все это время ждал тебя. Только тебя, Джесси.

– Хорошо, – она кротко улыбнулась мне. – Ну что, тогда пойдем?

Я взял ее за руку, и мы направились к выходу. На мгновение Джесси обернулась назад, и будто тень пробежала по ее лицу в эту секунду, но затем она вновь одарила меня своей улыбкой. Правда, глаза ее говорили совсем другое.

Глава 20. Джессика

В год Господа нашего 1429, на двадцать первый день июля.

Мы вернулись с коронации короля Карла VII, которая вышла такой торжественной во многом благодаря храбрости Джанны, которая привела наши войска к победе. Празднование вышло невероятно захватывающим, и хотя я обрядилась в свою привычную одежду и надела свои любимые украшения, почему-то я чувствовала себя… совсем не собой. Я сильно изменилась и не знала, как обернуть это вспять, как и не знала, хотела ли я этого.

Мой отец познакомил меня с несколькими знатными джентльменами нашего двора и сказал мне, что он поджидает такого претендента на мою руку и сердце, брак с которым окажется самым выгодным. Когда я услышала это, мое сердце упало, ведь я поняла, что именно ждет меня, когда я исполню свой долг, – брак по расчету и жизнь, проведенная в притворстве.

Я заметила Оливье, который прятался за колоннами и слишком уж обильно угощался вином, наблюдая за тем, как я танцую с одним аристократом за другим. Я танцевала и смеялась и все же никак не могла забыть тот поцелуй, который капитан запечатлел на моих устах перед тем, как отпустить меня и вновь направиться в лагерь. Он уходил, а я злилась на него за то, что он позволил себе такие вольности, и в то же время грустила из-за того, что поцелуй наш так быстро закончился. Поэтому, когда Оливье утащил меня за одну из колонн, прижал к себе и вновь поцеловал меня в губы, я не сопротивлялась. Более того, должна признаться, я поощряла его, отвечая на его поцелуй с тем же рвением. Мне бы пришел конец, если бы кто-то узнал, что я позволяла себе такое, еще и с простым военным, но мне было все равно. Что же я делаю? Нам с Оливье не на что рассчитывать – совсем не на что, – и все же я безумно хочу, чтобы его руки ласкали меня – от этого мне становится страшно, от этого я прихожу в восторг.

Я готова благодарить судьбу за то, что теперь я снова в лагере, в месте, где действуют совсем другие правила, в месте, где у меня есть своя роль, которой мне нужно придерживаться, но которая не сковывает меня, а, наоборот, делает свободней. Тут обсуждают совсем другие вещи: например, стоит ли нам надавить на врага, воспользовавшись своим преимуществом, и взять Париж? Оливье говорит, что он согласен с Джанной, считающей, что нужно рискнуть. Карл, впрочем, не столь решителен – без всяких сомнений, на его мнение влияет его двор. Иногда эта война так меня истощает, что мне кажется, я готова закричать. Какое Богу дело до нашей победы? Разве английские солдаты в этот самый момент не молятся в своих тентах, прося Бога даровать победу уже им? С чего бы Богу внемлить одним мольбам и не прислушиваться к другим? Джанна говорит, что я задаюсь не теми вопросами, но я не знаю, какие из них правильные. Возможно, если бы мне удалось перестать задаваться вопросами, как она, мой разум нашел бы покой. Может быть, Бог и правда хочет привести нас всех к миру, но если никто, кроме Джанны, не верит его призывам, то все, что нас ждет, – это поражение. Ведь одна девушка не может спасти целую нацию, как бы ни была сильна ее вера. В этом нет сомнений: одна девушка не может спасти никого – ни страну, ни мужчину, – если они не верят так же страстно, как и она.

Ему снова снились сны. На этот раз я могла догадаться о том, что ему снилось, по тому, как он тихо плакал во сне, как делал бы ребенок, и сжимал в руках простыню.

Мне тоже приснился сон по мотивам той части перевода, над которой я работала сегодня днем. Это был сон о коронации и поцелуях тайком, сон о войсках и военных лагерях, сон о молодой девушке, которая пытается жить среди всего этого. Но плач Каллена пробудил меня, и теперь этот сон развеялся, словно утренний туман.

– Каллен, – прошептала я, легонько тряся его за плечо. – Каллен, проснись. Тебе снова снятся кошмары.

Он подрагивал, его голова вдруг повернулась на подушке, как будто кто-то дал ему пощечину, и он резко открыл глаза. Он моргал, глядя на меня в приглушенном свете моей комнаты. Он постепенно возвращался к реальности, тени в его глазах пропали, он выдохнул и притянул меня к себе.

Я провела ладонью вниз по его щеке, ощущая его жесткую челюсть под пальцами. Должно быть, уже было почти утро. Чтобы посмотреть на прикроватные часы, мне бы пришлось перекатиться, а я не хотела отворачиваться от него даже на секунду.

– Снова тот же сон? – спросила я.

– Да, все то же самое.

– Он больше не может причинить тебе вреда, – прошептала я.

Вот только он все еще делал ему больно, разве не так? Как же я могла помочь ему, что нужно было сделать, чтобы слова его отца больше не отравляли ему жизнь?

– Все, что он говорил, – это ложь, – добавила я.

Я перебралась к нему поближе, крепко прижала его к себе, ощущая быстрое биение его сердца. Через пару мгновений сердце стало биться медленнее, его тело расслабилось.

– Давай ты будешь жить со мной, Джесси, – сказал он тихо, прижавшись губами к моим волосам.

Я распахнула глаза и вскинула голову, чтобы посмотреть на него.

– Жить с тобой? В Лос-Анджелесе?

– Да.

От этих слов мне стало радостно, но меня тут же настигло беспокойство. Переехать в Лос-Анджелес, в котором вся жизнь будет похожа на ту сцену, что я застала в его номере наверху?

– Почему ты вдруг замолчала? – спросил он.

В его голосе было столько ранимости, что я поняла, как сложно, должно быть, ему было задавать эти вопросы. Он хотел сказать, что он изменится? Переменит весь свой образ жизни ради меня? Это ведь то, что я сама хотела, правда? Но почему тогда я не чувствовала себя уверенной? Потому что слова, которые он сказал мне вчера, все еще звучали у меня в голове. Боже, Джесси, если я и готов ради кого-то измениться, то только ради тебя. Я не хочу быть тем, кто я сейчас. Но это тот, кем я стал. И таким я должен оставаться. Если бы только он мог измениться…

– Просто… у меня ведь тут работа.

– Но она ведь временная. Я ведь правильно понял?

– Да. Но я надеялась, что после этого смогу получить постоянную позицию.

– Я понимаю, как сильно ты любишь свою работу. Но разве ты не можешь работать и в Лос-Анджелесе тоже? Разве там не найдется работы для переводчика?

Конечно, там могло найтись что-то по моему профилю, подумала я. Я бы могла быть преподавателем или, например, переводить книги… я вздохнула. Это просто было не совсем то, о чем я мечтала. Но, с другой стороны, Каллен был моей мечтой… Он был ею всегда.

– Я бы постоянно угощал тебя французским шоколадом, – прошептал он, наклоняясь ко мне и прикасаясь губами к моему лбу. Я чувствовала, что он улыбается, хотя улыбка тут же пропала. Его дыхание теплом ложилось на мою кожу. – Я слышу музыку, когда мы вместе.

– А что, если она снова остановится? Даже когда мы будем вместе? – спросила я.

Прошу тебя, Каллен, не пытайся заполучить меня только по этой причине. Люби меня, Каллен. Люби меня, и тогда я последую за тобой куда угодно.

– Я… Что ты имеешь в виду?

– Я хотела спросить, уйдешь ли ты от меня к другим женщинам, если я больше не смогу заставлять музыку звучать у тебя в голове?

Несколько мучительно долгих минут он сохранял молчание.

– Я ни разу не посмотрел в сторону других женщин с тех пор, как мы вместе, Джесси. Я даже ни разу о них не думал. Правда, ни разу.

Что ж, я бы не сказала, что это можно было счесть за однозначное «нет».

– Я знаю, – сказала я мягко.

Я почувствовала, как внутри у меня что-то сжимается, это была знакомая боль, все то же неприятное ощущение, что я испытывала каждый раз, как распахивалась дверь очередного гостиничного номера, каждый раз, как я слышала плач своей матери. О да, меня тоже преследовали призраки, мои собственные. Возможно, нерешительность Каллена объяснялась тем, что он не особенно-то и доверял себе самому, но как тогда я могла вверить ему свою судьбу – переехать на другой конец света, – если у него даже не получалось убедить меня в том, что он меня не предаст. Если он не доверял самому себе, то нужно было быть дураком, чтобы довериться ему, разве не так?

– Ты можешь переехать во Францию, – сказала я, не пытаясь скрыть надежду в своем голосе. – Ведь ты можешь писать музыку, находясь где угодно.

Он снова замолчал, и это продлилось какое-то время.

– Это не совсем так. Просто… я знаю Лос-Анджелес. Я знаю его улицы и магазины, я знаю, как добраться, куда мне надо, знаю, куда надо отправиться, если мне что-то нужно. Там у меня есть люди, которые читают за меня контракты, и рестораны, в которых я знаю, что можно заказать. Я работаю с дирижерами, которым знаком мой стиль – они свыклись с моими причудами и понимают, как работать с моими партитурами, знают, как должна звучать музыка, даже если в партитурах это напрямую не указано. Мне придется… мне придется начинать все сначала, столько всего – прямо с нуля. Я буду сильно зависеть от тебя, и мне придется взаимодействовать сразу с двумя языками, которые я не понимаю, а не с одним.

Там он ощущает себя в безопасности. Там ему не нужно бояться, что все поймут, что он безграмотный. Безопасность тоже, конечно, может стать своего рода тюрьмой. Стеной, за которой ты хочешь укрыться.

– Но ты ведь отлично справлялся во время нашего уик-энда, а ты ведь ни разу до этого не был в тех местах.

– Я справился потому, что мне помогал Ник.

– Ник… а он знает? – спросила я.

– Да.

Я сильно удивилась. У меня создалось впечатление, что он больше ни с кем не делился своей тайной – только со мной. Но, конечно, сколько-то людей об этом знали, а как иначе… его близкие друзья, возможно, даже его секретарша, люди, которых он нанимал и которые знали, как держать язык за зубами… И все же зависеть от стольких людей и не иметь возможности положиться на себя – как тяжело это должно быть.

– Ты ведь можешь научиться читать, Каллен. Ты не безнадежен просто потому, что так сказал твой отец. Перестань повторять все эти слова вслед за ним. Докажи, что он был не прав.

Борись. Бросайся в битву, даже если тебе страшно.

– А что, если у меня не выйдет? Это тогда докажет, что он все-таки был прав?

Каллен откатился от меня, перевернулся на спину и уставился в потолок.

Я внимательно изучала его в неярком утреннем свете, его красивый профиль, то, как напряженно он сжимал свою челюсть. Так вот в чем было дело. Вот что страшило его больше всего. Его пугала одна мысль о том, чтобы попытаться, он ужасно боялся, что все те слова, что сейчас звучали в его голове, окажутся правдой, – боялся, что его неспособность учиться только подтвердит их лишний раз. Ох, Каллен.

– Твой отец был не прав, – прошептала я еле слышно. – Я бы очень хотела доказать тебе это.

Он вздохнул и снова повернулся ко мне. Он перебирал пальцами мои волосы, пока я тоже тяжело не вздохнула вслед за ним.

– И во что мы только ввязались, а, принцесса Джесси? – спросил он.

– Мы пробираемся сквозь земли, полные опасности, – прошептала я, поддразнивая его. Он усмехнулся и прижался своим лбом к моему. – Тут повсюду болота, которые грозятся поглотить нас, и зыбучие пески, засасывающие человека целиком за три минуты.

– Что же мы будем делать?

– Просто верь, принц Каллен.

Он вновь шумно выдохнул и притянул меня к себе поближе.

– Уж в чем в чем, а в этом я никогда не был особенно хорош.

Глава 21. Джессика

Я услышала ровный шум, доносившийся из комнаты для совещаний, еще в коридоре и направилась прямо туда, слушая стук своих каблуков по каменному полу. Вернувшись в номер, я глубоко вздохнула, приняла душ, переоделась в темно-голубое приталенное коктейльное платье и надела туфли на каблуках. Мне удалось добиться того, что снаружи я выглядела спокойной, но внутри меня все еще не утихала паника из-за того, что я так небрежно выдала секрет Каллена Ларри. Это просто худшее из того, что я могла сделать по неосторожности. Почему бы мне было тогда не притормозить слегка и не дослушать Ларри вместо того, чтобы выпалить все, не подумав.

Все же, чтобы окончательно не предаться панике, я решила поразмышлять о том, что я прочла сегодня перед тем, как закончить работу. Вся эта ситуация с Калленом и моим длинным языком как-нибудь да разрешится. Бедняжка Аделаида же, в отличие от меня, была в совсем безнадежной ситуации.

Я потянула на себя тяжелую дверь в комнату для совещаний и зашла внутрь. В зале были установлены четыре или пять рядов стульев, большинство из которых были уже заняты. Перед этими стульями стояли еще два, приготовленные для Каллена и его интервьюера. Я посмотрела на камеры, которые установили чуть в стороне. Оператор, кажется, как раз проверял, все ли работало нормально.

– Джесси.

Я услышала голос Каллена, обернулась, и на сердце у меня сразу же стало легче, когда я увидела его широкую улыбку. Каллен направлялся ко мне. Он замедлил шаг, чтобы внимательней рассмотреть меня и мое платье.

– Просто вау, – заключил он.

Он был свежевыбрит, ему убрали волосы с лица и зачесали их назад – так еще четче выделялись линии его скул и челюсти, еще быстрее бросался в глаза золотистый оттенок его кожи. Он был так прекрасен, что на секунду у меня перехватило дыхание и мне захотелось заплакать. Это чувство ошеломило меня, и я положила руку себе на грудь, как будто хотела хотя бы немного его умерить.

– Ты тоже очень красивый.

Каллен улыбнулся.

– Интервью не должно продлиться слишком долго. Я уже забронировал нам столик в ресторане в городе, – он взял мою руку в свою, и в глазах его читалась нежность. – Я жду момента, когда мы наконец останемся вдвоем.

– И я, я тоже.

– Хей, друзья, – приветствовал нас Ник, подойдя к нам. – Ты готов? – спросил он Каллена, кивая в сторону камеры.

– Да, конечно, – Каллен пожал плечами. – Я уже дал сотню таких интервью. На них всегда спрашивают одно и то же, – он притворился, что поднес микрофон к своему рту: – А из каких источников вы черпаете вдохновение? – он наклонил голову и вздернул бровь. – Расскажите нам про свой рабочий процесс.

Ник засмеялся.

– А ты хотел, чтобы они спросили у тебя, хочешь ли ты быть деревом, и если да, то каким?

– Да я на что угодно согласен, лишь бы стало поинтересней. Кстати, я бы хотел быть японской вишней.

К Каллену подошел какой-то мужчина, похлопал его по руке, и Каллен к нему повернулся.

– Готовы? – спросил мужчина.

– Ага, – он снова повернулся ко мне и Нику. – Что ж, увидимся после.

Я последовала за Ником, который привел нас к двум креслам в первом ряду, и мы заняли наши места. Оператор наконец настроил камеру до конца, а я следила за тем, как на рубашку Каллена и на пиджак ведущему прицепляли микрофоны. Интервьюером оказался довольно пожилой мужчина с седеющими волосами и округлым животом, который выпирал и натягивал пуговицы на его рубашке. Так как я прожила в Париже уже год, то смогла распознать в нем ведущего шоу, по духу напоминавшего выпуски газет-таблоидов. Я смотрела это шоу раз или два, но каждый раз выключала, не выдержав, – уж слишком ведущий был падок на скандальные темы. Он любил задавать вопросы, после которых он сидел с видом «ха, уделал тебя», а его гость мешкался и не мог найти ответ. В животе у меня как-то похолодело, а от лица отлила вся кровь.

Пожалуйста, просто спроси его, каким деревом он хочет быть. Пожалуйста, пожалуйста.

– Ты в порядке? – спросил Ник, с тревогой глядя на меня.

Я кивнула. Я просто накручивала себя, лишний раз параноила. Сегодня, когда мы отправимся на ужин, я признаюсь Каллену в том, что я проболталась, чтобы он был в курсе, что Ларри знает его секрет. Так и нужно было поступить. Я молила о том, чтобы Каллен понял, что я сделала это нечаянно – пускай он даже будет злиться и расстроится. Я бы никогда не сделала ему больно намеренно.

– Bonsoir, mesdames et messieurs, – сказал ведущий, поворачиваясь лицом к камере, – Je mappelle Cyril Sauvage, et voici Le Grand Soir.

Он криво улыбнулся в камеру, подождал, пока пройдет музыка, знаменующая начало шоу, и только потом кивнул Каллену и коротко представил его на английском. Когда я смотрела его в прошлый раз, мне как раз попалось его интервью с англоговорящим гостем, и я знала, как все будет выглядеть: для французов внизу экрана просто пустят субтитры.

– Каллен… я ведь могу обращаться к тебе просто по имени?

– Конечно, без проблем.

Каллен выглядел таким красивым, сидя в свете софитов, светивших позади него. Его поза была непринужденной, на лице играла расслабленная улыбка.

– Отлично, отлично. А меня, пожалуйста, зови Сирилл, – ведущий слегка наклонился вперед, перекинув правую ногу через левое колено. – Композиции, которые ты пишешь, называли эмоционально заряженными, торжествующими, такими, которые так не идут просто из головы. Пока я готовился к интервью, я наткнулся на рецензию, которая мне безумно понравилась. Мне показалось, она отлично передает то ощущение, которое оставляет твоя музыка, – ведущий потянулся вниз и подобрал листок бумаги. – Ты не будешь против прочесть эту рецензию для наших гостей? – спросил он, протягивая листок Каллену.

Мой пульс мгновенно участился, а сердце начало колотиться в ритме стаккато. Каллен принял листок бумаги, его улыбка слегка угасла, но он тут же передал его обратно, снова широко улыбаясь.

– Сирилл, прошу тебя, окажи мне честь. Мне как-то даже стыдно читать восхваления своей персоны.

Сирилл засмеялся, настойчиво требуя Каллена снова взять листок.

– Чушь, – сказал он. – Тут всего-то две коротеньких строчки.

О. Боже. Мой.

Когда я поняла, что здесь творится, меня всю пробрала неприятная дрожь. Я посмотрела туда, где стоял Ларри, опершись на стену и скрестив руки на груди. Он не мог. Не мог же он… Он посмотрел на меня и улыбнулся, подмигнув мне. Нет, нет, нет. Ты, мерзкий ублюдок. Мое горло жгло, как будто я и вправду выкрикнула все эти слова.

Не в силах унять дрожь, я вновь поглядела на Каллена. Я все же заставила себя успокоиться и задышать ровнее. Он как-нибудь с этим справится. Он уже бывал в таких скользких ситуациях. Он знал, как сменить тему разговора так, чтобы никто ничего не заподозрил.

Ник, казалось, пребывал в том же шокированном состоянии, что и я. Невооруженным глазом было видно, как он напрягся, ожидая ответа на вопрос, как же Каллен выкрутится из этой неприятной ситуации. Вот только Ник не знал, что Сирилл, скорее всего, подготовил для Каллена ловушку, потому что он вовсе не случайно поставил Каллена в такое неловкое положение. Тут все было просчитано. Со злым умыслом.

– Прости, Сирилл, но я оставил свои очки для чтения дома, – ответил Каллен.

Он повернулся к камере, улыбнулся мальчишеской обворожительной улыбкой и пожал плечами. Женщины по всему свету – восемьдесят процентов всей аудитории – готовы были потерять сознание от такого и уже совсем забыли, о чем там спрашивали Каллена.

Каллен взглянул на Сирилла, и выражение лица у последнего вдруг стало каким-то волчьим, его глаза сузились, а зубы обнажились – он хотел выдать улыбку, но она, скорее, напоминала хищнический оскал.

– Очки для чтения? Да ладно тебе, Каллен, разве правда не в том, что тебе и не нужны никакие очки для чтения, ведь ты вообще не умеешь читать?

На мгновение Каллен показался просто сбитым с толку, но затем его лицо совсем побледнело, его губы задрожали, поднялись и опустились, как будто он хотел отшутиться – рассмеяться над вопросом Сирилла, – но не мог. Его глаза забегали по комнате, как будто он искал, где бы ему спрятаться.

В моих ушах зазвучал странный тихий рык, и тут я поняла, что это рычу я сама. Ник потянулся ко мне, взял меня за руку и сжал ее. В горле у меня встал ком, и я попыталась избавиться от него, несколько раз сглотнув.

– Это все моя вина, – сказала я придушенным голосом, так, что только Ник мог меня услышать.

Перед тем, как Ник успел что-то ответить, заговорил Каллен:

– Не знаю, откуда у тебя такая информация, Сирилл, но…

Сирилл засмеялся каким-то кашляющим смехом, который меня ужаснул.

– Доказать, что я не прав, проще простого. Просто прочти эти строчки, – он указал на листок бумаги, который Каллен все еще сжимал в руках, а затем усмехнулся, наклонившись к нему. – А если ты правда не умеешь читать, то почему бы не признаться в этом тут, среди друзей? Франции и, само собой, Америке очень интересно узнать, каким это образом такой необразованный и безграмотный человек, как ты, умудряется писать такую замечательную музыку? В чем тут секрет? Во вдохновении?

Каллен выглядел так, будто он впал в какой-то странный транс, он не моргая смотрел в камеру, все его тело будто окоченело. Мне хотелось плакать, когда я думала о том, что происходило. Чтобы твой самый болезненный секрет вот так вот разгласили перед… да кто его знает, сколько человек сейчас смотрят это шоу?

Ник отпустил мою руку и повернулся ко мне.

– Почему ты считаешь, что это твоя вина? – спросил он.

– Я рассказала обо всем Ларри, – я издала тихий всхлип.

Ник негромко выругался и посмотрел на Ларри. Каллен вдруг оторвал взгляд от камеры, посмотрел на Ника, а затем проследил, куда тот смотрит – на Ларри, который стоял у стены и ухмылялся. Глаза Каллена расширились, как будто он начинал понимать, что произошло. Но затем на его лице вновь появилось недоумение, он опустил глаза, возможно, силясь понять, откуда Ларри мог узнать про его секрет. О боже. Он медленно перевел взгляд на Ника, который теперь смотрел на меня, и, наконец, на меня. Он смотрел не отрываясь. Должно быть, увидев мое выражение лица, он понял, что это я была всему виной, потому что вслед за тем у него на лице появилось выражение человека, который понял, что его предали. Выражение было таким болезненным, что я вздрогнула.

– Как ты могла? – процедил Ник сквозь зубы.

Но я не хотела! Я даже не знала, произнесла ли я эти слова вслух на самом деле. От ужаса ситуации у меня кружилась голова, меня буквально раздирала вина.

Каллен поднялся со своего места и сорвал с себя микрофон и бросил его на пол. Руки у него, что было сразу заметно, сильно тряслись.

– Каллен, куда же ты, не уходи так скоро, – Сирилл поднялся вслед за ним и положил Каллену руку на плечо. – Тебе ни к чему стыдиться того, что ты не умеешь читать. Нам всем интересно узнать, как же тебе удалось так долго…

Каллен оттолкнул Сирилла, и ведущий шоу отлетел назад, приземлившись в кресло, с которого только что поднялся, выпустив из себя весь воздух. Каллен прошел мимо него, даже не взглянув на меня или на Ника. Он все еще выглядел шокированным произошедшим, его глаза были широко распахнуты, в них читалось унижение. Он весь побледнел, и только два красных пятна виднелись на его щеках. Он вышел из комнаты неровной походкой, так, будто с трудом контролировал свое тело.

В комнате поднялся гвалт, люди, которые все это время молчали, так же шокированные тем, что происходило у них перед глазами, вдруг развернулись к своим соседям и все резко заговорили, выражая свое удивление. Другие писали что-то в своих блокнотах – это были репортеры, которые теперь разнесут историю по свету еще до того, как шоу дойдет до эфира. О боже. О боже.

Ник поднялся со своего места, намереваясь пойти вслед за Калленом. Я тоже встала, мои ноги подкашивались. Я схватила Ника за футболку. Он развернулся и посмотрел на меня.

– Это была ошибка. Ник, пожалуйста…

– Скажи это ему. Это у него из спины сейчас торчит нож, не у меня.

Я рухнула обратно на стул, как будто все мои кости вдруг стали жидкими.

Впрочем, как только я увидела Ларри, который перешептывался о чем-то с Сириллом, улыбаясь, то на меня нашла ярость, свирепая и молниеносная, она как будто восстановила мое тело и дала мне сил встать и направиться к Ларри с одной лишь мыслью в голове.

– Ты мерзкая змея.

Ларри повернулся ко мне, он не был удивлен. Уголок его губ был вздернут в издевательской ухмылке.

– Таковы правила игры, Джессика. За одним ходом следует другой. Ты правда думала, что я не воспользуюсь случаем?

– Правила игры? Вот как ты все это воспринимаешь? – я была не в силах понять этих людей.

– Просто игра? – Ларри пожал плечами. – Ну да, конечно. А ты думаешь, когда Каллен трахал мою жену, он воспринимал все как-то иначе?

Я вздрогнула. Я ведь правда не знала, о чем думал Каллен. И все же я в него верила. Я верила, что мужчина, который позволил вовлечь себя во все эти игры, не был настоящим Калленом Хейсом.

Я затрясла головой.

– То, что ты сделал… ты ведь, скорее всего, разрушил его карьеру, а в придачу к этому и свою собственную.

– Мою карьеру? – засмеялся Ларри. – Ты что, правда думаешь, что он мой единственный клиент? Моя карьера абсолютно от него не зависит. К тому же это ведь вовсе не я рассказал всем, что Каллен Хейс – просто бескультурный негодяй, который водил всех за нос. Это сделал Сирилл Суваж. А уж откуда он получает свою информацию – об этом не знает никто. Может быть, это ты ему все рассказала. Но не волнуйся – он не сдает своих информаторов, – его улыбка стала еще шире. – А что касается карьеры Каллена, то кто его знает? Я так и так собирался от него избавляться. Он уже начал становиться простым пьяницей, который не в силах написать простую песенку, чтобы спасти свою задницу.

Господи, он был настоящим злодеем. Меня снова проняла дрожь.

– Ты просто отвратительный человек. Мне даже тебя жаль, – сказала я напоследок, развернулась и ушла так быстро, как позволяли мои ноги.

Мне нужно было увидеться с Калленом. Я должна была попытаться все ему объяснить и молить о прощении.

Я почти не заметила, как взлетела вверх по лестнице, потому что перебирала в голове то, что можно было сказать, подбирала те самые правильные слова. Когда я свернула в коридор на этаже, где располагалась его комната, я глубоко вздохнула и громко постучала в его дверь. Я замерла в ожидании, мое сердце безумно колотилось, но мне никто не ответил, из-за двери не донеслось ни звука. Я постучалась еще раз, отступила на шаг и посмотрела на низ двери. Дверь была почти полностью закрыта ковром, но я подумала, что если Каллен был у себя в номере, то я увижу свет, льющийся изнутри. Он не стал возвращаться в номер? Куда еще он мог направиться, если не сюда? Может быть, в комнату к Нику. Вот только я не знала, в какой из комнат тот поселился.

Я вытащила телефон из своей вечерней сумочки и набрала номер Каллена, но меня сразу же перенаправили на автоответчик. Вздыхая, я постучалась еще один последний раз, прислушиваясь, не доносятся ли из номера какие-нибудь звуки. Когда я поняла, что все, что я услышу в ответ – это тишина, я развернулась и направилась к себе в комнату.

Какое-то время я просто сидела в кресле около окна, уставившись в стену, снова прокручивая у себя в голове то, что сегодня произошло. Я попыталась позвонить Каллену еще несколько раз, но меня снова и снова перенаправляли на автоответчик. Может, он и правда был в комнате у Ника. Или, может быть, Ник отвел его куда-то, чтобы проветриться. Наверное, так было бы лучше всего. Друг, который может предложить свою помощь, который заставит Каллена рассмеяться и увидеть в произошедшем еще и положительные стороны.

Положительные стороны.

О чем это я вообще думала? Тебе пора перестать скрываться. Я почти расхохоталась. Я предложила ему всем обо всем рассказать и в итоге неосознанно сделала так, чтобы это произошло, еще и против его воли. Он, должно быть, ненавидел меня.

Расстаться с ним было бы и так очень непросто, но теперь… расставаться вот на такой ноте. Я просто не переживу этого. Я уронила голову на руки, но все никак не могла заплакать. Я чувствовала себя опустошенной, меня терзала ненависть к самой себе.

Наконец, не в силах больше ждать ни секунды, я вышла из своей комнаты и начала искать Каллена по всему замку. Комната для совещаний уже опустела, все стулья были убраны. В баре все еще были какие-то люди, но Каллена среди них я не увидела. Я покинула замок через главный вход и медленно побрела по тропинке вокруг замка, пройдя мимо двора, куда мы с Беном обычно выбирались, чтобы пообедать.

Я услышала людей около бассейна, они разговаривали, раздавался звон бокалов, периодически слышался громкий женский смех. У этих людей была какая-то причина, чтобы смеяться. Каллена мне было среди них не найти.

Я брела через сад, несколько раз я переставала понимать, куда я попала, но мне было уже все равно. Я вспомнила нашу поездку в сад роз и задушила в себе плач. Когда я вновь вернулась на главную тропу, я подобралась и пошла быстрее, проследовав по мощеной дорожке к черному ходу.

По пути мне встречались знаки, которые указывали путь к лобби, так что я последовала за ними. Я взбодрилась, когда попала в знакомое лобби, и быстро пошла к лифту. Наверх, наверх, на самый последний этаж. Я вышла из лифта и направилась к номеру Каллена.

На этот раз я увидела полоску света, пробивавшуюся из-под его двери, и выдохнула с облегчением. Я постучалась, и сердце мое снова безумно заколотилось в ожидании ответа. Прогулка позволила мне немного успокоиться, но теперь, когда я стояла тут, мои нервы снова были на пределе, а конечности будто сделались глиняными. Я провела руками вниз по бедрам, чтобы успокоиться, только сейчас поняв, что я так и не сменила коктейльное платье, которое надела для ужина. И когда это было… уже целую вечность назад, так мне казалось.

Дверь распахнулась. В дверном проеме стоял Каллен, его волосы были все мокрые, как будто он только что вышел из душа. На лице у него не было никакого выражения, на нем не читалась привычная теплота ко мне. Глаза его были слегка затуманенными и остекленевшими, как будто он пил.

– Каллен, – выдохнула я. – Я пыталась до тебя дозвониться. Я…

– Сейчас не лучшее время для этого, Джесси.

– Нам нужно поговорить, Каллен. Я должна объяснить тебе, что произошло сегодня вечером и…

– Джесси, – сказал он, и тон его голоса так поразил меня, что я чуть не подскочила, – я сейчас не один.

Он не один? Я не сразу поняла, что он хочет мне сказать, а затем из-за его спины я увидела блондинку, которая вышла из спальни и прошла в гостиную, вытягивая шею, чтобы разглядеть меня. На ней было надето белое бикини, а бедра она перевязала белым полотенцем – выглядело это так, будто они с Калленом только что вышли из бассейна. Из бассейна. Я непроизвольно засмеялась.

Ох. О боже.

Мне сразу же стало плохо, я обхватила руками себя за пояс, пытаясь успокоиться.

– Каллен, – позвала его блондинка.

Теперь я узнала ее. Это была та же девушка, которая сидела рядом с ним в баре вчера, та же девушка, с которой я застала его в тот вечер, когда только прибыла сюда. Та самая, которая ныла по поводу того, что он все никак не отведет ее в джакузи. Что ж, судя по всему, она наконец-то дорвалась до него.

– Не делай этого, – прошептала я, и в голосе моем запечатлелась вся та боль, что я чувствовала и что отзывалась в моем сердце.

– Прости, – ответил Каллен.

Он принялся закрывать дверь, и меня охватило отчаяние. Я вздернула руку, стараясь не дать ему этого сделать.

– Пожалуйста! Пожалуйста, не делай этого! – повторила я свой безнадежный призыв, колотя кулаком по двери.

На мгновение, казалось, он засомневался, но потом улыбнулся мне холодно.

– Что, превращаешься в свою мать?

Я потрясенно отступила назад, как будто он ударил меня. У меня было такое чувство, словно это правда произошло. Я затрясла головой, как будто не желая чего-то признавать. Но чего именно?

Все мое тело обернулось болью.

Болела моя кожа.

Мои кости.

Моя душа.

Каллен захлопнул дверь у меня перед лицом, и сердце мое разбилось.

Глава 22. Каллен

Дверь закрылась со щелчком, и с этим звуком у меня будто выбили почву из-под ног. Я закрыл глаза и немного постоял в тишине, чтобы успокоиться перед тем, как возвращаться к девушке – я так и не узнал, как ее, черт побери, зовут, – которая уже подходила ко мне, улыбаясь. Но что-то такое было написано у меня на лице, что она остановилась и стерла улыбку с лица.

– Тебе нужно уйти, – сказал я.

– Уйти? – в глазах ее явно читалось раздражение. – Я ведь только что пришла. Я-то думала, ты избавился от нее, чтобы мы могли остаться вдвоем.

От нее.

– Да… ну, послушай… – я сосредоточился и прищурился, стараясь вспомнить имя девушки, по которому к ней можно было обратиться. Лаура? Лулу?

Она, должно быть, поняла, что я с таким трудом старался припомнить, потому что бросила мне:

– Лайла.

– Точно, Лайла. Я передумал. Я хочу побыть один.

Я хочу надраться и отрубиться.

Я хочу перестать чувствовать что-либо.

Лайла уперла руки в бока и вперилась в меня взглядом.

– Хорошенько подумай перед тем, как вышвыривать меня вот так, Каллен Хейс.

Я потирал свою голову – она раскалывалась от дикой головной боли.

– Я не вышвыриваю тебя, Лайла, а вежливо прошу уйти.

Выметайся отсюда!

Как бы минуту назад я искал хоть какой-нибудь компании, теперь я хотел, чтобы меня просто оставили в покое. Меня так и подмывало просто взять ее за шиворот и выставить за дверь. Пока что я сдерживался, но терпения в моем теле, чувствовал я, оставалось все меньше и меньше.

– Ну хорошо, – прорычала она. – Но на этом все кончено! Если я увижу тебя завтра в отеле, я буду тебя игнорировать!

Обещаешь, что так и будет?

– Поверь мне, это лучшее, что ты можешь сделать.

– Теперь и я это понимаю.

Она прошествовала к дивану, около которого и бросила сумку с вещами для джакузи, подняла ее и закинула на плечо. Не говоря больше ни слова, она направилась к двери, намеренно задев меня по пути. Я отступил на шаг и наблюдал за тем, как она выходит из номера и с грохотом закрывает за собой дверь. Слава богу.

Я сделал несколько шагов вглубь номера и медленно опустился на диван. Сидя так, я запрокинул голову вверх и вцепился себе в волосы над самым лбом. Я просто пялился в потолок, ничего там не видя. Теперь, когда я остался один в тишине своей комнаты, алкогольная дымка постепенно развеялась, и отчаяние снова медленно прокралось в мою душу, как вор залезает в незакрытое подвальное окно.

Я с силой сжал веки, как только меня вновь настигли воспоминания об интервью, о том унижении и стыде, которые я испытал, когда меня раскрыли перед целой комнатой незнакомцев, а на самом деле перед всем миром. И я даже ничего не мог сделать в ответ. «Засуди этого подлеца!» – сказал мне Ник, пока мы шли к моей комнате. Но за что? За клевету? То, что он сказал, было правдой. Да и какой в этом всем был бы смысл? Я видел, что в первых рядах сидели репортеры, рьяно записывая что-то в свои блокноты, подмечая каждую маленькую деталь, касавшуюся моего идиотизма, моего тайного стыда, который теперь стал достоянием публики. Я заметил, что гости тайком снимали всю сцену на свои телефоны. В суде я мог бы добиться того, что Сириллу Суважу запретили бы выводить запись в эфир, но чего бы я этим достиг? Еще больше журналистов. Еще больше внимания. Еще больше стыда.

Почему ты сделала это, Джесси? Неужели она доверила мой секрет Ларри, думая, что тем самым заставит меня самого заговорить об этом? Он что, казался ей союзником в ее попытках заставить меня снова попытаться научиться читать? Впрочем, какая разница? Какой бы ни была причина, я мог понять, что она не хотела, чтобы мой секрет раскрылся таким образом. Это выражение на ее лице… она была почти в таком же ужасе, как я сам. Почти. Конечно, она не хотела, чтобы мне сделали больно у всех на глазах, и все же так и получилось. Сегодня вечером из-за нее перед целой комнатой незнакомцев я снова стал тем маленьким мальчиком, сидящим за кухонным столом, которому говорят прочесть – просто прочесть, – хотя у него не получается… у меня не получается.

Она рассказала сраному Ларри о том, что я не умел читать. Ларри – худшего выбора просто нельзя было придумать. Она ведь стояла вот здесь и видела, какой ненавистью пылали его глаза, когда он глядел на меня тогда. Может, поэтому-то она и рассказала ему все? Может, она почувствовала какую-то извращенную связь с ним, с мужем, которому наставили рога? Неужели в той сцене я играл роль ее отца, а он – ее матери? Нет, конечно, в тот день я правда был злодеем – и я даже не стал этого отрицать, – но и Ларри не был принцем на белом коне.

Впрочем, и я им не был, и, кажется, мы только и делаем с Джесси, что продолжаем возвращаться к этому факту.

Я всю неделю наблюдал за ней со своего балкончика – смотрел на то, как она сидит на солнце вместе с тем парнем, с которым они работали. Они разговаривали и смеялись, пока обедали, иногда листали какую-то книгу и читали друг другу вслух отрывки из нее. От такого зрелища у меня все внутри сжималось от ревности и от осознания того, что у меня с ней таких моментов никогда не будет, как бы сильно я ни старался. А сегодня мне показалось, что она готова расплакаться (из-за меня?), а этот парень – он на секунду заключил ее в объятия. Мне от такого стало дурно, и я поспешил скрыться. И все же… все же у меня все еще оставалась крохотная надежда на то, что мы что-нибудь придумаем. Но что? Нет, правда, что? Она хотела от меня того, чего я попросту не мог ей предложить, но ведь в своих желаниях она была абсолютно права.

Возможно, то, что она сделала, произошло не совсем по ее вине, но рана, которую мне сегодня нанесли, была глубокой, терпеть ее было мучительно – эта рана будет кровоточить еще очень, очень долго. Теперь я понимал, каково это будет ощущаться – обременить такую, как Джесси, такой бездарностью, как я, я понял, каково ей будет жить теперь, когда все прожекторы направлены на меня и всем так и не терпится обсудить мою безграмотность. Так что я намеренно притворился злым и порочным, и теперь, после того, насколько жестоко я с ней сегодня обошелся, пути назад уже не было.

Наши с Джесси отношения разрушены.

Я не мог находиться здесь ни дня больше. Я сел прямо, вытащил из кармана телефон и нажал иконку с изображением телефона рядом с фотографией Ника.

– Хей, Каллен, – Ник звучал мрачным и изможденным.

– Как ты смотришь на то, чтобы уехать уже сегодня ночью?

Какое-то время Ник молчал.

– Если это то, что тебе действительно нужно, приятель.

– Да, я… Наверное, это не самая лучшая затея – оставаться в месте, в котором пресса кинется искать меня в первую очередь. Я бы не удивился, если бы завтра утром в лобби нас встретила целая орава журналистов.

– Думаю, ты прав.

Конечно, они знают, где найти меня в Лос-Анджелесе, для них это не секрет. Но я хотел вырыть нору поглубже и спрятаться в темноте, словно испуганная белка.

– Мы можем поошиваться вокруг Парижа несколько дней.

– Я с тобой, друг, лишь бы там, куда мы едем, был доступ в интернет.

Все эмоции, которые я сдерживал последние несколько часов, разом поднялись у меня в груди, отчего мне вдруг стало трудно говорить.

– Ник, я не хочу пользоваться твоей добротой… Я…

– Ты так и не делаешь, Каллен. Я сразу скажу тебе, если мне нужно будет возвращаться домой, хорошо? Я закажу нам такси. Тогда увидимся внизу через полчаса?

– Да, хорошо, – мое дыхание было сбивчивым. – Скоро увидимся.

Посидев еще несколько минут, я заставил себя подняться и отправился запаковывать свой чемодан, закидывая вещи просто так, ни о чем не заботясь. Внутрь полетели даже мокрые плавки, которые я оставил лежать на полу в ванной, когда незадолго до этого переодевался. Мне было все равно. Мне просто на все было плевать. Я ощущал себя просто опустошенной оболочкой, которая по какой-то причине все еще могла испытывать боль.

Я долго смотрел на кровать в своей спальне и вспоминал, как мы с Джесси спали тут. Это воспоминание резануло меня, словно острая бритва, вновь растревожив свежую еще рану внутри меня. Я вздрогнул и захотел просто свернуться калачиком, но все же заставил свое тело развернуться и направиться к двери.

Моя написанная наполовину композиция лежала на столе. Я засунул ее в передний карман моего чемодана, раздумывая над тем, захочу ли я вообще когда-нибудь снова писать музыку, способен ли я вообще на это еще? Я не знал, был ли у меня шанс сохранить карьеру после того, что произошло сегодня. Нужна ли она мне была? У меня достаточно денег, чтобы выживать довольно продолжительное время.

Я спустился в лобби, где меня уже ждал Ник. Быстро выписавшись из отеля, мы сели в машину, о которой для нас позаботился Ник. Когда водитель завел машину и мы поехали, я не оглянулся. Ни разу.

– Куда направляемся, джентльмены? – спросил нас водитель.

– Париж, – ответил Ник, слабо улыбаясь мне. – Отвезите нас в la Ville Lumière.

Я сидел, уставившись в окно. Да, мы направлялись в Город Огней, но все, что я ощущал внутри, была темнота.

Глава 23. Джессика

В год Господа нашего 1431, на четырнадцатый день мая.

Эти дни я просто проживаю, ничего не чувствуя. Мое сердце разбито, дух сломлен. Я не знаю, жив мой возлюбленный Оливье или нет, и душа моя плачет от жалости, из-за того отчаяния, что приходит вместе с незнанием.

Мой отец договорился с благочестивой вдовой, и она приютила меня в городке Компьень. Здесь я теперь и живу, ожидая суда над Джанной. Я знала, что мой отец хотел бы, чтобы я осталась, тем самым выказав еще раз свою лояльность двору – все ради почестей, которые в этом случае оказали бы нашей семье, включая сюда мой брак с каким-то знатным незнакомцем, которого я не любила; но нет, мне нужно быть рядом с Джанной. Мой отец ничего не знает про Оливье, и я не рискую заговорить с ним об этом, а тем более просить его помощи в поиске сведений о судьбе Оливье – я боюсь представить себе, какой была бы реакция моего отца. Каждая частичка моей души молит о том, чтобы я принялась искать Оливье, просит Господа о том, чтобы он оказался пускай и ранен, но не мертв, надеется, что он просто не может найти со мной встречи, как я не могу повидать его. Меня успокаивает хотя бы то, что я знаю: я там, где и должно находиться, то есть я не покидаю Джанну. В сердце своем я знаю, что Оливье хотел бы именно этого, он бы посоветовал мне исполнять мой долг – помогать Джанне, как я и поклялась делать. Но не один только мой долг держит меня при ней и не указания моего отца, но дружба, и любовь, и желание хоть как-то облегчить ее страх.

Я встречаюсь с ней так часто, как позволяют нам охранники, и она так напугана, что я должна быть сильной, чтобы поддержать ее. Под угрозой смерти она подписала признание и отказалась от своих утверждений о том, что она действовала, следуя указаниям Господа. Должна признаться: облегчение, которое я испытала, было велико, но стоило мне увидеть ее, стоило понять, как этот отказ разбил ее сердце, какую боль он причинял ее душе, как я уже не знала, действительно ли я могу утешиться этим.

– Разве ложь о самом дорогом твоей душе не причиняет больше страданий, чем даже сама смерть? – спросила она меня, и я не могла не согласиться.

Джанна сказала мне, что она откажется от своего признания, что она позволила страху одержать над собой верх вместо того, чтобы руководствоваться верой.

– Но если ты и дальше будешь следовать за Богом, тебя убьют, – внушала я ей.

Когда она отвечала мне, лицо ее побледнело, а руки тряслись.

– Значит, именно такова моя участь, – перед тем, как я успела ответить, она взяла мои руки в свои и сказала: – Пообещай мне. Проживи свою жизнь радуясь, а не печалясь. Не воспринимай ни единый миг своей жизни как сам собой разумеющийся. Живи, ничего не боясь и ни о чем не жалея. Ради меня.

– Быть может, Господу угодно, чтобы я тоже умерла, – выкрикнула я, преисполненная горем.

Но Джанна улыбнулась, мягко, как она обычно делала, и сказала:

– У Бога на тебя другие планы. Отыщи свою битву и выстой ее до конца. Будь храброй, и Он тебя не оставит. Слушай Его, пускай Его голос и будет не громче шепота ветра, птичьего пения, ощущения правоты в твоем сердце. Не прекращай слушать Его, моя дорогая Аделаида, и ты никогда, никогда не останешься одна.

Я не знаю, чего Бог стремится достичь, но я стараюсь примириться с Его волей, как наставляла меня Джанна. Но, Господь всемилостивый, если она и правда вновь откажется от своих слов, как обещает поступить, они сожгут ее на костре. Девушку, прожившую всего-то девятнадцать весен. Мою подругу. И я просто не могу наблюдать за всем этим, хотя Джанна и говорит, что это единственное, что может освободить ее от цепей.

Когда я вернулась домой, меня приветствовала знакомая атмосфера небольшой затхлости у нас в подъезде и сладкий запах дрожжей и пекущегося хлеба, доносившийся из квартиры миссис Бертран. Я медленно вскарабкалась по лестнице, затаскивая за собой свой чемодан, и не успела я дойти до площадки нашего этажа, как дверь нашей квартиры распахнулась и оттуда вылетела пищащая Фрэнки, раскрывшая руки для объятия.

Я улыбнулась ей в ответ, но как только я отпустила чемодан и дала ей себя обнять, как слезы тут же хлынули из моих глаз, я одновременно плакала и смеялась, какая-то смесь радости и горя изливалась из моего тела с такой силой, что я едва могла это контролировать.

Последние три недели в замке я сдерживала себя как только могла, работала так долго и так усердно, что в конце дня сил у меня хватало только на то, чтобы доползти до постели и заснуть. Я была невероятно расстроена тем, что для меня история Аделаиды оборвется на том, что она со страхом будет ожидать, что ее подругу вот-вот могут казнить – а казнь эта, как недвусмысленно говорит нам история, все же состоялась. Мы перевели все страницы, какие только удалось найти, и на них ничего не говорилось по поводу судьбы самой Аделаиды. Я никогда не узнаю точно, счастливо ли прожила Аделаида остаток своих дней, мне никогда не откроется, воссоединилась ли она с капитаном Дюраном, продолжилась ли их любовная история или нет. А может, ее все же заставили выйти замуж за другого. Это была еще одна потеря, с которой мне как-то придется смириться. Но жизнь, подумала я, редко когда дает ответы сразу на все вопросы. Мне становилось немного лучше, когда я перечитывала слова Аделаиды, переживая снова и снова наставления, которыми она готова была поделиться. У меня был шанс сделать это, когда мы вернулись к ее запискам еще раз, перепроверяя и исправляя наш перевод, когда это было необходимо. Я позволила себе затеряться в мире Аделаиды, забыться в ее слоге, как бы закрываясь от того отчаяния, которое накрыло меня, когда моя собственная любовная история подошла к концу, как бы убегая от той боли, которую я чувствовала, когда вспоминала последние жестокие слова Каллена. Но теперь, чувствуя себя в безопасности в объятьях своей подруги, я наконец-то перестала сдерживать свои чувства.

– Ох, Джесс, – слегка нараспев приговаривала Фрэнки, крепче прижимая меня к себе и покачивая из стороны в сторону. – Моя бедная дорогая капустка.

Я всхлипнула и утерла слезы, приводя себя в порядок и успокаиваясь. Мы зашли в квартиру, и я опустилась на диван, а Фрэнки сбегала на площадку и занесла внутрь чемодан, о котором я совершенно забыла.

– Хочешь воды? – спросила она.

Я затрясла головой, вытирая свое лицо, все в разводах от слез.

– Нет. Я выпила целую бутылку, пока ехала на такси от вокзала.

Фрэнки понимающе кивнула, протягивая мне платок, чтобы я могла вытереть нос.

– Ну что, как прошли последние дни проекта?

– Неплохо, – кивнула я. – Хорошо. Мне пока что не пришлось ни с кем прощаться, потому что мы еще увидимся на банкете в субботу.

– У тебя всего два дня, чтобы найти подходящее платье.

Мои губы вздрогнули, изображая улыбку.

– Там будут только ученые и исследователи. Они ничего не заметят, даже если я объявлюсь в мешке из-под картошки.

Фрэнки вздернула бровь.

– Ты снова, в который уже раз, сомневаешься в гениальности Клеменсы.

– Никогда такого не было, – усмехнулась я. – Я просто думаю, что расточительно расходовать ее гений на них.

К тому же я не знала, захочу ли я когда-нибудь еще носить платья от Клеменсы Майяр. Они слишком напоминали мне о Каллене.

Каллен.

После той ночи, той ужасной, ужасной ночи я похоронила терзания своего сердца и свои страдания под слоем ненависти к тому, как зло он себя повел, под отвращением, которое я испытывала к его поступку. Я ненавидела себя за то, что сделала, и невероятно стыдилась своей ошибки. Но моя ошибка была ненамеренной, а как только мы доставили друг другу боль и перестали понимать один другого, Каллен сразу же вернулся к своим старым привычкам: к выпивке и женщинам. У него точно были причины мешкать с ответом, когда я спросила его, могу ли я ему доверять. Он дал мне понять, что то, чего я боялась больше всего, – то, что я не смогу ему довериться, – оказалось правдой.

И все же… сколько бы я ни пыталась образумить свое сердце, оно все равно говорило мне любить Каллена. Глупое, глупое, иррациональное сердце.

Фрэнки глядела на меня с тревогой, как будто она точно знала, о чем я думаю.

– Ты ведь знаешь, он в Париже, – сказала она мягко.

Мое сердце встрепенулось.

– Кто? – сказала я тихо, хотя по тону ее голоса я поняла, что речь шла о Каллене.

– Каллен, – подтвердила она мои мысли.

У меня опустились плечи.

– Ох.

Я специально не включала телевизор, не читала, что пишут в интернете или в газетах и журналах. Фрэнки рассказала мне, что, с тех пор как Каллен дал интервью Сириллу Суважу, его постоянно крутили по телевизору и о нем уже успели написать издания всего мира. Я ничего не хотела про это знать. Одна только мысль о том, что все это происходит, доставляла мне боль и заставляла стыдиться. Мне было страшно представить, как реагировал на это Каллен. Несмотря на мою злобу и боль, у меня все еще получалось сострадать ему.

Фрэнки сжала губы.

– Я подумала, тебе стоит об этом знать. Ему уже перемыли кости во всех газетах и на всех этих желтушных сайтах… – она сделала паузу. – Кажется, он решил отвлечься от всего происходящего, устраивая вечеринки.

Я уставилась на Фрэнки, широко распахнув глаза. Он… пропадал на вечеринках? Ох. От таких новостей злоба моя разгорелась с новой силой, и я подскочила на диване.

– Что ж, я рада слышать, что он не принимает все произошедшее слишком близко к сердцу.

Фрэнки нахмурилась и пожала плечами.

– На большинстве фотографий он выглядит очень пьяным.

– И облепленным женщинами, рискну предположить, – пробормотала я.

– Да, – Фрэнки прикусила губу и кивнула.

Сердце мое пронзило копье скорби, но я собрала внутренние силы – обратилась к своей внутренней Аделаиде, – зарекшись расклеиваться еще раз. Если у Аделаиды вышло оставаться сильной, несмотря на все, что она испытала, то у меня это тоже получится. Точно получится.

Глава 24. Джессика

Утро понедельника выдалось теплым, даже знойным; лето уже ощущалось в воздухе. Запахи парижских улиц – чего там только не было – сопровождали меня, пока я шла от станции метро к Лувру: теплый асфальт, мусор, свежеиспеченные круассаны и богатый на оттенки запах кофе.

Доктор Моро попросил меня встретиться с ним сегодня утром, и в животе от волнения у меня порхали бабочки. Бену и мне довелось поработать с ним ближе во время финального этапа нашей работы в долине Луары, и он похвалил мою работу, когда все было окончено, поэтому я скрестила пальцы и надеялась, что эта встреча выльется для меня в работу или хотя бы в еще один временный проект. Иначе завтра мне снова придется начать рассылать резюме. У меня едва ли сейчас были эмоциональные силы на то, чтобы снова искать работу, но мне нужно было есть, так что выбора у меня большого не было, и мне все равно придется это делать.

Перед глазами у меня всплыло лицо Каллена. Я вспомнила, как он выглядел в своем помятом костюме, когда пару дней назад мы встретились на балконе отеля, но отстранила от себя это воспоминание. Сейчас я не могла себе позволить слишком много о нем думать. И я не буду этого делать. И хотя теперь я ощущала себя ужасно подавленной, я была рада, что сказала ему то, что думала. Мое сердце было разбито, но от слов своих я не отказывалась: ему нужно было взять ответственность за собственную жизнь. Больше я ничего не могла делать, разве что продолжать увещевать его, хотя я сомневалась, что это подействует. По своему опыту я знала, что люди не меняются от того, что их умоляют сделать это. Люди меняются, только когда принимают решение измениться самостоятельно.

На лифте я спустилась вниз в офис доктора Моро и осторожно постучалась в дверь.

– Entrez^[7], – отозвался доктор, и я медленно открыла тяжелую деревяную дверь.

Его офис был в таком же беспорядке, как в тот раз, когда я попала сюда впервые, и что-то такое было в этом беспорядке, что заставило меня улыбнуться.

– Ах, Джессика, ma chérie^[8], пожалуйста, входите.

Доктор Моро встал, обошел свой стол и поцеловал меня в щеку перед тем, как вернуться на свое место. Я пригладила свою юбку и села в кресло напротив него.

– Как вам понравился наш банкет? Мне жаль, что нам не удалось поговорить подольше.

– Все было замечательно. Я познакомилась с несколькими спонсорами и почти со всеми сотрудниками Лувра.

– Отлично, отлично. Вот об этом-то я и хотел поговорить, – он улыбнулся, а я выпрямилась в кресле. – У меня есть к вам предложение, – я выдохнула, заметив, что задержала дыхание, а доктор Моро усмехнулся. – Рады таким новостям?

– Да, очень.

– Хорошо. Ваша работа, Джессика, выше всяких похвал. То, как вы передали тон Аделаиды, не просто технически верно – в вашем переводе заметны такие интуитивные решения, на которые способен далеко не каждый переводчик. Слова – они такие… – он потер свои пальцы друг об друга, как будто думая о словах как о чем-то, что можно потрогать, – …мощные. А язык, если скверно его передать, никогда не донесет нам в точности то, что имел в виду писатель. Ведь писатель говорит от всего сердца – в плохом переводе это теряется. Такой перевод не передает нам сути писателя. Вы, Джессика, обнажили перед нами сердце Аделаиды и вместе с этим дали нам ненадолго заглянуть в душу Жанне. На какое-то время вы вернули их к жизни.

От его комплиментов сердце мое радостно забилось, и я застенчиво засмеялась.

– Спасибо вам, доктор Моро.

– Не за что, что вы. Итак, а теперь поговорим о предложении. У нас в отделе древних документов открылась позиция, и мне кажется, она идеально вам подходит. Я уже порекомендовал вас, но в качестве формальности вам еще нужно будет встретиться с главой отдела. Конечно, если вам это интересно.

– Интересно? – фыркнула я. – Конечно.

Доктор Моро засмеялся.

– Я надеялся, что все так и будет. Вот ее визитная карточка. Вас будут ждать завтра утром в девять.

– Спасибо вам, доктор Моро. Я… никакие слова не смогут передать моей благодарности. За все.

– Это обоюдное чувство, – я начала было вставать, но тут на лице у доктора Моро появилась улыбка, которую я не могла назвать иначе, кроме как заговорщицкой. – Ох, кстати, чуть не забыл. – Я села обратно в кресло и посмотрела на него вопросительно, а он достал из стола какую-то папку. – Наши археологи неправильно классифицировали два документа, с которыми вы должны были бы работать, – он покачал головой. – Неприятная ошибка, но в их защиту можно сказать, что написаны эти документы были на другом материале, поэтому там посчитали, что они относятся к другому проекту. Вот копии этих документов. Я только бегло просмотрел их. Я помню, как вы были расстроены тем, что вам не довелось узнать конец истории, так что я буду рад, если вы окажете нам честь и переведете их так же мастерски, как и все остальное. Но, пожалуйста, пошлите их мне в ту же минуту, как вы закончите с ними работать.

О боже мой. Я взволнованно улыбнулась, глядя доктору Моро в глаза. Сердце мое билось в восторге от такой неожиданности.

– Oui, – выдохнула я, принимая у него из рук папку.

Я заглянула внутрь и тут же узнала прекрасный отточенный почерк Аделаиды, и сердце мое забилось чаще от радости, как будто я увидела на улице старого друга, который шел мне навстречу. Ох.

– Спасибо вам, доктор Моро, – я изо всех сил старалась не заплакать. – Спасибо вам огромное. Я пришлю вам первый перевод завтра имейлом, – сказала я, с трудом выговаривая слова, ведь в груди у меня бушевало сразу столько эмоций.

Доктор Моро поднялся со своего места.

– Très bien^[9], – сказал он. – И не забудьте прикрепить к письму счет за свою работу, – он обошел стол, взял мою ладонь в свои руки и снова поцеловал меня в обе щеки. – Bonne journée^[10], Джессика.

Часть третья

Мне не страшно. Я была рождена, чтобы сделать это.

Жанна д'Арк

Глава 26. Джессика

– Джесс?

Я отвернулась от плиты, на которой подогревала суп, и увидела, что в квартиру входит Фрэнки.

– Хей, – приветствовала я ее, улыбаясь.

– Хей-хей. Как прошел твой день?

– Приемлемо.

Она пришла на кухню, взглянула поверх моего плеча на кастрюлю овощного супа и наморщила нос. Она бросила на столик письма, протягивая мне журнал, который был наверху стопки.

– Гляди-ка, – улыбнулась она довольно. – Это ведь статья о том, как моя подруга помогла раскрыть одну из самых больших мировых загадок.

Я втянула в себя воздух и положила ложку, которой мешала суп, на кухонную стойку. Я взяла журнал у Фрэнки из рук и пролистала до страницы, на которой начиналась статья о словах, которые Жанна д'Арк сказала Карлу Седьмому, чтобы заполучить у него армию. Я уже читала саму статью, но мне было радостно увидеть ее напечатанной. Я все еще гордилась работой, которую мы проделали, и была вдохновлена информацией, которую удалось добыть из документов, которые сначала опознали неправильно.

Фрэнки взглянула поверх моего плеча, пока я читала статью.

– Ты ведь понимаешь, что мы поместим это в рамочку?

Я засмеялась, положила журнал рядом с собой на стойку и тут заметила большой конверт, из которого что-то выпирало, наверху той стопки писем, что принесла Фрэнки.

– А это что такое? – спросила я, кивая в сторону писем.

Фрэнки взяла яблоко из миски, в которой у нас лежали фрукты, и поднесла его ко рту.

– Я не знаю. Оно для тебя, – сказала она и впилась зубами во фрукт.

Я взяла конверт. На нем были написаны мой адрес и имя, но обратного адреса видно не было, разве что марка, которая давала понять, что конверт был отправлен из Франции. Я нахмурилась, вскрыла конверт и заглянула внутрь. Из конверта я вытащила коробку от CD-диска с белой обложкой без надписей.

– Это еще что такое?..

Открыв коробку, я увидела сам CD-диск, на котором большими черными буквами было написано «Песня Джесси».

– О боже мой, – пробормотала я, опираясь на кухонную стойку, чтобы не упасть. Руки у меня тряслись.

– Что это такое? – поинтересовалась Фрэнки, взяла диск у меня из рук и рассматривала его какое-то время. – Это от Каллена? – спросила она, глядя прямо на меня.

– Да… должно быть, от него.

Я затрясла головой. Я не слышала от него новостей уже больше двух месяцев, с тех самых пор, как Ник нанес мне неожиданный визит в тот день, когда они улетали обратно в Штаты. Я попросила Фрэнки, чтобы она убедилась, что он действительно улетел и про него больше не пишут местные таблоиды. Она сказала мне, что она посмотрела в интернете, и нигде о нем не было ни слова. Как будто он просто испарился.

А теперь… он прислал мне песню. «Песню Джесси». Что же это значило?

– Я думаю, тебе надо отправиться в свою комнату и послушать, что там записано, – сказала Фрэнки мягко.

Я посмотрела на нее. Сердце мое вдруг забилось так быстро, что мне с трудом удавалось вздохнуть.

– О-окей…

Она кивнула, выглядя при этом взволнованной.

– Я буду ждать тебя тут, когда ты закончишь слушать. И не цепляйся так сильно за диск – ты его сломаешь.

Я сдавленно засмеялась, ослабляя свою хватку. На деревянных ногах я прошла в свою комнату и закрыла за собой дверь. Я подошла к столу, вставила диск в компьютер и подключила наушники.

Как только я услышала первые сыгранные ноты, я крепко зажмурила глаза: я узнала мелодию, которую Каллен напевал, когда мы были в долине Луары. Она проникала прямо в мою душу. Пока что солировала одна-единственная скрипка, играла чудесно, но сама мелодия… она как будто кровоточила. Раньше я слышала только его нежный голос, напевающий эту мелодию, а затем и гармонии, но теперь все сошлось вместе, играл целый оркестр, и звучало все это просто невероятно. Я положила руку себе на грудь, прямо на сердце, словно для того, чтобы не дать ему вырваться, заслушавшись историей, которую рассказывала музыка. История о желании, об отчаянии, одиночестве, любви и радости. Он назвал эту композицию в мою честь, но это была его история, которую он рассказывал через ноты, возникавшие прямо из его души. Он вложил свое сердце в эту музыку, и оно лежало, оголенное, записанное на тонкий серебряный диск. Он преподнес его мне.

Когда «Песня Джесси» закончилась, начала играть следующая композиция. А потом еще одна, и каждая рассказывала свою историю. Какие-то, мне казалось, я понимала, а другие были такими же прекрасными, но оставались для меня загадкой. Возможно, они повествовали о вещах, о которых он никогда мне не рассказывал. Быть может, о вещах, в которых он сам себе не признавался – до недавного времени.

Если бы боль и избавление объединились, чтобы собраться в саундтрек, то это был бы он. И теперь я еще лучше понимала его боль. Ох, Каллен. Я слушала каждую песню, и слезы струились у меня по щекам. Я сидела в свой комнате, солнце уже почти зашло, а я, задержав дыхание, ожидала узнать, как же он решил закончить последнюю композицию. И когда настало ее время, сердце мое так сильно сжалось, что я непроизвольно охнула. Музыка нежно поднимала тебя все выше, вновь зазвучала скрипка, ноты уносились ввысь, и мое сердце следовало за ними.

Каллен… Каллен.

Последняя композиция была наполнена радостью. Надеждой. Любовью.

Глава 27. Джессика

В Париж пришла осень. Температура опустилась, почти не стало туристов. Парижане отвоевали свой любимый город.

Выйдя из метро и направившись к своей квартире, я плотнее закуталась в пальто, пытаясь справиться с пуговицами, одновременно засовывая документы, которые я читала в поезде, в свою сумку.

– Ох, да что же это такое, – пробормотала я.

Мимо меня прокружили листья, поднятые порывом ветра. На нос мне приземлилась первая капля дождя, и я удивленно посмотрела на небо, слегка запищав, когда следующая капля попала мне прямо в глаз. Я сморгнула ее и ускорила шаг. Прогноз погоды не обещал дождя, поэтому я не взяла с собой зонтик.

Дождь все усиливался и теперь уже лил, не прекращаясь. Я пригнула голову и пошла быстрым шагом, не решаясь побежать на каблуках. Я накрыла голову своей сумкой, стараясь защититься от дождя. Я, должно быть, забыла закрыть ее, пока возилась с документами, потому что неожиданно сумку вырвало у меня из рук. Я закричала и бросилась на землю, стараясь собрать бумаги и не дать им разлететься.

Кто-то нагнулся к земле рядом со мной и наступил ногой на документ, который был готов улететь. Надо мной нависла тень от зонтика, и теперь я, к счастью, была защищена от дождя. Я засмеялась, покачав головой.

– Merci beaucoup^[11]… – я взглянула вверх и выронила все бумаги, которые только что собрала. Сердце у меня в груди забилось чаще.

Каллен.

От неожиданности у меня выбило весь воздух из легких, и я чуть не упала задом на асфальт.

– Оу, – сказал он мягко, обхватил меня за запястье и помог подняться на ноги. – Я тут, чтобы спасти тебя, – сказал он немного хрипло.

Он пытался сохранить легкую усмешку в уголках губ, но, когда наши глаза встретились и я увидела, сколько тяжести было в его глазах, улыбка соскользнула у него с лица.

Ох.

Я молча смотрела на него. Увидеть его лицо, находиться рядом с ним вот тут в эту минуту – все это было так неожиданно, что я лишилась дара речи, да и способности рассуждать, похоже, тоже.

Он посмотрел на бумаги, которые я выронила, и собрался было собрать их, но я вытянула руку, останавливая его.

– Все хорошо. Они… просто… эм… – просто копии, ничего важного. Это все можно заменить, вот что я хочу сказать.

Он все равно нагнулся, собрал напитавшиеся водой документы, которые теперь прилипли к асфальту, отяжелев от влаги.

– В любом случае не стоит мусорить, – сказал он, поднимаясь.

– Нет, – сказала я, изучая его лицо, боясь, что все это может оказаться сном. – Я имею в виду да, – я затрясла головой, отчаянно пытаясь собраться с мыслями. Голова у меня в последнее время работала не очень. – Да, мусорить плохо.

Он широко улыбнулся, и это было так прекрасно. Он был таким красивым, что я чуть не заплакала. Кто-то прошел у него за спиной, и Каллен сделал шаг вперед, чтобы уступить место. Каллен подвел меня ближе к стене здания, подальше от людей, ходивших по тротуару. Он все еще держал зонтик у нас над головами, создавая уютное пространство, предназначенное для нас двоих. Я не могла не вспомнить маленькую комнату, в которой мы жили в долине Луары, и эмоции нахлынули на меня. Надежда, одновременно робкая и сильная.

Свободной рукой он провел по своим мокрым волосам, зализывая их назад, а затем провел рукой вниз по бедру, стряхивая с нее влагу.

– Я как раз направлялся к тебе домой. Чтобы увидеться с тобой.

– Правда?

Он кивнул и внимательно посмотрел на меня. В его глазах было столько тоски, что сердце мое снова зашлось. Он похлопал по карману своей куртки, как будто вспомнил о чем-то, а затем вытащил из него сложенный лист бумаги. Когда он протягивал его мне, я заметила, что руки у него тряслись.

– Это для тебя, я, эм, написал это для тебя.

– Это музыка?

Он покачал головой.

– Нет, эм, нет. Это письмо. Короткое письмо.

Я резко выдохнула. Письмо.

– Ты… ты написал его?

О боже мой. Ох, Каллен.

Он кивнул, и на лице его было написана такая болезненная ранимость, что на глаза мои навернулись слезы.

– Только не смейся над ним, Джесси.

– Я никогда не буду над тобой смеяться, – я всхлипнула, принимая у него из рук листок.

Он покачал головой, криво улыбаясь.

– Я знаю. Прости меня. Это… я только учусь. У меня еще не очень хорошо получается. Но мадам Пеллетье говорит, что у меня все выйдет.

– Мадам Пеллетье?

– Моя учительница.

– Ох, Каллен, – выдохнула я, пытаясь справиться с комом в горле, который грозился меня задушить.

Он кивнул на записку, засунув руки в карманы и наблюдая за мной.

Я развернула листок белой бумаги, и руки мои тряслись точно так же, как у Каллена минуту назад. Внутри я увидела немного неуклюжие буквы, будто их писал ребенок. В нескольких местах стояли маленькие кляксы, как будто Каллен остановился тут, а затем с большим тщанием продолжил. Буквы складывались в слова:

Дорогая Джесси,

Прости меня. Я люблю тебя.

Каллен

Это было самое восхитительное любовное письмо из когда-либо написанных.

Слезы брызнули из моих глаз, стон, смешанный со всхлипами, донесся из моего горла, а сердце мое наполнилось любовью к нему, смешанной с гордостью за его успехи, болью от тех четырех месяцев, что я провела в одиночестве, болью от тревог, сомнений и страха.

– Джесси, – прохрипел Каллен. – Ты не должна плакать, – он подался вперед и вытер слезы с моего лица.

Я покачала головой.

– Я просто горжусь тобой. И ты, ты написал это для меня. А еще песни, – я ловила ртом воздух, – прекрасные, волшебные песни.

Каллен придвинулся ко мне еще ближе и собирал мои слезы губами.

– Джесси, – сказал он еле слышно. – Мне столько нужно тебе объяснить. В тот день в моем номере я…

– Я уже знаю обо всем, – прошептала я. – Ник встретился со мной и все рассказал.

– Да, я знаю, – он кивнул. – Он сказал мне об этом, – он убрал с моего лица приставшую к нему прядь волос. – Но я все равно хочу рассказать обо всем сам. Я хочу извиниться за ту боль, что причинил тебе. Я хочу заслужить твое прощение.

– Я прощаю тебя, Каллен. И я хочу, чтобы ты простил меня. Я не хотела…

Он приложил палец к моим губам, не давая мне договорить.

– Мне не за что тебя прощать. Ты можешь рассказать мне, как все произошло. Ты можешь рассказать мне, как это произошло, но я знаю, что ты не хотела мне навредить. Ведь все, что ты всегда делала, – это приносила мне дары. – Он замолчал ненадолго и затем продолжил: – И в каком-то смысле вся эта ситуация тоже стала даром для меня, Джесси. Каким бы смешным это ни казалось. Ты спасла меня однажды, а потом еще раз, но мне нужно было еще спасти себя, – он провел ладонью по моей щеке, и я подалась ему навстречу. – Ты была права по поводу меня. Ты ни разу не ошибалась.

Я улыбнулась.

– Ох, Каллен, я…

Порыв ветра ударил прямо в меня, заставляя меня отступить назад из-за того, что ветер раскрыл мое пальто и прилепил мое платье к телу. Я повернула голову против ветра, а когда он стих, то повернулась снова, собираясь закончить предложение, которое я начала. Однако, когда я посмотрела на Каллена, его глаза были опущены вниз и широко распахнуты, а рот слегка приоткрыт.

Он поднял глаза на меня, его лоб был наморщен.

– Джесси?

Он протянул руку и погладил мой выдающийся вперед живот, который как раз начинал округляться, ведь там рос его ребенок.

– Я пыталась дозвониться до тебя, – сказала я, все больше нервничая, – но у тебя теперь, похоже, другой номер.

Он часто моргал и не отрывал взгляд от моего живота, будто не в силах справиться с шоком.

– Я изменил номер, когда переехал во Францию, – пробормотал он.

Францию?

– Ох. Эм, ну, я не знала, как до тебя дозвониться, и не знала, кому еще позвонить. Я попыталась найти Ника, но я не знала его фамилии, а Лос-Анджелес – это большой город… там много, эм, компаний, которые разрабатывают сайты. А потом, получив от тебя диск, я подумала, что ты сам со мной свяжешься… Я ждала… Я так часто переслушивала твою музыку, – я сдавленно усмехнулась. Это еще было слабо сказано. Я запомнила весь саундтрек, каждую ноту, каждый аккорд. – Я проигрывала их и для малыша тоже, – прошептала я. – Я хотела, чтобы он или она узнали тебя с самого начала… и… я чувствовала, что ты вложился в эту музыку всем сердцем. Я…

О боже, скажи уже что-нибудь. Хоть что-нибудь.

Что-то внутри него, кажется, переключилось, когда он облегченно выдохнул, его плечи расслабились, на лице медленно проступила улыбка.

– Мы зачали ребенка во время того уик-энда в маленькой чердачной комнате в той крохотной постели, – его улыбка стала еще шире, и он засмеялся, это был звук, полный радости.

– Да. Я… ты… ты счастлив?

– Джесси, – он снова засмеялся, уронил свой зонтик на тротуар и притянул меня к себе. – Я счастлив. Это чудо.

Он потянулся ко мне губами и смеялся, пока мы целовались. Он кружил меня под дождем, который уже утихал. Меня охватил восторг, с моих плеч так быстро сняли такую тяжелую ношу, я боялась, что от такого прилива эмоций меня перестанут держать ноги. Но Каллен крепко держал меня, не давая мне упасть. Спасая меня.

Мы целовались еще несколько минут, а потом он немного отстранился от меня.

– В ту ночь во время твоего рабочего банкета ты сказала мне, что ты не беременна.

– Я не знала. С того уик-энда прошли всего две недели. И, наверное, я подумала, что ничего не произошло. Может… может быть, я даже надеялась, что я беременна. Я не знала, что мне чувствовать. Все было таким…

– Я понимаю. Прости меня. Пожалуйста, прости, – сказал Каллен и вновь поцеловал меня, прижимая ближе к себе.

Еще спустя минуту я наклонила голову, ведь до меня только сейчас дошли слова, что он сказал пару минут назад.

– Постой-ка, ты переехал во Францию? Когда?

– Да, – он улыбнулся. – Пару месяцев назад. Я купил дом в Живерни. Это старинный дом, весь из себя исторический, к нему примыкает частный сад, в котором растет так много роз, что их запах можно почувствовать, даже сидя дома. – Он заговорил чуть серьезней: – В доме много спален. Есть небольшая спаленка прямо рядом с главной спальней, из нее выйдет замечательная детская. Там есть большое окно и много света…

Я издала звук, похожий одновременно на смех и на всхлип, – я сама не знала, хотела ли я смеяться от радости или выплакать эмоции, которые я до сих пор сдерживала. Может, и то и другое. Я взяла его голову в ладони, гладя большими пальцами его скулы.

– И ты что, все эти месяцы был там один?

Он покачал головой.

– Нет. То есть да, то есть у меня теперь есть собака. Пьер. Она составляет хорошую компанию.

– Пьер? – я подняла одну бровь. – Она?

– Да, – он засмеялся. – Я дал ей имя, особо не присматриваясь. Ну а к тому моменту, как разобрался, она уже отзывалась на это имя. Я потом еще расскажу, как повстречался с ней, – он наклонился ко мне и прижался своим лбом к моему. – Нам столько всего нужно обсудить, Джесси. Мне столько всего нужно тебе рассказать.

– Мне тоже о многом хотелось бы тебе рассказать, – прошептала я, улыбаясь. – Но скажи мне еще раз.

– Что?

– То, что ты написал в письме.

– Что я извиняюсь?

– Нет, не это. Вторую часть.

– Я люблю тебя, Джесси, – его улыбка была такой ласковой, – только тебя одну. Я люблю тебя уже давно, очень давно, думаю, целую вечность. Я хочу прожить жизнь с тобой и нашим ребенком. Я хочу писать для тебя любовные послания и музыку. Я хочу кормить тебя французским шоколадом.

Он улыбнулся еще шире, а я засмеялась, и после мы посерьезнели. Мое дыхание замирало: с каким обожанием он глядит на меня!

– Я хочу слышать страсть в твоем голосе, когда ты разговариваешь о своей работе, – сказал Каллен. – Я хочу гулять с тобой, сидеть с тобой перед костром, заниматься с тобой любовью и растить детей, вместе становиться старше. Я хочу быть твоим принцем.

Я снова плакала, и беззвучные слезы текли по моему лицу. И все же, несмотря на них, я улыбалась, так много радости было в моем сердце.

– Я тоже люблю тебя, – сказала я, снова притягивая его к себе.

Мы поцеловались, упала последняя капля дождя, и весь Париж, казалось, замер на мгновение – ради нас.

Эпилог. Каллен

Маленький мальчик неловко идет через поле диких цветов, изо рта его доносятся негромкие звуки, которые приносит мне прохладный весенний ветерок. Мальчик что-то напевает. Мое сердце на секунду сжалось, наполненное любовью, и совсем немного – страхом, но затем снова забилось спокойно и ровно. Музыка жила и внутри него тоже – я передал ему этот дар. Возможно, ему придется пережить те же трудности, что и мне, и, может быть, так и работала музыка: она заполняла весь наш мозг, а на все остальное места попросту не оставалось. Но я все же научился читать. Я никогда не смогу воспринимать написанные слова и фразы, предложения и языки так, как это делала Джесси, но теперь у меня получалось хотя бы прочесть меню. Я понимал знаки и указатели, надписи на упаковках, текстовые сообщения и имейлы. Мир будто открылся для меня, но что еще важнее, я вновь почувствовал, что на что-то способен, я гордился собой – и все оттого, что я сумел настроить свой разум на что-то и успешно с этим справился. Теперь мне хотелось пробовать еще и еще, даже несмотря на то, что мне было страшно.

Как бы то ни было, я буду гордиться своим сыном, кем бы он ни стал. Слова, которые будут звучать в его голове, когда он будет думать обо мне, будут словами любви и признательности, гордости и радости. Он всегда будет знать, что когда я смотрел на него, то видел настоящее чудо.

– Прекрасный день, правда? – спросила Джесси, став со мной рядом, обхватив меня руками за пояс и положив голову мне на плечо.

Я приобнял ее в ответ, притянул ближе к себе и поцеловал в макушку. Так мы и стояли, наблюдая за тем, как наш сын смеется и ходит из стороны в сторону, следуя за скачущим Пьером.

– И правда прекрасный, – ответил я.

Мы пришли на поле неподалеку от пещеры, в которой были найдены записки Аделаиды, и устроили там пикник, наслаждаясь великолепной весенней долиной Луары и предаваясь приятным воспоминаниям о месте, где мы влюбились друг в друга. О месте, в котором сложилась наша семья.

Может, говорить так было не совсем верно. Возможно, история нашей семьи началась давным-давно в заброшенном вагоне одним летним калифорнийским днем. Может быть, все эти годы судьба ждала, что мы набредем на тропу, которую она проложила для нас с любовью. Похоже, терпения ей в этом деле было не занимать.

– Я чувствую, будто они где-то рядом, – тихо сказала Джесси, поворачиваясь к пещере, которая была позади нас. – Я до сих пор иногда слышу голос Аделаиды. Я представляю себе, что бы она могла сказать, какой совет могла бы дать.

Я заглянул в ее мечтательные глаза, я любовался ее красивым лицом, этими большими карими глазами, этими сладкими полными губами, которые мне никогда не надоедало целовать. «Спасибо, – сказал я про себя. – Спасибо тебе за нее. Спасибо за них». На солнце веснушки Джесси были лучше видны, я наклонился и поцеловал их, не в силах сопротивляться желанию. Она засмеялась и улыбнулась.

– И что она говорит? – спросил я.

Неподалеку от нас Остин потерял равновесие и грохнулся на свой зад, хорошо защищенный памперсами, которые смягчили падение. Пьер тут же подбежала к нему и принялась лизать его лицо, пока наш сын, которому только-только исполнилось восемнадцать месяцев, упорно поднимался на ноги, чтобы продолжить свое приключение.

– Она говорит мне слушаться своего сердца, замечать все подарки, даже самые маленькие, которыми награждает меня судьба, а еще – сохранять спокойствие, когда ты оставляешь в раковине свою тарелку с остатками кукурузных хлопьев, не сполоснув ее.

– Она очень мудра, твоя Аделаида, – засмеялся я.

Ее улыбка стала слегка задумчивой.

– Это так. В основном она напоминает мне быть благодарной за то, что у меня есть.

Я притянул ее ближе к себе, чувствуя то же самое.

Год назад, чтобы дополнить картину, которую Аделаида изложила в своих записках, доктор Моро и Джесси нашли информацию по поводу капитана Оливье Дюрана, который служил во французской армии во время Столетней войны. Они обыскали все старинные французские архивы и наконец нашли запись о том, что капитан Дюран женился на Аделаиде Бовэ, дочери французского аристократа, лишенной всех прав наследования, в том же году, в котором Жанну д'Арк сожгли на костре за ересь. Капитан Дюран ушел в отставку, и вместе они вырастили пятерых детей. Они всю жизнь прожили во французской деревушке, где Оливье и Аделаида занимались фермерством, ухаживая за своими фруктовыми садами до самой смерти. Оливье умер первым, Аделаида – вслед за ним спустя три недели.

Информацию о том, где они могли быть похоронены, найти не удалось, не было понятно, сохранились ли вообще надгробия, так что, чтобы отдать им почести, мы приехали именно сюда. Нам казалось, что так будет правильно. Они жили здесь. Здесь они впервые предались любви, и здесь они встретились снова.

Наша история была похожа на их судьбу.

Неделю назад Джесси подала в Лувре заявление об увольнении – теперь она хотела попытать удачу в качестве фриланс-переводчика. Пока она работала там, то была главой нескольких крупных проектов, но, работая самостоятельно, она сможет получать более разнообразные задания. К тому же она сможет работать согласно собственному графику и путешествовать, если захочет. С ней уже связался музей, расположенный во Французской Ривьере, который обнаружил закопанные кем-то документы из старой французской тюрьмы, а еще – семья с побережья Нормандии, которая нашла шкатулку с письмами; они подозревали, что их содержание позволяет обвинить их дальнюю родственницу-герцогиню в убийстве своего мужа-герцога.

Так что мы с Джесси вновь будем путешествовать, по крайней мере, пока Остин не подрастет. Она сказала, что научится готовить и продолжит обставлять наш французский домик, в который она безумно влюбилась. А еще она будет ухаживать за розами в нашем саду. За розами, которые будут напоминать нам о том уик-энде, который поменял все, об уик-энде, во время которого судьба привела нас в гостиницу, в комнату, которая обеспечила нам определенную… близость. В комнату, в которой я с радостью подарил Джесси свое сердце и отказался от всех остальных женщин. В комнату, где мы, сами не зная того, зачали нашего любимого маленького мальчика.

А я, конечно, продолжу писать Джесси любовные письма своей музыкой.

Саундтрек, который я написал и заглавный трек которого был посвящен Джесси, имел успех, на который я не надеялся в самых своих смелых мечтах. Я даже получил несколько наград от Академии, что вывело мою карьеру на совершенно новую орбиту. Спокойствие, которое обеспечивали деньги, было приятным бонусом, но слава меня больше не прельщала. Я ценил нашу тихую жизнь в Живерни, лишь изредка наведываясь в Париж ради бизнес-встреч со своим новым агентом или чтобы устроить праздничный ужин для своей жены. Джесси ездила туда почаще, чтобы поужинать с друзьями и старыми коллегами и повидаться с Фрэнки.

После того кошмарного интервью с Сириллом Суважем я всего лишь еще один раз говорил о своей безграмотности и о том, как впоследствии я научился читать. Это произошло во время вручения премии «Оскар». Когда я получил свою первую награду, я прочел речь перед аудиторией – я написал ее сам, и это было непросто, и посвятил своей жене. Медиа затем крутили эту речь до посинения, не забывая показать залитые слезами лица тех, кто сидел в зале. Джесси сама могла бесконечно пересматривать эту речь. Я только смеялся, слегка смущенный таким вниманием к тому, что я всю жизнь скрывал, словно страшную тайну. Но, как часто говорила Джесси, настоящей храбрости не бывает без страха.

– Может быть, нам уже пора домой? – спросил я. День постепенно клонился к позднему вечеру, и солнце готово уже было скоро зайти. – Если мы отправимся сейчас, то успеем домой к закату.

Джесси кивнула и убрала руки с моего пояса.

Я свистнул Пьеру, подходя к своему сыну и беря его на руки. Я подбросил его в воздух, и он закричал от радости. Я легко поймал его, смеясь вместе с ним. Затем я посадил его к себе на плечо и вернулся к Джесси.

Мы собрали наши вещи и направились к машине, держась за руки. Пьер бежала впереди нас. Большим пальцем Джесси поглаживала тыльную сторону моей ладони, и ее прикосновения были нежные, словно это было перышко. Остин напевал что-то радостно, и я чувствовал это, потому что он прислонился подбородком к моей голове. А еще воображение позволило мне представить тени двух возлюбленных, живших давным-давно, которые шли по той же дорожке, по которой мы ступали сейчас. Возлюбленных, которые, как и мы, уверенно шли навстречу своей судьбе, ведомые любовью.

Во мне поднималась музыка, я слышал ее вокруг, она наполняла мое сердце надеждой. Это были ноты, по которым играла моя судьба, мой проводник в этом мире. Слова моего отца больше не ранили меня. Им на смену пришли истина и смелость. Но теперь я знал, что жизнь – это больше, чем только слова. Жизнь – это смех и любовь, вера и радость. И спокойствие, которое охватывает меня, потому что я знаю: я живу, ничего не боясь и ни о чем не жалея.

Благодарности

Мне очень повезло, что мне довелось работать с такими замечательными, талантливыми людьми. Без них эта история так и осталась бы лишь тенью самой себя.

Я благодарна Марион Арчер за то, что она помогла мне структурировать и организовать текст, за то, что придала ему форму и внесла нужные изменения. И спасибо тебе за то, что ты была не просто моим редактором, но и моим другом. У тебя золотое сердце, и я очень, очень сильно это ценю.

Спасибо Карен Лавсон за ее доброе сердце и прозорливость.

Спасибо Тессе Шапкотт за вдумчивые комментарии и столь нужные мне замечания.

Большое спасибо тем, кто прочел первую версию этой истории: Елене Экмайер, Кэт Брахт, Эшли Бринкман, Дениз Кой, Холли Мишелль Доунс, Джоанне Коллер, Рейчел Моргенталь или Шоне Вальдляйтнер Роджерс.

Спасибо Патрисии Варанж за то, что так поздно задерживалась для того, чтобы переводить мои слова на французский, редактировать все мои французские отсылки, высчитывать расстояния в долине Луары, чтобы я не выглядела дурой. Спасибо за то, что снабжала меня информацией, которую могут знать только французы. Спасибо за замечательные разговоры о Жанне д'Арк, за то, что рассказала мне, как пахнет Париж осенью, за то, что не давала мне закончить каждую французскую реплику на oui. Как-то так сложилось, что эта безумная книжная индустрия познакомила нас, живущих в разных частях мира, и я очень этому рада.

Сердечно благодарю Эми Пьерпонт. Я искренне считаю, что ты работала над этой книгой так же усердно, как я. Редактирование может быть очень личным опытом, потому что и автор, и редактор проводят какое-то невероятное количество времени друг у друга в голове. Спасибо за то, что позволила провести время в такой чуткой и проницательной голове, как твоя. Ты помогла улучшить сюжет моей книги, сделала персонажей более объемными, а мой голос – более уверенным. Если теперь я стала более профессиональным писателем, то это произошло благодаря тебе.

Спасибо тебе, Пенина Лопез, за твои обширные познания и за то, что с таким тщанием просмотрела рукопись этого текста. Я очень люблю этот этап работы над текстом, ведь во время него я столь много узнаю!

Спасибо всей команде [волонтерской организации, работающей с детьми-сиротами] Forever family – благодаря вам я почувствовала, что значит работать в команде.

Спасибо Кимберли Бровер, настоящей героине и лучшему литературному агенту. Даже и не знаю, как это я раньше жила без тебя. Должно быть, я много вертелась без дела. О да, так все и было.

Спасибо тебе, мой дорогой читатель, за то, что выбрал меня.

Спасибо команде [волонтерского проекта, создающего приюты для животных] Mia's Mafia за вашу любовь и рвение.

Спасибо всем блогерам, пользователям соцсетей, всем участникам книжных клубов, которые работают долгие часы, чтобы поддержать писателей. Очень часто это именно благодаря вам читатели узнают о романах, и вы заслуживаете отдельной большой благодарности.

И спасибо Кевину, с которым меня свела судьба.

Примечания

1

Нет? Почему? (фр.)

Вернуться

2

Друг мой (фр.)

Вернуться

3

Бокал белого вина, пожалуйста (фр.).

Вернуться

4

Очень хорошо (фр.)

Вернуться

5

Это вас устроит? (фр.)

Вернуться

6

Приятного аппетита (фр.)

Вернуться

7

Входите (фр.).

Вернуться

8

Моя дорогая (фр.).

Вернуться

9

Очень хорошо (фр.).

Вернуться

10

Всего хорошего (фр.).

Вернуться

11

Большое спасибо.

Вернуться