Когда мы поднимались на горы, гуляли, бегали на лыжах, ты3 то и дело тормозил меня: «Опять помчалась!» Но затормозить меня даже тебе не удалось. Так и с этими воспоминаниями. Напечатано больше тысячи страниц – пять больших сброшюрованных томов, но вот, приступая к последнему, начинаю с начала. Будто еще одну жизнь выиграла в лотерее! В девяносто лет, да еще с плохим зрением! А русской машинистки днем с огнем не сыщешь.

«Медленнее! Выдохнешься!» – говорил незабвенный друг. А как Евгений Иванович Замятин просил не торопиться! Об одной из моих книг сказал в письме: «Опять не Вы Пегаса оседлали, а он Вас!»4 – и я, как воочию, в письме увидела его незабываемую и неповторимую, как ящерица юркую улыбку, что шмыгнула от правого прищуренного глаза к левому уголку рта.

А Федин, в те далекие, почти невообразимые времена, когда был еще Фединым и «Серапионом», а не государственным мужем Эсесера5, просил класть левую руку на правую, и как только та помчится, цукать ее назад. Но такую длинную и путаную жизнь рассказать – да на фоне какого века! – сдается мне: и двух жизней не хватит. Сам Бог велит спешить. Даже ты, мой Божидар, такой выдержанный и сдержанный, даже ты на шестидесятом своем году заторопился – когда наш сад разбивал, в Яне-над-Моржем6, тут, в Швейцарии. Все искал деревья для пересадки повыше, кроны пошире, кусты, зацветающие не только весной… И тебе была знакома паника сроков! Да, ну что! Кто не боится расписания поездов?

– Что вы так спешите, будто на вокзал? – спросил тебя лесник, привезший твой заказ.

– Да почти так и есть, мсье Метраль, хотел бы увидеть эти ваши веники березками… А ясень! Ему двадцати лет мало, чтобы стать деревом. Не доживу!

– Не доживете, пожалуй. После вас кто-нибудь, мимо проходя, вспомнит, что вы его садили. Сад в одно поколение! Да еще в вашем возрасте! – пожал плечами и махнул рукой на твою городскую спешку.

A сад дружбы ты с юности сажал со взрослой мудростью: ни благодарности, ни плодов не ждал. Когда я раз, обидевшись на тебя по какому-то поводу, сказала: «Люди не верят доброте», – ты рассердился: «Нашелся судья! По-твоему, что, дружбой выслуживают ордена и отличия? И кто говорит? Человек, швыряющийся своим временем и чувствами, как нечаянный миллионер».

Когда мы в 1965 году должны были дом в Яне продать, я грустила втихомолку, а раз даже сказала:

– Помнишь то иллюстрированное письмо Марко Ристичаb со строкой из Рильке… не надо думать, теперь поздно – дом в стороне от дороги построили! Мы почти старые, а все еще не взрослые.

Покидая его навсегда, ты не на дорогу смотрел, вновь расстилавшуюся перед нами, а на твой сад в автомобильном зеркальце. Как часто, годами, после продажи дома, ты просил меня: «Съездим в Ян – посмотрим, как там наш сад…» – «Не наш он больше, и я не люблю оглядываться назад». Догадался ты, что не себя, привычную к разлукам и потерям, жалела, а тебя, родной?

В июле 1976-го, через месяц после твоего ухода (не могу еще назвать своим именем то, что случилось), снова укладывала книги, сжигала или выбрасывала письма, раздавала все, без чего можно доживать. Работала на полу, чтобы не видеть еще одну, предстоящую мне дорогу. Когда присаживалась на картонки с книгами, перевести дыхание, дорога тут же возникала: длинная, пустая, теряющаяся вдали… И я видела себя на ней: погорелица, вдова моряка, не вернувшегося домой… Приехала знакомая из Парижа – погоревать со мной. Не знают люди, что нет в мире ничего неделимее горя!

В какой-то момент ей вздумалось повезти меня в Ян над Моржем – посмотреть на наш дом и сад, воспоминание о которых как раз в те дни отпало, как отсохшая болячка. Я не хотела. А к вечеру подъехали еще двое: Морис Блан и Верена Шох, и сообща уговорили меня ехать поутру в Ян. И вот я стою подле нашей «собственноручной изгороди», озираюсь на твой прекрасно разросшийся сад. Не прав был лесник. «Что вы?! Сад в одно поколение!» А дом новые владельцы изуродовали, да как быстро! Впрочем, для того и нескольких часов достаточно. Я не заметила, что плачу. Не заметили и они, увлеченные разговором, конечно обо мне, считая своим правом, как полагается при таких обстоятельствах, решать за меня мою судьбу. Мне казалось: вечность стоим – их трое, я одна, поодаль. Они, разговаривая с Сюзанн, а я, сквозь слезы, с тобой невидимым. Ты появлялся – то под откосом, то подле твоих тюльпанов, которым так радовался. Мы с тобой были такие невежественные садовники, что радости ждали нас на каждом шагу… На мгновенье я увидела тебя с зеленым шлангом для поливки; ты начал отматывать его и исчез… Зачем я уступила и приехала сюда? Где ты? Может ли быть, что тебя больше нет? Тут мне вспомнился петербургский трамвай, на котором я ехала куда-то с Гумилевым по Гороховой. Это был случайный трамвай, как все в восемнадцатом году8. Гумилев не то сочинял, не то проверял голосом строфы уже тогда зачатого или уже готового «Заблудившегося трамвая»9. Его изумление перед лицом смерти поразило меня; в восемнадцать лет о смерти думают другими словами и образами… В огромном списке «почему, как и зачем» причинность смерти не на первом месте. А тут мое «может ли быть, что тебя, родной мой, нет» напомнило мне строфу поэта:

Через два месяца после этой страницы исполнится 56 лет со дня убийства Гумилева и точно столько же со дня нашей с тобой первой встречи. Поэт погиб в Кронштадте11, мы встретились в Загребе – в том же месяце и году12 – все даты у меня какие-то роковые, каббалистические – круглые. Я захлебнулась слезами вслух, вроде как бы икнула, да так сильно, что и сама испугалась и побежала, не оглянувшись, к автомобилю, бросила друзей, оставивших все свои дела, чтобы привезти меня сюда. Правда, насильно, но это не был единственный из добрых поступков, погибших в море человеческих недоразумений. Я была бы куда спокойнее дома, разрывая в клочья наше последнее гнездо, как та уставшая, исхудавшая синица под навесом, над террасой в Яне. Четыре птенца храбро вылетели из гнезда, а пятый, трус, вылезет на балку, постоит и тут же лезет назад в гнездо. Только побуждения у нас с синицей разные – у нее педагогические, а у меня практические: как я столько втисну в предстоящее мне бобылье жилище?

В начале мая ты вдруг заговорил, мучительно, прерывисто, едва вырывая слова из пересохшего горла: «Через месяц, или немного больше, 50 лет… быстро прошло… в Вену не сможем… зря весь год собирались…13 нет человеческих планов; планы – дело судьбы… Может быть, в Ян?..» В ту ночь, задремав в кресле подле твоей кровати, я несла тебя на руках, прижимая к груди, как больное дитя, с такой силой тоски и отчаянья, что, очнувшись, уже не догадывалась, а знала, что до Яна я тебя не донесу, что суждено мне увидеть твой сад без тебя. Я не хотела, но друзья на поминках лучше знают, что хорошо, а что плохо для вас: не умнее ли они оказались, перехитрив смерть? Прости, мой единый, незабвенный друг, что не помогла тебе взглянуть на твой сад. Отняла у тебя такую необходимую умирающему крупицу бессмертия. А что назад оглядываться нельзя, я и теперь думаю. Помнишь, когда в 1947 году мы приехали из Нью-Йорка в Загреб, впервые после шестилетнего отсутствия14, в каком страшном молчаньи смотрели мы на пустой балкон твоего родительского дома? Мы видели их незримых – как я тебя в саду в Яне – это было созерцание пустой рамы с мысленной проекцией изъятого портрета… они с балкона провожают нас; прощаются медленным, королевским движением руки, напоминающим маятник. Потом отец привычным жестом обнял мать за плечи и увел в дом, чтобы не простудилась, а мы после шести лет разлуки все еще глядели вверх, не веря, что все кончено, что отец умер в Загребе в 1943‑м, в разгар войны, что за его гробом не сыновья вели мать – черную пташку под крылом вдовьего крепа (как съежилась, скорчилась статная, страстная, на первый взгляд надменная твоя мать!). А после войны через весь земной шар перелетела вслед за тремя из четырех сыновей, чтобы приземлиться и кончить свои дни в уму непостижимой Южной Африке15. Если б такой несуразный сон рассказал один из нас за семейным еженедельным обедом, всем столом расхохотались бы. Но быль смелее выдумки. Я тебе, незабвенный друг, после той нашей встречи с неузнанным и не узнавшим нас домом стишок написала:

Для такой тоски опустевшего родительского дома, или по вымоленном, вымечтанном и тоже потерянном домике в Яне, сила слова нужна не моя, а цветаевская – как она о столе письменном, так и не вымечтанном, обиду то срывая, то скрывая, все его подмены и замены перечисляя: кухонный, садовый, столовый, подлокотный… «а паперть, а край колодца, а старой могилы пласт»16. Где мне такая сила?!

Божидар, снилось нам, что было у нас и свое, наше жилище, и родительский кров до того, и сколько после домов переменили! А Марина Цветаева не только стола, убежище себе не вымолила! До собственноручно затянутой петли бездомная, бесстольная! А кто лучше ее и родительский, и дом старого Пимена описал?17

В Яне мы любили наше уединение – одну жизнь на двоих, а в родительском доме диаметрально противоположное: общность, принадлежность. Родительский дом был светлой гаванью, мы приплывали туда рыбками, налетали стайками, тучками, чайками – на корм родительской любви. Она одна могла спаять таких разных, чужих и чуждых, в дружную семью. Сказка, донесенная из детства? Кажется, я одна, рано познавшая потери и разлуку, знала: умрут родители, и останется груда недолговечных воспоминаний. Но недалек день, и ей конец! – однофамильцы в телефонной книге! Вот почему, незабвенный друг, я не любила возвращений; ни ты дома, ни дом тебя не узнает! «You can’t go home again»a 18. Хороший писатель Томас Вульф! Одно это название чего стоит?! И все же я была неправа: если бы мы съездили в Ян, ты в смертный час смотрел бы не в черную бездну небытия, а в твой цветущий разросшийся сад, и я бы хоть так участвовала в твоем страшном поединке со смертью, куда ты меня не впускал: все прятал за закрытыми веками! Так, почуяв конец, прячутся чуткие звери и птицы, большие собаки, прожившие жизнь с людьми – смерть частное дело! Недели за две до конца один из врачей решил: «Исследование радиоизотопами, клиника Нестле в Лозанне!» Какая от того польза обреченному – не объяснил. Правда, Америка своих, к электрическому стулу приговоренных, лечит до последней минуты: долг гуманности один, а палача другой! И вот ты идешь после исследования радиоизотопами вдоль длинного коридора клиники Нестле – прямой, прозрачный, красивый уже неземной красотой, в почти белом дождевике, в серебре непомерно отросших волос, слегка опираясь на зонтик, как на трость. Вижу, на паперти поджидавшая тебя нищенка, как ты отклонил руку сиделки: спасибо, мол, я могу без помощи… И улыбнулся бледно, а улыбку эту, замерзшую на бледных губах, ты донес до меня и сказал спокойно: «Мы давно все угадали. Раньше всех врачей – странно». Заорать бы на весь мир: «Остановитесь! Довольно скармливать чудовищу Раку стольких!»

В августе 1921‑го я вошла впервые в этот ваш семейный дом, перед которым мы стояли в 1947 году – неузнанные и не узнавшие его. А первая наша встреча наедине состоялась осенью 1922 года в вашем поместье, разбросавшемся на одном из семи холмов Загреба, наподобие, но не под стать, римским. Мне нужны были учебники по предстоящим стипендиатам зачетам по истории права – римского, германского, хорватского, которые ты сдавал за год или два до меня. Ты мог принести мне их на дом или в университет, где мы столкнулись несколько раз и, шагая по длинным коридорам, разговаривали, как друзья; или у вас дома, где я бывала раза три в неделю, занимаясь с твоей младшей сестрой. Но все эти три варианта нам показались почему-то ненадежными.

Так зародилась самая опасная возможность – встреча в усадьбе.

Идти надо было далеко, но ехать на трамвае не решилась, боялась встретить кого-нибудь из знакомых, да и кончался трамвайный путь там, где был нужнее всего, – у подножья горы, по которой шла дорога к поместью. Плохо утрамбованная, она осыпалась камешками, гравием, какими-то осколками, скатывалась в мои расхлябанные туфли. Приходилось часто останавливаться, вытряхивать их, да заодно из мозга постыдное слово «свиданье». Ведь как ни верти, а, замужняя женщина и мать19, я шла на свиданье с молодым человеком, правда, проявлявшим свои чувства только типичным для своего возраста подтруниванием надо мной, особенно в присутствии посторонних. В какой-то момент усталости и досады я свалила вину глупой и опасной затеи на тебя – баловня судьбы, который, как бы умен ни был, не сможет понять, на что и куда я шла. Впрочем, на что я шла, я и сама не знала, а куда – точно: на лобное место и позор. Я начала допытываться у Бога: знала я, хотела я того? и действительно ли обрекаю себя на беду? Но ответа от Господа не получила, как никто до меня, а вероятно, и после. Ну да, я шла на свиданье! как ни верти, пандектами римских юристов и всей совокупностью римских сервитутов20 оправдать меня было невозможно.

Я остановилась неподалеку от вашего поместья, раздумывая, можно ли мне дойти до конца и этой дороги: и сомнений, и опасности? С этими мыслями – хорошо помню – вошла в открытые ворота и стояла посредине площадки с пустым фонтаном, где глупо и неуклюже торчала водопроводная труба. Тебя нигде не было, и мне стало страшно наедине со своими мыслями, – хоть повернись и беги! И сесть даже негде – на открытой веранде была нагромождена вверх ногами садовая мебель. Зачем я тут? Что я тут делаю? У меня есть свой угол, муж, сын! Что полковник делает в Париже? Там ли вообще? Почему поехал туда ни с того ни с сего, на какие средства, как раздобыл их, где? А паспорт и визу? Будто я не знала, как трудно, почти немыслимо путешествовать, – нам, ничейным, нам, нансеновским21, нам, всем уже наскучившим! Вдруг сорвался с диванчика, на котором сидел, сосредоточенно о чем-то думая, встал решительно и выпалил: «Еду в Париж». Это было третьего дня. Два дня молчал, собирался, а сегодня на рассвете уехал, прощаясь с отчаяньем солдата, уходящего на фронт, моряка, жалеющего семью, потому что знает: едва ступит ногой на палубу, как память о доме и семье захлестнет первая волна. Но полковник уезжал не виновато, а высокомерно, мне показалось22.

«Откуда деньги?» – спрашивала я себя вот уже третий день. Зачем поехал? Одно было ясно: он выполнял какое-то задание… никаких дел у него там нет, разве что не в Париж он уехал, а куда-нибудь поблизости, чтобы проверить мое поведение в его отсутствие? Утром, в день того моего первого в жизни свиданья (ну да, иначе не назовешь) я решила, что поехал он действительно в Париж и что поездка эта связана с Ниной Потоцкой – их вечными разговорами в стороне от других. Нина была одной из двух геддовскихa гимназисток, с которыми я встретилась в Загребе (вторая была Ольга Авринская), и мы, хоть и не совсем ровесницы и не одноклассницы, подружились на чужбине. Нина была вдовой гвардейского офицера, расстрелянного на юге России незадолго до отступления, ей было лет двадцать шесть, Ольге Авринской – двадцать три, мне – двадцать один, и мы с Ольгой считали ее взрослой по сравнению с нами. Никто, даже, казалось, полковник, не знал подробностей гибели мужа Нины; расспрашивать не могли, а она только раз сказала – голосом и тоном присяги: «Я отомщу за него, будьте уверены!»

«Кому?» – спросил после ее ухода один из присутствовавших однополчан мужа.

«Что в имени его? – парафразой Пушкина24 сказал другой. – Впрочем, кажется, ясно: убийцам мужа».

«Простите, капитан, – настаивал первый, – на юге каждый месяц власть менялась после ухода Скоропадскогоb 25 и оккупантов, а какой масти бандиты его расстреляли – в исторической перспективе со-вер-шен-но не важ-но». – Последние слова он произнес с аффектацией петербургской скучливости.

Чем дольше я раздумывала, тем скорее причастность Нины к отъезду моего мужа представлялась мне единственным объяснением. Я не сказала тебе, мой Божидар, о его отъезде: вмешивать тебя в дела моего мужа, даже разговаривать с тобой о нем я считала нелояльным по отношению к мужу и слишком интимным для наших с тобой отношений. Ведь даже в его отсутствие я не приняла бы тебя у нас. Мы жили в курии католического священника, в реквизированной для нас жилищным управлением двухкомнатной квартирке «хозяйки»a каноника М., на улице, ведущей от кафедрального католического собора в небесную высь и застроенной одноэтажными старинными домиками для служителей хорватского Ватикана. Вселить иностранную, да еще православную семью в курию католического священника считали в городе вызовом католичеству, явной провокацией со стороны «несомненно какого-нибудь власть имущего “србенды”»b. И нас ненавидели всей силой утробной ненависти, всем раздражением неудавшегося, в Версале заключенного брака хорватов и словенцев с сербами: всем одноэтажным домиком и домочадцами каноника М., всем его куриным двором, желтым щенком, на нас одних тявкавшим, и желтоглазой кошкой. Не говоря о «хозяйке» и «племяннице». Появление у меня молодого человека в отсутствие мужа погубило бы меня, но спасло бы «хозяйкину» квартиру от блудливой овцы! Очистить от нее безгрешное жилье Божьего служителя сам епископ не отказался бы помочь.

От всех этих мыслей у меня отчаянно заколотилось сердце, да в придачу я завидела издалека твою изящную, всегда элегантную фигуру и твою неповторимую, такую легкую, но твердую походку, по которой все тебя узнавали издалека. Едва поздоровавшись, ты сказал, что принес мне не только книги, но и интересную новость: ты узнал из венских газет, что Горький уговаривает Ленина объявить широкую амнистию русской интеллигенции, желающей вернуться на родину28.

В начале двадцатых годов в Берлине, Париже и Праге – в чаду тесных убогих жилищ беженцев или за крошечными столиками плохоньких кафе прозябали многочисленные представители русского искусства и науки, на кофейной гуще гадая, где хуже: тут или там? Где лучше, гадать не могли, уверенные, что такого места нет для них на земле. Выбор был – какое зло меньше: бездельничать, впроголодь жить, но иметь право орать, когда орать не о чем (да и никто никого в те дни не слушал), или вернуться – зажить привычной, но оскудевшей жизнью, делать привычное, тоже обнищавшее дело, но не только орать – рот открыть – ни-ни! воды в него набрать!

«Я помогу вам съездить в Вену – там в советском посольстве подадите прошение о реабилитации. Вернитесь с сыном на родину, если смею советовать… ведь смею?! – вы сказали намедни, что я ваш лучший друг. Спасете ребенка и себя». Не помню, была ли я удивлена альтруизмом его совета, обижена за этот альтруизм, опровергавший мои тайные догадки о его чувствах ко мне, но я молчала. Он, конечно, догадался о причине моего молчания, сказал удивительно просто: «Если наша дружба вырастет в разлуке во что-то другое…» Он оборвал, помолчав, добавил: «Ведь сейчас бескорыстная она или бесполая – все равно! Вам, по крайней мере, должно быть все равно, чтобы не взвалить на себя еще пуд сложностей. Сознайтесь, что, избалованная с юности успехом, вы немного обижены и потому молчите». Я не созналась, а расплакалась, тихо, но слезы катились по лицу, а он вытащил платок из пиджачного верхнего кармана и утер их, и даже, к стыду моему, вытер мне нос.

Теперь мы стояли друг против друга подле окна его комнаты. Не помню, как мы там очутились. Чтобы не ответить, не обдумав, насчет возвращения в Россию, я сказала, что, ожидая его, узнала окно его комнаты. «Как узнали, ведь вы никогда тут не были?» – «Ваша сестра мне сказала, что вы не терпите мух в комнатах и вам поставили на окно металлическую сетку». Он засмеялся, и стало легче – ничего не надо было решать немедленно, а главное – не покинуть полковника. Как я осмелюсь отнять у него – измученного, больного, одинокого, все потерявшего – нашего сына? Я говорила о чем попало, не помню, о чем; я даже забыла поблагодарить тебя за то, что открыл передо мной, о себе не думая, засов моей тюрьмы. Одно, помню, сказала: «Вы приоткрыли для меня клетку одной тюрьмы, но я попаду в другую». – «Вы боитесь возвращения?» – «Боюсь. Даже мечтать боюсь: вдруг ничего не выйдет? А выйдет, буду еще больше бояться… может быть, и не отважусь. Не будем говорить об этом тут и сейчас». Но тут и сейчас я сделала неосторожное, самое меня испугавшее движение: прижала голову к его груди. Он испугался не меньше меня, даже отодвинулся и посмотрел мне в лицо, как бы проверяя, в нормальном ли я состоянии? Я не знаю, что он в нем прочитал, но он взял его обеими теплыми, на всю жизнь такими дорогими мне ладонями и с такой взрослой силой прижал к себе, что у меня закружилась голова.

Твоя страсть с чуждой мне, испугавшей меня ненасытностью, наше одновременное ликование и мой стыд – мучительный стыд перед самой собой, тобой, мужем, сыном – все перемешалось во мне… Мы решили возвращаться тоже врозь, и я шла вечность вниз под гору; куда мучительнее, чем два-три часа назад поднималась. Я смотрела себе под ноги, чтобы не читать в лицах встречных явное понимание того, что случилось со мной, ведь это было видно в тяжести моей походки, в горящем лице, пересохших губах… как вернуться домой в таком состоянии? Как смотреть в глаза родного мальчика? Вся исполненная любовью и страстью, я была одновременно самая несчастная, самая жалкая женщина в мире. Ну кто мне поверит во второй половине моего века, когда перейти из постели в постель, из объятий в объятья легче, чем пересесть на другое место. Не верьте! Мне все равно! Тот мой стыд, и радость, и отчаянье я воскрешаю в себе со всеми душевными и физическими ощущениями, как только еще одно переживание: рождение моего сына. Роды. И мне кажется, что, если бы все женщины могли пронести в памяти так отчетливо и муки, и ликование родов, и ликующий страх первого оргазма – через всю длинную жизнь – еще меньше женщин отважилось бы рожать. Зато еще больше – менять любовников. Одно скажу в оправдание моего отнюдь не домостроевского времени: сестра, на четыре года меня моложе29, была полной противоположностью мне: ни моей стыдливости, ни моих терзаний совести у нее не было с детства, и она смеялась надо мной, когда я говорила: «Затяни шторы, тебя студенты из своего окна напротив видят». Она отвечала: «Как им не стыдно смотреть в чужие окна? Ты их должна стыдить, а не меня – я у себя».

Ту ночь я провела на полу подле колес (постельки все еще не было) колясочки Шурика, прижимая мокрый от пота и слез лоб, все еще горящий стыдом, к стальным спицам изо всех сил: чтобы еще больнее было и чтобы остыли – и лоб, и стыд.

На следующий день я написала письмо твоей матери, прося временно не рассчитывать на меня из‑за предстоящих экзаменов. И в университет решила до экзаменов не ходить. Было трудно, тоскливо, но я несла не без храбрости тяжесть собственной казни. Как подумаю о тех днях, я и теперь так же отчетливо слышу удары твоего сердца, которые сбили меня с толку, когда я прижалась щекой к твоей грудной клетке. И так же отчетливо вижу упрек на личике и в светлых глазах как бы не узнавшего меня сына… Годы проходили, менялась жизнь, множилась, ширилась, забывалось одно, уступая место другому, но удары твоего сердца я буду считать в течение пятидесяти лет… и не всегда считать, может быть, но всегда прислушиваться к ним до самого последнего, 126‑го удара в минуту, который замер под моими омертвевшими пальцами, сжимавшими твою узкую, уже неживую руку. Было 3 часа и 40 минут пополудни. Было воскресенье. В то утро прилетела из Парижа повидать тебя, помочь мне Лени Бальтази, и я к ее груди прижала в тот день мое отчаянье. За это, я знала, что буду благодарна ей до гроба – до моего, конечно, ведь я была старше ее на двадцать лет! (Но оказалось, что до ее – она умерла месяц тому назад, в августе 1987-го, когда я просматривала эти страницы.) Еленакиму, Лениму, как я называла ее, подражая пушкинскому подражанию байроновскому посвящению гречанке: «Zoemu – жизнь моя – я люблю тебя». По-гречески, помнится, кажется, правильно: «Zoemu sos agapos»30.

Мы познакомились в начале осени 1921-го, поженились в Вене, когда я вернулась из Ленинграда, в июне 1926-го, а эти пять лет перегружены были, как подводы русских дачников в старину, перевозившие все нужное. Неизвестно, какой силой держался на этих подводах хозяйский скарб, походивший на пивную пену над баварскими кружками. На шаткой и ненадежной массе матрацев, корзинок, чемоданов, сундучков, картонок качалась наша кухарка или нянька. Первую, флегматичную финку, удерживала, очевидно, сила земного притяжения; вторую, мамину няню, – всепожирающее честолюбие. Отвоевав у кухарки место на подводе, она лезла на гору с помощью подводчиков, швейцара, старшего дворника, досужих прохожих и, устроившись, смотрела на бренный мир с высоты: «Совсем другое дело на всех вас сверху глядеть! Букашки!»

На такой переполненной кружке брожения удерживалась и я кое-как в те ленинградские годы. Было голодно, холодно, темно, иногда страшно, часто трудно, но и весело глядеть на мир сверху и со стороны, как няня.

Вот почему, мой незабвенный друг, я всегда твердила, а ты протестовал, что до нашей встречи в 1921 году вся твоя жизнь была сплошным привольным детством, какое детям больших городов и во сне не снилось, а уж подавно нам – выброшенным революцией из детской прямехонько в наш новый удел – голод, холод. Ты любил оглянуться назад, вспомнить детство с братьями, а мне о своем разговаривать было не с кем, вспоминать трудно – так глубоко я засунула уцелевшие лоскутки. Твои двадцать с лишним лет без меня вызывали во мне что-то похожее на ревность, а то я вдруг обвиняла себя, как покинувшая своего ребенка мать, обиды, горести, болезни (ведь все это было у тебя – без меня). Двадцать один год без меня! И главное: ничто в той твоей жизни, кроме молодой, страстной любви к русской литературе и интереса к русской революции, не позволяло предвидеть моей роли в ней. А в моей даже таких предзнаменований не было, если не считать названия города, в котором мы встретились: я спутала его на экзамене с Ваграмом, запомнив только его австрийское имя – Аграм. Уже поселившись в нем, нашла в одном из стихотворений Бунина строфу, где «худой измученный цыган» плетется по одесскому лиману с тоскливой думой о родине: «Ты далеко, Загреб». Что цыган мог случайно, проездом, родиться в Загребе, что приличной рифмы или ассонанса к «хлебу» Бунин не нашел – верю, но что цыган мог тосковать по этому чиновничьему, типично австро-венгерскому в те далекие времена, чинному городу – не только не поверила, вслух рассмеялась31.

– Детство в Сиске я любил – вы правы; дети счастливее в маленьких городах, где все свое, хорошо знакомое, где каждая улица и берега реки, и все сады продолжение вашего сада, и во всех домах ты свой. Двадцать один год моей жизни уместились бы в нескольких строчках. Когда мне было два года, моему детству был нанесен двойной удар – рождением близнецов и смертью моей семилетней сестры Веры. Третий удар – когда мне было десять лет: отправка в гимназию в Беловар32 (в Сиске гимназии еще не было). Три года медицинского факультета; плеврит – год в Давосе; переход на юридический… все это мало, конечно, но у Толстого было ненамного больше, чтобы написать «Детство» и «Отрочество»33.

Я подумала о моем детстве, куцем, уродливо урезанном, как хвост добермана; о пути, пройденном от Екатерининского канала в Петербурге34 до этого Загреба-Аграма, а вслух сказала:

– И это все?

– Как все? – Ты удивился. – По-вашему, мало? Мне двадцать один год! Конечно, я старше своего возраста, но…

Я перебила:

– В двадцать один год мы все старше своего возраста…

Ты пожал плечом:

– Все зависит не от частоты меняющихся вокруг нас кулис и даже виденного и пережитого, а как видел и переживал.

– Да, пожалуй, но все-таки двадцать один год райской безмятежности, мне кажется, долго и немного скучно. Как Адаму должно было быть до яблока познания. Или зла? – Вопрос добавила осторожно, чтобы не выдать своей неуверенности, какое оно было, то яблоко познания – философское или катехизическое?

– А вы, если бы были Евой, как бы себя рассматривали: познанием или злом?

– Скорее познанием. За почти столько же лет я прожила длинную человеческую жизнь.

– Не прожили, а подавно не пережили – невидимая рука передвигала вас на шахматной доске. Были трудности, и немалые; обиды, страх, лишения, но мне почему-то кажется – не обижайтесь – все стекало с вас, как вода с булыжника.

– Булыжника? Чтобы не сказать: гуся? (В глубине души я действительно обиделась: он явно считал меня поверхностной.) Гуся? Я угадала, сознайтесь.

– Угадали, – сказал он с обворожившей меня улыбкой, – впрочем, кто знает, стекает ли она быстрее с гуся, чем с гладко отшлифованного камня? Гусь тряхнет крыльями и сух, а булыжнику и этого усилия не нужно.

Тот наш первый, молодой словесный поединок состоялся осенью 1921 года, наша встреча наедине в сентябре 1922-го, а теперь сентябрь 1978-го – больше двух лет одиночества, вместо одной жизни на двоих (помнишь, бывало, говорили мы в Яне, когда начали нашу новую, деревенскую жизнь: «Теперь она у нас одна на двоих!»). А покинул ты меня 20 июня 1976 года, за десять дней до пятидесятилетия с того дня в Вене, когда я стала твоей женой. Все эти числа я тут привожу, чтобы не заблудиться: память у меня насильница, деспот, зря я пыталась справиться с нею, и если я хоть изредка не напомню себе и другим – тем, кому под руку попадутся эти мои сбивчивые воспоминания, – заблудимся, как в лабиринте зеленых стен Ленотрского паркаa или в африканских джунглях без проводника. А календарь – что, если не проводник? Я уже два года в Женеве по настоянию друзей, и урна твоя тут, и мое место в ней обеспечено. Пишу я эти воспоминания, чтобы и веку моему, и тебе до смерти остаться верной, – жить с вами! – с тобой, ушедшим, и веком, проходящим мимо и оставившим меня в стороне. А писать мне тяжело (тяжелее было бы только не писать!); и с языком нелегко: ведь почти никогда по-русски не разговариваю, а и подвернется случай – большинство, как я: мысленно переводят с того иностранного языка, на котором как раз до того говорили, или читали, или слушали радио, телевидение – все равно. Ошибся Е. И. Замятин, жалевший, что не знал достаточно хорошо ни одного иностранного языка. Да один всего и нужен, чтобы писать, остальные помеха. Язык, на котором написала первое слово на первой белой странице, определит за тебя. У меня в тот день вырвались первые строки по-русски. Дала бы мне судьба времени дописать! а где уж там просить ее о времени для правки, для работы над языком. Теперь уж мне сам Бог велел торопиться, и я буду бежать, как марафонский гонец, и добегу до цели! донесу, что велено! и, может быть, как он – упаду замертво. И неплохая концовка – с последним словом многолетней рукописи упасть лбом на нее, как средневековый летописец.

Продолжая попытку установить календарный порядок, хоть эту главу закончу с датами. Очутилась я в Загребе с первым мужем – бывшим полковником гвардейского стрелкового полка – и шестимесячным сыном, после долгих мытарств, так же случайно, как попала в эмиграцию, как не осталась в Польше или Константинополе35, не была направлена с сотнями русских беженцев в Бизерту, Брест, Грецию36. Как не бросила с полковником якорь в незабываемой Которской бухте, не застряла в Сараеве, Земуне, Софии, Белграде, Варне37 – ведь все было случайно в той жизни. А этот сокращенный перечень этапов – не пункты туристических проспектов из модных теперь заманчивых меню: «Voyage à la carte»38, а хождение по мукам. И выжила. Правда, одна из нас трех в той утлой лодке. Может быть, ты был прав, что все стекало с меня, как вода с булыжника? Но по мере того, как жизнь добавляла нагрузки, появились и во мне трещины, царапины, даже раны, даже обиды. Интересно – что может сделать с каменным зуавом под мостом на Сене39 сильно прибывающая вода, или Ниагара с камнем? Смоет? Про Ниагару не знаю, а зуав все еще стоит, стою и я… «Ты говорила, каменные мы, нет, мы сильнее камня – мы живые»b 40. Но и осажденные в Ленинграде, хоть малая часть выжила. Сестру мою насмешницу, тридцатисемилетнюю, эту неуемную груду жизни, восковой куклой в Алма-Ате с самолета сняли навстречу сыну-подростку, не видавшему ее два года41.

А в ваш дом я попала не волной воображения, не ураганом истории, а провинциальной хроникой уличных происшествий. Иду по главной, узкой, старинной улице Загреба – Илице (такое у нее название), гордо толкая впереди себя нарядную детскую коляску, подаренную мне соседкой – американкой, приехавшей в Европу рожать незаконное дитя, а дитя без году неделю прожило, так что американочка по глупости и молодости даже обиделась: «Зачем я зря мучилась?» У Шурика коляски не было, на прогулку, за покупками, на уроки в чужие дома носила его на руках, жалея себя и немного стыдясь: «Как нищенка», и тяжелый был Шурик в то время, отчего – не пойму: оба голодные.

Иду, качу колясочку, как вдруг за моей спиной что-то очень уж близко и отчаянно трезвонит трамвай, и без того грохочущий и трескучий, словно сшитый из тонких листов железа, и рельсы расхлябаны. (Такой он и оказался, как я после узнала.) Кто-то крикнул испуганно, я обернулась – вижу: пересекает рельсы, чуть ли не под самым трамваем, старичок с козлиной бородкой. Я бросилась к нему, успела схватить за рукав, дернула, и он упал между рельсами и тротуаром. И в ту же секунду трамвай остановился, совсем рядом с нами – и по сей день не пойму, как он нас не раздавил. Что в собравшейся толпе говорили, я не понимала, языка еще не зная, но видела, как одни качали головой укоризненно, а другие одобрительно. Я распрощалась с ничего не понимавшим старичком и пошла, проталкиваясь к тому месту, где оставила коляску, но ее там не было. Я металась в панике, бросаясь во все стороны, спрашивала, но одни немецкого не знали, другие втесались в толпу с опозданием. Я еле сдерживала слезы; как вдруг вижу – идет от угла улицы пожилой человек – высокий, весь в черном, словно с похорон – волоча позади себя колясочку с Шуриком. Передавая ее мне, он сказал что-то сердито, по-хорватски. Я переспросила по-немецки. Держа одной рукой коляску, как бы боясь, что я упущу ее вторично, он прочитал мне немецкую нотацию, что это, мол, очень трогательно, фрейлейн, и даже похвально «чужого старика спасать, но вам доверен чужой ребенок, и ваш долг прежде всего о нем подумать. Вы оставили коляску на скате, извольте посмотреть, как улица на углу опускается, буквально вливается в поперечную улицу и площадь. Еле догнал колясочку. Мог налететь автомобиль, лошадь, да и просто могла перевернуться, катясь с тротуара». Я благодарила его виновато и растроганно, со всей экспансивностью моей натуры, осыпая его последними запасами моего оскудевшего за годы войны немецкого словаря. И «данке шён», и «данке бестенс», и «аллерхерцлихст»42, а в свое оправдание не очень умно объяснила: «Ребенок не чужой, а мой собственный, и старый господин не чужой, а русский адмирал, совершенно глухой – он не слышал трамвайных звонков, да еще и рассеянный: горя у него много! Представьте себе, больше тридцати лет был женат, и все горевали оба, что детей нет, а в эмиграции, под старость, жена родила ему дочку, сошла с ума и на днях умерла. Здесь, то есть в вашем сумасшедшем доме, Стеньевац называется, кажется? Должно быть от стенаний? А старик совершенно без средств, где-то у чужих людей ютится – крошечную дочку нянчит, впроголодь живет. Только одно его держит, кроме любви к дочке, – книги. Мы все для него их добываем, где можем».

Толпа начала расходиться, а спаситель Шурика продолжал держать колясочку, слушал меня и сокрушенно покачивал головой: сколько на этих несчастных русских бед валится! И адмирал глух, и жена померла, и дочка крошечная, и есть нечего, и, наверное, нянчить старый моряк совсем не умеет, вроде этого тут невзрослого существа, которому тоже некстати Господь дитя послал. Я точно помню, что все это я прочитала на милом выразительном лице старика. Потом, как бы придумав что-то, он передал мне без слов колясочку и начал рыться в своем бумажнике. Я испугалась: «Господи, да он мне деньги, наверное, предложит?! Умру со стыда! Взять не могу, а откажусь – обидится». Я поспешно сказала: «Данке бестенс, ауфвидерзеен»43. – «Постойте, – сказал спаситель Шурика, – я хочу вам дать мою визитную карточку, а вы мне дайте, пожалуйста, ваш адрес». Мне было стыдно: мы жили в швейцарской, где я за комнатушку мыла лестницу, давала справки, где кто живет, и разносила по квартирам почту. Я не дала ему адреса, притворилась, что не слышала, повернулась и пошла. Отойдя от него, я взглянула на карточку – его звали Поверзанович, отставной полковник австрийской армии.

Сколько имен просеяло сито памяти, но это, приведшее меня в ваш дом, к тебе, мой незабвенный друг, навсегда запомнила.

Через несколько дней в окно нашего убогого жилья, чуть повыше уровня тротуара, видела: остановилась элегантная карета, вышел кучер в светлой летней английской ливрее с пелериной на плечах и в цилиндре, воткнул хлыст в какую-то дырку направо от козел, вошел в дом, постучал в нашу дверь и вручил письмо, попросив передать даме немедленно, он подождет. Чуть тут же его не вскрыла, но, к счастью, вовремя спохватилась: поймет, что дамы такой нет, есть швейцарша. «Спасибо, передам». – «Уж лучше я сам передам, ответ просили». – «Дама только что вышла». В конверте, на визитной карточке, мадам Александер спрашивала, могла ли я зайти к ним в 11.30 в среду.

В 11.30 в среду, облаченная американочкой в ее глубокий траур по младенцу-сыну – «Нужно траурное?» – «Нет, но нужно, чтобы взрослее, представительнее…» – я вошла в ваш дом по рекомендации полковника Поверзановича и была приглашена занять должность «dame-de-compagnie»a твоей младшей сестры. От нее я узнала, что полковник с угла Илицы видел, как я возилась, с трудом поднимая коляску, на ступенях подъезда номер 1 на улице Дворянина Мошинского.

Календарь моей жизни? Нет его! нет того, что можно взять в руки и листать. Нет и календарного порядка – ни в жизни моей, ни в повести о ней; одни растрепанные обрывки, уйма лоскутков, страничек, памяток, и просто – памяти. Огромная спрессованная глыба памяти. Стоит расшевелить, и все взовьется, взвихрится… хватаю на лету – всматриваюсь: что-то знакомое, но неуловимое, как слово на кончике языка! А там что-то узнанное, но непонятно почему сбереженное. Ночью воспоминания так и сыпятся на меня, как в детстве, после утра, проведенного в лесу, грибы, ягоды, солнечные блики. И все в красках! Никогда не видела черно-белых снов, даже до появления цветного кино. Впечатления идут на меня, как зверь на ловца. Однажды американский журналист, интервьюировавший меня, спросил тебя, Божидар, какая моя самая характерная черта? Ты, не задумываясь, ответил: «Попросишь ее купить газету в киоске на углу, она вернется из кругосветного путешествия».

Зрительные впечатления и стихи. Но только первое в моей власти; устану – выключу! А стихи мной властвуют. Они руководят моим дыханием, ударами сердца, даже перистальтикой. Есть стихи, которые, сколько бы их ни твердила, захватывают дух, как в самолете, когда он набирает высоту или ныряет в перину облаков.

В такое состояние приводил меня Блок – сначала его «Стихи о Прекрасной Даме», а потом, и по сей день – «Стихи о России»45. Но и Ахматова! Я ночи напролет твердила:

А в беженской тоске спасала Цветаева – ее протест, негодование и мечты. Стола и у нее не было – кухонный один! Не было и у меня, но что я? Когда мне одна веселая и щедрая дама подарила запасной ломберный стол, я не на шутку задумалась, как бы его Цветаевой переслать в Чехию или во Францию47 – теперь уже не помню. Как она о столе мечтала! Как утишала свой протест!

А когда ты покинул меня, любимый, я звездному небу молилась – многоголосую черную тишину просила сказать мне, где ты? В шорохи, шепоты, шелест, стрекот вслушивалась – вдруг ответ? Такое огромное небо и такая необъятная земля – как я тебя найду? Даже искать-то где, ума не приложу! И чтобы унять сердце, утешала его стихом Мандельштама, как молитвой:

И всех молитв темнее, всех молитв сильнее был мне этот волнующий, этот ни разбору, ни критике не подлежащий стих. Глазами, полными слез, глазами, полными звезд, я искала в той необъятной черноте, за какой звездой притаился ты? А вдова Мандельштама скромным вдовьим недоумением у неба спрашивала: «Ося! Где ты?»50

Когда тоску сменяли негодование и протест, приходила на подмогу опять Марина Цветаева:

Спасибо стихам, ими отмолилась, какую-то долю горя отгоревала, они меня и у стола с пером держат. Спасибо вам, Поэты моей родины – страдальцы наши великие, муки наши, постриг за нас принявшие, родину нашу, прекрасную и бесталанную, воспевавшие, ту, что

Я знаю, что год 1905‑й, помню черное ландо с фонарями, прокладывающими светлые рельсы на черной дороге, и, хотя на дворе зима, снег светится только в канавах по сторонам… знаю, что за нами мчатся волки, завывая в унисон с ветром. В какой-то очень сонный, очень глухой час карета вдруг останавливается, я просыпаюсь от толчка и вижу: поперек дороги огромное полосатое бревно. Сейчас выйдут разбойники, и мы до дедушки, который не против революции, как мамин, где мы гостили на Рождество, не доедем. Из избушки выходит мальчик; папа53 звякает деньгами в кармане, достает из корзинки с едой мешочек с сахаром и дает его, вместе с монетами, мальчику – он поднимает бревно, и мы едем дальше. Так, пустынной дорогой, волками и ночной ездой, да кубиками, по которым я в тот год научилась читать, вошла в память революция 1905 года. А революция 1917‑го научила грамоте мамину няню (как она отбивалась от учебы, когда мы с Володей54 порывались разделить с ней наши свежеобретенные знания)55. «Меня она ликвидировала», – уверяла нас няня, вдохновив Зощенко на очередной рассказ56 (лозунг гласил: «Ликвидация безграмотности»). А мое самоучное грамотейство шло не от революции, а от кубиков, из которых я вдруг перестала строить домики, принявшись за нарисованные на кубиках буквы. Я строила «словики». И никто не мог отучить меня от «домиков» и «словиков», как няню впоследствии от «ликвидации». Не в этом одном была у меня с няней общая беда: научиться читать слова оказалось не так трудно, но когда появлялись ряды – смысл где-то посреди дороги терялся. Няня свою незадачу объяснила: «Так намучаешься с чтением, что ничего не понимаешь, начало забыла, до конца не дойдя. Если б не орден и пенсия, ни за что не ликвидировалась бы». Мы знали, что внук-красноармеец обещал ей выхлопотать орден и пенсию за «ликвидацию и многолетнюю ыксплатацию» в нашем доме, торжественно сказала няня, обведя стол глазами – но лица были непроницаемы. «За что это няня теперь даже на родителей сердится? – спросил меня Володя после. – Как по-твоему, папа революции боится или няниного внука?» – «Папа никого не боится, кроме няниного нрава!» – «Ах, какая ты умная стала, не зазналась бы! – И пошел к двери, но тут же вернулся, крепко обнял меня: – Ты всегда была и будешь моя самая любимая, а я до моего последнего дня – твоим другом». Он был еще гимназистом, а я уже – слушательницей Высших женских Раевских курсов57, и это нас немного отдалило друг от друга. А его торжественная присяга в вечной верности мне была намеком на один разговор осенью 1914 года. Но сначала о Володиной присяге, которой он был верен до смерти, благо ждала она его не за горами… Когда сестра58 в Киеве в августе 1920‑го (или 21-го) – шестнадцатилетняя девочка, пошла разыскивать братскую могилу сотни юношей, расстрелянных на заре, да с помощью сторожа, и всей силой своего отчаянья, вытащила из могилы белое юношеское тело брата в черных пятнах земли и крови, она сразу заметила мой агатовый медальон с розовой жемчужиной, а на пальце – мое бухарское кольцо, унаследованное от дяди, гостившего когда-то у эмира. «Я думала – в нем карточка Селимы – его последней любви, но там оказалась твоя, тебе он был верен до гроба! Твой медальон он выпросил у меня: уходя на войну – теперь уж не помню – гражданская она была или все еще между разноцветными бандами»59.

Вытащив, похоронила под березкой, вырезала на коре ножиком сторожа «Володя» и дата и вернулась не на Львовскую, где все еще жила наша семья, а в Петербург – пешком, теплушками, телегами. «Я знала, что не смогу сказать матери60 о гибели Володи, раз даже отец сказал только одной мне, и слег – тяжело больной. Но еще труднее будет молчать – задушит меня та страшная, черная, лунная, украинская, дьявольская, киевская, виевская, гоголевская ночь… преследовал запах крови, гнили – я знала, что до конца жизни до мяса больше не дотронусь… и боялась – заболею горячкой и все выболтаю в бреду…»

Этот страшный рассказ я слышала в первые дни после моего возвращения на родину – в 1924‑м, а за десять лет до того произошел другой, измучивший меня разговор – тот, на который я намекнула выше.

В начале войны из‑за границы вернулся племянник отца, учившийся, в свободное от развлечений время, в университете – где, не помню. Как и наш отец – мы слышали – учился меньше, чем путешествовал, изъездив всю Европу и часть обеих Америк. Шел 1914 год, и пришлось вернуться по долгу военнообязанного. В ожидании назначения жил у нас. Нам с Володей он нравился, но никому другому в семье, что было несправедливо, мы считали. Собой хорош, и рассказчик интересный, а отец жалуется: «Манеры у него какие! Ремень расстегивает после второго блюда, и кто вообще пояса, вместо подтяжек, носит с городским костюмом!» Мать защищала его, а мы с Володей свободу его манер охотно прощали за вечера, которые он проводил с нами в отсутствие родителей. После ухода из столовой детей с их стражей он, в знак облегчения, громко выдыхал воздух, потягивался с преувеличенным выражением скуки и посылал Володю в отцовский кабинет за хорошими папиросами (что у детей считалось кражей) и начинал рассказывать. О друзьях отца, о странах и обычаях, всегда непременно лучше, чем у нас, что было немного обидно, но возражать боялись: мы были благодарной публикой. Раз вдруг заговорил о большой любви нашего отца с красивой, знатной, замужней иностранкой, родившей после его возвращения в Россию дочь. Тут он спохватился и умолк. Понадобилось увеличенное число отцовских папирос, чтобы узнать конец. «Муж дядиной любви девочку не признал, якобы потому, что догадался о романе жены с иностранцем, а в придачу он не мог иметь детей. Они развелись, и дама с девочкой уехала, кажется, в Америку. Вскоре она заболела и умерла, оставив ребенка подруге».

– Когда это было, – по-взрослому строго спросил Володя, – в каком году? Где?

– В самом конце или начале века! А я приехал в Европу впервые только в 1910 году и все, что узнал, слышал от дядиных друзей. А где что, забыл, кажется, в Швеции.

Мы с Володей поняли, что он испугался и мы больше ничего из него не вытянем. К детскому страху перед такой тайной примешалась тоска об утерянной безмятежности и обида из‑за моей «ничейности». Разбираясь в этой новости наедине, мы с Володей вспомнили: «мамин дедушка», то есть ее отец, в разговоре с нашими родителями, очень давно когда-то, упоминал о какой-то девочке и ее поразительном сходстве с отцом. «В крошечном ребенке это быстро исчезает, но в ней все заметнее сходство». Мы ничего не поняли. Тогда не поняли и забыли, а после рассказа кузена почему-то оба вспомнили.

У меня после рассказа кузена началась бессонница, которую бросились лечить всеми средствами, даже гипнозом, но доктор усыпил не меня, а мать. Я расхохоталась, доктор обиделся, и на этом лечение кончилось. Володя же так расстроился, что начал плохо учиться, а сестра, всего только десятилетняя, сказала: «Нашлось, наверное, очередное оправдание врожденной лени». Разразилась и настоящая драма. Кто-то за обеденным столом назвал меня тараторкой; оскорбленная, я выбежала из столовой. Поступок неслыханный, перепугавший весь дом. Однако за мной не пришли, меня не спросили, не больна ли, не попросили вернуться, что, впрочем, было бы скорее необычным. Никто, кроме Володи и меня, не знал, что я в ту минуту была обижена не как дочь, а как подкидыш. К концу обеда ко мне прислали горничную с моей тарелкой и недоеденной курицей. «Приказано скушать», – сказала Поля, углубив обиду старшей дочери и любимицы, вдруг превратившейся в приемыша. Я подняла на ладонь тарелку с курицей и капавшей с нее дрянью холодного гарнира и жестом дискобола изо всех сил трахнула ее о стену. Моя «ничейность» разрядилась на какое-то мгновение.

Немного успокоило меня одно неожиданное открытие: проснувшись как-то среди ночи, я обнаружила, что держу указательный палец правой руки поперечно ко рту – жестом, говорившим: «Ни гу-гу». Так держала его мать – я не раз это видела летом, когда она засыпала в гамаке или шезлонге. По счастью, совершенная невежда в вопросах преемственности, я сочла это в те годы неоспоримым доказательством нашей кровной связи. А когда сомневалась, говорила себе: «Раз та мама умерла, а эта меня любит чуть ли не больше всех, зачем я от нее отрекусь?»

Умиления ранним детством у меня никогда не было и нет. Мне кажется, родители отравили мне его настоянием внушить себе и мне неоспоримость того факта, что я девочка. С этой педагогической целью они окрасили начало моей жизни розовой краской: розовая кроватка, розовое одеяльце и подушечка, обои в розочках, лампочка на столике в балетных пачках стеклянного абажурчика, а под потолком – хоровод таких же стеклянных розовых балериночек… розовый горшочек, который я нечаянно разбила (Фрейд, поди, этой нечаянности не поверил бы). Происшествие это было важно, раз запомнилось! Вместо няни или мамы пришел отец, взял меня на руки и стал ходить со мной по комнате, бормоча: «Дочурка моя! моя, моя, моя!», как заклинание.

Первая революция, 1905 года, была явлением дорожным, каретным – вся в пересудах и шепотах, а вторая, 1917-го, была поначалу неподвижной и непробойной – стеной, скрывшей весь Невский проспект. Когда мы, полтора часа тому назад, входили в театр в Пассаже61, проспект был бел, искрист, величественен и пустынен, даже лихачи с офицерами пролетали только изредка. А когда мы должны были выйти, не досмотрев пьесу, он был под темным настилом толп. Мы смотрели сатиру на спекулянтов военного времени под названием, кажется, «Сонькины миллионы»62. Действие происходило между разжившимися на войне новыми богачами – было смешно, но не весело, потому что, несмотря на комичность ситуаций и диалога, было ясно, что в том поединке смерти и наживы нет теряющих: победа была обеспечена обеим соперницам – и смерти, и наживе.

Мы стояли у выхода из Пассажа без путей к отступлению, без дороги впереди – толпа и мы, лицом к лицу, но лиц не различая, только ощущая тяжелое дыхание вражды и страха, порожденного делением на «мы» и «вы», на нас и на них – деление произвольное и бессмысленное. Выжидательная тишина. И только угадывающийся оскал зубов, как у больших цепных собак – самых трусливых – выдает нетерпение расправы… Страшная затянувшаяся пауза, после которой должны грянуть с диким ревом и взрывами все гремящие, грохочущие ударные инструменты. Я вдруг, неожиданно для самой себя, громко рассмеялась и шипящему негодованию нашей группы, и маминому короткому, как удар хлыстом: «Неуместно!» Будто я сама этого не знала. Но остановиться не могла. Мне вспомнился такой же припадок, происшедший со мной лет восемь тому назад.

Взрослые вернулись с похорон дедушки и, несмотря на неурочный час, сразу же сели за такой же неурочный обед. Они жадно, так непохоже на себя, набросились на еду, словно ветер, мороз и горе можно утопить в ней и вине. За горячим супом они размякли, разнежились, вспомнили о дедушке, которого только что опустили в землю, начали перечислять его заслуги, похваливая и еду, будто он, дедушка, а не кухарка приготовил им обед. А эта моя неожиданная ассоциация вызвала у меня приступ смеха. На меня зашикали. Кто-то из взрослых пристыдил меня, а отец сказал, жалостливо глядя на меня: «Ступай к себе, бедненькая моя». Ушла к себе и протиснулась в свое ущелье, как назывался угол моей комнаты, срезанный огромным старинным шкафом (в те годы, по счастью, для меня тогдашней углы считались лишним измерением пространства, которое каждый урезал по-своему). Там я могла выплакать любое горе и обиду; прятаться, когда уставала от людей или играли в прятки; смеяться, когда хотелось реветь (я полагаю, что не только в нашей семье до известного возраста плач назывался рёвом). Мое ущелье устроили мне мои друзья полотеры, оставив узкий проход между стеной комнаты и задней стенкой шкафа, а я разбила свою свинку с казной и, не считая, все им отдала, несмотря на их протесты. За комфорт уединения я всегда была готова на жертвы. Там, в день похорон дедушки, я выплакала горе смехом. А вышла я наконец оттуда потому, что горе, когда больше нет слез, опускается в мочевой пузырь. Но говорю я о неважном в такие роковые минуты, главным считая факт, что никто ничего не понял, ни в день похорон дедушки, ни у выхода из Пассажа и начале революции, а кто может объяснить другому, как он воспринимает горе, испуг, боль? «Неуместно!» – мать стеганула меня этим словом при моих друзьях и двух поклонниках, а отец при схожих обстоятельствах ласково послал меня «к себе». Правда, посылать меня «к себе» с Невского в такой момент было бы бессмысленно – всем должно было быть ясно, что даже понятие «у себя» становилось уже анахронизмом. Если поводом моего смеха после похорон дедушки были похвалы не кухарке, а ему за вкусный обед, то теперь слово «хлеб», колыхнувшее толпу, напомнило мне только что виденную сцену: Сонькин муж предлагает одному из гостей свою визитную карточку, настаивая: «Берите больше, что это вы – одну? У меня их прорва, не церемоньтесь!» – «Хлебных бы карточек заказал прорву, и с обеспеченной выдачей!» – подумала я, глядя в темноту занимавшейся над городом революции. Я опять прыснула, мать еще раз просвистела: «Неуместно», а один из моих поклонников скомандовал: «Пора! они, кажется, намерены тронуться». Действительно, по темной поверхности Невского снова пронеслось слово «хлеб», поскакав камешком, пущенным горизонтально, чтобы оставить за собой круги на застоявшейся глади. Мы пробивались гуськом, глистом, зигзагом, робко моля: «Извините. Позвольте. Нам до дому далеко». А далеко нам было в ту ночь уже отовсюду и до всего, хоть ждал еще, дышал еще дом, правда, как опустевший флакон духов со знакомым запахом, тоже уходящим в прошлое. Дом-флакон и недельный календарь, где дни, еще до умения читать, узнавались нюхом. Понедельник – полотеры. Их пот и жидкий воск с опилками, и беспорядок в доме, их сложенные за спиной руки и веселый танец на щетках, несомненно прибитых к ногам – все это дает нам, детям, чувство свободы и иллюзию приобщения к народу, почему-то желанную, но возможную только вне Петербурга – в деревне. Вторник – день глажения: дыхание разжаренных угольных утюгов над паром белья напоминает тугие объятия компрессов детских болезней. Между тремя и четырьмя пополудни этот запах и пар сменяется маминым «тройным одеколоном» в огромной плоской зеленой бутыли. Это материнская панацея от всех в докторе не нуждающихся недугов, которою она лечит во вторник к четырем угорающую гладильщицу. Мать растирает ей одеколоном виски и запястья, то и дело поправляет или меняет клетчатый резиновый пузырь со льдом, сползающий с ее темени к носу уродливой кепкой хулиганского типа. Гладильщица иногда сетует громче на свою «треклятую гладильную судьбу». У «тройного одеколона» и свойства тройственные: целительные, приятность нюху и что-то вроде гонга, созывающего нас к чаю. Во вторник, возвращаясь из гимназии, мы с Володей встречаемся у подъезда и, едва войдя, говорим: «Четыре часа!» – это подсказал нам «тройной одеколон», освеживший даже лестницу. Мы пытаемся шевельнуть ноздрями, как бы говоря: «проголодались», предвкушая яства, которыми заставлен стол: ветчина из эстонской колбасной, где белый пол вкусно пахнет опилками, буженина, холодный ростбиф, потеющий от тепла в доме швейцарский дырявый сыр и зябкий голландский, закутанный в красный воск. В среду дом вызывающе пахнет яблочным пирогом, чье глубокое теплое дыханье вырывается из-под огромной салфетки, скрывающей блюдо на буфете в столовой, Остывая к ужину, он распространяет очень привлекательный биполярный запах: наших пахучих северных яблок и юга с изюмом, имбирем, ванилью и иными пряностями, вызывая мучительный аппетит. Четверг – учитель музыки: дом благоухает брильянтином Роже и Галле63 на редкой поросли его узкой головы, и лавандой белого флага поражения – его громадный носовой платок. Когда я вымаливаю разрешение «размять пальцы» «Маршем милитер» Шуберта64, белый флаг мотается у меня под носом, реет по воздуху, закрывает лицо учителя музыки, измученного вдовьей безутешностью. Учитель музыки молит о пощаде, но я неумолима, я всю себя вложила в пальцы, избивающие клавиши, и в ногу, втирающую с остервенением педаль в пол, как ненавистники мух свою жертву. «Мало убить ее! В пол втереть!» – «Фройляйн, фройляйн, матмасель, педаль!» Я неумолима… Сам виноват! – сколько раз я просила его сказать родителям, что я совершенно бездарная пианистка. «Когда фы были маленький, фы были поэтический и тихенький, фы любили Шумана и “Лидер оне Ворте”a 65…» – «А теперь я большой, и мой бог Маяковский, а не Мендельсон и Шуман, а слово у Маяковского – гром, слово у него – удар хлыстом, взрыв! Я вырос, герр профессор».

Где все это? может быть, и не было ни дома, ни его обитателей, хотя мы все еще, кажется, в Петербурге. Разве что нет и Петербурга без меня, и не выдохся еще только запах земляничного мыла? Он появился в доме давно когда-то, и по чьей вине? Самого заядлого ненавистника приторности, жеманности, слащавости – черт, свойственных этому милому нам, детям, запаху. Отец моет руки «сто раз в день, – говорит мать, – как если бы мы были прокаженные». Намедни съязвила: «Как дантист!» Из-за этого мыла раз даже разразилась сцена при большом наплыве публики: детей, мадмуазель, фройляйн, маминой няни, двух маминых полусестер, учившихся в Петербурге, и еще кого-то, теперь уж и не помню кого. Отец вошел в ореоле земляничного мыла и какой-то присущей ему особенной чистоты. «И откуда такое пристрастие к этому провинциальному благоуханию у человека изысканного вкуса и ненавистника провинциальности?» – спросила мать ехидно лампу над столом, а отец как будто давно готовился к этому вопросу, тут же ответил пылко, но не лампе, а маме, строго глядя ей в глаза: «В память о молодой незабытой любви». – «С дурным вкусом?» – еще куражилась мать. «Нет, напротив – с изысканным, но это мыло ей почему-то пришлось по вкусу, а я, – он нажал на «Я», – я не сказал ей, что не люблю его». Помолчав, добавил: «В память о ней это мыло». Мать побледнела, но смолчала, а для нас с Володей этот «мыльный пузырь родительской ссоры» стал, как мы это назвали, вещественным доказательством моей чужеземности, моей ничейности – моего грешного зачатия.

У Чехова есть рассказ «Кошмар», якобы о нашем дедушке в молодости, до того, как он стал «красным солнышком» крестьян и моим66. Я вспомнила об этом рассказе той ночью, накануне революции. Вернувшись домой, достала нужный мне томик и прочитала внимательно. Привожу его по памяти. Молодой помещик, с фамилией и другими приметами моего дедушки, приезжает в свою деревню по возвращении из‑за границы и принимает у себя нового священника своего прихода. Это неказистый, робкий, даже убогий человек в замызганной ряске. За чаем помещик заметил, что жалкий попик то и дело спускает в бездонный карман рясы печенье, которым он его угощает. Помещик полон отвращения к этому служителю храма Божьего. Не знал барин, как бедна его деревня, как церковь со своим служителем и его молодой женой нищенствуют! А что вообще баре знали о чем бы то ни было неугодном нюху, слуху и утробе?! Этот рассказ, как большинство гениальных и страшных зарисовок Чехова, остается для меня неразрешенным, со всем остальным на моей родине, испокон веку и поныне. Мы не знаем, как и когда открылись глаза помещика на нашу вопиющую нищету (при всех богатствах земли), но если рассказ подлинно о нашем дедушке, тогда нищий молодой священник не проповедью своей, а «впроголодью» изгнал из помещика злой дух брезгливости и барского неведенья.

Под стать моему деду, я испытывала в ту ночь отвращение к запаху и прикосновению этого чужого мне мира, но под утро шевельнулось во мне чувство жалости к тем людям и стыда за себя. Хотелось искупить ту ночную брезгливость, приобщиться… Исполненная страха и ликования, я стала в ту ночь матерью всех людей. По сей день мне нелегко в этом сознаться: юный Weltschmerza, не боль, а болячка.

Мне предстоит вскоре расстаться с детством и любимым городом навсегда – не могу не поговорить о них немного дольше.

Я никогда не любила кукол – их домиков, колясочек, платьиц, розовых гребешков, не проникавших в чащу их паричков – кажется, угадывая, что их миниатюрная жизнь – жалкое непоэтическое подражание человеческой. Но в человеческой есть любовь, обиды, вспышки гнева, а что есть в кукольной? Милы мне были только три игрушки: стереоскоп, калейдоскоп и бирюльки. Стереоскоп открывал мир, калейдоскоп довел до дверей новой живописи: его неустанная смена форм и красок объяснила мне лучше всех теорий, что нет последней формы, как нет «последнего числа», скажет Е. И. Замятин68.

В стереоскопе была Африка с красавцами оленями, их горделивым поворотом коронованной головы и настороженным вниманием; кенгуру с детенышами в громадном кармане передника на животе; длинноногие люди с тонкими верблюжьими щиколотками; мои старые цирковые друзья слоны, чья неуклюжая покорность вызывала во мне жалость с приправой презренья. Тут были и попугаи, как летающие цветы, и огромные бабочки, похожие на попугаев… Был у меня и пожар нефтяных вышек в Баку (нам в назидание, чтобы не трогали спичек, как если б мы были повинны в Бакинском…), ущелья и горы Кавказа, зоологический сад Бронкса, который я вплоть до гимназии считала вторым по алфавиту штатом Америки: Алабама, Бронкс – штат, населенный красивыми зверьми. И все это было такое выпуклое, такое живое, шедшее навстречу глазу из сиамских близнецов двух черточкой разделенных видов, вставленных в прореху задней стенки аппарата, а то, что я могла это делать без помощи взрослых, увеличивало в моих глазах мое могущество, не умаляя магии зрелищ.

Был у меня и особенно любимый праздник – Вербный базар на Конногвардейском бульваре69, где все двигалось, шумело, кружилось, вертелось, шелестело, шуршало, пищало, чирикало, да так ладно соркестровано, что тут и там врывавшийся рев детского отчаянья казался частью концерта. Тут продавались вертушки из пестрой глянцевой бумаги на пахучих свежеоструганных жердочках. Мы называли их вертушками, воздавая кесарево кесарю, ведь вертелись они весенним ветерком, а не человеческой рукой. Тут был крошечный американский житель в стеклянной колбе, состоявшей из двух продолговатых полушарий с жидкостью сиреневого цвета. Согрев рукой нижнее полушарие, мы посылали американского жителя под конусную кровлю его стеклянного небоскреба… Тут продавались сотни, тысячи малюсеньких клеточек с живыми птичками, чтобы детская рука открыла дверцу и выпустила на свободу повеселевшего – мы говорили: повесеневшего – от весны – посиневшего неба. Годы спустя этот наш чудесный обычай фальсификаторы истории приписали Ленину, якобы с детства подготовлявшему этим способом освобождение всея Руси. (В страхе и тоске по родине в военные годы в Америке я уступила Ленину мой любимый праздник – мой детский ренессанс, мою северную предпасхальную весну – освобождение птиц! И хорошо бы на словах или в мыслях! Нет! Напечатала в моей «Истории России» для американских детей70.)

А третья игрушка, скорее игра – бирюльки, где надо было доставать тонехоньким крючком тонехонькие предметики, сложенные в горку, не разрушив постройки. Это требовало уменья и терпенья, а я всю жизнь торопилась, чтобы не тратить время, но теряя уйму. Прочитав «Так говорил Заратустра»71, начала бросаться во все стороны в поисках самого мне недоступного – мудрости. На какое-то время присвоила, по всей вероятности – не усвоив, пророка Эзекииля в чудесном поэтическом пересказе одного из современных русских поэтов (забыла кого, не Бальмонта ли?)72. Открыв Канта – поначалу всего лишь о «звездном небе над нами и моральном законе внутри нас»73, бросилась в философию, пробиваясь к ее сути, как в игре с бирюльками: влюбленно и раздраженно, терпеливо и торопливо ощупывая подступы и боясь тронуть, чтобы вся горка не рухнула. Но помогла мне философия в жизни не больше, чем Ленину птичьи клетки Вербного базара. Может быть, принявшись за русскую революцию, Ленин забыл о том нашем общем символе освобождения? Забыла же я в дни Романовских торжеств74 обо всех несправедливостях, волновавших меня еще накануне. О чеховском Егорушке75, вдохновившем меня о десятом году жизни на первое литературное подражание, об угоравшей гладильщице, о «Голоде голодных и сытости сытых»76, которыми я болела не меньше Цветаевой, но без ее силы стиха и негодования. Всего в ней было больше, чем во мне, кроме одного – прощения. Я всю жизнь умела и хотела прощать.

Тринадцатый февраль моего века пленил блеском и треском своего великолепия, а семнадцатый надолго защемил тоской, сомненьями, страхом за «всехнее» будущее, не мое – в шестнадцать с половиной лет о своем будущем не печешься – только о «всехнем»!

Эти две эпохи моей родины связал навеки Мариинский театр – вторично за четыре года центр мира, по моему тогдашнему представлению. Все как тогда, и все по-другому. Царская ложа, как тогда, не пустует, но сейчас тут не царские дети – все в беленьком, а седобородый величественный старик77 и вся в черном, но в таком же, как старик, сиянии седины – вся какая-то прибранная, ладная, с тяжелым серебряным узлом волос на узкой шее. Это вчерашние многолетние узники крепости – Вера Фигнер, Церетели и их окружение, узники царской полиции в царской ложе!78 Какой страшный и интересный век послала мне судьба – одного не дала, увы! – учебника, по которому бы человек мог научиться разбираться в путанице, начавшейся одновременно с переменами… Нелегко ведь разобраться в этой смеси взлета куда-то в неизвестные высоты и страха падения. То время можно было сравнить только с воздушной каруселью, где восторг перемешивается с паникой, так, что захватывает дух.

Мы, молодежь (девушек больше, чем юношей), занимаем первую налево от сцены ложу бенуара. Кто нас выбрал, кто нас рассадил, не помню, но хорошо запомнила мое, дорого мне обошедшееся задание – преподнести букет цветов Керенскому. (Одни говорили, что выбрана я была как самая маленькая, а другие – как самая хорошенькая.) Еще помню, что стражу театра несет Волынский полк, перешедший на сторону революции79. А лучше всего запомнила, как я подала герою дня огромный букет, как мне страшно было в пустыне сцены, как ошеломили меня два поцелуя Керенского в мои горящие щеки и громогласные аплодисменты. Я не по роли сделала ему реверанс и убежала без оглядки.

Еще сохранила память выступление Шаляпина, певшего «Марсельезу» не просто во всю мощь своего чудесного горла, но и со всем драматизмом и пафосом, буквально взорвавшим зал – как всего только четыре февраля тому назад – исполнил царский гимн, – на коленях, с этими могучими, к царской ложе простертыми руками, – в лаптях, рубахе, – такой убедительно-крестьянский – в опере «Жизнь за царя»80. Вскоре, когда он будет покидать родину, печать напомнит ему эти два выступления, а он обернется к России в последний раз своим красивым, умным, бурлацким ликом и бросит: «Хорош актер, умеющий исполнить только одну роль!»81

Привожу на скорое прощанье с Петербургом и всем моим богатым, восемнадцатилетним прошлым мои стихи того времени – прощальные и только тем и милые сердцу:

Шестьдесят семь январей сорвала с календаря с 1918‑го до сего, восемьдесят пятого года – две тысячи семьдесят семь одних только январских листков, и не пустых, а битком набитых человеческой жизнью – горем, болью, радостью, потерями, но и дребеденью, той, из которой человек норовит слона сделать. Мне хочется о том январе 1918‑го сказать словами Диккенса: «Это было лучшее из времен, это было худшее из времен; это была эра мудрости, это была эра безумия; это была эпоха веры, это была эпоха безверия; это было время света, это было время тьмы; то была весна надежд, то была зима отчаяния; все было перед нами, ничего не было перед нами…»a 82.

Январь 1918-го – его кромешная тьма и слепящая белизна, его безлюдье и несметные человеческие скопища, хаос звуков, запахов, ощущений. Он завывал суровыми северными ветрами, стрекотал пулеметами, аукался ружейными выстрелами. Немало было в тот январь живых, зазывавших смерть, и умирающих, моливших Бога об одном еще, хоть таком, как все те дни – несусветном, беспросветном, лишь бы завтрашнем – дне!

Такой был тот январь, заставленный гробами и сугробами, хрустящий ледком и костьми в саван снега спеленутых смертных. Много их было! Смерть подстерегала человека везде и всюду, являлась ему во всех своих уму непостижимых видах! Умирали от голода, холода, страха, за сережки, шубу, шапку, глоток водки, бабу, махорку, валенки – всего не перечислишь: умирали за все и за ничто83. Смерть привязалась к человеку блоковской шелудивой84 – с собачьей верностью и злым голодным рычанием, и только нам, ровесникам века, не было страшно. Еще и сегодня жива в памяти та наша непоколебимая вера в свою вечную молодость, недотрожность, несокрушимость. Донесла я до этого моего далека нерасплесканным не одно это, а все, кажется, но лучше всего запахи. Терпкие, смешанные, дотоле незнакомые запахи махорки, потом пропитанных, негнущихся шинелей, сивухи, красного вина, и в ушах еще сегодня, если захочу – зазвучит:

Разбивали двери на этажах; отворяли чем попало, чем могли погреба. В соседнем доме, смежном с нашим, находился погреб Вознесенской церкви86, и питье там шло безудержное, «по-расейски»: распивочное и на вынос. В какой-то момент к этому коктейлю примешался запах отцовского любимого ликера – доппель-кюммеля87. Чужеземный, терпкий, он всю нашу русскую вонь обогнал и до нас дошел сквозь двойные зимние окна, будто домой вернулся88. Несколько часов спустя пили уже все что попало, без разбора, без зазора и без удержу, даже одеколон и мебельную политуру – такой пожар разожгла в человеке свирепая стерва война. А что солдатское нутро по сравнению с матросским, смолоду солеными брызгами выеденным! «Одна соленая вода и горькое безбабье одиночество», – сказал нам с Володей молодой матрос, один из наших постояльцев незваных, и я так их пожалела, что отдала им вдобавок ко всему у нас выпитому мамин «тройной одеколон» в большой плоской зеленой бутыли. Тот, что спасал маму от обмороков, гладильщицу от угаров, а матросов усыпил долгим пахучим сном.

Дыхание пьяных матросов, аккуратно, в ряд, один к одному, как каминные поленья, разложившихся на полу в нашей столовой, разливалось по всему дому.

Внутри и вокруг погреба Вознесенской церкви на третий день уже вот-вот светопреставление начнется, но в последнюю минуту невидимые и неизвестные власти прислали на подмогу – кому, тоже никто не знал, – латышских стрелков89. Они шли строевым шагом, с дулами в черное небо, с командами, непонятными никому. Пришли, и началось! Отнимали бочки у жаждущих, орали непонятное, стреляли нешуточно, катили бочки к ограде канала, разбивали их прикладами, и слышался смертный вой, лязг железа об обручи бочек, тяжкие вздохи расщепленного дерева. Глядя сверху в окно – балет Вальпургиевой ночи!90 Снег канала становился черным. А когда еще отцовский любимый ликер примешался ко всему, я, кажется, сразу тогда поняла, что быть доппель-кюммелю в жизни моей чем-то вроде прустовской мадлены, только макаемой не в золото горячего чая среди сверкающего белизной чинного чайного стола91, а в память, в память, в тот далекий январь с его бесчинством и большими надеждами, в вечную красу уже развенчанного любимого города, в нашу недозревшую и уже приговоренную юность, которая оборвется для Володи всего только через два с половиной года у разинутой пасти братской могилы, а меня погонит по бездорожью родины к бездомным этапам чужбины.

Еще вчера стоял папин ликер на буфете в скульптурно-заиндевевшем хрустале графина с серебряным ошейником и бляшкой с именем, а вокруг него – ладными статными гвардейцами – остальные бутыли и графины. И вдруг все опрокинуто, разбросано, валяется где попало и пахнет, пахнет как! Все распито, все вверх тормашками, но все тут, ничего не разбили, не унесли незваные гости; один даже сказал нам с Володей: «Таких гостеприимных врагов обижать нельзя!»

Мне кажется, что неожиданность тех дней и всю их дикую логику мы, дети, приняли как все остальные новшества нашего века. Как то, что только полтора десятка лет тому назад красивые, хрупкие, с голубым оттенком, рассыпающиеся даже от дыхания, газовые горелки сменились электричеством. Конки пошли по городу без лошадей, сказочные трамвайчики и нешуточные санные лихачи замелькали на льду Невы92. Из нашего детства градусников и будильников не было перехода, если не считать, что кровать в моей комнате —шестнадцатилетней девочки – была заменена тахтой и у меня в канун революции начались почти настоящие литературные вечера.

Мы с Володей будто застоялись на запасном пути, в какой-то день колыхнулись и тронулись. Без сигналов, без расписания, без ориентира, без семафоров покатили! Домой теперь уже возвращались когда хотели, старательно скрывая чувство виновности за нарушение почти священного семейного порядка. Наши новые обязанности, наши задания нам как бы с неба падали. Напрягаю память, чтобы вспомнить, откуда они брались, как мы узнавали о них, – не помню. Вижу нас из этой жуткой дали на каких-то распределительных или собирательных пунктах для беспризорных, например, но все остальное – кто, что, кого и кому распределял, не имели понятия. Были, вспоминаю, санитарный и продуктовый пункты. Слово «пункт», по-видимому, заменяло еще не существующие названия учреждений. В самый разгар нашей работы на пунктах свалилась нам на голову сказочная дружба с двумя молодыми актерами Александринского театра, Ниной Михайловной Железновой и Евгением Павловичем Студенцовым. Они только что поженились и переехали в мансардную квартирку в доме баронессы Клейнмихель на Мойке93, где принялись за собственноручный ремонт, иногда с участием театральных друзей и молодых поклонников. Мы с Володей оказались самыми усердными и верными, но отнюдь не самыми способными; клеили обои, но, глядя со стороны, мы, кажется, больше походили на котят, запутавшихся в ими же размотанных клубках шерсти. Мы проводили дни на Мойке 29.

Недавно в Женеву приезжал из Парижа старый петербуржец, мой многолетний друг, князь Александр Макинскийa. Дай, думаю, порасспрошу, не напутала ли что?

«Во-первых, не баронесса, а графиня Клейнмихель, – сказал князь, – во-вторых, номер дома не 29, но какой точно – если вспомню, позвоню из Парижа, а в-третьих, тот дом на Мойке не был ее собственным»94. Но я решила не менять; важно ли, собственный или нет, баронесса или графиня? Он у меня и сейчас перед глазами: розово-бежевый, и номер на нем 29, хоть память Шуры на практические детали лучше моей.

Однажды в сумерках, в разгар студенцовского ремонта, пришли к ним два театральных друга и оживленно и, казалось, озабоченно зашептались с ними о чем-то. В нашу путаницу обойных ворохов и шорохов их разговор не проникал, нас вырвал из обоев Евгений Павлович: «Иринушка, Володя, созывается срочное совещание!» Мы с готовностью высвободились из своего бумажного плена и узнали, что кому-то нужно оказать материальную помощь, а для этого надо устроить благотворительный вечер. «Не лучше ли чай, ведь для вечера нет ни освещения, ни продовольствия?» – спросил мой пятнадцатилетний брат. «Да, да, чай! – согласились все единодушно. – Умник Володя. Конечно, чай с артистической программой! Но где, как, когда?» – «В большой квартире у баронессы! лучше не найти! одним будет льстить приглашение к знатной даме, другим – художественная программа, а Нина Михайловна и Евгений Павлович будут импресарио». Это второе предложение Володи было принято с новым взрывом восторга. «Я даже Варламова постараюсь уговорить, – сказал Студенцов. – Он всеобщий любимец, и шутками и прибаутками даже Скупого Рыцаря может заставить открыть свой сундук с казной. Но с чего начать?» – Студенцов теперь уже прямо обратился к Володе. «Спуститься и спросить, когда баронесса сможет принять одного из нас, лучше всего вас, Евгений Павлович». Так и поступили. Полчаса спустя Студенцов вернулся, заручившись ее согласием и пообещав оставить квартиру в полном порядке.

Благотворительный чай удался на славу! Варламов рассказал какой-то отрывок в прозе и прочитал несколько басен, Студенцовы и остальные участники тоже выступали с большим успехом, народу было очень много, денег собрали свыше ожидания и квартиру оставили в порядке, работая дружно со всеми молодыми актерами до поздней ночи.

Рассказала я об этом послеполуденном вечере потому, что вскоре он охрабрит нас на устройство незабываемого вечера с Блоком!

Для всех те дни были нудные, трудные, судные, как эта плохая рифма, – все ждали конца, кто какого и кто как. Одни в раздраженном нетерпении, другие в апокалипсическом унынии, а нас, молодых, духовная капитуляция Петербурга даже как бы вдохновляла, как если б будущее отныне только то и делало, что звало и ждало нас.

На дворе стоял декабрь 1917 года. Петербург окончательно завалило тьмой, снегом, слухами и страшной притаившейся тишиной.

Пауза. Выстрел. Могильная тишина. Пальба, цезура95, пальба и снова тишина. Еще бывала перекличка выстрелов: слева, справа, как эхо, и тишина, у Бога вымоленная, такая долгожданная, что над ней дрожишь, как над дыханием любимого больного – только бы длилось! Тьма искрилась ледяным мерцанием, озарялась мгновенными вспышками выстрелов, город испуганно вздрагивал и снова замирал, притворяясь мертвым. Изредка появлялся тяжело волочащий свое одиночество прохожий, то и дело проваливаясь в снежные сугробы и мучительно карабкаясь вверх. Все вокруг нас было случайно в те дни. Случалось – ели, случалось – без помехи проспали ночь, случалась любовь, случалось – доживали и умирали люди в своих постелях. Все было случайно, нежданно-негаданно – жизнь каждого и каждая смерть. Хотелось иногда протереть глаза, очнуться… Кто не жил в те дни в Петербурге, не поймет, не поверит, а писали много96, но лучше Блока – никто:

У тех же Студенцовых узнали мы с Володей о необходимости помочь осиротевшим семьям убитых Шингарева и Кокошкина. По газетному трафарету вошла та ночь в историю «роспуском Учредительного собрания», последней надеждой России на возможность свободных выборов и конституционного режима98. Не мы одни с Володей, нашим отцом и Студенцовыми – вся мыслящая и смыслящая Россия осиротела. Убийство Шингарева и Кокошкина было не семейной трагедией, а всенародной. Сетую я не как политик, а как живое существо, органически, пуповиной связанное со своей несусветной родиной.

Обсуждение предстоящего вечера и его программы происходило в моей синей комнате, и были мы одни – без старших: четыре слушательницы Раевских курсов – Зоя и Нина Владыкины, Инна Т. и я, Володя, какие-то его одноклассники и Валя Стенич.

Как та блоковская, Блоком воспетая зима, станет нам тот вечер с ним Блокоявлением, да еще в бело-черные дни крещенских морозов (от Крещения имя их, от Богоявления!), да простится мне это отдающее богохульством уточнение. Нет, не богохульница я! Сызмала поэзию рядом с молитвой ставила, молитвенно почитала.

Как та блоковская Россия быть тому нашему вечеру с ним таким ликованием, как первое причастие, как радость и благость пасхальной Заутрени. Но начну по порядку – с того, как я уговорила или заговорила Блока.

«Я беру на себя Ростовцева – баритона Мариинской оперы, балерину Люком и Блока». Я догадывалась, что этим вызовом отдаю себя на растерзание Стеничу. Но произошло то, чего я не предвидела: Стенич открыл рот, яростно подбросив вверх брови, и с отчаянием перед безнадежностью моего помешательства так же внезапно сдержался и только нестерпимо иронически вопросил:

– Ира, где вы были в 1912 году?

– Дома. А что?

– И того, что Блок писал тогда в периодической печати о выступлениях поэтов на эстраде, не читали, конечно?!99

– Почему конечно? Впрочем, тогда не только я, но и вы не читали! Но могла прочесть несколько лет спустя, как и вы, вероятно.

– Могли, но не читали…

От меня в тот вечер Стенич камня на камне не оставил, но высказываний Блока о выступлениях поэтов на эстраде Стенич назло в тот вечер не процитировал. Я прекратила его издевательства опасным обещанием скорого ответа Блока. Что я за те дни пережила, нетрудно догадаться, но вот я наконец решилась и позвонила, и мне ответил… Александр Блок! С перепугу мой и без того низкий голос, буквально из подземелья сообщил ему неоспоримую истину:

– Вы меня не знаете, Александр Александрович!

– Знаю только, что у вас очень низкий голос для молодого существа.

– Кто вам сказал, что я молодая?

– Сам догадался… отчасти по той едва заметной неловкости, которую вы пытаетесь запрятать под отчаянную решимость. Вам, конечно, что-то нужно от меня. Вы пишете стихи и хотите показать их мне?! Или собираете автографы?!

– Нет, нет, ни то, ни другое, – куда больше. только не подумайте ничего такого… – Я замялась.

– Не пугайте меня! Я еще, чего доброго, подумаю, например, что речь, скажем, о ребенке от меня… простите, шучу, шучу, не обижайтесь. Я слышал, с каким тяжелым вздохом вы сказали: «О—о—о!»

Эту часть разговора я, кажется, довольно точно запомнила, как и то, что с отчаянием выпалила: «Нет! Все не то! Выступление!»

Этим я должна ограничить восстанавливание по памяти с полудюжины наших телефонных разговоров. Тем более что, ободренная его интересом, как-то странно не отражавшимся в его бесстрастном голосе, я становилась с каждым разговором смелее.

В январе восемнадцатого года я гордилась взрослостью и смелостью моих реплик, гладкостью нашего диалога, а теперь уверена, что Блоку мой молодой щебет и не соответствующий ему низкий голос, моя, вероятно, угаданная им, нелегко мне дававшаяся отважность представлялись только забавными. Но и его глухие короткие реплики плохо вязались с повелительной просьбой «позвоните завтра в то же время».

Третий разговор даже из такой дали мне неприятен. Я впервые, кажется, за семнадцать с половиной лет моей жизни соврала и даже прихвастнула: «Я хорошо знаю, что вы писали в 1912 году о выступлениях поэтов на эстраде».

Я ни разу не упомянула, в чью пользу мы устраивали тот вечер: догадалась, что по телефону лучше об этом не говорить; впрочем, он и не спросил. Но написала строку: «Наш вечер в пользу семей Шингарева и Кокошкина». Вышла, дошла до его дома на Б. Офицерской100 и отдала письмо кому-то на лестнице.

Он не упомянул о моем письме в четвертом разговоре, а по-детски капризно сказал: «Позвоните завтра снова в то же время, подумаю». Я звонила еще раза два-три, и он, наконец, согласился, сразу же переведя разговор на другие рельсы: «Чему вы учитесь? Пишете ли стихи?» Похвалил Раевские курсы, а раз вдруг совсем невпопад:

– Вы очень хорошенькая?

– Если вы хотите знать, говорят ли вокруг меня, что я хорошенькая, скажу правду: говорят, но правда и то, что я не очень верю.

Помню еще, что после его согласия я спросила, хочет ли он, чтобы и я была среди тех, кто за ним приедет. Он как-то очень торопливо, как будто ждал этого вопроса, ответил: «Нет! Хочу догадаться, которая вы». Мы распрощались. Но память сохранила те разговоры не слинявшими, несмотря на чудовищное расстояние в шесть десятков лет.

Лет десять спустя, в 1928 году я напишу автобиографический роман «Только факты, сэр» (изд[ательство] «Петрополис», Берлин, 1932 г.101), где нашему вечеру с Блоком я уделю не более полустраницы:

«Программа была составлена винегретно – по рецепту тех дней: знаменитая балеринаa, охрипший баритонb, старомодная декламацияc, старый аккомпаниаторd и главный номер – любимый поэтe.

За дверьми этой залы мир заставлен сугробами. Стреляют! В воздух, в живую мишень? Петербург утонул в первобытном мраке. Каналы остро пахнут доппель-кюммелем. Кровь на снегу перестала пугать. Любимый поэт стоял на эстраде – номером программы между балериной и баритоном; голос его звучал глухо. Так же глухо падали выстрелы, и в снежную вату – человек… колыхались скупые редкие фонари на невидимых тесемках между звездами и землей, упирались в небо вздыбленные мосты пригрезившейся столицы. За кулисами любимый поэт прочитал нам свою поэму революции»f.

Это было все, что я тогда могла сказать о переломе 1917–1918 гг. – о переломе веков, жизни. Но кто может, не отойдя от мольберта, судить о том, что стоит на нем с еще не высохшими красками? Любить и тут же писать о любви? Ненавидеть и говорить о ненависти? Только одно рвется из человека наружу немедленно – горе. И многим удалось писать о нем, еще кровоточащем. Тому есть немало известных мне причин и, наверное, еще столько же неизвестных: вырвать его из себя, понять, проверить! Принять непоправимость, сжиться с нею! Кроме того, говорить о вечере в пользу осиротевших семей Шингарева и Кокошкина было рано, а подавно – историю писать. Кстати, об истории. Помню, в наши студенческие годы в Югославии мой любимый покойный друг сказал мне раз (тогда двадцатидвухлетний мудрец): «Когда последний из вас, свидетелей, умрет, начнется история вашего века. О ваших днях будут писать без вашего воодушевления и ваших обид». И они будут знать, ты был прав, а что мы знали? Что, кроме отдельных, разорванных кадров? Что могли мы видеть в той кромешной тьме, отважившись выйти или глядя в заиндевевшие окна некогда барской квартиры? Что мы знали о людях, бросившихся на революцию как обезумевшая от страха собака, или о тех, что вышли ей навстречу, а она – хап, и нет их! И о тех, что в ногу с ней пошли, со спокойной доверчивостью, а она и петляла, и плутала, и других сбивала с пути. Ничего, ничего мы не знали и долго еще не узнаем. «Рожденные в года глухие»103 внезапно не прозревают.

Из участников и устроителей того вечера конца января 1918 года никого, кроме меня, наверное, нет в живых. Последнее слово судьба предоставила мне одной, и вдруг показалось мне, что воздает она мне за горькую, незабытую обиду юности – за ту нелепую болтовню Вали Стенича, о которой никто из нас своевременно не знал и опровергнуть не мог. Да и сам Блок – нас принял и отбросил, следуя капризу минуты. Принял из любопытства, а отбросил в очередном приступе мизантропии. А судьба взяла да и расшвыряла нас, как щепы; наши жизни раскорчевала, перепахала и все размела, замела, занесла. Возможно, чтобы оправдать свое пренебрегающее всеми сроками существование, чтобы добиться этого «последнего» слова (а не только по возвышенным чувствам к ушедшим), я и бросилась в книгу моих воспоминаний – со всей стремительностью моей до старости неуемной натуры.

Блок писал в дневнике, что понятия не имел, куда его повезли и в чью пользу он должен был выступать; в другом месте того же дневника упоминал, как его мать была потрясена гибелью Шингарева и Кокошкина104. Первое неласковое описание нашего вечера появилось в «Записках Мечтателя» только летом 1918 года105. Но тут есть еще одна неточность: в дате окончания поэмы «Двенадцать», которой до февраля Блок якобы никому не читал. Он читал ее нам в черновике! В тот вечер! (26 или 28 января по старому стилю). Я не только запомнила целые строфы тогда же, потрясенная до глубины души, но [и] вижу, как сегодня, черную клеенчатую тетрадку – меньше школьной, больше лавочной книжечки заказов – обидевшую меня за него. «В сафьян бы ее переплести! А у нас альбомы для дурацких посвящений с позолоченными замками и золотыми обрезами!» Об этом вторичном упоминании нас и того вечера со всей своей любовью к Блоку – моим тогдашним богопочитанием его – скажу, что «Русские дэнди»a обидели меня не менее идиотских характеристик Стенича, для которого в те дни мы были лучшими друзьями и любимыми врагами. Мы были предметом блоковской симпатии, мы это чувствовали, а очерк его о нас злой. Много лет спустя я нашла в воспоминаниях у Корнея Ивановича Чуковского указания на неожиданные припадки мизантропии и раздражительности Блока107. Может быть, начало болезни, сразившей его так рано? Может быть, нередкие приступы запоя, подрывавшие его здоровье? – Я ведь не столько за себя и свою обиду распинаюсь, сколько за него, за его правдивость, которая в этом очерке походила на предательство не в меньшей мере, чем небылицы Стенича. Провел он вечер с нами далеко за полночь, далеко за все дозволенные сроки. Свет был еще только в артистической, да две-три тусклые лампочки по коридорам, а вокруг здания Зала инженерного собрания108 царила кромешная тьма. Весел Блок не был, но разговорчив. Когда мы обнаружили, что у нас реквизировали, впрочем, и нами реквизированную машину, он не рассердился, сам предложил идти с нами до нашего дома109, где должны были ночевать сестры Владыкины и Валя Стенич, проживавшие на Петербургской стороне, от которой были отрезаны разведенными мостами110, и жившая у нас, по ее личным обстоятельствам, обласканная моей матерью Инна Т. Перед нашим домом Валя Стенич вдруг заявил, что он один проводит Александра Александровича111, а потом придет к нам: «Если нас еще дольше будут ждать, начнется паника». В те годы много людей выходило из дому, чтобы никогда не вернуться.

Между нашим домом на Екатерининском канале и Офицерской, где жил Блок, Стеничу удалось наговорить ему невесть что о нас и о себе, что и легло в основу блоковского очерка «Русские дэнди»112. Заодно Валя наврал Блоку, что ему ночевать негде, забыв, что за несколько минут до того, у нашего подъезда, сказал: «Провожу и вернусь к вам ночевать по приглашению маркиза». (Он заочно называл так моего отца, подтрунивая над его английскими привычками – переодеваться к обеду, никогда никого не называть по имени, даже наших молодых друзей, никому не говорить «ты».)

Сколько лет прошло! Трагически, по трафарету тех лет, погиб Стенич на четвертом десятке своей небездарной жизни113, никого из свидетелей, кажется, нет в живых – разве можно судить людей, не дав им права защищаться? К моему все еще не остывшему негодованью примешивается чувство неловкости, даже стыда. А молчать не могу – все еще мучает меня, что Мой Поэт мог поверить небылицам Стенича – не так же ли виноват и Блок? И тут же оправдываю Поэта. Нет, нет, сто раз нет! У Блока по усталости голоса и сероватой замкнутости прекрасного лица угадывается жизненный груз, навалившийся на него, а мы, как он угадал в своем очерке, – балованные барские дети, включая Стенича с его враньем и влюбленностью в поэзию. Нет, я забыть об этом не могу: уж очень мне стыдно за «маленькую незнакомку с низким голосом». «Наши женщины – нимфоманки», – сказал Валя Блоку114. Возможно, что у Вали его врожденная мифомания115 смешалась в ту минуту в его шальной голове с нимфоманией – похожие ведь слова! И тогда это был самый обыкновенный ляпсус?!

Но зачем, зачем наш бог описал свое отношение к нам и весь тот вечер так не похоже на то, что было в действительности? Утомлен был ветром, морозом, ходьбой, печенью, длительной читкой, разговорами? Раздражен своими душевными мозолями и занозами? Я мучительно искала причины. Нелегко ведь развенчивать своих богов!

Для меня действительность, что бы ни рассказывал Стенич и ни писал о том Блок, была совсем другой: неожиданный очаг тепла и света в пустыне нашего предпотопного бытия тех лет, душевный уют, молодой восторг сердец, бивший из нас ключом, захлеснувший даже Блока с его сдержанностью, медленно таявшей на наших глазах, уже уступавшей место приятию нас, даже неожиданному доверию. Под конец мы знали – в этом нельзя ошибиться: ему хорошо с нами! Но я угадывала, что внутри у него что-то беспокойно: как бы душевная зубная боль. Он производил впечатление человека, которому не хочется уходить из этого очага тепла и света, но его беспокоит сознание, что его кто-то строго и обиженно ждет дома. Он и радоваться может только половиной себя. Его трогает, умиляет, удивляет и даже немного льстит, что мы его всего наизусть знаем, но показать нам этого он не может, потому что он старший; он большой, строгий, великий! И больной, и усталый. Конечно, он знал, что он великий, как знал Пушкин, как знал Мандельштам, как знал Гомер. А что мы? Мы восторженные дети, да еще богатые, наверно, балованные… «Ишь как одеты! Ишь как языки знают!» И вот в одну из таких минут раздражения на себя, на недомогание, на того обиженного, ждущего дома, на нас с нашими внешними признаками изобилия – он решительно встал. У нас екнуло сердце (я уверена, что у всех нас): уходит! Вечер с Блоком кончен!

«Я прочту вам свою новую поэму», – и направился к вешалке, чтобы рыться во внутренних карманах своего темного пальто. И вот она, та школьная черная тетрадь «лавочника», тот черновик гениальной поэмы, в которой столько видений, и столько догадок, и столько загадок, что весь век ищи и весь век будешь новое находить. Он, Блок, ничего не искал, эта поэма пришла к нему, зазвучала в нем – он только слушал, слышал, видел, ощущал… Ни одно поэтическое произведение не вызвало больше споров, противоречий, лжетолкований, похвал там, где их никто не ожидал; поруганий друзей – и не застольных, не случайных, а Поэтов116. Не могу заставить себя считать «Двенадцать» политическим произведением, программным. Улицу тех дней, страшную ее музыку, черное ее бездорожье, злость ее, голод и страх слышали мы все, но только Поэт сумел уложить в симфонию. Он слышал все то, что слышали мы, но громче и больше! Даже подземные, едва нарождающиеся звуки, гул времени, шорохи, топоты – переложил все это на музыку, не думая, что к чему и что за чем117.

Он не мог и сказать о ней растеряннее и правдивее, чем сказал о видении Христа: «Но я сам недоволен этим явлением, я увидел Его, я сам удивился…» – так приблизительно ответил он недоумевающему Гумилеву118. Так Антон Брукнер ответил кому-то, тоже недоумевавшему, не помню уж теперь, кому точно и на какой упрек: «Ich weiss selber nicht warum ist es so; Wahrscheinlich, weil ich dumm bin»a. О, эта благословенная глупость больших художников! – недостижимая, непостижимая глупость Великих!

В 1968 году мне попался номер журнала «Новый мир» со статьей Чуковского, и я, сделав закладку, отложила его, чтобы прочесть в свободное время, но совершенно забыла о нем. И только в 1982 году этот номер снова попал мне под руку, и именно тогда я обнаружила, что берегла статью не Корнея Ивановича Чуковского, а его сына Николая Корнеевича, которого не знала119.

Блок и русский дэнди

Есть у Блока статья – «Русские дэнди», – написанная 2 мая 1918 года.

В этой статье Блок рассказывает, как первой революционной зимой он принял участие в каком-то благотворительном вечере и как в артистической встретился с каким-то молодым человеком. Он пишет:

«…Барышня попросила молодого человека прочесть стихи в этой интимной обстановке.

Молодой человек, совершенно не жеманясь, стал читать что-то под названием “Танго”120. Слов там не было, не было и звуков: если бы я не видел лица молодого человека, я не стал бы слушать его стихов, представляющих популярную смесь футуристических восклицаний с символическими шепотами. Но по простому и серьезному лицу читавшего я видел, что ему не надо никакой популярности и что есть, очевидно, десять – двадцать человек, которые ценят и знают его стихи. В нем не было ничего поддельного и кривляющегося, несмотря на то что все слова стихов, которые он произносил, были поддельные и кривляющиеся».

Через страницу Блок продолжает:

«Нам с молодым человеком было не по пути, но он пошел провожать меня с тем, чтобы рассказать мне таким же простым и спокойным тоном следующее:

– Все мы – дрянь, кость от кости, плоть от плоти буржуазии.

Во мне дрогнул ответ, но я промолчал.

Он продолжал равнодушно:

– Я слишком образован, чтобы не понимать, что так дальше продолжаться не может и что буржуазия будет уничтожена. Но если осуществится социализм, нам останется только умереть; пока мы не имеем понятия о деньгах; мы все обеспечены и совершенно не приспособлены к тому, чтобы добывать что-нибудь трудом. Все мы – наркоманы, опиисты; женщины наши – нимфоманки. Нас – меньшинство, но мы пока распоряжаемся среди молодежи: мы высмеиваем тех, кто интересуется социализмом, работой, революцией. Мы живем только стихами; в последние пять лет я не пропустил ни одного сборника. Мы знаем всех наизусть – Сологуба, Бальмонта, Игоря Северянина, Маяковского, но все это уже пресно: все это кончено; теперь, кажется, будет мода на Эренбурга.

Молодой человек стал читать наизусть десятки стихов современных поэтов. Дул сильный ветер, был мороз, не было ни одного фонаря. Мне было холодно, я ускорил шаги, он также ускорил; на быстром шагу против ветра он все так же ровно читал стихи, ничем друг с другом не связанные, кроме той страшной, опустошающей душу эпохи, в которую они были созданы.

– Неужели вас не интересует ничего, кроме стихов? – почти непроизвольно спросил наконец я.

Молодой человек откликнулся, как эхо:

– Нас ничего не интересует, кроме стихов. Ведь мы – пустые, совершенно пустые.

Я мог бы ответить ему. что если все они пусты, то не все стихи пусты; но я не мог так ответить, потому что за его словами была несомненная искренность и какая-то своя правда…»

В конце этого разговора молодой человек сказал Блоку:

«– Вы же ведь и виноваты в том. что мы – такие.

– Кто – мы?

– Вы, современные поэты. Вы отравляли нас. Мы просили хлеба, а вы нам давали камень.

Я не сумел защититься; и не хотел; и… не мог. Мы простились – чужие, как встретились…»121.

Я хорошо знал этого молодого человека, о котором Блок рассказывает в своей статье. В течение многих лет он был моим ближайшим другом. Звали его – Валентин Иосифович Стенич.

Впрочем, подружился я с ним лет через семь после его встречи с Блоком.

Но, зная его, я хорошо представляю себе, каким он был тогда, в начале 1918 года двадцатилетним юнцом122. И он сам неоднократно рассказывал мне об этой встрече.

Он благоговел перед Блоком, знал все им написанное наизусть – все три тома стихотворений, и поэмы, и пьесы. Для него Блок был гений, и притом из всех гениев человечества – наиболее близкий ему душевно: когда он читал кому-нибудь стихи Блока, он поминутно снимал очки, чтобы вытереть слезы. Встреча с Блоком была для него грандиозным событием. Тем, что Блок написал об этой встрече целую статью, он гордился до последнего своего дня.

– Все-таки мне удалось его обмануть! – восклицал он восторженно.

Конечно, вначале он надеялся не обмануть Блока, а восхитить. И начал он с того, что стал читать Блоку свои стихи. Но сразу почувствовал, что совершил ложный шаг – стихи Блоку не понравились. Тут сказалось, что Стеничу было всего двадцать лет – будь он постарше, он не сделал бы подобной ошибки. Но в двадцать лет считать свои стихи хорошими простительно даже очень умному человеку. Почувствовав, что восхитить Блока он не в состоянии, он решил его хотя бы поразить. И это ему удалось – но с помощью обмана.

Обман заключался в том, что он представил Блоку вместо себя вымышленный образ, не имевший ничего общего с реально существовавшим Стеничем. Он сказал: «Если осуществится социализм, нам останется только умереть». А между тем он был яростным сторонником социализма и через месяц после разговора с Блоком вступил в большевистскую партию и уехал на фронт на Украинуa, где провоевал всю Гражданскую войну в Красной Армии123. Он сказал: «Все мы – наркоманы, опиисты». А между тем он никогда в жизни не употреблял никаких наркотиков и даже к спиртным напиткам прибегал редко. Он страстно любил стихи, но вовсе не стихи Бальмонта. И неправда, что он любил только стихи, – он жадно и деятельно интересовался всем, что происходило вокруг него, и любил лишь такие стихи, в которых отражалась жизнь. Из старых поэтов он любил Пушкина – он мог прочесть наизусть всего «Евгения Онегина», ни разу не сбившись, – Лермонтова, Некрасова, Тютчева, Полонского – то есть тех самых, которых любил Блок. Из поэтов начала XX века он выше всего ставил Блока и любил – впрочем, значительно меньше – Сологуба, Ахматову, Маяковского, Мандельштама. Впоследствии он влюблялся в стихи Александра Прокофьева, Бориса Корнилова, Павла Васильева, Заболоцкого, раннего Твардовского, и когда он сказал Блоку, что «мы – пустые, совершенно пустые» и это «вы, современные поэты» сделали нас такими, – это был обман, чистейший вымысел.

Обман этот полностью удался. Он удался потому, что предложенный Блоку вымышленный образ чрезвычайно Блока взволновал и растревожил. Он до того его взволновал, что Блок о своей мимолетной встрече с двадцатилетним мальчишкой три месяца спустя написал целую статью, и не просто статью, а статью, полную мучительной полемики по самым болезненным для Блока вопросам. Блок, только что написавший «Двенадцать», ненавидевший буржуазию и проклинаемый всеми своими былыми друзьями как отступник, терзался сомнениями и в том, правилен ли был весь его прежний путь, и в том, правилен ли путь новый и не кончится ли вместе с буржуазией культура. Февраль 1918 года был самый трудный момент его жизни. И Валя Стенич, мгновенно отгадав, что творится у него в душе, предстал пред ним как демон-искуситель124. Он ворвался в эту замкнутую, предельно сложную, для всех других неясную душу и рассчитанно, без промаха говорил именно то, что могло причинить этой душе боль. Он произносил вслух те самые мысли, которые Блок гнал от себя. Блок победил искушение. Но Стенича запомнил крепко.

Для такого искушения нужен был большой ум. И дар понимания чужой души, даже самой сложной.

Еще один пример стеничевских фокусов я получила из СССР осенью 1989 года. Эта страничка из воспоминаний С. Юткевича начинается упоминанием обо мне, тогда еще Ираиде Куниной: «Часто выступала и худенькая, миниатюрная поэтесса Ираида Кунина, но от нее требовали чтения стихов Маяковского. Нравилось то, что она обаятельно картавила и ее небольшой, но звонкий голосок уморительно контрастировал с шершавым стихом Владимира Владимировича, поэтому любимым “аттракционом” аудитории была ее декламация отрывка:

Кроме тех писателей и людей искусств, о которых говорится в публикации “Киев. 1919”125, посетителями кафе были и другие обитатели тогдашнего киевского Парнаса – сухощавый, в черном сюртуке старомодного покроя поэт-эстет Владимир Маккавейский, автор драмы в стихах “Пьеро-лунатик”126, футурист Михаил Семенко, сочинитель агиток и стихов для детей долговязый Натан Венгров, мелькала также таинственная фигура человека, одетого с ног до головы в черную кожу и с деревянной кобурой огромного маузера на поясе, про него осторожно шептали: “поэт-чекист” и называли фамилию – Валентин Стенич. Стихов своих он не читал, а я не знал, что это был тот самый легендарный “русский дэнди”, которого увековечил в своем эссе Александр Блок. Маска “чекиста”, в которую он рядился тогда в Киеве, была просто очередной мистификацией Стенича, он был их большой любитель. С Валей, человеком интересным и вовсе не “загадочным”, сдружился я позже в Ленинграде. Он привозил к нам в гости на киностудию “Ленфильм” Джона Дос Пассоса, которого он “открыл” своими блестящими переводами127, или читал новое либретто оперы “Пиковая дама”, написанное им по заказу Всеволода Мейерхольда для постановки в Малом оперном театре128»129.

Так я узнала о еще одном фокусе Валентина Стенича, и не просто фокусе, а фокус-покусе. Добродушное, кажется мне, доверие Николая Чуковского я оплачу тут этимологией этого двойного термина, который в оригинале, то есть в первом искажении – Хокус-покус, – не что иное, как исковерканное HOC EST CORPUS MEUM – «Сие есть тело мое», из католической литургии. Для меня же сие есть истинная суть Валентина Стенича, а не мальчишеская мюнхгаузенщина его, как я думала в молодости.

Мифомания, служащая собственному возвеличению, отвратительна, а хвастаться тем, что ты «надул», «разыграл» своего Бога, мерзостно.

У мертвого любимого поэта с низким поклоном прощения прошу, что нечаянно оказалась виновницей игры с ним – больным, измученным, усталым, замерзшим, но, несмотря на все, подарившим нам незабываемый вечер.

«Даже боги бывают несправедливы», – говорила я себе годами после прочтения очерка «Русские дэнди», но только теперь со старческим всепрощением поняла, как трудно было Блоку в те годы – с его предчувствиями, его настороженностью, его умением различать даже подземные гулы, его болью за Россию. Веселым и легким, судя по изустным свидетельствам, он к этому времени уже давно не был. Веселых и легких у нас вообще было мало, а уж в те годы…

Гумилев был веселый (да и то теперь некоторые мемуаристы показывают его строгим, холодным, высокомерно-важным130), не болел родиной, не слышал ее стонов и даже в джунглях революционных улиц слышал, кажется, зовы далеких экзотических стран131. В моем тогдашнем представлении это был молодой романтический турист, вернувшийся в Россию, не расставшись с Африкой, где цветы похожи на попугаев, а попугаи – на перелетные цветы, где бугенвиллии растут как у нас чертополох… Мандельштам бывал иногда смешливым, а порой и незлобивым насмешником, и смешливость его казалась то блаженной, то иронической, и даже иногда чуть обидной, чего он не замечал – не по неделикатности, а потому что не смотрел, не видел: на миру – не от мира сего, а в творчестве – строгий, сосредоточенный, неуклонный… Федин был веселый, когда был еще Фединым, а не государственным мужем… Баршев был остроумен, любил общество, смех, шутки. Многие могли бы подтвердить это, если б не все разом, как по договору, забыли, что он существовал, так что даже твердят иногда, что и не было никогда такого писателя. О бесследном исчезновении Баршева132 я не устану напоминать с одинаковой горечью и обидой на всех нас, забывчивых…

Замятин умел быть веселым, чаще всего вне своего дома, где была, как мне в молодости казалось, какая-то чуть унылая преданность его подруги, словно чувствующей себя виноватой из‑за не данного ему ребенка, или будто несуществующая детская могилка разделяла их, и, может быть, поэтому Людмила Николаевна жила, пока не попала за границу, со взором долу и чуть в сторону – в какую-то точку на полу между своими смешными старомодными ботинками с белым лайковым верхом и черными пуговицами и добротной английской обувью Евгения Ивановича. В Париже в последние его годы этого уже не было, может быть, трудности жизни на чужбине и его обнаружившаяся болезнь сердца сплотили этих двух таких разных, но одинаково незаграничных людей? Правда и то, что не было у Евгения Ивановича за границей барских домов друзей, где царствовали красивые литературные девушки с изящными ногами и хорошим знаньем иностранных языков. А в России еще были, и он умел и в тяжелые годы подтрунивать, острить, смеяться, и не одними только азиатскими умными глазами, а в голос, даже плечами, даже трубку вынув изо рта.

Мы ждали Блока, построившись в ряд – участники и устроители – все как бы равные перед его ликом – одинаково молодые и безызвестные, какими были я и мои сподвижники, но и маститые – баритон Ростовцев, Студенцовы, Дулов, все, кроме балерины Люком, которая приехала только во второй половине программы. Стояли не по заслугам и не по старшинству. Я стала первой слева, то есть последней от входа в артистическую, чтобы – это был мой детский вызов судьбе – Блок сначала видел куда красивее меня: Нину Железнову, сестер Владыкиных, Инну, не помню, кто еще там был. Я отличалась от других только тем, что держала в руках обещанный ему живой цветок. Нашла белый тюльпан. Блок вошел скромно, но и царственно; без улыбки пожимал руки, переходя от одного к другому, а дойдя до меня, сказал: «Здравствуйте, маленькая незнакомка. Я бы вас и без тюльпана узнал». Я молча отдала ему тюльпан, чуть-чуть улыбнувшись, но он вернул его мне: «Дайте мне его перед уходом, пожалуйста. Что я буду с ним делать тут?»

С нами в тот вечер Блок был приветлив, даже скорее разговорчив, и мне казалось, что чем-то мы понравились ему, вероятно, больше всего нашим знанием его стихов. Лицо Блока было красиво, но замкнуто и строго до появления в артистической прима-балерины Елены Васильевны Люком. Этот «розовый комок» (из очерка «Русские дэнди») ему очевидно очень нравился или просто стоил его внимания: мы-то ведь были только влюбленные в Поэта подростки! Нет, я, конечно, поторопилась, сказав, что старческая мудрость научила меня всепрощению. По сей день не пойму, как мог Поэт подумать, что окружавшие его, страстно влюбленные в него подростки имеют хоть что-нибудь общее с выдумками Стенича?

Валя Стенич бывал у нас в те годы (1916–1918) часто. Приходил другом, уходил врагом: мы с ним неизбежно ссорились под конец вечера, когда я начинала уставать и раздражаться из‑за его бахвальства, вранья, самонадеянности. Воздам ему, однако, должное: он знал больше нас, знал даже закулисные литературные дела, и кое-что из его рассказов иногда оказывалось правдой. Он приходил по нескольку раз в неделю, а ходить в гости в те годы было дело трудное и даже опасное. Улицы были самым ненадежным местом, шансы на завтрашний день невелики. Валя, как и сестры Владыкины, жил на Петербургской стороне, мосты на ночь разводились, ночи в Петербурге были ранние. Поссорившись со мной, он выходил, демонстративно распрощавшись, но не уходил, а шел без зазору в Володину комнату, где, развалившись на диване, ждал, пока Володя придет туда из моей комнаты. Среди моих постоянных гостей Валя был исключением: кажется, он единственный в те годы приходил не видеть меня, а ненавидеть. Это была бы дешевая игра слов, если бы не было правдой. Может быть, даже приходил не моими красавицами-подругами, не мною, а собою восхищаться? Все это я поняла чуть ли не в первые месяцы нашего знакомства – несносный, но остроумный, врун, но лучше осведомленный, несомненно талантливый и нередко с удачными собственными находками – Валя был все же другом-поэтом. Стихи его не были «бессмысленным набором слов, восклицаний и звуков», как сказал Блок. В двадцатые годы в России была издана книга «Сто измов»133 (она была у меня) – о направлениях современной русской поэзии; в ней были и поэты менее талантливые, чем он. Валя, конечно, ничего как поэт не оставил, но мне кажется его отказ от собственных поэтических лавров в пользу хороших переводов куда большей заслугой134.

Его биография, несмотря на нашу юношескую дружбу, осталась для меня до конца загадкой, как и его отношения с нами, молодыми девушками, слывшими красотками и… поэтессами (увы, не поэтессами в первую очередь). Ни одна из нас не была его «Прекрасной дамой». Валя слыл бесполым поэтом. В его жизни не было девушек, не было и юношей. Я познакомилась с ним на балу в его гимназии135, но и там он показался мне одиноким. Я была в гостях у них несколько раз, но всегда видела только отца, никогда там не было матери. «Он Альраунэa, – сказал кто-то, – научный эксперимент своего отца. Ты ведь сама сказала, Ира, что это седогривый красивый чудак, который ищет квадратуру круга». – «Он просто беспризорный», – сказала моя двенадцатилетняя сестра. «Глупости! А брат его в Волжско-чешском батальоне?!» – «Выдумка!» Ее догадка впоследствии подтвердилась. «Я знаю его отца». – «Отца у него никто не отнимает, – продолжала сестра, – но чего можно ждать от человека, вешающего картины в сплошь уже увешанной картинами совершенно круглой башне?» – «Да еще под потолок? Прямоугольниками картин квадратуру круга вымеряет? И откуда у него башня взялась в жилом петербургском доме?» – добавил Володя.

Не могу расстаться с Блоком, с которым провела не один тот вечер, а много месяцев, неоднократно переводя «Двенадцать» на хорватский язык. Три-четыре перевода были напечатаны между 1935–1957 годами136. Но о переводе поэзии, сколько бы человек ни говорил, все или почти все будет вокруг да около. Одно скажу: перевод поэзии – сизифов труд. В руках поэта магическая палочка, у переводчика – знанье языков оригинала и перевода, в сущности – два словаря. Не важнее ли звучание, чем слова? Максимальный успех переводчика поэзии – всего лишь приблизительное созвучие. Бразильский поэт Рибейро Кута сам себя перевел на французский язык137, поместив параллельно перевод и оригинал. Переводчик и автор – одно и то же лицо. Это редчайшая удача для поэта, но для читателя без знанья португальского языка не так уж это необходимо. Каких бы гималайских высот знанья языка ни достиг переводчик, чтобы перевести, или лучше: перенести поэта на им достигнутую высоту, надо переводить не слова, а их звучание, не смысл, а отбор, и не свой, а поэта. Это так же трудно, как передать пение птиц, как описать шум моря, как узреть в облаке то, что видит лежащий рядом с тобой на траве. Все это непередаваемо, непереносимо, потому что невещественно – это крылышки мотылька. Как бы бережно ни нес его в мисочке ладони, донесешь щепотку серой пыли. А поэма еще прекраснее и хрупче. К пережитому и вложенному в нее поэтом надо добавить всю гамму наших собственных реакций на нее, наших интимных вибраций в унисон с ней, наших душевных и нервических колебаний. «Двенадцать» – одна из таких поэм. Кто не увидел в ней того, что хотел увидеть? Не услышал того, что хотел услышать? Не истолковал, как хотел или мог?!

«Все мы молимся Богу и молимся по-разному, мэм. Ваш Христос белый, а мой черный, а вы уверены, ручаюсь, что мы вашему белому Богу молимся. Мы раньше вас жили на земле, Он нам первым явился! По нашему подобию, о вашем тогда еще и речи не было…» Так начиналась моя теологическая полемика с моей американской уборщицей, негритянкой. Я соглашалась с ней всего на пятьдесят процентов – на ее субъективно-черном Христе, да и то скрепя сердце, не в состоянии согласовать дату их появления на земле с Христовой, но лгать ей в угоду, что и я вижу Иисуса негром, при всем моем антирасизме, не могла. А вспомнила я о ней потому, что мне кажется, что субъективность моего Черного Ангела, кем она считалась по рангу в своей религиозной секте, неплохо иллюстрирует субъективность наших поэтических вкусов, отбора и почти органических склонностей, наших представлений и ассоциаций. Гумилев спрашивал меня задолго до моего Черного Ангела: «Роза Гафиза и роза Пушкина – один и тот же цветок, по-вашему?» Я угадывала, что он знал разницу между ними, и соглашалась с ним, и уверяла его, что вижу их разительное несходство – я так мало знала в те годы, а так хотелось знать много, верить глубоко и все понимать, и так поздно в жизни поняла, что верить и понимать идут в противоположных направлениях. В какой-то день просыпаешься, решив, что если верить и понимать не идут в ногу, то очень мало остается и от того, и от другого.

Зато я поняла, что поэзия – один из самых ранних выборов человека: она берет свое начало с колыбельной, связана со всем, что смолоду определило нашу психическую и эстетическую гастрономию. Наш выбор вышел из запутанного клубка наших первых впечатлений, первых навязанных нам и первых свободных селекций, первых врожденных склонностей и идиосинкразий, первых вкусовых, физических предпочтений. Так, например, младенец выплевывает тертую морковь, а проглатывает безропотно какую-либо другую размазню. Кто его научил вкусу? После прустовской мадлены сколько писателей занялось своими первыми гастро-лирическими ассоциациями! Если «гастро» – желудок плюс «номос» – закон равняются «закону желудка», то лингвономия имеет такое же право гражданства. Существуют, конечно, и космополиты вкуса, но полагаю, что и у них умбиликальная138 связь с источником – в лирике нерасторжима. Поэт, пересаженный на другую почву, редко принимается. Гейне говорил, что его мысль сослана во французский язык139. Рильке пробовал и французский, и даже привлекавший его русский, но эта иллюзия не воплотилась140. Более полувека прожила я с сербскохорватским языком, три других иностранных языка знала до того, даже стихи пыталась на них писать, но иностранную лирику слушаю русским ухом. Камертоном русского языка ищу первую ноту, начиная переводить. На колодку русского языка натягиваю, разминая как могу, твердый, неподатливый сербскохорватский. Но и на французский не могу, не люблю переводить стихи, и все еще не нашла ни одного хорошего поэтического перевода русской лирики на французский. А на английский, правда, так же бесцеремонно, как и на сербскохорватский, не раз переводила, и полагаю, что англичане были не в большем восторге, чем югославы. Моими сербскохорватскими переводами восхищались русские знатоки; югославские считали их «татарским нашествием». «Почти как по-русски», – говорили первые; «Почти по-хорватски», – другие, но никто и не догадывался, как труднодостижимо даже это «почти». И все же я упрямо, наперекор всем трудностям, перевела немало141.

На эстраде в тот далекий вечер он стоял – строгий; усталый рот, устало повисшие руки с пустыми ладонями к залу – они говорили за него: «Видите, все дал!» Мы стояли рядом с ним – его почетными, им перед выходом на сцену отобранными гвардейцами – по обе стороны от него. Я – первая слева. Он попросил: «Вы, пожалуйста, как замнусь, подскажите».

Блок показался мне в ту ночь распятым на кресте поэзии за всю его, блоковскую, неделимую, неутолимую, нестерпимую любовь к ней и к России. И дал он нам тогда без слов поучения завет: «Не ждите – ищите! Мучайтесь! Все дайте, что можете, и больше, со дна души скребите! Все!»

Он умер три года и семь месяцев спустя. Если б я тогда знала! Я ни минуты не отняла бы у него – даже на детей и вдов Шингарева и Кокошкина, на радость нашего вечера, на трудную ходьбу по мертвому, только смертью, как хищная птица, только падалью жившему городу.

Годы спустя был у меня раз какой-то миг прозренья, когда все стало на свое место, и я смерть Блока приняла и поняла, и теперь, на старости, как в ту минуту, читаю его стихи по-новому, и жил он и умер по-другому, да и не умер – жив.

Поэт-избранник, поэт – баловень музы, поэт, рожденный поэтом, с самого себя начал жизнь, самим собой ее и кончил. Поэт, рожденный на Олимпе, Блок все имел, все ему было дано, казалось. Но оказалось: ничего у него не было. Главного не было: того душевного покоя, на котором не растет чертополох душевной тоски и желудочных язв. На сороковом году жизни умер! И не на дуэли, как Пушкин или Лермонтов, не растерзанный обезумевшей толпой, как Грибоедов, не расстрелянный, как Гумилев, не загубленный, как Мандельштам и столько других, а с язвой тоски и пожаром в желудке, которые он вином заливал. Одна Ахматова да Пастернак остальных наших поэтов пережили, но их покою и старости ни один из рано почивших, поди, не позавидовал бы.

Если бы кто-нибудь спросил меня, что главное для Поэта, я ответила бы: все ему нужное и как можно меньше ненужного. Вагнер с германской точностью сказал: «Мир мне должен все то, в чем я нуждаюсь»142. Если б завистники Блока знали, что жил поэт в удушливом гнезде трех – каждая по-своему его любящих и душащих – женщин: матери, тетки и Любови Дмитриевны143, или догадывались о сумасшедшей дружбе с Андреем Белым и его роли в личной жизни поэта! Завидовали бы ему, если бы догадывались о скромности актерской карьеры Любови Дмитриевны, чьи претензии и амбиции превышали способности. А ведь ее бродячая театральная жизнь постепенно разоряла их брак! Это мои тогдашние догадки и сведения, от которых я и сегодня не отказываюсь, даже удивляюсь, как много мы знали в те дни, ничего еще по-настоящему не понимая. А в том, что Любовь Дмитриевна свою театральную карьеру, как Наташа Гончарова, – свою светскую, строила на славе мужа, я в 1918 году сама убедилась. (За каждое слово, кроме даты, отвечаю.) В самом конце зимы был очередной литературный вечер в Тенишевском училище144 – после полудня, как полагалось по военному времениa. Выступала Басаргина-Блок с чтением «Двенадцати». В первый момент – забавно, но с каждой строфой, с каждым жестом – мучительнее, страшнее, а под конец – нестерпимо. Голые толстые руки, пухлое декольте, русский плат на плечах, сползающий, падающий, подбираемый, снова ускользающий, и это тяжелое крупное тело! А движения и интонации мучительно театральные, лженародные, частушечные, разудалые – вот-вот в пляс пойдет, и не павой, а развеселой, распущенной бабой. Не читка, а плохой театр. Не театр – предательство! Один этот плат да бабья длинная юбка чего стоят! Симфонию тех страшных и жутких, поэтических, тоскливых и потому незабываемых дней на балалайке нам сыграла, на гармошке, с вывертами, притаптыванием, восклицаниями. Было больно за Поэта и ту его единую большую любовь, которую воспевал он с 1907 года, – Россию146.

«Незнакомка» и «роза в бокале золотого, как небо, Аи»147 было молодое, озорное, эстетическое, и блестящее, и обаятельное, но все же преходящее и миновавшее поэтическое упражнение молодого бога в хороводе муз, это был околдовавший всех нас, да и его самого, период в процессе роста Поэта. Как далек уже был Блок от этой легкости в ту зиму 1918 года, когда Любовь Дмитриевна дала нам свой спектакль, второй вечер с Блоком, на котором я присутствовала. Но если в тот первый вечер жертвами пали мы, тут на костер положен был сам Поэт, и не кем попало, а его первой и самой сильной любовью, Любовью Дмитриевной.

Вспомнилась мне эта строфа, и захотелось взять том Блока («Стихи о России» почитать). Так и сделала, а теперь сижу и горюю, что времени у меня так мало! Мне показалось необходимым счеты свести с врагами, бывшими друзьями и остальными хулителями Блока после появления в свет «Двенадцати». Ведь каждый его стих, с 1907 года начиная, – бусина будущих «Двенадцати»; каждый стих – нитка, которою он России ковер ткал; да какой! Когда за границей наши соотечественники отметили пятидесятую годовщину смерти Блока, снова поднялась едва утоптанная, чуть слегшаяся пыль вокруг поэмы: «большевицкая, непоэтическая, предательская». И швырнули ее через сетку, как теннисный мяч, а принявшие ее весьма умно не крикнули: «out», и кто потерял – ясно. Я прожила с этой поэмой, как с нелегким, но очень любимым человеком, много месяцев – в три разных периода моей жизни – всмотрелась, вслушалась, вошла в нее. Ах, какой промах – эта непростительная подача! Не зря, должно быть, по-английски подача мяча называется «service» – услуга, одолжение. Одолжили, ничего не скажешь! Правда, от этого «out» поэма не пострадала. Но 50 лет тому назад это стало последней чашей горечи, которую подали Поэту друзья-враги и помогли ускорить его конец.

Поэма и революция несли друг друга, как море несло раковины до нашей гостиной, а раковины принесли море…

«Я писал “Двенадцать” в полном слиянии с мировым оркестром… физически ощущая крушение …»– это одно из признаний Блока148, которое лучше всякого анализа раскрывает не намерения, а ощущения, видения, переживания Поэта в те дни. Это симфония революционного Петербурга, как «Ленинградская симфония» Шостаковича149 – симфония осажденного Ленинграда. И использовать ее на агитпроп – бессмыслица, слепота, глухота, глупость.

Когда Гумилев спросил Блока: «Почему Христос? Откуда?!», Блок ответил, как только художник может ответить: «Сам не понимаю. Вдруг вижу – Христос». Ханжи завопили: «Богохульство». А ведь образ Иисуса Христа и прежде являлся поэтам в боях, бунтах, беззакониях, беззащитности… Привожу два примера (их куда как больше!). Вот стихотворение хорватского поэта Краньчевичаa о французской Коммуне, во время которой он проживал в Париже. Оно называется «Resurrectio».

Оригинал «Воскресения»:

А вот и другой пример. В «Дневнике писателя» за 1873 год Достоевский рассказывает о споре, возникшем по его вине у Белинского: «Тут оставалась, однако, сияющая личность самого Христа, с которою всего труднее было бороться. Учение Христово онa, как социалист, необходимо должен был разрушать, называть его ложным и невежественным человеколюбием, осужденным современною наукой и экономическими началами, но все-таки оставался пресветлый лик Богочеловека, его нравственная недостижимость, его чудесная и чудотворная красота. Но в беспрерывном, неугасимом восторге своем Белинский не остановился даже пред этим неодолимым препятствием, как остановился Ренан, провозгласивший в своей полной безверия книге “La vie de Jésus”150, что Христос все-таки есть идеал красоты… В этот вечер мы были не одни; присутствовал один из друзей Белинского, которого он весьма уважал и во многом слушался…

– Мне даже умилительно смотреть на него, – прервал вдруг свои яростные восклицания Белинский, обращаясь к своему другу и указывая на меня, – каждый раз, когда я вот так помяну Христа, у него все лицо изменяется, точно заплакать хочет. Да поверьте же, наивный вы человек, – набросился он опять на меня, – поверьте же, что ваш Христос, если б родился в наше время, был бы самым незаметным и обыкновенным человеком…

– Ну, не-е-е-ет! – подхватил друг Белинского… – если бы теперь появился Христос, он примкнул бы к движению и стал во главе его…

– Ну да, ну да, – вдруг и с удивительной поспешностью согласился Белинский. – Он бы именно примкнул…»151.

Еще не совсем кончилась та трудная и чудесная зима «Двенадцати» и Блока, когда в воздухе вдруг потянуло весной. С треском тронулись льды, а потемневший, внезапно состарившийся снег захлюпал войлочными шлепанцами по грязному месиву мостовой. Ходили посредине улиц, боясь панелей с подмерзшими потоками сточной воды. Потом подсинило воздух, поднялось выше небо, укоротились наши северные ночи. Люди начали скидывать то один, то другой слой одежды; подлилось душе откуда-то бодрости, даже надежд. Хотелось бежать от пустынь площадей в простор полей, леса, запахов земли – в божий мир «без конца и без края»153. Но и жаль было зимы, такой зимы – блоковской, «Двенадцати»! Еще жила душа магией его стихов… ах, если б не отняли у нас так трудно добытое такси, если б не пришлось ему, усталому, наверное, уже больному – волочить ноги сквозь глушь, темь, снежные сугробы… если бы, если бы… Нет, весной 1918‑го я еще не знала ни о предательстве Стенича, ни о приступах болезненного раздражения у Блока, а мне было жаль распрощаться с такой зимой, как ни радовалась весне.

Я не покину ее, ту зиму, не повторив – в который раз! – что «Двенадцать» Блок прочитал нам первым – в тот вечер! И пусть историки и исследователи твердят что хотят! Я вижу ту тетрадь, слышу его голос, все оттенки, как бы трудноуловимы ни были они в его очень тихом чтении. Мне кажется, что я только теперь со старческим скептицизмом поняла, что произошло – почему Блок утаил нас как первых слушателей. А то, что мы были первыми, он нам сам тогда сказал перед началом чтения. Обошел он нас молчанием по двум причинам: мы были слишком молоды и чужды его миру, чтобы сознаться, что удостоил нас такой премьеры, да еще на вечере в пользу семей Шингарева и Кокошкина; одним добросердечием оправдать свое выступление и сам Блок не мог бы. Даже в том безумии и путанице понятий это было бы опасной затеей. Блок попросту все утаил – и нас, и тот «вечер в чью-то пользу».

«Знаешь, Коленька, – сказала я в конце зимы приехавшему с фронта названому брату, – как подумаю, что Блок в меня чуточку верил, дух захватывает! Ведь попросил, чтобы я подле него на эстраде стояла – подсказывать ему его стихи, если запнется!» Этот лиризм моей прощальной минуты с блоковской зимой разбила моя сестра-насмешница: «Велика честь! Как в шпаргалку верил!» И тут же прочитала, нараспев и картавя – под меня:

Коленька и Володя рассмеялись. «Это твое?» – спросил Коленька. «Нет, Иринино, только шпаргалка моя, а она по своему простодушию решила, что это комплимент, и увековечила его стишком, тут же».

Я переменила тему.

– Какое может быть завтра после такого Вчера? Все будет казаться пресным.

– Найдешь что-нибудь, я за тебя не боюсь! – вмешалась опять насмешница.

Так и было. Еще не искала – нашлось! Весна принесла Гумилева, да еще с готовой веселой дружбой – с первого дня!

С Блоком, хоть и зачинщицей в той нашей нелегкой затее была я, «Я» значило «Мы», а с Гумилевым я была «я», а «мы» рассыпалось как-то вдруг, подобно газовым горелкам детства.

Я уже училась на Раевских курсах, уже написала первый «эпохальный» труд о психологии сновидений – по заданию профессора Франка154 – одного из моих избранников в науке. Уже не пропускала лекций и других светил – профессора Зелинского, например. Ходила на литературные диспуты, выступления, выставки, собрания. У меня началась собственная жизнь, отдельно от всех; даже Володя и Коля не попали в нее: перед Колей, уже врачом, стояли лазаретные койки, перед Володей – аттестат зрелости – «пересадочный этап в жизнь или смерть, последний этап детства, с которого нас пошлют убивать наших сверстников». И ранняя горечь его слов испугала меня.

За отход от семьи я упрекала себя тем сильнее, чем меньше было надзора, укоров, увещевания, удерживания. А вскоре и удерживать будет некому; все развалится, расползется по швам. Поздней весной мать с мальчиками, своей няней и горничной Полей уедет в Белоруссию, откуда все трое были родом. «Там хоть двух маленьких откормим – там мы чуть не каждого мужика знаем, да и немецкая оккупация поможет!» В логике няниных вещаний не только мы – дети, [но и] взрослые не разбирались. Уехали. А путешествия как раз начали все больше походить на дилижансовые разбойные авантюры. Уже нельзя было, выбрав направление, купить билет и сидячее, а подавно и лежачее, место; взглянуть на расписание поездов, пообещав позвонить по приезде или протелеграфировать – все эти возможности исчезли, как если бы их никогда не было. Володя, как ни артачился, был прикомандирован к женской экспедиции, чтобы «хоть там быть полезным», словно его вина была в необъяснимом и никогда не объясненном закрытии его гимназии и бесследном исчезновении директора.

Расставались грустно, как если бы знали, что всему прошлому пришел конец, но укладывались с массой ненужных вещей и слов, будто на воды ехали.

Дома, в Петербурге, осталось нас четверо: посиживавший в тюрьме отец, так же непонятно за что уведенный, как [и] выпущенный; больная брюшным тифом сестра, я и экономка. Французская гувернантка, «спасенная, наконец, своим консульством из нашей чумной страны», уехала вскоре после матери с ее свитой. Француженка наговорила нам на прощанье массу обидной чепухи о нашем революционном дилетантизме, и я не выдержала: «Madame, когда столько лет пройдет, сколько с французской революции, и у нас, наверное, будут танцевать на улицах в день падения нашей Бастилии, даже те, кто пострадал от нее, и как у вас, понятия не имея, чему веселятся!» Эта была моя первая дерзость – что-то вроде аттестата зрелости.

А экономка была явлением и комическим, и загадочным. Худая, высоченная старая дева, она теперь жила у нас как на постоялом дворе. «Экономить», то есть хозяйство в порядке содержать, было еще бессмысленнее, чем с кухаркой на всю неделю меню планировать и нужное закупать – купить было нечего, а кухарки тоже след простыл. Все вокруг нас теряло объем, удельный вес, даже смысл; люди, вещи, деньги, порядок, житейские правила – все превращалось в покрытый пылью бутафорский инвентарь снятой с репертуара пьесы. За что-то надо было расплачиваться – это все знали, а за что – как ни гадали – не догадывались.

Я перевидала в те дни несметное множество будущих зощенковских героев. «Было бы время, а сюжетов и глупости хоть лопатой загребай», – наверное, думал Мишенька между боями и, как только перестал воевать, начал писать…155 Тусклы они были, как наше петербургское зимнее утро, эти его будущие герои… И столько же перевидала я молодых, со следами погон, в щегольских галифе и защитного цвета косоворотках, туго стянутых в талии и роскошно собранных на спине. Эти ослепляли. Сапоги их блестели, волосы лоснились, зубы сверкали, и никто из них не «извинялся», а говорили «пардон» и комплименты. Но и те и другие были неподкупнее самого Робеспьера.

А сестра все лежала, а экономка и я все отсутствовали, а из всех несуразностей, окружавших нас, самой несуразной казалась мне именно она, эта пресловутая экономка, которой не только экономить было нечего, но и в рот положить – ни нам, ни себе. Эта раскрепощенная, злая и сердобольная старая дева заботилась о сестре: добывала для нее что могла – больше про запас, потому что ни есть, ни пить, кроме какой-то травяной бурды, ей врач не позволял. И не хотелось ей, бедненькой. Когда экономка раздобывала побольше, она и для отца что-то мастерила и, сделав пакетик с едой или влив в банку какую-то мутную дрянь, ни на суп, ни на чай не похожую, – посылала меня голосом командира в тюрьму: «Неси, скажи нашему бедному буржую, я специально для него сварганила». Что мы с ней ели, как ни напрягаю память, вспомнить не могу, только, чего больше не ели. И хоть список этот был длинный, запомнила: так часто думалось о еде в те годы, начавшиеся для нас именно 1918‑м.

Была та жизнь в доме – хоть беги! – и скучна, и чем-то неуловимо постыдна, а стыд этот, помнится, я читала на многих лицах, будто и того стыдились, чего и не делали, а уж того, что делали! Правда, давно, поди, век тому назад… На дворнике я сразу это заметила – он отворачивался от стыда, что шапку перед жильцами больше не снимал, а снять – собственное новое достоинство не позволяло. Швейцар стыдился, что ни с кем больше не здоровался, раздраженно отворачивался, как бы говоря: «И видеть тебя не хочу, и кто ты такой, не знаю». Заколотил парадную дверь досками, косо прибитыми – навсегда. В 1924 году, вернувшись после пяти лет отсутствия, те доски оказались единственным, что там нашла, где оставила. Забаррикадировался в своем логовище швейцарском и там, говорят, помер. «От стыда», – говорят. Но больше всех, казалось мне, стыдились «бывшие». В нашем доме много их было: Енгалычевы, Коковцев – брат министра156; Львов, но не министр Временного правительства157, другой, и еще им подобные.

Будто за свои былые грехи – не столько осознанные, сколько вменяемые, стыдились люди. Отец, например, запретил соседям говорить, что он в тюрьме посиживает, а еще строже приказал: ни слова о том, что его выпустили. Со своей чудаковатой логикой, кажется мне, и не подумал, что об освобождении человека, не заключенного в тюрьму, и говорить не станут. Но и вел себя отец, как если бы был пойман с поличным. «Papá, – помню, хотелось мне ему сказать, но не решалась, – если мы с тобой вину за всю мировую войну на себя взваливать будем, мы не только до конца трудных дней не доживем, но и до предвиденного для нас судьбой конца». И еще хотелось мне сказать ему, что мы с ним прослыли «добрыми», а этот худенький подросток, что гордо в одиночестве болеет и не жалуется, может быть, куда добрее нас с тобой, но она не ловец человеческих сердец, а мы с тобой страстные охотники, ловцы, рыбаки! А с какого конца соединяются доброта с охотой на живое – ума не приложу…

Проснуться бы, и все как было! Выкинуть из головы плохой сон. Почему плохой? Разве революция не была нужна? Ведь не случайность она, а продолжение и 1825-го, и 1905-го, и всего, что начинали, восторженно и бестолково, лучшие люди нашей родины, не только декабристы – и Чернышевские, и Кропоткины, и Герцены!

А в доме, как в душе, – пустота, унылая тишина. Прежде, бывало, все трезвонил телефон, а теперь молчит, как рояль в гостиной, как пианино в моей комнате, как папин контрабас, как сам папа, и даже моя свобода кажется мне подчас ненужной – прилипла, как осенняя паутина, точно я войлочная, никак от нее не отделаешься! Где Белоруссия, Украина, где мама и мальчики? Доехали ли? Теперь поезда все больше в один конец ходят. То есть пойти-то пойдут, но ведь и доехать надо! Билетов и в помине нет таких больше: «туда и обратно». А я с подспудной моей тревогой воробышком прыгаю: ходит птичка весело по тропинке бедствий158… И вот такая – не предвидя никаких последствий – встретила я мою восемнадцатую весну…

Запомнила навсегда один, поначалу ничем не выдававшийся вечер. Не могу найти его место в календаре памяти! Когда это могло быть? – был отец в тюрьме, отболела сестра тифом или он еще не начался? Как ни напрягаю память, дата стерлась, но помню, что был тот вечер последним толчком к моей взрослости. Я пережила что-то похожее на страх первого полета едва оперившегося птенца: помахала несколько раз крыльями, испугалась, долго стояла в недоумении, опять попробовала, даже рванулась чуть-чуть, зажмурившись от страха, а открыв глаза, все увидела в другом свете. Коля Сурин – дорогой наш названый брат – старший, умный, взрослый (уже военный врач!), терпеливый слушатель и хранитель моих любовных тайн, «инспектор» чернильных пятен на моих пальцах… «Пойди в ванную, Ира, отскреби щеткой и пемзой! И как это ты умудряешься на средних пальцах обеих рук, ведь не двумя руками пишешь?! Впрочем, в спешке стремления написать в самый короткий срок полное собрание сочинений – ты и на это способна». Коля в тот памятный некалендарный вечер нанес мне удар прямо в грудь, в сердце. Вошел в переднюю (дверь ему открыла я), снял шинель, прислушался на секунду к голосам в моей комнате, пристально посмотрел на меня, а я быстро на свои пальцы (они оказались чистыми), помолчал, и, едва открыл рот, я испугалась. Это я точно помню; и навсегда осталось во мне с тех пор предчувствие того, что будет сказано – если страшное, если важное. «Идем, Коленька, что мы тут стоим?» – сказала я тоном старшей. «Постой, Ира, у тебя гости». – «Ты всех знаешь; Зоя, Нина, Стенич, Виктор, Игорь, Инна – она…» Он перебил: «Нет, Ира, мне не до людей, скоро возвращаюсь на фронт159… Ира, я люблю тебя». – «И я тебя, Коленька», – и даже улыбнулась; наверное, кривой улыбкой и взглянула на его красивый, ставший вдруг строгим, замкнутым рот; на это любимое с детства, мужественное, родное лицо… а этот голос, не насмешливый, а умоляющий… У меня потемнело в глазах. «Какой ужас, Коленька».

Он постоял несколько секунд, глядя на меня новым, по-другому строгим, по-другому ласковым, не братским взором (с того момента всю жизнь я узнавала этот взгляд!), схватил шинель с вешалки и ушел из нашего дома, а на следующий день – на войну раньше срока. Бросил нас, госпиталь, Петроград. С болью потери старшего брата я весь вечер изо всех сил старалась казаться веселой, но удавалось мне это плохо. Долго, в стороне от других стояла у окна, смотрела туда, где должна была зацвести заря, и думала, думала… Весна наша северная, такая долгожданная, желанная, исполняющая сердце тоской и радостью предчувствий, надежд и беспредметного счастья, зачем тебе нужно было в семнадцатилетней девушке перебить весь ее хрупкий душевный скарб – одним ударом?! Разве мало места в наших глупеньких сердцах для неопасной любви? Зачем ты брату Коленьке в сердце полезла и там все напутала? Как не вовремя! Как рано! Когда я еще бестолково обо все торкаюсь, ища пути и вихляя, как на минутном раздолье безумный молодой щенок, привыкший к комнатам. Теперь все разом раскрылось: что и отец не бог, а самый обыкновенный мужчина (мной гордится, а с сестрой обращается как отчим); и поэты не боги, и всем им я и нужна-то только своей молодой смазливостью – мужскому их прожорству лакомый кусок. От этой мысли меня по-настоящему стошнило, и я не просто умылась в ванной, а даже рассмотрела себя в зеркало с недружелюбным вниманием – это я точно помню – потому что установила: так и есть! Смазлива! А выражение лица трагическое. Возможно, конечно, от того, что воротило… Весна наша северная, какое небо занимается за окном, а какая печальная вышла эта ночь, отнявшая у меня Коленьку! Весна моя северная, семнадцатилетняя, какая красота разливается над нашей смутной жизнью, над нашей мутной водой! Какой свет просачивается! Какие краски! Никогда у меня больше не будет такой весны и такой родины, ни такого города, ни этой красоты вокруг, ни старшего любимого брата, тем самым особенно дорогого, что выбранный, что названый, словно особыми узами связаны мы с ним – какой-то нам, детям, недоступной, так и неразгаданной тайной. На что это намекал папин приезжий заграничный племянник-чудак? С их взрослыми тайнами, поди, и за брата замуж выйдешь! И как все разбежались! – Мать с мальчиками далеко… эти гости тут сегодня – за столько дней впервые! А прежде, бывало, что ни вечер, народ в доме… что это – от моей революционности сбежали? А весна льется, льется в комнату, и человек кажется себе таким молодым, вечным, хорошим… всю комнату, всю меня захлестнула весна. И это она, а не я вскружила брату Коленьке голову!

Мои раздумья прервал молодой поэт, Виктор его звали – это все, что я о нем помню, да то, как он вскрикнул, испугав меня: «Господа, посмотрите на Иру и помолимся вместе, чтобы Бог ее молодой забрал! С такой неповторимой расцветкой она будет вечно жить в нашей памяти. А без красок, что от нее останется?» На него со всех сторон зашикали, затьфукали, а я с усилием вернулась в комнату и словно самой себе сказала, цитируя самое себя:

Дальше не помню, и неважно, но шестнадцатую весну я благополучно миновала, хоть и действительно чуть не умерла под копытами лихача, ранившего меня в голову именно копытом, которое другим счастье приносит, говорили. А офицерская угроза сбылась сполна, но главы о ней далеко впереди. Виктор не унимался: «На вас солнце льется ушатами, Ирина, волосы подожгло…» А Игорь К., который мне очень нравился до революции (я считала его самым красивым пажом после Лени Корсакова), без пажеской формы был как бы гол да бел, как кролик, и веки розовые. Игорь сказал: «Как в Дудергофе», и сразу сто страниц хорошей детской книги полетело назад. Настроение спасла, как обычно, моя насмешница: «Ирина нам своей преждевременной смертью уже пять лет угрожает, а я всех утешаю: “Да ну, она нас всех переживет, увидите”».

«Увидеть смерть пережившего всех свидетели и сверстники не могут», – сказала я, гордая скоростью своего логического возражения. Но сестра не унималась: «То шестнадцатой весной – сами слышали, то восемнадцатой! А это уже опаснее – не за горами! А по-моему, Ирина как “Кузькина мать, что собиралась помирать, помереть не померла, только время провела”». Она сказала это скороговоркой – частушкой, почти пропела. Все смеялись, а мне страшно стало от ее пророчества – надо было поставить ее на место, и я сделала это, когда смех унялся. «Откуда только такие извозчичьи песни у дикого этого зверька?» – «От извозчиков, Ириша. В раскрытые трактирные двери они вырываются – спроси других. Кто хочет – слышит, как Россия поет и пьет, пьет и плачет. Ты ступаешь мимо, отворачиваясь брезгливо от вульгарности, четьи минеиa стихов бормочешь, хмуря свои “бровки-разлетайки”, как выразился Бенедикт Лившиц, кажется… жаль, забыла, кто розовые ушки воспел… а я хожу и слушаю житейскую чепуху; не такая уж она чепуховая, Ириша – половина жизни не из стихов состоит, как у тебя, а про другую половину пока что мы с тобой ничего не знаем…» Все смотрели на нее с испугом, недоумением. Странный, худой, высокий подросток, оказывается, не только поет чудесным, большим, не по возрасту, контральто, и стихи, как ноты, на подставку прислонив, музыку к ним сочиняет, – она еще и мудрая не по годам! Так думала я, уверенная в своем молодом самомнении, что угадала мысли всех. Я тогда же писала об этом в дневнике, а после многие друзья-писатели теми же словами мне о ней говорили. Шесть лет спустя она расскажет мне, как мучительно в ту весну страдала первой любовью к розовощекому молодому юристу, влюбленному в меня. Рассказывала об этом со своей неподражаемой способностью: доведя рассказ до высшей точки драматизма, швырнуть его с обрыва – в смех. То веселый, озорной, то саркастический. Так она и свою короткую жизнь прожила.

Страшная и прекрасная была та весна – от подспудной влюбленности в Блока и нежеланной любви названого брата Коленьки спас Гумилев – Николаем Чудотворцем предстал. И все, что было до него, отодвинулось куда-то в стаявшую, блоковскую зиму. В безмятежное детство мое уплыл Коленька. Туда, откуда пришел – в никуда, кажется, ушел Стенич. На фронт – военной сестрой Инна, а красавицы Зоя и Нина Владыкины миражом в пустыне оказались. Или показались?

Удивительно сезонные, календарные были эти два поэта в моей жизни: Блок, олицетворявший зиму, Гумилев – весну. Зимний, белый, прекрасный, печальный – один; озорной, по-весеннему веселый, легкомысленный, полный выдумок, затей, но и знаний – другой. Самый старший из всех моих друзей, Гумилев мне казался всех нас моложе. Пусть непостижимые, недостижимые, фантастические, как его Абиссиния и озеро Чад, его выдумки становились – силой его убедительности – доступными. Реальными. В какой-то день: «Сегодня начинаем путешествие по Петербургу – мы позорно плохо его знаем. Красота родного города привычна, как семья, как родной язык: случайностью рождения». И мы начинаем открывать Петербург. Потом вдруг: «Ботанический сад! Он всеми веснами теперь цветет и благоухает». И потекут чудесные дни Ботанического сада. В какой-то день по какому-то поводу я сказала, что мы два года прожили в Ротах161 – я была еще маленькая, лет восемь, девять, а может быть, и меньше. Почему мы вдруг в Ротах оказались, а потом к себе на Канал вернулись, спросить тогда еще не могла, а теперь и спрашивать некого. От тех дней по сие число лета Господня 1978‑го шестьдесят лет прошло, а те прогулки в ту мимолетную нашу и такую несоизмеримо-неравную дружбу я помню во всех подробностях. Как если б это было вчера. Только вчера она была мне понятна, а сегодня никак не могу ее себе объяснить.

«С помощью всех наглядных пособий построен был город Царя…» – написала я очень давно когда-то, может быть, когда мы искали эту Роту и этот наш временный дом. Номер дома запомнила, а номер Роты забыла. Удивительно мне показалась безличной эта совсем чуждая мне часть города – будто впервые ее вижу, и теперь не могу ее припомнить, и даже пожалела, что с 18‑го года не вернулась туда ни разу – взглянуть. «Сколько рот?» – «Не знаю». Роты, роты, роты. Ищем – одна как другая.

«Двенадцать, вспомнила!» —«Чего двенадцать, рот?» —«Да, фатидические, нет, это по-французски, а по-русски точно не знаю – роковые, скажем, двенадцать! – двенадцать апостолов, двенадцать разбойников, двенадцать блоковских красноармейцев и даже эти глупые казенные улицы дюжиной вышли». Так приблизительно я сказала, а он спросил по-мальчишески: «А зачем мы их, в общем-то, ищем?» – «Забыла и я, может быть, потому, что мы тут жили по неизвестной причине, в неизвестно каком году и так далее. Николай Степанович, я забыла вам сказать, что я фонвизинский Митрофанушка, и не только топография – география у меня от извозчиков, а не из учебников. Не рассчитывайте на меня, когда ищете не только роту, а даже столицу, менее известную, чем европейские». (Оговорка необходимая: «Какие же это воспоминания, – спросят, – с такими неубедительными подробностями? А воспоминания, по-моему, то, что Гете назвал: “Поэзия и действительность”»162.)

– Нужна вам ваша Рота, скажите искренно.

– Совсем не нужна! Это ваша страсть, не моя, открывать незнакомые места.

– Скучные они, такие все одинаковые, разве что посмотреть, где вам будет дощечка прибита, когда меня уже давно не будет в живых.

– Мне?! За что? За стихи?! Не только вы, Николай Степанович, но и я сама знаю, что эта опасность мне не угрожает.

– Нет, конечно, честно говоря – пока еще нет, но могло бы случиться, если б вы сами себе и другие вам не мешали работать. А пока что – за красу!

– Краса памятников не любит, да и вкус на нее быстро меняется. Наш глаз, я давно заметила, былую красу красой не сочтет – такой он консервативный… и новизну нелегко воспринимает.

– Правильно! Умница какая!

Охрабренная комплиментом, добавила что-то вроде: «Мы говорим: произведение искусства, а если б мы искали сходство, да еще с большим сдвигом во времени – мы говорили бы: “воспроизведение искусства”». Я была собой довольна, дала ему немного времени для второй похвалы, но он выразил ее чуть надменной, взрослой усмешкой, посмотрев на меня сбоку и без того косившим глазом.

«Поэзия и правда», или «действительность». Ну как я могу поручиться, что все это «видеокассетная», теперешняя, вещественная правда? Конечно, не могу. Но и такая – побледневшая или, напротив, подкрашенная, чуть путаная, она мне кажется живее и правдивее, чем заснятая в красках и с голосом. Нет, дайте мне лучше мою поэтическую, чуть обугленную, из пожара лет еле вырванную правду!

«Идем в собор? Как его? Николаевский или Никольский?163 Удивительно непетербургский квартал эти ваши Роты! А может быть, именно петербургский, но до которого ни Росси, ни Растрелли не успели дойти, а последующим строителям досталось не зодчество, а линейка».

Собор холодный, большой, пустой, как склеп, как забытый вокзал, где поезда больше не останавливаются. Гумилев вдруг говорит: «Это вы хорошо сказали о вкусе на красу; он на самом деле очень меняется… и что большинство не произведением искусства восторгается, а воспроизведением – то есть фотографической верностью». Охрабренная, я привела где-то у Гете прочитанное: «Если вы нарисуете бульдога, как две капли воды похожего на живого, вы обогатите человечество не произведением искусства, а еще одним бульдогом164». – «Как вы это нашли, где, помните?» – «Нет, но, кажется, в переписке, а запомнилось мне, навсегда наверное, потому, что я этой цитатой отстаиваю современные портреты».

На улице почему-то разговор зашел об Ахматовой, которую я любила почти как Блока. Он говорит об их стихотворных поединках, а я думаю: почему она его оставила – такого веселого, легкого, неутомимого? Такого мужественного? Нет, я хотела, наверное, сказать: такого мужского, то есть взрослого, хоть почти еще молодого? Решив, что он самый мужской, я пугаюсь. Мужескость его мне не нужна, даже мысль о ней неприятна. Почему Анна Андреевна его разлюбила?165 – он мне не сказал, я угадала по их стихотворным спорам. Все сказанное им – тогда наизусть знала, теперь жалею, что не записывала, но в благодарной, беззаветной, молодой дружбе нет места мемуаристу, как бы драгоценен ни был материал166.

Я знала, кто бросил перчатку, кто поднял и какое стихотворение было ответом, какое вызовом – ведь вся их (за исключением его экзотики) лирика – переписка; даже, как смешно ни звучит, – галантная перебранка167. Мне хочется спросить его, раз уж сам посвятил меня в их еще свежий разъезд, почему, почему, почему, ведь все их связывало: юность, поэзия, маленький сын? Я смотрю на него украдкой: некрасивый. Я не могла бы его полюбить. Лицо яйцевидное – длинное, веки по-азиатски толстые – Будда! ни дать ни взять… нет, у Будды лицо широкое, а у этого не только лицо, даже голова узкая и длинная, как средневековый колпак. И макушка острая и не то совсем голая, не то совсем остриженная – не понять. Одно хорошо – походка и фигура – походка легкая, фигура статная, молодая. Рассмотрев Гумилева исподтишка, там, в Ротах, решила: жаль! И тут же Бога попросила, чтоб не пришло и ему, этому прелестному другу и Поэту, в голову, как брату Коленьке, сказать мне, просто как за мои чернильные пятна на пальцах выговаривает, строго, но как-то еще: не то горестно, не то страстно, или с выдохом отчаянья – даже страшно было… «Я люблю тебя, Ира». Такое признание Гумилева испугало бы меня меньше, потому что он не брат, даже польстило бы немножко, но ведь за ним, за таким признанием, непременно что-то следует, а что, я хоть и догадываюсь, но знать не хочу. Замуж за него? Нет, несмотря на неопытность, я понимаю, что это мне не угрожает: намедни упомянул падчерицу Бальмонта, Аню Энгельгардт, как почти уже нареченную невесту. Даже Анной Второй ее уже прозвали168. Я знаю, что если он снова женится, то только на достойной заместительства Анны Первой, да и себя самого он ставит высоко. Я помню эти мои раздумья, и обижавшие, и успокаивавшие меня. Я знала, что я и бывшей его жене, и теперешней «невесте» не пара: у одной есть все, у другой отчим – Бальмонт! Знала и то, что во мне он ценил «красу», как он это называл, да мою читку стихов, но пройдет год-два, и Виктор окажется прав: я полиняю и красы как не бывало. Нет, я могла без страха видать Гумилева, остерегаясь только его мужескости, но тогда половины человеческого рода надо бояться!

Мы продолжали гулять по Петербургу и прошли с ним несметное число верст с той веселой весны до конца моего печального, последнего петербургского августа. И на Ивановской 14169 у него часами сидели. Он много о стихах говорил, благо поучать у него был талант и пристрастие, особенно таких благодарных слушателей, какой была я, о путешествиях своих много рассказывал, так что его стихи как бы теряли для меня свою звуковую поэтичность, превращаясь в иллюстративные. (Исключением были поэтические дуэли с Ахматовой.) По его стихам и рассказам я видела Абиссинию реально, как в детстве пожар нефтяных вышек в Баку и зоологический сад Бронкса, а я предпочитала угадывать их в музыке стиха.

Путешествуя с Гумилевым по экзотическим странам, по русской поэзии, по Петербургу, я уже перестала его бояться, и вот именно в такой момент моего полного доверия к нему одно его движение испугало меня. По-кошачьи мягко он подошел ко мне, как-то очень близко, взял за плечи, легонько повернул к дивану. Я испугалась, посмотрела ему прямо в глаза – не помню, с вопросом или упреком. Он опустил руки и отошел от меня с некрасивой кривой усмешкой, видимо, обиженный, но тут же как бы передумал и заговорил по-отцовски ласково. А я к тому времени уже и отцовской, и братской любви не верила: брат Коленька виноват. Я продолжала смотреть на него, пытаясь разгадать тот его жест, но только решила: некрасив и стар! Я бы лучше поняла его поведение, если б тогда уже знала, каким успехом он пользовался у девушек и в скольких одновременно был влюблен170. Ни одной Гумилев не упоминал, кроме своей будущей второй жены – Ани Энгельгардт. Он и сказал мне, что ее уже Анной Второй называют, а я пошутила: «Только попросите ее, прижизненно, на ваш памятник екатерининской надписи не делать171, не потому, что вы не Петр Великий, вы по-другому великий, а потому, что с Анной Первой ни одна Анна не может тягаться172».

«Прижизненно, вы сказали, а кто может посмертные предупреждения делать?» Поэт! Тот, кто может написать: «Exegi monumentum aere perennius» – Гораций, закончив оды. Пушкин – «Я памятник себе воздвиг нерукотворный»173. Поэт, художник, творец и эпитафию сам себе смеет заготовить. Рафаэль, оставивший для своей могилы три слова: «Ossa e cenere» («Кости и пепел»)174.

Торжества у нас на Руси не развеселые и легкомысленные, а с последствиями, даже катастрофами подчас. В 1825 году декабрьские – лобным местом и Сибирью кончились. Коронация последнего русского императора не с его именем в историю вошла, а роковым местом коронации – Ходынкой175. Крещенские парады на Марсовом поле массовыми, нередко смертельными заболеваниями гвардейцев омрачали память о красоте зрелища. Я, кажется, потому тут об этом вспомнила, что такой же вот торжественной и роковой осталась у меня в памяти зима 1918-го. Я вижу в ней – даже из такого далека – печать Блока: хрупкая, хрустящая, страшная и чарующая, в себя ушедшая, как он. Зима вскриков, встонов, всхлипов: вся вверх, ввысь, в невидимый черный купол неба, и только занавес всегда внезапной тишины – вниз: тишины, покорной только внутренним законам, как музыкальное произведение – своим делениям, цезурам, каденциям. Такой зиме на смену пришла такая же по размаху весна, но по-другому прекрасная. Для меня это была весна цветов и запахов Ботанического сада, рассказов Гумилева-конквистадора176, открывателя звезд, стран, но и провинциальных улочек нашей прекрасной столицы, весна прогулок среди новой человеческой фауны, знакомств, игры в ассонансы и молодой болтовни наперебой. Школа минувшей зимы оказалась полезной. Выдержав испытание Блоком, осаду голодом, холодом, страхом – я закалилась, повзрослела, обрела уверенность в себе. И все вокруг меня подтверждало эту перемену во мне, а мир стал вдруг прекрасным, так что даже забывалось иногда, что, может быть, этот день – всего лишь один, последний, что дни наши – без завтра, вне человеческих законов и сроков – лотерейные билеты. И каждый новый день – выигрыш или потеря.

Между мной и Гумилевым ничего не было, кроме довольно невероятной, почти гимназической дружбы177. С весны по август 1918‑го мы исходили вместе очень большое число верст и часов. Ему нравилось быть со мной, это я чувствовала, потому что редко делала первый шаг – не по нежеланию, по невозможности: у него не было телефона. Мы уславливались заранее. Наши разговоры, прогулки, открывание Америки – Петербурга – все было ясно, просто, весело. Я не была в него влюблена, но и он не испытывал по отношению ко мне ничего, кроме умиления перед свежестью моего весеннего цветения, моей веселой болтовней и манерой читать стихи. Все, что было интимного между нами, – был тот непонятный, чуть испугавший меня жест, то движение, то внезапное приближение ко мне на слишком малое расстояние. Но важна ли такая моя непоэтическая педантичность?

Поэта Гумилева я в те годы очень любила, но эклектичность моих вкусов и поэтическое гурманство ущемляли мою критичность.

Я считала его большим, ставила рядом с Блоком. Два больших, правда, по-разному больших – и по силе эмоций, и по диапазону – два любимых поэта были моими восприемниками у купели поэзии. Эта счастливая случайность в моем литературном росте никакой роли, увы, не сыграла – я не без обиды это говорю. Вина не только исторической нашей путаницы, но и моей собственной. После них я много поэтов моего века лично знала, но только тогда, в 1918‑м, мне казалось, что я была не зрительницей, не слушателем, а участницей великого и страшного действа Поэзии. Пусть «шпаргалкой», как сказала сестра, – у одного, любимым чтецом – у другого. Участвовала! Слышала Блока! Училась у Гумилева!

И вошли они в мою жизнь как Поэты! Сверхчеловеки! Крылатые! Несомый ветром, тоской и пургой России – один, волной выброшенный на ее берег – второй. Вот что дала мне моя первая, почти взрослая северная, революционная зима и северная наша, опасная, осиянная весна.

Сбросив груз холода, страха и тряпья – глубже вздохнули, зажмурились – от солнца, от светлости; даже о радости люди вспомнили: а вдруг она не вся погибла? И даже голод научились компенсировать. А то, может быть, правда, что желудок сужается? И всякую ерунду научились превращать в еду… А в каком чулане сердца Гумилев прятал про запас Ирину Одоевцеву, Анну Вторую и мою Лелю Бенуа178 – не все ли равно?!.. А теперь жалко мне, что он еще больше любвей не познал.

«Анна Андреевна тоже училась на Раевских курсах – вот тут, как и вы», – сказал Гумилев на Гороховой179, по которой мы едем на трамвае, как дети на карусели – с таким же изумлением и восхищением.

Трамвай! Одинокий трамвай вдруг перед нами – нам на радость! Чем не карусель?! Заблудился, должно быть, – ехал в депо и сбился с дороги, несмотря на рельсы… Это Гумилев сказал: «Заблудился, должно быть», а я педантично спросила: «Разве это возможно, раз рельсы?» – «Все возможно, – ответил Гумилев, – особенно в наше время». Несколько минут молчали; он заговорил первый, прочел странную строфу:

– Откуда это, Николай Степанович?

– Из меня, но еще не готово.

– Страшная строфа! Наверное, дурной сон?

– Теперь все дурной сон, кроме нашей дружбы! Скажите, что я прав.

– Правы, но только насчет нашей дружбы.

– А все остальное хорошо?

– Еще не знаю… еще не решила, я каждому событию, каждому новому явлению и человеку доверяю, покуда не обманули…

– Какой мудрец! Ишь ты!

Едем дальше, неизвестно куда и зачем, сказала ведь – как дети на карусели. Мне почему-то кажется, что его опечалила его собственная страшная строфа; он задумался; раздумываю и я: случайная ли она? Нет, он продолжает это стихотворение мысленно, а я молчу: я знаю, что в такую минуту поэту никто не нужен, но приятно чье-то неслышное, может быть, даже незримое присутствие, особенно женщины. Нарушает молчанье Гумилев – вот, я угадала! – еще строфа:

И зеленна́я тут, и Раевские курсы, где и Ахматова училась, – все тут, а кто Машенька? «Мне жениху ковер ткала…» Господи, какое счастье, что он некрасив! Ведь я непременно влюбилась бы в него! Впрочем, красота поэту не нужна – угодна, наверное… И Пушкин был некрасив, а женщины его любили, и любвеобилен был, как Гумилев… поэту нужно душевное волнение новой влюбленности. Гумилев так любит жизнь, так радуется ей, а стихи зловещие, черные, страшные и даже не очень хорошие. Тяжелые веки скрывают на мгновенье половину зрачка, неожиданно искривившая рот улыбка кажется попыткой спугнуть эти вороньи стихи, разорвать наваждение, но он не может – он в их власти – я вижу.

Не помню, докуда довез нас трамвай – Гумилев теперь почти все время молчал, а я думала об этой его шекспировской кровожадности, такой неожиданной для него. Мне кажется, что за всю дорогу назад, до моего дома, где мы расстались у дверей заколоченного парадного входа, он не сказал двух слов.

«Осторожно!» – глянула: лужа, в которую я уже вступила. «Темнеет!» – и все вот так: все одно слово и восклицательный знак. Что значили те две-три строфы? Страх ранней смерти? Тоска в весенних сумерках? Любовная тоска по одной из «девушек, которые висели на нем гроздьями», как выразится в будущем Анна Ахматова, когда полюбит память о нем вдовьей любовью? Детской, гимназической любила, вдовьей полюбила, а бок о бок с ним мучилась и мучила.

Очень хороша была та весна и наш город в тот год. Чародейной, блоковской, обольстительной, колдовской и все же хрупкой красотой. Неспроста! Я думала, как неспроста занозой навсегда засела в сердце предшествовавшая той весне зима со своей блоковски-прекрасной, разбойной, зловещей, черно-белой красой… Пересекаем Исаакиевскую площадь – Гумилев говорит:

– Ассонанс на площадь есть, давайте подумаем.

– Есть: проще.

– Неплохо, а дальше?

– Мы переходили яркую Исаакиевскую площадь, мы шли ко мне с выставки на Морской. Вы говорили, что надо быть искренней и проще, и ласково коснулись меня рукой.

– Неплохо. Под Ахматову, это вы и сами знаете. Скажите, знаете?

– Знаю. От нее можно уйти, Николай Степанович, но от власти ее не уйдешь. Вы тоже это знаете. Скажите: знаете? – Я чуть передразнила его тон, повторяя его слова.

– Может быть, и знаю. Не уверен. Возможно, что и не хочу знать.

В тот день опять разговор об Анне Андреевне – об их поэтических поединках. Он читает только строчку-две, уверенный, что я знаю все стихотворение наизусть. И я горда его доверием, потому что действительно могу продолжать с любой произнесенной им цитаты: запоминаю, что вызов, что ответ. Я смелею:

– Неудивительно, что Анна Андреевна в смятении «на правую руку надела перчатку с левой руки182».

Когда я пишу эти страницы, мне вспоминаются с досадой и обидой мои потерянные записи; их, правда, очень мало было: своевременно записывать было стыдно – будто у дверей подслушиваешь!

Речь о после сделанных на Украине, еще не слинявших его указаниях стихотворений-ссор, стихотворных дуэлях – это я записывала иногда, а не то, что он мне говорил о себе, обо мне, о других. И были у меня его книги стихов и на шмуцтитулах – посвящения с цитатами из одного из стихотворений сборника. В томике со стихотворением «Рассыпающая Звезды» была его надпись: «Не всегда чужда ты и горда!» – «Это вам». Было еще что-то приписано, но не помню что. Оно было перепосвящено впоследствии Леле Бенуа183. А скольким еще девушкам?184

Рассказывал Гумилев, почему они сына Львом назвали: «Чтобы в сочетании с отчеством существовал еще один Лев Николаевич на… в… – замялся, но быстро поправился, – на русской земле». А ведь мог, смел и осмелился прочить Родине и русской литературе сына двух больших русских поэтов! Нет, он только свою судьбу предугадал, а что сына за поворотом календаря ждет – и угадать не мог…185 Погибли мои записи, но бутылка с памятью, по всем волнам попрыгав, ракушками обросшая, тиной обернутая, вернулась, и, кажется, все тут.

Разговоры об Ахматовой казались мне его манерой ухаживания, прости, Господи! – и произнести-то это пошлое слово стыдно, а другого не нахожу. Говорил о ней, как если бы Анна Андреевна была одним из фасетов его личности. А я думала, немного обиженно, что она сама по себе солитер чистой воды и лучшего гранения. Делал это Гумилев, правда, не хвастливо (он был слишком умен, чтобы кичиться), а как бы в угоду мне, а вероятно, и другим «при поэзии состоявшим девушкам», обожавшим ее и знавшим ее стихи несравненно лучше, чем его. 20 лет спустя, в Париже, Леля Бенуа сказала мне почти то же самое и почти такими же словами – и о Гумилеве, и об Ахматовой. Только Леля стихов не писала, а, подобно отцу, занималась живописью. (Мой первый в жизни портрет, сделанный художником, был карандашный работы Лели Бенуа.) Рассказала мне Леля в Париже в тот день, как часто она встречалась с Гумилевым в восемнадцатом году, как был он к ней более чем неравнодушен, «можно сказать: влюблен»; как посвятил ей – о, ужас, о, предательство! – то самое стихотворение, которое не только посвятил, но [и] своей рукой записанное подарил мне. Не верьте, девушки, поэтам: не он первый и не он последний это сделал.

А как после этого Леля (и даже я) сможем опровергнуть мое замечание о вольностях, которые позволяют себе поэты с календарем. Я поспешно утешила себя после разговора с Лелей, что «Твои глаза, как два агата, Пери…», наверное, мне одной посвятил.

В 1938‑м, хоть я была уже совсем взрослой женщиной, страшная судьба Гумилева жгла еще не зажившей раной, а разговор о многочисленности его избранниц был салонной болтовней, в которой участвовали Анненков Юрий Павлович и Марк Львович Слоним, разрешивший нашу загадку:

«Густая прядь, к великому удобству поэта, дорогие мои Леля и Ирина, была в первую очередь надо лбом Анны Андреевны, и стихи, несомненно, были посвящены сначала ей. А дальнейшее – уже сплошные перепосвящения: Леле, Ирине, а после них, вероятно, и другим фавориткам дня».

Мы с Лелей чуть ли не в один голос отбились от третьей, да еще какой, соперницы: «Вы, Марк Львович, ничего в таких делах не смыслите. У Ахматовой не прядь, а челка». – «По праву законного мужа он не сказал бы: “Мне нельзя ее поцеловать!”» – «И зачем бы она приходила к нему “тихо, тихо, нежно, как во сне”, раз они были мужем и женой?» – «А подавно, когда развелись!»

– А которая из вас приходила? Раз уж на такие интимные темы заговорили.

Мы с Лелей переглянулись, спрашивая друг друга глазами, и ответили в один голос: «Я не приходила».

– Ну вот, будете искать как следует, найдете еще одну, а то и больше, соперниц! – Марк Львович торжествовал.

Гумилев любил не столько Ахматову, а подавно – не нас, сколько свою любовную игру, свое молодое непостоянство. Даже если зубной болью ныл у него их разлад, он был достаточно влюбчив и слишком любил свой успех, чтобы сидеть на Ивановской 14 и вздыхать по неудавшемуся браку. Разве нам, тогдашним, пусть еще «нераскрепощенным», пусть еще очень молодым и неискусным девушкам, трудно было раскусить мужские методы и приемы? Нет, мы не должны были сидеть и ждать до шестого десятка наших собственных жизней и летоисчисления нашего освобожденного века, чтобы сообразить, что способы покорения женщины во веки веков, как у птиц, как у всякой твари – можно счесть на пальцах одной руки. Выпятить грудь и чирикать.

Выставки, лекции, разговоры, поучения – незабываемые, легкие, остроумные, навсегда запомнившиеся. «Роза Гафиза и роза Пушкина – один и тот же цветок, как вы думаете?» Ему хотелось, чтобы я думала то же, что и он, а мне хотелось знать не что, а как он думает, и нам не было скучно. «Ведь переводя поэта на иностранный язык, надо не слово “роза” перевести, а цветок, который видел Пушкин, или тот, что привлек внимание Гафиза, так?»

Николай Степанович перезнакомил меня с тьмой людей, чьи имена были для меня камертоном к бушевавшей во мне – чуть не сказала: «стихии!», нет, конечно, какофонии правильнее – нашей поэзии тех дней. Книжная лавка писателей186, где царствовали Кузмин и пажествовали Жоржики187, как их тогда называли в Петербурге. (Н. Я. Мандельштам – киевлянка и ошибочно, мне кажется, приписывает Ахматовой авторство этой собирательной клички Георгия Иванова и Георгия Адамовича188. Разве что пущена она была в обиход литературного Петербурга с легкой руки Анны Андреевны.) Со всеми перезнакомил меня Гумилев, и все мои поэты облеклись в плоть и кровь; все, кроме Кузмина, облаченного в визитку с полосатыми брюками, словно с визитом пришел к даме Революции, протокольно-отутюженный. Жоржики, к стыду моему (неплохие поэты были), слились в памяти воедино – и стихами, и ростом, и оттопыренными ушами, и судьбами, так что на расстоянии лет не разберу, у кого уши были больше, а кто щуплее был, или чья очередь на милость Кузмина была в те далекие годы в Книжной лавке писателей на Морской. Не очень и важно это: ведь если останется от них что-нибудь – то не уши и не милость Кузмина, а стихи. После эти «братья во Кузмине» разошлись, каждый пошел своей дорогой, приобрел право на собственное лицо, и по-разному указались миру. А Кузмин нет! Вокруг него все менялось: жизнь, история, понятия; все шло каруселью вокруг него, а он – столб, к которому прикреплены все эти лошадки, санки, золотые каретки – неподвижный, неизменимый, полосато-брючный, дипломатический. Хороший, очень культурный поэт. Ни на кого другого, кроме себя, не похожий.

Мы ходили по городу, как одержимые страстью открытия туристы, весь город исходили, все соборы, книжные лавки, пустующие магазины обошли; во всех местах, где встречались писатели, посидели недолго, как птицы на ветке, и дальше, будто это вечное кружение было для нас воздухом, пищей и даже любовью – вместо той, которой я чуралась, а он, наверное, желал. И так же неустанно разговаривали. Я впервые говорила меньше собеседника, если не считать чтения стихов, на котором настаивал Гумилев. Особенно его стихов, к чему он был очень чувствителен.

Он открывал мне Абиссинию литературного мира Петербурга. О ссоре с Волошиным рассказал. Мне запомнилось так: надумали Гумилев и Волошин писать стихи от имени одной молодой дамы с литературными претензиями. Придумали сообща псевдоним, для забавы – экзотический, даже помпезный. Не то Габриэла де Чебурак, не то Черубина де Габриак. Гумилев не сказал мне, как дама относилась к их фальсификату – трудно ведь не стыдиться, что за тебя кто-то пишет. Пусть и фамилия не твоя, но ведь в какой-то день ты непременно станешь разоблаченным автором чужих стихов… Гумилев дал пощечину Волошину «за предательство» и был вызван на дуэль189. Может быть, сегодня он не назвал бы таким сильным словом нарушение Волошиным их товарищеского договора, но и времена, и возраст их были другие в начале века.

В попытках восстановить в памяти рассказ Гумилева решила искать подтверждения, или опровержения, у других. Моя глава о Гумилеве была написана в 1978 году, а в 1980‑м попались мне под руку очень интересные воспоминания Лидии Чуковской «Памяти Ахматовой». В самом конце той книги я нашла упоминание о ссоре Гумилева с Волошиным из‑за неизвестной поэтессы, записанное со слов Л. Титова: «В конце 1909 года разразился скандал с Черубиной де Габриак»190. Так я нашла потерянное имя поэтессы, а за этой находкой вскоре последовала другая: рассказ Марины Цветаевой об этой дуэли, со слов Волошина191.

Но вскользь о Марине Цветаевой я говорить не могу – у меня к ней сложные чувства: восхищения Поэтом (она – Поэт, Ахматова – Поэтесса) и недоумения, даже подчас осуждения за односторонность, нетерпимость суждений, и рассказ ее я привожу как свидетельские показания, но свидетеля заведомо необъективного. Давно когда-то предстала мне она в образе Иоанны из деревушки Домреми. Жить и воевать пошла, как та, за свою гипотетическую правду: за нее и на костер взошла. Дева Орлеанская русской Поэзии! Слово у нее – меч, стрела; лицо не под ахматовской женственной вуалью – под забралом! Матерински – женственная и преданная, по-девичьи хронически влюбленная, непостоянная и верная; покорная и упрямая и, как все святые и безумцы – неистовая, только в свою правду верующая. И раскольница тоже, и еретичка… Ей Волошин рассказал о ссоре с Гумилевым, о дуэли из‑за Черубины де Габриак – значит, так и было: от правды своей она не откажется, признанного ею – не предаст. Величественно, надменно, по-царски отодвинула бы чужую правду, как отодвинула Пастернака, уступившего ей своего Рильке в их тройственной перепискеa, впервые именно этим покоробив меня: задела мою моральную брезгливость193.

У меня своей правды нет, а гумилевская выцвела с годами, и я, написавшая тут массу строк о еще не рассказанном, не могу ни обвинять, ни защищать. И разрешаю это соломоновым судом: оба правы, но что Волошин дуэли боялся больше, чем Гумилев – в этом не сомневаюсь: это моя маленькая правда, на моих невзрослых тогда, но и бескорыстных наблюдениях основанная. Оба поэта были склонны к позе, к костюму, к экзотике, к сценической роли в жизни. Один облекался в парчу Востока, другой – в тогу коктебельского жреца с олимпийским венцом на поэтических кудрях. Конквистадор – один, самовенчанный бог моря и кипарисовых рощ – другой. Один – маменькин сынок, которому сказки рассказывали, и в сказках жизнь прожил, а другой миры открывал, весь мир ему открыт, а не маменькой выбранные дорожки. И вот, еще фактов не приведя, заканчиваю свой соломонов приговор: раз правду надвое расколоть невозможно, потому что одна из половин непременно будет ложью, а две правды об одной и той же вещи не существуют, пусть покойники унесли в могилу каждый свою правду, а мы им не судьи.

Вот как мне запомнилась версия Гумилева. В какой-то ничем не выдававшийся день, в клубах дыма не то «Бродячей собаки», не то «Привала»194, среди споров, разговоров, шума, должно быть, в хмельном удальстве, Максимилиан Волошин «выдал их секрет». Гумилев в приступе рыцарского негодования дал Волошину пощечину. В легкой словами и поступками, но тяжелой парами и страстями атмосфере кабачка пощечина, данная поэтом поэту и другу, взорвалась, как бомба, разорвав клубы дыма, оборвав шум, испугав деликатных, развеселив озорных. И в наступившей тишине взлетело слово: «Дуэль!» Гумилев и Волошин будут драться. Немедленно! Нельзя немедленно! Завтра! Нет, сегодня на рассвете! Дошло ли до дуэли – не помню, кажется, что не дошло. Но это ни тогда, ни теперь меня не волновало, потому что оба поэта были живы и исход дуэли не пугал. Запомнила то чувство неловкости, которое овладело мною при рассказе Гумилева о такой невзрослости моих богов. Роясь среди лоскутков его рассказа, нахожу в памяти даже место дуэли, показанное мне Гумилевым, но где оно – не помню. В пользу отказа Волошина от дуэли (версия, достоверность которой тоже не могу установить, но и она вынырнула из памяти) говорит Цветаевой же подчеркнутая невоинственность Волошина, даже миролюбивость, женственность. А что Гумилев, напротив, петушился, особенно в 1909 году – двадцати двух лет от роду, не сомневаюсь. Роль рыцаря, воина, мужа, вызов, непримиримость – это черты характера Гумилева. Мать Волошина упрекала сына: «Макс, какой ты мужчина?!» Я не знаю, что говорили о Гумилеве его близкие, но по стихам Ахматовой знала, что она страдала от его властолюбия, строптивости, его мужской неуступчивости. Нет, конечно, не «сероглазый король»195 был Гумилев в браке, но и не стегал жену, как сетовала Ахматоваa. Он был, вероятно, как большинство мужчин еще в начале этого века, султан, но султан не мещанский, не хамский и не ханский, а по-барски вежливый.

Мне было не просто неловко, как я сказала, а немного стыдно, слушая рассказ о дуэли с Волошиным. Гумилев же как будто даже гордился этим дурачеством. Но одновременно мне льстило, помню, что один из участников той несерьезной истории, большой поэт, не смущаясь рассказывает мне, как он и другой большой поэт вели себя как мальчишки-озорники; играли в бретерство! Чтобы не перестать смотреть на Гумилева вверх, я сказала себе и, помнится, даже ему: «Впрочем, нельзя забывать, как легкомысленны и аморальны были ваши парнасские и олимпийские предки!»

Странная вещь – стареющая память! Одно видишь как наяву, другое – как во сне, а третье и видишь, и не видишь; и держишь – и упустил, как рыбку, как птичку – очень шуструю – тут, нету, тут, опять нету, пока, наконец, не исчезнет навсегда. Почему я так ясно вижу, совсем наяву, особняк, кажется, барона Гинзбурга197 – «почти признанного», титулованного еврея. Тут находится (находилось в 1918 году) какое-то профессиональное учреждение литераторов, не помню: клуб ли, союз? Не помню и того, зачем мы сюда пришли – прямо из Ботанического сада198, где опьяняюще пахло всеми веснами мира, всеми невиданными цветами и красками, где было так хорошо гулять с Гумилевым, слушать звучание неслыханных по красоте названий – ведь он все знал – и деревья, и цветы, и птиц; все шелесты, шорохи, щебеты, птичью любовную перекличку… Упиваться весенним теплом, высотой весеннего неба… ну, зачем мы должны идти в тот особняк? Где будет лучше, чем тут? Но у Гумилева там какие-то дела, он говорит, а мне почему-то кажется, что ему хочется на людей посмотреть – на близких, своих, взрослых, и я стыжусь себя, и тут же утешаю: «И меня хочет показать». (Как я об этом догадалась – не помню.) Вокруг особняка был тоже весенний сад в цвету – не дачный, не загородный, а нарядный, городской, красивый, но Ботаническому не под стать. Ботанический для меня отныне – гумилевская Абиссиния. Не только таких цветов – даже названий таких никогда не слышала, а там – в его Абиссиниях – сказал Гумилев, они на каждом шагу растут.

Я хочу остаться в саду особняка – ждать его, но он настаивает, чтобы я вошла; знакомит меня с множеством новых людей, которые кажутся мне, подобно нам, счастливыми, что вылезли из берлог, отзимовали, оттаяли и могут еще чему-то радоваться, чего-то от жизни ждать. Через вечность, которая на часах, вероятно, не длилась более получаса, я увлекаюсь писателем Юрием Слезкиным – кажется, председателем этого клуба или союза199. Он в военной форме, ладный; движения у него молодые, красивые темные волосы гладко причесаны – на пробор сбоку, и – что самое важное – я чувствую, что и я ему нравлюсь. И вижу, что Гумилев хмурится. Это не ревность, я знаю, я уже массу вещей знаю! – Это его сознание своей некрасивости рядом со Слезкиным. Он уводит меня из особняка быстрее, чем мне хотелось бы.

И поэт Гумилев, и гора Гумилев, и этот веселый мой спутник – учитель, водитель, и тот смешной в тюбетейке и абиссинском халате дома – один и тот же человек, но соединить их воедино, а подавно понять, что он мужчина, я не могу. Ласковый, удивительно человеческий бог. И только год-два спустя, в Киеве, когда он был уже далек от меня и так близок к смерти, я вспомнила, что в сплошную легкость и радость нашей дружбы я иногда не верила, что необъяснимый смутный страх нередко отравлял мне те хорошие дни. В такие минуты мне казалось, что недалек тот час, когда он сойдет с пьедестала и командорским каменным шагом подойдет ко мне вплотную, и тогда что? Даже во сне его несколько раз видела статуей Командора – то в латах (но в латах я его меньше боялась), то в парчовом халате и тюбетейке.

«Идем навестить вашу сестру, мы совсем забыли о ней!» Идем! Она рада нам, но притворяется равнодушной. Выпрямляется, садится в постели, прислонившись на сугроб подушек, а ее маленькая головка (у меня большая! а насколько я меньше ее!) с коротко остриженными волосами высится над этой белизной – головка итальянского мальчика, вознесенного в облака! Николай Степанович придвигает стул к ее кровати, как доктор; шутит, острит, ищет, на кого она похожа. То на птичку, то на белочку, потом на какого-то экзотического зверька, еще на ваттовского маленького маркиза в белом шелку, в атласных штанишках – недостает еще серебряного паричка с косичкой200.

– Пошли ей волосы пудрить. Тальк у вас есть? Косички нет? Не сохранили отрезанную?

Все, кроме косички, нашлось. Мамина хрустальная под аметист пудреница с лебяжьей пуховкой – для декольте (для лица у нее листочки рисовой пудры в серебряной книжечке) – Гумилев пудрит и приговаривает: «Ну, чем не маркиз? Головка на белизне подушки – прелесть, а глаза – фонари. Как блестят! – жар есть или маленький маркиз капризничает, притворяется больным? Маленький каприз маркизничает – еще лучше, правда, Иринушка? – лежит в постельке, а на дворе весна… скажите, какая весна на дворе, Иринушка, чтобы маркиз поторопился выздоравливать».

– На дворе весна весеннейшая!

Мы смеемся, нам весело, мы забыли о ее тяжелой болезни и то, что отец в тюрьме, не в первый и, наверное, не в последний раз. И мать далеко, и мальчики, а мы все еще не знаем, доехали ли… И по ночам мне стыдно, что ни у кого ничего нет в нашем доме, только у меня; что жизнь вокруг нас – в самом непосредственном вокруг (об остальном не знаю) – рассыпалась, как горох из продранного мешка, что эта девочка все время одна в доме… Но выйду на улицу и все забуду. И я благодарна Гумилеву за то, что он помог мне побыть с ней сегодня подольше. А теперь, столетия спустя, когда ее уже нет в живых больше сорока лет, я и подумать о ней не могу, не пожалев, что не побыла с ней намного, на очень много дольше. О ней, а не обо мне, не о Леле Бенуа надо было Гумилеву спросить себя: «И тому, кто мог с тобой побыть, на земле уж нечего любить?»201 Об эгоизме молодости, увы, догадываешься только в старости, когда можно сказать себе в утешение: может быть, я не была плохая, только недогадливая?

Не знаю, Гумилев ли заражал нас молодостью и веселостью или мы его. Вот смотрит на дело своих рук, отойдя от кровати, как портретист от мольберта, хмурится, качает головой… «Плохо, что волосы короткие и некстати такая худенькая шейка… Длинные волосы, поднимаясь от шеи к затылку, женственнее, трогательнее. Ваша сестра знает эту мою слабость, не раз ей говорил… а на макушке жгутом или копной… да еще земляника! – вот какие у меня вкусовые наслаждения!»

Она снисходительно улыбается, говорит в его тоне, но с иронической улыбкой на губах, точно он младший. И голосом! В нем все! И взрослость – не по годам, и ласка, и даже, кажется мне, желание нравиться ему (она своим голосом могла делать все что хотела – такой у нее был диапазон с самых ранних лет).

– Хорошо, что… нет, плохо, что у меня короткие волосы и худая шея, и я похожа на мальчика, и на птичку, и на зайца, и на весь зоологический сад, а вы любите волосы, взбитые на макушке… но и у меня есть качества – одно даже большое – не знаете? Ирина скрыла от вас – я единственная в этом доме не пишущая стихов, даже чернил не признающая, карандашом пишу и двойки за это получаю. Даже слушаю стихи как претекст, или текст, к музыке. Можно нотами записать? – хорошо, а нет – ничего не стоит! Только такие стихи люблю, а не умные, и подавно – не заумные. У Блока много музыки, даже иногда кажется, что он не стихи, а музыку словами сочиняет. Вас я не знаю, не обижайтесь, одну-две поэмы ваши экзотические Ирина иногда подвывает. Очень мне понравилась ваша «Юдифь»202; даже Ирине, не музыкальной, свыше сошла музыка для нее.

После такой длинной тирады она откинула голову на подушку и долго молчала, не то переводя дыхание, не то думая о своих словах, а может быть, и просто забыв о нас. Она была где-то далеко, мне даже страшно стало – лицо ее было ужасающе бледно. Гумилев смотрит на нее с нескрываемым удивлением, точно очутился неожиданно перед какой-то загадкой. Я запомнила тот его взгляд и долго думала о нем, вернее, о ней, моей четырнадцатилетней сестре, к которой был устремлен его недоумевающий взор. И я уже знала, в ту минуту знала, что никто никогда ее не разгадает. Гумилев разбивает затянувшееся молчание: театрально-рыцарским жестом описывает несуществующей шляпой с перьями большой полукруг, отвешивая низкий поклон:

– Примите искренние комплименты вашего покорного слуги, маркиза.

Она милостиво склонила головку, сказала насмешливо:

– А про землянику больше ничего не сказали. Мне бы хоть поговорить о ней, как вам о женских затылках. Я вам их все отдала бы, если б они мои были, за землянику, но и ее революция съела – экономка сказала, что ни одной на базаре нет. Ну совершенно ни одной!

– А я вас обеих люблю, дайте подумать, за что! Да! За низкие голоса, за… да! Ирину за ее расцветку, вас за вашу чудесную бледность… за что еще? Помогите думать.

– Да я думаю, Николай Степанович, но не совсем о том же. Думаю, что любят не за, а несмотря на!

– Умница! Вы правы! Но ведь я о другой любви говорил… несъедобной.

– Все любви съедобные. Я мало стихов знаю, но несколько лет тому назад Ирина прожужжала мне уши «Балладой Редингской тюрьмы». Там «возлюбленных все убивают»203, а сказала бы: «возлюбленных все поедают», а еще лучше: «возлюбленных все пожирают…»

Но разговоров о любви после драмы с братом Коленькой я боюсь:

– Идем, Николай Степанович, поищем варенье земляничное для пациента…

Сестра иронически улыбнулась: «Уходит!», и мне было так же страшно уйти, как остаться. И все же ушла. Оставила ее одну.

Как и где Гумилев нашел землянику?! Не свежую, конечно, а что-то среднее между жидким вареньем и водянистым компотом – один из суррогатов тех дней – суррогат, приготовленный из суррогата!

На следующий день принес, и с приложенной к баночке картинкой, на которой была нарисована прекрасная земляника, лесная, на зелени мха и поросли – наверное, вырезал из ботанической книги библиотеки Маковского, в чьей квартире жил.

О своем пристрастии к женским затылкам и землянике – об этих своих эротико-гастрономических или гастро-эротических причудах – он упоминал часто. Раз даже в присутствии Корнея Ивановича Чуковского, с которым мы в тот день пили у него суррогатный чай (еще какие-то люди приходили или забегали, но оставались все время только я и Корней Иванович). После чая Гумилев безо всякого повода заговорил о красе девичьих затылков. Я обиделась: будто моим затылком хотел оправдать мое присутствие. По выражению ли моего лица или подозрительной молчаливости Гумилев догадался о моей обиде и начал вдруг настаивать, чтобы я «показала» – так и сказал: «показала Корнею Ивановичу», как я читаю стихи Гумилева, стихи вообще. Лучше всего начать с его «Юдифи», но непременно моим речитативом! «Иринушка, очень прошу, вот вам камертон: “Какой мудрейшею из мудрых пифий…”» Он хорошо воспроизвел придуманный мною восточный речитатив. После «Юдифи» они требовали другие стихи, так что до вечера я в прозе только домой позвонила, чтобы не беспокоились, хоть беспокоиться было некому. Пообещала сестре вернуться до ночи, чего и обещать не надо было: вечерние часы были ограничены положением военного времени. (Кстати, повторяю – у Гумилева телефона не было; может быть, его еще у Маковского выключили? Водил меня Гумилев к каким-то любезным соседям на первом, кажется, этаже, а квартира Маковского была на нижнем.)

Как хорошо я помню тот вечер – тот вечерний, северный, очень длинный день – и не потому, что я была в центре внимания, а потому, что вокруг меня бушевал океан стихов. А переживала что-то непосильное для меня, то ощущая почти физическую боль, то грусть, то легкость, полетность, влюбленность в неизвестно кого. Такую власть поэзии надо мной я познала только еще раз с такой же силой – 58 лет спустя (почти день в день), после твоего ухода, мой незабвенный друг. Ночи напролет – тем черным, на редкость жарким, не швейцарским июнем, стоя на террасе перед спальней с твоей пустой постелью, я буду черному небу, как безумная, говорить без конца одну и ту же строфу Мандельштама:

(Один из поэтов, не помню кто и не помню где, критиковал этот стих: и Психея, мол, не из той же оперы, и Персефона ни к чему, и к чьим это ногам бросается душа слепой ласточкой!) Я точно знала, какая сила, какая правда, какая тоска была в этом стихе; и к звездам, как к ногам теней, раньше ее туда спустившимся, бросалась и моя душа – не только твоя, мой Божидар, умоляя о помощи и защите. Умоляя сказать, где ты… все черные ночи – до первых розовых лучей на горах за серебряной поверхностью озера…

Так, или похоже на это, бросалась я в окно мечтами, стихами в тот день у Гумилева. Ведь впервые мне удалось все накопленное, все чудесное богатство родной поэзии перед знатоками на моем крошечном прилавке разложить. Мой жемчуг, не гумилевский, перед ними перебирать… я на Страдивариусе205 играла! – так, наверное, чувствует себя скромный скрипач, которому один только вечер удалось все, что знал и умел, на чужом Страдивариусе исполнить. (В Генуе мне сказал Энрико Коста, почетный хранитель ключа витрины, где в ратуше Генуэзской находится скрипка Паганини, в Генуе лучшему скрипачу – гостю или победителю конкурса – дают право поиграть на Страдивариусе Паганини.) Я не была ни знатной гостьей, ни победительницей конкурса, а скорее уличным скрипачом, которому выпала такая честь. И пели стихи моих поэтов, и голубые сумерки нашей весны на льдистой поверхности окон – неверная наша весна… и даже милый, старомодный с усиками старик Чуковский (вдвое тогда моложе меня теперешней206), и даже абиссинский халат негуса Гумилева пели в лад со мной… и все было мое – и скрипка, и дужка, которую куда лучше называют латины: душой, и вся для Страдивариуса написанная музыка, к которой мне дано было приобщиться. И Блок, и Мандельштам, и Вячеслав Иванов, Волошин, Кузмин, Брюсов. Но ни Корней Иванович, ни Гумилев не попросили у меня ни одного стиха Ахматовой, словно боялись оба, что я коснусь смычком какой-нибудь опасно натянутой струны. Может быть, к тому вечеру уже и порвавшейся?

Даже тюбетейку от полноты счастья простила Гумилеву в тот вечер: как хорошо она окрашивает его слишком узкую и длинную голову! И макушку – не понять – лысую или так коротко остриженную. Ни дать ни взять – монашеская тонзура! Но что это я говорю: простила?! Будто существовали в наших отношениях какие-то права? Самая удобная гимназическая дружба, даже для меня слишком молодая, но зато приемлемая, мыслимая. А теперь, с цинизмом старости – не верю в нее и даже объяснить ее себе не могу. Как быстро и легко отказался он от своих первоначально-наступательных позиций, конквистадорских, гумилевских!

Те сумерки даже Корней Иванович вспомнил, познакомившись с кем-то знавшим меня. И не на следующий день, а полвека спустя.

Бусины разорванного ожерелья, ртуть разбитого градусника – поди собери, нанизывай!

Мы шли с Гумилевым куда-то после завтрака у нас. Так называемая экономка устроила нам пир на весь мир по случаю провозглашенного ею выздоровления сестры, и худенький, белолицый, очень высокий подросток сидел с нами за столом. Завтрак состоял из такого роскошного блюда, как драчена из яичной муки и натертой картошки. Как она это раздобыла – гадали, но догадаться не могли; «разве что у нее уже завелись сановные знакомства», – съязвил Гумилев. Наевшись почти досыта, он позвал меня гулять. Мы пересекали Садовую наискось по трамвайным рельсам, по которым трамваи шли редко, появляясь и исчезая неизвестно откуда и куда, а иногда стояли бессмысленно днями на одном месте, как музейные экспонаты. Внезапно на нас налетел оголтело орущий мальчишка-газетчик. Слов мы не разобрали, и только когда он заорал, вторично промчавшись мимо нас, расслышали: «Убийство царской семьи в Екатеринбурге!»207 Сознание не сразу воспринимает смысл. Мы стоим, кажется, даже без мыслей, долго ли – не знаю, на нас нашел столбняк. Потом – это было первое движение, одно на нас двоих – Гумилев рванулся и бросился за газетчиком, схватил его за рукав, вырвал из его рук страничку экстренного выпуска, не уплатив – я испуганно следила за его движениями – вернулся, прислонился ко мне, точно нуждаясь в опоре. Он был бел и, казалось, еле стоял на ногах. Раскрывал он этот листок – одну вдвое сложенную страничку – вечность; ясно ее вижу и сегодня. Если кто-нибудь задает себе вопрос: можно ли столько лет спустя помнить такие подробности? – я отвечу: разве можно забыть? Буквы были огромные. Гумилев опустил левую руку с газетой, медленно, проникновенно перекрестился и только погодя сдавленным голосом сказал: «Царствие им небесное! Никогда им этого не прощу!» А я, по своему обыкновению хватаясь за первое попавшееся слово – чтобы разрядиться, устоять, удержаться – ухватилась за это «никогда им этого не прощу». Кому – им? Царской семье за невольное дезертирство? Нет, конечно, большевикам. А вышло, правда, будто царской семье и будто причитает по-бабьи: «На кого вы нас, сирот, оставили?» Я тут же сознаю, что Гумилев как офицер, как монархист-патриот ужаснулся, а бабья жалость овладела только мною. Я поняла, теперь уж окончательно, всю историю моей родины и моей собственной, едва забрезжившей жизни, уже оставшейся без берега впереди. На календаре в тот день было 17 июля 1918 года. А то новое завтра нашей истории я пережила с любимым поэтом, и говорить, что решительно ничего не было между нами – нельзя. Не было любви, которою больше всего гордятся, было больше!

Мне в ту минуту ключ к себе вручил Гумилев! Ни одна из девушек, влюбленная в него или любимая им, даже Анна Первая и Анна Вторая – я одна держала в руке страшный ключик – не к нему, неправильно сказала, не к жизни его, к его смерти. Разве можно это забыть?

Не забыл и поэт. И не простил, верный слову, данному себе, верный присяге. Если б ясновидение было дано мне, надо бы уже тогда, осенив себя крестным знамением, попросить Господа принять в Царствие Небесное и раба Своего, Учителя и Поэта моего – Николая сына Степанова, Гумилева.

Кажется мне, что я только теперь поняла подлинное значение слов: воспоминания, ассоциации. Прожитая жизнь – карточный домик, из которого одну карту вытащишь – вся постройка рухнет. Строительный материал повести жизни хоть и не карты, каждый его элемент – целый мир и целый век – и всего только составная часть целого. Ни бревнышка, ни щепки нельзя убрать. Ни добавить. Значит, и в беспорядке моих, часто, казалось бы, бессмысленных воспоминаний есть внутренняя логика, пренебречь которою трудно.

Но не могу в конце главы о нашем совместном переживании убийства царской семьи не сказать, что считаю его тогдашнюю реакцию одним из неоспоримых признаков отрицания Гумилевым всего совершавшегося в России тех лет. Намеренно сказала: признаков, а не доказательств. Какие доказательства, разрешения, прощения, казни применимы к поэту? И за какие преступления? За право думать как хочется? За то, что не подчинил своего мировоззрения политическому указу дня? Поэты – крылатая порода, не акцизные чиновники! Но как раз в нашем, да и в предыдущем, почти просвещенных веках, надумали власти разверстывать их, как нас, грешных, на пользу государству. Один лишь факт, что офицер и дворянин, георгиевский кавалер Николай Степанович Гумилев был монархистом или кадетом, спиритистом или бабником, был или не был причастен к какому-то неудавшемуся заговору – не преступление, пока не доказано, что людям вообще или людям власть имущим вредил. Ни один волос ни с одной державной головы по вине поэта не упал. А голова поэта оказалась подлинно, где он предвидел: «в ящике скользком на самом дне». За этот позор мы должны были бы в наказание повторять его же слова, те – на трамвайных рельсах: «Не прощу».

Ни одна страна не уничтожила большего числа своих лучших людей, чем наша родина. Во всем мире поэты шли иногда в противоположном с политическими указами направлении, но только Гете, одному Гете, кажется, удалось превратить чиновничий, чиновный, чинный литературный салон герцога Веймарского в миниатюрный Олимп со спокойным сознанием, что от поклонов его высочеству лавровый венец с головы Гете не упадет208. И по такой оправданной логике заставил всех понять: «Где я, там Олимп». Большинство поэтов прожило жизнь не в ногу с временем, а то опережая его, то отставая. Но кто поставит птиц в рекрутские ряды и начнет орать им: «Левой, правой»?

Сколько поэтов – не только у нас – сидело на скамьях подсудимых, проживало годы в изгнании, осужденные или прощенные, или просто по. собственному выбору?! Но не расстрелянные за это, не загнанные нагайкой в зияющую могилу! В наши дни – Второй мировой войны – два известных американских поэта были предателями не только своей родины, а всех воевавших, гибнувших на фронтах против фашизма: Эзра Паунд и Георг Вирек210. (О последнем вставляю тут лично от члена его семьи полученную биографическую справку. Настоящая его фамилия была Фирек-Четырехугольник. Он родился в Америке, а зачат был двумя углами «трехугольника»: замужней баронессой – придворной дамой, и его императорским величеством – кайзером. Рожать она была послана подальше от двора. И баронесса дала Америке неплохого поэта made-in-Germany211.)

Умерли оба поэта-предателя естественной смертью, у себя на родине, даже, насколько мне известно, в своих постелях. Подсудны были, Вирек даже в тюрьме посидел, но только во время войны: чтобы гитлеровскую заразу не распространял; а Эзру Паунда много лег спустя уговорили в Америку вернуться – не помирать же большому американскому поэту за глупость или неодинаковость своих убеждений на горе над Раппало212! Еще, чего доброго, в итальянские поэты попадет! Демократичность Америки в ее социальном составе, в ее «мультинациональности», выражаясь чуждым нам словом (да и факт нам, увы, чужд) – она отнюдь не светоч для ищущих настоящую демократию, но поэт – это часть национального богатства, а богатством Америка не разбрасывается… Последний пример – Кнут Гамсун. Автор «Голода» и «Пана»213 принял фашизм, но норвежцы поняли, что враги и друзья проходят и меняются, а поэты остаются. Кого только не преследовали? И Руссо, и Вольтера, и Гюго, и Гейне, и Шатобриана, и Байрона, и Уайльда – от Джордано Бруно до Лауро де Босиса… да что! – раньше! от Сократа до Лауро де Босиса – поэты, мыслители гибли за свою правду или за выбранный ими путь политический, любовный, воскресных прогулок или кабаков, за свой вымысел, за преступления против власти, за отступления от ее указов, за свои мировоззрения и за ничто. За что попало! И насильно или добровольно познавали горечь изгнания – внутри или за пределами родины. А сколько английских поэтов и американских писателей изменяли своей стране с Италией, с ее белозубой улыбкой и лаской ее солнца. А нашему светлому гению, нашему Первому Поэту, как называла его Ахматова, так и не удалось взглянуть на нее. А как он о ней мечтал! Не всех наших поэтов, с Пушкина и начиная, ликвидировала рука государственного палача – указом: в Сибирь! или дулом в упор, как Гумилева, Мандельштама, Пильняка, Мейерхольда, Бабеля… Не палач поднял руку на Пушкина и на Лермонтова – всегда найдется наемная рука в лайковой перчатке. Не руками палача был растерзан Грибоедов, не агент ГПУ толкнул Цветаеву на смерть, в тупик завел Есенина, Маяковского, Фадеева, больших грузинских поэтов. В смерти этих «пораженцев» и «дезертиров» власть неповинна, как неповинна в ранней смерти Блока, Зощенко, Пастернака, смертельной тоске Ахматовой.

«Сами себе судьбу кроили и шили – кто виноват?!» От этого пункта власть имущий может и дальше идти путем казенной логики и дать волю нарастанию силы своего чиновного негодования, чтобы разрядиться возмущением: «Кто их заставлял в поэты лезть? Углекоп, спускающийся в шахту, знает, что его ждет, а вы, дураки, как куры слепые, несетесь, кудахчете, ни ходить, ни летать не умеете! Кры-ла-ты-е!»

Ложь, что человек своей судьбы хозяин. Я за весь свой долгий век такого богача не встретила. Все мы трепыхаемся в чьих-нибудь могучих лапах. В отличие от птицы, выбрасывающей из гнезда больного птенца, чтобы остальных не заразил, у нас оберегают от заразы собственную мерзость, собственную глупость, собственное больное самолюбие. Могущественные!

Сколько больших и смелых могло у нас сказать словами Некрасова: «Пришлось сложить смиренно руки, иль поплатиться головой»215 – за стих, роман, пьесу, даже за всего только ее постановку, за музыку, не дошедшую до глухого уха (не Бетховены же казенные судьи, чтобы тугим ухом слышать!). Мученической смертью погибало – и ни могил, ни крестов, ни следов! Все книги можно сжечь, всех поэтов истребить, всю музыку на балалайку разменять – даже в землю загнанное пастушьей свирелью прорастет и запоет.

Я еще встречусь с Гумилевым через три года после его мученической смерти и расскажу о том. После, после! Дайте мне сначала вымостить мою ухабистую дорогу – от гумилевской весны до возвращения на родину после пяти лет скитаний и мытарств. Не для себя, не из жалости к себе или гордости своей судьбой эта повесть, а в память о тех, которых выдалось мне счастье знать. А до того распрощаюсь с Гумилевым его же пророческим стихом – жаль, не удалось это сделать, когда мы покидали Петербург навсегда.

Может быть, следовало закончить эту главу строфой Поэта, но ведь я обещала рассказать об еще одной, посмертной встрече с ним217.

В самом конце 1924‑го в квартире родителей, в Ленинграде, раздался звонок (мы с сестрой были случайно одни в доме). Открыв дверь, мы очутились лицом к лицу с высоким, очень худым, смертельно бледным человеком лет 35-ти, в чалме из грязных или кровавых тряпок. Сестра строго свела брови, а я обомлела. Он рухнул на стул у дверей и тут же спросил, слегка повернув голову ко мне:

– Где я могу встретиться с Гумилевым?

– На том свете, – ответила за меня сестра.

– Как? Он умер? Когда?

– Это вы должны были выяснять перед поездкой сюда!

– Мы из Франции приехали… там о его смерти не слыхали… по крайней мере я и мои друзья… мы временно работали в провинции… на заводе… машин… – Ему было трудно говорить, и было мучительно жаль его и стыдно за суровый тон сестры.

– Нас шестнадцать… – добавил он с выдохом.

– Я надеюсь, что вы не намерены всех их нам представлять.

– Никого не ищите, возвращайтесь, пока не поздно, умоляю вас… слишком много людей должно будет расплачиваться за вашу неразумную затею. – Я тоже говорила с трудом: меня душили жалость, страх, отчаянье. Я хорошо его знала: его не переубедишь! – я взяла тот единственный тон, которым его можно было тронуть: умильной мольбы. И все же он не услышал меня, да и не дали бы ни ему, ни его сподвижникам право выбирать. Впрочем, не достойнее ли гвардейского офицера умереть в неравной борьбе с врагом, чем прозябать за рулем такси или по парижским бистро, под оклики: «Гарсон! Труа бьер, вит!»218

Судить о таких заговорах и таких трогательных безумцах даже полвека спустя рано. Или поздно? Но вспомнить о вдовах, детях, о безутешных матерях – никогда не рано и не поздно. Ах, если б мы только нашими Поэтами не расплачивались за любое безрассудство. Если б не были Поэты у нас такой ходкой монетой!

«А судьи кто?» 219

В августе 1918‑го жизнь в столице стала очень трудной: есть было нечего, средства передвижения стояли, как музейные экспонаты; топлива на зиму не предвиделось – завтрашнего дня не было. Город замер, как если б ему дан был приказ: «Стоп! Снимаем!» Новое правительство сообщалось с населением сводками и указами, расклеенными на досках заколоченных витрин и парадных подъездов. В первой половине на редкость ясного августа одно происшествие расшевелило, даже взволновало старый Петербург: одновременный конец всей семьи генерала С. Не самоубийство, а стечение обстоятельств, нуждающихся в предварительном объяснении. Незадолго, помнится, до войны генерал с семьей переехал из особняка, насиженного поколениями его родни, крыс, тараканов, в новейшее достижение современной архитектуры. Оно состояло из нескольких жилых домов, связанных двором-садом с фонтаном. Помнится, тот архитектурный ансамбль называли в обиходе толстовскими домами220. Квартиры в этих домах славились новейшим комфортом: лифты останавливались прямо в вестибюлях квартир, отопление было незримое, электрические выключатели не только не стреляющие, но совершенно беззвучные, как если б свет давался мановением невидимой руки; подоконные холодильники – ларцы, обшитые цинком.

Весь город говорил о том комфорте, поди, и немало преувеличивая! Но подоспела революция и превратила все эти новшества из завидных в обидные, попросту комические. На седьмом этаже221, у генерала, жизнь прахом пошла – лифт остановился в чьем-то вестибюле навсегда – стоял, говорили, там, как касса в закрытом кинематографе222. Генерала с семьей жалели и даже, кажется, искренне. Шутка ли – на седьмой этаж пешком поднимать генеральской четы солидные пуды! Да еще по несколько раз в день – в поисках съестного, да еще и без слуг, разбежавшихся кто куда: не для генерала же революцию делали! Сразу, можно сказать, вслед за персоналом разбежались сыновья. Сначала прибежали домой: из кадетских корпусов – два младших, а два старших – из юнкерского училища ускоренного военного выпуска. Переночевали и ушли под утро белым помогать – кто куда и кто к кому – против красных бороться. Ни слова родителям не оставили; даже персонал поступил приличнее: вывесил на стене кухни сообщение: «Нас зовет революция!»

С недельку, говорили, походил генерал на своих распухших от сердечного недуга ногах по гималайским высотам седьмого этажа без лифта, но вскоре наступил последний день. В вестибюле с неподвижной дверью лифта генерал грохнулся в ноги чучелу медведя с серебряным подносом, заваленным визитными карточками.

Генеральша в спальне, из которой больше не выходила, заслышав бух, крикнула гневно: «Не смей меня одну оставить в этой чумной стране!» и, не дождавшись ответа, встала, отбросила одеяло вместе со своей материнской и классовой тоской, направилась в вестибюль. (Откуда Петербург знал такие подробности, я себя своевременно спрашивала. Теперь больше ничему не удивляюсь.) Постояв с минуту подле покойника у ног медведя с подносом, перекрестилась истово и вернулась в постель с твердым решением догнать разбежавшуюся семью. Это ей удалось чуть ли не в тот же день223.

Непроверенное это происшествие произвело на моего отца такое сильное впечатление, что к вечеру он сказал во всеуслышанье, хоть обращался только ко мне и сестре: «Покидаем Петербург без промедления! Навсегда! Едем в Белоруссию!» Даже я, его любимица и освободительница из тюремных заключений, не решилась расспрашивать. А освободительницей отца я действительно была.

Никому из оставшихся домочадцев, а меньше всего самому отцу, было понятно, за что его арестовывают, за что сажают или выпускают. «Сознательные граждане должны сами сознавать свою провинность!» – говорили нам, то есть мне, потому что спрашивала я.

Всю мою недолгую, правда, жизнь до весны восемнадцатого мы легко покидали Петербург каждый год в конце мая на три месяца, радостно предвкушая летние росные утра, хожденья по грибы-ягоды, пикники в лесу, но уже в августе мечтая о Петербурге. Но покинуть его навсегда – ни за что! И, однако, пришлось… Расскажу сначала об арестах отца.

Деятельность новых государственных учреждений походила порой на любительский халтурный спектакль. В одном из них участвовала и я. Когда отец в первые дни того последнего петербургского августа снова был уведен из дома, я пошла «по инстанциям» – выяснять, где он, за что и надолго ли. На мои вопросы ответа не было, или такие:

– Выяснить, в чем ваш папаша виноват, извините, гражданка, рук не хватит, и не так уж он важен, извиняюсь за выражение, чтобы я им одним занимался.

– Тогда выпустите его, раз не важен.

– Извиняюсь, это сначала выяснить нужно; не проверив, мы людей не выпускаем.

– А проверили, когда забирали? – не удержалась я с моей свежеобретенной дерзостью.

Он неодобрительно покачал головой и отвернулся от меня.

– Известно уже, за что мой отец арестован?

– Мне не известно.

– А кому, вы думаете, известно?

– Понятия не имею. Я по горло занят и выяснять времени у меня нету. Извиняюсь, но таких папаш у нас как собак нерезаных! – И он отвернулся от меня и даже плечом дернул презрительно.

Я продолжала стоять перед письменным столом: вдруг вспомнит? Но он не вспомнил, я напомнила:

– Простите, я все еще жду.

– Ждите на здоровье, если вам тут приятно, мы из присутственных мест народ не гоним – не царская власть.

Не выдержав, я сказала сокрушенно:

– Много у вас, вижу, задач со сплошными неизвестными.

Он ответил как мог:

– Одному человеку все известно быть не может! Страна большая, врагов отечества прорва, беспорядков нам ваши папаши на пять поколений оставили – сами видите, сколько дел, а я один. Задаром мы людей не держим, да еще на государственных харчах!

Даром или нет, не уяснила, но что о харчах и разговора быть не могло, знала. Отец, прежде, бывало, «голодными» понедельниками простоквашей и плохим настроением поддерживавший свою «аглицкую» статность, по ироническому выражению матери, в тюрьме, наверное, даже о простокваше мечтал. Возвращался он оттуда похудевший и как-то потемневший.

В моих хождениях по присутственным местам, в хлопотах об отце я встретила знакомого юношу – офицера гвардии ускоренного военного выпуска. Он был во главе учреждения, куда меня послали, видимо не зная, как отделаться. Учреждение это занималось не то реквизицией, не то поисками места направления реквизированных имуществ. Судя по размерам и обстановке, было оно важное: находилось в особняке, а у моего знакомого был ампирный кабинет огромных размеров с еще не обнищавшей мебелью. Я знала его по Дудергофу или по Красному Селу224, теперь уже не помню, где мы проводили лето 1915-го.

Этот молодой офицер лейб-гвардии отдыхал после лазарета у своих родителей (полк его отца стоял в Красном Селе). Запомнился он мне с костылями, к которым девочки относились с уважением, мальчики – с восхищением и даже завистью, а взрослые – сокрушенно покачивая головой: «Сколько еще изувечит эта бойня! Проклятый кайзер».

Он принял меня с нескрываемым удовольствием, но я знала, что рад он был не мне, а свидетелю своего величия. Он не был один. Жестом руки он указал мне свободное кресло, направо от ампирного стола, и повернулся налево – к пожилой, очень элегантной даме.

– Мсье, – сказала она, – я вам по-русски говорю, что это семейные безделушки, но вы будто не понимаете меня.

– Мадам, вы можете говорить по-французски, если вам удобнее, – сказал он на хорошем французском языке.

– Cela change tout! On est donc entre des gens du monde!a

– Cela ne change rien, je regrette de vous decevoir!b – возразил В-ский, приятно улыбнувшись, и повернулся ко мне с иронической усмешкой по адресу старой дамы.

– Я объясняю вам вот уже полчаса, что ценность наших семейных сувениров не коммерческая, а сентиментальная! – Она произнесла это слово по складам, для вящей убедительности, внушая ему смысл того, что говорила. – Каждая из этих безделушек – страничка нашей семейной хроники. Этого деньгами не расценишь! Неужели вы не понимаете, что существует бесценное в смысле неоценимого?

– В каратах? Помилуйте, на то имеются специалисты!

– Monsieur, voyons! Vous obstinez de parler d’argent! Mais il s’agit de nos inestimables souvenirs!c

– Извините, сударыня, но альбом семейных фотографий или шкатулка с любовными письмами родителей, по-моему, ценнее в сентиментальном смысле, а этого – я обещаю вам при свидетеле – мы у вас не отнимем. Но драгоценностей, как и портретов русских мастеров, мы вам оставить не можем. Они принадлежат не вам и даже не нам, а нашим музеям. Ваши предки отныне наши предки, предки России, ее истории! Наш долг спасти их от угрожающей им толкучки – Парижа, Берлина или Константинополя – смотря по тому, куда вас забросит судьба. А теперь извините – я должен заняться мадмуазель, у которой, по-видимому, тоже какая-то личная обида. Как если б я мог всем угодить!

Дама поднялась, холодно, без слов, подала В-скому руку и поплыла к выходу, бросив на меня презрительный взгляд.

– Костенька, – сказала я почти нежно, – если мой отец в чем-либо виноват, то не больше, чем вы, ведь на вас еще гвардейская гимнастерка военного времени, только без погон.

Это было глупо и опасно, я и сама догадалась, а он тут же подтвердил:

– Вы несправедливы, Ира, и если бы мы не были старыми друзьями, я бы не в шутку обиделся.

– Простите, глупо ляпнула! Я хотела сказать, что не по внешним признакам следует судить человека, в данном случае – вас! Рискуя сделать еще одну оплошность, я предлагаю вам сделку. Одну из тех, что теперь входят в моду: вместо обмена веществ – обмен вещей – метаболизм социалистической экономии. Мне возвращают отца, а я добровольно расстаюсь с его сейфом, ключ от которого в моих руках.

– Ваш долг был отдать его тотчас же по выходу декрета.

– От петербургского банка ключ тогда и был сдан, теперь речь о «Лионском кредите»225. Я беру на себя ответственность перед отцом!

– А я взамен перед правительством? Нет, уж извините, Ира! Но вы разговариваете со мной как с бандитом с большой дороги, остановившим дилижанс. Одна из дам предлагает ему колечко, а он считает себя вправе взять все ее драгоценности. И даже ее самое, если ему заблагорассудится. – «Зачем колечко? – весь дилижанс мой!» А насчет обмена веществ остроумно!

– Комплимент незаслуженный – острота не моя. Помните, как вы мне жизнь спасли в Дудергофе, когда я сдуру с тафтовым бантом на макушке бросилась в костер в ночь на Ивана Купалуa, и бант факелом вспыхнул, а вы тут же, отбросив костыли, ринулись за мной, и мы оба упали, но вы все же вырвали меня из огня.

Он молчал, а я подумала, что ему взгрустнулось от напоминания о времени, когда он не революцией родину спасал, а грудью и для хорошеньких девочек жизнью рисковал. Мне стало жаль его, но и самое себя, и отца. Чтобы не расчувствоваться, я решительно встала и протянула ему руку, в которой сжимала ключ от сейфа в «Лионском кредите». Я вдавила этот ключ в его ладонь со злостью или стыдом, отчаяньем – не помню.

Этот халтурный спектакль был разыгран тремя дилетантами, кажется, неплохо. Три дня спустя отец вернулся домой, а вечером того же дня к нему зашел, забытый новой властью среди живых, самый что ни на есть «бывший» – князь Л. – старый друг отца. Это он рассказал нам о смерти генерала С. и его жены. После его ухода отец отмахал версты три по коридорам и комнатам, исчезая и снова появляясь. Он молчал, обдумывая что-то. Приняв, наконец, решение, остановился перед нами и сказал: «Покидаем Петроград немедленно. Если успеем – завтра же!» Голос у него был повелительный, но и печальный, как по возвращению с похорон дедушки несколько лет тому назад. Навсегда запомнила! Когда взрослые вернулись с кладбища, еще в передней отец сказал: «Будьте готовы к приему визитеров!» – «В каком смысле?» – спросила мать. «Ни заплаканных глаз, ни похоронных лиц – на людях не плачут. Горе – дело частное!» – «А если нет сил сдержаться – отец ведь?» – спросил кто-то из родственников. «Выходят под приличным предлогом. Даже дети и собачки знают, когда полагается выйти из комнаты. Прикажите подавать обед».

Я вспомнила это, когда мы покидали любимый город и Гумилева. Не простилась. Он, наверное, зашел за мной, когда нас там уже не было. По молодости, правда, я в окончательность чего бы то ни было не верила. Но три года спустя, за тысячи верст от Петрограда, я буду оплакивать Поэта, как безутешная вдова. Одна из его «многочисленных вдов», как называла Ахматова девушек, вокруг которых вертелся Поэт226. Речь о тех, которые были так же трогательно влюблены в поэзию, как Поэт в далекое озеро Чад и дурманивший его чад девичьей близости.

В августе 1918‑го положение нашей семьи было под стать всеобщему: задача с многочисленными неизвестными. Ехали в Белоруссию, хотя от матери с ее свитой еще ни одного письма не получили. «А что, если разминемся?» Эти четыре слова мы с сестрой повторяли круглые сутки, но отца ими не тревожили. На третий день мы были готовы к бегству. Не знаю, как отец, но мы с сестрой прощались с каждой вещью – по-детски к каждой привязанные, с каждой связанные; по-детски фетишисты и скопидомы. Сестра сказала: «Убегаем, как воры!», погладила крышку рояля и поцеловала дверную ручку, выходя из гостиной, а я в ту же ночь написала стихотворение, из которого вспомнила несколько строф:

Память обо всех и обо всем через всю жизнь несла, не только людей не забывала – городов, деревенских пейзажей, утр в лесу… а уж Петербург! Господи, как забыть Петербург – особенно того лета 1918-го? Той его голубизны, ясности его и в нищете непревзойденного величия… Нигде, кроме как еще в послевоенной Венеции с туристической саранчой и стрекотней моторных лодок, поминутно врезающихся в погребальную вереницу гондол, не видела такого! И Петербург, и Венеция казались мне героиней пьесы Жироду «Сумасшедшая из Шайо»227 – безумной и величественной в нищете. Да, отец был прав: и горевать, и бежать надо без оглядки!

Путь от Петербурга до Орши остался в памяти необозримым пространством верст, столбов, вокзалов, полустанков, поездов «без конца и начала», состоявших из деревянных, грязно-кирпичного цвета тюрем «для восьми лошадей – сорока человек», вперемешку с былым третьим классом отошедших в вечность поездов. В тех скотных вагонах на восемь лошадей людей была тьма-тьмущая, не сорок, а сорок сороков, поди, если не больше. А вещей! Вещей сколько! И все, кажется, ненужных! Птички в клетках, швейные ручные машинки, шляпные картонки… Один пожилой военный прижимал к себе картонку, которую время от времени открывал, вытаскивал оттуда цилиндр и, погладив его по ворсу, водворял на место. А запахи какие! – Всю жизнь посвятишь их разбору – не разберешься… Орша маячила в мозгу светлой гаванью, но оказалась провинциальным, ничем не замечательным городком.

В поисках проводника, чтобы пройти через лес в Белоруссию, оказались перед большой аптекой в два размашистых окна и во всю ширь золотой загадочной вывеской: «Аптека имени п-цы фармацевта Родзинского».

– Папа, что это «п» тире «цы» – птицы?

– Какая чушь, Ирина!

– По-моему, тоже. Может быть, зайти и спросить?

– Если это так интригует тебя, иди, но не задерживайся – темнеет.

Вошла, купила несколько порошков аспирина и спросила храбро:

– «П» тире «цы» – это что? Птицы?

Вместо ответа – вопрос:

– А где вы видели птиц-фармацевтов?

– Нигде и потому именно удивляюсь. Извините, это глупо, я знаю.

– И то хлеб! Есть надежда на улучшение. – Но головой он покачал, как если б считал мой случай безнадежным.

– Пле-мян-ни-цы, барышня, дочери моего покойного брата, в память о своем отце и в угоду мне поступившей на фармацевтику! Надпись на вывеске – мое завещание! Ясно?

– Спасибо. Да. Извините. До свидания! – бормотала я, покидая аптеку. – Папа, ты догадался бы – пле-мян-ни-цы?

– Полагаю, что нет, уж потому, что и думать не стал бы!

Рыжеволосый надменный аптекарь в памяти у меня навсегда вместе с Оршей – его рыжая грива, золотая вывеска-завещание, его семейственность. Весь тот остаток дня я твердила про себя: «Ночь, улица, фонарь, аптека…»228 и свое продолжение: «И лес под Оршей при луне…» Но лес мы узрели еще до луны, хотя она уже появилась, но белесая в слинявшем небе. Проводника мы нашли почти сразу же после аптеки: спросили встречного, а тот указал, и был он не в деревне или на окраине города, а почти рядом с аптекой – в небольшом дворике, за постройкой, похожей на сарай.

И вот впереди нас, в лесу, где мы очутились довольно быстро, движется широкая спина проводника в темной шапке курчавых волос. Лицо его мы видели в Орше – мрачное, на замок замкнутое, будто сердится человек, что мы его в поздний час в лес вытащили. Время от времени он поворачивает к нам эту свою сердитую маску, проверяет, не сбежал ли его заработок, и, убедившись, что тут, раскрытой рукой рассекает лесную темь, приказывая прямо – вперед! Не знаю, сколько времени мы шли в молчании, каждый со своими невеселыми мыслями, но когда уже почти совсем стемнело и он нам больше всего был нужен, он вдруг остановился, повернулся и сказал отцу коротко: «Мне домой пора! Платите, барин!» и протянул раскрытую ладонь. Не считая, сунул деньги за пазуху и голосом таким же темным, как он весь, сказал: «Прямо, а после первой проталины – направо! С полчаса ходу – и первая изба: там спросите, где ночевать и кто вас дальше поведет».

До этого момента в лесу под Оршей в моей жизни лес всегда был царством детей с няньками, гувернантками, изредка матерями, но отцов в лес не водили, вернее – отцы в лесу не водились. Были какие-то другие, мужские леса, куда мужчины шли убивать зверей и птиц, но где такие леса находятся, мы, дети, не знали и даже знать не хотели. Наш детский – солнечный, росный, опьяняющий лес – аукался не со смертью, а с жизнью, звеня нашими голосами: пением вразброд, стихами наперебой, радостью открытия спрятавшегося гриба… Лес нашего детства был зарей жизни, а мужской лес – концом какой-нибудь чудесной птички или зверька. Лес под Оршей был темной загадкой – я вижу, что и сестра, и даже отец недоумевают. Он сосредоточенно думает, поглядывая на тоненькие, высоконькие верблюжьи ножки сестры – не трудно ли ей? Может быть, из сил выбилась, еле поспевая за нами – семейными скороходами? Чтобы насмешить их, я говорю:

– Мама называла прогулку с papa «пробегом». Как назвала бы она наше бегство – ума не приложу! Что ты думаешь, Бэба?

– Что надо торопиться – очень уж быстро темнеет! – сказала она вместо ответа. – Надо ускорить шаг! – И мы послушно подтянулись, даже выпрямились, набираясь сил, и лес под нашими шагами оживал теперь: какая-то новая, доселе неведомая жизнь пробуждалась в нем. Что-то хрустело, потрескивало, шмыгало под ногами, а то и через них – что-то мягкое, шустрое, загадочное. Дневные звуки сменились шорохами, шепотами, шелестом, даже как будто шушуканьем. Мне грустно, я молчу. Мы идем, будто знаем, куда идем и зачем. Непроходимы, полны загадок чужие леса, а уж тот, под Оршей! Если б не сошедший с пьедестала отец – для нас сошедший, уравнявшийся с нами – не выдержали бы! Нам хочется спать, нам хочется есть, выпить горяченького, хочется света лампы, хочется знать, что нас ждет. Этот вопрос у меня нечаянно вырвался вслух, и сестра тут же ответила:

– Срубленное или грозой убитое дерево поперек дороги! Вот что нас, по счастью, сейчас ждет! Привал, а дальше увидим! – И она буквально рухнула на него: так и подкосились верблюжьи ножки. Отец, явно для поддержания нашей заметно убывающей храбрости, начал притворно-весело разворачивать кульки. Узкий, как вязальная спица, луч солнца внезапно проколол темную гущу листвы и озарил стриженую головку сестры. Отец, словно испуганный ее неземным ликом, забыл кульки на бревне и удивленно или испуганно смотрел на нее. Погодя, будто очнулся, сказал: «Милости просим! Ужин подан!» На бревне, на подстилочках из оберточной бумаги были разложены наши давно забытые детские «вкусности»: колбасные изделия, против которых взрослые вели упрямую борьбу и называли их, подражая нам, «вредностями». Порывшись во внутреннем кармане своей охотничьей куртки (даже в лес соответствующе оделся!), достал домашние чайные салфеточки с вышивкой ришелье229 в одном уголке и разделил их, не заметив, как растроганно мы с сестрой переглянулись. За такое его чудачество мне хотелось обнять его и сказать, как ребенку: «Папа, нам не чайные салфеточки нужны, а план этих мест, компас или какой там еще существует ориентир! Тот, что необходим кораблю, который не знает, в какую гавань плывет». Мне по-матерински жаль стало отца: «Что его ждет – такого?» Погодя немного, не выдержала и спросила:

– Папа, что должен человек вырвать из огня в первую очередь, если пожар? Что, а не кого, понимаешь?

Отец не сразу ответил, а догадавшись, на что я намекаю, сказал:

– Иногда даже такой пустячок, как чайные салфеточки, доказательство, что человек не сдался.

Сестра, решив, видимо, что разговор тяжелее, чем нужно, вмешалась:

– Папа! Я рта не нахожу, так темно и так я отвыкла от еды!

– Ищи вблизи носа, нос легко найти, даже твою пустяковую пуговку!

В эту минуту невидимая рука потянула к себе ту вязальную спицу последнего солнечного луча, и стало совсем темно.

– Нашла! Рот нашла, но аппетит в темноте потеряла! – засмеялась сестра, охватила шею отца и, по нашим понятиям, дерзко чмокнула его в нос. Отец не только не рассердился, как я ожидала, а даже вернул ей такой же непривычный, веселый поцелуй.

– Папа! – я сказала. – «Возлюбленных все убивают, так повелось в веках»230.

– Ира, ты не всю балладу, надеюсь. Папа, прикажи Ире остановиться, пока не поздно. В доме повешенного о веревке не упоминают!231

– Кто тут повешенный? – удивился отец.

– Ни я, ни Ирина в тюрьме не сидели. Я в постельке валялась неделями, а Ирина с поэтом Петербург измеряла вдоль и поперек. В плохой момент аппетит себе нагуливали… Видишь, папа, какие мы разные!

– Потому, наверное, и ссоритесь.

Мы засмеялись, удивленные, что отец это знал. В ту самую минуту подле нас раздался голос: «А у вас тут, хоть и темень – весело».

Перед нами, едва приметный в темноте, стоял мужичок – низкорослый и большеголовый, как гриб – и как гриб из земли выпроставшийся.

– Да что это вы в темноте? Хоть бы свечку захватили или фонарик!

– Свечку тут опасно – сплошная хвоя, – а фонарик куда повесить? – разве что к небу?! Да присаживайтесь, перекусите с нами! – сказал отец.

Мы опять прыснули, но спохватившись, что мужичок мог бы принять наш смех на свой счет, начали наперебой объяснять ему, что относится он к отцу – его гостеприимству, когда и присесть некуда, и угостить нечем. «Присаживайтесь!» – предложили и мы дуэтом.

– Спасибо, только не лучше ли ко мне в избу, чем в лесу ночью? Жена у меня, как их папаша, гостеприимная! Рада вам будет! Я вас в гости зову, хоть и постоем иногда промышляем. Не нажива меня в лес привела, бабина кошка – искать ее пошел, без нее хозяйка крохи не проглотит.

– Да ведь не нашли же кошку! – сказала сестра. – Как же мы пойдем?

– Бог с ней! Сама дорогу назад найдет – звери лучше нас свой адрес знают! Баба моя вам так обрадуется, что про кошку, поди, забудет. Горяченького покушаете, в тепле поспите – легче дальше пойдете! К немцам, поди, пробираетесь. Да, барин – никогда так в жизни не было, чтобы как-нибудь да не было! Так у нас говорят, по-моему, мудро!

– Даже очень, – одобрила сестренка и повторила за ним, смакуя каждое слово. – Даже очень хорошо. Идем, papa, дорогой! Скажи! – И, не дожидаясь ответа, стала рядом с мужичком-грибком. Взяла его, как ребенок, за рукав и даже, кажется, повернула к дорожке. – Еду соберут и догонят нас! Мы теперь едой не разбрасываемся! – До нас донеслось еще одно признание: – Я дальше не могу – брюшным тифом болела, недавно только из постели вылезла.

Деревня – с полдюжины будто перессорившихся, друг от друга отвернувшихся изб – оказалась действительно совсем близко, а царила в ней та же лесная непроглядная темь и тишина. Тут и там тявкнула спросонья собака, да в желтых квадратиках окон видны были склоненные над тарелками головы. В сенях грибок оттолкнул в клубок темной шерсти смотавшуюся кошку: «Брысь, шлюха!» – и кликнул хозяйку: – Гостей тебе веду! Барин с дочками на бревне в темноте что-то сухое грызли – приезжие они – столичные!

На нас надвинулась громадина, ни дать ни взять – шкаф, полный человеческого тепла, облобызала нас по очереди и неожиданно высоким детским голосом пропела: «Добро пожаловали, милые гости!» У меня слезы в носу защекотали, но сдержалась, боясь неизменной сестриной насмешки, что меня потоки моих слез раньше срока унесут.

Уют избы, избяное тепло и вкусный горячий ужин – первый, казалось, за много лет! – навсегда запомнили: я на свое всегда, а сестра – на свое, кончившееся раньше – с осадой Ленинграда.

«Как мы их отблагодарим?» – спросил отец шепотом, когда хозяева ушли в чулан – доставать что-то нужное для нашего ночлега. Я вскинула руки к затылку – расстегнуть фермуар ниточки жемчужин, подаренной мне за окончание гимназии, но сестра схватила меня за руку: «Не дури, Ириша! Им твой жемчуг, что петуху жемчужное зерно из навозной кучи! Спросить их надо: “Сколько мы вам должны?” Откажутся – обнять, как она нас, и горячо поблагодарить, а это вы с papa лучше меня умеете». Мы с отцом переглянулись, удивленные ее взрослостью. Помню, пришел мне на память той ночью случайно подслушанный разговор. Давно это было, в древности – там, у нас, на Екатерининском канале. Пришла к матери с визитом – познакомиться с ней, мать нашей новой подруги – Милочки Д. Сидит щупленькая, как птичка, изящная, попивает чай, щебечет и вдруг, перебив самое себя: «Можно мне задать вам нескромный вопрос – позволите? Которая из ваших девочек умнее? Мы всем домом гадаем». Мать мучительно долго думала и наконец – о ужас!: «Ира очень добрая». Помолчав, добавила: «И она не лишена остроумия, но по доброте боится обидеть». Дальнейшая защита даже по тогдашним моим понятиям была бы хуже смертного приговора. Сестра показала мне длинный нос и ушла в свою комнату, а я осталась подле плохо прикрытой двери, проклиная горничную и свою доброту, которая угрожала мне насмешками младших. И впрямь, с того дня, что бы я ни сказала, какой бы ни завязался спор, в котором я по своему обыкновению была мировым судьей, один из младших, сокрушенно покачав головой, говорил: «Ира добрая!» Иногда добавляя: «Боится обидеть!»

Белорусская пересадка, как мы с Володей прозвали те два неполных месяца в деревне, прошла по-дачному весело, если не считать тесноты, изобилия самых противоречивых, но почти всегда панических слухов и частых наездов незваных гостей или попросту – заглазно, конечно – татар. Это были здоровые голодные или больные, молодые и старые друзья из обеих столиц; чудом выжившие, перенесшие сыпняк или поборовшие испанку. В доме пахло карболкой, которою няня с денщиками оккупантов изгоняла заразу, и было тошно всем без исключения – от мала до велика, от семьи до персонала, а родителям и стыдно: стеснять и объедать новых хозяев. Отец с отчаянья пасьянсы раскладывал, гадал, уверяла мать, как это татары наше местопребывание узнали, как если бы мы рассылали карточки с извещением о перемене адреса. Два визита запечатлелись в памяти навсегда. Приезд моего петербургского поклонника – студента-юриста. Он приехал с матерью, вернее, она его привезла – ни живого ни мертвого, болевшего на длинном пути из Петербурга испанкой. Родители отдали им свою спальню, но общение с ними строго запретил военный врач оккупантов, вверив надзор за этим запретом и уход за приезжими своему персоналу. Дом благоухал лекарствами, теснота стала нешуточная, недоразумений было множество, но самое страшное из них было не знаю в чьем мозгу родившееся решение, что я выхожу за него замуж. Дайте ему, мол, времени поправиться! Я бесилась и вкладывала всю ярость моего негодования в единственную фору моей игры в теннис – мой бекхенд232. Но слухи от этого не умолкли, и я решилась на высшую меру – подсунула ему под дверь записку: «Игорь, расстанемся друзьями. Твоя Ирина – верный друг». И чтобы всем в доме стало все ясно, рассказала Володе, добавив: «Это не секрет!» Того требовал наш условный «имприматум»233 на разглашение тайны. И вернулась к Володе, пикникам, теннису, нашим разговорам и планам всей предстоящей жизни, у которой не было и завтрашнего дня! Как гром среди ясного неба разразилась вторая драма, о которой я даже Володе не рассказала. В капитанской форме, прямо с фронта, приехал общий любимец – названый брат, Коленька, военный врач-фронтовик. Едва мы остались минутку наедине – в саду, почти рядом с теннисом, как он ошеломил меня вторично:

– Ирина, я люблю тебя…

– Я знаю, я помню – ты сказал… весной… в Петербурге…

– Я надеялся, что ты тогда не поняла, может быть – так утешал себя вдалеке… думал – приеду – все будет ясно… и ты поймешь!

– Я поняла, Коленька, уже тогда поняла и очень измучилась, пытаясь доказать себе, что это ошибка – твоя, моя, – не знаю!

Я заставила себя посмотреть ему прямо в глаза и пожалела – прочла в них такую грусть, что даже страшно стало.

Мы, кажется, очень долго молчали, потом он сказал тихо, но как-то очень отчетливо, словно печатал слова:

– Я хотел повидать вас всех. Тебя еще раз спросить, хочешь ли ты выйти за меня замуж, но это уже не вопрос, а объяснение моего вопроса, которого никогда больше не задам.

Чтобы подчеркнуть мою сестринскую, мою детскую любовь к нему, чтобы он понял, как мне самой грустно, что я его по-другому люблю, я глупо, даже стыдно сознаться: так глупо, сказала:

– Коленька, почему же ты меня всю жизнь пилил за чернильные пятна на пальцах и что я неправильно ярлыки с композиторскими именами вешаю на произведения, которые наизусть знаю и даже сыграть могу? Почему позволил так долго считать тебя старшим братом?

Он растерялся. Мне кажется, он подумал, что я сошла с ума: он смотрел на меня с недоумением. Это был момент, когда мы оба поняли, что произошла катастрофа, непоправимое несчастье, что все пути нам отрезаны – и вперед, и назад. Мы долго стояли, как в столбняке. Заговорила я. Впервые в жизни заикаясь, задыхаясь, мучительно подыскивая слова, кажется, даже не говорила, а лепетала:

– Коленька, это как если б… как если бы… папа или Володя предложили мне выйти за них… – И тут, после этой первой заикающейся фразы меня вдруг осенило, я нашла другой, более взрослый, уверенный тон, точно я была старшая, а не он лет на восемь старше меня: – Ты, родной, виноват в этом, ты слишком долго считал меня маленькой сестренкой, и я все свои детские любви тебе вверяла… помнишь, как я в Крыму в Дмитрия Джусто влюбилась, карточки его тебе показывала, про первый поцелуй рассказала?

– Помню, Ира. Помню и то, что я из‑за этого ночи напролет не спал, но и самому себе не хотел признаться. Ты правильно сказала: это было бы, как если б Володя или отец… кажется, что это с Крыма, с того Джусто и началось, но я не сразу понял, что это ревность и, стало быть, не братская любовь. Ира! Ревность! Жуть! Вечерним поездом уеду – прощаться не могу – тяжело и боюсь – угадают… твоя мать, Бэба или обе… будь на сей раз ты старшей сестрой – придумай что-нибудь, объясни как хочешь – все равно, что скажешь, теперь уже все равно… я не одну тебя потерял, а всех, всю семью, которую считал своей.

Он обнял меня, прижал к груди в шероховатой шерсти френча, но не поцеловал, мой умный старший брат, которого я в ту минуту теряла навсегда. Как раз когда он мне больше всего был нужен. И мне кажется, что многое в моей жизни сложилось бы по-другому, если б Коленька не сбежал от меня так рано. По-военному повернувшись на каблуках, не оглядываясь, он пошел твердым быстрым шагом. Я знала, что до поезда много времени. Он будет часами ждать не среди своих, любящих его людей, а один на пустом жалком вокзале. Устав сидеть, будет ходить по соседнему пустырю, а я тут стою и плачу у боковой калитки, откуда видна дорога и спина уходящего брата. Да, брата! Может быть, он не слышал, как слышали когда-то мы с Володей, ничего не понимая, кажется, даже боясь и не желая понять шепоты – слово, тут и там – про его какую-то особую связь с моим отцом. В тот момент мне эти светлячки, зажигавшиеся в памяти, указывали, кажется, правильный путь догадок. Ведь и отчество у нас было одинаковое, а фамилии разные. Но и сегодня не знаю, правильный ли он был, тот путь, как не знаю многого другого, растеряв очень давно всех свидетелей.

Как я искала тебя, Коленька, в 1965 году, в нашу бытность в России234. Божидар все о тебе знал, кроме самого заветного – твоей тайны, твоей любви ко мне. Ведь вплоть до этого моего первого и последнего приезда в Россию за четыре десятка лет ты был жив для меня! Я знала, что ты женат, есть дети, но про жену ничего мне не написал, как если б она была посторонним лицом в наших отношениях. Написал, что едешь в командировку на много месяцев в Индию, просил прислать тебе мою последнюю карточку и свою прислал. Вот она, я берегла ее, как карточки поэтов, отца, Володи, спасла из развала дома в Загребе. Ты кажешься мне почти стариком на ней, а какой ты увидел меня на карточках? Узнал? Никто из близких не дождался моего приезда, все разбежались – и Мишенька Зощенко, и Баршев, и Никитин – не перечесть! Из всех друзей и семьи – два чужих старика, раньше срока войной и жизнью измученных, чем-то смутно напоминавших отца: семилетний Мика – дед, да Илья – измученный старик. И еще чуждое племя их детей235.

Осенью мы переехали в Киев и поселились, в тот первый, еще оптимистический период отцовских настроений, в «Гранд-отеле» на Крещатике236, заняв пять комнат.

Володю в гимназию не приняли: все сроки записи были пропущены, а мне, по той же причине, предложили быть вольнослушательницей в университете. Для меня и для Володи это было как бы продолжением каникул: уйма свободного времени на руках! Но оглянуться не успели, как дни сами собой наполнились до краев: Володя разделил их между спортом и киевскими юными красотками, а я отдалась всецело поэзии, которая могла, конечно, обойтись без меня, но я без нее никак! Иронизирование это теперешнее, старческое, а в 1918‑м мое самозабвенное служение поэзии казалось мне необходимым для нас обеих. Как я тогда поэтессой не стала, а только слыла – не пойму, тем более что какие-то способности, говорили мне, и сама догадывалась в минуты удач, у меня были.

Южный город осенью я видела впервые и была ошеломлена ясностью воздуха, солнцем, уличным движением, кофейнями с крошечными столиками на улицах, какие после видела в Париже и на узеньких панельках итальянских городов. Тут жили на улице, по крайней мере той осенью, и указался мне Киев не просто красивым и оживленным, но и веселым, и суматошным. Такой нарядный, светлый! И только погодя, попривыкнув, присмотревшись, начала замечать, что нарядность была нередко поношенная, оживление чуть растерянное, будто люди места себе не находили – бездомные! За шутками и остротами угадывались тоска и страх.

В Киеве в то время, подобно кораблику, непостижимо как всунутому в бутылку (никак не пойму, делают ли бутылку вокруг кораблика или строят его внутри?), уместились обманчиво-самостоятельные, обманчиво-неделимые, как орех-сросток, две власти: гетмана Скоропадского и австро-германских оккупантов. Что Украина должна быть свободной, мы и раньше знали, и верили, но что она не стала свободной под гетманом и немцами, мы поняли только в Киеве той осенью. Разве что главной заботой Украины было: перестать называться Малороссией и заговорить не «по-хохлацки», а по-украински. «Все остальное приложится – увидим!» Но то, что украинцы увидели, мало чем отличалось от того, что было прежде, а еще менее от того, что пришло после, когда на всех приступах и подступах прекрасного стольного Киева-града чередовались будущие завоеватели. Двенадцать раз переменилась власть за год и два-три месяца моей жизни там. А занимали его с боями, смертями, пожарами, грабежами, доносами, расстрелами… В этой загадочной для меня бутылке с корабликом уместились не только войска тройственной оккупации, но еще и три художественных мира – Петербурга, Москвы и свободный – состоявший из культурных представителей самого Киева, Харькова, Одессы и иных южных городов. А вокруг этих миров кружились, сливаясь в какое-то подобие Млечного пути, мирки и созвездия неизвестного возникновения. Подчас казалось, что город был растяжим, как резинка, как пластилин, из которого можно вылепить что вздумается и раскатать во весь стол, как скатерть, как тесто – до дыр. В связи с этим Володя рассказал анекдот. Сын спрашивает отца: «Как ты думаешь, папа, есть люди на Луне?» – «Думаю, что есть». – «А куда они деваются, когда остается только половинка месяца, или еще меньше – серпик?» Мы рассмеялись, а отец сказал: «Не вижу ничего смешного». Это был день, когда юмор отца пошел на убыль. Но Киев, в отличие от луны и отцовского юмора, не убывал, хотя население неудержимо прибывало, растягивая его до опасной тонкости, «до дыр». Тут был и весь мир спекулянтов и авантюристов в поисках наживы; и бывших офицеров, разыскивающих своих однополчан, «чтобы объединиться во имя былого величия»; и фронтовиков, мечтающих о возможности преклонить где-нибудь усталые головы; и офицеров неизвестных полков, и гвардейских моряков, потерявших свое судно, море и даже память обо всем потерянном, но находя в Киеве если не то, что искали, то шампанское, водку, кокаин, минутную веру в себя – забвенье. Было там немало государственных мужей и див разных поприщ, с собачками, удивленно озирающимися по сторонам, вертя крошечными, с огромными тафтовыми бантами, головками. Все тут галдело, сходилось, расходилось, что-то покупало, что-то продавало, меняло, обменивалось мужьями и женами, теряло детей, грелось на солнце у кофейных столиков, рассказывало небылицы, как если бы действительность не была почти небылицей, объедалось, словно про запас, варениками с вишнями или творогом под белоснежной периной украинской сметаны237. И вот в этом содомском, прекрасном и страшном мире, охваченном солнцем, страхом и безумием, я вошла в литературную семью – скопище больших и малых, магией поэзии и южного юмора сплоченных людей. Это было подлинно время хаоса, пляска смерти, или, как говорят в Югославии, «време, када се не зна, тко пие, тко плача»a. И впрямь, пили и ели все, но кто платил – убейте, не знаю. Так обстояло с моей новой «семьей» и не многим лучше – со старой, проживавшей в «Гранд-отеле», опасно забыв о завтрашнем дне.

Киевский календарь делится в памяти всего на два времени года: зиму и лето. Первый – в «ХЛАМе» и Литературном клубе238, второй – на днепровском пляже; но и зимой и летом, и тут и там – с теми же людьми. А какая власть в городе, когда кто занял его и с какой стороны пришел, не потому не знали, что не интересовались – напротив! – а потому, что ничего путного от двух-трех-недельного царствия не ожидали. Наступало на какое-то мгновение какое-то подобие покоя, и все забывалось, не только наше сегодня, но и наш век239. Если б я тогда уже знала стих Пастернака, я спросила бы, приоткрыв окно: «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?»240 – тысячелетье, а не век: век свой я знала и любила, возлагала на него большие надежды! Много стихов ему посвятила, кое-что и запомнила:

Мой век! Двадцатый век! Его ждали, как престолонаследника, носились с ним, как с писаной торбой: почему-то уверовали, что он откроет двери в новое царство человечества. Но для меня и Виктории Лурьи – самых младших в классе – он был в гимназии источником многих унижений и обид: «Дети двадцатого века!» «Я сегодня не могу идти на гимнастику», – ежедневно говорила одна или другая гимназистка. Так называлась – когда ничто не называлось – менструация, которой, по нашим с Витей понятиям, детям двадцатого века не дано счастье обладать. В этом – не в менструации, из которой мы были исключены, а в привилегиях детей девятнадцатого века – я тогда уже узрела одно из больших противоречий наступавших времен: нашим веком гордятся, а нами, его детьми, пренебрегают.

Итак, мой век, несмотря на нашу интимную связь, начинался без моего активного участия, как без него начался ставший моим киевский политический, или исторический, календарь. Я пришла на все готовое. В главных чертах мой период киевского царства делился так: БУП, или Бюро украинской печати241, означал период красных в городе. И расцветает «культура», вероятно, из‑за недостатка всего остального, чем Украина, до нашего нашествия, на весь мир слыла. Желудки пустуют, а у поэтов впервые есть заработок, но на который купить нечего. (Национальная экономия социализма – в ее практическом применении – мне ни тогда, ни теперь не была ясна. Все, что я знала о Марксе и его учении, доказывало, что им самим созданная экономия ни его личной жизни, ни народному хозяйству – нигде пользы не принесла.) Купить нечего, есть нечего или почти нечего, но Культура с большой буквы не увядает. А когда красных сменяют белые – заработки поэтов исчезают, но как тень за белыми следуют спекулянты с товарами – черный рынок – как если б черное и белое, с легкой руки Блока242, стало символом времени. За спекулянтами и товарами ступали дамы с собачками, появлялось шампанское, водка, еда в достаточном количестве, чтобы перепало кое-что и населению, ни к власти, ни к культуре не причастному, а клубами поэтов овладевали военные формы и патриотические песни. «Смело мы в бой пойдем за Русь святую и всех жидов побьем – сволочь такую»243. Вынужденная трезвость красного владычества сменялась пьяными, черными, как южное небо, ночами. Умолкали, как кто-то сказал, Мандельштамы, а белый Пьеро Вертинский пел об Антильских островах, о китайчонке Ли, о дамских пальчиках – все такое необходимое «Apres се cauchemar de guerre, cette increvable putain de guerre!»a

«Где вы теперь, кто вам целует пальцы, куда ушел ваш китайчонок Ли?»244 Появились снова и кабаки с цыганками… куда все это исчезало и как возвращалось, было не понятнее, чем Володин ущербленный и вновь нарастающий месяц245. Из поэтов при белых выживал только Агнивцев246 – о живых говорю, из мертвых и Мятлев никогда из моды не выходил – поэт не большого поэтического дарования, но полный неподдельного остроумия. Из Агнивцева почти все знали наизусть стих о Пушкине, царское великодушие доказывая представлением Поэта придворным со словами – «камер-юнкер и… поэт»247. А севший на сушу в Киеве морской лейтенант Скалинский объяснил мне во всеуслышанье: «Видите, как велика была милость Императора! Нет такой в наши дни!» – «Какая милость?» – черт меня дернул за язык. А лейтенант оскалился, обозлился и чуть не бросился душить меня, обвинив в большевизме. Защитил мичман Родченко248 – умненький, болезненный, бескровный, весь кокаином пропитанный: «Мадмуазель права, лейтенант, вы пропустили иронию Агнивцева, ведь Пушкин Пушкиным и без камер-юнкерства остался бы. И какой чин, подумаешь?!» Но ни лейтенант, ни я не унялись: лейтенант хотел всем доказать, что я большевичка и не ценю царской милости, а я – что лейтенант дурак и ничего не понимает. Не знаю, пришлось ли ему пожалеть когда-нибудь, что в спор со мной полез, но мне пришлось, и даже поплатиться.

О белых будет много впереди, а о красных я долго ничего не буду знать после Киева. Период БУПа считался творческим – вероятно, потому, что писали все, чуть ли не поголовно, а не одни поэты. Но не печатался никто. И все же, несмотря на одинаковость судьбы пишущих прозу и пишущих стихи, поэты ценились больше: в случае печатанья на них меньше бумаги требовалось, да краткость их и многозначительность легче применялись к делу. Мы, молодые, писали в духе времени: уже не под Ахматову, а под Маяковского, и читали громогласно, и ходили быстрее и тверже, хотя желудки были пусты. На Крещатике, на БУПовских окнах вывешивались сводки, приказы, указы, новости, лозунги и стихи. «Подождите, дайте нам времени!» – а в этой ничего не значившей фразе слышались доверчивому уху большие недосказанные обещания.

Месяц-два иногда проходило без войны, пока кто-нибудь не соскучится по этому прекрасному городу и не вернется завоевывать его. То красные опять, то белые, а то появится какой-нибудь дотоле невиданного цвета завоеватель, например – «зеленые» или вовсе бесцветные, по другим признакам различаемые. Но все одинаково считали себя не просто претендентами, а властителями дум и порядка! – ни дум, ни порядка не водворив, из‑за недостатка времени, поди: еле-еле успев порасстрелять кое-кого, обобрать, отдохнуть самую малость, дух перевести, как надо было собираться восвояси: в город уже ломился следующий по очереди завоеватель.

Не помню, в чье царствие, по инициативе, кажется, Агнивцева, открылся «ХЛАМ», но помню, что идея «ХЛАМа» – литературно-художественного клуба (художники, литераторы, артисты, музыканты) была разумно продана или вверена какому-то коммерческому лицу вместе с «обеспеченной» публикой, меценатами, литературными завсегдатаями и программой, состоявшей из поэтов. Живых поэтов! (О «ХЛАМе» в своих воспоминаниях Эренбург небрежно выразился, но бывал там часто и, помнится, даже иногда выступал249.) Я там читала почти ежевечерне – все больше чужие стихи. Мы снова в те дни писали под Маяковского, читали его неустанно вслух, пугая неосведомленную публику, еле-еле привыкшую к нашему завыванию, громогласными командами и приказами Учителя, казавшегося нам живым памятником – статуей Командора. А кто-то прибывший из Москвы сказал, что Маяковский орет: «Довольно вам делать под Маяковского, делайте под себя». (Написал он эти слова в тот год или после – не знаю – кажется, тогда250.)

Мы, молодые, толковали, между собой решали: как это понять, неужто в такие дни могут от нас требовать чистую лирику – под Ахматову, под Кузмина или, еще чего доброго, под Вячеслава Иванова. Нет, положительно. Мэтром тех дней мог быть только Маяковский… Это был единственный из его «приказов по армии искусства»251, которого мы не приняли: то есть «делать под себя».

Какая-то власть появилась однажды сразу в самом центре города, а не пробиваясь к нему с окраины, как обычно. С неба упала! И прямо на Крещатик! Откуда она, какая, как сюда попала, думаю, не только мы с Володей в «Гранд-отеле» не знали – никто, вероятно, во всем городе! Палили друг в друга не противники, две противоположные стороны одной и той же улицы, два тротуара. Нам, штатским, неведомая власть через гостиничного швейцара отдала приказ: всей гостиницей спуститься в подвал, взяв с собой самое нужное – осада, мол, предвидится длительная. Как гостиничные стратеги могли знать, какая будет эта еще одна нам на голову свалившаяся осада, гадали всем подвалом – со скуки и страха! Когда нам с Володей наскучило внизу – со стариками и детишками, мы вышли на улицу – вернее, в подворотню, где находился, видимо, передовой отряд нашего войска – то есть тротуара «Гранд-отеля». На все наши попытки разузнать что-нибудь ответом было явно раздраженное пожатие плечом. Одним было не до нас, другие за стрельбой не слышали наших вопросов. Мы прислушивались к их отрывочным разговорам, ничего не понимая – это была странная смесь нескольких славянских языков. Я хотела было спросить Володю, понимает ли он что-нибудь, но он пальцем подле губ дал мне приказ молчать. Стрельба не на шутку усиливалась, будто обеим сторонам Крещатика одновременно прибыли новые запасы огнестрельной пищи. Стреляли, как если бы их единственной задачей было перестрелять друг друга или израсходовать запасы. Кто-то вдруг заметил нас с Володей. «Вы что тут? Марш отсюдова, сопляки!» – по идиоматике этого приказа мы поняли, что и русские участвовали в этом жестоком бою до последнего патрона. На подмогу правоте нашей догадки пришло дополнение по нашему адресу: «Буржуйское отродье!» – «Кому мы мешаем?» – попробовал пикнуть Володя. «Марш! Пристрелю!» – и пришлось покинуть поле битвы, закончившейся, кстати, вскоре и вничью. Никто ни тогда, ни, вероятно, после не узнал: кто кого, а подавно, кто за что. Так, увы, обстояло с большинством военных действий в Киеве, Anno Domini252 1918–1919.

Неизвестная власть исчезала как появлялась, оглянуться не успевали, как надвигалась следующая на очереди; как если б Киев был чем-то вроде латинского Res Nulliusa, и кто первый удержал – хозяин. Всех их названий не помню: Ангела, Архангела, Петлюры, Махно, красных, белых, и даже зеленые были, но военная тактика у всех потенциальных завоевателей Киева была одинаковая: ворваться в город нахрапом (Бэба сказала, что слово это происходит от глагола «храпеть»: стало быть, ночью, пока все спят). Поднять по возможности не только храпящего, а и будного, и мертвого! Озарить небо пожарами и занять город с помощью не только своей преданной банды, но и солдат уже не действующей, а бездействующей армии. Занимала Киев дюжина с лишним претендентов. Но не удержал никто – до конца 1919 года. С вторичным уходом белых – в конце 1919-го – наступил и мой черед расстаться с Киевом. На пять лет! Но я еще там, я еще ясно вижу, яснее всего, именно последние месяцы.

Каждая власть приходила со своей идеологией, со своими списками обреченных, со своим краденым оружием, со своей путаницей обещаний и требований. Теперь, глядя издалека, все это кажется неопасным и несерьезным, почти шуточным! Но игрушки были набиты порохом, завоеватели накалены ненавистью, пули попадали в живую мишень, приговоренных расстреливали всерьез. Смерть несли и горящие балки подожженных жилых домов, и шальные пули, даже крючки меховых шуб – расскажу и об этом. Приход и уход неизменно сопровождались иллюминацией – в честь вступавшего в город или покидающего его – никто не знал! Горели крыши, небо, пахло пожарищной гарью, а по воздуху летали черные бумажные птицы: каждая власть сжигала, отступая, свои архивы и списки. Огонь вырывался из сотен окон, ошаривая, облизывая темь неба и улиц, озаряя киевские купола.

Очень в тот год все намаялись от такого наглядного учебника истории, на человеческой коже написанного.

Анекдоты и остроты были замечательны тем, что даже самые нелепые в какой-то момент становились действительностью. Было это ранним летом 1919-го. Лежали мы на киевском, то бишь днепровском, пляже большой компанией – купались, грелись на солнце, отдыхали от трудностей истории. Хенкин, знаменитый одесский конферансье253, подоспевший всем на радость в Киев из Одессы, а в данную минуту – на киевский пляж – выражением лица выдал, что несет дурную весть. «Господа, – начал он заговорщицким топотом, – Дзюбина расстреляли». Возгласы испуга, жалости, несмотря на обыденность такого сообщения. Кто-то начал надгробное слово: «Бедный хороший друг! Последний Меценат с большой буквы. За всю твою доброту спасибо тебе и вечная…» Его перебил другой оратор: «Не знаю, какой он был зубной врач: зубов у него не лечил, но кормил отлично! Пусть вечной памятью ему будет не еда, а минута молчанья!» Дзюбин (если не звали его Дрюбин) кормил и лечил всю литературную среду очень щедро, почти восторженно. Когда эта гражданская панихида достигла тех высот, которые показались Хенкину опасными, он прервал ее: «Господа, умоляю, тише, вот как раз приближается Дзюбин, он, бедняга, еще ничего не знает. Ведь произошло это прошлой ночью».

Дзюбинские обеды, венгеровские завтраки и ужины, несколько других домов, мечтавших превратиться в литературные салоны; театр, кофейни, Литературный клуб, «ХЛАМ» – жизнь на виду, жизнь на людях, без устоев, без плана, без цели, без денег, без завтра, без раздумья. Все у всех в долгу – у владельцев кофеен и ресторанов, у квартирных хозяев, у торговцев, у судьбы за отсрочку, за какой-то еще один день. Кредит на еду иногда закрывался, как кран горячей воды – всегда внезапно, но кран без обещаний, а кредит со словами: «До первого взноса». И взнос кредитору в те дни не у одного, даже большого поэта, такого как Мандельштам, играл роль музы, а авторское чтение нового произведения, написанного по такому прозаическому вдохновению, открывало кран кредита. (На редкость литературные были кредиторы Киева в тот год.) А был тот кредит (уже тогда угадывала) не одной едой важен, а и органической потребностью сбиться в кучу! Быть на людях! С людьми! В те годы как-то особенно остро проявлялось в человеке стадное начало. А может быть, на самом деле – на миру и смерть красна?! Красна она, пожалуй, нигде, но менее страшна – возможно. И кажется мне, что вокруг меня в те годы верили в это и жили, чтобы жить. И, может, горевал иногда кто-нибудь, что жизнь стала самоцелью, что не жили, по существу, а проживали жизнь, как непутевые беспечные бары. И, может быть, даже горевал иногда человек, что ничего не успеет доделать, доказать, дописать, что-то самое важное не успеет, забывая или не ведая, что самое-то важное всегда остается несделанным. А бежать от таких мыслей некуда, кроме как в толпу.

Кого только не перевидали мы в тот год в Киеве! Ведь все поголовно верили, где бы ни были, что там лучше, где не были. Не сидеть же дома и ждать погоды. И звезды кочуют в небе, а где лучше, чем там?! (По крайней мере, было до вторжения туда человека!) Ну и кочевали – с севера на юг, с юга к центру, с востока на запад, но без компаса и расписаний поездов – все как-то халтурно, почти безграмотно: куда довезут, вроде недоросля фонвизинского. Не зря наша история начиналась (в моем детстве – теперь по-другому, конечно) с того, что пошли вечно дерущиеся между собой русские князья к варягам звать их к себе: «Земля наша велика и обильна, но порядка в ней нет»254, приходите, мол, порядок у нас наводить. Мне по сей день такого начала стыдно! Таких варягов, званых и незваных, уйму перевидал многострадальный Киев в тот год.

Кочевали и докатились до него звезды с неба и земли: поэты, писатели, актеры, корифеи балета и оперы, музыканты255, даже Эренбург тогда именно на родину вернулся со своими атрибутами превосходства: кривой усмешкой и трубкой; гастролировали имажинисты256: Рюрик Ивнев, Шершеневич, Мариенгоф, задержавшийся довольно долго по личным причинам; обосновался Николай Агнивцев со всем своим багажом находок и выдумок, братья Хенкины из Одессы с багажом злободневных острот и словцов257. Побывал там и Кузмин258, напомнив Петербург, Гумилева, Книжную лавку писателей на Морской; Балтрушайтис259; почти весь театральный и кинематографический мир обеих столиц260. Корифеи балета Мордкин и Маргарита Фроман подвизались уже не в Большом Московском, а в Большом Киевском театре261. Жила там с собачкой в муфте или рукаве Тамара Грузинская262 – исполнительница роли Сильвы263 – самой популярной оперетты тех дней, из‑за которой – из‑за Тамары, не Сильвы – произошел со мной глупый казус 20 лет спустя. Познакомилась я в Лозанне с безвозрастной и тихонькой, щупленькой дамой, похожей на птичку. Представили ее обществу Тамарой Грузинской – «Вот-те тихоня! Самозванка!» – подумала я, а вслух спросила, не сродни ли она исполнительнице Сильвы? Птичка робко улыбнулась, повела головкой в раздумье, покачала ею и сокрушенно призналась, что не сродни. Еще несколько лет спустя я случайно узнала, средь Манхэттена, где зашел какой-то ведущий к той птичке разговор, что была она княжной Тамарой Грузинской, претенденткой – законной, но неохотной, не говоря уж о препятствиях истории – на грузинский престол264.

Да, много звезд перекочевало за те год-два на лоскут киевского неба. Н. Я. Мандельштам говорит в своих замечательных двух книгах265, что Поэт называл тот киевский период карнавалом266, а я осмелюсь добавить: только с той разницей, что ряженых и наряженных было куда меньше, чем заряжённых: голодом, страхом, каким-то бессильным, диким протестом, но и бесшабашностью: терять больше нечего! Но даже и таким, по-разному заряжённым, неодинаково пораженным, в Киеве тогда было море по колено: такие могучие были годы и такие немощные люди.

Запомнился мне один ужин у профессора Венгерова. Было много народу – стол во всю длину столовой – все больше из Клуба писателей и «ХЛАМа», два-три незнакомых лица да два иностранца. Они, конечно, привлекали всеобщее внимание. Во время ужина хозяин, профессор Венгеров, предложил тост в честь этих «застрявших в Киеве гостей». Оказалось, что молодой худощавый изящный брюнет с бледным тонким лицом был известный телепат, хоть и носитель самой банальной фамилии: Дюкло – Арман Дюкло. А другой, менее изящный, но схожий по типу, был медиумом. Дюкло, наперекор банальности имени, обладал почти изысканными манерами и на редкость не французской сдержанностью. Посыпались вопросы: значит ли, что мсье Дюкло выступит номером программы? Согласится ли он «показать» нам свое искусство? Кто-то даже довольно вульгарно, судя по брезгливой усмешке Дюкло, спросил, можно ли его считать фокусником или, скажем, магом? Когда хозяину удалось обуздать поток вопросов, Дюкло сказал по-французски, что их гастроли были отменены с падением гетмана. Пообещал после ужина объяснить нам о своем искусстве показом, а не сказом, и его временно оставили в покое267. Он сидел точно напротив Ани Полищук, моей подруги – молодой актрисы – из богатой киевской семьи, у которой я жила в те дни, а я – неподалеку от Ани, и мне нетрудно было заметить, что он смотрел на мою подругу очень часто и внимательно, даже как будто озабоченно. И взоры его становились все пристальнее и задумчивее. Я переводила взгляд от него к Ане, но она не замечала его внимания, не то думая о чем-то своем, не то слушая своего соседа.

После ужина его обступили снова и со всех сторон стали просить «попророчествовать». Он обвел беглым взором лица вокруг себя и выбрал трех – первая на очереди была Аня. Хозяин распахнул перед ними двери своей библиотеки и плотно прикрыл их, но не прошло и десяти минут, Аня вышла – на ней лица не было, и не мне одной, кажется, стало не по себе. Аня поспешно распрощалась со всеми, мне бросила уже у двери передней: «Оставить тебе ключ у швейцара?» Не ответив, я поспешила за ней. Она промолчала всю дорогу и только у подъезда сказала сдавленным голосом: «Он видит маму с окровавленным горлом… сказал – нельзя выпускать ее на улицу…» Чтобы успокоить ее, я сказала что-то нелестное по адресу таких пророков, но на душе и у меня было скверно. Анину мать любили все, не только ее дети, друзья и персонал. Радушнее и щедрее ее вряд ли кто-нибудь знал. Наказа Армана Дюкло мы с Аней не забывали ни на минуту и ходили за ней, как собачонки, так что она даже рассмеялась раз и сказала: «Что это вы, девочки, за мной по пятам, как два хвостика у одной болонки?!» Мы с Аней, как по команде, изобразили одновременно какое-то подобие смеха, а Аня даже придумала что-то вроде: «И за нами, мама, нередко хвосты – это называется успехом!» Мы находили самые неправдоподобные предлоги, чтобы не выпускать ее на улицу, но, что показалось мне самым удивительным, никто этого не замечал. Только на третий день, когда уже какая-то новая власть ломилась в Киев и тут и там слышны были далекие выстрелы – ей наконец удалось вырваться из дома, как если бы именно выстрелы открыли перед нею выходную дверь. А мы-то думали, что они послужат препятствием и можно временно уменьшить наблюдение. После обеда один из сыновей спросил: «Мама уехала куда-нибудь? С утра ее не видно». – «Я тоже искал, мне нужно было…» Ясно вижу, как страшно было взглянуть на Аню. Мы ходили всем домом взад и вперед, заглядывали в постели, в углы за шкафами, как если б мать Ани была котенком, свернувшимся клубком, даже под перины заглядывали со щемящим сердцем. В ту минуту, когда мы собрались в столовой обсуждать, что делать, заслышались выстрелы с улицы, совсем близко, и мы поняли, что меняется власть. Решили идти на улицу – искать, но нас остановили в двух шагах от дома и загнали в соседнюю подворотню, где уже была довольно большая толпа. Где толпа – там разговоры, пересуды, догадки – мы попали туда в самый их разгар. Узнали, что есть раненые, есть мертвые, кто-то сказал, что какую-то женщину не то задавили, не то задушили, а какая это была власть – никто не знал, даже не гадал – это было бы так же бессмысленно, как колосья в поле пересчитывать.

Когда стемнело и новым захватчикам стало трудно отличать врагов от своих, стрельба стихла, и мы пошли искать.

Она лежала в большом вестибюле кинематографа по соседству вместе с другими трупами – с дюжину там было. Они покоились на садовых скамьях, составленных как помост. Ее белый шелковый шейный платок, вырвавшийся из воротничка шубы, был весь в бурых и красных узорах, как картины абстрактных художников, где краски взрываются, как если б к ним подмешали динамит. Только тут, вместо творческой фантазии, взорвалась несколько минут тому назад еще живая аорта и брызнула человеческая кровь. Разогнутый торчком, вверх устремленный крючок воротника шубы, глядя ввысь, не на свое произведение, перед которым мы окаменели… Ограниченную емкость подворотни и опасность крючка подле горла ни меховщик, ни умная Анина мать не учли. Вот почему я сказала, что умереть в те дни можно было даже от крючка.

Смерть бродила по Киеву-граду в ту урожайную для нее годину – прожорливая, ненасытная, и брала кого попало, чем попало, но и она, поди, не предвидела, какая ей будет лафа в тот день: даже галантерейный пустячок принесет ей улов. У трупов стоял вооруженный солдат, стерег не за страх, а за совесть, что подтверждала уцелевшая на покойнице шуба со своим смертоносным, без промаха стрельнувшим крючком. Обычно верхняя одежда исчезала тут же. Возможно, конечно, что и стерег солдат не покойников, а шубу: для жинки своей наметил.

Придумал Николай Агнивцев устроить сатирический театр китайских теней со стихами и музыкой, поскольку находили тапера или услужливого любителя-пианиста. Втянули в эту затею и художников – немало их было, но запомнились мне только Тишлер268 и Натан Альтман. На экранчике, поставленном на кухонный стол, происходило всякое, не всегда и понятное, если б не услужливое пояснение действия стихами – чаще всего написанными и прочитанными Агнивцевым. Мне выпала честь исполнять главную роль в «Похождениях таксы». Помню первые строки:

Этой таксой оказалась я. На длинной коротконогой, с вогнутым позвоночником собаке в купальном костюме была фотография моей головы. Черной китайской тенью я плыла по Днепру или жарилась на солнце на берегу, и происходили со мной разные приключения. Этот факт стал для меня подтверждением моего существования в литературной среде Киева тех лет. Года два тому назад объявился, сначала письмом, а потом и лично, Александр Парнис. Он сказал, что пишет о той доисторической, за полвека до него существовавшей литературной истории Киева 1918–1920 гг. и что нашел в тогдашней печати немало написанного мною и обо мне. Обещал прислать фотокопии найденного им материала, но обещания не сдержал.

Вспомнилось мне еще одно нелепое происшествие: как я чуть замуж не вышла восемнадцати лет от роду за человека, которого почти не знала. Было это в эпоху БУПа – стало быть, красных. Я встречала его довольно часто почти всюду, где бывала, да и в том же БУПе. Это был застенчивый, по всякому поводу красневший молодой человек со светлой бородкой, очень голубыми глазами и очень белым лицом. Румянец, то и дело разливавшийся по его бледноте, был, видимо, последствием застенчивости. Посмотрит на меня с голубоглазым удивлением и зальется румянцем. Я его, вероятно, и не заметила бы, если б Мандельштам не шепнул мне в БУПе: «Он по вас чахнет». – «Бог с вами, цветет он!» – возразила я. Запомнилось это потому, что послужило началом всеобщего сватовства меня с застенчивым блондином. Раз по выходе из БУПа Мандельштам завел нелепейший разговор: «Кунина, довольно вам пребывать “ничейной”!» (намек на строфу:

– Выходите за него! Все лучше заживем!

Я не поняла почему. Он объяснил: «Это директор БУПа». Я не верила, потому что, бывая в БУПе, когда вызывали, чтобы дать мне заказ, ни разу его не встретила – только в общественных местах. Он объяснил, что бородач такой важный, что у него свой кабинет. Мандельштам в роли свахи настаивал, объяснял, как важно для поэтов присутствие «своего человека» в таком необходимом для печатанья учреждении, а я гадала: шутит он или это серьезно, но спросить было неловко. Что тот или иной из сватов сказал моему «суженому» – не знаю, но мы с ним вскоре столкнулись в здании БУПа, на лестнице – я улыбнулась, он зарумянился, остановился, взял мою руку без слов и проникновенно прикоснулся к ней губами.

– Это правда? – спросил он, заикаясь, и новая волна крови хлынула на его лицо.

У меня мелькнуло в голове: «Эти олухи на обоих фронтах действуют! И ему уже намекали!»

– В другой раз! – сказала я как нельзя более уклончиво и – сознаюсь – глупо.

– Вы будете сегодня в клубе?

– Буду! До свиданья!

И застрекотала каблуками вниз по лестнице, не оглянувшись.

Вечером в клубе эта сцена повторилась в точности. Он подошел ко мне, низко поклонился, как в старину – можно сказать, «отвесил поясной поклон» – как бы шутливо, но с серьезным выражением лица взял мою руку без слов и поцеловал ее под аплодисменты двух-трех соседних столиков. Я ничего не поняла. Он попросил разрешения присесть к столу, где я сидела, уже не помню, с кем.

Не помню и того, как и когда он заговорил о женитьбе. Может быть, и заговорил не он, а сваты за него? В ту ночь я вернулась домой (к Ане) в панике. Два дня в клуб не ходила, потом не удержалась, пошла – там о моем замужестве разговаривали, как если б оно не могло не состояться – появились посаженые, шаферы, будущие крестные. Жуткая была чепуха, а выхода не было. Не могла же я пойти к бородатому в кабинет и сказать: «Я и не думаю за вас выходить». Так, незаметно для меня, а возможно, и для него, были назначены день и встреча: в его кабинете, а оттуда – венчаться! «Ужас! Балаган!» – говорила я себе в отчаянье, я его не люблю, у него бородатое лицо, а у меня к этой растительности идиосинкразия, я прикосновения и собственных волос не люблю. Ни за что!

Утром, в назначенный день, ничего не придумав, пошла на встречу с женихом и свидетелями в БУП. Шла как на казнь. У меня был жар, в висках молотки. Бежать! Как гоголевский жених бежать!270 куда попало! без оглядки! В этих мыслях я дошла до БУПа, поднялась на полтора этажа, повернулась и помчалась вниз по лестнице, с ужасом слыша стук своих каблуков. Господи! Наверху услышат этот стук и помчатся за мной! Бежала без передышки – на Львовскую. Летела! Спотыкалась, задыхалась, даже слез не утирала, чтобы времени не терять – не дать погоне поймать меня. Дома все рассказала, младших насмешила, мать удивила, а отца в ужас привела: как это его Ира шутит чужими чувствами? Он начал настаивать, чтобы я немедленно написала «жениху» письмо, попросила прощения, честно объяснила. Все, кроме маленького Мики, принимали участие в составлении того письма. Мне больше всего было стыдно перед отцом, который впервые был не на шутку разочарован во мне, а моим успехом у отца я дорожила. Но честно сознаюсь, ни один из его доводов не проникал в мое сознание. У меня не было угрызений совести, только недоумение: как это, чьими усилиями так далеко зашел этот балаган? Письмо было написано, послано с нарочным – Володей – и забыто довольно быстро. Я просидела дома неделю, к всеобщей радости. Успокоилась, даже нашла какое-то оправдание себе и решила «вернуться в литературу», как это называла сестра. На этом кончается история сбежавшей от замужества агнивцевской таксы. В БУП я до конца пребывания в Киеве красных больше не ходила: по счастью, меня и не вызывали, но потерю первого в жизни заработка я считала не большой ценой за избавление от мужа с кустарником на лице.

Еще какое-то время длилась активно-культурная жизнь, но скудная, почти аскетическая, потом вернулись белые, и вместе в БУПом исчез мой «жених».

Вскоре началось мое преподавание современной русской лирики в одном из университетских кружков. «Я не профессор и еще не поэт, а каннибал поэзии», – призналась я во всеуслышание. Это понравилось, ведь каждый из моих слушателей имел право так и себя назвать. Преподавала я серьезно, ничему новому их не обучая, потому что не было в моих знаниях ничего, что превышало бы их собственные, но именно в этой нашей одинаковости и была привлекательность моего преподавания. Мы были сверстниками, единомышленниками, мы могли перебивать друг друга, оспаривать каноны, настаивать на своей правоте, и не замечая, что говорим одно и то же, мне кажется, друг у друга кое-чему научились. Для личной жизни времени не оставалось: романов, вроде той неудачной женитьбы, как огня боялась, а главное: хотела полюбить только поэта, но хорош он должен быть не только стихами, а и собой. Скажем, как Блок. А весел, как Гумилев… Не так легко найти такого, да куда мне торопиться?

Написала в те дни, по заказу Агнивцева, на музыку модной оперетты «Сильва»271 пародию на литературный Киев. Закончив, пошла на Львовскую: прочесть – проверить голосом. Всем понравилось, смеялись, наперебой спрашивали, кто в какой роли кроется, и только отец сказал: «Остроумно! Но не жаль разве на пустяки силы тратить?» – «Тебе не понравилось, папа?» Он ответил с непривычной строгостью: «Слишком легко… Слишком рано… Еще себя настоящую не нашла». За все восемнадцать прожитых с тобой лет, папа, я тогда впервые тебе возразила: «Ничего я не потеряла и не потратила – вся жизнь впереди, но также возможно, что и всего только день или пять. В первом случае – не жаль, а во втором даже необходимо». Мне показалось, что все испугались, такая наступила тишина – если б не моя сестра:

– Papá, не пугайся, Ира мне уже много лет угрожает своей ранней смертью. Если б не мои железные нервы, я давно из‑за нее сошла бы с ума. Впрочем, стоит ли потакать ее пристрастию – с ума сводить?

Но отец так же мало оценил ее шутку, как мою «Сильву». Текст моего либретто погиб, как и все остальное, но мне жаль больше всего именно его: он оживил бы для меня те годы, тех давно погибших людей. В 1924 году, когда я вернулась на родину, сестра часто напевала мне длинные отрывки, и мы всё собирались записать их, восстановить в целости, но, как и многого другого, не успели. В 1941‑м я потеряла и ее, мою насмешницу, но и эту страшную потерю пережила! Киевской литературной братии в 1918‑м я дала второе и последнее (после Львовской) представление моей «Сильвы». Все роли исполняла я одна – речитативом, под рояль, а режиссером того единственного спектакля с одним всего исполнителем был, кажется, Агнивцев. Успех был большой – у всех, кроме Эренбурга, но к его высокомерному отношению я к тому времени начала привыкать и не только не обижалась, но даже иногда дерзила. А Толя Мариенгоф заругал почти так же не на шутку, как отец – остроумно, мол, но жаль, что на глупость и легкий успех трачу способности. А мне тогда, признаюсь, прослыть на всю жизнь «молодой начинающей поэтессой», пока не спохватятся, что и не начинающая больше, а подавно не молодая, казалось обиднее, чем опасность промелькнуть метеором, посмешив людей, у которых кошки на душе скребли, протянуть им хоть соломинку, чтобы ухватились, за рукав рубахи схватить…

Родители, не сопоставив вывезенных ими из Петербурга средств со сроками истории и покинув «Гранд-отель» с опозданием на полгода, теперь уже окончательно застряли на Львовской, благо владельцы квартиры исчезли бесследно. Тут было тесно, неуютно, удручающе чуждо. А я жила у Ани – с перерывами, из‑за наплыва выброшенных на мель к ним кочевников. Жизнь родителей все больше напоминала отцепленный вагон, переведенный на запасной путь и там забытый надолго, может быть, навсегда. Мне бывало грустно и стыдно, что не делю с ними непривычное, чуждое им жилье и житье. «Вот вам ваша добрая Ира!» – говорила я себе, но ничего не меняла, как, несмотря на это, не изменили и они своего отношения ко мне. Хотя бы рассердились, обиделись, упрекнули в эгоизме! Это преследовало меня много лет и после Киева и помогло стать защитницей молодых, что с конца Второй мировой войны было необходимо. Европа поднималась с большим трудом из развалин своих городов, устоев, понятий и, что хуже всего: демпинга худших американских экспортных товаров. В такой Европе, задавленной вестиментарной272 анархией, свободой нравов, речи, ковбойскими штанами, матросской татуировкой, джинсами, жвачками, педагогическими экспериментами, жестянками кока-колы, все чаще слышались жалобы родителей на детей. А я жалела и защищала молодежь и до гроба буду: ведь мы жили в тепле гнезда, мы были слепые котята, а они?! Нам было лучше. Не всем, конечно. А теперь всем худо – без завтра живут! Нет, мы не были лучше, даже мое поколение, предшествовавшее вашему, но было у нас меньше денег и меньше соблазна, и не было теперешней речевой и вестиментарной (жаль, нехорошо звучит: одежной) распущенности.

Теперь вошло в моду продлевать человеку жизнь – все сласти и напасти ее. Не с того конца продлевают: когда она на исходе, а надо бы, когда началась. Когда кто-нибудь из молодых, обещавший прийти к ужину, забывает даже позвонить, я сержусь, но немедленно напоминаю себе Львовскую и родителей, которым горестнее было, что я не прихожу, чем мне из‑за зря приготовленного ужина.

И все же тот трудный год был одним из самых счастливых в моей молодости. Все было интересно, все было ново, все было нужно – даже моя добровольная бесприютность. Беспризорностью назвала это сестра, дразня меня: «Наша Ира – беспризорная». – «Что ты еще придумала?!» – рассердилась мать. «Разве это не то же самое, что безнадзорная?» Я выступала со стихами, преподавала сверстникам, участвовала в диспутах о литературе, в одном из них была даже оппонентом философа Льва Шестова273. Когда вспоминаю о том, стыдно становится: сегодня рта не открыла бы в его присутствии. Всему виной был мой незаслуженный, бессмысленный киевский успех – преувеличенный, с тогдашней склонностью к гипертрофии – как слухи, споры, любовь, жизнь, смерть, все, кроме исторических событий, размах и значение которых мало кто различал: слишком близко к глазам, к собственной коже, как говорится. Мы, как Пер Гюнт274, себе и другим рассказывали небылицы. Мы рассказывали себе и другим сказки. А историки будут их рассказывать о нас.

В 1945 году я писала по-английски, для детей, историю России от Рюрика до Ленина, долго ища тот идеальный пункт перспективы, о котором могла бы себе сказать, как о пудинге в духовке: «В самый раз!» До начала работы я перечитывала много учебников истории – моего гимназического времени и современных, забраковав все, а после и собственную книгу: война исказила и мою перспективу.

Одна скучная светская дама пришла на Львовскую с визитом – помочь родителям спасти меня. В глубочайшем трауре по мужу, унесенному из вагона Москва – Киев испанкой (болезнью, конечно), она подняла траурную вуаль и осыпала родителей тьмой страшных сведений обо мне. Сестра рассказала очень смешно, передразнивая ее: «Остановите Иру, пока не поздно. Я друг вашей семьи. Она почти еще ребенок! Как мне вас жаль! Ужас! Все ночи в каких-то кабаках – один такой даже просто притон, откровенно называется “Хламом”. Там подвизаются какие-то кафешантанные девицы – разные Тамары Грузинские…» Сказала бы хоть: певицы, а не девицы – папа не испугался бы так. «Хлам, mes pauvres amisa», – опустила свое черное забрало и выплыла из передней – продолжать спасать, крестом и мечом, погибающих девушек – рыцарь без страха и упрека. «А отец, – сказала сестра, – очень испугался и после ее ухода спросил маму: “Неужели все это правда? В каких еще клубах, кроме Литературного, бывает наша бедная Ира?” Мама даже рассердилась: “Глупости! И знать не хочу! В никаких! Неужели ты серьезно отнесся к сплетням этой дуры?” Повернулась к Бэбе, не дав отцу ответить: “Мы с тобой за Ирину не боимся, правда?”» Сестре было тогда 14 лет. Она ответила твердо (это я уже от матери узнала): «У нас с Ирой есть игра такая с детства: нужно сказать начало фразы, не выдающее смысл, который надо отгадать, и вот ее фразы я сразу угадываю. Я это к тому, что Ирина когда и думала, что не выдала, тут же выдавала. Так и со всеми ее тайнами. Если она по дороге домой решит, что ничего не скажет, то уже в передней все выложит, особенно если это буду я. У Ирины секретов нет – своих, по крайней мере».

Среди «литературных девушек» Киева я не слыла ни застенчивой, ни старомодной. Никто не знал, как упрямо я работала над освобождением своего языка, будучи от природы именно застенчивой или, может быть, именно старомодной. Вокруг меня уже свирепствовала вольность языка, которую я всю жизнь терпеть не могла, но в бесконечных спорах с самой собой пыталась оправдывать революционностью эпохи. Один совсем юный талантливый поэт прочитал в «ХЛАМе» свое эротическое стихотворение с таким изобилием неприемлемых слов, что я поднялась и с горящим от возмущения лицом ушла. На следующий день нашлось немало насмешников, но и добровольных учителей, бросившихся доказывать, что даже Пушкин был сторонником «эротики и языковых вольностей», чего я, признаюсь, не знала, но ответила, помню: «Одно дело эротика и вольность, другое – порнография». Но раздумывая после о том, до разницы между ними не додумалась. «Гаврилиада»275, которой тогда не знала, чужда мне и теперь.

И вот наступил день, когда я решила «стать взрослой». Я жила тогда в пустовавшем доме тех «временно отсутствовавших» богачей – одна с их старой нянькой и экономкой. Был яркий, но очень пустой день. Мне стало скучно, что тоже было необыкновенно, и я почему-то вспомнила о флакончике эфира в одной из ванных. Пошла, достала его, понюхала – было неприятно и как-то заморозило нос, но больше я ничего не помню. Я очнулась от того, что кто-то бил меня по щекам – шлепал, вернее – и увидела Мариенгофа, которого не ждала; удивилась, что лежу на постели одетая и даже с туфлями. «Что случилось, Толя?» Вместо ответа на вопрос он прочитал мне нешуточную нотацию, распахнул окно, приказал привести себя в порядок и повел гулять.

Разговоров о наркотиках – об эфире и кокаине – было много в тот год, но возможность достать их зависела от цвета режима: при красных они исчезали со всеми остальными излишками и, что еще хуже, со всем остальным, действительно необходимым, а с приходом белых с их свитой спекулянтов наркотики, как и все остальное, ненужное, появлялись в изобилии. Флакончик остался у меня в памяти, как если б это был мой второй аттестат зрелости: он помог мне отважиться еще и на другую взрослую выходку.

B «ХЛАМе» Борис Лавренев прочитал свое последнее стихотворение276. Читал его, не стоя, как все, а сидя на краю эстрады и вытянув на полу – к публике – свои длинные ноги в сапогах. Стихотворение было, кажется, неплохое, но кончалось незвучной строчкой: «На ступени, запенясь, набегала волна»277. Прочел он ее печально. Когда смолкли аплодисменты, я неожиданно для самой себя сказала громко: «Боря, очень хорошо, но читай его лучше стоя впредь, чтобы волна не забегала куда не следует!» Хохот был всеобщий и долго не умолкал, а Борис мне – тоже долго – не прощал. Это была моя, для самой себя неожиданная, попытка раскрепостить мой «благовоспитанный», как его называли, язык. И что еще невероятнее, я сочла это тогда моим вступлением – вроде как бы пропуском – в еще одну новую, уже взрослую жизнь. Много их было у меня, и все такие разные, точно не годы, а века их разделяли, не тысячи верст, а миры.

Во время пребывания в Киеве имажинистов Мариенгоф провозгласил меня имажинисткой – вначале изустно, а по их возвращению в Москву – грамотой. Грамота представляла собой фотографию оскаруайльдовского дэнди – Мариенгофа – с пробором посредине и белым цветком в петлице и песенника в косоворотке – такого русого, такого русского и по-русски остриженного – Сергея Есенина. Наискось посвящение гласило: «Имажинистке Ирадиаде от имажинистов Есенина и Мариенгофа». Та булла278 имажинистов – то аллегорическое признание меня как поэтессы – помогло бы мне, может быть, «выбиться в поэзию», если б вскоре судьба не начала распоряжаться мною.

Там, в Киеве, еще и «старик Державин нас отметил и, в гроб сходя, благословил»279. А было тому киевскому Державину 29 лет. Правда, тогда это было много, а теперь даже смешно. Я видела его и вижу, оглядываясь назад, стариком и с неизменными атрибутами: трубкой и иронической усмешкой. Звали его Илья Григорьевич Эренбург. Был он талантливый, умный и недобрый. Относился к большинству смертных свысока, а ко мне даже почти пренебрежительно. За что он меня невзлюбил, не знала и даже не интересовалась, только удивлялась немного. Он вел себя со мной откровенно петухом-задирой, не раз вызвав желание вступить в бой с ним, но петушилась я про себя, за его спиной – из уважения к его стихам и преклонному возрасту. Был он уже тогда вполне готовым и законченным Эренбургом – высокомерным молодым стариком. Пиджак его был посыпан пеплом – на редкость неряшливый курильщик! Рот искривлен либо трубкой, либо недоброй усмешкой, и производил он впечатление человека переперченного, пересоленного, с петушиной зоркостью наблюдавшего людей, но в поисках не их достоинств, а недостатков. А я, вероятно, была тогда олицетворением человеческого несовершенства в его глазах. (Это его врожденное недоброхотство, претворенное в негодование в годы войны, помогло ему стать одним из лучших – страстных и сильных – военных корреспондентов.) После войны, когда начали выходить его воспоминания «Люди, годы, жизнь»280, я приступила к чтению их не по-своему, а по-эренбурговски: со скептицизмом, но постепенно брало верх мое неувядающее восхищение перед каждой, чьей бы то ни было, удачей. Закончив, решила, что это самое человечное из его произведений, замечательное не одним умом и хлесткостью фразы. И даже там я нередко спотыкалась о невыкорчеванные эренбурговские особенности: пристрастие к людям известным и пренебрежение к так называемой «мелкой рыбке». Многих людей, чьи портреты дал в своих воспоминаниях Эренбург, я хорошо лично знала, и утверждение мое не огульное, хотя, конечно, личное. Закончив чтение трех томов его воспоминаний, я написала письмо, но не послала, решив дать ему отлежаться, но Эренбург вскоре умер. И мне было искренно жаль, мне всегда жаль, когда умирает талантливый писатель. Умер он в 1967 году, не очень старым, по теперешним понятиям281, зато очень старым родился.

Благословил меня тогда в Киеве тот державинский, державный Эренбург по-эренбурговски: сощурил глаза, презрительно искривил рот с трубкой, процедил сквозь желтизну зубов и мундштука, уронив горстку пепла на отворот пиджака: «Вы это сами написали, Кунина?» – ни имени, ни отчества, ни даже мадмуазель, а нас в Петербурге уже с пятого класса гимназии вызывали к доске: «Госпожа такая-то…»

Успех моего только что прочитанного нового стихотворения тут же для меня погиб, а было оно не хуже и не лучше всех остальных, но в тот день Эренбург решил положить себе на зуб Кунину, а я, не знавшая его гастрономических причуд, смотрела на него, обдумывая, как реагировать. Приведу тут начало того стихотворения:

– Вы не ответили, значит – не сами?

– Ну да, Илья Григорьевич, ведь и вы мне помогали.

– Я?! Когда? У вас, я вижу, и фантазия богатая.

– Когда писали стихи, которые мне нравились – «Стихи о канунах»282, например. Постойте, дайте мне право высказаться. – Он осекся, и я продолжала уже с большей уверенностью: – Каждый поэт, даже такой немилостливый, как вы, помогает начинающему, хотя бы косвенно. Ничто не ново под луной, никто из нас – и даже вы – не был собственным предком. А ваше недоверие ко мне принесет мне, наверное, больше пользы, чем все комплименты: я буду доискиваться, чем одно стихотворение лучше другого.

Эренбург еще раз иронически улыбнулся, но почудилось мне – не без одобрения. Впрочем, это могло быть и wishful thinkinga.

В 1945 году мы встретились с ним в Нью-Йорке, выступая на большом митинге русско-американской дружбы. Участвовали в нем и Лилиан Хельман, и Константин Симонов, и генерал Галактионов – не помню, кто еще. На следующий вечер мы с Божидаром пригласили к себе нескольких участников вечера во главе с Эренбургом и Симоновым. С присущим Илье Григорьевичу зубоскальством он во время ужина несколько раз начинал издеваться над Югославией, где побывал перед поездкой в Америку. Божидар пропускал мимо ушей. Но Эренбургу хотелось спорить, и он предложил тост:

– Так как в вашей стране только то и делают, что кричат: «Тито – партия, партия – Тито», то я готов выпить за ваше здоровье, и за вашу партию, и за вашего Тито.

Божидар, не подняв стакана, сказал спокойно:

– Не люблю ни тостов, ни здравиц, ни лозунгов, но раз уж орут, то мне понятнее, что орут: «Тито», чем если б у нас орали: «Живио Сталин!» Ведь вы не в этом нас упрекаете, не правда ли? Я готов поручиться, кстати, что такого возгласа вы у нас не услышите. Кроме того, у нас эти массовые восторги быстро проходят; это у вас, боюсь, все всегда навсегда. И только печати на указах и под указами меняются.

А я, чтобы показать Эренбургу, что всецело разделяю мнение Божидара, сказала, обращаясь ко всем одновременно:

– Я уверена, что Илья Григорьевич не над Югославией издевается, а над Куниной, начав развлекаться этим 27 лет тому назад.

– А вы и злопамятны.

– Не больше, чем вы, Илья Григорьевич, раз намек поняли.

И я перевела разговор на другие рельсы.

А Божидар мне после сказал: «Мне жаль, что познакомился с ним. Я ценил его остроумие эпохи “Тринадцати трубок”, “Хулио Хуренито”284 и его военные корреспонденции последних лет, но ты права, человек он неприятный. А ведь с Лилиан Хельман он не позволил бы себе того, значит, и сноб!» – «Да, значит, и сноб», – подтвердила я.

Закончу киевскую главу самым загадочным из киевских воспоминаний. Трудность того, что должна рассказать, требовала, чтоб я набралась храбрости: речь будет об Осипе Эмильевиче Мандельштаме.

В двух своих замечательных книгах Надежда Яковлевна Мандельштам не обходит молчанием странность отношений поэта с женщинами, но со свойственным ей умом и тактом не выводы предлагает, а факты. Они помогли мне отважиться на рассказ об одной встрече с ним, о которой годами старалась забыть. Тем более что величие Поэта мой случай не умалит, а меня не возвеличит.

Осипа Эмильевича я встречала часто, но всегда на людях. Наедине с ним ни разу не встретилась; ни он, ни я того не добивались, даже, вероятно, не желали: не было у нас никакого взаимного притяжения. Он любил шутить, поддразнивать, но не свысока, как Эренбург, был тонко остроумен, а его проза, которую я прочитала более полувека спустя, оказалась не только блестящей прозой поэта, но и зеркалом его живого облика – разговора, вывихов и изгибов его еврейского и чем-то английского юмора. Его брат Евгений вертелся часто вокруг меня – голубоглазый, высокий, он был несравненно привлекательнее своего знаменитого брата. Мне, однако, он не нравился, и честно сознаюсь, что отделывалась я от него менее решительно, чем хотела, только из‑за его брата. А Осип Эмильевич, давно когда-то вздернувший голову ввысь, не по надменности, а по натуральному влечению, как дерево – кроной не в землю, а в небо – смотрел мимо меня, как я – когда он читал свои стихи – мимо него, со страха: вот-вот упадет! Если Блок вырывал их из себя и не с насладой, а даже как бы с досадой, Мандельштам искал свою подсказку в небе. Он редко смотрел на собеседника, но вдруг обнаруживал его и тогда засматривался прищуренными глазами, как если б пытаясь вспомнить, откуда он, куда его пристроить. Но и таким взором, сдается мне, он никогда на меня не посмотрел. На вид он – тут я осмелюсь впервые возражать Надежде Яковлевне – был скорее невзрачным и оставался он в памяти больше всего особыми приметами, что-то добавляющими к величию его и комичности. Но это нередкое явление с большими людьми. А он смолоду и по сей день был одним из моей Великой Пятерки русских поэтов этого века, чей перечень напоминаю (по алфавиту): Ахматова, Блок, Мандельштам, Пастернак, Цветаева. Итак, встречались мы с ним чуть ли не ежедневно, но только как спутники в одном и том же трамвае и с одинаковым маршрутом – узнавая друг друга безмолвно и только очень долго спустя вступив, наконец, в разговор. Я наблюдала его с любопытством и молчаливой собачьей преданностью поклонниц; изучила его походку, манеры, повадки, а лучше всего – разговор. Он был по-своему веселый, но с оттенком еврейской печали и русской хмельной тоски (однако он не пил, насколько помню). Ходил он так: в раздумье, медленно, даже порой, казалось, по-старчески, скрестив за спиной руки. Иногда, как если б зазвучал в нем какой-то обрадовавший его стих, или вспомнил, кто он, поднимался слегка над тротуаром, потом рванулся и полетел, даже, казалось, шелест его крыльев можно было услышать, прислушавшись, вырвав их из уличного шума. И тогда он становился молодым, восторженным, надземным, одним из лучших крылатых, случайно приземлившихся среди нас. Но еще удивительнее была его манера читать стихи. Он их не просто чуть подвывал, как все – одни сильнее, другие скромнее – он на самом деле завывал, негромко, но внятно, его острый нос был устремлен перпендикулярно в недосягаемую высь. В такие минуты он походил на тоскующую остроносую собаку. Глаза закрыты. Вот-вот упадет – в обмороке, припадке, замертво, упаси бог! Но невидимая сила поддерживала своего избранника. Она разливалась в те минуты по всей его только что, казалось, щуплой фигуре, вытягивающейся ввысь, растущей на наших глазах. Ни один скульптор не отважился бы так поставить свое изваяние, ни один памятник не обошелся бы без хотя бы еще одной – третьей – подпоры, хотя бы тремя из четырех ног коня. А он стоял. Не бронзовым гомеровским памятником «aere perennius»285 и не пушкинским – нерукотворным, не фальконетовской змеей под Петровским конем поддерживаемый, а одним своим невидимым крылом поэта. Не математическими исчислениями, а магическими законами поэзии держимый, одержимый. Да он и мотыльковым крылышком удержался бы, тем крошечным на сапожке Гермеса-Меркурия. А что Надежда Яковлевна невзрачным его никогда не видела – понятно станет, только если вспомнить, что к ней он за всю их короткую и трудную жизнь чаще всего обращался ликом и словом Поэта. Тогда он не только не невзрачным, а солнечным, даже в наше петербургское и всероссийское политическое ненастье, должен был ей указаться. Недостижимость, непостижимость его величия не ей одной были знакомы, но ей одной присудил рок жить с ним и для него. Когда он читал стихи, он так далеко уходил от всех нас, что мы и дышать боялись, чтобы не спугнуть его, не опрокинуть. Вот что скажет о нем впоследствии царица поэтов Ахматова, когда уведут его, крылатого, его, не от мира сего:

В шести строках больше, чем я на шести страницах скажу взволнованными моими, растрепанными моими мыслями, которые никак не могу наколоть на перо, а в голове и в сердце они у меня – яркие бабочки. Первый Поэтa и Мандельштам, а от одного до другого «мы, грешные». Вот как высоко ставила его Царица, знавшая свою силу и власть.

После строк о нем говорить о себе неловко – еще один мучительный переход от великого к житейскому предстоит мне тут…

Слышал ли Мандельштам мое чтение, мои стихи – не знала, но помню, что почему-то решила: не слышал. Не слушал. Мне иногда хотелось подойти к нему, спросить, стоит ли мне писать. Именно его, как до него Блока, но ни его, ни Блока не спросила, боясь непоправимого – их суда! (Тут в скобках упомяну, что в тот наш незабвенный вечер с Блоком я попросила Стенича прочитать одно из его стихотворений, не со своим сунулась, а Блок подумал, что я так высоко Стенича ставлю. Нет, я знала, что не намного хуже Стенича пишу, но раз уж утомлять Блока, то не собою.)

Возможность подойти к Мандельштаму представлялась почти ежедневно, и не страх подойти меня удерживал, а страх услышать комплимент моей наружности. Ведь немало друзей я в те годы потеряла, приобретя ненужных поклонников! Существовала детская игра с колечком, которое пускали по кругу завязанной веревки, и оно должно было переходить из рук в руки, пока кому-нибудь не удалось удержать его, несмотря ни на что. Литературного признанья, выигранного в такой игре – из рук в руки, – я не желала, но что этот способ существовал, узнала довольно рано.

Три десятка лет спустя одна известная писательница, с которой я была дружна, на мой осторожный упрек ответила: «Вина не наша, а мужчин, требующих от нас такой награды». А я наивно спросила: «Как знать тогда, чего стоишь, ты как ты или я как я, и то, что мы пишем?» – «По издателям, читателям, критикам»… Я поверила, но вскоре узнала, что один из самых серьезных критиков, возвестивший миру ее гений, был ее очередным любовником.

И вот в какой-то пустой и скучный день я столкнулась на лестнице дома, где помещался «ХЛАМ», с Мандельштамом – нос к носу, что значило, что в тот памятный момент нос Мандельштама не был устремлен в небо, а находился в правильном соотношении с геометрической формулой его лица. Мандельштам спускался по лестнице, а я поднималась; улыбнулись друг другу и вдруг, уже отойдя на несколько ступеней, он повернулся – и сказал: «Ах да, я давно хотел поговорить с вами». Я обомлела – неужели о моих стихах? «Провалилась!» – сказала я себе и засмеялась этой гимназической формуле. «Чему вы?» – «Самой себе». И со всей силой самообладания спросила спокойно: «О чем может Осип Эмильевич Мандельштам хотеть разговаривать со мной?» Я думала, что он почует иронию в этом, но он был умнее меня и понял, как и полагалось: что может быть общего у двух таких неравных величин? «О разном. И о стихах…» У меня екнуло сердце, но вслух я сказала почти небрежно: «Вам мои стихи не нравятся, я знаю». А он ответил с покорившей меня искренностью и полным отсутствием логики: «Тогда вы знаете больше меня, потому что я солгал бы, если б сказал, что я их знаю. Сознаюсь, что слышал вас не раз, вы хорошо читаете, но, кажется, больше чужие стихи? Хотите, поднимемся ко мне – я тут живу». Объяснил, что этаж над ними весь занят меблированными комнатами, и там именно его «логовище». Мне было мучительно стыдно «идти в чей-то гостиничный номер». (Стыд этот преследовал меня всю жизнь: одной войти в гостиницу – легче на помост!) Мы поднялись молча. С замкнутым серьезным лицом, как-то виновато, он открыл дверь своим ключом, сам себе говоря почему-то: «Сейчас, сейчас», и я никак не могла понять, к чему это относится. Он посмотрел на меня только раз, впустив в свою комнату, и мне стало страшно: он казался отделенным от меня океаном, выражение лица вдохновенное, как когда читал стихи – вот-вот завоет на луну. Комната его была оскорбительно-типично меблированный номер, до жути банальная, отвратительно неуютная, так что мне даже жаль его стало. Так живет поэт?! Два венских стула, некогда окрашенные черной краской, сиденья просиженные; кухонный стол, покрытый нечистой скатертью, умывальник с одним краном. Не вижу кровати – стало быть, помню, подумала: это не спальня, у него две комнаты. Может быть, и была кровать, только от волнения и страха я не заметила ее. Он забыл предложить мне сесть, забыл, что я существую, начал ходить по комнате, подолгу постаивая у окна, глядя на улицу, спиной ко мне. А я, как вошла, осталась между дверью и столом в идиотском ожидании, как пришедшая за расчетом и тут же забытая хозяйкой прислуга. Я была очень несчастна. «Осип Эмильевич», – решилась я наконец, он испуганно отвернулся от окна, рванулся ко мне всем телом и сказал путаной скороговоркой: «Мне надо выпороть вас, надо выпороть, вы заслужили…» И еще что-то непонятное. Я решила, что речь о метафорической порке, может быть, за то, что недостаточно работаю над своими стихами, и я сказала, как сказала бы отцу – чуть иронически: «Чем, смею ли знать, я заслужила это?» Он схватил меня за плечи и потащил к стулу подле умывальника, я отбивалась, перепуганная насмерть: он сошел с ума! Это мне было ясно в ту минуту. Нет, он садист! Только эти две мысли и борьба с ним. Жуть!

Он оказался сильным, а бормотал, как больной ребенок: «Как, за что? За все… ничего серьезного… способности на что…» – я вырвалась наконец и пошла к двери. А он бессильно опустился на стул, на котором хотел пороть меня. Крикнул что-то непонятное, когда я открывала дверь; я оглянулась и увидела человека, похожего на птицу, вернувшуюся в свое гнездо, кем-то разоренное, у него был такой же недоуменный взор и такие же движения головой – рывками, вокруг – в поисках виновника. Я видела такую удивленную и обиженную синицу на балке террасы дома в Яне-над-Моржем. Ее взор, как в ту последнюю минуту у Мандельштама, искал врага – где враг? Кто враг? Кто сделал ей зло?.. Я буквально катилась вниз по ступеням, спотыкалась, оступалась, хваталась за поручни, выскочила на улицу и помчалась неизвестно куда, и бежала, бежала…

Устав от бега, попробовала соображать, и было очень стыдно, будто не он, а я сделала какую-то дикую глупость, потом начала утешать себя, искать объяснение. Он не от мира сего, он не на земле живет, надо простить, забыть, чтобы ему никогда не было стыдно передо мной. Кто я, чтобы поэт Мандельштам стыдился своего поведения со мной, девчонкой. Он старомодный – именно так относятся к женщинам старомодные мужчины: порка, команда, насилие и что там еще. Ах, если б я уже тогда знала стих Цветаевой: «Отчаятесь! Поэтовы затменья не предугаданы календарем»287.

Потом приступила к порке самой себя: вместо того чтобы работать, выступаю, как кабаретная! Даже пишу иногда для голоса, для выступления, для немедленного успеха.

Я проходила в смятении до поздних сумерек и решила идти к родителям – поесть и отдохнуть, а главное: забыть! нет! – главное: удержаться от соблазна пойти в «ХЛАМ» и встретить там Мандельштама. На второй день наперекор решению ничего не рассказывать не удержалась: повела Бэбу на прогулку и, не называя имени, все рассказала. А она ответила мне, своей старшей «маститой» сестре:

– Ванька, скидавай портки, тебя тятька высечь хочет! А ты отказалась. Над такой идиотской историей смеяться надо, а не слюни распускать. Да ты еще и ревешь в придачу? Над собой или над ним расчувствовалась? Ну перестань, Ириша, позор! Ты что это – с перепугу?

– Нет, из‑за русской поэзии.

– Поклянись, что ты это серьезно сказала.

– Почему?

– Потому что это так глупо, что надо установить, нормальный ли и ты человек. Ты чего, боишься, что из‑за дурацкой этой истории Мандельштам перестанет хорошие стихи писать?

– Нет, конечно, но обида какая!

– Для тебя, а не для русской поэзии – ты ведь не ставишь знак равенства между ею и твоим задом? Что мы, смертные, знаем об обращении с такими уродами, как Мандельштам и даже ты, то есть с большими и даже малыми поэтами? – Мы обе засмеялись. – Видишь, вывела тебя из минора! А об этом глупом происшествии забудь. У каждого мужчины своя манера ухаживать. У Мандельштама – дурацкая, вот и все.

– Кто тебе сказал, что это Мандельштам?

– Либо ты его хорошо раньше когда-то описала и я догадалась, либо сейчас проговорилась – честное слово, не знаю, но мое уважение к его стихам от этого не погибнет. Чем умнее в своем деле человек, тем он глупее в житейских делах – все хорошо делать никто не умеет, только дилетанты. Это мой профессор музыки сказал.

– Во-первых, откуда ты все знаешь? А во-вторых, это неприменимо к Мандельштаму.

– К поэту, Ириша, не к мужчине. Я давно когда-то уже сказала тебе и повторяю в последний раз: жаль, что ты так занята, что у тебя нет времени думать.

Я думала в тот раз почти до самого дома, даже устала: столько передумала! Думала, что она права, и даже сказала ей это; думала, что у каждого мужчины есть, конечно, своя манера ухаживать, но что мандельштамовская – самая скверная; думала, что он старомодный мужчина, что он садист, что я действительно так тороплюсь жить, что даже сплю плохо, спеша начать мое завтра; думала, что с такой спешкой могла бы и мимо жизни пробежать… Потом, не доходя до дома, пока еще были одни, я сказала сестре:

– Он никогда за мной не ухаживал, даже не замечал меня, не знал моих стихов – сам сознался… Он мог… он мог… – от волнения забыла тут же, что он мог, чего не сделал.

Но ей уже наскучило мое происшествие, и она перебила меня строго:

– Перестань решать за него, что он мог и чего не мог. Он поступил именно так, как мог, и будет поступать как может, а не как ты за него решишь. Вернее всего, он ни о чем заранее не думал: ни о тебе, ни о твоих стихах, прости за откровенность, а подавно о порке. Просто плохо сымпровизировал. И хватит об этом, а то я рассержусь, и ты останешься во всем мире одна со своими бедами. Забудь эту дурацкую историю! Обещаешь?

Я пообещала, но обещания не сдержала: мучилась, избегала Мандельштама, который, по счастью, вернулся в свои высоты – и носом, и мыслями – и там забыл обо мне. В минуты сомнений, находившие на меня нередко, я снова начинала: как мог такой поэт сыграть ту бездарную и оскорбительную для нас обоих сцену?

Ответ, кажется, нашла более полувека спустя – в воспоминаниях Н. Я. Мандельштам. Она неоднократно отстаивает Мандельштама как мужчину, опровергая намеки на его женоненавистничество288 (к сожалению, не подумала отмечать те места в ее книгах, а теперь времени нет сызнова начинать). Надежда Яковлевна даже сердилась, когда кто-нибудь говорил, что он щупленький – в том числе очень им преданный Эренбург, – описывала его широкую грудь и плечи, опровергала, что он якобы малого роста289. Мандельштам действительно производил такое впечатление, хотя роста был не маленького, а среднего. Но что касается его «женоненавистничества», я вполне согласна с Надеждой Яковлевной; он любил женщин и хотел быть любим, но не знал их и боялся. А этот свой страх ненавидел и срывал на них. Для проверки своих догадок решила прочитать и в оригинале воспоминания Надежды Яковлевны, хотя английский перевод290 мне понравился. И только тогда я догадалась, что этот поэт будущего был по укладу человеком прошлого – старомодных, даже отсталых понятий и взглядов на женщину. На это указывало его обращение с Надеждой Яковлевной, которую он, хотя и любил, нередко третировал, как школьницу, как «девчонку»a, не смевшую не повиноваться – об этом она сама пишет292, это подтверждает его беспощадный разрыв с женой; потом, когда жена угрожает уходом, такой же беспощадный разрыв с любовницей293; на это указывает его равнодушный, иногда даже чуть насмешливый подход к творчеству двух таких поэтов и друзей, как Анна Ахматова и Марина Цветаева. Я нигде не нашла у него хвалы их стихам, но подтруниваний немало294. А эти два близких и преданных друга были не просто поэтами, а вождями, поводырями, учителями, за которыми следовали мы – молодые. Один из лучших русских лириков – одна; обновитель эпики – другая. Но и «девчонка», его жена, не была кем попало, а существовала и до него. Талантливая художница, она еще на пороге жизни проявляла и ум, и храбрость. А каким писателем стала! Мыслителем, психологом! Какой постриг приняла, пойдя во имя своей любви за поэтом! Какую трудную и страшную битву с жизнью выиграла, чтобы созерцать под конец в одиночестве свою безрадостную победу! Созерцать ее с мудрым спокойствием философа и печальной улыбкой умирающего на поле брани героя. Переписчица, магнитофон, копилка его слов, кормилица-хозяйка в черные голодные годы, когда прокормление было величайшим фокусом; занимавшая как можно меньше места в конуре, которую им отводили, чтобы поэт мог повернуться, шагать. Он писал стихи в голос. В его прозе – не только у Надежды Яковлевны, у самого поэта нашла подтверждение. Вот оно: «У меня нет рукописей, нет записных книжек, нет архивов. У меня нет почерка, потому что я никогда не пишу. Я один в России работаю с голосу, а вокруг густопсовая сволочь пишет. Какой к черту писатель! Пошли вон, дураки! Зато карандашей у меня множество, и все краденые и разноцветные…»295

Я не знаю другой вдовы большого поэта, живописца, музыканта – художника собирательным именем, которая бы в своих воспоминаниях меньше места себе самой уделила, чем Надежда Яковлевна. Две книги посвятила поэту и его безвременью. Какой контраст с другой вдовой большого писателя, книгу которой мне привелось прочитать в тот же год, – Мери Хемингуэй!296 Но всего этого поэт-ясновидец не замечал. Такого своего «прижизненного» (его же ведь слово!) друга считал собственностью, с фаллическим превосходством, надменно! Но и отцовски-нежно, по-видимому, и сыновне-ласково – в минуты слабости. Конечно, Мандельштам, как большинство мужчин того нашего Вчера, был мужчиной отживших понятий. Особенно он – головой и взором в небо устремленный. Он и заметить не мог обывательских перемен. Перемены времени года, героев, природы, политического уклада – да, это в большинстве его стихов последних лет особенно заметно. Но только ли отсталость взглядов тому виной? Если б была возможность подвергнуть анализу его мнимое могущество перед женой и друзьями-женщинами (у Цветаевой есть намеки на это297), понимавшими его величие Поэта, а не султанское, он оказался бы очень неуверенным в себе мужчиной, прятавшим на самом дне колодца своей души догадку о своей мужской неадекватности. Мой комический анекдот с ним я и рассказала-то главным образом в доказательство моей догадки показом, а не сказом. Надежда Яковлевна раскрыла мне не только величие его творчества, его поэтического развития, его личности, но и все грани его противоречивой, сложной натуры. А как выявила, сама того не сознавая, и тем еще более прекрасную, все реже освещаемую и, увы, атрофирующуюся особенность женской натуры: альтруизм. Тот двигатель, ту жизненную энергию, которую определяют глаголы: носить, выносить, донести, выдержать, защитить, сохранить, накормить, от холода укрыть, от забвения спасти. Разве не именно это она сделала? Не ребенка его несла, а его несла как ребенка и выносила. Его труд до нас донесла. Каждая нормально сложенная женщина может выносить дитя, выносить опус художника – куда как труднее.

Ни один из трех мужей Анны Ахматовой (три человека высокой культуры), даже влюбленный молодой поэт Гумилев, не донес бы до нас отравно простых, притворно простых, отравно прекрасных, притворно легких, обманчиво доступных ее строф, подхваченных чуть ли не всей Россией298. А кто спасал строки, стихи и письма Марины Цветаевой? Дочь299. Женщина. Что сделал бы Мандельштам, если бы Надя ушла первая? Погоревал недолго и сошелся бы, вероятно, с другой женщиной. «Когда я умру, отслуживши, всем живущим прижизненный друг…300» – сказал Мандельштам, а она была и пожизненным другом. Если не вглядеться в эти два слова – они почти плеоназм301, но я чувствую их различие: прижизненный: пока ты жив; а пожизненный – пока я жив.

Эта глава была давно написана – лет пять тому назад, а этот постскриптум – декабря 1980-го, когда пришло известие о смерти Надежды Яковлевны302. На помин ее души схватилась снова за ее книги и во «Второй книге» нашла очень важное: «Меня не перестает огорчать, с каким аппетитом Мандельштам поносит в некоторых своих переводах жен. Кобелек с добычей спешит домой, “где ждет ревнивая, с оттянутой шерстью гордячка-сука муженька”, а Гоготур говорит жене: “Что ты мелешь, баба глупая, без понятья, необдуманно… Ты не суй свой нос, безродная, в дело честное, булатное – твое дело веретенное, веретенное, чулочное…” Чуть доходило до ругани с “безродной сукой”, язык перевода приобретал свежесть и глубоко личный звук». Дальше: «По правде сказать, он держал меня в ежовых рукавицах, а я побаивалась его, но виду не показывала и все пыталась не то чтобы соскользнуть, ускользнуть хоть на часок. Но ничего не выходило, даже на минутку…»303 Я не с чувством триумфа, что нашла подтверждение моих догадок, привожу эти строки, а с чувством печали, тем большим, что я убежденный противник большинства женских средств борьбы за независимость (не экономической, не о правах на оплату труда речь: это для меня человеческое право), а о кучерской вульгарности языка, распущенности, карикатурной мужеcкости, которыми себя обеспечили женщины, уплатив за них преимуществами женственности. Это плохой обмен. На днях Франсуаза Ксенакис – писательница и литературный критик участвовала в телевизионной дискуссии «Апостроф» в связи с выходом в свет ее последней, седьмой книги – о бедных женах великих мужей. Когда дошло до жизни Зигмунда Фрейда304, мы узнали редкостные подробности о половом органе Отца Психоанализа. На вопрос недоумевавшего Бернара Пиво, откуда она это знает, она весело ответила, что высчитала по мерам его фигуры. Мне почти неудержимо хотелось снять трубку и позвонить Пиво, попросить сказать Франсуазе Ксенакис, что мне указался в ее прозорливости в первую очередь фантазм, нуждающийся не в половом органе Фрейда, а в его – Фрейда – профессиональной помощи, но удержалась, вдруг догадавшись: нет у нее фантазмов (это было бы оправданием), а есть только хладнокровный расчет на ходкий товар, да все еще не давшаяся ей возможность обменяться ролями со своим известным, даже знаменитым мужем – композитором и дирижером Ксенакисом. Она все еще в людской молве его жена, а надо бы, чтобы он стал мужем Франсуазы Ксенакис. «Ну их! – решила, – кипятиться поздно или чуточку рано: пройдет и эта отвратительная мода». Такое освобождение женщины я отбрасываю и предпочитаю старомодность Мандельштама: она дала Надежде Яковлевне то, чего никакое «освобождение» не дало бы ей: развить все женские – чудесные, атрофирующиеся качества, и все человеческое, что Поэт, как ни шутил, высоко в ней ценил. Достаточно прочитать его письма к ней: «…птенец, ласточка, дитенок мой любимый, светлая моя…»305 И я готова поручиться, что ни Ахматова, ни Цветаева не были в обиде на него, если он не хвалил, а когда подтрунивал – знали: это дурная старая привычка старших братьев, отцов, мужчин: подшучивать над женщиной. С фрейдовским ключиком в руках тут не трудно открыть тайничок мужской души, где запрятан страх перед слабостями и силой женщины.

Оглядываясь на киевские годы из невообразимой дали в шесть десятков лет, вижу, что все мы что-то вынесли оттуда, даже такие поэты, как Мандельштам. Он, пожалуй, больше всех (не выносит ли каждый столько, сколько может нести?) – такую свою подругу, «жинку», как он назвал ее в одном из стихотворений306 (покоробив меня), а также какую-то зачаточную мудрость, заметную в его стихах последующих периодов, И мне кажется, что я тут и там узнаю женственное, неприметное на первый взгляд влияние его молодой подруги, таскавшей до брака по всему Киеву тяжелые ведра краски для плакатов307, а в браке с поэтом по всей своей великой и мытарской жизни – его не печатавшиеся больше стихи. Из всех своих детских, женских сил все вынесла! – как «плод чрева своего» вынесла в памяти такую огромную, бесценную ношу. Мандельштам называл нашу киевскую жизнь тех лет карнавалом – ну что ж! в том карнавале созрел этот великий поэт, из того карнавала увез двадцатилетнюю девушку, нарек женой и подругой. Его поэтическая правда росла вместе с чудовищными трудностями жизни, их жизни – их, травимых, их – обездоленных, их – презренных, их – пигмеев. Это можно проследить, как по календарю, по страницам, по датам его творчества. Его поэтическая правда, его поэтическая сила крепла в беде, крепчала в беде, побеждала беду. Словно лозунгом их жизни было «по бедам к победам». Там, в Киеве, в ту затянувшуюся карнавальную ночь, он сбросил и юношескую маску эстетизма, изысканности – те свои петербургские пушкинские бакены, в прямом и переносном смысле. Самосознание Поэта подсказало ему, что теперь он смел стать неподалеку с «Первым поэтом» и «нами грешными» и смог стать самим собой – на предназначенное для него место в Пантеоне русской поэзии.

Покидая Киев, прощаясь с масками и поэтами, напомню строки Марины Цветаевой: «Не обаятелен ли мой Мандельштам, несмотря на страх покойников и страсть к шоколаду, а может быть, и благодаря им?»308 и себя спрошу, робко: «Разве менее велик мой Мандельштам из‑за глупой истории с поркой?» В 37‑м году минувшего века был предан земле наш Первый Поэт. Точно сто лет спустя она неизвестно где поглотила Мандельштама309. Наша страна велика и обильна, наша земля сурова и негостеприимна, но рос на ней веками народ широкий – душа нараспашку, злой и добрый, как ни один другой, и веселый, и печальный, как никто, а уж поэтов своих любящий, как во всем мире ни один другой народ. И, любя, убивавший… «Возлюбленных все убивают, так повелось в веках…»310 Подойдя к его несуществующей могиле по бездорожью памяти, оглядываюсь со священным ужасом на Цирк Истории – что и кто, если не цирк, позволит себе такие совпадения? Не боюсь протянуть канат от 1837‑го до 1937-го. По этому канату канатными плясунами прошли десятки наших поэтов. Одни бесследно, другие – оставив незабываемые строфы. Разве можно забыть, например, такую – мандельштамовскую:

Родина моя богата поэтами и обращается с ними как человек, выигравший миллион в лотерее. Такой нечаянный миллионер растранжирит свой выигрыш так же нечаянно – без пользы для других и без особой радости для себя. Родина моя так богата поэтами, что погубит с полдюжины – плечом пожмет: «Сами виноваты! Чего на рожон прут? Стихи и я писать мог бы, было бы время! Это легче, чем социализм строить». (Впрочем, не только при социализме так говорили.) А нигде в мире не читают и не знают наизусть стихов больше, чем в России – на родине моей несуразной. На мертвых красноармейцах во время войны под окаменевшей шинелью на груди находили – как ладанку, как образок матери, как медальон с локоном – томик любимого поэта. Мне рассказывали это русские моряки в Америке, приходившие на мои лекции, когда их эскадра стояла на Стэтен Айлэнде312. Я читала об этом и в записях военных корреспондентов, и у Эренбурга. На одном находили томик Пушкина, на другом Некрасова, на третьем Есенина, Светлова, Маяковского, Маргариту Алигер с ее военными стихами. «Одна вот такая строфа про Зою Космодемьянскую и в бой поведет, и слезу навернет». И молодой, почти мальчик, моряк прочел мне вдохновенно, чуть сдавленным от волнения голосом:

Вы понимаете, ведь тут все: и мечта о покинутой любимой, и страх перед еще одним боем, и тоска по навсегда погибшей тишине…»

Родина моя – самая противоречивая, трудно объяснимая, ни с одной другой в мире не сравнимая страна. В 1965 году мы с Божидаром видели в Москве такую сцену. Подле Курского вокзала после летнего ливня на мокром тротуаре сидел крестьянин или рабочий – пожилой, бородатый – толстовский. Сняв сапоги, он вылил из них немало воды и принялся пеленать ноги в газеты. Долго возился, а закончив, начал с большим трудом засовывать в сапоги свои громоздкие пакеты, похожие на былых новорожденных в свивальниках. Мы притворялись ожидающими кого-то – смотрели по сторонам, поглядывали на часы, а украдкой то и дело на него. На асфальте лежал его картуз, а на картузе, чтобы не промок, пакет растрепанных книг, перевязанных веревкой. Наверху был Есенин, на ребре другой книги прочитала: «Полонский». Под ним: «День поэзии»314. Названия остальных трех разобрать не удалось. Он из Москвы не носки себе вез, а поэтов – носками их тьмутараканскую глушь и темь не озаришь! Другое дело – поэтами! И это-то в стране, где столько поэтов загублено! В стране, где в сердце одного и того же человека бок о бок живут тигр и ягненок, и уживаются – как, не знаю, не мое это, а их – звериное дело. Кто первый сказал про тигра и ягненка, не помню. Кажется, Евгений Иванович Замятин315. Но зато я первая в своих лекциях в Америке сказала то же самое об американцах и объяснила: «Должно быть, в странах с такими пространствами и человеческое сердце просторнее, и места в нем куда больше и для добра, и для зла». Может быть, в этом разительном сходстве России и Америки и таком же разительном контрасте их быта и политических основ собака и зарыта? Или, выражаясь поэтичнее: их глубоко взаимная ненависть-любовь, Hass-Liebe? Только с перевесом любви и зависти в сердце России, с перетягом ненависти и страха в американском. «Подождите, вы, скептики и всезнайки, в 21‑м веке мы Америку не только догоним, перегоним316! Приналяжем, потянем сообща, ухнем всей нашей упрямой бурлацкой силой – глядь, и опередили!» – так приблизительно говорят в Советском Союзе.

«Wait and see! – утешают себя американцы. – Let Europe get stuck in socialism and unemployment plus chaos and empty treasuries – they will yell for us as they always did. And then not a stone will remain of their Kremlin and their mummies in power or in glass caskets…»a

«Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало», – скажет мудрец, а жалостливец, вроде меня, напомнит: «Беда – тешатся одни, а плачут другие. Плачут дети и плачут матери и жены, чьи мальчики валяются, уткнувшись носами в вонючую окровавленную землю, широко раскинув руки и ноги, прижавшись всей тяжестью усталого тела к материнскому лону – смиренные, неподвижные… ежедневно их видите на экранах телевизора – в Сальвадоре, Ливане, Иране, Афганистане, Сомали317, но раздраженно меняете программу – вечно одно и то же!»

Если вести счет с предвечерья моего века – от Иннокентия Анненского до конца первой половины XX в., – большей и блестящей плеяды поэтов ни одна другая страна не дала. Я следила за поэзией на шести европейских языках в оригинале – говорю это престижа не для своего, а наших поэтов. Даже если б их было только пять: Ахматова, Блок, Мандельштам, Пастернак, Цветаева, – мы смело могли бы утверждать, что величайшее богатство нашей земли поэты. А ведь помимо этой «Великой пятерки» уродила она в изобилии множество других хороших поэтов. Любая страна мира возгордилась бы ими, а мы? Мы легко наизусть их запоминаем и так же легко забываем. Мы, как многодетная мать: с каждым новым легче рожаем, а народив кучу – легче хороним. Где они, великие наши поэты? Какую жизнь уготовили мы им на земле? Что кто знает об их судьбах? Где Кузмин, Гумилев, Есенин, Волошин, Сологуб, Городецкий, Бальмонт, Сельвинский, Северянин, Багрицкий, Асеев, Тихонов – вразброд перечла, а Маяковского намеренно не включила: в толпе он высился. Маяковский, как Ахматова – один-два стиха написали, сразу школу создали – они одни знали тайну простого, доступного, но при этом крылатого слова. И удивительно точного. Маяковский пришел и вклинился в самую гущу поэтического «хеппенинга»a (хорошее, непереводимое слово!) своего века: всем доступный, вождь, живой памятник, каменный гость, сошедший с пьедестала, мифологический колосс, откалывавший стихи-глыбы, скалы стихов, простых, как азбука, неоспоримых, как дважды два – четыре, а каждое слово – камень и в самую точку – из рогатки гениального озорника. И каждое слово – птица, выпущенная на свободу из его огромной грудной клетки. Глыбы стихов отламывал легче, чем мы рогульки сдобного кренделька.

От нечаянности такого богатства, но и по неграмотности отчасти, которую, как нашу няню после революции, «ликвидировать-то ликвидировали, – как она выражалась с легкой руки Мишеньки Зощенко, или он с ее, теперь уже не помню, – только пользы от этой моей ликвидации не вижу: так с чтением мучаешься, что нет времени смысл понять». С такой именно нянькиной грамотностью скороспелые грамотеи низвергали одних, восхваляли других. Швырялись ими, как лотерейные миллионеры своим внезапным выигрышем. Тут перебью себя, по своей дурной привычке, чтобы одним далеким воспоминанием иллюстрировать такое наше транжирство.

Лето 1930‑го или 31‑го мы проводили на одном из северных итальянских озер, куда нередко наезжал наш друг молодости Чезаре Мерзагора – чудесный собеседник, наш сподручный во всех выдумках и затеях. В один из приездов Чезаре начал с места в карьер: «Едем в Комо!» – «Зачем, к кому?» – удивился Божидар. «К интересному человеку, увидишь». Но Божидар настаивал. «К Анжело Амадео318, – наконец сказал Чезаре, – ну что тебе дало его незнакомое имя? А человек интересный». – «Напротив, имя чудесное, за которое можешь и человека простить. Как Пиранделло, Палестрина, Россини, Вивальди – барочная музыка в таких именах! Интересно, музыка их крестила или они музыку?» – «Справлюсь в надлежащем месте и скажу в следующий приезд».

Амадео оказался не музыкантом, как Божидар, наверное, в глубине души надеялся, а известным инженером-электротехником, чуть ли не более знаменитым в те годы в СССР, чем у себя на родине. Он проводил в СССР электрификацию страны, а в Комо отдыхал летом, в своей вилле над озером. Она находилась на том высоком берегу, похожем на палитру колориста, косо повисшую над гладью воды так, что дух захватывало – не столько от ненадежности этой крутизны, сколько от вангоговского, матиссовского разгула красок и солнца. Внизу безмятежное зеркало озера, над ним опрокинутая миска синевы, а на палитре многоголосо, звонко поют цвета и цветы: кровавые гибискусы, ярко-фиолетовые азалии, розовые, белые, голубые каскады спадают неустанным потоком красок. А зеленая замша травы! Описать это может только ботанист и колорист, чтобы на почтовую открытку не походило.

Довольно высокий, пожилой, подвижный, но без суетливости и итальянского жара, хозяин принял нас ласково и в саду, за большим белым круглым столом, где нас угощали домочадцы, рассказывал о России. Он был остроумен по-итальянски, но с выдержкой английского или швейцарского воспитания, без эффектов, даже без улыбки. И речь его была не по-итальянски спокойна, почти медлительна. Мы узнали, как без малого с десяток лет тому назад он был приглашен в Советский Союз Лениным – обсуждать электрификацию страны. С улыбкой чему-то своему Анжело Амадео сказал по-русски с прелестным акцентом, подняв поучительно указательный палец: «Коммунизм – это советская власть плюс электрификация!»319 И я узнала воздетый ленинский перст и его поучение. Он продолжал: «К тому времени, то есть к этому – 31‑му году, электрификация немалой части европейской России была закончена, и планы с осени переносились в принципе на Кавказ, но окончательно не было еще решено – существовало якобы разногласие – одни за Кавказ, а другие за Сибирь, но все одинаково знают, что наступит момент, когда все само собой решится. Окажется, что все во всем согласны с отцом народов. “За что бы вы ни были, за Кавказ или за Сибирь, – я сказал Сталину, – я прошу об одном: чтобы вы учли, что далеко с такими методами работы мы не уйдем. Для разумной электрификации было бы желательно, чтобы вы учли недостаточную подготовку ваших рабочих”. Сталин нахмурился, но я неумолимо продолжал: “Ломка и порча в СССР жуткие; дорогой, ввезенный из‑за границы материал и машины погибают от полнейшего неуменья рабочих. Следовало бы увеличить контингент итальянских инженеров и квалифицированной силы – хоть на год-два, а то СССР миллионы тратит попусту”. – “Не попусту! – коротко и сухо возразил Сталин и снова задымил трубкой. Долго дымил и долго молчал. Потом произнес по-отцовски свое последнее слово на тему дня: – Достаточно богаты, пусть ломают на здоровье – научатся. Каждый ребенок вначале ломает свои игрушки. Ни денег, ни людей нам экономить не надо: этого у нас много!”»

Мне припомнилось это по логической ассоциации с поэтами: «Этого добра у нас достаточно. Можем себе позволить кое-что и на слом швырнуть!» И кто при таком подходе поймет, что на сломанных ивушках можно еще кое-как до нянькиной грамоты доехать; в какой-то захудалой деревне со сломанными машинами электричество провести, но сломанный поэт – не детское наглядное пособие, а оборванная песня, задавленный стон, за тучи зашедший месяц! Это слеза, не скатившаяся со щеки, почерневшее солнце; ночь, среди дня упавшая на землю, затмив дневное светило; это, перефразируя Цветаеву, «…унес пожар-поток перстенек червонный…320», смерть Пушкина, Лермонтова, поэтов-декабристов, брошенный на растерзание Грибоедов, Гумилев, Есенин, Маяковский, Мандельштам, Бабель, Пильняк, Баршев, Зощенко, Ахматова, Цветаева, режиссеры, певцы, музыканты – все сплошь крылатые… Схватить бы того безумного Жака-потрошителя321 – садиста, импотента – спросить его, какие жалкие неизжитые инстинкты, какое половое или душевное бессилие толкнуло его на эти деяния – неграмотность, зависть, половая извращенность или догадка о собственном ничтожестве? Не солдат же, умиравший за родину с томиком любимого поэта на груди, не моряк, тонувший вместе с «Зоей Космодемьянской»a под рубахой – рядом с ладанкой не бары же, не интеллигенция, а власть имущие – чиновники, приспешники чиновные, подчиненные. Когда думаю обо всем этом, хочется мне иногда крикнуть в крлежиански322 несдержанном бешенстве недоумения: «Что это, люди Божьи? С ума мы все спятили? Как могло это случиться и как могли мы допустить, вы, мы, все остальные?» Не знаю, Крлежа, ты умнее меня был и знал во сто раз больше, а нашел ты ответ? – где мне его искать? Я теперь, в бобыльем моем одиночестве, то и дело спрашиваю себя с бабьей тоской: «За какие наши заслуги нам такое богатство было дано? Почва наша, что ли, такая благодатная? Хорошо на ней страдальцы принимаются?..» Ведь каждый поэт у нас – великий страдалец, страдальщик чужими страданиями, болельщик чужой болью, великий любовник мук. И не только лирический поэт, а и бродяга-балагур, и влюбленный трубадур, и слепой гусляр-сказатель народных деяний, и былинщик, и песенник. В поле поет, в трактире поет, на перекрестке дорог; рассказывает… с одним погогочет, выпьет и дальше пойдет, с другим слезу пробьет и сказом его утешит себя заодно… а песня – зерно: прорастет! Может быть, в духовной и физической нашей тесноте (при самом большом пространстве земли и самом широком горизонте мира) – и в этой нашей, нами самими, по себе скроенной нищете даны нам наши певцы, как одна дворцовая, будто приснившаяся ночь дворовой замазуле?

Научно о поэзии я больше разговаривать не умею, ни по разновидностям ее делить, ни по той сотне «измов» моей молодости, которые когда-то наизусть знала. Восемнадцати лет от роду думала, что много знаю, еще больше смею, а умею ли, о том рано было думать. Поэт для меня теперь не школа, не «измы», а одинокий страдалец и мыслитель. И орел, и жаворонок, и отверженец, и приговоренный – у насильственной смерти в краткосрочном отпуску. Не умею умно и учено ни о родине своей говорить – это для меня страна, чьи поэты, как бы ни ценила многих иностранных, всех мне дороже. Я люблю и перечитываю моих поэтов с дрожью в сердце, с душевной болью. И чем дальше, тем сильнее, тем страстнее, тем больнее, тем горше и тем радостнее. А родина теперь для меня – дорогая, необозримая, никогда не познанная, взору и пониманию недоступная. Неизвестность – лесов, полей, степей, городов, чьи названия – забытые, неузнаваемые – кажутся иногда с непривычки варварскими, как в юности улицы Москвы, когда приезжала туда из Петербурга. Я делила тогда их названия, помню, на простецкие, народные, татарские почему-то, и шутовские. Чужие и до боли родные, уродливые и привлекательные, и самим своим уродством дорогие, исконные. Уродливый, юродивый, блаженный, родимчиком измученный – мученик родименький – это ведь наше, только наше и есть. Где во всем мире убожество звучит нежнее? Где со столькими словами в родстве состоит слово «родина»? – Родные, родимые, родня, родины, роды, родинка, родители, родник и столько еще! Родник и есть! – источник всего, начало всего… И все мне мерещатся наши леса, наши заросшие берега, наши шорохи, ворохи, шепоты, шелесты – я в сердце все это веками ношу вместе с волками, собаками, сторожевыми будками и дедушкиными запасными фальшивыми зубами в синих цветочках стакана из недотрожного, запретного, драгоценного фарфора. Ношу в себе со всеми безответными загадками и догадками всю ее – это мое. Это родина. А на страстной и страшной этой любви лежит тяжелая печать добровольного или невольного отщепенства. Но верни меня туда судьба теперь – одинокую, бездомную, на всем земном шаре свою и чужую – там, боюсь, была бы самая не своя, самая чужая. Как тогда, незабвенный мой друг, когда, вернувшись в Загреб, мы подошли к дому опустевшему, к ним, ушедшим, осиротевшие вдруг, и состарились, помнишь? А ты сказал, отходя от отцовского дома навсегда: «Ты права была, и твой Томас Вульф был прав: нет возврата домой». А к поэтам моим я до последнего дыханья буду возвращаться: дом отцовский трудно узнать – ты вырос, дом сгорбился. А с поэтами – ну, слово в слово наоборот: ты в землю уходишь, а они ввысь, все выше! К ним тянись изо всех сил, покидая этот мир.

Ко всем чудесам, которые я постоянно открываю в Марине Цветаевой, надо прибавить язык. Как она его сохранила! И какой! Правда, у себя дома она и на чужбине по-русски разговаривала, а у меня в Загребе было всего два-три русских знакомых.

Не сравнивая себя с Цветаевой, сопоставляю ее отношения с соотечественниками и мои. Цветаева, хоть и мимо эмиграции, с ней жила. Отгородившись от нее, но не обрывая связи, не признавая ее, но по заслугам и с правом ожидая и даже требуя признания. Не такие были у меня отношения с эмиграцией: меня не признавали за мою неэмигрантскую психологию, за «барскую», говорили, свободу речи, за положение, за независимость – бог его знает, за что еще. Отсутствие связи с соотечественниками мало меня беспокоило в те смелые дни молодости – не потому, что неуязвимой была, а потому, что была не одна. Не только ты, мой Божидар, – твои родители горой стояли за меня.

Как подумаю, что все мои избранники русской поэзии были или стали поневоле эмигрантами – где-нибудь в Загребе, Праге или предместьях Парижа, а куда хуже, куда горше, у себя на родине! А расплачивались за ослушание, за невольное отщепенство, за насильное изгнание – все, включая Цветаеву, не метафорически, а буквально головой.

Все тут, в этих ахматовских строках. Лучше, проще, страшнее не скажешь. Вот строфа Петербургу и Мандельштаму – не устану и ее повторять!

Пусть пригоршня этих чудесных осколков подтвердит мое печальное убеждение, что так было, так есть и так будет, а грамотеи эмиграции, сваливающие все преступления против поэтов только на современность, пусть почитают, если забыли, нашу историю. Мне часто вспоминается правдивый анекдот об одном моем друге молодости, бывшем гвардейском офицере, который, возвращая томик рассказов Лескова, сказал почти яростно:

– Безобразие! Большевистский фальсификат!

Я не поняла, спросила, о чем он.

– О тупейном художнике325. Такого в России не было. Только у большевиков.

Я с педагогической осторожностью перед человеком, неожиданно рехнувшимся, возразила:

– А у большевиков тупейных художников нет.

– Переделали!

Больше я ничего не сказала. И теперь только еще добавлю, что поэты наши во все времена сознавали свою приговоренность, но упрямо, строптиво, самоотверженно принимали великий постриг. И повторю в заключение еще один ахматовский стих – страшный и прекрасный:

Итак, мой единственный русский друг в Загребе был Борис Николаевич Окуньков – тезка цветаевского, бугаевского Андрея Белого327. Только цветаевский был летающий, и ходил в разлетайке, и был весь в полете, а мой и наружностью был окунь, и по фамилии Окуньков. Котик Летаев328 – белая птица, автор «Петербурга»329 и самого себя – весь выдуманный и гений выдумки, женщиной только рожденный, но ни женской любви, ни женщин, ни жизни вокруг себя по-взрослому так до конца не познавший. В родном профессорском доме на цыпочках ходил, чтобы ни свою, ни отцовскую мысль не спугнуть, а в какой-то день со страху взял да полетел, чтобы еще меньше мешать. Иногда бывало – почудится профессору Бугаеву, будто где-то близко шершануло крыло. Птицы? Откуда бы? «Нет, господин профессор, не беспокойтесь – все окна закрыты, это сын ваш, поэт, Котик Летаев, пролетел над вами, озорник». А мой Борис Николаевич Окуньков как сел в кресло – не двинулся больше, голову еще глубже в шею вобрал – бесшейная голова шаром сидит на квадратных плечах – шар на кубе – скульптура кубиста или бескрасочный набросок Фернана Леже. На разговор его толкать нельзя, сам заговорит, когда отойдет, согреется душевно, проснется и поймет, что это не сон, он в гостях, в сказке о доме и уюте, и мы сидим в молчании. Я не знаю, что он думает, думает ли вообще, я пристраиваю его в рассказ, он давно в него стучится, но кто он, что он? – Как может стучаться в рассказ или даже в дверь лежеровский куб с шариком или окунь, ушедший вглубь? Еще несколько минут, и я на самом деле вижу его окунем – под толщей воды, водит вокруг себя блеклыми рыбьими глазами, задержит на какое-то мгновенье взор на мне, будто спрашивает себя: что я, кто, существую ли? Точь-в-точь как я себя – о нем. В отличие от летающего Бориса Николаевича, этот углубляет тишину еще и тем, что и крылом пошуршать не может – бескрылый. И бесшейный, и бездомный, и без никого, и без ничего, кроме – кошки и театра… Мой рассказ «Трое», напечатанный по-русски и по-хорватски330, о нем. Безжалостный рассказ, но писала я его с сердцем, полным жалости. И про его несуразную эмигрантскую окаянную жизнь в бараке, и о комичности его тройственной любви: к театру, где он был статистом, к коту и к той женщине – обо всем его бессмысленном существовании. Написав рассказ, прочла ему, и как это он не обиделся, не пойму. Прослушав, указал на языковые шероховатости, посоветовал кое-что сократить и принялся горячо благодарить. Даже из кресла вылез, протянул мне руку через стол, крепко и долго жал.

– Вы простили меня, Борис Николаевич? Памятник Гргуру Нинскому толкнул меня на этот рассказ.

– Ну что вы, что вы? Даже польщен – все мое существование, вся моя мерзость житейская, которую вы подметили, даже какой-то смысл приобрели от вашей жалости. И как это вы про мои любви угадали? Этот рассказ – удача…

И мы долго молчали, а я думала о той неизвестной женщине, которая притащилась из последних сил в заброшенный, как она думала, барак на пустыре Академии искусств – там, где рос ввысь памятник Мештровича тысячу лет тому назад за хорватское, против латинского, богослужение боровшемуся епископу Григорию из далматинского городка Нина331. Бросилась, нет, кажется – упала на пустую койку, нащупанную в темноте, и начала рожать. Рядом с ним – неподвижным, безмолвным, перепуганным этим первым соприкосновением с жизнью. Он лежал в тот день из‑за голода и холода, а Господь ему послал величайшее из представлений, где ни лат, ни грима, ни рампы не нужно. Какая мистерия! Неужто это и есть жизнь, Господи? Неизвестная, незримая женщина разыгрывала рядом с ним неизвестное ему, чуждое, как вся человеческая жизнь, действие. Действо! Именно действо, так это страшно и непонятно. Действие для него – это неподвижное стояние в латах с алебардой, шорохи ворохов женских платьев, опьяняющие запахи духов и косметики, слепящий свет рампы, бельма лиц за толщей воды, отделяющей его от зала… Ему хотелось ей помочь, но как и чем, он не знал, и от жалости и беспомощности искусал свой никчемный, никогда не пригодившийся кулак. Он даже забыл о Турандоте332, задержавшемся дольше обычного вне дома; он думал только об одном: что сделать, чтобы хозяин койки не вернулся раньше? Перехватить его у входа, шепнуть, предложить свою койку и уйти надевать свои доспехи – в театр, в свою единственную, почти настоящую жизнь. Неизвестная женщина лежала еще на соседней койке, когда он решил уйти.

– Обиделся? Какое! – сказал наконец он. – За приобщение к тому единственному, что скрашивает мерзость моей жизни, что я всем сердцем полюбил: театр, мой кот Турандот и женщина – пусть чужая и недоступная, пусть даже неизвестная. Вы угадали. Будто мое дитя рожала. Не дитя важно, а женская дружба, ее дар мне… Простите, я должен вам объяснить… – Но в тот день он, очевидно, был слишком взволнован, и с объяснением ничего не вышло. Он бормотал что-то очень сбивчиво, а я думала, почему столько статистов в латах в операх, откуда у оперы такая воинственность, и я перевела разговор на эту тему. Он ожил, но поняла я только то, что он не сказал: что заработок, пусть и необходимый, был менее важен для него, чем латы и доспехи, которыми по-детски гордился – на несколько часов забывал об убожестве своей жизни, о своем ненавистном столетнем костюме и многом другом, о чем я не знала и никогда не узнаю. Но он уже был далеко, ушел в свою водяную глубь, в свое водяное царство и на поверхности не появлялся. Он умер после войны в доме для неимущих актеров, куда его устроил актер Мато Гркович, Бенкендорф в моем «Пушкине»333, а в жизни хороший человек. От него узнала, что Окуньков хоть и ослеп, но ему нужно перо и бумага (пусть никто меня не спрашивает, как сообщение о слепоте вяжется с просьбой о пере и бумаге), и что – но мне нелегко об этом говорить, так мне это было тяжело и неприятно – он признался Грковичу, что с первого дня нашего знакомства любил меня. Зачем мне это Гркович написал? Правда, сказал, что выполнял обещание. Единственное письмо, полученное от Окунькова на посланной мною бумаге, было очень длинное, где благодарность за память смешалась с восторгом перед красотой пера. Ведь не мог же он его видеть, раз слеп! Но строчки, чуть накосо, были не дряхлые, не дребезжащие – мужественные. Мне жаль его теперь и стыдно за мою неприязнь к его любви; он умер, держа в руках мое перо, «как покойники держат крест». Мато сказал, что под подушкой у него нашли начатое письмо, в котором было только одно слово: «Любимая». В ответ я объяснила Мато, что относилось это слово к женщине, попавшей случайно в его барак. Неважно, верил ли он в это, мне нужно было в это верить.

Так, благодаря Борису Николаевичу Окунькову, не погиб мой родной язык.

Еще вспоминаю, как мы с отцом разговорились в двадцатых годах в Петрограде, после моего возвращения на родину из эмиграции: что труднее, какой хлеб суше и больнее поперек горла застревает: эмигрантский на чужбине или на родине? Судили, сравнивали и кончили партию вничью.

– Одинаково горше, – мудро ответил бы ребенок.

– Хорош выбор, данный приговоренному к смертной казни: повешение, расстрел или гильотина! – сказал отец. А я добавила:

– Труден выбор смерти, papá, но не легче, ненамного легче выбор насильственной жизни. А языка! На каком писать на чужбине? Плохо на родном, истязая себя сознанием, что заржавел, оскудел твой родной язык. Или на иностранном, веря подчас, в счастливом неведении, что неплохо, даже почти хорошо.

Прошло шестьдесят лет с того разговора, а я думаю о нем в связи с поэтами и чужим языком, о Гейне, Рильке… Но Гейне сознавал, что он не примется на чужой почве, а Рильке с энтузиазмом романтика уверовал, что может пустить ростки и во французском, и даже в русском. В прозе это возможно. Чужестранность – иногда даже интересная приправа к национальной гастрономии. Особенно хорошо это удавалось писателям, эмигрировавшим в английский язык, с Конрада начиная до Исака Динесена – баронессы Карен Бликсен, датской писательницы334. Кажется, все ее книги, выходившие в Америке накануне войны, были национальными бестселлерами – вся культурная Америка попала под власть ее своеобразия, ее готических повестей и рассказов, где вольтеровская усмешка уживалась со скандинавской романтикой, сага с Декартом, далекое прошлое с современностью. Правда, и английский язык гостеприимнее, например, французского, негостеприимного языка.

Самый трудный выбор, стоящий перед писателем, покинувшим родину, – язык. На хорошем, или просто на свежем, оригинальном, или хорошо придуманном языке – если не все дойдет, то многое пройдет и простится. А на шинельном, шероховатом самый хороший замысел погибнет. Это тривиальная истина, преследующая меня, это моя неотступная, навязчивая мысль. И сразу же, шагом за ней следуют неизменно воспоминания об Эрвине Шинко, венгерском писателе, кажется не напечатавшем ни одной из своих многочисленных книг в Венгрии – на родине, которую покинул в юности335. Он печатался больше всего в Югославии и был переведен частично на немецкий язык336. Югославия была его случайной географической родиной – геополитической, военнорепарационной, версальской. Шинко, эта монгольская громадина с душой и застенчивостью ребенка, прожил жизнь эмигрантом. Этот Аттила венгерского народного эпоса – Этцель паннонийский337, читая свою вещь по-сербскохорватски друзьям, виновато оглядывался по сторонам, заискивающе заглядывая в глаза слушателей, на лету хватая усмешки, истязая после себя и свою жену, переводчицу, своими страхами, сомнениями, почти отчаяньем. Да и не почти, а буквально отчаяньем. Вот-вот расплачется, как дитя, и, бросив рукопись на пол, закричит: «Я не виноват, что языка у меня нет! Это мы с Мицей сами переводили!»

Талантливый писатель. Но большинство его слушателей были люди, и гордые своим единственным превосходством над ним: своим языком. Нам в такие минуты хотелось крикнуть ему: «Да не смотри ты по сторонам – читай! Нам читай! Вы с Мици возвели их в друзья от детской веры в человека… мы вас понимаем, не нам вас судить. Глупенький ты наш Аттила паннонийский!» Так мы с тобой, Божидар, разговаривали о нем с нежностью и жалостью в сердце.

«Самый трудный, самый страшный экзамен в жизни человека, взявшегося за перо, – язык. Всю недожитую жизнь может себе отравить. Выбирай! Я хотел бы выбирать! И если б мог, я, например, выбрал себе голову, на которую можно было бы найти шляпу; или ноги поменьше, чтобы купить новые ботинки, как все нормальные люди, а язык выбрать еще труднее. Нет выбора. Есть случайностью адреса или политического недоразумения навязанная необходимость. Это несравненно труднее, чем ответить на вопрос, тоже нелегкий: “Хотите ли вы взять Марию Ротбарт в законные жены?” Ведь это навсегда. Хотя я жаловаться не могу». И он начал искать своими печальными собачьими глазами Мици, чтобы улыбнуться ей благодарно. «Я ищу в толпе слушателей лица друзей, а нахожу только иронизирующие оскалы пуристов, заведомо не признающих хорватский язык моей Мици».

Для него была создана в Югославии кафедра венгерской литературы. Он преподавал по-сербски в Сербии, на бывшей венгерской территории. А Крлежа, хорошо знавший венгерский язык, сказал нам раз, что Эрвин пишет по-венгерски, мысленно переводя на сербскохорватский язык, а лекции читает по-сербски, переводя на венгерский, и всем хотелось якобы прочитать его в оригинале, а в оригинале-то – нет.

– Кстати о шляпе и ботинках, – сказал Шинко в один из наших приездов в Загреб из Америки, – я вижу в кино, какие громадные головы у техасцев.

– He головы и даже не шляпы, а их поля! – исправил Божидар.

– Жаль, а я надеялся, что головы, и хотел попросить тебя привезти мне техасскую шляпу и пару ботинок.

– Шляпу легче, чем голову, ботинки легче, чем шляпу – я видел в газете рекламу: «Мы обслуживаем клиентуру, живущую на широкую ногу», – сказал, смеясь, Божидар.

– Нет, Божек, она у меня не широкая, а длинная, размер 50 или 52.

Божидар не попытался объяснить ему галантность американской рекламы, но шляпы по его голове мы в Нью-Йорке не нашли, зато магазин «для клиентов, живущих на широкую ногу» не подкачал. И Эрвин, наконец, расстался с сандалиями.

В январе 1967‑го появилась в его огромной голове соответствующая ее размерам опухоль в мозгу. Мици, рентгенолог, которой суждено было переводить его на разные языки, тут же и опухоль перевела, как ни страшно ей было: злокачественная, неизлечимая, неоперируемая раковая. Лечила его в больнице, по ночам переводила, чтобы успеть показать ему законченный перевод. А было ей, этой усталой женщине, лет 70 тогда. Жаль, в борьбе за свои права женщины забывают о своей высшей, мужчинам недоступной привилегии: жилистости, выносливости. Все выдержала! Что нужды, что щупленькая, маленькая! И похоронить его силы нашла на чужой земле. «Прощай, Эрвинчек, – сказала она тихо, помолчала и добавила: – Нет, до скорого свиданья». Свиделись или нет, кто знает, но на свиданье с ним пошла так, как если б знала, что в такой-то день и час Эрвин будет ждать ее за такой-то звездой. Рукописи и архив его передала Академии, свой маленький фольксваген подарила студенту Эрвина, привязавшись к нему всем своим непочатым материнством338. «Он не забудет моего Аттилу».

Мне снова приходит на память мысль о расовом безумии моего века, напомнив канун последней мировой войны. Безумие чистокровности – одна из самых ненаучных теорий когда-либо придуманных. Что мы знаем о себе? Не больше, чем о дне землетрясения, урожайный ли год и кого мы встретим за поворотом улицы. Ни цвет кожи, ни глаз, ни рост, ни семью не выберешь, а эту тайну рождения и смерти, притяжения, отбора, отбоя – всеми существующими данными науки вместе взятыми не постигнешь, как ни бейся. Какие гены, хромосомы, опечатки и описки, подкравшиеся в нашу казенную биографию, могут играть роль в свободном выборе впоследствии, если б мы и знали о них больше. А что нам известно о том, какие исторические или, в обывательском смысле, нечаянные столкновения угораздили в наше созидание, а говорю я не о столкновениях где-нибудь в космосе, – на повороте улицы, в дилижансе, в поезде. Не зная о том ничего, как можем, как смеем мы говорить о своей чистой или нечистой, голубой или черной крови? Из пяти больших русских поэтов родина моя потеряла бы, с гитлеровскими весами в руках, двух тут же: Мандельштама и Пастернака. А Пушкин? Но по-геббельсовски чистой крови не было ни у Ахматовой («бабушка татарка»339), ни у Блока, с его европейским коктейлем в жилах, ни у Цветаевой, наполовину германского происхождения… Об этом безумии только потому тут заговорила, что история тех же Шинко еще не написана, а если напишут когда-нибудь, по одному-единственному или едино-правильному признаку должны будут писать: по языковому. Этот писатель без родины и без адреса писал по-венгерски. Территория его родины – политическая деталь, как репарация после войны: кто кому сколько должен. Венгрия должна была Эрвина Югославии, Мицу – Румынии, а родились они оба, и родной их язык брал начало в Венгрии. Поди разберись, рассуди. А сколько еще таких бездомных во славу ничьей земли появилось после них и появится в нашем веке столетней войны! Кто остановит это чудовище, имя которому: война? Кто удержит такую громадину, стоящую над обрывом на размытой обваливающейся земле? Никто, боюсь, как боялась с 1936‑го начиная и постоянно слышала: «Не каркай!», и называли меня тогда Кассандрой340. И вот все опять сначала, чтобы завтра новые Адам и Ева – беззащитные, голые, но, увы, уже памятью и стыдом обремененные, стояли у вновь разверзшихся дверей рая. Из росной свежести Эдема изгнанные, пройдя через века учебы и испытаний, мудрости и безумия, открытий и потерь, вернулись назад. Господа организаторы путешествий выдали им билет: «Вечность – Туда и Обратно». И проклятьем нам за грехи наши будет память о величайшем и безумнейшем веке нашем, обо всем, что он, как гений, создал и, как дикарь, поломал и раскидал.

Мысли вразброд, вразброс, врасплох. В молодости мы с тобой, как большинство нашего поколения, стыдились хороших слов, замызганных, правда, ложью и подтасовками: Идеализм, Гуманность, Гуманизм. Недоброжелательные сплетники говорили о нас и нам подобных: «Идеалисты! Легко это людям, которые с жиру бесятся». А доброжелательные сокрушались: «Пилят, дураки, ветку, на которой сидят». Может быть, и те и другие были правы, но мы с тобой с судами и пересудами не считались, а верили, что выполняем долг. Вот тебе, Крлежа, объяснение того, что ты называл нашим Weltschmerza, нашим донкихотством и еще разными ласково-снисходительными словами. Вчера, когда наш век только занимался, вчера, на заре авиации – кто мог подумать, что послезавтра мы уже увидим чудеса пиротехники: Нагасаки, Хиросиму; что после шести десятков лет революционных иллюзий мир узнает, что легче полететь в космос, чем наделить людей обувью и картофелем. А о «тишине в своем углу» и элементарных человеческих правах и не заикаюсь.

Говорили мы обо всем этом с тобой, дорогой мой друг, да и с Крлежей, когда на него находило былое доверие, и с Шинко нередко, но с одним только Иваном Табаковичем, не смущаясь, слов горечи и жалости не стыдясь. Ведь и словари изменились, и подбирать слова стало труднее – все менялось, и так устрашающе, к худшему. А мы-то думали, что хуже и быть не может. Вспомнилась мне молодая красивая югославская партизанка, с которой мы познакомились сразу после войны. Она рассказала, что привело ее в партизаны, что воевала она за правду и лучшее будущее, а теперь после победы будет последние гимназические экзамены сдавать и, хоть двух детей уже родила – в университет поступит. Отец ее был каменщик, часто безработный, «семь лет никак не мог работу найти – в пору экономического кризиса», и голодали они – семь душ детей и родители, а ей очень хотелось в гимназии учиться. И вот учительница одна, добрая душа, устроила ее туда и даже ботинки ей подарила, чтобы босиком в гимназию не ходила, как прежде в школу. Но мать запретила ей ботинки на улице носить, чтобы не износились до окончания гимназии, и она носила их на плече, связанные шнурками, до самых ворот гимназии, а в подворотне их надевала. Два-три года после нашего знакомства ее мужа направили в одну из европейских стран послом. В пятидесятых годах я проводила лето в Европе (Божидар был с миссией ООН в Африке), и она пригласила меня в свой посольский особняк. В первый же вечер она дала дипломатический обед в мою честь, и за тем обедом разбились мои последние иллюзии о босоножке-гимназистке, боровшейся за пару ботинок и «лучшее будущее человечества». Мой сосед, какой-то дипломат, сказал ей комплимент и вслух подивился ее брильянтовой брошке – с явным намерением привлечь внимание иностранных дипломатов, а после позлословить по адресу коммунистических представительниц. Удалось ему это или не удалось, не знаю, но мне он причинил, не ведая того, жгучую боль. Красавица партизанка, дочь безработного каменщика, которую я полюбила за идеализм и трудную молодость, за мечту о ботинках, за правдивость и чистоту, с небрежной усмешкой ответила: «Мерси. Это подарок моего papa – mon pere avait un bon gout»a.

В 1928 году я написала книгу о том, что произошло со мной после Киева: вымышлены в ней были только имена и фамилии, да намеренно перетасованы страны и города. Так, вместо Югославии Болгария, София вместо Загреба – это помогало. А почему, в самом деле, не София, а Загреб, что вообще почему – вопросов себе тогда не задавали: они были бы бессмысленны – ведь выбирали не мы, а нас, и не по склонности, а по случайности – мы были номерами в лотерее с числом, несоразмерным с выигрышами. Напечатана та книга была в 1932 году издательством «Петрополис»341, в Берлине342, а судьба ее превзошла ее значение: она быстро, почти целиком разошлась, сожженная в первом нацистском аутодафе343. То, что попало в Азию, в русские библиотеки, приказал изъять и сжечь шанхайский митрополит344, обнаружив в ней расхождения со своими собственными взглядами. Небольшая часть тиража успела попасть не в огонь, а в русские библиотеки, частные дома и во все славянские отделы американских библиотек, как я убедилась после. У меня уже с войны не было ни одного экземпляра как ни той, так и других моих книг, зато были иллюзии о них. А в шестидесятых годах достался мне один «по наследству» от вдовы профессора Альфреда Адлера345. Не люблю своих старых книг: все еще (даже теперь!) верю, что следующая будет лучше, но «наследству» обрадовалась – та книга была написана по еще свежим следам пережитого: будто старые записи, или дневники, которых не было, нашла. В ней вся моя новая, зарубежная жизнь, от ухода – или увода – из Киева до возвращения в Россию пять лет спустя346. Был тот маршрут сложный, длинный и очень трудный; восстановить его по памяти, из такой дали верст и лет, было бы очень рискованно, если претендуешь на правдивость. Та книга самим своим названием именно это обещала: «Только факты, сэр» – по эпиграфу, взятому в «Трудных временах» Диккенса. «В этой жизни нам нужны только факты, ничего, кроме фактов, сэр», – иронизирует Диккенс по адресу педанта347.

Я приведу здесь очень много выдержек из нее, не теряя времени на восстановление имен и названий – они и не важны и не нужны: мы не были личностями – мы были судьбами и только тем интересны. Писала я ту книгу, чтобы избавиться от пережитого, но неизжитого; отодвинуть его подальше, но не забыть, не растерять: я считала себя свидетелем тех страниц нашей истории, чувствовала себя как бы ответственной, чем-то вроде библиотекаря, которому в руки попалось несколько важных листов, и он знает, что должен установить, откуда они, и положить их на место. И вот так вышло, что со всеми ее недочетами, которых, наверное, немало, она оказалась очень ценным для меня документом.

Мы еще в Киеве, год на календаре 1919‑й. Власть после падения и ухода гетмана348 и австро-немецких оккупантов меняется по крайней мере раз в месяц349. Новая жизнь начинается с поспешного ухода белых, продержавшихся всего несколько недель – может быть, пять-шесть – на память не полагаюсь. Еще идет предотъездная расправа с красными, удивительно похожая на недавнюю, памятную расправу красных с белыми. Кто наступает на город, мы не знаем: зеленые, Петлюра, Махно, красные ли опять, банда Ангела – всех не упомню. Можно было бы проверить в «Днях Турбиных» тогдашнего молодого медика, Булгакова350, да и, помнится, в «Хождениях по мукам»351 Алексея Толстого многочисленные смены претендентов на власть на Украине были, кажется, перечислены.

Теперь я, сегодняшняя, умолкаю, уступая место моему двойнику – Наталии Ловягиной352.

Меня преследует прокурор морской контрразведки Здановский. Вчера остановил у входа в артистическое кафе на Меринговской.

– Вы все, госпожа поэтесса, лирические стихи нам читаете, а я намедни слышал, что есть у вас и другие – героические! Про-па-ган-дист-ски-е! – даже выговорить трудно. Очень кто-то хвалил вашу первомайскую поэмку. Рекомендую вспомнить обо мне, если что, не приведи Бог… – и гаденько подмигнул. – Не пренебрегайте.

Невинному место в раю. Я верю в торжество добродетели.

– Не ошиблись бы, голубь мой… – Он берет мою руку, и мокрые барбосьи губы прилипают к ней. Я вырываю руку брезгливым резким движением.

А на следующий день лейтенант Скалинский, заместитель прокурора, остановил меня на улице: «Прокурор Здановский просил напомнить вам при встрече о вашем с ним договоре. Что это вы старичков предпочитаете?»

– Пошляк! – резко повернулась и ушла, не простившись.

Какую роль играет во всем этом Скалинский? Он то и дело, вынырнув откуда-то неожиданно, вырастает перед моими глазами. Уж не приставлен ли он следить за мной? И не мала ли такая роль для лейтенанта российского флота? Да что! Времена такие, что все за все берутся, ничем не брезгуют. Был бы хоть мичман Родченко тут – помог бы разобраться, защитил бы. Но он исчез… Со всех сторон друзья предостерегают: «Не говори лишнего, ты на учете, за тобой следят».

В гостинице «Франсуа» узнаю, что Родченко выбыл неизвестно куда, надолго ли и вернется ли в Киев – ничего никому не известно… Переезжаю к подруге на Крещатик. С каждым днем глубже пропасть между мной и родными. Как объяснить, как оправдаться? Сказать, что мне готовят ловушку, что лучше нам – врозь: спокойнее для них. Пусть только за мной одной захлопнется дверца мышеловки, пусть ущемит мою безалаберную юность. Я ничего не могу объяснить. Но я вернусь, я вернусь…

Подруга живет в огромном доме, у которого два лица – одно на Крещатике, другое на Меринговской. А дом безликий, в нем легко потеряться.

Встретила Здановского, он сказал, что я должна зайти к нему в контрразведку. «Нам надо поговорить кое о чем».

Я отвечаю вызывающе (какой дьявол дергает меня за язык?):

– Которая ваша, где? Контрразведки на каждом углу.

Ноябрь. Сумерки. Огня не зажигаю. Большая квартира отца моей подруги пуста. Издалека, должно быть, из кухни, голоса. В доме напротив, в верхних этажах зажглось электричество. Огни в чужих окнах тепло, ласково зовут. Я стараюсь не думать о тех днях, когда лампа собирала нас у стола за чаем. Большое окно столовой плыло в темноту, в океан огнями веселой нашей каюты. И, наверное, кто-нибудь сбившийся с пути, как я теперь, завидовал нам сыздали.

Звонят… У нас? У соседей? Потрескивают паркеты… В передней голоса, шаги… На стук в дверь отвечаю: «Войдите».

– Что это вы в темноте, мечтаете?

Зажглось электричество.

– Ах, простите! Да вы, оказывается, отдыхали. Простите, я незваным гостем. Собственно, по долгу службы. Оденьтесь, я подожду. Вам придется последовать за мной. Захватите самое нужное.

Я хочу спросить: зачем, куда? Хочу протестовать. Но куда задевалась шляпа, перчатки? При белых мы их носим, при властях других цветов забываем об их существовании. Мечусь по комнате, тороплюсь – неудобно заставлять ждать… «Сейчас, только еще захвачу карточки родителей». Папину любимую – в белом кителе, при шпаге – красавец!

Рядом с нами шагает солдат, несет мой багаж – деревянная коробка, прежде такие бывали у портних. В ней все, что я взяла с собой к подруге – думала: на недельку! Две блузки, две смены белья, два платья с высоким воротником – строгие! Да две тетради моих стихов: «Мое избранное». И, что хуже всего: пропуск в БУП – опасная памятка о пребывании в Киеве красных, не сохраненная, а забытая, застрявшая. Да еще членский билет Литературного клуба на Николаевской.

В домах вдруг погасли огни, будто по сигналу – на всех этажах и на улицах. Дома провалились в темноту.

На Крещатике столкнулись с сестренкой. В этой темноте угадываются только хорошо знакомые лица. На ней мое новое зимнее пальто, переделанное из маминого.

– Кто тебе позволил надеть мое новое пальто? Возмутительно!

– Не сердись, мне не в чем было выйти. Мама позволила, я не хотела, боялась тебя.

«Боялась!» – вот какая глубокая стала пропасть!

Ленаa удивленно смотрит на Скалинского, но вопроса не задает – догадывается?

– Мама просила уговорить тебя прийти домой немедленно, – шепотом, – белые эвакуируются. Мама боится, что ты будешь отрезана от нас.

– Скажи, что я скоро вернусь.

Лена уходит, не простившись, ведь я скоро вернусь, и еще, кажется, она боится, что я снова вспомню о моем новом пальто…

В этом глухом незрячем сумраке я видела Лену в последний раз длинноруким подростком.

Меня преследуют черные крылья военно-морской шинели. Кш… кш… кш… как гусей и цыплят, хозяйственным широким подолом загоняют меня в ловушку. Улицы пусты, немы, мертвы, но это не покой, а тревога. Она длится вечность, и вдруг почти облегчение: начинают стрелять – сначала вдалеке, потом ближе, совсем близко… в кого? В пустоту? В черное небо, в человека? На углу Фундуклеевской горит дом – вся крыша в огне. Он подожжет небо! Оно уже занялось огнем!

– Горит контрразведка. Пришлось поджечь! Нельзя ничего оставлять большевикам, а все спасти трудно, – сказал Скалинский и ускорил шаг.

Вагоны налезают друг на друга, как стадо, испуганное автомобильным гудком. Куда ни глянешь – вагоны. Над ними серое небо, под ними гнилые черные шпалы, сырая земля.

Я в вагоне для сорока человек или восьми лошадей. Шумно, тесно, холодно. Великое множество людей! А вещей! Вещей!

В углу, за вещами и людьми, я заметила тихую печальную женщину. Ее глаза были светлы и чисты, взор блуждал где-то поверх людей. Над головой этой женщины к нарам подвешена клетка с птицей – чужая, не ее, такая скорбь ни в человеке, ни в птице не нуждается.

Птица иногда неожиданно начинает петь: пробует свой простуженный, осенний голос. На мешке (должно быть, с картошкой – весь в буграх) примостилась девочка – бледная, тихонькая; а в торчках ее уродливых тугих косиц – большие ярко-розовые банты. Все – серое, солдатское, а банты горят закатами, кричат гармошкой, русской песней, бусами, лентами. Мне почему-то жаль становится девочку. У нее в руках безволосая кукла с дырой в голове. Такое же у девочки детство… Граммофон с голубой трубой, корзинки, тюки, мешки, чемоданы – вещи с хозяевами и без хозяев, над людьми, под ними – всюду, куда ни глянешь, куда ни сядешь. Меня ткнули в правый угол нар; там – широкие щели, в которые лезет осень, ветер, мокрень. Скалинский теперь уже только одним подбородком указал мне этот угол, сказал людям на нарах: «Потеснитесь, пожалуйста», а мне: «Устройтесь там до моего возвращения».

О часах, о времени скоро потеряла представление. Утра узнавались по капельным жидким рассветам, по диагонали дождя на теплушечном окошке, по сердитым голосам с признаками ночного озноба, недосыпания. Полдень – по запаху еды на примусах, керосина, мясных консервов.

Я голодала. Замерзла. Мы все еще под Киевом. Отошли немного, стали в поле. Надолго. Кто-то грубо толкнул наш вагон в спину.

Вагон заскрипел, застонал, потом пошел, вернее, пополз.

В детстве, на садовой дорожке, найдя дождевого червя, мы делали «опыты». Разрезали червя на три-четыре куска, и по садовой, мокрой от дождя дорожке уползали три-четыре дождевых червяка… Так эшелонная цепь – сколько ее ни режь – по мокрому ноябрьскому полю ползут без конца эшелоны – гигантские дождевые черви.

За мной пришли. Позвали по имени и приказали коротко: «Сойдите с нар». А я совсем было устроилась, обвыклась, повязала косынку сестры милосердия, которую мне подарила печальная женщина. Звали ее Ольга Ивановна Бахметьева – ее увели до меня. Перед ее уходом в вагоне разыгралась жуткая сцена. Расскажу позже.

Пришли и за мной: два солдата, полковник с бородкой клинышком и ротмистр с крохотной головой на громадной шее и широченных плечах.

Останавливаемся часто и всегда в поле – голом, под голым небом, под косым дождем, будто нет больше в России железнодорожных станций, где суетливо и весело. У входа в вокзальные зальца – бочка с кипяченой водой и медной тусклой кружкой; громогласные носильщики, тихие девушки, герань на окнах над вокзальным навесом, а над всем тем хлопотливым миром – усатая голова в фуражке с околышем… Ведь были в России такие станции, были и тихие забытые полустанки, мимо которых поезда проносились бурей.

Останавливаемся, когда надо кормить локомотив огнем и водой. На остановках – движение, а когда эшелон ползет – движения незаметно, будто все на одном и том же месте стоим: поле, столбы, деревья – все одинаковое. А может быть, природа нашей родины так устроена: дерево за деревом, столб за столбом, поле, небо – без конца, без перемен. Вчера, сегодня, завтра – под Киевом, Уманью, Белой Церковью – стоят эшелоны в поле под скучным небом с бесконечным дождем. Скрестились в тот год все ветры над нашей родиной – потому о них и сказано столько в летописях тех дней: злые, холодные, колючие! Гудели в проводах, гнули к земле деревья, звенели в пустых столбах вдоль дорог, плакали черными галочьими голосами, выли волками в полях и лесах – раздували огонь и тоску в человеке… Когда-то очень давно в темноте показывали стрелочники путь поездам: поезда шли по рельсам, и не знали в теплых вагонах люди, как ненасытно локомотивное хайло… Теперь в темноту тычется слепо, как изуродованный на арене бык, то разъяренный, то смертельно усталый локомотив. По спутанным дорогам голодными зверями мечутся эшелоны. Рогами – в темноту, из последних сил – ветер их дразнит красными полотнищами пожаров… Обо всем этом много написано правдивых страниц, нового я не добавлю.

Меня потащили вверх за руки в теплушку без приступка и сходень. Безлюдная, холодная, с мокрыми настилами вонючей соломы на полу. Ни скамьи, ни нар. Мелькнула мысль: а на чем спать? Эшелон стоял в поле, суетился ветер, люди собирали вереск, рубили деревья на топку локомотива. Вокруг вагонов костры… Несколько офицеров обступили тоненькую нарядную сестру милосердия, оживленно разговаривают.

Они поднимались в вагон долго, неловко, помогая друг другу. Сначала полковник с клинообразной бородкой, за ним ротмистр с крошечной головой, две каменные статуи солдат, низкорослый кривоногий поручик. Снизу кто-то подал длинную грязную скамью. Полковник стал за этой скамьей, поставив на нее ногу в узком мягком сапоге, одной рукой уперся в согнутое, туго обтянутое колено, другой – схватил и начал крутить бородку. В этой неудобной позе он простоял долго, пристально глядя на меня и что-то упорно обдумывая. Стемнело. На выступе теплушечной стены вырос кривой огарок свечи и стал оползать стеарином, оставляя на темной стене светлые выпуклые следы. Начался допрос. Полковник представился: он – прокурор контрразведки каких-то «сил юга России»353. Я пытаюсь сообразить: Здановский – морских сил, Скалинский тоже, или нет, Скалинский – речных сил… сколько сил и контрразведок у юга удивительной нашей родины?

Ротмистр кружит птичьей головкой так, точно пытается выпростать ее из тесного воротника, видимо, голове очень неудобно на этой громадной шее; вот-вот она снимется, упорхнет!

Движения ротмистра порывисты, высокий голос часто переходит в визг. Он – представитель Союза русского народа354. Союз и разведка, от лица которой выступает полковник с бородкой-клинышком, обвиняют меня в большевизме. «В шпионаже в пользу большевиков». На станции Цветково я должна была передать кому-то какие-то документы, обрывки которых я бросила сегодня в костер… Ну что я им отвечу? Я стараюсь придумать ответ, такой простой и правдивый, что все их глупые обвинения и этот допрос покажутся им полной бессмыслицей: «У меня есть отец, которому вы за меня должны будете ответить… я никогда не была на станции Цветково… даже не слыхала о ней… из Киева меня увели, я и проститься не успела… если б я знала, я ни за что не ссорилась бы с Леной из‑за пальто… как смеют они меня преследовать… переводить из одного холодного вагона в другой… не кормят, обвиняют в чем-то… какая нелепость!»

Но истеричный ротмистр не дает мне говорить, он внезапно наливается гневом, визжит, заикается… я ничего не понимаю – мне и его, и себя жаль…

К концу допроса я узнаю, что полковника-прокурора зовут Виктор Михайлович Стрельников, что он драматург и доктор. Он сам мне это сказал: «Как драматург и врач, я отличный психолог!»

– Да-с, сударыня, как никто знаю людей! Ничего вы мне о себе нового не скажете! Только признание может вас спасти! Да-с, признание! Подумайте как следует, а эти мои слова – запомните!

Запомнила! На всю жизнь! – И слова, и то, как дул в широкие щели ноябрь, как сочился дождем и мокрым ветром, как оползала свеча вдоль серой стены и кружилась по клетке вагона птицей голова ротмистра. Бедный больной ротмистр! – Мне жаль его – мне хотелось бы сознаться хоть в чем-нибудь, пусть в несуществующей вине, только бы успокоить его, прекратить этот надсадный визг, что теперь уже с хрипом вырывается из его горла, сдавленного тесным высоким воротником… Как играл стэком подле меня кривоногий поручик с каменными скулами… Запомнила и солдат по обеим сторонам теплушечных дверей – все и всех запомнила!

Они приходили в мой вагон два-три раза – повторяли одни и те же вопросы. А потом наступил момент, когда все мы – и они, и я – окончательно запутались. Если бы их кто-нибудь спросил, в чем меня обвиняют, – поди, растерялись бы. Появляются они, когда эшелон стоит в поле, на ветру под дождем и ноябрьским снегом, на железнодорожном пути Киев – Одесса. Когда их нет, в вагоне тихо. Гремя засовами, они снаружи заперли меня на замок.

Я веду ожесточенную борьбу на двух фронтах: на внутреннем – насекомые, холод, страх, пустой желудок. «Они» – мои внешние враги… Кто-то бросил мне в окошко теплушки кусок мерзлого шпика и мятную конфетку в липкой бумажке. Так в зоологическом саду мы когда-то кормили обезьян… Воспоминание об этом «когда-то» наполняет меня тоской и отчаянием. Разворачиваю липкую бумажку, жадно грызу шпик и плачу, а шпик от слез еще солонее… Кто это кормит меня – новые друзья из того, первого вагона? – В том лагере недружелюбно настроенных людей и вещей у меня оказались друзья? Правда – освободи место человеку, и тебя начнут любить и жалеть, и, значит, вражда людей от тесноты!

В темноте, задремав, слышу: снаружи загромыхали засовами, двери теплушки тяжело отворились; снизу спросили истуканные солдаты, надо ли меня вывести, есть ли «нужда какая».

– Да, пожалуйста.

Меня караулят строго, но я давно потеряла стыд. Не помню, где это было, когда и было ли вообще – моя сине-белая просторная ванная, под сине-белым потолком матовый белый шар лампы… сколько лет я не мылась? Обезьянье существование не вяжется с воспоминаниями о сверкающих изразцах и сиянии чистоты.

Эшелон стоит в поле. У локомотива возятся люди, греются подле костров, что-то жуют, даже смеются, будто ничего не случилось. Перед моим вагоном тоже костер – рыжий сырой огонь коптит в ноябрьское низкое небо. Я завидовала людям, собравшимся у костра; в щели вагона жадно ловила отблеск огня на темных лицах, человеческие голоса. Сегодня я набираюсь храбрости и робко прошу моих истуканов:

– Можно мне к костру?.. погреться… замерзла.

Я стою немного в стороне, но все же подле костра, недалеко от людей. Чувствую их запахи, слышу обрывки их разговоров – хорошо с людьми! Расступились, дали мне место. Одни отодвинулись как-то поспешно, с брезгливостью, недоверием; другие – медленно, рассматривая меня с любопытством.

Мне стыдно перед людьми за какую-то мою вину, за то, что меня караулят как преступника.

За рыжей линией огня мелькнуло чье-то странно знакомое лицо. Откуда оно? Не могу вспомнить, но и он – этот офицер – смотрит на меня пристально и, мне кажется, недоуменно. Вдруг заулыбался приветливо, поклонился. Кто это? – истуканы увели меня от костра. Опять пустой вагон, громыханье засовов снаружи.

Сменялись рассветы, похожие на сумерки. Зло и напористо дули ветры. Диагонали скучных бесконечных дождей, эшелон дождевым червем по мокрой земле… Останавливались в голом поле под грязным небом, разводили костры, у костров бранились, смеялись, грелись, кормили локомотив, а накормив, трогались в путь.

Сколько календарных листков, верст, веков такого пути? Громыхали засовами, открывали неподатливую теплушечную дверь, тянули вверх, для себя, грязную длинную скамейку, допрашивали без конца.

Нет у меня никаких документов, не было никогда… не знаю никакой станции, от вас впервые… а может быть? Я сама начинаю верить… Ну да! Я сознаюсь: конечно, я слыхала о ней… давно? не знаю! когда? не помню! все перепуталось. – Станция Цветково! Между Одессой и Киевом? Ну да, знаю… давно знаю, целую человеческую жизнь прожила с тех пор… документы? да, конечно! Студент на Левашовской, говорите, дал задание? Я ничего не успела сделать, но от студента этого, то есть на Левашовской, до Цветкова – прямой путь!

Стрельников врезается в сознание на всю жизнь – клином бороды, стеклянным блеском не то пенсне, не то глаз. Птичья головка ротмистра упорхнула, кружится под самым потолком теплушки… только вот каменные истуканы хранители, мои сторожа не больны, у них нервы в порядке. А впрочем, может быть, и они? Вот напускают на себя важность, хмурятся, недовольно посапывают… мне вдруг кажется, что они меня жалеют… ну да! – они помогают мне взобраться в третий вагон «для сорока человек или восьми лошадей». Один из них сверху тянет меня за руки, второй подает за ноги с земли, тот – первый – дернул, и я упала, провалилась в зияющую могилу вагона – в пустоту, темноту, могильный смрад.

Очнулась, осмотрелась – в вагоне душно и тесно.

Вагон доверху набит солдатами и солдатскими крепко пахнущими пожитками… Меня рассматривают со спокойным любопытством. Даже расспрашивать стали: откуда, кто да за что… Сочно плюются, крепко бранятся, а мне не страшно, я знаю, что это от обиды за меня, они меня жалеют… Обращаются со мной покровительственно, грубовато–ласково. Узнаю от них, что вагон этот малороссийского партизанского отряда, что начальник их – полковник Новицкий – стар и добр, как отец. «Если б не начальник – разбежались бы давно по домам, а полковника жаль обидеть. Бездомный, бобыль, пьяница, но душа!.. От горя и тоски полковник пьет и “жида” с собой повсюду таскает, без него ни шагу! Спит с ним, водку с ним пьет и разговоры грустные разговаривает. Вот придут – увидите. Книжки все читают… “Жид” – человек хороший, тихий – вреда от него никакого»…

«Жид» у полковника Новицкого – интеллигент! Пенсне на длинном носу, рыжие космы, чахлая грудь, глаза умные, печальные.

Полковник, ни дать ни взять – портрет Александра Второго: седые нарядные бакенбарды, как у того. Смотрит на меня, рассматривает внимательно, долго.

– Ну, давайте знакомиться. Полковник Новицкий – старый солдат, старый пьяница, но и старых правил человек!

После стольких пустых одиноких дней мне тепло и радостно с людьми. (Никогда, ни до этого дня, ни после, во всю жизнь – никогда я не любила людей так страстно, как в этот день, в вагоне малороссийского партизанского отряда.) Я лежала на походной кровати полковника, дремала, блаженно растворяясь в тепле и покое. Подле моей кровати, на солдатских мешках, пристроились полковник с доктором – пьют водку. Доктор иногда нарушает тишину, разудало выкрикивая с неестественным малороссийским акцентом:

– Хлопнем-ка по третьей, ваше благородие… Бог любит троицу.

– …а ну-ка по четвертой, памятуя, что без четырех углов дом не ставится… – Доктор с удалью и этим акцентом – жалок. Горькой обидой за него сжимается сердце…

При чахлом свете огарка, вправленного в бутылку, совсем близко, рядом со мной – эти лица-маски. Мне хочется заговорить с ними, найти какое-то простое правильное слово, но где найти, где искать? Не в голове же, где такая усталость и путаница. И трудно разорвать это странное оцепенение дремоты, усталости, непривычной сытости… Доктор помог:

– Мы вам мешаем! Разговариваем, и вы спать не можете.

В вагоне тишина, теплынь, солдатский храп, махорочный, шинельный дух… за вагоном ветер, поле, дождь, снег и путь наш без дорог, без цели и стрелочников, путь – в никуда… Побеждаю дремоту, сажусь на кровати.

– Не мешаете, я выспалась… столько дней одиночества! Теперь хорошо и не страшно… Я привыкла – у нас была большая семья, дети, персонал, молодые тети в гостях, приемный брат – шум, смех… У нас всегда было весело… И вдруг одна и совсем невиновна, верите ли? Решительно ни в чем…

Если взглянуть со стороны, должно быть, очень необыкновенное зрелище: вагон для сорока человек или восьми лошадей доверху набит людьми. Желтый огарок в пивной бутылке, два изношенных, измученных войной человека и я – девятнадцатилетняя.

Портретный Александр Второй читает нам вслух отчетливым шепотом учение йогов: в толстой кожаной книге… а за теплушкой наше бездорожье, наше средневековье.

«Абсолютное не может быть ничем, абсолютное всегда нечто!» – это я унесла в сон, в абсолютное, радостное ничто.

В вагон лезет сырое ноябрьское утро полосами дождя и рассвета. Люди в вагоне спят. Что разбудило меня, кто? Толчок, остановка, или этот?.. Кто это?.. Где я видела этого человека? Он невнятно говорит что-то, еле заметно шевелит губами… Начинаю различать предметы вокруг меня, людей. Прислушиваюсь, стараюсь угадать: движется эшелон или стоит… вагон качнулся – заскрипел ревматическими, ржавыми суставами, лязгнул железом и рванулся куда-то. Потом попятился, снова качнулся и пополз. На ходу зачерпнул всеми щелями жидкое подсиненное молоко рассвета. Почувствовалось, что воздух за стенами вагона побелел, заострился от мороза. Люди стали медленно, нехотя просыпаться. Наступило утро, когда в вагоне особенно безрадостно и беспокойно, когда остывшая печурка становится мертвым ненужным предметом, зря занимающим место; без остатка исчезает ночное тепло, покой, тишина… Но это лицо… Откуда я знаю этого человека?.. Узнаю – поручика – того, кривоногого, с каменными скулами. Он сидит на деревянной раме нар в фуражке, шинели, будто присел на минуту, куда-то торопится… Что ему надо? Зачем он пришел? Угрожать? Запугивать?

– Вы проснулись? Послушайте, постарайтесь понять… Я жду здесь давно… Была остановка, вошел. Вы должны бежать – расстреляют!.. Поняли? Ни минуты нельзя терять, я помогу!.. В шесть часов утра, через четверть часа – конец… Вас, как жену полковника Бахметьева, на последней остановке… торопитесь, немедленно, на первой станции – Белая Церковь. До Умани доберемся, там есть у меня друзья. Мне жаль вас, верьте мне, такие затравленные, беспомощные – сестры наши, невесты… но я спасу, я помогу… верьте, не бойтесь…

Я не верю ему – он угадал. Какое мне дело до нас, невест и сестер… Стрельников, Здановский, Скалинский, ротмистр или вы. Чем вы лучше других? Хорошо запомнила, как вы угрожали мне хлыстом! Вам дано задание уговорить меня бежать. Во-первых, бежать тут некуда, а во-вторых, вам нужно только оправдание: расстреляна при попытке к побегу! Я буду жить несмотря на все ваши угрозы, я знаю, что буду жить, и не вы меня спасете. Меня спасут друзья, я верю в это. Полковник Новицкий сказал – он знает, что меня приговорили к расстрелу и что нет абсолютного небытия… полковник найдет моего отца, и вы ответите за меня…

Полковник Новицкий просыпается мгновенно, по-солдатски. Садится. Аккуратно разглаживает бакенбарды, поднимает с пола раскрытую книгу йогов, расправляет смятые страницы, прочищает голос хриплым лающим кашлем. Бедный полковник, должно быть, очень плохо спал; уступив мне свою кровать, пристроился на чемоданах и мешках.

– Что вам надо, поручик? – по-офицерски строго спросил он кривоногого. Тот что-то бормочет, но я не понимаю. В вагоне сразу наступает утро.

Мужику на войне ли, дома ли наспех вставать не впервые. Почесался во сне, зевнул громко и встал. Обертывает ноги обмотками, белым паром широко зевает, как на морозе. Печку растапливает, кряхтя и поминая всех святых, кашляет, сплевывает… утро! Весь вагон на ногах. Рядом с полковником на рыжем мешке голова доктора – профиль с длинным скорбным носом; огромные глаза навыкате под коричневыми сморщенными веками… Поручик не отвечает, кажется, растерялся. Полковник опрокидывает в рот остаток водки из чайной кружки, кашляет, выпрямляется.

– Как спала, деточка?

Утром бакенбарды полковника не так нарядны, как у Александра Второго на портретах; утром они желты от дыма, спутаны. Да и вся ночная представительность полковника исчезла – он стар и жалок.

– Да вы что, поручик, сидите, как наседка? Говорите прямо, зачем пришли, за детской душой небось?

– Честь имею доложить, господин полковник, что арестованная, находящаяся в вашем вагоне, будет переведена в Белой Церкви в другой вагон.

Поручик прямо и твердо стоит на крохотном клочке пола между моей кроватью и солдатскими сундучками. Он почтителен и важен – исполняет служебный долг. Полковник неожиданно начинает ворчать, по-старушечьи обиженно:

– А ну вас с вашими контрразведками! Перестреляете, перевешаете друг друга, помяните мое слово… В мое время офицер полицейскому руки не подавал. В гвардии, если офицер из‑за долгов в полицию перешел – из полка в полицию! – его в офицерское собрание не приглашали, полковой значок не смел носить. Да какие нынче офицеры? Контрразведка! Полковник крамольный, полковник пьяница, но зато из старых господ офицеров – шестой десяток, не третий, как нынешним… и кому присягали эти безусые? – сами, поди, толком не знают… – Полковник все ворчал и желтыми дрожащими пальцами крутил козью ножку. Потом вдруг рассердился, заорал на весь вагон, даже доктор шарахнулся и сел:

– Да-с, шестой десяток полковнику! Так и доложите безусому начальству и сами себе на ус намотайте!..

В Белой Церкви великое столпотворение. Маленький провинциальный вокзалишко переполнен. Все снуют, куда-то стремятся, кричат, мечутся – спешат, не сходя с места… Кривоногий поручик ловко прокладывает путь нам обоим. Куда это мы? Зачем? Я не задаю вопросов, я становлюсь равнодушной к своей судьбе. Впрочем, иногда мне хочется кричать, кусаться, плакать, но я следую за поручиком послушно. Мне просто наскучило это путешествие «Алисы в стране чудес»355. Хоть бы скорее утро – проснуться на канале и рассказать Лене этот удивительный сон…

Мы вошли в какую-то комнатушку – телефон на письменном столе, чернильные пятна; географические карты и устаревшие расписания поездов на грязных стенах – должно быть, канцелярия начальника станции. Народу в комнате много: несколько офицеров, две сестры милосердия и прокурор Здановский. Он восторженно бросается ко мне, оборвав разговор с высоким молодым полковником:

– Счастлив! Потерял было надежду! Вот, полковник, дама, о которой я говорил давеча… Позвольте, мадмуазель Ловягина, представить вам полковника гвардии Варле.

Полковник уставился на меня, сощурил глаза, сведя брови у переносицы; пододвинул мне стул:

– Извините минутку, я сейчас отпущу господ офицеров.

И вот мы одни: полковник Варле, прокурор Здановский, кривоногий поручик и я. Прокурор долго и запутанно излагает мое «дело». Он не ответственен за действия лейтенанта Скалинского, который решил, что мадмуазель Ловягину в Киеве оставлять опасно: мадмуазель была у нас своим человеком. А бедный Родченко, говорят, был без памяти влюблен в мадмуазель. Нынче такая влюбленность не рекомендуется офицерам, занимающим ответственные должности… Но в чем, помилуйте, они обвиняют мадмуазель?

Полковник Варле с интересом рассматривал поверхность казенного письменного стола: пятна, папки, дырки на зеленом сукне. Прокурор Здановский умолк, очевидно раздумывая, чем бы еще привлечь внимание скучающего полковника.

– Я знавал лично дедушку мадмуазель Ловягиной, слыхал ее талантливые стихи, которые мадмуазель отлично декламирует…

Полковник нехотя отрывает взор от чернильных клякс.

– Позвольте вас перебить, господин прокурор. О судьбе дамы не беспокойтесь, до свиданья! Поручик, проводите, пожалуйста, даму в вагон гвардейской артиллерии. Честь имею кланяться.

Путешествиям «Алисы в стране чудес» нет конца, как нет границ между сном и явью, нет конца и края полю нашему, нет дна у локомотивного хайла, нет отдыха русскому ветру…

В вагоне артиллеристов гвардии меня встречают приветливо. «Слышали про мытарства ваши, все знаем…» Вот оно откуда, то лицо, мелькнувшее за рыжей линией костра – Толя Каминский, киевский студент; на нем форма поручика. Он суетится больше всех, представляет мне однополчан, угощает чаем, развлекает разговорами.

– Пусть вас не смущает эта походная обстановка – вы в этой мужской среде не одиноки, две дамы с нами. Сюрприз! Напейтесь чаю, придите в себя – увидите, глазам не поверите.

Один из офицеров просовывает голову под серый брезентовый занавес, что-то говорит быстрым шепотком – слов не слышно; поворачивает к нам розовое детское лицо с круглой, гладкой, чисто выстриженной головой. Потом он отдергивает занавес, появляются две дамы (и впрямь – сюрприз!): одна из них Зоя Лукина, милая, рыжая Зоинька – художница; часто встречались в Киеве. Вторую даму вижу впервые, Толя Каминский представляет:

– Мадам Баратова, жена нашего офицера, едет в Одессу к раненому мужу.

Я рассказываю о моих приключениях, и мне вдруг начинает казаться, что в путешествии этом было столько забавного, глупого, что без веселого смеха об этом не расскажешь.

Полковник Новицкий утешил: «Не бойтесь смерти, детка: “Абсолютное не может быть ничем”», а доктор подмигивает полковнику: это, дескать, не утешение, полковник же ничего не видит и не понимает, все о своем: о том, как умирать почти приятно, когда знаешь, что нет абсолютного небытия. Тут доктор не выдержал и решил сам меня успокаивать и утешать. Налил полную чашку водки и с очень веселым видом поднес мне: «Пейте, барышня, все равно – помирать!» Утешил! Мне смешно и грустно, даже, пожалуй, именно смешно: уж очень у доктора вид был забавный.

За серым брезентовым занавесом, в «отделении дам», мне устроили постель. Ночь. Тишина. Стук колес. Чье-то прерывистое неспокойное дыхание. Остановка! Снаружи доносятся сонные голоса.

Я засыпаю надолго, может быть, навсегда. Всей тяжестью тела падаю в мохнатый ласковый сон…

Утром много новостей: вагон наш отцепили от эшелона генерала Творова, и едем мы с другим эшелоном. Узнала еще, что Зоинька – невеста того розоволицего полковника с круглой, как боб, головой, и зовут его, кстати, Бобиком. В Одессе Зоинька с ним повенчается и уйдет на фронт под Перекоп356; говорит она о фронте, будто на дачу собирается… Еще узнала, что контрразведки перессорились, но с чего это началось и чем кончится, никто не знает; арестовывают друг друга и чинят расправу. Меня спас Толя Каминский: как увидел тогда у костра, бросился всех тормошить – Талю Ловягину выручать. Гвардейские артиллеристы потребовали у начальника эшелона, чтобы меня отдали им на поруки. Стрельников наотрез отказал. Артиллеристы пригрозили обыском всего эшелона и впрямь пустые вагоны осмотрели, не нашли… Так вот зачем они ткнули меня к малороссийским партизанам!.. В Белой Церкви комендант станции, их друг, полковник Варле, разыскал меня и сюда доставил… От Киева до Белой Церкви общими усилиями контрразведок расстреляно одиннадцать человек. И жена полковника Бахметьева тоже. Об этом убийстве – особый рассказ.

Это было в той первой теплушке, куда меня привел Скалинский в Киеве. Эшелоны тогда стояли в двух верстах от киевского вокзала. Все происшедшее со мной после вытеснило из памяти этот случай. Из всего снившегося мне в этом пути «случай жены полковника Бахметьева» больше всего походил на сон. Самый страшный! Бред! Кошмар!

В вагоне было тесно – вещи придавили людей, люди в тесноте ссорились, кусались словами и глазами. В углу вагона под нарами, к которым была подвешена клетка с птицей, сидела печальная немолодая женщина. Глаза ее были бесцветны и прозрачны, как слезы. Смотрит куда-то поверх людей и вещей – в горе свое, должно быть. Я подружилась с ней; она подарила мне соленые американские кексы и косынку сестры милосердия; рассказала мне всю свою жизнь, богатую и нищую. Ехала она разыскивать своего мужа, связавшегося с какой-то сестрой милосердия. Нашла его в одном из вагонов эшелонной цепи, в которой затерялись и мы с ней. Он вошел в нашу теплушку в сопровождении двух офицеров и «сестры милосердия» с голубой пудрой на веках. Один из офицеров спросил: «Полковник, это ваша жена?» Он, не поднимая глаз, кивнул головой.

Это был обрюзгший толстый офицер в поддевке. На его рукаве висела белокурая сестра милосердия, вызывающе осматриваясь по сторонам. Люди в вагоне наблюдали за этой сценой со страхом и любопытством: все же представление, хоть и тягостное.

Он смотрел в пол. Белокурая взволнованно зашептала что-то одному из сопровождавших их офицеров – тот сделал шаг вперед и от чьего-то имени коротко и отчетливо обвинил жену полковника Бахметьева в большевизме… Бахметьева протянула руки к мужу, простонала: «Алеша!» Он угрюмо молчал, никому не смотрел в глаза и только после «допроса» свидетелей, когда жена упала к его ногам, пытаясь обнять толстые колени в тугих галифе, дрогнул. Не то испугался, не то растерялся. Даже склонился к ней. Белокурая сестра не допустила, закричала пронзительно:

– Мы все знаем, что она большевичка! Московская чекистка! Я или она, слышишь! Слышишь? Выбирай!

Ее увели… Долго еще звенело в вагоне надрывное это: «Алеша!» Над ее опустевшим местом осенним голосом скрипнула птица…

Потом пришли за мной и увели меня из этого вагона, где бывало прежде сорок человек или восемь лошадей, но никогда не бывало беленьких девочек с яркими бантами, ни птицы в клетке над нарами… и эта женщина с двумя чистейшими слезами в провалившихся орбитах – тоже впервые.

Как могла я забыть об этом? Не поверила, что было такое? И только страшное, разбойничье, средневековое это убийство – смерть этой женщины, напомнила, что она жила.

Эшелоны приближались к Одессе. Приближалась к Одессе и зима; шла полями за нашими эшелонами. Поле и небо белы, в инее столбы и деревья, снег в канавах под откосами, белым сахарком посыпано теплушечное окошко. На лицах отсвет снега. В вагоне светло, тепло, бело…

И незаметно – Одесса! Здесь на вокзале, как в Белой Церкви, – сутолока, давка: эшелоны, офицеры, сестры, дети, вещи…

Лейб-гвардии артиллерийской бригаде отведено помещение в конторе фабрики «Мыло-Красота». Дамы – Баратова, Зоинька и я – с ними. Куда нам деваться?

Через несколько дней уйдут артиллеристы на фронт: Зоинька в белой косынке на рыжих косах – с ними, легко и бездумно, как на дачу. Баратова – к мужу. И только я, Алиса, заблудившаяся в «стране чудес», останусь здесь. Буду блуждать по чужим этим улицам, искать заметенные снегом пути в Киев. Там моя семья! Снова диспуты о новом искусстве – каким ему быть: классовым или внеклассовым – космическим?! Там голодно, холодно, весело.

Вечером первого дня пребывания в Одессе в контору фабрики «Мыло-Красота» пришел высокий молодой полковник. Он бледен, чуть горбонос, светлоглаз, худ. У него много боевых отличий: Анна, Владимир, два Георгия, георгиевское оружие и терновый венец кубанского похода357. Он знает меня, сказал: встречал в Киеве и раньше – в Петербурге, а давеча у Варле в Белой Церкви. Война его научила: «Спать стоя, не щадить врага, не жалеть друга и ни к кому сильно не привязываться». Рассказывая, он смотрит на меня, и мне становится почему-то страшно. Он молод – ему не больше тридцати. Светлые глаза его холодны, как тонкий лед у самой проруби…

– Командир моего полка назначен начальником укрепленной одесской зоны, он отдал сегодня под суд все контрразведки из эшелона генерала Творова. – И тихо, но отчетливо, мне одной: – Они мне ответят за вас!

Через несколько дней артиллеристы ушли под Перекоп. Накануне мы кутили в каком-то кабаре.

Капитан Груздев, длинный и неловкий, как юноша, краснея до ушей, шепчет:

– Хотите быть моей женой?

Я отвечаю нарочно громко и неестественно весело:

– В ваших интересах, капитан, я не слышала вашего предложения!

– Какое предложение?

– Руки и сердца?

– Ха-ха, браво, Груздев, вот так тихоня! Твое здоровье!

– Господа офицеры, тост номер первый!

– Полковник, до дна!

– Пей до дна, пей до дна, пей до дна!… За милых женщин, прелестных женщин…

Дым… вино… тосты… песни…

Кабаре это на большой площади в городе Одессе. Купол собора пронзил черную твердь, за него зацепились серебряные звезды… внизу мягкий, подушечный снег….

Капитан Груздев снова улучает минуту:

– Вы все шутите. Выслушайте меня. Вас погубят! – Стрельников, Здановский, Скалинский или Евграф Звенцов – не все ли равно?!

Звенцов опаснее контрразведок, он не сводит с вас глаз, я это сразу заметил… в первый вечер… его любовь и ненависть опасны, верьте мне! Он сумасшедший! Собственноручно расстреливает пленных. У него была любовница, жена полковника фон Гесгау, – того, который перешел к большевикам. Она делала засечки на его знаменитом карабине: каждая засечка – человеческая жизнь. Если б я и не любил вас, я бы из жалости предупредил!

– Спасибо, не надо, не говорите – я вам верю, но выхода нет, да и не уйти мне от него, если он такой. Посудите сами, ведь контрразведка все мои удостоверения отняла: куда я дойду безымянная?

Капитан Груздев юношески робок – какой ласковый, собачий взор он устремляет на меня!.. Полковник Звенцов вырос перед столом неожиданно, бледен – белее снега, глаза – ледяная зеленая вода.

– Господа, минуту внимания! Только что вынесен смертный приговор Стрельникову и компании, итого – семь человек. Я читал дело: упущения, безобразия, произвол!

Груздев шепчет мне в самое ухо:

– Вот вам его любовь. Сам приговор вынес, сам всех семерых перестреляет!

Полковник Звенцов смотрит на нас в упор; сузилась зеленая прорубь глаз.

– Капитан Груздев, вас в корпусе учили шептаться в обществе? – Он ставит свой стул между мной и Груздевым. У бедного Груздева покраснели уши, – как у мальчишки.

Артиллеристы ушли под Перекоп. Я совсем одна в пустой конторе фабрики «Мыло-Красота». Я упрямо и тупо не встаю с неубранной жесткой постели. Я голодна. Замерзла. Одеревенела. Приходил полковник Звенцов, предлагал свои услуги: подыскать комнату («отсюда вас выселят, когда вспомнят, что это помещение на учете!»); звал обедать. Он просит меня принять его помощь так, будто сам просит о помощи, а просить ему стыдно, и выходит это у него виновато – в глаза не смотрит.

И опять, как тогда в эшелоне, нет часов и минут – есть утро, сумерки, ночь – тюремное деление суток. Пришел Звенцов, принес еду, морозный воздух, свет зажег. Заговорил о своей любви ко мне с выражением презрения в проруби глаз… кого он презирает, себя или меня? Звенцов бешено, болезненно зол. Я тоже умею быть злой: «Оставьте меня, уйдите! Мне надоели ваши ловушки».

До чего трогательна такая любовь: «Будьте моей, и я пойду для вас на все… Я расстрелял семь человек во имя моей любви к вам». Почему семь, Евграф Кириллыч? Почему не семьдесят?! По-андреевски – «Рассказ о семи повешенных»358… Занимательная кино-драма: «Любовь полковника и семь расстрелянных», благодарю вас!.. Знаете ли, что я ни разу в жизни, никогда никого не ненавидела… не умею! Я – тряпка. Я и мухи не убила бы во имя любви или ненависти. Пусть мадам фон Гесгау делает засечки на вашем карабине… семь новых засечек, или нет, восемь! – Да, именно восемь, если вы и меня пристрелите.

– Успокойтесь, бедная… я зайду в другой раз, вы несправедливы и раздражены сегодня.

Он прав – меня раздражает его спокойствие, этот металлический голос, этот надменный вид, улыбка.

Холодная, пустая комната в конторе фабрики «Мыло-Красота» затерялась. Забыли о ней, а Звенцов сказал: «На учете». Хоть бы вспомнили! Выселили бы меня, выбросили бы в снежную путаницу чужих улиц, в человеческую толпу… Хоть бы пришел Звенцов, повторил бешено: «люблю», разрядил злость в одном коротком, четком выстреле… В темноте, ощупью нахожу на подоконнике сухой запотевший сыр и деревянную булку. Грызу воровато, как мышь. Звенцов вошел бесшумно, повернул выключатель – застал врасплох: будто украла… Заплакала от жалости к себе, от стыда.

– Не смейте! Я не крала, мне ничего не надо!

– Что вы, бог с вами… бедняжка. Я только хотел…

Вижу: тончайший лед у проруби подтаял. Потеплело, человеческим, измученным стало его лицо. Так вот для чего он вскинул руку! – нежно, нежно, как ребенка, гладит мои слежавшиеся мокрые волосы на висках. В проруби глаз блестит прозрачная чистая капля… Ночь за окном потрескивает морозом, вызвездила черное окно – полегчало. В сложной сети человеческих отношений запутались мы с ним в ту ночь.

Мы выступили из Одессы в январе. День был сырой с грязным пузырчатым снегом. Эвакуировались, как обычно – суетливо, растерянно: что-то сжигали, швыряли, паковали, грузили. Уходили – с детьми, канарейками, граммофонами, усталыми печальными женами, с толстыми рыжими кокотками, прячущими в рукавах дорогих мехов озябших визгливых собачонок. Все это неслось в порт – на приступ крепостей-пароходов. Терялись по дороге дети, рыдали жены, покрикивали офицеры, визжали в меховых рукавах и муфтах собачонки, падал с телег в грязный снег случайный, жалкий скарб360.

Армия выступала через Куликово поле, в армии Звенцов и я. Я шла непривычным строевым шагом торопливо; дрожала от холода и сонливости… Звенцов сказал там, в Одессе:

– Вам ясно, что вы должны эвакуироваться с нами? Нельзя вам оставаться тут! Без документов. Одна! Вы беззащитны и беспомощны, и скомпрометированы этой казенной квартирой, эшелоном Киев – Одесса. Как вы им докажете, что были арестованы? Видно, ваша судьба надолго связана с моей! Может быть, навсегда. – Слова почти ласковые, а прорубь глаз лед острый, колючий…

Новая глава жизни началась в полях. Стонали ветры, вздымали снег, кружили, заметали пути. Трудно бороться с ветром и снегом. Шли без дорог и без цели. Суровы у нас в полях метели в январе, но зачем тогда уходят люди в поля в метель в январе? За спиной позади оставляют зачем Петербург, милую такую, жестокую такую родину? Отчего, куда ни глянешь – бело, куда ни глянешь – снега, и глаза слезятся так, что не видать ничего! Да и что видать? Дороги? Нет дорог! – ветер замел. Вон стонет: ку-у-у-да-а? И метель ревет: ку-у-у-да-а? И только человек знает: некуда! В снег, в бездорожье.

Сначала шли строевым шагом. Потом кружились в метели – сбивались с пути, спотыкались, падали, скользили, шатались на ветру… Много шло – тысячи. Разные шли: большие, маленькие, двуногие, четвероногие, одноногие. В солдатских шинелях – большие; в кадетских – маленькие; в косынках, белых и легких, как снег в поле, женщины. Я путалась в длинной шинели; в солдатских сапогах коченели ноги. Когда начинали подсекаться – карабкалась в седло. В седле качалась, как в люльке. Сначала еще холоднее, а потом – тепло, сонно. Рядом, на своей упрямой, капризной лошади Звенцов. Когда укачивало меня так, что голова клонилась на мерзлую шинельную грудь, Звенцов подъезжал совсем близко, упрашивал:

– Не упрямьтесь, не пересиливайте себя. В обозе есть экипажи, повозки – найдется и для вас место…

Уговорил, устроил постель в глубокой, длинной и узкой, как гроб, телеге. Бережно покрыл чем-то отвратительно пахучим… Не спала и не бодрствовала. Если закрыть глаза – ветер слышишь, храп лошадиный, стон человеческий, плач метельный, а откроешь – одно только черное да белое. Черное небо вверху, и белые поля вокруг. В путанице этой, нагнувшись вперед, головы втянув в плечи, плетутся люди; а в телегах раненые, вывезенные наспех; пулеметы, хлеба запасы, плохие сапоги и шинели канадские. Я в телеге, а Звенцов бессменно в седле рядом. Стережет.

Было утро, входили в город Тирасполь, выслали кадетиков через Днестр делегатами к румынам: «В детей стрелять не будут». Делегатам приказ: уговорить румын принять небоевую часть армии генерала Бредова. Румыны ответили залпом. Мы видели, как черные муравьи-кадетики падают, а белый дым орудий вздымается. Падают в прорубь. Ветер их опрокинул? Залп с того берега – кто знает?! Много в тот день уползло муравьев-делегатов по днестровскому льду, мало вернулось. И Миша Колесников, молодой офицер, которого я помнила по детским играм в Красном Селе, не вернулся. Прорубь проглотила Мишеньку вместе с белой лошадью, незаметной на снегу361.

Вечером Звенцов сказал совершенно спокойно:

– Напишите письмо родителям, если хотите проститься с ними. Больше идти некуда… большевики, галицийцы, поляки, партизаны, румыны – мы в кольце. Выхода нет. Мамонтов с отрядом, говорят, перешел на сторону большевиков362. Варле тоже, кажется. – И вдруг улыбнулся невесело и добавил: – Ольга Гесгау, которую вы так не любите, может сделать две засечки на моем карабине – вы и я! – И еще, помолчав, прибавил: – Видите, жить вместе не суждено было, а умереть, вот… – Почему-то пожал плечами.

Хозяину еврею-портному, у которого мы на постое, Звенцов оставил два письма – к его матери и к моей… У него есть мама, как странно, что я ни разу не подумала об этом… он прощается с ней… может быть, для сыновней любви лучше устроено его сердце? Мне жаль его – он устал… Но как приласкаешь такого?

– Полковник, Евграф Кириллыч, вы устали? Ваше письмо написано, а я не умею…

Очнулся, дрогнуло что-то во взоре, потеплело лицо.

– Я совсем просто… маме, сестрам… три у меня. Олюшку – младшую, очень любил когда-то. Вот, читайте: «Мамочка, Мура, Лека, Олюшка, прощайте! Мамочка, твой образок раскололся. Вчера посмотрел на него (я ведь всегда на груди его ношу), вижу: трещина продольная. Как это случилось? Так и жизнь наша теперь, с продольной трещиной! Олюшка, отросли твои волосики? Ну, прощайте. Ваш Евграф».

Подошла к нему, обняла его гладкую темную голову, долго плакала, полегчало… А потом написала коротенькую записку: «Прощайте, милые! Не сердитесь! Ваша Таля. Тирасполь. Январь. 1920 год…» Звенцов вручил письма хозяину, приказал: с первой оказией – одно в Киев, а другое в Петербург. Мне сказал тихо:

– Лягте, поспите, я в штаб схожу,

Я осталась одна. Постучалась к хозяевам. Впустили меня неохотно, кажется, с недоверием. У хозяев душно и чадно; смешались запахи еды, пеленок, лука, керосиновой лампы… Звенцов вернулся поздно – молчаливый, спокойный; строго, но ласково позвал спать.

В эту ночь я впервые осталась с ним с глазу на глаз одна в комнате. Легла на постель не раздеваясь. Он сел у стола, голову положил на сложенные руки. Так всю ночь просидел.

Вышли в синий рассветный мороз. О письмах забыла надолго. Когда вспомнила, окаменела от страха: от Тирасполя отделяли нас версты и дни пути белыми полями под январскими ветрами. Бедные наши матери!

Собирались на главной площади. Долго размещались в телегах, карабкались в седла, равнялись в шеренгах. На площади учинили еврейский погром. Я видела и сейчас еще вижу, как прикладом били человека; разбивали замерзшие окна лавчонки; как бежал в длиннополом кафтане кто-то черный всклокоченный, а у столба неподвижно стояла бледная женщина, прижимая к груди маленькую девочку, и бессмысленным взором озиралась по сторонам. Этот тупой, безумный взгляд! Как я его забуду? Этот звон стекла и железа, этот скрипящий мороз! Тот, длиннополый споткнулся. Упал. Запутался в полах кафтана. Из носу у него течет кровь, стекает по темной шерсти бороды. И там, на снегу, желтом от лошадиной мочи, пятна крови… как тогда, в Петербурге, вино на снегу канала…

– Полковник! Евграф Кириллыч! Спросите эту женщину, что ей… помогите… вон той, с девочкой. Где ее дом, спросите… проводим ее. Любимый… – Я тереблю его за рукав, захлебываюсь слезами. Он отмахивается, отдергивает рукав: ему неловко… «Что скажут?»

– Проводим ее… Спросите, где ее дом… Я буду всю жизнь вас одного, верьте, вас одного… ведь я лгала, что не люблю вас. Я с первого дня, еще там, в Одессе… сжальтесь над ней, над девочкой, надо мной… Милый!

Дрогнул. Прямой, твердый подошел к столбу. Я за ним, путаясь в полах шинели.

– Вы что здесь? Где живете?

Полковник строг. Женщина не отвечает. Озирается безумно. Не видит? Не слышит? Я хватаю ее за рукав, дергаю. Беленькая девочка испугалась, спрятала головку под черный вязаный платок женщины, расплакалась. Худенькое крошечное тельце сотрясается. Женщина посмотрела на нас безразличным взором, потом показала глазами и движением головы куда-то. Пошла, прижимая девочку к груди, мы за ней. Подошли к какому-то дому. Она остановилась. Над входной дверью вывеска: «Одесская гостиница Янкеля Айзенберга». Вход в гостиницу завален растерзанными подушками, перинами в окровавленных чехлах, рваным тряпьем, обломками, осколками, перьями…

– Вот! Это наше… Убили мужа… – После этих слов она обмякла и разрыдалась.

Полковник широко шагнул через тряпье и обломки чужой жизни. В комнатушке, куда привела нас женщина, корчился на полу человек с тряпьем во рту, в спутанной бороде перинный пух… он стонет смерти в упор – надрывно, хрипло… Как описать такое? Дрожащими руками тянет женщина кровавые тряпки из человеческого рта, долго, бесконечно тянет, будто ими все нутро человеческое набито… целует руки, опутанные веревками, гладит потный окровавленный лоб. Беленькая девочка – откуда такая беленькая? – всхлипывает, скорчившись у материнского замызганного подола на полу. Освобожденный от тряпья, человек зарыдал глухо, из разинутого рта с отвисшей нижней губой ползет кровь, сползает на некрашеный пол… Женщина хватает Звенцова за руку, подносит ее к губам. Звенцов брезгливо отдергивает руку. Она опускается на пол, обнимает кургузые мои колени, падает лицом на мои огромные сапоги… – Трудно об этом рассказывать – где такие слова, чтобы вышло так горько, и стыдно, и страшно, как было?

Площадь опустела. У столба, где недавно стояла та женщина с девочкой на руках, теперь стоит человек, а перед ним солдат машет крыльями, как мельница: бьет человека по лицу. Нам видно только лицо солдата; тот, у столба, повернут к нам спиной. На лице у солдата – бешеная злоба, перекосившая челюсть… Я снова дергаю полковника за рукав шинели – робко, осторожно. Мне кажется, будто он уже сделал для меня так много… Не рассердить бы!

– Евграф Кириллыч! Они озверели…

Голос у полковника – удар хлыста, короткий ледяной ожог:

– Стой, сволочь!

Солдат оцепенел, выпрямился, но вдруг передумал и швырнул вызывающе:

– Вы что это, ваше благородие, своих этак перед жидовьем величаете?

– Молчать, сукин сын! Во фронт! – Второй удар хлыста еще короче и злее. Солдат не меняет вольной позы. Я пытаюсь, как могу – за рукав, в глаза с мольбой заглядываю: «Успокойтесь, не надо». Поздно! Такого его ничем не пронять. Не могу смотреть на это лицо, такое белое, на эту непобедимую ненависть. Перевожу взгляд на человека у столба: лицо – уродливая лиловая маска… Глазами растерянно – с одного на другого, на третьего… Лицо солдата – перекошенная презрением челюсть да пьяные злые глаза. У глаз этих с полковником поединок – тот: «Во фронт!» А этот, озорно: «Прошли времена! Нечего!»

Вся сцена – минуты две. Полковник медленно опускает руку в бездонный карман шинели и, выпростав наган, спокойно, размеренными движениями, поднимает его. Глаза солдата заметались, губы быстро зашевелились, как если б он хотел сказать что-то, но слов не было. Выстрел раскололся на морозе. Солдат упал, как дерево без ветвей – ни одного переходного движения, ни одна ветка не шелохнулась – столбом. А полковник, напротив, сразу обмяк – разрядился: оргазм безумца – удовлетворенная ненависть. Отбросил тоску в живую мишень. Не оглянувшись на солдата, нашедшего наконец свой брест-литовский мир363 в Тирасполе – после пяти лет мытарств в мягкой перине снега, полковник – смиренный праведник – ведет меня под руку…

А за Тирасполем еще белее, еще непрогляднее белый Божий мир. Высоко взлетают снежные волны – качают, бросают во все стороны. Буря в степи ли, на море ли – что ей человек? Щепка, снежинка, соломинка…

Догоняли своих долго, шли долго, все дальше, все глубже в никуда.

«В обход железную дорогу!» – доносит ветер приказ от шальной конницы Энгельгардта, что метель и кони обезумевшие далеко умчали. «На железной дороге бронепоезд большевицкий подстерегает! В обхо-о-д! В о-о – обход!»

В обхо-о-о-од! – гудел ветер. В обхо-о-о-од! – гудело в ушах, и бело было в поле, до безумия бело, до слепоты. А когда наконец разгадали приказ: «В обход!» – все вдруг вздрогнуло с какой-то новой страшной силой – кони заржали, больные застонали, женщины завопили, какие-то орудия заухали, даже обоз подтянулся, и все теперь в один голос с ветром стонало: «В обход!» Стон над полем длинный, как наш обоз, как наше сводное полчище, которому ни конца, ни начала не видно, и дорог нет, и цели нет, и смысла нет, а главное – воды нет, и мимо повозок с больными проходить – лучше на месте сдохнуть: только и слышишь: «Водички-и – и… попи-и-и-ить…» Снегом поим, кому не страх остановиться, от своих отстать и под большевицкий бронепоезд попасть. Надо спешить, бежать надо и непременно в обход… Утром остановка средь поля – привал, совещания. Узнаем: не один и не десять в обозе ночью последним стоном ухнуло в лад с ветром… В снег хоронили, не в землю – земля мерзлая, твердая, не пронять ее ничем – ни слезой, ни железом. А с обозом полегчало: редеет! Слава Господу – облегчение! – для них и для нас – оставшихся. Еще узнаем на привале: если идти в Галицию – этой ночью пересекать полотно железной дороги. Больше в обход некуда – на то же место вернешься. А на полотне – верную весть ветер донес до шальной энгельгардтовской конницы – совой сидит зоркий большевистский бронепоезд. В утешение нам и для бодрости: в первой деревне (близко, дымом уже пахнуло, человеческим жильем) настоящий привал, – обогреться и через полотно перебираться ночью! В деревню входить смирно, хлеба-соли от мужиков не ждать: обобраны – озверели. Что надо – брать, что не надо – оставить – и так большевизированы, еще, чего доброго, выдадут… В деревню входить армией, не стадом!.. Армией! Подтянуться! Подтягива-а-аться!.. От ветра или от того главного, невидимого, которого никто, кажется, не знает, приказ. Подтягиваемся, из последних сил тянемся, равняемся…

Ветер утих. Золотое морозное солнце щиплется, колет, кусается. Как подтянулись, веселее пошли! Отдых впереди, деревня, избяное тепло! Два дня, от Тирасполя, горячего во рту не было. Выслали квартирьеров – с мужиками спорить. Полковник Звенцов пришпорил.

– Я к штабу, в передовые колонны. Хотите и вы?

Лошадь подо мной огромная, истуканная – ни дать ни взять с памятника Александру Третьему364. Шинель, башмаки, обмотки – все не мое, все не по мне. Ноги едва стремян касаются. Одна останусь – засмеют! – все поглядывают, усмехаются. В поле утром на привале слышала я за спиной, затянул кто-то на мотив «разбойников»:

Хорошо, что Звенцов не слыхал.

Пришпорила.

– Я с вами.

Едем рядом – разговариваем. Звенцов иногда задерживает на мне взор, какой-то особенно пристальный, не то удивленный, не то просительный; и становится его лицо усталым, озябшим – все твердое, ледяное исчезает. Как тогда, в Одессе, в конторе фабрики «Мыло-Красота».

– Какая вы смешная!

Солнце щиплется. Повеселел мороз. Поле белое, чистое.

– Никуда вы больше от меня не уйдете. Не пущу! Да и некуда.

– Уйду, увидите… и спрашивать не стану.

Так доехали до головы колонны – авангард! Генералы в усах, молодые полковники, лошади под хорошими седлами. Я нарочно отстаю, а Звенцов – прямо к тощему и печальному, как Дон Кихот, генералу:

– Ваше превосходительство, честь имею доложить… – Остальное ветер рванул и понес куда-то.

Звенцов поравнялся с генералом, шагом едут, разговаривают. Вижу профиль Звенцова – хорош! породист!

Неожиданно повернул лошадь – за мной: «генералу представить невесту»… У меня сердце захолонуло. От страха, ветра, морозного воздуха? Нет, от этой окончательности – «невеста».

– Вот, ваше превосходительство, позвольте представить… смею надеяться, согласитесь в посаженые?

Потом оказалось, что за этим авангардом есть еще один, самый первый, настоящий – во всеоружии.

– Когда подъезжаешь сзади, он похож на нашу колонну: телеги с пулеметами и вещами, но домашнего скарба и чемоданов здесь нет. У каждого зато ружье – на ветру черная дудка певучая – настоящая армия! Даже песни! – Круглозвучно, широко, тоскливо: «Смело мы в бой пойдем за Русь святую…»

Встает перед глазами одесская гостиница Янкеля Айзенберга, солдат, машущий рукой, как мельница, короткий четкий выстрел, кровь на снегу…

Кровью на снегу встречает нас деревня. У околицы, где две одинокие избы, где деревенская улица впадает в снежное море полей – крестом лежит человек в луже крови. Не дурной ли это признак? – Я вижу озабоченные лица офицеров, которые встречают нас у входа в деревню, догадываюсь: квартирьеры! – Сейчас все узнаем… Деревня встретила их пулеметным огнем, едой не раздобудешься: «Мужичье большевизировано… пулеметы – новехенькие Викерсы366… до чего дожили, Викерсы в деревнях, а армия голорукая…»

Когда мы подошли к отведенной нам избе, спустился сумрак. Снег посинел, отвердел, заскрипел.

Изба холодная, нетопленая. Хозяйка безмолвно сидит на лавке, губы зло поджала и смотрит вокруг себя – на людей, на грязный пол, на пустую печь – безразличными, пустыми, как ее печь, глазами. Просили ее: «Затопи, тетка, приставь чайку». Цедила в ответ ехидно: «Ничего нету, видите, пустая изба… мужиков угнали, все отняли – ищи ветра в поле. Нету у меня ничего, сказано!»… Сами ищем, шарим, за пустой печью нашли решето с яйцами. Хозяйка глянула на решето и еще злее подобрала слинявшие губы. В сенцах нашли кадушку с капустой, вкатили в избу, наполнив ее кислым запахом. Пинчук – каменолом феодосийский – вестовой Звенцова, ходит за мной, как нянька: «Откушайте, отпейте, погрейтесь», и греет меня грубоватая трогательная эта заботливость. Зашли «на огонек» в нашу избу офицеры, спутники по авангарду; приглашались в шаферы, весело болтали, и казалось, будто сидим мы за чаем в нашей петербургской столовой, которая плывет в темноту огнями освещенных кабин. «В первой деревне, когда перейдем полотно железной дороги, повенчает полковой священник»… Меня с Евграфом Звенцовым?!

В избе согрелись, обмякли и на мороз – в темь, в поле, – на плаху, поди, не труднее! А надо! Зоркий во тьме бронепоезд мягко ухает в снег. Ввечеру рыхлеет и снег, теплеет, а ночью опять скрипит морозом, жесточает. Деревня провалилась за снежные сугробы, за ними мелькают желтые теплые огоньки, а над мохнатыми белыми шапками на кровлях – голубые бесстрастные звезды. Собираемся у церкви. На черном фоне неба она отчетлива, чиста. Фыркают кони, звонко заливаются псы, скрипят полозья, колеса, снег. В поле ветер в лицо ухнул и пошел крутить! Потом еще что-то бухнуло – должно быть, бронепоезд, что сидит на белом полотне дороги хищной птицей, бахает снарядами в поле, в темь, в черную ночь – в нас. Стон над обозом – замерзают под деревянными тулупами люди в жару, в сыпняке. Сколько давеча оставили в снегу, а все мало! Сначала обоз поредел, а потом шеренги…

Телег не напасешься, сколько двуногих в них набилось, сколько четвероногих споткнулось и не встало. Если б не безногие, которых на снегу оставляют, беда бы: как с такой армией дальше… И не отличишь теперь: ветер воет, снаряд ухает или человек стонет – одна тоска смертная у всех. У-у-у-ух… О-о-о-ох… Ба-ба-а-ах… Подошли к железной дороге, к полотну – вот оно какое! На высокой, обеими концами в темноту упирающейся насыпи – белая прямая дорога звездно искрится. Справа, далеко, два желтых огня бронепоезда… «Подумаешь, – сострил полковник Степанов, – Волкова бояться, в поход не выступать». Я не сразу поняла, потом вспомнила: «Волков 4‑й – бронепоезд!367»

«Передовой отряд – в арьергард! Помогать обоз на насыпь втаскивать!»

Высокая насыпь железной дороги в ледяную броню одета – лошадиными копытами такую не одолеть – скользят, оступаются. Отощавшим коням (и то сколько в деревнях меняли!) не справиться, не добраться доверху. Звенит железо копыт серебряным звоном на льду, падают кони, срываются, сползают сани, тужится человек: и – эх! и – о-о-ох!

В деревне, что за полотном железной дороги первая, мужики, как та баба, тощи, ехидны, обижены. «Откуда мы вас знаем, какие вы… и знать не хотим. До вас приходили – обирали, после вас придут – не напасешься…» И то правда: коней угоняем и не возвращаемся, чтобы назад их привезти, как обещаем. Да как мы вернемся, раз сказано: «Некуда»? Отчего уходят люди в поле, в метель, в январе, в Никуда? За спиной позади оставляют зачем Россию? «Если там твой враг хозяином стал, – говорила я себе, – зачем ты ее врагу оставила – дезертировала?! Осталась бы, может быть, больше для нее сделала бы, чем по белому полю без толку шататься, и куда еще оно тебя приведет? Одна на всем свете Божьем… Саваном будет мне мой подвенечный наряд».

Отошли от полотна, до второй деревни дотянулись – дальше нельзя. Не можем дальше. Не может человек ни на ногах, ни в седле; не может конь ни под седлом, ни в упряжи. Одни только могут все – те, в санях и телегах… Те, может быть, в звездное небо глядя, смерть называют милостью Божьей?

В деревню попали мы на крестины. Вошли в избу – за дымом не видать ничего. Дым высоко, потолок низко. Присмотрелись мы: изба переполнена, и все веселы, галдят, гогочут. Спьяну рады нам, приглашают. Пироги вот! Почетные места «ихнему превосходительству с барыней – вот! Пожалте, присаживайтесь, не побрезгайте!..»

На длинной лавке за столом сидят мужчины, пьют, целуются, утирают мокрые разинутые рты рукавами. Звенцов с мужиками обходителен, прост, должно быть, живал в деревне или научился на войне. Вот пьют за здоровье «ихнего превосходительства» и обо мне вспомнили. Я ловлю на себе ласковый взгляд Звенцова… Значит, не сплю и не снилось белое поле, ветер, мороз, ватное мягкое тепло во всем теле. Звенцов шепчет мне в самое ухо: «Прилягте, я устрою постельку, поспите». И понес на руках. В избе гогот: «Так, ваше превосходительство, поди, бабы станут требовать, чтобы и мы их на руках…» Бережно опустил в глубокий рыхлый снег. Закопал, как тех в поле… мягко… тепло…

На дворе утро – выстудило, высветлило избу, просыпаюсь на высоченной кровати, вижу – утонула в перинах. Сидя на длинной пустой лавке, между столом и окошком, положив голову на сложенные на столе руки, спит Звенцов. Во сне лицо его почти сурово. С другой стороны стола, свернувшись, как пес, спит баба-свекровь, я видела ее, запомнила – пила она больше, чем мужики, и голос хриплый, как у них. Во сне она тоненько свистит носом, и кажется, будто вода закипает в чайнике. На столе остатки торжества: кружки, стаканы, тарелки, бутылки, винные пятна, раздавленные пироги. Скучно. Неуютно.

– Евграф Кириллыч, проснитесь! – Он вскакивает проворно, озирается несколько секунд и, словно испугавшись чего-то, стремительно выбегает из избы. Со двора доносятся звуки его голоса. Рванет слово и швырнет, коротко, отчетливо – раз, раз! Кого это он? За что? Будто хлыстом, а не голосом…

– Я велел будить? Проспал, пьяная морда! Собирайся, да поживее. Покажешь дорогу… Не мешкать! Выводи лошадь!

И другой голос, плаксивый, бабий:

– Виноват, барин… каюсь, ваше превосходительство… проспал… первого сына ведь… Все отдам, барин, дорогу покажу… лошадь оставь… ваше превосходительство-о-о…

Я выхожу во двор, пьянею от этой морозной ясности. Пинчук закладывает лошадей, а рядом с ним Звенцов – белый и злой – торопит. Мужик стоит, смотрит… он почернел и сгорбился! Вечером был он озорным, горланил. Чтобы не видеть, смотрю в сторону, на соседние избы, ушедшие головой в снег – так птица страус, наивно-лукавая, прячет голову. Это не я, не я уведу твою единственную лошаденку… не смотри на меня, не проси… ну что я могу? Не я угоню, но я на ней поеду в поле, в бездорожье, в метель. А ты, плача и всхлипывая как баба, будешь показывать путь, сидя на облучке рядом с Пинчуком, и каждый раз, когда Пинчук стегнет твою лошаденку, жалостью захлебнется твое сердце… Я все вижу и знаю, но я не смотрю, чтобы не видеть, не слушаю, чтобы не слышать… Так и было. И было еще другое: сбились мы с дороги, на которую вывел нас хозяин. Только что была дорога на «Галицию» – показал, шапкой махнув, лошадь погладил и, зарыдав как баба, пошел полем назад в деревню, а мы вперед – в Галицию! И вдруг – нет дороги; провалилась под снегом? притаилась? Сначала было так: все кости черепа заныли, будто весь череп наполнен ноющими зубами, и в каждом зубе мышьяк… во рту жарко и сухо, собираю слюну, слюны мало, сухое горло сжалось, запело в ушах, и я умерла. Тихо и радостно. Но потом оказалось, что я только сплю, ведь мертвые снов не видят? В той деревне я заболела.

А началась жизнь так: открываю глаза, вижу – светлая просторная изба. В печи потрескивает огонь, на чисто выбеленной стене резвится солнце. Пинчук – феодосийский каменолом – сам крепкий и тяжелый, как камень, сидит у стола, сопит, как ребенок, и кругло водит карандашом по бумаге. Нижнюю губу оттопырил, будто вот-вот заплачет. Соображаю: Пинчук пишет письмо. Смешно становится – кому это он пишет? Разве почта еще существует?

– Пинчук, где это мы?

Вскочил по-военному, легко и проворно.

– В деревне! Четвертый день! Недалеко от границы галицийской. Поправились? Господин полковник на себя не похожи – в штабе они, совещаются… А я жене письмо в Феодосию. Только дойдет ли? Мы-то ведь давеча заплутались, а вы на беду разболелись, да от своих мы отстали, два дня искали. Здесь нашли, в этой деревне. Хотите чайку горячего, скипячу мигом… это ничего, что я письмо… оно зря – не ходят почты – писал, чтобы тоску унять.

Пинчук как медведь косолап, как нянька заботлив. Гремит чашками и котелками, стучит сапогами, за все цепляется и опрокидывает. Самому стыдно, оправдывается:

– Я всю жизнь с камнем возился. С легкими вещами обращенья не имею, того и гляди раздавлю. У меня и лапы не по ним, а по камню!

В избе тепло, солнце резвится на чистой стене, мороз за окошком скрежещет зубами. Светло. Радостно. Жизнь!

От Пинчука узнаю, что шеренги наши еще пуще поредели: в каждой деревне, на каждом привале в поле хоронили. В двух деревнях стычки были с мужиками. «Ни дать ни взять – бои!» – говорит Пинчук.

– Полковник Звенцов доктора для вас искал, нигде не нашел – все доктора Богу душу отдали в сыпняке. Один молодой на всю дивизию нашу остался, и тот, кажется, не доктор, а студент самый обыкновенный.

Про все рассказывает Пинчук. И о том, как полковник в лице исхудал и побелел от страха за меня. И про то, что болезнь моя не сыпняк, а от головы.

Пальцами повертел у лба:

– Будто, значит, не в себе, не в своем, извините, шептались сами с собой невнятно… даже страшно.

Смешно мне, весело.

– По-вашему выходит, Пинчук, что я с ума спятила.

Пинчук закипятился, покраснел до ушей:

– Как это вы такое? Да я… да от жизни такой и солдат, человек бывалый, рехнется, а куда вам с такой кам-пле-кцией!

Доволен. Оправдался. Толково объяснил. И еще рассказал Пинчук, как он добровольцем стал. На дверь оглянулся и начал тихо:

– Я вам как есть по совести. У меня к вам доверие и уважение большое, слабенькая вы и ни к чему здесь, как и я… делов дома много, а я вон полем разгуливаю… Да, выходит: не своей волей рождается человек, не своей живет и помирает!

Разговаривает Пинчук медленно, крепко заколачивает гвозди мыслей в слова. И хоть падают эти слова камнем – каждое на свое место. Не то что у меня, у меня они легкие и пестрые, как мыльные пузыри, и судьба у них такая же… Эх, Пинчук, оглянемся на поле наше – сколько верст пути, сколько дней до родины нашей, до камня твоей Феодосии, до Киева, до Петербурга. Прав Пинчук: не своей волей рождается человек, не своей умирает… ну а жить? Пинчук, надо бы нам своей волей жить!

– Вот как было это. А что бы нам… – Вдруг поперхнулся словом, вскочил, растерялся, стоит истуканом – камень. Вошел Звенцов, пасмурный. Поздоровался со мной молча, а Пинчуку строго:

– Баба здесь есть сумасшедшая. Ко мне не пускать! Ступай.

Пинчук вышел. Звенцов сел у стола, виски кулаками сжал изо всех сил, вот-вот хрустнут кости. Даже губы свело усилие. Или боль? Поднял глаза на меня, встретился с моими и сказал безразлично, без вопроса:

– А вам лучше, кажется.

Встал, заходил по избе широким шагом. Смотрю и считаю: три неполных через всю избу, два до печи, один поменьше от печи до дверей. Жалко мне – мучается человек.

– Евграф Кириллыч, случилось что? Неприятности?

– Неприятности? – остановился он у постели, широко расставил ноги, руки засунул за кожаный пояс. – Неприятности! – искривил рот усмешкой. – Это, знаете, маловато. Минуло это. Прежде было… по службе, в семье, в любовных делах. У нас только трагическое и смешное – в густых красках. Нет оттенков! Трагично или смешно, что Россию мы обменяем на клочок чужой земли, огороженный колючей проволокой? Лагеря, измывательства! Важничать будут поляки, а ведь всё офицеры русской службы, может быть, однополчане… Разве не смешно, что мы покорно сдадим оружие, а за проволокой лагерей будем негодовать: «сволочи-поляки»… Да что! – рванул с силой кулаком по воздуху и умолк… Ходит взад и вперед по избе – два с лишним шага до дверей, от печи… до окошка… без устали. Остановился у постели, смеется одними губами:

– А вот смешное. Возвращаюсь я домой, сюда, налетает на меня какая-то баба, растерзанная, растрепанная, хватает за шинель и орет оголтело: «Скидавай мово барашка». Я было оторопел, потом решил, что помешанная… и хотел идти дальше, а она не пускает, вопит как оголтелая: «Скидавай барашка!» Любопытно мне даже стало, какой там барашек ей мерещится, говорю: «Успокойся, тетка, не вопи, говори толком». Баба ревет, пальцем на голову мою показывает: «Вы, – говорит, – у меня последнего барашка украли, сожрали, а из шкуры шапку сделали… барашек мой беленьки-и-ий… скидавайте, отдайте хоть шапку». Это моя-то гвардейская шапка – барашек краденый. Смешно мне стало, а баба на всю деревню благим матом: «Барашек мой беленьки-и-ий! Обобрали! Нищие мы, а вы воры, вот что…» Хотел было втолковать ей, что барашка я не крал, что по шапке вора, как в пословицах, она не найдет, что шапка моя из Петербурга. Да вижу, баба не смыслит, не слушает, оттолкнул ее покрепче, а ну ее… Не смешно ли? Пинчук!

Пинчук загромыхал дверьми, ткнулся лбом в притолоку и камнем врос в порог.

– Что изволите, ваше благородие?

– Приходила баба?

– Так точно. Еле вытолкал. Про барашка что-то несуразное несла.

– Ступай.

Ходит взад и вперед. Сколько верст прошли, а не устал ходить человек. Говорит тихо, будто себе самому:

– Ведь без надобности иногда мужиков обираем. Правда, на наши деньги или добрым словом ничего не купишь. Бабы хуже мужиков, скаредные. После Дубоссар ковры бессарабские появились – на облучках, на седлах, в пулеметных телегах… Серебряные ложки после Тирасполя и Винницы… ложки реквизировали у жидов – не велик грех, а ковры-то мужичье в господских домах, в имениях сперло! А солдаты – у мужиков. Когда вслух об этом – стыдно, в землю бы провалился! Капитан Денисов с мужиками в каждой деревне ссорится, руки у него чешутся. В двух деревнях «красным петухом» угрожал, еле его удержали. У Денисова с нервами плохо, даже мои крепче… Помню я, с чего это началось: перебрались к нам из Москвы два офицера и рассказали Денисову, что в Москве два его брата, кадетики, расстреляны. И вот Денисов свирепствует, а в минуты покаяния, после водки обычно, рыдает и уверяет всех нас, что под Новороссийском накормили его котлетами из мяса его братьев. Будто сделали это пленные красноармейцы. Дорого человеку тоска обходится – сам знаю!

В сумерках сидел у стола и что-то писал. Я смотрела на него, полузакрыв глаза, и думала о своем. Вспомнила какое-то местечко… где это было, или не было ничего, примерещилось в бреду? Окошко за спиной Звенцова нежно голубело газовой хрупкой горелкой. Такие были у нас в квартире на канале, когда я была совсем маленькой. Я знала, что в руках такая горелка рассыпается белым порошком, а на лампе сияет голубым огнем… Что он пишет? Дневник, письмо к матери? Нельзя спрашивать, ведь мы чужие, только для света муж с женой… ведь никто не знает, что было между нами… а чего не было! Звенцов пишет письма в пустоту – письма, которые никогда не доходят. Хрупкая газовая горелка окна уплыла в синеву сумерек – изба стала тише, темнее. Горелка потухла. На белой стене избы – темная клетка окна, в которой томится вечер…

Утром проснулась совсем здоровая. Изба пуста. На сердце у меня покойно, радостно. Как в детстве на даче, хочется удрать в поле – босиком, что-то кричать траве и небу – миру! Вскочила, оделась – раз, два! Задержка с обмотками, у меня с ними давно война: то ноги выходят круглыми и прямыми, как бревна, то обмотка сползает змеей и ничем ее не удержишь, а если подтянуть покрепче – жмет очень.

Наконец я готова и выхожу на крыльцо. Двор пуст и грязен: от снега только след остался – рыжее месиво и с крыш бежит парная капель.

У встречных хмурые лица, рассеянные взоры – все куда-то торопятся, хотя бежать по этому месиву нелегко. Лицом к лицу столкнулась с полковником. Будто впервые вижу, – лицо сурово и глаза холодны, прозрачны – лед чистый у самой проруби.

– Видите, как смылась зима? А вы что, погулять вышли? Не рано ли? Опять разболеетесь, вернемся-ка лучше… Вечером выступаем. Утром за границей!

В сумерках Звенцов опять что-то писал, я сидела неподалеку на лавке, думала: в тетради пишет, значит, дневник!

Пинчук на дворе суетится, закладывает, разговаривает с лошадьми. Слова его падают в лужи, хлюпаются камнями. Звенцов встал, оставил раскрытую тетрадь и вышел. У порога оглянулся и сказал:

– Почитайте там две страницы, вас тоже касается.

Как это читать чужой дневник? Но ведь он позволил. Незаметно для себя придвинулась ближе, в глаза бросились нерусские буквы, заинтриговали. Начала читать: «Le troisième groupe, commandé par le général Bredoff, rencontra dans les environs de Neuve-Ouchitza des éclaireurs polonais et dans la ville de Kamenetz-Podolsk le général Bredoff et le capitaine prince Radzivil conclurent – le traité du 1-er mars 1920…»a

Значит, теперь март. Когда мы выступали из Одессы, был январь. Листки календаря летели вместе с нами, кружились полем и спутались, как наши дороги. Может быть, нет больше календарей, только дни и ночи? Январь – метель и ветер! Март – рыжая, жадная глина, звонкая капель и солнце, которое поспевает одновременно в глаза и лужи…

Дальше в дневнике так: «Selon les clauses de се traité la Pologne reçoit sur son territoire les detachements du général Bredoff à condition que ceux-ci rendent toutes leurs armes, cheveaux, bagages et artillerie. L’armée du général Bredoff doit remplir ces conditions et subir une quarantaine dans les villes de Lemberg et Stry pour être transporté, dans les camps de 1) Picoulinzy près de Premychle, 2) Dembia – près de Krakoff et 3) Strfalkov près de Posen… Voila! Franchement je suis fatigué, abrutis… Cette pauvre enfant qui…»a Здесь обрывается раскрытая для меня часть дневника Евграфа Звенцова. Почему он пишет по-французски? Почему – Польша, лагеря? Он устал смертельно, бедный… Со двора доносится его голос, он торопит Пинчука… опять выступать – поле, поле! Дороги!

Отошли от деревни с версту, видим, небо огнем занялось. В шеренгах смятение: пожар в небе! Потом видели мы: полем бежали бабы, волокли ребят и перины. Бабы спотыкались, падали в снег, голосили, проклинали кого-то, угрожали гневом Божьим… Небо весело пылало, а снег стал совсем лиловый, как сирень. Кто-то догадался: капитан Денисов выпустил на волю, на низкие избяные кровли красного петуха своей мести.

Ветер дул мартовский, мягкий – играл лениво перьями петушиного багрового хвоста, запахом дыма и талого снега. Душная была ночь. Все перепуталось – ветер, огонь, человек.

Утром увидела границу чужой земли и очень удивилась, что на земле она так же невыпукла, как на пестром ребусе географической карты в гимназии. Звенцов, я и несколько офицеров (авангард ведь!) подъехали раньше других. Вижу, вместо границы средь поля большое бревно-шлагбаум, а с двух сторон солдаты, непохожие на наших, стерегут! Остановились. Звенцов посмотрел на чужих солдат презрительно, подался в седле вперед и спросил, растягивая гласные:

– Не-е-во-о-оль-но-о368? – «Е» выговорил как «Э», подделываясь под польский акцент. Солдаты, не дрогнув, ответили коротким эхо:

– Невольно!

– Сволочи! – выругался Звенцов и круто повернул лошадь. Стоим в поле, ждем, когда колонны подтянутся, а те ползут…

К утру ветер переменил направление – колючим стал; к полудню еще заметнее заострился, а потом вдруг и небо взъерошилось и засеяло поле мельчайшим иголочным зерном. Стоим в поле, мерзнем, изнываем от голода. Там, у «шлагбаума», польская комиссия таврует наших лошадей. Видела я, когда возвращались от шлагбаума наши: на дымящейся лошадиной ляжке французская буква «R». Звенцов объяснил: «R» – ремонтные369! Я не поняла, но расспрашивать не решилась.

От рассвета до вечера зябли мы в поле, водили по очереди лошадей к шлагбауму под французское «R» каленым железом (мне очень жаль было их, и мою лошадь не я, а Пинчук повел); топтались на ветру, с ноги на ногу переминались, а из лохматой пакли туч шел снег. Очень нас продуло ветром, рассвирепевшим к ночи.

Построились в шеренги и армией, не стадом, перешли польскую границу. За шлагбаумом лежало такое же поле, и тот же ветер крутил иголками снега, швыряя их в глаза. Такое же небо было над ними, над нами, над этим огромным миром… на географическом пестром ребусе карт границы показаны яснее! Здесь их не отличишь.

Путь наш вел через Гусятин – городишко, от которого остался только камень. Где вдруг натыкается глаз на голую одинокую стену, торчащую, как зуб в старушечьем рту. Тут наше мытарское бездорожье кончилось. Началась новая глава жизни: железные дороги, чужие города, расписания поездов.

Мы в вагонах-теплушках, как те, эшелонные: Киев – Одесса. За вагонами идут чужие города, непонятные надписи на вокзалах, под вокзальными навесами ладные, подтянутые офицеры с четырехугольными тульями фуражек, солдаты, потрепанные войной, как наши, солдатские сундучки, мешки, тюки – серый озабоченный люд. Пахнет войной – великим непоправимым бедствием. И только паровозы, не в пример нашим, живут довоенной налаженной жизнью: кто их огнем и водой кормит, не знаем, как ни того, сколько предстоит нам дней и ночей этого пути. Как не знаем, не ведаем, что происходит за стенами этих вагонов, за вагонной дверью под засовами и замками. В эшелоне жизнь нам знакомая: в тесноте ссорятся и даже умирать и любить умудряются. В нашем вагоне больше суток мертвый человек три места занимал: ни слева, ни справа от него никто лежать не хотел: брезгали. Зато ссориться в те сутки перестали – стыдились. Еще теснее было тогда, но тихо, ох, как тихо! А этот, три места занимавший, ничего – успокоен, лицо даже как будто потеплело… У полковника Максимилианова в соседнем вагоне жена умерла от сыпняка. Всю войну прождала его невестой, только в Одессе наконец повенчались. Сидит полковник в углу на полу подле ног жены и гладит желтые руки; сложил их аккуратно на кротовом мехе новехонькой шубки. Целый день сидит, всю ночь просидел, молчит, а на станции (как называлась, не помню), когда польские солдаты пришли мусор выгребать и умерших выносить, спрыгнул полковник на перрон, посмотрел на эшелон невидящим взором, фуражку снял, помахал, будто провожать пришел, подошел к телу жены, которое солдаты спускали сверху ногами вперед, перекрестился, вынул из кармана револьвер и застрелился. Появился польский офицер и стал кричать на своих: зачем позволили русскому выйти из вагона и стреляться на глазах у всех?! Где револьвер взял? Солдаты молчали, но, запирая двери наших вагонов, смотрели на нас недружелюбно. Одним в вагоне стало стыдно – армия, а порядка и дисциплины не знает! А другим даже весело – насолили полякам!

В городе Стрый отвели нам австрийские казармы. Огромные корпуса здания образовали квадрат двора. Тут все пошло, как Звенцов предсказывал: негодовали, ругали поляков, показывали друг другу погибшую в дезинфекции одежду – сгоревшие сапоги, подтяжки и пояса, брюки без пуговиц. «Вон как разукрасили в дезинфекции!» В Стрые поляки решили разоружать нас до конца: самоубийство Максимилианова подсказало! Утром рано построили в казарменном дворе солдат, руки по швам, обыскали; что нашли – унесли. А после на сыром квадрате двора стояли офицеры, и по выражению их лиц было видно, как они негодуют. Женщины, которые в шинелях, стоят тут же, тоже руки по швам. Я стою подле Звенцова, смотрю в землю, боюсь глаза на него поднять. Мельком видела его лицо – испугалась. Пришел его черед. Стоит перед ним высокий бородатый польский офицер, с ним еще три помоложе. Смотрит бородатый на Звенцова, смотрит Звенцов на бородатого. Долго так! Все следили с напряжением. Бородатый вежливо улыбнулся и сказал что-то про оружие по-польски. Я поняла так, будто офицер просит извинить, что в силу создавшихся обстоятельств им придется… Не покажет ли господин полковник сам свои карманы? Звенцов прикусил нижнюю губу, вскинул голову и отрезал:

– Не говорю по-польски!

Бородатый стер улыбку, чуть насупился, подумал недолго и ответил по-польски:

– Я не говорю по-русски! – и зашептал что-то своим офицерам.

Один из них отделился от группы и шагнул к Звенцову, протянув руки к карманам его измятого френча с обгоревшими пуговицами. Звенцов дрогнул, попятился, сжал кулаки и сказал твердо:

– Офицера гвардии обыскивать не позволю! Вот! – Он вытащил из кармана огромный наган (тот, тираспольский), протянул его поляку. Потом – медленно, руки дрожат, пальцы цепляются, отстегнул от обгоревшего пояса георгиевское оружие. – Вот, берите!

Бородатый улыбнулся еще вежливее, длинной, чуть недоуменной улыбкой, переходящей в гримасу.

– Это все?

–Все! – рванул Звенцов.

– Георгиевское оружие, – улыбается бородатый, – мы вернем вам его, мы понимаем, как оно вам дор…

Звенцов перебил:

– Не беспокойтесь. Я принял его из рук русского императора и не приму из ваших рук!

Квадрат казарменного двора – клетка с влажным земляным полом и высоким потолком в белом дыме мартовских облаков. Вечером потолок этот темнеет, спускается ниже, почти касается крыш казарменных корпусов. Окна зажигают в темноте паровозные желтые глаза и смотрят своим кошачьим колдовским взором. Мы гуляем по двору – Звенцов и я; впервые у нас клеится разговор. У него в Петербурге – мама, сестры. У Олюшки белые волосики… В корпусе за все годы один был друг, умер до выпуска. Страшная была у него болезнь – «лучистые грибки»370. Мучился долго. Звенцов говорит, что не перестанет о нем горевать, никогда его не забудет… Не перестанет? – а те, расстрелянные под Новороссийском, Ростовом, Киевом, в походе на Кубани… сколько засечек на его карабине?! – Груздев не врал…

А тот на снегу в Тирасполе… Не забудет мальчика, умершего в корпусе, а сколько лет прошло с тех пор!

Он взял меня под руку (смешно, должно быть, смотреть на нас, ведь я в военной форме, а он под руку со мной), долго прилаживал свой широкий шаг к моей семенящей походке, декламировал чьи-то стишки: «Снился мне сегодня страшный сон, будто я на самом деле Пинкертон…» Заглядывает в мои глаза своими светлыми – вода зеленая в проруби… Я читала ему стихи Ахматовой, и мне хотелось, чтобы он думал, как я в ту минуту, что это обо мне, о нас:

и потом:

И мне начинает казаться, что там, в конторе фабрики «Мыло-Красота», когда он пришел и принес запах мороза, еду, когда вскинул руку и я закричала, а он нежно, холодными пальцами коснулся мокрой, горячей щеки, было именно так: «После ветра и мороза было любо мне погреться у огня»… И сплелось выдуманное это с тем… Если б не были мы в темной клетке двора так одиноки оба!

В нашем бараке жили братья Тулумбасовы: Всеволод, Игорь, Василий, Олег и сестра их Ольга. Пятый – Тулумбасов Глеб, остался под снегом в каменец-подольском поле. Братья очень схожи друг с другом: все, как один, бородаты, низкорослы, русы, добродушны и пьяницы. У Тулумбасовых похвалы польской водке неизменно кончались плачем: то один, то другой заплачет, раз даже квартетом. Ольга еле их уняла, прикрикнула, восемь голенищ одно за другим стянула с ног братьев и спать уложила. Удивительная была девушка! Простенькая, некрасивая, с круглой маленькой головкой, догола обритой после сыпняка, в солдатской форме она могла бы сойти за мальчишку, но было в ней, за мальчишеским этим, подчас озорным, что-то трогательно женственное, девичье, тихое. Вот порасшвыряла она по кроватям тоненькими своими ручонками коренастых бородатых братьев, вот стягивает с них сапоги, смешно от усилия выпятив губы, вот кричит:

– Ну что слюни распустили? Спать людям мешаете. Не стыдно вам?!

Ольга не любит разговаривать, вопросов не задаем, и к ней с вопросами никто не полезет. На днях подошла ко мне и сказала просто, глянув на меня ясным, чуть наивным взором:

– В лагере вместе поселимся. Хотите?

– Ну конечно! Спасибо.

Мне хочется еще что-нибудь сказать, присесть к ней на железную раму кровати и рассказать все про веселую мою жизнь в Киеве, о диспутах, о стихах, про то, как плыла в темноту огнями наша столовая на канале… спросить… ведь и у нее, конечно, была детская с голубыми обоями, папа, мама, подруги…

Мимо вагонов шли чужие города, непонятные надписи; на вокзалах чужие люди, квадратные тульи фуражек – чужая жизнь. Только после карантина и дезинфекций нас выпускают на перрон, а на станциях, где поезд стоит долго, позволяют посмотреть город. Много промелькнуло чужих городов: улицы Львова, Перемышля, Кракова, Ченстохова; много вокзалов, мимо которых поезд проходил не останавливаясь. Потом прибыли в лагерь, который мне почему-то представлялся тюрьмой с квадратом двора, вроде казармы в Стрые, но лагерь оказался иным.

Огромный пустырь застроен бараками, обнесен несколькими рядами колючей проволоки, под ногами влажная, дождем размытая земля. За лагерем длинная прямая дорога, за дорогой пустое поле, а вверху пустое небо, скучливое, с частыми теплыми ливнями… Я долго стояла перед бараком коменданта лагеря, ожидая Звенцова; он с несколькими офицерами был у коменданта на каком-то совещании. Я совсем одинока в этой раздраженной чужой толпе. Вспоминаю Пинчука; он попал в другой лагерь – как трогательно было наше прощанье! Он отворачивал лицо, туго сводил брови, что-то бормотал и тряс мою руку темными большими ладонями бережно («у меня лапы к деликатным вещам не приспособлены»)… А Ольга? – я видела ее мельком в поезде, она ехала с братьями в другом вагоне. Прошла мимо меня, поклонилась, ни слова не сказала. Ну да, конечно, ее тоже восстановили против меня: невенчанная жена!a

Звенцов привел меня в комнатушку, отделенную от барака фанерной, не доходящей до потолка перегородкой. Барак огромный, на восемьдесят человек – нары, железные кровати, матрацы на полу. В нашем отделении за перегородкой очень тесно: пять кроватей и плохо сколоченный стол… Ольга Тулумбасова вошла (за ней покорно следовали братья), спросила меня, даже не поздоровавшись:

– Вы какую выбрали кровать, эту или ту?

Не все ли равно, та или эта? Милая Ольга все устроила! Значит, в лагере есть у меня друг! Звенцов не в счет, он не друг, не враг, не муж, не любовник: что Звенцов, кто он мне? – как разобраться? А вот Ольга – друг! Обращаюсь к ней:

– Как они там на трех кроватях впятером?

– Братья, я думала, попеременно вдвоем на одной кровати, а вы – с мужем. Кто-то говорил, что вы не венчались… будто не успели ни в Одессе, ни в походе – подоспел и Великий пост. Ведь так?!

– Нет, успели!.. Я, конечно, могу здесь с мужем.

Ольга встала, пригладила мои растрепанные волосы худыми шершавыми пальцами и вернулась к своим вещам… Так началась жизнь в лагере и странный мой брак с Евграфом Звенцовым; там я стала его женой.

(В той моей книге, в году, нет этих подробностей, потому что в 1923‑м, когда я хлопотала о реабилитации и праве вернуться в Россию, в анкетном листе указала только мою девичью фамилию, о браке и полковнике скрыла, о сыне тоже, как и о прошлом моей семьи упомянула с преувеличенной скромностью: отец был превращен мною в «чиновника». Так посоветовали мне в «Веке»373.)

Утром мы «всей семьей» – Тулумбасовы и мы – ходили в один барак смотреть картину, которую нарисовали для нас переведенные оттуда пленные красноармейцы. На досках барачной стены широченное зеленое море, над морем летят стаи лебедей, улетают из барака вдаль, туда, где кончается прямая и длинная линия горизонта. Из моря, в самой средине горизонта, выползает большой воздушный шар – солнце! Багровое, зловещее, его красные космы теряются наверху, в барачном потолке. Под картиной размашистое посвящение:

«Белым лебедям – красные братья».

О символической этой картине много разговаривают в лагере. Впрочем, разговоров вообще много… Рассказывают, будто поляки заняли Киев и объявили, что Университет святого Владимира374 – старинный польский университет, и будто, объявив это, немедленно послали в Киев из Варшавы «большую партию польских университетских профессоров»… Рассказывают, что поляки предложили всем русским офицерам с польскими фамилиями перейти в ряды польской армии, приняв предварительно польское подданство и католичество…375

Рассказывают, будто маленький и совсем юный полковник Мациевич, из нашего барака, ответил коменданту лагеря, что это предложение оскорбительно, что он родился русским и русским умрет, а ренегатом не станет. Комендант же будто ответил так: «Ваши предки были ренегатами, а вы, полковник, став поляком, смыли бы это пятно с имени ваших предков». На что Мациевич пожал плечами беспечно и ответил: «По вашему рецепту ренегатами в нашей семье будут и потомки». И ушел, хлопнув дверьми комендантской приемной, а с тех пор только о Мациевиче и разговоры… у дам больше. Рассказывают, будто генерал А. – красавец и бабник, устраивает по вечерам у себя в комнате (за перегородкой, как наша), спиритические сеансы, а жена полковника Шротта и капитанша Васильева «бегают» на эти сеансы, несмотря на протесты мужей. Будто полковник Шротт, без памяти влюбленный в жену, угрожает разводом и даже дуэлью, а капитан Васильев, влюбленный в жену сорокалетнего армейского поручика Киреева, рад, что жена, «бегая» на сеансы, не водит его, как прежде, на поводу… Рассказывают, что во всех трех лагерях появились случаи заболевания цингой или голодным тифом… Рассказывают, что в третьем от нашего бараке вдовая капитанша Смирнова разрешилась сыном, и в бараке с этой счастливой минуты начались скандалы, недовольство, протесты: младенец ночи напролет горланит и мешает спать.

Две темы неисчерпаемы: лагерная кухня и отхожие места. Лагерная кухня помещается в первом бараке слева у въезда в ворота. В кухню каждый день отряжается, русским выборным комендантом, генералом Зайцевым, уполномоченный офицер для надсмотра.

За бараками, число которых достигает двух с половиной десятков, прячутся крошечные сквозные будки, вроде больших скворешниц. В лужах и помоях, окружающих эти будки, постоянно топчутся по щиколотку в грязи «хвосты» – очереди. Слышится брань, попреки. Первобытное, зоологическое – победило стыд. Дошли до того, что по ночам под окошками бараков отправляют нужды, а днем совещаются, как с этим злом бороться. Дамы понервнее и покапризнее пытаются ввести моду на ночные посуды в самом бараке. Мода эта вызвала такую бурю негодованья, такие ссоры, что понадобилось вмешательство обоих комендантов – русского выборного и польского непризнанного. Русский комендант обошел бараки, приказал убрать посуды и разбить их вдребезги… Бранил вслух кого-то, стыдил дам и цыкал на офицеров, защищавших жен. Польский комендант устроил настоящую инспекцию: со свитой осмотрел бараки; молчал невыносимо надменно и только румяные губы растягивались в еле заметную улыбку, а выходя на «главную улицу», он как-то особенно громко потягивал носом воздух, раздувая тонкие презрительные ноздри376.

Воздух над пустырем, когда нет ветра, который по-весеннему заигрывает с вонью, свеж и мягок. Исчезли дожди, подсохла земля, весна утвердилась прозрачной голубизной высокого неба.

За проволокой пустыря, где бежит прямая пыльная дорога, в канавах, по обеим ее сторонам, зазеленела трава. Скоро Пасха. По ходатайству выборного коменданта получено разрешение на постройку церкви, и на Страстной все ходили празднично-вежливые, даже тихие.

Так наладилась лагерная жизнь – прочно! Как будто никогда по-другому и не было. Будто все – здесь, на этом пустыре, за колючей проволокой, в смраде и тесноте плохо сколоченных бараков…

С Ольгой у нас крепкая молчаливая дружба. Я очень ее любила – за уменье жить особняком среди людей, за молчанье, за беглую застенчивую ласку в обращении со мной, за деспотическую, материнскую строгость с бородатыми братьями, которые души в ней не чают. С Евграфом Звенцовым труднее наладить жизнь. Чем крепче завязывается узел странных наших отношений, тем жестче и суровее становится сложное чувство его ко мне. Вот, мне кажется, стерта последняя, еле уловимая черта, отделяющая его любовь от ненависти…

Запомнила: мы сидели раз вечером на скамейке у входа в наш барак одни… Он молчал, изредка поглядывая на меня. Мне всегда не по себе под его взором, я отвернулась, и, должно быть, очень заметно, потому что он вдруг схватил мою руку и сжал так крепко, что я вскрикнула, он отбросил ее с неудержимой злобой и встал. Я поймала его за рукав, спросила тихо:

– Что с вами? Вам плохо?

Меня преследует мысль, что он болен, мучается. Он ответил грубо и коротко:

– Да плохо! С вами! – Потом смягчился и добавил задумчиво: – Я хотел бы вас ненавидеть, да не выходит, а вы хотели бы любить меня и не можете.

Встал и ушел в темноту нашей «главной» улицы.

А другой раз подошел, взял меня ласково за плечи и вывел из барака. Долго водил по «главной» улице, не говоря ни слова, повернул вдруг к бараку польского коменданта, вошел туда, попросив меня подождать. Вернулся скоро, показал какую-то бумажку с надписью «Пшепустка»377.

Скрипя и кряхтя, открылись перед нами ворота, мы вышли на дорогу, идем быстро, в ногу. Он мечтает вслух о том, как мы заживем, когда выберемся отсюда; это будет скоро, он давно решил все подготовить к побегу… уедем в Крымa… сейчас он обо всем сговорится, все разузнает, все подготовит. Закажет штатское платье, и мне тоже, что надо… «Приодену вас, мой бедный солдатик!» Мы идем быстро, мы летим, как пыль над прямой и ровной этой дорогой, как ветер, как облака, которые, подобно нам, вырвались на свободу и гуляют по широкому простору весеннего неба…

И как это он все толково и быстро устроил: в первой же лавке у хозяина обменял какие-то деньги, продал два-три ордена, кольцо и золотые часы, узнал адрес портного, пошептался о чем-то недолго и довольный – даже руку хозяину пожал – вышел из лавки, напевая: «Марш вперед, труба зовет!»378 Потом у портного заказали костюмы ему и мне…

Лагерное бытие – заколдованный круг, из него не вырвешься. Есть фокус такой: стреляют из пугача в птичку, а она вон в клетке, жива и невредима, а то в лампочке качается. Кто такие фокусы придумал: круг, из которого – никуда! Человека в поле мотать, стрелять в него, и чтобы живой и невредимый, как птичка, как черт в колбе на вербном базаре, ходил человек, ходил без конца по кругу колдовской веревки.

Звенцов сегодня дежурный по лагерной кухне. У входа в барак дежурю я: сижу на скамье и с любопытством наблюдаю – тяжело открываются лагерные ворота, въезжает огромная телега, нагруженная запыленными хлебами. Звенцов следит за разгрузкой: прикрикивает на солдат, считает хлеба. Вдруг подходит ко мне и шепчет: «Когда телега будет выезжать, выйди спокойно за ворота, жди меня за кухонным бараком, от окошка подальше».

Мы едем в телеге, накрыты брезентом – дышать трудно, от пота слиплись волосы на лбу, в нос набилась пыль – хлебная и дорожная.

Нас высаживают в деревне перед новой, свежим деревом пахнущей избой. Звенцов о чем-то разговаривает с возницей, входит в избу, пишет две записки и дает их ему. Мы остаемся одни. Далеко за деревней на синем лоскутке неба полыхает закат.

Вечером возвращается хозяин – возница; он принес два больших свертка и записку: «Кажется, все в исправности, ничего не забыла? Если что осталось – привезу в Крым. Целую вас обоих. Ольга. Вас еще не хватились. Привет России!»

Выехали из деревни затемно. Было свежо и очень тихо. Только изредка скрипнут колеса, или возница зашепчет что-то лошадям. Утром пошли искать железнодорожную станцию. А когда солнце стояло уже высоко, заливая весь мир, мы смотрели из окна вагона, как убегают столбы и деревья, как принимаются сады, зацветают поля, оживают пашни.

Я никогда – ни прежде, ни после – не бывала в Познани, но тогда мне показалось, что это самый прекрасный город в мире. Мы поселились на звонкой и прямой, как струна, «аллее Марцинковского», в гостинице со швейцаром, лифтом и белыми изразцовыми уборными. Вижу, как во сне, крахмальное полотно простынь, сугробы подушек, чистые стекла, в которых преломляется солнце… В Познани есть пруд – крохотное такое озерцо! В нем плавают лебеди и облака. Как зачарованные, мы смотрели и спрашивали друг друга – по-новому, весело, озорно: в небе ли плывут лебеди, отражаясь в пруду, или облака упали в воду. Глядя на меня, Звенцов шепчет, еле шевельнув губами: «Милая», а утром у открытого окна кричит, как мальчишка: «Люблю!» Там и я сказала ему: «Мне кажется, что и я…» – «Кажется?» И опять прежний. Я говорю, чтобы порадовать его, и верю, что говорю правду: «Я глупо сказала, я знаю…» Так выдумывается любовь, в которую постепенно начинаешь верить. Так вылупилась наша.

Я – в генеральном штабе у генерала Следжинского. Мы решили, что пойду именно я, что Звенцову туда нельзя. Коричневый, сморщенный и легонький, как пробка, старичок-генерал долго не мог понять ни откуда мы, ни почему у нас нет паспортов, ни зачем нам нужно разрешение для поездки в Варшаву. Помог адъютант, хорошо говоривший по-русски. Он долго втолковывал генералу мою просьбу, перевел мой длинный рассказ, в котором случайности играли главные роли, а лагерь второстепенную. Генерал что-то понял наконец, улыбнулся и вежливо попросил зайти завтра.

Познань осталась позади. Мы едем в Варшаву. Варшаву с Познанью не сравнишь! На улицах кружится беспокойная пыль. Мужчины поминутно снимают соломенные канотье, утирают платками красные лица и вспотевшие лбы с глубокими рубцами от шляп.

Каждое утро мы проводим в приемной министерства в ожидании разрешения на выезд или пребывание в Варшаве. Звенцов молчит и хмурится: «… деньги приходят к концу, до Крыма так не доберемся, надо начать обедать в Русском доме».

Русский дом находится на великолепной улице Новый Свет379 – во дворе, выложенном булыжником. В полдень здесь толпы русских – измученные женщины и раздраженные мужчины со следами погон на полинявших кителях – толпятся в очередях с котелками, тарелками, мисками. Едят у ненакрытых столов – угрюмо и жадно. Молчат, ссорятся иногда из‑за корки хлеба или места, ругают поляков и большевиков. Отобедав, поднимают выше головы, шире расправляют плечи, а на солнце еще заметнее следы погон…

Вечером раз принес коридорный записку: «Потрудитесь завтра явиться в 9 часов утра в отделение генерального штаба». – Адресовано госпоже Наталии Звенцовой.

В штабе мы долго ждали в приемной. В десять часов открылась высокая дубовая дверь, и польский офицер попросил «даму войти в кабинет, а господина полковника подождать». Я очутилась в просторной светлой комнате, среди холеных, туго затянутых в кители с высоченными воротниками офицеров. Мне сказали, что меня обвиняют в большевизме. Я твердо опровергала нелепое обвинение, оправдывалась. После полуторачасовой «беседы» попросили явиться завтра снова, но чтобы оставить меня на свободе, они должны поселить у нас своего человека…

Высоченный, длинноносый, он вырос из пола передней, церемонно представился и вышел с нами из штаба, непринужденно болтая о погоде, достопримечательностях Варшавы и красоте русских женщин… Две с половиной недели этот человек спал на диване в нашей комнате, ждал за дверью, пока мы укладывались спать, входил, отворачивая в сторону свой длинный нос, любезно желал покойной ночи и, потушив электричество, ложился спать, не раздеваясь. В штабе мне ежедневно задавали одни и те же вопросы, ласково уговаривая «сознаться».

Раз, выйдя из штаба, пошли в русский собор380. Длинноносый, конечно, за нами. Прошлись, осмотрелись: рериховски-непомерно-длинных фиолетовых святых, мозаику, образа, хрупкий и неровный, как слюда, потолок, с которого льется солнце жидким золотом. Звенцов решил помолиться, а делал он это, как все в жизни, в сердцах: вскинет руку, осенит себя неистовым крестным знамением, постоит молча с суровым выражением лица и сызнова – швырнет руку ко лбу, на грудь, на правое плечо, на левое. А я? Со шпионом с одной стороны, со звенцовской злостью с другой, нет во мне ни смирения, ни молитвы.

Выходя из собора, столкнулись с невысоким бледным хорошо сложенным человеком лет тридцати пяти в элегантном штатском платье. Звенцов представляет его: «Граф Гдалевич»a. Бледный человек ведет нас к автомобилю, и мы вчетвером вместе со шпионом едем в Генеральный штаб. Там шпион исчезает так же внезапно, как и появился две недели назад.

В гостиницу возвращаемся одни – Звенцов и я. Дорогой Звенцов объясняет:

– Гдалевич поляк, сумской гусар382, мы давно знакомы. У него и в Петрограде были огромные связи. Поручиться за жену полковника Звенцова он мог без риска и страха… Завтра мы уезжаем…

На польско-чешской границе, на станции Богумин, чешский чиновник долго изучает наши документы и, выяснив, что мы «отпущены» из польского лагеря, просит выйти из вагона и ведет в какую-то деревянную пристройку. Мы опять попали в карантин. Чистые и до того, одетые во все новое, мы вышли оттуда голые, воняющие карболкой и смертельно обиженные. Наши хорошие костюмы превратились в жеванное тряпье, в котором мы должны были продолжать путь. Покидая Чехию, мы проклинали ее, как до этого Польшу и как будем проклинать все остальное на нашем мытарском пути. По дороге в Вену мы познакомились с комическим человеком в берете и крылатке, несмотря на жару. На подбородке у него торчал седой пучок волос – скромное подобие эспаньолки. Разговаривали по-французски о погоде и других незначительных вещах.

Подолгу молчали, рассматривая друг друга с необидным любопытством, а на чешско-австрийской границе вошел кондуктор, глянув на документ, заменявший нам билет, сказал, что по Австрии нас бесплатно не повезут. Пришлось выйти из вагона. Мы шагали по перрону в молчании, как вдруг появился тот человек в крылатке, подошел к Звенцову, схватил его руку и, прочувствованно пожав ее, представился: «Лодеон – художник», и заговорил о деньгах: у него самого их очень мало, но на два билета до Вены хватит. «Вернете когда сможете, я дам вам мой адрес». Звенцов нахмурился, сощурил глаза, смерил взглядом француза от берета до стоптанных башмаков, но под конец уступил – неизвестно почему, как все, что он делал. Художник восторженно вручил Звенцову свою визитную карточку, на которой (мы слишком поздно хватились насчет адреса) стояло всего три слова: «Франсуа Лодеон – художник». Поезд уходил, Франсуа Лодеон улыбался нам из окна вагона; на подбородке его тряслась седая эспаньолка, похожая на трясогузку.

В Вене стояли жаркие дни, и мне часто бывало невмоготу – кровь приливала к ушам, пересыхало горло, в глазах плыли темные круги. Асфальт был мягок и податлив, как старый резиновый мяч, булыжник горел. Неожиданно откуда-то из‑за поворотов улочек вырывался знойный вихреватый ветер, вздымал поджаренную пыль, крутил ею, швыряя в глаза, в пересохшее горло. Зелень на деревьях поседела, а в гранит одетый Дунайский канал дышал зловоньем водопроводов. Улицы наполнялись только в час обеда; по утрам Вена казалась вымершей. Извозчики дремали на высоких козлах, шоферы дымили трубками в тени облупленных высоченных автомобилей.

Полуголодные, изнуренные жарой, продали штатский костюм и орден Звенцова, мою эмалевую брошку, нательные кресты – купили билеты и уселись в поезд.

В Загреб попали 29 июня 1920 года. Я запомнила это число потому, что в поезде оно часто упоминалось: говорили, что в городе большое торжество в честь приезда в Хорватию наследника престола регента Александра383. В открытые окна вагона с теплым воздухом летних сумерек врывается гул военного оркестра. На вокзале мелькают пестрые костюмы южных славян: белые плиссированные юбки, шитые золотом головные и наплечные шали, душегрейки, широкие белые штаны мужчин. Выход на перрон нам, пассажирам, продолжающим путь, запрещен. Загреба не увидели.

Первое впечатление от Белграда в те дни дикое: город не город, деревня не деревня – огромный восточный базар, добела накаленный солнцем.

Белград переполнен русскими беженцами, русскими общежитиями, русскими кельнершами, русскими разносчиками газет и русскими безработными. В Державной комиссии, обменивающей невыгодно для Сербии деникинские «колокольцы»384 и царские рубли на динары385, Звенцов «привел в порядок денежные дела». В какой-то русско-сербской организации, ведающей отправкой добровольцев в Крым к Врангелю, заручился обещанием известить нас об уходе первого транспорта. Все уладив, решил переехать в Земун, город по ту сторону реки, слывущий дешевизной квартир.

Земун разбросан на широком треугольнике берега у скрещения рек Савы и Дуная – домишками, домами, виноградниками, пыльной зеленью и «кошавой»a. Днем город скучливый – улицы пусты, окна от солнца отгородились ставнями – не то вымер город, не то спит. И только вечером, когда редеет воздух, Земун просыпается. В садиках летних ресторанов, надсаживаясь, тренькает четырьмя неподвязанными струнами «тамбурица»386, лениво льется в теплом воздухе медленная «севдалинка»b:

Мы сняли комнатушку в казенной квартире мелкого чиновника Народного банка. Герр Вейнерт, наш хозяин, немец из Славонии387, по-сербски разговаривает с акцентом; за обоих говорит фрау Вейнерт – громогласная и хлопотливая его жена. Они безукоризненно содержат швейцарскую.

Раз вечером, когда Звенцов ушел разыскивать однополчан, мне как-то особенно плохо стало. Решила пойти к фрау Вейнерт – на кухонный балкончик – поговорить, рассеяться, но, не дойдя, подле кухонной раковины зашаталась, ухватилась рукой за кран – стошнило. Фрау Вейнерт напоила липовым чаем, замигала многозначительно иссиня-черными бровями и ресницами; прогудела ласковым басом:

– Это ничего, пройдет. От этого не умирают…

И только целый месяц спустя, в поезде на линии Белград – София, заметил Звенцов в туннеле, что мне нездоровится. Посмотрел испытующе, глазами спросил. При свете тусклой лампочки легче говорить; помню, прошептала: «Кажется…» Но поезд вырвался из туннеля, швыряя клубы белых облаков и черные перья дыма в синее небо, лампочка в вагоне погасла, зажглось солнце – стало стыдно говорить о таком сокровенном.

Он гладил мои похолодевшие руки, к самому лицу моему приближал светлые, холодные, будто пустые – вода в проруби – глаза…

В Софии провели несколько часов в ожидании следующего транспорта. София напомнила широкую безалаберную нашу провинцию, кажется, Курск, не помню… И опять поезд.

Варна!

Все эти месяцы, с того дня, когда я начала повесть моей жизни, я живу в атмосфере тех дней, которые память без труда восстанавливает: вкусовые ощущения, голод, жажду, тошноту, запахи. Я и сегодня чувствую на лице колючки морозного ветра в поле за Тирасполем, жаркое дыхание камня на венских улицах, смрад под окнами бараков, а пыль «кошавы» и сегодня, как тогда, в Земуне, разъедает глаза до слез. Память ничего не растеряла, но сегодня впервые я заметила пробел: Варна! Ведь была же Варна и гостиница с клопами! Смутно вижу море. Ощущение жары, какое-то непрерывное кружение на огромном синем шаре, напоминающем гимназический глобус. Я помню только этот глобус – море и небо, слившиеся воедино.

Варна – последняя станция на наших путях – пеших и эшелонных – за ней начинаются моря, морские переходы…

В то время там было огромное множество русских, ожидавших кто парохода, кто манны небесной, кто чуда, которое состояло бы в мгновенном исчезновении всех клопов в Варне! А кто просто – у моря погоды.

Ничего, конечно, не дождались – ни манны, ни чуда, ни корабля – и решили действовать… После долгих хлопот и поисков нам удалось устроиться на товарный пароход, который держал курс на Феодосию. Нас пустили на верхнюю палубу.

Ночами меня знобило и тошнило, днем изнуряла жара и тоже тошнило, ведь я была тогда на четвертом месяце беременности. Спать нам было не на чем: железные настилы палубы мы покрывали нашими непромокаемыми пальто – американская подачка с надписью на пуговицах: «Канада», а на внутренней стороне кармана – американский Красный Крест. Солнце не покидало нас ни на минуту. Красное, громадное, тяжелое, бьющее в уши, в мозг, как если б это был гонг, оно снилось мне даже ночью. Голод. Как-то я разговорилась с одним из матросов – человеком лет сорока – под бородой он прятал улыбку, а под грубостью – доброту. Он расспрашивал о родине (это был болгарин), беззастенчиво рассматривал мой округляющийся живот и вдруг спросил: «Тяжелая?», и ушел вдоль палубы, большой, неловкий, как дитя. Через несколько минут вернулся, неся два большущих арбуза. Издалека, завидев его, я не могла удержаться от смеха: так неловок он был, ступая на широко расставленных ногах, раскачиваясь и балансируя этими зелеными шарами. Он принес их для меня… Они утолили голод, жажду и оказали нам еще одну очень большую услугу: из арбузных влажных чашек вышли отличные шлемы, защищающие головы от солнца… Так мы плыли к берегам Одессы.

Промелькнула Ялта с мерцающими бликами солнца и взволнованными тенями деревьев на белом камне дворцов, безупречно чистая, умытая теплым стремительным ливнем, последние капли которого медленно хлюпаются в море, будоража гладь.

И вот Севастополь! Через несколько дней по ордеру коменданта города нам отводят комнату в квартире адмирала Яшмова. Комната в этой квартире – эти четыре стены, за которыми мы с тоской и отчаяньем одни, заставляет с грустью вспоминать даже барачную тесноту и мерзость. Мне хочется подойти к Звенцову, заглянуть в эти холодные проруби глаз, сказать: «Мне некуда уйти от тебя, так давай устраивать жизнь по-человечески. Нельзя все молчать. Посмотри, какой большой и страшный живот у меня – ну куда я пойду такая? И твое ведь это дитя!» Или сказать ему, что мне двадцать лет, что мое детство окромсала революция, что странный наш союз – судьба, что и у неизбежности можно вырвать клочок счастья.

Раз в сумерках, когда он стоял на темном фоне окна и смотрел в угол комнаты, а его острый профиль показался мне постаревшим, очень усталым, я решилась, подошла, спросила шепотом:

– Евграф, тебе сына хотелось бы или дочь?

Он вздрогнул, посмотрел на меня удивленно, даже как будто испуганно, повел бровями, точно пытался привести в порядок мысли, понять, о чем это я.

– Сына или дочь? – переспросила я тихо.

– Сы-на и-ли дочь? – повторил он так же тихо, но только очень медленно, по складам, прислушиваясь к звуку своего голоса или вдумываясь в значение этих трех непонятных слов.

– Сына! – вскрикнул он вдруг надорванно и опустился на пол к моим ногам. – Сын! Наш! Мой! Твой! Маленькая моя мученица!

Он обнимал мои колени, бессвязно лепетал что-то, плакал. Мне стало стыдно и страшно.

Я с трудом уговорила его встать, повела к кровати – он двигался как лунатик, осторожно и в то же время безвольно. Пустые глаза в углубившихся орбитах остановились. Я уложила его, как ребенка, села на краю постели и гладила белый лоб, темные, гладкие волосы. А он все всхлипывал и лепетал:

– Сын… Кириллом назовем… по отцу моему… маленький Кирюша… белые волосики, как у Олюшки… – Неожиданно вскрикнул: – Проклятый Евграф Звенцов, убийца! – И опять шепотом: – Помнишь, в поле пели… Кто это пел? Ветер, что ли?.. Мороз пел… нет, помню, за спиной моей пел кто-то… ты думала, я не слышу…

Он запел: «Полковник Звенцов из-под Киева вывез девицу-красу…»

Ночью лоб его стал сухим и шелковистым. Пересохшим ртом он ловил воздух – бредил. Я встретила рассвет, сидя на его кровати. Утром понесла продавать простыни американского Красного Креста. На тугом, круглом животе расползается ветхая, слишком узкая юбка. Набрякшие от жары и беременности ноги без чулок горят в стоптанных туфлях. Я всего этого и не замечала больше, но сейчас, проходя по залитому солнцем базару, похожему на жирную глазунью, я смотрю под ноги, чтобы не видеть жалостливых взоров, устремленных на мой живот. Он не был бы так уродлив, если бы не эта юбка… Продав простыни, делаю необходимые покупки: крошечная мангалка, макароны, подсолнечное масло, картофель, рис… я бегу домой веселая, почти счастливая – к Звенцову; такого, беспомощного я его люблю.

Он спит. Дыхание прерывисто. Что-то бормочет во сне, слова не слетают с губ. Он похож на ребенка, который перед сном плакал, а во сне еще долго обиженно всхлипывает.

Проболел он долго. Два раза приходил военный доктор.

Сначала сказал: «воспаление легких», потом передумал: «нервное расстройство». Звенцов шептал, пел, плакал, порывался куда-то бежать и падал на подушки, задыхаясь. Я смачивала его лоб водой, стягивала грудь компрессами.

Утра становились все тише и прозрачнее… Пришла осень – споласкивать грязное окошко дождями. Ветер задул во все щели, принес в комнату запах моря и рыбы…

Выздоровел Звенцов так же неожиданно, как слег. Повернул ко мне исхудавшее лицо, поймал мою руку и крепко прижал к пересохшим губам.

– Бедная моя…

Едва встав, начал ходить по каким-то учреждениям, где получал жалкие ссуды и щедрые обещанья… едва отдохнули от изнурительного голода, а мою расползшуюся юбку сменили теплый жакет и платье, едва наладилась какая-то жизнь в четырех стенах этой пустой и запущенной комнаты – реже стали минуты томительного молчанья, и уже казалось: еще немного, и мы вырвем у судьбы какой-то клочок счастья… Но вот снова…

Эвакуировались, как в Киеве, как в Одессе – суетливо, растерянно, что-то сжигали, швыряли, паковали, грузили: уходили, как и тогда, с детьми, канарейками, усталыми женами… Все неслось в порт на приступ крепостей-пароходов. Терялись по дороге дети, плакали женщины, кричали мужчины, а человеческий жалкий скарб падал с телег и повозок388.

Море черно и блестяще, на жирной, слегка подвитой его поверхности дрожат огоньки, шлепаются в воду чьи-то пожитки, взлетают над водой сырые темные голоса, скрипят уключины…

Я видела много лет спустя народный праздник в Венеции – Реденторе – торжество избавления Венеции от чумы389. В третью субботу июля вся Венеция на воде. Тысячи гондол, кораблей, барок, лодок покачивается на водах лагуны и каналов. Тысячи желтых и красных бумажных фонариков дробятся цветистыми брызгами в темной глади воды.

Эвакуация Севастополя напоминает мне теперь, из этого далека лет, беспечный праздник Венеции, плывущей к храму Реденторе390, как флот Севастополя в ту ночь – к храму Айя-София. Наш курс – Константинополь.

Грек-лодочник подвозил нас к одному, другому, третьему пароходу – неприступные крепости, всюду подняты трапы. Один за другим, качнувшись и взбив добела волну, пароходы уходят в темноту. Звенцов торопит лодочника, лодочник стегает волну, волна раскачивает лодку, лодка ударяется о мокрое блестящее дерево пароходных стен… Кажется, весь флот на воде! Сверху падают крики… над нашими головами топот сотен ног. Нехотя, очень медленно, отрываются от воды и ползут вверх сходни. Звенцов проворно и гибко, как кошка, вскакивает на них и повелительно кричит вверх, в темноту: «Остановить!» Трап останавливается, качнувшись между водой и небом – сумасшедший мост, укрепленный только на одном конце…

Грек-лодочник тормошит меня, я озираюсь, как безумная. Трап убран; на том месте, к которому прикреплен был один его конец, где горят два желтеньких пароходных глазка, мелькает лицо Звенцова. Лодочник хватает меня в охапку, крепко держит за ноги, подымает куда-то вверх. Прямо на меня ползет сверху какой-то огромный и непонятный предмет. Из темноты голос Евграфа: «Ухватись! Держись крепко!»

Ноги болтаются в воздухе, как ноги картонного паяца. Я цепляюсь за какие-то выступы и гвозди, два раза ударяюсь животом обо что-то очень твердое… что будет с Кирюшей?!

Целую вечность длится мой страшный цирковой номер – меня поднимают лебедкой на борт парохода! Я успела всю жизнь передумать, всю пережить и всю позабыть… Пароход качнулся и тронулся в темноту, без сигнала, даже не простился с берегом родины. Это было 13 ноября 1920 года, год с того дня, когда Скалинский вошел в мою комнату в Киеве. Год? 365 дней? – Как вымеряется предельная емкость одного дня такой жизни?

Пароходный быт сложнее эшелонного и лагерного: много детей, стариков, инвалидов, женщин и всякого скарба. Шумно, тесно, скучно. Каюты доверху набиты, по палубе ночью не пройти! – сплошь людьми вымощена. Если кому-нибудь ночью в уборную вздумается, как ни обходи, как ни поднимай высоко ногу, подобно цирковой лошади, танцующей вальс, непременно на кого-нибудь наступишь, оступишься, другого заденешь, с третьего одеяло стянешь, и начинается на палубе Вальпургиева ночь391: люди извиваются, как змеи, копошатся, как черви, мечутся бессильно на месте, как на булавку пойманные жуки. За пантомимой следует хор – брань, стон, плач, жалобы, крики.

– Да угомонитесь вы, наконец, черт побери! Ни днем, ни ночью покоя нет!

– Им, видите ли, покой нужен. Покой? И ничего больше? Нет! Им врач прописал и морской воздух!

– Дурацкие шутки!

– Слушайте вы, там! Возвращайтесь-ка поскорее, а то заснуть не успеешь, опять по головам попрут.

– Мама, мамочка, мне нужно пи-пи.

– Спи, Манечка, не хнычь.

Иногда голоса умолкают на несколько минут, а в тишине слышен храп, стоны, свист, рокот, завывание ветра, скрип дерева, уханье волн.

– О, черт! Безобразие! Дрыхнет как убитая, а ее Манечка мне в подушку мочится.

– Мамочка, почему ты меня щиплешь? Я не виновата, я все время просилась…

И снова рокот, храп, вздохи, треск, ветер, волны. Из темного хаоса звуков рождается сумасшедшая симфония, тема которой – безысходная человеческая тоска, тысячи одиночеств, сбившихся в кучу…

Мы с Евграфом постоянно меняем места: все ищем, где бы для Кирюши безопаснее. В поисках ночного покоя одну ночь я провела на угольном ящике близ машинного отделения. Звенцов – на полу подле ящика. Проснулась рано и пошла гулять по палубе, по узенькому проходу между живыми настилами… Люди медленно просыпаются, щурятся в мглистую белесую пустоту неба, отхаркиваются, тупо оглядываются по сторонам и, завидев меня – смеются. Я вернулась к Звенцову, разбудила его:

– Евграф, чему они смеются, я, должно быть, выпачкалась?

Звенцов глянул на меня и рассмеялся – я впервые слышала его смех. От неожиданности я заплакала. Он обнял меня, утер мои слезы сухой теплой ладонью, ставшей от прикосновения к моему лицу совсем черной.

– Бедный мой трубочистик!

От смеха вздрагивают его худые острые плечи, темнеют глаза…

Днем мы часто забирались в шлюпку на шкафуте392, качались в ней, как в гамаке. Подолгу молчали, но молчанье это не было больше мучительным и страшным: беременность упростила наши отношения, сделала их почти человеческими. Когда я, морщась от усилий, усаживалась поудобнее или сползала на сырое дно шлюпки, положив голову на его острые колени, он смотрел на меня пустыми светлыми глазами и спрашивал озабоченно:

– Кирюша беспокоит? Толкается?

В какой-то день, который уже с утра показался особенно скучным, разнесся тревожный слух: «Вышли запасы пресной воды!» И сразу, точно по команде, всех стала томить жажда. Началась паническая беготня с бутылками, чашками, чайниками. Кто-то кричал, пытаясь водворить порядок, какая-то женщина клянчила:

– Ребенок в жару мечется! Хоть капельку!

– Не помрет!

– На головы мочиться перестанет…

– Цинга неминуема!

– Вздор! Не увеличивайте панику. Вода есть в баках, котлах! Не умрете от жажды!

– В котлах пополам с машинным маслом! Благодарю покорно!

– Отведал, знаю вкус! В море тоже воды много… ничего, что соленая, была бы жидкая!

– Сволочи американцы, как пересаливают эти вонючие консервы!

– Господа, потрудитесь разойтись! Позор! К чему весь этот переполох? Рано голову терять!

– Комендант прав, – мрачно пошутил кто-то, – головы пригодятся еще! В петлю хотя бы или – на плаху.

– А то акулам!

– И еще на холодец!

– Довольно, господа! В последний раз призываю к порядку!

С утра поскрипывало дерево. Полоскался мокрый брезент на шлюпках, моросил дождик, а к вечеру не на шутку рассвирепел: забирает с треском полотна, вздувает брезент зонтом над шлюпками на шкафуте; заскрипело, затрещало дерево, рванулось, понеслось куда-то в море, а клочья растрепанного потемневшего неба сбились в черные буреносные клубки… Волна дополоскивала до живых настилов на палубе.

Никто не спал в ту ночь. Кричали женщины, плакали дети, ссорились мужчины, кряхтели старики, стонали больные… А ветер, вода, полотно и дерево – стихия с материей – ссорились по-своему, но тоже без передышки и страшно…

Утром весь мир стал серым навсегда – небо, лица, вода, не было больше красок.

Константинополь запутался в паутине осеннего рассвета. Босфор загроможден судамиa. К русским слетелись со стороны города, шелестя крыльями по воде, стаи фелюг394 – завязывают торговые отношения с толпами на палубах. Спускаются веревки, фелюжники прикрепляют к ним бутылки с водой, кульки, пакетики. Поджарые, вертлявые, лоснящиеся от загара и воды греки, армяне, персы, турки.

– Эй, рус, торговать будем?

– Никакого обмана! Не бойся! Мой товар, твои деньги!

– Нет денег? Не беда! Товар на обмен есть? Давай товар!

– Золото покупаем!

– Револьверы покупаем!

– Штаны есть? Штаны беру!

– Эй, рус! Господин рус! Будем торговать?

Шелестят фелюги. Разрывают с треском волну в стремительном полете моторные лодки, гудят сирены, лениво полощутся паруса, скрипят деревянные швы барок, громыхают ящики с товарами. Над Босфором слепое небо, под Босфором темная, лоснящаяся, курчавая, как головы фелюжников, волна. На борт парохода поднялись французские и английские офицеры – представители контрразведок победивших держав. Верткие, ладные, чистые, они ведут переговоры с нашими офицерами о нашем дальнейшем следовании. Я перехватила несколько пряных слов, съедобных, как рахат-лукум: Галлиполи, Халка, Бизерт, Катарро, Спалато395. Прощаясь, дали «господам офицерам» несколько пропусков в Константинополь.

Раз, когда я стояла одна на нижней палубе (только инвалиды и я не пошли в город), из‑за кормы нашего парохода выскочила легкая, вертлявая моторная лодка.

В ней – два морских офицера в ладных наутюженных формах и матрос – еще по-летнему, в белом. Офицеры встали во весь рост, раскачав едва утихшую лодку, и спросили меня:

– Вы говорите по-английски?

– Плохо, лучше по-французски и по-немецки, – ответила я по-английски, почему-то ужасно волнуясь.

– Однако вы это сказали по-английски и совсем правильно.

– Нет, нет, не умею. – Я растерялась

Тогда офицер начал объяснять мне на очень плохом французском языке, что они решили помочь русским. Максимум четырем, не больше: увы, нет места. Американский миноносец «Чендлер» может принять, скажем, меня с моими родными. Большая у меня семья? Через несколько дней «Чендлер» снимется с якоря; курс – Греция и Далмация396. Они могут высадить нас на один из этих берегов. «Хочу ли я? Знаете, сколько ночей мы не спали? Сколько дней не пили пресной воды? А я даже на угольном ящике спала. Меня поднимали сюда, как товар, лебедкой; долго тащили, я успела разорвать платье, ударялась о стены бортов! Тащили, как вот тот ящик. Те, с апельсинами, орехами, со стеклом, тащат осторожнее, а на мне надписи не было, ведь я не застрахована, как тот груз… Люди торопились, эвакуации всегда в последнюю минуту… им было не до меня. Если бы не мой муж…»

– Вы замужем? Но вы так молоды.

– Мой муж получил сегодня пропуск в город, ушел с утра. Вы правда хотите взять нас к себе?

– Правда, правда! – ответил офицер, улыбаясь. – Мы завтра приедем снова. Гудбай! – рявкнул первый офицер, за ним второй, как эхо, за вторым матрос, и шумливая, стремительная лодка умчалась.

На следующий день снова где-то совсем близко рявкнул мотор и появились мои новые знакомцы, как старому другу заорав: «Hello! How are you today?»397 Они поднялись на палубу и широко зашагали в моем направлении. Затем разыгралась короткая немая сценка, от которой я почему-то покраснела и начала плакать. Один из них серьезно, почти строго посмотрел на мою несуразную фигуру и, смущенно или испуганно, отвел взор в сторону. Ну вот, все кончено! Сейчас они скажут, что не могут нас взять на свой миноносец, и перед нами снова грязная палуба, теснота, угольный ящик. Издалека слышу, кто-то предлагает Звенцову «перебраться с женой на миноносец» – они высадят нас в Греции или Далмации через недельки две.

– Ваша жена… ведь это не скоро? Военное судно – неловко!

Я поднимаю глаза на офицера, вижу: он смущенно разглядывает свои полированные ногти – ему стыдно смотреть на Звенцова, задавать такие нескромные вопросы.

Палуба миноносца чиста, как бальный паркет, полотна белы, как лебединые крылья, медные шляпки и ручки сверкают чистотой кастрюль; военное судно – безупречная белая кухонька.

Люди на миноносце приветливы, не слишком разговорчивы и чем-то напоминают робких, не очень находчивых детей. Пробегая мимо, они весело лают: «How do you do?»398 или: «How are you today?» В первый вечер нам приготовили ванны, накормили за офицерским столом, показали все фотографии миноносца в дальних и близких плаваньях, и мы стали частью его. Мерклым утром снялись с якоря. Константинополь колыхался, мерцал, расплывался на неясной границе воды и неба и незаметно исчез. Слюдяные края моря, как целлулоидная бумага в тепле, мягко загнулись кверху и достигли неба. Миноносец, шелестя невидимыми плавниками, слился с шарообразным, безнадежно пустым миром воды.

На миноносце обжиться нетрудно: беспричинно веселые, как их неизменное «how-do-you-do», люди научили меня всяким забавным штукам. Игре в покер, песням «тремпов» или «гобо»a, скатыванью шарика из жевательного табака, чтению барометра, ветромера и компаса – массе новых знаний! Шарик из табака мне очень нравился, матросы не расставались с ним; во время еды они сплевывали его проворным, очень ловким движением в кулак, приклеивали к доске стола внизу, а после еды снова отправляли в рот. Шарик был обречен на вечное вращение вокруг оси языка – во рту, стянутом горьковато-медовым вкусом табака. Некоторые матросы приклеивали шарик во время еды к подметке сапога, перебросив ногу с шариком через колено другой ноги-подставки.

Покер, ветромер, барометр были моей забавой в полированных стенах кают-компании; песни «тремпов» и жевательный табак «фокстля» – forecastle – полубака399, матросской каюты. Немолодой матрос, исколесивший обе Америки в своей предыдущей карьере «тремпа», научил меня одной из песен бродяг:

«Гобо», не покинувший друга до последней минуты, рыцарь дружбы и бродяжья, обутый в унаследованные сапоги, догоняет поезд на восток! – Должно быть, это жизнь! Под вагонами, на крышах вагонов, на буферах – нет остановок! Только для пересадки! Как нет закона, нет препятствий!

Этот огромный простодушный человек рассказал мне тьму вещей о жизни американских бродяг – об их воровском языке, об их бесшабашности, о святости круговой поруки.

Звенцов проводил дни в одиночестве – в пустой кают-компании часами листал американские журналы и альбомы с фотографиями миноносца или гулял по палубе – бесконечно топтал паркетный ее блеск размеренным, непостижимо ровным, несмотря на качку, шагом. Люди на миноносце не то сторонились, не то боялись его, их «how-do-you-do», брошенное навстречу Звенцову, звучало глуше, тише, без привета. Я за день успевала побывать всюду – от машинного отделения до капитанского мостика, врезавшегося в сквозняк ноябрьских ветров, в жгучих брызгах волны и дождя… Со мной обращались как с ребенком, очень бережно, осторожно. Когда замечали, что меня чуть приметнее укачало, выносили на палубу шезлонг и засыпали меня советами: прилечь, глубоко дышать, пососать ломтик лимона.

Так же незаметно, как исчез на узкой границе моря и неба Константинополь, обрисовался вдалеке берег Греции. Эгейское море в зимнюю непогоду даже бывалому моряку душу подчас выворачивает наизнанку непрестанной килевой качкой, а каково беременной о седьмом месяце… Еле дождалась берега Греции, но принять нас капитану «Чендлера» было наотрез отказано. Свернули на Далмацию. Сперва опустилось и посветлело море, а на той мерцающей линии, где только что сливались воедино вода и небо, образовалась горизонтальная трещина и блеснул еще один чужой берег и вскоре встал из миража реальностью с приторными, как Шахерезада, названьями и запахами: Кастельнуово, Эрцегнови, Бока ди Катарро400…

Эрцегнови – маленькое местечко на югославском берегу синей, как сапфир, Адриатики. Здесь все звуки и запахи перемешались; море, апельсинная корка, рыбы, мирты, ослиная шерсть, лимоны, оливы, так же пестро перемешались наречия, костюмы, краски, лица. На горе Ловчен камень сиз, снег синь, а над ней желтое солнце и рыхлые бело-голубые облака; но, если закрыть глаза, гора представляется розовой и пушистой, как яблоня в цвету. Кипарисы темно-сини. Безлистые деревья огненно-рыжи. Горькие апельсины тускло-медны. Дороги белы, тропки зелены, как патина времени на памятниках. Вода – подальше от берега совсем синяя, а на берег взлетает бело-зеленая и сыплется аквамаринами через береговой блестящий камень. В костюмах – красное, черное и белое – Далмация, Черногория! Далматинский – быстрый и трескучий говорок, грубоватая, нарубленная черногорская речь, ломаный итальянский диалект – так многокрасочно разговаривает пряный Эрцегнови в Которской бухте.

Прощанье с миноносцем было трогательное. На палубе толпился весь состав команды, долго мне жали руки, чуть растерянно, чуть жалостливо улыбались, что-то очень ласково лепетали. Потом выступил капитан. Он говорил короткими телеграфными фразами; сказал, что они рады, они очень довольны, что могли оказать мне услугу. Они меня не забудут, я – хороший товарищ! Если я хочу, они постараются быть здесь к сроку и будут крестить моего ребенка. Они могли бы вернуться к концу февраля, я ведь могу подождать с крестинами. Миноносец будет крестным русского «baby». В рядах команды почудилось мне какое-то смутное волнение; мой друг, бывший «тремп», коричневым огромным кулаком смахнул слезу с переносицы.

Капитан заговорил снова. Сначала он протянул мне плотный конверт, а потом сказал:

– Это лучшая фотография миноносца, «миссис Звенцов» – для вас и для «baby» на память! – Гуд-бай! – Он пожал руку Звенцова.

С берега слышно, как, шелестя плавниками, уходит миноносец в пустопорожний мир необозримого водяного пространства.

В большом плотном конверте я нашла твердую – на картоне – фотографию миноносца на фоне церкви Santa Maria della Salute401, несколько копий наших фотографий, снятых офицерами в этом плавании, двадцать турецких лир, завернутых в конвертик, сложенный из двух банковских билетов по десять долларов. И еще записочку: «Это подарок команды на память о плавании: Константинополь – Далмация».

В Эрцегнови главная площадь – желтая глиняная миска, перевернутая дном вверх, где все перемешалось. Великое столпотворение – базар!

На главной площади гостиница – в один этаж с улицы, в пять этажей с моря. Хозяин «Отеля-Америка» – черногорец, богатый по местным понятиям человек. Богатство в этих краях все больше для глаза: ни розовая гора, ни дикие горькие апельсины населения не кормят. Зовут хозяина Перо Поробич; от него мои начальные знания сербскохорватского языка.

– У мене жена била лепота!402 – говорит Поробич грустным голосом, а я киваю головой: поняла, очень даже просто и на русский похоже. Мы говорим «лепетать», а они «лепота». Потом оказывается, что Поробич хвастает красотой своей покойной жены.

– Лепота, разумиешь ли? Ено, лепа као ти, боме!403 – таращит Поробич жирные маслины глаз, видимо недоумевая, чему я радуюсь.

– Жена ваша поговорить любила, понимаю!

Поробич доволен, осклабился, а я, по правде говоря, даже обиделась немного: сам трещит без умолку, а про меня говорит, что жена его «лепетать» любила, как я. Слово «боме» долго остается неразъясненным.

Позднее узнала, что «боме» составляется из двух слов: «бога» и «мене», то есть попросту наша божба.

– И ено, умрла е, а я више ни за Бога бабу у кучу404, – продолжает Перо, сбив меня окончательно с толку «кучей баб» и утвердившись в моем представлении эрцегновским подобием Синей Бороды. Позже я узнала, что «куча» значит «дом», и вдовый Перо был верен памяти жены.

В конце ноября жители стали чаще спускаться к морю: русские корабли, эти огромные плавучие ночлежки, один за другим становились на якорь в Которской бухте. В начале декабря вся пестрядь туземных красок, запахов, костюмов, наречий и лиц растворилась в новом колорите; Эрцегнови потускнел. Цвет – защитный; запах – шинельный; говор всюду русский; лица серые, сердитые. Мудрено ли?

Потом берег снова опустел: часть судов отправили в порты Франции, какую-то малую часть – в югославские порты Адриатического моря, а мы остались в Эрцегнови, где нас вытряс американский миноносец.

25 декабря местное население впервые увидело русское Рождество и не могло вдоволь надивиться горькому, хмельному русскому веселью – сербы поняли бы лучше, хоть и празднуют Рождество совсем по-другому, но синяя прелестная эта бухта, хоть и полна черногорцев, латинской культуре ближе. В домах, где жили русские, проще бы сказать, в каждом доме, потому что мало их было, не уплотненных беженцами, в окне колыхались крошечные пинии или ветки, составленные и связанные наподобие елки, похожей скорее на веник. На ветках похоронным великолепием и печалью мигали свечечки, тускло сияли серебряные орехи, и оттягивали ветки пахучие мандарины на черных нитках. Звенцов тоже возился с устройством такого подобия елки, но я в тот вечер была в пораженческом настроении – лежала на кровати. Вставать, ходить, нагибаться становилось все труднее. Мне было очень грустно. Суррогат сочельника, суррогат елки, суррогат праздника, суррогат счастья – сплошные суррогаты! Теплый ливень за открытым окном – на Рождество-то! «Сын мой скоро должен родиться – без родины, без дома, без семьи, ведь мы с полковником чужие, как были, так и остались – случайные родители… подкидыш у меня в животе, вот что!» – сказала я себе в сердцах и еще пуще загрустила: бедненький мой подкидыш… Что это именно мальчик, я почему-то ни минуты не сомневалась, хоть и было мне, по существу, все равно. Дитя, сиротка с чужими родителями, у которых все никак не выходит любовь, как ни бьются… Вдруг слышу: внизу, громыхая по круглому камню площади, остановился автомобиль. Я встала – любопытно, откуда здесь автомобиль? – подошла к окошку, вижу: из небольшого чистенького грузовичка долго вылезает какая-то женщина в чужестранном костюме сестры милосердия, хватается за поручни, за какие-то свертки, за подол развевающейся юбки, потом входит в «Отель-Америка». За ней с достоинством следует упитанный шофер, медленно ступая на кривых ногах в рыжих кожаных крагах и неся перед собой деревянный посылочный ящик. В нашу дверь постучали. Звенцов сердито отрывается от украшения нашего рождественского веника и нехотя идет к двери. В комнату входят сестра и шофер. Сестра прижимает к груди свертки и пакетики, а шофер, широко шагнув через порог, сразу опускает на пол свою ношу.

– Вы миссис Звенцов? – подходит ко мне незнакомая гостья. – Это подарки американского Красного Креста к Рождеству для вас и ребенка. Миноносец, на котором вы прибыли из Константинополя, поручил нашему Красному Кресту в Цетине405 заботу о вас и о будущем ребенке. Вас ждут в нашей больнице, вы можете прийти когда хотите. Капитан миноносца просил нашего председателя полковника Джона Джемсонаa заменить миноносец на крестинах «baby» – они отозваны в U. S. A. и не могут, к сожалению, быть здесь…

Эту длинную тираду сестра произнесла без заминки, но очень медленно и монотонно, будто читала вслух, добросовестно относясь к тексту. Я ничего не могла придумать в ответ, кроме:

– Благодарю вас… право, я… – В эту минуту взгляд мой остановился на лице Звенцова. За опущенными ресницами глаз не видно, но злая усмешка говорила о том, с каким презрением он относится к словам этой незваной гостьи и подачкам американского Красного Креста.

– Благодарю вас! – снова начинаю я растерянно. – Насчет больницы напишу вам после Рождества. За все, за все спасибо!

На умытой дождем звонкой площади завозился и отгромыхал грузовик. Если б не ящичек у порога, пакеты и кульки повсюду, если б не эта искривившая рот улыбка Звенцова, я подумала бы, что снилось это мне.

– Перед людьми вы все же моя жена, – начинает он очень медленно. – Меня удивляет ваше самоволье. Если вас не унижают эти подачки, вы могли бы вспомнить обо мне. – Он смотрит на меня очень пристальным недобрым взором прищуренных потемневших глаз. Я набираю полную грудь воздуха и с неожиданной для себя самой храбростью говорю:

– Мне непонятны эти никчемные нотации и важничанье. У нас ребенок должен родиться. Ты забываешь, что он будет гол как сокол. – И тут я вдруг накаляюсь горькой обидой за сына и за себя и становлюсь злой. – Офицерская честь, полковая честь! А где человеческие отношения?

Звенцов шагнул ко мне, стал вплотную, я шарахнулась. Посмотрел в упор: лицо перекошено ненавистью. Если б не вздрагивал белый упрямый подбородок, можно было бы подумать, что не живое это лицо, а каменная маска. Он схватил меня за руку у запястья, хрустнули кости, но боль кажется мне в эту минуту почти желанной. Теперь и меня ничем не пронять, я лучше умру, чем уступлю, я захлебываюсь словами:

– Неужели о человеческой чести ты никогда не слышал? Бессарабские ковры, украденные мужиками у господ, не мы, что ли, у них отнимали?! Не мы их скот угоняли? их избы жгли! Погромы устраивали! А подарки голому ребенку и голодной матери – подачка!

Он схватил меня за горло, сжал, в глазах у меня потемнело, уши заложило. Швырнул меня на постель – в барабане живота что-то задергалось, затрепетало, стало давить на диафрагму, душить… а-а-а! Он отошел от меня, резко шагнул к «елке», дернул веточку, швырнул на пол деревце, бросился к столу, расшвырял кульки и свертки и злобно, неистово стал втаптывать, вколачивать кипевшую в нем ненависть в мандарины, истекающие пахучей розовой кровью, в погребальное серебро орехов… Я бросаюсь к двери без оглядки.

– Стой! Куда? – крикнул Звенцов исступленно.

Я хватаюсь за ручку двери, второе «стой» разрывается над моей головой коротким оглушительным ударом. Шарахаюсь, озираюсь, медленно сползаю на пол, как затравленный зверь, и дрожу собачьей мелкой дрожью. От меня к Звенцову тянется растрепанная лента сизого дыма. Я вижу его окаменевшую фигуру с деревянной, вертикально протянутой ко мне рукой. В пальцах зажат револьвер – украдкой взглянув вверх, на дверь чуть повыше моего роста, вижу отчетливо пулевую пробоину. Странное, почти постороннее любопытство выводит меня из оцепенения: откуда этот револьвер? И неужели он в меня стрелял? Нет, если б в меня, он не промахнулся бы. Полковник Звенцов стреляет без промаха. Но если не в меня, а повыше целился для острастки, тогда он – гадкий! На седьмом месяце беременности! Мысль о беременности наполнила меня жалостью к себе. Я заплакала. Скулила по-собачьи, тихонько, почти беззвучно. Звенцов подошел ко мне, поднял на руки, шагнул через погромный беспорядок на полу, осторожно опустил на постель. Сел рядом, гладил по лицу, сухой ладонью размазал слезы… как там, в Одессе, в конторе фабрики «Мыло-Красота». Но ведь тогда он меня спас от пули, этот безумный человек, а теперь стращал ею! Как такого поймешь?

Американскому Красному Кресту ни после Рождества, ни когда срок наступил, в феврале, не написала: в больницу мне и самой не хотелось. Какой бы он ни был, он мой муж! Звенцов с сочельника стал вдруг тихим и ласковым – вышла мне на сносях неожиданная полоска покоя. Из гостиницы мы переехали в кособокий домик на самом берегу к февралю померкшего и очень беспокойного моря. Нам сдал комнатушку портной далматинец Иван Зарниа – человек молчаливый, с горькой покорностью судьбе, принявший невеселое существование подле вечно пьяной жены. Звенцов поступил на службу ночным сторожем.

В ящике, оставленном у порога американским шофером, нашла все нужное для ребенка. Было там и для меня всякое: фланелевые пижамы с красным крестом на карманах, огромные банки с какао и кофеем, белье, консервы, носовые платки, французские булавки всех размеров, тальк, пеленки, мыло! Обо всем позаботились! Звенцов с «подачками» примирился – только все в сторону смотрел, когда я любовно перебирала пеленки, свивальники, распашонки – все такое умилительное!

По совету жены портного – в редкие минуты трезвости тихой, сердобольной женщины – я много гуляла. Весь берег моря исходила. Звенцов днем спал, после ночного бденья, и было мне мило и грустно одной бродить с моими путаными мыслями. Возвращаясь, находила на крылечке хозяйку. Пьяная, невообразимо кудластая, сидела она на шатких подгнивших ступеньках и, подперев кулаками лицо, глядя в небо или море, медленно раскачивалась, будто усыпляя ребенка. И не понять было: ветер ли ее качает, гнилые ли ступени под ней шатаются, или пьяная жестокая дума гнетет ее то в одну, то в другую сторону. Бывал у нее и бурный запой. В такие дни молчаливый, сурово замкнутый Иван Зарниа запирал ее в комнатушку над нами. Долго слышались над головой шорохи, шарканье босых тяжелых ступней, плач. Потом становилось тихо, а Зарниа, повстречавшись со мной, виновато опускал голову и говорил:

– Запер! Ничего не поделаешь.

Иногда сидела на крылечке хозяйка трезвая, и тогда я не сразу ее узнавала: гладко зачесанные волосы, посыпанные пылью седины, и осмысленный взор воспаленных глаз делали эту нестарую женщину жалкой старухой. Она улыбалась мне виноватой улыбкой и говорила тихо на далматинском волапюке:

– Садитесь, шёра. Шёра такая молодая, бедненькая. Э! (Это «э» – многозначительно; оно сопровождается вздергиванием плеч и означает: «ничего не поделаешь» или «сама виновата» – оно так же часто в далматинской речи, как «шёра» – попросту искаженное слово «синьора».) – У шёры будет ребенок, счастливая… О, Дио мио406, если б Ты бедной Ите Зарниа послал ребенка!.. – качала она головой неодобрительно, как если б хотела сказать: «Лучше был бы устроен свет!» Эта женщина, обиженная бездетностью, была мне дорога: неся в изуродованном теле живое существо – человека, я жалела ее всей силой умиротворенного материнством сердца.

Как ни высчитывай сроки, как ни готовься и жди, первые роды календарем не определить… Первый толчок – испуг. Второй – животный страх. Третий – рвущая все тело, но еще тупая боль. Последующие толчки – злое, раздраженное нетерпение. О Господи, скорее бы! Первая схватка порождает ужас, от которого распахнулись глаза так, что кажется: вот из орбит вылезут и покатятся в немилый этот мир. Вторая схватка! Я испускаю истошный крик.

Мною овладевает непреодолимое желание – голосить! – По-бабьи, по-звериному! – От обиды, боли, страха и отвращения. Мое детское, измученное, исхудавшее (вон руки какие тоненькие стали!) тело разрывается на части. Во мне что-то треснуло, раскололось, я отвратительно-грязная, скользкая… не могу больше! Кошка куда счастливее: ее сознание не участвует в этом… обезьяна в клетке, я – в теплушке, грызущая соленый мерзлый шпик – опрятнее, человечнее, а это тут – неподдельно-зоологическое!.. Я буду тебя любить, Кирюша, после!.. Сейчас мне понятны только два чувства: отвращение и обида… опять начинается… о-о-ох! – не могу. Схватка! – На жизнь и на смерть! – Должно быть, последняя… Дай Господи! Я устала… на минуту бы заснуть! Позвольте мне поспать, я смертельно устала. О-о-ох! Не хочу, не могу! Мне противно! Страшно! Пусти-и-и-ите!

И совершенно внезапно наступает конец. Откуда я знаю, что это именно конец? Ведь никто не сказал, не объяснил, но я точно знаю: сейчас, сию минуту, если закрыть глаза, прикусить губы, упереться изо всех сил ногами в постель, ногтями до крови впиться в ладони и, ни звука не проронив, податься чуточку вперед – наступит конец. Только очень осторожно, только об осторожности думать; только о Кирике-сыне… не убить бы его!

Жалость к себе, отвращение, обида – все забыто; сознание занято только судьбой ребенка и уверенностью, что это конец. Где-то мелькнула мысль: как странно, я потеряла стыд! Мне больше не стыдно, не противно, только невыносимо больно и страшно. Я счастливее кошек потому, что, мучаясь как зверь, я с человеческой, материнской нежностью думаю о моем ребенке. И зоологическое, обезьянье – тоже ничего! Сейчас конец! О-о-ох! И вдруг, в ту единственную минуту, когда думать и чувствовать не успеваешь, когда мне показалось, что я умерла, я оживаю: каждым нервом, каждым усталым мускулом, сознанием – я касаюсь жизни, ликующей радости бытия. Две жизни – моя и его! Он кричит… Кто-то будит меня, восторженно заорав: «Сын!» Все равно, сын ли, дочь ли! – красный, горячий комок мяса, оторвавшийся от меня с такой болью – мне дорог!

Моя жизнь, мое возвращение к жизни наполняет меня тихой радостью, умилением: потный лоб, ладони в поту, живот мокрый, а тело легкое, пустое… я могла бы летать, мне только недостает крыльев. Это не человеческая легкость, а птичья, полетная… Покажите мне моего сына! Если признаваться совсем искренно – глянув на него, я ничего не чувствую кроме удивления: это все? Я так устала, мне хочется надолго заснуть, ведь очень трудно родить человека… Это длилось – после узнала – семнадцать часов, а я думала, дольше – вечность. А где Звенцов? – поди, и он измучился, бедный. Открыла глаза – вижу: с окна убрана пыльная занавеска дождя, из‑за серого облака выглянуло солнце, постояло недолго и нырнуло в море. Значит, сын мой родился в час, когда заходит солнце. Трудно поверить, что это длилось почти сутки.

Все забыто: беременность, роды, обиды, отвращение. В усталой голове, которую снова клонит ко сну, – мысли о сыне: когда кормить? как начать? тальк? – там в корзине; вазелин? – постойте, дайте вспомнить… свивальники с пеленками здесь… посплю немного, а потом все сама… Ужасно трудно родить человека, но это забывается, а заботы – такие хорошие, радостные… вот высплюсь, увидите, как я все умею…

Спасибо, спасибо, шёра Зарниа, и вам – спасибо! – я рассматриваю незнакомую толстую крестьянку в далматинском народном костюме. Должно быть, повитуха, догадываюсь я. Подошел Звенцов, склонил надо мной лицо – измученное, болезненно-острое. В проруби глаз чистейшая вода – слезы.

– А сын молодцом! Посмотри, какой большой. Голубоглазый, беленький, как Олюшка. Устала, девочка? Измучилась?

Тусклые волосы шёры Зарниа сегодня густо посыпаны пылью седины и гладко зачесаны. У повитухи лицо как дыня – широкое с желтым загаром, голова на темени приплюснута. У Кирюши личико розовое и пушистое, как заячья лапка, а кто-то сказал, что у младенцев лица красные и сморщенные. Придумают тоже!

Кирюша стал действительностью! Мягонькое, теплое тельце, чуть синеватые узенькие пятки и крохотные, как голубиная косточка, пальчики – дотронуться страшно. Роды были тяжелые. Далматинка-повитуха наперекор своей самоуверенности посылала за доктором, но тот был в деревнях – в разъездах. В эту ночь Звенцов не сторожил площадь, всю ночь простоял у моря, иногда забегал в дом, спрашивал, не входя, за чуть приоткрытой дверью сдавленным голосом: «Кончено?» А иногда ничего не спрашивал – прислушивался с минуту к моим надсадным крикам и убегал назад, к морю. На рассвете в окно видела повитуха, как он на коленях в песке часто и широко крестился. Высоко поднимал к небу подбородок, осенял себя медленным истовым крестом, потом опускал голову низко на грудь и всем телом склонялся до земли. Ветер трепал его волосы, с неба падала на его голову скучная морось, до мокрых его сапог доползало море, а он все крестился в небо и кланялся мокрой земле…

Без устали болтала повитуха:

– Шёра Зарниа вдрызг пьяная была, а когда началось, мигом отрезвела, умылась, причесалась – лучшей помощницы во всей Боке407 не сыщешь. Хорошая баба, жалко ее. Одного мертвого на восьмом месяце родила, двух на шестом скинула. С горя пьет, не иначе…

И еще рассказала мне повитуха, как, сжалившись надо мной, помогла она мне, облегчила мучения и конец ускорила. Объяснила про особенный далматинский обычай: если роженица долго мается – надо воду «поторопить». Острым углом сахарного кубика вскрывает повитуха детское место, начертав на нем, втемную, знак-знаменье креста. От этого будто приходит роженице облегчение, а «у дитяти жизнь – засахаренная», – гордо добавляет она.

– Знает бабка Ката свое дело, в мизинце больше у нее знания и практики, чем в головах ученых докторов!

Так хвастает «бабка Ката» и хлопочет вокруг меня и ребенка, наполнив всю комнату запахом козьего молока и шириной своих душных пестрых юбок. В доказательство и подтверждение слов насчет сахарного магического кубика – две розовые перекрестные царапины на пушистом Кирюшином темечке… Даже страшно, не переборщила ли «бабка Ката», помогая мне и «услащая» ребенку жизнь.

На шестнадцатое марта назначил Звенцов крестины сына. Сам пригласил, чтобы меня порадовать, полковника Джемсона в восприемники, а в восприемницы генеральшу Верзину, которая на пароходе походя меня приласкала, – запомнил Звенцов.

К марту снова синью всех оттенков зацвело море, а заодно миндаль стал зацветать – горько и пахуче. День шестнадцатый марта выдался совсем весенний. Накануне этого дня подле кособокого нашего домика ткнулся с разбега в береговую мякоть легонький верткий автомобиль.

Визит полковника Джемсона был недолог. Аккуратный седенький старичок с достоинством поблагодарил меня за оказанную ему честь, подошел к бельевой корзине, где тепленький и пахучий, как булочка, лежал Кирюша, и, не глянув на него, одобрительно молвил:

– Big boy! Good boy!408 – затем деловито справился о выборе имени и дне рождения ребенка.

– Кирилл? – удивленно переспросил он и задумался. – Это невозможно. Вы ведь сказали, что ребенок родился 22 февраля? Ведь это день рождения Георга Вашингтона409! Мне, как американцу, было бы желательно, чтобы мальчик был назван Георгом Вашингтоном.

Я не знала, что ответить, как объяснить, что святого Георга Вашингтона в русских святцах нет, что отец ребенка давно его имя выбрал, но старичок не уступал, краснел, путался, настаивал:

– Миссис Звентсофф, пользующаяся покровительством американского флота… Георг Вашингтон – отличное имя… замечательный человек… big boy… good boy…

Я не поняла, к кому относилось это «big boy» – к сыну моему или к знаменитому президенту.

Звенцов выслушал мой рассказ о визите будущего крестного, пожал плечами и бросил:

– Болван!

– Евграф, надо что-нибудь придумать. Ясно, что Георг Вашингтон – глупость! Но как втолковать Джемсону, чтобы не обидеть.

– Оставь меня наконец в покое с твоими американскими кретинами. Больше никаких уступок! Знать ничего не хочу! Сын мой будет наречен Кириллом.

– Евграф, а Кирилл-Георгий нельзя?

Что бы я теперь ни делала, он мысленно ссорится со мной, он был бы доволен, если бы я продолжала настаивать, он мог бы тогда разрядить кипящую в нем злобу. Теперь этот процесс нарастания бешенства происходит в нем независимо от того, протестую я или молчу. Я вижу по его лицу, как он накаляется, неотступно думая о «дерзости» Джемсона и «моих американских кретинах». Он сказал: «Кирилл», и так и будет, а все остальное не глупость, а насилие над его, Евграфа Звенцова, непреклонной волей.

С сочельника был тихий и ласковый, а теперь вот – тираспольский, кубанский, с карабином в засечках, с наганом – жестокий, ледяной Звенцов. Ничем не пронять! Даже ростом стал еще выше. Высокие, чуть вперед загибающиеся плечи выпрямил с усилием, подтянув худые лопатки. Большие пальцы рук засунул за ремень пояса. Указательный палец правой руки – торчком, не сгибается. Давно, в германскую войну еще, отхватило осколком снаряда первый сустав указательного пальца с ногтем. Слава стрелка́ полковника Звенцова после этого ранения не померкла: средний на курок, а параллельно с дулом, в упор, култышка указательного – и по-прежнему без промаха! Култышку эту Звенцов бешено ненавидит; если кто ненароком глянет на нее, побежит по его лицу злость.

Рассказывали: встретил Звенцов на Кубани в походе старого лютого врага. Детская вражда не забылась. Тот опустил взор, и вдруг на губах его колыхнулась улыбка. Звенцов перехватил его взгляд, еще сильнее побледнел, лицо окаменело. Насмешливые глаза врага вперились в култышку ненавистного пальца, неподвижного на поясе шинели. Разошлись молча, а после услышал Звенцов, как враг за его спиной сказал кому-то негромко, но отчетливо:

– В германскую войну трусливые воины простреливали себе, бывало, указательный палец правой руки, и вон из строя! Пожалте в лазарет, а потом домой на лечение. Звали мы таких героев самострелами!

В кубанском походе никто не подытоживал смертей. Когда враг полковника Звенцова выбыл из строя, никто не удивился. Кто-то вспомнил про култышку указательного пальца, но тут же осекся…

Вечером, ни слова не сказав, Звенцов ушел сторожить площадь. Накормила сына, заперла его на замок от хозяйки (всё в няньки просится!) и пошла разыскивать генеральшу Верзину, может быть, советом поможет? Встретила ее с генералом на прогулке на берегу. Рассказала ей про визит крестного и упрямство Звенцова. Генеральша подумала недолго и решила: завтра с утра пораньше пойдет генерал в село Иголо410 к сербскому попу, который крестить будет, все ему объяснит, втолкует и попросит упомянуть и имя американского президента.

– Я ему так и скажу, – прогудел генерал, видимо очень довольный важностью своего задания. – Вы, батюшка, как помянете Кирилла, валяйте сразу Георга Вашингтона, но записывать его не надо, конечно. Да у нас даже и нельзя два имени.

– А полковника Звенцова я уломаю, – успокаивала генеральша. – Не́чего, – прямо скажу, – нечего, полковник, петушиться! Не такие времена! Будьте Богу и людям благодарны, что ребенок ваш не голышом в бельевой корзине лежит. Уж очень вы, молодые, спесивы нынче! Рано чинов нахватались! Не то было прежде, Иван Лукич, а?!

В 11 часов утра 16 марта состоялись Кирюшины крестины. Купель принесли в кособокий домик портного Зарниа из села Игола. С утра – пьяная, кудластая – дебоширила по всему дому хозяйка, а генеральша Верзина хлопотала, убирала, какие-то закуски устраивала, две бутылки далматинского «прошеко» – терпкого, густого вина – откуда-то принесла; стол вязаными салфеточками накрыла, крестильный Кирюшин наряд, который сама вышивала и шила, распушив банты, подле купели разложила и любуется – осматривает, все ли готово. Потом ко мне:

– Вот и ризки411 тебе, чуть не забыла! По нашей теперешней бедности не густо: отрез полотна русского и скатерть наша, кустарная, с петухами-крестиками. Ну, теперь могут и гости!

Вошел портной Зарниа. Костюм на нем разутюжен мастерски. Огромный, сурово-замкнутый, горько покорный судьбе, встал в сторонке у окна, голова смиренно к груди склонилась… Пришли две дочки генеральши Верзиной. Пришел и сам генерал Иван Лукич Верзин в полной военной форме – на френче ордена: красная и белая эмаль, серебро, золото. Вкатилась повитуха в самом параднейшем далматинском наряде – пестрая, широкая, душная, много места заняла юбками. Потом в автомобиле прикатил крестный, и Кирюша был наречен Кириллом Георгом Вашингтоном. В метрической записи только: Кирилл Звенцов, младенец мужского пола от законных родителей.

Крестный, оценивший важность своей роли, после обряда крестин прочувствованно пожал мою руку, попрощался с гостями и отцом крестника, сунул под одеяльце какой-то пакетик, забормотал в аккуратные седые усики:

– Хороший мальчик! Большой мальчик! Маленький русский Джордж Вашингтон, расти большой! – и укатил в машине.

В пакетике под одеяльцем оказался банковский билет в сто долларов и фотография, изображающая седенького аккуратного старичка, воинственно опирающегося на невиданную кривую саблю. На обороте каллиграфическая надпись по-английски: «Моему маленькому крестнику Георгу-Кириллу-Вашингтону Звенцову от крестного отца полковника Джона Джемсона. В бухте Которской, марта 1921 года».

Весь вечер, всю ночь Звенцов остервенело шагал между Кирюшиной корзинкой и низким окном. Над нашими головами тяжело бухала ступнями хозяйка, обиженная на судьбу и, по-видимому, пьяная. За окном закипало море, шумно взлетая на берег, как чайки на брошенный им корм, а уползало назад со змеиным шипением. «Я его уломаю», – твердила генеральша. Уломаешь такого!

Весь день крепился, даже бровью не повел, когда сербский поп неожиданно брякнул, что нарекается сын наш именем святого Кирилла и господина Джорджа Вашингтона – восприемника. Так прямо и сказал, что Кирюшин крестный – господин Джордж Вашингтон, американский президент. Помню, как захолонуло у меня сердце; обвела всех глазами, вижу: генерал в бороду смеется, а генеральша прикусила вздрагивающие губы. Невозмутимы только: довольный Джон Джемсон – заместитель президента Вашингтона, ничего не понявший священник да полковник Звенцов.

Утром, уходя, сказал театрально презрительно:

– Крестины сына моего вы превратили в балаган! Вы еще расплатитесь за это…

В этом я и так не сомневалась.

Когда мы стали собираться в дорогу, бухта и Эрцегнови были в полном цвету. Пуще всего, громче и веселее всего цвело море. Оно было неугомонно.

Звенцов сказал как-то раз вечером:

– В апреле поедем в Загреб.

Я выношу сына на первую прогулку по берегу Адриатического моря, рассказываю ему о красоте Которской бухты и розовой горы Ловчен… и мне кажется, что он слушает меня и не может из‑за этого заснуть. Тогда я перехожу на колыбельные – рассказываю в них мою невеселую эпопею.

Кирюше, должно быть, понравилось, заснул с открытым ротиком, щекоча мой склоненный подбородок парным дыханием. Спит, а я все хожу и пою жалостливые песенки – случайные даже для меня, неожиданные… Помню, подумала раз, что новое во мне что-то появилось – самой непонятная, взрослая, может быть, бабья печаль.

Ехали от города до города какое-то бескалендарное число дней и ночей. Через Сараево. Там почему-то задержали нас дольше. Спали в бараках. Ели раз в сутки – в русской столовке, в темном, щами и сыростью вонявшем подвале. На дворе день, а в подвале ночь. Ходили на ту набережную, где в лето 1914‑го убит был наследник австрийского престола412. Хотелось мне показать сыну это страшное место – колыбель великой бойни. Оказалось, что оно ничем не обозначено, даже не верилось, что тут все началось…

В Загребе весна городская: талым снегом пахнет, но камень сух и звонок. На вокзале спросил Звенцов:

– Куда, как ты думаешь?

Куда? С Кирюшей, с вещами? Денег негусто! И вдруг вспомнила:

– В банк, к Кинерту!

– Это кто такой?

– Герра Вейнерта из Земуна помнишь? Ну вот, помнишь того толстенького разговорчивого старичка, который у них гостил: родственник их, кажется, брат фрау Вейнерт. Артельщик в банке он, еще рассказывал, как в Загребе обжился и нравится ему там…

– А ты название банка запомнила? – Я кивнула головой. – Да, но как это мы к нему, как снег на голову?

– Очень просто. Объясним, что мы не навсегда – ну, на ночь, на две, а потом где-нибудь устроимся.

Расспросили людей на улице, как дойти.

– Нет его дома, со службы еще не вернулся. А вам что, собственно? – Высокая седая старуха с очень правильными чертами лица и молодыми глазами смотрит на нас недоверчиво и даже сердито. Я начала сбивчиво по-немецки объяснять про ее мужа, который очень добр к нам, про Вейнертов, с которыми мы очень дружны, про то, что одну всего ночь нам негде приткнуться, а под конец совсем запуталась, но положение спас юноша, которого мы не сразу заметили. Он сидел в кресле возле окна с книгой в руках, ноги укутаны в большое солдатское одеяло.

– Мама, предложи хоть посидеть и подождать, покуда отец вернется.

Старуха посмотрела на сына с нежностью и даже как бы виновато, и я, не знаю как, поняла, что он очень болен. У сына герра Кинерта черты лица, как у матери, очень правильные, но кожа на лице белая, нездоровая, и глаза, горячечно блестящие… Потом пришел сам герр Кинерт. Узнал нас не сразу, узнав, обрадовался и засуетился. Начал бестолково объяснять, кто мы и откуда, – а нам своих представлять.

– Это мой сын, студент-медик. Легкие пошаливают, да ничего, мы ведь не сдаемся, Вилли? Мы хотим жить и победим болезнь, а? А ты что, старушка, испугалась небось! Если мы вас в нашей тесноте приютим, когда уедете, благодарны вам будем: квартирка наша дворцом нам покажется! Что, Вилли, прав отец?

Целую неделю у них прожили, от них переехали к чеху-маляру. Спали на полу на матрацах в мастерской, пахнущей известью и масляной краской.

Звенцов поступил чертежником в штаб армии413. Я уроки французского подыскала. К этому времени относится уличное происшествие и знакомство с полковником Поверзановичем, которое привело меня к тебе, Божидар, в ваш дом.

Ранней осенью, в какой-то очень ясный день я увозила колясочку с Кирюшей в порыжевшую зелень городского сада, подальше от пыльных, еще не умытых дождем улиц. На этой прогулке встретила Диму. Даже теперь еще не верится: в Загребе встретить Диму, Володиного гимназического товарища! Диму, который бывал у нас, пил чай в столовой – в этой веселой, большой, огнями в темноту плывущей каюте.

Дима целовал мои руки, плакал, бросался к Кирюше – посмотреть, но не смотрел, спрашивал и не слушал ответов, что-то рассказывал, сам себя перебивая. Проводил нас до дому. По дороге немного успокоился – рассказал, что списался с матерью через Берлин; может у нее о моих справиться… Познакомила Диму с Евграфом. Дима ему, кажется, понравился.

Однажды Дима пришел к нам, но в комнату не сразу вошел, а долго шептался за дверью с Евграфом. Когда они наконец вошли, я сразу поняла, что случилось что-то страшное.

«Ловягины вернулись в Петербург без Тали, которую считали мертвой, и без Володи – бедного твоего друга. Он расстрелян в августе 1920‑го в Киеве…» Это письмо Дима получил в тот день от матери, через друзей в Берлине, связи между Россией и Югославией еще не было414.

Вечером у Кирюши был странный припадок. Старуха Кинерт после сказала, что от молока, испорченного моими слезами, называется это: «Freisen». Русская генеральша объяснила, что это «родимчик», но бывает и от молока, и от зубов, и от ушиба, и без всяких причин. Лежал Кирюша в тот вечер на раскрытых пеленках поверх одеяла, сине-белый, неживой. За дрожащими ресницами мелькали огромные голубые белки, а где-то страшно высоко, под верхним вздрагивающим веком плыл узенький серп потемневшего зрачка. Пальчики конвульсивно сжимаются. Эти крошечные упрямые кулачки! Локоточки вывернуты как-то ужасно неловко и, должно быть, пребольно; тонкая прозрачная кожица на этих локоточках так туго натянута, что кажется, вот-вот расползется, как паутинка.

Доктор сказал: «Eclampsia infantum»415, сделал клистирное вливание хлоралгидрата, научил меня его делать и ушел. Звенцов искусал губы до крови, версты прошагал по комнате…

Еще один страшный день запомнился – зимой. Звенцов вернулся со службы хмурый. Скулы, челюсти, надбровные кости выступают острыми углами, а за ледяной корой глаз не видно. Сказал сквозь зубы:

– В штабе украдены планы. Я чертил. Заподозрен. Сволочи!

В тот же день солдат принес письмо, в котором Звенцову сообщали, что он уволен, но неподсуден, как русский офицер.

Весь день я неотступно думала об этих планах. Брал он их или не брал? Зачем они ему? Продать? Но тогда у него были бы деньги… Не он, нет! А все-таки мне всегда казалось, что в жизни его было что-то, о чем он со мной не разговаривает. И здесь вот, в Загребе, есть у него однополчане, с которыми он встречается…416 Он иногда уходит из дому по вечерам, не говорит куда, да я и не спрашиваю.

Раза два заходили к нему офицеры, посидели, поговорили, поиграли цепочкой или часами над головкой Кирюши, рассказали несколько новых сплетен из жития русской колонии и, почтительно поцеловав мне руку, ушли… Зачем ему планы?! Если бы продал, были бы деньги, денег он не скрыл бы от нас, ведь Кирюша и я – единственные существа, которые ему дороги…

Без жалованья плохо будет! Где я еще уроков достану? Столько русских понаехало, что даже если весь город начнет французскому языку обучаться, на всех русских учеников не наберется. А тут у Кирюши зубки стали прорезаться, и припадки участились – к урокам стала небрежно относиться, двух учениц потеряла.

Потом еще один страшный день – 22 февраля. Год Кирюше исполнился. Он говорил «мама» и «дай-дай», ходить начал. Поставишь его подле стула, он держится ручонками за сиденье и везет стул впереди себя, едва за ним поспевая и смешно переплетая ножками. Иногда стул слишком далеко от него убегает, и тогда Кирюша осторожно садится на пол и долго пытается встать, упираясь в пол ручонками и коленками, смешно выгнув спинку, как котенок. Это называется у нас «Кирюша работает». Кирюша работает, ходит, говорит – ему исполнился сегодня год, целый год жизни!.. В доме праздник – ученицы пришли поздравлять, Дима паяцев и медведей накупил на все жалованье, Звенцов ласков и тих… Мое торжество длится до вечера. Вечером припадок. Доктор повторил: «Eclampsia infantum» и влил хлоралгидрат клизмочкой. В этот раз не помогло. У Кирюши жар. Над его кроваткой поднимается влажный дымок – пар от компрессов. Доктор сказал: «Воспаление мозга», потом (в тот ли день или в другой?) добавил: «Воспаление легких» и покачал головой, покрутив бороду пальцами.

Потом Кирюша вдруг открыл глаза, очень большие и мутные, отыскал меня взором и улыбнулся странной, кривой улыбкой.

Улыбалась только правая сторона румяного от жара личика. Левая неподвижна: угол рта скорбно опущен, глаз полузакрыт. Протянул ручонки ко мне, левая чуть шевельнулась и легла неподвижно на одеяльце. Доктор неумолим: «Детский паралич». Слез у меня нет, да и некогда плакать…

Навсегда запомнился день четырнадцатого июля. Накануне повезла нас моя ученица в своей машине за город. Доктор сказал, что ребенку воздух и солнце нужны. Поехали комнату нанимать, Диму нянькой приставили. Вернулись на рассвете следующего дня. Вижу – это самое последнее, что я видела в то утро: окна комнаты нашей, вровень с землей, настежь! Свечи горят, полно народу.

Умер Кирюша через два часа после нашего отъезда. Дима послал соседку за доктором. Доктор посмотрел, послушал, хлоралгидрат влил и сказал: «Сердце слабо работает». Потом впрыснул камфару. Утих Кирюша. Неподвижно полежал минуту, вдруг дернулся всем телом и позвал «мам-ма», не разжимая бледные губки.

В смертном листе: «Младенец мужского пола Кирилл Звенцов, болезнь – Eclampsia infantum. Родился в Далмации, в Которской бухте 22 февраля 1921 года, умер в Загребе 14 июля 1922 года». Подпись доктора и печать полиции.

Смутно в памяти: похороны Кирюшины417, металлический голос Евграфа: «Брось, Таля, горсть земли! Возьми себя в руки, так нельзя! Выполни долг!»

К осени он опять остался без работы. Дни проводил на могиле сына. Ночью будил:

– Слышишь, дождь! Пойдем укроем мальчика, ему холодно!

Днем он ни мне, ни самому себе не верит, что будил меня. Еще немного, и я сойду с ума. В углу, где висит образок с продольной трещинкой (благословение матери), повесил он фотографию Кирюшину. Под ней столик с цветами, лампадка с тусклым огоньком, на столике позолоченная Кирюшина первая туфелька. Шторы задернуты, в комнате полумрак, душно от цветов и лампады.

Поздней осенью совсем плохо было. Раз ночью:

– Пойдем немедленно к Кирюше! Тебе лень встать!

– Успокойся, Евграф! Спи!

Зажег электричество, кричит:

– Встань немедленно, я требую! Мой сын! Я требую!

Старалась его успокоить как могла. Ничего я не могла. Все вещи в комнате разбросал, сломал, скомкал; топтал ногами… Потом плакал и просил прощения, как ребенок.

Раз ударил меня, в другой раз топором запустил в зеркало, откуда смотрело на него мое испуганное очень бледное лицо. Котенка убил… Жили мы вровень с землей, прыгнул с улицы на подоконник котенок – серый, тощий, а Звенцов схватил его за облезлый хвост, покрутил колесом в воздухе и изо всех сил об стену дома напротив…

– Евграф, так нельзя! Я уйду от тебя, а ты живи как знаешь. В последний раз говорю тебе, возьми себя в руки.

Я ушла. Поступила гувернанткой в дом, где были у меня две ученицы, сестры-подростки418. Звенцов отпустил спокойно, даже не попросил остаться. Потом вдруг начал туда приходить, на улице дорогу мне пересекать. Писал письма, просил вернуться, полицией угрожал. Потом неожиданно сорвался – уезжает в декабре в Марсель. Почему в Марсель, почему именно в декабре, так и не узнала. Я провожала его. На вокзале он плакал, отворачивался, чтобы я не видела его слез.

И пришла мне тогда первая взрослая мысль в голову, что не безумный он, а распущенный и немного позер. Если б не служил он в таком знатном гвардейском полку, если б имя его было менее стародворянское, если б не заговорили его дуры вокруг комплиментами его дьявольской красоте и такой же смелости – был бы он безумным или попросту необузданным и даже невоспитанным человеком?

Через неделю я уехала в Вену хлопотать в советском посольстве, просить паспорт в Россию. Мать моих учениц дала деньги на дорогу. В Вене заполнила анкеты, написала письмо родителям.

Вернулась в Загреб ждать решения насчет паспорта. Получила письмо от Евграфа, конверт и бумага французской тюрьмы Prison des Fresnes419. Пишет по-французски: «Таля, милая! Ласточка моя, я в тюрьме. Горюю о тебе, о сыне. Если можешь, помоги: пошли посылку, кормят плохо. Если деньги есть свободные, тоже пошли хоть немного. Говорил я тебе, что у меня проклятая судьба?! Видишь! Целую тебя. Твой Евграф».

Посылку и деньги послала и написала письмо полковнику С., с которым мы были в походе и в лагере – только его адрес в Париже и знала, потому что по доброте душевной он мне несколько раз писал. Через неделю ответ:

«О судьбе Евграфа узнал следующее: он служил по приезде сюда на автомобильном заводе, заработка не хватало на жизнь: здесь комнаты очень подорожали. Душевное его состояние было скверное. Это мне рассказывали люди, встречавшие его. Что он сделал, чтобы оказаться в тюрьме, никто не знает, и у каждого своя версия. Одни говорят, что он в “Совдепию” собирался будто, он это сам кому-то сказал, а решение это принял из‑за вас: якобы и вы туда собирались вернуться. Неужели этому можно верить? В тюрьму я сходил в день получения вашего письма, но там его уже не было. Его не то выпустили, не то перевели в другую тюрьму, дай бог, не в военную. Ведь мы не знаем, в чем он провинился. В Марселе одно время работал грузчиком, собирался в Бельгийское Конго420. Вы и сами знаете, мой бедный друг, какие неожиданности могут возникнуть в его усталой голове. Вот и все. Если могу и в дальнейшем чем-нибудь быть полезен, вспомните обо мне. Целую ручки. Ваш Глеб».

Когда я родилась, мой родной город назывался Санкт-Петербургом, когда началась «война с кайзером», он был переименован в Петроград, а когда я вернулась туда в 1924 году, он стал Ленинградом421, окончательно углубив нашу взаимную отчужденность. Он напоминал мне безумную нищую героиню Жироду, чья величественная осанка и жалкая роскошь наряда запоминаются навсегда422. Но мне хотелось не запоминать, а вспоминать – улицы, воспетые моими любимыми поэтами, переулки Достоевского, проспекты Гоголя, мой блоковский зимний Петербург, мою гумилевскую весну… Из богов моей молодости в живых больше не было никого; годы и события начисто смыли и следы друзей – молодых поэтов, гимназических подруг – трех нашла из стольких!

Когда ходишь по родному городу, не находя знакомых лиц и магазинов, среди чуждой толпы, когда из всего вокруг тебя ты узнаешь поначалу только Адмиралтейскую иглу и глобус на бывшем здании швейных машин Зингер на Невском423 – твой город подменили! Питер – это ненавистное, провинциальное его название, вряд ли хоть одним петербуржцем когда-либо произнесенное, Питер – не твой город424. Помнишь, Божидар, как мы с тобой стояли перед домом твоих родителей и ты только тогда согласился со мной, что прав был Томас Вульф: «You Can’t Go Home Again». Но в Загребе был дом. А тут и дома не было.

В жизни моей семьи произошли такие перемены, что не дни, а месяцы ушли на то, чтобы понять и привыкнуть. Как Петербург, родители обветшали и постарели. Как Петербург, изменился весь их образ жизни, взаимные отношения, говор, внешний вид. Они никогда больше не обращались друг к другу на «вы», как бывало в минуты охлаждения или размолвок прежде, и спорили меньше, как если бы трудности жизни сблизили их. И впрямь, кто стал бы в Петербурге 1924 года спорить из‑за наряда, приглашения или неправильно поданного блюда? Потеряв или распродав на Украине все, что вывезли, а в Петербурге все, чего не вывезли, оставшись без средств, а что еще хуже было для них, без Володи и без меня, заведенные в тупик, загнанные в угол, из которого не было выхода, они вспомнили о родном Петербурге, когда появился в газетах закон, что лица, пребывавшие в эмиграции не более трех лет, вернувшись, имели право на свое бывшее жилье или какую-то часть его, как и на часть всего в нем находящегося425. Но родители пропустили указанный срок на несколько недель, и права обладания нашим жильем и всем движимым имуществом достались экономке и одному из бывших служащих отца, которого отец поселил у нас на время нашего отсутствия. Бывший чиновник и бывшая экономка поделили свою законную добычу, но, смилостившись, кое-что уступили и отцу да помогли устроиться в крошечной квартирке на заднем дворе, где я их нашла в феврале 1924 года. Там не было ни ванны, ни центрального отопления, ни горячей воды. (Подумать только, что мы в детстве и не подозревали, что такие квартиры существовали.) Немало за эти пять лет пережила и я. «Не верь, – сказала мама, – если кто-нибудь тебе скажет, что потерять полуторагодовалого ребенка менее тяжело, чем восемнадцатилетнего. Я о наших с тобой потерях говорю, Иринушка, как мать, потерявшая сына, матери, потерявшей сына». В ту минуту я еще раз нашла мать и усомнилась в рассказе кузена о чужеродном моем происхождении.

О полковнике я много думала, мучилась неизвестностью, жалостью, желанием помочь ему, стыдилась своего бегства. Ведь, как ни верти, это было бегством. Бросила отца моего мальчика…

Он будто вышел со страниц одного из томов Достоевского, думала я, или из замятинского «На куличках», или из Куприна426. Но писатели своих безумцев оживляли, так что и книжные они казались живыми, как бы чудовищны ни были, а полковник и живой казался выдуманным. Несомненно: жизнь его схалтурила! Воображение у жизни смелее писательского, но с писателя психологическая подоплека спрашивается, а жизнь может себе всякое позволить. Во всем неубедительный, кроме своей дикой, безумной, какой-то разудалой смелости – будто хочет человек самому себе что-то доказать. Будто живет! Будто любит! Будто ненавидит, страдает, ревнует, горюет, но как бы ни увлекался он своей очередной ролью (или выдуманным переживанием), как бы страстно ни верил в то, что говорил и делал, смотришь на него и с горечью и страхом думаешь: мертвечина! Написала это слово и решила вдруг заглянуть в словарь, проверить: слишком долго оно лежало на дне памяти без употребления. «Пока… не завоюешь силою в душу несколько добрых качеств, мертвечина будет все, что ни напишет твое перо»a 427. Задумалась, как бы мне завоевать для полковника необходимое добро и зло: ведь и добро у него не доброе, и зло скорее дикое, чем злое. Прости, Господи, сознаюсь: по-моему, он был удивительно бездарно задуман. Все происходившее в мире считал личным оскорблением, вызовом, ему брошенным.

Это случилось на юге перед самым отступлением из России, незадолго до нашей с ним встречи. Какой-то штатский, два раза неудачно покушавшийся – страх останавливал его – на самоубийство, чтобы не потерпеть и в третий раз поражения, выбрал надежный способ: дуэль с гвардейским стрелком. Но офицер отказался драться с человеком, не умеющим стрелять. Тогда полковник послал к самоубийце-неудачнику секундантов, дрался с ним и отправил его наконец на тот свет.

– За что ты дрался и убил человека? – спросила я его, когда позднее услышала об этом диком случае.

– За полковую честь.

– Да ведь он не полк оскорбил, а С.

– Если С. ведет себя не как гвардейский офицер, а как гувернантка или член парламента – об орудующих словами говорю – поняла? – я не могу позволить какой-то штатской харе думать, что мой однополчанин трус.

– Во-первых, он уже не штатская харя, о покойниках так не говорят. Во-вторых, мне кажется, что, если б ты жил неподалеку от пожарной каланчи, ты бы на каждый набат мчался, уверенный, что тебя одного вызывают. Но пожара, прости, ты не погасил бы, а раздул.

– Не остри, Ирина, ты в вопросах чести неуч, это тебе не стихи. – В голосе зазвучала угроза, и я из предосторожности умолкла. Признаюсь: не было у меня чувства полковой чести, то есть такой, которая заменила бы личную, не было и его мировой беспредметной отваги. Или ненависти?

«Что он делает во Франции, где и как живет?» – с жалостью и болью в душе часто думала. Как бы страшно ни было, что он делает, зная его, я больше боялась того, что он еще наделает и о чем я – хочу или не хочу – в какой-то страшный день узнаю. И узнала.

Просидев первый ленинградский месяц, март 1924-го, почти безвылазно дома, я уступила наконец настояниям сестры, которая за годы нашей разлуки окончательно превратилась в старшую. Она никого и ничего не боялась, а я, с легкой руки полковника, убившего мое молодое бесстрашие, боялась всего, что носило военную форму, а в этом отнятом у меня родном городе, ставшем чужим, людей в военных или полувоенных формах было слишком много для моего спокойствия. Напугали меня сразу же по приезде, на вокзале, подвергнув вторично после границы расспросам, похожим на допросы, тщательному осмотру моего багажа, бумаг, адресной книжки. Длилось это так долго, что я подумала: живыми отсюда не выйдем! Если б не сестра! Ей наскучило, и она решила действовать. Повелительным тоном оборвала таможенников (или чекистов – я в их формах до конца никак не разобралась): «Слушайте, товарищи, теперь хватит – надоело! – пограничные власти обидятся, что вы им не доверяете, а я непременно позабочусь о том, чтобы им это стало известно. Лучше всего – немедленно! – Где находится телефон?»

Я думала, ее расстреляют тут же, на месте, но вместо этого рьяные служители закона, чуть ли не заикаясь, начали ей что-то объяснять, удивляясь, почему мы им раньше не сказали, что осмотр был сделан на границе. Ничего не ответив, сестра, надменно указав пальцем в меловой росчерк на моем чемодане, махнула рукой и, не глянув на них, приказала: «Идем, Ирина!» Когда мы отошли достаточно далеко, я спросила робко: «Кто это такие?» – «Понятия не имею. Не все ли равно? Дураки! А боятся такие люди только тех, кто их не боится. Запомни это, Ириша».

А месяц спустя ей надоело мое упрямое домоседство. Пришла и приказала:

– Не дури, Ира, одевайся, едем на санях кататься, небось не разлюбила? Если ты тут всех и всего бояться будешь, ты спятишь и нас всех с ума сведешь.

Сани, в которых мы ехали по ухабам нечищеных улиц и колеям подмерзшего снега, то подскакивали, то кренились, а подле Пажеского корпуса428 перевернулись, и мы валялись, смеясь, в грязном заезженном снегу. «Вот тебе и боевое крещение на новую расейскую жизнь», – сказала сестра. Так именно и в тот день она и началась, та моя новая, еще одна жизнь! Сколько жизней Господь мне послал – сама диву даюсь. И все положил прожить, пережить, изжить, выжить – даже эту, самую последнюю, такую горькую без тебя, мой друг.

Вскоре подвернулись переводы для газет, иностранные интервью с художественными деятелями из заграницы – благо людей, знавших несколько иностранных языков, мало было в то время. Потом газета429 дала мне отдел кинорецензий, а вскоре и киноработа430 нашлась. За все бралась, все делала быстро, работала без устали. Семья наша зажила лучше. Как они до меня жили! На рынке лоток наняли, продавали уже не только свой скарб, но и комиссионный – соседей и немногих уцелевших друзей. Пошла раз на базар на Садовой площади431 – в ужас пришла, на каком морозе стояли, по очереди согреваясь в соседнем трактире. Никогда не забуду, как расстроился отец, что я его за тем лотком нашла. Чтобы развеселить его, сказала: «Папа, а что бы Валя Стенич сказал, если б “последнего петербургского маркиза” тут увидел?» Отец бледно улыбнулся, не ответил.

Как социализм богатство разделил, я, правда, до конца не узнала, но что нищету поровну – это точно. И еще увидела, что светские советские по-другому жили. Столкнулась в Гостином дворе с Борисом Лавреневым, которого хорошо знала по киевским временам. Мы обрадовались друг другу, расцеловались, и он сразу же пригласил меня к ним ужинать432. Так я невольно заглянула в частную жизнь видного литератора, одного из тогдашних «инженеров душ»433. В то время как раз приходила к концу первая стадия нового уклада жизни – ленинского, аскетического434. У власть имущих, помельче калибром, начиналась вторая фаза – канареечная, с горшками цветов и птичьими клетками за отвратительными под кружево гардинами, а у других – повыше калибром – заводилась уже мебель красного дерева, павловские горки с фарфором, жены из хорошего общества и масса барского скарба, вынесенного на уличные рынки и кочевавшего оттуда в квартиры новой знати. У Бориса Лавренева было даже очень прилично: не претенциозно-по-барски, а совсем культурно435. Молодая жена436 из «хорошего общества» протянула мне худую, очень скучную руку, без малейшего намека на пожатие и, взглянув на меня тусклыми рыбьими глазами, прогнусавила строго, повернувшись к мужу: «Зачем ты мне наврал, что она синечулочная437 американская журналистка? Трус!» Борис пожал плечом, улыбнулся мне виновато, не ответил. С ним мы в тот вечер двумя фразами не могли обменяться: жена из «хорошего общества» перебивала, исправляла его, уточняла, а после ужина взяла с письменного стола синюю школьную тетрадь и предложила послушать только что законченный ею, психиатром прописанный отчет – повесть-исповедь, приготовленную к следующему сеансу.

– Это у нас вместо психоанализа, которого мы не признаем438. Не знаю, слышали ли вы?

– О психоанализе или о том, что не признаем? Впрочем, и то и другое мне известно. А о существовании психоанализа я узнала, когда мне было лет десять. В библиотеке отца нашла две книги Фрейда, по-русски, даже одно название запомнила: «Психология масс и анализ собственного я»439, – но фразу я тогда не закончила, теперь дописала; а тогда дама хорошего общества нетерпеливо меня перебила:

– Хотите слушать, скажите, а не хотите… – Она презрительно пожала плечами, а мы оба трусливо, в один голос начали убеждать ее читать. Помню, подумала: так начинается перелом позвоночного столба, превращение двуногого существа в беспозвоночное… за малодушие мы были вознаграждены битым часом ее гимназической дребедени. Когда Борис после ужина провожал меня домой, мне очень хотелось спросить его, какая волна в этот раз набежала, запенясь, или, как я сострила тогда в Киеве, «за пенис», заставив его выбрать себе такую подругу? Но к тому времени жизнь научила меня жалости в ущерб насмешке, и я удержалась. Но у Лавреневых больше не бывала. Он приходил к нам один.

Видела, правда, и у других людей с видным положением (или завидным) жен из хорошего общества. Что поражало меня в большинстве из них, это старомодная томность, бездарное разыгрыванье светскости. Они напоминали героинь Надежды Тэффи, которые и стакан воды не могут попросить просто: «Дайте мне во-ды-ы, мо-о-о-ре, океан воды – несчастная селедка»440. Это были женщины не хорошего рода, а модной породы – не человеческой, а той, о которой Зощенко вежливо справлялся: «Позвольте спросить, какой системы ваша собачка?» Эти бывшие светские, ставшие сановными советскими, легко падали в обморок, страдали мигренями, разговаривали гнусаво, и чем сановнее был муж, особенно если это был «государственный муж», тем печальнее был его семейный удел. А кто в утеху себе обзаводился любовницей, только удваивал пекло семейного чистилища. Еще в Европе до приезда в Россию я поняла, что процесс разложения буржуазии оказался быстрее разложения предшествовавшего ей привилегированного класса. Но самым быстрым, буквально молниеносным, было разложение государственной бюрократической буржуазии. Моим ученицам за границей я рассказывала о женах декабристов, променявших аллеи парков и анфилады покоев и зал на путь по этапам в Сибирь, на жалкое до конца жизни прозябание «на поселении». И только во время войны – этой, второй, которую мы считали последней, вернулась мне былая вера в русских женщин – миллионы безвестных героинь! А теперь спрашиваю себя: что такое героизм? внутренний взрыв? разрыв предельно натянутой резинки? массовый психоз? стадная покорность судьбе?

В конце 1924‑го я уже была своим человеком в «Севзапкино»441 – писала сценарии, когда надо было – статисткой была, снималась в эпизодических, даже и в главной роли442 – с плакатами во всю высоту дома на Невском и глупой рекламной надписью: «Русская Мэри Пикфорд». Как не раз и прежде бывало со мной, по странному совпадению мое вступление в советскую жизнь произошло в том же здании, где за полгода до революции я впервые вступила в светскую. «Севзапкино» (Северо-западная фабрика кинематографии) помещалось на проспекте Красных Зорь, бывшем Каменноостровском, и в бывшем здании «Аквариума» – фешенебельного ночного ресторана-кабаре443. Я только что окончила гимназию, и мы с отцом одни в доме – все уже давно не то в Крыму, не то в Финляндии на лето. Отец балует меня, как может, вернее, как ему удобнее, пригоняя мои вкусы к своим. «Мама возмутилась бы», – я говорила себе иногда, довольная, что ее нет в Петербурге. Как-то утром отец спросил меня, что мы будем делать сегодня вечером. Мне очень хотелось посмотреть хоть одну оперетку – понять, почему оперетты не находились в списке молодежных увеселений. «Кинематограф, театр? – спросил отец и, не дав мне времени решить: – Львов и какой-то его знакомый будут сегодня в “Аквариуме” ужинать. Можем пойти посмотреть что-нибудь, а после поехать присоединиться к ним». Я обомлела от восторга и предложила оперетту «Король веселится»444. Развлечение это оказалось невиннейшее, скорее скучноватое, так что я даже удивилась, что нас все водили сначала только в цирк Чинизелли445 или детский театр Чистякова446, а в среднем возрасте на утренники Мольера во Французской комедии в Михайловском447 да на балеты в Мариинском театре. В «Аквариум» мы приехали почти в полночь. Шел 1916 год.

Это было время за пять минут до большой перемены – увы, не гимназической, а исторической, а вокруг нас запойно, разгульно, шумно, точно в отчаянье, пили шампанское молодые офицеры, уставшие от войны или еще не видавшие ее и набиравшиеся храбрости для самого неестественного, но и неизбежного занятия человечества: взаимоистребления. Молодые офицеры то и дело окликали официанта: «Чеаэк!» и посылали с ним бокалы с золотистой жидкостью, в которую опускали золотые монеты – в награду замечательному скрипачу – кажется, это был сам Ян Гулеско, который должен был допить шампанское, набрать в рот и пересыпать в ладонь свой щедрый «гонорар», варварски искажавший первобытное – латинское – значение этого слова: «почетная награда». Да ведь это не гонорар, я думала, а милостыня – медные копейки, что, завернутые в клочок газетной бумаги, бросают из окон во двор бродячим музыкантам. И этот окрик «чеаэк!» Дым в зале был так густ, что лица маячили, расплываясь, и казалось мне, что все мы белесые рыбы под толщей мутных вод настоящего аквариума. Возможно, что тот вечер помог мне принять революцию не как случайную катастрофу, в чем было убеждено большинство вокруг меня, а как оправданное возмездие. Может быть, даже необходимость? Неизбежность? Революция сделала для «чеаэка» не так много, как я ожидала, хоть и стал он называться человеком, а официант услужающим, или обслуживающим. Но возвеличение это было главным образом словесное. Гиперболическое. Как та награда замечательному музыканту, не в руку сунутая, а в золоте шампанского посланный ему червонец. Горьковского «Человека» с большой буквы и революция не создала.

Вот я опять плутаю и не могу от этой дурной привычки отделаться, как не могу примириться с тем, что плавного рассказа я от себя не добьюсь. Правда, и материал моей жизни не способствует тому.

На дворе еще 1916 год, и я с отцом и двумя его знакомыми в «Аквариуме». Война где-то далеко, революция близко – это знают все, и все отталкивают это от себя, хотя бы вечером – on n’en parle guere, on attend sans impatience448.

Прошло восемь лет, и я снова очутилась в «Аквариуме», превращенном в «Севзапкино». В первый момент обомлела: те же офицеры – изящные, молодые, в гвардейских формах, и дым, и звуки скрипки, и шампанское, и повелительная песня: «Пей-до-дна, пей-до-дна, пей-до-дна», и разбивали стаканы о зеркала, и даже тут и там стрельнул кто-то в кого-то или в потолок (этого я в том «Аквариуме» не видела, но, вероятно, случалось), и приставали к цыганкам наглее, чем прежде… Достоверности мешали только киноаппараты и отвратительные, слепящие кварцевые лампы. Ах да, еще была надпись у входа: «Снимаем! Вход воспрещается! Пудовкин»449. Приглядевшись, заметила кое-какие изъяны в формах и чуть постаревшие лица молодых офицеров, как бы не выспавшихся от разгула, еще не опохмелившихся… не за страх, а за совесть да за зарплату играли самих себя. Надевали милые сердцу старые формы, поднимали стаканы с чаем, и, поди, наяву снилось им прошлое, а опохмелиться нечем… нет ни денщика, ни водки… Если б не творческий элефантиазис450 революционных режиссеров – даже таких талантливых, как Пудовкин – сказала бы: «Как живые!» Странные то были времена. Старый «Аквариум» отодвинулся так далеко, что и не верилось в него, а революция придвинулась в начале двадцатых годов так близко, что даже неверующие уверовали. К концу зимы 1924‑го я уже перестала замечать все чуждое, сравнивать, искать утерянное – места, лица, привычки, обычаи, язык – изменившийся до неузнаваемости! Тот же, а совсем другой! Киевский «ХЛАМ» и Литературный клуб заменил Муздрампис (Союз музыкально-драматических писателей) – где я уже состою членом451; работаю и сценаристкой, много текстов написала для наших композиторов, немилосердно плагиирующих иностранных, но требующих оригинальности текста; даже снимаюсь, когда нужен мой тип – буржуйки-аристократки или иной предательницы революции.

Вечера, если не у нас дома, провожу в клубе, тут бывает весь литературный Ленинград.

Нередко приходит Анна Ахматова, кутаясь в воспетую поэтами испанскую шаль452 – царственная, обожаемая и требующая обожания – барыня-рабыня! И Лидия Сейфуллина – новая литературная знаменитость, прославившаяся своим романом «Виринея»453 – маленькая, крепко сколоченная, острижена очень коротко, с челкой надо лбом, не ахматовской, а деревенского мальчонки; приветливая и с мужем-инженером – тоже улыбающимся ласково. Они попросили Зощенко познакомить меня с ними.

– Откуда вы такая? – спросила Сейфуллина, разглядывая меня с удивлением, расписанным по всему ее загорелому лицу.

– Какая такая?

– Заморская, что ли, не как все?

– Долго за границей жила.

Пригласили меня и Зощенко ужинать. Захвалила – все! и платье, и манеру читать стихи, и даже стихи (я много писала в те годы; вернулась на родину, и сразу захотелось стихи писать. В Европе молодые в романисты рано лезут, а у нас зато с детства все в поэты).

Часто ужинали всей литературной компанией в ресторане «Кахетия» на Невском454. Однажды, придя туда, вспомнила, что тут близко, на углу Мойки, в Доме писателей455, – Зощенко, когда не живет со своей семьей на Петербургской стороне. Решили позвонить ему – звать, чтобы присоединился. Но его не было дома. Я только что дописала на стене позади стойки с разрешения ресторанного управляющего посвящение Мишеньке, из которого запомнила только одну строфу:

как появился Зощенко, лавируя между столиками – маленький, прямехонький, по-офицерски ладный, изящный, с красивым лицом, выражавшим безразличие к заметному успеху своего появления. Разговор с Мишенькой похож был на вчерашний, завтрашний, прошлогодний, но при этом всегда одинаково нескучный.

– Откуда вы знали, Мишенька, что мы тут?

– Я не знал.

– А как же пришли?

– Ногами.

– Да ну, перестаньте! Так просто пришли?

– Нет, не так просто, вы же ведь звонили.

– Я?! Откуда вы это знаете, к телефону не подошли…

– Нет, подходил, но раздумал и не ответил, чтобы закончить работу.

Как он догадался, что звонила я, пообещал объяснить, но я так до конца не узнала этого, как и многого другого, несмотря на бесконечные наши с ним разговоры. К концу того первого года на родине так обжилась, что раз даже «зарвалась» – прочитала в Муздрамписе мое последнее стихотворение, на смерть Есенина, в котором звучал и Маяковский, и политическая ересь. Видела с эстрады, как у Зощенко в уголках рта мелькнула крошечная усмешка, а одна бровь пошла вверх. Анна Андреевна, сидя в первом ряду, заметно не слушала, думая о чем-то своем: стихия поэзии и стихийная неустроенность ее жизни мешали ей слушать. Остальные лица, интересовавшие меня меньше, были непроницаемы. Когда я сошла с эстрады, ко мне подошел, удивительно ловко отведя меня в сторону, полный краснолицый человек небольшого роста, тихо сказал с очень приятной улыбкой – и всем, кроме меня, было ясно, что он говорит мне комплименты: «Не читайте таких стихов в общественных местах, очень советую. Даже лучше нигде. Если можете – даже и не пишите…» – «Вообще?» – «Нет, почему, но не такие. Лирические там, какие хотите другие… обещаете?» Еще приятнее улыбнулся, потряс мне руку прочувствованно и, не ожидая моего ответа, ушел. А Зощенко мне после сказал, что это был «сам Мессинг», и был очень удивлен его отцовскими советами, а еще пуще обеспокоен. Но во мне от страха первых месяцев и следа больше не оставалось – так обжилась. Или, может быть, еще не было – того настоящего, досконально изученного, на опыте проверенного, и люди, как Мессинг, были для меня именами, а не понятиями, вызывающими рефлексы. Кроме того, я ведь не знала, что случится вскоре.

К концу ноября 1924‑го мы с сестрой нашли наконец и выклянчили через друзей-писателей квартиру со всеми удобствами в хорошем доме на улице Марата, бывшей Николаевской456, почти рядом с Муздрамписом. Находилась она в высоком партере. Так близко к городской улице я жила только еще два раза в жизни – в самую горькую, последнюю пору с полковником в отведенной нам на загребском Капитоле курии католического священника, где умер мой мальчик, да до того – на улице Мошинского, в швейцарской, где я исполняла за ту комнату должность швейцарихи. Как далеко это недавнее прошлое отодвинулось от меня! Словно не в другую страну переехала, а на другую планету, и схожи эти мои две жизни только в том, что обе нередко кажутся чужими. По-разному, но чужими. И по-разному нереальными. Какой момент в жизни с полковником был реальным? Рождение ребенка. А что настоящее в этой жизни тут? Моя не моя, часто чужая семья: моя подмененная, неузнанная родина, родной, но по-другому звучащий язык. А там был мой, из меня вырванный, мною выношенный, вымученный родной сын, там его могилка, но вижу я его беленького на белом атласе гробика и с беленькими свечечками по обеим сторонам уже воскового личика – восковой, очень красивый ангелочек деревенских церквей и кладбищ… Как моряк дальнего плаванья в необозримой громадности воды и неба забывает дом, дорогие лица, незаметно перестает верить в них… как покинувший пространство земного времени космонавт, утерявший удельный вес своего тела, утерял и душу, и все, что в ней жило на земле.

Неужто права поговорка: «Что было, то прошло и быльем поросло»?

Новая квартира была большая, красивая и очень холодная.

– И это в городе дворцов и торцов! Сколько таких запущенных пустующих квартир, а людям жить негде?!

– Это что, Ирина, – взрыв протеста или вопрос?

– И то и другое.

– Вы с Володей в революцию лезли, не я, и если кто ответственен, то скорее вы, но бедный Володя дорого за нее заплатил… а ты никогда не вырастешь. Впрочем, после твоего отъезда из Киева…

Я раздраженно перебила:

– Когда ты научишься называть это иначе, чем «отъездом» – ведь просила, объясняла…

– Хорошо, скажу, как одесситы: «Когда тебя уехали из Киева». Володя мне рассказал, как тебя выставили из отряда молодых добровольцев-санитаров потому, что ты и белых офицеров спасала, и вокруг тебя орали, что ты белогвардейка. Ты уже тогда могла бы понять, что «прошли те времена», как говорят теперь, и что революция долго будет возиться, пока что-нибудь толковое сделает. А вы – это ты, Володя и вам подобные – на рай земной рассчитывали. Скажи, что я циник, если хочешь, но я во все это, во все обещания, в весь альтруизм, гуманизм, социализм, как и во все остальные ваши «измы», не верю.

Я иногда спрашивала себя, чего больше в ее сердце: иронии, ранней мудрости или жалости, которую она прятала, как в детстве того несчастного мышонка, жившего в ее кармане, к моему ужасу и отвращению…

Кое-как что-то наладили: тут железная печурка, там камин, кухню в столовой устроили – не очень тепло, конечно, замерзали, но каким-то чудом все же существовали, и даже полюбилась нам та просторная квартира и уют, который, казалось, именно холодом был создан, сбившим всех нас в кучу. А тут еще и повезло: отцу работу нашли, и зажили мы почти по-человечески. Сестра была уже два года замужем, но проводила больше времени у нас, чем у себя. Когда муж, вернувшись с работы, не находил ее дома, он шел к нам ужинать, а его приход был как бы сигналом для появления остальных завсегдатаев. Дом наполнялся. «Приличный народ, – сказала раз сестра во всеуслышание, – не хотят часто звонить, тревожить, вот и стоят за дверью – ждут, когда Миша появится. Откроют ему дверь – значит, господа принимают. Барыня обед сварила, барин свой ледяной душ принял и переоделся по английскому обычаю к обеду…» Это была позаимствованная ею у матери насмешка над отцовской привычкой переодеваться к обеду. Ни ванны, ни душа отец принять не мог: за запертой дверью находился пустующий каток. Он брал таз ледяной воды и в спальне растирался и умывался, чистил щеткой тщательно и долго свой теперь единственный костюм и только тогда приходил в столовую-кухню, где примус и еще какие-то суррогаты плиты позволяли создать и уют, и горячую пищу. Мать раз пошутила над ним при всех (чего раньше не осмелилась бы сделать): «А что бы, скажем, пиджак наизнанку надеть? – Заметнее будет, что переоделся».

Что ни вечер – в доме народ, и холода не боятся. Общий любимец Зощенко, а вторым номером Баршев – инженер и писатель, как Замятин, но менее известный. Он был блестящий чтец, хотя в те годы почти все хорошо читали. Было это не случайностью, а присущей русским соборностью, особенно в трудные годы.

И еще эта соборность породила обычай читать вслух… Баршевским рассказам в устной передаче способствовала их атмосфера: нежные, печальные, экзотические, они напоминали большой и во сне нам не снившийся яркий цветок, раскрывающийся медленно-медленно, несколько секунд, длящихся вечность – чтобы взорваться всеми красками мира. Но и психологически обоснованные были эти рассказы – не пустоцвет. И сколько в них было любви! Слушали, затаив дыхание, и долго не могли очнуться. «Un peu de musique, un peu de Watteau»457 – так рассказ начинался. Так думала вслух молодая красивая женщина в лодке, скользящей по глади реки, а тихое плесканье весел перебирало струны, вторя ей. Гребец слушал ее с тоской и любовью. Он молодой врач, кубинец, уезжающий добровольцем в лепрозорий в далекой стране, откуда – он знает – не многие вернулись. Там цветет лепра тубероза458, по чудесному звучанию – цветок тропических стран или музыкальная пьеска эпохи рококо. Сегодня их последняя встреча. Он смотрит на прекрасное любимое лицо, говорит слова любви, молчит подолгу, слушает – надо запомнить ее голос, чтобы все это – и эти черты, и эта безмятежность вокруг, и тихая флейта воды, и ее слова: «Un peu de musique, un peu de Watteau» звучали в ушах, когда будет отодвигаться от него, медленно пятясь, жизнь.

Я хорошо помню его рассказы459, то впечатление, которое они производили на нас, его замечательную читку, и когда мне упрямо твердят, что никогда такого писателя не было, что он мне снился, мне хочется выть безысходной собачьей тоской, невыразимой словами.

Каким показался бы мне Баршев сегодня – не знаю и не хочу знать: пусть живет в моей далекой синеобойной титиль-митилевской460 прелести ленинградских вечеров… Хоть бы узнать, что он унес с собой в памяти! Un peu de Watteau, un peu de musique – за одно это да за красоту непонятных и таких чарующих слов, как «лепра тубероза», мы должны быть благодарны ему. Если не переводить ни их, ни смысл всего на русский язык – тропиками дохнёт на человека. А у нас саван белизны наших снегов на человека набрасывают – чисто, красиво. И смерть у нас безвестная, белая – от того и исчезают люди бесследно. Заметает…

Много лет спустя, когда я впервые читала Хемингуэя по-английски, я услышала в «Снегах Килиманджаро» эхо тоски молодого кубинского доктора, умершего в лепрозории461, и еще горше стала грусть от слов: «Баршев? Вы уверены? Я даже в источниках поискал – нигде и в помине…» Так пишется история.

Что-то вроде переклички русской литературы с американской я давно обнаружила и не раз упоминала об этом в своих лекциях в Америке. Заимствования тут быть не могло: ни эпохи, ни языки, ни иные между этими двумя мирами мосты переброшены не были. У Всеволода Иванова, одного из очень талантливых «серапионов», был выпавший из более поздних изданий рассказ «Дитя». Это рассказ из жизни красных партизан в киргизской степи. Жизни, сказала! – Глупость! Борьбы и смерти. О степи Иванов сказал, что там она злая, кусается: и ветер ее, и камень, и песок, «и даже бабочка норовит укусить»462.

– Герни, – спросила я распространителя русской литературы в Америке Б. Г. Герни, – заметили вы сходство, особенно в рассказах?

– Давно, – ответил Герни, хоть раз за все годы нашей дружбы не протестуя.

– А Всеволода Иванова «Дитя», которое вы только что перевели463, на кого похоже?

– Дитя, вероятно, на папу и маму, убитых партизанами464, а рассказ – на бретгартовский.

Миры разделяли Иванова и Брет-Гарта, умершего в 1902 году и самоучке Иванову недоступного и еще не переведенного. Но единила их одинаковая вера в добро и зло, романтика борьбы, любовь к человеку, жалость, но и остервенение человека, принужденного стать зверем. Эрнст Теодор Амадеус Гофман стоял у купели «серапионов», они позвали его в восприемники. Кто стоял у купели Брет-Гарта, мы с Герни не додумались. Просторы американские непроглядные, необозримые – разве что они! А Герни сказал: «Ведь они и знать друг о друге не могли! Вы говорите, тысячи миль – миры их разделяли. Постойте, когда умер Брет-Гарт – в 1902‑м, а Всеволод Иванов пришел в литературу в 1922‑м465 и совсем налегке – никакого багажа, только глаз, слово, да ухо. Как Горький».

Читали, пели, разговаривали; пели мать или сестра по общему настоянию, я стихи читала. А мне петь хотелось. Раза два-три попыталась, но Вава раз навсегда охоту отбила, сказав при общем хохоте: «Ира, ты поешь с закрытыми глазами, как все люди, у которых нет голоса, и поешь, надо сказать, довольно плохо. А глаза у тебя красивые – открой глаза и закрой рот – порадуй нас».

Около полуночи родители шли спать, а кто оставался, переходил с нами в мою комнату, к камину, которым занимался Зощенко «рационально, с учетом на недочет поленьев», – говорил он гордо своим тихим отчетливым голосом без нажимов. Всех их вижу как наяву, а никого в живых больше нет. И вспомнился мне рассказ итальянского историка – Сальвемини, с которым познакомилась в Америке, о возвращении его домой после длительного пребывания в далеких странах. В Мессине – городке на юге Италии – погибла во время землетрясения вся его семья: жена и шестеро детей – никого не нашел, ни дома, ни города. Это было в самом начале нашего века, когда служба новостей еще не была молниеносной.

А в наши дни живет человек по имени Мартин Грей, чья судьба с самого детства опасно играла с огнем. В газовой печи вся его семья сгорела, мальчонка один чудом выжил. Это был Мартин Грей. Выбился, вырос, женился, детей нарожали, домом обзавелись на юге Франции – в Манделье. А в шестидесятых годах, в пожаре южных лесов, коснувшемся и Манделье, пронесенное ветром пламя, как дикая конница с развевающимися на ветру знаменами, промчался огонь и над его садом и домом – и запылали сначала золотые кроны мимоз, потом хвойные деревья, потом крыша, потом все живое. Вернулся Мартин из какой-то деловой поездки – стал там, где был дом – истуканно смотрит на черные следы пожарища – да что я, с ума сошел? Вечность простоял, пока какой-то похрабрее сосед не подошел, подождал, дал ему время хоть до чего-то додуматься.

Грей повернулся, спросил: «Сгорели? Нет, я, наверное, адресом ошибся»466.

В июне 1965 года, когда мы с тобой, Божидар, приехали наконец на мою родину, я Мартином Греем была: не ошиблась ли адресом? Как это – никого? И представился мне родной город пожарищем, гарью пахнущим пустырем. Погорелицей, круглой сиротой стояла долго, не понимая – не может быть, что никого! Неузнанная, неузнающая, чужая среди чужих! Неправда! Но мне пора было знать, как много в жизни и в этом веке есть правды, которую принять не можешь. Дальше живешь, не думая. Как живет подорожная пыль на бездорожье истории, пылинка я, а не сирота. И родины даже нет – история. Родилась в истории. Место рождения пышное, а как убог человек в этой роскоши.

Белые ночи в 1965 году покорили тебя, мой друг, и мы гуляли ночи напролет, как сорок лет тому назад с Мишенькой Зощенко. Ни тогда, ни теперь не могла оторваться от расцветающего неба, упавшего в воду. А во всем моем родном городе ты один, мой незабвенный друг, был моим. Моим и, прости меня, иностранцем. Даже голос и говор вдруг зазвучал издалека. Я не с тобой прожила те недели, Божидар, с тенями. За тенями бегала, тени дозывала: сестры, родителей, друзей. Все надеялась: проснусь, и исчезнет и этот прекрасный любимый город, и белые ночи, и эти чужие, незнакомые братья с хорошими, ласковыми, но чужими семьями – в пять недель семью не выдумаешь.

– Илюша, ты знаешь адрес нашего Коли?

– Коли Сурина? Зачем тебе его адрес? Ты ведь его семьи не знала…

– Не беда – познакомлюсь. Его в первую очередь хочу повидать. Недавно писал, даже карточку свою прислал…

– Бог с тобой, Иринушка, когда «недавно»?

– Не то накануне войны, не то сразу же по окончании. Его в Индию послали…

– Проснись, дорогая, ты не в прошлом году уехала. А война кончилась двадцать лет тому назад. Спроси-ка ты лучше, кто жив – быстрее перечень закончим, а ты заодно и кое-что поймешь…

Стоит зима 1924-го – родная, морозная, ветровая, а там где-то Загреб и ты. Все, кроме этой зимы и этой жизни, кажется нереальным. Приснившимся. Даже ты, любимый. Посмотрю на твои карточки, сердце захолонет! Но о возвращении к тебе и думать страшно. А тут еще Мишенька Зощенко каркает, тихо, но настойчиво, с какой-то пугающей уверенностью: «Нет вам, Иринушка, жизни вне родины… Взяли перо в руки – оставайтесь в строю со своими… мне все кажется: ваш божий дар только божьим утешением в беде был…» Плохо Мишенька нагадал – и себе самому, и мне: кому где жить и кого что впереди ждет. Знал бы он… нет, вру, и знал бы, не покинул бы родины. Он о «загранице» нередко с нами мечтал, а мы с сестрой говорили: унижения безъязычности не вынесет. Очень он гордый был.

С сестрой и Мишенькой я крепче всего подружилась тогда, с полуслова друг друга понимали, кроме одного: которая из нас привлекла его в наш дом? (Среди «Серапионов» твердили, что я, но кто мог что-либо с уверенностью сказать о таком замкнутом человеке, как Зощенко?!) Замятин и Никитин, предпочитавшие сестру мне, утверждали, что она должна была быть его тайной любовью. А по-моему, ему просто хорошо было с нами, мы, каждая по-своему, возились и нянчились с ним – это он любил, особенно если не угрожало свободе его настроений и действий.

Странная была моя удивительная, взбалмошная, не совсем мне понятная сестра. «Непонятная, – сказал мне ее единственный сын в 1965 году в Петербурге, более двадцати лет после ее смерти, и добавил: – Матери я не знал. Любил ее, как любят актрису, поэтессу, цирковую наездницу. С ней было весело. Она была ласковая, но и бесчувственная – так мне иногда казалось, когда о матери еще не думают, а только любят».

Еще живы в памяти ее рассказы, остроты, анекдоты о ней, легенда о ней. Какая она была рассказчица! Я уже, кажется, где-то упомянула, как Никитин все жалел, что «он не Анатоль Франс» и не может себе позволить держать за стеной стенографистку, которая бы записывала рассказы моей сестры467. «Более живо давно уже никто не писал! А она ни строчки не оставила – все только на словах». Это была правда: так она, например, не брала пера в руки, а если изредка писала, то только карандашом, объяснив мне раз: «Уж очень много чернил в нашей семье пролито, а я кровь ценю, кровь, пролитую за что-то, а не крашеную воду…» Каждый из друзей сестры считал ее своим лучшим другом, но не один пожаловался мне, что она забывала его во время болезни, помчавшись за доктором и лекарствами и не вернувшись. Вера Траубергa сказала мне в 1965 году в Москве, что, уйдя от того забытого, который был болен, она, должно быть, встретила кого-нибудь другого, кому была еще нужнее. А один ее друг сказал: «Если б она прочитала в газетах или услышала, что я умер, она удивленно подняла бы свою рыжеватую бровку и спросила спокойно: “А что с ним произошло? Несчастный случай, болезнь?”» Она была безжалостна в насмешке, а я рано отучила себя от игры людьми в угоду своему остроумию. Она умела быть надменной, а у меня всю жизнь была склонность к самоуничижению – разве что оно действительно «паче гордости»468.

Мы были втроем в тот вечер: Зощенко, сестра и я. Она залезла в мою постель, «чтобы согреться, после вылезу», но так на тахте и осталась, под одеялом. Помолчав недолго, обратилась к Мишеньке:

– Какая же это у вас семейная жизнь: в Доме писателей живете и ходите на Васильевский остров к семье.

– Вы правы, не очень благоустроенная. – Он ответил спокойно, чуть насмешливо кривя свой красивый рот и поглядывая на меня.

Я не выдержала:

– Мы с Мишенькой старые друзья, но мы никогда не задавали друг другу таких нескромных вопросов. Подтвердите, Мишенька.

И хотя он подтвердил, унять ее было невозможно:

– От Иры вы этого не приняли бы, не правда ли, Мишенька, а от меня можете, потому что наши с вами отношения вполне товарищеские. А ты можешь выйти из комнаты на полчасика, если Мишенька не прикажет тебе замолчать.

Много раз после того вечера я спрашивала ее, о чем они говорили, что о его отношениях с женой выудила она из Мишеньки, но она наотрез отказывалась отвечать. Только сказала: «Значит, не скромность и уважение к личным тайнам людей мешают тебе интересоваться ими, а чистейшее фарисейство. А я уважаю выбор, сделанный человеком, и твой, Ириша, и молчу. У нас с тобой шкала ценностей не одинаковая – я это давно знаю». Но о каких ценностях шла речь – не сказала, да и не было это важно. Нам обеим наше несходство было милее одинаковости.

Она могла касаться всего, принимать во всем участие, чуть бесстрастное – медицинское, психиатрическое, санитарное; со всеми делить горе и радость и все мгновенно отбрасывать, как актеры варьете отбрасывают маски, парик, гримасы вместе с коротенькой ролью сыгранного скетча. У нее был удивительно большой репертуар и диапазон. Она меняла горе, оставленное в одном доме, на радость, найденную в другом, болезнь на семейную ссору, свадьбу на похороны – и все радовались ее приходу, как будто теперь станет легче. Она приносила в каждый дом ожидаемую от нее помощь: повивальной бабки, мирового судьи469, прокурора, доброй феи, шута, бабушки-сказочницы – смотря по надобности, но уже выходя, забывала и дальше шла налегке, готовая принять и делить новые беды и радости. А я с собой днями таскала повсюду чужую беду и не могла из‑за нее ни спать, ни радоваться, ни даже работать иногда. Раз у нас с ней вышел приблизительно такой разговор:

– Как ты можешь так легко забывать все виденное?

– Телепатия! Я как раз хотела спросить тебя еще вчера вечером, как ты можешь таскаться с чужим багажом неделями? Чтобы взвалить на себя следующую поклажу, надо избавиться от предыдущей. Это даже ломовые извозчики знают.

– От искреннего сочувствия не так легко избавиться. Не отбрасываешь ли ты попросту каждый отжитый момент, чтобы идти налегке не навстречу новому грузу беды, а следующему случаю, как уличный репортер, собиратель происшествий. Не сердись. А любишь ты не с жалостью, а с любопытством и могла бы всех твоих друзей носить в кармане, «чтобы изучать», как ты говорила про ту свою противную мышь. Помнишь, как я ее ненавидела?

– Боялась, а не ненавидела. Тебе свойственнее первое, а не второе.

Она была отчасти права, возразить было трудно, и я перешла в наступление:

– Ты не сиделка, не врач, не священник и даже не настоящий друг, а именно репортер из отдела происшествий: чем больше – тем лучше! Больше строк будет.

Как хорошо она знала себе цену! Сказала эти слова и устыдилась: что-то торговое послышалось мне в них. Я хотела сказать, что она знала, умела и хорошо делала то, что умела. Как знает поэт («Я памятник себе воздвиг нерукотворный»470), как знает каждый художник, что, однако, не исключает моментов отчаянья, сомненья, мученья. Эти минуты трудностей вознаграждаются удачами, а каждая удача большого художника ему первому известна, и он восклицает: «Я поэт, я гений!» Она ничего не оставила, но ее никто не забыл. А то, что она знала себе цену, она раз сказала по-своему.

Мы были приглашены к одному известному кинорежиссеру, утром того дня позвонившему ей: «Не забудьте, все вас ждут, я очень на вас рассчитываю. На обеих». Повернулась ко мне: «Остаемся дома, согласна? Надоело быть бродячим увеселителем. Что мы с тобой – братья Хенкины? На днях кто-то преподнес мне в “Севзапкино” такой комплимент и с просьбой поделиться им с тобой: “Когда сестры-эксцентрики не приходят – все зевают, а то и напиваются”. Нет, скажи ты мне, как бы они без нас жили? Бог с ними, пусть помирают со скуки».

Подошла к телефону. Думаю, о чем она вдруг вспомнила? «Ах, это вы? Хорошо, вы мне и нужны. Увы, мы с сестрой сегодня прийти не сможем – непредвиденные обстоятельства. Да не могла же я это десять минут тому назад сказать, еще не зная, что другой телефонный звонок опрокинет все мои планы. До свидания».

Я обомлела: это был режиссер, с которым работал первым помощником человек, влюбившийся в нее без памяти и к которому она была настолько неравнодушна, что готова была развестись471. И она знала, что он будет там.

– Почему ты это вдруг так решила? Ведь ты хотела идти, и ты знаешь, что мне известно почему.

– Пусть скучают. И гости, и он! И пора всем понять, что мы лучшего признанья стоим, чем роли увеселителей.

Да, она знала себе цену! Но по существу – не знала: ни свои очень большие музыкальные способности, ни ум, ни талант рассказчицы, ни незабываемое контральто, которое все слышавшие долго помнили, – ничего не использовала! Еще до ранней своей смерти похоронила.

Может быть, потому, что мы с ней так рано расстались навеки, что умирала она так страшно и долго в осажденном Ленинграде, мне нужно было побыть с ней подольше. И записать – для ее сына, внука, правнучки472, – чтобы оставить горстку через всю жизнь пронесенных воспоминаний. Она в памяти моей осталась живая – слова ее, голос, смех, выходки… Прав был Евгений Иванович Замятин: «Она никогда не превратится в побледневшую фотографию».

В тот памятный день конца ноября 1924 года я корпела с утра над статьей о Чарли Чаплине, которую давно уже обещала себе написать, но вот, когда она мне заказана, почему-то не могу сосредоточиться. Безуспешно вызываю в памяти этого смешного и печального, неотразимо трогательного человечка – изящного оборванца, бродягу – среди бесперспективного пейзажа и такой же толпы. Поэта, галантного рыцаря обиженных и обойденных, попавшего в круговорот нашего молодого, еще озорного, еще неосторожного века. На какое-то мгновенье мне примерещилось сходство между комикой и лирикой Чаплина с гоголевской, но додумать эту смутную догадку не удалось: что-то упорно мешало мне, но что – как ни билась, не находила. И вдруг мысль о полковнике! Где он, здоров ли, ведь даже адреса друг другу не дали. Как могла я, как смела забыть о нем? Кажется, одно только то коротенькое письмецо, давно когда-то полученное из Парижа и подписанное: «Ваш Глеб». Нет, и что-то от него самого, какая-то просьба… Кто такой Глеб? Всех и все забыла, будто не в другую страну переехала, а на другую планету, в какую-то астрономическую даль. Как могла я так бесследно вычеркнуть его не только из своего нового, уже не нансеновского, а советского паспорта, но и из памяти, из жизни? Кому, если не ему, я должна свое второе рождение? И не одну мою жизнь, а две – сына, Шурика моего синеглазого, родившегося в избушке у берега синего моря, в синей фарфоровой миске бухты Которской, в местечке Эрцегнови, что почти у подножья Черногории – ее розовой горы Ловчен – не по нашей убогой жизни великолепие кулис! Даже смелый писатель не отважился бы столько накрутить.

Надо работать, а полковник упрямо стоит перед глазами и то вызывающе, то обиженно шевелит очень бледными губами: «Ты хочешь забыть, но не забудешь, ты хочешь уйти, но не уйдешь – не дам!» Тут я не выдержала и рассердилась, как иногда встарь – в нашу с ним общую «старь» – осмеливалась, но тут же съежившись от страха и подглядывая исподтишка, с какой стороны и чем он запустит в меня? Все свои обиды на мне срывал, а без меня шага ступить не хотел; говорил, что не мог, точно я была его костылем, хотя в ногу он не был ранен ни разу. Воюя с 1914‑го по декабрь 1920 года, был ранен трижды – и всегда в голову. Как он это так умудрялся? Можно было подумать, что он намеренно голову под пули подставлял, как солдаты-самострелы. Но полковник из строя не рвался, напротив – в строй, в бой! Впрочем, кто его знает, куда вообще он рвался; и самого себя, наверное, никогда не спросил. Бесцельно-отчаянный, неумолимый, но где-то, в никогда мне не открывшемся тайнике души, уязвимый, он командовал мною, как обезумевший, все потерявший полководец своим последним, слабоумным и верным солдатом, который остался потому, что ему некуда идти. А льнул ко мне, как больное дитя. И такого его я любила.

Жалела? Это началось вскоре после польского лагеря, где среди своих он был еще самим собой – живой легендой, гвардейским офицером, героем! Или после Варшавы и встречи на паперти еще не снесенного русского собора с графом Тышкевичем? Или нет, чуть позднее, после чешской границы, которую мы покинули, пройдя дезинфекцию, в больничных рубахах – оборванцами, нищими? Или нет! – на миноносце с ненавистными ему ладными морскими офицерами? Или в Которской бухте? Не все ли равно, где и когда? Как могла я любить вас обоих – таких разных: безумца-гордеца и тебя, Божидар, не по годам мудрого юношу? Три года, как три века, прожила с одним. Пятьдесят промелькнувших лет с другим! Когда ты отсылал меня на родину, мой Божидар, я сказала, не спросила: «Значит, вы не любите меня». – «Нет, значит, люблю, а вот любите ли вы меня – пусть время и обстоятельства ответят. Не вы. Пожалуйста, не протестуйте». И я прилунилась там, где родилась – после четырех с лишком лет эмиграции. Где-то далеко осталась страна и твой город, который напоминаю себе неудачным стихом Бунина: «Ты далеко, Загреб». И ты!

Хоть бы кто-нибудь помешал, чтобы не сама виновата была, что не пишется очерк! Когда не нужно – то и дело народ, а тут! – Вымер, что ли, мой город? И в ту же минуту в передней звонок.

В дверях, на пороге, как бы не решаясь войти, стоял полковник. Гвардии полковник, кадровый офицер с двумя Георгиями и шпагой, герой Ледяного похода… Так вот почему мысли у меня сегодня метались, как заяц на ночной дороге в световом круге автомобильных фар! Так нередко бывает со мной: предугадываю событие. А может быть, им управляемая на расстоянии, выхожу ему навстречу? Полковник – в штатском, с темной чалмой на голове, с лицом, светившимся в полутемноте жуткой, как бы фосфоресцирующей, белизной; в нашей передней, не в Санкт-Петербурге, не в Петрограде – в Ленинграде, в начале декабря 1924-го!473

Не помню, когда и как проникла в мое сознание чудовищная реальность. Как он узнал, где я? Где достал адрес?474 Понимает ли он, на что обрекает нашу семью – от отца до семилетнего братика… Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги. Схватилась за косяк, прислонилась к стене, но успела заметить, что и он прижался к прикрытой им двери и тоже ухватился за ручку. Лицо его было мертвенно бледно, а голова обмотана чалмой. «Хорош камуфляж! – подумала. – Индус с лицом из белого мрамора». Он первый прервал молчание: «Ты так мне рада, Ирина, что слов не находишь? Не беспокойся, я главным образом по делам…» – «Еще лучше!» – подумала я с ужасом, а он, тяжело дыша, набирался воздуха или сил, чтобы продолжать…

– Мне надо повидать Гумилева… Ты ведь его знала… Стихи его декламировала, помню.

Я только успела подумать с каким-то чувством, похожим на отвращение, о слове «декламировала» и о том, что он либо бредит, либо сошел с ума. Как это «должен повидаться с Гумилевым», расстрелянным три года и три месяца тому назад?475

Он закачался и начал сползать к земле. Я подскочила, подставила ему плечо, и как раз в ту минуту мимо, притворяясь, что не видит нас, промчалась сестра. Я крикнула ей вдогонку: «Помоги!», но она не остановилась, влетела в мою комнату, прикрыла за собой дверь и почти так же стремительно появилась снова в передней. Без слов она обхватила полковника вокруг пояса, и мы потащили его в мою комнату. На губах у него, вместе с незаконченной фразой, застыла хорошо мне знакомая презрительная усмешка, которая всегда сразу же смывала всю мою жалость. Мы волокли его долго и трудно. Сестре было сподручнее: высокая, она была почти под стать ему, а я, ростом не выше его плеча, еле двигалась и больше мешала. Но тяжесть его появления, весь груз отчаяния и страха были на мне! Я хотела ненавидеть его в ту минуту и проклинала себя, что не умею. Безумный человек, что он опять натворил?!

Он рухнул на мой диван, мы подмяли подушки под его голову и теперь видели, что она была обмотана не чалмой, а темными тряпочными бинтами, из которых просачивалась кровь в мою подушку. Сестра отвернулась – точно ей было жаль его, стыдно за него и даже противно. Она мне после объяснила, но я и без слов поняла: «Нелегко ведь смотреть на человека, который сам себе горло перерезал и, уже умирая, решил захватить кого-нибудь с собой – полоснул ножом первого близстоявшего». Ему она сказала спокойно: «Иду посмотреть, есть ли что-нибудь теплое в кухне – чай или суп – принесу, вам надо». И вышла. Он лежал с закрытыми глазами, а я сидела подле дивана с открытыми, но тоже невидящими и все же заметила, что сестра за те несколько секунд в моей комнате, пока мы стояли в передней, убрала все карточки Божидара.

Вот почему она промчалась мимо нас! Умница! Завидя их, он выхватил бы револьвер и стрельнул бы в меня еще раз, может быть, теперь уже не для острастки, не в дверь – как тогда в Эрцегнови, – а как бравый, царскосельский, ее императорского величества стрелок – без промаха! Он на это способен. Никогда, нигде, кроме как в американских фильмах о Диком Западе, не видела я человека легче, будто восторженнее, стрелявшего в живую мишень. Недаром, кажется, Роман Гуль написал в своей стародавней книжечке о деникинском Ледяном походе476 (не знаю, кем впоследствии переименованном в былинно-звучное «Ледовое побоище» – под стать Александру Невскому) об этом тогда еще молодом капитане сводного гвардейского стрелкового полка, что «это был дикий, неумолимый и неукротимый человек, всегда готовый на короткую расправу»477. Таким и я его знала. Неистовый. «Всегда готов!» – бойскаут самосуда…

Когда сестра вышла из комнаты, он, не открывая глаз, видимо угадав, что мы остались одни, тихо, но внятно сказал умоляющим голосом, которого я еще больше боялась, чем его ярости (с яростью я все же иногда порывалась бороться, а жалость была моим пожизненным непобедимым врагом):

– Посиди, Ириночка, тут… рядом… – Он слегка похлопал неживой рукой по дивану, чтобы я села подле него, а чтобы мне было удобнее, с большим трудом отодвинулся немного к стене.

Я погладила его по руке, и мы молчали. Он заговорил наконец, но как бы из последних сил, медленно, прерывающимся голосом:

– Теперь ведь недолго… теперь уж навсегда… помнишь – говорил: на краю света тебя найду? И нашел… – Он слабо улыбнулся, не презрительной, а жалкой, очень маленькой и очень грустной улыбкой. Дыхание его было прерывисто, как предсмертное, и такая же предсмертная была бледность лица. Наступила новая бесконечная минута молчания, хотя откуда я знала, сколько такое молчание могло длиться? Чем его измеришь? Разве что огромной толпой мыслей, а мысли и сновиденья – ненадежные верстовые столбы, только еще в самолете так: столбов и деревьев нет, и невдомек (нечем мерить) и время, и расстояние, и скорость.

Я смотрела то на него, то вокруг себя – в этой комнате я жила так хорошо, еще только час тому назад, бодро, занятая по горло работой и заботами – брату Мике надо миндалины удалить; дрова, но как и где достать?.. с водопроводом беда – сталактиты льда на стенах коридора и кухни. Мать болеет… и все это было настоящее, человеческое, а не маскарад среди бела дня… Куда это я отодвинула мое вчерашнее, мое доисторическое прошлое? Как мало надо, чтобы жизнь, едва наладившись, полетела под откос! Достаточно минутной прихоти, родившейся в облюбованной пулями голове. Три раза!

Дважды оперировали – копались, какие-то осколочки вытащили, а блуждающую пулю так и не нашли, и сейчас из‑за нее, из‑за того, что вместо мыслей в этой больной голове пуля гуляет, мы все – семь душ с Бэбиным мужем, а может быть, и все наши друзья – окажемся соучастниками безумной десантной операции полковника – его налета на Ленинград! Милая моя, уютная моя комната с камином! Мудрый мой истопник Мишенька Зощенко, берегущий поленья… Господи, пронеси!

Николай Никитин писал мне в Загреб: «Целый месяц играла черная кошка хандры со мною – не отвязаться от нее! Пришла ваша сестра – буквально вылечила меня разговорами! Ах, какая рассказчица! Какой блестящий ум! И особенный! Не мудростью велик, оригинальностью…» По ее рассказам несколько лет спустя он написал свой роман «Шпион»478 – об этом неистовом полковнике, что лежит ни живой ни мертвый на моем диване, а чудовищная коричневая чалма сочится малиновым соком в мою подушку. (В 1928–29‑м писала я в Загребе повесть моей жизни, которая вышла в издательстве «Петрополис» в Берлине в конце 31‑го или в начале 32‑го года, и там среди новинок объявлен был на шмуцтитуле никитинский «Шпион», мой шпион, вот этот, тут!479)

Появись полковник среди Ленинграда конца 1924 года в полной форме царскосельского малинового стрелка (малиновыми их называли из‑за круглой, из белого меха шапочки с малиновой бархатной макушкой) – встречные вряд ли удивились бы: «На киносъемку идет, гвардейского офицера играет! У самого Пудовкина, поди!» В штатском он был тайный и тем самым явный враг отечества, а в полной своей военной форме был бы бутафорский ряженый! и торопливый люд за таким не оглянется! По сей день думаю: появись он тогда в форме гвардейского полковника и будь у режиссеров на крупицу больше воображения да на пуд меньше угодливости, первосортный фильм могли бы накрутить, всех никитинских «Шпионов», замятинских «Куличек», купринских корнетов убедительнее. Этот человек буквально ломился в русский роман или на экран, но не стереотипом «белогвардейской сволочи», а страдальцем, безумцем из русской литературы… Так нет, он прибыл в Ленинград через финскую границу по фальшивому паспорту, как полагается! «Как в театре», – сказал бы Зощенко. «Как по сценарию», – сказала сестра.

Полковник тихо повествовал: «Преследования были со всех сторон: пограничники, солдаты, собаки-ищейки…» А чьи они – финские или советские – он не знал. Лежал во рву неподвижно – голодал, изнывая от жажды, от боли. Три дня и три ночи гадал и додумался: «Все они императорские. Собаки из бывших питомников собачьей полиции императора всероссийского, короля польского, великого князя финляндского и прочая, и прочая, а по-вашему СССР’а, а может быть, и вашей новой независимой Финляндии… ха-ха-ха… только формы другие – успел разглядеть, когда они засветло подходили к канаве – непохожие на прежние… и пули тоже одинаковые – наверное, на нашем Литейном заводе отлиты… как вы все тут раскололи! и солдат, и границы, и полицию, и даже собак… – половина нам, а другая разной чухне».

– Ты прав, Евграф, даже собак, даже человеческие судьбы. А между двух льдин одной и той же исторической глыбы валяется в канаве человек, которого ни страхом, ни штыком, ни пулей не проймешь. Храбрый – ничего не скажешь. Только вот хватит ли, Евграф, одной твоей храбрости на всех нас?

Не все это и не так гладко я сказала ему в тот первый день – кое-что после, в больнице, когда он немного в себя пришел. А многое и сказано не было: только в мозгу у меня шевелилось. Все происходившее с ним и нами тогда на всю жизнь запомнила, но как поверить, что Гумилева – наивно-виновного рыцаря и поэта – расстреляли? Что полковник, ничего о нем живом не знавший, приехал, чтобы с мертвым поэтом какие-то переговоры вести… и был подстрелен на финской границе… и, как полагалось, снова в голову – в четвертый раз! А где он свою чалму раздобыл, кто ему из тряпок ее свил – не сказал, а мы с сестрой решили: чем меньше знаем, тем лучше! Полковник, уже как бы в полубреду, натужно, сбивчиво продолжал: и как он три дня в канаве мертвым притворялся, как собаки приходили, нюхали, лаяли, одна даже научный опыт сделала: помочилась на него, а он не шелохнулся… подходили солдаты или пограничники, потыкали штыками, плюнули: «Ну его к чертовой матери! Не таскать же его хоронить со всеми почестями». И разошлись – собаки по конурам, солдаты по будкам. «Сама судьба, Ирина, приказала нам свидеться, сказал ведь!»

Мы поили его супом с ложечки, дули в нее, как для ребенка: он задыхался, жадно глотал теплое, давился этой первой за три дня едой. Сказала: «первой» и сама испугалась, ведь все с ним связанное так невероятно, что боишься верить, а подавно утверждать – чего доброго, наврешь! Ну как, например, объяснить себе, что человек, тяжело раненный, три дня истекавший кровью, три дня голодавший, озябший, измученный, мог плестись дни и ночи невесть сколько верст по нашему зимнему русскому бездорожью? И дойти до Николаевской, и теперь с благодарным и жалким выражением белого неживого лица попивать супик с чайной ложечки? И, однако, это было именно так. Вначале я сомневалась, сознаюсь, подозревала, боясь и сестре заикнуться, что он двойной шпион, что его нам подсунули. Может, и поймали сначала на границе. А может быть, и граница выдумка? Возможно и то – чтобы сюда приехать, он еще в Париже им, здешним, свои услуги предложил? Я бы, вероятно, и после его смерти так думала, если б не газетное сообщение в начале 1925 года. Но и несмотря на это буду еще годами бояться, что все это окажется выдумкой, но и надеяться, что выдумка – ложь. В течение больше пятнадцати, какое, двадцати лет с того нежданного визита я все еще, в какой бы стране ни жила, то и дело оглядывалась на улице, не идет ли он следом за мной? И не меня, а тебя, мой незабвенный друг, застрелит, чтобы меня доконать. Сестра вдруг сказала: «Поздно стало, надо вас отвезти в больницу одного из иностранных Красных Крестов…» Он посмотрел на нее пристально, прищурился, как это делал обычно, сомневаясь в чем-то. «Не верите? – спросила сестра, угадав его мысли. – Несмотря на то что мы вас приняли? Вы не поняли, очевидно, чем мы рискуем… Вы не имеете никакого права нам, – она нажала на слово «нам», – не доверять. Если б я хотела вас выдать, что было бы во сто раз умнее – но не одним умом жив человек! – я сняла бы вот эту телефонную трубку и сделала бы это в вашем присутствии. Понятно? Впрочем, если вы нам не доверяете, поищите себе приют вне нашей квартиры. Вы достаточно неразумны, чтобы сделать такую попытку, но не советую. Скоро вернется отец с работы, братья из школы – нам нельзя медлить…».

На дворе был зимний петербургский вечер – морозный и, несмотря на мороз, сырой. Казалось, что вот-вот на весь этот глухой, в темноте и холоде застывший мир не снег повалит хлопьями, а начнет моросить бесконечный осенний дождь. Извозчик, по счастью, был молчаливый, и мы ехали в похоронной, торжественной тишине. Глядя со стороны, нельзя было не заметить, что из пяти нас в этой упряжке четверо были безучастны: лошадь, кучер, полковник и я. Только сестра сосредоточенно что-то обдумывала. Я знала это по ее хорошо мне с детства знакомому жесту: она вдавливала средний сустав указательного пальца в щеку. Но несмотря на ее сосредоточенное раздумье, мне казалось, что она уже решила, как поступить, может быть, даже знает, что со всеми нами случится. А полковник и я не только не знаем, но и думать не в состоянии… Безучастные, как лошадь и кучер, мы молча тряслись по плохо расчищенным улицам, а его голова в чалме падала то в сторону сестры, то в мою. На одной из линий Васильевского острова мы остановились перед каким-то приличным невысоким зданием, где я увидела налево от подъезда белую эмалированную дощечку с красным крестом и надписью на датском или немецком языке. Сестра приказала нам ждать и пошла быстро к подъезду. Когда за ней захлопнулась стеклянная дверь непривычно-уютно освещенного вестибюля, полковник выпрямился, как бы очнувшись, и усталым, мятым от дремоты голосом спросил, как спрашивают проспавшие всю дорогу путешественники:

– Приехали?

– Не знаю.

– Как не знаешь? – В голосе его звучали хорошо мне знакомые металлические нотки нетерпения и привычки командовать.

– Не знаю потому, что надо, наверное, сначала выяснить, примут ли… и есть ли место…

Места не было или не хотели принять, не помню. Мы объехали, кажется, все иностранные больницы – не много их и было – четыре-пять, если не ошибаюсь. Значит, подогревая суп, сестра успела выписать эти адреса! И где она телефонную книгу нашла? У нас, как у большинства, их уже давно и в помине не было.

Поездка была бесконечная: прервать молчание я не умела, и что я могла ему сказать? Да и не знала, спит ли он, теряет ли сознание – чалма продолжала качаться из стороны в сторону. В этом погребальном шествии каждый был занят своим, что-то свое хоронил. У лошади была, наверное, тоска об овсе, о стойле; у кучера – извозчичья; полковник, если был в состоянии думать, исходя кровью и силами, хоронил какие-то свои фантасмагории, а мы с сестрой мысленно рыли братскую могилу на всю нашу семью и дюжины две близких друзей.

Приняли его в самую последнюю по ее записочке больницу, кажется, немецкого Красного Креста. Сестра вышла из подъезда, сказала полковнику:

– Дайте мне ваш паспорт.

Он протянул ей какую-то книжечку, вытащив ее из бокового наружного кармана пиджака, с выражением пренебрежения или даже раздражения: зачем его беспокоят такими пустяками? Какая была эта книжечка, паспорт ли, свидетельство ли, я не разглядела, кажется, даже не посмотрела: по сравнению со всем происходящим это было неважно. Все остальное было настолько чудовищно, что ни его подложный паспорт, ни вымышленная фамилия, ни гражданское состояние не играли никакой роли. Но сестра заглянула в книжечку:

– Шувалов вас зовут?

– Нет, это деревня Шувалово, где я состою школьным учителем.

– А фамилия? Плохо видно, не разберу.

– Не помню, – сказал он устало.

– Час от часу не легче! – бросила сестра и решительным шагом направилась к входной двери.

Она, очевидно (после моя догадка подтвердилась), решила, что ей совсем не надо знать, что написано в паспорте незнакомца, подобранного нами в таком состоянии. Вернулась она через несколько минут в сопровождении санитара, который помог полковнику вылезти из пролетки… Сказала «пролетки» и с удивлением вспомнила: а ведь упряжка и впрямь, несмотря на декабрь, была колесная, не саночная. Полковника сразу же куда-то увели, а нам дали номер его палаты и приказали ждать его там или идти домой, но сестра, и не посоветовавшись со мной, решительно ответила: «Нет, мы будем ждать его в палате». В коридоре объяснила: «Надо кое-что уточнить».

Комната была небольшая, с двумя кроватями, но постлана была только одна, будто заранее его одного ждали. Мы вошли, даже не повернув стулья друг к другу, долго молчали в раздумье.

Потом сестра вслух усмехнулась и, повернув шумно стул в мою сторону, сказала: «Хорошо бы найти какую-нибудь приемную – покурить. Давай пойдем искать». Мы вышли из комнаты, почему-то пошли решительно, будто знали направление, налево и за первым же поворотом встретили полковника и санитара, поддерживавшего его правой рукой, а в левой неся, как поднос, аккуратный пакет его сложенной одежды. На полковнике была белая больничная рубаха, а плечи были укрыты верблюжьим одеялом. У него был такой жалкий вид, что у меня сердце сжалось, но как в первый момент, у нас дома, так и теперь мне казалось, что страдает он скорее от усталости и слабости, чем от ранения. Он был похож на человека по ту сторону физической боли – ближе к концу. Даже выражение его лица говорило о наступающем смирении, точно причастился человек, получил отпущение грехов и по-христиански готов к отбытию.

Санитар уложил его в постель, сказал, что время обеда прошло, но что ему принесут чай и сухари, а осмотр начнется завтра. Он вышел и вскоре вернулся с подносом, кружкой чая и сухарями. Когда он ушел, сестра вдруг сняла ботики и плюхнулась на пустую кровать. Она, видимо, дошла до самой последней точки физического и душевного напряжения – даже дыхание перевела с громким, очень глубоким вздохом. Забросила свои длинные руки за голову, подложила их под затылок и заговорила – медленно, стараясь изо всех сил казаться спокойной. Я сидела на стуле, передвинув его так, чтобы видеть их лица, и слушала ее недоуменно и восхищенно: моложе меня без малого на четыре года – двадцать ей минуло в сентябре – а будто на двадцать лет старше. И как это все совмещается в ней: чудачество, взбалмошность, поверхностность и такой взрослый ум? Привожу их разговор по памяти, кажется, точно.

– Нам надо поговорить, но без излишнего многословия, – сказала сестра и обвела комнату легким жестом руки, а полковник с неожиданным проблеском жизни на мраморе смиренного, казавшегося маской лица сказал:

– Значит, вы не уходите? Вы посидите?.. Спасибо… теперь ведь недолго, я сказал давеча Ирине…

Сестра снова вытащила руку из-под затылка, приложила палец к губам, потом помахала им, как маятником, указала на стены, на меня и сказала строго:

– Как это вы по имени, едва познакомившись?

– Сначала скажите, что не уходите, что еще посидите, – капризно, как ребенок, повторил полковник.

– Не посижу, а полежу, посидит сестра, а вы мне ответите на несколько вопросов, на которые я имею право, поскольку мы в силу обстоятельств попали в роли ваших самаритянок480.

Так начался допрос, который сестра вела спокойным, вразумительным голосом, то и дело короткими движениями руки указывая на стены, губы, уши. Вопросы ее походили не на следовательские, а на те, что задает подсудимому защитник в присутствии тюремщиков, внушая подсудимому намеками и жестами линию поведения.

– Вы согласны со мной, что ваш приход… Мы не знаем, кто вы, но, видя человека в беде, выполнили, скажем по-старомодному, христианский долг. Вы это оценили, не правда ли, и не заставите нас пожалеть? Мы оказали доверие чужому человеку – вы должны это понять и слушаться.

– Слушаться? – переспросил он по складам и усмехнулся презрительно, а я подумала: «Хорошо, что она действительно его не знает и, дай бог, никогда не узнает! Он должен кого-то слушаться! Ему кто-то осмеливается что-то приказывать?! Ему, перед кем трепетали подчиненные, враги и даже друзья. Впрочем, друзей у него не было, были однополчане, кадетские однокашники…» Он ничего не сказал; кажется, впервые в жизни сдержался, лишь умоляюще, по-детски повторил:

– Если вы останетесь, очень прошу вас, все сделаю, как скажете…

Сестра продолжала:

– Конечно, не совсем правда, что я ничего о вас не знаю, ведь я заглянула в ваше удостоверение – имя, фамилия, возраст… c’est tout juste – mieux que riena. Надеюсь, что и вы все это хорошо помните.

– Не понимаю.

– Не понимаете чего? Как может человек забыть свою собственную фамилию? Но вы ранены в голову, судя по вашему тюрбану, а от таких ранений нередкое последствие – амнезия, то есть травматическая потеря памяти, – сказала она наставительно, по-детски довольная своими медицинскими познаниями. – Упаси бог и вас, и нас от этого! Мы-то ведь были бы совсем без вины виноватыми. Могу попросить повторить ваши паспортные данные, чтобы выяснить, нет ли амнезии.

Полковник, к немалому моему удивлению, поспешно выполнил приказание.

– Хорошо, – сказала сестра, – теперь нам надо проверить, как вы попали к нам, и помните ли, как вы это нам объяснили. Будто вы, еле держась на ногах, решили войти в ближайший дом – попросить стакан воды и разрешения отдохнуть пять минут. – (Он нам ничего подобного, конечно, не сказал – это теперь не она, а защитник подготовлял подсудимого к судебному допросу.) – Позвонили вы именно у нас потому, что с улицы видели освещенную квартиру. Мы вам поверили, потому что с тех пор, как живем в нижнем этаже, к нам то и дело забегают знакомые на огонек, видный с улицы. Может быть, с вашей легкой руки и незнакомые повадятся? Для незваных гостей у меня даже прибаутка есть: «Что вы все заходите, мимо не проходите?» – всего только переставила слова более любезного приветствия. О том, что с вами произошло и почему вы в таком, простите, плачевном состоянии – мы вас не спрашивали и даже просим не рассказывать нам: зачем вмешивать посторонних людей в такие… киносюжеты?

Но полковник заикнулся было с очевидным намерением все же объяснить и непременно объяснил бы, если б сестра позволила, но она снова обвела комнату быстрым круглым жестом и, указав на стены своими большими холеными руками, сказала многозначительно:

– Нет, зачем нам вмешиваться? Простите, это нас не касается. Понятно?

Он покорно кивнул головой, даже сделал попытку улыбнуться, и я поняла, что сестра ему понравилась, что в эту короткую минуту восхищения ею – стремительного, как его ненависть, как решение пристрелить кого-нибудь – неистовый полковник готов был для нее на все. И, как бы угадав мою мысль, сказал галантно:

– Для вас я готов на все.

– Спасибо, – немного сухо ответила сестра, – тогда вот что. – Но вместо слов она приложила свой длинный палец к губам и снова покачала им, как маятником: – Мы с сестрой склонны к сентиментальности, как вы сами могли убедиться; иногда навязываем свою помощь, кому надо и кому не надо. Пережиток прошлого, знаю, но вам наша старомодная слабость пришлась кстати, и в знак признательности прошу об одном – не вмешивайте нас в свои дела. Кто и за что вас подстрелил, как нам вас ни жалко, не наше дело! Шальные пули тоже ведь не редкость в этом… – Тут она замялась, вероятно, хотела сказать: в этом городе, государстве, но передумала и добавила: – В этом веке. Вы согласны со мной?

– Насчет века?

– Нет, насчет нашего нежелания вмешиваться.

Он пробормотал обиженно:

– Открещиваетесь от меня?

Сестра вместо ответа вскочила с кровати – так же неожиданно, как и плюхнулась на нее:

– Вам надо отдохнуть, вы устали, а нам пора домой!

– Придете еще хоть раз? – спросил он жалко, как ребенок.

– Придем.

И я была уверена, что она сдержит обещание и заставит меня пойти с ней. Я, конечно, и без нее пошла бы, я знала себя и свою жалость и это проклятое чувство долга, к которому смолоду относилась с благоговением. (Я никогда на моем длинном жизненном пути не встречала у взрослых такой глубокой, рыцарской лояльности, как у детей, даже еще на школьных скамьях, где словами «ябедник», «предатель», «сплетник» можно было погубить человека.) И, не любя его в тот момент, раздраженно узнавая его словарь и гримаски, я так же мучительно, может быть, даже еще сильнее жалела его. «Удивительно ли, – твердила я про себя, как молитву, – сколько вместе пережили! Голод, холод, унижения, а главное – рожденье и смерть сына!»

На морозе, в кромешной тьме Ленинграда, убедившись, что никто не идет за нами следом, я спросила сестру:

– Почему ты пообещала, разве нам можно туда вернуться? Особенно тебе-то зачем рисковать?

– В нормальных условиях было бы, вероятно, не умно, хоть и бросить этого несчастного и, прости, неумного человека – тоже нельзя. Но отступление не тебе одной, Ириша, всем нам отрезано – впереди вода или огонь. Выбор невелик. Можем себе хоть одно позволить: роскошь жалости. Я не знаю, как у вас там, в Европах, но у нас круговая порука не дружбы, а ответственности перед страной. Круговая обязанность доноса. Поверят, что непричастны, – ладно, не поверят – худо. Ты думаешь серьезно, Ира, что никому не известно, что не судьба привела его за руку под наше окно – попросить стакан воды?

Отвечать на это не имело смысла – мы шли дальше в молчании. Потом она вдруг приказала:

– Дома ни слова! Главное, чтобы они действительно ничего не знали. По счастью, мама спала, когда он появился в передней, а я читала подле ее постели (мать всю ту зиму болела). Перед уходом, когда я зашла к ней, она сонно спросила, кто приходил. Я что-то наврала и прибавила, уходя, что будем дома через часок. Пожалуйста, приготовь приличное лицо к возвращению, оно у тебя с момента его воскресения из мертвых похоронное.

– Я совсем о другом думаю, Бэба. Он бормотал что-то, когда вошел, в самом начале, про Николая Степановича… (даже не называя фамилии Гумилева, я оглянулась, нет ли кого-нибудь поблизости). А после, на диване, в моей комнате, когда ты пошла суп подогревать, он как в бреду невнятно бормотал: «Твой любимый поэт…», потом что-то про Всемирное издательство… Постой, – перебила я самое себя, – не Всемирная ли литература?! Потом вдруг про какую-то маркизу481…

– Доскажи ты все толком, не скачи!

– Какая-то маркиза, которая должна что-то знать, а что знать, не сказал, только добавил: «Знакомая поэта…». Я думала сначала – бредит, а потом вспомнила, как он еще у двери в передней о Николае Степановиче заговорил. И я поняла, что тут какая-то связь. Поручение? – Бог его ведает, что еще?! Но как они там не знают, что поэта нет в живых больше трех лет? И какая маркиза? Как его расспросить – ведь это может быть важно. Не для нас, для поэта, его реабилитации.

– Ириша, милая, не мудри, поэту помочь больше никто не может, а чем больше мы будем знать, тем хуже для всех.

– Наверное, ты права. Знаешь, когда я в больнице слушала тебя, мне вспомнилось, как мама ответила, сто лет тому назад, Милочкиной матери на вопрос: которая из нас умнее? Помнишь, как долго мама думала и сказала: «Ира добрее. Она очень добрая».

– Видишь, а вышло наоборот, по крайней мере сегодня: ты умнее меня была: молчала, а я чуть ли не добрее тебя.

– Знаешь, когда я его увидела, я почувствовала, что превращаюсь в истукана, и теперь останусь им, кажется, навсегда.

– Если вообще останешься, Ира. Если мы все останемся. – В ее голосе зазвучала совсем взрослая горечь, такая чуждая ей. И я только тогда поняла, как талантливо она притворялась спокойной, уверенной в себе, знающей, что надо делать. – Ведь тебе его еще больше жаль… – И внезапно переменила тон и тему: – Мороз покрепчал, а может быть, нам холоднее стало?

На следующий день сестра пришла за мной часов в пять или немного раньше. Сразу начала торопить. На улице сказала:

– Надо так спросить: «Как тот несчастный, которого мы вчера вечером к вам привезли, подобрав его подле дома?» – Пройдя несколько шагов, добавила иронически: – Конспирация его всему его облику под стать. Впрочем, безрассудство иногда умнее преувеличенной осторожности. Может даже сойти за доказательство непричастности. Ночью вспомнила, как ты мне раз сказала, что не тот храбр, кто идет на опасность, не зная ее, а тот, кто знает ее, а идет.

– Это Божидар. Когда я наконец решила и сказала ему, что он прав – мне надо вернуться на родину, он был без радости рад, а я без отваги решительна. Я добавила: «Хотя и боюсь». Томо Янчикович, наш друг и коллега, удивился. «Я считал тебя бесстрашной – все-таки полковничья школа стоит чего-то!» А Божидар сказал в мою защиту ту фразу, которую ты только что произнесла.

У полковника вид был лучше вчерашнего, а радость, что мы пришли, выразил он не жалкой усмешечкой, а широкой приветливой улыбкой, осветившей смертельную бледность лица.

– Спасибо, – бормотал он, – спасибо, какие вы обе милые…

– Как спали? Что вам сказали на осмотре? Ели что-нибудь? – непостижимо естественно забросала его сестра вопросами.

– Спал странно, как под наркозом, даже во рту такое ощущение.

Сестра повторила вчерашнее движение пальцем – маятником, но улыбкой и кивком головы подтвердила его догадку насчет наркоза. Вслух сказала:

– Так оно, должно быть, и есть. А осмотр?

– Пока еще ничего не знаю. Что-то с головой делали, и вот – посмотрите, какая красивая перевязка. Кормили меня бурдой – очень трудно было глотать – от нее наркозом несло, а когда проголодался, съел все. Ни о чем не спрашивают, значит, поверили?

– Кому, чему?

– Как кому, чему? Вам, наверное. Меня-то, будто я глухонемой, в покое оставили, никаких мне вопросов не задавали…

– А мне, думаете, задавали? Да и что я знаю? Только то, что вы нам сказали: что зашли к нам с улицы – попросить стакан воды,

– Ну, значит, ничего им больше и не нужно, хотя это и удивляет меня, сознаюсь. А как вы, Ирина? – неожиданно обратился он ко мне тоном не то безразличным, не то светски равнодушным. Сестра не заметила, что он снова назвал меня по имени, несмотря на ее запрет.

Мы обменивались незначительными словами, трудно приходившими на ум, когда она вдруг очень тихо начала напевать: «Надо лбом твоим густая прядь, мне нельзя ее поцеловать…»482 Мы с ним не сразу восприняли смысл ее мурлыканья, ни знакомый мне речитатив, ни стихотворение Гумилева, некогда посвященное и мне, и Леле Бенуа. Полковник задумался, прислушался, будто что-то пытался вспомнить – у него было сосредоточенное выражение лица, а сестра продолжала, наблюдая за ним, иногда глядя ему в глаза, как бы без слов подсказывая не очень чуткому медиуму: «Напрягите память еще немного… думайте… думайте…» И он вспомнил, посмотрел ей прямо в глаза и сказал с детской гордостью собою:

– Это одно из его стихотворений. Ирина декламировала, узнал!

Я опять поморщилась от слова «декламировала», и он успел заметить мою гримасу.

– Что, опять что-то напутал? Опять не угодил? – В голосе его звучало раздражение.

– Нет, я просто удивилась, подумала: как, почему именно это?

Он что-то наконец сообразил и, не ответив мне, повернулся к сестре:

– Неумная оплошность, простите…

– Что вам это напомнило? Ведь напомнило что-то или кого-то, раз узнали?

Он очень долго искал ответ, могущий угодить ей конспиративностью. Он явно обдумывал свой шахматный ход. Молчание его показалось мне бесконечным. Потом он заговорил, широко расставляя слова, так, что было трудно уследить за ними, а связать их было почти невозможно.

– … привет… поэту… Очень важно… и даже не ему, а через него другим… и непременно маркизе… не знаю, настоящая, или это вместо фамилии… или кличка ее собачки… переводчица… она ждет… она сведет меня с ним…

(Свести его с покойным Гумилевым было самое легкое дело: отправить его на тот свет. Что об этом кто-нибудь скоро позаботится, сомневаться не приходилось. Мне стало страшно.)

Он еще что-то лепетал довольно долго, очень медленно и путано. Теперь он намеренно пренебрегал сигналами сестры, очевидно приняв наконец решение: идти ва-банк. Он выполнял свое сумасшедшее задание. Я окаменела. У сестры не в переносном смысле, а буквально опустились руки – они висели, как у картонного паяца или у человека, только что выслушавшего свой смертный приговор. Ни отчаянья, ни обиды, ни страха – недоумение, непонимание, неприятие, а в углах рта у нее подрагивала крошечная усмешка. То казалось – вот-вот расплачется, а то: вот-вот рассмеется истерическим смехом. Задача полковника теперь, видимо, показалась ей безумно-отважной, а не просто идиотской. Какая маркиза, занимающаяся переводами и связью с покойниками в Ленинграде 1924 года? О Гумилеве до меня полковник и понятия не имел. Значит, монархические круги (для которых Гумилев был не поэт, а офицер, не изменивший присяге) как-то пользовались им даже мертвым? Связь полковника с поэзией дальше зазубренных в кадетском корпусе стихов классиков да Мятлева не шла. Гумилев в контексте всей этой полковничьей белиберды угрожал нам всем не гомерическим смехом, а софокловской трагедией. А маркиза – настоящая ли, или с титулованной собачкой, да еще иностранка и переводчица – либо подставное лицо чекистов, либо давно на том свете. «Господи, спаси и помилуй… Господи, спаси папу, маму, братьев, эту мою непревзойденную, неповторимую сестру!»

Со стороны мы, наверное, походили на усталых незнакомцев, ожидающих поезд в полутемноте холодного провинциального вокзала. Придет поезд, каждый поднимет с трудом свой груз багажа и мыслей…

Мой поезд уже постукивал – не колесами, стихом: «Тихо, тихо, нежно, как во сне…»483 И вдруг остановка. Я очнулась и даже вслух ляпнула:

– Приехали? – как полковник давеча на извозчике… А сестра на лету поймала мое настроение:

– Нет, то есть да! Я схватилась за тормоз, видишь? Чтобы предотвратить катастрофу.

Полковник растерянно таращился – кто из нас спятил?

Сестра ответила, стоя у двери, уже пригнув вниз дверную ручку, непостижимо спокойно улыбаясь:

– Аллегорический тормоз. Нам надо идти. До свидания. Постараемся завтра подъехать. Идем, Ирина.

– Постойте, вы не ответили – могу я дать вам поручение?

– Простите, мы ваших знакомых не знаем, и знакомиться нам с ними не к чему. Ты согласна со мной, Ирина?

Я кивнула головой, чувствуя себя рядом с ней «навеки невзрослой Ирочкой»…

«Очень хорошенькая девушка», – сказал обо мне Блок. Ах, если б он ее знал! Если б ты ее знал, Божидар! Хорошенькой в молодости нетрудно быть, а такой, как она!

Полковник словно прочитал мою мысль:

– Как вы не похожи друг на друга – ни наружностью, ни характером.

Мне хотелось сказать ему со злостью отчаянья «Много ты знаешь обо мне, с которой три года прожил! А ее узнать – не твоего ума дело».

– Придете завтра? Очень прошу… – своим новым, детским умоляющим голосом.

Сестра пообещала – коротко, даже холодно, и мы вышли. Нет, вырвались! Из больницы, из его комнаты, из наважденья на улицу! – Какая бы она ни была, эта наша теперешняя петербургская улица – черная, ухабистая, страшная, пещерная – пустынь! Где ходок одинок, где ветер хозяин, а все остальное живое крадется по-кошачьи нечуйно вдоль стен – и вор, и жертва; все прячутся, притворяются несуществующими, одни мы с сестрой, выражаясь современным языком, на рожон прямехонько прем. Ах, как хорошо дышится на улице после запахов больницы, невидимого присутствия ушей, полковничьей конспирации – даже страх как бы выветрило. «Удаль у этого человека какая! – хоть на ярмарке показывай – циркач!»

А я добавила в том же тоне: «И стреляет без промаха, и штангой играет, как зубочисткой… Сторонись! Не моя будет вина, если от всех вас мокрое место останется!» И впрямь! Разве его была вина, что мы в пустыню нашего родного города вышли той ночью, хоть и догадывались, что даже мозги полковник у нас отшиб. Сестра угадала мои мысли.

– Плохо нам пишется будущее в книге судеб, Ириша. И назад поздно, и впереди темно…

– Он и самого себя не знает, а служит себе беззаветно тридцать два года! Как с писаной торбой, сам с собой носится. Его служба себе – это служба отечеству, или наоборот – все равно! Он отождествил себя с ним… Знаешь, мне с ним даже скучно стало под конец – не могла больше от сплошных его стереотипов… перед скукой и страх побледнел.

– Насчет скуки и стереотипов – понимаю. Он из плохого романа вышел… а вот страха твоего не пойму.

– Да ведь он ружьем, наганом, даже топором играл, как истовый, вернее, неистовый жонглер. Но при всей своей преданности чувству чести не понимал, что нечестно стрелять в человека, не умеющего владеть оружием, а в безоружного – даже подло… он раз в меня топором запустил, благо под рукой был: щепы для печки готовил, и попал, куда целился: в руку, повыше локтя. Рассек продольным разрезом, почти до кости, потом плакал надо мной, как над покойницей, в ногах валялся, клялся в любви.

– Ты всего этого мне не говорила.

– Хотела забыть и начала забывать.

– Теперь уж так скоро не забудешь.

Когда в эпилоге о Гумилеве я обещала дать «второй признак» его монархических убеждений, я подразумевала бредни полковника, указывавшие на то, что монархисты об этом знали. Существовал ли кронштадтский заговор (или, как его еще называли, Таганцевский), участвовал ли в нем Гумилев, я не знаю, и вряд ли знали достоверно люди за границей, три года после расстрела Поэта считавшие его в живых и союзником. В первой половине моего века, как я уже сказала, вести пешком брели; в Сибири о русской революции узнали пять лет спустя484.

Что в парижских бистро или русских кабачках за границей о смерти Гумилева участники этого «заговора» не знали, меня меньше удивляет, чем причастие к нему Николая Степановича. Что Гумилев был монархистом, не отрицаю, но что он мог бы уверовать в серьезность нашествия на Россию шестнадцати балалаечников и шоферов под командой неприкаянного полковника Звенцова – в это поверить не могу.

О трагикомической подоплеке того ленинградского десанта я по сей день думаю с печалью. Шестнадцать мало спавших, мало зарабатывавших, больше пивших, чем евших, обездоленных людей, в какой-то день бросили чужие автомобили, которые чинили, мешки, которые таскали за гроши, балалайки, от бренчанья которых их воротило, осточертевшие им «очи черные» и «однозвучный колокольчик»485, глотнули достаточно водки, чтобы ответить полковнику: «Идем! Даешь Петербург!» И пошли. А полковник, работавший грузчиком в марсельском порту, незадолго до этого патриотического замысла узнал адрес своей сбежавшей жены, что частично и послужило поводом. Любовь? Возможно, но необходимость отомстить – несомненно. В оправдание ему скажу, что его жажда мести при встрече с предметом своей ненависти нередко испарялась. А узнал он мой адрес вот как: шестнадцатилетняя девочка, моя ученица в Загребе с любвеобильностью сердца, разделив свою любовь поровну между мной, полковником и Божидаром, решила принять в наших сложных отношениях активное участие. Было ли ее вмешательство невинно-детским, романтическим или нездоровой склонностью к сенсации, которую я давно в ней подметила, не знаю; но она решила, после моего отъезда в Россию, не только не сдержать данного мне слова – молчать, но немедленно начать переписку с полковником, ей одной оставившим свой адрес. Причем, твердила она после, с усердной просьбой писать ему обо мне. Я почти уверена, что она не догадалась, что попала в шпионы полковника, как не догадалась, на что толкнула его. При всей глупости, но и драматизме этой истории не могу не подумать, что ученица моя невольно сыграла роль той копеечной спички, от которой, принято у нас говорить, сгорела Москва486. Вот на каких серьезных основах покоился полковничий подвиг и погибло шестнадцать человек. И мало недоставало, чтобы погибло в три раза больше.

Обо всем этом я думала, плетясь в темноте за сестрой, тоже молчавшей. Чтобы вырваться из круговорота мыслей, я первая прервала молчание:

– Одно только было у них общее – у поэта и нашего больного, кроме, боюсь, еще их конца, – экзотика… Абиссинские халаты и тюбетейки одного, белая меховая шапочка с малиновым бархатным верхом и Андреевской звездой надо лбом487 – у второго. Да Царское Село, обоим угодное, ведь полковник до войны успел послужить там недолго ее императорскому величеству, а Поэт – Анне Андреевне Ахматовой – тогда еще безвестной.

– Живой анахронизм все это! Не Ахматова, конечно, а вся их абиссинская и царскосельская экзотика, титулованные собачки, переводчицы, маркизы… Сам черт не разберется!

– Достоевский! Но и он заплутался; под конец и сам не знал, во что верит, и от азарта расейских страстей бежал к ломберному столу. Но всю нашу сумасшедшую подноготную Достоевский лучше всех Фрейдов раскусил! За это его, наверное, большевики из библиотек изъяли488. Писателя с полки снять, жизнь у поэта отнять – немудреное дело, а вот сумасшествие наше, произвол наш прекратить – это задача потруднее. Бедная ты наша забулдыжная, многострадальная родина! Надо из любой европейской Тьмутаракани (вроде Болгарии и Сербии двадцатых годов) сюда вернуться, чтобы, осмотревшись, сесть и завыть с собачьей тоской и бабьей жалостью: «Ничего, ничего не изменили и не изменим».

Мы шли в молчанье, по-кошачьи проворно и неслышно, нас поглотила зимняя тьма этого прекрасного города, построенного на костях и на крови… весь город – не только та «Церковь на крови» – на месте, где был убит меньше других виновный Александр Второй489… город наш, где под громадными ромбами торцов течет вода Балтики и Невы, что смыла кровь строивших его, воевавших за него, воспевавших его – погибавших за него… куда скоро прибавят – предвижу – исхудалое тело полковника и с полторы дюжины достойных сподвижников. А он не родину спасал под конец своей неизжитой жизни, а сбежавшую жену искал…

Теперь, воскрешая это давно ушедшее время, этот плюсквамперфект моей жизни, я говорю себе: «И все-таки легче поэту. Поэт может не одной молитвой прощаться с жизнью, но и сознанием: “Нет, весь я не умру”490. Может посмертно негодовать:

А что мог гвардейский полковник в Ленинграде 1924 года?»

В январе 1925‑го мы узнали из газет, что в Москве слушалось дело шестнадцати гвардейских офицеров, пробравшихся в Ленинград через финскую границу, и все шестнадцать приговорены к расстрелу. Чудо спасло нашу семью, и не подозревавшую о висевшей над нею угрозе, чудо и хороший человек из учреждения с дурной славой492. За него следовало бы Богу молиться, как молилась за своего шпиона Вера Федорова, талантливая русская писательница, жившая в Японии с детства. У нее есть рассказ о японском шпионе, приставленном следить за ее семьей. Этот шпион сидел в мороз и в жару день и ночь у их подворотни. Девочке было жаль его, и она включила его в свою вечернюю молитву: «Господи Боженька, Иисусе Христе, спаси и помилуй папу, маму…» – следовал перечень членов семьи, завершавшийся: «и шпиона нашего бедного – япончика»b.

Мы были в больнице четыре раза подряд с того вечера, когда привезли туда полковника. На пятый день нам сказали, что он выписался. «В таком состоянии?! Как вы могли его отпустить?» – «Кто-то пришел за ним вчера вечером, после вашего ухода, сказал, что брат и хочет отвезти его “в одну из наших больниц”». Больной не протестовал – значит, правда! – по телефону, наверное, сговорились. Но когда сделали проверку, установили, что телефоном он не пользовался. Они, казалось, действительно ничего не знали или не хотели знать.

Брата у него не было, даже двоюродного. Были две сестры и мать – вдова гвардейского офицера.

Это было все, что я знала о его семье. Немногим больше, несмотря на три года совместной жизни, знала я и о самом полковнике. В многочисленных сопровождавших его легендах был душок плохой литературы. Исчез он, как появился – будто примерещился. Нет! Он, конечно, был – живой, всамделишный – я узнала его по дикой романтике его появления. Даже не изменился, если б не чалма и смертельная бледность. Не изменился бы он, если б и полвека еще прожил, а не ту горсточку безумных лет, что отпустила ему судьба. Жестокий, а жалостливый, вымуштрованный, а необузданный, раб своей агрессивной гордыни и кастовых предрассудков, он не терпел людей, стоящих выше его, более родовитых, богатых, образованных. (Его посредственное знание французского приводило его самого в ярость, которую он срывал на мне, словно я была виновата.) Помню, все удивлялась: ведь был он из хорошей дворянской семьи – дед и отец служили в гвардии, кончил один из лучших кадетских корпусов… разве что бедны были494 – либо отец игрок был и все спустил, а с бедностью в гвардии трудно. Вся его жизнь, весь он казались мне подчас результатом необъяснимых и даже загадочных обстоятельств, а свидетелей его петербургского прошлого я не встречала.

И вот на пятый день этот безумный страдалец исчез, и мне жаль его, но нередко жалость сменяется раздражением, и тогда я говорю сестре: «Появится! Увидишь. Когда столько накрутит, что сам черт не разберется. И тогда всем нам конец!»

С января зима окончательно обмякла, вялая стала, скучная, будто устала, и вот тогда в нашей новой квартире окончил свое существование забытый мною из‑за полковника водопровод. А зима тут же взяла да духом воспряла, будто только и ждала, чтобы исчезло топливо, истощилась наша боеспособность, а беззащитный, обезоруженный, усталый город сдался, как мы. Наша земная жизнь вторично стала похожей на адово чистилище, но не огнем, а льдом. Мы жили как парижские бродяги: в пальто, одеялах, платках, под газетами. Изо рта валил пар, как от крупов загнанных лошадей… А ледяные айсберги вдоль стен высились импозантными экспонатами полярного великолепия.

От бесследно исчезнувшего полковника жизнь перевела наши мысли на другие рельсы. Мы с сестрой снова заметались по городу в поисках квартиры, а это значило в те дни ходить не по газетным объявлениям или агентствам, о существовании которых в России даже старики забыли, а молодые никогда и не слыхали. Это было подлинным хождением по мукам – от предприятия до предприятия, от одного видного лица к другому, от знакомого к незнакомому, на кинофабрику, в издательства, в редакции газет, даже в табачный трест нас кто-то направил, должно быть, чтобы отделаться.

– Зачем мы туда пойдем?

– Конечно, незачем, – ответила сестра и добавила: – Но важничать нельзя нам тоже, когда вокруг ни признака надежи.

– Чье это?

– Козьмы Пруткова.

– Никогда не слышала.

– И я.

Вот какие с ней были разговоры, но для меня, с моей склонностью к драматизации, это было полезно.

– Мне не до шуток.

– Ну, тогда идем, потому что и мне не до шуток.

– Но ты шутишь.

– А ты хотела бы, чтоб я плакала? Знаешь что? Мы им там пригрозим, что курить перестанем и будем на всех перекрестках трубить о вреде табака. Сочини сегодня вечером стишки или хоть частушку. Одна у меня уже в голове шевелится, но дрянная:

Квартиру мы все же нашли. Не через табачный трест495, где всей канцелярией смеялись над нашей угрозой перестать курить и толпились вокруг нас, радуясь нежданному развлечению. «Удивительно быстро нашли», – ехидно говорили вокруг нас. Сестре удалось всех друзей, даже маститых, «снять с работы», как она говорила, и «запрячь в наш переезд». Теперь уж и не помню, кто помог квартиру найти – такая массовая была мобилизация помощников, но больше всех – Евгений Иванович Замятин. А с переездом в непосредственное с ним соседство он немало времени у нас проводил. Мы с сестрой были его слушательницами – я восторженной, а сестра критической. Ему это нравилось. Он нам то читал, то, расхаживая по моей комнате, попыхивая трубкой, проверял свои мысли вслух. Дом был прекрасный, содержался не по временам исправно. Его новый владелец – «Всемирная литература» – пользовалась, по-видимому, бо́льшими привилегиями, чем старый хозяин – князь Оболенский496. Находился тот дом на Моховой, напротив Тенишевского училища497, где некогда учился Осип Мандельштам, а несколько лет спустя – Владимир Набоков, оба кое-чем несомненно обязанные культуре и педагогическому таланту В. В. Гиппиуса498. В скобках упомяну, что снобы и антисемиты презрительно называли Тенишевское училище еврейским Пажеским корпусом. «Там разные Мандельштамы учатся». Как если б Пажеский корпус дал столько русской литературе, сколько дало Тенишевское училище. И никакие Набоковы не послужили противовесом Мандельштамам. Кто мог предвидеть, что Владимиру Набокову – Сирину с его барской передовой русскостью судьба положит обогатить в первую очередь западную литературу499, а русской на честь послужит безвестный еврей Осип Мандельштам, чей отец – курляндец – и в Петербурге не перестал разговаривать по-немецки500.

Еще в революционные годы в Тенишевском устраивались публичные лекции и литературные вечера501, на которых бывала и я. Там я услышала впервые Гумилева и других поэтов. И Любовь Дмитриевну Басаргину-Блок в «Двенадцати». Намеренно сказала как о театральной пьесе, ведь она поэму не читала, не говорила, а целый спектакль дала – такой, что в наши дни называется «One Woman Show»502, да на частушечно-фольклорный лад. Эффект и успех был большой, превзошедший все ее театральные попытки. И только после, по дороге домой, я догадалась: сыграла она недурно, но что-то уж очень непоэтично, фольклорно, залихватски. Возбудила публику, как цыганский хор, как венгерские скрипачи или русские плясуны, что кубарем ходят по сцене. Даже чуть было в пляс не пошла. Пышно похоронила поэму! И вспомнилось чуть монотонное, без оттенков, почти бесстрастное чтение самого Блока на нашем вечере (в январе 1918-го) – его глухой голос, прекрасная строгость лица и именно та простота передачи, которую требовала колдовская сила его поэзии, вырвавшей уличный, почти блатной язык и таких же людей из тех наших беззавтрашних кромешных дней… Мы воочию видели его двенадцать разбойников – его революционных апостолов: они шли нам навстречу из маленькой черной клеенчатой приходо-расходной тетрадочки – этой революционной бухгалтерии Поэта! И ничего не надо было добавлять к тому, что мы узрели в тот вечер – ни красок, ни нажимов, ни движений, ни пения. Игрой Басаргина-Блок превратила Тайную Вечерю в русский пир на весь мир, а Поэт претворил солдатский пир и разгул в Тайную Вечерю. Ведь все в этой поэме совершалось само собою – от первой гениальной по простоте строки: «Черный вечер – белый снег» до видения Христа, указавшегося Поэту – ошеломленному, недоумевавшему. «Откуда Он взялся, сам не знаю… но раз видел, значит, был, и ничего тут не изменишь…»

Переехали, в третий раз со дня моего возвращения на родину, со всеми трудностями тогдашних «самодеятельных» переездов. Устроились, и даже отец работу нашел при том же издательстве! Впервые за все годы с начала революции он не чувствовал себя парией. «Вы знаете, как я книги люблю. Читать-то вы все охотники, а уважать книги – кроме моего покойного отца, меня и Иры – никто в семье». В скобках скажу, что отец их больше уважал, чем читал: он через всю жизнь, должно быть, пронес, как я, память о кабинете дедушки – его библиотеке с высокими окнами в зелень и фальшивыми запасными зубами в фарфоровом стакане на подоконнике. Сестра сказала мне тогда с необычной для нее горечью: «Как доволен наш бедный маркиз!»

Несмотря на усталость, решили праздновать новоселье без отлагательства. Зачинщицами были мы с сестрой – мы торопились жить и своей непонятной другим спешкой заразили всех, даже флегматичного Мишу – бессловесного Бэбиного мужа. Отец тоже обрадовался решению праздновать новоселье. Таким счастливым мы не видели его с детства, которое в 1925 году казалось очень далеким, а теперь, больше полувека спустя, с дальнозоркостью старости – вчера оно было!

Вскоре после того, как отец начал работать, узнали мы, что библиофильство для его службы было такой же ненужной роскошью, как ливрейный слуга в нашем новом быту. Его «деятельность» состояла в обслуживании библиотечек – «красных» или «ленинских уголков» при фабриках, заводах, предприятиях. Для этого требовались только скорость выполнения заказа и выносливая спина. Даже выбор книг мало интересовал его заказчиков. Мать сокрушенно сказала: «Выбирать ему все равно никто не позволит: что дадут, то и доставляй!» Важны только три наказа: держаться бюджета – раз, метража полок – два, и срока выполнения заказа – три! Последнее было труднее всего: о библиотечке вспоминали буквально накануне какого-нибудь государственного торжества. Перевозочных средств не было. «Ваше дело – выкручивайтесь как знаете». Кто-нибудь сердобольный, для поощрения, добавлял: «Ведь какое, шутка ли, к вам доверие! Полная свобода выбора книг!» Отец, менее одаренный чувством юмора, чем мать, упомянул это раз за обедом. Мать вспылила: «А книги где покупаются – в подполье? Государственные издательства запретную литературу печатают? Полная свобода выбора!»

Мы узнали также, что мешки с книгами отец чаще всего на спине таскал. А когда мы решились наконец спросить его, правда ли это, он вспылил: извозчика не нашел, пройтись хотел для моциона и еще тому подобное. Немного погодя оказалось, что за извозчиков ему не платили, но и находить их, правда, было нелегко. Сведенья доставлял нам восьмилетний брат Мика, очень хорошо осведомленный благодаря своему другу Боре – сыну одного из директоров издательства, проживавшего на нижнем этаже503. Мика сказал нам с сестрой: «По секрету, чтобы папу не обидеть. Только Бэба молчать не умеет. Поклянись, что будешь молчать». Она поклялась. «На днях внизу был разговор о нашем отце: “Миша, старик твой молодец! Как циркач пуды поднимает мешки с книгами на спине!” Мне показалось обидно, но я смолчал, а после сказал Борису: “Попроси твоего отца – тележку бы дали моему папе, как у носильщиков!” Боря своему отцу это передал, а тот велел мне сказать, что непременно папе перевоз устроят, потому что он “Хоть и буржуй, приличный старик”».

На следующий день Мика спросил мать: «Правда, что такой замечательный человек, как мой отец, был действительно буржуем?» – «Не мы тебя новому катехизису учили – проверяй в школе все твои сведенья». – «А что такое катехизис?» Такие разговоры происходили у нас нередко, и Мике, наверное, было нелегко, но вряд ли кто-нибудь об этом догадывался. И даже задумывался: не одни дети менялись, менялись и родители.

Еще один очень короткий диалог Мики с матерью запомнился: «Мама, ты сказала, что не в наших силах что-либо менять. А что бы ты хотела изменить?» – «Твои руки. Чтобы не были грязными, чтобы щеткой чернила отмывал. Чтобы уроки готовил, а не только вопросы задавал». Разумных ответов не было – уклонялись: «С толку бы не сбить!» Мне было очень жаль Мику, когда я сравнивала его детство с нашим. У нас были родители, воспитатели, преподаватели – нам на все вопросы давали ответы. Взрослые не были, как теперь, растерянные, неуверенные в себе, а как боги авторитетные. Это не значило, что все было умно и удовлетворяло нас в их ответах, но сам факт, что отвечали, успокаивал. Конечно, после обдумывали, нередко сомневались, но детскими плутаниями по сомнениям – находили по-своему понятные нам ответы, а оставшееся неразрешенным сами из детского страха откладывали на «после». Мика же свои мешки с вопросами без чужой помощи тащил. С досадой на себя, горько упрекая себя, я, в этой чудовищной дали, вспоминаю его детство. А еще то, как вблизи и думать боялась – мимо всего этого жила – мимо Мики с его трудностями и даже отца с его мешками… На «все готовое», как говорится, приехала я из другого мира, ничего общего с этим не имевшего, и начать разбираться во всем было трудно. Присматривалась, прислушивалась, но вскоре со свойственной мне стремительностью втянулась в новую жизнь, даже увлеклась и помчалась. И задумывалась все реже.

Освободившись наконец от квартирных забот, мы с сестрой всеми мыслями и разговорами вернулись к полковнику. Как разузнать, что с ним случилось? Как спасти его, не погубив семьи? Воскресил эту нашу подспудную тоску пустяковый на первый взгляд разговор. Наш друг – писатель, общий любимец (давно бесследно исчезнувший Николай Валерианович Баршев), был в тот вечер новоселья впервые на нашей новой квартире. За ужином сказал: «В этом доме, даже, если не ошибаюсь, чуть ли не на этом же этаже живет, если жива еще – давно ее не видел – интересная старая дама. Титулованная, итальянского происхождения, вполне обрусевшая. Нелюдимая! Отличная переводчица. Жила ли она в этом доме и до революции, не знаю, но кажется, что тогда весь этот этаж занимал домовладелец – князь Оболенский с семьей. Вероятнее всего, раз переводчица, издательство ей тут помещение дало…» Мы с сестрой украдкой переглянулись: «Она!» Та, которую полковник упоминал в связи с Гумилевым! Через нее он должен был, вероятно, связаться с Гумилевым. Действительно, на нашей площадке, направо от лестницы, была тяжелая дубовая, как наша, но одностворчатая дверь, всегда наглухо закрытая. Тут вмешался Мика, бегавший по лестнице от нас к Боре по несколько раз в день: «Раз я видел эту дверь приоткрытой для почтальона, и рука просунулась, но я отвернулся, чтобы не подумали, что подглядываю».

Сколько должно было крыться за этой дверью! Может быть, разгадка дикого налета полутора дюжин гвардейских смельчаков или безумцев на Ленинград? Или загадка кронштадтского заговора, переплаченного молодой жизнью Поэта? Может быть, тень его и неуемная душа полковника воссоединились, блуждают и маются там? Хотели мы с сестрой поговорить с Евгением Ивановичем, ведь раз Баршев о ней знал, Замятин не мог не знать: он был теснее связан с «Всемирной литературой»! Но, обсудив как следует, отказались от этого намерения. Для Замятина опасно, зачем вмешивать? «Наше дело, как ни верти, погибшее». Потом подумывали о возможности расспросить Баршева, встретившись с ним где-нибудь наедине, но и от этого плана отказались: уж очень страшно было компрометировать друзей.

После упоминаний Баршева о старой даме мы с сестрой поняли, что даже дома, особенно дома, нам больше разговаривать о нашей заботе нельзя. Зря, что ли, эти полуметровые в толщину стены вместили нежданно-негаданно и тень Гумилева, и фантастическую маркизу, и безумного полковника, и всю нашу семью, и всех наших друзей? Даже в кинокартинах столько совпадений накрутить неприлично.

– Таскаемся мы с нашей задачей, как папа со своими мешками с книгами. Хоть бы извозчика нам и ему! А нашли бы мы извозчика – оказалось бы, что и он только тень – примерещился. И тряслись бы мы с тобой, Бэба, на тени саней, за спиной тени кучера, в поисках тени человека, в чьих руках ключ к двери, за которой кроется тень маркизы. А где-то уже известен час нашей массовой гибели. Чем не сценарий? Крупица воображения в глыбе социалистического реализма.

– Так говорит Заратустра! – тихо и с непривычной грустью сказала Бэба по дороге в «Севзапкино», а тень нашей тоски и наши собственные тени то следовали за нами по заснеженному тротуару, то забегали вперед.

– Посмотри, Бэба, какие у нас разные тени – Пат и Паташон504!

Глянув на утрамбованный снег тротуара, она возразила:

– Что рост, Ириша, им я только в детстве могла хвастаться. Зато у тебя судьба вышла на гиганта.

Мы подошли к зданию «Севзапкино» и расстались. Я не предложила ей войти – ей нравился один из моих новых друзей – помощник режиссера, заглядывавшийся на нее все чаще и дольше. Он тоже был женат – пусть уж лучше не встречаются! Но я уже предвидела, что она бросит мужа, и мне было жаль ее молчаливого Мишу, хотя мы с ним, кажется, и двумя словами не обменялись. Он так беззаветно и безответно ее любил!

Поздно вечером сестра прибежала к нам и сразу же сказала, что я должна немедленно идти с ней – проводить ее домой. А Мика, обращавшийся с ней как с младшей, а не на 12 лет старше него, возмутился:

– Пришла только для того, чтобы бедную сестренку, которая только что вернулась, усталая и продрогшая, из дому вытащить! Ну кто, кроме нее, придет, чтобы сразу же сообщить, что уходит?

– Говорят не «она», а имя.

– Простите, Варвара Ефимовна, – с насмешливой церемонностью сказал Мика.

– В воскресенье на сей раз о зоологическом саде и думать забудь: приглашение отменяется! Торопись, Ира, мы не можем время терять на этот образчик современного воспитания.

Нужно сказать, что и она в Мике души не чаяла, но ссорились они, как дети.

На улице, убедившись, что никого поблизости нет, она начала:

– Кажется, выход найден.

И рассказала, что, расставшись со мной подле «Севзапкино», она встретила молодую красавицу-польку, вдову расстрелянного гвардейского офицера, с которой подружилась два года тому назад в больнице, где сестре делали, кажется, пневмоторакс, а польку отлучали от морфия, к которому та пристрастилась во время тяжелой болезни. Они почти год не виделись. Обрадовались друг другу, и сестру осенила мысль попросить ее помочь нам. Она неожиданно вспомнила, что эта женщина рассказывала о любви к ней спасшего ее чекиста – довольно молодого, статного, почти красивого, но чекиста! «Сама понимаешь, один из тех, что моего мужа расстреляли… может быть, даже он сам, кто их знает… уверяет, что нет», любит и хочет жениться на ней.

– Ты понимаешь, Ирина, я должна была ей все рассказать – мы не можем больше ждать и гадать на кофейной гуще. Знаешь, она была даже рада, что эта нежеланная любовь будет хоть кому-то полезна: «В крайнем случае я за него замуж выйду – мне хуже не будет. Ни хуже, ни лучше, правда? А вас он непременно спасет». Знаешь, Ириша, я не хотела тебя пугать, ты и без того пуганая, но ведь нас за укрывательство такого преступника, как он, та же казнь ждет, что и его. Это по нашим законам. Если б в больнице не появился его несуществующий брат, была бы еще какая-то надежда, но с тех пор, как его увезли, ему уже ни повредить, ни помочь никто не может. Речь теперь только о нашей семье, если и это не поздно. Ведь они часто нарочно выжидают, чтобы проследить все связи. Нет, встреча с Мэри – Божья десница! Мэри будет разговаривать со своим другом сегодня же, и, может быть, уже завтра он вызовет меня к себе.

Два дня спустя мы узнали из газет о предстоящем процессе над нелегально пробравшимися в Союз через финскую границу гвардейскими офицерами, участниками заговора, которым руководит, сидя в Ницце, великий князь Николай Николаевич505. Имена указаны не были, да и какой был бы прок в них? Ведь ясно, что все подложные! Как эти камиказовские506 романтики намеревались с помощью тени убитого Поэта и таинственной светской дамы опрокинуть пусть еще неустойчивый, но голиафовский по сравнению с ними советский режим, ни догадок, ни объяснений! Только еще было сказано, что кое-кто был пойман на границе, кто-то пал от пуль финских пограничников, а остальных будут судить в Москве, где дело разбирается при закрытых дверях.

Мэри вызвала сестру в тот же день. Ее друг просил меня прийти к нему. Сестра искала меня повсюду – в редакции, дома, в «Севзапкино». Она появилась в студии во время съемки несмешной комедии Шмидтгофа, в которой я играла главную роль507. Я видела Ваву в темноте за слепящим светом плохо защищенных ламп и не могла больше сделать ни одного движения, хоть отдаленно напоминавшего требования режиссера. А моя неспособность «играть» еще больше затягивала съемку. Десять-пятнадцать раз начинали заново сценку в пять шажков. Но вот мы наконец на улице, и я с ужасом узнаю, что должна идти сегодня вечером «к нему», то есть к чекисту, влюбленному в Мэри.

– Тогда я сейчас пойду поищу мать полковника.

– Ты с ума сошла! Ты все еще ничего не поняла! Ни где ты живешь, ни что случилось, ни что ждет всю нашу семью. Очнись, Ирина, пока не поздно!

– Он просил… я обещала…

– Впервые слышу! Но если и просил, не пущу тебя!

– Это, наверное, его последняя просьба – нельзя отказать приговоренному к смертной казни, даже палачи не отказывают.

– Пойми ты, наша «добрая Ирочка», ведь ты все же не Иван-дурак – не одна ты, вся наша семья из‑за тебя приговорена.

Я рассердилась и решительным шагом вошла в подъезд кинофабрики. Она догнала меня, почти в бешенстве сказала фамилию друга Мэри и его адрес, повернулась и выбежала на улицу.

В эту минуту с лестницы спускался Тимошенко, тогда еще помощник режиссера – помреж это называлось – остроумный и добрый друг.

– Сенечка (его даже и звали Семеном, как маршала-однофамильца508), можете мне сделать большое одолжение и, ни о чем не спрашивая, проводить до одного дома в пяти минутах ходьбы отсюда, а там подождать меня на углу улицы и, если я не выйду через 10-25 минут, сообщить моей сестре?

– Не опасно ли, раз такой туманный сценарий и столько предосторожностей?

– Если вы ничего не знаете, Сенечка, не опасно. Одно могу вам сказать: я не на государственное преступление иду, а христианский долг выполнять или, если хотите, долг чести. Впрочем, одинаково старомодные понятия. Умоляю вас, Сенечка, верьте мне: я никогда не позволила бы себе втягивать хорошего товарища в опасную историю.

Мы уже шли в направлении, выбранном мною. Он все еще отнекивался, но шел, видимо надеясь, что в последнюю минуту найдет возможность улизнуть или я одумаюсь. Я знала адрес наизусть от полковника и помнила, как он в высокодраматических сценах, еще за границей, умолял меня, если с ним что-нибудь случится, сообщить его матери. И я не лгала, когда сказала сестре, что выполню обещание.

Тут я должна оставить Сенечку Тимошенко на углу улицы и войти в дом, где проживала мать полковника, и по праву неизвестной ей снохи передать привет от ее теперь уже непоправимо приговоренного сына. Неужели я ей это скажу? И вдруг вспомнила (кажется, даже в точности) его собственные слова: «Не тогда погиб ваш сын, когда вы думали о нем, а когда и думать забыли». Суровее не придумаешь! – стоит ли передавать! Рисковать так много во имя этого на загробное проклятие похожего привета? Это было последнее, что мелькнуло у меня в голове до того, как, повинуясь не разуму, а неудержимому импульсу, я уже нажала на кнопку звонка.

Старая, не очень опрятная, бабьего, а не барского типа женщина спросила меня сердито, что мне нужно. Я сказала робко, что привезла ей привет от сына. Она угрюмо пробормотала, что сына у нее нет и никогда не было: «Ошиблись адресом. Сколько раз надо повторять!» Ясно, что я не была первым эмиссаром безумного полковника в этой темной передней. Что уже и «приветы» ей передавали, и ответы требовали, и по всем ящикам, наверное, копались – все ее плесенью пахнущее барахло перетрясли. А тут еще сноха, чекистами подосланная, появилась! Она почти вытолкала меня за дверь, упрямо повторяя: «Одни дочки… две… ничем вам помочь не могу… даже соседей не знаю…»

За дверью этого затхлого, Богом и людьми забытого жилья была русская белая, с петербургской просинью зима и уныло ожидающий Сенечка. Я почему-то обняла Тимошенко и, ни слова не сказав ему, пошла искать другую улицу, тоже на Петербургской стороне…509

Помню, глянула вверх на номер углового дома, вошла в подъезд и стала подниматься по лестнице… Как я попала сюда? Зачем иду к нему? Я, кажется, разговаривала вслух…

Звонок меня испугал и одновременно отрезвил. Теперь бегство было отрезано – слышу мужские шаги под самой дверью. Я просто спрошу: «У вас Бэба? Нет? Ах, простите, а сказала, что идет к Мэри… к вам… До свиданья…»

И никто не удивится. Совсем просто и ничуть не подозрительно. «Какими судьбами? Заходите. Я один дома, но вы войдите, я вас не съем».

Он стоит передо мной, коренастый, крепко сколоченный человек в военной форме и вертит в руках зубочистку. Сейчас я спрошу: «Моя сестра у вас?» Но ведь он сказал: никого! Он приветлив, открывает дверь в комнату, зажигает еще одну лампу… ну вот, он все знает, лампа – доказательство: ему надо видеть выражение моего лица. Теперь нужно сказать правду! Но ведь я и пришла только затем, чтобы сказать всю правду – про мужа, сына, великого князя, украденные в штабе Загреба планы, которые, может быть, прольют свет на дело… Только с чего начать, как?

– Товарищ Сурин, уделите мне несколько минут… – Он смотрит на меня с совершенно невинным видом, он притворяется, теперь все ясно! – Вам известно дело Евграфа Звенцова?! Подождите, я не спрашиваю, я знаю это! Вопрос: знаете ли вы, что он был женат? Кто его жена?

Сурин ковыряет во рту зубочисткой, поправляет складки несвежей скатерти, отодвигает солонку и стакан, подтягивает голенище сапога – он делает массу неважных дел для того, чтобы не сразу ответить, чтобы мучить меня. Кривит губы в раздумье – проходит вечность.

– Вы не спрашиваете? Тогда говорите сами, что знаете. Или нет, я задам вам вопрос: вам-то откуда известно это дело?

Он заговорил! Это очень хорошо. Я все расскажу, то есть отвечу на вопросы; если он что-нибудь забудет – напомню, а потом попрошу арестовать меня.

– Я знаю его жену.

– Вы знакомы с ней?

– Да!

Он встает, подходит к письменному столу между двумя большими незанавешенными окнами, открывает порыжевший портфель, роется в каких-то бумагах, вынимает желтую папку, возвращается к обеденному столу. Я слежу за каждым его движением.

Он садится, раскрывает папку, вынимает две фотографии: я в шляпке и могилка сына. Смотрит на карточки, переводит взор на меня, чему-то улыбается и очень спокойно разрывает одну из них на мельчайшие кусочки – целая груда белых картонных лепестков.

– У него две жены были или одна?

– Одна! Я точно знаю!

Он почему-то вспылил, даже покраснел и спросил раздраженно:

– Ну раз вы все так точно знаете, что же вам еще нужно знать?

– Знаете ли вы в лицо его жену?

– Вот!

Он протягивает мне фотографию очень красивой незнакомой женщины. В правом углу карточки подпись фотографа и город Париж. Я растерянно смотрю на фотографию, на него, опять на фотографию. Опять ловушка? Он ничего не знает? Его лицо непроницаемо, движения спокойны, в руках зубочистка, локоть правой руки на столе, на желтой папке. Взгляд мой падает на какое-то пятно на скатерти и, совершив путешествие по ней, застревает в груде картонных лепестков. Там, между солонкой и тарелкой с остатками еды смотрит на меня человеческий глаз и маленький лоскуток лба. Мой глаз, лоб и бусины траурной шляпки, подаренной в Загребе соседкой-американкой!

Я встаю – я хочу бежать без оглядки, не от страха, нет, но ведь так всегда бывало, даже в детстве: в какие-то особенно тревожные минуты хочется убежать куда-то, не смотреть, не слушать, может быть, проснуться… И вдруг я кричу:

– Зачем вы притворяетесь? Вы все отлично знаете. У вас на фотографии могила моего сына! Запомните, я невиновна! Арестуйте немедленно, здесь! Только не дома…

Он наливает из графина воду в стакан, который тщательно сначала осматривает, чистый ли, протягивает его мне. Я могу кричать сто лет – он не услышит.

– Выпейте немного воды. Вы здорово издергались! Работаете слишком много, я ведь знаю, слежу за вашей работой. Пойдите теперь домой и не думайте о страшных вещах. В советской стране правосудие не канцелярская волокита. Революционная законность – живой организм! И вот еще – в назидание: нельзя самонадеянно думать, что все вокруг вас только и ждут не дождутся, когда вы их уму-разуму научите…

В передней, когда я протягиваю ему руку, мною снова овладевает ужас: а если он ничего не знает о жене Евграфа Звенцова, тогда я, умолчав о себе, – соучастница великого князя, Матвея Солина, Евграфа Звенцова.

– Товарищ Сурин, – говорю я со спокойной решимостью, – мне кажется, что вы все же не поняли, что я была женой полковника Звенцова. Я должна, я знаю, мой долг сказать вам всю правду. Правосудие этой страны не канцелярская пыль, а раз революционная законность основана на… – Мне хочется сказать: на гражданском сознании, мне хочется доказать ему, что я поняла, на чем основана революционная законность, но я боюсь, что спутаю, скажу не то, и он поймет, что Наталия Ловягина, которой здесь поверили, в сущности, не поняла и никогда не поймет, на чем основана революционная законность…

Я могла бы так, в размышлениях простоять всю жизнь в этой полутемной передней, но человек, хорошо знающий, на чем основана законность моей родины, берет меня за плечи, встряхивает чуточку – не больно, совсем легко, и говорит:

– До свиданья, товарищ Ловягина! Не перебарщивайте в работе, вы очень издергались.

Дверь захлопнулась.

Какими улицами я шла домой?510

В 1965 году, во время нашего пребывания в СССР, я спросила брата про того чекиста. Он усмехнулся невесело и ответил одним словом: «Расстрелян», а погодя добавил: «Уточнить могу еще только вот этой справкой: год 1934–37». – «Какое же это уточнение? три года!» – «И то хлеб, Ирина. Был год испанки, длившийся два года, год сыпняка, длившийся три, год Гражданской войны, тоже растянувшийся на трижды двенадцать месяцев, как и год чумы некогда. Много было таких годов в истории. А 1934–37 очень длинные были годы, каждый по десять, слитых в один».

Потом, очевидно пожалев меня с моей неисправимой до старости наивностью, добавил: «Во всем мире, Иринушка, сорок лет – большой срок, и перечня покойников не упомнишь. За сорок лет понародилось и поумирало столько, что никакая изустная бухгалтерия немыслима. Да и лучше без нее. Но ты не беспокойся – не из‑за тебя он погиб. Во-первых, произошло это чуть ли не десять лет спустя, во-вторых, погибают люди не только за то, это или ни за что, а потому, что их номер вышел. Страшная штука эта лотерея… Давай лучше о другом, а то ты Божидару все пребывание у нас испортишь».

Красин, в те годы посол в Германии511, устроил в Москве киносъезд, где главными гостями, наиболее нужными и потому самыми почетными, были немцы: директоры УФА-Фильм и фабриканты кинопособий АГФА512. Как принято, вероятно, во всех редакциях газет – не только в «Ленинградской правде», – мне в последнюю минуту надо было «мчаться» в «Европейскую»513 интервьюировать генерального директора АГФА, а если он уже покинул гостиницу – «гнать» на Финляндский вокзал, «лететь» к поезду и «вырвать» интервью. Все эти гоночные, рекордные задания выполнялись не на поршах, феррари или мазерати514, а на извозчиках с голодными клячами, на расхлябанных пролетках или санях с безнадежно-раскосыми полозьями, не попадавшими в колеи. Вся эта «ударная» терминология производила впечатление главным образом на приезжавших из глуши рабкоровa. Но вот я уже выскочила из саней, влетела в подъезд «Европейской», узнала, что директор АГФА только что покинул гостиницу, вернулась к ожидавшему меня извозчику, плюхнулась в сани и погнала мой феррари на Финляндский вокзал. Моя стремительность ни кучера, ни клячу не заразила – они мрачно плелись, как на деревенских похоронах. Зато удалось мне оживить герр-директора – он рассыпался в комплиментах, предложил мне сесть на кушетку напротив него. Я распахнула шубку и вытащила блокнот и карандаш. Герр-директор, хоть и не мчался, как я, на советской кляче, был в лице еще краснее меня. Причем большой и толстый и – как часто бывают немцы между двумя припадками воинственности – добродушный. Он осклабился анемическими деснами и выразил на лице любезную готовность.

– Verzeihen Sie bitte, Herr Direktor… Dietrich515, nicht war?

– Jawohl, aber wie wissen Sie das, Fräulein, darf ich Sie fragen?a

Он смотрел на меня с удивлением и, мне показалось, недоверием. Я объяснила: вагоновожатый.

– Ein merkwürdiges Land! Die Schuaspielerinen sehen wie Fabrik-Arbeiterinen aus und die Journalistinen wie Schauspielerinen.

– Das bin ich auch manchmahl.

– Wie so habe ich Sie denn in keinen Film gesehen? Man hat mir eine grosse Menge fade Filme vorgeführt.

– Weil meine nicht so repräsentativ sind.

– Ausser einigen guten Aufnahmen habe ich nichts besondered gesehen, aber schreiben Sie es bitte nicht: warum soil ich die Leute beleidigen? Möchten Sie in Deutschland Ihr Glück versuchen? Wir haben einen Arrangement gemacht, dass wir den Russen Materiel geben und Sie möchte, tellweise mindestens, mit schauspieler und Regisseure bezahlen. Eine habe ich dann schon gefunden… Ohne Spassb.

Я поблагодарила, обещала подумать и попросила интервью. Он улыбнулся, побагровел еще пуще и окончательно обескровил десны:

– Я вполне вам доверяю, пишите что хотите, но не преувеличивайте моего восторга: он может влететь нам в копеечку. Мы им аппараты и пленки, чтобы всю вашу страну опоясать, а они нам сотни людей, из‑за которых мы будем ломать себе голову, что с ними делать…

Я пыталась убедить его, что у нас есть гениальные режиссеры, много отличных актеров, глубоко убежденная в этом, но он улыбался и качал головой. Я спросила, что же мне написать наконец?

– Если непременно хотите писать интервью вместо того, чтобы сниматься, пишите «Интервью без интервьюируемого».

Вошел проводник и сказал, что пора покинуть вагон.

Я вспомнила моего главного редактора, нашу ссору из‑за Крлежи, посмеялась про себя по дороге домой и на сей раз приняла совет. В моем шедевре не было ни одного слова, на которое немецкий директор мог предъявить авторские права. Я послала ему газетную вырезку с немецким переводом. А пишу я об этом десятиминутном знакомстве только потому, что оно послужило мне понтонным мостом для вторичной переправы на чужбину.

Когда я впервые услышала выражение «courir la brousse», я спросила, значит ли это: бежать по лесу, но узнала, что это значит: пробираться сквозь чащу, расчищая себе путь. A brousse – не наш лес, а африканский кустарник, но и по нему, полагаю, бежать может только африканец с ногами такими длинными – оленьими, верблюжьими, которым и море не по колено, а по щиколотку: с такой высоты все пути и выходы видны. Наш лес – не кустарник и не парк с аллеями по линейке – ни кринолинно ступать, ни газелью мчаться по нашему лесу невозможно – ходить надо мудрой поступью лесоруба. А моя жизнь и нашего леса непролазнее. Как я с моими скачка́ми во все стороны, без ориентира, без плана, без часов выберусь из него и до наших с тобой дней дойду, незабвенный друг? Попробую тут хоть календарный порядок навести, пока еще окончательно не сбилась с дороги. Появление полковника в Ленинграде – конец 1924 года. Расправа с ним и его сообщниками – январь 1925-го. «Интервью», о котором рассказала, – время красинского киноконгресса (хотела было уточнить, но не нашла упоминание о том киноконгрессе в советских источниках). А в конце июня 1925 года пришла телеграмма из Загреба, повергнувшая меня в не меньшее смятение, чем появление в нашей передней того фантома в чалме. Она гласила: «Поздравляю с отлично сданными нашим Божидаром экзаменами на докторскую степень. Привет родителям. Маман». Три слова, всего три: наш Божидар, поздравляю, маман, и в один миг, как бумага в горящем камине, сгорели все мои мосты к отступлению. Благодарность, обида и столько еще других путаных чувств смешалось во мне. В нашу трудную, своей приговоренностью прекрасную любовь швырнули булыжник родительского благословения, даже не спросив, хочу ли я вернуться… И тут же упрекнула: сколько бессонных ночей она провела, думая о браке своего мальчика с замужней женщиной. И тут же сама воздвигала препятствия: заграничного паспорта мне не дадут! И будто я сижу тут сложа руки! И будто я бездомная, одинокая, как была там, и сам Бог им велел снизойти до меня в умилении… Господи, научи, чтобы мог человек наяву, а не во сне, где это нормально, быть тут и там одновременно. Но Господь не услышал…

За пятьдесят лет совместной жизни я как-то, кажется, не успела рассказать тебе, что происходило во мне в тот день, когда пришла телеграмма, которую твоя мать послала без твоего ведома. Ты узнал об этом от меня при встрече в Берлине много месяцев спустя, и по выражению твоего лица я поняла, что ты был недоволен. Ведь ты сказал мне накануне моего отъезда в Россию: «Ни у вас, ни у Бога любви вымаливать не стану». А мне так хотелось именно моим душевным состоянием в ту минуту доказать тебе свою любовь: на все, мол, решилась для тебя, все бросила! Но помешало чувство: будто хвалю свой подарок! И, кажется, еще больше – догадка, что тебе претят такие разговоры: приехала, значит, так решила, никто не настаивал. Давно когда-то, не помню где, я читала о девушке, к которой вернулся любимый в момент, когда ее увозил палач на эшафот во время французской революции. «Ах, скорее бы пала сечка гильотины, чтобы положить конец такому нестерпимому счастью и отчаянью!» А в июне 1925-го, виды видавшая, четверть века прожившая, взрослая женщина, похоронившая ребенка, потерявшая его отца – я снова начала жить с той девушкой в мыслях, но с пониманием женщины, к которой пришел любимый, а она должна от него отказаться. Это чуть ли не труднее, чем предоставить гильотине право решать за тебя… Если б я отважилась рассказать тебе о моих сомненьях того июньского дня, я, конечно, добавила бы, уважая твое чувство меры: «Toute proportion gardée»516. Если б я знала в тот далекий летний день в Ленинграде, как поздравит нас в Загребе 2 июля 1926‑го наш друг, молодой врач Феликс Подвинец, словами его поздравления я оправдала бы свое решение не возвращаться. Смеясь одной только голубизной глаз, Феликс скажет, церемонно приложившись к моей руке: «Поздравляю, но не скрою разочарования, что вы оба пожертвовали вашей эпической любовью в угоду голливудскому хеппи-энду. От вас – бунтарей и новаторов – я не того ожидал». И мы были ими, Божидар, – наши вкусы и взгляды делили очень немногие даже нашего поколения. Мы были ими: я – в далеком вам тогда Санкт-Петербурге, по которому водила меня тень Достоевского, а ты и Феликс да еще горстка «отбившихся от рук» – в вашем тогда еще элегантно-провинциальном австрийском Аграме517 с его неприкосновенными устоями… Вплоть до дня, когда в Сараеве раздастся первый выстрел Первой мировой войны. Но война или мир, открыты границы настежь или наглухо заперты, как в 1926 году в России, есть ли общий язык или нет его – для неслышной взрослым, непонятной им, как заговор муравьев и пчел – общности молодых нет преград. Столкуются! Одинаково оденутся, те же книги и тут и там будут любить. Вы спросите меня: как? Как разноязычные или глухонемые дети в школе! Как музыканты со всех концов земли в Международном молодежном оркестре! Как волжский крестьянин с водуажским, если б судьба их свела в поле за плугом, как вчерашние носители маоцзэдунского молитвенника китайского коммунизма найдут общий язык с «блюджинсовскими» обитателями берклейского кампуса или с мечтающими об Америке московскими студентами. Их единовременность – их со-временность никаким mass media ничем не обязаны, как не нуждался в mass media современник французской революции «дэндизм»518, подхваченный повсюду в Европе. И наш заклейменный Блоком дэндизм, тоже почти ровесник революции, вторично вспыхнувший в еще одной всеобщей ломке, наш, русский дэндизм перекликнулся с тобой, Божидар, Феликсом и вашими дэнди. Мы все почти одновременно начали увлекаться Хансом-Хейнцем Эверсом, Фрейдом, немецким экспрессионизмом и всеми модернизмами, ждавшими нас на следующей страничке календаря. Барбюс, Ремарк, Людвиг Ренн519 – сколько их было, забеременевших книгами в окопах! И какими! Мы их и читали-то одновременно. Как? Как поднимается стихийно огромная птичья туча (мы птичьими свадьбами их называли в России), чтобы лететь на юг?! Как? Объяснять не берусь, как ни того, что самая повальная после чумы эпидемия – «испанки» – проникла всюду почти одновременно, наперекор засовам и пушкам.

Мы были первым подраставшим во время войны поколением, мы были его Завтра, и в этом факте мы узрели какое-то большое обещание века нам и наше – веку. Что не сдержали его ни мы, ни он – вина наша перед человечеством не больше, чем наша с тобой, Божидар, перед Феликсом за наш банальный хеппи-энд.

Будто важно, что из‑за чего случается! По неисследованным и исследованию не подлежащим причинам – мы поженились и, как в сказках говорится: были счастливы ever since520.

Опять меня ветром в сторону унесло – ведь я еще в Ленинграде. А с тоской и путаницей в мыслях решаю уже готовую и запечатанную мою судьбу.

Через несколько дней пришло от тебя письмо: ты писал, что отцу было обещано «на верхах» выдать тебе разрешение на поездку в СССР, а двоюродный брат твоего отца – на дипломатической службе в Вене – взял на себя нелегкую задачу хлопотать о твоей советской визе. Ты рассчитывал быть в Ленинграде к осени. Радость и страх душили меня. Ты писал, что, решив сдать все государственные экзамены за девять месяцев, отрастил бороду для экономии времени. «Не надо бриться, да и на людях не покажешься! Вот и сидел под добровольным домашним арестом… От многих предметов воротило, но спасали твои карточки – одна от другой на расстоянии в пятьдесят страниц. От тебя до тебя или от тебя для тебя – ты наградой. Если б во всех учебниках были такие иллюстрации, как в моих – в них зародился бы живой, даже лирический смысл, а не давно усопшее римское законодательство, кстати скажу – давшее удивительно современные определения того или иного дозволения или запрета…» Я закончила чтение твоего письма, оторвав с последним словом последний лепесток несуществующей ромашки, на которой всю неделю гадала: еду – не еду. Теперь выходило, что еду. И тут же вспомнила полковника. Невозможно! Для всех одинаково опасно: кто знает, правда или нет то, что сообщали газеты. Ведь имен там не было, да имен никто и не знал. За Божидаром будет слежка, ясно – у Югославии и представителя тут нет – кто о нем позаботится? Разрешение на поездку без непременной оговорки: «За исключением Советского Союза» мог пообещать твоему отцу только король. Как тебе трудно было просить отца, а отцу – противнику непотизма – уступить (я была уверена) просьбе матери съездить с челобитной в Белград. А я стою, как лавочник, с безменом в руках, взвешивая, прикидывая, обдумывая – торгуясь сама с собой.

С этой неразберихой мыслей и чувств решила побежать к сестре – успокоиться. Подбодриться ее бодростью, ее насмешками – наверное, будет издеваться. Пусть! Все лучше, чем в тоске обрывать лепестки ромашки: еду, не еду…

Они были дома – садились за вечерний чай. «Хочешь чашечку?» Я отказалась, и сестра сразу поняла, что пришла я неспроста.

– Тогда повод визита прошу, готовая к твоему очередному безумию.

– Божидар приезжает.

– О, нет! Аусгешлоесен!a Как говорила фрейлин, только этого нам еще недоставало.

– Ты не дала мне всего рассказать…

– И не дам – тут ничего не понять! Будь хоть раз в жизни взрослым человеком. Пойми ты – вторично нас и сам Всевышний не спасет.

Ее благовоспитанный новый муж – помреж из «Севзапкино»521 – изобразил неподдельное удивление (он, конечно, ничего не знал о полковнике) и, забыв свое английское воспитание, ляпнул:

– Ирина еще умнее поступит: туда поедет, все и всех променяет на джаз-банды.

В тот год, в борьбе против этой новизны, «джаз-банд» было выражением презрения к Западу.

– Не на «джаз-банды», Володя, а на любимого человека. Точно так, как ты бросил жену, а Вава мужа.

Смешно было надеяться на помощь людей, напичканных агитпроповскими522 лозунгами: «джаз-банды» – это Запад, и ничего другого там нет. Я повернулась и пошла к двери.

– Перестань, Ира, – строго остановила меня сестра, – ты с Володей квит: на его глупость ты ответила вполне достойной глупостью. Теперь садись – попробуем поговорить как взрослые. Божидар приезжает не завтра, предотвратить его приезд еще можно. Ты напишешь ему письмо, кстати, Натан Альтман едет на днях в Париж523 – оттуда пошлет, так что сможешь написать правду. Неразумно, мол, неподходящий момент, по независящим от нас обстоятельствам и т. д.

– Завтра начинаю хлопотать о паспорте.

Сестра рассмеялась, но я не поняла – весело или горестно, и сказала твердо, как старшая:

– Ириша, светик, жизнь была бы несравненно тусклее без тебя. Правда, и спокойнее. Если Господь на радость твоей младшей сестре сохранит тебя до восьмидесяти лет, ты будешь самой молодой старухой в мире. Паспорта тебе не дадут, но ты не расстраивайся: не дадут сейчас, дадут в будущем году, а то и через два, ничего – свидитесь. Молю тебя, Ириша, раз в жизни подумай головой, а не сердцем. Кстати, когда будешь сидеть перед чистым листком письма к нему, задай себе вопрос: «Люблю я его еще или хочу любить?» Постой, не перебивай – я от тебя ответа не жду – это ваше с ним частное дело, я просто напоминаю. Надо, чтобы ты сама с собою хоть раз по душам поговорила. А то у тебя слово всегда, несмотря на его пулеметную скорость, отстает от действия. Ты самый великий в СССР производственник! Сначала делаешь, а потом думаешь. Спаси старика-отца твоего заморского принца от ненужных хлопот и унижений, да еще к чему ведущих? К возможной гибели сына. Нет, Ириша, выкинь ты из головы твою сказку, хоть временно. Приедет, бедный, из далекой страны за тридевять земель за своей отнюдь не спящей красавицей, поцелуем в лоб мраморный разбудит и увезет в свое белое царство из этого мрака и мерзости. Хорошая сказка, согласись. Но сказка.

Я обиженно кивнула головой, еле удержавшись, чтобы не удивиться, как она правильно все угадала: и про отцовскую челобитную, и про мое душевное состояние «спящей красавицы». Но побоялась выдать мою почти уже готовую капитуляцию. Напротив, надо было непременно доказать и им, и самой себе окончательность моего решения уехать. Я молчала. Сестра заговорила первая, со взрослой серьезностью:

– А ты подумала, что не тень того человека бродит вокруг нашего дома, как ты раз поэтически выразилась? Не тень, Ирина, не его тень, по крайней мере, а блюстителей порядка и государственной безопасности – поняла? Можешь остаться к ужину, если Володя не отбил твой знаменитый аппетит смертельной обидой.

Но я ушла. Не домой, а в сумерки любимых улиц – погулять, подумать, погрустить – то ли из‑за необходимости отказаться от нашей встречи, то ли от нежелания расстаться со всем тут. Я твердила про себя, что никого никогда не полюблю больше, чем Божидара, и ни один город, ни одну страну сильнее, чем мой Петербург и эту мою многострадальную родину; нигде не буду счастливее, чем здесь – пусть с трудностями, страхами, блюстителями безопасности, не поймешь только – чьей…

Белые ночи уже почти отцвели. Я стояла на мосту, глядя то на отражение неба в воде Фонтанки, то в слюдистую даль – угасающую или пробуждающуюся, и как ни старалась сосредоточиться и решить что-нибудь, не могла. «Совсем как это небо, —подумала я, – которое не знает: распуститься ему, зацвести, или опустить тяжелые веки и провалиться в сон. Сколько таких чудесных сумерек-рассветов пропустила я, плутая по чужим странам! Если подсчитать все годы детства и сложить с летними каникулами, а после Киев, “заграницы”… Нет, остаюсь! Такой красоты, такой милой сердцу и родной мне природы во всем мире нет! Остаюсь!»

Я бродила в ту ночь по всему городу одна, по маршруту моей свободы, моей независимости, моей только что собственноручно завоеванной решимости, моего первого взрослого решения: отказаться от любимого человека! И вот именно на этих двух словах: «любимого человека» в какой-то момент споткнулась, и все мои решения полетели и разбились вдребезги. При этом в подсознании все время шевелилось подозрение: любимого или любящего? И, помню, то и дело напоминала себе, что ждет меня там не только любимый, но [и] бидермайерский524, патриархальный, анахронический чуждый мне мир, где родители решают судьбы детей! Взрослому сыну разрешают или запрещают жениться! Курам на смех! Господи, какая путаница! Я знала, что не хочу уезжать, и знала, что уеду. Зощенко говорит: «лояльность», сестра: «благодарность», а кто из них знает, что происходит во мне, когда я вызываю твой милый образ в памяти? Тебя – неповторимо изящного, твою юношескую, упругую походку, порывистость в спорах, твою политическую страстность, веру в то, что мир можно и нужно перестроить… тебя, взвалившего на свое недостаточно возмужавшее сердце пуды моей кошмарной жизни, ничего не требуя взамен. Ты умнее всех сказал: «Когда мне говорят, что какая-то женщина умирает от любви к тенору, которого даже не знает лично, и твердят, что это не любовь, мне смешно: что мы знаем о химическом и психическом составе любви? Кто ищет смысл любви и смерти? Только страшливые, но ответы находят только бесстрашные».

Больше года, кажется, я не догадывалась о его чувствах; мне даже казалось, что по какой-то непонятной мне причине я ему неприятна. Он избегал меня. И вдруг, в желтых сумерках с моросившим мелким дождиком и тряпьем тумана, полоскавшимся в желтизне фонарного света, он вырос передо мной внезапно, отделился от мокрой стены соседнего дома.

– Я вас ждал, простите. Можете выслушать меня? Вы торопитесь – знаю, позвольте мне проводить вас…

Я кивнула головой.

– Мне трудно говорить обиняками, и времени мало. Простите, буду неделикатно откровенен… – Он говорил отрывисто, хмурым, почти сердитым голосом. – Вы так… – Он нажал и повторил: – Так долго не выдержите.

Я вскинула голову, как лошадь, высвобождающая шею.

– Не понимаю. О чем вы? Вы ничего обо мне не знаете.

– Знаю, много. Больше, чем хотел бы. Например, что сегодня у вас рука разрезана и забинтована под блузкой – от плеча до локтя, и сквозь повязку просочилась кровь на рукав. Это видели все, кроме вас. Все в вашей жизни, как эта рана: вопиюще, кроваво и … простите – секрет полишинеля. Мне почему-то показалось, что это мой долг… мы коллеги… может быть, есть и другие причины – не искал, неважно, не обо мне речь, о вас! (Он почти выкрикнул это «о вас» с отчаяньем. И мне стало жаль и его, и себя.) – Вы ведь не думаете, что кому-либо могло прийти в голову, что вы случайно порезались в таком месте – ножом, ножницами, бритвой… Нет! Один из этих предметов выскользнул из руки больного, ненормального человека. Сколько синяков, подтеков, царапин мы все видели на вас! Не сердитесь – должны знать, что всем, не мне одному, это известно, хотя по какому-то немому соглашению у нас об этом не разговаривают. Может быть, по чувству труднообъяснимого стыда: интимность такого несчастья не позволяет… Раз только младшая сестра заговорила – все на нее зашикали. У нас в семье есть неписаное строгое правило: в чужие дела не вмешиваться. Я нарушил его, простите.

– Но почему все же нарушили?

– Я обещал вам в начале разговора, что скажу когда-нибудь: может быть, я еще не совсем уверен. Знаете, мы хоть и живем с виду под стеклянным колпаком, но мы не слепые, а у моей матери и у меня довольно развито чувство общности с внешним миром, что создало мамину репутацию надменной женщины, а мою – семейного бунтаря.

– Не понимаю, почему ее считают надменной, но я действительно слышала это. Ваша матушка кажется мне удивительно чутким, умным и все понимающим существом.

– Но она надменна в глазах местного общества, потому что не живет светской жизнью.

И будто вспомнив, что времени мало, он заговорил быстро, почти нервно:

– Даже здоровый ребенок захворал бы! Эклампсия инфантум! Вы отдаете себе отчет, что это и чем это угрожает вашему мальчику? Вам, наверное, разные всезнайки говорили: «Родимчик – это пустяки, пройдет!» Но в его случае – мне тяжело вам это сказать, может быть, я кажусь вам жестоким, простите, – это куда серьезнее, это эпилепсия.

Последние два слова он произнес совсем тихо, как бы вздохом или выдохом.

Я остановилась и ухватилась за рукав его пальто.

– Откуда вы это знаете, кто вам сказал?

Мы как раз подошли к фонарю, и помню, как в ту страшную минуту я вдруг увидела его – его неповторимую элегантность: серый редингот с темно-серым бархатным воротничком, изящную, стройную фигуру, строгое выражение лица и эти серые глаза, смотревшие на меня в упор с непонятным мне выражением – не то прося прощения, не то удивляясь чему-то во мне.

– Может быть, не следовало говорить… Ваш педиатр, выбранный моей матерью, постоянно с ней в контакте. Он думает, что в хороших условиях жизни вашему мальчику можно было бы помочь… Но не с ножами или ножницами, летающими по воздуху, криками, плачем… Уезжайте как можно скорее, как можно дальше! Спасите и ребенка, и себя. – Тут он вдруг нагнулся, взял мою руку робко, как ребенок, прикоснулся к ней губами и ушел быстрым шагом. Почему так стремительно, я не сразу поняла: мы были в двух шагах от моего подъезда.

Я стояла долго, прислонившись к заплаканному фасаду, глядя то в темную, с незажженными фонарями глубину улицы, то в освещенное окно аптеки на противоположном тротуаре, в котором высились громадные колбы с яркой разноцветной жидкостью… В одной из моих предыдущих жизней я видела такую аптеку и колбы… Где это было? Ах да, на Театральной площади в Петербурге, где зелено-бронзовый Глинка525 смотрел, может быть, с таким же вожделением, как мы, выходя из гимназии, в окна кондитерской. Там были самые лучшие не только в Петербурге – во всем мире – земляничные пирожные, и табунки геддовских гимназисток дружно опустошали прилавки. И аптека совсем рядом, почти такая же, и петербуржская темь… Блоковская аптека… (что она блоковская, я решила давно, ведь он жил неподалеку – на Офицерской). «Ночь, улица, фонарь, аптека»526. Чтобы не думать о том, что говорил мне этот юноша, твержу как одержимая: ночь – улица – фонарь – аптека. Незаметно для себя первое слово подменила: дождь – улица – фонарь – аптека… и снова дождь – улица – фонарь… а у Шурика, оказывается, не родимчик, научно называющийся эклампсией инфантум, а эпилепсия! Я готова была стоять так всю ночь – чтобы не войти в дом, чтобы на ледяной вопросительный взгляд полковника, требующий объяснений опоздания, не закричать: «Мы губим нашего мальчика…» И я хочу, но не могу немедленно схватить Шурика, прижать его к груди и держать так крепко, чтобы ни полковник, ни болезнь, ни смерть не могли отнять его у меня.

Только еще раз в жизни так беспросветно, и путано, и страшно было у меня на душе. Ранним летом, незабываемо прекрасным, редким в Швейцарии – почти сплошь синим и золотым летом 1976 года, на площадке лестницы подле лифта, я вот так же осталась одна с приговором, запущенным в меня, как некогда полковник топориком, как этот влюбленный юноша словом «эпилепсия». «Не скрою, увы, теперь уже надежды мало», – и поспешно закрыли дверцу лифта, сбежав от моего отчаянья. Господа врачи вырвались на воздух, на улицу, в чудесную зелень, окружавшую дом. Я видела в окно после, наверное, десять минут спустя – они все еще стояли в саду, качая головами, разговаривали о чем-то, а наш огромный кедр бросал тени, перебегавшие с одного лица на другое. Выстрелили, убили и бежали, чтобы не видеть дело своих рук. И ты вскоре ушел, мой строгий, мой чудесный друг…

Перед аудиторией профессора по уголовному праву, где мне нужно было появиться, чтобы оправдать стипендию, я столкнулась с тобой и удивилась – я знала, что криминологию ты давно сдал. Я обрадовалась: это давало мне возможность спросить, как это твоя мать была в контакте с нашим педиатром. Приходил он регулярно, даже когда его не вызывали. А гонорар ему навязать не было никакой возможности. Оказалось, что доктора посылала она: «Мама вас и Шурика очень любит…» Я была и тронута, и обижена, но вида не подала. «Спасибо за правду – это доказательство дружбы» – «А оно вам нужно было? – спросил ты и добавил поспешно: – Не надо отвечать». А я уже думала о надменности полковника в обращении с доктором: «Как смеет он третировать нас, как нищих?» Даже передразнивал: «“Ljubum ruke, Milostiva. Mojnaklon, pukovniče!”527 и поскачет к двери, как курица… С каким правом он приходит к нам, как к нищим, не принимая гонорара?»

Словно угадав мои мысли, ты сказал:

– Не берусь судить о полковнике, но мне кажется, что он неврастеник и очень недисциплинированный человек.

Я обиделась.

– А почему вы так думаете?

– Мне показалось, простите… я вообразил, что наши мысли шли в одном и том же направлении…

– Вы, конечно, угадали. Но я и самой себе во многом не признаюсь. Боюсь. Я должна вам рассказать… Постойте, в среду у меня два коллоквиума: один по истории германского и хорватского права, а другой – римского. В три часа. Если хотите, можем после встретиться в коридоре.

Всю дорогу домой упрекала себя: «Замужняя женщина, а назначаю свиданья…»

Письмо Божидару, последнее письмо из России, я написала в ту же ночь. В паспорте мне было отказано, как и предвидела сестра, а через неделю-две Божидар сообщал в ответном письме, что будет в Ленинграде 8 февраля. Точность даты указывала на несомненную официальность его поездки. Какие предлоги удалось им там придумать, чтобы помочь сыну, гадать было трудно, но одно было ясно: чем официальнее его приезд, тем хуже для нас. Сестра могла и не объяснять этого. Радость возможной встречи бледнела перед новой угрозой. Разве могут они там догадаться, что значил для нас тут официальный, да и неофициальный, такой, как полковник, гость! И при обстоятельствах, сложившихся в связи с появлением последнего.

– Что делать, Бэба?

– Послать телеграмму: «Прошу отложить поездку, письмо следует».

Покуда я искала слова, могущие выразить и мою радость встречи, и отказ от нее, прошло дней десять, и выход свалился с неба. Пришел из Берлина пакет с альбомом АГФА, посвящением, пожеланиями к наступающим праздникам и обещанием письма с приглашением от УФА. Оно прибыло через несколько дней – меня звали на пробные съемки и переговоры. С помощью моего редактора газеты, давшего мне письмо о назначении меня кинокорреспонденткой в Германии, я довольно быстро получила паспорт в «художественную командировку».

Последние две недели в Ленинграде остались в памяти тоской, вытеснившей предвкушение нашей встречи. Упросила друзей вечеринок не устраивать, о моем отъезде со мной не разговаривать и ни в коем случае не провожать. Предотъездный кошмар теперь восстановить не могу и, кажется, даже не хочу – он клубком засел у меня в солнечном сплетении, которое в разговоре с сестрой – не помню, намеренно или нечаянно – назвала солнечным затмением. Я маятником качалась между двумя словами: «вернусь» и «навсегда». Последнее относилось к «не вернусь» и накануне отъезда стало окончательным: не вернусь! Провожали меня брат и сестра, как встречали два года тому назад, и я унесла в памяти лик моей насмешницы – впервые без улыбки в глазах. Если б кто-нибудь мне сказал тогда, что я ее больше не увижу… или что снова, только в 1965 году Микой назову не семилетнего мальчика, а огромного усталого, очень близорукого полковника в очках… «Ах, милая моя Иринушка, вы все еще Микой меня зовете…» – «А ты все еще сестрицей меня и на “вы”»…

Белые ночи в тот первый после тридцати девяти пропущенных июней были так хороши!.. Божидар сказал, глядя на вылезавшее из воды солнце: «Достоевского и всю вашу русскую сумасшедшинку, и доброту, и истерику легче понять, погуляв по берегам Невы в белые ночи…» А как бы ты полюбил мою родину, если б мою сестру знал, слушал ее – в песне, насмешке, за роялем, ее рассказы! Вокруг нас были усталые чужие лица. Брат Илья – совсем старик, военный инвалид. Меня преследовало странное чувство, будто все разбежались перед моим возвращением. Из старых знакомых встретила только Левушку Никулина. Мы обнялись – незнакомые. Сначала разыграли радость встречи, а потом признались: ни я этого старика с желтизной в седине густой гривы, ни он меня никогда прежде не видели. А один свидетель-писатель сдуру ляпнул: «Правда, Левушка, Ира мало изменилась? Ты узнал бы ее!» Никулин отодвинулся, посмотрел и признался: «По голосу…»

А Федин лежал в больнице. Еще до этого моего приезда, в Европе знала по рассказам друзей, встречавших его за границей на международных конгрессах, после окончания Второй мировой войны и тут – в России, по недосказанным намекам вокруг меня, мне показалось, что встреча с ним вышла бы у нас невеселая: затмила бы и зимние прогулки по заснеженному Невскому, и морозные чудесные золотые дни в Давосе, Шварцвальде и Гармиш-Партенкирхене, а главное – письма Замятиных о его, Федина, приезде в Париж в тот далекий 1933 год528, чтобы украсить последние годы жизни Евгения Ивановича (словно предчувствовал его близкий конец)a.

– А какой он теперь? Правда, что в своей роли председателя Союза писателей он очень изменился – стал сановным, холодным? – спросила я одного из писателей.

– А каким вы его знали?

– Орлом!

– Орел и есть! Только чучело орла.

– Все понятно и страшно – не идем его навестить в больнице? – спросила я Божидара.

– Умница, – тихо сказал мой друг. – Ты немало дорогих тебе покойников только теперь, сюда приехав, похоронила. Не надо еще и живых торопить.

Весна была поздняя, еще хрупкая, тонюсенькая, с утренним ледком на первых лужицах – трогательная, волнующая петербургская весна, как та, слишком ранняя – 1926 года. Воспоминания о той весне и отъезде, 39 лет тому назад, потянули за собой мои предотъездные разговоры с сестрой. В последний день я спросила ее: «Как это случилось, Вава, что я уезжаю? Все ночи напролет спрашиваю себя и ответа не нахожу». – «Именно случилось, как все с тобой, Ириша. Ты сама себе ответила. Случилось – независимо от тебя. Тебя несут обстоятельства. Ничего ты по ночам не думала, то есть ответа не искала, потому что для ответов нужны вопросы, а вопросов ты себе не задаешь. Твоя порывистость тебя понесла, опрокинула, как лавина, и все смела на твоем пути, с тебя и начиная». Она говорила необыкновенно серьезно, даже почудился мне в ее голосе упрек и горечь. Потом сжалилась и добавила: «Понесло нашу Иришу-щепочку, и где она остановится, куда еще выкинет ее независящая от нее сила – кто знает?!» Что-то в этом духе говорили мы друг другу на вокзале, когда расставались навеки.

– Одесситы сказали бы, что меня уезжают, – попыталась я сострить на прощанье.

– Так и есть, – сказала Вава и добавила: – Не забудь число и час, когда произошел твой отъезд.

Начнется мировая война, и я никого больше не увижу. С этим страхом я жила тринадцать лет – до дня вторжения гитлеровских орд в Польшу529.

Жила, как жил и живет Рим: одна жизнь на другой, один век на другом… как жил твой маленький провинциальный, такой милый твоему сердцу Сисак (в Австрийской империи до Первой мировой, а встарь – в Римской, со звучным именем Сегестика), на незримом великолепии римских дворцов, мраморных бань и храмов. Точно так на моей жизни выросла наша, органически с моей не связанная, надстроенная, но я любила ее всем сердцем и верила, что жизнь эта тоже моя, как верил и жил чужой жизнью итальянский типограф Брунери, заняв место пропавшего бесследно, потерявшего на войне память и дорогу домой ученого по фамилии Канелла. Семья Канелла всюду разыскивала его, печатала его фотографии и личные приметы, но отозвался, несколько лет спустя, не профессор Канелла, а типограф Брунери, воспользовавшись своим сходством с пропавшим без вести. Чужая жена узнала его. Подросшие дети признали. Друзья и родственники подивились, покачали головами и покорились решению близких. И зажил человек, любимый чужой женой и чужими детьми, в чужом доме, в чужих костюмах, мучительно наверстывая «забытые из‑за амнезии» знанья. Дни и ночи проводил в своем чужом кабинете, даже латынь и греческий изучил. Вся Италия в конце двадцатых годов раскололась надвое: Брунери? Канелла?530 А припев самой популярной тогда песенки до сих пор помню:

Обо мне таких песенок не пели, но когда и последние скептики в вашей семье признали во мне Канеллу, я одна знала (как знал о себе типограф Брунери), кто я. Тогда я думала, что знала, а теперь кажется мне, что я и Брунери, и Канелла – недаром под созвездием Близнецов родилась! Жила – любимая – с любимым жизнью такой полной, какая другим и не снилась. И никто не знал, даже любимый, как трудно жить человеку, расколовшемуся надвое и будто спросонья спрашивающему себя: «Где ты – ты, а где ты – тот, другой?»

Вот из каких противоречий состоит человек, даже нашедший на этой земле счастье. Крлежа раз объяснил: «Мужчина, тот женится иногда потому, что ему хотелось с такой-то женщиной ночь-две провести – это причина. Глупая, но причина. И после всю жизнь расплачивается. Человек состоит из 14 метров кишок, 80 процентов воды и огромного количества недоразумений, а ты еще подбросила пуд-два безнадежно запутанных чувств».

В 1939 году, когда оправдались мои кассандровские карканья, когда не только Европа, но и ты одновременно легли на операционный стол, чтобы истечь кровью и чудом выжить, когда, кроме моего отца, ушедшего вовремя, хоть и по паспорту рано, столько близких еще среди живых числилось, чтобы чудовищной пасти войны на один зуб достаться, вот когда я начала и думать, и причины искать. Когда налетела война ураганом, расшвыряла все и всех, как кегли – живых и мертвых – кого куда… когда в ледяном Ленинграде, меблированном в те годы гробами, сугробами, ледяными поленьями непохороненных тел… когда и нашу последнюю семейную квартиру разбомбило, погнав мать по всему простору русской земли, а крышу над головой моей неповторимой сестры, умиравшей от голода, холода, рака плевры, дикого, безумного, горячечного страха, но с гордой, детской решимостью повторявшей: «Никуда не поеду – тут родилась, тут умру! Крыши нет – велика беда, у других ничего нет, без потолка душа прямо в небо может подняться»… когда повыкидывала война из могил давно мертвых и пошвыряла в новые черные дыры полуживых… когда и о месте отцовской могилы никто больше не знал, а Володина в Киеве, сестрой – тогда шестнадцатилетним подростком, худеньким и высоконьким – собственноручно вырытая, чтобы перетащить тело брата из «братской» могилы и похоронить, отметив место перочинным ножичком. И вот опять война! Анну Ахматову еще раз судьба погнала по бездорожью531 как нищенку, с платком уже не на плечах, а над знаменитой челкой, которую давно сменили серые лохмы, но никто не заметил: она ведь была из тех, кто всю жизнь будто в соболях, даже кутаясь в изношенную, поэтами некогда воспетую шаль – в свое величие облаченная! А под платком на голове – царский, мученический венец, да на гордых губах улыбка насмешницы – королевы духа. Мужа расстреляли, сына отняли, сослали, друга-Поэта по русским просторам погнали – Мандельштама – никем не похороненного, зато всеми, что было и есть лучшего в России, оплаканного… И мученица Марина Цветаева, не нашедшая на родной земле такой нужный ей покой, собственноручно вечным покоем заменила. И Мишеньку Зощенко, фанатика дружбы и правды, щедрейшего из щедрых, оклеветали, отняли у него целительное величие славы, притуплявшее боли порока сердца и обиду малого роста, пошляком и мещанином назвали пошляки и мещане532 – его, героя Первой мировой войны, назавтра после нее храбро боровшегося самым опасным оружием – сатирой – разя пошлость, мещанство и тупость…

Может быть, примерещился мне страшный рассказ сестры о той киевской виевской ночи на украинском кладбище с белизной Володиного тела в черных пятнах крови и земли под чернотой неба в серебре звезд, с нацарапанной на коре березки в лунном свете украинской ночи: «Володя 1902–1920»… Вава, кто эту березку найдет без тебя? Скажи, неужели правда то, что ты мне это рассказывала во вторую ночь после моего возвращения на родину?

– За что и как Володя погиб?

– Не за что, а от чего, как от дифтерита, холеры, чумы… От семейного недуга – от жалости. Подобрал гвардейского офицера – ты знала его, когда он еще в Пажеском корпусе был, забыла фамилию, только имя помню: Евгений. Его свои, отступая, бросили, сыпняком заболел. Спрятал Володя его в своей комнате, выходил, чудом не заразился, наверное, смерть не дала, наметив его себе… И вместо Жени – Володя, но не от сыпняка, а по доносу, тоже хороший, урожайный для смерти годик был! Тут мировой скорбью даже твоего диапазона, Ирина, не поможешь.

А чем она миру помогла, когда отказалась осажденный Ленинград покинуть? И при этом говорила матери: «И рано, и страшно умирать… всегда, наверное, рано. Одно познала через войну – страх. Мне страшно умирать, мама».

От каждой бомбы в ужасе вся тряслась и немедленно спрашивала: «Куда попала?» С диким страхом озиралась по сторонам. «Узнай, мама, пожалуйста, куда попала». Мать молила: «Уезжай, доченька, сын тебя в Алма-Ате ждет, ты мальчику своему нужнее, чем тут». Свои первые и последние жалостливые, патетические слова, которых терпеть не могла прежде, произнесла она перед матерью в тот день (мать мне тогда же в письме написала, только пришло оно через полгода): «Подняла головку над подушкой, личико с кулачок ребенка, щеки багровые: “Как чем могу помочь?” Общей судьбой, жалостью, любовью». В тот год ей 37 или 38 исполнилось – установить трудно: точного года ее смерти никто, кроме ее сына, не знал, а он только носилки с ее мертвым телом запомнил, весь тот день ожидая на аэродроме Алма-Аты свою веселую, взбалмошную маму.

Нет у нас с тобой, любимый, того тихого крестьянского кладбища, куда может человек понести дюжину-две букетиков на День всех усопших и в другие поминальные дни, чтобы идти дорожками в тихонькой, смиренной, помудревшей с годами печали, от могилы до могилы – каждой хорошее слово сказать мысленно, строку молитвы вспомнить, сухую травку подобрать, сорную вырвать, свежие цветочки покрасивее положить, по дороге другие знакомые имена прочитать – на прошлое оглянуться. Когда-то семейные склепы стояли, может статься, и стоят? Только дороги к ним заросли. Смотрели мы на них раньше с той безучастностью к смерти, которую знает только молодость с кубком вечности у губ – испугавшись иногда неожиданности знакомого имени, предательски напомнившего, что нет бессмертия… А теперь у нас с тобой несколько чудом уцелевших, по миру разбросанных могил. Твой отец и мой сын похоронены в Загребе, братья твои, мать и сестра в Южной Африке, моя сестра в Алма-Ате, Володю и отца невесть куда выкинуло, а между нами и местами, где были их могилы, – запреты, границы, миры, больше половины земного шара. Зато нас с тобой в организованной, еще не совсем расшатавшейся Швейцарии, позаботилась я, ничто, кроме бомбы, не разлучит. Концессию до 2000 года получила для нашей урны. Развеют нас по ветру назавтра после нашего века. С ним в мир пришли, с ним уйдем…

О своем детстве я намеренно писала не слишком много, да и то больше о сестре – самом ярком его явлении: не люблю старческого умиления детством и не верю, что было оно умилительнее детства любого человека моего возраста. Хотя, конечно, о детстве можно рассказать довольно много, ведь жизнь начинается сознательной любовью к отбору в родной литературе, в любви к родному языку, а особенно и в первую очередь – к поэзии – des mes premières affinités, mes premières affiliations533 – первых собственных выборов и отборов. От друзей детства до первых поэтов и художников, от «Синей птицы» Метерлинка до рассказов Эдгара По, от «Тупейного художника»534, «Первой любви»535, блоковской «Незнакомки», а еще год-два – футуристов и Северянина до… – и все – и хорошее, и дурное – в свалку, оптом, жадно глотая, еле переваривая – такую тьму всего, что нас ждало, наш век. Наше время: мы упивались им. Детство и есть это, а не первые шаги по паркету – они родительская первая радость, а для ребенка это открытие мира вокруг себя, первые шаги по жизни, а паркет ли под ногами, земляной пол, трава – все равно. Инстинкт отбора, первые проявления собственного вкуса – неосязаемые, до сознания не доходящие, тактильные, вкусовые возбуждения. Почему ребенок еще в высоком креслице с подставочкой для еды или абакой, а то и тем и другим выплевывает нелюбимую, но глотает угодную ему пищу? Это начало личности человека, почти сознательное его начало, это его собственный вкус и собственный отбор, а не навязанный ему шпинат или тертая морковь, что почти у всех детей сразу же на наплевничке (теперь это слово забыто, вместо него: нагрудник).

Еще сохранились в памяти, но уже совсем по-взрослому – отчетливо – торжества трехсотлетия династии Романовых – в феврале 1913 года. Не помню точно, как долго те торжества длились – наверное, короче, чем мы, дети, желали, и куда как дольше, чем взрослые считали разумным для казны и нашего образования536. Всем не угодишь! Парады, фейерверки, иллюминации, длинные поездки или прогулки по городу, сказочные белые лошади – поди, весь лошадиный род в белый цвет перекрасили, чтобы, сливаясь с белизной снега, оттеняли ярче золото, голубизну, пурпур гвардейских мундиров, киверов, перьев… И красавец наследник престола – наш ровесник, это единственное наше с ним сходство, кроме еще матросских костюмчиков… Но сегодня он в черкеске и еще красивей. Мы его очень жалели, со всей Россией болели тайной его неизлечимой болезни537.

Фейерверки озаряли наши сумеречные зимние дни мириадами цветных звезд и звездными инициалами первого и последнего, царствующего Романовых: М1 и Н2538. На многих подоконниках, перед закрытыми зимними окнами, на горностаевой подстилке трепыхались флажки и горели электрические цветные лампочки и свечи, а в Мариинском театре взрослые слушали Шаляпина в роли Сусанина, с протянутыми к царской ложе руками певшего русский гимн. Он стоял, говорили, на коленях на авансцене. Мы – дети— «Жизни за царя» в тот вечер не видели, зато на следующий день – утренник – «Конек-горбунок» и царские дети в царской ложе. Четыре года спустя, тоже в феврале (у истории «куклос менструалис»539 довольно точный), в царской ложе сидели шлиссельбуржцы, выпущенные после 25 лет заключения из крепости… Это был первый митинг революции (с гвардейским Волынским полком, перешедшим на ее сторону), с Керенским на пустынной площади сцены…, и я, неизвестно кем и за что выбранная, передаю ему букет цветов, и он меня дважды целует в щечки под громкие аплодисменты публики. Революцию я приняла сердцем и неубывающей жалостью к нашим инвалидам, уныло бродившим по городу десятками, а по деревням, говорили, сотнями – безногие, одноногие, одноглазые, ободранные… жалостью к солдатским вдовам и женам, в лохмотьях, с детьми у подола, на груди, за плечами… болью за обнищание наших величественных улиц, мощенных торцами (а под торцами костями)… и столько крестьян умирало с голоду, а в необработанных полях валялись лошадиные трупы… Убийство Распутина при участии и даже, говорили, инициативе князя Феликса Феликсовича Юсупова – графа Сумарокова-Эльстона540 одни считали сигналом приближения революции, а другие – сигналом отбывающего корабля абсолютной монархии. Говорилось об этом не только в домах на Екатерининском канале или Офицерской, но и в особняках на набережной… Когда революция началась, мое санитарствование в боях перед Технологическим институтом541 я считала более логичным, чем анафема, которой предало меня сразу же большинство моих молодых друзей, накануне еще думавших или по крайней мере говоривших то же, что и я. Пошла я и надзирательницей на сборный пункт малолетних преступников – беспризорных542, укравших мое зимнее пальто, пока я им читала Толстого, Чехова или стихи. Пустили они меня на трескучий мороз в одном платье. Кое-кто из детей даже всплакнул от жалости ко мне или от стыда, а я, тоже в слезах, утешала: «Найдется. Я никого не подозреваю – все вы же тут сидели, вокруг меня, слушали…»

До революции 1917‑го я прожила шестнадцать с половиной лет, которые кажутся мне издалека то монолитом, то грудой пестрых осколков из моего разбитого еще в детстве калейдоскопа – любимой игрушки. После 1917‑го пошли мои многочисленные жизни, связанные уже не с гениальным вундеркиндством моего века, а с его неутолимой кровожадностью. Другого такого людоеда История не знает.

Было у меня две родины – Россия и Югославия, с которыми физически я прожила меньше половины жизни, а духовно – всю. Восемнадцать лет Петербурга, полтора года Украины, пять лет эмиграции; с конца января 1924‑го по март 1926-го – Ленинград; с июля 1926‑го до осени 1938-го – Загреб; потом, сразу после Мюнхена543 – Париж, куда мы въезжали одновременно с министром Третьего рейха, Риббентропом544, в окружении жандармов на мотоциклах, преувеличивавших наше значение и сильно замедлявших продвижение. Тот год мы провели главным образом в небезызвестной в те годы Clinique Médicale de St-Cloud545, связанной родственными и дружескими узами с Анатоль Франсом, Бурделем, их окружением. Тот страшный год конца Испанской войны546 и уже неминуемой Второй мировой я и по сей день помню до жути отчетливо. Потом два года Швейцарии – все больше в больнице; 13 лет Америки; с 1955‑го снова Париж – пять лет, и опять, теперь уже до конца – Швейцария. Кочевье, бездомье? – Пожалуй, так, для большинства, но мы с тобой ни в таборах, ни в гетто беженской сплоченностью никогда не жили. Всюду с корнями и будто навсегда.

Мы встретились в Берлине, а началась наша совместная жизнь в Вене, и была она путаная – страстная и страшная своей безвыходностью. Я знала, что вина моя, и все порывалась объяснить, оправдаться, упросить тебя помочь мне решить. Раз даже начала, но ты остановил меня: «Ни уговаривать тебя остаться, ни советовать вернуться я не могу, пойми». Я ответила обиженно: «Потому что ни того, ни другого не желаешь сильно». Ты укоризненно качнул головой и с невеселой улыбкой ответил: «Сильно или нет, мое дело, прости, а наше общее в твоих руках, и никто тебе в этом не может и не смеет помогать». Помолчав, добавил почти весело: «Хорошо, что я в суде на стаже, там каникулы длинные – могу ждать».

Была чудесная весна, мы целыми днями гуляли по Вене. Как она изменилась за шесть лет! Тогда, знойным пыльным летом, мы с полковником бродили по ней – голодные, бездомные, все потерявшие, как сама тогдашняя Вена – без дорог впереди и с заметенными путями назад. Об этом я, конечно, молчала, а ты рассказывал мне, как обнищавшая Вена в те годы разделилась надвое: на требовавших продать кое-что из ее знаменитых гобеленов, к которым через океан тянулись руки любителей – прокормить хоть детей, а блюстители национального богатства ожесточенно протестовали. Этого мы с полковником, конечно, не знали, но и зная, сказали бы: «Значит, сами не голодны, господа патриоты; были бы голодные и бездомные, не только гобелены и ордена, нательные кресты продали бы!» Миры разделили Вену 1920‑го и Вену 1926-го. Миры – между теми нашими вынужденными прогулками, когда деваться некуда, и этими. Надоест, устанем – возвращаемся отдохнуть в отеле «Риц» или посидеть перед одной из веласкесовских инфант547, а то к Брейгелю идем – вглядываться, открывать все новые – уродливые и прекрасные своей человечностью анекдоты ярмарочной толчеи, такой схожей со славянской – с теми же нищими, калеками, юродивыми – со всей этой безвылазной, безотрадной и такой колоритной во всем своем уродстве, суровой и человечной нищетой. Мы с тобой тогда не ребенка зачали, а любовь к Брейгелю и нашу будущую дружбу с группой художников «Земля»548 – тематикой и насыщенностью ближе всего Брейгелю. И ту дружбу пронесли через всю жизнь, куда бережнее, чем большинство из них, но мы оба смолоду, хорошо зная художников, считали, что немалая часть их безответственности – вина общества.

Все сравниваю обе Вены – два совершенно разных города: ту койку – одну на двоих – в бараке, где мы с полковником, наконец, нашли ночлег, и наши комнаты в «Рице». Сравниваю мою нищую родину, мой родной город в отрепьях былого великолепия с этой тоже развенчанной столицей, воспрявшей духом, ожившей. И весна тут, наверное, помогла! Весенние окна Вены всюду настежь, и занавески носятся по ветру, вырвавшись на свободу, почти горизонтально, как весенние облака, возвращаются, затихают вдоль оконных косяков, обрамляя безупречные, чаще всего бидермайерские интерьеры. Когда отдыхаем и мы, находившись, надумавшись, но ничего не придумав, я прижимаюсь ухом к твоей груди – и только тут успокаиваюсь. Я считаю удары твоего и моего сердца, они стучат почти всегда в унисон, меня захлестывает то материнская, то дочерняя любовь – я никогда с тобой не расстанусь! Мужчина не поймет этой трепетной, пугливой нежности женской груди, грудь для него источник не покоя, а возбуждения. Как я полюбила тебя с той трудной и чудесной весны! это я точно знаю теперь – лета Господня 1993-го, когда перечитываю эти страницы.

Семнадцать лет тебя не видела и все еще не поняла: где ты? И только там, где на вертикальном камне у изголовья написано, что ты тут, я пугаюсь при виде твоего имени, зная, что там тебя нет и быть не может. И все же посадила цветы… Раз даже к камню ухом прижалась…

Мы еще в Вене, год 1926‑й, прогуливаем свою тоску по весеннему городу. Полегчало с приездом Милы Давидович – молодой поэтессы-сатирика. Мы с ней в мою последнюю ленинградскую зиму вместе легко и весело работали над стихотворным сатирическим заказом. Помешает ли она нам? Я спросила тебя, ты ответил: «Мне? Нет». Мне было жаль поступать по-своему, но вдруг показалось, что она была бы тут постоянным напоминанием обо всем покинутом и тем самым повлияла бы на мое решение. Раз я спросила тебя, понял ли ты, как много я теряю разом, если решу остаться? Ты долго молчал и наконец сказал удивительно спокойно: «Я все понял, Ирина, но не я, а ты сама должна решить. Я от тебя такого дорогого подарка не требую». И заговорил о другом. А мне стало стыдно, и чтобы помучить себя, наказать, напомнила себе один препротивный случай, который в годы до революции нередко упоминали у нас как пример дурного вкуса, отсутствия такта.

Было это у тети Вареньки в гостях, на помолвке племянницы с богатым женихом. Тот выждал торжественный момент за обедом, чтобы вручить невесте при всех свой подарок. К всеобщему удивлению, он медленно распаковал на столе футляр, вынул из него золотые часики с браслетом и сказал: «Червонное золото и механика швейцарская! Упаси бог – не потеряй». И все, даже мы, дети, пожалели, что Аня выбрала себе такого жениха. «А чем ты лучше, – сказала я себе, – хочу знать, оценил ли ты мой драгоценный подарок?» Ты посмотрел на меня тогда, как только еще два раза в нашей жизни: в тот дождливый вечер в 1922 году в Загребе, когда заговорил со мной впервые, и 15 июня 1976 года, когда ты, устав поглядывать на меня украдкой, открыл глаза – огромные на исхудалом лице – смотрел на меня долго и непонятно – но я поняла: ты прощался со мной. И минуту спустя закрыл их навсегда.

– Почему бы ваш жених к нам не переехал, – спросил один мудрец из советского посольства, когда я пришла за какой-то нужной бумагой.

– Потому что у него своя родина есть. До свидания.

Но ненамного умнее сказала наша новая, полюбившаяся нам подруга, русская, замужем за профессором Альфредом Адлером549. Вдвое старше и умнее нас, она сказала:

– Он молод, принялся бы и там…

– А вы не попытались в Цюрихе, когда началась ваша любовь с профессором, уговорить его покинуть Австрию и поселиться с вами в Москве – индивидуальная психология там, кажется, не в загоне, только психоанализа пока не признают.

– В то время еще не было его индивидуальной психологии: вначале он был сотрудником Фрейда. Кроме того, вы оба молоды, мы – другое дело…

– И вы были молоды, когда сошлись в Цюрихском университете.

Она призадумалась, рассмеялась.

– Вы правы, сдуру ляпнула. Нет, я и сама, вероятно, не приняла бы от него, а подавно не требовала бы такой жертвы. Это было бы бессмысленно.

И, горюя, я знала, что, если б Божидар предложил мне тогда выкорчевать себя и пересадить на нашу почву – я не согласилась бы, как полвека спустя, когда он покидал меня навсегда, не приговорила бы его к моему отчаянью. Сколько женщин сетовало при мне: «Почему не ушла я раньше его?» Я и в самые черные, страшные ночи твердила про себя: «Благодарю Тебя, Господи, что не любимый познал боль такой утраты».

Да и зная вкус беженского хлеба, как бы черств ни был хлеб на родной земле, не приговорила бы тебя к беженскому. Может быть, и не совсем кстати вспомнился мне тут один случай в Америке в начале сороковых годов. Мой друг, Маша Скотт, молодая советская женщина, вышедшая замуж еще до войны за американца, впоследствии известного журналиста, Джона Скотта, рассказывала в публичной лекции в Нью-Йорке о своей родине, своем раннем детстве, о жизни очень бедной многодетной семьи в деревне и губернии, где часто свирепствовал голод, где ни воды, ни электричества, ни школ не было. «Не деревня, не губерния, – сказала Маша, – а трагический анекдот, что ни год – мор. На дорогах – оглоданные стервятниками трупы лошадей, в полях – коров, в избах – вонь больных и умирающих». Ее родители были первым поколением освобожденных крепостных. «А теперь из девяти душ их детей, кроме одного умершего рано, у восьми университетские дипломы…» Когда она закончила и начались вопросы, одна американка спросила строго: «Почему ваши родители оставались в такой губернии – Россия разве не большая страна?» Маша уставилась на нее в неописуемом изумлении, долго смотрела, собираясь с мыслями, и наконец вспылила, побагровев в лице, дернулась всем телом вперед – вот-вот с эстрады свалится – будто в бой бросилась: «Вы только потому быстрее нас, что с колесами вместо ног рождаетесь, а мы с корнями вместо ног и с ними помираем. То есть корни-то и дальше живут – они крепче шин. Корень держит не одного, а поколения, мисс, куда с ними пойдешь?! Разве что в ваши Калифорнии!» Выпалив с гневом свой ответ, она обмякла, махнула рукой и решительным шагом пошла к выходу. Мне кажется, что вспомнила я об этом потому, что указалось мне какое-то сходство между Машиной семьей, не променявшей своей воняющей падалью и голодом деревни на русские «калифорнии», и моим убеждением, что добровольно человек родину навсегда не покидает. Как же могу я требовать этого от любимого?

Какое мне дело до весенней нарядности Вены и Берлина – наша чахлая, чахоточная северная весна с сердце щемящей нищетой толпы, грубостью так изменившейся речи – моя! Мила сказала: «Тут, в Вене, человека убьешь, а он пробормочет, умирая: “Кюсс ди ханд, гнедике фрау”550. Даже стрелять стыдно в таких воспитанных людей». А мне вспомнилась строка Гейне:

Божидар засмеялся, сказал:

– Браво, Ирина. Гейне и мы, западные славяне, знаем, чего стоят их «кюссдиханды». Возможно, что добавят королю на прощание: «Спите спокойно, ваше величество».

Раз я при Миле рассердилась на Божидара, отказавшись понять его насмешку, и сказала обиженно:

– Выскочу в окно, и все проблемы решены! Всех и все бросила!

– А у них дома, кажется, считают, что у Ирины нет чувства юмора.

– Неправда, только у ее сестры больше. Зато какая у Ирины быстрая выдумка! Какие мы смешные вещи вместе писали!

– Которым сами больше всего смеялись.

И тут я заметила, что лицо у Божидара грустное, будто мы с Милой оставили его за дверью нашей жизни. И весь тот вечер он смотрел на меня украдкой – не то строго, не то печально или задумчиво. Как это я не угадала, что ничему он особенно не радуется – ни Вене, ни весне, ни нашей долгожданной встрече – по-другому он ждал меня, готовясь к государственным экзаменам от одной моей карточки до другой. А я-то думала: третью неделю таскает меня по концертам, театрам, кабаре, будто туристы, напихивающие в свое провинциальное житье запасы на всю свою муравьиную зиму. Слушает любимых венских комиков и весь зал заражает своим смехом.

– Я думала, тебе весело.

– Что толку разговаривать о том, кто что думал? Это ни к чему не ведет, только углубляет недоразумения. Чем меньше слов, тем лучше, если хотим расстаться друзьями.

– Ах, так? Значит, ты решил, что мы расстаемся?

– Ирина, прости, не отвечу. Там, где нужны слова, там ничего другого, по-видимому, нет. Когда человек порывается как можно больше осветить и выяснить, обычно только затемняет.

Даже теперь, с полдюжины десятков лет спустя, все помню, и одинаково стыдно мне говорить обо всем личном в связи с ним. Надо только напомнить себе его милое дирижерское движение рукой, чтобы остановить меня во времени или вымолить, как дирижер у оркестра, нужный тон. Он мог говорить и писать обо мне только юмористически – я была лучшей пищей его сатирических рассказов – он писал их по-английски (англосаксонский юмор он любил больше всего). Его заразительный смех запомнили многие. Только он и Иван Табаковичa умели так смеяться. Один знаменитый конферансье обратился к нему тогда, в Вене, при всем зале и, к ужасу Божидара, не терпевшего преувеличенного внимания к себе, сказал: «Несколько лет тому назад вы были в Берлине в кабаре, где я выступал. Я запомнил вас потому, что публика в тот вечер была сплошь вялая или ледяная: если б не вы, я ушел бы за кулисы – плакать перед моим зеркалом, как старый выдохшийся клоун. Слава богу, что еще не вывелись люди, которые умеют смеяться». Весь зал ему аплодировал, публика нагибалась, ища глазами человека, которому он это говорил, а ты, смущенный, буквально вдавился в свое сиденье и голову втянул в шею, стыдясь такого внимания. Несколько лет спустя тот комик гастролировал в Загребе, и мы пошли послушать его. Он сразу же узнал нас, подошел к нашей ложе, попросил разрешения познакомить со своей женой, а когда его гастроли кончились, мы дали обед в их честь. Его фамилия была, кажется, Кулишер. Как большинство австрийских и немецких комиков, он был еврей (справившись о его судьбе после войны, мы узнали, что и он погиб в газовой печи).

Мы были впервые в Вене после войны в 1957 году – помню по бип-бипу первого спутника552 – Божидар и профессор Ожье553 представляли ЮНЕСКО на первой атомной конференции, где была создана Атомная организация, разместившаяся в Вене554. Там мы встретились с Ральфом Банчем, представлявшим ООН. После убийства Бернадота (в Палестине в 1948 году)555 Банч занял его место, а Божидар – место Банча в Департаменте опеки556. В какой-то день Руфь Банч попросила меня отвести ее в хороший салон дамских платьев, и мы отправились к моей довоенной венской портнихе. На одной из примерок Руфь полюбопытствовала, куда исчезли знаменитые венские модницы. Я перевела вопрос и привожу тогда же записанный ответ фрау Грете: «Was wollen Sie, gnadige Frau? Meine Bohrainen hat man mir weggejagt, meine Oesterreiherinen haben kein Geld mehr, und meine arme Judinen – die beste Kundinen – hat man mir vergast»b. – «Ach so?!»558 – ответила я и подумала с горечью: «Ihnen hat man Sie vergast?! Ich wurde sagen: dem Gewissen der Menschheit. Sie haben bios einige Kundinen verloren, wieviel mehr hat Menschheit an Menschlichkeit abgeben mussen?»c Прав был Божидар – томов истории недостаточно, чтобы постичь страшный смысл слов: «untertanisch guillotiniert».

Когда мы снова были в Вене три года спустя, многое изменилось к лучшему в туристическом смысле: появились новые комики, новые модницы, новые франты, новехонькая совесть, выбеленная до неузнаваемости, от всего отмытая, безупречная. И не только в Австрии – во всей Европе. Все было «с иголочки». Мы с Божидаром бродили по нашей молодости с горечью стариков и говорили: вторая мировая война была продолжением первой, а третья будет продолжением второй, и останавливали друг друга: давай не будем каркать! Каркать перестать нетрудно – снабженных оружием остановить невозможно. «Выиграть можно только войну и новую совесть, – сказал ты. – Самый крупный куш – мир, а его в мешок этой лотереи не кладут. На какую ступень безумия мы поднялись незаметно для самих себя, чтобы включить атомную бомбу в репертуар профилактической фармакологии?! Наше поколение – последнее доживающих свой век свидетелей двадцатого, с ужасом сознающее, что все симптомы рецидива уже налицо!»

В какой-то особенно светлый, чудесный, ослепительно сверкавший день конца апреля 1926 года, когда все было так чисто и светло, что даже в голове туман расчистился, я поняла, что расстаться мы больше не можем, «till death us part»560… но как ему это сказать, чтобы не вышло сургучной печатью, не знала. Я начала было, запинаясь, но ты остановил меня тем своим дирижерским движением руки и ласковой улыбкой. Так легко и хорошо, как если б крылом по воздуху что-то написал. И заговорил первый, но тоном, ничего серьезного не предвещавшим:

– Видел в витрине туристического бюро проспект поездок в СССР, морем на Ленинград. Как раз твои любимые белые ночи начнутся.

Я радостно улыбнулась: хочет съездить со мной, мою семью и родных повидать!

– Вместе?!

– Нет, прости, ты не поняла! Ведь я уже судья-стажист, и мне продолжения отпуска не дадут – этот мой и так уже затянулся. – И совсем спокойно продолжал: – Надо будет выяснить, из какого порта – наверное, из Голландии. В таком случае тебе нужна будет голландская виза, а это нелегко с советским паспортом.

На следующий день мы должны были пойти к его двоюродному брату – австрийцу, доктору медицины – посоветоваться насчет моего желудка, не на шутку зашалившего в Вене, наверное, от новой пищи или от нервов. О психосоматической медицине тогда мы еще мало знали. Австрийский кузен осмотрел меня и произнес три фразы в одной: «Надо вам сходить к моим родителям, ты забыл, Божидар, что мой отец единственный брат твоей матери; у вас ничего плохого не вижу; это твоя невеста?»

– С какого конца начать отвечать? – спросил ты, смеясь.

– С какого хочешь.

– В воскресенье мы могли бы прийти, если твои родители свободны. Ирина не невеста моя, а коллега по факультету – мы старые друзья, а что у нее ничего опасного нет – я и сам думаю, хоть медицинское образование мое кончилось после двух с половиной лет.

– В воскресенье хорошо. И я там буду с женой.

– Можно? – спросила я тихо Божидара. Он понял и кивнул головой, а я сказала:

– Поблагодарите родителей и скажите, что Божидар с невестой придет.

На улице он взял мою руку, крепко сжал и всю дорогу не выпускал из своей. На каком-то повороте внезапно остановился, будто что-то вспомнил, сказал строго и торжественно, как присягу: «Навсегда?» – «Навсегда». А вышло всего на полвека.

Теперь нам хотелось, и нужно было, остаться одним. Милочка это сразу поняла – она была удивительно чуткое существо, подтверждавшее мое убеждение, что юмористы очень осторожны в личных отношениях.

Формальностей и препятствий оказалось очень много. Выяснилось, что православные с католиками должны венчаться в ризнице католической церкви, что в Австрии необходимо прожить минимум два месяца, чтобы получить разрешение на бракосочетание, что гражданский брак тут, как и в Югославии, признается, только если один, скажем, христианин, а другой еврей или мусульманин, или даже если один христианин, а другой без веры, но не просто по убеждению, а так записан в метрической книге. Чтобы мой брак был признан в СССР, надо было, чтобы он был гражданским. Махнуть на это рукой я не могла из‑за моего советского паспорта, а рисковать потерей его не смела из‑за родных. Да и сжечь все мосты, ведущие на родину, казалось мне немыслимым. К тому же дипломатические отношения между СССР и Югославией были установлены только весной 1939 года561. Югославскую визу в советский паспорт не выдавали. Пришлось обратиться к адвокату – перенести на его плечи нашу кафковскую волокиту. Он согласился, но при условии, что в советское консульство он ходить не будет – необходимые бумажки должны будем доставать мы сами. В первую очередь надо было срочно получить удостоверение о моем нежелании венчаться в церкви – в некотором роде отречение. Это оказалось очень трудным делом. Прав был Божидар, много лет спустя написавший в одном из своих сатирических рассказов, что доказать свою виновность легко, невинность – почти невозможно. Притащишь свою жертву в суд, и вот вам corpus delicti562. А что ты притащишь в суд, если не убил? Ни выписки из церковных книг, ни отречения от церкви я ни от кого получить не могла, в советском консульстве один ответ: «Да что вы, право? Как не понимаете, что удостоверений об атеизме мы выдавать не можем? Кто вас заставляет в церковь идти? Живите себе на здоровье как хотите – у нас не домостроевские взгляды. А то смотайтесь в Советский Союз и зарегистрируйтесь там, если без этого не можете».

«Смотаться» в Советский Союз было чудовищной гиперболой, по сравнению с которой предложение смотаться на Луну в наши дни кажется более реальной возможностью. Но бумажку мы все же получили. Помогла наша новая подруга Р. Т. Адлер, узнавшая, что прибыл из Москвы один ее старый друг по Цюриху – видный член старой гвардии, как нельзя более кстати для нас свергнутый на должность представителя печати в Вене. В посольстве о его опале еще ничего не знали, и принята я была, приглашенная им, со всеми почестями. После чая у патриарха партии вышла с необходимой бумажкой в руках: «Без веры – Konfessionlos (KFL)563».

В гостинице в тот день нас ждал новый сюрприз: приглашение мне на следующий день в 11 часов прийти в канцелярию главного здания венской полиции. Шесть или семь полиций допрашивало меня, ни в чем не виновную, с 1919 до весны 1926 года. Всю ночь прикидывала в уме: белая контрразведка – раз; польская военная, приставившая ко мне собственного лейб-шпиона, – два; третья была загребская – до возвращения в Россию. Эта так упорно следовала за мной по пятам, что я, познакомившись в обществе с одним видным представителем загребской полиции, даже пожаловалась ему на их шпиона. Он пообещал выяснить, в чем дело, и через несколько дней вызвал меня и, смеясь, сказал: «Никакой он не шпион, а ваш поклонник – старый маршал Салвис-Севис564, в отставке, чей особняк находится в глубине парка через дорогу от дома, где вы живете. Даже его брат, еще более почтенный старик, смеется над ним, что он в вас влюблен». Но слежка за мной была, как мы впоследствии узнали. В четвертый раз, когда уезжала в Россию, кто-то успел донести на меня, и я была арестована, то есть снята с поезда на югославской границе с Австрией, где просидела всю ночь на скамье между двумя вонючими жандармами. По счастью, Божидар провожал меня до Вены, именно на случай чего, и храбро среди ночи позвонил матери, а та, в свою очередь, еще храбрее – верховному прокурору королевства – двоюродному брату отца. Прокурор помог скрепя сердце, довольный сообщением, что я возвращаюсь в Россию. Пятая полиция была берлинская, два с половиной года спустя, когда я приехала из СССР ровно за месяц до этого вызова в Вене. Правда, в Берлине меня ни о чем не спрашивали, но явка была мне предписана регулярная – до конца двухнедельного срока визы, которая «не будет продлена из‑за невыполнения обязательств по отношению к УФА». Кстати, почему я их не выполняю, в Берлине меня не спрашивали, а в Вене вдруг живо заинтересовались. (Не знаю, так же ли теребили несчастную Мату Хари?) Почему я отказалась от съемок в Берлине? «До этого и не дошло, даже до пробных съемок, из‑за жениха». Почему я вернулась в Россию? Почему вернулась из России? Как попала в эмиграцию, и с кем, и почему? Когда я теряю терпение, я обретаю какое-то подобие храбрости.

– Я обещаю вам, что напишу длинный роман моей жизни, но рассказывать вам его сейчас отказываюсь – ни у вас, ни у меня времени на это не хватит… Тем более что даже такую простую вещь, что я собираюсь выйти замуж, вы слушаете с недоверием…

– Потому что вы по приглашению УФА приехали, а не жениха.

– Видите, вы все обо мне знаете, однако не лучше меня. Благодаря приглашению УФА встретилась с моим женихом.

Кафковская волокита угрожала длительностью. Именно встреча с женихом заинтересовала их больше всего – даже моего еще не написанного романа, которого, видимо, решили не ждать.

– А ваш муж русский?

– Какой муж? Мужа у меня больше нет.

Это оказалось ловушкой.

– Как же вы записаны незамужней? Он умер? Когда? Где? Чем он занимался?

После трех нудных и мучительных часов переливания из пустого в порожнее подоспела уставшему следователю на смену новая личность – очевидно, хорошо позавтракавшая и благодушно настроенная. Тот, глянув на имя Александр, где-то упомянутое в моем протоколе, спросил как о старом знакомом: «Герр президент Александр?» – «Нет, его сын». Еще несколько вопросов, но уже в другом тоне – о России, о том, схожи ли русский язык и югославский, приедут ли мои родные на свадьбу? – вопросов, на которые в двух словах было невозможно ответить, да мне и не хотелось: так грустно стало при мысли, что и впрямь никто из моей родни не только на мою свадьбу не придет, но и вряд ли вообще свидимся. Меня провожали до дверей с «кюссдихандами» и пожеланиями всех земных благ.

О дне нашего венчанья мы узнали буквально накануне. Наспех по телефону вызвали из Загреба двух шаферов – старшего брата Божидара Иво и Томо Янчиковича – твоего гимназического, нашего университетского друга. Бросились искать по городу два обручальных кольца, нашли два неодинаковых. Ювелир попросил текст для гравировки внутри, Божидар сказал коротко: «Ирина». – «А число?» – «Все равно, если успеете – 30 июня 1926». А я: «Божидар – Ирина 23 сентября 1922 – 30 июня 1926». – «Много. Литература», – ты сказал, улыбнувшись. «Да, вот еще, прости, предупреждаю: кольца носить не буду – не люблю колец на мужских руках, и на рояле играть мешают». Я не возразила, но, спускаясь в тот лучезарный, все еще будто весенний день по широким ступеням венской ратуши в весеннюю чужую толпу, в еще одно начало, еще одну новую жизнь, сняла и я кольцо и опустила его в кармашек жакетки моего синего костюма. После спаяла их золотой цепочкой, сказала, смеясь: «Навеки!» – «Нет такого – навеки». Ты был прав.

Полвека спустя вторично с тобой обвенчалась – с тобой, никем, кроме меня, незримым, с тобой неразлучным, неразлученным, временно отсутствующим, у жизни в отпуску. Это был день нашей золотой свадьбы, которую ты намеревался провести со мной в Вене. Уже тяжело больной, недели за две до ухода ты сказал: «В Вену мы с тобой в этом году не попадем, по крайней мере не 30 июня, а раз в Вену нельзя, пообещай мне, что в Ян съездим – посмотрим, как там наш сад…» Я всегда отказывалась возвращаться в прошлое: «Не люблю оглядываться назад…» Но, вернувшись в твой сад без тебя, поняла, что отняла у тебя, любимый, такую необходимую покидающему этот мир крупицу бессмертья. Достала из шкатулочки обручальные наши кольца – такие разные и так крепко спаянные, как мы! – дала распаять цепочку, соединявшую их, твое уменьшить до размеров моего, скрепить плиткой с нашими инициалами и не расстаюсь с ним, любимый. Все остальное продала, раздала! И вот вымащиваю расстояние между двумя такими датами, венчание и смерть – на этой моей одинокой, с такими крутизнами, прогулке по прошлому. «Вечность – туда и обратно, первый класс, пожалуйста». Так лучше. Да, первый класс. Накладнее, но спокойнее, никто ни рядом, ни напротив не сидит, никто, кроме тебя да жизни, бегущей мимо, убегающей назад.

Тут я останавливаюсь, бросаю еще один прощальный взор на прошлое, где годы, события, люди преломлялись в нас, как в призме. Я устала, мне все тяжелее становится наяву и во сне неустанно проживать жизнь заново. И просыпаться навстречу одиночеству. И все же я знаю, что совсем перестала бы спать, если б сон не обещал продления жизни с тобой.

Я не раз, когда садилась на мель с этой книгой, отталкивалась от берега веслом волнующей меня чужой книги. Таким веслом бывал Достоевский, Герцен, Блок, Пастернак, Цветаева, Эрвин Шинко, Лилиан Хельман – перечислила тех, за кого чаще всего хваталась. А сегодня вдруг Кузмин. Полосато-брючный, корректный Кузмин из «Книжной лавки писателей» на Морской. Но почему сегодня именно Кузмин? Ах да, конечно, вчера попалась мне хорошая его строфа в предисловии к ахматовскому «Вечеру». Ею и закончу эту часть моей бесконечной летописи. «Эти мелочи, эти конкретные осколки нашей жизни мучают и волнуют нас больше, чем мы этого ожидали, и будто не относясь к делу, точно и верно ведут нас к тем минутам, к тем местам, где мы любили, плакали, смеялись, страдали – где мы жили»565. А от себя вставлю одно для меня необходимое слово: к людям, чтобы читать так: «…эти осколки нашей жизни… точно и верно ведут нас к тем минутам, к тем местам, к тем людям, с которыми мы любили, плакали, смеялись и страдали – с которыми мы жили».

Вот по какому лихому бездорожью пришла я в Европу шесть десятков лет тому назад. Вы все просите: «Расскажи, только по порядку, мы ведь вашу историю плохо знаем».

Воспоминания по порядку? Восемь с лишним десятков лет по порядку? По какому – алфавитному, календарному? По степени важности? А какими критериями я его установлю? – Я не монашенка, пострига одного верования на всю жизнь не приняла и сомнения грехом не считаю.

«Торопись, – попросила нетерпеливо Нина Ваичa, – а то главное пропустишь с повествованием в обход». Главное?! Ты знаешь, что главное в жизни, и даже в моей? А я понятия не имею и то и дело подвергаю переоценке вчерашнее «главное». Главное для меня – распутать клубок безнадежно слохматившихся волокон кровяных сосудов, чувств, нервов, кишок, мировых событий, моих суждений о них, моих убеждений – все это органически связано. Нет, уж я по старинке, Нина, как могу – вытащу лоскут из сундука памяти, поверчу и приткну туда, где ему место. Ты вправе сказать, что получится не повествование, а лоскутная работа – стеганка, «пэч-уэрк»566, ну и что? Прошли мои времена «молодой обещающей», я никому ничего больше не обещаю. Что толкнуло меня на старости писать эту повесть моей жизни, я объяснила дюжиной эпиграфов, но не упомянула ее терапевтического значения, однако и это было одним из побуждений. Смерть любимого человека продиктовала очень много книг. И хороших тоже. А моя если и не удастся, я неудачей этого не сочту – передо мной не стояла литературная задача. Передо мной ничего не стояло – все было позади, и мне хотелось оглянуться на прожитую жизнь.

Сколько верст и водных миль прошла я, несомая обстоятельствами, как лебедкой «Ориона», что поднимала меня, беременную, с севастопольского, в черноту провалившегося берега на переполненную палубу корабельной ночлежки? Сколько жизней прожила, сколько чужих перещупала – загубленных, недожитых, искалеченных! И верований переменила! В этом нелегко признаться, но чьего суда на земле мне бояться? Не тех ли, что окостенели в своих убеждениях, ни разу не подвергнув их проверке? Не люблю людей без убеждений, не верю тому, что это возможно. Не терплю и присвоивших себе право суда и даже расправы с инакомыслящими. И преступной считаю мораль: «Цель оправдывает средства». Нет такой высокой цели, которая позволяет не брезгать средствами! Ни Савонароле, ни Макиавелли, ни Лойоле, ни Ленину этой морали не прощаю. Не верю в цель, цена которой набита азартом и запальчивостью, как на торгах. Неправда и то, что братья, схватившиеся за оружие, по-разному борются – в зависимости от того, какая на них форма – царская или красноармейская. Носители Андреевской или иного святого звезды в меховом уюте гвардейской шапочки – в неистовстве, ярости, вспышках доброты и злости, в дикой нашей, расейской нашей необузданности, подогретой спиртом, мало чем отличаются от носителей пятикрылой567 – на казачьем ли каракуле папах, на фуражках или на мысе пилотки. Мне скажут: за разные идеалы гибли и губили! Идеалы, конечно, были разные, но средства борьбы за них мало чем различались. Не всегда об убеждениях и речь-то шла, чаще именно о побуждениях, то есть о том дьяволе в человеке, что может подсказать ему: убей! Брата убей, соседа, кого хочешь! Убей миллионы живых, чтобы насадить свою гипотетическую правоту на человеческой кровью взрыхленной земле! Мечом ли, крестом ли, пятикрылой, Андреевской звездой, пулей, снарядом, бомбой – атомной, гидрогенной568 – все одно! Такие средства борьбы ни одним идеалом не оправдаешь. А их действенность, их эффективность – чудовищно высокая цена за все большие обещания – от рая земного до рая небесного. Не верю и тому, что человек может донести взмахом шашки или нажатием на курок до только что еще живого тела тот идеал, во имя которого замахнулся шашкой, взвел курок или нажал на кнопку атомной бомбы. И склонившись, чтобы убедиться, что не промахнулся, продолжает верить, что не переплатил за свой идеал. До мертвого тела убийца не донес даже памяти о своей ярости; она разрядилась выстрелом.

Мой маршрут для вас, мои нетерпеливые молодые друзья, – древняя история, потому что у вас с ней нет зародышевой связи. Процесс вашего зарождения и начало развития зависели от первого двадцатилетия этого века, как мой – от последнего двадцатилетия прошлого. Я для вас – живая история, ее подтверждение.

Чем ближе наш конец – столетия и мой, тем понятнее мне становятся наши источники. Парадоксально, но я приближаюсь к ним по мере удаления. И мне, родившейся в начале века, страшно дожить до полной победы его достижений, но тут же спрашиваю себя: «Махнуть рукой на все и на всех? С меня, мол, хватит? Я свой обол569 уплатила?» Ан нет! Ведь это значит одним состраданием меньше!

«Слава богу! – говорят мне сверстники. – Мы этого не увидим». А я напоминаю себе последние слова твоей матери к старшей дочери, когда у всех вас уже были свои семьи: «Как это я уйду, вас одних оставлю? А пора бы. Но вдруг опять война? Матери нужны, чтобы ждать, а не дождавшись, оплакивать!»

В этом мы с тобой, Анаис Нин, никак столковаться не могли.

«Что вы все о войне да о войне? Оставьте войну солдатам, война не для писателя – у него другой долг… будто у вас сын на войне…» – «Все сыновья на войне – мои, Анаис, я их жду, но мало кто вернется…». А Божидар раз даже рассердился: «Для тебя, Анаис, судьба литературы или, вернее, твоя литературная судьба равноценна судьбам человечества». Успех во все времена – писателю желанная награда, но Анаис в своем служении себе – писателю все готова была принести в жертву. Гибли миллионы людей, рушились города, землю перепахивали снаряды, она не нарушала священного долга служения себе. «И я работаю для войны: я купила в японском квартале Манхэттена миниатюрный японский зонтичек, воткнула его в прическу и буду носить в знак протеста против войны. Его сделали быстрые, ловкие, невинные пальчики японцев – зачем я должна считать их врагами? Это мое прощение Японии… Какое мне дело до Перл-Харбора570?! Памятники, люди, города погибают – это правда. И я это знаю. Но как вы ни протягивайте руки, чтобы удержать – не удержите! Значит, надо делать посильное. Что вы изменили?» – «Себе не изменили». – «Себе и я не изменила», – сказала Анаис своим прелестным тихим голосом и разоружающе улыбнулась.

История, такая, за которую я взялась, не чернилами написана, а кровью человеческой – кровью десяти-двенадцатилетних мальчиков, умиравших в прорубях днестровского льда под Яссами от румынских снарядов. Только вчера это было – в январе двадцатого… еще сейчас все вижу и слышу – и вой ветра над зимнем полем, и вопли больных и раненых в обозе, и последний стон умирающего, а всех громче, всех надрывнее матерей погибавших на их глазах мальчиков, и по всему этому – над всем этим неуемно ухает и бухает, целясь в наши шеренги, красный броненосец на железной дороге… А тоскливая, голодная, вшивая, голоштанная, мокроштанная, такая скотская, такая сиротская, такая человечья лагерная наша жизнь – и это история, страничка о нас. И что родина все дальше отходила, все глубже в Азию: все голоднее, все холоднее жила, все упрямее тогда от своего века отталкивалась, в века впереди целясь, – и это наша история. И что больных не кормили и не лечили, а мертвых не хоронили и не отпевали – в ледяной земле могил не рыли – и это история. И даже «Архипелаг Гулаг»571 не воскресит мертвых, не отомстит за них; и никто меня не разубедит в том, что безвестный Иван Денисович572 не сделал для нас куда как больше, чем все цифры, которые в какой-то момент теряют свою действенную силу, претворяясь в статистику.

Расскажу тут одну свою страничку новейшей истории – вполне правдивую. Август 1945 года: митинг союзников в полевом военном госпитале аэродрома под Нью-Йорком для раненых летчиков – обугленных, забинтованных мумий, привезенных в шатер, где митинг должен был состояться, на больничных кроватях с колесиками, или пришедших на костылях, или ведомых санитарами и сиделками, сплошь – чудом выжившая публика. Уже умер Рузвельт, уже Сталин, дымя трубкой, обдумывал свои условия мира, уже рука Трумэна, не без трепета, тянулась к кнопке – гениальной, радикальной – атомной победы – «Let’s finish with it!»573 – а пять молодых женщин, писательниц и журналисток, представлявших пять союзных держав, должны были говорить этим белым мумиям и обрубкам – каждая о своей родине и общей победе. Мы стояли на помосте под большим брезентовым навесом, над нами висел рупор громкоговорителя, откуда звучал гимн союзников, впереди нас скамьи и поставленные в ряды кровати. Я одна была в городском летнем платье, остальные – в женских военных или санитарных формах, хотя, как и я, в войне не участвовали и проживали в США. Я представляла Советский Союз: «Лучше она, чем кто-нибудь оттуда». В этой роли я делала в Америке что могла, все годы войны. Родине я этим приносила некоторую помощь, и это было для меня самой важной наградой… Зато поплатилась, как если б меня из Советского Союза в Америку прислали, причем на нечистое дело. Но это мелочи, о которых можно было бы и не упоминать, если б не дальнейшее.

Организатор – не очень приятная личность – представлял нас, как поставил: американку, англичанку, француженку, китаянку и меня. Галантно наболтал всякое о моей литературной и ораторской славе в Америке и даже, должно быть для приличия, добавил, что меня последней поставил только потому, что я, так сказать, являюсь десертом всех митингов. Последовали аплодисменты со стороны медицинского персонала и летчиков с необгоревшими руками – аплодисменты дружные, продолжительные, кстати, по моему адресу и последние: до десерта не дошло. Во время выступления китаянки рупор громкоговорителя над нашим помостом внезапно умолк, с ним умолкла и китаянка, наступило короткое замешательство, потом мужской голос из рупора торжественно сообщил: «Только что получено известие о капитуляции Японии»574. И сразу грянул американский национальный гимн. Безлицые, безногие, культяпки, мумии в постелях издавали посильные звуки на стон похожего «ура»; пытались подхватить гимн, но взлетало только слово «Америка, Америка…» Когда восторг победы немного стих, впереди нас встал организатор и сказал – очень коротко и очень холодно, обращаясь не к публике, а ко мне: «Вы должны согласиться со мной, мисс Александр, что ваше выступление тут и в такой момент беспредметно». – «Конечно!» – ответила я громко, с притворной веселостью и, помахав публике, сошла с эстрады. Но торжество этого победителя Японии требовало более сильной отместки за Сталинград (как если б он хоть в самой ничтожной степени был моей заслугой) – организатор остановил меня: «Мисс Александр, мы радовались вашим успехам под Сталинградом искреннее, чем вы нашей победе над Японией». – «Простите, – ответила я невозмутимо, – восхищение не всегда легко выразить на лице». И всю дорогу домой думала о том, какую отвратительную ложь я сказала вместо готового на языке ответа: «За сталинградскую победу моя родина расплачивалась жизнями своих людей, а за вашу победу вы расплатились чужими, невинными»575. И еще я говорила себе: «Так начинается капитуляция человека в общественной жизни. Так началась моя». Ни в одной стране мира с 1945 года я не позволила себе сказать правду, а с 1947‑го меньше всего в Америке!576 Мы уже за два года до конца войны знали по рассказам друзей – американских журналистов-корреспондентов в нейтральных странах, что единственная забота союзников, еще до открытия второго фронта, была дать русским больше времени кровью истечь и только после этого повернуться against the red577, «пока не поздно». И что последний стратегический шаг союзников будет: «Не позволить русским первым войти в Германию». Интересует меня: если б Солженицын знал и слышал это своими ушами в те годы, как мы, мог бы он сказать, что союзники должны были заключить соглашение с Гитлером, чтобы выступить против Советского Союза? В те годы осады Ленинграда, Сталинградской и Курской битв, когда восхищение одних заглушалось только цинизмом других, мог бы он сказать, что Россию спасли бы союзники Гитлера?578 Даже белая эмиграция, с которой я в Америке постоянно встречалась в разных комитетах помощи России, думала о народе, а не о власти в стране. Задумался Солженицын, к какому режиму была подготовлена наша родина перед революцией и какую смену может породить теперешний режим? Много, что ли, в современной России людей, могущих создать что-либо пусть не идеальное, но приличное после стольких лет карантина? Если наша беда – семидесятилетний коммунистический режим, беда Европы – ее многочисленные национализмы, ее тенденция к искрошению национальностей до состояния этнических единиц. В своей «Европе сегодня» Крлежа написал в начале 30‑х годов: «Тридцать национальностей движется по Европе, каждая неся в руке стеклянную лилию своей национальной чистоты и невинности. Влюбленные в самих себя, все эти народы идут вперед, глядя назад, в свое великое национальное прошлое, как лжепророки Данте, с головами, повернутыми к собственным задам:

Нет, Александр Исаевичb, надо прочитать хоть одну книгу иностранца, проживавшего в чужой стране, скажем, роман «Американец» Генри Джеймса580, а после, как верующий, помолиться: «Спаси, Господи, нашу многострадальную родину от того, что насадили бы у нас Америка с Европой!» Достаточно посмотреть на их посадки в Азии или на «освобожденных» территориях былых колоний! Нет уж, что-что, а это мы с Божидаром, благодаря его деятельности в Департаменте опеки ООН, хорошо знали. О политическом садоводстве подобного рода позволю себе сказать – семь десятков лет за границей да знанье шести европейских языков помогает разобраться. Анаис, да простишь мне и ты, тень твоя, что я все еще о том, что ты презрительно называла политикой, бормочу. Не простишь, знаю: умерла, не простив первой моей критики твоего творчества – его ненужной сублимации – твоего дневника581.

Вот что еще скажу о «европах», как говорил Зощенко: Швейцария, например, наименее политически взрослая, хоть и наиболее в корне и устоях демократическая страна, но «noli me tangere»582 не расширяет ее границы свободы, а сужает. И все же это единственная страна из всех, в которых я жила, где у меня пропал страх перед полицией, что, однако, не значит, что Швейцария – единственная демократия Европы. Может быть, потому, что я тут ни строчки не опубликовала? Жорж Сименон нам рассказал однажды, как Чаплин ему жаловался: «Сколько лет в Веве живу, а на улице люди меня не узнают, даже отворачиваются, чтобы, наверное, не возомнил о себе». Чаплин не понял, что это всего лишь швейцарское целомудрие: «Ты на меня не смотри, а я на тебя». Удивительно ли, что обо мне даже полиция забыла? Мир из‑за моего молчания потерял не много, а мы с тобой нашли желанный покой, которому заранее радовались, хоть после подчас и стыдились его: такие чудесные и длинные каникулы! Такой безответственный, эгоистический прогул! Абиссиния, Алжир, Бангладеш, Конго, Ближний Восток, вся Азия… а нас с тобой будто все происходящее и не касается. Как мы смели забыть «Голод голодных и сытость сытых»c 583? Кстати пришла телеграмма от Банча – тебе предлагали «еще хоть недолго послужить общему делу», в которое ты так верил, – Организации Объединенных Наций – и принять должность главного политического представителя ООН в Бельгийском Конго. Ты посмотрел на меня вопросительно – я поняла, что ты все свои тюльпаны и шиповник на ограде, всё, кроме меня, тут же забудешь, чтобы там помочь, где помощь необходима. Я утвердительно кивнула и улыбнулась, чтобы усилить мою притворную радость предстоящего назначения. Еще и отдохнуть не успел, подумала, но сказала: «Конечно! Я рада, что хоть Банч понял тебя и твой подход… и тебе ведь это доверие дороже всего?» – «Да, а ты? Тут одна, в этой глуши? Я поставлю два условия, и если их примут, закроем дом и отложим пенсионерство на год-два. Первое: чтобы военные силы ООН на месте, то есть в Конго, были поставлены под начальство не только генерала, а и политического представителя. Ты и сама знаешь, что вооруженный человек не может не воевать. Среди голубых шлемов ООН затесались колониальные наймиты. А второе условие – чтобы разрешили тебе ехать со мной: одна в этой дали от всего ты остаться не можешь». Я вернусь к этому в другом месте, скажу только, что разбилась твоя помощь общему делу не о меня, о генерала, командовавшего отрядами «голубых шлемов»584 в Конго.

Вас, мои молодые друзья, интересует мой биографический, географический, исторический маршрут между Петербургом 1918‑го и Загребом 1926-го – вы хотели бы понять, мне кажется, то, чего я и сама не понимаю: что в плохом устройстве мира улучшила Россия, вонзившись гигантским клином своей революции в это плохое устройство? Зато знаю, что беспричинных революций нет, как нет и бескровных, и нет хронических – хронические состояния кончаются склерозом в лучшем случае, если считать смерть худшим, с чем я лично не согласна. Каждая революция, как история каждой страны, соответствует почве, на которой произошла. В России больше, чем где бы то ни было в мире, она русская, как та начальная история России, обидевшая меня, восьмилетнюю, призывом русских князей варягам: «Земля наша велика и обильна, но порядка в ней нет. Придите, управляйте нами»585. Египет, Византию, Рим, Вавилон – все легче воспринять, чем нашу историю. Там все громоздили систематически – одно на другом, а у нас скачками и кнутом. «А сколько достижений?» – мне говорят. Семь десятков лет – немалый срок, чтобы и эволюцией обойтись.

Подытоживая мой плюсквамперфект – мое давно ушедшее прошлое, вижу, что те два года – 1924–26 – в России были, со всеми трудностями и страхами, самым активным периодом моей жизни. И как только время находила для всего? Мне кажется, что, если б я осталась тогда на родине, я бы нашла и свой собственный литературный путь, или, скажем, «тропинку», как выразился покойный Володя, когда мы с ним принесли мой первый рассказ (мне было лет десять) в детский журнал «Тропинка», редактором которого была Аллегро-Соловьева586. Приняла она меня лично. Одетая по-мужски, плотная, невысокая, с коротко остриженными седыми волосами, она бросила беглый взгляд на первую страничку и сказала: «Надо учиться, девочка, особенно орфографии, и продолжать писать». Я упала духом. «Раз отказали, зачем советовать, чтобы писала?» – «Ничего, – сказал Володя, – не горюй – не пустили по тропинке, выбивайся на большую дорогу». Но я не жалею, что уехала из России, хоть всю жизнь тосковала по ней, по близким, по звуку родной речи, по нашим лесам и рекам, по Петербургу, белым ночам и прогулкам по берегу Невы. Но ведь я получила взамен самый драгоценный и редкий куш, достающийся человеку любящему и любимому, хотя наше счастье мы не считали самоцелью. Мы знали, что оно есть, относились к нему бережно, и оно проявлялось в нашей жизни с другими – во вкусах, выборе друзей, в анализе событий, в неувядающем идеализме. Храбро произнесла слово, ставшее чуть ли не признаком дурного вкуса. Но жизнь мою на родине любила, ничего из воспоминаний тех лет не расплескала – годами бережно несла мисочку – каждую каплю берегла. И только в 1939‑м твоя тяжелая болезнь и одновременное начало войны все изменили. О такое горе я все же споткнулась, уронила мисочку, и все разом утекло: люди, лица, книги, письма. Отрезанные от России и Югославии, мы в швейцарской больнице были одни и с тех пор навсегда, до самого конца, оставались одни. О том периоде – о сделке союзников за счет Чехословакии в Мюнхене, наступлении гитлеровских танков на Польшу, твоей болезни, о Европе, уже истекавшей кровью, я тогда написала роман «Его земля». В 1941 году мой американский издатель заинтересовался, прочитав сделанное Герни exposéa, но потребовал, чтобы я сократила политическую сторону романа за счет любовной. Я отказалась, и только отрывки были напечатаны в оригиналеb. Помню несколько неплохих страниц и то мое состояние глубокого отчаянья перед началом операций на фронте и твоей в лозаннской больнице. Ты тогда сказал с бледной улыбкой: «Увидим, кто из нас первый истечет кровью – мифологическая дочь Антенора588 или я…»

В те дни я то и дело убегала мыслями в Россию – хоть раз еще пробежать по пустынным улицам петербургской ночью, гонимая ветром, как некогда в полях между Одессой и Польшей, помчаться из театра или кино в типографию газеты – писать рецензию замерзшими пальцами. А вокруг меня люди, тепло, стук машин… Бородатый старый типограф ставит стакан с чаем прямо на мой блокнотный лист: «Пей, пока горячий». Пить чай с запахом типографских чернил, просмотреть статью, поболтать с людьми, радуясь, что я больше не чужая, не чужеземная заморская птица. А совсем еще недавно этот самый, бородатый, сказал при всех: «Умная девочка, а губы красишь и дурацкие каблуки носишь – совсем ни к чему». И выйти из типографии в еще больше сгустившуюся ночь и мороз, в неописуемо прекрасный, кострами на перекрестках из тьмы вырываемый город. Давно когда-то был он освещен парижскими круглыми шарами фонарей. Обнищавшая вельможная вдова – это столица моей родины. Идти против ветра, от костра до костра – погреться, поговорить с милиционером и дальше – до дому еще далеко. У меня есть дом! Пусть не тот, где была моя синяя комната, а на его задворках, без горячей воды, да и холодная часто застывает ледяной соплей на носу единственного крана – в кухне. Но есть семейный стол, и не чужой хлеб, и милые лица, в тесноте – мы тут живем семьей, у нас одна общая жизнь.

Звонок из редакции газеты: задание по моей побочной специальности – интервьюировать иностранных гостей, чей язык я знаю.

– Вы знаете сербский! Мчитесь в «Европейскую», интервьюируйте Крлежу.

– Крле-е-е-жу?

– А что тут такого изумительного?

– Трудно объяснить в двух словах – и писатель, и поэт, и эссеист незаурядный.

– Очевидно, и нам кое-что известно, раз посылаем к нему, – суховато сказал редактор-кавказец, не терпя возражающих женщин. – Нам нужно, чтобы они видели, как наши газеты осведомлены. Хорошо, что вы знаете сербский. Очень кстати.

– Видели что? Что мы ничего не знаем о них? Сербский писатель вряд ли бы дал интервью человеку, пришедшему интервьюировать его по-хорватски, а этот вряд ли даст его на ином, кроме как на хорватском или сербскохорватском.

– Я с вами все утро потеряю на эту неразбериху. Сколько им языков нужно, этой беспокойной горстке южных славян, ненавидящих друг друга с тех пор, как объединились, хоть и веками, говорят, мечтавших об этом.

– У них несколько языков, и народностей, и наречий, и диалектов, как у нас на Кавказе, и…

Но он перебил меня нетерпеливо:

– Знаю, забыл! Еще югославский язык!

– Такого языка нет.

– Мчитесь в «Европейскую». – И повесил трубку.

Но по доброте своей через несколько минут снова позвонил:

– Я хотел еще сказать, что, если вы все знаете, напишите интервью без интервьюируемого, хоть на извозчике сэкономите.

Решила пойти в редакцию, попытаться объяснить мое запирательство. «Что эта мелюзга из себя корчит?» – завидя меня, сказал заместитель главного. Подумала было, что «мелюзга» относилась ко мне, но не успела обидеться, как вошел главный редактор и вмешался в разговор. «Мелюзгой» оказались югославы. Тут я не выдержала. Мое возмущение даже испугало их. В самом центре редакционной комнаты, не в кабинете с глазу на глаз, а при всех, я читала редактору лекцию о самоопределении национальностей, проводя аналогию с Кавказом и его народностями. «Какие мы неучи! – думала я. – Ни о ком ничего не знаем, а в отцы человечества рядимся».

Но я-то знала их страну и проблемы и могла представить себе возможные препятствия: хотя бы недоверие Крлежи к русской, знающей их язык. Была эмигранткой? – Это одна из возможностей. Тогда ее переманили в этот лагерь и завербовали в Чека. Вторая: работает в югославской секции Коминтерна – тут уж подавно не знаешь, с кем дело имеешь и кто какому богу молится. Не исключено, что и подставное лицо югославской полиции, следующее за ним по пятам… Если б я пришла, не упомянув о моем пребывании в Югославии, и попросила бы интервью на одном из известных ему иностранных языков как русская журналистка, он сказал бы несколько суховатых малозначительных фраз и закончил бы так: «Я приехал сюда, чтобы смотреть, а не с журналистами разговаривать. Чтобы писать о вас, а не рассказывать, что буду писать. Когда книга выйдет, у вашей страны будет возможность перевести ее».

Ничего этого Крлежа не сказал, все это я предвидела и интервьюировать его отказалась наотрез. Десять лет спустя, когда мы не только познакомились, но и подружились, Крлежа часто возвращался к моему «трусливому бегству» от интервью с ним в Ленинграде. «Ты права была – конечно, спустил бы тебя с лестницы и еще орал бы вдогонку: “Белогвардейская шпионка, провокаторша!..” Кое-что ты все же поняла о наших проблемах». Впереди будет, наверное, много страниц о Крлеже, значение которого и в жизни его страны, и в нашей личной мы с тобой, Божидар, считали очень важным. И ценным. И трудным. Анекдотом о несостоявшемся интервью от Крлежи не отделаешься! Ни от личности, ни от писателя, ни от друга последних перед войной драгоценных лет. Не доказательство ли тому – просьба Божидара, незадолго до смерти, позвонить Крлеже. Рукой ты пояснил, что говорить будешь сам, но я никогда не узнаю, что ты хотел ему сказать: они были в отъезде. Это была твоя предпоследняя просьба.

С последней ты обратился к сиделке, делавшей тебе интравенозное впрыскивание. Закончив, она пальцем поманила меня за дверь. «Что мсье хотел сказать, не могла разобрать и видела, что он сердится – ему трудно, а яснее говорить сил у него нет… Что это могло означать: “Оз-оз-оз”? Несколько раз прошептал». – «Пойдите, пожалуйста, в цветочный магазин, купите дюжину красных роз, поставьте их в голубую вазу на моем туалетном столике – там он их увидит». Она смотрела на меня изумленно. «Откуда вы знаете?» – «Не я откуда знаю, а он – вот это загадка. Завтра день моего рождения». Она не поняла, чему я удивлялась, а я и по сей день не пойму, какой календарь, какой «таймер» кроется в сердце, которому всего-то осталось сто двадцать ударов в минуту, помноженных на пять дней, у человека, переставшего принимать пищу два месяца тому назад? Когда сиделка ставила розы на столик, очевидно думая: «Смешные старички!», ты поднял еще раз шторы век, и я в зеркале видела, как ты посмотрел на цветы, повернул незабываемый взор в мою сторону и сразу же закрыл глаза. Теперь уже навсегда.

К концу 1924 года мы уже поселились на улице Марата, бывшей Николаевской, в двух шагах от Муздрамписа (Общества музыкальных и драматических писателей). Как автор многочисленных текстов популярных песен и романсов589, я уже была членом этого общества с малозвучным названием и часто бывала там по вечерам, если не собирались у нас.

Температура нашего восторга новой квартирой падает вместе со ртутью градусника. Потрескались водопроводные трубы; оказалось, что центральное отопление, погибшее уже в годы Гражданской войны, восстановить невозможно, а двух каминов и одной печки на все эти «буржуйские пространства», конечно, недостаточно, и они – то есть камины и печь – скалились черными, пустыми хайлами, издеваясь над нашей непредусмотрительностью. Кто-то из друзей достал для нас сажень дров. Это было подлинное чудо, но чудес в те времена не признавали, и дрова оказались мокрыми, на взгляд даже противными. Они шипели, шептались, плевались и поглощали огонь в самом его зачатке, ни одной искрой не брызнув. Длинный коридор, ведущий к другим комнатам, в ванную и кухню, вдоль которого был ряд плотно закрытых девичьих (чтобы не крали тепло), оделся в ледяную броню, вооружился пиками, алебардами и секирами льда и казался белым мраморным горельефом, укрывшим стены. Кто не жил зимой в таких условиях, может быть, и не поймет или не поверит, как беспомощен человек в борьбе с холодом. И как печальна такая кладбищенская белизна. Пришлось разместиться в трех передних комнатах: две с барскими каминами, а третья с пролетарской чугунной печуркой. В одной с камином устроили спальню родителей и Мики; в пролетаризированной – столовую с кухней и старым боевым товарищем по Гражданской войне – примусом; третью – со вторым камином – решили для меня. Илья поселился в первой комнате «Северного полюса», как называлось все вдоль коридора. Когда он возвращался домой достаточно трезвым, чтобы в его сознание могла проникнуть мысль о невозможности заснуть в леднике, он перетаскивал свой матрац с одной льдины на другую – в столовую и устраивался под обеденным столом, где, говорил он, не дуло и под белой скатертью царила уютная темнота. В кухне, на бывшей плите стояла печурка: что-то среднее между мангалом и чугункой, но и тут надо было готовить в зимнем пальто и ботах, спиной к ледяной поверхности окна, чтобы не глотать мороз с огнем, а лицом – к пеклу домны. Мать была первой жертвой этого неравного боя; на всю зиму слегла с бронхитом и осложнениями. Стряпня стала общим делом – бестолковым, бездарным и часто даже комическим.

Еще до возвращения в Россию я сполна познала голод и холод – в теплушке между Киевом и Одессой, в походе от Одессы до Польши, в лагере польском, в Крыму, когда, беременная Шуриком, голодная до головокружения, до черных кругов под глазами, до ватной слабости ног, я украла огурец с прилавка на базаре и бежала, спотыкаясь, шатаясь, торкаясь обо все на бегу, обезумев от страха погони за мной. Но на улице Марата, кажется мне, было холоднее всего. Впрочем, холод и голод всегда премьера. И все же выдержали, почти год выдержали – и не только мы, но и добровольные герои – друзья, приходившие к нам по вечерам. Друзья приносили кто полено-два под полами шубы, кто в газете пакет каких-то ножек неплохого происхождения, чьи-то стулья были принесены нам в жертву. Топили всем, что под руку попадалось, но до сожжения книг, слава богу, не опустились. Поверят ли (сама себе с трудом верю), даже подчас уют был в той нашей жизни и ничего жалкого, мещанского. Отдам справедливость нашей семье: у всех нас было неплохо развито чувство очага, семейного уюта, гостеприимства. Это да переодевание отца к обеду, как встарь (хотя весь его революционный гардероб ограничивался одним костюмом и двумя рубашками), больше всего тронули меня, когда я вернулась после пятилетнего отсутствия. Самая уютная была моя комната, обставленная всем лучшим, что было в нашем тогдашнем инвентаре. Мой секретер и моего слона отец откупил у своего бывшего чиновника – владельца нашей былой квартиры. Я была так рада, как если б всю юность получила назад вместе с ними. И верила, со всей моей непримиримостью к псевдоискусству, что мой слон был исключением в той с начала века свирепствовавшей в России «слоновой эпидемии». Не было дома без нескольких черного дерева или собственной кости слонов, предпочтительно пять, семь, девять, и непременно нисходящих размеров. У меня был только один, зато не фабричный – упитанный и гладкий, как кость в собачьей конуре, до белизны оглоданная – мой слон был, я считала, несомненной скульптурой: он был трогательно худой, даже ребра выступали. У братьев (в 1965 году) выпросила карточку отца подле моего секретера со слоном, карточка плохая, но я вижу не то, что она изображает, а то, что снимали.

Отец уже без пиджака и на себя в моей памяти мало похожий. Без пиджака! «Бывший буржуй!» – к радости первого советского человека в нашей семье – маленького брата Мики, ровесника революции.

Я описываю обстановку того года так подробно, потому что со всеми подчас невыносимыми трудностями мы жили тогда хорошо, душевный уют возмещал недостающий комфорт. Стол после ужина только что убран и общими усилиями передвинут к стене. На стол ставят принесенную из моей комнаты лампу с абажуром. Свет от нее падает на бумагу прожекторским пятном. Читает Зощенко – общий любимец всей семьи, кумир маленького Мики, который слушает своего великого тезку, не сводя с него глаз. Когда очень смешно, он тихонько хихикает, будто мурлычет. Читает Зощенко очень тихо, без нажимов, но удивительно внятно и именно потому очень выразительно. Зощенко – замечательный чтец.

Мика для своих лет на редкость толковый критик. Вчера я прочитала ему мой детский сценарий, написанный для Козинцева и Трауберга590 (я же их и толкнула на это дело: положить начало кинематографии для детей, отсутствие которой меня удивляло). Мика слушал внимательно, лежа на диване в моей комнате и все еще страдая от боли изъятых миндалин. Когда я закончила, он как-то грустно, покачав головой, сказал: «Не смешно, сестренка, не обижайтесь, кажется, придется переделать». Он по-прежнему называл меня «сестренкой» и не говорил мне «ты».

– А что тебе не понравилось?

– Раз для детей – картина должна быть приключенческой и смешной, а у вас этого нет.

– А что тебе смешно?

– Как у Михал-Михалыча. Знаете, что мне на днях Илья сказал? «Какой другой пионер слушает дома таких писателей? Ты увидишь, они из нас тоже писателей сделают». А я считаю, что наоборот, сестренка, совсем наоборот. По-моему, научат нас понимать и судить – вот и я мог вашим критиком стать… Непременно наоборот, – повторил он твердо.

– Что наоборот? Мы из них писателей сделаем?

– Нет, я хотел сказать, что охота писать пройдет, раз так, как они, не умеешь, как ни старайся. Особенно как ваши друзья! – Микины легко воспламеняющиеся ушонки стали багровыми.

– Бог с тобой, Мика…

Он перебил:

– Бога нет…

– Он только временно отсутствует – вернется, будь уверен. А что только мои друзья умеют писать – смертельная обида для русской литературы! А Гоголь, а Лесков? – вот тебе только два примера наших замечательных сатириков – было бы их больше и даже сейчас есть – неизвестные тебе… например, Аверченко, Тэффи. Нет, Мика, Илья ошибается: из меня, например, они писателя не сделают, как бы я ни старалась. Не потому, Мишутка, что я бездарная, а потому, что, кроме способностей, трудиться нужно, а я хлопочу и кудахчу, но работать как следует не умею. Занятых в мире много, работающих мало.

– Видите, сестренка, какая вы умная, значит, переделать сценарий сможете.

Но я не смогла. Это я в 1925 году, просмотрев фильм по моему сценарию, сама обнаружила, а после прочитала в «Истории советского кино»a.

– Я ваших Аверченко и Тэффи не знаю, но из всех писателей Михал Михалыч самый лучший, и самый добрый, и самый умный, вот! – А это «вот» у Мики значило, что он дальнейших возражений не принимает. – Посоветуйтесь с ним, сестренка.

Мишенька Зощенко ценил Микино обожание, даже платил ему за него дружбой и лаской. Когда Мика заболел скарлатиной, Зощенко все рвался его навещать, а мы не позволяли, боясь за его сына Валерия. Мишенька, однако, почти каждый день приходил, и мы разговаривали с ним в приоткрытую дверь – выдавали бюллетень здоровья нашего пациента и принимали очередной подарок для него. Самым драгоценным подарком Мика считал книжечки Зощенко издания «Огонька»592 – они были малюсенькие и продавались в газетных киосках, но столько народа ждало в очередях перед киоском, что нередко последние уходили с пустыми руками. Такое я в Петербурге видела еще только в дни гастролей Шаляпина или Собинова в Мариинском театре. Идя в гимназию по соседству, в ненастье петербургской осени или зимы – мы видели гревшихся у костров молодых людей, простоявших ночь без сна в ожидании открытия кассы, чтобы купить билет на галерку. Книжечки Мишеньки в издании «Огонька» достигали тиражей в сто тысяч экземпляров. С зощенковской скупостью на слова его посвящения Мике неизменно начинались так: «Дорогому тезке…», а дальше следовали пожелания выздоровления и приветы – как если б Мика был действительным статским советником, а Зощенко – скромным чиновником.

Зощенко хотел быть любимым и ценил свой успех, но еще больше успеха – взаимное уважение. В этом он был похож на моего отца, да еще – в физической и моральной чистоплотности, доходившей до педантизма. Теоретически их многое сближало, но именно потому и не сблизило. Ни тот, ни другой не сделал бы первый шаг. Была у них и еще одна общая черта: оба были на редкость благовоспитанными людьми. Старомодно благовоспитанными, будто из другого мира вышли. С легкой руки Валентина Стенича, которого я в те годы не видала, мы с сестрой называли Мишеньку «самым последним из выживших маркизов на Руси», ущербив тем самым отцовские привилегии, пожалованные ему Стеничем. Любил Зощенко, чтобы мы и понянчились с ним в минуты нередко находившей на него хандры (присущей, говорят, комикам и сатирикам), и сестра становилась в такие дни строга и неумолима, а я, напротив, непедагогически уступчива. Бэба угрожала ему Сестрорецком: он приходил в ужас, кажется, иногда не шуточный, протестовал, обижался. Началось это с того, что она узнала о существовании в Сестрорецке какого-то приличного частного пансиона и в один из его приступов меланхолии посоветовала ему поехать туда на недельку – «отдохнуть от всех нас – законных и незаконных семейств». Он согласился и пошел уныло на Мойку – упаковывать чемодан. «Постойте, Мишенька, идем и мы – поможем». Сестра укладывала его чемодан, Мишенька сидел мрачный на стуле подле окна и, поглядывая на работу сестры, иногда тихо менял ее решения, указав на более нужную вещь. Сидя у стола без дела, я ободряла его, а сестра ругала меня: «Ириша, не причитай, Мишенька не помирает, а едет отдыхать. Отдохнет от всех нас и, если возможно, от самого себя и вернется как есть – покоритель сердец и дум». Наняли машину – точнее, наняла сестра, знавшая всех кучеров и немногочисленных шоферов города (в голодные годы, вернувшись одна из всей семьи из Киева в Петроград, семнадцати лет от роду, она заведовала продовольствием грузчиков Петроградского порта и сохранила с ними и работниками городского транспорта дружеские отношения). Поехали. Нашли указанный пансион, распаковали, устроили Мишеньку, обняли и поехали назад. Но едва мы вошли в дом на улице Марата, зазвонил телефон: в соседней с Мишенькой комнате неумолчно капает кран. «Китайская пытка! Не выдержу!» – простонал Зощенко. «А вы не подумали спросить хозяйку, нет ли другой свободной комнаты? Теперь не разгар сезона – наверное, все комнаты пустуют». На следующее утро второй звонок: всю ночь не спал, три комнаты переменил, с сердцем плохо. «Всюду кран капает… Это, наверное, один и тот же». – «Да ну, Мишенька – не один и тот же на все комнаты, в которых вы побывали», – пыталась успокоить его сестра. «Нет, но звук один и тот же, он меня преследует даже теперь, когда я звоню из…» Но откуда, мы не узнали: по неизвестной нам причине нас перебили. Поехали в Сестрорецк. Зощенко был желт в лице, молчалив, даже не поблагодарил, что было необычно для нашего «самого последнего маркиза», а выражение лица было у него не то безнадежно-печальное, не то виноватое. Чтобы развлечь его, я сказала: «Мишенька, помните, как Гоголь страдал в швейцарских Альпах – они якобы лезли ему на грудь, угнетали и душевно, не только физически593… Вы как Гоголь! – краны!» – «Кроме всех больших и малых разниц, как говорят одесситы, между мной и Гоголем, есть еще и та, что в Сестрорецке гор нет и в помине, и я не на них жаловался». – «Знаю, но я хотела этим сказать, что нелегко найти пейзаж для таких чувствительных, таких уязвимых людей, как Гоголь и вы, или Достоевский, на которого те же швейцарские горы всей своей тяжестью напирали. Таким людям их внутренний пейзаж данного момента диктует гармонию или разрыв с окружающим пейзажем. Ах да, послушайте, что ваш тезка мне на днях сказал, когда я прочитала ему мой детский сценарий: “Не смешно, сестренка”. – “А что, по-твоему, смешно?” – “Как у Михал Михалыча или у Гоголя. Например, как инвалид Григорьев, в чужой драке раненный, в луже крови лежит и скучает594. Видите, сестренка, слово «скучает», когда лежишь в собственной крови, – вот это смешно”. – “А не грустно?” – “И грустно, и смешно, как Чаплин – помните, вы меня водили смотреть его коротенькие фильмы – или как рассказы Михал Михалыча…”» Мишенька слушал с далекой печальной улыбкой, и мне мучительно хотелось понять, что неладно в душе или жизни этого талантливого и обаятельного человека, но до конца нашей дружбы (впрочем, конца не было, была пожизненная разлука) – не узнала. «Да, Мика умный и чуткий мальчик», – сказал он неожиданно какое-то время спустя, как будто только теперь сообразил, о чем я болтала, развлекая его.

Я знала, какой он чувствительный, и была куда осторожнее с ним, чем сестра, но от нее он все принимал, даже насмешку, даже критику, а от меня не принял бы! – говорю я это не по догадке, а с его слов. Мне кажется, что моя собственная чувствительность и обидчивость не позволили мне того, что было уже тогда в моде: товарищеских отношений – нескромного вмешательства, вопросов, поддразниваний, минутных ссор, после которых якобы дружба с новыми силами цветет. Я и теперь в это не верю, мне и теперь такое удобрение почвы в дружбе совсем не нужно, даже вредно. Я хорошо знала (он не только говорил, но и писал об этом), что он ненавидит свою уязвимость: «Я отвратительный недотрога… и очень жалею, что прозрение таким приходит раньше мудрости. Хоть бы безразличие наступало раньше старости… не накоплялись бы спозаранку обиды, усталость, скука, причем не абстрактная, а вполне конкретная: скука с людьми, скука от людей. Жить становится все труднее, даже подчас невмоготу». У меня много сохранилось – больше в памяти, увы! – таких черепков и осколков наших бесконечных разговоров и переписки. Жаль, большинство писем пропало в Загребе. Вот еще один черепок – только что всплыл на поверхность: «Не от заведомо глупых потерянных иллюзий худо с сердцем, а от ранней горечи сознанья…» А вот еще: «Трудно с человеческой глупостью: все приступы к ней недоступны, как Гималаи, а жить надо бок о бок с ней постоянно. А как на Гималаи взберешься?» – «По-моему, это даже не подъем, а срыв». – «Нет, срыв – это стремительно, а для подъема тактика нужна, мудрость философа, неустрашимость ребенка, ангельское терпение, христианское всепрощение – шутка ли такую крепость взять!» Я возражала, а он – пожмет плечами и умолкнет. Плечи у него широкие, почти квадратные – вообще сложен он очень ладно, но ростом обойден. (Только еще одного писателя знала с таким изъяном: Жюля Ромена. Сидел высокий человек, и голова большая – римский сенатор! А то Цезарь! – все красиво и пропорционально, а встал – человек с подрезанными ногами. Только Мишенька с головы до ног был пропорционален, просто не вырос достаточно.) Так вот, пожмет плечами и скажет по-зощенковски: «Самая что ни на есть ерундовая глупость». В 1936 году, когда ему едва минуло сорок лет595, он написал мне в Загреб – это было, он сказал, его «самое длинное послание»: «Мне все тяжелее становится разговаривать с глупыми людьми, и вот поговорить почти не с кем… Глупых людей все больше, Иринушка». Перечитываю эту фразу, пытаясь понять: что он хотел этим сказать? – Разве с глупыми людьми не всегда одинаково скучно разговаривать? Верчу письмо в руках и так и сяк, а фразу его – на языке и в мозгу, но объяснения не нахожу. То думаю: одна из его острот, то: очередной приступ хандры, то: просто причуда, а когда надоело искать, решила: ляпнул! И тут же спохватилась: из всех моих многочисленных друзей-писателей, в России и за границей ни одного не знала более скупого на слова, чем он. Недаром потомок зодчегоa: свой строительный материал на ветер не бросает! При этом Зощенко был одним из самых щедрых людей, которых я когда-либо знала. А со словами – скупой рыцарь! Ни одного лишнего слова! Никаких завитков! На редкость не барочный писатель. Чуть было не написала: не порочный, но и это было бы правдой – кто лучше меня знает, какой порок для писателя все эти вводные предложения, отступления, прилагательные – у него бы мне поучиться! Жаль, поздно. Если б не так метко, так остроумно, так в самой своей наготе многозначительно и верно то, что он пишет, иногда, поди, и чуть стыдно стало бы смотреть, какими он обнаженными в мир пускал свои слова.

Ходит Зощенко по городу тихий, элегантный, аккуратненький, квадратный; ходит, будто ко всему равнодушный – такое у него скучающее выражение лица – и ничего, кажется, и никого не видит и не слышит, даже спутника своего. И ничто, сказал бы несведущий человек, в этом мире его не касается и не интересует. А придет домой – сядет и пишет. Он на ходу, без записных книжек, свои рассказы набрасывал597, из жизни их выхватывал, как только еще один из его великих предшественников – Антон Чехов. Михаила Зощенко в двадцатых годах и с Лесковым, и с Салтыковым-Щедриным, и с Глебом Успенским, и с кем только еще не сравнивали, но двух забыли, самых ему близких – Гоголя и Чехова. Одной своей чертой он напоминает мне еще и Крлежу: убеждением, что все человеческие отношения и даже все зло и добро между людьми – от недоразумений. Недоразумения они, кажется мне, потому так хорошо замечали, что сами в них всю жизнь барахтались. Еще они и тем были схожи, что оба показывали ситуации. Мне привелось несколько раз быть свидетельницей происшествий, из которых вырастали зощенковские рассказы. Мы вместе пережили его «Рабочий костюм»598, например. Вдрызг пьяный человек в одежде, как нельзя более неприглядной, ломится в дверь нэповского ресторана с музыкой, а швейцар не впускает его. Происходит что-то вроде борьбы перед дверью, а пьяный еще и орет что-то несуразное и невнятное. Зощенко останавливается, прислушивается, удерживает меня, схватив за руку: «Постойте, умоляю вас, надо посмотреть, ведь он на рабочий костюм жалуется». Я ни полслова не разобрала, а он целых два: рабочий костюм. Подхватил их буквально на лету. «Умоляю, Иринушка, постоим, куда вы все торопитесь?» – «Нашли невидаль: пьяный, да не в трактир, а в ресторан ломится, ну и что?» – «После увидите». И увидела. Рассказ «Рабочий костюм». И его «Утонувший домик» на Васильевском острове видела! Вместе его и нашли. И разговор его с дворником – зощенковский, им заостренный – наяву слышала. Положим, повысил Мишенька и уровень дощечки в память наводнения – не так уж много повысил, куда больший размах был у озорников, которые заставили дворника так высоко дощечку поставить599.

Так родился рассказик «Утонувший домик». Пережили мы вместе и его страничку воспоминаний «Перед восходом солнца», названную «Двадцать третье сентября»600. Привожу ниже мои давно напечатанные воспоминания о том дне601. Речь о втором великом петербургском наводнении, в сентябре 1924 года602.

Была петербургская сентябрьская погода. Год 1924‑й. Моросило с утра. Иногда дождь принимался лить потоками, ливнем, а то вдруг переставал, и в воздухе носилась мельчайшая петербургская дождевая пыльца. Я была по каким-то литературным делам на фабрике «Севзапкино», помещавшейся в то время в здании бывшего «Аквариума» на Каменноостровском проспекте, переименованном в проспект Красных Зорь603.

Я вышла оттуда в довольно ранний послеполуденный час в сопровождении Михаила Зощенко и Семена Тимошенко. Это был известный ленинградский конферансье, любимец артистического мира, прославивший свое малозвучное имя талантом непобедимого остряка.

С типичной для петербуржцев влюбленностью в проспекты родного города мы решили, несмотря на погоду, пройти часть пути пешком. Неподалеку от моста, где мы начали не спеша прощаться с остальными спутниками, к нам неожиданно подошел милиционер и посоветовал торопиться домой. Он объяснил нам, что Нева угрожающе растет, что по ту сторону реки почти прекратилось уличное движение и наводнение, по-видимому, неизбежно.

Вода поднималась настолько стремительно, что уже через полчаса, в какую бы мы улицу ни ткнулись, милиционеры слали нас назад. Город внезапно потемнел, притих, насторожился. Еще несколько минут, и ветер, становившийся все злее – стал неистовым. Он срывал листовое железо с крыш, обламывал желоба, дребезжал осколками стекол. И снова проливной, ледяной, тоскливый дождь.

Зощенко жил на углу Мойки и проспекта 25 Октября (Невского), я на канале Грибоедова (Екатерининском), а Сенечка в какой-то другой водной зоне. Когда мы, наконец, достигли Невского, совершенно внезапно спустился петербургский вечер, не серо-синий, воспетый поэтами, а мышиный, слепой, в отвратительных хлопьях мокрого тумана, заволакивающего весь мир. Но он продержался всего только несколько минут и уступил место тоже довольно жуткой, невылазно темной, мглистой ночи.

Вода уже размывала деревянные ромбы торцов, и они шатались под ногами, ускользали, кренились. Через несколько минут они поднялись над уровнем мостовой, их выбрасывало на тротуары, и они громоздились на них горками, а то мчались, как безумные, в одиночку, несомые потоками темной, неудержимой воды. Они пребольно били по ногам пешеходов. Движение становилось совершенно немыслимым. А пушка ухала все чаще.

В домах еще горели огни, но уличные фонари не зажигались.

Мы добрались до здания Городской думы604, карабкаясь по выступам фасадов, держась за карнизы нижних этажей. Мы уже были почти на ступенях Думы, когда во всем городе внезапно погасло электричество. Дальше идти было невозможно. Мы решили укрыться в этом общественном здании.

Едва очутившись в темноте неизвестного нам помещения, мы да и все остальные пострадавшие, выбравшие это убежище, решили снять с себя лохмотья одежды и жалкие остатки обуви, которые мы складывали на радиаторы, ощупью с трудом обнаруженные, в каком-то довольно неожиданном углу комнаты. Рассевшись на столах, стульях, а то просто на полу, дрожа от холода и усталости, мы завязали общий разговор. Один из тех русских разговоров, в котором даже, кажется, глухонемые порываются принять деятельное участие.

И все время выл ветер, хлестал дождь, гремело железо, звенело стекло, а пушка мрачно отсчитывала футы подъема воды. Но у случайных товарищей по несчастью была как будто одна забота: выяснить, «перепрыгнули мы пушкинское наводнение605 или нет?»

– То было, кажется, одиннадцать футов, а сегодня уже тринадцать раз стреляли606, – сообщил хвастливый голос в темноте.

– Никогда правды не узнаем, – тихо и медленно, как обычно, отозвался Зощенко. – Повесят потом дощечку с отметинами, а мальчишки сопрут ее, дворник рассердится и выше поднимет, чтобы не достали. Еще раз сопрут, он еще выше поднимет. (Так пишется «история», подумала я: выше поднимают, чтобы озорники не достали.) – А Зощенко продолжал своим чарующим печальным голосом: – Свидетели смолчат, им даже лестно: чем выше, тем лучше. А потомкам зря страшно будет.

(Эта тихая шуточка легла в основу его рассказа «Наводнение»607.)

В темноте, из свидетельских былей и небылиц мы узнали, как по улицам близ реки и каналов народ выплывал в шкафах, ушатах, на дверях, превращенных в плоты. Как из квартир нижних этажей выносили домашний скарб.

Кто-то, выглянув в окно, обнаружил новое интересное явление: на белых лошадях, одетые в белые блузы и фуражки, с фонариками, прикрепленными к козырькам, спотыкаясь о груды торцов, по развороченным мостовым ехали милиционеры. Они отыскивали пострадавших, наводили порядок, бодрили город… На следующий день Ленинград узнал о размерах постигшего его бедствия. Склады муки, залитые водой, оставили население города без ломтика хлеба. Погибшая в наводнении бумага лишила его газет. Обитатели нижних этажей оказались на улице. Никаких средств передвижения и в помине не было. Число человеческих жертв не было установлено. Но самое страшное: гибель школьников на Васильевском острове! Ребятишек по выходе из школы буквально в одно мгновение настиг безумный вал, захлестнул и унес…

Зощенко о «нашем с ним наводнении» по-другому писал. Нигде не нашла и рассказа, как мы мороженым отравились608. Мы оба страстно любили белые ночи и иногда от заката до восхода всю ночь гуляли, не чувствуя усталости. С ним одним, кажется, я могла молчать часами, когда замечала, что он о чем-то думает, или, как он объяснил: «…просто бывает же и охота молчать». И вот раз в конце мая видим на улице первого мороженщика. «Съедим, Иринушка?» – «Я очень люблю, но нас с детства напугали уличным мороженым – и дотронуться мы до него не смели». – «Это в вашем буржуйском детстве отравляли». – «Кто – мороженщики?» – «Нет, мороженое». Так, дразня друг друга, подошли, купили и пошли по улице – в первый и в последний раз в моей жизни на ходу есть мороженое. Немного погодя у меня начались сильные корчи в животе, а отношения мои с Зощенко да врожденная стыдливость обоих, несмотря на хорошую дружбу, не позволяли на боли в животе жаловаться. Мне становилось все хуже, тошнило, даже голова кружилась. Мишенька заметил это. «Вам плохо?» – «Да, а вам?» Больше слов не было, началось действие. Мы хватались то за животы, то за выступы стен, смотрели друг на друга испуганными глазами. Зощенко первый скрылся в какой-то подворотне и вышел оттуда желтый и несчастный. Дальше шли в молчании, но с бурными отрыжками и частыми исчезновениями Зощенко в подворотнях. Шли как лунатики – бестолково мечась и пытаясь остановить каждого извозчика, даже с седоками, – пока не набрели на милиционера. Он спросил грозно: «Напились? Среди дня?» – «Нет, отравились, – промычал тоже грозно Зощенко, – где больница, товарищ милиционер? Будьте…» А что дальше следовало, он унес в подворотню, но не дойдя до нее, окатил фасад какой-то цветной жидкостью. Теперь меня уже от этого тошнило, и я только рычала «художественным басом», после сказывал Мишенька. Милиционер долго свистел, изводя нас этим свистом, и извозчик наконец появился и повез нас, уже совсем несчастных, в какую‑то больницу – ничего мы больше не видели и знать не хотели. Мы лежали в уличной одежде на двух параллельных столах какого-то жутко неуютного и как подземелье холодного и мокрого зала, и две сестры возились подле нас. Одна высоко держала клизму или белую эмалевую кружку на два литра по крайней мере, а другая пихала в нас с остервенением, как если б мы были велосипедные шины, продырявленный шланг, упорно вылезавший из наших разинутых пастей. Ничего более страшного, шумного, неприглядного, жалкого, комического и представить себе невозможно. При этом мы оба действительно страдали. Вернулись каждый к себе – два извозчика были наняты для нас, когда установили, что один из пациентов был такой знаменитый автор! По вине Зощенко – не по моей – мы попали в газеты и таким образом узнали, чем отравились. Оказалось, что две-три (всего-то! на все их войско!) мороженицы, отзимовавшие и вырвавшиеся себе и нам на радость в тот памятный день на весеннюю улицу, позеленели внутри и оксидировались609. Мишенька несколько дней не приходил: лечился у своей семьи на Петербургской стороне, но прислал мне аптечную склянку, по размерам даже больше похожую на бутыль, с какой-то жидкостью. На этикетке латинское название: olio ricinus610, на горлышке большой розовый бант, а внутри ландышем пахнет. Цветочных духов и одеколонов я не люблю, люблю цветы без одеколона, а одеколоны без цветов, но этому ландышевому благоуханию после вчерашних запахов очень обрадовалась. Когда тут же отклеилась плохо державшаяся этикетка, я нашла под ней другую, на которой было написано: «Цветочный одеколон Треста “Жир-Кость”611». «Мишенька, – сказала я Зощенко после, – ну разве не жаль, что такое милое и красивое название “Ландыш” упрятали за социалистический реализм612 нашей действительности, не признающей иллюзий?» Зощенко притворно горестно покачал головой и посетовал с присущей ему печалью в голосе: «У французов духи “Булонский лес”, “Безумная дева”, “Синий час”, “Улица мира”, а у нас… я из‑за этой “Жир-Кости” розовый бант флакону на шею завязал. Почему? – Нынче-то любят и у нас пышные слова, мы с вами не раз об этом говорили, глядя на плакаты. Запомнили вы хоть один?» – «Конечно! “Дети – цветы жизни!”, “Сифилис – не позор, а несчастье!”, “Религия – опиум для народа!” Мишенька, а помните, что вы сделали, когда мы яблоки покупали на лотке между двумя такими плакатами?» – «Помню, позировал вам, делая вид, что краду яблоки, а торговец меня узнал и попросил снять его со мной». – «Нет, раньше!» Мы оба расхохотались. Зощенко аккуратненько загнул и перочинным ножиком отрезал низ обоих плакатов и переменил подписи: под «Дети» поставил «не позор, а несчастье», а под «Сифилис» – «цветы жизни». После нам немного стыдно было, что вели себя так озорно. А ту маленькую карточку перед ларьком с яблоками – потемневшую и одновременно побледневшую и как-то неравномерно выцветшую, будто в угоду всей неравномерности зощенковской судьбы – я спасла от гибели, передав Нью-Йоркскому штатному университету613 вместе с несколькими уцелевшими письмами от него и портретом. Все остальное погибло в Загребе.

Но вернусь (как далеко опять ушла) к непонятной мне фразе из письма Зощенко. Вечером показала письмо Божидару.

– Разве со скучными людьми не всегда одинаково скучно разговаривать? Что он хотел этим сказать – не пойму.

– Я мог бы ответить тебе стереотипом неумных родителей: «Вырастешь – поймешь», но это плохая педагогическая уловка, а кроме того ты, боюсь, никогда не поймешь, потому что никогда не вырастешь, до конца жизни будешь украшать людей, как елку под рождество. Ты человека знаешь только один день – сразу, инстинктивно, разгадав его вашей пресловутой женской интуицией, которой и ты не прочь похвалиться, хоть пользы от нее тебе никакой! И горюешь, когда человек, которого ты раскусила в первый же день знакомства, оказывается именно таким, каким ты его сразу увидела, пока не разукрасила.

– А какое это имеет отношение к письму Зощенко?

– Менее счастливым, чем твоя, натурам догадка об иллюзорности иллюзий приходит раньше. Зощенко елок круглый год не украшает, на житейские мерзости глаз не закрывает, иногда, может быть, отворачивается, чтобы не видеть…

Божидар был, конечно, прав: Зощенко уже в 1936 году в том письме болел горечью сознанья, горечью познанья, а мне до этого было на протяжении всей моей длинной жизни одинаково далеко. Но одну иллюзию, однако, и он хранил (и, надеюсь, хоть кое-что от нее до конца ему осталось) – дружбу. Никаким испытаниям дружбу не подвергал: «Ведь друзей, Иринушка, с каждым годом, если не с каждым днем, меньше становится: редеют! как волосы или зубы», а у него тогда были и волосы, и зубы на славу! «Беречь их надо…» И он берег. Если издалека завидел друга, сделавшего что-то нехорошее или перед ним провинившегося, первый отворачивался, чтобы друг не должен был отвернуться и оказаться трусом. В такие минуты его итальянский матовый, уже обрусевший, побледневший загар сходил, превращаясь в бледную смуглость. Лицо становилось желтоватым, а его темные итальянские, украинские, по-гоголевски пристальные, умные глаза с оттенком тоски темнели еще пуще, как бы погасив все огни в Мишеньке. Тогда он голову втягивал в плечи – в это его на коромысло похожее равноплечие, придававшее, однако, особую осанку фигуре: он уходил в себя, под шапку-невидимку прятался, весь как-то собирался, сбивался плотнее, замыкался, наглухо запирался, и потемневшие веки шторами падали на глаза. Из-под них он смотрел, как актеры в скважину или дырочку в занавесе. И, как актеры, – с замиранием сердечным. С его письмом в руках в тот день 1936 года я видела его мысленным взором именно таким – за всеми замками и шторами. А как я за него страдала после войны! – развенчанного, помоями клеветы облитого, глупостью забросанного, опального, одинокого. Даже в письмах не удалось мне его приласкать – не доходили они до него, а может быть, не распечатывал? Это было бы тоже на него похоже: гордость! Жалости не хотел! Испугался – еще, чего доброго, сам над собой разнежится! Ни разу после войны не ответил мне и сам не писал, но я знала, что моя дружба была ему нужна, что не безответная она была, а вынужденно безмолвная. Еще горше было, что сестры моей не было уже в живых. Впрочем, что мог мне Зощенко написать, чего я не знала? Что его, легендарно храброго офицера Первой мировой войны, заработавшего порок сердца и немало боевых отличий за храбрость – трусом и предателем провозгласили?! Клеймили! А я в то время в Париже облегчала, как могла, одиночество и страданья последних недель жизни Леона Пьер-Кена. Его покинула, некстати заболев, старая верная экономка и позорно от скуки и болезни сбежавший молодой друг, к которому Леон был очень привязан. Они умерли – Зощенко и Леон Пьер-Кен – почти одновременно в июле 1958 года614. Сообщения об этих двух смертях были напечатаны в газете «Монд»615. Еще не совсем опустевший на лето литературный Париж небольшой процессией шествовал за гробом Леона Пьер-Кена. Почему-то особенно ярко в тот день запомнился мне Роже Кайуа. Почему именно он? Знала я его очень мало, но кое-что из его трудов поразило меня и даже немного испугало легкостью, с которой он поднимал тяжести: его огромная эрудиция не подавляла, а мелькала передо мной, маня и не даваясь, как редчайшей красоты птица или бабочка. Мы с ним ни словом на похоронах не обменялись, а шли иногда рядом и смотрели друг на друга украдкой, с любопытством. Возможно, что он слышал от Пьера Лебара или Роже Стефана, заходивших иногда к Леону Пьер-Кену, уже не покидавшему постель, что я ежедневно хожу к нему, обед ношу, в кухне немного прибираю.

12 апреля 1986 года я узнала, наконец, где похоронен Зощенко. Напророчила ему моя сестра – в Сестрорецке покой найдет!616 Кто провожал его туда? Жена, сын, отважившиеся друзья? Наверное, нашлись такие, ведь в закрытые глаза смотреть не стыдно, а за гробом идти хоть и почти героизм – менее опасно, чем живого провожать, если прокаженный, каким Мишенька кончал жизнь617. И не беда, если навалилась на него, как Альпы на Гоголя, мраморная плита, придавила землю над ним; не беда, говорю: слово покопошится, откопается и вылезет, пошевелит смятыми крылышками, разомнется и вылетит; слово, оно как душа человеческая, как та слепая ласточка Мандельштама, что мечется – живая среди мертвых… Был канун русской Пасхи – Воскресенья, а для меня в тот день Мишенька не «Смертию смерть попрал»618, а к мертвым отошел. Я за упокой его души весь тот день твердила уже приведенный где-то раз в этих воспоминаниях стих Волошина. Им и прощусь с Мишенькой – с молодостью моей, с веком моим.

По контрасту с моей ленинградской жизнью мир, в который я вошла, был мне совершенно чужд. Приноровиться, зная язык и страну – нетрудно, но сделать его своим – это с моей новообретенной в России независимостью было нелегко. То и дело досадовала на себя за то, что походила на воробья, попавшего в строй хорошо вымуштрованной роты. Мне все хотелось вспорхнуть и улететь без оглядки. Но с тобой наедине я и думать не могла о том, что мы можем расстаться.

Теперь то трудное начало так далеко, что мне порой кажется: те чужие люди с другой планеты были и моей семьей – не менее любимой и не более понятной, чем моя собственная, которую я чем дальше, тем чаще раскрашивала цветными карандашами. Замкнутый, допотопный, скромный и надменный мир, где семейные правила были возведены в заповедь, стал в какой-то день и моим, хотя я для них почти до конца оставалась случайно залетевшей птицей rara avis621. Глядя со стороны на наши еженедельные семейные обеды у родителей – мы были олицетворением счастливой, даже гармоничной семьи. «Смотреть на всех вас любо! – сказала мне раз старая горничная, прожившая чуть ли не полвека в доме. – Все красивые, все похожие, даже чужеземные, как вы – будто одна мать всех родила. Только наша госпожа и может такую семью спаять – из таких разных!» Не раз спрашивала себя: «Сколько лет жизни отпущено этой бидермайерской гармонии?» Но это были мои «беженские сомнения», как выразился деверь, когда я ему накануне Второй мировой войны сказала: «Было бы неплохо, если б вместо Гастайна622 или иного на первый взгляд безмятежного места родители уехали в Ниццу хоть на месяц-два. В моем магическом зеркальце, Бранко623, я вижу не будущее, а прошлое – это более надежное пророчество».

«Мы не Россия!» – возразил Бранко, хотя в те мюнхенские дни не только бывшей Австро-Венгерской империи оставалось немного лет, но и королевству С. Х. С. – искусственно созданной Версальским миром южнославянской коалиции – Югославии624.

С умилением, состраданием, но и с раздражением вспоминаю я начало моей еще одной новой жизни. Потому ли, что ты вышел из нее, или потому, что мое собственное прошлое так рано погибло? Я знала, не догадывалась, а знала, что и ваш уютный уклад жизни, и бездарная политика короля Александра, и его властолюбивые, корыстолюбивые сподвижники, и глухая, пока еще подпольная национальная междоусобица – все это взорвется в какой-то недалекий день625. Знал это и ты, но, когда мы высказывались на эту тему, на нас шикали и друзья, и враги, а подавно твоя семья. Недавно заглянула в мемуары Ивана Мештровичаa, не просто исказившего твои слова и их смысл в споре с приезжим французским журналистом, но буквально фальсифицировавшего их. Я нередко задумываюсь и теперь, в одиночестве – ты влиял на меня или я на тебя? Вероятнее всего, было тут взаимное влияние, но начало шло от тебя. Еще в студенческие годы, разделяя судьбу белой эмиграции, но учась в Загребском университете, я запуталась в собственных противоречиях. Ты помог мне разобраться – через историю твоей родины ты довел меня до понимания проблем так называемых «малых наций»: слушая ваши студенческие споры, изучая историю права – германского, римского, хорватского, о чьем существовании и не подозревала, начала задумываться над нашим невежеством и мегаломанией: «Великие нации!» Чем? Пространством, историей, достижениями, численностью?

В дни семейных обедов отец читал газеты не за своим письменным столом в кабинете, а за обеденным. Скатерть убиралась, середина стола покрывалась квадратом какой-то парчовой ткани с потемневшей золотой каемкой, на нее ставилась жардиньерка626 с фруктами, а перед отцом возникала большая кипа газет, сложенных в установленном им порядке: на самом верху домашние, затем швейцарские («Цюрихер»), немецкие («Франкфуртер цайтунг»)627 и венские, где нередко появлялись его экономические статьи и высказывания. Самой нижней была газета австрийского городка Граца, где он окончил то скромное по его способностям высшее образование, которое дед считал достаточным для продолжения и развития своих промышленных предприятий и планов. Директор того высшего учебного заведения вызвал в конце отцовской учебы вашего деда, промучился, говорили, с его упрямством два битых часа, но не уломал старика послать сына в Берлин или Лондон; и таким образом два выдающихся представителя хорватской промышленности – Александер и Банац – получили провинциальное, довольно ограниченное высшее образование. Впоследствии твой отец точно так же отнял у тебя музыку и медицину – ему нужен был юрист— «свой юрист», а не «свой врач», а подавно не «собственный пианист»: «Я и сам не стал им, хоть играл не хуже тебя, а мама была отличная скрипачка».

Это было, конечно, не вчера, а в далекие годы, когда едва кончилась Первая мировая война, начиналась русская революция, было распущено впервые на моей родине созванное Учредительное собрание и убиты Шингарев и Кокошкин628: когда я и оглянуться не успела, как исчез где-то в невообразимой мгле Петербург, а вскоре и Россия, и Польша с лагерями, и Чехия с дезинфекционными барабанами на границах, откуда нас слали дальше полуголыми, и голодающая обиженная Австрия, и сплошная, повсеместная разруха, и страшные своим весельем кабаки, и страшные своим нечаянным богатством богачи, и не менее страшные новые нищие, оттеснившие старых, бывалых на второй план. Я только теперь поняла, каким страхом за своего юного сына – идеалиста, мечтателя, мальчика, бунтующего с детства, – сжималось сердце твоей матери, мой Божидар, когда ты назвал меня женой! Ведь за одно то, что она приняла меня как дочь, как я была ей благодарна! И она поняла это. Когда мы покидали Загреб, под Сретение 1941 года, протянула мне футлярчик: «Не сейчас, а то растрогаемся». Я храню этот медальон с их ликами, а главное, с надписью: «2 февраля 1941 г. Мама».

В начале века кто-то высчитал, что свыше двух столетий ваша семья проживала в Загребе (теперь уже чуть ли не три), но все еще считалась нехорватской, хотя прадед уже был одним из городских отцов, а смешанные браки уводили все больше членов семьи в католичество. Зря одному Геббельсу приписывают ненаучную ерунду чистокровности – так было, так есть и так будет. Протестант смеет стать католиком, католик – мусульманином, атеист – верующим, даже коммунист – добрым христианином, за что его в худшем случае партия предателем назовет, но поговорку «жид крещеный что вор прощенный» не Геббельс с Гитлером придумали. Они всего только научную теорию на этом построили, которая в шесть миллионов человеческих жизней обошлась.

Не знаю, сколько нужно поколений, чтобы не оспаривали у человека право на данную ему или выбранную им веру. Но один случай навсегда запомнила. Дочь нашего близкого друга – активного антинациста, антирасиста, антифашиста (и не в мирные времена, а на вулкане войны, в подполье, когда это означало верную гибель его самого и его семьи) – попросила Божидара в 1960 году быть ее шафером. Божидар еще не успел ответить, когда пришло письмо от ее отца: «Ты знаешь, как я далек от предрассудков, особенно расовых» (стереотипная оговорка), «но если б ты был хоть немного менее налево и самую малость дольше католиком, я был бы счастлив…» Божидар ответил коротко: «Мне жаль, что приглашение Николетты открыло в тебе поразившие меня черты. Неужто твой приход к власти тому виной? Сравнительную степень своей левизны с нормами, приемлемыми для шафера твоей дочери, установить без твоей помощи не могу. Но и не хочу, так что не утруждай себя попусту. Жаль, что ты поторопился с ответом, объятый непохожей на тебя паникой – я уже до твоего письма объяснил Николетте, что, к сожалению, должен быть в то время в Африке с миссией Объединенных Наций. Мой архивист Ирина, хранящая твои остроумные и всегда интересные письма, ни слова не сказав, бросила твое последнее письмо в камин, а когда я спросил почему, ответила: “Чтобы никому на глаза не попался недостойный его ума документ”. И я согласился с ней».

Семейная хроника вашего поколения начиналась и кончалась в Сиске. Покинув его в 1915‑м, когда отец после смерти деда должен был переехать в Загреб, вынужденный по старшинству стать во главе семейных предприятий, «мы как будто забыли там что-то очень важное, или дорогое, или нужное и то и дело убегали туда мыслями в поисках утерянного». Когда заходил разговор о Сиске, вы вспоминали его наперебой, смеялись чему-то, непонятному нам, посторонним. Отец иногда поднимал над газетами свои голубые глаза, опускал очки на кончик носа, поймав что-то на лету, спрашивал: «А кто такая Агата-Пагата, не помню…» Он и в маленьком Сиске умудрился остаться в стороне от жизни даже своей семьи, а уж подавно города.

Ты любил, когда отец участвовал в ваших разговорах, разбираясь в семейных воспоминаниях несравненно хуже, чем я, чужестранная. Этот непостижимый человек умилял тебя чуть ли не с детства – точно взрослый был ты, а не он. Даже то, что он делал, казалось тебе просто увлечением, которое он мог себе позволить благодаря состоянию, словно не он создал большую его часть, а оно создало его. Было в нем что-то барски и почти поэтически-абстрактное, как если б он не промышленник был, а исследователь, не деньги зарабатывал, а расширял горизонты человечества. Он был по натуре научным работником, каким стал его единственный внук, освобожденный Второй мировой войной и революцией от наследства семейного ига и богатства. Отец «искал и творил», писал об экономических проблемах страны, печатался в австрийских газетах. А тот факт, что он еще и зарабатывал, и даже весьма успешно, был для него закономерным явлением. В отношениях со своими рабочими он был по нашим с тобой понятиям прототипом патерналиста. Широкий в общественных делах, щедрый и активный в годы народных бедствий, в своей семье он был не то чтобы скуп, а кальвинистски строг и умерен. Любя почести и признания, он от предложенного ему австрийским императором титула отказался, а дома объяснил, что титул, с которым человек не родился, не возвышает его, а унижает. Он упрямо шел к намеченной цели: доказать, что страна богата земными недрами, способными и трудолюбивыми людьми. «Уходят же они из страны, как белые негры, на чужой земле хлеб зарабатывать», – твердил он в разговорах с власть имущими и в печати.

– Так кто же эта ваша Агата-Пагата? Но, пожалуйста, только не отвечайте все одновременно, а то я ничего не пойму.

– Папà, пагатультимо – термин игры в тарок629.

– Какая это игра?

Грохот смеха прервала обиженная мать:

– Папà, я больше четверти века играла в тарок в Сиске по три-четыре раза в неделю, а ты впервые о нем слышишь? Помнишь ты хоть имена своих детей и сколько их у тебя? Может быть, справляешься у своего секретаря, когда даришь им акции?

– Это-то я знаю! Счетом их семь, а имена…

– Нет, папа, к сожалению, осталось только шесть, – перебила его мать.

Смерть семилетней Веры630, как все связанное с детьми, была в ее ведомстве, ее неразделенное горе. Она окинула нас взором, покачав головой, улыбнулась печально, как бы говоря: «Видите, как легко женщине, вышедшей замуж за человека не от мира сего?» Чтобы скрыть свое смятение и замять ошибку, отец вернулся к газетам. Он читал, печально улыбаясь, и было ясно, что ему жаль, что он так далеко ушел от семьи.

Когда после так называемой «подготовки папа» мать сообщала ему наконец, что один из сыновей женится, он задавал неизменно одни и те же три вопроса: «Сколько ему лет? Что он делает? А разве он достаточно зарабатывает, чтобы обзавестись семьей?» Покачает неодобрительно головой и вернется к своим газетам. Разве что еще добавит: «Надо будет купить им хороший, полезный подарок». Точь-в-точь как сказал, когда узнал, что дочь их кучера выходит замуж. И тут же отбрасывал и новость, и сына, и беспорядок предстоящей свадьбы. Одного он никогда не забывал: ежегодно к Рождеству перед каждым из своих детей положить на стол конверт с сообщением, что «по желанию господина Председателя такое-то число акций такого-то предприятия переводится на имя адресата». Когда мать говорила, что тот или иной из четырех сыновей закончил высшее образование с отличием и надо ему подарок купить, он отвечал: «И я кончил все учебные заведения с отличием, но мне за это никто никаких подарков не делал». Когда ты стал адвокатом, он за обедом сказал при всех, что юридическая фирма, представляющая его предприятия, будет постепенно заменяться твоей, но что гонорары твои должны быть ниже, потому что ты только начинающий.

– И, пожалуйста, сделай одолжение – научись подписываться прилично, я еще ни разу твоей подписи не расшифровал.

– Когда я тебе писал, папа?

– Из Давоса, например.

– Ну знаешь, папа, нетрудно было и без подписи догадаться! Кто вам из Давоса пишет? Разве что Томас Манн, чтобы спросить, понравился ли тебе его «Zauberberg»631. Прости, вру, он написал его года на два или даже три позже моего пребывания там.

Засмеялся:

– Представь себе, читал и понравилось, но не дочитал, времени не хватило, слишком длинно, чуть ли не как «Война и мир». Такие книги надо читать в молодости, пока еще времени много, но помнить их всю жизнь.

И он вернулся к своим газетам. Мать после обеда спросила: «Почему ты не сказал отцу, что тебе нужно для начала?» – «Потому что, по-моему, папа должен был меня спросить об этом. Кроме того, мне хочется угадать, как реализм папа откалывается от жизни». Ты объяснил мне после: «У отца принцип: если не просит, значит, ему не нужно, а если нужно, а не просит – гордыня велика. Пусть тогда докажет, что мог и без меня обойтись. Когда Иво и я были студентами-первокурсниками, а двое младших кончали гимназию, разъезжаясь на лето, мы как-то очутились вечером в кабинете отца, который выдавал сыновьям какую-то сумму денег, вероятно, которую те попросили. Я оказался там случайно и о своих летних планах ничего не сказал. Я не мог просить и, конечно, ничего не получил. И остался на лето один во всем городском доме».

Ты единственный из наших коллег, мой Божидар, обставил свою адвокатскую контору в долг, который мы довольно долго выплачивали, но когда канцелярия была готова, отец зашел, все осмотрел, одобрил, а на следующий день прислал тебе с визитной карточкой и добрыми пожеланиями родителей два прекрасных персидских ковра.

Красивый, элегантный, с обезоруживавшим друзей и даже врагов обаянием, он ни разу в жизни не повысил голоса. Сановный от природы, он был доступен только взору, как горная вершина. Кажется, в одном семейном решении он принял активное участие, то есть высказал свое мнение в повелительном наклонении. Это произошло до меня, я узнала об этом после, по рассказам. Мать созвала сыновей и сообщила им решение «Его отцовского величества», как ты выразился: «Отцу нужны следующие специалисты: инженер-пивовар, инженер-химик и горный инженер». Несколько недель спустя старший сын Иво, уже офицер запаса, юный герой мировой войны, был отправлен в Прагу – изучать пивоварение, младшие – Бранко и Драго – в Шарлоттенбургский технологический институт в Берлине632. А у тебя, родной мой, тогда же, между Давосом и нашей встречей в конце лета 1921-го, отняли медицинский факультет и музыку. Зная независимость твоего характера, тебе сообщили мнение врачей: «После длительной болезни, продолжительного пребывания в Давосе, с предстоящей необходимостью наверстать два потерянных семестра, утомительный третий год медицинского факультета, с параллельным занятием музыкой, будет ему не под силу». «Кроме того, отцу нужен юрист», – сказала мать. «С этого надо было начать», – ответил ты и вышел из комнаты. А мне после добавил: «Когда мне было два года, близнецы отняли у меня мать, а когда мне минуло двадцать, я потерял два других милых моему сердцу “М” – музыку и медицину».

До падения Австро-Венгерской империи отец был званым гостем официальных приемов Вены и Будапешта, а с 1918-го – Белграда и всех чужеземных столиц средней Европы. В узких рамках своей родины он был, несомненно, явлением незаурядным, как только еще Крлежа. В конце двадцатых годов, когда президентом Рузвельтом была основана в Вашингтоне Международная академия промышленности (подобие академии наук), отец был включен в первый же ее состав как член-корреспондент, и его фотография, биография, список деяний, орденов и отличий вместе с его статьей о промышленных проблемах Югославии были напечатаны в первом же томе633.

На второй год Второй мировой войны хорватская фашистская полиция пришла его арестовывать. Не объяснив ни почему, ни за что, только приказав взять с собой самое нужное. Он не задал ни одного вопроса, улыбнулся, указал рукой на кресла, попросил подождать и прошел в комнату матери.

– Будь добра, Эмма, прикажи, чтобы мне уложили дорожный несессер. И пусть поторопятся: меня ждет полиция.

Он сказал эту жуткую для ушей матери фразу, как если бы предупредил, что сегодня не будет обедать дома. Это вчера еще невообразимое, неправдоподобное, даже безумное сообщение он произнес со своим обычным спокойствием. Мать, на глазах которой внезапно рухнул и рассыпался, как глиняный горшок, ее прекрасный, такой надежный и прочный мир, мать, чьи драгоценные часы под стеклянным колпаком уносила полиция, с выдержкой, давшейся ей труднее, чем отцу, вышла торопливо из комнаты и только с порога спросила, еще на что-то надеясь, еще не веря:

– Как ждут, где ждут, у нас? Самое нужное, ты сказал? Сейчас, сейчас…

Минут десять спустя она вернулась с маленьким чемоданчиком, сказала виновато: «Мой несессер, меньшего не нашла, – обняла отца, прижалась к его щеке и добавила: – До свидания».

И только когда он ушел упала головой на грудь обнявшего ее зятя и плакала. «Как я и представить себе не мог, что она может плакать – тихо, без жалоб, содрогаясь всем своим хрупким телом. Это было так же страшно, так же невероятно, безумно, немыслимо, как уход отца в сопровождении двух полицейских. Должен признаться – не выдержал и я, и мы, обнявшись, вместе плакали, очень долго». Я передаю все это со слов Милутина Юзбашича, который хоть зятем и был недолго, но другом – много лет634.

В тюрьме отца продержали дня три, на допросы не вызывали и выпустили как увели – ничего не объяснив. «Мы так и не узнали, – сказал Милутин, – что и как, но в те времена чем меньше вопросов задавали, тем лучше». А от одного знакомого, сидевшего вместе с ним в переполненной комнате полицейского участка, узнали кое-что о его пребывании там: «Он всех очаровал, и не только политических или случайных, взятых, как ваш отец, больше для острастки, но и весь сброд, который туда напихали в те дни: сутенеров, уличных воришек, взломщиков, дезертиров. Старик к каждому из них подошел, представился, назвал свою фамилию. Кто-то освободил для него стул с остатками соломенного сиденья. Он сел, как пришел, в пальто, только шляпу положил на колени, спросил всех одновременно, обведя комнату голубыми детскими глазами и улыбаясь: “Где можно достать газеты?” Раздался громкий смех, несколько ехидных замечаний, которых он, возможно, не слышал или притворился, несколько человек зашикало на насмешников, а через полчаса, неизвестно откуда, появились две газеты. Как пришел, так и ушел, прощаясь со всеми с виноватой улыбкой: “Должно быть, потому отпускают, что стар я; даже неловко мне перед вами, верьте”. И эти бывалые люди, почти завсегдатаи полицейского участка грубовато-ласково, путано, неумело его утешали». – «А где он спал, Милутин?» – «Мы никак не могли с маман вытянуть из него это: отнекивался, заговаривал о другом, но тот ваш друг после сказал, что он сел на пол, как другие, но в углу, надвинул шляпу на глаза и просидел так всю ночь».

В конце двадцатых годов, когда я читала лекции по советской литературе в рабочем клубе, куда меня пригласили после появления в «Вестнике»635 моих первых статей, было, конечно, немало рабочих с его заводов и фабрик. На первой же лекции, к нашему не меньшему, чем для всей публики, изумлению, появился отец. По залу прошел громкий шепот; люди приподнимались с мест, поворачивались во все стороны, ища то его, то меня глазами. Мы с Божидаром стояли с друзьями в стороне; лекция должна была начаться через несколько минут. Я все это видела, и мне показалось, что они смотрят на него и на меня, чтобы угадать, похожа ли я на него, не дочь ли? Даже слышала, как кто-то сказал за моей спиной: «Дурак, пришла бы его дочь лекцию тебе читать, да еще по советской литературе. Родственница, наверное, какая-нибудь обнищавшая». Отец прошел прямо в первый ряд, как если б знал, что там его место. После объяснил: «Чтобы лучше слышать. И чтобы спиной к залу… чтобы меньше мешали тебе любопытные своим шепотом». Слушал он внимательно, приложив, по своему обыкновению, точь-в-точь как Жильбер Беко, раковину ладони к раковине уха. Когда мы встретились глазами, он не поклонился, а чуть-чуть улыбнулся. Хоть и лекция моя была не политическая, он ощутил ее политическую подоплеку, почуял ее. В семье нас считали вызовом «здравому смыслу»; мать нас в шутку называла «большевиками». За первым после той лекции семейным ужином отец задал мне несколько вопросов, но, сам себя перебив, сказал: «Постой, забыл тебе сказать, что революционный марш Маковского, или Маявского, кажется…» – «Маяковского». – «Маяковского, прости, ты хорошо прочла, и написан тот марш отлично! Непривычно, но мне понравилось. Не содержанием, конечно, а ритмом. Знаешь, Эмма, ритм как барабан, даже топот солдатских сапог на асфальте слышишь. Может быть, тебе нетрудно повторить для мамы?» Но мы с тобой уже несколько минут, переглядываясь, указывали друг другу на мужа младшей сестры, ехидно усмехавшегося, и на одну из невесток, то пожимавшую плечом, то тихо фыркающую, но так, что мать заметила и сказала ей: «Если тебе скучно, перейди в гостиную – мы скоро кончим обед. Папу этот разговор интересует». А происходил наш разговор так: то ты отвечал, то я, а то даже одновременно, и тогда отец останавливал нас легким движением руки. От непривычки вести с ним споры как с ровней мы были взволнованы и менее убедительны, чем обычно, чуть нарушая самое нерушимое: матерью раз навсегда установленный этикет. Под конец мы уже беседовали с отцом почти как равные – он спрашивал, слушал внимательно, спокойно выражал свой наивный по нашим понятиям подход к социальным проблемам; заговорил о свирепствовавшем тогда троцкизме, поразив нас неплохой осведомленностью. Даже сказал неожиданно: «В их споре я на стороне Троцкого, хотя бы за его смелость обладания собственными убеждениями, но, конечно, идейно я далек от него, как и от его противников». Спокойной убежденностью в своей правоте, терпеливым интересом к чужому мнению, твердой, но не снисходительной манерой разговаривать с нами он вышел победителем – не идейным, а риторическим. Больше всего нас умилило, как он закончил разговор: вежливо, даже сановно пообещал пересмотреть при случае свои взгляды в свете наших объяснений, не исключая заведомо возможность признать нашу правоту. Он приходил на все мои лекции, но таких длинных разговоров больше никогда не было. Только раз сказал, смеясь: «Еще немного, и я стану специалистом по советской литературе».

Почему отец приходил на мои лекции, мы с тобой, как ни бились, не уяснили. Разве что хотел сам установить, что я говорю и как, чтобы лучше защищать. Но от кого? Не в печати же! И мы решили, что он знал нас, даже таких пришельцев, как я, лучше, чем мы думали. Знал не столько по собственным наблюдениям, сколько по разговорам с матерью. «Неправда, что он живет мимо нас», – ты сказал мне раз, но в голосе твоем звучала не уверенность, а почти детская мольба. Возможно, что отец приходил на мои лекции из уважения к своей собственной значительности, санкционируя их своим присутствием и тем самым предотвращая чье-либо вмешательство в его семейные дела. Я, мол, там был и знаю, что об этом думать. А мать защищала сноху во имя этой отцовской значительности. Правдоподобность нашей догадки подтвердила мать за одним из семейных обедов, рассказав о своем разговоре с Виктором Александером, двоюродным братом отца, занимавшим уже больше двадцати лет пост верховного прокурора королевства:

– Представьте себе: Виктор попросил меня передать Божидару, что верховный прокурор не может дольше терпеть такую аномалию, как их общение с левыми кругами страны, сотрудничество его жены в левых журналах, ее выступлений в каких-то сомнительных клубах. Все это ставит его цензоров в весьма неприятное положение. «Они не могут пропустить в печать пропаганду, но стесняются запрещать что-либо подписанное моей фамилией. Твоя сноха, дорогая Эмма, должна будет подыскать себе псевдоним…» Псевдоним! Подумайте, какая дерзость! «Зачем, Виктор, – спросила я наивно, – чтобы тебя защитить? Тебе ничто не угрожает. А если тебе неприятна или неудобна стала фамилия, которую ты носишь, – подыщи ты себе псевдоним». Он буквально посинел от негодования. «Я?! Я ношу эту фамилию веками». – «Положим, не веками, а шестьдесят лет». – «Это моя законная фамилия! А не ее! Эмма, помилуй!» Я продолжала: «И ее хоть и не веками, но вполне законная. Прости, Виктор, мне надо бежать. Поклонись Ивке, расскажи ей наш разговор – она умница и найдет слова, чтобы тебя успокоить».

Когда по нашему настоянию под Новый год мать и отец открывали наш маленький семейный бал венским вальсом, мы, вместо того чтобы последовать их примеру, долго стояли, глядя на них с умилением. Это была удивительная чета – красивая, царственно-неприступная, и царственно-вежливая, и царски-демократичная, но мосты к их крепости опускались не для каждого. Много хорошего передали они вам, мой незабвенный друг, – большое наследство, редкостное, мало кто мог в жизни таким похвалиться. Не об имуществе говорю, бог с ним! Оно во веки веков было и будет преходящее, а о том, чего никто у вас отнять не мог и до конца ваших жизней не отнял, – взаимное уважение в браке, самодисциплину, ваше умение любить, осторожное, почти любовное отношение к дружбе. Вы не обеднели, все потеряв.

В 1934 году, после конгресса Пен-клуба в Дубровнике636, Эрнст Толлер, поэт и драматург, был нашим гостем в Загребе. Мать, хорошо знавшая поэзию и театр, захотела с ним познакомиться и пригласила его к обеду со всеми нами в полном составе. Вечер как-то особенно удался – разговоры, общее настроение, активное участие отца. Толлер вернулся обвороженный, а перед уходом в свою комнату сказал нам: «Ich habe nie eine hübschere Familie gesehen – alle sogar die Dienstboten! Geistreich, weltlich, herrschaftich und dabei kultiwiert! Alles ist Ihren Eltern gelungen!»a Толлер был прав: они были баловнями судьбы. Все им удавалось в жизни, одно не удалось: умереть до начала Второй мировой войны.

Отец умер в Загребе в 1943 году на руках матери и Милутина, младшего зятя – никого из нас там уже не было. Один сын на фронте, вернее, скрывался с остатками своего разбитого полка где-то в горах или лесах Италии; другой был заложником Загреба в австрийском лагере под Грацем – в отместку за убитого гимназистом офицера СС; старший сын был военнопленным в немецком лагере, а невестки с детьми – кто на море, кто в провинции, а после в Италии – подальше от трудностей и опасностей жизни в Загребе. А мы с тобой – в Швейцарии, где в сентябре 1939-го, одновременно с наступлением Гитлера на Польшу, тебя положили на операционный стол, «как Европу», ты сказал мне, бледно улыбнувшись, когда твою кровать вкатывали в лифт, чтобы увезти в операционную.

Мать умерла в 1953 году637 в Йоханнесбурге, где поселились после войны три ее сына с семьями. Восьмидесяти семи лет от роду, погостив там недолго, сказала: «Не могу жить в стране, не зная языка. Вернусь уж лучше в Загреб». Дети и внуки начали ее умолять научиться английскому. «Мама, зная четыре языка – два-три месяца потеряешь – не больше…» Научилась английскому! Научилась и пить холодное молоко в соседнем с ее гостиницей «молочном баре», где могла читать у крошечного круглого столика простыни английских газет, а мы с тобой были уже в Америке и часто разговаривали о мирах, отделявших ее одинокий столик от того трехметрового, за которым мы у нее обедали еженедельно. Может быть, обретенной на старости верой (она считала чудом всех своих птенцов после войны живыми узреть) уверовала старая атеистка и затаенной гордой печалью по отцу вымостила она пространства между его одинокой могилой, вне фамильного склепа, в городе, где его предки жили и умирали, и ее негаданной могилой в Южной Африке. Под ее мраморной плитой легли – один за другим, как в мир пришли – близнецы да старший сын и младший. Когда я пишу эти страницы, мама, из семерых тобою рожденных осталась одна только старшая, во время войны овдовевшая дочь; вдовы твоих сыновей и разношерстное племя внуков, забывших, и правнуков, никогда не видавших ни твоего семейного обеденного стола, ни шкатулки из слоновой кости, которую мы все то и дело требовали, а ты отвечала: «Сентиментальности», и все же хранила в ней памятки и реликвии твоей и отцовской семьи. Было в той шкатулке даже письмо Наполеона – собственноручное или только с его подписью, мать не знала, – благодарившего за гостеприимство. В своем неустанном всеобъемлющем кружении над миром приземлился тот неугомонный человек на какое-то мгновенье в вашем дедовском имении, ночь-две подремал одними ве́ками под гром орудий и толчею планов в голове, перевел дыхание, вспорхнул и полетел дальше, на юг, включив на лету в свои метания и мечтания субмечту об Иллирии638.

Этого больше нет: ни близких, ни имений, ни любовных и благодарственных писем, ни Иллирии, ни Наполеона – даже не верится, что были когда-то.

А пишу я эти воспоминания, все еще не воспринимая, не понимая, не приемля окончательности небытия. И от кого без тебя, который мне так много в жизни объяснил, узнаю я, каким химическим составом, и есть ли такой, и где его искать – в сердце или в мозгу – отделить реальность от нереальности? И есть ли они тоже? Может быть, нет ничего, кроме той узенькой грани, на которой я живу и двигаюсь, как канатный плясун.

Никогда ничего больше не узнаю: спрашивать не у кого. Раньше надо было искать ответы, а не ждать до седых волос, как доктор Фауст. Только искали мы с Фаустом разное: я за возвращенную молодость ни гроша не дала бы, а чтобы узнать, куда утекла жизнь и куда человек уходит из нее – много.

Эти дни, последние дни августа 1978-го – второго без тебя прожитого года, мне все вспоминается августовский вечер 1975-го, когда все началось. Кончилось, надо бы сказать. Это было в горах, в Кране над Сиерром, в доме богатого бельгийца, которого мы уговорили устроить у себя концерт двух молодых болгарок: скрипачки Елизаветы Козаковой и пианистки Радки Петковой.

Вечер был как все светские вечера, с той только разницей, что среди приглашенных и устроителей было несколько меломанов и знатоков музыки. Условия для концерта были отличные: большое помещение, концертный Стейнвей639, акустика, усиленная стереофоническим оборудованием, – словом, все как нельзя лучше. В программе были три сонаты: Концертная соната ми минор Верачини, Соната соль минор Равеля и Соната опус 108 ре минор Брамса. Играли они превосходно, так, что даже несколько дам, занятых сравнительной оценкой эстетической и финансовой стоимости туалетов, начали слушать.

Я рассказываю о том вечере потому, что никогда не забуду о нем, и не из‑за того, что происходило там, а [из‑за того,] что произошло после. Если б не было этого «после»! Не жили бы в памяти навеки – на мой век – две молодые музыкантши, черный мир на сплошь застекленном переднем фасаде дома – фантастический мир августовского, уже морозного в горах, особенно звездного, особенно черного неба. Все эти звезды, брошенные на мир, как если б прорвался огромный мешок серебряных конфетти! Беспредельный мир звезд и музыки… а в зале – экзотические цветы в огромных вазах – Африка в швейцарских Альпах! А в мозгу дятлом мысль: все это не то, не то, не то, а что не то – не знаю. И что это все напоминает? – Диккенсовскую рождественскую сказку с облегчающей совесть добротой одного вечера или что-то где-то когда-то виденное – милое, оставленное в другой жизни? Ну да, наш дом! Музыка! Стефан Пенич и Божидар играют на двух роялях… как все это далеко! Было ли вообще? Граница между тем, что живет в памяти, и тем, что, кажется, было где-то, в одной из предыдущих жизней, стерлась, как надпись на старой могильной плите. Где-то еще живут те две молоденькие болгарки в ситцевых платьицах, что с большой музыкой бесстрашно якшаются, а перед этим светским зверинцем – в панике… После Брамса слуги вкатили в зал длинный стол, уставленный блюдами, ведерками с шампанским, бокалами, стаканами, серебром, свечами, и большинство гостей, утомленное непривычным вниманием, с плохо скрытым удовольствием двинулось к буфету. Мы оказались снова там, где слушали концерт, – вблизи рояля – и в том же составе: болгарки, Мими и Энрико Коста, Маноло Беллони – меломан и неплохой скрипач-любитель, как и Коста, доктор де Куртен – местный врач. Энрико со всем жаром своей не по годам молодой натуры, со всей добротой своего сердца восторгался, теперь уже вслух, особенно скрипачкой, ее темпераментом в исполнении Брамса. Он то и дело утирал слезы, сморкался и качал своей римской, кесарской головой, как бы в недоумении и со все еще не убывающим восторгом, говорил: «Я слышал всех больших скрипачей… лучше всех эту сонату играет Натан Мильштейн, но даже он не вкладывает в нее всего себя, как эта невзрачная девочка. Какая сила! И где она ее черпает?» Маноло Беллони, более сдержанный, менее впечатлительный, ответил: «Энрико! Помилуй, если б бывалые профессиональные исполнители так играли на всех своих в среднем ста концертах в год, они поумирали бы до конца концертного сезона. Так профессионально играть невозможно! Надо ей еще научиться и дышать полной грудью, и распределять свой запас сил на сезон, а не на один рекламный концерт».

Как могу я забыть вечер, когда мне приоткрылась непостижимая тайна бытия? Сначала отвела меня в сторону Радка Петкова и шепнула, что ее тошнит и ей хотелось бы как можно скорее вернуться и лечь, а несколько минут спустя Божидар сказал мне то же самое, добавив: «Жаль, что ты уговорила меня не брать нашу машину, теперь мы зависим от Энрико, все еще взволнованного – ему надо проникнуть в тайну силы Козаковой. Разве что Мими попросишь, она мне давно жаловалась на усталость». Было ясно, что в роскошном буфете было что-то неудобоваримое – я успокоила тебя и Радку и пошла искать желающих вернуться в Кран.

Той звездной морозной серебряной ночью с черными стражами гор и белыми алебардами горных вершин началась твоя неизлечимая болезнь, а у тоненькой девочки Радки, когда ты умирал, родилась дочь. Первый сигнал ее прибытия в наш мир совпал с первым сигналом твоего ухода.

В конце зимы 1936 года на моем письменном столе зазвонил телефон.

– Могу я говорить с госпожой Александер?

– Я у телефона.

– Говорит Крлежа.

– Какой Крлежа?

– Сколько Крлежей вы знаете?

– Ни одного, а подавно, к сожалению, того, которого хотела бы знать. Глупый вопрос, конечно, от неожиданности.

– Почему это так неожиданно для вас, смею ли знать?

– Смеете, тем более что уже спросили, значит, и вы способны растеряться и говорить не то, что хотели бы. Почему неожиданно? Всё и все были против нашего знакомства: общие друзья, переносившие вымыслы или попросту сплетни от вас к нам и, наверное, от нас к вам; ваши предубеждения против нас – левонастроенных представителей высшей в нашем маленьком масштабе буржуазии; несправедливые и даже недостойные вашего ума высказывания обо мне в печати…

Он перебил меня:

– Не надо! Каюсь, и не потому, что вы мне нужны, а потому, что в глубине души давно хотел познакомиться с вами, но ни один мост на моей дороге не вел к вам. Даже подумывал, как бы его перебросить? Мне нужна ваша помощь – идея не моя, признаюсь, а Белы641.

– Даже если б вы сказали, что идея была ваша и вы еле настояли на Белином согласии, я не поверила бы. Вы слишком умны, чтобы это не понять.

– Не так уж умен, как вы думаете, особенно в житейских делах, вернее – в женских. Когда я могу к вам зайти? Если вы можете забыть мои нападки и не упоминать о них… Я готов опуститься перед вами на одно колено – на оба не могу из‑за ишиаса – и покорно просить прощения.

– Когда хотите, и без коленопреклонения – нападки в «Данас»a 642 забыты, начинается Завтра. Сознаюсь – я давно хочу познакомиться с вами.

– Не скрою, что и мне этого давно хочется, но побаивался, честно говоря, несмотря ни на что – не спрашивайте «на что», потому что я и сам не знаю, чего в данном случае боюсь. А раз вы мне любезно предложили в любой час или, вернее, день, то ввиду неотложности моего дела я готов прийти сегодня же, скажем – через час. Можно?

– Можно, конечно, и даже раньше, если хотите. Продолжать то, что я делала до вашего звонка, сегодня я уже не способна.

– Тогда через полчаса. Кстати, запишите в календаре – он у вас, наверное, есть и лежит на письменном столе – день и час нашей с вами исторической встречи, наперекор всем и всему – для наших будущих биографов.

Если кто-нибудь осмелится удивиться этой почти стенографической точности разговора, состоявшегося сорок пять лет тому назад, заверяю скептиков, что память у меня, как скупой рыцарь: не расстается со своей казной, и никакая поклажа, а особенно драгоценная, ей не в тягость. А Крлежа, несмотря на нередкие трудности в наших отношениях, был ценным грузом. Ожидая его в тот день, я думала: пусть он несправедлив, пусть еще недавно хлестнул меня в «Данасе» не преувеличенно блестящими и злыми остротами, из‑за которых весь Загреб норовил лезть ко мне с елейными соболезнованиями. В одной статье назвал меня «четвертым направлением социальной литературы», не объяснив, какие и где кроются три остальные. Где-то еще назвал меня Ирочкой Коновой-Александер, что было одним из его антисемитских выпадов. Не доверяя подлинности фамилии Кунина, он переделал ее в Кон, отсюда Конова. Антисемитизм Крлежи вербальный – не воинственный, не злой, скорее сословный – от его сознания своей социальной неполноценности. При всем его уме он, по-моему, с детства мечтал о возможности гордиться своим происхождением, но не мог, и антисемитизм у таких детей – воображаемое право хоть на какое-то превосходство. Сдается мне, что именно это толкнуло мальчика Крлежу в кадетский корпус, а затем в «Людовицеум» – высшее военное училище Будапешта643, по окончании которого перед юношей даже невысокого сословия открывалась парадная дверь. Возможно, что тот же детский снобизм подсказал ему толкование псевдонима композитора Александра Бородина, чье якобы настоящее имя было Михаил Маркович Грузенберг (см. справочник в конце его книги «99 вариаций»644). Бородин, как я уже, кажется, упомянула где-то, происходил из древнего рода князей Имеретинских645. Я хоть Имеретинской не была, не была и Коновой. Его зубоскальский антисемитизм хорошо иллюстрировал случай, происшедший вскоре после нашего знакомства. Входит Крлежа к нам и с места в карьер, в воинственном тоне: «Представь себе, Боксо (так он в радушном настроении называл Божидара), сижу я в кафе “Корея”, подходит доктор Эдо Дайч, я предлагаю: “Садись, Эдо, выпьем коньячку, у меня сегодня дождь и туман в душе, скука!” – “Спасибо, не хочется”. – “Как это вдруг – не хочется?” – удивляюсь, настаиваю. И Эдо наконец объясняет: “У нас сегодня Йом кипур, пост646… Ты знаешь, я не верующий, но…” – “Ничего я не знаю, и не пытайся объяснять. Если б я, католик, сказал тебе, коммунисту: «Эдо, я сегодня не пью и не ем потому, что страстная пятница», ты набросился бы на меня, и я узнал бы о себе все то страшное, что коммунист, отступившийся на шажок от партийных заповедей, может узнать о себе. Что он реакционная сволочь, мать изнасиловал, жену предал, сына в Сибирь загнал и тому подобное.

А коммунисты-евреи в кармане держат отпускную своих прегрешений. Наизусть ее знаю, так она стереотипна: «Покойной матери обещал – на смертном одре просила»”».

Не знаю, чем кончился их спор в тот день крлежианской хандры и душевного дождя, но Эдо Дайч во время Второй мировой пал в бою в рядах партизанской армии, прославившись храбростью воина и самоотверженностью военного врача…

Крлежа задолго до нашего знакомства раза два-три приходил на мои лекции, ни разу не сел, слушал, стоя в глубине зала, неподалеку от двери, чтобы бежать, должно быть, когда наскучит. Не сбежал ни разу, но и не выразил никаких чувств: ни одобрения, ни хулы – ни вслух, ни в печати. Раз видела, как пожал плечом, качнул головой и вышел, не оглянувшись. Я провожала глазами эту мешковатую, необъяснимо чем привлекательную фигуру. Он походил на медведя, но с легкими движениями. Ни дать ни взять – изящный медведь. Из людей, упорно не допускавших нашего знакомства, самую странную роль упрямо, годами играл Крсто Хегедушичa, проводивший с нами больше половины вечеров в те годы, до своей женитьбы. «Обиженный за вас», он повторял якобы Крлежины или Белины суды и пересуды о нас. Но мы так искренно любили и верили ему, особенно Божидар, что вряд ли хоть раз усомнились в правдивости его слов. Что он говорил от нашего имени у Крлежей – не было ни возможности, ни охоты узнавать.

Можно много передумать за полчаса ожидания. Почему я сказала Крлеже, что ни минуты не сомневалась, что звонил он мне не по собственной инициативе, а по Белиной? Потому, что мы нередко встречались с ней в разных общественных местах, обменивались притворно-безразличными взглядами, и я знала, что ей хотелось познакомиться с нами. Конечно, и мне с ней, хотя как актрису я ее не любила ни в одной роли, кроме комедий Нушича, где она играла самое себя. У нее были умные, недобрые глаза того голубого оттенка, от которого несет холодком. Говорили, что она хорошо читала стихи Крлежи, и этот успех у друзей навел ее на мысль бросить сначала учительскую должность, потом карьеру библиотекарши, чтобы посвятить себя театру. Или, вернее, как большинство жен драматургов – театр себе. Итак, мы знали друг друга и еще больше друг о друге, но ни одна из нас не сделала и шажка, чтобы познакомиться. Воздавая должное ее уму, скажу, что мысль использовать Крлежу в качестве моста между нами значила: бить наверняка. Когда необходимость помочь непутевому другу мучила его, она в душе, должно быть, воскликнула: «Эврика!» и тут же небрежно бросила: «Позвони Ирине Александер!» – «Я?! – вероятно, изумленно, даже ошеломленно вскрикнул Крлежа. – Да я ее не знаю! Ты с ума сошла! Только что, можно сказать, издевался над ней под собственной подписью, а сегодня пойду ей звонить». Я слышу наступившее в их доме молчание. Бела хорошо знает Крлежу, несравненно лучше, чем он ее: настаивать нельзя. Надо дать ему переварить это предложение. А что Ирина Александер не откажется принять Крлежу – сомнений у нее не было. «Дай мне ее телефон». – «Их телефон 62-47». – «Откуда ты знаешь?» – «Из телефонной книги. Поискала». Вместо того чтобы спросить: «Когда?», он еще раз в жизни подумал о Белиной «умной сербской голове». И вот Мирослав Крлежа сидит передо мной – всей тяжестью своего медвежьего туловища уйдя в кресло, с обаянием своей совсем не дождливой, не серой, не туманной, как все происходящее в его книгах, натуры, напротив! С почти солнечной улыбкой и пристальным ласкающим взором красивых темных глаз. Мы оба молчим и оба выжидательно улыбаемся. Он начинает довольно неожиданно:

– Вы знаете начало третьей канцоны Ада?

Почему такое нескрываемое удивление в ваших глазах? Чтобы не показаться вам образованнее, чем я есть на самом деле, объясню правдиво: в оригинале я прочитала Данте впервые совсем недавно. Несколько месяцев тому назад решила брать уроки итальянского языка у профессора Деановича. Мне с молодости полюбился итальянский язык, поэзия, особенно футуристы. Революция прервала мои занятия после восьмого урока. Сначала мы с профессором Лоренцони (он преподавал в Петербургском университете) читали Унгаретти, которого очень полюбила, потом увлеклась Умберто Сабой, Маринетти, Палаццески.

– Маринетти фашист.

– Когда я училась итальянскому языку, фашистов еще не было.

– А зачем вы носите очки? Кокетство интеллигенствующей дамы?

– Почему интеллигенствующей? Вы несправедливы. Очки – моя попытка самозащиты, потому что они мне нужны только для чтения: косит правый глаз. Считайте их полумаской, если хотите.

– А зачем она вам нужна?

– Чтобы выключить ток взаимодействия двух заклинателей змей.

Не стану повторять всех подробностей нашего словесного поединка – из моей теперешней перспективы недопустимо умилительного или умилительно-кокетливого (ведь оглядывается назад не тридцатипятилетняя уверенная в себе женщина). Господи! Крлежи больше нет! Крлежа – еще не остывший труп, когда я пишу эти страницы, чтобы не отпустить его в безвозвратное, пока еще не поверила в то, что никогда его больше не будет. И хотя под конец жизни мы стали чужды друг другу – для меня Загреб умер (Божидар, к счастью для него, до этого дня не дожил) в тот декабрьский день 1981 года, когда Вилим Свечняк – художник, член «Земли», свидетель наших лучших лет – позвонил рано утром и сказал: «Ирина, в час ночи его не стало…» Только что торжественно убранный и положенный в землю труп замечательного человека, которого надо было знать, чтобы всей силой сердца чередовать восхищение, любовь, ненависть! Чтобы навсегда отношения с ним остались в памяти, как тот первый детский калейдоскоп – незабываемое зрелище пестрых осколков всех видов, форм и красок. Один только актер сошел со сцены, а вся пьеса утеряла смысл.

– Прежде чем мы перейдем к цели вашего, не скрою, радующего меня визита, расскажу вам забавный случай из нашего далекого общего прошлого. Ведь у нас с вами не только завтра и «Данас», но и прошлое есть. – Он посмотрел на меня удивленно, поднял брови, что портило его лицо: брови были у него какие-то неумные – кругло поднимающиеся горизонтальные скобки. Он выжидательно молчал. – В 1925 году во время вашей «Экскурсии в Россию»648 я была сотрудницей «Ленинградской правды» – рецензенткой кино, репортером, так называемой «прислугой за все». И вот звонит мне редактор: «Вы, Кунина, у нас одна, знающая сербский язык. Мчитесь немедленно в “Европейскую” интервьюировать Крлежу». – «Простите, товарищ редактор, но мое знание сербскохорватского языка мне никак не поможет интервьюировать Крлежу. К сожалению, должна вас просить освободить меня от этого задания». – «Почему, смею ли знать?» – «Я уверена, что покажусь ему подозрительной личностью тем хотя бы, что знаю его язык».

– И несомненно показались бы, – улыбнулся Крлежа как-то удивительно ласково.

– Я даже запомнила свой аргумент: «Он спустит меня с лестницы и будет кричать вдогонку: “Чекистка!” или подумает, что я послана загребской полицией, и еще пуще рассердится». Угадала?

– Угадали. Моя жена будет смеяться, когда я расскажу ей, как вы меня боялись.

– Любая жена, не только ваша, вероятно и я, не смеется такому рассказу, а сердится, обижается, в лучшем случае с нескрываемой иронией: «А, старик уже влюбился?!», даже если «старику», вам, например, не больше сорока лет… нет, немного больше: сорок три!

– Откуда вы знаете?

– Вы спросили бы меня, откуда я знаю, в каком веке жил Бальзак?

– Спасибо за комплимент. Не преувеличенный ли?

– Конечно, преувеличенный, но у каждой страны бальзаки по карману.

– За этот комплимент не благодарю, даже немного обижен. Перейдем-ка лучше к делу, пока вы еще не сказали, что я Бальзак из Бабинэ Гредэa, и тогда мое дело к вам погибло, а дело серьезное. Речь о спасении умного, культурного, но совершенно непутевого человека. Беспробудного пьяницы, который, когда спиртного больше нет, в воду бросается, вот уже в третий раз, очевидно, чтобы хоть какой-нибудь жидкости наглотаться. Вчера он снова кончал самоубийством, снова неудачно, и снова в озере Максимирского парка649. А там, как назло, нередко появляются полицейские – блюстители нравственности нашей молодежи, и теперь спасенный утопленник валяется на своем чердаке, прозябший, больной, голодный, да еще к тому же и голый – вся его и так рваная одежда разорвана в клочья пиками и веслами, которыми его вытаскивали – одни лохмотья остались. Впрочем, еду я ему отнес – Бела собрала, а от себя добавил взбучку, от которой ему легче и теплее не стало. Лежит этот умнейший болван в своей чердачной конуре под рваным одеялом, голый, как мать родила. Надо его одеть. Ну, просто болван, и тряпка, и забулдыга, но культурнейший человек. Он лебедям в лунные ночи латинские оды читает – зачаровал их! – как на корм к нему подплывают – я это своими глазами видел! – он водил меня на свое лебединое свидание. Вытянув шеи, слушали. Большой латинист, отлично переводит, поэт к тому же! Хотелось бы мне знать, из‑за кого он себя губит, а спросить не могу. Но причина должна быть.

– Какой он национальности?

– Эстонец. Как он попал сюда, понятия не имею – у него вся жизнь под замком. Но он сто́ит наших с вами усилий, уж хотя бы потому что поэт. Некогда существовали дороги рома, пряностей, шелка, а его дорога менее экзотическая – все пьет, от сивухи до нашей кляковачиa. Максимирское романтическое озерцо с белокрылыми поклонниками латинских поэтов он облюбовал как место своего вечного упокоения – очень, говорит, ему лебединая белизна на этой чернильной кляксе озерца нравится.

Я уже обдумывала практическую сторону предстоящей мне задачи: Хельми!

– Хорошо, что эстонец. Жена младшего деверя – эстонка, никогда и никого в семье ни о чем не просившая, а я уже всем надоела со своими художниками, беженцами, безработным столяром с большой семьей… Сегодня же завербую Хельми – спасать соотечественника. Наверное, согласится. Можете вы мне дать его меры, хоть приблизительно?

Крлежа засмеялся:

– Вы что, женить его решили, нарядить жениха? Роста среднего, худобы выше средней, возраста среднего – в общем, весь средний, кроме ума и культуры. На вид: святой или нищий, а то нищий святой. Самое нужное! – много ему давать нельзя – пропьет. Впрочем, Бела или вы можете хранить излишек до следующего самоубийства. – Он поднялся, взял мою руку, потом вдруг церемонно склонился и поцеловал ее. – Если Бела Крлежа спросит вас, удалось ли вам очаровать меня, скажите смело от моего имени: вполне.

– Тогда это так же вполне – взаимно. – Он решительно, словно устыдившись, повернулся и вышел из комнаты.

Три дня спустя я позвонила Беле, представилась по телефону и пригласила их к ужину, а после, поздно ночью, мы отвезли их домой с двумя аккуратно и плотно упакованными чемоданами: шесть мужчин нашей семьи щедро одарили непутевого протеже Крлежи. Прощаясь, мы по инициативе Белы, самой смелой из нас, обнялись. Так началась наша дружба.

– Поклянемся друг другу, что подружились на всю жизнь, – сказала она, прелестно подражая голосом и детскими гримасками маленькой девочке. А мы уже трепыхались беспомощно в ее руках, мы уже знали, что дружба, если она выйдет, зависит только от нее. Как часто мне бывало жаль, с того первого вечера, несмотря на нередкие минуты радости и взаимного доверия, что сбылись мои догадки: все будет именно так, как она захочет! но остановиться уже не могли, и, кажется, не хотели.

У обоих было много обаяния, у обоих большая сила притяжения и не меньшая – отталкивания. И Бела, и Крлежа были у своих родителей «единственным ребенком» со всеми особенностями таких детей: асоциальностью, эгоизмом, неуравновешенностью в отношениях с людьми, готовностью на жертвы, чтобы снискать желанную дружбу, но и жертвуя ею без зазора, по первой прихоти. Однако я забегаю вперед. Пусть лучше жизнь за меня расскажет, какие «души Шарко»a нам предстояли в этой дружбе. <…>

В тот наш первый вечер, о котором, по своему обыкновению, пишу зигзагами, Бела неплохо разыграла экспромтом сценку после рассказа Крлежи о нашем несостоявшемся интервью в Ленинграде.

– Ты спустил бы эту красотку с лестницы? – И, обратившись ко мне: – Вы на самом деле верили, что он выставил бы вас?

Я перебила ее:

– Не надо, оставьте мне мой страх, это ведь к писателю не относится…

– Ах! Вы не любите комплиментов, устали от них?

– Возможно, но скорее всего не люблю вынужденных.

Я уже знала, в ту минуту знала, что нам предстояло вчетвером разыгрывать пьеску, в которой меня ждет роль мыши, а Бела будет кошкой, но останавливаться было уже поздно: она завладела нами и не так скоро выпустит из рук. Я знала, что Божидар думал что-то в этом же роде, потому что, когда мы остались одни, он попросил меня «не бросаться в эту дружбу с закрытыми глазами». Я настаивала, чтобы он объяснил, но он отказался наотрез, хоть и сказал что-то хорошее о Крлеже: я поняла, как ему Крлежа, которого он любил как писателя, понравился. И почувствовала, что Белы он боялся – за меня боялся. «Бела тебе не доверяет, а Крлежа со всей наивностью своей натуры очень заметно заинтригован тобою, и она тебе этого не простит…» – «А чего она может мне не простить?» – «Не заставляй меня говорить [то], о чем мне не хочется разговаривать. Только запомни, что жены склонны во всем обвинять других женщин».

«Bela je lukava»650, – сказала я по-хорватски, и мы часто вспоминали это наше прилагательное Беле: «lukava», повторяя его на все лады, будто лукавство было ее основной чертой. Еще помню, что Божидар сказал тогда: «Ты часто угадываешь людей с первой же встречи, но поступаешь наперекор собственному разуму и чутью. С Белой ты тягаться не можешь – это запомни. Но обаяния и остроумия у них обоих столько, что стоит отважиться на эту опасную прогулку по канату. Тренируйся в умении держать равновесие». Сегодня, сказав, что Бела «лукава» вместо русского слова «хитра», решила проверить в словаре, вдруг почуяв чуждый оттенок. Отупело у меня ощущение нюансов схожих славянских слов. И как же я изумилась, найдя не просто толкование слова, а Белиной натуры! Оказалось, что лукавый человек – это «исполненный добродушно-веселого коварства, игривый, кокетливо хитрый». Ну, прямо слово в слово так я подумала о Беле, сразу упрекнув себя. Не справлюсь, твердила я тоскливо ночью и даже встала и в дневнике записала свои страхи, но и радость такой находки, как Крлежа. И еще писала о них той ночью: «Предстоят нам интересные, но и трудные дни. Оплатим мы дружбу с ними дорого. Божидару будет немного легче: он его полюбит такого, какой он есть, а я такого, каким он никогда не был, например сильным, а он слаб. Но от него большой опасности не предвижу, от нее, боюсь, будет, потому что она редко, а может быть, и вовсе никогда не бывает самой собою, давно потеряв себя, на подмостках, наверное, но не найдя сполна той, которую представляет. Она будет всегда верить, несмотря ни на что, в свою правоту, свои права, свою праведность: сомнений в себе, как у людей большого калибра, у нее нет».

Бела вряд ли догадывалась и о сомнениях Крлежи – о минутах его одиночества, тоски, ужаса, но точно знала опасность его самокритики. Она заглушала ее в нем – то детским восторгом, то проникновенным словом признания: он должен верить в свое абсолютное превосходство надо всем и всеми! Он – такой великий и такой слабый! Как если б поэт и без чужой помощи не мучился, качаясь маятником между безверием и верой в свое величие; как если б, захвалив писателя, можно отнять у него страх темноты и трудностей творческого пути с его ухабами, рытвинами, срывами!

Чудесный вечер с ними обещал сразу же и радости, и опасности, а длилась наша дружба, именно со всем, что мы предвидели, без малого сорок лет. Выдыхалась она вначале медленно, постепенно, но все быстрее с годами, под конец теряя высоту. И мне одной из нас четырех, мне последней выпала безрадостная честь прозрения и боли перебирания прошлого. Уже летом 1954 года я поняла, какие, по мнению или заблуждению Белы, перемены наступили в наших судьбах, и знала, что ущербную нашу судьбу мы несли лучше, чем Крлежи значимость своей; у судеб, как у светил небесных, есть циклы роста и ущербления: поменявшись ролями, мы не изменились.

Когда я спросила Крлежу в письме, можно ли включить кое-что из его писем в мои воспоминания, Бела ответила: «Разорви эти истрепанные, наверное, пожелтевшие листки – они живой анахронизм. Я уверена, что Крлежа со мной согласится – в настоящий момент его нет в Загребе. Рви все – это никому не нужно, мы не гимназистки». Но я не послушалась ее совета – в моей переписке с Крлежей не было ни малейшей угрозы их литературной нерасторжимости, как та, что связывала Абеляра и Элоизу, Арагона и Эльзу Триоле, Симону Синьоре и Монтана.

Чем-то этот Белин самообман напомнил мне слепоту французского короля, якобы в день французской революции записавшего в свой дневник, вернувшись с неудачной охоты (может, исторический анекдот? Не ручаюсь): «Сегодня ничего»651. Для такой лжи самому себе не надо родиться монархом: к власти и привилегиям привыкаешь легко, отвыкаешь мучительно и медленно.

Из нашей столько лет длившейся кадрили Бела ушла вторая – в апреле 1981 года, на восемь месяцев раньше Крлежи – пережив свой атавистический страх перед ненавистной бедностью, словно почувствовав, что куда как параднее смерть царствующей, чем жизнь вдовствующей королевы. Утопавший в цветах гроб был выставлен для прощания в вестибюле Хорватского национального театра652. Вспомнил Крлежа ее заветное желание о захоронении в туалете графини Кастелли из его драмы «Глембаевы» или дюрренматтовской «Старой дамы»653. Устроенные им королевские похороны Белы доказывали нам, его друзьям, на какую героическую жертву он, ярый ненавистник этого обряда, был способен, чтобы сторицей вознаградить самаритянство золотоволосой юной учительницы.

Вспоминается, как Божидар дразнил Белу из‑за ее излюбленной литании654:

– Что со мной будет, когда умрет Крлежа? Выбросят меня из всего этого. – Медленный, усталый жест рукой, обводившей стены салона. – Дадут комнатушку где-нибудь на Трешневке…

– Бела, а что, если ты умрешь раньше его?

– Во-первых, я на четыре года моложе, а во-вторых, если б даже и так, ему никогда ничего прижизненно не сделают…

На это мы могли возразить, зная, что уже за пятнадцать лет до смерти Крлежи большинство будущих участников комитета по его торжественному погребению сотрудничало в составлении сборника, разносившего Крлежу посмертно. Правильно угадала Бела: ничего не сделали прижизненно. Этот сборник, по счастью, не вышел и, надеюсь, никогда не выйдет.

Раз, когда Бела снова сетовала на свою «вдовью» судьбу, Божидар не удержался, сказал, смеясь:

– На днях слышал еврейский анекдот, напомнивший мне твои страхи: «Знаешь, Шломо, – говорит Сара мужу, – когда один из нас умрет, я перееду в Варшаву». А ты переезжай в Вену или Белград – куда хочешь, но в Загребе не оставайся.

Надо отдать справедливость юмору Белы:

– Я предпочитаю Венецию, Боксо. Пообещай перевезти меня, ведь я нашу машину с шофером, наверное, потеряю.

Но мой Божидар раз в жизни обещания не сдержал – умер за пять лет до Белы. Когда, обессиленный болезнью, он попросил меня позвонить Крлеже, они оказались в Словении, но я передала им желание Божидара. Дошло ли оно до них – не знаю, и лучше не знать. После его смерти я написала им, но ответа не получила. Что Крлежа не ответил, меня не удивило и не очень обидело: он ненавидел смерть, боялся ее, закрывал глаза, почуяв где-нибудь неподалеку ее присутствие: почти ни одного из своих друзей не хоронил. А Бела, напротив, жила с протоколом благоговейного страха и почитания смерти и ее обрядов. Задолго до кончины своей матери, которую человечнее всех остальных в мире любила, беззаветнее, чем Крлежу – проще, она просила меня послать ей из Нью-Йорка в следующей посылке все необходимое для траура, а главное – черные чулки, и непременно шелковые. Бела, в которую наперекор всему я все еще хотела верить, должна была мне ответить: «Жаль нам, что Божеку не удалось поговорить с Крлежей…» Но Бела считала, что долг по отношению ко мне выполнен: послана телеграмма – такая пустопорожняя, что на меня могильным холодом повеяло. И я горько пожалела, что сорок лет тому назад, в конце зимы 1936-го, не научилась ходить по канату.

Если о покойниках нельзя говорить ничего, кроме хвалы, лучше молчать, но я не могу: все – и радостное, и горькое так живо в памяти; еще опустошеннее показалась мне жизнь с их уходом… значит, та наша старая, искрошившаяся, как письма, дружба стоила большего, чем oraison funebrea.

Марсель Пруст искал потерянное время. Андре Моруа – ненайденного Пруста. Леон Пьер-Кен шел по следам найденного, умирающего Пруста655, а я – ненайденного или найденного, но уже затерявшегося Крлежи. Еще в тридцатых годах мы с Пьер-Кеном искали возможность представить Крлежу французам и измучились из‑за непроизносимости его фамилии по-французски:

– Пусть Карлежа или Керлежа, но не сплошные согласные. И придумают же!

– Да ведь это kyrie eleison656!

– Ну и что с того? В этих двух словах есть и гласные, а в Крлеже одни согласные.

– Соответственно его натуре, – сказал Божидар, но Леон не понял иронии: он ничего не знал о противоречивости натуры Крлежи, о его несогласованности с окружением и так до конца и не понял. А кто понимал? Западные славяне и меньшего калибра, чем Крлежа, – китайская грамота для человека со стороны. Наши с Пьер-Кеном попытки познакомить с Крлежей французского читателя увенчались успехом, да и то весьма относительным, в конце пятидесятых657. Упоминаю об этом сейчас, чтобы выявить активное участие в этом Пьер-Кена, несмотря на всю пассивность его натуры. Мы с Божидаром, зная щепетильность и независимость Крлежи, оставались в тени. Ни враги, ни друзья Крлежи, ни Бела, ни даже он сам не приняли бы этого заветного подарка – его французский перевод – из наших рук. И не потому, что это именно мы, а потому, что этот успех перестал бы быть воздаянием кесарева кесарю. Это превратилось бы в еще одну из наших барских меценатских затей: «И заплатили, наверное, невесть сколько за это!» Только вот важно ли, что могли придумать провинциальные салонные сплетники или газетные писаки? Не себя мы с Божидаром оберегали, а Крлежу и его уязвимость. «Ядерной бомбой взорвались бы страсти в нашем маленьком городе Бергене, – как любил говорить Крлежа цитатой из Ибсена658, – как только станет известно, что ты замешана в это». Гипертрофия и талант личности этого человека породили гипертрофию его реакций и реакций на него. Мне кажется, что ни один из известных нам писателей не мог похвастаться большим числом врагом и поклонников, подражателей, эпигонов и желчных критиков, идолопоклонников и богохульников – огульной, почти слепой любовью и такой же огульной ненавистью.

В пятидесятых годах в Париже Божидар попросил меня перебросить продолжение моих стараний видеть Крлежу во французском переводе на писателя Петра Шегедина, занимавшего в то время должность культурного атташе в югославском посольстве. Подсказал ему эту мысль длинный разговор с Крлежей, состоявшийся в один из наших приездов в Загреб. Проживая с 1938 по 1947 год за границей, но нередко возвращаясь на родину, случалось, что мы по незнанью делали то, что Бела прелестно называла «фопачиками» – маленькими faux pas, промахами. Спросишь о чьей-нибудь жене, узнаешь, что она ушла от мужа; пригласишь X с Y – старых друзей – а те на ножах, и так далее. И вот после одного из наших опасных промахов Крлежа прочитал нам следующую вполне крлежианскую нотацию, которую привожу по сохранившейся записи:

– Вы, я вам обоим говорю, слушайте внимательно и не перебивайте меня.

Молчание. Притворяемся маленькими детьми перед строгим папашей, но Божидар смотрит ему в глаза с выражением лица и насмешливым, и заинтригованным: что еще этот его любимец придумал? Молчание длится для моих нервов долго. Прерываю его я, обращаясь к Божидару:

– Почему ты не скажешь Фрицу: «Я большой мальчик и ничего не боюсь»?

И, не дав ему времени ответить, посмотрела на Крлежу и иронически спросила:

– Продолжение следует в номере от октября, или автор тут же выдохся? Стриц-Фрицa, достаточно долго ты целился, пали!

– Во-первых, я тебе больше не стриц-Фриц…

– А Зевс или «Ходорлохомор Великий»b? Увы, кажется все же Зевс.

– Не дразни, Ирина. Почему Зевс и почему увы?

– Это уже не крлежианская логика, – сказал Божидар, – а Иринина. По твоей логике должно было быть: почему Зевс? Либо: почему увы?

Крлежа не успел открыть рта, я его опередила:

– Божидар, ты прав. Увы потому, что, став Зевсом, перестаешь быть человеком. Власть все испортит.

– Та-а-а-к? А я, по-твоему, испорчен властью? И в чем, смею ли знать, я причастен к власти?

– Отвечу, если ты скажешь, наконец, в чем нас обвиняешь, мне уже немного скучно стало. Кроме того, Бела скоро вернется, и мы попадем в невод ее последней роли, которую она еще не отбросила после репетиции.

– Тогда слушай, я отвечу тебе, Боксо, именно тебе, а не этому профессиональному рыбаку душ, по утверждениям вашего друга Адлера или какого-нибудь другого из ваших венских светил – друзей. Вы удостаиваете честью ваших визитов наш скромный, тихий Аграм – Загреб, заранее предвкушая встречу с нами, будто замороженными до вашего высочайшего прибытия в том состоянии, в котором вы оставили нас несколько лет тому назад. Все тут любят друг друга, все по-старому, ничто не меняется – существует хоть это подобие рая на земле – все как было, даже дети не подросли и старики не состарились, как будто мы без вас не живем, не жрем, детей не рожаем, не мрем, не с… А у нас одна половина населения перегрызла глотки другой, дети нарожали новых детей, зачатых уже не в постельках, а в подворотнях; вчерашние друзья стали врагами, враги стали друзьями, а вы остановились в своем развитии, ваш идеализм до старости держит соску ваших иллюзий во рту. Появятся господа знатные гости, остановятся в гостинице, где у них будет салон, так как им на роду написано обладать салонами, держать салоны…

– Стриц-Фриц, теперь уж и я осмелюсь попросить тебя не быть дерзким.

– Осмеливайся сколько хочешь, все равно скажу! Это будет моим продолжением вашего незавершенного образования – университеты кончать легче, чем вырасти, а вы не выросли, поймите вы это!

– К чему? Раз можем и так жить. И зачем нам отказываться от наших иллюзий в обмен на ваши волчьи отношения? Может быть, мы не хотим ничего знать?

– А я не могу допустить такой несправедливости. Почему нам вся горечь знанья, а вам вся тихая, идиотская прелесть иллюзий? Кроме того, не «фопачики», как говорит Бела, а мировые конфликты возникают после каждого вашего отъезда. С половиной гостей этого вашего гостиничного литературно-художественного салона я уже годами не разговариваю. Зовут себе людей по произвольному протоколу, продиктованному не действительным положением вещей, фактов и человеческих отношений, а барской причудой. Ты бы хоть, Боксо, вращающийся в высших политических сферах ООН, мог бы знать, что долг хозяина дома сначала осведомиться, кого с кем можно или нельзя приглашать.

– Да скажи ты наконец, что мы сделали?

– Наши орбиты разминулись: вы с вашими созвездиями покатили в одном направлении, а мы в другом.

Тут я прерываю это повествование напоминанием себе самой: если по моей дурной привычке к цели ведут плутания, то в сопровождении Крлежи непременно попадешь в лабиринт – так много путей, подходов и ракурсов и так трудно находимый выход ждет человека в плену у него. Но во всей его путанице непременно присутствует логика – надо только уметь ее найти. Так мы в тот день узнали подробности его ссоры с Петром Шегедином, которую и ссорой-то назвать трудно: два легковоспламеняющихся вещества неосторожно соприкоснулись, произошел взрыв. Еще в Загребе решили: по возвращении в Париж пригласить Шегедина в крестные французского издания Крлежи. Божидар был прав: Шегедин ревностно занялся продолжением нашей с Пьер-Кеном затеи, любя и уважая Крлежу и его отношения с ним. Для этого требовалась осторожность, даже почти военная тактика. Мой Клаузевиц659, Божидар, умело руководил действиями. Препятствий было немало – ни одна крепость, кажется, не осаждалась и завоевывалась труднее и дольше. Тут была и врожденная нерешительность Пьер-Кена, и «загорская» лень и халатность барина-крестьянина профессора Поланшчака, которого мы предложили в переводчики, и далматинская воспламеняемость Петра Шегедина, и медлительность французских издателей, и вмешательство югославской бюрократии в «такое государственное дело», как первое издание Крлежи по-французски. Замыкал этот дьявольский круг сам автор с его неукротимостью и неуступчивостью. Только в своем браке выносил он корсет почти смиренно. Ну, поорет, отшагает с версту по квартире и притихнет…

Вспоминается столько странного и немного страшного, но и хорошего из нашей дружбы! Но когда речь о Крлеже, удельный вес чьей фигуры и речевого темперамента занимал столько места, о Крлеже, которого больше не будет, чья смерть осиротила не только его родной город, но и страну – нельзя писать, надо вспоминать, думать его словами, напоминать их себе, чтобы сохранить его такую живую речь, такое живое слово! Оно лучше многого им написанного. Ведь этот писатель большого темперамента и большого ума не всегда умел подчинить перу свой актерский и ораторский талант; нередко его мысль вслух становилась готовым произведением, живым и блестящим, а напечатанное слово в большей части его творчества – в пьесах и романах особенно – было обременено умными разговорами. Его слова и словечки, его формулы и формулировки, его обороты речи освещают Крлежу ярче и всестороннее, чем его произведения. Кто не гулял вместе с ним, позволив ему, забыв о спутнике, думать вслух, тот не знал Крлежи. Он творил – все видя, все слыша, все схватывая на лету и все запечатлевая словом. Он творил голосом и мимикой…

Мы ехали на площадке дребезжащего загребского трамвая (да что это меня трамвайные площадки преследуют?! подмостки они мои? помосты моих спутников, где им померещилась плаха, как давно когда-то Гумилеву?). Крлежа думал вслух: «Так же заходило солнце и в тот день. Мы стояли с ней на площадке трамвая, а в глубине колодца улицы заходило весеннее солнце. Никто никогда не видел такого заката до влюбленной пары. В этом долгожданном, весьма сравнительном одиночестве – alaj ti vjera samoce! sa sto tinom uznojenih idiota sto te obljepili kao muhe tanjur u ljetnjih birtyi ako ga nisi oblizal…a Если б у него было больше ума и умения, он сказал бы: “У меня в кармане ключ от летнего домика одного друга – мне очень хочется лежать с вами в постели и водить рукой по вашим бедрам – я не знаю, конечно, ограничусь ли я этим…” Если б у нее было меньше ума и уменья, они повалялись бы в чужой постели столько времени, сколько нужно, чтобы надоела и чужая постель, и чужое тело, и чужие запахи, а больше всего необходимость помочиться… Он вскакивает, бросив наспех: “Забыл, издатель! Положите ключ под циновку, я люблю вас!” и бежит в кровавый закат. И женится, и за пять минут удовольствия живет с этой весенним закатом подсказанной девушкой вплоть до собственного заката. На таких недоразумениях совокупляются люди, начинаются и кончаются дружбы, ведутся войны, подписываются мировые конвенции, пишутся романы и растут, растут, растут тонны бумаги… и недоразумений». Я гадала всю дорогу, от той площадки трамвая до теннисной, куда мы ехали, и после, на пути домой, и теперь: что было из автобиографии, а что из лирической хандры в его словах, но ответа не нашла. Одно знала точно, что к концу жизни он не на той весенней тоске был женат, а на самой необходимой писателю женщине – матери. Вряд ли надо быть Крлежей, чтобы догадаться об этом психологическом сдвиге, кровосмесительстве.

У Белы вся жизнь, все человеческие отношения, квартирная обстановка, разговоры, кроме, вероятно, с Крлежей наедине – все было театр, страсть к театру, к вниманью, к перемене костюма и личности. Она не догадывалась, что, сколько бы костюмов ни переменила, сколько бы ролей ни заучила – оставалась Белой, тем единственным ребенком в своей семье, который может даже разболеться, чтобы только привлечь к себе внимание. Она жила напоказ. В начале нашего знакомства неплохо, и довольно долго, держала роль остроумной и обаятельной, не лишенной светскости дамы. Потом начались срывы. Она то раздражалась без причины, искала повод для ссоры, но, не находя, хандрила, то теребила нас: «Застоялись мы, заржавели… в собственном соку варимся… Италия, Сплит – что хотите, но больше ни дня провинциального удушья! Едем». То вдруг отходила в сторону с какой-нибудь непременно старомодной цитатой или народной мудростью, вроде: «Не дело глиняному горшку с медным дружиться». Мне неприятно, даже больно вспоминать об этом, и я не стала бы, если б не отражалось это на наших отношениях с Крлежей. Уже сановная, уже проводящая лето на Бриони660, в один из наших приездов в конце 60‑х годов она, неожиданно рассердившись на что-то, выкрикнула, обращаясь ко мне: «Ты, видимо, считаешь нормальным честь дружбы с Крлежей?!» Я спокойно ответила: «И честью даже не считаю. Радостью, удовольствием – да, а в таких случаях, как этот, сочла бы честью для вас, если б осталась в этом доме еще хоть минуту. Прощай, Крлежа», повернулась и, выходя, услышала, как Божидар сказал: «Прости, Фриц, я согласен с Ириной. Если и такой мастер слова, как ты, не повлиял на язык Белы, мы бессильны». И вышел, не простившись.

Даже таким близким общим друзьям, как Шена и Марко Ристич и Шинко, мы не рассказали об этом, как никогда не рассказали и они нам о том, как закончилась их дружба с Крлежами. Мы все знали почти точно день и место, где Бела устраивала свой большой спектакль обновления домашнего репертуара друзей, но нам было стыдно – за себя, невинного участника чего-то неприличного, за Крлежу, за наше сверххристианское прощение Беле, не очень честное, потому что неискреннее. С Шеной и Марко Ристичем мы раз и навсегда решили терпеть перебои Белиных настроений во имя Крлежи, нашей общей любви к нему. Бела очень хорошо это знала – по существу, она была умнее всех нас – и выдавала нам его по купонам, как хлеб в голодные годы. После каждого инцидента, заскучав, сменяла гнев на милость и слала Крлежу «коленопреклониться», словно виновником был он. «Крлежа идет к вам, прими его, Иринушка», – и в голосе ее звучала искренность, редко удававшаяся ей на сцене. Раз, когда Крлежа прибыл «послом», разыгралась забавная сцена. Он вошел в кабинет Божидара, где я лежала на диване с очередной простудой, и сразу же с поразительной легкостью опустился на колено рядом с диваном, молитвенно сложив ладони (а я, помню, подумала: вот кто из них двух актер!):

– Умоляю тебя, не умирай!

– Да я и не собираюсь.

– Тогда зачем Бела послала меня к тебе в страхе за твою жизнь якобы?

– Именно якобы. Белу следовало спросить, не меня.

– Я не узнал бы от нее правды.

– И от меня не узнаешь, но по другой причине. Если б я ответила тебе правду, я презирала бы себя, а если б солгала, а ты бы удовольствовался моей ложью, меньше уважала бы тебя.

– Ага, все-таки не сказала, что презирала бы меня.

– Это была литота661, Фриц, из уважения к твоей маститости.

– Опять дерзишь? (Его любимое словечко в обращении со мной, как если б я была маленькая.) Бела еще просила сказать, что мы четыре дурака! Нам так хорошо вместе, а ссоримся, не понимая, что дружбы, как счастливые браки, заключаются в небе.

– Почему четыре? Три! Божидар в этой игре не участвует! – возразила я.

Изредка я думала, что Крлежа отклонял от себя все житейское, все, что мешало ему в работе, а с таким подходом он не мог найти себе лучшей подруги – Бела создавала ему дом, тишину, комфорт. Но ее дурной вкус отражался и в нем – больше всего в пьесах, где сквозит чрезмерность Белы или в лучшем случае неумеренность. Читая вслух новые страницы, Крлежа по ее реакциям или даже советам сгущал краски – и его герои становились больше натуральной величины. Такой была и Белина игра – на сцене и в жизни. Крлежа знал, что она посредственная актриса, но хотел, чтобы друзья закрывали глаза на дилетантизм ее игры, правда постепенно сменявшийся вполне профессиональной рутиной.

Мы были с ним раз на генеральной репетиции одной из его пьес. Бела была неубедительна. В антракте гуляли по кулуарам и в молчанье курили, не находя слов. Крлежа внезапно остановился посредине коридора, стал поперек дороги, вызывающе глядя на нас, но ответа не дождался.

– Хорошо! Мы знаем, что все это не то! Но она не хуже других, хоть и не лучше! Господа хотели бы, чтобы их национальный театр кишел Дузами и Рашелями, Сарабернарами!662 Надо им, может быть, объяснить, что наш театр… к черту! никому ничего не объяснишь! Их пролетарская подруга – всего лишь провинциальная Дузе, а к их двору прикрепленный друг – не Шекспир, даже не Ибсен. Что…

Божидар перебил его:

– Ты прав – Бела не хуже других. Но ты не этого от нас ждал, ты хотел, чтобы мы тебе врали. Тебе нужна наша лживая хвала, которая удержала бы тебя от необходимости попросить Белу оставить театр или работать усерднее. Ты взбесился, потому что понял, что мы не слепы и не глухи.

После минуты молчания Крлежа сказал:

– Какая публика, такие актеры… Никто ничего не понимает…

– Я все-таки был бы искреннее со своей женой – она сердилась бы, но, возможно, и заставила бы себя работать…

– У тебя есть твоя адвокатская контора, в которой ты хозяин, а я никогда по сей день не был хозяином ничего, кроме того, что выдумываю. Начал я жизнь в скромнейшей обстановке, с переездами родителей с квартиры на квартиру – отец был маленький городской чиновник… С Белой мы начали жизнь на чужой узкой железной кровати, о которой вы достаточно слышали, в чужой квартире, где все чужое, кроме… – Повернувшись ко мне: – Ну-ка, Ирина, кроме…?

– «Кроме золота ее волос».

– Видишь, Боксо, поэты узнают друг друга по тикам и бзикам, по собственным фантасмагориям, идиосинкразиям… Ирина могла бы стать поэтом, если б не была Ириной, а что ты ей сказал? Черта с два ты ей что-либо сказал! Я бы разогнал всю ее благотворительную лавочку с художниками и остальными протеже и приказал бы ей заботиться о собственных способностях, а не искать их там, где их нет или есть, но так мало, что не стоит на них время тратить. Не учи ты меня мужней храбрости – все мужья трусы: ложь – единственная монета, за которую можешь купить покой.

Это почти точная передача нашего разговора, некогда записанного, но не как взнос в сберегательную книжечку дневника (копить я не умею), а запись чего-то поразившего меня, над чем надо было после задуматься. Закончился этот разговор нашим с ним трусливым уходом из театра и его двухчасовым монологом об уюте, созданном для него Белой, «без которого я, кстати, мог бы отлично обойтись» – он противоречил сам себе, страстно ее защищая и одновременно жалея себя. Упомянул о своем огромном долге Беле, а мы и тогда, и после не поняли, в каком долге ей удалось его убедить. Ему было тяжело, что-то ныло у него внутри, но диагноз поставить такому пациенту трудно.

Я не впервые в жизни стою в недоумении перед загадкой сфинкса, имя которого Мирослав Крлежа. Загадка его таланта и промахов, его ума и наивности, его всеобщего признанья на родине и неприятия вне ее границ, его проницательности и слепоты, его доброты и несправедливости, его бунтарства и нередких capitulations de consciencea, его общительности и замкнутости в себе – весь он, со всеми своими противоречиями и контрастами, производил впечатление растерзанности, гибридности.

Это медвежье туловище с тяжелой головой и чудесными глазами, такими умными, ласковыми, всепонимающими, такими выразительными… живой он стоит передо мной, и я, забыв все трудности и минуты обиды, с пудом грусти в сердце прощаюсь с этим необыкновенным человеком, память о котором мне так хотелось бы оставить после себя, но страшно, что нет у меня силы слова, адекватной силе моих чувств: проторопилась всю жизнь, бегом ее прошла!

Первая и самая трудная загадка Крлежи – для меня лично – почему такой большой и трудолюбивый писатель дал сравнительно мало (не набрасывайтесь на меня ни разъяренные хвалители, ни завистливые хулители! я своей правды в могилу не унесу!) цельных произведений, кроме… А перечень этих «кроме» далеко отстает от полусотни томов его опуса. И чем больше объем тома, чем сложнее фабула и умнее герои – тем труднее назвать его художественно большим, всколыхнувшим читателя, захватившим и державшим его от начала до конца. «Заставы» – роман663, который считается теперь монументальным произведением, не монолит – глыба. Слишком подробная хроника страны, в которой Крлеже суждено было родиться. Возможно, что эта «ересь» мне не простится – меня потащат за нее на костер, живую или мертвую. Цельным я считаю его «Хорватского бога Марса», «Похороны в Терезиенбурге», другие повести и рассказы и, конечно, «Баллады Петрицы Керемпуха»664. Эти баллады очаровали меня с первых же строф, и я сердилась, когда кто-нибудь иронизировал: «К чему этот тур-де-форс – средневековый жаргон, которого даже сами хорваты часто не понимают». Я защищала их – Крлежу и «Петрицу»: «Недопустимо в искусстве только окаменение, застой!» – «А этот возврат в несуществующее прошлое, по-вашему, новизна?» – «Несомненно! Автор не копирует прошлое, а взял только его строительный материал, да и то употребив его по-своему. Если б писали только для тех, кто хочет все понять, а понимает только то, чему в школе научили, не было бы ни Джойса, ни Хлебникова, ни Пикассо…» В прозе Крлежи я часто путаюсь в собственных противоречивых суждениях, но и в его длиннотах, полемических отступлениях – в том, что художник Хегедушич, друг наших двух «кланов» до знакомства, называл «Крлежиной кланфариадой» по имени часто появляющегося героя Кланфара. Герои его романов становятся не живыми людьми, а живучими понятиями, вошедшими в речевой оборот. Они восхищают и раздражают. Раздражает нередко и Достоевский, но его томик не можешь отбросить, тут же забыв Настасью Филипповну, князя Мышкина, Алешу, Федора, Сонечку, Раскольникова. Это живые люди – страдальцы и мучители, жертвы и палачи! Даже Фома Фомич, даже Лебедев – даже худшие из них – человечны в смысле: люди, не марионетки. Их видишь во всех измерениях – слабости, зле, мерзости. Крлежины герои не показаны, а рассказаны: Крлежа за них говорит, двигает руками, кланяется публике, бьет, бросается в объятия – он держит все их веревочки в своей маленькой белой руке. Иногда думаешь с досадой или жалостью: редактора бы ему хорошего! Ведь такого талантливого писателя, как Томас Вульф, не только его перо создало, но и редактор665. Работая с ним ночи напролет, спас его опус от полной анонимности, к которому этот американский Крлежа был несомненно приговорен своей неумеренностью. От одного из первых романов Томаса Вульфа осталась половина написанного, зато целая и цельная! Такого редактора в Югославии не было, Крлежа сам себе и редактор, и собственный литературный предок, сам себе язык создал, форму, место под солнцем…

Второго Мирослава Крлежу Югославия еще не родила и долго, боюсь, не родит: он был своим собственным родоначальником.

Если «Баллады Петрицы Керемпуха», этот франсуа-вийоновский, трубадурский эпос – лучшее из его поэтического наследства, лучшее в его прозе – «Хорватский бог Марс», сборник рассказов о Первой мировой войне. Правда, та окопная, траншейная, бесконечная война дала немало талантливых авторов одной книги. Бредовый кошмар разорванных гранатами, разбросанных тел и уцелевших, но растерзанных жизней молодые «волосатые» – «пуалю»a – претворили в горячечное творчество: писали не чернилами, а кровью, негодованием, проклятиями, клятвой: «Никогда больше! Эта война последняя!» А что дала Вторая? Обогатила арсенал и фармакологию – науку убийства и науку лечения. Начала за здравие, кончила за упокой: атомной бомбой и роботами. После Первой можно было проклинать смерть и воспевать жизнь, после Второй пришлось проклинать жизнь и воспевать смерть.

Крлежа в окопах не валялся – не успел; арестованный за дезертирство из австро-венгерского военного училища – «Людовицеум» – в Сербию, был схвачен на границе, сидел в тюрьме. Но жалостью и бородой там оброс, как большинство из его поколения, и писать начал запоем, как все. И в каждом его томе, а их более полусотни, оставил замечательные страницы. Отжать бы их! Какое бы чудесное, крепкое вино получилось! Вот уже слышу злорадное улюлюканье хранителей национального достояния: «Kako smije ova ruska dotepenka dirati u našu književnost?»a Орите, мне все равно: чего мне теперь бояться, все потеряв, главное – всех? Нет, мне будет все равно, когда кто-нибудь отважится, наперекор запретам, печатать мои воспоминания. При жизни я все-таки немного вас боюсь: не слов ваших, не брани – привыкла? Отвыкла? Все равно! – а потери одиночества. Того момента, когда человек становится общественной добычей, и каждый может лезть к нему с вопросами, и чем нескромнее, тем лучше. Одно преимущество круглого сиротства, что твоя жизнь – подлинно твоя. Я у Крлежи не в долгу; я ни в чем у них двоих не в долгу, кроме нескольких хороших часов дружбы, если отжать их от всего лишнего. Вы, а не я его должники – платите ему хотя посмертной хвалой за все украденные у него слова, обороты, страницы. Разворовали его опус оптом и в розницу – читаешь и жалеешь, что Крлежу мог обокрасть даже не обладающий проворством рук литературный воришка. Платите ему запоздалые проценты за украденный у него капитал! В мире мало писателей, поработивших своей фразой, зачаровавших, как заклинатель крыс своей флейтой, большее число пишущих. Чудовищное, массовое заболевание Крлежей свирепствовало во всех отраслях печатного слова в Хорватии и понемногу во всей стране. Сколько раз Крлежа, смеясь, бросал на стол какую-нибудь книгу или статью со словами: «Опять меня обокрали!»

Больше Крлежи только еще Ахматова и Маяковский так всецело владели вкусом начинающих писателей и наплодили столько подражателей. Ахматова, насколько помню, относилась к этому с безразличием: королевской короны с нее не снимут – не дотянутся! Маяковский же и в прозе, и в стихах взывал: «Довольно вам делать под Маяковского, делайте под себя!» Крлежа пожимал плечами. Только раз, помню, рассердился на близкого друга и очень талантливого писателя, сказал: «По существу, я должен гонорар с него потребовать, это уже не подражание, а преемственность, посмотри, Боксо, ты юрист». Хлесткость, полемичность вперемешку с лиризмом его фразы прилипали к памяти, как мокрые осенние листья, как припев, от которого не можешь отделаться.

Крлежа – очень большой писатель для маленькой страны, у которой было трудное и часто подневольное прошлое, и чтобы писать в ней и о ней, надо выхаркать столько же крови, сколько она сама потеряла на протяжении своей более чем тысячелетней истории.

С недюжинным умом Крлежи странно уживалась наивность – это лучше всего иллюстрирует моя с ними встреча в Опатии666 в августе 1954 года. Весной я написала Беле из Нью-Йорка, что с начала июля буду в Европе, так как Божидар уезжает с миссией ООН в Африку на три месяца. В письме указала свою программу: Квебек, оттуда на корабле (осуществляя старую заветную мечту) вдоль Сан-Лоранс Ривер667 в Европу – в Бельгию, где обещала побывать у подруги; оттуда в Париж и в августе – в Югославию. Маршрут была готова изменить согласно их планам.

Вскоре пришел Белин ответ – паточная лирика, детские восторги и список заказов, превышавший мои физические и наши финансовые возможности. Кое-что было совершенно неосуществимо – привезти, например, обивку на всю мебель их салона и столовой. И все же, наполнив два больших чемодана Белиными заказами, измученная летней тропической жарой Нью-Йорка, набегавшись до изнеможения по магазинам, я выехала в начале июля в Канаду, а оттуда во Францию – водой, между айсбергами – прекрасными при солнце, угрожающими в непогоду. Подлинное хождение по мукам началось после Парижа и Брюсселя, и чем дальше на юг, тем хуже. Летние толпы, давка, отсутствие носильщиков, полное неуважение большинства путешественников к нумерованным, заранее заказанным местам… Поезда штурмовались, чемоданы забрасывались в открытые окна вагонов – часто кому-нибудь на голову; ни одно заказанное место не ждало своего владельца. В поезд я не попала, сбросила с площадки часть поднятого багажа и. оставив его у станционного смотрителя, пошла искать комнату.

На следующее утро поехала первым поездом в Опатию. Комната в гостинице «Кварнеро», где мы всегда с ними останавливались, для меня заказана не была. «Две только – для них, – сказал швейцар, – но не знают еще точно, когда приедут». Крлежи прибыли дня три-четыре спустя. Нашли у своего швейцара адрес моей гостиницы, в непосредственной близости от их «Кварнеро», и пришли ко мне. «А где мои пода-а-арки?» – пропела девочка Бела, кокетливо выпятив губки. Крлежа сказал: «Zdravo, Irinushka, vidimose kasnije»a, и я поняла, как его воротило от этой сцены. Он вышел… Бела тащила из чемоданов и швыряла на мою постель их содержимое и, задавая вопросы, не слушая ответов, все больше входила в свою роль того дня: «И это мое? И это для меня? Для меня одной, правда, скажи, правда?» Но в сердце моем, кажется, впервые в жизни не было ни капли доброты, ни крошки прощения и совершенно никаких сил выдержать эту сцену.

– Бела, ты забыла меня спросить, как я доехала, почему звонила тебе ночью с какого-то полустанка… забыла объяснить, почему для меня нет комнаты и намерена ли я остаться тут?

Сказала это спокойно, несмотря на сильное волнение. Она посмотрела на меня ледяными голубыми глазами и, не ответив, спросила:

– Это так важно? Что-нибудь трагическое из‑за этого произошло?

– Нет, нет – я просто удивилась.

На это она реагировала неопределенным взмахом руки в кольцах и вернулась к своим игрушкам.

Я знала, что они играли мною, как тряпичной куклой, которую дети, ссорясь, тянут каждый к себе, в сердцах швыряют на пол, разрывают в клочья. Мне хотелось уехать, но надо было ждать перевода денег. У меня было кредитное письмо на Парижский банк, а в Югославию я везла мало денег – только товар, как коммивояжер, повинуясь настояниям Белы в письмах: «Мы вам столько должны, а теперь еще и эти заказы! – ни копейки не вези! – размен очень плохой». И вот теперь я сидела бессмысленно в отвратительной комнате, в невыносимой атмосфере наших отношений – дни напролет одна. За три недели они ни разу не пригласили меня к обеду, на купанье на пляже «Кварнеро», где у них была своя кабина. Бела проводила дни со своими театральными друзьями в гостинице или на пляже. На второй неделе нашего пребывания в Опатии Крлежа вдруг начал приходить «обедать с тобой на твоем балкончике». Поди разгадай их отношения и логику обращения с друзьями. Да я и не пыталась – одно было ясно: балкончик обеспечивал наше пребывание на виду. Столичные гости Опатии немало должны были удивляться нашим с Крлежей tete-a-tete668. Разговоры не ладились: он, видимо, о чем-то не смел говорить, а я ни о чем не смела спрашивать. Мы обменивались случайными замечаниями, играли в «да и нет не говорить, белого и черного не упоминать»…

Нелегко писать об этом: перед мысленным взором их могила – громадная, массивная, из черного мрамора… Так рождаются легенды. Их зачинали поэты – это их фараоновские гробницы; так воплощается мечта о бессмертии, так, сдув с себя земную пыль, уходит Поэт со своей Беатриче669 – per aspera ad astraa 670. Литературой созданные и литературой выхолощенные любовники.

В те далекие времена, до войны, Крлежи жили уже не бедно и у них была приходящая прислуга. Зимой, кажется, 1937‑го Бела лежала с сезонной простудой, а уборщица, как назло, не появлялась. В какой-то день позвонил Крлежа – сообщил о болезни Белы, и на вопрос, нужно ли что, ответил, что Бела будет рада меня видеть. «Если хочешь помочь мне на кухне, приходи!» И вот мы с ним чистим картошку и яблоки, а закончив, каждый со своей посудиной идем показывать Беле дело наших рук. Барыня бросила строгий взгляд и воскликнула: «Да вы не шелуху снимали, а геометрические фигурки вырезали – половину картошки и яблок выкинули!» Прошли годы, миновала еще одна часть столетней войны нашего века – Вторая мировая, и вот мы снова сидим у Крлежей вчетвером и разговариваем наперебой. Неожиданно Бела восклицает, обращаясь к Божидару:

– Да ты полгруши выкидываешь! Барское дитя!

И я отчетливо вспомнила наши ромбики картошек и яблок в уютные старые времена. Разнежившись, рассмеялась.

– Чему ты? – спросила Бела.

– Вспомнила, как ты меня и Фрица ругала за то, что мы половину картофеля и яблок извели зря…

Возможно, что моя блаженная улыбка князя Мышкина671, разнежившегося над чем-то далеким, одному ему понятным, привела ее в ярость, которую надо было сдержать в присутствии мужей. Растягивая презрительно слова, она не спросила, она пропела:

– Ка-а-акие вре-е-мена? Какая картошка? Когда Крлежа в жизни своей чистил картошку? Ты бредишь, дорогая.

Но, очевидно, снова вспомнив о мужьях, добавила со снисхождением к семейному идиоту:

– Неиссякаемая лирическая фантазия у нашей Иринушки!

В Опатии, возможно, она сводила счеты не со мной, а со свидетелем тех дней, когда бриллианты на ее пальцах не успели еще стать «семейными» и не надо было хвалить хороший вкус «mon papa»672, как это сделала коммунистическая дипломатка в Брюсселе. Салонный снобизм, порожденный социализмом, отвратителен, как только еще тот, что порожден нацизмом. Помню, Стефан Цвейг рассказывал, как пьяный бродяга на Сальцбургском673 вокзале бросил ему:

– Ich bin mindestens ein Агуег, was bist Du?

– Schon! Ein Judischer Papierschmirer!a

Вознеслась и Бела – вздорность бабью даже ее неоспоримый ум не победил. Правда, в провинциальной среде своего скромного прошлого не утаишь, а у левых сановников (особенно у их жен) снобизм, как заразная болезнь, мало кого пощадил.

Приближенный властью, придворный поэт все же может остаться Поэтом, и Крлежа не перестал быть Крлежей, и ему, поди, поначалу трудно было. Власть имущие (не Сам, упаси боже, для Тито Крлежа не был щенком) все норовили его носом в собственную лужу тыкать, чтобы научился ковров не пачкать. Социалистический ковер Крлежа как раз накануне войны некстати замарал – стал на сторону коммунистических еретиков, сунул голову не в лужу, а в львиную пасть. А партия, тоже некстати, в конце 30‑х годов пошла на еретиков войной. Крлежа не мог примкнуть к партизанскому движению, то есть перебежать из Хорватской независимой фашистской республики674 в лес или горы, к партизанам с Тито во главе. Это было бы равносильно тому, что называется из огня да в полымя. Хорошо зная Крлежу, мы с Божидаром понимали, что не огня он боялся – подсудности, где защищаться надо, каясь в своем уклоне, бить себя в грудь и молить не о пощаде, а о наказании, повторяя, как одержимый: «Меа culpa! Меа ultima culpa!»675 Скульптор Августинчич нам после войны рассказывал, горько качая головой, как он по требованию Тито два раза с опасностью для собственной жизни в Загреб пробирался с наказом привести Крлежу, но оба раза вернулся с пустыми руками. Еще кто-то, помню, тоже с этой миссией провалился. А две-три сановные личности корили нас с Божидаром этим другом, который войну просидел «в тепле под защитой фашистских вождей». И как мы ни бились, не могли их разубедить – мы-то ведь знали, как Крлежа плохо и опасно жил! Спасал его гимназический товарищ Божидара, доктор психиатрии Джуро Вранешич, вырвавший Крлежу из когтей фашистской полиции как опасного психического больного, которого он должен держать в своей клинике. Даже при фашизме удалось Вранешичу спасти человека, да какого! А Крлеже не удалось спасти Вранешича от расстрела, как ни старался. Мы Вранешича хорошо знали. Человек это был путаный, добрый, оптически и психически сильно близорукий, а политически и совсем слепой. О своем приятии фашизма говорил он открыто и до войны, но был этот фашизм незлобивый, хоть и труднообъяснимый. Может быть, правильнее было бы сказать: необъясненный. Как большинство психиатров, он нес в себе зародыш каких-то путаных психозов, обладал всеми тиками своей профессии, помогал где, как и кому мог куда шире любого социалистического вождя, что держит руку на пульсе человечества.

По зигзагному моему обычаю брошу тут хоть скромный цветочек на безвестную могилу доктора Вранешича – вернусь на полстранички в далекое прошлое. Собрались мы раз целой компанией на небольшом корабле в Венецию поплыть и несколько дней там провести. Было это в середине тридцатых годов. Наш кораблик швыряло, как ореховую скорлупу. Все пассажиры, не притронувшись к ужину, разбежались с зелеными лицами и львиными рыками по своим кабинам, и на палубе в темноте стояли только доктор Вранешич, Божидар и я. Смотрели на высоко вздымающееся море, напоминавшее огромный живот роженицы. Ни с того ни с сего спрашиваю Вранешича, чем медицина объясняет неумение переносить качку. «Вестибулярис»676, – ответил он коротко. Но я, вместо того чтобы удовлетвориться этим, некстати похвасталась своими знаньями: «Тогда у меня должна была в первую очередь начаться морская болезнь: с детства при каждой перемене погоды страдала головокружениями, и раз мне даже делали исследование и установили какие-то непорядки с нервом равновесия, находящимся в среднем ухе». Вранешич откликнулся, уже не коротко, а с нарастанием силы голоса, знаний и красноречия объясняя мне механику этого нерва и… причем так убедительно, что я только успела крикнуть: «Вестиблеварис он называется! Поняла!» и убежала в темноту палубы, подальше от моих спутников. «Психиатр ты, наверное, хороший, но психолог неважный», – сказал Божидар. Это последнее, что я слышала на бегу в темноте палубы.

Большая часть левой интеллигенции Хорватии в предвоенные годы крлежианского уклона раскололась на два лагеря: связанных узами партийной идеологии, жаждущих расправы с Крлежей, и крлежианцев, еретиков. Появись Крлежа в 1942‑м или 43‑м среди партизан – не одна нашлась бы рука, готовая взвести курок на Крлежу, считавшегося идеологом ереси.

Поэт остается поэтом и в роли тайного советника при веймарском дворе, и в камер-юнкерской при российском677. Тито своего величия не обременил комплексом неполноценности, подобно Сталину, и это спасло Крлежу, но какую-то долю своего привлекательного бунтарства он, конечно, потерял. Однако именно тогда он начал гигантский труд издания и редактирования энциклопедии678, умудрившись соединить это с творческим подъемом. И где только время находил? Реабилитация Крлежи способствовала Белиному восходу. Она быстро стала, по крайней мере в собственных глазах, второй дамой страны, не ведая, что старый русский табель о рангах нигде не соблюдается набожнее, чем при коммунизме. Достаточно взглянуть на шествие по коридорам ООН советской делегации, чтобы сказать себе: как в футболе! – у каждого свое место!

Вернусь, наконец, из очередного кругосветного путешествия в Опатию 1954 года. Когда Беле наскучило лавировать между Крлежей, мною и своими театральными друзьями, она заявила, пригласив меня к черному кофею:

– Едем в Словению. Ты будешь в восторге.

– От кого или от чего?

– От людей, от дома, в который мы хотим тебя повезти.

Я отказалась, отговорилась ожиданием приезда Беблеров, Бриле и других друзей, узнавших, что я в Опатии, но Бела не уступала:

– Крлежа, спустись к портье и позвони К. Скажи, что мы везем им довольно знаменитого в нашей провинциальной луже Крокодила Крокодиловича. (Намек на мой перевод Чуковского679.)

Я спросила, кто такой К. Оказалось, очень высокопоставленная словенская личность. Это меня еще меньше привлекало – не люблю так называемых «skorojevicei» – быстро поднявшихся на высокие места.

Крлежа вернулся сердитый, молчаливый, бросился на свою кровать. Бела, очевидно, поняла, что лучше не спрашивать. После длительного молчания Крлежа сказал:

– Этот болван заявил, что будут нам очень рады, но, к сожалению, постороннего гостя в официальный дом отдыха принять не может. Я, конечно, ответил, что в таком случае и мы не приедем.

Молчанье прерывает Бела с преувеличенным сокрушением:

– Ах, какая обида для нашей бедной Иринушки. Вот тебе, Иринушка, пример, как меняются судьбы!

– Их, ваша, но не моя. Бела, я оставалась всюду там, где хотела, и даже тем, кем хотела. И обида эта не мне нанесена – ведь он меня не знает и знать не мог, Крлежу же таким недоверием к его гостю, несомненно, оскорбил.

Крлежа вскочил с постели как ужаленный, повернулся к Беле с негодованием:

– Перестань играть, ты не на сцене! Ирина права, иду звонить и скажу этому идиоту, что думаю… – И умчался с легкостью дикой козы.

– Бела, останови его, он наговорит массу нелепостей этому человеку – не стоит. До свидания, иду к себе.

Не знаю, спустилась ли Бела вслед за Крлежей или нет, но «высокая личность с супругой» прибыла в летнюю резиденцию своей республики в Опатии, и со дня их прибытия Крлежи и купались у них ежедневно, и завтракали, а после Бела восклицала передо мной: «Ах, ты никогда ничего подобного не видела! какие буфеты поставлены в саду и на пляже!» По счастью, вскоре съехалось немало друзей, правда, тоже новых «знатных», меня перевели в другую гостиницу – в хорошую комнату – словом, как «свою». Из Опатии Беблеры повезли меня к себе, в Белград. Я перевидала много тамошних друзей – художников, поэтов; ходила на выставки, в театры. Написала Крлежам письмо, в котором сказала, что в Загреб не приезжаю.

В 1936 году я познакомилась с загадкой, именующейся Мирославом Крлежей, а в дни декабря 1981-го, когда я пишу эти воспоминания, я все еще не разгадала этой загадки, этот puzzle, эту головоломку, его творческую силу и непростительные срывы, огульное приятие его и такое же оттолкновение, особенно за пределами его родины – как если б он жил и творил не в сердце Европы, а в умом непостижимой глуши. Ни один из переводов его даже на славянские языки не принялся.

Крлежа-писатель и Крлежа-человек были и остались для меня загадкой. Ребус. Треугольники, квадратики, ромбики, кружочки, взрывы гнева и взрывы нежности, проницательность и слепота – составляешь, пригоняешь, гадаешь: где он настоящий? Какой он? Так или очень похоже составляла я образ Крлежи в течение многих лет, но удалось мне это только частично. Конечно, я знаю все о нем, и голос его слышу отчетливо, и обаяние его подчас изысканных манер, и грубые его выходки, его раздражительность, несправедливость, нетерпимость, нетерпение и искренность его раскаяния – все его реакции… стою ошеломленная перед каждым его поступком. В разные годы я писала о нем по-разному, но в основных чертах одно и то же. Если б он прочитал хоть одну из моих догадок о нем, он повернулся бы к Божидару, как если б он был моей нянькой, а я грудным ребенком: «Я всегда тебе говорил, что она очень способна, но вместо того, чтобы работать, она вообразила себя мировой нянькой, да еще замуж вышла за человека, неизлечимо больного мировой скорбью, от чего у него плохо варит желудок, и мы должны есть у них всякую размазню с бешамелями».

Он мог бы вместо этой тирады произнести и другую. Бросить, например, мой очерк о нем на стол с коротким приговором:

– Еще один слепой критик! Почему ты перестала писать стихи? Поэту ум меньше нужен.

– Но я не могу использовать свою глупость для блага поэзии по твоему приказу, Фриц. И за кого я должна обидеться, неясно – за поэзию или за себя?

– За кого хочешь, но, чтобы писать обо мне, нужно больше знать об этой стране.

– Не приговариваешь ли ты себя к пребыванию на местном литературном рынке?

– Я не товар!

– Но и не фольклорная игрушка, и отнять у твоего труда универсальность равносильно суровому приговору.

Мы никогда в этом пункте не могли столковаться. Всех его противоречивых ответов не помню, тем более что большинство из них были остроумными софизмами – не больше. Кроме того, они обижали меня постоянным оспариванием моего права судить об их проблемах. Но хорошо запомнила его ответ на мой упрек в регионализме, даже провинциализме:

– Весь Бальзак – провинция, лезущая в Париж или мечтающая о нем! А Флобер! «Мадам Бовари» – общечеловеческая драма, и не только французской провинциалки…

– В таком случае не оспаривай ни у кого права судить своим, а не только твоим умом, твоими глазами видеть вашу обстановку, ваших мадам Бовари.

Иногда мой аргумент был: «Французская провинция доступнее пониманию, чем содержание бывшего австро-венгерского котла, где на медленном огне, подобно национальному гуляшу, варились веками всевозможные ингредиенты».

Крлежа менял тему или отходил в сторону. Он прощал мне немного больше, чем другим – его доброжелательность была так же несправедлива, как и его недружелюбность. Большинство людей он считал, не без основания, недостойными спора с ним, и их мнение о нем его не интересовало, но причиной тому была не мания величия, а скука. Раз, помню, когда он снова сказал, правда, ласково: «Ты этого не понимаешь», я ответила: «Неужели ты считаешь ваших национальных писак более знающими и посему достойными права суждения о тебе? При этом я не раз слышала от тебя, что все они, или почти все, дураки и неучи». – «Не вызывай меня на комплименты – ты достаточно ими избалована и мною! Моя шляпа! Иду!» Эта его шляпа! О Крлеже невозможно говорить, не вспомнив о его шляпе, с которой он обращался как фокусник с цилиндром – его маленькие белые руки то и дело хватались за нее и что только они не выделывали с ней! В бешенстве он бросит ее на стул и плюхнется на нее всей тяжестью своей увесистой фигуры, в хорошем настроении подбрасывает ее, хватает на лету или отшвырнет, когда надоест, в угол, на пол – он, такой аккуратный и брезгливый! Раз мы привезли ему из Италии борсалино680, точно по его указаниям. Он подставил мне стул, на котором мне предстояло сидеть за ужином, но я немедленно вскочила.

– Там кошка!

– Кошек мы не держим, там моя шляпа.

– Новая? Ты с ума сошел?

– Нет, я фасонирую мои шляпы сам – посмотри: округлил, убрал продольную складку и положил под тебя, чтобы примять, а тебя выбрал не потому, что предпочитаю derriere681 вашего превосходительства, а превосходство вашего «дерьера», мадам, вернее, твой вес.

Мне иногда жаль, что я не «La Petite Dame» Андре Жида682, записывавшая чуть ли не каждое слово Мэтра – кто-кто, а уж Крлежа был и блестящим собеседником, и одним из тех писателей, у которых изустное слово живее и, боюсь, даже живучее написанного. Одно мое спасение – память, жадно берегущая все поразившее мое воображение. Но есть и у меня клочки бумаги с записями, вырванные странички уничтоженных дневников. Вот нашла одну: «У Крлежи нет чувства меры – последствие это или причина его чрезмерности, еще не установила. На словах это неодолимо – не человек, а гипербола, остроумнейшая метафора! И гениальный актер, а в творчестве многоречие, ненужные длинноты, риторичность. И вкус у Крлежи не очень хороший, а по временам даже дурной, и неумение или нежелание выбросить хоть строку, подавно страницу или больше, если нужно. Сколько им написанного было бы неизмеримо сильнее, цельнее с помощью ножниц! Это мы, маленькие писатели, смеем не видеть или не сразу видеть нужное, а большой и такой талантливый и плодовитый, как Крлежа, должен уметь полоть свой сад старательно и неутомимо». Нашла такую запись: «Перечитала Крлежиного “Гроссмейстера подлости”, где все его способности, а вернее, особенности налицо. Длинноты, полемика, барочность стиля, марионеточность фигур… рядом подлинная человеческая жалость… читаешь, гадаешь, ищешь и приходишь к печальному выводу: неживая словесная сатира. Столько пометок сделала на полях, что даже книгу жаль стало, начала стирать». А теперь и об этом жалею – пригодилось бы тогда записанное, своевременное. Вот писатель, думала я тогда (и даже теперь, переписывая эту запись и перечитав снова эту новеллу), которого восхваляют даже враги – на родине, но по сей день не признали даже друзья за ее пределами. Один австрийский издатель взялся издать на немецком всего Крлежу, но, труда своего не завершив, покончил самоубийством683 – а было это в разгар его совместной с Крлежей работы и очень присной684 дружбы. Почему Стиасни (так звали издателя) покончил самоубийством, вероятно, никто никогда не узнает, но достовернее других кажется мне версия, что он обанкротился, израсходовав на издание несравненно больше, чем обеспечивала подписка. Так Крлеже не суждено было даже в провинциальном Граце приняться – в тихом австрийском городке, где издатель – юрист и барин – открыл ему дорогу в немецкую переводную литературу.

Еще записка: «Барочность его стиля со всеми перегруженностями, свойственными Крлеже, так же неожиданна рядом с бунтарством его духа, как маленькие белые руки и ноги, угодившие на это грузное туловище». Много нашла, но выбросила, боясь, что попадется в руки кому-нибудь, кто использует мои сомнения и оценки, а я за их правильность и непреложность и самой себе не отвечаю. Тем более что со всеми отрицаниями и порицаниями Крлежи считаю его большим писателем, может быть, даже правильнее сказать: большим явлением, альпийской вершиной над низинами Паннонии. И пусть живет этот неукротимый талант и после него – уже под мраморной доской! Пусть не перешел родные границы, «весь он не умрет»685, как не умер Пушкин – непереведенный, непереводимый, ни физически, ни духовно не перелетевший за пределы своей страны.

Я закончу эти воспоминания, эти мысли «вразброд, врасплох, вразброс» чем-то очень мне дорогой и чем-то неуловимым симптоматической, символической сценой. Это было в самом начале семидесятых годов. Мы проводили ту зиму в Риме в предоставленной нам старыми друзьями – Мерзагора – пустовавшей квартире кого-то из их родни.

Напомню мировую обстановку того года. Русская революция ступала уже дряхлыми ногами очередной мумии, возглавлявшей молодую страну; югославская развела довольно большое число щедрых «рарá» с хорошим вкусом, чьи дочери – посольские жены – щеголяли в дорогих мехах… Уже кончился второй итальянский ренессанс – тот, что вошел в новейшую историю восставшим из пепла войны фениксом итальянского промышленного подъема, прозванного «miracle italien»686; уже капиталы довоенного времени перекочевали в чужие карманы, а коллекции картин покинули стены старых жилищ; уже кончилась иллюзия о мире после войны и начались подготовки к войне после мира – словом, наступала пора, когда все или почти все поняли, что ничего в мире войной не разрешишь. И вот в такую пору мы завтракали раз в очень элегантном доме, где за столом произошел разговор, закончившийся в Загребе у Крлежи.

Жена адмирала X. сказала во всеуслышание:

– В центре города беспорядки. Сицилианцы опять толпами идут на Рим.

– Опять?! – возмущенно воскликнула хозяйка дома.

– Никак успокоиться не могут – требуют домов.

– Безобразие! Ведь им давно все обещано! Рая земного никто им дать не может, – сказала другая дама, к которой иначе не обращались, как благоговейно произнеся: «герцогиня», с выдохом.

– Противные, противные, неблагодарные люди, эти «терремотаты»687, – снова воскликнула хозяйка дома. – Ненасытные, жадные!

Я робко спросила моего соседа:

– Терремотаты, наверное, происходит от «терремото» – землетрясение?

– Си688, синьора, именно так – пострадавшие от землетрясения.

Сицилианские терремотаты, которым все было обещано, эти неблагодарные обитатели временных брезентовых домов не покидали нас с тобой всю ту небывало холодную, неримскую зиму, но как мы ни ломали себе голову в поисках выхода (как если б нам именно на роду было написано найти его), как ни агитировали среди власть имущих друзей – никто ничего сделать не мог и только разводил руками, искренно разделяя наше негодование. Кипучие, как почва под их ногами, сердца итальянцев были уже заняты какими-то новыми теллурическими689 беспорядками, и мы поняли, что большинство, при всей сердечности и отзывчивости итальянцев, устало думало: «На всех и обещаний не наберешься!» Лучше забыть и забыться.

И большинство забывалось, а последние сердобольные горевали с нами, судили-рядили и вдохновенно обещали сколько могли и даже больше. Из Рима мы поехали в Югославию, и там у Крлежей Божидар рассказал о том обеде в Риме и негодовании высокой буржуазии на неблагодарность пострадавших от землетрясения.

– Это только при капитализме возможно – безобразие! – сказал один из гостей, прямолинейный адвокат.

Крлежа пожал плечом и отвернулся, но ты не выдержал:

– А югославские землетрясения, а югославские наводнения, коллега? Я думал, что это явления теллургического характера, геологического – какого хотите, но не политического. Насколько мне известно, наша страна сотрясалась нередко – от наших древних римских времен по сей день, и что населению обещали римляне встарь – нам, мелюзге на их задворках, неизвестно, но что было обещано и не выполнено на моем веку – это я хорошо знаю. Может быть, в новой Югославии нашли какую-нибудь мудрую формулу, утешающую людей убедительнее, чем прежде, но что все обещания остаются обещаниями – в этом я уверен.

– Терремотаты, мотаты, моты, кроты, коты, скоты… – бормотал Крлежа задумчиво, тихо самому себе, а маленькая горькая улыбка появлялась и исчезала в одном углу его рта. Его маленькие руки с молитвенно сложенными ладонями висели, почти касаясь пола, между широко расставленными коленями. В этой позе, с тяжело округленной спиной, он походил на присевшего на корточки медведя. «Как они проживут еще одну зиму в шатрах?» Ответа он не ждал, он хорошо знал, что ответа не было, но тему подхватил его оркестр, повторяя на все лады, послушный камертону дирижера. Ему стало скучно (про себя он сказал, полагаю, не «скучно», а «глупо») – мы видели это по выражению его лица, одновременно раздраженному, скучающему, но усталому, когда веки его опускались наружными углами вниз и он становился похожим на большого умного сенбернара.

Когда все разошлись, а мы были оставлены к холодному семейному ужину, Божидар сказал:

– Если б мы должны были ответить, положа руку на сердце, или на евангелие, или на Карла Маркса, Ленина – все равно на что, на что-то, во что когда-то верили, отважились бы мы сознаться – самим себе или друг другу, – что диктатура меньше, чем теперь свобода, мешала нам орать и протестовать? Не отвечай, я просто думаю вслух.

– Спасибо за разрешение молчать. А слово «терремотаты» куда лучше, чем «пострадавшие от землетрясения». Терремотаты – это жертвы гнева земли, физического столкновения с ней, крушения – это мертвые, раненые, бездомные – весь театральный набор для большого действия. Это видишь, и ужас охватывает зрителя! А «пострадавшие от землетрясения» – газетная заметка, уличное происшествие. Боксо, задумайся на минуту – не о мировой скорби вашей, которая домов не строит, как ни крутитесь, а о состоянии человека, сотрясенного своей родной землей. – И повернувшись к Беле: – Эти два коммивояжера мировой скорби и со-стра-да-ни-я приезжают сюда отравлять нас – подарками и своей жалостью, а мы и без того, и без другого могли бы обойтись. Прав я?

– Не прав, – кокетливо ответила Бела голосом маленькой девочки и с детской гримаской задвигала отрицательно головой, как выпрастывают школьницы шейку из накрахмаленного парадного воротничка. – Я очень люблю их подарки, а если тебе больше нравится отрава, кстати, не поняла, о какой идет речь, я тебе ее уступаю. А насчет этих террамотов-бегемотов, пора вам понять, что раз что-то невозможно изменить – и думать не стоит, кровь себе отравлять. Пять минут на земле… – И развела руками.

Мы долго той ночью разговаривали о Крлеже; не доверяя стенам – не упоминали его имени, как бывало до революции – в те далекие старые времена, которые теоретически удалось оттолкнуть в древнюю историю. Что только не удается человеку те-о-ре-ти-че-ски? Все мы клубки противоречий, непоправимо спутанные, но не все сознаем общность ответственности, а в этой общей вине – размер индивидуального рациона. А каково Крлеже? Играя глиной, судьба вылепила фигуру, не учитывая ничего: ни уготованного для нее пространства, ни сравнительных пропорций с окружением. Забыла все, кроме гигантизма своего замысла. Если жить на виду – участь каждого значительного писателя в маленькой среде – подчас кошмар. Тут все преувеличено, все перспективы смешаны, гордость каждым его успехом идет в ногу со злорадством его малейшего поражения; каждый его поступок, каждое его слово обсуждаются за столиками кофеен и на ночных перекрестках, где так любят постаивать, судить и рядить в темноте провинциальные интеллигенты.

Сартр, Жид, Арагон, Мальро, Жюль-Ромэн, Мориак, Мартен дю Гар могут заблуждаться – менять вехи и любовниц, друзей и кофейни, а Крлежа шага ступить не мог, не сопровождаемый взорами не только города, страны. Он был обнесен высокой стеной обожания и ненависти, ревности, зависти, но он был не состоянием страны, чем по существу и был, а ее достоянием. И грузность этой коренастой и мешковатой, но легкой в движениях фигуры, и эти маленькие белые руки и не соответствующие телу узкие небольшие ступни, и эта большая, рано полысевшая голова с выразительным, полным обаяния не очень красивым лицом, и этот неукротимый, недисциплинированный, даже необузданный талант и такой же ум; строптивый, очень трудный и такой же неожиданно нежный и покорный характер, и резкость, и сердечность, и почти церемонная, почти великосветская вежливость, чередующаяся с грубостью; и работоспособность, и эрудиция, где аподиктичность690 иногда пополняла пробелы и промахи; все в нем было чрезмерно, с излишком, весь он был слишком большой, переливающийся через край родной провинции, но почему-то не перелившийся, как если б сами его провинциальные границы ревниво удерживали его. А ведь куда меньшие, чем Крлежа, писатели выходили далеко за пределы своей родины – румыны, чехи, латиноамериканцы. И Музиль вышел из провинции691. И даже карьерой и судьбой с Крлежей схож! Музиль именно заставил меня отбросить одну из догадок, что недавнее австро-венгерское гарнизонное прошлое Хорватии опровинциалило ее. Еще говорила себе: Крлежа родился поэтом, а судьба взялась лепить из него универсального гения, но переборщила. Он принял сан. Нечистый некстати подстрекал его, нашептывая: «Тебе твой сан дороже должен быть всех радостей, всех обольщений жизни». Однако даже с пристрастностью друзей и во власти обаяния его личности мы с Божидаром не считали его ни большим драматургом, ни большим романистом, но во всех его произведениях находили полемический и риторический ум. Вспоминали слова Е. И. Замятина об опасности большого ума для творчества. И буквально преклонялись перед талантом Крлежи-рассказчика. Изустного – тут не о пере и бумаге речь. В этом мы были уверены оба, как и в том, что и сам Крлежа сознавал иногда гипертрофию своей личности и сана, но отбрасывал от себя все сомнения, как и догадку о противоречиях, в которых барахтался.

А в тот вечер мы поняли, как часто ему бывает не по себе в этой его новой, сановной, но нередко постылой жизни. Мы вспоминали иногда в глуши нашего швейцарского одиночества, как в тот или иной наш приезд в Загреб он словно порывался сказать нам с гневом в голосе: «Мне все это не нужно! Не смотрите по сторонам! Все это Беле в угоду! Она заслужила – вы знаете, какую нищету она приняла со мной…» Не сказал. Ничего не сказал. Его сановные годы в революционной Югославии, дружба с Тито – большим поклонником его таланта, знаний и остроумия (что с эпикурейством своей натуры Тито ценил больше всего), декоративный и доброкачественный уют квартиры – это было именно то, что любит, к чему быстро привыкает, но чего всю жизнь стыдится перед своими старыми друзьями молодая куртизанка из старых романов. Писать! Работать не покладая рук! Создать как можно больше для этой страны! Поднять уровень Академии наук (значение было бы правильнее, ведь уровня оптовым набором академиков не повысишь), основать лексикографию, издавать энциклопедию, пересмотреть прошлое с точки зрения настоящего, о котором почему-то в прошлом легче было писать как о будущем… оказавшемся не похожим на былые мечты о нем! Что нужды донкихотствовать? – Мир не переделаешь, а когда и думаешь, что перестроил, дьявол в тебе переспросит: «Ты веришь, что перестроил?» – «Почти!» – ответишь, и это проклятое «почти» – величайшая ложь самому себе. Это невод, заброшенный поэтом, в котором запуталась песчинка, ракушка, корюшка, легко пролезающие в сеть, все такое мелкое… Убогий улов мечтателя… Терремотаты третью зиму в шатрах живут, а теперешние молодые Крлежи распинаются, должно быть, давятся собственным негодованием, орут, как мы когда-то? «Троньтесь, наконец, с места, души продажные! Куда деньги вы девали, собранные на дома? Много давали откупавшиеся от нечистой совести – значит, она еще существует, буржуйская ваша совесть!» Существуют и молодые Крлежи, снова, как он когда-то, обросшие бородами и негодованием… дайте время – и они станут сановными, будут виновато смотреть по сторонам в собственном родном уюте, бормоча себе под нос – только самому себе, уже не цензоров, а самого себя боясь: терремотаты… Бела по своему обыкновению уже напутала, давеча спросила:

– Ты это о них ворчишь: коты, скоты, моты?

– Нет, не о них.

– О тех, что деньги, собранные на дома, украли? По-моему, лучшая рифма у меня вышла: терремоты! бегемоты! все украли эти моты… во дворцы полезли сами, а те зиму под шатрами.

Он устало улыбнулся, он так любит ее, когда она, все напутав, что-то свое придумав, становится молодой, близкой, как тогда… даже волосы все еще золотые…

– Хочешь дальше? – спросила.

– В другой раз. – И тут она была в своей подлинной роли, настоящая: подруга поэта, с полуслова понимающая, что ему тяжело. А он бормотал, продолжая свою мысль, зная, что ни один из нас не помешает ему вопросом – каждый по-своему угадывая и каждый по-своему точно – направление, в котором пошла эта мысль.

А на окнах уже не кисея, а нежнейшие кружевные занавески, и вокруг розового дерева с инкрустациями роз, рыцарей и на газелей похожих коней столики, табернакли692, секретеры, даже картины – не только друзей-художников, как прежде, но и мастеров Запада… Дега, например, ну зачем ей понадобился Дега?

Связывает их только общая склонность к подмосткам… Дега, Дега, Дега – что это напоминает? Ну да, конечно! Слово «degat» – повесишь себе на стену такой «ущерб»693 и хочешь за Белу порадоваться, но не можешь. А художник отличный… хорошо звучит слово: терремотаты… не уличным происшествием – трагедией, позором… И «degat» тоже.

Крлежу мы покинули в тот вечер с опущенными руками, беспомощно и скорбно висящими между грузными коленями. Я шепнула Божидару: «Идем», и он прощается с Белой, а я подхожу к грузной медвежьей спине и, слегка дотронувшись до нее, говорю (но сказала ли я это действительно, или только часть того, или совсем ничего? но возможно, что и сказала все):

– Не горюй, и кружево занавесок, и инкрустации, и рыцари розового дерева, и даже Дега – все это неважно, все это преходящее, из рук в руки, из дома в дом переходящее… кстати, та докторша, которая тебе нравилась, та, что похожа на Клеопатру, писала мне из Австрии в Нью-Йорк – вся ее мебель, которую она оставила у вас на хранение, если вы не используете права владельцев на приобретенное давностью лет…

– О чем ты? Прости, я невнимательно слушал.

– О той подруге твоих дум одной загребской зимы – зимы, ставшей, благодаря ей, твоей египетской ночью… У нее был птичий клюв, ты сказал, и удивленные глаза в огромных орбитах… той, которая бежала, забыла почему… ах да, от своей нечистой крови, все бросив… знаешь, Фриц, ведь и у тебя есть капелька этой гордости в крови.

– Какой?

– Той, что позволила тебе в «Вариациях»694, не проверив, сделать Бородина Грузенбергом, впрочем, это неважно – главное, жалость не потерять, она очень нужна. – И тут же испугалась – вот-вот обрушится на меня его извергающий лаву терремотный гнев.

Поспешно отодвинулась, а он – никогда с ним ничего заранее не знаешь! – схватил мою руку и, держа ее в своей, прошептал:

– Ах ты мой Лоренцо Манифико! Если ты меня утешить хотела, то пальцем в небо ткнула, а может быть, впрочем – в голую рану… – И он поцеловал мою руку, но не отпустил, а вернул ее мне – такой именно был его жест: положил мою руку на место – вдоль бедра. – Знаешь, Лоренцо Манифико, ты многое угадываешь… хоть не всегда точно.

И Крлежа не был бы Крлежей, если б не добавил неожиданно беспечно, насмешливо:

– Мировая нянька! Спокойной ночи! «Wir werden uns telephonieren Morgen»695. Это было его любимое словечко под разъезд – насмешка над невырождающейся неметчиной буржуазного Загреба.

КОНЕЦ

(А существует ли конец? Ведь все еще верю только в начало.)