— Мишенька! — грянуло в трубке так звонко и радостно, что я невольно отстранил телефон от уха. — Привет, сынок! Ну как ты там? Почему матери не звонишь, а? Совсем забыл! Здоровье как? Кушаешь нормально или опять одними своими макаронами с сосисками питаешься, как студент?

Голос катился из динамика тёплой, напористой волной, не давая вставить слова, перескакивая с вопроса на вопрос. Я стоял на крыльце, вцепившись в перила, и горло у меня сжималось всё туже.

Для парня двадцати одного года это был обыкновенный докучливый звонок матери, из тех, что пропускаешь мимо ушей. Для меня, прожившего долгую жизнь и схоронившего этих людей много лет назад, это был голос с того берега. Живой, выговаривающий мне за макароны.

— Привет, мам, — выдавил я, и собственный голос показался мне хриплым. — Всё хорошо. Питаюсь нормально, не голодаю. Работаю вот.

— Работает он, — донеслось из трубки с ласковой укоризной. — Сутками небось в своей лечебнице пропадаешь, на зверушек этих здоровье гробишь. Худой, поди, как щепка.

«Своей лечебницей» они называли ветклинику в которой я работал до того как открыл пет-пункт. О том, что у меня теперь она своя они не знали.

На заднем плане что-то пророкотало густым басом, и я узнал отца, хоть слов поначалу и не разобрал.

— Чего он там говорит-то? — повторил отец громче, поближе к трубке. — Где обитает вообще, спроси! Опять в шараге своей ветеринарной околачивается? Когда уже делом займётся, не пойму.

— Лёша, не лезь! — мама прикрыла микрофон ладонью, но я всё равно расслышал. — Дай с сыном поговорить по-человечески! — И снова в полный голос, мне: — Не слушай отца, он ворчит по привычке, а сам тобой гордится, вон всем рассказывает, что ты фамтех. Миш, слушай, я ведь чего звоню-то. У нас послезавтра годовщина свадьбы, тридцать пять лет, представляешь? Своих собираем, тётю Раю, Лёшку с семьёй. Стол накрою, твой любимый пирог с капустой испеку. Приходи, а? Соскучились мы. Сто лет тебя не видели.

Я молчал. Внутри всё переворачивалось. Пойти к ним означало сесть за стол с теми, кого я оплакал. Смотреть в живые, смеющиеся лица и каждой клеткой помнить, что им отмерено, что будет потом, чего они ещё не знают. И в то же время не пойти я не мог, никакими силами не мог отказаться от этого невозможного, незаслуженного подарка судьбы.

— Хорошо, мам, — сказал я тихо. — Приду. Обязательно приду.

— Вот и умница! — обрадовалась она. — Ну всё, не отвлекаю, работай. Себя береги! Целую!

В трубке пошли гудки. Я опустил телефон и еще постоял на крыльце, глядя в стену дома напротив, пока сырость не пробрала меня до костей.

День выдался солнечный, и зрелище под этим ясным небом разворачивалось такое, что вся моя команда высыпала на крыльцо пет-пункта и замерла, боясь упустить хоть мгновение.

Через дорогу, у стеклянных дверей клиники «Здоровое Ядро», стояли полицейские машины и тот самый чёрный микроавтобус надзора. А из дверей, под локотки, выводили хозяев. Александра Флаберовича и Ника Якубса, лощёных господ вели в наручниках.

От прежнего лоска ничего не осталось. Помятые пиджаки, галстуки сбиты набок, серые холёные физиономии. Якубс затравленно озирался, Флаберович смотрел под ноги. У микроавтобуса оба подняли головы и нашли нас взглядом, стоящих напротив, и сквозь всю их растерянность плеснула такая чистая, концентрированная ненависть, что Ксюша поёжилась.

Саня сдержанностью не страдал.

— Эй, костюмчики! — заорал он через дорогу, сложив руки рупором, и замахал обеими ладонями. — Давай, до свидания! Пишите письма! В клеточку! Привет передавайте сокамерникам!

Он состроил такую зверскую рожу, скосив глаза и высунув язык, что Ксюша прыснула в кулак. Денисов, стоявший с краю, не выдержал и с облегчением расхохотался в голос, выпуская из себя напряжение этих жутких дней, когда над клиникой висела угроза. Смех у него вышел заразительный, и Ксюша, отбросив всякую солидность, тоже залилась, прикрывая рот ладошкой.

Я не кривлялся и не хохотал. Когда полицейский уже подсаживал Флаберовича в машину, я поймал его взгляд, тот в последний раз обернулся и я спокойно, без тени злорадства, доброжелательно склонил голову. Так кивают проигравшему сопернику, признавая, что партия сыграна честно.

Пусть бесятся. Я зверей не калечу и не пинаю людей лежачими. Я просто вернул им то, что они посылали мне, ровно в той же монете. Флаберович от моего кивка перекосился сильнее, чем от Саниных гримас, и нырнул в машину. Дверца захлопнулась.

Микроавтобус и полицейские отъехали, над улицей повисла тишина.

— Ну всё, — выдохнул Денисов, отсмеявшись и утирая выступившие слёзы. — Гора с плеч. Я ведь, честно сказать, всё время переживал. Всё ждал, что к нам нагрянут с проверкой, найдут Феликса, дракона, и закроют клинику к чёртовой матери. А оно вон как обернулось. К ним нагрянули.

— Прочувствовал, каково это, когда живёшь под топором? — хмыкнул я. — Вот они теперь то же самое испытают, только всерьёз и надолго.

— А поделом, — Ксюша поджала губы, и в ее обычно мягком голосе прорезалась несвойственная жёсткость. — Они же Пуховика отравить хотели. Беднягу. Чуть не убили. Таким и тюрьмы мало.

Саня всё ещё провожал взглядом опустевшую улицу, явно жалея, что спектакль так быстро кончился.

— Эх, жалко, телефон не достал, — сказал он. — Заснял бы, как этих франтов под белы рученьки выводят. Цены бы такому видео не было. Всем бы показывал.

Пока машины таяли в конце улицы, в голове у меня сама собой прокручивалась вся комбинация, разложенная по ходам. Со стороны вышло гладко, почти изящно. На деле же самым тонким и трудным звеном оказался маленький трусливый хамелеон, а вовсе не порошок.

Уговорить Паскаля просочиться к мажорам и подбросить улику в сейф было задачкой не из лёгких. Хамелеон упирался до последнего, трясся, скулил, что его поймают, сотрут в порошок, что он не самоубийца.

И тогда я зашёл не со страха, а с того единственного, что у этой склизкой твари оставалось. С профессиональной гордости.

— Тебя ведь кинули, Паскаль, — сказал я ему тогда. — Заказчики. Поматросили и бросили здесь за решеткой, и если мы тебя закуем навсегда, они не бросятся тебя выручать. А это, последнее дело. Это бесчестье. Какой же ты после этого профессионал, если позволяешь так с собой обходиться и упираешься?

И хамелеон дрогнул.

Гордость мастера, которую он ставил выше собственной шкуры, взыграла в нём с новой силой. Но одной гордости было мало, и я добавил к ней то, чего у бездомного говорящего пета отродясь не было.

Я пообещал ему дом. Полную защиту под крышей клиники, сытую жизнь, свободу ходить, где вздумается, без клетки и привязи. А главное, я дал ему клятву. Поклялся, что рано или поздно отыщу ту лабораторию, где его вывели, искорёжили мутагеном и выбросили в мир чужаком, и спрошу с неё за всё сполна. Вот это его и переломило. Одно обещание перевесило, что за него, безродного и битого, кто-то наконец вступится.

А чтобы внеплановая проверка свалилась на «Здоровое Ядро» внезапно, сверху, через головы прикормленных инспекторов, мне хватило одного звонка. Я набрал Гольдмана и попросил его об услуге.

У теневого мецената с его связями рычаги тянулись куда выше, чем у мелких клиник и их карманных контролёров, стоило ему шевельнуть пальцем, как машина надзора пришла в движение, и остановить её было уже некому. Кто и почему спустил приказ, Флаберсы так и не поняли, и пусть себе гадают хоть до самого приговора.

— Ну всё, спектакль окончен, граждане зеваки, — объявил Саня, потирая руки. — Расходимся по рабочим местам. Хотя нет, погодите. Кирилл-то наш половины не знает!

Мы вернулись в приёмную, и едва за нами закрылась дверь, Денисов развернулся ко мне с горящими глазами. Все эти дни он был на подхвате, ведя приём, пока остальные шептались по углам, и теперь требовал своего.

— Саня прав. Я в этой истории как слепой котёнок, — заявил он, скрестив руки. — Меня держали в неведении, я понимаю, конспирация, меньше знаешь — крепче спишь. Но теперь-то можно? Рассказывайте, как вы это провернули! Откуда взялась проверка, откуда вонища в их помещении, как попала к ним улика? Я же лопну от любопытства!

Саню и Ксюшу упрашиватт не пришлось. Они наперебой кинулись рассказывать, поминутно перебивая друг дружку, и в четыре руки нарисовали Денисову всю картину.

— Так это я плесень добывал! — Саня выпятил грудь. — На барахолке, у одного барыги в дальнем ряду, он её продает только проверенным людям. Эфирная плесень-вонючка, культурная спора, страшная дрянь. Он её в трёх банках держал, в свинцовом ящике, и то воняло на весь прилавок!

— А я раскидывала споры, — подхватила Ксюша, у которой от возбуждения порозовели щёки. — Ночью, пока никого не было. Всё рассчитала в какую вентиляцию заложить, чтобы за ночь расползлось по всему залу. Ну и по углам разложила еще. На стенах

Денисов слушал, кивал, а потом вдруг нахмурился, и в нём проснулся въедливый врач.

— Стоп. Эфирная плесень-вонючка? — переспросил он. — Так это же беда. Я про неё в академии слышал краем уха. Она ведь въедается в стены намертво, её ничем не вывести. Споры живучие, прорастают в любую щель. Помещение теперь, считай, заражено. Им-то поделом, но вы же сами хотели этот зал отбить под расширение. И что, теперь полгода ждать, пока эта зараза сама передохнет, а уж после туда соваться? Какое же это расширение?

— Отставить панику, Кирилл, — я усмехнулся. — Полгода ждать никто не собирается. Эта твоя страшная неистребимая плесень выводится элементарно. Эфирный раствор медного купороса, плюс ультрафиолетовая лампа. Пара часов работы, и от спор не останется и следа. Стены чистые, запах выветрится за сутки.

Денисов на меня удивленно уставился.

— Медный купорос? И ультрафиолет? — он недоверчиво моргнул. — Да быть такого не может. Нас учили, что против эфирной споры нет надёжных средств, только полная замена поражённых поверхностей. Снос и перештукатурка. Откуда вы…

— Из практики, Кирилл. Из долгой практики, — мягко ушёл я от ответа.

А про себя усмехнулся. Этот способ наука откроет для себя ещё не скоро. Лет через десять, если память меня не подводит, выйдет статья, наделает шуму, методику признают, внесут в протоколы. А пока что про дешёвый медный купорос против дорогущей напасти не знает почти никто.

— То есть, — медленно проговорил Денисов, — мы их вонючкой выкурили, помещение освободили, а сами за пару часов всё отмоем и въедем как ни в чём не бывало?

— Именно, — кивнул я. — Они долго будут думать, что зал отравлен намертво. А мы его вычистим за вечер.

Денисов покачал головой с уважительным восхищением и пробормотал что-то про то, что в академии явно учат не тому. Я только усмехнулся. Парень и не догадывался, насколько он прав, и сколько ещё подобных фокусов припрятано у меня в рукаве за долгие годы будущей практики, которую я уже однажды прожил.

— Это всё хорошо, — не унимался Денисов. — Плесень, проверка. Но кто же всё-таки рискнул сунуться к ним в кабинет и подбросить улику прямо в сейф главного врача? Это ж надо было пробраться мимо охраны. Кто этот герой?

Улыбнувшись, я выпрямился. Вот теперь настал момент, которого я ждал.

— Сейчас покажу, — сказал я и пошёл в стационар.

Я вернулся с клеткой в руках. Внутри, нахохлившись, сидел Паскаль, маленький, серый от привычной осторожности, и таращился на собравшихся с опаской зверя, не понимающего, к добру его вынесли или к худу. Я водрузил клетку на стол посреди приёмной, на самое видное место.

— Прошу любить и жаловать. Вот наш главный герой, — объявил я. — Паскаль. Это он просочился к Флаберсам в кабинет, мимо всех замков и подложил улику им в сейф. Он, рискуя собственной шкурой, сделал то, чего не смог бы никто из нас. Этот пет спас нашу клинику.

Повисла пауза. А потом приёмная взорвалась.

— Ура Паскалю! — заорал Саня, вскидывая кулак. — Молоде-е-ец! Чешуйчатый, ты гигант!

— Паскаль, ты герой! — Ксюша захлопала в ладоши и ее глаза сияли.

Денисов присоединился, размеренно хлопая. Шум поднялся такой, что задребезжали стёкла. С жёрдочки сорвался Феликс, спикировал на стол, приземлился рядом с клеткой и важно, сквозь прутья, похлопал хамелеона крылом по чешуйчатой спине.

— А что, недурно для мелкобуржуазного элемента, — снисходительно прокомментировал он. — Искупил, можно сказать, кровью. Реабилитирован перед лицом трудового коллектива! Объявляю тебе благодарность от лица партийной ячейки!

Потом из стационара, привлечённый гвалтом, вышел Пуховик. Огромный барс неторопливо подошёл к столу, поднялся, поставив на столешницу тяжёлые передние лапы, склонил здоровенную голову к клетке и через прутья лизнул Паскаля широким шершавым языком, прямо в морду, ласково и одобрительно.

И тут с Паскалем случилось что-то небывалое.

Хамелеон, всю свою жизнь сливавшийся с фоном, прятавшийся, делавшийся невидимым и незаметным, вдруг вспыхнул. Его чешуя пошла волнами чистого, яркого цвета, заиграла, переливаясь всеми красками разом, алым, изумрудным, засветилась изнутри, как праздничная иллюминация.

Он сиял. А по сияющей морде, из выпученных глаз, катились крупные прозрачные капли.

— У меня… у меня никогда такого не было, — выговорил он сквозь всхлипы, и голос его дрожал. — Меня… мной никто никогда так не восхищался. Никто. Я всю жизнь был мусором. Отбросом. Тварью, которую отовсюду гоняют, которой брезгуют, используют и выбрасывают. А вы… вы мне хлопаете. Барс меня лизнул. Спасибо вам. Спасибо, кожаные!

Он закрыл морду лапками и разрыдался уже в голос, сияя всеми цветами радуги, чем немало меня удивил. Видимо мутация не ограничивалась наличием голоса.

И эта смесь слёз и света была до того трогательной, что у Ксюши тоже заблестели глаза, а Саня шумно засопел и отвернулся, делая вид, что ему что-то попало в глаз.

Я смотрел на этого плачущего разноцветного хамелеона и думал, что вот сейчас, у нас в клинике стало одним обитателем больше.

Пет, которого всю жизнь гнали и использовали, впервые в жизни услышал, что он кому-то нужен и кем-то ценится, это всё перевернуло сильнее любого форсажа. Я знал по долгому опыту, что нет преданнее существа, чем-то, которое однажды подобрали и пригрели, когда оно уже махнуло на себя рукой. Паскаль был теперь наш. Окончательно и бесповоротно.

— Ну будет, будет реветь, — проворчал я, открывая дверцу клетки. Прежней нужды держать его взаперти больше не было. — Вылезай, герой. Хватит тебе по клеткам сидеть. Дом у тебя теперь есть, живи. Только по чужой картотеке больше не шастай, договорились?

Паскаль робко выбрался наружу, всё ещё переливаясь, утёр морду крылом и часто закивал, не в силах вымолвить ни слова. Саня тут же сунул ему кусок печенья из своих запасов, Ксюша погладила по чешуйчатой спинке, и хамелеон, обласканный со всех сторон, засиял тёплым, золотистым светом, какого я у него ещё не видел.

Я дал команде нарадоваться вволю, а сам, прихватив с собой только хорошее настроение, отправился по следующему делу. Денисова оставил на хозяйстве за главного и отправился разыскивать Панкратыча, чтобы обрадовать старика.

Долго искать его не пришлось. Я знал, где он пропадает с утра до вечера. Свернув за угол, я толкнул дверь пекарни Валентины Степановны.

Картина, открывшаяся мне за прилавком, стоила того, чтобы её запомнить. Семён Панкратыч, суровый отставной вояка, гроза дворовых алкашей, стоял у разделочного стола, повязанный поверх тельняшки фартуком в мелкий цветочек и месил тесто. Месил старательно, а рядом, направляя его огромные ручищи своими ладонями, стояла румяная Валентина Степановна и что-то приговаривала ему на ухо.

Стояли они очень близко и когда колокольчик звякнул, оба отпрянули друг от друга и залились краской, как пойманные за лишним школьники. Панкратыч сделался пунцовым до самой лысины и торопливо вытер руки о фартук, а Валентина засуетилась с полотенцем.

Я сделал вид, что ничего не заметил. Мало ли, человек тесто месит, дело житейское, а что щёки горят, так это от печного жара, известное дело.

— Доброго утречка, Валентина Степановна, — поздоровался я как ни в чём не бывало. — Семён Панкратыч, а я к вам. Есть хороший разговор. Уделите минутку?

— А, Мишаня! — обрадовался Панкратыч, явно радуясь поводу сбежать от неловкости. — Конечно! Я мигом! Валюш, я отойду по делу, скоро буду.

Он стянул цветастый фартук, нахлобучил кепку и выкатился ко мне на улицу, всё ещё пунцовый.

— Ну её, эту выпечку, — пробурчал он, отводя глаза. — Валентина попросила подсобить, тесто тяжёлое, ей одной не вымесить. Вот и того… помогаю. Чего хотел-то?

— Пойдёмте, — я кивнул в сторону его бывшего помещения. — Покажу кое-что. Идёмте, идёмте.

Мы подошли к двери отжатого помещения, того самого, где ещё вчера хозяйничали мажоры. Я повернул ключ и потянул дверь на себя.

Изнутри шибануло такой густой, тошнотворной вонью, что Панкратыч отшатнулся и зажал нос обеими руками.

— Тьфу, мать честная! — прогундосил он сквозь пальцы. — Это чего ж там сдохло-то⁈ Газовая атака, ей-богу! Я такой вони со срочной службы не нюхал!

Внутри по стенам всё ещё пульсировали гнилостные пятна плесени, медленно вздуваясь и опадая, отливая болезненным свечением. Зрелище было апокалиптическое.

— А вот это, Семён Панкратыч, — сказал я с удовольствием, прикрыв дверь, чтобы старик отдышался, — и есть ваш билет на свободу.

— Это как? — он непонимающе уставился на меня.

— А так. Помните, вы сокрушались, что договор аренды железный, что выпнуть жильцов нельзя, неустойка разорит? Так вот. Гляньте в свой контракт повнимательнее. В любом таком договоре есть пункт о сохранности и порче имущества. Арендатор обязан содержать помещение в порядке и не наносить ему вреда. А ваши драгоценные арендаторы развели тут агрессивную биологическую угрозу. Токсичную эфирную плесень. Привели помещение в негодность, создали опасность для жизни и здоровья. Это грубейшее нарушение договора с их стороны. А раз нарушили они, то расторгаете вы. В одностороннем порядке. И никакой неустойки с вас. Неустойку, наоборот, можно стрясти с них за порчу.

До Панкратыча дошло. Лицо его медленно расплылось в широченной, недоверчивой улыбке.

— Это что ж выходит… я их законно турнуть могу? И без штанов не останусь?

— Не останетесь, — заверил я. — Зафиксируйте порчу официально. Вызовите спецслужбу по эфирным угрозам, пусть составят акт. С этим актом и с пунктом договора любой нотариус в два счета оформит вам расторжение. Они в наручниках, оспаривать им сейчас некогда.

Панкратыч сгрёб было меня в охапку от полноты чувств, но тут же сник.

— Так-то оно так, Мишаня. Турну я их, спасибо тебе. А дальше что? Кто ж теперь снимет эту вонючую дыру? Помещение-то с такой славой да с такой плесенью никто за версту не подойдёт. Сидеть мне опять без арендатора и дохода.

— Я сниму, — спокойно сказал я.

Панкратыч моргнул.

— Ты⁈ Да куда тебе, ты ж в этой вони задохнёшься!

— Это моя забота, — улыбнулся я. — Помещение мне так и нужно. Так что беру. Только уговор. Раз помещение с вредностью, то и аренду давайте по-божески. Скидка двадцать процентов за вредность. По рукам?

— По рукам! — взревел Панкратыч и всё-таки облапил меня, оторвав от земли. — Мишаня! Спаситель! Да я тебе не то что двадцать, я тебе тридцать скину! Ну ты голова! Всё, бегу к нотариусу, и в эту, как её, в спецслужбу звонить, акт составлять! Сейчас всё оформим!

Он отпустил меня, нахлобучил кепку поглубже и припустил по улице с прытью, неожиданной для своих лет, на ходу выуживая телефон. От недавней пунцовой смущённости не осталось и следа, старик ожил и помолодел лет на двадцать.

Вечер незаметно опустился на город. Приём закончился, команда разошлась по домам, клиника затихла, и я, провозившись допоздна с бумагами, наконец добрался до съёмной квартиры. Олеся была на кухне, хлопотала у плиты, и по всей квартире плыл запах жареной картошки с луком.

Я залюбовался ею. А потом завёл разговор, который мы откладывали.

— Олесь. Может, хватит нам по разным комнатам ютиться? Перебирайся ко мне. Места хватит.

Она обернулась, держа лопатку, и щёки порозовели.

— Миш, ну как ты себе это представляешь? — она смущённо опустила глаза. — Тут же стенки картонные. В соседней комнате Кирюша. Я же при нём… ну, при родном брате за стенкой… я так не смогу. Стыдно же. Он всё слышать будет. Нет, ты что.

— Я, в общем, такого ответа и ждал, — кивнул я. Возразить было нечего, я и сам понимал, что брат за тонкой перегородкой не лучшее соседство для двоих. — Поэтому у меня другое предложение. Давай снимем отдельную квартиру. Свою. Только для нас двоих, без братьев и соседей.

Олеся захлопала ресницами, и на лице у неё проступил испуг.

— Мишенька, да ты что! — она всплеснула руками. — Это же дорого! Отдельная квартира, в приличном районе, да чтобы со зверями пускали. Это таких денег стоит! Мы не потянем. Ты и так на одну комнатушку еле наскрёб, я ж вижу, как ты считаешь каждую копейку.

Я улыбнулся. Пора было раскрыть один маленький секрет.

— За деньги не переживай, — мягко сказал я. — Это давно уже не проблема. Клиника на ногах, поток идёт, богатые клиенты платят щедро. Я ведь в этой комнатушке жил вовсе не от бедности. Я мог бы давно перебраться в нормальное жильё. Я жил тут только из-за тебя, Олесь. Чтобы быть рядом, через стенку. А теперь могу позволить нам обоим жильё, какое захочешь. Выбирай район, выбирай квартиру.

Олеся смотрела на меня во все глаза, переваривая услышанное, а потом вдруг просияла, подлетела и крепко обняла, ткнувшись носом мне в плечо.

— Правда? — выдохнула она. — Своя квартира? Только наша?

— Только наша, — подтвердил я, обнимая её в ответ.

Но радость её тут же сменилась тревогой. Олеся отстранилась, и лоб у неё озабоченно наморщился.

— Ой, Миш, а как же Кирюша? — спохватилась она. — Если мы оба съедем, то он же один в двушке останется. А аренду за две комнаты ему одному в жизни не потянуть, у него зарплата продавца, сам знаешь. Придётся ему всё бросать и в общагу перебираться. Жалко-то как.

— А вот об этом не печалься, — я хитро прищурился. — Кажется, у меня есть для Кирюши идеальный сосед. Точнее, соседка. Ксюша как раз ищет, куда бы съехать. Тихая, ответственная. Вот завтра ей мою комнату и предложу, я ж её освобождаю. И Кирилл при квартире, и человек при жилье. Все довольны.

— Мишка, ты гений! — Олеся звонко чмокнула меня в щёку и снова повисла на шее, сияя не хуже Паскаля. — Всё-то ты придумал, всё устроил!

Она отстранилась, глаза у неё горели уже совсем другим, мечтательным огнём. Принялась вслух перебирать районы, прикидывать, где бы хотела жить, чтобы и парк рядом, и до клиники моей недалеко, и кухня большая, она же готовить любит.

Я слушал её щебет, кивал, подбрасывал словечко, на душе у меня было тепло и спокойно, как не было давно. Картошка шкворчала на сковородке, за окном догорал майский вечер, рядом строила планы любимая женщина.

После всех этих дней с укусами, ядом, газетами и шпионами это простое домашнее счастье казалось мне самой большой наградой из всех. Старик во мне, переживший одиночество долгой первой жизни, тихо радовался, что на этот раз всё складывается иначе.

Утро следующего дня застало меня в пет-пункте раньше обычного. До начала приёма оставался ещё час, в клинике было пусто, только я и Ксюша, прибиравшая в приёмной перед открытием. Я решил, что момент подходящий, и завёл разговор о жилье, тем более что у меня для неё теперь имелось готовое предложение.

— Ксюш, — начал я как бы между делом, перебирая карточки. — Ну что, нашла себе квартиру? Ты ведь говорила, со следующей недели съезжаешь.

Ксюша, протиравшая стойку, замерла. Уши у неё мгновенно вспыхнули.

— Да… — она отвела глаза и заёрзала тряпкой по одному и тому же месту. — Уже почти… ищу вот. Варианты смотрю. Скоро найду.

Её голос, эта суетливая тряпка и пунцовые уши меня насторожили. Я отложил карточки, присмотрелся к ней повнимательнее и понял, что меня водят за нос.

— Ну-ка стоп, — я включил голос начальника. — А ну посмотри на меня. Ты ведь даже не искала никакой квартиры. Ни одного объявления не открыла, угадал? Признавайся, Мельникова. Сколько можно? Что ты как неприкаянная? Зачем тебе ютиться на раскладушке в стационаре, среди зверья, когда у тебя зарплата позволяет нормальное жильё? В чём дело?

Ксюша сжала тряпку в кулаке, и вдруг подбородок у неё задрожал. Моё давление оказалось последней каплей и она сорвалась.

— Да потому что мне здесь нравится! — выпалила она, и на глаза навернулись слёзы. — Потому что я не хочу никуда съезжать! Как я их всех брошу, вы понимаете⁈ Я же ночью встаю по три раза! Искорку проверить, чтоб вода не остыла, ей же холодно делается, мёрзнет она! Шипучку погладить, она без этого не засыпает, скулит! Пухлю одеялком укрыть, он же раскрывается во сне и дрожит, толстый, а мёрзнет! Феликс ночами не спит, ему поговорить надо, он мне про революцию рассказывает, а кто его слушать будет, если меня нет⁈ Как они тут все будут одни, без присмотра, всю ночь⁈ Я не могу их бросить! Не могу!

Я опешил. Стоял и хлопал глазами, как первокурсник на первой в жизни лекции.

Вот этого я никак не ожидал. За всеми хлопотами, за войной с Флаберсами, расширением и деньгами я проглядел простую вещь, что творилась у меня под носом. Девчонка без своего угла, нашла угол здесь, среди моих хвостатых пациентов. Для неё этот пет-пункт стал не местом работы, куда приходят с девяти до шести, а единственным на свете домом, где её ждут и в ней нуждаются.

И мохнатая, чешуйчатая, пернатая орава отвечала ей полной взаимностью, ходила за ней хвостом, привыкла к её ночным обходам и её рукам. Я-то, старый дурак, видел только неустроенный быт и лез чинить его деньгами, а тут дело было совсем в ином.

— Погоди, — медленно проговорил я. — То есть тебя и из той, прежней квартиры, не выгоняли? Ты сама не сьехала?

Ксюша шмыгнула носом и потупилась.

— Выгнали, — призналась она тихо. — Тогда, по-настоящему выгнали, хозяйка квартплату подняла, это правда. А потом… потом, когда деньги появились и можно было снять своё, я вдруг поняла. Что никуда не хочу. Что мне тут хорошо. Что это и есть моё место, моё призвание. Жить рядом с ними, заботиться. Вот и осталась. И не уйду.

— Так, это никуда не годится, — я нахмурился, сам не зная, сердиться мне или умиляться. — Ксюша, тебе сколько лет? Двадцать два? У тебя должна быть нормальная жизнь. Своя кровать, кухня, ванная, а не раскладушка в подсобке рядом с икающей саламандрой. Ты молодая девушка, тебе личную жизнь устраивать надо, а не Пухлю по ночам укрывать. Звери под присмотром, я камеры поставлю, сигнализацию на температуру, ночного сторожа найму, если надо. А ты будешь жить по-человечески. И у меня, кстати, как раз есть для тебя отличный вариант. Комната. Я свою комнату освобождаю, съезжаю. Хорошая комната, в двушке, сосед тихий, порядочный. Заодно и человеку поможешь аренду тянуть. Соглашайся.

— Не поеду! — Ксюша топнула ногой, и покатились слезы. — Не поеду никуда! Останусь тут, с ними! А если выгоните силой, я… я буду стоять под дверью клиники и плакать! Каждую ночь! Так и знайте!

Я стоял посреди приёмной и не знал, что мне делать с этой девчонкой. Ни уговоры, ни начальственный тон, ни логика на неё не действовали. Денежная неустроенность тут была ни при чём. Передо мной стояла упрямая, почти фанатичная преданность, против которой у меня не находилось ни единого приёма.

Гнать её силой? Рука не поднимется, да и не уйдёт она, и впрямь будет торчать под дверью. Оставить как есть? Тоже не дело, нельзя молодой девчонке всю жизнь куковать на раскладушке. Ситуация заходила в тупик, обе стороны упёрлись намертво и каждая по-своему была права.

Открыв рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, я тут же закрыл его, так и не найдя слов. Ксюша стояла напротив, шмыгая носом, сжав кулачки, готовая защищать своё право на раскладушку до последнего.

И в эту патовую тишину, шурша крыльями, с верхней полки спланировал Феликс.

Сова приземлилась прямо на стол, ровно между мной и Ксюшей, развернулась туда-сюда, оглядела заплаканную ассистентку, смерила взглядом меня и приосанилась с видом председателя, взявшего наконец слово на буксующем заседании.

— Отставить слёзы и прения! — провозгласил он деловито, пристукнув лапой по столешнице. — Налицо тупиковая конфронтация двух упрямых классов, грозящая расколом в рядах! Но не отчаивайтесь, товарищи. У меня есть для вас решение. Идеальный компромисс, удовлетворяющий все слои населения!

Феликс обвёл нас с Ксюшей строгим взглядом.

— Суть конфликта мне ясна, — изрёк он. — Товарищ Мельникова не желает оставлять вверенный ей живой инвентарь без ночного присмотра. Опасение здоровое, классово верное. А вот решать его бегством с трудового поста, это мелкобуржуазный уклон, недостойный сознательного бойца.

Ксюша шмыгнула носом и насупилась, но возражать сове не стала. Со зверьём она была кремень, а перед говорящей химерой, которая читала ей лекции о пролетарской бдительности всегда робела.

— Посему, — продолжил Феликс и повернул голову ко мне, — вношу предложение. Назначить ответственным за ночную вахту меня.

Я сложил руки на груди. До приёма оставался час, и препираться с химерой в мои планы не входило. Сова, похоже, вписывала себя в них сама.

— Тебя? — хмыкнул я.

— Меня, — подтвердил Феликс. — Я сова. У меня, к вашему сведению, генетически обусловленная бессонница. Природа спроектировала меня бодрствовать в тёмное время суток, покуда всякие теплокровные дрыхнут. Я и так всю ночь сижу при товарище драконе, несу караул. Расширить зону ответственности на весь стационар мне не составит ни малейшего труда. Случись что внештатное, пожар или поползновение классового врага, немедля подниму тревогу. Глотка у меня, сами знаете, лужёная.

— Допустим, — кивнул я. — И что ты просишь за свои услуги?

Этого вопроса он ждал. Подобрался, янтарные глаза довольно сузились.

— Условия скромные, продиктованные исключительно нуждами службы, — объявил он. — Первое. Улучшенный паёк. Несение вахты требует калорий, на голодный желудок оборону не держат. Второе. Требую повесить в стационаре портрет. Для идейного воспитания пациентов и поддержания боевого духа личного состава. Зверь, выздоравливающий под верным портретом, выздоравливает сознательнее.

— Какой портрет? — спросил я, уже подозревая, что зря спрашиваю.

— Феликса Эдмундовича Дзержинского, — торжественно произнёс он. — Грозы контрреволюции и лучшего караульного в истории отечества. Кому, как не ему, осенять собой ночную вахту.

Я молча посмотрел на сову. Сова с достоинством, посмотрела на меня.

— Тёзку, значит, увековечить решил, — заметил я.

— Совпадение имён несущественно, — отрезал он, но перья на груди самодовольно встопорщились и выдали его с потрохами. — Существенны заслуги. И третье, последнее. Право на один свободный вылет в город. Раз в месяц. Размять крыло, обозреть с высоты пролетарские кварталы, проветрить мысли. Узник в четырёх стенах деградирует, а деградировавший караульный, это дыра в обороне.

Я перевёл взгляд на Ксюшу.

— Тебя такой охранник устроит?

Ксюша посмотрела на сову. Феликс приосанился, выпятил белоснежную грудь и застыл в позе памятника, всем видом показывая, что лучшего сторожа ей в жизни не сыскать. И ведь не врал. За напыщенным канцеляритом и расстрельными лозунгами в этой химере жила собачья верность команде. Он неотлучно стерег дракона, а в случае беды поднял бы такой хай, что вскочил бы мёртвый.

Ксюша всё это знала не хуже меня. Она вздохнула, поправила запотевшие очки и нехотя кивнула.

— Устроит, — буркнула она. — Только паёк я ему сама отмерять буду. А то он опять начнёт требовать добавки и пугать всех расстрелом за недовес.

— Клевета и поклёп, — оскорбился Феликс. — Я требую положенного по уставу. Сторож на голодном пайке, это прямой подрыв обороноспособности.

Я махнул рукой. Семь утра, а я торгуюсь с совой об усиленном пайке и портрете.

— Так и быть. Утверждаю, — я хлопнул ладонью по стойке. — Феликс заступает на ночную вахту. Портрет повесим, паёк назначим, вылет раз в месяц согласован, маршрут докладываешь заранее. А ты, Мельникова, слушай задачу. Сегодня проведёшь для нового сторожа полный инструктаж. Где какая поилка, у кого что в карте, какой температуры вода у Искорки, как часто проверять купол. Объяснишь, какие звуки ночью нормальные, а от каких надо поднимать всех на уши. Чтобы он не дёргал меня среди ночи из-за того, что Пухлежуй храпит во сне.

«…кто звал?.. вкусно где?.. я хороший…»

Я обернулся. В проёме маячила круглая морда Пухлежуя. Санин питомец, травоядная мохнатая сосиска на коротких лапах и первейший добряк во всём Питере, он услышал собственное имя и приплёлся выяснять, не дают ли где еды. По связи долетело сонное, благодушное:

— Никто тебя не звал, иди спать, — сказал я ему. Пухлежуй философски моргнул, развернулся и поковылял обратно к лежанке. Где-то на полпути он, судя по звуку, всё-таки нашёл чей-то ботинок и удовлетворённо начал его слюнявить.

— А сама, — продолжил я, снова поворачиваясь к Ксюше, — собираешь вещи и переезжаешь. Я освобождаю свою комнату, сосед остаётся на месте, человек тихий и порядочный, а вдвоём аренду тянуть всяко легче, чем поодиночке. Обживёшься, дальше сама решишь, что и куда. Вопрос закрыт.

Ксюша открыла было рот для нового раунда обороны, но передумала. До неё дошло, что её не выставляют на улицу и не отрывают от зверья. Что ей подыскали тёплый угол в десяти минутах ходьбы от клиники, с отдельной комнатой и нормальной постелью. Что о ней попросту позаботились, как умеют заботиться о своих.

Подбородок у неё дрогнул, на этот раз без всякой обиды. Она шагнула ко мне, и я уже приготовился к тому, что меня сейчас будут обнимать, чего я на дух не переношу с самого первого тела, но Ксюша в последний момент сдержалась и засияла благодарной улыбкой.

— Спасибо, Михаил Алексеевич, — тихо сказала она. — Я Феликса так выдрессирую, что он у меня каждую поилку по часам проверять будет.

— Только без перегибов, — встрял сторож. — Дисциплина дисциплиной, а творческая инициатива караульного священна.

До открытия еще оставалось время, был один пациент, до которого у меня всё не доходили руки.

Я заглянул в стационар. Пуховик лежал в дальнем углу, на своей подстилке, и откровенно тосковал. Он вымахал такой, что от прежнего подобранного в подворотне калеки с отнявшимися лапками не осталось и следа. Густая дымчатая шкура в чёрных розетках, лапы шириной в две мои ладони. Ядро, которое я слышал не прикасаясь пальцами, билось ровно и сильно, на твёрдом четвёртом уровне. Зверь, способный за минуту выстудить комнату до инея на стёклах, валялся в углу и маялся от безделья.

Я присел рядом, положил руку ему на загривок. По связи плеснуло горячее, давящее:

«Тесно, бежать хочу, и драться хочу… сила внутри давит, наружу просится.»

— Знаю, — сказал я вслух и мысленно толкнул в ответ волну спокойствия. — Чувствую. Тесно тебе в четырёх стенах.

«Хочу доказать, что сильный… хочу как те, на картинках, где звери бьются.»

Вот оно что. Где он успел углядеть Арену, я не знал, разве что Саня по своей дурости показал ему ролик на телефоне. Барс рос, копил силу и начинал смутно понимать, на что эта сила годится. У меня внутри шевельнулось нехорошее. Я слишком хорошо помнил, чем кончаются такие желания, когда зверя выпускают без подготовки, на чужой кураж и чужие ставки. Помнил до последнего вздоха, и не на одном звере.

— На Арену, значит, хочешь, — проговорил я. — Себя в деле попробовать.

«Да-да!»

— Хорошо, — сказал я. И сразу, пока он не возликовал: — Но запомни. Без подготовки тебя там сразу же сомнут. Сила без школы, это телега без вожжей. Ты ею не правишь, она сама тащит тебя в канаву. Будем укреплять базу. Сперва выносливость и точность, а после научишься держать лишний эфир в себе и спускать его строго по команде, когда я скажу. Договорились?

Барс поднялся, потянулся всем телом и в глазах у него зажёгся такой азарт, что ответ читался без всякой эмпатии.

Мы выскользнули через заднюю дверь на улицу. Утро выдалось тёплое, какое в мае в Питере выпадает не каждый год, и до ближайшего лесопарка было минут пятнадцать. Барс шёл у моей ноги, редкие прохожие косились на нас, но без испуга. Город фамильяров давно отучил людей шарахаться от чужого зверя. Навстречу прорысила тётка в спортивном костюме, а за ней по пятам, едва не отрываясь от асфальта на каждом шаге, катился толстый воздушный мопс. Чуть дальше дед на лавочке щурился на солнце, и у его ног, лениво пощёлкивая иглами, грелся старый игольчатый бродяг. Снежный барс посреди тротуара никого не смущал.

В парке я отцепил поводок, и началась работа. На дальней аллее парень в спортивной куртке гонял по кругу поджарого огнешёрстного мурлока, отрабатывая разгон с места. Он покосился на нас с уважительным любопытством, оценил барса намётанным глазом и одобрительно кивнул. Я кивнул в ответ. В городе, где у каждого второго прохожего за плечом трусит магический зверь, утренняя тренировка фамильяра была самым житейским делом.

Я гонял его между сосен, заставляя на полном ходу закладывать виражи и тормозить у самого ствола. Барс с разгону взлетал на пологий склон, перемахивал поваленные стволы, разворачивался в прыжке. Силищи в нём было через край, а вот точности не хватало, пару раз, не рассчитав инерции, он впечатывался плечом в сосну с такой дури, что сверху сыпалась прошлогодняя хвоя.

— Не на массу работай, на управление, — командовал я, отбегая в сторонку. — Лапу ставь мягче. Силой тут не возьмёшь, бери точностью.

Из-под куста прыснула шальная белка, и весь мой грозный фамильяр четвёртого уровня сиганул за ней, мигом позабыв про эфир и дисциплину. Белка ушла на сосну, барс затормозил у самого ствола, разочарованно фыркнув облачком инея, оглянулся на меня, будто спрашивая, засчитали ли попытку.

— Сосредоточься, охотник, — велел я, пряча усмешку. — Вернулись к делу.

Впереди было главное. Я заметил ещё в клинике, что барс, едва раззадорится, принимается сбрасывать лишнюю энергию вслепую, выдыхая морозный пар, с подушечек у него течёт иней. На улице или на песке это выдаёт его с головой и тратит силы впустую. Я подзывал его, заставлял замереть, набрать полную грудь, а потом по хлопку резко выпустить всё, единым облаком. Снова и снова. Чтобы холод выходил тогда, когда я скажу, и ни секундой раньше.

Вышло с четвертой попытки. По хлопку Барс выдохнул такой плотный клуб морозного пара, что трава вмиг поседела от инея, а сам он остался сухим и собранным.

«Вот так? Правильно сделал?»

— Вот так, — я потрепал его по холке. — Молодец. Теперь холод выходит из тебя по команде. Скажу, выпустил, промолчу, держишь в себе. Это и называется власть над силой.

От избытка чувств он на радостях чихнул, из ноздрей вылетела горсть снежинок, осевшая мне на рукав белой бахромой. Я отряхнулся. Барс смотрел на меня честнейшими глазами, всем видом давая понять, что это вышло само собой и к делу совершенно не относится.

К обеду я был голоден по-волчьи. Ноги сами понесли меня через дорогу, в кафе.

Я устроился за угловым столиком, и Олеся торжественно выплыла из кухни. Она поставила передо мной дымящееся чахохбили, пряное, с разварившимся до нежности куриным мясом в густом томатном соусе, а следом водрузила здоровенный хачапури, румяную лодку из теста, доверху налитую расплавленным сыром, посреди которого подрагивал желток, готовый растечься от первого касания вилки.

— Это я сама приготовила, — объявила она и встала напротив, с гордостью мастера, ждущего вердикта. — Марина разрешила поэкспериментировать на тебе, раз ты всё равно ешь что попало.

Я разбил вилкой желток, размешал его с сыром и маслом в кипящей сырной заводи, подцепил кусок горячего теста, обмакнул в эту золотую гущу и отправил в рот. И на мгновение напрочь выпал из реальности.

Пол жизни я провёл на варёной брокколи и протёртых супах, какие врачи прописывают человеку с убитым желудком, на пресной казённой бурде из корпоративной столовой, где еду оценивали по калориям и совместимости с зондом, а про вкус никто и не вспоминал. Я успел забыть, что еда бывает вот такой. Что тесто умеет таять на языке, сыр тянуться нитями, а желток обволакивать всё это тёплой плёнкой так, что хочется зажмуриться и не открывать глаз.

— Олесь, — выговорил я, прожевав, — это божественно.

Она засияла, но старалась не подать виду, только уголок рта дёрнулся вверх.

— То-то же, — сказала она. — А то заладил, «перекушу на ходу», «некогда мне». Сиди и ешь по-человечески, не на бегу.

Я уминал хачапури за обе щёки, подбирая хлебом соус со дна миски, и где-то между третьим и четвёртым куском вспомнил, что шёл сюда не только по зову желудка.

— Кстати. Хорошие новости, — сказал я. — Можешь искать нам квартиру.

Олеся замерла с пустым подносом в руках. Глаза вспыхнули, но тут же придержала радость и прищурилась.

— А Кирилл? — спросила она. — Удалось решить?

В этом был весь вопрос. Съехать из двушки и снять с Олесей собственный угол означало бросить её брата одного тянуть аренду, на которую и вдвоём-то хватало впритык. Кирилл пустил меня в комнату, ни разу не попрекнул лишним и даже изображал строгого старшего брата, оберегая Олесю. Оставлять его на мели я не собирался.

— с Ксюшей я поговорил, — сказал я. — Она переезжает в мою комнату. Ксюша девушка тихая, порядочная, по ночам разве что с совой про революцию беседует, да и то в клинике, а не дома. Аренду пополам потянут.

Олеся опустила поднос на соседний стол, и сдержанность с неё окончательно слетела.

— Ура! — выпалила она. — Я ведь уже присмотрела пару вариантов! Тут недалеко, две остановки. Светлая однушка, окна во двор.

Я прикинул в уме. Светлая однушка в этом районе потянет тысяч на двадцать пять, а то и на тридцать в месяц. Плюс сотня аренды за клинику, плюс сто двадцать особого кредита, а теперь ещё и стройка нового помещения на носу. Цифры выстраивались серьёзные, старик внутри меня привычно поджал губы и потянулся за тетрадкой. А потом я поднял глаза на сияющую Олесю, и старик молча убрал тетрадку обратно.

— Бери на заметку, — сказал я. — Вечером заскочу, гляну своими глазами.

Мы сидели и улыбались друг другу, как два дурака.

Вернулся я в клинику сытый и подобревший. Толкнул дверь, навстречу из приёмной шагнул Панкратыч, занимая собой весь проём, с широченной улыбищей.

Он молча, торжественно прошагал к стойке и звучно припечатал к ней ладонью сложенный вдвое лист. Свежий договор аренды.

— Всё! — рявкнул он так, что в стационаре кто-то пискнул. — Расторгли, как миленькие! Подчистую! Помещение снова наше!

— Сами съехали рабочие? — уточнил я, хотя уже всё понял.

— А куда б они делись! — Панкратыч раскатисто захохотал, и стёкла в окнах отозвались дребезгом. — Вонища там такая встала, что хорёк на пороге сдохнет! Они не выдержали. Прибежали, суют ключи, бледные, неустойку даже постеснялись просить, лишь бы я их с этим амбре отпустил восвояси. Я уж их не неволил, сам понимаешь, со всем нашим радушием проводил.

Повылезала вся команда. Саня, услыхав «помещение наше», радостно взвыл и, недолго думая, кинулся на шею опешившему десантнику. Следом, заразившись общим порывом, подскочила Ксюша и обхватила Панкратыча с другого бока, так что суровый бывший вояка, прошедший огонь, воду и медные трубы, очутился в кольце восторженных объятий и совершенно не знал, куда себя девать. Лицо у него медленно налилось багровым, как у школьника, которого при всём классе расцеловала учительница.

— Да ну вас, — пробурчал он, неловко похлопывая обоих по спинам своими лапищами. — Распустили нюни. Чисто дети малые, ей-богу.

— Панкратыч, вы герой! — заверил его Саня, отлипая.

— Герой, герой, — отмахнулся тот, пунцовый до самых ушей. — Отстаньте уже, кому говорю.

Я дал им порадоваться, а потом мягко вернул всех на землю.

— Отлично сработано, — сказал я. — А теперь за дело. Пока эта вонь не въелась в стены намертво, нам надо срочно избавляться от собственного биологического оружия. Иначе ремонтировать будет нечего, споры сожрут все подчистую.

Саня смотался в хозяйственный приволок, принес два мешка медного купороса и пару длинных ультрафиолетовых ламп. Я тем временем выдал штурмовой группе снаряжение. Респираторы и толстые резиновые перчатки по локоть, а поверх одежды, одноразовые защитные костюмы, в которых Саня немедленно стал похож на астронавта, упавшего духом.

— Слушайте внимательно, повторять не буду, — инструктаж я провёл коротко. — Купорос разводите один к десяти, не крепче, иначе заодно с плесенью сожжете стены. Наносите жёсткой щёткой, втирайте в каждую щель и под плинтусы. Где плесень была гуще всего, проходите дважды. Как высохнет, светите ультрафиолетом, по всей площади. Спора у эфирной плесени живучая, недоглядите, за неделю прорастёт заново, и начинай сначала. Вопросы?

— А если отравимся? — деловито осведомился Саня из-под респиратора.

— Не отравитесь, если респиратор не снимать. Окна нараспашку, работать только в проветривании. Через каждые два часа, перерыв на воздух, это обязательно, не геройствовать.

Денисов, до того молча наблюдавший, как ребята обряжаются в скафандры, вдруг стянул с себя чистый, отглаженный халат и аккуратно повесил его на спинку стула.

— Я с вами, — сказал он. — Нечего от коллектива отрываться. Быстрее управимся.

Я посмотрел на него. Бывший главврач конкурентов, человек, ещё месяц назад щеголявший в накрахмаленной сорочке и впаривавший богатым петам клиентов омоложение по тройной цене, по доброй воле вызвался драить плесень, бок о бок с Саней. Система портила его долго и старательно, да, видно, так до конца и не доломала.

— Без проблем, — сказал я. — Тогда расклад такой. Вы идёте мыть. Приём сегодня веду я один. Управлюсь, май на дворе, не сезон для лавины пациентов.

Управился я, надо сказать, без всякого надрыва. Народ в этот тёплый майский день предпочитал гулять по набережным, а не таскать зверьё по врачам, так что после обеда пациенты заходили редко и на удивление все безобидные.

Заглянула бабушка с электрическим хомяком, который перезарядился у неё на солнечном подоконнике и теперь искрил, словно неисправная розетка, и бил статикой каждого, кто совал палец в клетку. Я просканировал зверька браслетом.

[Вид: Хомяк электрический — Класс: Пет — Ядро: Уровень 1 — Состояние: перенасыщение статическим зарядом — Угроза: бытовая]

Лечение тут было копеечное. Заземляющий коврик в клетку, влажную тряпицу под поилку и строгий указ убрать зверя с солнцепёка. Хомяк, посаженный на коврик, обиженно затрещал, спуская лишнее напряжение в землю, и через несколько минут уже гладился без всякого членовредительства. Триста рублей, и довольная бабушка отбыла, прижимая клетку к груди.

Следом старичок принёс декоративного хорька, объевшегося чужого корма и страдавшего животом. Я прощупал тугое гладкое пузо, прописал щадящую диету и сорбент по граммам на вес зверька, взял полторы тысячи и проводил обоих до двери.

Уже под вечер прибежала запыхавшаяся школьница лет двенадцати с картонной коробкой, в которой обиженно ворочался стеклянный ёж. Зверёк в траве налетел на осколок бутылки и расколол одну из своих хрустальных иголок, оттого притих и нахохлился. Я подровнял скол небольшим алмазным напильником, чтобы ёж не поранился об острую кромку, запаял трещинку капелькой эфирной смолы и сказал девчонке неделю выгуливать колючего питомца только по чистым газонам. Денег с неё брать не стал, положил ежа обратно в коробку и отправил довольную хозяйку домой.

Мёртвый пациент рекомендаций соседкам не даёт. Зато спасённый задаром, нашепчет про меня всему двору надёжнее любой газеты. Так, в неторопливом ритме, день докатился до самого вечера.

Под закат, когда я уже подбивал кассу в тетрадке и прикидывал, не пора ли запирать лавочку, дверь в смежное помещение распахнулась, и оттуда, пошатываясь, вывалилась моя штурмовая бригада. Зрелище было то ещё. Грязные, потные, в подсохших разводах купороса на костюмах, они пропахли химией так, что у меня самого защипало в носу. Саня первым стащил респиратор, и под ним обнаружилась взмокшая, осоловелая, но совершенно счастливая физиономия.

— Всё, Мих, — выдохнул он. — Отмыли подчистую. До последнего уголка прошлись, по два раза. Аж блестит теперь, хоть прием веди.

— Блестит, — подтвердила Ксюша, сдирая взмокшие перчатки. — Светили ультрафиолетом везде, как вы велели, по всей площади. Ни единой споры не оставили, проверили.

Денисов молча кивнул, утирая лоб, вид у него был как у человека, который впервые поработал руками до седьмого пота и остался этим до странности доволен.

Я их ждал. И подготовился заранее.

Покуда они оттирали стены, я успел сгонять к Валентине Степановне в пекарню за стеной и вернуться с богатой добычей. Так что, когда уборщики, кое-как переодевшись и ополоснувшись под краном для зверей, вползли в приёмную, там их встречал накрытый стол. Заварочный чайник с крепким чаем исходил паром, а рядом, на широком блюде, громоздилась целая гора плюшек и пирожков, ещё пышущих жаром.

Команда, не веря глазам застыла.

— Это что, нам? — недоверчиво уточнил Саня, потянув носом.

— Заработали, — сказал я. — Налетайте, пока горячее.

Упрашивать их не пришлось. Голодная после многочасовой возни бригада набросилась на угощение. Саня запихивал в рот по полпирожка зараз, Ксюша дула на обжигающий чай и блаженно жмурилась, даже сдержанный Денисов потянулся за второй плюшкой и слегка смутился, поймав мой взгляд. На запах сдобы притащился Пухлежуй, встал у стола с такой умоляющей мордой, что Саня сжалился и отломил ему кусок без начинки. Из дальнего угла, за пиршеством настороженно следил Паскаль, и Ксюша, поколебавшись, протянула и ему пирожок. Хамелеон осторожно принял подношение, словно всё ещё не верил, что его и вправду угощают без подвоха.

Феликс, надзиравший за всем этим безобразием с верхней полки, не вынес зрелища провианта, расхищаемого без всякого учёта и ведомости.

— Возмутительно, — проскрипел он сверху. — Распределение идёт стихийно, без норм и отчётности! Этак мы и до махрового анархизма докатимся! Караульному, между прочим, по справедливости полагается двойная пайка за вредность ночной службы.

— Тебе Ксюша отмерит, по уставу, ты ж сам просил, — отозвался Саня и закинул в рот очередные полпирожка.

Сова оскорблённо нахохлилась, побормотала что-то про бюрократический произвол на местах, но с полки за пирожком всё-таки спикировала.

Пока команда жевала, отогреваясь чаем, я отошёл к окну и набрал Алишера.

— Алишер, привет, — сказал я, когда он отозвался. — Помещение освободилось, теперь оно наше окончательно. Когда сможешь зайти с бригадой, прикинуть фронт работ?

— Михаил Алексеевич, дорогой! — обрадовался он. — Рад бы хоть завтра прибежать, да никак. Дай неделю, дорогой, скорее при всём желании не выйдет. Объект тут внезапный нарисовался, горящий, кровь из носу надо сдать в срок, я на него всех людей бросил. Освобожусь, сразу к тебе, в первую же очередь, обещаю.

— Ничего страшного, — ответил я. — Подождём неделю. Зато я за это время как раз стройматериалы успею закупить.

— О, это дело! — оживился он. — Я тебе тогда списочек накину, что брать и сколько, чтоб ты барыгам втридорога не переплачивал. Ты только скажи, что конкретно строить будем. Планировку какую задумал? Сколько кабинетов, где операционная встанет, где стационар, или что ты там задумал. От этого ж всё дальше и пляшет.

Я хотел было ответить, открыл рот и осёкся.

Он спрашивал про планировку как про самую обыденную вещь на свете, а я стоял у окна, держал трубку и смотрел на свою команду. Саня с набитым ртом что-то горячо доказывал хохочущей Ксюше, Денисов отогревался чаем и впервые за долгое время выглядел своим, Пухлежуй клянчил третий по счёту кусок, а сова с верхней полки строго надзирала за расхищением общественного провианта, готовая в любой миг призвать расхитителей к революционному порядку. И до меня вдруг дошло, что планировка эта будет уже не только моя.

— Знаешь что, Алишер, — медленно проговорил я. — Перезвоню тебе попозже.

Я положил трубку и подошёл к стойке. Выдвинул нижний ящик, достал чистый, большой лист бумаги формата А3, припасённый невесть на какой случай, и чёрную ручку. Расстелил лист на столе, разгладил ладонью и придвинул табурет.

Команда притихла, не донеся плюшки до ртов, и уставилась на меня.

— Ну что, банда, — сказал я, щёлкнув колпачком ручки. — А сейчас начнётся самое интересное. Будем планировать нашу будущую клинику!

— Пойдёмте. На бумаге ничего толком не разглядишь, тут ногами надо.

Я встал посреди приемной, прикинул на глаз расстояния и зашагал вдоль стены, ведя перед собой в воздухе воображаемую черту.

Ксюша семенила следом с планшетом и карандашом, ловя каждое моё слово и тут же перенося его линиями на схему. Саня болтался позади, засунув руки в карманы, глазел по сторонам с видом человека, забредшего на бесплатную экскурсию. Денисов пошёл следом, молча.

— Начнём отсюда, — я остановился посреди приемной. — Смотровой стол убираем. Там будет большой открытый холл. Просторный, чтобы звери в очереди не сидели на головах и не грызлись. Ксюш, рисуй пустой прямоугольник, стойка вот тут, у окна.

Карандаш зашуршал по бумаге.

— Дальше. Нашу тесную операционную, где мы сейчас кромсаем и штопаем, отдаём под Смотровую номер один, — я вышел и толкнул дверь хирургии. — Для быстрых дел. Когти подстричь, уши почистить, осмотр, прививка. Оперировать тут можно сказать негде, повернуться толком нельзя, так что ее нужно переносить. Но помещению нечего пропадать зря.

Я прошёл дальше, к двери стационара, и придержал шаг.

— Стационар оставляем как есть. Зверьё лишний раз не дёргаем, переезды они не любят. Единственное, — я коротко глянул в сторону дальнего угла, где под куполом дремал дракон. — Ширму у купола при ремонте заменим на глухую фальшстену. От греха и от чужих глаз подальше. Снаружи будет выглядеть как кладовка, а что за ней, никому не надо знать.

Ксюша молча кивнула и вывела на схеме ровный прямоугольник без единой пометки. Умница, лишнего не пишет.

Мы вернулись в новый зал, и вот тут я развернулся по-настоящему.

— Здесь, у смежной двери, ставим Смотровую номер два. С раковиной, с подводом воды. Это уже для тяжёлых и сложных, для випов от Гольдмана. Разводим потоки, чтобы районная старушка с хомяком и клиент с породистым зверем друг другу не мешали. Простые случаи принимаем в первом, у самого входа. Тяжёлые ведём сюда, вглубь.

— С понтом, — уважительно вставил Саня. — Как в банке. Одно окошко для простых смертных и отдельный кабинет для солидных господ.

— Вроде того, — усмехнулся я и шагнул к центру зала.

И вот тут я остановился и заговорил не сразу.

— А здесь, — сказал я наконец, — будет сердце клиники. Настоящая операционная. Глухая, без окон. Бестеневая лампа над столом, нормальная приточная вентиляция, кафель. Рядом, дверь в дверь, помывочная со стерилизационной, чтобы руки готовить и инструмент обрабатывать, не бегая через весь зал.

Я стоял, водил ладонью по пустому воздуху, размечая то, что видел перед собой так ясно, словно оно уже поблёскивало никелем и белым кафелем. За многолетний опыт прошлой жизни я прооперировал не одну тысячу пациентов, и всегда в чужих стенах.

Больничных, устроенных по чьей-то смете и чьим-то правилам. А эту я разложу под собственную руку, до последней розетки, до высоты крючка на стене, как удобно мне и как надо моим зверям. И впервые за всю мою длинную практику она будет устроена так, как считаю правильным я сам, и принадлежать будет мне одному.

Я поймал на себе взгляд Ксюши. Она смотрела притихнув и, кажется, уловила краем что-то из того, что творилось у меня внутри. Саня ничего такого не понимал и, пользуясь паузой, почесал затылок.

— Мих, а эта твоя операционная, она ж денег сожрёт прорву, — заметил он. — Бестеневая лампа, вентиляция, кафель. Мы такое потянем?

И это я ещё про хирургический стол с антигравитационной платформой, на которой зверь лежит в невесомости, не стал вспоминать… Как-нибудь потом.

— Потянем, — ответил я. — Только растянем по времени, будем строить поэтапно, по мере денег. Сперва стены и коммуникации, оборудование докупим частями, что-то возьмём с рук, что-то у Гольдмана выпрошу. Год провозимся, зато сделаем как следует.

— Дальше, — я встряхнулся и пошёл к дальнему торцу. — Прямо из операционной, отдельной дверью, выход в послеоперационный стационар. Маленький, чистый, только тех, кто со стола. Никакой заразы, хроников по соседству. Отлежался, окреп, тогда уже переводим в общий.

Ксюша одобрительно кивнула. Денисов следом за ней.

— В углу, у чёрного хода, изолятор, — я притопнул ногой, размечая пятно на полу. — Со своей отдельной дверью на улицу. Заразного заводим и выводим только там, чтобы через общий холл не таскать и никого не перезаражать.

Я перешёл к стене у смежной двери, хлопнул по ней ладонью, и в голосе у меня прорезалась злость.

— А вот тут, рядом со Смотровой номер два, будет наша собственная лаборатория. Микроскоп, эфирный анализатор, центрифуга. Чтобы мы больше никогда не гоняли кровь на анализ через полгорода среди ночи, теряя драгоценные часы, когда у зверя эти часы могут быть последними.

Ребята притихли. Лаборатория клинике была нужна, чтобы не мотаться каждый раз в городскую и оперативно смотреть кровь пациента.

— У чёрного хода, — продолжил я спокойнее, — ставим постирочную с промышленной машиной и морозильник для реактивов. Чтобы всё держалось тут, в одном месте, под рукой, и не приходилось грязные халаты таскать по домам.

— Так, стоп, стоп, — Саня наконец не выдержал и всплеснул руками. — Мих, ты всё про работу да про работу. А телик⁈ А диван во всю стену⁈ Человеку же и отдохнуть где-то надо! Мы что, роботы бездушные, по-твоему?

Я не сдержал улыбки.

— А вот здесь, — я указал на светлый угол у окна, — будет ординаторская. Твой диван во всю стену, Саня, холодильник, кофемашина. И там же, у стенки, Ксюшин шкаф под карточки, во всю высоту, чтобы вся картотека была под рукой.

Саня расплылся, услыхав про диван, а Ксюша порозовела от удовольствия при упоминании своего шкафа. Денисов лишь слегка улыбнулся, он уже видимо устал, и сил на эмоции осталось мало.

Разморённую идиллию нарушил шум крыльев. С верхней балки, тяжело спланировал Феликс, сделал круг над нашими головами и приземлился Ксюше на планшет, едва не смазав лапой свежую схему.

— А позвольте полюбопытствовать, — проскрипел он, вертя головой и оглядывая разметку с дотошностью ревизора, — где на вашем прожекте отмечен пост караульного? Я вижу диваны, вижу кофемашины, буржуазный уют для личного состава. А где боевая позиция ночного часового, то бишь меня? Где, я спрашиваю, надлежащее место для портрета Феликса Эдмундовича?

— Твой пост, — терпеливо ответил я, — там же, где и был, при стационаре, у купола. Оттуда тебе весь новый зал простреливается через смежную дверь. А портрет повесим в холле, на видном месте, чтобы каждый входящий проникался.

Феликс это обдумал, важно переступил лапами по планшету и, кажется, остался доволен стратегической ценностью позиции.

— Резонно, — снизошёл он. — Обзор хороший, отход обеспечен. Утверждаю. Но требую, чтобы портрет висел не ниже метра семидесяти от пола. Для должного почтения.

— Кыш с чертежа, стратег, — Ксюша осторожно согнала сову с планшета. — Затопчешь мне всю Смотровую.

Мы обошли зал ещё раз, я поправил пару мелочей, сдвинул изолятор поближе к вытяжке, а Ксюша сноровисто перечертила схему. Через полчаса у нее на планшете лежал чёткий, толковый план, где всё стояло на своих местах. Потоки разведены, стерильная зона отрезана от грязной, каждый метр при деле.

— Отлично, — я оглядел готовый чертёж и остался доволен. — Теперь, Ксюша, слушай главную задачу. По этому плану составишь мне два списка. Первый, всё оборудование, что надо закупить, от смотровых столов и бестеневых ламп до анализатора, стерилизатора и последнего лотка. Второй, перечень строительных работ для Алишера. Где стену возвести, где воду подвести, где вытяжку ставить. Распишешь подробно, я проверю, и завтра всё скинем Алишеру, пусть прикидывает смету и материалы.

Ксюша кивнула. По глазам было видно, что задача ей в радость, что она уже мысленно раскладывает будущие списки по графам и столбикам. Дай ей волю, она бы и заночевала с этим планом, вычерчивая таблицы.

— Не сегодня, — предупредил я, разгадав её замысел. — Сегодня спать. Списки на свежую голову, с утра.

Ксюша вздохнула, явно прикидывая, нельзя ли всё-таки начать одну малюсенькую табличку прямо сейчас, но под моим взглядом сдалась.

— Хорошо, Михаил Алексеевич. С утра так с утра, — она бережно погасила планшет и прижала его к груди. — Только я половину списка уже в голове составила. Столы смотровые, две штуки, лампа бестеневая, лампа кварцевая для стерилизации…

— В голове держи сколько влезет, — усмехнулся я. — А на бумагу завтра.

Домой я добрался поздно и порядком вымотанный, но с той лёгкой, гудящей усталостью, что остаётся после хорошего, плотного дня. Кирилл засел у себя за приставкой, откуда доносились автоматные очереди и азартное бормотание, а сама Олеся дожидалась меня на кухне.

Едва я переступил порог, как она поманила меня к столу, где уже был раскрыт и подсвечивал синим ноутбук.

— Смотри, что я нашла! — глаза у неё горели азартом.

Я пристроился рядом, она защёлкала по вкладкам, которые успела найти. Пошли квартиры. Одна тесная, как пенал, другая с ремонтом времён застоя и коврами на стенах, третья хорошая, но заломили за неё столько, что впору было ахнуть. Олеся листала, коротко комментируя каждую, безжалостно отсеивая на ходу, пока не добралась до последней, прибережённой напоследок.

— А вот эта, — сказала она и торжественно развернула ко мне экран. — Гляди.

Светлая однушка на снимках выглядела уютно и приветливо. Большие окна, свежий простой ремонт без выкрутасов, кухня, где помещался нормальный обеденный стол, а не одинокая табуретка. Две остановки от клиники, тихий зелёный двор с тополями.

— Понимаешь, я ведь до неё ещё штук пять пересмотрела. И по той квартире, что раньше показывала, звонила, ту уже сдали, — затараторила Олеся, тыча пальцем в экран. — А эта их всех обходит, во всех смыслах. Она светлее, просторнее, и до тебя рукой подать, и хозяйка, я позвонила уточнить, оказалась адекватная, без закидонов и без «только славянам, только без животных». Я ей сразу про клинику и про то, что мы со зверьём возимся, а она ничего, только рада. Тридцать восемь тысяч в месяц. По нынешним временам за такую, считай, задаром.

Я разглядывал фотографии, прикидывая так и эдак, и чем дольше смотрел, тем больше она мне нравилась. Всё в ней было к месту, без показухи и без гнильцы. В какой квартире хочется остаться и обжиться всерьёз, на долгие годы.

— Хорошая, — согласился я. — Глаз у тебя намётанный.

— Завтра с утра позвоню, всё разузнаю, — Олеся уже светилась, подхваченная предвкушением. — Может, на днях и посмотрим её? А то по фотографиям одно, а придёшь, а там потолки в разводах и соседи с дрелью.

— Обязательно посмотрим, — сказал я и притянул её к себе.

Она уткнулась мне в плечо и я поймал себя на непривычном, почти забытом чувстве. После стольких лет, прожитых в прошлый раз на голом упрямстве и работе до седьмого пота, это тихое домашнее счастье казалось мне почти неправдоподобным. Слишком хорошим, чтобы верить без опаски.

Олеся, словно подслушав эту опасливую мысль, чуть отстранилась и посмотрела на меня.

— Ты чего вдруг задумался? — спросила она. — Не понравилась квартира?

— Понравилась, — я улыбнулся. — Прикидываю просто, куда диван встанет и где ты свою кулинарную библиотеку разместишь. Её у тебя, между прочим, на целый стеллаж набралось, все полки завалены.

— Ой, да ну тебя, — она шутливо пихнула меня локтем в бок, но по глазам было видно, что попал я в точку и она уже сама мысленно расставляет по будущим полкам свои затрёпанные поваренные книжки. — Стеллаж мы купим первым делом. И большой стол, чтобы можно было гостей звать.

Утро я по устоявшейся уже привычке начал затемно, раньше всех. В клинике стояла тишина, только за дверью стационара сонно посапывала на своей раскладушке Ксюша. Будить её я не стал, тихо прошёл мимо.

Куртку я накинул прямо на футболку, поманил Пуховика, и снежный барс, разом стряхнув дремоту, поднялся и потянулся, играя тяжёлыми мышцами под дымчатой шкурой. За последние дни он окончательно заматерел, вымахал в такого здоровенного зверя, рядом с которым волкодав показался бы болонкой.

Четвёртый уровень Ядра давал о себе знать в каждом движении, в этой сдержанной, пружинистой мощи, что копилась под шкурой и просилась наружу.

Мы выскользнули через задний двор и двинулись знакомой дорогой к лесопарку. Телефон, брошенный с вечера на стойке, так и остался лежать в приёмной, я об этом даже не вспомнил.

В лесопарке в такую рань не было ни души, мы с ходу принялись за работу. Я гонял барса по укатанным дорожкам, заставлял брать разбег, стелиться в длинных прыжках через коряги, тормозить у самого края оврага и по хлопку сбрасывать морозный пар единым выдохом. Пуховик слушался всё чётче, лишний эфир теперь выходил по команде, там, где он выдыхал, трава покрывалась ровным седым инеем.

«Нравится бегать. Я сильный, ещё хочу» — довольно постукивало по связи, и я невольно улыбался этому щенячьему азарту в теле матёрого хищника.

Я и сам, признаться, входил во вкус этих утренних вылазок. В прошлой жизни, прикованный к операционному столу и к больничным коридорам, я и мечтать не мог о таком, чтобы на рассвете, по росе, гонять через сосны снежного барса. Молодое тело просило движения и простора, и я, старый ворчун, впервые за долгие годы давал ему всё это без оглядки на возраст и болячки, которых у него попросту не было.

Мы уже заканчивали, когда на дальней спортивной площадке, за деревьями, появилась ещё одна пара. Девушка и собака.

Девушка была видная, спортивная, в облегающей форме для бега, с собранными в тугой хвост волосами, из тех, на кого невольно оборачиваются на улице. Но куда больше самой девушки меня заинтересовал её пёс.

Крупный поджарый доберман, только шерсть у него отливала глубокой, влажной синевой, словно вымоченная в чернилах, а с длинных клыков то и дело срывались и падали на землю прозрачные капли воды. Водный доберман, порода редкая и недешёвая.

Девушка гоняла его через барьеры, отрабатывая полосу, и дело у них не клеилось. Пёс подбегал к препятствию, приседал, коротко взлаивал и обходил барьер стороной, наотрез отказываясь прыгать. Хозяйка злилась всё сильнее, дёргала поводок и повышала голос.

— Барьер, я сказала! Барьер! Ну что ты как неживой сегодня⁈ Тысячу раз же брал!

Я смотрел на них и всё видел. Видел, как пёс бережёт заднюю правую лапу, как с опаской переносит на неё вес, как приседает перед барьером и в последний миг уходит вбок. Я приоткрылся эмпатией, и от добермана долетело сквозь собачью преданность и желание угодить: «…больно… нога… не могу… больно, когда толкаюсь…»

Девушка, в очередной раз дёрнув поводок, обернулась и перехватила мой взгляд. Лицо у неё вспыхнуло.

— Мужчина, вам что-то не нравится? — она подбоченилась и двинулась ко мне, чеканя шаг. — Чего вы на нас всё пялитесь? Стоит, понимаешь, глазеет из кустов.

— Смотрю, потому что ваш пёс не капризничает, — спокойно ответил я, не отводя взгляда. — Ему больно. Вы гоняете его через барьеры, а у него травма на задней лапе. Он обходит барьеры не от упрямства. Толкаться больной лапой ему сейчас попросту невмоготу.

Девушка осеклась, сбитая с толку моим ровным тоном. Злость на её лице поплыла, сменяясь растерянностью.

— Какая ещё травма? — она нахмурилась. — Он здоровый как бык. Просто характер показывает, разленился.

— Разрешите, — я, не дожидаясь особого позволения, подошёл к доберману, присел перед ним на корточки и осторожно взял в руки его заднюю лапу. Пёс напрягся, шевельнулся, но, почуяв уверенные пальцы, стерпел и не отдёрнулся. Я прощупал подушечки, косточки и суставы, под пальцами нашлось то, что искал. Один из пальцев сидел вывернутый в суставе, на ощупь был горячим и припухшим. Обыкновенный вывих, какой пёс запросто мог заработать, неудачно приземлившись после барьера.

— Вот оно, — сказал я. — Палец выбит. Обычный вывих. Держите его крепко за ошейник и не дёргайтесь, что бы сейчас ни услышали.

Поймав сустав, коротким выверенным движением я вправил палец на место.

Доберман пронзительно взвизгнул и дёрнулся всем телом.

— Осторожнее! — девушка шарахнулась назад, но тут же метнулась вперёд, чуть не сбив меня с ног, и голос её взвился до крика. — Идиот! Сумасшедший! Вы что творите, живодёр⁈ Что вы ему сделали, псих ненормальный⁈

— Тихо, — я перехватил её занесённую руку за запястье, останавливая, и говорил, гася её панику собственным спокойствием. — Ничего страшного я ему не сделал. Всё уже позади, худшее кончилось. А теперь просто попробуйте. Дайте ему команду.

— Какую ещё команду⁈ — Девушка задыхалась от возмущения, у нее на глазах блестели злые слёзы. — Вы ему лапу сломали, а он команду!

— Дайте команду, — повторил я, не отпуская её взгляда. — Барьер. И увидите всё сами.

Она смотрела на меня как на буйнопомешанного, но что-то в моём непоколебимом спокойствии заставило её послушаться. Всё ещё дрожа от гнева, она обернулась к псу и неуверенно, вполголоса выговорила:

— Барьер…

Доберман сорвался с места. Без хромоты и скулежа, он с ходу махнул через препятствие, легко и мощно, оставив за собой в воздухе мелкий сверкающий шлейф водяных брызг, и приземлился на все четыре лапы чисто, как влитой. Развернулся, подбежал к хозяйке как ни в чём не бывало и завилял обрубком хвоста, требуя похвалы.

Девушка застыла с приоткрытым ртом.

— Он… — она перевела ошалелый взгляд с собаки на меня и обратно. — Он прыгнул. И совсем, ни капельки не хромает…

— Больно ему было бы в любом случае, — сказал я, поднимаясь и отряхивая колени от земли. — Можно было сделать всё культурно. Отвезти в клинику, уложить на стол, вколоть наркоз, вправить во сне, чтобы ничего не почувствовал. Только это лишний стресс и приличная нагрузка на Ядро на пустом месте. А так, пять секунд боли, и всё, зверь снова здоров и бегает.

Она медленно опустилась на корточки рядом с псом и провела ладонью по его синеватой спине, словно заново с ним знакомясь. Доберман благодарно ткнулся мокрым носом ей в руку.

— А я на него всю неделю ругалась, — тихо проговорила она, и в голосе прорезалась вина. — Думала, ленится, характер перед соревнованиями показывает. Дёргала, покрикивала. А он терпел и молчал, бедняга, слова ведь не скажет.

Гнев с девушки сошёл окончательно, сменившись чем-то вроде восхищённого смущения. Она присела на корточки, потрепала по загривку добермана, недоверчиво ощупала его лапу, будто не веря, что всё и вправду прошло, и подняла на меня совсем другой, потеплевший взгляд.

— Вы ветеринар? — спросила она. — Настоящий? Это ж надо, вот так, с ходу, на глаз, без всяких там анализов… Слушайте, а дайте мне свой телефон? Я бы к вам своего оболтуса на нормальный осмотр привела. А то гоняю его по площадкам к соревнованиям, а он, оказывается, травмированный бегал, бедолага.

Свой телефон я как раз давать не хотел. Какая бы миловидная эта дамочка ни была, знаем мы таких. Только волю дай будут по каждому чиху своего добермана мне звонить. Так что лучше дать номер клиники.

— Конечно, — я кивнул. — У меня своя клиника тут неподалёку. Пет-пункт. Приводите вашего пловца, посмотрим его как следует, не на бегу.

Я похлопал себя по карманам куртки в поисках телефона. Пусто. Похлопал по другим, проверил задние, обшарил футболку. Телефона нигде не было.

— Хм, — я озадаченно оглядел себя. — А телефона-то при мне и нет.

— Вы что не помните номер своего телефона? — повела бровью девушка.

— Нет, — почти честно признался я. Свой-то номер я знал, а вот рабочий клиники напрочь вылетал у меня из головы. Надо будет кстати купить какой-нибудь красивый и простой номер. Но это потом.

Девушка прыснула, глядя, как я обхлопываю сам себя, будто на мне загорелась одежда, и, не удержавшись, принялась помогать мне искать вокруг того места где мы стояли.

— А тут смотрели? А сбоку? Может, сюда завалился?

— Да нет его, всё обшарил, — я развёл руками и рассмеялся сам. — Видно, на стойке в клинике оставил. Собирался впопыхах, затемно, вот и забыл. Ну да не беда, память дырявая, зато руки помнят.

— Забывчивый вы для доктора, — фыркнула она, и прозвучало это уже совсем весело, без прежней колючки.

— Есть такой грех, — согласился я. — Тогда сделаем проще. Клиника называется «Пет-пункт Покровского», это здесь недалеко, всякий покажет. Приходите, если что. Покровский Михаил.

— Ульяна, — она протянула руку, и рукопожатие у неё оказалось крепким и спортивным. — Спасибо вам огромное. Правда. Обязательно загляну.

— Заглядывайте. И пса пока поберегите, — кивнул я. — Недельку без барьеров, пусть сустав уляжется. Гулять можно, прыгать пока нельзя.

— Поняла. Доктор, — она улыбнулась. — Спасибо, доктор.

Она подхватила поводок и зашагала прочь, а водный доберман бодро потрусил рядом, оставляя на асфальте цепочку мокрых следов.

Пуховик, всё это время смирно просидевший поодаль в тени сосны, проводил уходящую пару долгим, одобрительным взглядом, и по связи от него долетело мечтательное:

«Красивая!»

— Молчи, ловелас мохнатый, — буркнул я ему вполголоса, пристёгивая поводок. — Ты у меня снежный барс, гроза будущих арен, а не кобель подзаборный. Веди себя соответственно званию.

Барс невозмутимо фыркнул облачком инея, нисколько не устыдившись потрусил за мной к выходу из парка.

В клинику мы вернулись, когда солнце уже поднялось и город окончательно проснулся. Ксюша к тому времени встала, умылась, привела себя в порядок и хлопотала в приёмной, заваривая утренний кофе. Пуховик, набегавшись до отвала, сразу утопал в стационар отсыпаться, а я скинул куртку и с наслаждением потянулся, разминая спину.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — Ксюша поставила передо мной кружку, но вид у неё был какой-то надутый и обиженный. Она отошла к стеллажу, сняла с полки Шипучку, устроила зверька на локте и принялась поглаживать, пряча за этим занятием досаду. — Вы вот Пуховика каждое утро тренируете, возитесь с ним, в парк водите… А мы с Шипучкой чем хуже? Мы тоже хотим. Мы бы старались, честно.

Я отхлебнул горячего крепкого кофе и посмотрел на неё. За надутыми губами пряталась простая, понятная девчачья ревность, что учитель занимается с любимчиком, а её обходит вниманием.

— Ксюш, тут дело не в том, кто лучше, а кто хуже, и не в любимчиках, — сказал я. — Всё дело в Ядрах, они у них совершенно разного порядка. Пуховик у нас зверь боевой, четвёртый уровень, силища в нём такая, что дай слабину, он и человека покалечить может и стену выморозить до трещин. Его в узде держать надо, каждый божий день, иначе рано или поздно беда. Потому я с ним и вожусь. Любовь тут ни при чём, одна необходимость, чтобы он сдуру никого не покалечил. Твоя же Шипучка, это пока ещё мирный и тихий зверь, ей эти боевые нагрузки без надобности и даже пойдут во вред.

Ксюша слушала, всё ещё поглаживая зверька, но обида на её лице уже сходила.

— А чтобы ты не думала, будто я про вас забыл, — добавил я, — так я тебе ещё тогда целый набор упражнений для мимиков надиктовал. На маскировку, на быструю смену окраса, на реакцию. Вот их спокойно и делай с Шипучкой, хоть каждый день. Тут мне няньчиться без надобности, ты с ними один на один прекрасно справишься, лучше меня.

Ксюша мигом просияла, и вся обида слетела с неё, как не бывало.

— Правда? — она прижала Шипучку к груди, и та в ответ довольно сменила окрас под цвет её кофточки. — Ой, а я про них и подзабыла совсем, закрутилась. Я же их в блокнотик записывала, сейчас найду и прямо сегодня начну!

Она сунулась к своим записям, но вдруг замерла, будто что-то вспомнив, и хлопнула себя ладошкой по лбу.

— Ай, чуть не забыла! Михаил Алексеевич, вы ж телефон свой на стойке забыли, он разрывался всё утро. И пока вас не было, вам звонили. Ваша мама.

Я оглянулся на стойку, где и вправду лежал мой брошенный телефон, и в голове у меня что-то щёлкнуло, а следом накатило запоздалое, неприятное понимание.

— Ох, ёлки-палки, — я хлопнул себя по лбу вслед за ней. — Годовщина же. Сегодня. Совсем вылетело из головы за всей этой стройкой и планировкой.

— Ага, годовщина, — Ксюша сложила руки на груди, и в голосе у неё прорезались новые, наставительные нотки. Я же ей тоже рассказал, что мне нужно будет отойти к родителям. — Тридцать пять лет, между прочим, не шутка. Вам обязательно надо прийти!

— Ладно, ладно, приду, — я примирительно поднял ладони. — Схожу, конечно, куда я денусь.

Ксюша прищурилась и смерила меня строгим взглядом, разом сделавшись похожей на въедливую учительницу, поймавшую ученика на вранье.

— Михаил Алексеевич, — протянула она с подозрением. — А чего это вы кисло так? Вы что, не хотите идти к родителям на праздник?

— Хочу, Ксюш. Иду. Вечером буду у них как штык, — сказал я и отхлебнул кофе, надеясь этим глотком закрыть тему.

Глоток не помог. Ксюша поставила Шипучку обратно на стеллаж, вышла из-за стойки и встала напротив меня, скрестив руки на груди. Очки она поправила указательным пальцем, коротким отработанным движением, каким строгие учительницы поправляют их перед объявлением двойки за четверть.

— Михаил Алексеевич, — начала она, глядя на меня поверх этих самых очков. — А вот скажите мне честно. Почему ваша мама была так удивлена?

— Чем удивлена? — я нахмурился, не совсем понимая, о чем речь.

— Всем! — Ксюша всплеснула руками. — Она не знала, что у вас собственный пет-пункт. Вообще! Она думала, вы где-то там работаете, на кого-то. А я ей говорю, пет-пункт Покровского, я ассистент хирурга. А она переспрашивает, какого Покровского. Вашего, говорю, Михаила Алексеевича, я у него работаю. И тишина в трубке. Долгая такая. Вы что, совсем им ничего не рассказываете? Вы что им не доверяете?

Я поставил кружку и пошёл за халатом, выигрывая себе время. Вопрос был из тех, на которые отвечать не хочется именно потому, что ответ есть.

Но еще я не ожидал, что когда Ксюша говорила, что мне звонила мама это значило, что она взяла трубку. Другой бы человек отклонил вызов или не стал трогать… Но не Ксюша.

И в этом заключалась главная опасность оставления телефона на работе.

— Стоп, — я снял халат с крючка и обернулся. — А зачем ты вообще стала им расписывать про пет-пункт? Кто тебя за язык тянул?

— А что мне было делать⁈ Врать⁈ Женщина спрашивает, где работает её сын. Я и сказала правду. Что тут секретного? Это же гордиться надо, а не скрывать!

Крыть было нечем. Я сунул руки в рукава и занялся пуговицами, а внутри тем временем шёл привычный спор.

Молодой во мне пожимал плечами, подумаешь, узнали и узнали. Старик ворчал и качал головой, потому что он знал своих родителей.

Люди они были старой закалки. Для них правильная жизнь выглядела просто и надёжно. Устроился в контору, получаешь оклад, идёшь по ступенькам, к пенсии у тебя есть свой угол и грамота от начальства. Отец сорок лет отстоял у станка и этой биографией заслуженно гордился.

А теперь им предстояло узнать, что сын взял кредит, от которого у нормального человека темнеет в глазах, снял помещение и лечит аномальных зверей в компании бывшего контрабандиста. Мама схватится за сердце. Отец скажет, что он так и знал. И теперь оба будут переживать каждую ночь, а переживания в их возрасте выходят боком, я это знал лучше любого кардиолога.

— Ничего секретного, — сказал я вслух, застёгивая верхнюю пуговицу. — Просто родители у меня люди старой закалки. Для них надёжная работа в большой конторе, это хорошо и спокойно. А собственное дело с кредитами, это повод пить валидол. Узнают подробности, начнут переживать, звонить через день и спрашивать, не описали ли у меня имущество. Я их берегу, Ксюш. По-своему.

— Бережёт он, — Ксюша фыркнула и упёрла кулачки в бока. — Знаете, как это называется? Это называется, вы их держите за чужих. А ваша мама, между прочим, милейшая женщина! Мы с ней долго разговаривали. Она мне про ваш пирог с капустой рассказала и про то, как вы в третьем классе кота с дерева снимали и сами застряли. И она меня очень, очень просила проследить, чтобы вы сегодня пришли. Лично просила! И я обещала!

— Ксюш…

— И я прослежу! — она вскинула подбородок и посмотрела на меня с решимостью. — Весь день буду следить. Шаг вправо, шаг влево считается побегом. Прыжок на месте — провокация!

Кот с дерева. Я и сам забыл про этот подвиг, а мама, выходит, хранила его все годы и выдала первой же незнакомой девочке из трубки. Спорить с двумя такими женщинами сразу у меня не было ни единого шанса.

— Договорились, конвой, — вздохнул я. — Только под ногами не путайся. У нас приём через час.

Саня и Денисов пришли чуть позже. И мы начали готовить пет-пункт к открытию.

Слово «следить» Ксюша поняла буквально.

Я взял со стойки карту вчерашнего пациента, и она немедленно выросла у меня за плечом, заглядывая в записи с видом ревизора. Я пошёл в смотровую мыть руки, и она пристроилась у раковины, протирая и без того чистое зеркало. Полез в шкаф за перчатками, и её отражение уже стояло в стеклянной дверце, когда я потянулся к ручке.

— Мельникова, — не выдержал я на четвёртом круге. — Ты мне сейчас на пятку наступишь.

— Я слежу, — с достоинством ответила она. — Я обещала.

— До вечера ещё восемь часов. Ты собираешься дышать мне в затылок все восемь?

— Если потребуется.

Я закрыл шкаф и посмотрел на неё. В голове тем временем сложилось изящное решение, как всякое, позволяющее убить двух зайцев чужими руками.

— Хорошо. Раз ты у нас сегодня такая инициативная и ответственная, будет тебе задание по профилю, — я кивнул на кассу. — Бери деньги и дуй за подарком для моих родителей. Годовщина, тридцать пять лет, сама понимаешь. Чтобы к обеду подарок был здесь.

Ксюша вспыхнула так, что запотели очки.

— Я вам ассистент, между прочим! — выпалила она. — А не девочка на побегушках! Сами идите за своим подарком!

Над входом звякнул колокольчик. В приёмную вошла Олеся, и с порога оценила диспозицию. Я у шкафа со скрещенными руками, Ксюша напротив с горящими щеками, между нами звенящий воздух.

— Ого, — сказала Олеся. — Какие страсти с утра пораньше. Из-за чего воюем?

— Он не хочет идти к родителям на годовщину! — наябедничала Ксюша, пока я набирал воздух для ответа. — Отпирается всё утро! А меня за подарком посылает, как курьера!

Олеся повернулась ко мне, и насмешка у неё в глазах погасла.

— Миш. Ну ты чего, — сказала она серьёзно. — Это же родители. Конечно, надо идти.

Двое на одного, и обе смотрят так, будто я собрался украсть пенсию у ветерана. Я почувствовал, что ещё немного, и меня поведут к родителям под конвоем, в наручниках, с зачитыванием прав.

— Да иду я туда! — не сдержался я, и вышло громче, чем хотелось. — Иду! Никто не отпирается! Я про подарок говорю. Если я сам пойду его выбирать, я куплю какую-нибудь лажу. Набор бокалов. Или чайный сервиз, шестой по счёту, мама их складирует в серванте. У Ксюши глаз на такие вещи, чутьё женское, вот пусть она и выберет. Это называется стратегическим распределением ресурсов.

Ксюша приоткрыла рот для нового залпа, но Олеся её опередила.

— Слушайте, — она подняла ладонь, и в глазах у неё зажёгся азарт, знакомый мне по кухонным экспериментам. — А давайте я к вечеру испеку праздничный торт. У Марины одна духовка свободна, я успею. Заодно и проставлюсь заочно перед свекром и свекровью, а то неудобно, сын у них какой-то есть, а меня как бы нет.

Слово «свекровь» она выговорила легко, без запинки, а мой организм отреагировал на это слово волной тепла. Возразить тут было нечего.

— Олесь, ты спасительница, — выдохнул я. — Согласен. С меня продукты.

— Продукты мои, дарительница тоже я, — отрезала она. — А ты вечером цветы маме купи. Только сам, без Ксюши. С этим ты справишься.

Она подошла, чмокнула меня в щёку, кивнула Ксюше и пошла к выходу. У самой двери обернулась.

— Миш! Чуть не забыла. Завтра в пять смотрим квартиру, я договорилась. Та самая. Не вздумай застрять на работе!

— Буду, — пообещал я.

Дверь за ней закрылась. Я повернулся к Ксюше, которая всё ещё стояла оскорблённая, и молча кивнул на кассу.

— Ну? Чего стоим? Деньги в тетради распишешь как хозяйственный расход. К обеду жду с трофеем.

Ксюша фыркнула, гордо прошагала к кассе, отсчитала десять тысяч, вписала сумму в тетрадь и удалилась, задрав подбородок. Дверь за ней закрылась чуть громче необходимого.

Без Ксюши в клинике сразу стало тише. До приёма оставалось минут сорок, и Денисов, пользуясь затишьем, раскладывал по ящикам вчерашнюю поставку расходников.

А потом понеслась. Клиенты пошли друг за другом и мы едва успевали присесть. Успокоилось все только ближе к обеду. А мы с Денисовым присели передохнуть.

Из стационара вышел Саня с пустым ведром из-под корма, и на плече у него, вцепившись всеми лапами, восседал Паскаль.

Хамелеон выглядел до неприличия довольным. Его чешуя отливала ровным золотистым цветом, глаза вращались в разные стороны, обозревая владения, он был похож на мелкого начальника, которого впервые прокатили по цеху на служебной машине.

— Шеф, ну а чего он в клетке киснет, — Саня перехватил мой взгляд и заранее перешёл в оборону. — Пусть лапы разомнёт. Я за ним слежу, во все глаза.

— Разомнёт, — согласился я. — Под твою ответственность. Упустишь, будешь сам по всей клинике невидимку ловить.

— Обижаешь. У нас с ним взаимопонимание.

— Я никуда не денусь, начальник! — тут же сказал Паскаль. — Мне бы реально ноги размять.

Саня поставил ведро в угол, добыл из закромов пачку печенья и разлил по кружкам кофе на троих. Мы расселись за стойкой и пару минут просто молчали над кружками.

— Красота, — Саня откинулся на спинку стула и вытянул ноги. — Давно вот так не сидели, чисто своим составом. А то с нашими девчонками вечно как на иголках. То не так сел, то не то сказал.

— Это точно, — Денисов покосился на дверь. — Ксюша сегодня с самого утра как гроза. Я к ней с журналом стерилизации подошёл, так она на меня таким взглядом посмотрела, что я решил зайти попозже. Лет через пять.

— Служба у неё сегодня, — пояснил я. — Особое задание от моей мамы. Охрана, конвой и надзор в одном лице.

Паскаль на плече у Сани дотянулся до печенья, ухватил кусок обеими лапками и захрустел, роняя крошки Сане за воротник. Его чешуя при этом медленно перекрасилась под серое худи с полосой, то ли для маскировки, то ли из чувства прекрасного.

Сверху ударили крылья. Феликс слетел со своего шкафа, спланировал через приёмную и приземлился на стойку прямо между кружками, едва не снеся сахарницу. Янтарные глаза оглядели нашу компанию с прокурорской пристальностью.

— Так-так, — проскрипел он. — Рабочее время, смена в разгаре, а личный состав предаётся чаепитию. Напоминаю присутствующим, что в былые годы за подобное полагалась статья. Тунеядство и саботаж производственного плана!

— Кофе будешь, Маркс? — спросил Саня.

— Буду, — с достоинством ответил Феликс. — В порядке исключения. Для поддержания караульной бодрости.

— Я тебе дам кофе! — отобрал я у них кружку. — Тебе нельзя. Весь район на уши поставишь. Только вода!

Саня плеснул ему в блюдце воду, и сова, нахохлившись, принялась степенно лакать, не переставая при этом коситься на печенье.

— Кстати, о карауле, — я отодвинул кружку. — Как продвигается подготовка к ночным вахтам? Докладывай, часовой.

Феликс оторвался от блюдца и приосанился. Грудь его раздулась от сознания собственной важности.

— Подготовка идёт по графику, — отчеканил он. — Товарищ Мельникова проводит со мной занятия. Пройдены темы, где хранятся бинты, где вода для саламандры, как проверяется температура купола и какие замки надлежит инспектировать после отбоя. Освоен график обхода и тревожная кнопка. Заучены нормальные ночные звуки вверенного контингента. Храп пухлежуя, бульканье саламандры, скрежет мимика о прутья. К несению службы почти полностью готов!

— Почему почти?

— Не решён вопрос довольствия, — сова сверкнула глазом. — Я подавал рапорт о двойной пайке за вредность ночного труда. Рапорт рассмотрен не был. Отмечаю также, что портрет Феликса Эдмундовича до сих пор не повешен, хотя обещание было дано при свидетелях.

— Повесим, когда переедем, — пообещал я. — С новым ремонтом, в раме, а то ведь могут и разбить. Потерпи.

— Зафиксировано, — важно кивнул Феликс. — И ещё. Напоминаю, что на сегодняшний вечер у меня согласован плановый облёт территории. Маршрут доложен заранее, крыши квартала до пекарни и обратно. Вернусь к полуночи и заступлю на пост.

— Помню. Летай аккуратно и пониже, без демонстраций.

— Конспирация мне ведома, человечишка, — оскорбился Феликс, допил своё блюдце и удалился обратно на шкаф, отсыпаться перед вечерним моционом.

Паскаль проводил его взглядом одного глаза, вторым продолжая следить за печеньем, и высказался тонким голосом:

— Строгий. У нас в лаборатории такой же был, в белом халате. Только тот не летал.

Колокольчик над дверью подал голос, и приёмная преобразилась.

На пороге стояла Ульяна. Спортивный костюм сидел на ней так, как сидит форма на мастерах спорта, высокий хвост качнулся в такт шагу, и дневной свет из окна завершил композицию. Рядом с ней, натягивая поводок, перебирал лапами Дик, и с его клыков привычно капала вода, оставляя на пороге тёмные точки.

Эффект наступил мгновенно. Саня втянул живот, развернул плечи и пригладил вихор. Денисов выпрямился на стуле, поправил бейдж и придал лицу выражение глубокой учёности, какое я видел у него разве что на собеседовании.

— Михаил! Здравствуйте! — Ульяна просияла с порога. — Я вас нашла, как обещала. Вы простите, что без записи, но Дик после дневной тренировки опять прихрамывает. Можно лапку посмотреть?

— После дневной тренировки, — повторил я, поднимаясь. — Той самой, которой, по нашей договорённости, полагалось быть не раньше следующей недели?

Ульяна виновато прикусила губу. Дик прижал уши. Синхронность у этой пары была отработана до полного единства.

— Ну он так просился, — вздохнула она. — Скулил у барьеров. Я думала, лёгонько пробежимся, без прыжков. А он разошёлся, и я не уследила.

Пока она каялась, мои орлы перешли к активным действиям. Саня подлетел к гостье с грацией официанта из дорогого ресторана, куда его самого не пустили бы дальше порога.

— Проходите, проходите! Вот сюда присаживайтесь, тут кресло самое удобное, я его лично для лучших клиентов берегу! Может, кофе? Чай? Водичка минеральная, с газом, без газа?

— Если позволите, — Денисов поднялся и заговорил басом, которого я у него отродясь не слышал, — я лично помогу зафиксировать животное. У водных доберманов, знаете ли, встречается сложная эфирная реакция на осмотр. Тут нужен опытный глаз.

Дик тем временем лизнул Саню в ладонь и завилял обрубком хвоста. Сложная эфирная реакция во всей красе.

— Спасибо, коллеги, я справлюсь, — я забрал у Ульяны поводок. — Дик, за мной.

Я увёл пса в смотровую, к эфирографу. Ульяна двинулась следом, и оба моих сотрудника синхронно шагнули за ней, как приклеенные, но я прикрыл дверь у них перед носом.

Послушный пёс запрыгнул на платформу по первому жесту. Я приоткрылся эмпатией, и от добермана долетело виноватое, вперемешку с преданностью:

«…нога тянет… немножко… хозяйка расстроена… я плохой?..»

— Хороший, хороший, — вполголоса сказал я ему, запуская сканер. — Плохой тут только режим тренировок.

Эфирограф прогудел и развернул над платформой модель. Я повернул проекцию, увеличил заднюю правую лапу и присмотрелся. Сустав, который я вправлял в парке, сидел на месте, отёка нет. Зато мышечный эфирный узел над ним светился неравномерно, с характерным мерцанием по краю.

— Смотрите сюда, — я подозвал Ульяну и обвёл пальцем мерцающую зону. — Вывих ваш в порядке, сустав стоит как надо. А вот это спазм мышечного эфирного узла. Мышца вокруг свежей травмы ещё держит оборону, а вы её вчера нагрузили. Вот она и зажалась. Ничего критичного, если прямо сейчас перестать геройствовать.

— Перестанем, — с готовностью закивала Ульяна. — Честное слово. Что делать?

Я достал из шкафа тюбик прогревающей эфирной мази.

— Втирать сюда, над суставом, два раза в день, три дня подряд. Втирать по кругу, до тёплой кожи. И неделю, теперь уже настоящую неделю, никаких барьеров. Шагом гулять можно сколько угодно.

— А он выдержит неделю? Он же с ума сойдёт без тренировок.

— Выдержит. Замените барьеры плаванием, для водной породы это родная стихия и никакой нагрузки на лапу. Есть где плавать?

— Есть! — обрадовалась она. — У нас за домом пруд, он туда всё лето просится, а я боялась пускать, вдруг вредно.

— Для его суставов вредны только ваши барьеры. Пруд прописываю официально.

Приём с мазью вышел на две двести, и Ульяна расплатилась не глядя, счастливая, что обошлось.

В приёмной её встретил почётный караул. Саня распахнул перед ней дверь с полупоклоном, Денисов солидно порекомендовал обращаться в любое время, при любых, даже самых незначительных симптомах, и оба проводили её до порога с таким усердием, что Дик на всякий случай оглянулся, не увязались ли они следом.

— Спасибо вам огромное, Михаил! Вы чудо! — Ульяна кивнула всем троим и зашагала прочь той самой спортивной походкой.

Саня и Денисов застыли плечом к плечу у окна, провожая её взглядом. На платформе эфирографа тухла голограмма, на полу подсыхали мокрые следы, а эти двое стояли и смотрели

Ульяна шла к выходу и в этот момент как дверь распахнулась, а в приёмную боком, толкая створку плечом, ввалилась Ксюша, увешанная пакетами по самые очки.

Ульяна придержала ей дверь, и они разминулись на пороге, навьюченная Ксюша и спортивная богиня, скользнувшая мимо с вежливой улыбкой.

Ксюша проводила её взглядом. Потом перевела взгляд в приёмную. Где внутри стоял Саня и Денисов, и Саня смотрел вслед уходящей Ульяне, приоткрыв рот, взгляд его был прикован к той части спортивного костюма, которая при ходьбе работала особенно выразительно.

Температура в приёмной упала градуса на три без всякого участия Пуховика.

— Чего это ты так сияешь, Шестаков? — осведомилась Ксюша голосом, которым объявляют штормовое предупреждение.

— А? — Саня вздрогнул и обернулся. — Что? Где?

— Нигде, — отрезала она.

Она прошла мимо него со всеми своими пакетами, демонстративно, по дуге, как проходят мимо лужи. Саня похлопал глазами, честно не понимая, в чём провинился, и на всякий случай втянул голову в плечи.

Ксюша взгромоздила самый большой пакет на смотровой стол, и стол крякнул.

— Та-дам! — объявила она, и обида на Шестакова временно уступила место гордости. — Подарок куплен! Принимайте!

Она взялась за пакет обеими руками, поднатужилась и извлекла на свет покупку. На столе, придавив собой бланки, воздвиглась пузатая чугунная бандура литров на восемь, с литыми ручками и тяжеленной крышкой.

Я обошёл её кругом, не веря глазам.

— Ксюш. Это казан, — констатировал я.

— Это отличный казан! — гордо поправила она.

— Зачем моим родителям на годовщину свадьбы казан⁈

— Вы ничего не понимаете! — Ксюша ахнула от такой чёрствости. — Это же шикарный подарок! Практичный! Вечный! Он их внукам еще вашим послужит! Ваша мама обмолвилась, у них дача есть. А что на даче главное? Правильно, плов! Я туда ещё внутрь упаковку девзиры положила, элитной, ферганской! Родители такой плов сделают, закачаетесь!

Слово «внукам» я решил пропустить мимо ушей, для сохранности нервной системы. Взялся за крышку и поднял её, ожидая увидеть рис. Рис там был. А поверх пакета с девзирой лежали три восточные картонные коробки в золотых узорах и надписях вязью.

— А это ещё что за сокровище Алладина?

— А это рахат-лукум! — Ксюша расцвела окончательно. — Настоящий! Продавец, Аслан его зовут, такой душевный дядечка, сказал, свежайший, утром привезли, во рту тает. И акция у него, три коробки по цене одной! Я же не могла упустить, правда?

— Аслан в тебе не ошибся, — я взвесил коробку в руке. — Ладно. Хвалю, снабженец. Две коробки клади обратно в казан, поедут к родителям. А третья остаётся тут, к вечернему чаю. Заслужили.

Ксюша, довольная, утащила премиальную коробку на стойку. На запах немедленно явился Пухлежуй. Он вытек из стационара, встал под стойкой столбиком, насколько позволяла его комплекция мохнатой сосиски, и уставился на коробку взглядом сироты.

«…сладко пахнет… розочками… дайте попробовать… я хороший…»

— Тебе нельзя, — сказал я ему. — В тебе и так сахара больше, чем в этой коробке. Брысь.

Пухлежуй тяжко вздохнул всем телом и улёгся под стойкой, поближе к запаху. Раз нельзя съесть, он собирался хотя бы надышаться.

Чек Ксюша выложила на стол с бухгалтерской торжественностью. Казан потянул на семь девятьсот, девзира на тысячу двести, лукум усилиями душевного Аслана обошёлся в восемьсот за все три, два пакета по пять. Сдачу, девяносто рублей, она высыпала в кассу и вписала расход в тетрадь, дважды подчеркнув итог.

После обеда возобновился приём. Открыл его декоративный хорёк с расчёсом за ухом, за ним кошка-сквозняк на плановую прививку. Тучный кот с подозрением на камни при ближайшем рассмотрении оказался банальным обжорой. Я осматривал, Денисов вёл записи. Саня таскал зверей на стол, а со стола, Ксюша подавала инструменты.

Подавала, впрочем, избирательно.

— Ксюх, подай бинт, а? — Саня, придерживая хорька, кивнул на полку у неё за спиной.

— Сам возьми, — процедила она, не поворачивая головы. — У тебя глаза вон какие зоркие. Всё видишь, всё замечаешь.

— Да чего я сделал-то⁈ — взвыл Саня, дотягиваясь до бинта через весь стол.

Ответом ему было красноречивое молчание. Хорёк под шумок цапнул Саню за палец, довершая картину дня.

В перерыве между пациентами Ксюша подошла ко мне с планшетом. Поверх схемы новой планировки, той самой, которую она вычерчивала под мою диктовку, был приколот исписанный её круглым почерком лист.

— Михаил Алексеевич, вот. Список закупок для первой очереди, по вашей разметке. Я всё посчитала и ещё утром сама скинула Алишеру, номер у нас в тетрадке был записан. Вы же не будете ругаться?

— Нет. Эта инициатива только одобряется, в отличие от некоторых других… Молодец!

— Отлично! — обрадовалась Ксюша. — А он успел переслать мне список обратно. Гипсокартон на перегородки, профиль, кабель для новой проводки, короба вентиляции, краска для стен, двери. Плитку для операционной взял с запасом десять процентов. Итого выходит двести шестьдесят четыре тысячи.

Я пробежал список глазами. Посчитано было дотошно, до крепежа, с ценами и телефонами поставщиков напротив каждой позиции. За такую смету иной прораб взял бы дополнительные деньги.

— Провод пускай берет на сечение выше, — сказал я, возвращая планшет. — Эфирограф переедет туда же, а с ним шутки плохи, я на старой линии уже накушался. Остальное утверждаю. Молодец, Мельникова, сработано чисто.

Ксюша порозовела от похвалы, тут же сфотографировала лист и снова отправила Алишеру. Тот ответил, коротко и по делу, в своём духе. Материалы примет на объекте с понедельника, бригада к тому дню освобождается, начнут со стен.

Стройка из разговоров и чертежей превращалась в даты и рубли, и от этого делалось одновременно радостно и страшновато, как всегда бывает, когда большие планы начинают сбываться.

Денисов улучил момент, когда Ксюша ушла в стационар по дороге задев Саню плечом, и наклонился ко мне над журналом.

— Михаил Алексеевич, — зашептал он, косясь на дверь. — А что между ними происходит? Она же его весь день казнит. Он у неё уже трижды прощения просил, неизвестно за что.

— Дети, — я покачал головой, забинтовывая хорьку расчёс. — Не обращай внимания. Само пройдет.

К шести вечера поток пациентов иссяк, и колокольчик отзвенел по последнему из них. А ещё через четверть часа он звякнул снова, и в приёмную вплыла большая белая коробка, перевязанная атласной лентой, а следом за ней Олеся.

— Принимайте, — она опустила коробку на стойку и потянула ленту. — Только из духовки, ну, почти. Крем схватился, шла, как с хрустальной вазой.

Крышка откинулась, и вокруг стойки немедленно собрался весь личный состав. Торт был хорош. Три яруса, белоснежный крем, бока в шоколадных подтёках, поверху россыпь свежих ягод, малина к малине, и кремовая надпись «35 лет вместе», выведенная красивым почерком.

— Олесь, — честно сказал я, — если твои щи произвели на меня впечатление, то это уже прямая заявка на семейную династию поваров.

— Ого-о, — Саня склонился над коробкой, изучая ягодную россыпь с восторгом искреннего сладкоежки. — Вот это красота! Прямо глаз оторвать невозможно!

Договорить он не успел.

— Да ты, я смотрю, сегодня вообще ни от кого глаз оторвать не можешь! — взорвалась Ксюша так, что Пухлежуй под стойкой подпрыгнул всем своим весом. — На всё подряд пялишься! Специалист широкого профиля!

— Да что ты злая-то весь день, как оса⁈ — Саня выпрямился, задетый за живое. — Я про торт говорю! Про торт! Вот он, лежит!

— Знаем мы твои торты! — Ксюша подбоченилась. — В спортивных штанах твои торты! С хвостиком!

— При чём тут… Да я вообще в окно смотрел! На погоду!

— На погоду! Ага! Пока погода за угол не завернула!

Про торт все забыли. Саня огрызался, Ксюша наступала, голоса набирали высоту, и Олеся наблюдала за баталией, приподняв бровь. Пропущенный день ей, судя по лицу, объяснили одной этой сценой.

На шум из стационара выглянул Пуховик. Барс постоял в дверном проёме, обвёл поле боя сонным взглядом и фыркнул облачком инея.

«…громкие… днём спать не дают… ночью спать не дают…»

Сочувственно вздохнув, он развернулся и утопал обратно на подстилку. Мудрое решение, я бы и сам так поступил, будь у меня подстилка.

— Ребята, ну тише вы, — Денисов замахал руками, оказавшись между фронтами. — Успокойтесь, ну что вы в самом деле, вдруг клиенты зайдут, услышат…

Зря он это. Ксюша развернула орудия на новую цель.

— А ты вообще молчи! — отрезала она. — Тоже мне, миротворец! Сам-то хорош!

— А я-то при чём⁈ — Денисов отшатнулся и прижал к груди журнал, как щит.

Я хлопнул ладонью по стойке. Звук вышел убедительный, посуда звякнула, и перепалка оборвалась.

— Тихо! — сказал я в наступившей тишине. — Детский сад, ей-богу. Один в окно посмотрел, вторую весь день штормит. Разберётесь между собой после работы, без меня и без клиентов.

Все молчали. Потом Ксюша поправила очки и произнесла:

— Между прочим, Михаил Алексеевич, вам пора выходить. Опоздаете к родителям.

— Точно! — Олеся глянула на часы и ахнула. — Миш, время! Пока доедешь!

Крышка захлопнулась над ягодной красотой, лента затянулась обратно в бант, и про торт, на который полагалось любоваться, больше никто не вспомнил.

Сборы вышли короткими. Я переоделся, Олеся придирчиво поправила мне воротник и вручила коробку с наставлением держать строго горизонтально. Коробку я принял на левую руку, как ребёнка. Правой взялся за ручку пакета с казаном, стоявшего у двери, и потянул.

Казан не шелохнулся. Я потянул сильнее и оторвал его от пола вместе с девзирой и двумя коробками лукума внутри. Плечо отозвалось сразу.

— Тяжёлый, зараза, — прокряхтел я, делая первый шаг. — Ксюш, ты когда его выбирала, ты как его поднимала вообще?

— Аслан донёс до остановки, — невозмутимо ответила она.

— Передай Аслану, что он святой человек. Я с этим арсеналом до метро не дойду, лягу где-нибудь в районе пекарни, и Валентина Степановна найдёт меня утром под дверью.

Я опустил казан обратно, достал телефон и вызвал такси прямо к крыльцу. Машина нашлась быстро. Саня помог загрузить чугунного монстра в багажник, Олеся устроила торт у меня на коленях, и вся команда высыпала на крыльцо провожать, будто я отбывал в полярную экспедицию, а мимо как раз шли последние прохожие.

— Маме привет передавайте! — крикнула Ксюша. — Скажите, я проследила!

— Цветы! — напомнила Олеся. — По дороге ларёк какой-нибудь найди!

Дверца хлопнула, и такси покатило по вечерней улице, увозя меня, торт и восемь литров чугунной родительской любви.

Пет-пункт закрылся. Ксюша мыла полы в приёмной. Швабра в руках ходила размашисто и зло, углы получали двойную порцию, а под стульями доставалось даже тем местам, куда неделями не ступала ничья лапа. Пол был ни в чём не виноват, но кому-то за этот день полагалось ответить.

— Шестаков! — крикнула она в сторону подсобки, отжимая тряпку с такой силой, что та жалобно скрипнула. — Ставь чайник! Рабочий день окончен!

— Ставлю уже! — отозвался из подсобки Саня, гремя посудой. — Заварка где, командир?

— Где всегда! На второй полке! Глаза разуй!

В приёмную заглянул Денисов, уже без халата, в куртке, с портфелем под мышкой. Уходить он, судя по всему, не спешил.

— О, чай, это правильно, — оживился он. — А где тот рахат-лукум, который к вечернему чаю оставляли? Я, честно говоря, из-за него и задержался. Весь день на эту коробку смотрел, слюну сглатывал.

— Я его в приемную унёс! — крикнул Саня из подсобки. — На шкаф повыше положил! А то Пухля возле стойки уже дырку в коробке взглядом протёр!

Ксюша подхватила ведро со шваброй и направилась в стационар, домывать полы там. А Денисов двинулся в приемную, на ходу потирая руки.

В стационаре стояла вечерняя тишина. Пухлежуй посапывал в своём вольере, укрытый одеялком. Искорка дремала в тёплой воде, пуская редкие сонные пузыри. Из-за ширмы в дальнем углу шло ровное, привычное тепло.

Денисов подошёл к шкафу у стены и остановился.

— Сань! — позвал он. — Тут нет лукума!

— Как нет? — Саня влетел в приемную с чайной ложкой в руке. — Я сам клал! Вот сюда, на шкаф А, да вот же коробка! Вот она стоит! Слепой, что ли?

— Коробка есть, — Денисов взял её, и картон подался в его руках слишком легко. Он приподнял крышку, заглянул внутрь и повернул коробку к свету. — А лукума нет. Пустая. Одна пудра на дне.

— Как пустая⁈ — Саня выхватил коробку, потряс её над ладонью, и из угла высыпалась щепотка сахарной пыли. — Я же её полную ставил!

Ксюша перестала возить шваброй в стационаре. Она медленно выпрямилась, и взгляд её пополз по клеткам вдоль стены, к стеллажу, туда, где стояла клетка с мелкоячеистой сеткой.

Дверца клетки была приоткрыта. Дужка замка висела в петлях свободно, не защёлкнутая до щелчка, точно так, как оставляет её человек, который днём доставал жильца погулять и закрывал второпях, одной рукой.

Внутри было пусто.

Швабра выпала у Ксюши из рук и стукнула черенком об пол.

— Ребята, — произнесла она дрогнувшим голосом. — Идите сюда… У нас похоже проблема. Паскаля нет нигде!

Первым опомнился Денисов. Он отставил портфель и полез с телефонным фонариком под смотровой стол, откуда скомандовал:

— Саня, проверяй за шкафами! Ксюша, стеллажи! Он куда угодно мог забиться!

Стационар перетряхнули за десять минут. Отодвинули тумбочку, простучали короб вентиляции, перебрали корзину с чистыми пелёнками. Саня, встав на четвереньки, обшарил пространство под вольерами и вылез оттуда в пыли, с паутиной на макушке и без единой находки.

— Да как он выбрался-то⁈ — простонал он, отряхивая колени. — Я ж его только на минутку на плечо брал! Ну на две! Я же… забыл поставить его обратно…

— Забыл он! — Ксюша ткнула пальцем в висящую дужку. — Вот, полюбуйся. Дверь нараспашку, никого нет!

— Так, без паники, — Денисов вылез из-под стола. — Рассуждаем логически. Двери закрыты, окна тоже. Значит, он в помещении. Возьмём Пухлежуя, у него нюх, пусть след возьмёт.

Пухлежуя извлекли из вольера ничего не понимающим. Ему сунули под нос подстилку из клетки беглеца, и зверь честно завертел ноздрями, вдохнул поглубже, чихнул, вдохнул ещё раз и зачихал уже безостановочно, крутясь на месте и подметая пол ушами.

— Что с ним? — растерялся Саня.

— Блокиратор запаха у хамелеонов, — мрачно сказал Денисов. — Читал про них. Такие следы не оставляют в принципе ни для собак ни для… пухлежуев. У Пухли от блокиратора нос свербит, вот и всё, что мы имеем.

Пухлежуй чихнул напоследок, виновато лизнул Санину ладонь и уселся посреди стационара.

От переполоха проснулась Искорка, она высунула морду из тёплой воды, оглядела мечущихся по стационару людей и на всякий случай выпустила облачко пара, обозначая боевую готовность. Из-за ширмы в дальнем углу не доносилось ни звука, и Ксюша, пробегая мимо, машинально коснулась купола ладонью, проверяя тепло. Хоть здесь всё было в порядке.

Феликс сидевший на своем месте, застучал крыльями.

— Предатель! — грянула сова, не слушая. — Перебежчик! Мелкобуржуазный элемент! Я предупреждал! Его кормили! Выгуливали на плече, как барина! И чем он отплатил трудовому коллективу⁈

— Хватит митинговать, — Ксюша сжала виски ладонями. — Лучше скажи, часовой, куда он мог деться. Ты его повадки знаешь.

Феликс защёлкал клювом, остывая до рабочего состояния.

— Дверь, — Саня побледнел. — Мы же дверь настежь держали, когда казан в такси грузили.

Все замолчали и посмотрели на входную дверь.

— Так. Ищем. Хоть всю ночь. Всю клинику, сантиметр за сантиметром, двор и новое помещение. Михаилу Алексеевичу пока ни слова, у него праздник, вечер с родителями. Утром признаемся. Если не найдём.

— Найдём, — без уверенности отозвался Саня.

Они разделились. Денисов взял на себя смотровую и подсобку, Саня пошёл с фонариком в пустое помещение, Ксюша принялась за приёмную. Феликс по всем правилам караульной науки облетал помещение за помещением, зависая у каждой форточки и заглядывая в каждый вентиляционный зазор.

Через час у них была полная опись всего, что копилось за шкафами пет-пункта, включая засохший фикус и Санину пропавшую зимой перчатку. Хамелеона в описи не значилось.

— Слушайте, — Саня сел прямо на пол, вытирая лоб. — А может, он это. Домой пошёл. Ну, в лабораторию свою. Куда там контра ходит.

— Контра ходит в лес, — отрезал с высоты Феликс. — А этот пойдёт туда, где еда.

Ксюша застыла со стулом в руках. В клинике сегодня сильнее всего пахло тортом и рахат-лукумом, и оба этих запаха два часа назад уехали в такси.

— Да ну, — сказала она вслух, сама себе не веря. — Ну не мог же он…

Договаривать она не стала. Стало тихо.

Подъезд встретил меня свежеокрашенной лестницей, ее перекрасили в казённый зелёный, почтовые ящики заменили на новые.

Перед дверью родительской квартиры я стоял, как студент перед пересдачей, и никак не мог заставить себя нажать кнопку звонка.

Смешно. За две жизни я входил без стука в операционные, где счёт шёл на минуты, докладывал министерским комиссиям и ассистировал светилам, от одного имени которых у ординаторов потели ладони. А тут стоял перед обитой коричневым дерматином дверью, держа торт на сгибе локтя, и сердце колотилось так, что пакет с казаном в правой руке отзывался дрожью.

За этой дверью меня ждала мама, которую я в этой жизни видел мельком, в самые первые, мутные после переноса дни, когда больше всего боялся сказать что-нибудь не то и выдать себя с головой. Тогда я сбежал от разговора, сославшись на учёбу. И с тех пор отделывался редкими звонками.

Я выдохнул и нажал кнопку.

За дверью протопали быстрые шаги, замок провернулся дважды, и дверь распахнулась настежь.

— Мишенька!

Мама в этой жизни оказалась моложе, чем я её помнил. Лёгкая, загорелая, в льняной тунике, с распущенными волосами, в которых седина глядела скорее украшением. Она обхватила меня руками, привстав на цыпочки, у меня перехватило в груди так, что пришлось пережидать, уткнувшись подбородком ей в макушку.

— Приехал, — сказала она.

— С годовщиной, мам, — выговорил я. — Тридцать пять лет, это вам не шутки!

— Свет, ну ты его хоть в квартиру впусти! — прогудел из глубины квартиры отцовский бас. — Человек с грузом стоит!

Мама отступила, оглядела меня с ног до головы, отдельно задержавшись взглядом на букете, и просияла. Цветы я, к собственной гордости, купил сам, как было велено.

Я внёс своё хозяйство в прихожую и с облегчением опустил казан на тумбочку.

— Это вам. С годовщиной. Тут подарок и торт, Олеся пекла, — я запнулся, сообразив, что имя вылетело раньше времени.

— Олеся, — мама с удивлением подняла бровь. — Так. Об этом мы ещё поговорим за столом, и подробно. Разувайся, все уже собрались.

Из зала вышел отец, широкий, бородатый, в растянутой футболке, облапил меня и хлопнул по спине так, что торт спасло только чудо.

— Ну здоров, пропащий! — пробасил он. — Возмужал! Идём, а то без нас всё съедят.

В зале был накрыт стол, знакомый мне до последней трещины на полировке, раздвинутый по-праздничному, с крахмальной скатертью и маминым парадным сервизом, тем самым, из серванта, давнего года выпуска. За столом сидели гости.

— Мишка! — первым поднялся дядя Володя, мамин брат. — Ох ты ж, вымахал! Лена, глянь, помнишь, он у нас по двору на трёхколёсном гонял?

— Ой, Мишенька, — тётя Лена всплеснула руками. — Совсем взрослый. Как работа? Мама говорит, ты по зверушкам пошёл?

— По зверушкам, — подтвердил я, пожимая руки и целуя щёки.

— А это Варя, помнишь Варю? — мама подвела меня к худощавой женщине с короткой стрижкой. — Мы с ней на йогу вместе ходим. И Ваня, её сын.

Варю я не помнил ни в одной из жизней, но кивнул со всей возможной сердечностью. Ваня, подросток лет четырнадцати, с наушником в одном ухе, поднял на меня глаза, буркнул «здрасте» и вернулся к телефону.

Расспросы покатились по накатанной. Как доехал, как учёба, как здоровье, не похудел ли. Я отвечал, улыбался и ловил себя на странном раздвоении. Старик во мне умилялся каждому вопросу, потому что помнил, каково это, когда спросить уже некому. Молодой ёрзал на стуле и мечтал, чтобы его оставили в покое.

Спасение выкатилось из-под стола.

Именно выкатилось. Из-под скатерти выплыл пушистый шар размером с хорошую тыкву, дымчато-серый, с прижатыми ушами где-то на экваторе и янтарными глазами, утонувшими в меху. Шар прокатился по паркету, притормозил у моих ног и уставился.

— Мехалина! — Ваня мгновенно ожил и вынул наушник. — Иди сюда, маленькая!

— Котобок, — с уважением сказал я, присаживаясь на корточки. — Таких красивых ещё не встречал.

Мехалина обнюхала мою ладонь и милостиво позволила почесать себя где-то в районе подбородка, если у этой геометрии был подбородок. Профессиональный глаз тем временем работал без спроса. Экстерьер отличный, шерсть блестит, глаза чистые. И килограмма два лишнего веса, не меньше. Под пальцами, там, где у котобока полагалось прощупываться цепочке эфирных узлов, пружинил ровный слой сала, узлы заплыли и еле теплились. Раскормлена ветчиной безбожно.

— Она у нас особенная, — Ваня оживился так, будто в нём переключили тумблер. — Редкая порода! Их всего ничего. Она умеет катиться с горки по прямой, я ролики снимаю, у неё двести подписчиков уже.

— Вижу, — согласился я и от дальнейших комментариев воздержался. Праздник есть праздник, лекции о лишнем весе подождут.

Все расселись. Стол у мамы, как всегда, ломился, салаты шли слоями, и первые четверть часа разговор состоял из передай, положи и попробуй вот это.

Потом мама отложила приборы, сцепила пальцы под подбородком и посмотрела на меня взглядом следователя по особо важным делам.

— Так, — сказала она, и стол притих в предвкушении. — Теперь рассказывай. Кто такая Олеся.

— Олеся, — я понял, что отступать некуда, — это девушка, с которой мы вместе живём. Она повар. Торт — её работа, сама пекла, вам в подарок.

— Живёте, — повторила мама. Пауза у неё была выдержана безупречно. — Вместе. И давно?

— Порядочно, мам. Снимаем. Завтра, кстати, смотрим квартиру побольше.

— Квартиру, — мама прикрыла глаза, что-то прикидывая. — Так. Аура у этой истории хорошая, я чувствую. Но на смотрины ты её привезёшь. В ближайшие выходные.

— Свет, отстань от парня, — вступился отец, накладывая себе третью порцию оливье. — Повар! Ты слышала? Мужик с голоду не помрёт. Считай, партия.

— А клиника? — тётя Лена подалась вперёд. — Светочка говорила, у тебя целая клиника своя! Это же надо, в твои-то годы!

— Пет-пункт, — поправил я. — Небольшой. Два врача, ассистент, администратор. Лечим магических питомцев.

— И как, — отец глянул на меня, и в добродушном басе прорезалась отцовская бухгалтерия, — концы с концами сходятся? Аренда, налоги, вот это всё?

— Сходятся, пап. На аренду хватает, на зарплаты тоже, сейчас второе помещение под расширение ремонтируем. Приезжайте, покажу. У нас там снежный барс живёт, между прочим.

— Барс! — восхитилась Варя, и разговор, к моему облегчению, свернул на зверей, а дядя Володя поднял рюмку и произнёс тост за молодых, которые не сидят на шее, а сами шевелятся. Мехалина всё это время курсировала под столом от ноги к ноге, собирая дань с каждого сердобольного. Ваня, воровато оглянувшись на мать, спустил ей кусок ветчины, и котобок, довольно заурчав, укатился с добычей в сторону кухни.

Дядя Володя как раз дошёл до середины истории про соседский колодец, когда с кухни раздался визг.

Визг был дикий, с шипением и подвыванием, и следом загрохотала посуда, что-то покатилось, зазвенело и хлопнуло. Я сорвался со стула первым, рефлексы двух жизней сработали единогласно.

Навстречу мне из кухонного проёма пушечным ядром вылетела Мехалина. Шерсть стояла дыбом во все стороны, отчего шар стал вдвое больше, лапы работали, не касаясь паркета. Она пронеслась мимо меня, с разгону взлетела Ване на руки и вжалась в него, мелко дрожа всем своим желеобразным телом.

На кухне было пусто. Опрокинутая миска с водой докручивала последний оборот на линолеуме, с сушилки свисало сброшенное полотенце, а на полу валялся кусок ветчины, недоеденный и брошенный в панике. Зверь, бросивший еду, напуган всерьёз, это я знал по работе. Я заглянул за холодильник и под стол, пока подтягивались остальные.

— Да бывает, — дядя Володя оглядел разгром. — Тени своей испугалась, они такие.

— Или огурца! — хохотнул отец. — Я видосы смотрел, коты от огурцов до потолка сигают. Свет, у нас огурцы на кухне лежали?

— Мехалина не кошка! — оскорблённо крикнул из зала Ваня. — Она Котобок! Она огурцов не боится, она их ест!

— Вот и я говорю, странно, — Варя вернулась к столу, оглядываясь на сына. — Она у нас вообще ничего не боится. К ней соседский алабай однажды сунулся, так она его сама с участка выкатила.

Ваня тем временем прижимал свой дрожащий шар к груди и наглаживал его обеими руками, шепча что-то успокоительное в прижатое ухо. Шерсть на Мехалине медленно и неохотно опадала.

Пока родня, посмеиваясь, поднимала миску и вытирала лужу, я присел рядом с Ваней и легонько, самым краешком, приоткрылся эмпатии. От дрожащего шара плеснуло ужасом пополам с обидой.

«…зелёное!.. там зелёное было!.. из воздуха!.. прямо из воздуха, из ниоткуда!..»

Я почесал Мехалину за прижатым ухом, успокаивая, а внутри у меня неприятно похолодело. Зелёное, из ниоткуда. Перекормленному котобоку с заплывшими узлами могло померещиться что угодно, звери с ожирением вообще склонны к тревожности, это я знал по опыту. Одна беда, конкретно это видение до дрожи напоминало мне одного конкретного пациента, оставленного на другом конце города в запертой клетке.

В запертой ли, кольнуло меня. Я вспомнил Санину манеру закрывать замки одним пальцем и велел себе не накручивать. Праздник же. У родителей годовщина. Всё хорошо.

Мы вернулись за стол, отшутились, налили по новой. Мама пошла на кухню за компотом.

Крик раздался опять.

Кричала мама, и от этого крика у меня внутри всё оборвалось. Она вылетела из кухни, белая как скатерть, прижимая ладонь к груди, и осела на подставленный отцом стул.

— Там… — она хватала воздух ртом. — Там ящерица! Огромная! Зелёная! На столе, прямо возле хлебницы! Я потянулась, а она как прыгнет!

Отец переменился в лице мгновенно. Добродушный бородатый гик исчез, у стула стоял собранный мужик с тяжёлым взглядом.

— Где? — коротко спросил он, уже разворачиваясь. По дороге к кухне он выдернул из подставки в коридоре металлический совок на длинной ручке и перехватил его, как биту.

Я пошёл следом, и нехорошее предчувствие шло в ногу со мной.

Кухня встретила нас всё той же пустотой. Отец, сопя, посветил телефоном под шкафами, отодвинул хлебницу, заглянул за плиту и в зазор у трубы.

— Ушла, зараза, — процедил он и опустил совок. Потом покосился на дверь в зал и понизил бас. — Слушай, Миш. Тут такое дело. Мать месяц назад на даче ужик тяпнул, за палец, когда она клубнику полола. Ужик, ерунда, а ей так плохо стало, что скорую вызывали, еле откачали. С тех пор у неё на ящериц и змей фобия, трясёт от одного вида. А пугаться ей нельзя категорически. Сердце у неё, сам знаешь какое.

— Знаю, — сказал я. И даже больше, чем ты думаешь, договорил я про себя, потому что в той, другой жизни это самое сердце я знал по выпискам, кардиограммам и одному страшному звонку, о котором вспоминать себе запрещал.

— Ну вот, — отец потёр бороду. — Ты пока молчи про ящерицу, я скажу, что померещилось. Хотя откуда в квартире ящерица, не пойму. Форточки с сетками, я сам весной перетягивал.

— Может, с балкона, — предложил я. Версию с балконом я не одобрял сам, но отцу требовалось хоть какое-то объяснение, а правду выкладывать было рано.

— Может, — с сомнением согласился он. — Ты вот что. Ты же по зверям у нас. Если эта зелёная зараза ещё раз мелькнёт, ты уж среагируй по-своему, по-профессиональному. А то я совком, боюсь, только сервант расколочу.

Он ушёл в зал успокаивать маму, а я остался на кухне. Постоял. Потом присел на корточки и негромко, сквозь зубы, сказал в тёмную щель под кухонным гарнитуром:

— Паскаль. Это ты? Выходи. Я не сержусь. Пока не сержусь.

Тишина. Я потянулся эмпатией и упёрся в пустоту. Толку от этого не было никакого. Обычного зверя я бы почуял за стеной, но Паскаля моё чутьё не видело в упор даже с полуметра, пустота была его родной стихией.

— Если ты здесь и напугаешь мою маму ещё раз, — сообщил я, — от возмедия тебе не убежать.

Он не ответил. Я поднялся, велел себе успокоиться и признать очевидное. Может, и правда померещилось. Обоим. И котобоку, и маме. Бывают же совпадения.

Совпадения такими не бывают, отозвался во мне старый хирург, который за много лет не встретил ни одного честного совпадения.

Дальше праздник покатился своим чередом, только я в нём уже участвовал вполуха. Я ел, поддакивал, смеялся в положенных местах, а сам прислушивался к каждому шороху из кухни и коридора. Нервы были натянуты.

Мехалина, кстати, разделяла мою настороженность целиком. С Ваниных колен она больше не слезала ни за какую ветчину, сидела, вжавшись в хозяина, и оба глаза у неё безостановочно обшаривали плинтусы. Раз за разом её взгляд цеплялся за угол у кухонной двери, и всякий раз, проследив за ним, я ничего там не находил. От этого «ничего» становилось только тревожнее.

После горячего мама хлопнула в ладоши и объявила подарки.

Начал отец. Он с загадочным видом удалился в спальню и вернулся с бархатной коробочкой, внутри которой на подушечке лежал кулон, золотая капля с зелёным камнем на тонкой цепочке.

— Свет, ну, с годовщиной, — сказал он, отчаянно смущаясь. — Тридцать пять лет ты меня терпишь. Камень под твои глаза выбирал.

Мама ахнула, расцеловала его и тут же потребовала застегнуть цепочку у неё на шее. Пока отец сражался с замочком, она вручила ответный подарок, плоскую коробку в строгой чёрной бумаге. Отец надорвал обёртку и издал звук, который я последний раз слышал от Сани при виде эфирографа.

— Коллекционка! — взревел он на всю квартиру. — Юбилейное издание! Свет! Ты же говорила, что это деньги на ветер!

— Деньги на ветер и есть, — со вздохом подтвердила мама. — Но раз в тридцать пять лет можно.

— Тут артбук! Тут фигурка вождя орды! Мишка, ты понимаешь, что это такое⁈

— Смутно, пап.

— Эх ты. Ничему я тебя не научил. Двадцать лет человеку, а он вождя орды в лицо не знает. Вот выйду на пенсию, засядем с тобой на даче, я тебе расскажу.

— Договорились, пап.

Мама и тётя Лена переглянулись с одинаковым выражением, в котором смирение много лет назад победило всё остальное.

Дядя Володя с тётей Леной подарили триммер для дачи, солидный, в фирменном кейсе, и мужская половина стола немедленно провалилась в обсуждение лески, ножей и кромки вдоль забора. Отец с дядей успели поспорить, чем брать крапиву за баней, и сошлись на том, что по такой крапиве нужна не леска, нужен диск, а лучше два, и мама с тётей Леной вернули их за стол только обещанием чая. Варя с Ваней преподнесли набор силиконовых форм для выпечки, и мама тут же пообещала опробовать их на шарлотке.

Ваня, к моему удивлению, тоже подготовился. Он вытащил из рюкзака самодельную открытку, на которой был нарисован улыбающийся шар с ушами, и подписано «35 лет. Мехалина поздравляет». Мама растрогалась чуть не до слёз и пообещала повесить на холодильник.

Настала моя очередь. Я сходил в прихожую и внёс казан, держа его перед собой в обеих руках.

— Ого! — стол оживился.

— Это от меня. С годовщиной, — я водрузил чугунную махину в центр стола, предусмотрительно сдвинув салатницы. — Для дачи. Мне сказали, что главное на даче плов, а я спорить не рискнул.

Отец приподнял крышку, заглянул внутрь и расплылся.

— Чугун! — с чувством пробасил он, оглаживая бок казана. — Литой! Ты смотри, и рис! Свет, глянь, девзира настоящая, ферганская! Всё, решено, на следующих выходных зову Володьку, ставим казан на летнюю печку и делаем плов по всей науке. Ну, сын. Ну, угодил.

Мама тоже подошла, положила ладонь на чугунный бок и прикрыла глаза с видом дегустатора.

— Хорошая вещь, — вынесла она вердикт. — Тяжёлая. У чугуна энергетика заземляющая, еда из него силу держит. Не то что эти ваши тефлоны.

— Вот! — Ксюшиными интонациями отозвалось у меня в голове, и я мысленно пообещал передать ей мамину рецензию слово в слово.

— А это что за коробочки? — мама вытянула из казана две восточные коробки и просияла. — Ой, рахат-лукум! Обожаю! Мы с папой в Турции когда были, в отпуске, я тогда его килограммами ела, помнишь, Лёш?

— Помню, — хмыкнул отец. — Чемодан на обратном пути помню, поднять не мог.

Мама потянула крышку первой коробки, заглянула внутрь, и улыбка у неё сделалась озадаченной. Она наклонила коробку над столом. На скатерть высыпалось облачко сахарной пудры. Больше в коробке не было ничего.

— Пустая, — удивилась она и взялась за вторую. — И эта… тоже пустая?

За столом повисла пауза, а потом дядя Володя грохнул кулаком по столу и загоготал так, что зазвенел сервиз.

— Ну, Мишка! Ну, студент! — он вытирал выступившие слёзы. — По дороге всё и схомячил! Не удержался! Ох, не могу, коробки-то привёз, отчитался!

— Володя! — укоризненно одёрнула его тётя Лена, но уже смеялась сама. Смеялись все, даже Ваня оторвался от телефона и хрюкнул. Мама, отсмеявшись, погладила меня по руке и заверила, что коробки тоже очень красивые, а сладкое мне в моём возрасте нужнее.

Я сидел, улыбался деревянной улыбкой и половины не слышал. В ушах у меня щёлкали костяшки счётов. Коробки я лично укладывал в казан полными, вес их помнил в ладонях. Зелёное из ниоткуда на кухне. Ящерица у хлебницы. И вот теперь кило лукума, испарившееся из-под чугунной крышки.

Сомнений не оставалось. Сытый и наглый Паскаль был здесь, в этой квартире, и показаться на глаза собирался только тогда, когда сам сочтёт нужным.

Как он сюда попал, я уже понимал. Чугунная крышка прилегала неплотно, для твари, которая продавливается в дверную щель, зазор под ней был воротами. Тёплая тёмная нора, полная сладостей, и бесплатная доставка через весь город у меня под рукой. Безбилетник выбрал маршрут со знанием дела.

Оставался вопрос, что делать. Устраивать облаву при гостях означало объяснять, откуда у моего пет-пункта нелегальный говорящий хамелеон шпионской породы. Не устраивать означало ждать, когда он снова попадётся на глаза маме с её сердцем. Я покосился на маму, смеявшуюся над чем-то рядом с Варей, и выбрал третье. Найти первым, тихо.

Я выбрался из-за стола под предлогом размять ноги и ушёл на кухню. Медленно ее осмотрел. Заглянул за штору, в зазор между холодильником и стеной, в нишу под мойкой, простучал костяшкой цоколь гарнитура. Пусто. Ни движения, ряби на обоях, ни малейшего сбоя в рисунке кафеля, где маскировка выдала бы беглеца.

— Учти, я терпеливый, — тихо пообещал я. — А Феликс ещё терпеливее.

Кухня осталась при своём мнении. Я на пробу оставил на краю стола кусочек зефира из вазочки, отступил к двери и выждал, глядя на приманку боковым зрением. Зефир никого не заинтересовал. Разумеется. Зачем твари, умявшей кило лукума, размениваться на зефир.

— Мальчики! — донеслось из зала. — Чай накрываем! Лёша, Миша, несите торт, который Олеся испекла! Посмотрим, что за мастерица!

Мы с отцом сошлись у тумбочки в прихожей. По дороге он успел вполголоса доложить мне, что мама успокоилась, давление в норме, а про ящерицу решено официально считать, что это была игра света от гирлянды на балконе напротив.

Отец потёр ладони, ухватил коробку с двух сторон, оторвал от тумбочки и удивлённо крякнул.

— Ничего себе тортик, — просипел он, перехватывая ношу поудобнее. — Килограмм на пять тянет, не меньше! Что она туда положила, свинца?

Пять килограмм.

В голове у меня щёлкнуло так, что отдалось в затылке. Коробку я вёз на коленях через весь город. Коробка была лёгкой. Полтора кило вместе с картоном, от силы два. Я это знал руками, коленями, всем своим телом, и то же самое тело сейчас докладывало мне, что отец несёт в зал совсем другой вес.

— Пап, стой! — я рванулся следом. — Стоп! Не открывай!

Поздно. Отец уже опустил коробку в центр стола, на расчищенное место между чашками, и с видом фокусника потянул крышку вверх.

— Прошу!

Гости дружно подались к коробке и разом застыли.

Торта в коробке не было. Совсем. На картонном дне, среди рассыпанных крошек бисквита, лежали смятые останки кремовых роз, размазанные широкими уверенными мазками, и одинокая ягода малины сиротела в углу, чудом уцелевшая при разгроме.

— Миш, — отец поднял на меня глаза, в которых боролись недоумение и восхищение. — Ты чего… и торт по дороге сточил⁈

— А почему коробка тогда такая тяжёлая была? — нервно хихикнула мама, и смешок у неё вышел натянутым.

Я стоял над разорённой коробкой и молчал. Говорить я не мог, потому что все слова, которые рвались наружу, при маме и гостях произносить не следовало.

Паскаль, думал я, глядя на размазанный крем. Только появись сейчас. Только посмей.

Из пустой коробки, прямо из воздуха над крошками, раздался тонкий, сытый, безмятежный чих.

— Апчхи-и-и!

Воздух над картонкой пошёл рябью, и посреди кремовых руин, обретая цвет от хвоста к морде, проступил Паскаль. Раздутый, как дирижабль, с белыми от крема лапами и сложенными на спине крыльями. Он сонно облизнул перепачканную кремом морду, посмотрел на два ряда окаменевших лиц и громко икнул.

Завизжали одновременно мама, тётя Лена и Варя, на три голоса. Мехалина сорвалась с Ваниных колен и укатилась под сервант. Я закрыл глаза и обречённо выдохнул.

А отец, не говоря ни слова, поднялся во весь рост и потянулся за металлическим совком.

Дальше всё происходило одновременно, и скорость событий стремительно нарастала.

Мама увидела Паскаля, побелела и с коротким пронзительным вскриком осела на стул, хватаясь за грудь. Тётя Лена завизжала и одним прыжком, которого я не ожидал от женщины её комплекции, оказалась на диване вместе с ногами.

Дядя Володя выронил вилку вместе с наколотым салатом. Мехалина, едва пришедшая в себя, издала утробный мяв и укатилась под сервант с грохотом боулинговой партии.

Из-под серванта тонко подвывало, и сквозь общий бедлам до меня докатилась паническая эмпатическая волна:

«…оно вернулось!.. оно в коробке жило!.. я говорила, я всем говорила!..»

А отец уже был в движении. Добродушного бородатого гика в растянутой футболке больше не существовало, к столу шагал разъярённый глава семьи с металлическим совком, перехваченным двумя руками, как боевой топор.

— Ах ты ж тварь зелёная! — взревел он. — Я тебе дам мать пугать!

— Папа, нет!

Совок описал дугу и с размаху обрушился на стол. Паскаль взвизгнул и сиганул вбок из-под самого удара. Удар пришёлся в коробку. Картон лопнул, чашки подпрыгнули, и остатки крема веером разлетелись по скатерти, по сервизу и по парадной рубашке дяди Володи.

— Караул! — заорал Паскаль дурниной, приземляясь на спинку стула. — Кожаные совсем с катушек слетели! Убивают!

После этого вопля в комнате стало тихо. Гости, и без того пришибленные явлением из торта, уставились на ящерицу, которая разговаривала. Варя беззвучно открывала и закрывала рот. Сердце у меня оборвалось и покатилось вниз, пересчитывая рёбра. А вместе с ним и конспирация, легенда, вся выстроенная по кирпичику жизнь.

Обдумать масштабы провала мне не дали. Отец выдернул совок из руин коробки и пошёл на второй заход.

Погоня по трёхкомнатной квартире с участием невидимки, берсерка и хирурга с зашитой ногой достойна отдельной монографии. Я бы её написал, если бы не был занят непосредственным участием.

Паскаль слетел со спинки стула и дал по квартире широкий круг. Летел он погано. Полтора кило чужого лукума и торта тянули его к земле, крылья молотили воздух с отчаянием перекормленной курицы, и держался он на высоте табуретки, задевая брюхом бутылки на полу.

— Стой! — гремел отец, ломясь следом и снося стулья. — Стой, кому говорю!

Требование было по меньшей мере спорным, учитывая занесённый совок, и Паскаль не останавливался. Он плюхнулся на ковёр и побежал, на ходу вспыхнув всей гаммой ковровых узоров, бордовым, бежевым, с ромбами. У стены он взял вертикаль и пошёл по обоям, перекрашиваясь в голубенький цветочек. По цветочку размазанной кляксой он обогнул сервант, за которым голосила Мехалина, и нырнул под стол.

— Папа, стой! — я бросился наперерез, и зашитая икра отозвалась первым злым уколом. — Не смей его бить! Это мой пациент!

Молодое тело неслось легко, ему погоня даже нравилась, оно жило такими вещами. Старик внутри на бегу прикидывал совсем другую арифметику. Удар металла по хрупкому черепу, отец с трупом разумного существа на руках и с этим грузом до конца жизни, мама с её сердцем при виде расправы. Проигрывали в этой задаче все, и решать её следовало до удара.

— Твой кто⁈ — переспросил отец.

Отвечать было некогда. Паскаль вылетел из-под скатерти прямо под ноги дяде Володе, тот шарахнулся, отец замахнулся, дядя Володя с неожиданной прытью ушёл нырком, и совок просвистел над его лысиной, срубив в конце салфетницу.

Второй круг прошёл через спальню. Оттуда донёсся грохот, звон и отцовский рык, и обратно они вылетели уже втроём, Паскаль, отец и настольная лампа, которую отец зацепил локтем и теперь волок за собой на проводе, не замечая. Лампу я поймал у самого пола и положил на комод, чувствуя себя вратарём.

На заднем плане тётя Лена, не слезая с дивана, обмахивала маму журналом и причитала. Варя металась между ними и кухней со стаканом воды. Праздничный стол стоял разгромленный.

— Лови его на кухне! — азартно ревел отец. — Заходи слева! Отрезай от коридора!

Отрезать от коридора не удалось. Паскаль проскочил у меня между ног, чиркнув хвостом по ботинку, вильнул в прихожую, и там его ждал подарок судьбы. Входная дверь какого-то дьявола оказалась приоткрытой. То ли забыли закрыть за мной, то ли специально кого-то ждали.

Незапертые двери сегодня определённо складывались в тему дня.

Зелёный зад с крыльями просочился в щель и исчез. Отец с рёвом рванул дверь на себя и вывалился на лестничную клетку. Я выскочил следом, и уже на площадке услышал за спиной мамино слабое «Лёша, куда вы⁈».

Мы бежали вниз. Где-то на нижних пролётах цокали по ступеням когти, отец грохотал ботинками пролётом ниже, перепрыгивая через две ступени с совком наперевес, и я нёсся за ним, держась за перила и стараясь приземляться на здоровую ногу.

На четвёртом этаже у меня в кармане зазвонил телефон.

Рефлекс сработал раньше здравого смысла. Я выудил трубку, ткнул в зелёное и зажал её плечом, не сбавляя хода.

— Михаил Алексеевич!!! — ударило мне в ухо Ксюшиным паническим голосом, на такой громкости, что я чуть не промахнулся мимо ступени. — Беда! Паскаль пропал! Клетка пустая, Саня забыл убрать! Мы всё обыскали, но потом… До нас дошло. Рахат-лукум, который к чаю, он сожрал, коробка пустая! Мы тут подумали… Михаил Алексеевич, мне кажется, он к вам в казан залез! Вы там будьте аккуратнее, вдруг он выскочит!

Пролётом ниже грянул металлический лязг, посыпалась штукатурка. Отец промазал по беглецу и снёс совком угол стены. Мимо меня проскакали белые крошки.

— Да знаю я, Мельникова! — рявкнул я в трубку. — Знаю! Выскочил уже! Он сейчас прямо передо мной бежит! По лестнице! Всё, отбой, я занят!

— Он ЧТО⁈ Ребята, он у Михаила Алексеевича! Он там!

В трубке на заднем плане грянуло Санино «да ладно!», следом каркнуло требовательное «Трибунал! Судить перебежчика трибуналом!», и я понял, что поисковый штаб в полном составе.

Дослушивать я не стал, сунул телефон в карман. В голове мельком отметилось, что теперь хотя бы моим не придётся его искать.

Внизу беглеца ждал тупик.

Тяжёлая дверь с домофоном была закрыта, и открыть её самостоятельно Паскаль не мог при всех своих способностях. Он с разгону ударился в железо, отлетел, метнулся вправо, влево, понял, что деваться некуда, и забился в угол.

Там он сжался в комок, часто дыша и даже не пытаясь маскироваться. На маскировку у обожравшегося беглеца уже не оставалось сил.

Даже с лестницы было видно, как ходит ходуном его раздутый бок. Загнанный зверь в углу, страх в чистом виде, без примесей. Такое я за свою практику видел сотни раз, и всегда от этого зрелища у меня внутри что-то щёлкало.

— Попалась, — выдохнул отец, сходя с последней ступени.

Он надвигался на угол медленно, дыша, как после кросса, и глаза у него горели азартом, которого я у своего отца никогда не видел. Совок пошёл вверх.

— Сейчас я из тебя, мразь зелёная, коврик сделаю…

Дальше я перестал думать. Сработало то, что нарабатывается десятилетиями у операционного стола, когда у пациента падает давление и на размышления времени нет.

Я оттолкнулся от перил, в два шага перекрыл площадку, прокушенная икра полыхнула так, что в глазах поплыло, и в момент, когда совок пошёл вниз, моя ладонь легла отцу на запястье и намертво заблокировала удар. Совок замер в считаных сантиметрах от зажмуренной зелёной головы.

— Ты чего, Мишка⁈ — отец рванул руку, не понимая. Силы в нём было много, но рычаг и захват были мои. — Пусти! Чего ты мне не дал её прихлопнуть⁈ Ты глянь, какая здоровенная! Она мать до приступа довела!

— Отец, — голос у меня сел на октаву ниже. — Папа. Посмотри на меня.

Он посмотрел и осёкся.

Не знаю, что он увидел в моих глазах. Я держал его запястье, говорил тихо и раздельно.

— Остынь. Немедленно. Это живое существо. Оно наелось торта и умирает от страха. Мы не забиваем животных железными совками.

Отец моргнул. Ещё раз. Рука под моей ладонью обмякла, азарт вытекал из него на глазах. Он перевёл взгляд на угол. В углу, вжавшись в бетон и прикрыв голову передними лапами, трясся перепачканный кремом Паскаль, одно крыло у него нелепо топорщилось. Страшного в нём было ровно столько же, сколько в ёлочной игрушке.

— Ну да, — севшим голосом сказал отец и опустил совок. — Живое. Оно ж… живое, ёлки.

Он посмотрел на совок в своей руке так, будто увидел его впервые, и его крупно передёрнуло.

— Господи. Миш. Я ж чуть его не убил. Вот этой вот железкой, живую тварь. Я ж котов люблю, я видосы про них смотрю каждый вечер. Что на меня нашло-то, а?

— Адреналин на тебя нашёл, — я осторожно вынул совок из его пальцев. — Ты решил, что этой штукой напугали твою жену, и пошёл защищать семью. Это нормальная реакция, пап.

Он потёр лицо обеими ладонями, и из-под ладоней донеслось:

— А чего он огромный-то такой? И… он же сказал что-то. Человеческим голосом. Или мне уже мерещится?

— Не мерещится. Порода такая, копирует звуки, как попугай, он телевизора наслушался. Потом расскажу подробнее. Сейчас иди наверх, к маме, — я развернул его за плечо в сторону лестницы. — Сейчас ты ей нужнее. Дай воды, накапай корвалола, тридцать капель, посчитай пульс. Скажи, что мы справились и всё кончилось. Справишься?

— Справлюсь, — отец кивнул, помолчал и добавил, уже поставив ногу на ступень: — Ты это. Хорошо, что перехватил. Спасибо.

И он тяжело пошёл наверх, постарев лет на пять. Я смотрел ему вслед, пока за поворотом перил не исчезла его спина, и думал, что впервые в жизни командовал собственным отцом. Судя по тому, как легко он подчинился, голос старика Покровского пережил перенос без потерь.

Я повернулся к углу.

Паскаль решил, что настал его черёд, и на всякий случай прикинулся бетоном. Получилось у него погано, серый цвет шёл пятнами, поверх которых предательски розовели кремовые разводы.

Я взял его за шкирку и поднял на уровень глаз. Весил паразит как хорошая гиря, изнутри него булькнуло.

— Ты что здесь делаешь, вредитель? — спросил я. — Какого лешего ты за мной увязался? Ты понимаешь, что ты сегодня устроил?

— Торт! — пискнул Паскаль, растопырив лапы и болтаясь в моей руке всем своим раздутым существом. — Лукум! Сладкое, доктор! Я не хотел! Оно само!

— Само, — я встряхнул его, и внутри снова булькнуло. — Кило лукума само, торт сам. А ну рассказывай по порядку, как ты…

Договорить мне не дал телефон. Он разразился звонком, требовательным и длинным, и я, не глядя, выудил его свободной рукой. Ксюша, наверно опять. Сейчас начнётся: как он, где он, цел ли, поймали ли, кормить ли Пухлежуя успокоительным.

Я ткнул в зелёное и гаркнул в трубку:

— Я ЗАНЯТ!

Сбросил, и сунул телефон обратно в карман. Совесть кольнула, я пообещал себе перезвонить ей и вернулся к допросу.

— Значит так, — Паскаль повис в моей руке с видом кающегося грешника и зачастил: — Доктор, я всё скажу! Я сладкоежка! Больной, натурально больной! У меня как сахар рядом, так крышу сносит начисто! В лаборатории нам наверно глюкозу в награду давали, за выполненные задания, понимаете? Условный рефлекс! Я не соображал, что делаю, я как в тумане был, я…

Договорить ему снова не дали. На этот раз домофон.

Он пискнул, лязгнул замок, и дверь открылась. В подъезд, спиной вперёд, втягивая за собой тележку с авоськой, вошла старушка в плюшевой жилетке и цветастом платке, из тех несокрушимых бабушек, на которых держатся все подъезды страны. Она развернулась вместе с тележкой и оказалась с нами нос к носу.

— Здрасьте, — сказал я на автомате.

— Здрасьте, — сказал Паскаль на том же автомате, вися у меня в руке.

Пауза вышла звенящая. Бабушка застыла и вытаращила на нас глаза.

Взгляд её медленно прошёл по мне, спустился по моей руке и остановился на зелёном крылатом существе размером с кошку, которое только что вежливо с ней поздоровалось. Мы с Паскалем скосили глаза друг на друга, и в обоих взглядах читалось одно и то же слово — ПРОВАЛ!

Соображать пришлось быстро.

— Я чревовещатель! — выпалил я и для убедительности пошевелил Паскалем в воздухе. — Артист разговорного жанра! Тренируюсь на кукле, голос ставлю! Решил вот пошутить, простите великодушно!

Паскаль сориентировался мгновенно, спасибо шпионской закалке. Он обвис, остекленел глазами и принялся кивать головой с механической размеренностью, изображая куклу с таким старанием, что перекивал бы любой театр.

Узнал я её с первого взгляда. Баба Саня из сорок второй, гроза третьего подъезда, не изменившаяся ни на волос. Она вычисляла куряших на лестнице по одному щелчку зажигалки и однажды выгнала веником сантехника, который показался ей подозрительным. Врать ей следовало быстро и убедительно.

Бабушка перевела дух, махнула на меня рукой.

— Тьфу на тебя, шутник! — в сердцах сказала она. — Я уж думала, кот заговорил, чуть сердце не выскочило! Ходят тут, людей пугают… — она прищурилась на Паскаля и покачала головой уже с чистым осуждением: — А кота-то за что изуродовал? Нахрена ты его в зелёный покрасил, изверг? И крылья какие-то нацепил, тьфу, срамота.

Она похоже не поняла, что Паскаль изображал куклу, и подумала что он кот.

— Это костюм! — я уже пятился к лестнице, прижимая «куклу» к груди. — Мы на парад костюмов идём! На конкурс! Простите, баб Сань, опаздываем!

— Ишь ты, признал, — подобрела она на полтона. — Мишка, что ли, Покровских? Вымахал-то. Парад у них, — тележка заскрипела к лифту, и вслед нам поплыло ворчание: — Что за молодёжь пошла, прости господи. Котов красят. В наше время такого не было…

Мы поднялись на пролёт выше и перевели дух только между этажами. Паскаль всё ещё по инерции кивал.

— Отставить кивать, — велел я. — Снято. Гениально сыграно, кстати. Где научился?

— Курс «Неодушевлённый предмет», — скромно сказал Паскаль. — Базовая подготовка. Я ещё вешалку могу и корягу.

— Коряга нам сегодня ещё пригодится, — пообещал я, начиная подъём. — Восемь этажей, запоминай легенду на ходу. Правило номер один, заруби на своём зелёном носу. Никогда, ни при каких обстоятельствах не разговаривай при посторонних. Ты нелегал. Тебя услышат, донесут, и приедут люди, против которых твоя лаборатория покажется санаторием. Тебя в казённую клетку, меня в тюрьму, клинику под снос. Дошло?

— Дошло, — Паскаль повесил голову. — Я же не хотел. Оно от страха вырвалось, когда железкой по столу. У меня инструкции стёрлись все, как ваш этот заорал.

— Этот, — я вздохнул, — мой отец, между прочим. Ладно. Рассказывай про сладкое. С самого начала — ты любишь сладкое.

Паскаль завозился, устраиваясь у меня на сгибе локтя поудобнее, наглец осваивался на глазах.

— Ну, значит, сижу я, — начал он. — Скучно. В клетку вы меня не отнесли. Ну, думаю, решили свободу дать, как и обещали.

— Обещали, — кивнул я. — Свобода по графику — как и договаривались, утром ты в клетке, вечером гуляешь. И никак не за пределами пет-пункта.

— Да-да, это я помню, — закивал Паскаль. — Ну мало ли передумли. В общем, тут заносят коробку. И запах, доктор, вы не представляете, какой запах! Роза, пудра, рахат этот лукум! Ну я и поплыл. Думал, одну штучку возьму, кто считать будет. А очнулся, когда коробка кончилась.

— Кило. Одна штучка…

— Помутнение! — с достоинством сказал Паскаль. — Я же объясняю, медицинский случай! А потом чую, из большого чёрного горшка на столе тоже сладким тянет. Ну я под крышку просочился, там темно, лукум лежит. Рай. А потом горшок как поедет куда-то! Я сижу, ем, качает, хорошо-о. В сон клонит. Приехали, слышу, голоса. А потом торт учуял. Доктор, это был лучший торт в моей жизни. Я в нём сидел. Внутри. И ел. Изнутри. Понимаете масштаб?

— Масштаб я видел, — сказал я. — На картонке. И семья моя видела. И до инфаркта мою маму ты чудом не довёл.

Паскаль увял и прижал крылья.

— Я это, — пробормотал он. — Извиниться могу. Хотите, я ей спляшу? Нас учили, отвлекающий манёвр номер четыре, называется «весёлая зверушка».

— Упаси боже. Наказание я тебе придумаю позже, в пет-пункте. И вот ещё что. Раз у тебя рефлекс на сахар, будем лечить, ты теперь мой пациент, а не только квартирант. Назначаю режим. Сладкое будешь получать по норме, из моих рук, за дело, как в лаборатории, только без электродов. Заработал, получил. Стащил, месяц на несолёных сверчках. Это понятно?

— Как заработал? — оживился Паскаль, мгновенно переходя от раскаяния к торговле. — Что делать надо? Я могу смотреть, слушать, сквозь щели ходить. Могу корягу, вешалку. Расценки какие?

— Расценки обсудим позже.

Я остановился перед дверью квартиры, взял его двумя руками, разворачивая мордой к себе. Погоня вышла такая, что у меня едва швы не разошлись. Но благо, всё в порядке.

— Слушай, весёлая зверушка. Сейчас мы войдём. Там перепуганные люди и женщина с больным сердцем, которую надо отучить тебя бояться, иначе она с этим страхом будет жить. Твоя задача простая. Молчать. Сидеть смирно. Выглядеть безобидно. Ни звука, ни писка, что бы ни происходило. Всё остальное сделаю я. Понял меня?

— Понял, — прошептал Паскаль и втянул голову. — Молчу. Я умею.

Я выдохнул, поправил на локте несколько килограммов живого веса, из которых честная треть была тортом, и открыл дверь.

Мама полулежала на диване, бледная, с мокрым полотенцем на лбу. Тётя Лена обмахивала её всё тем же журналом, Варя стояла рядом со стаканом воды, отец сидел на подлокотнике и держал маму за руку. Дядя Володя у окна нервно вертел сигарету. Ваня с Мехалиной на руках забился в кресло, и оба круглыми глазами уставились на дверь.

При виде меня мама приподнялась, но, разглядев мою ношу, снова побелела и вжалась в спинку дивана.

— Убери! — сказала она. — Миша, убери его, ради всего святого!

— Миш, ты чего его назад притащил! — поддержала тётя Лена, замахиваясь журналом издали. — Выкинь на улицу эту страсть!

Отец промолчал, только нахмурился и посмотрел на меня вопросительно, мол, тебе виднее.

Я прошёл на середину комнаты, встал под люстрой, чтобы Паскаля было видно целиком, во всей его нелепой перекормленной красе, и спокойно заговорил, тем тоном, которым успокоил не одну сотню людей.

— Мам. Посмотри на меня. Дыши. Никто никого не выкинет, сейчас я объясню почему. Если я его унесу, ты до конца жизни будешь вздрагивать от каждой зелёной тени, на даче, в траве, у пруда. Так устроена фобия, она кормится избеганием. А если ты один раз посмотришь на свой страх вблизи и увидишь, какой он на самом деле, страх кончится. Это работает, мам. Это медицина, а я всё-таки врач.

— Он же… — мама сглотнула. — Он огромный. Он говорил. Я слышала, он кричал человеческим голосом!

Стол вопросительно притих. Я был готов.

— Звукоподражание, — ровно сказал я. — Как у скворца или попугая. Эта порода копирует звуки, из-за этого их и разводят. Он наслушался телевизора и в панике выдал всё подряд.

Паскаль на моих руках изобразил максимально бессмысленное существо. Глаза его разъехались в разные стороны, челюсть отвисла. Переигрывал, конечно, но публика была не театральная.

— Смотри на него, мам, — продолжал я, медленно подходя ближе. — Просто смотри. Это хамелеон. Он ест сладкое и спит. Сегодня он унюхал торт, залез в коробку и целиком его съел, потому что обжора. Характер у него, как у человека после диеты. Соблазнился и пал. Вот и вся его страшная тайна. Он не кусается, не жалит и боится тебя в сто раз сильнее, чем ты его.

— Это правда, — неожиданно подал голос отец. — Свет, я его в углу видел, вблизи. Он там от страха в комок сжался и лапами голову закрыл. Жалкий, как котёнок под дождём. Я ж на него с совком шёл, дурак старый, до сих пор стыдно.

— А я собак боялся, — вдруг сказал дядя Володя от окна. — Свет, помнишь? После того как меня цепной за ногу хватанул. Годами по другой стороне улицы ходил. А потом Ленка щенка принесла, и всё. Погладил раз, и как отрезало.

— И я с пауками так же, — вставила Варя. — Психолог заставила паука в руках подержать. Ревела, но держала. Теперь хоть бы что.

Зал работал на меня, лучшей группы поддержки не найти. Мама слушала, переводя взгляд с одного на другого, и ее рука на груди понемногу разжималась.

— Давайте так, — предложил я. — Сначала все остальные. По очереди, по одному поглаживанию. А ты, мам, просто смотри.

Первым, конечно, вызвался Ваня. Он ссадил Мехалину в кресло, подошёл и осторожно провёл пальцем по зелёной спине.

— Прикольный, — сообщил он. — Тёплый. А чего он такой толстый?

— Обожрался он, — коротко ответил я.

За Ваней потянулись остальные. Варя погладила и хихикнула. Дядя Володя потрепал по загривку с грубоватой мужской лаской, как треплют чужую собаку. Тётя Лена долго примеривалась, коснулась одним пальцем, взвизгнула, коснулась ещё раз и осталась довольна. Отец погладил молча и основательно, как бы извиняясь за совок.

Паскаль сидел смирно, только глаза безостановочно вращались, отслеживая каждую руку, и время от времени косили на меня с немым вопросом, всё ли он правильно делает.

— Хотя бы изобрази, что тебе нравится, — наклонившись, шепнул я ему сквозь зубы.

Паскаль понял задачу. Он мгновенно перевернулся у меня на руках кверху брюхом, разбросал лапы в стороны и подставил публике круглое зелёное пузо, туго набитое тортом, всем своим видом изображая абсолютное блаженство и доверие.

Зал дрогнул и пал.

— О-ой, — простонала тётя Лена. — Ой, какой ми-и-илый!

— Пузико! — восхитилась Варя. — Смотрите, он пузико подставляет, как собачка!

Его начали тискать. Он стоически терпел, изредка подрагивая лапой, когда пальцы попадали в особо чувствительное место, и мужественно изображал игрушку. Я держал его на вытянутых руках и чувствовал себя ассистентом фокусника.

Мама поднялась с дивана.

Она подошла маленькими шагами, остановилась в метре, посмотрела на зелёное пузо, на растопыренные лапы. Она протянула руку и отдёрнула её на полпути. Постояла, сжав губы, я видел, чего ей стоит каждое движение, и протянула снова.

Ладонь легла на тёплое пузо. Паскаль, умница, не шелохнулся.

— Тёплый, — удивлённо сказала мама. — И правда тёплый. А я думала, они холодные и склизкие.

— Сухой и тёплый, — подтвердил я.

Мама провела ладонью раз, другой, губы у неё дрогнули и поползли, она засмеялась. Смех начался неуверенно и окреп до настоящего, со слезами, которые бывают, когда отпускает долгий зажим.

— Дурак ты зелёный, — сказала она нежно Паскалю. — Напугал меня до полусмерти, обжора. Весь торт съел, ирод. Как тебя только не разорвало.

Потом она сделала то, чего я не ожидал даже при самом благоприятном прогнозе. Она забрала его у меня с рук. Просто взяла, охнув от веса, перехватила поудобнее и понесла к дивану, на ходу выговаривая ему за торт, за лукум и за свои нервы. Паскаль лежал у неё на руках пластом, вверх пузом, и на морде его было написано, что жизнь удалась окончательно.

— Миш, — мама подняла на меня глаза, продолжая наглаживать зелёное пузо, — а он чей вообще? Твой, из клиники?

— Наш, — сказал я чистую правду. — Пациент на реабилитации. Сегодня сбежал и увязался за мной. Точнее, за тортом.

— А порода какая? — Ваня уже сидел рядом с диваном на корточках и снимал Паскаля на телефон. — Я такого ни в одном справочнике не видел. Можно я его для канала сниму? У меня подписчики с ума сойдут.

— Нельзя, — отрезал я, пожалуй, резче необходимого, и тут же сбавил тон: — Порода редкая, краснокнижная, снимать таких запрещено, чтобы браконьеров не наводить. Извини, Вань. Закон.

Ваня расстроенно убрал телефон. О соцсетях с нелегалом в кадре не хватало только подумать.

— Краснокнижный, — с уважением протянул дядя Володя. — А жрёт, как санаторный. Слушай, Мишка, а он у тебя в клинике так и живёт?

— Живёт, — подтвердил я. — И проживание отрабатывает. Мышей гоняет.

Паскаль на маминых коленях приоткрыл один глаз, всем своим видом выражая протест против клеветы, но зачёт по молчанию держал твёрдо.

Отец поймал мой взгляд и молча показал мне большой палец. Инцидент был исчерпан.

Праздник, как ни странно, только выиграл от него. Разгромленный стол сообща привели в порядок, чай всё-таки накрыли, к чаю мама достала стратегический запас вишнёвого варенья, и о происшествии уже рассказывали друг другу со смехом, наперебой, украшая подробностями.

Дядя Володя в пятый раз показывал, как он уходил от совка нырком. Паскаль дремал у мамы на коленях, и она машинально гладила его, как кота.

— Значит, договорились, — отец обстоятельно загибал пальцы. — На следующих выходных вы с Олесей к нам на дачу. Обкатываем казан, ставим плов по всей науке, Володька привозит мангал. И зверя своего зелёного бери, пусть на травке погуляет, мать вон уже прикипела.

— Только Олесю сначала на смотрины, — напомнила мама, не отрываясь от поглаживания. — Я испеку что-нибудь. В силиконовых формах, — она кивнула Варе, и обе засмеялись.

Я слушал, как они делят мои выходные, и не возражал. В прошлой жизни я бы отдал что угодно за один такой вечер, с делёжкой выходных, с вареньем и с мамой, живой и смеющейся, на расстоянии вытянутой руки.

Я сидел, пил чай и понемногу отпускал. Нога ныла, впереди маячило объяснение с командой и транспортировка обожравшегося нелегала домой, но здесь и сейчас всё сложилось.

— А давайте его как-нибудь назовём, — предложила вдруг тётя Лена, разглядывая спящее зелёное пузо. — Ну что он у вас безымянный, пациент и пациент.

— У него есть имя, — сказал я. — Паскаль.

— Паскаль, — уважительно повторил отец. — Хм. Язык программирования такой был, я на нём в институте писал. Хорошее имя. Строгая типизация, никаких сюрпризов.

Я поперхнулся чаем. Если бы отец знал, сколько сюрпризов помещается в этой строгой типизации, он бы забрал свои слова назад вместе с совком.

Телефон зазвонил, когда я потянулся за второй чашкой.

Я посмотрел на экран мельком, раздражённо, готовя для Ксюши успокоительную сводку, жив, цел, до неприличия сыт, завтра привезу. Палец уже ткнул в зелёное.

— Да что там ещё у вас⁈

В трубке помолчали. А потом заговорил голос, от которого моё раздражение осыпалось. Ровный, негромкий, с выверенными паузами голос человека, не привыкшего повторять дважды.

— Михаил, — сказал Гольдман. — Надеюсь, вы уже решили все свои мелкие проблемы, с которыми кричат в трубку. И больше не будете на меня рычать и бросать трубки. Потому что ждать дольше я не могу. Вы нужны мне. Срочно.

Я поставил чашку на стол и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь в зал. Голоса и смех остались за дверью, а со мной остался телефон и голос, который не тратил слов впустую.

— Слушаю вас, Давид Маркович. Что случилось?

— ЧП, Михаил, — Гольдман говорил отрывисто, и я понял весь масштаб произошедшего. Обычный его лоск, паузы, выверенные формулировки, всё это осыпалось, остался голый каркас человека в беде. — Бросайте всё. Мой лучший серебристый грифон бьётся в конвульсиях. Никого не подпускает. Полчаса назад был здоров, сейчас крушит всё, до чего дотягивается. Мои лучшие фамтехи разводят руками и предлагают на выбор транквилизатор слоновьей дозой или усыпление. Оба варианта меня категорически не устраивают.

Я прислонился к стене. Праздничное тепло выветривалось из меня с каждым его словом.

— Симптомы. Коротко, — ответил я.

— Ярость и хрип. Мечется, ломает вольер. Фамтехи со сканерами близко подойти не могут, кричат про спонтанное разрушение Ядра. Я в это не верю, зверь был идеален ещё утром, я лично смотрел. Михаил, если вы его спасёте, я заплачу любые деньги, называйте цифру сами. Куда прислать машину?

Спорить, торговаться, задавать лишние вопросы было некогда, зверь с разрушающимся Ядром живёт может погибнуть в любой момент — и это меня интересовало куда больше денег. Потому что такое Ядро и вовсе может взорваться.

Я продиктовал адрес родителей.

— Машина будет через пять минут, — сказал Гольдман и отключился без прощания.

Пять минут. За дверью зала взорвались смехом, дядя Володя как раз добрался до кульминации какой-то истории, и стало слышно, как мама просит его перестать, потому что у неё уже болят щёки. Тридцать пять лет они шли к этому вечеру, и вечер удался, с ящерицей в торте, с погоней, со всем.

Я сунул телефон в карман и пошёл портить людям праздник. Утешало одно, праздники заканчиваются в любом случае, а вот пациент с детонирующим Ядром заканчивается только одним способом.

Когда я вошёл, по моему лицу всё было понятно и без слов.

— Как уезжаешь? — мама приподнялась с дивана, и Паскаль у неё на коленях недовольно завозился. — Миша, десятый час всего!

— Экстренный вызов, мам. Прости. Очень тяжёлый пациент, счёт уже идет на минуты, за мной уже выслали машину, — я говорил и одновременно собирался, рассовывая по карманам телефон и ключи. — Такая работа. У хирургов не спрашивают, удобно ли им.

Последний довод подействовал, в нашей семье уважение к слову «хирург» было наследственным. Мама вздохнула и махнула рукой, отец крякнул с пониманием, дядя Володя уважительно поднял брови, мол, вон как у парня дело поставлено, машину высылают.

Оставался Паскаль. Обожравшийся, отяжелевший, разомлевший от маминых поглаживаний, он лежал у неё на коленях кверху пузом и всем своим видом сообщал, что никуда отсюда не поедет до конца времён.

— Извини, мам, — я подошёл и аккуратно взял его на руки. Весил он теперь как хорошая кошка. — Пациенту пора на процедуры. У него строгий график приёма таблеток, пропускать нельзя.

— Ох, бедолага, — мама напоследок погладила зелёное пузо. — Лечись давай. И не объедайся больше.

Паскаль скорбно прикрыл глаза, изображая мученика медицины. Артист.

— Пап, — я обернулся к отцу. — У тебя рюкзак какой-нибудь найдётся? Мне его нести не в чем, а на руках через проходную неудобно.

— Обижаешь, — отец уже разворачивался к коридору.

Он загремел антресолями и достал старый туристический рюкзак цвета выгоревшего хаки, с алюминиевой рамой, брезентовыми лямками и биографией, которую можно было читать по заплаткам. Судя по слою пыли, последний раз он ходил в поход очень давно.

— Держи. Мы с ним весь Карельский перешеек прошли. Вещь вечная, ещё твоим… — отец осёкся на слове «детям», покосился на маму и закончил: — Ещё послужит, короче.

Я отнёс рюкзак и хамелеона в коридор, подальше от глаз, расстегнул клапан и поставил Паскаля рядом. Хамелеон заглянул внутрь, отшатнулся и прижал крылья.

— Я туда не полезу, — свистящим шёпотом заявил он. — Там воняет старыми носками! И ещё чем-то! Чем-то страшным!

— Полезешь как миленький. Или поедешь в пакете из-под казана, выбирай.

— Произвол, — просипел Паскаль, но выбор сделал правильный. Уже наполовину скрывшись в брезентовом нутре, он высунул голову для последнего раунда: — А компенсация? За моральный ущерб?

— Ты торт ел изнутри. Твоя компенсация выплачена на год вперёд.

— Чёрствый вы человек, доктор.

Запихивал я его силком, придерживая крылья и утрамбовывая раздутое пузо, а он упирался всеми четырьмя лапами, икал кремом и бормотал про конвенцию о правах разумных существ, о которой явно услышал от Феликса. Я застегнул клапан, оставив щель в ладонь, для воздуха и переговоров.

Прощание вышло скомканным, зато тёплым. Мама сунула мне пакет с остатками салатов со словами: «Олесе передашь», отец стиснул руку и напомнил про дачу и плов, тётя Лена расцеловала в обе щеки, а Ваня попросил, если что, иметь его в виду насчёт редких зверей для канала. Уже от лифта я услышал, как мама говорит кому-то в глубине квартиры, что мальчик совсем не жалеет себя на этой работе.

Знала бы она, куда именно я сейчас еду. И главное, с кем.

Из рюкзака за спиной икнуло.

Машина ждала у подъезда, она впечатляла. Чёрный внедорожник размером с мою смотровую, с тонированными стёклами, стоял с работающим двигателем точно напротив двери, и возле него, заложив руки, ждал человек в костюме, по осанке которого профессию можно было не уточнять.

— Михаил Алексеевич? — он открыл мне заднюю дверь, не дожидаясь ответа. — Поехали. Пробок нет, будем за двадцать минут.

Салон внутри был кожаный. Я устроил рюкзак рядом с собой на сиденье, пакет с салатами в ноги, и мы мягко тронулись.

Город за тонированным стеклом стоял светлый, июньский, наполовину белонощный. Водитель ехал по вечерним улицам процентов на двадцать выше разрешённого и втрое увереннее любой скорой. Похоже, слово «срочно» в структурах Гольдмана понимали буквально.

Первые пять минут прошли спокойно. На шестой рюкзак ожил.

— До-ок, — донеслось из щели под клапаном, жалобно и с подвыванием. — Меня укачивает. Меня сильно укачивает. Я сейчас этот торт обратно верну. Весь.

— Терпи, — процедил я, наклонившись к клапану и делая вид, что поправляю лямку. — Дыши глубже. И не смей возвращать торт. Вообще не смей. Понял?

— Куда я его дену тут? Мне плохо. О-ох!

— Держи в себе! Терпи, говорю. Осталось пятнадцать минут.

— Пятнадцать, — рюкзак издал стон умирающего. — Я не доживу. Похороните меня в коробке из-под торта.

Охранник на переднем сиденье неторопливо поднял взгляд, и в зеркале заднего вида мы встретились глазами. Взгляд у него был профессионально нейтральный, но задержался на мне чуть дольше положенного. Со стороны картина того стоила, пассажир вполголоса ругается со своим багажом, а багаж ему отвечает.

— Рация, — пояснил я, похлопав по рюкзаку. — Рабочая, ветеринарная. Ловит помехи, вот и фонит голосами. Не обращайте внимания.

— Понял вас, — ровно ответил охранник и вернулся к дороге. Судя по невозмутимости, в этой машине возили и не такое.

— Унизительно, — тихо проворчала «рация». — Я бывший офицер разведки, между прочим. Меня в мешках не возили даже при задержании.

— Ещё слово, — шепнул я в щель, — и я застегну молнию до конца. Будешь дышать носками.

Рация заглохла, и я получил десять минут тишины на подготовку.

Первым делом я отписался Олесе. «Экстренный вызов от Гольдмана, подробности завтра, не жди, ложись, квартиру завтра в пять смотрим по плану, люблю». Короткий ответ в её стиле пришёл быстро: «Аптечку взял? Позвони, как закончишь, хоть в три ночи».

До самых ворот из рюкзака доносилось только страдальческое сопение и редкое иканье.

Питомник «Золотой питомец» я представлял себе иначе. Воображение рисовало что-то среднее между конефермой и элитным посёлком, ряды вольеров, газоны, таблички. Действительность началась с двойных ворот, шлюза с досмотром, который для нас свелся к взмаху пропуском водителя, и трёхметрового забора, поверх которого вместо колючки шла частая эфирная сетка, мерцавшая в темноте бледно-голубыми искрами.

А потом за деревьями поднялся купол.

Геодезический, из шестиугольных панелей на стальном каркасе, он вставал над парком, как второе небо, подсвеченный изнутри тревожным дежурным светом. Размерами сооружение было сравнимо с цирком, и до меня только теперь стало доходить, зверей какого калибра держит у себя Давид Маркович.

Изнутри купола шёл звук.

Я услышал его ещё через закрытые окна машины, а когда дверь открылась, звук ударил в полную силу. Скрежещущий клёкот, низкий, с металлическим обертоном, от которого вибрировала грудная клетка и что-то ныло в пломбах. Так могла бы кричать циркулярная пила размером с дом. Между клёкотом слышались тяжёлые удары, будто по территории работала свайная машина.

У машины нас ждал управляющий, немолодой мужчина в накинутом поверх пижамной рубашки пиджаке. Лицо у него было цвета его же седины.

— Господин Покровский? Скорее, прошу вас. Он только что снёс вторую скалу.

Мы почти побежали. По дорожке мимо тёмных вольеров, откуда провожали нас десятки встревоженных глаз, мимо охраны, которая занимала позиции с длинными эфирными парализаторами наперевес, к боковому входу под купол. Питомник не спал. В одном из вольеров переливалась и тихо гудела стая эфирных павлинов, сбившихся в плотный ком, из другого за нами следил кто-то крупный, кошачий, с глазами как две плошки расплавленного золота.

Звери чувствовали чужую панику лучше любого человека, и весь «Золотой питомец» этой ночью стоял на ушах. Рюкзак прыгал у меня на плече, из него сдавленно икало в такт шагам.

— Кормление шло штатно, — на бегу докладывал управляющий, задыхаясь. — В двадцать один десять смена услышала грохот. С тех пор он не подпускает никого. Двоих кормачей едва успели эвакуировать, одного он зацепил крылом, вскользь, слава богам, рёбра целы. Пробовали успокаивающий газ через вентиляцию, куда там, он при его массе как валерьянка слону. Пробовали любимого кормача через громкую связь, стало хуже. Ветслужба в панике, господин Гольдман запретил стрелять до вашего приезда, но если пойдёт на купол…

Он не договорил. Под куполом грянул удар такой силы, что дрогнула земля под подошвами, и с ближайшей панели посыпалась какая-то труха.

Мы поднялись внутрь по железной лестнице, на защищённую смотровую площадку, широкий балкон с бронированным остеклением, нависавший над главным вольером. Перила лестницы мелко дрожали под ладонью в такт ударам снизу, и с каждой ступенькой эта дрожь поднималась по руке выше, пока не поселилась где-то под ключицей.

И там, наверху, я впервые увидел пациента.

Вольер оказался целым ландшафтом под куполом. Искусственные скалы, песчаная арена, сухие деревья для присады, поилка размером с бассейн. Посреди этого великолепия, в туче поднятой пыли и пуха, бесновался серебристый грифон.

Я две жизни лечил зверей, но таких пациентов у меня ещё не было.

Он был размером с микроавтобус, и это без учёта крыльев. Крылья, каждое с гаражные ворота, молотили воздух, поднимая ветер, который дошёл до нашего балкона и толкнул меня в грудь через открытую створку. Серебристое оперение на груди и шее стояло дыбом, задняя, львиная половина тела ходила буграми мышц, а когти передних лап, каждый с мою ладонь, с визгом вспарывали искусственную скалу, кроша её, как пенопласт. Черный, загнутый, клюв размером с хороший якорь, разевался в том самом скрежещущем клёкоте, и при каждом крике зверя шатало.

— Бастион, — сказали рядом.

Это был Гольдман. Он стоял у стекла, и я не сразу его узнал. Безупречный Давид Маркович был без галстука, в наспех застёгнутой рубашке, держался за поручень так, что побелели костяшки. За его спиной жались двое в фирменных комбинезонах ветслужбы, у обоих в руках дрожали планшеты со сканерами.

— Гордость питомника, — продолжал Гольдман, не отрывая глаз от вольера. — Производитель линии, чемпион породы, я растил его с птенца. Он у меня с руки ест, Михаил. Ел. Я вернулся с совещания, когда мне позвонили, и он меня не узнал. Смотрел сквозь меня. Полчаса назад, во время кормления, он внезапно взбесился. Мои специалисты, — он повёл подбородком назад, и в этом жесте было всё, что он думал о специалистах, — утверждают, что это спонтанное разрушение Ядра. Предлагают транквилизатор. Или сразу усыпление, чтобы не мучился.

— Ядро не разрушается спонтанно за полчаса у здорового зверя, — сказал я, глядя вниз.

— Вот и я так думаю, — Гольдман коротко глянул на меня. — Поэтому вы здесь. Если он пробьёт купол и уйдёт в город, его положат из крупного калибра на первом же проспекте, и хорошо, если только его. Купол рассчитан на многое, но не на него в таком состоянии. Сделайте что-нибудь, Покровский. Стрелять транквилизатором я запрещаю до последнего. У него аллергия на всю эту химию. Мало того что это удар по здоровью, он потом выпадает из строя на месяцы, а это прямые убытки, у меня на его линию расписана очередь на два года вперёд.

Я покосился на него. Вот и пойми этих бизнесменов. В одной фразе у него умещалась искренняя, ничем не прикрытая тревога за зверя, которого он растил с птенца, и очередь на два года вперёд. Что перевешивало, знал только он сам.

По периметру балкона и на технических мостиках выше я насчитал шестерых с длинными парализаторами, и все шестеро, не опуская, вели стволами за серебристой тушей. У старшего из них рация не умолкала, он вполголоса докладывал кому-то дистанции и углы. Охота была готова начаться по одному слову, и это слово пока держал при себе человек рядом со мной.

В воздухе вольера висела серебристая взвесь. Пух. Он летел с грифона при каждом ударе крыльев и оседал медленно, как снег, и от этого снегопада всё происходящее делалось ещё неправдоподобнее.

Бастион с разбегу ударил грудью в опорную колонну, и весь купол загудел, как колокол.

— Время, Михаил, — тихо сказал Гольдман.

Один из ветслужбы, набравшись храбрости, сунулся ко мне с планшетом.

— Вот, доктор, свежий скан, снимали с дрона. Смотрите, эфирная активность Ядра зашкаливает по всем контурам, красная зона! Это классическая картина распада, в учебнике…

— В учебнике, — я мягко отвёл планшет в сторону, — та же картина у зверя в панике. Зашкал активности показывает, что Ядро работает на пределе, а не то, почему оно так работает. Причину ваш дрон не покажет. Ее надо смотреть вблизи.

— Вблизи⁈ — фамтех поперхнулся. — К нему⁈

Я уже осматривал ярусы. Ниже балкона, метра на четыре, вдоль стены вольера шла техническая галерея, забранная решёткой из эфирных прутьев, судя по голубоватому отливу. Надо полагать для кормления и уборки. От зверя она защищала, а мне большего и не требовалось, для того, что я собирался сделать, нужна была дистанция контакта, а не броня.

— Мне нужно вниз, на галерею, — сказал я Гольдману. — Одному.

Гольдман посмотрел на меня и кивнул охране без единого вопроса. За это я почти его зауважал, за умение не мешать специалисту, которого сам же и позвал.

Рюкзак я прихватил с собой, оставлять его без присмотра рядом с любопытной ветслужбой было бы верхом легкомыслия.

Вниз вела винтовая лесенка. С каждым витком клёкот становился ближе и физически тяжелее, на середине спуска рюкзак на плече завозился.

— Док, — голос из-под клапана растерял всю сонливость. — Док, а что там такое орёт? Оно большое? По звуку оно очень большое. Давайте не пойдём туда, где оно орёт.

— Работа у нас там, — сказал я.

— У вас там работа, — уточнил Паскаль и затих, только вцепился всеми лапами во что-то внутри рюкзака.

На галерее клёкот уже бил по ушам. Я встал у решётки, поставил рюкзак у ног и взялся за эфирные прутья. Они были тёплые и мелко гудели.

Бастион прошёл мимо.

Он пронёсся вдоль галереи в трёх метрах и поток воздуха от крыльев ударил в решётку, сорвал с меня всякую уверенность и швырнул в лицо песок с арены. В этом звере было тонны полторы живого веса, и весь этот вес сейчас не помнил себя.

Я упёрся ногами, закрыл глаза и широко открылся, всей эмпатией, какая была.

Меня снесло.

Волна чужого ужаса вошла в меня. Колени подломились, я удержался только на прутьях, повиснув на руках, а в голове, вытеснив все мои собственные мысли, билось чужое и огромное:

«Нечем дышать! Режет! В горле режет! Задыхаюсь! Воздуха!»

Я усилием отцепился от связи и сполз по решётке на пол галереи, хватая ртом воздух. Дышалось тяжело, чужое удушье ещё сидело в моей груди фантомной болью. Из рюкзака высунулась встревоженная зелёная морда.

— Док? Вы чего? Вы серый весь.

— Порядок, — просипел я, поднимаясь по прутьям. Руки тряслись. — Сиди внутри.

Отдышавшись, я поднялся и приоткрылся снова, уже по-рабочему, тонкой щёлочкой, как приучен, взяв чужую панику на мониторинг, а не в себя. Через щёлочку тот же ужас шёл ровным давящим фоном, и сквозь него, если вслушиваться, пробивалось главное. Ощущение преграды. Рези на вдохе. Инородного, застрявшего, того, что зверь всем существом пытался вытолкнуть и не мог.

— Док, — зашептал рюкзак, когда я отлип от решётки. — Что с ним? Оно бешеное?

— Оно не бешеное. Оно подавилось.

— Подавилось, — повторил Паскаль с глубоким, выстраданным сочувствием существа, которое сегодня само ело торт. — Это я понимаю. Весь его ужас.

Порядка не было, зато была ясность. Ядро тут было ни при чём. Никакого распада, никакой магической патологии, никаких красных зон из учебника. Зверь задыхался. Чисто физически, как задыхается человек с куском мяса в трахее, и от удушья, от кислородного голода его перепуганная магия шла вразнос, детонируя по всем контурам. Паника плюс асфиксия. Разгром и зашкал на сканерах были следствием.

Теперь, зная, что искать, я видел в его буйстве рисунок.

Между заходами на скалы Бастион резко, судорожно дёргал шеей, вытягивал её, разевал клюв шире крика и делал горлом характерное волнообразное движение, которое я видел у сотен животных, от кошек до эфирных питонов. Он пытался отхаркнуть. Раз за разом, безрезультатно, и с каждой неудачей паника накрывала его с новой силой, и он снова бросался крушить скалы, потому что ничего другого его гаснущий от гипоксии мозг предложить не мог.

Хрип. Я вслушался в его дыхание между клёкотом. На вдохе к дыханию примешивался тонкий свист. Просвет есть, но перекрыт больше чем наполовину. Пока перекрыт частично, зверь жив. Сместится, встанет плотнее, и счёт пойдёт на минуты.

Я вернулся по винтовой лестнице на балкон.

— Чем вы его кормили? — с ходу спросил я у ветслужбы. — Сегодня, вечером. Точно, по граммам.

— Премиум-линейкой эфирной говядины, — залепетал тот, что со сканером. — Всё по протоколу, двадцать шесть кило, обвалка ручная, мы кости отдельно…

— Кости отдельно, — повторил я, глядя вниз, на арену.

Взял сканер у ветеринара и через него увидел. С помощью увеличения.

У дальней стены, в пыли, валялись останки тренировочного манекена. Здоровенной ростовой куклы на стальной раме, из тех, на которых отрабатывают атаки ловчие звери. Манекен был разодран в лоскуты, набивка разлетелась по всей арене, а грудной щиток куклы, и от него не хватало куска. Хотя это я разглядел с большим трудом.

— Это что? — я ткнул пальцем.

— Тренажёр, — упавшим голосом сказал управляющий. — Атакующий манекен. Он его вчера… то есть его должны были убрать после вечерней тренировки, но Бастион его затрепал и утащил на скалы, к нему побоялись лезть, решили, утром краном…

— Из чего щиток?

Управляющий молчал. Ответил второй фамтех, тихо, уже понимая:

— Композит. Кевларовые пластины на полимере. Он же должен держать удар когтя…

— Поздравляю, — сказал я. — Ваш грифон во время кормления доигрался с манекеном и отхватил от щитка кусок. Кусок ушёл в глотку. Судя по хрипу и по тому, что зверь жив до сих пор, пластина встала поперёк дыхательного эфирного клапана и наполовину перекрыла просвет. Он задыхается. А кислородное голодание у эфирного зверя раскачивает магию, Ядро пытается компенсировать удушье и идёт вразнос. Вот и весь ваш спонтанный распад из учебника.

На балконе стало тихо, насколько бывает помещении, где орёт полуторатонный грифон.

Гольдман очень медленно повернулся к управляющему. Голос его вернулся к обычной негромкой ровности, управляющий сделался на тон белее.

— Манекен должны были убрать после тренировки. Вчера. Кто принял решение оставить его в вольере до утра, мы установим завтра, и я лично поговорю с этим человеком о цене его удобства. Сегодня все свободные руки работают на доктора Покровского.

— Кевлар, — он снова коротко прикрыл глаза. — В глотке. У Бастиона.

— Объясните, — потребовал Гольдман. — Я должен понимать, что происходит с моим зверем.

— Дыхательный эфирный клапан, — я показал на собственном горле, — это у крупных пород узел на стыке трахеи и магических контуров. Через него дыхание питает Ядро напрямую, поэтому любой затык в этом месте бьёт сразу по двум системам, по лёгким и по магии. Пластина стоит в просвете ребром и держится на мышечном тонусе, как заноза в сжатом кулаке. Пока зверь в сознании и глотка в тонусе, просвет наполовину открыт, он дышит, худо, со свистом, но дышит. Со временем ткани отекут, и просвет закроется сам. Часа два-три у нас есть. Может, меньше. И это, Давид Маркович, была хорошая новость.

— Хорошая⁈ — взвился фамтех со сканером. — Да если там инородное тело, мы к нему не подойдём! Вы его видели⁈ Он в аффекте, он галерею гнёт! Он любого, кто сунется в вольер, порвёт на куски, там шприц достать не успеешь! Надо глушить транквилизатором, полную дозу, и пока лежит…

— Пока лежит, — перебил я, — он умрёт.

Фамтех осёкся. Я обвёл взглядом балкон и стал объяснять то, что мне самому стало ясно ещё внизу, на галерее, и от этого холодело.

— Транквилизатор расслабляет мускулатуру. Всю, включая мышцы глотки и дыхательного клапана, которые сейчас, в тонусе, худо-бедно держат просвет и не дают пластине лечь плашмя. Уберите тонус, и пластина сядет плотно. Полная обтурация. Зверь под наркозом даже не забьётся, он просто тихо задохнётся во сне, за две, максимум три минуты, и никто из вас не успеет ни трахеотомию ему сделать, ни клюв разжать. Стрелять транквилизатором в задыхающегося зверя означает его убить.

— Тогда что вы предлагаете? — спросил Гольдман. — Вы описали задачу, в которой нельзя стрелять, усыплять и нельзя подойти. Я привык, что у задач есть решения. Я за это плачу.

— Решение есть, — сказал я, и слова вышли сами, без взвешивания. — Дайте мне пять минут подумать, как его не угробить.

Гольдман кивнул и отошёл к стеклу, забрав с собой ветслужбу одним движением брови. Умение не стоять над душой у специалиста тянуло в моих глазах дороже всего его питомника.

Я остался у перил один, честный ответ на его вопрос пока звучал безумно даже внутри моей головы.

Внизу Бастион выдохся на очередном заходе и тяжело сел на разгромленную скалу. Передышки у него становились длиннее, я засёк по часам, сорок секунд неподвижности, только бока ходят и клюв разевается в уже беззвучном крике. Гипоксия брала своё, зверь выгорал. С одной стороны, это упрощало подход. С другой, это означало, что часы, о которых я говорил Гольдману, следовало делить надвое.

Предлагать было нечего, кроме правды. Пластину надо вытаскивать сейчас, пока зверь в сознании и мышцы держат просвет. Вытаскивать означало добраться до глотки, засунуть руки в клюв летающему, обезумевшему от удушья хищнику размером с микроавтобус, который в нынешнем своём состоянии не подпустит на десять метров ни человека, ни дрона, и любую попытку сближения встретит когтями по фюзеляжу.

Рюкзак у моих ног вздрагивал и на глазах делался всё более плоским, постоялец внутри вжимался в дно. Судя по амплитуде, он жалел обо всех решениях, приведших его в этот вечер, начиная с первой коробки лукума.

Я посмотрел на свои хирургические руки. Две жизни меня кормившие. До глотки Бастиона им было как до луны. Никакая страховка, никакой трос, никакая броня не решали главного, зверь не даст к себе подойти, а гоняться за ним по вольеру означало загнать его до остановки сердца.

Старик во мне уже привычно раскладывал задачу на составляющие, как раскладывал когда-то безнадёжные случаи на операционном столе.

Дано: инородное тело в дыхательных путях, пациент в сознании, в аффекте, доступ к пациенту невозможен. Требуется: доступ. Молодой во мне тем временем прикидывал скорость грифоньего когтя, грузоподъёмность крыла и предлагал варианты один другого страшнее, от сети с крана до приманки с собой в главной роли. Все варианты упирались в одно и то же. Крупного, заметного, пахнущего человеком врага Бастион в нынешнем состоянии встречал ударом на первом же шаге.

Человек эту задачу не решал.

Внизу Бастион снова тяжело поднялся в воздух, сделал вымученный круг под куполом и обрушился на многострадальную скалу. Секундная стрелка на моих часах шла по кругу, и с каждым её кругом просвет в чужом горле становился на волос уже. Решение требовалось сейчас и оно должно было быть маленьким, бесшумным, невидимым для обезумевшего зверя.

В приоткрытом рюкзаке, тихо и сыто икнуло.

Из-под брезентового клапана на меня смотрели два глаза на независимых шарнирах, и в этих глазах ещё стояла дремотная тортовая безмятежность.

План, который сложился у меня в этот момент, был чистым безумием. Но других у меня не было.

Идея была безумной по любым меркам. Я прокрутил её в голове трижды, поискал изъяны и нашёл их десятка полтора. Потом посмотрел вниз, на серебристую тушу, хрипящую на разгромленной скале, свериться с альтернативами. Альтернатив не было.

Обычные Хамелеоны, бьют языком на две своих длины и снимают муху с листа, не шелохнувшись всем остальным телом. Мой экземпляр был вдвое крупнее любого магазинного, прошёл огранку в лаборатории, где из него делали живой инструмент, и час назад на моих глазах вытянул языком крошку бисквита с расстояния в полстола, между двумя приступами икоты.

Полтора метра дистанции и точность снайпера. А ещё он был невидим, бесшумен и не имел запаха, то есть для обезумевшего грифона не существовал вовсе. По моим прикидкам с галереи, осколок сидел сантиметрах в сорока от края клюва. Для языка, снимающего крошку, дистанция была с запасом.

Оставался вопрос, на который у медицины ответа не было. Я собирался послать в пасть обезумевшего хищника собственного пациента. Старик во мне поморщился и напомнил про «не навреди». Я возразил ему, что вред от осечки грозил Паскалю разве что испугом, невидимку на моём плече грифон не видел и не чуял. Полуторатонному зверю внизу без нас оставалось жить часы. Старик проворчал, что торг с совестью я оформил подозрительно быстро, и умолк.

Я присел у рюкзака, будто поправить лямки, и потянул молнию на ширину ладони.

— Паскаль. Слушай меня внимательно и не перебивай. Сейчас ты вылезешь и сядешь мне на плечо. Невидимым. Будешь сидеть тихо и крепко держаться. Я подманю птицу вплотную и скажу «бей». По этой команде ты стреляешь языком ей в глотку, цепляешь чёрную пластину, которая там стоит поперёк, и выдёргиваешь. Одним рывком, на себя. Всё понял?

Из рюкзака на меня уставились два жёлтых глаза. Потом глаза разъехались в стороны, один на меня, второй в направлении вольера, откуда как раз донёсся скрежещущий клёкот, и съехались обратно.

— Док, — зашептал Паскаль. — Вы псих. Вы конченый псих, простите за прямоту. Меня же сдует! Там ветер от крыльев, я видел в щёлочку! И я только поел! Меня стошнит! Прямо на грифона, док, и он нас обоих съест, сначала вас, вы крупнее!

— Не сдует. Ты по обоям от совка уходил, удержишься и тут. Дистанция будет метр, для тебя это в упор.

— Метр! — рюкзак содрогнулся. — До этого! В упор! Док, я разведчик, а не снайпер!

Я наклонился ниже и выложил последний аргумент. Против такого противника годилось только одно оружие, и я знал какое.

— Сделаешь чисто, куплю тебе ящик эклеров. Заварных, со свежим кремом.

Рюкзак замолчал. В наступившей тишине было слышно, как тяжело, с усилием сглотнули.

— Два, — хрипло сказал Паскаль.

— А если я промахнусь? — совсем тихо спросили он, и наглость из голоса пропала. — По движущейся. В темноте. Такого размера. Док, а если я промахнусь, оно же вас…

— Ты снимал крошку со стола во время паузы меж икоты. Ты не промахнёшься. Я в свою бригаду абы кого не беру.

Рюкзак помолчал, переваривая слово «бригада».

— Договорились. Два ящика.

Молния разъехалась шире, и по моей руке вверх пробежала цепкая, отяжелевшая от торта тяжесть. На плече она устроилась, поёрзала, вцепилась коготками в куртку и пропала из вида, остался только ощутимый вес. У самого уха раздался тишайший обречённый вздох.

— За два ящика, — прошелестело оттуда. — Исключительно за два ящика.

Теперь предстояла моя часть работы, и она нравилась мне ещё меньше.

Пациент должен был подойти сам, вплотную, причём мордой ко мне, с раскрытым клювом. В его нынешнем состоянии существовал единственный способ этого добиться, и он в учебниках по технике безопасности шёл под рубрикой «никогда так не делайте».

Сначала я навёл порядок в зрительном зале.

— Давид Маркович, распоряжение. Охрану с мостиков убрать за остекление, стволы опустить, лишний свет на ярусах погасить. Пациент в панике, каждый блик и каждый силуэт для него сейчас угроза. Мне нужно, чтобы во всём куполе осталась одна цель. Я.

Гольдман махнул старшему охраны, приказ ушёл по рации, пока я договаривал последнее слово. Ярусные прожекторы гасли один за другим, и вольер погружался в дежурный полумрак, в котором серебристое оперение стало казаться ещё светлее.

У стены балкона стояла брошенная тележка, застрявшая здесь с эвакуации. В стальном ведре на ней лежала эфирная говядина, крупными шматами. Я выбрал шмат поувесистее, взял его в левую руку и пошёл к открытой створке в остеклении.

— Покровский, — голос Гольдмана догнал меня у самого проёма. — Что вы делаете?

— Работаю, — сказал я и перелез через ограждение.

За ограждением обнаружился технический карниз, полоса рифлёного металла шириной в две моих ступни, идущая вдоль балкона над вольером. Внизу, метрах в семи, лежала перепаханная песчаная арена.

Тело высоты не любило и доложило об этом немедленно, но тело докладывает, а решает голова. Я велел коленям работать и перенёс вес на карниз. Я встал на него, левой рукой держась за поручень ограждения, и ветер от дальних взмахов сразу толкнул меня в грудь.

— Назад! — Гольдман впервые на моей памяти повысил голос. — Покровский, вы самоубийца! Немедленно назад! Он вас порвёт! Снимите его оттуда!

— Всем стоять! — рявкнул я, не оборачиваясь. — Никому не входить, не стрелять и не шуметь! Что бы ни происходило! Это врачебная манипуляция!

На плече тонко, беззвучно для всех, кроме меня, заскулили.

Бастион сидел на разгромленной скале, боком ко мне, и бока его ходили ходуном. До скалы было метров сорок. Я набрал воздуха, поднял шмат говядины над головой и заорал во всю глотку, вкладывая в крик всё неуважение, на какое был способен:

— Эй! Пернатый! Сюда смотри! Сюда, кому говорю!

Голова повернулась. Налитый кровью глаз размером с блюдце нашёл меня, сфокусировался, и я увидел, как в этом глазу не осталось ничего, кроме боли и ярости, слитых в одно.

Мясо я швырнул вниз, на арену, как бросают кость шавке. Для задыхающегося зверя в аффекте это было уже неважно, он не ел бы и не смог, но движение, крик и наглая прямостоящая фигура на карнизе сложились для его гаснущего мозга в одно короткое слово — враг.

Бастион ударил крыльями и снялся со скалы.

Полторы тонны серебра развернулись в воздухе и пошли на меня через весь вольер, набирая ход.

Про то, как выглядит атакующий грифон с точки зрения цели, литература умалчивала, авторы благоразумно не проверяли этого на себе, и теперь я знал почему. Он рос стремительно и неправдоподобно, как надвигающийся поезд, только поезд идёт по рельсам, а это летело на меня в полной тишине, если не считать хрипа, потому что кричать зверю было уже нечем.

Первый же мах на подлёте ударил в меня стеной воздуха и сорвал бы с карниза, как листок, если бы не рука на поручне. Он заметно сбавил скорость, группируясь. Пальцы левой руки я сжал до хруста, коленями упёрся в ограждение и остался стоять. Нога снова отдала болью, но вроде швы остались на месте.

На плече когти прошили куртку насквозь, до кожи, Паскаль держался за меня всеми своими хрящами.

— Док, — пискнуло у уха. — Док, оно летит! Оно на нас летит! Уже пора?

— Рано. Жди команду.

— Стреляйте! — сорвался сзади Гольдман. — Огонь! Снимайте его!

— ОТСТАВИТЬ! — рёв у меня вышел громкий. — Не сметь! Убьёте!

Кого именно убьёте, я уточнять не стал, годилось любое прочтение.

Краем сознания я отметил, что выстрелов нет. Старший охраны, спасибо его выдержке, придержал своих.

Что творилось в этот момент на балконе, я узнал позже от управляющего. Гольдман стоял, вжав обе ладони в бронестекло, ветслужба вцепилась друг в друга, а старший охраны держал палец на спуске и молился.

Бастион вырос передо мной весь и сразу. Он вышел из пике в трёх метрах, вздыбился, гася скорость, крылья развернулись во всю ширь, заслонив купол, свет и весь остальной мир, когтистые лапы, каждая с моё туловище, вскинулись к груди для удара. По всем законам его породы дальше следовал смертоносный клекочущий выпад.

Он и последовал. Клюв распахнулся передо мной на расстоянии вытянутой руки и вместо клёкота из глотки вырвался только рвущийся, свистящий сип.

И в глубине этой глотки, за судорожно бьющимся языком, в спазме сведённых мышц, я увидел его. Чёрный, матовый, с рваным краем осколок, стоящий ребром поперёк просвета. Кевлар. В точности там, где я его и представлял.

Время растянулось, как растягивалось оно для меня всегда, когда решают доли секунды и решать их надо спокойно.

В растянутом времени я успел всё, что положено успеть перед решающим движением. Оценил дистанцию, метр с небольшим до нижней створки клюва, для языка дистанция парадная. Оценил угол, глотка в выпаде выпрямилась в идеальную прямую, лучшей укладки не даёт и операционный стол.

Отметил, что спазм на вдохе чуть отпускает и просвет вокруг осколка расширяется на пару миллиметров, значит, бить надо на вдохе. И отдельной строкой прошла мысль, которой я не позволил развиться, о том, что будет со мной, если снайпер на плече промахнётся.

Правая рука у меня была свободна, я поднял её, широким, размашистым, театральным жестом. Жест ничего не значил. Он предназначался зрителям за моей спиной, Гольдману, ветслужбе, охране, всем, кому предстояло потом рассказывать эту историю.

Ладонь раскрылась в сторону распахнутого клюва.

— Бей, — сказал я одними губами.

Плечо толкнуло.

Я ничего не увидел, и никто не увидел. Розовато-прозрачный жгут, вылетевший от моего плеча в грифонью глотку, существовал доли мгновения и был невидим вместе со своим хозяином. Для всех на балконе картина выглядела просто, человек на карнизе простёр руку к пасти чудовища.

Язык Паскаля влепился в кевларовый осколок точно по центру и приклеился намертво. Он всем телом, всей своей лабораторной подготовкой рванул голову назад.

Осколок с влажным, хлюпающим чавканьем вышел из глотки и шлёпнулся на карниз у моих ног, дважды подпрыгнув на рифлёном металле. Чёрный, скользкий, с рваным краем, размером с чайное блюдце.

Я накрыл его ботинком, пока ветер от крыльев не смахнул вниз мою единственную улику, и выдохнул. Вещдок следовало предъявить публике лично, в этом заключалась половина спектакля.

На плече сдавленно, героически икнули. Когти в моём плече разжались.

Бастион содрогнулся всем телом, от клюва до львиного хвоста.

А потом он вдохнул.

Этот вдох я запомню до конца жизни. Свистящий, во весь объём грифоньих лёгких, он прозвучал под куполом, как прибой, и вместе с ним в зверя на моих глазах возвращалась жизнь. Налитые кровью глаза моргнули раз, другой, муть сходила, крылья сбились с бешеного ритма на ровные, мощные, осмысленные махи.

Разъярённый монстр в метре от меня завис в воздухе и дышал. Просто дышал, жадно, взахлёб, со всхлипом на каждом вдохе, и с каждым вдохом ярость выходила из него, уступая место изумлению живого, которому вернули воздух.

Я стоял неподвижно, держась за поручень, и смотрел ему в глаза. В янтарной глубине зрачок сжался до рабочего размера, сфокусировался на мне, и я осторожно, самой тонкой щёлочкой, приоткрылся навстречу.

«…воздух… воздух… дышу…» — толкнулось в меня огромное, ошалелое, и следом, уже осмысленно, уже в мой адрес: «…ты… это ты вынул… больно было… теперь не больно…».

— Теперь не больно, — тихо подтвердил я. — Всё, гигант. Отбой тревоги. Иди отдыхай, тебе надо отдышаться.

«…запомнил… тебя запомнил…» — докатилось от него, тяжело и раздельно.

Я вслушался в его дыхание уже по-рабочему. Свист ушёл. Хрип остался, слизистой досталось от кевларовых краёв, но это был чистый хрип свободного просвета, и с каждым вдохом он выравнивался.

— Живой там? — шепнул я в сторону плеча, не разжимая губ.

— Живой, — просипело плечо. — Язык болит.

Грифон висел передо мной ещё несколько секунд, разглядывая меня так, как разглядывают что-то очень важное, что нужно запомнить навсегда. Потом медленно, аккуратно, чтобы даже ветром меня не задеть, отлетел в сторону, спланировал на арену и тяжело опустился на песок возле брошенного шмата говядины. К мясу он не притронулся. Он сложил крылья, вытянул шею по песку и жадно дышал, ни на что больше не отвлекаясь.

Под куполом стояла тишина, только этот хриплый звук поднимался снизу, лучший звук, какой я слышал за всю эту бесконечную ночь.

К брошенному шмату говядины Бастион так и не притронулся, только покосился и отвернул голову. Правильно, гигант. С ободранной глоткой не до премиум-линейки, недельку посидишь на бульонах.

За спиной, за стеклом, кто-то длинно, со всхлипом выдохнул.

Собственный адреналин догнал меня уже на обратном пути через ограждение. Руки, безупречные всю дорогу, мелко затряслись только теперь, когда трястись стало можно.

Я наклонился, поднял с карниза скользкий, ещё тёплый осколок и перелез через ограждение обратно на балкон.

На балконе меня встретили, как выходца с того света. Охрана опустила стволы и смотрела поверх прицелов. Управляющий держался за сердце жестом, до боли похожим на мамин. Двое из ветслужбы застыли со своими планшетами, и на планшетах, надо думать, все контуры как раз сползали из красной зоны в зелёную.

— Воды, господин Покровский? — управляющий возник рядом со стаканом, руки у него ходили ходуном, и вода в стакане устраивала небольшой шторм. — Может, присядете? Врача?

— Врач здесь я, — сказал я, забирая стакан, и выпил его в три глотка. Горло после крика саднило.

Я подошёл к тому, что со сканером, и бросил кевларовый осколок ему под ноги. Осколок звякнул и закрутился.

— Все-таки поперхнулся он, — сказал я. — Инородное тело в дыхательных путях. Первый час занятий по неотложке, до всякой магии. А вы его собирались глушить транквилизатором и хоронить с диагнозом «спонтанный распад Ядра». Следите за инвентарём на тренировках. Манекены из вольера убирать сразу, кормление только после осмотра арены, и чтобы через неделю у вас в протоколе стояла отработка асфиксии.

Фамтех смотрел на осколок у своих ног и бледнел так последовательно, что я на всякий случай прикинул, куда его сажать, если поплывёт. Второй что-то беззвучно записывал. Управляющий кивал на каждое моё слово.

— Но как, — второй фамтех наконец подал голос, тонкий от потрясения. — Доктор, как вы его достали? Вы же… вы рукой повели, и оно вылетело! С двух метров! Я же видел!

— Спровоцированный кашлевой рефлекс, — сказал я. — В атакующем выпаде глотка выпрямляется, спазм на вдохе ослабевает. Резкий раздражитель в поле зрения в правильную фазу, и организм выталкивает инородное тело сам. Учите матчасть, коллеги, у эфирных птиц это описано.

Фамтех захлопал глазами. Где-то в этих глазах уже рождался конспект, который он сегодня же перескажет всей ветслужбе, и в пересказе рефлекс наверняка обрастёт подробностями, которых не было. Меня это полностью устраивало.

Гольдман стоял чуть в стороне и молчал.

Я много чего повидал в глазах людей, глядящих на врача. Надежду и страх, недоверие и благодарность, всё это входит в профессию и перестаёт удивлять. Но так на меня не смотрели ещё никогда. Гольдман, человек, стоящий за теми, кто мелькает, смотрел на меня с выражением, с каким прихожане смотрят на мироточащую икону.

— Он будет жить? — спросил он, и это были его первые слова за все последние минуты.

— Будет. Слизистую обработать, неделя мягкой диеты, покой. Через месяц забудет, что с ним было.

— Идёмте, Михаил, — сказал он наконец, и голос его вернул себе всю прежнюю ровность, только в самой её глубине ещё не улеглась дрожь. — Нам есть что обсудить. И есть чем вас угостить, вы это заслужили, как никто в этих стенах.

Кабинет Гольдмана размещался в отдельном здании, стилизованном под охотничий дом, и был размером с половину моего пет-пункта. Дуб, кожа, приглушённый свет, на стенах фотографии зверей, ни одного человека, только звери, и в застеклённом шкафу за рабочим столом шеренга кубков с выставок. Рюкзак я пронёс с собой и поставил у кресла, сославшись на дорогое оборудование внутри. Оборудование при этом еле слышно икнуло, но Гольдман был слишком потрясён, чтобы обращать внимание.

Я разглядел одну фотографию, пока он ходил к бару. Молодой Гольдман, лет на двадцать моложе нынешнего, в рабочей куртке, держал на руках серебристый пуховый ком с несоразмерно большими лапами, и этот ком клювом тянул его за ухо. Подписи не требовалось.

Он собственноручно достал из бара бутылку коньяка, возраст которого я побоялся прикидывать, и два тяжёлых бокала.

— Мне нельзя, — сказал я. — Воды, если можно.

— Врачу виднее, — Гольдман без колебаний убрал коньяк, налил воды в оба бокала, и этот жест сказал мне о его состоянии больше любых слов. Он сел напротив, посмотрел на меня поверх бокала и заговорил.

— Я навёл о вас справки задолго до сегодняшней ночи, вы понимаете. Я слышал о вашем даре. Интуиция, руки, звери, которых вы вытаскиваете там, где Фам-госпиталь выписывает на усыпление. Всё это укладывалось в моей картине мира, редкий талант, огранённый трудом, такое бывает. Но то, что я видел меньше часа назад, Михаил, не укладывается никуда. — Он подался вперёд. — Вы извлекли предмет из глотки зверя. С расстояния. Не прикоснувшись. Одним движением руки. Бесконтактный телекинез такого класса не показывал мне ни один одарённый, а я, поверьте, видел их достаточно.

Вот, значит, как это теперь называется. Я сделал глоток воды, выигрывая секунды. Отпираться следовало аккуратно, с грамотным враньём, которое звучало бы скучнее правды.

— Никакого телекинеза, Давид Маркович. Всё проще. Анатомия.

— Анатомия, — повторил он без выражения.

— У грифонов, как у всех крупных эфирных птиц, кашлевой рефлекс завязан на положение головы и раскрытие клюва. Зверь пытался отхаркнуть осколок и не мог, потому что в панике держал шею неправильно, спазм работал против него. Я спровоцировал его на атакующий выпад. В момент выпада голова идёт вниз и вперёд, клюв раскрывается до предела, глотка выпрямляется в прямую линию. Осталось поймать этот момент и запустить рефлекс. Резкое движение перед глазами, вспышка раздражителя, и осколок вылетел сам, как вылетает кусок у подавившегося ребёнка, если наклонить его и правильно хлопнуть. Я не вытаскивал. Я сделал так, чтобы он сам вывалился. Медицина, Давид Маркович. Ей много лет, и она умеет выглядеть чудом.

Я излагал со скучными подробностями, и подробности были чистой правдой, кашлевой рефлекс у эфирных птиц действительно так устроен. Враньём была только сердцевина, но ее я надежно упаковал.

— Почему тогда мои специалисты об этом не подумали? — спросил Гольдман. — У них дипломы.

— Диплом учит смотреть в сканер, а сканер показывал магию. Они искали болезнь Ядра, потому что зверь у вас эфирный и дорогой, а у дорогих эфирных зверей, по учебнику, болеет магия. Про то, что полторы тонны магии могут банально подавиться, учебник пишет один раз за всё время и то, небольшой выноской.

Гольдман выслушал не перебивая. Покивал. Повертел бокал в пальцах.

— Складно, — сказал он. — Убедительно. Почти поверил.

Он поднял на меня глаза, и в них, за благоговением, обнаружилась старая, несмываемая ирония человека, который всю жизнь слышал много складных объяснений.

— Знаете, что меня смущает, Михаил? Жест. Осколок вылетел следом за вашим жестом, я стоял и смотрел очень внимательно, у меня профессиональная память на последовательности. Рефлексы так не работают. Так работает воля.

— Жест был частью раздражителя, — сказал я. — Движение в поле зрения. Я же объяснил.

— Объяснили, — согласился Гольдман и улыбнулся. — Хорошо. Пусть будет анатомия. Я умею уважать чужие секреты, Михаил, на этом строится половина моего дела. Мне, в сущности, безразлично, как называется то, что вы делаете. Мне важно, что вы единственный, кто это делает, и что сегодня вы это сделали для меня.

Он поставил бокал, взял со стола телефон и, не глядя, набрал короткую команду.

— Теперь о деле. Ваш гонорар. Вы просили называть цифру самостоятельно, я задал вопрос иначе. Сколько стоит Бастион, вы примерно представляете?

— Не представляю, — честно сказал я. — И называть цифру не возьмусь. Работайте по своему прейскуранту, Давид Маркович, вы в этих вопросах компетентнее меня.

— По моему прейскуранту, — повторил Гольдман, и в углах его глаз собрались уже знакомые мне морщинки. — Хорошо, Михаил. Договорились. По моему.

Тогда я не расслышал в этой фразе ничего, кроме вежливости.

— Гонорар я перевёл. Машина ждёт, вас отвезут домой, вы с утра на ногах. Бастиона мои люди будут наблюдать всю ночь, но я хотел бы, чтобы завтра… — он посмотрел на часы и поправился: — Уже сегодня, ближе к вечеру, вы взглянули на него сами. Осмотр, рекомендации, всё, что сочтёте нужным. Отдельным счётом, разумеется.

— Приеду, — сказал я. — Надо будет обработать глотку и посмотреть слизистую, там наверняка ссадины от краёв пластины. И мягкую диету ему на неделю, никаких костей.

— Записал, — Гольдман действительно записал, сам, в кожаный блокнот, и это тоже было жестом, который я оценил. Он проводил меня до дверей кабинета, у дверей остановился и протянул руку. — Спасибо, Покровский. Я этого не забуду. Я вообще ничего не забываю, но такое, — он коротко глянул в сторону купола, — такое в особенности.

Рукопожатие у него было точное и держалось дольше делового.

Обратно я ехал в той же машине, по пустому городу, и небо над крышами уже выцветало в белую ночь. Охранник за рулём поглядывал на меня в зеркало с новым выражением, слухи в структурах Гольдмана расходились, похоже, быстрее машин.

Я дождался выезда за ворота, отгородился от водителя поднятым стеклом перегородки, которое обнаружилось в этой машине среди прочих чудес, и расстегнул рюкзак.

Внутри, на смятой ветровке, лежал Паскаль. Видимый, зелёно-серый, с ввалившимися боками, он был вымотан до последней чешуйки и дрожал. Но глаза, оба сразу, смотрели на меня с гордостью.

— Ну что, боец, — я почесал его между глаз, там, где ему нравилось. — Молодец. Чистая работа. Снайперская. Я бы сам лучше не сделал.

— Видели, да? — Паскаль приподнял голову. — С первого раза! По центру! А отдача какая, док, вы не представляете, я думал, у меня язык вместе с осколком улетит! И ветер! И оно орёт! А я работаю!

— Ты работаешь, — согласился я.

— Два ящика эклеров, — Паскаль поднял дрожащую лапу и загнул коготь. — Зафиксировано в устном договоре. Заварных, со свежим кремом. И это, док… — он загнул второй коготь. — Я теперь квалифицированный ассистент-хирург, между прочим. Операция на весу, в полевых условиях. Требую прибавки к жалованью. И отдельный гамак в стационаре, а то в клетке казённо. У Пуховика вон целая подстилка, а он языком в грифона не стрелял.

— Гамак будет, — я улыбался, чувствуя, как отпускает эта ночь. — И прибавка будет, сладким довольствием, по согласованному графику. Хирург-ассистент.

Паскаль удовлетворённо икнул, свернулся на ветровке и вырубился, как вырубаются после боя.

Круглосуточную кондитерскую я наметил заранее, ту, что у метро, с витриной, мимо которой Ксюша никогда не проходила молча, даже после смены. Два ящика заварных, со свежим кремом, доставка к открытию пет-пункта. Смешно, но из всех сегодняшних расходов и приходов именно этот пункт казался мне самым обязательным. Долги перед бригадой платятся первыми, этому меня научила ещё первая жизнь.

Утром предстояло ещё одно мероприятие, о котором герой дня пока не подозревал. В пет-пункте его ждали трое людей, сова и пухлежуй, которые полвечера прочёсывали клинику, и объяснительная перед этим коллективом обещала стать отдельным жанром. Феликс наверняка потребует трибунала. Я решил, что явка с повинной и добровольная сдача одного ящика эклеров в общий фонд смягчат приговор, и отложил этот вопрос до утра.

За окном плыл спящий город, белая ночь стояла в самой светлой своей поре, и я подводил итоги суток, в которые уместились годовщина, побег, погоня с совком, психотерапия на дому, ночной вызов и полостное извлечение инородного тела из летящего грифона руками невидимого ассистента. В прошлой жизни такого набора мне хватило бы на год рассказов в ординаторской. В этой оно называлось «вторник».

Дома я не был с утра, в кармане лежал ключ от квартиры. Салаты в пакете у ног пережили и поездку, и грифона, отчёт о вечере у меня выходил образцовый, если опустить примерно всё. Я потянулся за телефоном.

Достать его я не успел, в кармане пиликнуло. СМС, отправитель банк.

Я открыл сообщение, скользнул взглядом по строчке с суммой поступления и моргнул.

Потом выпрямился на сиденье, протёр глаза пальцами и прочитал ещё раз, по цифре, шевеля губами.

Цифры не менялись.

Полтора миллиона рублей.

Я прочитал сумму в третий раз, отделяя нули пальцем. Один, пятьсот, тысяч, ноль-ноль копеек. Поступление на счёт, отправитель юридическое лицо с длинным названием, в котором пряталось слово «питомник».

В первой жизни я однажды получил премию, о которой месяц говорила вся больница. Премия та, в пересчёте на нынешние деньги, не дотягивала и до десятой части того, что сейчас светилось у меня на экране. За полчаса работы. За одну вынутую занозу.

Я набрал номер, не откладывая. Гольдман ответил на втором гудке, судя по фону, он всё ещё был у себя в кабинете.

— Давид Маркович. Тут ошибка. Вы перевели мне полтора миллиона.

— Я в курсе, сколько я перевёл, Михаил, — голос был спокойный, с ноткой удовольствия, которую он даже не пытался прятать. — Ошибки нет.

— Это слишком много за извлечение инородного предмета.

— Это ничтожно мало за спасение чемпиона, который застрахован на сумму в двадцать раз больше, — возразил он. — И за репутацию питомника, которая не застрахована вовсе, потому что её не восстанавливают ни за какие деньги. Вы сделали то, перед чем спасовали мои дипломированные профессора, сделали в одиночку, рискуя собой. Я плачу по своему прейскуранту, мы договаривались. По моему прейскуранту ваша работа стоит каждой копейки. Доброй ночи, Михаил. Жду вас завтра вечером у Бастиона.

И он отключился, оставив меня наедине с экраном.

Я откинулся на спинку сиденья и некоторое время просто смотрел в белёсое ночное небо над крышами. Аренда за десять месяцев вперёд. Треть годовых платежей по кредиту. Вся стройка у Алишера с запасом!

Старик во мне уже раскладывал сумму по конвертам, кредит, стройка, зарплатный фонд под новые ставки, подушка на чёрный день, а молодой просто улыбался во весь рот, глядя в потолок машины. Оба сходились в одном, вечер у Гольдмана окупил себя со всей арендой на год вперёд.

Дома я разулся в темноте, отнёс пакет с салатами на кухню, мимо двери Кирилла и Олеси, из-под которой сочился отсвет монитора и глухие звуки перестрелки, и на цыпочках прошёл в свою комнату.

Лег на свою кровать и только собирался провалиться в сон, как в ногах завозилось. Паскаль, которому была выделена ветровка на полу, счёл условия размещения несоответствующими заслугам, вскарабкался на кровать и тяжёлым тёплым грузом улёгся мне на щиколотки.

— Наглость, — шёпотом сказал я ему.

— Боевое братство, — сыто прошелестело из темноты.

Спорить не было сил. Я закрыл глаза и провалился до утра, без снов.

Утро пахло сырниками.

Картину на кухне я оценил ещё с порога. Олеся в фартуке колдовала у сковородки, на столе горкой росли сырники, исходя паром, а рядом со столом, на табуретке, подложив под себя посудное полотенце, восседал Паскаль. Перед ним стояло блюдце с двумя сырниками, щедро политыми сгущёнкой, и он неторопливо, со вкусом работал над первым, придерживая его лапой.

— Так, — сказал я. — А ты что здесь делаешь? Тебе была выделена ветровка.

Паскаль окаменел с недонесённым до рта куском. Вид у него сделался, как у школьника, которого директор застал в учительской.

— Миш, не ругайся, — Олеся обернулась от плиты с лопаткой наперевес. — Он тебя будить не хотел. Я встаю, выхожу на кухню, а он под столом сидит и вздыхает. Так вздыхает, что у меня сердце не выдержало. Голодный же.

— Олесь. Он вчера съел торт целиком, изнутри. Плюс кило лукума. Он у нас который день не голодный, он бездонный.

— Как торт? — ахнула Олеся. — Мой торт?

Её правый глаз начал дергаться в уголке, и я понял, что спросонья сболтнул лишнего. Нужно было как-то выкручиваться, не то Паскаль рискует сильно огрести.

— Нет, конечно, — тут же сказал я. — Твой торт всем понравился. Такой вкусный был. У родителей был купленный, но когда все увидели твой, то сразу переключились на него.

— Точно понравился? — спросила Олеся.

— Зуб даю! — кивнул я.

Олеся выдохнула. Напряжение на кухне спало.

— Да я два сырника всего, — скромно сказал Паскаль.

— Три, — поправила Олеся.

— Три, — согласился Паскаль. — Со сгущёнкой время летит…

— И кстати об этом, — лопатка развернулась в мою сторону. — Он разговаривает, Миш. Ты не находишь, что об этом стоило предупредить? Я ему сгущёнку подливаю, а он мне снизу: «Благодарю, хозяйка, рука у вас щедрая». Я чуть банку ему на голову не выронила.

— Виноват. Собирался рассказать утром, за завтраком, аккуратно. Он должен был спать на ветровке до этого разговора.

— Ладно, я уже привыкла. За полчаса, — Олеся пожала плечами и вернулась к сковородке. — Секреты хранить я умею, сам знаешь, не первый твой секрет храню. Кириллу только ни слова, договорились? С его нервами он или в обморок упадёт, или всему двору разболтает, третьего не дано.

— Договорились. Слышал, чешуйчатый? При Кирилле ты обычная бессловесная ящерица.

— Курс «Неодушевлённый предмет», — Паскаль вздохнул и вернулся к сырнику. — Всю жизнь один и тот же курс.

— Между прочим, кое-кто обещал позвонить хоть в три ночи, — вспомнила Олеся и снова погрозила мне лопаткой. — Я до половины второго с телефоном в обнимку лежала.

— Пришёл в два, ты спала так, что будильник твой отключал сапёрными движениями. Не стал будить. Виноват, исправлюсь.

— Исправишься сырниками. Доброе утро, герой, — она чмокнула меня в щёку. — Твой пациент, кстати, рассказал мне про грифона. Три раза. С каждым разом грифон становился больше, а его роль важнее. В последней версии ты стоял рядом и подавал инструменты.

— Ассистировал, — с достоинством уточнил Паскаль, не отрываясь от сырника.

— Я смотрю, вы спелись.

— Я, между прочим, полезный гость, — Паскаль облизал лапу. — Рецепт ей сказал. Из лаборатории. У нас там повар глазурь варил, я через вентиляцию весь процесс наблюдал, восемнадцать раз.

— И рецепт, что характерно, рабочий, — Олеся кивнула на плошку с глазурью у плиты. — Пропорции назвал по граммам. Я уже прикидываю, как это оформлять: «Поваренная книга хамелеона». Звучит!

Она выставила передо мной тарелку и села напротив со своей кружкой.

— Нет, ты вдумайся. Говорящий хамелеон за моим столом ест мои сырники, хвалит мою сгущёнку, а я сижу и прикидываю, хватит ли ему добавки. Полгода с тобой, Миш, и планка нормального уехала куда-то за горизонт.

Я успел съесть полтора сырника, когда в коридоре зашлёпали босые ноги.

На кухню, зевая во весь рот и почёсывая живот под растянутой футболкой, вышел Кирилл. Глаза у него были открыты процентов на тридцать, и этих процентов ему хватило дойти до холодильника, достать кефир, повернуться к столу и упереться взглядом в табуретку.

На табуретке сидела зелёная ящерица размером с кошку и жевала сырник в сгущёнке. Ящерица посмотрела на Кирилла. Кирилл посмотрел на ящерицу.

— А-А-А! — Кирилл отпрыгнул к холодильнику, прижимая кефир к груди, как гранату. — ЗМЕЯ! ОЛЕСЯ, ЗМЕЯ НА КУХНЕ! ОГРОМНАЯ! КАКОГО ЧЁРТА⁈

Паскаль от неожиданности подавился сырником и мелко закашлялся, прикрывая рот лапой. Ирония судьбы в этом доме работала без выходных, вчера от инородного тела в глотке я спасал грифона.

— Истеричка, — поставил я диагноз, дожёвывая. — Во-первых, это хамелеон. У змей лап не бывает, это проходят в школе. Во-вторых, прекрати орать при пациенте. У него реабилитация.

— Оно жрёт сырник! — Кирилл тыкал пальцем, голос у него ломался, как в четырнадцать лет. — Ваше оно⁈ Откуда оно⁈

Олеся закатила глаза, вытерла руки о фартук, взяла брата под локоть и развернула в сторону коридора.

— Иди умойся, змеелов, — сказала она ему тоном старшей сестры, хотя была младше. — Это пациент из Мишиной клиники. Он временно у нас. Он тихий, воспитанный и ест аккуратнее тебя. Кефир только верни в холодильник, ты его сейчас раздавишь.

Кирилл ушёл в ванную, оглядываясь на каждом шагу. Вернулся он умытым, причёсанным и на всякий случай сел на дальнем от табуретки конце стола, откуда и завтракал, не сводя с Паскаля глаз.

— А оно ядовитое? — спросил он наконец.

— Оно, — сказал я, — стерильнее тебя. Его вчера полдня гладила интеллигентная публика.

— А чего оно на меня так смотрит?

— Изучает. Запоминает. У них память хорошая.

Кирилл поперхнулся кефиром и дальше ел молча, что для утра было почти рекордом. Паскаль прокашлялся, отпил воды из блюдца и продолжал сверлить его укоризненным взглядом обоих глаз сразу, отрабатывая роль загадочного и опасного существа с видимым удовольствием.

— Нервный какой, — заметил он. — А ещё говорят, у меня стрессовая реакция.

— В пять квартира, не забыл? — Олеся начала собирать посуду. — Я за тобой в клинику зайду. И в субботу смотрины у твоей мамы, я уже придумала, что испеку. Твой чешуйчатый всё мне рассказал. Волнуюсь, как перед экзаменом, между прочим.

— Экзамен ты уже сдала заочно, тортом. Мама только фотографию коробки не сделала. Так, нам пора ехать. Тебя, между прочим, сегодня ждёт трибунал, — напомнил я ему Паскалю, поднимаясь. — Собирайся, чешуйчатый. Пора сдаваться коллективу.

В пет-пункт я вошёл за двадцать минут до открытия, с рюкзаком на плече и двумя фирменными коробами из кондитерской под мышкой.Третья ехала курьером.

Ксюша, Саня и Денисов сидели рядком за стойкой, серые, невыспавшиеся, в той стадии виноватости, когда человек вздрагивает от звука колокольчика.

Перед ними стояли три кружки нетронутого чая. Пухлежуй при виде меня радостно затрусил навстречу и намертво прилип носом к кондитерским коробам.

«…сладкое!.. много сладкого!.. это же нам, да?.. хоть капельку нам?..»

Со шкафа спланировал Феликс и занял позицию на стойке, по-судейски выпрямившись.

— Доставить арестованного! — потребовал он.

Я молча поставил короба, расстегнул рюкзак и вытряхнул Паскаля на смотровой стол. Паскаль приземлился на все четыре лапы, огляделся и на всякий случай принял виноватый серый оттенок.

— Паскаль! — Ксюша вскочила первой, и в голосе её облегчение мешалось с обидой. — Ну как же так! Мы же весь вечер тебя искали! Весь двор облазили! Я чуть с ума не сошла, я думала, ты под машину… а ты, оказывается, с Михаилом Алексеевичем катался!

— Да бессовестный он, — я повесил куртку и повернулся к личному составу. — Но не он один. Теперь моя очередь задавать вопросы. Внимание на меня, смена.

Все дружно посмотрели на меня.

— Вчера из стационара сбежал нелегальный зверь. Не хомяк. Разумный, говорящий, невидимый нелегал, за одно существование которого нашу клинику закрывают, а меня сажают. Он проехал через полгорода, объявился на семейном празднике, попался на глаза шести посторонним людям и довёл до сердечного приступа мою мать. Всё это произошло потому, что кто-то забыл убрать пета в клетку и закрыть ее до щелчка. До щелчка, Шестаков. До щелчка, о котором тебе говорили при каждом кормлении.

Саня стал одного цвета с Паскалем.

— Шеф, я… — начал он.

— Ты забыл про него! — закончил я за него. — Знаю. Косяк твой, а отдуваться будет вся смена, потому что смена отвечает за стационар вместе. Порядок такой. Неделя без поблажек, инвентаризация всего инвентаря. А также замков и щелей в клинике, отчёт мне к пятнице. Вопросы?

Вопросов не было. Три головы опустились синхронно, и только Денисов, помолчав, поднял свою обратно.

— Михаил Алексеевич, справедливости ради. Я вчера был старшим по смене на вечер. Замки проверять входило в мои обязанности тоже, я понадеялся на привычный порядок. ТПоэтому усиленный график распространите и на меня, так будет правильно.

— Уже распространил, — сказал я. Денисов кивнул, и по его лицу прошло облегчение.

— Протестую! — Феликс на стойке распушился. — Мера мягка! Я требовал трибунала! Побег с вверенного объекта в военное… в рабочее время! Да за такое в былые годы…

— Трибунал состоялся, приговор вынесен, — отрезал я и повернулся к столу. — Теперь ты, чешуйчатый.

Паскаль, который до этого момента злорадно наблюдал за разносом со стороны, разом подобрался.

— Сидишь в спецклетке, безвылазно, две недели. Прогулки только под личным присмотром, моим или Ксюшиным. Гамак твой откладывается до конца срока.

— Но я же спас грифона! — Паскаль взвился на задние лапы и прижал передние к груди. — Док! Я герой! Я языком! На весу! Мне благодарность положена, а не сетка!

— Положена, — согласился я и кивнул на короба. — Два короба лучших заварных эклеров. Плата по договору, за работу. А наказание тебе за побег, за лукум и за мамино сердце. Ты мог вчера в машине попросить вместо эклеров амнистию. Ты выбрал эклеры. Сиди и жуй.

Паскаль застыл с поднятыми лапами.

— Надо было прощение просить, — потрясённо прошептал он и схватился лапами за голову. — Амнистию! А я эклеры! Дурак! Жадный хвостатый дурак!

— Да и эклеры ты будешь получать по одному в неделю. С этого момента ты на строгой диете!

— Только не это! — взмолился Паскаль.

Но я был неприступен.

— Учись, контра, — с глубоким удовлетворением произнёс Феликс. — Явка с повинной облегчает участь. Классика жанра.

Пухлежуй, ничего не понявший, но всем сочувствующий, встал передними лапами на стол со стула и лизнул страдальца в бок. Паскаль не перестал страдать, но лизание стерпел.

Ксюша тем временем, не спрашивая разрешения, перехватила арестанта со стола и занялась делом. Профессионально прощупала раздутый живот, оттянула веко, заглянула в пасть, потрогала подушечки лап.

— Лёгкое обезвоживание, — доложила она, сдвинув очки на лоб. — Живот перегружен, но перистальтика идёт. Язык осмотрю отдельно, раз он им… работал. Миска с водой в клетку, сегодня без твёрдого.

— Как без твёрдого? — ужаснулся Паскаль. — Эклер это святое, это по договору!

— Раз в неделю, как сказал Михаил Алексеевич, — безжалостно сказала Ксюша.

Из стационара в дверной проём высунулась дымчатая морда. Пуховик оглядел собрание, нашёл взглядом возвращённого беглеца и шумно фыркнул, выпустив облачко инея.

«Нашёлся! А из-за него топали и болтали. Спать не давали.»

Высказавшись, барс удалился обратно, всем хвостом выражая, что лично он на месте начальства добавил бы к приговору неделю.

Разнос отгремел, напряжение за стойкой понемногу оттаивало. Ксюша разлила всем свежий чай.

Приговорённый, дожидавшийся клетки, пересчитывал эклеры и находил мировое устройство глубоко несправедливым. Ксюша отхлебнула чай и только после этого решилась.

— Михаил Алексеевич… а что за грифон-то? Вы вчера крикнули в трубку, что он у вас и пропали. Мы уже не знали, что думать.

Я отхлебнул чаю и рассказал. Про звонок Гольдмана, про купол, про полуторатонного зверя, который крушил скалы, про кевларовую пластину поперёк дыхательного клапана, про то, как её вынули. Не забыл и похвалить Паскаля, но тот лишь опустил глаза. Осознавал, что в целом он накосячил.

— Ничего себе, — Саня даже жевать перестал. — Это ж какой зверюга… Шеф, а заплатили-то хоть нормально? За такой риск.

— Заплатили, — я выдержал паузу, обводя их взглядом. — Очень хорошо заплатили. Щедро. Настолько, что со следующей недели мы расширяем штат. Нанимаем второго администратора и фельдшера в стационар. Объявление я размещу сегодня.

За стойкой стало тихо, только Пухлежуй хрумкал под ногами выданной ему за компанию сушкой.

— Второго администратора? — осторожно переспросил Саня. — Это чтобы мы… отдыхали, что ли?

— Это чтобы у вас появились выходные, — сказал я. — Полноценные, законные, по графику. Чтобы Ксюша не ночевала в стационаре перед переездом, чтобы ты не разрывался между стойкой и стационаром, чтобы Денисов брал отгул без чувства, что бросает фронт. Вы все это время пахали без продыху. Заслужили.

Они переглянулись, и по этим взглядам было видно, что слово «выходной» каждый из них примеряет на себя, как непривычную обновку.

— Могу посоветовать фельдшера, — оживился Денисов, доставая телефон. — Однокурсница моя, Вера, сейчас в круглосуточке на Лиговском, устала от их смертельного графика. Руки золотые, звери её любят, а начальство заело. Я ей сегодня же напишу.

— Пиши. Собеседование на неделе. Администратора будем искать по объявлению, Ксюша, с тебя список того, что должен уметь человек на стойке, ты это знаешь.

— Список будет, — охотно кивнула Ксюша. Но сразу поникла. — А в выходной можно будет приходить? Ну, просто так. Проведать.

— Нужно будет сдерживать себя, чтобы не переборщить с посещениями, — вздохнул я. — Но можно.

— Тогда нужно будет точно съезжать из стационара, — решилась Ксюша, и щёки у неё порозовели. — В комнату. Раз ночные дежурства теперь будут закрыты. Я на выходных перевезу вещи. У меня рюкзак только, да Шипучка.

— Подожди торопыга! Мы еще квартиру не сняли. Но думаю до конца недели этот вопрос решится. Кирилла я предупрежу, — пообещал я и мысленно поставил себе галочку рассказать Кириллу заранее и про мимика тоже. С его утренней реакцией на хамелеона знакомство со зверьком следовало готовить постепенно.

Инцидент был исчерпан окончательно. Смена разошлась по местам, Паскаль отправился в клетку, куда ему торжественно, под опись, была выдана вода, вместо эклера, и клиника покатилась по обычным рельсам приёмного дня.

Олеся с хозяйкой послушно отступили к столу и замерли, взявшись, как по команде, за руки. Не знаю, чего они ждали, экзорцизма или взрыва, но смотрели во все глаза.

А я присел на корточки перед плитой, посветил фонариком телефона в щель между задней стенкой духовки и кожухом теплоизоляции. Щель была узкая, в два пальца и на самом краю светового пятна, на пыльном металле, отпечаталась цепочка крошечных следов с растопыренными пальчиками. Следы уходили вглубь.

На следах сажи читалось остальное. Чистого дымохода плита не видела давно, а зверёк, живущий в теплоизоляции, ходил через старые каналы, как через собственные коридоры. Судя по натоптанности дорожки, маршрут годами у него был один, от гнезда к щели и обратно.

Я зашуршал фантиком, разворачивая конфету. Шоколад в тесном пространстве за плитой запах и где-то в глубине щели тихонько булькнуло.

— Ну, иди сюда, — сказал я мягким голосом. — Вылезай, маленький. Не бойся. Пельменей больше не будет. Кипятком тебя больше никто не ошпарит, это я тебе обещаю как врач. Иди ко мне.

Тишина. Я приоткрылся пошире и подтолкнул навстречу писку самое простое, что было, спокойствие. Из глубины донеслось недоверчивое, истончённое голодом:

«…сладкое?.. мне?.. это правда мне?..»

— Тебе, — сказал я вслух. — Всё тебе.

Потом в щели осторожно зашуршало, с остановками, и на границу света высунулась мордочка. Крошечная, треугольная, с огромными влажными глазами, вся в серых разводах сажи. Мордочка посмотрела на конфету в моей ладони, на меня, снова на конфету и совершила самый отчаянный поступок в своей жизни.

На мою руку, перебирая лапками с круглыми присосками, выполз геккон. Пепельный геккон, если счистить с него сажу, размером в полторы моих ладони вместе с хвостом, тощий, с проступающими рёбрышками и трясущийся так, что дрожь отдавалась мне в запястье. Он дополз до конфеты, обхватил её целиком передними лапами, как бесценное сокровище, и вцепился зубами в шоколад.

— Господи, — прошептала за моей спиной Антонина Петровна. — В плите. Все эти годы, пока я мастеров водила…

— Тихо, — попросил я, не оборачиваясь. — Не спугните.

Геккон чавкал, зажмурившись, и по мере того, как шоколад убывал, дрожь в лапках стихала. Я медленно выпрямился, держа его на ладони и повернулся к своим зрительницам.

— Знакомьтесь. Ваш квартирант. И вся ваша поломка, от первого замороженного супа до последнего воя из духовки.

— Это… — Олеся подошла на шаг, вглядываясь. — Это же геккончик. Совсем малыш. Он что, всё это время жил в плите⁈

— В теплоизоляции духовки. Самое тёплое и самое защищённое место в квартире, — я осторожно стёр пальцем сажу с пепельной спинки. — Картина, судя по всему, такая. Ваши студенты, Антонина Петровна, завели себе зверька. Пепельные гекконы недороги и забавны, а про обязательную лицензию на них студенты предпочитают не знать, классический студенческий набор. Поигрались, сколько-то покормили, надоел. А он и сбежал поближе к еде. Только вот они любят, чтобы их качественно кормили. А студенты и качественная еда — это антонимы. Дальше на плите начала убегать пельменная вода. Для него, — я приподнял ладонь, — кастрюля кипятка сверху это как для нас с вами прорыв плотины. Он спасался, куда мог, и заполз в самое тёплое нутро. Там и остался. На годы.

— А почему не уходил-то? — удивилась Олеся.

— Думаю из-за доступности еды. Студенты забудут на плите сковородку с котлетами, он и подъедал. Но на желудке у него было все плохо. Такого зверя нужно кормить качественно.

— А морозило-то почему? — Антонина Петровна прижимала руки к груди. — Суп-то, суп в лёд!

— Потому что он пепельный. Порода такая, они греются чужим теплом, вытягивают его понемногу отовсюду, где найдут. Голодный и перепуганный, он со всей силы тянул тепло из конфорок, вот и морозил кастрюли. А когда его заливало или пугало грохотом, он со страху, разом сбрасывал накопленный заряд. Это ваш плевок огнём, от которого сбежал мастер. Ну а выл он… — я посмотрел на геккона, дожёвывающего конфету, и закончил тише: — Выл он просто так. От голода и одиночества. Один в железной коробке, поговорить не с кем. Тут завоешь. А людей побаивался, я думаю.

Олеся смотрела на геккона, прижав ладонь ко рту, и по её глазам я видел, что в стационаре этот пациент не залежится. Антонина Петровна достала из рукава платочек и промокнула глаза, стараясь делать это незаметно.

— А я её выбрасывать собиралась, — сказала она дрогнувшим голосом. — Ирод я старый.

— Вы не знали. Никто не знал, его и услышать-то мог только… специалист, — я аккуратно опустил геккона в нагрудный карман куртки, где тот немедленно свернулся тёплым калачиком, высунув наружу одну мордочку. — Заберу его в клинику, отмою, откормлю, а дальше решим. Он теперь мой пациент.

— А плита? — спохватилась Олеся. — Она же теперь…

Вместо ответа я повернул ручку ближней конфорки и щёлкнул поджигом.

Пламя появилось сразу, с первой искры. Синее, аккуратной короной по всему кольцу, без единого рыжего языка. Я повернул ручку духовки, за толстой дверцей загудело и в смотровом окошке разлился тёплый свет.

Олеся оказалась у плиты, пока я убирал руку. Она присела к окошку, заглянула, поводила ладонью над конфоркой, оценивая жар на той высоте, на какой его оценивают только повара, и обернулась ко мне с горящими глазами.

— Миш. Она держит идеально. Ты посмотри на пламя, ни одного скачка! Это же профессиональная печь, на такой в ресторанах работают! Да я на ней… да у меня же…

Дальше слова у неё кончились, и осталась одна арифметика будущих тортов, читавшаяся по лицу.

Антонина Петровна переводила взгляд с плиты на меня и обратно. На лице её боролись восемьдесят лет здравого смысла и то, что она только что видела собственными глазами.

— Молодой человек, — наконец сказала она с большим чувством. — А вы вообще кто? Врач или все-таки мастер по плитам? Мне в ЖЭКе говорили, полплиты разбирать, автоматику менять! Пятьдесят тысяч! А вы её… конфетой!

— Я фамтех, Антонина Петровна, — сказал я. — Ваша плита абсолютно исправна и переживёт нас всех. Ей нужен был врач для жильца, мастера тут бессильны. И да, квартиру мы берём. Со скидкой, как договаривались.

Хозяйка открыла рот. Закрыла. По глазам было видно, как она прикидывает, честно ли оставлять скидку теперь, когда плита работает, и как быстро приходит к выводу, что с человеком, который разговаривает с духовками, лучше не торговаться.

— Студентам этим я всё-таки позвоню, — грозно пообещала Антонина Петровна, воинственно выпрямившись. — Родителям их тоже позвоню! Завели живую душу и бросили в плите!.. У меня телефоны остались, я им устрою!

— Лучше не надо, Антонина Петровна, — попросил я. — Зверёк нелегальный, начнёте звонить, вопросы пойдут к вам, у кого он три года прожил. Считайте, что его не было. Был дефект теплоизоляции, я его устранил.

Хозяйка посмотрела на меня с уважением человека, оценившего ход.

— Дефект, — согласилась она. — Устранили. Берите, — решительно сказала она. — Со скидкой. Таким жильцам я только рада. А зверёныша этого… вы уж его подлечите. И заходите потом с ним ко мне в гости, я ему… я курочки отварю, можно ему курочки?

— Курочки можно, — заверил я. — Через недельку, когда желудок в порядок приведём.

Олеся повисла у меня на шее, поцеловала куда-то в скулу и зашептала в ухо вперемешку планы на новоселье, меню из шести позиций и что-то про шторы цвета топлёного молока, в тон плите. Я держал её за талию, слушал вполуха и чувствовал тепло свернувшегося геккона.

Квартира с эркером, зелёным двором и профессиональной духовкой доставалась нам на пятнадцать тысяч дешевле рынка благодаря запуганной ящерице.

Внутри у меня тем временем ставилась последняя подпись. Квартира прошла обе проверки, стариковскую, по трубам и углам, и главную, по лицу Олеси у духовки. Вопрос с переездом решился за один вечер, и решил его, по большому счёту, голодный геккон.

Часы на кухонной стене показывали без двадцати семь, и у меня оставалось ещё одно обещание на сегодня.

— Олесь, вы тут с Антониной Петровной договор оформляйте, я всё подпишу вечером. Или сама подпиши. Мне к пациенту надо, к вчерашнему. Я обещал.

— К тому крупному? — понимающе уточнила Олеся.

— Ну если не крупному, то очень большому.

Такси я поймал на углу, и водитель, услышав адрес питомника, уважительно поднял брови. Геккон в кармане пискнул на повороте и получил вторую конфету, обнаруженную в кармане куртки.

В «Золотом питомце» меня ждали. Ворота поехали в сторону ещё на подъезде, у шлюза охрана кивнула, как своему, а на дорожке к куполу меня встретил лично Гольдман, отдохнувший, в безупречном летнем костюме, с вернувшимся на место лоском.

— Михаил. Точны, как хирург, — он пожал мне руку и повёл к куполу. — Бастион ел утром, бульон принял хорошо. Мои специалисты дежурят посменно, наблюдение круглосуточное, как вы велели.

— Как переночевали? — спросил я.

Мы прошли мимо зеленый ограды и двинулись вглубь участка.

— Ночь прошла спокойно, — докладывал Гольдман по дороге с обстоятельностью, которой я от него не ждал. — Спал до полудня, днём час ходил по арене, к вечеру просил летать, не разрешили, как вы велели. Бульон принимает, на персонал не реагирует. На вас, думаю, отреагирует, и мне интересно, как.

Под куполом за сутки прибрались. Разгромленные скалы вывезли, песок разровняли, и на чистой арене, вытянувшись во всю свою немаленькую длину, лежал Бастион. Серебристое оперение в вечернем свете отливало сталью, бока глубоко поднимались. По периметру, за барьером, на почтительном расстоянии была ветслужба с планшетами, и по тому, как они топтались, было ясно, что ближе барьера за сутки никто не подошёл.

Когда я шагнул на арену, грифон поднял голову.

За барьером дружно втянули воздух и замерли. Кто-то из ветслужбы сдавленно посоветовал мне не делать резких движений. Я шёл через арену спокойно, обычным шагом, как хожу на обходе, и полторы тонны зверя следили за мной, повернув голову, немигающим янтарным глазом.

Я остановился в трёх шагах от него. Бастион смотрел на меня с высоты своего роста, а потом медленно, плавно опустил гигантскую голову до уровня моей груди.

Я положил руку ему на клюв, на чёрную тёплую роговицу, и приоткрылся.

Вчерашнего ужаса не было. Навстречу мне шло глубокое, спокойное тепло, и в этом тепле отчётливо стояло одно:

«…ты… помню… дышу…»

— Дышишь, — согласился я вслух. — И правильно делаешь. А теперь открой-ка рот, гигант, посмотрим, что у нас там.

Не знаю, что понял грифон, слова или намерение, но клюв раскрылся передо мной покорно и широко. За барьером кто-то уронил планшет.

Я подсветил фонариком и осмотрел глотку по всем правилам. Слизистая по ходу пластины была разодрана, две борозды глубокие, с отёком по краям, но чистые, без нагноения и без некроза. Молодой здоровый организм уже взялся за ремонт.

— Порядок, — я погасил фонарик, и клюв так же покорно закрылся. — Заживёт. Больно глотать будет ещё дня три, потерпи. Бульон тебе носят правильный.

«…кислый… бульон кислый…» — наябедничал грифон с интонацией, которую я до сих пор встречал только у Пухлежуя перед стойкой с лукумом.

— Разберёмся и с кислым.

Гольдману я эту жалобу передал дословно, и через минуту у кухни питомника стало на одну служебную проверку больше. Пациент, который может пожаловаться лечащему врачу напрямую, минуя весь персонал, дисциплинирует хозяйство лучше любого аудита.

У барьера меня перехватил вчерашний фамтех со сканером. За сутки он, судя по глазам, спал часа два, а остальное время читал.

— Доктор, я по асфиксии протокол набросал, — он протянул планшет, на котором убористо теснился текст. — Посмотрите, когда будет время? И про кашлевой рефлекс у эфирных птиц я нашёл только одну статью, старую, там половины нет из того, что вы говорили…

— Посмотрю, — пообещал я и добавил, потому что парень этого заслуживал: — Протокол в такие сроки это правильно. Учитесь на своих завалах, коллега, из таких выходят лучшие врачи. Проверено.

Обратно к Гольдману я шёл под восхищенным взглядом всей ветслужбы. Бастион проводил меня до барьера, неспешно вышагивая рядом, как очень большая почётная стража, и у барьера легонько, почти невесомо толкнул меня клювом в плечо. С учётом его габаритов это был серьезный толчок, но для него равносильно объятию.

— Он вас проводил, — негромко сказал Гольдман, и в голосе его смешались заводчицкая ревность и чистое исследовательское любопытство. — Двадцать лет с этой породой работаю. Они не провожают никого, Михаил. Даже меня.

— Меня он запомнил по вчерашнему, — я пожал плечами. — У зверей простая арифметика. Кто вынул боль, тот свой. Царапины на слизистой глубокие, но чистые, заживут быстро, — доложил я, переходя к делу. — Три дня только тёплый бульон. С четвертого дня мягкий фарш, к концу недели обычный рацион. И уберите от него этих орлов с дронами, — я кивнул на ветслужбу, над которой как раз зависла жужжащая этажерка со сканером. — Зверю нужен покой, а не жужжание над ухом круглые сутки. Осмотра раз в день достаточно.

Вскоре дронов убрали с арены. Ветслужба обиженно потупилась, но спорить никто не рискнул. Я не двинулся с места, пока не проконтролировал.

— Чаю, Михаил? — Гольдман повёл рукой в сторону лестницы. — Есть разговор. Точнее, есть удовольствие, которым я хочу поделиться, а разговор приложится.

Пить чай у Давида Марковича полагалось на застеклённой галерее, нависавшей над соседним вольером. Сквозь стеклянную крышу уже проступало белёсое вечернее небо, и по всей территории один за другим зажигались фонари, обозначая дорожки между вольерами до самого дальнего края.

Внизу, на просторной арене с барьерами и присадами, разминался молодняк, пять серебристых грифонов размером поменьше Бастиона, годовички, судя по ещё не отросшим кисточкам на ушах.

Они гоняли по кругу, отрабатывая виражи, и смотреть на это действительно было удовольствием, тут хозяин не преувеличивал. Пятёрка шла плотным строем, на разворотах, под вечерними прожекторами, вспыхивало серебро и весь вольер наполнялся ровным гулом рассекаемого воздуха.

— Первого своего я выкормил из шприца, — сказал Гольдман, проследив мой взгляд. — Заводчик списал птенца как нежизнеспособного, я забрал за бутылку коньяка. Фотография у меня в кабинете висит до сих пор. С того птенца и пошла вся линия. Так что, когда мои специалисты предложили вчера Бастиона усыпить, чтобы не мучился, я, скажем так, испытал сильные чувства.

Чай наливал он сам, заварка была из тех, что достают по знакомству.

— Знаете, Покровский, почему я развожу именно серебристых? — Гольдман сел напротив, глядя на арену. — В них нет ничего лишнего. Идеальный баланс льва и орла, чистая аэродинамика. Я могу часами смотреть, как они держатся в воздухе. Другие заводят боевые породы, экзотику, химер. А я люблю совершенство.

— Аэродинамика у них действительно эталонная, — согласился я, отпивая. Чай был хорош. — Только я бы на вашем месте поглядывал ещё и на то, чем они за этот воздух платят. Про серебристый пигмент на маховых перьях ваши диетологи вам докладывали?

Гольдман повернулся ко мне с вниманием.

— Пигмент это природный антистатик, — сказал я. — На скоростях, которые выдаёт взрослый серебристый, перо трётся о воздух так, что зверь накапливает огромный статический эфирный заряд. Пигмент его рассеивает, послойно, через маховые перья. Пока перо здоровое и пигмент в норме, всё работает само. Но пигмент этот организм строит на цинке и меле, и в стандартных рационах их вечно не хватает, потому что стандартные рационы писались под боевые породы, которым столько не летать. Не будете добавлять цинк и мел, перо начнёт сохнуть. Сохнущее перо статику не сбрасывает, заряд копится и уходит в мышцу микроразрядами. Зверь начинает вздрагивать в воздухе, теряет до трети маневренности, а ваши диетологи ищут паразитов и не находят. Я такие случаи видел. Лечится ложкой мела, а диагностируется годами.

Гольдман поставил чашку. Взял телефон, набрал короткое сообщение, отложил.

— Мой шеф-диетолог получает в месяц как хороший нотариус, — сообщил он. — Про цинк и мел я сейчас слышу впервые.

— Только не увольняйте его, — сказал я. — Он не хуже других, он учился по тем же учебникам, а в них этого нет. Пришлите его ко мне на консультацию, я ему за час расскажу, где у серебристых слабые места. Дешевле выйдет, чем искать нового и учить с нуля.

— Врач, который бережёт чужих сотрудников, — Гольдман качнул чашкой в мою сторону, обозначая тост. — Продолжайте пить чай, Михаил. Каждый ваш визит окупается ещё до выставленного вами счета.

Молодняк внизу тем временем перестроился и пошёл отрабатывать крутые виражи вокруг центральной присады. Я смотрел на них вполглаза, профессиональная привычка, от которой не отключишься, и на третьем круге этого «вполглаза» перестало хватать.

Один из пятёрки, с тёмной отметиной на груди, заходил в вираж неправильно. Неуловимо для обычного взгляда, на волос, но в крутом левом развороте он всякий раз чуть недокладывал правое крыло и добирал разницу хвостом. Добирал красиво, талантливо, со стороны смотрелось даже эффектнее, чем у остальных.

— Давид Маркович, — я поставил чашку. — Вон тот, с отметиной на груди. Откуда он у вас?

— Глазастый, — с удовольствием отозвался Гольдман. — Лучший в выпуске. Покупной, взял месяц назад на аукционе, у гильдии с именем, родословная безупречная, все документы. Планирую выставлять его в следующем сезоне на скоростных треках. А что?

— Прикажите его посадить.

Гольдман посмотрел на меня, как тогда, на балконе, и снял трубку внутренней связи. Тренер дал свисток, и пятёрка пошла на посадку. Тот, с отметиной, сел последним и красивее всех.

Я спустился вниз и подошел к тренеру. Грифон-годовик был размером всего лишь с лошадь и смотрел на меня с юным нахальством существа, которому пока всё удавалось. Погладил его по шее, дал обнюхать руки и занялся правым крылом.

Плечевой сустав я прощупывал долго. Я прошёл пальцами ход связок и крепление грудной мышцы, простукал гребень кости. На третьем движении, когда я взял сустав на растяжение под нагрузкой, грифон дёрнулся всем корпусом и возмущённо клекотнул, а изнутри, по эмпатии, меня кольнуло короткой злой искрой чужой боли.

«…больно!.. там нельзя!.. туда не трогать!..»

— Уже трогаю, брат, — сказал я ему. — Затем и пришел.

— Он всегда дёргается, если справа трогать, — виновато сказал тренер, придерживавший годовика. — Мы думали, характер. Щекотливый.

— Характер, — повторил я. — Запомните это слово, коллега. Половина застарелых травм в вашем деле похоронена под словом «характер».

Я дощупал, что хотел, потрепал его по шее в извинение и поднялся на галерею, вытирая руки влажной салфеткой. Гольдман ждал.

— Остальные четверо чистые, — начал я, садясь. — Ход ровный, суставы в порядке, можете выставлять хоть завтра. А вот по пятому новости плохие.

— Говорите как есть.

— Вас обманули на аукционе, Давид Маркович.

Он не изменился в лице, только пальцы на подлокотнике легли ровнее.

— Слушаю.

— У птицы застарелый микронадрыв грудной связки правого крыла. Не свежий, рубец уже оформился, я чувствую его пальцами. Зверя перегрузили в раннем возрасте, форсировали лётную подготовку, скорее всего, гнали на экстерьерные показатели к торгам. А перед аукционом закололи миорелаксантами, грамотно, чтобы снять зажим и спрятать асимметрию. На осмотре он шёл ровно, на УЗИ рубец такой плотности сливается с тенью мышцы, если не знать, где искать.

— А в полёте?

— В спокойном полёте он компенсирует. Хвостом, вы сами видели, красиво. Но связка держит на пределе. Первая же пиковая перегрузка, турнирный вираж на скорости, и она порвётся окончательно. С высоты трека, при полном зале. Он рухнет камнем, Давид Маркович. В лучшем случае на арену. В худшем на трибуны.

Гольдман молчал. Лицо его окаменело. Внизу годовик с отметиной как раз выпрашивал у тренера лакомство и не подозревал, что мгновение назад его сняли с трека, на котором ему предстояло убиться.

— Гильдия знала? — спросил он.

— Ветеринар гильдии знал наверняка. Курс миорелаксантов сам себя не назначает, там дозировки по весу, график под дату торгов. Это делалось руками специалиста и с ведома тех, кто подписывал документы на лот. Случайностью здесь не пахнет, Давид Маркович. Здесь была схема, и я сомневаюсь, что ваш годовик у них первый.

— Это лечится? — помолчав, спросил Гольдман.

— Лечится. Полгода полного покоя от нагрузок, курс восстановления, следом постепенная закачка. Летать будет. На треки высшей категории уже нет, для племенной линии и среднего класса полностью. Я распишу схему вашим врачам.

— Распишите, — Гольдман на удивление до сих пор сохранял спокойствие. — Месяц назад я заплатил за него сумму, которую не буду называть, чтобы не портить вечер. Гильдия с репутацией. Экспертиза, документы, гарантии. И если бы не вы, я вывел бы его на трек под своим именем.

— И питомник отвечал бы за труп на трибунах.

— Именно, — сказал Гольдман.

Некоторое время мы пили чай молча. Внизу молодняк развели по вольерам, над ареной зажигались вечерние огни.

— Вы уникальный кадр, Покровский, — сказал наконец Гольдман совсем другим тоном, деловым, чистым. — Я за два дня посмотрел на вас в деле трижды. Вы поставили диагноз, который проспали мои профессора со всей аппаратурой. Вы вытащили зверя, к которому никто не мог подойти. Сегодня вы за чашкой чая забраковали птицу, которую до вас смотрели три экспертизы. Поэтому предложение, и я прошу выслушать его до конца. Закрывайте ваш ларёк на окраине. Переходите ко мне, главным фамтехом питомника. Личная лаборатория, штат под вами, оборудование любое, из любой страны. Оклад назовёте сами, я подпишу не глядя. Работать будете только с элитой, без очередей и ночных подработок.

Я допил чай и поставил чашку. Предложение было царское, и врать, что оно совсем меня не тронуло, я бы не стал. Старик-хозяйственник внутри уже успел прикинуть, какую лабораторию можно развернуть на чужие деньги. Прикинул и сам же поморщился. Всё это я уже имел в прошлой жизни. И именно от всего этого сбежал.

— Спасибо, Давид Маркович. Но нет.

— Почему? Назовите причину, я работаю с причинами, — отозвался он.

— Причина простая. В вашем аквариуме, даже золотом, мне будет тесно, — сказал я. — У меня своя клиника, свои люди и свои правила. Я сам решаю, кого мне оперировать сегодня, вашего грифона за миллионы или щенка, которого принесли с помойки в коробке. И щенку я отказать не смогу. А у вас в штате даже не увижу его. Я… — я осёкся на полуслове и поправился, — я всю жизнь шёл к тому, чтобы никто не стоял у меня за плечом со сметой. Так что я останусь независимым. А к вам буду приезжать когда смогу. По особому тарифу, раз уж вы сами приучили меня к своему прейскуранту.

Гольдман выслушал не перебивая и на последней фразе по-настоящему усмехнулся.

— Отказ принят. Предложение, тем не менее, бессрочное, вернётесь к нему, когда надоест считать аренду, — сказал он. — Знаете, Михаил, я почти рад. Людей, которые продаются, у меня полный штат. Человек, который не продаётся, полезнее снаружи, чем внутри. Это я вам как покупатель говорю.

Он помолчал, глядя на пустеющую арену. Из внутреннего кармана пиджака он выложил на стол плотный чёрный конверт. Без надписей, из бумаги, которая стоила дороже иного письма, с сургучной печатью, в оттиске которой сплетались буквы, издали похожие на герб.

— Ваше право оставаться независимым, — сказал он. — Но если вы всерьёз намерены расширяться, вам понадобится доступ к ресурсам, которых нет в магазинах. Через две недели пройдёт закрытый Корпоративный Аукцион. Это билет. ВИП-зона, на два лица.

— Зачем мне аукцион, Давид Маркович? Я зверей не покупаю. Я их лечу.

— Затем, Покровский, что там будут все, — Гольдман подвинул конверт ближе ко мне. — Все, кто в этой индустрии что-то значит. Синдикаты и питомники, гильдии и частные коллекционеры. Будет, к слову, и ваш знакомый, Мордвинов из «Алмазного Клыка». Он о вас справки наводил, мне докладывали, и справки обстоятельные. Полезно знать, кто вами интересуется, не находите?

— Какие справки наводил Мордвинов? — спросил я. Чёрный камень в футляре, который лежал у меня в сейфе нераспечатанной загадкой, я вспоминал каждый раз на этой фамилии.

— Обстоятельные, — повторил Гольдман с удовольствием человека, чья осведомлённость только что подтвердилась. — Ваши операции, ваши цены, ваш штат. «Алмазный Клык» просто так справки не наводит, у них каждый запрос это позиция в чьём-то плане. Вот и узнаете на аукционе, в чьём. Лицом к лицу это делается надёжнее. Но главное для вас другое. В кулуарах аукциона распродают списанное корпоративное оборудование, в том числе медицинское. Эндоскопические стойки, бестеневые лампы, хирургические столы с пневматикой, всё элитных линеек, списанное по возрасту в три года, потому что корпорациям положено обновляться. Уходит за долю цены. С вашими новыми деньгами вы укомплектуете новую операционную за копейки.

Хирургический стол с пневматикой. Бестеневая лампа. Я собирался закупать это новым, по прайсам, от которых холодело, а тут…

— А вот это уже серьёзный разговор, — сказал я вслух.

— Я других не веду, — Гольдман подождал, пока я потянусь к конверту, и накрыл его ладонью. — И ещё одно. Условие.

Голос Гольдмана сменился. Из него ушло всё радушее.

— На этом аукционе будет выставляться молодняк. В том числе лоты той самой гильдии, которая продала мне птицу с надрывом. Я хочу, чтобы вы присутствовали там как мой личный независимый эксперт. Посмотрите на их лоты. Так, как вы умеете, до торгов. Найдёте у их зверей скрытый брак, я публично остановлю сделку, при всех, макну их лицом в грязь за попытку мошенничества, так, чтобы это запомнил весь зал. Вы получите процент от суммы сорванной сделки. Солидный процент, по моему прейскуранту.

Он убрал ладонь с конверта и посмотрел мне в глаза.

— Идёт? — спросил он.

Я взял паузу и разложил предложение по своим весам. На одной чаше лежало оборудование за долю цены, процент по гольдмановскому прейскуранту и возможность прижать мутную схему. На другой лежало то, что я добровольно вхожу экспертом в войну двух корпоративных зверей и что нейтральным после такого вечера меня в этой индустрии перестанут считать.

Весы качнулись и встали. В конце концов, я и лечить-то пошел не ради нейтралитета.

Чёрный конверт лежал между нами, тяжёлый, как приговор. Я подумал про годовика с отметиной, который сегодня выпрашивал лакомство, не зная, что должен был убиться на первом же турнире. Про то, сколько таких годовиков гильдия с репутацией ещё накачает миорелаксантами к торгам.

Я взял конверт.

— Идёт, — решительно ответил я.

Мы посидели еще пару минут, поддерживаю вялотекущую беседу и я собрался домой.

Обратно меня вёз тот же молчаливый водитель, за окном тянулись всё те же светлые улицы, только думалось теперь о другом.

Конверт лежал во внутреннем кармане и ощущался там, как второй бумажник, набитый чужими обязательствами. Две недели. Закрытый аукцион, VIP-зона, молодняк гильдии, который надо просмотреть до торгов, и Мордвинов, наводивший обо мне обстоятельные справки. Плюс кулуары со списанным оборудованием, ради которых, если честно, я и взял этот билет.

И вот тут арифметика не сходилась. Одному там было не разорваться. Осмотр молодняка это работа, долгая, руками и эмпатией, на неё уйдут часы, и заниматься ею вполглаза, бегая параллельно по кулуарам и торгуясь за эндоскопические стойки, означало завалить и то и другое.

Значит, на оборудование нужен был свой человек. Понимающий. Такой, чтобы отличил рабочую пневматику от убитой, знал прайсы, умел читать паспорта приборов и не дал себя облапошить людям, которые профессионально торгуют списанным железом.

Кандидат на эту роль в моём штате был один. Денисов. Академическая школа, годы в мажорской клинике, где стояло всё лучшее, что продаётся, и врождённая дотошность. Он о пневмостолах знал много. Но, конечно, не больше, чем я. В пропуске значились два лица. Второе лицо я только что назначил.

Конверт я вскрыл тут же, в машине, поддев клейкий край ключом. Внутри лежала одна карточка плотного картона с тиснением. Дата, время, загородный адрес, две фамилии, моя и прочерк, который предлагалось заполнить. Внизу мелко значилось, «Форма одежды деловая. Средства записи сдаются на входе». Организаторы, судя по формулировкам, свои секреты берегли не хуже моего.

Геккон в нагрудном кармане завозился, высунул мордочку и посмотрел на пролетающие фонари. За это время он отогрелся, доел вторую конфету и, кажется, начал допускать мысль, что жизнь бывает устроена иначе.

— Потерпи, мелкий, — сказал я ему. — Едем в больницу. Хорошо покормлю тебя, обещаю.

Геккон посмотрел на меня, моргнул поочерёдно обоими глазами и спрятался обратно в тепло кармана. Кредит доверия, выданный мне за две конфеты, пока покрывал даже поездку в неизвестность.

Пет-пункт после закрытия светился одним дежурным светом. Я отпер дверь своим ключом и застал в приёмной картину, достойную ведомственного плаката.

По помещению, размеренно и торжественно, шёл ночной обход. Ксюша двигалась вдоль стены с планшетом в руках, а на плече у неё, вытянувшись по стойке смирно, восседал Феликс и вертел головой на все свои совиные градусы.

— Пост номер три, поилки, — докладывала Ксюша тоном экскурсовода. — Вот краник. Если ночью потечёт, перекрываешь вот сюда, до упора. Запомнил?

— Зафиксировано, — скрипел Феликс. — Пост принят. Далее по маршруту рубильник освещения.

— Не помешаю? — спросил я, закрывая дверь.

— Товарищ главврач! — Феликс слетел с Ксюшиного плеча и перелетел на стойку, поближе ко мне. — Докладываю. Программа инструктажа пройдена полностью. Посты изучены, маршрут обхода утверждён, нормальные ночные звуки заучены. Но! — он поднял крыло. — Выявлен тактический пробел, ставящий под угрозу всю систему обороны.

— Излагай.

— Связь! — Феликс распушился от важности темы. — Связь с Центром отсутствует! Допустим, ЧП. Проникновение, возгорание, прорыв поилки. Как я вызову подкрепление? Как я вам, товарищ главврач, позвоню? У меня лапки! Бр-р-р! В смысле, крылья!

Последнее слово он произнёс с таким трагизмом, что Ксюша отвернулась, пряча улыбку.

— Резонно, — согласился я. — Докладываю встречно. Полноценная сигнализация с тревожной кнопкой и выводом на мой телефон заложена в смету ремонта, поставим в новом помещении, потерпи месяц. А до тех пор действует план «Б». Слушай и запоминай. Если ночью кто-то лезет, первое, врубаешь дымовую завесу на максимум, всю, какая есть, чтобы гость ослеп и закашлялся. Второе, летишь к вольеру Пуховика и когтями откидываешь щеколду. Она у него простая, вверх и на себя, отработаешь сегодня же с Ксюшей. Дальше Пуховик разберётся сам, твоя задача только открыть и не попасть под раздачу.

Феликс переварил услышанное, его глаза загорелись жёлтым огнём.

— Принято! — он с лязгом щёлкнул клювом. — Дым по фронту и выпускаем пролетарского кракена! Утверждаю план! То есть принимаю к исполнению!

— И проинструктируй, что гостей надо прижимать и держать, — добавил я, — а не разделывать. Нам потом этого гостя полиции сдавать, желательно целым.

— Гуманизм, — вздохнул Феликс с лёгким осуждением, но кивнул. — Доведу до личного состава.

— Щеколду отработаем прямо сейчас, — пообещала Ксюша и покосилась на мой нагрудный карман, из которого как раз высунулась любопытная чумазая мордочка. — Ой. Михаил Алексеевич. А это ещё кто?

— А это, — я прошёл к смотровому столу и бережно вытащил на него геккона, — наш новый пациент. Прошу любить и не пугать. Найден сегодня в духовке съёмной квартиры, где прожил безвылазно три года.

— В духовке⁈

— В теплоизоляции духовки. История долгая, расскажу за чаем. Свет включи.

Феликс спикировал первым, сделал над столом круг разведки и завис на спинке стула, разглядывая новичка.

— Пополнение? — уточнил он. — Принято на довольствие. Отмечаю, боец тощий, к караульной службе непригоден. Ставлю на учёт как гражданское лицо.

— Поставь, — согласился я. — И не нависай, гражданское лицо тебя боится.

Из приоткрытой двери стационара следом вытекла знакомая зелёная тень. Паскаль перетёк по стене, набрал цвет и уселся на дальнем краю смотрового стола, дистанцию он теперь соблюдал безупречно. По нашему уговору в нерабочие часы, когда в клинике нет посторонних, ему разрешалось гулять свободно, и этим правом он пользовался с достоинством условно-досрочного.

Геккон при виде него сжался, но Паскаль повёл себя неожиданно грамотно, отвернул морду и притворился деталью интерьера. Курс «Неодушевлённый предмет» приносил пользу.

Я вымыл руки, включил лампу и занялся осмотром. Просветил фонариком тонкую пепельную кожу, прощупал брюшко, послушал, приложив стетоскоп. Геккон терпел, только подрагивал хвостом.

— Так и думал, — я выпрямился. — Поджелудочная. Тяжёлое эфирное несварение, воспаление узлов на всём протяжении. Три года он питался чем попало, тараканами, объедками, химией из-под плиты, и всё это на фоне постоянного стресса. Организм маленький, запас прочности кончился.

— Бедненький, — Ксюша склонилась над столом, и геккон потянулся к ней. Чутьё на добрых людей у зверья работает лучше любого прибора. — Как же так можно, завести и бросить…

— Когда питаешься мусором и прячешься в железной коробке, по-другому не бывает, — сказал я. — Схема такая. Строгая диета, кормление дробное, шесть раз в сутки по чайной ложке, состав я распишу. Вот эти капли на язык, утром и вечером. Неделю наблюдаем. Если узлы не отзовутся, и боюсь, что так и будет, пойдём на операцию, чистка узлов. Лёгкая, но под наркозом, поэтому сначала откармливаем, на такого доходягу наркоз сейчас класть нельзя.

Да, организм магических зверей был очень похож на человеческий, только в разных масштабах. И у каждого вида было свое строение. Где-то сложнее, а где-то проще. У геккона было именно такое и лечение ему подходило… практически как у человека.

— Кормление шесть раз в сутки, — повторил я и повернулся к шкафу, на котором ночной караул уже занял наблюдательную позицию. — Феликс. Две ночные кормёжки, в час и в пять, твои. Ксюша оставит мерную ложку и корм у аквариума, твоя задача донести и проследить, чтобы съел. Справишься с когтями?

— Обижаете, — с достоинством ответил Феликс. — Довольствие по расписанию это основа основ. Гражданское лицо будет накормлено согласно графику. Заодно и обход, два поста в одном.

Ксюша уже несла аквариум-карантин, грелку и поилку, не дожидаясь распоряжений. На полпути к стационару она притормозила.

— Михаил Алексеевич, чуть не забыла. Алишер вечером смету прислал и список материалов, всё по вашей планировке, с ценами. Я посмотрела, вроде честно. Может, я завтра сама всё закуплю? Онлайн, с доставкой на объект, я уже и поставщиков сверила.

Я задумался. Поручать такое девушке, было не в моих правилах. Да и в компетенциях Ксюши в этом вопросе я сомневался.

— Завтра решу насчёт закупки, — добавил я ей. — Смету гляну утром на свежую голову.

— И ещё, — Ксюша уже держала аквариум у бедра, а взгляд её держал геккона. — А звать-то его как будем? Не «пациент» же.

— Сначала вылечим, имя подождёт, — сказал я. — Плохая примета у врачей, крестить пациента в острой фазе. Неси, у него по расписанию первая чайная ложка.

Ксюша скрылась в стационаре вместе с аквариумом, мы с Паскалем остались вдвоем в приёмной.

Хамелеон сидел на краю стола непривычно тихий. Обычно к этому часу он уже успевал выторговать что-нибудь съедобное, пожаловаться на условия содержания и рассказать пару лабораторных баек, а тут молчал и смотрел в ту сторону, куда унесли геккона, задумчиво вращая одним глазом.

— Док, — сказал он наконец, и голос у него был без обычного нахальства. — Я тут посмотрел на этого мелкого. И знаете… я, кажется, всё понял. Про сладкое. Почему вы мне запретили жрать его без меры.

— Да неужели, — я убирал инструменты. — И что же ты понял?

— Ну вот это вот всё, — Паскаль неопределённо повёл лапой. — Поджелудочная. Узлы. Он же не специально, он просто ел, что было, и доелся. А я ведь тоже… Док, я вам честно скажу, я как нажрусь сладкого от души, мне потом внутри муторно. Тяжело так, будто эфир слипается в комок и не проворачивается. Я раньше думал, это счастье такое, послевкусие. А теперь смотрю на мелкого и думаю, а вдруг это у меня тоже… того. Отваливается.

Он поднял на меня оба глаза, что у него означало высшую степень серьёзности.

— Обследуйте меня, а? По-настоящему, как пациента. А то вдруг у меня поджелудочная тоже на ладан дышит, а я в неё эклеры.

— Обследую, — пообещал я.

— А мелкий, — он мотнул головой в сторону стационара, — выкарабкается? Он же совсем дохлый. Я таких в лаборатории видел, после опытов.

— Выкарабкается. Он три года в железном ящике продержался, такие живучие.

Я посмотрел на него с непривычным чувством. За всё время нашего знакомства Паскаль просил еду, свободу, гамак, прибавку и признание заслуг. О собственном здоровье он попросил впервые.

— Я и без приборов вижу, что у тебя перегруз печени от сахара, — сказал я. — Морда лоснится, реакции после кормёжки вялые, икота эта твоя. Но раз ты сам дозрел, пошли к эфирографу. Посмотрим тебя.

Эфирограф прогудел и над платформой развернулась полупрозрачная модель хамелеона в натуральную величину. Паскаль, сидевший на платформе смирно, уставился на собственную копию с открытым ртом.

— Это я? Красивый… А почему я внутри жёлтый?

— Вот об этом и поговорим, — я повернул модель и увеличил область живота. — Смотри сюда. Эфирные каналы. В норме они должны светиться зелёным. У тебя они вот такого болотного цвета, а на узлах, вот, вот и вот, жёлтые пробки. Это углеводы, которые твой организм не успевает проворачивать. Каналы забиты, узлы работают с перегрузом. Пока это пограничное состояние. Ещё пара месяцев в прежнем режиме, пара тортиков и пробки станут плотными, а это уже патология, и ты поедешь на тот же стол, что и мелкий, только чистить тебя будут дольше, ты крупнее.

Паскаль смотрел на свои жёлтые пробки не отрываясь. Потом сглотнул.

— А если… не пара тортиков? Если по-человечески?

— Если по-человечески, всё обратимо. Организм у тебя лабораторный, живучий, каналы прочистятся сами за месяц-полтора. Условия такие. Строгая диета, белок и зелень, сладкое только по графику, о нём отдельно. И вот эти капли на язык, дважды в день. Горькие, предупреждаю сразу. Очень горькие.

— Насколько очень?

Я молча капнул ему одну на язык. Паскаль скрутился в спираль, издал звук испорченной волынки и долго перебирал лапами по платформе.

— Понял, — просипел он, отдышавшись. — Очень. Согласен на всё.

— Тогда о графике сладкого, — я выключил эфирограф. — Твой гонорар от Гольдмана в целости. Я заказывал эклеры со спецсоставом под заморозку, и весь твой запас лежит у нас в морозильной камере. Выдача по одному. В неделю. По воскресеньям, после взвешивания и осмотра. Растянешь на полгода, удовольствие дольше и каналы целее.

Паскаль просветлел на глазах, буквально, с болотного до нормального зелёного.

— А мелкому сладкое можно? — вдруг спросил он. — Ну, когда поправится. Я бы ему от своего эклера… кусочек. Маленький. По большим праздникам.

— Ему вообще нельзя, у него поджелудочная. И тебе твой эклер положен целиком, заработан.

— Целиком, — с облегчением повторил Паскаль, и жертвенный порыв отступил. — Ну, я предлагал.

— По воскресеньям, — вернулся он к главному, смакуя. — Эклерное воскресенье. А знаете, док, в этом даже что-то есть. В лаборатории награда по графику это было святое, к ней готовишься, её ждёшь… — тут он спохватился, что упускает момент, и глаза его вернули привычный торгашеский блеск. — А раз я теперь такой сознательный и на диете, может, того… гамак? Вы обещали! Сознательным пациентам гамак положен для укрепления духа!

— Обещал, — согласился я. — Но не сейчас. Ты своим прыжком из торта чуть не довёл мою мать до инфаркта, и это, чешуйчатый, не шутка, у неё сердце. Одним геройством с грифоном такое не закрывается. Доверие восстанавливают долго, режимом и месяцами без фокусов. Скажи спасибо, что гуляешь по клинике по вечерам, а не сидишь в клетке круглосуточно, как тебе бы полагалось.

Паскаль сдулся, повесил голову и поскрёб когтем платформу.

— Понял, — сказал он тихо. — Исправлюсь. Гамак уж больно охота. Я в нём качаться буду. По воскресеньям. С эклером.

Картина была такая соблазнительная, что он даже зажмурился, и мою улыбку я унёс к двери непойманной. Педагогика требовала сурового лица минимум до конца недели.

Уходя, я заглянул в стационар. Геккон спал в карантинном аквариуме на грелке, наеденный своей первой чайной ложкой, Ксюша с Феликсом отрабатывали у вольера Пуховика упражнение «щеколда», и сам Пуховик наблюдал за их манипуляциями сквозь прутья со спокойствием зверя, которому пообещали когда-нибудь интересную ночь.

— Ксюш, — сказал я от двери. — Завтра после смены собирай вещи, устроим тебе переезд. Много времени не займёт.

— Правда? — она просияла и тут же засмущалась. — Ой. Спасибо. У меня вещей-то, рюкзак и Шипучка.

С этими словами я вышел, и пошел домой.

Голоса я услышал ещё с лестничной площадки.

Точнее, голос был один, Кирилла, на повышенных тонах, и он разбивался о спокойные ответы Олеси. Я открыл дверь и прошёл на кухню.

За столом сидела Олеся, спокойная, с невозмутимостью. На коленях у неё, свернувшись, мурчал вольтовый леопардёнок, окончательно переехавший из нашего стационара, и от его шерсти при каждом мурке отскакивали слабые голубые искорки. Перед Олесей на столе лежал договор аренды с закладкой на странице подписей. А над столом нависал красный взъерошенный Кирилл.

— Как это ты съезжаешь⁈ — как раз выдавал он. — Мы же договаривались! Напополам аренду тянуть! Ты мне сестра или кто⁈ И куда ты собралась, с этим… с этим твоим!..

— Я взрослая, Кирюш, — спокойно отвечала Олеся, поглаживая леопардёнка. — Я сама решаю, где и с кем мне жить. Тем более мы с Мишей вместе будем, что тебя не устраивает?

— Всё! Меня всё не устраивает!

— Что за шум, а драки нет? — спросил я.

Кирилл развернулся ко мне и я оценил, что парень накручивал себя, судя по всему, весь вечер.

— О! Явился! — он ткнул в мою сторону пальцем. — Ты вообще охренел мою сестру забирать⁈ Она молодая ещё! Ты ей всю жизнь сломаешь! Съезжают они! А у родителей ты спросил? А у меня⁈

— Кирилл, — сказал я.

— Я старший брат! Я за неё отвечаю! Перед родителями отвечаю, понял⁈ Она не будет жить с мужиком непонятно где, непонятно на какие…

— Кирилл, — повторил я, не повышая голоса, и этот повтор заставил его сбиться. — Сядь. Выдохни. И давай по порядку.

Он не сел, но сбавил на полтона, это уже был прогресс.

— Ты за неё отвечаешь, — продолжал я. — Это правда, и это делает тебе честь. А теперь смотри, что получается дальше. Олеся взрослая женщина. Она работает и зарабатывает. Она сама выбрала, с кем жить, и выбрала, между прочим, не вчера. Завтра меняется только адрес. Твоя опека была нужна ей в пятнадцать. Теперь она её душит, и если ты продолжишь в том же духе, сестра у тебя останется, а вот разговаривать с тобой она будет по праздникам. Тебе это надо?

— Я… — Кирилл открыл рот и закрыл. — Да при чём тут… Я же не… А родителям что скажем? — Кирилл выложил последний козырь. — Они спросят с меня!

— Родителям скажем правду. И не «мы», а я сам. Съездим с Олесей, отвечу на все вопросы. Заодно и с тебя эта повинность снимется. Ответственность за неё с завтрашнего дня беру я, — закончил я. — Официально заявляю. Я со всем справлюсь. Вопросы?

Кирилл постоял ещё, набычившись, поискал, обо что опереть свой гнев, не нашёл и вдруг сдулся. Он опустился на табуретку, ссутулился и спрятал лицо в ладонях. Плечи у него дрогнули.

— Да понимаю я всё, — сказал он. — Понимаю. Живите. Совет да любовь. Просто… — он поднял на нас глаза, и злости в них уже не было, был честный, голый страх. — А я как? Я эту двушку один не потяну. У меня зарплата в салоне знаете какая? Мне аренду в одного платить, это жрать не надо вообще. Мне что, на улицу? Или взрослому мужику к родителям возвращаться?

Олеся охнула и приподнялась, леопардёнок недовольно мурлыкнул. А я улыбнулся, потому что вот теперь разговор наконец дошёл до своей настоящей причины, а с ними я работать умею.

— Вот с этого и надо было начинать, Кирилл. А не с моей охреневшести, — сказал я. — Докладываю. Сосед тебе уже найден. Человек проверенный, работает у меня, аккуратный, платёжеспособный, въезжает завтра вечером в мою комнату. Так что можешь выдыхать, аренда остаётся пополам.

— Сосед? — Кирилл поднял голову. — Какой ещё сосед? А чего мне никто не сказал⁈

— Тебе сейчас сказали. Завтра познакомитесь.

— А он нормальный хоть? Не храпит?

— Тише тебя, — сказал я чистую правду.

Кирилл посидел ещё, переваривая, пробурчал в нашу сторону что-то среднее между «извините» и «сами разбирайтесь», забрал из холодильника кефир и хлопнув дверью ушел к себе.

Олеся пересадила леопардёнка на табуретку, подошла и обняла меня за шею.

— Мой герой, — сказала она мне в ухо. — Духовку вылечил, скидку выбил, брата успокоил. Мы завтра переезжаем, ты понял вообще? Я выходной взяла, вещи собрать. И твою сумку соберу заодно, там всё равно кот наплакал, две рубашки да халат.

Она поцеловала меня, леопардёнок на табуретке засыпал нас голубыми искрами, то ли салютуя, то ли ревнуя.

— И знаешь что, — Олеся отстранилась, чтобы посмотреть мне в глаза. — Первым делом на новой кухне я испеку хлеб. Настоящий, на закваске. Антонина Петровна сказала, свекровь её всегда так делала на новоселье, чтобы дом принял. Плита у нас теперь с понятиями, надо уважить.

— Уважь. Только духовку сначала прогрей пустой, там три года никто не пёк, пусть привыкнет.

Хлеб на новоселье это правильно, тут мы с покойной свекровью Антонины Петровны сходились полностью.

Следующий день клиника отработала на пределе пропускной способности.

С утра пошёл конвейер, будто сговорились всем районом. Кошка-сквозняк с защемлением, два хомяка подряд, попугай с ободранной магической эмалью на клюве, чей-то бульдог, наевшийся мела вперемешку с обоями. Бульдога, кстати, я запомню надолго. Хозяйка утверждала, что он «немножко лизнул стену», рентген утверждал, что в бульдоге полтора квадратных метра обоев вместе с мелом, и правда, как обычно, была на стороне рентгена. Присесть было некогда, обедали все по очереди, стоя, и даже Пухлежуй, обычно клянчивший у каждого посетителя, к полудню утомился и ушёл спать под стойку.

Денисова я поймал в коридоре между пациентами, в буквальном смысле на бегу.

— Кирилл, слушай задачу. Через две недели идёшь со мной на закрытый аукцион, корпоративный. Подробности вечером, если коротко, в кулуарах будут распродавать списанное медоборудование, и мне нужен человек, который отличит живую эндоскопическую стойку от крашеного трупа и не даст нас нагреть на пневмостоле. Ты в клинике на таком работал. Возьмёшься?

Денисов застыл со шприцем в руке. По его лицу прошло удивление, а следом тщательно скрываемая гордость.

— Возьмусь, — сказал он. — Я по столам вообще… я вам вечером список составлю, что смотреть в первую очередь, по каким узлам пневматика сыпется. Там знаете сколько нюансов?

— Вот и составь. Всё, у тебя хомяк, у меня бульдог.

Список Денисов принёс к вечеру, на трёх листах, с подчёркиваниями и сносками. Слово «доверие» он понимал буквально и отрабатывал сразу.

Между делом я наблюдал и ещё одну перемену, на которую смотреть было чистое удовольствие. Расстановка сил на фронте Ксюша-Саня за сутки развернулась на сто восемьдесят градусов.

Теперь надутым ходил Саня. Он таскал зверей, подавал инструменты и бухтел себе под нос, а Ксюша вокруг него разве что не порхала.

«Сань, подай бинтик, пожа-алуйста». «Сань, ты кофе себе налил? Я сварила». «Сань, давай я сама подержу, он тяжёлый». Саня бурчал, но бинтик подавал, кофе пил и тяжёлое подавал.

В обед Ксюша молча поправила ему воротник халата, вывернувшийся внутрь, и Саня покраснел так, что перепутал карту хомяка с картой попугая. Вся эта дипломатия была настолько прозрачна, что Денисов дважды ловил мой взгляд и красноречиво поднимал брови.

Причину рокировки я не пытался понять. Я усвоил, что в механику молодых отношений врач вмешивается только при кровотечении.

К закрытию конвейер иссяк, мы провели первую в истории клиники церемонию передачи поста.

Феликс принял стационар под личную ответственность, обошёл посты, проверил щеколду Пуховика театральным касанием когтя и занял позицию на шкафу с видом маршала на командном пункте.

Денисов, пожелав Ксюше удачного переезда, отбыл домой. А мы втроём, я, Саня и Ксюша, погрузились Ксюшиными пожитками и двинулись пешком, благо идти было три квартала.

Пожитков оказалось ровно по женскому прогнозу — две сумки, одна большая, одна поменьше, коробка с книгами и переноска, из которой недовольно позвякивала Шипучка, разбуженная на самом интересном месте.

Вот и верь потом, что у них один рюкзак. За время пребывания в клинике Ксюша подразжилась вещами.

— Всё никак не верится, — призналась Ксюша, оглядываясь на клинику. — Своя комната. Я в стационаре-то уже как дома была, а тут… Спасибо вам, Михаил Алексеевич. Вообще за всё.

— Сочтёмся дежурствами, — сказал я, потому что на благодарности такого калибра отвечать иначе не умею. Большую сумку тащил Саня, и с каждым кварталом его бухтение набирало обороты.

— Не, ну а чего, — бухтел он. — Нормально вообще. Ксюх, вот честно, мне вся эта затея не нравится. Вот вообще. Ты будешь жить в одной квартире с каким-то левым мужиком! Незнакомым! Да кто он вообще такой? Чем занимается? А вдруг он это… ну… странный? Вдруг маньяк? По статистике, между прочим, каждый десятый…

— Саня, — вздохнула Ксюша.

— Что «Саня»? Я, может, волнуюсь! Я не одобряю!

Я шёл впереди и на «каждом десятом» не выдержал, расхохотался в голос, так, что Шипучка в переноске возмущённо звякнула.

— Чего смешного, Михаил Алексеевич? — обиделась за Саню Ксюша. — Он вообще-то дело говорит! Я этого соседа в глаза не видела! Вдруг он правда странный?

— Саня, — сказал я, отсмеявшись, — можешь быть абсолютно спокоен за честь и безопасность Ксюши. Этот страшный незнакомый мужик, самый безобидный продавец в этом городе. Я с ним живу под одной крышей полгода. Худшее, на что он способен, это допить чужой кефир и заорать при виде ящерицы.

— Продавец, — мрачно повторил Саня, которого моя характеристика не успокоила ни на грамм. — Знаем мы этих продавцов. Улыбаются, рассрочки впаривают…

— А сосед вообще в курсе про Шипучку? — спохватилась Ксюша уже во дворе. — Мимик всё-таки. Вдруг он боится.

— В курсе, что будет зверёк, — уклончиво сказал я. Про то, что он будет, я собирался сообщать Кириллу поэтапно. — Знакомство проведём мягко.

До самого подъезда Саня дохмуривался до состояния грозовой тучи.

Дверь я открыл своим ключом, пропустил всех в прихожую и крикнул вглубь квартиры:

— Кирилл! Выходи! Принимай пополнение, сосед приехал!

— Ну наконец-то, — донеслось из комнаты. — Иду!

Из своей двери, в домашних шортах и футболке, вышел Кирилл. Улыбка у него была заготовлена заранее, вежливая, гостеприимная, отрепетированная, надо думать, перед зеркалом, и первые слова тоже.

— Добро пожа…

Саня рядом со мной подобрался и расправил плечи, готовый защищать Ксюшину честь от первого же неверного движения. Ксюша с любопытством выглянула из-за его плеча.

Взгляды встретились.

И дальше я наблюдал то, что в моей практике по скорости развития могло сравниться только с анафилактическим шоком.

Заготовленная улыбка Кирилла прожила мгновение. Следом по его лицу прошло узнавание, за узнаванием шок, а за шоком, стремительно и без остановок панический страх. Он побледнел и сделал шаг назад, упёршись лопатками в дверной косяк.

С Ксюшей происходило обратное. Вежливое любопытство на её лице потухло, глаза сузились до двух льдистых щелей, и из этих щелей на Кирилла смотрела ненависть такой выдержки и крепости, какой я у моей ассистентки не видел ни разу за всё время работы.

Саня, готовившийся защищать Ксюшу от незнакомого маньяка, переводил взгляд с одного окаменевшего лица на другое и явно не понимал, на чьей стороне ему теперь напрягать кулаки.

В прихожей, по-моему, никто не дышал.

Потом Ксюша очень медленно повернулась ко мне. Её трясло.

— Вы меня, конечно, извините, Михаил Алексеевич, — произнесла она звенящим от ярости голосом. — Но с ЭТИМ мудаком я в одной квартире жить не буду!!!

Вопль отзвенел, и в прихожей стало очень тихо. Ксюшу трясло. Переноску с Шипучкой она прижимала к груди. Кирилл вжимался лопатками в дверной косяк и глядел на неё так, как пациенты с иглофобией смотрят на шприц. Обострение застарелого конфликта, анамнез неизвестен, прогноз тревожный.

— Только не говорите, что вы знакомы, — вздохнул я.

— Знакомы⁈ — Кирилл ткнул в Ксюшу пальцем, и на втором слоге голос у него сорвался на визг. — Миха, ты кого привёл⁈ Это же террористка! Она мне пару недель назад салон разнесла! Весь! С витриной!

— А ты барыга бессовестный! — Ксюша шагнула вперёд, и Саня с сумкой едва убрался с её траектории. — Ты мне гидрогелевую плёнку за три тысячи впарил! Сказал, танком не пробьёшь! А она наутро от ветра отвалилась! От ветра!

— Не гарантийный случай! — Кирилл нырнул за моё плечо и уже оттуда добавил: — Сами ногтями отковыряли!

— Да я к ней пальцем не прикоснулась! Я к тебе по-хорошему пришла! Культурно!

Дальше они заговорили одновременно, и анамнез пришлось собирать из перекрёстного огня. Картина вырисовывалась такая.

Пару-тройку недель назад Ксюша явилась в салон связи качать права насчёт отвалившейся плёнки. За стойкой ей достался Кирилл, он включил дежурный режим продавца, отработанный до блеска, механическое повреждение, гарантия не распространяется, страховку надо было оформлять при покупке, всего доброго.

Ксюша возмутилась, сделала шаг к стойке, зацепила ногой рекламный коврик, и дальше законы физики работали уже без её участия. Полёт получился коротким, зато результативным. Витрина уцелела чудом, а стойка с дорогущими чехлами легла вся, до последнего крючка.

— Она мне пол-салона снесла! — Кирилл высовывался из-за моего плеча, как из окопа. — Я полицию хотел вызвать! А она достала из сумки мерзкую зубастую тварь и сказала, что натравит на меня этого мутанта!

— Я не натравливала! Шипучка испугалась грохота и высунулась посмотреть! А ты, трус несчастный, завизжал как девчонка, заперся в подсобке и орал оттуда матом! Через дверь! И обозвал её кислотной жабой!

— Да она мне чуть галстук не прожгла!

— Она понюхала твой галстук! Понюхала!

— Стоп, — раздалось из кухонного проёма.

В прихожую выглянула Олеся с ножом в одной руке и недочищенной картофелиной в другой. Видимо, готовила Кириллу еду на прощание, чтоб голодный не сидел.

Она обвела взглядом диспозицию, задержалась на переноске и медленно повернулась к брату.

— Кирюш. Это что, та самая девушка с ящерицей?

— Она! — с чувством подтвердил Кирилл. — Я же рассказывал!

— Рассказывал, — согласилась Олеся, и тон у неё стал прокурорским. — Ты мне три недели рассказывал, что на тебя в салоне напала обученная бойцовая тварь и что ты героически оборонял кассу. Чудом, говорил, не разъели заживо.

— Я оборонял!

— Из подсобки?

— Тактически отступив!

Ксюша издала звук, который при должной фантазии можно было принять за кашель. Олеся посмотрела на брата, вздохнула и ушла обратно на кухню. Судя по её лицу, героическая версия событий только что была списана целиком в архив.

Переноска в Ксюшиных руках качнулась и звякнула. Сквозь сетку на меня глянул голубой глаз.

«…громкие… хозяйка сердится… куснуть? чуть-чуть?..»

Я толкнул в сторону переноски волну спокойствия. Глаз моргнул и притух, но дежурства не сдал.

Полчаса назад я лично поручился за этого человека. Самый безобидный продавец в городе, худшее в биографии — допитый чужой кефир и крик при виде ящерицы. Рекомендация обрастала уточнениями прямо на глазах, насчёт ящериц я, выходит, попал в яблочко, только забыл проверить, нет ли у сторон общей истории болезни.

— Миха, выгони её, — Кирилл дёргал меня сзади за футболку, как ребёнок в очереди к Деду Морозу. — Я с ней под одной крышей спать боюсь!

Ответить я не успел.

Всё это время Саня стоял у стены с большой сумкой и молчал. Для Сани молчание, состояние настолько нештатное, что в спокойный день я бы уже мерил ему температуру.

Он переваривал услышанное, и по мере переваривания взгляд его теплел. «Этот хлюпик в шортах, выходило по всему, обидел Ксюшу и зажал её три тысячи. Полицией грозил тоже он, и он же обозвал её питомца жабой.» Похоже примерно такие мысли роились в его буйной голове.

Саня бережно поставил сумку к стене. Снял куртку, повесил на крючок, промахнулся, поднял с пола и повесил снова. Потом с хрустом размял костяшки пальцев.

— А-а-а, — протянул он, и в голосе у него появилась нежность, от которой мне стало тревожно. — Так это ты тот самый барыга. Плёнку за три косаря, значит? Копов на Ксюху хотел? На мимика жабой обзывался?

— Эй, парень, ты чего? — Кирилл попятился вдоль стены в сторону своей комнаты. — Мы же цивилизованные люди… Миха! Скажи своему гопнику!

— Ксюх, подержи, — Саня сунул ей телефон и ключи. — Я ему сейчас гарантийный случай оформлю. На лице. Возврат средств по-братски!

Прыгнул он без разбега, зато с боевым кличем. Кирилл пискнул, метнулся к двери, не успел, и оба с грохотом покатились по прихожей.

Вышла возня, два парня кряхтели и сопели, возили друг друга по линолеуму, тянули за футболки и застревали локтями в чужой обуви. Кирилл пробовал уползти в сторону ванной, Саня держал его за щиколотку и требовал сатисфакции.

— Извинись!.. перед Шипучкой!.. — пыхтел он, подтягивая добычу к себе. — Скажи… что она не жаба!..

— Она жа… — Кирилл получил тычок под рёбра и оперативно пересмотрел позицию: — Не жаба! Не жаба! Прекрасная… уникальная… отпусти ногу!

С тумбочки посыпались ключи и стопка листовок доставки роллов, которые Кирилл зачем-то копил с зимы. Шипучка в переноске возбуждённо звякала, наблюдая за битвой в свою честь.

Ну только Пухлежуя не хватает. Чтобы бегал вокруг и облизывал обоих по очереди. Для полноты композиции.

В прихожую вылетела Олеся с полотенцем через плечо.

— Вы с ума сошли⁈ А ну прекратили! Кирилл! Отпусти его ногу!.. Или это он твою держит⁈

— Отцепитесь друг от друга быстро! — поддержала Ксюша, прижимая к себе переноску и Санины ключи. — Михаил Алексеевич, ну сделайте что-нибудь!

Я стоял, прислонившись к косяку, и наблюдал за схваткой с чисто медицинским интересом.

— А я чего? Мне больше всех надо, что ли? — сказал я. — Ничего серьёзного с ними не случится. А Кириллу за дело валяют. Нечего было мудака включать на работе.

— Миша! — рявкнули обе хором.

Я возвёл глаза к потолку.

— Хоспаде, я работаю в детском саду…

Лезть в кучу-малу силой я не собирался. Вместо этого наклонился, примерился и нажал большими пальцами обоим бойцам в надключичные ямки, туда, где плечевое сплетение подходит к коже ближе всего. Это приём я подсмотрел у охраны Госпиталя, где однажды работал в прошлой жизни, там так успокаивали особо буйных владельцев, и работало это надёжнее любых переговоров.

Саня и Кирилл взвизгнули, почти в терцию, и расцепились. Расползлись по разным плинтусам и сидели там, потирая ключицы и тяжело дыша.

— Так, — я навис над поверженными. — Слушаем меня и отвечаем кивками, голосовой лимит на сегодня вы оба исчерпали. Кирилл. Ты хотел соседа, чтобы тянуть аренду пополам? Вот твой сосед. Лучшего в этом городе нет, поверь человеку, который с ней работает. Но если ты хоть раз пикнешь на неё или на её зверей, я тебе такое под одеяло подложу… — что именно, я уточнять не стал, пусть поработает воображение. — Ты никогда не узнаешь, подложил я или нет. А оно будет тебя жрать каждый день. Понял?

Кирилл судорожно закивал. Из переноски звякнуло, и он кивнул ещё несколько раз.

— Теперь ты, — я повернулся к Ксюше. — Квартир на районе нет, сама знаешь, я этот рынок весь прошерстил. А этот, по твоей терминологии, мудак, на самом деле парень нормальный, я с ним полгода под одной крышей прожил. Работа у него скотская, план продаж, впаривай барахло или уходи. Вот он и отрастил себе служебный иммунитет, ведёт себя на смене как придурок, потому что иначе там не выживают. Платят мало, штрафуют часто.

— За стойку, между прочим, из зарплаты вычли, — сообщил Кирилл. — Двенадцать тысяч. Три месяца частями отдавать придется.

Ксюша посопела, поправила переноску и вздохнула.

— Ну да, — признала она. — Не всем повезло с начальством, как мне.

— И последнее. Саня. Кулаки ты распускаешь, только если я разрешил. Иначе неделю чистишь вольер Пуховика. Зубной щёткой.

— А чё сразу я-то… — Саня поискал поддержки у Ксюши, не нашёл и понурился. — Понял. Без команды не бить.

— Вот и чудно, — подытожил я. — Располагайтесь. Ксюш, сумки в мою бывшую комнату, дверь напротив кухни. Олеся, ты собралась?

— С обеда ещё, — Олеся перекинула полотенце брату на плечо. — Вещи, свои и твои, я грузовым такси отправила, коробки нас уже ждут. В холодильнике «Прага», вчера купила. Разрежете за знакомство.

— Слышали? За знакомство, — я подобрал с пола листовки и вернул их на тумбочку. — Чай, торт, культурная программа.

Ксюша поднялась с пола, одёрнула футболку и посмотрела на Кирилла долгим примирительным взглядом.

— Раз мы теперь соседи… Хотите, я вас с Шипучкой познакомлю? В спокойной обстановке. Она хорошая, честно. Она кислотой только в патологическую линьку плюётся.

Судя по лицу Кирилла, слово «патологическую» он расслышал отчётливо, а слово «только» пролетело мимо.

— В спокойной, — повторила Ксюша с нажимом. — Она у меня на плече ездит. Привыкнете. Все привыкают.

— Все это кто? — слабым голосом уточнил Кирилл.

— Ну… — Ксюша честно задумалась. — Михаил Алексеевич. Саня. Пухлежуй вот сразу привык, облизал и усыновил.

По лицу Кирилла было видно, что слово «Пухлежуй» открыло перед ним новые бездны, заглядывать в которые он не готов.

Олеся тем временем вернулась из кухни уже без картофелины, обняла брата и что-то коротко шепнула ему на ухо. Кирилл покосился на Ксюшу с Саней, перевёл взгляд на меня и обречённо кивнул. Подозреваю, содержание шёпота сводилось к формуле «будешь обижать, расскажу маме про подсобку».

Я взял её под локоть и потянул к выходу, пока переговоры не вошли в новую фазу. Последнее, что я увидел в закрывающуюся дверь, был Саня, деловито взваливший на плечо Ксюшину сумку, и Кирилл, бочком, по стеночке, продвигавшийся в сторону холодильника с тортом. Инстинкт самосохранения у парня работал в обе стороны.

Такси ждало у подъезда. Вечер стоял летний, длинный, солнце ещё цеплялось за крыши.

Олеся смотрела в окно и теребила ремешок сумки.

— Миш, — не выдержала она. — А не опасно их так оставлять? Вдруг опять подерутся?

— А что мне, им попы мыть каждому? Люди взрослые. Сами разберутся, не переживай.

— Кирилл обидчивый.

— Обидчивый и трусоватый, — согласился я. — Поэтому первым не полезет. А Саня без команды теперь и подавно. Система сдержек и противовесов. У нас в клинике на ней всё держится.

— Утешил, — Олеся фыркнула. — Ладно. В конце концов, там торт. Против «Праги» долго не повоюешь.

Такси вырулило на проспект. Олеся помолчала квартал и зашла с другого фланга.

— А в клинике кто теперь ночует? Ксюша же съехала.

— Феликс дежурит, — ответил я.

— Сова?

— Старший по ночной смене, — поправил я. — Не смейся, он к должности относится серьёзнее, чем половина людей, которых я знал. Маршрут обхода выучил наизусть, поилки проверяет, за кормёжками следит. Через месяц в новом помещении поставим нормальную сигнализацию с тревожной кнопкой, она уже в смете у Алишера. А до тех пор у нас действует план «Б».

— Какой?

— Военная тайна, — сказал я. — Скажем так, незваному гостю в моей клинике не понравится.

Олеся посмотрела на меня искоса и решила не уточнять. Она усвоила главное правило нашей клиники, чем спокойнее я говорю о безопасности, тем меньше подробностей стоит выяснять.

Дальше её мысли свернули туда, куда должны были. Шторы цвета топлёного молока, в тон плите. Закваска, которая дозреет к завтрашнему вечеру. Кухонный стол к окну эркера, чтобы утром пить кофе на солнце. Полка под специи, которую надо попросить у Алишера, раз уж он всё равно будет закупать материалы. Я слушал вполуха, кивал в правильных местах и ловил себя на том, что улыбаюсь.

И только на самом дне, под всей этой прекрасной логистикой, копошилась одна мысль. Феликс. Первая ночь дежурства в одиночку, без Ксюши. Я придавил мысль фактами, инструктаж пройден, посты изучены, щеколда Пуховика отработана до автоматизма, кормёжки геккона расписаны по часам. Сова вообще существо ночное. Это мы у них ночуем, если разобраться.

Подъезд встретил нас прохладой. Потолки тут выше, чем в иных квартирах, перила из настоящего дерева, отполированного тремя поколениями ладоней, а на электрическом счётчике в прихожей кто-то из прежних жильцов наклеил игрушечные глазки.

Дверь я отпер новым ключом, к которому пальцы ещё не привыкли, и пропустил Олесю вперёд.

Я готовился к баррикадам из коробок, но их не случилось. Полы блестели, половина коробок была разобрана. Посуда сохла в сушилке, а на подоконнике эркера лежала стопка выглаженного постельного белья.

— Ты когда успела? — спросил я.

— Пока грузчики курили, — Олеся стянула кроссовки. — Они долго курили.

Из глубины квартиры навстречу нам выкатился вольтовый леопардёнок. С разгона затормозил на свежевымытом паркете, проехал полметра юзом, врезался мне в ногу и замурчал. От шерсти при каждом мурке отскакивали слабые голубые искорки.

«…тёплые пришли!.. моя территория… большая теперь… буду охранять…»

— Охраняй, — разрешил я и почесал его за ухом. Ладонь кольнуло статикой, привычно и почти приятно. Леопардёнок выдал прощальный сноп искр, ушёл в эркер и разлёгся на подоконнике рядом с бельём, заняв пост с видом на двор.

Олеся провела для меня экскурсию, хотя квартиру я осматривал. Экскурсия шла по другой методике. В большой комнате мне предъявили место, где встанет диван, и угол под будущие книжные полки. Там же уже стояла собранная кровать, застеленная очень ровно. В кухне держался тёплый дух прогретой плиты.

На холодильнике, прижатая магнитом в виде подсолнуха, висела записка. Почерк был старательный, с наклоном, такому учили ещё во времена перьевых ручек. «Мишенька, Олесенька! С новосельем. Счётчики переписала, бумажка под сахарницей. Как ваш квартирант поправится, жду в гости. Антонина Петровна».

— Квартирант, — Олеся заглянула мне через плечо и улыбнулась. — Она про геккона второй день подряд спрашивает, между прочим. Как ел, как спал. Ты у неё теперь проходишь по категории «врач нашего Семёныча».

— Семёныча?

— Она его Семёнычем зовёт. Говорит, похож на её покойного соседа. Тот тоже всю жизнь в тепле просидел и сладкое любил.

Спорить с логикой Антонины Петровны было бесполезно, да и незачем. Геккон, честно заработал себе и имя и пенсионерку, которая волнуется о его аппетите.

Ужин Олеся соорудила на скорую руку, макароны по-флотски, прямо в сковороде, с горкой. Хлеб испечь она не успела и переживала из-за этого так, будто к нам ехала инспекция.

— Закваска завтра к вечеру дозреет, — оправдывалась она, накладывая мне вторую порцию. — Плиту я прогрела пустой, как ты велел. Она урчит.

— Плиты не урчат. Это конвекция.

— А наша урчит.

Макароны были вкусные, фарш обжарен с луком до сладости, а перца положено ровно столько, чтобы согреть. Спорить я не стал, с женщиной, которая кормит тебя макаронами по-флотски, спорят только очень сытые люди.

Я ел и чувствовал, как внутри разжимается пружина, стоявшая на взводе весь этот бесконечный день. Домашняя еда на новой кухне. В той жизни у меня было сорок лет столовских подносов, и слово «дом» означало место, где стоит кровать. Теперь оно означало сковороду с горкой и Олесю напротив. К такому определению ещё предстояло привыкнуть и этот процесс мне заранее нравился.

За чаем мы сверили завтрашние планы. У Олеси выходной, будет разбирать коробки. У меня с утра приём и после обеда смета Алишера. Вопрос с костюмом для аукциона тоже откладывать было некуда.

Про сам аукцион я рассказал ей столько, сколько безопасно рассказывать, закрытое мероприятие, деловая форма одежды, Гольдман поручился. Про мошенническую гильдию и про то, зачем я туда на самом деле еду, знать ей было незачем. Хватит с неё брата и переезда.

— Костюм бери серый, — распорядилась Олеся, дуя на чай. — Чёрный тебя будет старить.

Я поперхнулся. Старит. Если бы она знала, насколько бесполезное это занятие в моём случае.

Потом Олеся опять свернула на брата.

— Всё-таки странно, что Ксюша твоя на него так взъелась. Она же добрая, — сказала она

— Добрая, — кивнул я. — Просто у неё звери, это красная линия, а Кирилл по этой линии станцевал. Всё будет хорошо, не переживай за них. Торт помирит.

Говорил я уверенно, а в уме держал два пункта. Первый, как там эти трое, не понадобился ли торту миротворческий контингент. Второй, поглавнее, как там Феликс, один на хозяйстве, в клинике, где за ширмой спит дракон.

Олеся встала убрать со стола, прошла мимо меня. Взгляд невольно скользнул по её соблазнительным формам и мое тело внесло на рассмотрение предложение, от которого я не смог отказаться. Резко встал, схватил ее за талию, и притянул к себе одним рывком, под девчачье «Ой!». Взгляды встретились, мои губы нашли её губы и… В общем в итоге чашки остались на столе до утра немытыми.

Разбудило меня солнце. Окна без штор в квартире с эркером работают как прожектор.

Часы на телефоне показывали восемь сорок семь. Будильник, судя по журналу, честно прозвенел в семь тридцать и был отключён.

Дальше началась физкультура. Быстрый душ, рубашка из ближайшей коробки, носки из коробки подальше. Второй носок обнаружился под кроватью, куда его уволок леопардёнок, зверь сидел над добычей и слегка потрескивал искрами.

«…моё… нашёл — значит моё… меняю на вкусное…»

— Грабёж, — сказал я, выкупая носок за кусок корма. — Средь бела дня.

Леопардёнок сжевал выкуп и удалился, вполне довольный сделкой. Олеся, у которой был выходной, распаковывала вещи и на бегу вручила мне бутерброд, по толщине сравнимый с учебником анатомии.

— Такси уже едет, — сообщила она. — Вызвала, пока ты прыгал на одной ноге.

— Ты сокровище.

— Я в курсе. Позвони, как доедешь.

На половине дороги я набрал Ксюшу, просто предупредить, что задерживаюсь. Длинные гудки. Ещё раз. Гудки.

Странно. Ксюша хватала трубку на втором гудке даже из стационара с полными руками корма. Третий гудок я слышал от неё за всё время работы, кажется, однажды, и то она потом извинялась.

Набрал Саню. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Набрал Денисова. Тот ответил сразу.

— Михаил Алексеевич? Доброе утро. Я еду, буду минут через двадцать. Что-то случилось?

— Пока не знаю. Ксюша не отвечает, Саня выключен.

— Может, метро встало? — предположил Денисов, и по голосу было слышно, что версия не нравится ему самому.

— Может, — сказал я и дал отбой.

На всякий случай я написал обоим по сообщению. Ксюше деловое: «Доброе утро. Наберите, как проснётесь». Сане короткое: «Живой? Перезвони». Галочки доставки повисли серыми, и это мне тоже не понравилось, оба телефона молчат, вне сети или вне зоны здравого смысла.

Я разложил ситуацию по полочкам, молодёжь после переезда, вечер знакомства, торт, могли засидеться до ночи, могли проспать, телефоны могли сесть. Всё объяснимо. Потом пришли другие мысли. Прожженный галстук, вызванный наряд, Саня в обезьяннике, Ксюша с рюкзаком на вокзале.

Спокойно, Покровский. Дыши. Через пятнадцать минут сам всё увидишь.

В клинику я влетел, не сбавляя шага от самого такси.

В приёмной горел дежурный свет и стояла тишина. Ни Ксюши за стойкой, ни Сани с очередной гениальной идеей, ни Денисова. Пусто, как до открытия.

Ну что за жопа-то такая, подумал я и прошёл в стационар.

Там шёл штатный процесс. С верхней жёрдочки навстречу мне развернулась белоснежная голова, и по помещению раскатился скрипучий голос профессора, разбуженного к экзамену.

— Товарищ главврач! — Феликс вытянулся по стойке смирно. — Докладываю! Ночь прошла в штатном режиме! Происшествий и контрреволюционных вылазок не зафиксировано! Посты проверены четырежды, поилки исправны, рубильник в положении «дежурное»! Довольствие новому гражданскому лицу выдано в час ноль-ноль и в пять ноль-ноль согласно графику!

— Добавку просил? — спросил я, проходя вдоль вольеров.

— Просил, — Феликс осуждающе щёлкнул клювом. — Отказано. Довольствие сверх нормы разлагает.

— А Паскаль?

— Товарищ хамелеон нёс службу добровольно, — в скрипучем голосе прорезалось нечто похожее на уважение. — Занял пост у окна с двадцати трёх ноль-ноль до рассвета. Бдил. Замечаний к несению службы не имею, о чём и докладываю. Ходатайствую о поощрении.

Бывший шпион, добровольно отстоявший ночь у окна в качестве часового. Я мысленно добавил Паскалю в личное дело ещё один плюс, искупление у него шло по графику, опережающему любые мои прогнозы.

Обход занял пять минут. Пуховик при виде меня выплюнул плед, завилял всем корпусом и чихнул снежинкой мне на рукав.

«…пришёл!.. тёплый человек пришёл!.., а очкастая где? плед без неё жуётся хуже…»

— Приедет твоя очкастая, — пообещал я и потрепал его по загривку. Прозвучало увереннее, чем я себя чувствовал.

Искорка в своём тазу приоткрыла один глаз, оценила меня по шкале от «опасность» до «лень» и выпустила пузырь, что означало: ей всё «лень». Геккон спал на грелке, свернувшись бубликом, и бока у него за ночь заметно округлились. Паскаль с верхней полки шкафа изображал деталь интерьера так добросовестно, что выдавал его только приоткрытый глаз, следивший за моим обходом.

За ширму я заглянул последней. Вэллор не спал, он приподнял голову над краем скорлупы и посмотрел на меня. Жар от купола шёл ровный, здоровый, дыхание оставалось чистым. В эмпатии стояла всё та же тишина. Привыкнуть к ней у меня так и не получилось.

— Молодец, — сказал я Феликсу и достал из шкафа пакет его любимого корма. — Ночь отработана образцово. Премия полагается.

— Служу Покровскому пет-пункту! — он выдержал уставную паузу и деловито уточнил: — Разрешите вопрос. Когда прибудет личный состав первой смены? Пост у стойки не принят, журнал записи не открыт. Непорядок.

— Разберусь, — сказал я.

Феликс склонил голову набок, посмотрел на меня одним глазом и от дальнейших вопросов воздержался. Субординацию он чувствовал безошибочно, этого у лабораторной химеры было не отнять.

Стало полегче, но ненадолго. Я вернулся в приёмную, и пустая стойка напомнила о главном.

Денисов появился запыхавшийся, переоделся в халат и вышел ко мне.

— Так и нет никого? — спросил он.

— Так и нет, — я в который раз слушал длинные гудки в Ксюшиной трубке. — Где эти двое, а? Саня может шлындать где угодно, это его агрегатное состояние. Но Ксюша… Она за всё время ни разу не опоздала. Что у них там случилось? Неужели всё-таки подрались с Кириллом?

— С каким Кириллом? — Денисов моргнул. — Со мной?

— С соседом её новым. Тёзка твой, — я отмахнулся. — Долгая история.

— Может, они вместе где-то? — Денисов сказал и сам услышал, как прозвучало. — В смысле… ну, Саня же помогал с переездом…

— Тогда бы Саня трубку не выключал. Он бы наоборот, сторис снимал.

Часы над стойкой подползали к одиннадцати. Скоро пойдут первые записанные, на утро у нас стояли перевязка у декоративного хорька и плановый осмотр воздушного мопса Жорика, который после прошлого визита научился прятаться от весов под потолком. Приём Жорика без Ксюши обещал стать отдельным цирковым номером.

— Так. Работаем, — решил я. — Ты на стойку и на хорька, перевязка там простая, карта в верхнем ящике. Мопса возьму сам. А я пока решу один вопрос.

Денисов кивнул и ушёл за стойку. Конкретное задание его заметно приободрило, я его понимал, неизвестность выматывает хуже двойной смены.

Колокольчик над дверью брякнул, и в приёмную вошла хозяйка хорька, дама в панаме, с переноской. Денисов встретил её у стойки, принял карту и увёл в смотровую, а из переноски по дороге доносилось шуршание, пациент явно чувствовал себя лучше хозяйки. Клиника вошла в обычный рабочий ритм, и на его фоне пустое Ксюшино место за стойкой стало выглядеть ещё неправильнее.

Ксюшин телефон выдал мне очередную порцию гудков. Санин по-прежнему был выключен. Я посмотрел на часы, прикинул, во сколько эти двое могли вчера разойтись по комнатам, и набрал Олесю.

— Доехал? — спросила она вместо приветствия.

— Доехал. Скинь мне номер Кирилла.

— Зачем тебе… — она осеклась. — Что-то случилось?

— Пока не знаю. Ксюша с Саней не вышли на работу и не отвечают. Скинь номер.

— Сейчас.

СМС звякнула почти сразу. Я набрал Кирилла.

Гудок, второй, пятый. На шестом в трубке зашуршало.

— Аллё? — голос был мятый и сонный.

— Кирилл, ты дома?

— Да… сплю… А времени сколько вообще?

— Скоро одиннадцать. Ксюша где?

— Не знаю… — он зевнул прямо в трубку. — У себя, наверное.

— Можешь посмотреть в её комнате?

— Могу…

В трубке заскрипела кровать, по полу зашлёпали ноги. Хлопнула одна дверь, скрипнула другая. Костяшки трижды стукнули в дерево.

— Ксю! Ты дома?

Ответа из трубки не было.

Стук костяшек по дереву отзвучал, дальше я слушал только дыхание Кирилла и далёкое бормотание телевизора. Дверь, судя по всему, никто не открывал. Мои пальцы сами собой выбивали дробь по стойке администратора.

— Кирилл, — сказал я. — Войди в комнату. Проверь её.

— Мих… — он замялся, и в трубке зашуршало, как шуршит человек, который переминается босиком на одном месте. — Да как я войду… А вдруг она там… ну, это… голая спит? Неудобно же. Она меня потом сгнобит…

— Кирилл, не беси меня. Входи немедленно! Вдруг ей плохо!

В трубке раздался тяжёлый вздох приговорённого и осторожный скрип дверной ручки.

Дверь открылась.

Тишина. Я считал её про себя, одна секунда, две, три. На четвёртой я уже прикидывал, сколько ехать от клиники до их дома и кому звонить первым, участковому или в скорую.

— Ого, — сказал Кирилл.

Голос у него сменился с сонного на ошарашенный без всяких промежуточных стадий.

— Ксю! Сань! Вы чего спите-то⁈ Вас тут Миха потерял!

Из трубки донеслось сдвоенное мычание, шорох одеяла и звук подушки, пущенной в дверной проём. Бросок, судя по шлепку о стену, был Санин, сильный, размашистый и мимо. Следом прорезался Ксюшин голос, спросонья потерявший всю субординацию и половину дикции:

— Кир, дверь закрой…

— Ухожу! — жизнерадостно ответил Кирилл и, судя по хлопку, вовремя ретировался за дверь.

Я медленно выдохнул и опёрся рукой о стойку. Плечи затряслись сами. Смеялся я беззвучно, чтобы не перебудить стационар, и от этого выходило только хуже, смех, которому не дают голоса, разбирает вдвое сильнее.

Саня и Ксюша. Вместе. В одной кровати. Ну, Шестаков. Ну, конспиратор. Полгода вздыхал, таскал ей кофе, подбирал момент, а его, как выяснилось, надо было просто запить.

— Кирилл, — выговорил я, когда дыхание вернулось. — Что там у вас?

— Спят, — зашептал он, и по звуку я понял, что дверь он уже прикрыл и отошёл к кухне. — Как убитые. В обнимку под одеялом. Мы вчера… это… сначала с тортом познакомились, чай попили. Ксюша оттаяла, даже про плёнку почти не вспоминала. А потом Саня предложил закрепить перемирие и сгонял за крафтовым. Ну и мы втроём на кухне гудели почти до четырёх. Нормальные они ребята оказались, Мих. Обои.

— Оба, — машинально поправил я.

— И обои тоже, — не согласился Кирилл. — Мы под конец в телефоне обои смотрели. Саня сказал, у вас ремонт скоро, а у меня глаз намётан, я в салоне витрины оформляю.

Я потёр переносицу. Организм требовал определиться, смеяться дальше или начинать вести протокол. Судя по вводным, вечер у них прошёл по классической схеме любого перемирия. Торт снял санкции, чай открыл переговоры, а пиво подписало союзный договор. Про то, в какой момент переговоры Сани и Ксюши перешли в закрытый формат, я уточнять не стал. Не мой уровень допуска.

— Узнаю Саню, — сказал я. — Пиво, лучший дипломат. Ладно, Кирилл, слушай сюда. Как проснутся, передай, у обоих сегодня законный выходной. За боевые заслуги и успешный переезд. Но завтра жду в клинике без опозданий и без похмелья. Формулировку передай дословно, она согласованная.

— Понял, Мих, — Кирилл зевнул и вдруг добавил тише, уже без дурашливости: — Слушай… Спасибо тебе. За них двоих. Сосед нормальный, оказывается. И эта его… В смысле, Ксюша тоже. Я спать, ладно?

— Спи, герой обороны кассы.

В трубке фыркнули, и связь оборвалась.

Я убрал телефон в карман халата и постоял ещё немного, приводя лицо в рабочее состояние. Получалось средне, улыбка возвращалась на место, как та тележка из супермаркета, которую ведёт влево. Теперь облегчение требовало выхода.

Оставалось закрыть ещё один долг. Олеся там, среди коробок, наверняка извелась после моего утреннего звонка. Я отбил ей короткое: «Нашлись. Живы, здоровы, подробности вечером, они того стоят».

Ответ прилетел сразу: три вопросительных знака и стикер с совой, заламывающей крылья. Подробности, стало быть, подождут до ужина, и рассказывать их буду под чай, как положено рассказывать хорошие сплетни.

Часы показывали двадцать минут одиннадцатого. Рабочий день, между прочим, шёл полным ходом.

Дверь смотровой открылась, и оттуда вышла дама в панаме с переноской. Хорёк внутри шуршал уже скорее победно, перевязку он, судя по всему, пережил с прибылью в виде лакомства. Денисов проводил клиентку до дверей, принял оплату и повернулся ко мне. Халат на нём сидел так, будто его отгладили вместе с владельцем.

— Дозвонились?

— Дозвонился, — я не сумел удержать лицо, и уголок рта пополз вверх.

Денисов посмотрел на этот уголок и напрягся.

— Что? Всё-таки подрались? Они в полиции?

— Хуже, Кирилл. Гораздо хуже. Эти двое загуляли. Отмечали переезд и примирение с соседом. Торт, чай, потом Саня сгонял за пивом, и втроём они гудели до четырёх утра. А ночевали наши сотрудники, — я выдержал паузу, — вместе. В одной комнате. В обнимку, если верить очевидцу.

Денисов моргнул. Потом моргнул ещё раз, и его лицо поплыло, расплываясь в улыбке до ушей.

— Ну на-ко-нец-то, — по слогам выдохнул он. — А то я уже думал, они друг друга прибьют от напряжения. Он же вокруг неё кругами ходит, весь коллектив это обсуждает.

— Весь коллектив — это ты и Феликс?

— Паскаль еще, — усмехнулся Денисов. — Феликс, между прочим, ещё месяц назад докладывал, что «наблюдает нездоровое брожение в личном составе», — Денисов очень похоже передал скрипучую интонацию. — Я тогда не понял, о чём он. А сова все видела.

— Сова видит в темноте, у неё служебное преимущество. Ладно. Обоим я выдал выходной, так что сегодня отдуваемся вдвоём. Ты и я. Справимся?

— Справимся, — Денисов подтянул манжеты перед мойкой. — Народу немного, запись редкая. Кто у нас там дальше?

Я заглянул в журнал и мысленно перекрестился.

— Дальше у нас Жорик.

Жорик прибыл в десять сорок, на руках у хозяйки, и первые полминуты вёл себя образцово. Ровно до тех пор, пока не увидел весы.

Воздушный мопс всхрапнул, оттолкнулся от хозяйкиного плеча и всплыл под потолок приёмной, где и завис над шкафом с кормами, растопырив лапы и сопя, как маленький возмущённый дирижабль.

«…не дам!.. весы — зло!.. в прошлый раз ругали!..»

— Жорик, сынок, ну как не стыдно, — причитала хозяйка, размахивая поводком. — Доктор, он у меня после того раза их видеть не может! Вы тогда сказали «перекормлен», он же всё понимает!

— Всё понимает, а летает всё ниже, — заметил я, отслеживая траекторию. Высоту Жорик держал уже с трудом, подрагивал и по сантиметру сползал к шкафу. Диагноз просился сам.

Снимать его я пошёл проверенным способом. Подставил табурет, дотянулся и почесал пациенту пузо. Мопс завис, зажмурился, заурчал, и по мере урчания из него, как из проколотого матраса, начала стравливаться высота. Через полминуты вся конструкция плавно осела мне на руки.

Весы показали плюс семьсот граммов к прошлому визиту. Хозяйке была прописана строгая ревизия рациона, Жорику, полёты натощак дважды в день. Жорик смотрел на меня обиженно, но с рук не слезал, чесать пузо у нас в клинике умели, и он это ценил.

За Жориком пошёл рабочий поток, и мы с Денисовым в него втянулись, я веду приём, он готовит следующего, разворачиваемся, меняемся. К полудню я поймал себя на мысли, что двигаемся мы слаженно, без единого лишнего слова, и что некоторое время назад я бы не поверил, что скажу такое про выпускника мажорской конторы.

В половине первого зашел мужчина в спецовке автосервиса. На руках он держал свёрток из пледа. При каждом шаге хозяина внутри что-то щёлкало разрядами.

— Здравствуйте, — сказал мужчина. — Барсик у нас… электрический стал. Не подойти.

Из пледа выглянула морда эфирного сибиряка. Роскошная дымчатая шерсть вся стояла дыбом, до последней волосинки, и кот в таком виде напоминал одуванчик. Стоило хозяину коснуться его уха, между пальцем и ухом проскочила голубая искра, и оба, обиженно дёрнулись.

«…больно!.. сам трещу… шерсть чужая… снимите с меня ЭТО…»

Денисов принял свёрток на резиновый коврик смотрового стола и просканировал.

[Вид: Кот эфирный, сибирская линия — Класс: Пет — Ядро: Уровень 2 — Состояние: перенасыщение статическим зарядом ×10 от нормы — Угроза: бытовая]

— Странно, — Денисов нахмурился на показания. — Ядро в полном порядке, возбуждения нет. А статики столько, будто его неделю об ковёр натирали. Чем вы его расчёсывали?

Я подошёл, посмотрел на кота, на виноватое лицо хозяина, и картинка сложилась без всякого сканера. Запах шампуня от шерсти договорил остальное.

— Признавайтесь, — сказал я. — Кота вчера мыли, потом сушили обычным феном на максимуме и расчёсывали пластиковой расчёской. Так?

— Ну да, — хозяин развёл руками. — Он же пушистый, сохнет долго… Жена сказала, к её дню рождения кот должен быть красивый. Мы его два часа мыли.

— Вы из кота сделали ходячий конденсатор. Пластик плюс горячий сухой воздух, и эфирная шерсть накачалась статикой под завязку. Обычный кот с этого просто трещит, а у вашего шерсть заряд ещё и удерживает, порода такая.

После электрического хомяка, перезарядившегося на подоконнике, это была уже вторая жертва бытовой физики за месяц. Тенденция мне нравилась, такие случаи лечатся быстро и недорого, а хозяева уходят поумневшими.

— В академии на такое полагалась разрядная камера, — вполголоса заметил Денисов, наблюдая за приготовлениями. — Сеанс от восьми тысяч, курс из трёх процедур.

— Помню я эти камеры. Кот в ней орёт, хозяин седеет, клиника богатеет. Смотри, как это делается за сто рублей расходников.

Лечение заняло семь минут. Я развёл в тазу токоотводящий раствор, смочил большое полотенце, отжал и плотно, кокон за коконом, завернул целиком кота, оставив снаружи только недовольную морду. Полотенце тихо зашипело, вытягивая заряд. Барсик напрягся было, сообразил, что искры кончились, и блаженно заурчал.

— Дома неделю никакого фена, — вручил я хозяину кота вместе с инструкцией. — Сохнуть сам, расчёска только деревянная или карбоновая. И жене передайте, красивее всего тот кот, который не бьётся током.

С мужчины взяли полторы тысячи. Уходя, он держал Барсика на руках уже без пледа, и выглядел помирившимся.

Следом Денисов пригласил девушку с террариумной сумкой. Внутри, на подстилке, лежал изумрудный полоз, и лежал неправильно, тело его собиралось в ровные кольца только до середины, а дальше шло углом, как садовый шланг, по которому проехали колесом.

— Она с утра такая, — девушка чуть ли не плакала. — Ползёт боком, заваливается. Я думала, перелом, но она же не падала!

Полоз поднял голову и посмотрел на меня с усталым видом.

«…заклинило… тянусь — стреляет… не чините об колено, человек…»

— Об колено не буду, — пообещал я вслух и осторожно пропальпировал тело по всей длине. Под пальцами, на середине туловища, прощупывался жёсткий валик спазмированных мышц, эфирные волокна встали колом и держали друг друга, как не в ту сторону затянутый узел. — Мышечный эфирный залом. Переломов нет, ядро спокойное. Она у вас, скорее всего, полезла в очень узкую щель и резко дёрнулась назад. Есть у неё дома любимая щель?

— За шкафом… — девушка прижала ладони ко рту. — Она туда вчера полезла, а я испугалась и потянула!

— Вот вдвоём и сработали. Держите её за переднюю треть, мягко.

Дальше пошла работа, которую я полюбил давно, почти ювелирная. Иглоукалывание без иголок, как называл это мой старый наставник. Подушечками больших пальцев я находил нервные узлы вдоль позвоночника и нажимал, удерживая ровно до того счёта, на котором мышца сдаётся и отпускает. Я прошёл первый узел, за ним второй и дал пациентке паузу на дыхание. На четвёртом нажатии внутри полоза раздался тихий щелчок.

Залом распустился на глазах. Полоз волной прокатил расслабление от головы до хвоста, попробовал тело в деле и с видимым наслаждением свернулся в идеальное кольцо.

«…отпустило… хороший человек… в щель больше не полезу… наверное…»

— Полезет, — перевёл я для хозяйки. — Они всегда лезут. Поэтому щель за шкафом либо заделайте, либо расширьте, третьего варианта эволюция для полозов не предусмотрела.

Девушка расплатилась, две тысячи, и унесла свою изумрудную красавицу, уложенную в сумку кольцом. Денисов проводил её взглядом и повернулся ко мне.

— Красиво работаете. Нас такому не учили. В академии сказали бы, миорелаксант в инъекции и покой на две недели.

— И были бы правы. А ещё дважды не правы, два укола стоят как половина моего приёма, а покой для полоза оборачивается клеткой и стрессом, от которого заломы только множатся.

— Значит, буду учиться, — сказал Денисов, достал из нагрудного кармана блокнот и занёс туда пару строк. Блокнот появился у него на второй неделе работы, и записей в нём прибавлялось после каждого моего приёма.

Телефон зазвонил, когда я домывал руки после полоза. На экране высветилось «Алишер Строитель», я зажал трубку плечом, дотягиваясь до полотенца.

— Да, Алишер. Слушаю.

— Михаил Алексеевич, дорогой! — голос у Алишера был такой, что громкую связь можно было не включать. — Радостная новость! Объект сдали раньше срока! Заказчик доволен, премию дал, все счастливые ходят! Моя бригада свободна, готовы заезжать к вам уже завтра с утра! Только стройматериалы нужны, без них никак!

Я вытер руки и нахмурился. Радостная новость приехала на неделю раньше расписания. Проверенный и размеченный список материалов Ксюша прислала мне позавчера вечером, но он пока никуда не уехал, закупку мы планировали на выходных.

— Алишер, это отлично. Но я ещё ничего не купил. Давай послезавтра?

— Михаил Алексеевич! Брат! — в трубке послышался почти физический звук разбивающегося сердца. — Если завтра не начнём, мои орлы разбегутся по мелким шабашкам, я их потом неделю по одному собирать буду! Ты купи сегодня основное, мелочь довезём по ходу! Мы тебе всё сделаем в лучшем виде, мамой клянусь, стены будут ровнее, чем у министра!

Я прикинул расклад. Запись на вторую половину дня стояла жидкая, два плановых осмотра без намёка на хирургию. Гипермаркет от нас в получасе. Список в телефоне. Доставку крупногабарита на утро оформлю прямо там.

Денисов, протиравший смотровой стол, поднял голову.

— Михаил Алексеевич, поезжайте, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Я справлюсь. Будет что-то хирургическое или критическое, сразу вас наберу.

Я посмотрел на него. Этот человек пришёл ко мне на испытательный срок с полной уверенностью, что лечение начинается с прейскуранта. Сейчас он стоял с тряпкой в руке посреди моей клиники и спокойно брал на себя смену. Возражений у меня не нашлось.

— Добро, Кирилл. Я погнал. Алишер, слышал? Завтра к восьми, основное будет.

— Вот это разговор! — возликовала трубка. — Завтра в восемь мои орлы у дверей!

Из стационара, когда я проходил мимо за курткой, не донеслось ни звука. Ночная смена отсыпалась, Феликс спал на верхней жёрдочке, спрятав голову под крыло, и даже во сне сидел так, будто сдал пост по всей форме.

Геккон грел бока на грелке, Пуховик во сне перебирал лапами, догоняя кого-то по своим снежным делам.

Я снял халат, взял куртку и вышел из клиники, на ходу открывая Ксюшин список. Аккуратные пункты, галочки, примечания мелким шрифтом, «шпаклёвку бери финишную, не универсальную, Алишер сказал, универсальной он стены портить не будет». Даже в списке покупок был слышен характер Ксюши.

Строительный гипермаркет встретил меня лязгом тележек. Под потолком, на высоте хорошего третьего этажа, гудели погрузчики, объявления о скидках на ламинат разносились торжественно по залу.

Грузовых платформ у входа осталось две. Я выбрал ту, что выглядела поновее, и прогадал, у платформы скрипело переднее колесо, и уводило её влево при каждом толчке. Через три ряда мы с ней достигли взаимопонимания, я толкал её чуть левее курса, она скрипела, и в сумме получалась прямая.

Дальше пошла методичная работа по списку. Шесть мешков финишной шпаклёвки по двадцать пять килограммов легли на нижний ярус, и платформа осела с обречённым скрипом.

Сверху добавились две канистры грунтовки, валики, кисти, пачка малярного скотча и ещё десяток мелочей с Ксюшиными галочками. У стойки оформления доставки я заказал крупногабарит, гипсокартон и профили по смете, на адрес пет-пункта, завтра к восьми утра. Девушка за стойкой пообещала «первым рейсом», выдала мне чек длиной с приличный анамнез.

Обратный путь к кассам лежал через отдел обоев и декора, и там я притормозил. Сам не понял зачем. Постоял, глядя на стеллажи, уходившие к потолку рулонами всех оттенков, от белёного льна до тёмного изумруда.

В прошлой жизни я в такие магазины не заходил вообще. Ремонтами Госпиталя занимались подрядчики, интерьерами, нанятые дизайнеры, а я только подписывал сметы и изредка морщился на счёт за итальянскую плитку для холла. Весь этот мир, где человек сам выбирает себе обои на стену, прошёл мимо меня целиком.

Я потрогал рулон винила под декоративный кирпич, на вид от кладки не отличишь, на ощупь тёплый, цена смешная. Рядом стояли обои с тиснением под старую штукатурку, за какие мой дизайнер в той жизни выставил бы счёт как за настоящую венецианскую. Руки чесались взять пробник, приложить к стене, прикинуть. Я, кажется, дозрел до того, чтобы самому поклеить обои, и открытие это меня развеселило.

Попутно голова пересчитала весь наш ремонт в цены той жизни, и вышло смешно. Смета Алишера со всеми материалами стоила меньше, чем мой прошлый Госпиталь когда-то заплатил за один проект зоны ожидания. Сейчас я знал наизусть, почём валик и сколько мешков шпаклёвки уходит на квадратный метр. Понижение в должности пошло мне на пользу.

В эркер надо что-нибудь тёплое, под цвет топлёного молока, Олеся оценит. Вот закончим с клиникой, и займусь.

С этими мыслями я и вкатил свою двухсоткилограммовую платформу в узкий проход между стеллажами с обоями. И встал.

Посреди прохода, перегородив его надёжнее любого шлагбаума, стояла пара. Лет по восемнадцать-девятнадцать обоим, и одеты оба так, что на фоне мешков с цементом смотрелись как попугаи в курятнике.

Парень в белоснежных кроссовках и худи с логотипом на полспины, девушка в чём-то струящемся и в чёрных кедах, которые даже мне, человеку бесконечно далёкому от моды, показались подозрительно нарядными для строительного магазина.

Пара обнималась и целовалась, отрываясь время от времени, чтобы потыкать пальцами в рулоны.

— Зай, ну смотри, — тянула девушка, — вот этот персиковый лучше к дивану подойдёт? Или вот этот пудровый?

— Ой, котик, я не зна-а-аю…

По полу у их ног, на всю длину распущенной поводковой рулетки, болтался зверь. Эфирный лысый пудигль, помесь пуделя с мопсом, без единого волоска, весь в складочках, со злобными выпученными глазками.

Породу эту вывели лет тридцать назад для людей с аллергией, а характер к ней прилагался бонусом, который никому не нравился, включая самих пудиглей. Зверь скучал. Он обнюхивал стеллажи, рычал на проходящих покупателей и явно искал, к чему приложить свою маленькую, но концентрированную злость.

«…скучно… стоим час… лапы холодные… всех ненавижу…»

Рулетку девушка не контролировала совсем, пудигль гулял по всей ширине прохода, как хотел.

Я остановил платформу в трёх метрах и вежливо кашлянул.

— Ребята, простите. Разрешите проехать? Тележка тяжёлая, мне не свернуть.

— Подождите минуточку! — девушка даже головы не повернула, только отмахнулась ладонью с длинными ногтями. — Вы что, не видите, мы цвет в спальню подбираем! Обойдёте!

Обойти с двумястами килограммами на скрипучих колёсах можно было разве что через соседний район. Я вздохнул и включил терпение. Ресурс у меня натренирован хорошо, постоишь сорок минут над операционным столом, подержишь зажим, пока главный думает, и никакая очередь тебе больше не страшна.

Платформа поскрипывала, кренясь влево. Пара перешла от персикового к пудровому и обратно.

— Ребята, — попробовал я ещё раз через пару минут. — Мне бы проехать. Могу даже проконсультировать, пудровый при вечернем свете уйдёт в серый, берите персиковый.

— Мужчина! — девушка обернулась ровно настолько, чтобы показать возмущённый профиль. — Секундочку! Зай, а он прав вообще?

— Ну-у… — протянул зай, разглядывая рулон с таким напряжением, будто сдавал по нему экзамен.

Я перестал ждать быстрых решений и занялся арифметикой. До закрытия записи в клинике оставалось три часа, Пуховику вечером положена прогулка во дворе, а завтра к восьми приедут орлы Алишера, и встречать их лучше выспавшимся. Судя по темпу переговоров о пудровом, спальня этой пары рисковала остаться без обоев до следующего сезона, но мой график их сезонам подчиняться отказывался.

Пудигль тем временем закончил обход стеллажей и обнаружил новый объект. Мою платформу.

Он подошёл, цокая когтями по бетонному полу, и обнюхал нижний ярус. Бумажные мешки со шпаклёвкой интересовали его всё сильнее, зверь прижал складчатую морду к ближайшему углу и втянул воздух с энтузиазмом таможенной собаки.

«…белое… шуршит… добыча?.. добыча!..»

— Не советую, — сказал я ему вслух и толкнул навстречу волну спокойствия.

Волна ушла в складки и там пропала. У пудиглей злость, несущая конструкция личности, и разбирать её снаружи бесполезно. Он покосился на меня выпученным глазом, оскалил мелкие зубы и со всей дури впился в угол мешка.

Плотная бумага треснула, как выстрел. Пудигль мотнул головой, разрывая угол дальше, дёрнул на себя, и из двадцатипятикилограммового мешка ему навстречу ударило облако. Густое белое облако мелкодисперсной финишной шпаклёвки, которое в замкнутом проходе между стеллажами разошлось по всем законам аэрозоля.

Пудигль чихнул и отскочил, мгновенно сменив масть с лысо-розовой на благородную белую. Из соседнего прохода на грохот выглянула женщина с плинтусом наперевес, оценила обстановку и предпочла ретироваться, опыт подсказывал ей, что сейчас начнётся. А облако, качнувшись, плавно осело на то, что находилось в полуметре за ним, то есть на ноги девушки.

Чёрные нарядные кеды покрылись ровным плотным слоем белой строительной пыли. Профессиональный маляр не положил бы ровнее.

Девушка опустила взгляд.

Секунды три она рассматривала свои ноги с непониманием. Потом набрала воздуха, и по гипермаркету, перекрывая погрузчики и рекламу ламината, раскатился визг такой частоты, что у меня заныли пломбы, а где-то в отделе сантехники, судя по звону, дрогнула рука у человека со смесителем.

— А-а-а! Мои кеды! Ты что наделал, придурок⁈ Ты испортил мне ауру и мои новые кеды!

Аура в этом списке явно шла первой. Расстановка приоритетов у молодёжи всегда была загадкой, но тут просматривалась даже система.

Парень среагировал. Бросил рулон, развернулся ко мне и надвинулся, выпятив грудь. Подбородок вздёрнут, ноздри раздуты, кроссовки белоснежные. Пудигль, сам белый по самые складки, крутился у него под ногами и чихал очередями.

— Эй, ты чё, слепой⁈ — набирал обороты парень. — Куда прёшь своей телегой! Это лимитированная «Валенсиага»! Мать из Америки привезла, пятьсот баксов!

— Ваша собака сама прокусила мой мешок, — я неторопливо отряхнул белую пыль с рукава куртки. — Держите поводок короче, рулетка для того и придумана. И мешок шпаклёвки вы мне, кстати, оплатите. Он теперь тоже лимитированный.

— Он ещё и спорит! — девушка топнула белой ногой, подняв маленькое облачко. — Пупик просто играл! Это ты на него наехал своей телегой!

Пупик, услышав своё имя, сел и посмотрел на хозяйку сквозь слой шпаклёвки со всей скорбью своей породы.

«…я?.. играл?.. я охотился!.. и вообще, оно само…»

— Короче, мужик, — парень сорвался на крик. Рядом стояла его девушка, и отступать ему было некуда. — Ты сейчас идёшь с нами и оплачиваешь ей новые кеды. Прямо сейчас! И моральный ущерб сверху накидываешь. Иначе я сейчас папе позвоню, мы тебя по судам затаскаем!

— Да ты вообще знаешь, кто мой отец⁈ — голос у парня опять пополз вверх. — Да я ему уже позвонил! Он сейчас приедет, и ты у него по-другому запоёшь! Он таких, как ты, на объектах строит пачками!

— Зай, и про ауру скажи! — девушка тыкала пальцем в свои белые кеды, как в вещественное доказательство. — У меня чакра стопы теперь забита! Я это чувствую! Мне мастер месяц её чистил!

Я слушал вполуха и прикидывал перспективы. Сейчас подтянется администрация, начнётся составление акта, вызов старшего смены, опрос свидетелей, и я застряну в этом проходе до вечера вместе со своими двумястами килограммами. Терпение у меня тренированное, но расписание оно не отменяет.

А потом фоновый звук поменялся.

Пупик всё это время чихал очередями где-то внизу, у стеллажа, и чихание это шло почти успокаивающим ритмом. Теперь между очередями появился сип. Тонкий, свистящий звук на вдохе, который ни с чем не спутает человек, слышавший обструкцию хоть раз в жизни.

«…не дышится!.. нос забило!.. страшно!.. хозяйка!..»

Я посмотрел вниз. Пудигль сидел в белом облачке, разъезжаясь передними лапами, и тряс головой. Пасть приоткрыта, бока ходят часто, из ноздрей при каждой попытке вдоха, шел свист.

Картина сложилась, пока я приседал к псу. Финишная шпаклёвка, полимерная мелкодисперсная пыль, и работает она ровно так, как написано у неё на мешке, тянет влагу и схватывается.

Пёс надышался ею вплотную, из прокушенного угла, да ещё и наглотался. В носовых ходах пыль сейчас вытягивала влагу из слизистой и комковалась в плотные пробки, в глотке оседала вязкой плёнкой. Обычная собака отделалась бы часом чихания.

Но у пудигля морда брахицефальная, ноздри узкие, носовые ходы короткие. Дыхательного резерва у этой породы нет и для него всё это уже складывалось в механическую закупорку.

Парочка ничего не замечала. Парень орал про приезд отца, девушка снимала кеды на камеру для будущего иска.

— Тихо, — велел я.

Сказал негромко, но тем самым тоном, которым в операционной глушат любые посторонние разговоры. Оба осеклись.

— У вашей собаки обструкция дыхательных путей. По моим прикидкам, минут десять у неё есть. Дальше отёк, и счёт пойдёт на другое, — добавил я.

Девушка открыла рот для новой порции про кеды, посмотрела на Пупика, разъезжающегося лапами в белой пыли, и звук у неё кончился, будто выдернули шнур.

Оба уставились на меня, перевели взгляды вниз, на сипящего Пупика, и запаниковали.

Девушка села на корточки, схватила пса на руки, отчего тот засипел сильнее, и зарыдала в голос, раскачиваясь вместе с ним. Парень выхватил телефон и заявил, что сейчас погуглит, что делать. Помощь, короче говоря, из них двоих была как из мешка шпаклёвки.

— Собаку сюда, — я забрал у девушки Пупика, пока она не задушила его состраданием, и уложил животом на своё предплечье, мордой вниз. — Ты, — палец в парня, — вон с той палеты у касс тащи бутылку воды. Большую, пять литров. Бегом.

— А… — замямлил он.

— Бегом!

Сработало то, что срабатывает всегда, чужая уверенность. Парень сорвался с места. Я тем временем свободной рукой вскрыл на соседнем стеллаже коробку с садовым опрыскивателем. Полтора литра, помповый, регулируемая форсунка от тумана до струи. По-хорошему, за вскрытие упаковки полагалось сначала заплатить.

— На кассе оплачу, — сообщил я камере под потолком. — Он теперь медицинский.

Пупик сипел у меня на руке и уже не вырывался, из злобных выпученных глаз глядела чистая паника. Я послал ему ровную волну: «дышим, зверь, дышим, я рядом». Волна привычно ушла в складки и растворилась, поскольку успокаивать пудигля эмпатией, занятие такое же благодарное, как гладить кактус.

Ладно. Не можешь снять злость, используй её по назначению!

Парень прибежал с пятилитровой бутылью, я открыл крышку, залил опрыскиватель, накачал помпу и выставил форсунку на мягкую струю. Дальше пошла обычная санация, только вместо физраствора из аптеки шла питьевая вода, а вместо ассистента работала рыдающая хозяйка, которую я поставил держать псу задние лапы, чтобы у неё было занятие.

Струя под небольшим давлением в одну ноздрю, голова вниз. Из второй ноздри выползла первая серо-белая пробка, плотная. Девушка при виде её зарыдала громче. Пупик дёрнулся, чихнул, и процесс пошёл, я промывал, пёс отфыркивался, пробки выходили одна за другой. Пасть я вычистил пальцем, обмотанным чистым носовым платком, снял с языка и нёба вязкий белёсый налёт.

Вокруг тем временем собирался кружок. Зрители с тележками держали дистанцию, но расходиться не собирались, где ещё увидишь, как посреди отдела обоев мужик поливает лысую собаку из садового опрыскивателя. Женщина с плинтусом заняла место в первом ряду.

— Так, теперь злимся, — сказал я Пупику, когда сип на вдохе сменился обычным возмущённым хрюканьем. Наклонился и подсунул ему под морду угол того самого порванного мешка. — Вот твой враг. Он ещё жив. Работай.

Пудигль покосился на меня, на мешок. В его маленькой лысой голове со скрипом провернулась мысль, что мир, кажется, впервые предлагает ему злиться на законных основаниях. Он вцепился в бумагу и начал её трепать, рыча и отфыркиваясь, и с каждым рыком дыхание расправлялось, прогоняя остатки пыли.

«Дыши через ярость, зверь» — послал я по эмпатии.

«…жить буду… — донеслось между рыками, — …мешок всё равно добью…»

Кружок зрителей зааплодировал. Негромко, но искренне. Я выпрямился, вернул Пупика хозяйке в руки, размял затёкшую спину и только тут заметил, что вдоль стеллажей к нам идёт человек.

Шёл он от касс, против общего течения, и толпа зрителей расступалась перед ним сама. Мужик лет пятидесяти, плотный, с сединой в короткой стрижке. Одет он был в простую тёмную рубашку и часы, которые стоили дороже всего гардероба его сына, но выдавала его не одежда.

Я оценил его с первого взгляда. Шагал он по-хозяйски, как шагают по своим объектам, а руки были такие, что в молодости мешков через них прошло явно больше, чем во всём нашем проходе. Стало понятно — сам разбогател.

— Батя! — парень встрепенулся и в одно движение перестроился из пострадавшего в жалобщика. — Вот! Вот этот вот!..

Батя поднял ладонь, и сын заткнулся. Полезный навык. Надо будет узнать, как ставится.

Мужик неторопливо обвёл взглядом место происшествия. Сын в белой пыли. Невеста сына в белых кедах, с белой собакой на руках и остатками туши на щеках. Распотрошённый мешок. Платформа с материалом. И посреди всего этого я, в присыпанной куртке, с садовым опрыскивателем в руке, деловито вытирающий платком складчатую морду Пупика, которого хозяйка держала так, что дотягиваться было удобнее мне самому.

— Ну, — сказал батя. Голос у него был под стать рукам. — И кто здесь кого по судам таскать собрался?

— Он!.. — начали хором сын и девушка.

Ладонь поднялась снова. Хор смолк. Батя смотрел на меня.

Оправдываться я не стал, качать права тоже. Я стал коротко говорить.

— Собака на нерегулируемой рулетке, без присмотра, заняли весь проход. Прокусила мешок с финишной шпаклёвкой на моей платформе. Надышалась и наглоталась полимерной пыли, у брахицефалов это даёт обструкцию носовых ходов. Проведена санация подручными средствами, вода и опрыскиватель, пробки удалены, дыхание восстановлено. Рекомендую в течение суток показать ветеринару, возможен отсроченный отёк слизистой. Я фамтех, у меня своя клиника в городе, если своего врача нет, я дам адрес.

Батя выслушал до конца, не перебив ни разу. Посмотрел на опрыскиватель, на мешок, на собаку. Потом задал единственный вопрос, который в этой ситуации стоило задавать:

— Жить будет?

— Будет. Порода вообще живучая, вопреки экстерьеру, — честно ответил я.

Батя присел на корточки, взял у девушки пса и осмотрел его сам, заглянул в ноздри, послушал дыхание, оттянул губу. Пупик снёс процедуру безропотно, из чего я сделал вывод, что кормит его в этой семье именно батя.

После чего батя повернулся к молодёжи, и я получил редкое удовольствие, наблюдать разбор полётов, в котором мне не нужно было участвовать.

— Поводок чей? — спросил он.

— Мой, но Пупик… — начала девушка.

— Поводок чей, я спрашиваю. Кто держал?

— Никто не держал, пап, он же на рулетке… — влез сын и осёкся, поняв, что показания даёт против себя.

— На рулетке, — повторил батя. — Час. В магазине. Собака голодная, скучающая, на холодном полу. Вы тут что делали час?

— Обои выбирали! В спальню! — девушка предъявила рулон, как алиби.

— Выбрали?

Пауза дала исчерпывающий ответ. Батя кивнул своим мыслям и продолжил тем же тоном, от которого его сын оседал на глазах, теряя в росте сантиметр за сантиметром.

— Кеды, значит, за пятьсот долларов. Мать вам из Америки их везла. А если бы этого человека рядом не оказалось, на такси до ветеринарки у вас бы деньги нашлись? Или гуглили бы, пока собака не перестала дышать?

— Я хотел погуглить… — совсем тихо сказал сын.

— Он хотел погуглить, — сообщил батя проходу. Проход сочувственно промолчал. — Медик собаку с того света вытащил, а эти двое ему судами грозят. Юристы с чакрами.

— Между прочим, у меня правда аура… — начала девушка.

Батя молча посмотрел на неё. Девушка ощутимо уменьшилась в объёме и тему ауры закрыла, судя по лицу, навсегда, вместе с чакрой стопы.

— Так, — подытожил он. — Мешок этому человеку оплатите. Опрыскиватель тоже, он его из-за вашей собаки вскрывал. С карманных, не с маминых. И извинитесь. Внятно.

— Ну извини-и… — заныл сын.

— Внятно, я сказал. Как мужик. Глаза поднял.

Сын поднял глаза, набрал воздуха и выдал почти по-человечески:

— Извините. Мы виноваты, недосмотрели за собакой. Спасибо, что спасли Пупика.

— Извините, — эхом добавила девушка и, подумав, прижала пса к груди уже как-то по-настоящему. — И спасибо. Он вообще-то хороший, просто нервный.

— Порода такая, — сказал я. — Хороший и нервный это у пудтглей заводская комплектация. Кормите вовремя, гуляйте дольше, и злости в нём станет ровно вполовину.

Батя тем временем повернулся ко мне, и выражение у него стало другим.

— Где принимаете, доктор? Собаку к вам привезу на осмотр, — сообщил он.

Я достал визитку пет-пункта. Батя прочитал её внимательно, кивнул и убрал в нагрудный карман.

— Покровский, — сказал он. — Запомню. Бывайте, доктор. Пыль с куртки дома щёткой снимите, по сухому, водой не трите.

— Знаю, — улыбнулся я. — Работа такая.

— Вот и я смотрю, что знаете.

Расходились почти тепло. Сын под руководством отца переложил мой порванный мешок на их тележку кверху дырой, девушка увела отчихавшегося Пупика на коротко смотанной рулетке, а зрители, лишившись представления, начали разбредаться по своим делам. Женщина с плинтусом уходила последней и на прощание показала мне большой палец.

На кассе пробили всё, включая опрыскиватель, который я, подумав, оставил себе. В хозяйстве пригодится, инструмент, освящённый спасённым пациентом, выбрасывать нельзя, плохая примета.

В клинику я вернулся к закрытию. Денисов сдавал смену коротко и по существу: два плановых осмотра, оба без сюрпризов, выручка в кассе, записи в журнале и, отдельной строкой, в его блокноте.

Мы уже гасили свет в приёмной, когда сверху, из-под потолка стационара, спланировала белая тень и с чеканным стуком приземлилась на стойку администратора. Феликс сложил крылья и вытянулся.

— Товарищ главврач! Разрешите обратиться по вопросу, не терпящему отлагательств!

— Разрешаю, — ответил я.

— Докладываю обстановку! Завтра в восемь ноль-ноль на объект прибывает неучтённый контингент! При этом во вверенном мне стационаре размещены нелегалы в ассортименте и особо охраняемый объект за ширмой! — Феликс сделал паузу и снизил голос: — Требуется протокол допуска. Без протокола не могу гарантировать режим секретности. Строителям хватит одной открытой двери, товарищ главврач.

Я хотел было отшутиться, но не стал. Сова была права по всем пунктам. Несколько посторонних человек на объекте, дверь стационара на обычной защёлке, а за этой дверью говорящая сова без документов, невидимый хамелеон, геккон, которого по бумагам не существует, и дракон, которого не существует по всем бумагам сразу. Одна открытая дверь, один любопытный отделочник с телефоном, и все мои тщательно выстроенные легенды посыплются быстрее старой штукатурки.

— Протокол будет, — сказал я. — Работаем так. Стационар с завтрашнего утра объявляется карантинной зоной. На дверь вешаем табличку: «Карантин. Инфекционный контроль. Не входить». Легенда для бригады, внутри агрессивный заразный зверь на строгой изоляции. Вопросы бригады переадресуются мне. Дверь держим закрытой всегда, вход только для своих.

— Принято! — Феликс аж приподнялся на лапах. — Разрешите уточнение. Кто обеспечивает звуковое сопровождение легенды?

— Звук обеспечит Пуховик. Договорюсь с ним лично, ему понравится.

Из глубины стационара, из вольера, донеслось вопросительное «фр-р?», а следом пробный раскат на нижнем регистре, от которого дрогнули стёкла шкафа с кормами. Четвёртый уровень, подростковый энтузиазм и полное отсутствие сценического стеснения. Легенда получала голосовое сопровождение экстра-класса.

— И последнее, — Феликс приосанился. — Ходатайствую о назначении меня комендантом карантинной зоны. С правом останавливать и досматривать.

— Останавливать — да. Досматривать, только с моего разрешения.

— Есть досматривать с разрешения! — в жёлтых глазах горело удовлетворение служаки, дождавшегося настоящего дела. — Заступаю немедленно. Разрешите идти готовить рубежи?

Я разрешил. Уже от дверей я слышал, как он вполголоса инструктирует стационар: «Товарищи! С завтрашнего дня объект переходит на осадное положение…» Судя по отсутствию возражений, личный состав отнёсся к осадному положению с пониманием. Или спал.

Мы с Денисовым задержались ещё на десять минут, поделили завтрашний день. Приём ужимаем, тяжёлые манипуляции не назначаем, под перфоратор оперируют только сапёры, а с Алишером я договорюсь о часе тишины после обеда, на осмотры нервных. Денисов записал и это. Блокнот у него, по моим прикидкам, подходил к середине.

Дома же пахло хлебом.

Запах встретил меня ещё на лестнице, за пролёт до двери, и вёл до самой кухни. Первый хлеб из профессиональной духовки стоял на решётке посреди стола, круглый подовый каравай с надрезом крестом, с коркой того самого цвета, за который пекари готовы продать душу. Олеся крутилась рядом.

— Ты вовремя! Он ещё горячий, резать опасно, мякиш сомнётся.

После чего взяла нож и отрезала мне горбушку. Логика тут не ночевала, но с логикой в этом доме и не спорили, горбушка, хрустнув, легла мне в ладонь, сверху лёг кусок масла, и следующие минуты я был занят исключительно тем, ради чего человечество вообще придумало печь хлеб. Духовка, кстати, действительно урчала. Я прислушался и решил считать это конвекцией повышенной душевности.

За хлебом я отчитался о прожитом дне. Про Пупика, шпаклёвку и опрыскиватель Олеся слушала, зажимая рот ладонью, а на «он теперь медицинский» не выдержала и хохотала так, что леопардёнок прибежал из эркера проверять обстановку.

— И он его купил? Опрыскиватель этот?

— Купил. Инструмент, спасший пациента, не бросают. Стоит теперь в клинике.

— А батя этот, значит, собаку к тебе привезёт, — Олеся отломила себе корку. — Смотри, Миш. У тебя так вся клиентура скоро будет из тех, кого ты по магазинам и подворотням спасал.

— Она у меня примерно так и набирается. Сарафанное радио, отделение экстренной помощи.

Телефон зазвонил, когда я тянулся за второй горбушкой. На экране высветилось «Мама».

— Мишенька! — начала мама, и по одной этой интонации я понял, что разговор пойдёт по заранее утверждённому плану, моё участие в котором предусмотрено согласием. — Как ты? Как здоровье? Кушаешь нормально?

— Нормально, мам. Прямо сейчас кушаю. Хлеб домашний.

— Хлеб, — со значением повторила мама. — Домашний. Так. Мишенька, а выходные, между прочим, наступили и прошли. Ты нам что обещал на годовщине? Ты обещал привезти Олесю на смотрины. Мы с отцом ждали, я стол прикидывала.

Я мысленно застонал. Обещание действительно было. Отпираться бесполезно, переносить опасно.

— Мам, у нас переезд был. Коробки до сих пор стоят нераспакованные. Ремонт в клинике начинается, бригада завтра заходит…

— Значит так, — мама даже не стала делать вид, что слушает про бригаду. — Или ты её привозишь, или… Миша, ну сколько можно от матери прятать хорошего человека?

Дальше я наблюдал за собственным ртом со стороны. Рот открылся и голосом, подозрительно похожим на мой, произнёс:

— Да чего прятать. Приезжайте к нам на новоселье, сами всё увидите. И квартиру, и Олесю.

На кухне стало тихо. Олеся застыла с ножом над хлебом. Я замер с трубкой у уха. Кажется, я собирался сказать что-то совсем другое, про «после ремонта» и «созвонимся в конце месяца», но между намерением и ртом мама успела вставить своё «сколько можно», и переговорный контур замкнуло.

— Лёш!.. — радостно закричала мама куда-то в сторону, зажав неплотно трубку. — Лёша! Миша нас на новоселье зовёт! К ним! Да, с Олесей познакомимся!.. Мишенька, мы приедем на днях. Соберёмся и приедем, я только пирог испеку. Ты не суетись, мы по-простому, позвоним и приедем!

— По звонку, мам. Обязательно по звонку, — успел вставить я, но трубка уже пела гудками отбоя, мама ушла праздновать победу.

Я положил телефон на стол и некоторое время смотрел в стену.

— «Позвоним и приедем», — повторил я вслух. — Это значит, свалятся как снег на голову. В любой день. С пирогом.

Олеся, вместо того чтобы разделить масштаб катастрофы, засмеялась. Смеялась она до слёз, придерживая хлеб, чтобы не уронить.

— Ну наконец-то познакомимся, — выговорила она. — А то «мама, папа» какие-то мифические. Хлеба у нас теперь много, прокормим. Миш, ну чего ты как на приговоре сидишь?

Чего-чего. Я уже мысленно шёл по квартире с инвентаризацией, договор аренды клиники на стол не класть, кредитные бумаги в ящик, конверт с тиснёной карточкой аукциона убрать так, чтобы мама не нашла даже случайно.

Потому что если мама найдёт приглашение на закрытый аукцион, вопрос «Мишенька, а что это» будет только первым в списке, и аура у этой истории ей точно не понравится.

Список я озвучивать не стал. Пусть хоть кто-то в этом доме готовится к гостям с радостью и печёт под это дело хлеб.

Орлы Алишера прибыли в восемь ноль-ноль, чем сразу подкупили. За две жизни я видел много бригад, и пунктуальные среди них попадались реже говорящих сов.

Семь человек в одинаковых спецовках выгружали инструмент из фургона быстро и без суеты, а сам Алишер сиял так, что утреннее солнце на его фоне смотрелось экономным вариантом.

— Михаил Алексеевич, дорогой! Доставка твоя пришла в семь сорок, всё принял, пересчитал, гипсокартон ровный, хвалю магазин! Показывай фронт работ, и мы начнём делать тебе красиво!

Экскурсия по фронту заняла десять минут. Тут ломаем, тут не трогаем, эта стена несущая, розетки по схеме, схему Алишер держал в руках и кивал в правильных местах. У двери стационара, украшенной с утра свежей табличкой 'Карантин. Инфекционный контроль. Не входить, я остановился и выдержал паузу.

— Теперь важное. За этой дверью карантинная зона. Там животное на строгой изоляции, оно агрессивное, заразное, в контакте смертельно обидчивое. Дверь не открывать ни при каких обстоятельствах. Что бы вы ни услышали, кто бы вас ни позвал. Вопросы по этой двери задаёте лично мне.

— А что за животное? — с опаской спросил самый молодой из орлов.

— Тебе честно? Не советую выяснять. Прошлый любопытный до сих пор пальцы пересчитывает.

Из-за двери, точно по репетиции, донёсся звук. Утробный, низкий, с морозным присвистом на выдохе раскат, от которого у бригады выпрямились спины, а по нижней кромке двери, издевательски медленно, выполз язычок инея.

— Э, — сказал самый молодой и отступил на шаг.

— Слушай, а чего у вас от заразы холодом тянет? — нахмурился бригадир, мужик тёртый и потому подозрительный.

— Криогенная изоляция, — не моргнув, ответил я. — Вирус боится тепла. Поэтому если из-под двери тянет холодом, значит, система работает и все живы. Начнёт тянуть теплом, бегите.

— Понял тебя, Михаил Алексеевич, — сказал Алишер. — У меня правило железное, чужие двери не трогаем. А эту дверь мы вообще обходить будем по большому радиусу, да, орлы? Слышали доктора? Кто откроет, тому я сам пальцы пересчитаю, до заразы очередь не дойдёт!

Бригадир поразмыслил, решил, что такая логика ему нравится, и увёл орлов размечать перегородку. Я мысленно послал за дверь благодарность. В ответ пришло довольное, распираемое гордостью «фр-р»: Пуховик получил первую в жизни официальную роль и играл её с запасом.

Вторая линия утра радовала меньше.

Саня и Ксюша явились на работу вовремя, трезвые и образцовые. Саня перебрал и разложил инструмент, которого не касался месяцами. Ксюша отдраила стойку, обзвонила записанных на неделю и рассортировала корма по срокам годности. Работали оба безупречно. Денисов в середине утра неосторожно попробовал разрядить атмосферу и спросил, как прошло новоселье. Ксюша и Саня, находившиеся в этот момент в противоположных концах приёмной, окаменели с такой идеальной синхронностью, будто репетировали. Больше Денисов атмосферу не разряжал.

Друг с другом они не разговаривали. Вообще. Ни слова, ни взгляда, ни случайного столкновения в коридоре.

— Кирилл, передай, пожалуйста, что журнал записи у меня, — говорила Ксюша, глядя в стойку.

— Кирилл, скажи, что журнал мне не нужен, я по своему списку работаю, — не менее ровно отвечал Саня из подсобки, куда успевал испариться за мгновение до её появления.

Денисов носил журналы и реплики туда-сюда с каждым рейсом всё больше походил на курьера двух воюющих держав. К десяти утра он не выдержал и подошёл ко мне с немым вопросом на лице.

Ответил ему Феликс. Сова спикировала на стойку, проводила взглядом Ксюшу, скрывшуюся в смотровой ровно в тот момент, когда из подсобки выходил Саня, и вынесла вердикт:

— Докладываю. Брожение в личном составе перешло в стадию заморозки.

Помолчал и добавил с надеждой:

— Могу провести профилактическую беседу. По уставу. С занесением.

— Отставить беседу, — сказал я. — Занесением тут не лечится. Наблюдаем до обеда, потом вмешиваюсь я.

Феликс щёлкнул клювом, всем видом сообщая, что проверенные уставные средства в этой клинике опять отвергают ради новомодных методик, и улетел на жёрдочку наблюдать.

К полудню клиника напоминала фронтовой лазарет.

За стеной без пауз долбил перфоратор, и долбил он, по ощущениям, прямо в затылок. Пациенты в приёмной нервничали, хомяки застывали столбиками, коты рвались из переносок. Пожилой такс одной посетительницы завыл на особо длинной очереди так, что за стеной смолк даже перфоратор. Хозяев я переспрашивал по три раза, они меня тоже, и анамнез приходилось собирать в режиме допроса через стену звука.

— Чем кормите? — кричал я хозяйке морской свинки.

— Кормом! — кричала она в ответ. — А ещё она провода грызёт!

— Глистогонное давали⁈

— Провода, говорю, грызёт! Удлинитель съела!

На третьем круге мы с ней всё-таки нашли общую волну, и свинка, съевшая полметра удлинителя без всяких последствий для организма, была признана феноменом и отпущена с рекомендацией прятать провода.

Один кот на плановом осмотре сорвался со стола, ушёл свечкой на шкаф с кормами и оттуда высказал мне всё, что думает о современной ветеринарии. Снимал я его по методике Жорика, почёсыванием и терпением, и добавил себе в план дня пункт, договориться с Алишером о тихом часе прямо сегодня, пока на шкафу не собралась коллекция зверей.

Стационар держался. Звери сидели по вольерам, накрытым пледами от стресса, Феликс расхаживал по жёрдочке, как комендант по крепостной стене, а Пуховик после каждой особо злой очереди перфоратора выдавал ответный раскат, из принципа, кто тут, в конце концов, агрессивный и заразный. Тревожил меня только Вэллор. За ширмой было тихо, жар шёл ровный, но при каждом ударе за стеной по куполу пробегала едва заметная дрожь. Я заглядывал к нему трижды, клал ладонь на тёплую скорлупу и держал, пока дрожь не унималась. Эмпатическая тишина в такие минуты казалась мне особенно громкой.

Но хуже перфоратора, хуже воя таксы и хомячьих обмороков была тишина, натянутая между двумя моими сотрудниками. Ксюша ассистировала мне на осмотрах молча, подавала инструменты без единой моей подсказки и смотрела строго в лоток.

Саня возникал в помещении, делал дело и испарялся. Работать это мешало сильнее любого ремонта, клиника у меня маленькая, и когда в ней перестают разговаривать двое, молчание слышно из каждого угла.

К обеду я понял, что с меня хватит.

Момент подвернулся сам, запись опустела, посетители рассосались, а бригада ушла на перекур, и перфоратор смолк. Я снял перчатки, вымыл руки и поймал обоих:

— Ксения. Александр. Оба в стационар. Быстро.

Сработали рефлексы, полное имя плюс интонация, и через полминуты оба стояли посреди стационара, старательно глядя в разные стороны. Ксюша изучала аквариум геккона. Саня разглядывал потолок с интересом первооткрывателя.

Я вошёл следом и закрыл за собой дверь с табличкой «Карантин». Даже Пуховик в вольере приглушил дежурный рык до вежливого ворчания, момент он чувствовал безошибочно. Я повернулся к этим двоим. И строго спросил:

— Так. Ну-ка быстро рассказывайте, что между вами происходит.

Первые три минуты я почти ничего не понимал.

Говорили они одновременно, глядя при этом в разные углы стационара, и каждый излагал собственную версию событий, никак не связанную с версией другого.

Из общего потока выныривали отдельные острова смысла: торт, чай, пиво, какой-то сироп, «я же не такая», «да я вообще не поэтому», снова торт. Пуховик в вольере переводил взгляд с одного на другого и даже дежурный рык приберёг до лучших времён.

— Стоп, — сказал я. — По одному. Саня.

Саня набрал воздуха и покраснел, что само по себе тянуло на симптом, краснеть он отрадясь не умел.

— Мих, ну чего ты как на допросе… Ну, сидели, ну, хорошо сидели. Потом Кирюха спать ушёл, а мы ещё сидели. А потом это… уснули. Вот. И я утром просыпаюсь и думаю, всё, Шестаков, приехали. Она же не такая, она подумает, что я специально подпоил и полез. Ну я и решил, по-благородному, сделаю вид, что ничего не было. Чтоб ей неудобно не было. Я же для неё!

— Для меня⁈ — Ксюша развернулась к нему всем корпусом. — Для меня⁈ А я утром смотрю, он спит и делает вид, что ничего не было! Значит, думаю, для него это ошибка! Пива выпил и ошибся адресом! Ну и я тоже молчала! Из гордости! Придурок!

— Сама… — Саня запнулся, поискал слово побезопаснее и мужественно закончил: — Сама из гордости!

Я поднял ладонь. В наступившей тишине стало слышно, как за стеной у орлов Алишера что-то шуршит, перекур продолжался, и слава богу.

Пауза вышла долгой и очень информативной. Ксюша медленно залилась краской.

Я смотрел на них и чувствовал, как во мне борются два специалиста. Главврач требовал вернуть всех к работе и не заниматься ерундой. Семейный психолог из детского сада, которым я, судя по всему, работал по совместительству, требовал довести случай до выздоровления. Психолог победил, случай был запущенный.

— Так. Диагноз ясен, — объявил я. — Острая взаимная деликатность, отягощённая подростковой тупостью. Оба хотели как лучше, оба намолчали себе ледниковый период. Назначаю лечение.

— Какое? — с опаской спросил Саня.

— Стационарное.

Я вышел из карантинной зоны, закрыл дверь и повернул ключ. С той стороны стало очень тихо, и в этой тишине ручка дёрнулась, раз и другой.

— Михаил Алексеевич⁈ — донеслось приглушённо от них двоих разом.

— Карантин, — сообщил я двери. — На табличке всё написано. Покинете изолятор, когда договоритесь. Не раньше. Время пошло.

В приёмной Денисов делал вид, что протирает и без того чистую стойку. Судя по скорости, с которой он отвёл глаза, слышимость его устраивала.

— А это законно? — осторожно спросил он. — Сотрудников запирать.

— Это не запирание. Это изоляция очага заражения, — я налил нам обоим кофе. — Всё по протоколу, на двери же написано.

Кофе мы допить не успели. Минут через десять из-за двери стационара постучали. Робко, совсем не в том ритме, в котором ломятся наружу.

— Михаил Алексеевич… — голос у Сани был тихий и какой-то новый. — Мы договорились.

Я отпер дверь. Эти двое стояли красные посреди стационара и держались за руки так крепко, будто их уже пробовали разнимать. Пуховик за их спинами сиял.

Со шкафа, из пустоты, раздался голос Паскаля, преисполненный чувства:

— Совет да любовь. Эклер с меня.

— Диагноз снят, — сказал я. — Оба на рабочие места. И, Ксения… ну хоть ты будь мудрее.

Они разошлись по постам, а я допил остывший кофе и отметил про себя странную вещь. Я вскрывал абсцессы и выводил пациентов из клинической смерти. Случай острой взаимной деликатности я вылечил впервые, и по ощущению в груди он почему-то шёл по разряду сложных операций с благополучным исходом.

Дальше день покатился рабочим порядком, и очень скоро выяснилось, что лечение подействовало лучше, чем я рассчитывал.

Никакого воркования, никаких голубков по углам, эти двое просто снова заработали как единый механизм, только теперь вообще без зазоров. Ксюша бросала взгляд, и Саня уже нёс нужный фиксатор.

Саня чесал в затылке над коробкой, и Ксюша, не отрываясь от журнала, говорила «на верхней полке слева». Кофе на моём столе появлялся сам собой и я так и не отследил, кто из них его приносит. Командная гармония вернулась и прихватила с собой премию.

В середине приёма ко мне тихо подошёл Алишер. По его сложенному лицу я сразу понял, новость будет из тех, которые начинают со слова «слушай».

— Слушай, Михаил Алексеевич. Дверь железную между залами придётся снимать. Совсем. Проём расширяем, коробка старая, перекошенная, новую поставим в конце, когда стены выведем. Дня три-четыре проём будет открытый, строительной плёнкой закроем в два слоя. Пыль не пройдёт, мамой клянусь.

— Мамой, значит, — задумчиво посмотрел я на него.

— А потом поставим новую, — Алишер поймал моё выражение лица и заторопился с хорошими новостями. — Красивую, современную, с окошком! Будешь через окошко смотреть, как у тебя операционная живёт!

Пыль меня волновала во вторую очередь. В первую очередь меня волновало, что между недостроенным залом и моей клиникой на три-четыре ночи остаётся полиэтилен. Я покосился на дверь стационара, прикинул расклад и скрепя сердце кивнул, без расширенного проёма не будет ни операционной, ни всего остального, ради чего мы это затеяли.

Алишер ушел. Я вошел в стационар.

С верхней жёрдочки немедленно спланировал Феликс и приземлился на стол с грохотом целого гарнизона.

— Разрешите доложить! Демонтаж рубежа обороны считаю стратегической ошибкой! — жёлтые глаза горели штабным негодованием. — Плёнка не является фортификационным сооружением! Плёнку можно вскрыть когтем! Я проверял!

— Когда ты успел проверить?

— Заблаговременно! — отрезал Феликс. — Требую усиления ночных постов на период уязвимости периметра!

— Усиление будет, — пообещал я. — Обходы чаще, Пуховик в режиме полной боевой озвучки. И я попрошу Алишера оставлять в проёме стремянку с вёдрами, любой, кто полезет через плёнку, о ней узнает громко и сразу.

Феликс склонил голову, провёл в уме штабные расчёты и признал схему сносной. Стремянка с вёдрами, кажется, примирила его с реальностью лучше любых слов, в его картине мира ловушка, гремящая жестью, стояла где-то рядом с дымовой завесой.

Ближе к полудню, в законный тихий час, когда перфораторы смолкли, к нам пришли со случаем, ради которого я когда-то и выбрал эту профессию.

Мама с дочкой лет одиннадцати принесли эфирную шиншиллу-песчанку, округлый зверёк песочного окраса с огромными ушами, которые по злой иронии природы не работали. Девочка держала переноску на коленях и смотрела в пол.

— Мы её полгода назад взяли, — виновато объясняла мама. — Заводчик потом только признался, что она глухая от рождения. Мы уж и так, и этак… Она сломанная какая-то, доктор. Замкнутая. Сидит в углу клетки, на имя не откликается, к рукам не идёт. Дочка вон плачет, думает, что Буся её не любит.

Я просканировал зверька браслетом.

[Вид: Шиншилла-песчанка эфирная — Класс: Пет — Ядро: Уровень 1 — Состояние: врождённая глухота; гиперрецепция вибраций — Угроза: отсутствует]

Вторая строка состояния была написана мелко, но для меня она горела крупными буквами. Я посадил Бусю на смотровой стол и стал наблюдать. Зверёк сжался в комок, уши-локаторы висели бесполезными лопухами. А потом за стеной кто-то из орлов уронил доску.

Буся ожила. Развернулась в сторону стены, привстала и плотно, всеми четырьмя лапами, прижалась к столешнице, растопырив пальцы. Усы ходили ходуном, глаза заблестели.

«…пол гудит!.. большое упало!.. интересно!.. ещё!..»

— Она у вас не сломанная, — сказал я. — Она глухая, это правда и это навсегда. Но природа ей выдала компенсацию, гиперчувствительность к вибрациям. Она слышит телом. Лапами, животом, усами. Весь наш ремонт для неё сейчас как радиоспектакль. А вы с ней разговариваете голосом, то есть на языке, которого для неё не существует.

— А на каком… существует? — тихо спросила девочка.

— Сейчас покажу. Смотри.

Я легонько стукнул костяшкой по столу, два коротких, один длинный. Буся крутанулась на звук, которого не слышала, и засеменила к моей руке, наступая на вибрацию, как на след. Возле костяшки она встала столбиком и требовательно уставилась на меня.

«…говорящий!.. первый говорящий!.. ещё скажи!..»

Девочка смотрела на это во все глаза. Потом несмело постучала по столу сама, подушечкой пальца. Буся развернулась и потопала к ней.

Дальнейшее в моём участии не нуждалось. Через пять минут эти двое вовсю разговаривали, девочка выстукивала ритмы, шиншилла отвечала, приплясывая и топоча задними лапами, мама плакала и этого не скрывала. Я выписал им инструкцию, общение стуком, виброигрушки, коврик с шершавой фактурой в клетку, и никаких обид на зверя, который ждал, когда с ним заговорят.

— С вас четыреста рублей за осмотр, — сказал я.

Следующего пациента я отдал Денисову.

Решение созрело ещё вчера, на свинке с удлинителем, а сегодня дозрело окончательно. Когда Ксюша объявила «эфирный кролик, подозрение на новообразование», я снял перчатки и отошёл к шкафу с кормами.

— Кирилл. Ведёшь ты. От анамнеза до назначений, целиком. Я постою тут и помолчу.

Денисов застыл. Потом кивнул, одёрнул халат и вышел встречать.

Хозяйка внесла вислоухого эфирного кролика на подушке, как наследного принца. Сама она была из подготовленных, распечатки из интернета, список симптомов по пунктам и готовность к худшему в глазах.

— Вот, — она выложила распечатки. — На левой передней лапке шишка. Я почитала, всё сходится, эфирная опухоль подушечки. Тут написано, нужна томография срочно, пока не поздно. Мы согласны, сколько бы ни стоило! Пятнадцать тысяч, двадцать, только спасите Персика!

Я видел, как у Денисова дрогнула рука. Старый рефлекс, вбитый годами «Здорового Ядра», повёл её к сканеру и прейскуранту, клиент созрел, клиент сам просит дорогую диагностику, оформляй и не думай. Рука прошла половину пути, наткнулась на мой взгляд из угла и легла на смотровой стол.

— Давайте начнём с лапы, — сказал Денисов. — Томограф от нас не убежит.

Дальше я наблюдал выпускной экзамен. Денисов собрал анамнез: когда заметили, как быстро растёт, хромает ли, грызёт ли лапу. Уложил Персика, успокоил, прощупал шишку с обеих сторон. Нахмурился, для опухоли образование было слишком подвижным и слишком горячим. Развёл шерсть, заглянул между подушечек, попросил у Ксюши лупу и пинцет.

— Так, — сказал он, и в голосе прорезалось что-то, чего я в нём раньше не слышал. — Вот и наша опухоль. Смотрите.

На свет, зажатая пинцетом, явилась эфирная колючка-паразит, полупрозрачная, с зазубренным жалом. Такие цепляются к петам в парковой траве и месяцами сидят между подушечек, окукливаясь в плотный горячий желвак. Персик дёрнул ухом и немедленно принялся вылизывать освобождённую лапу.

— Никакой томографии, — Денисов опустил колючку в лоток. — Противовоспалительная мазь, вот эта, двести сорок рублей в любой аптеке, мазать пять дней. Через неделю покажитесь, но, скорее всего, к тому времени вы про эту лапу уже забудете.

— А… опухоль? — хозяйка растерянно смотрела на свои распечатки.

— А опухоли, о которой вы говорили, не было. Была колючка.

Ксюша всё это время держала оборону у приоткрытой двери смотровой, делая вид, что раскладывает документы на стойке. Бумаги она раскладывала одни и те же, по четвёртому кругу, и в момент, когда колючка легла в лоток, за дверью раздался тихий, но отчётливый победный писк.

Проводив пациентов, Денисов вернулся в смотровую и посмотрел на меня. Я молчал весь приём и сейчас тоже ничего не сказал. Просто кивнул.

По тому, как он выпрямился, было видно, этот кивок он положил куда-то туда, где у людей хранятся дипломы. Блокнот, между прочим, так и остался в кармане нетронутым.

Записывать было нечего, методика на этот раз была его собственная.

Панкратыч возник на пороге после обеда, в самый разгар грохота.

Возник по-хозяйски, без звонка, сунул голову в дверь, повёл носом на цементный дух и вошёл. Семён Панкратыч знал в этом доме каждую трубу и каждый стык, и по лицу его было видно, что явился он не в гости, а с инспекцией по зову сердца.

Зрелище ему открылось соответствующее. Проём в новый зал распахнут и уже затянут плёнкой, из-за плёнки бьёт свет прожекторов и грохот, по углам штробы, пыль столбом, и в этой пыли орлы Алишера разбирают перегородку.

Лицо старого десантника мрачнело с каждой секундой осмотра.

— Ироды, — выговорил он. — Что ж вы наделали-то… Тут же стена была. Я её сам шпаклевал.

Из-за двери с табличкой «Карантин» раздался дежурный раскат, Пуховик отрабатывал легенду по расписанию. Панкратыч покосился на дверь без всякого испуга.

— Этот, что ли, бушует? Здоров бушевать. Ты его хоть выгуливаешь, зверюгу?

— Выгуливаю, Семён Панкратыч. Это он не бушует, это он работает. По штатному расписанию.

— Это что ж за работа такая?

— Семён Панкратыч, — я взял со стойки чертёж и ловко перевел тему. — Пойдёмте. Покажу, что тут будет вместо стены.

И мы пошли по руинам. Я вёл, разворачивал чертёж на каждом рубеже и показывал, вот здесь вторая смотровая, свет с двух сторон. Здесь операционная, а перед ней предбанник с мойкой, чтобы стерильная зона была настоящая, по норме. Тут изолятор с отдельной вытяжкой, вот канал. Тут лаборатория, маленькая, но своя, анализы перестанем возить через полгорода.

Алишер шёл рядом и вставлял тихие, точные уточнения, по одному на помещение: вентиляцию выведем на задний фасад, пол в операционной зальём заново, с усилением, под тяжёлый стол, всю проводку меняем, старая своё отжила.

Панкратыч слушал молча. Останавливался, стучал по несущей стене, заглядывал в штробы, задавал вопросы, въедливые, как у приёмной комиссии — а гидроизоляция под мойкой? а вытяжка на какой мотор? а плитку какую?

Алишер отвечал без запинки, и с каждым ответом складки на лице старика разглаживались.

У будущей операционной он остановился и долго смотрел на разметку по полу. Потом обвёл взглядом весь развороченный, гудящий фронт работ, от штроб до плёнки.

— Ты это… — сказал он, и голос у него сел. — Надолго тут, выходит, осел, Мишаня?

Вопрос был простой, а весил больше, чем весь наш договор аренды. Там были подписи и печати. Здесь было другое, старик, у которого чужие люди чуть не отняли этот дом, стоял посреди пыли и спрашивал, останусь ли я.

— Надолго, Семён Панкратыч, — сказал я. — Некуда мне отсюда. Тут теперь всё моё.

Панкратыч кивнул, отвернулся и ещё раз пристукнул костяшкой по несущей, теперь уже одобрительно.

— Плитку в операционную бери светлую, — сказал он уже от дверей. — И затирку эпоксидную, не жмись. Я в госпитале ремонт как-то делал, я знаю.

Если бы меня попросили описать следующие два дня одним словом, я бы выбрал слово «бум».

Перфоратор глушил стетоскоп начисто. Консультацию я приспособился вести в паузах, поднимал палец, и смотровая замирала, вместе с хозяином и зверем. «Тсс. Ждём. Бум-бум-бум… всё, слушаем». В короткую паузу я успевал снять тоны сердца у собаки, в паузу подлиннее, прослушать лёгкие. К вечеру первого дня я поймал себя на том, что и собственные мысли думаю в промежутках между ударами.

Пыль проникала везде, никакая плёнка её до конца не держала. Ксюша объявила пыли личную войну, мокрые тряпки легли валиками под все двери, порог протирался каждый час, и горе было тому орлу, который проходил через приёмную, не вытерев ног.

Свет мигал. Алишер перекидывал проводку, честно предупреждая за пять минут, но зверям его предупреждения было не перевести. На каждом мигании стационар взвывал, Пуховик выдавал раскат, а Феликс требовал перевести объект на осадное положение по полной форме.

Один нервный кот на осмотре заорал дурниной в идеальный унисон с болгаркой за стеной, попал в тон и с перепугу от этого заорал ещё громче, уже на чистом ужасе от собственных возможностей.

Эмпатический фон в стационаре к вечеру сливался в один сплошной сигнал:

«…когда это кончится… шум… спасите… шум-шум-шум…»

Я обходил вольеры с волнами спокойствия, волн этих к концу дня не хватало на самого себя.

Отдельной строкой в моём обходном листе шёл Вэллор. Дракону грохот давался тяжелее всех, при каждой длинной очереди по куполу пробегала мелкая дрожь, и я взял за правило заходить за ширму в каждый перерыв.

Клал ладонь на тёплую скорлупу и стоял, пока дрожь не стихала. К вечеру второго дня Вэллор начал встречать мою ладонь сам, подбирался к краю купола заранее, стоило моим шагам зазвучать у ширмы. Шаги он, в отличие от перфоратора, различал безошибочно.

Вечером второго дня мы сидели в приёмной всей командой, серые от бетонной пыли, как шахтёры и пили чай в полной тишине. Тишина после такого дня была роскошью. Никто не разговаривал, потому что берегли уши.

Я смотрел на настенный календарь за стойкой. На нём Ксюшиной рукой был обведён примерный срок окончания работ, а поверх моей рукой, вчера, добавлен восклицательный знак.

Родители могли позвонить в любой день. «Соберёмся и приедем, я только пирог испеку». Пирог против перфоратора, если мама увидит клинику в её нынешнем виде, вопросов у неё будет больше, чем начинки.

Олеся тем временем держала домашний фронт и вечерами после работы докладывала по телефону о готовности к родительскому десанту: коробки разобраны, шторы цвета топлёного молока повешены, второй хлеб удался лучше первого. Квартира к приезду была готова. Оставалось, чтобы к нему успела готовой оказаться и моя жизнь.

На третий день ремонта пропал Пухлежуй.

Утро началось штатно, орлы окончательно вынесли старую железную коробку двери, и в проёме между залами повисла плёнка в два слоя, строительная, с нахлёстом. Пухлежуй лично присутствовал при историческом событии, сидел у ноги Сани и одобрительно сопел.

А к обеду Саня объявил тревогу.

— Мих, Пухли нет! — он вылетел из подсобки с лицом белее плёнки. — Нигде нет! Под столом, в стационаре, у мисок нет! Я всё обошёл!

— Улицу? — у меня внутри неприятно ёкнуло, входная дверь за день открывалась сотню раз.

— Дверь на доводчике, я следила! — Ксюша уже надевала кроссовки на выход. — Он не мог!..

Из-за плёнки, из недостроенного зала, донёсся взрыв мужского хохота. Хохот был добрым, сытым и каким-то подозрительно знакомым по интонации.

Мы с Саней переглянулись и полезли за плёнку.

Орлы Алишера сидели кружком на перевёрнутых вёдрах и ящиках, разложив на газете перекус. А в центре кружка, на почётном месте, сидела наша мохнатая сосиска и уплетала что-то из чужой пластиковой миски. Хвост Пухлежуя молотил по бетону в ритме отбойного молотка.

— О! Хозяева пришли! — обрадовался бригадир. — А мы думаем, чей это такой правильный пёс. Он же у нас тут второй день пасётся! Прошмыгивал, ещё когда мы кирпич носили, дверь-то нараспашку стояла. Мы его Батоном прозвали. Свой пацан, всё понимает! Сидит, не мешает, инструмент не трогает, только смотрит вот так вот, — бригадир изобразил взгляд, от которого дрогнуло бы и каменное сердце, — и всё, рука сама к бутерброду тянется.

— Это не пёс, а пухлежуй — машинально поправил я. — И тебе нельзя, бутерброды, Батон! Ты травоядный.

Пухлежуй обернулся на новое имя с той же готовностью, что и на старое, имён у него в жизни было много, а еда одна.

«…свои!.. большие, добрые!.. делятся!.. я тут работаю!..»

Умиление умилением, а врач во мне уже включился и работал. Я подошёл, присел и без церемоний прощупал ему живот, от рёбер до паха, попутно принюхиваясь к морде.

— Он же ест всё, что не приколочено, — объяснил я бригадиру, продолжая пальпацию. — А у вас тут цемент, грунтовка, растворитель, монтажная пена. Вся таблица Менделеева в открытом доступе. Если он у вас пены наелся, будем оперировать, и это будет очень дорогая дружба.

— Обижаешь, доктор! — бригадир прижал ладонь к груди. — Мы что, не понимаем? Химия вся по ящикам, крышки закрыты. Он у нас только по продуктам, сосиски, хлеб, вчера полкотлеты выпросил. Артист!

Пальпация показания бригадира подтвердила. Живот был мягкий, безболезненный, набитый ровно тем, чем его набивают сговорчивые строители. Ядро на браслете светилось спокойной зеленью. Обошлось, несмотря на то, что Пухлю тут подкармливали мясным.

Запрещать эту дружбу было бесполезно, да и незачем. Вместо запрета я ввёл регламент.

— Значит так, бригада. Кормить его можно, но только тем, что выдаст вот эта девушка, — я указал на Ксюшу. — Она выдаёт паёк, вы скармливаете. Всё остальное для него яд, даже если он будет смотреть вот так вот, как вы показывали. Договорились?

— Договорились! — хором отозвался кружок, и по интонации я понял, что паёк у Батона будет княжеский.

Вечером о произошедшем узнал Феликс и потребовал внести ясность в документацию.

— Разрешите уточнить статус! Пухлежуй, он же Батон, замечен на довольствии у неучтённого контингента! Как оформлять? Перебежчик? Двойной агент?

— Оформляй связным, — предложил я. — Между гарнизоном и союзными силами.

Феликс поразмыслил, нашёл в этой формулировке достаточную опору и внёс Пухлежуя в вечерний доклад как «связного на союзном довольствии». Так снятая дверь, о которой он скорбел как о рубеже обороны, обернулась не брешью в периметре, а каналом снабжения.

Пухлежуй получил неофициальную должность прораба по связям с общественностью, которому, единственному в клинике, карантин был не писан. Бригада же Алишера с этого дня окончательно перестала быть посторонней. Своих людей звери выбирают безошибочно, я в этом убеждался всю жизнь.

Сюрприз появился в конце третьего дня, когда строители ушли и пыль оседала в косых лучах из окон.

Колокольчик над дверью звякнул, я поднял голову от журнала и увидел на пороге… Артура Горая.

Лёгкая куртка, дорожная сумка через плечо, фирменная ухмылка на месте.

— Ничего себе, — сказал он вместо приветствия, оглядывая штробы и плёнку. — Я на месяц уехал, а вы тут филиал метростроя открыли.

Дальше начался шум. Саня вылетел из подсобки и полез обниматься. Ксюша побежала ставить чайник, на ходу отчитываясь про всех зверей сразу.

Пухлежуй прибыл из-за плёнки с инспекцией и облизал гостю обе руки, признав в нём своего.

Сумку Артур разгрузил тут же, на стойке, не дожидаясь вопросов, Сане достался магнит с гербом какого-то райцентра и наказ «не благодари», Ксюше кулёк карамели «для нервной работы», а зверям, отдельным пакетом, вяленые лакомства в ассортименте, включая полоску мяса «для белого начальника».

Даже Денисов, с которым они уже были знакомы, без подарка не остался.

— Ну что, профессор, — он повернулся ко мне, — богатеете? Что там будет? Операционная? Лаборатория? Скоро мраморные полы постелите и меня на порог пускать перестанете, скажете, следы оставляю.

Он шутил как всегда, в своём темпе, с ленцой, все смеялись и чай уже дымился на стойке. Всё было как всегда.

Кроме глаз.

Врачебная оптика, штука безжалостная, её не отключить по желанию. Поверх общего веселья я видел, что взгляд у Артура потемнел и отяжелел, а тени под глазами залегли глубже, чем положено от любого недосыпа.

Артур поймал мой взгляд. Мы встретились глазами поверх кружек и общего смеха, и этого хватило, он едва заметно качнул головой. Не сейчас. Не при всех.

Я так же едва заметно кивнул. Дождёмся закрытия.

— Ладно, болтуны, — Артур отставил кружку и поднялся. — Вы тут доболтайте, а я пойду кое с кем поздороваюсь. Соскучился.

И ушёл в стационар, к ширме. Спрашивать, к кому, не требовалось, яйцо, из которого вылупился Вэллор, в эту клинику принёс именно он.

Суета тем временем сворачивалась сама собой. Саня и Ксюша ушли вместе, держась за руки уже без всякого стеснения, и в дверях Саня что-то рассказывал, а Ксюша смеялась.

Денисов попрощался, аккуратно повесил халат и напомнил мне про завтрашнюю перевязку. Феликс занял ночную жёрдочку и произвёл вечерний обход.

Я запер входную дверь и погасил в приёмной всё, кроме одной лампы над стойкой.

Клиника затихла.

В проёме зиял тёмный недостроенный зал, и плёнка чуть слышно шевелилась на сквозняке. Одна лампа над стойкой держала островок света, и весь остальной мир будто отодвинулся за его границу. Феликс на жёрдочке демонстративно спрятал голову под крыло, но сидел при этом так, что было предельно ясно, ухо на посту и с поста не уйдёт.

Я заварил свежий чай, взял обе кружки и пошёл в стационар. Вошёл, поставил кружки на смотровой стол и закрыл за собой дверь.

Артур сидел на табурете за ширмой, возле самого купола. Вэллор выбрался из скорлупы по грудь, и Артур медленно гладил дракона ладонью по тёплой чешуе.

Я подвинул второй табурет и сел напротив, поставив кружку так, чтобы Артуру осталось только протянуть руку.

Он протянул. Обхватил кружку ладонями, покрутил её, глядя на чай, как в колодец.

— Ремонт, значит, — сказал он. — Серьёзно вы взялись… Феликс вон комендантом заделался говорит, — продолжал Артур, не поднимая глаз от кружки. — Табличку видел. Карантин… Это вы хорошо придумали. Солидно.

Из приёмной, сквозь дверь, не доносилось ни шороха, Феликс на своей жёрдочке умел быть абсолютно беззвучным, когда считал это тактически верным.

Вопросы шли невпопад, мимо, вокруг. Я на них не отвечал, и Артур ответов не ждал. Он неумело, по капле тянул время, тратя минуту, которую сам себе выторговал. Вэллор под его ладонью прикрыл глаза.

Я дал ему эту время.

Потом положил обе руки на стол.

— Артур. Рассказывай.

Ладонь его остановилась на чешуе дракона. И Артур медленно поднял на меня потемневший взгляд.

От авторов:

Дорогие читатели! Огромное спасибо каждому из Вас за поддержку этой серии, за Ваши ежедневные комментарии, лайки и награды. Видя такую активность, мы с удовольствием продолжаем писать серию в быстром темпе, как и раньше.

Вы — лучшие!

А продолжение уже выложено здесь:

https://author.today/reader/619692/5925994

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.