К концу II в. до н. э. власть Рима распространилась на весь бассейн Средиземного моря. Расширение оперативных сценариев и потребность располагать значительными и рассеянными по бескрайним, удаленным друг от друга на сотни и тысячи километров регионам военными силами вызвали кризис традиционной системы рекрутирования.

В теории армия должна была собираться только в случае войны, по окончании которой надлежало распустить легионы. Однако стратегическая необходимость, заставлявшая содержать гарнизоны на завоеванных территориях, а также продолжительные войны, которые Республика вела на разных фронтах, делали подобную практику все более редкой. Период службы, который требовался от гражданина, сделался совершенно неопределенным.

Со времен Сервия Туллия[1] ядро римской армии традиционно состояло из граждан, обладавших определенным имущественным цензом. Представители этого класса владели земельной собственностью и/или были связаны экономическими интересами с общественной жизнью государства. Поэтому чрезмерно продолжительный срок службы, особенно если последняя не сулила военной добычи, самым негативным образом сказывался на их благосостоянии. Вместе с тем такая ситуация была вполне приемлемой для того, кто, ничего не имея, был расположен заняться военной деятельностью и сделать ее своей профессией.

Жалованье, выплачиваемое государством, определенно не могло придать привлекательности ремеслу солдата для состоятельных граждан. Поэтому случаи уклонения от воинского призыва и подкупа ради получения освобождения от него стали множиться с пугающей быстротой, делая все более трудным рекрутирование необходимого количества людей, пригодных для участия в затяжных войнах в местах, все более удаленных от Италии.

Около 107 г. до н. э., во время продолжительной и не слишком успешной войны против нумидийского царя Югурты, консул Гай Марий, аннулировав минимальные требования имущественного положения, предъявляемые к рекрутам, разрешил записываться в легионы всем гражданам. В действительности эта реформа лишь подвела итог процессу, который шел уже на протяжении столетий, когда с прогрессивным снижением минимальных имущественных требований для рекрутов доступ в легионы оказался возможен для представителей менее состоятельных классов.

Реформа Мария открыла и фактически зарезервировала службу в легионах для массы сельских пролетариев[2], которые в конце II в. до н. э. из-за тяжелых и продолжительных экономических кризисов и концентрации земельной собственности в руках крупных собственников образовывали значительную часть граждан, а кроме того, естественно, значительную часть электоральной базы. У таких солдат не было никакого имущества, и им нечем было дорожить. Единственным средством к существованию для них было их жалованье. Впрочем, поскольку размеры этого последнего были не особенно велики, то солдат рассматривал свою службу как способ достижения денежных подарков и получения военной добычи: его удача оказывалась тесно связанной с удачей его командиров, которые в свою очередь нуждались в подобных людях, видя в них прежде всего инструмент давления на государство для реализации своих собственных политических амбиций. Это явление породило эпоху великих полководцев и вождей, таких как Марий, Сулла, Помпей и Цезарь, эпоху, которая на фоне политической и социальной борьбы этих лет в короткое время привела к концу Республики, исчезнувшей в пучине гражданских войн, и к рождению новой политической системы, одним из важнейших элементов которой стал институт постоянной армии.

Установить в государстве мир и стать создателем регулярной римской армии выпало на долю Октавиану Августу. B 23 г. до н. э. он, получив от сената пожизненную проконсульскую власть (imperium), превращавшую его де-юре в верховного командующего, оказался перед насущной необходимостью реорганизации вооруженных сил. Действуя в соответствии с принципами, которые сильно отличались от существовавших ранее, он сумел обеспечить установление в государстве порядка и стабильности. Итогом серии проведенных им реформ стала военная система, которая, как с точки зрения структуры, так и с точки зрения стратегического замысла, оставалась неизменной на протяжении столетий. Ее неизгладимое влияние ощущалось вплоть до правления Диоклетиана (284–305 гг.) и даже после него.

Правила и критерии отбора новобранцев. Военная реформа, проведенная Августом, самым непосредственным образом коснулась системы пополнения армии личным составом. Право осуществлять воинский набор, принадлежавшее во времена Республики консулам, которым давал на это полномочия сенат, с установлением режима принципата[3] стало прерогативой императора в силу верховной военной власти, которой он был наделен. Только в редких случаях эта функция делегировалась императором сенату[4].

Проведение набора на местах начиная уже с I в. до н. э. было передано специальным чиновникам, именовавшимся «конквизиторами» (conquisitores), то есть вербовщиками, которых отправляли в различные провинции. Если набор проводился в Италии или сенатских провинциях[5], то эти лица избирались из сословия сенаторов; набор, осуществлявшийся в других провинциях, был возложен на представителей всаднического сословия[6].

Конквизиторы действовали, опираясь на местные более-менее постоянные административные и военные структуры, вероятно, такие как резиденция наместника или же казармы самих легионов. Предпочитаемым временем года, как это явствует из многочисленных надписей, был период между декабрем и февралем, когда было возможно проводить тренировки и приучить рекрутов к военной жизни до наступления летнего сезона.

Принцип, согласно которому все римские граждане были обязаны государству военной службой, формально никогда не оспаривался. В случае каких-либо чрезвычайных ситуаций, как, например, Тевтобургское поражение (9 г. н. э.), Август энергично требовал его соблюдения. К примеру, он наказал конфискацией имущества и изгнанием одного римского всадника, отрубившего большие пальцы рук своему сыну, чтобы тот не попал в армию (Suet., Aug., 24,1).

Процедура отбора новобранцев теоретически оставалась такой же, какой была во времена Республики. Минимальный призывной возраст рекрута определялся 17 годами (Aul. Gell., Noct. Att., X, 28). Однако, поскольку армия комплектовалась в основном на добровольной основе, то в ее ряды могли попадать люди самых различных возрастных категорий. Поэтому средний призывной возраст варьировался между 18 и 23 годами, а наибольшую часть новобранцев составляли лица 20-летнего возраста. Максимальной возрастной планкой были, по-видимому, 35 лет (Liv., Hist., XXII, 11).

Процедура зачисления новобранцев на военную службу проходила в два этапа. Первый, известный как probatio (испытание), или inquisitio (исследование), состоял в том, чтобы определить юридический статус рекрута и оценить его моральные и физические качества. Определение юридического статуса новобранца и наличия у него гражданских прав считалось очень важной процедурой. Для подтверждения прав гражданства новобранца требовалось принесение присяги поручителями (cautores) или рекомендательные письма (epistulae commendaticiae), написанные влиятельными персонами (Iuven., Sat., XVI, 5)[7].

Требования в отношении моральных качеств и социального статуса новобранцев были всегда весьма высокими, потому что военная служба всегда считалась привилегией в большей степени, чем обязанностью. «Вступление в военную службу такого лица, которому это возбраняется, является тяжелым преступлением», — пишет юрист Аррий Менандр (Dig., XLIX, 16, 2; пер. И. И. Яковкина).

На военную службу запрещалось поступать рабам и вольноотпущенникам. Если такая попытка выявлялась, то виновный немедленно приговаривался к смерти (Plin., Ep., X, 29; 30)[8]. Под страхом смерти в армии также запрещалось служить преступникам, дезертирам и лицам, получившим позорную отставку. Во все времена (включая позднюю эпоху) военная служба была запрещена лицам низких профессий. Мысль о том, что служба в армии — это привилегия, доступная далеко не всем, отчетливо звучит в словах Вегеция: «Рыболовов, птицеловов, кондитеров, ткачей и всех тех, кто, как можно видеть, занимался делами, имеющими отношение к женским покоям, я полагаю, нужно гнать из лагеря» (Veg., Epit., I, 7; пер. С. П. Кондратьева).

Вместе с тем уже при Августе возможны были и достаточно серьезные нарушения установленных норм. Так, в исключительных обстоятельствах допускалось рекрутирование вольноотпущенников. Но даже в таких случаях вольноотпущенников зачисляли не в легионы, а в особые подразделения — так называемые «добровольческие когорты» (cohortes voluntariorum).

После того как пригодность кандидата для военной службы подтверждалась юридически, проходило длительное медицинское обследование. Рекрут, повествует Ве-геций, «должен быть испытан упражнением, чтобы можно было определить, действительно ли он подходит к такому делу. Нужно исследовать, думаю, его подвижность и силу, способен ли он научиться владеть оружием, обладает ли он нужной для бойца смелостью. Многие, хотя с виду и кажутся вполне приемлемыми, при испытании оказываются совершенно неподходящими» (Veg., Epit., I, 8; пер. С. П. Кондратьева).

Физические требования, принимая во внимание трудности военной жизни, должны были предъявляться достаточно строгие. Они сформулированы в виде детальных нормативов, от которых до нас дошли только некоторые фрагменты. Определенно, существовали требования к минимальному росту. «Я знаю, — пишет Вегеций, — что всегда существовали определенные требования относительно роста новобранцев по точной мерке, так что считался хорошим рост в 6 футов или по крайней мере в 5 10/12 фута для всадников из фланговых отрядов и для первых когорт легионов» (Veg., Epit., I, 5; пер. С. П. Кондратьева). В 367 г. при Валентиниане I и Валенте (CTh, VII, 13, 3) минимальный рост рекрута был определен в 5 футов 7 дюймов (165 см).

Измерение роста новобранцев происходило на специальном станке — инкомме (incomma). Возможно, что название станка со временем превратилось в технический термин, обозначавший соответствие роста рекрута требуемой норме[9]. Молодые люди, чей рост превышал инкомму, попадали в армию, вероятно, нечасто и потому очень ценились. Светонию (Suet., Nero, 19), например, представляется достойным упоминания тот факт, что Нерон сформировал Первый Италийский легион из солдат, чей рост был не менее 6 футов (177,42 см). В любом случае оценивался не только рост, но и внешний вид, физическая крепость и общее состояние здоровья новобранца (Veg., Epit., I, 6).

Согласно Вегецию, ценились не только физически сильные, но и образованные молодые люди: «...так как в легионах много отделов, которые нуждаются в грамотных воинах, то тем, которые делают отбор новобранцев, следует у всех измерять, конечно, рост, исследовать крепость и бодрость духа, но некоторых они должны выбирать за знание грамоты, за умение считать и производить расчеты» (Veg., Epit., II, 19; пер. С. П. Кондратьева).

Проходивший первый этап зачисления в армию считался probatus (годным), однако он еще не был солдатом (miles), но только рекрутом (tiro).

На втором этапе — signatio (освидетельствование) — рекрутов отправляли в подразделения, где они должны были проходить службу. Чиновник, отвечавший за их отправку, составлял документ, в котором давалось описание характерных примет каждого из новобранцев. Этот документ надлежало передать командиру подразделения.

Если в подразделение прибывало больше новобранцев, чем это было необходимо, то лишние получали название сверхштатных (supernumerarii) и выступали в качестве слуг у офицеров (Veg., Epit., II, 20). Их должны были вносить в списки основного состава только по мере его убыли.

Изменения в системе комплектования легионов. «...У большинства нет и родины, или она вне Италии», — так, согласно Тациту (Tac., Agric., 32), характеризует состав римской армии вождь конфедерации каледонских племен Калгак (83 г. н. э.). Неважно, произносил ли в действительности последний эти слова, обращаясь накануне битвы с воззванием к своим воинам, или вся его речь от начала и до конца придумана римским историком, но на основании имеющихся свидетельств источников можно утверждать, что мысль, вложенная в уста предводителя варваров, вполне адекватно отражает картину состояния имперских вооруженных сил в конце I в.

Проблемы с пополнением легионов личным составом стали ощущаться уже при Августе. Это было следствием все более ослабевающего интереса италиков к военной службе. В действительности армии ежегодно требовалось не так много новобранцев: один легион нуждался не более чем в 240 рекрутов в год; 25 легионов, существовавших на момент прихода к власти Тиберия, требовали ежегодно около 6000 человек пополнения[10]; во II в. оно могло составлять ежегодно от 9000 до 14 000 человек[11]. Это было около 10 % рекрутов, достигших призывного возраста и имевших римское гражданство.

Отсутствие необходимого количества новобранцев объясняется прежде всего тем, что на деле правительство, как и ранее, предпочитало набирать в легионы добровольцев, а к принудительному набору прибегало лишь в исключительных случаях. Такая политика стимулировала кризисные явления в призывной системе, что способствовало зачислению в легионы постоянно увеличивавшегося числа неимущих граждан и неиталиков, в то время как возрастали роль и значение вспомогательных войск, по отношению к солдатам которых обещание гражданства после окончания военной службы по-прежнему оставалось мощным стимулом.

Такая ситуация привела к тому, что предварительное требование наличия гражданства соблюдалось не очень строго. Как неоднократно подчеркивает Тацит, власти зачастую не стремились проявлять чрезмерную щепетильность в вопросе определения статуса рекрутов (Tac., Hist., I, 88; Ann., IV, 4) — на службу принимали порой любого, кто выражал свое согласие. Со временем стало весьма распространенным предоставление гражданства перегринам (негражданам), если они выражали свое согласие избрать ремесло солдата. Таким образом, хотя принцип, в соответствии с которым в римских легионах могли служить только римские граждане, сохранялся, однако на деле само это требование превращалось в пустую формальность.

В конце I столетия в системе комплектования армии происходят еще более заметные изменения. Со времен Веспасиана (69–79 гг.) италиков берут прежде всего в преторианскую гвардию, а их набор в легионы резко сокращается[12]. Это особенно наглядно демонстрируют эпиграфические источники. Так, Пятнадцатый Аполлонов легион дважды стоял лагерем в Карнуте, первый раз при Нероне (54–68 гг.) и второй раз при Флавиях. Надписи, относящиеся ко времени Нерона, свидетельствуют, что подавляющее большинство солдат были италиками, в то время как более поздние надписи показывают, что лишь незначительное число легионеров были выходцами из Италии.

Со времен Флавиев легионы комплектуются провинциалами из городов наиболее романизированных провинций. Испанские и африканские войска пополнялись за счет местных рекрутов, а также некоторым количеством новобранцев из Нарбоннской Галлии. В том случае, когда количество африканских рекрутов оказывалось избыточным для пополнения войск местного гарнизона, их отправляли на службу в Египет. Легионы, размещенные в Британии, Германии и Иллирике, на протяжении длительного времени пополнялись новобранцами из Нарбоннской Галлии, Испании и Македонии. На Востоке поместный призыв получил развитие еще раньше. Основную массу рекрутов в восточные легионы давали внутренние области Анатолии, а также Сирия. Таким образом, если в период от Августа до Калигулы провинциалы составляли треть личного состава легионов, при Клавдии и Нероне — половину, то при Траяне — уже три четверти.

Процесс провинциализации армии получает свое логическое завершение в правление Адриана (117–138 гг.), при котором легионы (так же как и вспомогательные подразделения) пополнялись новобранцами из тех областей, где они были размещены. Действие такой системы можно проследить на примере Третьего Августова легиона, который был размещен в Африке. В начале I в. основная масса легионеров была выходцами из Италии и Галлии и в значительно меньшей степени местными уроженцами. В середине I в. легион пополнялся главным образом рекрутами восточного происхождения — из Вифинии и Сирии-Палестины. Количество африканцев продолжало оставаться незначительным. При Адриане происходит глобальная перемена: 93 % рекрутов, попадавших в легион, были уроженцами Северной Африки.

Результатом установления поместной системы комплектования армии было практически полное исчезновение италиков среди рядового состава. Последними подразделениями, укомплектованными италиками, оставались преторианские когорты. Так продолжалось до прихода к власти Септимия Севера (193 г.), объявившего себя наследником Перти-накса и мстителем за его смерть. Преторианцы, убившие императора, были безоружными вызваны в лагерь Севера, где по его приказу с них сорвали все знаки воинского отличия и с позором изгнали со службы. Вместо старой преторианской гвардии Септимий Север набрал новую, включив в нее лучших из своих солдат-иллирийцев (Herod., Hist., II, 13,1-10; 14, 3; 5).

Дисциплина считалась одним из самых существенных факторов могущества римской армии, одним из тех ее качеств, которые обеспечивали римлянам превосходство над противником. Для Цицерона дисциплина — это сила Рима в гораздо большей степени, чем доблесть (virtus): без дисциплины римская армия ничего не стоит (Cic., Tuscul., I, 2). Валерий Максим называет дисциплину «украшением и опорой Римской державы» (Valer., Fact., II, 7 pr.).

Латинское слово disciplina имеет тот же корень, что и глагол discere (учиться) и включает в себя целый комплекс значений: обучение, воспитание, порядок и подчинение. Говоря коротко, военная дисциплина у римлян — прежде всего инструмент формирования солдата.

Обучение и тренировки. Одной из важнейших составляющих этого процесса были комплексы тренировочных упражнений, игравших огромную роль в поддержании боеспособности личного состава армии. Судя по данным источников, практика регулярных военных тренировок была по-настоящему организована только во времена Империи. Вместе с тем, это не значит, что в республиканский период тренировок солдат не проводилось вовсе. Бой, основанный на манипулярном построении, предполагал применение достаточно сложной тактики, овладение которой неизбежно требовало обучения и отработки соответствующих приемов.

Первые свидетельства о проведении римлянами военных учений относятся к периоду Пунических войн. Подобные мероприятия были отмечены прежде всего увеличением физической нагрузки и совершались в тот момент, когда необходимо было подготовить армию к военной кампании или восстановить в войсках пошатнувшийся порядок. К примеру, после завоевания Нового Карфагена (209 г. до н. э.) Сципион, собираясь в новый поход, постоянно тренировал свои войска. «Один день, — сообщает Полибий, — все они должны были пробегать тридцать стадий во всеоружии, на другой день — чистить и чинить вооружение и выставлять его для осмотра перед палатками, на третий — отдыхать и развлекаться, на четвертый — одни должны были сражаться друг с другом деревянными мечами, обернутыми в кожу и снабженными на концах кожаными шариками, другие — метать друг в друга копья, также с кожаными шариками на концах, на пятый день снова бегать и возобновлять упражнения» (Polyb., Hist., X, 20, 2–3; пер. Ф. Г. Мищенко; ср. Liv., Hist., XXVI, 51, 4–5).

Валерий Максим утверждает, что консул Публий Рутилий (105 г. до н. э.) ввел очень важное новшество в систему подготовки солдат: он призвал в войска инструкторов из гладиаторской школы Гая Аврелия Скавра, «чтобы те внедрили в легионах более изощренную технику нанесения ударов и уклонения от них. То есть он соединил храбрость с искусством и, наоборот, искусство с храбростью, с тем чтобы усилить качество того и другого» (Valer., Fact., II, 3, 2; пер. С. Ю. Трохачева). Вероятно, подобная идея родилась у консула после поражений, которые римляне потерпели от кимвров и тевтонов.

С тех пор как армия стала приобретать черты профессиональной, необходимость в обучении для рекрутов и постоянные тренировки для всей массы войск сделались еще более насущными. Это было вызвано уже не только требованиями тактического характера, но и стратегической необходимостью иметь в наличии большие массы подготовленных солдат, всегда способных развернуть активные военные действия.

Продолжительные и кровопролитные гражданские войны мобилизовали и поддерживали в боевом состоянии десятки легионов, а непрерывная необходимость восполнять потери и рекрутировать новых солдат заставляли соперничавших вооружать и обучать за короткое время тысячи людей. Поэтому уже в этот период обучение сделалось столь важным, что полководцы начали заботиться о нем с самым пристальным вниманием, часто лично принимая в нем участие, чтобы дать пример солдатам. Так, Цезарь «стал учить своих солдат не как полководец ветеранов, одержавших ряд блестящих побед, но как фехтмейстер новичков-гладиаторов, наставляя их, на сколько шагов они должны отступать от врага, как они должны против него становиться, на каком расстоянии оказывать сопротивление, когда выбегать, когда отходить и грозить наступлением, с какого места и как пускать копья» ([Caes.], B. Afr., 71; пер. М. М. Покровского).

С возникновением регулярной армии значение подготовки войск еще более возрастает. Тренировки становятся кодифицированной практикой. Согласно Вегецию (Veg., Epit., 1,26,27), который делает отсылку к предписаниям, исходящим от Августа и Адриана, даже во время мира три раза в месяц обычно совершались марши на расстояние в 20 миль. Кавалерия, делившаяся на турмы, тренировалась вдоль тех же путей, симулируя засады и преследования, пересекая с различной скоростью не только равнинные участки, но также и менее проходимые территории, таким образом, чтобы быть готовой к какой угодно неожиданности. Учения более молодых солдат и рекрутов разворачивались как утром, так и во второй половине дня в то время, как более старшие тренировались один раз в день (Veg., Epit., II, 23).

На основании тех сведений, которые приводит Вегеций, мы можем разделить все выполнявшиеся солдатами военные упражнения на три категории. К первой должны быть отнесены упражнения, служившие для поддержания войск в хорошей физической форме. Ко второй — приемы владения различными видами оружия; этот вид упражнений назывался «арматурой» (armatura). Наконец, третья категория — совместные действия солдат в едином строю.

Обучение маршу было, возможно, первым элементом подготовки рекрута и определенно одним из наиболее важных аспектов физической подготовки легионера. Во время марша новобранцы должны были нести не только свое индивидуальное снаряжение, но и дополнительный вес около 60 фунтов (20 кг); это делалось для того, чтобы симулировать ситуации, в которых невозможно было погрузить имевшееся снаряжение и продовольствие на телеги или вьючных животных (Veg., Epit., 1,19).

Физические упражнения, которые предписывалось ежедневно выполнять для укрепления тела, были вполне обычными и не носили какого-либо специфического характера. Вегеций предписывает заставлять рекрутов бегать и прыгать, чтобы они могли легко преодолевать рвы. «Если есть по соседству с их стоянкой море или река, то в летнее время нужно заставлять всех плавать, кроме того, рубить леса, прокладывать пути по зарослям и отвесным скалам, обтесывать деревья, рыть рвы, уметь занимать то или другое место и, выставив щиты, не дать товарищам столкнуть их с позиции» (Veg., Epit., III, 4; пер. С. П. Кондратьева; ср. II, 23).

Умению пользоваться оружием всегда уделялось особое внимание (Ios. Flav., BI, III, 5, 7; ср. Veg., Epit., I, 12–13; II, 23). Отработка соответствующих приемов проходила на просторном плацу (campus), разбитом и надлежащим образом обустроенном в каждом лагере, форте или крепости. Искусство фехтования преподавали специальные инструкторы, называвшеся «кампидокторами» (campidoctores) или «учителями фехтования» (doctors armorum). Хотя характеристики легионного фехтования не были переданы в литературе, их некоторые базовые принципы можно реконструировать. Одним из

первоочередных было требование наносить удар главным образом острием меча, а не его режущей частью, как можно меньше обнажая собственный корпус и особенно правый бок (Veg., Epit., 1,12). Кроме того, новобранцев обучали наносить удары над и под своим щитом.

Рис. 1. Деревянные мечи для обучения новобранцев фехтованию, обнаруженные в римских лагерях I в.

1 — Заальбург, Заальбургский музей;

2 — Карлайл, Дом-музей Тулли

Для овладения навыками фехтования использовали круглый щит из ивового прута (cratis) и особую дубинку (clava lignea), или деревянный меч (rudis), весившие вдвое больше обычных. Приемы отрабатывали на деревянном чучеле (palus). «И вот таким образом, — пишет Вегеций, — не только утром, но и после полудня они упражнялись на деревянных чучелах... Каждый отдельный новобранец должен был вбить для себя в землю такое отдельное деревянное чучело так, чтобы оно не качалось и имело 6 футов в высоту. Против этого чучела, как бы против своего настоящего врага, упражняется новобранец со своим «плетнем» и с дубиной, как будто с мечом и щитом; он то старается поразить его в голову и лицо, то грозит его бокам, то, нападая на голени, старается подрезать ему подколенки, отступает, наскакивает, бросается на него, как на настоящего врага; так он проделывает на этом чучеле все виды нападения, все искусство военных действий» (Veg., Epit., 1,11; пер. С. П. Кондратьева). Зимой такие тренировки проходили в крытых помещениях: для всадников обустраивались портики, для пехотинцев — здания наподобие базилик (Veg., Epit., II, 23).

Уже в самом начале тренировочного периода новобранцы были обязаны освоить правила поддержания порядка в строю (Veg., Epit., I, 26). Умение слаженно действовать в группе было фундаментальным аспектом формирования будущего легионера и настоящим фактором стратегического превосходства римлян над своими противниками. Успех в бою достигался не множественными индивидуальными схватками или обособленными инициативами, но скоординированными маневрами целых групп или отрядов, внутри которых каждый боец, используя свой личный опыт и подготовку, действовал ради общей цели.

Обучение рекрута продолжалось не менее четырех месяцев; к концу этого периода он проходил нечто вроде экзамена на пригодность к военной службе. В случае позитивной оценки рекрут получал квалификацию рядового (miles gregarius), его имя вносилось в список личного состава, а сам он становился членом подразделения, в которое был определен. При этом он получал особый свинцовый жетон (signaculum) с вырезанным собственным именем, который должен был носить на шее[13].

Армия и религия. Как уже отмечалось, понятие дисциплины подразумевало не только физическое воздействие на новобранцев и солдат (упражнения на плацу), но и моральное (подчинение и следование кодексу определенных правил). В отношении последнего особое место принадлежало религии.

Уже при зачислении в подразделение солдат должен был принести военную присягу (iusiurandum, или sacramentum militare), которая всегда считалась актом религиозным, основывалась на сакральных представлениях, и ее нарушение расценивалось как преступление против богов. Согласно республиканской традиции, присяга требовала от солдата повиновения приказам консула или своего командира. Однако Август установил, чтобы присяга приносилась исключительно на имя императора и должна была повторяться ежегодно (Tac., Hist., I, 55).

Дословный текст присяги нам неизвестен. По Вегецию, солдаты клялись, «что они будут делать старательно все, что прикажет император, никогда не покинут военной службы, не откажутся от смерти во имя римского государства» (Veg., Epit., II, 5; пер. С. П. Кондратьева).

Возможно, процедура принесения присяги при принципате проходила так же, как это было в республиканские времена, когда один солдат произносил требуемые слова, а остальные, выступая вперед, друг за другом повторяли простую формулу, обещая во всем поступать так, как обязался первый (Polyb., Hist., VI, 21, 3).

В республиканской армии религия вмешивалась в жизнь солдата лишь от случая к случаю, главным образом при проведении традиционных ритуалов и церемоний, например, связаных с началом или концом военных действий. Ситуация заметным образом меняется в императорскую эпоху.

Первое, что обращает на себя внимание, — угасание наиболее древних религиозных практик: некоторые ритуалы, как кажется, исчезают или осуществляются с меньшей пышностью и частотой, несмотря на то что принцепсы при каждом случае стараются ссылаться во время традиционных церемоний на такие древние ценности, как благочестие или религиозность и уважение к богам, которые всегда были основой силы и величия римского народа.

Наиболее распространенными в армии остаются культы официального римского пантеона, и в этом отношении ее религия практически идентична государственной, отличаясь разве что акцентуацией военных функций и ипостасей почитаемых божеств.

Вместе с тем, начиная с августовской реорганизации, параллельно с традиционным культом создается самая что ни на есть официальная религия армии, имевшая целью выражать и поддерживать ее лояльность и преданность своему главнокомандующему — императору.

Эта религия включала также культ личности принцепса, который прекрасно интегрировался в традиционную религию благодаря своему обожествлению.

Большой популярностью в армейской среде пользовались культы обожествленных абстрактных понятий, особенно тех, которые играли важную роль в жизни солдата. Уже при Августе использовавшееся во времена Республики словосочетание «воинская дисциплина» (disciplina militaris) было заменено на «дисциплина Августа» (disciplina Augusti). Впоследствии disciplina Augusti была обожествлена Адрианом. Культ Воинской Дисциплины как обожествленной абстракции засвидетельствован эпиграфическими и нумизматическими источниками, датируемыми вплоть до времени правления Галлиена (253–268 гг.). Кроме культа Дисциплины, в армии было распространено почитание Верности (Fides), Благочестия (Pietas), Воинской доблести (Virtus), Воинской чести (Honor, или Honos).

Официальные культы римской армии справлялись единым образом по всей Империи и соблюдались всеми подразделениями — от легионов до вспомогательных войск и флота.

Перечень различных ритуалов, выполнявшихся в римской армии примерно в 225 г., содержит календарь религиозных праздников Двадцатой когорты пальмирцев из Дура-Европос. В нем, кроме почитания традиционных богов римского пантеона, таких как Юпитер Всеблагой и Величайший, Юнона, Минерва, Марс (названный «Отцом», «Победителем» и «Мстителем») и других менее значимых божеств, значительное место (больше половины празднеств) отведено фигуре правящего императора — в данном случае Александра Севера. Наряду с днем его рождения праздновались годовщины первого назначения консулом, назначения великим понтификом, цезарем и императором (dies imperatoris), дни рождения его жены, матери и бабушки.

Кроме этого, справлялись ежегодные показательные праздники в честь различных личностей, уже ставших объектами обожествления. Например, праздновались дни рождения или дни восхождения на трон императоров, которые были предшественниками Александра Севера (Цезаря, Августа, Клавдия, Нервы, Траяна, Антонина Пия, Коммода, Пертинакса) или главных членов различных императорских семейств, тех, которые были обожествлены (например, Германика), при особом внимании к семьям Северов и Антонинов. Как празднества рассматривались также другие торжества, такие, как основание Рима 21 апреля (dies natalis urbis Romae), и такие, которые были более связаны с жизнью и военной традицией — праздник знамен (31 мая) и праздник почетной отставки (honesta missio).

Основополагающий аспект римской религии был очень сильно связан с культом знамен (signa militaria). Тертуллиан даже утверждает, что именно в этом и состоит религия римлян (Tertul., Nat., 1,12). В сознании солдат знамена были наделены сакральной сущностью, поэтому они почитались так же, как изображения богов.

Все ритуалы и церемонии, публичные и коллективные, такие, например, как принесение присяги, происходили в присутствии знамен подразделения и изображений (imagines) императора. В лагере знамена находились под постоянной охраной и содержались в священном месте (aedes), которое считалось самым настоящим храмом.

Другой важный аспект римской религии касался гениев, бывших чем-то вроде божеств-покровителей, которые защищали отдельных лиц, семьи, группы, а в случае с армией — целые отряды: существовали гений центурии (genius centuriae), гений когорты (genius cohortis), гений легиона (genius legionis) и гений армии (genius exercitus). Кроме того, существовали гении, оберегавшие различные категории военнослужащих, имевших склонность объединяться в корпоративные ассоциации, каждая из которых охранялась своим личным божеством: были гении центурионов, опционов, сигниферов, вексилляриев, разведчиков. Даже различные части лагеря имели собственного гения и защитника.

В общем, традиционные религиозные церемонии могли состоять из суппликации (supplicatio), то есть всеобщего моления, и иммолации (immolatio), или жертвоприношения. Суппликация подразумевала церемонию с вином и ладаном, в то время как иммолация состояла из жертвоприношения животного — вола, быка, коровы. Торжественная иммолация включала в себя суовентаурилию (suoventaurilia)[14], или принесение в жертву свиньи, овцы и быка.

Параллельно с официальными культами существовало большое количество культов, справлявшихся частным образом отдельными легионами как проявление персональных религиозных верований и культурной принадлежности; поэтому почитались самые разнообразные божества, при полнейшей свободе и уважении к индивидуальному выбору.

В частной жизни воины имели возможность отправлять любой религиозный культ, если он не противоречил общественной морали и обязанностям по службе при условии соблюдения требований официальной религии. Размещенные часто в самых отдаленных провинциях, многие легионеры приносили с собой ритуалы и культы своей родной земли, способствуя их распространению в местах несения службы. Вместе с тем они часто попадали под влияние туземных культур и божеств, которым, по их представлениям, они должны были оказывать уважение и почитание. Так, в Британии среди римских солдат получил распространение культ богини Ковентины; на Рейне легионеры часто оказывались последователями кельтско-германских культов, а среди солдат легионов, размещенных в восточных провинциях, особым уважением пользовались культы Митры и Юпитера Долихена[15].

Армия была главным распространителем различных религиозных культов в Империи. Именно благодаря армии (главным образом благодаря солдатам, принимавшим участие в войнах с парфянами) в I в. н. э. в Империи получает достаточно широкую известность митраизм. В течение нескольких лет он не только быстро охватил различные слои населения, но и стал наиболее практикуемым в армейской среде, которая по своей природе была инициативной и сплоченной. Свидетельства практики митраизма были обнаружены на всех границах Империи: в Британии, на Рейне и на Дунае.

Митраизм достиг периода наивысшего распространения, когда был одобрен и поддержан различными императорами в конце северовской эпохи; часто он объединялся с культом Непобедимого солнца (Sol Invictus) и всегда был противником христианства, с которым, однако, имел много общего и которое смотрело на него как на опасного конкурента.

Христианство начало распространяться в римской армии достаточно поздно. Еще в начале III в. христиане относились и к Римскому государству, и к римской армии с большой антипатией, поэтому в христианскую общину было запрещено принимать солдат, а христианам запрещалось служить в армии.

Тертуллиан (ок. 155 — ок. 220 гг.) был первым из христианских писателей, кто спецально обратился к вопросу о возможности для христиан заниматься военным ремеслом. В трактате «Апологетик» он пишет, что христиане уже «наполняют военные лагеря» (Tertul., Apol., 37). В более позднем трактате «О бегстве во время гонения» Тертуллиан вновь пишет о христианах, ставших солдатами (Tertul., Defuga, 13). В трактате «Об идолопоклонстве», написанном между 208 г. и 212 г., он резко выступает против службы христиан в армии: «Нельзя, имея одну душу, обязываться двоим — Богу и цезарю» (Tertul., De idol., 19).

Примерно в 211 г. Тертуллиан написал трактат «О венце»; в раннехристианской литературе — это единственный труд, посвященный военной службе христианина. Поводом к его написанию стал отказ одного христианина приносить присягу с венком на голове. Судя по тому, что Тертуллиан упрекает солдат-христиан за то, что они не последовали примеру своего товарища (Tertul., De cor., 1), вера далеко не всегда была препятствием для желавших посвятить себя военному делу[16].

В общем можно отметить, что уже в конце II — начале III в. в римской армии, несомненно, находилось определенное количество христиан, однако оно не было еще значительным. Хотя позиция некоторых христианских авторов по этому вопросу была достаточно твердой, однако в целом Церковь вполне спокойно относилась к военной службе своих последователей. Поэтому неудивительно, что число христиан в рядах вооруженных сил Империи неизменно росло, а с середины III в. они появляются уже в самых привилегированных подразделениях, таких как когорты преторианской гвардии.

Преступления и наказания. Воинская дисциплина превращала новобранца в солдата и заставляла солдата выполнять приказы своих командиров и сохранять верность присяге. Однако это не значило, что те, кто единожды подчинился требованиям дисциплины, в дальнейшем следовали им при любых обстоятельствах. Существовало множество поводов, иногда весьма незначительных, чтобы заставить солдат забыть о своем долге. Даже в республиканских армиях состояние воинской дисциплины было далеким от идеального. Военачальнику, принявшему командование, часто приходилось начинать с восстановления пошатнувшегося порядка, поскольку предшественник не заботился о его поддержании (Liv., Hist., Per., LVII, 1–5; Valer., Fact., II, 7,1; 2; Polyaen., Strat., VIII, 16, 2; Sallust., Iug., XLIV–XLV). При этом античные авторы считают важным обращать внимание на перемену, произошедшую в сознании солдат, обленившихся, утративших достоинство и забывших о воинском долге.

Начиная с I в. до н. э. поступают сведения об упадке дисциплины уже не эпизодическом, а системном. Саллюстий идеализирует состояние дисциплины в римской армии прежних времен (Sallust., Cat., IX, 4) и делает ответственным за ее разложение Суллу, который, «дабы сохранить верность войска, во главе которого он стоял в Азии, вопреки обычаю предков содержал его в роскоши и чересчур вольно, в приятной местности, доставлявшей наслаждения, и суровые воины, жившие в праздности, быстро развратились. Там впервые войско римского народа привыкло предаваться любви, пьянствовать, восторгаться статуями, картинами, чеканными сосудами, похищать их в частных домах и общественных местах, грабить святилища, осквернять все посвященное и не посвященное богам» (Sallust., Cat., XI, 5–7; пер. В. О. Го-ренштейна; ср. Plut., Syll., 12). Гражданские войны оказали самое негативное воздействие на состояние дисциплины прежде всего потому, что виновные в ее нарушении, как это обычно и происходит в периоды социальных потрясений, не несли никакого наказания.

Август предпринял ряд мер, чтобы укрепить дисциплину (Suet., Aug., 24, 1). При этом он не создал ничего нового, но систематизировал то, что уже существовало, и зафиксировал эти правила. Важным достижением основателя принципата, послужившим укреплению дисциплины в армии, стало отделение центурионов от солдат и превращение их в надежную опору нового режима. Это привело к тому, что во время военных мятежей у солдат теперь не было предводителей, вокруг которых они могли бы объединиться, но именно центурионы в такие моменты становились объектом их ненависти, за что расплачивались собственными жизнями (Tac., Ann., I, 32).

На укрепление дисциплины был также направлен запрет легионерам и центурио-нам[17] вступать в брак в течение всего периода службы или жить со совоей собственной семьей (Dig., XXIV, 1, 60–62)[18]. В случае, когда брак был заключен до поступления на службу, то он автоматически считался расторгнутым. Этот запрет должен был стать краеугольным камнем римской военной дисциплины: таким образом Август стремился изолировать солдат от гражданского сообщества, лишая их каких-либо длительных связей, способных негативным образом отразиться как на мобильности войск, так и на их преданности его власти[19].

Новая череда гражданских войн, ознаменовавших собой конец правления династии Юлиев-Клавдиев, нанесла страшный удар по состоянию дисциплины в войсках и привела к тому, что для римских армий, расположенных практически во всех провинциях, само это понятие практически утратило всякий смысл.

К концу правления Флавиев проблема дисциплины в армии по-прежнему оставалась нерешенной. В 97 г. в результате солдатского мятежа был «захвачен в плен» и «лишен свободы» император Нерва (Plin., Pan., 6). Плиний Младший называет Траяна исправителем воинской дисциплины (Plin., Pan., 6). Тем не менее после смерти своего предшественника Адриану вновь пришлось принимать меры, направленные на поддержание порядка в войсках (SHA, Hadr., 10, 7).

В конце II в., насколько мы можем судить на основании скупых свидетельств источников, ситуация не изменилась в лучшую сторону. К радикальным мерам борьбы с солдатской распущенностью вынуждены были прибегать Авидий Кассий (SHA, Avid., 3, 8; 4,1–5; 5, 6; 6, 1–5) и Песценний Нигер (SHA, Pesc., 3, 6). Однако вряд ли их действия оказали благотворное влияние на состояние дисциплины во всей римской армии. В биографии Песценния приводится фрагмент из письма Септимия Севера наместнику Галлии Рагонию Цельзу: «Твои воины бродяжничают, трибуны среди дня моются, вместо столовых у них трактиры, вместо спален — блудилища; пляшут, пьют, поют, мерой для пиров они называют пить без меры» (SHA, Pesc., 3,10). Письмо, вероятнее всего, вымышленное, но вполне возможно, что оно отражает положение вещей, близкое к реальному.

При Северах воинская дисциплина продолжала стремительно деградировать. Достаточно вспомнить, что все императоры этой династии, за исключением ее основателя, были убиты солдатами. Желая заручиться поддержкой армии, сын Септимия Севера, Бассиан Каракалла (211–217 гг.), подражая Сулле, во всем потакал солдатам (SHA, Сагас., 2, 6; 5, 4). К концу его правления о дисциплине, вероятно, сохранились лишь смутные воспоминания. Поэтому сменивший Каракаллу Макрин (217–218 гг.) пожелал править «по-военному» (SHA, Масг., 12,1). Он стремился самыми решительными методами восстановить в армии порядок и даже «бранил дисциплину прежних времен». Симптоматично, что Макрин был первым со времен Гальбы (68 г.) императором, которому для подавления военных мятежей пришлось прибегнуть к децимации (SHA, Macr., 12, 2)[20].

Что касается различных категорий нарушений дисциплины, то в этом отношении римская армия мало чем отличалась от любой другой античной армии. В источниках можно найти множество примеров мародерства солдат и их насилия над мирным населением (Tac., Hist., I, 63; II, 12; 13; 56; III, 33; IV, 1). Достаточно распространенным явлением было дезертирство (Tac., Ann., II, 8; Ann., XIII, 35). К концу II в. эта проблема достигла такого масштаба, что с дезертирами пришлось вести самую настоящую войну (SHA, Comm., 16, 2; Pesc., 3, 3; Herod., Hist., 1,10,1-11).

Во время военных действий были случаи открытой измены. Часто в основе их были исключительно корыстные мотивы. Переходя на сторону врага, солдат мог надеяться прежде всего на получение за свои услуги большого вознаграждения. Иосиф Флавий, например, пишет, что римские перебежчики, находившиеся в осажденном Иерусалиме, научили евреев обслуживать военные машины (los. Flav., BI, V, 268; см. Dio, Hist., LXVI, 5, 4). Также и Тацит сообщает, что дезертиры и пленные обучали батавов и зарейнских германцев искусству использования метательных орудий (Tac., Hist., IV, 23). Дион Кассий передает, что среди пунктов договора, заключенного между Децебалом и Траяном, было обязательство, согласно которому царь даков должен был выдать римлянам их перебежчиков (Dio, Hist., LXVIII, 9, 5–6)[21]. Аналогичное условие присутствовало в договоре между квадами и Марком Аврелием и между маркоманнами и Коммодом (Dio, Hist., LXXII, 11, 2; LXXIII, 2, 2; ср. Dig., XLIX, 16, 4, 13; XLIX, 16, 5, 6–8).

В период социальных катаклизмов частыми были случаи неподчинения вышестоящему начальству (Tac., Hist., II, 12; 26; 29; 36; 39; III, 49; IV, 27; 34). Отношения между солдатами и их командирами всегда играли очень большую роль. B основе конфликта часто лежала выгода, или, более точно, отсутствие таковой: военная добыча по-прежнему оставалась важным фактором, влиявшим на настроение армии (Tac., Hist., II, 29).

История ранней Империи знает несколько крупных солдатских мятежей (Tac., Ann., 1,16–30; Dio, Hist., LVII, 4; Tac., Ann., I, 31–49; Suet., Cal., 9, 2–3; 48,1), причиной для которых послужило недовольство солдат условиями службы: задержка выплаты жалованья, участие в тяжелых работах, жестокость, корыстолюбие и несправедливость центурионов (Dio, Hist., XLII, 52–54; Tac., Ann., I, 17; 31; 35).

Не нужно, наконец, забывать о мятежах, имевших политический характер. Хотя их главная причина, несомненно, определялась личными интересами, тем не менее, политические резоны при этом также не забывались.

Таким образом, сохранение и поддержание дисциплины на должном уровне требовали от воинского командования настойчивых и постоянных усилий. С тех пор как армия стала профессиональной и регулярной, традиционная римская суровость перестала быть тем исключительным фактором, который воздействовал на дисциплину. В гораздо большей степени на нее влияли регулярные тренировки солдат и их активное участие в строительных работах, хорошо продуманная система наград и поощрений, открывавших перспективу продвижения по служебной лестнице, четкая иерархия званий и постоянно культивировавшийся авторитет императорской власти.

Среди дисциплинарных мер, использовавшихся в I–II вв., можно выделить организационные, правовые, политические и социально-экономические. Не последнее место занимало и морально-психологическое воздействие на солдат, позволявшее сохранять в армии прежние традиции. Однако зачастую только страх перед наказанием был тем решающим аргументом, который не давал им преступать границы, утвержденные дисциплиной.

В императорскую эпоху в принципе сохранялась существовавшая ранее традиция, позволявшая тому, кто применял наказания, до определенной степени действовать по своему усмотрению[22]. Наказание за нетяжкие преступления, такие как мелкое воровство, лжесвидетельство, небрежность и некоторые другие, налагалось обычно по усмотрению центуриона, часто использовавшего для этой цели жезл из ветви виноградной лозы (vitis). Иногда центурионы слишком активно пускали в ход этот инструмент, неслучайно мятежники из рейнских легионов жаловались на их жестокость в применении телесных наказаний (Tac., Ann., 1,17). Центурион Луцилий, например (Tac., Ann., I, 23), даже вошел в историю с прозвищем «Давай другой» («cedo alteram») по той причине, что обычно ломал свой жезл о спины провинившихся подчиненных и тут же требовал новый.

Серьезные нарушения дисциплины имели намного более тяжелые последствия. Но и в этом случае опять же все зависело исключительно от индивидуального подхода командира. Командующий армии мог самостоятельно решить, какую меру наказания избрать в соответствии с тяжестью совершенного деяния, обстоятельств последнего и личности провинившегося. Несомненно, в большинстве случаев предпочитали следовать уже устоявшимся правилам. Однако исключительно от желания военачальника зависело то, каким образом он адаптировал эти правила к конкретной ситуации. Часто важна была не столько суровость наказания, сколько назидательный урок, который могли получить другие, глядя на провинившегося. Значимость примера во все времена считалась основополагающей. Поэтому у римлян в ходу были такие меры воздействия, которые доставляли человеку не физические, а моральные страдания. Так, в качестве наказания практиковалось выставление на всеобщее осмеяние. Одна из его форм состояла в том, что провинившегося заставляли стоять весь день у преторской палатки в одной тунике и без пояса (символа военного статуса), а провинившиеся центурионы должны были при этом иногда держать в руке сажень или дерн (Suet., Aug., 24, 2)[23].

Самыми тяжкими преступлениями считались дезертирство, переход на сторону врага и бунт. Казни, которым подвергались перебежчики, были наиболее изощренными и жестокими. Одним из самых распространенных наказаний было отсечение правой руки[24].

Хотя, начиная с Августа, правила наложения наказаний были уже конкретно прописаны, некоторые военачальники, наказывая за совершение тяжких преступлений, могли трактовать их достаточно вольно или вообще придумывать собственные методы борьбы с подобными явлениями. К примеру, Германик приказал солдатам самим покарать вожаков мятежа, вспыхнувшего в Германии (Tac., Ann., I, 44). Авидий Кассий отсекал дезертирам руки или перебивал голени и подколенные чашечки, утверждая, что «оставленный в живых, искалеченный преступник служит лучшим примером, чем убитый» (SHA, Avid., 4, 5). Макрин, отличавшийся крайней жестокостью по отношению к нарушителям дисциплины, приказал однажды привязать трибуна, оставившего свой пост, снизу к двуколке и везти его таким образом, в результате чего к концу пути тот едва дышал (SHA, Macr., 12, 7).

Со II в. законодатели начинают все более и более учитывать обстоятельства, при которых были совершены военные преступления, и выдвигают на первый план определенное количество моментов, смягчающих вину[25]. Поэтому наказания за один и тот же проступок могли быть различными. Даже дезертирство не всегда влекло за собой смерть. «Не все дезертиры подлежат одинаковому наказанию, — пишет Аррий Менандр. — Принимается во внимание род оружия, размер [получаемого] жалованья, чин, а также откуда [дезертировал], обязанности, на него возложенные, и прошлое его поведение; равным образом учитывается, дезертировал ли виновный один, или с кем-нибудь другим, или со многими, и не было ли во время дезертирства совершено какое-либо другое преступление; учитывается также время, проведенное в дезертирстве, и последующее поведение виновного; судьба [виновного] будет иная, явился ли он в часть не по принуждению или вследствие того, что был кем-то задержан. Если дезертирство совершено в мирное время, то всадник должен быть подвергнут разжалованью, пехотинец — переводу в другую часть. Такое же самое [преступление], совершенное во время войны, карается смертью» (Dig., XLIX, 16, 5 pr.; 1; пер. И. И. Яковкина).

Особенно сурово, обычно смертью, наказывались акты предательства и передачи информации неприятелю: «разведчики, сообщившие врагам [военные] тайны, являются предателями и отвечают головой» (Dig., XLIX, 16, 6, 4; пер. И. И. Яковкина); «изменники и перебежчики в большинстве случаев должны быть приговорены к лишению жизни: после разжалованья они подвергаются пытке, потому что рассматриваются как враги, но отнюдь не как воины» (Dig., XLIX, 16, 7; пер. И. И. Яковкина).

Смертная казнь полагалась и тем, кто поднял руку на вышестоящего начальника или проявил неповиновение ему (Dig., XLIX, 16, 6, 1–2). Трусость в бою наказывалась в соответствии с принципом, периодически повторяющимся в этой специфической области законодательства: первый, кто побежал, подлежал смерти как пример для остальных (Dig., XLIX, 16, 6, § 3).

Существовавшие в римской императорской армии дисциплинарные меры воздействия за совершение различных правонарушений могут быть представлены в порядке возрастания их тяжести следующим образом:

1) крупный денежный штраф, предполагавшийся обычно в виде удержания жалованья или лишения участия в разделе добычи;

2) наложение наказания в виде особенно унизительной или оскорбительной службы, как, например, рытье рвов или очистка отхожих мест;

3) физическое наказание (castigatio), которому мог быть подвергнут солдат, если он, например, продавал свое вооружение (Dig., XLIX, 16,14,1);

4) перевод в другое подразделение с понижением в звании (militiae mutatio); подобная мера была пропорциональна тяжести проступка (например, к ней могли прибегнуть в том случае, если кто-то нанес себе рану, будучи в состоянии опьянения) и рангу наказываемого (Dig., XLIX, 16, 6, 7);

5) разжалование (gradus deiectio); это наказание использовалось по отношению к тем, кто потерял или продал свое оружие во время войны; оно было достаточно мягким, поскольку прежде за подобные преступления виновный карался смертью (Dig., XLIX, 16, 3,13);

6) позорная отставка (ignominiosa missio); из нелетальных это было самым тяжелым наказанием, при котором осужденный увольнялся из армии с потерей всех гражданских прав и экономических привилегий (Dig., XLIX, 16, 3, 1);

7) смертная казнь за тяжкие преступления; кроме случаев, отмеченных выше, ею наказывался также тот, кто притворился больным из страха перед врагом (Dig., XLIX, 16, 6, 5) или ранил товарища по оружию (Dig., XLIX, 16, 6, 6).

Очевидно, что к смертной казни приговаривали на основании решения императора. Вместе с тем в критические моменты, например при подавлении военных мятежей, формальности соблюдались не всегда и провинившиеся могли быть преданы смерти по усмотрению любого высшего офицера.

Некоторые свидетельства источников позволяют предположить, что в качестве наказания иногда использовалось также и тюремное заключение (Tac., Ann., I, 21; Hist., I, 87; SHA, Alex., 53, 2). Однако если учесть, что в тюрьмах содержались в том числе и дезертиры (Tac., Ann., I, 21), то вполне возможно, что подобная форма наказания применялась, как правило, к тем, кто ожидал приведения в исполнение смертного приговора (Front., Strat., IV, 1, 37; SHA, Alex., 53, 7).

Во времена ранней Империи смертный приговор приводился в исполнение главным образом через отрубание головы (decollation, обычно снаружи лагеря, иногда при содействии гражданских властей. Традиция, идущая с республиканских времен, предусматривала, чтобы осужденный был сначала привязан к столбу и бит розгами.

Согласно свидетельствам некоторых источников, пытаясь восстановить расшатавшуюся дисциплину, некоторые римские военачальники карали смертью даже за незначительные преступления, изобретая порой изуверские казни, не имевшие аналогов в прошлом. Так, автор биографии Авидия Кассия упрекает своего героя в излишней жестокости по отношению к провинившимся солдатам: «Прежде всего, тех воинов, которые силой отнимали что-нибудь у провинциалов, он распинал на кресте в тех местах, где они провинились. Он даже первым придумал такого рода казнь: ставил громадный столб высотой в восемьдесят и сто футов и осужденных на казнь привязывал к нему, начиная с верхнего конца бревна и до нижнего, — у нижнего конца разводил огонь; одни сгорали, другие задыхались в дыму, иные умирали в разнообразных муках, а иные от страха. Иногда, сковав вместе по десять человек, он приказывал топить их в проточной воде или в море» (SHA, Avid., 4, 2–4; пер. С. П. Кондратьева). Центурионов, которые без ведома трибунов со своими солдатами победили и уничтожили 3000 сарматов, Кассий якобы приказал схватить и распять на крестах, «применив к ним вид казни, предназначенный для рабов, — чему до него не бывало примеров» (SHA, Avid., 4, 6; пер. С. П. Кондратьева).

Макрин также приговаривал провинившихся к распятию на кресте и подвергал их казням, приличествовавшим лишь рабам (SHA, Macr., 12,2). Об одной из них, которая «превосходила зверства всех тиранов» (SHA, Macr., 12, 3), сохранился подробный рассказ. «Узнав от одного из своих тайных агентов о том, что какие-то воины овладели служанкой своих хозяев, которая уже давно потеряла всякий стыд, он велел привести их к себе и допросил, было ли такое дело. Когда это подтвердилось, он приказал разрезать брюхо у двух живых быков удивительной величины и заключить туда по одному воину так, чтобы головы их торчали наружу и они могли переговариваться друг с другом. Такому наказанию он подверг их, хотя подобных казней не было установлено ни у предков, ни в его время даже за прелюбодеяние» (SHA, Macr., 12, 4–5; пер. С. П. Кондратьева). Макрин якобы восстановил даже казнь, придуманную этрусским царем Мезенцием, воевавшим с Энеем: он привязывал живых к мертвым и обрекал их на смерть от медленного гниения (SHA, Macr., 12, 8).

Что касается наказаний коллективного типа, то в эпоху принципата практиковалась такая мера, имевшая для солдат серьезные экономические последствия, как отставка с бесчестием целого отряда или даже целого легиона: она была применена Августом по отношению к Десятому легиону (Suet., Aug., 24, 2), а также Веспасианом по отношению к Пятнадцатому Перворожденному и Шестнадцатому Галльскому легионам (Tac., Hist., IV, 57).

Самым страшным наказанием коллективного типа во все времена в римской армии считалась децимация — казнь каждого десятого солдата по жребию[26]. Для эпохи Республики до I в. н. э. существуют только два эпизода применения подобного наказания (из которых один, наиболее архаичный, не может считаться историческим[27]). Все остальные случаи применения децимации в республиканский период относятся к I в. до н. э. — наглядное доказательство того, что гражданские войны привели к резкому ослаблению дисциплины и командование было вынуждено обращаться к древней полузабытой практике, чтобы восстановить в войсках порядок.

Третье упоминание о децимации относится к 72 г. до н. э. К этому наказанию прибег Красс в войне против Спартака (Plut., Cras., 10; App., ВС, 1,14,118). Рассказ Плутарха позволяет сделать вывод, что речь идет о наказании, которое долгое время не применялось.

В 39 г. до н. э. Гней Домиций Кальвин приказал децимировать две центурии, потому что они оставили одного из своих командиров (Dio, Hist., XLVIII, 42,1–3). В 36 г. до н. э. во время войны с парфянами Антоний подверг децимации две когорты, которые не смогли помешать противнику поджечь римские сооружения (Dio, Hist., XLVIII, 42, 1–3). В 34 г. до н. э. солдаты и два центуриона одной когорты были децимированы за то, что оставили пост (App., Ill., V, 26; Dio, Hist., XLIX, 38, 4).

Для периода Империи известно всего 6 случаев, когда командование прибегло к децимации или угрожало прибегнуть к ней. Август, проявлявший постоянную заботу о восстановлении традиционной республиканской дисциплины, приказал применить подобную меру к нескольким когортам, отступившим в одном из сражений перед врагом (Suet., Aug., 24, 2). В 17 г., во время войны с Такфаринатом, наместник Африки Луций Апроний децимировал когорту, которая была обращена в бегство неприятелем (Tac., Ann., III, 21). В 68 г., во время своего въезда в Рим, Гальба хотел заставить моряков, которых Нерон перевел в легионеры, снова сделаться гребцами на флоте; получив их отказ, он приказал подвергнуть их децимации (Suet., Gal., 12, 2). Макрин, если верить тому, что сообщается в его жизнеописании, также прибегал к децимации, подавляя солдатские мятежи. «Он казнил чаще всего каждого десятого, а иногда — каждого сотого, и даже само слово «центезимировать» принадлежит ему, так как он называл себя мягким, когда предавал каждого сотого из тех, которые заслуживали того, чтобы казнить каждого десятого или двадцатого из них» (SHA, Macr., 12, 2; пер. С. П. Кондратьева).

Для IV в. у нас есть одно упоминание Ам-миана, утверждающего, что Юлиан, «следуя древним законам», приказал обезглавить 10 солдат из тех, кто проявил трусость в бою (Amm., R. Gest., XXIV, 3, 2). Впрочем, здесь нет полной уверенности в том, что осуществленную Юлианом меру можно в полном смысле слова считать децимацией. В 408 г. Стилихон объявил взбунтовавшимся солдатам, что император отдал приказ казнить по одному наиболее виновному из каждых 10 солдат (Zos., Hist., V, 31, 2)[28]. Этого оказалось достаточно, чтобы прекратить бунт[29].

Когда античные авторы пишут о децимации, то они представляют ее как очень жестокую, очень древнюю и крайне редко применявшуюся меру наказания. Превращение гражданского ополчения в профессиональную армию, пополнявшуюся в значительной части добровольцами, не способствовало поддержанию прежнего уровня дисциплины, а тем паче частому обращению к наказаниям, предполагавшим смертельный исход. В противном случае это могло бы привести к оттоку потенциальных рекрутов. Поэтому, хотя децимацию никто никогда не отменял и теоретически угроза ее применения существовала постоянно, однако на деле к ней прибегали крайне редко.

Продолжительность службы. Первоначально Август ограничил продолжительность срока службы легионеров 17 годами[30]. В 5 г. н. э., однако, чтобы противостоять тревожной нехватке воинского состава, он был вынужден увеличить минимальный срок службы до 20 лет (RGDA, 17; Dio Hist., LV, 23)[31], с последующими 5 факультативными годами в качестве ветеранов — старослужащих солдат[32].

Ветераны образовывали в составе каждого легиона особый отряд (vexillum veteranorum); они были освобождены от служб и тяжелых трудов и теоретически могли быть задействованы только в подлинном смысле слова военных операциях[33].

Начиная со II в. упоминаний об отрядах ветеранов в источниках более не встречается. Вероятно, это произошло потому, что 25 лет службы достаточно быстро сделались нормой (возможно, из-за отсутствия возможности выплачивать уходящим в отставку полагавшиеся им премии) и военная служба стала установленной для всех легионеров в 25 лет с регулярной отставкой в конце срока.

Денежное содержание и продовольственное обеспечение. До середины I в. до н. э. жалованье (Stipendium) выплачивалось лишь за год, проведенный в походе. Однако в связи с тем, что легионам приходилось участвовать в непрерывных военных действиях, при Цезаре жалованье стали выдавать ежегодно; его размер составлял 110 денариев для рядового легионера. В конце гражданских войн Цезарь удвоил плату, воспользовавшись изначально собственными средствами, доведя ее до 225 денариев в год (900 сестерциев) для простых легионеров[34] и до 450 денариев для центурионов. Впрочем, это была достаточно скромная сумма по сравнению с теми заработками, которые получали обычные поденщики[35], и учитывая реальную покупательную способность денария.

Легионеры, даже будучи профессиональными солдатами, не были наемниками и поэтому получаемые ими деньги считались не столько жалованьем, сколько субсидией. Вместе с тем у солдат была возможность, особенно в случае удачной кампании, поживиться за счет побежденных противников. Существенную часть доходов легионера составляли военнопленные, которые рассматривались как добыча, принадлежавшая победителю. Например, после победы над Верцингеторигом Цезарь приказал распределить пленных во всей армии так, чтобы на каждого солдата приходилось по одному человеку (Caes., BG, VII, 89). Пленников, как правило, продавали в качестве рабов; монетизация происходила обычно весьма быстро благодаря присутствию многочисленных купцов, которые следовали за римскими армиями.

Иногда добыча продавалась на месте, и выручка распределялась между солдатами в качестве премий за понесенные труды и жертвы. Так, Цезарь во время кампании против битуригов обещал в награду за перенесенные армией лишения «в виде денег от добычи» раздать по 200 сестерциев каждому легионеру и по 1000 центуриону (Caes., BG, VIII, 4).

Август, поддерживая модель профессиональной армии, заново определил статус солдата, но не стал увеличивать размер жалованья[36]. Легионер по-прежнему получал те же 10 ассов в день (Tac., Ann., I, 17). Эта сумма выплачивалась тремя частями каждые четыре месяца по 300 сестерциев за раз, в январе, мае и сентябре. Очередное увеличение жалованья произошло лишь в 83/84 г. при Домициане (81–96 гг.), который добавил четвертую выплату и довел общий размер жалованья до 300 денариев (1200 сестерциев) в год (Suet., Domit., 7, 3; Dio, Hist., LXVII, 3, 5)[37]. Легионные всадники, а также всадники вспомогательных подразделений получали, вероятно, 7/6 этой суммы[38], в то время как жалованье пехотинцев вспомогательных войск составляло, возможно, 5/6 ее размера.

Но, несмотря на все надбавки, реальный размер жалованья был весьма невелик, и оно лишь на 20 % превышало ежедневный заработок обычного поденщика. К тому же из жалованья вычиталась стоимость продовольствия, одежды и вооружения, обычно выдававшихся военной администрацией; на оставшиеся деньги солдаты должны были нести расходы, связанные с более насущными потребностями, включая покупку палаток и содержание вьючных животных; ко всему прочему, нужно было также платить центурионам за то, чтобы они делали различные послабления по службе, например освобождали от наиболее тяжелых работ (Tac., Ann., I, 17)39. Поэтому неслучайно, что требование увеличения жалованья и недовольство столь тяжелыми условиями жизни лежали в основе всех мятежей, наиболее известным из которых было восстание легионов на Рейне и в Паннонии, произошедшее после смерти Августа (14 г. н. э.).

Вместе с тем значительное повышение жалованья, произведенное Домицианом, отражает возросший политический вес армии,[39] ставший особенно заметным в результате гражданских войн 68–69 гг.[40]

После Домициана размер жалованья оставался неизменным вплоть до правления Септимия Севера, который в очередной раз попытался сделать как можно более привлекательными условия военной службы, чтобы не только обеспечить себе поддержку военных, но и дать вооруженным силам Империи необходимое количество добровольцев (Herod., Hist., III, 8, 5; SHA, Sept. 17,1). Септимий поднял (возможно, в 197 г.) жалованье рядового легионера до 400 денариев в год[41]. Каракалла повысил эту сумму еще на 50 % (Dio, Hist., LXXVII, 24,1; SHA, Sept., 12; Herod., Hist., III, 8, 4; IV, 4, 7)[42]. Однако щедрость Каракаллы оказалась непосильной для государственной казны, и уже его преемник Макрин жаловался на бремя военных расходов и желал вернуться к размерам жалованья, установленного Септимием Севером (Dio, Hist., LXXVIII, 28).

Впрочем, все эти цифры отражают лишь номинальный рост жалованья. В действительности покупательная способность серебряных денариев и золотых ауреев, которые были главными денежными единицами в Империи со времен Августа[43], стала стремительно уменьшаться уже в I столетии. Изначально вес аурея составлял 7,92 г при 99 % содержания золота; денарий весил 3,86 г, содержание серебра в нем также составляло 99 %. Основное хождение имели денарии. Однако при ближайших преемниках Августа происходит порча монеты. В 64 г Нерон понизил вес аурея до 7,2 г[44], а вес денария до 3,38 г, уменьшив содержание серебра в последнем до 93,5 %. При Траяне (98-117 гг.) вес денария оставался тем же, однако содержание серебра в нем уменьшилось до 89 %; на протяжении всего II в. содержание драгоценного металла в денарии постоянно снижалось и к моменту прихода к власти Септимия Севера составляло всего 50 %.

В связи с тем, что размеры жалованья были весьма невысокими, правительство стало дополнять его другими формами оплаты. Одной из них стали донативы (donativa) — экстраординарные выплаты, производившиеся по поводу различных торжественных событий или же в качестве меры поощрения войск. Однако от Клавдия (41–54 гг.) и вплоть до конца II в. донативы оставались привилегией как бы исключительно преторианцев, поддержка которых сделалась определяющей для выживания любого императора. Только при Септимии Севере, очевидно, благодаря удачным походам против парфян, принесшим богатую добычу, выплата донативов стала регулярной практикой (Herod., Hist., III, 8, 4).

Таблица 1.

Годовой размер жалованья (в сестерциях)

в период от Августа до Северов[45]

Опять же при Септимии Севере большое значение приобретают продовольственные пайки, получившие название annona militaria (военное содержание), которые стали выдавать солдатам[46]. Практика выдавать солдатам регулярные пайки зерна, стоимость которого вычиталась из их жалованья, была традиционной для римской республиканской армии (Polyb., Hist., VI, 39, 13–15). У нас нет никаких причин полагать, что в эпоху принципата эта ситуация сильно изменилась. Поэтому можно допустить, что римский пехотинец в I–II вв. по-прежнему получал в месяц две трети медимна[47] зерна, что эквивалентно приблизительно 34,5 л, то есть 1,15 л ежедневно. Это количество почти точно равняется двум римским секстариям[48], которые должны, по всей вероятности, составлять дневной рацион зерна одного легионера. В весовых мерах 2 секстария зерна эквивалентны приблизительно 850 г.[49] Более крупная мера измерения — модий, включавшая в себя 16 секстариев (8,73 л), определяла, вероятно, объем ежедневного потребления зерна контубернием[50] из 8 человек.

Однако потеря покупательной способности монеты привела к тому, что солдаты оказались не в состоянии обеспечивать себя всем необходимым. Их недовольство привело к тому, что уже в конце правления Марка Аврелия (161–180 гг.) часть содержания стала выдаваться продуктами, фуражом и одеждой. При этом, чтобы не обременять фиск дополнительными расходами, обязанность снабжать армию всем необходимым была возложена на провинциальное население. Со времен Септимия Севера такие натуральные поставки стали дублировать денежные выплаты. Если ранее солдаты должны были сами расплачиваться за продовольствие, стоимость которого вычиталась из их жалованья, то при Септимии войска, ведущие военные действия, получали продукты от государства бесплатно. Продовольствие покупалось у частных лиц, проживавших в районе, где располагалась или где проходила армия. При ближайших преемниках Септимия Севера подобная система получила широкое распространение и пайки стали, очевидно, получать уже все солдаты, независимо от того, участвовали они в военных действиях или нет (SHA, Macr., 13, 2). В дальнейшем, когда войны сделались практически постоянными, компенсация населению за продовольственные поставки для армии больше не выплачивалась, а сами поставки превратились в обязательный налог.

Пайки состояли из зерна, мяса (свежей телятины или свинины), вина, соли, творога, уксуса и яиц (SHA, Hadr., 10, 2). Паек, получаемый военнослужащим, возрастал по мере того, как он продвигался по службе. Понятно, что рацион солдата никогда не ограничивался тем продовольствием, которое выдавало ему правительство. Какую-то часть продуктов солдаты, несомненно, приобретали на свои средства.

Рацион солдата. Хлеб (frumentum) всегда оставался для военных основным видом продовольствия. Остальные виды продуктов, при всей их важности для сбалансированного питания, считались вторичными. Неслучайно Вегеций рекомендует в случае угрозы вражеской осады зарезать всех животных и заготовить солонину, «чтобы благодаря запасу мяса хватило бы хлеба» (Veg., Epit., IV, 7). Для приготовления хлеба зерно нужно было смолоть в муку[51]. Существуют многочисленные указания, что у солдат было в обычае ежедневно выпекать для себя хлеб. Эта процедура осуществлялась, вероятно, на уровне контуберния, для чего за каждым из них была закреплена небольшая каменная мельница (mola manuaria), способная смолоть около 4 кг зерна в час.

Практика приготавливать для себя хлеб была, очевидно, типично военной. Даже император Каракалла, как утверждает Геродиан, находясь в военном лагере, сам молол для себя зерно: «ровно столько, сколько нужно было для него одного, замешивал тесто и, испекши на углях, ел» (Herod., Hist., IV, 7, 5; пер. А. К. Гаврилова).

Однако во время военных кампаний, после совершения длительных переходов солдаты не всегда имели возможность выпекать хлеб. Поэтому зерно стали заменять сухарями или некоторым подобием галет (buccellatum), которые, сохраняя калорийную ценность хлеба, весили значительно меньше (600 г против 850 г хлебного пайка). Начиная со II в. войска, отправлявшиеся в поход, должны были брать с собой сухари, а не зерно. Вместе с тем по своим вкусовым качествам сухари не могли сравниться со свежим хлебом. Чтобы получать его, солдаты стали прибегать к услугам хлебопеков, следовавших за армией. Впрочем, те из военачальников, кто был поборником суровой дисциплины, запрещали подобные излишества и требовали, чтобы не только солдаты, но и все, находившиеся при армии, употребляли только butcellatum (SHA, Pesc., 10, 4).

Согласно утверждению автора жизнеописания Авидия Кассия, выступавшему в поход солдату полагалось брать с собой лишь сухари и акет (acetum) — кислое вино низкого качества (возможно, винный уксус) (SHA, Avid. 5, 3).

Обычным солдатским питьем была поска (posca), приготовлявшаяся из воды, уксуса (акета) и яиц (SHA, Hadr., 10, 2). Поска служила не только дешевым общераспространенным напитком, но и дезинфицирующим средством для ран.

В мирное время рацион римского солдата был, конечно же, намного богаче и разнообразнее. На 60–75 % он состоял из злаковых[52]; оставшуюся часть образовывали другие продукты: мясо, рыба, овощи, фрукты, сыр, яйца, оливковое масло и вино, которые были способны дать протеины и витамины, необходимые для сбалансированного режима питания.

Из мяса употребляли главным образом свинину и говядину. Средняя норма потребления мяса составляла приблизительно половину римского фунта (около 160 г). Веге-ций советует также выращивать домашнюю птицу, поскольку она не требует больших расходов и идеально подходит для кормления больных (Veg., Epit., IV, 7).

Потребление рыбы, хотя ее и было очень трудно хранить, засвидетельствовано благодаря многочисленным находкам рыбьих костей и других останков, в местах дислокации римских воинских частей. Речная рыба (главным образом форель, щука, осетр) регулярно ловилась возле легионных лагерей, вдоль берегов Рейна и Дуная, где были обнаружены также фрагменты крючков и рыболовных снастей. Морская рыба (треска, анчоус, тунец), а также морепродукты доставлялись местными торговцами в города и крепости, даже весьма удаленные от побережья.

Из овощей ели в основном бобы, чечевицу и горох, обеспечивавшие достаточное количество протеина по умеренным ценам; из фруктов (как в свежем, так и в сухом виде) — яблоки, груши, сливы, виноград, вишню, различные виды лесных фруктов, смокву, а также орехи и каштаны; в восточных областях можно было найти персики и абрикосы. Вегеций предписывает разводить сады возле домов и на городских площадях (Veg., Epit., IV, 7), чтобы всегда иметь запас фруктов, которые легко сохранялись посредством сушки.

Сыр, полученный из молока коров, овец или коз, возможно, приготовлялся в лагерях самими солдатами. Его ежедневное потребление составляло приблизительно 30 г на человека.

Оливковое масло было одной из фундаментальных составляющих здорового питания.

Его использовали в качестве приправы, для жарки и как лекарственное средство.

В мирное время солдаты обычно пили вино (vinum)[53]. Ежедневное потребление вина должно было составлять половину секстария (0,27 л). Вино могли также брать с собой, отправляясь в поход, однако время от времени командование запрещало это делать, требуя, чтобы солдаты довольствовались только акетом (SHA, Pese., 10, 3).

На северной границе уже в период принципата было весьма распространено потребление пива (cervesia). В позднюю эпоху, когда количество галлов и германцев в армии значительно увеличилось, этот напиток стал иметь еще большее хождение в военной среде.

Перспектива карьерного роста. В начале своей службы рядовой легионер считался munifex, то есть солдатом, обязанным выполнять все возложенные на него службы и тяжелые работы. Первым улучшением условий его жизни было достижение статуса immunis — освобожденного от повинностей: это могло произойти достаточно быстро, если легионер имел компетенции либо способности, позволявшие ему выполнять особые задачи или поручения. В любом случае начиная с Каракаллы солдаты, имевшие больше 20 лет выслуги, были освобождены от обязанности участвовать в тяжелых работах (sordida munera).

Следующая карьерная ступень состояла в получении ранга principalis. О категории военнослужащих, появляющихся в источниках под этим обобщающим термином, мало что известно вплоть до правления Августа: даже Цезарь ограничивается в отношении них лишь редкими упоминаниями. Представляется, однако, неуместным сравнивать принципалов с современными унтер-офицерами, как по статусу, так и по возможностям продвижения по служебной лестнице. Более корректным было бы рассматривать их как солдат, на которых возлагались особые задачи[54].

В отличие от immunes, принципалы выполняли все почетные и ответственные обязанности в легионе, за что получали плату, размер которой мог быть в полтора или даже в два раза больше, чем у обычного легионера; солдаты, состоявшие на таком жалованье, назывались сесквипликариями (sesquiplicarii) или дупликариями (duplicarii) соответственно.

К принципалам причислялись все знаменосцы: орлоносцы (aquiliferi), носившие орла — главный символ легиона, сигниферы (signiferi), носившие боевые значки, а также имагинарии (imaginarii) носившие изображения императора (Veg., Epit., II, 7).

Рис. 2. Знаменосцы. Фигура, стоящая в центре, держит древко, украшенное венками; вероятно, наверху значка находилось изображение орла. Прорисовка метопы трофея Траяна из Адамклисси (Румыния)

Рис. 3. Римские музыкальные инструменты

Принципалами также считались музыканты (aeneatores), среди которых в источниках с определенностью засвидетельствованы cornicen, игравший на корну (cornu), загнутом в виде буквы G инструменте, предназначенном подавать звуковые сигналы для каждого отдельного отряда, вероятно, на уровне манипула; tubicen, игравший на длинной и прямой трубе (tuba), которая передавала сигналы всей армии; bucinator, игравший на буцине (bucina), инструменте из бычьего рога, который использовался, возможно, для того, чтобы подавать сигналы о смене ночных караулов[55].

К той же привилегированной категории относился тессерарий (tesserarius), отвечавший за передачу пароля (tessera)[56]. Полибий утверждает, что для этой должности в десятом манипуле каждого подразделения избирался один солдат, который освобождался от несения службы на сторожевом посту (Polyb., Hist., VI, 34, 8). Вероятно, с течением времени эта фигура была институционализирована и полномочия ее были расширены, однако в источниках имеется мало данных, чтобы внести ясность в данный вопрос.

Важные функции возлагались на помощников центурионов, называвшихся опционами (optiones). Их выбирали из числа солдат сами центурионы (Polyb., Hist., VI, 24, 2–3)[57].

Среди других принципалов Вегеций называет кампидокторов (кампигенов), уже упоминавшихся выше, метаторов (metatores) — разметчиков, шедших впереди войска и выбиравших место для лагеря, бенефициариев (beneficarii) — солдат, выдвинувшихся благодаря расположению (beneficium) к ним трибунов, либрариев (librarii), заносивших в книги рационы солдат, инструкторов, обучавших владению оружием и получавших двойное содержание (armaturae duplares), инструкторов, обучавших владению оружием и получавших обычное содержание (armaturae simplares), измерителей (mensores), измерявших в лагере места, на которых воины разбивали палатки, или же обеспечивавших их жильем во время постоя в городе, солдат, награжденных золотой цепью за доблесть и получавших двойное содержание (torquati duplares), солдат, награжденных за доблесть золотым ожерельем, но получавших один паек (torquati simplares).

Благодаря своим личным качествам (храбрости, энергии, смекалке) и опыту рядовой легионер мог со временем достигнуть звания центуриона, фигура которого в период принципата сделалась более стабильной и получила определяющий вес в легионной организации.

Звания центурионов варьировались в зависимости от номера когорты легиона, в которой они служили. Десятая когорта считалась в порядке значимости самой последней; первая — самой старшей. Внутри каждой когорты повышение происходило, начинаясь с командования младшей центурией (centuria posterior) третьего манипула, вплоть до командования старшей центурии (centuria prior) первого манипула. Центурионные звания сохранили терминологию манипулярного легиона. Центурионы когорт с десятой по вторую считались второстепенными (ordini secundari); они носили следующие звания (в порядке возрастания): младший гастат (hastatus posterior) — старший гастат (hastatus prior) — младший принцепс (princeps posterior) — старший принцепс (princeps prior) — младший триарий (pilus posterior) — старший триарий (pilus prior).

Центурионы первой когорты, называвшиеся главными (primi ordines), считались самыми старшими в легионе. Они образовывали в подлинном смысле слова элиту центурионов: у них было более высокое жалованье и лучшее содержание, чем у их коллег из ordini secondari, а в лагере они занимали более привилегированные места. Ранги primi ordines имели те же названия, что и у остальных центурионов, с той только разницей, что им предшествовал термин primus (первый); наиболее высоким было звание первого старшего триария (primus pilus prior), или просто примипила (primus pilus).

Примипил был наиболее важной фигурой в легионе, не принадлежавшей к всадническому или сенаторскому сословиям. Он командовал первым манипулом первой когорты и был попечителем орла легиона. Этот очень престижный пост мог занимать только человек с исключительными способностями и опытом. Жалованье примипила было в 20, 30, а в некоторых случаях и в 60 раз больше жалованья обычного легионера. Примипил входил в состав военного совета вместе с легатом легиона и трибунами.

Обычно это звание получали не ранее, чем по достижении 50 лет. Для легионера оно было вершиной карьеры. Ко всему прочему, оно открывало доступ к всадническому сословию, что позволяло продолжать продвижение по карьерной лестнице уже в новом качестве.

Своим исключительным положением в легионе центурионы первой когорты (primi ordines) были обязаны прежде всего амбициям и выдающимся личным качествам. Для каждого из них важно было продемонстрировать на поле боя, что он по праву занимает свое место. Очень часто в самых опасных ситуациях они увлекали солдат за собой и поддерживали их своим примером, «чтобы не потерять ранее приобретенной славы» (Caes., BG, VI, 40).

Именно поэтому в наиболее ожесточенных и кровопролитных сражениях процент павших primi ordines был явно выше, чем процент центурионов более низкого ранга.

Обычное продвижение центуриона по служебной лестнице в теории предусматривало переход из одной когорты в другую и так с десятой до первой. Однако в реальности не существовало строго установленных правил: нехватка кадрового состава или храбрость, проявленная в бою, давали возможность получать повышение, минуя сразу несколько промежуточных званий, весьма существенно сокращая путь к примипилату. Поэтому центурион мог последовательно переходить из одной когорты в другую с сохранением своего звания (например, hastatus posterior десятой когорты — hastatus posterior девятой когорты); но переход из когорты в когорту мог быть и непоследовательным (например, hastatus posterior десятой когорты — hastatus posterior шестой когорты); наконец центурион мог перейти из одной когорты в другую с повышением звания (например, hastatus posterior третьей когорты — princeps posterior второй когорты — primus pilus). Кроме того, частым был перевод центуриона (по совершенно различным оперативным сценариям) из одного легиона в другой.

Для центуриона существовал также и другой вид карьерного роста, при котором повышение звания происходило при постоянной службе в одной и той же когорте (например, hastatus posterior десятой когорты — hastatus primus десятой когорты).

Между этими двумя видами карьеры существовало принципиальное различие, имевшее очень важное значение для национального состава центурионата: те, кто продвигался по служебной лестнице в пределах одной когорты, как правило, занимали низшие звания в центуриях и принадлежали к ordini secundari, в то время как тем, кто переходил из когорты в когорту и из легиона в легион, доставались звания primi ordines. В I–II вв., как свидетельствуют данные эпиграфики, последний тип военной карьеры был характерен для бывших преторианцев и представителей всаднического сословия, которые за короткий промежуток времени могли дослужиться до первой центурии и войти в состав primi ordines. Поскольку вплоть до правления Септимия Севера в преторианских когортах служили преимущественно одни италики, а основной состав всадников образовывали либо италики, либо выходцы из римских колоний, то высшие центурионные звания чуть ли не по праву отходили им. В самом деле, любой италик из хорошей семьи мог стать центурионом в когорте ночной стражи, затем перейти на службу в городскую когорту, наконец, занять должность центуриона в преторианской когорте, после чего быть переведенным в первую когорту легиона и достичь здесь примипилата. Выполнив возложенную на них обязанность, избравшие военную карьеру италики перебирались в Рим и уже оттуда посылались в качестве командующих отдельными подразделениями (praepositi).

Подобная система имела очень важное значение, поскольку, давая возможность италикам продолжать свою службу в различных легионах, позволяла командному составу постоянно сохранять свой сильный романо-италийский характер, благодаря чему армия оставалась идеологически единой и сплоченной.

Это положение изменилось при Септимии Севере, который предоставил возможность выслужившимся легионерам достигать самых высоких центурионных званий. Результатом такого решения стало быстрое изменение этнического состава центурионов, что наглядно подтверждается имеющимися у нас эпиграфическими свидетельствами. Так, анализ данных, касающихся происхождения центурионов легионов Седьмого Сдвоенного, размещенного в Испании, и Третьего Августова, стоявшего в Африке, показывает, что в I столетии наибольшее количество центурионов были италиками; во II в. среди центурионов наблюдается рост числа провинциалов, по большей части из западных провинций; со времен Септимия Севера центурионы-италийцы если не исчезают совершенно, то значительно уступают в количественном отношении своим коллегам-провинциалам.

Благодаря реформе, проведенной Септимием Севером, все больше и больше центурионов, начинавших свою службу рядовыми легионерами, достигали примипилата и поднимались по карьерной лестнице еще выше. Такая ситуация способствовала быстрой трансформации основ комплектования офицерского корпуса, который уже в первой половине III в. полностью утратил свой италийский характер.

Таблица 2. Происхождение центурионов

Седьмого Сдвоенного легиона

Таблица 3. Происхождение центурионов

Третьего Августова легиона

Наградная система. Продвижение по служебной лестнице всегда в сильной степени зависело от наград и знаков отличия, которые получал военнослужащий. Награды (dona militaria) республиканского периода, которые обычно сопровождались разделом добычи и возможными донативами, давались, как правило, в связи с определенными событиями или деяниями, совершенными во время войны, а потому могли быть присвоены каждому, независимо от звания или ранга. Присуждать награды и давать повышения в период Республики имел право любой командующий, под ауспициями которого проходила военная кампания.

Первоначально вручение той или иной награды определялось характером совершенного деяния. С установлением режима принципата Август пожелал произвести упорядочение и в этой области (Suet., Aug., 25, 3), жестко ограничив условия, при которых могли быть получены награды, и сохранив их только для случаев особенно значимых. Начиная с принципата Клавдия награды были стандартизированы в зависимости от звания или ранга награждаемого. Возможно, для эффективного функционирования наградной системы был составлен свод правил, определявших, кому и какие знаки отличия полагались в том или ином случае[58].

Torques, или ожерелья, были личным украшением или символом воинского ранга. С V в. до н. э. они начинают предъявляться как трофеи, сорванные с побежденного врага (Liv., Hist., VII, 10). В императорский период ожерелья давались лицам невысокого ранга, не выше звания центуриона (SHA, Max., 3, 5), в то же время подобная награда могла вручаться целому подразделению, и в этом случае последнее получало почетный титул torquata.

Рис. 5. Надгробие Марка Целия, центуриона Семнадцатого легиона. Бонн, Рейнский краеведческий музей. Воспроизведено по: Goldsworthy A. The Complete Roman Army. — London: Thames & Hudson, 2003. — P. 49

Рис. 6. Ожерелье. Частная коллекция. Воспроизведено по: Cascarino G. L'esercito romano. Armamento e organizzatione. Vol. II: Da Augusto ai Severi. — Rimini: Il Cerchio. — Р. 66

Рис. 7. Браслеты

Обычно ожерелье не надевалось непосредственно на шею, но подвешивалось на ленте из ткани или кожи. Насколько мы можем судить по надгробным изображениям, форма ожерелий могла быть совершенно различной. Некоторые из них были из золота (los. Flav., BI, VII, 15), другие из серебра (Plin., NH, XXXIII, 37).

Еще одной хорошо известной с республиканских времен наградой были armillae — браслеты. Они также появились как военные трофеи, захваченные у неприятеля: их носили сабиняне (Liv., Hist., I, 11) и галлы (Polyb., Hist., II, 29). В республиканский период браслеты служили знаком свершений исключительной храбрости. В императорскую эпоху их присваивали чинам не старше центуриона и, как кажется, в паре с ожерельями. Иногда, хотя и не так часто, браслеты давали целым подразделениям, например когортам, получавшим в таком случае почетное звание armillatae.

В литературных источниках упоминаются браслеты из золота и серебра. Они могли быть плоскими, но в большинстве случаев им придавалась форма свернувшейся кольцом змеи.

Фалера — небольшой металлический диск — использовалась в качестве индивидуального или отрядного знака отличия. Как и в случае с ожерельями и браслетами, фалерами награждались центурионы либо лица, бывшие ниже их рангом.

Диаметр фалер варьировался от 80 до 120 мм; обычно они были покрыты изображениями в виде небольших сильно выступающих фигур, представлявших божеств, мифологических персонажей или головы животных. Были также фалеры в виде простых дисков с концентрированными кольцами.

Рис. 8. Римские фалеры. Майнц,

Центральный римско-германский музей

Рис. 9. Портупея для крепления фалер. Вид спереди. Фалеры расположены вокруг центральной пластины, представляющей богиню Победу. Эпоха Августа. Погребальный рельеф из Рубьеры. Воспроизведено по: Feugère M. Les armes des Romains de la République à l'Antiquité tardive. — Paris: Errance, 2002. — Р. 67

Рис. 10. Портупея для крепления фалер.

Вид сзади

Фалеры обычно изготавливались из бронзы и иногда могли покрываться серебром. Насколько мы можем судить по сохранившимся надгробным стелам, они крепились на кожаной портупее, надевавшейся на грудь.

Coronae — венки, в отличие от республиканского периода, в императорскую эпоху присуждались только лицам в звании от центурионов и выше. Центурионы старших рангов могли получить валовый (corona vallaris, corona castrensis) или стенной (corona muralis) венки, которые изначально вручались человеку, первым взобравшемуся на вражеский вал или стену осажденного города, соответственно. В период принципата эти награды рассматривались не как знак отличия за какое-то особое деяние, но, вероятно, как свидетельство признания больших карьерных заслуг. Внешний вид венков, насколько мы можем судить по рельефам, имел форму квадратной стены для corona vallaris, символически изображая классическую форму лагеря, и круглой стены для corona muralis, представляющей город.

Золотой венок (corona aurea) был одной из наиболее желанных наград в республиканскую эпоху и давался за исключительные проявления храбрости. Однако при принципате он стал общей наградой, которую по сравнению с другими было проще получить и которая была не связана с особой мотивировкой. Золотым венком награждались центурионы первой когорты и лица более высокого звания.

Рис. 11. Варианты реконструкций

различных видов венков

Hasta pura — чистое копье упоминается впервые в речи Мария в Африке, когда он перечисляет эту награду среди других, полученных им во время службы (Sallust., Iug., LXXXV, 29). Термин pura (чистое) в данном случае имеет символическую коннотацию, в смысле копье, не испачканное кровью. В отличие от обычного копья, наконечник hasta pura был не из железа, а из бронзы, иногда из золота или серебра. Hasta pura вручалась человеку, который добровольно сражался с противником не в бою, но на дуэли (Polyb., Hist., VI, 39). Единственный известный подобный пример, отмеченный в императорскую эпоху, — это случай с Гельвием Руфом, простым солдатом, награжденным проконсулом Африки Апронием за спасение римского гражданина (Tac., Ann., III, 21).

Со временем размеры hasta pura уменьшились по сравнению с размерами обычного копья, и эта награда стала изготовляться из золота или серебра (Ios. Flav., BI, VII, 1, 3).

Таблица 4. Награды периода принципата,

жаловавшиеся в зависимости от званий

(от рядового до примипила)

Другими видами наград могли выступать денежные подарки, увеличение доли при разделе добычи, дополнительный паек, двойное жалованье или публичная благодарность (laudatio).

Эта система поощрений функционировала на протяжении всей эпохи принципата вплоть до прихода к власти Септимия Севера. При Каракалле упоминание о dona militaria исчезает. Поэтому считается, что прежние награды были заменены увеличением пайка, донативами и продвижением по службе.

Задачи, стоявшие перед армией. Главнейшая задача армии состояла, конечно же, в ведении активных боевых действий, которые могли быть направлены как на отражение внешней агрессии, так и на проведение завоевательных кампаний. Вместе с тем в течение первых двух веков принципата многие легионы знали периоды длительного бездействия, а некоторые даже никогда не участвовали в крупномасштабных военных операциях. Однако это не означает, что в такие периоды легионеры вели спокойный образ жизни, наслаждаясь плодами мирного времени. Иной раз все обстояло прямо противоположным образом.

Прежде всего каждый легион должен был осуществлять ряд мероприятий по охране своего лагеря. «Во время мира, — сообщает Вегеций, — воины попеременно из всех центурий и палаток несут стражу, то есть ночной караул в лагере или в пикетах; для того чтобы никто против справедливости не был перегружен или чтобы кто-либо не был совершенно освобожден, имена тех, кто исполнил свой черед, кратко заносятся в списки» (Veg., Epit., II, 19; пер. С. П. Кондратьева; ср. Ps.-Hyg. MC, 1).

Одна из наиболее ответственных задач, возложенных на легионеров, состояла в поддержании общественного порядка на территории провинции, в которой был дислоцирован их легион (Dig., I, 18, 13). Они должны были вести борьбу с преступностью и разбоем, контролировать рынки, взыскивать пошлины, а также оказывать поддержку различным гражданским чиновникам, отвечавшим за выполнение этих задач. Территория провинции делилась на регионы, каждый из которых находился в ведении одного центуриона (centurio regionarius), в распоряжении у которого имелось некоторое количество легионеров, игравших роль административных помощников и полицейских агентов. Центурион имел все соответствующие полномочия для того, чтобы вести следствие, возбуждать процесс, наказывать за незначительные преступления и приводить в исполнение приговор.

Другие легионеры были откомандированы в качестве почетного конвоя или телохранителей (prosecutores) магистратов и гражданских чиновников высокого ранга.

Для командующих армиями важно было оставлять войскам как можно меньше свободного времени, поскольку, пребывая в праздности, солдаты всегда были склонны к тому, чтобы выплескивать свое недовольство на начальство, помышляли о бунтах и заговорах. Неслучайно Тацит подчеркивает, что мятеж мёзийских легионов был тем более яростным, что солдаты не были изнуряемы усталостью и работой (Tac., Hist., III, 11). Поэтому легионеров активно использовали на различных общественных работах. Они очищали каналы, участвовали в заготовках сена, строительного леса и дров; их руками возводились амфитеатры, акведуки, дороги, мосты, рынки и ирригационные сооружения (Suet., Aug., 18, 2; Tac., Ann., I, 35). В Африке, к примеру, почти весь объем публичных работ был выполнен Третьим Августовым легионом.

Наконец, важнейшей задачей армии всегда оставался надзор за границей, а также сбор информации о потенциальных внутренних и внешних угрозах. Эти функции были возложены на пешие и конные отряды разведчиков (exploratores), совершавших обход участков границы. В Африке и на восточных рубежах вместе с конными патрулями надзор осуществлялся также дромедариями — всадниками на верблюдах. В тех местах, где существовали естественные или искусственные препятствия (например, вал Адриана в Британии), наблюдение осуществлялось с помощью охранных постов и смотровых башен.

Отставка. Привилегии ветеранов. На процедуру выхода ветеранов в отставку Август обратил самое пристальное внимание, определив размер получаемого ими денежного вознаграждения (missio nummaria) в зависимости от звания, возраста и выслуги лет (Suet., Aug., 49)[59]. Уходящие в отставку солдаты имели право на получение вместо денег земельного надела (missio agraria)[60]. Во времена Республики ветеранов селили в колониях целыми подразделениями во главе с их прежними командирами. Однако ввиду того, что из-за массовых демобилизаций, проведенных после битвы при Акции[61], свободной земли в Италии уже не было, то Август предложил ветеранам взамен земли деньги, на которые они должны были приобретать участки в тех городах, откуда происходили и куда они возвращались после отставки[62].

В дальнейшем, не располагая необходимым земельным резервом, чтобы расселить всех новых колонистов, часто под видом наделов правительство выделяло ветеранам территории, совершенно непригодные для земледелия, — «болотистую трясину или бесплодные камни в горах», как утверждает Тацит (Tac., Ann., 1,17). К тому же увеличение продолжительности службы уже почти не позволяло уходившим в отставку солдатам начинать жизнь земледельцев. За долгие годы, проведенные в армии, они совершенно отвыкали от мирной жизни и не стремились возделывать землю и растить детей. Они продавали или же просто бросали свои участки и возвращались в те провинции, где стояли их воинские части (Tac., Ann., XIV, 27). Поэтому ветераны требовали выдавать полагавшуюся им премию наличными (Tac., Ann., 1,17; 52)[63].

Размер денежной премии, или выходного пособия, установленный Августом в 5 г. н. э., составлял 3 000 денариев (12 000 сестерциев)[64]. Эта сумма была увеличена один-единственный раз при Каракалле (в 215 г.), который поднял ее до 5 000 денариев (Dio, Hist., LXXVII, 24,1)[65].

Для покрытия расходов на выплату вознаграждений ветеранам в 6 г. до н. э. была создана военная казна (aerarium militaire), в которую Август внес 42,5 млн денариев (170 млн сестерциев) из собственных средств (RGDA, 17). Для пополнения ее в дальнейшем был введен 5 % налог на наследство и 1 % налог с продаж. В действительности эти меры не могли покрыть всех необходимых затрат. Поэтому случалось, что многие легионеры в конце срока службы долго еще оставались на своих местах в ожидании положенных выплат.

Отслуживший установленный срок легионер получал почетную отставку (honesta missio, или emerita missio)[66]. В этом случае он имел право в полной мере требовать полагавшейся ему премии и пользовался всеми правами и привилегиями, предусмотренными законодательством. Однако отставка могла быть получена и ранее срока, в том случае когда солдат должен был оставить службу из-за болезни или тяжелых ран (missio causaria). Отставка по причинам, связанным со здоровьем, давала сначала право на то же самое содержание, которое было предусмотрено при почетной отставке, и только в 213 г. декрет Каракаллы установил, что для того, чтобы получить аналогичные условия, было необходимо прослужить не менее 20 лет (CI, V, 65,1). Как уже отмечалось, позорная отставка (missio ignominiosa), дававшаяся в случае серьезных нарушений, приводила к потере всех прав и заслуженных привилегий.

Процесс получения отставки в период ранней Империи сильно отличался от того, как это происходило в республиканское время. При принципате он проводился раз в два года: легионеры получали отставку в нечетные годы, преторианцы и urbaniciani — в четные. Как минимум, начиная с 216 г. для всех войск был установлен единый день выхода ветеранов в отставку — 7 января.

В войсках, размещенных в провинциях, император делегировал свои полномочия командующим подразделений, которые поручали эту обязанность своим подчиненным. Таким образом, за отставку легионеров отвечали трибуны легионов (Tac., Ann, I, 37)[67]. Они составляли список увольнявшихся, где были отмечены те, кто получал honesta missio (которые делились на тех, кому полагался земельный надел, и тех, кому выдавалась денежная премия), тех, кто получал missio ignominosa, то есть был лишен каких-либо премий или привилегий, и тех, кто увольнялся раньше срока из-за болезни или полученных ран, то есть получал missio causarua. Этот документ отправлялся в Рим.

Кроме денежной премии или земельного надела, выходя в отставку, ветераны получали целый ряд дополнительных прав и привилегий и пользовались большими социальными преимуществами в гражданской жизни. Эти льготы менялись в различные эпохи, в зависимости от законов, которые издавались и увеличивались со временем вместе с возрастанием роли армии в жизни

Империи и особенно в вопросе наследования высшей власти.

Прежде всего, выйдя в отставку, солдаты могли вступать в брак либо легализировать свою уже фактически существовавшую семью, считавшуюся во время их службы простым сожительством, при этом дети, уже рожденные в таком союзе, получали римское гражданство и могли наследовать имущество родителей.

Уже при Августе ветераны получили освобождение от налогов для себя, своих детей, жен и родителей[68]. Кроме того, на ветеранов не распространялись никакие муниципальные повинности, кроме тех, которые они соглашались взять на себя добровольно. При Септимии Севере земельная собственность ветеранов сделалась налогооблагаемой, но солдаты, получавшие почетную отставку, были по-прежнему свободны от всяких повинностей в отношении города, в котором они проживали. Городские власти поэтому не могли требовать, чтобы они вопреки своему желанию входили в состав муниципальных советов, занимали общественные или жреческие должности или выполняли какие-либо повинности. Таким образом, ветераны имели достоинство, равное достоинству декурионов[69], при этом не исполняя их обязанностей (Dig., XLIX, 18,1; 3).

Образование института постоянной армии — поворотный момент во всей дальнейшей истории Римского государства. Уже при ближайших преемниках Августа стал очевидным тот факт, что безопасность Империи требует более многочисленных вооруженных сил. Численность римской армии росла на протяжении всего периода правления Юлиев-Клавдиев. Главными препятствиями для создания новых легионов были трудности финансового характера. Высокое жалованье легионеров и невозможность предоставить ветеранам в полном объеме полагавшегося им обеспечения ставили правительство перед практически неразрешимой дилеммой: каким образом без ущерба для обороноспособности государства сократить расходы на содержание войск.

Еще одна проблема, с которой столкнулся Рим после возникновения института регулярной армии, заключалась в отсутствии необходимого количества граждан, желавших добровольно посвятить себя воинской службе. Чтобы обеспечить армию необходимым количеством рекрутов, правительство было вынуждено все чаще прибегать к принудительному набору или раздавать права гражданства перегринам.

Подобное положение сохранялось вплоть до начала II в., когда основы воинского набора были существенно изменены. Главным источником пополнения армии становятся уроженцы той провинции, где был расквартирован легион.

Получив при Септимии Севере возможность обзаводиться семьями и собственными участками земли для их прокорма, солдаты оказались еще больше связаны с местом своей постоянной службы. Их интересы теперь намного крепче соединялись с конкретной страной (или даже с конкретной воинской частью), чем с Империей в целом.

Впрочем, до тех пор, пока разнородная солдатская масса находилась в подчинении у сплоченного в национальном и идейном отношении командного состава, армия по-прежнему оставалась единой. Лишь исчезновение в течение первых десятилетий III в. романо-италийских командных кадров дало ход процессу быстрого распада имперской армии на региональные подразделения, которые имели друг с другом исчезающе мало общего и практически не были связаны идеологически.

В результате военная система эпохи принципата, представлявшаяся на первый взгляд безукоризненно четко действующим и отлаженным механизмом, оказалась совершенно неспособной реагировать на те обстоятельства, которые сложились к середине III в.

Так называемый кризис III в., отмеченный интригами, борьбой за власть, масштабными варварскими вторжениями со стороны рейнской и дунайской границ и угрозами, исходившими с Востока, подверг серьезному испытанию на прочность самую сильную армию античного мира. Каковы бы ни были суммарные причины, породившие это явление, ясно, что оно имело ярко выраженный военный характер и продемонстрировало неспособность старой военной системы функционировать в новых политических условиях.

Это был кризис самой римской армии, которая не смогла своевременно эволюционировать, приспосабливаясь к изменениям, произошедшим в военном деле окружавших Империю народов. Поэтому, как это ни парадоксально, но после длительного периода процветания римская военная организация потребовала самых радикальных реформ.

Такие реформы шли практически непрерывно на протяжении целого столетия и привели к возникновению в начале IV в. военной организации, которая сильно отличалась от созданной Августом. Несмотря на это, многие базовые нормы и регламенты, установленные первым принцепсом, продолжали действовать и по-прежнему определяли условия службы римского солдата.

Acta Max. — «Акты Максимилиана».

Amm., R. Gest. — Аммиан Марцеллин, «Деяния».

App., BC — Аппиан, «Гражданские войны».

App., III. — Аппиан, «События в Иллирии».

Aul. Gell., Noct. Att. — Авл Геллий, «Аттические ночи».

CI — Кодекс Юстиниана.

Cic., Tuscul. — Цицерон, «Тускуланские беседы».

CTh — Кодекс Феодосия.

Dig. — Дигесты.

Dio, Hist. — Дион Кассий, «Римская история».

Dionys., Ant. — Дионисий Галикарнасский, «Римские древности».

los. Flav., BI — Иосиф Флавий, «Иудейская война».

Front., Strat. — Фронтин, «Военные хитрости».

Herod., Hist. — Геродиан, «История императорской власти после Марка».

luven., Sat. — Ювенал, «Сатиры».

Liv., Hist. — Тит Ливий, «История Рима от основания города».

Plin., Ep. — Плиний Младший, «Письма».

Plin., Pan. — Плиний Младший, «Панегирик Траяну».

Plin., NH — Плиний Старший, «Естественная история».

Plut., Cras. — Плутарх, «Красс».

Plut., Syll. — Плутарх, «Сулла».

Polyaen., Strat. — Полиэн, «Стратегемы».

Ps.-Hyg., MC — Псевдо-Гигин, «Об устройстве военных лагерей».

RGDA — «Деяния божественного Августа».

Sallust., Cat. — Гай Саллюстий Крисп, «Заговор Катилины».

Sallust., lug. — Гай Саллюстий Крисп, «Югуртинская война».

SHA, Alex. — Писатели истории Августов, «Александр Север».

SHA, Carac. — Писатели истории Августов, «Антонин Каракалл».

SHA, Comm. — Писатели истории Августов, «Коммод Антонин».

SHA, Hadr. — «Писатели истории Августов, Жизнеописание Адриана».

SHA, Macr. — Писатели истории Августов, «Опилий Макрин».

SHA, Max. — Писатели истории Августов, «Двое Максиминов».

SHA, Pesc. — Писатели истории Августов, «Песцений Нигер».

SHA, Alex. — Писатели истории Августов, «Александр Север».

SHA, Avid. — Писатели истории Августов, «Авидий Кассий».

SHA, Sept. — Писатели истории Августов, «Септимий Север».

Suet., Aug. — Гай Светоний Транквилл, «Божественный Август».

Suet., Сal. — Гай Светоний Транквилл, «Гай Калигула».

Suet., Domit. — Гай Светоний Транквилл, «Домициан».

Suet., Nero — Гай Светоний Транквилл, «Нерон».

Suet., Gal., — Гай Светоний Транквилл, «Гальба».

Tac., Ann. — Тацит, «Анналы».

Tac., Hist. — Тацит, «История».

Tertul., Apol. — Тертуллиан, «Апологетик».

Tertul., De cor. — Тертуллиан, «О венце».

Tertul., De fuga — Тертуллиан, «О бегстве во время гонения»

Tertul., De idol. — Тертуллиан, «Об идолопоклонстве».

Tertul., Nat. — Тертуллиан, «К язычникам».

Valer., Fact. — Валерий Максим, «Достопамятные деяния и изречения».

Veg., Epit. — Вегеций, «Краткое изложение военного дела».

Zon. — Зонара, «История».

Zos., Hist. — Зосим, «Новая история».

Сервий Туллий — шестой римский царь, которому приписывается проведение военной реформы, заложившей основы римской военной организации.

Proletarius (пролетарий) — римский гражданин, принадлежавший к неимущему и неподатному сословию, в отличие от assidui — зажиточных граждан, платящих налоги.

В I–III вв. главу Римского государства было принято называть «принцепсом» (princeps), то есть «первым» (в республиканское время этот титул носил сенатор, чье имя стояло первым в списке: он открывал заседания сената и перед голосованиием первым высказывал свое мнение). Отсюда и принятый в науке термин «принципат», используемый для определения установленного при Августе государственного строя, совмещавшего монархические и республиканские черты.

Так, например, поступил Тиберий, подчиняясь формальной необходимости уделить внимание учреждению, игравшему некогда ведущую роль в традиционной жизни государства.

Август разделил все провинции Римской империи на императорские и сенатские. Последние находились далеко от границ, на их территории не было больших воинских сил, поэтому уменьшалась вероятность того, что сенат попытается оказать сопротивление императорской власти. В сенатских провинциях наместников назначал сенат.

Сословие всадников (всадники) — среднее из трех сословий римского общества.

В первые века Империи выяснение юридического статуса рекрута было важно еще и для того, чтобы знать, в какие подразделения он может быть зачислен: в легионы зачисляли только тех, кто обладал римским гражданством; во вспомогательные подразделения попадали все свободнорожденные, обладавшие перегринским статусом. Исключение делалось лишь для Египта: рекруты из этой провинции должны были принадлежать к эллинизированной прослойке общества; коренных египтян принимали только в Мизенский флот.

Если же речь шла о принудительном наборе и раба выставляли в качестве рекрута лица, обязанные служить, то ответственность ложилась на них, и они сами приговаривались к смерти.

В «Актах Максимилиана» используется глагол incumare, образованный от этого существительного (Acta Max., 1).

При учете вспомогательных подразделений, флота и подразделений, размещенных в столице, общее количество рекрутов возрастет до 18 000 человек.

От 10 000 до 18 000 для вспомогательных подразделений.

Античные авторы видят причину этого в том, что после установления единодержавия, обеспечившего мир на границах, италики утратили воинственность. Некоторые из современных исследователей полагают, что отказ от привлечения к военной службе италиков был вызван стремлением правительства сохранить население Италии. Другие считают, что это было связано с заинтересованностью властей в поместном наборе, обеспечивавшем приток необходимого количества добровольцев и позволявшем экономить на транспортных средствах.

В конце III в. такой жетон был заменен татуировкой — практикой, которая в первые века применялась только по отношению к рабам и осужденным (Veg., Epit., II, 5).

Слово образовано от sus (свинья), ovis (овца) и taurus (бык).

Юпитер Долихен был персонификацией одного азиатского божества, происходящего из города Долихия в Анатолии и почитавшегося как бог плодородия и молнии. Между II и III в. легионами, пришедшими с Востока, его культ был принесен в Рим. Как и в случае с митраизмом, он трактовался как религия мистическая, для посвященных, в соответствии с которой большое внимание было уделено благополучию и защите солдат. Статуи и изображения Юпитера Долихена представляли его обычно в военном облачении с двуострой секирой и молнией в руке.

Даже к середине III столетия у христианских писателей не было единой позиции по вопросу отношения к воинской службе. Так Киприан, хотя и пишет о невозможности христианам проливать кровь, однако нигде не говорит о том, что верующие не могут вступать в армию, а военные — быть принятыми в христианскую общину.

Неясно, распространялось ли это запрещение на солдат вспомогательных войск. Существует мнение, что они могли заключать браки, согласно их собственному праву.

На первый взгляд может показаться, что это запрещение вступает в противоречие с заботами императора об увеличении рождаемости в государстве. Однако в действительности его озабоченность касалась двух высших сословий римского общества (сенаторов и всадников), для которых допускалось не только право на брак, но также право жить с семьями, находившимися в местах, где проходила служба (Dig., XXIII, 2, 63; 65).

Только при Септимии Севере (193–211) солдаты получили разрешение вступать в брак и жить с семьями (Herod., Hist., III, 8, 5). Отныне солдаты могли жить не в лагере, а в находившихся поблизости от него поселках (canabae). Семьи солдат имели право арендовать участки территории, принадлежавшей лагерям, и вести на них собственное хозяйство.

О децимации см. ниже.

Впрочем, Децебал не соблюдал договора и продолжал принимать римских дезертиров (Dio, Hist., LXVIII, 10, 3). Их руками он даже пытался убить Траяна.

При этом не нужно забывать, что при Республике командующий должен был считаться с тем, что люди, находящиеся под его началом, после окончания военной кампании станут гражданами и могут во время голосования выступить против него в отместку за действия, совершенные в военное время.

Измерять землю саженью и носить дерн при постройке лагеря было делом рядовых легионеров, а не центурионов.

Точно неизвестно, откуда появился этот обычай. В 141 г. до н. э. во время войны на Иберийском полуострове к этой мере прибег проконсул Квинт Фабий Максим Сервилиан (Valer., Fact., II, 7, 11; Front., Strat., IV, 1, 42). Характерно, что, согласно Страбону, лузитанцы отрубали пленникам правые руки, чтобы принести их в качестве пожертвования (Strab., Geogr., III, 3, 6), поэтому некоторые исследователи полагают, что римляне позаимствовали эту практику от них. Более вероятным представляется то, что подобная мера была связана с принесением присяги, во время которой солдаты поднимали вверх правые руки; правая рука символизировала верность, и поэтому ее отсечение носило глубоко символический характер.

Нашим главным источником, позволяющим судить о том, как функционировала пенитенциарная система в эпоху принципата, служит небольшой компендиум дисциплинарного и криминального военного права «О военном деле» (De re militari), написанный Аррием Менандром, вероятно, при Каракалле и частично изложенный в Дигестах Юстиниана.

От латинского decimus — десятый.

Согласно источникам, наиболее ранний пример использования этого наказания относится к 471 г. до н. э. (Liv., Hist., II, 59; Per., II, 28; Dionys., Ant., IX, 50; Front., Strat., IV, 1, 34; Zon, Hist., VII, 17). Второй случай засвидетельствован в 297 г. до н. э. (App., BC, II, 7 47).

Возможно, что и в данном случае речь не идет о децимации в традиционном понимании этого слова, поскольку казни подлежал не каждый десятый, а наиболее виновный в десятке.

Можно вспомнить также и о Фиваидском легионе, солдаты которого отказались приносить жертвы языческим богам, предполагавшие якобы убийства их единоверцев-христиан. Максимиан Геркулий (286–305 гг.) подверг этот легион децимации, а после вторичного отказа солдат подчиниться его приказам, экзекуция была повторена. Поскольку и это не заставило легионеров изменить свое решение, Максимиан приказал полностью уничтожить легион. Однако представляется, что вся эта история носит скорее легендарный, чем исторический характер.

12 лет для преторианцев.

16 лет для преторианцев.

В 14 г. н. э. вспыхнуло восстание трех легионов, стоявших в Паннонии, потребовавших в числе прочего возвращения прежнего срока службы. Тиберий вынужден был пойти на уступки восставшим. Однако на следующий год он издал эдикт, в котором заявил, что «государство не выдержит бремени непомерных расходов, если воины будут служить менее 20 лет» (Tac., Ann., I, 78). Поэтому все уступки, сделанные ранее, были отменены.

На практике, однако, служба ветеранов иной раз мало чем отличалась от службы обычных солдат и поэтому во время мятежа 14 г. н. э. ветераны жаловались, что они вынуждены нести все те же тяготы службы.

Что составляло 10 ассов в день.

Средняя плата обычного работника могла составлять 12 ассов в день.

Жалованье нельзя было бееконтрольно увеличивать из-за многочисленных финансовых обязательств, взятых на себя государством: ведь только на выплаты рядовому составу 28 легионов (без учета жалованья центурионам и принципалам) казна ежегодно выделяла сумму, превышавшую 31 млн денариев.

Центурионы, конечно же, получали значительно больше рядовых солдат. Жалованье легионно-го центуриона могло быть в 15 и более раз выше жалованья легионера. Центурион вспомогательных войск и декурион получали в 5 раз больше рядовых.

При этом не нужно забывать, что всадники должны были на свои деньги содержать коней.

Так было по крайней мере до 69 г., когда такие выплаты были формально запрещены Отоном (Tac., Hist., I, 46).

Несмотря на это, самыми привилегированными и лучше оплачиваемыми войсками оставались подразделения римского гарнизона. В 14 г. н. э. годовое жалованье преторианцев и солдат городских когорт (urbaniciani) составляло 750 и 375 денариев соответственно. После повышения, произведенного Домицианом, первые, вероятно, стали получать 1000 денариев в год.

В действительности точно неизвестно, каков был размер жалованья легионеров в период правления Септимия Севера. Существует мнение, что оно могло составлять 450 и даже 500 денариев в год.

Таким образом, жалованье легионеров при Каракалле могло составлять либо 600, либо 675, либо 750 денариев.

Кроме золотых и серебряных, государство чеканило монеты меньшего достоинства из сплава меди и цинка или латуни (sestertii, asses, dupondii, semisses, quadrantes). Между монетами различного достоинства было установлено следующее соотношение: 1 aureus = 25 denarii = 100 sestertii = 400 asses = 800 semisses = 1600 quadrantes.

При Каракалле вес золотого составлял уже только 6,49 г.

⁴⁵ Полужирным выделены цифры, засвидетельствованные и документально подтвержденные.

В действительности, единого мнения относительно того, когда появилась аннона, нет. Существует точка зрения, что она существовала уже при Августе или же была учреждена Траяном. Вместе с тем само это понятие стало известно только в правление Септимия Севера.

Один медимн — 51,86 л.

Один секстарий — 0,547 л.

При переработке в муку вес ежедневного рациона зерна уменьшался в среднем на 60 %, однако из-за добавки воды для замешивания и выпечки в результате снова получалось около 850 г хлеба, готового к употреблению.

Контуберний (contubernium) — группа солдат, живущих в одной палатке; сами солдаты, образовывавшие контуберний, назывались «конту-берналами» (contubernales) — сопалаточниками, сотоварищами. В боевом строю контуберналы становились в один ряд, в затылок друг другу.

Мука могла идти не только на приготовление хлеба: например, засвидетельствовано частое приготовление пулты (puls) — густой похлебки или каши из муки двузернянки, воды, масла и молока.

То большое значение, которое придавали зерну, объясняется, прежде всего, легкостью его транспортировки и возможностью длительного хранения, то есть характеристиками, удовлетворявшими условиям продолжительных военных маршей. Кроме пшеницы, весьма распространенной была полба, но использовались также и другие виды злаковых, такие как просо и ячмень. Ячмень считался пищей низшего качества, поэтому выдавался в качестве меры наказания (Liv., Hist., XXVIII, 13; Front., Strat., IV, 1, 25) либо использовался при стесненных обстоятельствах (Caes., BC, III, 47).

Нужно учитывать, что вино было самым настоящим продуктом питания: 1 литр вина крепостью 12 % содержал около 700 калорий.

Например, согласно Полибию (Polyb., Hist., VI, 24, 7), значконосцев (signiferi) выбирали сами командиры манипулов из числа наиболее сильных и храбрых солдат своего подразделения. Таким образом, критерии назначения принципалов представляются в значительной степени произвольными и дискреционными.

Не исключено, что задачи буцинатора были возложены на одного из вышеназванных музыкантов.

Тессера представляла собой табличку, на которой были написаны пароль или приказы командиров.

Неслучайно одно из значений слова optio — «выбор».

Ауксилиарии получали их только в виде редких исключений. Возможно, это было связано с тем, что, согласно представлениям римлян, только римские граждане обладали доблестью (virtus) и достоинством (honor).

Неясно, был ли этот регламент выработан единовременно или поэтапно. Утверждение Светония, как кажется, противоречит свидетельству Диона Кассия (Dio, Hist., LIV, 25, 5–6) и «Деяниям Божественного Августа», описывающим более эмпирический процесс.

Распределяемые земли, вероятно, предназначались только для ветеранов подразделений, сформированных из граждан.

В 30 г. до н. э. отставку получили около 120 000 солдат. В 14 г. до н. э. были уволены 100 000 человек; во 2 г. до н. э. еще 96 000.

Окончательно в Италии ветеранов прекращают селить уже после правления Веспасиана, а при Адриане, когда из-за возросшей стоимости земель для казны стало более приемлемым выплачивать премию наличными, практика наделения ветеранов землей прекратилась и вовсе.

Предполагается, что каждые два года из одного легиона увольнялись 150–200 ветеранов, среднее количество солдат, увольнявшихся из одной преторианской когорты в начале I в. составляло около 30 человек, а из одной городской когорты — 18. Таким образом, общее количество выходивших в отставку солдат, ожидавших земельных наделов, могло варьироваться от 3350 до 7350 человек. Понятно, что государство не располагало необходимым количеством земель, чтобы обеспечить ими всех увольняющихся. Таким образом, выбор, который каждый ветеран мог сделать между missio agraria и missio nummaria, часто был чисто теоретическим.

5 000 денариев (20 000 сестерциев) для преторианцев.

В то время как изначально размер премии приблизительно равнялся жалованью, которое легионер получал за 14 лет, в начале III в. он был эквивалентен жалованью за 7–8 лет. Размер премии преторианцев при Каракалле, возможно, был увеличен до 8 250 денариев.

MHM — missus honesta missione — формула, обозначавшая ветерана, получавшего почетную отставку.

Что касается городских и преторианских когорт, то здесь, несомненно, военные трибуны играли аналогичную роль, насколько мы можем судить об этом по тому факту, что демобилизованные Вителлием преторианцы сдавали им свое оружие (Tac., Hist., II, 67).

Начиная с эпохи Флавиев этот иммунитет распространялся только на тех членов семьи, которые жили вместе с ветераном.

Декурионами назывались члены муниципальных советов.