© Змеева Л., Ласкина З., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

«Если реставратор хочет достичь успеха в своем деле, ему следует развивать умение концентрироваться на задаче, эрудицию и ответственность, а также любить историю, постоянно учиться и совершенствоваться. А еще быть усидчивым и терпеливым – не каждый предмет готов покориться сразу даже зоркому глазу и умелым рукам, с некоторыми придется договариваться, если не приручать, как дикого зверя». Так говорил один из преподавателей Си Цзисина, почтенный профессор и признанный специалист, и Цзисин был с ним согласен, по крайней мере сегодня.

С гуцинем, который достался ему в этот раз, договориться не удавалось долго. Инструмент попал к молодому реставратору из частной коллекции и требовал особого внимания и ухода: отсутствовал хучжэнь[3] – очевидно, отвалился со временем; оба «пруда», и «фениксов», и «драконов»[4], были забиты свалявшейся пылью и трухой, старинные шелковые струны – порваны или изношены. Повреждения казались серьезными, но на деле были весьма незначительными для гуциня, изготовленного примерно в 500 году после С. г.[5] Скорее всего, он просто лежал в хранилище, защищенный от вандализма и погодных условий, но не от времени, – и время оставило след.

А прежде… прежде его явно любили, на нем явно играли. Ведь как можно не любить настолько прекрасный инструмент и не давать ему звучать?

Уцелевшие струны Цзисин снял еще пару дней назад, тогда же протер поверхность специальным средством, чтобы убрать грязь и пыль, тщательно вычистил щеткой оба «пруда» и оставил подсыхать. Сегодня можно было уже приступить к удалению старого слоя лака. Если бы Цзисин выполнял заказ для музея, он не снимал бы прежнее покрытие, а пытался восстановить его, удаляя лишь очевидные сколы и заполняя глубокие трещины воском, на который потом лег бы новый слой лака. Однако нынешний владелец циня дал четкие указания: восстановить изделие до той степени, чтобы его вновь можно было использовать. Значит, он должен не только вернуть гуциню голос, но и помочь сбросить сотни прожитых лет.

Вооружившись наждачкой, Цзисин принялся за ошкуривание корпуса.

– Знаю, господин цинь, непросто будет запеть после стольких веков, но будьте уверены – этот скромный мастер сделает все от него зависящее, – сказал он и хмыкнул невольно. Будь здесь старшая сестра, непременно буркнула бы что-то вроде: «Опять со своими деревяшками беседуешь! Ты что, древний отшельник? Вышел бы на улицу, встретился с друзьями, воздухом подышал! Только и знаешь, что работать да в юйван[6] сидеть!» Впрочем, Линлань никогда не злилась на брата всерьез: ее жизнь тоже была неразрывно связана с древностями. Она изучала историю Жэньго, писала статьи для научных порталов, ездила в музеи и на раскопки, но прежде всего ее интересовали люди, с которыми можно было поговорить. Предметы истории и искусства оставались для нее вторичными.

Цзисин же любил работать именно с ними. Люди могли обмануть, замолчать важные сведения, просто отказаться общаться, но вещи – никогда, если найти к ним подход. Особенно музыкальные инструменты, созданные для музыки и пения. Петь проще, чем говорить, пением можно рассказать обо всем, что нужно. Это не было фантазией Цзисина, что бы ни думала по этому поводу Линлань, – многие исследователи считали, что петь древние люди научились гораздо раньше, чем освоили устную речь, и считали явно недаром.

Закончив с первым ошкуриванием, Цзисин взял другую наждачку, менее грубую, для удаления остатков лака. Руки работали, а мысли уносились далеко, в школьные времена, когда их с классом возили на экскурсию во Дворец Дракона, восстановленную древнюю резиденцию заклинательского клана Хань Ин – увы, ныне несуществующего. Этот некогда влиятельный клан занимал значительные земли в центре Жэньго, пользовался милостью и расположением династии Чэнь, четвертый император которой, Чэнь Шэньсинь, был в большой дружбе с Хань Дацзюэ, тогдашним главой клана. Время правления династии Чэнь, как и правление династии Цинь, урожденных заклинателей, клан благополучно пережил, оставаясь в тени. Выжил он и в период раздробленности и междоусобных конфликтов; потом брошенную власть подобрал Хань Дасинь и стал новым императором. Говорили, он полностью унаследовал величие и красоту своих предков; говорили, его благословил сам Лазурный Дракон, божественный покровитель клана; много чего говорили. Кто теперь разберет, сколько правды в тех словах? Точно известно только, что через двести пятьдесят лет увяла и династия Хань, начало которой дал этот стойкий сердцем[7] заклинатель. Однако заложенный им город Синьду[8] оставался столицей и по сей день, пульсируя жизнью на перекрестке водных, наземных и воздушных путей, заменив собой древний Ин, столицу клановых земель и династии Цинь. А вот Дворец Дракона не пережил столетий и был восстановлен лишь в нынешнем веке силами оставшихся заклинателей. Да и то не полностью: Цзисин видел в центральном павильоне макет прежней резиденции, видел и планы-чертежи на дорогой бумаге с шелковой нитью, выложенные под стеклом витрин. Когда-то вдоль реки вилась цепь зданий, сверху и впрямь походивших на вытянувшегося на берегу дракона. Теперь от туловища остались лишь голова, шея и правая лапа; также были восстановлены главные ворота цвета киновари, внутренние резные ворота, изображавшие сцены из истории клана, и главный двор. Бывшее жилище главы отдали под музей, где собрали уцелевшие личные вещи, предметы быта и рукописи.

«Помимо Хань Дасиня, первого императора династии Хань, история сохранила имя его славного предка Хань Дацзюэ, – рассказывал экскурсовод. – Он был известен не только как редкой красоты мужчина, но и как мудрый и рачительный глава, сумевший восстановить клан после так называемой битвы с чудовищной огненной птицей. Маловероятно, что речь идет о настоящем чудовище. Скорее всего, так метафорически древние хронисты называли некоего внешнего врага, угрожавшего землям Жэньго, против которого объединились все семь заклинательских кланов. Для старинных хроник характерны подобные преувеличения и художественные образы. Наверняка имелись в виду кочевники сюнну[9], склонные сжигать все на своем пути. Их вторжение могло совпасть по времени с природными катаклизмами наподобие землетрясения. По данным геологов, местность на границе земель Сяньян и Юн, нынешних провинций Сяньчу и Юнмин, часто от них страдала: первым масштабным землетрясением стало легендарное Сошествие гор, а менее чем через сто лет случилась и „битва с чудовищем“. Как бы то ни было, Хань Дацзюэ смог вывести клан из упадка, оставив по себе не только добрую память в народе, но и сборник сочиненных им мелодий. Составлен сборник был еще при жизни главы, но окончательное оформление получил уже в период династии Хань вместе с названием „Ханьские мелодии“, под которым известен и по сей день. Невероятно, но сохранился и гуцинь Хань Дацзюэ, Синь Шэн-чу[10], – его вы можете увидеть в главном зале…»

Во время речи экскурсовода Цзисин обратил внимание на хранителя музея, старого заклинателя в цветах клана У Минъюэ – нефритово-зеленом и коричневом. Именно этот клан, процветающий и поныне, многое сделал для сохранения памяти о прошлом, немало средств и сил вложил в реставрацию Дворца Дракона – и, очевидно, знал какую-то другую правду, не ту, что рассказывали на экскурсии, судя по тому, как укоризненно качал головой старик на словах о вымышленном чудовище. Однако потом Цзисин позабыл и о сомнениях, и о старике-хранителе, едва увидел тот самый гуцинь.

Он стоял на возвышении в застекленной витрине и почти светился в лучах солнца, проникавших сквозь искусную систему окон в потолке. Мягко поблескивало светлое лакированное дерево, и трещины, разбежавшиеся по лаку за минувшие столетия, напоминали то ли разломы во льду замерзшего озера, то ли силуэты облаков на рассветном небе. Под корпусом был бережно расстелен белоснежный чехол, и собранные из серебристых нитей кисти походили на драгоценности, затерявшиеся на дне реки. Рекой, длинной и светлой, был сам гуцинь – несомненно, той самой Дацзиньхэ, на берегах которой стоял Дворец Дракона и у которой наверняка сочинял свои мелодии легендарный глава. Рекой, текущей в этот самый миг сквозь сердце замершего в восхищении Цзисина. «Неужели когда-то мир и правда был полон чудес? Неужели и правда бессмертные заклинатели парили в облаках и повелевали стихиями? – подумал Цзисин, еще мальчишка, и следующей мыслью было: – Как жаль, что мир уже не тот…»

В конце экскурсии им поставили запись мелодии из сборника Хань Дацзюэ под названием «Одна радость». И когда музыка рассыпалась серебром, вобрала в себя и шум реки за окнами резиденции, и шелест ветра в прибрежных ивах, зазвучала голосом памяти и надежды, Цзисин уже знал, чему хочет посвятить жизнь. Тому, чтобы эта прекрасная мелодия не умолкала.

Родители к его желанию стать реставратором отнеслись довольно спокойно. Мать, конечно, вздохнула: «Почитание прошлого и предков, безусловно, важно, но я надеялась, что ты выберешь что-то более современное». Отец же сказал: «Есть два вида совершенных людей: те, кто умер, и те, кто еще не родился. Удел всех остальных – искать свой путь, ошибаться и надеяться на правильный выбор. Чего мы могли ожидать, называя сына подобным образом?[11] Честь семьи ты сохранишь, репутацию в таком деле заработаешь. Иди!»

С честью семьи все было в порядке и без участия Цзисина. Увлекшись прошлым, он проследил историю Си едва ли не до Сошествия гор; пришлось, конечно, покопаться в архивах и побеседовать с родственниками разной степени дальности. Поиски в юйван тоже дали результаты – хотя отделить реальность от вымысла в найденном оказалось решительно невозможно.

И тем не менее он смог выяснить следующее.

Род Си восходил к трем (по некоторым источникам, четырем) братьям. Достоверно было известно о двоих: Си Сяньцзань, владелец лавки тканей, прославился как успешный предприниматель и отважный путешественник, торговавший со странами на далеком Западе и лично возивший товары по Великому пути чудес; Си Иши, чиновник первого ранга, считался родоначальником археологии, много сделавшим для восстановления отношений простых людей и заклинателей и сохранившим для потомков значительную часть наследия прежних времен – его находки до сих пор выставлялись в музеях в законсервированном Сяньяне, древней столице клана Цинь, и в Синьду, а разработанные им законы по-прежнему служили основой современного права.

Касательно третьего и четвертого братьев информации почти не нашлось. В «Записках о деяниях Ин-ди, четвертого императора, и его прославленных приближенных, составленных чжунсань гунчжу[12] Лю Сюли», одном из немногих сохранившихся полных и доступных источников о той эпохе, вскользь упоминался Си Ючжэнь, монах-даос, «чья судьба была подобна яшмовой росе на золотых листьях»[13]. Судя по сожалениям автора «Записок», долго Си Ючжэнь не прожил, однако напрямую о его смерти не говорилось.

Конкретных сведений о четвертом брате Цзисин также не нашел, но в тех же «Записках» семья Си называлась «несчастливой, сполна рассчитавшейся со смертью за зловещее число», а значило это, скорее всего, одно: созвучие фамилии со значением «четыре» и слова «смерть». Соответственно, братьев могло быть четверо. Слабый след обнаружился в поэтическом сборнике той эпохи авторства некоего Сунь Хэпина: целое стихотворение посвящалось судьбе четырех братьев, в двух из которых явственно узнавались Си Сяньцзань и Си Иши, третий описывался как «сменивший тишину и уединение монастыря Владык на грот бессмертия», а четвертый – как «гордый сын равнин и гор, чей духовный меч навеки остался в Небесных садах». Единственное, что понял Цзисин: четвертый брат, очевидно, был заклинателем, но его существование ставилось под сомнение еще более, чем третьего брата Си Ючжэня, монаха из «монастыря Владык». По крупицам собирая сведения, Цзисин пришел к выводу, что в стихотворении упоминался монастырь Тяньбаожэнь, посвященный Небесным покровителям, некогда располагавшийся в землях клана Хань Ин. Народные сказки эпохи династии Цинь рассказывали еще о некоем Белом монахе, прекрасном и праведном, спящем зачарованным сном в потаенном гроте в горной долине, где растут персики, дарующие бессмертие. Исследователи фольклора полагали историю о Белом монахе вариацией легенды о Персиковой долине, чудесном месте вдали от войн и несчастий, но Цзисин был почти уверен, что этот монах – личность вполне реальная, и считал Си Ючжэня наиболее вероятным кандидатом на эту роль.

Словом, предки – известные или предполагаемые – прославились где только могли. Про Си Иши до сих пор писали книги и снимали кино, приписывая неподкупному чиновнику и блестящему археологу все новые приключения; в честь Си Сяньцзаня назвали улицу в Чаньяне, городе, где когда-то начинался Великий путь чудес, и поставили памятник в родном Хофэе; а у Белого монаха как-то в период междоусобицы даже объявились последователи, звавшие себя детьми Бессмертия и поклонявшиеся ему как богу. Прочие родственники за минувшие века отметились разве что на государственной службе, большей частью тихо и незаметно трудясь на благо родины. И вот теперь подошла очередь Цзисина.

Вынырнув из мыслей, он легко улыбнулся инструменту в своих руках:

– Как видите, господин цинь, история моей семьи весьма занятна. Один предок открыл Великий путь чудес, другой оказался прославленным в веках чиновником, третий – и вовсе Белым монахом. Четвертый, похоже, был заклинателем… А я инструменты реставрирую. Дело ничуть не хуже, верите ли.

Отложив наждачную бумагу и смахнув деревянную пыль с корпуса, он взял широкую мягкую кисть и стал наносить смывку поперечными движениями: после ошкуривания требовалось окончательно удалить старый лак. Дело пошло быстро, и вскоре Цзисин уже подхватил миску с водой, другую кисть и мягкую салфетку, бережно промыл корпус гуциня от остатков покрытия и поставил инструмент на просушку. На лишенной лака мокрой поверхности четче проступили древесные узоры – как письмена на тайном послании, которое намочили и подержали над огнем. Интригующе и красиво, словно жаждущий быть раскрытым секрет.

– Вы понравились бы Ху-гэ[14], господин цинь, и он бы понравился вам…

Сказал – и запнулся, точно врезавшись на середине движения в прозрачную стену из самого крепкого стекла. Сколько раз за прошедшие месяцы он ловил себя на мысли, на слове, на ощущении: это надо показать Ху-гэ, об этом рассказать, это обсудить… А потом вспоминал вдруг, что того больше нет. Быть может, все дело в том, что Цзисин не видел его мертвым? Кто пустил бы его на похороны… Он лишь слышал пронзительную песню гуциня, видел искаженное агонией, укрытое тенью лицо – на той записи, что принес ему Чжао Чэньбо ненастной ночью полгода назад, на той проклятой записи.

Цзисин всегда звал его Ху-гэ: тот был старше на пять лет, но и в ином случае он не смог бы обращаться к нему по-другому. Да, по факту Вэй Тяньху не был бессмертным заклинателем – слишком далеко ушел от своего клана и от пути меча, – но все же проглядывало в его глазах и всем облике что-то такое, что заставляло вспоминать легенды о парящих в облаках заклинателях и божествах.

Они познакомились несколько лет назад на выставке традиционных инструментов, устроенной кланом У Минъюэ. Цзисин тогда только окончил обучение и ездил по стране, набираясь опыта и присматриваясь к потенциальным заказчикам. Та выставка проходила в Башне Ветров, древней клановой резиденции, где когда-то заклинатели со всей Жэньго собирались на Советы, а на верхнем этаже стояли приборы для наблюдения за небесными светилами. Цзисин задержался у стенда с эрху и его многочисленными разновидностями и так ушел в себя, что вздрогнул, услышав:

– Многие музыкальные теоретики называют эрху варварской скрипкой.

– Строго говоря, эрху не скрипка, а варварство – понятие субъективное, – машинально отозвался Цзисин и лишь потом повернулся к говорившему.

За окнами просторного зала на первом этаже башни горел над полосой прибоя алый закат, а этот человек вошел и будто принес с собой совсем иную зарю, из тех, что рождаются над золотой степью северо-запада, – а с этой зарей и крики соколов вместо взвизгов чаек, и острые звезды сухого степного неба, горящие в темных глазах так несхоже с ласковым светом звезд южного побережья.

– Вы заклинатель! – вырвалось у Цзисина, и он тут же торопливо добавил: – Прошу прощения, это вышло грубо.

– Ничуть, – белозубо улыбнулся незнакомец, – я даже рад, что вы с первого взгляда угадали. Вэй Тяньху. – И протянул руку возмутительно-бесцеремонно, на манер западных государств.

Вэй Тяньху получил свою фамилию поистине неведомыми путями: клана Вэй Далян, потомков Желтого Журавля, одного из семи изначальных кланов, не существовало уже более пятисот лет. После правления легендарных братьев-близнецов Вэй Юншэна и Вэй Юнмэя – один из которых то ли погиб после вторжения «огненной птицы», то ли был непоправимо искалечен, а второй, по слухам, ушел в отшельники, не оставив потомства, – клан какое-то время еще участвовал в общественной и политической жизни династий Чэнь и Цинь, но потом на землях Далян случилась страшная многолетняя засуха, и уцелевшие заклинатели переселились в соседние земли Ляо. На закате династии Цинь один из младших сыновей тогдашнего императора, дальнего родственника близнецов Вэй, благодаря проявившимся клановым чертам смог возглавить то, что осталось от Вэй Далян, и продлить жизнь клана еще на сто лет. Затем Вэй Далян окончательно развалился и рассеялся по другим землям: часть осталась в Чжао Ляо, часть перешла в новосозданный клан Цинь Фэйсюй – оттуда и был родом Вэй Тяньху, пусть и жил большую часть времени в Ляо.

По натуре бунтарь, в старых богов он не верил и пути меча следовать не собирался, но обладал музыкальным талантом и собрал собственную группу из товарищей по клану. Исполняли они разное: народные песни в современной обработке, каверы на зарубежные композиции, положили на музыку многие поэтические шедевры разных эпох; само собой, писали и свое. Казалось, для Вэй Тяньху не существовало никаких границ и рамок, ни жанровых, ни стилевых. Он одевался то в армейские штаны и высокие ботинки, то в бархатные пиджаки и атласные рубашки, то в кожаные куртки и брюки с широкими ремнями; волосы то отпускал, то укладывал причудливыми вихрами, не стеснялся носить ни серьги, ни ожерелья и цепочки, ни браслеты и кольца. Цзисин, с детства предпочитавший красоте удобство в том, что касалось одежды, а с началом работы и вовсе окончательно перелезший в безразмерные толстовки и спортивные штаны, каждый раз ощущал себя рядом с ним пугалом.

Сдружились они накрепко и сразу: Тяньху учил Цзисина играть на гуцине и много рассказывал о мире заклинателей, Цзисин же знакомил нового друга с виртуальным миром юйван – раньше тот сидел только в шэньло, «божественной сети» для внутреннего заклинательского пользования, и поначалу плохо ориентировался в пространстве обычных людей. Впрочем, проблемы у него были не только с юйван: порой Цзисину казалось, что при всех прочих своих дарованиях Тяньху не смог бы самостоятельно и шнурки завязать.

Во времена консерватории от казусов – разогретой в микроволновке ложки с продолжением в виде пожара или отключенного за неуплату электричества – его спасал старый друг, загадочно именуемый А-Линем. И построивший, видимо, неплохую карьеру, раз его фамилия никогда не мелькала в их разговорах даже после бутылки рисового вина – а ведь Цзисин не раз пытался разговорить Тяньху. Теперь же почетная обязанность заботы об этом великовозрастном ребенке перешла к Цзисину: и он не мог понять, каким чудом или благословением богов Тяньху дожил до своих лет, ни разу не влипнув в серьезные неприятности.

Боги, впрочем, были склонны отворачиваться от своих детей в самый неожиданный момент. Смерть Тяньху оказалась такой же пронзительной, внезапной и странной, какими были музыка и жизнь.

– Простите, господин цинь, – выдавил Цзисин, вставая. Руки задрожали – в который раз; он побоялся, что столкнет инструмент с подставки неосторожным движением. Опасно было работать в таком состоянии: не испортит покрытие, так навредит себе – как в один из тех разов, когда просто забыл надеть перчатки и плеснул смывку на голую кожу. Ему нужно было успокоиться. Выдохнуть.

Прежде с этим помогала чужая музыка. Теперь – своя.

Цзисин на нетвердых ногах добрался до углового столика: там, в золотистом чехле, отдыхал его собственный гуцинь, подарок Тяньху. Сдернул ткань, сел, взял первую ноту, задребезжавшую от нервных пальцев. С силой втянул в себя воздух, через силу же выпустил. Взял вторую. Звук проплыл по комнате – густой и сочный, – медленно истаял в холодном сумраке за окном и теплом свете ламп внутри. Восприятие обострилось, сузилось до крохотной точки: только мелодия, только колебания воздуха, только струны под пальцами правой руки. Левая лежала безвольно. А в голову все лезли, лезли воспоминания.

Первое – точно вспышка.

– Ты же помнишь, Син-ди[15], что искусство игры на гуцине всегда стояло первым в списке необходимых благородному мужу умений[16], – темные глаза Тяньху смеются. – Не самый очевидный выбор в наше время, но я рад твоему интересу. Как назовешь свой инструмент?

– Что ж, мне далеко до героев древности и прославленных мужей, и от меня едва ли ждут великих свершений, – улыбается Цзисин, поглаживая лакированный корпус, выточенный из древесины паотун[17]. – Пусть будет Мию.

– «Близкий друг»? Хорошее имя. Верного друга трудно найти, да еще и такого, чтобы понимал музыку твоего сердца.

– Ну тебя же я как-то нашел, Ху-гэ.

Левая рука коснулась струн, приглушая вибрацию. Он отвлекся бы на что-то иное, не на музыку – только вот на что? Последние годы в жизни Цзисина были только работа, работа, работа – и единственный друг. Цзисин всегда думал, что ему не нужно общение, не нужны привязанности; вот, видно, судьба и преподнесла урок. В голове вертелось неоформленное: раскатистый смех – память об этом смехе, фантомное похлопывание по плечу, улыбка, гордая и широкая, острая и белозубая.

Был человек – и человека нет.

Снова вспышка.

– Как… как это случилось? – Цзисину кажется, что он кричит во весь голос, но на самом деле – шепчет, едва размыкая губы.

Чжао Чэньбо сидит боком на перилах балкона, прямо под хлещущими струями дождя, до судорог в мокрых пальцах сжимая меч, и слезы на его лице тут же смывает ливнем.

– Я не знаю! – почти рыдает он, и голос срывается на взвизг. – Я не успел! Когда я догнал их, все было кончено! Под завалом спасать уже было некого!

– Но кто?! Кто мог… почему ты был не с ними?! Ты должен был их охранять! Ты должен был!..

Онемение перекрывает и ярость, и боль. В ушах шумит.

– Они возвращались с концерта обычным путем. Никто не сунулся бы в бывший Далян по своей воле! Я не!.. Там же бури… Там… Наверное, они пытались оторваться, была погоня, их схватили, я не… Я собирался догнать их позже! Они не были одни, ты знаешь?! – снова взвизг, клокочущие в горле хрипы. Так ветки царапают по стеклу, так скрипит старый дощатый пол, так… О чем он думает, боги, о чем… – Я сразу не понял, что они свернули с дороги! Я даже подумать не!.. Я не мог, я!..

Чжао Чэньбо лезет в поясную сумку, руки трясутся, меч опасно гудит, почти выскальзывает на пол. Наконец выдергивает гарнитуру – из тех, понавороченней, с моноклем для съемки. Монокль погнут, стекло треснуло; сбоку мигает зеленым пластинка – юйцзянь. Точно, юйцзянь, сдались заклинателям обычные флешки…

– Забери и спрячь. Никто не должен увидеть запись, ты слышишь? Никто! Я… я посмотрел, и я не должен был, и тебе отдавать не должен, и… – Чжао Чэньбо ругается, вытирает лицо рукавом – бесполезно. – Я хотел бы забыть то, что увидел, но уже не смогу. Отдавать ее тебе – очень плохая идея, знаю, я должен был просто уничтожить ее, но…

Цзисин сам не замечает, как рывком подается вперед, прямо под дождь, как выхватывает гарнитуру у отшатнувшегося заклинателя, – приходит в себя, только почувствовав, как впивается в мякоть ладони мокрый, холодный пластик.

Чжао Чэньбо смотрит на него еще одно долгое мгновение: льется по лицам вода, липнут к коже волосы и одежда. Затем улыбается дергано, словно и сам уже мертвец:

– Но вы бы меня не простили. Оба. Прощай. – И прыгает в грозовую тьму, лишь слышится свист лезвия меча, рассекающего воздух.

Конечно, Цзисин посмотрел эту запись – столько раз, что сбился со счета. У его ноутбука не было разъема под юйцзянь, но приятель Чжао Чэньбо помог в свое время найти переходник.

Вероятно, смотреть не стоило. Вероятно, Цзисин обеспечил себя кошмарами на всю оставшуюся жизнь. Вероятно, он бы не зациклился так, не знай, что случилось с Тяньху на самом деле. Вероятно…

Звуки сбегали со струн горной лавиной. Каждый – как камень, грозящий проломить голову, как камни, сыпавшиеся с потолка той пещеры.

Только сейчас Цзисин до конца осознал, что играет. Что играет снова.

Видео запускается с чуть слышным щелчком. Он видит пещеру: мрачные низкие своды, в дальнем углу сбились в кучу музыканты, в центре стоит Вэй Тяньху, и гуцинь парит перед ним, как в старинных легендах, и пальцы летают по струнам, извлекая странные, страшные звуки, полные отчаяния, скорби, тоски – и гнева. Вокруг него вихрится почти видимая энергия, не давая подойти, не давая остановить смертельную песню, – лишь на периферии изображения мечутся темные фигуры. Одна мелькает перед самым экраном: на мгновение можно различить лицо. Снимает, очевидно, один из похитителей. Он даже не вздрагивает, картинка остается удивительно четкой, словно это лишь глупый фильм, словно все это нереально, словно этого не происходит… Не произошло. Запись длится недолго: всего пару фэнь[18]. Под конец стены и пол пещеры начинают ощутимо трястись, кто-то что-то выкрикивает, фигуру Тяньху перечеркивают падающие камни, что-то вспыхивает в вышине, камера дергается, и мелодия обрывается вместе с видео на незаконченной, яростно звенящей ноте. Что-то шумит и скрежещет в темноте.

Чэньбо велел никому ничего не говорить, и Цзисин не говорил – пусть и хотел сначала в каком-то порыве безумия разыскать загадочного А-Линя. Не говорил даже с Чэньбо: на все вопросы тот отмалчивался, и в конце концов Цзисин перестал их задавать. Заклинатель знал что-то такое, из-за чего видео не должно было всплыть.

Это не помогало Цзисину добраться до правды, но не могло и остановить.

Без доступа к заклинательским источникам информации, без права узнавать о ходе расследования ему оставалось немногое: только видео – и мелодия.

Последняя мелодия Тяньху.

Цзисин в достаточной мере освоил мастерство игры на гуцине, чтобы попытаться разобрать запись самостоятельно, и столкнулся со строем, граничащим с сумасшествием: казалось, неизвестный автор, если не сам Тяньху, собрал воедино все основные техники игры и перемешал их в ему одному понятном порядке. «Рассеянные звуки» сменялись «плывущими», потом «статичными»[19], потом шли задом наперед, повторялись, обрывались… Цзисин потратил почти два месяца, чтобы разобрать мелодию на слух и сыграть ее, и то не всегда мог поручиться за какой-то отдельный кусок. Оказалось, что если играть ее медленно, то мелодия очень красива, хоть и очень печальна. Она звала, рассказывала, жаловалась и снова звала – из-за грани, с другого края мира… Из Небесных садов, быть может, или из самого Диюя[20]. Цзисин сыграл ее столько раз, что выучил наизусть, а потом забросил, не в силах вновь и вновь переживать этот мрак, и камни, и крики, и ярость, и смерть.

Мелодия выматывала все больше, но словно держала его на крючке, не давала забыть. Он просыпался среди ночи с мыслью, что должен сыграть. Он не мог работать – особенно в первый месяц, когда только плакал, играл и снова плакал, падая от усталости.

Недавно Цзисину показалось, что его наконец отпустило – но, видимо, зря.

Он играл теперь словно впервые: слезы капали на струны и звуки рвали тишину вместе с сердцем. Мелодия дошла до места, где обрывалась на записи, – и Цзисин замер, прижав струны пальцами. Они слабо звенели, успокаиваясь, и Мию теплел под руками, почти толкаясь в ладони, словно не обычный гуцинь, а напитанный ци, и…

А потом в дверь постучали.

Примерно пару фэнь у Цзисина в голове крутились только две мысли: «Небо опрокинулось, земля перевернулась» и «Я наконец сошел с ума, у меня галлюцинации». Сидя у стола с реставрационными принадлежностями, он ощущал, как пульсирует в висках кровь – верный признак приближающейся мигрени, которая мучила его с момента гибели Тяньху. Своими сегодняшними мыслями и очередной попыткой исполнить мелодию Цзисин, видимо, только ускорил ее появление.

Гость – неужели правда тот самый Си Ючжэнь? – все это время терпеливо ждал, когда хозяин придет в себя достаточно для поддержания беседы. Он был так странно неподвижен – не слышалось даже дыхания, – что казалось, в комнате его и вовсе нет.

Глубоко вздохнув и с силой проведя ладонями по лицу, Цзисин все же заговорил:

– Давай-ка проясним. – Он тоже перешел на «ты», не видя смысла и дальше притворяться тактичным, кем бы гость ни являлся. – Хочешь сказать, ты Белый монах? И тебя, проспавшего тысячу с лишним лет, призвала игра на гуцине? Не ритуал, не заклинание, не служение в храме, а весьма посредственное музицирование самого обычного человека, даже не заклинателя?

Ючжэнь – Цзисин про себя решил пока обозначать его так – заметно удивился:

– Почему ты так меня называешь? Что это за странное прозвище?

«Это единственное, что тебя смутило?»

– Ну, прозвище придумал не я… Да и не сказать, что об этом много известно, – нехотя признал Цзисин. – Но если уж ты утверждаешь, что действительно Си Ючжэнь, один из легендарных братьев Си, то знай, что я кое-что читал о том времени и сделал выводы.

– Значит, тебе известно больше, чем мне, – спокойно отозвался Ючжэнь. – Я ничем не выделялся среди прочих обитателей монастыря Тяньбаожэнь и не прожил достаточно, чтобы успеть совершить какие-то заслуживающие внимания и памяти поступки. Считается, что радость кроется в обладании славой и высоким положением, но истинная радость – в их отсутствии[27]. Если меня помнили мои братья, это уже награда.

Цзисин начал раздражаться.

– Тогда вынужден разочаровать – тебя хорошо помнят до сих пор. Даже назвали Белым монахом, пусть и не все понимают, что он и полумифический Си Ючжэнь – один и тот же человек, в чем я практически уверен. Значит, ты совершил нечто такое, что заставило людей дать тебе это прозвище. Или будешь отрицать? Едва ли ты мог сделать что-то за время своего сна.

– И вновь я скажу, что не знаю, о чем ты говоришь, Си-сунь, – голос собеседника даже не дрогнул. – Поскольку ты – очевидно – из рода Си, я могу заключить, что потомство у братьев моих было крепким и многочисленным. Это невероятно радует меня. Но я и помыслить не мог, что память обо мне осталась не только в их сердцах. Все, что я совершал в своей земной жизни, я совершал, пытаясь следовать своему пути, как поступил бы любой достойный человек, и путь мой вел меня по земле и небесам. Но, как видно, на небесах я пробыл слишком долго. Мое присутствие причиняет тебе неудобства, Си-сунь, и я сожалею об этом, но не отрицай, что именно ты позвал меня в свой дом.

– Мы снова возвращаемся к мелодии? Почему ты так уверен, что тебя призвал именно я? Напомню: не заклинатель, не монах – простой человек!

– Знаешь ли ты, что это за мелодия?

– Без понятия, – резко ответил Цзисин. Да, он с трудом мог совладать с расшатанными нервами, но еще не настолько потерял голову, чтобы делиться с посторонним историей о Ху-гэ. Об их дружбе не знали толком даже родители и сестра, о его смерти он и подавно не говорил.

– Как же она попала к тебе?

– Случайно. Может, просветишь, раз знаешь больше моего?

– Сожалею, Си-сунь, но полным знанием я не владею. Могу лишь сказать, что ты сыграл мелодию призыва, и я не мог не откликнуться на нее. Теперь я понимаю, что, вероятнее всего, она сработала из-за нашего родства – общей крови неважно, музыкант ли ты, заклинатель или монах. Но откуда она взялась, кто сочинил ее и для чего – это мне неизвестно.

– Звучит как бред. Я ведь играл ее не первый раз! – вскинулся Цзисин и осекся. Не удержался, все же начал болтать… Однако Ючжэнь не изменился в лице, лишь взгляд светло-карих глаз сделался сочувствующим.

– Значит, сегодня ты вложил в нее нечто такое, что смогло преодолеть время и пространство, как благоухание цветов, которое не может скрыть даже самый густой туман[28].

«Цветов, как же, – подумал Цзисин. – Разве что траурно-белых, которые приносят на похороны и сажают на могилах». Ему стало совсем тошно, и, растревоженный воспоминаниями и поздним визитом, он наконец взвился:

– Да что вообще происходит?! Кто ты вообще такой, зачем явился на ночь глядя, зачем задаешь такие вопросы и трогаешь мои вещи? Си Ючжэнь, Белый монах? Это просто смешно! Не знаю, почему вообще иду у тебя на поводу и обсуждаю все это, когда следовало бы просто позвонить в полицию!

Его несло, стремительно и неотвратимо. Прежде Цзисин не позволял себе так срываться и в другое время попытался бы загнать гнев обратно, но неизменное спокойствие Ючжэня распаляло все больше и больше.

– Мне нечего сказать тебе, Си-сунь, помимо уже сказанного. Но ты нуждаешься в истине, и у меня нет права лишать тебя ее. Ответь мне, чему бы ты поверил? Что мне сказать или сделать?

Звучало разумно, и Цзисин на мгновение притих. Действительно, как Ючжэнь собирается доказать, что он не сумасшедший и тот, за кого себя выдает? Как бы сам Цзисин поступил на его месте? «Если доказать у него не получится, что весьма вероятно, – подумал он со злым удовлетворением, – то я наконец смогу вызвать полицию и покончить со всем этим!»

– Что ж, – сказал он вслух, медленно выдыхая и прохрустывая сцепленными в замок пальцами в надежде отвлечься, – если ты и правда Си Ючжэнь, расскажи мне про своих братьев.

«Интересно, как ты будешь выкручиваться, – добавил он про себя, – за тот период информации слишком мало».

– Что угодно? – терпеливо уточнил гость.

– Да.

– Охотно. Саньгэ[29] всегда любил учиться и обладал прекрасной памятью. Казалось, в его голове скрыты бесчисленные тайники, в которых он хранит любые сведения; неудивительно, что он в двадцать семь лет уже сдал экзамен на государственную службу и получил степень цзиньши[30]. Как истинный ученый, он никогда не боялся обилия знаний[31]. Жаль только, улыбался нечасто. – И улыбнулся сам, светло и печально.

К злости Цзисина примешалось странное почти смущение – с одной стороны, ничего дельного он, как и ожидал, не услышал, с другой – услышанное казалось очень личным.

– Хорошо, допустим, – отрезал он, – а что-то еще можешь сообщить? Про работу, про должность?

Ючжэнь застенчиво пригладил волосы.

– Служил в ведомстве по надзору за заклинателями, при переводе во дворец ему был присвоен девятый чиновничий ранг… Пожалуй, это все. Сожалею, что так немного. Тебе, конечно, хотелось бы знать больше о своих предках, понимаю.

– Ладно, – Цзисин потер рот, удержавшись от очередного колкого комментария – на этот раз о том, что он хотел узнать на самом деле. – Про других братьев что скажешь?

– Эргэ[32] был истинно благородным мужем, чьи помыслы невозможно не заметить. Он вырастил нас с саньгэ, и при всем моем уважении к своим настоящим родителям именно его я почитаю как отца. Не только помыслами, но и талантом он был отмечен: жаль, что и разглядеть тот талант, как яшму в скале и жемчужину в морской пучине, могли немногие[33]. Однако, судя по тебе, он все же завел семью и благополучно продолжил род Си. Увы, дагэ[34] не сумел сделать того же, но оставался до конца верен себе и сделанному однажды выбору.

– Саньгэ, эргэ, дагэ… Вас все же было четверо?

– Конечно, я ведь сказал тебе в самом начале, – удивился Ючжэнь. – Ты имеешь в виду, о дагэ сведений не сохранилось?

– Можно и так сказать. Я даже имени его не слышал до этого дня. Настолько загадочной личностью был?

– Можно и так сказать, – Ючжэнь вернул ему ответ с мягкой необидной усмешкой. – Мы долгие годы ничего не знали о его жизни, и прискорбно, что узнали больше лишь после его смерти. Как старший сын, он должен был по традиции унаследовать семейное дело, но желал не продавать ткани, а парить в облаках и повелевать стихиями, как заклинатели. У него получилось, хотя, вероятно, он потерял не меньше, чем приобрел. Не мне его судить. Как я уже сказал, он был готов отвечать за свой выбор и принимать его последствия.

– И в каком клане он жил?

– В Цинь Сяньян, который долгие годы считался исчезнувшим. История Сошествия гор и появления чудовищной птицы тебе наверняка известна.

– Мне наверняка известно лишь то, что клан Цинь Сяньян не существует уже много лет. Из семи кланов фактически осталось только три, Чжао Ляо, Янь Цзи и У Минъюэ. Есть и четвертый, объединивший остатки прочих, – Цинь Фэйсюй. – Против воли Цзисин ощутил слабый укол азарта: что пришелец ответит теперь? – Если ты и правда жил в то время, может, объяснишь, что за стихийное бедствие прозвали Сошествием гор и какие кочевники вторглись на земли Жэньго?

– Кочевники? – переспросил Ючжэнь. В голосе его читалось искреннее недоумение.

– Ну или кто там развязал войну, в которой погибло много заклинателей? Не хочешь ли ты сказать, что и вправду явилась чудовищная птица? – Видя, что Ючжэнь по-прежнему недоумевает, Цзисин застонал: – О нет. Именно это ты и хочешь сказать.

Зажегшаяся было надежда, что он действительно может оказаться тем самым Ючжэнем, угасла вновь. Чудовищные птицы? Серьезно? Впрочем, тысячелетний сон тоже плохо укладывался в привычную картину мира. С другой стороны, были же заклинатели прошлого бессмертными? Может быть, они тоже впадали в длительные медитации, продлевая тем самым жизнь? В этом Цзисин разбирался мало.

Собеседник тихонько вздохнул – наверное, впервые за время их разговора.

– Уже не знаю, поверишь ли ты мне, Си-сунь, и тем более не знаю, много ли известно в твоем времени о делах минувших дней, но расскажу что смогу. Сошествие гор, пожалуй, можно назвать стихийным бедствием, вот только причиной стали заклинатели. До того шла долгая кровопролитная война между кланами, причины которой и мне неизвестны. Чтобы обрести преимущество в войне и дополнительную силу, клан Чу Юн совершил ужасный, непростительный поступок: призвал своего божественного покровителя, Красную Птицу, и пленил его. Воистину тот, кто жертвует совестью ради амбиций, сжигает картину, чтобы получить пепел. Клан Цинь Сяньян пытался освободить божество и даже преуспел, но Красная Птица уже не разбирал правых и виноватых, и его ярость обрушилась на все кланы. Последствия этой ярости и назвали Сошествием гор: как мне рассказывали, горы и правда сходили с места, а реки покидали русла. Более всего пострадали Цинь Сяньян и Чу Юн, но обвинили тогда в случившемся первых, а не вторых. Они скрывались много лет, но объявились вновь, когда частица плененного божества, все это время таившаяся под завалами и набиравшая мощь, вырвалась на свободу в виде чудовищной птицы. Я видел ее своими глазами и предпочел бы не видеть подобного более никогда. Именно в тот день я малодушно подумал о том, что Небо не подчиняется человеку и что судьба – невероятно хрупкая вещь. Тяжело следовать пути во тьме, среди боли и страданий. – Его лицо мимолетно исказилось. – Столько людей погибло тогда, столько заклинателей…

Ючжэнь и звучал, и выглядел искренне, но что-то внутри не давало покоя. О чем еще Цзисин мог спросить? О заклинателях, раз уж их упомянули? Клановые архивы оставались засекречены и по сей день, да и охранялись не хуже большинства министерств. Если этот «предок» сможет что-нибудь рассказать… наверное, Цзисин постарается поверить. По крайней мере, попробует.

Однако как он собирается проверять его слова, если и сам никогда не был в архивах?

Цзисин наткнулся взглядом на гуцинь и все же спросил – не узнает правду, так хоть потешится:

– А что ты можешь рассказать о Хань Дацзюэ? Он ведь жил в одно время с тобой?

Замерший в печальной неподвижности Ючжэнь вздрогнул и слегка улыбнулся:

– О наследнике клана Хань Ин? Благородный муж редкой красоты и различных талантов. Даже если бы он захотел прикинуться обычным человеком, стать и удивительные серебристые волосы ему бы не позволили.

– Серебристые? Не окрашенные, так понимаю, и не седые.

Ючжэнь прикрыл рот рукавом, пряча веселый смешок.

– Конечно же нет. Члены правящей ветви семьи в кланах зачастую отмечены какой-то особой чертой внешности, доставшейся им от божественного покровителя. В клане Хань это цвет волос. Мы виделись всего пару раз, а познакомились, когда я принес важные вести о его семье – не знаю, сохранились ли они до этих дней. Если Хань Дацзюэ впоследствии стал главой клана – а я в этом не сомневаюсь, – то главой добрым и рачительным, он пользовался всеобщим уважением еще будучи наследником. Собственно, именно он помог мне в… некотором предприятии.

«Слишком складно для правды… С другой стороны, если он монах, то говорить умеет. Но может ведь и обманывать. Очень удобно – ничего толком не знает, ни с кем толком не знаком, обрисовывает лишь крохотные детали, которые не проверить…» Однако попробовать проверить еще кое-что Цзисин все-таки мог.

– А с близнецами Вэй ты встречался?

Он знал немногое, лишь то, что рассказывал Тяньху, но откровенную ложь различить, пожалуй, смог бы. Ючжэнь отвернулся; Цзисин почувствовал и ликование, и что-то странное – почти обиду. Неужели все-таки врал? Следовало ожидать.

Но тот вдруг заговорил тихо:

– Встречался и в лучшие времена, и в худшие, и первая наша встреча стоит у меня перед глазами так, будто случилась только что. Если бы я не знал, что правящие клановые семьи несут в себе древнюю божественную силу своих покровителей, то убедился бы в этом сразу же, едва увидел братьев Вэй. Покровитель клана Вэй Далян – Желтый Журавль, но их я сравнил бы с хищными степными соколами, прекрасными и свободными. Они были удивительно похожи: старший – Вэй Юншэн, и младший – Вэй Юнмэй. Пожалуй, отличить их можно было лишь по украшениям – Вэй Юнмэй очень их любил, а Вэй Юншэн носил только гуань[35]. Братья встречали удары судьбы без страха. Без страха вступили и в битву с огненной птицей… Вэй Юнмэй был тяжело ранен. В жестоком сражении нет места красоте[36], там остается лишь смерть. Я не знаю, выжил ли он, не знаю, удалось ли мне… – Ючжэнь обхватил себя руками, будто мерз, вновь умолк и после почти бесконечной паузы продолжил нараспев – так читают наизусть древние трактаты или сочиняют стихотворения: – С севера на юг протянулись земли Далян, от сухой пустыни, где рождаются песчаные бури, через золотые степи, расцветающие по весне всеми красками жизни, до горного хребта Куэнь-Лунь[37] на границе с Сяньян, где в объятиях можжевельника берет начало Дацзиньхэ[38]. Там, на склоне, с древних времен встречает рассвет главный храм Желтого Журавля, во дворе которого растет вечноцветущее персиковое дерево. Сам Журавль когда-то отдыхал на его ветвях, и, отмеченное божественным прикосновением, не увядает оно и не теряет цвет, какие бы бури ни проносились над горами…

Цзисин едва не подскочил. Персиковое дерево! Священное место! Ху-гэ рассказывал кое-что о древних землях Вэй Далян, говорил и о том, что у каждого клана были святилища и храмы, посвященные божественным покровителям, и один из храмов, самый главный, строили рядом с местом, которого коснулось некогда божество. Заклинатели считали, что именно из этой точки раскидывается сетью благословение, оберегающее их земли, и именно в ней стоит возносить молитвы покровителю в случае нужды.

– Не очень-то это дерево помогло клану Вэй, – сказал он, когда тишина начала давить на нервы совсем уж невыносимо. – Будь оно и правду благословлено, их территории не пострадали бы ни от землетрясений, ни от многолетних засух. Сейчас там и жить невозможно: постоянные песчаные бури.

– Какие печальные вещи ты говоришь, Си-сунь. Воистину Небо полно неожиданностей, и его намерения порой трудно постичь. Однако ведя счет пройденному, можно познать грядущее. – Ючжэнь наконец повернулся, его лицо вновь стало безмятежным, как у просветленного или… небожителя?

Кем становились заклинатели, достигнув бессмертия? А монахи?

Цзисин мотнул головой.

– Хорошо, поговорить мы поговорили. Намерения Неба интересуют меня не особо. Если ты и вправду тот, за кого себя выдаешь, продемонстрируй, на что способен.

– Си-сунь, ты же понимаешь, что я монах, а не заклинатель, – с легкой укоризной отозвался Ючжэнь. – Как я тебе что-то продемонстрирую, если у меня при себе нет ни фучэнь[39], ни талисманов, ни благовоний?

Невысказанное «и если ты так упорно не хочешь мне верить?» повисло в воздухе.

– Ты уже явно не просто монах, если полторы тысячи лет провел неизвестно где и, судя по всему, не изменился. Где ты был? Что случилось? Ты упоминал, что спал, но этот сон явно не был обычным.

– Ты ведь знаешь, что заклинателей называют бессмертными не просто так? Если они посвящали свою жизнь исключительно совершенствованию, оставляли все мирское и уходили говорить с богами, то срок их жизни удлинялся неимоверно. Вот и у меня вышло примерно так.

– Да, они уходили, но, подозреваю, переставали при этом быть людьми. Я, может, и не биолог, но какое тело продержится даже пару сотен лет? Значит, ты тоже не совсем человек. Значит, что-то да можешь.

Ючжэнь заметно погрустнел:

– Пожалуй, так и есть. Меня учили, что каждый монах должен стремиться к тому, чтобы с помощью духовного и физического совершенствования преодолеть все страсти и желания, достигнуть просветления и приобщиться к дао. И вот я освободился от того, кто я есть, но стал ли я тем, кем могу быть?[40] И кем я стал в действительности?

– Покажи мне! – потребовал Цзисин. – Покажи, чем отличаешься от человека!

– Ты и правда этого хочешь? – тихо спросил Ючжэнь, и печаль словно наполнила каждую черту его лица. Собственная нечеловеческая природа будто причиняла ему ощутимую боль, но у Цзисина не было сил на жалость. Он словно чувствовал: то, что произойдет сейчас, может изменить все.

– Хочу. Хочу проверить.

«И поверить».

– Наверное, я не тот предок, которого тебе хотелось бы видеть, и не тот, кто мог бы тебе помочь, – непонятно ответил Ючжэнь, осмотрелся и внезапно направился к гуциню, который до того реставрировал Цзисин. Постоял немного, глядя на него, потом простер руку над корпусом и негромко проговорил:

– Именем Шуйлуна[41], пусть все станет как было.

Гуцинь окутало слабое сияние, контуры инструмента размылись, он весь подернулся рябью и… Цзисин заморгал, думая, что ему чудится, но нет: на столе стоял совершенно целый гуцинь. Были на месте хучжэнь и струны, которые он лично снял перед работой; корпус сиял свежим лаком, и на изгибах будто проскакивали цветные искры.

Даже если бы Ючжэнь захотел, он не смог бы найти доказательства лучше. Не пришло никакого осознания, не разверзлись небеса, но Цзисин достаточно изучал историю и общался с заклинателями, чтобы знать: не существует известного способа починить инструмент чарами. Будь это возможным, не потребовалась бы никакая реставрация.

А значит, Ючжэнь не лгал.

Цзисин на негнущихся ногах добрался до стола, осторожно тронул гуцинь. Гладкий лак, теплое дерево под пальцами, тонкое звучание струн убедили его в том, что это не иллюзия.

– Как… как ты сделал это? – с трудом выдавил он. Горло перехватило железной рукой. Неужели действительно?.. Неужели это – Белый монах? Его предок?..

Ючжэнь улыбнулся без капли радости:

– Ты верно сказал, что я не совсем человек. Кто я теперь, я и сам не знаю. – Он легко, едва-едва касаясь, тронул струны, и они издали чистый, глубокий звук. – Я просто вернул его к той форме, в которой он был изначально. Вернул его в начало пути. Теперь он снова может петь.

В начало пути? Снова может петь?..

Ху-гэ…

У Цзисина потемнело в глазах. Ноги подкосились, и он упал на колени, схватил Ючжэня за полы одеяния, призрачные, выскальзывающие из рук, будто припал к статуе божества. Молились же ему люди, был же культ… А если, если?..

– Ючжэнь… Господин бессмертный?.. А можно ли… Можно ли так вернуть человека? Ты можешь сделать так с человеком? Я был неправ, я… Я должен был сразу поверить тебе, я не должен был тебя проверять, и если ты… и если ты можешь, я готов… Тебе нужна жертва? Или плата? Я что угодно сделаю, я что угодно достану! Я клянусь! – голос сломался, в глазах стало мокро и горячо. Все исчезло – сомнения, злость, тревога, осталось только звенящее, ослепляющее, слишком огромное для него чувство, неспособное вместиться во вмиг ослабевшее тело.

А если это Ючжэнь его испытывал? А если он сам упустил свой шанс – посмеялся, не поверил? Если?..

– Прости, Си-сунь, – сказал Ючжэнь мягко и осторожно, невесомо касаясь его волос, и Цзисин понял, что услышит, прежде чем тот вновь открыл рот. – С человеком так не получится. Если он погиб, то душа его давно отлетела в Небесные сады. Гуцинь не был мертв, его суть осталась неизменной даже в поврежденной оболочке, а человека после смерти уже нет на земле.

Его не испытывали – Ючжэнь не был таким.

Ему просто не могли помочь.

Когда надежду дарят и отнимают, пусть и спустя всего пару ударов сердца, – это хуже новостей о смерти. Смерть окончательна. Смерть не оставляет вариантов. Но стоит на мгновение поддаться надежде и забыть… Чувствуя, как в горле встает кипящий, перекрывающий дыхание ком, Цзисин неловко дернулся, отшатнулся, пытаясь встать и уйти – куда угодно, в коридор, на кухню, на улицу, на другой конец города, лишь бы не дать постороннему стать свидетелем своей боли, которую, видимо, не удалось ни прожить, ни изжить. Он мог сыграть мелодию сотню, тысячу, десять тысяч раз, он мог играть ее бесконечно, бесконечно мог лежать лицом к стене, сжавшись на полу своей темной квартиры, бесконечно натягивать на лицо улыбку, бесконечно отбривать знакомых уверенным «все в порядке», бесконечно… Боль тоже была бесконечна. Боль – и плывущая перед глазами мокрая мутная чернота. Он зажмурился, сдерживая жгущие веки слезы, оттолкнул протянувшуюся к нему руку, но Ючжэнь не пустил, удержал его, сам присел возле.

– Не надо, не закрывайся. Не запирай свою боль, – тихо сказал он, бережно придерживая Цзисина за плечи.

Эта бережность – незнакомая, незаслуженная после его грубости и допроса – доломала что-то внутри. Цзисин вдохнул – и разрыдался. Он плакал, почти не осознавая этого, уткнувшись в колени Ючжэня, в мягкую, белоснежную, траурную ткань, а Ючжэнь все так же придерживал его за плечи, не прижимая к себе, но словно защищая от всего мира.

– Поплачь, тебе станет легче, – звучал его спокойный голос, четкий и слышимый даже сквозь шум в ушах. – Ты просто человек, все мы просто люди. Я понимаю тебя, я тоже многое потерял. Твоя рана закроется, ты забудешь о боли – не сегодня, но так будет. Поверь мне, я видел, я знаю… Пусть твою боль унесет Небесная река, на берегу которой ты однажды обретешь все потерянное.

Цзисин уже оплакивал Тяньху – оплакивал не раз, скованный одиночеством своего дома, пряча скорбь от семьи, заказчиков, редких собеседников и коллег, но боль не утихала. Не утихла и теперь: пролитые на чужие колени слезы не принесли смирения, но облегчение – зыбкое, ненадежное – расползлось в груди, как расползлись по светлым одеждам влажные пятна.

Пятна высохнут, и вернется боль, но здесь, на короткие, призрачные мгновения он смог вздохнуть свободнее.

Наконец поток слез стал иссякать. С трудом пошевелившись, Цзисин сел прямо на полу. Ючжэнь деликатно отстранился и подобрал под себя ноги, руки сложил на коленях.

– Хорошо, предположим, я тебе верю, – выговорил Цзисин, когда более-менее убедился в том, что совладает с голосом. Благодарить он не стал, вновь извиняться – тоже. Да и по виду Ючжэня непохоже было, что он ждет того или другого. – Ты доказал мне, что ты Си Ючжэнь. Что дальше?

– Давай попробуем разобраться, зачем все-таки ты меня позвал, – отозвался Ючжэнь с почти не раздражающей теперь безмятежностью. – Понятно, что ты сделал это неосознанно, но чем я могу помочь, раз все равно уже здесь?

– Для начала не зови меня Си-сунь, – бросил Цзисин, вытирая глаза. – Чувствую себя странно. Ты предок, и я должен тебя уважать, но…

– Как насчет сяньди?[42] А меня можешь звать Чжэнь-гэ, – просиял Ючжэнь. – Будет новый опыт для меня – побыть чьим-то старшим братом.

Цзисин усмехнулся. Опыт обещал быть интересным.

– Ты не перестаешь меня удивлять! – выдохнула Янь Инцзы, опираясь руками о колени и пытаясь отдышаться. – Никогда бы не подумала, что между шуйдоу[44] и этим вашим… как там его… столько общего!

– Шацюдоу[45], – отозвался Чжао Чэньшэ – и даже не запыхался, негодяй! – Морские волны и волны песчаные не слишком-то отличаются: и те и другие подчиняются ветру, который гонит их куда ему вздумается. Смотри. – Он сдвинулся с места и пошел плавным, скользящим шагом, с поворотами и прокручиваниями, с «толкающими» движениями рук, уже хорошо знакомыми Инцзы по клановым тренировкам, а потом вдруг резко ушел вниз и застелился над самым полом, то прокрадываясь вперед и вбок, то резко выбрасывая до того обманчиво спокойные руки. Красиво и опасно, как охота хищной птицы или атака черной кобры – ядовитой змеи из пустынь, которые занимал клан Чжао Ляо.

Змеями их и называли до сих пор в частных беседах; пустынными змеями, а еще затаившимися драконами. Говорили, что из клана Чжао Ляо веками выходили как великие герои, так и великие предатели. Родители Инцзы не стеснялись обсуждать такое при дочери, но та, вопреки их чаяниям, не только не стала держаться от непонятных детей пустынь подальше, но и проявила к ним интерес: отчасти из желания составить собственное мнение, отчасти из чувства противоречия. Желание сделать наперекор хоть что-то раз за разом вызывало жгучий, скручивающий внутренности стыд, но сопротивляться ему становилось труднее с каждым годом. Инцзы знала: отец не желал ей вреда, он хотел только блага и ей, и клану, и она хотела того же, но… Но.

Она познакомилась с Чжао Чэньшэ на одном из собраний клановой молодежи, проходивших раз в три месяца, куда наследницу Янь Цзи пусть со скрипом и через раз, но отпускали. Точнее, он познакомился с ней сам: она не решилась бы подойти к незнакомому мужчине, по крайней мере не под ненавязчивым присмотром старших адептов. Однако незнакомец заметил ее взгляд, приблизился, оказавшись моложе, чем ей подумалось изначально по выправке и серьезному выражению лица, поклонился коротко – вежливо, но на грани приличий – и завел разговор. Цитируя: «Захотел сравнить пустынный ветер с морским».

«Почему бы и нет? Даже если родители узнают, это кажется не слишком предосудительным», – подумала Инцзы, и учтивый обмен репликами быстро перерос в оживленный спор, а затем и в спонтанный спарринг в местном зале. Она проиграла – ожидаемо и неожиданно одновременно, после бесконечных скучных побед в родном клане, где те, кого допускали до тренировок с ней, давно перестали подходить по уровню силы. Она проиграла – и вместе с ожидаемым чувством вины перед отцом и наставниками это вдруг принесло другое, странное, захлестывающее с головой, неожиданное чувство. Инцзы была впечатлена, Инцзы была заинтригована, Инцзы была рада – сама не зная чему. Этой поднявшейся вдруг бури хватило, чтобы найти в себе решимость прямо обратиться к отцу и попросить разрешения встречаться с Чэньшэ для тренировок. Кто еще, как не племянник главы другого великого клана, мог помочь ей в совершенствовании боевых навыков? Янь Цяньван, отец и глава Янь Цзи, отказал, даже не став дослушивать.

Инцзы смирилась – на несколько дней, до новых спаррингов со знакомыми адептами. Поначалу она сражалась как обычно, сдерживала силу, контролировала удары, привычно растягивала поединок, пусть и знала, что способна победить быстро, много быстрее. Потом вдруг подумала: не стоит ли начать с наставника? Продемонстрировать, что она действительно может больше, чем ему кажется, что ей нужно что-то новое? Адепты встали против нее втроем; Инцзы не сдерживалась, и бой уложился в три фэнь на всех вместо привычных пяти на одного.

Наставник сказал, что самодовольство и дерзость – не добродетели, а пороки и ей нужно не кичиться силой, а отрабатывать движения. Отец, которому докладывали обо всех ее результатах, даже не обратил внимания.

Но Инцзы, по причинам, оставшимся загадкой даже для нее самой, попыталась снова. После четвертой сорванной тренировки Янь Цяньван вышел в зал лично: понаблюдал, как молодые адепты отчаянно пытаются что-то ей противопоставить, и вдруг встал против нее сам.

– Нападай, – приказал он, и Инцзы внезапно поняла, что ноги ее не держат.

Все тело сковал страх. Отец смотрел безразлично и холодно, и под этим взглядом она не могла шелохнуться. Поняв, что дочь так и не сдвинется с места, он недовольно дернул уголком губ:

– Хотела сильного противника, а теперь нос воротишь?

– Не смею драться с главой, – прошептала она, уставившись в пол и согнувшись в поклоне.

Отец хмыкнул.

– Возомнила, что достигла таких вершин, что глава Янь Цзи и боя с тобой недостоин? Считаешь, что мальчишка из пустынь лучше?

– Конечно же нет, фуцинь!..[46] Глава… Я не смею… – Инцзы поспешно опустилась на колени. Она знала, что не сможет провести даже один удар: подвернется лодыжка, дрогнет рука, сведет пальцы. Напасть на отца? Нет, она не…

– Но смеешь ослушиваться приказов. Разве этому тебя учили? Разве ты не должна быть покорной?

Инцзы была покорной.

Адепты молчали. Не двигался даже наставник. По спине тек холодный пот.

– Я разочарован, Инцзы, – наконец произнес отец. Ей не нужно было поднимать голову, чтобы знать, какое у него сейчас выражение лица. – И полагаю, что досточтимые предки тоже были бы разочарованы, обрати они на тебя взор в этот миг. Но что же, если ты хочешь опозорить наш клан – прошу. Не думаю, что этот Чжао Чэньшэ продержится долго.

Инцзы отлично знала, кого именно он подразумевал под «досточтимыми предками».

Переговоры с Чжао Ляо заняли еще некоторое время. Пусть клан и не высказал возражений, пребывание Инцзы и Чэньшэ наедине могло скомпрометировать обоих: ее, как незамужнюю девушку, и его, как не только племянника главы, но и жениха его дочери. В конечном счете местом для тренировок была выбрана столичная резиденция Янь Цзи как относительно нейтральное место, позволяющее, однако, не бросать тень на честь Инцзы – что определенно случилось бы, окажись они вне ведомой ее клану территории.

Янь Цяньван напоследок хмыкнул: «В современном мире молодежь слишком вольно относится к устоям и приличиям», но Инцзы, все еще не веря в то, что смогла добиться своего, проглотила обиду. Лишь бы не передумал.

Переговоры тянулись так долго и муторно, что она утвердилась в мысли: Чэньшэ откажется. Тренировки не разочаруют его просто потому, что до них дело и не дойдет – да, он сам предложил и знакомство, и беседу, и спарринги, но едва ли станет дожидаться, пока новая знакомая разберется со своими проблемами. Однако он дождался – спокойный и невозмутимый, – и их встречи в Синьду раз в две недели постепенно превратились из постыдной прихоти в важную часть жизни.

Тренировки в столице, как и их темп, до сих пор устраивали их обоих, но против воли Инцзы начинала задумываться о том, что хотела бы сама приезжать в Чжао Ляо, а не вынуждать Чэньшэ метаться между городами. Пожалуй, он был единственным человеком, которого она могла считать другом, и ей хотелось отплатить хоть чем-то за его внимание и доброту.

Однако родители… Вряд ли они позволили бы. Оставалось лишь выжимать силы до предела, повторяя чужие движения, и робко мечтать о том, каково было бы увидеть и Ляо, и Вечный Сад, тысячелетия цветущий среди пустыни, и бескрайнее небо над такими же бескрайними песками…

– Здорово у тебя получается сочетать два стиля, – сказала Инцзы вслух, отчасти от искреннего восхищения, отчасти из желания заполнить паузу. Ее размышления, как это часто бывало, слишком уж затянулись. – Наставник не обучал меня ничему подобному.

Чэньшэ негромко хмыкнул. Завершил движение, выпрямился, опуская руки вдоль тела, и лишь после ответил – спокойно, словно даже дыхания не сбил:

– Не иначе твой наставник позабыл о том, что «доу» в названии стиля означает не только «сражаться», но и «соединяться, сливаться», как сходятся вместе две реки, стремящиеся к бескрайнему морю. Стихия вашего клана – вода, вам и в бою об этом стоит помнить.

Инцзы знала, что он не пытается кого-то оскорбить, но прозвучало не слишком-то вежливо. Ей следовало бы вступиться за честь наставника и клановую мудрость, повиниться в своей нерадивости: она явно была недостаточно прилежной ученицей, вот и упустила что-то, не зря ведь ее укоряли в самодовольстве… Но Инцзы не стала. Сегодня собственная незначительность ощущалась почему-то особенно остро; что ни говори, что ни делай, она так и останется невзрачным цветком на могучем стволе рода Янь[47].

Споры же всегда оканчивались ничем. Стоило ли тогда рисковать, упуская шанс научиться чему-то новому?

– Научишь меня, Чжао-гэ?

– Записала меня в шифу?[48] Прости, госпожа Инцзы, но назвать тебя «дицзы»[49] мой язык не повернется, – в темных глазах Чэньшэ мелькнуло легкое веселье. – Научу, но сначала покажу еще кое-что.

Он встал в стойку, медленно повел плечами, словно разминаясь, и сорвался в каскад быстрых резких движений. Исчезли плавность и неспешность, но изящество странным образом осталось при нем: Чэньшэ переходил из стойки в стойку, едва переступая ногами, и совершал такие выпады, что Инцзы невольно прикинула, смогла бы их отразить, стоя против него; решила, что нет. Он был как молния над степью: бесшумный, быстрый и смертоносный.

– Потрясающе! – воскликнула она, не удержавшись, когда заклинатель остановился. Его мускулы подрагивали от затухающего движения, и Инцзы, кажется, даже различала слабое свечение ауры, проявившейся от концентрации ци. – Никогда такого не видела. Что это?

– Не сказать, что кто-то специально скрывал эту технику, – отозвался Чэньшэ, проходя к лавке у стены. Сел, вытянул ноги и промокнул полотенцем волосы – темно-каштановые, а не светлые, как у большинства представителей правящей семьи его клана. Длинные волосы давно не были обязательными для заклинателей, особенно мужчин, но он все равно носил их, на время тренировок забирая в тугой узел и обнажая короткий ежик на висках и затылке. Инцзы думала, что такая стрижка очень ему идет, но иногда против воли представляла, какой роскошной волной лежали бы его волосы, не сбривай он половину. Впрочем, пожалуй, даже оставшаяся часть, собранная в хвост, не сильно уступила бы в толщине ее собственной косе.

Инцзы словно наяву увидела, как матово блестящие пряди растекаются по его спине, и отчего-то смутилась.

– Так ты расскажешь? – поторопила она, пристраиваясь на лавку рядом и подавая бутылку изотоника. Чэньшэ кивком поблагодарил и тут же выпил почти треть.

– Техника не секретная, просто не входит в официальный перечень Чжао Ляо. Некоторые адепты бодаются по этому поводу со старейшинами, но без особого результата.

– А почему не входит? – удивилась Инцзы.

Чэньшэ усмехнулся – как и всегда, когда она не могла сдержать вопросов, вероятно казавшихся ему слишком очевидными и простыми. Прежде Инцзы расстраивалась, но теперь привыкла: в конце концов, она ничего не могла поделать с разницей в опыте, обусловленной не столько тем, что Чэньшэ был на шесть лет старше, сколько совершенно разным ритмом и образом жизни. Пока Инцзы сидела в резиденции под замком, он мог изучать мир столько, сколько ему заблагорассудится, – статус родственника главы клана оставлял открытыми куда больше дверей, чем статус наследника или наследницы.

Чэньшэ, впрочем, не насмешничал над ней ни словом, ни делом; даже в улыбке его – однобокой, кривоватой, с тающей тенью вызова в уголке – никогда не чувствовалось ни злости, ни пренебрежения.

– Потому что придумал ее один бродячий заклинатель. Своей школы он не основал, вот техника и передавалась от мастера к ученику по случаю и гуляла по всей Жэньго не одну сотню лет. Звали его то ли Лу Гаосин, то ли Лу Шоусин – никто точно не знает. Название техники, однако, сохранилось – «Кулак Без Пределов». Как ты заметила, она отличается большим разнообразием ударов и неожиданными выпадами, но прежде всего в ней важна работа с энергией. Ты знаешь, что в бою создаешь энергетический импульс и посылаешь его через свое тело в противника; после этого энергия рассеивается. Здесь же из-за скорости и быстрой смены движений один импульс можно использовать в разных движениях. Тренируешь не только скорость и умение держать равновесие, но и концентрацию – импульс ведь надо удержать. Выносливость тоже важна.

– Практично, – Инцзы кивнула. – Но в чем здесь искусство?

Усмешка Чэньшэ стала капельку ироничной.

– Это и не ради искусства создавалось, а для защиты. Если верить хроникам, ученики мастера Лу учились прежде всего оставаться в живых, а потом уже показывать мастерство. В уличных драках «Кулак Без Пределов» и правда полезнее многих традиционных техник.

– Говоришь будто из своего опыта, – попыталась пошутить Инцзы, но неудачно: он чуть дернул бровью.

– Будто? Всякое бывало, госпожа Инцзы. К тому же я всегда открыт новому: при моей работе разнообразие стилей и умение строить любые, даже самые безыскусные комбинации – достоинство, а не порок.

– Удивительно, что с такими взглядами вашу помолвку с наследницей вообще одобрили… – начала Инцзы, не меняя тона, и тут же прикусила язык. «И зачем? – пронеслось у нее в голове. – Ты не знаешь, что он думает об этой свадьбе, ты не знаешь, не обидится ли он. Зачем тогда лезешь? Думаешь, сможешь рассмешить?»

– Прости, Чжао-гэ. Я не хотела грубить.

Впрочем, Чэньшэ все-таки не обиделся, и усмешка на его лице превратилась в улыбку.

– Ничего страшного. – Он поймал ее взгляд, и это почему-то успокоило. – Сестре и самой устои набили оскомину, несмотря на то что в нашем поколении она кажется главной традиционалисткой. Шахэ просто не может демонстрировать свое отношение столь же явно, как, например, я. Дядя еще не потерял надежды подыскать ей более подходящую партию, но, если не найдет, – что же, наши жизни перо этого брака не перечеркнет[50]. И, госпожа, – добавил он вдруг, меняя тему, – следующую тренировку придется отменить. Я должен уехать по работе.

Инцзы удержала готовый сорваться с губ вздох – права расстраиваться у нее не было.

– Кого охраняешь на этот раз?

Чэньшэ работал телохранителем в агентстве, созданном кем-то из его клана, и частенько исчезал на несколько дней или неделю, сопровождая нанимателей. Со своими навыками он мог позволить себе выбирать заказчиков самостоятельно, даже если с запросом обращались напрямую к нему, и явно этим пользовался, пусть и не злоупотреблял. Инцзы не переставала поражаться тому, что глава клана разрешал ему так рисковать своей жизнью: да, Чэньшэ не был наследником, но оставался членом правящей семьи, которому самому было впору ходить с охраной… Впрочем, порядки в Чжао Ляо существенно отличались от порядков в Янь Цзи. Пожалуй, из всех оставшихся великих кланов они придавали своему статусу меньше всего значения.

Свободное время Чэньшэ тоже посвящал не поддержанию положения в обществе: он вел детскую секцию боевых искусств в культурном заклинательском центре в Ляо, и Инцзы находила этот контраст довольно забавным.

И наверное, немного завидовала. Она не знала, зачем Чэньшэ работа в охранной компании, но чувствовала, что к преподаванию у него есть и страсть, и талант. А что могло быть лучше возможности заниматься любимым делом?

– Айдола одного, – Чэньшэ дотянулся до сумки, выудил гарнитуру и вывел объемное изображение молодого человека с нежным, но волевым лицом и глазами красного феникса[51]. – У него гастрольный тур в честь выхода нового мини-альбома, поеду вместе с группой.

– Кто это? Знакомое лицо… – Инцзы напрягла память, но ничего конкретного так вспомнить и не удалось.

Уже второй раз за встречу бровь Чэньшэ поползла вверх.

– Ты не знаешь? Не думал, что и его успели записать в отступники и попиратели устоев. Впрочем… Это Ши Линь, Ши Линь из Цинь Фэйсюй. Был заклинателем, пошел в айдолы, пару лет назад свел с ума весь шэньло и всю Жэньго следом. У него классическое образование, насколько знаю: занимался живописью, каллиграфией, окончил консерваторию Синьду, а потом вдруг потянулся на сцену, да еще и на главную. Амбициозный человек. Но главное – упорный.

Он задумчиво помолчал, а после добавил:

– Думаю, один его хит ты точно должна была слышать – его и по центральному каналу крутили. «Печаль дикой сливы». Погоди… – Он вновь затих, вспоминая, и скорее продекламировал, чем пропел:

– Красиво, – вздохнула Инцзы.

– Я пришлю тебе ссылку на его страницу, – пообещал Чэньшэ, вставая и разминаясь.

В его сумке вдруг что-то затрещало и тоненько зазвенело. Гарнитура? Но та была на нем… Под удивленным взглядом Инцзы Чэньшэ вновь полез внутрь и вытащил что-то длинное, извивающееся и покрытое металлической чешуей. Заметив ее ставшие совсем круглыми глаза, Чэньшэ заговорщически приложил палец к губам и позволил этому чему-то – механической змее, быть может? – свернуться у себя на ладони. Змея (а это все же оказалась она) замерла и распахнула пасть. Вспыхнули два золотистых диода в искусственных глазах.

– Чжао-сюн! – воскликнул незнакомый голос, шедший у нее откуда-то изнутри. – Как жизнь?

– Была прекрасна, пока ты не объявился. Хоть бы предупредил, я ведь мог и не ответить. – Чэньшэ, кажется, ничто не смущало, и удивление Инцзы быстро сменилось любопытством. Змея оказалась очень красивой, пусть и выполненной немного небрежно; плотно прилаженные серебристые чешуйки поблескивали в свете ламп.

Из пасти донеслось едва слышное шипение. Голос продолжил, не слишком потеряв в энтузиазме:

– О, так ты занят? Я думал, ты сегодня не на работе, а значит, можно и потестировать!..

– Не на работе, – согласился Чэньшэ, – на дружеской встрече. И как видишь, все работает.

– Какой ты скучный, Чжао-сюн! – фыркнул голос. – С кем ты там? Какие еще друзья кроме меня?

Чэньшэ закатил глаза:

– Предпочел бы избавить их от твоего общества. Однако можешь проявить вежливость и поздороваться с молодой госпожой Янь.

Голос на миг замолчал, а потом отозвался с еще большей энергичностью:

– О-о-о, молодая госпожа Янь, премного рад знакомству! Имя этого ничтожного – Ми Хуаньюй! Отвесил бы вам поклон, но вы, к сожалению, не увидите, недоработка…

Чувствуя, как полыхают отчего-то щеки, Инцзы кивнула:

– Добрый день, господин Ми. Тоже очень рада.

– Я так вижу… слышу… Чжао-сюн, словом, показал вам наш свеженький проект? И как вам…

– Ми-сюн, – глаза Чэньшэ улыбались, но тон оставался строгим, – а тебе самому не нужно ли работать?

– Я работаю прямо сейчас!

– И ты уже сделал все, что просила госпожа Гэн?

Ми Хуаньюй замолчал, потом проворчал что-то неразборчивое и отключился – пасть змеи захлопнулась, диоды потухли. Чэньшэ тихо рассмеялся и объяснил:

– Ми Хуаньюй – мой друг, работает в нашем отделе технологии бессмертных под крылом моей матушки. Змея – их совместный побочный проект, выданный мне для, хм, полевых испытаний. Не могу рассказать подробности, к сожалению, – толком и сам не знаю, от науки далек, – но ее можно использовать в качестве своеобразного передатчика. Пока только звука, но, может быть, они разовьют идею.

Инцзы кивнула.

– Технология бессмертных? Значит, она работает на ци?

– Да. Если я правильно понимаю, змея реагирует на поддерживаемый уровень ци носителя и использует его, чтобы передать сигнал на «заряженный» другой знакомой ей ци приемник… Который сейчас у Хуаньюя, конечно, вот он и жаждет помолоть языком.

Инцзы тихонько хихикнула и покачала головой:

– Невероятно… Никогда бы не подумала, что ци можно будет использовать так. А могу я?..

Чэньшэ протянул ей руку. Змея приподняла треугольную голову и уставилась на Инцзы в упор, словно рассматривая в ответ. Заклинательница осторожно коснулась гладкой чешуи и провела по ней пальцами; подушечки тепло кольнуло чужой, но уже хорошо знакомой энергией.

Она отдернула руку.

– А… А этот Ши Линь, – вспомнила Инцзы, спеша сменить тему, – от кого ты будешь его охранять? У него много врагов?

Уже задав вопрос, она поняла, как глупо это прозвучало: конечно, у айдола такого уровня могло быть много недоброжелателей. Да и в свете последних событий…

– Смотря кого ты в них записываешь, – Чэньшэ пожал плечами и спрятал изгибающуюся змею обратно в сумку. – Прежде всего от фанатов, порой обожание куда опаснее ненависти. Да и на сцене придется следить, чтобы голову себе не разбил: Ши Линь любит использовать цингун[53] во время выступлений, буду ловить в случае чего. Старейшины, конечно, с ума сойдут, – вдруг хмыкнул он, – один совершенствующийся выступает с древним искусством на потеху публике, другой его защищает. Не представление, а плевок в души предков.

Инцзы в нерешительности замерла, опасаясь сказать что-то не то, и заклинатель закончил сам, сдержанно, но устало вздохнув:

– Ничего такого в этом нет. Нести красоту людям – благородное занятие, и мне жаль, что многие этого не понимают.

– Я… согласна с тобой, – все же решилась Инцзы. – И спасибо за твою позицию. Что бы старейшины ни говорили, мне кажется, что мы не должны скрываться от обычных людей и пытаться отделиться от их мира.

– Не за что, – неопределенно ответил Чэньшэ. – Может, когда-то наши миры и существовали отдельно, но в наш век делить их бессмысленно, как и запирать молодежь в резиденциях или уповать на великое прошлое, где заклинатели могли все. Мир един, все мы в нем связаны – и те, кто умеет контролировать ци, и те, кто нет. Хотелось бы верить, что все же это однажды поймут и примут, но…

Но пока что те, кто понимал, плохо заканчивали.

Чэньшэ не требовалось называть имени – Инцзы уже знала, о ком он подумал, по тому, как на миг закаменела линия его плеч и поджались тонкие губы.

Она не осмелилась коснуться его руки, но, помедлив, спросила так мягко, как только могла:

– Как там Чжао-сюн?

– Лучше, пусть и восстанавливается очень медленно. – Чэньшэ непроницаемым взглядом уставился на зажатую меж пальцев гарнитуру. – Он так и не перестал винить себя во всем. Глупость – в чем он может быть виноват? Будь Чэньбо вместе с группой, мне пришлось бы хоронить и младшего брата. Он остался жив – это главное. Пусть мы и не знаем, когда он окончательно придет в себя: целители опасаются называть точные сроки, боятся рецидивов, особенно пока его продолжают привлекать к расследованию.

– Неужели до сих пор ничего не выяснили? – Инцзы невольно повысила голос и тут же взволнованно притихла. Она с трудом могла представить, через что проходили сейчас Чэньшэ и его семья – да, дело было громким и запутанным, но она надеялась, что их уже оставили в покое.

Несколько месяцев назад «Путь журавля», музыкальную группу под руководством Вэй Тяньху, заклинателя из Цинь Фэйсюй, засыпало в пещере на бывших землях Далян вместе с какими-то неизвестными. Никто не выжил, причины трагедии оставались невыясненными, то, что привело Вэй Тяньху и его товарищей в опасные земли, тоже. Инцзы мельком слышала об оружии, которое достали из-под завала вместе с телами, так что, возможно, музыкантов завели туда силой… Но кто это сделал и зачем? Чжао Чэньбо, младший брат Чэньшэ – между ними была разница в пять лет, – пошел по его стопам и работал охранником у «Пути журавля» во время концертов и туров, сопровождал музыкантов до дома, а в этот раз задержался и не поехал с группой, оставив их на помощников. Потому и выжил.

– Нет. Расследование ведут Чжао Ляо и Цинь Фэйсюй, но нас с братом в подробности не посвящали. – Глаза Чэньшэ словно подернулись дымкой. – Пусть души погибших обретут покой, пусть дикими журавлями летят за вольными облаками… – тихо проговорил он. Потом сел прямо и встряхнулся. – Хватит обо мне, госпожа. Расскажи лучше, как твои дела.

Инцзы удержала готовый сорваться с губ вопрос: «Если все еще ничего не выяснили, почему тебе позволяют продолжать работать тем, кем ты работаешь?» – и грустно пошутила:

– Второй Янь Хайлань, как видишь, пока не стала. Родители продолжают досадовать, что из железа не выходит сталь.

– Зачем становиться второй Янь Хайлань, если можно быть первой Янь Инцзы? – Чэньшэ вздернул бровь. – Безусловно, она была великой правительницей и выдающейся фигурой своей эпохи, но прошло уже достаточно времени с тех пор, чтобы перестать цепляться за прошлое. Разве не было в Янь Цзи за эти полторы тысячи лет глав не менее достойных? Хорошо иметь пример для подражания, но разумно ли делать планку изначально недосягаемой? Не хочу лезть не в свое дело, но это кажется мне не вполне здоровым, если позволишь.

Инцзы замотала головой:

– Не надо. Отец… он хочет как лучше. Он считает, что в нашем мире, так быстро меняющемся и теряющем… – она сбилась, пытаясь найти свои слова, не смогла и почти разозлилась, – теряющем устои, лицом клана может быть только такая же, как она.

Чэньшэ молчал. Она нервно передернула плечами, предпринимая очередную провальную попытку пошутить:

– И идеальным мужем для меня, видимо, тоже стал бы цзяожэнь[54], как и у нее. Увы, его мы найти вряд ли сможем.

– Тебе тоже пытаются навязать брак? – спросил Чэньшэ неопределенным тоном. Инцзы охарактеризовала бы его как что-то среднее между сочувствием и раздражением. – А что мать?

– Целиком и полностью на стороне отца, конечно. До сих пор так гордится тем, что он когда-то обратил на нее внимание, что считает заклинателей готовыми небожителями. Хорошо хоть бабушка ее не поддерживает, но она простой человек, кто ее послушает? Она бы вообще в резиденции не появлялась, но ей жаль оставлять меня. Ну да ничего, – оживилась Инцзы почти не вымученно, – ты уедешь на гастроли, а я тоже скучать не буду. У Минъюэ и Цинь Фэйсюй организуют очередную поездку на раскопки гробницы Цинь Яньчжэна. И я снова буду там, можешь себе представить?

– Уломала родителей? – Чэньшэ улыбнулся, но она чувствовала за этой улыбкой отголосок тревоги. Инцзы не хотелось, чтобы он волновался, и она закивала так быстро, как только могла:

– Вроде того. Не сказать, что они были сильно против и в прошлые разы: все-таки это очень помогает репутации клана, так что здесь нет моей заслуги. К тому же на эти раскопки с делегацией едет и младший сын главы У, которого они рассматривают как моего будущего жениха, – она невольно дернула ртом, пытаясь скрыть неуместное раздражение. – Рассчитывают, вероятно, что у нас будет возможность «узнать друг друга получше».

«Спасибо, что хоть о свадьбе не договариваются за моей спиной, как в старые времена».

– С младшим господином У или без него – это хорошая новость. Съезди, развейся, – очевидное, но не высказанное «проведи время без присмотра отца», – потом расскажешь, что там да как. Мне на раскопках бывать не приходилось. Впрочем, наш клан туда не очень-то и зовут… Главное – будь осторожнее.

Инцзы хотела сказать «это ты будь осторожнее», но сдержалась: грань между дозволенной друзьям заботой и навязчивостью была слишком тонка. Она не думала, что что-то действительно могло ей грозить: и сама гробница, и делегации кланов хорошо охранялись. Разве что в ином смысле… Ведь если на раскопки ехала делегация из Цинь Фэйсюй, туда ехал и Чуньгуан.

До города Ин заклинатели добирались разными путями: кто-то по воздуху, кто-то на общественном транспорте, но делегация Янь Цзи в лице Инцзы и ее троих (брать больше она отказалась наотрез) сопровождающих, само собой, приехала на специальном микроавтобусе с изображением Жемчужного Дельфина на серебристых дверцах. Во втором автобусе разместились несколько старших адептов и двое старейшин, которые должны были заниматься непосредственно раскопками. Представители У Минъюэ прибыли на бледно-зеленом «Цзилиси»[66] с раздвижными дверями, явно недешевом, но Инцзы все равно казалось, что их собственный транспорт выглядит слишком кричаще.

Выбравшись из салона, она с любопытством огляделась – Ин будто бы вовсе не изменился. Наверное, только близость к раскопкам и совершенствующиеся, приезжавшие сюда ради них, оживляли теперь этот город, словно застывший во времени. Так же как и века назад, выглядывали среди крон деревьев золотисто-желтые крыши императорского дворца, так же выгибались над сонными каналами каменные мосты с бамбуковыми навесами, вдоль улиц вместо вывесок и светящихся реклам трепетали на ветру флаги с зазывающими надписями[67]; центральная площадь была вымощена каменными плитами с высеченными на них главными законами династии Цинь. Современным Ин делали только удобства в домах, электрическое освещение улиц, замаскированное под старинные фонари, и гарнитуры у прохожих. В исторической части ездить можно было только на сивэях, магнитных самокатах, а эстакады маглева и автомобильные маршруты и вовсе вынесли за городскую черту. Несмотря на то что в древности долгое время сохранялась традиция менять столицу каждые десять лет, Ин все же остался императорским городом – каким его когда-то увидел легендарный правитель Чэнь Шэньсинь, объединивший простых людей и заклинателей; каким он был и при Цинь Яньчжэне. Неудивительно, что последний выбрал построить свою гробницу в его окрестностях.

Из Ина прибывавших заклинателей забирал автобус – обычный, не электробус и не магнитный. Во время недавних исследований вокруг сооружений было обнаружено сильное энергетическое поле, и использование любых электромагнитных источников запретили во избежание повреждения содержимого гробницы и несчастных случаев среди ученых. Также в провинции Фухань за последние десятилетия участились проседания почвы и даже небольшие землетрясения – исследователи винили в этом неспокойное течение Дацзиньхэ, в период таяния снегов повадившейся отклоняться от прежнего русла на несколько иней[68] в обе стороны. Как бы то ни было, лишние всплески излучения были ни к чему.

Делегации Янь Цзи и У Минъюэ делили один автобус, и Инцзы то и дело косилась в переднюю часть, где устроился младший сын главы У Минъюэ У Синьшэн – тот самый, о браке с которым постоянно говорили ее родители. Прежде Инцзы видела его только на фотографиях, никогда вживую, и пришла к выводу, что юноша довольно мил, хоть и слишком хрупок, – впрочем, как и все потомки главной ветви клана. Их даже называли рыбьими костями и морскими призраками – как раз за эту бесплотность (кажущуюся, правда: в истории У Минъюэ хватало великих воинов). Впечатление усугублялось возрастом: он был младше Инцзы на четыре года, и пусть в семнадцать уже не считался ребенком, но выглядел именно им – и из-за неокрепших еще достаточно мышц, мягких черт лица, подростковой угловатости, и из-за непосредственности поведения. Инцзы слышала обрывки разговора на повышенных тонах, когда У Синьшэн с сопровождающими забирался в автобус, – неясно, что они не поделили, но выражался младший господин У достаточно экспрессивно, а едва заняв свое место, нацепил гарнитуру с затемненными очками, отвернулся к окну и уже никому не отвечал. Довольно невоспитанно для одного из наследников великого клана, но весьма типично для подростка – наверное. Оценить себя со стороны в те годы Инцзы не могла, у нее не было ни сестер, ни братьев, а сверстники и дети слуг в резиденции всегда держали перед ней лицо.

– Слышали новость? Даже в юйван написали, а главный форум шэньло просто бурлит! – поделился какой-то молодой заклинатель из У Минъюэ, на вид чуть старше Синьшэна. – На вторых раскопках определили точное местоположение главного входа в гробницу, на нем такая мощная печать стоит, что непонятно, как снимать! Лун-шисюн[69] сказал, что от нее фонит темной энергией, как от древнего захоронения в Вэй Далян – ну, того, которое несколько лет тому назад пытались раскапывать!

– Много твой Лун-шисюн понимает, – фыркнул сосед. – Не темной энергией, а энергией мертвых, гробница же! Ты совсем наставников не слушал? Сам сказал, что в Вэй Далян раскапывали захоронения – чем там еще фонить может? Там и люди вряд ли своей смертью погибли, сколько уже лет земля с ума сходит! Песок носит сотнями даней[70], ни защитные экраны, ни навесы не помогают, и лучше-то не становится!

– А я слышал, – понизил голос первый, – что едва там начали копать, как из холма вылетела сигнальная ракета, в небе вспыхнул символ журавля, а потом как набросилась стая хищных птиц! Оборудование повалили, археологов чуть не заклевали… Это, наверное, духи предков Вэй Далян разозлились, что нарушен их покой!.. Вдруг и здесь такое же…

– Ага, из ворот гробницы выйдет сам Цинь Яньчжэн, размахивая мечом, и снесет твою глупую башку! Перестань, этому кургану почти тысяча лет, ни одна нечисть, в которую может превратиться человек, столько не протянет без пищи! Сюнди[71], а ты что думаешь? – обратился он к У Синьшэну.

Тот стянул свои очки-гарнитуру и, нарочито раздраженно сдув упавшую на лицо зеленую крашеную прядь, ответил:

– Подумаешь, кто-то деревья посадил, а мы в тени должны ковыряться![72] Опять эта возня в пыли… Взяли бы «световые струны»[73] – и сразу было бы все видно! Дагэ служит в «Фэйсянь», он уже в звании майора, мне рассказывал.

– Сюнди, ты что, это же секретная военная разработка! – испуганно зашептал первый. – Не кричи об этом так громко!

– Пф, была б секретная, о ней бы никто и не знал. Раз дагэ не давал подписку о неразглашении, значит, можно рассказывать. Не знаю, что они тянут. Я уже говорил дагэ об этом, но так и не понял, что мешает… Ладно, вы лучше гляньте – у Нового солнца свежий пост! В этот раз что-то о животных-компаньонах, только механизированных и работающих на ци… Как, интересно, он предлагает это проворачивать? Тоже нейрочипы вставлять, как в компьютеры или оружие?..

– Сюнди! – снова возмущенно зашикал первый. – Потише!

У Синьшэн раздраженно вздохнул.

Второй сосед добавил:

– И почему ты так упорно думаешь, что Новое солнце – он, а не она? Ты с ним что, лично знаком? Или следить пытался?

Повисло молчание. Наконец У Синьшэн проворчал вполголоса:

– Ну, может быть, чуть-чуть… Но дагэ я не привлекал, я не настолько тупой! Просто интересно же!

Инцзы фыркнула и перестала слушать. «Механизированные животные-компаньоны, работающие на ци» звучали знакомо, однако она знала о работе загадочного друга Чэньшэ и его матери слишком мало, чтобы делать какие-то выводы.

Из-за поворота дороги показался пропускной пункт, на котором дежурила смешанная охрана из обычных людей и заклинателей. У шлагбаума как раз остановился неприметный коричневый микроавтобус с какой-то эмблемой на боку, и пассажиры по очереди предъявляли пропуска и документы.

– Эмблема Историко-культурного университета Синьду, – пояснил Инцзы один из ее сопровождающих. – Человеческие ученые приехали.

«Человеческие? А мы тогда кто? Небожители?» – мрачно подумала Инцзы, но лишь рассеянно кивнула. Автобус наконец остановился, и они вышли тоже. Одна из сотрудниц университета, миловидная молодая женщина в длинном светлом плаще с ярко-голубым шарфом, тут же с любопытством оглядела прибывших и, заметив Инцзы, помахала ей, дружелюбно улыбаясь. Смутившись, Инцзы отвернулась и только потом, садясь обратно в автобус, робко скосила глаза. Девушка уже оживленно болтала с кем-то из У Минъюэ, и наследнице Янь Цзи отчего-то стало грустно. Однако ненадолго: не более чем через кэ делегация прибыла к въезду на огороженную территорию, где размещались все участники раскопок, и у входа среди встречающих обнаружился Чуньгуан. На миг Инцзы даже его не узнала: за зиму он успел сменить драматичную длинную челку на задорный маллет.

– С приездом, цземэй! – просиял он, едва Инцзы ступила на утоптанную дорожку. – Солнце светило ярко с самого утра как знак того, что ты появишься!

– Эй, лао[74] Гуан, а где твой айдольский прикид? – со смехом окликнули из делегации У Минъюэ. – Мы-то рассчитывали на кусочек красоты!

– Красота никуда не делась, а вот айдол уехал в тур! – отшутился Чуньгуан, и вправду одетый довольно скромно: в удлиненный пиджак прямого кроя и широкие брюки, все немаркого зеленого цвета. – Располагайтесь, обед через пару сяоши, после можно будет полноценно приступить. До темноты еще много времени!

Он уже улыбался другим приехавшим, в том числе сотрудникам Университета Синьду и той молодой женщине с голубым шарфом, а Инцзы провожала его взглядом, и в голове все крутилось старинное стихотворение:

Она готова была поспорить с любым, кто назвал бы этот день неудачным, ведь как может быть, чтобы под таким ясным солнцем не рождались светлые чувства?[76]

Для всех делегатов на огороженном участке построили легкие сборные домики, в которых, несмотря на довольно сильный холодный ветер, было тепло. Перекусив и переодевшись, Инцзы собрала сумку с необходимыми инструментами и вышла на улицу – найти старшего по полевым работам и узнать у него, где нужно помочь.

Старший – высокий и плотный, почти грузный заклинатель, кажется, из Цинь Фэйсюй, – обнаружился неподалеку. Он инструктировал У Синьшэна и делегацию У Минъюэ. Инцзы направилась было к ним, но ее перехватил Чуньгуан:

– Не волнуйся, цземэй, я расскажу тебе все в лучшем виде! Я тут уже не первый день, все знаю, давай не будем отвлекать начальника! – Бережно, но крепко взяв ее под руку, он провел Инцзы мимо беседующих, с весельем бросив: – Благородным заклинателям из У Минъюэ желаю всяческих благ и усердного труда! Младший господин У, совершенствуйтесь быстрее, чтобы не отстать от невесты, – а то она может решить, что вас ждать слишком долго, и найдет себе кого-нибудь другого! Обязуюсь присмотреть за ней со всем старанием!

Ошеломленная и смущенная откровенностью Чуньгуана, Инцзы оглянулась на У Синьшэна: тот покраснел и прикусил губу. Ей стало жаль его и немного себя – что будет, если отец узнает? – но она не смогла заставить себя отстраниться. Поднять глаза не решилась тоже – вдруг станет ясно, что среди белых лотосов добродетели в ее душе прорастает тот самый алый цветок?[77] Впрочем… Чуньгуан сам – сам! – выразил желание провести с ней время, уделить ей свое внимание, которого определенно желали и другие. Он выбрал ее. Он выбрал ее?

Чуньгуан привел Инцзы на западный край раскопок. Кто-то из Цинь Фэйсюй уже трудился там, разрыхляя землю и складывая отобранный грунт в большие корзины и ведра. Из холма проступала часть ограждающей курганы стены высотой примерно в три бу[78]. Точнее сказать было сложно – нижний ее край скрывала выкопанная канава.

– Из клана Янь Цзи поступил запрос по поводу системы водоотведения в гробнице, – пояснил Чуньгуан. – Если обнаружится что-то заслуживающее внимания, они пришлют дополнительных специалистов для изучения. Уверен, ты найдешь здесь что-нибудь, цземэй.

Он оказался прав. Не прошло и сяоши[79], как Инцзы, бережно очищая от лишков грунта стену из утрамбованной земли, нащупала плотно уложенные камни в самом низу. Она быстро разгребла верхний слой грунта: пестрый галечник очевидно уходил в обе стороны, создавая своеобразный фундамент.

– Потрясающе! – вырвалось у нее.

– А? Что такое? – Чуньгуан свесился с края канавы, откладывая гарнитуру: последние несколько фэнь он занимался отбором фото- и видеоматериалов о раскопках для очередного отчета в Цинь Фэйсюй. – Ты что-то нашла?

– Смотри, думаю, это фундамент, – Инцзы продолжала расчищать камни. – Я читала о таком: если городские стены или стены домов делали из утрамбованной земли, которую могли размыть дожди, то нужна была защита. Сверху ставили карнизы с крутыми скатами, чтобы дождевая вода быстрее стекала, а внизу выкладывали плотные слои из галечника, чтобы вода не подмывала стену.

– Тонкости древней архитектуры, – покрутил головой Чуньгуан. – Впрочем, я не удивлен, что тебе и это известно. Восхищаюсь глубиной твоих познаний, цземэй.

Расхрабрившись, несмотря на легкую шутливость его тона, Инцзы добавила:

– В наших землях находили много подобных построек. В Цзи, древней столице клана, к тому же был совершенно уникальный водопровод, который снабжал водой весь город и состоял из двух систем. Внутренняя служила для нужд горожан, а во внешнюю входили две окрестные реки и крупный канал, и обе эти системы соединялись цепочкой водостоков. Представляешь, этот водопровод позволял озеленить даже императорский дворец – воды в прудах набиралось столько, что там могли расти лотосы!

– Ничего себе, цземэй. Ты хоть и бережешь слова как золото[80], но от тебя можно услышать нечто поистине удивительное, – Чуньгуан усмехнулся почти нежно, и она на миг ослепла от озарившей его лицо улыбки. – Впрочем, чего тут странного, клан Янь Цзи всю свою историю имеет дело с водой. Ты продолжай, я сообщу старшему! Теперь точно следует ожидать, что в гробнице полно чудес, вдруг и зеркало добра и зла найдется? – прокричал он уже издали.

Проводив его взглядом, Инцзы вернулась к работе, против воли улыбаясь и сама. «Неужели ты всерьез решил найти зеркало добра и зла? – подумала она. – То самое легендарное зеркало, подаренное Цинь Яньчжэну Белым Тигром, покровителем клана Цинь Сяньян? Говорят, человек видел в нем добро и зло своего сердца… Но разве сердце не самое обманчивое зеркало из всех возможных?[81] Отражение в нем легко перепутать с настоящими чувствами». Однако сколько бы она ни пыталась притушить вспыхнувшую внутри жажду, густо замешанную с надеждой, птицы в душе пели все громче, возвещая стремительное наступление весны вперед любого календаря, и иволга летела над высокими травами, высматривая себе пару[82].

Чуньгуан вскоре вернулся и позвал Инцзы на обед. У входа в столовый домик старший адепт У Минъюэ в клановой куртке с вышитой золотистой нитью летучей рыбой на спине отчитывал У Синьшэна. У рядовых адептов вышивка была коричневая, у членов правящей семьи изображение выкладывалось янтарной крошкой. Все это машинально всплыло в памяти Инцзы, когда она невольно замедлила шаг, прислушиваясь.

– Как вам не стыдно, второй молодой господин У? – Адепт, мужчина лет сорока, говорил негромко, но с отчетливой горечью. – Вам же объясняли технологию работы с вещественными источниками! Даже металл с годами становится хрупким, с изделия сначала надо бережно удалить комья почвы, потом очистить жесткой кистью и при необходимости применить либо промывание, либо точечную расчистку… А вы решили не утруждаться и ограничиться одним мастерком? Неудивительно, что изделие оказалось необратимо повреждено. Вы были первым, кто нашел вещественный источник на этом этапе, – такая прекрасная возможность принести славу и почет клану, но вы уничтожили ее. Исключительная безответственность!

У Синьшэн молчал, кусал губы и смотрел в пол – разительный контраст с тем резковатым и самоуверенным молодым человеком, которого Инцзы видела в автобусе. Устав его отчитывать, старший адепт тяжело вздохнул и ушел в домик. Осмелевшей от поднявшихся внутри чувств и согретой вниманием небезразличного ей человека Инцзы вдруг остро захотелось утешить У Синьшэна – кем бы он ей ни приходился.

– Не переживайте так, второй молодой господин У, – сказала она мягко. – Все совершают ошибки, главное – извлечь из них урок на будущее. Уверена, найдутся технологии, которые помогут восстановить вашу находку.

– Спасибо, молодая госпожа Янь, – тихо ответил он. И больше ничего не добавил – видимо, и нечего было.

«Интересно, если он все же станет моим мужем, мы и будем разговаривать вот так?» – невольно спросила себя Инцзы и тут же вспомнила Чэньшэ и его «крест на наших жизнях этот брак не поставит». Возможно, ему повезло больше: они с Чжао Шахэ выросли вместе, знали друг друга, наверняка разделяли стремления и интересы. Могли разделить и любовь? Инцзы же… Она бы хотела найти хоть что-то общее между ней и У Синьшэном, но… Быть может, ей и не придется выходить за него замуж? Если – она наконец-то осмелилась произнести это, пусть и мысленно – если она действительно нравится Чуньгуану.

Если тот погожий день из древнего стихотворения – правда.

Увиделись снова они только на ужине и после, когда заклинательская молодежь из трех кланов собралась у костра. Позвали и кое-кого из сотрудников университета. Костер разожгли на специально выделенном месте; по периметру территории, где жили участники раскопок, ходила охрана; и все же костер в весенней ночи, недалеко от овеянного древностью кургана, смотрелся естественно. Инцзы умиротворенно подумала, что император Цинь Яньчжэн не обиделся бы.

– Песню, песню! – потребовали из темноты, и кто-то из У Минъюэ вытащил из футляра складную гитару.

– Традиции ничем не выбьешь, да? – засмеялись соседи. – А что, синтез звука уже не годится?

– Много вы понимаете! – отмахнулся музыкант, разворачивая и настраивая инструмент. – С живым звуком ничто не сравнится! Я бы и деревянную привез, да места в багаже не хватило. Приезжайте в Минъюэ, у нас часто живые концерты проходят, сами поймете. – Он тронул струны, задумчиво склонив голову, вдруг усмехнулся и негромко запел:

Чуньгуан сидел по другую сторону костра со своим кланом, и все, что оставалось Инцзы, – украдкой бросать на него взгляды, которые он ловил и отправлял обратно с мягким блеском в темных глазах. Встречи взглядов становились все продолжительнее, и она уже не понимала, отчего ей жарко – от пламени костра или от смущения и тайного ожидания. После третьей или четвертой песни, когда гитара пошла по рукам и более традиционные композиции сменились какими-то современными, Инцзы все же не выдержала и поднялась.

– Пойду прогуляюсь, – сообщила она сопровождающим. – Не ходите за мной.

Старший нахмурился и уже хотел возразить, но вмешался незаметно подошедший Чуньгуан:

– Все в порядке, я присмотрю за молодой госпожой Янь. Безопасность присутствующих – и моя ответственность тоже, а вы отдохните. – Он мимолетно коснулся ее руки, пропуская вперед, и Инцзы показалось, что по меридианам промчался вихрь обжигающе горячей ци.

Ночью выход за пределы территории был запрещен, но в наименее освещенном участке Чуньгуан легко перемахнул через ограждение и подал руку Инцзы. Раздумывала она недолго, и вскоре двое уже медленно брели между курганов. Темнота не была сплошной: долетало слабое свечение фонарей по периметру, успела подняться почти полная и очень яркая луна. Месяц персика[84] был на подходе, Инцзы вспомнились цветущие сады у Рассветной Пристани, древней резиденции клана Янь Цзи. Обнимая хрупкую красоту старинных зданий, сады так и манили по весне светлыми облаками крон и нежным запахом, словно наполненным лучами солнца. Расти персик и здесь, у них с Чуньгуаном вышло бы настоящее свидание, как в легендах, «среди цветов и под луной». Но разве сейчас у них не настоящее?

– Нас могут оштрафовать, – сказала она вслух.

– За что? – вздрогнув, переспросил явно задумавшийся о чем-то Чуньгуан.

– За то, что нарушили границы. Историческое наследие может пострадать. – Она остановилась у подножия кургана, уходящего в лунное небо темной тенью.

– Зато если мы нарушим вот эти границы, никто точно не пострадает, – тихо сказал он, замерев позади нее, и, взяв за плечи, мягко развернул к себе. Чуньгуан пару мгновений смотрел на Инцзы, а потом потянулся к ее лицу, и она, пусть и не имела опыта в подобных делах, сразу поняла, что тот хочет сделать. И хотя одна ее часть согласно устремилась ему навстречу, другая заставила поднять руку и остановить уже склонившегося заклинателя.

– В чем дело? – недоуменно спросил он и попытался продолжить движение, но Инцзы уперлась ему в грудь уже обеими руками и спросила как могла спокойно:

– Что это значит для тебя?

– Разве это обязательно должно что-то значить?

– Но… ты же зачем-то делаешь это?

– Я делаю то, чего мне хочется прямо сейчас. Только не говори, что сама не думала о том же. Или я неправильно понял?

– Такое… Такие… такие действия нельзя совершать просто так. Что ты собираешься делать дальше? – В голос Инцзы неосознанно просочились строгие нотки, соответствующие ее положению и статусу. Она расправила плечи, внезапно ощутив пробежавший по спине холодок. Ночь больше не казалась весенней.

– А я что-то должен делать дальше? – он отпустил ее и выпрямился.

– Я имею в виду, какие у тебя планы.

– Какие еще планы? Желание поцеловать девушку, отвечающую на мои знаки внимания, нужно планировать? Да что с тобой? – он начинал раздражаться.

– Послушай, Чуньгуан… – она впервые назвала его по имени, но радости это не принесло: осело горечью на языке. – Если ты имеешь в виду то же, что и я, мы не можем просто так… Мои родители… Ты должен сказать им…

– Я ничего им не должен, – отрезал Чуньгуан. – Мы с тобой очевидно говорим о разных вещах, и мои планы здесь вообще ни при чем.

– А как же… – Инцзы замолчала, ощутив предательскую резь в глазах. Здесь и сейчас рушилось что-то хрупкое, еще не построенное. Накатывало странное, сосущее чувство пустоты – земля словно ускользала из-под ног, а вместе с ней все надежды и неловкие, робкие мечтания.

– Послушай, цземэй, – видно, заметив, как изменилось ее лицо, он немного смягчился, – ты мне нравишься, даже очень, но вот все эти заморочки насчет приличий и планов оставь, пожалуйста, себе. Наследницей ты быть не перестанешь, и неважно, во всем ты согласна со своей семьей или нет. Твой клан – не то, с чем я хочу мериться своей свободой. Я думал, ты понимаешь, что мы не сможем построить что-то серьезное и что эта история будет яркой, но мимолетной. Я рад погулять с тобой под луной, рад тебя видеть, рад с тобой говорить, но приносить брачные клятвы перед твоими предками и подписываться на все, что это за собой повлечет?

– Я поняла тебя. – Инцзы силой воли заставила голос звучать все так же ровно, как фэнь назад. В конце концов, она потомок Янь Хайлань, слабость ей не к лицу. – Прости, что ввела в заблуждение. Забудь об этом разговоре. – И развернувшись, направилась к ограде почти бегом. Там перелезла без посторонней помощи, чудом не порвав куртку, и даже не посмотрела, идет ли следом Чуньгуан.

Возможно, он окликал ее, возможно – нет.

Возвращаться к посиделкам у костра не хотелось, но еще больше не хотелось идти к себе в домик, в темноту и тишину, где утешать точно будет некому, кроме собственной тени[85]. Мимоходом кивнув сопровождающим, Инцзы уселась подальше от огня, неуверенная, что слезы не выдадут ее. Поймала тревожный взгляд У Синьшэна; тот одними губами спросил: «Все нормально?» Она кивнула ему, не чувствуя ничего – испытывать благодарность не было сил.

Неизвестно, сколько она так просидела, бессмысленно уставившись на пламя, как вдруг перед ее лицом оказался высокий пластиковый стакан с чем-то светло-зеленым.

– Держи, попробуй. Не знаю, почему ты грустишь, но одна из причин грусти – нехватка витаминов в организме. Вдруг поможет? – Рядом присела молодая женщина в мягком светлом свитере – та самая, с голубым шарфом, которая приехала с делегацией Университета Синьду. Инцзы хорошо ее тогда рассмотрела и узнала сразу. Она машинально взяла стакан и отпила, забыв поблагодарить, – непростительная оплошность для наследницы. Но сейчас, признаться, ей было плевать – иллюзия контроля над собственными эмоциями рассеялась еще там, в темноте за ограждением вокруг древних курганов.

– Я Си Линлань, – улыбнулась незнакомка. – А ты Янь Инцзы, я знаю. Красивое имя. И ты очень красивая. Не печалься, ну?

Напиток оказался кисло-сладким, освежающим, с отчетливыми лимонными нотами – и так напомнил вкус изотоника, который они с Чэньшэ пили после недавней тренировки… Все это – и памятный вкус, и та дружеская беседа с Чэньшэ, и нынешняя доброта новой знакомой – все смешалось, слилось в теплый поток, удержать который хлипкая преграда ресниц уже не смогла.

– Не переживай, плакать не стыдно, – тихо сказала Си Линлань, ободряюще погладив Инцзы по руке, а потом вдруг осторожно приобняла за плечи. – С приходом воды образуется новое русло[86]. А еще вода смывает все горести.

– Меня учили, что ничто в мире не победит воду, хоть она нежнее и слабее всех вещей, – пробормотала Инцзы.

– Тогда тем более не сопротивляйся. Нельзя носить в себе боль, она съест тебя изнутри.

Инцзы едва заметно кивнула, поддаваясь чужому теплу. Никто не заметит в темноте, а если и заметит – решит, что показалось. Пожалуй, из этой поездки все же запомнится что-то хорошее – неравнодушие тех, кого она не знала еще вчера.

После ночного приключения и последовавшего за ним нервного срыва Цзисин сутки провел в постели. Почти все время спал, покачиваясь на волнах беспечальных, наполненных сиянием и благоуханием снов, а в редкие фэнь пробуждения видел над собой светлое лицо Ючжэня, чьи руки бережно подносили то пиалу с водой или травяным отваром (где только нашел?), то чашку с нежным рассыпчатым рисом. Цзисин делал пару глотков, съедал пару ложек – и уплывал обратно в сонную реальность. Порой сквозь дрему он различал ненавязчивый шепот, но не успевал разобрать слов, слишком быстро тот становился частью туманных видений.

Пришел в себя он на утро второго дня. Тяжелая штора с танцующими журавлями в традиционном стиле была поднята, и солнечные лучи, не сдерживаемые ни тканью, ни антибликующим стеклом, свободно проникали через распахнутое окно. Месяц абрикоса подходил к концу, и на улице уже ощутимо потеплело, чего Цзисин, охваченный внутренним холодом, долго не замечал.

На миг ему стало почти стыдно, но чувство быстро прошло – чего еще он мог стыдиться после такой демонстрации слабости? Ючжэнь, вероятно, был слишком добр, чтоб его осудить, но Цзисин никогда не считал свою скрытую эмоциональность достоинством.

Предок обнаружился за столом на кухне. Изящно подвернув рукава, он читал книгу и время от времени делал пометки на листе бумаги. При свете дня Ючжэнь не то чтобы стал выглядеть менее безмятежным или эфемерным, но очертания его лица и тела словно обрели четкость; наконец-то бросилась в глаза его очевидная молодость. «Он хоть совершеннолетний?» – не к месту подумал Цзисин. Потом вспомнил, что совершеннолетие у мужчин в древности наступало в двадцать – тогда можно было надевать гуань, – потом еще раз посмотрел на Ючжэня, потом вспомнил и о том, что тот монах и гуань носить не обязан… Окончательно запутался и махнул рукой.

– Доброе утро, сяньди, – радостно поприветствовал его Ючжэнь и отложил книгу. Цзисин ухватил взглядом название: «История Жэньго с древнейших времен до наших дней. Том 9». – На редкость увлекательное чтение, я узнал много нового. Надеюсь, ты не в обиде, что я взял книгу из твоей библиотеки, а также письменные принадлежности – я почел за лучшее не оставлять тебя одного.

– Что ты, нет, конечно. Спасибо, – отмахнулся Цзисин и присел напротив. Ему все еще было неловко, но он уже вновь начинал ощущать себя хозяином в собственном доме. – Тебе повезло, что я не большой любитель цифровых книг. А что ты пишешь… Чжэнь-гэ?

– Смотрю, как изменился язык за прошедшее время, и выписываю новые для себя иероглифы. К слову, прекрасная вещь, – Ючжэнь протянул на ладони линер. – Как это устроено?

– Это капиллярная ручка. Есть много разных видов. Профессиональные заправляются тушью; там внутри баллончик… Емкость, словом, и трубка с иглой, через иглу тушь и подается. Когда я учился, часто такие использовал – удобно и писать, и рисовать, и чертить. Но конкретно та, что у тебя, – линер. Чернила, водостойкость, никакой мороки с заправкой.

– Потрясающе, – Ючжэнь погладил ручку кончиками пальцев. – Так удобно, не нужно растирать тушь и следить за количеством воды… Однако насколько разумно обучать каллиграфии с такими ручками, если они настолько просты?

– Каллиграфии, конечно, учат, но не везде и не всех, – признался Цзисин. – Этим занимаются сейчас в основном заклинатели. Они держат культурные центры по сохранению традиций, и желающие ходят к ним на курсы, но в целом кругом теперь цифровое пространство, каллиграфия там не нужна.

Он задумался, стоит ли пояснить последнюю фразу и рассказать предку о юйван, однако тот, кажется, и так все понял. Сколько же и чего Ючжэнь успел прочитать?

– Но ведь она несет красоту в мир и сама отражает этот мир в четкости и плавности линий. Красота дарует умиротворение и создает гармонию духа и тела. Меня несказанно радует то, что в твоем доме и твоей жизни нашлось место не только достижениям и технологиям, – Ючжэнь старательно выговорил явно незнакомое слово, – но и чему-то вечному. То, чем ты занимаешься, – прекрасно. В мое время не существовало такого ремесла – вероятно, потому, что мир менялся медленнее, предметы и здания надолго оставались такими, как их задумали.

– Не все считают так, как ты. Родители хоть и не препятствуют моему выбору, но его не понимают, – внезапно для себя поделился Цзисин. Пожалуй, он все же слишком долго не разговаривал ни с кем по душам. – С одной стороны, сейчас, с развитием технологий, многое из традиционного перестает быть актуальным, с другой – именно эти технологии зачастую и позволяют сохранять традиционное. Моделирование, лабораторный анализ, объемная печать – все это пригождается и в моем деле. Тут, конечно, и заклинатели помогают. Я читал о реставрации Дворца Дракона; для музея искали образцы ханьфу клана Хань Ин. И кое-что даже нашли, однако помогло это мало: ни один современный краситель не давал такого насыщенного лазурного. Технологию окрашивания уже практически сочли утерянной и решили использовать максимально близкий к нужному цвет, но вмешались Янь Цзи – у них, оказывается, сохранились какие-то сведения. Выяснилось, что нужного оттенка добивались сочетанием трав хуайлань[87] и баньлань[88], уже почти не встречающихся в природе, однако тут помогли Чжао Ляо – они вырастили травы, и ханьфу спокойно окрасили. Я видел их на выставке. Выглядят достаточно… достоверно. Возможно, тебе тоже было бы интересно взглянуть.

Ючжэнь смущенно улыбнулся.

– Был бы рад. Признаться честно, я понял не все из того, что ты сказал, но уловил, полагаю, главное: совершенствующиеся хранят традиции и память о прошлом. Хотел бы я знать больше… Впрочем, не будем печалиться: наставники в монастыре говорили, что я быстро учусь. Надеюсь оказать тебе посильную помощь.

Цзисин неопределенно угукнул и отложил эту помощь на время после завтрака. Силой запихнув в себя пережаренную яичницу – вновь отвлекся на какие-то бессвязные мысли и не уследил за плитой, – он отправился звонить заказчику. Это было неловко: Цзисин не хотел брать денег за работу, которую не совершал, но отказ от оплаты тоже показался бы странным. В конце концов он просто сделал фонтанирующему радостью заклинателю скидку, сославшись на повреждения, оказавшиеся не такими значительными, как выглядели при предварительной оценке, и договорился о встрече. Тот обещал приехать сегодня же, но время ожидания нужно было чем-то занять.

– Давай начнем с мелодии, – предложил Ючжэнь, когда Цзисин снял гарнитуру. – Пока это все, что у нас есть, как я понимаю. Она связана с твоим другом, улетевшим на журавле на запад?[89]

Цзисин промолчал, и тот продолжил как ни в чем не бывало:

– В монастыре Тяньбаожэнь хранилось собрание духовных мелодий, но все они служили добру и исцелению и точно никого не призывали. Эта же мелодия, очевидно, создана заклинателями, в ней чувствуется мощная энергия, затрагивающая самую суть. Все кланы владели музыкальными техниками, у всех были свои инструменты и приемы. То, что эта мелодия сыграна на гуцине, с одной стороны, указывает более на клан Хань Ин, который заклинал на гуцинях, с другой, может быть просто переложением композиции, написанной для другого инструмента.

– Но Хань Ин уже не существует, спрашивать некого. Вряд ли эта мелодия написана вчера, скорее всего, ей уже много лет – быть может, несколько сотен, – дернул плечом Цзисин. – Ты говоришь, призыв был мощным, но в наше время заклинатели уже не те, что в прошлом, это известно всем. Если она незнакома и тебе, то надо спросить кого-то старше или осведомленнее тебя… Прости, если вышло невежливо.

– Все в порядке, сяньди. Ты прав: если мы выясним происхождение мелодии, то сможем понять и как ты призвал меня. У голубого неба есть глаза, и светлое зеркало подвешено высоко[90], кого же и спрашивать, если не богов?

– Что, вот так просто? – Цзисин поднял бровь. – Ты им звонить собрался или сообщение отправлять?

– Не совсем понимаю, о чем ты, но да, это несложно. Теперь. – По его лицу вновь пробежала тень.

Неужели его настолько заботила новая сущность? Цзисин качнул головой. Пока многие из кожи вон лезли, чтобы достичь вершин совершенствования и обрести бессмертие, Ючжэнь, получивший его не иначе как чудом, видел в нем лишь источник горести.

Чем ему так нравилось быть человеком? Что вообще могло в этом нравиться?

– И что, вино для подношения или благовония не нужны? Могу заказать доставку, – уточнил он.

– Нет, сяньди, благодарю. Я справлюсь и так.

Ючжэнь поднялся, обошел стол и грациозно уселся прямо на пол. Скрестил ноги, уложил на колени раскрытые ладони и замер с закрытыми глазами. Цзисину показалось, что вокруг дрожит воздух, как бывает в сильную жару; замигала подсветка над кухонной стойкой, завибрировала в кармане гарнитура, включилась и выключилась плита, что-то тревожно загудело в холодильнике… Однако затихло все так же внезапно, как началось.

Чтобы не сидеть зря, Цзисин пошел в мастерскую к ноутбуку посмотреть новые предложения. Он сосредоточенно отбирал самые эффектные кадры из портфолио для участия в тендере, который выставил оркестр традиционных инструментов Синьду: в приоритете были, конечно, реставраторские объединения и действующие музейные отделы соответствующей специализации, но у частных мастеров шанс тоже имелся, – когда от двери раздалось:

– Кое в чем Небеса и правда помогли.

– Ты что-то узнал? – Цзисин резко развернулся к Ючжэню.

– Не очень много, но у нас не было и такой малости. К сожалению, не удалось поговорить со всеми, отозвались лишь Черная Черепаха, Жемчужный Дельфин и Летучая Рыба. Эта мелодия уже звучала раньше где-то после Сошествия гор, а потом спустя еще несколько столетий. Призывала она кого-то или нет, неясно, но Летучая Рыба припомнил, что ее играл кто-то из клана Хань Ин.

– Значит, почти полторы тысячи лет… – Цзисин покачал головой. – Летучая Рыба? Надо же. И ты действительно так запросто обратился к божеству?

Вера в материальный мир не желала сдаваться без боя, но биться Цзисин устал.

– Если правильно спрашивать, тебя услышат, – тонко улыбнулся Ючжэнь. – Но, увы, это все.

– Как это все?

– Прости, я не всесилен. Да, в иное время боги могли бы точнее ответить на вопрос, но память у них устроена иначе, чем у людей. Для них вчера или тысячу лет назад – особой разницы нет. И сил у них все меньше, потому и восприятие размывается.

– Что ж, из божественной юйван мы выжали все, что могли, пора вновь вступать слабым людям, – хмыкнул Цзисин. – Как вроде бы говорил твой великий брат Си Иши, «какие бы дела ни замышлялись Небом, успех их зависит только от людей».

Ючжэнь посмотрел странно и грустно, ощутимо вздрогнув при имени брата, но никак не прокомментировал. Лишь уточнил:

– И как же люди добывают сведения теперь? Вряд ли ходят по улицам и расспрашивают прохожих.

– Веришь, это принесло бы больше пользы, если бы некоторые люди, которые заклинатели, хоть иногда бывали разговорчивее, – развеселился Цзисин. – Я знаю, что в клановых архивах полно информации, которая собиралась веками и записывалась очевидцами, только доступа к ней у простых смертных нет.

– Неужели кланы вновь отдалились от народа? – огорчился Ючжэнь.

– Да не то чтобы. Думаю, просто не считают эту информацию важной для нас. Или, может, слишком держатся за традиции, оберегают свои секреты? Не доверяют? Я бы тоже не доверял, пожалуй. Люди… бывают глупы. Ху-гэ, – имя получилось произнести почти спокойно, – тоже рассказывал многое, но далеко не все.

– Ваша душевная привязанность и искренняя дружба важнее всего, – мягко проговорил Ючжэнь. – Не все знания открываются в свой срок, а некоторым, возможно, и вовсе стоит оставаться недоступными. Что до мелодии – как я понял, подобные сведения получить непросто. Но, вероятно, есть те, перед кем двери откроются с большей легкостью? Служители богов, ученые, чиновники?

– Ученые? Точно! – Цзисин хлопнул по столу. Его обуяло почти болезненное возбуждение. – Я знаю, кого мы попросим помочь. Только придется сначала отдать гуцинь, заказчик скоро приедет.

– Никогда не понимал, почему в землях Ляо так почитают львов, если они тут отродясь не водились. – Ми Хуаньюй, талантливый кибернетик, а также лучший друг Чжао Чэньшэ, отхлебнул из кружки вчерашний чай и скривился. – Вот демоны, остыл.

Чэньшэ не сдержал усмешки:

– Жидкость имеет свойство остывать, Ми-сюн. Советую тебе не пренебрегать микроволновкой, если у вас здесь водится такое старье, раз уж у тебя нет времени даже заварить свежий чай. Есть, правда, время болтать со мной… Что же до львов: если бы ты не спал на уроках истории, то знал бы, что первые из них попали в Жэньго в период династии Чэнь, когда активно развивался Великий путь чудес. Однако заклинатели Чжао Ляо определенно познакомились со львами задолго до – иначе откуда бы они взялись у входа в главный храм Черной Черепахи? Здесь достоверных сведений уже не сохранилось, но кто знает, в каком виде являлись к первым заклинателям божественные предки.

– В виде черепах? Логично, нет? И эй! На уроках истории я спал исключительно потому, что тогда мог заниматься механикой только ночью! Это потом уже родители пристроили меня в специализированный класс, от тебя подальше… Ну и уж больно господин Чи нудно рассказывал, простите меня, предки, – Хуаньюй почесал нос.

– Оправдывайся. Логично, но нет. – Чэньшэ осторожно прислонился к заставленной мониторами столешнице – он бы и рад был куда-нибудь сесть, но все насчитывающиеся в помещении стулья – семь штук – оказались чем-то завалены. – Несколько относительно свежих раскопок обнаружили следы какой-то архаичной религии, в которой как минимум один из богов или детей божеств представал в образе льва. Непонятно пока, в какой момент его образ сменился образом черепахи, но нам еще есть что и куда копать – буквально.

– «Сменился образом черепахи»! Какое святотатство! А еще член правящей семьи! – Хуаньюй расхохотался. – Ладно, львиный вопрос для меня слегка прояснился. С возвращением, кстати. Надолго к нам в этот раз, Чжао-сюн?

– На пару дней. Заехал проведать маму и тебя заодно, потом заскочу домой и уеду. Две недели с Ши Линем в туре. После, думаю, заеду опять и задержусь.

– За брата волнуешься, ясное дело, – понимающе кивнул Хуаньюй. – А что это у тебя за дела с Ши Линем? Думаешь сменить профессию, захотел наконец признания и славы? Так мог бы мне сразу сказать, я бы вас познакомил – он, может, тебя на подтанцовку бы взял…

Чэньшэ несильно ткнул друга ногой:

– Разболтался тут. Странно, что матушка еще не укоротила твой длинный язык. – Хуаньюй подавился чаем, Чэньшэ воздел глаза к потолку. – Его команда сама ко мне обратилась. Через агентство, да, но запросили именно меня.

– Губа не дура. Ну, значит, айдольское сиятельство само тебя заметило! – Друг хитро улыбнулся, едва отдышавшись. – Расскажешь, как вернешься. Может, заведешь себе подружку, отобьешь у Ши Линя симпатичную фанатку. Или ты нацелен на молодую госпожу…

– Хуаньюй! – прикрикнул Чэньшэ.

Тот поднял руки:

– Хорошо, хорошо, я закрыл свой поганый рот. Скажи лучше, ты Милашку привез?

Милашкой звали киберзмею – одну из последних разработок госпожи Гэн Байжи, его матери, главы отдела технологии бессмертных в Ляо. Насколько Чэньшэ знал, змея была побочным проектом, не связанным с основными задачами отдела на данный момент; мать собрала ее в свободное время и отдала на доработку своему незаменимому ассистенту, секретарю и пиар-менеджеру в одном лице – Хуаньюю, конечно. Тот разошелся на славу, в частности прикрутив искусственной рептилии способность реагировать на тепло, – как это было реализовано технически, Чэньшэ не знал, но порой ловил себя на том, что обращается с Милашкой как с настоящим питомцем, разве что мышей ей не приносит.

Он вытащил змею из рюкзака. До того расслабленное прохладное тельце слабо завибрировало, пустило волну по всем сегментам, и Милашка обвилась вокруг запястья в два оборота. Чэньшэ с сожалением провел пальцами по гладкой треугольной голове, раскрутил ее и передал другу.

Хуаньюй радостно подпрыгнул на стуле:

– Ну-ка… В целости и сохранности! Я знал, что с тобой честь и достоинство нашей чешуйчатой госпожи будут в безопасности!

Чэньшэ вздохнул:

– Вот лучше бы и назвал ее Чешуйчатой Госпожой. Ни за что не поверю, что это матушка прописала в операционке имя «Милашка».

– А что, «Милашка» как-то задевает твою мужественность, благородный воин? – Хуаньюй насмешливо поднял бровь.

– Скорее уж упомянутые честь и достоинство Милашки. Она достойна быть большим, чем просто «милой вещицей».

– Сейчас расплачусь, – друг отвернулся к одному из мониторов и принялся споро набирать какой-то текст. Чэньшэ, заглянув в экран, узнал его секретную пиар-страничку в шэньло, которую тот вел под псевдонимом Синьжи, «Новое солнце». Здесь Хуаньюй публиковал кусочки изобретений матери и немного собственных – из тех, что было безопасно показывать публике. Чудесным образом балансируя между глубоко научным и откровенно развлекательным контентом, он умудрялся действительно производить впечатление – разработки загадочного Синьжи нет-нет да и всплывали в разговорах людей вокруг, даже если Чэньшэ не искал специально.

Его матушка, изначально настроенная скептически, тоже оставалась более чем довольна: в перспективе такая популярность могла обеспечить отрасли приток молодежи, да и спонсоры были не лишними; насколько Чэньшэ знал, нескольких этот эксперимент отделу уже привел.

Хуаньюй прикрепил к посту фото Милашкиного хвоста и довольно потянулся.

– Чем будешь будоражить народ сегодня? – полюбопытствовал Чэньшэ.

– Возможностью создания сети типа сотовой, только работающей на ци и потому без вышек – она же везде. Если бы по ней можно было передавать информацию… Ну вот как с помощью Милашки, – он почесал змею под нижней челюстью. – Она наш прототип. Сейчас, конечно, это только мечта, потому что нет ни времени, ни финансирования…

– Мечта – это взять отпуск, пока у меня такой ассистент.

Даже если бы Чэньшэ не узнал голос матери, он бы понял, что пришла именно она, по тому, как резко и разом покраснел Хуаньюй – от ключиц до корней волос. Чэньшэ кашлянул в кулак, маскируя смешок, и обернулся.

– Муцинь[104].

– Здравствуй, эрцзы[105], – госпожа Гэн кивнула и кивком же указала в сторону выхода. – Пойдем. Хуаньюй – я жду отчет.

Хуаньюй покраснел повторно и закопался в бумаги.

Уже подходя к ее кабинету – идти-то было несколько чжанов[106], – Чэньшэ счел своим долгом заступиться за друга:

– Не издевайся над ним, муцинь. Он не так уж и плох.

Она смерила его нечитаемым взглядом:

– Я и не издеваюсь.

Чэньшэ едва не рассмеялся снова.

В кабинете царили приятный полумрак и чуть менее приятный хаос. Трудно было понять это по матушке, вечно собранной и одетой с иголочки, но уборку она ненавидела всей душой: если до развода госпожа Гэн еще предпринимала попытки поддерживать порядок, то после со спокойной душой окунулась в его организованную противоположность.

Тем не менее удивительно традиционный маленький столик из красного дерева уже ждал их у футуристичного вида дивана в углу – явно специально разобранного по случаю. У края дивана высились стопки документов, на столике же исходил паром чайник – тоже очень традиционный.

Уселись.

– Как работа?

– Как Чэньбо?

Спросили они одновременно. Матушка нахмурилась: во всем черном, исключая темно-фиолетовый халат научного сотрудника, с короткими черными волосами и черными же глазами она почти сливалась с пространством вокруг; казалось, что с ним говорил не живой человек, а дух этого места – если бы научные центры имели духов.

– Я как раз еду домой, чтобы его проведать, – ответил Чэньшэ первым. – Когда я связывался с отцом последний раз, он говорил, что ему уже лучше, но хочу убедиться лично.

Госпожа Гэн коротко склонила голову:

– Хорошо. Расскажи мне, если что-то будет не так.

– Ты могла бы навестить его сама. В Вечном Саде тебе всегда рады, – осторожно заметил Чэньшэ.

Она отвернулась.

– Знаю. Заезжала недавно. Но тебе он расскажет больше.

Чэньшэ потянулся и взял ее за руку:

– Бо-ди любит тебя, муцинь, и доверяет.

Госпожа Гэн улыбнулась и вздернула тонкую бровь:

– Пытаешься меня утешить? Я знаю, что любит. Но ты его брат, и ты ему ближе всех. Не все, что мы рассказываем братьям, мы рассказали бы родителям, верно? – Она разлила по пиалам чай и уже совсем другим тоном добавила: – Ты спрашивал о работе, не так ли? У нас, как и всегда, сложности с финансированием. Каким бы перспективным направлением технология бессмертных ни была, пока у нас нет бесперебойного источника энергии, спонсировать нас невыгодно. Справедливо, но неприятно.

– Все еще не понимаю, как у вас в целом получается использовать ци в электронике.

Матушка смешливо сверкнула глазами:

– Я могу объяснить, но не думаю, что ты поймешь. Мы заряжаем ей нейрочипы, но это долго, сложно и не всегда оправдывает затраты.

– Все еще звучит как чудо, – он развел руками.

Она фыркнула:

– Это не чудо, это наука.

– И что в науке на повестке дня? Как понимаю, не Милашка?

Госпожа Гэн закатила глаза:

– Да, не она. Все еще разбираемся с предупреждением стихийных бедствий. Определять завихрения ци и нарушение ее тока в земных меридианах мы уже научились, но четко понимать, что к чему ведет, – пока нет. Здесь замкнутый круг: финансирование не хотят увеличивать из-за недостаточной точности приборов, а настроить их лучше и разобраться с проблемой сложно из-за недостаточности финансирования. Если бы мы смогли расположить «предвестников» в большем количестве точек, процесс пошел бы быстрее. Но чего нет, того нет. Моя бы воля, я бы утыкала ими все бывшие земли Вэй – может, это пролило бы какой-то свет на природу местных катаклизмов, – но наши юристы все еще не выбили разрешение.

– Натрави на чиновников Хуаньюя, – серьезно посоветовал Чэньшэ. – Если он их не заболтает, то просто выкрадет нужные бумаги и все подписи проставит сам.

Мать несильно шлепнула его по руке.

Они проговорили еще около кэ, пока допивали чай; потом Чэньшэ попрощался, не без подсказок выбрался из запутанных коридоров центра, запрыгнул на сивэй и покатил в сторону дома. Он давно уже переехал в съемную квартиру – около машину и бросил, – но своим настоящим домом продолжал считать Вечный Сад. Его пейзажи, казалось, давно должны были приесться, однако сердце каждый раз замирало от красоты.

Земли Ляо считались, пожалуй, наименее населенным регионом Жэньго: так было давно, когда первые заклинатели только начали их осваивать, так, по сути, оставалось и теперь, когда по ним пролегла граница провинций Ляовэй и Инвэй. Во всяком случае, на северо-западе региона, где, укрытая дюнами и сухими холмами, таилась древняя резиденция клана – Вечный Сад. На северо-востоке многолетние исследования местности и почвы наконец дали плоды, и уже более ста лет назад песчаные бури были побеждены – в бывшей пустыне выросли леса и зазмеились оросительные каналы, а зыбучие пески больше не угрожали ни людям, ни транспорту. Полоса озеленения протянулась и вдоль земель Далян, затронув южную часть территорий Чжао Ляо и став одним из достижений правительства Жэньго в сфере активной борьбы с опустыниванием. Однако в районе Вечного Сада все осталось почти неизменным: все те же желто-коричневые холмы, лишь по весне слегка тронутые зеленью; все тот же горький полынный дух, висевший в воздухе круглый год; редкие животные, забредавшие в пустыню с гор, и особенный, ни с чем не сравнимый простор.

Простор – вот главное, за что Чэньшэ любил свою родину. А еще свобода. Пустыня для него была похожа на море, которым никто не владеет и в котором никто не может остановить путника. Заклинатели, с древности привыкшие проноситься над сухой землей на мечах, не особенно нуждались в запасах еды и воды, но и им приходилось спускаться и отмерять ногами многочисленные ли[107]. Отец в детстве часто брал сыновей на несколько дней в пустыню, и Чэньшэ хорошо помнил и яркие закаты – словно в небо опрокинули ведра с краской, – и иней на рассветных камнях, и короткие, но яростные грозы. И тишину. Ему казалось тогда, что дорога по пустыне и есть тот великий путь, следовать которому учат как заклинателей, так и простых людей. Путь, на котором каждый, даже самый незначительный шаг имеет смысл и приближает к цели.

Вечный Сад был построен когда-то как символ жизни, которая способна существовать и цвести даже в сложных условиях. Согласно клановым легендам, сам Черная Черепаха, божественный покровитель Чжао Ляо, подсказал заклинателям способ создать энергетический купол вокруг резиденции, чтобы внутри всегда было в достатке и еды, и воды. Оттого, мол, купол по форме и структуре и напоминал черепаший панцирь. Резиденция стояла прямо над сильным источником природной ци, а поддерживали купол мощные талисманы и печати, обновлять которые требовалось раз в сто лет, только вот делать это с каждым разом становилось все труднее. Как ни отмахивались старейшины, это доказывало, что в древности заклинатели были сильнее; нынешняя сила лишь отголосок той мощи, да и источник ци постепенно слабел. Близился срок очередного обновления, и весь клан ломал голову, как сохранить нужную мощность купола при неуклонно снижающихся возможностях заклинателей. Матушка искала выход в технологиях, которые позволили бы поддерживать купол без печатей и талисманов или заменили бы иссякающий источник; отец и дядя же пытались найти решение среди традиционных методов.

Чэньшэ задумывался иногда о том, как его родители в свое время вообще сошлись: мягкий, доброжелательный отец (обладавший, однако, завидным терпением и упорством) и волевая, харизматичная мать, способная забывать обо всем ради достижения цели, чьи поступки вечно выбивались из кланового уклада. Быть может, эта непохожесть и свела их; десять лет назад, правда, развела она же. Чэньшэ нравилось считать клан Чжао Ляо довольно прогрессивным – по сравнению с тем же Янь Цзи, – но институту брака до сих пор отчего-то уделялось повышенное внимание. Как же, младший брат главы – и вдруг развод! Но отец не спрашивал ничьего разрешения, как и его жена; Гэн Байжи с головой окунулась в перспективную тогда технологию бессмертных, подарок простым ученым Жэньго от заклинателей, а Чжао Цзиньша через пару лет женился снова – на обычной женщине, докторе исторических наук, с которой познакомился на конференции в Ляо. Чэньшэ и Чэньбо, конечно, не называли Ли Янчунь матерью (впрочем, они и мать порой за глаза называли «госпожой Гэн»), но она принесла в дом тепло и уют, о которых родная мать – не в укор ей – и не задумывалась.

Если бы эти тепло и уют помогли Чэньбо поскорее оправиться… Чэньшэ нахмурился и увеличил скорость. Отчего-то стало тревожно.

Главный дом резиденции уже много лет был законсервирован как музей и открывался только на время праздников или важных собраний вроде Совета кланов; большинство членов правящей семьи жили неподалеку в большом сыхэюане[108] на несколько дворов. Когда-то это жилище считалось архитектурным достижением и свидетельствовало о достатке и благополучии, теперь же многие соклановцы предпочитали более современные квартиры и коттеджи, и под куполом вырос небольшой поселок. Этот же сыхэюань оставался традиционным разве что внешне: семьи уже не были такими большими, как в древности, потому один из пяти дворов стоял закрытым, в другом был разбит большой сад, а третий сделали гостевым; оставшиеся два принадлежали главе клана и его брату. Боковые пристройки переделали под спортзал, бассейн и библиотеку, и на их крышах располагались солнечные панели – к чему упускать альтернативный источник энергии в регионе, где так много ясных, солнечных дней?

Самый северный двор, который не использовался, привлекал Чэньшэ с детства. Мальчиком он забирался на разделявшие дворы ворота и долго рассматривал словно замершие в безвременье каменные скульптуры львов, высокую глухую стену и слегка облупившиеся, но все еще яркоокрашенные столбы крытого перехода. Когда подрос Чэньбо, они прибегали туда вдвоем и порой с замиранием сердца спускались в тихий двор и играли в прятки между львами. Это место вызывало не гнетущее чувство утраты, а скорее светлую печаль. А еще покой, который рождает тишина.

Вот за покоем Чэньшэ, пожалуй, и любил возвращаться домой. Ему нравилось жить в Ляо – ощущать биение пульса большого современного города и добираться до работы быстрее, чем за несколько сяоши, – но именно здесь, среди пустынных холмов, он ощущал себя по-настоящему цельным. В последнее время, правда, к поездкам сюда примешивалась горечь – из-за брата.

По пути Чэньшэ завернул на местный рынок. Все необходимое, конечно, регулярно доставлялось в резиденцию извне, но овощи, фрукты и лекарственные растения выращивались здесь же в теплицах. На рынке можно было купить и свежее мясо с местных ферм; продавали свои изделия ремесленники: с развитием торговли и экономики товары ручной работы перестали быть вещами первой необходимости и превратились в предметы искусства и коллекционирования.

– Сяо Чжао[109], с приездом! – тепло встретила его знакомая зеленщица. – Смотрю, ты с дороги, еще не отдыхал, домой не заезжал!

– Доброго дня, Сян-аи![110] – невольно улыбнулся Чэньшэ. – Да, вот думаю напроситься к госпоже Янчунь на теплый салат с говядиной. Чтобы точно не отказала, принесу все с собой.

– Шутник ты, сяо Чжао! – прыснула женщина. – Сейчас все соберу тебе, и помидоры, и перец, и латук… А говядину сегодня с утра только свежую привезли, у лао Чжи спроси! Воистину благословение Небес, что купол нас защищает, и растет все, и цветет, и животинки все здоровы! Мне тут А-Цзинь писала, все жаловалась: лето засушливое выдалось, осень дождливая, посевы, которые не пожухли, те сгнили, и урожая собрали едва ли в половину от прошлого. Если бы не теплицы да поставки, то голодали бы зимой! Не то что мы, у заклинателей под крылом! Передавай поклоны семье, сяо Чжао, и отцу, и главе, само собой!..

С рынка Чэньшэ ушел только после того, как выслушал все новости от словоохотливой тетушки, обзавелся всем необходимым для салата, включая специи (Янчунь хозяйственная, но лишние имбирь и чеснок еще никому не мешали), а еще захватил белую дыню: не устоял перед нежным ванильным ароматом и сразу подумал о том, чем порадовать брата.

Главный вход в сыхэюань, как обычно, был гостеприимно открыт на день: и глава клана, и его брат любили свободное движение воздуха. Погладив старую деревянную черепаху, притаившуюся под верхней перекладиной и свесившую вниз любопытную голову на длинной змеиной шее, Чэньшэ вспомнил, как они с братом в детстве мерились ростом – кто легче допрыгнет до черепахи, – и брат все время обижался, что Чэньшэ неизменно побеждал. Это сейчас они уже почти сравнялись и оба с легкостью доставали до божественного покровителя, даже не вставая на носки.

Чэньшэ задержался на входе не только из-за черепахи, а и чтобы приветственно кивнуть двум искусно вырезанным цветным изображениям «духов ворот», хранившим дом от нечисти и зла[111]. На левой створке спокойно и горделиво опирался на меч легендарный Чжао Шаюй по прозвищу Шелковый Змей, возглавивший клан после Сошествия гор и приведший его к миру и процветанию благодаря не только своей воинской доблести, но и стратегическим навыкам. Не все старейшины, правда, считали Чжао Шаюя достойным главой: дескать, пришел он к власти путем смещения отца, что недостойно благородного мужа; при этом, однако, забывали, что вышеупомянутый отец благородством отнюдь не страдал, так что сын явно оказал клану услугу. К тому же, несмотря на спорное прозвище, Чжао Шаюй в дальнейшем направлял все свои действия исключительно на благо клана. На правой же створке лукаво улыбался Чжао Инчжу[112], прозванный Бессмертным Лисом, младший брат восемьдесят седьмого главы клана. Тонкий, изящный, в шафрановых легких одеждах, оттеняющих его пепельные волосы, он и правда походил на степную лисицу, водившуюся в древности на южных рубежах Ляо. В отличие от Чжао Шаюя, прославился он больше как лазутчик и непревзойденный мастер маскировки. В период междоусобицы после падения династии Цинь благодаря мастерству Чжао Инчжу и его учеников клан не только выжил, но и успешно сохранил большую часть своих земель, отбивая атаки как внешних врагов, так и разбойных шаек. В истории клана хватало и других славных заклинателей, но именно Чжао Инчжу и Чжао Шаюй остались в памяти как хранители и защитники, и теперь, как противоположности инь и ян, единые в слиянии и рождающие ци, охраняли ворота. Чэньшэ встречал их изображения и на шелке, и на бумаге, и вырезанными в дереве или камне, и нарисованными прямо на створках, но более всего он любил эту пару у входа в родной дом. «Чжао-шуан», «парочка Чжао», как их дружелюбно-фамильярно звал отец, здесь выглядели какими-то особенно живыми, хотя створки эти повесили не так давно по историческим меркам – всего-то лет сто пятьдесят тому.

– Здравствуйте, шэнь-шушу, – негромко поприветствовал их Чэньшэ. Он предпочитал называть их так, «дядюшки-хранители», пусть старейшины и ругались на него за неуважение к предкам. – Все ли благополучно в доме? Спасибо, что приглядываете за Бо-ди, отцом и Янчунь.

Он и сам не помнил, когда у него появилась эта привычка: уезжая из дома, прощаться с предками и желать им долголетия, возвращаясь – здороваться и благодарить за то, что хранят покой домашних. Это ведь был даже не родовой храм Чжао, не главный храм Черной Черепахи; глупо было надеяться, что его пожелание кто-то услышит… Но Чэньшэ, пусть и не считал себя верующим, все равно соблюдал собственную маленькую традицию. Так ему было спокойнее.

Чжао Цзиньша с семьей жил во втором дворе, куда попадали через первый, принадлежащий главе, или боковую калитку. В другое время Чэньшэ предпочел бы второй путь – он не горел желанием ни выслушивать безвредный, но уже набивший оскомину бубнеж домовых служащих, осуждающих жениха молодой госпожи за внешний вид и образ жизни, ни сталкиваться сейчас с самой молодой госпожой. Их отношения с Шахэ всегда были теплыми – в конце концов, они выросли вместе, – но повисшая после вынужденной помолвки неловкость пока не рассеялась до конца. Оба они надеялись, что до свадьбы дело не дойдет, но дядя слишком цеплялся за мнение во многом консервативных старейшин.

Так или иначе, сейчас это не имело значения: Чэньшэ стремительно миновал первый двор и, едва вступив во второй, столкнулся с Янчунь – она встречала его на галерее, опоясывающей дом кольцом.

– Я уже знаю твои шаги, А-Шэ, здравствуй, – тепло улыбнулась она. – Ты словно хочешь оставить память о себе каждым движением.

– Здравствуй, Янчунь, – Чэньшэ поцеловал ее в щеку: пришлось наклониться к невысокой и хрупкой женщине. – Я вроде и не скрывал, что приеду.

– Но точного времени не называл, так что я в ожидании с самого утра. Твой отец пока занят, к обеду должен вернуться. Ты голоден?

– Мечтаю о теплом салате с говядиной, – Чэньшэ вручил ей пакет с продуктами. – Все основное принес, если что и пропустил, то разве что только из специй.

– Сегодня в дом пришли и радость, и еда, – пошутила Янчунь. – Заходи скорее! Чуть позже все будет.

Внутри Чэньшэ сразу обратил внимание на обновку: двухслойные занавеси – верхний слой из плотного атласа, нижний – из летящего шелка.

– Заметил, да? – Янчунь выглянула из кухни. – Подарок главы, теперь у нас во всех комнатах висят. После твоего визита в прошлом месяце он прислал для А-Бо. Я не очень поняла, чем они особенные: кажется, краситель создан на основе водорослей Золотого озера, которое находится где-то на нагорье Цинцзан[113], а ткань переплетена с бумажными волокнами, такими же, из каких делают бумагу для талисманов. Там еще было что-то о комбинации стихий и стабилизации потоков, но я не очень поняла. Ми Хуаньюй, этот милый мальчик из отдела госпожи Гэн, предлагал что-то более современное, но глава уперся. Сказал, что А-Бо из правящей семьи, кому и помогут традиционные методы, как не ему.

– Как он? – спросил наконец Чэньшэ, отчего-то сильно напрягшись в ожидании ответа.

– Его опять выдернули на допрос вчера, – посерьезнела Янчунь. – Ша-Ша[114] ездил с ним, но сам понимаешь… Никто его ни в чем не обвиняет – открыто, по крайней мере, – он значится в деле как важный свидетель, но ведь они уже зафиксировали все его показания, что там еще можно выяснять по сотому разу? До этого ему стало ощутимо лучше, но поездка растревожила его. Целитель уже был, оставил рекомендации и средства лечения, несколько дней надо будет ходить в лазарет на процедуры.

– Да сколько можно? – процедил Чэньшэ, рефлекторно сжав кулаки. Очень хотелось сказать что-то едкое, обидное, выплеснуть свою злость в адрес службы безопасности, которая продолжала расшатывать и без того надломленное здоровье брата… но не хотелось делать этого в родном доме. Янчунь, оставив еду, вышла из кухни и взяла его за руку.

– Ша-Ша сегодня как раз отправился туда. Он и вчера им высказал… положим, не очень приятные вещи, а сегодня прямо потребует оставить сына в покое. Хорошо, что ты приехал, А-Бо будет очень тебе рад.

– Послезавтра я снова уезжаю по работе, – глухо сказал Чэньшэ. – Если бы я знал…

– Вот ты только себя не вини, – строго сдвинула брови Янчунь. – У тебя тоже есть своя жизнь, в которой должно быть место для тебя самого. А-Бо в кругу семьи, мы справимся. Он справится. Верь в своего брата. Лучше не теряй времени сейчас и проведи его побольше с ним. Я позову, когда еда будет готова. И постарайся уговорить его поесть с тобой.

Забросив вещи к себе и переодевшись (не хотелось тащить к брату дорожную пыль), Чэньшэ помыл и нарезал дыню, захватил холодного травяного чая и поспешил в дальний конец дома. Чэньбо когда-то выбрал себе самую западную комнату, из которой открывался хороший вид на далекие горы. В детстве, когда он потребовал большое окно, отец долго не решался: по традиции во внешних стенах сыхэюаней делали только маленькие окошки или вовсе никаких (защита от песчаных бурь, злых духов и злых людей), но мать поддержала, аргументировав тем, что никто не отменял ударопрочное стекло, сигнализацию и охранные печати, врезанные в сами оконные рамы, а песчаные бури под купол не проникают. Так у Чэньбо появилось окно в полстены; на широком подоконнике он устроил себе гнездо и часто сидел там вместе с книгой, гарнитурой или просто сам по себе, глядя на горы. «Мое место силы», – смеялся он. Чэньшэ знал, что найдет его там.

Осторожно постучав и не получив ответа, он толкнул дверь бедром – руки были заняты дыней и чаем – и вошел. Несмотря на солнечный день, в комнате было сумрачно, лишь горели насыщенным золотом, принимая на себя лучи, те самые плотно задернутые занавеси. С порога Чэньшэ окунулся в приятный, обволакивающий запах, в котором под нежным медовым слоем ощущались резкие ноты жареного чернослива и еще что-то острое, вроде бы хвойное. Чэньшэ целительством никогда не интересовался и знатоком трав и ароматов себя не считал, но в сухом пустынном воздухе каждый отдельный запах начинал звучать сильно и по-новому, не хочешь – а запомнишь. В комнате Чэньбо пахло лекарственными свечами, призванными восполнять ци и успокаивать дух.

Брат действительно обнаружился на подоконнике: полулежал с закрытыми глазами, опершись на подушки; ноги прикрывал пушистый плед с языками пламени. Плед подарила ему Шахэ: после трагедии Чэньбо часто мерз. На звук открывающейся двери он даже не пошевелился – неясно было, спит или нет. Чэньшэ аккуратно сгрузил свою ношу на ближайший столик, рядом с лекарствами. Беглый взгляд показал, что ежедневную норму Чэньбо еще не принимал, пилюли так и лежали в пиале рядом со стаканом воды. «Формула пяти элементов»[115], классический рецепт… Более интенсивную терапию с современными медикаментами брат уже прошел, теперь осталась только поддерживающая. Задача несколько усложнилась: помимо того, чтобы накормить брата, надо было еще проследить, чтобы он выпил лекарства.

– Диди, проснись, – тихо позвал Чэньшэ, присаживаясь возле.

Чэньбо медленно открыл глаза – не такие темные, как у него самого, а родниково-прозрачные, серые. Волосы у него тоже были светлее – пыльно-золотистые, почти как у сестрицы. Когда-то в попытке подражать Чэньшэ Чэньбо пытался их отрастить, но надолго его настойчивости не хватило – последние несколько лет он щеголял с коротким андеркатом.

С начала расследования прическу он запустил. Отросшие на висках пряди уже закрывали уши и топорщились во все стороны неопрятными иголками. Хорошо, впрочем, что хотя бы голову мыть Чэньбо не забывал: Янчунь строго следила за этим.

– Гэ, – хрипло проговорил он, с трудом сглотнул и потянулся за водой. Чэньшэ придержал стакан: пальцы брата ощутимо подрагивали. – Когда ты вернулся?

– Только что, и сразу к тебе. Давай-ка ты прямо сейчас лекарство примешь, чтобы мне не бегать за водой несколько раз подряд. Возраст не тот, устал, знаешь ли. И тебе на пользу пойдет, а то на степную лисицу в период линьки похож. – Чэньшэ ласково взъерошил брату волосы, и сердце болезненно сжалось: тот не уклонился, не зашипел что-то вроде «я уже не ребенок», как обычно.

– Хорошо, – согласился Чэньбо без всякого выражения и покорно выпил пилюли. Чэньшэ поставил пиалу обратно на столик, керамическое дно звонко стукнуло о полированную поверхность, и брат вздрогнул от резкого звука.

– Прости, я слегка неуклюж, – искренне извинился Чэньшэ. – Вот оно, влияние родного дома, сразу расслабляюсь. Возьми, – он передал брату кусочек дыни и мягко поддержал его ладонь. – Давай так: ты поешь, а я расскажу тебе что-нибудь. По истории за порцию, идет?

Чэньбо не ответил, невидящим взглядом уставившись в стену напротив, рука с дыней не пошевелилась, но Чэньшэ сделал вид, что не обратил внимания.

– Я с утра к Ми Хуаньюю заходил, помнишь его, да? Закинул ему Милашку на апгрейд. Боги, до сих пор не понимаю, что должно быть у человека в голове, чтобы так назвать змею. Еще и заявляет мне: «Чжао-сюн, с ней ты прямо как герой древности, у них, говорят, были в спутниках волшебные звери…» Сомневаюсь, что какой-то герой древности назвал бы своего зверя так. Ты представь, Чжао Шаюй – и снежный барс Цветочек. Или… Плюшик? Всякое могло быть, конечно, история таких подробностей не сохранила… Но вот как бы ты назвал питомца?

– Питомца? – переспросил Чэньбо, чуть повернув к нему голову.

– Да. Помнишь, у мамы была кошка Принцесса, она ее потом с собой забрала. Важная такая, рыжая. А ты бы кого завел?

– Никого. Я бы его не уберег. – Глаза Чэньбо заметались. – Ты же знаешь, я бесполезен, я…

– Эй-эй, стой! Ну-ка перестань! – Чэньшэ схватил его за предплечья, ловя беспокойный взгляд. – Диди, ты чудесный, самостоятельный, надежный, ответственный. Я редко встречал кого-то еще настолько достойного своего сердца[116]. Все было бы с твоим питомцем в порядке, не волнуйся, он бы не позволил о себе забыть. Помнишь, как Принцесса вопила, требуя еды?..

Он говорил что-то еще, лишь бы не молчать, лишь бы стереть затравленное выражение из родных глаз, и дрожь под его ладонями постепенно утихала. Чэньбо, тяжело дыша, откинулся на подушку, потом осторожно высвободил одну руку и потянулся к кусочку дыни. Чэньшэ старательно не смотрел в ту сторону, опасаясь спугнуть проблеск интереса, и продолжал рассказывать про последнюю тренировку с Инцзы, когда брат тихо проговорил:

– Птицу.

– Что?

– Я бы завел птицу, – повторил он. – Певчую. Лазоревую птицу или алого вьюрка. Они такие яркие… В пустыне иногда не хватает красок. Я бы не держал ее в клетке, пусть бы летала везде где хочет… Но я бы постарался ее приручить, чтобы она всегда возвращалась… – И нерешительно откусил от дыни.

Глядя на его осунувшееся лицо, Чэньшэ пообещал себе подарить брату хоть алого вьюрка, хоть дымчатого коршуна, лишь бы вернуть румянец щекам и блеск глазам. И не мог отделаться от мысли, что Чэньбо сейчас и сам похож на птицу, которая, избежав небесных силков, попалась-таки в сети на земле[117]. Вспыхнувшую было ненависть к тем, кто нес ответственность за гибель Вэй Тяньху и его группы, заклинатель старательно подавил – не хватало еще возмущать течение энергий в комнате – и сказал вслух:

– Будет у тебя птица, все будет, только сначала надо поправиться. Кстати, мне тут написал Фань Янь, капитан твоей команды по цуцзюй[118]. В конце прошлого года вы успешно выступили на региональных соревнованиях, недавно прошли национальные, где ребята заняли третье место. Капитан просил тебя не переживать, что ты на них не попал, вашему клубу как участнику призовой тройки дали добро на формирование дополнительной смешанной команды, куда он зовет и тебя… Диди? Диди, ты со мной?

Уже доевший дольку дыни Чэньбо вздрогнул и перевел на брата вновь слегка расфокусировавшийся взгляд:

– Я слегка отвлекся, гэ. Повтори, пожалуйста.

– Капитан твоей команды по цуцзюй просит тебя не переживать из-за того, что ты не ездил на национальные соревнования вместе со всеми, и передает, что будет сформирована новая смешанная команда из заклинателей и выпускников школ боевых искусств от провинции Ляовэй. Место в команде за тобой, тренировки начнутся осенью. Все ждут твоего возвращения, диди.

– У меня нет права расстраиваться, – качнул головой Чэньбо. – В конце концов, я виноват в том, что случилось с Вэй Тяньху… и остальными. – Его лицо мимолетно исказилось. – Ты знаешь, что мама предлагала пожить у нее? Я отказался. Не хочу приносить несчастья и ей. От этого дома мне все равно никуда не деться…

И тут Чэньшэ не выдержал – все-таки сгреб в охапку этого невыносимого, но такого родного человека и крепко прижал к себе. Сердце зашлось от ужаса, что он потеряет брата; что он мог его потерять, если бы тот не задержался, если бы поехал вместе с группой… Перед глазами Чэньшэ до сих пор стояла та ночь, когда Чэньбо вернулся домой: почти свалился с меча во двор и стоял на коленях, не в силах встать, будто ему перерезали сухожилия, и лицо его было жутко-пустым, отрешенным – не благородно безмятежным, как у небожителя, не отстраненным, как у просветленного, а иномирным, неживым, как будто его душа уже ушла за пределы неба, оставив на земле лишь пустую оболочку. Рыдал и бился в истерике он уже после, но тогда это неживое лицо здорово напугало домашних, особенно Чэньшэ: он представил, что брат мог не вернуться и эта пустота осталась бы с ним до конца жизни. Отголоски ее до сих пор не исчезли, и сейчас болезнь, говорившая за Чэньбо, снова всколыхнула их. Он никогда не признался бы брату в той буре чувств, что одолевала его, но все же сквозь плотно сжатые губы прорвалось:

– Мы всегда вместе, помнишь?

– Если ты меня задушишь, будем уже по отдельности, – глухо сказал Чэньбо ему в рубашку, и его пальцы слабо сжались на мягкой ткани. Чэньшэ тут же отпустил его. Брат дернул ртом в явной попытке улыбнуться и нерешительно протянул руку за новым кусочком дыни.

– Кстати, а что там с Огненным дядюшкой? – спросил Чэньшэ как бы между прочим, пытаясь скрыть неловкость от внезапного и резкого проявления чувств. – Уже зацвел, как думаешь?

– Рано еще, – уверенно ответил Чэньбо. – Он только в месяце граната[119] зацветет. Ху-гэ спрашивал, можно ли приехать, думал написать песню про дядюшку… – Его голос снова прервался, но он стоически донес ломтик до рта.

«Это пройдет, это просто надо пережить», – в который раз повторил себе Чэньшэ. Важная часть жизни так просто не уйдет, важные в прошлом люди так просто не забудутся. Да и не стоит их забывать, иначе есть ли смысл оставлять после себя память? Пока кого-то помнят, он жив. Огонь не найти без дыма[120], так пусть этот дым скроет все то, что причиняет боль, и принесет аромат хороших воспоминаний. А их было много – надо просто напомнить брату. И он медленно – чтобы Чэньбо точно услышал – проговорил:

– Это же единственное дерево хояньшу[121] в Вечном Саде, правильно? Я что-то подзабыл, как оно к нам попало. Не напомнишь?

«Забыл ты, как же, историю клана знаешь лучше меня!» – явственно читалось на лице Чэньбо (и справедливо), однако он все же ответил:

– Ну, когда-то они росли на юге, где-то в Чу Юн, кажется. Потом их сажали в Хань Ин вдоль горной границы с Цинь Сяньян, в Вэй Далян тоже встречались… или там огненные пионы? Короче, какой-то наш мастер растений украл саженец прямо из императорского сада в Ин, во время войны еще. – Он издал слабый смешок. – Так странно: кругом война, все друг друга убивают, мародеры тащат все ценное, а этот чудак дерево унес. Потом отростки пытались везде сажать: и в главной оранжерее, и в саду дома главы, но прижился только один, который здесь.

– Помнишь, как мы оборвали несколько соцветий и пытались развести из них костер? – хмыкнул Чэньшэ. – Ты тогда уверял, что ни спички, ни зажигалки не понадобятся, что эти цветы могут гореть сами по себе. Но они так и не загорелись.

– А потом глава надрал нам уши за то, что портим клановое наследие, – отозвался Чэньбо виновато. – Прости, из-за меня досталось нам обоим.

– Ничего страшного, зато потом ты быстро научился созданию огненных талисманов и окончательно отказался от спичек и зажигалок. Так что Огненный дядюшка определенно помог. Диди, не хочешь сходить навестить его? – предложил Чэньшэ, которому духовное чувство – а может, просто интуиция или любовь к брату – подсказало, что вот теперь А-Бо согласится. Пусть он и не покидал комнату последний месяц, кроме как на процедуры в лазарет и на допросы.

Чэньбо опустил взгляд, нервно перебрал руками складки пледа, потянулся заправить за уши волосы, потом стал теребить воротник, и Чэньшэ уже решил, что ошибся и тот все-таки снова закроется, откажется, как брат чуть слышно вздохнул:

– Хочу. Поможешь мне? Мы же всегда вместе, да?

– Всегда, диди.

Когда родители развелись, Чэньбо было всего двенадцать. Янчунь появилась не сразу, и какое-то время братья были предоставлены почти что сами себе, отец не мог уделять им много внимания. Однако Чэньшэ и до этого часто заботился о брате при занятых родителях, умел и причесать, и одеть, и еду готовить научился (последнее особенно пригодилось, когда он стал жить отдельно, пусть доставка и выручала). Взрослея, Чэньбо, само собой, все яростнее отстаивал личные границы, и то, что он сейчас попросил помочь, яснее всего показывало, насколько он на самом деле сломлен.

Более-менее пригладив брату всклокоченные волосы, Чэньшэ помог ему переодеться в чистое и, прихватив травяной чай и плед, повел в дальний двор.

Хояньшу и правда еще не зацвело, бутоны лишь наметились алыми мазками в перистой кружевной листве. Однако даже эти слабые отблески будущих цветов уверенно говорили о том, каким оно будет сияющим и роскошным в свое время. Крона вольно раскинулась над специально выделенной клумбой – ревнивое дерево не терпело соседства. Чэньбо дышал медленно, но уверенно, его глаза не отрывались от раскидистых ветвей, и сам он был похож на хояньшу, в котором дремлет пламя весенних цветов. Да, сейчас Чэньшэ, возможно, не успеет растормошить брата как следует – ему надо ехать, – но начало уже точно положено, и диди снова будет гореть, как горит хояньшу каждый год. Для горения нужен воздух, а воздух – родная стихия их клана. Диди снова научится дышать, нужно только время.

Усадив Чэньбо под деревом на сложенный плед, Чэньшэ присел возле и внезапно заметил на внутренней галерее Янчунь. Поймав его взгляд, она прижала палец к губам и, кивнув на Чэньбо, нежно и ободряюще улыбнулась.

Говорят: «Мы тщательно считаем наши несчастья и без долгих раздумий принимаем наши благословения». Здесь, под перистой кроной хояньшу, Чэньшэ надеялся – нет, верил всем сердцем, – что к счастливым воспоминаниям добавятся новые и брат однажды улыбнется, как раньше.

А мучительная тайна случившегося будет наконец-то разгадана.

Чэньшэ никогда не считал себя ни авантюристом, ни особо жадным до адреналина человеком – пусть, вероятно, именно им и выглядел в глазах старейшин клана. В охранное агентство «Цзинвэй» он попал почти случайно: когда, окончив клановую школу шацюдоу, понял вдруг, что не знает, куда теперь применить эти знания – да и самого себя. В древности заклинатели могли обучаться всю жизнь, совершенствуя искусство владения телом и управления ци, годами оставаться в уединении среди гор или пустынь, постигая тайны самосовершенствования, путешествовать по всей Жэньго, истребляя нечисть и защищая мирных людей, или блюсти честь клана, стоя на страже его территорий. Все это, такое естественное, обыденное даже для тех далеких веков, мало вписывалось в современность. Почти не было нечисти – уж точно не такой, на охоту за которой пришлось снаряжать бы целый отряд; не грозили границам воинственные соседи, а простым людям – мародеры. Даже самосовершенствование – тот путь, что и отличал заклинателей от всех прочих, – словно отодвинулось на второй план. Из всей знакомой Чэньшэ молодежи регулярно медитировала где-то в пустыне одна только Шахэ.

Та жизнь, для которой их готовили, закончилась столетия назад.

Тогда Чэньшэ, двадцатитрехлетний, впервые по-настоящему задумался о том, что хочет делать – и, главное, что может. Самым простым и самым одобряемым вариантом было бы просто остаться в Вечном Саде, жить, как жил раньше, тренироваться, есть, пить и спать, погружаться в политику – отец, пользуясь своим статусом не главы, а лишь его брата, оградил их с Чэньбо от клановых дел настолько, насколько смог, но старейшины не переставали пытаться привлечь их обратно. Это могло оказаться кстати: рано или поздно Шахэ должна была унаследовать клан, а Чэньшэ – стать для нее опорой.

Хотел ли Чэньшэ этого? Пожалуй, нет, пусть никогда и не отвернулся бы от сестры.

Вторым вариантом было пойти в «Фэйсянь». От желающих вступить в спецподразделение заклинателей, в отличие от обычных кандидатов, не требовалось специального образования – достаточно было окончить обучение в клане, получить рекомендацию от наставника и пройти ускоренный курс подготовки. И Чэньшэ мог бы – выгляди для него силовые структуры хоть сколько-нибудь привлекательными.

Однако где еще он бы мог применить свои навыки, практически бесполезные в обычной жизни обычных людей? Да, он получил классическое образование – даже окончил общую начальную школу, – но большинство его знаний были достаточно специфичны. Удариться в науку, как мать или Хуаньюй? Ученым он себя не видел, да и без университетского диплома лезть туда было бессмысленно. Поступить в университет? В конце концов, двадцать три не самый плохой возраст…

Он не знал, до чего дошел бы, не вмешайся случай – вернее, Ба Цзяньдин, этот случай представляющий. Господин Ба, один из самых уважаемых членов клана, служил в «Фэйсянь» столько, сколько Чэньшэ себя помнил, а потому его выход на пенсию оказался одновременно и закономерным, и удивительным. Слишком деятельный, чтобы уйти на покой окончательно, господин Ба быстро расшевелил старые связи, обзавелся несколькими новыми, вложил накопленное за годы работы и открыл «Цзинвэй» – частное охранное агентство. Чэньшэ еще только задумался о том, не расспросить ли старого мастера подробнее, как тот уже спешил к нему сам, откуда-то прознав о мучающей племянника главы дилемме.

Так, неожиданно и для себя, и для семьи, Чэньшэ оказался телохранителем.

Вначале, конечно, задания были маленькими, простыми и только в тандеме с более опытными бойцами – первый раз проверить свое умение драться не в тренировочном зале ему удалось только через полгода. Господин Ба, набравший еще нескольких молодых адептов из числа не определившихся с карьерой, гонял их нещадно; Чэньшэ думал, что даже курс подготовки в «Фэйсянь» не мог оказаться сильно жестче его тренировок. Тем не менее новые виды шагов и ударов, достаточно подлых для того, чтобы старейшины начали возмущаться, легко встраивались в вырабатываемый годами стиль.

Чэньшэ нравились ясность, возможность приносить пользу и довольно лояльный внутренний устав: он мог носить волосы той длины, которой хотел, ночевать не в казармах, как было бы в спецподразделении, а дома и выстраивать график удобно, пусть и не наглея. Если в чем-то ему и делали скидку как члену правящей семьи, то ощущалось это мало – на работе он превращался в такого же рядового заклинателя, как и все остальные, и просто делал свое дело так хорошо, как мог.

Со временем задания становились сложнее, гонорары – больше, появлялись клиенты, прямо просящие в охрану его. Однажды Чэньшэ, посмотрев на свой личный банковский счет, никак не связанный с состоянием семьи, обнаружил там подозрительно крупную сумму денег. «Почему нет?» – подумал он и снял себе в Ляо квартирку.

Дядя покрутил пальцем у виска, но не стал возражать – ему не слишком нравилось, чем занимается его племянник, однако нужным вмешиваться он пока не считал, – отец с Янчунь только посмеялись, мать прямо одобрила, а Чэньбо загорелся желанием доучиться и тоже пойти в «Цзинвэй». Чэньшэ не был уверен, что полностью одобряет его выбор – в жизни брата был еще как минимум спорт, – но не стал мешать ему набивать свои шишки.

А сейчас думал, что, возможно, зря.

Его работа, мягко говоря, не поощряла эмоциональную привязанность к клиентам, но за проведенные на ней четыре года порядком обострила желание все контролировать. Вкупе с почти родительской любовью к Чэньбо и естественным, а не прописанным в контракте долгом защищать оно превращалось во взрывоопасную смесь. Чэньшэ знал, что, даже если будет вынужден уйти из агентства – мужу наследницы такой риск уже точно бы не простили, да и не позволил бы все тот же долг, – эти паранойя и гипертрофированная ответственность никогда не покинут его полностью.

Пока же исчезать у паранойи не было и причины.

Когда Чэньшэ пришло предложение от команды Ши Линя, он напрягся. Да, ему не раз доводилось работать с артистами – в общем-то, к ним он и нанимался чаще всего, не желая служить статусной игрушкой у политиков и бизнесменов из незаклинательской среды, – но чаще всего это были средней известности группы вроде злополучного «Пути журавля» или такой же средней известности актеры. Прогремевший же на всю страну айдол определенно был заказчиком совершенно другого уровня.

У Чэньшэ были вопросы, и он не постеснялся их задать.

Ответили ему развернуто и многословно: что господина Чжао рекомендовали многие прежние клиенты, что показатели в частной охранной сфере по комбинированию традиционных и современных боевых техник у него одни из самых высоких, что его происхождение и образование вызывают у них особое доверие, ведь Чжао Ляо выпускают великолепных адептов… Пожалуй, его любимым пунктом во всем этом списке был комментарий о том, что за счет своей дополнительной занятости «уважаемый господин Чжао» сможет на должном уровне не только обеспечить безопасность не менее уважаемого господина Ши, но и обучить текущих охранников («Ведь охранники – те же дети, в самом-то деле»). Очень хотелось ответить, что взрослых учить куда тяжелее, но он сдержался.

К тому же перед глазами у него был пример прекрасно схватывающей все Инцзы. Но где Инцзы, тренировавшаяся с раннего детства кровь и плоть Жемчужного Дельфина, а где абсолютно незнакомые охранники с неясной квалификацией? Чэньшэ слышал краем уха, что на одном из недавних мероприятий на Ши Линя якобы напали с применением то ли талисманов, то ли вообще артефакта и не слишком привычная к подобному охрана не сразу среагировала должным образом. Сам артист в итоге не пострадал, но часть команды получила травмы и ожоги.

Мог ли его менеджер действительно решить, что им нужно обратиться в частное агентство? Мог ли действительно выбрать Чэньшэ только из-за рекомендаций? Конечно же мог.

Чэньшэ решил согласиться. Гонорар обещали достойный даже с вычетом доли агентства, а деньги никогда не бывали лишними. Мало ли что могло понадобиться Чэньбо? Конечно, едва ли их клановая сокровищница разорилась бы из-за его проблем, какими бы они ни были, но все же Чжао Ляо стали не так богаты, как в прежние времена.

Все началось с иероглифа «ши».

Да, пожалуй, именно с него. Точнее – с «шигэ». Ши Линь, тогда еще маленький мальчик, только пошел в школу и учился писать свои имя и фамилию; его завораживали четкие линии и гармония внутри каждой группы символов, которые – чудеса! – не только сочетались друг с другом, но еще и имели собственное, отдельное значение. «Ши» означало «поэзия» – и особенным образом связывало малыша А-Линя с волшебным миром, открывающимся каждый раз, когда мама читала ему строки поэтов древности.

Потом Ши Линь выучил иероглиф «гэ», «песня», и с удивлением понял, что поэзию можно называть и иначе – «шигэ», – что связывало стихи и музыку куда теснее, чем представлялось ему раньше. Наивное, детское открытие! Но как поразило оно его тогда… У него ведь тоже было с ними кое-что общее – благодаря фамилии, и звенящее «Ши Линь, Ши Линь» само напоминало песню, то ли птиц, то ли колокольчиков.

Мама звала его «мой маленький самоцвет»; и интересно было копаться в истории иероглифов, казавшейся одноклассникам такой скучной, выясняя, как из «нефрита» и «леса» получилось его имя, а из «речи» и «святилища» – заветная «поэзия»[126]. Слова, наполненные новым, скрывавшимся среди черт смыслом, и сами звучали таинственной мелодией, а потому Ши Линь твердо знал, что написать в тетради в ответ на вопрос учителя «Что такое стихи?».

«Это язык для разговоров с богами».

От слов, что боги – выдумка древних, он со свойственной детству легкостью отмахнулся.

Родители, сторонники разумного сочетания традиций и современности, уделяли внимание как изящным искусствам, так и вполне обычным школьным предметам, и в начальную школу Ши Линь пошел тоже обычную – у их клана, Цинь Фэйсюй, своей отдельной, в общем-то, и не было. В их доме всегда хранились свитки и книги с историей заклинательских кланов, как исчезнувших, так и существующих, но кататься на сивэе со школьными друзьями Ши Линь выучился гораздо раньше, чем занялся цингуном и рисованием печатей.

Возможно, он и рос бы обычным мальчишкой, таким же как все, но стихи никогда не отпускали его надолго. Приходя с занятий домой, он сразу, едва поев и сделав уроки, садился за чтение – и не мог оторваться от тонких страниц до глубокого вечера, когда родители силком отправляли его в постель. Поэзия казалась вечным наследием прошлого, таким, над которым не властно время, – и это бессмертие, приобщение к чему-то настолько необъятному и великому, завораживало.

Первым стихотворением, которое Ши Линь выучил наизусть, было «Написано при прощании среди трав древней равнины» Бо Лэтяня[127]:

В школе был вечер поэзии, и он прочитал его на публику – краснея и волнуясь поначалу, но стоило открыть рот и заговорить, как страх куда-то делся, осталось лишь чувство глубокого покоя и единения с древним поэтом. Будто сам Ши Линь стоял на той равнине рядом с ним, глядя вслед уходящему другу, о котором вскоре напомнит лишь аромат весенней травы. Будто он мог ощутить и даже увидеть ту энергию ци, с которой только учился взаимодействовать.

Будто все это было с ним и про него – пусть он и жил сейчас, в современном мире, пусть ему и было всего восемь лет.

Потом были свитки с древними картинами, и мальчик обнаружил, что их тоже можно читать. Например, слива и бамбук означали крепкую дружбу – и их можно будет подарить в будущем тому, кто станет понимать его лучше всех. Для пожелания долголетия же, например, стоило выбрать изображение аиста и сосны.

Читать картины помогали и надписи на них: даже если смысл порой оставался неясным, покрутив их в голове пару дней, Ши Линь всегда находил ответ. Когда он успешно сдал государственный экзамен по окончании начальной школы и сумел получить место в столичной средней, в классе изящных искусств, родители помимо гарнитуры последней модели подарили ему полотно, на котором возле танцующих журавлей каллиграфической вязью значилось: «Драгоценный камень не полируется без трения, и человек не совершенствуется без испытаний».

– Пусть твои грани сияют ярко, мой маленький самоцвет, – сказала мама. А отец добавил:

– Пусть твой путь будет подобен полету журавля, расправившего крылья.

Связь изображения и надписи напоминала связь поэзии и музыки: не неделимое целое, но единение самодостаточных частей, которые вместе рождали нечто новое и еще более прекрасное. Эта простая истина открылась Ши Линю окончательно, когда он познакомился с поэтическим жанром цы. Жанром, которому музыка диктует ритм и количество иероглифов в строке – разное, в отличие от традиционной поэзии ши; который не живет без музыки, просто не может существовать, потому что любая мелодия достойна того, чтобы для нее написали текст.

Но не любая мелодия, к сожалению, смогла пережить века, и многие оказались утеряны, оставив после себя лишь загадочные названия да стихотворные строчки. Правда, это Ши Линь понял и осознал уже потом. А пока он, юный и совершенно очарованный, рассматривал подписи на картинах, пытался повторить изящные взмахи кисти древних каллиграфов и все больше понимал, что именно в движении кисти, в том, как повинуется ей тушь, оставляя то воздушные, то глубокие черные мазки, раскрывается истинный смысл и слов, и имен.

Первым стихотворением в жанре цы, которое он выучил и даже попытался спеть, было:

В средней школе он неожиданно для себя оказался в центре внимания: и если соученики по классу изящных искусств больше поддерживали его и восхищались, нежели завидовали, то остальные…

– Эй ты, пережиток прошлого! – услышал Ши Линь как-то в перерыве, когда в обнимку с набором для каллиграфии искал спокойное место. «Раскаты грома»[130] пока плохо получались, и он решил дополнительно потренироваться в написании.

Он обернулся. В стороне ухмылялся мальчишка – тоже из Цинь Фэйсюй, но из класса кибернетики. В основном там учились спокойные, вдумчивые ребята, страстно любившие всяческие устройства, но попадались и такие – всем своим видом, от разноцветных волос до навороченных гарнитур, кричащие, что традиционному давно место на свалке.

– Это ты мне? – на всякий случай уточнил Ши Линь, и сердце тревожно забилось в груди. Он мог за себя постоять, но жалко было набор – родительский подарок. Да и выговора от учителя не хотелось…

– А кому еще? Думаешь, с твоими картинками и бумажками ты чего-то добьешься? Неудачник! Хотя постой… – издевательски протянул мальчишка. – Сдается мне, ты не этим собрался продвинуться, а смазливой мордашкой… Ай! Юй-гэ, за что?

– Помолчи, Бо Чэнь! – сзади появился другой парень – судя по нашивке, из того же класса, с длинными, заплетенными во множество косичек волосами. Он-то и отвесил подзатыльник задире. – Вместо того чтобы распускать язык, лучше бы учился как следует! Опять потом пристанешь, чтобы дал списать, но я помогать тебе не буду, так и знай!

Бо Чэнь, бросая злобно-обиженные взгляды, убрался, а парень подошел к Ши Линю и дружески протянул руку:

– Не обращай внимания на этого придурка. Ты же Ши Линь, да? Я Ми Хуаньюй.

Ши Линь охотно ответил на рукопожатие и уточнил:

– А мы разве знакомы?

– Так вроде все уже наслышаны, что у нас тут приемный сын Луань-няо[131] учится, – хмыкнул Ми Хуаньюй. – Сильно тебя достают?

– Брось, ерунда. Я понимаю, что источник Лицюань[132] только в сказках бывает, от глупых мыслей приходится избавляться своими силами, – улыбнулся Ши Линь.

Парень гоготнул, оценив шпильку.

– А в ярмарке талантов в будущем сезоне участвуешь?

– Вообще да, хотя не очень понимаю, зачем учитель меня направил.

– Тогда увидимся там! Я тоже выступаю со своей разработкой. Знаешь, мечтаю работать в смежной области, чтобы развивать технологии, работающие на ци. Пока, конечно, это больше для заклинателей, которые уже умеют ее накапливать, но представь, если можно будет использовать не только внутреннюю ци, но и ту, что циркулирует вокруг нас! Это же неисчерпаемый источник энергии! – Он вздохнул. – Вот бы кто-нибудь действительно стоящий заметил меня на такой ярмарке и взял потом под крыло. Как мать одного моего друга… Слышал о госпоже Гэн?

Они проговорили весь перерыв, и Ши Линь осознал, что ему очень интересно узнавать больше о сочетании традиционных практик и современных технологий. Он даже осторожно продолжил про себя девиз своего клана: «Смотреть в будущее, но не забывать о прошлом».

На ярмарке же произошло кое-что, открывшее для него новые горизонты. Он всегда любил петь, хоть и не ставил это выше увлечения каллиграфией или поэзией – потому его и удивило, что Ми Хуаньюй назвал его «приемным сыном Луань-няо». Однако во время концерта случилась накладка: ученики из танцевального клуба забыли принести нужный реквизит, и, пока они бегали за ним, сцена простаивала, а недовольные задержкой зрители шумели все сильнее. Распорядитель выловил Ши Линя за кулисами и попросил выручить.

– Но я же еще не распелся, это будет некрасиво, – попытался протестовать Ши Линь.

– Займи их хоть на время, – отмахнулся распорядитель. – Если не готов со своим номером, спой что угодно.

На «что угодно» Ши Линь не отважился и решил рискнуть. Выйдя на сцену, он взял микрофон и, стараясь не смотреть в шумный зал, запел:

Он разобрал эту мелодию специально для концерта: с помощью учителя выписал из древнего свитка слова, потом они долго изучали нотную запись – уже вполне современную, прошлого века. И сейчас Ши Линь старался передать голосом всю тоску героя песни, всю боль от расставания и с каждым словом будто отпускал в полет часть себя, как воздушного змея – на свободу, обрезая нить…

Когда закончил, даже испугался: такая в зале стояла тишина. Ши Линь несмело опустил взгляд. Ученики и учителя замерли, не отрывая от него глаз; из первого ряда ему улыбнулся Ми Хуаньюй и первым зааплодировал. И потом аплодисменты чуть не обрушили сцену – или Ши Линю это показалось, так дрожали у него ноги.

– Сяо Ши, это невероятно! Невероятно! – восхищался позже учитель. – Безусловно, ты был готов, но… Как ты это сделал? Ты знаешь, что во время твоего выступления количество светлой ци в зале выросло в два раза? Феникс и дочь ее Луань-няо мне свидетели, затих даже ветер и замерли облака на небе! Тебе надо развиваться и дальше, твой голос идеален для стиля «бегущая вода»! Не видать мне перерождения, если ты не поступишь в консерваторию Синьду! Столь душистую траву, столь прекрасное дерево[134] скрывать от публики – преступление!

Ши Линь, оглушенный внезапными открытиями, но необычайно воодушевленный, смог лишь сказать:

– Я обещаю сделать так, чтобы каждое слово и каждая нота слились в гармонии и дали музыке новое дыхание. Я хочу вдохновлять людей.

Это же он повторил спустя несколько лет на вступительном экзамене в консерваторию. И был зачислен на факультет музыкального образования со специализацией «вокальное искусство».

Тогда он впервые встретил Вэй Тяньху.

– Лаолао[164], что делать, если родители тебя ненавидят? – Инцзы с силой хлопнула дверью и совсем не изящно плюхнулась на мягкую шкуру рыси, лежащую на полу у кровати.

– Ненависть – слишком сильное чувство и очень серьезное обвинение, Ин-эр[165], – вздохнула Фань Юэгуан, которой принадлежали и эта шкура, и эта комната. Именно к бабушке Инцзы приходила жаловаться, когда не справлялась с грузом ожиданий семьи – как в детстве, так и сейчас. – Не знаю, какими надо быть людьми, чтобы ненавидеть своего ребенка, но твои родители точно не из таких. Где вы опять не поняли друг друга?

– А знаешь, ты права, – сказала Инцзы с нарочитой задумчивостью. – Они не ненавидят меня, они просто мной разочарованы, и это уже ничто не исправит. Что бы я ни делала, как бы ни старалась – я недотягиваю. Ну, ты в курсе – не орхидея, а лишь ее отражение в мутной воде[166], - она хмыкнула. – И клянусь Жемчужным Дельфином и памятью предков, я пыталась и пытаюсь… Но этого мало. Сегодня они влезли в мой аккаунт шэньло и мою переписку – видимо, доверия я не заслуживаю тоже. Что дальше? Поставят в мою гарнитуру жучок, включат прослушку разговоров, чтобы я и помыслить не могла о том, чтобы нарушить хоть одно драгоценное правило? Даже у дочерей императора было больше свободы, чем у меня.

– Уж поверь, Ин-эр, у дочерей императора свободы было никак не больше, а меньше, значительно меньше, – бабушка поглядела тепло и немного грустно, погладив ее по волосам. – Их переписки досматривались точно так же, как и твои, но они уж точно не могли ходить где им вздумается, пусть и с сопровождением, и выбирать, чем им заниматься.

– А разве я могу выбирать? – горько улыбнулась Инцзы.

Бабушка вздохнула.

– Один мой досточтимый предок служил во дворце второго императора династии Ци – той, что пришла после заклинателей. Мне довелось читать составленное им описание быта и нравов придворных, в том числе жизненного уклада младшей принцессы, Ци Яньмэй. Времена были уже не такие древние, но, увы, на судьбу ее это повлияло мало: вздохнуть с облегчением бедняжка смогла, лишь выйдя замуж в клан Чжао Ляо, когда император вздумал укрепить связи с севером. Во все времена кланы отличались куда большей свободой… Мне больно видеть, что происходит с Янь Цзи сейчас.

Инцзы тряхнула головой, поражаясь поднявшейся внутри волне злости:

– Ну уж нет, насильно замуж меня им не выдать. Как бы отец ни хотел союза с У Минъюэ, если я не решусь сама – он не посмеет. Иначе… – она запнулась, но упрямо договорила: – Иначе я выйду из клана.

Страх прошиб ее от макушки до пят. Действительно ли она готова? Если она перестанет быть наследницей, если откажется от клана, от родителей – что у нее останется?

Фань Юэгуан снова вздохнула. В этом вздохе не было ни осуждения, ни упрека: вероятно, иной человек на ее месте упрекнул бы Инцзы в горячности и неуважении к тем, кто дал ей жизнь, кров и пищу, но ей всегда удавалось читать внучку между строк. Там, где отец увидел бы дерзость, она видела отчаяние.

– Ох, Ин-эр, если бы я знала, как помочь тебе, как тебя утешить… – Она осторожно потянула Инцзы с пола, усадила рядом, прижала к груди. – Говорят, в былые дни кланы были не просто объединениями, а семьей, где иные узы оказывались порой крепче кровных. Каждый мог найти там защиту и помощь. Теперь же… я не перестаю жалеть о том, что когда-то не усмотрела за Минцинь, что не отговорила от брака с твоим отцом. Не стоило так потакать ей в ее стремлении к вашему чудесному миру… Хотя отговори я ее тогда, у меня не было бы тебя.

– Мама настолько любила отца? Вернее… Он настолько любил ее? – Инцзы запнулась и тут же затараторила, не желая обидеть бабушку даже случайно: – То есть, конечно, вы с дедушкой были уважаемыми людьми, из хороших семей, но все же не заклинателями. Почему же он тогда рискнул? Отец ведь первый считает, что нашим мирам не нужно смешиваться, вечно наседает на Цинь Фэйсюй за пренебрежение к традициям и открытую жизнь среди обычных людей…

Фань Юэгуан несильно ущипнула ее за щеку.

– Не части, дуреха. Я и сама помню, что заклинателей в нашем роду никогда не бывало. А отец твой… Чего не знаю, того не знаю, Ин-эр. Искра между ними проскочила, это ясное дело; вот только стал бы глава клана жениться на простой девушке без веских причин? Минцинь в юности, как и я, чайными церемониями занималась – на одной такой и познакомились. Уж не знаю, что главу Янь именно к нам привело, все же не первыми мастерицами в столице были… Но и матушка твоя, и отец оба больно далеко в прошлое смотрели. Она мечтала прикоснуться к нему хоть на мяо[167], он – повернуть время вспять… Вот, наверное, так и вышло. Заклинательская молодежь, что тогда, что сейчас, все больше в будущее стремилась; потому, может, и не сошелся Янь Цяньван ни с кем из своих.

– Но ты ведь сама говоришь, что в прошлом кланы были как семьи, что поддерживали друг друга, что… Почему у нас тогда получается то, что получается?

– Потому что бесполезно повторять раз за разом одно и то же, как бесполезно ловить в воде луну, – проворчала бабушка. – Вот этот ваш Цинь Фэйсюй: что бы твой отец ни говорил, а приличный клан, почти образцовый. И в ногу со временем идет, и традиции не забывает, и адептов у него вполовину больше, наверное…

Инцзы тихо рассмеялась, и бабушка улыбнулась тоже.

– Успокоилась немного? Расскажи тогда все-таки, что у вас случилось. Что за переписка?

Инцзы замялась:

– На раскопках я… познакомилась кое с кем. Думаю, мы неправильно друг друга поняли и решили, что идем в одну сторону, когда на деле даже смотрели в разные. Я отказала ему. Он написал, хотел объясниться… Я не ответила, но и сообщение не стерла. А утром родители пришли с обвинениями: что я не берегу честь клана, готова загубить свою репутацию…

«Что спуталась с безродным ничтожеством из Цинь Фэйсюй».

На глазах выступили слезы – злости и обиды. Стоило ли тогда отталкивать Чуньгуана, если итог все равно оказался тем же?

– Ох, сокровище мое… – Бабушка покачала головой, вновь прижимая внучку к себе. – Предки прокляли бы меня за такие слова, но я все равно скажу: твои родители неправы. Не слушай их, слушай себя. Если ты отказала этому молодому человеку, значит, твой внутренний нравственный закон работает как следует. И он сам, если не стал настаивать, также поступил верно. Не бойся быть молодой, Ин-эр, наследница ты или нет; не бойся делать то, что считаешь правильным. Цветы расцветают каждый год, но молодость не возвращается[168]. Хочешь совет? Поезжай в столицу, развейся немного. Охрану, конечно, придется взять с собой, но ты умная девочка, захочешь – найдешь способ справиться и с ней. И вот еще, держи. – Она отстранилась, встала и взяла со стола простую гарнитуру. – Мне второй номер пока ни к чему, и завела-то, только чтобы попробовать выйти в этот ваш шэньло… Но юйван сюда подключен тоже. Захочешь – свяжешься с этим своим знакомцем, не захочешь – так просто вздохнешь спокойно. Рано или поздно, конечно, отец все равно прознает, но хоть пару деньков спокойствия ты получишь.

– Лаолао… – Слезы все же покатились по щекам, и Инцзы прижала гарнитуру к груди.

– Давай, иди, – Фань Юэгуан легонько подтолкнула внучку и утерла ей глаза огрубевшими от старости пальцами. – Твоих родителей я возьму на себя. Конечно, официально я не член клана, но, думается мне, Янь Цяньвану полезно будет послушать мнение со стороны. А то он начал, похоже, забывать, что и сам прежде всего человек, а потом уже заклинатель и глава.

Первым делом Инцзы написала Чэньшэ: без сопровождения члена правящей семьи и надлежащего уведомления в резиденцию чужого клана их бы никто не пустил. Она немного переживала, что друг окажется занят или пропустит уведомление из юйван, в который, понятное дело, не особенно-то заходил, но он ответил почти сразу. Обтекаемо, но достаточно ясно сообщив, что обнаружила некую зацепку в деле «Пути журавля», о которой пока не стоит никому сообщать, и приплетя новый способ связи к повышенной конспирации, Инцзы договорилась встретиться с ним у пропускного пункта на границе Вечного Сада. Чэньшэ предложил приехать и забрать их из столицы, но она отказалась. Сколько у них было времени, пока ее не хватится охрана, а потом и родители? Штат служащих резиденции Синьду знал, что молодая госпожа Янь любит сидеть затворницей и может пропустить как обед, так и ужин, но самое позднее завтра с утра ее пропажу уже обнаружат – а значит, к этому времени они должны быть далеко.

Время на дорогу Инцзы прикинула сразу: до Сада они доберутся по меньшей мере через десять сяоши; возможно, понадобится остановка на ночь. Дело было за малым – найти машину. Потому что и маглев, и самолет отпадали сразу: документы на них продавали только по удостоверениям личности, и родителям будет проще простого вычислить, куда испарилась их дочь. Инцзы была уверена, что не избежит проблем – побег, да еще после такого скандала, – но хотела надеяться, что сможет отвести их хотя бы от семьи Чжао и своих внезапных спутников.

Стоило бы, конечно, все же обратиться к отцу. Попросить официальное разрешение, выехать официальной делегацией, не ввязываться ни во что сомнительное… Но позволили бы ей?

Инцзы представила лицо отца: холодное, с резким изломом губ. «Не лезь в то, что тебя не касается, – сказал бы он. – Проблемы семьи Чжао – не твое дело. И эти твои новые друзья, эти люди… Мне не нравится, что ты с ними возишься. Почему позволяешь им пользоваться тобой?»

«Нет, – подумала она, стиснув зубы, – если кто-то кем-то и пользуется, то это я. Едва ли Цзисин хотел ввязываться в эту авантюру…»

Нужно было спешить, пока он не передумал.

Поиск машины тоже осложнялся необходимостью скрывать личность. Инцзы могла бы попытаться арендовать транспорт, но в правах значилось ее настоящее имя… Однако этот день был днем безумных идей. Вновь не дав себе времени на раздумья, она позвонила У Синьшэну.

В конце концов, У Минъюэ и так уже знали больше, чем ей бы хотелось.

– Второй молодой господин У, доброго дня, – учтиво поздоровалась она.

– О… И вам, молодая госпожа Янь?.. – удивленно отозвался тот после паузы. – У вас, эм, необычный номер.

В воздухе повисло неозвученное «Что вам нужно?», хотя, наверное, сын именитого клана смог бы сформулировать вопрос вежливее.

Инцзы вздохнула про себя. Конечно, номер был необычным – она же звонила не со своей гарнитуры, а с бабушкиной, человеческой. Повезло, что У Синьшэн вообще ответил.

– У меня есть просьба. Знаю, это может показаться неуместным, учитывая, как мало мы знакомы, но сейчас мне больше не к кому обратиться, – честно сказала она, решив перейти сразу к делу. – Не могли бы вы одолжить мне машину на двое суток? Обычную, на «Цзилиси» не претендую ни в коем случае. Ваше согласие может помочь мне вернуть покой в две семьи.

У Синьшэн вновь издал удивленное «о» и замолчал ненадолго. Потом ответил осторожно, но с каким-то робким юношеским озорством:

– Ну, от «Цзилиси» вам не отвертеться, других свободных машин в Синьду сейчас нет. Придется вам потерпеть роскошь. Если она не угрожает вашему делу? Вы расскажете подробнее?..

Инцзы мотнула головой, забыв, что собеседник ее не видит:

– Простите, пока не могу. Постараюсь, когда оно будет закончено.

– А это как-то касается нашего клана?.. – запоздало уточнил У Синьшэн.

– Нет. Я… Если что-то пойдет не так, я возьму на себя ответственность перед вашими родителями.

Он снова помолчал.

– Я не то чтобы опасаюсь их гнева или еще чего-то такого, просто, ну, знаете, все эти межклановые конфликты… Ну да ладно. А я могу попросить кое-что взамен?

– Конечно! – тут же отозвалась Инцзы. – Все, что в моих силах, я очень вам обязана.

– Моя просьба тоже может быть не очень уместной, но, наверное, вы меня поймете. Вы ведь и сами, думаю, не очень-то… – У Синьшэн запнулся, фыркнул и уже увереннее закончил: – Поговорите с вашими родителями о предложении брака? Я наслышан о твердом характере главы Янь Цзи, так что попытка уже засчитается, даже провальная. Надеюсь, это не оскорбительно? Вы чудесная девушка, но…

Инцзы тихо рассмеялась, представив, какие там могут быть «но».

– Поговорю, обещаю. Я постараюсь убедить отца. И не бойтесь, вы нисколько меня не обидели.

У Синьшэн шумно выдохнул:

– Спасибо! Диктуйте адрес, я пришлю машину!

Несмотря на некоторую взвинченность – гуи бы побрали этих безопасников, – Чэньшэ не мог не усмехаться про себя, привычно выруливая на шоссе, которое через некоторое время после выезда из Ляо должно было перейти в дорогу к Вечному Саду. Он редко возвращался в резиденцию на машине, а в такой пестрой компании – и вовсе впервые.

Упомянутый Инцзы «человек с необычными способностями» на вид оказался вполне обычным молодым мужчиной, пусть и бледным почти до прозрачности. Впрочем, попытавшись ненавязчиво прощупать его духовным чувством, Чэньшэ сразу понял, что она имела в виду: его аура была очень, очень странной и абсолютно точно не человеческой. Энергия словно сплеталась вокруг плотным пульсирующим коконом. Инцзы шепотом поделилась, что, когда они только встретились, она ощущалась другой – но изменилась после происшествия на мосту. Она настаивала, что Мэн Ючжэнь спас их, а не вызвал бедствие, и предварительно Чэньшэ ей поверил, пусть и продолжал порой поглядывать на него в зеркало заднего вида.

Господину Мэн он скорее симпатизировал: исходящая от него сила не ощущалась темной, да и, смешно сказать, вел он себя удивительно вежливо и дружелюбно – после бесконечной возни с «Фэйсянь» это против воли подкупало. Си Линлань тоже показалась ему довольно приятной, а вот Си Цзисин вызвал легкую настороженность. Впрочем, Инцзы, казалось, ему доверяла.

Она сидела сбоку, на месте рядом с водительским, и это дарило какое-то совершенно особенное спокойствие – словно сами по себе расправлялись плечи, прояснялся взгляд. Возможно, так действовала ее ци, всегда ощущавшаяся Чэньшэ как морская вода; возможно, что-то еще – он не знал.

А возможно, Чэньшэ просто стоило взять отпуск, когда – если – это все закончится.

Инцзы негромко поделилась парой новостей о раскопках и, так же не углубляясь в тему, упомянула землетрясение и мост, который им пришлось проскочить, добавив, что не хотела бы пока говорить подробнее и переживать это снова. Чэньшэ не стал давить, но так же тихо напомнил, что она всегда может рассчитывать на его поддержку. Инцзы, как обычно смутившись, тут же перевела тему:

– Я так давно хотела побывать в Вечном Саде, Чжао-гэ… И очень рада, что наконец получилось. Жаль только, что повод вышел не мирный.

– Не расстраивайся, госпожа. Чем бы ни был вызван твой нынешний визит, Вечный Сад примет тебя как дорогую гостью. И сейчас, и в будущем – не надо выбирать повод.

– Мне считать это официальным приглашением члена правящей семьи? – уточнила она с легким лукавством.

– Лучше считай приглашением от друга, – улыбнулся Чэньшэ, скашивая на нее взгляд, – или хотя бы от хорошего партнера по боевым искусствам.

– Мне нравятся оба варианта, – Инцзы улыбнулась в ответ. – А если бы ты не отказался принять меня в ученицы, мог бы пригласить и как наставник.

– Предпочел бы быть с тобой на равных, – он покачал головой. – Да и если бы твои наставники в клане не сошли с ума от таких предложений, церемониал принятия по правилам Янь Цзи непростительно бы затянулся.

Слова, пусть и шутливые, сорвались с губ так легко и непринужденно, что Чэньшэ на миг напрягся: не обидел ли? Но Инцзы лишь тихо рассмеялась, прижав ладонь ко рту:

– Да уж, боюсь представить их лица…

Она явно чувствовала себя свободнее, говоря о клане, и это радовало – что бы ни послужило причиной. Чэньшэ знал, как сложно мыслить себя чем-то отдельным, не частью этой древней, еле движущейся машины, и очень хотел, чтобы у Инцзы получалось – хотя бы изредка. Внешняя свобода всегда начиналась с внутренней.

– Чжао-гэ… – Инцзы помялась, но все же продолжила: – Я понимаю, что мой визит незапланированный, и про клановые секреты тоже помню, но… Можно ли будет взглянуть на ваш легендарный цветник? Я видела его только на видео, своими глазами – совсем другое дело.

– Думаю, можно, надо только спросить у главы. – Чэньшэ прибавил скорости. – Если там сейчас не проходят никакие испытания, то почему нет?

– Спасибо, Чжао-гэ!

«Как легко тебя порадовать, госпожа».

Припарковаться пришлось не у самого семейного сыхэюаня, а чуть раньше, где нашлось место для крупной машины. Легко обогнав своих спутников, Чэньшэ первым вошел в ворота, привычно кивнув стражам на створках и погладив по голове деревянную черепаху. Его тут же перехватил старый слуга:

– Молодая госпожа Чжао ожидает вас, молодой господин.

– Уже? – Чэньшэ не сдержал удивления. – К чему такая спешка?

– Молодая госпожа послала встретить вас здесь, молодой господин, чтобы вы сразу привели к ней гостей. Духи сказали ей, что дело неотложное. – Старик как-то умудрился добавить в голос и искреннего почтения к хозяйке, и явного осуждения по отношению к племяннику главы, которого приходится ждать на пороге, – нет бы тихо-мирно проживать в резиденции, как положено примерному заклинателю. Чэньшэ почти услышал проносящиеся в его голове упреки и едва не фыркнул. Впрочем, быстро вспомнил о вежливости и повернулся к спутникам.

– Прошу прощения, я не предполагал, что мы перейдем к делу прямо с порога, но, видимо, духи действительно тревожат сестру. Господин Мэн… – Он замялся. Мэн Ючжэнь, кажется, не был против пообщаться с шаманкой, но все же казалось немного неправильным тащить его к ней сразу после приезда, не дав даже передохнуть.

Мэн Ючжэнь приветливо улыбнулся и замахал руками, словно каким-то образом смог прочитать его мысли:

– Все в порядке, господин Чжао, я с удовольствием побеседую с молодой госпожой. Однако у нас были и другие важные дела…

Тут заговорил Си Цзисин: кажется, в первый раз с тех пор, как их представили.

– Господин Чжао, прошу простить, но вначале я хотел бы увидеться с вашим братом. Не слишком вежливо командовать вами в вашем собственном доме, но то, что я хочу – вынужден – с ним обсудить, касается прежде всего его самого. Это не только моя тайна.

– Вы с Чэньбо знакомы? – Чэньшэ напрягся. – И это, полагаю, тоже связано с Вэй Тяньху.

– Все мы здесь из-за него, прямо или косвенно, – криво ухмыльнулся Си Цзисин.

Чэньшэ кинул взгляд на Инцзы: она неловко мялась на месте, словно уже была посвящена в эту тайну, которую ему самому раскрывать не хотели. Может ли эта тайна быть той же самой, на какую намекал Ши Линь? Журавлиные песни, древние секреты? Боги, как сильно все переплелось и запуталось… Каким образом Чэньбо был связан с этим человеком? Что такого он мог знать? Мог ли он пустить гостя к брату без страха, что тот навредит хуже безопасников?

Инцзы ручалась за этого Си Цзисина, но ведь и сама знала его недостаточно долго и хорошо. Хотя ведь почему-то рискнула привезти в Ляо?

Чувствуя, как начинает болеть голова, Чэньшэ попросил:

– Может быть, не будем обсуждать такое в дверях и пройдем для начала внутрь?

– Прошу прощения, но я не пойду. – Си Цзисин даже отступил на шаг. Он был страшно бледен, его глаза дико горели. – Я должен поговорить с вашим братом, господин Чжао, или больше вообще ничего не скажу.

– Диди!.. – зашипела на него сестра, дернув за рукав, но тут вмешалась Инцзы:

– Чжао-гэ, позволь ему. Он тоже был другом Вэй Тяньху, им есть что обсудить. Мы с Си-сюном почти не знакомы, это правда, но я верю, что он хороший человек. Ты ведь знаешь, как ранят страдания близких и как трудно держать себя в руках, когда ничем не можешь помочь… Дай ему шанс.

Она смотрела прямо и честно, уверенная в своих словах, уверенная в других людях больше, чем в самой себе, – как всегда. Чэньшэ вздохнул про себя. И почему он так доверял ее чутью, ее суждениям, даже зная, как легко другим притвориться лучше, чем они есть?

– Хорошо, господин Си, – сказал он, сдаваясь. – Я провожу вас к Чэньбо, благодарите молодую госпожу Янь. Вот только…

Чэньшэ хотел сказать, что не может же наследница Янь Цзи ждать у ворот, пока он ходит туда-сюда, но Инцзы снова пришла на выручку:

– Не беспокойся, Чжао-гэ. Мы с Си-цзе и господином Мэн поприветствуем молодую госпожу первыми – уверена, она полностью разделяет твое беспокойство о брате и не будет возражать. Лаожэньцзя[175] ведь проводит нас?

Старый слуга, продолжавший кидать на Чэньшэ осуждающие взгляды, тут же стушевался и почтительно поклонился.

Чэньшэ фыркнул:

– Хорошо, я догоню вас. Идемте, господин Си.

Цзисину казалось, что он еще никогда не совершал чего-то настолько же безумного: рвануться в такую даль в компании полубожественного предка и наследницы древнего заклинательского клана, без плана, без уверенности, не думая об осторожности. Да, с ними была Линлань; но много бы она смогла, выйди все из-под контроля? Все и вышло, пусть и не так, как он мог предположить. Землетрясение, в эпицентре которого оказалась их машина, оставило внутри отпечаток страха, но мало что могло перебить тупую готовность Цзисина идти вперед. Возможно, он прятался в этом бездумном стремлении, кутал себя в него, как раньше кутался в скорбь, не допуская вглубь этого кокона другие мысли и чувства, но ему было все равно: у него была цель. Он не мог до конца доверять Янь Инцзы, пусть та и казалась хорошей девочкой; она храбрилась, но ее робость и неуверенность не могли не бросаться в глаза.

Тем не менее с ее помощью он мог снова поговорить с Чэньбо – и, возможно, узнать что-то новое. Не стоило к тому же сбрасывать со счетов и то, что именно она помогла им выбраться из переделки с У Минъюэ; Цзисин был не самым приятным человеком, но знал слово «благодарность».

Эта благодарность привела его в старинный сыхэюань в самом сердце пустыни, под взгляд жестких темных глаз Чжао Чэньшэ – того, ради кого в дело влезла наследница Янь. Цзисин отвечал взглядом на взгляд – без дрожи – и почему-то никак не мог перестать думать о том, правда ли правящие семьи заклинательских кланов произошли от богов и хранят в себе часть их силы. В Янь Инцзы было что-то текуче-водное, пусть и скрытое толстым слоем неловкости; Ху-гэ… Ху-гэ был степным пожаром и ветром. Чэньбо? Стелящаяся над землей пыль – не заметишь, пока не забьется в ноздри, а потом удивишься, что не замечал никогда: он всегда был здесь. Его брат же казался грозовой тучей; быть может – песчаной бурей, внезапной, смертоносной и такой же безразличной к тем, кто встает у нее на пути.

Цзисин тихо хмыкнул: на его счастье, эта буря шла в другую сторону и поворачивать собиралась вряд ли – разве что он чем-то навредит Чэньбо.

Чжао Чэньшэ провел гостя во второй двор поистине огромного сыхэюаня – удивительно безлюдный по сравнению с первым, принадлежавшим, как понял Цзисин, непосредственно главе клана. В доме тоже было пустынно (ха) и тихо; проходя светлыми комнатами, Цзисин не отказывал себе в удовольствии рассматривать обстановку, пусть это и было невежливо. Когда еще он окажется в древнейшей резиденции заклинателей? Впрочем, совсем уж седой древностью жилище не дышало. Мебель оказалась удобной и вполне современной, разве что сделанной сплошь из природных материалов – за один из столиков с поверхностью из цельного куска нефрита Музей Синьду выложил бы состояние; расшитые явно вручную занавеси и покрывала делили на зоны бесконечные комнаты; свитки с пейзажами и каллиграфией украшали деревянные стены. Но на этих же стенах тянулись во всю ширь смотровые панели телевизоров, тонули в нишах светодиодные лампы; тут и там змеились гирлянды – вдоль подоконников, под картинами, по книжным полкам и столам. Цзисин замедлил шаг, но нет, ему не показалось: при их приближении лампочки начинали тускло светиться, при отдалении – гасли. Датчики движения? Или очередной синтез технологий и ци?

Но больше всего поражал воздух. Даже не он, точнее – ток энергий, само ощущение себя в пространстве. Цзисину казалось, что он идет сквозь почти неосязаемый водопад или сотни, тысячи невидимых кисейных занавесей, тянущихся от потолка до пола. Прозрачные нити – не нити, струны – словно сами по себе наигрывали не слышимую ухом, но ощущаемую телом мелодию; от нее расправлялись плечи, выравнивалось дыхание и прояснялись мысли. Грамотный фэншуй или влияние многочисленных заклинательских обрядов и практик, проводимых в этом месте и с этим местом?

Впрочем, причина была не так важна, как эффект.

Чжао Чэньшэ постучал в дверь очередной комнаты и негромко позвал:

– Диди, это я. Прости, что без предупреждения, но к тебе кое-кто пришел.

– Иду, гэ! – донеслось приглушенное, и дверь почти сразу открылась. – Что ж, хоть один плюс в том, что я сижу тут: ты приходишь в два раза чаще! О, – и Чэньбо замер, натолкнувшись взглядом на Цзисина.

Они давно не виделись – с той ночи, когда умер Тяньху, – и Цзисин вдруг осознал, что не был готов к столь изменившемуся облику Чэньбо. Тот сильно похудел: черная футболка с серебристой мультяшной черепахой – очевидно, любимая, судя по застиранности, – болталась на нем, как на вешалке, отросшие волосы были собраны в неряшливый куцый хвост. Прядки на висках, все еще слишком короткие, обрамляли больное, осунувшееся лицо.

– Си-сюн? – тихо спросил Чэньбо и дернулся, будто пытаясь сделать шаг назад и не решаясь. В его глазах, до того искрившихся радостью, росли удивление и какое-то болезненное смирение.

– Здравствуй, Чжао-сюн, – так же тихо отозвался Цзисин и поспешно добавил: – Я не хотел врываться вот так, но нам нужно поговорить.

– Все в порядке, диди? – Чэньшэ смотрел только на брата, готовый карать и миловать. – Если ты не хочешь…

– Иди, гэ, не переживай. Я давно знаю Си-сюна, он не стал бы беспокоить по пустякам. Я справлюсь. – Брату досталась теплая, пусть немного ломкая улыбка, а Цзисину – приглашающий жест.

Бросив на обоих внимательный взгляд, Чэньшэ все же ушел, а Цзисин воспользовался приглашением и переступил порог.

– Честно говоря, не думал, что мы вновь увидимся, – признался Чэньбо, закрывая дверь и проходя к огромному окну, где и устроился на подоконнике, заваленном подушками. – Сюнди из «Пути журавля» больше нет, а тебя вообще интересовал только Вэй Тяньху.

– Я тоже не думал, – отозвался Цзисин, осматриваясь. Не считая золотистых занавесей из, кажется, натурального шелка и прочего текстиля, комната казалась очень современной: эргономичная кровать с «умным» матрасом (в свое время Цзисин раскошелился на похожую), плоский широкий монитор на половину стены, на пуфиках у которого валялись объемные наушники и очки виртуальной реальности, стойка для спортивной одежды в углу, на отдельной полке – мяч для цуцзюя. Рядом с другими полками, заставленными книгами и какими-то футлярами, висели постеры. Один – с «Путем журавля», вглядываться Цзисин не стал; два других – с одним и тем же смутно знакомым мужчиной. На первом, выглядящем чуть более потертым, он казался моложе и пел, широко раскинув изящные руки, на втором, поменьше, с автографом в углу, сидел полубоком, смотря куда-то влево и вдаль, – в традиционных одеждах, с собранными в узел отросшими волосами.

– Играешь? – Цзисин кивнул на мяч. Не спрашивать же, каких айдолов Чэньбо слушает?

– Да. Сейчас, правда… скорее пытаюсь, – тот криво усмехнулся и пригладил рукой вихор на макушке. – Приглашение в смешанную команду на национальные соревнования глядит на меня укоризненно. – И резко сменил тему: – Значит, ты теперь в одной лодке[176] с гэ?

– Скорее, мы рисуем одновременно двумя кистями[177], только с целью вот не определились, – отшутился Цзисин в тон, взглядом спросил разрешения и наконец сел рядом на подоконник. – Я пока и сам не понял.

– Не понял, но приехал?

Цзисин передернул плечами:

– Так уж вышло. Я мог бы сказать, что меня заставили, но правда в том, что я увяз в этой истории по уши и без участия твоего брата. Ты пришел ко мне тогда, ты принес юйцзянь. Обратной дороги не было.

Чэньбо уставился в пол:

– Я… Возможно, я не должен был отдавать его тебе. Но я не… Я не мог принести это домой, к семье. И ты… Ты был его лучшим другом и, признаться, первым, о ком я подумал. Я… Пожалуй, я надеялся, что запись никогда больше не всплывет. Ты не был связан с заклинателями – да, тебя знали Тяньху, и сюнди, и я… Но их больше нет, а я бы ничего никому не сказал.

– На записи было… что-то, что не должно было попасть в руки полиции? Или «Фэйсянь»? – Цзисин подобрался. Чэньбо знал о мелодии? Чэньбо намеренно ее прятал?

Тот покачал головой.

– Да. Нет. Не знаю. Я тоже смотрел ее, но тот день… ночь… Все как в тумане. Мне показалось, что я видел на ней кое-кого знакомого, но теперь не уверен.

Значит, не мелодия. Цзисин глубоко вздохнул. Чэньбо видел кого-то?.. Он внезапно сам увидел Чэньбо словно впервые: его болезненность и бледность бросались в глаза с первой фэнь, но только сейчас он отметил, как мелко вздрагивает его спина, как замирают зрачки, какой синевой отдают круги под глазами.

Он нерешительно прикоснулся к его плечу.

– Я не задумывался о том, что тебе тоже пришлось несладко… после всего этого, – сказал он неожиданно честно. – Я писал тебе, но спрашивал только о записи и Ху-гэ. Как ты?

– Так себе. Я и не знал, что существует столько видов успокоительных, – Чэньбо криво усмехнулся. – Что все-таки случилось, Си-сюн? Я могу чем-то помочь? Надеюсь, никто больше не умер?

– Надеюсь, никто и не умрет, – Цзисина передернуло. – А насчет помочь… Думаю, мы можем помочь друг другу и твоему брату заодно. Та запись… Ты смотрел ее, верно. И был там лично. Что ты думаешь? И ты сказал, что видел кого-то?

Чэньбо мотнул головой и помолчал какое-то время. Потом глухо сказал:

– Любого другого я бы попросил не считать меня сумасшедшим. Даже брата. Но ты, Си-сюн, ты видел почти то же, что и я. Знаешь… Когда я добрался до места, погода была ужасная. Лил дождь, небо от грохота будто раскалывалось, и те камни, завалившие вход в пещеру, – такие мокрые, скользкие, ледяные… Я растаскивал их руками. Пробовал еще бить духовной силой… Потом нашел первый труп – одного из тех, кто все это устроил. У него была гарнитура со встроенным юйцзянем, и я еще подумал – зачем? Почему индикатор мигает? Что он снимал? И знаешь… Я сам бы себе не поверил, но там была аура… Тебе, наверное, трудно понять, ты с таким не сталкивался. Ты не заклинатель. Но эта аура, эта сила… Такая огромная, незнакомая, яростная, будто небо все же раскололось и рухнуло мне на плечи. Она рассеивалась, и быстро, наверное: когда «Фэйсянь» туда добрались, уже ничего и не осталось, но… Я не знаю, с чем сравнить. Живи мы в старые времена, я сказал бы, что это похоже на ауру бога. Но откуда? Разве мог кто-то из богов, если они все еще где-то есть, просто взять и спуститься?

Цзисин сглотнул.

– Мог, если его позвали, Чжао-сюн. – И едва Чэньбо вскинул неверящий взгляд, продолжил: – Ху-гэ часто брал что-то из древних мелодий, адаптировал под современность, писал свое по мотивам. А древние мелодии… У них своя… специфика. Думаю, ты знаешь лучше моего. У Цинь Фэйсюй нет своей резиденции, но они где-то держат наследие исчезнувших кланов. У них точно есть электронный архив; может быть, и физическая библиотека.

– Нет резиденции в том смысле, что у других кланов. Но есть центры, представительства, – Чэньбо заторможенно кивнул, явно не понимая, какое это имеет отношение к делу. – К чему ты клонишь?

– Чжао-сюн, Ху-гэ никогда не интересовался мелодиями эпохи Хань? Или, может быть, его клан?

– Клан?.. Я мало знаю о клановых делах Цинь Фэйсюй, да и Тяньху старался держаться от них подальше. Он и в Ляо-то в свое время переехал, чтобы реже взаимодействовать с соклановцами. Вечно бегал от них, как от морового поветрия… Его менеджер рассказывал, что Тяньху даже на встречи музыкантов было не затащить, хотя они-то бы точно «Пути журавля» пригодились – там обычно о коллабах договаривались, могли попросить финансирование. Но знаешь, – Чэньбо сморщил лоб, вспоминая, – он был на одной такой встрече, месяцев семь или восемь назад, и после нее будто бы изменился. Потом его вроде бы звали снова, даже кто-то из верхушки Цинь Фэйсюй заявлялся… – Он вдруг побледнел и закончил скованно: – И мелодии эпохи Хань, да. Тяньху интересовался. Особенно последнее время.

Цзисин всмотрелся в его лицо – напряженное, скованное. Что-то было не так с Цинь Фэйсюй или тот просто перенервничал, утомился от слишком долгого разговора?

Он вспомнил опасный взгляд Чэньшэ и решил не давить.

– Думаю, его интерес не был праздным. Я сказал, что бога могли позвать – призвать, – и это не было шуткой. Более того, вероятно, я знаю, как это сделали.

Чэньбо подскочил:

– Ты серьезно?! Но… Нет, нет, это не может быть серьезно! Призвать? Бога? Как?! Это невозможно! Кто еще из нас спятил…

– Просто поверь, Чжао-сюн, – Цзисин устало вздохнул. – Я потратил уйму времени, разбирая мелодию с той записи, и можешь быть уверен: она работает как призыв. Один мой родственник привел весьма убедительные доказательства.

– Ты понимаешь, что это значит? – спросил Чэньбо вполголоса, внезапно успокоившись. Его руки дрожали. – Если это и правда бог, не демон, то они… Я не знаю, откуда Тяньху взял эту мелодию. Я не знаю, причастен ли его клан. Но тот, кого я видел… Я мог ошибиться. Я был не в себе. Я и сейчас… – Он горько хмыкнул. – Но если я прав, то там был человек из Цинь Фэйсюй. Это может быть совпадением, но я уже ничему не верю.

Цзисин крепко сжал зубы.

– Хочешь сказать?..

– Я ничего не хочу сказать, – Чэньбо покачал головой. – По крайней мере, пока снова не увижу запись. Делать такие заявления… не стану. Не хочу. Я не должен был отдавать тебе запись и не должен был ничего говорить. Что бы ни было, никто больше не должен пострадать.

– Но Ху-гэ уже пострадал, – жестко сказал Цзисин. – Люди, его похитившие, кем бы они ни были, могли сделать это из-за мелодии? Они хотели ее записать. Выходит, знали, что она делает?

– Почему ты спрашиваешь это у меня? – Чэньбо поднял взгляд, неожиданно цепкий и твердый, как у старшего брата. – И самое главное, откуда ты знаешь, что она делает? Ты сам смог кого-то призвать?

Скрывать правду не было смысла – не после того, как он притащил сюда Ючжэня.

– Смог. Даже незаконченный отрывок обладал достаточной силой, чтобы пробудить и привести ко мне не бога, но… пожалуй, духа. Этот дух – мой предок, живший во времена вашего Чжао Шаюя. История запомнила его как Белого монаха. – Всплывшее в памяти недоуменное лицо предка, ни о каких белых монахах не слышавшего, внезапно развеселило и добавило какой-то легкости. Цзисин продолжил уже спокойнее: – Ты говоришь, что ощутил ауру бога, и я могу с тобой согласиться: эффект от присутствия подобного существа… поразительный. И «существом» я называю его только из-за параллели с богом. Си Ючжэнь – человек если не по сути, то сердцем.

– Но как? Я имею в виду, Си-сюн, как ты узнал, что это твой предок, а не блуждающий дух или чей-то розыгрыш? Как ты можешь быть уверен?

– Как я уже сказал, он привел убедительные доказательства. Если не веришь мне, то можешь спросить у молодой госпожи Янь: она стала свидетельницей проявления некоторых его способностей. И полагаю, мы должны рассказать об этом твоему брату. Даже если в деле не замешан клан Ху-гэ…

Чэньбо вдруг застыл, сосредоточенно уставившись в одну точку, и, рванувшись к двери, с силой ее распахнул.

Обнаружившийся за ней Чэньшэ мрачно улыбнулся:

– Как видите, кое-что брат уже узнал сам.

В древности заклинатели знали и умели гораздо больше, чем в нынешние времена, – в этом факте Чэньшэ никогда не сомневался, как бы скептически ни относился к постоянным сожалениям о прошлом, свойственным старейшинам клана. Неоспоримость этого факта подтверждали многочисленные свидетельства и хроники, хранившиеся как в Вечном Саде, так и в Башне Ветров или Рассветной Пристани, и не доверять им было попросту глупо. Однако даже на фоне выдающихся способностей древних умения рода Чжао выглядели чем-то особенным – и если Чэньшэ вдруг об этом забывал, то мог вспомнить сразу же, едва взглянув на двоюродную сестру.

Хроники умалчивали, откуда в клане Чжао Ляо появился дар общения с духами. Какими неведомыми путями среди заклинателей, унаследовавших силу воинственной Черной Черепахи, научившей противостоять губительным пустынным ветрам и находить воду даже под толщей песка, расцвело такое тонкое искусство? По одной из версий, заклинатели пришли в эти земли не с центральных равнин, как прочие кланы, а из земель Чахэ[178] за Западной Великой пустыней[179] или вовсе из-за гор Аэртай[180] за другой Великой пустыней – Северной. В тех краях, говорили легенды, и им же вторили древние источники, тоже почти неотличимые от легенд, жили заклинатели-шаманы, повелевавшие духами и ветрами, способные летать без крыльев, восходить на небо с вершин самых высоких гор, собирать вести со всех концов света, отправляя в полет волшебные стрелы. В главной семье Чжао Ляо бережно хранились и передавались из поколения в поколение способы развития подобного таланта, вхождения в транс для связи с духами и особо тайные техники работы с Теневым зеркалом – могущественным артефактом, с помощью которого было возможно выявить истинную сущность природных явлений, живых существ и созданий нечеловеческой природы. Чэньшэ и его брата обучали только основам, и даже в них он был не слишком силен – мог разве что считать ауру, вычислить присутствие духов и прочих нематериальных и частично материальных существ, если они не слишком старательно маскировались, да с ходу определить действие каких-либо заклинаний в радиусе, пожалуй, половины ли.

Чэньбо передалось чуть больше таланта – очевидно, это было одной из причин, почему на него так повлияло долгое нахождение у завала, похоронившего Вэй Тяньху и весь «Путь журавля»: колебания энергетического слоя, потревоженного многочисленными и одновременными смертями, оказались слишком сильны. Шахэ же, дочери главы клана, дар достался полностью – удивительное явление в мире, где заклинатели так ослабели.

Проводив Си Цзисина к брату, обратно Чэньшэ вернулся почти бегом: пусть ему и нравился Мэн Ючжэнь, оставлять его наедине с сестрой и Инцзы дольше необходимого не хотелось. Пока что все, что он знал и мог почувствовать, говорило о том, что он – кем бы ни был – безопасен, но впечатление могло оказаться обманчивым.

«Прекрати, – оборвал он себя, – паранойя не доведет тебя до добра». Если бы Мэн Ючжэнь хотел причинить кому-то вред, то бездарно упустил бы уже кучу возможностей: взять хоть то же землетрясение. Если, конечно, он не сам его спровоцировал… Но это казалось излишним усложнением. С ходу Чэньшэ не мог вспомнить сущностей, способных на такое, да и без их вмешательств природные катастрофы за последние годы участились в Жэньго в два, а то и в три раза.

К тому же зачем ему это? Втереться в доверие?

Чэньшэ покачал головой: здесь господину Мэн не нужно было стараться. Вряд ли обычные люди вроде Си Цзисина могли это осознать, но сама его аура, исходящие от него потоки энергии вызывали безотчетное доверие; будто одним своим присутствием Мэн Ючжэнь без слов говорил: «Вот он я, открытая книга, ни яда в вине, ни кинжала в улыбке». Само по себе это должно было вызывать еще больше подозрений, но Чэньшэ никак не мог почувствовать за окружающей его ци что-то злое.

«Паранойя, – напомнил себе Чэньшэ, – паранойя тебе не поможет».

Слуга проводил его в левое крыло, большая часть которого была отдана во владение наследнице клана: там находились ее личные комнаты, помещение для медитаций и приемная. Именно в приемной и расположились гости во главе с хозяйкой.

Чэньшэ хорошо знал эту большую светлую комнату и часто здесь бывал: вначале как друг и брат, после – как потенциальный супруг. Как и все помещения в этом крыле, приемная несла на себе отпечаток личности хозяйки: низкие мягкие диваны, изящные этажерки, на стенах – вырезные рисунки в технике цзяньчжи[181], в углу на специальном столе – большой лакированный ящик из черного дерева, где хранились фигуры для театра теней. Шахэ всегда любила все связанное с тенями и силуэтами: возможно, из-за своего дара, а возможно, еще и потому, что в зыбком мире духов очень важно было найти хоть что-то оформленное, имеющее очертания и границы. Поэтому все стены украшали вырезанные ею картины, поэтому она охотно демонстрировала гостям старинное искусство театра теней. Чэньшэ хорошо помнил, как в детстве они разыгрывали с этими плоскими черными фигурами целые представления, и сам Чэньшэ всегда хотел играть за Чжао Шаюя или Чжао Инчжу – видимо, еще тогда обнаружив в себе потребность защищать.

Сейчас Шахэ сидела у огромного, в полстены окна за столиком для рисования песком и пересыпала горсти из руки в руку, время от времени касаясь столешницы. Медленно клонившееся за дальние горы солнце било ей в спину, размывая очертания прямой тонкой фигуры и высветляя до белизны уложенные в простой пучок волосы. Гости устроились на диване у стены – точнее, гостьи, потому что загадочный Мэн Ючжэнь стоял у того же окна, неподалеку от Шахэ, и разглядывал поцелованный золотыми лучами пейзаж – привычный, но любимый. Чэньшэ не раз слышал, что пустынные ландшафты слишком скучны и блеклы, но господин Мэн, очевидно, этого мнения не разделял.

Что ж, это прибавляло ему еще немного очков.

– Здравствуй, танмэй[182], - Чэньшэ стремительно пересек приемную и, перегнувшись через стол с песком, легко поцеловал сестру в щеку. – Прости, что не пришел сразу, но тебя не нужно учить принимать гостей.

– Зато наших слуг, похоже, нужно, – едва заметно улыбнулась Шахэ. – Порой они чересчур усердствуют, считая, что хозяйка не способна подождать ни одного лишнего мгновения, а уставших с дороги гостей в порядке вещей тащить сразу к ней. Здравствуй, тансюн[183]. Давно не виделись.

– Похоже, это проблема всех слуг в резиденциях, – негромко заметила с дивана Инцзы. – Наши считают, что мне по-прежнему десять лет и сама я не могу ступить и шага, а родители их только поощряют.

– Похоже, это проблема всех родителей в резиденциях, – тонкая улыбка Шахэ стала отчетливее, и они с Инцзы понимающе переглянулись.

«Спелись», – с невольной нежностью подумал Чэньшэ. Этих абсолютно непохожих на первый взгляд девушек объединяли ожидания, возлагаемые на них семьями и кланами; пусть с виду его двоюродная сестра и казалась куда более стойкой, он знал, что и ей не чужды страх и неуверенность в себе. Впрочем, за нее он почти не переживал – теперь. С годами Шахэ научилась отстаивать свое, где дипломатией и хитростью, а где – с помощью духов. Чэньшэ не знал, действительно ли она может попросить их проучить кого-то, но проверять никто не хотел, даже старейшины, такого дара не имевшие точно.

Инцзы же… Чэньшэ постоянно возвращался мыслями к ее самовольной отлучке. Он – все они – знал о характере Янь Цяньвана и не мог не задумываться о последствиях, которые повлечет за собой столь очевидный побег. Едва ли она сможет оправдаться тем, что помогала другому клану: глава Янь не выглядел как человек, способный смягчиться из-за одних только чужих благородных побуждений.

Чэньшэ кинул на Инцзы взгляд – она с живым любопытством осматривалась, словно совсем не переживая за возможную выволочку. Сможет ли он помочь или вмешательство сделает только хуже?

Их глаза на миг пересеклись, и его мысли вдруг свернули в совсем другую сторону. Он подумал о сапфирах – таких же синих и чистых, как эти глаза, красиво бы их оттенивших. Подумал о жемчуге, крупном и матово блестящем, который с гордостью могла бы носить наследница Янь Цзи. О цзяожэнях, которые, по слухам, были у клана Янь в роду и плакали этим жемчугом. О том, как хотел бы, чтобы у нее никогда не было поводов для слез. О том, что дядя и тетя все уговаривали его подарить в знак любви Шахэ хотя бы крохотную подвеску – а он не мог себя заставить, потому что не было между ними этой любви, ничего, что выходило бы за рамки чувств между братом и сестрой, но теперь, только взглянув на Инцзы, вдруг захотел достать и жемчуг, и сапфиры…

Почему? Ответ казался очевидным, но чей-то голос отвлек Чэньшэ прежде, чем он успел облечься в слова.

– …господин Чжао? Молодой господин Чжао?

– Да?

Мэн Ючжэнь мягко улыбнулся:

– Простите, не хотел отвлекать от раздумий. Я спрашивал, как себя чувствует ваш брат.

– Благодарю, он в порядке, – вежливо отозвался Чэньшэ, все еще несколько дезориентированный, и тот изящно склонил голову в ответ.

– Я рад. Надеюсь, их с сяньди встреча пойдет второму молодому господину Чжао на пользу, – Ючжэнь повернулся к Шахэ. – Госпожа Чжао, не пора ли нам перейти к делу, ради которого мы собрались? День был долгим и утомительным, я не хотел бы и далее быть причиной излишнего беспокойства господина Чжао и госпожи Янь.

– Господин Мэн, не думайте, что мы вам не доверяем, – тут же откликнулась Инцзы, – но вы ведь и сами не знаете, кто вы. Почему бы нам считать это не проверкой, а, допустим, дружеским интересом?

– Госпожа Янь, не бойтесь, меня не обидело бы недоверие. Легко ли доверять, когда земля и небо меняются местами? – Мэн Ючжэнь улыбнулся вновь, на этот раз ободряюще.

Шахэ, несшая бы в своей чашке одинаково ровно и воду, и масло, и вино[184], легким движением руки разровняла песок на столе.

– Простите мое любопытство, господин Мэн, но я и правда заинтригована, – выдвинув потайной ящик, она достала круглое бронзовое зеркало, отполированное до такого блеска, что даже пойманный самым его краем закатный луч бросил на пол россыпь бликов. Не просто зеркало – то самое, Теневое. Установив его на специальную подставку, она сделала приглашающий жест:

– Прошу, садитесь.

– Сказано в древних книгах: «Когда устремления предельно искренни, перед ними раскрываются металл и камень – не говоря уже о людях»[185]. – Ючжэнь шагнул к столу каким-то единым смазанным движением – и вскоре уже устраивался сбоку, расправляя вполне современную одежду так, будто приводил в порядок изысканный ханьфу из летящих тканей. – Вы заботитесь о своей семье, госпожа Чжао, и не боитесь неизведанного. Может быть, вместе мы узнаем истину и увидим путь.

– Путь считается основой мироздания, но есть и множество малых путей, которые возможно постичь. – Шахэ смотрела цепко, внимательно. – В древности считалось, что постигший путь постиг и законы существования мира, потому получает над ним особую власть. Вы уже постигли путь, господин Мэн?

– Вы преувеличиваете мои возможности, госпожа Чжао, – Мэн Ючжэнь опустил взгляд. – Мне говорили, что постигший путь получает вечную жизнь, обретает способность летать и повелевать духами… – Он запнулся, прикусил губу и договорил тихо: – Хотя вряд ли что-то можно преувеличить, коль это уже случилось. Если я и постиг путь каким-то ускользающим от меня образом, то и сам этого не заметил. А вы, госпожа Чжао? Мне кажется, ваш способ обретения просветления ничуть не менее заслуживает уважения, чем способы, избранные сколь угодно праведными отшельниками.

– Вы знаете об этом? – Шахэ не смогла скрыть удивления.

– Я вижу это, – без улыбки, но приветливо отозвался Мэн Ючжэнь и слегка приподнял руку – не дотронулся, лишь очертил кончиками пальцев контур плеча собеседницы. – Чтобы достигнуть просветления, необязательно отрешаться от мира. Помочь способны и простая медитация для укрепления духа, и особенно – умение ценить отдельные мгновения жизни. Прикасаясь к песку, вы каждый раз создаете новую картину, которая живет лишь мгновение, но в течение этого мгновения ее существование ничуть не менее значимо, чем жизнь человека[186]. Вам не нужно зеркало, чтобы заглянуть в суть вещей. Однако с ним будет нагляднее. – И вот теперь он наконец улыбнулся.

Не отводя от него серьезного взгляда, Шахэ сдвинула брови; потом ее лицо расслабилось, она кивнула каким-то своим мыслям и, положив одну руку на край зеркала, второй крепко обхватила запястье Мэн Ючжэня. Чэньшэ знал, что сейчас она читает про себя активирующее зеркало заклинание, которое на таком уровне мастерства вслух не произносят, но едва не подпрыгнул, услышав негромкое:

– Единство – природная сущность металла. Светлое огниво, отлитое в полдень, и Теневое огниво, отлитое в полночь, суть разные стороны единого. Светлое огниво собирает солнечные лучи и рождает огонь, Теневое огниво собирает лунные лучи и рождает воду, а вода отражает облик всех вещей…[187]

Господин Мэн говорил неспешно, задумчиво, словно пробуя слова на вкус, и Чэньшэ уже собирался остановить его, как Шахэ вмешалась сама. Выйдя из транса, она изумленно и возмущенно уставилась на Мэн Ючжэня – редкие эмоции на ее обычно спокойном лице:

– Откуда тебе известны эти слова? Это внутриклановая тайна! Их нельзя произносить вслух при посторонних!

– Прошу прощения, госпожа Чжао, – Мэн Ючжэнь выглядел почти комично виноватым. – Я вовсе не хотел раскрывать внутриклановые тайны. Господин Чжао, госпожа Янь, госпожа Си, прошу прощения и у вас, я не хотел, чтобы у кого-то возникли проблемы.

Инцзы замахала руками:

– Ничего страшного, применить эти тайны я все равно не смогу, к тому же очень хорошо понимаю необходимость их сохранить. Думаю, госпожа Чжао не станет злиться.

– А мне вообще ничего не понятно, но очень интересно, – хихикнула Си Линлань. – А уж за то, что вы меня сразу не выгнали, а оставили посмотреть, готова поклясться вечность хранить эти тайны в одиночестве!

Шахэ кинула на нее позабавленный взгляд, но волноваться меньше не стала – настолько, что так и продолжила обращаться к Мэн Ючжэню на «ты»:

– Ты так и не ответил на вопрос.

– Зеркало само мне сказало, – примирительно отозвался Мэн Ючжэнь. – Вновь прошу прощения, я немного… растерялся и не догадался промолчать. Мне кажется, ему слегка не хватало общения с кем-то, кроме заклинателей… Не знаю, как объяснить точнее. Давно ли оно у вас в клане, госпожа Чжао?

– Несколько сотен лет точно, – Шахэ задумалась. – Это был подарок восьмидесятому главе.

– И подарил его клану Чжао кто-то неравнодушный. – Когда Мэн Ючжэнь самыми кончиками пальцев свободной руки прикоснулся к резьбе на обратной стороне, Чэньшэ даже вздрогнул: ему почудился нежный тонкий звон, как от стеклянных колокольчиков из Дуньина. – Здесь написано: «Пока способны видеть солнечный свет, будем помнить друг о друге»[188].

Восьмидесятый глава клана – это Чжао Дэнчжу[189]. Помнится, он начал править на закате династии Цинь, еще до Цинь Яньчжэна, и крепко дружил с младшим принцем Цинь Куанхуа[190], нравом и лицом очень похожим на своих предков, легендарных братьев Вэй Юншэна и Вэй Юнмэя. Именно Цинь Куанхуа как дальний потомок правящей семьи клана Вэй Далян принял под свою руку разрозненные остатки некогда могущественного клана, после страшной засухи ютившегося в землях Чжао Ляо, и смог собрать и сохранить богатое наследие потомков Желтого Журавля.

Неужели в руках сестры и вправду оказалось свидетельство истинной дружбы этих двоих? Чэньшэ поймал взгляд Шахэ, и они кивнули друг другу, давая понять, что оба подумали об одном и том же.

– Господин Мэн, – Шахэ все же вспомнила о вежливости, – давайте продолжим.

Теперь ничто не нарушало торжественной и какой-то живой тишины. Шахэ и Мэн Ючжэнь сидели неподвижно, закрыв глаза, но духовное чувство Чэньшэ прямо-таки кричало о том, что происходит нечто важное. Словно сонм духов – небесных ли, земных – пришел на зов сестры и вился сейчас вокруг них, невидимый и почти неосязаемый. Чэньшэ удивленно моргнул: очертания фигуры Мэн Ючжэня размылись, смазались и вновь стали четкими, а в глубине его тела стало разгораться золотистое свечение – словно солнце всходило из водных глубин. Свечение все усиливалось… и вдруг сконцентрировалось в одной точке, а из центра груди Мэн Ючжэня вырвался узкий луч и уперся прямо в зеркало. Блестящая поверхность отразила свет, направляя его на ближайшую стену, и на гладкой оштукатуренной поверхности проступили силуэты высоких гор, обнимающих уединенную долину, укромный вход в небольшой грот и цветущее дерево на переднем плане, вокруг которого, оберегая и защищая, свернулся кольцами дракон – совсем такой, как изображали на старинных свитках. Сбоку тихо ахнула Инцзы, что-то прошептала Си Линлань, а потом комната наполнилась холодным чистым звуком, как будто одновременно ударили в несколько древних каменных колоколов. Звук длился и длился – и вдруг оборвался. Шахэ вздрогнула и открыла глаза. Уперлась взглядом в отражение на стене и медленно заговорила – ровным, почти лишенным эмоций голосом:

– Когда-то волшебная мелодия проникла в сердце одинокой горной птицы, и та поселилась на ветвях дерева бессмертия у тайного грота. Как одно дерево дало начало целому персиковому саду, так и одна песня сделала серебристую иволгу[191] бессмертной. Флейта ди запомнила мелодию, которую ты ей подарил. Скоро две зари встретятся.

Она замолчала, к взгляду постепенно возвращалась осмысленность; сестра повела плечами, расслабляясь после вызванного трансом напряжения. Свечение, исходящее от Мэн Ючжэня, тоже медленно гасло. Вскоре погасло и зеркало.

Мэн Ючжэнь глубоко вздохнул и открыл глаза. Чэньшэ внезапно осознал, что до этого тот вовсе и не дышал.

– Как может быть правдой то, что ты показала мне? – его голос дрогнул, падая до шепота, словно он заново привыкал к тому, как говорить.

– Я просто увидела это и передала, – пожала плечами Шахэ. – Серебристая Иволга приходила и раньше, я не знала, что вы знакомы.

Мэн Ючжэнь очень осторожно встал и вдруг низко поклонился Шахэ:

– Благодарю тебя, госпожа Чжао. Мне казалось, что свет прошлого исчез во тьме времен безвозвратно. Но ты напомнила мне, что не бывает дня, чтобы в жизни природы не было согласия; не бывает дня, чтобы сердце человека не наполнялось радостью[192]. Теперь я знаю, куда идти. Господин Чжао, госпожа Янь, – менее низкий, но не менее почтительный поклон достался Чэньшэ и Инцзы, – простите, но мне придется вас покинуть. Я обязательно отвечу на все ваши вопросы после. Госпожа Си, – обратился он уже к Си Линлань, – передайте Цзисину, что я вернусь к нему.

И Мэн Ючжэнь исчез, не сделав ни шага, ни движения, просто был – и вдруг растворился. Шахэ бережно сняла зеркало с подставки и убрала обратно в ящик.

– Танмэй, что это было? – не выдержал Чэньшэ.

Сестра покачала головой – впервые на его памяти так легко признавая, что чего-то не знает.

– Как бы ни хотелось мне сказать что-то конкретное, здесь я, увы, бессильна. Ясно одно: Мэн Ючжэнь ни в коей мере не опасен для мира, его сила… точнее, то, чем он является, несет лишь благо. Предполагаю, что раньше он был человеком. Я никогда прежде не встречала чего-то подобного; по всем законам его не должно и существовать, но вместе с тем мир без него видится неполным… Мэн Ючжэнь связан с другим вашим спутником, Си Цзисином, и связь эта очень крепка. Он связан и с тобой, Си-цзе, – Шахэ повернулась к вздрогнувшей Си Линлань, – но бояться нечего. Однако впереди нас определенно ждут удивительные открытия.

– Спасибо, что напомнила о Си Цзисине. Самое время его проверить, – Чэньшэ поднялся, все еще осмысливая увиденное и услышанное.

– Иди. А мы здесь пока посекретничаем… – лукаво сощурилась Шахэ. – Верно, цземэй?

– Ты что, подслушивал? – Чэньбо сузил глаза, глядя на брата в очевидном замешательстве. – А как же благородство и принципы? Ты мне не доверяешь?

Чэньшэ устало вздохнул, прошел в комнату и, плюхнувшись в мягкое кресло-мешок, пригладил волосы на макушке – тем же жестом, что и его младший брат несколько фэнь назад.

– Если бы я тебе не доверял, диди, то не прикрывал бы от службы безопасности, заявившейся сегодня ко мне на работу, а сам позвал бы их сюда в обход отца и дяди. Я ждал, когда ты сам захочешь и сможешь поделиться. Жаль, что в итоге ты все рассказал не мне, но – хорошо, что рассказал в целом. – Он смотрел печально и строго, но ни в его взгляде, ни в голосе не было обвинения. Цзисин невольно подметил, как все же братья похожи внешне: черты лица, манера держаться – все выдавало родство. Чэньбо разве что казался более светлой, смягченной версией старшего брата; в первую очередь, пожалуй, из-за своей видимой ломкости и уязвимости, а во вторую – из-за более приглушенного, запыленного цвета глаз и волос. Вероятно, это подчеркивало, что крови Черной Черепахи в нем больше: в конце концов, Чжао были детьми пустыни.

Чэньбо вздохнул не менее устало:

– Как много ты услышал?

– Достаточно. И слава Черепахе, что услышал. Ты не собирался мне рассказывать, не так ли?

– Я не знал, как о таком рассказать. И не хотел причинить никому из семьи даже тени вреда. Я думал, что схожу с ума, гэ! Или что во мне проснулись способности Шахэ, что, может быть, еще хуже…

– Тогда я тем более не чувствую вины за то, что подслушал, – отрезал Чэньшэ. – Думаешь, было бы лучше, не знай я об этом? Безопаснее? Ты уже в это влез, в тебя уже вцепились. Если бы «Фэйсянь», неважно как, узнали правду, они не поверили бы, что семья ни при чем. Ты врал им, а мы укрывали тебя. Пришли бы за всеми.

Чэньбо побелел.

Чэньшэ громко выдохнул, потер переносицу и продолжил куда спокойнее, почти ласково:

– Я не пытаюсь запугать тебя, диди. Но если у тебя есть проблема – любая, – ты можешь прийти с ней ко мне. А если эта проблема потенциально касается всей семьи, то не просто можешь – должен. Я не прошу тебя говорить отцу или дяде, просто скажи мне. Какой удар я не приму на себя или не разделю с тобой? – Он легко поднялся, подошел и сжал плечо брата. – Всегда вместе, помнишь?

Чэньбо схватил брата за запястье так крепко, что побелели костяшки. Из его глаз покатились крупные слезы, и Цзисин едва сдержал желание отвернуться: эта сцена была не для посторонних.

Чэньшэ наконец перевел взгляд на него:

– Загадочная мелодия, отголоски божественной силы и, в качестве зрачков дракона[193], человек из Цинь Фэйсюй. Сказал бы, что это похоже на заказное убийство, но данных слишком мало. Си-сюн, ты можешь объяснить, что случилось в той пещере?

Цзисин непроизвольно вздернул бровь:

– Я? Меня там даже не было.

– Но ты достаточно изучил вопрос, судя по тому, что я услышал.

Он скрипнул зубами.

– На самом деле я тоже многого не понимаю. Если брат и недоговаривал тебе, то точно не врал. Из видеозаписи мы узнали только, что Ху-гэ… Вэй Тяньху сыграл странную, явно разрушительную мелодию; потом запись прервалась, потому что свод обрушился. Я попытался разобрать эту мелодию на гуцине, не представляя, как она сработает и сработает ли. Я не заклинатель, в конце концов, и даже не музыкант. Но она сработала и призвала Ючжэня. Его ты уже знаешь. Что касается Цинь Фэйсюй – не могу ничего сказать. Тяньху не посвящал меня в клановые дела.

– И я все еще не уверен в том, что видел, – хрипло вставил Чэньбо. – К тому же… Даже если Ху-гэ не поделил что-то с кланом – зачем им понадобилось его убивать? Он же… он же часть семьи!

Чэньшэ покачал головой, выглядел он задумчиво.

– Будем решать проблемы по мере их поступления. Возможно, я смогу найти выход на Цинь Фэйсюй, а пока разберемся с музыкой. Мелодия представляет собой призыв, так? И кого ей можно призвать? Кого угодно?

– Понятия не имею. Ючжэнь – мой предок и, возможно, откликнулся на зов по этой причине. Еще мы выяснили, что к игравшему ее однажды Хань Дасиню спустился Лазурный Дракон, божественный покровитель клана – тоже в каком-то смысле родственник правящей семьи. Если верить этой закономерности, то, вероятно, для успешного призыва нужно быть связанным родством с тем, кого призываешь.

Брат Чэньбо соображал быстро – Цзисин даже удивился, как ему самому в голову не пришла такая простая и логичная мысль.

– Кто тогда явился к Вэй Тяньху, если на записи он играл эту мелодию? В клане Вэй было много великих героев, но не припомню ни одного, сравнимого с божествами. Это мог быть Желтый Журавль?

– Гэ, ты спятил? – подскочил Чэньбо. – Будь это сам Журавль, разве он причинил бы вред своему потомку? Да и всем остальным!..

– Мы не знаем, во что превратились боги за прошедшие столетия, – жестко возразил Чэньшэ. – Неизвестно, сохранили ли они разум и память. Нам предписано верить, но как можно верить в то, чему нет подтверждения? Я не теолог, диди, и не историк, но археологи находили следы других культов, древнее нашего. И где сейчас те, кому молились древние? Почему бы и нашим богам не последовать за ними? Вдруг их и не осталось уже, вдруг столетия обратили их в демонов и они не разбирают теперь, где друг, а где враг? – Он внезапно обессиленно сжал виски. – Я беспокоюсь, диди. Ты был там, один, и ты чувствовал это – чье-то присутствие, нечеловеческое. А если бы кто-то навредил тебе? Если бы пострадали твои меридианы и ни врачи, ни целители не смогли бы помочь, потому что ты молчал?

Цзисин вспомнил о том, что говорил Ючжэнь: на его зов откликнулись лишь Черная Черепаха, Жемчужный Дельфин и Летучая Рыба, – но промолчал. Желания лезть в чужие разборки он не имел.

Чэньбо вспыхнул:

– Гэ, перестань! Со мной все в порядке! А вот с сюнди и Ху-гэ – уже нет! Думаешь, так легко успокоиться, так просто смириться? Я знаю, что ты переживаешь! И ты, и папа, и мама, и Янчунь! Я знаю! В курсе! Мне больно осознавать, что я стал тому причиной, но не надо носиться со мной как с ребенком! И, боги, неужели так трудно понять, что я просто не хотел – не хочу! – чтобы ты пострадал?! Да, я сглупил, но!..

– И что, ты предлагаешь мне просто сидеть сложа руки и ничего не делать? – Чэньшэ тоже повысил голос. – Может, у Вэй Тяньху и не было кого-то, кто мог за него вступиться, раз от него отвернулся даже собственный клан, но у тебя есть я! Есть твоя семья!

«А у Ху-гэ был я, но я ничего не смог», – усмехнулся Цзисин, чувствуя, как дрожит на губах кривая улыбка. И все, что он делал теперь… Что бы он ни делал – Ху-гэ не вернуть.

На миг отвлекшись, Цзисин потерял нить разговора. Следующим, что он услышал, было:

– Эта история не закончена, диди, и не закончится так просто. О тебе беспокоился даже Ши Линь… – здесь голос Чэньшэ вдруг дрогнул.

Цзисин сморщил лоб. Имя казалось знакомым.

– Ши Линь? – переспросил Чэньбо и кинул взгляд на стену с постерами. – Зачем ему беспокоиться обо мне? Он был другом Ху-гэ, не моим.

– Они с Вэй Тяньху дружили? Об этом не знал уже я. Хотя стоило бы догадаться. Почему ты не рассказал? – Чэньшэ тоже посмотрел на стену, и Цзисин, ведомый каким-то смутным предчувствием, все же влез:

– Погодите. Ши Линь… Вот этот? Айдол?

– А ты знаешь какого-то другого? – огрызнулся Чэньбо и тут же переключился на брата: – А почему должен был? Я должен был сам догадаться, что это важно? Почему это вообще имеет значение? Ху-гэ об этом не распространялся, Ши Линь тем более, я сам-то узнал только потому, что слишком плотно и долго работал с «Путем»!

– Он тоже из Цинь Фэйсюй и может что-то знать, диди.

– Я не уверен, что Цинь Фэйсюй причастны!

Цзисин неверяще покачал головой. Ши Линь, айдол, звезда всей Жэньго… Неужели это и был тот «А-Линь», имя которого Ху-гэ скрывал так упорно? Все сходилось: они были примерно одного возраста, из одного клана, действительно могли учиться в консерватории вместе… Но почему Ху-гэ не рассказал ему? Почему Чэньбо знал, а Цзисин – нет?

Ответ был логичным, но от того не менее горьким: все они – Тяньху, Ши Линь, Чэньбо – были частью одного и того же мира, в котором ему самому не было места. Как бы широко Тяньху ни распахивал дверь, Цзисин так и стоял на пороге, не в силах перешагнуть черту.

Правильно, что он ничего ему не рассказал. Конечно, дальше Цзисина информация бы не ушла, но его это не касалось… Этот мир, их мир – миром кого он был? Заклинателей? Музыкантов? А может быть, просто людей, умеющих дружить бесхитростно и верно, не боясь, не закрываясь, не отгораживаясь стеной.

От мыслей отвлек стук в дверь.

– Не заперто! – раздраженно отозвался Чэньбо.

– Прошу прощения, если помешала, – улыбнулась Инцзы, робко замирая у входа. – Я искала Чжао-гэ, и мне сказали, что он пошел к тебе. Здравствуй, Чжао-сюн. Как ты?

– Великолепно. Был бы, не души меня «Чжао-гэ» заботой.

Чэньшэ саркастически хмыкнул.

– Я неправ? – моментально вскинулся Чэньбо.

– Зачем вы спорите? – спросила Инцзы почти укоризненно. – Даже в коридоре слышно. Чжао-сюн, ты ведь знаешь, как твой брат беспокоился о тебе все это время. Даже если с виду не скажешь…

– Спасибо, госпожа, но у меня нет проблем с пониманием эмоций гэ.

– Он просто пытается тебе помочь, – упрямо продолжила она. – Не ограничить или контролировать. Он ведь любит тебя.

Взгляды Чэньшэ и Инцзы пересеклись, и то, как быстро она отвела глаза, подтвердило некоторые подозрения Цзисина об истинных причинах ее участия в этом балагане.

– Как будто я его не люблю! – хмыкнул Чэньбо. – Послушай, госпожа Инцзы, при всем уважении – это не твое дело. С какой стати ты лезешь защищать гэ? Мы спорим, а не бьемся, и за себя он может сказать сам.

– Мне грустно видеть ваши семейные склоки, пусть я действительно не имею к ним отношения, – она поджала губы. – К тому же, Чжао-сюн, мне кажется, ты не знаешь, что такое контроль на самом деле. Когда за каждым твоим шагом следят, когда каждое твое слово, каждый жест – под прицелом. И не потому, что кто-то искренне за тебя переживает.

– Ну да, ведь за мной совсем не следит половина местного подразделения «Фэйсянь», – съязвил тот и, прищурившись, протянул: – Гэ, а давно ты решил укрепить межклановое сотрудничество с Янь Цзи? Мне казалось, что у молодой госпожи уже есть жених.

Инцзы вспыхнула. Чэньшэ отмер и гневно уставился на брата:

– Чэньбо, следи за языком!

– А то что? Выпорешь меня? В детстве не бил, сейчас начнешь? – Чэньбо осекся, напоровшись на его тяжелый темный взгляд. – Знаете что? Мне нужно проветриться. Будете уходить – закройте дверь. Госпожа Инцзы, мои извинения, но вы сами полезли.

И вышел, едва не задев ее плечом.

Цзисин против воли присвистнул. Инцзы расстроенно вздохнула:

– Прости, Чжао-гэ, не хотела усугублять… Мне и правда не стоило лезть.

– Пустяки, госпожа, – Чэньшэ качнул головой и вдруг улыбнулся – явно нечастой улыбкой, почти чужеродной на закаменевшем лице. – Это я должен извиняться: за то, что не вмешался сразу, и за брата. Он всегда был таким и снова таким становится – значит, действительно выздоравливает. Я рад этому. Но не тому, конечно, что пострадать от его характера пришлось тебе.

Инцзы замахала руками:

– Что ты, не стоит! Все в порядке. Я сама вмешалась, сама спровоцировала. Просто…

– Я понимаю, – ответил он ласково, но в его тоне Цзисину почудилась грусть – не за себя, за нее. – Ты говорила, что искала меня?

– Да, – заклинательница кивнула. – У меня тоже есть хорошая новость: Чжао-цзе подтвердила, что Мэн Ючжэнь совершенно не опасен для нас. Прости, Си-сюн, с этого мне и следовало начать. Обычно я более сдержанна.

– Все нормально, не переживай, – отмахнулся Цзисин, вдруг почувствовав, как давит на плечи усталость. – И зовите его уже по настоящей фамилии, нет смысла что-то скрывать. Он тоже из рода Си.

– Ты полностью уверен в том, что он твой предок? – уточнил Чэньшэ. – Я доверяю Шахэ, но нечисть умеет вводить в заблуждение.

– И много подобной нечисти ты видел за свою жизнь?

Он задумался:

– Пожалуй, нет.

– Значит, нечего и бояться. Я практически не связан с заклинательским миром, не могу использовать ци и не переходил дорогу никому, кто мог бы натравить на меня настолько сильного монстра. К тому же, желай Ючжэнь причинить мне вред, успел бы уже раз пятнадцать, – Цзисин неверяще покачал головой: даже будь тот нечистью, и котенка бы не обидел. – А еще, если вам интересно, Ючжэнь жил где-то во времена ваших Янь Хайлань и Чжао Шаюя; вероятно, был знаком лично. Можете попытаться проверить, во всяком случае.

– Правда? – У Инцзы загорелись глаза. – Если так, то твой предок просто невероятная находка… Ох, прости, прозвучало грубо. Я была бы рада расспросить господина Си, если он согласится. Вот только сейчас, – она метнула на Цзисина быстрый и виноватый взгляд, – он не с нами, куда-то ушел. Чжао-цзе рассказала ему, что его ждет какая-то заря, и о серебристой иволге… К сожалению, я не запомнила дословно и мало что поняла. Ты знаешь, о чем могла идти речь, Си-сюн?

Цзисин растерянно мотнул головой. Ючжэнь ушел? Разве он не собирался помочь им? Может быть, эти «зори» и «иволги» как-то связаны с делом?

– Шаманы редко изъясняются прямо, – кивнул Чэньшэ. – Вернее… Они говорят ровно то, что знают и чувствуют, но знают и чувствуют они иное и иначе, чем мы. Я и сам не всегда понимаю Шахэ, пусть мы и знакомы с рождения.

– Господин Си просил передать, что вернется, – торопливо добавила Инцзы, и неожиданно для себя Цзисин просто… поверил. Ючжэнь сдержал бы данное им слово.

– Что вы выяснили в итоге? – спросил он уже спокойно. – Я, конечно, не заклинатель, но о блуждающих духах наслышан – так они себя не ведут.

Инцзы серьезно кивнула:

– Ты прав. Твой уважаемый предок – не блуждающий дух, а кто – мы пока не знаем, даже Чжао-цзе не уверена, а лишь предполагает. Судя по всему, мы столкнулись с тем, чему нет аналога или прецедента ни в одной из хроник. По крайней мере, известных нам. Я не хвастаюсь, но изучила все доступное в клане, а Чжао-цзе не только воспитывали на наследии предков, но и обучали общению с… нечеловеческими созданиями.

– Я кое-что читал о совершенствовании, но, насколько понимаю, Ючжэнь не был заклинателем, только монахом. Разве монахам доступен тот же путь вознесения? – По спине побежал холодок – предчувствие встречи с чем-то вечным, и заставляющее замереть, и разгоняющее кровь. Похожее Цзисин испытывал, когда удавалось поработать с действительно древним инструментом, под потемневшим слоем лака которого могли скрываться и дивная роспись, и искусно вырезанная надпись, и шрам, оставленный чьим-то ударом, обрывок чужой истории.

– Недоступен, если у них нет хотя бы малого дара и они не провели значительное время за надлежащими практиками, – ответил Чэньшэ. – Полагаю, при жизни Ючжэнь не смог бы дойти даже до середины этого пути, больше двадцати я бы ему не дал. Тут другое.

– Меня всегда удивляло, что всех заклинателей без разбора называют бессмертными, – добавила Инцзы. – Бессмертие – то, чего мы можем в теории достичь при должном таланте и усердии, а не врожденное качество. Записи об обретших истинное бессмертие скудны; лишь немногие, удалившись от мира в попытках постичь его суть и преобразовать тело и дух, после возвращались к людям. Да, нас всегда называли жэньсянь, «бессмертными людьми», но дисянь[194], «земные бессмертные», среди нас встречались нечасто. Вроде кто-то из клана Хань Ин достигал этой ступени еще при династии Чэнь… Или кто-то из Вэй Далян… Там, кажется, была женщина в правящей семье, не жена главы, но сестра.

– «Вроде»? «Кажется»? Удивлен, – поразился Цзисин. – Я думал, что в кланах хранятся какие-то секретные записи о реальном достижении бессмертия, может быть, даже списки тех, кто его достиг… А выходит, вы и сами ничего толком не знаете?

– Многое было утрачено, – сказала Инцзы с таким выражением, словно в этом была ее личная вина. – Да и наши способности… Единственное, что я могу предположить, – господин Си нечто вроде частично материализовавшегося шэнь[195]. Ты, наверное, не обратил внимания, но, когда мы выбрались с моста, он на какое-то время стал полупрозрачным.

Цзисин кивнул:

– Видел, но в архиве У Минъюэ. Ючжэнь тогда что-то сделал с компьютером, и потом у него еще с половину сяоши просвечивал рукав.

– Жаль, этого не расскажешь хранителям архива, – она хихикнула. – Они наверняка так и ломают голову, бедняги… А если серьезно, то, думаю, разгадка кроется где-то в понятии «шэнь». Заклинатели-шэньсянь, обретшие бессмертие духа, встречаются только в легендах; мы очень приблизительно представляем, каким должен быть такой человек. Но ключевое слово – «человек», на этом этапе у него все еще есть физическое тело, как бы ни был могуществен дух. А у господина Си физического тела, судя по всему, нет.

– Когда-то было, насколько я понимаю. Я читал о том, как Белый монах уснул зачарованным сном в горной долине и у его грота расцвели персики бессмертия. Ючжэнь вроде эту версию не отрицал. Выходит, тело он утратил, а вот как это случилось…

– Значит, душа его после смерти не пошла путем всех прочих душ, а вознеслась к богам прямо так? Он ведь сохранил и память, и личность? – Дождавшись кивка, Чэньшэ продолжил: – Возможно ли, что мы имеем дело с чем-то принципиально новым? Не стану говорить «потенциальным божеством», но…

– Вот только божества мне в роду и не хватало! – мрачно пошутил Цзисин, а потом вдруг напряженно вскинулся. – Ты серьезно? Думаешь, он может?..

Чэньшэ неопределенно пожал плечами:

– Я все еще не теолог и даже не священнослужитель. Оставим этот вопрос до завтра; может быть, к этому времени господин Си уже вернется, а комнат для ночлега хватит на всех. И, госпожа: я обещал показать тебе наш цветник. С утра там спокойнее, садовники и ученые приходят только к полудню.

– Ох, Чжао-гэ, спасибо! – просияла Инцзы.

Цзисин на мгновение прикрыл глаза. Он был лишним здесь и малодушно хотел вернуться в свою квартиру, укрыться пледом, уткнуться в книгу и просто сидеть, пока не затечет спина и не заболят глаза. Однако не мог.

Говорят, увидев свою мечту исполненной, испытаешь разочарование. О чем мечтать дальше, если цель достигнута? Инцзы никогда подобного не боялась: ее мечт, маленьких и больших, хватило бы на семь жизней вперед, пусть обычно она и не предавалась мыслям о них слишком долго. Есть ли смысл желать того, что вряд ли когда-то произойдет, и есть ли смысл прокручивать в голове то, чего сможешь достичь в реальности, приложив достаточно усилий?

Прогулка по цветнику Вечного Сада всегда воспринималась ею где-то между этими двумя категориями. Однако сейчас Инцзы была здесь, смотрела на мягкую жемчужную дымку, окутывающую деревья вместе с лучами утреннего солнца, и ощущала лишь чистую, незамутненную страхом радость. Тревоги остались там, за горячим песком, за порогом древнего сыхэюаня, в отведенной ей на ночь комнате, где она силилась заставить себя написать хотя бы бабушке: что жива, что в порядке, что все хорошо, что не нужно ее искать, что…

Так приятно оказалось быть потерянной. Просто маленькой песчинкой, бездумно несомой ветром.

– Это из-за энергетического купола, – пояснил Чэньшэ, глядя куда-то вверх, на неясный рассеянный свет. – Оптический эффект. Купол не только оберегает растения от засухи, но и снижает интенсивность ультрафиолета, поэтому теплицы здесь не нужны. Даже самые привередливые цветы и травы чувствуют себя превосходно.

Подумал и, добродушно хмыкнув, добавил:

– Впрочем, поэты в механизм не особо вникали. Их больше занимала «жемчужная заря» над пустыней. Читала стихи поздней Чэнь? Тогда около резиденций как раз начали активно селиться незаклинатели, и тщательно оберегаемые до того чудеса частично лишились таинственности.

– Но не перестали от этого быть чудесами, – улыбнулась Инцзы. – Разве не чудо, что посреди пустыни твои предки смогли вырастить целый сад?

– Не столько чудо, сколько кропотливый труд. Я читал, что раньше сад был значительно больше – предки следовали принципу невмешательства в природу, потому цветник начинался с местных растений и тех, что встречаются южнее, на границах с Вэй Далян и Цинь Сяньян. Это потом уже хранители сада привозили редкие и красивые растения отовсюду, многое здесь – подарки от императорских садовников, из других кланов, даже из-за границы.

Беседуя, они медленно шли по дорожкам, петлявшим между россыпями камней разного размера и формы. Все оттенки их были теплыми – от коричневого и буро-рыжего до бледно-желтого и молочного. Некоторые камни походили на грубо обработанные кристаллы, бликующие под солнечным светом. На каждом из них проступали линии: прямые, изогнутые, они шли параллельно, пересекались, сходились и расходились, напоминая то грубые карты древних городов, то схематично высеченные русла рек, а порой – и переплетения вен.

– Я читала про эти камни, – заметила Инцзы. – Это ведь их привозили с хребта Куэнь-Лунь?

– Верно. Причем не все добыты нашим кланом, многие отдали нам Цинь Сяньян. Они хоть и жили в горах, всегда больше интересовались добычей полезных ископаемых, а не минералогией. Здесь же предки радостно приписали эти следы божественному присутствию и забрали с собой как свидетельство, что жизнь возможна и в пустыне. Линии на них, кажется, ученые так и не смогли объяснить.

– А вдруг и правда сами боги сошли с небес и оставили эти следы? – хитро спросила Инцзы.

Однако Чэньшэ ее энтузиазма не разделил:

– Что-то все свидетельства божественного присутствия в последнее время несут одни неприятности. Давай не будем об этом, госпожа. Ты пришла смотреть цветник, а не выслушивать мое ворчание.

Инцзы уже почти открыла рот, чтобы сказать, что находит его ворчание – такое беззлобное и шутливое – забавным, если не милым, но вовремя себя остановила. Прозвучало бы слишком по-детски, правда? А ей не хотелось, чтобы он видел в ней ребенка.

«И кого бы ты хотела, чтобы он в тебе видел? – язвительно заметил внутренний голос. – У него, между прочим, невеста есть».

«По крайней мере, взрослого человека, способного контролировать свои порывы», – отозвалась она не менее едко.

Впереди показался изящный зеленый павильон. Выточенные из драгоценного нефрита колонны гордо вздымали купол с прихотливо загнутыми краями, а над входом на до блеска отполированной табличке золотом горела надпись: «Пока мы видим сны о былом, рассветы и закаты сменяют друг друга». Между колоннами стояли большие, до пояса, вазы.

– Это Павильон Созерцания, – пояснил Чэньшэ, твердо вознамерившийся выполнять обязанности экскурсовода. – Назван так потому, не поверишь, что здесь удобно сидеть и рассматривать сад – его видно с любой точки внутри. А еще павильон отмечает границу между более древней и более новой частями цветника. Как только мы его пройдем, сможешь увидеть самые первые посадки.

– Тогда давай скорее! – рассмеялась Инцзы. – А что в этих вазах? Погоди, это же фарфор цинцы?[196] Сколько его здесь… Это ведь безумно дорогие вещи!

– Наследие Чжао Инчжу, Бессмертного Лиса. Он прославился не только как непревзойденный разведчик и стратег, но и как талантливый целитель. Говорят, Бессмертный Лис дружил с одним именитым мастером и тот по его просьбе изготовил несколько таких ваз: Лис обнаружил, что цинцы благоприятно влияет не только на свойства чая, но и на свойства растений вообще, и начал выращивать в нем лекарственные травы. Они и сейчас там растут – настоящие линцао[197], отрада клановых целителей. К тому же, смотри, – Чэньшэ подвел ее к одной из ваз, – мастерство их создателя было столь велико, что каждая ваза отражает один из общепринятых оттенков цин. Вот эта, например, «синь в разломах изумрудного», вон там – «весенние воды», за ней – «зеленые облака», а слева – «нежный лотос, таящий росу»…[198]

– Невероятно, – Инцзы покачала головой, благоговейно проводя кончиками пальцев по гладкому и прохладному ободу, – столько линцао я не видела даже в Рассветной Пристани… О, а это ведь цзинься?[199] Та, что помогает при болезнях глаз?

– Да, она. Из Рассветной Пристани за ней тоже приезжают, так что, если поговоришь с вашими целителями, узнаешь больше. Я, к сожалению, разбираюсь плохо, – мягко улыбнулся Чэньшэ, и она на миг замерла, отчего-то засмотревшись. – А теперь взгляни сюда, – он бережно взял Инцзы за плечи и развернул. – Здесь начинается старинный цветник. Видишь разницу?

Разница и правда была. До этого кругом располагались многоуровневые клумбы с прихотливо подведенной системой полива и подкормки, прослеживалось активное использование технологий, вроде платформы с объемными изображениями и историей растений. За павильоном же все это как будто исчезало, и цветник походил на традиционный сад с его притаившимися в тени кустов каменными табличками, выгнувшимися над тихими прудами воздушными мостиками и клумбами, огороженными лишь керамическими пластинками.

– На самом деле автоматическая поливка есть и здесь, просто не на виду. – Чэньшэ легко спрыгнул со ступеней павильона в траву и подал спутнице руку. – Мы не такие уж консерваторы. Глупо отказываться от удобства там, где это действительно облегчит труд садовников.

– Ты столько знаешь об этом цветнике, Чжао-гэ, это чудесно. Я, пожалуй, не рассказала бы столько о наших персиковых садах… Ты ко всем семейным драгоценностям[200] так внимателен?

– Пусть я и не наследник, но воспитывали нас троих – меня, Чэньбо и Шахэ – одинаково, и историю клана мы учили все вместе. Да что там историю… Даже с духами говорить тренировались. Здесь, конечно, сестре равных нет, но и я кое-что могу.

– Она потрясающая, – ответила Инцзы невпопад, вспоминая знакомство с Чжао Шахэ, ее проглядывающую за строгой внешностью веселость и глаза, светлые почти до прозрачности, – страшно было смотреть. – Как будто бы неземная, но в то же время устойчивая, устойчивее нас всех. Я… Я думаю, вы очень красивая пара. Отношения у вас должны быть легкими как вода.

Сердце вдруг сжалось от неловких, вымученных слов – пусть она и в самом деле сказала что думала.

– С тобой, госпожа, отношения не тяжелее, – невозмутимо отозвался Чэньшэ. – Мне кажется, это свойство всех благородных людей[201]. И я бы удивился, будь это иначе, ведь вода – стихия твоего клана, кому, как не тебе, дружить с ней? – Видя, что она молчит, он мягко подтолкнул ее в нужном направлении: – Пойдем, я хочу тебе кое-что показать.

Дальше они пошли молча, но тишина не давила. Инцзы даже была благодарна Чэньшэ за нее: она не понимала, что на нее нашло. Она давно знала об их помолвке с Чжао Шахэ, чуть ли не с самого знакомства, но почему-то никогда не задумывалась всерьез. Наверное, потому, что прежде не встречала Шахэ вживую? Легко было просто не обращать внимания, пропускать мимо себя.

Но теперь не замечать не получалось.

Однако… Ничего ведь не изменилось в действительности. Чэньшэ все так же был рядом – шел по дорожке на расстоянии меньше ладони, вдыхал умиротворенно воздух, полнившийся ароматом цветов, сладким и горьким, щурил глаза. Все такой же близкий, все такой же открытый, источающий все то же тепло. Может, Инцзы и не стоило думать? Может, она тоже могла просто быть – рядом.

Вдыхать запах. Щуриться от разгорающегося все ярче солнца. Смотреть на цветы и травы. Забыть об остальном мире хотя бы на сяоши.

И она вдыхала, щурилась, смотрела. По пути попадались действительно интересные растения, читать таблички с описанием которых было едва ли не увлекательнее, чем разглядывать их самих. Здесь была и шелковица, выращенная из черенка той, что некогда расцвела у дворца императора Чэнь Шэньсиня как благоприятное предзнаменование; и коричник ароматный, из которого, по преданию, в далеких землях вила гнездо чудесная огненная птица; и имбирь – казалось бы, не диковинка, но прежде Инцзы никогда не видела, как он растет… А потом тропинка повернула, и в глаза плеснуло всеми оттенками синего.

– Это анагаллис, – негромко сказал Чэньшэ, указывая на растение с нежными, тянущимися вверх стеблями и мелкими аккуратными листьями. На тонких длинных черенках покачивались изящные пятилепестковые венчики такого насыщенного синего цвета, что казались ненастоящими. – Я давно хотел тебе его показать, он очень похож на… ваш фамильный цвет глаз.

Заминка перед последними словами была совсем крошечной, но она была, и Инцзы стало одновременно тепло и немного грустно.

– Он чудесен, спасибо, – тихо ответила она. – Как будто к тебе пришло в гости море… или ветер прилетел с побережья.

«Спасибо, что нашел в своем доме кусочек моего», – подумала она, но не произнесла. Осмотрелась. В этом уголке сада, судя по всему, росли только декоративные растения, единственное предназначение которых – радовать глаз. Не менее почетное, впрочем, чем у тех же линцао: пока они лечили тело, красота врачевала душу. На дальнем конце клумбы мелькнул скромный всплеск голубого, и Инцзы с любопытством шагнула туда.

Под отдельным, замаскированным под каменный фонарь оросителем притаилось несколько крупных, похожих на маки или тюльпаны цветков яркого небесного оттенка. Анагаллис манил глубокой синевой, как вечерняя заводь или сумеречные, растерявшие дневное сияние волны; эти же цветы словно упали с весеннего ясного неба, которое и подарило их полукруглым лепесткам свою волшебную лазурь. Между ними ярко сияли золотисто-желтые тычинки, похожие на маленькие солнца.

– «Голубой мак», – прочитала Инцзы на табличке и не удержалась: погладила нежные, но плотные лепестки. – Никогда таких не видела, даже не знала, что они бывают.

– Скорее всего, и не увидишь, – ответил из-за спины Чэньшэ. – Когда-то они росли в предгорьях на юге, на границе с Вэй Далян, но, когда там началась засуха, многие растения погибли. Этим макам нужны влажная почва и прохлада, поэтому их сразу перенесли сюда. Сохранить их цветение – целая наука, ведь стоит голубому маку зацвести впервые, как он погибает. В нашей пустыне очень трудно сберечь кусочек моря.

– Как красиво и как грустно, – прошептала Инцзы и, поддавшись порыву, добавила: – Ты только представь, Чжао-гэ: тех, кто впервые посадил здесь эти маки, давно уже нет в живых, а цветы, обреченные на скорую гибель, все равно распускаются каждый год. Можно сказать, что ваш сад – это сад бессмертия, ведь он жив до сих пор, а значит, живы и его создатели, когда-то решившие продлить чей-то крохотный век.

– Я не думал об этом, просто приходил сюда, чтобы побыть в тишине, – признался Чэньшэ. – Но ты права, госпожа. Теперь мне не так грустно будет смотреть, как по осени опадут лепестки. Присядем? – Он указал на скамью неподалеку. – Я вспомнил, что до сих пор не расспросил тебя подробнее о раскопках. Все ли прошло благополучно?

И Инцзы рассказала ему – удивительно легко. Слова будто лились сами: и о Чуньгуане, и о странной печали – больше о мечте, перешедшей в разряд несбыточных, чем о реальном человеке, и о родителях, нарушивших тайну ее переписки так просто, будто доверие ничего не стоило, и о бездумном побеге, и о том страхе, что она испытала на мосту и смогла осознать лишь много позже. Она говорила, Чэньшэ слушал, и все больное, что давило на нее все это время, уносило прочь пустынным ветром, горячим, но ласковым, развеивало над сухими красно-бурыми холмами вместе с беспокойными духами былого.

– Не жалей о прошлом, – только и сказал Чэньшэ. – Знаешь пословицу: «Лучшее время для посадки дерева было двадцать лет назад»? Многие забывают, что у нее есть продолжение: «Второе лучшее время – сегодня». Никогда не поздно начать все заново. Ты обязательно встретишь кого-то, с кем твое сердце будет в безопасности.

– Спасибо, что ты есть, – смущенно отозвалась Инцзы. – И вообще, и… у меня. Я хочу, чтобы у тебя, чтобы у Чэньбо все было хорошо.

– Обязательно будет, – серьезно кивнул Чэньшэ. – И у тебя, и у нас.

Все это время ему снился сон. Зыбкий и неясный, как все сны, но в то же время осязаемый и плотный, как жизнь наяву.

Как жизнь, которая у него была когда-то. Как жизнь, которой у него никогда не будет.

Или никогда и не было?

А может, он и вовсе не спал? Закрывай глаза, не закрывай – мир не терял своей четкости, лица касалось благоухание цветов, волос – нежное дыхание ветра, ноги по щиколотку тонули в густой свежей траве; но на краю зрения перетекали, переливались синие водные кольца, и горизонт то раздвигался в бесконечность, то сужался до узкой тропинки.

Она вилась прихотливыми изгибами, и вокруг разливался свет, как ясным днем, но не было видно ни солнца, ни луны, будто свет этот исходил отовсюду, будто светился сам путник, затерявшийся в пространстве сна.

Будто светом исходила его душа, единение хунь и по[203]. Будто хунь уже готова была вырваться из тела и раствориться в ци, пронизывающей мир.

Интересно, в мире снов тоже есть ци?

Ему снилась река, широкая и ленивая. В зарослях бамбука на берегу нежился дракон с небесно-синей чешуей, то сжимая, то распуская кольца сильного тела, а возле него притворялась камнем чернопанцирная черепаха, вся будто исчерченная письменами на древнем, забытом языке.

Он не узнавал ни знаки, ни язык. Подобрав обломанный стебель бамбука, пробовал повторить надпись с панциря, но потом отвлекся, и на песке вышли бездумные черты и линии. Не написать ли свое имя? Это же так просто: квадратик, похожий на домик, к нему примыкает «вечность»… Однако палочка выскользнула из ослабевших от внезапной головной боли пальцев. Какой же был последний знак?

Нет, не вспомнить. Что ж, во сне бывает. Ничего, вот он проснется – и все вспомнит. Палочку надо забрать с собой, пригодится.

Ему снилась золотая степь, будто прыгнувшая в глаза за очередным поворотом тропинки. В густой траве, мерно колышущейся под ветром, величественно вышагивал большой журавль, а в небе кружила огненная птица. Неужели сама Огненный Феникс? Он прищурился, но разглядеть не смог: силуэт птицы дрожал, как марево над открытым очагом, – не уловить, не разобрать.

Он поднял золотистое журавлиное перо, лежащее на тропе, – и степь сменилась морским берегом, словно страницу перелистнули. Под ногами оказалась выглаженная водой и ветрами скала, а впереди шумело море. В прозрачно-зеленоватых волнах играл дельфин, и шкура его испускала нежное сияние, а вокруг носилась, выпрыгивая следом из воды, удивительная рыба с трепещущими веерами-плавниками. Вот дельфин как-то особенно сильно взмахнул мощным хвостом – и на берег с волной выплыла крупная жемчужина.

Он выложил в ряд перед собой все собранные предметы: бамбуковую палочку, журавлиное перо и жемчужину; они походили на незаконченную надпись, словно обрывки еще одного сна. Кажется, бамбук рос в саду родительского дома… но там точно не водились журавли, а на море он и не был ни разу. Или был?..

Говорят, сны посылаются богами как отдых простым людям, как испытание совершенствующимся и как смутные видения будущего тем, в ком спит пророческий дар. Какая мудрая мысль, надо обязательно записать после пробуждения. Но сначала лучше еще немного отдохнуть…

Он свернулся на теплых камнях, подложив руку под голову; шум моря исчез, вокруг уютно встали стены детской комнаты, плечи укрыло легкое одеяло, и чья-то ласковая рука взъерошила волосы.

Он вспомнит… Он обязательно вспомнит, где этот дом и кто укладывал его спать… Вот только надо отдохнуть.

Этот сон длился и длился, не желая отпускать из своих цепких объятий, повторялся, закручивался сам в себя, скрывая пройденное время, пока однажды не был прерван дрожащей мелодией гуциня. Она все пыталась оборваться, изломанная, отчаянная, но каждый умирающий звук опирался на следующий, они подхватывали, поддерживали друг друга, и мелодия разворачивалась дальше, как дорога, по которой надо было пойти. Обязательно надо, ведь его так звали…

И спящий проснулся.

Проснулся Си Ючжэнь.

– Я подожду тебя здесь, – сказал Чэньшэ, аккуратно паркуясь у входа в жилой комплекс. «Чантань»[215] припыленного песочно-бежевого оттенка тихо проурчала мотором и замерла. Близкий родственник главы клана явно мог ни в чем себе не отказывать, но отдал предпочтение практичности, а не показной роскоши. Вроде бы логично, учитывая характер его работы, но Цзисин все равно недоверчиво хмыкнул, увидев машину в первый раз: Чэньшэ, с его выправкой и надменно-каменным лицом высокородного злодея из традиционных боевиков, легче было представить в сияющем красным золотом «Чияне»[216] или автомобиле того же уровня и навороченности.

Пожалуй, Цзисин уважал бы его меньше, води тот «Чиянь». Сейчас же, как бы неприятно ни было это признавать, уважение – связанное, конечно, не с машинами, а с тем, каким собранным и рассудительным он был даже перед лицом вываленной на него истории, и тем, как он вел себя с братом, готовый защищать его ценой всего, – практически источило первую настороженность.

К тому же Цзисин устал.

В дороге он спросил его: не может ли Ши Линь быть причастен к смерти Тяньху? Если Чэньбо действительно видел кого-то из Цинь Фэйсюй, если Ху-гэ разругался с кланом… Чэньшэ задумался лишь на мгновение, прежде чем твердо ответить: «Нет». Еще через мгновение он продолжил, все так же неотрывно глядя вперед, на стелящееся под колеса шоссе: «Думаю, что нет. Но он может быть еще одной жертвой».

Больше они не говорили, и эти слова все крутились и крутились в голове. Ши Линь мог быть не причастен к смерти Ху-гэ, но точно был причастен к его жизни. Знал ли он о мелодии? Знал ли о похищении? Кем он был и каким?

– Так-то я еще переодеться хотел и кое-какие вещи захватить, а потом уже о юйцзяне думать, – Цзисин постарался не язвить, но вышло ожидаемо плохо. Его социальная батарейка не отличалась емкостью и в лучшие дни, что уж и говорить о худших?

Чэньшэ, впрочем, будто и не заметил. Возможно, в глубине души Цзисин был за это благодарен.

– Не беспокойся. Я подожду столько, сколько нужно. В конце концов, это я попросил тебя поделиться записью и благодарен за то, что ты согласился. Когда вернешься, заедем перекусить и возьмем еды в дорогу.

Глядя в его спокойные серьезные глаза, Цзисин не смог найти в себе иного недовольства и лишь со вздохом кивнул.

У подъезда он обернулся. Чэньшэ уже вышел из машины и крутил головой и руками, разминаясь после долгих сяоши за рулем. «Чантань» с массивными колесами и высокой посадкой на брусчатке среди подстриженных кустов и изящных скамеек смотрелся чужеродно: в Синьду обычно ездили на магнитных машинах и сивэях; но подобный транспорт легко было представить на долгих перегонах между городами или на дорогах через пустыню или горы. Цзисину отчего-то вдруг захотелось побыстрее разобраться с одеждой и юйцзянем, скорее вернуться в этот, другой, не его мир, задевший его самым краем. Он стиснул зубы, силой заставляя себя отвернуться. Там, в Вечном Саде, он мечтал об одном: вернуться домой, забиться в угол, укрыться от всего и от всех.

И вот он вернулся. Что было не так теперь?

Дом встретил тишиной и спертым воздухом. В него знакомо и уютно вплетался запах старинных бумажных книг, янтарного лака для инструментов, согретой солнцем пыли и лаванды… Лаванды?

Цзисин принюхался. Он узнал этот запах: лавандовые благовония неоднократно помогали ему заснуть в первое время после смерти Ху-гэ; но здесь к свежему сладковатому запаху примешивался какой-то еще, приторный, химический…

И почему Мию стоит так странно? Он ведь укрыл его чехлом перед уходом, как делал всегда, а теперь ткань сдвинута и поблескивает лакированный корпус…

Голова закружилась, в глазах стремительно потемнело. Цзисин еще успел сделать пару шагов назад, натолкнулся на входную дверь, но открыть не смог, только обессиленно съехал по ней на пол. А потом все померкло окончательно.

Любые поступки имеют последствия – особенно если совершаются не преднамеренно, а под воздействием спонтанных желаний и эмоций. Весь обратный путь в столицу Инцзы бросало то в жар, то в холод – от радости претворившейся в жизнь мечты увидеть Вечный Сад и тянущего в груди чувства чего-то неясного, возникшего между ней и Чэньшэ, до запоздалого ужаса после землетрясения. До земель Ляо дошел лишь отголосок бедствия: там практически не было перебоев связи и электричества, автомобили бодро катили по дорогам, и легко было отступить, забыть о том, через что им пришлось пройти только что. Однако чем ближе она была к Синьду, тем больше перемен замечала.

Сбоил навигатор. Пропадала сеть – впрочем, конкретно этому Инцзы была даже рада. После прогулки по цветнику она отписалась бабушке, что все хорошо и скоро она вернется в столицу, но читать ее ответные сообщения не хватало сил: мучил стыд. Шоссе, ведущие к столице напрямик, оказались забиты тревожно гудящими машинами. Вдоль трасс стояли люди: растерянные, нагруженные вещами. Кто-то держал на руках детей. Инцзы не выдержала, съехала на обочину рядом с перепуганной молодой женщиной, по виду лишь на несколько лет старше нее самой, крепко прижимающей к себе девочку лет пяти. Из ее сбивчивой речи она поняла, что старый дом, где жили они с мужем, не выдержал толчков; обвалились стена и часть фундамента. Мужа в этот момент не было с ними: он поехал в другой город проведать престарелых родителей. Теперь она пыталась добраться к ним с тем, что могла унести, и уже преодолела половину пути – где на попутках, а где и пешком.

Инцзы не смогла ее бросить: что сделает ей лишний сяоши, а и без того потрепанной «Цзилиси» – лишние пассажиры?

Уже когда она передала почти плачущую от облегчения мать с наконец заголосившей дочерью в руки семьи и вырулила к мосту Весенних Гроз, мгновенно встряв в пробку, молчавшая все это время гарнитура внезапно ожила от входящего вызова.

Звонил У Синьшэн, и начал он без предисловий:

– Янь-цзе, все пропало! Я пытался связаться с тобой, но перебои связи были даже в Синьду, так что… «Цзилиси» засветилась на центральном канале! Родители видели, да еще и дагэ приехал – пришлось признаться, что отдал ее тебе! Отца чуть удар не хватил, как он машину заметил, хотя я рядом сидел! Ты же сможешь им объяснить? Я попытался наплести что-то, но даже не понял, что лучше врать! И сама ты как? Ты же в порядке? Диюй с ней, с машиной, мы и новую купим, но…

– Все в порядке, У-ди, – обращение сорвалось с губ естественно и мягко. Она не хотела на него злиться, даже если бы и могла, – он звучал не как молодой господин именитого клана, а как испуганный мальчишка. Им он, в сущности, и был. – Я что-нибудь придумаю. Буду у вас до конца дня.

Перспектива получить нагоняй от родителей – да и от У Минъюэ – стала реальной, как никогда, но сейчас это не пугало. Настоящий страх остался там, на шатающемся мосту.

Происходящее на мгновение напомнило ему детектив или шпионский триллер, которые так любил Ми Хуаньюй, – и сейчас, и в годы учебы он регулярно вытаскивал Чэньшэ смотреть что-то подобное. Временами это было забавно, временами – глупо; сейчас глупым Чэньшэ ощущал только себя.

Конечно же, он дал отпор: вырубил двоих, приложил ци третьего, не смертельно, но ощутимо ранил четвертого и пятого, оглушил шестого, ударив головой об удачно подвернувшийся стол, – но потом его все равно скрутили и обездвижили талисманом. Чэньшэ умел драться в замкнутых пространствах, владел шацюдоу, мог биться даже без энергии – однако его застали врасплох. Да, он сохранял бдительность у входа и в коридоре, следил за Чуньгуаном, осмотрел главный зал, первым заметил призрака – вот только непозволительно отвлекся, когда они нашли первый артефакт и позже, когда заговорила Инцзы.

И теперь все они оказались в опасности – включая ее. Это было непростительно и ставило его профпригодность под большой вопрос.

Лежа лицом в пол, он мельком видел, как пытались сопротивляться остальные – отчаянно, но довольно безуспешно. Особенно его удивил и, пожалуй, почти испугал Цзисин: после его пламенной речи можно было бы ожидать, но та исступленная ярость, с которой он размахивал статуэткой – кажется, той же, что швырялся в призрака, – вызывала бессознательное желание отпрянуть. Один из Цинь Фэйсюй не отпрянул и поплатился целостностью головы; Чэньшэ злорадно подумал, что заклинателям следовало бы перестать недооценивать шлемы.

Покончили с ними быстро: даже без учета тех, кого уложил Чэньшэ, нападавших оставалось не меньше двенадцати. Перевес был бы не таким критичным, знай они местность, умей сражаться и, главное, имей силы – Ючжэнь и Иволга ничего толком не смогли, Синьшэн успел разве что бестолково помахать мечом меньше фэнь, а Чуньгуану и вовсе досталось больше всех: с ним церемониться даже не пытались, хотя, к его чести, он не издал ни звука.

Инцзы он не видел, но подозревал, что сокращением рядов нападавших еще на нескольких человек – по крайней мере один не слишком удачливый заклинатель влетел спиной в стену, освещенный голубой вспышкой, – они обязаны именно ей. Конечно, не стоило и надеяться, что она попробует улизнуть. Даже будь у нее шанс, бросила бы Инцзы да хотя бы Синьшэна?

Снаружи оказалось еще больше членов Цинь Фэйсюй с фонарями и огнестрелом в довесок к мечам и несколько бронированных машин, среди которых Чэньшэ с неприятным удивлением опознал и пятнистые «Синши»[234] подразделения «Фэйсянь». Пленников по очереди подтащили к большому внедорожнику и принялись заталкивать внутрь. Обернувшись через силу, Чэньшэ наконец заметил Инцзы – едва переставляющую ноги, как все они, но тем не менее целую и невредимую.

С другой стороны внедорожника послышались голоса.

– Господин Цао, как вы объясните наличие посторонних и то, что гробница оказалась вскрыта? – требовательно спросил первый. Значит, Цао Вэньюй здесь… Следовало ожидать. – Вы представляете, каких трудов мне стоило убедить Голубую крепость в необходимости выделения людей и спецтехники для этой операции? И теперь все под угрозой срыва из-за вашей – подчеркну, вашей – некомпетентности?

– Полковник Цзинь, не волнуйтесь так, – ровно отвечал собеседник. – Небольшие трудности, которые никоим образом на наши планы не повлияют. Сами посмотрите, – вероятно, он указал на ворота, из которых как раз выносили Хобянь, судя по длинной шкатулке, и Юйшэн, бережно завернутый в несколько слоев ткани, но безошибочно узнаваемый по нестандартным очертаниям. – Артефакты обнаружены именно там, где мы и предполагали, технология призыва изучена и отработана.

– Если что-то пойдет не так, вы сами будете объясняться перед начальством! – предупредил полковник, и голоса стихли. Дальше Чэньшэ уже ничего не слышал и почти ничего не видел: во внедорожнике было темно, лишь слабо светилась панель управления возле водителя. Пахло землей, оружейной смазкой и пыльной тканью. Чэньшэ чувствовал, как дрожит рядом Синьшэн, но никак не мог его успокоить – губы едва шевелились, да и риск нарваться самому был слишком велик. Сейчас, связанный, он не мог принести пользы, но, если они разберутся с амулетами, целые конечности ему пригодятся.

Неясно было, куда их везут и что с ними собираются делать; вряд ли представителям правящих семей сразу трех кланов причинят реальный вред, но исключать эту возможность не стоило. Попытаться сбежать? Довольно бессмысленно сейчас, да и трудноорганизуемо, особенно с учетом количества людей, их состояния и подготовки. Значит, оставалось только добраться до места назначения и ориентироваться по ситуации.

Ехали по ощущениям не меньше пары кэ; потом машина остановилась, пленников выволокли наружу, тщательно проверили обездвиживающие талисманы и усадили, кое-как привалив к крупному обломку скалы, – видимо, области были свойственны оползни или землетрясения? Чэньшэ по мере возможностей осмотрелся: они находились в небольшой долине между двумя довольно крутыми склонами, изрезанными сетью пещер – от маленьких, куда едва можно было войти согнувшись, до огромных, в три или четыре человеческих роста. Впереди справа шумела река, невидимая за скалистым берегом и густым кустарником. Ночь еще не отступила, поэтому вокруг установили несколько переносных прожекторов, но света не хватало, и склоны нависали темными угрюмыми громадами. Он напрягся, пытаясь вспомнить, где в окрестностях могло быть такое место, и кинул взгляд на Инцзы – она сидела прямо рядом с ним, неловко завалившись набок, и внутри мгновенно вскипела злость: что бы они ни сделали, Цинь Фэйсюй и военные обязаны были обращаться с наследницей Янь Цзи должным образом.

Она слабо улыбнулась, словно спрашивая глазами: что дальше? Если бы у Чэньшэ был ответ. Он быстро обвел взглядом остальных: Синьшэн, сидящий прямо за Инцзы, умудрился искусать губы до крови; Цзисин казался на удивление спокойным, но глаза его нехорошо блестели; Иволга осматривалась, как и он сам, Ючжэнь замер недвижно – то ли медитируя, то ли молясь. Чуньгуану вновь не повезло больше всех – его кинули буквально им в ноги, и он недвижно лежал щекой на голени Синьшэна, наверняка почти упираясь лицом тому в ботинок.

За что с ним так соклановцы? Неужели решили, что он предатель? Впрочем, он действительно показал им план гробницы и помог найти артефакты.

– Не скрою, мне интересно, каким образом вы смогли снять печать и какого демона вообще забыли в гробнице, но сейчас это не самое важное. Важно, чтобы нашим планам снова не помешали, – прозвучало вдруг сверху.

Чэньшэ неприятно поразило, что он не услышал шагов. Он поднял голову: этого человека в светло-серой форме отдела безопасности он не знал, но догадаться о его личности не составляло труда.

– На вашем месте я не был бы так уверен в успехе, господин Цао, – подтвердил его догадки Цзисин, язвительный и отстраненный.

– На вашем месте, господин Си, я больше думал бы о своей дальнейшей судьбе, а не о материях, моему пониманию недоступных, – отрезал Цао Вэньюй. – Как помните, беседу мы с вами не закончили. Но время еще будет, не сомневайтесь. Ваши впечатляющие спутники, – он кинул взгляд на Иволгу, та свирепо уставилась на него в ответ, – на этот раз вам не помогут. Что касается вас, господин Чжао, очень жаль, что вы не склонны принимать предложения о сотрудничестве тогда, когда это уместно. Господа Янь и У – не думайте, что ваше положение позволяет вам вмешиваться в дела другого клана и государства. Я проинформирую ваших глав, и, будьте уверены, они займут нашу сторону в этом вопросе. Нарушители порядка здесь не мы, а вы. Что касается вас, господин Ханьцинь, – бросил он официально, – я крайне разочарован. В этот раз ваше отступничество сыграло на руку общему делу, но в иной ситуации могло привести к непоправимым последствиям.

– А что я должен был сделать, цзюцзю? – прохрипел Чуньгуан. – Броситься грудью на мечи, лишь бы не пострадало твое дело – с которым я не согласен, заметь?

– Да, – отрезал безопасник, и заклинатель смолк. – Это не мое дело, а дело клана. Ты – его часть.

– Шэн-ди? Что ты тут делаешь?! – раздался пораженный возглас откуда-то сбоку, и к ним быстрым шагом приблизился У Синьмин с винтовкой и мечом в заплечных ножнах. Чэньшэ давно не видел его; наверное, с прошлой встречи заклинательской молодежи. Заметив Цао Вэньюя, тот резко затормозил. – Господин Цао? Прошу простить за вопрос, но вы знаете, почему мой брат оказался здесь? Как и молодая госпожа Янь.

Инцзы с Синьшэном удивительно синхронно покраснели.

– Ваш брат, майор У, как и молодая госпожа Янь, вместе с прочими господами, которых вы сейчас видите перед собой, злоумышленно проникли в гробницу императора Цинь Яньчжэна, не только подвергнув опасности ценнейшие артефакты, но и попытавшись спутать наши с вами планы, – холодно отозвался безопасник.

У Синьмин выпрямился – хотя и так стоял будто меч проглотив – и обвел пленников жестким взглядом. Затем кинул взгляд на безопасника:

– С вашего позволения?

Тот ответил кивком.

– Синьшэн, когда мы закончим, я заберу тебя домой и лично прослежу за тем, чтобы отец узнал о твоем поведении. Госпожа Инцзы – я ждал от вас большего. Я также поговорю с отцом о том, что не считаю брата подходящей партией для вас. Вероятно, он был втянут в это… правонарушение по своей воле, но вас это не извиняет. Господин Цао, благодарю, что дали мне время высказаться. Разрешите отбыть на пост?

– Разрешаю, майор У.

У Синьмин ушел, и Цао Вэньюй последовал за ним. Заклинатели и военные, мимо которых они проходили, вытягивались в струнку.

Синьшэн едва слышно прошептал:

– Отец меня убьет.

– Мой меня первой, – Инцзы слабо, но утешающе ткнула его локтем в бок. – Зато смотри-ка – никакой свадьбы. Мы справились с задачей.

И оба нервно захихикали на грани истерики.

– Рад за вас, – мрачно отозвался Чуньгуан, – но совсем не рад участию во всем этом правительства. Министерство общественной безопасности? Все зашло настолько далеко?

– По приказу твоего дяди убивали людей. Все зашло слишком далеко еще давно, – едко бросил Цзисин.

Чэньшэ покачал головой про себя – даже в их век политические убийства были не такой уж и редкостью, просто чаще всего не предавались подобной огласке. Делу Вэй Тяньху повезло – или нет.

Отсмеявшийся Синьшэн наконец задал вопрос, мучающий его последние несколько фэнь:

– А где мы вообще?

Инцзы подняла голову, присматриваясь внимательнее, и вдруг пораженно ахнула:

– Это же Гроты Тысячи богов! Я столько слышала о них, но все никак не могла побывать сама!.. А вот и удачный случай. – Она откашлялась и продолжила: – По легенде, их лики высек в скалах мастер-камнерез, который хотел жениться на дочери главы Хань Ин. Неприступный отец поставил условие, что отдаст дочь только за того, кто сможет вырезать изображения тысячи богов. Мастер почти закончил работу – оставалось высечь только одного бога, – но умер от усталости. Дочь главы так долго и горько оплакивала его, что ее слезы стали чистым горным источником. Он до сих пор бьет где-то здесь.

– И откуда же мастер взял столько божеств? – хмыкнул Цзисин. – Их ведь всего десять: Дракон и Феникс, их семь сыновей и дочь.

– Кто-то считает, что просто придумал, кто-то – что вместо части божеств взял изображения реальных людей… Можно было бы проверить, сохранилось около двухсот пещер, но, вероятно, это не самая перспективная область для изучения.

– Глупые дети, – фыркнула Иволга. – Вы совсем не слушали там, в гробнице? Может статься, что земля Жэньго знала и других богов. Кому ведомо, как много было открыто тому скульптору? Подумали бы вы лучше о том, что происходит прямо сейчас и куда вляпались Цинь Фэйсюй вместе с вашим правительством. Они явно умнее, чем нам кажется, – место выбрали точно не просто так. Эти гроты считаются самым центром Жэньго, где сходятся не только древние дороги, но и меридианы земли, по которым течет природная ци.

– Ты права, – Чэньшэ кивнул, – но информацию об этом найти не слишком сложно, если имеешь доступ к клановым хранилищам. В архиве Чжао Ляо точно есть книги об этом из-за проблемы источника под Вечным Садом. Он истощается. Истощаются ли и другие меридианы?

Иволга поджала губы:

– Уже долгие годы.

Между тем заклинатели с подручными из «Фэйсянь» развили бурную деятельность. Проведенными на земле линиями и ограничительными талисманами они разметили семилучевую звезду, выбрав центром вертикально стоящий камень с плохо различимой с такого расстояния надписью. На верхушку камня установили прожектор, у подножия на расстеленной ткани положили Юйшэн, а на специальном держателе, похожем на подставку для меча, закрепили Хобянь. На концах каждого луча устраивался заклинатель с гуцинем на коленях, еще один встал в центре у камня – вероятно, он и должен был руководить ритуалом изнутри? Чэньшэ наверняка встречал его прежде – он был знаком с большинством хоть чем-то выдающихся заклинателей их времени, – но с такого расстояния и со спины, конечно, узнать не мог. Талисманы по периметру слабо засветились, формируя защитный барьер.

Прищурившись, Чэньшэ рассмотрел, что у ног заклинателей расставлены какие-то шкатулки: квадратные, тяжелые даже на вид.

– Хотелось бы знать, что там, – пусть это вряд ли бы им помогло.

– Спорим, такого ты не ожидал, – тут же отозвалась Иволга. – Там частички священных клановых мест. Я отсюда чувствую, как фонит чистой ци. А вы, наследники своих кланов, разве не чувствуете?

Инцзы нерешительно кивнула на ближайшую шкатулку.

– Я что-то ощутила, но не смогла сразу определить. Что-то близкое.

– Все верно, там вода залива Лэнвань, благословленная Жемчужным Дельфином, – смягчилась Иволга. – А ты? – обратилась она к Синьшэну.

– Вон та? – попробовал указать тот.

– Надо же, мальчик не безнадежен. Да, там вода из слияния реки Фэйсянь и моря Дунхай.

– Я и сам скажу, – хмуро продолжил Чэньшэ. Сердце отчего-то сжалось: неужели кто-то из этих… людей выкрал сгусток энергии из источника под Вечным Садом, чтобы использовать в своем ритуале? Или хуже того – человек из клана добровольно пожертвовал частью силы. Был ли это кто-то связанный непосредственно с «Фэйсянь»? Хуаньюй? Матушка? – Дальняя шкатулка.

– Молодец, – одобрительно отозвалась Иволга, и Чэньшэ только бровью повел на ее снисходительность: она прожила столько, что имела право называть его хоть ребенком. – Знаете, что в остальных шкатулках?

– Листья или кора персикового дерева из Вэй Далян и огненного дерева Чу Юн, также осколки скалы у Врат Дракона из Хань Ин и утеса Прыжок Тигра из Цинь Сяньян, – голос Чуньгуана прозвучал совсем похоронно. – В экспедициях к двум последним местам я участвовал лично. Радовался еще, дурак, что нашли священные места кланов, что сможем сохранить частичку их силы, подаренной божествами, и показать людям… Что люди сохранят память о прошлом, но пойдут дальше. Я и не подумал, что все будет так. Не связал с идеями дяди. Глупо… Что ему последние следы Хань Ин или Цинь Сяньян, если великому плану и сами боги мешают. Наверное, мне стоит извиниться. Возможно, я мог что-то сделать.

– Ты не виноват в том, что твой клан захотел невозможного. Одна твоя принадлежность к Цинь Фэйсюй не определяет тебя как человека, – ободрила его Инцзы, а потом добавила, помолчав: – Кто знает, что считали бы мы, знай об этой истории с самого начала, знай все ее предпосылки. Возможно, мы оказались бы на другой стороне. Ведь, в сущности, борьба Цинь Фэйсюй не столько борьба против богов, сколько борьба за людей. Разве не так?

– Может, и так, госпожа, – Чэньшэ поймал ее взгляд – синий, бесконечно синий. – Быть может, неправы здесь мы. Важно ли это теперь? Помочь им или помешать не в наших силах. Теперь можно только ждать.

Цзисин тихо рыкнул:

– Я немного не так представлял себе попытку «дать миру шанс», при всем уважении. Я оказался здесь из-за Ху-гэ, и мое мнение все еще не изменилось.

Чэньшэ качнул головой:

– А я здесь из-за брата, которого чуть не потерял. Ты знаешь Чэньбо и знаешь, что он тоже мог погибнуть – или попасть в руки Цинь Фэйсюй.

– И что бы ты сделал, погибни он? – Цзисин вперил в него горящий сдерживаемой злостью взгляд. – Ты бы позволил им завершить их дело, каким бы благим оно ни было? Простил бы им брата?

Инцзы гневно уставилась на него, а Чэньшэ на миг замер, уйдя вглубь себя. Он уже думал об этом – там, в гробнице. Он убил бы за Чэньбо и знал это так же твердо и ясно, как то, что солнце встает на востоке. Но если бы на одной чаше весов оказалась даже не возможность спасти его, а месть, а на другой – весь этот мир, все, кого он любит, и миллионы невинных, непричастных людей, то что бы он сделал? Предательством кого бы себя запятнал?

Чэньбо встал перед ним – маленьким мальчиком с горящими глазами, мальчиком, засыпающим у него на коленях, мальчиком, сидящим рядом на кухонном столе, пока он жарит ему на завтрак блинчики с яйцом, мальчиком, кричащим «Гэ! Гэ!» с вершины дерева, мальчиком, улыбающимся и тычущим пальцем в дырку из-под выпавшего молочного зуба.

Стоила ли смерть этого мальчика смерти целого мира?

Чэньшэ представил его мертвым. Задержался на этом видении, как бы ни хотелось сбежать. Чэньбо умер. Он не смог его спасти. Что дальше?

А дальше – другие люди, за которых он ответственен. Люди, которых он может спасти. Он дрался бы за жизнь брата даже ценой собственной – потому что это было бы его выбором. Но положить на алтарь личного горя жизни других – он бы сумел?

Нет, не сумел бы. Могли пройти сотни веков, но человеческая жизнь так и осталась бы величайшей ценностью. Защита имела смысл. Месть – нет.

– Не простил бы, – сказал наконец Чэньшэ, ощущая внутри тот же сосущий страх и ту же боль, как и в ту ночь, когда Чэньбо пришел домой и принес на плечах смерть. – Но судьба мира не стоит моей личной скорби, какой бы сильной та ни была.

Цзисин отвернулся. Инцзы нашла его руку и сжала – ее пальцы были холодными, такими холодными, будто она тоже могла умереть. Чэньшэ с удивлением понял, что почти плачет – и она наверняка видит, все они видят.

Видимо, вся эта история ударила по нему гораздо сильнее, чем казалось на первый взгляд. Видимо, и он был не железным. Было ли вообще правдой то, что он о себе знал?

Это не имело значения. Сейчас – не имело. Может, больше и не будет иметь, если ритуал Цинь Фэйсюй пройдет не так, как они планируют, и всех их пожрет обезумевший бог. Он спросил об этом у Иволги. Она дернула плечами:

– Я родилась лет на пятьдесят позже того призыва. Знаю, что он повлек за собой, и знаю, как отразились его последствия на всей Жэньго, но даже в мое время мало кто мог рассказать о пришествии Красной Птицы правду. Знаю одно: если у них не получится, мы вряд ли переживем их ошибку.

– Значит, нужно, чтобы получилось, – бесцветно шепнула Инцзы.

– Значит, нужно. Мы с циньайдэ постараемся прикрыть кого сможем, но эта демонова печать выпила все мои силы, а он, – Иволга кинула взгляд на так и сидящего без движения Ючжэня, – кажется, вновь ушел побеседовать с богами или самим собой. Надеюсь, в этот раз тысячелетие ждать не заставит. А ты, – она ткнула Чэньшэ локтем, – не изводи себя. Ты наша основная боевая единица сейчас, помни об этом. Рано или поздно мы освободимся – и кто знает, что будет потом?

Чэньшэ кивнул, безотчетно сжимая пальцы Инцзы – так сильно, как мог.

Члены Цинь Фэйсюй встали по периметру «звезды»; к ним присоединилась половина «Фэйсянь» – вторая осталась с оружием наготове у машин, а кто-то наверняка, незаметно для них, занял позиции в гротах выше. Цао Вэньюй, спокойный и уверенный, подал знак.

Участники ритуала начали играть.

Не в такой обстановке Чэньшэ планировал услышать эту мелодию, совсем не в такой. Однако план провалился еще в тот момент, когда похитили Цзисина; к тому же вряд ли обстановка изменила бы тот эффект прижимающей к земле нечеловеческой тоски, которой та обладала. Заклинатели играли слаженно, плывущие печальные звуки будто оседали в траве и камнях, словно тяжелая энергия инь, и сердце неприятно тянуло, сдавливало невидимой рукой. Это чувствовали все – даже чистый лоб Ючжэня казался нахмуренным.

А потом начало происходить… что-то. Несколько вспышек в темном небе, одна за другой, потом глухой удар, будто надвигалась сухая гроза, и в круге у трех из семи лучей заискрил воздух. Чэньшэ быстро просчитал: те самые, где стояли частички священных мест Янь Цзи, Чжао Ляо и У Минъюэ. Искры становились все ярче, плотнее, закручивались спиралью, и после особенно пронзительного аккорда на их месте проявились три полупрозрачные фигуры: черепаха с массивным черным панцирем, на поверхности которого мерцали золотистым непонятные знаки, жемчужно светящийся дельфин и большеглазая рыба с трепещущими радужными плавниками.

И тут Чэньшэ придавило. Он согнулся, хватая ртом воздух, ощущая на плечах не то что гору – целый горный хребет; рядом застонала Инцзы, всхлипнул Синьшэн, выругался Чуньгуан… Чэньшэ вспомнил слова брата, когда тот описывал свои ощущения у завала: «Такая незнакомая, но яростная сила, как будто кусок неба упал мне на плечи». Вот, значит, как ощущается присутствие божества? А потом тяжесть вдруг исчезла. С трудом расправив сведенные судорогой плечи, Чэньшэ огляделся – сделать это оказалось почему-то легче, чем несколько фэнь назад.

Заклинатели в круге продолжали играть, не испытывая очевидных неудобств; стоявший у камня уже расправил Хобянь и на пробу взмахнул им. Красная мерцающая плеть разделилась на три хвоста, оплетая призванных божеств, – те задергались, пытаясь вырваться, но плеть удержала, лишь налилась тревожным, яростным светом, и по ней потекло бледное сияние. Оно исходило от каждого из божеств, проходило по всей длине Хобяня и безостановочным потоком лилось в подставленный Юйшэн. За пределами круга творилось разное: кто-то из заклинателей Цинь Фэйсюй и членов «Фэйсянь» стоял как стоял, а кто-то корчился на земле, хватая ртом воздух.

– Похоже, не так-то они доверяют друг другу, а? – язвительно заметила Иволга. – Смотрите, защитные талисманы выдали не всем.

Кто-то в толпе, видно тоже это заметив, принялся возмущаться, разрушая охватившее всех оцепенение.

– Прошу прощения, что не сразу разобрался, как оттянуть излишки энергии, – виновато сказал Ючжэнь. – Надеюсь, вам всем теперь лучше.

– О, ты вернулся! – Иволга дружески хлопнула его по плечу. Похоже, талисман обездвиживания утратил над ней силу – или почти утратил.

– Это ты сделал, Чжэнь-гэ? – выдавил Цзисин и закашлялся. – Спасибо, я хотя бы дышать могу. Приятно иметь под рукой аккумулятор.

– Вы лучше посмотрите туда! – взволнованно выкрикнул Чуньгуан.

В круге стало заметно оживленнее. Над оставшимися четырьмя лучами тоже заискрила энергия, но слабо, будто нерешительно, и образ никаких других божеств так и не проявился. Хобянь лениво протянул красные щупальца и туда, забирая энергию, встраивая в себя, передавая Юйшэну, который с каждым таким вливанием светился все ярче и ярче. Зрелище казалось неестественным, но завораживающим.

– Вы уверены, что процедура безопасна? – громко и взволнованно спросил седовласый мужчина с генеральскими нашивками – один из немногих, судя по форме, незаклинателей среди присутствующих. – Вы говорили об уничтожении богов, но знаете ли вы, что будет в итоге?

– Генерал Чжун, вы зря переживаете, – ровно ответил ему Цао Вэньюй. – Мы с вами хотим одного и того же – неиссякаемого источника энергии, который сможет залечить нанесенные земле раны и сделать Жэньго снова единой и сильной. Смена божественных циклов – необходимый и естественный процесс, мы только немного подтолкнем его. Это уже случалось и приносило одну только пользу.

– Я не уверен, что они до конца осознают, во что ввязались, – тихо сказал Чуньгуан. – И еще привлекли правительство… Случись что, как мы оправдаемся?

– Оправдываться и не придется, – вдруг подал голос Синьшэн. – Ты слышал госпожу Иволгу? Мы просто… мы просто все умрем.

Повисло тягостное молчание. Шли фэнь, искрящаяся энергия окончательно втянулась в Юйшэн, оставшиеся три божества еще дергались в красных путах, но все слабее и тоже постепенно таяли – сквозь них уже довольно четко виднелись окружающие кусты и машины вдалеке. Как вдруг Хобянь в руках заклинателя дернулся, собрался почти в кольцо, затем вытянулся в струну и воткнулся в Юйшэн, встав вертикально, как странное дерево с красным стволом и несколькими толстыми шевелящимися ветвями. Заклинатель закричал и отшатнулся, тряся руками так, будто обжегся.

– Что случилось? – прокричал Цао Вэньюй, подбегая к кругу.

– Господин Цао, артефакт не слушается! Поток энергии резко возрос, удержать его невозможно!

Ючжэнь и Иволга застыли, неотрывно глядя на происходящее. И если на лице Ючжэня постепенно проступал настоящий ужас, то Иволга пришла в ярость и с проклятиями задергалась, пытаясь окончательно стряхнуть талисманы.

И тут Чэньшэ услышал слабый голос – знакомый, но звучащий слишком сюрреалистично в творящемся вокруг безумии: «Тансюн! Тансюн!» Сконцентрировавшись, он закрыл глаза и пошарил вокруг духовным чувством…

«Танмэй, это ты?»

«Тансюн, ты не вышел на связь в условленное время. Я обещала прикрыть тебя перед родителями и дядей в обмен на твое обещание быть в порядке. Это не очень-то похоже на порядок. И глаза открой, я прямо перед тобой».

Он открыл. Энергетический двойник Шахэ висел перед ним бледно-золотистым призраком, на лице отчетливо читалось осуждение.

«Даже не буду выспрашивать подробности, – губы двойника не двигались, голос звучал прямо в голове Чэньшэ, – потом сам будешь выкручиваться. Но у вас тут весело. Как понимаю, первыми погребальные статуи вместе с покойником[235] взялись делать умники из Цинь Фэйсюй? Пока меня не выкинуло обратно, давай-ка помогу».

Она прищурилась и нырнула прямо в грудь Чэньшэ, пройдя его тело насквозь. И тут же он ощутил прежнюю легкость движений: талисманы обездвиживания отвалились пустыми клочками бумаги. Шахэ по очереди освободила и остальных, явно не понимающих, что происходит, – они-то ее не видели, потом вернулась к брату.

«Ты не представляешь, что творится на энергетическом плане бытия, – обеспокоенно заметила она. – Очень надеюсь, что вы знаете, на что идете. Береги себя, тансюн!» И исчезла.

– Быстрее, надо удержать энергию, пока тут все не взлетело на воздух! Чего бы они ни хотели, все явно идет не так! – крикнул наконец пришедший в себя Ючжэнь, подскакивая и хватая Иволгу за руку. – Чэньшэ, Чуньгуан, уберите оттуда людей и дайте нам место!

Хобянь уже не просто светился – пылал, как лавовый столб над вулканом; вокруг Юйшэна же воздух вибрировал жаром, а золотистые письмена раскалились добела. Защитный барьер испарился, словно пустынный мираж, мелодия призыва захлебнулась почти человеческим стоном и оборвалась вместе с хлопками порванных струн.

– Цзисин, забери Синьшэна и не путайся под ногами! Или Синьшэн – Цзисина, мне плевать! Чтоб вас здесь не было! – рявкнул Чэньшэ, совершенно забыв об отобранном оружии и безрезультатно скользя пальцами по пустому подвесу для меча. Синьшэн понятливо кивнул и оттащил замершего Цзисина под прикрытие скалы. Чэньшэ, Инцзы и Чуньгуан не сговариваясь бросились к кругу, схватили ближайших полуобморочных заклинателей за что пришлось и потащили вон. Оставили у знакомого камня, ринулись за оставшимися. Мимо пронеслись Иволга и Ючжэнь: первая обхватила пульсирующий ствол Хобяня, а второй упал ничком на Юйшэн. Сквозь их тела прорвались прямые и острые, как клинки, лучи света; один такой ударил в скалу, и от нее со слабым дымком отвалился кусочек. Иволга мучительно застонала, но рук не разжала; Ючжэнь же и вовсе не шевелился.

Возле головы Чэньшэ просвистела пуля – тот успел заметить длинный серебристый хвост. Разработки отдела технологии бессмертных? Он обернулся – разъяренный Цао Вэньюй шел прямо на них; за ним, отставая на полшага, следовала троица подчиненных. Пистолет блестел в его левой руке, правой он сжимал меч.

– Не смейте лезть в ритуал! Спасибо, что выполнили грязную работу по вскрытию гробницы, но это!..

– Ваш ритуал сейчас убьет нас всех! Смысл в нем, если он только навредит людям?! – гневно выкрикнула Инцзы, вставая рядом, хлесткая и сосредоточенная, готовая биться, пусть даже и без оружия.

– Вы не понимаете, во что лезете! Если кто и погубит Жэньго, то только подобные вам! – Цао Вэньюй выстрелил вновь, целой очередью заряженных пуль.

Тренированное тело сработало быстрее разума: Чэньшэ пригнулся, одновременно пригибая к земле и Инцзы. Мгновение растянулось на вечность: их пересекшиеся взгляды, ее трепещущие ресницы, выбившаяся из косы прядь, капли пота на высоком лбу, синева, синева, синева. Улыбка – без тени страха.

В следующую мяо Чэньшэ уже выбивал меч из руки Цао Вэньюя и вырубал безопасника ударом его же пистолета в челюсть. Кто-то из его подручных тоже попытался стрелять, но Инцзы, удивительно четко запомнив показанную когда-то технику «Кулака Без Пределов», повалила его на спину, тут же врезаясь коленом в живот другому и впечатывая кулак в нос третьего. Чэньшэ оставалось лишь завершить начатое, добавив несколько профилактических ударов.

Вместе они оттащили безопасников к скале и, получив крохотную передышку, наконец смогли оглядеться.

Взъерошенный Чуньгуан неподалеку втолковывал что-то соклановцам, сумев организовать пусть небольшую, но группу, и указывал на сходящие с ума артефакты. Рядом стоял У Синьмин и внимательно слушал. Едва кто-то из Цинь Фэйсюй повысил голос на Чуньгуана и сделал выпад в его сторону, как У Синьмин и еще один боец «Фэйсянь» скрутили возмутителя спокойствия и отвели в сторону. На них самих никто не смотрел, и это было почти что грустно – зачинщик всего ритуала потерялся в суматохе.

Но «Фэйсянь» в основном сработали четко: всех потерявших сознание успели перенести подальше, развернули машины боковой стороной и теперь развешивали талисманы, образуя барьер. Генерал Чжун и его подчиненные уже укрылись за ним.

– Госпожа, пусть Синьшэн и Цзисин тоже спрячутся там, – попросил Чэньшэ, – проследи за ними. И сама не высовывайся.

– А как же ты, Чжао-гэ?

– Посмотрю, может, смогу чем-то помочь.

Отпускать Инцзы от себя не хотелось, но важнее ее безопасности сейчас был только надвигающийся локальный конец света.

– У нас в активе, конечно, лучшие талисманы и печати из возможных, – сказал У Синьмин, когда Чэньшэ подошел, – да и мастера печатей талантливые, но гарантий, что они такое выдержат, нет. Мелкий где?

– Здесь, гэгэ! – виновато отозвался Синьшэн, выглядывая из щели между двумя «Синши».

– Выживем – лично уши надеру! – бодро пообещал У Синьмин, но Чэньшэ, к которому тот стоял лицом, видел, как он поджал побелевшие губы. Да уж, выживут ли они все?

Чэньшэ надеялся, что повезет хотя бы тем, кто за барьером. Но кто может знать наверняка? Разве что боги. Боги…

Однако для долгих мыслей все еще было не время, не время, не время.

– Повторяю, оба артефакта впитали слишком много энергии, – устало выдохнул Чуньгуан. – Хобянь, судя по всему, сработал как проводник, собирая божественную энергию и удерживая призванные сущности. Все так, как говорилось в старых записях Чу Юн о призыве бога. Замысел у моих достопочтенных соклановцев, потрясающий в своей простоте, был, видимо, такой: призвать всех, кого можно, и запихать в Юйшэн, так? А все, на чем вы основывались, была не опробованная до конца мелодия и сведения из древних источников, тоже не опробованные на практике. Призвал бы богов в свидетели вашей тупости, так уже призывать некого, испортили все что могли! Я надеялся, что если уж вы пошли на такое, то у вас есть адекватная стратегия!

Члены Цинь Фэйсюй молчали, замерев с каменными лицами.

– А как мы иначе должны были опробовать на практике призыв богов? – вспылил кто-то. – У господина Цао был план, его поддержал глава, и не тебе винить нас в том, что он провалился! Мы хотя бы попытались!

– И сделали хуже? – огрызнулся Чуньгуан.

– Смотрите, они еще держатся, – вдруг тихо сказал Цзисин, выглядывая рядом с Синьшэном. Его лицо, впервые за долгое время, казалось на удивление спокойным.

И действительно: Иволге будто удалось как-то усмирить кроваво-красное сияние Хобяня – оно опало, исчезли и энергетические образы богов; зато Юйшэн пылал теперь настолько ярко, будто на землю с небес упала звезда, и в этом пламени слабо угадывались две фигуры, сомкнувшие объятья над ним. А потом Юйшэн зазвенел: точнее, не сам Юйшэн, а тот металлический подвес, сообразил Чэньшэ. Сначала он дрожал, и от этой дрожи гулко вибрировал не только артефакт, но, казалось, и сама земля под ним; звон нарастал, все присутствующие зажали уши, но звук проникал в самое нутро. Завибрировали кости, и даже золотое ядро запульсировало в такт; затем дрожь стала затихать, звук зашелестел отступающей волной и наконец смолк совсем.

Кто-то из заклинателей сунулся было за барьер, когда все вокруг вдруг озарилось вспышкой – такой мощной, что многие с проклятиями закрыли руками глаза. Чэньшэ успел зажмуриться, но свечение пробилось даже сквозь сомкнутые веки – пылающее, будто тысячи солнц. Открыл глаза он уже в полной темноте, на миг испугавшись, что ослеп. Но нет – через несколько мяо он начал привыкать, и пусть на периферии зрения и плавали цветные круги, предрассветные сумерки казались вполне обычными.

– Чжэнь-гэ? – настороженно позвал Цзисин. – Госпожа Иволга? Вы целы?

Никто ему не ответил. Было все так же темно и тихо.

– Чжэнь-гэ? – его голос дрогнул.

Из серого мрака впереди донеслось тихое покашливание.

– Я здесь, сяньди. Мы оба. Все хорошо. Вы в безопасности, можете выходить.

Невдалеке зажегся маленький огонек: его держала на ладони Иволга, потрепанная, но будто бы невредимая. Ючжэнь сидел у ее ног, опираясь обеими руками на землю. Чэньшэ бросился к ним, но Цзисин каким-то чудом успел первым – и стиснул Ючжэня так сильно, что, будь у того кости, они обязательно бы сломались. Остальные тоже подошли, робко ступая по неуловимо изменившейся земле: Синьшэн, Чуньгуан, Инцзы. Она сжала пальцы Чэньшэ – крепко, не скрываясь.

– Что теперь? – спросила негромко. – Куда делась энергия? Где теперь боги?

– Боюсь, богов в том виде, в котором мы привыкли их воспринимать, больше нет, – ответила Иволга. Выглядела она иначе – и постаревшей, и помолодевшей разом, точно прошлое и будущее одновременно омывали ее лицо.

– А кто есть? – шепнул Синьшэн.

– Есть мы. Есть вы. Есть Жэньго. Я сам пока не понял. Знаю одно – исчезать снова не собираюсь, – Ючжэнь смущенно улыбнулся, рассматривая свои кисти так, словно видел их впервые. Потом поднял взгляд. – Вроде бы.

Все нервно рассмеялись, пусть и не поняли шутки.

Чэньшэ огляделся. Кончики пальцев Инцзы холодили тыльную сторону его ладони, и, возможно, это было единственным, что держало его на ногах, но посмотреть на нее он не мог. Они чуть не погибли здесь, они оба. Но выжили. А может, это посмертие и мир на бесконечность завис в тревожных сумерках? И если он увидит ее, то она просто исчезнет, рассыплется в прах?

Стоявшего вертикально камня в центре семиконечной звезды больше не было – как, впрочем, и ее самой. Земля вокруг стала гладкой, будто специально выровненной, – ни травинки, ни камешка. Потускневшие артефакты сиротливо лежали на ней, позабытые всеми. А небо… Небо вдруг озарилось сиянием, родившимся из смешения пяти основных цветов[236] и одновременно казавшимся большим, чем любой из них. Чэньшэ никогда не думал, что черный может пылать, но он пылал. И сияние поднималось из-за горизонта, завешивая небо переливающимися полотнищами и ниспадая каскадами диковинных водопадов.

– Это… – Чуньгуан запнулся. – Этот свет… Северное сияние? Я видел нечто подобное в провинции Яньбэй, но…

– Но мы же не на севере! – перебил Синьшэн.

Поднявшись до самого зенита, оно замерло мерцающей стеной и вдруг раздернулось в стороны, как занавес в театре. Из открывшегося прохода вереницей потекли…

Люди? Нет. Точнее, не только. Однако если некоторые из них и были когда-то людьми, то сохранить смогли разве что облик. Обычному человеку, даже заклинателю, в этой процессии не было места.

Взгляд успевал выхватывать лишь отдельные образы: величественную птицу с алыми перьями и пылающими крыльями – Красную Птицу? Снежного барса с янтарно-желтыми глазами, прожигающими мрак, – Белого Тигра? Уже знакомую ему Черепаху, несомненно Черную, – столько лет оберегавшую его клан. Благородного господина в фиолетовых шелках. Среброволосую красавицу. Героев такой глубокой древности, что туда не дотягивались даже взгляды Ючжэня и Иволги.

Чэньшэ враз осознал, что тысячелетие – это ничтожно мало.

Люди, звери и боги все шли и шли, ступая над головами своих ничтожно маленьких замерших зрителей, и терялись где-то там, за другим краем неба, пролагая дорогу из ниоткуда в никуда.

Ючжэнь тихо вскрикнул, когда из-за занавеса вдруг показалась женщина в персиковом наряде с вышитыми журавлями, с живой розой в затейливо убранных волосах и с клинком на бедре. За ней шел мужчина – в лазурном ханьфу с цветами магнолии, в серебристых доспехах, с серебристыми же волосами, распущенными словно в знак вечного траура. Он улыбнулся Ючжэню. Гуцинь светлого дерева, плывущий перед ним прямо по воздуху, издал ясный звон – будто смутно знакомый…

– Это он… – прошелестел Цзисин. – Тот заклинатель из Хань Ин. Он написал мелодию…

Ючжэнь воздел руки. Слезы текли из его глаз, чистые, как струи родника.

За неизвестным музыкантом, положившим начало приведшему их под это небо пути, шагнули трое – синхронно, будто заученно. Двое казались близнецами: копны вьющихся пышных волос, широкие улыбки, охряные укороченные ханьфу («Кажется, такие называют „одеждой всадника“», – мелькнуло в голове у Чэньшэ), красные штаны, заправленные в мягкие сапоги с тиснением. Единственное отличие – крыло журавля, выраставшее из плеча вместо правой руки у заклинателя, идущего слева. Не переставая улыбаться, они помахали Ючжэню и дружелюбно кивнули Иволге – она тоже плакала не скрываясь.

Третий был другим. Молодой мужчина не в охряном, пусть и с подвеской-журавлем на поясе, а в цветах Янь Цзи – бирюзе и коралле. Он вдруг сошел со своей тропы, спрыгнул легко – и встал напротив Инцзы. Чэньшэ наконец посмотрел на нее – замершую, расширившую глаза. Незнакомец улыбнулся – мягко и ободряюще, – а затем склонился, оставляя на ее лбу поцелуй. Светло-голубое свечение разошлось от его губ водной рябью и угасло, оставшись огоньком на дне ее зрачков, и он взлетел, едва оттолкнувшись от земли, – туда, к близнецам, уже тянувшим навстречу свои крылья-руки. Они подхватили его, сделали несколько длинных быстрых шагов и истаяли за краем неба, в лучах поднимавшегося из-за горизонта солнца.

Путь через тысячи тысяч лет наконец завершился.

– Я должна была идти среди них, – проговорила Иволга. Слезы так и текли по ее лицу, но она улыбалась – ярче, чем когда бы то ни было. – Но я выбрала людей.

– И это был лучший твой выбор из возможных, – Ючжэнь нежно привлек ее к себе; Иволга прижалась к его плечу. – Я вечно буду благодарен тебе, циньайдэ.

Небесные врата закрывались, сияние гасло, уступая дорогу рассвету, и на жемчужно-золотом небе проступили две огромные фигуры, синяя и алая: дракон, чье могучее, свитое кольцами тело переливалось всеми оттенками морских глубин, и феникс в блистающем огненном оперении. Дракон заговорил, и голос его зазвучал одновременно и из закрытой пасти, и отовсюду, прибоем отдаваясь у людей в головах:

– Пришло время прощаться со старыми богами и героями. Пришло время приветствовать новых героев и богов. Здравствуй снова, маленький монах. Некогда ты призвал меня, собрав всю веру, которая была тогда в мире; благодаря тебе мои дети не знали забвения еще сотни лет. Однако все уходит, и эти мои дети ушли вслед за предыдущими, но ты – ты снова здесь, Си Ючжэнь, друг своих друзей и брат своих братьев. Заботься же теперь о людях вместо нас.

– Помогай своему спутнику, Серебристая Иволга, Цю Сюхуа, – заговорила и феникс. – Твое странствие по земле окончено, но твое путешествие по небесам лишь начинается.

Фигуры дракона и феникса на миг подернулись рябью, и на их месте появились могучего телосложения мужчина в синем с серебром наряде и величественная женщина в алом и золотом. Они взмахнули рукавами, соединяя ладони, и от этого жеста вниз пролился поток света. За спиной поднялся шум; Чэньшэ обернулся – это зашевелились, поднимаясь, бессознательные и раненые. Он бы не удивился, обнаружив, что они совершенно здоровы.

Небо окончательно опустело. Взошло солнце – старое солнце нового мира.

– Кто-нибудь это заснял? – спросил в тишине Синьшэн.

– Обижаешь, приятель. Само собой! – хихикнул Чуньгуан.

– А ты теперь вроде как бог, Чжэнь-гэ? – нерешительно уточнил Цзисин.

– Я все еще Си Ючжэнь, – улыбнулся тот. – А там посмотрим.

– До сих пор не могу смириться с тем, что все пропустила! – не переставала возмущаться Линлань, теперь, правда, скорее в шутку. Вначале она действительно была вне себя: расколотила чашку, долго кричала, а потом плакала, повиснув у Цзисина на шее и отказываясь отпускать его от себя дальше, чем на несколько бу. Главной причиной, что сам Цзисин находил несколько забавным, было его похищение, а не угроза распыления по скалам тонким слоем из-за взорвавшегося артефакта или обезумевшего бога. Картина мира Линлань не переставала его удивлять.

Сестра даже предложила ему переехать: обратно к родителям или в комплекс с круглосуточной охраной и дополнительными мерами защиты, и им с Ючжэнем стоило больших трудов убедить ее в том, что никакая опасность ему больше не угрожает. Вероятно, не последнюю роль в их победе сыграла новая сущность Ючжэня – в конце концов, кто в здравом уме пойдет против двоюродного прапрапрапра… праправнука бога? Или кем там он ему приходился.

– Перестань, цзецзе, нельзя успеть везде, – Цзисин примирительно похлопал Линлань по руке. – У нас все еще есть видеозапись – которую ты очень тайно посмотрела пять раз – и куча свидетелей. Которых ты тоже опрашивала по пять раз. К счастью, некоторые из них боги и, возможно, выдержат еще с десяток раундов.

Линлань отвесила ему подзатыльник. Он милостиво не попытался увернуться.

– Все это, конечно, просто в голове не укладывается! – вздохнула она ворчливо. – Боги? Во плоти? Да еще и родственники? Не знаю, о чем жалею больше: что не видела вашу трансформацию или что пропустила Шествие духов!

Ючжэнь с виноватым видом повел плечами. Иволга – тоже, получается, родственница, учитывая характер их отношений, – только фыркнула.

– Но, насколько я помню, и твоя командировка в Цзянчжоу прошла удачно, Лань-цзе, – заметила Инцзы, явно пытаясь ее отвлечь: со стенаний Линлань они не могли сдвинуться уже добрую половину сяоши. – Когда бы еще ты смогла изучить эти фрески… династии Хань?

– Периода ранней Ци, – милостиво поправила сестра, явно понимая, что это уловка: если кто и знал об этих или каких угодно еще фресках больше нее, то только Инцзы. – Фрески нашли на южной дозорной башне. Жена одного из императоров была родом из Цзянчжоу, и при ней эту башню переделали в охотничью. Мебель поставили соответствующую, картины-занавеси, все такое… И стены заново оштукатурили и расписали. И вот на одной из относительно свеженьких фресок недавно обнаружили изображение лудуаня – возможно, самое раннее из известных. У нас на кафедре два профессора чуть не подрались, выясняя, о чем это говорит: то ли о том, что лудуань все же переосмысление какого-то древнего божества, то ли о богатой фантазии той самой императрицы, с легкой руки которой лудуань просочился потом в столицу и попал на эмблему.

– Я вам и так скажу, о чем это говорит, – вмешалась в разговор Иволга. – Тогдашний император, пусть и не состоял в родстве с заклинателями, всем таким очень даже увлекался, и по его просьбе для императорского зверинца вывели «небывалого зверя». Да, так и попросил, именно такими словами. Какое-то время зверь продержался, но потом все же развоплотился. Создания из чистой энергии без надлежащей подпитки долго не живут, а с подпиткой при дворе тогда – почти всегда – было не очень.

– Ну вот, такой повод для научного спора пропал… – Линлань мигом скисла.

– Не переживай, найдут новый! Мало ли на наших землях неизученного, – Иволга с чувством стукнула ее по плечу (Цзисин мигом почувствовал себя отомщенным). – А если все же потребуются подробности о лудуане, смело направляй ко мне. Если, конечно, ученые мужи и жены сочтут мои слова достойными доверия – а то они и божественность нашу проверять собираются. Как, интересно? Хорошо было в старые времена, когда люди просто верили и не задавали вопросов.

– Вопросы были всегда, – мягко возразил Ючжэнь. – Человеку свойственно искать истину.

Она закатила глаза:

– С твоим подходом в нас перестанут верить через два поколения.

– Может, да, а может, и нет, – он пожал плечами. – Я не жду от человечества поклонения и слепого доверия. Чем я его заслужил? И если путь старых богов подошел к концу, значит, люди перестали нуждаться в них. Что нового я смогу им дать? Чем смогу им помочь?

– Справедливо карающим мечом ты точно быть не захочешь, – Иволга вздохнула с улыбкой, не отводя от него глаз. – Так и быть, возьму на себя эту ношу.

– Так уж вышло, что братья растили меня в любви, и потому я верю, что она – ключ ко всему, – Ючжэнь улыбнулся в ответ – совершенно обезоруживающе. – Посмотрим, что из этого выйдет.

– Они сладкие, как тарелка танъюань[237], - доверительно шепнул Чуньгуан Цзисину на ухо.

Тот так же доверительно ответил:

– Как кастрюля. Которую ты сожрал целиком. В одиночку.

– Пытаясь сберечь других от диабета.

Иволга громко прочистила горло.

– Кстати, о фресках! – Инцзы вновь поспешила спасти положение. – Я только потом сообразила, что уже видела Шествие духов. В храме Небесной Благодати в горах Куэнь-Лунь, в самой восточной их точке. Храм посвящен Небесным владыкам, его возраст насчитывает почти две тысячи лет. Родители возили меня туда в детстве несколько раз, и я очень хорошо запомнила одну роспись на боковой стене в главном зале – там и лев, и змей с человеческой головой, изумрудный бык, желтая рогатая лиса, сова с красно-белым оперением… Про них мы еще ничего не знаем, но вдруг что-то найдем? Экскурсоводы тогда все объяснили символизмом, персонификацией пороков и добродетелей… И мысли ведь не возникало, что до восьми детей Дракона и Феникса были когда-то и другие боги! – Помолчала немного и добавила: – Думаю, людям было слишком страшно допустить это. Ведь если смертны и бессмертные?..

– И на железном дереве распустятся цветы[238], - хмыкнул Цзисин.

– Не думаю, что они смертны в том значении, какое вкладываешь в это слово ты, – задумчиво сказал Ючжэнь. – Их путь окончен, но их следы остались повсюду – следы, ведущие за грань. Быть может, однажды…

– Нет, – оборвала его Иволга. – Ближайшую тысячу лет, циньайде, ты и смотреть в ту сторону не будешь. Ты мне задолжал.

Он примиряюще поднял руки.

Цзисин откинулся назад, прижавшись спиной к каменной кладке, и бессмысленно уставился в небо. Пожалуй, он был в порядке – почти. Впервые за долгое время он чувствовал себя расслабленно и даже уютно: потому что уютно было сидеть вот так, с людьми, которых он мог считать друзьями. Или, скорее, соратниками? Но «соратники» – старое слово для старых времен, слово для битвы, слово для испытаний. Биться он больше не хотел, да и, пожалуй, не мог. Меч не был его оружием; не был им и гуцинь. Щетка, наждачка, кисть – вот орудия реставратора.

Возвращать к жизни прошлое – вот его путь. Воскрешать – отзвуком в настоящем.

Странно было видеть всех такими непринужденными и… обычными. Не казался таким недосягаемо холодным и собранным Чэньшэ; пожалуй, он даже не выглядел больше снобом. Как-то разом выдохнула и «разжалась» Инцзы, став наконец выглядеть на свои двадцать с хвостом, ни больше ни меньше; впрочем, в ней ощущалась теперь какая-то жесткость, стержень, которого не было раньше. «Видимо, крики на меня в гробнице подействовали исцеляюще», – хмыкнул Цзисин про себя. К их компании лихих взломщиков помимо Линлань присоединился и Чэньбо – он возмущался ничуть не меньше, но авторитетное прикрикивание брата сработало на нем куда лучше.

С той памятной ночи прошло уже несколько недель, выдавшихся весьма насыщенными. Домашние аресты для провинившихся наследников кланов – символический для Чэньшэ и совсем несимволические для Инцзы и Синьшэна (впрочем, тоже быстро снятые после визитов новых богов и обстоятельной долгой беседы с главами и безопасниками). Аресты уровнем выше для членов Цинь Фэйсюй, особенно тесно связанных с готовящимся ритуалом: заседания должны были начаться в будущем месяце, но Цзисин уже знал, что вменяют им преимущественно вооруженные нападения и похищения, а также доведение до самоубийства, намеренную дезинформацию государственных служащих и подрыв национальных устоев. Позже, насколько он слышал, к делу приписали и очернение образа заклинателей. Специально за ходом следствия Цзисин не следил, поняв вдруг, что смертельно устал и очень близок к тому, чтобы действительно кого-нибудь убить.

Параллельно следствию полным ходом шла и работа историков с археологами над явленным миру наследием, до того скрытым в гробнице Цинь Яньчжэна. На место автобусами прибывали сборные команды заклинателей и простых ученых; часть ценностей уже вывезли, предварительно засняв и задокументировав все что можно. Вот за этим Цзисин наблюдал охотно, наслаждаясь тем, как все его окружение захлестывает волной искренней страсти к древностям. Приятно было разделить с кем-то это чувство.

Дошедший до середины месяц цветка сливы[239] вовсю радовал взгляд цветущими яблонями, грушами, пионами и магнолиями, а нос – сплетением нежных, сильных и сладких ароматов. Их пестрая компания устроилась недалеко от главного входа в гробницу прямо на траве, рядом с одним из курганов; пусть это и была охраняемая зона, никто не осмелился бы их прогнать – не тогда, когда рядом были Иволга и Ючжэнь.

Так можно было и привыкнуть к вседозволенности.

Иволга нарушила тишину:

– У вас наверняка осталась еще куча вопросов. Не думаю, что у нас скоро получится собраться полным составом, так что лучше задавайте сейчас, – поторопила она. – Уверена, что документы из гробницы вас только запутали.

– Тебя ведь зовут не Серебристая Иволга, верно? – подал голос Чэньшэ. – Так кто же ты? Из какого клана?

– Надеешься найти что-то обо мне? – она хмыкнула.

– Циньайдэ, давно пора представиться как положено, – по-доброму пожурил ее Ючжэнь.

– Да не то чтобы я особо скрывалась, – Иволга пожала плечами, – просто не хотелось ненужных ассоциаций, особенно в свете истории с Цинь Фэйсюй. Меня зовут Цю Сюхуа, Цю Сюхуа из клана Цинь Сяньян. Своих настоящих родителей я не знаю, меня приняли в клан совсем маленькой и воспитывали там, сколько помню.

– А как вы познакомились с Чжэнь-гэ? – полюбопытствовала Линлань. Чуньгуан со вздохом закатил глаза.

– Она просто пришла ночью к нам в дом, загадочная и опасная, – лукаво улыбнулся Ючжэнь. – Мой дагэ погиб при невыясненных обстоятельствах, и я гостил у эргэ, отпросившись из монастыря, надеясь, что вместе мы легче справимся с горем. Но тут появилась она, А-Хуа, – и заявила с порога, что знает убийцу. Я ушел с ней в ту ночь – пусть нам только предстояло найти общий язык.

– Нам пришлось пройти долгий путь – и к пониманию тоже, – Цю Сюхуа кивнула. – Я привела его в клан, к своей госпоже Цинь Мисюин – да, той самой Цинь Мисюин, что стала потом императрицей и истоком династии Цинь. Но тогда она была лишь дочерью главы клана, даже не наследницей, – и невестой дагэ Ючжэня, Си Шоуцзю. Она потеряла жениха, я же – шисюна, бывшего рядом со мной много лет. Я могла вообразить себе все что угодно, кроме того, что его смерть – лишь результат того, что он оказался не в том месте не в то время, – она горько мотнула головой. – Вы, наверное, слышали, что после Сошествия гор власть императора была абсолютной; кланы подчинялись ему, потому что их главы при вступлении в должность приносили клятву повиновения, нарушение которой влекло за собой и гибель самого главы, и гибель всего его клана. Глава Цинь Сяньян хотел это изменить: снять заклинание, освободить кланы. Шисюн не смог остаться в стороне.

– А-Хуа показала мне, как жил оклеветанный клан Цинь Сяньян все эти годы, и была рядом со мной, когда явилась чудовищная огненная птица и все кланы встали против нее и за людей плечом к плечу, – добавил Ючжэнь. – Я обязательно расскажу вам, Син-ди и Лань-мэй, и вашим родителям, если они пожелают, всю правду о нашей семье, о моих братьях; готов рассказать и кланам о тех днях, но А-Хуа, конечно же, знает больше. Она видела, как жили мои братья после моего… ухода и как менялись заклинатели и императорская власть.

Цю Сюхуа согласилась и добавила:

– Но кое о чем я хочу рассказать прямо сейчас. Что бы А-Чжэнь ни говорил, я ничуть не удивлена, что именно он стал новым божеством: у него были все задатки. Вы ведь знаете, что после Сошествия гор кланы пребывали в унынии и упадке, ведь боги не отвечали на молитвы и не делились более своей силой?

– Я читала об этом, – тут же отозвалась Инцзы. – А еще о том, что после битвы с чудовищем боги вернулись и вернули кланам свое покровительство – в награду за доблесть.

– Да, примерно так, – Цю Сюхуа вздохнула. – С одной стороны, хорошо, что тайну А-Чжэня сохранили, с другой – это значит, что замалчивается истинный подвиг, который он совершил. Чудовищная птица появилась как отголосок гнева некогда плененного кланом Чу Юн бога, и пострадали прежде всего невиновные. А-Чжэнь не мог вынести этого и замахнулся на невозможное – достучаться до самого Водного Дракона, владыки Небес, рассказать ему о страданиях заклинателей и попросить вернуть свою милость. И милость вернулась. И не надо так укоризненно на меня смотреть! Правда о твоем деянии должна быть известна всем, чтобы не принимали как должное те благословенные годы, наступившие при императоре Чэнь Шэньсине и императрице Цинь Мисюин. Процветанием кланы обязаны не только умелому руководству своих глав, но и тебе!

Ючжэнь поднял ладони в жесте смирения и промолчал, однако выглядел немного сердитым.

– Кстати, об императрице, – встрепенулась Линлань, что-то листая в гарнитуре. – Найденные в гробнице хроники в целом подтвердили официальную информацию: она, будучи женой императора, сохраняла за собой всю полноту власти главы клана Цинь Сяньян, что стабильно вызывало недовольство в кругах власти, так же стабильно пресекаемое императором. И еще у них были две дочери и сын…

– Все так, – кивнула Цю Сюхуа, – дочери Цзиньянь и Сиван, «Воспоминание» и «Надежда», а сын – Шуайцзян, «Прекрасный правитель».

– Так почему я регулярно встречаю упоминания о том, что Цинь Мисюин раньше уже была замужем и брак с императором для нее второй? Они с Си Шоуцзю успели пожениться?

– Нет. Но злым языкам выгодно было очернять неугодную им императрицу, да еще и из клана, который почти сто лет считался виновным в Сошествии гор, а простым людям и добрым сердцам нравилось думать, что госпожа Мисюин верна своей первой любви и вторично замуж вышла лишь из чувства долга перед кланом и вернувшим ему былое влияние императором. Причина же слухов одна – она действительно продолжала любить Си Шоуцзю до конца жизни. Знаете, какой скандал наделало рождение первого ее ребенка, Цзиньянь? О ком еще она могла быть воспоминанием, как не о прошлом возлюбленном? Придворные устроили бы бунт, не усмири их император. Чэнь Шэньсинь… – Цю Сюхуа на мгновение прикрыла глаза. – Чэнь Шэньсинь был сложным человеком. Простые люди любили его, союзники уважали, но те, кто знал, как он взошел на трон, не могли не бояться. Однако госпожа Мисюин всегда пользовалась его абсолютной защитой; не думаю, что за все время их брака он предал ее хотя бы мыслью. И брак их нельзя было назвать несчастливым: императрица и император взаимно почитали и уважали друг друга, пусть и ясно было, что его чувства куда глубже ее ответных. Но думаю, она все же его любила – так, как могла.

Линлань не ответила, переваривая услышанное.

Чуньгуан, прокашлявшись, заметил:

– Вроде бы не первый раз возвращаемся к тому, что вы застали живыми и реальными тех, кого я привык считать лишь историей, а все равно странно. Вы расстались будто вчера, но для вас вчерашний день – прошлый век, а для нас – только прошлые сутки.

– Память – удивительная вещь, – откликнулся Ючжэнь. – Говорят, что время раскрывает характер человека[240], но я теперь четко вижу, что оно проверяет на прочность и ее.

– А мне странно, что тот молодой господин, что спустился ко мне во время Шествия духов, был сам Янь Шуньфэн, сын госпожи Янь Хайлань, – заметила Инцзы почти растерянно. Цзисин посмотрел на нее: она сидела, нервно ковыряя землю носком ботинка. – Это ведь и правда он, госпожа Сюхуа, я не ошиблась? С ним ведь были близнецы-главы Вэй, я проверила потом по архиву…

– Все верно, это он, – Цю Сюхуа дотянулась и покровительственно накрыла ее руку своей. – Что же тут странного? Все великие главы и правители когда-то были молоды – и он, и Янь Хайлань. И если твой легендарный предок решил благословить тебя, то не сомневайся – ты того достойна.

– И если я помолюсь ему, он ответит?

– Он будет с тобой и без молитвы. Все они рядом с нами. Древние не видят сегодняшней луны, но сегодняшняя луна освещала древних – они жили в тех же землях, дышали тем же воздухом, смотрели в то же небо. Не думаю, что и теперь они ушли бесследно, главное – помнить. Кстати, Син-ди, – тут Цю Сюхуа повернулась к Цзисину, – у меня кое-что есть для тебя и Лань-мэй.

Покопавшись в рюкзаке, она извлекла на свет ленту для волос: судя по плотному переливчатому материалу, старинную, черную с серебряной вышивкой – горные пики и облачные завитки.

– Эту ленту подарил мне когда-то Си Шоуцзю, старший брат А-Чжэня и мой шисюн, – Цю Сюхуа вложила ее в руки Цзисину. Он непроизвольно вздрогнул, когда прохладный шелк коснулся ладоней. – Она была со мной все эти годы как память о том, чего уже не вернуть. Но теперь А-Чжэнь вновь со мной, – она улыбнулась Ючжэню, тот улыбнулся в ответ, – и пора отпустить прошлое. Тебе, Син-ди, и твоей сестре эта память нужнее: он достоин того, чтобы жить в ваших сердцах и стать частью семейной хроники. Мы расскажем вам все, что знаем, а вы – запишете.

– Буду ждать с нетерпением! Положись на меня, Хуа-цзе! – счастливо заверила Линлань, а Цзисин, растеряв все слова, просто сжал в пальцах это то ли наследство, то ли дар из другого мира. Быть может, это и была его судьба – хранить память? И сам он был лишь отголоском чьей-то далекой истории, звеном между прошлым и будущим?

Примерно через сяоши все стали расходиться. Братья Чжао, Инцзы, Синьшэн и Чуньгуан собирались проследить за работами в гробнице и около нее; Линлань, само собой, увязалась следом – ее университетские коллеги тоже обретались где-то тут; Ючжэнь и Цю Сюхуа отправились по своим новым божественным делам, какими бы они ни были, и Цзисин остался на пригорке один. Это не было в тягость – особенно теперь, когда буря в душе улеглась и он снова мог стать самим собой.

Впрочем, был ли он собой до всего, что случилось? Знал ли он себя, знал ли, куда и зачем идет? Знал ли он Ху-гэ – или Инцзы была права там, в гробнице? Цзисин всегда предпочитал инструменты людям. Треснувшая древесина гуциня не солжет тебе о своей ране, мелодия его струн не обернется ударом гонга от неправильного касания. Гуцинь можно починить – непросто, но можно. Человека же не оживить. Человек соврет, недоговорит, не поймет сам себя – и ты не поймешь тоже, как ни бейся, как ни старайся. Но может, она стоит того – попытка понять?

Или понимать целиком необязательно – достаточно просто любить? Просто помнить? Помнить, как помнит Ючжэнь.

Впрочем, понимал Цзисин теперь тоже больше. Отчасти благодаря Ючжэню: вместе с новой сущностью великий предок получил доступ к сведениям, казалось, из всех пластов бытия и, пусть и не смог пока пропустить сквозь себя все, узнал больше о мелодии, которая и привела их всех к этой точке. Печально-резкая песня циня не задумывалась ни как оружие, ни как призыв богов: написавший ее Хань Дацзюэ, ставший главой клана после битвы с огненной птицей, не хотел ни тревожить высшие силы, ни устраивать новых бедствий – лишь передать свою скорбь. Свидетель чужих трагедий, уцелевший в горниле битв, мучимый виной наблюдатель, потерявший меньше, чем любой из тех, кто его окружал, сосуд, наполненный чужим горем, которое не могло не выплеснуться, которое достигло Небес благодаря таланту и силе чувств.

Разве могла такая мелодия не тронуть Ху-гэ, пусть он и не знал этой истории?

Цзисин же теперь знал: и о том, сколько новых бед и радостей принесла эта музыка в конечном счете, и о гибели старого профессора, хранившего свиток с ней столько лет. О профессоре, впрочем, рассказал уже не Ючжэнь – Ши Линь.

Мысли об истинной личности «А-Линя» иногда всплывали в его голове, но никогда не задерживались надолго: Цзисин не думал, что они когда-нибудь встретятся. Что у них было общего? Один на двоих мертвый друг, который не счел нужным их познакомить? Любовь к музыке? Просто смешно. Но спустя неделю после возвращения из гробницы и несколько допросов в Министерстве общественной безопасности Цзисину вдруг написал Чэньшэ и поинтересовался, не против ли тот встретиться и поговорить кое с кем, кто будет рад подробностям о мелодии и божественных явлениях в обмен на множество дополнительных сведений о Тяньху. Надежность таинственного «кое-кого» он подчеркнул отдельно, и при всей своей подозрительности Цзисин не нашел причин отказаться.

И впал в ступор, увидев на пороге своей квартиры айдола, известного на всю страну, – пусть именно его визит казался совершенно логичным.

Ши Линь приехал с менеджером и охраной; квартира, и так небольшая, мгновенно стала тесной. Сопровождение тем не менее осталось деликатно ждать на кухне, и в мастерскую, служившую также гостиной и кабинетом, они прошли вдвоем. «А-Линь» задержался взглядом на его так и не стриженных волосах, каким-то дерганым жестом тронул свои, такие же длинные, улыбнулся почти не наигранно и поставил на стол коробку со сложенными пирамидкой конфетами. «Борода дракона»?

– Ненавижу сладкое, – ляпнул Цзисин, не подумав.

– А Тяньху его обожал.

И оба вдруг расхохотались – нервно, но без неловкости.

Они проговорили несколько сяоши кряду: о Тяньху, о музыке и стихах, о мелодии и богах, об истории и искусстве. Удивительно легко оказалось приоткрыть свое сердце кому-то, кто знал и любил того же, кого и он сам, пусть этого кого-то, их связующего звена, больше не было рядом. К концу беседы Цзисин подумал, что, возможно, судьба привела к нему нового друга взамен утраченного – заменить Ху-гэ было нельзя, но он и не пытался этого сделать.

Перед уходом Ши Линя – тот и так задержался и сдвинул какую-то репетицию – появился Ючжэнь. Приветливо поздоровался, завязал короткую, но учтивую беседу, а после ухода гостей вдруг сказал:

– А ты знал, сяньди, что господин Ши тоже из потомков Вэй Далян? – И видя откровенное изумление, пояснил: – Вижу, вряд ли. Да он и сам не знал и не знает. Сколько же чудесных открытий нам предстоит! Обязательно сходим на концерт.

Ши Линь с тех пор писал регулярно – настолько регулярно, насколько мог айдол с одним выходным за месяц в расписании. Рассказывал, что виновных привлекли к ответственности; он, кажется, сам приложил к этому руку по мере сил. Что у него есть идея создать фонд поддержки молодых музыкантов имени «Пути журавля» в память о Тяньху и группе. Что культурный центр Чжао Ляо предложил ему совместный проект: серию документальных передач о городах Великого пути чудес, где он должен стать лицом и рассказчиком. Что летом, если Цзисин захочет, они могут съездить в Ляо – к родителям Тяньху. «Они будут рады познакомиться с человеком, так много сделавшим для их сына».

Цзисин не был уверен, что сделал достаточно, но согласился.

Цинь Фэйсюй активно пытались реабилитироваться; в каком-то виде замешанные в этом деле Чжао Ляо вызвались помогать. Пожалуй, это было хорошо. Злость Цзисина не прошла, но утихла; он понимал, что клан должен оправиться – слишком многое было на них завязано, – пусть и не собирался кого-то прощать. Прощение оставалось Ючжэню и таким, как он. Цзисин был обычным человеком: резким, обидчивым, яростным. Не героем и не святым.

Возможно, в этом и была его сила. Там, где героев ломает, обычные люди отряхиваются и идут дальше, шаг за шагом, изо дня в день.

Герои всегда одни. Он же не был один.

Жизнь повернула странно: ему писал теперь не только Ши Линь, но и Чэньшэ, лишь положивший тем своим сообщением начало, и Чэньбо, потихоньку возвращающийся в норму, и Чуньгуан, с которым они внезапно спелись на почве едкости характеров, и Инцзы, заботливая сверх всякой меры, и даже Синьшэн, всерьез заказавший ему реставрацию старинной флейты, найденной им в гробнице, – с разрешения главы раскопок, конечно, и с подписанием кучи бумаг. Линлань тоже заглядывала чаще, будто сломав наконец ту стену отчуждения, которая воздвиглась меж ними в подростковые годы. Заходили и Ючжэнь с Цю Сюхуа – через стену, а не через дверь, как все приличные гости.

Жизнь поворачивала и петляла, как извилистая река, но Цзисин не боялся, что течение выбросит его на мель: у него была работа. У него были друзья. У него была память.

Он хотел идти дальше – рука об руку со всем, что делало его собой.

Такого скандала в их семье не было, даже когда родители обнаружили ее переписку с Чуньгуаном. Инцзы думала, что отец убьет ее – и не фигурально. Пожалуй, от того, чтобы отвесить ей оплеуху, его остановили только люди вокруг – и, может, Чэньшэ, поддерживающий ее под локоть и все так же готовый к бою. Отец попытался выдрать ее руку из его, но тот не пустил, задвинул себе за спину. Несколько мгновений Инцзы позволила себе просто стоять, надежно закрытая этой спиной; она малодушно подумала, что если скажет слово – одно только слово, – Чэньшэ ни за что не даст ее увести, даже если придется драться.

Но она должна была пройти через это.

Инцзы шагнула вперед, подавляя желание вцепиться в него и никогда, никогда больше не разжимать пальцы, но Чэньшэ прикоснулся к ней сам – поймал за ладонь.

– Ты уверена? – спросил он, не обращая внимания ни на Янь Цяньвана, ни на испуганных, шумящих людей вокруг. – Если не хочешь, я могу забрать тебя в Ляо. Мы разберемся.

Инцзы не хотела, но это ничего не меняло. Она покачала головой, и он отпустил. Только сказал тихо и четко, глядя Янь Цяньвану в глаза:

– Не думайте, что я не посмею вмешаться только потому, что вы глава клана, – от лица Чжао Ляо или от своего собственного.

– Наглый щенок! – прошипел отец и потащил дочь в машину, ничего не спрашивая и ничего не слушая. Всю дорогу до дома он молчал: побледневший, страшный, вцепившийся в лежащий на его коленях меч. Слепящее голубое сияние прорывалось из ножен у рукояти, и в голове Инцзы все крутилась мысль: если отец захочет, он разрубит машину пополам.

В резиденции его прорвало, как только закрылась дверь. Он орал так, что звенели стекла; Инцзы ощущала, как бьет во все стороны ци, выплескивающаяся из его горла вместе с криком. Он кричал, что она позорит клан. Что она нарушает закон. Что она не имеет права подвергать опасности свою жизнь, пока у клана нет второго наследника. Что она не смеет общаться с такими людьми. Прибежавшая на шум мать испуганно замерла у стены; Инцзы же просто стояла, и слушала, и смотрела. Первой реакцией было сжаться; сделать так, как она делала всегда, – перетерпеть, поплакать, сбежать, ненавидя себя за бессилие. Второй – закричать в ответ. Но как? Как она смела?..

«Но как смеет он?» – пришла первая мысль. «Как ты можешь бояться отца после того, что сегодня пережила? Больше того, что сегодня пережила?» – последовала вторая.

И Инцзы открыла рот.

Первым, что она сказала, было «нет». Вторым: «Ты неправ». Потом слова полились сами – бушующим потоком, сметающим все на своем пути. Янь Цяньван был сильным заклинателем, но и в ней что-то изменилось после того, как губы Янь Шуньфэна коснулись ее лба. Стекла дрожали от слов отца и трескались от ее.

Инцзы не запомнила многого; пришла в себя она только следующим вечером, подскочив на кровати и едва не сбив со столика рядом поднос с остывшей едой. Но одна фраза, главная фраза, до сих пор отдавалась в ее голове ясно и четко:

– Ты хотел, чтобы я была Янь Хайлань? Она ни у кого не спрашивала, что ей делать! Что же тебе тогда не нравится?!

Стало мучительно стыдно: за то, как она повела себя с отцом, за то, как необдуманно поступила. Ведь действительно: почему она решила, что может лезть в гробницу? Что может вредить клану? Она не хотела плохого, но…

Но с другой стороны, почему она не могла хоть раз сделать то, чего хотела сама? Она еще не была главой и не отвечала ни за чью жизнь, кроме собственной. К тому же… Если старых богов больше нет, так ли важно, кто сменит отца – Инцзы или кто-то другой? Она не выбирала быть наследницей. Должна ли она нести эту ношу?

Есть ли у нее другой путь?

Не найдя в себе сил общаться сейчас с родителями, Инцзы выскользнула на веранду прямо через окно спальни и сбежала в сад. Там она и спряталась среди расцветающих персиковых деревьев, как часто делала в детстве, когда уже не могла выносить брань отца или учителей, надеющихся, что она, как дочь великого рода, освоит программу быстрее и легче других. Она сидела, обняв колени в простых шерстяных брюках – тех же, в каких вернулась домой, тех же, в каких уехала отсюда, возжелав приключений, – и бессмысленно смотрела вдаль, туда, где тихо шумело скрытое стволами море. Что ей делать теперь? Извиниться? Вновь стать – пытаться быть – почтительной дочерью?

Она давно уже не думала о Янь Хайлань всерьез, и это ее удивило. Тогда, в гробнице, когда Цзисин вдруг слетел с катушек, она просто пошла и сделала – остановила, сказала то, что сказала. Инцзы не думала: «А как бы поступила Она, Янь Хайлань?» Не думала: «Она бы справилась лучше?»

Так стоило ли продолжать за нее цепляться?

И все же она чувствовала, что не готова расстаться с ее образом до конца. Пока нет.

С земли Инцзы подняло странное ощущение – словно что-то звало ее назад в дом. Она нерешительно поднялась и поспешила в главный зал, ступая все быстрее и быстрее. Они с родителями вошли в комнату одновременно, пусть и с разных сторон. А потом вдруг появился Ючжэнь: словно соткался из сумерек и морского бриза, незнакомый, величественный и строгий, в старинных одеждах всех оттенков цин, от изумрудного до лазурного, с волосами, убранными в гуань. Он поклонился – едва кивнул головой – и просто сказал:

– Глава Янь, прошу вас уделить мне время.

От него веяло силой, мягкой, но подчиняющей, и отец не посмел возразить – просто не смог бы. Они ушли, а Инцзы с матерью остались. Молчала та недолго:

– Кто этот юноша? И правда бог?

Значит, последние новости им все же донесли. Голос матери звучал почти робко, но Инцзы ответила с решимостью, которой не чувствовала:

– Да. Новый и настоящий.

– И вы знакомы?

Она задумалась на мгновение.

– Мы, пожалуй, друзья. Он спас мне жизнь дважды.

Мать ненадолго притихла, а потом вдруг начала расспрашивать о случившемся в гробнице и у Гротов Тысячи богов: осторожно, боязливо даже, но с искренним интересом. И Инцзы ответила: также осторожно, долго подбирая слова, но ответила. Странно было, и приятно, и больно почти – разговаривать с матерью так, по душам, впервые за долгое, долгое время одних лишь приветствий, прощаний и дежурных вопросов о делах. Могли ли они починить то, что было сломано так давно? Что и не было построено?

Инцзы загадала: если у них получится помочь Жэньго, действительно помочь, то она справится и с родителями. Глупо ставить рядом столь неравноценные вещи, но…

Отец, задумчивый и торжественно-спокойный, вышел из кабинета. Ючжэнь ступал за ним с полуулыбкой на лице. Он обратил глаза на Инцзы – ничуть не изменившиеся, все такие же добрые и человеческие:

– Рад был повидаться, молодая госпожа Янь. Осмелюсь предложить показать вашему достопочтенному отцу видеозапись, сделанную господином Чуньгуаном. Возможно, увиденное своими глазами убедит его быстрее. Я также взял на себя смелость напомнить ему о том, что весна – время орхидей, а осень принадлежит хризантемам[241]. Не забывайте о том, что вас благословил ваш предок, уважаемый Янь Шуньфэн, и ваша сила сияет теперь так ярко, как никогда ранее. Она глубокого синего цвета, пусть и рождена из голубого[242]. Мы вскоре увидимся вновь, и уважаемый глава не станет препятствовать.

Уважаемый глава не был с этим согласен и все же продержал Инцзы дома неделю. Он съездил на спешно созванный Совет кланов в У Минъюэ и привез оттуда весть об отозванном согласии на брак между ней и Синьшэном; Инцзы отметила с младшим господином это радостное событие распитием чая по шэньло. Родители, похоже, больше не настаивали на том, чтобы контролировать ее аккаунт, но она все же создала себе новый, с бабушкиной гарнитуры, – из соображений безопасности.

Бабушка же неизменно писала ей каждый день, наставляя не забывать завтракать, обедать и ужинать. Присоединялся к ней и Чэньшэ. Инцзы могла бы сказать «заботливый, как старший брат», но он не был ей братом, как, пожалуй, и просто другом. Что-то окончательно изменилось между ними, и она не знала, плохо это или хорошо.

Независимо от этого, сначала Инцзы нужно было уладить одно дело.

Когда отец наконец-то выпустил ее из дома, она тут же отправилась в гробницу. Работа шла полным ходом; проще было найти здесь еще какой-нибудь заклинательский артефакт, чем хотя бы один квадратный чжан, на котором никто не копал, не сортировал или не чистил очередные вызволенные из плена усыпальницы предметы. Инцзы пришлось постараться, чтобы найти Чуньгуана, но она чувствовала, что он здесь. И не ошиблась.

Им все же пришлось отыскать уголок без людей, чтобы поговорить, и эти поиски отняли больше времени, чем сама беседа.

– Как ты? – спросил он просто. Они так и не смогли обсудить то неслучившееся между ними: сначала были родители, влезшие в переписку, потом – гробница и ритуал. Не лучшее время, чтобы выяснять отношения.

– Я в порядке, – ответила Инцзы искренне и улыбнулась, не чувствуя ни вины, ни печали. Действительно ли она любила Чуньгуана – не сейчас, тогда? Или ей просто хотелось любить, хотелось чувствовать себя живой и значимой? – Прости, что не ответила тогда. Поссорилась с родителями, а потом… сам знаешь.

– Я рад, – он тоже улыбнулся. – Значит, никаких обид? Сама знаешь, что я не хотел причинить тебе боль. Просто…

– Я знаю. – Она крепко сжала его руку. – Спасибо за то, что поступил так, как поступил.

Чуньгуан рассмеялся.

– Однако. Ну, если недопониманий и вопросов больше нет… Будем коллегами? Может, друзьями?

Инцзы кивнула:

– Попробуем быть.

И они вместе вернулись к гробнице.

После Инцзы приезжала сюда постоянно; честнее было бы даже сказать, что почти отсюда не уезжала. Отец, притихший то ли из-за Ючжэня, то ли из-за Совета, то ли из-за ее внезапного отпора, не возражал – только в очередной раз напомнил, что она не должна пятнать честь клана чем бы то ни было.

Инцзы не стала спорить – все эти склоки начали казаться вдруг совершенно бессмысленными.

Вокруг нее было как никогда много людей – тех, кого она по праву могла называть друзьями, но внутреннее оцепенение все не проходило. Ей нужно было что-то делать, двигаться дальше, решать свою судьбу – сейчас, когда отец наконец чуть ослабил цепи, но что-то мешало, не давало шагнуть вперед. Она знала, что это – Янь Хайлань. Сколько лет она прожила, поставив ее на пьедестал, – далекую, величественную, непонятную? Сколько лет думала, что должна быть такой же? Инцзы знала о ней все и ничего. Что такое сухие слова историков и такие же сухие слова отца, всегда, безусловно, знавшего все лучше всех?

Возможно, Инцзы повезло, а возможно, ее направила сила Янь Шуньфэна, теперь текущая по ее меридианам, но в один из дней в комнате, посвященной Янь Цзи, она нашла его – простой бамбуковый футляр со странной печатью, не поддававшейся никаким усилиям и известным ей заклинаниям. Инцзы промаялась над ней с четверть сяоши, отчего-то уверенная, что должна увидеть содержимое первой, но печать не поддавалась. Однако стоило ей в сердцах, утирая рукавом заслезившиеся вдруг глаза, пожелать, чтобы футляр открылся, как печать вдруг рассеялась.

А внутри… внутри лежала скромная личная печать из обсидиана с иероглифами [243]. Еще – несколько документов, написанных одной рукой. Распоряжения, отчеты о доходах и тратах, официальные письма в другие кланы… Инцзы жадно вчитывалась в ровные, четко выведенные символы, не в силах поверить, что именно держит в руках.

А потом она добралась до отрывков из дневника.

Инцзы не знала, сколько просидела так, сжимая в руках тонкую бумагу, чужие древние слезы, чужие древние боль и любовь. Янь Хайлань была третьей дочерью главы клана Янь; ее старшие братья погибли в Сошествии гор, отец – от искажения ци. Она стала главой в семнадцать. Она выбрала себе в мужья незнакомца, принесенного морем, не то духа, не то человека. Она пожертвовала собой в битве с огненной птицей, чтобы спасти заклинателей и простых людей, оставив править уже сына. Инцзы знала все это, но никогда прежде не чувствовала за этими строчками жизни, чужой, похожей и непохожей на ее.

Янь Хайлань никогда не была лишь строчками на бумаге и богиней на постаменте. Она всегда была просто женщиной, просто человеком – и она, Инцзы, тоже могла им быть. Человеком из плоти и крови. Обычным человеком.

Если эта слабость была позволена даже Янь Хайлань, то позволена и ей.

И что-то наконец-то разжалось внутри.

• Цинь Шихуанди, первому китайскому императору. Именно с поста о раскопках его гробницы и появилась идея книги, которую вы держите в руках. Меня так заинтересовал тот факт, что значительная часть гробницы до сих пор не раскопана и что внутри может обнаружиться все что угодно, что одна деталь потащила за собой другую. И вот мы здесь. И гробница в сюжете тоже здесь.

• Priest и ее удивительной способности миксовать всякие мифологию-заклинательство и современность. Было очень здорово исследовать вопрос, какими могли бы стать «летающие китайцы» в условно современном мире.

• Сяо Чжаню, который не только вдохновил на одного из самых без преувеличения ярких персонажей «Циня», но и поддерживал все время работы над книгой: своим волшебным голосом и своей потрясающей улыбкой. Спасибо, Чжань-гэ, в мелодии «Циня» есть и твоя партия.

• Ван Ибо, целеустремленности и упрямству которого можно только позавидовать – и вдохновиться на собственные свершения, чтобы по возможности не отставать. Спасибо, что вновь и вновь открываешь для меня красоту окружающего мира и глубины человеческой души.

• Гиду Александре, которая сделала нашу поездку в 2023 году на Алтай незабываемой. Именно тогда я по-настоящему прониклась природой и услышала ее голос. А участие в концерте традиционных инструментов вдохновило на одну из самых важных и ярких сцен «Циня».

• Моему замечательному супругу Даниилу, который понимает меня и поддерживает во всем: от коллекции мерча до поездок и прочих авантюр. Спасибо, что помогаешь мне узнавать все новые и новые подробности о самой себе.

• И конечно же, моему соавтору Ладе, которая вновь поддержала меня и прошла вместе со мной этот путь по земле и небесам. Мелодия «Циня» вновь свела нас, и лучше просто быть не могло.

Первая и главная благодарность – моей дорогой Зое, ввязавшейся в это приключение вместе со мной. Снова. Хотя, пожалуй, наше приключение и не заканчивалось: работа над «Мечом» перетекла в работу над «Цинем» очень плавно, несмотря на мой перерыв на выгорание. Спасибо, что подхватывала даже самые безумные идеи; спасибо, что порой тянула книгу за нас двоих; спасибо, что подбадривала, поддерживала и захваливала (ну, местами я действительно заслужила). Спасибо, что не дала бросить все.

И вот он результат – наш прекрасный «Цинь»! Давай же споем радостно.

Вторая благодарность – нашим героям. Спасибо, что появились и помогли рассказать эту историю. Си Цзисину отдельное спасибо за характер, который он не побоялся показать, Янь Инцзы – за то, что просто не побоялась, Чжао Чэньшэ – за то, какой он хороший.

Си Шоуцзю из «Меча» за то, что я все еще что-то чувствую по поводу его судьбы и позиции.

Далее. Спасибо:

Меры длины

Цунь (кит. 寸, cùn) – примерно 3 см.

Чи (кит. 尺, chǐ) – примерно 33 см.

Бу (кит. 步, bù) – примерно 1 м (ширина шага).

Чжан (кит. 丈, zhàng) – примерно 3 м.

Инь (кит. 引, yǐn) – примерно 33 м.

Ли (кит. 里, lǐ) – 500 м.

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственные редакторы Анна Штерн, Александра Кашканова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Дарья Игнатова

Иллюстрация на обложке KATIKO

Иллюстрации на форзаце и нахзаце, оформление блока Oskolock

Леттеринг Алена Десяткина (alen.desy)

Корректор Наталья Воробьева