Утром первого мая на охраняемую парковку заехал старый синий «Форд» — понурый, будто загнанная собака после долгого забега. Один из охранников, бесстрастный молодой человек в форме цвета хаки, перехваченной тяжелым ремнем Сэма Брауна[1], потребовал предъявить синюю пластиковую идентификационную карту. Мальчик на заднем сиденье протянул её матери, а та передала дальше через окно. Охранник подошел к компьютерному терминалу, который выглядел неуместно и странно в этой глуши. Проглотив карту, прибор вывел на экран:

— Я Харкнесс. Номер сорок девятый. Ты — Гэррети. Сорок седьмой. Верно?

Гэррети взглянул на него: парень в очках, с короткой стрижкой, лицо раскрасневшееся и влажное от пота.

— Верно.

Харкнесс что-то быстро записал в блокноте, фиксируя имя и номер Гэррети. Из-за шагов почерк был неразборчивым: буквы то взлетали, то падали вниз. Харкнесс столкнулся с парнем по имени Колли Паркер, который сказал ему, чтобы он, блять, смотрел, куда прёт. Гэррети едва сдержал улыбку.

— Я записываю имена и номера всех участников, — проговорил Харкнесс.

Он поднял взгляд, и утреннее солнце на мгновение ослепило Гэррети, отразившись в линзах его очков; пришлось прищуриться, чтобы разглядеть лицо собеседника. На часах было 10:30. В тринадцати километрах от Лаймстоуна им оставалось преодолеть всего около трех километров, чтобы побить рекорд — самую длинную дистанцию, пройденную полным составом Долгой прогулки.

— Наверное, ты удивляешься, зачем я записываю имена и номера всех участников, — произнес Харкнесс.

— Ты же из Взвода, — бросил через плечо Олсон.

— Нет, я собираюсь написать книгу, — приветливо ответил Харкнесс. — Когда всё это закончится, я её напишу.

Гэррети усмехнулся:

— Ты хочешь сказать, что напишешь её только в том случае, если победишь?

Харкнесс пожал плечами:

— Наверное. Но представь: книга о Долгой прогулке, написанная от лица участника... Она могла бы сделать меня богачом.

МакВрайс рассмеялся.

— Если победишь, тебе и книга не понадобится, чтобы разбогатеть, верно?

Харкнесс нахмурился.

— Ну... пожалуй. Но, думаю, она вышла бы чертовски интересной.

Они шли дальше; Харкнесс по-прежнему заносил в список имена и номера. Большинство называло их без всякого сопротивления, лишь подтрунивая над его «великой книгой».

Они преодолели уже девять с половиной километров. Ходили слухи, что у них есть все шансы побить рекорд Прогулки. Гэррети на мгновение задумался: зачем вообще это нужно? Ведь чем быстрее остальные выбывали из игры, тем больше становилось шансов у тех, кто ещё держался в строю. Наверное, дело было в гордости. Ещё поговаривали о грозовых дождях во второй половине дня — Гэррети предположил, что кто-то притащил с собой транзисторный приёмник. Если это правда, новости были скверными: майские ливни не сулили тепла.

Они шли дальше.

МакВрайс шагал уверенно, высоко подняв голову и слегка размахивая руками. Попытки держаться обочины не увенчались успехом — в рыхлой почве было слишком трудно идти. Предупреждений у него не было; даже если лямки рюкзака натирали плечи, МакВрайс и бровью не вёл. Его взгляд постоянно скользил по горизонту. Проходя мимо небольших групп людей, он приветливо махал рукой и улыбался характерной улыбкой, поджав губы. Он не выказывал никаких признаков усталости.

Бейкер шагал неспешно, слегка согнув колени; казалось, стоит отвести взгляд, и он окажется уже далеко. Он непринуждённо размахивал пальто, улыбался тем, кто на него указывал, и время от времени тихо насвистывал какой-нибудь мотив. Гэррети показалось, что Бейкер сможет идти так вечно.

Олсон почти замолчал; каждые несколько минут он резко сгибал ногу, и Гэррети слышал сухой хруст в колене. «Олсону тяжеловато, — подумал Гэррети, — десять километров ходьбы дают о себе знать». Он решил, что Олсон уже осушил одну из фляг, а значит, скоро ему приспичит.

Баркович всё так же двигался неровно: то вырывался вперёд, пытаясь догнать лидеров, то отставал, возвращаясь к Стэббинсу, замыкающему шествие. Он потерял одно из трёх предупреждений, но спустя пять минут вернул его. Гэррети подумал, что ему, должно быть, нравится это состояние — находиться на краю пустоты.

Стэббинс продолжал идти один. Гэррети не заметил, чтобы тот хоть с кем-то заговаривал; ему стало любопытно: то ли Стэббинс просто замкнулся в себе, то ли силы его оставляют. Ему всё ещё казалось, что Стэббинс сдастся первым — пусть даже он и не мог объяснить, откуда взялось это предчувствие. Сняв старый зелёный свитер, Стэббинс шёл, сжимая в руке последний бутерброд с джемом. Он ни на кого не смотрел, а лицо его казалось застывшей маской.

Они шли дальше.

На перекрестке полиция преграждала путь автомобилям, расчищая дорогу для участников Прогулки. Офицеры приветственно салютовали каждому Идущему, и некоторые парни, упиваясь собственной безнаказанностью, показывали им язык. Гэррети не поддержал этот выпад; он с вежливой улыбкой кивнул полицейским, втайне задаваясь вопросом: не считают ли те всех участников этой затеи полными безумцами?

Сквозь автомобильные гудки прорвался крик женщины, звавшей сына. Она припарковалась у обочины — должно быть, хотела убедиться, что её мальчик всё ещё в строю.

— Перси! Перси!

Это был участник номер тридцать один. Мальчишка залился краской, неловко махнул рукой и, понурив голову, прибавил шагу. Женщина попыталась броситься на дорогу; охранники на верхнем ярусе вездехода подобрались, но полицейский вовремя перехватил её за руку, мягко удерживая на месте. Дорога вильнула, и перекресток скрылся из виду.

Они шли по деревянному мосту с реечным настилом. Под ногами журчал небольшой ручей. Гэррети приблизился к перилам и, заглянув вниз, на мгновение увидел в воде собственное искажённое лицо.

Вскоре миновали знак «ЛАЙМСТОУН — 11 КМ», а затем — развевающийся баннер: «ЛАЙМСТОУН ПРИВЕТСТВУЕТ УЧАСТНИКОВ ДОЛГОЙ ПРОГУЛКИ». Гэррети прикинул, что до рекорда осталось меньше полутора километров.

Снова раздался крик — на этот раз беда коснулась седьмого участника, Кёрли. У него свело икру, и он уже получил первое предупреждение. Гэррети прибавил шагу, догоняя МакВрайса с Олсоном.

— Где он? — спросил он.

Олсон указал большим пальцем на худого длинноногого мальчишку в джинсах. Кёрли пытался отрастить бакенбарды, но безуспешно; сейчас его серьёзное лицо было изрезано морщинами от напряжения, и он не сводил глаз со своей правой ноги. Он старался беречь её, но по выражению лица было понятно: контроль ускользает.

— Предупреждение! Предупреждение номеру семь!

Кёрли заставил себя прибавить шаг. Он тяжело дышал — и от страха, и от физического усилия, подумал Гэррети. Время для Гэррети словно остановилось; мир сузился до одной точки — до Кёрли. Он наблюдал за тем, как тот борется, с отрешённым пониманием, что через час или через день ему придётся проходить через то же самое.

Это было самое завораживающее зрелище, которое он когда-либо видел.

Кёрли постепенно отставал. После того как прозвучало несколько предупреждений, в группе осознали, что, заворожённые зрелищем, они невольно замедляют шаг, подстраиваясь под него. А это означало, что Кёрли был совсем рядом с краем.

— Внимание! Предупреждение номер семь! Третье предупреждение, седьмой!

— У меня ногу свело! — хрипло крикнул Кёрли. — Это нечестно, если у тебя судорога в икре!

Теперь он почти поравнялся с Гэррети. Тот видел, как дёргался у Кёрли кадык; сам Кёрли лихорадочно разминал ногу. Гэррети чувствовал, как Кёрли волнами исходит запах паники, похожий на запах спелого, свежесрезанного лимона.

Гэррети начал обходить его, и в этот миг Кёрли выдохнул:

— Слава Богу! Отпускает!

Ему никто не ответил. Гэррети стало немного обидно. Это было подло и неспортивно, но он надеялся, что кто-то всё же сойдёт с дистанции раньше него. Кто-нибудь другой первым получит билет.

На часах Гэррети было пять минут двенадцатого. Прикинув скорость — шесть с половиной километров в час — он предположил, что рекорд побит. Скоро они будут в Лаймстоуне.

Гэррети заметил, как Олсон снова начал разминать колени, по очереди сгибая и разгибая ноги. Из любопытства он повторил это движение. Суставы отозвались отчётливым хрустом; Гэррети сам удивился тому, насколько они уже натружены. Но ноги всё ещё не болели — а это уже было добрым знаком.

Они проходили мимо молоковоза, припаркованного у начала грунтовой дороги. Молочник, сидевший на капоте, добродушно помахал им рукой:

— Вперёд, ребята!

Гэррети внезапно захлестнула ярость. Ему захотелось крикнуть: «Взял бы да поднял свою толстую задницу и пошёл с нами!» Но молочнику было уже далеко не восемнадцать — на деле он выглядел старше тридцати. Он был стариком.

— Ладно, ребята, пять минут перерыва, — неожиданно бросил Олсон, вызвав у группы смех.

Молоковоз скрылся из виду. Вдоль дороги стало всё больше полицейских и зевак; люди сигналили, махали руками, кто-то даже швырнул горсть конфетти. Гэррети начал ощущать себя важной персоной. В конце концов он ведь был «Сыном штата Мэн».

Внезапно Кёрли закричал. Гэррети оглянулся: тот сгорбился, вцепившись в ногу, и продолжал выть. Каким-то чудом он всё ещё двигался вперёд, но очень медленно. Слишком медленно.

И всё стало медленным, невольно подстраиваясь под этот мучительный темп. Солдаты в задней части медленно ползущего вездехода вскинули оружие. Толпа ахнула — так, будто и не знала, что это случится; Идущие ахнули — словно и не ведали; Гэррети ахнул вместе с ними, хотя знал, конечно, знал: всё было очень просто. Кёрли вот-вот получит свой билет.

Щёлкнули предохранители карабинов. Мальчишки разлетелись от номера семь, словно перепела. Внезапно Кёрли остался один на залитой солнцем дороге.

— Это несправедливо! — закричал он. — Просто несправедливо!

Парни вошли в тенистую, усыпанную листьями часть дороги; некоторые из них оглядывались, другие смотрели прямо перед собой — в ужасе от того, что могли увидеть. Гэррети обернулся. Он не мог иначе. Толпа, ещё мгновение назад кричащая и размахивающая руками, вдруг затихла, будто кто-то разом выключил звук.

— Это не...

Грохнуло четыре карабина. Выстрелы были оглушительными; звук шарами для боулинга врезался в холмы и вернулся назад.

«Теперь девяносто девять», — с тошнотой подумал Гэррети. «Девяносто девять бутылок пива на полке... И если одна из них случайно упадёт... О Боже... Боже...»

Стэббинс перешагнул через тело. Нога его скользнула в крови, и следующий шаг оставил на дороге багровый след, как на фотографии в журнале «Официальный детектив». Стэббинс даже не взглянул на то, что осталось от Кёрли; лицо его осталось совершенно бесстрастным.

«Ну ты и ублюдок, Стэббинс, — подумал Гэррети, — сначала ты должен был получить билет, разве не знал?»

Гэррети отвернулся. Дурноты не было, блевать не хотелось.

Женщина, стоявшая рядом с автобусом «Фольксваген», закрыла лицо ладонями. Она издавала странные звуки; Гэррети заметил, что может заглянуть ей прямо под платье и увидеть трусики. Её синие трусики. По непонятной причине он почувствовал возбуждение.

Толстый лысый мужчина пристально смотрел на тело Кёрли, судорожно потирая бородавку у уха. Он облизнул свои крупные губы и продолжал смотреть, не переставая теребить бородавку; он по-прежнему не отрывал взгляд, даже когда Гэррети прошёл мимо него.

Они шли дальше. Гэррети поймал себя на том, что снова идёт с Олсоном, Бейкером и МакВрайсом — группа невольно сбилась в тесную колонну. Все теперь смотрели только вперёд; лица их превратились в безразличные маски. Казалось, эхо карабинных выстрелов всё ещё дрожит в воздухе.

Гэррети не мог перестать думать о кровавом следе, который оставила обувь Стэббинса. Его мучил вопрос: осталась ли кровь на подошве? Он почти обернулся, чтобы проверить, но тут же одёрнул себя — не стоит быть дураком. И всё же мысли крутились вокруг одного: было ли Кёрли больно? Почувствовал ли он удар пуль с газовым наполнителем, или смерть настигла его мгновенно — в одно мгновение он был жив, а в следующее — уже нет?

Но это было больно, само собой. И прежде бывало больно — так, что всё внутри разрывалось от мысли: тебя больше не будет, а вселенная продолжит вращение, такая же невредимая и безразличная.

Ходили слухи, что они преодолели почти четырнадцать с половиной километров, прежде чем Кёрли получил билет. Говорили, Главный в восторге. Гэррети задумался, как вообще кто-то мог знать, что там, чёрт возьми, с этим Главным.

Он внезапно обернулся, пытаясь разглядеть, что делают с телом Кёрли, но они уже миновали очередной поворот. Кёрли исчез из виду.

— Что у тебя в рюкзаке? — внезапно спросил Бейкер у МакВрайса. Он пытался говорить как обычно, но голос дрожал и срывался на высокий хрип.

— Чистая рубашка, — отозвался МакВрайс. — И сырой гамбургер.

— Сырой гамбургер... — Олсон брезгливо поморщился.

— В сыром мясе много легкоусвояемой энергии, — сообщил МакВрайс.

— Ты свихнулся: блевать будешь всю дорогу.

МакВрайс лишь усмехнулся.

Гэррети на мгновение даже пожалел, что не взял с собой сырой гамбургер. Он понятия не имел, насколько это полезно, но вкус сырого мяса ему всегда нравился — это было куда лучше шоколадных батончиков и питательных концентратов. Внезапно он вспомнил о своих печеньях, но после Кёрли аппетита не было. Неужели после всего, что случилось с Кёрли, он и вправду мог размышлять о поедании сырого гамбургера?

Весть о том, что один из Идущих получил свой билет, пронеслась по рядам зрителей, и толпа взорвалась ещё более неистовым ликованием. Аплодисменты трещали, словно лопающийся попкорн.

Гэррети подумал: а не стыдно ли это — быть расстрелянным на глазах у всех? Но потом решил, что когда доходит до такого, тебе уже, должно быть, становится всё равно. Кёрли, по крайней мере, выглядел совершенно безразличным. А вот если вдруг приспичит в туалет... Вот это было бы позорно. Гэррети постарался об этом не думать.

Стрелки на его часах чётко указывали полдень. Перейдя ржавый железный мост над глубоким сухим ущельем, они увидели знак: «ВХОД В ПРЕДЕЛЫ ЛАЙМСТОУН-СИТИ — ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ИДУЩИЕ!»

Несколько парней заорали, Гэррети старался беречь дыхание. Дорога расширилась, Идущие разбрелись по ней, немного расслабившись. В конце концов Кёрли остался позади — где-то в пяти километрах от них.

Гэррети достал печенье и принялся вертеть в руках завёрнутую в фольгу упаковку. На мгновение его накрыла тоска по матери, но он тут же отогнал эту мысль. Он увидит маму и Джен в Фрипорте — ему обещали. Он съел печеньку и стало чуть легче.

— Знаешь что? — спросил МакВрайс.

Гэррети лишь качнул головой. Он сделал глоток из фляги и помахал рукой пожилой паре, сидевшей у дороги с самодельной табличкой «Гэррети».

— Понятия не имею, что я буду делать, когда выиграю, — продолжил МакВрайс. — Мне особо ничего не нужно. В смысле, у меня нет ни больной матери, запертой в четырёх стенах, ни отца с искусственной почкой, ни чего-то в этом роде. У меня даже нет младшего брата, который бы героически боролся с лейкемией.

Он рассмеялся и стянул флягу с плеча.

— Что-то в этом есть, — согласился Гэррети.

— Но ты имеешь в виду, что нет смысла? Но тут так и так никакого смысла нет.

— Да ладно тебе, ты же не всерьёз, — уверенно возразил Гэррети. — Если бы тебе пришлось всё пройти заново...

— Да-да, я бы всё равно так поступил, но...

— Эй! — раздался голос Пирсона, шедшего впереди. Тот указал пальцем вперёд: — Тротуары!

Наконец они вошли в город. Красивые дома, стоявшие на возвышении, окаймляли дорогу зелёными газонами. Эти газоны были усеяны людьми, которые махали руками и приветствовали их. Гэррети показалось, что почти все они сидели. Сидели на земле, на садовых стульях (совсем как те старики на заправке), сидели за столами для пикников. Кто-то даже устроился в качелях или креслах-качалках на верандах. Гэррети почувствовал внезапный приступ злобной зависти.

Машите себе сколько влезет! Чёрт меня подери, если я стану махать в ответ. Совет № 13: береги силы, пока есть возможность.

Но потом он решил, что ведёт себя глупо. Ещё подумают, будто он зазвездился. А Гэррети всё-таки «Сын штата Мэн». Он решил, что будет махать всем людям с плакатами «Гэррети» и всем симпатичным девушкам.

Улицы мелькали одна за другой: Сикамор-стрит, Кларк-авеню, Эксчейндж-стрит, Джунипер-лейн. Прошли мимо продуктового магазина с рекламой пива «Нарагансетт» в витрине и дешёвой лавки, стены которой были сплошь обклеены портретами Главного.

Тротуары были заняты людьми, но неплотно. Гэррети чувствовал разочарование. Он понимал, что основная толпа соберётся дальше по маршруту, но всё равно ощущал горечь — будто на праздник принесли отсыревшие фейерверки. А бедному старине Кёрли и того не досталось.

Джип Главного внезапно вынырнул из переулка, подстроившись под темп основной колонны; авангард всё ещё шёл впереди.

Раздались громкие крики приветствия. Главный кивнул, улыбнулся и помахал людям, а затем плавно развернулся к ребятам и отдал честь. Гэррети почувствовал, как по спине пробежала дрожь. Линзы солнечных очков Главного ярко блеснули в лучах полуденного солнца.

Главный поднёс к губам мегафон:

— Я горжусь вами, ребята! Горжусь!

Сзади раздался тихий, но отчётливый голос:

— Чушь собачья.

Гэррети обернулся, но позади не было почти никого — лишь Стэббинс да горстка мальчишек, заворожённо смотревших на Главного (один из них понял, что отдаёт честь, и смущённо опустил руку). Стэббинс же, казалось, вообще не обратил на Главного внимания.

Джип с ревом рванул вперёд и мгновение спустя скрылся из виду.

В центр Лаймстоуна они добрались около половины первого. Гэррети был разочарован. Город выглядел так, будто в нём всего пара-тройка улиц. Здесь был деловой квартал, три автосалона подержанных машин, «Макдоналдс», «Бургер Кинг», «Пицца Хат» и промышленный парк — вот и весь Лаймстоун.

— Не особо-то он большой, да? — заметил Бейкер.

Олсон хмыкнул.

— Наверное, это хорошее место для жизни, — попытался защитить родные края Гэррети.

— Боже, избавь меня от хороших мест для жизни, — с усмешкой отозвался МакВрайс.

— Ну а что же тогда тебя порадует? — неуверенно спросил Гэррети.

К часу дня Лаймстоун остался позади. Мальчишка в залатанном джинсовом комбинезоне, вызывающе выпятив грудь, шёл рядом с ними добрых полтора километра, а потом сел на обочине и смотрел им вслед.

Дорога становилась всё более холмистой. Гэррети почувствовал, как на теле выступил первый за день настоящий пот; рубашка прилипла к спине. Справа на горизонте сгущались грозовые тучи, но до них было ещё далеко. Спасал лишь лёгкий ветерок.

— Какой следующий крупный город, Гэррети? — спросил МакВрайс.

— Наверное, Карибу, — отозвался тот.

Гэррети думал совсем о другом: не доел ли Стэббинс свой последний бутерброд? Мысли о Стэббинсе застряли в голове навязчивым мотивом — вроде поп-песни, что крутится в голове, пока не начнёт сводить с ума.

Было полвторого. Прошли уже двадцать девять километров.

— Далеко до него?

Гэррети прикинул: каков вообще рекорд пройденного пути с одним выбывшим? Тридцать километров казались ему достойным результатом. Цифра, которой можно гордиться. Я прошёл тридцать километров. Тридцать.

— Я спросил… — терпеливо повторил МакВрайс.

— Километров пятьдесят отсюда.

— Пятьдесят, — вздохнул Пирсон. — Господи.

— Это город покрупнее Лаймстоуна, — Гэррети всё ещё пытался оправдать родные края, и сам не понимал почему. Может, потому что многие из этих парней умрут здесь; а может, и все до единого. За всю историю лишь шесть Долгих прогулок завершились за пределами штата, и только одна — в Массачусетсе. Эксперты сравнивали это с рекордом Хэнка Аарона по хоум-ранам — небывалым достижением, которое вряд ли когда-то будет побито.

Может, и он умрёт здесь. Может, и правда. Но это было другое. Родная земля. Гэррети казалось: Главному это понравится: «Он погиб на родной земле».

Он поднял флягу и понял, что та пуста.

— Фляга! — крикнул он. — Сорок седьмому нужна вода!

Один из солдат спрыгнул с броневика и подал ему полную флягу. Стоило солдату отвернуться, как Гэррети украдкой дотронулся до карабина, висевшего у того за спиной. Он сделал это почти незаметно, но МакВрайс всё увидел.

— Ты зачем это сделал?

Гэррети растерянно улыбнулся:

— Не знаю. Наверное… как будто стучу по дереву.

— Ты милый парень, Рэй, — бросил МакВрайс. Он прибавил шагу, чтобы догнать Олсона, и оставил Гэррети в полном недоумении.

Справа от него прошагал Номер девяносто три — Гэррети даже не знал, как его зовут. Тот смотрел себе под ноги; губы парня беззвучно шевелились, отсчитывая шаги. Его пошатывало.

— Привет, — позвал Гэррети.

Девяносто третий скривился. В его глазах застыла пустота — та самая, что была в глазах Кёрли, когда судорога брала над ним верх. «Он устал, — подумал Гэррети. — Он это понимает и боится». В животе у него вдруг всё сжалось от дурного предчувствия, но через какое-то время спазм прошёл.

Теперь их тени шли рядом с ними. Было без четверти два. Девять утра, прохлада, отдых в теньке на траве — это было словно месяц назад.

Незадолго до двух часов дня поползли новые слухи. Гэррети получал урок из первых рук по механике сплетен: стоит кому-то что-то пронюхать — и новость мгновенно разлетается по всем рядам. Сарафанное радио работало без сбоев. «Похоже, будет дождь. Наверняка ливанёт. Скоро пойдёт дождь». Парень с приёмником твердил, что скоро хлынет как из ведра. Забавно было лишь то, насколько часто слухи подтверждались: стоило дойти вести, что кто-то замедлил шаг или у кого-то начались проблемы — и это всегда оказывалось правдой.

На этот раз поговаривали, что у Девятого, Юинга, пошли волдыри, и его уже дважды предупреждали. Предупреждали многих, это было обычным делом, но про Юинга говорили особенно мрачно: мол, дела у него совсем плохи.

Гэррети передал эту новость Бейкеру, и тот лишь недоуменно вскинул брови.

— Тот чёрный парень? — переспросил Бейкер. — Такой чёрный, что кажется синим?

Гэррети ответил, что не знает, чёрный Юинг или белый.

— Да, чёрный, — подтвердил Пирсон, кивнув на Юинга. Гэррети заметил, как на коже парня блестят крошечные капельки пота. И вдруг с ошеломлением заметил, что Юинг был в кроссовках.

Правило номер три: «ни в коем случае — подчеркиваю, ни в коем случае! — не надевайте кроссовки. Ничто не провоцирует появление волдырей так быстро, как кроссовки во время Долгой прогулки»».

— Он ехал с нами, — добавил Бейкер. — Он из Техаса.

Бейкер прибавил шагу и догнал Юинга. Они говорили довольно долго, а потом Бейкер медленно отстал, не желая навлечь на себя предупреждение. Лицо его было мрачным.

— У него волдыри появились километра через три после старта, — глухо произнес он. — В Лаймстоуне они начали лопаться. Теперь он ступает по собственной сукровице.

Все замерли в тяжёлом молчании. Гэррети снова подумал о Стэббинсе. Тот ведь был в кедах. Может, прямо сейчас Стэббинс мучается от тех же волдырей.

— Предупреждение! Девятый, это предупреждение! Уже третье! — раздался резкий выкрик.

Теперь и солдаты, и Идущие не сводили глаз с Юинга. Он оказался в центре внимания. Спина его футболки, поразительно белая на фоне его тёмной кожи, была в пятнах пота и потемнела прямо посередине. Гэррети видел, как под этой тканью перекатываются мощные мышцы — сила, которой должно было хватить на несколько дней, но Бейкер сообщил: его ноги уже в сукровице. Волдыри. Судороги. И смерть. Гэррети затрясло. Все эти мышцы, все тренировки не смогли предотвратить волдыри и судороги. О чём, чёрт возьми, думал Юинг, когда надевал кроссовки Пи.Эф. Флайерс?

К ним примкнул Баркович. Он тоже уставился на Юинга.

— Волдыри! — он выплюнул это слово с таким омерзением, словно оскорблял мать Юинга. — Чего ещё ждать от этого тупого ниггера? Вот я тебя спрашиваю?

— Отойди, — ровно сказал Бейкер, — или я тебя пну.

— Это против правил, — ухмыльнулся Баркович. — Запомни себе, пинальщик.

Но отошёл и словно унёс с собой небольшое облако яда.

Время перевалило за полтретьего, и тени стали длиннее. Когда Идущие преодолели затяжной подъём, в дымке вдали показались невысокие синеватые горы. Грозовые тучи с запада заметно потемнели; ветер усилился, и от резких порывов, обдававших мокрую от пота кожу, по телу пробегала дрожь.

У пикапа «Форд» с прицепом-фургоном столпилась группа мужчин. Они орали им вслед, словно безумные — пьяные и раззадоренные. Все помахали им в ответ, даже Юинг. Это были первые зрители, которых они встретили после того мальчишки в залатанном комбинезоне.

Гэррети, не читая этикетки, выдавил из тюбика порцию концентрата и проглотил. На вкус — что-то отдалённо напоминающее свинину. В мыслях всплыл гамбургер МакВрайса. Затем — огромный шоколадный торт с вишней. Потом — блинчики... Ему вдруг до безумия захотелось холодного блинчика с яблочным джемом. Мама такие всегда готовила перед тем, как они с отцом уходили на охоту в ноябре.

Десять минут спустя в Юинге проделали дыру.

Он оказался в окружении группы парней, когда в последний раз не смог удержать темп. Возможно, он надеялся, что они его защитят. Но солдаты сработали профессионально: оттеснили остальных и вытащили Юинга на обочину. Юинг пытался сопротивляться, но сил уже не было. Пока один заламывал ему руки за спиной, второй приставил карабин к голове и спустил курок. Нога Юинга судорожно дёрнулась.

— У него кровь такого же цвета, как и у всех, — внезапно произнёс МакВрайс.

В мёртвой тишине, воцарившейся после единственного выстрела, его голос прозвучал пугающе громко. Кадык его дёрнулся, в горле что-то сухо щёлкнуло.

Теперь не стало уже двоих. Шансы оставшихся призрачно возросли. Среди Идущих зашептались, и Гэррети снова задался вопросом: что они делали с телами?

«Да что ж ты, чёрт возьми, так много думаешь!» — рявкнул он сам на себя.

И понял, что устал.

Три часа дня. На дорогу упали первые капли дождя — крупные, тёмные, тяжёлые. Разорванное небо над головой было чёрным, неистовым и завораживающим. Где-то высоко в облаках гром хлопал в ладоши. Впереди вспыхнула и ударила в землю синяя молния.

Гэррети надел куртку ещё до того, как Юинг получил свой билет, и теперь застегнулся наглухо, подняв воротник. Харкнесс, потенциальный автор, аккуратно спрятал блокнот в сумку. Баркович нацепил жёлтую виниловую шляпу; в том, как она сидела на нём, было что-то странное, необъяснимое — он выглядывал из-под полей, точно угрюмый смотритель маяка.

Раздался оглушительный раскат грома.

— Вот и дождь! — воскликнул Олсон.

Дождь лил стеной. На несколько мгновений накрыла такая плотная пелена, что Гэррети оказался отрезан от всего мира. Он промок до нитки в одно мгновение; волосы слиплись в мокрую массу. Он поднял лицо к дождю и улыбнулся. Ему стало любопытно: видят ли их солдаты сквозь эту завесу? И сможет ли человек...

Пока он предавался этим мыслям, первый яростный порыв стихии немного ослаб, и видимость вернулась. Гэррети оглянулся через плечо на Стэббинса. Тот шёл, сгорбившись и прижимая руки к животу; сначала Гэррети подумал, что у него судорога. Его захлестнул новый приступ паники — совсем не такой, как при виде смертей Кёрли и Юинга. Он больше не хотел, чтобы Стэббинс сдался раньше времени.

Но затем он разглядел, что Стэббинс просто защищает оставшуюся половинку бутерброда с джемом. Почувствовав облегчение, Гэррети снова отвернулся к дороге. Он решил, что у Стэббинса, должно быть, довольно глупая мать, раз она не завернула его чёртовы бутерброды в фольгу на случай непогоды.

Громовой раскат прорезал небо, словно на небе шли артиллерийские учения. Гэррети ощутил прилив бодрости; казалось, дождь смыл с тела усталость вместе с потом. Дождь снова усилился, превратившись в тяжёлую стену воды, а затем перешёл в ровную морось. Тучи над головой начали редеть.

Рядом шагал Пирсон. Слишком большие джинсы вечно сползали, и он то и дело их подтягивал. Он снял свои очки в роговой оправе, с линзами толщиной в дно кока-кольной бутылки, и принялся протирать их рукавом рубашки. Без них Пирсон щурился тем самым беззащитным, близоруким взглядом, какой бывает у людей с очень плохим зрением.

— Приятно освежился, Гэррети? — спросил он.

Гэррети кивнул. Впереди МакВрайс справлял нужду; двигаясь задом наперёд, он писал на обочину, чтобы не забрызгать остальных.

Гэррети поднял взгляд на солдат. Те тоже промокли до костей, но лица были по-прежнему каменными, даже если это и доставляло им неудобства. «Интересно, каково это — просто взять и застрелить человека?» — промелькнуло в голове. — «И чувствуют ли они от этого прилив сил?»

Он вспомнил девушку с плакатом, как целовал её, как ласкал её задницу. Как ощущал её гладкие трусики под тесными брючками. Вот это заставляло его чувствовать себя по-настоящему сильным.

— Тот, сзади... молчалив, да? — внезапно спросил Бейкер, ткнув большим пальцем в сторону Стэббинса. Фиолетовые штаны Стэббинса намокли и стали почти чёрного цвета.

— Да уж, совсем неразговорчив.

МакВрайсу прилетело предупреждение: он слишком сильно сбавил темп, пытаяясь застегнуть ширинку. Когда группа его догнала, Бейкер снова решил вставить свои пять копеек про Стэббинса.

— Он одиночка, и что с того? — МакВрайс лишь пожал плечами. — Я вот думаю...

— Эй! — перебил его Олсон. Это было первое слово, которое он произнёс за долгое время, и голос его прозвучал как-то странно. — У меня в ногах... какое-то непонятное чувство.

Гэррети пристально посмотрел на Олсона и увидел в его глазах зарождающийся ужас. Смелость исчезла.

— Насколько всё плохо? — спросил он.

— Будто мышцы... обмякают, — прошептал тот.

— Расслабься, — бросил МакВрайс. — У меня так же было пару часов назад. Пройдёт.

В глазах Олсона мелькнуло облегчение:

— Правда?

— Конечно.

Олсон ничего не ответил, но его губы продолжали беззвучно шевелиться. Гэррети на мгновение подумал, что тот молится, но потом понял: он просто считает шаги.

Внезапно прогремело два выстрела. Раздался крик, а следом — третий.

Они увидели мальчика в синем свитере и грязных белых шортах; он лежал лицом вниз в луже. Одна из туфель слетела с ноги. Гэррети заметил, что на нём надеты белые спортивные носки — те самые, рекомендованные Советом № 12.

Гэррети перешагнул через него, почти не замечая пулевых отверстий. Дошли слухи, что мальчик погиб из-за потери темпа: не из-за волдырей или судороги — он просто слишком часто сбавлял скорость и в итоге получил свой билет.

Гэррети не знал ни его имени, ни номера. Он надеялся, что об этом тоже пройдёт слух, но этого не случилось. Может, никто не знал. Может, он был одиночкой, как Стэббинс.

К этому моменту они прошли уже сорок километров. Пейзаж сливался в бесконечное полотно из лесов и полей, прерываемое редкими домами и перекрёстками, где, несмотря на затихающий дождь, всё ещё стояли люди, приветствующие их. Одна пожилая дама замерла под чёрным зонтом; она не махала, не улыбалась — просто смотрела, и взгляд её был пронзительным. Стояла без движения, лишь подол чёрного платья беспокойно трепетал на ветру. На среднем пальце правой руки красовалось массивное кольцо с фиолетовым камнем; на шее висела потускневшая камея.

Они пересекли заброшенную железную дорогу: ржавые рельсы, между шпалами которых из серой золы пробивалась сорная трава. Кто-то споткнулся и упал; получив предупреждение, парень поднялся и пошёл дальше с кровоточащим коленом.

До Карибу оставалось тридцать пять километров, но к тому времени уже стемнеет. «Злодеям не дают покоя», — подумал Гэррети, и эта мысль вызвала у него короткий, нервный смешок.

МакВрайс прищурился, глядя на него:

— Устал?

— Нет, — ответил Гэррети. — Я устал уже очень давно.

Он посмотрел на МакВрайса с тенью враждебности:

— А ты — нет?

МакВрайс ответил:

— Просто продолжай так же танцевать со мной, Гэррети, и я никогда не устану. Мы будем скрести подошвами звёзды и болтаться вниз головой на луне.

Он послал ему воздушный поцелуй и зашагал прочь.

Гэррети смотрел ему вслед, совершенно растерянный.

В три пятнадцать небо прояснилось. На западе, где солнце пробивалось сквозь облака с золотыми краями, забрезжила радуга. Косые лучи послеполуденного солнца ложились на свежевспаханные поля, делая борозды резкими и чёрными на фоне длинных, пологих холмов.

Шум вездехода был тихим, почти усыпляющим. Гэррети понурил голову, погружаясь в полудрёму. Где-то там, далеко, ждал Фрипорт. Но не сегодня и не завтра. Много шагов. Дорога длинная. Он всё так же мучился вопросами, на которые не было ответов. Сама эта Прогулка превратилась в один огромный вопросительный знак. Гэррети твердил себе: у всего этого должен быть глубокий смысл. Наверняка. Всё это должно привести к ответу; нужно только не сбавлять темп. Если бы он только мог...

Он наступил ногой в лужу и снова полностью проснулся. Пирсон посмотрел на него с недоумением, поправляя очки на переносице.

— Помнишь того парня, который споткнулся и поранился на путях? — спросил он.

— Да. Это был Зак, верно?

— Да. Говорят, у него до сих пор кровь идёт.

— До Карибу ещё далеко, Маньяк? — внезапно раздался чей-то голос. Гэррети оглянулся. Это был Баркович. Он сунул свою непромокаемую шляпу в задний карман, и та при каждом шаге нелепо шлёпала его по заду.

— Откуда мне, чёрт возьми, знать? — огрызнулся Гэррети.

— Ты же здесь живёшь, разве нет?

— Около тридцати километров, — подал голос МакВрайс. — А теперь иди продавай свои газеты, малыш.

Баркович обиженно фыркнул и отошёл.

— Какой мерзавец, — буркнул Гэррети.

— Не давай ему выбить тебя из колеи, — ответил МакВрайс. — Просто старайся его вымотать.

— Хорошо, тренер.

МакВрайс похлопал Гэррети по плечу:

— Ты выиграешь этот бой ради Гиппера, мальчик мой.

— Кажется, мы идём уже целую вечность, а?

— Да.

Гэррети облизал пересохшие губы, подбирая слова.

— Слышал когда-нибудь, что перед глазами утопающего проносится вся жизнь? — спросил он.

— Где-то читал... или в кино видел, — отозвался МакВрайс.

— А ты не думал... что это может случиться с нами? Прямо здесь, на Прогулке?

МакВрайс притворно содрогнулся:

— Боже, только не это.

Гэррети замолчал, но потом махнул рукой:

— Ты думаешь... ладно, неважно. К чёрту всё.

— Нет, продолжай, — настаивал МакВрайс. — Думаю ли я, что?

— Думаю... а что, если мы так и проживём остаток жизни — прямо на этой дороге? Я имею в виду ту часть, которая у нас была бы, если бы мы не... ну, сам понимаешь.

МакВрайс полез в карман и выудил пачку сигарет «Меллоу».

— Куришь?

— Не курю.

— Я тоже, — бросил МакВрайс и прикурил. Он достал спичечный коробок с рецептом томатного соуса на обложке. Закурив сигарету, он затянулся и выпустил клуб дыма. Гэррети вспомнил Совет № 10: «Береги дыхание. Если куришь — завязывай на время Прогулки».

— Вот решил научиться, — с вызовом произнёс МакВрайс.

— Это ведь ерунда, правда? — с грустью спросил Гэррети.

МакВрайс удивлённо посмотрел на него, а затем выбросил сигарету.

— Да. Наверное, так и есть.

К четырём часам радуга растаяла. К группе прибился Дэвидсон, номер восемь. Симпатичный мальчишка, если не считать высыпаний на лбу.

— Этот парень, Зак, явно сильно страдает, — сказал Дэвидсон.

Гэррети вспомнил, что у Дэвидсона был рюкзак. Теперь тот исчез — Дэвидсон его выбросил.

— Он всё ещё истекает кровью, — сказал Дэвидсон. — Вот как всё обернулось. В другой раз упадёшь — ну, ссадина. А тут... тут швы нужны. — Он указал на дорогу.

Гэррети присмотрелся: на подсыхающем асфальте виднелись крошечные тёмные пятнышки.

— Это кровь?

— Да уж не патока, — мрачно бросил Дэвидсон.

— Он боится? — сухо спросил Олсон.

— Говорит, что ему плевать, — ответил тот. — Но я... я боюсь. — Глаза Дэвидсона расширились, став серыми и пустыми. — Я боюсь за всех нас.

Бейкер, проходивший мимо, указал на очередной плакат с надписью «Гэррети».

— Охренеть, — пробормотал Гэррети, не поднимая головы. Он шёл по кровавому следу Зака, словно охотник, выслеживающий раненого врага. Капли крови медленно извивались туда-сюда по белой линии.

— МакВрайс, — позвал Олсон. За последние пару часов его голос стал слабее. Гэррети решил, что ему нравится Олсон, несмотря на его внешнюю браваду. Ему не хотелось видеть, как Олсон боится, но не было никаких сомнений, что так оно и есть.

— Что? — отозвался тот.

— Это не проходит. То ощущение, о котором я тебе рассказывал. Оно не проходит.

МакВрайс промолчал. В лучах заходящего солнца его шрам казался мертвенно-белым.

— Такое ощущение, будто ноги вот-вот предадут меня. Как хреновый фундамент. Этого же не случится, правда? Правда? — Голос Олсона сделался слегка пронзительным.

МакВрайс так и не ответил.

— Можно сигарету? — вдруг спросил Олсон. Голос его снова ослаб.

— На, — МакВрайс протянул ему пачку. — Можешь забрать всю.

Олсон с привычной ловкостью прикрыл спичку ладонью и затянулся «Меллоу». Затем он вдруг показал язык одному из солдат, наблюдавших за ними с вездехода.

— Они уже целый час пялятся на меня, — хрипло бросил он. — У них на это чуть ли не шестое чувство развито. — Он снова повысил голос: — Вам это нравится, да, ребята? Вам это нравится? Ништяк, ага?

Несколько Идущих обернулись на него и тут же поспешно отвернулись. Гэррети и сам хотел сделать то же самое. В голосе Олсона слышалась истерика, но солдаты взирали на него бесстрастно. Гэррети понимал: слухи о таком срыве разлетятся мгновенно, и не смог сдержать дрожь.

К половине пятого их путь составил сорок восемь километров. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, окрасив небо в кроваво-красный; грозовые тучи уходили на восток, и над головой небо стало темнеть. Гэррети снова вспомнил о своём «гипотетическом утопающем». Впрочем, сейчас этот образ перестал быть гипотетическим: подступающая ночь походила на воду, которая вот-вот захлестнёт их с головой.

Паника подкатила к самому горлу. С пугающей ясностью он осознал: это последние лучи дневного света, которые он увидит в своей жизни. Ему отчаянно хотелось, чтобы этот день не заканчивался. Чтобы сумерки тянулись вечно.

— Предупреждение! Предупреждение номеру сто! Ваше третье предупреждение, сотый!

Зак огляделся; в его глазах стыло оцепенение. Правая штанина его брюк была покрыта засохшей кровью. И тут он внезапно бросился бежать. Он пробирался сквозь толпу Идущих, словно футболист, несущий мяч[6]. Бежал он всё с тем же ошеломлённым выражением на лице.

Вездеход прибавил ход. Услышав гул мотора, Зак ускорился — бег его был странным, ломаным, хромающим. Рана на колене снова разошлась, и когда он вырвался вперёд основной группы, Гэррети увидел, как капли свежей крови брызжут из-под края штанины. Зак взобрался на следующий холм, и на мгновение его силуэт резко проступил на фоне алого неба — чёрная, дёрганая фигура, застывшая в нелепом прыжке, словно пугало. Затем он исчез, а вслед за ним пронёсся вездеход. Двое солдат, спрыгнувших с него, пошли вровень с Идущими; лица их оставались бесстрастными.

Никто не проронил ни слова. Все только слушали. Долгое время не было слышно ни звука. Невероятно, невообразимо долгое время. Только птица, несколько ранних майских сверчков и где-то позади — гул самолёта.

Затем — резкий выстрел. Пауза. И следом второй.

— Контрольный, — едва слышно прошептал кто-то.

Когда они преодолели холм, километрах в трёх от них у обочины показался броневик. Из сдвоенных выхлопных труб тянулся сизый дым. От Зака не осталось и следа. Совсем.

— Где Главный?! — истошно закричал кто-то. В этом голосе звенела паника. Это был сорок восьмой, мальчишка по фамилии Гриббл с приметной головой в форме пули: — Я хочу видеть Главного, чёрт возьми! Где он?!

Солдаты, шедшие по обочине, молчали. Ответа не было.

— Он что, опять речь произносит? — взбесился Гриббл. — Это его рук дело? Так он убийца! Вот кто он на самом деле — убийца! Я... я ему выскажу! Думаете, я промолчу? Скажу ему прямо в лицо! Прямо в глаза скажу!

В этом исступлении он замедлил шаг, и только тогда солдаты обратили на него внимание.

— Предупреждение! Предупреждение сорок восьмому!

Гриббл замер, а затем рванул вперёд. Он шёл, не отрывая взгляда от собственных ног. Вскоре они догнали вездеход, который снова пристроился к ним вровень.

Без пятнадцати пять Гэррети поужинал: туба тунца, пара крекерсов «Снаппи» с сырной пастой и добрая порция воды. Пришлось заставить себя на этом закончить. Вода была в доступе всегда, но новые концентраты появятся лишь завтра в девять утра... А вдруг в полночь захочется есть? Чёрт, ведь можно проголодаться и в полночь.

— Может, это и вопрос жизни и смерти, — резюмировал Бейкер, — но твоему аппетиту это не мешает.

— Я не могу так рисковать, — отозвался Гэррети. — Мне не по душе мысль о том, что я могу потерять сознание где-нибудь в два часа ночи.

Эта мысль была по-настоящему жуткой. Ты ведь ничего не узнаешь. Ничего не почувствуешь. Просто проснёшься в вечности.

— Заставляет задуматься, верно? — тихо произнёс Бейкер.

Гэррети взглянул на него. В сгущающихся сумерках лицо Бейкера казалось мягким, молодым и красивым.

— Да. Я думал о многом.

— О чём именно?

— Например, о нём, — Гэррети кивнул в сторону Стэббинса. Тот шёл всё так же, как и в начале пути. Его одежда давно высохла, лицо скрывала тень; он всё ещё берёг ту последнюю половинку бутерброда.

— А что с ним?

— Мне интересно, что он здесь забыл и почему молчит. И выживет он или умрёт.

— Гэррети, мы все здесь умрём.

— Надеюсь, не сегодня вечером, — сказал Гэррети. Он старался говорить как обычно, но его вдруг пробила дрожь. Не знал, заметил ли Бейкер. Напомнил о себе мочевой пузырь; Гэррети развернулся, расстёгнул ширинку и начал пятиться в сторону.

— А что ты думаешь о Призе? — спросил Бейкер.

— Не вижу смысла забивать этим голову, — отозвался Гэррети, заканчивая дело. Он застёгнул ширинку и снова повернулся к собеседнику, радуясь тому, что удалось справиться с нуждой без очередного предупреждения.

— А я думаю, — мечтательно произнёс Бейкер. — Не столько о самом Призе, сколько о деньгах. Обо всех этих деньгах...

— Богатые в рай не попадут, — буркнул Гэррети, уставившись на свои ботинки. Если с ногами что-то случится, он тут же отправится выяснять, существует ли Царствие Небесное на самом деле.

— Аллилуйя, — подал голос Олсон. — После службы раздадут прохладительные напитки.

— Ты верующий? — спросил Бейкер у Гэррети.

— Не особо. Но и на деньгах я не помешан.

— А может, и был бы, если бы ты рос на картофельном супе да капусте, — заметил Бейкер. — А свинину ел бы только тогда, когда у твоего отца хватало денег на патроны.

— В этом есть смысл, — согласился Гэррети, а затем замолчал, раздумывая, стоит ли говорить что-то ещё. — Но на самом деле это никогда не бывает важно.

Он заметил, что Бейкер смотрит на него с непониманием и лёгким презрением.

— Ты не сможешь забрать это с собой, вот твоя следующая фраза, — сказал МакВрайс.

Гэррети взглянул на него. На лице МакВрайса снова играла эта раздражающая, кривая ухмылка.

— Правда ведь? — спросил тот.

— Мы ничего не приносим в этот мир и, чёрт возьми, точно ничего из него не уносим.

— Да, но время между этими двумя событиями куда приятнее проводить в комфорте, не находишь? — сказал МакВрайс.

— О, комфорт, блин, — сказал Гэррети. — Если бы тебя застрелил один из тех головорезов, катающихся на этой разросшейся игрушке «Тонка», ни один врач в мире не оживил бы тебя, переливая купюры по двадцать или пятьдесят долларов.

— Но я же не умер, — тихо сказал Бейкер.

— Да, но ты мог бы умереть. Гэррети вдруг стало крайне важно донести эту мысль. — А что, если бы ты выиграл? Что, если бы следующие шесть недель ты только и делал, что планировал, как потратить деньги — неважно, призовые или просто любые — и что, если бы в первый же раз, когда ты вышел что-то купить, тебя сбило такси?

Харкнесс подошёл и теперь следовал рядом с Олсоном.

— Не я, детка, — сказал он. — Первым делом я бы купил целую флотилию «Чеккеров»[7]. Если я выиграю, то, может, больше никогда и ходить не смогу.

— Ты не понимаешь, — Гэррети был раздражён как никогда. — Картофельный суп или говяжья вырезка, особняк или лачуга — как только ты умрёшь, всё, тебя положат на стол, как Зака или Юинга, и на этом конец. Лучше жить одним днём, вот о чём я говорю. Если бы люди просто жили сегодняшним днём, они были бы гораздо счастливее.

— О, какая золотая струя дерьма, — бросил МакВрайс.

— Да ну? — огрызнулся Гэррети. — А ты сколько планируешь протянуть?

— Ну, сейчас я вроде как сузил свои горизонты, это уж точно...

— В этом-то и дело, — мрачно отрезал Гэррети. — Дело-то в том, что теперь мы точно знаем, когда помирать.

После этих слов воцарилась мертвая тишина. Харкнесс снял очки и принялся их протирать. Олсон побледнел ещё сильнее. Гэррети пожалел, что ляпнул это; он зашёл слишком далеко.

Кто-то позади отчетливо произнес:

— И не говори!

Гэррети оглянулся, будучи уверенным, что это Стэббинс, хотя он никогда прежде не слышал его голоса. Но Стэббинс никак не подал виду; он лишь смотрел себе под ноги на дорогу.

— Похоже, я увлёкся, — пробормотал Гэррети, хотя на самом деле это был не он — это сделал Зак. — Кто-нибудь хочет печенье?

Он раздал печенье — как раз наступило пять часов вечера. Солнце словно замерло на полпути к горизонту. Казалось, сама Земля перестала вращаться. Трое или четверо самых бодрых ребят, которые всё ещё шли впереди, замедлились и были теперь метрах в пятидесяти впереди от основной группы.

Гэррети показалось, будто дорога превратилась в бесконечную череду подъемов без спусков. Он прикидывал, как скоро всем понадобятся кислородные маски, когда его нога наступила на потерянный пояс с пищевыми концентратами. Удивлённый, он поднял глаза. Это была еда Олсона: у того рука дёрнулась у пояса, а на лице отразилось растерянное недоумение.

— Я выронил его, — сказал он. — Хотел перекусить и выронил. Он нервно рассмеялся, словно пытаясь скрыть нелепость ситуации. Но смех внезапно оборвался.

— Я голоден, — добавил он.

Никто не ответил. Все уже ушли вперёд, и поднять еду было невозможно. Гэррети оглянулся: пояс Олсона лежал прямо поперек разбитой белой линии разметки.

— Я голоден, — терпеливо повторил Олсон.

«Главный любит людей, которые рвутся в бой», — разве не так сказал Олсон, когда вернулся с номером? Теперь Олсон уже не выглядел таким дерзким. Гэррети проверил свои подсумки: у него осталось три тюбика концентрата, «Снаппи Крэкерс» и сыр. Правда, сыр был дрянным.

— На, — сказал он, протягивая Олсону кусок.

Олсон ничего не ответил, но сыр съел.

— Мушкетёр, — с той же кривой ухмылкой бросил МакВрайс.

К половине шестого сумерки сгустились. В канавах и низинах начал скапливаться молочно-белый туман. Кто-то впереди спросил: «А что будет, если из-за густого тумана ты случайно сойдёшь с дороги?»

В ответ прозвучал узнаваемый, злобный голос Барковича: «А ты как думаешь, олух?»

«Четверо ушли, — думал Гэррети. — Восемь с половиной часов в пути, а ушли всего четверо». В животе возникло тягучее, давящее чувство. «Я никогда не переживу их всех, — проносилось в голове. — Никогда. Но, с другой стороны, почему бы и нет? Кто-то же должен».

Разговоры затихли вместе с уходящим днём. Наступившая тишина давила на душу. Подступающая тьма, туман, собирающийся у земли тяжелыми, плотными лужами... Впервые всё это показалось ему пугающе реальным и совершенно неестественным. Ему вдруг захотелось, чтобы рядом была Джен или мать — какая-нибудь женщина, которая просто была бы рядом. Он задался вопросом: какого хера он здесь делает и как вообще мог в это ввязаться? Даже обманывать себя было бесполезно: он знал, что всё это было предрешено. И он был не одинок: в этом шествии участвовало ещё девяносто пять таких же дураков.

До Карибу оставалось шестнадцать километров, и там, по крайней мере, будет свет. Эта мысль немного приободрила Гэррети. В конце концов, всё ведь было в порядке, разве нет? Он был жив, и думать о том времени, когда его может не стать, не стоило. Как сказал МакВрайс, всё дело в том, чтобы пересмотреть свои горизонты.

В четверть шестого поползли слухи о парне по фамилии Трэвин — одном из лидеров, который теперь медленно отставал от группы. У Трэвина начался понос. Гэррети не верил в это, пока не увидел его воочию: Трэвин шёл, судорожно придерживая штаны. Каждый раз, когда он пытался присесть, следовало предупреждение, и Гэррети с тошнотой задавался вопросом: почему Трэвин просто не даёт этому течь по ногам? В конце концов, лучше быть грязным, чем мёртвым.

Трэвин шёл, согнувшись пополам, точно Стэббинс со своим сэндвичем; каждый раз, когда он вздрагил, Гэррети понимал, что его снова разрывает спазм в животе. Гэррети чувствовал лишь отвращение. В этом не было ни драмы, ни загадки. Просто мальчишка с резью в животе, и ничего больше — только брезгливость и какой-то животный ужас. У самого Гэррети заурчало в желудке.

В горле встал липкий ком, мешая глотать. Он заметил, что кто-то впереди тихо рыдает. Гэррети не понял, когда начался этот плач, и никто не обращал на него внимания; он как будто был там с самого начала.

Солдаты не сводили глаз с Трэвина. Наблюдали и ждали. Наконец, Трэвин присел — словно ноги подкосились, — и солдаты расстреляли его прямо со спущенными штанами. Трэвин замер, уставившись в небо, исказив лицо в уродливой, жалкой гримасе. Кто-то громко блеванул и получил предупреждение. Гэррети показалось, что человек вывернул наружу весь свой желудок.

— Он будет следующим, — буднично бросил Харкнесс.

— Заткнись, — хрипло пробормотал Гэррети. — Ты можешь просто замолчать?

Никто не ответил. Харкнесс смущённо покраснел и снова принялся протирать очки. Парня, которого рвало, не застрелили.

Они прошли мимо группы подростков, сидящих на одеяле с банками колы. Увидев Гэррети, те разразились овациями; ему стало неловко. У одной из девушек была очень большая грудь. Её парень наблюдал, как та колыхалась, когда девушка подскакивала. Гэррети вдруг подумал, что превращается в какого-то сексуального маньяка.

— Посмотри на эти сиськи, — прошептал Пирсон. — Боже мой, просто боже мой.

Гэррети задумался: он-то девственник, а вот как насчёт неё?..

Они прошли мимо тихого, почти идеально круглого пруда, окутанного лёгкой дымкой. Водная гладь, словно зеркало под тонким слоем облаков, казалась неподвижной; в густых прибрежных зарослях хрипло квакнула лягушка-бык. Гэррети показалось, что это одно из самых красивых зрелищ, которые ему когда-либо доводилось видеть.

— Это чертовски большой штат, — донёсся откуда-то спереди голос Барковича.

— Этот парень доставляет мне чертовски много хлопот, — торжественно заявил МакВрайс. — Сейчас моя единственная цель — пережить его.

Олсон читал «Аве Мария».

Гэррети посмотрел на него с тревогой.

— Сколько у него предупреждений? — спросил Пирсон.

— Насколько я знаю, ни одного, — отозвался Бейкер.

— Выглядит он не очень.

— А кто из нас сейчас хорошо выглядит? — спросил МакВрайс.

Снова воцарилась тишина. Гэррети вдруг почувствовал, что болят ступни. Не просто ноги, которые беспокоили его уже какое-то время, а именно сами ступни. Он и не заметил, как привык перекатываться на внешние края стоп, но стоило ему на мгновение наступить всей подошвой, как он болезненно морщился. Гэррети застегнул куртку до самого подбородка и плотнее втянул шею в воротник. Воздух оставался сырым и промозглым.

— Эй! Вон там! — оживился МакВрайс.

Гэррети вместе с остальными обернулся налево. Они проходили мимо кладбища на вершине невысокого травянистого холма. Окруженное каменной оградой, оно медленно окутывалось туманом, который стлался между покосившимися надгробиями. Ангел со сломанным крылом взирал на них пустым взглядом. На верхушке ржавого флагштока, оставшегося после какого-то патриотического праздника, пристроился поползень и бодро оглядел их.

— Наше первое кладбище, — сказал МакВрайс. — Оно на твоей стороне. Рэй, ты теряешь все свои очки. Помнишь ту игру?

— Ты чертовски много болтаешь, — внезапно сказал Олсон.

— Что не так с кладбищами, Хэнк, старина? Поэт был прав: место прекрасное и уединенное. Хороший водонепроницаемый гроб…

— Просто заткнись!

— Чёрт возьми, — процедил МакВрайс. В сумерках его шрам белел отчетливым пятном. — Тебе ведь не так уж и страшно подохнуть, верно, Олсон? Как говорил один поэт: дело не в самой смерти, а в том, что лежать в могиле придётся слишком долго. Это тебя пугает, дурачок? — МакВрайс издал издевательский трубный звук. — Да взбодрись ты, Чарли! Наступают лучшие времена...

— Оставь его, — негромко прервал его Бейкер.

— А почему бы нет? Он только и делает, что убеждает себя, будто может сдохнуть в любой момент, когда ему заблагорассудится. Мол, если просто ляжет и помрёт — всё будет не так уж и плохо. Ну уж нет, я не позволю ему так легко отделаться.

— Если он не умрёт, умрёшь ты, — сказал Гэррети.

— Помню, — отозвался МакВрайс и криво усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Лицо его внезапно исказилось от ярости, так что Гэррети стало не по себе. — Это он забывает. Идиот.

— Я больше не могу, — безжизненно пробормотал Олсон. — Мне это надоело.

— Был весь такой крутой, значит? — МакВрайс резко повернулся к Олсону. — Пошёл ты на хер, понял? Упади и сдохни тогда!

— Отвяжись от него, — вмешался Гэррети.

— Рэй, послушай...

— Нет, это ты послушай. Нам одного Барковича за глаза. Пусть сам решает. Нет никаких мушкетёров, помнишь?

МакВрайс усмехнулся:

— Ладно, Гэррети. Твоя взяла.

Олсон молчал, продолжая монотонно переставлять ноги.

К половине седьмого наступила кромешная тьма. В шести милях от них на горизонте тусклым огоньком мерцал Карибу. Дорога почти опустела — встречать их было некому; казалось, все уже разошлись по домам к ужину. У ног Рэя Гэррети стелился промозглый туман, нависавший над холмами призрачными, безжизненными полотнами. Звёзды становились всё ярче: Венера сияла ровным светом, Большая Медведица замерла на привычном месте. Рэй всегда хорошо разбирался в созвездиях; он указал Пирсону на Кассиопею, но тот лишь неопределённо хмыкнул.

В памяти всплыла Джейн, его подружка, и укол совести за сегодняшний поцелуй с другой девушкой отозвался болезненным чувством. Лицо незнакомки уже начинало ускользать из памяти, но возбуждение осталось. Он помнил, как положил руку ей на задницу… А что, если бы он попытался засунуть руку ей между ног? От этих мыслей в паху возникло резкое, тянущее напряжение; Рэй поморщился и, стараясь больше не думать об этом, продолжил путь.

У Джен были длинные волосы, почти до пояса. Ей было шестнадцать, и грудь у неё была скромнее, чем у той девчонки, которую он поцеловал сегодня. Но как бы там ни было, ему очень нравилось ласкать её грудь — это просто сводило его с ума. Она не позволяла заходить дальше, а он понятия не имел, как её соблазнить. Вроде и сама хотела, но всё равно не разрешала. Гэррети знал: другие парни способны на большее, могут заставить девушку поддаться, но ему, казалось, не хватало либо характера, либо воли, чтобы переубедить её. Интересно, много ли здесь ещё девственников? Гриббл называл Главного убийцей. Может, Гриббл — девственник? Пожалуй, так и есть.

Они достигли окраин Карибу. Здесь их ждало огромное скопление народа, да еще и микроавтобус какой-то телекомпании. Мощные прожекторы слепили, заливая дорогу белым светом: будто Идущие с ходу нырнули в тёплую воду ярко освещённой лагуны, пересекли её, вышли — и всё.

Тучный репортер в костюме-тройке метался по обочине, пихая микрофон на длинной штанге то одному, то другому участнику Прогулки. За его спиной двое техников деловито разматывали кабель с барабана.

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально. Вроде всё в порядке.

— Устали?

— Да так... Ну, знаете... Немного... Но я в норме.

— Как вы оцениваете свои шансы?

— Да блин... Нормально, типа. Чувствую себя довольно сильным.

Затем он спросил у здоровяка по имени Скрамм, что тот думает о Долгой прогулке. Скрамм ухмыльнулся и ответил, что это, бля, самое охеренное зрелище, которое он когда-либо видел в жизни. Репортер обернулся к техникам и показал пальцами знак «ножницы». Один из техников устало кивнул.

Когда кабель подошел к концу, репортер направился обратно к фургону, стараясь не споткнуться о разбросанные по земле петли провода. Толпа, которая до этого разрывалась между камерами и самими Идущими, взревела с удвоенной силой. В такт движению людей вверх и вниз взмывали плакаты с портретом Главного — их крепили на свежесрезанные, ещё сочащиеся соком ветки. Пока камера скользила по толпе, зрители орали еще неистовее, выкрикивая приветы всяким тетям Бетти и дядям Фредам.

За поворотом Прогулка двигалась мимо небольшой лавки. Её хозяин, коротышка в испачканной белой одежде, выставил на улицу холодильник с напитками, над которым красовалась табличка: «БЕСПЛАТНО ДЛЯ ИДУЩИХ! ЗА СЧЁТ МАГАЗИНА „У ЭВА“!» . Рядом стояла полицейская машина; двое патрульных — судя по всему, они делали это ежегодно — терпеливо разъясняли Эву, что зрителям запрещено оказывать Идущим любую помощь или поддержку, включая прохладительные напитки.

Они миновали «Карибу пейпер Миллс, Инк.» — огромное, почерневшее от сажи здание на берегу грязной реки. Рабочие выстроились вдоль сетчатых заборов и приветливо махали им руками. Когда последний из участников, Стэббинс, прошёл мимо, раздался фабричный гудок; Гэррети оглянулся и увидел, что люди снова скрылись внутри.

— Тебя спрашивал? — раздался скрипучий голос. Увидев Гэри Барковича, Гэррети затосковал.

— Кто и о чём спрашивал? — буркнул он.

— Репортер, олух. Спрашивал, как ты себя чувствуешь?

— До меня не добрался, — ответил Гэррети. Ему хотелось, чтобы Баркович просто исчез — а вместе с ним и пульсирующая боль в ступнях.

— А меня спросили, — вставил Баркович. — Знаешь, что я им ответил?

— Не-а.

— Сказал, что чувствую себя отлично! — агрессивно ответил Баркович. Дождевая шляпа по-прежнему болталась у него в заднем кармане. — Сказал, что я в отличной форме. Что готов идти вечно. И знаешь, что я ещё им ляпнул?

— Ой, заткнись ты... — подал голос Пирсон.

— Ты-то что возник, уродина долговязая? — окрысился Баркович.

— Свали уже, — вмешался МакВрайс. — У меня от тебя голова раскалывается.

Не единожды оскорбленный, Баркович перешёл в следующий ряд и начал приставать со своим «А он спросил тебя о...» к Колли Паркеру.

— Исчезни, пока я не оторвал твой злоебучий нос и не заставил тебя сожрать его, — отрезал Паркер. Барковича как ветром сдуло. Поговаривали, что Паркер вспыльчивый сукин сын.

— Я от этого деятеля уже на стену лезу, — пожаловался Пирсон.

— Он был бы рад это услышать, — ответил МакВрайс. — Ему это по нутру. Репортеру он сообщил, что собирается сплясать на наших могилах. Он это серьёзно. Вот что заставляет его идти.

— В следующий раз, когда он появится, я ему подножку поставлю, — сказал Олсон. Голос его звучал глухо и безжизненно.

— Тсс, — осадил его МакВрайс. — Правило номер восемь: не мешай другим Идущим.

— Ты знаешь моё отношение к восьмому правилу, — с бледной улыбкой ответил Олсон.

— Потише, — ухмыльнулся МакВрайс, — а то ты снова начинаешь звучать слишком бодро.

К семи часам вечера темп, который до этого был близок к минимальному, начал слегка расти: стало прохладно, и быстрый шаг помогал согреться. Проходя под эстакадой, они услышали приветственное мычание — им махали люди, набившие рты пончиками «Данкин Донатс», чья стекляшка стояла прямо у съезда.

— Мы ведь где-то выйдем на шоссе, верно? — спросил Бейкер.

— В Олдтауне, — ответил Гэррети. — Ещё примерно сто восемьдесят километров.

Харкнесс сдавленно присвистнул.

Вскоре они вошли в деловой центр Карибу. От старта их отделяло семьдесят километров.

Карибу разочаровал всех — он ничем не отличался от Лаймстоуна. Разве что людей здесь было чуть больше. В остальном это был типичный захолустный городок, чьё существование держалось на целлюлозной фабрике и сфере услуг: разрозненные магазинчики, заправки, единственный торговый центр (где, судя по развешанным повсюду объявлениям, проходила «НАША ЕЖЕГОДНАЯ РАСПРОДАЖА ПО ВЫГОДНЫМ ЦЕНАМ!») да парк с военным мемориалом. Маленький, отчаянно фальшивящий школьный оркестрик сбацал гимн, мешанину из маршей Сузы и, наконец, в подтверждение дурного вкуса, граничащего со злодейством, «Марш в Преторию».

Та же женщина, что когда-то устроила переполох на перекрёстке, объявилась снова. Она всё так же искала своего Перси. На этот раз она прорвала полицейский кордон и выскочила прямо на дорогу, расталкивая толпу мальчишек. Солдаты потянулись к оружию, и на миг показалось, что матери Перси сейчас прилетит билет за вмешательство. Но полицейский успел перехватить её, скрутить и оттащить прочь. Маленький мальчик, сидевший на бочке с надписью «БЕРЕГИТЕ ЧИСТОТУ МЭНА», жевал хот-дог, наблюдая за тем, как мать Перси запихивают в патрульную машину. За всё время пребывания в Карибу это происшествие стало настоящим гвоздём программы.

— Что там после Олдтауна, Рэй? — спросил МакВрайс.

— Я тебе не живая карта, — раздражённо огрызнулся Гэррети. — Сначала Бангор, вроде как. Потом Огаста. А за ней Киттери и граница штата... километрах в пятистах отсюда, по грубой прикидке. Доволен? Больше я всё равно ни хрена не знаю.

Кто-то присвистнул:

— Пятьсот километров!

— Просто невероятно, — уныло пробормотал Харкнесс.

— Вся эта грёбаная затея невероятна, — отозвался МакВрайс. — Любопытно, Главный-то где?

— В Огасте трахается, — предположил Олсон.

Заулыбались все. Гэррети и сам удивился этой странной мысли: всего за десять часов образ Главного сменился с божественного на алчный — он превратился из бога в Маммону.

В строю оставалось девяносто пять человек. Но цифры были не самым страшным. Хуже всего было другое: представить, что билет выдадут Макврайсу, Бейкеру или Харкнессу с его дурацкой мечтой о книжке. С этой мыслью его разум мириться не хотел.

Карибу остался позади; впереди расстилалось пустое, безлюдное шоссе. На перекрёстке с сельской дорогой подвешенный на высоком столбе фонарь рисовал у каждого вступившего в круг света резкую чёрную тень. Где-то вдалеке раздался гудок поезда. Под зыбким лунным светом туман, стелющийся над полями, казался призрачным жемчужным фантомом.

Гэррети выпил воды.

— Предупреждение! Двенадцатому — последнее предупреждение!

Двенадцатым был парень по фамилии Финтер. Он пришёл на Прогулку в футболке с надписью: «Я ездил на поезде на гору Вашингтон». Финтер облизывал губы; поговаривали, что у него сильно затекла нога. Когда десять минут спустя его застрелили, Гэррети даже не среагировал толком. Слишком устал. Проходя мимо Финтера, он опустил глаза и увидел, как что-то блеснуло у того в кулаке. Медальон со Святым Христофором.

— Если я выберусь отсюда, — резко сказал МакВрайс, — знаете, что я буду делать?

— Что? — спросил Бейкер.

— Трахаться, пока член не посинеет. Я ещё никогда в жизни не был так возбуждён, как сейчас, в четверть восьмого первого мая.

— Ты серьёзно? — спросил Гэррети.

— Серьёзно, — заверил МакВрайс. — Я бы даже тебя оприходовал, Рэй, если бы тебе не нужно было побриться.

Гэррети заржал.

— Прекрасный принц — это я, — сказал МакВрайс. Он коснулся рукой шрама на щеке. — Теперь дело за Спящей Красавицей. Я бы разбудил её смачным слюнявым поцелуем, и мы бы вдвоём уехали в закат. Накрайняк, подошёл бы ближайший «Холидей Инн».

— Ушли, — вяло поправил Олсон.

— А?

— Ушли в закат.

— Ну да, точно, ушли, — согласился МакВрайс. — Для настоящей любви нет преград. Ты веришь в настоящую любовь, дружище Хэнк?

— Я верю в хороший перепихон, — ответил Олсон.

Арт Бейкер разразился хохотом.

— Я верю в настоящую любовь, — сказал Гэррети и тут же пожалел, что открыл рот — слишком уж наивно это прозвучало.

— А я нет. Знаешь, почему? — спросил Олсон. Он посмотрел на Гэррети и оскалил зубы в жуткой, хитрой усмешке. — Спроси Финтера. Зака спроси. Они знают.

— Это чертовски неприятный подход, — заявил Пирсон. Он вышел откуда-то из темноты и теперь шагал вместе с ними. Пирсон хромал — не сильно, но заметно.

— Нет, всё не так, — возразил МакВрайс. Спустя мгновение он добавил замогильным голосом: — Никто не любит жмуриков.

— Эдгар Аллан По любил, — заметил Бейкер. — Я в школе доклад по нему готовил, было написано, что он проявлял склонность к корнефи...

— Некрофилии, — уточнил Гэррети.

— Ага, верно.

— Это что? — полюбопытствовал Пирсон.

— Ну, это когда тянет переспать с мёртвой тёткой, — сказал Бейкер. — Или с мёртвым мужиком, если ты женщина.

— Или гомик, — вставил МакВрайс.

— Какого хера мы вообще затеяли этот разговор? — проскрипел Олсон. — Неужели нет темы поинтереснее, чем ебля с покойниками? Это омерзительно, блин.

— Почему бы и нет? — раздался глубокий и печальный голос. Это был Эйбрахам, номер второй. Высокий и неуклюжий, словно собранный из плохо подогнанных друг к другу частей, он шёл, постоянно шаркая. — Я думаю, каждый из нас может остановиться на минуту-другую и поразмыслить о какой угодно разновидности половой жизни в следующей вселенной.

— Я выберу Мэрилин Монро, — решил МакВрайс. — Элеонору Рузвельт оставь себе, Эйб, старина.

Эйбрахам показал ему средний палец. Где-то впереди один из солдат монотонно выкрикнул предупреждение.

— Подождите секунду. Всего одну грёбаную секунду, — медленно произнёс Олсон, словно пытаясь подобрать слова. — Вы все ушли в сторону от темы. Совсем ушли.

— Трансцендентальная природа любви, лекция знаменитого философа и эфиопского мастера кувшинов Генри Олсона, — передразнил МакВрайс. — Автора книги «Персик — не персик, если в нём нет косточки» и других произведений...

— Подождите! — воскликнул Олсон. Его голос пронзил тишину, словно осколок разбитого стекла. — Подождите всего одну чертову секунду! Любовь — это обман! Это пустота! Один большой жирный ноль! Вы поняли?!

Никто не ответил. Гэррети посмотрел вперёд, туда, где тёмные угольные холмы сливались с усыпанным звёздами ночным небом. Ему показалось, что в своде левой стопы возникла первая слабая судорога. «Я хочу сесть», — раздражённо подумал он. «Чёрт возьми, я просто хочу сесть».

— Любовь — это фальшивка! — орал Олсон. — Три великих истины — хорошая жрачка, классная ебля и посрать нормально, и всё! А когда вы станете такими, как Финтер или Зак...

— Заткнись, — раздался скучающий голос. Гэррети понял, что это Стэббинс, но тот, как обычно, не отрывал взгляда от дороги, смещаясь к самому краю пути.

Над головой пролетел самолёт, оставив после себя гул двигателей и перистый след в небе. Он прошёл достаточно низко, чтобы они успели разглядеть габаритные огни, мигающие жёлтым и зелёным. Бейкер снова насвистывал. Глаза Гэррети почти закрылись. Ноги шли сами по себе.

В полудреме мысли потеряли четкость; обрывки воспоминаний лениво перетекали один в другой. Он вспомнил, как мать напевала ему ирландскую колыбельную, когда он был совсем крохой… что-то про ракушки и мидии — живые, живы-ы-ы-е... И её лицо, огромное и прекрасное, словно лицо кинодивы. Желание поцеловать её, любить её вечно. Он думал: вот вырасту — и женюсь на ней.

Затем возник образ Джен: доброе польское лицо и тёмные волосы, ниспадающие почти до пояса. На ней был купальник под коротким пляжным халатом — они ведь собирались на пляж Рид-Бич. Сам Гэррети был в рваных джинсовых шортах и плетёных шлёпках-дзори.

Но Джен исчезла. Её лицо превратилось в лицо Джимми Оуэнса, соседского мальчишки. Рэю было пять, и Джимми — пять. Мать Джимми застукала их в песочнице за его домом, когда они играли в «доктора». У обоих стояк. Так они это называли — «стояк». Мать Джимми позвонила его матери; та приехала, усадила его у себя в спальне и спросила, а каково бы ему было, заставь она его выйти на улицу и пойти по ней совершенно голым? Его тело, ещё не вполне очнувшееся от сна, сжалось от жгучего, унизительного стыда. Тогда он плакал и умолял не выгонять его на улицу... и не говорить об этом папе.

Ему было семь. Он и Джимми Оуэнс заглядывали в пыльное окно офиса «Бёррс Билдинг Материалс», рассматривая календари с обнажёнными женщинами; они понимали, на что смотрят, но не осознавали этого до конца, чувствуя, как по телу разливается стыдливая, возбуждающая боль от чего-то. От чего-то... Там была одна блондинка с лоскутом голубого шёлка, накинутым на бёдра, и они смотрели на неё очень, очень долго. Спорили о том, что может скрываться под тканью. Джимми сказал, что видел свою мать голой. Джимми сказал, что знает. Джимми сказал, что там всё в волосах и... раздвинуто. Рэй не верил Джимми — слишком уж это было отвратительно.

Тем не менее он был уверен: у женщин там, внизу, всё устроено иначе, чем у мужчин. И они провели долгий багряный летний вечер, обсуждая это, отгоняя комаров и наблюдая за импровизированной игрой в бейсбол на стоянке грузовой компании через дорогу от дома Бёрров. В этом полусне он мог почувствовать — действительно почувствовать — твёрдый бордюр под своей задницей.

Год спустя он ударил Джимми Оуэнса стволом своей пневматической винтовки «Дейзи» прямо в рот во время игры в «войнушку», и Джимми пришлось наложить четыре шва на верхнюю губу. Ещё через год они переехали. Он не хотел попадать ему по губе — это был несчастный случай. В этом он был совершенно уверен, хотя к тому времени уже знал: Джимми не врал, потому что и сам видел свою мать голой (он не подсматривал специально — это был несчастный случай). Там, внизу, всё было волосато. Волосато и... раскрыто.

— Тише, это не тигр, милый, это всего лишь твой плюшевый мишка, видишь?.. Ракушки и мидии, живы-ы-ые... Мама любит своего мальчика... Тише... Спи...

— Внимание! Предупреждение сорок седьмому!

— Это тебе, парень. Проснись и пой, — ухмыльнулся ему МакВрайс.

— Скокавремя? — спросил Гэррети, едва ворочая языком.

— Восемь тридцать пять.

— Но я...

— ...дрых очень долго, — закончил за него МакВрайс. — Знакомое дело.

— И впрямь похоже, — отозвался Гэррети.

— Это всё мозг дурачит, — сказал МакВрайс, — старый трюк. Хорошо хоть ноги в этом не участвуют.

«Я пользуюсь „Дайалом“, — промямлил Пирсон, скорчив дурацкую гримасу. — Разве ты не хотел бы, чтобы все так делали?»

Гэррети казалось, что воспоминания подобны линии на земле: чем глубже уходишь в прошлое, тем более размытой и едва различимой она становится. Пока, наконец, не останется ничего, кроме гладкого песка и чёрной бездны небытия, из которой ты вышел. В каком-то смысле воспоминания были похожи на дорогу. Здесь, сейчас, она была настоящей, твёрдой и осязаемой. Но та, прежняя дорога, дорога в девять утра, осталась далеко позади, утратив всякий смысл.

Они прошли уже почти 80,5 км[9]. Ходили слухи, что когда они достигнут отметки в пятьдесят миль, сам Главный приедет на джипе, чтобы взглянуть на них и произнести короткую речь. Гэррети подумал, что это чушь собачья, скорее всего.

Они преодолели длинный крутой подъем, и Гэррети снова захотелось снять куртку. Но он не стал; лишь расстегнул молнию и еще минуту шел задом наперед. Впереди мерцали огни Карибу, и в памяти всплыла жена Лота, которая обернулась и обратилась в соляной столп.

— Предупреждение! Предупреждение номеру сорок семь! Второе предупреждение, сорок семь!

Гэррети потребовалось мгновение, чтобы понять: это ему. Его второе предупреждение за последние десять минут. Страх снова подступил к горлу. Он вспомнил того безымянного мальчика, который погиб, потому что слишком часто сбавлял шаг. Похоже, он и сам делал то же самое.

Он осмотрелся вокруг: МакВрайс, Харкнесс, Бейкер и Олсон — все пялились на него. Олсон выглядел на удивление неплохо; даже темнота не могла скрыть проступившее на его лице выражение пристального внимания. Олсон пережил шестерых. И казалось, он хочет, чтобы Гэррети стал седьмым — просто на удачу. Чтобы тот умер.

— Соплю у меня на морде увидел? — гавкнул на него Гэррети.

— Нет, — взгляд Олсона скользнул в сторону. — Нет, что ты.

Гэррети теперь шёл решительнее, энергично размахивая руками. Было без двадцати девять. Ещё примерно через тринадцать километров, без двадцати одиннадцать, он снова будет свободен. Он чувствовал почти истерическое желание заявить, что выдержит. Мысль о том, что про него пойдут дурные слухи, была невыносима. Они не увидят, как ему выписывают билет... По крайней мере, не сейчас.

Туман у земли стелился по дороге тонкими слоями, точно дым. Силуэты парней проплывали сквозь него тёмными островками, дрейфующими по течению. На пятидесятой миле Прогулки показался маленький закрытый автосервис, перед которым доживала свой век проржавевшая бензоколонка; в тумане её очертания казались ломаными и угрожающими. В телефонной будке ярко светила лампа дневного света. Главный так и не приехал. Вообще никто не пришёл.

Дорога плавно уходила под уклон, но впереди маячил какой-то безумно-жёлтый знак. Гэррети прочитал его прежде, чем до него дошли слухи: «Крутой подъём. Грузовикам понизить передачу».

Послышались тяжёлые вздохи и стоны. Где-то впереди раздался бодрый крик Барковича:

— Давайте, братья! Как насчет соревнования — кто быстрее доберется до вершины?

— Заткнись, урод, — тихо бросил кто-то.

— Забори меня, чувачок! — пронзительно заверещал Баркович. — Давай, подтягивайся сюда!

— Он ломается, — Бейкер.

— Не, он выламывается, — МакВрайс. — Пацаны вроде него располагают пугающим резервом сил для этого.

— Кажется, я не поднимусь на этот холм, — сказал Олсон. — Шесть с половиной километров в час мне не под силу.

Голос его звучал мертвенно-спокойно.

Холм уходил круто вверх; они стояли у самого подножия, а вершина скрывалась в тумане. «Похоже, идти придется целую вечность», — подумал Гэррети.

Они начали подъём.

Гэррети обнаружил, что идти не так уж и тяжело, если смотреть себе под ноги и немного наклоняться вперёд. Если пристально вглядываться в крошечный участок дороги между шагами, создавалось впечатление, будто идешь по ровной поверхности. Самообман мог бы сработать, если бы не жжение в лёгких и раскалённый воздух, обжигающий горло.

В какой-то момент пошли слухи — очевидно, некоторые припасли немного дыхания на этот случай. Говорили, что подъём длиной всего четыреста метров. Потом — что около трёх километров. Поговаривали, будто на этом холме ещё ни один Идущий не получил свой билет. Или же — по старой традиции последних лет — здесь всегда гибнут трое парней. Наконец, слухи поутихли.

— Я не могу, — монотонно бормотал Олсон, — больше не могу.

Он дышал тяжело и прерывисто, как загнанная собака. Но он продолжал идти, и все остальные шли тоже. В тишине слышались лишь хрипы и прерывистое дыхание; к ним примешивались бубнёж Олсона, шуршание сотен ног и скрежет вездехода, тащившегося рядом.

Гэррети почувствовал, как внутри разрастается леденящий страх. Он ведь и вправду мог здесь погибнуть. Облажался, получил два предупреждения... Больше замедляться нельзя. Стоит лишь на мгновение сбавить темп — и прозвучит третье, последнее предупреждение. И тогда...

— Внимание! Предупреждение номеру семьдесят!

— Твой выход, Олсон, — задыхаясь, бросил МакВрайс. — Шевели поршнями! Хочу увидеть, как ты взлетишь на этот холм, точно Фред Астер.

— А тебе-то какое дело? — резко огрызнулся Олсон.

МакВрайс не ответил. Олсон нашёл в себе ещё немного сил и сумел ускориться. Гэррети с мрачным любопытством подумал: а не последние ли это силы? Он также вспомнил о Стэббинсе, который всё отставал от группы. «Ну как ты, Стэббинс? Устал?»

Впереди парень по имени Ларсон, номер шестьдесят, внезапно сел прямо на дорогу. Получил предупреждение. Остальные обходили его, словно воды Красного моря, которые расступались перед сынами Израилевыми.

— Я маленько отдохну, лады? — Ларсон улыбался доверчиво, вид у него был как у контуженного. — Пока не могу дальше идти, сечёте?

Его улыбка стала ещё шире, когда он повернулся к солдату, спрыгнувшему с вездехода с винтовкой в одной руке и стальным хронометром в другой.

— Предупреждение, номер шестьдесят, — объявил солдат. — Второе предупреждение.

— Слушай, я наверстаю, — поспешил успокоить его Ларсон. — Я просто присел отдохнуть. Нельзя же вечно идти. Не всё же время, верно, мужики?

Олсон тихо застонал, проходя мимо, и отшатнулся, когда Ларсон попытался ухватиться за край его брюк.

Гэррети ничего не ответил. Он уставился на свои ноги, стараясь сосредоточиться — до вершины нужно было добраться без третьего предупреждения. Этот чертов холм не мог тянуться вверх вечно. Конечно, не мог.

Впереди раздался громкий хриплый крик, и тут же грянул выстрел.

— Баркович, — хрипло сказал Бейкер. — Это был Баркович, я уверен.

— Неправда, деревенщина! — донеслось из темноты. — Сто процентов неправда!

Того, кого подстрелили сразу после Ларсона, они так и не увидели. Он шёл в авангарде, и его утащили с дороги ещё до того, как они добрались до этого места. Гэррети рискнул поднять взгляд от асфальта и тут же пожалел об этом: вершина холма была видна лишь едва-едва. Им оставалось преодолеть расстояние в одно футбольное поле[10], но казалось, что впереди целая сотня миль. Никто больше не произносил ни слова. Каждый погрузился в свой собственный мир боли и изнеможения. Секунды растягивались в часы.

У подножия холма от главной дороги отходила разбитая грунтовка; там стоял фермер со своей семьёй. Они наблюдали за Идущими: старик с изрезанным морщинами лбом, женщина в громоздком суконном пальто с лицом, словно высеченным топором, и трое подростков, которые выглядели полоумными.

— Ему не хватает только вил, — прохрипел МакВрайс Гэррети, задыхаясь. По лицу его струился пот. — И... Гранта Вуда... чтобы его нарисовать.

Кто-то выкрикнул:

— Здорово, папаша!

Фермер, его жена и дети — никто из них не ответил. «Сыр сам по себе», — совершенно некстати промелькнуло в голове у Гэррети, — «хай-хоу, маслодельня, а сыр-то сам по себе»[11]. Семья не улыбалась. Не хмурилась. Не махала им вслед. Они просто смотрели. Гэррети вспомнил вестерны, которые смотрел в детстве по субботам: герой умирает в пустыне, а над ним кружат стервятники. Когда это семейство осталось позади, Гэррети полегчало. Нужно полагать, фермер и его трое сыновей-полудурков вернутся сюда первого мая следующего года... и послеследующего. Сколько мальчишек погибло у них на глазах? Дюжина? Двое? Гэррети не хотелось даже думать об этом. Он сделал глоток из фляги, прополоскал рот, пытаяясь избавиться от вязкой слюны, и выплюнул всё на дорогу.

Холм тянулся бесконечно. Впереди Толанд потерял сознание; его застрелили сразу после того, как стоявший рядом солдат трижды предупредил его безжизненное тело. Гэррети показалось, что они карабкаются в этот подъем уже не меньше месяца. Да, прошел целый месяц, а может, и больше — и это была лишь осторожная оценка, ведь они идут уже более трех лет. Он коротко хохотнул, сделал еще глоток воды, прополоскал рот и с трудом проглотил. Судороги не было. Но она могла настигнуть его в любой миг. Потому что кто-то окунул его ботинки в жидкий свинец, пока он не смотрел.

Девять человек погибло, и треть из них пришлась именно на этот холм. Главный велел Олсону устроить им ад, и если это ещё не был адом, то очень близко. Довольно близко...

О боже...

Гэррети внезапно почувствовал головокружение; казалось, он вот-вот потеряет сознание. Он замахнулся и больно шлёпнул себя по лицу.

— Ты в порядке? — спросил МакВрайс.

— Кажется, я сейчас упаду.

— Вылей... — последовало резкое, свистящее дыхание, — ...воду из фляги себе на голову.

Гэррети так и сделал. Крещу тебя, Рэймонд Дэвис Гэррети, pax vobiscum[12]. Вода была ледяной. Голова перестала кружиться, а по рубашке текли холодные струи.

— Фляга! Сорок седьмой! — выкрикнул он. Усилие, затраченное на крик, снова вымотало его. Он пожалел, что не подождал еще немного.

К нему рысцой подбежал один из солдат и протянул свежую флягу. Гэррети почувствовал на себе его взгляд — два безжизненных мраморных шарика, сканирующих его с головы до ног.

— Проваливай, — грубо бросил Гэррети, забирая флягу. — Тебе платят за то, чтобы ты в меня стрелял, а не пялился.

Солдат ушёл, не проронив ни слова. Гэррети прибавил шаг.

Они продолжали подъём, билетов больше никто не получал, и вот они оказались на вершине. Было девять часов. Они провели в пути двенадцать часов, но это уже не имело значения. Единственным, что имело значение, был прохладный ветерок, дующий с холма. И пение птиц. И ощущение влажной рубашки на коже. И воспоминания. Всё это имело смысл, и Гэррети цеплялся за эти ощущения с отчаянной ясностью — ведь это было всё, что у него осталось.

— Пит?

— Да.

— Чувак, я рад, что жив.

МакВрайс не ответил. Теперь они спускались. Идти стало легче.

— Я изо всех сил стараюсь остаться в живых, — произнёс Гэррети почти извиняющимся тоном.

Дорога плавно уходила вниз. До Олдтауна и ровной трассы оставалось ещё сто восемьдесят пять километров.

— В этом ведь и вся суть, верно? — наконец спросил МакВрайс. Голос его звучал хрипло и глухо, будто доносился из пыльного подвала.

Тишина затянулась. Бейкер шёл ровным шагом — предупреждений у него пока не было, — засунув руки в карманы и едва заметно кивая в такт ходьбе. Олсон снова начал шептать «Аве Мария...». Его лицо казалось бледным пятном во тьме. Харкнесс ел.

— Гэррети, — позвал МакВрайс.

— Я здесь.

— Ты когда-нибудь видел конец «Долгой прогулки»?

— Нет. А ты?

— Нет, чёрт возьми. Просто подумал... раз ты тут живёшь неподалёку и всё такое...

— Мой отец это ненавидел. Однажды он взял меня на одну из таких прогулок в качестве, как это называется... наглядного урока. Но это был единственный раз.

— Я видел.

Гэррети вздрогнул, услышав этот голос. Это был Стэббинс. Он почти догнал их; голова его всё так же была склонена к груди, а светлые волосы развевались вокруг ушей, словно бледный ореол.

— И как оно прошло? — спросил МакВрайс. Его голос почему-то зазвучал моложе.

— Тебе лучше не знать, — отрезал Стэббинс.

— Я же спросил, разве нет?

Стэббинс промолчал, чем ещё сильнее заинтриговал Гэррети. Он не спешил раскрываться и даже не подавал никаких признаков того, что готов чем-то поделиться. Шёл себе вперёд — без жалоб и не получая предупреждений.

— Ладно, а каково это? — услышал Гэррети собственный голос.

— Я видел финиш четыре года назад, — сказал Стэббинс. — Мне было тринадцать. Он находился где-то в двадцати шести километрах за пределами Нью-Гэмпшира. Туда вывели Национальную гвардию и шестнадцать федеральных отрядов, чтобы усилить полицию штата. Им пришлось это сделать. Люди стояли плотными рядами — по шестьдесят рядов с каждой стороны дороги, на протяжении восьмидесяти километров. Больше двадцати человек были растоптаны насмерть: толпа пыталась идти вместе с участниками Прогулки, лишь бы увидеть её конец. У меня было место в первом ряду. Отец достал его для меня.

- Чем занимается твой отец? — спросил Гэррети.

— Он служит во Взводе, — ответил Стэббинс. — И он всё рассчитал до мелочей. Мне даже не пришлось шевелиться: финиш случился прямо перед моим носом.

— А что произошло? — тихо спросил Олсон.

— Я услышал их приближение ещё до того, как увидел. Мы все слышали. Это была одна сплошная звуковая волна, которая накрывала нас всё сильнее и сильнее. Прошёл целый час, прежде чем они подошли достаточно близко, чтобы их можно было разглядеть. Те двое последних даже не смотрели на толпу. Казалось, они и не знали, что люди там стоят. Они смотрели только на дорогу. Оба ковыляли... Словно их распяли, а потом сняли с креста и заставили идти, а гвозди всё ещё торчали у них из ног.

Теперь Стэббинса слушали все. Ужас окутал их целиком, сковал им языки.

— Толпа ревела, будто они и вправду её воспринимали. Одни выкрикивали имя первого, другие — второго, но на деле всё это сливалось в одно: «Давай-давай! Иди! Иди!» Меня швыряло туда-сюда, словно мешок с фасолью. Прошли они прямо мимо меня. Здоровый такой блондин в расстегнутой рубашке. У него подошва на ботинке отклеилась или разошлась — чёрт разберёт — и она всё время хлопала. А другой шёл совсем без обуви, в одних носках. Точнее, носки остались только на щиколотках. А ниже... ну, он их просто стёр, пока шёл, понимаете? Ноги у него стали багровыми; было видно все лопнувшие сосуды, но, мне кажется, он этого уже даже не чувствовал. Может, он бы потом и попробовал сделать что-нибудь с ногами, я не знаю.... может быть...

— Хватит. Ради Бога, замолчи, — прервал его МакВрайс. Язык его почти не слушался.

— Ты же сам просил, — почти добродушно ответил Стэббинс. — Разве ты не это хотел узнать?

Ответа не последовало. Полугусеничный вездеход тяжело скрипел и грохотал по обочине; где-то впереди прозвучало предупреждение.

— Проиграл тот высокий блондин. Я всё видел. Они были чуть дальше меня. Он взмахнул руками, точно Супермен, но вместо того чтобы взлететь, рухнул лицом вниз. И через тридцать секунд ему выдали билет — он шёл уже с тремя предупреждениями. Оба шли с тремя.

— Толпа радостно взревела. Все орали, все визжали и только потом заметили, что малый, который выиграл, пытается сказать что-то. Тогда все заткнулись. А он упал на колени, ну, знаете, как будто молиться собрался, но вместо этого заплакал. Потом подполз к другому парню и спрятал лицо в его рубашке. И начал говорить что-то, что он там хотел сказать, но мы его не слышали. Он говорил в рубаху тому мёртвому парню. Разговаривал с мёртвым. Затем к нему солдаты подбежали, говорят, что он выиграл Приз, и спрашивают, с чего он хочет начать.

— И что он ответил? — спросил Гэррети. Ему показалось, что этим вопросом он поставил на кон всю свою жизнь.

— Ничего он не ответил, по крайней мере в тот момент, — сказал Стэббинс. — Он говорил с мёртвым парнем. Шептал ему что-то, но мы не слышали...

— А что было потом? — спросил Пирсон.

— Не помню, — отрешённо ответил Стэббинс.

Никто ничего не сказал. Гэррети охватило паническое чувство, будто его заперли в подземной трубе, из которой нет выхода. Впереди раздался третье предупреждение, и мальчик издал хриплый, отчаянный звук, похожий на предсмертный крик вороны. «Боже, только бы не выстрелы, — молил Гэррети. — Я сойду с ума, если услышу выстрелы. Боже, пожалуйста...»

Спустя несколько минут ночную тишину разорвал стальной, смертоносный грохот. На этот раз погиб невысокий мальчик в красно-белой футболке. На миг Гэррети показалось, что матери Перси больше не придётся мучиться от неизвестности, но это был не Перси — какой-то Квентин или Куинси, или как-то так.

Гэррети не сошёл с ума. Он обернулся, желая бросить Стэббинсу несколько гневных слов — спросить его, каково это: обрекать парня на последние минуты жизни с таким ужасом... Но Стэббинс вернулся на своё обычное место, и Гэррети вновь остался один.

Они шли дальше. Все девяносто человек.

В десять минут десятого того бесконечного первого мая Гэррети лишился одного из своих двух предупреждений. С тех пор, как убили парнишку в футболке, ещё двое Идущих получили билеты. Гэррети едва это заметил; он был слишком занят анализом своего состояния.

Одна голова — мысли в ней путаные, не совсем нормальные, но, в общем, сойдёт. Два глаза — затуманенные. Одна шея, довольно скованная. Две руки — с ними всё в порядке. Один торс — вроде цел, если не считать грызущего чувства в животе, которое ничем нельзя было унять. Две чертовски усталые ноги. Мышцы ломило. Он гадал, как долго ноги смогут нести его сами по себе — сколько времени пройдёт, прежде чем мозг начнёт принуждать их работать сверх всякой меры, защищая его от пуль, которые раздробят ему кости. Сколько времени пройдёт, прежде чем ноги начнут подкашиваться, затем скручиваться, протестовать и, наконец, застывать и останавливаться.

Ноги устали, но, насколько он мог судить, пока были в порядке. И две ступни... Болели. Они стали слишком чувствительными, этого нельзя было отрицать. Он был крупным парнем, и эти ноги всё ещё несли на себе его семьдесят килограммов. Подошвы ныли; иногда их пронзала странная колющая боль. Большой палец левой ноги проткнул носок (вспомнив рассказ Стэббинса, Гэррети ощутил прилив жуткого, ползучего ужаса), и начал неприятно тереться о ботинок. Но ноги работали; волдырей не было, и он чувствовал, что со ступнями тоже всё в порядке.

«Гэррети, — подбадривал он себя, — ты в хорошей форме. Двенадцать человек погибли, а вдвое больше, возможно, сейчас страдают, но ты в порядке. У тебя всё хорошо. Ты молодец. Ты жив».

Разговор, оборвавшийся после рассказа Стэббинса, возобновился. Разговоры — это удел живых. Янник, под девяносто восьмым номером, вовсю спорил с Уайманом, номером девяносто семь, о происхождении солдат на полугусеничном вездеходе. Сошлись на том, что солдатские предки были разноцветными, волосатыми, ублюдочными полукровками.

Тем временем Пирсон неожиданно спросил Гэррети:

— Тебе когда-нибудь ставили клизму?

— Клизму? — переспросил Гэррети. Подумал немного. — Нет, кажется, ни разу.

— А вам, мужики? — Пирсон обвел присутствующих взглядом. — Только чур, без вранья.

— Мне ставили, — хихикнул Харкнесс, — ещё в детстве. Мать вкатила одну после Хэллоуина — я тогда почти целую сумку конфет сожрал.

— И как? Понравилось? — не унимался Пирсон.

— Ни черта! Что за удовольствие — принять в жопу добрую пол-литру тёплой мыльной воды?

— А мой младший брат... — Пирсон прервался, голос его стал печальным. — Спросил я мелкого сопляка, жалеет ли он, что я уезжаю, а он мне: «Не, Ма обещала клизму поставить, если буду вести себя хорошо и не заплачу». Любит они эти процедуры.

— Мерзость, — громко отозвался Харкнесс.

— И не говори, — тяжело вздохнул Пирсон.

Через несколько минут к компании примкнул Дэвидсон. Он выдал историю о том, как однажды на ярмарке в Стьюбенвилле, изрядно напившись, завалился в палатку к танцовщицам и получил по голове от одной толстушки, на которой не было ничего, кроме стрингов. Когда Дэвидсон объяснил ей, что был пьян и думал, что ползёт в палатку с татуировками, эта рыжая горячая пышка позволила ему немного её полапать (по крайней мере, он так утверждал). А ещё он заявил ей, что хочет набить себе на пузе флаг Конфедерации.

Арт Бейкер поведал про состязание, которое видел как-то на заднем дворе. Суть была в том, чтобы поджечь самый мощный бздех; один кореш с очень волосатой задницей по имени Дэйви Попэм умудрился выжечь почти все волосы на жопе и немного на спине. Бейкер добавил, что пахло при этом как от жжёной травы. Харкнесс ржал до тех пор, пока не получил предупреждение.

После этого поток было уже не остановить. Истории лились одна за другой, всё безумнее и безумнее, но вскоре карточный домик рухнул: кому-то вынесли предупреждение, а чуть позже и Бейкер (который Джеймс) получил билет. Веселье мигом испарилось. Кто-то начал с печальными вздохами вспоминать своих подружек, и некогда лёгкая беседа стала тягостной. Гэррети не сказал ни слова о Джейн, но когда наступили переполненные усталостью десять вечера — мрачные, словно мешок угля, забрызганный молочным туманом, — ему почудилось, что она — лучшее, что у него когда-либо было.

Идущие миновали короткий ряд ртутных фонарей, прошли через городок с наглухо закрытыми ставнями и дверями; настроение было гнетущим, люди переговаривались лишь шёпотом. У магазина «Шопвелл», стоявшего почти в самом конце широкой площади, на скамейке у тротуара спала молодая пара, склонив головы друг к другу. Между ними стоял плакат, но разглядеть надпись было невозможно. Девушка была совсем юной, не больше четырнадцати, а её парень был в спортивной рубашке, которую стирали столько раз, что она уже и спортивной-то не казалась. Их тени на мостовой слились воедино, и Идущие тихо прошли мимо.

Гэррети оглянулся через плечо, уверенный, что грохот вездехода наверняка должен был их разбудить. Но они всё ещё спали, не ведая, что Событие пришло и прошло. Гэррети стало любопытно: не получит ли девчонка нагоняй от отца? Ведь она почти ребёнок. И ещё — что там написано на плакате? «Давай-давай, Гэррети, парень из Мэна»? Почему-то он надеялся, что это не так. Сама мысль об этом казалась ему отвратительной в своей банальности.

Перекусив последними остатками пайка, он почувствовал себя чуть лучше. Для Олсона, вздумай тот попрошайничать, всё равно ничего не осталось. Забавный тип, этот Олсон. Шесть часов назад Гэррети готов был поставить на то, что тот уже выдохся. Но нет — вон он, ковыляет, да ещё и без предупреждений. Гэррети пришёл к выводу: когда на карту поставлена твоя жизнь, на что только не пойдёшь...

Они прошли уже восемьдесят семь километров.

Последний разговор окончательно заглох в этом безымянном городке. Час, а может, и дольше, они шли молча; холод снова начал пробираться под одежду.

Гэррети доел последнее мамино печенье, скомкал обертку в шарик и щелчком отправил её в кучу мусора у дороги. Ещё одна соринка на огромном томатном кусте жизни.

МакВрайс выудил из своего маленького рюкзака зубную щётку и принялся чистить зубы «всухую». «Всё идёт по-прежнему», — удивлённо подумал Гэррети. Рыгнул — извинись. Помаши рукой прохожим, ведь ты же воспитанный человек. Не устраивай словесных перепалок (к Барковичу это не относится), потому что это невежливо. Всё так же, как и прежде.

А может, и нет? Когда МакВрайс просил Стэббинса заткнуться, он сам был на грани слёз. А Олсон... когда тот с покорным видом брал у него сыр, он выглядел как пришибленный пёс. Наверное, из-за этого запредельного напряжения контрасты стали острее, а краски — невыносимо резкими.

В одиннадцать часов всё посыпалось сразу. Пришла весть: небольшой дощатый мост впереди смыло дневным ливнем. Из-за разрушенного моста Прогулку придётся временно приостановить. По рядам Идущих пронёсся едва слышный вздох облегчения, и Олсон почти беззвучно пробормотал: «Слава Богу».

Но через мгновение Баркович начал выкрикивать потоки ругательств в адрес парня, идущего рядом с ним — приземистого, уродливого мальчика с несчастным именем Рэнк[13]. Тот замахнулся на него, что было строжайшим нарушением правил, и тут же получил предупреждение. Баркович даже не замедлил шаг. Он лишь склонил голову, уклонился от удара и продолжил орать:

— Давай, сукин сын! Я буду плясать на твоей проклятой могиле! Ну же, олух, шевели копытами, потягайся со мной!

Рэнк вновь замахнулся. Баркович ловко увернулся, но при этом подсёк идущего рядом парня. Оба получили предупреждение. Солдаты наблюдали за происходящим бесстрастно — так человек смотрит на двух муравьев, дерущихся из-за хлебной крошки, — и Гэррети было горько от их безразличия.

Рэнк прибавил шагу, стараясь не смотреть на Барковича. Тот же, взбешённый новым предупреждением (жертвой его подсечки стал тот самый Гриббл, собиравшийся провозгласить Главного убийцей), заорал Рэнку в спину:

— Твоя мать хуй сосет на 42-й улице!

После этих слов Рэнк внезапно развернулся и бросился на Барковича. Вокруг зазвучали крики: «Разойдитесь!» и «Да хватит уже!», но Рэнк их не слышал. Он попёр на него, низко опустив голову и ревя, как раненый зверь.

Баркович уклонился. Рэнк споткнулся и полетел, крутясь, на мягкую обочину, поскользнулся на песке и сел, раскинув ноги. Ему озвучили третье предупреждение.

— Давай, олух! — подначивал Баркович. — Вставай!

Рэнк всё же поднялся. Но тут же оступился и рухнул на спину — совершенно ошалелый.

Около одиннадцати часов произошло третье событие: смерть Рэнка. На мгновение воцарилась гробовая тишина; карабины нашли цель. Голос Бейкера прозвучал громко и отчётливо:

— Теперь ты не просто мудак, Баркович. Теперь ты — убийца.

Грохот выстрелов. Пули подбросили тело Рэнка в воздух, а затем оно замерло и распласталось на земле, одной рукой на дороге.

— Он сам виноват! — взвизгнул Баркович. — Вы сами видели, он первый замахнулся! Правило 8! Правило 8!

Никто не ответил.

— Да пошли вы все на хуй! Все!

— Вернись и спляши на нём, Баркович, — небрежно бросил МакВрайс. — Развлеки нас. Буги на трупе, а?

— Твоя мамаша тоже на 42-й хуй сосала, шрамированный! — осипшим голосом огрызнулся Баркович.

— Жду не дождусь, когда его мозги по всей дороге размажет, — тихо пробормотал МакВрайс. Он потянулся к шраму и начал яросно его тереть, впиваясь пальцами в кожу. — Вот тогда я и повеселюсь, мелкий ублюдок-убийца.

Баркович что-то пробормотал себе под нос. Остальные отшатнулись от него, как от прокаженного, и он остался один.

К одиннадцати часам они преодолели уже девяносто пять километров[14], но никаких признаков моста не было видно. Гэррети уже начал подозревать, что слухи оказались пустышкой, когда они поднялись на небольшой холм и увидели внизу у подножия яркое пятно света, в котором вовсю суетились люди.

Там стояло несколько грузовиков, направивших фары на деревянный мостик над бурным ручьем.

— Я просто обожаю этот мост, — Олсон вытянул сигарету из пачки МакВрайса. — Честное слово.

Но когда они подошли ближе, Олсон издал глухой раздраженный возглас и швырнул окурок в придорожные сорняки. Одну опору моста и пару несущих балок смыло, но Взвод вовсю пытался заделать пролом. В русле ручья торчал обрубок телефонного столба, впаянный в нечто, напоминающее гигантскую цементную пробку. Досок под рукой не нашлось, поэтому вместо них они пристроили заднюю дверь от какого-то большого грузовика. Выглядело это хлипко, но могло и выдержать.

— Мост Сан-Луис-Рей, — сказал Эйбрахам. — Может, кто из передних притопнет маленько, оно и обвалится по новой.

— Почти без шансов, — отозвался Пирсон ломким, тоскливым голосом. — От дерьмо!

Авангард, три или четыре человека, ступили на мост; их шаги гулко бухали. Вот они уже на другой стороне, идут дальше, не оборачиваясь. Вездеход остановился. С него спрыгнула пара солдат и пристроилась рядом с Идущими. Такой же конвой сопровождал и авангард. Мост теперь надрывно грохотал под их весом.

Двое мужчин в вельветовых куртках и зелёных резиновых сапогах стояли, прислонившись к массивному грузовику, забрызганному асфальтом; на борту виднелась надпись: «РЕМОНТ АВТОМАГИСТРАЛИ». Они курили, не сводя глаз с Идущих. Когда мимо нестройной группой прошли Дэвидсон, МакВрайс, Олсон, Пирсон, Харкнесс, Бейкер и Гэррети, один из них бросил окурок в ручей и проговорил:

— Вот он. Это Гэррети.

— Иди, не сдавайся, парень! — завопил второй. — Я на тебя десятку поставил — один к двенадцати!

Гэррети заметил телефонные столбы в кузове грузовика, припорошенные опилками; оказалось, что именно эти рабочие следили за тем, чтобы он не останавливался, нравится ему это или нет. Подняв руку в приветствии, Гэррети шагнул на мост. Задний борт грузовика, заменивший настил, жалобно заскрипел под его весом, но вскоре мост остался позади. Дорога вильнула серпантином, и единственным напоминанием о едва не состоявшемся перерыве была лишь полоска света, пробивавшаяся сквозь деревья у обочины. Вскоре и она исчезла.

— А Прогулка... она хоть раз останавливалась? — спросил Харкнесс.

— Нет, наверное, — отозвался Гэррети. — Ищешь материал для книги?

— Нет, — ответил Харкнесс. Судя по голосу, он устал. — Просто любопытно.

— Она останавливается раз в год, — бросил Стэббинс сзади. — Один единственный раз.

Никто ему не ответил.

Спустя полчаса МакВрайс подошёл к Гэррети и какое-то время молча шёл рядом. Затем он едва слышно спросил:

— Думаешь, ты выиграешь, Рэй?

Гэррети долго обдумывал этот вопрос.

— Нет, — наконец ответил он. — Нет, я… нет.

Гэррети испугал себя таким откровенным признанием. Он снова подумал, каково это — получить билет, нет — получить пулю, в последнее мгновение, бесконечное, глядя в бездонные дула карабинов, пляшущие перед ним: ноги застыли, кишки скрутило и защемило. Мышцы, гениталии, мозг — все съёжились, пытаясь укрыться от небытия, до которого оставалось всего один удар сердца.

С трудом проглотив ком в пересохшем горле, он спросил:

— А ты?

— Думаю, нет, — ответил МакВрайс. — Где-то около девяти вечера я перестал верить, что шансы ещё есть.

— Понимаешь, я... — он прочистил горло. — Мне трудно это сказать, но я ведь знал, на что шёл, понимаешь?

Он обвёл рукой ребят вокруг:

— В основном они понятия не имели. А я знал про все трудности. Только вот парней в расчёт не принял. Не думаю, что когда-либо по-настоящему осознавал, каково это на самом деле. Мне казалось, когда придёт время первому получить билет, его не будут убивать — просто наведут стволы, нажмут на курки, и из них вылетят маленькие такие бумажки с надписью «БА-БАХ!!!», а Главный скажет... ну, типа... «С первым апреля!», и мы все разойдёмся по домам. Ты вообще понимаешь, о чём я?

Гэррети вспомнил тот ужас, что охватил его, когда Кёрли рухнул на землю в брызгах крови и мозгов, похожих на овсянку — мозги на асфальте и на белой разделительной полосе.

— Да, — сказал он. — Я понимаю, о чём ты.

— Мне нужно было время, чтобы осознать это, но как только я преодолел психологический барьер, всё стало ясно. Иди или умри — вот мораль этой истории. Всё просто. Дело не в выживании физически сильнейших — вот в чём я ошибся, когда решился на это. Если бы дело было в силе, у меня были бы неплохие шансы. Но есть слабые люди, способные поднять машину, если под ней застряла их жена. Мозг, Гэррети, — голос МакВрайса опустился до хриплого шёпота, — дело не в человеке и не в Боге. Это что-то... в самом мозгу.

В темноте прокричал козодой. Поднимался туман.

— Некоторые из этих парней будут идти дальше вопреки увечьям и своей биологии. В прошлом году один парень прополз больше трёх километров со скоростью шесть с лишним в час. Читал об этом? Посмотри на Олсона: он измотан, но продолжает идти. А этим проклятым Барковичем движет высокооктановая ненависть — он идёт и бодр, словно не было ничего. Не думаю, что я смогу так же. Я не устал — не по-настоящему устал — пока что. Но я устану.

Шрам выделялся на его измождённом лице, когда он смотрел вперёд, в темноту.

— И я думаю... когда я устану достаточно... думаю, я просто сяду.

Гэррети молчал, но внутри него нарастала тревога. Сильная, гнетущая тревога.

— Но я переживу Барковича, — почти неслышно проговорил МакВрайс. — Христом и богом клянусь, переживу.

Гэррети взглянул на часы: было уже полдвенадцатого. Они миновали пустынный перекрёсток, где стояла машина с сонным полицейским. Движения, которое он должен был останавливать, не было и в помине. Они прошли мимо, вынырнув из яркого круга света единственной ртутной лампы, и тьма снова накрыла их, как угольный мешок.

— Мы могли бы сейчас проскользнуть в лес, они бы нас не заметили, — задумчиво сказал Гэррети.

— Попробуй, — отозвался Олсон. — У них инфракрасные сканеры и ещё сорок видов оборудования для слежки, включая сверхчувствительные микрофоны. Они слышат всё, что мы говорим. Могут уловить даже биение твоего сердца. И они видят тебя так же ясно, как при дневном свете, Рэй.

Словно в подтверждение его слов, где-то позади раздалось второе предупреждение — парню, шедшему следом за ними.

— Всю радость с жизни забирают, — тихо посетовал Бейкер. Его лёгкий тягучий говорок южанина в восприятии Гэррети показался неуместным, чуть ли не иностранным.

МакВрайс отошёл. Тьма словно изолировала каждого из них, и Гэррети накрыла острая волна одиночества. Каждый раз, когда в лесу что-то с грохотом проносилось мимо, до них долетали чей-то ропот или приглушённые вскрики; Гэррети с весёлым изумлением понял, что для городских парней брести на ночь глядя через лес — не лучший способ провести время.

Где-то слева ухнула сова. Справа что-то хрустнуло, зашелестело и замерло, а затем с треском рвануло прочь от людей. Тут же кто-то в испуге выкрикнул:

— Что это было?!

Над головой медленно плыли причудливые весенние облака в форме косяков макрели, предвещая новый дождь. Гэррети поднял воротник и прислушался к звуку своих шагов по асфальту. В этом был свой секрет — некая тонкая психологическая настройка, подобная тому, как зрение становится тем острее, чем дольше ты находишься в темноте. Сегодня утром он не слышал звука своих шагов. Они терялись среди топота девяноста девяти других пар ног, не говоря уже о грохоте полугусеничного вездехода. Но теперь он слышал их отчетливо: свой особый шаг и то, как левая нога то и дело скребла по асфальту. Ему казалось, что звук его шагов стал для него таким же громким, как биение сердца. Жизненно важный звук, звук жизни и смерти.

В глаза, будто провалившиеся в глазницы, словно насыпали песка. Веки были тяжёлыми. Энергия, казалось, утекала в какую-то бездну внутри него. Предупреждения звучали с монотонной регулярностью, но никого не застрелили. Баркович замолчал. Стэббинс снова стал призраком — его даже не было видно позади них.

На часах было 11:40 вечера.

«Скоро настанет ведьмин час», — подумал он. Когда на церковном кладбище разверзнутся могилы, выпуская мертвецов. Когда все послушные мальчишки уже спят. Когда жены и любовницы заканчивают свои постельные игры. Когда погружаются в глубокий сон пассажиры автобусов «Грейхаунд», идущих в Нью-Йорк. Когда по радио без остановки крутят Гленна Миллера, а бармен раздумывает, не пора ли расставлять стулья на столы и...

Ему снова представилось лицо Джен. Он вспомнил, как целовал её на Рождество, почти полгода назад, под пластиковой омелой, которую мать всегда вешала на большой круглый абажур в кухне. Глупые детские шалости: посмотри, где ты стоишь[15]. Губы у неё были поразительные, мягкие, и она не сопротивлялась. Отличный был поцелуй. Только мечтать о таком. Первый настоящий. Они повторили его, когда он провожал её до дома. Стоя на подъездной дорожке, окутанные пеленой рождественского снегопада. Это было нечто большее, чем просто поцелуй. Он обнял её за талию. Она обхватила его шею, переплетя пальцы, и закрыла глаза (он украдкой подсмотрел). Он с наслаждением ощущал через куртки прикосновение её груди. И даже почти решился сказать ей, что любит её, но нет... слишком рано для такого признания.

После этого они учили друг друга. Она научила его, что книги иногда нужно просто читать и откладывать, а не изучать (он оказался склонным к зубрёжке, что изрядно веселило Джен; сначала он разозлился на неё, позже и сам увидел в этом забавную сторону). Такая вот смешная штука. Все родители учат детей чему-нибудь — отец учил его вязать... пока его не увёл Взвод. Отца Гэррети, в свою очередь, научил вязать дед. Похоже, это было чем-то вроде мужской традиции в клане Гэррети. Джен была очарована схемой прибавок и убавок петель и довольно быстро обогнала его: от его вымученных шарфов и варежек она перешла к свитерам с узорами, а затем — к вязанию крючком и даже плетению салфеток. От последнего она отказалась как от чего-то нелепого, едва только набила руку.

Он также научил её румбе и ча-ча-ча, которые освоил за бесконечные субботние утра в школе современного танца миссис Амелии Доргенс... это была идея матери, против которой он яростно протестовал. Слава Богу, мать настояла на своём.

Теперь он думал об игре света и тени на почти идеальном овале её лица, о её походке, о том, как то взлетает, то падает её голос, о лёгком, желанном покачивании бёдер. И в ужасе задавался вопросом: что он здесь делает, шагая по этой тёмной дороге? Сейчас она была ему необходима. Он хотел повторить всё снова, но по-другому.

Но тут перед глазами — загорелое лицо Главного: усы с проседью, зеркальные очки. Страх пробрал его до пят, ноги стали ватными. «Как я сюда попал?» — в отчаянии спросил он сам себя. Ответа не последовало, и он повторил: «Как же я...»

В темноте грохнули выстрелы, а затем раздался характерный глухой звук, будто на бетон упал набитый почтовый мешок. Страх снова охватил его — этот жгучий, сдавливающий горло ужас, от которого хотелось нестись вслепую, нырнуть в кусты и просто бежать, пока не встретишь Джен и не окажешься в безопасности.

МакВрайс идёт, потому что у него есть Баркович. А Гэррети соберёт силы ради Джен. И пойдёт — ради неё. Они ведь резервируют места в первом ряду для родственников и подруг участников Долгой Прогулки. Он сможет её увидеть.

Ему стало стыдно, когда он вспомнил, как поцеловал другую девушку.

Откуда ты знаешь, что дойдёшь? Судороги... волдыри... глубокая рана или кровотечение из носа, которое никак не останавливается... крутой и бесконечно долгий подъём. Откуда ты знаешь, что дойдёшь?

Я дойду, я смогу.

— Поздравляю, — голос МакВрайса, раздавшийся прямо над ухом, заставил его подпрыгнуть.

— А?

— Полночь. Мы живы и вступаем в схватку за следующий день.

— Многие дни, я считаю, — добавил Эйбрахам. — И для вас их тоже не жалко, поймите меня правильно.

— Сто семьдесят километров до Олдтауна, если кого-то это заботит, — вяло вставил Олсон.

— Кому нахер сдался этот Олдтаун? — спросил МакВрайс у всех сразу. — Гэррети, ты там бывал хоть раз?

— Не-а...

— А как насчет Огасты? Боже мой, я думал, она в Джорджии!

— Ну да, в Огасте бывал. Это столица нашего шта...

— Административная, — перебил Эйбрахам.

— Резиденция губернатора, пара круговых развязок, пара кинотеатров...

— У вас в Мэне везде так? — спросил МакВрайс.

— Ну, это же не огромная столица штата, верно? — Гэррети усмехнулся.

— Подождите, пока дойдём до Бостона, — сказал МакВрайс.

Раздался общий стон.

Впереди послышались аплодисменты, крики и свист. Гэррети встревожился, услышав, как кто-то выкрикивает его имя. Примерно в трёх километрах впереди стоял полуразрушенный фермерский дом, заброшенный и обветшалый. Но где-то там был подключён потрёпанный прожектор, и на огромном плакате во весь фасад, украшенном сосновыми ветками, красовалась надпись: «ГЭРРЕТИ — НАШ ЧЕЛОВЕК!!! Ассоциация родителей округа Арустук».

— Эй, Гэррети, а где родители? — крикнул кто-то.

— Домой пошли, детей делать, — отозвался сконфуженный Гэррети. Конечно, Мэн был его родиной, но все эти надписи и насмешки товарищей казались ему скорее обидными, чем приятными. За последние пятнадцать часов он понял, что совсем не жаждет внимания. Мысль о миллионах людей по всему штату, которые болеют за него и делают ставки (один к двенадцати, как сказал тот рабочий... хорошо это или плохо?), немного пугала.

— Как думаете, они не могли оставить парочку пухлых, сочных мамаш где-нибудь поблизости? — спросил Дэвидсон.

— Пилоток из родительского комитета? — уточнил Эйбрахам.

Подшучивания были несерьёзными и продлились недолго: дорога быстро отбивает любое желание веселиться. Они миновали ещё один мост, на этот раз бетонный, перекинутый через довольно широкую реку. Вода под ними рябила, словно чёрный шёлк. Где-то осторожно стрекотали сверчки, и минут через пятнадцать начался мелкий холодный дождь.

Впереди кто-то заиграл на губной гармошке. Это длилось недолго (Совет 6: Экономь дыхание), но было круто. Гэррети подумал, что играли что-то вроде «Старого чёрного Джо»: на поле кукурузном царит тоска-печаль — все чёрные рыдают, а Юинг спит в земле сырой.

Нет, это было не то. Это была очередная расистская классика Стивена Фостера. Старина Стивен... Упился до смерти. Вроде то же самое По учинил. По — некрофил, а женился он на четырнадцатилетней двоюродной сестре. И педофил, к тому же. Никудышники развратные, на пару с Фостером. Вот если бы они дожили до того, чтобы увидеть Долгую Прогулку, — подумал Гэррети. Объединили бы усилия и написали первый в мире Мрачный Мюзикл: «Холодна дорога, пацаны», или «Трепло, шагай широко», или...

Впереди кто-то закричал, и у Гэррети кровь застыла в жилах. Это был голос совсем молодого парня. Он не просто кричал — он вопил. Из толпы вырвалась тёмная фигура, пронеслась по обочине перед вездеходом (Гэррети даже не помнил, когда тот снова пристроился к их колонне после ремонта моста) и скрылась в лесу. Рявкнули ружья. Мёртвое тело с хрустом, ломая кусты можжевельника и мелкую поросль, рухнуло на землю. Один из солдат спрыгнул вниз и вытащил безжизненное тело за руки. Гэррети апатично наблюдал за этим и подумал: даже ужас теряет свою силу. Даже смерти бывает слишком много.

Музыкант издевательски заиграл «Отбой»[16], и кто-то — судя по голосу, Колли Паркер — сердито приказал ему заткнуться нахуй. Стэббинс заржал. Гэррети внезапно взъярился и хотел было обернуться, чтобы спросить у Стэббинса, каково ему будет, если кто-то станет смеяться над его смертью. Кто-то, кроме Барковича: тот обещал сплясать на могилах, и шестнадцать могил уже ждали его плясок.

«Сомневаюсь, что у него останется хоть что-то, на чём можно танцевать», — подумал Гэррети. Вдруг острая боль пронзила свод его правой стопы. Мышцы свело так, что перехватило дыхание, а затем отпустило. Гэррети, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, ждал повторного спазма. Второй мог добить его окончательно. Превратить ногу в бесполезную деревяшку. Но этого не произошло.

— Я больше не могу, — прохрипел Олсон. Его лицо белело в темноте неясным пятном. Ответа он так и не дождался.

Тьма. Проклятая тьма. Гэррети казалось, что их заживо похоронили в ней. Замуровали. До рассвета оставалась целая вечность. Многие из них никогда не увидят ни рассвета, ни солнца. Они были погребены во тьме на глубине двух метров. Всё, что им осталось — это монотонное пение священника; его голос, приглушённый, но не совсем поглощённый ставшей плотной тьмой, над которой стояли скорбящие. Скорбящие даже не подозревали, что замурованные под землёй ещё живы; что те кричат, скребутся и впиваются в темноту под крышкой гроба; что воздух рассыпается и ржавеет, превращаясь в ядовитый газ; что надежда угасает, пока сама не станет тьмой. А над всем этим — торжественный голос священника и нетерпеливое шарканье скорбящих, жаждущих выйти навстречу тёплому майскому солнцу. И затем, перекрывая всё это, раздавался неодолимый шуршащий хор насекомых и жуков, роющих в земле лабиринты и спешащих на пир.

«Я могу сойти с ума, — подумал Гэррети. — Могу просто ебануться нахуй».

Лёгкий ветерок зашумел в соснах.

Гэррети пошёл задом наперёд, чтобы пописать. Стэббинс отошёл немного, Харкнесс то ли кашлянул, то ли всхрапнул, шагая в полусне.

Мир вокруг вдруг наполнился мелкими звуками жизни: кто-то отхаркивался и сплёвывал, кто-то чихал, кто-то спереди и чуть левее громко чавкал. Кто-то спрашивал другого о самочувствии; в ответ слышался лишь шёпот. Янник тихо напевал, отчаянно фальшивя.

Осознание. Он ощущал всё слишком остро. Но это длилось недолго.

— И чего я здесь забыл? — безнадёжно спросил Олсон, эхом повторяя недавние раздумья Гэррети. — Как я позволил втянуть себя в это?

Никто ему не ответил. Ему уже долго никто не отвечал. «Как будто Олсон уже умер», — подумалось Гэррети.

Снова пошёл мелкий дождь. Они прошли мимо ещё одного старинного кладбища с примыкающей к нему церковью, крошечной лавки, а затем оказались в небольшом посёлке Новой Англии с аккуратными домиками. Дорога пересекала миниатюрный торговый квартал, где собралась, пожалуй, добрая дюжина человек, чтобы посмотреть на их прохождение. Они приветствовали их, но звуки были приглушёнными, словно люди боялись разбудить соседей. Гэррети заметил, что среди них не было молодых. Самым молодым был мужчина лет тридцати пяти с выразительными глазами. На нём были очки без оправы и поношенный спортивный пиджак, застёгнутый наглухо, с поднятым воротником — так он защищался от холода. Волосы он зачёсывал назад, а ещё, к изумлению Гэррети, молния у него на ширинке была наполовину расстёгнута.

— Вперёд! Здорово! Вперёд! Вперёд! О, здорово! — тихо скандировал он. Он без устали махал одной мягкой пухлой рукой, и его глаза, казалось, прожигали каждого из них, когда они проходили мимо.

На другом конце деревни сонный полицейский притормозил грохочущий грузовик с прицепом на время их прохода. Впереди мелькнули ещё четыре фонаря, заброшенное полуразрушенное здание с надписью «ЭВРИКА ГРАНЖ № 81» на фасаде над массивными двустворчатыми дверями — и город исчез. По какой-то причине, которую Гэррети не мог точно определить, ему показалось, будто он только что прошел через рассказ Ширли Джексон.

МакВрайс толкнул его.

— Погляди на того чувака, — сказал он.

Чуваком оказался высокий парень в нелепом ржаво-зелёном непромокаемом плаще. Плащ хлопал его по коленям. Он шёл, обхватив голову руками так, словно прикладывал к ней гигантский компресс. Походка была нетвердой, его постоянно шатало из стороны в сторону. Гэррети наблюдал за ним с близкого расстояния с некоторой долей академического интереса. Он никак не мог припомнить, видел ли он именно этого Идущего раньше. Хотя, конечно, темнота сильно искажает лица...

Парень запнулся о собственную ногу и чуть не упал. Снова пошёл. Гэррети и МакВрайс минут десять смотрели на него как зачарованные, не произнося ни слова, забыв о своей боли и усталости, полностью поглощенные борьбой этого человека с самим собой. Тот не издал ни звука — ни стона, ни оха.

В конце концов он упал и получил предупреждение. Гэррети подумал, что тот уже не поднимется, но парень всё же встал. Теперь он шёл рядом с Гэррети и остальными — невероятно уродливый парень с номером 45, приклеенным скотчем к плащу.

— Что с тобой? — просипел Олсон, но тот, похоже, его не слышал.

— Как тебя зовут? — обратился Гэррети к парню, но ответа не получил. И вдруг понял, что повторяет этот вопрос снова и снова, словно идиотскую литанию[17], которая могла бы спасти его от напасти, несущейся из темноты, будто чёрный экспресс.

— Как тебя зовут, а? Как тебя зовут, как тебя зовут, как те...

— Рэй, — МакВрайс потянул его за рукав.

— Он не хочет отвечать мне, Пит! Заставь его сказать, пусть он назовёт своё имя...

— Не беспокой его, — ответил МакВрайс. — Не беспокой его, он умирает.

Парень с номером 45 на плаще снова рухнул, на этот раз лицом вниз. Когда он поднялся, из раны на лбу медленно сочилась кровь. Он отстал от группы Гэррети, но они всё ещё слышали, как он получает своё последнее предупреждение.

Они миновали сгусток кромешной тьмы — железнодорожный переход. Шум дождя доносился отовсюду; в этой каменной глотке он звучал глухо и замогильно. Было очень сыро. Гэррети стало легче, когда они выбрались оттуда и перед ними открылся длинный, прямой и ровный участок дороги.

Сорок пятый упал вновь. Шаги участились — Идущие обходили упавшего. Почти сразу грянули выстрелы. Гэррети решил, что теперь имя этого парня не имеет никакого значения.

Три тридцать утра.

Для Рэя Гэррети эта минута стала самой долгой в самую долгую ночь его жизни. Был отлив, мёртвый отлив: время, когда море отступает, оставляя после себя скользкие отмели, усеянные водорослями, ржавыми пивными банками, сгнившими презервативами, осколками бутылок, разбитыми буями и покрытыми зелёным мхом скелетами в рваных плавках. Был мёртвый отлив.

С тех пор как ушёл чувак в плаще, ещё семеро получили свои билеты. Около двух часов ночи трое упали почти одновременно, словно высохшие кукурузные стебли под первым сильным осенним ветром. Сто двадцать километров Прогулки — и двадцать четыре человека ушли навсегда.

Всё это не имело значения. Значение имел лишь мёртвый отлив. Половина четвёртого утра и мёртвый отлив. Раздалось ещё предупреждение и вскоре выстрелы оборвали чью-то жизнь. В этот раз убитым оказался знакомый. Номер восемь, Дэвидсон, который утверждал, что однажды залез под тент палатки с танцовщицами на ярмарке в Стьюбенвилле.

Гэррети бросил мимолётный взгляд на белое, забрызганное кровью лицо Дэвидсона и перевёл глаза на дорогу. Теперь он почти всё время смотрел только на неё. Иногда белая разделительная линия была сплошной, иногда — прерывистой, а иногда — двойной, как трамвайные рельсы. Он удивился: как же люди ездят по этой дороге весь год и не видят этого узора жизни и смерти на белой полосе? Или всё-таки видят?

Дорога словно гипнотизировала его. Как легко и просто было бы присесть прямо здесь. Для начала он бы присел на корточки, и суставы в одеревеневших коленях щёлкнули бы, как игрушечные пистолеты. Затем он уперся бы ладонями в холодную мостовую и поудобнее устроился бы на заднице, чувствуя, как ноги освобождаются от сокрушительного давления своих семидесяти двух килограммов... И наконец лёг бы — просто рухнул бы назад, ощущая, как расправляется усталый позвоночник... глядя на деревья и величественное вращение звезд... не слыша предупреждений, просто глядя в небо и ожидая... ожидая...

Н-да.

Слыша, как Идущие расходятся прочь с линии огня, оставляя его одного, словно жертву. Слушая шёпот: «Это Гэррети! Эй, Гэррети сейчас получит билет!» Может, он еще успеет услышать смех Барковича, который снова натягивает свои воображаемые танцевальные туфли. Стволы карабинов вскинутся в поисках цели, и...

Он заставил себя оторвать взгляд от дороги и стал таращиться на движущиеся вокруг тени, на горизонт, надеясь увидеть хотя бы проблеск рассвета. Конечно, ничего и в помине не было. Ночь оставалась тёмной.

Идущие миновали несколько маленьких городков, тёмных, с наглухо закрытыми дверями. Зрителей после полуночи было немного: пара-тройка дюжин сонных зевак — людей той самой неистребимой породы, что гуляют до последнего, встречая Новый год. Что касается отдыха, он за последние три с половиной часа превратился в обрывки дремоты, в кошмарную череду пробуждений, как у людей, страдающих бессонницей.

Гэррети присмотрелся к окружающим повнимательнее, но знакомых так и не обнаружил. В нём нарастала необъяснимая паника. Он хлопнул по плечу идущего впереди:

— Пит? Пит, это ты?

Фигура лишь раздражённо буркнула что-то и ушла вперёд, не оглядываясь.

Раньше Олсон шёл слева от него, Бейкер — справа, но теперь слева никого не было, а парень справа оказался куда пухлее Арта Бейкера.

Ему показалось, что он сбился с пути и попал в толпу каких-то бойскаутов, задержавшихся на прогулке. Солдаты начнут его искать. Будут охотиться. С ружьями и собаками, с отрядами, оснащёнными радарами и тепловизорами, и...

Его охватило облегчение: стоило лишь слегка повернуть голову, как чуть впереди обнаружился Эйбрахам. Эту тощую фигуру было невозможно не узнать.

— Эйбрахам! — прошептал он театральным голосом. — Эйбрахам, ты не спишь?

Эйбрахам что-то невнятно пробормотал.

— Я спрашиваю, ты не спишь?

— Да бляха, Гэррети, отстань уже!

По крайней мере, Эйбрахам всё ещё был с ними. Чувство полной дезориентации отступило.

Кто-то впереди получил третье предупреждение и Гэррети подумал: «А у меня их нет!» Я мог бы присесть на минуту-полторы. Я мог бы...

Встать не получится.

«Получится», — возразил он самому себе. — «Конечно, встану, я просто...»

Просто умру. В памяти всплыло обещание, данное матери: встретиться с ней и Джен во Фрипорте. Обещал он легкомысленно, даже безрассудно. Ещё вчера в девять утра прибытие во Фрипорт казалось само собой разумеющимся. Но игры закончились, всё стало пугающе реальным: шанс добраться до места встречи на окровавленных культях теперь представлялся ужасающим, но наиболее вероятным.

Кого-то застрелили... позади него, в этот раз. Прицелились неважно — незадачливый «владелец билета» хрипло взвыл и кричал долго, пока повторный залп не оборвал его мучения. Ни с того ни с сего Гэррети подумал о беконе; рот наполнился густой кислой слюной, к горлу подступила тошнота. Гэррети принялся считать: двадцать шесть человек, сошедших за сто двадцать километров — очень много или очень мало?

Голова медленно клонилась к груди, ноги сами несли его вперёд. Он вспоминал похороны, на которых побывал ещё ребёнком. Это были похороны Фрики Д'Алессио. Не то чтобы его звали Фрики[18] — по-настоящему его имя было Джордж, — но вся местная детвора называла его именно так, потому что каждый глаз у него жил сам по себе...

Он вспомнил, как Фрики до последнего ждал приглашения в команду во время игры в бейсбол: его странные глаза беспорядочно перебегали то на одного капитана, то на другого, словно он следил за мячом на теннисном матче. Его всегда ставили в самую глубину поля, куда прилетало не так много мячей — там он доставлял меньше всего хлопот. Один глаз у него почти ослеп, и ему не хватало глубины зрения, чтобы правильно оценивать траекторию летящих в него мячей. Однажды один из таких шальных мячей угодил ему прямо в лоб: «Буп!» — словно дыню ударили рукояткой кухонного ножа. Швы мяча оставили на лбу подобие клейма, с которым он ходил целую неделю.

Фрики погиб под колёсами машины на шоссе U.S. 1 за пределами Фрипорта. Один из друзей Гэррети, Эдди Клипштейн, видел, как это произошло. Шесть недель Эдди держал детей в напряжении, рассказывая им о том, как машина врезалась в велосипед Фрики Д'Алессио: Фрики вылетел через руль; удар сбил его жуткие ботинки, ноги разлетелись в разные стороны, и мальчик, не имея никаких крыльев, перелетел со своего «Швинна» к каменной стене, где приземлился и размазал свою голову, словно комок мокрого клея, по камням.

Гэррети пошёл на похороны Фрики, и пока они туда добирались, Гэррети чуть не вывернул обед: он всё гадал, не увидит ли он голову Фрики, размазанную в гробу, словно клякса клея «Элмерс». Но Фрики был одет в спортивный пиджак и галстук, со значком скаута, и выглядел так, будто готов восстать из гроба, стоит лишь кому-нибудь произнести: «бейсбол». Его странные глаза были закрыты, и Гэррети стало гораздо легче.

Это был единственный мертвец, которого он видел до всего этого — чистый, аккуратный мертвец. Ничего похожего на Юинга, на мальчика в плаще или на Дэвидсона с кровью на синеватом, уставшем лице.

«Всё это отвратительно, — мрачно признался Гэррети самому себе, — совершенно отвратительно».

Пятнадцать минут четвёртого он получил предупреждение; пришлось дважды резко шлёпнуть себя по лицу, чтобы немного проснуться. Он промёрз насквозь. В почках потягивало, но писать было вроде рановато. Может, ему это только казалось, но звёзды на востоке стали капельку бледнее. С неподдельным изумлением он осознал, что вчера в это же время спал на заднем сиденье машины, едущей к пограничному столбу. Ему почти удалось увидеть себя — растянувшегося там, недвижимого. Как же сильно ему захотелось вернуться туда. Прямо во вчерашнее утро.

Сейчас без десяти четыре.

Оглядевшись по сторонам, он ощутил что-то вроде высокомерного удовлетворения — ведь он был одним из немногих, кто бодрствовал и был полностью готов к происходящему. Теперь уж точно светало: движущиеся силуэты начали обретать очертания. Впереди шёл Бейкер, узнаваемый по развевающейся рубашке в красную полоску; за ним следовал МакВрайс. Заметив слева Олсона, идущего рядом с полугусеничным вездеходом, Гэррети удивился. Он был уверен: Олсон, как и многие другие, получил свой билет ещё на рассвете; тогда Гэррети радовался, что ему не придётся смотреть, как Хэнк сходит с дистанции. Понять, как чувствует себя Олсон, было невозможно — слишком темно, но его голова при каждом шаге безвольно моталась из стороны в сторону, словно у тряпичной куклы.

Перси, чья мама то и дело появлялась, теперь снова шёл рядом со Стэббинсом. Перси слегка покачивался, будто опытный моряк в первый день после долгого плавания. Гэррети разглядел также Гриббла, Харкнесса, Уаймана и Колли Паркера. Большинство его знакомых всё ещё были в деле.

К четырём часам на горизонте возникла полоска света, и Гэррети почувствовал, как поднялось настроение. С подлинным ужасом он оглянулся назад, на бесконечный туннель прошедшей ночи, гадая, как он вообще смог пройти через него.

Он чуть прибавил шагу, поравнявшись с МакВрайсом. Тот шёл, низко опустив голову; глаза его, полуприкрытые, казались стеклянными и пустыми — он больше дремал, чем бодрствовал. Тончайшая нить слюны тянулась из уголка рта, ловя первые робкие лучи рассвета с какой-то жемчужной, почти сверхъестественной точностью. Гэррети завороженно наблюдал за этим странным зрелищем. Ему не хотелось тревожить сон МакВрайса. Сейчас ему было достаточно просто быть рядом — с человеком, который был ему дорог, с ещё одним выжившим в эту ночь.

Они миновали каменистый склон, где у ограды из облупившихся столбов замерли пять коров; они задумчиво жевали траву, не сводя пристального взгляда с Идущих. С фермы выскочил небольшой пёс и принялся настойчиво лаять. Солдаты в вездеходе вскинули оружие — на случай, если зверёк помешает Прогулке, — но собака отпрянула и побежала вдоль обочины, храбро бросая вызов любому, кто посмеет вторгнуться на её территорию, — и с безопасного расстояния. Кто-то хрипло рявкнул, чтобы пёс заткнулся, чёрт бы его побрал.

Гэррети был очарован наступающим рассветом. Он видел, как светлеет мир, как белая полоса на горизонте окрашивается в нежно-розовый, затем в алый и золотой. Выстрелы снова прогремели, как бы знаменуя конец ночи, но Гэррети почти не слышал их. Первая красная дуга солнца выглянула из-за края земли, скрылась за пушистым облаком и вновь показалась, словно набравшись сил. День обещал быть чудесным, и Гэррети радовался этому, лишь наполовину осознавая подлинный смысл своей мысли: «Слава Богу, я смогу умереть при свете дня».

Где-то вдали сонно прощебетала птица. Они миновали ещё один фермерский дом; бородатый дядька поставил на землю тачку, из которой торчали мотыга, грабли и сеялка, и поприветствовал их.

Из тёмной чащи донеслось хриплое воронье карканье. Гэррети обрадовался, почувствовав кожей тепло наступающего дня. Он ухмыльнулся и громко потребовал флягу.

МакВрайс странно дёрнул головой, точно пёс, преследующий во сне кошку, и обвёл окрестности мутным взглядом:

— Боже, светлеет. Светает, Гэррети. Сколько времени?

Гэррети взглянул на часы и с изумлением понял, что уже без четверти пять. Он поднёс циферблат к глазам МакВрайса.

— Сколько мы прошли? Есть идеи?

— Километров сто тридцать. И двадцать семь сошло. Четверть пути до дома, а, Пит?

— Точняк, — улыбнулся МакВрайс. — Все так?

— Сто пудов. Тебе лучше? — спросил Гэррети.

— В тысячу раз.

— Ага. Кажется, это всё из-за солнца.

— Господи, бьюсь об заклад, сегодня мы увидим толпы людей. Читал статью о Долгой Прогулке в «Уорлдс Уик»?

— Бегло просмотрел, — ответил Гэррети. — Хотел себя на странице увидеть.

— Там писали, что ежегодный объём ставок на Долгую Прогулку достигает двух миллиардов. Двух миллиардов!

К ним примкнул Бейкер, который уже начал просыпаться:

— В старших классах мы устраивали ставки. Сначала все скидывались по двадцать пять центов, а потом вытягивали из шляпы трехзначные номера. И тот, чей номер оказывался ближе всего к окончательной длине Прогулки, забирал банк.

— Олсон! — восторженно заорал МакВрайс. — Только представь, сколько на тебя поставили, парень! Подумай о людях, которые засунули целые пачки денег прямо в твою тощую задницу!

Олсон усталым, бесцветным голосом заметил, что те, кто сделал ставку на его тощую задницу, могли бы заняться друг с другом парой непотребств, причем второе стало бы прямым продолжением первого. МакВрайс, Бейкер и Гэррети рассмеялись.

— Должно быть, сегодня мы увидим классных девчонок, — Бейкер лукаво подмигнул Гэррети.

— Я с этим завязал, — ответил Гэррети. — Меня подружка ждёт, там, дальше по дороге. Самое время стать хорошим мальчиком.

— Безгрешным в делах, словах и помыслах, — нравоучительно заметил МакВрайс.

Гэррети пожал плечами:

— Воспринимай как хочешь.

— Вот ты ей помашешь, — заметил МакВрайс. — Но шанс, что это не станет вашей последней встречей, — один к ста.

— Уже один к семидесяти трём.

— Всё равно мало.

Но запас хорошего настроения у Гэррети был неисчерпаем.

— Кажется, я могу идти вечно, — мягко заметил он.

Пара Идущих, шедших рядом, поморщилась.

Прогулка миновала круглосуточную заправку; дежурный помахал им вслед. Почти все помахали в ответ. Рабочий пожелал удачи Уэйну, под номером девяносто четыре.

— Гэррети, — негромко позвал МакВрайс.

— А?

— Я не могу вспомнить всех парней, получивших билет. А ты?

— Нет.

— Баркович?

— Не-а. Впереди, перед Скраммом. Видишь его?

— Ох, да. Кажется, вижу.

— А позади всех, как всегда, — Стэббинс.

— Да, как всегда. Странный он парень, да?

— Ага.

Они помолчали. МакВрайс тяжело вздохнул, стянул рюкзак и вытащил несколько миндальных печений. Предложил Гэррети; тот взял одно.

— Хочу, чтобы всё закончилось, — сказал МакВрайс. — Неважно, как.

Печенье съели, не проронив ни слова.

— Мы, должно быть, на полпути к Олдтауну? — спросил МакВрайс. — Сто тридцать прошли, сто тридцать осталось?

— Похоже на то, — ответил Гэррети.

— К ночи, может, и доберемся.

Мысль о ночи заставила Гэррети вздрогнуть.

— Нет, — вырвалось у него. А затем, резко сменив тему: — Как ты получил этот шрам, Пит?

МакВрайс невольно коснулся шрама на щеке.

— Это долгая история, — коротко ответил он.

Гэррети присмотрелся к нему повнимательнее. Волосы спутались, слиплись от пота и пыли. Одежда потеряла форму, вся была в складках и заломах. Глаза ввалились в покрасневшие глазницы на бледном лице.

— Дерьмово выглядишь, — сказал Гэррети и вдруг согнулся от смеха.

— Ты тоже сейчас не годишься, чтобы рекламировать дезодорант, Рэй, — осклабился МакВрайс.

Теперь они смеялись вдвоём — долго, истерично, хватаясь друг за друга и одновременно пытаясь не сбиться с шага. Это был хороший способ забыть не только о грядущей ночи, но и обо всём остальном. Смех продолжался до тех пор, пока оба не получили предупреждение. Перестав хохотать, они снова сосредоточились на ходьбе.

«Нужно думать», — решил Гэррети. — «Вот чем стоит заниматься днём. Размышлять. Шевелить извилинами, наедине с собой. И неважно, проведёшь ты этот день в компании или нет — финал всё равно встретишь в одиночестве». Казалось, мозгам нужно преодолеть столько же километров, сколько прошли ноги. Мысли лезли в голову, и отмахнуться от них было невозможно. Их было так много, что Гэррети даже задался вопросом: о чём размышлял Сократ, пригубив ядовитый коктейль?

Около шести утра они встретили первых настоящих зрителей: четверых мальчишек, сидевших по-турецки на росистом лугу неподалёку от своей детской палатки. Один из них не стал вылезать из спального мешка и был похож на серьёзного эскимоса. Их руки мерно раскачивались взад-вперёд, словно маятники метронома. Ни один из мальчишек не улыбался.

Чуть дальше дорога выходила на широкое трёхполосное шоссе с гладким асфальтом. Пройдя мимо придорожной закусочной, они хором засвистели и замахали трём молодым официанткам, сидевшим на ступеньках — просто чтобы показать девчонкам, что Прогулка ещё не выдохлась. И лишь один из них, Колли Паркер, подошёл к делу со всей серьёзностью.

— В пятницу вечером! — громко прокричал Паркер девушкам. — Не забудьте. Вы и я, вечером в пятницу!

Гэррети показалось, что они ведут себя по-детски, но махали они приветливо, и официантки не обиделись. С первыми лучами солнца Идущие начали расходиться по широкой дороге — начиналось второе мая. Гэррети снова украдкой взглянул на Барковича и поразился: а может, Баркович чертовски умён? Ведь когда у тебя нет друзей, тебе и горевать не о ком.

Спустя несколько минут завязался разговор — на этот раз они затеяли игру в «тук-тук». Брюс Пэстор, шедший впереди Гэррети, обернулся к нему:

— Тук-тук, Гэррети.

— Кто там?

— Главный.

— Какой еще Главный?

— Тот самый Главный, который трахает мамашу перед завтраком, — ответил Брюс Пэстор, бурно веселясь.

Гэррети хмыкнул и передал шутку МакВрайсу, тот — Олсону. В ответ прилетела версия, что Главный перед завтраком сношает бабулю. На третий круг пошла история о том, что Главный живёт с Шейлой — бедлингтон-терьером, который часто сопровождает его на пресс-конференциях.

— Думаете, это смешно? — внезапно взревел МакВрайс. Его крик словно ударил по весельчакам — гомон мгновенно стих. Лицо МакВрайса побагровело. На фоне мертвенной бледности шрам выделялся, словно кривой восклицательный знак. На мгновение Гэррети ужаснулся, подумав, что у МакВрайса случился инсульт.

— Главный сам себя пидорасит, вот что я думаю! — хрипел МакВрайс. — А вы, псины Главного, небось поёбываете друг друга. Смешно, да? Прямо весело, кодла пидорасов, а? Очень, блядь, СМЕШНО, я прав?!

Другие Идущие обеспокоенно уставились на него и начали осторожно расходиться в стороны.

Внезапно МакВрайс рванул к вездеходу. Двое или трое солдат вскинули карабины, прицелились, но МакВрайс замер как вкопанный, вытянув кулаки и размахивая ими над головой, точно безумный дирижёр.

— А ну, давайте! Бросайте винтовки и спускайтесь! Я покажу вам, что такое настоящее веселье!

— Предупреждение, — отозвался один из солдат подчеркнуто ровным голосом. — Предупреждение, номер шестьдесят один. Второе предупреждение.

«Боже мой», — в оцепенении думал Гэррети. — «Сейчас он огребёт... и скоро устроит себе адское воздушное путешествие в стиле Фрики Д'Алессио».

МакВрайс рванул с места, вцепился в борт вездехода, замер и сплюнул. Слюна оставила отчётливый след на пыльной краске.

— Ну же! — орал МакВрайс. — Спускайтесь! По одному или толпой — мне похеру!

— Предупреждение! Третье предупреждение, шестьдесят один, последнее предупреждение!

— Да ебал я ваши предупреждения!

Внезапно, сам не зная почему, Гэррети развернулся и побежал назад, за что получил своё предупреждение. Он осознал это лишь краем сознания. Солдаты уже целились в МакВрайса. Гэррети схватил его за руку.

— Давай...

— Рэй, отойди, я хочу с ними драться!

Гэррети разжал пальцы и с силой толкнул МакВрайса.

— Они же сейчас стрелять начнут, еблан.

Мимо прошёл Стэббинс.

МакВрайс посмотрел на Гэррети так, словно видел его впервые. Мгновение спустя Гэррети получил своё третье предупреждение и понял: от билета МакВрайса отделяют считанные секунды.

— Пошёл к чёрту, — произнёс МакВрайс безжизненным, бесцветным голосом. И зашагал.

Гэррети пристроился рядом.

— Я думал, ты сейчас тоже получишь своё, и всё.

— Но не получил, спасибо мушкетёру, — мрачно пробормотал МакВрайс. Его рука снова потянулась к шраму. — Бля, мы все получим.

— Кто-то ведь выиграет. Может, кто-то из нас.

— Это обман, — голос МакВрайса дрожал. — Нету никакого победителя, и Приза тоже нет. Победителя уводят куда-нибудь за амбар и там пристреливают.

— Ты охуенно тупой! — яростно завопил Гэррети. — Ты ни хрена не понимаешь, что гово...

— Победителей не будет, — отрезал МакВрайс. Его глаза походили на злобных зверьков, притаившихся в тёмных пещерах глазниц.

Теперь они шли вдвоём, предоставленные сами себе. С момента заварухи другие Идущие держались от них подальше. МакВрайс выглядел опасным, да и Гэррети не лучшим образом проявил себя, когда поступил вразрез со своими интересами, побежав назад за МакВрайсом. Если бы не его вмешательство, МакВрайс точно стал бы номером двадцать восемь.

— Проиграют все, — повторил МакВрайс. — Тебе стоит в это поверить.

Они пересекли железнодорожные пути, прошли под бетонным мостом. На другой стороне миновали заколоченный «Дэйри Куин» с вывеской: «СНОВА ОТКРОЕМСЯ 5 ИЮНЯ».

Олсон получил предупреждение.

Гэррети почувствовал хлопок по плечу и обернулся. Это был Стэббинс. Выглядел он так же, как и вчера вечером — ни лучше, ни хуже.

— Твой приятель там дёрнулся в сторону Главного, — сказал он.

МакВрайс ничем не показал, что слышит эту фразу.

— Ну, вроде того, — согласился Гэррети. — Я и сам уже перерос тот период, когда хочется пригласить Главного к себе на чашку чая.

— Глянь, что там, позади.

Гэррети оглянулся. Подкатывал второй вездеход, и уже было видно, как по обочине съезжает третий.

— Главный едет, — сказал Стэббинс. — И все его встретят.

Он улыбнулся — странно, словно улыбающаяся ящерица.

— Пока ещё никто не ненавидит его по-настоящему. Пока. Все только думают, что ненавидят. Думают, будто побывали в аду. Но подожди до вечера. Или до завтра.

Гэррети с тревогой посмотрел на Стэббинса.

— А если они осмеют его, или освищут, или, ну, закидают фляжками?

— А ты сам собираешься свистеть, шикать или кидать фляжку?

— Нет.

— Никто не станет. Вот увидишь.

— Стэббинс?

Тот вскинул брови.

— Ты ведь веришь, что выиграешь, так?

— Да, — ответил Стэббинс. — Я в этом вполне уверен.

И он занял своё привычное место.

В 5:25 билет получил Янник. А в 5:30, в точности как и предсказывал Стэббинс, появился Главный.

Раздался вибрирующий, рычащий рёв — джип вынырнул из-за гребня холма позади них и промчался мимо по обочине. Главный стоял, вытянувшись по стойке смирно. Как и прежде, он отдавал честь, глядя вправо. Гэррети пробрал странный холодок — волна гордости на мгновение наполнила грудь.

Гэррети поприветствовал его. Его примеру последовали Перси (как там его фамилия?), Харкнесс, мечтающий написать книгу, Уимен, Арт Бейкер, Эйбрахам и даже Следж, только что получивший второе предупреждение.

Затем Главный быстро скрылся. Гэррети почувствовал лёгкий стыд. Кроме прочего, он ещё и силы понапрасну потратил.

Спустя некоторое время они поравнялись с площадкой по продаже подержанных машин, где их встретили рёвом из двадцати одного автомобильного гудка. Голос из динамиков, разносившийся над рядами пластиковых флажков, вещал Идущим и зрителям, что ни один «МакЛарен» не сможет превзойти «Додж». Гэррети нашёл это представление удручающим.

— Тебе как, полегче? — нерешительно спросил он МакВрайса.

— Ещё бы, — отозвался тот. — Несравнимо. Я просто пойду сам по себе и буду наблюдать, как все вокруг меня падают один за другим. Чем не забава? Я тут прикинул в уме — в школе я был силён в математике, — и, если округлить, при нынешнем расходе нам нужно пройти ещё примерно пятьсот пятнадцать километров. Это даже не рекорд.

— Если ты и дальше собираешься так разговаривать, не мог бы ты пойти куда-то ещё? — спросил Бейкер. В его голосе впервые прорезалось раздражение.

— Мам, извини, — мрачно буркнул МакВрайс и замолчал.

Светало. Гэррети расстегнул куртку и перекинул её через плечо. Дорога здесь стала совсем ровной. Повсюду попадались домики, лавочки, изредка — фермы. Сосны, что всю ночь сопровождали их, выстроившись вдоль дороги, сменились заправками, «Дэйри Куин» и бедными ранчо. На большинстве ранчо висели объявления о продаже. В паре окон Гэррети заметил знакомую надпись: «Мой сын погиб во Взводе».

— Где океан? — спросил Колли Паркер. — Такое чувство, будто я снова в Иллинойсе.

— Просто иди, — ответил Гэррети. Его мысли снова вернулись к Фрипорту и Джен. Фрипорт ведь стоял как раз у океана. — Он где-то здесь. Примерно в ста семидесяти пяти километрах к югу.

— Ну и дрянь, — сказал Колли Паркер. — Не штат, а одна сплошная куча дерьма.

Паркер был мускулистым блондином в рубашке-поло. Даже после тяжёлой ночи его наглый взгляд не потускнел.

— Проклятые деревья повсюду! В этой дыре вообще есть хоть один город?

— Мы странноватые здесь, — покаялся Гэррети. — Нам кажется, что настоящим воздухом дышать куда приятнее, чем смогом.

— В Джульетте нет никакого смога, деревенщина дрюченая, — взбесился Колли Паркер. — Чо ты мне гонишь тут?

— Смога нет, зато воздух горячий, — начал злиться Гэррети.

— Были бы мы дома, ты бы у меня за это уже с вывихом бубенцов ходил бы.

— Так, народ, — МакВрайс пришёл в себя, и к нему вернулся привычный сарказм. — Почему бы вам не уладить это по-джентльменски? Первый, кому снесут башку, угощает второго пивом.

— Ненавижу пиво, — машинально отозвался Гэррети.

Паркер хмыкнул.

— Деревенщина, бля, — бросил он и отошёл.

— Он не в себе, — сказал МакВрайс. — Мы сегодня утром все немного не в себе. Включая меня. А день-то какой чудесный. Ты как, Олсон, согласен?

Олсон промолчал.

— Олсон тоже глюченый, — доверительно сообщил МакВрайс Гэррети. — Олсон! Эй, Хэнк!

— Может, оставишь его в покое? — спросил Бейкер.

— Эй, Хэнк, — проорал МакВрайс, игнорируя Бейкера. — Не хочешь прогуляться?

— Пошёл к чёрту, — пробурчал Олсон.

— Чё? — радостно крикнул МакВрайс, приложив руку к уху. — Чо гришь?

— К чёрту! К чёрту! Пошёл к чёрту! — завизжал Олсон.

— А, вот оно что, — понимающе кивнул МакВрайс.

Олсон снова уставился на свои ноги, а МакВрайс перестал его травить — если, конечно, он вообще этим занимался.

Гэррети раздумывал над словами Паркера. Паркер — мудак. Магазинный ковбой, «крутой парень» субботнего вечера. Герой в кожаной жилетке. Что Гэррети знает о Мэне? Он прожил здесь всю жизнь, в маленьком городке Портервилл, что к западу от Фрипорта. Население — девятьсот семьдесят человек, вместо светофоров — мигалки, но что же такого особенного в Джульетте, штат Илли-похуй-что-там?

Но Мэн был чистым местом. Безработица была высокой, машины ржавели, и вокруг творилось полно всякой ерунды, но это было чистое место. Единственное развлечение — бинго по средам в сельском клубе (в прошлый раз суперпризом стали двадцатилограммовая индейка и двадцатидолларовая купюра), но зато здесь было чисто. И тихо. Что в этом плохого?

Он с обидой посмотрел в спину Колли Паркеру. Ты упустил свой шанс, приятель, вот и всё. Забирай свою Джульетту, свою банду из кондитерской и свои фабрики — и засунь их себе поглубже. Если влезет, заталкивай поперёк.

Он снова подумал о Джен, о том, как она ему нужна. «Я люблю тебя, Джен», — подумал он. Он не был дураком и прекрасно понимал: сейчас она стала для него чем-то гораздо большим, чем просто его девушкой. Она стала символом самой жизни. Щитом, оберегающим от внезапной смерти, притаившейся в вездеходе. Он нуждался в ней всё сильнее — потому что она была воплощением тех времён, когда у него могла быть своя девчонка. Своя собственная.

Без пятнадцати шесть утра. Они глазели на группу приветствующих Прогулку домохозяек, собравшихся на перекрестке, — нервный узел маленькой безымянной деревушки. Одна из них была в тесных слаксах и ещё более обтягивающем свитере. Лицо её оставалось совершенно спокойным. Когда она махала рукой, на её запястье позвякивали три золотых браслета — Гэррети даже удалось уловить этот звон.

Он машинально помахал ей в ответ, но мысли его были далеко — о Джен. Она приехала из Коннектикута; у неё был ровный характер, она была уверена в себе, а длинные светлые волосы... Она носила туфли на плоской подошве — должно быть, из-за высокого роста. Они познакомились ещё в школе. Всё развивалось медленно, но в конце концов между ними проскочила искра. Боже, как же она проскочила!

— Гэррети?

— А?

Это был Харкнесс. Он выглядел встревоженным.

— У меня ногу свело, чувак. Не знаю, смогу ли идти.

Глаза Харкнесса как будто умоляли Гэррети что-нибудь сделать.

Гэррети не знал, что сказать. Голос Джен, её смех, жёлто-коричневый карамельный свитер и её клюквенно-красные брюки, тот раз, когда они угнали сани её младшего брата и в итоге целовались в сугробе (а потом она насыпала ему снег за шиворот)... всё это было жизнью. Харкнесс был смертью. Теперь Гэррети чувствовал этот запах.

— Я не смогу тебе помочь, — сказал Гэррети. — Давай сам.

Харкнесс посмотрел на него с паническим отчаянием, затем его лицо стало суровым, и он кивнул. Он остановился, опустился на колени и скинул мокасины.

— Предупреждение! Предупреждение, номер сорок девять!

Он принялся массировать ступню. Гэррети развернулся и пошёл спиной вперёд, чтобы продолжать наблюдать за ним. На обочине двое мальчишек в майках Младшей лиги, с бейсбольными перчатками, свисающими с рулей велосипедов, тоже смотрели на него, раскрыв рты.

— Предупреждение! Второе предупреждение, сорок девятый!

Харкнесс поднялся и похромал вперёд на одной ноге; здоровая нога начала подгибаться под дополнительным весом. Мокасин выскользнул из рук, он попытался подцепить его двумя пальцами, но тот всё равно упал. Харкнесс остановился, чтобы поднять его, и получил третье предупреждение.

Лицо Харкнесса, обычно румяное, стало красным, как пожарная машина. Рот застыл мокрой, слюнявой буквой «О». Гэррети осознал, что переживает за Харкнесса вслух. «Давай, — думал он, — давай, догоняй. Харкнесс, ты сможешь».

Харкнесс захромал быстрее. Мальчишки на велосипедах тронулись с места, чтобы не выпускать его из виду. Гэррети развернулся по ходу движения, не желая больше смотреть на Харкнесса. Он уставился прямо перед собой, пытаясь вспомнить, каково это было — целовать Джен, прикасаться к её набухающей груди.

Справа от него неторопливо проплывала заправка «Шелл». На бетонной площадке стоял пыльный пикап с помятым крылом; в кузове, откинув задний борт, сидели двое мужиков в красно-чёрных клетчатых охотничьих куртках и пили пиво. В конце изрытой бороздами подъездной дорожки стоял почтовый ящик с распахнутой крышкой. Где-то хрипло, не умолкая, лаяла собака, но её не было видно.

Карабины медленно опустились и нацелились на Харкнесса.

Спустя тягучее, ужасное мгновение ружья поднялись вверх — всё по правилам, точно по книжке. Затем снова опустились. Гэррети слышал дыхание Харкнесса — прерывистое из-за спешки и слёз.

Ружья снова поднялись, опустились, и снова медленно поднялись.

Двое ребят из Младшей лиги всё ещё держались поблизости.

— Валите отсюда! — неожиданно крикнул Бейкер. Голос у него был хриплым. — Нечего тут смотреть! Брысь!

Они с тупым изумлением посмотрели на Бейкера и остались. Судя по их взгляду, Бейкер был для них чем-то вроде рыбы. Затем один из этой парочки, с причёской «вифл» и глазами размером с блюдце, нажал на велосипедный клаксон и ухмыльнулся. Брекеты в его рту дико блеснули на солнце.

Стволы ружей опустились. Это становилось похоже на танец или некий ритуал. Харкнесс шёл по краю. «Читал в последнее время что-нибудь интересное?» — мелькнул у Гэррети безумный вопрос. В этот раз они тебя пристрелят. Достаточно одного неверного шага...

Бесконечная пауза.

Всё замерло.

Затем ружья снова поднялись.

Гэррети посмотрел на часы. Секундная стрелка сделала круг, второй, третий. Харкнесс поравнялся с ним, а затем обогнал. Лицо его застыло, выражая непреклонность. Глаза смотрели прямо перед собой. Зрачки сузились до размеров булавочной головки. Губы приобрели слабый голубоватый оттенок, румянец побледнел, сменившись кремовой бледностью, за исключением двух ярких пятен на щеках. Больную ногу он больше не берёг — судорога прошла. Нога в носке ритмично шлёпала по дороге. «Долго ли ты пройдёшь без ботинка?» — задался вопросом Гэррети.

Он почувствовал, как в груди что-то отпустило; услышал, как наконец выдохнул Бейкер. Глупо было сочувствовать. Чем раньше остановится Харкнесс, тем меньше им идти. Это аксиома. Это логика. Но настоящая, пугающая логика таилась глубже. Харкнесс был частью группы, в которую входил и Гэррети, — членом их маленького клана. Они с Гэррети — звенья магического круга. Если хоть один участок круга будет разорван, весь круг окажется в опасности.

Скрамм под номером 85 не мог поразить Гэррети блеском своего ума — в этом плане дела обстояли неважно. Лунообразное лицо, короткая стрижка и мощное телосложение, напоминающее лося, — всё это оставляло Гэррети равнодушным. Его зацепило другое: Скрамм был женат.

— На самом деле? — в третий раз переспросил Гэррети, всё ещё не веря, что Скрамм его не обманывает. — Ты и правда женат?

— Ну... — Скрамм с явным удовольствием посмотрел на утреннее солнце. — Я бросил учёбу в четырнадцать. Дело не в школе и не во мне. Я не бузил, просто учёба не давалась. И вот учитель истории прочитал нам статью о том, что школы переполнены. Я прикинул: почему бы не освободить место для способного ученика, а самому — заняться делом? Всё равно я собирался жениться на Кэти.

— А сколько тебе было лет? — спросил Гэррети, заинтригованный до предела.

Они проходили через очередной маленький городок; обочины были усеяны зрителями и плакатами, которых он почти не замечал. С какого-то момента толпа словно оказалась в другом мире, никак не связанном с их реальностью. Между ними будто выросло толстое стекло.

— Пятнадцать, — ответил Скрамм, почёсывая подбородок, синий от пробившейся щетины.

— И никто не пытался тебя отговорить?

— Инспектор школьный. Так, дерьмо всякое: ругался, мол, нечего мне в землекопы метить, но у него нашлись дела поважнее, чем удерживать меня за партой. Вроде как его реклама оказалась ненавязчивой. С другой стороны, кому-то же надо канавы копать, верно?

Они восхищенно поприветствовали стайку девчушек, судорожно пытавшихся изобразить танцы группы поддержки: из-под плиссированных юбок мелькали сбитые коленки.

— Как бы там ни было, я ни одной ямы не вырыл. Ни единой за всю жизнь. Устроился на фабрику постельного белья в Фениксе, три доллара в час. Мы с Кэти — счастливые люди, — Скрамм улыбнулся. — Иногда смотрим телик, Кэт меня обнимает и говорит: «Счастливые мы с тобой люди, милый». Она моё солнышко.

— А дети у вас есть? — спросил Гэррети, всё больше убеждаясь, что участвует в беседе двух умалишенных.

— Ну, Кэти сейчас ждёт ребёнка. Сказала: надо подождать, пока в банке не накопится достаточно на роды. И вот когда на счету перевалило за семь сотен, она говорит: «Пора», — и мы забацали малого. Чуть ли не с первого раза.

Скрамм строго посмотрел на Гэррети.

— Мой ребёнок пойдёт в колледж. Говорят, глупые ребята вроде меня не рожают умных детей, но у Кэти ума хватит на всех нас. Она закончила среднюю школу. Я заставил её доучиться. Четыре вечерних курса, а потом она сдала экзамен H.S.E.T.[19]. Мой ребёнок сможет поступить в любой колледж, какой захочет.

Гэррети промолчал: непонятно, что тут было отвечать. В стороне МакВрайс увлечённо беседовал с Олсоном. Бейкер и Эйбрахам играли в словесную игру под названием «Призрак». «Куда делся Харкнесс?» — удивился Гэррети. Ушёл так далеко, что и не видать. Так вот и Скрамм. И впрямь «упустил из виду». Эй, Скрамм, мне кажется, ты крупно облажался. Жена-то у тебя беременна, но здесь это не даст тебе никаких преимуществ. Семь сотен в банке? Беременность не измеряется тремя цифрами. Ни одна страховая компания в мире не станет связываться с Идущим.

Гэррети смотрел на (и сквозь) человека в клетчатой куртке, который, приветствуя их, словно безумец, размахивал соломенной шляпой с затрёпанными до дыр полями.

— Скрамм, а что будет, если ты получишь билет? — Гэррети старался, чтобы в вопросе не прозвучал вызов.

— Только не я, — спокойно улыбнулся Скрамм. — Я чувствую, что смогу идти вечно. Я мечтал о Долгой Прогулке с тех самых пор, когда вообще начал чего-то желать. Пару недель назад я прошёл сто тридцать километров и даже не вспотел.

— А как же... вдруг случится что-нибудь такое...

Скрамм лишь хмыкнул.

— А сколько Кэти?

— Она примерно на год старше меня, ей почти восемнадцать. Сейчас она с родителями, в Фениксе.

Для Гэррети это прозвучало иначе: старики Кэти знают что-то такое, о чём сам Скрамм даже не догадывается.

— Ты, должно быть, очень её любишь, — Гэррети почувствовал лёгкую грусть.

Скрамм улыбнулся, обнажив зубы, которым хватило упрямства дожить до сегодняшнего дня.

— С тех пор как женился, больше ни на кого не смотрел. Кэти — красотка.

— А ты вот тут прогуливаешься.

— Смешно! — захохотал Скрамм.

— Харкнессу не до веселья, — мрачно возразил Гэррети. — Иди вон, спроси его: смешно ему сейчас?

— Ты исключаешь возможность проигрыша, — сказал Пирсон, вклинившись между Гэррети и Скраммом. — Но ты ведь можешь и не выиграть.

— Ещё до начала Долгой Прогулки в Вегасе на меня ставили как на фаворита, — сообщил Скрамм.

— Само собой, — хмуро согласился Пирсон. — Даже дураку ясно, что ты в отличной форме.

Сам Пирсон выглядел бледным и измождённым после долгой ночи в пути. Проходя мимо толпы, собравшейся на парковке у супермаркета, он бросил на неё беглый, безразличный взгляд.

— Все, кто не был в форме, уже погибли или скоро погибнут. Но пока что семьдесят два человека живы.

— Да, но... — Широкое лицо Скрамма исказилось в раздумье. Гэррети почти физически ощутил, как внутри него заскрежетал механизм — медленный, неуклюжий, но работающий так же безотказно, как смерть, и так же неизбежно, как налоги. Это поражало.

— Мужики, не хочу вас раздражать, — сказал Скрамм. — Вы хорошие ребята. Но вы пришли сюда не ради победы и Приза. Большинство просто не понимает, зачем они здесь. Вон, на Барковича гляньте. Он ведь не за Призом пришёл. Он только ради того и идёт, чтобы смотреть, как умирают другие. Живёт этим. Когда кто-нибудь получает билет, у него сил для ходьбы становится чуть больше. Но этого всё равно не хватит. Он засохнет, как осeнний лист на ветке.

— А что насчёт меня? — спросил Гэррети.

— Ах, чёрт... — Похоже, Скрамм замялся.

— Не, давай.

— Ну, я думаю, ты, как и остальные, тоже не знаешь, зачем идёшь. Сейчас ты идёшь, потому что боишься, но... этого недостаточно. Рано или поздно страх пройдёт.

Скрамм опустил взгляд на дорогу и потер руки.

— Когда он пройдёт, ты получишь билет, Рэй. Так же, как и остальные.

Гэррети вспомнил, как МакВрайс сказал: «Когда я устану... устану по-настоящему... наверное, я просто сяду».

— Тебе придётся долго идти, чтобы победить меня, — сказал Гэррети. Оценка Скрамма напугала его до глубины души.

— Я, — ответил Скрамм, — могу идти очень долго.

Ноги монотонно вжимались в асфальт, неся их вперёд; дорога изгибалась и уходила вниз, пересекая железнодорожные пути — металлические желоба, врезанные в полотно. Они прошли мимо закрытой лавки, где торговали жареными моллюсками, и вышли за пределы города.

— Нет, смерть как явление мне всё ещё непонятна. Но умереть... Если я перестану идти, наступит конец.

Гэррети сглотнул; в горле сухо щелкнуло.

— Словно игла соскальзывает с последней дорожки винила. — Пирсон пристально смотрел на Скрамма. — Может, это и есть то самое, о чём ты говорил. Может, этого и недостаточно... Но умирать я не хочу.

Скрамм посмотрел на него почти с презрением:

— Думаешь, если ты осознал, что значит «умереть», то это убережёт тебя от смерти?

Пирсон одарил их странной, болезненной улыбкой — точно бизнесмен, попавший в сильную качку на судне и всеми силами пытающийся удержать обед внутри.

— Прямо сейчас это практически единственное, что держит меня на плаву.

Гэррети почувствовал огромное облегчение: его «линия обороны» держалась не только на этом. По крайней мере, пока что.

Впереди, совершенно внезапно — словно в подтверждение их слов, — парня в чёрном свитере с высоким воротником скрутила судорога. Он рухнул на дорогу и начал яростно биться, извиваться и сгибаться пополам; руками и ногами он беспорядочно скрёб и шлёпал по асфальту. Из его глотки доносилось странное бульканье: «эээ... эээ...» — звук, похожий на овечье блеяние, совершенно бессмысленный. Когда Гэррети поспешно проходил мимо, одна из дёргающихся рук хлестнула его по ботинку, вызвав приступ омерзения. Глаза парня закатились под лоб, губы и подбородок покрылись клочьями пены. Его уже предупреждали во второй раз, чего он, конечно, не слышал — и спустя пару минут его застрелили, как собаку.

Чуть позже, когда подъём закончился, они засмотрелись на раскинувшуюся впереди зелёную безлюдную равнину. Гэррети был благодарен прохладному утреннему ветру — тот приятно обдувал тело: он быстро начинал потеть.

— Какой вид, — сказал Скрамм.

Дорога просматривалась на добрых двадцать километров вперёд. Она уходила вниз, плавно петляя между деревьями, словно тёмная угольная черта на листе зелёной креповой бумаги. Далеко впереди она снова начинала карабкаться вверх, теряясь в пурпурно-розовой дымке раннего утра.

— Это, кажется, Хэйнсвиллские леса, — неуверенно предположил Гэррети. — Кладбище грузовиков. Зимой здесь настоящий ад.

— Я в жизни ничего подобного не видел, — с благоговением произнёс Скрамм. — Наверное, во всей Аризоне не найти столько зелени.

— Радуйся, пока можешь, — к ним примкнул Бейкер. — День будет жарким. Сейчас уже довольно тепло, а ведь всего лишь полседьмого утра.

— Там, откуда ты родом, точно привыкли к зною, — с лёгкой обидой бросил Пирсон.

— К жаре нельзя привыкнуть, — Бейкер перекинул светлую куртку через руку. — Можно научиться жить с этим.

— Я бы хотел здесь дом построить, — поделился Скрамм. Он дважды чихнул — звук получился мощным, почти как рёв разъярённого быка. — Построить его своими руками, прямо на этом месте, и каждое утро любоваться видом. Мы с Кэти... Может, возьмусь за это, когда всё закончится.

Ему никто не ответил.

В 6:45 они оказались в низине; ветер утих, и начало припекать. Гэррети снял куртку, свернул её и крепко повязал на талии. Дорога сквозь лес уже не была безлюдной. Тут и там «ранние пташки», припарковав свои автомобили на обочине, стояли или сидели небольшими группами, крича, махая руками и тряся плакатами.

В низине, рядом с побитым MG, стояли две девушки. Они были в тесных шортах и блузках миди, на ногах — сандалии. Они свистели и приветствовали Идущих. Лица девушек были разгорячёнными и румяными. От их возбуждения веяло чем-то древним, греховным и, по мнению Гэррети, эротичным до умопомрачения. Он почувствовал, как в нём поднимается животная похоть, настолько мощная, что тело затряслось, словно в лихорадке.

Гриббл, сторонник радикальных мер, внезапно рванул к девчонкам, выбивая из обочины фонтанчики пыли. Одна из стоящих рядом с MG слегка откинулась на машину, чуть раздвинув ноги и подавшись корпусом вперёд. Гриббл положил ей руки на грудь. Девушка и не думала сопротивляться. Он замер, заколебался, а затем бросился на неё — суетливый, торопливый, разочарованный, взвинченный и испуганный человек в потной белой рубашке и вельветовых брюках. Девушка обхватила его икры лодыжками и слегка обняла за шею. Они поцеловались.

Гриббл получил второе предупреждение, затем третье, а когда до конца осталось секунд пятнадцать, неловко отступил и сорвался в неистовый, неуклюжий бег. Он упал, снова вскочил, хватаясь за пах, и, пошатываясь, вернулся на дорогу. Лицо его пылало от возбуждения.

— Не смог... — всхлипнул он. — Времени не хватило, она хотела меня, а я не смог... я...

Рыдая и пребывая в полном смятении, он продолжал терзать промежность. Его бормотание превратилось в серию бессвязных всхлипов.

— Ну таки немножко ты их взволновал, — прокомментировал Баркович. — Будет за что поговорить в следующем «Покажи и расскажи».

— Заткнись! — завопил Гриббл, не переставая терзать себя. — Больно мне, спазм!..

— Синие яйца, — констатировал Пирсон. — Вот и всё, что тебе перепало.

Гриббл взглянул на него из-под прядей чёрных волос, спадавших на глаза; он был похож на ошеломленную ласку. «Больно», — снова пробормотал он. Он медленно опустился на колени, прижав руки к низу живота; голова его поникла, плечи ссутулились. Его била дрожь, он шмыгал носом, и Гэррети видел капли пота на его шее; некоторые из них запутались в тонких волосках на затылке — в том самом «пушковом пушке», как называл их отец Гэррети.

Спустя мгновение он был мёртв.

Гэррети обернулся посмотреть на девиц, но те уже скрылись в машине — виднелись лишь тёмные силуэты. Он изо всех сил пытался прогнать эти мысли, но они подкрадывались снова и снова. Каково это — коснуться этой тёплой, податливой плоти? Её бедра вздрагивали... о Боже, она содрогалась в конвульсиях, в оргазме, Господи, в этом безумном порыве сжать, приласкать... и больше всего — ощутить этот жар... этот жар.

Он почувствовал, что кончил. Горячие капли обжигали. Пропитывали ткань. Боже, а если они проступят сквозь штаны? И кто-нибудь заметит? Укажет пальцем и спросит, как ему понравится пройти мимо соседей без одежды, пройтись голым, пройтись... и идти... идти...

Он потуже запахнул куртку на талии и продолжил путь; воспоминания начали тускнеть и темнеть так же быстро, как снимок полароида на солнце.

Шаг стал шире — теперь они вышли на крутой склон, и приходилось напрягаться, чтобы не сбиться с ритма. Мышцы работали, словно поршни, тёрлись друг о друга. Пот лился градом. Гэррети вдруг осознал, что, как ни странно, снова ждёт наступления ночи. Потом посмотрел назад, на Олсона — как он там?

Олсон вновь уставился на свои ноги. Вены на шее вздулись и напряглись. Губы застыли в оскале.

— Он уже почти готов, — заявил МакВрайс. Он подошёл вплотную, заставив Гэррети вздрогнуть от неожиданности. — Если кто-то начинает надеяться, что, когда его пристрелят, то можно будет дать ногам отдохнуть — ему осталось недолго.

— Правда, что ли? — огрызнулся Гэррети. — Откуда все вокруг знают об этом больше меня?

— Потому что ты у нас такой милый, — нежно сказал МакВрайс; затем он прибавил шагу на спуске и оставил Гэррети позади.

Стэббинс. Давненько он не вспоминал о Стэббинсе. Гэррети обернулся — Стэббинс был там же, где и всегда. Уставшая группа спускалась с холма; Стэббинс плелся примерно в четырёхстах метрах позади, но ошибиться было нельзя: фиолетовые штаны и рабочую рубашку из шамбре невозможно было не заметить. Он тащился в хвосте, словно отощавший стервятник, ждущий их падения...

Гэррети ощутил приступ ярости. Ему вдруг безумно захотелось броситься назад и задушить Стэббинса. Ни причины, ни повода для этого не было, но Гэррети пришлось изрядно постараться, чтобы усмирить в себе агрессию.

К тому времени, как спуск подошёл к концу, ноги Гэррети стали вялыми и ненадёжными. Оцепенение от усталости, в котором пребывало его тело, прерывалось резкими уколами боли в стопах; казалось, мышцы вот-вот сведёт судорогой. «Иисусе Христе, — подумал он, — чему удивляться? Двадцать два часа на ногах. Двадцать два часа непрерывной ходьбы — вот это действительно нечто».

— Как ты себя чувствуешь? — Можно было подумать, что Гэррети в последний раз интересовался здоровьем Скрамма часов двенадцать назад.

— Крепким и бодрым. — Скрамм вытер тыльной стороной ладони сопливый нос и сплюнул. — Просто крепче и бодрее не бывает.

— Гундосишь ты, как при простуде.

— Не, это из-за пыльцы. Каждую весну достаёт — сенная лихорадка. Даже в Аризоне. А простудой я никогда не болел.

Гэррети открыл рот, чтобы ответить, но вдруг впереди раздалось глухое «пум-пум». Выстрелы из карабинов. Весть долетела и до него. Харкнесс выбыл.

Пока Гэррети передавал новость дальше, внутри всё неприятно заныло — так бывает, когда резко опускается лифт. Магический круг был разорван. Харкнесс никогда не напишет книгу о Долгой прогулке. Его либо утащили с дороги где-то впереди, словно мешок зерна, либо забросили в грузовик, надёжно закутав в брезентовый мешок для трупов. Для Харкнесса Долгая Прогулка окончена.

— Харкнесс, — сказал МакВрайс. — Старина Харкнесс купил билетик в райские кущи.

— Почему бы тебе не написать ему оду? — крикнул Баркович.

— Закройся, убийца, — рассеянно ответил МакВрайс и покачал головой. — Харкнесс, чувачок, сукин ты сын...

— Я не убийца! — взвился Баркович. — Я ещё на твоей могиле спляшу, морда рваная! Я ещё...

Хор гневных криков заставил его умолкнуть. Что-то ворча, Баркович дырявил МакВрайса взглядом. Затем он прибавил шагу, не глядя по сторонам.

— Знаете, чем занимался мой дядя? — ни с того ни с сего спросил Бейкер. Они как раз проходили сквозь тенистый тоннель из переплетённых ветвей; Гэррети пытался забыть и Гриббла, и Харкнесса, думая лишь о прохладе.

— Чем? — спросил Эйбрахам.

— Он владел похоронным бюро, — сообщил Бейкер.

— Хорошее дело, — в голосе Эйбрахама не было ни капли интереса.

— В детстве я всегда удивлялся... — Бейкер начал сбивчиво, словно потерял мысль, но затем подмигнул Гэррети и улыбнулся. Улыбка вышла странной. — Кто же будет бальзамировать его самого? Это как... интересно, кто стрижет парикмахера? Или кто удаляет желчный камень врачу? Понимаете?

— Чтобы быть врачом, нужна немалая смелость, — торжественно заметил МакВрайс.

— Ты понимаешь, о чём я.

— Так кому позвонили, когда настало время? — спросил Эйбрахам.

— Да, — поддержал его Скрамм. — Кому?

Бейкер посмотрел вверх на тяжёлые переплетённые ветви; Гэррети заметил, насколько измождённым тот выглядит. «Как будто кто-то из нас сейчас выглядит по-другому», — добавил он к своим наблюдениям.

— Давай, — поторопил МакВрайс. — Не томи. Кто его похоронил?

— Это самая старая шутка в мире, — дошло до Эйбрахама. — Бейкер скажет: «С чего вы взяли, что мой дядя помер?»

— Помер, прикинь, — ответил Бейкер. — Рак лёгких. Шесть лет назад.

— Он курил? — Эйбрахам помахал семье из четырёх человек с персидским котом на поводке: тот выглядел злобным и раздражённым.

— Нет, даже трубку не курил, — ответил Бейкер. — Боялся заболеть раком.

— Ради Бога, — взмолился МакВрайс. — Кто ж его похоронил-то? Скажи, и мы сможем обсудить мировые проблемы, или бейсбол, или контроль над рождаемостью... или что там ещё...

— Я считаю, что контроль над рождаемостью — это глобальная проблема, — серьёзно сказал Гэррети. — Моя девушка — католичка, и…

— Ну! — взревел МакВрайс. — Кто, ёпанамать, закопал деда твоего?

— Моего дядю. Он был моим дядей. А дедушка... тот работал юристом в Шривенпорте. Он...

— С меня хватит этого дерьма, — заявил МакВрайс. — Мне насрать, даже если у старика было три члена; я просто хочу знать, кто похоронил дядю, чтобы мы могли двигаться дальше.

— На самом деле похорон не было. Он хотел, чтобы его кремировали.

— О, мои зудящие яйца, — усмехнулся Эйбрахам.

— Моя тётя хранит его пепел в керамической вазе у себя дома в Батон-Руж. Она пыталась продолжать семейное дело — заниматься похоронами, но, похоже, никто не хотел, чтобы их заворачивала в саван женщина-гробовщик.

— Сомневаюсь, что причина в этом, — сказал МакВрайс.

— В смысле?

— В том смысле, что я уверен: твой дядя её скомпрометировал.

— Скомпрометировал? Это как? — заинтересовался Бейкер.

— Ну, ты же согласен, что для такого бизнеса это не лучшая реклама?

— То, что он умер?

— То, — ответил МакВрайс, — что его кремировали.

Скрамм сдавленно фыркнул сквозь заложенный нос:

— Это он дебя сюда и затащил, старина.

— Полагаю, что так, — сказал Бейкер. Они с МакВрайсом широко улыбнулись друг другу.

— Твой дядя, — начал было Эйбрахам с мукой в голосе, — до смерти мне надоел. И позвольте мне также добавить, что он…

И в этот момент Олсон принялся умолять одного из солдат, чтобы тот позволил ему отдохнуть. Олсон не останавливался и не сбавлял шагу; лишь голос его вздымался и падал — монотонное признание в безусловном малодушии, наполнявшее Гэррети стыдом за Олсона. Разговор завяз. Все наблюдали за Олсоном с интересом и отвращением. Гэррети хотел, чтобы Олсон заткнулся прежде, чем опозорит их всех: он тоже не хотел умирать, но если уж и придется, то нужно уйти так, чтобы его не сочли трусом. Солдаты смотрели сквозь Олсона, мимо него — с застывшими лицами, безмолвные и глухие. Но после того как кому-то вынесли предупреждение, Гэррети подумал, что немыми их называть всё же нельзя.

Без пятнадцати восемь поползли слухи, будто через шесть миль они пройдут первую сотню[20]. Гэррети вспомнил, как читал о рекорде Долгой Прогулки: сотню разменяли 63 участника. Почти наверняка они улучшат этот результат — их пока еще 69. Впрочем, это совершенно неважно.

Мольбы Олсона, доносившиеся слева, лились непрерывной, бессвязной чередой; казалось, от них день становился ещё жарче и невыносимее, чем был на самом деле. Несколько мальчишек кричали на него, но он либо не слышал их, либо игнорировал.

Они прошли по деревянному крытому мосту; доски грохотали и скрипели под их ногами. В стропилах, где свили гнезда ласточки, слышалось тихое хлопанье крыльев и свист. Здесь царила приятная прохлада, но, когда они вышли на другой берег, солнце опалило их ещё сильнее. «Подожди немного, — сказал он себе. — Мы ещё не на равнине. Вот там мало не покажется».

Гэррети крикнул, что ему нужна фляга; к нему тут же подбежал солдат, молча протянул воду и поспешил обратно. Желудок Гэррети тоже требовал еды. «В девять, — подумал он. — До тех пор буду идти. К чёрту — умирать на голодный желудок».

Внезапно Бейкер резко метнулся в сторону, огляделся по сторонам в поисках зрителей и, не обнаружив никого, присел на корточки, заголив зад. Ему вынесли предупреждение. Гэррети уже ушёл вперёд, но всё же услышал, как того предупредили во второй раз. Спустя двадцать секунд запыхавшийся Бейкер, на ходу застёгивая ремень, догнал Гэррети и МакВрайса.

— Быстрее я ещё никогда не срал! — пыхтя, выдал Бейкер.

— Тебе стоит вести бортовой журнал, — посоветовал МакВрайс.

— Я никогда не тяну с этим, — продолжил Бейкер. — Есть парни, блин, которые могут раз в неделю срать. А я — раз в день, чётко по графику. Если процесс срывается, принимаю слабительное.

— От этих слабительных у тебя кишки разъест, — предупредил Пирсон.

— Ох, неужели это меня убьёт? — подколол его Бейкер.

МакВрайс откинул голову и расхохотался.

Эйбрахам, пристроившись рядом, тоже решил вставить слово:

— Мой дед за всю жизнь ни разу не принимал слабительного и дожил до...

— Полагаю, ты сохранил протокол? — перебил его Бейкер.

— Ты что, сомневаешься в словах моего деда?

— Ни в коем случае. — Закатил глаза Пирсон.

— Угу. Мой дедушка...

— Глядите, — негромко позвал Гэррети. Споры о пользе слабительного его не заинтересовали; от скуки он принялся наблюдать за Перси как-его-там. Тот подходил всё ближе к краю дороги. Сейчас он шёл по песчаной обочине, то и дело бросая испуганные взгляды: налево — на солдат на крыше вездехода, направо — на плотную стену деревьев метрах в двух от него.

— Думаю, он решил сбежать, — произнес Гэррети.

— Его точно пристрелят, — голос Бейкера упал до шёпота.

— Не похоже, чтобы за ним следили, — заметил Пирсон.

— Тогда ради Бога не выдавайте его! — сердито прошипел МакВрайс. — Господи, ну и балбесы!

Следующие десять минут в разговоре не было ничего важного. Они лишь делали вид, что беседуют, а сами наблюдали за Перси: тот следил за солдатами, прикидывая расстояние до густой лесополосы.

— Кишка тонка, — буркнул наконец Бейкер. Но не успели ему ответить, как Перси медленно побрёл к лесу. Два шага, третий... Еще шаг-другой — и он на месте. Его ноги в джинсах двигались размеренно; выгоревшие на солнце светлые волосы чуть растрепало лёгким ветерком. Он был похож на какого-нибудь юного следопыта, вышедшего понаблюдать за птицами.

Предупреждений не последовало: Перси лишился права на них в тот миг, когда его нога пересекла край обочины. Он сошёл с дороги — и солдаты знали об этом с самого начала. Старина Перси как-его-там никого не обманул. Раздался резкий, сухой выстрел. Гэррети мгновенно перевёл взгляд с Перси на солдата, стоявшего на задней платформе вездехода. Солдат был похож на скульптуру с чёткими, угловатыми линиями, винтовка упиралась в впадину плеча, голова была наклонена вбок, вровень со стволом.

Гэррети снова повернул голову к Перси. Ведь именно он был главным героем этой сцены, не так ли? Перси стоял на заросшей сорняками опушке хвойного леса. Замерший, словно памятник — такой же, как и человек, его застреливший. Гэррети подумалось: вместе они стали бы отличным материалом для Микеланджело. Перси застыл совершенно неподвижно на фоне синего весеннего неба. Одна рука прижата к груди, точно у поэта перед чтением. Глаза широко открыты и будто светятся восторгом.

Яркой струйкой кровь просочилась сквозь пальцы, блестя на солнце. Старина Перси как-его-там. Эй, Перси, тебя мама зовет! Эй, Перси, а она знает, что ты сошёл? Ох, Перси, какое же у тебя глупое, девчоночье имя. Перси, Перси, разве ты не милашка?

Перси превратился в яркого, солнечного Адониса — контрапунктом к жестокому, обесцвеченному охотнику. Одно, два, три — похожие на монетки пятна крови падали на покрытые дорожной пылью чёрные ботинки Перси. Всё заняло не более трех секунд. Гэррети и двух шагов не сделал, даже Предупреждения не получил, а Перси... что скажет твоя мама? Хватит ли тебе, — вот скажи мне, — наглости умереть?

У Перси хватило. Он резко наклонился вперёд, ударился о кривое молодое деревце, сделал полоборота и упал на землю лицом вверх. Изящная, устойчивая симметрия была нарушена. Перси взял и умер.

— Пусть эта земля будет засеяна солью, — внезапно и очень быстро произнес МакВрайс. — Чтобы ни один стебель кукурузы или пшеницы никогда здесь не вырос. Прокляты будут дети этой земли, и прокляты будут их чресла. Прокляты будут также их окорочка и голени. Радуйся, Мария, преисполненная благодати, давайте убираться из этого проклятого места!

МакВрайс начал смеяться.

— Заткнись, — хрипло сказал Эйбрахам. — Перестань так говорить.

— И мир есть Бог, — истерично хихикал МакВрайс. — Мы меряем шагами Владыку, и там, сзади, мухи ползают по Нему... На самом деле мухи — тоже Он, так что... славны плоды лона твоего, Перси. Аминь, аллилуйя, толстый ломтик арахисового масла. Отче наш, сущий в фольге, да святится имя Твое!

— Я ударю тебя! — предупредил Эйбрахам. Лицо его было мертвенно-бледным. — Пит, я так и сделаю!

— О-о-о, богомо-о-о-олец! — подколол его МакВрайс и снова захихикал. — О, пена моя и тело мое! О, моя святая шляпа!

— Я тресну тебя, если ты не заткнешься! — взревел Эйбрахам.

— Не надо, — испуганно сказал Гэррети. — Пожалуйста, не деритесь. Давайте... будем хорошими.

— Хочешь сувенир с вечеринки? — совершенно невпопад ляпнул Бейкер.

— Кто тебя спрашивал, деревенщина чёртова?

— Он был слишком молод для такого путешествия, — печально продолжил Бейкер. — Если ему больше четырнадцати, то мне пора играть в «улыбнись и поцелуй» со свиньёй.

— Его мать испортила, — дрожащим голосом заметил Эйбрахам. — Ты ведь это хотел сказать?

Он с мольбой посмотрел на Пирсона и Гэррети:

— Вы ведь имели в виду именно это, правда?

— Больше ей не придётся его портить, — сказал МакВрайс.

Неожиданно Олсон снова забормотал, обращаясь к солдатам. Тот солдат, что застрелил Перси, сидел и ел сэндвич.

В девятом часу они миновали залитую солнцем заправку, где механик в засаленном комбинезоне поливал из брандспойта бетонную площадку.

— Хотел бы я, чтобы он и нас так же обдал, — сказал Скрамм. — Я как раскалённая кочерга.

— Всем жарко, — отозвался Гэррети.

— Я думал, в Мэне не бывает жары, — произнес Пирсон. Голос его звучал ещё более устало, чем прежде. — Я полагал, в Мэне... холодно.

— Ну что ж, теперь ты знаешь, что это не так, — коротко ответил Гэррети.

— Ты такой забавный, Гэррети, — развеселился Пирсон. — Знаешь что? Ты по-настоящему смешной. Рад, что мы познакомились.

МакВрайс рассмеялся.

— Знаешь что? — спросил Гэррети.

— Что?

— У тебя пятна на трусах, вот что, — выдал Гэррети. Ничего остроумнее он придумать не сумел.

Они миновали очередную стоянку грузовиков. Пару-тройку машин припарковали специально, чтобы расчистить путь Идущим. Один из водителей, беспокойно топтавшийся у своего огромного рефрижератора, то и дело проверял температуру в кузове. Утренние лучи уже начали рассеивать прохладу. Несколько официанток поприветствовали проходивших мимо Идущих, а тот самый водитель, не переставая ощупывать борт грузовика, обернулся и показал им средний палец — это был огромный детина с красной, как у быка, шеей, выпирающей из грязной футболки.

— Нахрена он это сделал? — заорал Скрамм. — Что это за старый поганый клоун?

МакВрайс рассмеялся.

— Скрамм, это первый честный гражданин, которого мы встретили с тех пор, как началась вся эта веселуха! Парни, он мне нравится!

— Может, у него скоропортящийся груз для Монреаля, — предположил Гэррети. — Загрузили в Бостоне, а из-за нас ему пришлось свернуть с маршрута. Возможно, он боится потерять работу или даже грузовик — если он частник.

— А о чем он только думал? — Колли Паркер взревел, словно осёл. — О чем он, мать его, думал?! Они предупреждают о маршруте за пару месяцев, а то и раньше! Просто выбери другой проселок, и всё!

— Похоже, ты в этом толк знаешь, — обратился Эйбрахам к Гэррети.

— Не так уж много, — ответил тот, пристально глядя на Паркера. — Мой отец водил грузовик до того, как его... ну, перед тем как ушёл. Нелёгкое это дело — баксы зарабатывать. Может, этот парень думал, что успеет срезать путь, пока мы не появились. Он бы не поехал здесь, если бы знал маршрут покороче.

— Нечего было нам палец показывать! — настаивал Скрамм. — Не стоило так делать. Боже, у него там — гнилые старые помидоры, а у нас — вопрос жизни и смерти.

— Твой батя ушёл от матушки? — поинтересовался МакВрайс.

— Моего отца забрал Взвод, — коротко бросил Гэррети. Втайне он надеялся, что Паркер или кто-нибудь другой заговорит, но все промолчали.

— У меня был дядя, которого «зачистили», — нерешительно произнёс Уайман. Гэррети заметил, что язычок левого ботинка Уаймана выскочил из-под шнурков и непристойно болтался.

— Никто, кроме чёртовых дураков, не попадает под «зачистку», — отрезал Колли Паркер.

Гэррети посмотрел на него; он хотел разозлиться, но лишь опустил голову и уставился на дорогу. Его отец действительно был чёртовым дураком. Чёртовым пьяницей, который не мог заработать ни гроша, чем бы ни занимался; человеком, которому и в голову не пришло держать свои политические взгляды при себе. Гэррети почувствовал себя старым и больным.

— Закрой свою вонючую пасть, — холодно бросил МакВрайс.

— Ты хочешь заставить меня…

— Я не собираюсь тебя принуждать. Просто заткнись, паскуда.

Замедлив шаг, Колли Паркер вклинился между Гэррети и МакВрайсом. Пирсон с Эйбрахамом слегка отступили. Солдаты напряглись, ожидая заварушки. Гэррети долго всматривался в лицо Паркера — широкое, покрытое бисеринками пота; взгляд его оставался высокомерным. Затем Паркер слегка хлопнул Гэррети по плечу:

— Бывает, я иногда сболтну лишнего. Ничего такого не имел в виду, лады?

Гэррети устало кивнул, и Паркер перевёл взгляд на МакВрайса.

— Клал я на тебя, Джек, — бросил он и, ускорив шаг, вышел вперёд.

— Ну и ублюдок, — хмуро заметил МакВрайс.

— Не хуже Барковича, — согласился Эйбрахам. — А то и покруче.

— И всё же, — встрял Пирсон, — что значит «забрал Взвод»? Это что, куда страшнее смерти или как?

— Кто знает, — ответил Гэррети. — Откуда кому-то из нас это знать?

Его отец был очень высоким мужчиной с волосами цвета песка, громовым голосом и раскатистым смехом, который в детских ушах Гэррети звучал так, словно рушились горы. Потеряв собственную машину, он зарабатывал на жизнь, водя правительственные грузовики из Брансвика. Это была бы неплохая жизнь, если бы Джим Гэррети умел держать свои политические взгляды при себе. Но когда работаешь на правительство, оно вдвойне осведомлено о твоём существовании и вдвойне готово вызвать Взвод, стоит лишь чему-то показаться подозрительным. А Джим Гэррети не был большим поклонником Долгой Прогулки.

Так что однажды он получил телеграмму, а на следующий день у порога появились два солдата; и Джим Гэррети ушёл с ними, громко протестуя, а его жена закрыла дверь — её щёки были бледными, как молоко, — и когда Гэррети спросил мать, куда папа уходит с солдатами, она ударила его так сильно, что у него пошла кровь изо рта, и велела ему заткнуться, просто заткнуться. С тех пор Гэррети больше не видел отца. Прошло одиннадцать лет. Это было чистое исчезновение. Без запаха, стерильное, пастеризованное, санфоризованное и без перхоти.

— У моего брата были проблемы с законом, — сказал Бейкер. — Правительство тут ни при чём, обычное преступление: украл машину и доехал на ней из нашего городка аж до Хаттисберга, штат Миссисипи. Получил два года условно. А теперь он мёртв.

— Мёртв? — голос прозвучал сухо, словно шелест высохшей шелухи. Голос умирающего. К ним присоединился Олсон; его измученное лицо будто парило в миле от тела.

— У него случился инфаркт, — продолжал Бейкер. — Он был всего на три года старше меня. Ма говорила, что он был её наказанием, но брат-то всего раз влип в серьезные неприятности. А я поступил хуже — три года был «ночным ездоком».

Гэррети оглядел его. На усталом лице Бейкера, подсвеченном редкими лучами солнца, пробивающимися сквозь деревья, читались не только стыд, но и достоинство.

— За это Взвод мог меня забрать, но мне было наплевать. Мне всего двенадцать было, когда я в это ввязался. Сейчас на ночные заезды почти одни дети выходят, знаешь ли. Старшие поумнее. Они могли бы сказать нам «вперёд» и потрепать по голове, но сами не пошли бы — не хотели попадаться Взводу. Я завязал после того, как мы сожгли крест на газоне у какого-то чёрного мужика. Тогда я испугался до смерти. И стыдно было... Зачем кто-то из нас вообще решил этот крест жечь? Господи Боже, какая поганая история, да? — Бейкер неопределённо покачал головой. — Не стоило так поступать.

—В этот момент снова грохнули винтовки.

— Одним меньше, — прогнусавил Скрамм, утираясь тыльной стороной ладони.

— Тридцать четвертый, — подсчитал Пирсон. Он выудил пенни из одного кармана и переложил в другой. — Я прихватил с собой девяносто девять монет. Каждый раз, когда кто-то получает свой «билет», я перекладываю монету в другой карман. И когда...

— Это ужасно! — воскликнул Олсон, мрачно уставившись на Пирсона. — Где твои часы смерти? Где твои куклы вуду?

Смущённый и встревоженный, Пирсон принялся внимательно разглядывать вспаханное поле, мимо которого они проходили. Наконец он пробормотал:

— Я даже не думал об этом говорить. Это так... на удачу, просто чтобы повезло.

— Это нечестно, — проскрипел Олсон. — Это подло. Это...

— Ох, заканчивай, — перебил его Эйбрахам. — Хватит мне нервы трепать.

Гэррети взглянул на часы. Было восемь двадцать. Через сорок минут завтрак. Он подумал, как было бы здорово заглянуть в одну из тех маленьких придорожных закусочных, что встречаются повсюду вдоль дороги; уютно устроиться на мягком барном стуле, вытянуть ноги (о боже, какое это было бы облегчение!) и заказать стейк с жареным луком, картошку фри и огромную порцию ванильного мороженого с клубничным соусом. Или, может быть, тарелку спагетти с фрикадельками, итальянский хлеб и горошек, плавающий в масле. И молоко. Целый кувшин молока! К черту эти тюбики и фляги с дистиллированной водой. Просто нормальная еда, нормальное место, где можно сесть и поесть. Разве не прекрасно?

Чуть впереди, под раскидистым вязом, сидела семья из пяти человек — мать, отец, мальчик, девочка и седовласая бабушка. Они завтракали на свежем воздухе: ели сэндвичи и пили что-то вроде горячего какао. Семья весело помахала Идущим.

— Уроды, — пробормотал Гэррети.

— Что ты сказал? — спросил МакВрайс.

— Я сказал, что хочу присесть и что-нибудь съесть. Посмотри на этих. Стадо ёбаных свиней.

— Ты бы поступил точно так же, — сказал МакВрайс. Он помахал рукой в ответ и улыбнулся; самую широкую и яркую улыбку он приберёг для бабушки, которая махала ему в ответ, перетирая беззубыми деснами что-то вроде сэндвича с салатом и яйцом.

— Чёрта с два я бы так поступил! Сидеть там и жрать, пока куча голодающих…

— Невероятно голодных, Рэй. Судя по ощущениям, — перебил его МакВрайс.

— Голодных в это...

— Дух превосходит материю! — провозгласил МакВрайс. — Дух превосходит материю, мой юный друг.

Его мантры напоминали глумливую имитацию Ви-Си Филдса.

— Иди к чёрту, — бросил Гэррети. — Ты просто не хочешь этого признавать. Эти люди — животные. Они вышли только ради того, чтобы увидеть чьи-нибудь мозги на дороге. И на твои посмотрели бы с таким же удовольствием.

— Дело не в этом, — МакВрайс был невозмутим. — Не ты ли говорил, что ходил смотреть на Долгую Прогулку, когда был маленьким?

— Да, но я тогда ничего не понимал!

— Ну, значит, всё в порядке, не так ли? — МакВрайс издал короткий, противный смешок. — Конечно, они животные. Думаешь, ты совершил открытие? Иногда я поражаюсь тому, насколько же ты наивен. Французские дамы и господа, посмотрев казнь на гильотине, шли ебаться. Древние римляне пихали друг другу прямо во время гладиаторских боёв. Это развлекательное мероприятие, Гэррети. Ничего нового.

МакВрайс снова рассмеялся. Гэррети уставился на него, заворожённый.

— Продолжай, — подал голос кто-то. — Ты уже на втором уровне, МакВрайс. Попытаешься выйти на третий?

Гэррети даже не обернулся — наверняка это был Стеббинс, тощий Будда Стеббинс. Внутри росло мрачное ощущение: ноги, механически несущие его вперёд, казались распухшими и непослушными, словно они налились гноем.

— Смерть отлично разжигает аппетит, — продолжал МакВрайс. — Помнишь тех двух девок и Гриббла? Они хотели почувствовать, на что похожа случка с мертвецом. «Нечто совершенно новое, не такое, как всегда». Не знаю, много ли поимел с этого Гриббл, но они-то получили сполна, будь уверен. С остальными всё точно так же. Неважно, чем люди заняты — жрут, пьют или срут. Любое дело становится ярче, ощущается острее и приносит больше удовлетворения после того, как ты посмотришь на мертвеца.

— Но и это — не глубинная суть нашего маленького путешествия, Гэррети. Истина в том, что они умные. Не их бросили на растерзание львам. Не им приходится скитаться по дорогам и надеяться, что не приспичит посрать после того, как получишь второе предупреждение. Ты глуп, Гэррети. Ты, я, Пирсон, Баркович, Стеббинс — мы все глупцы. Скрамм глуп, потому что думает, будто понимает, но на самом деле — нет. Олсон глуп, потому что понял слишком много, только слишком поздно. Они животные, это так. Но с какой стати ты так уверен, что происходящее делает нас людьми?

Он замолчал, тяжело дыша.

— Вот, — сказал он. — Ты меня завёл. Проповедь номер триста сорок вторая из серии в шесть тысяч и так далее, и так далее. Пожалуй, ты сократил мне жизнь часов на пять или больше.

— Тогда зачем всё это? — спросил его Гэррети. — Если ты столько знаешь и в этом так уверен, зачем ты это делаешь?

— По той же причине, по которой мы все здесь, — ответил Стэббинс. Он улыбнулся мягко, почти ласково. Губы его были слегка обветрены, но само лицо оставалось спокойным — лицом победителя. — Мы хотим умереть, вот в чём дело. А почему же ещё, Гэррети? Почему ещё?

Рэй Гэррети затянул пояс с концентратами и твёрдо решил для самого себя, что не притронется к еде как минимум до половины десятого. Признаться, соблюдать это решение было трудно. Его желудок ворчал и ныл. Вокруг него Идущие исступлённо праздновали окончание первых суток пути.

Скрамм с набитым сырной пастой ртом улыбнулся Гэррети и сказал что-то приятное, но непонятное. У Бейкера был флакончик с оливками — настоящими оливками — и он закидывал их в рот с пулемётной скоростью. Пирсон запихивал в рот крекеры, густо смазанные пастой из тунца, а МакВрайс медленно ел куриный концентрат. Его глаза были полуприкрыты; казалось, он испытывает либо сильную боль, либо запредельное наслаждение.

В промежутке между половиной девятого и девятью сошли двое — один из них Уэйн, которого ночью приветствовал заправщик на станции. Пройдено было 95 миль[22], потеряно 36 человек. «Разве это не удивительно?» — размышлял Гэррети, пуская слюни, пока МакВрайс выдавливал остатки куриного паштета и отбрасывал опустевший тюбик в сторону. — «Ладно. Надеюсь, они все сейчас попадают мёртвыми».

Пустой тюбик закончил своё существование в статусе посуды и начал новую карьеру — в качестве сувенира: за ним устремились подросток в узких джинсах и домохозяйка средних лет. Она была ближе, но парень оказался шустрее и обошёл её на середине дистанции.

— Спасибо! — крикнул он, высоко вскидывая над головой погнутую и скрученную трубочку. Он резво припустил назад к друзьям, всё ещё размахивая добычей. Дама проводила его недовольным взглядом.

— Ты ел что-нибудь? — спросил МакВрайс.

— Заставляю себя ждать.

— Чего?

— Половины десятого.

МакВрайс задумчиво посмотрел на него:

— Немного старого доброго самовоспитания?

Гэррети пожал плечами, готовый к новой порции сарказма, но МакВрайс продолжал просто смотреть на него.

— Знаешь что? — наконец сказал МакВрайс.

— Что?

— Если бы у меня был доллар... хотя бы один доллар, заметь, — я бы поставил его на тебя, Гэррети. Думаю, у тебя есть шанс выиграть этот турнир.

Гэррети неловко рассмеялся:

— Наводишь на меня порчу?

— Что?

— Порчу. Это как сказать бейсболисту, что у него будет выигрышная пробежка.

— Может, и так, — сказал МакВрайс. Он вытянул руки перед собой; они слегка дрожали. МакВрайс пристально посмотрел на них, словно сосредоточившись. Взгляд его казался почти безумным. — Надеюсь, Баркович скоро получит билет.

— Что?

— Если бы тебе пришлось начинать всё сначала... если бы ты знал, что пройдёшь так далеко и всё равно будешь идти... ты бы пошёл?

МакВрайс опустил руки и уставился на Гэррети. — Ты, должно быть, шутишь?

— Нет, я серьёзно.

— Рэй, даже если бы Главный приставил пистолет к моей голове, я бы всё равно не пошёл. Это хуже самоубийства: обычный суицид куда быстрее.

— Точно, — согласился Олсон. — В точку. — Он улыбнулся изможденной улыбкой узника концлагеря, от которой у Гэррети сжалось в животе.

Через десять минут они прошли под огромным красно-белым баннером: «100 МИЛЬ!! ПОЗДРАВЛЕНИЯ ОТ ТОРГОВО-ПРОМЫШЛЕННОЙ ПАЛАТЫ ДЖЕФФЕРСОН-ПЛАНТЕЙШН! ПРИВЕТСТВУЕМ УЧАСТНИКОВ ДОЛГОЙ ПРОГУЛКИ, ЧЛЕНОВ „КЛУБА СОТНИ“ ЭТОГО ГОДА!!»

— Есть у меня подходящее местечко, куда они могут запихнуть свой «Клуб сотни», — сказал Колли Паркер. — Глубокое, коричневое, и солнца там никогда не видно.

Внезапно неровные посадки низкорослых сосен и елей, небрежными пятнами окаймлявшие дорогу, закончились, и они увидели толпу — самую большую за всю Прогулку. Поднялся приветственный рёв, затем — новая волна, и ещё, и ещё, будто при봄 разбивался о скалы. Сверкали фотовспышки. Полиция штата оттесняла людское море назад; вдоль обочин были туго натянуты оранжевые заградительные канаты. Один полицейский воевал с маленьким орущим мальчишкой. У пацана была грязная физиономия и сопливый носишко, он размахивал обеими руками: в одной был зажат игрушечный планер, в другой — блокнот для автографов.

— Едрить! — закричал Бейкер. — Чёрт, вы только гляньте на всё это!

Колли Паркер принялся кричать и улыбаться; Гэррети, подобравшись поближе, наконец расслышал, что он кричит со звонким акцентом урожденца Среднего Запада: «Рад видеть вас, толпа чёртовых придурков!» Он широко улыбнулся и махнул рукой: «Дарова, матушка МакКри, долбаная кошёлка! Твоя рожа — как моя жопа! Как дела, как дела?»

Гэррети зажал рот ладонями, сдерживая истерический смех. У мужчины в первом ряду, размахивавшего плакатом с небрежно написанным именем Скрамма, расстегнулась ширинка. В следующем ряду троих студентов, попивающих пиво, плотно прижало толпой к полной женщине в нелепом жёлтом купальнике. «Попала пышка в жернова», — подумал Гэррети, смеясь всё сильнее.

У меня сейчас истерика начнётся, о боже, только бы не это, подумай о Гриббле и не смей... не смей... не...

Но это произошло. Он смеялся, желудок скрутило узлом, ноги подкашивались, и кто-то окликал его, пытаясь перекричать рёв толпы. Это был МакВрайс: — Рэй! Рэй! Что случилось? Ты как?

— Они смешные! — он уже почти рыдал от смеха. — Пит, Пит, это так смешно! Они такие... такие смешные!..

Девочка с суровым лицом в грязном летнем платьице сидела на земле, нахмурившись и надув губы. Проходящих мимо она наградила мерзкой гримасой. Гэррети чуть ли не клубком свернулся от смеха и заработал предупреждение. Удивительно, но, несмотря на оглушительный шум, он расслышал его предельно отчётливо.

«Я же могу умереть», — понял Гэррети. «Умереть от смеха, вот это номер!»

Колли продолжал улыбаться и в открытую посылать зрителей и репортёров — это было смешнее всего. Гэррети упал на колени и снова получил предупреждение. Смеяться короткими, лающими всхлипами — вот всё, что позволяли его натруженные лёгкие.

— Он блеванёт! — визжал кто-то, заходясь от восторга. — Смотри, Элис, ща блеванёт!

— Гэррети! Гэррети, Бога ради! — громко кричал МакВрайс. Одной рукой он обхватил Гэррети за спину, вторую просунул ему подмышку и резким движением поднял на ноги; Гэррети поковылял вперёд.

— О Господи, — задыхался Гэррети. — Иисусе Христе, они меня убивают. Я... я не могу... — Он издал слабый, тоненький смешок, колени снова подкосились. МакВрайс новым рывком заставил его встать. У Гэррети оторвался воротник. Оба получили по предупреждению.

«У меня это последнее», — мелькнуло в голове у Гэррети. — «Я отправлюсь посмотреть на сказочную ферму. Прости, Джен, я...»

— Давай, тупица, я не могу тебя тащить! — сипел МакВрайс.

— Да не могу я, — пыхтел Гэррети. — Дышать нечем, я...

МакВрайс отвесил ему две пощёчины: по правой щеке и по левой. Затем, не оглядываясь, быстро пошёл вперёд.

Смех отпустил, но кишки превратились в желе; лёгкие опустели и, казалось, больше не могли наполниться. Нетвёрдой походкой, шатаясь, словно пьяный, он шёл, пытаясь дышать. Перед глазами плясали чёрные точки, и сознание подсказывало ему, насколько он близок к обмороку. Одна нога зацепила другую; он споткнулся, едва не упав, но каким-то чудом сумел восстановить равновесие.

Стоит мне упасть — и я умру. Больше мне не встать.

Они наблюдали за ним. Толпа наблюдала за ним. Восторженные крики стихли до приглушённого, почти осязаемого шёпота. Они ждали, когда он упадёт.

Он шёл вперёд, сосредоточившись на том, чтобы поочерёдно переставлять ноги. Однажды в восьмом классе он читал рассказ Рэя Брэдбери. История эта была о толпах, собирающихся на местах жутких происшествий; у людей в этих толпах были одинаковые лица, и казалось, будто они каким-то образом знали, кто будет жить, а кто умрёт. «Я ещё немножко поживу», — сказал Гэррети этим людям. — «Я поживу. Я поживу ещё немножко».

Ноги поднимались и опускались в такт чёткому ритму в его голове. Всё остальное он отбросил прочь, даже Джен. Его больше не беспокоили ни жара, ни Колли Паркер, ни Фрики Д’Алессио. Тупая боль в ногах, покалывание морозных иголок в подколенных сухожилиях — всё это перестало его волновать. В голове, словно удары огромных литавр или биение сердца, гремела единственная мысль: пожить ещё немножко, пожить ещё немножко, пожить ещё немножко — до потери смысла, до утраты значения.

Из этого состояния Гэррети вывели звуки выстрелов.

На фоне всё ещё притихшей толпы звук показался оглушительным; он даже услышал чей-то крик. «Теперь ты знаешь, — подумал Гэррети, — что успеваешь прожить достаточно долго, чтобы услышать грохот ружей и собственный крик...»

Но в этот момент он задел ногой мелкий камешек и почувствовал боль. Оказалось, что билет достался не ему, а номеру 64 — приятному, улыбчивому парню по имени Фрэнк Морган. Фрэнка стаскивали с дороги. Его очки, цепляясь за одно ухо, подпрыгивали на дорожном покрытии. Левая линза была разбита вдребезги.

— Я не умер, — пробормотал оцепенелый Гэррети. Шок накатил на него тёплой синей волной, грозя ногам новым приступом слабости.

— Нет, но вообще-то должен был, — ответил МакВрайс.

— Ты его спас, — Олсон произнёс это как проклятие. — Зачем ты это сделал? Зачем?! Его глаза, блестящие и пустые, напоминали набалдашники дверных ручек. — Убил бы тебя, если б мог. Я ненавижу тебя. Ты умрёшь, МакВрайс. Вот увидишь. Господь покарает тебя: помрёшь за то, что натворил. Боженька тебя накажет — помрёшь как собачье дерьмо.

Его голос был бледным и пустым.

Закрыв рот ладонями, Гэррети застонал — он так отчётливо ощущал исходящий от Олсона запах савана. Точнее, запах савана шёл отовсюду.

— Да клал я на тебя, — равнодушно ответил МакВрайс. — Я всего-то должок вернул.

Он посмотрел на Гэррети.

— Мы в расчёте, мужик. На этом закончим, лады?

Затем он пошёл вперёд, не торопясь, и вскоре превратился в ещё одну цветную рубашку метрах в двадцати впереди.

К Гэррети медленно, но всё же возвращалась способность дышать; долго ещё он ждал появления колик, но — обошлось. МакВрайс спас ему жизнь. Он устроил истерику, зашёлся смехом, а МакВрайс поднял его и спас. «Мы квиты, мужик. Закончим на этом, так?» — всё так.

— Бог накажет его! — громко провозгласил Хэнк Олсон с мрачной и неземной уверенностью. — Бог сразит его!

— Заткнись, или я сам тебя сражу, — сказал Эйбрахам.

День становился всё жарче, и мелкие ссоры разгорались, как лесные пожары. Огромная толпа немного поредела, когда люди вышли из зоны действия телекамер и микрофонов, но она не исчезла и даже не распалась на отдельные группы зрителей. Толпа пришла, и она собиралась остаться. Люди, составлявшие её, слились в единое анонимное Лицо Толпы — безликое, жадное лицо, которое повторялось милю за милей. Оно заполняло пороги домов, газоны, подъездные дорожки, места для пикников, асфальт заправочных станций (где предприимчивые владельцы взимали плату за вход) и — когда они вошли в следующий город — обе стороны улицы и парковку городского супермаркета. Лицо Толпы гримасничало, лепетало и ликовало, но по сути всегда оставалось прежним. Оно жадно наблюдало, как Уайман присел опорожнить кишечник. Мужчины, женщины и дети — Лицо Толпы всегда было неизменным, и Гэррети быстро от него устал.

Он хотел сказать МакВрайсу «спасибо», но сомневался, что тому это нужно. Гэррети видел, как МакВрайс идёт впереди, прямо за Барковичем, сосредоточенно уставившись ему в затылок.

Миновала половина десятого. Казалось, само присутствие толпы добавляло жары, и Гэррети расстегнул рубашку до самого ремня. Он задумался: понял ли Фрики Д’Алессио, что получит билет — ещё до того, как это случится на самом деле? Пришёл к выводу, что это знание ничего не меняло, как ни крути.

Толпа поредела, стоило им одолеть крутой подъём над западно-восточной железной дорогой; внизу, в шлаковом ложе, жарко блестели четыре колеи. На самом верху, когда они проходили через деревянный мост, Гэррети увидел впереди леса и городскую застройку по обе стороны дороги.

Холодный ветерок прошёлся по вспотевшей коже, вызывая озноб. Скрамм яростно чихнул — три раза подряд.

— Я простудился, — объявил он с отвращением.

— Это слегка повлияет на твою бодрость, — заметил Пирсон. — Вот незадача.

— Просто буду активнее, — возразил Скрамм.

— Ты, должно быть, стальной, — сказал Пирсон. — Если бы я подхватил простуду, я бы упал и помер. Сил почти не осталось.

— Падай и умирай! — крикнул Баркович. — Прибереги силы!

— Заткнись и топай, убийца, — тут же огрызнулся МакВрайс.

Баркович оглянулся:

— А чего ты за мной пристроился, МакВрайс? Иди гуляй в другом месте.

— Эта дорога никому не принадлежит. Я, чёрт возьми, буду идти там, где мне нравится.

Баркович откашлялся, сплюнул и отвязался.

Гэррети открыл один из своих контейнеров с едой и принялся за крекеры с сырным кремом. При первом же кусочке его желудок горько заурчал, и ему пришлось с трудом сдерживаться, чтобы не проглотить всё разом. Он выжал в рот тюбик с концентратом из жареной говядины и начал медленно глотать. Запив всё водой, он заставил себя остановиться.

Они прошли мимо лесного склада; там их приветствовали люди, стоявшие на уложенных досках — их силуэты на фоне неба напоминали индейцев. И стоило Идущим снова оказаться в лесу, как на них обрушилась тишина. Настоящей тишины, конечно, не было: разговаривали Идущие, грохотал по земле вездеход, кто-то пердел, кто-то смеялся, а кто-то позади Гэррети горестно всхлипнул. Обочины усеяли зрители, но, поскольку их число явно не дотягивало до масштабов громадной толпы «Клуба Сотни», было сравнительно спокойно. В высоких кронах деревьев пели птицы; незаметный ветерок на секунду-другую скрадывал ощущение жары, шелестя в листве, словно неприкаянная душа. На высокой ветке застыла коричневая белка — хвост распушен, взгляд чёрных глаз напряжённо-внимателен; в передних лапах, так похожих на крысиные, зажат орех. Она протрещала что-то, взлетела выше и исчезла. Высоко вверху, похожий на муху-гиганта, пролетел самолёт.

Гэррети показалось, что окружающие осознанно устроили ему бойкот. МакВрайс по-прежнему шёл позади Барковича. Пирсон и Бейкер беседовали о шахматах. Эйбрахам шумно ел, вытирая руки о майку. Скрамм оторвал лоскут от своей футболки и использовал его как носовой платок. Колли Паркер обсуждал с Вайманом девчонок. Олсон... ему не хотелось смотреть на Олсона, который, казалось, хотел вовлечь всех остальных в свою собственную приближающуюся смерть.

Так что он начал отставать — очень осторожно, понемногу (он прекрасно помнил о трёх предупреждениях), до тех пор, пока не оказался рядом со Стэббинсом: фиолетовые штаны того поблекли под слоем пыли, на одежде в области подмышек виднелись два круга пота. Кем бы ни был Стэббинс, но только не Суперменом. Он ненадолго задержал взгляд на Гэррети; его худое лицо приняло вопросительное выражение, а затем он снова опустил голову, пристально вглядываясь в дорогу.

— А почему людей немного? — нерешительно спросил Гэррети. — Зрителей, я имею в виду.

На мгновение ему показалось, что Стэббинс не собирается отвечать. Наконец тот поднял глаза, расчесал волосы рукой и ответил:

— Ещё будут. Подожди немного. Будут сидеть на крышах в три ряда, лишь бы на тебя посмотреть.

— Но кто-то говорил, что ставки исчисляются миллиардами. Я-то думал, они вдоль всей дороги толпами встанут. И ещё телевидение...

— Это не приветствуется.

— Почему?

— Почему ты меня спрашиваешь?

— Потому что ты знаешь, — ответил Гэррети раздражённо.

— С чего ты так решил?

— Господи, иногда ты напоминаешь Гусеницу из «Алисы в стране чудес», — сказал Гэррети. — Ты не можешь просто ответить?

— Как долго ты протянешь, если на обочинах — орущие люди? Одного запаха тел хватит, чтобы ты рехнулся. Это всё равно что пройти триста миль по Таймс-сквер в Новый год.

— Но потом-то им разрешат смотреть? Кто-то говорил, что от Олдтауна будет сплошная толпа.

— Как бы там ни было, я не Гусеница, — заметил Стэббинс, быстро и замкнуто улыбаясь. — Я вроде Белого Кролика, не находишь? Вот только золотые часы я оставил дома, да и на чай меня никто не приглашал. По крайней мере, насколько мне известно, — никто. Может, об этом я и попрошу, когда выиграю. Когда они спросят меня, что я хочу в качестве приза, я отвечу: «Ну, почему бы кому-нибудь не пригласить меня домой, выпить чаю?»

— Чёрт побери!

Стэббинс улыбнулся немного шире, но всё равно это больше напоминало упражнение по натягиванию губ:

— Ну да, после Олдтауна или где-то рядом ограничения будут сняты. Но никто уже не будет думать о таких мирских вещах. От Огасты начнётся непрерывное телевещание. Всё-таки Долгая Прогулка — национальное мероприятие.

— А почему не здесь?

— Рановато, — ответил Стэббинс. — Рановато.

На следующем повороте ружья грохнули снова, напугав фазана, который стремительно взмыл из подлеска. Когда Гэррети и Стэббинс дошли до этого места, мешок с трупом уже застегнули на молнию. Быстрая работа — они так и не узнали, кто это был.

— Ты достигаешь некоей точки, — продолжал Стэббинс, — когда толпа уже ничего не значит: она тебя не возбуждает и не тормозит. Она перестаёт существовать. Как для человека, стоящего на эшафоте, я думаю. Ты уходишь внутрь, прочь от толпы.

— Кажется, понимаю, — сказал Гэррети. Он чувствовал робость.

— Если бы ты понимал, то не устроил бы истерику там, позади, и твоему другу не пришлось бы спасать твою задницу. Но ты поймёшь.

— Интересно, как глубоко можно уйти?

— А насколько ты глубок?

— Не знаю.

— Ну вот, заодно и выяснишь, помимо прочего. «Достигнем неизведанных глубин Гэррети». Звучит прямо как реклама бюро путешествий, не находишь? Ты копаешь, пока не доберёшься до коренных пород. Потом копаешься в этих породах. И, наконец, добираешься до самого дна. А потом выходишь из игры. Это моя идея. Послушаем твою.

Гэррети ничего не ответил. В данный момент у него не было никаких идей.

Прогулка продолжалась. Жара стояла по-прежнему. Солнце висело прямо над кромкой леса, сквозь который проглядывала дорога. Тени превратились в коренастых карликов. Около десяти один из солдат скрылся в заднем люке вездехода и вскоре появился снова — с длинным шестом. Две трети шеста были обмотаны тканью. Закрыв люк, он вогнал конец шеста в металлическое углубление. Размотал ткань и что-то сделал... потянул за какой-то рычаг, возможно, штифт. Мгновение спустя раскрылся большой серовато-коричневый солнцезащитный зонт, накрывший большую часть корпуса вездехода. Затем солдат и двое его сослуживцев, несших вахту, уселись в тени армейского зонта, скрестив ноги.

— Сукины дети поганые! — заорал кто-то. — Моим Призом станет ваша публичная кастрация!

Солдаты не выглядели ни задетыми за живое, ни даже напуганными. Они продолжали внимательно следить за Идущими, время от времени сверяясь с компьютерной консолью.

— Наверное, они вымещают это на своих женах, — сказал Гэррети. — Когда всё заканчивается.

— О, я уверен, что так и есть, — ответил Стэббинс и рассмеялся.

Гэррети больше не мог идти рядом со Стэббинсом — по крайней мере, сейчас. Стэббинс вселял в него тревогу, поэтому годился только в малых дозах. Гэррети прибавил шагу, оставляя Стэббинса позади. 10:02. Через двадцать три минуты он скинет одно предупреждение; пока же у него их три. Это пугало его не так сильно, как он ожидал: в нём жила слебая, непоколебимая уверенность в том, что субъект «Рэй Гэррети» просто не может умереть. Остальные — лишь статисты в фильме о его жизни, но только не Рэй Гэррети, звезда блокбастера «История Рэя Гэррети». Может быть, со временем он поймет, что ошибался, осознает это сердцем так же, как сейчас — разумом. И достигнет того самого дна, о котором говорил Стэббинс... Мысли лезли в голову сами собой, заставляя его дрошать.

Сам того не замечая, он обогнал три четверти группы и снова оказался позади МакВрайса. Трое вытянулись в линию, будто собираясь пуститься в конгу для смертельно уставших: впереди Баркович — тот вроде бы и петушился, но на деле выглядел совсем потрепанным; следом МакВрайс с опущенной головой и полусжатыми кулаками, старающийся беречь левую ногу; замыкающим же шел он сам — главный герой «Истории Рэя Гэррети». «Как я выгляжу?» — подумал он.

Он провел рукой по щеке и прислушался к шуршанию ладони, скользящей по легкой щетине. Наверное, он сам выглядел не слишком опрятно.

Он немного ускорился и поравнялся с МакВрайсом; тот лишь мельком глянул на него и снова уставился на Барковича. Его глаза были тёмными и непроницаемыми.

Идущие поднялись на короткий, крутой и нещадно залитый солнцем подъём, а затем перешли ещё один небольшой мост. Прошло пятнадцать минут, потом двадцать. МакВрайс молчал. Гэррети дважды прочистил горло, но так ничего и не сказал. Ему казалось: чем дольше ты молчишь, тем труднее нарушить тишину. Наверное, МакВрайс злился на него за то, что пришлось спасать его задницу. Вероятно, он уже пожалел об этом. От этой мысли у Гэррети в желудке стало неуютно. Всё это было безнадёжно, глупо и бессмысленно — прежде всего бессмысленно, чертовски бессмысленно, до такой степени, что становилось просто жалко. Он открыл рот, чтобы сказать это МакВрайсу, но не успел — тот заговорил.

— Всё в порядке, — Баркович подпрыгнул от его голоса, и МакВрайс тут же добавил: — Не с тобой, убийца. У тебя никогда ничего не будет в порядке. Так что... шагай шире.

— Пошёл нахрен, — отреагировал Баркович.

— Мне кажется, я тебе хлопот прибавил, — тихо сказал Гэррети.

— Я говорил тебе: честь — это честь, расплата — это расплата, а квиты — значит, квиты, — ровным голосом ответил МакВрайс. — Я не стану делать этого снова. И хочу, чтобы ты знал об этом.

— Я понимаю, — сказал Гэррети. — Я просто...

— Не делайте мне больно! — закричал кто-то. — Пожалуйста, не делайте мне больно!

Это был рыжий парень с клетчатой рубашкой, повязанной вокруг талии. Он остановился посреди дороги и рыдал. Ему выдали первое предупреждение. А затем он бросился к полугусеничному вездеходу; слёзы прокладывали ручейки сквозь пот и грязь на его лице, а рыжие волосы сверкали на солнце, словно огонь. «Не... я не могу... пожалуйста... моя мама... я не могу... не... больше... мои ноги...» Он пытался взобраться на борт, но один из солдат ударил его по рукам прикладом карабина. Мальчик вскрикнул и рухнул на землю.

Он снова закричал — высоким, невероятно тонким голосом, способным, казалось, разбить стекло:

— Мои ноооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооо!..

— Господи Иисусе, — проворчал Гэррети. — Почему бы уже не остановиться?

Крик продолжался.

— Сомневаюсь, что у него получится, — произнёс МакВрайс тоном врача на обходе. — Задние гусеницы вездехода прошли по его ногам.

Гэррети оглянулся и почувствовал, как желудок подступает к горлу. Так и есть. Неудивительно, что рыжий пацан орал из-за ног — их раздавило.

— Предупреждение! Предупреждение, 38!

— ...иииииииииииииииии!

— Я хочу домой, — тихо пожаловался кто-то позади Гэррети. — Боже, смогу ли я когда-нибудь вернуться домой?

Мгновением позже лицо рыжего взорвалось.

— Я увижу свою девушку во Фрипорте, — торопливо забормотал Гэррети. — А предупреждений у меня не будет, и я поцелую её... Боже, я скучаю по ней, Господи Иисусе, вы видели его ноги? Они продолжали предупреждать его, Пит, как будто думали, что он встанет и пойдёт...

— Ещё один пацан уше-ё-ол нафсегда-а в Сиребря-я-аный Гора-а-ад, — пропел Баркович.

— Замолкни, убийца, — рассеянно отреагировал МакВрайс. — Она хорошенькая, Рэй? Твоя девушка.

— Она великолепна. Я люблю её.

МакВрайс улыбнулся.

— Собираешься жениться?

— Ну да, — пробормотал Гэррети. — Станем мистер и миссис Нормальные, четверо детей, собака колли... Его ноги! У него же ног не осталось, они по нему проехались! Они не могут ездить по парням — этого нет в правилах, кто-то должен сообщить об этом, кто-то...

— Двое мальчиков и пара девочек — вы так хотели?

— Ага, точно, она очень красивая, я просто не хотел, чтобы...

— И первого парня назовёте Рэя-младшего, а у собаки будет миска с её именем, так?

Медленно, как боксёр после нокаута, Гэррети поднял голову.

— Ты смеёшься надо мной? Или что?

— Нет! — кричал Баркович. — Он над тобой стебётся, малец! Не забывай об этом. Но не волнуйся, я исполню танец на его могиле — специально для тебя.

Фразу он закончил коротким смешком.

— Заткнись, убийца, — велел МакВрайс. — Я не собирался издеваться. Давай-ка отойдём подальше от убийцы.

— В жопу пошёл! — напутствовал Баркович.

— Она тебя любит? Твоя девушка? Джен?

— Ну да, думаю, любит, — ответил Гэррети.

МакВрайс неторопливо покачал головой. — Вся эта романтическая дрянь... Знаешь, это правда. По крайней мере для некоторых людей на короткое время — это правда. И со мной так было. Я чувствовал то же самое, что и ты.

Он посмотрел на Гэррети.

— Ты всё ещё хочешь услышать про шрам?

На повороте они прошли мимо кемпера, полного детей, которые махали руками и визжали.

— Да, — сказал Гэррети.

— Почему? — МакВрайс смотрел на Гэррети, но его глаза, внезапно ставшие беззащитными, казалось, были обращены внутрь него самого.

— Хочу тебе помочь, — ответил Гэррети.

МакВрайс посмотрел вниз, на левую ногу.

— Болит. Большой палец уже почти не сгибается. Шея одеревенела, почки ноют... Моя девушка превратилась в суку, Гэррети. Я вляпался в это дерьмо с Долгой Прогулкой по той же причине, что и парни, уходящие в Иностранный легион. Как говорил великий рок-н-ролльный поэт: «Я отдал ей сердце, она порвала его в хлам, кто-то перднул, тара-ра-рам»[23].

Гэррети ничего не ответил. Часы показывали 10:30. Фрипорт всё ещё был далеко.

— Её звали Присцилла, — продолжал МакВрайс. — Думаешь, были шансы на успех? Я был настоящим воздыхателем, моим вторым именем стал Мун-Джун[24]. Я целовал её пальцы. Я даже читал ей Китса на заднем дворе её дома — когда ветер дул куда надо. Её старик держал коров, а запах навоза... как бы это деликатнее выразить... совершенно не соответствовал стилю поэзии Джона Китса. Может, стоило почитать ей Суинберна — как раз во время этого вонючего ветра.

МакВрайс хмыкнул.

— Ты несправедлив к собственным чувствам, — упрекнул его Гэррети.

— О, ты единственный, кто заблуждается на этот счёт; впрочем, это неважно. В памяти остаётся только Большая Романтика, а не то, как ты сначала шептал ей слова любви на ушко, нежно-розовое, как ракушка, а потом шёл домой и дёргал себя за хуй.

— Твои заблуждения — это лишь твой взгляд, у меня всё иначе.

Похоже, МакВрайс его и не слышал.

— Эти материи... они не терпят обсуждений. Джей Ди Сэлинджер, Джон Ноулс, даже Джеймс Кирквуд и этот парень, Дон Бридс... они разрушили само восприятие отрочества, Гэррети. Шестнадцатилетние парни больше не могут говорить о муках юношеской любви изысканными словами. Ты просто начинаешь звучать как грёбаный Рон Ховард со стояком.

МакВрайс рассмеялся — немного истерично.

Гэррети толком не понимал, к чему это МакВрайс. Он был уверен в своей любви к Джен и нисколько этого не стыдился.

Они шли по дороге шаркающей походкой. Гэррети ощущал, как шатается правый каблук. Очень скоро вылетят гвозди, и ему придётся избавиться от него, как от мёртвой кожи. Идущий позади Скрамм закашлялся. Именно эта Прогулка заставляла Гэррети нервничать, а вовсе не запутанное дерьмо насчёт романтической влюблённости.

— Но это не имеет никакого отношения к нашей истории, — сказал МакВрайс, словно прочитав его мысли. — Насчёт шрама. Это было прошлым летом. Мы оба хотели уехать из дома, подальше от родителей и от запаха всего этого коровьего дерьма, чтобы Великая Любовь могла расцвести по-настоящему. Так что мы устроились на работу на фабрику по производству пижам в Нью-Джерси. Как тебе это, Гэррети? Фабрика по производству пижам в Нью-Джерси.

— В Ньюарке мы жили в разных квартирах. Удивительный город, Ньюарк — в иные дни там можно было учуять вонь коровьего навоза со всего Нью-Джерси. Родаки побрыкались, но недолго: всё-таки раздельное проживание и хорошая работа на лето. Я снимал квартиру вместе с двумя парнями, Прис — с тремя девчонками. Мы выехали на моей машине третьего июня, около трёх остановились в мотеле и избавились от девственности. Я чувствовал себя настоящим жуликом. На самом деле ей не так уж хотелось перепихнуться, скорее она хотела доставить удовольствие мне. Мотель назывался «Тенистый уголок». Когда мы закончили, я спустил презик в унитаз «Тенистого уголка» и прополоскал рот, набрав воды в бумажный стаканчик «Тенистого уголка». Это было так романтично и возвышенно.

— И вот мы в Ньюарке, нюхаем коровье дерьмо, уверенные, что это — совсем другой запах. Я подбросил её до квартиры и поехал к себе. С понедельника мы вышли на работу — Плимутская фабрика одежды для сна. Гэррети, это совсем не так, как в кино. Воняло отсыревшей тканью, мастер оказался ублюдком, а в обеденный перерыв мы кидались крюками для тюков в крыс, прятавшихся между кипами полотна. Но я не заморачивался, потому что это была любовь. Понимаешь? Это была любовь.

МакВрайс сухо сплюнул в пыль, допил из фляжки и крикнул, что ему нужна новая. Они карабкались на большой холм, испещрённый колдобинами, поэтому речь прерывалась тяжёлым дыханием.

— Прис работала на первом этаже; туда водили туристов — идиотов, которые не смогли придумать ничего интереснее, чем плестись за гидом, глядя на то, как изготавливают пижамы. Там, где работала Прис, всё выглядело очень неплохо: стены в приятных пастельных тонах, красивое современное оборудование, кондиционеры. С семи до трёх она пришивала пуговицы. Только подумай: по всей стране люди носят пижамы, на которых пуговицы пришивала Прис. Эта мысль способна растопить самое ледяное сердце.

Я работал на пятом этаже бэггером[25]. Значит так: внизу, в подвале, красили нити и отправляли их наверх по трубам с тёплым воздухом. Когда партия была готова, люди снизу звонили в колокольчик; я открывал контейнер — там лежали спутанные нити всех цветов радуги. Я подцеплял их вилами, складывал в девяностокилограммовые мешки и с помощью цепного подъёмника грузил их на большую кучу других мешков для сортировальной машины. Та разделяла нитки, после ткацкая машина изготавливала полотно, кто-то ещё кроил его и шил пижамы, а потом, на первом этаже, выдержанном в приятных пастельных тонах, Прис пришивала к ним пуговицы — в то время как эти тупорылые туристы пялились на них через стеклянную стенку... так же, как сегодня люди смотрят на нас. Ты меня вообще слушаешь, Гэррети?

— Шрам. — напомнил Гэррети.

— Я всё время блуждаю вокруг да около, да? — МакВрайс вытер лоб и расстегнул рубашку. Они спускались с холма. Перед ними расстилались леса; они тянулись волнами до самого горизонта, изломанного силуэтами гор: леса соединялись с небом, словно детали пазла. Впереди, километрах в пятнадцати, почти теряясь в жарком мареве, над зеленью возвышалась пожарная каланча. Дорога скользила сквозь лес, как большая серая змея.

— Поначалу в «Китсвилле» царили счастье и радость. Я ещё трижды трахался с ней, каждый раз в автокинотеатре, а в окно машины перло коровьим дерьмом с ближайшего выгона. И ещё я никак не мог вымыть из волос ворсинки, как бы ни намыливался. Самым худшим было то, что она стала отдаляться от меня, возвышаться надо мной. Я любил её, по-настоящему любил, я знал это, но способа поговорить с ней так, чтобы она меня поняла, не было. Даже вдуть ей так, чтобы до неё дошло, не мог. И этот запах коровьего дерьма повсюду...

— Работа на фабрике была сдельной — такая вот штука, Гэррети. Это означало, что оклады у нас были паршивые, а доплата шла с выработки сверх минимальной нормы. Я не был хорошим бэггером. Я делал двадцать три мешка в день, а норма была около тридцати. Любви ко мне со стороны ребят это не прибавляло: из-за меня они простаивали. Харлан внизу в красильне лишался сдельщины из-за того, что мои неразобранные мотки блокировали ему трубу с тёплым воздухом. Ральф на трепальной машине недорабатывал, потому что я не подтаскивал ему достаточное количество мешков. Приятного было мало. Они уж позаботились, чтобы было неприятно. Понимаешь?

— Ну да, — сказал Гэррети; он провёл ладонью по шее, а затем вытер руки о штаны — на них осталось грязное пятно.

— Тем временем в отделе пришивания пуговиц Прис не сидела без дела. Бывали вечера, когда она часами рассказывала о своих подружках — на самом деле одну и ту же историю: сколько сделала та, а сколько — эта. И, наконец, сколько сделала она сама, а получалось у неё отлично. Вот так я и понял, что значит соревноваться с девушкой, на которой собираешься жениться. В конце недели я приносил домой чек на 64 доллара 40 центов и мазал мозоли лосьоном «Корнхаскерс». Она зарабатывала около девяноста долларов в неделю и неслась со всех ног в банк, чтобы положить их на счёт. Когда я предложил пойти куда-нибудь, где каждый платит за себя, судя по ней, можно было подумать, что речь идёт о ритуальном убийстве.

— Через некоторое время я прекратил её трахать. Я хотел бы сказать — перестал ложиться с ней в постель, так звучит куда приятнее, но у нас никогда не было кровати, в которую мы могли бы лечь. Я не мог пригласить её к себе: там, как правило, человек шестнадцать дули пиво; да и кто-то всегда был у неё дома — во всяком случае, она так говорила. А я не мог себе позволить комнату в мотеле и уж точно не собирался предлагать делить расходы, так что оставалось только трахаться на заднем сиденье автокинотеатра. Можно сказать, что она начала испытывать отвращение. И с того момента, как я это понял, я стал её ненавидеть, хотя думал, что люблю по-прежнему. Я попросил её выйти за меня. Не откладывая. Она начала вилять, пытаться отделаться, но я продолжал настаивать: «Да или нет?»

— Она ответила «нет».

— А как же! «Пит, мы не можем себе этого позволить. Что же мама скажет? Пит, нам надо подождать». Пит то, Пит сё, а настоящая причина была в её деньгах, заработанных пришиванием пуговиц.

— Ну, ты чертовски не прав, что просил её руки.

— Да как же! Не прав! — бесился МакВрайс. — Я знал, что не прав. Но как же мне хотелось, чтобы она почувствовала себя жадной, эгоистичной маленькой сучкой — потому что она заставила меня чувствовать себя неудачником.

Его рука машинально потянулась к шраму.

— Только ей не нужно было заставлять меня чувствовать себя неудачником, потому что я и так им был. Всё, чем я располагал — это член, которым я мог её взять. Отказав мне и в этом, она убивала во мне мужчину.

За их спинами рявкнули ружья.

— Олсон? — спросил МакВрайс.

— Нет, он всё ещё плетётся сзади.

— О...

— Шрам, — напомнил Гэррети.

— Ой, ну почему бы нам не бросить этот разговор?

— Ты спас мне жизнь.

— Да насрать.

— Шрам.

— Я подрался, — сказал МакВрайс после долгой паузы. — С Ральфом, парнем с подборщика. Он подбил мне оба глаза и ещё пригрозил: если я ещё раз сунусь, переломает мне руки. Я сдал смену и в тот же вечер сказал Прис, что завязываю. Она видела, на кого я стал похож. И согласилась. Сказала — наверное, так будет лучше. Я ответил, что еду домой, и попросил её поехать со мной. Она сказала: «Я не смогу». А я ей — что она рабыня своих грёбаных пуговиц и лучше бы я её никогда не встречал. Уж очень много во мне яда скопилось, Гэррети. Я сказал ей: «Ты дура, бесчувственная сука, видишь не дальше своей сраной чековой книжки, носишься с ней как с писаной торбой». Я не всё говорил по правде... но вполне достаточно, мне кажется. Вполне. Мы были у неё. В первый раз все соседки куда-то делись, в кино пошли. Я попытался затащить её в кровать, а она разрезала мне лицо ножом для бумаг. Веселенький ножичек — кто-то из приятелей прислал ей из Англии. На нём мишка Паддингтон был нарисован. Она защищалась так, будто я хотел её изнасиловать. Как будто я микроб, который её инфицирует. Понимаешь, к чему я клоню, Гэррети?

— Вполне, — ответил Гэррети.

Впереди на обочине стоял белый универсал НЬЮСМОБИЛЬ WHGH. Как только они подошли ближе, лысеющий мужчина в лоснящемся костюме направил на них большую кинокамеру. Пирсон, Эйбрахам и Йенсен одновременно схватились левыми руками за промежность, а пальцами правой принялись ковырять в носу. Акт презрения, исполненный с синхронностью, достойной группы «Рокетс», поразил Гэррети.

— Я плакал, — продолжил МакВрайс. — Плакал как дитя. Опустился на колени, ухватился за её юбку и умолял простить; кровь лилась на пол... в общем, это была отвратительная сцена, Гэррети. Она рыгнула и побежала в ванную. Её стошнило. Я слышал, как она блюёт. А когда она вернулась, у неё было полотенце для моего лица. Сказала, что больше не хочет меня видеть — никогда. Плакала. Спрашивала: «Зачем ты всё это натворил? Почему сделал мне больно?» Она сказала, что я не имел права так поступать. Вот так-то, Рэй: мне вскрыли физиономию, а она спрашивала, почему я сделал больно ей.

— Ну да.

— Я ушёл, прижимая к лицу полотенце. Мне наложили двенадцать швов — вот и вся история легендарного шрама. Теперь ты счастлив?

— Ты потом видел её?

— Нет, — ответил МакВрайс. — Да и желания не было. Теперь она кажется такой далёкой, такой крошечной. Сейчас для меня Прис — не больше чем пятнышко на горизонте. Она и впрямь была с приветом, Рэй. Что-то... может, её мать? Её мать была алкоголичкой… что-то зациклило её на деньгах. Она была настоящей скрягой. Как говорится, издалека виднее. Прошлым утром Прис имела для меня огромное значение. Сейчас она — ничто. Я рассказывал тебе эту историю и думал, что мне станет хреново. Мне всё равно. Более того, я сомневаюсь, что оказался здесь из-за этого дерьма. Сейчас это служит всего лишь удобным оправданием.

— Что ты имеешь в виду?

— Почему ты здесь, Гэррети?

— Я не знаю, — голос звучал механически, словно у куклы. Фрики Д’Алессио не заметил летящий мяч — из-за проблем со зрением и нарушения восприятия глубины он его просто не увидел; мяч ударил его по лбу, оставив шрамы-стежки. А потом (или до этого — прошлое путалось и ускользало) он ударил лучшего друга стволом духовушки по губам. Может, у него тоже остался шрам, как у МакВрайса. Джимми. Они с Джимми играли в доктора.

— Ты не знаешь, — сказал МакВрайс. — Ты умираешь и не знаешь, почему.

— Насколько это важно, когда ты уже обречён?

— Да, наверное, — согласился МакВрайс. — Но одну вещь ты обязан знать, Рэй, чтобы происходящее казалось менее бессмысленным.

— Что это?

— Тебя поимели. Ты и вправду считаешь, что не знал этого? На самом деле не знал?

В час дня Гэррети затеял очередные подсчёты. Пройдено 185 километров. Они находились в 73 километрах севернее Олдтауна, примерно в двухстах километрах к северу от Огасты, столицы штата, и в 240 — от Фрипорта (или больше... он ужасно боялся, что между Фрипортом и Огастой окажется более 40 километров), примерно в 370 — до границы с Нью-Хэмпширом. Да ещё слухи о том, что в этот раз Прогулка наверняка зайдёт очень далеко...

Долго — часа полтора или около того — билетов никому не выдавали. Они шли, в пол-уха слушая приветствия, доносящиеся с обочин, и смотрели, как миля за милей тянется однообразный сосновый лес. Гэррети обнаружил, что к устойчивой тупой боли в ногах и сдержанной агонии стоп добавились новые приступы — в левой икре.

Затем, на пике дня, когда жара достигла высшей точки, ружья вновь напомнили о себе. Парень по фамилии Тресслер, номер 92, получил солнечный удар, упал в обморок и был застрелен. Другой мальчик получил билет из-за начавшихся конвульсиях; он полз на карачках по дороге, проглотив язык, мыча что-то невнятное. У Ааронсона, номера первого, судорога свела обе ноги. Он встал на белую линию, застыл как статуя и обратил лицо к солнцу, сосредоточившись на том, чтобы вытянуть шею как следует. Так его и расстреляли. Через пять минут солнечный удар настиг ещё одного парня — имени которого Гэррети не знал.

«Вот куда я попал», — думал Гэррети, обходя место, куда целились винтовки — дергающуюся, мычащую фигуру; он смотрел на бриллианты пота в волосах измученного и почти уже мёртвого мальчишки. «Вот куда я попал, нельзя ли уйти прямо сейчас?»

Карабины рявкнули; им немного поаплодировал выводок старшеклассников, сидящий в куцей тени кемпера «Скаут».

— Хочу, чтобы приехал Главный, — раздражённо сказал Бейкер. — Я хочу его повидать.

— Чего? — механически откликнулся Эйбрахам. За последние несколько часов он, казалось, вытянулся в длину. Глаза совсем запали, лицо местами украшали иссиня-чёрные намёки на бороду.

— Я б на него нассал, — пояснил Бейкер.

— Расслабься, — посоветовал Гэррети. — Выкинь из головы.

На Гэррети больше не висело ни одного предупреждения.

— Сам расслабься, — ответил Бейкер. — Посмотрим, чем это для тебя закончится.

— Напрасно ты ненавидишь Главного. Он тебя не принуждал.

— Принуждал меня? ПРИНУЖДАЛ? Да он всего-навсего УНИЧТОЖИЛ меня!

— Я всё ещё не...

— Заткнись, — отрывисто-грубо бросил Бейкер. Гэррети так и поступил: вытер затылок и уставился на светло-голубое небо. Тень съёжилась до пятнышка под его ногами. Он открыл и осушил фляжку — третью за день.

— Извини, — сказал Бейкер. — Я на самом деле не собирался орать. Мои ноги...

— Конечно, — ответил Гэррети.

— Мы все становимся такими, — сказал Бейкер. — Иногда мне кажется, что это и есть самое худшее.

Гэррети закрыл глаза. Он чувствовал, что засыпает напрочь.

— Знаешь, что я хотел бы сделать? — спросил Пирсон. Сейчас он шёл между Гэррети и Бейкером.

— Написать на Главного, — ответил Гэррети. — Все хотят нассать на Главного. Когда он приедет снова, мы целой шайкой набросимся на него, стащим его вниз, расстегнём ширинки и утопим его в...

— Я другого хотел, — Пирсон шёл, словно пьяница на грани потери сознания. Голова болталась, веки поднимались и опускались, как спазматические жалюзи. — Нахер мне Главный не сдался. Хочу добраться до ближайшего поля, лечь и закрыть глаза. Просто лежать на спине, в пшенице...

— Мы в Мэне пшеницу не сажаем, — сообщил Гэррети. — Там травы для покоса.

— ...в траве, значит. И сочинить себе стихотворение. Пока буду засыпать.

Гэррети порылся в поясной сумке и обнаружил, что большинство отделений пусты. Наконец он нашёл бумажный пакет с «Салтинес» и начал есть, обильно запивая водой.

— Чувствую себя решетом, — пожаловался он. — Пью, и через две минуты всё выступает на коже.

Снова — залп, и очередная фигура нелепо скрючилась, будто усталый чЁртик из коробочки.

— Содок пядь, — к ним присоединился Скрамм. — Может быдь, с дакими демпами мы и до Портленда не дойдём.

— Что-то ты гундосишь, — отметил Пирсон. Похоже, в его голосе звучал осторожный оптимизм.

— Ходошо, что у меня делосложедие кдепкое, — радостно парировал Скрамм. — Кадется, у бедя жар.

— Иисусе, как же ты идёшь-то? — спросил Эйбрахам с ноткой благоговейного ужаса.

— Я? Ды обо мде говоришь? Вон, да дего посмодри — как он идёд, ходел бы я знадь?! — Скрамм ткнул пальцем в сторону Олсона.

Олсон молчал уже часа два. Он так и не прикоснулся к последней фляге, а его нетронутый пояс с едой привлекал жадные взгляды. Глаза цвета тёмного обсидиана неотрывно смотрели вперёд. Двухдневная щетина придавала лицу болезненное и хитрое выражение. Даже волосы — всклокоченные сзади и свисающие на лоб спереди — лишь усиливали и без того мерзкое впечатление. Высохшие губы покрылись нарывами. Язык повис на нижней губе, словно дохлый змей над краем провала. Цвет языка изменился: из естественного розового он стал грязно-серым от прилипшей дорожной пыли.

«Он уже там, — подумал Гэррети. — Наверняка. В том самом месте, где, по словам Стэббинса, мы все окажемся, если будем усердно копать. Насколько глубоко он в самом себе? Фатомы[26]? Мили? Световые годы? Насколько там глубоко и темно? И пришёл ответ: „Слишком глубоко, чтобы выглянуть оттуда. Он спрятался в темноте, слишком глубоко, чтобы выглянуть“».

— Олсон, — негромко позвал Гэррети. — Олсон.

Олсон не отвечал. В нём не шевелилось ничего, кроме ног.

— Хотелось бы, чтобы он всё-таки убрал язык, — боязливо прошептал Пирсон.

Прогулка продолжалась.

Лес расступился, и они снова вышли на широкую дорогу. Обочины заполнили вопящие зрители. Плакатов с именем Гэррети было больше всего. Затем лес снова сомкнулся, но это не остановило толпу — люди выстраивались в ряды на насыпях вдоль дороги. Симпатичные девушки в шортах и топах на тонких лямках. Парни — в баскетбольных шортах и майках, подчеркивающих мускулатуру.

«Прямо День пидора», — подумал Гэррети.

Он устал сожалеть о том, что оказался здесь; слишком устал и отупел, чтобы оглядываться в прошлое. Что сделано, то сделано. Ничто в мире этого не изменит. Он прикинул, что совсем скоро даже разговоры станут непосильной нагрузкой. Ему захотелось спрятаться внутри себя — так же, как малыш кутается в плед, чтобы унять тревогу. И тогда всё станет намного проще.

Он размышлял над словами МакВрайса — о том, что их всех поимели, надули. Нет, это не так, настойчиво твердил он себе. Одного из них так и не облапошили. Один из них обдурит вообще всех... вроде того?

Он облизал губы и выпил воды.

Они прошли мимо небольшого зелёного знака, сообщавшего, что до автомагистрали штата Мэн осталось сорок четыре мили.

— Вот, — сказал Гэррети, не обращаясь ни к кому конкретно. — До Олдтауна ещё семьдесят один километр.

Никто не ответил. На очередном перекрёстке Гэррети уже подумывал о том, чтобы снова примкнуть к МакВрайсу, когда услышал женский крик. Дорога была огорожена, но толпа агрессивно напирала на барьеры и полицию: мелькали руки, плакаты, бутылочки с лосьоном для загара.

Кричавшая оказалась крупной краснолицей дамой. Она прорывалась, опрокинув барьер — поясные козлы, сорвав при этом кусок ярко-жёлтой заградительной ленты, натянутой за ограждением. Затем она вцепилась, царапаясь и визжа, в копа, пытавшегося её удержать. Тот даже закряхтел от натуги.

«Я ж её знаю, — подумал Гэррети. — Разве нет?»

Синяя косынка. Блестящие, злые глаза. Даже тёмно-синее платье с неровным подолом. Всё это было очень знакомым. Крики женщины стали неразборчивыми. Украшенной кольцами рукой она оставила кровавые полосы на лице одного из копов, пытавшихся её удержать.

Гэррети был в трёх метрах от неё. Проходя мимо, он вспомнил, где видел её раньше — это была мать Перси, конечно же. Того самого Перси, что пытался ускользнуть в лес, а вместо этого проскользнул прямиком в мир иной.

— Мне нужен мой парнь! — орала она. — Мой парнь мне нужен!

Толпа поддерживала её рёвом — восторженным, но без капли сочувствия. Мелкий пацан, стоявший позади неё, плюнул ей на ногу и смылся.

«Джен, — думал Гэррети. — Я иду к тебе, Джен. Нахуй всё это дерьмо, Богом клянусь — я дойду».

МакВрайс был прав: Джен не хотела, чтобы он шёл. Она плакала, умоляла его передумать. Всё может подождать... она не хочет его терять... Рэй, пожалуйста, не будь дураком, эта Долгая Прогулка — не что иное, как убийство...

Они сидели на скамейке рядом с эстрадой. Месяц назад — тогда был апрель. Он обнимал её. Она воспользовалась теми духами, которые он подарил ей на день рождения. От неё исходил необъяснимый девичий запах — тёмный, сочный и пьянящий. «Я должен идти, — сказал ей Гэррети. — Нужно. Неужели ты не понимаешь? Нужно идти».

«Рэй, ты не понимаешь, что делаешь. Рэй, пожалуйста, не надо. Я люблю тебя».

«Ну, — думал он теперь, шагая дальше по дороге, — насчёт этого она была права. Я и в самом деле не понимал, что творил. Даже теперь не понимаю. Вот какая чертовщина. Банальная, сука, чертовщина.»

— Гэррети?

Вздрогнув, он тряхнул головой — оказалось, шёл в полудрёме. Рядом был МакВрайс.

— Как ты себя чувствуешь?

— Чувствую? — озабоченно переспросил Гэррети. — Думаю, нормально. Вроде нормально.

— Баркович сдаёт, — в голосе МакВрайса слышалась тихая радость. — Я уверен. Разговаривает сам с собой. И ещё — хромает.

— Ты тоже хромаешь, — возразил Гэррети. — И Пирсон. И я.

— У меня ноги болят, только и всего. Но Баркович... он трёт ногу. Думаю, у него растяжение.

— Почему ты так ненавидишь именно его? Почему не Колли Паркера? Или Олсона? Нас всех?

— Потому что Баркович понимает, что творит.

— Ты имеешь в виду — играет на победу?

— Ты не знаешь, что я имею в виду, Рэй.

— Прикольно будет, если ты сам себя поймёшь, — ответил Гэррети. — Он ублюдок, это факт. Может, нужно быть ублюдком, чтобы победить.

— Хорошие парни заканчивают последними?

— Блин, а я-то откуда знаю?

Они прошли мимо небольшого, обшитого деревом школьного здания. Со двора им махали стоявшие там школьники. Несколько ребят взобрались на спортивную конструкцию и замерли там, словно часовые, напоминая Гэррети людей у лесного склада, встреченных раньше.

— Гэррети! Рэй Гэррети! Гэррэ-е-е-ти-и! — небольшой мальчишка со взлохмаченными волосами подпрыгивал наверху конструкции, размахивая обеими руками. Гэррети без особого воодушевления помахал в ответ. Мальчуган перевернулся вниз головой, зацепившись ногами за перекладину, и продолжил махать. Гэррети стало немного легче, когда школьный двор скрылся из виду. Тот пацан тратил слишком много энергии — даже думать об этом было тяжело.

К ним присоединился Пирсон:

— Я тут подумал...

— Береги силы, — посоветовал МакВрайс.

— Это не смешно, чувак. Совсем.

— Так о чём ты думал? — спросил Гэррети.

— Как хреново быть вторым.

— Почему хреново? — спросил МакВрайс.

— Ну... — Пирсон отвёл глаза, затем покосился на сосну, когда-то расколотую молнией. — Понимаете, для того, кто продержится дольше всех — ну, то есть дольше всех остальных, кроме последнего... Я думаю, для пришедшего вторым должен быть предусмотрен Приз.

— Какой? — уныло поинтересовался МакВрайс.

— Не знаю.

— Как насчёт жизни? — спросил Гэррети.

— Кто ради такого пойдёт?

— Может, до того как начнётся Прогулка, и никто. А вот сейчас я был вполне доволен таким раскладом: чёрт с ним, с Призом, и пропади они пропадом, все эти мои сокровенные желания. А вы что думаете?

Пирсон надолго задумался. Наконец он произнёс извиняющимся тоном:

— Чего-то я не вижу в этом смысла.

— Скажи ему, Пит, — попросил Гэррети.

— Что сказать? Он прав. Или целый банан, или ничего.

— Полоумные вы, — сказал Гэррети, не слишком уверенно. Ему было слишком жарко, он очень устал; в глубине глаз ощущались первые отголоски головной боли. Может, вот так солнечный удар и начинается, подумал он. Может, оно и к лучшему. Провалиться в забытье, в медленно текущий полуобморок, и проснуться мёртвым.

— Вот в чём я уверен, — дружелюбно заметил МакВрайс. — Мы все ненормальные, иначе бы тут не оказались. Я думаю, мы это уже давно обсудили. Мы хотим умереть, Рэй. Сможешь ты уместить эту мысль в своей больной и мутной голове? Погляди на Олсона — череп на палке. Скажи мне, что он не хочет умереть. Не можешь. Второе место? Уже достаточно плохо то, что одного из нас надуют — он не получит того, что хочет.

— Ничего я не понимаю в этой долбаной психологии, — наконец сказал Пирсон. — Я только считаю, что второго наказывать не надо.

— Вы психи, — внезапно засмеялся Гэррети.

МакВрайс тоже засмеялся.

— Ты понемногу начинаешь смотреть на мир моими глазами. Ещё немного солнца, чтобы оно провялило твои мозги, и мы сделаем из тебя истинно верующего.

Прогулка продолжалась.

Солнце, казалось, ловко балансировало на крыше мира. У одного из ребят оказался с собой карманный термометр: ртуть добралась до отметки 26 градусов[27] потом — до двадцати семи, после того как он подержал его в грязной руке несколько напоенных жаром минут. Двадцать семь, — подумал Гэррети. Двадцать семь. Не так уж и жарко.

В июле температура бывает и повыше, градусов на пять. Двадцать семь. Хорошая погода, чтобы сидеть во дворе под вязом и есть салат с цыплёнком на листьях латука. Двадцать семь. Отличный повод, чтобы с размахом плюхнуться в ближайший отрезок Ройал-Ривер — Господи, вот это было бы совсем здорово. На поверхности вода была тёплой, но у ног — холодной; чувствовалось, как течение слегка тянет тебя, а у скал были пиявки, которых можно сбивать, если ты не трус. Вся эта вода, омывающая твою кожу, волосы, промежность... Его горячее тело задрожало, когда он об этом подумал. Двадцать семь. Как раз то, что нужно: переодеться в плавки и улечься в брезентовом гамаке на заднем дворе с хорошей книгой. И, может быть, вздремнуть. Однажды он затащил Джен с собой в гамак, и они блаженствовали там вдвоём, покачиваясь и целуясь, пока его член не превратился в длинный горячий камень. Кажется, она даже не слишком обеспокоилась по этому поводу. Двадцать семь. Иисус в Шевроле, двадцать семь градусов.

Двадцать семь. Двадцатьсемьдвадцатьсемьдвадцатьсемь. Превратить это в бессмыслицу, заставить уйти.

— Мде дак жарко де было за всю жизнь, — прогнусил Скрамм. Его красное широкое лицо сочилось потом. Он стянул рубашку, обнажив волосатый торс. Пот стекал по нему ручьями, словно весенние потоки.

— Лучше бы тебе снова одеться, — посоветовал Бейкер. — Ещё схватишь простуду, когда солнце начнёт садиться. Вот тогда начнутся настоящие проблемы.

— Чёрт возьми, — ответил Скрамм. — Я бесь горю.

— Должен быть дождь, — Бейкер вглядывался в безоблачное небо. — Будет дождь.

— Ни хрена ничего не будет, — сказал Колли Паркер. — Отроду не видел такого злоебучего штата.

— Если тебе тут так не нравится, чего домой не идёшь? — спросил Гэррети и глупо хихикнул.

— Засунь свои смехуёчки себе в жопу!

Гэррети заставил себя выпить всего глоток из фляги. Спазмов от воды ему не хотелось. Это было бы ужасным способом умереть. У него уже однажды были такие судороги, и одного раза хватило. Он помогал соседям, семье Элвелл, убирать сено. На чердаке сарая было невыносимо жарко; они поднимали тяжёлые 32-килограммовые тюки, работая как на конвейере, словно пожарные. Гэррети совершил тактическую ошибку, выпив три черпака ледяной воды, которую принесла миссис Элвелл. В груди, животе и голове внезапно вспыхнула ослепительная боль; он поскользнулся на рассыпанном сене и без сил рухнул с чердака прямо в грузовик. Мистер Элвелл подхватил его за талию своими мозолистыми руками, пока он, обессиленный болью и стыдом, рвал через борт. Они отправили его домой — мальчика, провалившего одно из первых своих испытаний на зрелость, с исколотыми сеном руками и трухой в волосах. Он шёл домой, а солнце стучало по его загорелому затылку, как пятикилограммовая кувалда.

Гэррети судорожно вздрогнул; волна жара мгновенно окатила его тело. Головная боль тяжело пульсировала в глазах... как же легко отпустить веревку.

Он поискал глазами Олсона. Олсон никуда не делся: почерневший язык, грязное лицо, слепо таращащиеся глаза. «Я — не такой. Дорогой Боженька, не такой, как он. Я не хочу умирать, как Олсон, ну пожалуйста.»

— Эта Прогулка убавит гонору, — мрачно изрек Бейкер. — Так мы до Нью-Хемпшира не дойдём, готов на деньги спорить.

— Два года назад был дождь со снегом, — отозвался Эйбрахам. — И они перешли границу. Четверо из них, во всяком случае.

— Ага, только жара — это совсем другое, — сказал Йенсен. — Когда тебе холодно, ты можешь идти быстрее и согреешься. А когда жарко, ты можешь идти медленнее... и окажешься во льду. Что будем делать?

— Несправедливо, — сердито заявил Колли Паркер. — Почему они не устроили Прогулку в Иллинойсе, где земля ровная?

— Мде дравится Мэн, — сказал Скрамм, — почему ды так мдого ругаешься?

— А почему ты так часто вытираешь сопли? — спросил Паркер. — Потому что я — это я. Есть возражения?

Гэррети посмотрел на свои часы. Он забыл их завести, и в 10:16 они остановились.

— Кто-нибудь знает, сколько времени? — спросил он.

— Дай гляну, — Пирсон бегло взглянул на циферблат. — Всего полчаса до полной жопы, Гэррети.

Все засмеялись.

— Ладно вам, — сказал Гэррети, — у меня часы остановились.

Пирсон посмотрел снова:

— Два часа две минуты. — Затем он взглянул на небо: — До заката ещё далеко.

Солнце яростно палило, застыв над кромкой деревьев — слишком высоко, чтобы дорога погрузилась в тень. За ближайшие час-два вряд ли что-то изменится. Гэррети показалось, что далеко на юге он то ли разглядел, то ли очень хотел увидеть фиолетовые кляксы грозовых туч.

Эйбрахам и Колли Паркер вяло обсуждали достоинства четырёхкамерных карбюраторов. Больше, кажется, разговаривать не хотел никто, поэтому Гэррети отошёл к краю дороги; он иногда махал кому-то из зрителей, но в основном не обращал на них внимания.

Теперь Идущие шли более плотной группой, чем прежде. Авангард был в прямой видимости: два высоких смуглых парня, на поясах которых были обвязаны чёрные кожаные куртки. Ходили слухи, что эти двое — любовники, но Гэррети верил в это так же, как в то, что Луна сделана из зелёного сыра. Они не выглядели женоподобными и казались вполне обычными парнями... хотя Гэррети и полагал, что это никак не связано с тем, геи они или нет. И не то чтобы его это касалось, даже если так. Но...

Позади ребят в коже шёл Баркович, а за ним — МакВрайс, сосредоточенно глядя ему в спину. Жёлтая дождевая шляпа по-прежнему свисала у Барковича из заднего кармана и, как показалось Гэррети, тот и не думал ломаться. На самом деле, с болью подумал он, измождённым выглядит как раз МакВрайс.

За МакВрайсом и Барковичем брели семь или восемь ребят — случайный союз, небрежное подобие конфедерации, которая реформировалась по ходу Прогулки: состав постоянно менялся, участники то добавлялись, то исчезали. За ними шла ещё одна группа — поменьше, а за той — Скрамм, Пирсон, Бейкер, Эйбрахам, Паркер и Йенсен. Его группа. На старте с ними были и другие, но теперь сложно было припомнить их имена.

Дальше шла ещё пара групп. А по всей этой разношёрстной колонне, как перец среди соли, были разбросаны одиночки. Некоторые из них, как Олсон, погрузились в себя, впав в кататонию. Другие, как Стэббинс, явно не нуждались в компании. И почти у всех на лицах было выражение напряжения и сосредоточенности. Выражение, которое Гэррети изучил слишком хорошо.

Ружья опустились и нацелились на одного из одиночек — невысокого, коренастого парня в истрепанном зелёном шёлковом жилете. Как показалось Гэррети, последнее предупреждение тот заработал полчаса назад. Парнишка коротко, испуганно взглянул на ружья и прибавил шагу. Карабины утратили к нему свой ужасный интерес. В этот раз, по крайней мере.

Гэррети ощутил внезапный и необъяснимый подъём духа. Вряд ли до Олдтауна и цивилизации больше 65 километров — если только вы называете цивилизацией город с мельницей, обувной фабрикой и каноэ. Туда они доберутся где-то поздним вечером и выйдут на шоссе. Если сравнивать с нынешней дорогой, ходьба по шоссе — сплошное удовольствие. Там можно идти по разделительной полосе, засаженной травой, сняв, если захочется, ботинки. Почувствовать прохладу росы. Боже милостивый, это было бы чудесно. Он вытер бровь предплечьем. Может, дела всё-таки наладятся, в конце концов. Лиловое пятно немного приблизилось и оказалось настоящей грозовой тучей.

Выстрелы прогремели, а он даже не вздрогнул. Парень в зелёном шёлковом жилете получил билет и теперь смотрел прямо на солнце. Может быть, даже смерть была не так уж плоха. Каждому, даже Главному, рано или поздно придётся с ней столкнуться. Так кто кого надул, если вдуматься? Он мысленно отметил про себя, что обязательно скажет об этом МакВрайсу при следующем разговоре.

Он немного прибавил шагу и решил помахать следующей симпатичной девчонке, которую увидит. Но прежде чем появилась девчонка, он увидел маленького итальянца.

Это был итальянец из карикатур: коротышка в потрёпанной фетровой шляпе и с чёрными усами, закрученными на концах. Он стоял рядом со старым универсалом с открытой задней дверью. Итальянец махал рукой и скалился невероятно белыми, неестественно квадратными зубами.

На дне багажного отделения универсала лежал изоляционный мат. Его засыпали горой колотого льда, сквозь который в десятке мест, словно широкие розовые мятные улыбки, виднелись дольки арбуза.

У Гэррети дважды перевернулось в животе, точь-в-точь как у ныряльщика, делающего сальто. На крыше универсала красовалась надпись: «ДОМ Л’АНТИО ЛЮБИТ ВСЕХ ИДУЩИХ — БЕСПЛАТНЫЙ АРБУЗ!!!»

Некоторые Идущие, в том числе Эйбрахам и Колли Паркер, порысили к обочине и получили предупреждения: двигались они со скоростью выше положенной, но не в том направлении. Дом Л’Антио засмеялся, увидев их — кристальной чистоты, лёгкий и радостный звук. Он хлопнул в ладоши, опустил руки в лёд и вынул их оттуда полными улыбающихся ломтей арбуза. Гэррети почувствовал, как рот у него стянуло от вожделения. «Да эти не разрешат», — подумал он. Точно так же, как не разрешили лавочнику угостить их газировкой. И затем: «Боже, но как же хочется попробовать! Неужели для нас это чересчур, Господи — чуть замедлиться, чтобы не упустить этот шанс? А кстати, где он умудрился добыть арбузы в это время года?»

Идущие рассеялись вдоль канатов заграждения. Небольшая толпа вокруг Дома заходилась от востоرга; посыпались вторые предупреждения, и трое из полиции штата выросли будто из-под земли, чтобы повязать Дома, возмущавшегося громко и отчетливо:

— Об чём речь? Чётакое: я не могу? Это мои арбузы, ты, тупой коп! Я хочу раздать, я раздам, эй! Что ты думаешь? Свали в туман, ты, тупорылый!

Один из полицейских внезапно попытался схватить ломтики, которые были в руках у Дома. Второй коп, обойдя коллегу, захлопнул на задвижку задний борт автомобиля.

— Ублюдки! — Гэррети орал изо всех сил. Его вопль пронзил этот яркий день, словно стеклянное копьё. Один из полицейских, вздрогнув, оглянулся вокруг... чуть ли не пристыженно.

— Сукины дети вонючие! — надсаживался Гэррети. — Жаль, что у ваших матерей выкидышей не было, отродья чертовы!

— Скажи им, Гэррети! — завопил ещё кто-то. Это был Баркович, скаливший зубы так, будто у него полон рот крупных гвоздей, и размахивавший кулаками в сторону полицейских. — Ты им скажи...

Но теперь орали все, а полицейские отнюдь не были солдатами, тщательно отобранными в Национальных Взводах для наблюдения за Долгой Прогулкой. Тем не менее, пусть даже и с покрасневшими, сконфуженными лицами, они с удвоенным рвением продолжали выпихивать с обочины Дома, держащего полные горсти прохладных розовых улыбок.

Дом нечаянно или умышленно забыл английский — цветистые проклятия он выкрикивал на итальянском. Толпа возмущалась действиями полицейских. Женщина в широкополой плетёной соломенной шляпе, которая болталась на голове как попало, кинула в одного из копов транзисторное радио. Приёмник попал копу в голову и сбил фуражку. Гэррети, хоть и пожалел полицейского, продолжал орать проклятия. Остановиться не получалось. Раньше он полагал, что такое слово, как «отродья», используется разве что в литературе.

И вот, когда уже казалось, что Дом Л'Антио совсем исчез из виду, маленький итальянец как-то вывернулся и замелькал в толпе, догоняя Прогулку; люди, как по мановению волшебной палочки, расступались перед ним и смыкались, или пытались сомкнуться перед полицейскими. Один из преследователей кинул в него шнур с грузиками, обвивший его возле колен, итальянец начал падать вперед. И, за мгновение до того, как потерять равновесие, Дом подкинул прекрасные розовые улыбки вверх в воздух.

— ДОМ Л'АНТИО ЛЮБИТ ВСЕХ ВАС! — прокричал он.

Толпа взревела в истерике. Дом упал лицом в пыль, тотчас же на его запястьях, заведённых за спину, защелкнулись наручники. Ломтики арбуза, вращаясь, описывали дугу в весеннем воздухе, и Гэррети, громко засмеявшись, вытянул обе руки к небу, ликующе потрясая кулаками — он увидел, как Эйбрахам поймал один из кусочков с непринужденной грацией.

Кто-то получил третье предупреждение за то, что останавливался, чтобы поднять куски арбуза, но — удивительно! — никто не был застрелен, и пятеро — нет, шестеро, как заметил Гэррети, — в итоге заполучили арбуз. Остальные по очереди, то приветствовали тех, кому удалось его раздобыть, то проклинали застывших солдат, чьи лица теперь, к всеобщему удовольствию, словно выражали едва заметную досаду.

— Я всех люблю! — взревел Эйбрахам. Его расплывшееся в улыбке лицо было испачкано розовым арбузным соком. Он выплюнул три коричневых семечка в воздух.

— Проклятье, — радостно сказал Колли Паркер. — Будь я проклят, черт меня дери, если это не так. Он уткнулся лицом в арбуз, жадно заглотил кусок, а затем разломил остаток пополам. Он швырнул его Гэррети, который от неожиданности чуть не выронил угощение. — На, держи, деревенщина! — крикнул Колли. — Не говори потом, что я тебе ничего не давал, чертов ты простофиля!

Гэррети рассмеялся.

— Пошёл нахер, — сказал он. Арбуз был холодным, очень холодным. Часть сока попала ему в нос, часть стекала по подбородку, и — о небеса! — сок тек прямо по горлу.

Он съел лишь половину.

— Пит! — крикнул он и кинул оставшийся кусок ему.

МакВрайс поймал его эффектным бэкхендом, как это делают игроки на позиции шорт-стопа или, возможно, профессионалы из высшей лиги. Он ухмыльнулся Гэррети и съел арбуз.

Гэррети огляделся вокруг. Его неожиданно пронзило чувство дикой радости, наполняя его сердце, понуждая пройтись колесом на руках. Почти все получили по капельке арбуза, пусть даже это был всего лишь крошечный кусочек розовой мякоти, прилипший к зёрнышку.

Стэббинс, как обычно, был исключением. Он смотрел на дорогу — руки пусты, на лице ни тени улыбки.

«Гребись ты конём», — подумал Гэррети. Но всё же частичка радости покинула его. Ноги снова стали тяжёлыми. Он знал: дело не в том, что Стэббинсу ничего не досталось. И не в том, что он ничего не просил. Просто Стэббинс ни в чём не нуждался.

Половина третьего. Пройдено 195 километров. Грозовые тучи подбирались всё ближе. Свежий ветер усилился — Гэррети чувствовал, как он обдаёт разгорячённую кожу прохладой. Похоже, снова будет дождь. Это хорошо.

Люди на обочинах сворачивали покрывала, ловило улетающие клочки бумаги, собирали корзины для пикника. Гроза над ними разгуливалась неторопливо, зато температура упала резко — стало по-осеннему холодно. Гэррети быстро застёгнул рубашку.

— Опять начинается, — обратился он к Скрамму. — Было бы лучше, если б ты рубашку надел.

— Ты смеешься? — улыбнулся Скрамм в ответ. — Я за бесь день седя лучше не чувствовал!

— Бабахнет! — ликующе крикнул Паркер.

Они вышли на вершину пологого плато — отсюда была видна дождевая завеса, треплющая леса под лиловыми грозовыми тучами. Прямо над ними небо окрасилось в болезненно-жёлтый цвет. «Небо во время торнадо», — подумал Гэррети. Это будет настоящий кошмар. Что они будут делать, если торнадо обрушится на дорогу и утащит всех в Страну Оз — в воронке из грязи, башмаков, хлопающих языками и вертящихся арбузных семечек?

Он хохотнул. Ветер вырвал смех у него изо рта.

— МакВрайс!

МакВрайс двигался под углом, чтобы встретиться с ним — наклонившись против ветра; одежда льнула к нему спереди и стремилась улететь сзади. Чёрные волосы и белый шрам, будто выгравированные на его смуглом лице, делали его похожим на матерого, слегка безумного морского волка, стоящего, широко расставив ноги, на капитанском мостике своего судна.

— Чего? — проорал МакВрайс.

— В правилах предусмотрено божественное вмешательство?

МакВрайс задумался, потом начал застёгивать куртку:

— Нет, не думаю.

— Что будет, если нас поразит молния?

МакВрайс откинул голову назад и загоготал:

— Мы умрём!

Гэррети фыркнул и отошёл.

Некоторые Идущие посматривали на небо с тревогой. На несильный ливень непохоже; скорее, их совсем заморозит после вчерашней жары. Что там Паркер сказал? Бабахнет. Это уж будьте спокойны — бабахнет.

Кувыркаясь, между ног проскочила бейсболка. Гэррети повернул голову и увидел мелкого парнишку, который с тоской смотрел ей вслед. Скрамм ухватил её и хотел перекинуть владельцу, но кепку подхватил ветер и унёс по широкой пологой дуге, словно бумеранг. Она застряла в ветвях бешено машущего ветвями дерева.

Глухо ворочался гром. Бледно-фиолетовые молнии вонзались в горизонт. Ветер, утешительно шептавший в соснах, превратился в сотню безумных, хлопающих крыльями и ухающих привидений.

Крякнули карабины; звук вышел, как у маленького пугача, потерявшись в вое ветра и громе бури. Гэррети повертел головой — его одолевало предчувствие, что Олсон наконец получил пулю. Но Олсон был по-прежнему здесь; одежда болталась на нём, изобличая, с какой же невероятной скоростью таяла его плоть. Олсон где-то посеял куртку; руки, которые торчали из коротких рукавов рубашки, выглядели костлявыми и тонкими, как карандаши.

С дороги утаскивали кого-то другого — его лицо было очень молодым, измождённым и мёртвым под поникшей гривой волос.

— С таким попутным ветром мы окажемся в Олдтауне в полпятого! — ликующе объявил Баркович. Он натянул свою шляпу до самых ушей, так, что его лицо с резкими чертами выглядело одновременно счастливым и безумным. Внезапно Гэррети понял. Надо будет не забыть сказать МакВрайсу: Баркович сумасшедший.

Спустя несколько минут ветер неожиданно стих. Гром сник до периодического глухого ворчания. Жара снова начала изнурять их — такая липкая, почти непереносимая после стремительной прохлады ветра.

— Чего стряслось-то? — пронзительно крикнул Колли Паркер. — Гэррети! Этот треклятый штат облажался даже с ураганом?

— Думаю, ты получишь то, что хочешь, — сказал Гэррети. — Хотя не знаю, захочешь ли ты этого, когда получишь.

— Йо-хо! Рэймонд! Рэймонд Гэррети!

Гэррети завертел головой. На одно жуткое мгновение ему показалось, что это его мать; образ Перси заплясал в голове. Но, оказывается, кричала пожилая женщина с приятным лицом. Журнал «Вог» она использовала как укрытие от дождя и теперь выглядывала из-под него.

— Кошёлка старая, — пробормотал Арт Бейкер, глядя вниз.

— По мне, так довольно приятная. Ты её знаешь?

— Типаж знаком, — злобно отозвался Бейкер. — Выглядит прямо как моя тётушка Хэтти. Любила она прийти на похороны, послушать, как плачут-убиваются, волосы на себе рвут — и всё с одной и той же улыбкой. Как кошка, которая добралась до яиц.

— Она, наверное, матушка Главного, — сказал Гэррети. Предполагалось, что будет смешно, но шутка не пошла. В угасающем свете быстро меняющегося неба лицо Бейкера было вытянутым и мертвенно-бледным.

— У тёти Хэтти было девять детей. Гэррети, девять. Она похоронила четверых с тем же самым выражением на лице. Своих собственных детей. Некоторым нравится смотреть, как умирают другие люди. Я этого понять не могу, а ты?

— Тоже не могу, — ответил Гэррети. Бейкер заставил его нервничать. Гром снова начал катать по небу вагонетки. — Твоя тётя Хэтти... она уже умерла?

— Нет. — Бейкер смотрел на небо. — Сидит дома. Сидит, небось, в своём кресле-качалке на веранде у фасада. Просто сидит, покачиваясь, и слушает сводки по радио. И улыбается каждый раз, когда слышит новые цифры.

Бейкер потёр локти ладонями:

— Гэррети, ты когда-нибудь видел кошку, которая поедает своих котят?

Гэррети не ответил. В воздухе сгущалось напряжение, витало предчувствие бури и чего-то большего — Гэррети не мог понять, чего именно. Стоило ему моргнуть, как тут же казалось, что Фрики Д’Алессио смотрит на него из темноты своими перепутанными глазами.

Наконец он спросил у Бейкера:

— В вашей семье кто-нибудь ещё был занят в похоронном бизнесе?

Бейкер бледно улыбнулся:

— Ну, я несколько лет подумывал о том, чтобы поступить учеником гробовщика. Хорошая работа. Даже во время депрессии заработаешь на кусок хлеба.

— А я всегда хотел заняться производством писсуаров, — сказал Гэррети. — Получал бы контракты от кинотеатров, кегельбанов и прочее в этом духе. Верняк. Сколько фабрик по производству писсуаров может быть в стране?

— Не думаю, что я всё ещё хочу быть гробовщиком, — сказал Бейкер. — Хотя это и не имеет значения.

Огромная молния разорвала небо. За этим последовал невероятный удар грома. Ветер налетал резкими порывами. Облака неслись по небу, словно обезумевшие пираты по чёрному морю кошмаров.

— Приближается, — сказал Гэррети. — Арт, оно приближается.

— Некоторые считают, что им всё равно, — внезапно заговорил Бейкер. — «Что-нибудь попроще, Дон, больше мне ничего не нужно, чтобы уйти». Так они говорили ему. Моему дяде. Но большинство очень озабочено. Так он всегда говорил мне. Сначала: «Сосновый ящик мне отлично подойдёт». Но заканчивалось это чем-то большим... со свинцовой обшивкой, если средства позволяют. Многие даже номер модели указывали в завещании.

— Почему? — спросил Гэррети.

— У нас дома люди хотят быть погребены в мавзолеях. Над землёй. Никто не хочет под землю, потому что там, откуда я родом, очень высокий уровень грунтовых вод. Во влажной среде всё быстро гниёт. Но если тебя хоронят над землёй, приходится поволноваться из-за крыс. Больших речных крыс из Луизианы. Кладбищенских крыс. Даже и глазом не успеешь моргнуть, как они прогрызут один из этих сосновых ящиков.

Ветер толкал их невидимыми руками. Гэррети очень хотелось, чтобы наконец начался шторм. Всё это напоминало сумасшедшую карусель. Неважно, с кем ты разговариваешь — обсуждается одна и та же проклятая тема.

— Ни хера, я бы так не сделал, — сказал Гэррети. — Выложить плюс-минус полторы тысячи долларов только за то, чтобы, когда я умру, крысы держались подальше.

— Не знаю, — сказал Бейкер. Глаза у него были сонными, наполовину закрытыми. — Они добираются до мягких тканей, вот что меня заботит. Я могу представить, как они суетятся около дырки в моём гробу, расширяют её и потом протискиваются внутрь. И направляются к моим глазам, будто это фруктовые конфеты. Сжирают мои глаза, и вот я — часть крысы. Разве не так?

— Я не знаю, — кисло отозвался Гэррети.

— Нет уж, спасибо. Я возьму тот, который со свинцовой обшивкой. В любом случае.

— Хотя тебе всего-то один и нужен, — хмыкнул шокированный Гэррети.

— Это точно, — торжественно подтвердил Бейкер.

Снова вспыхнула молния, оставив после себя почти розовую полосу; в воздухе запахло озоном. Мгновением спустя по ним снова ударила гроза. Но в этот раз сверху лил не дождь — начался град.

Следующие пять секунд их обстреливали градины размером с небольшой голыш. Некоторые из ребят закричали; Гэррети прикрыл глаза рукой. Ветер усилился до воя. Градины подпрыгивали и раскалывались на дороге, на лицах, на телах.

Йенсен побежал, описывая на дороге огромный неровный круг. Глаза закрыты, ноги заплетаются, подсекая друг друга — он был полностью во власти паники. В конце концов он забрёл на обочину, но солдатам в грузовике пришлось шесть раз брать наизготовку, пока они смогли с уверенностью прицелиться сквозь волнующуюся завесу града. «Прощай, Йенсен», — подумал Гэррети. Извини, мужик.

Сквозь град ливанул дождь, хлынув вниз с холма, на который они карабкались; он растворял град, разбросанный у них под ногами. Ещё одна волна грязи, ливень, залп града, а потом дождь накрыл их ровной пеленой, разрываемой громкими ударами грома.

— Да так его растак! — возопил Паркер, двигаясь к Гэррети большими шагами. Выглядел он как тонущая водяная крыса, лицо покрывали красные пятна. — Гэррети, это уж точно...

— ...ага, самый распродолбанный штат из пятидесяти одного, — закончил Гэррети. — Иди голову помочи.

Паркер запрокинул голову назад, подставив открытый рот потокам холодного дождя.

— Так и сделаю, гребись оно конём, так и сделаю!

Гэррети наклонился против ветра и подошёл к МакВрайсу с вопросом:

— Тебя это впечатляет?

Дрожа, МакВрайс обхватил себя руками:

— Любой расклад херовый. Теперь я хочу только, чтобы выглянуло солнце.

— Это ненадолго, — сказал Гэррети, и ошибся. В пятом часу дождь всё ещё лил.

Заката на второй день Прогулки они так и не увидели. Где-то в половине пятого ливень сменился лёгкой, пронизывающей морозом моросью. Так продолжалось до восьми вечера. Потом облака стали редеть, становясь молочно-белого цвета, и сквозь них проглянули холодно поблескивающие звёзды.

Гэррети потуже запахнул на себе мокрую одежку — сегодня, чтобы определить направление ветра, синоптик не понадобится. Капризная весна вытащила из-под них то уютное тепло, которое сопровождало их до сих пор, словно старый коврик.

Может, теплее станет там, где толпы? Тепловое излучение или что-нибудь вроде того. Всё больше зрителей выстраивалось вдоль дороги. Они сбивались в кучки — так теплее, но вели себя сдержанно. Смотрели, как Идущие проходят мимо, и шли домой или торопились на следующее удобное для наблюдения место. Если собравшиеся и хотели крови, то получили совсем немного: после Йенсена они потеряли всего двоих — совсем молоденьких ребят, которые умерли, будучи уже без сознания. Осталась ровно половина. Нет... на самом деле меньше половины. С пятидесятью покончено, сорок девять в пути.

Гэррети шагал в одиночестве. Он слишком замёрз, чтобы заснуть. Губы пришлось крепко сжать, чтобы не дрожали. Олсон по-прежнему плелся позади; осторожные предположения крутились вокруг того, что Олсон станет «пополамом», пятидесятым, получившим билет. Но не вышло. Эта высокая честь выпала Роджеру Финаму, номеру 13. Несчастливый старина тринадцатый. Гэррети начал подумывать о том, что Олсон сможет идти бесконечно. Пока не умрёт с голоду. Он сам себя спрятал в месте, недоступном для боли. Если Олсон выиграет, в этом будет своего рода поэтическая справедливость. Гэррети представил себе заголовки: «Долгую Прогулку выиграл мертвец!»

Пальцы ног Гэррети онемели. Он попытался нащупать остатки разодранной подкладки ботинок, но ничего не почувствовал. Пальцы уже не болели. Теперь ныла середина ступни. Резкая, оглушающая боль пронзала икры при каждом шаге.

Это заставило его вспомнить сказку, которую мама читала ему в детстве — о русалочке, мечтавшей стать женщиной. Только хвост ей мешал, и добрая фея (или кто там был) сказала: если тебе это позарез нужно — ноги появятся. Но каждый шаг по суше будет словно на острие ножа. Зато у тебя будут ноги, раз уж тебе так хочется. Русалочка ответила: «Ага, нормально», и с этого началась Долгая Прогулка. В общем...

— Предупреждение! Предупреждение, 47!

— Слышу я, — раздражённо гавкнул Гэррети и ускорил шаг.

Леса редели. Впереди ждала северная часть штата. Они прошли через пару тихих городков, рассеченных дорогой. Обочины были усеяны людьми-тенями; свет уличных фонарей едва пробивался сквозь морось. Никто особо не шумел — должно быть, слишком холодно. Слишком холодно и слишком темно, и, Господи Иисусе, теперь ещё и лишнее предупреждение... если это не полное говнище, то я вообще не знаю, что тогда.

Шаги снова замедлились, и он заставил себя прибавить ходу. Где-то далеко впереди что-то крикнул Баркович, сопроводив слова коротким залпом своего неприятного смеха. Слышался отчётливый ответ МакВрайса: «Заткнись, убийца». Баркович послал МакВрайса в ад и теперь, похоже, был крайне раздосадован ситуацией. Гэррети грустно хмыкнул в темноту.

Теперь он шёл почти в хвосте колонны и против воли выискивал глазами Стэббинса. Что-то в нем гипнотизировало — но что именно, Гэррети сообразить не мог. Сейчас это уже не имело смысла. Никакого толку от этих мыслей — просто ещё одно полное говнище.

Далеко впереди, в темноте, вспыхнула огромная стрела-указатель. Она сияла, словно мистическое чудовище. Внезапно грянул марш духового оркестра — судя по звуку, довольно большого. Шум становился всё громче. Воздух заполнили кружащиеся частицы, и на один безумный миг Гэррети показалось, что пошёл снег. Но это был не снег. Это было конфетти.

Здесь же они меняли маршрут. Старая дорога и новая пересекались под прямым углом; указатель главной магистрали Мэна сообщал, что до Олдтауна осталось около двадцати пяти километров. Гэррети ощутил робкое возбуждение, может быть, даже гордость: он знал маршрут после Олдтауна, мог бы начертить его на своей ладони.

— Может, у тебя появится преимущество. Я, конечно, не особо в это верю, но... может быть.

Гэррети аж подпрыгнул. Казалось, Стэббинс залез к нему в голову и вытащил мысль прямо оттуда.

— Чего?

— Это твоя территория, верно?

— Здесь — нет. Я никогда не был севернее Гринбуша, разве что когда мы ехали к старту. И то, не по этой дороге.

Медные духовые остались позади; звуки туб и кларнетов мягко вели их сквозь сырую ночь.

— Но ведь мы пройдем через твой родной город?

— Нет, но недалеко.

Стэббинс что-то промычал. Гэррети посмотрел вниз и с удивлением заметил, что Стэббинс сменил теннисные туфли на мягкие мокасины. Туфли он засунул за пазуху.

— Берегу теннисные туфли, — сказал Стэббинс. — На всякий случай. Хотя, наверное, закончу в мокасах.

— О.

Они прошли мимо радиовышки — скелета, возвышающегося над пустым полем. Красный сигнал на её вершине пульсировал ритмично, как сердцебиение.

— Думаешь о том, как увидишь своих любимых?

— Ага, думаю, — признался Гэррети.

— А что будет после того, как ты их увидишь?

— А что будет? — пожал плечами Гэррети. — Скорее всего, пойду дальше по дороге. Пока вы все не станете настолько деликатны, чтобы получить по билету.

— О, я так не думаю, — сказал Стэббинс с отрешённой улыбкой. — Ты уверен, что не сойдёшь? После того как увидишь их?

— Чувак, я ни в чём не уверен, — ответил Гэррети. — Я мало что понимал в самом начале, а сейчас знаю ещё меньше.

— Думаешь, у тебя есть шанс?

— И этого я тоже не знаю. Я даже не понимаю, зачем пытаюсь с тобой говорить. Это всё равно что разговаривать с дымом.

Далеко впереди в ночи завыли и захлебнулись полицейские сирены.

— Кто-то прорвался на дорогу там, где меньше патрулей. Местные начинают нервничать, Гэррети. Только подумай обо всех тех людях, что впереди усердно освобождают тебе трассу.

— И тебе тоже.

— Мне тоже, — согласился Стэббинс и замолчал надолго. Воротник его рубашки с бессмысленным упорством хлопал по шее.

— Удивительно, как разум управляет телом, — сказал он наконец. Поразительно, что он берёт верх и диктует плоти свою волю. Обычная домохозяйка за день проходит километров двадцать пять: холодильник, гладильная доска, веревка для сушки белья. В конце дня ей хочется дать ногам отдых, но она ещё не измучена. Коммивояжер за день преодолевает тридцать километров. Студент-спортсмен во время разминки делает по сорок — сорок пять... И всё это за один день: утром встал с кровати, вечером лёг.

— Ага.

— Но предположим, мы скажем этой домохозяйке: «До ужина ты должна отшагать двадцать пять километров».

Гэррети покивал:

— Она будет замученной, а не усталой.

Стэббинс промолчал. У Гэррети появилось странное чувство, будто Стэббинс в нём разочаровался.

— Ну... и что она?

— Ты не думаешь, что она постарается пройти дистанцию с утра пораньше, чтобы потом скинуть обувь и после обеда смотреть мыльную оперу по телику? Мне так кажется. Гэррети, ты устал?

— Да, — коротко ответил Гэррети. — Я устал.

— Измотан?

— Похоже.

— Нет, ты пока толком не измотан, — он указал пальцем на Олсона. — Вот он — на грани. Почти на другой стороне.

Гэррети зачарованно уставился на Олсона, словно тот мог свалиться от слов Стэббинса.

— А что движет тобой?

— Спроси своего хвастливого приятеля, Арта Бейкера. Мул не любит пахать, но он любит морковку. Так что держи морковку у него перед глазами. Мул без морковки скоро сдастся. А мул, у которого морковка перед глазами, устанет, но будет долго тянуть лямку. Понял?

— Нет.

Стэббинс снова улыбнулся.

— Поймёшь. Посмотри на Олсона. Он уже не хочет морковки. Не хочет, хотя пока и не знает об этом. Посмотри на Олсона, Гэррети. Ты мог бы у него поучиться.

Гэррети пристально посмотрел на Стэббинса, прикидывая, насколько серьёзно тот говорит. Стэббинс громко засмеялся. Его смех был искренним и весёлым — удивительный звук, заставивший Идущих обернуться.

— Давай. Иди, поговори с ним, Гэррети. А если он не захочет разговаривать, подойди поближе и хорошенько посмотри. Учиться никогда не поздно.

Гэррети сглотнул:

— Очень важный урок, говоришь?

Стэббинс оборвал смех и крепко схватил Гэррети за запястье.

— Может быть, самый важный урок, который ты когда-либо получал. Тайна жизни после смерти. Упрости это уравнение, Гэррети, и ты сможешь позволить себе умереть. Сможешь забить на свою жизнь, как пьяница во время кутежа.

Стэббинс отпустил его руку. Гэррети начал медленно массировать запястье. Похоже, Стэббинс снова его игнорирует. Взволнованный, Гэррети оставил его и двинулся к Олсону.

Гэррети показалось, что его притягивает к Олсону невидимая нить; около Олсона он оказался с правого бока и немного позади. Гэррети попытался как следует рассмотреть лицо Олсона.

Однажды, давным-давно, он провёл долгую бессонную ночь — его испугал фильм с... кем? Кажется, с Робертом Митчемом в главной роли — тот играл сурового священника секты Возрождения Юга, одновременно являющегося маньяком-убийцей. Теперь Олсон стал немного на него похож очертаниями. По мере исхудания Олсон, казалось, стал удлиняться. От обезвоживания кожа начала собираться в складки. Глаза провалились в глубокие глазницы. Волосы, хаотично парящие над черепом, напоминали кукурузные метёлки, колеблемые ветром.

Теперь он на самом деле всего лишь робот, автомат. Может, там, внутри, спрятался Олсон? Нет, его больше нет. Это уж наверняка — Олсон, сидевший на траве, шутивший и рассказывавший про парня, который получил билет, застыв на старте, — исчез. Вместо него теперь глиняный голем.

— Олсон, — прошептал Гэррети.

Олсон шёл. Шёл дом с привидениями, шёл, подволакивая ноги. Олсон обгадился. Олсон вонял.

— Олсон, говорить можешь?

Олсон тащился вперёд. С лицом, превратившимся в темноту, он двигался — конечно, двигался; что-то происходило внутри него, тикало, но... да, там что-то было, но что?

Они штурмовали очередной подъём. Вдохи становились всё чаще, и вот уже Гэррети задышал, как пёс. От его мокрой одежды поднимались тонкие струйки пара. Перед ним серебряной змеей в темноте текла река. Стиллуотер, кажется. Стиллуотер протекает неподалёку от Олдтауна. Послышались приветствия — редкие и вполсилы. Ещё дальше, угнездившись в изгибе реки (может, это и Пенобскотт), виднелось скопление огоньков. Олдтаун. Скопление поменьше на другом берегу — Милфорд или Брэдли. Олдтаун. Они дошли до Олдтауна.

— Олсон, — сказал он. — Олдтаун. Вон те огни — это Олдтаун. Мы добрались, друган.

Олсон не ответил. Гэррети вспомнил о том, что в нём всё исчезло, не оставив ничего живого. Теперь Олсон напоминал Летучего Голландца, плывущего всё дальше и дальше, без единого члена команды на борту.

Идущие шустро одолели длинный спуск с холма, миновали S-образный зигзаг и пошли по мосту, пересекавшему, судя по знаку, Мидоу Брук. На той стороне моста их встречал очередной «КРУТОЙ ПОДЪЁМ, ГРУЗОВИКАМ РЕКОМЕНДУЕТСЯ ВКЛЮЧАТЬ НИЗКУЮ ПЕРЕДАЧУ». Кое-кто из Идущих застонал.

Подъём оказался по-настоящему крутым. Он вздымался над ними, изгибаясь, как полозья санок. Идти недолго — вершину они различали даже в темноте. Но подъём крутой, будьте спокойны. Этого добра в избытке.

Они пошли наверх.

Гэррети наклонился вперёд, чувствуя, что теряет контроль над дыханием. «Будешь пыхтеть, как загнанный пёс, когда дойдёшь до верха», — подумал он... если дойдёшь. Ноги, от бедра и до самого низа, начали возмущенно протестовать. Ноги вопили, что больше не хотят участвовать в этой говённой затее.

— Но вы будете, — сообщил им Гэррети. — А то умрёте.

Наплевать, ответили ноги. Наплевать, что мы умрём, умрём, умрём.

Мускулы размягчались, таяли, как желе, оставленное на жарком солнце. Тряслись, почти не в силах помочь. Дёргались, как марионетки в руках плохого кукловода.

Предупреждения трещали справа и слева. Гэррети хорошо понимал, что и сам скоро заработает своё. Он зафиксировал на Олсоне взгляд, заставляя себя идти с ним нога в ногу. Они вместе заберутся на этот смертоносный холм, а там он узнаёт секрет Олсона. Тогда всё потеряет значение — ему не придётся волноваться из-за Стэббинса или МакВрайса и переживать по поводу Джен или своего отца, и даже... даже Фрики Д'Алессио, размазавшего свои мозги, будто клей, по каменной стенке рядом с федеральным шоссе №1.

Что там впереди, в тридцати метрах? В пятнадцати? Что?

Он начал задыхаться.

Раздались первые выстрелы. Громкий, лающий крик был заглушён следующим залпом. А на кромке холма они получили ещё одного. Гэррети ничего не видел в темноте. Агонизирующий пульс молотом бил в висках. Он понял, что ему похую, кто там приобрёл билеты. Не имеет значения. Единственная важная вещь — неистовая боль в ногах и лёгких.

Холм плавно изгибался, затем следовало небольшое плато и новый изгиб — в направлении спуска. Сам спуск выглядел довольно пологим — в самый раз, чтобы восстановить дыхание. Однако ощущение растаявшего желе вместо мускулов никак не исчезало. «Мои ноги сейчас подкосятся, — спокойно подумал Гэррети. — И никогда не донесут меня туда, далеко, во Фрипорт. И до Олдтауна мне, похоже, не дойти. Кажется, я умираю».

Сквозь темноту стал пробиваться звук — разнузданный, дикий. Голос, нет, множество голосов, и они повторяли одно и то же, снова и снова:

— Гэррети! Гэррети! ГЭРРЕТИ! ГЭРРЕТИ! ГЭРРЕТИ!

Это был Господь или Его Отец — решил отрезать ему ноги прежде, чем он узнает секрет, этот секрет, тайну того...

Как будто гром грянул:

— ГЭРРЕТИ! ГЭРРЕТИ! ГЭРРЕТИ!

Это был не Сын Господень и не Его Отец — кажется, все учащиеся олдтаунской средней школы собрались, хором скандируя его имя. Как только они приметили в темноте его белое, уставшее и напряжённое лицо, монотонный ритм приветствия превратился в дикий ор. Группа поддержки трясла помпонами. Парни пронзительно свистели и целовали своих девчонок. Гэррети помахал в ответ, поулыбался, покивал и аккуратно притёрся поближе к Олсону.

— Олсон, — потихоньку позвал Гэррети. — Олсон.

Кажется, у глаз Олсона хватило сил на мгновение вспыхнуть — искра жизни, как единственный рывок стартера в старой разбитой колымаге.

— Скажи, как быть, Олсон, — прошептал Гэррети. — Скажи, что делать?

Теперь школьники и школьницы («Неужели и я когда-то ходил в школу?» — задумался Гэррети. — «Или это был сон?») находились прямо перед ними, восторженно выкрикивая приветствия.

Глаза Олсона рывками задвигались в глазницах, как будто давным-давно заржавели и нуждались в смазке. Рот открылся с почти слышимым стуком.

— Вот так, — прошептал Гэррети нетерпеливо. — Поговорим. Скажи мне, Олсон. Расскажи мне.

— А, — ответил Олсон. — А. А...

Гэррети подобрался ещё ближе. Он положил руку Олсону на плечо и почувствовал, как его окутывает аура запахов мочи, пота и вони изо рта.

— Пожалуйста, — сказал Гэррети. — Постарайся как следует.

— Ба... Бо... Боже. Божий сад...

— Божий сад... — растерянно повторил Гэррети. — Что там с садом, Олсон?

— Зарос. Сорняками, — грустно сообщил Олсон. Голова безвольно болталась на груди. — Я...

— Я. Не хочу. Умирать... — закончил он.

Гэррети впился взглядом в затененные развалины лица Олсона. Олсон, скрипя, повернулся к нему.

— А? — Олсон медленно поднял болтающуюся голову. — Га... Гэ... Гэррети?

— Да, это я.

— Сколько времени?

Ранее Гэррети завёл и выставил часы — Бог его знает, зачем.

— Пятнадцать минут девятого.

— Нет? Не позже, точно? — удивление заполнило разрушенное, стариковское лицо Олсона.

— Олсон, — Гэррети несильно потряс его за плечо, и Олсон, казалось, заколыхался весь, как радиомачта во время сильного ветра. — Что всё это означает?

Внезапно Гэррети захихикал, как полоумный:

— Олфи, что всё это значит?

Олсон уставился на Гэррети осмысленно и проницательно.

— Гэррети, — просипел он. Дыхание воняло, как канализационный отстойник.

— Что?

— Сколько времени?

— Чёрт побери! — заорал на него Гэррети. Он быстро обернулся — Стэббинс продолжал разглядывать дорогу. Даже если он и посмеивался над Гэррети, разобрать было нельзя — слишком темно.

— Гэррети?

— Чего? — спросил Гэррети уже спокойнее.

— Хр... Храни тебя Господь.

Олсон поднял голову. И пошёл поперёк дороги. К вездеходу.

— Предупреждение! Предупреждение, 70!

Олсон даже не запнулся. В его поведении было что-то от обречённого достоинства. Шум толпы утих — они наблюдали широко раскрытыми глазами. Олсон не медлил. Вот он достиг обочины. Вцепился руками в борт вездехода и начал карабкаться, с большим трудом.

— Олсон! — воскликнул поражённый Эйбрахам. — Эй, это же Хэнк Олсон!

Солдаты подняли ружья, все четверо, действуя в идеальной слаженности. Олсон ухватил ближайшее ружье за ствол и выдернул его так легко, словно это была палочка от мороженого. Карабин улетел в толпу — люди, крича, отпрянули от него, как от живой гадюки.

Стреляло одно из трех оставшихся ружей. Гэррети очень четко увидел вспышку на конце ствола. Видел, как резко задёргалась рубашка Олсона, когда пуля вошла в живот и вырвала дыру в спине.

Олсон не остановился. Добрался до крыши вездехода и схватился за ствол выстрелившего в него ружья. И успел поднять его вверх перед тем, как карабин выстрелил снова.

— Так их! — зло заорал МакВрайс откуда-то спереди. — Так их, Олсон! Мочи их! Мочи!

Два оставшихся карабина грянули в унисон — удар крупнокалиберных зарядов сбил Олсона с вездехода. Он приземлился, распластавшись на спине в позе распятого. Одна сторона его живота превратилась в чёрные, размолотые развалины. В него ударили ещё три пули. Солдат, разоружённый Олсоном, без труда достал из вездехода новое ружьё.

Олсон сел. Положил руки на живот и бесстрастно уставился на солдат, стоявших на кузове приземистого транспорта и готовых к действию. Солдаты смотрели на него.

— Ублюдки! — всхлипнул МакВрайс. — Ублюдки кровожадные!

Олсон стал подниматься. Повторный залп снова уложил его пластом.

Позади Гэррети раздался звук. Чтобы понять, откуда он идёт, оборачиваться не стоило: тихо смеялся Стэббинс.

Олсон снова сел. Ружья всё ещё следили за ним, но солдаты не стреляли — судя по их силуэтам наверху вездехода, они были заинтригованы.

Медленно, задумчиво Олсон поднялся на ноги и обхватил живот руками. Будто унюхав верное направление, он развернулся по ходу Прогулки и поковылял вперёд.

— Заканчивайте с ним! — хрипло закричал кто-то; в голосе слышался шок. — Бога ради, отпустите его!

Синие змеи кишок Олсона медленно проскальзывали сквозь его пальцы. Отталкивающе поплюхивали в паху, свешиваясь вниз. Он остановился, наклонился, словно собираясь их поднять (поднять их, подумал Гэррети, почти в экстазе от удивления и ужаса), и вырвал огромную струю крови и желчи. И, склонившись, пошёл вперёд. На лице — полная безмятежность.

— Боже мой, — закрыв рот обеими руками, сказал Эйбрахам, поворачиваясь к Гэррети. Лицо его было белым с сырной желтизной. Глаза выпучены, взгляд — обезумевший от ужаса. — Боже мой, Рэй, как охуенно чудовищно, Иисусе!

Эйбрахама стошнило. Рвота брызнула сквозь пальцы.

«Что ж, старина Эйб метнул печеньки», — отстраненно подумал Гэррети. — «Никакой возможности следовать Совету тринадцатому, Эйб?»

— Они выстрелили ему в потроха, — сказал Стэббинс позади Гэррети. — Так и сделали. Намеренно. Чтобы отбить у всех охоту повторять старый трюк «Атака лёгкой бригады».

— Отвали, — прошипел Гэррети. — Не то я тебе башку оторву!

Стэббинс поспешно сдал назад.

— Предупреждение! Предупреждение 88-му!

Сзади понемногу затихало хихиканье Стэббинса.

Олсон упал на колени. Голова повисла между рук, упёршихся в дорогу. Рявкнул один из карабинов. Пуля отколола кусок асфальта рядом с его левой рукой и улетела, визжа. Медленно, устало Олсон начал подниматься на ноги.

«Они играют с ним», — подумал Гэррети. — «Жуть как заскучали, и вот — играют с Олсоном. Смешной Олсон, а, ребята? Удалось ему вас развлечь?»

Гэррети заплакал. Он подбежал к Олсону, упал на колени и прижал его измотанное, горящее, словно в лихорадке, лицо к своей груди. Захлюпал, уткнувшись в сухие и вонючие волосы.

— Предупреждение, предупреждение 47-му!

— Предупреждение, предупреждение 61-му!

Его теребил МакВрайс. Снова — МакВрайс.

— Вставай, Рэй, вставай! Ему ты уже не поможешь, вставай, ради Бога!

— Нечестно! — давился Гэррети. Резко пахнущее пятно олсоновой крови осталось у него на скуле. — Нечестно!

— Я знаю. Давай, поднимайся. Давай.

Гэррети встал. Вместе с МакВрайсом они быстро пошли спиной вперёд, глядя на коленопреклонённого Олсона. Олсон поднялся. Расставил ноги по разные стороны разделительной линии и воздел руки к небу. Негромко ахнула толпа.

— ВСЁ БЫЛО НЕПРАВИЛЬНО! — дрожащим голосом воскликнул Олсон, упал плашмя и умер.

Они прошли в молчании минут десять или около того. Гэррети находил некоторое успокоение уже в самом присутствии МакВрайса.

— Я начинаю кое-что видеть в этом, Пит, — сказал наконец Гэррети. — Какую-то систему. Не всё так бессмысленно.

— Да? Особо не рассчитывай.

— Он говорил со мной, Пит. Пока в него не стали стрелять, он был живым. — Сейчас Гэррети казалось, что это и есть самое важное во всей истории с Олсоном. И он повторил: — Живым.

— По мне, так никакой разницы, — с усталым вздохом сообщил МакВрайс. — Он был просто номером. Частью списка погибших. Пятьдесят третьим. Это значит лишь то, что финал чуть ближе, всего-навсего.

— На самом деле ты так не думаешь.

— Не говори мне, что я думаю, а что нет! — разозлился МакВрайс. — Не лезь в это дело, сможешь?

— Нам до Олдтауна ещё километров двадцать, — сказал Гэррети.

— Ну и дерьмо!

— Не знаешь, как там Скрамм?

— Я ему не доктор. Сбегал бы да узнал.

— Что за хрень тебя грызёт?

МакВрайс громко рассмеялся:

— Мы здесь, мы все здесь, и ты хочешь знать, что меня грызёт?! Нервничаю из-за подоходного налога на следующий год — вот что меня грызёт. Цены на зерно в Южной Дакоте — тоже причина для тревоги. У Олсона кишки вывалились, Гэррети; под конец он шёл с вываленными кишками, и это меня грызёт, грызёт меня... — он прервался. Гэррети наблюдал, как МакВрайс с трудом сдерживается, чтобы не блевануть.

Неожиданно МакВрайс сказал:

— Скрамм плох.

— Даже так?

— Колли Паркер пощупал ему лоб и говорит, что тот — как в огне. Скрамм несёт всякую чушь. О жене, о Финиксе, Флэгстаффе, какие-то странные вещи об индейцах Хопи, Навахо, куклах «качина»... толком не разберёшь.

— Сколько он ещё сможет пройти?

— Кто знает? Может, он ещё всех обставит. Сложение у него как у буйвола, и старается он изо всех сил. Господи Иисусе, как же я устал.

— А Баркович что?

— Он начинает понимать. Понимать, что многие из нас были бы рады увидеть, как он покупает билет на ферму. Настраивается пережить меня, мелкий долбаный придурок. Ему не по нраву, что я к нему доебался. Прилипчивое дерьмо, так и есть, я в курсе. — МакВрайс опять дико заржал. Гэррети не нравилось, как это звучало. — Он испуган, не без этого. Неплохо с лёгкими, но вот ноги слабеют.

— Ну, как и у всех.

— Да уж. Олдтаун на подходе. Километров двадцать?

— Около того.

— Гэррети, можно кое-что тебе сказать?

— Конечно. Я унесу это с собой в могилу.

— Похоже на то.

Кто-то в первых рядах зрителей запустил шутиху. Гэррети и МакВрайс подпрыгнули. Женщины взвизгнули.

— Чёрт побери! — выругался толстяк из переднего ряда, набивший рот попкорном.

— Всё это кажется ещё более жутким из-за своей банальности, — сказал МакВрайс. — Понимаешь? Мы продали себя и свои души за сущие пустяки. Олсон... он ведь тоже был банален. При этом величественен, но одно другому не мешало. Он был одновременно великолепен и банален. Так или иначе — или всё сразу, — но умер Олсон как жук под микроскопом.

— Ты такой же мерзавец, как Стэббинс, — расстроенно сказал Гэррети.

— Лучше бы меня убила Присцилла, — продолжил МакВрайс. — По крайней мере, это не было бы таким...

— ...банальным, — закончил фразу Гэррети.

— Ага. Я думаю...

— Слушай, я бы немного поспал, если получится. Ты не против?

— Нет. Извини, — МакВрайс заговорил холодно и отчуждённо.

— Прости, — сказал Гэррети. — Знаешь, не принимай это близко к сердцу. Это действительно...

— ...банально, — добавил МакВрайс. Он громко рассмеялся и отошёл.

Гэррети в который раз пожалел, что во время Долгой Прогулки у него появились друзья. Это лишь осложняло и без того тяжёлую ситуацию.

В животе неспешно бурлило. Скоро ему придётся облегчиться. От этой мысли он невольно мысленно заскрежетал зубами. Зеваки будут тыкать пальцами и ржать. Он будет срать прямо на дороге, как дворняга, а потом люди соберут это дерьмо бумажными салфетками и распихают по бутылкам в качестве сувениров. Казалось невозможным, что кто-то может заниматься подобным, но он знал — бывает и такое.

Олсон с вывалившимися кишками.

МакВрайс, Присцилла и пижамная фабрика.

Скрамм, сгорающий в лихорадке.

Эйбрахам… Почём цилиндр, дорогие зрители?

Голова Гэррети тяжело склонилась. Он засыпал. Прогулка продолжалась.

По холмам, по долам, по дорогам и горам. То по гребню, то под мост, и мимо фонтана моей госпожи. Гэррети хихикнул в тёмных глубинах своего мозга. Ноги гулко били по дороге, а изношенный каблук хлопал всё сильнее, словно ставня в заброшенном доме.

«Я мыслю, следовательно, существую». Первый год изучения латыни. Древние звуки мёртвого языка. Динь-дон, колокольцы, кошка там, внизу в колодце. Кто ж её туда тащил? Это мелкий Джеки Флинн.

«Я существую, следовательно, это я».

Взлетел очередной фейерверк. Вокруг верещали и выкрикивали приветствия. Вездеход лязгал и грохотал. Гэррети прислушался — не назвали ли его номер в предупреждении — и задремал ещё крепче.

«Папка, я не был рад, когда тебе пришлось уйти, но с тех пор так никогда не скучал по-настоящему. Прости. Но здесь я оказался не из-за этого. У меня нет подсознательного стремления к самоубийству — извини, Стэббинс. Жаль, но...»

Снова раздались выстрелы; он вздрогнул и проснулся. Раздался знакомый глухой стук упавшего мешка с почтой — кто-то из ребят отправился домой, к Иисусу. Толпа сперва вскрикнула от ужаса, потом одобрительно взревела.

— Гэррети! — завизжала женщина сорванным, грубым голосом. — Рэй Гэррети! Мы с тобой, парень! Мы вместе, Рэй!

Голос затерялся в шуме толпы. Повернулись головы, вытянулись шеи — все хотели как можно лучше разглядеть своего земляка из Мэна. Возгласы раздражения утонули в нарастающем вое приветствия.

Толпа снова принялась скандировать. Гэррети слушал своё имя до тех пор, пока оно не рассыпалось на кучку бессмысленных слогов, не имеющих к нему никакого отношения.

Он небрежно помахал и снова заснул.

Они подошли к Олдтауну около полуночи. Пересекли две боковые дороги, сходящиеся во Вторую магистраль, и затем попали в центр города.

Для Рэя Гэррети весь переход слился в смазанный, дремотно-туманный кошмар. Приветствия множились и становились всё громче, пока шум не вышел за любые мыслимые пределы. Ночь превратилась в ослепительный день: ни одной тени — яркие дуговые натриевые лампы заливали всё странным оранжевым светом. В таком освещении даже самая дружелюбная физиономия превращалась в нечто, вышедшее из склепа. Конфетти, газеты, клочки разорванных телефонных справочников, бесконечные ленты туалетной бумаги — всё это, выброшенное из окон второго-третьего этажей, парило в воздухе и сыпалось вниз. Точь-в-точь «серпантинный марш» низшей бейсбольной лиги Нью-Йорка.

В Олдтауне не умер ни один. В утренней мгле они шли вдоль реки Стилуотер; толпа немного поредела, а оранжевые дуговые лампы померкли. Наступило третье мая. Застарелая вонь бумагоделательной фабрики разве что с ног не валила: едкие запахи химикатов, древесного дыма, загрязнённой реки и рака желудка, который не заставит себя ждать. Конусовидные кучи опилок по высоте превосходили здания в центре города. Нагромождения целлюлозной древесины высились до неба монолитами. Гэррети дремал, когда его зыбкие сны об утешении, освобождении и, судя по всему, грядущей вечности были прерваны тычками под рёбра. Это оказался МакВрайс.

— Шотакоэ?

— Мы подходим к магистрали, — сообщил взволнованный МакВрайс. — Ходят слухи: на въезде они выставят целую кучу сукиных детей из почетного караула. Будет салют из четырёхсот стволов!

— Четыреста всадников въехали в долину смерти, — пробормотал Гэррети, смахивая с глаз сонную пелену. — Я сегодня слышал слишком много салютов из трёх стволов. Неинтересно. Дай поспать.

— Дело не в этом. После того как они закончат, салют дадим мы.

— Мы?

— Ага. Сорок шесть пацанов «попердят» губами.

Гэррети слегка ухмыльнулся. Губы изгибались неуверенно и с трудом.

— В самом деле?

— Точно. Ну... протрубят только сорок из нас. Некоторые ребята уже слишком вымотаны.

Гэррети на мгновение представил Олсона, «Летучего Голландца» в человеческом обличии.

— Я тоже участвую.

— Тогда подбирайся к нам поближе.

Гэррети несколько взбодрился. Вместе с МакВрайсом они подошли к группе — Пирсон, Эйбрахам, Бейкер и Скрамм. Два парня в коже всё ещё были впереди, но теперь расстояние до них сократилось.

— Баркович тоже в деле? — спросил Гэррети.

— Он думает, что это лучшая идея со времён изобретения платного туалета, — фыркнул МакВрайс.

Гэррети чуть съежился, пытаясь отогреться, и невесело хмыкнул:

— Готов поспорить, он из кожи вон вылезет, чтобы издать самый мерзкий звук.

Теперь они шли параллельно главной магистрали. Справа Гэррети видел крутой откос и над головой — расплывчатое сияние новых натриевых дуг, на этот раз костяного белого цвета. Прямо впереди, метрах в восьмистах, уходил вверх пандус.

— Вот и мы, — сказал МакВрайс.

— Кэти! — заорал Скрамм, заставив Гэррети дёрнуться от неожиданности. — Кэти, я пока не сдался!

Он повернулся и посмотрел на Гэррети пустыми, лихорадочно блестящими глазами. Ни следа узнавания. Щёки горят, губы покрыты бляшками нарывов.

— Скрамм не очень, — сконфуженно объяснил Бейкер, будто сам был к этому причастен. — Мы всё это время давали ему воду и поливали на голову. Но теперь его фляжка почти пуста, а если он хочет новую, то должен сам об этом кричать. Такие правила.

— Скрамм, — позвал Гэррети.

— Кто здесь? — Скрамм дико завращал глазами в глазницах.

— Я. Гэррети.

— Ох. Ты Кэти видел?

— Нет, — Гэррети почувствовал неловкость. — Я...

— Понеслась, — сказал МакВрайс.

Приветственные вопли толпы снова усилились; из темноты выплыл призрачно-зелёный знак: «МЕЖШТАТНАЯ АВТОМАГИСТРАЛЬ 95. ОГАСТА, ПОРТЛЕНД, ПОРТСМУТ — НА ЮГ».

— Это мы, — прошептал Эйбрахам. — Боже, помоги нам... и всем идущим на юг.

Настил колебался у них под ногами. Они миновали первое пятно света, отбрасываемое дуговыми светильниками над головой. Новое покрытие было куда приятнее для ног, и Гэррети ощутил уже привычный всплеск возбуждения.

Солдаты почётного караула стояли на возвышении, отдельно от толпы. Они замерли в молчании, держа винтовки на караул. Их парадная форма выглядела великолепно; на их фоне Взвод сопровождения на запылённом вездеходе казался совсем уж жалким.

Казалось, Идущие поднимаются в безмятежное небо из огромного, неумолчного моря шума. Тишину нарушали лишь звуки шагов и частое дыхание. Дорога тянулась бесконечно; по краям настила застыли солдаты в красных мундирах, отдающие честь.

Откуда-то из темноты донёсся усиленный динамиками голос Главного:

— Заря-жай!

Оружие шлёпнуло о плоть.

— К салюту — готовсь!

Приклады к плечам, стволы в небо — словно стальная арка над головами. Идущие инстинктивно сбились в кучу. У них, как и у собак Павлова, был свой рефлекс: грохот означает смерть.

— Пли!

Залп из четырёхсот стволов в ночи — потрясающий, оглушительный звук. Гэррети с трудом подавил желание закрыть голову руками.

— Пли!

Снова резкая вонь пороховой гари, тяжёлая от кордита[28]. В какой же книге стреляли из ружей над водой, чтобы тело утопленника всплыло на поверхность?[29]

— Моя голова, — простонал Скрамм. — Господи Иисусе, как болит голова.

— Пли!

Ружья грохнули в третий и последний раз.

В этот момент МакВрайс повернулся и пошёл спиной вперёд. Лицо его покраснело от натуги, прежде чем он закричал.

— Заряжай!

Сорок языков прижались к сжатым губам.

— К салюту готовсь!

Гэррети наполнил лёгкие воздухом и задержал дыхание.

— Пли!

На самом деле получилось паршиво. Жалкое подобие вызова — ничтожный звук в необъятной темноте. Повторять не стали. Деревянные физиономии солдат в красных мундирах не дрогнули, но в то же время будто выразили лёгкий упрёк.

— А, гребись оно, — сказал МакВрайс. Развернулся и потопал дальше с опущенной головой.

Подъём закончился — они вышли на автостраду. Мелькнул джип Главного, быстро мчащийся на юг; холодный свет флюоресцентных ламп бликанул на зеркальных солнцезащитных очках, и снова их окружила толпа. Теперь люди стояли к ним не так близко — шоссе было четырёхполосным. Пяти, если считать заросшую травой полосу посередине.

Гэррети вскоре свернул на разделительную полосу и пошёл по коротко подстриженной траве, ощущая, как влага просачивается сквозь его разбитую обувь и оседает на лодыжках. Кто-то получил предупреждение.

Магистраль тянулась, сколько хватало глаз — плоская и однообразная. Она напоминала бетонный туннель с зелёной вставкой. Всё это окаймляли полосы света от закреплённых наверху дуговых ламп. Тени Идущих стали резкими, контрастными и длинными, словно они шли под летней луной.

Гэррети запрокинул фляжку, глотнул как следует, завинтил крышку и опять начал подремывать. Сто тридцать, может, сто тридцать пять километров до Огасты. Прикосновение травы так успокаивает...

Он споткнулся, чуть не упал и резко проснулся. Какой-то дурак посадил сосны на разделительной полосе. Он знал, что это дерево штата, но разве это не перебор? Как они могли ожидать, что ты пойдёшь по траве, когда там были...

Конечно, они этого не ожидали.

Гэррети вернулся к левой стороне магистрали, туда, где шла основная масса. Возле выезда на Ороно грохотали ещё два вездехода — сорок шесть оставшихся Идущих контролировали со всех сторон. Никто не ожидал, что ты пойдёшь по траве. Вот тебе очередной розыгрыш, Гэррети, старый ты клоун. Ничего опасного для жизни, просто ещё одно маленькое разочарование. Действительно, банально. Просто... не смей ничего хотеть и ни на что не рассчитывай. Двери закрываются. Закрываются, одна за другой.

— Они отвалятся этой ночью, — сказал он. — Свалятся ночью, как клопы со стенки.

— Я бы на это не рассчитывал, — отозвался Колли Паркер. Теперь, наконец, и его голос выдавал измождение и подавленность.

— Почему бы нет?

— Это всё равно что просеивать пачку крекеров через сито, Гэррети. Крошки провалятся очень быстро. Следом за ними размелются мелкие куски и тоже провалятся. Но крупные крекеры... — Паркер улыбнулся, сверкнув в темноте полумесяцем смоченных слюной зубов. — Целые крекеры долго не развалятся на кусочки.

— Но ведь так долго надо идти... всё ещё...

— Я всё ещё хочу жить, — резко оборвал Паркер. — Так что давай, заканчивай с этим дерьмом, Гэррети. Вы с этим твоим МакВрайсом можете идти по дороге и нести чушь всему миру и друг другу — дело ваше; пусть это и фальшивая чепуха, зато помогает скоротать время. Только не вздумай меня лечить. В конечном счёте ты всё ещё хочешь жить. Того же хотят и остальные. Они умирают медленно. Умирают по кусочку за раз. Я могу это понять, но сейчас у меня такое чувство, что я пройду весь путь до Нового Орлеана, прежде чем упаду на колени перед теми мокрыми концами в потешном тарантасе.

— Честно? — Он почувствовал, как его захлестнула волна безысходности. — Правда?

— Ага, честно. Успокойся, Гэррети. Нам ещё долго шагать. — Он зашагал прочь к парням в коже, Майку и Джо, которые шли чуть впереди. Голова Гэррети опустилась, и он снова задремал.

Его сознание начало отрываться от тела, словно огромная слепая камера с неэкспонированной плёнкой, делающая снимки всего и вся — свободно, безболезненно, плавно. Он подумал об отце, уходящем широкими шагами в зелёных резиновых сапогах. Подумал о Джимми Оуэнсе: он ударил Джимми стволом своего пневматического ружья, и да, сделал это нарочно, потому что это была идея Джимми — снимать одежду и прикасаться друг к другу; это была идея Джимми, это была идея Джимми. Ружьё, описывающее сверкающую дугу, сверкающую целеустремлённую дугу... брызги крови («Ой Джим прости ох божтымой тебе нужен пластырь») на подбородке Джимми; он помог Джимми добраться домой, Джимми верещал... верещал...

Гэррети вскинул голову — наполовину оцепенев и покрывшись лёгкой испариной, несмотря на ночную прохладу. Кто-то визжал. Карабины нацелились на невысокую плотную фигуру. Похоже на Барковича. Выстрелы прогремели одновременно, и невысокую плотную фигуру швырнуло через две полосы, как мягкий мешок из прачечной. Это был не Баркович — кто-то ещё, с прыщавым круглым лицом. Выражение этого лица показалось Гэррети спокойным и умиротворённым.

Он поймал себя на мысли, не является ли смерть лучшим выходом и поспешно попытался переключиться. Но разве это не правда? Неумолимая мысль. К концу пути боль в ногах удвоится, а то и утроится, хотя уже сейчас она кажется невыносимой. Но боль — ещё не самое худшее. Смерть, постоянная смерть; трупная вонь, застрявшая у него в ноздрях.

Фоном для размышлений служили непрерывные приветственные крики толпы. Эти звуки убаюкивали. Снова накатила дрема, и на этот раз ему явилась Джейн. На какое-то время он и вовсе о ней забыл. В некотором смысле — мыслил он бессвязно — лучше дремать, чем спать. Боль в ногах и ступнях казалась чужой; от неё можно было отрешиться и, приложив совсем немного усилий, взять под контроль свои мысли. Заставлять их работать на себя.

Не спеша Гэррети начал воссоздавать мысленный образ Джейн. Маленькие ступни. Сильные, но безупречно женственные ноги: небольшие икры, переходящие в полные, греховные, крестьянские бёдра. Узкая талия, крупная и высокая грудь. Интеллигентный, скругленный абрис лица. Длинные светлые волосы. С чего-то он решил, что такие волосы бывают у шлюх. Однажды это случайно вырвалось у него. Гэррети ожидал, что Джейн разозлится, но никакой реакции не последовало. Ему даже показалось, что она втайне польщена...

Резко напомнили о себе кишки; до этого в них ощущались лишь тягучие и вялые сокращения. Гэррети пришлось стиснуть зубы, чтобы поддерживать заданный темп, пока всё не пройдёт. Светящийся циферблат часов показывал без малого час ночи.

Господи, не заставляй меня садиться срать перед таким количеством народа. Господи, пожалуйста. Я отдам Тебе половину всего, что бы я ни выиграл, только ниспошли мне запор. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожал...

Кишки сжались снова — мощно и довольно болезненно, косвенно подтверждая, что в целом Гэррети был здоров, несмотря на нагрузки. Усилием воли он заставил себя идти до тех пор, пока очередной ряд ламп с их безжалостным светом не остался позади. Он судорожно расстегнул ремень, помедлил, затем, сморщившись, одной рукой прикрыл пах, а другой резко стянул вниз брюки вместе с трусами. Присел. В коленях что-то щёлкнуло — будто два маленьких взрыва. Мускулы бёдер и икр протестующе взвыли, пытаясь завязаться узлом от того, что их так резко привели в новое положение.

— Предупреждение! Предупреждение, 47!

— Джон! Эй, Джонни, глянь на бедного ублюдка. Во-о-он там!

Из окружающей темноты тычут пальцами — наполовину видимые, наполовину воображаемые. Заполыхали фотовспышки, и Гэррети в отчаянии отвернулся. Ничего не может быть херовей этого. Ничего.

Он чуть не упал на спину, но сумел упереться одной рукой в асфальт.

Пронзительный девчачий визг:

— Я вижу! Я вижу его штуковину!

Мимо прошёл Бейкер, даже не покосившись.

В какой-то чудовищный момент ему показалось, что всё это напрасно — ложная тревога, но, к счастью, он ошибался. Всё прошло как надо. А потом, с хриплым, почти рыдающим стоном, он вскочил на ноги и, спотыкаясь в полушаге-полубеге и подтягивая штаны повыше, оставил часть себя позади — исходящую паром, пожираемую взглядами толпы... В бутылку её! На каминную полку! Дерьмо человека, чья жизнь оборвалась прямо на разделительной полосе. Вот оно, Бетти, я же говорил, что у нас в игровой комнате есть кое-что особенное... чуть выше, над музыкальным центром. Его застрелили через двадцать минут...

Он догнал МакВрайса и пошёл рядом, тяжело опустив голову.

— Приспичило? — спросил МакВрайс. В его голосе слышалось неподдельное восхищение.

— Конкретно приспичило, — ответил Гэррети. Он прерывисто, с облегчением вздохнул. — Точно, я кое-что забыл.

— Что?

— Туалетную бумагу дома оставил.

МакВрайс хрипло загоготал:

— Как говорила моя бабка: если уж в теле нет стержня, свободней бёдрами крути!

Гэррети взорвался смехом — естественным, искренним, без тени истерики. Он чувствовал себя свободнее и легче. Неважно, как всё повернётся дальше, больше ему это делать не придётся.

— Ну, ты таки отбомбился, — Бейкер замедлил шаг.

— Боже мой, — поразился Гэррети. — Чего бы всем парням не прислать мне поздравительную открытку или что-нибудь в этом роде?

— Паршиво, когда на тебя так пялятся, — рассудительно заметил Бейкер. — Короче, я тут кое-что услышал. Не знаю, смогу ли я в это поверить. Да и не факт, что вообще хочу верить.

— Что такое? — спросил Гэррети.

— Джо и Майк. Те парни в кожаных куртках, про которых все думали, что они трахают друг друга. Они из племени хопи. Кажется, Скрамм пытался нам это сказать, да только никто не вник. Вот... понимаешь... я слышал, что они братья.

У Гэррети отвисла челюсть.

— Я прошёл вперёд и присмотрелся к ним повнимательнее, — продолжал Бейкер. — И будь я проклят, если они не выглядели как братья.

— Это извращение! — гневно сказал МакВрайс. — Долбаное извращение! Их родных должен был забрать Взвод за то, что они допустили подобное!

— А ты когда-нибудь имел дело с индейцами? — негромко спросил Бейкер.

— Только если они из Пассейка, — сварливо отозвался МакВрайс.

— У меня неподалёку от дома, по ту сторону границы штата, есть резервация семинолов, — сказал Бейкер. — Странные люди. Такие вещи, как «ответственность», они понимают совсем не так, как мы. Они гордые. И бедные. Мне кажется, если хопи похожи на семинолов, то у них всё то же самое. И они знают, как умирать.

— В лучшую сторону это ничего не меняет, — возразил МакВрайс.

— Они из Нью-Мексико, — сообщил Бейкер.

— Это как аборт, — отрезал МакВрайс, и Гэррети решил, что согласен с ним.

Разговоры то разгорались, то совсем стихали; иногда их заглушал шум толпы. Но ещё сильнее, как подозревал Гэррети, действовало однообразие дороги: холмы были пологими и низкими, едва напоминая возвышенности. Идущие задремывали, прерывисто всхрапывали, казалось, затягивали ремни и смирялись с предстоящей долгой и едва постижимой горечью. Небольшие группы распадались на тройки, двойки и одиночек.

Толпа не знала усталости. Она выкрикивала приветствия охрипшими голосами и размахивала нечитабельными плакатами. В монотонном ритме орали: «Гэррети!». Приехавшие из других штатов время от времени скандировали фамилии Барковича, Пирсона, Ваймана. Прочие имена мелькали быстро, словно «снег» на телевизионном экране. Фейерверки бабахали и трещали очередями. Кто-то швырнул в холодное небо горящую сигнальную ракету; толпа взвизгнула и расступилась, пока заряд падал волчком, заливая всё нестерпимым пурпурным светом, прежде чем рухнуть, зашипев, в грязь на гравий обочины за полосой аварийной остановки.

Там тоже стояла толпа, но совсем иного рода: мужик с мегафоном, нахваливающий то Гэррети, то свою собственную кандидатуру представителя второго округа; тётка с огромным вороном в маленькой клетке, которую она заботливо прижимала к своей необъятной груди; ребята из колледжа в балахонах Нью-Хемпширского университета, выстроившие живую пирамиду. Некто беззубый, с ввалившимися щеками и одетый как Дядя Сэм, стоял с плакатом: «МЫ ВЕРНУЛИ ПАНАМСКИЙ КАНАЛ КОММУНИСТИЧЕСКИМ НИГГЕРАМ». Остальные лица в толпе казались такими же незатейливыми и монотонными, как бегущая вперёд магистраль.

Гэррети дремал урывками; видения в его мозгу перемежались — любовь и страх. В одном из снов низкий, жужжащий голос снова и снова спрашивал: «Ты приобрёл опыт? Ты приобрёл опыт? Ты приобрёл опыт?» И Гэррети не мог понять, кому принадлежит этот голос — Стэббинсу или Главному.

Каким-то образом они дотянули до девяти утра. Рэй Гэррети задрал флягу над головой, запрокинувшись назад до хруста в шее. Воздух только-только прогрелся настолько, чтобы пар от дыхания был не виден; ледяная вода хоть немного прогоняла непрестанную дремоту.

Он оглядил своих спутников. У МакВрайса появилась густая щетина, напоминавшая бороду — такая же чёрная, как и его волосы. Колли Паркер выглядел осунувшимся, но при этом — крепче прежнего. Бейкер, казалось, становился бесплотным. Жар у Скрамма спал, зато появился глубокий постоянный кашель. Этот громоподобный кашель напомнил Гэррети о том, как давным-давно он сам болел воспалением лёгких. Тогда ему было пять лет.

Ночь прошла под череду странных названий на светоотражающих указателях над головой: Визи, Бангор, Хермон, Джампден, Уинтерпорт. Солдаты убили только двоих, и Гэррети начал склоняться к тому, что теория крекеров Паркера верна.

День снова разгорался. Небольшие группы-убежища объединялись; Идущие шутили по поводу бород, и никто — насчёт ног... ни слова о ногах. Гэррети чувствовал, что этой ночью на правой пятке лопнуло несколько небольших пузырей, но мягкие, впитывающие влагу носки пока что защищали открытые ранки. В данный момент они проходили мимо дорожного знака: «ОГАСТА — 77 км/ ПОРТЛЕНД — 188 км»

— Это дальше, чем ты говорил, — укоряюще сказал Пирсон. Он выглядел жутко изнурённым; волосы безжизненно свисали по бокам.

— Я же не ходячая дорожная карта, — ответил Гэррети.

— Всё-таки... это твой штат.

— И что с того?

— Ага, я так и полагал, — в усталом голосе Пирсона не было и тени злобы. — Парень, я бы на такое не согласился даже через сотни тысяч лет.

— Прожить тебе придётся долго.

— Ну да, — голос Пирсона упал. — Я тут крепко подумал и решил: когда я слишком устану и не смогу идти, я извернусь и нырну в толпу. Они не решатся стрелять. Может, мне удастся уйти.

— Тебя отбросят назад, как на батуте, — сказал Гэррети. — Они вытолкнут тебя обратно на дорогу, потому что захотят увидеть, как тебе пустят кровь. Помнишь Перси?

— Перси не догадался. Он пытался уйти в лес. Его убили как собаку, вот и всё.

Он с любопытством посмотрел на Гэррети: — А ты устал, Рэй?

— Чёрт, нет, — Гэррети картинно взмахнул тощими руками, изображая полёт. — Я же на автопилоте, разве не видно?

— Я совсем расклеился, — Пирсон облизал губы. — Мне даже думать нормально трудно. А в ногах — будто гарпун вогнали, прямо до самых...

Сзади подошёл МакВрайс.

— Скрамм умирает, — резко бросил он.

— Что? — вырвалось у Пирсона и Гэррети одновременно.

— У него воспаление лёгких, — добавил МакВрайс.

Гэррети кивнул: — Я этого и боялся.

— Его хрипы слышны за полтора метра. Будто через него гонят Гольфстрим. И температура снова поднялась — сейчас он просто горит.

— Бедный раздолбай, — сказал Пирсон. В его голосе промелькнуло неосознанное, но совершенно очевидное облегчение. — Мне кажется, он ведь мог нас всех обойти. А ещё он женат... Что теперь будет делать его жена?

— А что она может поделать? — спросил Гэррети.

Они шли довольно близко к толпе, не обращая внимания на тянущиеся к ним руки; дистанцию они вычислили после того, как кто-то пару раз коснулся их кончиками пальцев. Какой-то малыш хныкал, что хочет домой.

— Я уже поговорил со всеми, — сообщил МакВрайс. — Ну, почти со всеми. Думаю, победитель должен что-то сделать для неё.

— Например? — поинтересовался Гэррети.

— Пусть это будет между тем, кто выиграет, и женой Скрамма. А если ублюдок не сдержит слова, мы все вернёмся и не дадим ему покоя.

— Окей, — сказал Пирсон. — Чего терять? Рэй?

— Всё так. Конечно. А ты говорил с Гэри Барковичем?

— С этим пидором? Да он и матери своей искусственного дыхания не сделает, если она захлебнётся.

— Я с ним поговорю, — сказал Гэррети.

— Ничего у тебя не выйдет.

— Ну я попробую.

— Рэй, а почему бы тебе заодно и со Стэббинсом не потолковать? Похоже, ты единственный, с кем он разговаривает.

Гэррети фыркнул: — Я даже заранее могу сказать, что он ответит.

— Он скажет «нет»?

— Он спросит: «Зачем?» И когда он это спросит, я не смогу сообразить, что ему ответить.

— Тогда не связывайся с ним.

— Надо. — Гэррети направился к маленькой сгорбленной фигурке Барковича. — Он единственный парень, который до сих пор уверен, что выиграет.

Баркович дремал. Приоткрытые глаза и редкий персиковый пушок на желтовато-коричневых щеках делали его похожим на обиженного и крайне затрёпанного плюшевого мишку. Свою шляпу он потерял или выбросил.

— Баркович.

Тот мгновенно проснулся.

— Чётакое? Ктотам? Гэррети?

— Я. Слушай, Скрамм умирает.

— Кто? А, ну да. Мистер «мозги как у бобра» сходит с дистанции. Тем лучше для него.

— У него воспаление лёгких. Он может не дотянуть даже до полудня.

Баркович неспешно оглядел Гэррети своими яркими чёрными глазами, похожими на пуговицы от ботинок. Да уж, этим утром он определённо выглядел как детский плюшевый мишка с деструктивными наклонностями.

— Посмотри на себя, Гэррети, с твоим серьёзным лицом. Что у тебя на уме?

— Ну, если ты не в курсе, он женат, и...

Глаза Барковича расширились настолько, что возник риск их выпадения.

— Женат? ЖЕНАТ? ТЫ УТВЕРЖДАЕШЬ, ЧТО ЭТОТ ТУПИЦА...

— Заткнись, мудила! Он может тебя услышать!

— Да мне похую! Он полоумный! — Разгневанный Баркович обернулся к Скрамму: — ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ, УБОГИЙ? ЭТО ЖЕ НЕ В КАРТИШКИ ИГРАТЬ!

Он орал что есть мочи. Затуманенный взгляд Скрамма поймал Барковича, и он вяло помахал ему рукой — без сомнения приняв его за одного из зрителей. Эйбрахам, шедший рядом со Скраммом, показал Барковичу средний палец. Тот ответил тем же и повернулся к Гэррети. Внезапно он ухмыльнулся.

— Ах ты, Господи! — сказал Баркович. — Гэррети, на твоей глупой провинциальной физиономии всё написано аршинными буквами. Шляпа пущена по кругу — сборы в пользу жены умирающего? Разве не прелестно?

— Ты не в счёт, ага? — сухо подвел итог Гэррети. — Лады.

Он начал отходить. У Барковича задрожали уголки губ, растянутых в улыбке.

— Подожди-ка, подожди. Я же не сказал «нет», а? Ты слышал, чтобы я говорил «нет»?

— Не слышал.

— Конечно, я ведь этого не делал... — Улыбка Барковича вновь расцвела на лице, но теперь в ней сквозило и отчаяние. Наглость куда-то исчезла. — Слушай, я начал с того, что доставил вам неприятности. Я не хотел. Блин, узнай ты меня получше, ты бы понял: я не такой уж плохой парень. Просто вечно у меня всё наперекосяк, и дома никогда особо друзей не было. В школе, я имею в виду. Господи, ума не приложу, почему. Если узнать меня поближе — я ведь неплохой парень, не хуже других. Но ты пойми: у меня всегда с самого начала всё идёт наперекосяк. Я к тому, что в такой передряге полезно иметь пару друзей. В одиночку-то никак, верно? Господи Иисусе, Гэррети, сам подумай. Этот Рэнк... Он первым начал, Гэррети. Хотел мне жопу порвать. Всегда находятся парни, желающие мне жопу порвать. Еще в школе приходилось отбиваться от тех, кто собирался мою задницу разорвать. Вот и с Рэнком так же. Я ведь даже не собирался его убивать, даже в мысли не допускал. То есть я к тому — это не моя вина. Вы застали только финал, а не то, как он... рвал мне жопу, понимаешь?

Баркович умолк.

— Ну-у, может и так, — отозвался Гэррети, чувствуя себя лицемером. Для самого себя Баркович мог переписывать историю сколько угодно, но Гэррети слишком хорошо помнил тот случай. — Как бы там ни было, что будешь делать? Ты участвуешь в договоре?

— Конечно, конечно, — рука Барковича судорожно сжималась на рукаве Гэррети, натягивая ткань, словно шнур экстренного торможения в автобусе. — Я обеспечу её всем необходимым, она будет жить как сыр в масле до конца своих дней. Я просто хотел сказать... чтобы ты понял... человеку нужны друзья... нужна компания, понимаешь? Кому охота умирать проклятым? Если уж суждено помирать, так я на это смотрю... Я... Я...

— Точно, конечно, — Гэррети начал отступать. Он чувствовал себя трусом и одновременно ощущал прежнюю ненависть к Барковичу вперемешку с жалостью. — Спасибо большое.

Намёк на человечность со стороны Барковича испугал его. Сам не понимал, почему.

Поначалу Гэррети слишком резко снизил скорость и получил предупреждение, поэтому следующие десять минут у него ушли на то, чтобы всё-таки добраться до Стэббинса, шагающего в одиночестве.

— Рэй Гэррети, — поприветствовал его Стэббинс. — Счастливого тебе третьего мая, Рэй.

Гэррети кивнул с признательностью: — И тебе того же.

— Я тут пальцы на ногах пересчитывал, — охотно поделился Стэббинс. — Прекрасная компания: их количество всегда неизменно. О чём задумался?

Гэррети пришлось во второй раз объяснять ситуацию со Скраммом и его женой. На полуслове какой-то парень получил билет (спину его затрёпанной джинсовой куртки украшала набитая по трафарету надпись «АНГЕЛЫ АДА НА КОЛЕСАХ»), что сразу сделало историю безликой и банальной. Закончив, он в напряжении стал ждать, когда Стэббинс начнёт анализировать эту идею.

— Почему нет? — дружелюбно отозвался Стэббинс. Он посмотрел на Гэррети и улыбнулся. Тот отметил, что даже на Стэббинсе усталость уже оставила свой отпечаток.

— Ты говоришь так, будто тебе нечего терять.

— Так и есть, — весело откликнулся Стэббинс. — Нам всем действительно нечего терять. Поэтому и отдавать гораздо легче.

Гэррети уныло покосился на него. Слишком уж правдиво звучали его слова, совсем умаляя их благородный жест по отношению к Скрамму.

— Не пойми меня неправильно, Гэррети, старый кореш. Я, может, и чудак, но точно не злодей. Если бы я, сдержав обещание, быстрее убил Скрамма, я бы так и сделал. Но не могу. Не скажу наверняка, но готов поспорить: во время каждой Прогулки находится какой-нибудь бедный сукин сын вроде Скрамма, и люди проявляют великодушие... как сейчас, Гэррети. Более того, я уверен — так случается именно на этом этапе Прогулки, когда старые понятия реальности и человечности тают. В старину, до Перемен и Взводов, когда ещё существовали миллионеры, они создавали фонды, строили библиотеки и прочее благотворительное дерьмо. Гэррети, каждый хочет защититься от бренности. Некоторые видят продолжение себя в детях. Но никто из этих несчастных заблудших... — Стэббинс взмахнул тонкой рукой, указывая на других Идущих, и засмеялся; грустно засмеялся, как показалось Гэррети. — Никто не сможет оставить после себя даже незаконнорожденного.

Он подмигнул Гэррети: — Я тебя шокировал?

— Я... нет, наверное.

— Ты и твой друг МакВрайс выделяетесь на фоне этой пёстрой шайки. Не понимаю, как вы в это влипли. Готов поспорить, причины есть, просто они куда глубже, чем ты думаешь. Вчера, на ночь глядя, ты воспринял всерьёз то, что я говорил об Олсоне?

— Кажется, да, — медленно ответил Гэррети.

Стэббинс радостно захохотел:

— Ну ты даёшь, Рэй! У Олсона не было никаких тайн.

— А мне кажется, этой ночью ты вовсе не шутил.

— Вот именно, пошутил.

Гэррети тонко улыбнулся:

— Знаешь, что я думаю? Думаю, вчера тебя осенило, а сегодня ты решил от этого отречься. Может, тебя это испугало?

Глаза Стэббинса стали серыми.

— Гэррети, пусть будет по-твоему. Это твои поминки. Но чтобы тебе не упорхнуть? Обещание ты получил.

— Хочешь сжульничать. Может, в этом и есть твоя проблема? Тебе нравится думать, что игра подтасована. А вдруг всё честно? Тебя это пугает, Стэббинс?

— Исчезни.

— Ну согласись...

— Я ни с чем не соглашусь, кроме того, что ты глупец от рождения. Топай вперёд и убеждай себя, что участвуешь в честной игре. — На щеках Стэббинса проступил легкий румянец. — Любая игра кажется честной, если всех обманывают одновременно.

— Ты весь взмок, — сказал Гэррети, но теперь в его голосе уже не было прежней уверенности.

Стэббинс едва заметно улыбнулся и снова уставился себе под ноги.

Они поднимались из длинной ковшеобразной впадины, и Гэррети чувствовал, как потеет, торопливо шагая вперёд к МакВрайсу, Пирсону, Эйбрахаму, Бейкеру и Скрамму. Точнее — к Скрамму и тем, кто обступил его, словно встревоженные секунданты нокаутированного бойца.

— Как он? — спросил Гэррети.

— Почему ты спрашиваешь их? — возмутился Скрамм. Его прежний хриплый голос сорвался на свистящий шёпот. Жар спал, лицо казалось мертвенно-бледным и восковым.

— Ладно, тебя спрашиваю.

— Ох, неплохо, — ответил Скрамм и закашлялся. Булькающий, скрежещущий звук доносился словно из-под воды. — Ребята, то, что вы делаете для Кэти, — это здорово. Мужчина должен сам заботиться о своей семье... Да уж, мне не так хорошо сейчас, чтобы упираться рогом. Неподходящее время.

— Поменьше болтай, — посоветовал Пирсон. — Так ты себя изматываешь.

— Ну и что? Сейчас или попозже — какая разница? — Скрамм замолчал, глядя на них, а затем неторопливо покачал головой. — Как же я так заболел? Я шёл хорошо, правда. Был фаворитом. Даже когда устаю, мне нравится идти. Смотреть на людей, вдыхать воздух... Почему? Это Бог? Это Бог со мной сделал?

— Не знаю, — отозвался Эйбрахам.

Гэррети почувствовал, что снова поддаётся чарам близости смерти, и это вызвало у него отвращение. Он попытался отогнать это чувство. Это было нечестно. По крайней мере, по отношению к другу.

— Сколько времени? — внезапно спросил Скрамм, и Гэррети с суеверным страхом вспомнил об Олсоне.

— Десять минут одиннадцатого, — ответил Бейкер.

— И около двухсот миль позади[30], — добавил МакВрайс.

— Ноги у меня так и не устали, — сообщил Скрамм. — Б этом что-то есдь.

На обочине воодушевлённо надрывался какой-то малыш. Его восторженный визг легко прорезал низкий гул толпы:

— Эй, мам! Глянь на того здоровяка! Мам, ну и лось! Эй, мам! Смотри!

Взгляд Гэррети мазнул по толпе, выцепив мальчишку в первом ряду зрителей. Тот был одет в футболку с изображением робота Рэнди; озирался по сторонам, доедая остатки бутерброда с джемом.

Скрамм помахал пацану:

— Дети — славные. Ага. Надеюсь, у Кэти будет пацан. Мы оба хотим мальчика. Девочка — тоже здорово, но, знаете, ребята... пацан носит твое имя и продолжает род. Хотя, Скрамм — не такая уж громкая фамилия.

Он засмеялся, а Гэррети подумал о том, что Стэббинс рассказывал про защиту от бренности.

Румяный Идущий в облегающем голубом свитере пристроился к их компании, чтобы передать слухи. У Майка — одного из тех крепких парней, что шли впереди всех, — внезапно свело живот.

Скрамм прижал руку ко лбу. Грудь его тяжело вздымалась и опадала после изнурительного кашля, который он кое-как одолел.

— Эти парни из нашего лесного угла, — сказал он. — Мы б кодлой приехали, кабы я знал. Они из Хопи.

— Ага, — отозвался Пирсон, — ты нам говорил.

Скрамм удивился: — Я говорил? Ладно, неважно. Похоже, при таком раскладе в путешествие я отправлюсь не один. Хотел бы я знать...

По лицу Скрамма было видно, что он принял решение. Он начал ускоряться и вдруг, помедлив мгновение, обернулся. Теперь он выглядел умиротворённым — навсегда. Гэррети смотрел на него, невольно заворожённый.

— Наверное, больше мне вас не увидать, пацаны, — в голосе Скрамма звучало лишь чувство собственного достоинства. — Прощайте.

МакВрайс был первым, кто смог ответить:

— Пока, чувак, — хрипло сказал он. — Доброго пути.

— Ага, счастливо, — сказал Пирсон, пряча глаза.

Эйбрахам хотел что-то сказать, да не смог. Так и отвернулся — бледный, со скривившимся ртом.

— Не парься, — торжественно напутствовал Бейкер.

— Прощай, — сказал Гэррети онемевшими губами. — Доброй дороги, хорошего отдыха.

— Хорошего отдыха? — слегка улыбнулся Скрамм. — Может, настоящая Прогулка только начинается.

Он ускорил шаг и догнал Майка и Джо в потёртых кожаных куртках, по-прежнему невозмутимых. Майк не позволил спазмам взять верх. Шёл, крепко прижимая руки к низу живота. Его скорость не изменилась.

Скрамм заговорил с ними. Оставшиеся позади наблюдали. Казалось, троица совещается слишком долго.

— Какого хера теперь-то случилось? — испуганно прошептал Пирсон себе под нос.

Внезапно переговоры закончились. Скрамм немного опередил Джо и Майка. Даже находясь поодаль, Гэррети слышал раздирающий его кашель. Солдаты настороженно наблюдали за троицей. Джо положил руку на плечо брата и крепко сжал её. Они посмотрели друг на друга. Гэррети так и не смог прочесть эмоций на их бронзовых лицах. Затем Майк прибавил шагу и нагнал Скрамма.

Мгновение спустя Майк и Скрамм неожиданно развернулись и пошли в сторону толпы — та, учуяв исходящий от них резкий запах обречённости, завизжала и расступилась, словно перед чумными.

Гэррети посмотрел на Пирсона: тот плотно сжимал губы.

Оба парня получили предупреждение и, достигнув ограждений на обочине, чётко развернулись лицом к приближающемуся вездеходу. Оба одновременно выставили средние пальцы.

— Трахал я твою мамашу — она была что надо! — заорал Скрамм.

Майк произнёс что-то на своём языке.

Идущие взорвались воплем поддержки, и Гэррети почувствовал, как веки увлажнились от слёз. Толпа безмолвствовала. Пространство вокруг Скрамма и Майка было совершенно пустым. Получив второе предупреждение, они синхронно уселись по-турецки и завели спокойную беседу. «И это было чертовски странно, — подумал Гэррети, когда они прошли мимо, — потому что Скрамм и Майк, казалось, говорили на разных языках».

Он не стал оборачиваться. Никто из них не обернулся, даже когда всё было кончено.

— Кто бы ни выиграл, пусть лучше он сдержит слово, — неожиданно произнёс МакВрайс. — Лучше пусть сдержит.

Ему никто не ответил.

Два часа пополудни.

— Ты жульничаешь, сука! — заорал Эйбрахам.

— Я не жульничаю, — спокойно сказал Бейкер. — С тебя доллар сорок, болван.

— Я не плачу мошенникам. Эйбрахам крепко сжал в руке десятицентовик, который до этого подбрасывал.

— Обычно я не играю на мелочь с теми, кто меня так называет, — мрачно произнес Бейкер и тут же улыбнулся. — Но в твоем случае, Эйб, сделаю исключение. Ты такой мастер выигрывать, что я просто не могу устоять.

— Заткнись и подбрасывай, — бросил Эйбрахам.

— О боже, только не говори со мной в таком тоне! — притворно-покорно воскликнул Бейкер, закатывая глаза. — Я же могу упасть в обморок!

Гэррети рассмеялся.

Эйбрахам фыркнул, подбросил свой десятицентовик, поймал его и с силой прижал к запястью.

— Твой черёд.

— Ладно. Бейкер подбросил свою монету выше, поймал ещё изящнее и, Гэррети мог поклясться, в пригоршне поставил её на ребро.

— Теперь ты показывай первым, — сказал Бейкер.

— Не-а. Я в прошлый раз показывал первым.

— Да блин, Эйб! До тебя я показывал первым три раза подряд. Может, ты и есть жулик?

Эйбрахам поворчал, подумал и раскрыл кулак с монетой. Оборотная сторона — с изображением реки Потомак в обрамлении лавровых листьев.

Бейкер поднял руку, глянул украдкой и улыбнулся. Его дайм тоже лежал реверсом вверх.

— Теперь ты должен мне доллар пятьдесят.

— Боже мой, ты, должно быть, думаешь, что я тупица? — взорвался Эйбрахам. — Думаешь, я кто-то вроде идиота, так?! Ну, соглашайся! Выведи деревенщину на чистую воду, ага?

Бейкер, похоже, задумался.

— Давай, давай! — рычал Эйбрахам. — Я это переживу!

— Раз уж ты об этом заговорил, — сказал Бейкер, — мне и в голову не приходило, деревенщина ты или нет. А то, что ты тупица, — это уже давно доказанный факт. Что же до того, чтобы обобрать тебя до нитки... — он положил руку на плечо Эйбрахама, — это, мой друг, дело решённое.

— Да ладно тебе, — сказал Эйбрахам. — Все или ничего, играем на всю сумму. И в этот раз ты показываешь первым.

Бейкер задумался. Он посмотрел на Гэррети.

— Рэй, не подсобишь?

— Подсобить с чем? — Гэррети упустил нить разговора. Его левая нога начала себя вести крайне странно.

— Согласишься на удвоенную ставку против этого вот парня?

— Почему бы и нет? В конце концов, он слишком туп, чтобы тебя обмануть.

— Гэррети, я думал, ты мой друг, — холодно сказал Эйбрахам.

— Ладушки, доллар пятьдесят, пан или пропал! — сказал Бейкер.

И вслед за его словами ногу Гэррети пронзила чудовищная боль — такая, по сравнению с которой все ощущения последних трёх часов были лишь рябью на поверхности тихого пруда.

— Нога! Моя нога!!! — заорал он, не в силах держать себя в руках.

— О Господи, Гэррети... — успел сказать Бейкер. В его голосе не было ничего, кроме лёгкого удивления. А потом он прошёл мимо; казалось, все прошли мимо него, обходя и оставляя позади, пока он застывал здесь с левой ногой, похожей на скрученный и агонизирующий кусок мрамора.

— Предупреждение! Предупреждение сорок седьмому!

Без паника. Если запаникуешь — тебе конец.

Он сел на дорожное покрытие; левая нога деревяшкой торчала перед ним. Он начал массировать мышцу, пытаясь её размять, но с тем же успехом можно было бы разминать бильярдный шар.

— Гэррети? — это был МакВрайс. Голос звучал испуганно... или ему только казалось? — Что такое? Судорога?

— Типа того. Иди. Всё будет нормально.

Время. Для него время ускорилось, а всё вокруг, наоборот, едва шевелилось — словно в замедленной спортивной записи. МакВрайс медленно делает шаг; видна подметка, затем другая — вспышка стёртых гвоздиков, мелькнувшая потрескавшаяся кожа обуви, истончившаяся, как бумага. Медленно проходит мимо Баркович с лёгкой ухмылкой на лице. По толпе медленно прокатилась волна напряжённой тишины, расходясь в обе стороны от того места, где он сидит, словно огромные стеклянные гребни волн, устремляющиеся к берегу... «Моё второе предупреждение, — думает Гэррети, — второе предупреждение на подходе. Давай, нога, давай, треклятая нога. Я не хочу покупать билет, что тут скажешь, ну, дайте передохнуть маленько».

— Предупреждение! Второе Предупреждение, сорок седьмому!

«Да знаю я! Думаете, я не умею считать? Думаете, позагорать присел?»

Осознание смерти — буквальное и неоспоримое, как фотография — пыталось влезть внутрь и затопить его. Пыталось парализовать. Он боролся отчаянно, подавляя все эмоции. Бедро мучительно агонизировало, но Гэррети, собравшись изо всех сил, продолжал массировать его. Осталась минута. Нет, пятьдесят секунд... уже сорок пять. Моё время утекает по капле.

С отрешённым, почти профессорским выражением на лице Гэррети впивался пальцами в ремни и сплетения мускулов. Массировал. Сгибал. Мысленно разговаривал с ногой: «Давай, ну же, давай, чёртова хрень». Пальцы начали болеть, но он едва ли это заметил. Стеббинс, проворчав что-то, прошёл мимо. Гэррети толком не понял, что именно. Может, оно и к лучшему. И он остался один, сидя на размытой белой линии между полосой движения и полосой для обгона.

Все ушли. Ярмарка только что покинула город: сняла палатки и исчезла; не осталось никого, лишь парень по фамилии Гэррети, лицом к лицу с пустотой из смятых окурков, развернутых фантиков и выброшенных говёных призов.

Ушли все, кроме одного солдата — молодого, светловолосого, возможно, даже красивого на чей-то вкус. В одной руке он держал стальной хронометр, в другой — карабин. На лице его не было и тени сострадания.

— Предупреждение! Предупреждение, сорок седьмому! Третье предупреждение!

Мышцы никак не отпускало. Скоро он умрёт. После всего, что было, после того, как ему чуть кишки не разорвало — и вот итог.

Он перестал массировать ногу и спокойно посмотрел на солдата. Гэррети хотел бы знать, кто выиграет. И получится ли у МакВрайса пережить Барковича. Ему было любопытно: придёт ли темнота мгновенно или он действительно успеет почувствовать, как вылетают мозги.

Капали последние секунды.

Судорога отпускала. Кровь возвращалась в мышцы, согревая их и вызывая мучительный зуд и покалывание. Светловолосый солдат с вроде бы красивым лицом убрал свой карманный хронометр; последние секунды он отсчитывал, беззвучно шевеля губами.

«Но встать-то я не могу», — подумал Гэррети. Слишком уж здорово сидеть. Просто посидеть... и пусть телефон звонит, чёрт бы с ним. Но почему же я не могу снять трубку?

Гэррети позволил голове запрокинуться. Солдат, кажется, смотрел на него сверху вниз — словно из устья туннеля или с края глубокого колодца. Он медленно поднёс винтовку к плечу; указательный палец коснулся спускового крючка, затем обхватил его, и ствол начал движение. Левая рука солдата плотно лежала на прикладе. В лучах солнца блеснуло обручальное кольцо. Всё было медленным. Таким медленным... просто... не кладите трубку.

«Вот, — подумал Гэррети. — Вот оно как. Умирать».

С изысканной неторопливостью солдат большим пальцем правой руки снял винтовку с предохранителя. Прямо за ним появились три тощие женщины, богини судьбы... Не кладите трубку. Побудьте на линии ещё минутку, я тут вроде помирать собрался. Солнце, тени, голубое небо. Вдоль трассы несутся облака. Стэббинс превратился в одну лишь спину в синей рабочей рубахе с пятном пота от загривка до лопаток... Бывай, Стэббинс.

Звуки стали необыкновенно громкими. Гэррети и понятия не имел, почему — игра воображения, повышенная чувствительность или просто последствия того, что он умирает. Снятый предохранитель щелкнул, словно ломающаяся ветка. Шум воздуха, который он втягивал сквозь стиснутые зубы, напоминал завывание ветра в тоннеле. Сердце стучало как барабан. И еще — тонкое пение, не в ушах, а прямо в голове, стремящееся вверх по спирали. Он был в полной, безумной уверенности, что это настоящие звуки, рождаемые его мозгом...

Крича, Гэррети конвульсивным рывком вскочил на ноги и припустил плавнo ускоряющимся бегом. Ноги стали легкими, словно перышки. Палец солдата, обхвативший спусковой крючок, побелел от напряжения. Сам солдат бросил взгляд вниз, на пояс — там был закреплен маленький, но сложный миникомпьютер со встроенным сонаром. Об этом приборе Гэррети читал статью в «Популярной механике»: устройство определяло скорость Идущего с невероятной точностью, вплоть до четырех знаков после запятой.

Палец на спусковом крючке расслабился.

Гэррети с бега перешел на очень быстрый шаг — в горле першило до рези, сердце колотилось как сумасшедшее. Перед глазами время от времени вспыхивали белые пятна, и в какой-то поганый миг ему казалось, что он упадет в обморок. Но обошлось. Ноги, похоже, взбесились — лишившись заслуженного отдыха, они протестовали не на шутку. Гэррети стиснул зубы, сопротивляясь боли. Самый большой мускул всё еще опасно подрагивал, но Гэррети не хромал. Пока что.

Он посмотрел на часы — 2:17. В течение следующего часа от смерти его отделяет всего лишь пара секунд.

— Добро пожаловать в мир живых, — приветствовал его Стэббинс, когда Гэррети поравнялся с ним.

— Точно, — ошарашенно отозвался Гэррети. Его вдруг накрыло волной негодования. Даже если бы он получил билет, остальные продолжали бы идти. Никто бы и слезинки не уронил. Всего лишь имя и номер в официальной сводке: ГЭРРЕТИ, РЕЙМОНД, № 47, ВЫБЫЛ НА 350-м КИЛОМЕТРЕ. И эффектная газетная статья через пару дней: «ГЭРРЕТИ МЕРТВ. „ПАРЕНЬ ИЗ МЭНА“ СОШЕЛ 61-м!»

— Я надеюсь, что выиграю, — пробормотал Гэррети.

— Думаешь, сможешь?

Гэррети подумал о лице того светловолосого солдата. Блюдо с картошкой выражало примерно столько же эмоций.

— Сомневаюсь я, — ответил Гэррети. — У меня уже три промаха. Это значит, что я выбыл из игры, верно?

— Называй это нечестным приёмом, — посоветовал Стэббинс. Он снова опустил взгляд на ноги. Гэррети шёл вперёд; две секунды, отделяющие его от смерти, камнем висели на шее. В этот раз предупреждения не будет. Никто даже не успеет сказать: «Поднимайся, Гэррети, тебя сейчас исключат».

Он добрался до МакВрайса, который озирался по сторонам.

— Я уж думал, тебе конец, братан, — сказал МакВрайс.

— Почти так.

— Насколько близко?

— Примерно пара секунд.

МакВрайс беззвучно присвистнул:

— Сейчас я бы не хотел оказаться в твоей шкуре. Как нога?

— Получше. Слушай, мне сейчас не до разговоров. Пройдусь какое-то время впереди.

— Харкнесу это не помогло.

Гэррети покачал головой:

— Хочу быть уверен, что могу ускориться.

— Лады. Не против компании?

— Если ты в силах.

МакВрайс засмеялся.

— Милый, если деньги при тебе, время у меня есть.

— Тогда пошли. Давай прибавим, пока у меня ещё хватает сил.

Гэррети наращивал темп до тех пор, пока не почувствовал, что ноги вот-вот забастуют; они с МакВрайсом ловко лавировали, обгоняя идущих впереди. Так они догнали шедшего вторым Гарольда Куинси, нескладного малого с озлобленным лицом. Впереди был только Джо, оставшийся в живых брат-близнец. Вблизи его бронзоволицесть поражала. Внешне невозмутимый, он шёл, не отрывая взгляда от горизонта. Звон многочисленных молний на его куртке напоминал звуки далёкой музыки.

— Привет, Джо, — сказал МакВрайс, и у Гэррети возникло дикое желание добавить: «Ну и как сам?»

— Здорово, — сухо бросил Джо.

Они прошли мимо него, и дорога оказалась в их распоряжении — широкая двухполосная лента из асфальтобетона, испачканная маслом и рассеченная травянистой разделительной полосой; по обе стороны от неё тянулась сплошная стена людей.

— Вперёд, вечно вперёд, — сказал МакВрайс. — Христианские воины, марширующие на войну. Слышал когда-нибудь такое, Рэй?

— Сколько времени?

МакВрайс взглянул на часы.

— 2:20. Слушай, Рэй, если ты собираешься…

— Боже, это всё? Я думал… — Он почувствовал, как в горле поднимается паника, жирная и густая. Он не сможет этого сделать. Времени просто не хватит.

— Слушай, если будешь постоянно думать о времени, ты сойдёшь с ума и попытаешься броситься в толпу, а они застрелят тебя на месте. Застрелят с высунутым языком и слюной, стекающей по подбородку. Попробуй об этом забыть.

— Я не могу. Всё застряло у него внутри, вызывая дрожь, жар и тошноту. — Олсон... Скрамм... они погибли. Дэвидсон погиб. Я тоже могу сдохнуть, Пит! Теперь я в это верю. Это дышит мне в спину, чёрт возьми!

— Думай о своей девчонке. Джен, как её там. Или о матери. Или о своей грёбаной кошке. Или вообще ни о чём не думай. Просто переставляй ноги. Шагай по дороге и всё. Сосредоточься на этом.

Гэррети пытался взять себя в руки. Кажется, получалось понемногу. Но он всё равно рассыпался на части. Его ноги больше не хотели слушаться команд разума; они казались такими же старыми и мерцающими, как древние лампочки.

— Он долго не протянет, — отчётливо произнесла женщина в первом ряду.

— Сиськи твои долго не протянут! — огрызнулся Гэррети, и толпа одобрительно взревела.

— Они конченые, — пробормотал Гэррети. — Совсем конченые. Извращенцы. Сколько времени, МакВрайс?

— Что ты сделал первым делом, когда получил письмо с подтверждением? — тихо спросил МакВрайс. — Что ты почувствовал, когда понял, что ты действительно в игре?

Гэррети нахмурился, быстро вытер лоб предплечьем и позволил своему разуму вырваться из потного, ужасающего настоящего и перенестись к тому внезапному, ярко вспыхнувшему моменту.

— Я был один. Мама была на работе. Это был вечер пятницы. Письмо лежало в почтовом ящике; на нём стоял штемпель Уилмингтона, штат Делавэр, так что я сразу понял — это оно. Но я был уверен, что там написано, будто я провалил медосмотр или психиатрическую проверку — или и то, и другое. Мне пришлось перечитать его дважды. Я не прыгал от радости, но был доволен. По-настоящему доволен. И чувствовал уверенность. Тогда мои ноги не болели, а в спине не было ощущения, будто в неё воткнули грабли с обломанной ручкой. Я был один на миллион. Не настолько сообразителен, чтобы понять, что толстая женщина из цирка — тоже одна на миллион.

Он замолчал на мгновение, погрузившись в мысли и чувствуя запахи того арпельского дня.

— Я не мог отказаться. Слишком много людей за мной наблюдало. Думаю, так почти со всеми. Это один из способов подтасовать игру, понимаешь? Я пропустил крайний срок, пятнадцатое апреля, а на следующий день в ратуше устроили в мою честь торжественный ужин — там были все мои друзья, и после десерта все начали кричать: «Речь! Речь!» Я вышел и что-то пробормотал себе под нос, глядя в пол, о том, что сделаю всё возможное, если меня возьмут, а все зааплодировали как безумные. Будто я вывалил на них, блядь, Геттисбергскую речь. Понимаешь, о чём я?

— Да, понимаю, — сказал МакВрайс и рассмеялся, но глаза его оставались тёмными.

Позади внезапно грохнули выстрелы. Гэррети конвульсивно подпрыгнул и едва не застыл на месте. Как-то он продолжал идти. «На этот раз — слепой инстинкт, — подумал он. — А что будет в следующий раз?»

— Суки, — тихо сказал МакВрайс. — Это был Джо.

— Который час? — спросил Гэррети, и прежде чем МакВрайс успел ответить, он вспомнил, что у него самого есть часы. Было 2:38. Господи. Двухсекундный запас висел на спине, словно чугунная гиря.

— Тебя никто не пытался отговорить? — спросил МакВрайс. Теперь они сильно оторвались от остальных, ушли на добрую сотню ярдов за Гарольда Куинси. За ними приставили солдата, чтобы следить за каждым шагом. Гэррети был очень рад, что это не тот блондин. — Никто не пытался уговорить тебя воспользоваться «последним шансом» тридцатого апреля?

— Сначала нет. Мама, Джен и доктор Паттерсон — он особый друг моей матери, понимаешь, они уже лет пять вместе — сначала они просто старались не давить. Они были рады и гордились мной, ведь большинство детей в стране старше двенадцати проходят тесты, но только один из пятидесяти сдаёт их. И всё равно остаются тысячи ребят, а им нужны двести — сто Идущих и сто запасных. И в том, чтобы попасть в число выбранных, нет никакого мастерства, ты же знаешь.

— Ну да, они вытягивают имена из этого ебучего барабана. Грандиозное телешоу, — голос МакВрайса слегка дрогнул.

— Ага. Главный вытягивает двести имён, но объявляют только сами имена. Ты не знаешь, Идущий ты или запасной.

— И не сообщают, кто ты, пока не наступит сам крайний срок, — согласился МакВрайс, говоря об этом так, будто с того момента миновала вечность, а не четыре дня. — Да, нравится им подстраивать всё под себя.

Кто-то в толпе только что выпустил целую флотилию шаров. Они взмыли в небо тающей дугой красных, синих, зелёных и жёлтых пятен. Постоянный южный ветер уносил их прочь с насмешливой лёгкостью.

— Наверное, так и есть, — сказал Гэррети. — Мы смотрели телевизор, когда Главный вытягивал имена; я был под номером семьдесят три. Я прямо со стула свалился. Просто поверить не мог.

— Да нет, это не можешь быть ты, — кивнул МакВрайс. — Такие вещи всегда случаются с кем-то другим.

— Именно. Тогда-то все на меня и набросились. Это было не так, как в первый раз, когда речь шла только о красивых словах и несбыточных мечтах. Джен…

Он замолчал. А почему бы и нет? Он рассказал уже всё остальное, так что наплевать. Либо он, либо МакВрайс умрёт прежде, чем всё закончится. Скорее всего, оба.

— Джен сказала, что пойдёт на всё ради меня — в любое время, любым способом, сколько захочу, если я соглашусь на отказ от контракта тридцатого апреля. Я сказал ей, что тогда буду чувствовать себя подлецом и предателем; она разозлилась и ответила, что это лучше, чем сдохнуть, а потом долго плакала. И умоляла меня. — Гэррети посмотрел на МакВрайса. — Я не знаю. Я бы сделал всё, о чём она попросила. Но только не это... я просто не мог. Словно камень застрял в горле. Через какое-то время она поняла, что я не скажу: «Да, ладно, я позвоню по номеру 800». Кажется, она начала понимать. Может быть, так же хорошо, как и я сам — а я, видит Бог, ни хера не понимал, как теперь выяснилось.

— Тогда вмешался доктор Паттерсон. Он диагност, и у него острый, логический ум. Он сказал: «Послушай, Рэй. Учитывая группу „Прайм“ и резервных, твои шансы на выживание — пятьдесят к одному. Не делай этого с мамой, Рэй». Я был с ним вежлив, пока мог, но в конце концов сказал ему просто отвалить. Сказал, что, по моим подсчетам, шансы на то, что он когда-нибудь женится на моей матери, довольно малы, но я никогда не замечал, чтобы он из-за этого пасовал.

Гэррети провёл обеими руками по своим соломенным волосам. Он совсем забыл о двухсекундном запасе времени.

— Боже, как же он разозлился! Кричал, ругался и сказал, что я хочу разбить сердце матери. Сказал, что я бесчувственный, как... как лесной клещ, кажется, именно так он и выразился. Бесчувственный, как лесной клещ — может, это у него в семье такая поговорка или вроде того, не знаю. Он спросил меня, каково это — так поступать с мамой и с такой милой девушкой, как Дженис. Так что я ответил ему своей собственной неопровержимой логикой.

— И что ты сделал? — улыбнулся МакВрайс. — Что именно?

— Я сказал ему, что если он не уберётся, я его ударю.

— А твоя мать?

— Она почти ничего не сказала. Думаю, она просто не могла в это поверить. А мысль о том, что я получу, если выиграю... Приз — всё, чего ты захочешь, на всю оставшуюся жизнь, — кажется, это её и ослепило. У меня был брат, Джефф. Он умер от пневмонии, когда ему было шесть, и — это жестоко — но я не знаю, как бы мы выживали, если бы он остался жив. И... наверное, она просто думала, что я смогу отказаться, если вдруг окажусь Примом. Главный — хороший человек. Так она сказала: «Я уверена, что он бы тебя отпустил, если бы понял обстоятельства». Но за попытку отказа от Долгой прогулки Взвод заберёт тебя так же быстро, как и за критику в его адрес. А потом мне позвонили, и я понял, что я — Идущий. Я оказался в первом составе.

— Я не был.

— Нет?

— Нет. Двенадцать из первоначальных Идущих воспользовались правом на отказ 30 апреля. Я был двенадцатым, запасным. Мне позвонили чуть позже 23:00 четыре дня назад.

— Боже! Неужели?

— Ага. Прям по краешку.

— Это не вызывает у тебя... горечи?

МакВрайс лишь пожал плечами.

Гэррети посмотрел на часы. Было 3:02. Всё будет хорошо. Его тень, удлинявшаяся в лучах полуденного солнца, казалась чуть более уверенной. Был приятный, бодрый весенний день. Нога теперь не беспокоила.

— Ты всё ещё думаешь, что можно просто... присесть? — спросил он МакВрайса. — Ты пережил большую часть: шестьдесят одного.

— Сколько из них выжили — ты или я — не имеет значения, я думаю. Наступает момент, когда воля просто иссякает. Неважно, что я думаю, понимаешь? Раньше я с удовольствием мазал масляными красками. У меня неплохо получалось. А потом однажды — бац! Я не терял интерес постепенно, а просто перестал. Бац! Никакого желания продолжать ни на минуту больше. Однажды вечером я лёг спать, любя живопись, а когда проснулся — всё исчезло.

— Оставаться в живых — вряд ли это можно назвать «хобби».

— Не знаю. А как насчет подводных охотников? Охотников на крупную дичь? Альпинистов? Или даже какого-нибудь полоумного фабричного рабочего, для которого лучшее развлечение — затевать драки в субботу вечером? Всё это превращает выживание в хобби. В часть игры.

Гэррети промолчал.

— Лучше прибавь шагу, — мягко сказал МакВрайс. — Мы теряем скорость. Это нехорошо.

Гэррети ускорился.

— Мой отец владеет половиной автокинотеатра, — сказал МакВрайс. — Он собирался связать меня и заткнуть рот в подвале под закусочной, чтобы я не ушёл, хоть там Взвод, хоть чёрт с рогами.

— И что ты сделал? Просто измотал его?

— На это не было времени. Когда поступил звонок, у меня оставалось всего десять часов. В аэропорту Преск-Айл меня ждали самолёт и арендованная машина. Он кричал и размахивал руками, а я просто сидел, кивал и соглашался. И вскоре в дверь постучали; когда мама открыла, на крыльце стояли двое самых крупных и устрашающих солдат, каких только можно вообразить. Боже, они были настолько уродливы, что от одного взгляда на них могли остановиться часы. Папа посмотрел на них и сказал: «Пити, тебе лучше подняться наверх и взять свой рюкзак».

МакВрайс подергал рюкзак на плечах и рассмеялся, вспомнив это.

— И буквально в следующую секунду мы все уже были в том самолёте, даже моя маленькая сестра Катрина. Ей всего четыре года. Мы приземлились в три часа ночи и поехали к месту назначения. И я думаю, Катрина была единственной, кто действительно всё понял. Она всё повторяла: «Пити отправляется в приключение».

МакВрайс махнул руками каким-то странным, незавершенным жестом.

— Они остановились в мотеле в Преск-Айле. Не хотели возвращаться домой, пока всё не закончится. Так или иначе.

Гэррети посмотрел на часы. Было 3:20.

— Спасибо, — сказал он.

— За то, что снова спас тебе жизнь? — МакВрайс весело рассмеялся.

— Да, именно.

— Ты уверен, что это было услугой?

— Не знаю, — Гэррети замолчал. — Но вот что я тебе скажу: для меня уже ничего не будет прежним. Это дело с ограничением по времени... Даже когда идёшь без предупреждений, между тобой и оградой кладбища всего две минуты. Это совсем немного.

Как по сигналу, раздались выстрелы. Застреленный Идущий издал высокий хриплый вскрик, словно индюк, внезапно схваченный бесшумным фермером. Толпа издала тихий звук: то ли вздох, то ли стон, то ли почти сексуальное выражение удовольствия.

— Совсем нет времени, — согласился МакВрайс.

Они шли. Тени удлинялись. В толпе стали мелькать куртки, словно фокусник вытащил их из цилиндра. Вдруг Гэррети уловил тёплый запах трубочного дыма, который вернул ему скрытое, горько-сладкое воспоминание об отце. Домашняя собака вырвалась из чьих-то рук и выбежала на дорогу — с розовым языком, высунутым из пасти, и пеной на челюстях, волоча за собой красный пластиковый поводок. Она визжала, пьяно гонялась за своим коротким хвостом и была застрелена, когда бросилась на Пирсона; тот горько ругался на солдата, убившего её. Сила удара крупнокалиберной пули отбросила собаку к краю толпы; пёс лежал с потухшими глазами, задыхаясь и дрожа. Никто, казалось, не спешил за ним, но вот маленький мальчик пробрался мимо полиции, вышел на левую полосу дороги и встал там, рыдая. К нему подошёл солдат. Из толпы раздался пронзительный крик матери. На мгновение, охваченный ужасом, Гэррети подумал, что солдат собирается застрелить мальчика, как ту собаку, но тот лишь безразлично оттолкнул ребенка обратно в толпу.

В шесть вечера солнце коснулось горизонта, окрасив западный небосвод в оранжевый цвет. Воздух стал холодным. Люди подняли воротники. Зрители топали ногами и потирали руки.

Колли Паркер высказал свою обычную жалобу на проклятую мейнскую погоду.

«К четверти девятого мы будем в Огасте», — подумал Гэррети. Оттуда до Фрипорта рукой подать. На него навалилась депрессия. А что потом? У тебя будет всего две минуты, чтобы увидеть её... если, конечно, не пропустишь в толпе — не дай Бог. А что после? Сдаться?

Он внезапно понял: ни Джен, ни его матери там всё равно не будет. Только те ребята, с которыми он ходил в школу, жаждущие увидеть самоубийцу-чудака, которого они, сами того не подозревая, вырастили в своей среде. И «Женский комитет помощи». Они там будут. Этот комитет устроил ему чаепитие за два вечера до начала «Прогулки». В те давние времена.

— Давай начнём отставать, — сказал МакВрайс. — Будем двигаться медленно. Встретимся с Бейкером. Войдём в Огасту вместе. Настоящие три мушкетёра. Что скажешь, Гэррети?

— Годится, — ответил Гэррети. Это звучало неплохо.

Они постепенно отставали, в конце концов оставив зловещего на вид Гарольда Куинса во главе шествия. Стало понятно, что они снова оказались в компании своих, когда Эйбрахам, выйдя из сгущающихся сумерек, спросил:

— Наконец-то решили вернуться и навестить бедолаг?

— Боже, он действительно похож на него, — сказал МакВрайс, уставившись на утомлённое лицо Эйбрахама с трёхдневной щетиной. — Особенно в этом свете.

— Восемьдесят семь лет назад, — провозгласил Эйбрахам, и на мгновение показалось, будто в него вселился древний дух. — Наши отцы отправились на этот континент… вот дерьмо. Остальное я забыл. Нам приходилось учить это в восьмом классе на уроках истории, если мы хотели получить пятёрку.

— Лицо отца-основателя и разум осла-сифилитика, — грустно подытожил МакВрайс. — Эйбрахам, как ты вляпался в такую заварушку?

— Пробился благодаря хвастовству, — тут же ответил Эйбрахам. Он собирался продолжить, но его прервали выстрелы. Раздался знакомый глухой звук падения почтового мешка.

— Это был Галлант, — сказал Бейкер, оглянувшись. — Он весь день ходил как зомби.

— Пробился благодаря хвастовству, — задумчиво произнёс Гэррети, а затем рассмеялся.

— Конечно. — Эйбрахам провёл рукой по щеке и почесал глубокую впадину под одним глазом. — Вы знаете, что такое эссе?

Все кивнули. Эссе на тему «Почему вы считаете себя достойным участия в Долгой прогулке?» было стандартной частью экзамена по психологии. Гэррети почувствовал тёплую струйку на правой пятке и задался вопросом, что это: кровь, гной или пот — а может, всё вместе. Боли не было, хотя носок сзади казался изношенным.

— Ну, дело было так, — сказал Эйбрахам, — я не чувствовал себя особенно пригодным для чего-либо. Сдавал экзамен совершенно спонтанно. Я направлялся в кино и просто случайно прошёл мимо спортзала, где проходил тест. Чтобы войти, нужно предъявить разрешение на работу, знаете ли. Просто в тот день оно оказалось у меня с собой. Не будь его при мне, я бы не пошёл домой, только чтобы его забрать. Я бы продолжил свой путь в кино и не оказался бы здесь, умирая в такой весёлой компании.

Они молча обдумали это.

— Я прошёл медосмотр, потом бегло просмотрел прочие вопросы, а в конце папки увидел три пустых страницы: «Пожалуйста, ответьте на этот вопрос как можно объективнее и честнее, используя не более 1500 слов». О, чёрт возьми, — подумал я тогда. — Остальное было вроде бы забавно. Какая-то куча идиотских вопросов.

— Да, как часто у тебя бывает стул? — сухо заметил Бейкер. — Ты когда-нибудь употреблял нюхательный табак?

— Да, да, всякая такая фигня, — согласился Эйбрахам. — Я совсем забыл про этот дурацкий вопрос о нюхательном табаке. Я просто пролетел мимо, неся всякую чушь в лучших традициях, понимаешь? И дошёл до этого эссе о том, почему я считаю себя достойным участия. Ничего в голову не приходило. И тут какой-то ублюдок в армейском пальто проходит мимо и говорит: «Пять минут. Всем закончить». Так что я просто написал: «Я считаю себя достойным участия в Долгой прогулке, потому что я бесполезный сукин сын, и миру было бы лучше без меня, если только я случайно не выиграю и не разбогатею. В таком случае я куплю по Ван Гогу в каждую комнату своего особняка, закажу шестьдесят первоклассных шлюх и никому не буду мешать». Я подумал об этом буквально минуту, а потом добавил в скобках: «Я бы ещё и всем своим шестидесяти первоклассным шлюхам пенсию по старости выписал». Мне показалось, это их действительно взбесит. Так что через месяц — я уже совсем забыл про всю эту историю — мне приходит письмо о том, что я прошёл отбор. Я чуть не обмочил джинсы.

— И ты на это пошёл? — спросил Колли Паркер.

— Да уж, как бы объяснить?.. Дело было в том, что все считали это большой шуткой. Моя девушка хотела сфотографировать письмо и сделать из него футболку в «Щёрт Шэк» — она думала, я разыграл самую масштабную шутку века. Так было со всеми. Мне хлопали по плечу и говорили: «Эй, Эйб, ты реально дёрнул Главного за яйца, а?» Это было так смешно, что я просто не мог остановиться. Я тебе говорю, — сказал Эйбрахам с мрачной улыбкой, — это была просто умора. Все думали, что я буду и дальше стебать Главного до самого конца. Что я, собственно, и делал. А потом одним утром я проснулся и понял: я в деле. Я стал Примом, шестнадцатым в составе, если быть точным. Так что, похоже, это Главный в итоге выкрутил яйца мне.

По рядам Идущих прокатился слабый, быстро сошедший на нет гул, и Гэррети поднял взгляд. Огромный светоотражающий знак над головой сообщал им: ОГАСТА 16 км.

— Можно умереть от смеха, правда? — сказал Колли.

Эйбрахам долго смотрел на Паркера.

— Отец-основатель не в восторге, — произнёс он безжизненно.

Большинство Идущих согласилось бы с тем, что в них почти не осталось эмоционального напряжения или отторжения. Но судя по всему — устало подумал Гэррети, когда они шагали во тьму вдоль шоссе 202, оставив Огасту в миле позади, — всё было иначе. Словно с гитарой, с которой плохо обращались: струны не порваны, но они расстроились, зазвучав диссонансом и хаосом.

Огаста совсем не походила на Олдтаун. Олдтаун был фальшивой провинциальной версией Нью-Йорка. Огаста же была совсем другим городом — местом ежегодных безумных гуляний; шумным центром веселья, полным миллиона танцующих пьяниц, фриков и законченных маньяков.

Они услышали Огасту и увидели её задолго до того, как добрались до самого города. Образ волн, бьющихся о далёкий берег, снова и снова всплывал в сознании Гэррети. Они услышали толпу за восемь километров. Огни заполняли небо пузырящимся пастельным сиянием — пугающим и апокалиптическим; они напоминали Гэррети иллюстрации из учебников истории, изображавшие немецкие авианалёты на восточное побережье США в последние дни Второй мировой войны.

Они тревожно переглядывались и прижимались друг к другу, как маленькие мальчики во время грозы или коровы в метель. В этом нарастающем гуле Толпы чувствовалась какая-то сырая алость. Голод, от которого немело всё внутри. Перед Гэррети возник яркий и жуткий образ: великий бог Толпы, выбирающийся из котловины Огасты на алых паучьих лапах и пожирающий их всех заживо.

Сам город был поглощён, задушен и погребён. В самом прямом смысле Огасты больше не существовало: исчезли пышные дамы, милые девушки, напыщенные мужчины и промокшие под дождём дети с пушистыми облаками сладкой ваты в руках. Здесь не было ни одного оживлённого итальянца, разбрасывающего кусочки арбуза. Только Толпа — существо без тела, без головы, без разума. Она была воплощением Голоса и Ока; неудивительно, что она стала одновременно и Богом, и Маммоной. Гэррети чувствовал это. Он знал, что другие тоже это чувствуют. Это было похоже на прогулку между гигантскими электроопорами: покалывание и удары тока заставляли волосы вставать дыбом, язык безумно дрожал во рту, а глаза, казалось, потрескивали и высекали искры, пока катились в своих влажных глазницах. Толпе нужно было угождать. Ей нужно было поклоняться и бояться её. И в конечном счёте ей требовалась жертва.

Они пробирались сквозь завалы конфетти, доходившие до щиколоток. Они теряли друг друга и снова находили в сплошной метели серпантина, нарезанного из журналов. Гэррети наугад выхватил из тёмного, безумного воздуха газету и увидел рекламу бодибилдинга Чарльза Атласа. Он схватил ещё одну — и оказался лицом к лицу с Джоном Траволтой.

И на самом пике этого безумия, впереди них, на вершине первого холма шоссе 202, возвышаясь над забитым дорогой позади и разбухшим от излишеств городом у своих ног, два огромных фиолетово-белых прожектора разрезали воздух. И там был Главный: он удалялся на своём джипе, словно галлюцинация; его рука застыла в салюте — невероятно, фантастически жёстко, совершенно не замечая толпу, охваченную вокруг него гигантскими родовыми муками.

А Идущие — струны их чувств не были порваны, лишь безнадёжно расстроены. Те тридцать семь человек, что ещё оставались в строю, неистово приветствовали его хриплыми, совершенно неслышными голосами. Толпа не могла знать об этих криках, но каким-то образом чувствовала их; она словно осознала, что круг между культом смерти и жаждой смерти замкнулся ещё на год, — и вот Толпу окончательно захлестнул безумный экстаз, заставляя её содрогаться во всё более мощных конвульсиях. Гэррети ощутил острую, колющую боль в левой стороне груди, но не мог перестать кричать, хотя и понимал, что балансирует на самой грани катастрофы.

Их спас Идущий с бегающими глазами по имени Миллиган: упав на колени, он зажмурился и прижал ладони к вискам, словно пытался удержать мозги внутри головы. Потом он сжался в комок и съехал вперёд на самом кончике носа, стирая его о дорогу, будто мягкий мел о грубую школьную доску

«Как поразительно, — подумал Гэррети, — этот пацан просто стирает свой нос об асфальт», — а затем Миллигана милосердно прикончили выстрелом. После этого Идущие замолчали. Гэррети было по-настоящему страшно от боли в груди, которая утихала лишь частично. Он пообещал себе, что с этим безумием покончено.

— Мы приближаемся к твоей девчонке? — спросил Паркер. Он не ослаб, но стал спокойнее. Теперь Гэррети он даже нравился.

— Километров восемьдесят, может, девяносто пять. Плюс-минус.

— Ты счастливый сукин сын, Гэррети, — с тоской сказал Паркер.

— Я? — удивился тот. Он обернулся, чтобы проверить, не смеётся ли над ним Паркер, но тот был серьёзен.

— Ты увидишь свою девушку и мать. А кого, чёрт возьми, я увижу здесь до самого конца? Никого, кроме этих свиней! — Он показал толпе средний палец; та, казалось, восприняла этот жест как приветствие и взорвалась безумными аплодисментами. — Я скучаю по дому, — сказал он, — и мне страшно. Внезапно он закричал толпе: «Свиньи! Вы — свиньи!» Они приветствовали его громче, чем когда-либо.

— Мне тоже страшно. И я скучаю по дому. Я... то есть мы... — Гэррети запнулся. — Мы все слишком далеко от дома. Дорога держит нас на расстоянии. Я могу видеть их, но не смогу коснуться.

— Правила говорят...

— Да знаю я, что там написано! — перебил его Гэррети. — Физический контакт с кем угодно, пока я не сойду с дороги. Но это другое. Между нами стена.

— Тебе, бля, легко говорить. Ты всё равно их увидишь.

— Может, от этого станет только хуже, — произнёс МакВрайс. Он бесшумно подошёл к ним сзади. Они как раз проходили под мигающим жёлтым сигналом на перекрёстке Уинтроп. Гэррети видел, как этот свет пульсирует на асфальте позади них — пугающее жёлтое око, которое то открывается, то закрывается.

— Вы все психи, — дружелюбно сказал Паркер. — А я ухожу. — Он прибавил ходу и вскоре почти исчез в мигающих тенях.

— Он думает, что мы друг на друга запали, — усмехнулся МакВрайс.

— Что он сказал? — Гэррети резко вскинул голову.

— Не такой уж он и плохой парень, — задумчиво произнёс МакВрайс. Он лукаво взглянул на Гэррети. — Может, он даже отчасти прав. Может, поэтому я спас твою задницу. Может, я на тебя запал.

— С моим-то лицом? Я думал, извращенцам нравятся стройные и гибкие, — внезапно напрягся Гэррети.

Внезапно, как гром среди ясного неба, МакВрайс спросил:

— Ты позволишь мне подрочить тебе?

У Гэррети перехватило дыхание.

— Какого чёрта...

— Да завали ты! — раздражённо бросил МакВрайс. — С чего ты взял, что имеешь право разводить это самодовольное дерьмо? Я даже не буду говорить тебе, шучу я или нет, чтобы не облегчать задачу. Ну так что?

В горле у Гэррети стало липко и сухо. Дело было в том, что ему хотелось прикосновений. Гей он или нет — сейчас, когда все вокруг умирали, это не имело значения. Имел значение только МакВрайс. Но он не хотел, чтобы МакВрайс трогал его вот так.

— Ну, ты ведь спас мне жизнь... — Гэррети замолчал, оставляя фразу недосказанной.

МакВрайс рассмеялся.

— Я что, должен чувствовать себя подонком из-за того, что ты мне задолжал, а я этим пользуюсь? Так, что ли?

— Делай что хочешь, — коротко бросил Гэррети. — Но хватит играть в игры.

— Значит, это «да»?

— Да делай, что хочешь! — выкрикнул Гэррети. Пирсон, который почти загипнотизированно смотрел на свои ноги, вздрогнул от неожиданности и поднял взгляд.

— Что тебе угодно, чёрт дери! — проорал Гэррети.

МакВрайс снова рассмеялся.

— Ты классный, Рэй. Никогда в этом не сомневайся.

Он хлопнул Гэррети по пледу и отстал.

Гэррети ошеломлённо смотрел ему вслед.

— Ему всё мало, — устало сказал Пирсон.

— А?

— Почти четыреста километров, — простонал Пирсон. — Ноги как свинцовые, будто внутри яд. Спина горит. И этому чокнутому МакВрайсу всё мало. Он как голодный, который горстями жрёт слабительное.

— Думаешь, он ищет боли?

— Господи, а ты как думаешь? Ему бы табличку повесить «БЕЙТЕ МЕНЯ СИЛЬНЕЕ». Интересно, что он пытается этим компенсировать?

— Не знаю, — сказал Гэррети. Он хотел было добавить что-то ещё, но увидел, что Пирсон его больше не слушает. Тот снова смотрел на свои ноги; его изнурённое лицо исказилось от ужаса. Он потерял ботинки. Грязные белые спортивные носки, надетые на ноги, чертили в темноте серо-белые дуги.

Они миновали знак «Льюистон 32» и примерно через полтора километра увидели арочную электрическую вывеску, сияющую лампочками: «ГЭРРЕТИ 47».

Гэррети хотел вздремнуть, но не мог. Он понимал, что имел в виду Пирсон, говоря о спине. Собственный позвоночник казался синим огненным стержнем. Мышцы на задней стороне ног ощущались как открытые, пылающие язвы. Онемение в ногах сменялось агонией — куда более острой и отчётливой, чем до этого. Он больше не чувствовал голода, но всё равно съел несколько немного из рациона. Некоторые Идущие представляли собой лишь обтянутые плотью скелеты — подобие ужасов концлагерей. Гэррети не хотел становиться таким... но, конечно, уже становился. Он провел рукой по боку и поиграл на своих рёбрах, словно на ксилофоне.

— Я давно ничего не слышал от Барковича, — сказал он, пытаясь вырвать Пирсона из его жуткой сосредоточенности — это слишком напоминало реинкарнацию Олсона.

— Жив. Кто-то говорил, что одна из его ног одеревенела, когда он проходил через Огасту.

— Правда?

— Так говорили, вроде.

Гэррети внезапно захотелось отстать и взглянуть на Барковича. В темноте его было трудно разглядеть, и Гэррети на мгновение замешкался, но наконец заметил его: Баркович теперь находился в заднем эшелоне. Он ковылял своей нелепой, хромающей походкой; лицо его было напряжено от предельной сосредоточенности. Глаза сузились настолько, что напоминали десятицентовые монеты, если смотреть на них с торца. Куртки у него не было. Он бормотал что-то сам себе тихим, напряженным, монотонным голосом.

— Привет, Баркович, — сказал Гэррети.

Баркович дернулся, споткнулся и получил своё третье предупреждение.

— Вот! — взвизгнул он. — Вот, видишь, что ты натворил? Ты и твои друзья-говнюки довольны?!

— Ты неважно выглядишь, — сказал Гэррети.

Баркович хитро улыбнулся.

— Это всё часть плана. Помнишь, я рассказывал тебе про план? Ты не поверил мне. Олсон не поверил. Дэвидсон тоже. Гриббл тоже. — Голос Барковича сорвался на влажный, сочный шепот, полный брызг слюны. — Гэррети, я танц-ц-цевал на их могилах!

— Нога болит? — мягко спросил Гэррети. — Слушай, это ужасно.

— Осталось обойти всего тридцать пять человек. Все развалятся сегодня ночью. Вот увидишь. К рассвету на дороге не останется и дюжины. Увидишь. Ты и твои придурковатые дружки, Гэррети. Все будут мертвы к утру. Мертвы к полуночи.

Гэррети внезапно почувствовал невероятный прилив сил. Он знал: Баркович скоро уйдёт. Ему захотелось сорваться на бег — несмотря на отбитые почки, ноющую спину и воющие ноги — побежать и сказать МакВрайсу, что он сможет сдержать своё обещание.

— Что ты попросишь? — спросил Гэррети вслух. — Когда выиграешь?

Баркович радостно ухмыльнулся, словно только и ждал этого вопроса. В неверном свете его лицо, казалось, сминалось и искажалось, будто его давили и колотили гигантские руки.

— Пластиковые ноги, — прошептал он. — Плааастиковые ноги, Гэррети. Я просто отрублю эти нахуй, если они шуток не понимают. Мне поставят новые пластиковые ноги, а эти я засуну в прачечную, в стиральную машину, и буду смотреть, как они крутятся — крутятся и крутятся...

— Я думал, может, ты попросишь друзей, — печально сказал Гэррети. Пьянящее чувство триумфа, удушающее и завораживающее, пронеслось сквозь него.

— Друзей?

— Потому что у тебя их нет, — с жалостью произнёс Гэррети. — Мы все будем рады твоей смерти. Никто не будет по тебе скучать, Гэри. Может, я пойду за тобой и плюну на твои мозги, когда они разлетятся по всей дороге. Может, так и сделаю. Может, мы все так сделаем.

Это было безумие, чистое безумие; казалось, его голова куда-то улетела — всё было как тогда, когда он замахнулся дулом пневматики на Джимми... кровь... Джимми кричал... и сознание Гэррети словно затуманилось от этой дикой, первобытной справедливости.

— Не ненавидь меня, — заныл Баркович. — Почему ты меня ненавидишь? Я умереть хочу не больше твоего. Хочешь, чтобы я извинился? Я извинюсь! Я... я...

— Мы все наплюём на твои мозги, — выкрикнул Гэррети. — Ты тоже хочешь меня потрогать?

Баркович смотред на него тупым взглядом; его глаза были растерянными и пустыми.

— Я... я сожалею, — прошептал Гэррети. Он чувствовал себя униженным и грязным. Поспешно отстранившись от Барковича, он подумал: «Чёртов МакВрайс... зачем? Зачем?»

Внезапно грохнули выстрелы; двое тут же рухнули замертво, и один из них наверняка был Барковичем — обязательно должен. И на этот раз это была его вина. Он стал убийцей.

Но затем Баркович рассмеялся. Он хохотал — всё громче, всё безумнее, перекрывая даже неистовство толпы:

— Гэррети! Гэеееррети! Я буду танцевать на твоей могиле, Гэррети! Я буду танцеваааать...

— Заткнись! — заорал Эйбрахам. — Заткнись, мелкий ублюдок!

Баркович замолк, а затем разрыдался.

— Иди нахер, — пробормотал Эйбрахам.

— Ну что ты наделал? — укоризненно сказал Колли Паркер. — Ты заставил его плакать, Эйб, плохой мальчик. Он сейчас пойдёт домой и расскажет мамочке.

Баркович продолжал рыдать. Это был пустой, пепельный звук, от которого у Гэррети мурашки бежали по коже. В этом звуке не было надежды.

— Неужто маленький уродка пойдёт жаловаться мамульки? — крикнул в ответ Квинс. — О-о-о, Баркович, ну разве это не ужасно?

«Оставьте его в покое», — закричал Гэррети про себя, — «оставьте его в покое, вы и понятия не имеете, как ему больно». Но что это была за паршивая, лицемерная мысль? Он хотел, чтобы Баркович умер. Стоило признаться. Он хотел, чтобы тот окончательно сломался и сдох.

А Стэббинс, наверное, шёл там, в темноте, и смеялся над ними всеми.

Гэррети поспешил, догнал МакВрайса, который неторопливо брёл вперёд, лениво разглядывая толпу. Толпа жадно смотрела на него в ответ.

— Помоги мне решить, — сказал МакВрайс.

— Конечно. Какая тема для обсуждения?

— Кто в клетке. Мы или они?

Гэррети рассмеялся с искренним удовольствием.

— Все мы. А клетка находится в обезьяннике Главного.

МакВрайс не оценил остроумия Гэррети.

— Баркович окончательно слетает с катушек, да?

— Да, я так думаю.

— Я больше не хочу на это смотреть. Это отвратительно. И это обман. Ты строишь всё вокруг чего-то одного... ставишь цель... а потом она тебе становится не нужна. Разве не ужасно, что все великие истины — лишь ложь?

— Я об этом особо не задумывался. Ты понимаешь, что уже почти десять часов?

— Это как всю жизнь тренироваться прыжкам с шестом, а потом добраться до Олимпиады и сказать: «Ну и нахера мне нужно перепрыгивать эту дурацкую планку?»

— Ну да.

— Тебе почти не все равно, да? — раздраженно бросил МакВрайс.

— Меня всё труднее завести, — признался Гэррети. Он запнулся. Его уже какое-то время сильно что-то тревожило. К ним присоединился Бейкер. Гэррети перевел взгляд с Бейкера на МакВрайса и обратно. — Ты видел волосы Олсона... ты видел его волосы? До того, как он получил билет?

— А что с ними не так? — спросил Бейкер.

— Они седели.

— Нет, это бред, — сказал МакВрайс, но в его голосе вдруг промелькнул испуг. — Нет, это была пыль или еще что-то.

— Они действительно седели, — сказал Гэррети. — Кажется, мы на этой дороге целую вечность. Сначала я подумал об этом из-за волос Олсона... из-за того, какими они стали... но, может, это какое-то безумное бессмертие.

Мысль была ужасно гнетущей. Он уставился прямо перед собой в темноту, чувствуя лицом легкий ветерок.

— Я иду, я шел, я пойду, я буду идти, — затянул МакВрайс. — Перевести на латынь?

«Мы застыли во времени», — подумал Гэррети.

Их ноги двигались, но они сами — нет. В толпе тлеет вишнёвый огонёк сигареты; случайный луч фонаря или вспышка бенгальского огня могли показаться звёздами — странными низкими созвездиями, что отмечали их путь впереди и позади, сужаясь до пустоты с обеих сторон.

— Жесть, — проговорил Гэррети, дрожа всем телом. — Можно ведь и с ума сойти.

— Верно, — согласился Пирсон и нервно рассмеялся. Они начали подъём на холм. Извилистая дорога теперь представляла собой бетон с поперечными стыками; идти по ней было тяжело. Гэррети казалось, что он чувствует каждый камешек сквозь бумажно-тонкую подошву своих ботинок. Порывистый ветер разбросал по пути мелкие кучи обёрток от конфет, коробок из-под попкорна и прочего мусора. Местами им приходилось буквально продираться сквозь этот хлам. «Это несправедливо», — с жалостью к себе подумал Гэррети.

— Что там впереди? — извиняющимся тоном спросил МакВрайс.

Гэррети закрыл глаза, пытаясь составить карту в голове. — Я не помню все эти мелкие городки. Мы дойдём до Льюстона — это второй по величине город в штате, больше Огасты. Пройдём прямо по главной улице. Раньше она называлась Лисбон-стрит, но теперь это улица имени Коттера. Реджи Коттер был единственным парнем из Мэна, который когда-либо выигрывал Долгую прогулку. Это было давным-давно.

— Он ведь умер? — спросил Бейкер.

— Да. У него лопнул сосуд в глазу, и он закончил Прогулку наполовину ослепшим. Потом выяснилось, что него тромб в мозгу. Он умер недели через полторы после завершения. — И, в слабой попытке отмахнуться от этой мрачной темы, Гэррети повторил: — Это было очень давно.

Некоторое время никто не разговаривал. Обёртки хрустели под ногами, напоминая шум далёкого лесного пожара. В толпе грохнула петарда. Гэррети видел на горизонте слабое свечение — вероятно, это были города-близнецы Льюистон и Оберн; земля Дюссеттов, Обушонов и Лавеков, край, где говорят: «Nous parlons français ici[31]». Внезапно Гэррети дико захотелось жевательной резинки.

— Что после Льюистона?

— Мы пойдём по 196-й трассе, потом вдоль 126-й до Фрипорта — там я увижу маму и свою девушку. Там же мы выйдем на шоссе №1. И пока всё не закончится, будем идти по нему.

— Большая магистраль, — пробормотал МакВрайс.

— Точно.

Грянул залп, заставив всех вздрогнуть.

— Это был Баркович или Куинс, — сказал Пирсон. — Не разберу... один из них всё ещё идёт... это...

Из темноты донёсся смех Барковича — тонкий, пугающий, захлёбывающийся звук.

— Ещё нет, шлюхи! Я ещё не сдох! Ещё не-е-е-е-е...

Его голос становился всё выше и выше. Это было похоже на обезумевший пронзительный свист. Руки Барковича вдруг взметнулись вверх, словно испуганные голуби в полёте, и он вырвал себе горло.

— Господи Иисусе! — взвыл Пирсон и тут же его вырвало.

Они бежали от него, разлетались в разные стороны — и вперёд, и назад, а Баркович продолжал кричать, захлёбываться смехом, скрести ногтями и идти; его дикое лицо было обращено к небу, а рот представлял собой искривлённую тьму.

Затем этот свистящий звук начал затихать, и Баркович угас вместе с ним. Он упал, и солдаты расстреляли его — не глядя, жив он был или уже нет.

Гэррети обернулся и снова пошёл вперёд. В глубине души он был благодарен за то, что обошлось без предупреждения. На лицах окружающих он видел точно такой же ужас. Часть, связанная с Барковичем, закончилась. Гэррети подумал, что это не сулит ничего хорошего остальным и их будущему на этой тёмной и кровавой дороге.

— Мне нехорошо, — сказал Пирсон. Его голос был бесцветным. Он сухо содрогнулся от рвотных позывов и на мгновение ссутулился, согнувшись пополам. — Ох. Не очень-то хорошо. Боже. Мне. Совсем. Нехорошо. Ох.

МакВрайс смотрел прямо перед собой.

— Знаешь... я бы хотел сойти с ума, — задумчиво произнес он.

Только Бейкер молчал. И это было странно, потому что Гэррети вдруг уловил запах луизианской жимолости. Он слышал кваканье лягушек в заводях. Чувствовал тягучее, ленивое жужжание цикад, которые зарывались в жёсткую кору кипариса, чтобы погрузиться в свой семнадцатилетний сон без сновидений. И он видел тётю Бейкера: она мерно качалась на крыльце — взгляд её был мечтательным и отрешённым; она слушала шипение, гул и далёкие голоса из старого радио «Филко» в треснувшем корпусе из красного дерева. Качалась, качалась и снова качалась. Улыбаясь, засыпая. Словно кошка, которая нализалась сливок и теперь пребывает в полном довольстве.

Свет просачивался сквозь белый, приглушённый туманный мир. Гэррети снова шёл один. Он даже не знал, сколько человек погибло за ночь. Пятеро, может быть. У его стоп болела голова. Жуткие мигрени. Каждый раз, когда он переносил на них вес тела, он чувствовал, как они распухают. Ягодицы ныли. Позвоночник горел ледяным огнём. А в ногах пульсировала головная боль; кровь там застаивалась и вызывала отёки, превращая вены в спагетти «аль денте».

И всё же где-то внутри него шевелился червяк азарта: до Фрипорта оставался всего  двадцать один километр. Сейчас они были в Портервилле; сквозь густой туман толпа едва могла их разглядеть, но они ритмично скандировали его имя ещё с самого Льюстона. Это было похоже на пульс гигантского сердца.

«Фрипорт и Джен», — подумал он.

— Гэррети? — Голос был знакомым, но каким-то бесцветным. Это был МакВрайс. Его лицо напоминало покрытый щетиной череп. Глаза лихорадочно блестели. — Доброе утро, — прохрипел МакВрайс. — Мы выжили, чтобы снова сражаться.

— Да. Сколько вчера выбыло, МакВрайс?

— Шесть. — МакВрайс достал из-за пояса банку с беконной пастой и принялся запихивать её в рот пальцами. Его руки сильно дрожали. — Шесть человек после Барковича. — Он убрал банку с осторожностью старика, измученного тремором. — Пирсон получил билет.

— Да?

— Нас осталось немного, Гэррети. Всего двадцать шесть.

— Да, немного. — Идти сквозь туман было всё равно что пробираться сквозь невесомые облака пыли с крыльев ночных бабочек.

— И нас тоже мало. Мушкетеры. Ты, я, Бейкер и Эйбрахам. Колли Паркер. И Стэббинс... если ты хочешь его считать. А почему бы и нет? Какого чёрта не считать? Давай посчитаем Стэббинса, Гэррети. Шесть мушкетеров и двадцать статистов.

— Ты всё ещё думаешь, что я выиграю?

— Здесь всегда так туманно весной?

— Что это значит?

— Нет, я не думаю, что ты выиграешь. Тут дело в Стэббинсе, Рэй. Его ничто не может измотать, он словно из алмаза. Говорят, Вегас ставит на него девять к одному теперь, когда Скрамм выбыл. Боже, он выглядит почти так же, как и в самом начале.

Гэррети кивнул, будто ожидал этого ответа. Он достал тюбик с говяжьим концентратом и принялся его есть. Что бы он только ни отдал за порцию того сырого гамбургера, который когда-то ел МакВрайс...

МакВрайс шмыгнул носом и вытер лицо рукой.

— Тебе не кажется это странным? Оказаться в своих родных краях после всего этого?

Гэррети почувствовал, как червяк азарта снова заворочался внутри него.

— Нет, — ответил он. — Это кажется самым естественным в мире.

Они спускались с длинного холма; МакВрайс взглянул вверх, на белое ничто, где вместо киноэкрана под открытым небом застыл туман.

— Туман усиливается.

— Это не туман, — сказал Гэррети. — Теперь это дождь.

Дождь шел мягко, словно не собирался прекращаться очень долгое время.

— А где Бейкер?

— Где-то там, позади, — ответил МакВрайс.

Без единого слова — в них теперь почти не было нужды — Гэррети начал отставать. Дорога вела их мимо разделительной полосы, мимо ветхого рекреационного центра Портервилла с пятью дорожками для кэндлпин-боулинга, мимо чёрного здания государственных распродаж с огромной вывеской в окне: «МАЙ — МЕСЯЦ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ ВАШЕГО ПОЛА».

В тумане Гэррети потерял Бейкера и в итоге пошёл рядом со Стэббинсом. «Твёрдый, словно алмаз», — сказал МакВрайс. Но у этого алмаза проступали мелкие изъяны, подумал он. Теперь они шли вдоль величественной, но мёртвой от токсичных отходов реки Андроскоггин. На другом берегу ткацкая мануфактура Портервилла вздымала свои башни в туман, словно какой-то грязный средневековый замок.

Стэббинс не поднимал глаз, но Гэррети знал: Стэббинс знает о его присутствии. Он молчал, глупо решив во что бы то ни стало заставить Стэббинса произнести первое слово. Дорога снова изогнулась. На мгновение толпа исчезла, когда они пересекали мост через Андроскоггин. Под ними бурлила мутная и солёная вода, покрытая густой желтоватой пеной.

— Ну?

— Прибереги дыхание, — сказал Гэррети. — Оно тебе ещё понадобится.

Они дошли до конца моста, и толпа снова была с ними, когда они повернули налево и начали подъём на холм Брикьярд. Он был длинным, крутым и наклонным. Река уходила вниз, слева от них, а справа возвышался почти вертикальный склон. Зрители цеплялись за деревья, кусты, друг за друга и скандировали имя Гэррети. Когда-то он встречался с девушкой, которая жила на Брикьярд-хилл — её звали Кэролайн. Теперь она была замужем. У неё был ребёнок. Возможно, она бы ему дала, но он был молод и довольно глуп.

Спереди донеслось едва слышное сквозь толпу прерывистое, хриплое «Чёрт возьми!» от Паркера. Ноги Гэррети задрожали, готовые вот-вот превратиться в желе, но это был последний большой подъём перед Фрипортом. После него будет уже всё равно. Если суждено отправиться в ад — значит, в ад. Наконец они выбрались на вершину (у Кэролайн была отличная грудь, она часто носила кашемировые свитера), и Стэббинс, лишь слегка запыхавшись, повторил:

— Ну?

Грянул залп. Мальчик по имени Чарли Филд выбыл из Прогулки.

— Да так... — ответил Гэррети. — Я искал Бейкера, а наткнулся на тебя. МакВрайс думает, что ты выиграешь.

— МакВрайс — идиот, — небрежно бросил Стэббинс. — Ты правда думаешь, что увидишь свою девчонку, Гэррети? Среди всей этой толпы?

— Она будет в первом ряду, — сказал Гэррети. — У неё есть пропуск.

— Копы будут слишком заняты тем, что сдерживают людей, чтобы пропустить её вперёд.

— Это неправда, — резко ответил Гэррети. Стэббинс озвучил его собственный глубоко запрятанный страх. — Зачем ты такое говоришь?

— Тебе ведь на самом деле хочется увидеть маму.

Гэррети резко отпрянул.

— Что?!

— Разве ты не собирался жениться на ней, когда вырастешь, Гэррети? Ведь именно этого хочет большинство мальчиков.

— Ты псих!

— А разве нет?

— Да!

— И с чего ты взял, что заслуживаешь победы, Гэррети? У тебя интеллект второго сорта, телосложение второго сорта и, вероятно, либидо тоже второго сорта. Знаешь, Гэррети, я бы поставил свою собаку и всё своё состояние на то, что ты даже не трахнул свою девчонку.

— Заткни свой грёбаный рот!

— Девственник, да? А может, ещё и с лёгким налётом лаванды, голубоватый такой? Не бойся. Ты можешь поговорить с папочкой Стэббинсом.

— Я переживу тебя, даже если мне придётся идти до самой Вирджинии, грязная ты сволочь! — Гэррети дрожал от ярости. Он не помнил, чтобы в жизни злился так сильно.

— Всё в порядке, — успокаивающе произнёс Стэббинс. — Я понимаю.

— Мамкоёб! Ты!..

— О, а вот это интересное слово. Почему ты его использовал?

На мгновение Гэррети показалось, что он то ли набросится на Стэббинса, то ли упадёт в обморок от ярости, но он не сделал ни того, ни другого.

— Я тебе говорю: если мне придётся идти до самой Вирджинии, — повторил он. — Если мне придётся проделать весь этот путь до Вирджинии.

Стэббинс привстал на цыпочках и сонно ухмыльнулся.

— А я чувствую, что мог бы дойти хоть до самой Флориды, Гэррети.

Гэррети рванул прочь от него, высматривая Бейкера; он чувствовал, как гнев и ярость сменяются пульсирующим стыдом. Он полагал, что Стэббинс считает его лёгкой добычей. И, наверное, так и было.

Бейкер шёл рядом с каким-то парнем, которого Гэррети не знал: голова опущена, губы едва заметно шевелятся.

— Эй, Бейкер, — позвал Гэррети.

Бейкер вздрогнул и отряхнулся всем телом, словно собака.

— Гэррети, — сказал он. — Это ты.

— Да, я.

— Мне снился сон... ужасно реалистичный. Который час?

Гэррети сверился с часами. — Без двадцати семь.

— Как думаешь, дождь будет идти весь день?

— Я... ох! — Гэррети качнулся вперёд, на мгновение потеряв равновесие. — Проклятый каблук отвалился, — выдохнул он.

— Выброси оба ботинка, — посоветовал Бейкер. — Гвозди скоро начнут протыкать подошву. Да и сил тратишь больше, чтобы держать равновесие.

Гэррети сбросил один ботинок, и тот кувырком полетел почти к самому краю толпы, где приземлился, словно маленький хромой щенок. Руки толпы жадно потянулись к нему. Кто-то схватил его, кто-то его тут же вырвал — началась яростная, неистовая борьба за добычу. Второй ботинок сбросить не получалось: нога внутри распухла и намертво в нём застряла. Он опустился на колени, получил предупреждение; развязал шнурки и снял его. Он подумывал бросить и второй ботинок толпе, но вместо этого просто оставил его лежать на дороге. Внезапно его захлестнула огромная, иррациональная волна отчаяния, и он подумал: «Я потерял свои ботинки. Я потерял свои ботинки».

Асфальт обжёг ступни холодом. Рваные остатки носков быстро промокли. Обе ноги выглядели странно, какими-то бесформенно-опухшими. Гэррети почувствовал, как отчаяние сменяется жалостью к собственным ногам. Он быстро догнал Бейкера, который тоже шёл босиком.

— Я всё, я на пределе, — просто сказал Бейкер.

— Мы все на пределе.

— Я вспоминаю все те хорошие вещи, что со мной случались. Вот первый раз, когда я повёл девчонку на танцы... там был один здоровенный пьянчуга, который всё пытался вклиниться, так что я вывел его на улицу и всыпал ему по первое число. Мне это удалось только потому, что он был совсем пьян. А девчонка смотрела на меня так, будто я — лучшее изобретение человечества со времён двигателя внутреннего сгорания. Мой первый велик. Первый раз, когда я прочитал «Женщину в белом» Уилки Коллинза... это моя любимая книга, Гэррети, если тебя когда-нибудь спросят. Как сидишь себе полусонный у какой-нибудь лужи с удочкой и ловишь раков тысячами. Или валяешься во дворе, накрывшись комиксом про Попая. Я думаю об этом, Гэррети. Совсем недавно начал. Будто я старый и совсем маразматик.

Ранний утренний дождь серебрил всё вокруг. Даже толпа казалась тише, замкнутее. Снова стали различимы лица — расплывчатые, словно за залитыми дождём оконными стёклами. Бледные, темноглазые, с угрюмыми выражениями под промокшими шляпами, зонтами и импровизированными навесами из газет. Гэррети почувствовал глубокую боль внутри; казалось, было бы лучше, если бы он мог закричать, но не мог — так же, как не мог утешить Бейкера и сказать ему, что умирать — это нормально. Может, и нормально, а может, и нет.

— Надеюсь, там не будет темно, — сказал Бейкер. — Это всё, на что я надеюсь. Если там есть... какое-то «после», надеюсь, оно не тёмное. И ещё надеюсь, что ты сможешь помнить. Я бы не хотел вечно бродить в темноте, не зная, кто я такой и что здесь делаю, или даже не подозревая, что когда-то у меня было всё иначе.

Гэррети начал было говорить, но выстрелы заставили его замолчать. Смерть снова стала привычным делом. Пауза, которую так точно предсказал Паркер, почти подошла к концу. Губы Бейкера исказились в гримасе.

— Вот этого я и боюсь больше всего. Этого звука. Зачем мы это сделали, Гэррети? Мы, должно быть, сошли с ума.

— Не думаю, что на то была хоть какая-то веская причина.

— Мы всего лишь мыши в капкане.

Прогулка продолжалась. Шёл дождь. Они шли мимо мест, которые Гэррети знал: обветшалые лачуги, где никто не жил; заброшенная однокомнатная школа, которую заменило новое здание «Консолидейтед»; курятники; старые грузовики на подставках; свежевспаханные поля. Казалось, он помнит каждое поле, каждый дом. Теперь его покалывало от азарта. Дорога словно неслась под ногами. Ноги будто обрели новую, ложную прыткость. Но, возможно, Стэббинс был прав — возможно, её там не будет. Это нужно было принять и подготовиться к этому, по крайней мере.

По тающим рядам прошёл слух, что где-то впереди один парень уверен: у него аппендицит.

Раньше Гэррети бы изумился этому, но сейчас он не мог думать ни о чём, кроме Джен и Фрипорта. Стрелки его часов неслись с какой-то дьявольской скоростью. Оставалось всего восемь километров. Они уже пересекли границу Фрипорта. Где-то впереди Джен и её мать уже стояли у рынка «Вольный обмен Вулмана», как они и договаривались.

Небо немного посветлело, но оставалось затянутым тучами. Дождь превратился в навязчивую морось. Дорога теперь напоминала тёмное зеркало — чёрный лёд, в котором Гэррети почти видел искаженное отражение собственного лица. Он провел рукой по лбу. Кожа была горячей, будто у него лихорадка. Джен, о Джен. Ты должна знать, что я...

Мальчик, у которого заболело в боку, был под номером пятьдесят девять — Клингерман. Он начал кричать. Его крики быстро стали монотонными. Гэррети вспомнил другого мальчика из той единственной Прогулки, которую он видел — тоже во Фрипорте, — который так же монотонно твердил: «Не могу. Не могу. Не могу».

«Клингерман, — подумал он, — завали хлеборезку».

Но Клингерман продолжал идти и продолжал кричать, прижимая руки к больному боку, а стрелки часов Гэррети всё так же неслись вперёд. Было восемь пятнадцать. Ты ведь будешь там, Джен? Да. Хорошо. Я уже сам не понимаю, что ты имеешь в виду, но я знаю, что я ещё жив и мне нужно, чтобы ты была там... просто подай мне какой-нибудь знак. Просто будь там. Будь там.

Восемь тридцать.

— Мы уже подходим к этому грёбаному городу, Гэррети? — проорал Паркер.

— А тебе-то что? — съязнил МакВрайс. — Тебя там девчонка не ждёт.

— У меня девчонки повсюду, тупица, — огрызнулся Паркер. — Стоит им только взглянуть на это лицо, как они сразу заливают свои шёлка.

Лицо, о котором он говорил, теперь было измождённым и осунувшимся — тенью прежнего.

Восемь сорок пять.

— Потише, парень, — сказал МакВрайс, когда Гэррети догнал его и попытался обойти. — Оставь немного сил на вечер.

— Не могу. Стэббинс сказал, что её там не будет. Что им не хватит людей, чтобы пропустить её вперёд. Я должен узнать. Я должен...

— Я просто говорю: расслабься. Стэббинс бы и собственную мать заставил выпить коктейль из «Лизола», если бы это помогло ему выиграть. Не слушай его. Она будет там. По крайней мере, это отличный пиар.

— Но...

— Никаких «но», Рэй. Притормози и живи.

— Да засунь ты себе свои грёбаные банальности! — выкрикнул Гэррети. Он облизнул губы и прижал дрожащую руку к лицу. — Я... прости. Это было лишним. Стэббинс ещё сказал, что на самом деле я хочу увидеть только маму.

— Разве ты не хочешь её видеть?

— Конечно, хочу! Что, чёрт возьми, ты думаешь, я... нет... да... я не знаю. У меня когда-то был друг. И мы с ним... мы... мы разделись... а она... она...

— Гэррети, — сказал МакВрайс и коснулся его плеча. Клингерман теперь орал вовсю. Кто-то в первых рядах спросил его, не нужна ли ему шипучая таблетка от изжоги. Эта шуточка вызвала общий смех. — Ты разваливаешься на части, Гэррети. Успокойся. Не сорвись.

— Отвяжись от меня! — закричал Гэррети. Он прижал кулак к губам и с силой впился в него зубами. Спустя секунду он выдавил: «Просто оставь меня в покое».

— Ладно. Хорошо.

МакВрайс зашагал прочь. Гэррети хотел окликнуть его, но не смог.

Затем, в четвертый раз, наступило девять утра. Они повернули налево, и когда перешли мост 295-й трассы, входя в город Фрипорт, в их группе осталось уже меньше двадцати четырех человек. Впереди показалось кафе «Дейри Джой» — место, где он с Джен иногда останавливались после кино. Идущие свернули вправо и вышли на шоссе США №1 — ту самую «большую магистраль», как её кто-то называл. Большая или маленькая, это была их последняя магистраль. Стрелки часов Гэррети словно выскакивали ему навстречу. Центр города был прямо перед ними. Справа виднелся рынок «Вольный обмен Вулмана». Его было почти видно — приземистое и уродливое здание, скрывающееся за фальшивым фасадом. Снова начал падать серпантин. От дождя он стал мокрым, липким и безжизненным. Толпа разрасталась. Кто-то включил городскую пожарную сирену, и её вой смешался с воплями Клингермана. Клингерман и пожарная сирена Фрипорта пели кошмарный дуэт.

Напряжение наполнило вены Гэррети, будто их набили медной проволокой. Он слышал стук своего сердца: то где-то в животе, то в горле, то прямо между глаз. Сто восемьдесят метров. Толпа снова скандировала его имя (РЭЙ-РЭЙ-ЖМИ-ДО-КОНЦА!), но он пока не видел в толпе ни одного знакомого лица.

Он сместился вправо, пока цепкие руки Толпы не оказались в считанных дюймах от него — одна длинная мускулистая рука даже дёрнула ткань его рубашки, и он отпрянул, будто его чуть не затянуло в молотилку, — а солдаты уже держали его на мушке, готовые открыть огонь, если он попытается раствориться в этом людском потоке. Осталось всего метров девяносто. Он видел большую коричневую вывеску «Вулмана», но ни матери, ни Джен не было видно. Боже, о Боже, Стэббинс был прав... и даже если они здесь, как он сможет разглядеть их в этой колышущейся, цепкой массе?

Дрожащий стон вырвался из него, словно выплюнутый кусок плоти. Он споткнулся и едва не упал: ноги стали совсем ватными. Стэббинс был прав. Ему хотелось остановиться прямо сейчас. Разочарование, чувство потери были настолько ошеломляющими, что внутри стало пусто. В чём смысл? Какой теперь во всём этом смысл?

Вой сирены, крики Толпы, визг Клингермана, дождь и его собственная маленькая измученная душа, что металась в голове, слепо ударяясь о её стенки.

«Я не могу идти дальше. Не могу, не могу, не могу». Но ноги продолжали шагать. «Где я? Джен? Джен?.. ДЖЕН!»

Он увидел её. Она махала голубым шёлковым шарфом, который он подарил ей на день рождения; дождь мерцал в её волосах, словно драгоценные камни. Рядом была мать в простом чёрном пальто. Толпа теснила их, беспрестанно раскачивая взад-вперёд. Из-за плеча Джен высунулся идиотский нос телевизионной камеры.

Где-то внутри него словно лопнула огромная рана. Инфекция вырвалась из него зелёным потоком. Он бросился вперёд — неуклюжей, шаркающей походкой. Рваные носки хлопали по его распухшим ступням.

— Джен! Джен!

Он слышал свои мысли, но не чувствовал слов во рту. Телекамера азартно следила за ним. Гул был оглушительным. Он видел, как її губы произносят его имя, и он должен был до неё добраться, должен...

Но чья-то рука резко остановила его. Это был МакВрайс. Солдат, безликий голос из мегафона, выносил им обоим первое предупреждение.

— Не в толпу! — кричал МакВрайс прямо Гэррети в ухо. Острый, как скальпель, укол боли вонзился в голову Гэррети.

— Отпусти меня!

— Я не дам тебе убить себя!

— Отпусти меня, чёрт возьми!

— Ты что, хочешь подохнуть у неё на руках? Этого ты хочешь?!

Время утекало сквозь пальцы. Она плакала. Он видел слёзы на её щеках. Гэррети вырвался из хватки МакВрайса. Он снова бросился к ней. Внутри него поднимались тяжёлые, яростные рыдания. Он хотел спать. Он найдет этот сон в её объятиях. Он любил её.

«Рэй, я люблю тебя».

Он читал эти слова на её губах.

МакВрайс всё еще был рядом. Телекамера сверлила его взглядом сверху вниз. Теперь боковым зрением он видел своих одноклассников: они разворачивали огромный баннер, и на нём было его собственное лицо — фото из выпускного альбома, раздутое до размеров Годзиллы; оттуда он сам ухмылялся сверху нынешнему себе — рыдающему, из всех сил стремящемуся к Джен.

— Второе предупреждение! — взревел мегафон, словно голос Божий.

Джен...

Она тянула к нему руки. Их пальцы соприкоснулись. Её прохладная ладонь. Её слёзы...

Мать. Её руки, тянущиеся к нему...

Он схватил их. В одной руке он сжимал руку Джен, в другой — руку матери. Он коснулся их. Всё кончено.

Всё было кончено, пока рука МакВрайса снова не обхватила его плечо — жестокий МакВрайс.

— Отпусти меня! Отпусти!

— Мужик, да ты её просто ненавидишь! — орал МакВрайс ему в ухо. — Чего ты хочешь? Сдохнуть с мыслью, что они обе будут вонять твоей кровью? Этого ты хочешь?! Ради всего святого, давай же!

Он сопротивлялся, но МакВрайс был силён. А может, МакВрайс даже был прав. Гэррети взглянул на Джен — её глаза были расширены от ужаса. Мать делала предостерегающие жесты, словно прогоняла его. И на губах Джен он прочитал слова, подобные проклятию: «Иди! Иди дальше!»

«Конечно, я должен идти дальше», — тупо подумал он. «Я — Гордость Мэна». И в это мгновение он возненавидел Джен, хотя на самом деле он лишь хотел поймать её и свою мать в ту западню, которую себе приготовил.

Третье предупреждение пронеслось над ними раскатом грома; толпа немного притихла и замерла в ожидании, глядя на них влажными от слёз глазами. Теперь на лицах Джен и его матери читалась паника. Мать закрыла лицо руками, и Гэррети вспомнил руки Барковича, взметнувшиеся к шее — те испуганные голуби... вырывающие себе горло.

— Если уж собрался сдохнуть, делай это за следующим поворотом, пидор, блядь! — крикнул МакВрайс.

Гэррети начал всхлипывать. МакВрайс снова победил его. МакВрайс был слишком силён.

— Ладно, — пробормотал он, не зная, слышит ли его МакВрайс. Он пошёл вперёд. — Ладно, ладно, просто отпусти меня, пока ты мне ключицу не сломал. — Он всхлипывал, икал и вытирал нос.

МакВрайс настороженно отпустил его, готовый схватить в любой момент.

Почти машинально Гэррети обернулся назад, но они уже снова потерялись в толпе. Он думал, что никогда не забудет этот взгляд, полный паники, это чувство доверия и уверенности, которое было так жестоко растоптано. Ему не удалось разглядеть ничего, кроме мимолётного мелькания голубого шёлкового шарфа.

Он развернулся и снова пошёл вперёд, не глядя на МакВрайса; его спотыкающиеся, предательские ноги сами несли его дальше, и они вышли из города.

Таббинс сошёл с ума.

Таббинс, невысокий мальчишка в очках и с веснушчатым лицом. На нём висящие на бёдрах синие джинсы, которые он постоянно подтягивает. Он мало говорил, но до того, как лишиться рассудка, был вполне милым малым.

— ШЛЮХА! — вопил Таббинс на дождь. Он задрал лицо к небу; капли стекали с его очков по щекам, по губам и падали с обрубленного подбородка. — ВАВИЛОНСКАЯ БЛУДНИЦА ПРИШЛА К НАМ! ОНА ЛЕЖИТ НА УЛИЦАХ И РАЗДВИГАЕТ НОГИ В ГРЯЗИ МОЩЕНЫХ МОСТОВ! ПОЗОР! ПОЗОР! БЕРЕГИСЬ ВАВИЛОНСКОЙ БЛУДНИЦЫ! ЕЁ ГУБЫ ТЕКУТ МЕДОМ, НО СЕРДЦЕ ЕЁ — ЖЕЛЧЬ И ПОЛЫНЬ!

— Да она ещё и триппер подхватила, — устало добавил Колли Паркер. — Иисусе, он хуже Клингермана.

Он повысил голос:

— Сдохни уже, Тубби!

— СУТЕНЕР И ШЛЮХОЁБ! — визжал Таббинс. — МЕРЗКИЙ! НЕЧИСТЫЙ!

— Да пошёл он на хер, — пробормотал Паркер. — Я сам его пришибу, если он не заткнется. — Он провел дрожащими костлявыми пальцами по губам, опустил их к поясу и потратил целых тридцать секунд на то, чтобы расстегнуть зажим фляги. Он чуть не выронил её, поднося ко рту, в итоге пролил половину и тихо заплакал.

Было три часа дня. Портленд и Саут-Портленд остались позади. Около пятнадцати минут назад они прошли под мокрой, хлопающей на ветру растяжкой, гласившей, что до границы Нью-Гэмпшира остался всего лишь 71 километр.

«Всего лишь», — подумал Гэррети. «Всего лишь... какое же это дурацкое маленькое слово». Кто этот идиот, которому пришло в голову, что нам нужно такое глупое маленькое слово?

Он шёл рядом с МакВрайсом, но тот со времени Фрипорта отвечал только односложно. Гэррети едва осмеливался заговорить с ним. Он снова оказался в долгу, было стыдно. Стыдно потому, что он знал: он не поможет МакВрайсу, если понадобится. Теперь Джен исчезла, мать исчезла. Безвозвратно и навсегда. Если только он не выиграет. И теперь он хотел победить как никогда.

Это было странно. Он не помнил, чтобы когда-либо по-настоящему хотел победить. Даже в самом начале, когда он был полон сил (в те времена, когда ещё динозавры бродили по земле), у него не было осознанного желания выиграть. Был только вызов. Но из ружей не вылетали маленькие красные флажки с надписью «БАХ». Это не бейсбол и не «Гигантские шаги»; всё это было по-настоящему.

Или он знал об этом с самого начала?

С тех пор как он решил, что хочет победить, ноги болели в два раза сильнее, а при глубоком вдохе в груди возникала колющая боль. Ощущение лихорадки усиливалось — возможно, он подхватил заразу от Скрамма.

Он хотел победить, но даже МакВрайс не смог бы дотащить его до невидимой финишной черты. Он не думал, что выиграет. В шестом классе он победил в школьном конкурсе по правописанию и прошёл на следующий этап в округе, но там правила были другими — там не было мисс Петри, которая позволяла исправлять ошибки. Добросердечной мисс Петри. Он стоял там, обиженный, не верящий своим глазам, уверенный, что это какая-то ошибка, но ошибки не было. Он просто оказался тогда недостаточно хорош, чтобы пройти дальше, и сейчас он тоже не будет достаточно хорош. Продержится дольше большинства, но не всех. Его ступни и ноги уже перешли стадию онемения и яростного протеста; теперь оставался лишь шаг до полноценного мятежа.

С тех пор как они покинули Фрипорт, выбыло всего трое. Одним из них был несчастный Клингерман. Гэррети знал, о чём думают остальные. Выписано слишком много билетов, чтобы кто-то из них мог просто сдаться. Нужно победить всего двадцать человек. Они будут идти до тех пор, пока их тела или разум не развалятся на куски.

Они перешли мост через тихий ручеёк, по поверхности которого перебегали капельки дождя. Раздался грохот выстрелов, толпа взревела, и Гэррети почувствовал, как упрямая щель надежды в глубине его сознания приоткрылась ещё на долю миллиметра.

— Тебе твоя девушка понравилась?

Это был Эйбрахам; он выглядел как жертва Батаанского марша. По какой-то непостижимой причине он скинул и куртку, и рубашку, обнажив костлявую грудь и ряды рёбер.

— Да, — сказал Гэррети. — Надеюсь, я смогу вернуться к ней.

Эйбрахам улыбнулся.

— Надежда? Я и сам начинаю вспоминать, как пишется это слово.

Для Гэррети фраза прозвучала почти угрожающе.

— Это был Таббинс?

Гэррети прислушался. Он не слышал ничего, кроме ровного гула толпы.

— Да, чёрт возьми, это был он. Видимо, Паркер его сглазил.

— Я твержу себе всё время, — сказал Эйбрахам, — что мне нужно только одно: продолжать переставлять ноги.

— Ага.

Эйбрахам выглядел встревоженным.

— Гэррети... чертовски трудно это сказать...

— Что именно?

Эйбрахам долго молчал. На нём были тяжёлые оксфорды, которые показались Гэррети невыносимо массивными (его собственные ступни теперь были босыми, холодными и стёртыми в кровь). Обувь громко цокала и волочилась по дороге, которая к этому времени расширилась до трёх полос. Толпа уже не казалась такой шумной или пугающе близкой, как это было в Огасте.

Эйбрахам выглядел ещё более подавленным, чем прежде.

— Это хреново. Я не знаю, как начать.

Гэррети озадаченно пожал плечами.

— Ну, просто скажи.

— Послушай. Мы тут... договариваемся кое о чём. Все, кто остался.

— Может, сыграем в «Скраббл»?

— Это своего рода... обещание.

— Да неужели?

— Никто никому не помогает. Либо делай сам, либо вообще не делай.

Гэррети посмотрел на свои ноги. Он гадал, как давно он уже не чувствовал голода и сколько ещё пройдёт времени, прежде чем он упадёт в обморок, если не съест чего-нибудь. Ему показалось, что оксфорды Эйбрахама были как у Стэббинса — эти башмаки могли бы донести его отсюда до моста Золотые Ворота и даже шнурки не порвались бы... по крайней мере, так они выглядели.

— Это звучит довольно бездушно, — наконец сказал он.

— Ситуация стала чертовски бездушной. — Эйбрахам не смотрел на него.

— Ты уже со всеми об этом поговорил?

— Ещё нет. С дюжиной.

— Да уж, хреновая штука. Я понимаю, как тебе тяжело об этом говорить.

— Кажется, становится только труднее, а не легче.

— И что они сказали? — Он знал, что они скажут; что они могли сказать?

— Они «за».

Гэррети открыл рот и тут же закрыл его. Он посмотрел на Бейкера впереди. На Бейкере была куртка, и она промокла насквозь. Его голова была опущена. Бедро нелепо выпирало и перекашивалось при ходьбе. Левая нога сильно задеревенела.

— Почему ты снял рубашку? — внезапно спросил он Эйбрахама.

— От неё кожа зудит и сыпь какая-то пошла. Синтетика. Может, у меня аллергия на синтетические волокна, чёрт его знает? Как ты считаешь, Рэй?

— Ты выглядишь как какой-нибудь религиозный кающийся грешник.

— Ну так что? Да или нет?

— Может, я и должен МакВрайсу парочку. — МакВрайс всё ещё был рядом, но было невозможно понять, слышит ли он их разговор из-за гула толпы. «Ну же, МакВрайс, — подумал Гэррети. — Скажи ему, что я тебе ничего не должен. Ну давай, сукин ты сын». Но МакВрайс промолчал.

— Ладно, я в деле, — сказал Гэррети.

— Круто.

«Теперь я животное — просто грязное, усталое, тупое животное. Ты сделал это. Ты всё просрал».

— Если попытаешься кому-то помочь, мы тебя не станем удерживать. Это против правил. Но мы от тебя отвернёмся. И ты нарушишь обещание.

— Я не буду пытаться.

— То же самое касается любого, кто попытается тебе помочь.

— Ага.

— Ничего личного. Ты же знаешь, Рэй. Но теперь мы против этого.

— Либо сам справляйся, либо подыхай.

— Вот именно.

— Ничего личного. Просто возвращаемся в джунгли.

На секунду Гэррети показалось, что Эйбрахам сейчас разозлится, но его резкий вдох перешёл в сокрушённый выдох. Может, он просто слишком устал, чтобы злиться.

— Ты согласился. Я заставлю тебя держать слово, Рэй.

— Может, мне стоит закатить высокопарную речь и сказать, что я сдержу обещание, потому что моё слово — закон, — сказал Гэррети. — Но буду честен: хочу, чтобы ты получил билет, Эйбрахам. Чем скорее, тем лучше.

Эйбрахам облизнул губы.

— Да.

— А ботинки у тебя хорошие, Эйб.

— Ага. Но они чертовски тяжёлые. Выбираешь на дистанцию — платишь весом.

— От летней хандры лекарства нет[32], верно?

Эйбрахам рассмеялся. Гэррети наблюдал за МакВрайсом. Лицо того не выражало ничего. Возможно, он слышал. А возможно, и нет. Дождь шёл ровными прямыми линиями, теперь сильнее и холоднее. Кожа Эйбрахама была белой, как рыбье брюхо. Без рубашки он был больше похож на каторжника. Гэррети подумал: а говорил ли кто-нибудь Эйбрахаму, что без рубашки у него нет ни единого шанса дотянуть до утра? Казалось, что уже смеркается. «МакВрайс? Ты нас слышал? Продал я тебя, МакВрайс. Мушкетёры навсегда».

— Ох, как же я не хочу так сдохнуть, — сказал Эйбрахам. Он плакал. — Не вот так, на публике, когда толпа подгоняет тебя, чтобы ты встал и прошёл ещё пару миль. Это такое грёбаное безумие. Просто грёбаное безумие. В этом столько же достоинства, сколько в дегенерате, который одновременно подавился собственным языком и обосрался.

Было три пятнадцать, когда Гэррети дал своё обещание не помогать. К шести часам вечера ещё только один получил билет. Никто не разговаривал. Казалось, назревает какой-то неуютный сговор — игнорировать последние истерзанные клочья их жизней, подумал Гэррети; просто притворяться, что этого не происходит. Группы — то, что от них осталось — окончательно распались. Все согласились на предложение Эйбрахама. МакВрайс — да. Бейкер — да. Стэббинс лишь рассмеялся и спросил Эйбрахама, не нужно ли уколоть палец, чтобы подписаться кровью.

Становилось очень холодно. Гэррети начал задаваться вопросом: существует ли на самом деле солнце или ему это просто приснилось? Даже Джен теперь казалась ему сном — летним сном о лете, которого никогда не было.

Но отец виделся ему всё отчётливее. Его отец с густой копной волос, которую Гэррети унаследовал сам, и широкими, мощными плечами дальнобойщика. Отец был сложен как атлет. Он помнил, как отец поднимал его на руки, кружил до головокружения, взъерошивал волосы, целовал. Любил его.

Он совсем не видел свою мать тогда, в Фрипорте, с грустью осознал он, но она была там — в своём поношенном чёрном пальто «для особых случаев», том самом, на воротнике которого всегда белела снежная пыль перхоти, сколько бы она ни мыла голову. Вероятно, он глубоко ранил её тем, что смотрел только на Джен. Может, он даже хотел сделать ей больно. Но сейчас это не имело значения. Это было в прошлом. А будущее распускалось, даже не успев сформироваться.

«Вязнешь всё глубже, — подумал он; становится не мельче, только глубже и глубже, пока ты уже не выплывешь из залива в открытый океан». Когда-то всё это казалось простым. Даже забавным. Он говорил с МакВрайсом, и тот сказал ему, что спас его в первый раз просто на рефлексе. А потом, во Фрипорте — чтобы не выглядеть уродливо перед симпатичной девчонкой, которую он никогда больше не увидит. Так же, как он никогда не увидит жену Скрамма, глубоко беременную. Гэррети от этой мысли почувствовал резкую боль и внезапную печаль. Он так давно не вспоминал о Скрамме. Ему казалось, что МакВрайс на самом деле стал вполне взрослым. И он гадал, почему ему самому так и не удалось повзрослеть.

Прогулка продолжалась. Города проплывали мимо.

Он погрузился в меланхоличное, странно умиротворяющее настроение, которое внезапно разбилось о неровный треск выстрелов и хриплые крики толпы. Оглядевшись, он с изумлением увидел Колли Паркера: тот стоял на вездеходе с карабином в руках.

Один из солдат упал и лежал, уставившись в небо пустыми, безжизненными глазами. В центре его лба зияла аккуратная синяя дыра, окружённая венцом пороховых ожогов.

— Проклятые ублюдки! — кричал Паркер. Остальные солдаты спрыгнули с машины。Паркер обвёл взглядом ошеломлённых Идущих. — Давайте же, парни! Давайте! Мы можем...

Идущие, включая Гэррети, смотрели на Паркера так, словно он заговорил на иностранном языке. И тут один из солдат, спрыгнувших с машины, пока Паркер карабкался по борту, прицельно выстрелил Колли Паркеру в спину.

— Паркер! — закричал МакВрайс. Казалось, только он один понял, что произошло и какой шанс был упущен. — О нет! Паркер!

Паркер крякнул, словно его ударили в спину мягкой индийской булавой[33]. И вот Колли Паркер стоит на вездеходе: кишки размазаны по рваной рубашке цвета хаки и синим джинсам. Одна рука замерла в широком, размашистом жесте — казалось, он вот-вот обрушит на кого-то гневную тираду.

— Боже...

— Чёрт, — выдохнул Паркер.

Он дважды выстрелил в сторону дороги из карабина, только что вырванного у мертвеца. Пули со свистом и резким щелчком рассекали воздух; Гэррети почувствовал, как одна из них едва не задела его лицо. Кто-то в толпе вскрикнул от боли. Затем винтовка выскользнула из рук Паркера. Он почти по-военному полуразвернулся и рухнул на дорогу, где и остался лежать на боку, часто дыша, как собака, которую сбила и смертельно ранила проезжавшая машина. Его глаза лихорадочно блестели. Он открыл рот, пытаясь сквозь кровь выдавить финальный аккорд.

— Ты. Уб. Убл. Ублю... Уп... — он умер, глядя на проходящих мимо с настоящей яростью.

— Что случилось? — в пустоту выкрикнул Гэррети. — Что с ним случилось?

— Он подкрался к ним, — сказал МакВрайс. — Вот что случилось. Должно быть, он понимал, что не вытянет. Подкрался прямо со спины и застал их врасплох. — Голос МакВрайса охрип. — Он хотел, чтобы мы все там с ним были, Гэррети. И я думаю, мы могли бы это сделать.

— О чём ты? — в ужасе спросил Гэррети.

— Ты не понимаешь? — переспросил МакВрайс. — Неужели не понимаешь?

— Там, с ним?.. Что?..

— Забудь. Просто забудь.

МакВрайс отошёл. Гэррети вдруг пробила крупная дрожь; он не мог её унять. Он не понимал, о чём говорил МакВрайс. И не хотел понимать. Не желал даже думать об этом.

Прогулка продолжалась.

К девяти часам вечера дождь прекратился, но небо оставалось беззвёздным. Больше никто не выбыл, но Эйбрахам начал невнятно стонать. Было очень холодно, но никто так и не предложил Эйбрахаму что-нибудь надеть. Гэррети пытался убедить себя, что это поэтическая справедливость, но от этих мыслей его лишь тошнило. Боль внутри превратилась в болезнь — гнилое, дурное чувство, которое, казалось, разрасталось в глубине его тела, словно зелёная плесень. Его пояс с концентратами был почти полон, но всё, что Гэррети удалось съесть, не стошнив — лишь тюбик пасты с тунцом.

Бейкер, Эйбрахам и МакВрайс. Его круг друзей сузился до этих троих. И Стэббинс — если он вообще был чьим-то другом. Так, знакомый. Или полубог. Или дьявол. Или кто угодно ещё. Он гадал, доживут ли они до утра и будет ли он сам жив, чтобы это узнать.

Погружённый в эти мысли, он чуть не врезался в Бейкера в темноте. В руках у того что-то позвякивало.

— Это что? — спросил Гэррети.

— А? — Бейкер безучастно поднял взгляд.

— Что ты делаешь? — терпеливо повторил Гэррети.

— Считаю мелочь.

— Много там?

Бейкер звякнул монетами в сложенных лодочкой ладонях и улыбнулся.

— Двадцать два доллара, — сказал он.

Гэррети усмехнулся.

— Целое состояние. И что ты с ним сделаешь?

Бейкер не улыбнулся в ответ. Он мечтательно уставился в холодную тьму.

— Купи мне один из тех, больших, — сказал он. Его лёгкий южный говор заметно усилился. — Чур мне свинцовый, с розовым шёлком внутри и белой атласной подушечкой под голову. — Он моргнул своими пустыми глазами. — Тогда не сгниёшь... до самого трубного гласа Судного дня, когда мы станем прежними. Обретя нетленную плоть.

Внутри Гэррети разлилась тёплая струйка ужаса.

— Бейкер? Ты что, с ума сошёл, Бейкер?

— Это не победить. Мы все были безумцами, раз пытались. Не победить эту гниль. Не в этом мире. Свинцовый — вот что нужно...

— Если ты сейчас же не возьмёшь себя в руки, к утру ты будешь мёртв.

Бейкер кивнул. Кожа плотно обтянула его скулы, из-за чего он стал похож на череп.

— Именно. Я хотел умереть. Разве нет? Не поэтому ли всё это?

— Заткнись! — крикнул Гэррети. Его снова затрясло.

Дорога резко пошла вверх, не оставляя сил для разговора. Гэррети наклонился вперёд, чувствуя то холод, то жар, — болел позвоночник, болела грудь. Он был уверен: ещё немного, и мышцы просто откажутся держать его. Он подумал о свинцовом гробе Бейкера, запечатанном на целые тысячелетия, и задался вопросом: не станет ли это последней его мыслью? Гэррети надеялся, что нет, и попытался переключить внимание на что-то другое.

Спорадически раздавались предупреждения. Солдаты на вездеходе вернулись на свои позиции; того, кого убил Паркер, незаметно заменили. Толпа монотонно ликовала. Гэррети гадал, каково это — лежать в самой большой и пыльной библиотечной тишине из всех, смотря бесконечные, бездумные сны за склеенными веками, будучи навсегда облечённым в свой выходной костюм. Никаких забот о деньгах, успехе, страхе, радости, боли, печали, сексе или любви. Абсолютный ноль. Ни отца, ни матери, ни девушки, ни любовника. Мёртвые — сироты. И нет никого рядом, кроме тишины, лёгкой, как крыло мотылька. Конец агонии движения, конец долгому кошмару пути по дороге. Тело в покое, неподвижности и порядке. Совершенная тьма смерти.

Каково бы это было? Ну вот каково бы это было?

И вдруг его измученные мышцы, которые то и дело сводило судорогой, пот, стекающий по лицу, даже сама боль — всё это показалось удивительно прекрасным и настоящим. Гэррети удвоил усилия. Он с трудом перевалил через вершину холма и хрипло ловил ртом воздух во время спуска.

В 11:40 получил билет Марти Уайман. Гэррети совсем забыл об Уаймане, который не произнёс ни слова и не подал ни единого знака последние двадцать четыре часа. Его смерть не была зрелищной. Он просто прилёг и получил пулю. И кто-то прошептал: «Это был Уайман». А кто-то другой шепнул: «Это восемьдесят третий, верно?» И на этом всё.

К полуночи до границы с Нью-Гэмпширом оставалось всего тринадцать километров. Они проходили мимо кинотеатра под открытым небом — огромного белого прямоугольника в темноте. На экране ярко вспыхнул слайд: «АДМИНИСТРАЦИЯ КИНОТЕАТРА ПРИВЕТСТВУЕТ УЧАСТНИКОВ ДОЛГОЙ ПРОГУЛКИ ЭТОГО ГОДА!» В двадцать минут первого ночи снова пошёл дождь, и Эйбрахам начал кашлять — тем самым влажным, надрывным кашлем, который незадолго перед выходом из игры погубил Скрамма. К часу ночи дождь превратился в сильный, непрерывный ливень; он бил Гэррети по глазам, а всё тело ныло от какого-то внутреннего озноба. Ветер подгонял их сзади.

А в четверть первого Бобби Слидж попытался тихо проскользнуть в толпу, пользуясь темнотой и проливным дождём. Его быстро и эффективно прикончили. Гэррети гадал, не тот ли это блондин-солдат, который чуть едва не отправил его на тот свет. Он знал, что блондин на дежурстве: он отчётливо видел его лицо в свете прожекторов кинотеатра. А ведь он всем сердцем желал, чтобы именно этот блондин был тем самым, кому Паркер выписал билет.

Без двадцати два Бейкер упал и ударился головой о тротуар. Гэррети бросился к нему, даже не задумываясь. Чья-то рука — всё ещё крепкая — мёртвой хваткой вцепилась в его предплечье. Это был МакВрайс. Кто же ещё?

— Нет, — сказал он. — Больше никаких мушкетёров. Теперь всё по-настоящему.

Они шли дальше, не оглядываясь.

Бейкер получил три предупреждения, а затем воцарилась бесконечная тишина. Гэррети ждал выстрелов, но тишина затянулась, и он взглянул на часы. Прошло больше четырёх минут. Вскоре после этого Бейкер прошёл мимо него и МакВрайса, ни на что не глядя. На его лбу зияла уродливая, сочившаяся кровью рана, но взгляд стал более осмысленным. Пустота и ошеломлённость исчезли.

Чуть раньше двух ночи они пересекли границу Нью-Гэмпшира под оглушительный шум. Гремели пушки. В дождливом небе расцветали фейерверки, освещая толпу, которая уходила за горизонт в безумном лихорадочном свете. Соревнующиеся друг с другом медные духовые оркестры играли марши. Рёв толпы напоминал гром. Вспышки в небе вдруг образовали портрет Главного, заставив Гэррети оцепенело подумать о Боге. Следующий салют создал высоко вверху лицо губернатора Нью-Гэмпшира — человека, известного тем, что почти в одиночку штурмовал немецкую ядерную базу в Сантьяго ещё в 1953 году, после чего ему пришлось отнять ногу из-за лучевой болезни.

Гэррети снова задремал. Мысли стали бессвязными. Фрики Д’Алессио притаился под креслом-качалкой тёти Бейкера, свернувшись калачиком, словно в крошечном гробу. Он напоминал пухлого Чеширского кота с широкой и зубастой ухмылкой. В шерсти между слегка смещёнными зелёными глазами виднелись зажившие шрамы от старой бейсбольной травмы. Они смотрели, как отца Гэррети ведут к чёрному фургону без опознавательных знаков. Одним из солдат, сопровождавших его отца, был тот самый блондин. На отце были только трусы. Другой солдат оглянулся через плечо, и на мгновение Гэррети показалось, что это Главный. Но затем он увидел, что это Стэббинс. Он посмотрел назад — и Чеширский кот с головой Фрики исчез; не осталось ничего, кроме улыбки, которая висела под креслом-качалкой изогнутым полумесяцем, словно арбузная корка...

Снова выстрелы, Боже, теперь они стреляют в него, он почувствовал поток воздуха от этого выстрела, всё кончено, всё...

Гэррети резко очнулся и сделал два шага на бегу, ощутив резкую боль, пронзившую всё тело от самых ступней до паха, прежде чем понял: стреляли в кого-то другого, и этот «кто-то» уже был мёртв, растянувшись лицом вниз под дождём.

— Ave Maria, — пробормотал МакВрайс.

— Благодатная, — отозвался Стэббинс из-за их спин. Он подошёл ближе, шёл совсем рядом и ухмылялся, точно Чеширский кот из сна Гэррети. — Помоги мне выиграть эту гонку на серийных тачках.

— Да брось ты, — сказал МакВрайс. — Не кривляйся, как умная жопа.

— Моя жопа не умнее твоей, — серьёзно заявил Стэббинс.

МакВрайс и Гэррети рассмеялись — немного нервно.

— Ну, — сказал Стэббинс, — если только самую малость.

— Подними, опусти, рот закрытым держи, — затянул МакВрайс. Он провёл дрожащей рукой по лицу и пошёл дальше, глядя прямо перед собой; его плечи поникли, словно надломленный лук.

Ещё один выбыл до трёх часов — подстрелен в дождливой и ветреной тьме где-то неподалёку от Портсмута. Эйбрахам, непрестанно кашляя, шёл в безнадёжном блеске лихорадки — своего рода предсмертном сиянии; сиянии, которое заставило Гэррети подумать о летящих метеорах. Он не угасал — он сгорал дотла, настолько накалился к этому моменту.

Бейкер шёл с непоколебимой, мрачной решимостью, пытаясь расправиться с предупреждениями раньше, чем они расправятся с ним. Гэррети едва мог разглядеть его сквозь хлещущий дождь: он брёл, прихрамывая, и крепко прижимал руки к бокам.

МакВрайс надламывался. Гэррети не знал, когда это началось; возможно, всё случилось в одно мгновение, пока он отвернулся. Ещё миг назад тот был полон сил (Гэррети помнил, как крепко МакВрайс сжал его предплечье, когда Бейкер упал), а теперь он стал похож на старика. И это пугало.

Стэббинс оставался Стэббинсом. Он шёл и шёл, неустанный, словно ритм шаркающих ботинок Эйбрахама. Казалось, он слегка прихрамывал на одну ногу, но Гэррети мог это просто выдумать.

Из остальных десяти человек пятеро, казалось, погрузились в тот особый загробный мир, который открыл Олсон — состояние на шаг за гранью боли и понимания того, что их ждёт. Они шли сквозь дождливую тьму, словно измождённые призраки; Гэррети не хотелось на них смотреть. Это были живые мертвецы.

Вскоре перед рассветом трое из них выбыли одновременно. Толпа зарычала и вновь взревела от восторга, когда тела закрутились и с глухим стуком повалились на землю, словно колотые дрова. Гэррети показалось, что это начало ужасной цепной реакции, которая пронесётся сквозь них и прикончит всех без исключение. Но всё закончилось. Всё оборвалось на том, что Эйбрахам полз на коленях, слепо глядя вверх на вездеход и толпу за ним — безумный, охваченный болью. У него были глаза овцы, попавшей в колючую проволоку. Затем он упал лицом вниз. Его тяжёлые оксфорды аритмично застучали по мокрой дороге и смолкли.

Вскоре зазвучала водная симфония рассвета. Последний день Прогулки начался под дождём и пасмурным небом. Ветер выл в почти пустом пространстве дороги, словно заблудившийся пес, которого гонят через странное и ужасное место.

Концентраты выдали в пятый и последний раз. Теперь для их раздачи хватило одного солдата: осталось всего девять участников Прогулки. Некоторые из них смотрели на пояса тупо, словно никогда раньше не видели ничего подобного, позволяя им выскальзывать из рук, точно скользким змеям. Гэррети потребовалось целая вечность, чтобы совершить этот сложный ритуал: застегнуть пояс вокруг талии; от одной лишь мысли о еде в его свёдённом и иссохшем желудке возникало какое-то мерзкое чувство тошноты.

Стэббинс теперь шёл рядом с ним. «Мой ангел-хранитель», — с иронией подумал Гэррети. Увидев, что Гэррети за ним наблюдает, Стэббинс широко улыбнулся и запихнул в рот два крекера, густо намазанных арахисовой пастой. Он ел шумно. Гэррети стало тошно.

— Чётакое? — спросил Стэббинс с набитым липким ртом. — Не вывозишь?

— Тебе-то какая разница?

Стэббинс проглотил еду, но Гэррети показалось, что ему это далось с большим трудом.

— Никакой. Если ты упадёшь в обморок от истощения, мне только в радость.

— Думаю, мы доберёмся до Массачусетса, — слабым голосом произнёс МакВрайс.

Стэббинс кивнул.

— Первая Прогулка за семнадцать лет, которая это сделает. Они с ума сойдут от восторга.

— Откуда ты так много знаешь о Долгой прогулке? — резко спросил Гэррети.

Стэббинс пожал плечами.

— Все есть в архивах. Им нечего стыдиться. Разве не так?

— Что ты сделаешь, если победишь, Стэббинс? — спросил МакВрайс.

Стэббинс рассмеялся. Под дождём его худое, покрытое лёгкой щетиной лицо с глубокими морщинами усталости казалось львиным.

— Как думаете? Куплю себе огромный жёлтый «Кадиллак» с фиолетовой крышей и цветной телевизор с аудиосистемой в каждую комнату дома?

— Я бы ожидал, — сказал МакВрайс, — что ты перечислишь двести—триста тысяч в Общество по усилению жестокого обращения с животными.

— Эйбрахам был похож на овцу, — резко сказал Гэррети. — Как овца, застрявшая в колючей проволоке. Вот что я подумал.

Они прошли под огромным баннером, гласившим, что до границы с Массачусетсом осталось всего 24 километра — на самом деле вдоль шоссе № 1 Нью-Гэмпшира было не так уж и много — узкая полоска земли, разделяющая Мэн и Массачусетс.

— Гэррети, — дружелюбно сказал Стэббинс, — почему бы тебе не заняться сексом со своей матерью?

— Извини, эта кнопка сломалась. Он намеренно вытащил из пояса плитку шоколада и запихнул её в рот целиком. Желудок яростно сжался в узел, но шоколад он проглотил. После короткой напряженной борьбы со своими внутренностями Гэррети понял: еда не выйдет обратно.

— Думаю, я смогу идти еще целый день, если придется, — сказал он небрежно, — и еще два, если понадобится. Смирись с этим, Стэббинс. Завязывай со своей психологической войной. Это не работает. Поешь лучше крекеров с арахисовой пастой.

Стэббинс плотно поджал губы — лишь на мгновение, но Гэррети это заметил. Он задел его за живое. Его захлестнула невероятная волна ликования. Наконец-то он нащупал золотую жилу.

— Давай, Стэббинс, — сказал он. — Расскажи нам, зачем ты здесь. Раз уж скоро мы перестанем быть вместе. Рассказывай. Только между нами тремя, раз уж мы поняли, что ты не Супермен.

Стэббинс открыл рот и поразительной внезапностью выблевал съеденные крекеры с арахисовой пастой — почти целиком, нетронутые желудочным соком. Он пошатнулся, получил предупреждение — всего лишь второе с самого начала прогулки.

Гэррети почувствовал, как в голове тяжелыми ударами запульсировала кровь.

— Давай же, Стэббинс. Желудок ты почистил. Теперь признайся. Расскажи нам.

Лицо Стэббинса стало цвета старой марли, но самообладание к нему вернулось.

— Почему я здесь? Хотите знать?

МакВрайс смотрел на него с любопытством. Рядом никого не было; ближе всех находился Бейкер, который шёл вдоль края толпы, пристально всматриваясь в её безликую массу.

— Почему я здесь или почему я иду? Что именно вы хотите знать?

— Я хочу знать всё, — сказал Гэррети. Это была чистая правда.

— Я кролик, — произнёс Стэббинс. Дождь шёл непрерывно; капли стекали с их носов и висели на мочках ушей, словно серёжки. Впереди босоногий мальчишка — его ступни представляли собой фиолетовое лоскутное одеяло из лопнувших вен — упал на колени; он полз, безумно дёргая головой вверх-вниз, пытался подняться, упал и наконец поднялся. Он рванул вперёд. Это был Пастор, с некоторым изумлением отметил Гэррети. Всё ещё с нами.

— Я кролик, — повторил Стэббинс. — Вы таких видели, Гэррети. Маленьких серых механических кроликов, за которыми гоняются борзые на собачьих бегах. Как бы быстро ни бежали псы, им никогда не догнать кролика. Потому что кролик — это не плоть и кровь, а они — да. Кролик — всего лишь картонная фигурка на палке, прикреплённая к куче шестерёнок и колёс. Раньше в Англии использовали настоящих кроликов, но собаки иногда их ловили. Новый способ надёжнее.

— Он меня обманул.

Бледно-голубые глаза Стэббинса уставились на падающий дождь.

— Может, можно даже сказать... что он меня сотворил. Превратил меня в кролика. Помнишь того из «Алисы в Стране чудес»? Но, возможно, ты прав, Гэррети. Пора перестать быть кроликами, хрюкающими свиньями и овцами — пора стать людьми... даже если мы способны подняться лишь до уровня сутенёров и извращенцев на балконах театров сорок второй улицы. — Глаза Стэббинса стали дикими и ликующими; он посмотрел на Гэррети и МакВрайса, и те отпрянули от этого взгляда. Стэббинс был безумен. В это мгновение в этом не было никаких сомнений. Он был абсолютно невменяем.

Его низкий голос поднялся до проповеднического крика.

— Откуда я знаю так много о «Долгой прогулке»? Я знаю о ней всё! И я должен знать! Главный — мой отец, Гэррети! Он мой отец!

Рев толпы поднялся — бездумный и колоссальный по своей мощи; они могли бы ликовать из-за слов Стэббинса, если бы только смогли их услышать. Но грохнули ружья. Вот чему ликовала толпа. Грохнули винтовки, и Пастор упал замертво.

Гэррети почувствовал, как в животе и мошонке всё засвербило от ужаса.

— О Боже, — выдохнул МакВрайс. — Это правда? — Он провёл языком по потрескавшимся губам.

— Это правда, — почти приветливо сказал Стэббинс. — Я его бастард. Понимаете... я не думал, что он знает. Не думал, что он знает о том, что я его сын. В этом и была моя ошибка. Главный — тот ещё развратный старый сукин сын. Я слышал, у него десятки таких маленьких бастардов. Я хотел обрушить это на него — обрушить на весь мир. Сюрприз-сюрприз! И когда бы я победил, единственной наградой, о которой я бы попросил, было право войти в дом моего отца.

— Но он всё знал? — прошептал МакВрайс.

— Он сделал меня своим кроликом. Маленьким серым кроликом, чтобы остальные псы бежали быстрее... и дальше. И, кажется, это сработало. Мы доберемся до Массачусетса.

— А теперь? — спросил Гэррети.

Стэббинс пожал плечами.

— Оказывается, кролик всё-таки из плоти и крови. Я иду. Я говорю. И полагаю, если это вскоре не закончится, я буду ползти на животе, словно рептилия.

Они прошли под тяжёлой связкой линий электропередач. Несколько человек в альпинистских ботинках цеплялись за опоры над толпой, напоминая гротескных богомолов.

— Который час? — спросил Стэббинс. Его лицо словно расплылось под дождём. Оно стало лицом Олсона, лицом Эйбрахама, лицом Барковича... а затем — ужасающе — собственным лицом Гэррети: безнадёжным и осунувшимся, изрезанным глубокими складками, как лицо гнилого пугала на давно убранном поле.

— Без десяти десять, — ответил МакВрайс. Он усмехнулся — призрачной тенью своей прежней циничной улыбки. — С пятым днём Прогулки вас, лохи.

Стэббинс кивнул.

— Дождь будет идти весь день, Гэррети?

— Да, похоже на то. Очень похоже.

Стэббинс медленно кивнул.

— Я тоже так думаю.

— Ну, давайте уйдём от дождя, — внезапно сказал МакВрайс.

— Согласен. Спасибо.

Они шли дальше, как-то в ногу, хотя каждый из них был навсегда изломан своей собственной болью, тянувшей их в разные стороны.

Когда они пересекли границу Массачусетса, их осталось семеро: Гэррети, Бейкер, МакВрайс, измождённый скелет с ввалившимися глазами по имени Джордж Филдер, Билл Хофф (произносится как «Хафф», — сказал он Гэррети ещё совсем недавно), довольно высокий мускулистый парень по фамилии Рэттиган, который пока не выглядел совсем уж измотанным, и Стэббинс.

Торжественный шум при пересечении границы постепенно остался позади. Дождь продолжал идти — монотонный и непрерывный. Ветер выл и свирепствовал со всей юной, неосознанной жестокостью весны. Он срывал кепки с голов людей в толпе, и те кружились короткими яростными дугами, словно блюдца, на фоне белесого неба.

Совсем недавно — сразу после того, как Стэббинс сделал своё признание — Гэррети испытал странное, лёгкое чувство подъёма. Его ноги будто вспомнили, какими они были когда-то. Ослепляющая боль в спине и шее словно замерла, на мгновение прекратившись. Это было похоже на восхождение по последней отвесной скале: ты выбираешься на вершину, прорываешься сквозь плывущие облака к холодному солнечному свету и бодрящему, скудному воздуху... но дальше двигаться некуда, кроме как вниз, причём на бешеной скорости.

Вездеход был чуть впереди них. Гэррети посмотрел на блондина-солдата, притаившегося под большим брезентовым зонтом на задней платформе. Он попытался выплеснуть всю свою боль, всё это пропитанное дождём несчастье из себя — и передать его человеку Главного. Блондин равнодушно посмотрел на него в ответ.

Гэррети взглянул на Бейкера и увидел, что у того сильно идёт кровь из носа. Кровь расцвечивала его щёки и капала с челюсти.

— Он ведь умрёт, да? — спросил Стэббинс.

— Конечно, — ответил МакВрайс. — Здесь все умирают, разве ты не знал?

Сильный порыв ветра хлёстнул их стеной дождя, и МакВрайс пошатнулся. Он получил предупреждение. Толпа продолжала ликовать, безучастная и неуязвимая. По крайней мере, сегодня было меньше петард. Дождь положил конец этой весёлой херне.

Дорога повела их по крутому повороту с уклоном, и Гэррети почувствовал, как сердце ёкнуло. Он смутно услышал, как Рэттиган пробормотал: «Господи Иисусе!»

Путь пролегал в низине между двумя пологими холмами. Он был похож на расщелину между двумя вздымающимися грудями. Холмы были черны от людей. Казалось, толпа возвышается над ними и окружает их, словно живые стены огромной темной трясины.

Джордж Филдер внезапно ожил. Его голова-череп медленно вращалась то в одну, то в другую сторону на шее, тонкой и прямой, как курительная трубка.

— Они нас сожрут, — пробормотал он. — Они навалятся на нас и сожрут.

— Не думаю, — отрезал Стэббинс. — Никогда не было...

— Они нас сожрут! Сожрут нас! Сожрутсожрутсожрут! — Джордж Филдер закружился в беспорядочном танце, безумно размахивая руками. Его глаза горели ужасом загнанного в мышеловку зверя. Гэррети показалось, что он похож на вконец заглючившую видеоигру.

— Сожрутсожрутсожрут!!!

Он визжал во всю глотку, но Гэррети его едва слышал: волны звука, доносившиеся с холмов, обрушивались на них, словно удары молота. Гэррети даже не услышал выстрелов, когда Филдер получил билет; он слышал только дикий вопль из глотки Толпы. Тело Филдера исполнило нескладную, но странно грациозную румбу в центре дороги: ноги дергались, тело билось, плечи конвульсивно вздрагивали. Затем, видимо, слишком устав, он сел, широко расставив ноги, и так и умер — сидя, прижав подбородок к груди, словно усталый мальчишка, которого во время игры застал песочный человек.

— Гэррети, — позвал Бейкер. — Гэррети, я истекаю кровью.

Холмы остались позади, и теперь Гэррети слышал хоть что-то.

— Да, — ответил он. Ему стоило огромных усилий говорить ровным голосом. Внутри Арта Бейкера случилось кровоизлияние. Из носа хлестала кровь. Его щеки и шея были залиты багрянцем. Воротник рубашки промок насквозь.

— Ведь это не смертельно, правда? — спросил Бейкер. Он плакал от страха. Он знал, что всё плохо.

— Да, не так уж и страшно, — ответил Гэррети.

— Дождь такой тёплый, — сказал Бейкер. — Я знаю, это просто дождь. Это ведь просто дождь, правда, Гэррети?

— Правда, — ответил Гэррети.

— Хотел бы я приложить немного льда, — произнёс Бейкер и пошёл прочь. Гэррети смотрел ему вслед.

Билл Хофф («произносится как „Хафф“») купил билет без четверти одиннадцать, а Рэттиган — в одиннадцать тридцать, сразу после того, как группа высшего пилотажа «Флаинг Дьюсес» пронеслась над головой на шести F-111 цвета электрик. Гэррети ожидал, что Бейкер уйдёт раньше них обоих. Но Бейкер продолжал идти, хотя теперь вся верхняя часть его рубашки была насквозь пропитана яркой влагой.

В голове у Гэррети будто заиграл джаз. Дэйв Брубек, Телониус Монк, Кэннонболл Аддерли — те самые «Запрещенные шумовики», которых все прятали под столом и включали, когда вечеринка становилась слишком шумной и пьяной.

Казалось, его когда-то любили, и он сам когда-то любил. Но теперь остались только джаз и нарастающий барабанный бой в голове; мать была лишь соломой, набитой в пальто, Джен — всего лишь манекеном из универмага. Всё кончено. Даже если он победит, даже если ему удастся пережить МакВрайса, Стэббинса и Бейкера, всё уже кончено. Он никогда не вернётся домой.

Он немножко поплакал. Зрение затуманилось, ноги заплелись, и он упал. Дорога была твёрдой, шокирующе холодной и невероятно успокаивающей. Его дважды предупреждали, прежде чем ему удалось подняться, совершая серию пьяных движений, похожих на движения краба. Он заставил ноги снова работать. Он пукнул — долгий, стерильный дребезг, который не имел ничего общего с обычным человеческим испусканием газов.

Бейкер пьяно болтался зигзагами по дороге туда и обратно. МакВрайс и Стэббинс о чем-то шептались, склонившись друг к другу. Гэррети вдруг понял, очень чётко понял: они замышляют его убить — так же, как когда-то некий Баркович убил безликое число по имени Рэнк.

Он заставил себя идти быстрее и догнал их. Они молча расступились, пропуская его. (Вы ведь перестали говорить обо мне, верно? Но говорили же. Думаете, я не знаю? Думаете, я свихнулся?) — но в этом было и утешение тоже. Он хотел быть с ними, остаться с ними до самой смерти.

Теперь они проходили мимо знака, который под безумным, ошеломлённым взглядом Гэррети словно суммировал всё вопящее безумие, существующее во вселенной, весь идиотский сиплый смех небесных сфер. На знаке было написано: «79 КМ ДО БОСТОНА! УЧАСТНИКИ, ВЫ СПРАВИТЕСЬ!» Он бы зашёлся в истерическом смехе, если бы только мог. Бостон! Само это слово звучало мифически, оно было пропитано невероятностью.

Бейкер снова был рядом.

— Гэррети?

— Что?

— Мы там?

— А?

— Там, мы уже там? Гэррети, прошу тебя.

Глаза Бейкера умоляли. Он был скотобойней, машиной, пропитавшейся сырой кровью.

— Да. Мы там, Арт, — ответил Гэррети. Он понятия не имел, о чём тот спрашивал.

— Я сейчас умру, Гэррети.

— Хорошо.

— Если победишь, сделаешь для меня кое-что? Мне страшно просить кого-то ещё. — Бейкер обвёл широким жестом пустынную дорогу, словно Прогулка всё ещё была полна десятков участников. На леденящее мгновение Гэррети подумал: а что, если они всё ещё здесь, что если здесь бродят призраками, которых Бейкер видит в свой предсмертный час?

— Что угодно.

Бейкер положил руку на плечо Гэррети, и тот зарыдал, не в силах сдержаться. Казалось, его сердце вот-вот вырвется из груди и само прольёт слёзы.

Бейкер произнёс:

— Свинцовый.

— Пройди ещё немного, — сквозь слёзы сказал Гэррети. — Ещё немного, Арт.

— Нет... я не могу.

— Ладно.

— Может, увидимся, дружище, — сказал Бейкер и рассеянно вытер липкую кровь с лица.

Гэррети, плача, опустил голову.

— Не смотри, как они это делают, — попросил Бейкер. — Пообещай мне и это тоже.

Гэррети кивнул, не в силах произнести ни слова.

— Спасибо. Ты был моим другом, Гэррети. — Бейкер попытался улыбнуться. Он слепо вытянул руку, и Гэррети пожал её обеими своими руками.

— В другое время, в другом месте, — сказал Бейкер.

Гэррети закрыл лицо руками; ему пришлось согнуться, чтобы продолжать путь. Рыдания буквально раздирали его, причиняя боль, которая была куда сильнее всего того, что могла нанести Прогулка.

Он надеялся, что не услышит выстрелов. Но услышал.

До Бостона оставалось шестьдесят четыре километра.

— Расскажи нам историю, Гэррети, — внезапно сказал Стэббинс. — Расскажи что-нибудь такое, чтобы отвлечь нас от бед. — Он постарел невероятно; Стэббинс выглядел стариком.

— Да, — отозвался МакВрайс. Он тоже казался древним и иссохшим. — Историю, Гэррети.

Гэррети тупо переводил взгляд с одного на другого, но не видел на их лицах никакого сарказма, только изнурение до самых костей. Он тоже спускался со своего пика; все эти ужасные, тянущиеся боли снова нахлынули на него.

Он надолго закрыл глаза. Когда он открыл их, мир двоился и неохожно обретал четкость.

— Ладно, — сказал он.

МакВрайс торжественно хлопнул в ладоши трижды. Он шёл с тремя предупреждениями; у Гэррети было одно; у Стэббинса — ни одного.

— Давным-давно...

— Ой, да кому сдалась эта ёбаная сказка? — спросил Стэббинс.

МакВрайс слегка хихикнул.

— Ты будешь слушать то, что я хочу рассказать?! — вспылил Гэррети. — Хочешь слушать или нет?

Стэббинс споткнулся о Гэррети. Оба получили предупреждение.

— Полагаю, сказка лучше, чем вообще ничего, — сказал он.

— Это не сказка, в любом случае. То, что действие происходит в мире, которого никогда не существовало, еще не делает её сказкой. Это не значит...

— Ты будешь рассказывать или нет? — нетерпеливо спросил МакВрайс.

— Давным-давно, — начал Гэррети, — жил-был белый рыцарь, который отправился в Священный Поход. Он покинул свой замок и прошел сквозь Зачарованный Лес...

— Рыцари скачут, — возразил Стэббинс.

— Значит, проскакал сквозь Зачарованный Лес. Проскакал. И пережил он множество странных приключений. Он отбился от тысяч троллей и гоблинов и целой сраной кучи волков. Как вам? И наконец, он добрался до королевского замка и попросил разрешения пригласить Гвендолин, знаменитую Прекрасную Леди, на прогулку.

МакВрайс хрипло загоготал.

— Король был не в восторге, — продолжал Гэррети. — Он считал, что никто не достоин его дочери Гвен, знаменитой Прекрасной Леди, но Прекрасная Леди так сильно любила Белого Рыцаря, что пригрозила сбежать в Дикие Чащи, если... если... — Темная волна головокружения накрыла его, и ему показалось, будто он парит. Рев толпы донесся до него, словно гул моря в длинном конусообразном туннеле. Затем всё стихло, но очень медленно.

Он огляделся. МакВрайс опустил голову и шёл к толпе, крепко заснув.

— Эй! — крикнул Гэррети. — Эй, Пит! Пит!

— Оставь его, — сказал Стэббинс. — Ты дал обещание так же, как и все мы.

— Пошёл нахуй, — отчетливо бросил Гэррети и кинулся к МакВрайсу. Он коснулся плеч друга, пытаясь заставить его выпрямиться. МакВрайс сонно поднял на него взгляд и улыбнулся. — Нет, Рэй. Пора присесть.

Ужас ударил Гэррети в грудь.

— Нет! Ни за что!

МакВрайс посмотрел на него мгновение, затем снова улыбнулся и покачал головой. Он сел прямо на дорогу, скрестив ноги. Он был похож на измученного жизнью монаха. Шрам на его щеке белел в дождливом сумраке, словно глубокая борозда.

— Нет! — закричал Гэррети.

Он попытался поднять МакВрайса, но тот, несмотря на свою худобу, был слишком тяжёлым. МакВрайс даже не смотрел на него. Его глаза были закрыты. И вдруг двое солдат силой оттащили от него МакВрайса и приставили тому к голове карабины.

— Нет! — снова закричал Гэррети. — Меня! Меня! Стреляйте в меня!

Но вместо этого они вынесли ему третье предупреждение. МакВрайс открыл глаза и снова улыбнулся. В следующее мгновение его не стало.

Гэррети теперь шёл как в тумане. Он безучастно смотрел на Стэббинса, который с любопытством разглядывал его в ответ. Гэррети переполняла странная, ревущая пустота.

— Закончи историю, — сказал Стэббинс. — Закончи историю, Гэррети.

— Нет, — ответил Гэррети. — Не буду.

— Тогда отпусти это, — сказал Стэббинс и победоносно улыбнулся. — Если души существуют, его душа всё ещё рядом. Ты мог бы догнать её.

Гэррети посмотрел на Стэббинса и произнёс:

— Я провожу тебя в могилу.

«О, Пит», — подумал он. У него даже слёз больше не осталось.

— Правда? — отозвался Стэббинс. — Посмотрим.

К восьми часам вечера они шли через Дэнверс, и Гэррети наконец всё понял. Всё было почти закончено, потому что Стэббинса нельзя победить.

«Я слишком много об этом думал. МакВрайс, Бейкер, Эйбрахам... они не раздумывали, они просто делали. Как будто это естественно. И это действительно естественно. В каком-то смысле — это самое естественное, что есть в мире».

Он брёл с выпученными глазами и отвисшей челюстью; дождь хлестал его по лицу. На мгновение — словно сквозь пелену или затвор фотокамеры — ему показалось, что он увидел кого-то знакомого, кого знал так же хорошо, как самого себя: кто-то плакал и манил его в темноте впереди, но это было бесполезно. Он не мог продолжать.

Он просто скажет Стэббинсу. Тот шёл чуть впереди, теперь уже заметно прихрамывая и выглядя совершенно измождённым. Гэррети очень устал, но страха больше не чувствовал. Он ощутил покой. Ему было всё равно. Он заставил себя идти быстрее, пока не смог положить руку на плечо Стэббинса.

— Стэббинс, — позвал он.

Стэббинс обернулся и посмотрел на Гэррети огромными, блуждающими глазами, которые мгновение не видели ничего. Затем пришло узнавание: он протянул руки и вцепился в рубашку Гэррети, рванув её. Толпа истошно кричала от ярости из-за этого «вмешательства», но только Гэррети был достаточно близко, чтобы увидеть ужас в глазах Стэббинса — чистый ужас, тьму; и только Гэррети знал, что хватка Стэббинса была последней, отчаянной попыткой спастись.

— О, Гэррети! — вскрикнул он и упал.

Теперь гул толпы казался апокалиптическим. Это был звук рушащихся и разбивающихся гор, звук разлетающейся вдребезги земли. Этот шум легко раздавил Гэррети под собой. Если бы он его услышал, это убило бы его. Но он не слышал ничего, кроме собственного голоса.

— Стэббинс? — с любопытством спросил Гэррети. Он наклонился и каким-то образом сумел перевернуть Стэббинса на спину. Тот всё ещё смотрел на него, но пелена отчаяния в его глазах уже спала. Голова бессильно мотнулась на шее.

Он поднёс ладонь к губам Стэббинса.

— Стэббинс? — повторил он.

Но Стэббинс был мёртв.

Гэррети потерял интерес. Он поднялся на ноги и пошёл дальше. Теперь земля содрогалась от ликования, а небо расцветало фейерверками. Впереди к нему с рёвом нёсся джип.

«Никакого транспорта на дороге, мудак. Это грубое нарушение, за такое тебя пристрелят».

В джипе стоял Главный. Он застыл в официальном приветствии. Готовый исполнить первое желание, любое желание, любое самое сокровенное — даже мольбу о смерти. Приз.

Позади него закончили стрелять в уже мёртвого Стэббинса, и теперь на дороге Гэррети остался один; он шёл туда, где джип Главного замер поперёк белой разметки. Главный выходил из машины, направляясь к нему; его лицо казалось добрым и непроницаемым за зеркальными очками.

Гэррети шагнул вбок: все-таки он не одинок. Впереди, совсем рядом, снова появилась темная фигура, манящая его за собой. Он знал эту фигуру. Если подойти чуть ближе, можно разглядеть черты лица. Кого из них он так и не победил? Барковича? Колли Паркера? Перси Как-его-там? Кто это был?

— ГЭРРЕТИ! — неистовствовала толпа. — ГЭРРЕТИ, ГЭРРЕТИ, ГЭРРЕТИ!

Был ли это Скрамм? Гриббл? Дэвидсoн?

Рука на плече. Гэррети нетерпеливо стряхнул её. Темная фигура звала его, манила под дождем, призывала подойти и идти, призывала играть в игру. И пора было начинать. Впереди такой долгий путь.

Слепыми глазами, протянув перед собой молящие руки, словно за подаянием, Гэррети шёл навстречу темной фигуре.

И когда чья-то рука снова коснулась его плеча, он каким-то образом нашел в себе силы побежать.