Впервые речь об отдельном городе для писателей возникла на встрече беспартийных писателей с А. М. Горьким и партийной верхушкой 26 октября 1932 года. К этому моменту Горький уже упоминал в письме к «серапионову брату» писателю Константину Федину о намерении взяться за улучшение быта писателей, чтобы они могли беспрепятственно работать и развиваться:

Действительно, условия, в которых жили писатели в середине 1930‑х годов, были тяжелые: маленькие комнаты коммуналок с отслаивающимися от сырости обоями, отсутствие письменных столов и даже уборных… В письмах и воспоминаниях той поры «квартирный вопрос» для многих писателей стоял так же остро, как и для всех.

На встрече 26 октября, которая в подробностях была записана одним из ее участников критиком К. Л. Зелинским, разговор зашел в том числе и об улучшении быта писателей:

Речь о строительстве городка заходит на этой встрече уже позже, когда Сталин представляет писателям идею создания литературного института имени М. Горького:

Должно быть, Зелинский очень точно записал писательские разговоры со Сталиным. Через три дня партийный деятель и журналист Иван Гронский, председатель Союза и секретарь фракции Оргкомитета – органа, созданного для подготовки Первого съезда писателей и учреждения Союза писателей, в большом выступлении на заседании расширенного пленума представил планы, касающиеся материальной базы, уже в качестве задач Оргкомитета:

Через год предложенная Сталиным идея начнет воплощаться и навсегда свяжется с именем А. М. Горького: именно его будут называть создателем писательского городка, укрепляя самый распространенный переделкинский миф.

В действительности А. М. Горький не одобрял идею создания отдельного городка для писателей. 28 февраля 1933 года он написал Гронскому, который информировал его о планах Оргкомитета, длинное письмо (копия была отправлена Сталину), большая часть которого посвящена именно аргументации против строительства писательского городка. Горький писал, что в таком поселении писатели будут оторваны от действительности, заняты бытом, «столкновением честолюбий» и будут напрасно тратить время. «„Городок литераторов“, – монастырь для грешников, создаваемый ради усиления греховности их»7.

«Насчет „городка для писателей“. Я совершенно с Вами согласен, – отвечал Сталин напрямую Горькому. – Это – дело надуманное, которое к тому же может отдалить писателей от живой среды и развить в них самомнение»8. Однако знаменитое постановление № 721 СНК РСФСР «О строительстве „Городка писателей“» появилось уже 19 июля 1933 года, через полгода после этого обсуждения.

В дальнейшем участие А. М. Горького в строительстве городка станет почти подневольным и будет сводиться к попытке контролировать творящиеся беспорядки. 22 февраля 1935 года, в период наибольшей неопределенности и простоя на строительстве дач, Горький написал письмо ответственному секретарю Союза советских писателей СССР А. С. Щербакову, призывая завершить строительство. «Вас, Алексей Максимович, я просто не решался беспокоить по этому вопросу. Если Вы найдете время и возможность кому следует позвонить и черкнуть записочку – будет прекрасно»9, – отвечал Щербаков. После этой переписки деньги на достройку будут выделены и молниеносно потрачены, а в письме к секретарю ЦК А. А. Андрееву в ноябре 1935 года Горький с возмущением напишет об очередной халатности: «Правительство дало деньги на строительство дачного поселка, и 700 тысяч из этих денег исчезают, как дым по ветру…»10

Хотя участие Горького в строительстве Городка писателей было минимальным и вынужденным, его мнение отражалось в постоянно корректирующихся списках дачников (с каждым годом число претендентов на дачи вынужденно сокращалось). Среди первых насельников Переделкина – многочисленные протеже Горького: К. А. Федин, Вс. В. Иванов, Л. Н. Сейфуллина, А. Н. Афиногенов, В. Я. Зазубрин (они поселятся по соседству на улице, которую в первые годы будут называть то Неясной поляной, то Аллеей неудачников). «У нас еще есть Бабель, который живет как птичка, кажется, у Алексея Максимовича. Может, вместо Кирпотина вставить Бабеля? (Возражений нет)», – бодро решает правление РЖСКТ «Городок писателей» в 1934 году11. Жильцами менее статусного многоквартирного дома, который получит среди переделкинцев название стандартного, стали те, кого Горький когда-либо «дружески похлопал по плечу» в мимолетной рецензии.

Вероятно, именно поэтому в писательском сознании имя Горького навсегда связалось с идеей создания Городка писателей. В обращении членов кооператива «Городок писателей» Г. А. Лахути, А. И. Тарасова-Родионова, Е. Д. Пермитина и К. Г. Никифорова (никто из них впоследствии не поселится в Переделкине) в Совнарком от 5 июля 1934 года с просьбой о финансовой помощи констатируется следующее:

Так зарождалась легенда об авторе идеи писательского городка, культивируемая и сегодня.

В июне 1936 года, когда Городок писателей был достроен и принимал новоселов, А. М. Горького не стало.

Писательский городок должен был стать беспрецедентным явлением в мире. Первоначально на строительство близ станции Кратово был выделен лимит в 300 тысяч рублей13. Контроль за строительством осуществлялся основанным 3 ноября 1933 года товарищеским кооперативом «Городок писателей» (председателем был избран писатель А. И. Тарасов-Родионов). К весне 1934 года Кратово было признано непригодным для постройки дач, – вероятно, больше всего писателей смущала удаленность от Москвы, – и кооперативу выделили территории Внуковского участка Москворецкого леспромхоза близ станции Переделкино.

До сих пор не представляется возможным определить, кто и почему выбрал участки близ станции Переделкино для строительства. Возможно, это было сделано под влиянием Пильняка, который являлся одним из пайщиков кооператива и мог указать на подходящее под строительство место, которое выбрал еще в начале 1930‑х. Или правление кооператива выбирало участок в непосредственной близости к дачам высокопоставленных государственных лиц (в Баковке, на подъезде к выбранным участкам, располагалась дача маршала Семена Буденного, и должна была строиться дача для бывшего наркома финансов Григория Сокольникова). Или же Федор Гладков, который получил дачу у станции Переделкино от профсоюза железнодорожников еще в 1932 году, мог рассказать членам правления о прелестях этой местности. В любом случае, участки, расположенные между двумя большими магистралями (Минским и Боровским шоссе) и двумя железнодорожными станциями (Баковкой и Переделкином), находились в двадцати пяти минутах езды от центра города в живописном месте и явно приглянулись писателям.

К моменту, когда строительство решили проводить близ станции Переделкино, на Бобруйском лесокомбинате уже была закуплена строительная древесина, брус для сборки стандартных домов, на предоставленный в 1933 году Совнаркомом лимит. Проект строительства был переделан под новую местность весной 1934 года. Он был рассчитан на строительство 90 дач14: 30 трехкомнатных, 40 двухкомнатных, 20 шестикомнатных домов. Предполагалось, что в процессе строительства писатели будут корректировать проекты в соответствии со своими нуждами. Высказывались пожелания, чтобы дома были похожи на заграничные коттеджи как с точки зрения архитектуры, так и с точки зрения удобств (с каминами и современными приборами)15.

Сметы и планы включали строительство подсобных помещений, сараев, колодцев, ледников, артезианской скважины, водопровода, канализации, плотины, гаража, амбулатории, аптеки, детского сада на 60 мест, трех многоквартирных домов для молодых писателей и прокладку дороги16, иногда речь заходила о создании гостиницы и спортивного клуба и даже о передаче в пользование писателям бывшей усадьбы Самариных17. Важным условием строительства на предоставленном участке была минимальная вырубка деревьев. Например, сохранились архивные документы о необходимости привлечь к судебной ответственности лиц, вырубивших деревья, которые якобы затемняли дачу Владимира Зазубрина18.

Предполагалось, что дома будут построены на полянах и прогалинах, а остальная территория превратится в «культурный и строго охраняемый, закрытый для посторонних, лесной парк»19.

Смета этого грандиозного проекта разрослась до небывалых 6 339 040 рублей – суммы, немыслимой даже для правительственных дач. Однако сразу после проведения Первого съезда советских писателей, в сентябре 1934 года, была создана комиссия по обследованию места строительства, и на высшем уровне было принято решение сократить количество дач в Переделкине до 30 и «разбросать» оставшиеся 60 домов по другим поселкам (в частности, предлагалось строить близ санатория «Сосны» и в Опалихе). Результатом этого решения стало постановление СНК № 2167 от 15 сентября 1934 года «О строительстве дач для писателей», в первом пункте которого было указано: «Считать нецелесообразным строительство в одном месте специального писательского городка»20. Это постановление наконец позволило стартовать строительству – дачи начали возводить; но оно же положило конец глобальному первоначальному замыслу отдельного городка для писателей.

Вскоре отказались и от идеи достраивать остальные дачи на других участках. В стенограмме обсуждения итогов строительства за 1934 год зафиксированы метания писателей:

К концу 1934 года писателям стало ясно, что строительство Городка писателей невозможно в первоначальном масштабе, а достройка начатых срубов потребует колоссальных усилий со стороны членов кооператива: дачи придется «выбивать» и самостоятельно достраивать. Глобальное строительство, на которое, как казалось изначально, государство не пожалеет никаких средств, осталось лишь в первоначальных планах, которые инженеры и писатели были вынуждены корректировать, отказываясь от всех лишних построек. В одной из немногих уцелевших стенограмм заседаний РЖСКТ «Городок писателей» сохранилось скептическое высказывание Леонида Леонова по отношению к постройке гостиницы:

Пришлось отказаться и от претензии на исключительность: параллельно и в непосредственной близости с Городком писателей создавался другой дачный писательский кооператив РЖСКТ – «Московское товарищество писателей». Дачи должны были строиться для одноименного издательства, среди членов кооператива значились, например, Александр Воронский и Сергей Малашкин. В правление входили Николай Ляшко и Артем Веселый (будущие дачники Городка писателей). Александр Тарасов-Родионов пытался пресечь деятельность конкурирующего кооператива, чтобы средства на строительство выделялись исключительно Городку писателей23. Несмотря на это, товарищество «Московский писатель» получило большой участок под строительство. Так появился знаменитый писательский поселок во Внукове.

Грандиозные писательские планы, возникшие на гребне Первого съезда писателей, после его окончания смогли реализоваться лишь на четверть. Вместо закрытого автономного загородного городка на 90 дач с соответствующей инфраструктурой к лету 1936 года появятся всего 26 полудостроенных коттеджей24, один многоквартирный дом и баня, в которой поселят первых студентов только возникшего Литературного института (так иронично воплотится первоначальная сталинская задумка).

Единственное, что навсегда свяжет Переделкино с первоначальным глобальным замыслом, – знаменитое название, выбранное Тарасовым-Родионовым для первого дачного кооператива.

Кем же был человек, стоявший у истоков писательского Переделкина? Александр Игнатьевич Тарасов-Родионов родился в Астрахани 8 октября 1885 года в семье землемера, детство провел в Казани25, учился в классической гимназии. После смерти отца, с тринадцати лет, он был вынужден давать уроки, чтобы содержать семью, где было еще семеро детей. В 1903 году поступил на юридический факультет Казанского университета, через несколько дней после Кровавого воскресенья вступил в члены РСДРП. В 1907 году находился за границей26. Получив диплом об окончании Казанского университета в 1914 году, сразу же был призван в армию.

За революционные годы Тарасов-Родионов умудрился несколько раз сменить амплуа и был в центре исторических событий. На его счету – пулеметная школа в г. Ораниенбауме, активное участие в Февральской революции. Он входил в состав одной из трех следственных комиссий Временного правительства27. Был арестован в июльские дни 1917 года, отрекся от большевиков в покаянном письме и был амнистирован. Впоследствии это покаянное письмо дважды будет причиной его исключения из партии, восстановлен в которой он будет благодаря заступничеству Сталина. На еще одном покаянном, но уже перед большевиками, письме 1921 года стоит резолюция Сталина: «Подтверждаю факт реабилитации т. Тарасова-Родионова. Заявляю, что не вижу препятствий к тому, чтобы дано было ему докончить порученную ему истпартом работу»28.

Когда в марте 1917 года распространились слухи о том, что Временное правительство планирует выслать бывшего царя за границу, Тарасов-Родионов был одним из проверявших содержание под стражей Николая Романова в Царском Селе. Писатель-революционер С. Д. Мстиславский в воспоминаниях «Пять дней. Начало и конец Февральской революции» упоминал об этом:

Тарасов-Родионов мог быть и одним из сопровождавших часть семьи Романовых из Тобольска в Екатеринбург. К. А. Тарасов в статье «А. И. Тарасов-Родионов – фигурант „Царского дела“» предполагает, что комиссаром Родионовым, личность которого до сих пор не установлена, мог быть именно А. И. Тарасов-Родионов30.

За его плечами – участие в арестах многих видных белогвардейских военачальников, командование войсками и активная работа во 2‑й конной и 10‑й армиях, штурм Кронштадта весной 1921 года. А после демобилизации в 1922 году – работа следователем в Верховном революционном трибунале при ВЦИК.

В 1925 году Тарасов-Родионов писал Сталину с просьбой прочесть его повесть. Письмо начиналось следующими словами:

Литературная карьера Тарасова-Родионова началась еще в 1905 году: под псевдонимом Сергей Жайворонко (девичья фамилия матери) он опубликовал в казанских газетах ряд фельетонов. Всерьез строить писательскую карьеру он начал в 1922 году, демобилизовавшись и работая в должности следователя Верховного трибунала республики. Самым известным его произведением стала повесть о работе ЧК «Шоколад». Частично написанная рифмованной прозой, она повествует о самоотверженном чекисте Зудине, который добровольно идет на казнь: он ошибочно уличен во взяточничестве и видит эту казнь как неизбежную жертву, которую потребует народ. В конце повести Зудин, простившись с женой и двумя детьми, ждет оправданный товарищами расстрел, нетерпеливо барабаня пальцами по столу.

«Шоколад» был опубликован в декабре 1922 года и вызвал широкий резонанс: обсуждались и огрехи стиля, и эпигонство (попытка писать в стиле Б. А. Пильняка), и идеологическая спорность вещи: жертва, принесенная Зудиным, представлялась неправильной, принижающей народ в глазах читателя. Осуждался поступок главного героя, который приговаривает к расстрелу сотни невиновных людей, узнав о гибели от рук белых товарища, чекиста Абрама Кацмана. Несмотря на столь противоречивый характер, повесть выдержала четыре переиздания. Последующие произведения Тарасова-Родионова – повесть «Линев» и трилогия «Тяжелые шаги» о В. И. Ленине – произвели гораздо меньший эффект в писательской среде и были сочтены неудачными32.

А. И. Тарасов-Родионов входил в литературную группу «Кузница», был одним из организаторов группы «Октябрь», затем членом Российской ассоциации пролетарских писателей. В декабре 1925 года он оказался одним из последних, кто встречался и разговаривал с Сергеем Есениным, и оставил об этой встрече воспоминания, которые были изданы только в 1990 году. Весной 1932 года Тарасов-Родионов ездил в Германию, где встречался с Владимиром Набоковым и убеждал его вернуться33.

В начале ноября 1933 года А. И. Тарасов-Родионов становится председателем кооператива «Городок писателей». Именно этот человек будет отвечать за большинство решений по строительству: найм инженеров, закупку и доставку материалов. Под его контролем будут происходить вступление писателей в кооператив и распределение участков. Вероятно, именно он принял решение о переносе городка из Кратова в Переделкино. Дипломат и писатель А. Я. Аросев, который изначально входил в список пайщиков кооператива, записал в дневнике 15 июля 1934 года: «Поехал с Тарасовым-Родионовым и Лидиным выбирать место для дачи. Выбрал. Кажется, недурное (25 км от Москвы)»34.

В мае 1934 года, когда Первый съезд советских писателей уже приближался, а дачи так и не были построены, Мариэтта Шагинян написала Тарасову-Родионову письмо с вопросом о судьбе своей дачи. Вероятно, в нем говорилось, что она видела о своей будущей даче страшный сон. В ответном письме от 20 мая 1934 года Тарасов-Родионов так писал о своей роли:

Период председательства Тарасова-Родионова позже будет охарактеризован членами кооператива как время полной бесхозяйственности. Через год после основания кооператива строительство находилось на грани краха: правительство требовало финансовой отчетности, смет и проектов и отказывалось выделять средства. Сроки постройки поселка были сорваны, неоднократно сменялись приглашенные инженеры, на строительной площадке не было дороги, канализации, электричества и необходимых условий для рабочих. Зарплаты и стоимость услуг были чрезвычайно завышены, а заранее закупленный брус, разбросанный вдоль железной дороги в Одинцове, приходил в негодность и растаскивался.

Все сделки заключались через знакомых Тарасова-Родионова или его заместителей. Инженер, который проектировал Городок писателей в Кратове, В. А. Бердяев был практически случайно нанят членом строительно-проектировочной секции Правления Гудилиным, когда последний познакомился с ним на отдыхе в санатории.

Проекты, разработанные инженером при помощи архитектора Э. И. Дрейзина, позже были признаны проверяющей комиссией неудовлетворительными. Строительство велось по эскизам, в которые приезжающие на стройку писатели периодически вносили изменения36.

Инженер М. М. Груздев, пришедший на смену Бердяеву, улучшил проекты предшественника и начал строительство домов типа МГ-4 и МГ-5 (знаменитые дома с полукруглой верандой), но через несколько месяцев был отстранен от работы. Принявший его на работу начальник строительства В. И. Ольхов («Цифры вообще вещь резиновая», – произносит он на одном из заседаний37) тянул с подготовкой необходимой отчетности и планов.

Тарасов-Родионов с группой писателей, состоящих в правлении кооператива, выступал на собраниях перед Оргкомитетом, стараясь увеличить до предела лимиты на строительство, чтобы ликвидировать разраставшуюся финансовую дыру. Однако все предлагаемые финансовым органам документы кооператива были составлены с нарушениями, сметы раздуты и неоправданны38. Тем не менее писателям удалось добиться поддержки К. Е. Ворошилова39 (согласно исследованиям Д. М. Фельдмана40, Тарасов-Родионов не раз выполнял для него литературные задания), а во время Первого съезда встретиться с Л. М. Кагановичем и получить некоторые средства, чтобы начать строительство41. Осенью 1934 года Александр Аросев записывал в дневнике:

В стенограммах за ноябрь 1934 года видна неоднозначность роли Тарасова-Родионова. Вошедший к осени этого года в правление РЖСКТ «Городок писателей» Демьян Бедный говорит:

В конце года в результате назревшего скандала и нависшей угрозы уголовного преследования А. И. Тарасов-Родионов сложил полномочия председателя. Его дача была построена одной из первых на главном въездном углу поселка (рядом находилась дача, предназначавшаяся для Л. Б. Каменева). В 1936 году она на долгие годы будет передана драматургу Н. Ф. Погодину.

Летом 1936 года вместе с рядом других писателей, обвиняемых в троцкизме, Тарасов-Родионов был исключен из Союза советских писателей. 26 апреля 1938 года он был арестован. Среди прочего ему инкриминировалась связь с арестованными и расстрелянными А. Я. Аросевым и Л. Б. Каменевым. В одном из обвинительных документов сообщается:

3 сентября 1938 года по обвинению в шпионаже ВК ВС СССР А. И. Тарасов-Родионов был приговорен к расстрелу. Заложив фундамент писательского городка, но так и не став насельником Переделкина, он разделил судьбу многих его первопоселенцев.

Одним из первых жителей Переделкина, задолго до того, как городок был официально сдан в эксплуатацию, оказался поэт Демьян Бедный. Осенью 1934 года он стал членом Правления кооператива «Городок писателей». Это могло произойти после того, как Бедный выдвинулся благодаря удачному выступлению на Первом съезде писателей в прениях по докладу Николая Бухарина. Сталин, разозленный выступлением Бухарина, писал Жданову 6 сентября: «Бухарин подгадил, внеся элементы истерики в дискуссию (хорошо и ядовито отбрил его Д. Бедный)»45.

5 января 1935 года, когда на строительстве поселка наступило затишье, финансирование прекратилось и были уволены инженеры, Бедный писал В. М. Молотову с просьбой ускорить финансирование стройки:

Убедившись, что просьба осталась безрезультатной, Д. Бедный обратился к Сталину:

Согласно дальнейшей переписке Бедного со Сталиным, на стройку Городка писателей приезжал Н. И. Ежов. Осмотрев переделкинское «дупло», он предложил Бедному «мечту» – так называемую петерсоновскую дачу в поселке Горки. «…И сама дача, и место – только во сне мне могли присниться. Мечта», – благодарит поэт своего «доброго гения»48 Сталина.

Однако по прошествии лета Бедный убедился, что «мечта» все так же недостижима:

О своем положении Бедный написал сказку «Кисель и ложка» и прислал ее Сталину. В сказке старая, треснутая ложка окончательно ломается, пока герой Демьян ожидает обещанный ему сладкий кисель:

Сторожка, в которой Бедный дожидался «мечты», вероятно, была стандартной переделкинской постройкой, какие прилагались к каждому коттеджу, то есть небольшим одноэтажным домиком из двух комнат. В сохранившихся документах кооператива «Городок писателей» за 1935 год этот единственный достроенный и пригодный для жилья объект именуется сторожевой будкой51. Вскоре после стенаний из сторожки Бедный отправил Сталину благодарственное стихотворение, написанное уже «в тепле уюта»52, на государственной даче в Горках. После этого всякое участие Бедного в жизни кооператива «Городок писателей» прекратилось.

Присутствие Бедного почти не оставило следа в истории Переделкина, но в списках по-прежнему значилась безномерная дача с обозначением «ДБ» или «б.[бывшая] Д. Бедного». При очередном распределении в марте 1936 года дача снова возникла в переписке секретариата Союза писателей:

Огромная дача находилась на отшибе, не приглянулась ни одному крупному индивидуалисту и была продана сторонней организации.

Есть еще один возможный след, который Демьян Бедный оставил в истории Переделкина. Как известно, в своем докладе Николай Бухарин превозносил Пастернака. В ответ ему Бедный тоже говорил о Пастернаке. Ернический выпад против него, оканчивающийся пассажем о том, что поэты прежде всего бойцы, а поэзия – не «двух соловьев поединок», тем не менее начинался словами:

Именно после съезда в одной из двух сохранившихся стенограмм заседания Правления кооператива «Городка писателей» в третьей очереди на постройку дач появилось имя Пастернака55.

В начале 1935 года, когда виновные были найдены и выговоры сделаны, писатели вновь вступили в борьбу за дачи. Городок писателей перешел из ведения ССП под контроль Литфонда, дважды сменился начальник строительства. Деятельный состав Правления «Городка» – Леонид Леонов, Владимир Лидин, Ефим Пермитин, Федор Гладков, Владимир Бахметьев, Василий Ильенков и Мариэтта Шагинян – неоднократно обращался с просьбами и воззваниями в различные инстанции, после чего писателям с трудом удалось получить 700 000 рублей, которых все-таки не хватило на достройку 30 дач.

В докладной записке Всеволода Иванова В. М. Молотову от 10 августа 1935 года звучат прежние тревожные ноты:

А еще через месяц в письме В. М. Молотову уже Мариэтта Шагинян восклицает: «Дорогой Вячеслав Михайлович! Это не подарок Советского правительства. Это – петля, сотканная руками мелких жуликов, гнуснейших врагов советской власти»58.

Несмотря на записки и письма, на стройке снова не хватает материалов и строителей, отсутствуют водоснабжение и электрификация. На ноябрьском заседании опять звучат недовольство писателей работой инженеров и главный вопрос: «Когда дачи будут сданы?»

Леонид Леонов, первый заговоривший со Сталиным о даче на исторической встрече и мечтающий о саде с оранжереей, старался добиться увеличения финансирования. В одной из стенограмм сохранилось его восклицание: «Политическое значение дач таково, что вопрос упирается не в 200–300 тыс., а гораздо больше. Когда эти дачи будут достроены, они привлекут внимание всего мира!»59 Владимир Бахметьев, будущий «мрачный классик» с улицы Серафимовича, человек безупречной революционной биографии, обращается к директору Литфонда: «…не бойтесь, садитесь в автомобиль и поезжайте на строительство, посмотрите сами. Надо сейчас это дело международного значения закончить»60.

Однако получить необходимую сумму на достройку имеющихся коттеджей удалось лишь зимой 1936 года благодаря инициативе Бориса Пильняка. Он обращается к писателям с предложением всем будущим дачникам взять коллективную ссуду61. Это и будет сделано.

«До окончания работ руководителя площадки не менять, хватит перемен. Мешкова62 обязать организовать снабжение, а в мелочи не вмешиваться»63 – гласит резолюция А. С. Щербакова на одной из писательских жалоб. Летом и осенью 1936 года необходимые условия будут созданы, и, несмотря на то что писателям придется еще долго самостоятельно доделывать дачи и налаживать быт, Городок писателей в Переделкине наконец будет официально заселен.

Н. К. Федина вспоминала, как отец рассказывал ей:

Мрачный символизм присутствовал и в том, что часть отведенной поселку писателей территории занимало сельское кладбище. В результате межевания оно оказалось на территории дачи, которую, после того как от нее отказались несколько семей, занял драматург, будущий лауреат четырех Сталинских премий Петр Павленко. Владимир Луговской писал об этом в одном из писем:

Кто и как стал первыми поселенцами Городка писателей? В 1935 году, когда иллюзии об автономном городе для писателей исчезли, десятки претендентов на дачи были вычеркнуты из первоначальных списков. В дневниковой записи от 25 мая 1935 года Александр Аросев записывает:

Недавний выпускник Института красной профессуры, готовившийся к должностям в партийном руководстве, А. С. Щербаков был назначен оргсекретарем Союза писателей СССР в 1934 году прямо в последний день съезда и помимо своей воли был вынужден руководить писателями. В дневнике он описывает свою реакцию на это назначение так:

Именно его рукой из списков на получение дач будут вычеркнуты имена сотрудников НКВД, литературных функционеров, многочисленных бывших рапповцев, критиков и литературоведов, некоторых поэтов и прозаиков (В. М. Горожанина, Л. М. Субоцкого, П. Ф. Юдина, В. П. Ставского, П. П. Крючкова, А. Б. Халатова, А. Я. Аросева, А. А. Караваевой, Р. Азарх, Я. З. Шведова, Б. Иллеша, Е. Ф. Усиевич, Г. М. Корабельникова, В. Д. Ряховского, Г. К. Никифорова, Ф. А. Березовского, И. Л. Альтмана, С. Я. Штрайха, С. М. Третьякова, Г. И. Серебряковой, Н. Н. Асеева и др.). 21 сентября 1935 года А. С. Щербаков писал В. М. Молотову:

Так некоторые из тех, кого первоначально планировали поселить в Городке писателей, постепенно исчезали из списков.

За несколько месяцев до заселения в письме Щербакову помощник ответственного секретаря ССП СССР Д. Е. Ляшкевич с гордостью писал о том, как очередное изменение в списке дачников согласно литературному статусу претендентов «сделает оставшийся список более ценным и безупречным»70.

Об этом решении в письме другу В. Д. Ряховскому писал сибирский писатель В. Я. Зазубрин:

Но Зазубрин ошибается: он останется в окончательных списках – вероятно, прежде всего из‑за особых отношений с Горьким, который вызвал его в Москву из Сибири и помогал удержаться.

Щербаков часто обращался за указаниями к Горькому и старался молниеносно исполнять его просьбы. 28 февраля 1936 года он обещал в письме к нему передать бывшую дачу Тарасова-Родионова ленинградскому писателю Константину Федину:

Этого, очевидно, оказывается недостаточно, и на следующий день теперь уже о Е. Д. Пермитине, силами которого на строительстве решалось множество проблем, Щербакову пишет Д. Е. Ляшкевич:

На состав дачников в Городке писателей будет влиять не только литературный статус, но и активная деятельность в правлении (до конца в списках останется, например, Владимир Лидин), а также регулярность и размер вносимых в кооператив паенакоплений.

Переделкинский ландшафт как будто сам шлифует список будущих жителей, отбирая нужных и отбрасывая неугодных писателей. Имя Пастернака как кандидата на получение дачи лишь третьей очереди появляется в стенограммах осенью 1934 года, но к осени 1935 года он уже входит в список на получение одной из построенных дач.

В конце весны 1936 года формируется окончательный список первых поселенцев из 25 имен: А. Н. Афиногенов, И. Э. Бабель74, В. М. Бахметьев, И. М. Беспалов, А. Веселый, В. Я. Зазубрин, Вс. В. Иванов, В. П. Ильенков, В. М. Инбер, Л. М. Леонов, В. Г. Лидин, Н. Н. Ляшко, А. Г. Малышкин, П. А. Павленко, Ф. И. Панферов, Б. Л. Пастернак, Б. А. Пильняк, Н. Ф. Погодин, Б. С. Ромашов, Л. Н. Сейфуллина, И. Л. Сельвинский, К. А. Федин, М. С. Шагинян, И. Г. Эренбург75 и Б. Ясенский76.

Начинается первое для большинства писателей лето в Переделкине.

18 июня 1936 года умер Горький. Весть о его смерти сопровождает писателей в первые недели переделкинской жизни. «Теперь мне жить не дадут»77, – говорит после его ухода Исаак Бабель, которому будет суждено провести последнюю ночь на свободе в Переделкине. Для многих советских писателей это дни большого потрясения: из жизни ушел ориентир и заступник. Наступали иные, еще более суровые времена.

В письме любимца А. М. Горького Владимира Зазубрина (в предсмертные дни он бывал у Горького, участвовал в похоронах, говорил о нем на траурном собрании) видно отражение той тенденции, которая будет наблюдаться в Переделкине в первые годы существования поселка:

Окрестное пространство становится для Зазубрина местом обособления в период горя и неопределенности. Через год его сосед, молодой драматург, бывший рапповец Александр Афиногенов будет писать о нем:

Зазубрин, всегда чувствующий свою неуместность в писательской элите, будет первым, за кем придут в 1937 году.

Новопостроенные дачи в Городке писателей действительно нуждались в существенных доработках. Дома, пахнущие свежей стружкой, приходилось доводить до приемлемого вида самостоятельно: они сдавались недоделанными и требовали больших финансовых вложений. Жена главного редактора Гослитиздата Ивана Беспалова вспоминала, что они сами достраивали балкон, лестницу на второй этаж, занимались внутренней отделкой и благоустройством участка и сторожки80. Предполагалось, что на кооперативных дачах будут жить долго, осядут.

Особую часть жизни достройка дачи занимала у семьи Александра Афиногенова. Его жена, американская коммунистка Евгения (Дженни) Бернардовна Марлинг рьяно взялась за улучшение недостроенного дома, браня строителей за перерасход материалов, рассказывая, как строительный бизнес принято вести в США, и подспудно выучивая названия инструментов и работ.

Афиногенов наблюдал за работой маляров, стекольщиков и кровельщиков и подробно документировал застройку в дневнике, в котором также возникает мотив укрытия, неожиданной уверенности, которую давала «своя» земля:

Несмотря на недоделки и траты, новоиспеченные дачники радовались возможности сменить стесненные жилищные условия, временные и неудобные квартиры и комнаты на просторные деревянные дома, построенные в стиле английских коттеджей конца XIX века. Писатель и журналист В. В. Гольцев, навестив Пастернака в Переделкине, писал жене о своих впечатлениях:

Новоселы принимали многочисленных гостей. Прозаик и житель Переделкина Виктор Панов вспоминал, как отмечал новоселье Борис Пильняк:

Писательница Галина Колесникова описывала похожую сцену:

Писатели отдавались дачной жизни, налаживали быт, засаживали сады, выращивали клубнику, совместно проводили досуг. В поселке устроили общее волейбольное поле, на котором для игр встречались семьями. Сцены дачной идиллии 1936 года хорошо отражены в воспоминаниях тогдашних детей.

Падчерица Ильи Сельвинского вспоминала:

Этому воспоминанию вторит и другое, детское, Н. К. Фединой:

Каждый писательский дом отличался рядом деталей: балкончиками, террасами, отделкой фасада. Отличались и увлечения дачников. Владимир Зазубрин создавал большое хозяйство, построил баню, хлев, закупал домашнюю птицу. Леонид Леонов, поселившийся одним из первых еще в 1935 году, собирал редкие растения для сада, выращивал кактусы, отстроил красивую голубую теплицу. Константин Федин разбил сад, который в поселке называли парком. Петр Павленко иронически писал в одном из писем:

Вера Инбер занималась обстановкой дома, коллекционировала картины и фарфор. Владимир Лидин собирал редкие издания. Николай Погодин – радиолы и магнитофоны. Борис Пастернак довольствовался большим дубовым столом и маленькой плиткой для подогрева еды, обрубал сухие еловые сучья для хвороста, до зимы купался в мелкой Сетуни. Борис Пильняк гулял среди леса то в восточном халате, то в пальто из змеиной кожи. Поселившийся в Переделкине позже остальных, в 1938 году, Исаак Бабель заказал на участок голубятню89.

На соседнем участке Александр Фадеев, занявший в 1938 году дачу Зазубрина, устроил пруд. «Это была его забава, его отдых. Он любил чистить этот прудик. Завел в нем каких-то рыб, которых осенью вылавливал», – вспоминал К. Л. Зелинский90.

Смерть Горького, нарастающая литературная травля, отзвуки приближающегося большого террора, войны – чем громче становился «шум времени», тем усерднее отдавались переделкинской жизни писатели.

Летом 1936‑го в СССР приехал французский писатель Андре Жид. Он приезжал в Переделкино, бывал у Пильняка, дважды посетил Пастернака. Об одной из этих встреч Пастернак расскажет у себя на даче литературному критику, имя которого неизвестно, известен лишь агентурный псевдоним – Февральский. Конфиденциальная информация о встрече с французским писателем, но больше о состоянии самого Пастернака и переделкинских настроениях той поры точно передана этим человеком в агентурном донесении от 7 августа 1936 года:

Мечты об отъезде были несопоставимы с реальными обстоятельствами. Пастернак, выражая тревогу и неуверенность в собственном будущем, пишет за границу родителям осенью 1936 года о жизни в Переделкине, новом большом доме, который скорее становится обузой, и обиходе, «временность которого… с каждым днем все ясней»:

Требующий «широкой радости в душе лесной участок» окажется далеко не радостным. О дачах, расположенных на этой улице, Борис Пильняк писал:

Вскоре выяснится, что и «перспективы в будущем» для многих дачников окажутся соответствующими. Конец первого дачного лета принес страшные известия: состоялся первый московский процесс над Г. Е. Зиновьевым и Л. Б. Каменевым. На обсуждении их приговора в Президиуме Союза писателей драматург Всеволод Вишневский призывал искать внутренних, скрытых врагов и бороться с ними. Он возмущался небоевым настроем некоторых писателей:

Вместе с полноправными дачниками в Переделкине бывали и другие писатели. Несмотря на нехватку средств, для них был открыт Дом отдыха. Дача № 11 (именно под таким названием дом проходит по первым документам) строилась одной из первых по проекту В. А. Бердяева; вероятно, именно она и предназначалась для видного большевика, директора научного издательства Academia Льва Каменева. В дневнике А. Я. Аросева упоминается, что Каменев был в Переделкине 12 октября 1934 года:

Вскоре после описываемых событий Каменев вторично лишится дачи. Первая была отнята у него несколько лет назад. На встрече с писателями в 1932 году, когда Леонов обратился к Сталину с просьбой о дачах, тот посоветовал ему занять освободившуюся дачу Каменева97. Это было опасное предложение: Каменева только что исключили из партии и отправили в ссылку в Минусинск. Теперь же, в 1934 году, он был арестован как фигурант «Московского дела», ему предстояло провести два года в заключении и быть расстрелянным 25 августа 1936 года.

В мае того же года вторая жена Каменева Т. И. Глебова написала письмо Александру Щербакову из Бийска, куда она была выслана вместе с маленьким сыном после ареста мужа. В этом письме она просила возвратить предназначавшиеся ей переводческие гонорары, безосновательно взысканные с нее в счет паенакопления «Городка писателей»:

Дача Каменева оставит след в судьбах несостоявшихся соседей – Александра Аросева и Александра Тарасова-Родионова. На следствии последний, отрицая выбитые у Аросева показания об организации им «троцкистских сборищ», на которые приходил и Каменев, доказывал, что просто помогал последнему строить дачу.

При заселении на эту большую бревенчатую дачу не согласился ни один писатель, дом увеличили до девяти комнат, и в 1937 году сюда въехали первые отдыхающие.

Дача № 11 (позже она стала назваться Домом отдыха Литфонда ССП, Домом писателя и, наконец, Домом творчества) располагалась на въезде в Городок писателей со стороны Баковки напротив Самаринского пруда. Вячеслав Иванов вспоминал, что это было добротное здание, стоявшее в лесу над обрывом сразу после деревни Переделки99. Те, кому не достался дом в первые годы, смогли «примериться» к Переделкину, неоднократно получая трехнедельные путевки.

Писатель Л. С. Соболев, будущий лауреат Сталинской премии и насельник Переделкина, произнесший на Первом съезде советских писателей знаменитую фразу: «Партия и правительство дали советскому писателю решительно все. Они отняли у него только одно – право плохо писать»100, оставил подробные описания жизни и обстановки первого Дома творчества в Переделкине в дневнике:

Впечатления всех гостей переделкинского Дома отдыха того времени поразительно совпадают. Вот в письме Осипу Брику Василий Катанян и Лиля Брик в мае 1938 года иронизируют над нравами поселка:

Леонид Соболев в эти же дни записывает в дневнике:

Гости любовались анютиными глазками на балконах летом и заснеженными деревьями зимой, гуляли на полянках среди сосен со снующими по ним белками, спали, слушали соловьиные трели, знакомились с местными «феодалами», писали.

Дом творчества жил встречами, знакомствами, совместными читками. Иногда здесь проводили выездные заседания секретариата ССП (для этого в здании была закреплена отдельная комната). Постоянные насельники Городка писателей пользовались столовой, покупая ежемесячные курсовки на питание, и приходили вечером побеседовать за бильярдом. В столовой могли встретиться и разговориться совершенно далекие друг от друга писатели. Через дорогу, в бывшей усадьбе Самариных, а теперь детском туберкулезном санатории, показывали кино, оттуда же можно было позвонить в город.

Несмотря на отсутствие некоторых удобств (в Доме отдыха не было ванной комнаты и отдельной столовой, а комнаты в лесной стороне здания были особенно холодными) и, казалось бы, привычные подмосковные пейзажи, дача № 11 стала одним из самых популярных и дорогих Домов творчества. Здесь были вежливая обслуга и хорошее питание. На одно из семи койко-мест писатель мог претендовать только после того, как его характеристика была представлена и утверждена Литфондом, распределявшим путевки. Дороже переделкинской была только путевка в Гагры.

Даже Всеволод Вишневский, будущий житель Городка, не жалеющий в дневнике слов только на злободневные политические сводки, расщедрился на несколько фраз, в очередной раз за год приехав в Дом творчества: «Работа в Переделкине. Шлифую „Мы, русский народ“… Весна, хорошо в лесу»104.

Еще одним центром, своеобразным «клубом писателей», была дача Александра Афиногенова, расположенная недалеко от Дома творчества: здесь подавали вегетарианскую еду, привозили цыган, устроили волейбольную площадку. Отдыхающие из Дома творчества приходили сюда играть в покер. Василий Катанян писал Осипу Брику в Сочи:

Проигрался и Леонид Соболев:

По возвращении в Ленинград Соболев сразу же подал заявление в Литфонд на получение дачи в поселке и вскоре сам стал полноценным «феодалом».

Встреча с Пастернаком поразила Соболева, он писал в дневнике, что ему открылся новый мир, удивлялся, как Пастернак не похож ни на кого из писателей. Эту встречу он вспомнит через двадцать лет, на собрании писателей в октябре 1958 года. Но преподнесет ее совсем в других красках, называя Пастернака циником и сравнивая Юрия Живаго со слизняком. Но тогда, летом 1938 года, Соболев загорелся идеей создать «Комитет по делам ненаписанной литературы», который оплачивал бы писателям любую работу, откладывая несвоевременные произведения на потом. Вдохновленный переделкинскими встречами, находящийся на гребне успеха, Соболев мечтал о свободной литературе, в то время как уже два года советские писатели проходили через непрерывную идейную мясорубку: проработки, травлю, физическое уничтожение.

К концу первого года жизнь в Переделкине становилась все более замкнутой. Те, кто не торопился покидать дачи на зиму, встречались, читали друг другу, задумывали большие прозаические вещи. На фоне истерики, подозрительности и казенщины, пропорционально возрастающих в Союзе писателей с момента смерти Горького, прихода нового руководства и судебного процесса над Зиновьевым и Каменевым, Городок писателей выделялся свободными и творческими настроениями. С каждым днем в Союзе обострялось противостояние беспартийных писателей и коммунистов. Все это подробно фиксировалось в отчетах спецслужб: на встречах писателей присутствовали тайные агенты. В спецсправке секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР о настроениях среди писателей от 9 января 1937 года говорится:

В Переделкине еще теплилась какая-то литературная жизнь. Союз писателей, напротив, не предлагал ничего, кроме многочисленных собраний и протоколов, шаблонных лозунгов и обвинительных выпадов, писатели стали сомневаться в целесообразности существования этой организации.

22 января, в ответ на упомянутую выше встречу писателей, ССП назначил чтение «Челюскинианы», на которое никто не пришел. Это вызвало страшное возмущение в Президиуме.

На фоне второго показательного судебного процесса по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра» тон высказываний о Городке писателей становился еще жестче и прямолинейнее. Бывший рапповец Владимир Киршон (через несколько месяцев он будет арестован) заявлял на собрании ССП, поддерживая «линию» Вишневского:

После смерти Горького Президиум Союза писателей возглавил В. П. Ставский, посредственный писатель, малообразованный функционер с боевым революционным прошлым, активный борец за идейность в рядах писателей и пособник многочисленных проработок, человек, приложивший руку к последнему аресту Мандельштама.

Попытки вывести литературную жизнь из стен Союза писателей вызывали недовольство и опасения Ставского. От бдительных соседей он знал обо всех совместных чтениях в Городке писателей, каждый раз отмечая их в своих блокнотах. 9 февраля он фиксировал слова Александра Малышкина, жильца дачи № 3, в которую в 1939 году переселится Пастернак: «Группочки в Переделкино. Читают произ[ведения], ходят друг к другу. Собираются Пильняк, Пастернак, Вера Инбер. = Обрабатывают Федина!»110

«Переделкинцы – творческое собеседование без коммунистов. Активно», – констатирует беспартийный Леонид Леонов111, и Ставский вновь заносит это в записную книжку.

В Переделкине не только читали, но и обсуждали новости, хотя теперь уже тише и осторожнее. 11 февраля Ставский записал:

Правая рука Ставского драматург Всеволод Вишневский тоже настороженно следил за жизнью беспартийных писателей. Переделкинская идиллия, в которой Вишневский, не имея собственной дачи, был лишь гостем, виделась ему неплодотворной и опасной. На собрании Президиума он предлагал назначить в Переделкине парторга113.

12 февраля в переделкинском Доме творчества Вишневский записал в дневнике тревожные подозрения о назревающих переменах в Союзе писателей, попытке захватить руководство ССП:

Скрывавший дворянское происхождение краснофлотец, человек идеологически безупречной репутации, борец с предателями и «агентурой», Вишневский оказался в этот период одним из главных блюстителей идеологической стройности писательских рядов. Он наслаждался своей укрепляющейся властью в Союзе и растущей востребованностью в литературе, с его мнением приходилось считаться. Одной из своих миссий он видел работу с писателями, о чем писал Ставскому: «С беспартийными надо нащупать все формы индивидуальной работы»115.

Равнодушие к работе ССП, апатия, растерянность, нелюбовь к критикам (писавшим уничтожающие рецензии) – естественные человеческие реакции на происходящее вокруг – Вишневский рассматривал как нечто, что следует немедленно подвергнуть партийной корректировке. В письме к Ставскому от 23 ноября 1936 года он выражал негодование отсутствием у многих военной подготовки: «Пусть одни (уважаемые) красят заборчики в Переделкино. В ССП кто-то должен работать и для обороны»116.

Это писалось о Борисе Пильняке, в котором Вишневский видел врага. Старожил Переделкина Тамара Иванова, жена писателя Всеволода Иванова, вспоминала произошедшую в поселке сцену. Пильняк красил забор, а проезжавший мимо Вишневский остановил машину, вышел и произнес речь, которая начиналась словами: «Красьте, красьте заборы, когда мировой пролетариат…»117 На заседании Президиума Правления ССП СССР в октябре 1936 года, давшем старт последней кампании против Пильняка, Вишневский кричал:

На этом заседании Пильняку на словах давали шанс, предлагали «продумать свои отношения с эпохой», перековаться119. Но вернее были ощущения тех, кто, встречая его в это время на улице, удивлялся, что он до сих пор не арестован.

«Не удивительно, если в настроениях „переделкинцев“, где живут Пильняк и Пастернак, много чуждого и наносного. Это прямое следствие бездеятельности Союза. До сих пор не изжита в Союзе групповщина»120 – говорится в справке партийца, борца с формализмом А. И. Ангарова, отправленной Сталину, Кагановичу, Андрееву, Жданову и Ежову весной 1937 года. О независимости переделкинцев как отдельной группы, а следовательно, разобщенности писательских рядов и несостоятельности Союза писателей под руководством Ставского было сообщено на самый верх. Ответственность за распределение дач между «серапионами»121 и другими «идеологически слабыми» писателями («оплошность» Щербакова, следующего указаниям Горького) теперь падала на Ставского. На собраниях звучали неприятные упреки в преференциях: «Вы очень щедры. Финансировали Пильняку, Пастернаку и Зазубрину постройку дач за 150 тыс. руб.»122.

Весной 1937 года за связь с «врагами народа» Авербахом и Киршоном подвергался травле и был исключен из партии молодой успешный драматург Александр Афиногенов. Он был лишен московской жилплощади и работы. Весь остаток 1937 года он провел почти в полной изоляции в Переделкине, изредка разговаривая с несколькими соседями и сохраняя лишь одну, только что обретенную и укрепляющуюся дружбу – с Борисом Пастернаком.

Одним из тяжелейших событий этого периода для Афиногенова стало предательство его соседа и друга Всеволода Иванова. 1 сентября 1937 года, когда на собрании ССП рассматривалось исключение драматурга из Союза писателей, соседка и старая знакомая Афиногенова Лидия Сейфуллина предложила мягкую меру: в целях профилактики исключить Афиногенова на один год. Иванов высказывался против ее предложения, он настаивал на окончательном и бессрочном исключении, а при голосовании его голос стал решающим.

Впоследствии Иванов терзался этим поступком. Он то искал, то избегал встреч с соседом, прятал глаза, подсылал для объяснений жену, пытаясь найти разумные и даже благородные аргументы. Афиногенов записывал в дневнике:

Ожесточение, с которым Ставский следил за замкнутой и наполненной событиями переделкинской жизнью, его страх быть обвиненным высшим начальством в потворстве троцкистам заставляют задуматься: так ли далек от истины был Иванов, когда оправдывал себя в глазах соседа, всеобщего любимца, в доме которого с хорошей музыкой, интересной кухней и необычными американскими традициями часто собирались переделкинские писатели?

«Враги народа», «троцкизм», «фашизм» – в докладах и выступлениях в Союзе писателей эти слова свистели над головами, как пули. Тем временем Городок писателей с его станцией, церковью (в ней не прекращались службы) и излучинами Сетуни становился точкой опоры. Александр Афиногенов «лечился» Переделкином. «Я вернулся домой бодрым и добрым, опять захотелось жить…»124 – записывал он после очередной прогулки. Он ходил на станцию, любовался храмом, встречал поезда и, сидя на пригорке, подолгу наблюдал за пассажирами электричек, возвращающимися на дачи. Любая поездка в город, напротив, отбрасывала его к тяжелым мыслям и страхам. Однажды, возвращаясь домой в электричке, он слышал, как двое пассажиров обсуждали, что он арестован.

О контрасте города и Переделкина Афиногенов писал:

В августе 1937 года, с запозданием, Борис Пастернак узнал о самоубийстве грузинского друга Паоло Яшвили. Тот выстрелил в себя из ружья прямо в Доме писателей Грузии после проработки, отказавшись написать разгромную статью о своем друге Тициане Табидзе. В письме ко вдове Яшвили Пастернак вписывает память о погибшем друге в переделкинский ландшафт:

Пастернак продолжал ходить на реку до ноября, когда уже лежал снег и стояли морозы. Эти водные процедуры вызывали удивление и беспокойство прохожих, о чем он со смехом писал в письмах к родным. З. Н. Пастернак вспоминала, как он смеялся над репликой проходящего рабочего: «Ничего, Борис Леонидович, это законом не запрещено»127. Чтобы отвлечься, Пастернак, используя металлические «кошки», забирался на ели и срубал засохшие суки, запасаясь хворостом. Осенью он писал родителям, что без привычного сбора хвороста, купания в Сетуни, окружающей природы не смог бы работать128.

Спасали и встречи, многочасовые уединенные разговоры в сумерках. «Костя, радость моя, – у нас есть немножко пива и водка и у меня плохое настроение. Приходи, пожалуйста, когда стемнеет, и предадим проклятию все сволочное нагорие с вершины до основания»129, – писал Пастернак в записке Константину Федину.

«Сегодня пришел к нему поздно – вся дача в огнях, никто не откликается, – оказывается, к нему пришел молодой поэт и они говорили о стихах – сидя за пустым столом, ни чая, ни вина, – и свет он забыл погасить в других комнатах, где засыпали дети…»130 – таким Пастернак появляется на страницах дневника Афиногенова в начале зимы 1937 года; драматург еще не знает, что скоро они разделят переделкинское одиночество и Пастернак станет его главным утешителем. Пока же он, удачливый и востребованный, восхищается независимостью большого поэта, тем, как смело тот отказывается от поездок на писательские собрания, где для многих в те дни решалась судьба, как целиком отдается незатейливой переделкинской жизни.

Отдаляя город в его уродливых проявлениях, Переделкино создавало иллюзию укрытия. Казалось, что здесь действительно можно затеряться. Сын Валентина Катаева вспоминал, что однажды сотрудники НКВД искали в поселке его отца. Остановившись на проселочной дороге, они спрашивали о нем у Ивановых и Афиногеновых (всех четверых они застали в саду на одной из дач), чтобы, по их словам, отвести его на неофициальную встречу Союза писателей131. В то время Катаев еще не жил в Переделкине.

Случались и пугающие ошибки. Летом 1937 года к даче Константина Федина подъехал автомобиль НКВД: спрашивали номер дома. Федин несколько раз просил назвать имя нужного им человека, и только когда, рассвирепев, потребовал этого, то узнал, что приехали за живущим на соседней улице Бруно Ясенским, но искали по старой нумерации дач132. В ту ночь Ясенский был арестован.

В действительности в Переделкине каждый был на виду. Не это ли было первоначальной задумкой при создании Городка писателей? Это подтверждается и уже цитируемыми агентурными донесениями, и деятельностью, которая разворачивалась в городке в ответ на большие показательные процессы. Голоса проживающих здесь представителей золотого состава советской литературы имели большой идеологический вес. И цена, которую нужно было платить за дачи, была огромной. Это хорошо понимали Мандельштамы, побывавшие у Пастернака летом 1937 года. «… Разве можно было жить на даче в Переделкине в наши преступные дни?»133 – писала во «Второй книге» Н. Я. Мандельштам.

В воспоминаниях З. Н. Пастернак описала, как летом 1937 года на их дачу приехал человек, собирающий подписи под одобрением смертного приговора военачальникам. 11 июня состоялся процесс над высшими советскими военачальниками Тухачевским, Якиром, Эйдеманом, Уборевичем, Путной, Фельдманом и Примаковым. Пастернак наотрез отказался ставить подпись. Зинаида Николаевна, которая в это время ждала ребенка, вспоминала:

Об этом будет вспоминать на допросах и Борис Пильняк: «Пастернак прятался, чтобы не подписывать этого письма, и говорил мне: „Это насилие над душами“»135.

На следующий день, 12 июня, подпись Пастернака все равно появилась на страницах «Известий». Под письмом писательской общественности с заголовком «Не дадим житья врагам Советского Союза» стояло сорок четыре фамилии партийных и видных беспартийных писателей, среди них было двенадцать жителей Городка писателей. Отсутствовали подписи Владимира Лидина, Лидии Сейфуллиной, Александра Афиногенова, Ильи Сельвинского, Веры Инбер, Владимира Зазубрина, Бориса Пильняка, Ивана Беспалова и Бруно Ясенского – большинство из них в этот период подвергались жесткой критике и нападкам, некоторые вскоре были арестованы. Позднее Пастернак рассказывал шведскому профессору Нильсу Оке Нильссону, что подписи собирали у тех, кого считали политически надежными, а к тем, кого должны были арестовать, не приезжали136.

Увидев свое имя в газете, Пастернак потребовал у Ставского письменного опровержения. Пять лет спустя он вспоминал об этом эпизоде в письме к Корнею Чуковскому («когда пять лет назад я отказывал Ставскому в подписи под низостью и был готов пойти за это на смерть…»). «Когда кончится это толстовское юродство!» – кричал Ставский, еще год назад обвинивший Пастернака в нежелании участвовать в общественной жизни. Опровержение не было опубликовано137. А 15 июня текст статьи с подписями был помещен в передовице «Литературной газеты».

Подпись Пастернака имела большое стратегическое значение для Союза писателей: она позволяла, во-первых, добиться видимости единства писательских рядов в глазах партийного руководства, а во-вторых, сделать показательный процесс легитимным в глазах западного мира138. Вероятно, в начале июля Пастернак писал подруге, переводчице Р. Н. Ломоносовой, с 1927 года жившей в Англии, именно о той «своей» подписи:

Эта отчасти провалившаяся попытка Ставского представить «юродивого» Пастернака (Павленко в эти дни будет называть его христосиком140) как советского литератора, солидарного с происходящими внутри страны процессами, была не первой. Пастернак отказывался подписывать каждое расстрельное письмо. Однако его подпись была поставлена и под коллективной статьей в «Правде» в августе 1936 года.

После первого показательного процесса 25 августа 1936 года прошло собрание Президиума ССП, на котором обсуждался приговор Верховного суда. В общем потоке обвинений Зиновьева и Каменева в предательстве и фашизме и требований расправы звучал один человеческий голос: писатель Юрий Олеша защищал Пастернака. Между ним и секретарем Союза писателей, иранским поэтом Абулькасимом Лахути, состоялся следующий диалог:

Владимир Киршон открыто обвинял Пастернака:

Речь шла о подписи, которую Пастернак, очевидно, отказался ставить под коллективной статьей «Стереть с лица земли!», написанной в преддверии процесса. По сообщению Федина на заседании секретариата Союза писателей, текст этого обращения был составлен писателями именно в Переделкине143; первый в своем роде, он отличался от последующих коллективных статей и был напичкан витиеватыми метафорами и образами.

Четыре дня спустя в докладной записке отдела культурно-просветительской работы в ЦК подводились итоги писательского заседания, на котором согласовывался текст статьи: «Следует отметить, как плохое, выступление Олеши; он защищал Пастернака…»144 В январе 1937 года, во время Второго московского процесса, об отказе Пастернака подписать это письмо вспомнит критик Марк Серебрянский: «Когда все говорили о расстреле, он говорил, что гуманность ему не позволяет подписаться под расстрелом»145.

Еще одно свидетельство об отказе Пастернака подписываться под этой статьей находится в записной книжке Ставского. Иван Беспалов, партиец, критик, главный редактор Гослитиздата, вероятно, в качестве работы с беспартийными писателями регулярно (и довольно нейтрально) сообщал Ставскому о настроениях Пастернака, своего ближайшего соседа по даче. Он тоже в точности повторил Ставскому разлетевшиеся по Союзу слова Пастернака: «Я не могу подписать смертный приговор»146.

Следующий процесс, над Радеком, Пятаковым, Сокольниковым и Серебряковым, открывшийся 23 января, вновь вынудил руководство ССП обратиться к писателям: 24 января были разосланы приглашения на заседание. В этот день Афиногенов виделся с Пастернаком в Переделкине, тот прямо говорил ему об отказе участвовать в собрании:

Отсутствие Пастернака на собрании было замечено: резко высказался сосед по дачному городку Василий Ильенков, намекая на политические взгляды и предыдущие заявления Пастернака о процессах. В оглавлении стенограммы фамилия Пастернака была вписана последней, на месте номеров страниц с выступлениями оставлен прочерк. От него ждали высказывания.

Помимо коллективной статьи, Второй московский процесс сопровождался большим количеством личных обращений писателей в «Литгазете». Они были написаны разным стилем, в прозе и стихах, а Александр Малышкин приводил страницы из собственного дневника, которые начинались с того, как новость о «преступлениях, которым нет имени» застает его за работой среди переделкинских сосен и сугробов.

Через несколько дней Пастернак напишет короткое, знаменитое своей неоднозначностью заявление:

К моменту написания этой намеренно запоздавшей записки149 «Литературная газета» с обращением писателей уже была отпечатана без подписи Пастернака, а его позиция – понятна руководству ССП.

Из-за неявки Пастернака с ним 29 января была организована профилактическая беседа руководства Союза писателей – Вишневского и Лахути. В архиве сохранился конспект этого разговора, сделанный Вишневским. Ему предоставлялась возможность в полной мере опробовать методы столь желанной им индивидуальной работы с беспартийными писателями. Разговор настолько впечатлил его, что появился в его дневниковых записях об итогах 1937 года: «Беседа с Пастернаком. Он упрямится по поводу процесса. Три часа напряж<енных> нервн<ых> разговоров в ССП»150.

Разговаривая с Пастернаком, Вишневский настаивал на необходимости явно и четко обозначить позицию по процессам для «читательской массы», приравнивая отказ писать и высказываться к забастовке. Он пытался донести до поэта тиражируемые в газетах штампы о процессах, страшил фашистскими замыслами предателей, укорял за расплывчатые формулировки его заявления. Пастернак же повторял уже высказанную ранее мысль о невозможности кричать со всеми в один голос, говорил о трагизме времени, о необходимости для писателя заниматься творчеством и отойти от политических процессов.

«Я какой был, такой и останусь – и это скажу везде…» – говорил Пастернак. А Вишневский – окончательно убеждался в однажды высказанном Ставскому мнении: «Не наш»151.

Драматург Александр Гладков писал в дневнике 26 февраля 1937 года: «Такого визгливого тона не было уже давно. Некоторые из названных еще даже не арестованы, так, например, Пильняк»152.

Нападки Вишневского осенью 1936 года стали для Пильняка страшным потрясением.

Он остался зимовать в Переделкине с немногочисленными соседями, огорчался тем, что к нему больше не заходили друзья дома, пытался подступиться к новой вещи. «Но вообще я живучий, – напишет он уехавшему на зиму Константину Федину, – кажется через день-другой сяду за бумагу на большое количество страниц и строчек…»153 Это станет началом работы над романом «Соляной амбар», последней вещью, которая впервые будет издана целиком только в 1990 году. В ней Пильняк опишет годы Русско-японской войны, первой революции, даст портреты царской России, покажет, как рождалась русская революция.

В том же письме Федину Пильняк описывал свой переделкинский быт:

Зиму он встречал в замкнутом кругу, встречаясь лишь с соседями по улице:

В начале зимы 1937 года Пильняк и Вишневский вновь схлестнулись на собрании Президиума ССП. Пильняка укоряли в недостаточной поддержке Второго московского процесса, ждали подробного отчета об отношениях с Карлом Радеком. Он просил помощи и поддержки. «Напишите что-нибудь такое, хорошее, решающее для себя»157, – посоветовал ему Вишневский.

«Пильняк волновался, ездил по разным местам, выступал в Союзе писателей с покаянием. Мне он говорил, что у него из-под ног уходит материальная база, его хотят добить, он этого больше всего боится…»158 – так на лубянских допросах рассказывал о Пильняке поэт Константин Большаков. Эти показания Большакова свидетельствуют о том, что у Пильняка не было никаких иллюзий:

Но воля к жизни и желание спастись были в нем всегда очень сильны. В апреле 1937 года в доме Сельвинского Пильняк встретился с Вишневским, который записал в дневнике:

Виктор Панов вспоминал, что Пильняк часами печатал роман в своем кабинете на втором этаже, даже когда приходили плохие известия о друзьях и близких. В Переделкине часто бывал его отец, ветеринарный врач Андрей Иванович Вогау, он подолгу оставался в кабинете сына, вспоминая сюжеты дореволюционной жизни, Русско-японской войны, революции 1905 года, делился своими наблюдениями из жизни земского врача в уездном городе161 – все это будет передано в романе с меткостью изображения, уже невозможной в литературе конца 1930‑х годов. Борис Андроникашвили писал о романе отца:

Роман «Соляной амбар» был вчерне окончен в мае 1937 года, еще несколько месяцев ушло на правки. В июне Пильняк отнес роман Вишневскому в переделкинский Дом творчества. Он знал, что тому, кто хочет вернуться в литературную жизнь, надо негласно получить одобрение Вишневского, но не мог не понимать и того, что такой роман не будет принят, он действовал почти по инерции, до последнего надеясь отвоевать себе жизнь.

В воспоминаниях Виктора Панова описана его встреча с Пильняком незадолго до ареста последнего:

И здесь, как и в письме Федину, Пильняк подчеркивает свою живучесть, как будто заклиная судьбу и надеясь выстоять.

В это время на соседней улице через собственное испытание проходил драматург Александр Афиногенов. В отличие от Пильняка он, писатель младшего поколения, выросший в революции, был верен ей, и система его верований и идеалов была бесхитростней и проще, чем у Пильняка. Теперь, после многих лет небывалых взлетов и удач, он сам оказался выброшенным из жизни. Пытаясь осмыслить и понять происходящее с ним, он не допускал изъяна в государстве и искал его в себе.

В августе 1937 года он благодаря ходатайствам жены выиграл суд у НКВД за московскую квартиру, которую у него сначала отняли и в которой он на самом деле не нуждался. Это была попытка заглянуть в глаза системы, в которой он так неожиданно для себя стал лишним. В дневнике он написал об истинной причине участия в этой судебной тяжбе:

Исключение из партии и Союза писателей, аресты соседей, предательство друга Всеволода Иванова – падения и медленные подъемы в судьбе Афиногенова в этот год напоминают кардиограмму. Он занимался домом и машиной, постепенно распродавая мебель и отпустив прислугу. В дневнике он описывал, как выходил на прогулки по Переделкину и пытался вспомнить строки Пушкина, которого когда-то много и хорошо знал наизусть. Теперь же память приходилось тренировать заново: от пережитых потрясений она едва сохранила даже имена знакомых.

Дружба с Пастернаком, который больше других поддерживал молодого соседа, станет главным открытием и спасением для Афиногенова. Пастернак часто приходил к нему, подолгу разговаривал, настаивал на том, что необходимо много работать, писать. Афиногенов чувствовал, как рядом с ним становился зорче и чище, и благодарил судьбу за выпавшее испытание.

Помогали и новые увлечения, выливавшиеся в многочасовые занятия и внутреннюю работу. Вера Инбер, навещавшая Афиногенова, вспоминала, как застала его осенним вечером за письменным столом над большим листом, на котором он рисовал генеалогию античных божеств.

9 октября, в те дни, когда его застала Инбер, Афиногенов сделал в дневнике запись об этой работе:

В те дни Инбер сама нуждалась в утешении. Конструктивистка, двоюродная племянница Льва Троцкого, она подвергалась постоянным нападкам с 1936 года. Афиногенов писал, что она не сразу приняла его изменения, называла «всепрощенцем»167, но в ее дневниках 1937 года появляются созвучные Афиногенову мысли о необходимости перерождения и отказе от земных привязок и удобств:

Мысли о новой, чистой жизни, отказе от благ и уюта, но главное – о перерождении в кого-то третьего неоднократно повторяются в дневнике Афиногенова на протяжении всего года. Последняя мысль звучит и в словах его соседа по писательскому городку поэта Ильи Сельвинского:

Сельвинский разделил участь многих переделкинцев: обвинения и нападки в Союзе писателей. Поэма «Челюскиниана» не прошла критику Вишневского и ближайшего друга Корнелия Зелинского, спровоцировала скандал с читкой в Союзе. «Была в Переделкине. Илью нашла в постели… Бедный Сельвинский! Бедный „тигр“!»171 – записывала Вера Инбер в дневнике. А сам поэт в письме к Зелинскому нащупывал неразрешимые противоречия с эпохой и государством:

Константин Федин писал в Переделкине «Санаторий Арктур» – повесть-перекличку с романом Томаса Манна «Волшебная гора», созвучную и с будущим романом Ремарка «Жизнь взаймы». Эта повесть должна была носить разоблачающий характер: главный герой, врач туберкулезного санатория на Западе, пытается спасти свою лечебницу от банкротства ценой жизни пациентки. Его антагонист – советский инженер, проходящий лечение в санатории и ожидающий возвращения в Союз. Однако слабый отголосок советской жизни звучит в воспоминаниях главного героя лишь однажды. Сама повесть, нездешняя, уводящая в размеренную жизнь Швейцарских Альп, кажется, существует почти отдельно от советской реальности.

Через год Федин, потеряв способность сосредоточиваться, не сможет писать: ему диагностируют неврастению. В письме к близкому знакомому М. А. Сергееву он описывал свое состояние:

Вот так на переделкинских дачах внутренне погибали, терзали себя, ломались. Это случалось с теми, кто еще совсем недавно был уверен в себе, печатался и выступал на собраниях. Теперь они искали в себе изъяны, отказываясь от себя прежних. Измученные неопределенностью, они замирали. Им казалось, что это состояние сродни очищению, что теперь они смогут перекроить себя и начать новую жизнь. Они не знали, что именно тогда и были сломлены.

Незадолго до своего ареста Пильняк пришел к Афиногенову и советовал ему уехать, устроиться журналистом в каком-нибудь городке. Афиногенов утешался мыслью, что оставит огромный, требующий неуемных трат переделкинский дом, чтобы работать шофером или стрелочником на далекой железнодорожной станции, или уедет на море, но оставался, выжидая.

Судьба реяла над этими двумя жизнями, словно выбирая. Борис Пильняк бился, верил, что выстоит. Александр Афиногенов затаился и ждал.

доверялся он дневнику174.

Он начал работу над романом, в котором хотел объяснить все, что случилось летом 1937 года, но который так и не смог дописать.

«В Переделкино арестовали 25 писателей», – писала в воспоминаниях З. Н. Пастернак175. Это аберрация памяти, искажение, возникшее от потрясения частотой и обыденностью арестов 1937 года. В показаниях на Лубянке, вынужденный осмыслять в присутствии следователя процессы 1937 года, Исаак Бабель скажет: «Люди привыкают к арестам, как к погоде»176. Всего в 1937 году было арестовано шесть писателей-переделкинцев.

Аресты начались вскоре после дела военных и шли каждый месяц. Первым, 28 июня, забрали любимца Горького, сибирского писателя Владимира Зазубрина: опасения в том, что городок ему «не по чину», оправдались самым страшным образом. Здесь он обустроил большое хозяйство: ледник, сарай, хлев, курятник (они сохранились до сих пор). Его племянница вспоминала день, когда его забрали: Зазубрин ждал, что привезут уток, и впустил двух вооруженных людей. Они поднялись на второй этаж в кабинет, где в сундуке хранились рукописи, провели обыск, нашли приглашение в японское посольство. Когда Зазубрина уводили, он отказался брать пальто: «Мама, это недоразумение. Я вернусь»177.

Александр Афиногенов, живший через забор от Зазубрина, был поражен его арестом. Он подробно описывал, как сосед надолго и прочно обустраивался на даче, как давал садоводческие советы:

В дневнике нет ни слова о возможной виновности Зазубрина, Афиногенов рассуждал о его будущей жизни, которая наступит после освобождения, вероятно, примеряя судьбу соседа на себя:

Зазубрин был приговорен к расстрелу, приговор привели в исполнение уже в сентябре.

Следующим 31 июля в Москве в Гослитиздате арестовали критика, партийца Ивана Беспалова. Ночью на его даче провели обыск: в детских воспоминаниях Цецилии Воскресенской остались распахнутые окна дома Беспаловых179.

Незадолго до ареста Беспалов тоже появляется на страницах дневника Афиногенова:

В один день с критиком был арестован польский писатель Бруно Ясенский, весной в Союзе писателей прошла большая кампания против него, Вишневский видел в нем прямого врага:

Горькая ирония, ведь в середине 1920‑х Ясенский покинул Польшу, боясь быть арестованным как коммунист. В поселке расползлись слухи о том, что он был немецким шпионом, ссылались на какие-то сведения, известные Федору Панферову182.

Ночью в Переделкине после неудавшегося розыска на соседней улице, описанного дочерью Федина, Бруно Ясенского забрали. Свои последние стихи он писал в камере на Лубянке, был расстрелян. Сосед по Переделкину, Владимир Лидин, писал в воспоминаниях о Ясенском, как в последние месяцы он был вынужден продавать редчайшие издания книг, как не успел окончить роман «Заговор обреченных», который потом несколько десятилетий пролежал, зарытый женой писателя Анной Берзинь, в Переделкине, недалеко от дачного дома183.

В начале 1937 года Союз писателей принял решение передать переделкинские дачи писателям. Из собственности Литфонда дома перешли в кооператив «Писатель» – это была попытка взять под контроль быстро ветшающие «караван-сараи». Дачи гнили, требовали финансовых вложений; часто писателю приходилось выбирать между высокой арендной платой и починкой дома, копились огромные долги: «Мы, напр<имер>, с Ляшко не знаем, что нам делать, откуда и как добыть средства, чтобы и содержать дачи, и платить долги по ним…»184 – писал один из первых дачников, писатель-коммунист Владимир Бахметьев соседке Мариэтте Шагинян.

Кооператив давал писателям возможность стать полноправными владельцами дач. Но арест перечеркивал любые права. Писательские дачи обыскивали и опечатывали, чтобы оставить пустовать с недавно купленной хозяевами мебелью, библиотеками, редкими вещицами, привезенными из‑за границы. В архиве Союза писателей сохранились документы, в срочном порядке регламентирующие исключение из кооператива арестованных НКВД Зазубрина, Беспалова и Ясенского с последующим выселением их семей185.

Осенью 1937 г. на собрании Правления ССП из уст литературного критика П. Д. Рожкова прозвучало серьезное обвинение: «Ставский кормил троцкистов из средств Литературного фонда… До сих пор неизвестно, кто давал дачу Беспалову…»186

Спустя двадцать лет, в годы реабилитации, вдова Беспалова попыталась получить от Литфонда компенсацию в связи с тем, что на опечатанной даче остались все предметы мебели, а на достройку дома была внесена значительная сумма. Однако следы пребывания Беспалова исчезли из документов кооператива уже к осени 1937 года. Литфонд отказывал в компенсации, предоставив обоснование, из которого следовало, что свидетельств о том, что Иван Беспалов когда-либо жил в Переделкине, не сохранилось:

По воспоминаниям Н. М. Любимова, Фрада Григорьевна Беспалова предвидела свой арест, пыталась сохранить семейные драгоценности, чтобы обеспечить содержание дочери, и отдала их Вере Инбер, которая так и не вернула их188. В 1936 году Инбер жила на даче Беспаловых, в ее дневниках остались воспоминания о совместных разговорах189, которые, очевидно, не соответствовали ожиданиям партии: в отчетах ЦК Беспалова критиковали за неумение проводить с Инбер партийную работу190.

В 1957 году вдове Беспалова все же удалось добиться компенсации. Доказать проживание Беспалова смогли бывавшие на даче до ареста Илья Сельвинский, Мариэтта Шагинян и Александр Авдеенко. Они подписали документ с описью оставленного в переделкинском доме имущества. Во всех литфондовских документах со списками на получение дач фамилия Ивана Беспалова подчеркнута: следы производившегося расследования.

После того как прошли первые аресты, в дневнике Афиногенова появилась запись, передающая удивительно точный прогноз, высказанный Владимиром Бахметьевым:

Действительно, предстояло еще три ареста, на каждой даче с замиранием выжидали. Для молодого драматурга ожидание становилось невыносимым. Софья Шамардина вспоминала, как, бродя с ней по переделкинским просекам, Афиногенов остановился у заколоченной дачи Бруно Ясенского и воскликнул: «Только бы уж поскорей и меня взяли. Измучился, ожидая!»192 Фамилии Авербаха, Ясенского и Афиногенова назывались на собраниях и проработках через запятую. А десять дней спустя – совсем близко – арестовали его ближайшего соседа. Уводили сибирского писателя, критика и охотника Валериана Правдухина, мужа любимицы Горького Лидии Сейфуллиной.

Арест мужа стал сокрушающим ударом для Сейфуллиной. Этому предшествовал еще один – запрет пьесы «Наташа», которую долго репетировали с Всеволодом Мейерхольдом и Зинаидой Райх, в том числе и на даче в Переделкине. Писательница страшно пила, болела, а соседи по даче, состоявшие в Правлении Литфонда, Константин Федин и Николай Погодин, месяц за месяцем выбивали для нее ссуды и направления на лечение.

Через две недели после ареста Правдухина, 1 сентября 1937 года, Сейфуллина выступит на собрании по исключению Александра Афиногенова, к которому, по воспоминаниям сестры, питала особую нежность194. Их связывало не только соседство. Она знала его совсем маленьким, трехлетним: познакомилась с его родителями, писателем и подпольной партийной работницей, в юности, многое переняв от них.

так тогда звучали слова сильнейшей, отважной поддержки.

Еще два месяца назад Лидия Сейфуллина писала заместителю наркома НКВД СССР М. Д. Берману о Зазубрине:

Теперь же о самом близком человеке, который только что был арестован, на этом же собрании она говорила:

Валериан Правдухин, арестованный по делу писателей-«сибиряков» вслед за Зазубриным, провел на Лубянке девять месяцев, все это время он не признавал вины и не выдал ни одного имени. В августе он подписал краткие признательные показания и был расстрелян ровно через год после Зазубрина198.

После исключения из Союза писателей Афиногенов записал в дневнике знаменитую пьесу-самодопрос. Выступая и следователем, и допрашиваемым, он докапывался до самых глубин совести, чтобы понять, зачем за ним пришли. «Очевидно, государству надо меня изъять»199, – говорит он следователю.

В точности по «прогнозу» Бахметьева 28 октября произойдут еще два ареста, последние в 1937 году. В один день – в Москве и в Переделкине – будут арестованы Артем Веселый и Борис Пильняк.

Артем Веселый, автор честной и страстной книги о революции «Россия – кровью умытая», сын крючника, вырос на Волге, с юности равно отдался революции и литературе. В последнем путешествии по Волге в 1937 году (он возвращался на Волгу каждый год, сплавлялся на плотах) он уже не швартовался близ больших портов и городов – боялся ареста и того, что дочери, которых он всегда брал с собой, останутся одни. Его дочь Заяра вспоминала, как летом 1937 года, когда об арестах знали даже дети, застала отца в сарае с лопатой в руках, у его ног лежал большой рюкзак. Позже, когда архив Артема Веселого был найден, она предположила, что в 1937 году какая-то часть рукописей могла быть спрятана в том рюкзаке на даче, которую давно занимал Валентин Катаев.

Артем Веселый был арестован в московской квартире в ночь на 29 октября. Вечером того же дня в Переделкине пришли за Борисом Пильняком. З. Н. Пастернак вспоминала, что они видели этот арест201. Он отличался от других. По воспоминаниям сына, Бориса Андроникашвили, чей третий день рождения отмечался тогда, на дачу писателя приехал знакомый его отца Сергей Вепринцев202 (Пильняк знал его как представителя посольства со времени поездки в Японию) и сказал, что нужно быстро переговорить с Н. И. Ежовым, а ехать можно на своей машине: через час он вернется домой. Пильняк отказался взять с собой какие-либо вещи, как и Зазубрин, он хотел уйти свободным человеком.

Пильняка и Веселого допрашивали почти одновременно, одни и те же следователи203. Пильняку вменялось четыре пункта 58‑й статьи, в том числе шпионаж и террористическая деятельность. В архивной справке о его деле, составленной по показаниям, данным под «активным следствием», значится:

Через два дня после ареста Бориса Пильняка на Городок писателей лег густой туман. Афиногенов записывал в дневнике:

Судьба пока сохраняла его: третьей и последней «освободившейся» дачей стал дом Пильняка.

Кира Андроникашвили, молодая жена Пильняка, актриса, выпускница ВГИКа, грузинская княжна, будет арестована через месяц прямо на киностудии. Предчувствуя арест, она раздала всю мебель из дома соседям по Переделкину. Она успела отвезти в Грузию к тете Нате Вачнадзе маленького сына – Жука, чей день рождения праздновали в день ареста. Виктор Панов вспоминал, что еще месяц у дачи хозяев ждала собака, но вскоре не стало и ее.

К концу 1937 года Переделкино опустело. Желающих занять освободившиеся дачи не было. Дачный кооператив писателей, просуществовав полгода, был ликвидирован к зиме207. Паевые взносы возвратили писателям, и дачи окончательно перешли в ведение Литфонда. В это время Бахметьев писал Мариэтте Шагинян: «…кажется, никто ими [дачами] не интересуется сейчас и любителей, пожалуй, кроме Литфонда не сыщешь, да и Литфонд не знает, что делать со свободными пятью дачами»208. Домам находили временное применение: на даче Бруно Ясенского устроили детский сад, у Артема Веселого проводили собрания по предвыборной агитации перед выборами в Верховный совет, на дачу Бориса Пильняка вселились сотрудники Наркомата обороны.

Закончился первый этап истории писательского городка в Переделкине – из поселка исчезли яркие писатели, носители памяти о еще живой литературе 1910‑х и 1920‑х годов. Незадолго до ареста Пильняк затеял большие посадки на участке: сирень, жасмин, виноград, березы, вишни, черемухи, рябины, калины, груши, каштаны, ели и американский клен. Когда на участок пришел Пастернак и восхитился картиной садовых работ, Пильняк – «на память» – посадил у заднего крыльца соседа две серебристые ели209. Пастернака восхищали и растущие на пильняковском участке ландыши: «Почему они растут только у тебя?»210 Их помнила и Анна Ахматова, бывавшая у Пильняка в Переделкине. Зимой 1938 года она, почувствовав, что его больше нет, написала стихотворение:

так «Вечерняя Москва» сообщала о наступлении Нового года – и о рождении сына Бориса Пастернака.

В жизни советских писателей 1938 год станет оттепельным. Уже 18 января наступили временные идеологические послабления: вышло постановление Пленума ЦК «Об ошибках парторганизаций»212, до отстранения и последующего ареста Ежова оставалось несколько месяцев.

Третьего февраля Афиногенову был возвращен его партийный билет, а 26 февраля его восстановили в Союзе писателей. «Да, во всей этой истории был только один принципиальный человек, который оказался правым, – это Сейфуллина!»213 – смирялся Ставский с необходимостью реабилитировать драматурга.

Предчувствуя перемены, за неделю до восстановления в партии Афиногенов записывал в дневнике: «Опять лыжи. Сегодня учился поворотам, радовался успехам, был совсем один и, катаясь, пел громко, говорил c собой, свистел, был счастлив…»214 Возобновились его поездки в Москву, в переделкинском доме вновь появились гости, покер, совместные прослушивания музыки и чтения, вернулись заказы на пьесы. Сосед Александр Малышкин на станции, взволнованный и счастливый, долго жал руку: «Ведь это какой-то пример высшей справедливости! Вот – у нас не может пострадать невинный человек. Поздравляю вас. Это – потрясающе и великолепно»215.

Партийные и писательские заседания не позволяли Афиногенову работать над начатым романом и вести дневник: продержавшись два месяца, он почти оставил его, погрузившись в общественную и литературную жизнь. Тем не менее Афиногенов был благодарен страницам, не позволяющим ему забыть о том, что случилось с ним всего несколько месяцев назад, и о своем нравственном перерождении.

Жизнь налаживалась и у соседей – к «Челюскиниане» Сельвинского был благосклонен Сталин, у Инбер намечалась творческая встреча. В Переделкине установилось затишье: писатели были заняты переездом в новые квартиры в только что сданном кооперативном доме в Лаврушинском переулке, приглашали родственников и знакомых пожить на дачи.

Внезапно, переданная Ставским, по Городку писателей разлетелась новость о Пильняке: «шпион четырех держав».

записывал в дневнике потрясенный, не способный усомниться Афиногенов.

Последним зловещим отголоском 1937 года стал арест 4 февраля заведующего сектором иностранной литературы Гослитиздата, в прошлом корреспондента ТАСС в Вене, Петра Николаевича Ионова217 в доме Ильи Сельвинского. Поэт по просьбе главы Гослитиздата Н. К. Накорякова, который теперь и сам был снят с должности, предоставил Ионову дачу на время. Свидетельством об этом станет ходатайство директора Института мировой литературы имени А. М. Горького И. К. Луппола (и он в будущем разделит участь Ионова) перед Ежовым с просьбой опечатать дачу Сельвинского218. Резонанс в писательском сообществе был большой, именно поэтому в своей остроумной зарисовке о Переделкине Леонид Соболев писал, что на даче Сельвинских «под сенью печатей продолжают жить неосторожно пущенные им на дачу люди»219.

В Союзе писателей наметились большие перемены. В конце 1937 года в ЦК и Союз посыпались жалобы и доносы на Владимира Ставского. Писали, что его работа привела ССП в тупик, уничтожила критику, работу с молодыми писателями, обострила взаимоотношения беспартийных и партийных писателей, отняла у писателей возможность работать. В «Правде» и «Комсомольской правде» появились статьи с критикой работы ССП и его руководителя. «Теперь все ходят и ждут перемен… Везде говорят о полном крахе руководства Союзом»220, – отмечал с неохотой вернувшийся на заседания Афиногенов.

Ряд постановлений и заседаний ЦК ВКП(б) вылились в полную перестройку работы Союза. Весной 1938 года Ставский был отправлен в продолжительный отпуск, место секретаря должен был занять его давний соперник Александр Фадеев (официально он займет эту должность в январе 1939 года), а непосредственное руководство было поручено группе писателей, руководящей «пятерке» в лице Петра Павленко, Леонида Соболева, Валентина Катаева, Анны Караваевой и Валерии Герасимовой.

Теперь Ставский принимал участливые советы партийных начальников по культуре писать рассказы и был обижен на кажущееся ему несправедливым отстранение от работы в ССП. «Можно мне не ходить в Союз?»221 – спрашивал он у заведующего отделом печати и издательств ЦК ВПК(б) и удивлялся в блокнотных записях, что литературная жизнь писателей не исчерпывалась собраниями и заседаниями: «„Прогульщики“-то, оказывается, за эти годы писали книги»222.

Неудача постигла и Всеволода Вишневского. Сценарий «Мы, русский народ», над которым он работал в Переделкине, не был принят на киностудии. Афиногенов записал в дневнике:

Первого апреля состоялась официальная и окончательная передача Городка писателей Литфонду. Первопоселенцам возвращали взносы, а в очередь на аренду выстроились новые кандидаты. Распределение дач проводилось быстро и бойко при помощи тайного голосования.

Зимой, боясь потерять права на дачи, Владимир Лидин, Константин Федин и Леонид Леонов, состоящие в правлении «Городка», попытались убедить управляющего делами Совета народных комиссаров СССР Н. А. Петруничева не ликвидировать кооператив. В обращении говорилось:

В конце обращения писатели давали обещание подобрать достойную замену исчезнувшим коллегам:

Новые имена «квалифицированных» писателей заполонили литфондовские протоколы. Накануне 40-летнего юбилея творческой деятельности драматург Константин Андреевич Тренев получил дачу Ивана Беспалова, дом Артема Веселого передали Эренбургу225. Новоиспеченный глава ССП Александр Фадеев занял дачу Зазубрина. Приехавшему из Ленинграда Чуковскому была назначена дача Пильняка226.

Распределение происходило, когда некоторые прежние владельцы, например Артем Веселый и Борис Пильняк, были еще живы. Вероятно, узнав, кому изначально принадлежала назначенная для него дача, Чуковский отказался и получил в аренду новый, ранее не заселенный дом, в котором прожил до конца жизни и в котором сейчас находится его музей. «Я дал себе слово не встречаться здесь с писателями. Но сейчас у меня был сын Всеволода Иванова, потом пришла мадам Федина, меня зазвал в гости Павленко… Удастся ли удержаться?»227 – писал он дочери Лидии после первой ночи, проведенной в Переделкине.

Вскоре Литфонд постановил разделить дачу Пильняка между Леонидом Соболевым (совсем недавно он был лишь гостем, покупавшим «билеты» на Афиногенова и Пастернака) и Евгением Петровым. Случаи, когда дачу делили несколько семей, постепенно станут практикой в Городке писателей и возможность арендовать целую дачу скорее будет восприниматься как исключительная.

Однако дачу № 23 не удалось сразу передать новым арендаторам: летом 1938 года произошел инцидент, вынудивший Александра Фадеева обратиться к Молотову. Дачу заняли сотрудники Наркомата оборонной промышленности228, которые не планировали покидать хорошо обустроенный дом ни при каких обстоятельствах. Звонки и письменные обращения Литфонда и ССП не давали результатов. Ее удалось отстоять благодаря усилиям молодых писателей Павла Нилина и Сергея Диковского, которые самовольно заселились на пустовавшую дачу в зимние месяцы.

Осенью была организована комиссия по обследованию Городка писателей, которая должна была проверить состояние дач. Для технической экспертизы пригласили инженера Иосифа Абрамовича Фура, комиссию консультировал строивший дачу Веры Инбер архитектор Василий Ушаков. Осмотрев дома Мариэтты Шагинян, Федора Панферова, Константина Тренева, Петра Павленко, Бориса Пастернака и Ильи Сельвинского, комиссия подтвердила худшие предположения: многие дома пришли в катастрофическое состояние, были поражены грибком, требовали замены окон и переустройства печей229. Еще в 1935 году Мариэтта Шагинян писала Молотову отчаянное письмо о состоянии дач в Городке писателей:

После произведенной комиссией ревизии Мариэтта Шагинян отказалась от дачи, и дом был поделен между Николаем Виртой и Леонидом Соболевым (дачу переоборудовали в двухквартирный дом). На соседнем участке Николай Ляшко передал право аренды вместе с накопившимся долгом Льву Кассилю. В 1939 году одну из комнат дома Владимира Бахметьева снял критик Юрий Либединский с женой, начинающей писательницей Ольгой Неклюдовой.

Впоследствии с арендаторами будет заключаться уже не пожизненный, а десятилетний арендный договор. Эпоха переделкинского «феодализма» подходила к концу. Новые жильцы обживали арендные владения. Имена прежних оставались только в документах: № 23 (бывш. Пильняка), № 9 (бывш. Ясенского) – так было проще идентифицировать дачи.

Исаак Бабель, входивший в близкое окружение Горького, оказался в списках на переделкинские дачи осенью 1934 года, быстро продвинулся в основные списки и вносил кооперативный пай. Но поселился в Переделкине только в апреле 1938 года, когда Литфонд перевел дачи в свое ведомство.

Жена Бабеля Антонина Пирожкова вспоминала, что он долго отказывался заселяться в Городок писателей: смущала близость других писателей, странная задумка поселить всех в одном месте. В конце концов он согласился ради маленькой дочери, хотел, чтобы она росла на природе. В письме матери и сестре Бабель писал: «…раньше не хотел селиться в так наз. писательском поселке, но когда узнал, что дачи очень удалены друг от друга и с собратьями встречаться не придется – решил переехать»231. Вероятно, Литфонд сохранил для него дачу, учитывая необходимую «квалификацию» Бабеля: писателей такого масштаба после прошедших арестов оставалось все меньше.

В Переделкине для Бабеля был готов небольшой домик с одноэтажной верандой, поблизости были здание Дома творчества и дача Всеволода Иванова, который стал приемным отцом для сына Бабеля. Дом приходилось подготавливать к зимним месяцам: не был закончен фундамент и не было подведено электричество, так как он еще никому не сдавался надолго. Весной писатель с жалостью наблюдал за еще не стаявшим подмосковным снегом, слабо и медленно пробивающейся переделкинской растительностью и мечтал поселиться в маленьком домике в Одессе, куда ему так и не довелось приехать.

Семен Липкин вспоминал, как вместе с Борисом Лапиным и Захаром Хацревиным приходил к Бабелю (все трое жили в граничащем с его дачей Доме творчества):

В летние месяцы Бабель писал друзьям в Одессу, что вынужден по ночам накрываться одеялом и топить печи весь день233.

И все-таки к лету Переделкино очаровало писателя, он писал в письмах, что завел кур, корову (на самом деле это было хозяйство дворника – привычный для Бабеля «прием»: сообщать о себе нелепые, неправдоподобные сведения). Он держал голубей, наслаждался погодой, лесом и уединением, подолгу гулял – дом действительно оказался удаленным, стоял в лесу, и можно было принимать душ прямо на улице, так как поблизости не было ни души, но главное – долго и серьезно работать234. В письме к А. Г. Слоним Бабель писал: «В Москве я захватан, истерзан, мелко озабочен; здесь маленько расправляюсь душой, что-то накапливаю…»235

Антонина Пирожкова описывала, как был устроен переделкинский кабинет Бабеля:

Переводчица Татьяна Стах вспоминала, что в переделкинский период Бабель много работал, иногда прерывался на прогулки по саду, «сосредоточенно о чем-то размышляя и ни с кем не разговаривая. Был рассеян»237.

В Переделкине Бабель работал над киносценарием, циклом «Новые рассказы», большой прозаической вещью, писал, как всегда, долго и трудно, сталкиваясь с тем же, с чем и переделкинские соседи. «Есть такая детская игра в фанты: барыня послала сто рублей, что хотите, то купите, да и нет – не говорите, белое, черное – не называйте, головой не качайте. По такому принципу я писать не могу»238, – признавался он в 1937 году своему одесскому приятелю, однокласснику М. Н. Беркову.

В 1937–1938 годах Бабель много работал над киносценариями, ему приходилось видеться с Вишневским, искать его одобрения: последний записывал в дневнике, как принимал Бабеля на обеде в новой квартире в Лаврушинском переулке. Весной 1937 года Бабель хлопотал о «Бежином луге» – совместной работе с Сергеем Эйзенштейном, которая никогда не попадет на киноэкраны.

Вишневский был давним литературным и идеологическим оппонентом Бабеля: оба написали о Первой конной армии. Сборник рассказов «Конармия» (Бабеля) и пьеса «Первая конная» (Вишневского) отличались так, как будто были созданы в разных реальностях. За сборник откровенных талантливых рассказов, которые имели огромный успех и выходили даже в приложении к газете «Правда», Бабель подвергся нападкам в 1924 году. Атака исходила от главнокомандующего Первой конной Семена Буденного, соседом которого Бабель ненадолго окажется по свойственной для Переделкина иронии.

Обвинения в статье, якобы написанной от лица Буденного239 для журнала «Октябрь», грозили перейти в уголовный процесс, однако у нее не было опасных последствий. За Бабеля заступался Горький, спор между ним и Буденным продолжался на страницах «Правды» 1928 года:

Позже уже Всеволод Вишневский напомнил об этом споре Горькому. Он писал ему о своей пьесе «Первая конная»:

«„Конармия“ явилась для меня лишь поводом для выражения волновавших меня жутких настроений, ничего общего с происходящим в Советском Союзе не имеющих», – так будет записано в показаниях Бабеля на допросе уже через год после заселения в Переделкино, в конце мая 1939 года.

«Конармия» не станет основой для обвинений Бабеля: заграничные поездки к родственникам, встречи с иностранными писателями, близость к Ежову и его кругу, показания, самооговоры, записанные в стенах самой страшной, пыточной тюрьмы НКВД Сухановки после нескольких суток непрерывных допросов, станут достаточным материалом для обвинения. Многолетнее общение с чекистами в самых высоких кругах сделало свое дело. Притягательный материал для писателя, от которого Бабель, всегда искавший натуру, не мог отказаться, стал для него роковым – «изобличен показаниями репрессированного участника заговора Ежова Н. И.»243.

Как же проходил арест? В мае 1939 года Бабель жил один в Переделкине, стараясь скорее закончить сборник рассказов. Весна была холодной, 10 мая шел снег. «Я уже обосновался за городом и чувствую себя превосходно – надоело только печи топить»244, – писал он матери и сестре.

За несколько недель до этого Бабелю в Москву позвонил Фадеев (в Переделкине их дачи граничили друг с другом), чтобы узнать, не собирается ли он надолго уехать и готовятся ли какие-то его вещи к публикации245. Позже Фадеев и Павленко направили А. А. Андрееву фамилии писателей, исключенных из списка для награждения (крупных писателей наградили орденами). Ордена не предусматривались для Бабеля, Пастернака, Олеши и Эренбурга по причине сомнительного «политического лица»246.

Арест произвели ночью 15 мая. Антонина Пирожкова описывала, как странно была построена эта процедура. Приехав в московскую квартиру и не застав Бабеля, сотрудники НКВД отвезли ее в Переделкино и велели постучать в дверь его комнаты и позвать его, чтобы он услышал ее голос.

После ареста мужа Антонина Пирожкова ждала его возвращения почти два десятилетия, поначалу верила сообщениям о том, что его видели в тюрьме, что он пишет и готовится к освобождению, одной из первых добилась его реабилитации еще в 1954 году, но только в 1984‑м узнала истинную дату смерти. Бабель был расстрелян ночью 27 января 1940 года в Бутырках. До приговора он подвергался страшным пыткам, его работы, изъятые в Переделкине и в Москве, были уничтожены по окончании следствия.

После ареста Бабеля его дача, как и в других случаях, была опечатана сотрудниками НКВД. Начались хлопоты о возвращении дома для передачи следующим писателям: Литфонд боялся очередного вселения сотрудников наркоматов. Ходатайство было составлено директором Литфонда М. Д. Оськиным и председателем Правления Литфонда Константином Фединым и отправлено Берии. На документе значилась резолюция «Передать»248. Дачу предложили следующему кандидату – Самуилу Маршаку, который отказался «по мотивам ее плохого местоположения»249.

Следующим претендентом на дом автоматически становился Всеволод Вишневский, автор «Первой конной». Через месяц с небольшим после ареста Исаака Бабеля Вишневский нанял дворника и начал ремонт. Он надолго обосновался в Переделкине. Литфонд позволил ему не оплачивать накопившуюся задолженность: «Задолженность по аренде быв. арендатора Бабеля Руб. 1359-34, как безнадежную списать на потери»250.

После смерти Вишневского в 1950 году его жена, художница Софья Вишневецкая, работала в переделкинском доме над его шеститомным собранием сочинений. Когда в 1959 году Литфонд предпринял попытку освободить дачи от вдов и матерей умерших писателей, она написала Федину письмо, полное негодования:

В постскриптуме она прибавляла:

Дача Бабеля сдавалась писателям до 1990‑х годов и впоследствии была утрачена, но улица, на которой она находилась, и сегодня носит название проезд Вишневского.

В начале 1938 года жизнь Валентина Катаева складывалась более чем благополучно. Он вошел в руководство Союза писателей – «шестерку», созданную после ухода Ставского. В мае была готова и сдана квартира в доме «Советский писатель» в Лаврушинском переулке. Она подоспела вовремя: в третьем браке Катаева с молодой красавицей Эстер родился второй ребенок, мальчик Павел. Тогда же поступило и предложение Литфонда поселиться на освободившейся даче в Переделкине. Однако, в отличие от первопоселенцев, которым полностью предоставлялся отдельный дом, Катаеву предлагали занять дачу («бывш. Пильняка») вместе с братом Евгением Петровым. Катаев отказался. В протоколах упоминается письмо писателя, в котором тот аргументирует свой отказ252, но сам документ не сохранился.

После первой неудачной попытки заселиться в Переделкино Катаев остался кандидатом на любую освободившуюся дачу. 31 января 1939 года ему был присужден орден Ленина, а уже на следующий день состоялось заседание Правления Литфонда, на котором было принято решение передать ему дом Александра Малышкина, скончавшегося от рака легких летом 1938 года253. Вероятно, в этот момент о сдающейся даче Малышкина узнал Пастернак – и попросил Катаева об обмене. В протоколе Правления Литфонда от 10 марта 1939 года зафиксировано: «Слушали: Заявление В. Катаева. Постановили: Разрешить В. Катаеву и Б. Пастернаку произвести между собой обмен дач в Переделкине»254.

Тамара Иванова вспоминала, что Пастернаку было тяжело оставаться на первой даче: его тяготил вид дома арестованного друга, Бориса Пильняка. Кроме того, дача, которую Пастернак называл в письмах к родителям «непосильным манежем» и «караван-сараем», была финансово обременительна: оплата аренды рассчитывалась по метражу, а половина комнат дома, который Пастернак выбрал в надежде на возвращение из‑за границы родителей, не использовалась. Кроме того, дом находился в сыром месте, гнил, выходил на холодный, бессолнечный участок, где ничего не приживалось.

Почему Катаев согласился на обмен: хотел ли дачу более внушительных размеров или пошел на уступки Пастернаку, которым восхищался как гениальным поэтом, – остается неизвестным, но обмен состоялся, и на будущей даче Пастернака начался ремонт. Он радовался в письме к родителям: «Теперь [дом] будет вдвое меньше, и не в лесу, а у поля, на солнце, для огорода будет лучше»255. Здесь для Пастернака начнется новая, наполненная жизнь: по просьбе Мейерхольда он возьмется за перевод «Гамлета» и под влиянием этой целиком захватившей его работы вновь после долгого перерыва напишет цикл стихов «Переделкино». Та «неслыханная простота», новая поэтика, к которой Пастернак шел всю жизнь, впервые проявится в этих стихотворениях. В этом цикле в своей первозданности и загородной прелести навсегда будет запечатлено Переделкино.

Несмотря на трагические вести, которые одна за другой приходили в новый дом: сообщения об аресте Мейерхольда, убийстве Зинаиды Райх и, наконец, о скоропостижной смерти матери Пастернака в Оксфорде, Борис Пастернак, ожидая для себя любых бед, отдавался работе и физическому труду. Е. Б. Пастернак писал о том периоде в жизни отца:

Впереди ждали годы неизвестности, война, новые потрясения. Но для Пастернака новый дом станет местом, где «все сбылось»: здесь он создаст лучшие стихи и переводы, здесь будет писать роман «Доктор Живаго», здесь узнает о присуждении ему Нобелевской премии по литературе в 1958 году. В ноябре 1940 года в письме к двоюродной сестре О. М. Фрейденберг Пастернак с благодарностью писал о спасительной переделкинской жизни:

Для Валентина Катаева обмен дачами вновь обернулся неудачей. Экспертиза установила, что первой даче Пастернака необходим срочный ремонт: причиной стал все тот же грибок, образовавшийся в результате многочисленных проектировочных и строительных ошибок. Катаеву рекомендовали отказаться от дома, и он уступил его брату, Евгению Петрову, который согласился дождаться ремонта и прожил здесь несколько лет258.

Третью, успешную, попытку заселиться в Переделкино Катаев предпринял через год, весной 1940 года. Благодаря ходатайству Фадеева и Павленко ему предоставили дачу, занимаемую семьей Ильи Эренбурга: писатель находился в это время во Франции и на даче иногда бывала его дочь. Этот просторный прямоугольный дом со скошенной крышей и большим лесным участком соседствовал с домом Корнея Чуковского. 29 июля 1940 года он записал в дневнике:

В этот раз, несмотря на обещания возвратить дачу в случае приезда Эренбурга, Катаев настаивал, чтобы дача осталась за ним. На собрании Президиума ССП, которое состоялось накануне приезда Эренбурга, за день до сделанной Чуковским записи, он говорил:

Петр Павленко, председательствующий на этом собрании, предложил формально закрепить дачу за Катаевым и дождаться приезда Эренбурга, чтобы окончательно разрешить вопрос.

Илья Эренбург с самого начала состоял в списках дачников и следил за строительством городка. В его письмах к секретарю В. А. Мильман в 1934–1935 годах неоднократно мелькали хозяйственные вопросы и пожелания о даче: он писал о ремонте, мебели, интересовался сроками окончания строительства.

Теперь, сначала укрывшись в посольстве Франции в начале немецкой оккупации, а затем с трудом добравшись в СССР через Германию по поддельному паспорту, Эренбург должен был надолго обосноваться в СССР. Его перспективы еще с 1938 года были туманны, будущее – неопределенно. Попытки вернуть дачу оказались безуспешными.

В 1962‑м, когда у Эренбурга вышла книга воспоминаний «Годы, люди, жизнь», Корней Чуковский записал в дневнике:

Чуковский не знал, что в рукописи книги Эренбург вспомнил о переделкинской истории:

Когда книга стала публиковаться в «Новом мире», Александра Твардовского, главного редактора журнала, смутила резкость этого воспоминания. В письме с перечнем своих замечаний он писал Эренбургу:

После этого Эренбург снял фразу про дачу в журнальной редакции.

Катаев прожил в Переделкине сорок шесть лет. В 1986 году, в конце зимы, на его даче начался ремонт, Катаев вынужденно перебрался в Москву, вскоре одна за другой набросились болезни, и через несколько недель он умер.

Чуковский записывал в дневнике, как Катаев делился с ним своей теорией о том, что в Переделкине многие писатели загубили свои дарования265. Они, словно в катаевской сказке, обретая «кувшинчик», теряли «дудочку». Сам Катаев мог причислить себя к писателям, приумножившим здесь свой талант. В Переделкине он блистал как главный редактор журнала «Юность», принимая на своих изысканных обедах студентов и молодых писателей, здесь написал свои лучшие и самые громкие вещи, в том числе повесть «Алмазный мой венец». Она вышла в 1978 году и вызвала волну возмущения. Катаев не писал неправды, он лишь ловко поворачивал, затемнял и высвечивал факты биографий, рисуя собственную картину судеб современников. О Пастернаке он писал зло и цинично:

Через год он написал повесть о ВЧК, озаглавленную строкой из стихотворения Пастернака: «Уже написан Вертер». В ней явно и скрыто Катаев спорит с Пастернаком, на протяжении всего текста цитирует его прозу и стихи, даже как будто бы описывает его кабинет как одну из комнат своего героя. А дальше, когда Катаев будет возвращаться к Переделкину в рассказах и статьях, он – как бы помимо своей воли, будто движимый чувством вины, ревности или зависти, не способный забыть о нем, – будет писать о Пастернаке как основном действующем лице этого пространства: его могиле на краю кладбища, поле, через которое он сокращал свой утренний путь до станции, доме, в котором Пастернак писал «Доктора Живаго» и где умер. Доме, в котором жил человек иной судьбы и в котором когда-то мог поселиться сам Катаев.

Незадолго до смерти Катаев написал статью «Мое родное Переделкино», в которой кратко обозначил главные вехи и события в своей судьбе – своеобразный итог жизни, зашифрованный в описании ландшафтов. В последних строках статьи Катаев окидывает взглядом писательский городок именно от пастернаковского дома:

В год, когда эти строки были написаны, семейный музей на даче Пастернака, который два десятилетия поддерживала семья, был уничтожен, родственники – выселены, вещи – выброшены на улицу («Не в грязь же, в самом деле, выбрасывать вещи покойных писателей?»269 – писала Софья Вишневецкая, напомним, по поводу дачи своего мужа). Может быть, так в своей статье Катаев сделал попытку вернуть этот дом историческому ландшафту Переделкина? Он не знал, что через шесть лет здесь откроется музей Пастернака.

«После двух лет черного беспросветного мрака блеснуло солнце. И так со многими»270, – писал Б. Л. Пастернак в письме родителям в апреле 1939 года. Впереди были месяцы надежд, напряженной работы и – разочарований.

На новой даче был сделан ремонт, устроен огород, где Пастернак с женой подолгу трудились («если бы на литературной ниве я работал так же плодотворно, как на огородной»271). Пастернак взахлеб, по многу часов переводил «Гамлета», с успехом читал его для публики в переполненных аудиториях, перевод печатался в номерах журнала «Молодая гвардия». Литфонд, возглавляемый в тот период Всеволодом Ивановым, который теперь стал ближайшим соседом Пастернака по даче, давал многим арендаторам послабления. Пастернак писал родителям, что уже год не платит аренду, и ему никто не напоминает об этом272.

Назначение Берии наркомом внутренних дел и арест Ежова, учреждение Сталинской премии и присуждение орденов (на дачах обсуждалось, что наличие ордена может оградить от ареста)273, слухи об освобождении арестованных и возвращении эмигрантов, предчувствие войны с Германией, Советско-финская война – ветер истории отчаянно колебал писательские настроения и рождал новые, неожиданно смелые произведения.

Весной 1940 года пошел слух, что Мейерхольд жив и содержится в тюрьме. Подобные новости рождали надежды на то, что об арестованных можно будет что-то узнать или даже ускорить их освобождение. Наискосок от дачи Пастернака находился дом Александра Фадеева, к нему он пришел за советом о друге, грузинском поэте Тициане Табидзе. Жена Тициана Нина Александровна – близкая подруга семьи Пастернаков – на лето поселилась в их доме, чтобы хлопотать о муже, писала письма Берии и Сталину, не зная, что Тициана давно нет в живых (об этом им станет известно только в 1955 году)274.

Юрий Кротков, режиссер, сотрудник КГБ275, вероятно, приставленный к семьям Табидзе и Пастернака, писал в одном из мемуаров, что отношения между Пастернаком и Фадеевым напоминали отношения между Чарли Чаплином и миллионером в кинофильме «Огни большого города», где в пьяном виде миллионер становился другом Чаплина, а трезвея не узнавал его276.

В августе 1940 года два дня у Пастернаков в Переделкине жила Анна Ахматова277. В марте 1938 года ее сын Лев Николаевич Гумилев был арестован в третий раз. Настроения, которые царили в обществе, также привели Ахматову к Фадееву. Лидия Чуковская записала в дневнике:

Тогда впервые за долгое время был опубликован сборник стихов Ахматовой, о котором были написаны положительные рецензии и который мгновенно исчез с полок книжных магазинов.

Пастернак хлопотал и о Цветаевой: представил ее своему ближайшему окружению, в Переделкине познакомил с грузинскими поэтами, которых она переводила, устроил встречу с Фадеевым, который хотя и отказался принять ее, но как будто случайно зашел к Пастернаку в день приезда Цветаевой в Переделкино. Несколько раз в Переделкино приезжал ее сын Георгий Эфрон, которого Пастернак и Погодин пытались устроить в хорошую школу.

Тем летом Переделкино облетела еще одна новость – освободили жену Бориса Пильняка Киру Андроникашвили. Она побывала в Городке писателей, виделась с Пастернаком и Погодиными. На переделкинских дачах стояла их мебель, розданная соседям на сохранение перед ее арестом279. А в доме напротив погодинского, который еще недавно принадлежал ее мужу, теперь шла борьба за комнаты. Литфонд стремился как можно скорее закрепить комнаты за литературными арендаторами, чтобы не проиграть суд с Наркоматом авиационной промышленности. На первом этаже жила семья Павла Нилина. Второй этаж, на котором когда-то находился кабинет Пильняка, был разделен между вдовой писателя Сергея Диковского, пропавшего без вести на финском фронте, и Аркадием Первенцевым, автором романа «Кочубей», будущим гонителем «космополитов».

Первенцев остро нуждался в жилье: он страдал туберкулезом и жил в Москве в маленькой холодной деревянной постройке без уборной вместе с матерью, сестрой, женой и сыном. Всю первую половину 1940 года между ним и Валентиной Диковской шла борьба. Первенцев писал в ЦК и Президиум ССП, что вдова Диковского отказывается уступить его семье часть комнат и утверждает, что ее муж выжил и вернется280. Вопрос о разделении решался в суде, к лету по постановлению суда Диковской была оставлена только одна комната, и Первенцев почувствовал себя полноправным жителем Переделкина. В дневнике он записал, что получил две спорные комнаты, как будто отравленные ядом281.

Осенью вместе с Александром Афиногеновым он вошел в учрежденную комиссию по содействию при Городке писателей. «Диковская, встретив меня в Клубе писателей, признала свою вину, извинилась передо мной за доставленные мне неприятности и просила все забыть»282, – писал Первенцев в ходатайстве Д. А. Поликарпову, исполнявшему в 1944 году обязанности секретаря Правления ССП. После окончания войны все три комнаты вновь достались вдове Диковского.

Первенцев вел подробный дневник. Летом 1940 года в нем появились детали переделкинских пересудов, а также колкие комментарии о жизни ближайших соседей: Бориса Ромашова, Петра Павленко и Николая Вирты.

В июле 1940 года он делал зарисовки писательского быта:

В июле 1942 года Первенцев будет возвращаться из Севастополя на самолете вместе со своим переделкинским соседом и окажется единственным свидетелем его гибели и единственным выжившим в крушении.

Дневник Первенцева полон подробными зарисовками переделкинских пейзажей. В одной из таких зарисовок эхом звучит судьба предыдущего жильца его нового дома. Он предполагает, что верхушки мачтовых сосен были подпилены Пильняком:

Это вплетение трагической судьбы Пильняка в переделкинский миф продолжается и сегодня. Считается, что высокие, в человеческий рост, заросли дальневосточного лопуха, которые каждое лето появляются на участке двадцать третьей дачи, были привезены из Японии и посажены Пильняком.

Аркадий Первенцев был не единственным новым жильцом. В городке строились новые дома. В самом начале улицы, которую писатели называли Аллеей мрачных классиков (на ней жили «квалифицированные» писатели, авторы собраний сочинений Владимир Бахметьев, Леонид Леонов, Владимир Лидин), строилась дача для автора романа «Железный поток» Александра Серафимовича. Писатель давно претендовал на дом в Переделкине и какое-то время значился кандидатом на «дачу Каменева». Но в итоге получил право построить дачу по уникальному проекту. Этот одноэтажный бревенчатый сруб с мезонином по проекту архитектора Шаповалова, который писатель строил за свой счет, выделялся на фоне переделкинской архитектуры. Получить разрешение на постройку дома удалось не сразу: Николай Вирта и еще недавно переделкинский гость, а теперь соарендатор Вирты Леонид Соболев выступили с протестом, так как не хотели уменьшать площадь участка в три гектара ради подселения соседа285.

Строительство началось зимой 1940 года во время сильных морозов, а к лету стоимость дома утроилась. Писатель вел продолжительный спор с Литфондом, от которого получал раздутые сметы на строительство и требовал сохранения расценок 1936 года286. «Хочу свежим воздухом подышать – оттягивают»287, – жаловался он Аркадию Первенцеву. Летом спор был решен в пользу Серафимовича: «ввиду исключительных заслуг перед литературой и народом» Литфонд покрыл недостающую сумму на строительство288. В 1955 году «Аллея мрачных классиков» стала официально называться улицей Серафимовича: названия давались по фамилии арендатора самой первой дачи по улице.

До осени 1940 года Литфонд щедро выдавал ссуды, давал отсрочку по арендной плате. Послабления коснулись и Александра Фадеева: в конце августа Литфонд постановил не взимать арендной платы за дачу с ответственных секретарей Союза писателей289.

В конце августа 1940 года ветер переменился. В октябре Пастернак говорил в письмах о «бурной литературной погоде»290 и снова надвинувшемся мраке, тень которого он с дрожью чувствует ежедневно291.

Одним из самых значимых событий, сигнализировавших литературной номенклатуре об идеологической перемене, стала встреча Сталина, Жданова и Андреева с членами Президиума ССП, на которой основное внимание было уделено обсуждению творчества Александра Авдеенко и фильму «Закон жизни», спровоцировавшему длительную опалу сценариста. В следующие десять дней вышло несколько постановлений Политбюро о признании идеологически вредными нескольких пьес (досталось и «Домику» Валентина Катаева), а отдельным постановлением запрещалась и признавалась злостной клеветой на советскую действительность пьеса «Метель» Леонида Леонова.

Сюжет «Метели» кажется почти самоубийственным для своего времени: главный герой, директор завода Степан Сыроваров оказывается предателем, пытается сбежать за границу, а его брат, белоэмигрант Порфирий, напротив, прощен и допущен в советское общество. Насмешливо вывернутый сюжет, гротескные персонажи приправлены в пьесе открытым рассуждением героев об эмиграции и доносах. «А у нас жуткий сосед по комнате. Коридор-то общий!.. Табуретку поставит у двери и слушает, как в театре. Всегда за порожком свеженькие окурочки лежат. (Озабоченно.) Да говорят еще, что теперь через электрическую лампочку подслушивать научились… верно это, а?»292 – говорит Валя, дочь человека «из бывших». Во время одной из сильнейших сцен «Метели» Степан Сыроваров опускается на колени и велит жене ползти за ним, когда принимает фигуру брата за окном за сотрудника НКВД.

До выхода постановления пьеса шла в нескольких театрах и была номинирована на Сталинскую премию. После войны Леонов начнет работу над романом-наваждением «Пирамида», который будет писать на протяжении всей своей жизни и так и не окончит. В первых строках романа он говорит о потрясении, которое «поздней осенью предвоенного года» подтолкнуло его к замыслу романа:

Пастернак писал Нине Табидзе, ожидая всего, что угодно, и для своего перевода:

Ожесточение коснулось и писательского быта. На встрече с секретарями ЦК Фадеев просил освободить Союз писателей от решения материальных вопросов. 21 сентября Литфонд со всеми учреждениями и предприятиями отошел в ведомство Комитета по делам искусств, в этот день все выдачи денежных средств писателям, даже уже оговоренные, были прекращены. Георгий Эфрон, сын Марины Цветаевой, вспоминал, что из‑за этого его мать не смогла получить уже обещанную ссуду на жилье и на следующий день, 22 сентября, приехала в Городок писателей:

Нужную сумму удалось получить от Погодина, Павленко, Тренева, Прокофьева и Маршака297, несмотря на то что изменения в работе Литфонда ощущались всеми. «Вы не поверите, в каком черном теле стали нас держать», – писал Пастернак Нине Табидзе298.

Как бы принимая неизменность установившихся идеологических заморозков, музыканты, писатели, режиссеры с готовностью принялись выполнять запрос на героев сталинского размаха. В феврале 1941 года Пастернак писал двоюродной сестре: «Новое увлечение, открыто исповедуемое, – Грозный, опричнина, жестокость»299.

Это строки из воспоминаний жены Бориса Пастернака. Вскоре после описываемых ею событий Владимир Лидин, Всеволод Вишневский, Илья Сельвинский, Евгений Петров, Павел Нилин и другие переделкинцы отправятся работать военными корреспондентами на фронт. В Переделкине будут оставаться Константин Федин, Корней Чуковский, Леонид Леонов, Всеволод Иванов, Александр Афиногенов и Борис Пастернак. До всеобщей эвакуации в середине октября 1941 года писатели будут жить между городом и поселком, писать заметки в газеты и составлять брошюры для Совинформбюро, ВОКСа, выступать на агитпунктах на вокзалах, отдавая часть гонораров в Фонд обороны.

22 июня 1941 года новость о войне, переданная Молотовым по радио в четверть первого, застала многих на дачах. Новость переходила из дома в дом, передавалась на тропинках в поле.

вспоминала Тамара Иванова. После они отправились к Пастернакам, застали там Федина. «Весь день ходили друг к другу – с дачи на дачу»302, – писал в дневнике Иванов.

Узнав о начале войны, многие поспешили в город: в ССП проводилось срочное собрание и митинг, писателей распределяли по изданиям, а военнообязанных – по фронтам. По телефону, который был установлен в санатории «Баковка», бывшей самаринской усадьбе, звонили в газеты, редакции, на радио.

Вечером 22 июня, когда возвращались из города, Аркадий Первенцев записал в дневнике:

На третью ночь войны сработали зенитные орудия, из Москвы доносился вой сирен. На следующий день стало известно, что тревога была учебной. Зинаида Пастернак вспоминала:

24 июня постановлением СНК и ЦК ВКП(б) было учреждено Советское информационное бюро (Совинформбюро), в задачи которого входили создание новостных материалов о положении на фронте и в тылу, руководство работой фронтовых корреспондентов и информирование заграничных новостных агентств. Руководящие должности от Союза писателей в Совинформбюро заняли Александр Фадеев, Александр Афиногенов и Евгений Петров.

В Переделкине возобновились частые соседские встречи и обсуждения: друг другу рассказывали новости, слухи, делились страхами, говорили о будущем, старались предсказать исход войны. Тамара Иванова вспоминала, что большой спрос среди переделкинцев был на ее двенадцатилетнего сына Кому, будущего академика Вяч. Вс. Иванова305. Прикованный к постели в саду из‑за продолжительной болезни, костного туберкулеза, от которого ему удалось излечиться, среди переделкинских сосен, он проглатывал книги по географии, физике, химии, астрономии, этнологии и обсуждал их с отцом и переделкинскими соседями. Теперь, в первый военный месяц, мальчик не только мог дать точную историческую или геополитическую справку, но и предсказывал дальнейшие шаги немцев, убеждал писателей, что впереди будут бомбежки; этому не хотели верить.

Писатели стали делать частые и подробные записи в дневниках и записных книжках. К дневнику вернулся и Александр Афиногенов. Впервые за долгое время он детально записывал события каждого дня. Озаглавив эти записи «Дневник последней войны», он предварял их словами «One more fight, and I am free»306. Не с предчувствием, а с полной уверенностью Афиногенов писал на первых страницах дневника, что ему не суждено пережить войну, о своей готовности к смерти и необходимости свидетельствовать. Перед возможным будущим читателем дневника он обнажал так и не зажившую рану, которую ему нанес 1937 год:

Первого июля у всех жителей поселка были конфискованы радиоприемники. Через несколько дней вышло постановление Государственного комитета обороны о добровольной мобилизации, в Москве и Подмосковье началось формирование дивизий народного ополчения. Союз писателей тоже был обязан сформировать добровольную писательскую дружину. Переделкинец Владимир Бахметьев, в то время возглавлявший оборонную комиссию ССП, отбирал добровольцев. О том, как это происходило, вспоминал Борис Рудин:

Жена критика Анатолия Тарасенкова Мария Белкина вспоминала, как, увидев проходившую писательскую роту – старых, больных белобилетников со слабым зрением, – ворвалась в Союз и, застав Марию Бахметьеву, высказала все, что думала об этой роте.

Среди зачисленных в ополчение был и непосредственный сосед Бахметьева Юрий Либединский, он занимал комнату в его дачном доме.

Писатели беспокоились о безопасности своих семей. Между дачами вырыли траншеи. В письме от 9 июля к двоюродной сестре Борис Пастернак писал:

При активном участии жен писателей, составлявших отдельный комитет при ССП, Литфонду удалось организовать детскую эвакуацию. Тамара Иванова вспоминала, что потратила три дня, почти не покидая здания Моссовета, чтобы получить разрешение на вагоны311. Некоторых детей отпустили с матерями. Уезжала жена Пастернака с маленьким сыном Леней. В этом же поезде с трехмесячным сыном покидала Переделкино жена Юрия Либединского Ольга Неклюдова. В романе «Ветер срывает вывески», который она считала своей главной вещью, но который так и не был опубликован, она дала честную и проницательную картину жизни писателей на протяжении нескольких десятилетий. В романе есть и сцена отъезда в эвакуацию, прощания с прежней жизнью и – случайной встречи с Пастернаком:

Писатели болезненно переживали расставание с семьями. «Леонов почти рехнулся от тоски по своим, он плачет, молится Богу, мы с Костей313 каждый день его успокаиваем, у него что-то вроде моей бессонницы 1935 года», – сообщал Пастернак жене в Берсут314. Охваченные тревогой и тоской, писатели тем не менее отмечали в дневниках и письмах парадоксальную идиллию летнего Переделкина: небывалую плодородность земли, силу, с которой цвели и дичали сады и огороды. Почти в каждом дневнике есть упоминание разросшейся по пояс травы, невероятного урожая клубники и безмятежности, разлитой в летнем переделкинском воздухе. В огородничестве видели спасение от грядущей нехватки продовольствия и возможность перезимовать под Москвой. Александр Афиногенов писал в дневнике:

Бомбардировки начались 22 июля и шли почти каждый день. Зенитный пояс был установлен на колхозном поле близ деревни Переделки, часть зениток – напротив дач Пастернака, Павленко, Иванова, Федина, Афиногенова. Дочь писателя Николая Вирты Татьяна, тогда десятилетняя, вспоминала:

Самолеты пролетали прямо над вершинами переделкинских сосен. Нина Федина вспоминала: «Первым чувствовал приближение самолетов наш пес Чин-Чар, стрелою мчавшийся на пастернаковский участок»317. Грохот, сотрясающий дачи, звон стекол и звук сыплющихся осколков навсегда запомнится тем, кто не успел уехать в эвакуацию.

Аркадий Первенцев безжалостно описал реакцию писателей на первые налеты:

«…Все стали голенькими. У всех обнажились их первобытные, почти звериные инстинкты <…> подальше от войны»319, – записывал Афиногенов. Все обсуждали отъезд Павла Нилина: считалось, что он самовольно бежал в Ташкент, его исключили из Союза писателей и восстановили в 1942 году, когда он предоставил командировочные документы и заявление, в котором объяснял отъезд необходимостью проследовать за съемочной группой. Первенцев жаловался Панферову о пораженческих настроениях на веранде вернувшегося с фронта Нилина320.

Сам Панферов написал письмо Сталину, спрашивая о целесообразности собственного отъезда, и был мгновенно исключен из партии. В сентябре его реабилитировали с условием отправки на опаснейшее Смоленское направление: страх возможных последствий исключения из ССП оказался сильнее, чем страх близкой смерти на фронте.

Война открывала, обнажала скрытое, нелицеприятное, но была и периодом небывалой искренности. В конце июля, в страшное время бомбежек, в Переделкине написано стихотворение «Жди меня». Константин Симонов остановился здесь в перерыве между поездками на фронт. Он вспоминал:

И все же даже в это время трусости и отваги, хитрости и самоотверженности продолжались аресты. Добавились лишь поводы: «пораженческие настроения», «дискредитация существующего политического строя». 19 июля в Москве был арестован переделкинский житель, ученик Пильняка Виктор Панов. В следственном деле значилось:

Одним из авторов агентурных донесений оказался сосед Панова по двухэтажному восьмиквартирнику, выстроенному для начинающих писателей и обслуги Городка. Вероятно, этот человек выполнил не одно подобное агентурное задание. Панов вернулся в Переделкино в 1956 году, отсидев десять лет на Колыме и еще четыре года прожив на поселении в Павлодаре. Он написал о своих знаменитых соседях книгу «На пороге Москвы», которая до сих пор не издана.

По мере наступления немцев нарастали страхи, опасения, в очередях, рассказах простых служащих проступало понимание провала руководства, отсутствия контроля над ситуацией. В Переделкине обсуждалось появление подозрительных людей, находили немецкие листовки.

Постепенно звук зениток становился привычным, он больше не мешал писателям спать. Многие возвращались из города в Переделкино, чтобы отоспаться после изнурительных тренировок по гражданской обороне и ночных дежурств на крышах. «Дон-дон-дон… бьют на станции в чугунную рельсу. Снова тревога. <…> здесь хоть спать можно под зенитную пальбу – сюда ведь бомб не бросают <…>», – записывал 28 июля в дневнике Афиногенов323. Корней Чуковский сообщал в письме к дочери, что научился спать после бомбежки и перестал ходить в убежище324. В Переделкине, где были целы дома и окна, можно было прокормиться, топить печи. В городе во многих домах окна были выбиты взрывной волной. Всеволод Иванов также сообщал семье о Переделкине как пристанище:

Борис Пастернак, разрываясь между хозяйством, заработком, сбором посылок, писал жене об изматывающем быте того времени:

Мария Белкина вспоминала, что часто встречала Пастернака на платформе Переделкино, оба ехали в город после ночевки в Городке писателей. В одну из поездок они разговорились.

Ночные дежурства на крышах в Москве, тушение зажигалок, жизнь среди опасности и тревожных сводок – все, что должно было утомлять и изматывать, в то же время давало и чувство значительности, важности свидетельствовать в разворачивающейся стихии войны. В письме к жене от 26 августа Пастернак сетовал на праздность и непонимание свершающегося в его привычном дружеском кругу, на мелкие, не изменившиеся веяния в редакциях:

В этом письме Пастернак отдельно ставил переделкинскую дружбу с Константином Фединым, Леонидом Леоновым и Корнеем Чуковским – «вот с кем у меня неразлиянный роман и дружба». Переделкино объединяло оставшихся: здесь были общие переживания, общие ритмы и ритуалы.

В автобиографии «Люди, годы, жизнь» Илья Эренбург вспоминал следующий эпизод последних июльских дней:

Дача Вишневского в это время стала пристанищем многих писателей. Здесь расположились общежитие и канцелярия Литфонда, останавливались Н. К. Чуковский, Я. Э. Голосовкер, В. А. Каверин, К. Л. Зелинский, М. И. Белкина. Об этом известно благодаря жалобам В. В. Вишневского в Литфонд. Он покинул Переделкино в первый день войны, находился на фронте, выступал на радио для блокадного Ленинграда, произнес около ста речей для поддержания духа блокадников333. Вернувшись с войны, он попытался добиться от Литфонда ремонта дачи и возврата арендной платы за военные годы. В одной из записок в Литфонд он писал:

И в другой записке, еще через два года:

Разбирательства с Литфондом затянулись на несколько лет и сильно изводили Вишневского. Вероятно, к 1950 году они разрешились, но Вишневскому так и не удалось в полной мере попользоваться литфондовской дачей: в 1951 году он уже не смог выбраться в Переделкино, перенес два инсульта и умер.

К началу осени Первенцев отмечал в дневнике царящее в Переделкине уныние, попытки уйти от реальности:

Фадеев уже несколько раз проваливался в недельный запой, уехал на фронт и после возвращения снова исчез, это заметили в Союзе писателей и в ЦК, последовали взыскания и объяснения Фадеева (в записках в ЦК он винил Елену Сергеевну Булгакову и ее окружение, которое называл политически сомнительным)337, его стыдили и отстранили от работы в Совинформбюро, где его должность занял Александр Афиногенов.

В письме литературного чиновника, в то время секретаря Правления Союза писателей, В. Я. Кирпотина жизнь переделкинцев вновь описывается как жизнь обособленного и относительно независимого писательского сообщества, имеющего прочные внутренние связи и способного влиять на внешние настроения среди писателей:

В это же время Пастернак писал жене о творческом подъеме, о том, что вошел в пожарную оборону, принимает участие в обучении строю. Он, как школьник, радовался успехам в стрельбе, о которых будет упомянуто в «Литературной газете» («Вчера у меня был счастливый день. Утром я стрелял лучше всех в роте (все заряды в цель) и получил „отлично“»339). Ощущение смертельной опасности при тушении зажигалок, неясности будущего давало чувство свободы и понимание, что жить по-старому больше невозможно.

Вскоре настроение писем Пастернака поменялось: он был потрясен дошедшей новостью о самоубийстве Цветаевой, винил себя.

А вскоре Переделкино потрясла еще одна новость. В письме к жене от 12 сентября Пастернак писал:

Начавшееся глобальное переселение немцев Поволжья, а затем Центральной части России затронуло огромное количество людей с немецкими фамилиями. Это коснулось и Городка писателей: семьи Кайзеров и Эльснеров были выселены, а бывший комендант городка Филипп Кайзер – арестован.

Ф. К. Кайзер родился в 1900 году, работал на различных хозяйственных должностях, в начале 1930‑х годов управлял домами отдыха для писателей (Дом творчества им. Серафимовича, Дом отдыха в Гаграх), был принят на работу в Союз писателей и в феврале 1936 года назначен управляющим и начальником строительства Городка писателей в Переделкине. Он видел, как Городок заселялся и обустраивался, был свидетелем всех арестов 1937 года. В сентябре 1938 года он ушел с должности коменданта, но продолжал жить в Переделкине, где успел построить дом совместно с Ляшкевичем. Кайзер поддерживал дружеские отношения с Константином Треневым, Петром Павленко, Леонидом Леоновым и немцем-антифашистом Фридрихом Вольфом, продолжал консультировать соседей по хозяйственным вопросам.

11 сентября 1941 года он был арестован и в июне 1942 года приговорен к пяти годам заключения. Кайзер обвинялся в антисоветских настроениях, связях с троцкистами, распространении пораженческих настроений, халатности на работе и проходил по 58‑й статье (пункт 10 часть 2). Такое разнообразие обвинений объясняется тем, что уже начиная с 23 июня несколько знакомых Кайзера были принуждены следствием к написанию доносов на него. Среди доносчиков были подчиненные, а также некоторые соседи по писательскому городку, которые жили в Стандартном доме341. Они находили подозрительным, что Кайзер хорошо одевается, имеет пианино, один содержит семью из 10 человек (у него было пятеро детей), а также что в его доме раздается стук печатной машинки и что ни один хозяйственный вопрос Городка не решается без его участия. Подозрительным находили и то, что этот человек с немецкой фамилией выбрал местом жительства стратегически важный участок, находящийся между двумя железнодорожными направлениями и Минским шоссе.

Позже, добиваясь реабилитации, в письме в следственный комитет Кайзер приводил слова своего следователя:

После пяти допросов Кайзер не признал своей вины, но был отправлен в заключение в Татарстан, где работал на заводе по производству оружия, перевыполнял планы и получал многочисленные благодарности. В 1946 году он устроился на часовой завод города Чистополь под Казанью, и в 1948 году предпринял попытку вернуться в Переделкино. Его дом был изъят баковским поссоветом как бесхозный и передан в аренду сотруднику милиции. В результате двухлетней тяжбы в 1952 году Кайзер сумел добиться возвращения ему незаконно изъятого дома343.

К 1970‑м годам он поставил на территории участка два «бунгало», которые сдавал писателям. «Частные дома отдыха Кайзера», своеобразный альтернативный Дом творчества, куда можно было попасть, минуя Литфонд, несколько лет подряд снимали Александр Ивич и Елена Боннэр, бывал А. Д. Сахаров. Софья Игнатьевна Богатырева вспоминала:

По свидетельствам местных жителей и архивистов, Кайзер в конце жизни уехал в Германию и написал воспоминания о 1937 годе. Найти их пока не удалось.

В конце сентября жизнь в Городке писателей стала трудной: сильно похолодало, температура в домах не превышала 8 градусов. 29 сентября траву и деревья укрыл первый снег. Первенцев записывал 3 октября:

В дневниках и письмах переделкинцев этого периода возникает интонация оставленности, предчувствия грядущих странствий.

Именно это время уже в Чистополе весной 1942 года опишет в неоконченной пьесе «Этот свет» Борис Пастернак.

Пьеса стала очередным подступом к роману «Доктор Живаго», в ней четко видны его будущие сюжетные линии и герои, частично она войдет в заключительную шестнадцатую часть романа, эпилог. Героев пьесы Пастернак помещает в ландшафт, идентичный Переделкину: церковь, пруд, картофельное поле, станция, пригорок кладбища перед дачей, на которой беседуют герои и через которую на станцию проходят люди. Разоренный зенитчиками пейзаж, прощальные осенние косяки гусей. Пустынная, брошенная местность, запорошенная ранним снегом, напоминает чистилище, в котором герои оставлены, чтобы подумать о том, что с ними происходит, что их ждет, проститься с жизнью или подготовиться к грядущим испытаниям. Здесь в реплике одного из героев звучит мысль об опустившейся на страну беде, которая может стать очистительной, – мысль, свойственная самому Пастернаку; как ему казалось в 1942 году, ее могут допустить к печати:

В середине октября 1941 года Переделкино опустеет: писатели отправятся в принудительную эвакуацию, в домах поселятся солдаты, в санатории, бывшей усадьбе Самариных, расположится военный госпиталь.

Корней Чуковский вспоминал, как, готовясь к эвакуации, зарыл на участке свой альманах «Чукоккала». Его сторож тут же вырыл замотанную в клеенку переплетенную книгу, надеясь найти деньги или драгоценности. Чуковский случайно вернулся в Переделкино – отъезд отложили на сутки – и заметил вырванную из переплета, распотрошенную «Чукоккалу» на лавочке. «Чукоккала была так исковеркана, что, несмотря на все мои попытки снова склеить и сшить ее, она так и осталась истерзанной…» – вспоминал в предисловии к готовящемуся изданию Чуковский347.

13 октября Первенцев сделал в дневнике прощальную запись:

В это время сжигались не только детские тетради. Вячеслав Иванов вспоминал, что 16 октября в квартиру его отца пришли переделкинские соседи, братья Валентин Катаев и Евгений Петров с заданием отправить его в эвакуацию с правительственным поездом. Изначально Иванов намеревался оставаться в Москве и Переделкине, о чем знали дачные соседи. Возможно, именно поэтому к нему на дачу кто-то перенес сундук Пастернака с ценностями: масляными работами отца и рукописями Бориса Леонидовича. Иванов и Катаевы выпили и отправились в ЦК.

В городе царили паника, мародерство, партийная верхушка эвакуировалась.

Афиногенов должен был эвакуироваться вместе с членами ЦК 15 октября. Уезжали в дачных вагонах, ходили слухи о переносе столицы. Однако вскоре Афиногенов получил новое задание от ЦК и вернулся в Москву. Он должен был уезжать в Америку для агитации за открытие второго фронта. Лев Кассиль вспоминал, что за месяцы его работы в Информбюро в Переделкино к Афиногенову приезжало большое количество иностранцев350. Его рабочий блокнот был испещрен записями. Многочисленные пункты, задачи, планы, имена писателей, актеров, режиссеров и даты – все это свидетельствует об интенсивной многоплановой работе в Совинформбюро.

Он успел написать пьесы: полюбившуюся многим, непохожую на советские пьесы «Машеньку» и вобравшую в себя пережитое летом 1941 года «Накануне».

Вечером 29 октября Александр Афиногенов вошел в здание ЦК, чтобы оформить выездные документы. Именно в этот момент в здание попала бомба, и драматург был смертельно ранен осколком. Пастернак, потрясенный этой смертью, писал о ней в письме к Чуковскому как о событии «страшном и которое кажется почти вымышленным или подстроенным, по неожиданности, нарочитости и символической противоречивости»351.

Так спустя три года после 1937‑го смерть нагнала Афиногенова.

Через шесть лет, в 1947 году, похожая по нарочитости и неожиданности судьба ждала его отца, писателя Николая Степного, погибшего под переделкинской электричкой (в 1943 году он был арестован по статье 58-10 и помещен в психиатрическую лечебницу), а еще через год – жену Дженни. Возвращаясь в СССР из Америки, она погибла на пароходе «Победа» при пожаре, который вспыхнул в одной из частей судна. Заботу о детях Афиногеновых, которые выжили в катастрофе, взяла на себя мать драматурга Александра Николаевна. Они еще долго жили в Переделкине, так как Литфонд не выселял семью писателя, героически погибшего на службе.

В 1943 году писатели стали возвращаться в Переделкино из эвакуации. Их ждали разоренные дома, в которых не сохранилось почти ничего от прежнего быта. «Бесследно, до последнего листка исчез мой архив, все мои книги, бесследно исчезла вся утварь и весь „быт“… В архиве – 23 года моей жизни»352, – писал жене Константин Федин.

Во время войны в Переделкине стоял автомобильный батальон, находилась танковая мастерская, и все участки были изрыты шинами, а на гаражах написаны названия автомобильных цехов353.

Случались пожары – так, сгорел небольшой дом, занимаемый Александром Беком354, и дача семьи Ивановых. В их доме хранились боеприпасы, при воспламенении его оцепили, и возможности вынести вещи не было. В пожаре были уничтожены и вещи Пастернаков – рукописи ранних вещей, а также картины Леонида Осиповича Пастернака. В марте 1942 года Пастернак сообщал Чуковскому новости о происходящем в Переделкине:

Угнетенная видом своего разоренного дома, Вера Инбер сокрушалась о пропаже фотографий, газетных вырезок, дневников:

Николай Чуковский писал, что военные уходили из Переделкина, не тронув многотомную библиотеку деда, и даже своеобразно пополнили ее: оставили выданные им тома «Краткого курса истории ВКП(б)»357. А дальше – на дачи проникли местные жители и уничтожили библиотеку. Потрясенный Корней Чуковский записывал в дневнике 24 июля 1943 года:

Николай Чуковский вспоминал, что пострадала и дача Катаевых, из окна второго этажа которой сбросили рояль. Тогда десятилетний, он проводил лето 1943 года в Переделкине: там в бывшем доме Бруно Ясенского и на даче Веры Инбер был устроен пионерлагерь для детей писателей-фронтовиков. Он вспоминал, что все дачи еще стояли пустыми, и дети распиливали штакетник, ограждающий участки, на дрова для кухни. Наградой за такую работу были горсть или две урюка и клубника, которую удавалось собирать на участке его деда359.

Организацию лагеря и руководство им поручили писательнице и критику Галине Колесниковой. В конце июня дома были отремонтированы, за две недели ей удалось подготовить их к появлению около пятидесяти детей. Лето было дождливым, ребята кололи дрова, помогали по хозяйству, девочек обучали вышиванию и вязанию. Когда приходили хорошие вести с фронта, дети залезали на дачные балконы или бегали к водонапорной башне смотреть салют. Для лагеря были выписаны невероятные по тем временам продукты: разнообразные виды мяса, яйца, молочные продукты. В конце смены происходило взвешивание: дети набрали по два с половиной, три, пять килограммов, прибавивший полтора считал себя виноватым360.

В штате лагеря состояло всего восемь человек, среди них всем особенно полюбилась Мария Ивановна Вишнякова, первая жена Арсения Тарковского. Ее дети Андрей и Марина тоже посещали лагерь. Марина Тарковская видела, как к детям приезжали матери, писательские жены в цветастых крепдешиновых платьях, привозили шоколад и другие дефицитные продукты, но быт военного времени сказывался и на писательской элите: всем стало хорошо знакомо ранее неизвестное слово педикулез361.

Колесникова вспоминала:

Именно такой в 1974 году предстанет героиня Маргариты Тереховой в фильме Андрея Тарковского «Зеркало», где режиссер досконально воспроизводит осень 1943 года: переделкинский лес, уборка в доме, неожиданный приезд отца с фронта. Только дача, на которой велись съемки фильма, была выбрана другая – через дорогу. Когда-то ее занимал драматург Константин Тренев, а во время съемок – поэт Степан Щипачев.

Приезд Арсения Тарковского, как вспоминала его дочь, пришелся на день ее рождения, 3 октября. В книге «Осколки зеркала» она писала:

Через два месяца Тарковский будет серьезно ранен на фронте и потеряет ногу.

Мария Вишнякова вместе с маленькой Мариной тогда жила в одной из дач закрывшегося на зиму пионерлагеря, продолжая занимать должность сторожа. В одинокие зимние дни семилетняя Марина ждала в переделкинском доме мать, которая отлучалась в Москву, чтобы не потерять комнату в коммуналке:

Андрей ходил в школу и сначала бывал в Переделкине наездами, но позже его забрали на надомное обучение, опасаясь оставлять одного.

В этих воспоминаниях Марины Тарковской разгадка исчезновения библиотеки Веры Инбер365, о чем она жаловалась в том числе и отцу так и не сознавшегося Андрея. Позже, в 1944 году, Тарковские перебрались в барак напротив Стандартного дома, в котором поселилась выселенная Бахметьевыми Ольга Неклюдова366. Впоследствии в ее короткой прозе и романе появится описание этой части Переделкина, Бахметьева она выведет в образе героя по фамилии Лохматьев.

В июле 1943 года в Москву, а затем и на пустынные улицы Переделкина начали возвращаться писатели. Фронтовики получали путевки в Дом творчества, а арендаторы налаживали быт в опростевших домах. Обустраивая дома, на время ремонта переселялись к соседям, питались и читали друг другу в Доме творчества, часто виделись. Всех объединил трудный, голодный быт, мощь пережитого и увиденного. Марина Тарковская вспоминала, что мать пекла лепешки и варила кофе из желудей и что одним из редких удовольствий были консервы из американской гуманитарной помощи (в Переделкине появились лудильщики, которые делали из трехлитровых консервных банок ведра), смородина с фадеевского участка, литфондовские обеды. Пронзительный образ переделкинского бедного детства Марина Тарковская рисует в «Осколках зеркала»:

Павел Катаев писал в книге воспоминаний, что после войны они прямо в переделкинском доме держали козу и кроликов, это помогало прокормиться. А еще – как однажды они с отцом дошли до знаменитого зенитного орудия, расположенного на колхозном поле:

Переделкино оплакивало соседей, Александра Афиногенова и Евгения Петрова. Выполняя одно из заданий для Совинформбюро, Петров погиб при крушении пассажирского самолета «Дуглас» 2 июля 1942 года, возвращаясь из командировки в Севастополь.

Что же происходило в литературной жизни и Союзе писателей? Хотя Союз писателей оказался разбросан по разным городам и писатели были нередко предоставлены сами себе, цензура никуда не исчезала, указания партийных начальников, обличительные писательские собрания не прекратились и даже участились ближе к концу войны. Корнея Чуковского атаковали за сказку «Одолеем Бармалея», Валентина Катаева – за повесть «Синий платочек», Пастернака и Федина – за то, что в момент всеобщей борьбы ушли в переводы и мемуарную прозу, «окопались» в Чистополе369, Вс. Иванова – за то, что «отсиживался» и не публиковался, Сельвинского – за стихотворение «Кого баюкала Россия» и другие стихи. Досталось и Вишневскому – за то, что во время выступления на пленуме он требовал «буржуазной свободы слова»370.

Но, несмотря ни на что, писатели уже не могли забыть той новой искренности, которая рождалась из испытанных всеми нешуточных потрясений, переездов, неприглядности военного быта, укромности принявших их городов и растерянности руководства.

Пастернак в 1942 году писал К. Чуковскому о том, что ему уже нет возврата к «горшкам»371, пошлости и мелочности предвоенной жизни. Эти слова произносит герой его недописанной поэмы «Зарево»:

За этим следовали и мысли о невозможности жить как раньше, в немоте, страхе и насилии над собственным голосом. «Я думаю, если не все мы, то двое-трое из нас с безличьем и бессловесностью последних лет расстались безвозвратно»373, – писал Пастернак о жизни в Чистополе, где он, Константин Федин, Леонид Леонов, Николай Асеев и Константин Тренев временно выполняли обязанности Правления Союза писателей и почувствовали что-то похожее на независимость и свободу.

Теперь, с этим новым опытом, писатели возвращались к привычной жизни.

Оправляясь и обновляясь, Городок писателей, как и его жители, пережившие войну, как и советская литература, на время предоставленная себе самой, оставшаяся без присмотра, утратил лоск и претенциозность.

Присутствовали: тт. Тарасов-Родионов, Лидин, Пермитин, Березовский, Демидов, Успенский, Гудилин, Ледович

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВОВАЛ – тов. Тарасов-Родионов

При секретаре – тов. Ледовиче

СЛУШАЛИ: Об избрании постоянного председателя Правления

ПОСТАНОВИЛИ: Избрать постоянным председателем ЖСКТ «Городок писателей» тов. Тарасова-Родионова

СЛУШАЛИ: Об избрании 2‑х заместителей Председателя – тт. ПЕРМИТИНА и ГУДИЛИНА, а президиум в составе 5-ти человек из следующих тт. ТАРАСОВА-РОДИОНОВА, ПЕРМИТИНА, ГУДИЛИНА, БЕРЕЗОВСКОГО и Ледовича

О заседании президиума извещаются все члены правления

Слушали: Об организации секций

ПОСТАНОВИЛИ: Создать 4 секции в составе следующих лиц:

1. Финансовая – Тарасов-Родионов (руковод. секции)

Штрайх

Ряховский

Павленко

Симмен

2. Строительно-производственная – Гудилин (руковод. секции)

Ледович

Демидов

Ромашов

3. Архитектурно-проектировочная – Пермитин (руковод. секции)

Лидин

Эфрос

Корабельников

4. Культурно-бытовая – Березовский (руковод. секции)

Крутиков

Успенский

СЛУШАЛИ: Право подписи на финансовых документах

ПОСТАНОВИЛИ: Считать следующих лиц: Тарасова-Родионова, Симмена, Штрайха

СЛУШАЛИ: О плане работ секций

ПОСТАНОВИЛИ: Поручить всем секциям в декадный срок составить план своей работы, представив его на очередное заседание Правления для утверждения

СЛУШАЛИ: О руководстве и ответственности за аппарат Т-ва

ПОСТАНОВИЛИ: Руководство аппаратом возложить на зам. председателя правления – тов. ГУДИЛИНА

СЛУШАЛИ: О созыве секций и ответственности за выполнение плана работ

ПОСТАНОВИЛИ: Созыв секций и ответственность за выполнение утвержденного плана возложить на председателей секций

СЛУШАЛИ: О сроке очередного заседания Правления

ПОСТАНОВИЛИ: Считать – 14‑е ноября в 3 часа дня

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ПРАВЛЕНИЯ: (ТАРАСОВ-РОДИОНОВ)

(ЛИДИН)

(БЕРЕЗОВСКИЙ)

ЧЛЕНЫ ПРАВЛЕНИЯ (ПЕРМИТИН)

(ДЕМИДОВ)

(УСПЕНСКИЙ)

(ШТРАЙХ)

(ГУДИЛИН)

Секретарь (ЛЕДОВИЧ)

Во время одной из встреч советских писателей с товарищем СТАЛИНЫМ еще в минувшем году возникло решение построить в лесной местности под Москвой специальный Писательский городок, где бы в благоустроенных индивидуальных коттеджах наиболее квалифицированные советские писатели могли систематически и спокойно работать, писать свои художественные произведения.

Писательская общественность горячо взялась за осуществление этого культурного начинания, возникшего по инициативе Алексея Максимовича Горького и товарища Сталина. При оргкомитете Союза советских писателей тогда же было организовано РЖСКТ «Городок писателей», в члены-пайщики которого записалось до 90 человек советских писателей: Всеволод Иванов, Леонов, Гладков, Панферов, Сейфуллина, Лидин, Бабель, Малышкин, Шагинян, Бахметьев, Лахути, Бруно Ясенский, Афиногенов, Бела Иллеш, Пильняк, Билль-Белоцерковский, Артем Веселый, Тарасов-Родионов, Асеев, Караваева, Павленко, Ляшко, Третьяков, Ильенков, Сельвинский, Ромашов, Пермитин, Огнев, Л. Б. Каменев, Аросев, Амаглобели, Кирпотин, Горбунов, Зазубрин, Вера Инбер, Тренев, Ильф, Петров, Станде, Шведов и др.

На первоначальные нужды этого строительства еще в 1933 году Совнарком РСФСР отпустил из резервного фонда 100 000 рублей, каковая сумма вместе с собранными паевыми взносами и была израсходована на закупку строительных материалов и проектные работы.

Весною 1934 года Мособлисполком по соглашению с Наркомлесом отвел под постройку означенного Писательского городка лесные участки №№ 109 и 110 вблизи ст. Переделкино, Моск.-Киево-Воронеж. ж. д. – всего площадью в 265 га хвойного леса, расположенные возле большого проточного пруда в верховьях речки Сетуни.

На самое строительство данного Городка писателей Совнарком РСФСР смог отпустить в 1934 году всего лишь 250 000 рублей, которые к настоящему моменту почти полностью израсходованы на приобретение лесных материалов, на разбивку участка и на начало строительных работ.

Генеральная смета всего строительства составлена в общей сумме: 6 098 640 рублей. Помимо постройки основных 90 индивидуальных писательских коттеджей, этой сметой также предусмотрено сооружение водопровода, канализации, электроосвещения, шоссейных дорог, восстановление разрушенной плотины, мелиоративные работы и создание ряда культурно-бытовых общественных писательских учреждений, чтобы строящийся Писательский городок мог действительно стать достойным культурным детищем нашей социалистической эпохи. Все работы, предусмотренные этой сметой, должны быть закончены уже к июню месяцу 1935 года, вследствие чего деревянное строительство будет вестись и зимою.

В текущем 1934 году возводятся каменные фундаменты подо все здания, будет построено 35% всех домов и предположена к выполнению часть неотложных санитарно-технических сооружений. На все это в счет генеральной сметы потребуется в 1934 году 1 818 512 рублей. Поскольку в эту сумму уже вошли ранее полученные от правительства в 1933 году 100 000 руб. и в 1934 году – 250 000 руб., то для выполнения строительной сметы текущего 1934 года мы убедительно просим СОВНАРКОМ СССР о срочном доассигновании 1 468 512 рублей на строительство 1934 года и ассигновании 4 280 128 рублей на строительство 1935 года.

В текущем 1934 году писательская общественность Советского Союза проводит свой Первый Всесоюзный писательский съезд, на который съедутся очень много и иностранных писателей. Проходящие в настоящий момент предварительные национальные и областные писательские съезды по отдельным нашим областям и союзным республикам, наряду с творческими вопросами уделяют значительное внимание и вопросам бытового положения писателей. Вопросы культурно-бытового обслуживания писателей естественно возникнут и на Первом Всесоюзном писательском съезде. Мы надеемся, что СОВНАРКОМ СССР не оставит настоящую нашу просьбу без надлежащего срочного ее удовлетворения и даст распоряжение о незамедлительном отпуске нужных средств на строительство Городка писателей.

Писатели рассчитывают, что одновременно с отпуском соответствующих кредитов Совнарком СССР даст срочно распоряжение о включении нашего строительства в надлежащие лимиты снабжения необходимыми стройматериалами.

Писатели надеются также, что строительство Городка писателей будет незамедлительно обеспечено также и предоставлением для его нужд необходимых автотранспортных средств.

Ответственный секретарь Оргкомитета ССП

Москва, 5 июля 1934 года.

Лахути

Тарасов-Родионов

Пермитин

Никифоров

Стенографистка СЛЕПНЕВА

Председательствует – тов. ТАРАСОВ-РОДИОНОВ

Присутствуют Демьян Бедный, Лидин, Леонов, Бахметьев, Эфрос, Евдокимов, Ильенков, Пермитин, Архангельская, Кривич

От управления строительством инженеры – Ольхов, Ануфриев, Шнейдеров.

От ССП СССР – Крутиков

ПОВЕСТКА ДНЯ

1. О сосредоточении строительства Городка писателей близ станции Переделкино и установлении его объема.

2. Об окончательном закреплении индивидуальных участков за застройщиками в связи с отказом от строительства на Николиной горе.

3. Об установлении предельной денежной суммы за счет правительственной дотации, причитающейся на каждого застройщика.

4. Об условиях строительства в Городке писателей тех застройщиков, которые не имеют дачи в других местах.

5. Доклад нач. строительства тов. Ольхова о титульных списках строительства на 1934 и 1935 г.

6. Организационные вопросы.

ТАРАСОВ-РОДИОНОВ – По первому вопросу: о сосредоточении всего строительства Городка писателей близ ст. Переделкино и установлении его объема – могу сказать следующее: вопрос о переселении на Николину гору, о котором было сказано в постановлении ЦК и подтверждено постановлением СНК, не удалось осуществить из-за технических возражений. Было выяснено совершенно точно, что нам не удастся переселиться на Николину гору, и если <высшие> органы настаивают на расселении нас по другим местам, то необходимо искать какие-то новые участки без гарантии, что эти участки будут обслужены водопроводом, канализацией и проч. Или на этих участках нужно будет строить параллельную систему водопровода и канализации. Я никогда не был поклонником этой идеи дробления Городка. Это постановление было принято помимо нас. Сейчас из‑за этого постановления наше основное строительство сильно затормозилось, так как все время оставался открытым вопрос <пла>нирования, ни мы, ни строители не знали, какое количество дач строится близ ст. Переделкино.

В последние дни я разговаривал с тов. Недачиным из секретариата т. Кагановича, и Мирошниковым и Могилевичем (секретариат тов. Молотова). Они сказали в результате нашей беседы, что, очевидно, придется остаться на участке близ ст. Переделкино. Вчера я разговаривал с тов. Могилевичем снова, и он предложил подать проект заселения близ Переделкино, но уже не т. Куйбышеву, который сейчас находится в отъезде, а тов. Межлауку. Проект этот составлен, разрешите вас с ним познакомить (читает проект).

Прошу высказаться по этому поводу.

ОНУФРИЕВ – Это идет от имени Правления ССП или РЖСКТ?

ТАРАСОВ – Нет, от имени Правления ССП. Все остается по-прежнему, но фиксируется 80 домов. Есть ли возражения против этого проекта? (Голоса: Нет.) Если мы решим написать письмо Валерию Ивановичу, нужно выбрать Редакционную комиссию для окончательного отредактирования. Это нужно сделать завтра. Договоренность СНК по этому поводу имеется (читает проект письма).

ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ – Мое мнение, что это письмо нужно сократить на две трети. Нужно ограничиться коротким изложением того, что возникла такая-то идея, но оказалось, что она неосуществима, не называть никаких фамилий.

ТАРАСОВ-РОДИОНОВ – Я согласен с предложением Е. А.

ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ – Отметить, что разбросанность участка грозит невероятным повышением стоимости дач.

ОЛЬХОВ – Я предлагаю написать в самом деловом порядке, для того чтобы построить запланированные 80 дач в одном поселке, участков хватит, – нам нужны деньги на весь объем строительства. Возникший проект разбросанности дач грозит невероятными осложнениями.

(Предложения тт. Ольхова и Д. Бедного принимаются как принципиальная установка, окончательное отредактирование письма поручается руководству Правления.)

(Тов. Тарасов-Родионов раздает членам Правления план размещения строительных участков.)

ТАР.-РОДИОНОВ – Здесь 80 участков, из которых по существу 5 участков номинальных (53, 54 и 55, 49), фактически у нас 75 реальных участков. Если план утвердят, то при резке останется возможность использовать все резервные участки. Таким образом, часть участков мы не будем застраивать сейчас.

ЭФРОС – Так вопрос ставить нельзя. Нужно сказать совершенно твердо: мы строим 80 или 75 дач и из этого твердо исходить. Когда нам говорили на заседании у тов. Щербакова, что дача будет стоить 34 т. р., это связано с определенным объемом Городка.

ОЛЬХОВ – 34 000 р. – это стоимость дачи, взятая изолированно при любом количестве дач, безотносительно к водопроводу и канализации.

ЭФРОС – Это неверно. Тов. Ольхов давал нам схему стоимости дач в зависимости от их количества и говорил, что 34 т. – это стоимость дачи при объеме поселка в 80 домов.

ОЛЬХОВ – Нет, это стоимость дачи с отделкой без отношения к количеству; а затем идет схема накидок уже в зависимости от количества дач.

ЭФРОС – Я ставлю вопрос определенно: строим ли мы 75 или 80 дач?

ТАР.-РОДИОНОВ – Мы пишем программу на 30 дач, включаются сюда и дома для обслуживающего персонала (без дач для инженеров). Может быть, будет гостиница: приедут поработать писатели, не имеющие дач.

ЭФРОС – Значит, мы уточняем: 75 дач и две гостиницы. Я настаиваю на таком уточнении вот почему: вопрос стоит совершенно капитально – какое количество писателей вы обслуживаете и кого вы обслуживаете? Поэтому каждая лишняя дача – это лишняя писательская личность. Говорите твердо – 75 или 80? Или две гостиницы? Или дома для обслуживающего персонала.

ЛИДИН – Я возражаю против гостиницы.

ТАР.-РОДИОНОВ – Считайте, что это дома для обслуживающего персонала.

ЭФРОС – Ведь мы не исчерпаем 75‑ю дачами все писательские вопросы.

Д. БЕДНЫЙ – У нас разговоры были о 70 дачах. 80 мы должны закрепить, но не включая сюда дома для обслуживающего персонала. Этот вопрос может возникнуть только в порядке нагрузки для писателей.

ТАР.-РОДИОНОВ – Мы включили сюда, согласно протоколу Правления, дачи для Ольхова и Онуфриева. Слово дано, мы обязаны его сдержать. Мы включаем их сюда для того, <чтобы> получить под эти дачи кредиты.

БЕДНЫЙ – Нет, будем фондировать эти дачи в порядке накладных расходов для писателей.

ОНУФРИЕВ – Этот вопрос нужно решить реально, строительство имеет несколько рубрик. В первой рубрике строительство, т. е. 70 или 80 дач для писателей, два-четыре дома для обслуживающего персонала; гостиницы, <детский> дом, квартира врача, квартиры для технического персонала – все это идет под рубрикой второй в качестве вспомогательного строительства. Рубрика третья – специальные сооружения, т. е. плотина, водопровод, канализация и т. д.

ЭФРОС – Что мы можем построить на 6 милл. руб. на наших участках?

ОНУФРИЕВ – 80 дач и дома для обслуживающего персонала.

ОЛЬХОВ – Я только хочу предупредить: когда вы говорите о 80 дачах и 6 милл., не берите эту сумму в готовом виде, к этой сумме придется добавлять. Вы исходите из энного плана дач, определите вашу потребность, назовите нам цифру дач и к этому прибавьте все дома для обслуживающего персонала. Но имейте в виду, что банк не даст денег на накладные расходы, и если вы мыслите какие-нибудь дачи в виде накладных расходов, то банк на это денег не даст.

Цифра в 6 милл. (цифры вообще вещь резиновая) уже сейчас, как мне ни неприятно, можно сказать, что в 6 милл. мы не уложимся при постройке 80 дач, это лишь ориентировочная цифра. Поэтому вы должны дать задание строителю составить план на 35 г. исходя из 80 дач плюс коммунально-бытовое обслуживание. Строительство должно подсчитать и представить вам точные цифры. В конце концов Правительство никогда твердо и окончательно не говорило, что дает вам 6 или 8 милл.

ЭФРОС – Предложение: считать необходимым построить от 75 до 80 дач. Предложить строителям подсчитать точно, в какую сумму это обойдется.

ОЛЬХОВ – Вы даете нам лишь задание относительно количества дач и обслуживающих домов. Вы не располагаете никакой твердой суммой, вы будете просить Правительство согласно своего плана отпустить ту или иную сумму <денег>.

ЭФРОС – Нам сказал Тарасов-Родионов, что Правительство нам твердо дает 5 милл.

ТАР.-РОДИОНОВ – Да, но нужно представить финансовый план, и на основании этого плана правительство будет нас лимитировать. А может быть, дадут 5 милл.? А может, 8 миллион.? Нужно прежде всего дать генеральный финансовый план.

ЭФРОС – Тогда будем исходить из 80 дач при разработке финансового плана.

ОНУФРИЕВ – Нужно сказать точно – 80 дач. Нужно определить, будет ли квартира врача, детский сад, ГОРТ и т. д. Все это нужно уточнить. Будет ли клуб, детские ясли? Дайте нам промзадание, и пусть к определенному сроку мы представим конкретные цифры, необходимые генеральные планы по всему строительству.

Д. БЕДНЫЙ – Я думал сказать уже в конце заседания, но по ходу разговора должен сказать вперед: нужно запротоколировать нашу новую установку – считать наше данное заседание переломным и дать новую установку. Прежняя установка была несколько чересчур увлекательной и тяжкой. Могло получиться так, что мы будем иметь распрекрасную дорогу от «Буденного» до участка, великолепный мост с аркой через пруд «Добро пожаловать», павильон и спортплощадку. Я вижу по этой записке: спортивный павильон, гостиницы, биостанция (голоса: это значит канализация).

Словом, мы приехали бы, привезли гостей, показали все это великолепие, но кругом стояли бы бараки, не только верх холодный, но и нижние комнаты холодные. Иначе не может получиться. Я думаю, что прежняя установка была не на дачи, а на коммунальное обслуживание. (Эфрос: Нет, установка была и на то и на другое.) Как-то так получилось. Влезли в эту топкую дорогу – я не уверен, что вы, инженеры, из этой топкой дороги вылезете дешево. Это невероятно трудная дорога. Можно было сделать иначе, нужно делать эту работу как-то скромнее. (Голоса: Но крепко.)

И с плотиной вышло грандиозно. Я считаю, что основная установка должна быть на постройку прежде всего дач. Вспомните, как рассуждали в Америке об автомобилях. Сначала пусть будут автомобили, а дороги появятся. Так и получилось. И у нас так должно быть. Тем более что не исключена возможность, что придется нам неизбежно покряхтеть и в порядке взаимного обслуживания коммунального прикладывать дополнительные деньги, улучшать дорогу, пруд и проч. Но сейчас установка должна быть взята на дачи и минимальное необходимое.

ЛЕОНОВ – По этой линии не хватает только родильного дома, университета и домашнего крематория. Нелепица: мы приезжаем туда, чтобы работать, чтобы уединиться от людей, никого не видеть, а здесь из города будут приезжать в гостиницы. К 80 «гениям», которые там будут там жить, приедут еще 150 «гениев»… повеситься можно!!!

БЕДНЫЙ – Я готов отказаться от гостиниц и клуба.

ТАР.-РОДИОНОВ – Я не знаю, почему Правление иронизирует. Кроме дач предполагалось построить водопровод, канализацию (биостанцию), дорогу и плотину с очисткой части площади, прилегающей к пруду, чтобы не было малярии. Больше ничего не предполагалось.

ЛИДИН. – Можно обойтись без биостанции, ограничимся ямами типа Шамбо.

ТАР.-РОДИОНОВ – В конечном счете ямы Шамбо обойдутся дороже.

О чем была наметка в Правлении? По части культурного обслуживания? Гостиница – это фактически не гостиница, а стандартный 8-квартирный дом для обслуживающего персонала. Против постройки домов для обслуживающего персонала возражения есть?

ИЛЬЕНКОВ – Нужно зафиксировать совершенно точно – гостиницы или дома для обслуживающего персонала?

ТАРАСОВ – Можно ли обойтись без амбулатории с аптекой, и детские ясли нужны? (Голоса: Ясли не нужны.) Гараж нужен? Трансформаторная будка для электричества нужна?

КРУТИКОВ – Ведь имеется план, утвержденный ССП, где предусматриваются все дополнительные сооружения.

ТАР. – По плану, утвержденному ССП и Госпланом, было предусмотрено два стандартных дома в распоряжение ССП для обслуживающего персонала, затем водопровод, канализация – и больше ничего не строится. Горт и амбулатория не строятся и не предусмотрены, потому что была наметка Правления отвоевать усадьбу б. Мещерского, 10 га, в 47 километрах от нас по той же линии. Нам дают эту усадьбу с тем, чтобы мы обменялись с Наркомздравом на усадьбы, расположенные по соседству с нашим участком. Тогда к нам переходит вся усадьба, занятая НКЗдравом, теперешний санаторий.

ОЛЬХОВ – Хоть это и не наше дело, но я должен вмешаться. Нужно же ставить вопрос реально. Вам не дадут того, что обещали, потому что НКЗдрав в пределах Москвы не пойдет вам навстречу. Завод Сталина и тот не может выселить из своей усадьбы НКЗдравовские помещения, и у нас тоже получится химера.

ТАРАСОВ – Я разговаривал с замнаркома тов. Кангелари, и он сказал: если бы достать соответствующую усадьбу, которая нас устроит, мы с вами обменяемся. Может оказаться и так и эдак.

ОЛЬХОВ – Когда зайдет вопрос об обмене, от вас неизбежно потребуют денег на обмен, не надо увлекаться, не надо фантазировать.

ЭФРОС – Давайте будем смотреть на это, как на резе<рв>, но исходить из того, что мы имеем. Сколько будет стоить постройка амбулатории?

ОЛЬХОВ – Я повторяю: вы назовите объекты, а мы на основании имеющихся норм обслуживания подсчитаем стоимость этих объектов с чисто строительной точки зрения. Заданн<ый> объем поселка в 85, мы подсчитаем то, что требуется для обслуживающего персонала по существующим нормам. Точно так же подсчитаем дорогу, амбулаторию с аптекой, детский сад и ясли в виде маленького детского комбината, гараж, производство кое-каких мелочей и проч. При подсчетах мы будем исходить только из целостного поселка, а не из соображений обмена в пределах Москвы.

ТАР.-РОДИОНОВ – Я согласен, что вопрос об обмене может упереться в финансовую сторону, и тут правильно говорил тов. Бахметьев, что ВЦСПС может нам отпустить определенные средства, поскольку это идет на культурное обслуживание данного поселка. Давайте не будем на это очень полагаться, а будем смотреть как на наш денежный резерв.

ЭФРОС – Пока сделаем подсчеты того, что мы реально имеем.

БАХМЕТЬЕВ – Деньги ВЦСПС даст, но нужно подсчитать.

ТАРАСОВ – Какова будет установка в отношении использования санатория НКЗдрава? (Голоса: вести дело нужно, но делать подсчеты без твердой ориентации на эту усадьбу.) Хорошо. Принимаем такую установку.

СЛУШАЛИ: II. Об окончательном закреплении индивидуальных участков за застройщиками в связи с отказом от строительства на Николиной горе.

ТАРАСОВ-РОДИОНОВ – У нас имелось закрепление индивидуальных участков, но затем в связи с отказом от Николиной горы получилась перетасовка: те, кто собирались строиться на Николиной горе, вернулись и строятся близ ст. Переделкино. Прошу вас ознакомиться с этим планом.

Леонов и Лидин заняли два участка – леоновский прежний участок не был занят никем, для Лидина пришлось выстроить за счет потеснения к югу Бабеля.

Ильенкову и Панферову пришлось дать их прежние участки, занятые Горбуновым и Треневым. С Горбуновым договорились, с Треневым пока нет, и нужно решение Правления о том, чтобы просить Тренева выбрать участок в возможных пределах.

В аллее было 7 участков – стало 5: Сейфуллиной, Пермитина, Эфроса, Малышкина участки уже застраиваются. Прежний участок Вс. Иванова был дан Пильняку, Вс. Иванов возражает и нужно вернуть ему прежний участок, а Пильняка возвратить на его прежний участок. Имеется заявление Пильняка с протестом (читает протест Пильняка). Он пишет, что уже заложен фундамент на этом участке, – никакого фундамента на участке нет, это неверно (строители подтверждают). Он просит либо исключить его из кооператива, либо закрепить за ним данный участок.

ПОСТАНОВИЛИ:

Ввиду того что поселение на Николиной горе не состоялось и члены кооператива с Николиной горы возвращаются на старые места, считать, что прежние участки остаются за ними и Вс. Иванову возвращается его прежний участок. Пильняк получает тот участок, который он выбрал вначале, тем более что никакой закладки фундамента на данном участке не было и дача будет строиться тогда же, когда и все остальные.

ТАР.-РОДИОНОВ – Часть членов кооператива у нас отсоединилась – это те, которые совершенно не внесли денег: Пас-ков (неразборчиво), Паустовский, Кассиль, Лядова, Ильф и Петров, Вишневский, Билль-Белоцерковский, Азарх. Билль-Белоцерковский выбрал тот участок, который сейчас взял Леонов, но он не внес нам никаких денег.

ЭФРОС – Вчера по делам Рев. Комиссии ССП я вел беседу с тов. Щербаковым, который заявил от имени ССП следующее.

Он считает, что весь вопрос о невнесших деньги придется ставить заново. Но пай настолько мал по сравнению с подарком, которое делает правление ССП, что никаких разговоров о том, чтобы исключить писателей, не внесших 1200 р., быть не может. На 1200 р. писательских денег правительство дает даром 35–40 тыс. Поэтому вопрос о невнесенных деньгах должен стоять особо. Он требует, чтоб от Правления был представлен окончательный список этих писателей.

ЛИДИН – Это противоестественное дело. Правительство дало огромную дотацию, а люди не внесли какой-то несчастный пай в 1200 р., они рассчитывают на готовое, на свое право ничего не внести и въехать в готовую дачу. Этого нельзя допустить. Были даны все сроки, эти сроки все время оттягивались. Не может быть, чтобы писатель не мог внести 1000 р.

ПОСТАНОВИЛИ:

Считать, что все места в «Городке писателей» заполняются членами кооператива. Писателям, включенным в кооператив, но не внесшим деньги, предоставляется дополнительная площадь, если они захотят вступить, но уже во вторую очередь.

Д. БЕДНЫЙ – Я считаю, что в пределах первых 30 дач и надо делить на первую, вторую и третью очередь. Фактическая разница составит 1–2 месяца. (Голоса: Разницы не будет никакой, потому что дачи будут заканчиваться в течение зимы, а въезд весной.) Потому что нечего делить на очереди. Но в эти 30 дач нельзя включать ни одного не члена ССП. Это категорически, иначе нам будет нагоняй.

ЭФРОС – Тогда встанет вопрос о дачах Горожанина и Халатова.

БЕДНЫЙ – Здесь нужно держаться строго. Правительственные суммы отпущены для писателей, и только для них.

ЛИДИН – Было согласовано в свое время с Юдиным, что Горожанин имеет право. Он несколько раз требовал точного ответа, и, лишь получив подтверждение, он внес деньги. Теперь получается, что он не включен, – это очень неудобно.

ТАР.-РОДИОНОВ – Я всегда держался и держусь установки: дал слово – держись. Иначе нельзя. Нужно, чтобы <мы дер>жали наши обещания.

БЕДНЫЙ – Что же поделаешь – изменилось положение, и вопрос встал директивно: ни одной дачи не члену ССП.

ИЛЬЕНКОВ – Раньше деньги отпускались для кооператива писателей, и в пределах этой организации мы имели право делать какие-то исключения. Сейчас положение юридически меняется: дачи отпускаются Союзу писателей и только для писателей – это нужно учесть.

ЭФРОС – Мы от имени Правления можем сообщить свое мнение, что по соображениям товарищеским считаем желательным оставить Горожанина. Последнее слово остается, конечно, за ССП. Мы сообщим в ССП в нашей записке от имени Правления, что считаем желательным оставить тех товарищей, которые были включены в члены кооператива и внесли деньги. Напр., вопрос о Кривиче обстоит также.

ТАР. – К тому же надо учесть, что дача Горожанина уже построена, получается невозможная вещь – нельзя же так обострять.

Д. БЕДНЫЙ – Но учтите, что вы здесь ударяетесь в лоб.

ТАРАСОВ – Вынесем постановление, что считаем желательным, а решает ССП, как хозяин денег.

БАХМЕТЬЕВ – Какова судьба наших участков?

ТАРАСОВ – Участки, как у Гладкова, остались как были. Возвращающиеся в поселок Бахметьев и Гладков строятся на своих прежних участках.

БАХМЕТЬЕВ – Ляшко имел участок 2‑й – как теперь?

ТАРАСОВ – Теперь 22‑й.

БАХМЕТЬЕВ – На этот участок он не хочет. У него особое положение, дети, большая семья. Этот участок на сыром месте, а ему для детей нужен лес.

ТАРАСОВ – Он претендует на этот участок (показывает по плану). Либо мы хозяева своих слов, либо нет. Здесь мы обещали Ольхову и Онуфриеву. У Ляшко дети, ему нужен лес, ему дан прекрасный участок № 27, рядом с Беспаловым (Бахметьев: Он не хочет.) Пусть поговорит со мной, я сделаю возможное перемещение и удовлетворю его.

ПЕРМИТИН – Я подтверждаю заявление Ляшко и выдвигаю новое предложение в отношении Архангельского. Архангельский болен туберкулезом, он нуждается в более возвышенном участке. Прошу дать ему участок, учтя, что он болен, а также <нрзб>.

ТАР.-РОДИОНОВ – Архангельский получил самое высокое место и самое сосновое, один из лучших лесных участков по новому плану, № 75.

ПЕРМИТИН – Тогда я вполне удовлетворен.

БАХМЕТЬЕВ – Я имею поручение Ляшко заявить, что ему <дали> сырой участок. Предлагаю Онуфриеву дать другой участок, а Ляшко перевести в онуфриевский.

ОНУФРИЕВ – Мы не просили – нам дали участки, сейчас меняют, завтра будут снова перемены, просим нас в это дело не вмешивать.

ОЛЬХОВ – Решайте, пожалуйста, сами, нас просим не вмешивать. Вы дали участки – решайте сами.

ПОСТАНОВИЛИ:

Поручить Правлению переговорить с тт. Ляшко и инженерами и уточнить участки.

Ильенкова и Панферова поселить на их прежних участках, предложить Треневу занять участок № 39 и Горбунову № 49.

Ввести в число застройщиков тт. Ставского (участок № 34) и Пастернака (участок № 28).

ЛИДИН – Нужно уточнить вопрос об очередности.

ТАРАСОВ – Очередность такова. Уже отстроены дачи Сейфуллиной, Пермитина, Малышкина, Эфроса, Лахути, Горожанина, Тарасова-Родионова, Каменева, Альтмана, Юдина. (Ольхов: Это октябрьская программа, она выполнена.) Что касается ноябрьской программы – дали установки отстроить дачи: Д. Бедному, Леонову, Лидину, Ильенкову, Панферову, Беспалову, Крючкову, Зазубрину, Вс. Иванову, Сельвинскому. Сейчас решили вместо Сельвинского отстроить Ясенскому. (Возражений нет.)

Теперь нужно наметить третью группу: у нас остаются Сельвинский, Инбер, Шагинян, Ромашов, Ставский, Ляшко, Кирпотин, Пастернак. Что касается Гладкова и Бахметьева, то так как дачи у них имеются, может быть временно они перебьются на своих старых дачах.

БАХМЕТЬЕВ – Дачи действительно есть, но жить в них невозможно. Я предлагаю свою дачу отдать в фонд строительства, а меня включить.

ПОСТАНОВИЛИ:

Включить тов. Бахметьева, имеющуюся у него дачу приобрести в фонд строительства.

ОЛЬХОВ – Необходимо учитывать, что на следующий год могут дать 6 милл. или полтора милл. Если исходить из реальных кредитов, то 30 дач являются первой очередью и какая-то сумма после этого будет дана для второй очереди. Затем: нужно следовать фронту образования сплошных <рядовых> работ. Должна соблюдаться последовательность в работах для того, чтобы не тратить лишних денег. Поэтому при назначении третьей очереди прошу считаться с фронтом работ.

ТАРАСОВ-РОД. – У нас есть еще Бабель, который живет как птичка, кажется, у Алексея Максимовича. Может, вместо Кирпотина вставить Бабеля? (Возражений нет.) Разрешите ориентировочно уточнить третий десяток в таком порядке:

Сельвинский Ставский

Шагинян Ляшко

Инбер Пастернак

Павленко Бахметьев

Ромашов Бабель (принимается)

ЛИДИН – Нужно закрепить места за Ольховым и Онуфриевым и закрепить очередность, чтобы в дальнейшем не было больше недоразумений.

ТАРАСОВ – А не будет ли недоразумений, если сейчас фиксировать очередность? В отношении их была установка, что участки закрепили, а сейчас возник вопрос о Ляшко. Этот вопрос мы уладим, чтобы все были удовлетворены. Мы утрясем этот вопрос внутри себя. Что касается Ольхова и Онуфриева, у нас было намечено, что их дачи будут за номерами 31 и 32. У нас есть протокол, в котором сказано, что хотя их дачи строятся за счет общего лимита, но они не идут за счет писательских дач. Мы строим стандартный дом и не включаем в очередь, давайте и эти дачи строить в порядке хозяйственных построек.

ОЛЬХОВ – Опять вы фантазируете. Вы будете строить то количество дач, которое утвердит Банк. Банк будет вас контролировать, весь титульный список будет согласован с Банком.

ЛИДИН – Основной предпосылкой для строительства было то, что нашим строителям мы предоставляем дачи. Этот вопрос не может быть пересмотрен. Мы должны предоставить строителям то, что мы им обещали в пределах 30 дач.

Д. БЕДНЫЙ – Ваша аргументация (Тарасова-Родионова) была такова, что если имеется обязательство, то нужно его выполнять. Тут также дано было обязательство, и нужно выполнять его в точности. Мы не можем уйти от этого: строители должны иметь дачи.

ТАРАСОВ – Никто не возражает. Вопрос ставится, реально включать ли их за счет 30-ти или дать 31‑ю и 32‑ю.

ДМ. БЕДНЫЙ – Кто может нам запретить строить подсобные учреждения? Мы не будем их называть дачами, а двумя подсобными домами!

ОЛЬХОВ – Банк не позволит, и я не имею права. Если <нрзб> идет относительно очередности, можно, конечно, поставить эти дачи сверх 30-ти, но запишите членораздельно. (Голоса: Правильно.)

Д. БЕДНЫЙ – Мы зафиксируем, что дачи Ольхова и Онуфриева идут за №№ 31 и 32.

ЭФРОС – С тем чтобы строители в порядке перевыполнения плана построили эти две дачи одновременно с первыми 30. (Возражений нет.)

ОЛЬХОВ – Нужно формулировать: Строятся 32 дачи первой очереди, с тем чтобы в декабре разрешается заложить двенадцать дач, а не 10. (Принимается.)

СЛУШАЛИ: III. Об установлении предельной денежной суммы за счет правительственной дотации, причитающейся на застройщика.

ТАРАСОВ-РОДИОНОВ – Мы считаемся с тем, что каждый писатель хочет строить по своему вкусу, – но в пределах какой-то определенной суммы. Какой средний тип мы взяли за основу? На совещании у тов. Щербакова была установка на то, чтобы взять за основу тот тип дачи, который был предложен по проекту Груздева «Г-5». По этому типу строятся дачи Альтмана, Пермитина, Тарасова. Стоимость таких дач определена в 34 т. р., но сюда не входят ледник, ограда, сарай, теплый верх, т. е. элементарные удобства за счет строительства: канализация, водопровод внутренний, тамбур. Такая дача принимается как средний тип. Все, что сверх этого, что изменяет этот тип, идет за счет застройщика, как сверхсметная работа. Весь вопрос в том, в счет каких лимитов пойдут все эти изменения.

ОЛЬХОВ – В распоряжении управления строительством есть некоторые резервы за счет дач меньшего типа. Но имеются дачи большего объема, которые превышают лимит. Если уточнена очередность, можно в ближайшие 10 дней определить баланс материалов и что у нас получится. Таким образом определятся и лимиты. Поэтому нужно вынести решение: предложить строителям в течение 10 дн. подсчитать (после закрепления 30 участков) и после подсчета заявить каждому из застройщиков, во что обойдутся сверхсметные работы.

Нужно договориться о порядке доделок, – они делятся на две части: на материалы, которые мы имеем, и на материалы, которые мы должны будем купить. Считаясь со вкусом каждого, нужно, чтобы каждый из владельцев дач входил в соглашение с управлением строительства, и управление строительства договорится, что может оно сделать сейчас и что может сделать, допустим, спустя два мес.

Д. БЕДНЫЙ – Я убежден, что Леонов начнет строить оранжерею и ему придется маневрировать в этой смете. А я <нрзб> не беру электричества и водопровода и за этот счет делаю свои поправки.

ТАРАСОВ-РОДИОНОВ – Предложение:

Принять предельную денежную сумму за счет правительственной дотации, причитающейся на каждого застройщика, которая определяется стоимостью дач типа «Г-5» (строятся для Пермитина, Альтмана, Тарасова) с учетом теплого верха, погреба, сарая, канализации, водопровода, для данного участка и электричества. Все, что сверх этого, идет за счет застройщика, по договоренности с управлением строительства в части материалов и очередности работ.

ОНУФРИЕВ – Вношу поправку: по типу не Пермитина, Тарасова и Альтмана, а с одной комнатой наверху, но не больше. Если распространить тип Пермитина и Тар.-Родионова на всех, т. е. две комнаты наверху, это означает много лишних материалов.

Д. Бедный – Я за то, чтобы понизить средний тип. А кто захочет большую дачу, может доплатить.

ЭФРОС – Большинство писателей строят по типу Тарасова-Родионова, т. е. 4 комнаты внизу и 2 наверху.

ОНУФРИЕВ – Всем захочется иметь дом побольше, почему бы и нет? Я предлагаю снизить средний тип.

ОЛЬХОВ – Давайте так: тип приняли, а всякое изменение против типа будет оплачиваться по особому счету сверх сметы.

ПОСТАНОВИЛИ:

Принять за типовую дачу Пермитина из 4 комнат внизу и 2 наверху. Все изменения в пределах избранного типа идут за счет застройщика. При этом используются по усмотрению строительства второстепенные материалы и прочее.

СЛУШАЛИ: 4. Об условиях строительства в Городке писателей для тех застройщиков, которые имеют дачи в других местах.

ТАРАСОВ-РОДИОНОВ – Тов. Щербаков в разговоре со мной высказал свою точку зрения, что в строительство Городка писателей должны быть вовлечены все лучшие писатели. Он предлагает вовлечь сюда таких писателей, как Безыменский, Билль-Белоцерковский, Новиков-Прибой, Серафимович и др., т. е. цвет писательства. Если они уже имеют дачи, но желают строиться здесь, включить их в <нрзб> группу застройщиков, но с тем, чтобы их дачи были отданы в фонд. Следовательно, вступает еще какое-то количество писателей в число застройщиков, а в наш фонд переходит несколько дач.

ЭФРОС – Если мы будем собирать писателей со всего Союза, даже имеющих дач, это очень загрузит.

Д. БЕДНЫЙ – Поскольку дачи уже у них имеются, это не спешное дело.

ПОСТАНОВИЛИ:

Для писателей, которые уже имеют дачи в других местах, но желают включиться в строительство Городка писателей, предоставлять участки в дачном поселке с тем, чтобы имеющиеся у них дачи поступали в фонд строительства. В каждом отдельном случае Правление решает вопрос конкретно. В отношении тт. Гладкова и Бахметьева считать решенным, что они получают дачи в поселке и отдают свои дачи в Фонд писательский.

СЛУШАЛИ: 5. Доклад нач-ка строительства т. Ольхова о титульных списках строительства на 1934–35 г.

Титульный список на 1934–35 г. обсужден. Мы просим ревизионную комиссию проверить стоимость и сообщаем, что титульный список будет представлен на основании того, что сегодня правлением утверждено количество дач в 80 строительных объектах. Мы представим список через 10 дней, но зато уже вполне обоснованный и уточненный.

Предыдущее заседание ставит перед нами необходимость практически решить следующие вопросы: прежде всего работы 34 и частично 35 г. Мы получили полтора миллиона рублей. Сейчас расчищены суммы, с которыми мы будем работать в оставшиеся 2 м. 34 г., т. е. ноябрь-декабрь. 226 000 у нас хочет забрать Банк в порядке мобилизации внутренних ресурсов в счет покрытия тех сумм, которые мы брали до отпуска нам средств. Эти 226 000 р. мы отдать не можем. Но это нужно перенести на реальную почву. Правление должно возбуждать ходатайство перед Банком с соответствующим посещением определенных лиц о том, чтобы 226 000 не забирали.

Сто тысяч р. мы брали у ССП в качестве возвратной ссуды, – это также висит на балансе. 41 000 р. снимается – паенакопления. 15% работ идут в качестве переходящих на 35 г. – 194 000 р. Кроме того, истрачено на строительство 520 000 р. – это уже в домах и материалах. Таким образом, от нас уходит 941 000 р. на 1‑е ноября. Это суммы, которые предстоит механически снять с полутора милл. рублей. Остается 560 000. Этого нам, конечно, не хватит. Мы должны отстоять 226 000 р. банковских, 100 000 р. возвратной ссуды и 86 000 р. оргкомитета, тогда наши суммы увеличатся на 40 000 р. Иначе на ноябрь и декабрь останется 560 000.

Какие произведены расходы? Куплены лошади – 32 000 р., радиатор нужно купить – 20 000 р.; эксплуатационные и транспортные расходы – лошади и машины – 75 000 р. 25 000 р. придется, очевидно, заплатить подрядчику, арбитраж, очевидно, так решит, хотя мы боремся. Проектировочные работы – 34 000 р. Ближайшие расходы – 186 000 р. Зарплату мы <нрзб> тываем в сумме 300 000 р. Затем мы заключили договор в Вятке на столярные изделия, затем сами и ряд других <затрат,> ряд материалов придется еще закупить – таким образом, 560 000 р. нам не хватает за ноябрь и декабрь, если отстоим 226 000, которые хочет забрать Банк, то мы с нашими расходами не справимся. Также нужно отстоять 100 000 р. которые дал оргкомитет.

В обеспечение работ 34‑го года нужно вынести такое решение: предложить Рабочей тройке срочно возбудить ходатайство перед Банком о том, чтобы ссуды, выданные до получения правительственных лимитов в полтора миллиона рублей, не были вычтены из этого лимита, а учитывались в особом порядке с расчетом по кооперативному строительству. Просить Правление ССП не удерживать ссуду, выданную на строительство <нрзб.> полугода, и договориться с Банком о том, чтобы не вносить эту ссуду на лимит строительства.

Третье – изъять отсюда паенакопления, поскольку они никакого отношения к строительному делу не имеют и считаются как идущие по кооперативной системе.

Тогда мы можем правильно маневрировать.

Что еще исключительно важно: практически в ноябре-декабре нужно заключить сделку на трубы и получить лес, чтобы его рубить. Вряд ли мы получим много рубленых домов, придется, несомненно, закупить лес и рубить. Это обойдется немногим дороже.

ЭФРОС – Я считаю, что предложение Ольхова нужно считать бесспорным. Нужно дать конкретное поручение, составить соответствующие ходатайства по части урегулирования финансовых расчетов. Просить Правление в самый кратчайший срок провести все эти финансовые операции, необходимые для того, чтобы забронировать деньги на 34 г.

ПЕРМИТИН – Куда включаются суммы на фондовые материалы.

ОЛЬХОВ – Сюда же.

ПЕРМИТИН – Следовательно, расходы на строительство дач в этом плане покрываются.

ОЛЬХОВ – Да, будут покрыты. Нужно освободить какие-то средства, для того чтобы в этом году купить также материалы для переходящих работ на следующий год.

ОНУФРИЕВ – Вопрос серьезный: в отсутствие тов. Тарасова-Родионова потребовалось представить в банк титульный список на 34 г., и мы встали перед такой дилеммой – если представить на 1 500 000 р., было опасение, что банк <не> запишет 400 000 р., которые выдал ранее. Мы подали титульный список на 1 800 000 р., но банк отказался: вам отвели 1 500 000 р., будьте любезны уложиться. То, что мы вам дали, мы покрываем за счет этого лимита.

Банк считает, что объем работ 34‑го года составляет 1 500 000 р., но не 1 800 000 р. Это заставляет нас решить коренной вопрос: нужно поставить в Банке вопрос <очень> четко. Все упирается в то, есть ли у нас кооператив или нет (зачеркнуто: нужно получить возвратную ссуду). 1 500 000 р. выданы ССП в виде безвозвратной ссуды. Если ликвидируем кооператив, то деньги, полученные в качестве возвратной ссуды, нужно вернуть. Если кооператив существует, он может иметь эти деньги. А по линии ССП выделяется 1 500 000 р. для строительства. Таким образом, строительство идет по двум линиям: ССП и кооператива. Этот вопрос нужно выяснить.

ОЛЬХОВ – Я подчеркиваю серьезность положения. Мы советовали Тарасову-Родионову иметь в виду, что если финансирование переносится на ССП, то строительство не только избавляется от дикой системы финансирования, но те суммы, которые нам ранее выданы, не засчитываются. Мы финансируемся по ССП, по списку центральных учреждений, но некоторые материалы мы покупаем по Промбанку. Здесь такого положения быть не может, потому что банк и система одни. Нужно возбудить ходатайство не только о том, чтобы деньги были отнесены на счет ССП, но чтобы прежние деньги засчитать как ссуду кооперативу.

Второе – ССП должен войти в Банк с ходатайством, чтобы эти деньги были зачтены как лимит, который дается ССП, а он передает на строительство Городка. Тогда деньги обезопасены от вычетов.

ТАР.-РОДИОНОВ – Нужно фиксировать, что прежде всего при уничтожении РЖСКТ у нас из 1 500 000 р. вычтут 226 000, поэтому РЖСКТ у нас остается. Но и ссуда, выданная ему, остается. Нужно объединить строительство РЖСКТ со строительством ССП, и тогда ссуда присоединяется к 1 500 000 р. Вычета тогда не будет. Это трудно, но мы должны это сделать тем более, что предварительная договоренность с Банком имелась392.

ПОСТАНОВИЛИ:

Перевести вопрос в узкое заседание правления. Добиться того, чтобы 226 000 р., выданные в счет возвратной ссуды, не вычитались из представленных лимитов в 1 500 000 р.

ПЕРМИТИН – На какую сумму мы имеем стройматериалов сверх 1 500 000 р., которые мы получили от РЖСКТ?

ШНЕЙДЕРОВ – Лесные материалы перешли на 250 000 р., плюс 50 000 р. накладных расходов на транспорт, всего в сумме около 300 000 р.

ТАР.-РОДИОНОВ – Таким образом, мы фиксируем на ноябрь-декабрь 1 800 000 р. реальных. Что мы должны построить <нрзб.> но в 1934 г.?

ОЛЬХОВ – 30 дач, сделанных начерно, т. е. на первое января даются полные срубы с черным полом без паркета, без канализации внешней, без внешнего водопровода, с электричеством. Ямы типа Шамбо сюда включены. К этому прибавляется энное количество домов с фундаментом – здесь строительство будет исходить из разворота работ, обеспечивающего нормальную нагрузку рабочих.

ТАР.-РОД. – Войдет ли водоснабжение 30 домов в сумму 1 800 000?

ОЛЬХОВ – Полностью войдет.

ТАР.-РОД. – Ледники и сараи войдут?

ОЛЬХОВ – Могут не войти. Эти работы, может быть, будут сделаны в январе-феврале.

ТАР. – Будут ли сараи и ограда?

ОЛЬХОВ – Когда возникает вопрос об объеме работ на 34 г., сюда входят основные работы по 30 дачам. Затем мы строим дорогу до «Буденного» и плотину. Что касается общего водопровода и канализации, тут нужно решить. Поскольку сегодня решено строить 80 дач, выходит, что нужно делать общую канализацию и водопровод. Значит, в кратчайшее время нужно подсчитать, какие работы по общей канализации мы делаем в этом году, исходя из твердого плана в 80 дач. Ясно, что мы должны делать неизбежные работы этого года, обеспечивающие выполнение плана. Сюда входят 30 дач, скважина, дорога, плотина, – все это в 34 г. Нужна вода – имеются уже несколько колодцев и будет сделано еще 4–5 колодцев, поскольку для водопровода реальных труб еще нет, мы будем иметь трубы, может быть, в марте.

На две-три дачи предлагается по одному колодцу – это обеспечивает временное водоснабжение. Эти колодцы являются также на случай каких-либо перебоев в водопроводном водоснабжении. На этом мои расчеты кончаются. Остальные расчеты не уточнены, потому что только сегодня мы получили ясную перспективу строительства, а в связи с этим можем уточнить вопросы канализации и водопровода по всему району. Это нужно подсчитать дополнительно.

ТАРАСОВ – Значит, мы фиксируем: в смету на 1 500 000 включаются 30 дач, канализация типа Шамбо для 30 домов, колодцы не индивидуальные, а по 1 на 3–4 участка, обеспечивающие водоснабжение домов, электроснабжение, буровая скважина…

ОЛЬХОВ – Не надо заниматься здесь деталями, от нас требуется 30 домов на 1 января начерно. Но ведь совершенно ясно, что последнюю группу в 10 домов, заложенную в <зачеркнуто> декабре, мы будем отделывать в январе.

ЛИДИН – Отделка этих дач входит в лимит – 1 500 000 р.?

ОЛЬХОВ – Конечно. Все материалы для этих домов будут подготовлены, и рабочая сила будет числиться по декабрьским счетам. Так как здесь индивидуальное строительство и писатели – капризный народ, я думаю, что такие вопросы, как ледники, сараи и проч., не требуются от нас механически, ведь у нас свой план работ. Для этих работ мы будем давать второстепенные материалы, может быть, в январе мы и не займемся сразу этими заборами, а перебросим рабочих на заборы уже для всех участков сразу.

ТАР.-РОДИОНОВ – Включается ли стоимость заборов в отпущенную сумму на 34 г.?

ОЛЬХОВ – Мы этого не подсчитывали. Если войдут заборы в смету, будем делать.

ЭФРОС – Предложение: при уточнении финансового плана строительства предложить строителям предусмотреть по возможности все указанные второстепенные постройки.

ОЛЬХОВ – Обязательно будет учтено. К следующему заседанию Правления все будет подсчитано.

ТАРАСОВ – Двери и окна будут к 1 января?

ОЛЬХОВ – По нашему мнению, на 30 домов мы получим двери и окна в готовом виде.

ЭФРОС – Когда можно вас заслушать?

ОЛЬХОВ – Дней через 10.

ЭФРОС – Тогда после 14‑го на заседании Правления будем слушать вас вместе с отчетом Ревизионной комиссии. (Принимается.)

Заявление тов. Эфроса: с завтрашнего дня ревизионная комиссия вместе с приглашенными экспертами начинает обследование строительства по плану, согласованному с управлением строительства. (Принимается к сведению.)

Оплата экспертов – в пределах 1000 р.

СЛУШАЛИ 6. Организационный вопрос. Заявление тов. Тарасова-Родионова об освобождении его с поста председателя правления.

ТАРАСОВ-РОДИОНОВ – Товарищи, я измотался, нервничаю, в связи с этим, может быть, допускаю перегибы, которые могут вредить делу. Я прошу удовлетворить мою просьбу об освобождении.

Д. БЕДНЫЙ – Я думаю, что вопрос дебатировать не будем. Просьбу А. И. удовлетворим и выразим ему благодарность за исключительные и бесспорные заслуги в деле организованного строительства. (Голоса: Совершенно правильно.)

ТАР.-РОД. Я против такой формулировки. Ничего исключительного я не делал. Работал вместе с вами.

Д. БЕДНЫЙ – Правление крепко надеется, что Тарасов-Родионов и в дальнейшем будет помогать делу, столь важному в творческой жизни писателей, своим опытом и способностями, как он это делал до сих пор. Правление не считает возможным отпустить Тарасова-Родионова ни на минуту от работы по строительству Городка. Предложение: образовать в составе Правления под председательством тов. А. И. Тарасова-Родионова финансово-материальную группу для помощи и наблюдения за денежно-техническим питанием строительства.

ТАР.-РОД. – Категорически возражаю против последнего пункта. Вы хотите иметь мою реальную помощь – я даю слово, что буду помогать общему делу, как и прежде. Но вы знаете великолепно, что у нас резкие отношения со строительным аппаратом. Я, может быть, не всегда тактичен, но требователен. Как я могу быть председателем, когда, будучи председателем Правления, я получил записку, что протоколы площадки управление строительством не мне давать. Оградите меня от соприкосновения со строительством. Если вам нужно помочь на стороне, это я всегда могу.

ЭФРОС – На заседании у т. Щербакова я ставил вопрос четко: в чем ваши бесспорные достоинства? В огромной энергии, в больших связях и умении помогать нам в тяжелых делах. Мы не знаем, как ходить в банк, где доставать трубы, и только по вашим указаниям можно было все это сделать. В чем ваш недостаток? Вы смешивали функции начальника цправления и председателя правления. Поэтому от председательства в Правлении мы вас освобождаем, но сохраняем все те функции, где вы бесспорно талантливы. В составе Правления под вашим председательством, как члена правления, образуется малая группа не для наблюдения за строительством, а для финансового и материального питания. Никаких отношений с Ольховым у вас не будет.

ТАР.-РОД. – Мне нужен тов. Звездин.

БЕДНЫЙ – Ваше право вовлечь его в вашу группу. Вы добываете материалы и даете указания Правлению, вам нужны рессоры для финансово-материального снабжения. Тарасов не может отказаться от этого назначения, заменить его некем.

Будем считать вопрос решенным.

Для усиления Правления авторитетными работниками в деле наискорейшего и целесообразнейшего устройства писательского дачного Городка признать необходимым кооптировать в состав членов правления тов. Юдина. Договоренность об этом имеется. (Члены Правления приветствуют кооптировать тов. Юдина.)

До выбора нового председателя выполнение его обязанностей поручить тройке в составе: тт. Леонова, Лидина, Юдина. (Принимается.)

Постоянную практическую работу по установлению тесной связи с техническим персоналом поручить тов. Пермитину (Принимается.)

Тов. Кривича ввести в состав группы Тарасова-Родионова.

Закрепить за ним 33‑ю очередь постройки дачи.

16.IX-35 г.

Дорогой Вячеслав Михайлович!

Выслушайте о гнусном безобразии, творящемся именем советской власти с лучшими советскими писателями вот уже свыше года. Терпеть это дольше нет сил. Я не могу допустить мысли, что любой враг или просто обыватель, видя все это, может хихикать про себя «таковы советские порядки». Это советские порядки, могут и  смеют быть на нашей земле такие порядки, и я прошу Вас вмешаться и показать, что всякое безобразие рано или поздно беспощадно у нас наказывается и с корнем вырывается. Вот Вам вкратце и по порядку вся история:

1. Вы, вероятно, знаете, что у писателей (большей их части) очень тяжелые жилищные условия и работать им легче на «отхожих» командировках, нежели дома. У меня, например, с душевнобольной сестрой, 17-летней дочерью, сиделкой сестры и домработницей (муж живет отдельно) на 5 человек две крохотных комнатки, и я не только никогда дома не работала, но и не имела дома своего столика. У Малышкина, Сейфуллиной, Ляшко, Беспалова и т. д., и т. д. не лучше. Правительство постановило помочь нам, дать нам, писателям, возможность иметь свой угол для работы и семьи и отпустило свыше года назад большие деньги на строительство дачного городка. Такой заботы, конечно, ни один писатель ни одной страны от своего правительства не видит, и мы это знаем и никогда не забываем. Но посмотрите, что вышло из этого на деле. Обрадовались мы, внесли паи, стали ждать. Чтобы не слишком задерживаться на каждом этапе строительства, состоявшем из очередной смены председателя правления и очередного привлечения к суду аппаратчиков строительства, перейду прямо к концу. Потрачены 2½ миллиона. Полупостроены (и уже заселены)  дач, строятся еще . Дорог к этим дачам нет, грузовики не подъезжают. Колодцев на этих дачах нет, воду возит водовоз. Об электричестве и канализации мечтать не приходится. Место, выбранное под дачи, за исключением 5-ти участков, болотистое. Среди жильцов семерых дач – паника. У Леонова под дачей стоит вода, он на свой счет ее выкачивает, осушает землю, роет канавы, но вода стоит. У Ляшко под полом вода. У Бахметьева – вода. У меня впервые в моей жизни появился ревматизм головы (!), вчера был врач и сказал, что дальнейшая жизнь на даче грозит всем гибелью, но обо мне будет еще разговор в конце письма. Каковы же те семь дач, куда въехали писатели? Те дачи, которые строились до перехода нашего строительства в руки Литфонда, кое-как еще отделаны, у них крепкие рамы и кое-где есть шпингалеты. Но другие дачи, куда осенью с семьями въехали писатели, оказались без лестниц (Беспалов совершенно без шпингалет, без печных заслонок, без вьюшек, без форток, с дырявыми стенами (4 дачи из 8)). Почти все вынуждены были покупать на рынке печные дверцы, заслонки и отдушины и вставлять сами. Замазка от оконных рам вся обвалились. Лестница в своей даче оказалась такой, что перила сами собой отошли и упали вниз. Окна нигде не сходятся, закрывать их нечем. Крыши (у Леонова) текут, двойных дверей нет и у многих только одна наружная дверка (без второй) из тонкой фанеры!!

Рабочие в ограниченном числе и огромный персонал Литфонда, военные начальники, пом. нач’и, производители, нач. участка, нач. планировки садов (!!), нач. пожарной охраны, его пом., его зам., десятники, агенты по снабжению и пр., и пр., и пр. обступили писателя совершенно, так, как в юмористическом армянском романе Пароняна обступают всякие пройдохи приехавшего жениться из провинции в Константинополь богатого «агу». С нас дерут . Крючок поставить – давай. Водовоз воду привез – давай. Ключ подобрать – давай. Печь побелить – давай. Начальник строительства инженер Мешков (коммунист!) берет у писателей деньги в форме прикрытой взятки. Почти каждую мелочь в доме делаем мы . Директор Литфонда Хапалов – оправдывает свою фамилию в том смысле, что, вместо снабжения участка стройматериалами, увозит с участка все, что там есть. Так было увезено только на днях огромное количество труб для центрального отопления, заготовленных у нас, в то время как нам, желавшим иметь центральное отопление, отказали в нем под предлогом…

И вот Вам точный «список благодеяний», оглашенный нами на последнем заседании членов городка в присутствии директора Литфонда, нач. строительства Мешкова и зам. секретаря Союза писателей Ляшкевича.

Писатель, получивший в подарок от правительства дачу, должен оплатить следующие расходы:

х)

1) «внести в погашение убытка», т. е. чьего-то воровства 2 тыс. руб.

2) внести на достройку дачи, так как правительственной дотации не хватает и надо самим покрыть 106 000 руб. нехватки, разложенных на 28 человек, в среднем 5 тыс. руб.

3) заплатить за колодезь 2 тыс. руб.

4) заплатить за «планировку» (дорожки и укрепление щебнем болота, окружающего дачу, как соус окружает котлету на блюде) 3 тыс. руб.

5) заплатить за забор 5 тыс. руб.

6) заплатить за штукатурку от 8 до 10 т. р.

7) освещение (внести в фонд на будущее присоединение к сети) 3 тыс. руб.

8) поставить ванны и умывальную раковину 3 тыс. руб.

9) доделка печей, оконных рам, дверей 1 тыс. руб.

10) эксплуатационные расходы ежемесячно 500 руб.

11) для тех, кто имеет машину, а без машины здесь жить нельзя, хотя еще дорог нет, – постройка гаража 2 тыс. руб.

––

ИТОГО единовременно            36 тыс. рублей.

И ежемесячно 500 рублей, не считая обязательных ремонтов и т. д.

Итак, правительство дало нам в подарок дачу, которая будет стоить около 40 тыс., за которую мы должны ежемесячно платить 500 рублей и которая требует от нас чудовищной траты нервной энергии (ибо снабжения нет, придется все возить из Москвы, хотя обещают палатку, которой еще нет и в которой, заранее предупреждают, – мало чего будет, кроме черного хлеба, – и чудовищного бюджета, ибо придется содержать дворника, домработницу (в лучшем случае!) и на даче, да еще иметь домработницу в Москве.

Дорогой Вячеслав Михайлович!

Это не подарок Советского правительства. Это – , сотканная руками мелких жуликов, гнуснейших врагов советской власти. Если Ильич когда-то писал, что вошь – наш злейший классовый враг, то сейчас эти вши – это мелкие воры и жулики, засевшие там, где люди беспомощней и хозяйского глазу нет.

Я прилагаю документ «дарственного акта», которым вас на днях осчастливят. Изучите его. Но вопрос этот осложняется еще и тем, что переход дачного строительства в ведение Литфонда открыл нам в большой мере глаза на самый Литфонд. В той мере и в той форме, в какой он сейчас существует, эта организация приносит нам больше вреда, чем пользы. Хапалов – . Это делец и барин. Уберите его. Вся парторганизация Союза писателей умоляла убрать его. Но это – ставленник Горького. И Щербаков убоялся его трогать.

Тов. Щербаков, который внешне (и может быть внутренне) всеми средствами как будто помогал нам получить дачи, в этой истории сыграл все же роль не большую, нежели роль чиновника. Он сам не ездил, не проверял, не смотрел, он пытался сгладить, примирить. Вообще он – враг решительных мер и в большой степени бездейственен.

При всей личной симпатии к тов. Щербакову я считаю, что он недостаточно активен.

Вячеслав Михайлович! Я пишу Вам сейчас абсолютно откровенно и предупреждаю, что могу получить за это множество невыносимейших неприятностей, от которых никто не сможет меня защитить, ибо они наносятся неуловимо и по мелочам, – но все же я иду на это, и если Вы захотите – покажите письмо и самому Щербакову, и Горькому. Да, я считаю, что Союз писателей управляется сейчас сильно и руководства мы почти не имеем. Я считаю, что Литфонд не должен быть в руках человека не только советского, но и хорошего партийца-хозяйственника, или же лично я, как десятки других писателей, просто от услуг Литфонда. Я считаю, что Горький окружен паразитами, тунеядцами, дельцами и барами и что, отдавая в руки Горького монополию на советскую литературу, партия не должна забывать грязные промежуточные руки паразитов и Крючковых, во власти которых фактически мы оказываемся. У этих людей есть свои среди писателей, которых они балуют и лелеют, есть и враги, пасынки, которых они исподтишка «сживают со свету».

Такое положение дальше нетерпимо.

Что надо сделать? Мне кажется, строительство городка надо отдать в руки Наркомвнудела, так, чтобы его построили скоро и споро, и чтобы писатель носу никуда не казал, пока не сможет переехать в готовое жилье. И  с писателя драть за подаренное, этого даже зулусы не практикуют.

Хорошо, если бы от Вас кто-либо знающий и толковый (но совершенно ) посетил наш городок, обошел все дачи, спросил о нуждах и непорядках, а потом затребовал бы дела с Адама и до «дарственной», чтобы составить полное представление об этой анекдотической истории воровства, разгильдяйства и обмана.

Но одновременно надо нам , чтобы мы могли в  дачах, надо дать нам дорогу, воду и свет.

Самое страшное зло – это , и надо сделать большие осушительные работы уже сейчас, чтобы мы не оказались с нашими семьями инвалидами.

И последняя часть моего письма, личная.

Вячеслав Михайлович! Я погибаю! пожалуйста, помогите мне. Я никогда не застрелюсь, так как я коммунистка! Но заболеть нервно могу каждую минуту и сил у меня остается немного.

Лично я в истории с дачами – одна из наиболее пострадавших. Я не люблю Горького (точнее – его окружение), и оно это знает, и последствия этого дают себя знать решительно на каждом шагу в моей жизни.

Вот факты в отношении дачи:

1) Я была одной из первых пайщиц и внесла почти больше всех пая (около 4 тысяч).

2) Мне негде держать самого дорогого и близкого мне человека – душевнобольную сестру, которая 8 мес. была в больнице и которую остро необходимо было взять в домашнюю обстановку.

3) ЦК партии в лице Щербакова знало мое положение, знало, что я бьюсь как рыба об лед, что я сама могу заболеть, что мне не удается из‑за этих двух условий писать. Щербаков лично и часто обещал, что моя дача будет отстроена в числе первых пяти и годна для зимы.

4) Но, уехав за границу, тов. Щербаков, по-видимому, не дал никаких распоряжений, так как последовала бумага от Литфонда: «Дачу Шагинян законсервировать»!

5) Я в это время была в командировках, работая для «Правды». И в то время, как я металась, никто не предупредил меня о том, что дача законсервирована.

6) Вернувшись в августе, я узнала, что дачи Леонова, Бахметьева, Ильенкова, Панферова, Малышкина, Беспалова, Бруно Ясенского достроены, а моя законсервирована. Между тем сестру уже невозможно было держать в больнице. Я метнулась в ЦК, в Литфонд, в результате мне «достроили» дачу, в которую я 1‑го перевезла сестру и в которой мы сейчас

Мы погибаем от сырости (все больны). Мы погибаем от расходов (я больше не имею денег, а дача наполовину не готова). Погибаем от бездорожья, от чудовищных неудобств, от беготни по пустякам, от рвачества рабочих. Что делать? Куда обратиться? Куда везти сестру?

Вячеслав Михайлович! Вы возглавляете могучую страну, которая нуждается в людях и нуждается в искусстве. Я еще могу дать прекрасные книги. Я рвусь к творчеству. Кому нужно, чтобы я погибла, не дав больше ничего? А жизнь моя сейчас –  и он кончится позорной «буржуазной» биографией погибшего человека, который мог бы еще жить и творить. Придумайте сами, что тут можно сделать!

Я могу только одно сказать – сама ничего не придумаю.

Если через 5 дней не получу ответа или какого-либо знака, что Вы это письмо получили, буду думать, что оно не дошло до Вас, и попытаюсь написать еще кому-либо.

Только взявшись за помощь нам, не поручайте ее тем самым людям и чиновникам, которые до сих пор не могли помочь, а сделайте это реально.

Ваша МАРИЭТТА ШАГИНЯН

1935 г.

16 сентября.

Ст. Переделкино «Дачный поселок Писателей».

Дача № 40

(почта не ходит!)

Москва, 9. Проезд МХАТ, д. 2, кв. 34 или комн. № 28 (моего мужа).

Телефон мужа 3-41-37.

Звонить лучше от 9 до 10 утра.

Образец вандальского договора. Мы, советские писатели, попадаем в колониальную зависимость от Литфонда, засоренного несоветскими людьми, возглавляемого странными гражданами, стремящимися выколотить из писателей елико возможно больше, и мы обязаны жить и дышать «с позволенья, силами и средствами» Литфонда, хотя и 

Старый фабрикант так открывал лавочку, где рабочие были покупать продукты и где все стоило втридорога.

Старый фабрикант строил гнилые каморки, которые рабочие были оплачивать!

Союз Советских Писателей в лице ЛИТФОНДА СССР с одной стороны и член Союза Советских Писателей <…> именуемый ниже «ВЛАДЕЛЕЦ» – с другой стороны, заключили настоящий договор о нижеследующем:

1. ЛИТФОНД на основании постановления Секретариата ССП от <…> передает «ВЛАДЕЛЬЦУ» и членам его семьи по прямой линии в бессрочное владение строение (дачу) и прилегающий к нему участок, находящийся на ст. Переделкино.

2. Указанное владение состоит из <…> и передается по ситуационному плану.

3. «ВЛАДЕЛЕЦ» должен пользоваться переданным ему строением соответственно его назначению и не вправе закладывать его, отчуждать и сдавать кому-либо целиком, либо частично по договору аренды.

4. «ВЛАДЕЛЕЦ» обязан содержать владение в полной исправности, своевременно производить за свой счет текущий ремонт и очистку и страховать владение от огня.

5. Капитальный ремонт, к которому относится ремонт основных конструкций строения, переделка строения, установка ограждения и др. строительные работы, производятся «ВЛАДЕЛЬЦЕМ» с письменного согласия ЛИТФОНДА, за счет «ВЛАДЕЛЬЦА», силами и средствами ЛИТФОНДА.

6. «ВЛАДЕЛЕЦ» оплачивает все эксплуатационные расходы по Управлению Городком Писателей в сумме, падающей на его владение, согласно расчета, ежегодно составляемого Управлением Городка Писателей. х)

7. «ВЛАДЕЛЕЦ» при подписании договора вносит единовременно <…> рублей в связи с внесенными изменениями к черновому проекту и согласно решения СП от <…> 1935 г.

8. Юридические адреса сторон: Литфонд – Тверской бульвар, 25.

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ЛИТФОНДА:

ВЛАДЕЛЕЦ

х) Содержать за свой счет огромный аппарат паразитов, хотя мы могли бы иметь дачу в любом рай- или сельсовете, платя ровно столько, сколько платит любой гражданин нашей земли.

Кстати, на вопрос – каковы будут эксплуатационные расходы, Литфонд ответил: «Около 500 руб. в месяц всего».

МЕШКОВ: C 25 сентября мы начали получать деньги, как известно, начали сноситься с организациями, началась жизнь стройки. Через месяц мы могли получить во всех организациях лимиты, наряды на материалы и т. д. Это не так просто. И только примерно в конце октября м-ца мы стали получать материал на стройку. До 25 октября у нас на стройке материала не было, того, который был нам нужен, когда мы встретились с таким положением, что денег нет, перспектив никаких нет, в Секретариате Щербакова встал вопрос как-то рабочих заинтересовать, оставить и дать возможность части писателей жить. И решить для 8–10 чел. как-нибудь приспособить дачи. Мы приспособили. Стандартные рамы и двери, которые у нас были, на части дач мы поставили.

ЛАХУТИ: На скольких дачах можно жить сейчас, сколько человек?

МЕШКОВ: Ни на одной. Для лета мы дачи приспособили, но это только летом. Это надо было сделать для того, чтобы использовать рабочих. Мы использовали тот материал, который лежал на стройке. Положение было чрезвычайно катастрофическое.

Сейчас какое положение? Сейчас мы взяли курс на то, чтобы сделать дачи хорошими. Все те стандартные рамы, которые были поставлены, мы сменяем, заменяем хорошими. Если раньше у нас было в течение лета 80 рабочих, то сейчас на строительстве 300 человек. Мы и так незаконными путями брали для зарплаты деньги у Литфонда, а своих ассигнованных сумм из банка у нас не было.

ЛАХУТИ: По какой причине вам деньги не давали?

МЕШКОВ: Был такой момент, что секретариат и правление Литфонда израсходовали все средства. Считали, что 700 тыс. в первом полугодии хватит на все строительство, их не хватило. Еще попросили 700 тысяч, но они пришли слишком поздно. И сейчас, конечно, встает вопрос о том, что мы часть этих денег не используем. Часть платежей придется перенести на 1936 год. Тысяч 200–250 нам потребуется в 36 г. Я уже сказал, что проектов и смет не было при нашей приемке.

ЛАХУТИ: Вы получали от Тарасова-Родионова?

МЕШКОВ: Нет, это было уже после Тарасова-Родионова, например, получен проект – написано комната жилая, ничего нет – одна крыша. Смотрим, внизу комната, а наверху комнаты нет, там построили веранду. Дачи должны отапливаться, а как поставишь печь, когда она приходится посредине веранды. Пришлось делать перепланировку. Это получилось потому, что строили без проекта. И хотя мы получили проекты, но они технически не были проработаны. На этом основании пришлось переделывать веранды и печи.

ЛАХУТИ: От Тарасова-Родионова кто принимал? Кто занимался?

ЛЯШКЕВИЧ: Непосредственно Союз руководил. Малев был, было управление строительством.

У меня есть предложение – не по истории говорить, а начать с документа, подписанного строительным управлением, где были обозначены сроки окончания дач.

ЛАХУТИ: Я хочу узнать причины невыполнения и в каком состоянии находится сейчас?

МЕШКОВ: Я хочу начать немножко с истории. Насчет проектов я говорю, что в связи с этим была задержка работ, благодаря тому, что мы перепроектировали на месте.

ЛАХУТИ: Когда вы увидели в натуре то, что не было в проектах, вы это как-то отмечали?

МЕШКОВ: Мы практически делали, мы поставили в известность, когда приняли. Мы видим, что здесь злоупотребления, что здесь неправильно сделано – мы несколько раз просили Рев. Комиссию проревизовать это строительство. Ревизионная комиссия отказалась категорически делать ревизию. У нас было сделано им несколько напоминаний.

ЛАХУТИ: К кому лично вы обращались?

МЕШКОВ: К т. Березовскому, и он отказался.

Во всяком строительстве прежде всего начинают со строительства дороги, водопровода и освещения. Вы понимаете, без света и в грязи, там почва глинистая. Приходилось так работать – когда начали возить материал, машина останавливалась на 4 километра от строительства на шоссе. Подъезжали лошади и перевозили, а иначе не доберешься. Все лето был дождь и проехать было нельзя. Получалось большое вздорожание на транспорте, и, кроме того, заморили своих лошадок.

ЛАХУТИ: Это же не причина, что вы не выполнили свои обязательства. Когда вы принимали строительство, дорога была или нет? Скажите, какие практически причины, что вы выполнили свои обязательства перед Секретариатом?

МЕШКОВ: Дорогу мы сейчас построили. Большая работа выполнена.

ЛАХУТИ: Хорошо, а дачи?

МЕШКОВ: И дачи строили. В зимних условиях жить нельзя пока.

ЛАХУТИ: Мы вас спрашиваем не когда вы кончите, а почему вы не выполнили это?

МЕШКОВ: Я говорю, что когда мы принимали, не было дороги.

ЛАХУТИ: Я отвечаю за это дело и если не удовлетворят меня ваши заявления и вы будете мне историческими рассказами голову морочить, тогда я обращусь в суд, чтобы нас разобрали. Как член партии, я обращусь к партии, чтобы меня не обманывали. Вы скажите откровенно – какая причина?

МЕШКОВ: Как только мы увидели непорядки, мы начали с ликвидации непорядков. Мы построили дорогу, начали поднимать вопрос об освещении. Временное освещение уже есть. Сейчас ведем постоянное освещение. С водой у нас очень скверно.

ЛАХУТИ: Мне придется делать как со школьником. Скажите, сколько дач у вас есть, в которых можно жить сейчас?

МЕШКОВ: Ни одной дачи нет.

ЛАХУТИ: Электричество, сколько лампочек горит?

МЕШКОВ: Я говорю: временное, для производства работ. Дорога полностью сделана. По качеству она не доделана.

ЛАХУТИ: Значит, все то, что вы обязывались перед правлением, – я не знаю, кто здесь подписывался?

МЕШКОВ: Это летом было, когда мы думали получить деньги. Я сказал, что денег мы не имели все лето, а без денег строить нельзя.

ЛАХУТИ: Скажите по-большевистски, что мы не выполнили это, потому что не имели денег.

МЕШКОВ: Совершенно правильно, мы не только не имели денег, не имели рабочих, не имели материала. Только теперь с октября месяца мы начали это иметь.

ЛАХУТИ: Сколько осталось времени для того, чтобы закончить?

МЕШКОВ: Я сделал график.

ЛАХУТИ: По графику – конец марта.

<…>

МАТВЕЕВ: Я думаю, спорить нечего, что Литфонд с этой большой задачей не справился. Замазывать это дело не стоит. Во всяком случае мы могли бы сделать большее, если бы была четкость в работе. Основное положение, которое привело к краху, – это технические ошибки, которые повторяются и на сегодняшний день. Мне кажется, что Секретариат должен дать четкую линию, чтобы наш технический аппарат не мог поворачиваться, как ему хочется. Вопрос переделок, вопрос очередности. У нашего управления эта линия была потеряна. Я бы хотел курс держать на то, чтобы 1 января в основном дело закончить, чтобы деньги были освоены. Но нельзя замазывать факт, что наш снабженческий аппарат работает плохо. И у меня с Мешковым были разногласия. Я ставил вопрос прямо, и меня поддерживали Иванов и Павленко, об укреплении этого участка. Мешков квалифицирует это так, что аппарат на сегодня работает неудовлетворительно. По-моему, этот участок остается слабым. Мы не можем мириться с положением, чтобы Лахути, Леонов, Ляшкевич, Бахметьев бегали по учреждениям и просили материалы. Это возможно на некотором отрезке времени.

ЛЕОНОВ: Бывают такие случаи, когда нужен материал, а его нет. Я никогда не отказывался от такого дела.

<…>

ЛЕОНОВ: Когда Щербаков приезжал на стр-во, он давал указания, что здесь надо переделать, здесь надо переделать. Такое задание устно было дано. Политическое значение дач таково, что вопрос упирается не в 200–300 тыс., а гораздо больше. Когда эти дачи будут достроены, они привлекут внимание всего мира.

1 марта 1936

В Секретариат ССП

тов. Щербакову

I. ФИНАНСОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ, являющееся основой всего строительства, – плохое. Денег нет. Даже ассигнованные 267 тыс. руб. (300 – 11% на сниж. себестоимости) до сих пор не спущены. Фактически за январь и февраль они уже израсходованы, так как имеется задолженность по зарплате свыше 100 тыс. руб. и по договорам. Налицо имелось свыше 300 рабочих без материалов и оформленных кредитов.

Многие, в связи с данной Вами установкой «закончить дачи в рамках имеющихся средств и средств самих писателей», созвали совещание – всех получающих дачи товарищей.

 – Афиногенов, Пильняк, Ясенский, Вс. Иванов и Леонов.

Решено, что писатели коллективно принимают на себя, пропорционально размерам получаемых дач,

Для реализации Предправления Литфонда т. Иванов дал согласие о выделении просимых на достройку сумм в порядке долгосрочной ссуды (на 10–20 лет) персонально каждому и концентрации их в моем распоряжении.

Ориентировочно, при наметках, делаемых сейчас точно по каждому объекту, на оставшиеся работы сумма смет будет равняться 700–800 тыс. рублей.

Таким путем, имея в виду, что других средств фактически нет, дачи будут достроены за средства самих писателей.

Каждый из них в среднем затратит 25 тыс. рублей. Дальнейшие расходы по каждой даче будут решаться мною и обсуждаться с Советом Содействия. В данной обстановке это хорошая гарантия.

Следовало бы в Секретариате это утвердить или одобрить, но с двумя поправками:

1) Срок ссуды не выше 10 лет.

2) до въезда должно быть погашено 25% этой ссуды – 75% рассрочить.

Вот о финансах. При этом условии я беру ответственность, что писатели через 3 месяца въедут в дачи, надеюсь на полную поддержку Секретариата, она безусловно понадобится, за это говорит тяжелая история. Придется с рядом тенденций бороться.

II. СНАБЖЕНИЕ совершенно развалилось, несмотря на то что на постройке было 300 рабочих, буквально на 25/II – не было ни одного гвоздя и ни грамма других материалов.

Кроме плохой работы, здесь причина, конечно – финансирование.

Это очень трудный вопрос, но если удастся намеченный мною план, преодолеть удастся.

III. КАДРЫ И ПЕРЕСТРОЙКА СХЕМЫ РАБОТЫ.

а) Все концентрирую на площадке.

б) Штаты адм.-хоз. персонала – 122 человека (!), сокращаю до минимума.

в) Метальников только прораб.

г) Перевожу работы на систему аккордных.

д) Все возможное заказываю на заводе готовых изделий.

е) Финансирование идет полностью через меня и Управление уже Эксплуатационной части городка. Ввожу на постройке паспортизацию объектов и диспетчеризацию тоже по каждому виду работ.

а) Совет писательской общественности будет помогать в планировании расходов, мобилизации средств и материалов, здесь важно избежать прежних ошибок администрирования.

б) Прошу обязать Дирекцию Литфонда – выполнять мои требования, так как юридически остается в системе Литфонда и иначе пока нет оснований его оформлять?

Система отчетности, начальник Метальников, а все это в их системе. Равно как и эксплуатация. Я непосредственно строительства – не принимаю.

в) Транспорт на эти 3 м. я мобилизую в количестве 3 машин Л. Ф. и одной Союза (грузовых) с сохранением содержания по гаражам (т. е. Литфонд и ССП, чтобы сократить накладные) – прошу вашего подтверждения.

г) Эксплуатационный Городок на этот период я подчиняю тоже себе, так как буду вести все финансирование через него, выполняя согласованные с каждым писателем заявки.

К 10‑му марта я сумею точно сказать оставшийся объем работ и их стоимость.

К этой же группе вопросов я отношу и следующие нестроительные, которые необходимо разрешить в ближайшие дни.

(по списку владельцев).

1) Бывшая дача Эфроса уже в работе для т. АФИНОГЕНОВА.

2) Есть распоряжение по Литфонду дачу Пермитина передать Лахути.

Это верно, по отношению к Пермитину. За это будут абсолютно все. Ему максимально надо дать 1 квартиру в 8-кв. доме и не больше.

А его дачу я категорически настаиваю передать тов. Федину.

О т. Лахути вопрос пока оставить открытым, так как ему что-то обещано в Крыму (пока неизвестно).

3) Для Сейфуллиной – ее объект очень велик. Я бы считал целесообразным и, если это будет разрешено, договорюсь, ей подойдет уже готовый объект т. Лахути, он меньше, а она одинокая, будет для ее же пользы.

Дача Сейфуллиной вполне устроит и т. Лахути, если он не уедет на юг.

4) Дачу быв. Афиногенова предлагаю закрепить за т. Ромашовым.

Таким образом, выбудет из списка т. Эфрос. Это сделает оставшийся список сразу более ценным и безупречным. При этих изменениях список будет таков: (см. приложение).

5)

Литфонд, как Вам известно, из 3 стандартных домов не построил ни одного.

Материал (переданный им наряд на 3 дома) использован был так. I завезен и лежит на Переделкино в полной сохранности. II завезен и в виду отказа на площадке Моссоветом пущен в расход, как материал, и 3‑й завезен в Хосту с рядом других материалов и намечается Литфондом к продаже.

Мое мнение, попробовать такой вариант, перебросить материал к даче Бедного и там получится + с тем хороший дом отдыха. Если получится, берусь за это, так как это будет для московских писателей очень большое дело. Решайте поскорей.

Хотя я не люблю пенять, должен сказать, что очень нелегко.

I/III-36 г. (Ляшкевич)

<…>

СПИСОК

№ 1 Лахути (б. Сейфуллиной)

№ 2 К. Федин (вм. Пермитина)

№ 3 Вс. Иванов

№ 4 Малышкин

№ 5 Афиногенов

№ 6 Павленко

№ 7 Сейфуллина (б. Лахути)

№ 8 Сельвинский

№ 9 Ромашову (новой не закладывать, выйдя за счет № 15)

№ 10 Погодин Н. верхн. эт. –  (б. Тарасов)

№ 11 Бабель

№ 12 Эренбург

№ 13 Зазубрин

№ 14 Пильняк

№ 15 Ромашов – (вм. )

№ 16 Беспалов

№ 17 Пастернак Б.

№ 18 А. Веселый

№ 19 Ляшко

№ 20 Шагинян

№ 21 Лидин

№ 22 Леонов

№ 23 Панферов

№ 24 Ильенков

№ 25 Бахметьев

№ 26 В. Инбер

№ 27 Бр. Ясенский

№ 28 Вакантное 1‑е (б. Д. Бедного)

Или для 2‑х или для т. Х, о котором Вы говорили

Пермитин – в 8‑кв. дом

Эфрос – -||-

Рогов – детский писатель

Богданов А. А. и Арский Пав.

за ССП

И Бергельсон, совершенно как не нуждающийся в даче, получил в Биробиджане и будет там жить половину года

1/III-36 г. Д. Ляшкевич

(см. на об.)

ПРИМЕЧАНИЕ: № 28 б. Бедного очень крупный объект. Необходимо наметить туда кого-либо. Она готовится для очень крупно зарабатывающего – и большого индивидуалиста. Кроме того, нет дороги (420 м) и это всех будет пугать.

Полагал бы дом выходного дня устроить в нем, приняв расходы по линии общественных средств (Л. Ф.) а взамен можно быстро срубить здесь новую.

Дорогой Вячеслав Михайлович!

Под Москвой выстроены 25 дач для писателей.

В них въехали и живут т. т. Сейфуллина, Афиногенов, Вс. Иванов, Малышкин А., Федин К., Павленко П., Ромашов В., Сельвинский И., Погодин И., Эренбург И., Зазубрин В., Инбер В., Бруно Ясенский, Бахметьев В., Ильенков, Панферов Ф., Леонов Л., Лидин В., Шагинян М., Ляшко Н., Веселый А., Бабель И., Беспалов И., Пастернак Б., Пильняк Б.

По вопросу о форме пользования этими дачами прошу указаний.

История строительства дач для писателей такова: группа писателей создала еще в 1932 г. кооперативное дачное Т-во.

Идея постройки Городка писателей, как видно из материалов, возникла во время встречи группы советских писателей на квартире у А. М. Горького с руководителями партии и правительства.

Товарищество оформило участок для строительства дач в Раменском. Затратив на проектировку, составление генплана и др. работы по освоению участка 100 тыс. рублей, бросило его, обнаружив, что он сырой, болотистый и от Москвы удален на 75 кил.

Далее Кооперативное Т-во через МОИК получило 2‑й участок в Переделкино. Начав там строительство на небольшие кредитные суммы, разрешенные СНК РСФСР, к середине 1934 года пришло к финансовому тупику, так как размах строительства был взят в соответствии с указаниями, очень большой, а кредиты даны были СНК РСФСР только 300 т. р.

Генеральная смета строительства, 90 индивидуальных коттеджей, равнялась 6 098 640 р. В нее входило строительство дач, пруда, дорог, электросети, осушения и др. Об этом плане Вам писала группа писателей в августе 1934 г.

В августе 1934 г., во время съезда т. т. Лидин, Леонов и Тарасов-Родионов были приняты Л. М. Кагановичем. Одобрив план строительства, Лазарь Моисеевич сказал, что всем вместе строиться не стоит, и предложил выделить для 15 участок на Николиной Горе.

В сентябре 1934 года группа писателей была принята В. В. Куйбышевым.

В результате этих бесед СНК Союза ССР отпустил 1500 тыс. рублей на строительство Городка (Пост. ст 15/IX-34 г.)

К концу 1934 года на строительстве дач положение осложнилось. Росла бесхозяйственность. У ряда писателей после получения госбюджетной дотации возросли требования размера дачи (Шагинян, Зазубрин). Хозяйственное руководство правления кооператива в лице Тарасова-Родионова также провалило работу. Комиссия Совпартконтроля установила наличие перерасходов в связи с покупкой дорогостоящих материалов, переплат на транспорте, лишних затрат на перепроектировки и переделки в размере 700 тыс. рублей.

Союз писателей снял руководство. С 1 января назначил новое, и кооператив от строительства был отстранен, а в мае 1935 г. ликвидировался. Дачи же переданы Литфонду для постройки.

В строительство вложено средств по специальным ассигнованиям СНК Союза 2 051 033 р. 56 к., средства ССП и Литфонда – 962 000 р.

Но и после января 1935 г., так как дачи были заранее индивидуализированы, на стройке замечался большой произвол. Отдельные писатели требовали расширения, переделок и без того дорогостоящих дач.

В начале 1936 года Секретариат Союза писателей отклонил предложение писателей в просьбе перед правительством о деньгах на доделку дач и предложил самим писателям на свои средства достроить.

Это выполнено. Писатели вложили на отделочные работы около 700 тысяч рублей.

Городок сейчас имеет 25 дач перечисленных товарищей, 1 дачу общего пользования и 8‑квартирный дом. Участки около дач от 2 до 4 га отгорожены. В Городок дано электричество от МОГЭС’а; выстроена плотина и пруд; на протяжении 3,5 километра построена мостовая, снабжение водой из колодцев.

Дальнейшее строительство дач прекращено.

Сообщаю мнения писателей о форме пользования дачами, которые сводятся к трем вариантам:

1. Передача дач коллективу, живущему в них, объединяющемуся в Кооперативное товарищество, – безвозмездно. Коллектив погашает только ссуду, полученную в Литфонде (700 т. р.). Дальнейшее хозяйство дач коллектив целиком принимает на себя без дотаций.

2. Оставление дач за Литфондом, как хозяином. Писатели занимают дачи как пожизненные арендаторы и платят аренду, в которую входит амортизация и др. При этом варианте писателям должны быть возвращены вложенные ими личные средства, а содержание дач будет ложиться постоянной расходной статьей бюджета Литфонда.

3. Третий вариант – как крайний и вариант иждивенческой тенденции передать дачи в вечную собственность писателям как подарок от правительства.

Я считаю целесообразным принятие первого варианта, так как создание кооперативного принципа пользования улучшит отношение каждого дачевладельца к дому, которым он пользуется, и снимет с Литфонда задачу постоянной затраты, по существу, государственных средств, на узкую группу лиц.

Прошу Ваших указаний.

Ответственный секретарь Правления Союза советских писателей СССР Лахути

Многоуважаемый тов. Петруничев,

для пользы дела мы считаем необходимым несколько распространенно дополнить поданное нами заявление по поводу дачного кооператива «Писатель».

Жилищное управление Моссовета, постановившее расформировать кооператив, – хотя решение этого вопроса и не входило в его компетенцию, – отнеслось к этому делу формально. Кооператив был создан усилиями писателей, безвозвратная ссуда была отпущена СНК СССР со специальным и точно указанным назначением, на основании постановления СНК Литфонд передал каждому из нас дачу по акту на пожизненное пользование. Мы не говорим уже о личных средствах, вложенных в это дело (около одного миллиона рублей), – здесь большее значение имеет наш труд, ибо заболоченная местность буквально нашими руками превращена в образцовые участки.

Между тем это место, предназначенное для творческой работы, за последнее время, в силу неопределенности положения, превратилось в источник всевозможных беспокойств. В своем ходатайстве о сохранении Кооператива мы не сослались на то обстоятельство, что свыше 80 дачных кооперативов сохранено, как Вам это, несомненно, известно. Только длительное пользование на кооперативных началах может обеспечить в данном случае то большое творческое дело, которое было создано по постановлению партии и правительства.

Мы очень просим Вас учесть все эти соображения при решении вопроса о судьбе нашего кооператива. Что касается дач, которые за это время освободились, они будут переданы писателям, качество которых обеспечит ту же писательскую квалификацию, которая принималась во внимание при первоначальном составлении списка.

Москва, 26 января 1938

Леонид Леонов

Владимир Лидин

Константин Федин

1 апреля 1938

НАРКОМУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

тов. Н. И. ЕЖОВУ

Директор Гослитиздата Н. Накоряков осенью 1937 года просил писателя Илью Сельвинского предоставить заведующему сектором иностранной литературы П. Н. Ионову право временного проживания на его, Сельвинского, даче в Переделкине впредь до предоставления Ионову квартиры от издательства и во всяком случае не позже 1 января 1938 года. Тов. Сельвинский, не зная лично Ионова, согласился на просьбу Накорякова.

За истекшее время Накоряков снят с поста директора Гослитиздата, а Ионов арестован органами НКВД в феврале 1938 года, и в связи с этим дача Сельвинского была опечатана.

Гослитиздат присоединяется к просьбе т. Сельвинского, поданной на Ваше имя 16 февраля, и со своей стороны просит Вас дать распоряжение о распечатании дачи Сельвинского в Переделкине, так как по своей творческой работе т. Сельвинский нуждается в ней.

Резолюция: Согласиться с Литфондом

Вл. Бахметьев

I/VII

Осуществляя постановление Президиума ССП СССР от 31 мая с. г. об освобождении т. Первенцевым А. А. двух комнат, временно предоставленных ему на даче С. В. Диковского, – Правление Литфонда СССР считает нужным довести до сведения Президиума следующее.

Не имея в течение долгого времени точных сведений о судьбе т. Диковского С. В. и учитывая, что дачное его помещение всю зиму пустует, – Правление Литфонда поставило в свое время вопрос о временном использовании дачи, о целесообразности использовать часть дачи для кого-либо из крупных писателей, остро нуждающихся в жилой площади, с тем, чтобы другую часть дачи оставить в распоряжении жены тов. Диковского – В. С. Диковской. Последняя в предварительных переговорах с Литфондом против этого не возражала.

При выборе кандидата для временного вселения в дачу Правление остановилось на писателе А. А. Первенцеве, который, как известно, находится в невероятно тяжелых жилищных условиях, совершенно исключающих возможность сколько-нибудь нормальной творческой работы. При вселении тов. Первенцев дал обязательство немедленно освободить помещение по первому требованию.

Необходимость временного занятия части дачи тов. Диковского диктовалась еще и тем, что эта дача является спорной, так как в судебном порядке права на нее предъявляет Наркомат авиапромышленности, с которым до сих пор не закончен судебный спор.

В своем постановлении Президиум ССП предлагает Литфонду поселить семью тов. Первенцева в другую часть дачи, что является совершенно невозможным, так как дача полностью заселена семьей писателя Нилина. Правление Литфонда возбудило ходатайство перед Зам. Пред. СНК т. Вышинским о предоставлении площади писателю т. Первенцеву и просит Президиум со своей стороны оказать в этом деле возможное содействие, так как свободного помещения у Литфонда не имеется, а т. Первенцев фактически остался на улице.

Зам. Председателя правления Литфонда СССР Вл. Лидин

Меня вынуждают обратиться к Вам следующие обстоятельства:

В Переделкино Беспалов Иван Михайлович имел дачу, которой по своему усмотрению распорядился Литфонд после нашего ареста в 1937 г.

Дача состояла из пяти комнат, в которых полностью осталось находившееся наше имущество:

Столовая:

:

:

На закрытой веранде гарнитур соломен. мебели:

Все вышеизложенное подтверждается писателями, бывавшими в нашем доме в Переделкино до ареста Ивана Михайловича Беспалова и моего. Разумеется, их подтверждения относятся к тому, что они [видели] (мебель, книги и т. п.)

А. Авдеенко, Беспалова, И. Сельвинский, Мариэтта Шагинян