Санкт-Петербург, апрель 1817 года. Зимний дворец.

Княжна Анастасия Григорьевна Шаховская проснулась затемно — по привычке, которую выработала за три года службы. За окном еще было черно, только редкие фонари на набережной слабо золотились в предрассветной мгле, отражаясь в свинцовой воде Невы. Где-то вдали прокричал ночной сторож, возвещая конец смены, и снова наступила тишина — та особенная, петербургская, когда город замирает перед пробуждением.

Двадцать два года. Она чувствовала их тяжесть — не возрастную, а ту, что складывается из ответственности, бессонных ночей и вечного напряжения при дворе. Камер-фрейлина императрицы — это звучало гордо, но за этой гордостью стояли долгие часы на ногах, тихие интриги, умение молчать и улыбаться, когда хочется плакать.

Горничная Ариша уже ждала с кувшином воды. Анастасия слышала, как та возится за ширмой, как плещет воду в медный таз, как позвякивает гребнями и шпильками. За три года они притерпелись друг к другу, и Анастасия ценила эту девушку за молчаливость и расторопность.

— Ваше сиятельство, платье готово, — сказала Ариша, разворачивая придворное платье из бледно-голубого шелка. — Сегодня будет утренний прием.

— Знаю, — ответила Анастасия, вставая с постели.

Она накинула халат — теплый, домашний, подаренный матерью на прошлое Рождество, — и подошла к умывальнику. Вода пахла медью и была обжигающе холодной. Анастасия умылась, провела мокрыми пальцами по вискам, прогоняя остатки сна. В зеркале отражалось бледное лицо с правильными, чуть резковатыми чертами: высокий лоб, темные брови вразлет, глаза цвета осеннего неба — серые, с золотистыми искрами, которые появлялись только при ярком свете. Она была красива той холодной, породистой красотой, которая не нуждается в румянах и улыбках.

— Помоги одеться, — сказала она, отходя от зеркала.

Ариша подала корсет — жесткий, на китовом усе, стягивающий талию до неприличной узости. Анастасия задержала дыхание, пока горничная затягивала шнуровку. Это было привычно и унизительно одновременно — как многое при дворе. Затем юбки — три слоя, шелестящие, накрахмаленные, — и наконец само платье: бледно-голубой шелк, отделанный серебряной вышивкой, с завышенной талией, как требовала мода ампир. Декольте было откровенным — плечи и грудь почти не прикрыты, только тонкая цепочка с маленьким жемчужным крестиком, который Анастасия никогда не снимала.

— Шаль? — спросила Ариша.

— Не надо. В залах топят.

Анастасия взглянула на себя в зеркало. Безупречно. Именно такой ее должна была видеть императрица — спокойной, собранной, готовой к любым прихотям.

Она вышла из комнаты и пошла по анфиладе. Зимний дворец просыпался — слуги бесшумно скользили по коридорам, где-то далеко слышались приглушенные голоса и звон посуды. Анастасия любила этот час — тихий, почти пустой, когда дворец принадлежал только тем, кто служил здесь, а не тем, кто развлекался. За окнами, выходящими на Дворцовую площадь, уже брезжил рассвет — бледно-розовый, обещающий ясный день. Но Анастасия знала: петербургская погода обманчива. К полудню может набежать туман, а то и дождь.

Покои императрицы Елизаветы Алексеевны находились на втором этаже. Анастасия вошла, поклонилась дежурной камер-фрау — строгой пожилой немке, которая служила еще при Екатерине, — и направилась в спальню. Императрица уже сидела в кресле у окна, в утреннем шелковом халате, с книгой на коленях. Она была бледна — еще бледнее обычного, — под глазами залегли синеватые тени. Елизавета Алексеевна плохо спала последнее время, и Анастасия знала почему. Слухи о предстоящей помолвке великого князя Николая Павловича с прусской принцессой Шарлоттой волновали весь двор, но императрицу особенно: она сама была немецкой принцессой, и приезд молодой соотечественницы будил в ней смутные, невеселые воспоминания о собственной юности — о том, как ее, пятнадцатилетнюю, привезли в чужую страну и обвенчали с человеком, который ее не любил.

— Ваше величество, — Анастасия сделала реверанс, — вы позволите помочь?

— Да, Шаховская, подойдите.

Анастасия помогла ей встать, подала халат, затем — дневное платье из темно-зеленого бархата, строгое и величественное. Императрица была невысокой, хрупкой, и в ее движениях чувствовалась усталость, которую не могли скрыть ни безупречные манеры, ни дорогие ткани.

— Что вы читали вчера вечером? — спросила Анастасия, затягивая шнуровку.

— Письма, — ответила императрица. — Княгиня Горчакова прислала из имения. Она пишет, что ландыши расцвели.

— Это радостные новости, ваше величество.

— Радостные, — согласилась императрица. — Я скучаю по ней. Она была добра ко мне.

Анастасия не ответила. Она знала княгиню Горчакову — ту самую англичанку, которую ее тетка, графиня Шувалова, приняла в Лондоне. Их история была известна при дворе: фиктивный брак, скандал, любовь. Анастасия не осуждала — она слишком хорошо знала, что такое жить по чужим правилам.

Через час императрица была одета и готова к утреннему приему. Анастасия взяла коробку с письмами — часть из них уже была прочитана, часть ждала ответа. Она перебирала их, раскладывая по стопкам: официальные, личные, от родственников.

— Шаховская, — сказала императрица, садясь за туалетный столик. — Почитайте мне письмо княгини Горчаковой. То, где она пишет о ландышах.

Анастасия нашла нужный лист и начала читать — ровным, спокойным голосом, не торопясь, с легкой улыбкой. Письмо было теплым, почти домашним: Софи описывала, как в имении наконец собираются построить оранжерею (стоимостью в пять тысяч рублей ассигнациями — Анастасия мысленно отметила, что это целое состояние для провинции), как цветут ландыши в кадках, как она учит русский язык и каждый день делает успехи. Она благодарила императрицу за книгу стихов и обещала прислать рисунок усадьбы, который сама нарисовала акварелью.

Императрица слушала с полуулыбкой, и Анастасия видела, как уходит напряжение с ее лица. Сейчас, в этот короткий миг, она была не императрицей, а просто женщиной, которая скучает по подруге.

— Хорошо, — сказала Елизавета Алексеевна, когда чтение закончилось. — Отложите это письмо. Я отвечу сама.

— Слушаюсь, ваше величество.

Утренний прием начался в десять. В тронном зале уже собирались придворные — дамы в одинаковых придворных платьях (пошив каждого стоило не меньше трехсот рублей, что равнялось годовому жалованью армейского капитана), кавалеры в мундирах и фраках. Анастасия стояла за спиной императрицы, рядом с другими фрейлинами, и смотрела на это море лиц, лент, орденов, кружев. Воздух был тяжелым от духов — розовая вода, жасмин, амбра, — и от ладана, который курился в углах зала.

— Настя, ты сегодня бледная, — шепнула Мария Долгорукова, стоявшая слева. Ее голос был приторно-сладким, но глаза — холодными и цепкими. — Не выспалась?

— Выспалась, — ответила Анастасия, не глядя на нее.

— А я слышала, что у тебя роман с гвардейским офицером, — продолжала Мария, поигрывая веером из слоновой кости. — Говорят, ты влюблена. Какой-то поручик Семеновского полка.

— Глупости, — отрезала Анастасия. — Не слушай сплетни.

Мария обиженно поджала губы, но замолчала. Анастасия знала ее слишком хорошо — эта внешняя дружелюбность была маской. Под ней пряталась зависть, мелкая и колючая. Мария была ниже рангом, не так близка к императрице, и это ее бесило.

Прием тянулся долго. Придворные подходили, кланялись, произносили положенные фразы. Императрица отвечала вежливо, но без тепла — она устала от этой вечной игры. Анастасия следила за каждым движением, готовая подать платок, поправить шаль, поднести нюхательную соль. Ее ноги гудели от стояния на одном месте, но она не позволяла себе даже вздохнуть.

Когда прием закончился, императрица ушла в свои покои, а фрейлины разошлись по своим делам. Анастасия направилась в комнату, где хранились бумаги — нужно было разобрать корреспонденцию, ответить на несколько писем от имени императрицы.

В коридоре ее догнала Мария.

— Настя, постой.

Анастасия остановилась, повернулась. Мария выглядела возбужденной — глаза блестели, на щеках горел лихорадочный румянец.

— Что?

— Ты слышала новость? Императрица устраивает весенний бал. Через две недели. Говорят, будет весь двор.

— Слышала, — ответила Анастасия. — И что?

— Говорят, будет весь двор. И великий князь Николай Павлович тоже. Он еще не уехал в Берлин.

— Мне все равно, — сказала Анастасия, хотя внутри что-то екнуло от нехорошего предчувствия.

Мария усмехнулась — той самой усмешкой, от которой у Анастасии сводило зубы.

— Конечно, тебе все равно.

Она развернулась и ушла, оставив Анастасию с неприятным осадком в душе.

Анастасия вернулась к бумагам, но мысли путались. Она не хотела думать о бале, о великом князе, о том, что Мария снова пытается ее задеть. Она просто хотела делать свою работу хорошо, быть полезной императрице и не давать поводов для сплетен.

Но при дворе это было невозможно.

Вечером, когда императрица легла спать, Анастасия вышла на балкон своих покоев. Нева блестела внизу, темная и холодная, как расплавленный свинец. На том берегу горели огни — кое-где светились окна, кое-где мерцали фонари карет. Где-то вдалеке играла музыка: доносились звуки романса, исполняемого на арфе. Петербург жил своей ночной жизнью, не зная, что Анастасия Шаховская стоит на балконе и чувствует себя бесконечно одинокой.

— Весенний бал, — прошептала она.

Она не знала, что этот бал изменит ее жизнь. Но что-то внутри подсказывало — нужно быть готовой.

Санкт-Петербург, конец апреля 1817 года. Зимний дворец.

Весенний бал был событием, которое готовили за месяц. Анастасия чувствовала это напряжение во всем: в том, как слуги бесшумно сновали по коридорам, неся подносы с хрусталем и серебром; как портные заканчивали последние примерки, сшивая платья за три бессонные ночи; как императрица становилась все тише и задумчивее. Елизавета Алексеевна не любила больших балов — они напоминали ей о том, как она сама когда-то приехала в Россию, молодой, испуганной, чужой. Но бал был необходимостью, и она готовилась к нему с той тихой покорностью, которую Анастасия научилась уважать.

За три дня до бала императрица позвала Анастасию к себе.

— Шаховская, — сказала она, перебирая шкатулки с драгоценностями. — Вы поможете мне выбрать украшения. Я хочу быть... не слишком яркой, но и не слишком скромной.

— Ваше величество, — ответила Анастасия, — вы всегда прекрасны.

Императрица слабо улыбнулась.

— Вы льстите.

— Я говорю правду.

Они провели час за туалетным столиком, перебирая жемчуга, бриллианты, сапфиры. Анастасия знала вкус императрицы — та предпочитала изящную простоту. В итоге выбрали нитку крупного жемчуга (каждая жемчужина стоила не меньше ста рублей) и небольшие серьги с аквамаринами — под цвет бледно-голубого платья.

— А вы, Шаховская, что наденете? — спросила императрица, закрывая шкатулку.

— Темно-синий бархат, ваше величество. С серебряной вышивкой. Платье уже готово — портной взял за него двести пятьдесят рублей, но оно того стоит.

— Хороший выбор. Вы будете красивы.

Анастасия поклонилась, но на душе было тревожно. Ей не хотелось быть красивой. Не на этом балу.

Вечером, накануне бала, к ней в комнату зашла Мария. Они не были подругами, но Мария часто появлялась без приглашения, и Анастасия научилась терпеть ее визиты.

— Ты уже выбрала платье? — спросила Мария, усаживаясь на кушетку и бесцеремонно оглядывая комнату.

— Да.

— Покажи.

Анастасия указала на вешалку, где висело темно-синее бархатное платье с серебряной вышивкой — неброское, но дорогое. Мария окинула его завистливым взглядом.

— Хорошее, — сказала она. — Но, наверное, слишком скромное для такого бала. Ты не боишься затеряться среди других дам?

— Мне нравится.

— Ты всегда была скромницей, — усмехнулась Мария, поправляя локон. — А я взяла розовое с бриллиантами. Хочу, чтобы меня заметили. Отец заплатил за него четыреста рублей — представляешь? Но что не сделаешь ради положения.

— Заметят, — спокойно ответила Анастасия. — Не сомневайся.

Мария хотела еще что-то сказать, но передумала, поджала губы и вышла. Анастасия смотрела ей вслед и думала: «Что ты задумала?»

Бал начался в восемь вечера.

Залы Зимнего дворца сияли огнями. Сотни свечей — восковых, дорогих, с золотыми кистями — отражались в зеркалах, создавая иллюзию бесконечного пространства. Золото лепнины мерцало, паркет блестел, как ледяная гладь, и воздух был тяжелым от аромата цветов — в каждой нише стояли вазы с живыми розами и гиацинтами, доставленными из оранжерей Царского Села. Анастасия шла по анфиладе, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она была готова. Платье сидело идеально — бархат мягко облегал фигуру, серебряная вышивка мерцала при каждом движении. Волосы уложили в высокую прическу с локонами, падающими на плечи, — на это ушло полтора часа. На шее — маленький жемчужный крестик, единственное украшение, которое она никогда не снимала.

Императрица уже была на месте — в бледно-голубом, с жемчугом, она выглядела уставшей, но величественной. Рядом с ней стоял император Александр Павлович — высокий, с грустными глазами, в парадном мундире с аксельбантами. Он улыбался, но улыбка не доходила до глаз. Говорили, что император давно потерял интерес к светским развлечениям и все чаще проводил время в молитвах и чтении Библии.

Анастасия заняла свое место среди фрейлин. Мария стояла в первом ряду, в розовом, сверкая бриллиантами, и бросала на нее быстрые, колючие взгляды.

Оркестр заиграл полонез — торжественный, размеренный. Бал начался.

Первый танец Анастасия танцевала с пожилым графом, другом ее отца, который тяжело дышал и наступал ей на ноги. Второй — с молодым камер-юнкером, который забавно косил глазами и все время извинялся. Третий — с братом.

Сергей Шаховской был в гвардейском мундире — темно-зеленом, с золотыми эполетами, при шпаге. Он был старше Анастасии на пять лет, служил в Преображенском полку и считался одним из лучших офицеров. Сегодня он выглядел особенно торжественно — серьезный, подтянутый, с твердым взглядом серых глаз.

— Настя, — сказал он, когда они закружились в вальсе. — Ты сегодня прекрасна. На тебя все смотрят.

— Ты сегодня тоже, — ответила она. — Только не наступай мне на ноги.

— Я никогда не наступаю, — усмехнулся он, легко ведя ее в повороте. — В отличие от некоторых.

Он кивнул в сторону Марии, которая танцевала с каким-то пожилым генералом и явно была недовольна партнером.

— Не злословь, — сказала Анастасия. — Еще услышит.

— Пусть слышит.

Он был единственным человеком, с которым она могла быть собой — не фрейлиной, не княжной, не гордячкой, а просто сестрой. Но танец быстро кончился, и Сергей отвел ее к месту, поклонился и ушел — его ждали товарищи по полку.

Анастасия осталась у колонны, наблюдая за танцующими. Вдруг она почувствовала чей-то взгляд.

Великий князь Николай Павлович стоял в дверях зала. Он был высок, строен, в белом гвардейском мундире с голубой андреевской лентой через плечо. Его лицо — правильное, красивое, с холодными, но живыми глазами — было обращено в ее сторону. Не на нее — в ее сторону. Он смотрел на зал, но взгляд его на секунду задержался на ней, и Анастасия почувствовала, как внутри все сжалось.

Она отвела глаза.

Через несколько минут великий князь начал танцевать. Он приглашал фрейлин одну за другой — сначала Марию (та просияла и почти вспорхнула), потом другую, потом третью. Анастасия стояла у колонны, стараясь не смотреть, но все равно следила за ним краем глаза. Он двигался легко, грациозно, с той врожденной аристократической плавностью, которая дается не воспитанием, а кровью. О нем говорили, что он строг, требователен, но справедлив. Говорили, что его боятся, но уважают.

— Княжна, — раздался голос рядом.

Она обернулась. Перед ней стоял один из адъютантов великого князя — молодой, румяный, в мундире с аксельбантами.

— Его высочество приглашает вас на мазурку.

Анастасия почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она не могла отказаться — это было бы оскорблением. Она кивнула, взяла адъютанта под руку, и он провел ее к великому князю.

Николай Павлович поклонился — чопорно, но без лишней церемонности.

— Княжна Шаховская? — спросил он. Его голос был низким, с легкой хрипотцой.

— Да, ваше высочество, — ответила Анастасия, делая реверанс.

— Я слышал о вас. Моя невестка, императрица, часто упоминает ваше имя. Говорит, вы умны и усердны.

— Мне приятно, ваше высочество.

Они начали танцевать. Мазурка была быстрой, резкой, с неожиданными поворотами и притопами. Великий князь вел уверенно, почти властно, но не грубо. Анастасия чувствовала его руку на своей талии — сильную, теплую, — его дыхание у виска, его взгляд — внимательный, изучающий, холодный. От него пахло дорогим одеколоном и табаком.

— Вы давно служите при дворе? — спросил он.

— Третий год, ваше высочество.

— И вам не надоело?

— Нет, ваше высочество. Я люблю свою службу.

Он чуть усмехнулся — впервые за вечер.

— Вы не похожи на других фрейлин. Они говорят то, что я хочу слышать. А вы — то, что думаете.

— Может быть, я просто не умею лгать, ваше высочество.

Он посмотрел на нее долгим взглядом — тем самым, который она уже заметила раньше. В его глазах — голубых, почти прозрачных — мелькнуло что-то, чего она не смогла прочитать.

— Это редкое качество, княжна. Берегите его.

Танец кончился. Он поклонился, она сделала реверанс. Он ушел, даже не оглянувшись. Анастасия осталась стоять посреди зала, чувствуя, как сердце колотится, как дрожат руки.

— Ну что? — раздался сзади голос Марии. — Ты ему понравилась.

Анастасия обернулась. Мария смотрела на нее с приторной улыбкой, но в глазах ее была холодная злость.

— Не говори глупостей, — ответила Анастасия. — Он танцевал со всеми.

— Но на тебя смотрел дольше, — сказала Мария. — Я заметила. И не только я.

— Тебе показалось.

Мария пожала плечами и отошла, но Анастасия заметила, как она переглянулась с какой-то пожилой графиней, и та понимающе кивнула.

Анастасия осталась одна. Она смотрела на танцующих, на сверкающие люстры, на портреты предков на стенах, и думала: «Почему он на меня смотрел? Зачем я ему?»

Она не хотела быть замеченной. Не сейчас. Не им.

Ближе к полуночи по залу прошел слух — тихий, почти неслышный, но мгновенно разлетевшийся. Анастасия поймала обрывки фраз, произнесенных шепотом:

-...прусская принцесса... -...матушка-императрица уже присматривает... -...говорят, очень красивая, блондинка...

Великий князь Николай Павлович, скорее всего, уже знал. Или догадывался. Он стоял у окна, смотрел на темную Неву и не танцевал. Его профиль на фоне залитых луной окон казался высеченным из мрамора.

Рядом с ним, чуть поодаль, замерли двое — его ближайшие друзья. Один, с правильными чертами лица и цепким, изучающим взглядом, был двадцатишестилетний Владимир Федорович Адлерберг, тот самый, кого при дворе называли «тенью» великого князя. Второй, восемнадцатилетний князь Александр Николаевич Вяземский — светловолосый, с холодновато-голубыми глазами и чуть насмешливой складкой у губ, — держался более непринужденно, но тоже не сводил глаз с танцующих пар. Они переглянулись, обменялись короткими фразами — так тихо, что никто бы не расслышал, о чем речь. И Анастасия, сама не зная почему, вдруг почувствовала на себе их взгляды. Вяземский смотрел прямо, чуть прищурившись, с тем надменным выражением, которое многие принимали за высокомерие. Адлерберг медленно окинул ее с ног до головы — будто оценивал, взвешивал — и чуть заметно кивнул Вяземскому. Тот усмехнулся, что-то шепнул ему на ухо, и оба посмотрели на великого князя, который даже не обернулся.

По спине Анастасии пробежал холодок. Она передернула плечами, пытаясь стряхнуть неприятное ощущение, и вдруг поняла: эти двое — не просто друзья. Поговаривали, что именно они примечали для Николая Павловича ту или иную особу, подсказывали, на кою обратить внимание. И сейчас их взгляды, этот кивок, эта усмешка… Неужели они уже выбрали ее?

Анастасия смотрела на них и вдруг поняла, что этот бал — последний спокойный вечер перед чем-то большим. Перед переменами, которые затронут всех.

Она не знала, что через несколько недель ее собственная жизнь изменится навсегда.

Бал кончился под утро. Анастасия вернулась в свои покои, Ариша помогла раздеться, расплести волосы. Она легла в постель, но долго не могла уснуть. Лежала с открытыми глазами, глядя в высокий потолок с лепниной, и перед ее мысленным взором стояли глаза великого князя — холодные, внимательные, оценивающие.

«Ты ему понравилась», — сказала Мария.

«Не дай Бог», — подумала Анастасия.

Она закрыла глаза и провалилась в тяжелый, беспокойный сон, полный музыки, огней и чьих-то зеленых глаз — не великого князя, а кого-то другого, кого она еще не знала.

Санкт-Петербург, июнь 1817 года. Зимний дворец.

Лето пришло в Петербург внезапно — после затяжной холодной весны воздух вдруг стал теплым, и Нева заблестела под солнцем, как голубая лента с серебряной рябью. Но в залах Зимнего дворца все равно было прохладно — толстые стены хранили весеннюю свежесть, — и Анастасия, стоя в свите императрицы, чувствовала, как мурашки бегут по спине: то ли от холода, то ли от волнения.

Сегодня прибывала прусская принцесса Шарлотта.

Слухи о ней ходили уже несколько месяцев. Говорили, что она красива, молода, образованна, что играет на фортепиано, читает в подлиннике Шекспира и уже осваивает русский язык. Говорили, что ее выбрала сама императрица-мать Мария Федоровна, которая хотела для своего любимого сына невесты из немецкого дома. Говорили, что великий князь Николай Павлович сам ездил в Берлин, чтобы увидеть ее, и остался доволен — видел ее портрет (писанный кистью придворного живописца за тысячу рублей), а после личной встречи, поговаривали, кивнул и сказал: «Она подходит». Анастасия слушала эти сплетни с равнодушием — какое ей дело до чужих невест? — но сегодня, когда час встречи приблизился, она почувствовала странное напряжение, которое не могла объяснить даже себе.

«Наконец-то все отвлекутся от меня, — подумала она, поправляя кружево на рукаве. — Свадьба, принцесса, великий князь… Я стану невидимкой. Как и хотела».

Утреннее солнце заливало тронный зал, отражаясь в золоте лепнины и хрустале люстр. Каждая люстра весила не меньше трех пудов, и в них горели сотни свечей — хотя за окнами был день, по этикету полагалось освещение. Анастасия стояла среди фрейлин, в своем парадном платье — бледно-голубом, с жемчужной вышивкой, — и ждала. Рядом, как всегда, маячила Мария Долгорукова, сверкая новыми бриллиантами (отец расщедрился к сезону, потратив, поговаривали, не меньше трех тысяч рублей) и бросая быстрые взгляды на входные двери.

— Слышала, у нее с собой целый штат, — шепнула Мария, наклоняясь к уху Анастасии так близко, что та почувствовала запах розовой воды. — Фрейлины, камер-юнгферы, даже свой парикмахер. Говорят, она привезла двадцать сундуков с платьями.

— Принцессе положено, — спокойно ответила Анастасия, не поворачивая головы.

— Положено, — передразнила Мария, поигрывая веером. — А ты все такая же правильная, Настя. Неужели тебе не любопытно? Ведь она может стать нашей императрицей, если Николай взойдет на престол. А он взойдет — Александр бездетен, Константин… ты знаешь, какой Константин.

— Любопытно, но я не показываю вида, — ответила Анастасия. — Советую и тебе сдерживать язык. При дворе лишнее слово может стоить карьеры.

Мария фыркнула, но спорить не стала. Анастасия заметила, как она переминается с ноги на ногу — новые атласные туфельки, видимо, жали.

Вдали послышался церемониймейстерский жезл — три удара об пол, — потом стук каблуков, шепот, шорох платьев. Двери распахнулись.

Принцесса Шарлотта вошла в зал под руку с братом, принцем Вильгельмом. Она была молода — всего девятнадцать лет, на два года младше Анастасии, — и выглядела именно так, как описывали: высокая, стройная, с тонкими чертами лица и большими выразительными глазами, цвет которых менялся от серого до голубого в зависимости от освещения. Ее платье было белым, с жемчужной вышивкой, в стиле ампир — с завышенной талией и короткими рукавами-фонариками, — и она держалась с достоинством, но в глазах читалась робость. Чужая страна, чужой язык, чужие люди — Анастасия узнала эту робость, потому что сама ее не раз испытывала, когда впервые приехала ко двору из провинциального имения.

За принцессой шла свита — несколько дам в строгих немецких платьях, без лишних украшений, с гладко зачесанными волосами. Анастасия заметила среди них молодую девушку — светловолосую, с серьезным, почти суровым лицом, одетую скромнее других. Та шла чуть позади, сжимая в руках маленький ридикюль из черной кожи, и смотрела прямо перед собой с таким выражением, будто решала сложную математическую задачу.

— Посмотри на этих немок, — шепнула Мария, пряча улыбку за веером из слоновой кости. — Такие чопорные, точно аршин проглотили. И платья у них — как у гувернанток.

— Тише, — предостерегла Анастасия. — Зачем тебе враги с первого дня?

— А эта, — Мария кивнула в сторону светловолосой девушки, — наверно, стихи пишет. Или письма домой о том, как дики русские нравы. Я слышала, ее зовут баронесса Каролина фон Функ. Представляешь — фон Функ! Смешная фамилия.

Анастасия не ответила. Она смотрела на принцессу, которая сейчас делала реверанс перед императрицей Елизаветой Алексеевной. Та, в свою очередь, протянула ей руку и сказала несколько слов по-французски — приветственных, теплых. Шарлотта ответила с легким акцентом, и Анастасия заметила, как дрожат ее пальцы, сжимающие веер. «Бедная девочка, — подумала Анастасия. — Она не знает, что ее ждет. Русский двор — это не Берлин. Здесь даже стены дышат интригами».

Император Александр Павлович подошел к принцессе, поцеловал ей руку (церемониальное прикосновение губами к тыльной стороне ладони, не больше), сказал что-то любезное о Пруссии и о том, как он рад видеть «прекрасный цветок среди петербургских роз». Шарлотта улыбнулась — робко, но искренне, и на мгновение ее лицо потеряло напряженность. Потом ее повели знакомиться с великими князьями.

Великий князь Николай Павлович ждал в стороне, в белом гвардейском мундире, с голубой андреевской лентой через плечо. Он был сама невозмутимость — ни тени волнения на красивом, правильном лице, — но Анастасия, стоявшая достаточно близко, заметила, как блеснули его глаза, когда он увидел принцессу. Не то чтобы страсть — скорее любопытство, смешанное с облегчением. «Она не уродина, — могло читаться в его взгляде. — С ней можно будет жить».

Он поклонился, сказал что-то по-французски — Анастасия не расслышала слов, но увидела, как Шарлотта покраснела и опустила глаза. Он взял ее руку, поднес к губам, и в этом жесте было что-то большее, чем просто церемония. Анастасия вдруг почувствовала себя лишней, как будто подглядывала за чужой тайной.

— Смотри, как смотрит, — снова шепнула Мария. — Влюбился, как мальчишка. А говорят, он холоден как лед.

— Он жених, — ответила Анастасия. — Ему положено проявлять интерес.

— Положено, — опять передразнила Мария. — Ты как заучка из Смольного, Настя. Все по правилам. А жизнь, она не по правилам.

Анастасия промолчала. Она смотрела на великого князя и принцессу, и внутри нее разливалось странное, непривычное чувство. Облегчение. Да, именно облегчение.

Теперь он смотрит на нее. На ту, которая станет его женой. На ту, ради которой приехала сюда, в чужую страну, покинув родной Берлин. А Анастасия наконец может вздохнуть свободно. Ее изгнание — если оно грядет — будет не таким болезненным, потому что рядом появилась новая цель для дворцовых сплетен.

«Меня никто не заметит, — подумала она. — Я просто фрейлина. Одна из многих. Тень среди теней».

Она перевела взгляд на свиту принцессы. Светловолосая баронесса фон Функ стояла чуть поодаль, и Анастасия заметила, как та смотрит на русского офицера, стоявшего у колонны — с темными усами и орденом Святой Анны на груди. Взгляд Каролины был долгим, почти тоскливым — как у женщины, которая видит то, чего не может иметь.

«И у нее свои заботы, — усмехнулась про себя Анастасия. — И у всех свои. Принцесса тоскует по родине, Каролина — по любви, Мария — по власти. А я? Чего хочу я?»

Она не знала. И это было самое страшное.

Мария перехватила ее взгляд.

— Вон та глазки строит нашему офицеру, — сказала она с презрением. — Неужели надеется, что кто-то заметит такую серую мышь? Он — князь Голицын, между прочим. На такой не женится.

— Не злословь, — повторила Анастасия. — Она фрейлина принцессы. Уважай чужую прислугу. И потом, кто знает, куда заведет судьба.

— Ты слишком добра, Настя.

— Я справедлива.

Мария фыркнула и отвернулась, принявшись рассматривать бриллианты на руке какой-то графини.

Церемония продолжалась. Принцессу представили всем великим князьям, самым знатным сановникам. Анастасия стояла в свите, улыбалась, кланялась, когда нужно, и чувствовала, как напряжение покидает ее тело. С каждым часом она становилась все незаметнее — и это было хорошо.

Великий князь Николай Павлович больше не смотрел в ее сторону. Он был занят — полностью поглощен своей будущей невестой. Он подавал ей руку, когда нужно было идти, поправлял стул, когда она садилась (стул, между прочим, обитый малиновым бархатом, стоил как полгода жалованья мелкого чиновника), говорил тихие слова, от которых она краснела. Они выглядели красивой парой — высокий, светловолосый великий князь и стройная, темноволосая (нет, Шарлотта была шатенкой, но при свечах казалась темной) принцесса.

«Хорошая пара, — подумала Анастасия. — Пусть будут счастливы».

Она даже не заметила, что Мария смотрит на нее с каким-то странным выражением — не то зависть, не то злорадство, не то предвкушение.

К вечеру, когда церемония закончилась и фрейлин отпустили, Анастасия вернулась в свои покои. Ариша помогла снять платье, распустить волосы, надеть домашний халат из мягкой шерсти. Анастасия отпустила горничную, села у окна и долго смотрела на Неву. Солнце садилось, окрашивая воду в багровые и золотые тона. На том берегу зажигались огни — в домах, в каретах, на баржах. Где-то вдалеке играла музыка — приветственный концерт в честь принцессы. Слышались арфы и флейты.

— Теперь все будет по-другому, — сказала она себе.

Она не знала, как именно. Но знала, что эта перемена — к лучшему. Великий князь больше не будет на нее смотреть. Мария перестанет язвить (или нет? Скорее, не перестанет, но переключится на другой объект). Императрица-мать успокоится. А она, Анастасия Шаховская, продолжит свою службу — тихо, достойно, незаметно.

Она ошибалась. Но пока не знала этого.

Санкт-Петербург, середина июня 1817 года. Царское Село.

После приезда принцессы Шарлотты двор переехал в Царское Село. Там было прохладнее, чем в душном Петербурге, и императрица Елизавета Алексеевна чувствовала себя лучше среди старых парков и тихих аллей. Анастасия любила это время — лето, зелень, запах лип и скошенной травы. Но в этом году что-то было не так.

Она не могла объяснить, что именно. Просто воздух стал тяжелее, взгляды — острее, шепот — длиннее. За ее спиной то и дело слышались обрывки фраз:

-...говорят, великий князь...

-...а она все вертится...

-...матушка-императрица недовольна....

Анастасия старалась не обращать внимания, но осадок оставался. И Мария... Мария изменилась.

Раньше Анастасия знала ее как открытую, болтливую, иногда завистливую, но предсказуемую. Теперь же Мария то и дело бросала странные взгляды, говорила двусмысленные фразы, а иногда — исчезала на несколько часов, а потом появлялась с сияющим лицом, но не объясняла, где была. От нее пахло духами, которых Анастасия раньше не замечала — дорогими, французскими, с нотами иланг-иланга.

— Ты сегодня какая-то странная, — сказала Анастасия однажды, когда они сидели в комнате для фрейлин и разбирали почту. За окном шумел ливень, капли барабанили по стеклам, и в комнате было сумрачно, хотя время близилось к полудню.

— Я? — Мария подняла брови с притворным удивлением. — Вовсе нет. Это ты задумчивая. Все думаешь о великом князе?

— Не говори глупостей, — отрезала Анастасия, откладывая в сторону письмо от какой-то провинциальной помещицы. — Я думаю о своих обязанностях. Императрица сегодня была слаба, весь день пролежала с мигренью.

— Конечно, о них, — усмехнулась Мария, подкручивая локон. — Только о них. А то, что великий князь вчера на прогулке трижды взглянул в твою сторону — это тоже обязанности?

— Он смотрел на всех, — сказала Анастасия, хотя внутри кольнуло. Она помнила тот взгляд — быстрый, колючий, как укол булавки. — Не выдумывай.

— Как хочешь, — пожала плечами Мария и снова углубилась в письмо.

Анастасия не стала спорить. Но осадок остался.

При дворе тем временем все шло к помолвке. Императрица-мать Мария Федоровна сама руководила приготовлениями — выбирала дату (остановились на 1 июля), обсуждала церемонию, проверяла списки гостей. Анастасия помогала Елизавете Алексеевне, которая, как всегда, была тиха и покорна, но в ее глазах читалась грусть. Слишком много воспоминаний, слишком много боли.

Принцесса Шарлотта оказалась милой девушкой — она быстро учила русский язык (занималась по три часа каждый день с учителем из Московского университета), старалась угодить всем, но иногда по ночам плакала. Анастасия слышала это от одной из немецких фрейлин, той самой, светловолосой и серьезной, которую Мария высмеивала. Ее звали баронесса Каролина фон Функ, и она была молчалива, но не глупа. Анастасия несколько раз ловила ее взгляд — внимательный, изучающий, но без злобы. Они даже перебросились парой фраз, когда принцесса была занята с великим князем.

— Ваша принцесса тоскует? — спросила Анастасия по-французски, когда они стояли в коридоре в ожидании, пока Елизавета Алексеевна закончит разговор с Марией Федоровной.

— Она привыкнет, — ответила Каролина с легким немецким акцентом. — Как и все мы. Россия — большая страна, но холодная.

— Вы тоже тоскуете? — Анастасия посмотрела на нее внимательно.

Каролина промолчала. Но Анастасия заметила, как она смотрит в сторону офицеров — туда, где иногда стоял ее брат Сергей. Кажется, у Каролины были свои причины тосковать. Анастасия не стала расспрашивать — не ее дело.

В середине июня состоялась большая прогулка в Царскосельском парке. Императорская семья, приближенные, фрейлины — все шли по аллеям, любуясь прудами и павильонами. Анастасия шла в свите императрицы, стараясь держаться незаметно, почти сливаясь с тенью лип. Великий князь Николай Павлович был рядом с принцессой Шарлоттой — подавал ей руку, помогал перейти мостик, показывал старые дубы, посаженные еще при Елизавете Петровне. Они выглядели влюбленными — или почти влюбленными. Шарлотта улыбалась, и в ее улыбке появлялось что-то теплое, почти домашнее.

Анастасия не смотрела на них. Она смотрела под ноги, на золотой песок дорожек, и думала о своем. О том, что мать писала из имения — отец кашляет по ночам, доктор прописал ему покой и теплое молоко с медом. О том, что Сергей редко бывает дома, все в полку, и она беспокоится за него — в гвардии сейчас неспокойно, солдаты ропщут, офицеры пьют и дерутся. О том, что ей самой уже двадцать два года, а она все еще не замужем.

Вдруг впереди произошло замешательство. Великий князь остановился, наклонился — выронил платок. Белый батистовый платок с вензелем — «Н» под короной — упал на песок. Он хотел поднять его сам, но в это время принцесса что-то сказала, отвлекая его, и он повернулся к ней.

Анастасия оказалась ближе всех. Она машинально наклонилась, подняла платок и протянула великому князю.

— Ваше высочество, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он повернулся. Их взгляды встретились.

В его глазах — холодных, внимательных, голубых, как невский лед на солнце, — она увидела на секунду что-то такое, что заставило ее сердце замереть. Не интерес — нет. Узнавание. Или, может быть, вопрос. Он смотрел на нее так, будто видел впервые — или будто давно не видел и пытался вспомнить, откуда знает это лицо.

— Благодарю, княжна, — сказал он, принимая платок.

Он отвернулся, подал руку принцессе и пошел дальше. Все заняло не больше нескольких секунд. Но Анастасия почувствовала, как кто-то смотрит на нее со стороны.

Мария.

Она стояла в нескольких шагах, и ее глаза были холодны, как зимняя Нева. В них не было злобы — было что-то похуже. Торжество.

Прогулка продолжалась. Анастасия шла, стараясь не думать о случившемся. Но внутри все дрожало.

Вечером, когда фрейлины собирались в общей гостиной (большая комната с зелеными шелковыми обоями, мягкими диванами и камином, в котором потрескивали березовые дрова), Мария подошла к ней с чашкой чая и приторной улыбкой.

— Ты сегодня была в центре внимания, — сказала она, присаживаясь рядом на оттоманку. От нее пахло иланг-илангом.

— Я просто подняла платок, — ответила Анастасия, отодвигаясь на полвершка. — Любой бы на моем месте.

— Любой, но подняла ты, — возразила Мария, делая глоток чая. — Ты слишком часто попадаешься ему на глаза, Настя. Сначала бал, потом платок. А завтра что? Упадешь в обморок у его ног? Или, может быть, «случайно» встретишься с ним в парке?

— Ты говоришь глупости, — сказала Анастасия, чувствуя, как внутри закипает гнев. — У меня нет никаких видов на великого князя. И у него на меня — тем более. Он жених, Мария. Через месяц он обручится с принцессой.

— Конечно, нет, — мягко сказала Мария, ставя чашку на блюдце. — Я просто переживаю за тебя. Ты же знаешь, как строга матушка-императрица. Не дай бог, кто-то подумает, что ты строишь глазки ее сыну.

— Никто не подумает.

— Уже подумали, — сказала Мария, и в голосе ее прозвучала сталь. Она встала, одернула юбки и, прежде чем уйти, добавила через плечо: — Береги себя, Настя. Двор не прощает ошибок.

Анастасия осталась одна. Она смотрела на остывший чай, на пляшущие в камине языки пламени, на длинные тени, которые ложились на паркет. Что-то было не так. Мария не просто сплетничала — она что-то задумала. Но что?

Она не знала. Она не хотела знать. Она хотела только одного — чтобы все это кончилось. Чтобы помолвка состоялась, чтобы великий князь женился, чтобы все забыли о ее существовании.

Но в глубине души она чувствовала — это только начало.

Ночью ей приснился сон. Она стояла на балу, одна, и все смотрели на нее. Великий князь шел к ней, протягивал руку, но кто-то хватал ее за плечо и оттаскивал назад. Она просыпалась в холодном поту, прижимая ладонь к груди, чувствуя, как колотится сердце.

«Это просто сон», — говорила она себе. — «Просто сон».

Но тревога оставалась.

Санкт-Петербург, середина июня 1817 года. Особняк Шаховских на Английской набережной.

Анастасия возвращалась из Царского Села с тяжелым сердцем. Последние недели при дворе стали невыносимыми. Императрица Елизавета Алексеевна, прежде всегда ласковая, теперь говорила с ней сухо, коротко, избегала смотреть в глаза. Анастасия чувствовала — это не ее воля. Кто-то давил на императрицу, кто-то внушал ей, что фрейлина Шаховская — persona non grata, что ее присутствие рядом нежелательно.

Но кто? Мария Долгорукова вела себя странно: то подходила с приторными улыбками и сочувственными вздохами, то исчезала на несколько дней, а потом появлялась с видом победительницы, пахнущая новыми духами и новыми сплетнями. Анастасия пыталась поговорить с ней откровенно, но Мария отделывалась шутками и переводила разговор на другое.

— Ты что-то скрываешь, — сказала ей Анастасия однажды, когда они остались вдвоем в комнате для фрейлин. За окном шел дождь, и капли барабанили по стеклам, создавая ощущение замкнутости, почти клетки.

— Я? — Мария округлила глаза, изображая невинность. — Что ты, Настя. У меня нет от тебя секретов.

— Лжешь, — спокойно ответила Анастасия, глядя ей прямо в глаза.

Мария обиженно поджала губы, схватила свой ридикюль и вышла, хлопнув дверью. Анастасия смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри нарастает тревога — глухая, тяжелая, как предгрозовой воздух.

Сегодня, вернувшись домой, она застала родителей в странном состоянии. Отец, князь Григорий Павлович, сидел в кабинете, запершись, и не выходил даже к обеду. Мать, княгиня Елена Николаевна, ходила по гостиной, теребя платок, и на вопросы отвечала односложно. В гостиной пахло сушеной мятой и лавандой — мать всегда клала эти травы в шкафы, чтобы отогнать моль, но сейчас запах казался удушливым.

— Что случилось? — спросила Анастасия, снимая шаль и перчатки.

— Ничего, — ответила мать, не глядя на нее. — Отец устал. Не тревожь его.

Анастасия не поверила. Но спрашивать дальше не стала — знала, что родители скажут, когда будет нужно.

Она поднялась к себе, села у окна и стала смотреть на Неву. Вода была серой, свинцовой, небо — низким и влажным. На том берегу едва виднелись очертания Петропавловской крепости, и Анастасии вдруг подумалось, что она чувствует себя как в тюрьме — только стены у этой тюрьмы бархатные, а решетки — золотые.

Князь Григорий Павлович Шаховской был человеком старой закалки. Ему было под шестьдесят, но он держался прямо, носил сюртук по последней моде (темно-синий, от лучшего портного на Невском, пятьдесят рублей за пошив) и не позволял себе ни седины в волосах (подкрашивал хной), ни расслабленности в манерах. Он служил в Коллегии иностранных дел — с недавнего времени министерстве — и имел чин действительного статского советника, что приравнивалось к генеральскому. Его уважали, к его мнению прислушивались, но он никогда не был в ближнем кругу императрицы-матери. И это, возможно, спасло его — или, наоборот, сделало уязвимым.

Сегодня утром его вызвала сама Мария Федоровна.

Он поехал во дворец, думая, что речь пойдет о делах — может быть, о каком-то дипломатическом поручении, о поездке в Вену или о торговом договоре с Англией. Но разговор пошел совсем о другом.

Вдовствующая императрица приняла его в своей личной гостиной — комнате с тяжелыми бордовыми портьерами, множеством икон в золотых окладах и запахом сушеных трав, который смешивался с ароматом ладана. Она сидела в кресле, прямая, как статуя, смотрела своими острыми, ничего не упускающими глазами — глазами, которые видели смерть мужа, воцарение сына и Наполеона, спалившего Москву.

— Князь, — сказала она после обмена любезностями, — я хочу поговорить с вами о вашей дочери.

Князь Григорий внутренне напрягся, но внешне сохранил спокойствие. Только пальцы, лежавшие на колене, чуть сжались.

— О Анастасии, ваше величество?

— Да. Она — прекрасная фрейлина, умная, воспитанная. Императрица Елизавета Алексеевна очень ценит ее. Я тоже ценю.

— Мне приятно это слышать, ваше величество.

— Однако, — Мария Федоровна сделала паузу, взяла с подноса чашку с чаем, отпила глоток и поставила обратно. Звякнул фарфор. — Ее присутствие при дворе в данный момент... нежелательно.

Князь Григорий почувствовал, как холод пробежал по спине, будто кто-то открыл окно в январскую стужу.

— Нежелательно? — переспросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Простите, ваше величество, я не совсем понимаю.

— Я буду говорить прямо, — сказала императрица-мать, и ее голос зазвенел сталью. — Великий князь Николай Павлович... замечает вашу дочь. Чаще, чем следовало бы. Вы понимаете, о чем я?

Князь Григорий молчал. Он понимал. И ему становилось страшно — по-настоящему, глубоко, так, как не было страшно даже в двенадцатом году, когда французы шли на Москву.

— Предстоящая помолвка с прусской принцессой — дело государственной важности, — продолжала Мария Федоровна, понижая голос до доверительного шепота, от которого делалось еще жутче. — Ничто не должно омрачить этот союз. Никакие слухи, никакие сплетни, никакие... лишние взгляды. Поэтому я считаю, что вашей дочери будет полезно отдохнуть от придворной жизни. Съездить в имение, проветриться. До завершения брачных переговоров.

— На сколько? — спросил князь Григорий, чувствуя, как горло перехватывает, будто он проглотил колючку.

— На неопределенный срок, — ответила императрица-мать. — Мы дадим знать, когда она сможет вернуться.

Она не сказала «опала». Она сказала «отдохнуть». Но князь Григорий знал, что это одно и то же. Он видел, как «отдыхали» другие фрейлины, которых отправляли в деревню, — некоторые не возвращались годами, а некоторые не возвращались никогда.

Он поклонился, поблагодарил за заботу и вышел. В коридоре он остановился, прижался лбом к холодной стене — мраморной, с золотыми прожилками, — и закрыл глаза. Он был в ярости — на себя, на императрицу-мать, на эту несправедливость. Но он был бессилен.

Вернувшись домой, он заперся в кабинете и не выходил несколько часов. Княгиня Елена, его жена, тихо постучалась, вошла, села напротив. Ее лицо было бледным, руки дрожали.

— Что сказала императрица? — спросила она, хотя уже догадывалась.

— Настя должна уехать, — сказал он глухо, не глядя на жену. — В имение. На неопределенный срок.

— За что?

— За то, что великий князь смотрит на нее. Не она на него — он на нее. Но виновата, как всегда, женщина.

Княгиня Елена побледнела еще сильнее и схватилась за спинку стула.

— Это несправедливо.

— Я знаю. Но мы не можем ослушаться. Если мы ослушаемся, хуже будет всем. Насте, нам, Сергею. Императрица-мать не прощает неповиновения. Ты помнишь, что было с князем Завадским, когда он отказался выдать дочь за нужного жениха? Ссылка в Сибирь. Имущество конфисковано.

Они сидели молча, глядя друг на друга. В комнате было тихо, только часы с кукушкой тикали на стене и где-то на кухне звенела посуда.

— Когда? — спросила княгиня Елена.

— Чем скорее, тем лучше. Скажем, через неделю. Для вида — будто она сама решила отдохнуть.

— А как же двор? Что скажут?

— Скажут, что она устала. Что у нее слабое здоровье. Что доктор прописал деревенский воздух. Люди поверят. Или сделают вид, что поверили.

Княгиня Елена заплакала — тихо, вытирая слезы кончиком платка. Князь Григорий обнял ее за плечи, но ничего не сказал. Утешать было нечем.

Вечером того же дня князь Григорий вызвал Анастасию в кабинет.

Она вошла, чувствуя недоброе. Отец сидел за столом, перед ним лежали бумаги, но он не смотрел на них. Он смотрел на нее — серьезно, даже сурово, но в глазах его стояла боль, которую он не мог скрыть.

— Садись, Настя, — сказал он, указывая на стул.

Она села, сложила руки на коленях. В кабинете пахло табаком и старыми книгами — запах, который она помнила с детства.

— Ты должна уехать, — сказал он без предисловий. — В имение. На время.

Анастасия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она ожидала чего-то подобного — но услышать это было все равно что удар под дых.

— Зачем? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что случилось?

— Ничего. Просто так нужно. Ты устала, тебе надо отдохнуть. Сезон был трудным.

— Это приказ? — спросила она, глядя отцу прямо в глаза. — Императрицы?

Отец помолчал. Потом сказал, и каждое слово давалось ему с трудом:

— Это просьба. Которую мы не можем проигнорировать.

Анастасия поняла. Не сразу, но поняла. Это была опала. Завуалированная, прикрытая заботой, но опала. Ее выгоняют из дворца, как ненужную вещь, потому что она — помеха для помолвки.

— Из-за великого князя? — спросила она тихо, чувствуя, как внутри поднимается горечь, смешанная со злостью.

Отец не ответил. Но его молчание было красноречивее слов.

— Я не делала ничего дурного, — сказала она, и в голосе ее впервые за вечер прозвучали резкие ноты. — Я не искала его внимания. Я просто выполняла свои обязанности. Я стояла у колонны, как все. Я подняла платок, потому что он упал. И все.

— Я знаю, — сказал отец. — Но это не имеет значения. Имеет значение только то, что говорят. А говорят, что ты слишком заметна.

— Кто говорит?

Отец помолчал, потом ответил нехотя:

— Разные люди. Во-первых, Мария Долгорукова. Она распускает слухи, будто ты намеренно привлекаешь внимание великого князя. Ее слова дошли до императрицы-матери.

— Мария! — Анастасия почувствовала, как гнев поднимается внутри. — Я так и знала! Она всегда завидовала, всегда плела интриги…

— Не только она, — перебил отец, и голос его стал жестче. — Есть и другие. Ты помнишь, кто стоял рядом с великим князем на балу? Адлерберг и Вяземский, его ближайшие друзья. Они при дворе выполняют особую роль — замечают, на кого он смотрит, и сообщают тем, кому положено. Они обратили внимание императрицы-матери на то, что Николай Павлович выделяет тебя среди других фрейлин.

Анастасия замерла. Вспомнила тот бал — кивок Адлерберга, усмешку Вяземского, их переглядывания.

— И что же я сделала? — спросила она глухо. — Просто стояла?

— Ты ничего не делала, — сказал отец. — Но при дворе достаточно одного взгляда. Императрица-мать решила убрать возможную помеху. Мария подлила масла в огонь своими сплетнями, а Адлерберг с Вяземским подтвердили: да, великий князь на нее смотрит. Этого хватило.

— И теперь меня ссылают, как ненужную вещь.

— Не ссылают, — поправил отец, но в голосе его не было уверенности. — Отправляют в имение отдохнуть. На время.

— Надолго?

— Не знаю, — честно ответил он. — Будем надеяться, что не навсегда.

Анастасия встала. Хотела спорить, кричать, но поняла — бесполезно.

— Мария… и эти двое… — она не договорила.

— Мария — из зависти, — сказал отец. — А Адлерберг с Вяземским… они просто делают свою работу. Для них ты не человек, а объект наблюдения. Не вини их. Вини двор.

Она вышла из кабинета, закрыла дверь и прислонилась к стене. Внутри все кипело. Слезы подступали к горлу, но она не позволила себе заплакать. Не сейчас. Не здесь.

Она поднялась к себе, села на кровать, обхватила колени и уставилась в стену. «Меня выгоняют, — думала она. — Как собаку. Потому что какой-то великий князь посмотрел в мою сторону. Я даже не хотела этого. Я ничего не делала».

Через три дня она уехала в имение. Отец не провожал — был занят. Мать плакала на крыльце, махала платком. Сергей служил и не мог приехать проститься — он был в карауле в Петергофе. Анастасия сидела в карете одна, смотрела на проплывающие за окном березы, на поля, на деревни, на крестьян, которые кланялись, когда проезжала барская карета. И думала о том, как несправедлива эта жизнь.

«Я ничего не сделала, — думала она. — Я просто жила. Я просто была собой».

Но, видимо, этого было слишком много.

Имение Шаховских, Тверская губерния, середина июля 1817 года.

Дорога от Петербурга до имения заняла три дня. Анастасия почти не смотрела в окно — зачем? За окном были все те же леса, поля, деревни, которые она знала с детства. Березовые рощи сменялись еловыми, поля — перелесками, деревни — усадьбами. Но сейчас они казались ей чужими, как будто она ехала не домой, а в ссылку.

Карета покачивала, и она сидела, уткнувшись в угол, накрывшись пледом из верблюжьей шерсти (мать сунула в дорогу, чтобы не замерзла), и смотрела в одну точку. Внутри было пусто. Не боль — пустота. Такое случалось с ней после сильных потрясений: мир терял цвет, звуки становились приглушенными, и она чувствовала себя не живой, а какой-то тенью.

«Я ничего не сделала, — повторяла она мысленно, как молитву. — Я просто служила. Я просто была собой».

Но этого оказалось достаточно, чтобы ее изгнали.

Имение встретило ее тишиной.

Старый дом, построенный еще при Екатерине, стоял на высоком берегу реки Тверцы. Березовая аллея, пруд с кувшинками, флигель для гостей, конюшня на двадцать лошадей — все было знакомым, родным, но сейчас казалось чужим, как будто она попала в декорации к чужой жизни. Анастасия вошла в дом, поднялась в свою комнату — ту самую, где жила девочкой, — и села на кровать.

Комната была нетронутой: белые занавески с кружевами, старый комод красного дерева, книги на полке (Вальтер Скотт, мадам де Сталь, томик Парни), на стене — акварельный портрет матери, написанный неизвестным художником. Анастасия провела рукой по подоконнику — ни пылинки. Мать писала, чтобы все приготовили.

— Ваше сиятельство, — в дверях стояла старая нянька, Агафья, с морщинистым лицом, добрыми глазами и руками, пахнущими пирогами. — Вы бы поели. Дорога долгая. Я тут щей сварила, пирожков с капустой напекла.

— Не хочу, — ответила Анастасия.

— А надо. Силы нужны.

— Для чего?

Агафья не нашлась, что ответить. Вздохнула, перекрестилась и вышла.

Анастасия легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Ей было двадцать два года. Она была умна, красива, знатна. И она была изгнана из того мира, где выросла, — за то, что на нее посмотрел великий князь.

«Это несправедливо», — думала она. Но что толку?

Дни в имении тянулись медленно, как патока. Анастасия вставала поздно, когда солнце уже стояло высоко, завтракала одна в большой столовой, где портреты предков смотрели на нее с укоризной, гуляла по парку (листья на березах начинали желтеть, и ветер срывал их, кружа в воздухе), читала — или делала вид, что читала. Она писала письма: императрице Елизавете Алексеевне (короткое, сухое, с выражением благодарности за службу и надеждой на скорое возвращение), Марии (вежливое, ничего не значащее, с пожеланиями здоровья), брату Сергею (теплое, но сдержанное — она не хотела показывать, как ей плохо). Ответов не было — или они приходили такие же пустые, как ее письма.

Только от Марии пришло одно — странное, короткое, написанное на дорогой бумаге с золотым обрезом: «Отдыхай, подруга. Скоро все наладится». Анастасия не поверила. Что-то было не так. Мария не могла желать ей добра — слишком много колкостей, слишком много зависти.

Она не знала, что через две недели получит другое письмо — то, которое перевернет все.

Письмо пришло с оказией — через верного человека, которого Анастасия не знала. Старый слуга, кучер с соседней усадьбы, привез конверт без обратного адреса, сказал, что велено передать лично в руки, и уехал, подняв облако пыли.

Анастасия разорвала конверт дрожащими руками.

Почерк был Марии — мелкий, с наклоном, с кудрявыми завитками, которые она всегда выводила с особым тщанием. Но тон... тон был таким, какого она никогда не слышала. Насмешливым, злым, торжествующим. Слова впивались в бумагу, как иглы.

«Настя, дорогая! Как ты там, в своей глуши? Надеюсь, тебе нравится? А у нас тут весело. Свадьба отгремела. Великий князь теперь смотрит только на свою жену. Все забыли, что ты существовала. А ты думала, что ты умнее всех? Думала, что он тебя заметил? Он заметил, да. И матушка-императрица решила убрать соперницу. Ты опасна была для этого брака. Теперь ты поняла? Ты никто. Ты ничто. Прощай, подруга. Надеюсь, тебе понравится в деревне. М.Д.

Анастасия перечитала письмо три раза. Сначала не поверила — показалось, что это дурная шутка. Потом поверила — холодок пополз от затылка вниз по спине. Потом внутри все сжалось в холодный, тугой ком, который не давал дышать.

Это была не просто насмешка. Это было предательство. Мария, ее подруга (если их вообще можно было назвать подругами), ее соперница — она доносила, она плела интриги, она добилась ее изгнания. А теперь еще и глумилась.

Анастасия сидела неподвижно, сжимая письмо в кулаке, так что ногти впились в ладонь. Она не плакала. Она смотрела на догорающую свечу (в комнате уже смеркалось, и Агафья зажгла огонь) и чувствовала, как внутри умирает что-то важное. Надежда на справедливость. Вера в то, что правда восторжествует. Остатки доверия к людям.

«Конец, — подумала она. — Этой жизни конец».

Она не позвала отца. Не написала ответа. Она просто спрятала письмо в шкатулку (в ту самую, где лежали засохшие цветы и старая брошь матери) и легла спать. Ей снился Петербург — бальный зал, огни, музыка. И Мария, которая улыбалась и махала ей рукой, а потом оборачивалась и шептала что-то императрице-матери.

Проснулась она с твердым убеждением: здесь, в России, ей жизни больше нет. Что бы ни случилось дальше, она не вернется в этот мир. Или вернется, но уже другой.

Имение Шаховских, Тверская губерния, конец августа 1817 года.

Анастасия не заметила, как прошла еще месяц. Сидела у окна в своей комнате, смотрела на желтеющие листья берез и чувствовала, как осень входит в нее — холодная, тоскливая, беспросветная. Письмо Марии она больше не читала — разорвала и сожгла в камине на третий день, наблюдая, как бумага чернеет и скручивается, превращаясь в пепел. Но слова впились в память, и она не могла их забыть: «Ты никто. Ты ничто».

Она почти поверила.

В доме было тихо. Агафья приносила еду — она почти не притрагивалась. Мать писала из Петербурга короткие, пустые письма о погоде и здоровье отца: «Григорий Павлович кашляет, но доктор говорит, что это пустяки. Ты не беспокойся, Настенька, отдыхай». Сергей молчал — наверное, некогда. Анастасия не жаловалась. Она разучилась жаловаться.

Иногда по вечерам она выходила на крыльцо, смотрела на звезды, которые в деревне были ярче и крупнее, чем в Петербурге, и думала о том, какой была ее жизнь два месяца назад. Балы, приемы, шепот за спиной, бесконечные обязанности. И вдруг — все. Тишина. Как будто ее вычеркнули из книги бытия.

Однажды под вечер, когда небо затянуло низкими облаками, предвещавшими затяжной дождь, у ворот послышался стук колес и голоса. Анастасия выглянула в окно — знакомая карета, запряженная четверкой лошадей. Отцовская. Рядом — верховой в гвардейском мундире, с шашкой на боку.

Сергей.

Она спустилась вниз, на крыльцо, не чувствуя ног. Сердце колотилось где-то в горле. Хорошие новости не привозят так внезапно.

Отец выбирался из кареты — в темном дорожном сюртуке, непокрытый, седина растрепана ветром. Он постарел. За несколько недель — постарел. Лицо его было серым, под глазами залегли тени, и он опирался на трость, хотя раньше никогда ею не пользовался. Сергей спрыгнул с лошади, бросил поводья подбежавшему конюху. Его лицо было мрачным, сжатые губы — белыми.

— Настя, — сказал он, обнимая ее. От него пахло лошадьми и дорожной пылью, и в этом запахе было что-то живое, настоящее, не дворцовое.

— Что случилось? — спросила она, чувствуя, как внутри все холодеет. — Папа? С тобой все в порядке?

— В доме поговорим, — сказал отец, проходя мимо нее.

Они прошли в гостиную. Анастасия села на диван, обитый зеленым бархатом, отец — в кресло напротив, Сергей остался стоять у окна, сложив руки на груди. Долго молчали. Слышно было только, как ветер шумит в трубе, где-то скрипит половица под ногами Агафьи, и часы на стене отбивают секунды.

— Настя, — начал отец, не глядя на нее. — Мы приехали не просто так.

— Я поняла.

— Императрица-мать требует, чтобы ты вышла замуж.

Анастасия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она хотела сказать что-то резкое — «Как смеют?», «Я не вещь!», — но горло перехватило, и слова застряли где-то в груди тяжелым комком.

— За кого? — спросила она тихо, почти шепотом.

— Есть кандидат, — сказал отец, все еще не глядя. — Граф Алексей Петрович Пален. Дипломат. Недавно вернулся из-за границы, из Вены. Умен, не беден, — Он помолчал, словно собираясь с силами. — Его отец... ты знаешь. Петр Алексеевич Пален. Тот самый.

— Тот самый, кто убил императора Павла? — Анастасия не сдержала горечи. Голос ее стал резким, почти злым. — Ты хочешь выдать меня за сына цареубийцы? За человека, чье имя — позор?

— Я хочу спасти нашу семью, — сказал отец, поднимая на нее глаза. В них была усталость, боль и что-то еще, чего Анастасия не видела раньше — страх. — Если ты откажешься, Настя, нас всех сошлют. Меня, мать, Сергея. Имущество конфискуют. Ты этого хочешь?

Она замолчала. Сжала руки так, что ногти впились в ладони, оставляя полулунные следы.

— Почему именно он?

— Потому что его карьера зависит от императрицы-матери. Она дала ему понять: либо он женится на тебе, либо забудет о дипломатии. Пален — карьерист. Он не откажется. Ему нужен чин, нужна должность, нужна благосклонность. А ты — цена за все это.

— И он согласился? — Анастасия усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Не спросив меня? Даже не взглянув?

— Он согласился, — сказал Сергей, поворачиваясь от окна. — Я видел его в Петербурге, перед отъездом. Он выглядит так, будто его ведут на эшафот. Но он согласился. Он приедет сюда через несколько дней.

Анастасия смотрела на брата, на отца, на тени за окном, где ветер клонил ветви берез. Внутри все кипело, но она не позволяла себе кричать. Гордость не позволяла. Слезы тоже.

— Когда свадьба? — спросила она, чувствуя, как каждое слово дается с трудом, будто она выталкивает их из себя.

— Через две недели, — сказал отец. — Пален приедет сюда. Венчание будет в церкви имения. Мария Федоровна хочет, чтобы все произошло тихо, без лишних глаз. Только самые близкие.

— Она хочет, чтобы меня не было видно, — поправила Анастасия. — Как и всегда. Сначала изгнание, теперь замужество с человеком, которого я не знаю. Красивая история.

Отец не ответил. Сергей сжал кулаки, но промолчал. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая только треском свечей.

— Расскажи мне о нем, — сказала Анастасия, поднимая голову. — О графе Палене. Какой он?

— Холодный, — ответил Сергей. — Держится на расстоянии. Говорит мало, но метко, каждое слово взвешено. Глаза — зеленые, тяжелые, смотрят так, будто взвешивают тебя. Я не знаю, что у него на уме. Но он не глуп и не жесток, насколько я могу судить.

— И он хочет на мне жениться?

— Он хочет сохранить карьеру, — сказал отец. — Это не одно и то же. Но, может быть, со временем...

— Не надо меня утешать, — перебила Анастасия, вставая. — Не надо говорить «со временем». Я знаю, что такое брак по принуждению. Я видела их при дворе. Холод, равнодушие, измены. Это не жизнь, это существование.

— Настя, — начал отец.

— Я согласна, — сказала она, не оборачиваясь. — Но не ради него. Ради вас. Ради мамы. Ради Сергея. Чтобы никто не пострадал из-за меня.

— Настя...

— Оставьте меня одну, — сказала она и вышла из гостиной.

Она поднялась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Внутри было пусто. Не боль — пустота. Как будто из нее вынули все, что было живым, и оставили только оболочку.

Она не плакала. Она села на кровать, обхватила колени и уставилась в стену. «Графиня Пален, — подумала она. — Жена сына цареубийцы. Изгнанница, которую выдали замуж, чтобы заткнуть рты сплетникам».

Она не знала, что ждет ее впереди. Но знала одно: она не сломается. Она выжила во дворце, она выживет и в этом браке.

За стеной слышались голоса отца и брата — тихие, напряженные. Они спорили о чем-то, может быть, о ней. Анастасия не вслушивалась. Ей было все равно.

Вечером, когда они ушли, она подошла к комоду, открыла шкатулку. Внутри лежали засохшие цветы, старая брошь матери, письмо от Сергея, написанное перед ее отъездом из Петербурга.

— Прощай, прошлое, — сказала она в пустоту. — Здравствуй, будущее.

Она не знала, что будущее окажется еще холоднее. И что в этом холоде она найдет тепло.

Имение Шаховских, начало сентября 1817 года.

Отец и брат уехали на следующий день. Сергей обещал вернуться к венчанию, отец — написать, как только будут новости. Анастасия осталась одна. Или почти одна — с Агафьей, с осенним садом, с тяжелой тишиной, которая опустилась на дом и, казалось, пропитала стены, мебель, даже воздух.

Она не плакала. Она думала.

Вечером, когда зажгли свечи — в комнате сразу стало уютнее, тени заплясали по стенам, — Анастасия подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Перед внутренним взором замелькали картины прошлого — балы, огни, шепот, кружение пар. И среди них — лицо, которое она тогда не разглядела, но теперь пыталась вспомнить, как слепой ощупывает незнакомый предмет.

Граф Алексей Петрович Пален. Ему было тридцать два года — возраст, когда мужчина уже состоялся, но еще не утратил надежды что-то изменить.

Она видела его несколько раз. Точно. На балах в Петербурге, в Зимнем дворце, у графини Строгановой, у князя Юсупова. Он всегда стоял чуть в стороне, в темном сюртуке, с бокалом в руке, и смотрел. Не на всех — на нее. Она замечала этот взгляд — зеленый, тяжелый, почти ощутимый, как прикосновение. Но он никогда не подходил. Никогда не приглашал танцевать. Никогда не заговаривал.

«Странный человек», — думала тогда Анастасия и отворачивалась, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Теперь она жалела, что не всмотрелась внимательнее. Что не спросила у Марии (тогда еще «подруги»), кто это. Что не узнала о нем больше, чем знал весь свет: граф Пален, дипломат, сын того самого Палена, который в 1801 году... Она поморщилась, отгоняя мысль.

Отец Алексея, Петр Алексеевич Пален, был одним из главных заговорщиков против императора Павла I. Он не убивал своими руками — но организовал, руководил, привел в спальню императора тех, кто нанес последний удар. Александр I знал об этом. Все знал. И все равно держал Палена при дворе? Нет, отправил в отставку. А потом? Потом вернул? Анастасия не помнила подробностей. Она знала только одно: имя Пален было покрыто тенью. Не позором — тенью. Тяжелой, мрачной, как тучи перед грозой.

И сын этой тени теперь должен стать ее мужем.

Анастасия отошла от окна, села на кровать, обхватила колени. В голове кружились обрывки воспоминаний: его взгляд, зеленый, глубокий, с золотистыми искрами, которые вспыхивали, когда на него падал свет свечей. Она вспомнила, как однажды на балу у князя Юсупова он стоял у колонны, смотрел на нее, и она почувствовала неловкость — как будто он видел ее насквозь, читал ее мысли, ее страхи. Она тогда подумала: «Что ему нужно?» И отвернулась.

Теперь она знала, что ему нужно. Или думала, что знает.

— Карьерист, — сказала она вслух, пробуя слово на вкус. — Холодный, расчетливый. Женится, потому что императрица-мать приказала. Потому что без этого его карьера рухнет.

Она слышала, как отец говорил о нем: умен, осторожен, никогда не повышает голоса. Дипломат до мозга костей — взвешивает каждое слово, каждое движение. Идеальный исполнитель. Идеальный муж для изгнанницы, которую нужно спрятать подальше от двора.

Но зачем тогда он смотрел на нее? Не один раз, а много. Зачем провожал взглядом, когда она танцевала с другими? Зачем этот странный, тяжелый взгляд, от которого у нее мурашки бежали по спине и сердце начинало биться быстрее?

— Может быть, он уже тогда знал, — прошептала она, глядя на огонь свечи. — Знал, что его заставят на мне жениться. Или... может быть, он действительно хотел подойти, но не решился.

Анастасия вспомнила, как однажды, на балу в Царском Селе, он сделал шаг в ее сторону — и остановился. Кто-то окликнул его, и он отвернулся. Она тогда не придала значения — мало ли, кто куда шагает. Теперь эта картина встала перед глазами с пугающей отчетливостью, и сердце сжалось.

«Что, если он не так холоден, как кажется? — подумала она. — Что, если под этой маской — что-то другое? Боль? Страх? Надежда?»

Она тут же отбросила эту мысль. Нельзя надеяться. Нельзя ждать от брака по принуждению ничего, кроме боли и унижения. Она знала это по себе. Ее выбросили, как ненужную вещь, и теперь пристраивают к человеку, который тоже не свободен в своем выборе.

— Мы оба игрушки в руках императрицы-матери, — сказала она горько. — Пешки на ее шахматной доске.

Алексей Пален — не жертва. Он взрослый мужчина, дипломат, он мог отказаться. Но не отказался. Потому что карьера для него важнее. Или потому что у него нет выбора? Анастасия запуталась. Она не знала его, не знала его обстоятельств, не знала, что ему говорила императрица. Может быть, его тоже шантажировали. Может быть, ему угрожали.

Она легла на кровать, уставилась в потолок. В памяти всплыло еще одно воспоминание — прошлой зимой, в театре. Она сидела в ложе императрицы, а он — в партере, через несколько рядов. Во время антракта он обернулся и посмотрел на нее. Долго. Так долго, что она смутилась и отвернулась. Когда она снова взглянула в зал, его место было пусто.

— Что ты хотел мне сказать? — прошептала она в пустоту. — Почему не подошел?

Ответа не было.

«Граф Пален, — подумала она. — Мой будущий муж. Холодный, зеленый взгляд, фамилия, покрытая тенью. И ни одного разговора. Ни одного слова. Что он будет делать, когда мы останемся одни? Что скажет? Будет ли груб? Или, может быть, равнодушен?»

Она не знала, что ждет ее в этом браке. Но знала одно: она не будет унижаться. Не будет просить любви. Не покажет страха. Она будет держаться с достоинством, как подобает княжне Шаховской. А если он окажется жесток — она переживет. Она уже пережила изгнание, сплетни, предательство Марии. Это будет еще одна боль, еще одна рана. Но она не сломается.

— Я справлюсь, — сказала она себе, глядя в темноту за окном. — Я всегда справлялась.

Она вдруг отчетливо вспомнила тот вечер — великого князя у окна, а рядом с ним Адлерберга и Вяземского. Их взгляды, короткий кивок, усмешку. Тогда она не придала значения. Теперь, после разговора с отцом, все встало на свои места.

«Они просто делают свою работу, — сказал отец. — Для них ты не человек, а объект наблюдения».

Анастасия передернула плечами. Значит, это они сообщили императрице-матери, что великий князь на нее смотрит. А Мария подлила масла в огонь своими сплетнями. И вот результат — брак с человеком, который не хотел на ней жениться, и ссылка в чужой дом.

Она не знала, злиться ли на этих двоих. Они не желали ей зла — они просто исполняли свою роль при наследнике. Но именно из-за них ее жизнь покатилась под откос.

Ночью ей приснился бал. Огни, музыка, кружение пар. Она стояла у колонны, и кто-то смотрел на нее из темноты — зелеными глазами, тяжелыми, как свинец. Она хотела отвернуться, но не могла. А потом он шагнул вперед, протянул руку — и исчез, растворился в дыму.

Анастасия проснулась в холодном поту. Сердце колотилось, дыхание было прерывистым.

— Господи, — прошептала она. — Что ты готовишь мне?

Ответом была тишина. Только ветер за окном и далекий лай собаки.

Она не сомкнула глаз до утра. А когда рассвело, встала, подошла к окну и увидела, как первые лучи солнца золотят верхушки берез. День обещал быть ясным, но холодным.

«Через несколько дней он приедет, — подумала она. — И я впервые увижу его не издалека. Не как чужая, а как невеста».

Она не знала, радоваться этому или бояться. Но выбор был не за ней.

Санкт-Петербург, начало сентября 1817 года. Зимний дворец.

Граф Алексей Петрович Пален стоял в приемной императора, глядя на высокие окна, за которыми моросил дождь. Он вернулся в Петербург три дня назад — после двух лет дипломатической миссии за границей: сначала в Лондоне, затем в Вене. Два года он строил карьеру, заводил полезные знакомства, учился читать чужие мысли по движению бровей. И вот — вернулся, полный надежд. Ему прочили новое назначение, возможно, в Мадрид или Париж. Самые амбициозные говорили о Берлине. Он представлял, как войдет в кабинет императора, доложит о своих успехах, получит похвалу и новый пост.

Он не ждал, что первым делом его вызовет вдовствующая императрица.

Мария Федоровна приняла его в своей личной гостиной — комнате с тяжелыми бордовыми портьерами, множеством икон в золотых окладах и запахом сушеных трав, который смешивался с ароматом ладана. Она сидела в кресле, прямая, как статуя, смотрела своими острыми глазами, которые, казалось, видели не только лицо, но и душу, и все тайны, которые человек пытался спрятать.

— Граф Пален, — сказала она без предисловий. — Я рада, что вы вернулись. У меня к вам дело.

Он поклонился, сохраняя лицо. Ни один мускул не дрогнул.

— Я к вашим услугам, ваше величество.

— Вы не женаты, — сказала она. Это был не вопрос.

— Нет, ваше величество.

— Это хорошо. Есть одна княжна... Шаховская. Анастасия Григорьевна. Вы ее знаете?

Алексей почувствовал, как внутри похолодело. Шаховская. Он знал. Он помнил. Темные волосы, гордая осанка, глаза, которые смотрели сквозь него, как будто он был стеклянным. Он видел ее на балах несколько раз — и каждый раз не мог отвести взгляд. Она была прекрасна той холодной, недоступной красотой, которая манит и отталкивает одновременно, как пропасть, в которую хочется заглянуть, но страшно упасть.

Он хотел подойти, заговорить — но не решился. Дипломат, который не боялся турецких пашей и австрийских канцлеров, боялся подойти к женщине. Потому что она смотрела на него равнодушно, как на пустое место. А он... он не вынес бы еще одного равнодушного взгляда.

— Я видел княжну, ваше величество, — сказал он осторожно. — Несколько раз. На балах.

— Она сейчас в имении, — продолжала императрица, помешивая ложечкой чай в фарфоровой чашке. — Отдыхает после утомительного сезона. Но ей нужно замуж. Вы подходящая партия.

Алексей молчал. Внутри закипало — злость, унижение, отчаяние. Он не хотел жениться по приказу. Он не хотел, чтобы его жизнь решали за него.

— Ваше величество, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я очень ценю вашу заботу, но...

— Но? — Мария Федоровна подняла бровь. — Вы хотите отказаться?

— Я слышал, — осторожно сказал он, чувствуя, как пересыхает во рту, — что княжна... что ее репутация... говорят, она была слишком близка к великому князю Николаю Павловичу...

— Репутация княжны безупречна, — отрезала императрица, и ее голос зазвенел сталью. — Вся эта история — выдумки завистниц. Княжна Шаховская — девушка честная и благородная. Но ее присутствие при дворе в данный момент... нежелательно. Ей нужно выйти замуж. И вы, граф, подходите.

Он молчал, чувствуя, как сжимается горло, как колотится сердце. Он смотрел на императрицу — на ее гладкое, несмотря на возраст, лицо, на ее холодные глаза, на легкую улыбку, которая не предвещала ничего хорошего.

— Вы умный человек, граф, — продолжала Мария Федоровна, понижая голос до доверительного шепота, который был страшнее крика. — Вы знаете, что карьера в дипломатии зависит от благосклонности. Моей благосклонности. Если вы откажетесь, я не смогу больше рекомендовать вас. Ни для Мадрид, ни для Парижа, ни для Берлина. Вы останетесь в Петербурге... или хуже.

Она сделала паузу, давая ему время осознать. Потом добавила, и в голосе ее прозвучала такая сталь, что Алексей невольно выпрямился:

— Кстати, граф, как поживает ваш отец? Я слышала, он все еще в своем имении. Несмотря на все, что было... - она не договорила, но взгляд ее стал ледяным. — Надеюсь, вы не унаследовали его... склонностей. Вас, я смотрю, карьера волнует больше, чем семейные тайны.

Алексей побледнел. Он понял намек. Напомнить ему о заговоре против Павла I — это не просто предупреждение. Это угроза. Это напоминание о том, что его семья — на подозрении, что его отец — опальный заговорщик, и что сам Алексей живет только благодаря тому, что доказал свою лояльность.

— Мой отец, ваше величество, — сказал он с трудом, чувствуя, как каждое слово давит на горло, — давно отошел от дел. Он живет в деревне, занимается хозяйством.

— Отошел, — кивнула императрица. — Но кровь — не вода, граф. Я надеюсь, вы проявите больше... лояльности. Ваш брак с княжной Шаховской будет доказательством вашей преданности.

Она помолчала, давая ему переварить, затем заговорила другим тоном, более деловым:

— И еще, граф. Я надеюсь, вы понимаете, что этот брак должен быть не только на бумаге. Сплетни не должны получить ни малейшего повода усомниться в чести вашей будущей супруги. Вы меня понимаете?

Алексей встретил ее взгляд — острый, непроницаемый. Он понял. Она требовала, чтобы брак был настоящим. Чтобы он не откладывал близость, чтобы не давал повода для сплетен. Иначе все его попытки восстановить честь семьи пойдут прахом.

— Я понимаю, ваше величество, — сказал он, и голос его был пуст, как вымерший дом.

— Вот и хорошо. Князь Григорий Шаховской уже уведомлен. Вы поедете в имение, сделаете предложение. Свадьба должна состояться как можно скорее.

— Когда? — спросил он, хотя ответ уже знал.

— Через две недели. Я пришлю священника. Венчание будет в имении, тихо, без лишних глаз. Чем меньше шума, тем лучше.

Он поклонился, вышел из гостиной и прислонился спиной к холодной стене. Закрыл глаза. «Что я делаю? — подумал он. — Женюсь на женщине, которую не знаю. Которая, возможно, интриганка. Которая, может быть, действительно крутила роман с великим князем. Которая...»

Он вспомнил ее лицо. Темные глаза, высокомерный изгиб бровей, холодную улыбку. Она смотрела на него тогда, на балу, как на пустое место. А он смотрел на нее. И не мог отвести взгляд.

«Она не интриганка, — подумал он, и это было не знание, а надежда. — Или я не хочу в это верить».

Теперь, стоя в приемной императора, Алексей прокручивал этот разговор в сотый раз. Он не знал, что чувствует — злость, унижение, отчаяние. Все вместе, смешанное в один горький узел.

Дверь кабинета императора открылась, и вышел князь Дмитрий Горчаков — высокий, темноволосый, с чуть заметной хромотой. Они дружили несколько лет, вместе начинали в Коллегии иностранных дел. Горчаков выглядел уставшим, но довольным — как человек, у которого все наконец устроилось.

— Алексей! — Дмитрий расплылся в улыбке и хлопнул друга по плечу. — Ты уже вернулся? Я слышал, тебя после Лондона перевели в Вену. Я думал, ты еще там.

— Был. И в Лондоне, и в Вене, — сухо ответил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все кипело. — Объездил пол-Европы, чтобы вернуться и узнать, что моя карьера теперь зависит от женитьбы.

Дмитрий присвистнул.

— Вот оно что. Поэтому ты такой мрачный? Неужели все настолько плохо?

— Хуже некуда, — отрезал Алексей.

Дмитрий посмотрел на него внимательно, потом вздохнул и положил руку ему на плечо.

— Слушай, Алеша, — сказал он, переходя на «ты», что было признаком давней дружбы. — Знаешь, я ведь тоже женился не по любви. Фиктивный брак, контракт, чтобы спасти Соню от преследований. Ты ведь сам держал над ней венец, помнишь?

— Помню, — буркнул Алексей. — Ты тогда выглядел не веселее меня.

— А теперь я счастлив, — сказал Дмитрий. — Понимаешь? Сначала было холодно, чуждо, все понарошку. А потом... потом она стала моим миром. Я не знаю, как это объяснить. Может, и тебе повезет. Не зарекайся.

Алексей промолчал. Ему не хотелось говорить о своей свадьбе, о принуждении, об императрице-матери. Но слова Дмитрия застряли в голове.

— Тебе просто повезло, — сказал он наконец.

— Нет, — усмехнулся Дмитрий. — Я просто не боялся рискнуть. А ты? Ты уже видел свою невесту?

— Видел. На балах. Она... гордая. И, кажется, даже не замечает меня.

— Значит, есть к чему стремиться, — подмигнул Дмитрий. — Я сам сначала не замечал Соню. А теперь… сам видишь. Не зарекайся.

Он хлопнул Алексея по плечу и пошел по коридору, но на полпути обернулся:

— Приезжайте с женой в гости, когда обвенчаетесь. София будет рада познакомиться.

Алексей кивнул.

Он остался один. Смотрел на закрытую дверь кабинета императора, на тяжелые портьеры, на золотые вензеля, и думал о том, как быстро рушатся планы. Он хотел строить карьеру, а теперь его женят, как мальчишку. Он хотел свободы, а теперь связан по рукам и ногам.

Но слова Дмитрия застряли в голове: «Не зарекайся...»

Алексей горько усмехнулся. Легко говорить тому, кто женился на женщине, которая его выбрала. А ему досталась та, что смотрит сквозь него.

И все же — почему-то именно ее лицо встало перед глазами.

— Княжна Шаховская, — прошептал он. — Анастасия.

В его голове снова всплыло ее лицо. Гордое, холодное, неприступное. Он вспомнил, как она смотрела на него на балу — мельком, равнодушно. Как будто он был пустым местом. А он смотрел и не мог отвести глаз.

«Что, если она действительно интриганка? — подумал он. — Что, если она и великий князь... что, если она охотилась за титулом, за положением, а теперь вынуждена довольствоваться мной, сыном заговорщика?»

Он оборвал себя. Нельзя думать об этом. Нельзя. Она станет его женой, и он должен будет с ней жить. Лучше сразу настроиться на холодность. Не ждать любви, не надеяться на тепло. Брак по принуждению — это контракт. Он будет выполнять свои обязанности, она — свои. А все остальное не важно.

— Ваше сиятельство, — раздался голос адъютанта. — Император готов вас принять.

Алексей выдохнул, поправил мундир, провел рукой по волосам и шагнул к двери.

Он не знал, что этот брак, начавшийся как контракт, станет для него испытанием. И что он пройдет его — и не сломается.

Но это будет потом.

Имение Шаховских, середина сентября 1817 года.

Анастасия ждала его весь день. С утра она надела простое серое платье из тонкой шерсти — не праздничное, не траурное, а так, будто ничего особенного не происходит. Волосы убрала строго, без единого локона, заколов их черепаховым гребнем. Никаких украшений, кроме маленького крестика на шее. Она не хотела выглядеть невестой. Она не чувствовала себя невестой.

Отец ходил по гостиной, нервно теребя цепочку часов. Мать сидела в кресле, бледная, сжав руки, и изредка бросала на Анастасию взгляды, полные жалости и вины. Сергей должен был приехать позже — в полку не отпускали, сказал, что прибудет накануне венчания.

— Настя, — сказала Елена Николаевна, — может быть, ты наденешь другое платье? Это слишком... просто. Гость может подумать...

— Это платье подходит для приема гостей, — холодно ответила Анастасия. — А он гость. Не более.

— Он твой жених, — тихо сказала мать, и в голосе ее прозвучала боль.

— Он граф Пален, который приехал делать предложение, потому что императрица приказала. Это разные вещи, мама.

Княгиня не нашлась, что ответить. Только вздохнула и отвернулась.

В полдень у ворот послышался стук копыт и скрип колес. Анастасия подошла к окну, выглянула — карета, двое верховых с факелами (хотя было еще светло, по традиции). Из кареты вышел мужчина в темно-синем сюртуке, высокий, темноволосый. Она не разглядела лица — только фигуру, прямую, напряженную, как струна. Он задержался на мгновение, поправил шейный платок (белый, накрахмаленный, безупречный), потом решительно направился к крыльцу.

Сердце Анастасии колотилось, но она не подала виду. Отошла от окна, села на диван, сложила руки на коленях.

Через минуту дворецкий объявил:

— Граф Алексей Петрович Пален.

Он вошел. Анастасия подняла глаза. Высокий, да. Темные волосы, зачесанные назад, но одна непослушная прядь падала на лоб — жест, который она потом запомнит. Зеленые глаза — холодные, тяжелые, как у человека, который привык взвешивать каждое слово. Вблизи он казался старше, чем на балах — морщинки у глаз, жесткая складка у губ, легкая тень небритости на подбородке. Он поклонился отцу, поцеловал руку матери (коротко, сухо, едва коснувшись губами), затем повернулся к Анастасии.

— Княжна, — сказал он, и голос его был ровным, безликим, как у человека, который читает вслух чужое письмо.

— Граф, — ответила она, чуть склонив голову.

Они смотрели друг на друга секунду, может быть, две. Его глаза — зеленые, глубокие — скользнули по ее лицу, задержались на крестике, потом на платье, потом отступили. Он не улыбнулся. Она тоже.

Отец пригласил всех к столу. Обед прошел в тяжелом молчании. Подавали уху, жареную телятину, грибы в сметане, домашние соленья. Анастасия не чувствовала вкуса. Отец говорил о погоде, о дорогах (какие ухабы, лошадь чуть не сломала ногу), о ценах на хлеб (в этом году урожай плохой, мука подорожала). Алексей отвечал односложно, вежливо, но без тепла, иногда поправлял салфетку или делал глоток вина. Анастасия не поднимала глаз от тарелки. Она чувствовала его взгляд — время от времени он смотрел на нее, и каждый раз это было как укол булавкой.

После обеда отец предложил пройти в гостиную. Там, когда мать разливала чай из серебряного самовара (подарок покойной императрицы Екатерины), князь Григорий кашлянул и начал:

— Граф, вы, кажется, хотели обсудить... одно дело.

— Да, — сказал Алексей. Он поставил чашку, посмотрел на отца, потом на Анастасию. — Княжна, позволите говорить прямо?

— Позволяю, — ответила она, чувствуя, как внутри все сжимается.

— Я приехал просить вашей руки, — сказал он. — Наш брак будет выгоден обеим сторонам. Моя карьера... и ваше положение при дворе. Я понимаю, что это не романтическое предложение, но я не умею говорить красиво.

Он не сказал «я вас люблю». Не сказал «вы мне нравитесь». Даже не сказал «я буду заботиться о вас». Просто — «выгоден обеим сторонам». Анастасия почувствовала, как внутри поднимается горечь, но не позволила себе ни слова.

— Я согласна, — сказала она. — Вы знаете, что я согласна. У меня не было выбора, как и у вас.

Наступила тишина. Мать всхлипнула, прижала платок к губам. Отец сжал кулаки, так что побелели костяшки. Алексей сидел неподвижно, как статуя, только пальцы его чуть дрожали.

— Тогда... - начал отец.

— Через неделю, — сказал Алексей. — Венчание в церкви имения. Ее величество императрица-мать пришлет священника и все необходимое. Я приеду за день до церемонии.

Он встал, поклонился.

— Я не буду задерживаться. Дела в Петербурге. Прощайте.

Анастасия встала, сделала книксен.

— Прощайте, граф.

Он посмотрел на нее — долгий, тяжелый взгляд. Что-то мелькнуло в его зеленых глазах — то ли боль, то ли злость, то ли надежда. Но он ничего не сказал. Повернулся и вышел, и дверь за ним закрылась с глухим стуком.

Отец пошел провожать. Мать осталась, сжимая платок.

— Настя, — сказала она. — Ты уверена? Может быть, еще не поздно...

— Мама, — ответила Анастасия, — меня никто не спрашивал. И никогда не спросит.

Она вышла из гостиной, поднялась к себе, закрыла дверь и прислонилась к косяку. Внутри было пусто.

— Через неделю, — прошептала она. — Я стану графиней Пален.

Она не знала, что этот брак будет не контрактом, а испытанием. И что она пройдет его — не сломается.

Имение Шаховских, конец сентября 1817 года.

Утро выдалось хмурым. Низкие облака затянули небо, и холодный ветер срывал с берез последние желтые листья, кружил их над землей, бросал под ноги, на мокрую от ночного дождя траву. Анастасия стояла у окна в своей комнате, смотрела на этот осенний упадок и чувствовала, как внутри у нее так же пусто и холодно.

Сегодня она станет графиней Пален.

Мать пришла помогать одеваться — с заплаканными глазами, с дрожащими руками, в парадном шелковом платье, которое она надевала только по самым большим праздникам. Анастасия не просила ее уйти, но и не утешала. Что тут утешать? Ее выдают замуж не по любви, не по выбору, а по приказу вдовствующей императрицы. И мать это знала.

Платье было белым — шелк, кружева ручной работы, длинный шлейф в три аршина. Анастасия смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Невеста. Холодная, бледная, сжав губы. Без радости.

— Ты прекрасна, Настя, — сказала мать, вытирая слезы.

— Я не хочу быть прекрасной, — ответила Анастасия. — Я хочу быть свободной.

Мать не нашлась, что ответить.

Волосы уложили высоко, украсили жемчужной нитью — единственной драгоценностью, которую Анастасия согласилась надеть. Крестик, как всегда, на шее. Голову её покрывала длинная белая фата, ниспадающая почти до пола, скрывающая плечи и спину.

Внизу уже собрались гости. Немного — отец, мать, Сергей (успел приехать накануне вечером, усталый, с дорожной пылью на мундире), старый дядюшка из соседнего имения, несколько соседей. Священника прислала сама императрица-мать — незнакомый, сухой, с цепким взглядом и тонкими губами, одетый в дорогие ризы.

Граф Пален ждал в церкви.

Анастасия вышла из комнаты, спустилась по лестнице. Каждый шаг давался с трудом, как будто ноги наливались свинцом. Она держала спину прямой, смотрела прямо перед собой, не позволяя себе ни дрожи, ни слез.

Отец подал ей руку. Его ладонь была горячей и влажной — он волновался.

— Настя, — сказал он тихо, когда они вышли на крыльцо. — Прости меня.

— Не за что просить, — ответила она. — Вы не виноваты. Виноваты те, кто приказал.

Они пошли к церкви — маленькой, каменной, стоящей на холме среди голых берез. Ветер трепал волосы, бросал в лицо холодные капли дождя. Анастасия чувствовала, как сыреют кружева на платье, как ноги вязнут в грязи, но не ускоряла шага. Пусть видят — она не бежит к этому алтарю. Она идет, потому что должна.

В церкви было темно и тесно. Свечи горели слабо, образа мерцали в полумраке, пахло ладаном и воском. Анастасия переступила порог и увидела его.

Он стоял в притворе — небольшом пространстве у входа, где ещё не начиналась основная часть храма. Рядом с ним, у столика, покрытого белым полотном, замер незнакомый священник — отец Михаил. На столике лежали два простых золотых кольца.

Алексей был в тёмно-зелёном дипломатическом мундире с золотым шитьём, при ордене Святой Анны на шее. Его лицо казалось высеченным из камня — ни улыбки, ни тепла. Он смотрел на неё зелёными глазами, тяжёлыми, как свинец. В них не было радости. Не было и злобы. Только пустота.

Анастасия подошла, встала напротив. Отец поцеловал её в лоб и отошёл к матери.

Священник кашлянул, привлекая внимание.

— Рабы Божии, — начал он. — Ныне будет обручение ваше.

Он взял кольца, повернулся к Алексею.

— Обручается раб Божий Алексий рабе Божией Анастасии…

Он надел кольцо на безымянный палец правой руки графа. Затем взял второе, посмотрел на Анастасию.

— Протяните руку, сударыня.

Она подала правую руку. Тёплый металл скользнул по пальцу, и кольцо встало на место — холодное, тяжёлое, чужое. Анастасия вздрогнула, но не подала виду.

— Обручается раба Божия Анастасия рабу Божию Алексию… — продолжил священник.

Кольца трижды поменяли с руки на руку — таинство, символизирующее, что их судьбы отныне сплетены навечно. Анастасия чувствовала, как пальцы Алексея касаются её ладони — сухие, холодные, безжизненные. Он делал это механически, как исполнял скучную обязанность.

— Ныне обручаются… — закончил отец Михаил. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Священник взял их за руки и повёл от притвора в центр церкви, к аналою. Рядом с аналоем уже стояли два шафера — молодые офицеры, которых выбрали для этого неловкого обряда. Они держали венцы — парчовые, с золотым шитьём, готовые поднять их над головами.

Они подошли к аналою. Священник зажёг свечи, начал читать молитвы. Анастасия не вслушивалась в слова. Она смотрела на образа, на огоньки свечей, на тени, пляшущие на стенах. «Господи, — думала она. — За что?»

Она не верила, что Бог услышит.

— Венчается раб Божий Алексий и раба Божия Анастасия…

Она вздрогнула. В первый раз за утро — вздрогнула. Не от холода — от того, что эти слова навсегда связывают её с человеком, которого она не знает. С человеком, который не хотел на ней жениться.

Священник взял венец из рук шафера, возложил на голову Алексея — на секунду, только обозначая, и шафер тут же подхватил венец обратно, стал держать над головой жениха. То же повторилось с Анастасией: венец коснулся её волос — тяжёлый, горячий от дыхания шафера, — и тут же поднялся, замер в воздухе.

Они стояли под венцами, чужие друг другу, и ждали.

— Чашу общую испейте, — сказал священник, подавая деревянную чашу с вином.

Алексей взял, сделал три глотка, передал ей. Анастасия поднесла губы к краю. Вино было тёплым, терпким. Она пила, чувствуя, как оно обжигает горло. Три глотка — как три цепи.

Священник соединил их правые руки, накрыл епитрахилью и повёл вокруг аналоя. Шаферы двигались следом, держа венцы. Первый круг — медленный, тяжёлый. Второй — Анастасия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Третий — она поняла: этот круг замкнулся навсегда.

— Брак совершён, — провозгласил священник. — Что Бог сочетал, человек да не разлучает.

Он принял венцы из рук шаферов, возложил их на аналой.

Алексей повернулся к ней. По обычаю, он должен был поцеловать её. Он наклонился, коснулся губами её щеки — коротко, сухо, без всякого чувства, как исполняют скучную обязанность. Анастасия почувствовала запах табака и дождя. И ничего больше.

Они вышли из церкви, не глядя друг на друга. Ветер ударил в лицо, дождь заморосил сильнее. Анастасия подняла голову к небу — серому, низкому, такому же безнадежному, как ее жизнь.

— Поздравляю, графиня, — сказал Алексей.

Она посмотрела на него. Впервые за сегодня — прямо, не отводя глаз.

— Благодарю, граф.

Он помог ей сесть в карету — сам сел напротив. Всю дорогу до усадьбы они молчали. Только слышно было, как стучат копыта и скрипят колеса.

За ужином — скромным, почти домашним, с холодными закусками и шампанским — говорили родители, соседи, Сергей. Анастасия не слышала ни слова. Она смотрела в тарелку и думала о том, что сегодня ночью...

Она не знала, что он обещал императрице-матери сделать этот брак настоящим. Она не знала, что он сам мучается не меньше, чем она. Она знала только, что боится.

Когда гости разошлись, Анастасия поднялась в комнату, которую отвели для молодых — большую, с кроватью под балдахином, с горящим камином и зажженными свечами. Мать помогла раздеться, расчесала волосы, поцеловала в лоб.

— Настя, — прошептала она. — Будь сильной.

— Я всегда была сильной, — ответила Анастасия. — Но сейчас... я не знаю.

Мать ушла. Анастасия осталась одна.

Она сидела на краю кровати, в белой ночной сорочке из тонкого батиста, с распущенными волосами, падающими на плечи, и смотрела на дверь. За ней — коридор. За коридором — комната, где он ждал. Или не ждал. Она не знала.

«Господи, — подумала она. — Дай мне сил».

Дверь открылась.

Имение Шаховских, ночь после венчания.

Алексей стоял у окна в своей комнате — той, которую отвели ему на время свадебных торжеств. Смотрел в темноту, на мокрые стекла, на смутные очертания деревьев, раскачиваемых ветром. Дождь кончился, но ветер все еще гудел в трубе, и где-то в доме скрипели половицы.

Он не знал, сколько прошло времени. Час? Два? Слышал, как гости разъехались, как хлопнула входная дверь, как мать Анастасии поднялась наверх, как стихли шаги. А потом — тишина. Такая густая, что звенело в ушах.

Он должен был идти.

Он знал это с того самого разговора с императрицей-матерью. Она не оставила ему выбора. «Я надеюсь, вы понимаете, что этот брак должен быть не только на бумаге». Он понимал. И дал слово. Честное слово, которое нельзя нарушить. Слово, которое сделает его палачом в собственных глазах.

Но сейчас, стоя у окна, он чувствовал, как тяжело поднять руку, чтобы взять свечу, как трудно сделать первый шаг. Не потому, что он не хотел ее. Наоборот — он хотел. Слишком долго смотрел на нее издалека, слишком долго запрещал себе думать о ней. А теперь она была его женой, и он имел право.

Но она не хотела его.

Он видел это сегодня — в ее холодных глазах, в ее каменном лице, в том, как она сидела за столом, не поднимая головы, как механически жевала, не чувствуя вкуса. Она не выбирала этот брак. Она подчинилась, как и он. И теперь он должен был войти в ее комнату и сделать то, чего она боялась.

«Ты чудовище, — сказал он себе, глядя на свое отражение в темном стекле. — Такое же, как твой отец. Только он убивал императоров, а ты будешь насиловать жену».

Он взял свечу и вышел в коридор.

Дверь в ее комнату была закрыта. Он постоял секунду, прислушиваясь. Тишина. Только ветер за окном и треск свечи. Потом тихо постучал и открыл дверь.

Она сидела на краю кровати — в белой ночной сорочке, с распущенными темными волосами, падающими на плечи. Босая. Без украшений. Только маленький золотой крестик на шее. Она была прекрасна — той хрупкой, почти прозрачной красотой, от которой у него перехватывало дыхание. В свете свечей ее кожа казалась фарфоровой, а тени под глазами придавали лицу выражение усталой покорности.

Но глаза ее были пусты. В них не было страха, не было надежды, не было даже злости. Только пустота.

Он поставил свечу на комод. Свет упал на ее лицо — бледное, сжатые губы, тени под глазами. Она не плакала. Но дрожала — едва заметно, как осиновый лист на ветру.

— Вы же понимаете, что мы должны, — сказал он.

Голос его был ровным, почти холодным. Он не хотел, чтобы она слышала его сомнения. Не хотел, чтобы она знала, как дрожат его руки.

Она подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то — может быть, презрение, может быть, обреченность.

— Понимаю, — ответила она. — Делайте.

Он подошел ближе. Сел рядом на кровать — на расстоянии, не касаясь. Матрас прогнулся под его тяжестью, и она чуть качнулась, но не отодвинулась.

— Я не хочу причинять вам боль, — сказал он тихо.

— Вы уже причинили, — ответила она. — Тем, что приехали. Тем, что согласились.

Он замолчал. Не стал оправдываться. Она не знала, что у него не было выбора. Что его шантажировали карьерой. Что он дал слово императрице-матери. Она видела в нем только карьериста, который женился на ней из расчета.

«Пусть, — подумал он. — Так будет проще».

Он протянул руку, коснулся ее плеча. Она вздрогнула, но не отстранилась. Ткань сорочки была тонкой, почти невесомой, и под ней он чувствовал тепло ее тела, ее дрожь.

— Ложитесь, — сказал он.

Она легла на спину, закрыла глаза. Лицо ее было неподвижным, как у статуи. Только веки чуть подрагивали. Он смотрел на нее и чувствовал, как внутри все переворачивается. Он не хотел этого. Не хотел брать ее силой, даже если она согласилась.

«Ты должен, — напомнил он себе. — Ты дал слово».

Он осторожно развязал ленту на ее сорочке. Она не шевелилась. Откинул ткань, открывая плечи, ключицы, грудь. Она была прекрасна — идеальная бледная кожа, изгибы, тени. Он провел пальцами по ее ключице. Она вздохнула, но не открыла глаз.

— Я не буду груб, — сказал он.

— Мне все равно, — прошептала она. — Делайте, что должны.

Он наклонился, поцеловал ее плечо — сухими губами, коротко. Она сжалась, но не оттолкнула. Он целовал ее шею, ключицу, грудь — медленно, почти нежно, пытаясь разбудить в ней хоть какой-то отклик. Но она лежала неподвижно, как кукла, с закрытыми глазами и сжатыми губами.

Он поднял голову, посмотрел на ее лицо. Слезы текли по щекам — тихо, беззвучно. Она не плакала вслух. Просто слезы катились из-под закрытых век и исчезали в волосах, оставляя блестящие дорожки на висках.

— Вам больно? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Делайте.

Он понял, что не сможет заставить ее хотеть его. Не сейчас. Может быть, никогда. Но он должен был выполнить обещание.

Он разделся — она не смотрела. Лег рядом, приподнялся на локте. Ее тело было напряжено, как струна. Он раздвинул ее колени — они поддались без сопротивления. Она лежала неподвижно, готовая терпеть.

Он вошел в нее — медленно, осторожно, стараясь не причинить боли. Она была сухой, тесной, и он чувствовал, как ей неудобно. Но она не вскрикнула. Только стиснула зубы и отвернула лицо к стене, зажмурившись.

Он двигался размеренно, холодно, как исполнял обязанность. Внутри не было страсти — только горечь и стыд. Он смотрел на ее профиль, на ее сжатые губы, на слезы, которые все текли и текли, и ненавидел себя.

Она терпела. Отдавалась. Но не отвечала.

Его тело, однако, реагировало помимо воли. Он чувствовал, как нарастает напряжение, как дыхание становится глубже. Ему хотелось ускориться, но он сдерживал себя, боясь сделать ей больно. Она лежала неподвижно, и только иногда ее пальцы впивались в простыню.

Когда он кончил, она не издала ни звука. Он отодвинулся, лег на спину. Смотрел в потолок, чувствуя, как тяжело дышать, как сердце колотится где-то в горле.

— Простите, — сказал он.

Она не ответила.

Он встал, натянул панталоны, набросил рубашку, взял свечу. В комнате пахло потом и воском.

— Я ухожу. Спокойной ночи.

Она лежала неподвижно, уткнувшись лицом в подушку. Ее плечи вздрагивали — она плакала, беззвучно, чтобы он не слышал.

Он хотел сказать что-то еще — утешить, объяснить, что он не чудовище, что его тоже заставили. Но не мог. Он боялся, что если откроет рот, то выдаст себя. Выдаст, что ему тоже больно. Что он тоже не хотел этого брака. Что он не чудовище, а просто слабый человек, который не посмел ослушаться.

Он вышел в коридор, закрыл дверь и прислонился к стене. Закрыл глаза. В ушах все еще звучало ее молчание — тяжелое, как свинец.

«Что я наделал? — подумал он. — Что мы наделали?»

Он пошел в свою комнату — ту самую, которую отвели ему, — сел в кресло, уставился на догорающие угли в камине. И сидел так до утра, не смыкая глаз, прокручивая в голове каждое движение, каждый вздох, каждую слезу.

Анастасия плакала в подушку, не издавая ни звука. Она чувствовала, как тело еще долго дрожит, как между ног пульсирует и болит, как внутри все горит от стыда. Ей было противно — не от него, от себя. Потому что в какой-то момент, на секунду, она почувствовала... не удовольствие, нет. Но что-то. Тепло, которое разлилось где-то внизу живота, помимо ее воли. Она ненавидела себя за это тепло. Она хотела чувствовать только холод и пустоту. Но тело откликалось — предательски, стыдно, непрошено.

Она закусила подушку, чтобы не застонать, и плакала до тех пор, пока слезы не кончились. А потом лежала с открытыми глазами, глядя на огонь в камине, и ждала рассвета.

Она не знала, что он тоже не спал. Что он сидел в своей комнате, глядя на огонь, и чувствовал себя чудовищем. Что он проклинал себя за то, что не смог быть нежнее. Что он хотел ее — и ненавидел себя за это желание.

Они были так близко — в одной постели, в одном доме, в одной боли. И так далеко — как два берега одной реки, которые никогда не сойдутся.

Санкт-Петербург, дом графа Палена на Английской набережной, утро после приезда.

Анастасия проснулась оттого, что кто-то тихо постучал в дверь. Она открыла глаза — и не сразу поняла, где находится. Потолок был высоким, с лепниной в виде акантовых листьев и гирлянд. Шторы — тяжелыми, бордовыми, с золотыми кистями. Мебель — незнакомой, чужой: массивный дубовый комод, резное кресло, туалетный столик с трюмо в золоченой раме.

Потом память вернулась. Вчера они приехали в Петербург — после двух дней дороги из имения. Свадьба была позади. Первая брачная ночь — позади. Все позади.

Она была одна в огромной кровати под балдахином. Тяжелый шелковый полог цвета слоновой кости свисал до самого пола, создавая ощущение шатра. Алексей привез ее в свой дом, показал комнату: «Это ваша. Моя — рядом». И ушел. Она не знала, где он спал. Может быть, у себя. Может быть, в кабинете. Она не спрашивала.

Анастасия села, обхватила колени. Внутри все еще болело — глухо, ноюще. Тело помнило его прикосновения, его тяжесть, его дыхание. И от этого становилось тошно.

Та ночь в имении. Она не хотела вспоминать, но память возвращалась сама — обрывками, как дурной сон, как страница из чужой книги, которую невозможно вырвать.

Он вошел к ней после полуночи. Она сидела на кровати, сжавшись в комок, и ждала. Свеча на комоде догорала, воск стекал по подсвечнику, и в комнате пахло ладаном — священник кадил в церкви, и запах въелся в платье, в волосы, в кожу. Он сказал: «Вы же понимаете, что мы должны». Она понимала. Она кивнула, не поднимая глаз.

Он не был груб. Он был... холоден. Раздевал ее медленно, почти не касаясь — только пальцы, скользящие по шнуровке, по кружеву. Она лежала, зажмурившись, стиснув зубы. Она решила, что будет терпеть. Что это ее долг.

Он вошел в нее — осторожно, без рывков. Было не больно. Только странно. Чувство наполненности, тяжести. И еще — тепло, которое разливалось откуда-то изнутри, помимо ее воли. Она ненавидела это тепло. Она хотела чувствовать только холод и пустоту. Но тело откликалось — предательски, стыдно, как будто у нее не было права на собственные ощущения.

Она почувствовала, как что-то сжимается внутри, как дыхание перехватывает. Ей захотелось выдохнуть, застонать — и она закусила губу, чтобы не издать ни звука. Слезы текли по щекам — от стыда, от беспомощности, от того, что она не могла контролировать себя. Он двигался размеренно, ритмично, и она чувствовала каждый толчок, каждое движение, каждое биение его пульса внутри себя.

Он кончил, отодвинулся, сказал «простите». И ушел.

А она лежала, чувствуя, как тело еще долго дрожит, как между ног пульсирует, как внутри все горит. И плакала. Не от боли. Оттого, что ей было стыдно. Стыдно, что ей почти понравилось. Стыдно, что она хотела большего. Стыдно, что она не смогла возненавидеть его.

«Господи, — прошептала она тогда, утыкаясь лицом в подушку. — Что со мной не так?»

Она не знала, что он тоже не спал той ночью. Что он сидел в своей комнате, глядя на огонь в камине, и чувствовал себя чудовищем. Что он проклинал себя за то, что не смог быть нежнее. Что он хотел ее — и ненавидел себя за это желание.

Но она не знала. Она думала, что он холоден и равнодушен. Что для него это был просто долг, который он исполнил.

— Графиня, — раздался голос горничной за дверью. — Барин ждет вас к завтраку.

Анастасия вздрогнула. «Барин» — так слуги называли графа. Ее мужа.

— Я сейчас, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она встала, подошла к умывальнику, плеснула холодной водой в лицо. Вода была ледяной — слуги приносили ее с утра из колодца. Она посмотрела в зеркало: бледная, красные глаза, тени под глазами. Она была прекрасна той болезненной красотой, которую сама в себе ненавидела. Худые скулы, потрескавшиеся губы (она кусала их ночью), волосы, тускло свисающие на плечи.

Она оделась в простое серое платье — шерстяное, домашнее, без единого украшения. Только крестик на шее. Волосы убрала в пучок, заколола черепаховыми шпильками. И спустилась вниз.

Алексей уже сидел за столом. Он был в темно-синем сюртуке, безупречный, холодный — ни одной морщинки, ни одного неосторожного движения. За его спиной слуга в белых перчатках наливал чай из серебряного самовара. При звуке ее шагов Алексей поднял голову, и их взгляды встретились.

Она увидела его зеленые глаза — такие же, как в ту ночь. Тяжелые, непроницаемые. Ни тени нежности, ни сожаления. Только пустота. И еще — легкое напряжение в уголках губ, будто он хотел что-то сказать, но сдержался.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе утро, — ответила она, садясь напротив.

Слуга подал ей чай в тонком фарфоровом стакане с серебряным подстаканником. Она взяла чашку, поднесла к губам. Чай был горячим, с лимоном, но она не чувствовала вкуса.

— Вы хорошо спали? — спросил он, разворачивая газету «Санкт-Петербургские ведомости».

— Да, — солгала она.

— Я тоже.

Она не поверила. Под его глазами залегли тени — такие же, как у нее. Он не спал. Или спал плохо.

Они пили чай в молчании. Он смотрел в газету, но не читал — она заметила, как его глаза бегали по строчкам, не останавливаясь. Она смотрела на столешницу красного дерева, на скатерть из дамаста, на чашку. Где-то в доме тикали часы с кукушкой — подарок его матери, как она потом узнает.

— Сегодня я буду занят, — сказал он, не поднимая головы. — Дела в Коллегии. Вернусь к вечеру.

— Хорошо, — ответила она.

Он встал, поправил шейный платок — черный шелковый, завязанный сложным узлом, — взял портфель из тисненой кожи.

— Графиня, — сказал он, остановившись у двери.

Она подняла голову.

— Да?

— Вы... вы можете распоряжаться домом как хотите. Экономка вам покажет. Если нужны деньги на хозяйство, скажите дворецкому, он выдаст.

— Благодарю, — ответила она.

Он вышел. Анастасия осталась одна.

Она смотрела на его пустой стул, на недопитый чай, на газету, которую он оставил на столе. Внутри все сжималось от обиды, от злости, от странной пустоты.

«Он даже не смотрит на меня, — подумала она. — Как будто я мебель. Как будто ночью ничего не было».

Но она помнила. Она помнила его руки, его дыхание, его губы. Она помнила, как он вошел в нее — и как внутри все горело. И она ненавидела себя за то, что помнила.

Она поднялась к себе, села за стол, взяла перо. Решила написать брату. Бумага была шершавой, чернила — темно-синими, почти черными. Она писала медленно, выводя каждую букву:

«Сергей, милый брат. Я замужем. Ты знаешь, что я не хотела этого брака. И теперь я не знаю, счастлива ли. Может быть, нет. Может быть, никогда не буду. Но я жива. И это главное. Мой дом теперь — Петербург, Английская набережная, дом графа Палена. Если захочешь навестить, буду рада. Настя».

Она свернула письмо, запечатала сургучом и отдала слуге для отправки. Потом села у окна и стала смотреть на Неву.

Санкт-Петербург, начало октября 1817 года. Особняк графини Строгановой на Невском проспекте.

Анастасия не хотела ехать. Весь день она сидела в своей комнате, глядя в окно на серую Неву, и надеялась, что Алексей забудет о приеме. Но он не забыл. Вернувшись из Коллегии около четырех часов, он велел горничной помочь ей собраться и ждал внизу, нетерпеливо постукивая пальцем по перилам из полированного мрамора.

— Вы готовы, графиня? — спросил он, когда она спустилась.

— Готова, — ответила она, чувствуя, как внутри все сжимается.

Она была в темно-синем бархатном платье — строгом, но элегантном, с жемчужной нитью на шее (три нити, каждая жемчужина — с горошину). Волосы убрала высоко, открывая шею и плечи. Никаких лишних украшений — только крестик да маленькие серьги с сапфирами, подарок матери. Алексей взглянул на нее, кивнул — одобрительно, но без улыбки — и подал руку.

В карете они молчали. Он смотрел в окно на проплывающие мимо особняки и фонари, она — на свои руки, сжатые на коленях. Карета была теплой — внутри стояла жаровня с углями, — но Анастасию знобило.

— Держитесь рядом, — сказал он, когда они подъехали к дому графини Строгановой. — И не обращайте внимания на сплетни.

— Хорошо, — ответила она.

Он помог ей выйти, и она взяла его под руку. Ее пальцы лежали на его рукаве. Он не накрыл их своей рукой. Они вошли в зал как чужие, связанные только кольцами на пальцах.

Особняк графини Строгановой сиял огнями. Люстры с хрустальными подвесками горели сотнями свечей, отражаясь в зеркалах в золоченых рамах. Полы из наборного паркета блестели, как лед. В воздухе пахло духами — розовой водой, жасмином, амброй, — и легким дымом от каминов. Дамы в легких платьях ампир порхали среди колонн, кавалеры в мундирах и фраках толпились у стен, обсуждая последние новости — войну с турками, цены на хлеб, новый роман мадам де Сталь.

Анастасия сразу почувствовала на себе взгляды — любопытные, оценивающие, враждебные. Шепот разносился быстрее, чем можно было представить.

— Графиня Пален, — прошептал кто-то за спиной. — Та самая... Шаховская, которую...

— Тише, — ответил другой голос.

Анастасия держала спину прямой, голову высоко. Она не позволит им увидеть ее слабость. Она прошла через большее — изгнание, сплетни, брак по принуждению. Этот вечер она выдержит.

Княжна Мария Долгорукова стояла у окна в окружении нескольких молодых офицеров в гвардейских мундирах. Увидев Анастасию, она просияла — той приторной, фальшивой улыбкой, которую Анастасия знала так хорошо. Она отделилась от компании и подошла, шелестя юбками из розового шелка.

— Настя, дорогая! — воскликнула она, делая вид, что они старые подруги. — Какая ты сегодня... интересная. Бархат тебе к лицу. А я слышала, ты вышла замуж. Поздравляю.

— Благодарю, — холодно ответила Анастасия.

— Граф Пален, — Мария перевела взгляд на Алексея, окинула его оценивающим взглядом — от сапог до воротника, — и приторно улыбнулась. — Вы сделали удачную партию. Настя всегда умела... привлекать внимание нужных людей.

Она сделала ударение на слове «нужных», и Анастасия почувствовала, как внутри закипает гнев. Мария не могла удержаться. Через мгновение, будто бы невзначай, добавила, поигрывая веером:

— Вы теперь графиня. А ведь еще недавно вы так мило порхали вокруг великого князя... Жаль, что ваше... рвение не было вознаграждено по заслугам.

Анастасия побледнела. Это был не просто намек — это было прямое оскорбление. Ее связь с Николаем Павловичем была ложью, но Мария только что высказала ее вслух, при всех. Несколько дам поблизости замерли, прислушиваясь. Кто-то ахнул.

Она сжала руку мужа, но он уже шагнул вперед.

— Княжна Долгорукова, — сказал Алексей, и его голос, обычно тихий, зазвенел металлом. — Я, кажется, ослышался. Не повторите ли вы то, что сказали о моей жене?

Мария побледнела. Она не ожидала, что он ответит. Веер замер в ее руке.

— Я... я ничего не говорила, граф.

— Вы сказали достаточно, — отрезал он. — Вы позволили себе оскорбить графиню Пален, усомниться в ее чести. Это оскорбление не только ей, но и мне. Я требую извинений.

Замолчали все. Даже офицеры, стоявшие рядом с Марией, попятились. Мария смотрела на Алексея, открыв рот, не в силах вымолвить слово. Ее лицо покрылось красными пятнами.

— Я... прошу прощения, — выдавила она наконец. — Я не хотела...

— Этого достаточно, — сказал Алексей. — В следующий раз, княжна, думайте, прежде чем открывать рот. Моя жена — графиня Пален, и ее честь для меня священна.

Он взял Анастасию под руку и увел ее в другой конец зала. Она шла, не чувствуя ног. Внутри все дрожало — не от страха, от неожиданности. Он заступился за нее. Публично. Перед всеми. Даже перед Марией.

— Зачем вы это сделали? — спросила она, когда они остановились у окна, за которым чернела Нева.

— Вы моя жена, — ответил он, не глядя на нее. — Я не позволю никому оскорблять вас.

— Даже если вы сами не хотели этого брака?

Он повернулся к ней. В его зеленых глазах что-то мелькнуло — то ли боль, то ли злость, то ли удивление.

— Я не хотел этого брака, — сказал он тихо. — Но вы моя жена. И это не изменится.

Анастасия хотела сказать «спасибо», но слова застряли в горле. Она не была благодарна. Она была сбита с толку.

Они стояли у окна, глядя на темную Неву, на отражения огней в воде, и не говорили ни слова. Между ними все еще была стена — холодная, высокая, почти неприступная. Но в этой стене появилась тонкая трещина.

Анастасия не знала, радоваться этому или бояться.

Санкт-Петербург, дом графа Палена на Английской набережной, вечер после приема.

Они вернулись с бала в полной тишине. В карете Алексей смотрел в окно, Анастасия — на свои руки. Ни слова, ни взгляда. Только стук копыт по мостовой и скрип колес.

Дома он помог ей выйти, поклонился и направился к себе в кабинет. Она смотрела ему вслед, и внутри все кипело. Зачем он защищал ее? Зачем говорил о чести? Зачем смотрел на Марию так, будто готов был убить?

Он не хотел этого брака. Он сам сказал — «по приказу». Он считает ее интриганкой, которая «вертела хвостом» перед великим князем. Тогда почему?

Анастасия поднялась к себе, сняла платье (Ариша помогла распустить шнуровку, и Анастасия вздохнула полной грудью), распустила волосы. Но не могла усидеть на месте. Ходила по комнате, сжимая кулаки. Внутри все горело — от обиды, от злости, от непонимания.

«Пойду, — решила она. — Спрошу. Пусть скажет правду».

Она накинула халат — теплый, шерстяной, малинового цвета, — вышла в коридор и остановилась перед дверью его кабинета. Секунду колебалась, потом постучала.

— Войдите, — раздался его голос. Усталый, глухой.

Она открыла дверь.

Кабинет был большим, темным, с высокими окнами, выходящими на Неву. Горела только одна свеча на столе — в серебряном подсвечнике — в остальном комнату освещал огонь из камина, который бросал пляшущие тени на стены, на книжные шкафы, на портрет неизвестного мужчины в мундире (наверное, его отца). Алексей сидел в кресле у камина, расстегнув ворот рубашки, без сюртука. Перед ним стоял графин с темным содержимым — портвейном, судя по запаху. Он не пил. Просто смотрел на огонь.

— Графиня, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы не спите.

— Я хочу поговорить, — ответила она, входя и закрывая за собой дверь.

Он повернулся. В полумраке его лицо казалось еще более жестким — тени залегли под глазами, скулы выступили резче, в углах губ залегла горечь.

— О чем?

— О том, зачем вы женились на мне.

Он помолчал, потом усмехнулся — горько, безрадостно.

— Вы знаете зачем. По приказу.

— Вы могли отказаться.

— Не мог, — сказал он, и в голосе его зазвенел металл. — Вам это не понять.

— Объясните.

Он встал, подошел к окну. Стоял спиной к ней, глядя на темную воду, на отражение луны в Неве.

— Моя карьера. Моя жизнь. Все, что я строил годы, — рухнуло бы в один миг. Императрица-мать дала мне выбор: или вы, или ничто. Я выбрал.

— Вы выбрали карьеру, — холодно сказала Анастасия.

— Я выбрал не умирать заживо, — ответил он, поворачиваясь. — Какая разница? Вы получили титул, дом, положение. Чего вам еще?

Она почувствовала, как внутри закипает гнев, горячий и неудержимый.

— Я не просила титула. Я не просила этого брака. Меня выдали за вас, как вещь. Как будто я не человек, а... вещь, которую нужно пристроить. Вы даже не спросили меня.

— Вы не вещь, — сказал он, делая шаг к ней. — Вы женщина, которая... - он запнулся.

— Которая что? — Анастасия шагнула к нему. — Которая вертела хвостом перед великим князем? Которая интриговала, чтобы привлечь его внимание? Вы это думаете, да?

Он молчал. И его молчание было хуже любых слов.

— Вы не та, кем казались, — сказал он наконец. — Я видел вас на балах — гордую, неприступную. Я думал, вы выше сплетен. А вы...

— Что — я? — Анастасия почувствовала, как слезы подступают к горлу, но не позволила им пролиться. — Вы ничего обо мне не знаете. Вы слышали сплетни и поверили. Как и все. Как Мария. Как императрица-мать.

— А вы? — он шагнул к ней, и теперь они стояли лицом к лицу, на расстоянии вытянутой руки. — Вы думаете, я хотел этого брака? Вы думаете, мне приятно видеть, как вы страдаете? Я не чудовище.

— Вы ведете себя как чудовище, — выкрикнула она. — Холодное, равнодушное. Вы взяли меня, как берут вещь, и теперь делаете вид, что меня не существует. Вы даже не смотрите на меня днем.

— А что вы хотите? — его голос повысился, впервые за весь разговор. — Чтобы я упал к вашим ногам? Признался в любви? Этого не будет.

— Я ничего не хочу, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Я хочу знать правду. Вы женились на мне, потому что вас заставили. Я это поняла. Но зачем вы защищали меня сегодня? Зачем говорили о чести? Зачем смотрели на Марию так, будто она вас оскорбила, а не меня?

Он замолчал. Отвернулся, провел рукой по волосам — непослушная прядь упала на лоб, и он машинально поправил ее.

— Потому что вы моя жена, — сказал он тихо, глядя в камин. — Потому что даже в этом браке, который мы не выбирали, есть что-то... Я не знаю. Может быть, достоинство. Может быть, просто гордость. Я не позволю никому оскорблять вас. Даже если мы чужие.

— Чужие, — повторила она. — Да. Мы чужие.

— Вы этого хотели, — сказал он.

— Я хотела, чтобы меня не насиловали, — вырвалось у нее.

Он побледнел. В комнате повисла тишина — такая тяжелая, что, казалось, воздух можно было резать ножом. Только треск дров в камине и тиканье часов на стене.

— Я не насиловал вас, — сказал он, и в его голосе было что-то, чего она не слышала раньше. Боль. Стыд. — Вы согласились.

— Я согласилась, потому что должна была. Потому что меня тоже заставили.

Он смотрел на нее, и его зеленые глаза горели — не гневом, а чем-то другим, более глубоким.

— Что вы хотите от меня, Анастасия? — спросил он, впервые называя ее по имени. — Чтобы я исчез? Чтобы мы жили как соседи? Чтобы я делал вид, что вас не существует? Это легко. Я могу.

— Не надо, — сказала она, и сама не поняла, что имеет в виду.

— Тогда что?

Она не знала. Она не знала, чего хочет. Чтобы он был другим? Чтобы этот брак не был пыткой? Чтобы он посмотрел на нее так, как смотрел тогда, на балах — странно, долго, с каким-то непонятным выражением?

— Ничего, — сказала она, отступая к двери. — Просто оставьте меня в покое.

— Я всегда вас оставляю, — ответил он.

Она вышла из кабинета и хлопнула дверью — так сильно, что стекла в книжном шкафу звякнули. Пошла к себе, не оглядываясь. Слезы текли по щекам, но она не вытирала их. Упала на кровать, уткнулась лицом в подушку и дала волю рыданиям — впервые за много дней.

Оставшись один, Алексей сел в кресло, налил себе портвейна, но не выпил. Смотрел на огонь и думал о том, что она права. Он ничего о ней не знает. Он поверил сплетням, как дурак. А она — она просто жертва. Как и он.

«Мы оба жертвы, — подумал он. — Но почему мне кажется, что я — палач?»

Он не нашел ответа.

Санкт-Петербург, дом графа Палена на Английской набережной, ночь после ссоры.

Алексей не мог уснуть.

Он лежал в своей постели, смотрел в потолок и прокручивал в голове каждое слово, сказанное ею. «Я хотела, чтобы меня не насиловали». Эти слова жгли. Он не насиловал. Он сделал то, что должен был. Но она чувствовала себя жертвой. И он — палачом.

«Чужие, — сказала она. — Да, мы чужие».

Он не хотел быть чужим. Он не хотел вражды. Он хотел... чего? Он не знал. Но знал, что не сможет заснуть, если не попытается что-то изменить.

Он встал, накинул халат — темно-синий, шелковый, с кистями, — и вышел в коридор. Свеча в его руке отбрасывала дрожащие тени на стены, на портреты предков, на мраморные подоконники. Он остановился перед ее дверью. Секунду колебался. Потом тихо постучал.

— Войдите, — раздался ее голос. Не сонный, а напряженный. Она не спала.

Он открыл дверь.

Она сидела на кровати, поджав ноги. Волосы распущены, лицо бледное, глаза красные — она плакала. При виде его она напряглась, но не отодвинулась.

— Зачем вы пришли? — спросила она. Голос был хриплым от слез.

Он поставил свечу на комод, подошел ближе. Половицы скрипели под его ногами.

— Вы моя жена, — сказал он.

— И что? — она подняла на него глаза. В них была усталость и горечь.

— Я не хочу вражды, — сказал он. — Я не хочу, чтобы мы жили как враги.

Она смотрела на него долго, изучающе.

— А как вы хотите?

— Не знаю, — честно ответил он. — Но не так.

Он сел на край кровати — на расстоянии, не касаясь. Она не отодвинулась.

— Вы боитесь меня? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Я боюсь себя.

— Чего именно?

— Что я могу... привыкнуть. Что мне станет все равно. Что я перестану чувствовать.

Он не знал, что ответить. Он протянул руку, коснулся ее пальцев. Они были холодными. Она не отняла.

— Я не буду вас заставлять, — сказал он. — Если вы не хотите...

— Я не хочу, — перебила она. — Но я знаю, что должна. И вы знаете.

Она сказала это без горечи, почти спокойно. Как констатацию факта.

Он наклонился, поцеловал ее в лоб — сухими губами, осторожно. Она вздохнула, но не отстранилась.

— Ложитесь, — сказал он.

Она легла на спину, закрыла глаза. Он медленно развязал ленту на ее сорочке, откинул ткань. Тело ее было напряжено, но она не дрожала, как в первый раз. Только дыхание стало чаще.

— Смотрите на меня, — попросил он.

Она открыла глаза. В полумраке их взгляды встретились — зеленые и серо-голубые, тяжелые, полные невысказанных слов. Он провел рукой по ее щеке, по шее, по ключице. Кожа была гладкой, теплой.

— Я не буду груб, — сказал он. — Я обещаю.

— Я знаю, — ответила она.

Он наклонился и поцеловал ее — в губы. Впервые. Нежно, почти робко. Она замерла на секунду, потом ответила — неуверенно, но ответила. Его язык скользнул между ее губ, и она вздохнула, приоткрывая рот. Поцелуй длился долго, и когда он отстранился, ее глаза были влажными.

Он целовал ее медленно — шею, плечи, грудь. Когда его губы коснулись соска, она выгнулась, тихо застонав. Он обхватил губами твердый бугорок, провел языком, и она вцепилась пальцами в простыню.

— Вам приятно? — спросил он.

— Не знаю... - прошептала она. — Да... наверное...

Он спустился ниже, целуя живот, бока, внутреннюю сторону бедер. Она дрожала под его губами, и когда он коснулся языком влажного, горячего центра, она вскрикнула — тихо, отчаянно.

— Не надо... - прошептала она. — Не надо, это стыдно...

— Ничего стыдного нет, — сказал он, поднимая голову. — Ты моя жена.

Он продолжил — медленно, ритмично, изучая каждый ее вздох, каждый стон. Она извивалась под ним, пальцы запутались в его волосах. Когда она кончила — с громким, сдавленным криком, прижимая его голову к себе, — он почувствовал, как ее тело содрогнулось, как она замерла, а потом обмякла.

— Прости, — прошептала она, когда смогла говорить.

— За что?

— За то, что... мне было хорошо.

Он поднялся, поцеловал ее в лоб.

— Не извиняйся.

Он вошел в нее — медленно, осторожно. На этот раз она не зажмурилась. Смотрела на него, и в ее глазах было что-то новое. Он двигался плавно, не торопясь, и она отвечала — движениями бедер, тихими стонами. Ее руки обвили его шею, притягивая ближе.

— Не останавливайся, — прошептала она.

— Не остановлюсь.

Он ускорился, и она застонала громче, впиваясь ногтями в его спину. Он чувствовал, как она напрягается, как дыхание сбивается, как внутренние мышцы сжимаются вокруг него.

— Сейчас... - выдохнула она.

— Да.

Она кончила снова — с криком, в котором смешались боль и облегчение. Он последовал за ней, уткнувшись лицом в ее плечо, чувствуя, как ее тело дрожит под ним.

Они лежали, тяжело дыша, переплетенные.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— Что не сделали больно. И что... пришли.

— Я всегда буду приходить, — сказал он. — Если ты позволишь.

— Позволю, — прошептала она.

Он лег рядом, на спину. Она повернулась к нему, положила голову на его плечо.

— Можете остаться, — сказала она тихо.

— Вы хотите, чтобы я остался?

— Не знаю. Но можете.

Он не ушел. Они лежали в темноте, слушая, как бьется их сердца. Потом она заснула — первой, утомленная. Он смотрел на ее лицо, спокойное во сне, и думал о том, что это, возможно, начало чего-то нового.

Утром они проснулись одновременно. Она открыла глаза, увидела его лицо рядом — и не отвернулась.

— Доброе утро, графиня, — сказал он.

— Доброе утро, граф, — ответила она.

Они снова стали холодны — за завтраком, за чаем, когда он уезжал по делам. Но теперь в этой холодности было что-то новое — трещина, через которую пробивался слабый свет.

Санкт-Петербург, середина октября 1817 года. Бал у князя Юсупова на Мойке.

После той ночи они стали еще более чужими на людях и еще более близкими в темноте. Днем — сухие фразы, вежливые поклоны, никаких лишних взглядов. Ночью — он приходил к ней, она не отказывала. Они занимались любовью молча, но уже не холодно. Ее тело откликалось все сильнее, хотя она запрещала себе чувствовать. Он замечал это и молчал. Но теперь он оставался до утра, и они засыпали в обнимку.

Сегодня был большой бал у князя Юсупова — одного из богатейших людей России. Особняк на Мойке сиял огнями, у подъезда толпились кареты, лакеи в расшитых ливреях помогали дамам выходить. Анастасия оделась в бледно-голубое платье с серебряной вышивкой — подарок мужа. Шелк струился при каждом движении, вышивка мерцала, как чешуя рыбы. Алексей, увидев ее, кивнул и подал руку. В карете, как всегда, молчали.

В зале было многолюдно. Анастасия сразу заметила Марию Долгорукову в розовом с бриллиантами, но та держалась подальше — после истории на прошлом приеме она не рисковала приближаться. Анастасия танцевала, улыбалась, говорила светские любезности. Алексей был рядом, но не касался ее. Только изредка бросал взгляды — быстрые, колючие.

В середине вечера, когда Анастасия стояла у колонны, к ней подошел молодой офицер — поручик Александр Никитин, невысокий, русоволосый, с открытым лицом и живыми голубыми глазами. Он был сыном старого знакомого ее отца, и Анастасия знала его еще до замужества. На нем был гвардейский мундир с эполетами и орден Святой Анны на шее.

— Графиня, — поклонился он, щелкнув шпорами. — Как я рад вас видеть! Вы давно не были в свете.

— Дела, — ответила Анастасия. — Вы знаете.

— Слышал, — он понизил голос, оглянувшись по сторонам. — Простите, что так вышло. Вы заслуживаете лучшего. Граф Пален — он... я слышал о нем разное.

— Не верьте сплетням, — сказала Анастасия. — Он не хуже других.

Она удивилась тому, что защищает его. Но это вырвалось само собой.

Они говорили о пустяках — о погоде (в этом году осень стояла теплая, бабье лето затянулось), о новых книгах (вышел новый роман Вальтера Скотта, все его читали), о старых знакомых (князь N. проиграл в карты десять тысяч, графиня K. уехала в Париж). Никитин был мил, внимателен, и Анастасия чувствовала себя с ним почти легко. Почти.

Она не заметила, как Алексей смотрит на них из другого конца зала.

Он стоял у окна, сжимая бокал с шампанским, и не сводил глаз с жены. Она смеялась. С этим поручиком. С этим молодым, красивым, невинным. Она не смеялась с ним никогда. Только в постели, и то — в темноте.

Внутри поднималось что-то темное, тяжелое. Он не знал, как это назвать. Злость? Обида? Ревность. Да, ревность. Он ревновал ее к каждому взгляду, к каждой улыбке, к каждому слову, сказанному не ему. И ненавидел себя за это.

Он поставил бокал на поднос проходящего лакея и направился к ней.

— Графиня, — сказал он, подходя. Голос его был ровным, но в глазах горел холодный огонь. — Нам нужно поговорить.

Анастасия подняла голову. Его лицо было напряженным, скулы заострились, глаза стали почти черными.

— Сейчас? — спросила она.

— Сейчас.

Он взял ее за руку — крепко, почти больно, — и повел к выходу. Она не сопротивлялась, но внутри закипало возмущение.

— Что вы делаете? — спросила она, когда они вышли в коридор, где никого не было. Мраморные полы блестели, в канделябрах горели свечи, и где-то далеко играла музыка.

— Вы слишком долго говорили с этим офицером, — сказал он, не отпуская ее руки.

— Это поручик Никитин. Он друг нашей семьи. Мы знаем друг друга с детства.

— Мне все равно.

Он остановился, прижал ее к стене — не грубо, но так, что она почувствовала всем телом его напряжение. Одной рукой он сжал ее талию, другой — запустил в ее волосы, слегка оттянул, запрокидывая ее голову назад. И поцеловал.

Не просто грубо и жадно — а отчаянно, как будто боялся, что она исчезнет, растворится в этом бальном воздухе. Его губы вдавились в ее, горячие, требовательные, почти злые. Он приоткрыл ее рот языком, ворвался внутрь, и в этом движении было все: и ревность, и страх, и тоска, и бессильная злоба на самого себя. Она чувствовала, как дрожат его пальцы в ее волосах, как тяжело он дышит — прерывисто, как после бега.

Затем он оторвался от ее губ, но не отпустил. Переместил руку ей на затылок, придерживая, и припал губами к ее шее — жарко, жадно, почти болезненно. Она почувствовала, как он впился в кожу, как засосал, оставляя влажный, горячий след. На секунду стало больно, потом — жгучее, стыдное тепло. Он не отпускал, будто хотел, чтобы этот отпечаток остался навсегда — немая метка, знак того, что она принадлежит ему. Она закусила губу, чтобы не вскрикнуть. По спине пробежали мурашки. Внутри все перевернулось — страх смешался с чем-то еще, чему она не смела дать имя.

Анастасия замерла, ошеломленная. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь. Она не оттолкнула его. Наоборот — ее руки сами поднялись, легли ему на грудь, сжали ткань сюртука. Она не отвечала, но и не отстранялась.

В коридоре послышались шаги. Кто-то прошел мимо — усмехнулся, судя по звуку. Анастасия закрыла глаза. Все, что осталось в этом мире — его руки, его губы на ее шее, его отчаянное дыхание.

Он оторвался от нее, но не отпустил. Лбом прижался к ее лбу, тяжело дыша. Его рука все еще лежала в ее волосах.

— Поедем домой, — сказал он хрипло, почти умоляюще.

Она кивнула, не открывая глаз.

В карете они молчали. Он смотрел в окно, она — на свои руки. Никто не произнес ни слова. Только стук копыт и скрип колес. Внутри Анастасии клокотала злость — и странное, пугающее возбуждение.

Дома, в прихожей, она скинула шаль — и холодный воздух коснулся шеи, там, где он оставил свой след. Кожа горела, саднила. Анастасия машинально провела пальцами, поморщилась и повернулась к нему.

— Зачем ты это сделал? — спросила она, впервые сказав «ты». — Ты оставил метку. Теперь все увидят.

Он снял сюртук, повесил на вешалку. Движения были резкими, нервными. Но когда он повернулся к ней, его взгляд упал на ее шею — на багровое пятно, которое он сам оставил. На секунду он замер, будто только сейчас осознал, что наделал.

— Ты знаешь зачем, — ответил он глухо.

— Хочу слышать.

Он шагнул к ней. В его глазах горел тот же темный огонь. Она видела, как вздымается его грудь, как сжаты кулаки.

— Я ревную, — сказал он. — Да. Ревную. К каждому, кто смотрит на тебя. Кто улыбается тебе. Кто смеет приближаться. Кто смеет говорить с тобой так, как не говорю я.

— И поэтому ты оставляешь на мне свои метки? — голос ее дрогнул, но не от страха — от злости и обиды.

Он шагнул еще ближе, почти вплотную, взял ее за подбородок, повернул ее голову, рассматривая след на шее. Пальцы его дрожали.

— Чтобы ты помнила, — сказал он хрипло, почти шепотом. — Что ты моя.

Она смотрела на него, и внутри нее смешалось все — гнев, облегчение, странная радость.

— Но ты же не любишь меня, — сказала она. — Зачем ревновать?

Он молчал. Долго. Так долго, что она уже хотела отвернуться.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Не могу объяснить. Но не могу иначе.

Она не знала, что ответить. Она подошла к нему, взяла за руку.

— Пойдем, — сказала она.

— Куда?

— Не будем говорить. Не умеем.

Он понял.

В спальне было темно. Она не зажгла свечей. Только лунный свет проникал сквозь неплотно задернутые шторы, серебря пол и кровать. Он подошел сзади, обнял, поцеловал в шею — но не нежно, а жадно, выплескивая всю накопившуюся ревность.

— Ты злишься? — спросила она, чувствуя его зубы на своей коже.

— Да, — ответил он, расстегивая пуговицы на ее платье. — На себя. На тебя. На него.

— Не надо, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Не говори о нем. Будь здесь. Со мной.

Он поцеловал ее — на этот раз грубо, требовательно. Она ответила. Ее пальцы запутались в его волосах.

— Раздевайся, — сказала она.

Он снял рубашку, и она провела пальцами по его груди, по плечам, по твердым мышцам. Ей было приятно касаться его кожи, чувствовать под ладонями тепло, гладкость, легкую напряженность. Она наконец позволила себе дотрагиваться до него без страха, без стыда.

Она разделась сама — сорочка упала на пол, и она стояла перед ним обнаженная, в лунном свете. Он смотрел на нее — на грудь, на изгиб талии, на темный треугольник волос внизу живота — и в его глазах горела не только злость.

— Ты красивая, — сказал он. — Черт возьми, ты самая красивая женщина, которую я видел.

Она не ответила. Она подошла и поцеловала его сама — в губы, в подбородок, в шею.

Они упали на кровать.

Он покрывал ее тело поцелуями — шею, ключицы, грудь, живот. Когда его губы добрались до того места на ее шее, где остался его след, он замер на секунду, провел языком по багровому пятну — медленно, почти благоговейно, будто заново ставил свою метку. Его руки ласкали ее, изучали, запоминали. Она не сдерживала дыхания, не закусывала губу. Она позволяла себе чувствовать.

— Скажи, если будет больно, — прошептал он.

— Не будет, — ответила она.

Он вошел в нее — не медленно, не осторожно, а страстно, почти грубо. Она выгнулась навстречу, вцепилась в его плечи. Он двигался резко, глубоко, выплескивая всю свою ревность, всю свою злость, все свое отчаяние.

— Не останавливайся, — прошептала она.

Он не останавливался. Он целовал ее, кусал губы, шептал что-то неразборчивое. Она стонала — громко, не сдерживаясь, в голос. Ее пальцы царапали его спину, оставляя красные полосы.

Он чувствовал, как она напрягается, как дыхание сбивается, как внутренние мышцы сжимаются вокруг него. Он ускорился, и вдруг она вскрикнула — отчаянно, сладко, — и все ее тело содрогнулось. Оргазм накрыл ее волной, и она замерла, прижимаясь к нему.

Он кончил следом, уткнувшись лицом в ее плечо, и они лежали, тяжело дыша, переплетенные.

— Тебе было хорошо? — спросил он.

— Да, — ответила она. — Очень.

— И как?

— Страшно. Хорошо. Не знаю.

Он смотрел на нее долго, потом поцеловал — нежно, почти благоговейно.

Она обняла его, прижалась щекой к его груди.

— Не уходи сегодня, — прошептала она.

— Не уйду.

Он остался. Они заснули в обнимку, и утром, когда она проснулась, он все еще был рядом. Но когда он открыл глаза, они снова стали холодны.

— Доброе утро, графиня.

— Доброе утро, граф.

Они пили чай, как чужие. Но под столом их пальцы переплелись.

Санкт-Петербург, осень 1819 года.

Прошло два года с тех пор, как Анастасия стала графиней Пален. Два года, и она до сих пор не привыкла. Не привыкла к этому дому, к этим стенам, к этому мужчине, который был ее мужем по принуждению и любовником по ночам.

Днем они оставались чужими. За завтраком — сухие фразы о погоде, о делах, о приглашениях. За ужином — молчание, изредка прерываемое короткими репликами. Она научилась не смотреть на него, когда он не смотрел на нее. Он научился не касаться ее при посторонних.

Но ночами... Ночами он приходил к ней. Или она к нему — теперь это не имело значения. Они занимались любовью яростно, иногда нежно, иногда грубо, выплескивая все, что не могли сказать словами. Она научилась получать удовольствие и перестала стыдиться этого. Он научился быть нежным и перестал бояться, что это сочтут слабостью.

Но между ними все еще была стена. Непреодолимая. Они не говорили о чувствах при свете дня. Только в темноте, шепотом, после того как тела насыщались друг другом.

Сегодня за ужином Алексей был мрачнее обычного. Он пил вино — красное, французское, — почти не прикасаясь к еде, и смотрел в одну точку на скатерти. Анастасия ждала. Она знала — он скажет, когда будет готов.

— Мне нужно уехать, — сказал он, наконец, отставляя бокал.

Она подняла голову.

— Куда?

— В Константинополь. Дипломатическая миссия. Османская империя.

— Надолго?

— На год. Может быть, больше.

Она почувствовала, как внутри что-то сжалось. Год. Может быть, больше. Он уезжает. Она остается одна. В этом доме, в этом городе.

— Ты можешь остаться здесь, — сказал он, не глядя на нее. — Дом, слуги, все необходимое. Я оставлю тебе деньги.

— Я еду с тобой, — перебила она.

Он поднял глаза. В его зеленых глазах мелькнуло удивление, смешанное с чем-то еще — может быть, облегчением.

— Это опасно, — сказал он. — Османская империя. Неспокойно. Греки готовят восстание. Европейские державы плетут интриги. В Константинополе неспокойно, даже дипломатов могут убить на улице.

— Тем более я должна быть с тобой, — ответила она. — Я не останусь здесь, в этой пустой клетке. Без тебя.

Он смотрел на нее долго. Потом кивнул.

— Хорошо. Собирайся. Через две недели отплываем из Одессы.

— Я всегда готова, — сказала она.

Он не ответил. Только отодвинул тарелку и вышел из-за стола. Анастасия осталась одна. Она смотрела на его пустой стул, на недопитое вино, и чувствовала, как внутри поднимается странное волнение. Страх? Надежда? Она не знала.

«Я еду с тобой», — сказала она. И поняла, что сказала правду.

Две недели пролетели как один день. Сборы, прощания с родителями, с братом. Мать плакала, прижимая к груди платок. Отец хмурился, но не возражал — он знал, что перечить императрице-матери нельзя, а отъезд дочери из России, возможно, был лучшим выходом. Сергей сжимал ее руку и говорил:

— Береги себя. И береги его. Он не так плох, как ты думала сначала.

— Я знаю, — тихо сказала она.

Она не стала объяснять, что уже не думает о нем плохо. Что она вообще перестала думать о нем, она просто чувствовала.

Перед отъездом Алексей устроил прощальный ужин — пригласил нескольких сослуживцев, старых друзей по Коллегии. Анастасия сидела рядом, улыбалась, говорила светские любезности. И чувствовала его руку на своей талии — там, где никто не видел.

Ночью, когда гости разъехались, он пришел к ней. Не говоря ни слова, раздел ее, уложил на кровать и любил долго, почти отчаянно — так, как будто хотел запомнить каждую частичку ее тела. Она отвечала, не сдерживая стонов, не пряча лица. Они оба знали — это прощание. С Петербургом. С прошлым. С тем, что было между ними.

— Ты не оставишь меня? — спросила она, когда они лежали в темноте, мокрые от пота. — Никогда, — ответил он. — Я всегда с тобой.

Утром, когда карета ждала у крыльца, они вышли вместе. Он подал ей руку, помог сесть. Она не спросила «ты меня любишь?». Он не сказал «я люблю тебя».

Они ехали к порту молча. Но их пальцы были переплетены, и она чувствовала тепло его руки сквозь перчатку.

Санкт-Петербург — Константинополь, осень 1819 — весна 1820 года.

Дорога была долгой. Сначала карета до Одессы — десять дней тряски по разбитым трактам, ночевки на постоялых дворах, где пахло щами и прелой соломой. Анастасия сидела у окна кареты, смотрела на бескрайние степи, на редкие деревни с черными от копоти избами, и молчала. Алексей сидел напротив, читал какие-то бумаги, делал пометки на полях. Они почти не разговаривали. Зачем? Все, что нужно было сказать, они говорили ночью.

А по ночам, в гостиницах или на постоялых дворах, он приходил к ней. Или она к нему — теперь это не имело значения. Они занимались любовью молча, яростно, не сдерживая себя. Она царапала его спину, он кусал ее плечи. Это был не секс — это был выплеск. Выплеск всего, что накопилось за годы молчания.

— Ты не устала? — спросил он однажды утром, когда они сидели в карете.

— Нет, — ответила она, не поднимая глаз от книги. — А ты?

— Тоже нет.

И снова замолчали.

В Одессе они сели на корабль — небольшой бриг «Святая Анна», нанятый для дипломатической миссии. Каюта была маленькой, тесной, с одним узким диваном и круглым иллюминатором, в который били соленые брызги. Они спали в обнимку, потому что иначе не помещались. Это сближало их — или, наоборот, делало еще более чужими. Она засыпала, чувствуя его дыхание на своей шее, и просыпалась оттого, что он уже встал и стоял у иллюминатора, глядя на море.

— Скоро будем, — сказал он на четвертый день плавания, когда на горизонте показались берега Анатолии.

— Я знаю, — ответила она.

Он подошел, обнял ее сзади, положил подбородок на плечо.

— Ты не боишься?

— Чего?

— Чужой страны. Другой веры. Людей, которые говорят на непонятном языке.

— Я всю жизнь живу среди чужих, — сказала она. — Двор — та же чужая страна.

Он не ответил, только поцеловал ее в висок.

Константинополь, ноябрь 1819 года.

Город встретил их шумом, криками торговцев, запахами специй и моря. Анастасия никогда не была в восточном городе. Она смотрела на минареты, на мечети с полусферами куполов, на пестроту одежд — фески, чалмы, шальвары, европейские сюртуки, — и чувствовала себя еще более чужой, чем в Петербурге. Здесь даже воздух был другим — густым, пряным, с нотками кофе, розового масла и дыма от кальянов.

Алексей снял дом в европейском квартале — Пера. Белый двухэтажный особняк с внутренним двором, фонтаном, журчащим среди апельсиновых деревьев, и решетчатыми окнами, выходящими на Босфор. Слуги — местные греки и армяне, говорившие по-французски, — кланялись и помогали вносить вещи. Анастасия осмотрела комнаты: высокие потолки с деревянной резьбой, мраморные полы, низкие диваны с множеством подушек, кальян в углу гостиной. Выбрала себе спальню с окнами на море — из них был виден пролив, корабли под алыми парусами и азиатский берег в дымке.

— Тебе нравится? — спросил Алексей, застав ее у окна.

— Привыкну, — ответила она.

Он не стал спрашивать больше.

Первые недели ушли на обустройство. Анастасия училась понимать слуг (их греческий с вкраплениями турецких слов был похож на какофонию), знакомилась с соседями-европейцами — женами французского и английского атташе, скучающими дамами, которые пили кофе и сплетничали о местных обычаях. Она изучала базары: большой крытый рынок, где пахло шафраном, корицей, кожей и потом, где торговцы кричали, хватали за рукава, сбивали цену с двухсот пиастров до пятидесяти. Купила несколько шарфов из тонкой шерсти, медный поднос и мешочек с сушеными фигами.

Алексей пропадал в посольстве — русское посольство находилось в Пере, в большом особняке с русским флагом, — на переговорах с Портой, на приемах у французского посла. Они виделись за ужином и ночью.

Днем он был холоден. Вежлив, корректен, никаких лишних слов. Она отвечала тем же. Они не говорили о том, что происходит между ними по ночам. Не говорили о чувствах. Не говорили о будущем.

— Как прошел день? — спрашивал он, разворачивая салфетку.

— Хорошо, — отвечала она, нарезая кусочек баранины. — Я была на базаре. Купила шарф.

— Ты осторожно? Там могут обмануть.

— Я торговалась.

— И сколько заплатила?

— Сорок пиастров. Хотел двести.

Он чуть усмехнулся — редкость для дневного времени.

— Ты научишься жить здесь.

— Я уже учусь.

И снова замолкали.

Но ночью, когда слуги расходились, когда дом погружался в тишину, нарушаемую только криками муэдзинов с минаретов (этот звук поначалу пугал ее, потом стал привычным), он приходил к ней. Или она к нему. Они раздевались, не говоря ни слова, и занимались любовью. Страстно, жадно, иногда грубо. Она стонала, он рычал. Она царапала его спину, он сжимал ее бедра. А потом они лежали молча, глядя в потолок, и не знали, что сказать.

— Почему мы не можем говорить? — спросила она однажды, когда он уже собрался уходить в свою комнату.

— Не умеем, — ответил он.

— Научимся?

— Не знаю.

Он ушел. Она лежала одна и чувствовала, как внутри все кипит.

Константинополь, весна 1820 года.

Прошло полгода.

Анастасия привыкла к городу. Она знала, как правильно здороваться с местными («Мерхаба», легкий кивок, руку не подавать), какие платья надевать, чтобы не привлекать лишнего внимания (темные, длинные, с высоким воротом), какие рынки посещать, а каких избегать. Она выучила несколько десятков турецких слов — «су» (вода), «экмек» (хлеб), «тешеккюр эдерим» (спасибо), — научилась заваривать кофе по-восточному, с кардамоном и пенкой. Соседки — жены европейских дипломатов — считали ее странной, но приятной.

— Графиня, почему ваш муж никогда не бывает с вами на людях? — спросила однажды жена французского атташе, мадам Дюпон, маленькая блондинка с вечным недовольством на лице.

— Он занят, — ответила Анастасия, попивая кофе из маленькой чашечки. — Дела.

— У всех дела, — заметила мадам Дюпон, поправляя кружевной чепец. — Но мужья все равно находят время для жен. Например, мой Жан каждый вечер гуляет со мной по набережной.

— Мой Алексей предпочитает работать по ночам, — сказала Анастасия с каменным лицом.

Мадам Дюпон не поняла двусмысленности, но поджала губы и перевела разговор на цены на шелк.

Анастасия не стала объяснять, что ее муж находит время для нее, но только ночью. И что эти ночи стали единственным, ради чего она просыпалась по утрам.

Днем они были как чужие. За завтраком он читал французские газеты, она — романы Вальтера Скотта в переводе. За обедом — короткие фразы: «Передай соль», «Благодарю», «Сегодня будет дождь». За ужином — молчание. Иногда он приносил ей подарки — турецкий шелк (кусок длиной в три аршина за пятьдесят пиастров), духи в хрустальных флаконах (роза и жасмин, вытяжка из лепестков), янтарное ожерелье, купленное у армянского ювелира. Она благодарила холодно, он кивал и уходил.

Но ночью...

Ночью он приходил. И она ждала.

— Ты ждешь меня? — спросил он однажды, застав ее у окна в одной сорочке, с распущенными волосами. Луна светила в стекло, серебря ее фигуру.

— Нет, — ответила она. — Смотрю на звезды.

— Врешь.

— Да, вру.

Он подошел, обнял сзади, поцеловал в шею — медленно, проводя языком от плеча до уха. Она выдохнула, откинула голову ему на грудь, и забыла обо всем.

В ту ночь они занимались любовью долго, почти изнурительно. Он раздевал ее медленно, целуя каждый сантиметр кожи, — пальцы, запястья, внутреннюю сторону локтя, подколенные ямки. Она лежала на ковре перед камином (в Константинополе весной еще было прохладно), и угли отбрасывали красноватый свет на ее тело. Он вошел в нее сзади, прижимая к себе, и она застонала — громко, не стесняясь. Его руки ласкали ее грудь, живот, бедра. Она кончила дважды — сначала от его пальцев, потом от его толчков.

— Я хочу, чтобы ты всегда была такой, — прошептал он, когда они лежали, переплетенные.

— Какой?

— Открытой. Не боящейся.

— Я боюсь, — призналась она. — Я боюсь, что это кончится.

— Не кончится.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он поцеловал ее в лоб, и она заснула у него на груди.

Их отношения бесили обоих. Она злилась на себя за то, что не может быть с ним ласковой днем. Он злился на себя за то, что не может сказать ей теплых слов при свете. Но ничего не менялось.

— Мы как два корабля в ночи, — сказала она однажды, когда они пили кофе на террасе (редкий случай дневной близости). — Встречаемся, расходимся, и каждый держит свой курс.

— Ты права, — ответил он.

— И тебя это устраивает?

— Нет. Но я не знаю, как иначе.

Она хотела сказать «полюби меня днем», но не сказала. Она не умела просить о любви.

Константинополь, весна 1821 года.

Слухи ползли по городу, как змеи по раскаленным камням. Анастасия слышала их на рынке (торговцы вдруг начинали шептаться, замолкали при приближении европейцев), в лавках (греческие лавочники прятали товары, армяне крестились), от слуг (грек-дворецкий, старый Михаил, как-то сказал ей: «Графиня, уезжайте, пока не поздно») и от соседок.

— Греки готовят восстание, — сообщила мадам Дюпон, зайдя выпить кофе. — Мой Жан слышал в посольстве. Вспыхнут все провинции. Султан приказал казнить всех греков в Константинополе.

— Это слухи, — ответила Анастасия, хотя внутри похолодело.

— Не слухи. Вчера убили греческого монаха в квартале Фанар. Труп бросили в море.

Анастасия не спала всю ночь. Она лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к звукам с улицы — топоту патрулей, редким выстрелам, крикам петухов. Алексей был в посольстве до поздней ночи, вернулся, когда она уже почти задремала.

Он лег рядом, обнял. Его рубашка пахла табаком и потом.

— Что происходит? — спросила она однажды.

— Восстание, — коротко ответил он. — Началось. В Дунайских княжествах. Греки подняли знамя.

— И что теперь?

— Не знаю. Будет война. Или резня. Посольство готовится к эвакуации.

— Эвакуации? — она почувствовала, как внутри холодеет. — Мы уедем?

— Если понадобится. Но пока остаемся.

Он не добавил «я должен быть здесь». Она и так знала.

Дни стали тяжелыми. Алексей уходил рано утром, возвращался затемно. Анастасия сидела дома, смотрела в окно на улицы, где становилось все больше вооруженных людей. Крики, споры, иногда выстрелы. Она боялась — не за себя, за него.

Ночью он приходил к ней, но теперь они не занимались любовью. Он просто ложился рядом, обнимал, прижимал к себе. Она чувствовала, как он напряжен, как его сердце колотится.

— Ты боишься? — спросила она в одну из ночей.

— Боюсь, — ответил он. — Не за себя. За тебя.

— Я не боюсь, — сказала она. — Я боюсь потерять тебя.

Он молчал. Потом сказал:

— Никогда не думал, что скажу это, но... ты — единственное, что у меня есть.

— У тебя есть карьера, — горько сказала она.

— Карьера — это пыль. Она не согреет ночью.

Она повернулась к нему, посмотрела в глаза.

— Почему ты не можешь сказать мне это днем? За столом? При свете?

— Не умею, — ответил он. — Не знаю как.

— А ночью умеешь?

— Ночью легче. Ночью нет масок.

Она поцеловала его — впервые не в ответ, а сама. Не страстно, а нежно, почти робко.

— Останься, — сказала она. — Не уходи сегодня.

— Я никуда не уйду.

Они лежали в темноте, прижавшись друг к другу, и говорили — впервые так откровенно.

— Расскажи мне о себе, — попросила она. — Не как дипломат. Как человек.

— Нечего рассказывать, — ответил он. — Отец — заговорщик. Мать умерла рано. Я вырос в тени позора. Карьера стала моим спасением.

— А я? — спросила она. — Я стала твоим наказанием?

— Ты стала моей женой, — сказал он. — И я не жалею.

— Даже после всего?

— Даже после всего.

Он поцеловал ее в лоб.

— Расскажи ты, — попросил он. — Что ты чувствовала, когда тебя отправили в имение?

— Стыд, — ответила она. — И злость. И страх, что больше никогда не вернусь.

— А когда вышла за меня?

— Отчаяние. И... надежду.

— Надежду на что?

— Что ты окажешься не таким, как я думала.

— И как я оказался?

— Другим, — сказала она. — Лучше.

Он не ответил. Только прижал ее крепче.

В ту ночь они занимались любовью не как раньше — не яростно, не молча. Медленно, нежно, почти благоговейно. Он целовал каждый сантиметр ее тела, она гладила его спину, его плечи. Они смотрели в глаза друг другу, и впервые за все время не было ни масок, ни стен.

— Я боюсь, — прошептала она.

— Чего?

— Что это кончится. Что мы не успеем.

— Не говори так, — сказал он. — Мы успеем. Мы будем жить.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она заснула у него на груди. Он не спал, смотрел в потолок и думал о том, что война — это всегда смерть. И никто не знает, кто будет следующим.

Но сейчас, в эту минуту, она была с ним. И он был с ней.

Этого было достаточно.

Константинополь, весна 1821 года.

Это случилось внезапно. Как гром среди ясного неба.

Утро выдалось теплым, почти летним. Босфор искрился под солнцем, чайки кричали над водой, и с минаретов доносился призыв муэдзина — протяжный, печальный. Анастасия любила этот час — когда город только просыпался, когда воздух был еще свежим и пахло морем, разогретой сосной и кофе с кардамоном.

Она гуляла почти каждый день в сопровождении слуги — молчаливого грека по имени Михаил, который держался на почтительном расстоянии, но всегда был рядом. Сегодня она свернула в узкую улочку Перы и направилась к небольшой греческой церкви, которую приметила еще месяц назад. Ей нравилась ее тишина, запах ладана, старые иконы с потускневшими окладами. Здесь, вдали от России, ей хотелось иногда заходить под своды храма — чтобы поставить свечу, постоять в тишине, вспомнить мать и отца.

— Ждите здесь, — сказала она Михаилу и вошла внутрь.

В церкви было пусто и сумрачно. Солнечные лучи пробивались сквозь узкие окна, высвечивая танцующие пылинки. Старый священник в черной рясе, с длинной седой бородой, что-то шептал перед алтарем, не оборачиваясь. Анастасия подошла к иконе Богородицы, поставила свечу в железный подсвечник — воск капнул на пальцы, горячо и липко. Она закрыла глаза, прошептала короткую молитву: «За тех, кто в море, за тех, кто в пути, за мужа моего...»

И в этот момент снаружи раздались крики.

Сначала она не поняла. Подумала — ссора на рынке, обычное дело. Но крики становились громче, к ним примешивались звуки выстрелов, звон разбиваемых стекол, лошадиный топот. Священник вздрогнул, обернулся — его лицо было белым как мел.

— Уходите, госпожа, — сказал он по-гречески, крестясь. — Быстро.

Анастасия выбежала на улицу.

Город горел. Вернее, горела улица — три дома были охвачены пламенем, черный дым поднимался к небу, заслоняя солнце. Люди бежали — женщины с детьми на руках, старики, торговцы, бросающие лотки с фруктами и тканями. В воздухе пахло дымом, кровью и жженой шерстью. Где-то плакал ребенок, где-то кричали на турецком: «Убивай гяуров! Режь христиан!»

— Что случилось? — спросила Анастасия у Михаила. Слуга стоял бледный, с расширенными глазами, сжимая в руке подобранную с земли дубину.

— Восстание, графиня. Греки подняли знамя в Дунайских княжествах. Султан приказал резать всех греков в городе. Началось.

Она не успела испугаться. В этот момент толпа завернула за угол — человек тридцать, с ножами, ятаганами, дубинами, некоторые с факелами. Они набросились на старика в черной одежде, который пытался укрыться в подворотне. Священник. Тот самый. Он упал, они продолжали бить его — удары сыпались градом, с глухим, страшным звуком.

— Надо уходить, — Михаил схватил ее за руку и потащил за собой.

Они побежали. Анастасия не знала, куда. Она просто двигалась за слугой, который лавировал между домами, сворачивал в переулки, перепрыгивал через разбитые ящики и трупы. Но толпа нарастала, и их заметили.

— Гяурка! — крикнул кто-то по-турецки. — Христианка! Держи ее!

Они бросились за ними. Михаил закричал, пытаясь загородить ее собой, размахивая дубиной, — но его отбросили в сторону, и он упал, схватившись за голову. Анастасия побежала одна — вверх по узкой, мощенной булыжником улочке, спотыкаясь о камни, цепляясь платьем за острые края стен. Ее прическа развалилась, темные волосы рассыпались по плечам, сердце колотилось где-то в горле, ноги стали ватными.

— Помогите! — крикнула она по-французски, потом по-русски. — На помощь!

Никто не отзывался. Двери домов были заперты, ставни закрыты. Жители прятались, боясь высунуть нос.

Впереди оказался тупик — глухая стена, сложенная из грубого камня, поросшая плющом. Анастасия замерла, прижалась спиной к стене, сжала в кулаке маленький крестик на шее. Преследователи приближались — четверо, с ножами и кривыми ятаганами. Их лица были перекошены ненавистью и азартом, одежда пропитана дымом и потом. Один из них, молодой, с черной бородой, скалился, обнажая желтые зубы.

— Аллаху акбар, — прохрипел он, занося нож.

«Это конец», — подумала Анастасия.

А в это время в русском посольстве Алексей разбирал утреннюю почту. За окном было тихо — только крики чаек и далекий звон колоколов. Он уже собрался отложить перо, когда снаружи раздался звук, заставивший его замереть. Сначала он не понял — показалось. Но крики нарастали, к ним примешались выстрелы, треск, похожий на гром, и звон разбиваемого стекла.

Сердце ухнуло куда-то вниз, в пустоту. Анастасия.

Она ушла на прогулку больше часа назад. Вчера вечером, за ужином, она сказала, что хочет завтра с утра зайти в ту маленькую греческую церковь на окраине Перы — ей нравится там тишина. Он кивнул тогда, не придав значения. А теперь эта церковь, этот квартал, эти крики...

Он вылетел из-за стола, опрокинув стул. Схватил сюртук, на бегу натянул — пальцы не слушались, пуговицы не попадали в петли. Пистолет — где пистолет? В верхнем ящике стола, заряженный, он всегда держал его на случай беспорядков. Схватил, сунул за пояс.

На пороге посольства он столкнулся с французским атташе. Тот что-то кричал про восстание, про греков, про султана, но Алексей не слушал. Он бежал.

Улицы, которые еще утром были мирными, превратились в ад. Люди метались, женщины с детьми на руках прижимались к стенам, мужчины с дубинами и ножами выкрикивали проклятия. Горели дома — черный дым застилал небо, пахло гарью, кровью и чем-то сладким, тошнотворным. Где-то слева рухнуло здание, взметнув облако пыли и искр.

«Только не опоздать, только не опоздать», — стучало в висках в такт бегу.

Он знал дорогу к церкви — они гуляли там вместе неделю назад. Свернул в переулок, споткнулся о чей-то труп, упал, ободрал ладони, вскочил и побежал дальше. Сюртук мешал, он сорвал его на бегу, бросил — не жалко. Рубашка промокла от пота, прилипла к спине.

Из-за угла выскочила толпа — человек десять, с факелами и ятаганами. Они заорали что-то по-турецки, но Алексей не остановился, рванул в сторону, в узкий проход между домами, протиснулся, едва не застряв. Позади слышались крики, но он уже не оборачивался.

Вот и улица, где стоит церковь. И — о, Господи — у входа никого. Слуги нет. Ее нет. Только разбитая дверь, валяющиеся подсвечники и темное пятно на камнях.

— Настя! — крикнул он, но голос утонул в общем гвалте.

В этот момент из-за угла выбежал, спотыкаясь и держась за голову, Михаил. Его лицо было залито кровью, глаза безумные.

— Граф! Туда! — он махнул рукой в сторону узкой улочки, уходящей вверх. — Они погнались за ней! Четверо! В тупик!

Алексей не помнил, как пробежал эту улочку. Ноги несли сами, сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди. В голове билась одна мысль: «Только бы успеть. Только бы успеть. Я не переживу, если с ней что-то случится».

Он свернул за угол — и увидел их. Четыре фигуры в темном, надвигающиеся на прижатую к стене женщину. Ее платье разорвано, волосы растрепаны, лицо белое как мел. И тот, первый, с ножом, уже заносит руку.

— Настя! — заорал он не своим голосом.

И выхватил пистолет.

Анастасия услышала этот крик — сквозь шум, сквозь звон в ушах, сквозь собственное отчаянное дыхание. Голос, который она узнала бы где угодно. Сердце дрогнуло, и в тот самый миг, когда она уже почти сдалась, в ней вспыхнуло что-то — надежда? Нет, просто знание: он рядом, он придет.

И вдруг из переулка слева вынырнул он.

Алексей. Без сюртука, без шляпы, с пистолетом в руке. Его лицо было бледным, глаза горели холодным, страшным огнем. Он выстрелил в воздух — раз, другой. Грохот разнесся по улочке, эхом ударив в стены. Преследователи заколебались, отступили на шаг.

— Отойдите от нее! — крикнул он по-турецки, с акцентом, но твердо. — Она русская подданная. Троньте ее — и вас повесят.

Они переглянулись. Один, тот, что с ножом, сделал шаг вперед — Алексей выстрелил ему под ноги, пуля выбила искры из булыжника. Тот отскочил. Еще секунда — и они развернулись и бросились прочь, исчезая в дыму.

Алексей схватил Анастасию за руку — холодную, дрожащую, — и потащил за собой.

— Бежим!

Они бежали через какие-то дворы, через арки, мимо горящих домов. Он не отпускал ее руки, и она сжимала его пальцы, как единственную опору. Где-то за спиной слышались крики, выстрелы, звон колоколов — греческие церкви били в набат.

Наконец они ворвались в дом — их собственный дом в Пере. Алексей захлопнул тяжелую дубовую дверь, задвинул засов, прислонился к ней спиной. Тяжело дышал. На лбу выступили капли пота, смешанные с копотью.

— Ты жива, — сказал он. Голос его был хриплым.

— Да, — ответила она, задыхаясь. — Ты… как ты меня нашел?

— Я знал, что ты ушла на прогулку. Когда начались беспорядки, я побежал к церкви. Увидел твоего слугу — он был в крови, но живой. Он сказал, что тебя утащили в ту сторону. Я искал… я думал, что опоздал.

Он закрыл глаза. Она увидела, как дрожат его руки — руки дипломата, привыкшие подписывать бумаги, а не держать пистолет.

— Алексей, — сказала она, подходя к нему. — Я здесь. Я жива.

Она обняла его. Он прижал ее к себе так сильно, что затрещали кости. Его лицо уткнулось в ее волосы, и она почувствовала, как он вздрагивает.

— Никогда больше не ходи одна, — сказал он глухо.

— Никогда, — ответила она.

Они стояли, обнявшись, и не отпускали друг друга. Снаружи слышались крики, выстрелы, плач, треск огня. Город погружался в хаос — резня греков началась по всему Константинополю. Но здесь, внутри, было тихо.

— Я думал, что потерял тебя, — прошептал он.

— Не потерял.

— Если бы ты умерла…

— Не надо, — перебила она, поднимая голову. — Не надо. Я жива. Мы живы. Это главное.

Он посмотрел на нее. Его зеленые глаза блестели — от слез или от дыма, она не знала. На скулах залегли тени, губы были плотно сжаты.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Она замерла.

— Что?

— Я люблю тебя, — повторил он, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он перешагивал через пропасть. — Давно. С первой встречи, когда ты стояла у колонны в голубом платье. Я думал, что ненавижу тебя — за то, что ты снишься мне по ночам, за то, что я не могу забыть твое лицо. Но я врал себе. Я люблю тебя.

Она смотрела на него, и слезы текли по ее щекам — горячие, соленые, неудержимые.

— Почему ты не сказал раньше? — прошептала она.

— Не умел. Боялся. Думал, что ты не ответишь. Что ты презираешь меня.

— Глупый, — сказала она, проводя ладонью по его щеке. — Я тоже люблю тебя. Тоже давно. Тоже боялась.

Он поцеловал ее. Не нежно, не осторожно — жадно, как будто хотел выпить ее всю, как будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе. Его руки сжали ее талию, притягивая ближе. Она отвечала, вцепившись в его плечи, запустив пальцы в его волосы.

— Я не хочу ждать, — прошептал он между поцелуями.

— Не жди, — ответила она.

Он подхватил ее на руки — она была легкой, почти невесомой, — и отнес в гостиную, на широкий диван, обтянутый темно-красным бархатом. Снаружи шумел бунтующий город, но им было все равно.

Они срывали одежду — пуговицы летели на пол, ткань трещала. Она помогала ему расстегнуть рубашку, он — расшнуровать ее корсет. Пальцы дрожали, мешали, но они не останавливались. Когда они наконец остались обнаженными, в комнате царил полумрак — свечи погасли, только огонь из камина отбрасывал красноватые блики на их тела.

Он целовал ее плечи, шею, ключицы, спускаясь ниже. Его язык обводил ее соски, покусывал, заставляя ее выгибаться и тихо стонать. Она гладила его спину, чувствуя под пальцами шрамы — старые, от фехтования, и новые, от ее ногтей.

— Я боялась, что ты никогда не скажешь, — прошептала она, когда он поднял голову.

— Я боялся, что ты уйдешь, — ответил он, глядя ей в глаза.

Он вошел в нее — не грубо, не нежно, а так, как будто хотел слиться с ней в одно целое. Медленно, глубоко, до самого основания. Она выгнулась, обхватила его ногами, вцепилась в спину. Они двигались в ритме, который диктовали страх и облегчение — сначала плавно, потом быстрее, отчаяннее.

— Я люблю тебя, — повторял он, задыхаясь.

— И я тебя, — отвечала она, чувствуя, как внутри нарастает напряжение, как все тело становится одним сплошным нервом.

Она кончила первой — с криком, в котором смешались боль и радость, облегчение и исступление. Ее тело содрогнулось, сжалось вокруг него, и он последовал за ней, уткнувшись лицом в ее плечо, с глухим, протяжным стоном.

Они лежали, переплетенные, мокрые от пота и слез. Снаружи все еще слышались крики, но здесь, в этой комнате, был их собственный мир — теплый, безопасный, настоящий.

— Что теперь? — спросила она, когда дыхание выровнялось.

— Теперь мы будем жить, — сказал он, гладя ее по волосам. — Вместе.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он поцеловал ее в лоб, в нос, в губы. Она улыбнулась — впервые так светло, без тени боли, без страха.

Константинополь, весна 1821 года. Несколько дней спустя.

Город еще не успокоился. Патрули — турецкие янычары с ятаганами наголо — ходили по улицам, кое-где дымились пожарища, греческие кварталы были оцеплены. В воздухе висела тяжелая, тревожная тишина — та, что бывает перед новой бурей. Только крики муэдзинов с минаретов нарушали ее, да изредка доносились отдаленные выстрелы.

Анастасия почти не выходила из дома. Она сидела у окна, смотрела на Босфор — серый, спокойный, равнодушный — и думала о том, что их жизнь изменилась за один день. Вчера они были чужими, сегодня — любящими. Или нет? Они всегда любили, просто боялись признаться. Три года брака, три года холодных дней и страстных ночей — и вот наконец слова, которые все изменили.

Алексей вернулся из посольства поздно вечером. Он был бледен, под глазами залегли синие тени, но в его взгляде читалось облегчение. Он снял сюртук и повесил его на спинку стула.

— Есть новости, — сказал он, садясь рядом с ней на диван.

— Хорошие или плохие?

— И те, и другие, — ответил он, беря ее за руку. Пальцы у него были холодными. — Восстание разрастается. Султан приказал казнить всех греков в Константинополе. Началась резня. Уже убито несколько тысяч.

Анастасия почувствовала, как внутри холодеет. Она вспомнила того священника — как он упал, как его били. И Михаила, который лежал в крови на мостовой.

— Нас это касается?

— Нас — нет. У меня дипломатический иммунитет. Но посольство рекомендует покинуть город. Всем европейцам. Немедленно.

— Когда?

— Как можно скорее. Через неделю отходит французский корабль в Италию. Я договорился о местах.

Она смотрела на него, ожидая продолжения. Он вздохнул, провел рукой по волосам — непослушная прядь упала на лоб, как всегда, когда он волновался.

— Меня переводят, — сказал он. — Во Флоренцию. Дипломатическая миссия в Константинополе закончена — восстание сделало невозможным дальнейшее пребывание. Теперь новое назначение.

— Флоренция, — повторила она. — Италия.

— Да. Там спокойнее. Там можно жить.

Он взял ее за руку, посмотрел в глаза — серьезно, без тени улыбки.

— Ты поедешь со мной?

Она улыбнулась — впервые так светло, без тени сомнения.

— Я всегда буду с тобой, — ответила она. — Разве ты не знал?

Он обнял ее, прижал к себе так крепко, что она почувствовала, как бьется его сердце — ровно, сильно, спокойно.

— Боялся спросить.

— Глупый.

Они сидели в полумраке, глядя на огни Константинополя за окном — желтые, дрожащие, неспокойные. И не говорили ни слова. Но теперь это молчание было другим — не холодным, а теплым, полным невысказанной нежности.

— Что мы будем делать во Флоренции? — спросила она.

— Жить, — ответил он. — Просто жить. Без масок, без страха, без приказов.

— Это возможно?

— Попробуем.

Она повернулась к нему, поцеловала в щеку, в уголок губ, в подбородок.

— Я верю тебе.

Они начали собираться на следующий день. Вещей было немного — большую часть того, что привезли из Петербурга, решено было оставить. Анастасия отобрала самое необходимое: три платья (темно-синее, серое, зеленое), книги (Вальтер Скотт, Байрон, мадам де Сталь), шкатулку с письмами от матери и брата, маленький портрет отца в серебряной рамке. Крестик на шее — не снимала никогда.

Алексей разбирал бумаги в кабинете, сжигал ненужные в камине (пепел от дипломатических секретов смешивался с пеплом от углей), упаковывал документы в кожаный портфель. Иногда они сталкивались в коридоре — узком, с низким потолком, — и он останавливался, чтобы поцеловать ее. Быстро, украдкой, как будто боялся, что кто-то увидит.

— Здесь нет никого, — смеялась она, прижимаясь к нему.

— Привычка, — отвечал он, целуя ее в шею.

— Отвыкай.

Он не отвыкал. Но целовал уже не украдкой, а открыто, не боясь слуг.

В день отъезда они вышли из дома рано утром. Город просыпался — осторожно, как больной после тяжелой болезни. Редкие прохожие жались к стенам, лавки были закрыты, на перекрестках стояли вооруженные патрули. Анастасия оглянулась на белые стены своего дома, на фонтан во дворе, где журчала вода, на балкон, где они пили кофе по вечерам и смотрели на звезды.

— Жалко? — спросил Алексей, помогая ей сесть в карету.

— Немного, — ответила она. — Но я рада уехать.

— Я тоже.

Он сел рядом, и карета тронулась. В порту их ждал французский бриг «Санта-Мария» — небольшое судно с белыми парусами, готовое отчалить. Когда корабль отошел от причала и взял курс на запад, Анастасия стояла на палубе, смотрела, как тают очертания Константинополя — минареты, купола мечетей, стены дворца Топкапы, — и чувствовала, как с каждым вздохом отпускает прошлое.

— О чем думаешь? — спросил Алексей, подходя сзади и обнимая ее. Ветер трепал его волосы, и она улыбнулась, почувствовав знакомый запах табака и моря.

— О том, что мы наконец-то вместе, — ответила она. — По-настоящему.

— Это только начало, — сказал он.

— Я знаю. И я готова.

Они стояли на палубе, обнявшись, и смотрели, как за кормой тает берег. Впереди была Италия — новая страна, новая жизнь, новые надежды.

И они были не одни.

Средиземное море, весна 1821 года. Корабль «Санта-Мария».

Корабль был небольшим, но удобным — купеческое судно, нанятое французским посольством. Каюта — тесной, с одним круглым иллюминатором и узкой койкой, застеленной полосатым матрасом. Им приходилось спать в обнимку, и это было даже хорошо. Близость, от которой они бежали днем, теперь стала единственной реальностью.

Первые дни плавания были спокойными. Море качало, ветер был попутным, паруса надувались, как грудь великана. Анастасия много читала — Байрона, которого обожала, — Алексей работал с бумагами, составлял отчеты в Петербург. Но теперь они не молчали. Они говорили.

— Расскажи мне о своем детстве, — попросила она однажды, лежа у него на груди. Солнечный свет проникал сквозь иллюминатор, рисуя золотистые полосы на ее спине.

— Что тебе рассказать? — он задумался, поглаживая ее волосы. — Отец был занят заговорами. Мать — болезнями. Меня воспитывали гувернеры — француз, немец, англичанин. Я рос один. В шестнадцать лет поступил на службу, чтобы не зависеть от отца.

— И ты не злился на него?

— Злился. Потом понял, что он тоже был жертвой. Своего времени, своих амбиций. Я не хочу быть таким.

— Каким?

— Одиноким.

Она подняла голову, посмотрела на него. В его зеленых глазах не было привычной холодности — только усталость и надежда.

— Ты не один.

— Знаю, — ответил он. — Теперь знаю.

Она поцеловала его — не страстно, а мягко, как обещание.

Однажды ночью, когда корабль качало на волнах сильнее обычного, Анастасия проснулась от того, что Алексей не спал. Он лежал рядом, смотрел в потолок, и его дыхание было неровным.

— Ты не спишь? — спросила она, касаясь его плеча.

— Не могу, — ответил он. — Думаю.

— О чем?

— О том, что я мог потерять тебя. В Константинополе. Если бы не успел… если бы пуля попала не в землю, а в меня… если бы они…

— Но успел, — перебила она, придвигаясь ближе. — Я здесь.

— Знаю. Но страх остался.

Она повернулась к нему, провела рукой по его щеке, по губам, по шее. Его кожа была горячей.

— Прогони его, — сказала она. — Я здесь. И никуда не денусь.

Он поцеловал ее — сначала нежно, потом все настойчивее. Она отвечала. Их руки блуждали по телам, срывая одежду — сорочку, рубашку, панталоны. Каюта была тесной, койка узкой, пахло деревом, морем и потом, но им было все равно.

— Я хочу тебя, — прошептал он, нависая над ней.

— Я твоя, — ответила она.

Он вошел в нее медленно, почти благоговейно. Она выдохнула, обхватила его ногами, притягивая ближе. Корабль покачивал, и это добавляло движениям особую плавность — как танец, как прилив и отлив.

— Не останавливайся, — прошептала она.

— Не остановлюсь.

Он двигался ритмично, глубоко, и она чувствовала, как внутри нарастает напряжение — горячая волна, поднимающаяся от низа живота к груди, к горлу. Она уже не боялась этого чувства — она ждала его.

— Я люблю тебя, — сказал он, ускоряясь.

— И я тебя.

Она кончила с тихим, протяжным стоном, уткнувшись лицом в его плечо. Ее тело содрогнулось, сжалось вокруг него, и он кончил следом, прижимая ее к себе, с глухим, сдавленным рыком.

Они лежали, переплетенные, слушая, как море бьется о борт и как скрипят доски.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— Что не сдался. Что пришел за мной. Что сказал.

— Я должен был сказать раньше.

— Но сказал. Это главное.

Она заснула у него на груди. Он не спал, гладил ее по волосам и думал о том, что никогда не был так счастлив.

В Италию прибыли через неделю. Сошли на берег в Анконе — маленьком портовом городе с крепостными стенами и запахом рыбы. Наняли карету — старую, скрипучую, но вместительную — и отправились во Флоренцию.

Дорога была долгой — через Апеннины, по серпантинам, среди кипарисов и оливковых рощ. Но теперь они не молчали. Они говорили о книгах, о музыке, о том, как хотят жить. Он рассказывал о Вене, где бывал по делам, о венских балах и кофейнях. Она — о Петербурге, который оставила, о белых ночах, о запахе сирени в Царском Селе.

— Ты скучаешь по России? — спросил он.

— Иногда, — ответила она. — По семье. По лесам. По снегу. Но не по двору.

— Я тоже не скучаю по двору.

— А по чему ты скучаешь?

— Ни по чему. Все, что мне нужно, здесь.

Он взял ее за руку, и они поехали дальше.

В гостинице — маленькой траттории на полпути между Анконой и Флоренцией — они занимались любовью снова. Теперь без ярости, без спешки. Он раздевал ее медленно, как будто разворачивал драгоценный подарок: сначала шаль, потом платье, потом корсет, потом сорочку. Она лежала на прохладной простыне, и лунный свет, проникающий сквозь неплотно задернутые шторы, рисовал серебряные узоры на ее теле.

Он целовал каждый сантиметр — пальцы ног, щиколотки, колени, внутреннюю сторону бедер. Она смеялась, когда он щекотал ее, и замирала, когда его язык находил самые чувствительные места.

— Ты смеешься, — сказал он, поднимая голову. — Впервые.

— Я счастлива, — ответила она. — Впервые в жизни.

Он вошел в нее медленно, нежно, и они двигались в ритме, который диктовали только их сердца. Она кончила первой, потом он. Потом еще раз — вместе, задыхаясь от удовольствия.

Он обнял ее, и они заснули в обнимку, не разжимая рук.

Утром Анастасия проснулась оттого, что солнце светило в окно — яркое, итальянское, золотое. Алексей уже встал, стоял у окна, пил кофе из маленькой глиняной чашки. На нем была только рубашка, расстегнутая на груди, и он выглядел почти мальчишеским.

— Доброе утро, — сказала она, потягиваясь.

— Доброе утро, — ответил он, поворачиваясь. — Сегодня будем во Флоренции.

— Я знаю.

— Ты готова?

— Я готова ко всему, — ответила она, вставая и подходя к нему. — Пока ты рядом.

Он поцеловал ее — долго, не торопясь.

Они вышли из гостиницы, сели в карету и поехали дальше. Впереди была Флоренция — город, где они начнут новую жизнь.

Без страха. Без масок. Без прошлого.

Флоренция, лето 1821 года.

Они сняли небольшую виллу на холме Беллосгуардо, среди кипарисов и оливковых рощ. Дом был старым, еще XVI века, с потрескавшейся штукатуркой цвета охры, коваными решетками на окнах и черепичной крышей, на которой гнездились голуби. Но внутри оказалось просторно и светло: высокие потолки с деревянными балками, полы из терракотовой плитки, большие окна, выходящие на юг.

Из окон открывался вид на город — красные черепичные крыши, купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре (видимый даже отсюда), изгиб реки Арно с мостами, а вдали — холмы, поросшие кипарисами, как свечи на алтаре. Здесь было тихо, солнечно и спокойно. Не было криков, выстрелов, запаха дыма. Было только тепло, зелень и свобода.

Алексей пропадал в русском посольстве — новая должность, новые дела, новые знакомства. Но он возвращался рано, и они ужинали на террасе, пили местное вино — кьянти, терпкое и красное, как кровь, — говорили о пустяках. Иногда он приносил ей цветы — полевые, простые, такие, какие она любила: маргаритки, васильки, жасмин.

Анастасия чувствовала себя странно. Последние недели ее мучила утренняя тошнота — особенно сильная после кофе, — постоянно хотелось спать, и грудь стала тяжелее, налилась, соски потемнели. Она не сразу поняла — не хотела верить. Но когда задержка перевалила за второй месяц, сомнений не осталось.

Она ждала ребенка.

Однажды вечером, когда Алексей вернулся из посольства, она сидела на террасе, смотрела на закат — небо полыхало оранжевым и розовым, где-то внизу лаяли собаки, — и гладила свой еще плоский живот.

— Ты какая-то задумчивая, — заметил он, садясь рядом и наливая себе вина. — Что случилось?

— Ничего, — ответила она. — Просто… я хочу тебе кое-что сказать.

— Говори.

Она взяла его руку, положила себе на живот — поверх тонкой ткани летнего платья.

— Мы привезли с собой подарок из Константинополя.

Он не понял. Смотрел на нее вопросительно, нахмурившись.

— Я беременна, Алексей. У нас будет ребенок.

Он замер. Его лицо сначала стало бледным, потом порозовело — краска прилила к щекам, к ушам.

— Ты… ты правда?

— Правда.

Он обнял ее, прижал к себе так сильно, что она рассмеялась — звонко, по-девчоночьи, как не смеялась давно.

— Осторожно, — сказала она. — Не раздави.

— Прости, — он отстранился, но не отпустил. — Я… я не знаю, что сказать. Я счастлив. Я никогда не был так счастлив.

— Я тоже, — ответила она.

Он опустился на колени прямо на терракотовые плиты, прижался щекой к ее животу, обхватил ее за талию.

— Здравствуй, малыш, — прошептал он. — Я твой папа.

Анастасия гладила его по волосам — темным, мягким, с первой сединой на висках, — и плакала. От радости, от облегчения, от того, что все наконец стало правильно.

Беременность протекала легко. Анастасия много гуляла — по саду, где цвели олеандры, по холмам, поросшим диким розмарином, по Флоренции, разглядывая соборы и палаццо. Она ходила на рынок Сан-Лоренцо, покупала свежие фрукты (персики, абрикосы, инжир), сыр пекорино, оливки, хлеб, только что выпеченный, еще теплый. Алексей был нежен и заботлив — он приносил ей цветы, читал вслух по вечерам (Данте, которого учил ее понимать), водил смотреть на закаты с площади Микеланджело.

— Ты будешь хорошим отцом, — сказала она однажды, когда они сидели на ступенях собора Санта-Кроче.

— Боюсь, — ответил он. — Я не знаю, как это — быть отцом. Моего собственного я почти не видел.

— Ты не он, — сказала она. — Ты другой. Ты будешь рядом.

— Обещаю.

Родила она в декабре, под Рождество. Флоренция была холодной, но снег не шел — только сырая, пронизывающая прохлада. Роды были долгими — почти сутки, — но благополучными. Алексей сидел в соседней комнате, сжимая кулаки, и молился всем богам, которых знал: православным, католическим, даже древним римским. Когда акушерка — пожилая тосканка по имени Кончетта — вышла и сказала: «Синьор, мальчик. Здоровый. Кричит», он чуть не упал.

Анастасия лежала бледная, усталая, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Под глазами залегли тени, губы потрескались. Но на руках она держала маленький сверток, из которого доносился требовательный, сердитый плач.

— Сын, — сказала она, когда Алексей вошел. — У нас сын.

Он подошел, сел на край кровати, осторожно коснулся крошечной ручки — сморщенной, красной, с крошечными ноготками.

— Как мы его назовем? — спросил он, не отрывая глаз от ребенка.

— Я думала… — она помолчала, собираясь с силами. — Николай.

— Николай? — он поднял брови. — В честь великого князя?

— В честь него, — ответила она. — Если бы не он, мы бы никогда не встретились. Если бы не его взгляд на том балу, меня бы не сослали. Если бы не ссылка, меня бы не выдали за тебя. Понимаешь? Он — причина всего. Хорошего и плохого. Но в итоге — хорошего.

Алексей смотрел на нее долго, потом улыбнулся — той редкой, теплой улыбкой, которую она видела только в самые счастливые минуты.

— Ты необыкновенная женщина, Анастасия.

— Я знаю, — ответила она, устало улыбнувшись. — Поэтому ты меня и любишь.

— Поэтому, — согласился он.

Он взял сына на руки — осторожно, как драгоценность, поддерживая головку. Мальчик затих, открыл глаза — темные, почти черные, как у матери, — и уставился на отца.

— Здравствуй, Николай, — сказал Алексей. — Ты самое прекрасное, что у нас есть.

— Кроме меня, — добавила Анастасия.

— Кроме тебя, — усмехнулся он.

Она засмеялась — устало, но счастливо.

Вечером, когда ребенок уснул в плетеной корзине у камина, они сидели на террасе, пили чай с мятой, выращенной в их собственном саду, и смотрели на звезды. Небо было чистым, звезды — крупными, южными, совсем не такими, как в Петербурге.

— Тебе не жаль, что мы не вернулись в Россию? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Наша родина здесь. Ты, я, он. Все остальное — просто места на карте.

Он обнял ее, поцеловал в висок.

— Я люблю тебя, графиня Пален.

— Я люблю тебя, граф Пален, — ответила она.

В доме спал их сын — маленький Николай, подарок из Константинополя, символ новой жизни.

Флоренция, декабрь 1825 года. Вилла Пален на холме Беллосгуардо.

Шел снег. Настоящий, пушистый, белый — не похожий на промозглую морось, к которой Анастасия привыкла в Петербурге. Он ложился на кипарисы, на оливковые рощи, на красные черепичные крыши, и мир становился белым и тихим. Флорентийцы выбегали на улицы, смеялись, ловили снежинки ртами — здесь снег был редкостью, почти чудом.

Анастасия сидела у камина в гостиной, положив руки на округлившийся живот. Она была на шестом месяце — второй ребенок, она почему-то была уверена, что будет девочка. Николай, их трехлетний сын, возился на ковре с деревянной лошадкой, подаренной отцом. Он был копией Алексея — темные кудри, зеленые глаза, серьезный взгляд не по годам. Только улыбка — мамина, широкая, с ямочками на щеках.

— Мама, смотри, — сказал он, поднимая лошадку. — Она скачет. Но-о-о!

— Вижу, — улыбнулась Анастасия. — Осторожно, не упади.

Алексей вошел с улицы, стряхивая снег с плеч теплого сюртука. В руках он держал конверт — плотный, из вержированной бумаги, с сургучной печатью, покрытой императорским гербом.

— Дипломатическая почта, — сказал он, садясь в кресло у камина. — Из Петербурга.

Анастасия почувствовала, как внутри кольнуло — холодно, тревожно. Письма из России всегда приносили смешанные чувства: тоску по родине, страх за близких, смутную надежду.

— От кого? — спросила она.

— От Сергея, — ответил Алексей, разрывая конверт. — И… официальное извещение. Из Коллегии.

Он читал, и его лицо менялось. Сначала удивление — брови поднялись. Потом растерянность — уголки губ опустились. Потом горечь — глаза потемнели.

— Что там? — спросила Анастасия, чувствуя, как сердце сжимается.

— Император Александр Павлович скончался, — сказал он тихо. — В Таганроге. Две недели назад.

Анастасия замерла. Император, который был добр к ней, который принял ее при дворе, который всегда был с ней вежлив и милостив… Она не знала, что чувствовать. Печаль? Облегчение? Она не была близка с ним, но его смерть означала конец целой эпохи — эпохи Наполеона, Священного союза, загадок и мистицизма.

— Бедная императрица, — сказала она. — Она так любила его.

— Она сейчас в Царском Селе, — ответил Алексей, пробегая глазами письмо брата. — Сергей пишет, что двор в трауре. Наследник — Константин Павлович. Он уже присягнул.

— Константин? — Анастасия поморщилась. — Грубый, взбалмошный… но, может быть, он изменится.

— Не изменится, — сказал Алексей, откладывая письмо. — Но это не наша забота. Мы здесь, в Италии.

Он подошел к ней, взял за руку.

— Мы должны присягнуть новому императору. Как русские подданные. Я напишу в посольство.

— Конечно, — ответила она. — Мы сделаем, что нужно.

Николай подбежал к отцу, обнял его за ногу.

— Папа, а император — это кто?

— Это тот, кто управляет страной, — ответил Алексей, поднимая сына на руки. — Но мы сейчас не в той стране.

— А где мы?

— В Италии. Здесь наша жизнь.

— А Россия?

— Россия осталась в прошлом, — сказал Алексей, глядя на Анастасию. — Или нет?

Она покачала головой.

— Россия всегда будет с нами. В наших сердцах, в наших именах, в нашей памяти. Но жить мы будем здесь.

Алексей поцеловал ее в лоб.

— Ты права, как всегда.

Они сидели у камина — он в кресле с сыном на коленях, она на диване, положив руки на живот. Снег падал за окном, и мир был тихим и мирным. Где-то в городе зазвонили колокола — к вечерне.

— Ты не жалеешь? — спросил он.

— О чем?

— О том, что мы уехали. Что не вернулись.

— Нет, — ответила она. — Посмотри на нас. Мы счастливы. У нас есть дом, сын, скоро будет дочь. У нас есть мы. Что еще нужно?

— Правда, — сказал он.

Она посмотрела на мужа, на сына, погладила живот, где росла их будущая дочь. Вспомнила Петербург — балы, огни, музыку, шепот. Интриги, злые сплетни Марии Долгоруковой. Вспомнила изгнание, страх, унижение. Вспомнила брак по принуждению, холодные ночи, отчаянные попытки выжить.

И поняла, что все это было не зря. Каждая боль, каждая слеза, каждая обида привели ее сюда — в этот дом, в эту страну, в эту любовь.

— О чем ты думаешь? — спросил Алексей.

— О том, что никакие дворцовые бури нас больше не коснутся, — ответила она. — Мы здесь. Мы вместе. И это главное.

Он улыбнулся, взял ее за руку.

— Главное, — повторил он.

Николай заснул у него на коленях, уронив лошадку на ковер. Снег все шел, укутывая Флоренцию в белую тишину. Анастасия закрыла глаза и почувствовала, как внутри шевелится дочь — маленькая, еще не рожденная, но уже любимая.

Им не нужно было ничего больше.