Об архаических военных порядках Карфагена известно мало и вдобавок только косвенно, на основании классических источников и весьма фрагментарных данных археологии. Но вряд ли мы ошибемся, если предположим, что пунийские вооруженные силы долго сохраняли многие примитивные черты и компоненты, которые восходили к финикийским[5] структурам (например, колесницы)[6].

В греческих городах-государствах существовала теснейшая связь между политическими правами и военными обязанностями: народное собрание изначально не было ничем другим, как войском граждан, созванным для политического волеизъявления. В Карфагене мы не видим ничего подобного. Это объясняется прежде всего тем, что военная деятельность мало привлекала народ, имевший ярко выраженные меркантильные наклонности и предпочитавший получать прибыль от торговли и навигации, а не в виде захваченной в бою добычи. В самом деле, пунийцы всегда желали, чтобы война, особенно если она обходилась дорого (во всех смыслах), была короткой, и без особых печалей примирялись с потерями при ее неблагоприятном исходе. Хотя Карфаген был городом многолюдным, однако его географическое положение ограничивало политику активных завоеваний: ему необходимо было снаряжать частые экспедиции в весьма удаленные страны, это неизбежно влекло за собой большие потери в среде граждан и подрывало коммерцию, которую, наоборот, пунийцы желали развертывать, открывая новые рынки.

На войны карфагеняне смотрели исключительно с точки зрения их полезности и стоимости, то есть с точки зрения экономической. Такой подход обусловил их внешнеполитическую доктрину. Однако он не воспрепятствовал появлению черт аутентичного империализма (пусть и меркантильного по своей природе). Даже напротив, экономический подход к войнам долгое время оказывал определяющее влияние на все отношение пунийцев к состоянию и размерам их военной организации (по крайней мере, того, что касалось сухопутных вооруженных сил).

По своему составу пунийская армия не отличалась от многих других армий античного города-государства. Она состояла из самих карфагенян (граждан), их подданных, живших на подконтрольных Карфагену территориях, союзников и, наконец, наемников. Но пропорции, соответствовавшие каждой из этих частей, были отличными от эллинских или римской армий. К тому же все карфагенские солдаты получали жалованье, так же как, вероятно, и выдачи в натуральном виде. Поэтому не всегда легко установить четкую дистанцию между различными категориями военнослужащих.

Наемники в пунийской армии впервые упоминаются во время большого похода в Сицилию в 480 г. В дальнейшем, на протяжении всей истории африканской республики они составляли очень важный и многочисленный компонент в ее вооруженных силах, которые в конечном итоге приобрели характер в высшей степени гетерогенный, объединяя под своими знаменами контингенты, происходившие из разных секторов Соедиземноморья[7]: африканцев (ливийцев), нумидийцев, берберов из внутренних территорий, дававших прекрасную легкую кавалерию, корсов, сардов, балеаров, славившихся своим умением в использовании пращей, галлов (особенно многочисленных в последний период войн с Римом), лигуров, иберов, греков. Наемниками были также субальтерн-офицеры, которые происходили из различных национальных контингентов, жили вместе со своими соплеменниками и разделяли с ними все тяготы службы.

В греческом мире сложилось мнение (см., например, Polyb., Hist., VI, 52, 3–4; Diod., Bibl., V, 38, 3), сохранявшееся, как кажется, на протяжении всей античной эпохи, что пунийцы были недостаточно мужественными для того, чтобы участвовать в войнах. Однако такое суждение выглядит предвзятым, по крайней мере, определенно, что невоинственный народ не смог бы прийти к идее обновления своей военной организации, реформировав ее по образцу эллинской, сделав основным видом войска вооруженных сил тяжелую пехоту гоплитского типа. Диодор Сицилийский сообщает, что еще до битвы при Кримисе[8] карфагеняне создали из граждан, отличавшихся знатностью и доблестью, «Священный отряд» (Diod., Bibl., XVI, 80, 4; XX, 10, 6; 11, 1). Это подразделение было, как представляется, имитацией знаменитого фиванского «Священного отряда» — наглядное свидетельство того, что африканская республика старалась идти в ногу с самыми значимыми достижениями эллинской военной науки.

Вместе с тем «реформаторство» карфагенян на протяжении длительного периода было лишено какой-либо оригинальности и имело, по сути, исключительно подражательный характер по отношению к греческой модели. Возможно, это происходило потому, что карфагенянам не хватало эмоциональной сопричастности к феномену войны, который, в отличие от греков, они старались исключить из повседневной жизни. Подобное желание ощущалось особенно остро после крупных военных неудач.

Одним из таких событий стало сражение при Кримисе, в котором участвовал цвет карфагенского воинства: 70 000 человек, согласно данным источников. Лучшую часть его составлял «Священный отряд» — 2500 (по версии Диодора Сицилийского) или 10 000 (по версии Плутарха) отборных гоплитов с белыми щитами. «...Тело у них, — передает Плутарх, — было защищено железным панцирем, голова покрыта медным шлемом, и, выставляя вперед огромные щиты, они легко отбивали удары копий» (Plut., Timol., 27, 28; пер. С. П. Маркиша). Если верить греческому историку, то тяжесть карфагенских лат была столь значительной, что те, кого противник сбивал с ног, могли подняться лишь с очень большим трудом.

Однако попытка опереться в борьбе за Сицилию на собственное гражданское ополчение дорого обошлась пунийцам: их войска были наголову разбиты эллинами под командованием Тимолеонта. «Говорят, — сообщает Плутарх, — что из десяти тысяч павших [пунийских солдат. — Авт.] три тысячи были карфагеняне — к великой скорби их города. Ни знатностью рода, ни богатством, ни славою никто не мог сравниться с погибшими, а с другой стороны, не было еще на памяти карфагенян случая, когда бы в одной битве они лишились стольких граждан: пользуясь обычно услугами наемников — ливийцев, испанцев и нумидийцев, — они расплачивались за свои поражения чужою бедой. О высоком положении убитых греки узнали по снятым с них доспехам: собирая добычу, никто и смотреть не хотел на медь и железо — так много было серебра, так много золота» (Plut., Timol., 28, 29; пер. С. П. Маркиша)).

Страшное поражение при Кримисе привело к тому, что карфагеняне на законодательном уровне приняли постановление в будущем не подвергать опасности жизни граждан, но привлекать иноземных наемников, особенно греков (Diod., Bibl., XVI, 80–81).

Таким образом, карфагенские граждане были полностью освобождены от военной повинности, если речь не шла о защите африканских владений[9]. По сути, после катастрофы, постигшей пунийские войска при Кримисе, Карфаген вернулся к традиционной системе комплектования вооруженных сил, возможно, с той разницей, что его тяжелая пехота теперь формировалась по большей части из греков. В рядах сухопутных карфагенских армий (такая ситуация сложилась, по крайней мере, к середине III в. до н. э.) граждане республики остались только в качестве высших офицеров и главнокомандующих, избиравшихся в среде аристократии.

Впрочем, никаких глубинных изменений в карфагенской военной организации битва при Кримисе не произвела, и спустя три десятилетия (310 г.) пунийская армия, встретившая высадившегося в Африке Агафокла, ничем не отличалась от той, что противостояла в Сицилии Тимолеонту. Карфагеняне не стали ждать подкреплений из провинций и от союзников и собрали из собственных граждан армию, по одним данным, в 30 000 человек (Iust., Hist., XXII, 6, 5; Oros., Hist., IV, 6, 25), a по другим — 40 000 (Diod., Bibl., XX, 10, 5) пешего войска, 1000 всадников и 2000 колесниц. Лучшую часть пехоты образовывали 1000 гоплитов «Священного отряда», который занимал правый фланг карфагенского построения. Перед фронтом фаланги пунийцы разместили колесницы и всадников (Diod., Bibl., XX, 10, 6). Если размещение колесниц (очевидно, серпоносных) против вражеской пехоты выглядит достаточно традиционным[10], то совершенно непонятным в данном случае представляется положение конницы, в которой у карфагенян был решительный перевес над греками и которая оказалась бы намного более полезной, если бы заняла место на флангах пунийской армии. Но, очевидно, нужно было дождаться появления Ксантиппа, прежде чем карфагенские полководцы научились бы использованию охватного маневра. Как бы там ни было, сражение завершилось новым поражением пунийцев, оставивших на поле боя около 1000 (а по другим сведениям, более 6000) своих граждан против 200 греков (Diod., Bibl., XX, 13, 1)[11].

Событием, оказавшим сильнейшее влияние на организацию, структуру и тактику карфагенских вооруженных сил, стало столкновение с новым противником, познакомившим пунийцев с самыми последними достижениями эллинистической военной мысли. Этим противником стал эпирский царь Пирр, который высадился в Сицилии в 278 г., имея при себе 30 000 пехоты, 2500 конницы и 19 слонов (Plut., Pyrrh., 22)[12]. Очень скоро он отнял у карфагенян все их владения и стал уже набирать по городам гребцов, готовя флот для вторжения в Африку. Но этому масштабному предприятию не суждено было осуществиться: сицилийские греки, недовольные тяжелыми поборами и деспотизмом царя, перешли на сторону его противников карфагенян и мамертинцев. После того как в морской битве карфагенянам удалось разбить эпирский флот, Пирр был вынужден отказаться от своих амбициозных планов, навсегда оставить Сицилию и продолжить войну с римлянами в Италии (Iust., Hist., XXIII, 3).

Поразительное бессилие собственных сухопутных войск перед сравнительно небольшой эпирской армией заставило пунийцев в очередной раз задуматься о модернизации вооруженных сил. Несомненно, что карфагеняне (как несколько раньше римляне) должны были испытать состояние шока, увидев на поле боя слонов, перед которыми оказались бесполезны их колесницы и в страхе разбегались отряды наемников-варваров. Возможно, пунийцы были склонны приписать причину всех своих неудач именно наличию у Пирра гигантских животных. К тому же, живя в Африке, карфагеняне имели доступ к этому, как казалось, неисчерпаемому источнику военного могущества. Их дальнейшие шаги, предпринятые с целью повышения боеспособности своих армий, вполне логичны: познакомившись в Сицилии с боевыми слонами, карфагеняне отказались от использования серпоносных колесниц, сочтя их безнадежно устаревшим видом войска, и направили усилия на организацию собственной элефантерии[13]. Замена колесниц слонами представляется совершенно обоснованной: оба рода войск предназначались для выполнения одной и той же задачи (прорыва строя тяжеловооруженной пехоты противника), с которой слоны справлялись гораздо эффективнее колесниц. К тому же огромные четвероногие (чей вид и запах приводил в ужас лошадей) могли быть с успехом использованы против вражеской кавалерии, а также при штурме полевых укреплений противника[14]. О том, что слоны могли быть очень опасны для их собственных войск, карфагеняне вряд ли могли узнать на опыте столкновений с армией Пирра: за все то время, пока в Сицилии шли боевые действия, им не удалось убить, покалечить или захватить ни одного громадного зверя[15], а следовательно, они так и не нашли способа борьбы с этим новым для них боевым средством.

В то время, когда карфагеняне решились обзавестись элефантерией, в Северной Африке водилось большое количество слонов, как предполагается, различных подвидов. Поэтому трудно сказать точно, в какой области и каких именно животных отлавливали пунийцы.

Плиний Старший сообщает о слонах в восточной части Тингитаны (Plin., ЫН, V, 18). Согласно Геродоту, они населяли гористые области, лежащие к западу от реки Тритона (Herod., Hist., IV, 191). Стада огромных четвероногих обитали у подножья гор Атласа и в районе мыса Солоент[16], недалеко от столпов Геракла. Фронтин и Аппиан определенно утверждают, что пунийцы отлавливали слонов в Нумидии (Front., Strat., IV, 7, 18; App. Liv., IX, 34; cp. Polyb., Hist., XII, 3, 5; Plin., NH, VIII, 31). Все эти свидетельства античных авторов доказывают, что на западном побережье Северной Африки, находившемся в зоне внимания карфагенян, обитало достаточно много слонов. Однако активная деятельность человека и постепенное изменение климатических условий спровоцировали их прогрессивное исчезновение.

Гораздо меньше ясности возникает в вопросе о подвиде слона, использовавшегося пунийцами в военных целях. Флор пишет, что нумидийский царь Юба (60–46 г.) отлавливал слонов в ближайших лесах (Flor., Epit., II, 13). А Ювенал передает, что Ганнибал ехал верхом на «гетулийском» слоне (Iuven., Sat., Х, 151–153)[17]. Поэтому предполагается, что в военных целях карфагеняне использовали лесной подвид африканского слона, который обитал на территории, контролировавшейся ими или принадлежавшей союзным им племенам.

«Гетулийский» слон отличался характерным силуэтом с седловиной (прогибом) позади головы. Он имел развитые бивни и большие уши, однако, будучи менее крупным, чем африканский степной слон или азиатские подвиды, не превышал 2,5 м в высоту в холке[18]. Существует мнение, что скромные размеры этих животных препятствовали карфагенянам устанавливать на них башни[19]. Однако в действительности североафриканские лесные слоны были не настолько малы, чтобы не поднять башню с двумя или даже большим количеством легковооруженных солдат. Что касается башни (торакиона)[20], то, даже если бы она целиком была сделана из дерева, ее вес не превышал бы нескольких десятков килограммов.

Существуют вполне определенные указания источников, проливающие свет на этот вопрос. Так, согласно Плинию Старшему, в цирковых боях, устроенных Цезарем в свое третье консульство, на арену было выведено 20 слонов, на которых находилось 60 бойцов, то есть по три человека в башне (Plin., NH, VIII, 22). Это были нумидийские слоны, захваченные в битве при Тапсе (46 г.), поскольку у римлян тогда не было ни возможности, ни необходимости получать слонов из Индии.

Отметим, что использование торакионов нумидийцами в I в. до н. э. ([Caes.], Bell. Afr., 30) не только опровергает теорию о неспособности лесных слонов нести на себе подобные сооружения, но и вполне определенным образом свидетельствует в пользу того, что карфагеняне устанавливали башни на своих слонах: ведь только от них этому могли научиться и сами нумидийцы.

Обнаруженные терракотовые статуэтки эллинистического времени представляют африканских слонов[21], предположительно из армии Лагидов, с башнями на спинах; это вполне определенно свидетельствует в пользу того, что как минимум теоретическая возможность экипировать своих слонов подобным образом у карфагенян была: в качестве образца для подражания они могли взять снаряжение слонов, увиденных ими в армии Пирра.

Однако, вероятно, карфагеняне далеко не всегда (а может быть, даже достаточно редко) устанавливали на слонах торакионы, поскольку не видели в этом особой надобности. Слоны, как уже отмечалось, для них были прежде всего инструментом прорыва вражеского строя; карфагенским слонам не приходилось вступать в единоборство со слонами противника (как это случалось в войнах между сирийскими и египетскими царями), и не нужно было действовать совместно с легковооруженными отрядами. От огромных зверей требовались максимальная быстрота и подвижность. Башни на их спинах могли лишь ослабить (или вовсе погасить) стремительность их натиска; что касается воинов в башнях, то у них не только не было никакой возможности воспользоваться своим оружием, но даже более того, с большой вероятностью можно утверждать, что если бы во время бега животных людям удалось удержаться внутри торакионов, то при столкновении с вражеским строем их, скорее всего, выбросило бы силой толчка наружу.

Чтобы сделать натиск слонов еще более смертоносным, карфагеняне привязывали к их бивням копья (Sil. Ital., Punic., IX, 581).

У нас нет прямых указаний на то, что карфагеняне облачали своих слонов в броню, Однако тот факт, что в I в. до н. э. к подобному средству защиты прибегали нумидийцы ([Caes.], Bell. Afr., 72), позволяет утверждать, что этому они также научились от пунийцев.

Карфагенских корнаков античные историки обычно называют «индийцами» (Polyb., Hist., I, 40, 15; III, 46, 7; 11; XI, 1, 12). Однако не нужно заблуждаться в отношении смысла этого слова, которое превратилось в технический термин, использовавшийся для обозначения всех погонщиков слонов независимо от их этнической принадлежности (Veg., Epit., III, 24)[22]. Одеяние корнаков на монетах Баркидов из Испании наглядно свидетельствует об их неиндийском (нумидийском) происхождении[23].

Едва познакомившись с боевыми слонами в Сицилии, пунийцы очень быстро оценили преимущества нового вида войск и в дальнейшем всегда придавали ему большое значение. В Карфагене внутри городских стен были построены специальные стойла, в которых находилось 300 слонов (App., Lib., XIV, 95). Несомненно, где-то поблизости были образованы и загоны для дрессировки огромных зверей.

В начальный период существования карфагенской военной организации у африканской республики еще не сложились основы для формирования собственной школы полководческого искусства.

Высшее командование над армией возлагалось на представителя аристократии, экстраординарного магистрата, выбранного народным собранием. Однако многочисленные поражения, понесенные Карфагеном, заставляют предполагать, что получение этого ключевого поста зависело более от богатства и способности кандидата привлечь толпу, чем от его тактических и стратегических компетенций.

Командование армией было, безусловно, почетной миссией, которая, однако, была сопряжена с большим риском, поскольку на полководца, проигравшего сражение, правительство, следуя традиции, могло наложить всякого рода санкции и подвергнуть самым настоящим физическим наказаниям: его могли оштрафовать, отправить в отставку и даже приговорить к смерти. Карфагенская олигархия, которой принадлежала власть в государстве, с подозрением смотрела в сторону военных вождей, опасаясь, что кто-то из них попытается стать единоличным правителем. В этом отношении показательным может быть случай с Бомилькаром[24], на которого возлагали ответственность за понесенное от греков поражение и подозревали «в стремлении к тирании» (Diod., Bibl., XX, 12, 5–6; lust., Hist., XXII, 7, 7). «В наказание за это преступление распятый по решению карфагенян в центре форума на кресте, он явил для своих [соотечественников] страшное зрелище» (Oros., Hist., IV, 6, 32; пер. М. Ю. Тюленева; ср. Iust., Hist., XXII, 7, 8-11).

Страх, который возбуждала враждебность правящей верхушки, был таковым, что даже лучшие люди часто были вынуждены отказываться от командных постов, переживая за свое положение, имущество, жизнь (Diod., Bibl., XK 10, 4).

До начала Первой Пунической войны отчаянная борьба за Сицилию между эллинами и карфагенянами продолжалась не менее трех веков. В этой серии жестоких и кровопролитных конфликтов победа склонялась то на одну, то на другую сторону. Греческие полисы оказывались сильнее, когда выступали единым фронтом, либо объединившись в союз, либо подчинившись воле какого-нибудь харизматичного вождя. Но к началу III в., как кажется, чаша весов стала склоняться на сторону Карфагена: эллины исчерпали свои силы, сражаясь как с внешней угрозой, так и друг с другом за гегемонию или за свободу от нее. Собственные одаренные лидеры появлялись на политической сцене все реже, а те, что приплывали из-за моря, не всегда искренне следовали идеалам свободы и демократии. «Невоинственные» пунийцы, напротив, усилились так, что еще до начала противостояния с Римом были по своему военному потенциалу сопоставимы с самыми мощными государствами эллинистического мира. За прошедшие три столетия их военная организация эволюционировала в соответствии с самыми актуальными вызовами времени. Карфагеняне адаптировали эллинистическую модель структуры вооруженных сил, основным звеном которой была тяжеловооруженная пехота, сражавшаяся в правильном строю, они создали у себя элефантерию — один из самых эффективных на тот момент родов войск, их военно-техническая мысль достигла таких успехов, что греки были вынуждены признать их своими учителями и копировать созданные пунийцами метательные машины. Наконец, карфагеняне построили самый крупный и боеспособный в западном Средиземноморье военный флот. А поскольку экономически Карфаген был намного более развит, чем все его потенциальные противники (и не только они), то казалось, что при неблагоприятном стечении обстоятельств он сможет легко и быстро восполнять свои потери почти бесконечное количество раз.

Что могли противопоставить сицилийские эллины этой колоссальной военной мощи? Только свое мужество, которого у них оставалось все меньше.

Но в тот самый момент, когда карфагеняне уже были готовы пожинать плоды своих кровавых трудов, Рим объединил под своей властью Италию и предъявил претензии на обладание Сицилией. Первая война (264241 гг.) между двумя ведущими государствами Западного Средиземноморья была долгой и дорого обошедшейся обеим сторонам. Победа осталась за Римом. Однако столкновение с новым противником придало очередной импульс для развития карфагенской военной организации, которая переживает внезапные и удивительные метаморфозы. Какие культурные и социальные факторы способствовали пунийскому военному прогрессу и сделали его возможным, до конца остается невыясненным. Для этого процесса была важна длительная внутренняя эволюция Карфагена и его быстрая эллинизация, прежде всего эллинизация наиболее значимых и активных сторонников военных преобразований, которыми стали Баркиды.

Благодаря, возможно, также той сложной ситуации, которая сложилась в результате восстания наемников[25], обстановка внутри города претерпела глубокие изменения. Учитывая недоверчивость пунийской олигархии по отношению к чрезмерной власти главнокомандующих, важным показателем произошедшей эволюции стали законодательные инициативы, инспирированные Га-милькаром Баркой, итогом которых была появившаяся у армии возможность самой выбирать своего командующего (Polyb., Hist., I, 82, 4–5). Этот процесс (политический и культурный одновременно), возможно, впервые в карфагенской истории позволил пунийскому гению, уже достигшему высот в самых различных областях человеческой деятельности (мореплавании, торговле, науке, технике, скульптуре, живописи), проявить себя открыто также и в военной сфере.

Столкновение римлян со слонами Пирра. Рис. И. В. Кирсанова

Карфагеняне используют слонов для захвата лагеря восставших наемников (238 г.). Рис. И. В. Кирсанова

Ганнибал использует слонов во время штурма римского лагеря под Капуей (211 г.). Рис. И. В. Кирсанова

Реверс выпущенного в Испании карфагенского сикля, на котором изображен боевой слон. Лондон, Британский музей

Боевой слон, по изображениям на карфагенских монетах

Изображения африканских слонов с торакионами на спинах. Прорисовки Д. А. Синеокой

1 — терракотовая статуэтка птолемеевской эпохи из коллекции Фуке (Париж);

2 — терракотовая лампа из Александрии в виде фигурки африканского слона (II в. до н. э.)

Африканские боевые слоны с торакионами на спинах

1 — терракотовая статуэтка из Помпей, представляющая боевого слона, предположительно из птолемеевской армии. Неаполь, Национальный Археологический Музей; прорисовка Д. А. Синеокой;

2 — африканский боевой слон; реконструкция сделана на основе статуэтки из Помпей.

Воспроизведено по: Head D. Armies of the Macedonian and Punic Wars 359 BC to 146. Wargames Research Group, 1982. Р. 186

Военный флот всегда составлял красу и гордость карфагенских вооруженных сил. На протяжении долгого времени по своей мощи он превосходил флоты других государств региона и позволил пунийцам установить в западной части Средиземного моря самую настоящую талассократию.

В течение V в. пунийцы успешно развивали совершеннейшие мореходные концепции, а их адмиралы разрабатывали инновационные тактики в области морской войны. Карфагеняне овладели передовыми технологиями, позволявшими им осуществлять быструю постройку корабельных корпусов, в том числе посредством сборки панельных частей. Согласно Плинию Старшему (Plin., NH, VII, 56, 208), карфагеняне первыми создали тетреру (или квадрирему)[27], ставшую одним из наиболее распространенных типов средиземноморского военного судна.

Еще в конце IV в. карфагенский флот состоял преимущественно из триер (Diod., Bibl., ХХ, 9, 1), но уже в первой половине III в. его образовывали главным образом пентеры (квинквиремы)[28] — основной тип военных кораблей того времени. Во время противостояния с Римом за контроль над Сицилией пунийцы строили и более крупные суда, такие как гептеры (септриремы)[29].

В том случае, когда морское сражение разворачивалось по традиционной схеме, эскадра, распределенная между двумя крыльями и центром, маневрировала, стараясь заставить противника нарушить свой боевой порядок и разделиться на отдельные группы, уязвимые для атаки. Для нанесения таранного удара кораблю было необходимо развернуться таким образом, чтобы его нос оказался напротив борта вражеского судна. Подобное движение требовало умелых и слаженных действий экипажа, и карфагенские моряки были особенно искусны в приемах такого рода. Зато пунийцы мало практиковали абордажный бой, что в конечном итоге обеспечило римлянам решительный перевес в морском противостоянии с ними.

Не имевшие большого опыта в морских сражениях римляне стремились навязать противнику способ сражения, который был для них наиболее привычен. С этой целью ими был изобретен «ворон» (harpago corvus), который представлял собой подобие абордажного моста, перебрасывавшегося на вражеский корабль, чтобы вступить с противником в рукопашную схватку (Polyb., Hist., I, 21, 22).

«Вороны» устанавливались в носовой части корабля и могли вращаться во все стороны (Polyb., I, 23, 5; 10). Придуманное римлянами приспособление позволило им в первом же морском сражении при Милах (260 г.) нанести карфагенянам сокрушительное поражение, захватив или уничтожив 80 вражеских судов (Polyb., Hist., I, 23)[30].

Первая война с Римом, разворачивавшаяся в значительной степени как морской конфликт, нанесла мощнейший удар по военно-морскому потенциалу Карфагена. В течение этого времени карфагенский флот потерпел три поражения, а его единственная победа была одержана благодаря ошибке, допущенной вражеским командованием: римский адмирал напрасно не оказал должного почтения ритуалам, которые было положено совершить перед битвой, что обескуражило его моряков.

За время этой войны пунийцы потеряли около 500 пентер, в то время как их противник лишился 700 аналогичных кораблей (Polyb., Hist., I, 63, 6–7). Однако победа в итоге досталась Риму, который стал ведущей морской державой в западном Средиземноморье.

«Ворон». Рис. И. В. Кирсанова

Вторая Пуническая война началась на суше и закончилась на суше, что не может не удивлять, поскольку карфагеняне на протяжении всей своей истории были народом, чье существование было неразрывно связано с морем. Пунийцам так и не удалось восстановить силы своего флота и к началу решающего столкновения с Римом против 220 пентер и большого количества более мелких судов, которые находились в распоряжении противника, они могли выставить лишь сотню пентер и около 20 тетрер и триер[31].

Слабость карфагенского флота лишь до определенной степени можно объяснить тяжелой экономической ситуацией, сложившейся в африканской республике после поражения в войне и потрясений, вызванных восстанием наемников. Гораздо большее значение имела новая военная доктрина, разработанная Гамилькаром Баркой и предполагавшая уничтожить Рим в ходе сухопутной кампании, которая должна была развиваться стремительно и закончиться быстрой победой.

Не нужно также забывать, что экипажи военных судов комплектовались по большей части из самих карфагенян, поэтому любая неудача на море воспринималась гораздо более болезненно, чем гибель целых сухопутных армий. Страшные поражения, понесенные карфагенским флотом в первую войну, заставили пунийцев изменить стратегию своих действий на море. В течение второго конфликта с Римом они уже не собирали таких многочисленных флотилий, как это было ранее. Теперь пунийцы предпочитали отправлять на различные театры военных действий эскадры, насчитывавшие не более 50 кораблей. Исключение представляет только попытка карфагенян в 212 г. оказать помощь осажденным Сиракузам. Отправленный ими флот насчитывал 130 военных судов и 700 грузовых. Однако карфагенский адмирал, несмотря на то, что имел численное преимущество, не решился вступить в сражение с римлянами, признавая тем самым превосходство последних (Liv, Hist., XXV, 27, 5-13). В 210 г. римляне получили сведения, что карфагеняне снова готовят огромный флот, чтобы отвоевать Сицилию (Liv, Hist., XXVII, 5, 13). Однако эти слухи так и не подтвердились.

В конечном итоге доктрина Гамилькара Барки не оправдала себя: Рим оказался государством намного более устойчивым, чем это можно было предполагать. Крушение планов Ганнибала в Италии было вызвано отсутствием у него необходимой помощи из Карфагена: понеся серьезные потери в людях и лишившись всех боевых слонов, Ганнибал очень сильно нуждался в подкреплениях. Движение его армии на юг не имело целью завоевание каких-либо городов в Северной или Центральной Италии, поскольку удержать их все равно не представлялось возможным. Ганнибалу было необходимо занять какой-либо крупный порт, который связал бы его с родиной. Таким портом стали Локры, по собственной воле перешедшие на сторону карфагенян (Liv., Hist., XXIII, 30, 8). Пассивность Ганнибала после каннского триумфа была вызвана, по всей видимости, тем, что он ждал новых войск из Африки. Чтобы активизировать действия правительства, он отправил в Карфаген своего брата Магона. Сенат принял решение отправить в Италию 4000 нумидийских всадников и 40 слонов (Liv., Hist., XXIII, 13, 7). Но, как оказалось, эти силы было не так-то просто найти. Согласно Ливию, в 215 г. Магон все еще находился в Карфагене. К этому времени ему удалось собрать 20 000 пехотинцев, 1500 всадников и 20 слонов (Liv., Hist., XXIII, 32, 5). Однако этот корпус вместе с Магоном должен был отправиться в Испанию, где положение карфагенян очень сильно осложнилось (Liv., Hist., XXIII, 32, 11)[32]. Лишь некоторое время спустя в Локры прибыл Бомилькар с войсками и провиантом (Liv., Hist., XXIII, 41, 10). После чего Ганнибал смог продолжить войну в Италии. Контингент, присланный на помощь Баркиду, был достаточно крупным: в нем насчитывалось около 40 слонов (Liv., Hist., XXIII, 18, 6; XXVI, 5, 3). Поэтому слова о том, что Карфаген, а не Рим погубил Ганнибала, которые Ливий вкладывает в уста карфагенского вождя (Liv., Hist., XXX, 20, 3)[33], скорее всего, не соответствовали действительности. Правительство республики понимало всю важность италийского фронта, но не могло оставить без поддержки Испанию: ведь в случае если бы противник отнял карфагенские владения на Иберийском полуострове, то естественным образом он перебросил бы освободившиеся войска в Африку и угрожал самой метрополии. Именно это и произошло позднее.

Утратив господство на море, карфагеняне уже не имели никакой возможности регулярно обеспечивать подкреплениями армию Ганнибала. Политика морской изоляции Италии, проводимая Римом, дала блестящие результаты, и единственное, что могло предпринять правительство африканской республики, это приказать Гасдрубалу вторгнуться в Италию сухим путем.

Отсутствие необходимого количества кораблей помешало Ганнибалу под конец войны переправить в Африку всю свою армию. Он сумел перевезти только около 15 000 пехоты. Понятно, что если бы это были все силы, которыми он располагал в Италии, то римлянам не составило бы особого труда уничтожить их[34].

Поражение Карфагена во второй войне с римлянами поставило окончательный крест на его морском могуществе и навсегда лишило его статуса великой морской державы. После заключения мира пунийцы были обязаны выдать победителям все свои корабли. Как передает Ливий, было собрано 500 весельных судов различного типа. Сципион приказал отвести их в открытое море и сжечь (Liv., Hist., XXX, 43, 12). По условиям мирного договора, карфагенянам разрешалось оставить лишь одну эскадру из 10 триер для борьбы с пиратами.

План Карфагена. Воспроизведено по: Кораблев И. Ш. Ганнибал. М.: Наука, 1976. С. 375

Что касается портовых структур, то, как кажется, изначально карфагеняне использовали естественные укрытия, защищенные мысом. Но подобных мест примитивного причаливания очень быстро стало недостаточно после того, как произошел рост активности военной и торговой деятельности пунийцев, осуществлявшейся на море. Таким образом нужно было снабжать побережье новой инфраструктурой, как гражданского, так и военного назначения. Поэтому карфагеняне построили искусственный порт, делившийся на две соединявшиеся друг с другом части: четырехугольный бассейн, который был предназначен для коммерческих судов, и кольцевой — для военных. «Гавани Карфагена, — передает Аппиан, — были взаимносвязаны, так что можно было проплывать из одной в другую: вход же в них из открытого моря был шириной в 70 футов (22 метра), и запирался он железными цепями. Первая гавань была предоставлена торговым судам, и в ней было много различных причалов; во внутренней же гавани посредине был остров, и как этот остров, так и гавань были охвачены огромными набережными. Эти набережные были богаты верфями и доками, рассчитанными на 220 кораблей, и, помимо верфей, складами, где держалось все нужное для оснащения триер» (App., Lib., XIV, 95; пер. С. П. Кондратьева).

На средиземноморском побережье Северной Африки портами для карфагенского флота служили Утика и Гадрумет (именно сюда причалил Ганнибал после того, как покинул Италию), а также множество морских баз от Триполи до Танжера. Эти порты были очень активны в течение экспансии африканской республики. По большей части они соответствовали древним финикийским торговым факториям. Однако на пути к Столпам Геракла (Гибралтару) финикийцы, а затем карфагеняне обосновались также на островах (Балеарах, Мальте и др.), которые играли важную роль в экономической и политической жизни их империи, особенно во время войн с Римом.

Большую важность для пунийских военноморских сил имели сицилийские порты, в частности на Липарах (в районе Мессины) и Трапанах (на севере Марсалы). Кроме того, карфагеняне развернули различные морские базы на Сардинии (Polyb., Hist., I, 24, 6). Здесь главным портом в пунийскую эпоху был Каглиари на крайнем юге острова. Эта позиция позволяла контролировать товарообмен между Сицилией и Сардинией и наблюдать, хотя бы издалека, за Тиреннским морем. Каглиари предоставлял военную базу и прекрасный арсенал для пунийских флотов. Полибий также упоминает порт Сулкис на юго-западе острова.

Карфаген обзавелся морскими базами и в Испании, главным образом в Гадесе (Кадисе), на юге и в Новом Карфагене (Картахене), на юго-востоке полуострова. Эта последняя, основанная в 226 г., предоставляла замечательные условия; один пассаж Полибия (Polyb., Hist., III, 95, 2) свидетельствует о существовании здесь верфей для постройки судов.

Мы очень мало знаем конкретного о карфагенском военном кораблестроении, которое должно было выступать в качестве наследника финикийских традиций. Источники, которые говорят в основном о греческих и римских флотах, только косвенно упоминают о карфагенских судах. Пожалуй, единственная особенность конструкции карфагенских кораблей, о которой сообщают античные авторы, состояла в том, что у них имелось по 2 руля, за каждым из которых стоял свой кормчий (Aelian., Var. Hist., IX, 40). Известно также, что корабли карфагенян были палубными (крытыми) и что в начале Первой Пунической войны у римлян подобных судов еще не было (Polyb., Hist., I, 25, 5–9)[35].

Изучение карфагенских военных судов показывает многочисленные аналогии между различными техниками строительства, применяемыми в странах средиземноморского бассейна. Трудно определить, имел ли пунийский военный флот какие-то специфические черты или же был во всем подобен другим флотам своей эпохи[36].

Сохранившиеся изображения, представленные на стелах и медальонах, позволяют определить тип карфагенской галеры, родство которой с греческим кораблестроением очевидно. Наиболее часто встречающееся в источниках изображение карфагенского военного корабля — это триера (трирема)[37].

Триера была наиболее мощным военным судном в V в. — первой половине IV в. до н. э. Ее длина была не менее 35–38 м; ширина составляла от 5,5 м до 8 м. Подобный корабль мог идти как под парусом, так и на веслах. Идя под парусом, он развивал скорость до 7–8 узлов[38]. Во время сражения парус всегда убирали, чтобы от сотрясения, полученного во время столкновения с судном противника, рангоут не рухнул на собственный экипаж. Во время боя, когда триера шла только на веслах, она делала не более 5,5 узлов.

Главным оружием триеры был таран (греч. ἔμβολον, лат. rostrum). Им триера пробивала борт вражеского корабля, после чего гребцы давали задний ход и в образовавшуюся брешь устремлялась вода и неприятельское судно через недолгое время шло ко дну.

Осадка триеры была менее одного метра, поэтому она не могла слишком высоко подниматься над поверхностью воды: в противном случае судно опрокинулось бы, выполняя самый простой маневр. Зато триера не нуждалась в балласте, что выгодно отражалось на ее быстроходности, правда, чтобы развить большую скорость, команда должна была состоять из опытных гребцов.

На триере было три ряда гребцов, расположенных один над другим. Гребцы верхнего ряда назывались транитами; зигиты находились на среднем, таламиты на нижнем рядах; положение таламитов было самым невыгодным: в случае если корабль получал пробоину и начинал тонуть, у них почти не оставалось шансов на спасение. На одном борту триеры располагалось 27 таламитов, 27 зигитов и 31 транит[39]. Каждый гребец сидел на отдельной скамье (которая одним концом крепилась к шпангоутам, а другим опиралась на специальную подставку), управляя одним веслом.

Между скамьями левого и правого бортов оставался проход. Скамьи транитов были длиннее скамей гребцов двух нижних рядов. Длина скамьи, очевидно, определялась длиной весла: у транитов были самые длинные весла, а самые короткие — у таламитов.

Относительно устройства более крупных судов, использовавшихся карфагенянами, мы осведомлены гораздо хуже, поскольку на сегодняшний день не существует ни одного изображения корабля с более чем тремя рядами весел[40]. Никто из современных исследователей не считает, что существовали пяти-, шести- и семиярусные суда.

Согласно одной из точек зрения, античный корабль не мог иметь более трех рядов весел, поэтому более крупные корабли отличались от триеры только тем, что увеличивалось количество гребцов (таламитов, зигитов и транитов), сидевших на каждом весле: на тетрере на каждом весле сидело по 4 человека, на пентере — по 5, на гексере — по 6 и т. д. Другими словами, увеличивалась ширина, а не высота корабля. Однако в таком случае не совсем понятно, какой смысл был в увеличении количества гребцов на судне, если оно оставалось, по сути, той же самой триерой, да к тому же еще и проигрывало в скорости кораблю меньших размеров (то есть менее широкому)[41].

По другой гипотезе, на кораблях крупнее триеры использовалась комбинированная схема, при которой тетрера в действительности представляла собой двухъярусное судно (диеру, или бирему), на каждом весле которого сидело по два человека; пентера также имела два ряда весел: на нижнем ряду сидело по два гребца на весле, а на верхнем — по три. Суда такой конструкции были более широкими и прочными, чем триеры, и в то же время сила удара тарана у них оставалась столь же значительной, благодаря их большому весу[42].

Корабль с одним рядом весел (монера). Карфагенская мозаика III в. н. э. Прорисовка И. В. Кирсанова

Триера. Современная реконструкция.

Воспроизведено по: Снисаренко А. Б. Эвпатриды Удачи.

Трагедия античных морей. Л.: Судостроение, 1990. С. 160

Ростры, или корабельные тараны

1 — трезубый таран. Воспроизведено по: Sheffer J. De militia navali veterum. Ubsaliae: Excudebat Johannes Janssonius, 1654. P. 128;

2 — таран в виде головы вепря. Воспроизведено по: Снисаренко А. Б. Эвпатриды Удачи. Трагедия античных морей. Л.: Судостроение, 1990 С. 198;

3 — таран начала II в., предположительно принадлежавший триере из состава кипрского флота египетского царя Птолемея V (204–180 гг.) или Птолемея VI (180–145 гг.). Национальный военно-исторический музей Израиля. Прорисовка И. В. Кирсанова

Схема расположения весел на триере.

Воспроизведено по: Rougé J. La marine dans l'antiquité.

Vendôme: Presses Universitaires de France, 1975. Р. 99

Рисунок, изображающий карфагенский военный корабль. Воспроизведено по: Снисаренко А. Б. Эвпатриды Удачи. Трагедия античных морей. Л.: Судостроение, 1990. С. 223

Два варианта размещения рядов гребцов на пентере (в высоту и в ширину). Современная реконструкция. Воспроизведено по: Снисаренко А. Б. Эвпатриды Удачи. Трагедия античных морей. Л.: Судостроение, 1990. С. 226

До того как Баркиды стали играть важную роль в политических делах африканской республики, Карфаген никогда не содержал постоянной армии. Армии формировались только по случаю войны, после окончания которой они немедленно распускались. Ценить свою армию Карфаген начал лишь благодаря Баркидам и вследствие различных несчастий, постигших его в борьбе за Сицилию.

Во вторую войну с Римом карфагенские граждане стали образовывать намного более многочисленный корпус в рядах вооруженных сил, чем это было ранее. Из них комплектовался не только высший офицерский состав, но также основная часть тяжелой кавалерии и отдельные отряды тяжелой пехоты (Liv., Hist., XXIII, 29, 4); кроме того, из них же по-прежнему набирались экипажи флота.

Если конскрипция не касалась граждан, то она накладывалась со всей тяжестью на подданных африканской республики. Их не всегда легко отличить от союзников или наемников и, например, ливийцы (африканцы), населявшие близлежащие к Карфагену территории, поставляли свои контингенты во все три группы. Ливийцы образовывали значительную часть тяжелой карфагенской пехоты, из них же формировались различные отряды легкой пехоты.

На западе от Карфагена проживали нумидийцы и мавретанцы, которые были подчинены различным финансовым и военным повинностям в качестве подданных. Подданными Карфагена считались также жители Балеарских островов — древних зон сначала финикийского, а затем пунийского влияния.

Не совсем понятен статус рекрутов, происходивших из испанских владений Карфагена. Нет уверенности в том, что Ганнибал считал иберийцев подданными: матримониальная политика Баркидов (повторный брак Гасдрубала[44] и брак Ганнибала с местными принцессами) свидетельствует, что они стремились установить скорее альянс с автохтонными племенами.

Союзники, которых порой трудно отличить от подданных, были в соответствии с более или менее установленным договором, подчинены тем же военным обязанностям, что и эти последние. Но источники очень неточны в том, что касается способов рекрутирования и возмещения, которое предоставлял Карфаген за союзнические контингенты.

В качестве союзников во второй войне с Римом выступили нумидийцы, жившие между Зевгитаной (север современного Туниса) и Мавретанией (запад Алжира и север Марокко). Они были разделены на масаэсилов на западе и массилов на востоке и считались одними из наиболее боеспособных союзников Карфагена, но в то же время и наименее контролируемых[45]. Равным образом в качестве союзников служили в карфагенских войсках мавретанцы (Liv., Hist., XXIII, 29, 14), а также гетулы (Liv., Hist., XXIII, 18, 1)[46].

Согласно Полибию (Polyb., Hist., III, 33, 1213), карфагеняне получали солдат также из Метагонии, то есть от союзных городов, особенно расположенных на побережье восточного Марокко[47].

Наконец, уже воюя в Италии, Ганнибал заключил множество союзных договоров с галлами, проживавшими по обе стороны Альп, лигурами и с кампанскими городами (в частности, с Капуей), откуда его армия получила большое количество солдат[48].

Среди наемников в пунийских армиях были воины, происходившие из западных и восточных греческих государств, Иберийского полуострова, Кампании, Лигурии, Галлии, а также из Африки[49]. Рекрутированные в случае необходимости и при помощи имевшихся под рукой финансовых средств, наемники обязывались рисковать жизнями по контракту, действовавшему вплоть до конца войны. В этом письменном документе были также обозначены размер жалованья и премия, выплачиваемая семьям солдат в случае их гибели. Наконец он гарантировал бойцам хлеб и вино или денежную компенсацию, которая могла заменить выдачи в натуральном виде. Равным образом возможно, что тот же контракт предусматривал особые компенсации, связанные с порчей снаряжения или гибелью коня[50]. Жалованье, которое выплачивалось наемникам, зависело от качества их снаряжения.

Карфагенская военная система была достаточно гибкой и не ориентировалась на какой-то конкретный этнический элемент, а наемники представляли для республики практически неисчерпаемый резерв живой силы[51]. Поэтому пунийские армии, действовавшие на разных фронтах, очень сильно отличались друг от друга по своему составу. Ганнибал начал войну с армией, состоявшей из ливийцев, карфагенян, нумидийцев и испанцев; к тому же в его распоряжении были боевые слоны. Однако, достигнув Италии, он пополнял свои войска почти исключительно галлами, которые в битве при Каннах составляли не менее 50 % его армии. В конце войны, будучи оттесненным в Южную Италию и лишившись подкреплений из Карфагена, Баркид привлекал под свои знамена только туземное население, преимущественно бруттиев (Liv., Hist., XXX, 32, 6).

Армия Гасдрубала, перешедшего через Альпы, чтобы соединиться с братом, состояла из испанских ветеранов, галлов и лигуров (Liv., Hist., XXVII, 48, 5–7).

Однако чрезмерная зависимость от чужеземных контингентов создавала пунийцам множество неудобств, главным из которых было то, что наемные солдаты, не имея никакой идеологической связи с африканской республикой, были готовы в случае неблагоприятного, как им казалось, развития событий оставить поле боя, повернуть оружие против своих нанимателей или переметнуться к врагу. Собирая под своими знаменами людей столь различного происхождения, карфагенская армия должна была представлять собой пеструю мозаику народов, говоривших почти на всех языках средиземноморского мира. Это порождало весьма заметные сложности в управлении подобным организмом. Действительно, армия была организована по различным этническим группам, вокруг младших офицеров-некарфагенян, а высшие офицеры, представители пунийской аристократии, чтобы общаться с рядовым составом, должны были полагаться на услуги переводчиков. Подобная практика могла вызвать (иногда с умыслом) непонимание, которое всегда могло перерасти в открытый мятеж[52]. Античные авторы не упустили возможности, чтобы отметить эту слабость пунийской военной организации, так же как и непоколебимый патриотизм римлян, заставлявший их, несмотря ни на что, оказывать сопротивление Ганнибалу.

В период, отделяющий окончание первой войны с римлянами от начала второй, карфагенская военная организация претерпела весьма существенные изменения. Первое, что следует отметить, — это возрастание значения тяжеловооруженной пехоты, тенденция к которому обозначилась еще во времена борьбы с сицилийскими эллинами. Во Второй Пунической войне тяжелая пехота стала играть очень важную, порой определяющую роль. В отличие от предыдущей эпохи, она рекрутировалась в основном среди ливийцев и карфагенян.

В начале Второй Пунической войны тяжеловооруженные карфагенские пехотинцы были снаряжены по македонскому образцу: их главным оружием было длинное двуручное копье (сариса), а в качестве вспомогательного использовался короткий меч; доспехи состояли из бронзового шлема, льняного панциря или кольчуги, круглого щита меньшего размера, чем традиционный щит греческого гоплита, и бронзовых поножей.

В Хемту (Тунис) при раскопках трофея, возведенного, вероятно, в честь победы римлян и нумидийцев над карфагенянами (146 г.), был обнаружен фриз, на котором представлен панцирь (скорее всего, кольчуга) эллинистического типа, а также два типа щитов: один из них — овальный, аналогичный тем, которыми пользовались кельты и испанцы, другой — круглый, которым могли быть вооружены тяжеловооруженные пунийские пехотинцы.

B Италии, когда в руках у карфагенян оказалось большое количество захваченного римского снаряжения, Ганнибал принял решение перевооружить им своих ливийцев, которые в результате по внешнему виду в дальнейшем ничем не отличались от римлян (Polyb., Hist., III, 114, 1 4; Liv., Hist., XXII, 46, 4). Это произошло уже в самом начале похода.

У карфагенян явно ощущался недостаток собственной тяжелой пехоты, почему они вынуждены были прибегать к услугам наемников, в частности кельтиберов. Кроме того, те задачи, которые обычно выполняла тяжеловооруженная пехота, карфагеняне часто возлагали на галлов и испанцев (иберийцев), не имевших защитного снаряжения (по крайней мере панцирей), но способных сражаться, соблюдая сплоченный боевой порядок. Именно галльские и испанские отряды образовывали центр армии Ганнибала в битве при Каннах. Описание Ливия дает наглядное представление о том, как они были вооружены: «У галлов и испанцев щиты были вида почти одинакового, а мечи различные: у галлов очень длинные с закругленным клинком; у испанцев, которые в бою больше колют, чем рубят, — короткие и острые. Племена эти внушали особенный ужас и огромным ростом воинов, и всем их обличием: галлы, обнаженные до пупа, испанцы в туниках ослепительной белизны, окаймленных пурпуром» (Liv., Hist., XXII, 46, 5–6; пер. М. Е. Сергеенко; ср. Polyb., Hist., III, 114, 2–4).

Изображения испанских пехотинцев, соответствующие сделанному описанию, представлены на рельефе из Осуны (южная Испания). Воины показаны в коротих туниках; на головах — украшенные гребнем из конского волоса колпаки, сделанные из жил животных; в качестве основного средства защиты — большой овальный щит с продольным ребром, укрепленным умбоном; наступательным оружием служит фальката — изогнутый меч (имевший длину клинка около 45 см)[53] или прямой обоюдоострый «испанский меч» (gladius hispaniensis), который был принят на вооружение римскими легионерами. Кроме мечей испанцы могли быть вооружены кинжалами (также впоследствии заимствованными римскими легионерами).

Иберийцы использовали особый дротик, целиком состоявший из железа, который Ливий называет солиферрум (soliferrum)[54]. Длина такого оружия варьировалась от 1,5 до 2 м, а диаметр был около 1 см; узкий наконечник иногда снабжался шипами, разрывавшими края раны при извлечении его из тела. Назначение подобного оружия было аналогично римскому пилуму[55]: залп солиферрумов, производившийся приблизительно с расстояния 20 м от противника, был прелюдией к рукопашной схватке; благодаря большому весу солиферрумы легко пробивали щиты и панцири и производили замешательство в рядах врага, вызванное не только понесенными потерями, но и сильным психологическим эффектом.

Галлы во время Второй Пунической войны образовывали в карфагенских армиях один из самых многочисленных компонентов, поставляя отряды легкой и тяжелой пехоты, а также прекрасную кавалерию. На протяжении столетий галлы считались людьми чрезвычайно храбрыми и воинственными. Поэтому их воинские обычаи и вооружение неоднократно становились объектом внимания античных историков. «Некоторые из них, — пишет Диодор Сицилийский, — презирают смерть настолько, что устремляются навстречу опасностям обнаженными, в одном только поясе. Убитым врагам они отрубают головы и вешают их на шеи своих коней, а окровавленные доспехи врагов передают слугам и увозят военную добычу, распевая боевые песни и победный гимн» Diod., Bibl., V, 29, 2–4; пер. О. П. Цыбенко).

«Оружие [у них вот такое], — продолжает далее Диодор, — щиты — высокие, в человеческий рост, с особыми украшениями, на некоторых из которых выступают также искусно изготовленные медные изображения животных, и не только для красоты, но и для большей надежности. Шлемы — медные, с большими выступающими вокруг частями, благодаря чему носящие их выглядят исполинами: к некоторым из шлемов приделаны рога, к другим — чеканные протомы птиц или четвероногих животных. Боевые трубы у них необычайные и варварские: трубя в них, издают грозные звуки, напоминающие грохот сражения. Панцири — железные, кольчужные, однако некоторые полагаются только на данную от природы силу и сражаются обнаженными. Вместо короткого меча (ξίφος) они сражаются длинным мечом (σπάθη), который носят, подвесив на железной или медной цепи к правому бедру. Некоторые носят поверх хитона украшенный золотом или серебром широкий пояс. Впереди себя они выставляют копья, которые называют «ланкии», с железными наконечниками длиной в один локоть и более, а шириной — чуть менее дипалесты[56]. Мечи у них не меньше, чем дротики у других народов, а наконечники у дротиков больше, чем мечи. Некоторые из них выкованы прямыми, а некоторые — извилистыми по всей своей длине, чтобы не только наносить режущую рану, но и разрывать тело и при извлечении копья разрывать рану еще более» (Diod. Bibl., V, 30, 2; пер. О. П. Цыбенко).

«Галльское оружие, — дополняет сведения Диодора Страбон, — соответствует их [галлов. — Авт.] большому росту: длинный меч, висящий на правом боку, длинный прямоугольный щит в соответствии с ростом и «мандарис» — особый род дротика. Некоторые галлы употребляют также луки и пращи» (Strab., IV, 4, 3; пер. Г. А. Стратановского).

В качестве легкой пехоты в карфагенской армии использовали отряды ливийцев, вооруженных дротиками, пращами и кинжалами, а из защитного снаряжения имевших только небольшие круглые щиты (Diod., Bibl., III, 49, 4). Основным преимуществом этого рода войск было то, что он обладал очень широкими мобилизационными резервами.

Ливийцы, очевидно, считались подданными. Чужеземная легкая пехота вербовалась из нумидийцев, иберов и мавров. Полибий сообщает, что Ганнибал рекрутировал 4000 человек из лучших семей Нумидии. Тит Ливий (Liv., Hist., XXIII, 26, 11) и Аппиан (App., Liv., VII, 40) упоминают о маврах, сражавшихся дротиками. Кроме того, часть легкой пехоты формировалась из представителей различных галльских племен.

Испанские метатели дротиков были вооружены небольшими круглыми щитами — кетрами (cetrae) и использовали дротики, аналогичные римскому пилуму.

Легкая пехота вступала в дело главным образом в начале боя. Ее назначение состояло в том, чтобы измотать противника, нанести ему первые потери и моральный урон. Эффективная, чрезвычайно мобильная, она была особенно востребована в войнах, которые пунийцы вели в Африке, Испании и на Сардинии.

Во Второй Пунической войне тяжелая карфагенская кавалерия по своим качествам безусловно превосходила римскую. Она образовывала очень важный элемент в структуре карфагенских вооруженных сил: в сражении отряды тяжеловооруженных всадников обычно размещались на флангах армии; они вмешивались в сражение, чтобы произвести шоковый эффект и обычно именно они наносили по неприятелю решающий удар. Впрочем, подобный маневр стал применяться карфагенянами только после того, как он был с успехом проведен при Тунете Ксантиппом, а затем стал уже одним из структурообразующих элементов тактики Гамилькара Барки. Но только Ганнибал смог в полной мере оценить потенциал тяжелой кавалерии.

Первоначально этот вид войска формировался исключительно из карфагенских граждан. Однако в дальнейшем в его состав были включены галльские и иберийские контингенты. Карфагеняне, образовывавшие подразделения тяжелой кавалерии, имели мечи и копья, а из защитного вооружения — шлемы и панцири; у галлов были мечи, копья, щиты, шлемы и иногда кольчуги.

Не меньше во Вторую Пуническую войну прославились легковооруженные карфагенские всадники. Лучшей легкой конницей своего времени считались нумидийцы. Они могут быть разделены на две категории: подданные (Polyb., Hist., III, 33, 15) и союзники (например, нумидийцы Массиниссы).

Обычно у нумидийцев не было защитного снаряжения, за исключением небольших круглых щитов. Однако Ливий утверждает (Liv., Hist., XXII, 48, 2), что в битве при Каннах нумидийские всадники (по крайней мере, какая-то их часть) носили панцири (loricae). Возможно, нумидийцы получили их из добычи, доставшейся пунийской армии после битвы при Тразименском озере.

Из наступательного оружия у каждого воина было легкое копье, 2 или 3 дротика и короткий меч (Diod., Bibl., III, 49, 4). Нумидийский всадник не пользовался седлом и управлял конем при помощи простой веревки, накинутой на его шею, и другой, которая охватывала челюсть животного, образуя примитивную уздечку. Иногда обходились даже без последней, подавая команды легкими ударами древка копья по шее лошади. Подобный способ был очень удобен, когда столкновение с противником шло на определенной дистанции, ограничиваясь перестрелкой. Однако всадники не имели возможности подобраться к неприятелям на более близкое расстояние, особенно когда те криками и резкими движениями стремились испугать их лошадей.

Нумидийская кавалерия была необычайно маневренной и, сверх того, умела выполнять сложные тактические движения. Нумидийцы специализировались на изматывании противника: они стремительно атаковали его, забрасывали дротиками (применяя в случае необходимости тактику карусели), а потом также поспешно отступали. Одно из традиционных предназначений нумидийских всадников состояло в том, что их использовали как приманку, чтобы завлечь неприятеля в ловушку (Polyb., Hist., III, 71, 10; ср. Sil. Ital., Punic., IV, 510). Хотя у каждого всадника было не более трех дротиков, этого вполне хватало, чтобы посеять беспорядок и панику в рядах противника.

Кроме нумидийцев в качестве легковооруженных всадников карфагеняне использовали также иберийцев. Последние носили традиционный головной убор, делавшийся из жил животных, и белую тунику, в качестве наступательного оружия использовали дротики, копье и фалькату; средством защиты им служила кетра.

По-прежнему очень большое значение в структуре пунийских вооруженных сил имела элефантерия. Слоны придавали пунийским армиям прочности, которой им порой очень не доставало. Четвероногие великаны считались самым ценным элементом армии, поэтому в случае крайней опасности пунийские полководцы стремились в первую очередь спасать именно их, жертвуя, если придется, остальными войсками (Liv., Hist., XXVII, 19, 1). В конечном итоге карфагенское золото могло творить чудеса, быстро восполняя потери в пехоте и кавалерии, но даже оно было не способно воскресить павших слонов.

Количество слонов, принимавших участие в сражениях на стороне карфагенских армий в первой войне с Римом и в период между войнами, было очень велико. Первое упоминание о карфагенских слонах относится к 262 г., когда Ганнон высадился в Сицилии с армией, в составе которой было 60 огромных зверей. Из них 30 были убиты и 3 ранены в двух сражениях с римлянами (Diod., Bibl., XXIII, fr., 8; cp. Polyb., Hist., I, 19, 2).

У Ксантиппа было 100 слонов. Одержав победу над римлянами при Тунете, карфагеняне отправили в Сицилию новую армию, в которой было уже 140 слонов (Polyb., Hist., I, 38, 3). Но она была наголову разбита под Панормом (252 г.), а все слоны в качестве трофея достались победителям.

К концу Первой Пунической войны карфагеняне смогли восполнить потери, понесенные своей элефантерией. Когда вспыхнуло восстание наемников, они бросили против них более сотни слонов (Polyb., Hist., I, 74, 3). Расправившись с мятежниками, пунийцы начали масштабное завоевание испанских территорий. Определенно успеху этого предприятия способствовало неизменное присутствие в их армиях слонов. Согласно Диодору, у Гасдрубала Красивого, возглавившего после гибели Гамилькара карфагенские силы в Испании, было 50 000 пехоты 6000 всадников и 200 боевых слонов (Diod., Bibl., XXV, fr. 12). Однако к началу новой войны с Римом в Испании оставалось всего 58 слонов: 37 из них отправились с Ганнибалом в Италию, а 21 остался в составе сил, защищавших карфагенские владения на Пиренейском полуострове (Liv., Hist., XXI, 22, 1–3).

На протяжении всей второй войны с Римом, вплоть до того момента, пока Сципион не высадился в Африке, в составе одной пунийской армии никогда не было больше 40 слонов[57]. По всей видимости, уменьшение численности карфагенской элефантерии было связано с резким увеличением интенсивности военных действий, проходивших сразу на нескольких театрах (в Италии, Испании, Сицилии, Африке). Сам этот факт предполагал разделение сил элефантерии на несколько частей и практически исключал возможность создания экспедиционной армии, подобной тем, что в первую войну отправлялись в Сицилию. Кроме того, возросшей военной активности неизбежно сопутствовало прогрессивное увеличение потерь в поголовье гигантских животных, погибавших не только от оружия неприятеля, довольно быстро научившегося приемам борьбы с ними, но и от непривычного для них климата.

Уменьшение количества слонов заставило командующих армиями использовать их более бережно и не пытаться применять в качестве тарана против стоящей в правильном строю тяжелой пехоты. Теперь слонов стали чаще размещать на флангах, получая таким образом возможность препятствовать действиям вражеской кавалерии, или держать в резерве и вводить в бой в зависимости от требований тактической необходимости. Слоны по-прежнему оставались весьма эффективным средством, использовавшимся для штурма лагерных укреплений.

Уменьшение количества слонов, находившихся в распоряжении военачальника, делало весьма актуальной проблему увеличения боевой мощи каждого отдельного животного. Несомненно, что, решая именно эту задачу, греческие инженеры пришли в свое время к идее устанавливать на спинах слонов торакионы, в которых могли бы размещаться стрелки и метатели дротиков. Башня превращала огромного зверя в еще более грозное и опасное средство борьбы как с пехотой, сражавшейся в рассыпном строю, так и с кавалерией противника. В этом отношении интересно уже упоминавшееся сообщение Плиния Старшего о боях, показанных народу Цезарем: в первый раз 20 слонов сражались с 500 пехотинцами, а во второй — на животных были установлены башни с тремя бойцами в каждой, и слоны бились с 500 пехотинцами и таким же количеством всадников (Plin., NH, VIII, 22). Другими словами, считалось, что сила четвероногого гиганта возрастала как минимум вдвое, если он нес на себе башню с воинами внутри. Поэтому нет ничего странного, что сведения о башнях на карфагенских слонах относятся именно к периоду Второй Пунической войны. Возможно, Ганнибал был первым, кто осознал возникшую проблему и решил вернуться к идее башен. О них, в частности, сообщается в комментарии Суды (Suda, 0, 438), источником для которого, вероятно, послужил пассаж из не-сохранившейся части «Истории» Полибия[58].

Еще одно заметное новшество, касающееся боевых слонов, традиция приписывает Гасдрубалу, брату Ганнибала. В ходе второй войны с Римом карфагеняне болезненно ощутили, что слоны представляли собой оружие обоюдоострое и могли нанести своим боевым порядкам урон больший, чем противнику: испуганные или раненые, они поворачивали назад и бежали, не слушая команд корнаков и не щадя никого на своем пути. Согласно Титу Ливию, чтобы не допустить такого варианта развития событий, Гасдрубал придумал способ быстрого умерщвления вышедшего из повиновения слона. Для этого каждому погонщику были розданы долото и молоток. Когда этого требовала необходимость, погонщик должен был умертвить зверя, поставив долото у основания его черепа и изо всех сил ударив молотком (Liv., Hist., XXVII, 49, 1–2).

Карфагенские пехотинцы-граждане.

Воспроизведено по: Head D. Armies of the Macedonian and Punic Wars 359 BC to 146. Wargames Research Group, 1982. Р. 141, 143

Фриз с триумфального памятника в Хемту, содержащий изображение карфагенского оружия (Тунис)

Изображение иберийского пехотинца на рельефе из Осуны

Иберийская фальката, обнаруженная в иберийском некрополе в Альменедилле. Мадрид, Археологический музей

Иберийские пехотинцы.

Реконструкция сделана на основе рельефа из Осуны. Воспроизведено по: Head D. Armies of the Macedonian and Punic Wars 359 BC to 146. Wargames Research Group, 1982. Р 146

Галльские воины.

Воспроизведено по: Head D. Armies of the Macedonian and Punic Wars 359 BC to 146. Wargames Research Group, 1982. Р. 153

Галльские щиты

Галльские мечи.

Воспроизведено по: Brunaux J.-L., Lambot B. Guerre et armement chez les Gaulois (450-52 av. J.-C.). Paris: Errance, 1987. P. 86, 111, 121

Галльские шлемы.

Воспроизведено по: Brunaux J.-L., Lambot B. Guerre et armement chez les Gaulois (450-52 av. J.-C.). Paris: Errance, 1987. P. 133

Галльские музыкальные инструменты и штандарты

1 — трое музыкантов, играющих на карниксах; прорисовка изображения на пластине E котла из Гундеструпа (Дания); III–I в. до н. э. Воспроизведено по: Brunaux J.-L, Lambot B. Guerre et armement chez les Gaulois (450-52 av. J.-C.). Paris: Errance, 1987. P. 113;

2 — музыкант, играющий на карниксе. Воспроизведено по: Head D. Armies of the Macedonian and Punic Wars 359 BC to 146. Wargames Research Group, 1982. Р. 154;

3 — галльский трубач; труба воспроизводит образец, изображенный на статуе «Умирающего галла». Воспроизведено по: Head D. Armies of the Macedonian and Punic Wars 359 BC to 146. Wargames Research Group, 1982. Р. 154;

4 — галльский знаменосец; реконструкция основана на рельефе из Бормио (северная Италия);

5 — галльские штандарты; реконструкция основана на рельефе триумфальной арки в Оранже (Франция). Воспроизведено по: Head D. Armies of the Macedonian and Punic Wars 359 BC to 146. Wargames Research Group, 1982. Р. 154

Легковооруженная карфагенская пехота.

Воспроизведено по: Head D. Armies of the Macedonian and Punic Wars 359 BC to 146. Wargames Research Group, 1982. Р. 145, 146, 148, 151, 153

1, 2 — нумидийские дротикометатели;

3 — ливийский дротикометатель;

4 — балеарский пращник;

5 — иберийский дротикометатель;

6 — галльский дротикометатель

Карфагенская тяжелая конница.

Воспроизведено по: Head D. Armies of the Macedonian and Punic Wars 359 BC to 146. Wargames Research Group, 1982. Р. 143, 154, 175

1 — всадник из числа карфагенских граждан;

2 — ливийский (ливифиникийский) тяжеловооруженный всадник;

3 — испанский всадник с двумя возможными вариантами щитов;

4 — конь, снаряженный по-испански

Галльская конница

1, 2 — знатные галльские воины;

3 — рядовой галльский воин;

4 — конь, снаряженный по-галльски

Раненый всадник, возможно, нумидийский вождь или по крайней мере член царской семьи. Терракотовая статуэтка (III в. до н. э.). Париж, Лувр

Нумидийская кавалерия.

Воспроизведено по: Head D. Armies of the Macedonian and Punic Wars 359 BC to 146. Wargames Research Group, 1982. Р. 146, 175

Испанские всадники.

Воспроизведено по: Head D. Armies of the Macedonian and Punic Wars 359 BC to 146. Wargames Research Group, 1982. Р. 149, 151

Медный трехдисковый панцирь. Обнаружен в могильнике в Ксур эс-Сафе, приблизительно в 30 км от Сусы (северо-восток Туниса). На кирасе представлено рельефное изображение Минервы, над которым располагаются два щита. Кираса определенно была сделана в Кампании (Италия), но дата ее изготовления требует уточнения. Обычно считают, что она принадлежала одному из наемников Ганнибала. Однако она могла попасть в Африку в качестве добычи. Тунис, Национальный музей Бардо

Пришедший в ярость боевой слон сбрасывает на землю торакион. Рис. И. В. Кирсанова

Битва при Метавре (207 г.).

Карфагеняне убивают вышедших из повиновения слонов. Рис. И. В. Кирсанова

Стремительное возрастание военной мощи Карфагена в действительности было вызвано желанием пунийцев противостоять могущественному врагу, который не только ограничивал пределы их экспансии, но и потенциально мог угрожать самому существованию их государственности. Этим врагом был Рим, в союзе с которым карфагеняне когда-то боролись против Пирра.

Выйдя победителем в Первой Пунической войне, Рим превратился в самое сильное государство во всем Средиземноморье, обладавшее наиболее совершенной военной организацией, когда-либо существовавшей в античности. Основой римских вооруженных сил была тяжелая пехота, состоявшая из легионов[60]. Каждый легион делился приблизительно на 30 более мелких тактических единиц, называвшихся манипулами; манипул был способен действовать независимо от остального построения, наступать и отходить в соответствии с необходимостью, возникавшей на поле сражения. Манипул состоял из 2 центурий и 40 легковооруженных пехотинцев поддержки, называвшихся велитами[61].

Боевое построение легиона представляло собой три линии манипулов (по 10 в каждой линии). Первая линия была образована из 10 манипулов гастатов, каждый численностью 160 человек (120 легионеров и 40 велитов). Вторая линия состояла из 10 манипулов принципов, имевших такой же состав, что и манипулы гастатов. В третьей линии находились 10 манипулов триариев по 60 легионеров, поддержанных в свою очередь 40 велитами на каждый манипул[62]. Первая и вторая состояли из 1600 человек каждая, третья линия из 1000 человек, а легион насчитывал в общей сложности 4200 человек.

Манипулы выстраивались с определенными интервалами, таким образом, что манипулы, второй линии оказывались напротив интервалов в первой линии, а манипулы третьей — напротив интервалов второй; подобное размещение было необходимо для того, чтобы осуществлять передвижения как в глубину, так и в ширину, что позволяло образовать сплошное построение или произвести быструю замену сражающихся отрядов.

На каждый легион полагалось по 300 всадников, которые образовывали 10 отрядов (по 30 человек), называвшихся турмами, в свою очередь делившихся на три декурии (по 10 человек).

Всадники рекрутировались из числа состоятельных граждан, способных приобрести необходимое снаряжение и содержать коня. В отличие от легионной пехоты, римская кавалерия часто демонстрировала на поле боя весьма низкую эффективность.

В 493 г., после сражения у озера Регилл, выигранного у коалиции из восьми латинских городов, Рим заключил с латинской лигой так называемый Кассиев договор (Fœdus Cassianum), юридически оформивший римское господство над Лацием[63]. Это соглашение создало базу для политического и военного альянса Рима сначала с латинянами, а затем с другими италийскими народами, рассчитанного на длительное существование, при котором Рим всегда находился в доминирующей позиции. В момент мобилизации консулы приказывали союзным городам присылать установленные воинские контингенты: пехоты столько же, а кавалерии в три раза больше, чем выставлял Рим.

Военная организация союзников, по всей вероятности, была идентична римской. Союзническая пехота была организована в когорты численностью 500–600 человек, обычно этнически однородные (Liv., Hist., XXV, 14, 4; XXXIII, 36, 10).

Состав манипула гастатов (или принципов) легиона, согласно описанию Полибия. Воспроизведено по: Cascarino G. L'esercito romano. Armamento e organizzatione. Vol. I: Dalle origini alla fine della repubblica. Rimini: Il Cerchio Iniziative Editoriale, 2007. Р 78

Состав манипула триариев.

Воспроизведено по: Cascarino G. L'esercito romano. Armamento e organizzatione. Vol. I: Dalle origini alla fine della repubblica. Rimini: Il Cerchio Iniziative Editoriale, 2007. Р 79

Состав турмы.

Воспроизведено по: Cascarino G. L'esercito romano. Armamento e organizzatione. Vol. I: Dalle originialla fine della repubblica. Rimini: Il Cerchio Iniziative Editoriale, 2007. Р. 84

Согласно описанию Полибия, гастатам предписывалась паноплия, состоявшая из шлема, нагрудника, длинного щита, одного наголенника, меча и двух пилумов. Принципы имели аналогичное вооружение. Таким же образом были вооружены и триарии, с той только разницей, что вместо пилума у них было копье (Polyb., Hist., VI, 23).

Наиболее распространенный тип шлема легионера (так называемый тип Монтефортино)[64] имел характерную коническую форму. Он был сделан из достаточно толстой бронзовой пластины в процессе последовательной ковки.

Шлем имел навершие полусферической формы, которое было наполнено внутри свинцом и просверлено; в отверстия вставлялись три пера красного или черного цвета (вероятно, гуся или лебедя) длиной приблизительно в один локоть (около 45 см); предполагалось, что благодаря подобному украшению солдат казался противнику более высоким.

Шлем имел нащечники, в нижней части которых большими железными заклепками крепились кольца, предназначенные для подбородочного ремня.

Основная часть имеющихся литературных, иконографических, археологических свидетельств сходится в том, что наиболее распространенными типами защиты корпуса легионера в III–II вв. до н. э. были медная пластина (часто две: нагрудная и спинная) и кольчуга.

Медный нагрудник — наиболее древний вид доспеха — имел, согласно Полибию, пядень (около 23 см) в ширину и длину; поэтому считается, что он был квадратным; тем не менее большинство обнаруженных экземпляров представляют собой диски.

В том случае, когда диски (или пластины) носились парой, они были скреплены кожаными ремнями или четырехугольными пластинками, соединенными шарнирами.

Те из легионеров, кто имел более высокий доход, могли позволить себе носить вместо нагрудника железную кольчугу. Кольчуги республиканской эпохи имеют длину почти до середины бедра, снабжены короткими рукавами и наплечниками U-образной формы.

Кроме нагрудников и кольчуг римляне использовали бронзовые панцири в виде мужского торса (часто с ярко выраженной атлетической мускулатурой). Однако подобный вид доспеха, как из-за веса, так и из-за значительной стоимости, оставался, по всей вероятности, привилегией небольшого круга высокопоставленных офицеров. Ко всему прочему, такие панцири были плохо приспособлены для быстрых передвижений на поле боя, требовавшихся от легионера.

Среди защитного вооружения легионера Полибий называет также поножи (Polyb., Hist., VI, 23, 9); Вегеций утверждает, что наголенник носили только на правой ноге, поскольку в бою она оставалась не прикрыта щитом (Veg., Epit., I, 20).

Согласно тщательному описанию Полибия (Polyb., Hist., VI, 23, 2–6, щит легионера был длиной 4 фута (около 118 см) и шириной 2,5 футов (около 74 см). Он изготавливался из двух накладывавшихся друг на друга слоев досок, соединенных бычьим клеем; снаружи щит обтягивался сначала холстом, потом телячьй кожей. По верхнему и нижнему краям для усиления была добавлена металлическая окантовка, в то время как многочисленные изображения и несколько археологических находок (Полибий не упоминает об этой детали) свидетельствуют, что вдоль внешней поверхности щита по центру было укреплено деревянное ребро, служившее для увеличения прочности и отклонявшее фронтальные удары. В центре ребра крепился железный умбон. Щит держали с помощью рукоятки, горизонтально размещенной позади умбона, выпуклость которого образовывала углубление для кисти руки.

Римский пилум III–II вв. до н. э. представлял собой тяжелое метательное копье, наконечник которого соединялся с древком посредством металлического стержня; длина последнего для этой эпохи варьировалась от 26,8 до 73 см; длина древка была около трех локтей, то есть 133,2 см (Polyb., Hist., VI, 23, 9)[65]. Форма наконечников могла быть пирамидальной, листовидной или ланцетовидной. Две части пилума (металлическая и деревянная) были намертво соединены двумя или иногда даже тремя железными штырями или заклепками.

Хотя в некоторых редких случаях (Plut., Ant., 45) пилум можно было использовать как ударное копье, он был прежде всего метательным оружием. Современные испытания показали, что пилум мог легко пробивать дерево толщиной 2 или даже 3 см. Длина металлической части была продумана таким образом, чтобы наконечник, пробивая щит, поражал неприятеля даже в том случае, когда тот держал его на максимально возможном удалении от тела.

Триарии, как уже отмечалось, вместо пилумов имели копья, длина которых составляла 9 футов (2,70 м).

В III в. римляне использовали различные виды мечей (в том числе и фалькату), однако наиболее распространенным мечом легионеров был уже упоминавшийся gladius hispaniensis. Это было чрезвычайно эффективное оружие, приспособленное для нанесения как рубящего, так и колющего удара. Длина клинка такого меча могла доходить до 70 см, а ширина варьировалась от 4,5 до 5,5 см.

Полибий (Polyb., Hist., VI, 23, 6–7) описывает меч как фундаментальный элемент паноплии гастататов, принципов и триариев: «Кроме щита в состав вооружения входит меч, который носят у правого бедра и называют иберийским. Он снабжен крепким, прочным клинком, а потому и колет превосходно и обеими сторонами наносит тяжелый удар».

В качестве дополнительного оружия легионеры имели кинжалы. Корни этого оружия, по всей вероятности, также иберийские. Полибий не упоминает о кинжале, возможно, потому, что последний еще не был широко распространен в войсках или же считался предметом личным, не представлявшим значительного военного интереса.

Клинок кинжала длиной в среднем 30 см имел ланцетовидную форму; рукоять обычно была металлической с круглым навершием, часто искусно обработанным; с клинком она соединялась при помощи заклепок. Кинжал обычно носили на левом боку.

Наступательное оружие велита состояло из как минимум двух дротиков и меча, такого же, какой был у легионеров. Древко дротика имело в длину два локтя (около 90 см), а его наконечник — пядень (около 23 см); наконечник делался таким тонким, что гнулся после первого же удара, поэтому противник не мог воспользоваться дротиком в своих целях (Polyb., Hist., VI, 22, 4). Главным элементом защитного снаряжения велита был щит. «Щит сколочен крепко и для обороны достаточно велик, — пишет Полибий. — По виду он круглый и имеет три фута в поперечнике[66]» (Polyb., Hist., VI, 22, 2–3). На голове велиты носили простую шапку, иногда шлем. Для покрытия головы могли использовать также волчью шкуру («или что-нибудь в этом роде»), служившую опознавательным знаком, по которому командиры могли отличить в бою храбрых от малодушных (Polyb., Hist., VI, 22, 3–4).

Типичное вооружение римской кавалерии вплоть до периода Пунических войн оставалось довольно легким. Полибий (Polyb., Hist., VI, 25, 3–7) отмечает, что ранее всадники были лишены панцирей и сражались без панцирей, «опоясанные передниками». Основным средством защиты им служил небольшой щит, сделанный из бычьей кожи. Имевшиеся у них копья были очень тонкими и хрупкими, с одним-единственным наконечником; такое копье становилось непригодным для использования после первого же удара.

Впоследствие римляне переняли эллинское кавалерийское вооружение (Polyb., Hist., VI, 25, 3). Всадники получили тяжелые копья с наконечниками на обоих концах древка, испанский меч и прочные деревянные щиты. На памятнике Эмилию Павлу в Дельфах римские всадники представлены облаченными в кольчуги, в то время как на алтаре Домиция Агенобарба на голове всадника изображен типичный беотийский шлем, характерный для македонской кавалерии.

Шлем легионера III–II вв. до н. э. (тип Монтефортино). Воспроизведено по: Cascarino G. L'esercito romano. Armamento e organizzatione. Vol. I: Dalle origini alla fine della repubblica. Rimini: Il Cerchio Iniziative Editoriale, 2007. Р. 104, 105)

1 — общий вид шлема;

2 — способ крепления подбородочного ремня

Профили римских шлемов (типа Монтефортино) III–II вв. до н. э.

Воспроизведено по: Cascarino G. L'esercito romano. Armamento e organizzatione. Vol. I: Dalle origini alla fine della repubblica. Rimini: Il Cerchio Iniziative Editoriale, 2007. Р. 109

1 — нагрудник (диаметр 23 см); Асколи-Писено, Национальный музей;

2 — спинная пластина (диаметр 19,5 см); Кьети, Национальный музей;

3 — спинная пластина (диаметр 24,5 см); Перуджа, Национальный музей;

4 — две возможные системы фиксации нагрудной и спинной пластин

Защитные пластины и системы их крепления. Воспроизведено по: Cascarino G. L'esercito romano. Armamento e organizzatione. Vol. I: Dalle origini alla fine della repubblica. Rimini: Il Cerchio Iniziative Editoriale, 2007. Р. 125, 126

1 — гастат; 2 — принцип; 3 — триарий

Легионеры эпохи Пунических войн.

Воспроизведено по: 1, 3 — Goldsworthy A. Roman Warfare. London: Cassell, 2000. Р. 50; 2 — Head D. Armies of the Macedonianand Punic Wars 359 BC to 146.Wargames Research Group, 1982. Р 157

Общий вид кольчуги республиканской эпохи.

Воспроизведено по: Cascarino G. L'esercito romano. Armamento e organizzatione. Vol. I: Dalle origini alla fine della repubblica. Rimini: Il Cerchio Iniziative Editoriale, 2007. Р. 129

Реконструкция щита, описанного Полибием. Воспроизведено по: Cascarino G. L'esercito romano. Armamento e organizzatione. Vol. I: Dalle origini alla fine della repubblica. Rimini: Il Cerchio Iniziative Editoriale, 2007. Р 133, 134

Щит из Фаюма. Каир, Египетский музей.

Воспроизведено по: Bishop M. C., Coulston J. C. N. Roman Military Equipment from the Punic Wars to the fall of Rome. London: Batsford, 1993. Р. 58, fig. 28

Легионеры со щитами, аналогичными описанному Полибием. Деталь рельефа алтаря Домиция Агенобарба. Париж, Лувр. Прорисовка И. В. Кирсанова

Археологические находки металлических частей пилумов III–II вв. до н. э.

Воспроизведено по: Cascarino G. L'esercito romano. Armamento e organizzatione. Vol. I: Dalle origini alla fine della repubblica. Rimini: Il Cerchio Iniziative Editoriale, 2007. Р. 139

Различные типы пилумов III–II вв. до н. э. и дротик велитов. Современная реконструкция. Воспроизведено по: Cascarino G. L'esercito romano. Armamento e organizzatione. Vol. I: Dalle origini alla fine della repubblica. Rimini: Il Cerchio Iniziative Editoriale, 2007. Р 137

Наконечники и подтоки римских копий.

Воспроизведено по: Bishop M. C., Coulston J. C. N. Roman Military Equipment from the Punic Wars to the fall of Rome. London

1 — внешний вид клинка римского меча (II в. до н. э.);

2 — римский меч; современная реконструкция

Испанский меч (gladius hispaniensis). Воспроизведено по: Cascarino G. L'esercito romano. Armamento e organizzatione. Vol. I: Dalle origini alla fine della repubblica. Rimini: Il Cerchio Iniziative Editoriale, 2007. Р. 142; 143

Римские кинжалы

1 — кинжалы, обнаруженные в Нуманции.

Воспроизведено по: Bishop M. C., Coulston J. C. N. Roman Military Equipment from the Punic Wars to the fall of Rome. London: Batsford, 1993. Р. 56, fig. 24;

2 — кинжал с ножнами; современная реконструкция.

Воспроизведено по: Cascarino G. L'esercito romano. Armamento e organizzatione. Vol. I: Dalle origini alla fine della repubblica. Rimini: Il Cerchio Iniziative Editoriale, 2007. Р. 144

Велиты. Воспроизведено по: Goldsworthy A. Roman Warfare. London: Cassell, 2000. Р. 50; Head D. Armies of the Macedonian and Punic Wars 359 BC to 146. Wargames Research Group, 1982. Р. 160

1 — до эпохи Пунических войн;

2 — III–II вв. до н. э.

Римские всадники, согласно описанию Полибия. Воспроизведено по: Head D. Armies of the Macedonian and Punic Wars 359 BC to 146. Wargames Research Group, 1982. Р 160, 161

Римские армии республиканской эпохи полагались главным образом на превосходство своей тяжелой пехоты, уделяя меньше внимания кавалерии и пешим легковооруженным отрядам специального назначения. Бой обычно начинался с беспокоящих атак велитов, имевших целью поколебать сплоченность первых шеренг вражеского боевого порядка. Не менее важной задачей велитов было скрыть общий вид построения собственной армии и замаскировать передвижения, совершавшиеся у них в тылу, затрудняя тем самым принятие неприятелем своевременных контрмер. После того как велиты отходили, следовал первый энергичный натиск гастатов, которые производили залп пилумов и тут же набрасывались на противника с мечами. Если гастаты были не в состоянии прорвать строй врага, они отступали, сохраняя порядок, проходя между манипулами принципов, которые выдвигались вперед и повторяли атаку. В случае, когда им также не удавалось добиться успеха, они могли в порядке отступить за линию триариев. Выражение «ad triarius redire» («дойти до триариев») было синонимом критической ситуации; оно означало, что в распоряжении командования оставался последний резерв, используя который можно было переломить ситуацию в свою пользу.

Как отмечалось, у гастатов и принципов было по 2 пилума (Polyb., Hist., VI, 23), из которых один был более легким. По всей вероятности, этот последний бросали в первую очередь с 20 или 30 м расстояния от фронта вражеского построения, в то время как более тяжелый пилум метали не более чем с 15 или 20 м.

После метания пилумов легионер вступал с врагом в ближний бой. Полибий, анализируя разницу между легионом и македонской фалангой (Polyb., Hist., KVIII, 30), подчеркивает, что римский воин располагал в среднем пространством в 6 футов (около 1,80 м) в ширину и столько же футов в глубину (то есть вдвое больше, чем фалангит, сражающийся в сомкнутой формации), как для того, чтобы он мог свободно действовать в рукопашной, так и для того, чтобы он мог метать дротики, не рискуя ранить впередистоящего товарища. Свободное пространство, существовавшее между двумя легионерами, было таким образом равным как минимум 3 футам (около 90 см). Разумно будет предположить, что такая диспозиция поддерживалась только в начальной фазе развертывания и что в момент столкновения с неприятелем расстояния неизбежно должны были сокращаться, особенно для того, чтобы избежать опасных пустот; в любом случае задние шеренги имели задачу закрывать и при случае занимать разрывы, возникавшие между бойцами первых шеренг.

Во время рукопашной схватки легионеры наносили мечами в основном колющие удары, иногда единственно возможные во время тесного соприкосновения с противником.

Легионеры забрасывают противника пилумами.

Рис. И. В. Кирсанова

Переход к рукопашной схватке.

Рис. И. В. Кирсанова

Расстояния между легионерами в боевом строю.

Воспроизведено по: Cascarino G. L'esercito romano. Armamento e organizzatione. Vol. I: Dalle originialla fine della repubblica. Rimini: Il Cerchio Iniziative Editoriale, 2007. Р. 97

Согласно исторической традиции, во время Первой Пунической войны спартанский наемник Ксантипп научил карфагенян охватному маневру македонского типа и в битве при Тунете (255 г.) нанес поражение вплоть до этого непобедимым римским легионам. Этот маневр породил настоящую революцию, произведшую резкий скачок в военном искусстве.

После неудач в борьбе с римлянами на сицилийском театре военных действий карфагенское правительство отправило вербовщиков в Элладу, которые вернулись с большим количеством наемников. В их числе был и Ксантипп. Полибий передает, что это был «человек лаконского воспитания, превосходно испытанный в военном деле» (Polyb., Hist., I, 32, 1). Ничего более о личности Ксантиппа нам неизвестно: неожиданно появившись на исторической сцене он также неожиданно исчез за ее кулисами. Мы можем лишь допустить, что, судя по тактическим познаниям, Ксантипп был не просто офицером младшего или среднего уровня, но ему уже доводилось командовать на поле боя значительными воинскими контингентами и, возможно, даже выступать в качестве самостоятельно действовавшего полководца. Его умелое использование боевых слонов свидетельствует о знакомстве с этим родом войск, что было неудивительно, поскольку цари Македонии, в том числе Пирр[68], активно использовали огромных зверей в своих балканских кампаниях. Последний, в частности, имел в составе армии 24 слона, когда в 272 г. совершил поход на Пелопоннес и безуспешно пытался захватить Спарту (Plut., Pyrrh., 26; 20). Таким образом, под «испытанностью» Ксантиппа в военном деле нужно, по всей видимости, понимать его опыт именно как тактика; не исключено, что лаконец уже заслужил определенное реноме у себя на родине и был приглашен в Карфаген не в качестве обычного кондотьера, но как военный советник.

В самом деле, зная, что «один мудрый совет стоит множества рук» (Polyb., Hist., I, 35, 4), пунийцы должны были искать в Элладе не только солдат, но и опытных офицеров, чьи навыки в сложившейся ситуации были бы для них чрезвычайно полезны. Поэтому назначение Ксантиппа на пост главнокомандующего могло предполагаться изначально, и именно ради этого он и прибыл в Карфаген.

После того как Ксантипп узнал, при каких обстоятельствах были разбиты пунийские армии, он понял, что они «понесли поражение не от римлян, но от себя самих, благодаря неопытности своих вождей» (Polyb., Hist., I, 32, 1–2). Свои соображения спартанец изложил на военном совете карфагенским военачальникам, объяснив им, в чем, согласно его мнению, была причина постигших их неудач, и предложил собственную стратегию ведения военных действий. В частности, Ксантипп советовал выбирать для совершения переходов, стоянок и сражений только ровную местность, которая позволила бы пунийцам с наибольшей эффективностью использовать свою кавалерию и слонов[69]. Признав доводы лакедемонянина убедительными, карфагеняне вручили ему верховное командование и армию, состоявшую из 12 000 человек пехоты, 4000 всадников и около 100 слонов (Polyb., Hist., I, 32, 4–9).

Прежде чем вести свои войска в бой, Ксантипп должен был соответствующим образом обучить их, чтобы из разнородной массы они превратились в монолитный и слаженно действующий организм, способный выполнить на поле боя поставленные перед ним задачи. «Он вывел войско из города, — пишет Полибий, — и выстроил его в порядке, когда начал передвигать с места на место отдельные части и командовать по правилам военного искусства, карфагеняне поняли огромную разницу между опытностью его и неумелостью прежних вождей...» (Polyb., Hist., I, 32, 7).

Решающее столкновение между противниками произошло в 255 г. возле Тунета (совр. Туниса). Римская армия под командованием консула Марка Аттилия Регула насчитывала, согласно одним данным, 15 000 человек пехоты и 500 всадников, согласно другим — 30 000 солдат (Polyb., Hist., I, 2529; Diod., Bibl., XXIII; Liv., Epit., XVII; App., Pun., I, 3; Flor., Epit., II, 2; Eutrop., Brev., II, 21, 1–2). Римляне использовали обычное для них построение тяжелой пехоты. Изменена была только плотность и глубина манипулов, чтобы с большим успехом отразить атаку слонов. Вероятно, Регул подвел как можно ближе друг к другу манипулы гастатов, принципов и триариев и разместил их не в шахматном порядке, а друг за другом. В результате римский строй получился короче карфагенского, зато плотнее и глубже. Перед фронтом легионов образовали завесу велиты; на флангах расположилась кавалерия (Polyb., Hist., I, 33, 9; App., Pun., I, 3; Front., Strat., II, 2, 11).

Ксантипп поставил в центре своего боевого порядка фалангу карфагенских граждан, а впереди нее (очевидно, на достаточно большом расстоянии) — слонов; справа и слева от гоплитов он разместил отряды легковооруженной пехоты (наемников); фланги армии образовывала кавалерия, которую карфагенский полководец выдвинул немного вперед по отношению к линии фронта фаланги (Polyb., Hist., I, 33, 6–7)[70].

Ход сражения представляется в основе линейным и достаточно простым для реконструирования. Бой начал Ксантипп, бросив в атаку слонов и кавалерию. Регул ответил, двинув вперед свои войска. Карфагенская конница, благодаря своему численному перевесу, очень скоро обратила римлян в бегство на обоих флангах (Polyb., Hist., I, 34, 3). Римской пехоте удалось добиться частичного успеха: желая избежать нападения слонов, ее левый фланг отклонился в сторону и ударил по наемникам, стоявшим справа от карфагенской фаланги; не выдержав этого натиска, те бросились бежать; римляне устремились за ними и преследовали их до самого лагеря.

Однако оставшуюся часть римской пехоты, на которую была направлена вся мощь атаки слонов, постигла катастрофа: гигантские звери опрокинули велитов и со всей яростью обрушились на легионы. Из-за плотности римского боевого порядка слоны не смогли сразу же разорвать его[71]. Некоторым из легионеров удалось даже пробиться между ними, однако, оказавшись за спинами животных, они увидели перед собой стройные ряды карфагенской фаланги, еще не вступившей в сражение. В то же самое время пунийская конница атаковала оставшиеся без прикрытия легионы с флангов.

Не в силах сопротивляться противнику, наседавшему на них с трех сторон, римляне обратились в бегство. Поскольку сражение происходило на открытой равнине, то почти все они были перебиты неприятельскими всадниками или раздавлены слонами. Спастись удалось только консулу с отрядом в 500 солдат, но и их спустя некоторое время захватили в плен. «...Тот самый Марк, — назидательно замечает Полибий, — который незадолго перед тем не оказал побежденному ни пощады, ни снисхождения, теперь сам приведен был к неприятелю и вынужден был молить его о собственном спасении» (Polyb., Hist., I, 35, 2–3). Из всей римской армии в живых осталось 2000 солдат, которые в начале сражения заставили бежать наемников. Карфагеняне потеряли около 800 человек из числа наемников, подвергшихся нападению левого крыла пехоты противника (Polyb., Hist., I, 34)[72]. «Один человек и один совет его сокрушили полчища, которые казались испытанными и неодолимыми, превознесли государство, которое со всей очевидностью повергнуто было во прах, и подняли упавший дух воинов», — такую оценку деятельности Ксантиппа дает Полибий (Polyb., Hist., I, 35, 5–6). Однако столкновение, произошедшее при Тунете, в действительности имело намного более глобальные последствия, чем представлялось греческому историку. Эта битва оказала определяющее влияние на формирование полководческого искусства Гамилькара Барки, которое было в дальнейшем усвоено, развито и доведено до совершенства его сыном Ганнибалом. Существование преемственности военных максим, так сказать, наследственной в роде Баркидов, представляется практически несомненным. Гамилькар и Ганнибал — крупнейшие фигуры, представляющие эту традицию, были связаны посредством концептуальной неразрывной линии не только друг с другом, но и с самим Ксан-типпом. Цицерон ошибается, когда утверждает, что в битве при Тунете Гамилькар был «императором», а Ксантипп стоял во главе войска (Cic., De officiis, III, 26, 99). В то время Гамилькар был еще слишком молод и мог служить в карфагенской армии в лучшем случае младшим офицером. Но когда много лет спустя Гамилькару придется выбирать наставника в военном деле (doctor armorum) для Ганнибала, он будет искать его именно среди спартанцев и пригласит Сосила, который последует за своим воспитанником в Италию и станет его историографом. Успехи карфагенского полководца в борьбе с римлянами более поздняя традиция будет связывать с советами, которые давал ему его учитель (Nep., Hann., 95; Veg., III, praef.). Параллелизм между фигурами двух спартиатов показывает, что выбор Гамилькара был не только неслучаен, но и связывает его с Ксантиппом (похоже, ставшим для него образцом для подражания в плане разработки тактических решений) и, таким образом, делает зримой связь между Ксантиппом и Ганнибалом, которая проявляется еще более выпукло и наглядно при анализе сценариев сражений последнего.

Битва при Тунете.

Слоны начинают атаку на центр римской армии.

Рис. И. В. Кирсанова

Битва при Тунете.

Слоны опрокидывают строй римской пехоты.

Рис. И. В. Кирсанова

Битва при Тунете.

Карфагенская кавалерия наносит удар во фланг легионам.

Рис. И. В. Кирсанова

1 — первоначальная диспозиция;

2 — Ксантипп посылает в атаку кавалерию и слонов;

3 — велиты Регула рассеяны; его кавалерия отступает; однако левое крыло его пехоты, избежав столкновения со слонами, атакует наемников, стоящих справа от фаланги Ксантиппа;

4 — левое крыло римской пехоты обращает в бегство наемников; слоны прорывают римский порядок в центре, а кавалерия наносит ему удар с тыла.

Схема сражения при Тунете

Если сведения источников упоминают о Ксантиппе как о протагонисте в одной-единственной кампании, а по сути как о победителе в одной-единственной битве, то о Гамилькаре Барке[73] мы имеем намного больше информации. Еще будучи молодым человеком, под занавес Первой Пунической войны он получил командование в Сицилии. «До его прибытия, — передает Корнелий Непот, — дела карфагенян на суше и на море шли плохо; он же, где бы ни появлялся, никогда не уступал врагу, не давал ему возможности чинить вред и, напротив, часто, когда представлялся случай, нападал сам и всегда выходил победителем. Так и получилось, что, когда пуны потеряли почти все свои владения в Сицилии, он так удачно оборонял Эрикс, что военные действия в этом месте как будто застыли на мертвой точке» (Nep., Hamilc., 1; здесь и далее пер. Н. Н. Трухиной). Под конец жизни Гамилькар отправился в Испанию, где, «покорив самые большие и воинственные племена, он обеспечил оружием, людьми и деньгами всю Африку» (Nep., Hamilc., 4). По словам Непота, Гамилькар уже планировал поход в Италию, однако погиб в сражении с одним из иберийских племен.

Но ни рассказы о бесчисленном количестве мелких столкновений в Сицилии, ни сообщения об успехах в Испании не могут дать нам представление о характерных чертах тактики Барки. Однако внести некоторую ясность в этот вопрос нам позволяет анализ трех больших эпизодов, произошедших во время войны карфагенян с восставшими наемниками (240–238 гг.). Речь идет о битве при Баграде, блокировании мятежников в Прионе и об окончательной победе над силами восставших под командованием Матоса.

В сражении при Баграде (240 г.) карфагенский полководец обязан своим успехом великолепному скоординированному движению, выполненному всеми частями его армии. Ситуация, сложившаяся накануне столкновения, была следующей. Восставшие наемники осадили Карфаген, который связывала с остальной частью Африки лишь узкая, покрытая холмами полоска земли. Чтобы полностью блокировать город с суши, осаждавшие заняли эти холмы сторожевыми постами. Путь, который вел из города в Африку, в нескольких местах пересекала река Баград[74], непереходимая вброд из-за обилия воды. Но через реку был наведен мост, у которого мятежники построили укрепление для надзора за переправой. Таким образом, пунийцы не имели никакой возможности получить помощь от своих африканских союзников. Выход из затруднительного положения был найден Гамилькаром, обнаружившим, что, когда в определенном направлении дует сильный ветер, то воды Ба-града отступают и у самого устья реки образуется переход (Polyb., Hist., I, 75, 8). Дождавшись благоприятного момента, карфагенский полководец вывел свою армию, насчитывавшую около 10 000 солдат и 70 слонов (Polyb., Hist., I, 75, 3), из города и направился к мосту. Впереди его походной колонны шли слоны, за ними конница и легковооруженные отряды, а арьергард образовывала тяжелая пехота.

Заметив маленькую армию неприятеля, предводитель наемников Спендий приказал десятитысячному отряду напасть на нее из предмостного укрепления, а второй отряд численностью в 15 000 человек должен был поспешно выступить на соединение с первым со стороны Утики. Когда Гамилькар увидел, что восставшие с жаром бросились в атаку, он приказал слонам, кавалерии и легковооруженным войскам развернуться и отступать, в то время как колонна тяжелой пехоты должна была сделать полуоборот и перестроиться, образовав боевой порядок, обращенный фронтом к нападавшим.

После этого слоны, кавалерия и легкая пехота встали справа и слева от фаланги. В это время оба вражеских корпуса были в зоне видимости карфагенской армии, но еще не успели соединиться. Ошибочно решив, что маневр карфагенян был признаком охватившего их страха, восставшие стремительно продвигались вперед, не соблюдая никакого порядка. Это обстоятельство, а также несогласованность в действиях атакующих (двигавшихся из-под Утики и от моста через Баград) обернулись для них жестоким поражением. Войска из-под Утики атаковали первыми, но были с легкостью отражены пунийцами. Отступая в беспорядке, они натолкнулись на двигавшийся от моста через Баград и спешивший вступить в бой второй корпус. Но и его постигла та же незавидная судьба. «Неожиданная перемена движения [карфагенян. — Авт.], — пишет Полибий об этой битве, — поразила ливиян, и они, только что преследовавшие неприятеля, в беспорядке и врассыпную теперь отступали и бежали. При этом одни из них наталкивались на задние ряды, сбивали их с ног, гибли сами и губили своих же; большинство было раздавлено напиравшею с тыла конницею и слонами. Ливиян и наемников пало около шести тысяч человек, взято в плен около двух тысяч» (Polyb., Hist., I, 76, 2-11).

После понесенного поражения мятежники стянули отовсюду силы и вновь вступили в сражение с армией Гамилькара. Карфагеняне и на этот раз одержали победу — благодаря тому что слоны, как пишет Полибий, «прекрасно сражались» (Polyb., Hist., I, 78, 11). В произошедшем столкновении было уничтожено 10 000 восставших и около 4000 взято в плен (Polyb., Hist., I, 78, 12). Силы мятежников еще не были сломлены, и они даже осадили Карфаген. Однако Гамилькар стал препятствовать подвозу съестных припасов в лагерь врагов. Это вынудило их снять осаду.

Некоторое время спустя 50 тысяч восставших выступили в новый поход. Из страха перед слонами и конницей карфагенян они избегали равнин и старались захватывать гористые местности и ущелья. Пунийцы неоднократно наносили неприятелю урон, пока наконец не заперли его в местности под названием Прион. Когда повстанцы были доведены голодом до изнеможения, Гамилькар окружил их слонами и приказал всех уничтожить. Около 40 000 человек было в тот день растоптано ногами огромных животных или изрублено мечами карфагенских солдат (Polyb., Hist., I, 84–85). Вскоре после этого у города Лептин между восставшими и карфагенянами произошла решительная битва (237 г.). Мятежники были окончательно разбиты; большинство из них пало в сражении, а их предводитель Матос был взят в плен (Polyb., Hist., I, 87–88).

Для понимания тактических установок Гамилькара особую важность представляет первое столкновение, поскольку второе было искусно проведенной осадной операцией, которая имела целью взять противника измором, а о третьем у нас нет никакой конкретной информации.

Оценить реальные тактические способности пунийского вождя на примере одного-единственного эпизода весьма непросто. По крайней мере, судя по тому, как он действовал в Сицилии, одной из форм борьбы, наиболее приемлемой для него, была герилья, стремительный набег, ловкое и отважное нападение. Даже у Баграда он имел под своим командованием корпус весьма небольшой; таким образом мы не знаем, какими были его действительные полководческие способности и как он смог бы проявить их на поле сражения, командуя более многочисленными войсками.

Греки и римляне определенно считали Га-милькара одним из лучших полководцев всех времен и народов. Полибий, давая оценку событиям Первой Пунической войны, называет Гамилькара «величайшим вождем того времени по уму и отваге» (Polyb., Hist., I, 64, 6), а Корнелий Непот вносит его в число «выдающихся иноземных полководцев». О признании экстраординарных заслуг Гамилькара говорит тот факт, что после прекращения военных действий в Сицилии, когда пунийцы должны были эвакуировать Лилибей, Дрепан и Эрик (241 г.), римляне позволили Гамилькару не только сохранить оружие, но и удержать у себя дезертиров, чего вообще не случалось никогда прежде и не происходило позднее. Понятно, что эти жесты со стороны врагов были продиктованы совсем не их стремлением соблюсти нормы военной этики, а сознанием того, что противник уходит, не потерпев поражения.

Оценивая действия Барки во время войны с наемниками, можно отметить, что так же, как и Ксантипп, он видел в слонах очень важный компонент пунийских вооруженных сил и весьма активно использовал его при любой возможности. Оба полководца были настоящими мастерами в применении этого универсального и чудовищного по своей мощи средства нападения. Однако на поле боя они применяли его различным образом: Ксантипп разместил слонов перед фронтом фаланги, превращая их в живой таран, который должен был если не разбить стену легионов, то по крайней мере лишить ее крепости и пробить в ней бреши; Гамилькар предпочел поставить слонов на флангах, чтобы, действуя совместно с легкой пехотой и кавалерией, они как клещами сжали бы дезорганизованного противника, который, ударившись о сомкнутые ряды карфагенской фаланги, оказался бы в ловушке и, будучи не в состоянии сопротивляться давлению с трех сторон, искал бы спасения в бегстве. Тем не менее, это различие только кажущееся, поскольку расположение слонов и в том, и в другом случае в действительности преследовало одну и ту же цель: подкрепить наиболее уязвимый компонент боевого порядка карфагенской армии. При Тунете Ксантипп отчетливо понимал, что легионеры Регула и числом, и боевым опытом намного превосходили карфагенских граждан, из которых состояла его тяжелая пехота. Если бы римлянам удалось обрушить его центр, то сражение было бы потеряно, несмотря на успех на обоих флангах. При Баграде Гамилькар, напротив, явно доверял своей пехоте, хотя ей и предстояло сражаться с противником более опытным и многочисленным. Существует мнение, что, в отличие от гоплитов Ксантиппа, вооруженных по греческому образцу, Барка, самым внимательным образом следивший за всеми новейшими достижениями эллинистической военной науки, возможно, впервые в военной пунийской истории вывел на поле боя фалангитов, вооруженных на македонский манер.

И при Тунете, и при Баграде карфагенские полководцы ставили перед собой одну и ту же тактическую задачу: разбить противника на флангах, после чего окружить и уничтожить его центр. Но в первом случае в распоряжении Ксантиппа была кавалерия, более многочисленная, чем римская, и превосходящая последнюю по своим боевым качествам, а во втором недостаточные для совершения охватного движения силы кавалерии были подкреплены слонами и легкой пехотой.

В сражении при Баграде Гамилькар продемонстрировал, как можно выполнить охватывающий маневр, отводя центр армии и одновременно придвигая фланги. Этот сценарий был принят в качестве основополагающей концепции, доведен до совершенства и блестяще воплощен в последующих тактических решениях его сыном. Действия Барки при Баграде имеют ряд общих черт с перестроениями карфагенской армии при Каннах, но еще более они напоминают (отходом авангардных формирований армии на фланги для удлинения ее фронта, а также охватом с флангов потерявшего равновесие противника) тактические эволюции, осуществленные Ганнибалом при Заме.

Аверс карфагенского сикля (237–227 гг.), на котором (предположительно) изображен Гамилькар Барка в образе бога Мелькарта (Геракла). Лондон, Британский музей

Карта военных действий во время восстания наемников (240–238 гг.)

Схема сражения при Баграде

Античная историография в лице Тита Ливия (Liv., Hist., XXXV, 14, 5-11), Плутарха (Plut., Tit., 21) и Аппиана (App., Syr., 10, 38–42) донесла до нас весьма любопытный анекдот о последней встрече Сципиона с Ганнибалом, произошедшей в Эфесе около 191 г. Римлянин якобы спросил своего побежденного противника, кого из полководцев всех времен тот считает величайшим. Ганнибал первое место отвел Александру Македонскому, который с малыми силами разбил бесчисленные армии врагов и дошел до крайних пределов мира; второе место он отдал Пирру, который научил всех умению укреплять лагеря, а также искуснее всех прочих использовал местность и расставлял караулы; себя же Баркид поставил на третье место. Когда же Сципион, улыбнувшись, спросил, чтобы ответил Ганнибал, если бы сумел разбить его: «Тогда бы не третьим, а первым считал я себя среди полководцев», — будто бы услышал он в ответ (Plut., Tit., 21; пер. Е. В. Пастернак; ср. Liv., Hist., XXXV, 14)[76]. Тит Ливий хочет видеть в «замысловатом, пунийски хитром» ответе Ганнибала на последний вопрос Сципиона «неожиданный род лести», который выделил римлянина «из всего сонма полководцев как несравненного» (Liv., Hist., XXXV, 14, 12)[77].

В действительности историческая традиция (как античная, так и Нового времени) отводила Сципиону более скромное место, и в списке великих полководцев древности его имя оказывалось порой незаслуженно забытым. В отношении приоритетов, пожалуй, намного более объективной представляется оценка, данная Г. Дельбрюком: «Двух великих полководцев знает мировая история — Ганнибала и Наполеона, чью славу нисколько не умалило их конечное поражение. Перед их величием история всегда испытывала искушение судить их победителей строже, чем их самих, — чтобы отнюдь не создалось впечатления, будто победитель выше побежденного. Сколько бы ни превозносили Сципиона римляне или Веллингтона — англичане, однако во всех случаях, когда не была замешана национальная гордость, о них высказываются очень сдержанно, а о Веллингтоне даже с некоторым пренебрежением»[78].

Даже если встреча в Эфесе действительно состоялась (в чем есть вполне обоснованные сомнения), иерархия, якобы выстроенная Ганнибалом, грешит чрезмерной скромностью. Превосходя Пирра как тактик и как минимум равный в этом отношении Александру, великий карфагенянин был наиболее знаковой фигурой в эллинистической военной традиции. В стратегическом плане так же, как и Александр, Баркид делал ставку на быстрое продвижение вперед, к сердцу вражеского государства, добиваясь своей цели посредством серии блестящих полевых побед; другими словами, его стратегия была основана на концепции самого настоящего блицкрига. Что касается тактических сценариев, к которым прибегал Ганнибал для достижения необходимых успехов, то они базировались на охватывающем маневре, который он с недостижимым мастерством не однажды реализовывал на полях Италии. Но решения, использованные им д ля выполнения задуманного, были совершенно новыми и такими, что радикальным образом меняли военную науку своего времени. Поэтому пунийский вождь не может быть причислен к определенной школе или втиснут в тесные рамки какого-либо течения, но должен считаться самобытным военным гением.

Как полководец Ганнибал формировался на базе эллинистической военной культуры, привнесенной в Карфаген Ксантиппом и консолидированной и обновленной Гамилькаром. От своих предшественников Ганнибал воспринял фундаментальные тактические императивы, впоследствии корректируя их с присущей ему гениальностью. В конечном итоге он изменил и довел до совершенства эллинистическую модель, которой привил определенные элементы, заимствованные из римской военной организации.

Спартанец Лисандр, когда кто-то говорил, что ему, потомку Геракла, не пристало добиваться побед при помощи хитрости, отвечал на подобные упреки с презрительным смехом: «Где львиная шкура коротка, там надо подшивать лисью» (Plut., Lis., 7; пер. М. Е. Сергеенко). Этот афоризм наилучшим образом отражает античное, эллинское в частности, представление о качествах идеального полководца. К несчастью для себя, идя от победы к победе, разрушая государства и подчиняя народы, римляне на пути к мировому господству встретили в Ганнибале человека, который воплощал саму идею совершенного военного вождя.

Карфагенянин действительно был наделен кипучей энергией и отвагой; что же касается хитрости лисицы, то он сублимировал саму ее сущность настолько, что навлек на себя моральное осуждение со стороны своих врагов. «Как в коннице, так и в пехоте, — пишет о Ганнибале Ливий, — он далеко оставлял за собою прочих; первым устремлялся в бой, последним после сражения оставлял поле. Но в одинаковой мере с этими высокими достоинствами обладал он и ужасными пороками. Его жестокость доходила до бесчеловечности, его вероломство превосходило даже пресловутое пуническое вероломство. Он не знал ни правды, ни добродетели, не боялся богов, не соблюдал клятвы, не уважал святынь» (Liv., Hist., XXI, 4, 9; пер. Ф. Ф. Зелинского).

Впрочем, представляется вполне вероятным, что «пунийская верность» (Punica fides)[79] была не столько унаследована Баркидом, сколько привита ему греческими учителями тактики, в частности уже упоминавшимся спартанцем Сосилом, обучившим своего воспитанника различным стратагемам и принципам, которых должен был придерживаться образцовый военачальник по отношению к врагам, — в общем, всему тому, что римляне называли «греческой верностью» (Graeca fides), вкладывая в это словосочетание то же значение, что и в Punica fides.

Характеристику идеального полководца, каким его видели эллины, устами Сократа дает Ксенофонт: «Стратег должен обладать способностью приготовлять все, что нужно для войны, добывать продовольствие войску, должен быть изобретательным, энергичным, заботливым, выносливым, находчивым, ласковым и суровым, простым и коварным, предусмотрительным и мошенником, расточительным и хищным, щедрым и жадным, осторожным и отважным в нападении; и вообще, чтобы быть хорошим стратегом, надо обладать качествами как природными, так и приобретенными ученьем» (Xen., Memorablia, III, 1, 6; пер. С. И. Соболевского). Ганнибал был в полной мере наделен первыми и в совершенстве постиг все, чему учили его наставники. Стратагема оказалась для него оружием наиболее эффективным и наименее затратным в том, что касается человеческих и материальных ресурсов.

Punica fides, как и Graeca fides, была для римлян (по крайней мере, изначально) не чем иным, как использованием на войне (или в дипломатии) хитрости и уловки, обращением к искуснейшим стратагемам при каждом возможном случае. Другими словами, достижение поставленной цели умом, а не силой казалось римлянам чуждым и совершенно непереносимым, поскольку их архаический этический кодекс отвергал подобный образ действия, оставляя их на долгое время беззащитными перед изощренными приемами Баркида. Оказавшись в Италии с небольшими силами, последний отлично понимал: для того чтобы победить в войне с многочисленным противником, ему следовало использовать любые возможные средства — выведывать планы врага, засылая в его лагерь своих шпионов, вести постоянное наблюдение за дорогами и высотами, осуществлять внезапные нападения на неприятельские тылы и особенно обозы, беспощадно преследовать бегущих, устраивать засады и молниеносные рейды, вступать в ночные сражения.

Ганнибал проявил себя не только как блестящий стратег и непревзойденный тактик, он стал также крупнейшим преобразователем пунийской армии. Его реформа родилась из соображения весьма простого, чтобы не сказать банального: для того чтобы достигать на поле боя максимальной эффективности, необходимо адаптировать имеющиеся тактические наработки к тем войскам, которые имеются в наличии, а не стараться заставить своих солдат действовать по имеющимся шаблонам, результативность которых была доказана совершенно в других условиях.

Поражение, понесенное Карфагеном в первой войне с Римом, сильно ограничило возможности пунийцев привлекать под свои знамена греческих наемников. Поэтому Ганнибал мог рассчитывать на контингенты почти исключительно варварского происхождения. Чтобы получить эффективную силу от в полном смысле слова мешанины диких народов, полагающихся на собственное оружие и собственные воинские традиции, было необходимо позволить им сражаться в таких условиях, где они смогут проявить свои наилучшие качества, комбинируя при необходимости на поле боя различные отряды.

Как греческая гоплитская, так в еще большей степени македонская фалангитская тактика основывали свою эффективность на сплоченности и плотности построения. Но для достижения слаженных действий такой формации требовалось длительное обучение, твердая дисциплина и привычка к владению надлежащим оружием, таким как ударное копье или македонская сариса (длина которой могла достигать 4–5 м)[80]. В то же время варвары, которых могла привлекать на службу африканская республика (прежде всего галлы), предпочитали в качестве основного оружия меч, а не копье, потому что по своей традиции продолжали рассматривать сражение как длительную серию индивидуальных дуэлей.

Даже ливийцы, образовывавшие ядро карфагенской пехоты, которые были вооружены и обучены по греческому образцу, часто не отличались высокой боеспособностью. Поэтому Ганнибал, отказавшись от идеи насильственной эллинизации пунийских войск, которая поддерживалась до этого, в том числе и его отцом, решил дать своим солдатам то снаряжение, которое было для них наиболее привычным. Хотя он и сохранил в некоторых из своих отрядов копье, полезное для того, чтобы противостоять римским триариям, он возвратил меч в качестве главного наступательного инструмента всем контингентам линейной пехоты, в том числе и ливийцам. Тот факт, что после побед при Тразименском озере и Каннах последние заменили свое снаряжение на римское, взяв в том числе и мечи — основное средство ведения рукопашного боя легионеров, — наглядно свидетельствует, что они уже были привычны к обращению с оружием подобного типа. Это определенно было одним из наиболее смелых преобразований, осуществленных Баркидом. Пусть менее мощная и компактная, чем современные эллинистические войска, базировавшиеся на массивном блоке фаланги, его армия на поле боя была намного мобильнее и эластичней их. И действительно, фаланга при всей своей кажущейся непроницаемости обладала определенными недостатками, делавшими ее крайне зависимой от внешних факторов. Во-первых, чтобы сохранить должную сплоченность фаланги, ее требовалось развернуть на ровной местности, что было практически невозможно, когда приходилось вести борьбу с противником, привыкшим сражаться в горах (например, в войнах с испанскими племенами). Во-вторых, фаланга была достаточно уязвимым боевым порядком, поэтому жизненно необходимо было обеспечить эффективную защиту ее флангов, а возможное проседание на каком бы то ни было ее участке могло негативно отразиться на всем построении, ввергая в панику людей, прижатых один к другому и не способных защищаться на короткой дистанции. К тому же задние шеренги, от третьей или четвертой и далее, были вынуждены принимать лишь весьма пассивное участие в действиях первых шеренг, находясь в ожидании возможного замещения павших товарищей; поэтому стоявшие в задних шеренгах бойцы в течение долгого времени были подвержены сильному нервному напряжению, часто бывшему причиной неожиданных и непредвиденных нарушений единства построения. По существу, фаланга (особенно в ее позднемакедонском варианте) была больше приспособлена для того, чтобы вести войну статичную и оборонительную, в то время как пунийцы после превращения Карфагена из приморского города-государства в крупную континентальную державу нуждались в более агрессивных военных инструментах и тактических сценариях.

В результате военных реформ, осуществленных к началу второй войны с Римом, пунийская пехота стала делиться на небольшие тактические подразделения, состав которых неизвестен[81], но которые были более сопоставимы с римскими манипулами, чем со структурными звеньями фаланги. Вероятно, они были образованы по этническому признаку, и каждый из них состоял из представителей одной народности, вооруженных своим традиционным оружием.

Менее связанная с необходимостью поддерживать жесткий боевой порядок, карфагенская пехота была не сильно зависима от природы местности, на которой ей приходилось действовать, а образовывавшие ее отряды обладали очень высокой способностью к маневрированию. Весьма важным обстоятельством было также то, что подобная организация способствовала поддержанию в солдатах их врожденной агрессивности, храбрости и индивидуальных навыков владения своим оружием (намного слабее проявлявшихся в эллинистических армиях).

Это не устраняло того, что перед Барки-дом тут же поднималась проблема принятия трудного решения: самим фактом отхода от традиционной модели, отказываясь от какого бы то ни было массивного блока фаланги и от ее несокрушимой сопротивляемости, он, как представлялось, закрывал для себя всякую возможность проводить охватывающий маневр так, как его задумывали Филипп II и Александр Великий. Однако его отец, Гамилькар сам указал путь, по которому он должен был следовать, продемонстрировав в битве при Баграде, как отводить из-под неприятельского удара ядро боевого порядка, выдвигая при этом вперед его фланги. Ганнибал развил и усовершенствовал тактическое решение, порожденное интуицией отца, заменив устойчивый, монолитный центр эластичным, способным сгибаться, не ломаясь, сделав так, что охват противника, выполняемый затем кавалерией, во время второй фазы столкновения мог быть подготовлен частью пехоты (ситуация совершенно невозможная для негибкой формации типа фаланги).

Результатом этой реформы, подведшей итог продолжительной военной эволюции карфагенских вооруженных сил, стало создание чрезвычайно боеспособной, мобильной и пластичной сухопутной армии, состоявшей из закаленных в боях ветеранов, которая, несомненно, была намного более эффективной, чем любая другая армия того времени, тем более что находился этот универсальный инструмент в руках такого искуснейшего полководца, каким был Ганнибал.

Ганнибал.

Аверс карфагенского сикля.

Лондон, Британский музей

Наиболее раннее известное нам событие, когда Ганнибал выступает в качестве командующего, — это сражение у реки Таг (220 г.), в котором карфагенская армия столкнулась с численно превосходящим ее войском карпетанов. Варвары решили напасть на отягощенных добычей пунийцев, когда те возвращались в Новый Карфаген из похода против племени вакцеев. Карпетанов и их союзников было около 100 000 человек (Polyb., Hist., III, 14, 8; Liv., Hist., XXI, 5, 11). Ганнибал предпочел уклониться от боя и разбил лагерь на берегу Тага. Ночью он перевел всю свою армию через реку и занял укрепленную позицию. Полагая, что варвары попытаются атаковать его, Ганнибал расположил на берегу слонов, которых у него было 40 (Liv., Hist., XXI, 5, 9-10). Когда карпетаны действительно стали переправляться, на противоположный берег большинство их было истреблено слонами, давившими всякого, кто выбирался из реки (Polyb., Hist., III, 14, 6).

На основании действий Баркида в этом сражении еще невозможно говорить о каких-то новых тактических решениях. Очевидным представляется только то, что он, так же как и его отец, видел в боевых слонах очень эффективный и многофункциональный инструмент и умел весьма грамотно использовать его.

В полной мере тактические таланты Ганнибала раскрылись уже в самом начале его кампании в Италии, в битве при Требии. Этому по сути первому полномасштабному столкновению с римлянами предшествовал трудный переход карфагенян через Альпы. Со стратегической точки зрения выбор Баркида вполне очевиден: в соответствии с концепцией блицкрига (вероятно, в основных чертах намеченной его отцом), пунийский полководец решил сделать главным театром военных действий именно Италию. Переправа по морю потребовала бы длительной подготовки и большого количества грузовых судов, что не ускользнуло бы от внимания неприятелей, которые приложили бы все усилия, чтобы уничтожить карфагенский флот. Поэтому Ганнибал предпочел оставить у себя в тылу римскую армию[82], смелым броском через альпийский хребет достичь долины Пада и благодаря стремительности своего движения сделаться вдвойне страшным для врага, шокированного его внезапным появлением.

Расстояние, которое предстояло пройти карфагенянам начиная от равнин, лежащих у подножья гор, составило 1200 стадий, или от 204 до 241 км. Античная историческая традиция описывает переход карфагенян через Альпы как ужасное испытание, стоившее им немалых трудов и огромных потерь.

Героический переход продолжался 15 дней[83]. Свой лагерь Ганнибал разбил у самого подножья Альп в стране тавринов. Потери, понесенные его армией, были очень велики. В начале похода она насчитывала 50 000 пехотинцев, 9000 всадников и 37 слонов (Polyb., Hist., III, 35, 7). До Италии добрались лишь 12 000 ливийской пехоты, 8000 иберов и около 6000 всадников (Polyb., Hist., III, 56, 4)[84]. Характерным является тот факт, что в источниках ничего не сообщается о слонах — одной из наиболее ценных составляющих карфагенской армии, — погибших во время движения через горы. Из этого следует, что для громадных зверей это испытание оказалось не таким сложным, как это часто представляют современные исследователи. Карфагеняне, несомненно, знали об удивительной способности слонов уверенно чувствовать себя в горах. Поэтому Ганнибал отлично понимал, что эти животные могли оказать ему неоценимую услугу не только тем, что внушали ужас враждебно настроенным горцам, но и тем, что, образуя авангард армии (Liv., Hist., XXI, 34, 4), следуя природному чутью, осторожно продвигались бы вперед, показывая людям наиболее безопасный путь. Таким образом можно заключить, что все 37 слонов, входивших в состав карфагенской армии, могли вполне благополучно выдержать трудности перехода через горы и принять участие в битве при Требии (Eutrop., Brev., III, 8, 2).

Сражение произошло во время зимнего солнцеворота (с 22 по 25 декабря) 219 г. (Liv., Hist., XXI, 54, 7). Между лагерем Ганнибала и Требией протекал ручей, берега которого поросли камышом. Здесь Ганнибал решил устроить засаду. Он приказал своему брату Магону занять эту позицию с тысячей всадников и тысячей пехотинцев, после чего послал отряд нумидийцев, чтобы они напали на римские сторожевые посты.

Увидев нумидийских всадников, консул Тиберий Семпроний Лонг вывел из лагеря кавалерию и 6000 пеших метателей дротиков, а затем и остальные войска. Но нумидийцы не приняли боя и повернули назад. Консул со всей армией стал преследовать врага и приказал форсировать реку. Ливий и следующие за ним римские историки, стараясь оправдать тяжелое поражение соотечественников, описывают неблагоприятные погодные условия, которые сыграли на руку неприятелю еще до того, как началось прямое столкновение: в день сражения, пишет Ливий, было холодно и шел снег, а из-за прошедшего ночью дождя уровень воды в реке сильно поднялся. Поэтому, когда римляне вышли на противоположный берег, то от холода едва могли держать в руках оружие. «Все это время воины Ганнибала грелись у костров, разведенных перед палатками, натирали тело оливковым маслом, которое им раздали по манипулам, и спокойно ели. Когда был дан сигнал, что враги перешли реку, они, бодрые душой и телом, взялись за оружие и выступили в поле» (Liv., Hist., XXI, 54, 9; 55, 1–2; пер. Ф. Ф. Зелинского)[85].

Центр армии Ганнибала образовывала тяжелая пехота (около 20 000 человек). Согласно Полибию, она состояла из иберов, кельтов и ливийцев (Polyb., Hist., III, 72, 9). Тит Ливий говорит об африканцах (то есть ливийцах), подкрепленных галльскими вспомогательными отрядами (Liv., Hist., XXI, 56, 2). В конце сражения окруженным легионам удастся прорвать строй карфагенской пехоты, нанеся ей «страшный урон». Если подкрепить эту информацию сообщением Полибия, согласно которому иберов и ливийцев пало немного, а большую часть погибших составляли кельты (Polyb., Hist., III, 74, 10), то наиболее вероятным можно считать, что галлы занимали место в середине пунийской пехоты, а самая боеспособная ее часть — африканцы и иберы, приведенные Ганнибалом из Испании, составляли крылья. Это подтверждается также утверждением Полибия, что римляне одержали победу над кельтами и только над частью ливийцев, прежде чем разорвали боевую линию карфагенян (Polyb., Hist., III, 74, 4).

Перед фронтом тяжелой пехоты Ганнибал поставил легковооруженные отряды балеарских пращников и нумидийских копейщиков (около 8000 солдат). Фланги построения занимала конница, насчитывавшая вместе с галльскими союзниками более 10 000 человек. Перед ней были выстроены слоны (Polyb., Hist., III, 72, 9-10; Liv., Hist., XXI, 55, 2). Размещение слонов на флангах карфагенской армии представляется довольно примечательным. Аналогичным образом поставил своих слонов при Баграде Гамилькар, когда хотел взять в клещи центр атакующего войска наемников. Действительно, Ганнибалу не было смысла использовать слонов против вражеской конницы, которая была намного слабее пунийской (Polyb., Hist., III, 73, 6). Пока шло кавалерийское сражение, слоны, не встречая никакого противодействия, должны были двигаться вперед, охватывая справа и слева пехотный строй неприятеля, и ударить по нему в тот момент, когда основные силы обеих армий завязали бы рукопашный бой[86].

Под командованием консула Тиберия Семпрония Лонга было 16 000 легионеров[87], около 20 000 союзников, около 4000 всадников и вспомогательный отряд галлов-ценоманов (Polyb., Hist., III, 73, 2–4; Liv., Hist., XXI, 55). Римский командующий выстроил свою армию в соответствии с традиционной для римлян схемой: велиты встали перед фронтом армии, кавалерия на флангах, пехота, построенная в три боевых линии, заняла центр построения. Галльские союзники, вероятно, были оставлены в тылу, играя роль резерва.

Сражение начали в центре легковооруженные отряды, а на флангах кавалерия. Карфагеняне без труда обратили в бегство римских велитов, поскольку последние были уже утомлены происходившими с самого утра стычками и к тому же израсходовали значительную часть своих дротиков (Polyb., Hist., III, 73, 1–4). После этого Ганнибал приказал балеарцам и нумидийцам отойти. Те прошли через интервалы в шеренгах тяжелой пехоты и заняли место на ее крыльях (Polyb., Hist., III, 73, 1–4; Liv., Hist., XXI, 55, 5). Тогда в бой вступили основные силы, стоявшие в центре.

В это время римская кавалерия, не выдер-жив натиска превосходящих сил противника, бросилась бежать, оставляя неприкрытыми фланги легионов. Карфагенская конница, преследуя противника, вероятно, на некоторое время покинула поле боя.

Легионы оказались в очень тяжелой ситуации, поскольку в то время, когда они боролись с тяжелой карфагенской пехотой, справа и слева их теснили слоны. Однако на этой стадии сражения римлянам неожиданно удалось добиться существенного успеха: против слонов выступили велиты, которые забросали их дротиками и привели в неистовство из-за полученных ранений (Liv., Hist., XXI, 55, 10–11). Но Ганнибал заметил этот момент и приказал отвести слонов, а против велитов снова задействовал стоявших на флангах балеарских пращников и нумидийских копейщиков, которые, вторично отбросив велитов, сразу же стали осыпать градом снарядов легионеров. «Большой урон причиняли они римлянам, — пишет Полибий, — и не давали им сражаться с противостоящими рядами» (Polyb., Hist., III, 73, 7). Тогда консул воспользовался своим резервом — отрядом галлов-ценоманов — и послал его против легковооруженных карфагенян, действовавших против правого крыла римской армии. Ценоманы отбросили врага, однако Ганнибал вновь своевременно отреагировал на инициативу римского командующего и бросил против галлов слонов. «Тут они сразу вызвали повсеместное бегство, — сообщает Ливий, — и ужас римлян достиг пределов, когда они заметили, что их союзники разбиты» (Liv., Hist., XXI, 56, 1; пер. Ф. Ф. Зелинского). Теперь римляне, не имея никакой возможности сдерживать на флангах натиск вражеской легковооруженной пехоты, подкрепленной слонами, были оттеснены к протекавшей позади реке; в этот момент им в тыл ударил находившийся в засаде Магон (Polyb., Hist., III, 74, 2–3). Вероятно, сигналом для его выступления послужил уход галльского отряда, который, длительное время оставаясь в резерве, защищал тыл легионов.

Таким образом римляне оказались в окружении: спереди давила пунийская тяжелая пехота, слева и справа — балеарцы, нумидийцы и слоны с тыла — люди Магона. К этому времени, очевидно, должна была возвратиться из преследования карфагенская конница и в свою очередь ударить в спину отчаянно сопротивлявшемуся неприятелю.

Мужество римлян было вознаграждено. Около 10 000 легионеров, сомкнув ряды, прорвали центр карфагенской пехоты и в боевом порядке отступили к Плаценции. Там же собрались остатки римской кавалерии. Все остальные были перебиты на берегу Тре-бии неприятельскими всадниками и слонами (Polyb., Hist., III, 74, 4–9; Liv., Hist., XXI, 56, 2–5).

Это сражение, хотя оно и не закончилось полным уничтожением римской армии, представляется великолепным образцом тактического искусства Ганнибала. Концептуально оно в точности повторяет сценарий, который с большим успехом будет реализован при Каннах. Поставив галлов в середине, а иберов и африканцев на крыльях своей пехоты, карфагенский полководец создавал ситуацию, при которой наступление легионов сталкивалось с различной степенью сопротивляемости противника: в то время, как центр римской пехоты успешно продвигался бы вперед, ее фланги, столкнувшись с гораздо более жестоким сопротивлением, наступали бы медленнее либо полностью были бы остановлены. Таким образом, уже на этой фазе столкновения Ганнибал подготавливал окружение вражеской армии и при этом исключительно силами одной лишь пехоты. Фланговый удар слонов в подобных обстоятельствах мог быть намного более смертоносным и эффективным, чем фронтальный, к которому Ксантипп прибег в битве при Тунете. Вмешательство в дело отряда Магона и вторичное появление на поле боя кавалерии не оставляло никому из окруженных противников ни малейшего шанса на спасение.

Однако на этот раз центру боевого порядка пунийцев не хватило эластичности и он разорвался под неудержимым натиском легионеров. Ганнибалу предстоит еще выяснить, в чем была причина этого тактического просчета и постараться сделать все, чтобы подобного не повторилось в следующей большой битве, которая, согласно концепции блицкрига, должна была бы стать последней.

Подводя итог, можно отметить, что при Требии римляне в первый и последний раз столкнулись с той армией, которая сформировалась в период между двумя пуническими войнами. Ее образовывали представители тех же самых племен, которые служили в карфагенских войсках при завоевании Испании (отличие было только в увеличении процента галлов). Это были испытанные в боях ветераны, беззаветно преданные своему вождю; даже слоны Ганнибала, очевидно, были те же, что участвовали еще в сражении при Таге. Пунийское войско, как пишет Полибий, отличалось «не столько многочисленностью, сколько крепостью здоровья и было превосходно испытано в непрерывных битвах в Иберии» (Polyb., Hist., III, 35, 8). Ни при Каннах, ни тем более позднее для карфагенян не будет более столь счастливых обстоятельств, и ни наемники, которые толпами будут стекаться под пунийские знамена, ни отряды, предоставленные союзными италийскими городами и народами, не смогут в полной мере компенсировать Ганнибалу потери, понесенные им в начале войны.

По сообщениям античных авторов, суровые климатические условия италийской зимы оказались более губительными для карфагенских слонов, чем оружие римлян[88]. По Полибию, после битвы при Требии от дождя и снега пали все слоны, кроме одного (Polyb., Hist., III, 74, 10). Ливий утверждает, что выжило 8 животных (Liv., Hist., XXI, 56, 6). Семь из них погибли при переходе карфагенян через Апеннины (Liv., Hist., XXI, 58, 11). У Ганнибала остался один-единственный слон, на спине которого он переправлялся через болота во время его похода к Арецию (Liv., Hist., XXII, 2, 10). В сражениях при Тразименском озере и при Каннах слонов у карфагенян уже не было.

Карта похода Ганнибала (218–202 гг.)

Сражение при Требии.

Начальная диспозиция и первая фаза. Рис. И. В. Кирсанова

Сражение при Требии. Вторая фаза.

Слоны и легковооруженные карфагенские отряды окружают с флангов римскую пехоту, в тыл которой наносит удар отряд Магона. Рис. И. В. Кирсанова

Сражение при Требии. Третья фаза.

Ганнибал выводит из боя слонов и бросает их против ценоманов. Рис. И. В. Кирсанова

Сражение при Требии. Четвертая фаза сражения.

Окружение римской армии. Рис. И. В. Кирсанова

Завершающая фаза сражения: окончательное окружение и разгром римской армии. Рис. И. В. Кирсанова

Весной 216 г. Ганнибал выступил из северной Апулии и захватил город Канны на реке Ауфид (совр. Офанто). Неподалеку от него он дал сражение, которое вошло в мировую военную историю как непревзойденный шедевр античного тактического искусства.

Узнав о месте нахождения противника, римские консулы Луций Эмилий Павел и Гай Теренций Варрон поспешили навстречу ему, после двухдневного марша достигли Ауфида и разбили лагерь в 10 км от лагеря Ганнибала. Чтобы покончить с Пунийцем, который свирепствовал в Италии уже почти 2 года и одержал как минимум 3 победы, римляне собрали внушительные силы, рассчитывая раздавить неприятеля уже за счет одного численного перевеса. Их армия состояла из 8 легионов. «В легионе, — пишет Ливий, — увеличено было число пехотинцев и всадников; к каждому добавили по тысяче пехотинцев и по сотне всадников; всего в легионе теперь было пять тысяч пехоты и три сотни всадников; союзники выставляли вдвое больше всадников, а пехоты — столько же. Ко времени битвы при Каннах войско состояло, как пишут некоторые, из восьмидесяти семи тысяч двухсот человек» (Liv., Hist., XXII, 36, 3–4; пер. М. Е. Сергеенко). Плутарх доводит численность римской армии до 92 000 человек (Plut., Fab., 14). Против этой армии Ганнибал мог выставить лишь немногим больше 40 000 пехоты и около 10 000 кавалерии (Polyb., Hist., III, 114, 5; Liv., Hist., XXII, 46, 6).

Сражение произошло 2 августа. На рассвете римская армия перешла реку и выстроилась в боевом порядке. Правый фланг, обращенный к Ауфиду, образовала римская кавалерия, далее стояли легионы, к ним примыкала пехота союзников, а их конница заняла левый фланг. Перед фронтом армии расположились велиты и другие легковооруженные бойцы. Правым флангом командовал консул Луций Эмилий Павел, левым — консул Гай Терренций Варрон, центром — консулы предшествовавшего года — Гней Гемин Сервилий и Марк Атилий Регул.

Увидев, что римляне намерены вступить в бой, Ганнибал послал вперед свои легковооруженные войска и начал переводить через реку основные силы. На левом фланге он поставил испанских и галльских всадников, на правом — нумидийцев. Основной удар Баркид предполагал нанести левым флангом, который, обратив в бегство конницу противника, должен был зайти в тыл его пехоте. Для выполнения подобной задачи требовалось, чтобы карфагеняне не увлеклись преследованием отступающих, как обычно происходило в кавалерийских сражениях. Добиться этого было весьма непросто, если судить по тому, сколько раз в античной военной истории, одержав победу на одном из флангов, кавалерия бросалась в погоню за уже разбитым и помышляющим лишь о спасении неприятелем, сводя на нет значимость достигнутого успеха, а иногда обрекая свою армию на финальное поражение[89].

Подобный маневр мог быть проведен только под руководством профессионального командного состава, способного полностью контролировать действия своих подчиненных. При Каннах Ганнибал был уверен, что события будут развиваться именно по такому сценарию, поскольку во главе галлов и испанцев стояли опытные офицеры, прошедшие боевую подготовку еще под знаменами его отца.

Шансы на победу карфагенский полководец мог получить только в том случае, если бы его пехоте, занимавшей центр боевого порядка, удалось выдержать чудовищное давление массивных легионных колонн, чтобы кавалерия получила время, необходимое для выполнения возлагавшегося на нее маневра.

Своей цели ему удалось достичь благодаря хитроумному расположению имевшихся в его распоряжении пеших отрядов. Ганнибал не мог рассчитывать на то, что его пехотинцам удастся долго сдерживать неприятельскую атаку: во-первых, их количество было почти вдвое меньшим, чем то, которым располагали римляне, следовательно, чтобы образовать фронт такой же протяженности, как и фронт противной армии, карфагенский полководец должен был построить свою пехоту тонкой линией, которая разорвалась бы уже в самом начале столкновения; во-вторых, большая часть пехотинцев (поставленные вперемешку галлы и испанцы) Ганнибала не использовала кроме щитов никакого защитного вооружения, поэтому они оказались бы в крайне невыгодном положении, когда пришлось бы сражаться в плотном строю с легионерами.

Учитывая все эти обстоятельства, Баркид вновь решил применить ту же диспозицию, которую уже использовал однажды при Требии. Он разделил ливийских ветеранов — возможно, не более 10 000-12 000 человек — на 2 корпуса равной численности и разместил их по краям своего центра с таким расчетом, чтобы они оказались несколько позади остальной массы. Таким образом, строй карфагенской пехоты походил формой на полумесяц, обращенный выпуклой стороной (образованной из галлов и испанцев) к неприятелю (Polyb., Hist., III, 113, 7–8; Liv., Hist., XXII, 46; 1–6).

Ганнибалу было важно добиться, чтобы центр его пехоты не разорвался преждевременно (как это случилось при Требии) и как можно дольше сохранял эластичность. Поэтому Баркид поставил перед галлами и испанцами задачу сражаться, медленно отступая, так чтобы, преследуя их, противник оказался в пространстве между ливийцами, которые во время этой фазы столкновения неподвижно стояли бы на своих позициях и и не вступали в бой. Но как только враг оказался бы между ними, ливийцам не оставалось ничего другого, как выполнить поворот на 90 градусов и сжать легионы с обоих флангов, подобно клешням огромного капкана.

Левым крылом пунийскай армии командовал Гасдрубал (брат Ганнибала), правым — Ганнон[90], а центром руководил сам Ганнибал, взяв в помощники своего второго брата Магона (Polyb., Hist., III, 114, 7–8).

И в этом сражении Ганнибал не преминул использовать одну из своих стратагем («пунийскую хитрость»), которая концептуально была той же самой, что и при Требии, когда отряд Магона оставался в засаде, чтобы в надлежащий момент нанести противнику удар в спину. На этот раз Ганнибал пошел другим путем, но добился аналогичного результата. На правом фланге карфагенян уже завязался кавалерийский бой, когда 500 ну-мидийских всадников прискакали к римлянам и, бросив на землю свои щиты и дротики, сдались в плен. Римляне поставили их позади своего левого фланга, где мнимые дезертиры держались, сохраняя спокойствие, до тех пор, пока сражение не разгорелось и не отвлекло на себя все внимание врага. Когда же они увидели, что настал подходящий момент, то достали спрятанные под панцирями мечи, подобрали валявшиеся повсюду щиты павших солдат и бросились на римлян, сея в их рядах страх и сумятицу (Liv., Hist., XXII, 48, 1–5).

Завязавшееся сражение пошло по сценарию, предвиденному карфагенским вождем. После того как тяжелая пунийская кавалерия опрокинула правый фланг римлян, она прошла в тылу вражеской пехоты, чтобы оказать помощь нумидийцам, боровшимся на другом крыле с римскими союзниками; попав в окружение, последние тут же обратились в бегство, а нумидийцы кинулись в погоню за ними.

Но самые главные события происходили в центре, где легионы начали наступление на галлов и испанцев. Какое-то время карфагенянам удавалось сдерживать натиск противника, однако, подавляемые численным преимуществом римлян, они начали отступать. «...Наконец, — передает Ливий, римляне после многократных усилий потеснили врагов, наступая ровным плотным строем на выдвинутую вперед середину их строя, своего рода клин, который был недостаточно крепок, так как строй здесь был неглубок» (Liv., Hist., XXII, 47, 5; пер. М. Е. Сергеенко).

Пунийский центр стал мало-помалу прогибаться под давлением тяжелых римских колонн, передние шеренги которых все плотнее и плотнее спрессовывались из-за прогрессивного сближения друг с другом легионеров, инстинктивно стремящихся вступить в контакт с врагом. Медленное отступление галлов и иберов привело к тому, что пунийское построение изменило свой вид вплоть до того, что стало походить на серп, обращенный к противнику теперь уже вогнутой стороной. Наконец римляне разорвали середину вражеского строя, но, преследуя отступающих, они оказались между тяжеловооруженными ливийскими корпусами, терпеливо ждавшими своего часа. «Ливияне правого фланга, — пишет Полибий, — сделали поворот влево и, наступая справа, выстраивались против неприятеля с фланга. Напротив, левое крыло ливиян, сделавши такой же оборот слева направо, строилось дальше: само положение дел научало их, что делать.

Вследствие этого вышло так, как и рассчитывал Ганнибал: в стремительной погоне за кельтами римляне кругом отрезаны были ли-виянами. Не имея более возможности вести сражение по всей линии, римляне в одиночку и отдельными манипулами дрались с неприятелями, теснившими их с боков» (Polyb., Hist., III, 115, 9-12). В это время испанские и галльские всадники пришли на помощь ливийцам, которые, убивая врагов, «утомились больше, чем от сражения» и ударили в тыл легионом (Liv., Hist., XXII, 48, 5).

Римская армия была полностью уничтожена. Пали консул Эмилий Павел, оба консула предыдущего года, бывший командующий кавалерией Муниций Руф, а с ними среди толпы безымянных мертвецов погибли оба квестора, 29 военных трибунов (большая часть офицерского состава легионов), 80 сенаторов и бесчисленное множество представителей всаднического сословия. Полибий говорит о 70 000 римлян, оставшихся лежать на поле боя, и 10 000 пленных пехотинцев. Из 6000 римских всадников спаслись 70 человек вместе с консулом Терренцием Варроном и около 400 человек союзников (Polyb., Hist., III, 116, 2–4). Даже если не принимать за истину эти пугающие и, возможно, завышенные цифры, а полагаться на более сдержанные данные Тита Ливия, все равно масштаб катастрофы представляется вполне очевидным: римляне потеряли убитыми 45 500 пехотинцев и 2700 всадников, и 3000 пехотинцев и 1500 всадников пленными (Liv., Hist., XXII, 49, 13).

Ганнибал не досчитался значительно меньшего количества солдат: около 4000 галлов из испанцев и ливийцев — 1500 и около 200 всадников (Polyb., Hist., III, 117, 6).

Канны стали наиболее яркой манифестацией военного гения Ганнибала. Эта битва отличалась от современных ей военных столкновений, происходивших на эллинистическом Востоке, не только количеством человеческих потерь. Она представляла собой новую веху в военном искусстве. Основным достижением Баркида было то, что он довел до видимого совершенства тактическое решение, осуществленное его отцом при Баграде. В результате чего отряды, набранные на варварском Западе, оказались в состоянии провести маневр, для которого до сих пор была необходима поддержка сплоченного строя фалангитов. Мы употребили выражение «до видимого», потому что для того, чтобы сделать это движение механически повторяющимся и формально завершенным, необходимы были дополнительные меры. Они будут приняты немного позднее полководцем, который фактически стал учеником Ганнибала и был четвертым представителем западной тактической школы (на тот момент, несомненно, сделавшейся передовой). Этим человеком был Публий Корнелий Сципион, прозванный Африканским.

Однако битва при Каннах — это не только тактический триумф Ганнибала, это еще наглядный показатель крушения концепции блицкрига — единственной стратегии, которая могла бы склонить чашу весов в этой войне на сторону Карфагена. Если бы поражение, подобное каннскому, понес кто-либо из самых могущественных эллинистических монархов того времени, то на следующий день его посланники уже вели бы переговоры о мире и приняли бы все условия, которые продиктовал бы им победитель. Но сенат и народ Рима решили продолжать борьбу. Для Ганнибала это было началом конца: лишенный возможности получать необходимые подкрепления из Африки, он мог полагаться только на местных союзников, которые не обладали ресурсами, требовавшимися для продолжения активных наступательных операций. В конечном итоге Баркид был блокирован в Южной Италии в то время, как основной театр военных действий переместился в Испанию.

Предположительное изображение Гасдрубала. Аверс карфагенского сикля. Лондон, Британский музей

Схема битвы при Каннах

Ганнибал считает кольца римских всадников, убитых во время битвы при Каннах. Статуя работы Себастьяна Слодтца (1704 г.). Париж, Лувр

После Канн, когда Рим оказался в одной из самых сложных ситуаций в своей истории, он попыталась обновить военный механизм, который показал себя непригодным, чтобы противостоять искуснейшему пунийскому вождю.

Во-первых, римляне осознали, что война, которую они вели на этот раз, намного отличалась от тех, которые происходили прежде, и что победа могла быть достигнута только ценой огромных жертв и большой крови. Поэтому Рим постарался мобилизировать все силы, бывшие в его распоряжении. А они определенно превосходили возможности Карфагена. Римское государство распространило гражданские права (civitas) далеко за пределы стен Города, интегрируя все большее число общин на Апеннинском полуострове, и, как отмечалось, оформило отношения с союзниками на условиях военной кооперации. Такая политическая структура сделала доступными для войны человеческие резервы, остававшиеся, несмотря на понесенные потери, все еще очень значительными. Согласно сведениям Полибия (Polyb., Hist., II, 24, 16–17), в 226 г. Рим (совместно с союзниками) мог выставить 700 000 пехоты и 70 000 всадников. Из них только 150 000 пехотинцев и 26 000 всадников набирались в Самнии, Лукании и Калабрии, то есть в тех регионах, которые перешли на сторону Ганнибала после битвы при Каннах. Обладая такими огромными человеческими ресурсами и твердой волей для того, чтобы продолжать войну, римский сенат смог призвать множество новобранцев и поддерживать постоянно в активном состоянии, на протяжении почти всей второй фазы военного конфликта от 20 до 25 легионов.

Было усовершенствовано обучение рекрутов, предполагавшее комплексы упражнений, которые затрагивали как атлетическую подготовку, так и обращение с оружием и выполнение коллективных маневров. В концепции командования, наконец, не признавался уже никакой другой критерий, кроме военных дарований конкретного лица и, для того чтобы иметь во главе войск людей умелых и опытных, сенат систематически прибегал к практике продления командных полномочий, оставляя даже в течение нескольких лет подряд тех полководцев, которые хорошо показали себя в деле.

После шока, полученного в битве при Каннах, в Риме возобладала концепция, в соответствии с которой не считалось более возможным противостоять Ганнибалу в полевом сражении, но, согласно диктату стратегии Фабия Максима, предпочтение отдавалось медленному изматыванию сил противника. Такая позиция наглядно свидетельствовала в пользу того, что Риму еще не только недоставало необходимой тактической зрелости, но даже убеждения, что можно ее достичь.

Качественный скачок, который Рим сможет осуществить в области военного искусства, стал возможен благодаря деятельности Публия Корнелия Сципиона. Он, внимательно анализируя как наиболее крупные события войны, так и личный опыт, сумел в конечном итоге разгадать секреты, которые делали до сих пор непобедимым великого Карфагенянина. Таким образом, можно с полным основанием сказать, что Сципион стал одновременно и наиболее достойным соперником Баркида, и его наиболее способным учеником.

Процесс овладения Сципионом секретами полководческого искусства был постепенным. Уже в течение иберийских кампаний, встретив (и нанеся поражение) при Бекуле (208 г.) и при Илипе (207 г.) Гасдрубала и Магона (братьев Ганнибала), Публий продемонстрировал, что полностью постиг урок Ганнибаловой модели. Но показать на поле боя образец тактического решения, которое было не только сопоставимо с последней, но даже существенно улучшало ее, Сципион сможет лишь поздней весной 203 г. во время сражения, произошедшего в Африке, в месте, называвшемся Великими Равнинами, в пяти переходах от Утики (к северо-западу от Карфагена).

В этом столкновении начальная диспозиция римской армии была вполне традиционной: в центре Сципион расположил легионеров, построенных, как обычно, в 3 эшелона (гастаты, принципы и триарии), а на флангах кавалерию (италийскую, под командованием Лелия — на правом, нумидийскую, под командованием Массиниссы — на левом).

Армию противников возглавляли Гасдрубал Гискон и царь Нумидии Сифак. Против нумидийцев Массиниссы они поставили карфагенскую кавалерию (командование которой принял на себя Гасдрубал), а против италийской кавалерии — нумидийцев (под командованием Сифака). Центр карфагенской армии занимала пехота, основной частью которой были приведенные из Испании наемники-кельтиберы (Polyb., Hist., XIV, 8, 58; Liv., Hist., ХХХ, 8, 5–8).

Превосходившие противника числом и опытом, конные силы Сципиона очень быстро одержали верх и бросились преследовать отступающего врага, не заботясь никоим образом о том, чтобы развернуться и атаковать с тыла вражескую пехоту. Вероятно, Сципион и не рассчитывал, что его всадникам удасться совершить этот маневр. Согласно его плану Лелию и Массиниссе нужно было обнажить пунийскую пехоту с обеих сторон, а ее окружение он целиком возлагал для принципов и триариев. Действительно, в то время, как кельтиберы, которые не знали местности и имели поэтому мало надежды на спасение, приготовились сопротивляться до победного конца, Сципион осуществил маневр простой, но революционный: позади линии гастатов, которые продолжали сковывать неприятельский центр, линии принципов и триариев развернулись одна направо, другая налево и двинулись в колоннах в противоположные стороны. Встав по обе стороны от гастатов, они удлинили таким образом фронт римской армии, после чего им не составило труда выполнить несложное охватное движение, лишавшее пунийцев всякой надежды на благоприятный исход. «...Лишь только подались фланги, — сообщает Полибий, — кельтиберы были быстро окружены римскими принципами и триариями, и здесь же, за ничтожными исключениями, изрублены были все» (Polyb., Hist., XIV, 8, 11, 12; ср. Liv., Hist., ХХХ, 8, 9).

К найденному тактическому решению римского полководца, несомненно, подвигли воспоминания о победах Ганнибала и особенно о блестящей и ужасной демонстрации его гения, произошедшей в побоище на бегегу Ауфида. Но если ранее Сципион был вынужден — пусть и с возрастающим успехом — имитировать охватывающие маневры Баркида, то теперь он пошел дальше и внедрил собственную смелую инновацию. Сципион понял, что, по самой своей природе, легионы представляют собой инструмент наиболее адаптированный для того, чтобы на поле боя выполнять охватывающий маневр. В разработанной им концепции принципы и триарии не образовывали более дополнение к первой линии гастатов и не были предназначены для того, чтобы усиливать или полностью заменять ее, выдвигая вперед свои манипулы, но были организованы как тактические структуры, способные действовать автономно.

По отношению к маневру, совершенному Гамилькаром на берегу Баграда, и даже к каннскому шедевру Ганнибала прогресс сципионовской тактики очевиден. С одной стороны, манипулярное построение обеспечивало первой легионной линии (то есть гастатам), которая в дополнение к продвижению вперед могла также отступать через интервалы во второй линии (принципов), ту самую эластичность, которой при Каннах Ганнибал пытался добиться от выдвинутого вперед эшелона, состоявшего из галлов и испанцев. С другой стороны, вторая и третья линии всегда были в состоянии в нужный момент совершить в тылу первой обходное движение, чтобы сыграть роль клещей с такой же эффективностью, с какой это сделали при Каннах ливийские ветераны Ганнибала.

Более того, в то время, как последний всегда нуждался в эффективной кавалерии, чтобы замкнуть кольцо вокруг противника, интуиция Сципиона подсказала ему возможность при определенных обстоятельствах выполнить тот же самый охватный маневр исключительно силами одних легионов.

Ученик показал на Великих Равнинах, что он, по крайней мере временно, превзошел учителя, завершив наилучшим образом процесс, который радикально изменил всю римскую армию. Временно — потому что непосредственное противостояние между этими двумя выдающимися полководцами эпохи выявит, несмотря на поражение, явное превосходство Карфагенянина.

Публий Корнелий Сципион Африканский.

Гравюра П. П. Рубенса

Африканская кампания Сципиона

Битва при Заме, положившая конец Второй Пунической войне, не только оказала сильное влияние на пути дальнейшего развития военной науки, но также стала вершиной искусства Ганнибала и, возможно, в последний раз до битвы при Каррах (53 г.) поставила под вопрос (пусть только благодаря гению одного человека) тактическое превосходство легионов.

После возвращения в Африку Ганнибал тщетно попытался, продвигаясь вглубь страны, перехватить силы, которые Массинисса, новый царь Нумидии, привел Сципиону. Неожиданное появление в лагере римлян нумидийской кавалерии — постоянной соучастницы его прошлых побед — ставило Карфагенянина в положение крайней нехватки сил. Поэтому, определенно ощущая свою слабость, он предпочел прийти к соглашению с соперником и не испытывать судьбу оружием. Однако персональные переговоры со Сципионом не дали никакого результата, и для Баркида было нужно принять сражение, которое он считал труднейшим, а его исход впервые казался ему сомнительным. Оно произошло летом 202 г. недалеко от Замы.

Сохранились описания этого эпохального события, сделанные Полибием, Ливием и Аппианом. Относительно численности обеих армий и их боевого построения все три источника в основном единодушны. Армия Ганнибала насчитывала около 50 000 человек, из них 2000–3000 всадников и 80 (или даже больше) слонов. У Сципиона было 23 000 пехоты, 1500 кавалерии, и, кроме того, на помощь ему подошел царек Декама с 600 всадниками и Массинисса с 6000 пехотинцев и 4000 всадников (App., Lib., 40, 41).

Несмотря на то что ценой значительных усилий пунийцам удалось собрать армию, численно превосходящую армию противника, достигнутый результат не мог обмануть Ганнибала. Действительно, войска, которыми он располагал, были составлены частично из наемников, храбрых, но недисциплинированных (следовательно, мало пригодных для сложного маневра), частично из рекрутированных граждан и добровольцев, которые (как первые, так и вторые) были недостаточно обучены, не говоря уже об отсутствии боевого опыта. Даже слоны не могли внушать карфагенскому вождю особой уверенности, поскольку они были только недавно отловлены и, как показали последующие события, очень слабо выдрессированы[92]. Единственный корпус, на который Ганнибал мог полагаться до конца, образовывали его ветераны, пришедшие с ним из Италии, неустрашимые и умелые в бою, слепо преданные своему победоносному вождю. Но эти великолепные войска, численно значительно уступавшие легионам Сципиона, были изнурены годами непрерывных сражений.

Ганнибалу, напротив, предстояло сражаться с армией однородной, полностью состоявшей из ветеранов, моральный дух которых возрос до небес из-за недавних побед, одержанных на африканской земле, и впервые, сверх того, явно имеющей преимущество в кавалерии, с армией, которая находилась к тому же в руках командующего, масштабом своего таланта неизмеримо превосходящего всех тех полководцев, кто противостоял ему до сих пор, который ассимилировал и даже улучшил его собственные тактические концепции.

Перед Баркидом встала двоякая проблема. Чтобы иметь какую-то надежду, он должен был разом отказаться от сценариев, обеспечивавших ему прошлые победы, но теперь уже превзойденных и адаптированных его умелым врагом и сделавшихся неприемлемыми в радикально изменившейся военной ситуации. Сражение, основанное на использовании кавалерии, действительно было на этот раз абсолютно исключено, потому что было бы проиграно с самого начала. Единственная надежда, которая у него оставалась, хотя и незначительная, состояла в том, чтобы навязать противнику пехотное столкновение. Ганнибал почувствовал, что неприятельский предводитель горел желанием применить против него тот самый маневр, который увенчался успехом на Великих Равнинах. Действительно, достигнув однажды результата, Сципион должен был еще раз проверить эффективность изобретенного им тактического решения. Полагаясь на свое превосходство, именно он, вероятно, первым самоуверенно вывел армию на поле боя и построил ее в боевой порядок. Сципион расположил свои легионы в три линии, увеличив расстояние между ними таким образом, чтобы вторая и третья могли совершать самостоятельные эволюции. Сверх того, Сципион отказался от расположения манипулов в шахматном порядке, как это было обычно в римской военной практике, построив их в колонны: помня о столкновении при Требии (в котором он, будучи совсем юным, принял участие), Сципион был обеспокоен наличием у карфагенян большого количества слонов, которых он вознамерился завлечь в интервалы, специально оставленные между колоннами легионеров. Что касается легковооруженных отрядов, состоявших из велитов и нумидийских копейщиков, то, чтобы защитить их от атаки гигантских зверей, он разместил их не перед фронтом построения, но внутри линий (в итервалах) и позади мани-пулов. Благодаря такой диспозиции проходы в линиях римского боевого порядка оказались скрытыми от глаз противника. Легкой пехоте было приказано начать бой, а в случае необходимости бежать от слонов по интервалам между манипулами в тыл армии. Фланги боевого порядка заняла, как обычно, кавалерия: Массинисса со своими нумидийцами — на правом, Гай Лелий с италийцами — на левом (Polyb., Hist., XV, 9, 6; Liv., Hist., XXX, 32, 11: 33, 1–3).

По расположению сил римлян Ганнибал, очевидно, убедился в правильности своих первоначальных предположений и, предвидя избранный противником сценарий развития событий, принял необходимые контрмеры.

Свою пехоту (36 000 человек) он также развернул в виде трех линий (эшелонов): первую занимали наемники (лигистины, галлы, балеарцы и мавры), общим числом 11 00012 000 человек; вторую — ливийцы и сами карфагеняне (около 10 000 человек); в третьей находились ветераны, пришедшие с ним из Италии (15 000 человек); кавалерия заняла фланги: нумидийцы слева, напротив Масси-ниссы, карфагеняне справа, напротив Лелия; перед фронтом армии Ганнибал разместил слонов (Polyb., Hist., XV, 11, 1).

Каждой части войска Ганнибал отдал точные приказы. Всадники должны были оказать лишь показное сопротивление, после чего обратиться в притворное бегство, увлекая за собой как можно дальше силы Лелия и Массиниссы. Баркид рассчитывал на то, что ни италийская конница, ни тем более нумидийцы, приведенные к Сципиону из ливийских оазисов, не смогут повторить тот маневр, который блестяще осуществила его собственная кавалерия на берегу Ауфрида. Уверенность в этом давал ему результат сражения на Великих Равнинах, где победившая на обоих флангах римская конница, преследуя противника, оставила поля боя.

Наемники и ополченцы также не должны были завязывать основательного сражения, но, прервав как можно быстрее первый контакт с противником, быстро отходить, чтобы в итоге встать на крыльях третьей боевой линии. Если бы расчеты Ганнибала оказались верны, то ему удалось бы не только выдержать натиск легионов, но исключительно силами пехоты окружить их и добиться того же результата, который он получил при Каннах.

Используя густое облако пыли, поднятое движущейся армией, которое скрывало ее боевой порядок, в подходящий момент Ганнибал приказал последнему эшелону остановиться в то время, как первые два продолжали движение. В результате первая и вторая линии карфагенской пехоты удалились от третьей на расстояние, превышающее целую стадию (около 190 м).

Бой завязали слоны (очевидно, при поддержке легковооруженных отрядов). Результатом этой начальной фазы сражения были лишь небольшие потери в легковооруженных отрядах Сципиона. Часть слонов не удалось погнать на противника, и они повернули вспять, другая часть была завлечена в интервалы, оставленные в шеренгах легионеров, где громадные четвероногие попали под град метательных снарядов. «Идя сквозь ряды копейщиков, израненные, они крушили все вокруг. Копейщики отскочили к манипулам, чтобы не быть растоптанными, дали дорогу слонам и с обеих сторон кидали в них свои копья с передовой, солдаты, не переставая, метали в слонов дротики, пока животные наконец не были прогнаны римлянами» (Liv., Hist., XXX, 33, 14–16; пер. М. Е. Сергеенко).

Именно в это время началось столкновение на флангах: римская кавалерия перешла в атаку, а пунийская, согласно полученному приказу, повернула тыл, ища спасения в притворном бегстве. Как и предвидел Баркид, всадники Лелия и Массиниссы, торжествуя победу, бросились в погоню за ускользающим от них неприятелем. Оба римских командира, помня о перепетиях сражения на Великих Равнинах, с полным основанием полагали, что Сципион имеет достаточно ресурсов, чтобы снова победить только за счет одной пехоты. У Сципиона также не было причин сомневаться в своих возможностях. Поэтому после того, как Лелий и Массинисса утратили интерес к событиям, развернувшимся у них за спиной, он ни в коей степени не старался удержать их.

В центре в дело вступили главные силы противоборствующих армий и гастаты напали на наемников Ганнибала. Очевидно, Сципион был готов приступить к выполнению задуманного маневра и вытянуть фронт пехоты, чтобы затем ударить по врагу с обеих сторон. Но он тут же отказался от своего замысла, так как заметил, что карфагенские ветераны находились слишком далеко и поэтому не попадали под удар эшелонов принципов и триариев, выполнявших охватное действие, и, следовательно, сами могли бы атаковать производившие перестроение войска.

Кроме того, выяснилось, что размещение манипулов в колонны, а не в шахматном порядке имело непредвиденные последствия: Сципион не мог дать передышку бойцам первой линии и в конечном итоге гастаты должны были в одиночку выдерживать всю тяжесть этого этапа боя.

Впрочем, и для Баркида не все совершалось так, как предполагалось изначально. Выполняя полученные приказы, наемники быстро отступили перед напиравшим противником. Однако в то время, как одни из них двигались к последней линии карфагенской пехоты, чтобы занять предназначенные им места, другие, вопреки данным распоряжениям, попытались пробиться через второй эшелон, производя в нем беспорядок и даже прокладывая себе дорогу оружием[93]. Только встретив энергичный отпор, наемники, чтобы не быть уничтоженными наседавшими на них с тыла гастатами, обошли строй пунийско-африканской пехоты и встали рядом с ветеранами Ганнибала (Liv., Hist., XXX, 34, 8).

Сами африканцы и карфагенские граждане также начали отходить к третьему эшелону и встали на крыльях формации, еще больше вытягивая фронт армии (Liv., Hist., XXX, 34, 5).

Убежденные, что пунийцы уже обратились в бегство, гастаты приготовились их преследовать, рискуя быть уничтоженными, но Сципион, понявший опасность, приказал трубить отход и остановил их наступательный порыв. Это был кульминационный момент сражения и римлянам необходимо было перестроить боевой порядок, чтобы противостоять совершенно непредвиденным обстоятельствам, поскольку тот маневр, благодаря которому Сципион рассчитывал достичь победы, он с удивлением увидел исполненным армией, намного уступавшей его собственной по дисциплине, обученности и боевому опыту.

Поэтому римский командующий был вынужден помышлять уже не о том, как уничтожить противника, а как самому не попасть в окружение.

К этому времени потери карфагенян были более значительными, чем у римлян, однако Ганнибал все еще сохранял существенное численное преимущество в пехоте и, сверх того, расположение двух войск было то, которое он желал получить с самого начала. Непригодные, как правило, при столкновении линейных войск, велиты и нумидийские легковооруженные копейщики Сципиона были выведены из боя и стояли в тылу римской армии, совершенно бездействуя. Фронт римского боевого порядка (уменьшившегося до 16 000 человек), таким образом, едва мог покрыть пространство, равное тому, которое занимал центр пунийской армии, составленной из ветеранов, еще не вступивших в действие и со свежими силами готовых начать атаку. Но теперь эти закаленные в боях солдаты были уже не одни: справа и слева от них расположились два корпуса приблизительно равной численности, образованные из первых двух эшелонов пунийской армии — приблизительно 15 000 человек, которые практически удвоили протяженность карфагенского построения.

Сципиону предстоял выбор между двумя решениями, каждое из которых сулило неясный исход: он мог растянуть свой фронт так, чтобы он стал равен по протяженности неприятельскому, либо пойти на риск увидеть себя окруженным на флангах и принять бой, сохраняя построение своей армии неизменным. Сципион выбрал первый вариант. Но ситуация, в которой теперь он оказался, была сложной: римский боевой порядок сделался более тонким и мог разорваться, не выдержав давления (особенно в центре) численно превосходящего неприятеля. Этот день мог быть спасен только возвращением кавалерии, которой Сципион в избытке уверенности в собственных силах позволил удалиться. Но все, что он мог сделать как полководец, было уже сделано, все решения, от которых что-либо зависело, были уже приняты и единственное, что оставалось — упорно держаться любой ценой и, уповая на милость богов, сохранять веру в благополучный исход.

Сражение приняло еще более ожесточенный характер. Но время уже начало свое движение против карфагенян. Рано или поздно уставшие от преследования всадники Лелия и Массиниссы должны были повернуть назад, и их вмешательство, несомненно, склонило бы чашу весов на сторону римлян. Поэтому до этого момента карфагенянам нужно было сломить упорство легионов.

В конечном итоге эту схватку со временем Ганнибал проиграл. И когда на поле боя появилась римская кавалерия, для армии Баркида наступил конец, потому что, в то время как в центре натиск ветеранов ослабевал, поддались фланговые эшелоны, состоявшие из элементов более слабых. Худшее выпало именно на долю ганнибаловых ветеранов, которые не могли ни победить, ни бежать. Окруженные, они почти все пали на поле сражения. «В тот день, — подводит итог Ливий, — было убито около двадцати тысяч карфагенян и их союзников, почти столько же взято в плен; с ними захвачено сто тридцать два знамени и одиннадцать слонов. Победителей погибло около полутора тысяч» (Liv., Hist., XXX, 35, 3; пер. М. Е. Сергеенко).

В отношении любого предложенного варианта реконструкции битвы при Заме всегда будет отсутствовать полная уверенность, многое остается неясным и будет вызывать недопонимание. Одним из аспектов, порождающих удивление, представляется незначительная роль, отведенная в плане карфагенского полководца слонам. Действительно, как показывал предыдущий опыт, Ганнибал всегда очень искусно применял этот вид войска и не терял над ним контроля даже после того, как вводил его в действие. При Требии он использовал слонов сначала для того, чтобы парализовать действия вражеской кавалерии, а затем вывел их из боя, вовремя заметив, что они начинают сдавать под давлением велитов; переведя огромных четвероногих на другой участок фронта, он снова задействовал их в сражении против того противника, который почти гарантированно не мог выдержать их атаки. При Канусии (210 г.) Ганнибал долгое время держал слонов в резерве и ввел в дело только тогда, когда увидел, что его войска не могут достичь над неприятелем перевеса (Liv., Hist., XXVII, 14).

При Заме в распоряжении Баркида оказалось столько слонов, сколько не было никогда раньше. Почему же он не попытался с большей эффективностью реализовать эту огромную силу? Мы не можем допустить, что Ганнибал желал использовать слонов в том же качестве, в котором это сделал в свое время Ксантипп: во-первых, не имея перевеса в коннице, он не мог рассчитывать на окружение римлян, а, во-вторых, Ганнибал прекрасно понимал, насколько искусным полководцем был его противник и насколько боеспособной была находившаяся в его распоряжении армия. Он уже имел возможность убедиться на личном опыте, что римляне научились достаточно умело бороться со слонами, поэтому вероятность того, что им удалось бы остановить гигантских зверей и обратить их ярость на самих пунийцев, была очень велика.

Однако подобное положение вещей вовсе не означало, что в сценарии сражения Ганнибала слоны могли сыграть лишь второстепенную, эпизодическую роль. Карфагенский командующий имел возможность разместить их на флангах и либо блокировать действия римской конницы, сведя на нет ее численное преимущество, либо добиться над ней решительной победы. Такое решение напрашивается само собой, если мы учтем, что при Требии он уже с успехом использовал огромных зверей в качестве средства борьбы с вражескими всадниками.

Наконец, если Баркид утратил веру в способность элефантерии бороться против такого закаленного в боях и умелого соперника, каким были римляне, то он в любом случае мог отвести слонам место в резерве и использовать их в качестве extrema ratio, либо подкрепляя действия своей пехоты, совершавшей охватный маневр, либо опять же отражая атаку вражеских всадников. Но Ганнибал не сделал и этого, разместив слонов перед фронтом своей армии, явно не предполагая при этом использовать их в качестве тарана для прорыва римских боевых порядков.

Какова была цель подобной диспозиции? Учитывая все возможные варианты, допустимо предположить, что количество громадных четвероногих, находившихся в распоряжении у карфагенского полководца, было намного меньше той цифры, которую дают нам источники, а точнее настолько скромным, что Ганнибал не мог возлагать на них какие-либо серьезные надежды.

Впрочем, возможен и другой вариант объяснения отказа Баркида от более смелого и агрессивного использования слонов на поле боя. Возможно, источники не ошибаются относительно количества этих животных и Ганнибал в самом деле мог поставить их вдоль фронта всей карфагенской армии. Однако вряд ли он хоть на минуту заблуждался относительно их реальной боеспособности. Описания начальной фазы битвы, которые приводят историки, не оставляют на этот счет никаких сомнений. Согласно Полибию и Ливию, в начале сражения звуки труб и рожков испугали слонов, которые тут же повернули назад. Ливий даже утверждает, что на врага удалось погнать только нескольких животных (Polyb., Hist., XV, 12, 1–2; Liv., Hist., XXX, 33, 13–14)[94].

В действительности подобная картина представляется более чем странной: если слонов можно было напугать сигналами труб, то тогда становится непонятным, почему римляне и другие народы, которым приходилось бороться против громадных четвероногих, никогда не прибегали к этому простому и эффективному средству? Очевидно, не все было так однозначно, как представляется с первого взгляда, и резкие звуки не всегда оказывали на слонов столь сильное воздействие[95]. Вообще нельзя не заметить существенную разницу между битвой при Заме и описаниями более ранних сражений, в которых карфагеняне использовали слонов. Можем ли мы допустить, например, что перед началом битвы при Тунете (как и в течение всего боя) римские музыкальные инструменты не подавали соответствующих сигналов?

Единственным объяснением странного поведения слонов при Заме может быть то, что они были не приучены к шумам такого рода (возможно, даже слышали их впервые). Другими словами, слоны, выставленные пунийцами при Заме, еще не имели никакого боевого опыта. В самом деле, как сообщает Аппиан, значительная часть из них была отловлена не ранее 203 г., накануне высадки Сципиона в Африке (App., Lib., 9; 13).

Нетрудно заметить, что поведение последних слонов карфагенской элефантерии очень сильно напоминает поведение последних слонов нумидийского царя Юбы, принявших участие на стороне помпеянцев в битве при Тапсе (46 г.). Тогда тоже уже в самом начале боя животные, напуганные свистом пращей, камней и свинцовых пуль, повернули назад и смяли ряды собственной пехоты ([Caes.], Bell. Afr., 83). Причина такой не-воинственности грозных четвероногих была все той же: животные были не обучены и, по всей видимости, еще никогда не принимали участия в боевых действиях. Флор прямо утверждает, что слоны, которых Юба привел своим союзникам, были только недавно отловлены в лесах и совершенно не имели привычки к участию в сражениях (Flor., Epit., II, 13, 67). Это было настолько очевидно, что римлянам самим пришлось выступить в качестве дрессировщиков.

Еще более наглядную картину рисует автор «Африканской войны», описывая методы обучения слонов, к которым должны были прибегнуть римляне: «Тем временем Сципион [командующий армией помпеянцев. — Авт.] начал следующим образом дрессировку слонов. Он построил две боевые линии: одна, составленная из пращников, должна была представлять собой противника и пускать слонам в лоб мелкие камешки; против нее стояли выстроенные в ряд слоны; а за ними была собственно боевая линия, которая должна была обстреливать слонов камнями и гнать их назад на неприятеля тогда, когда противник начнет бросать в них камни и они от страха повернут на своих» ([Caes.], Bell. Afr., 27; пер. М. М. Покровского).

Конечно же, трудно было ожидать, что после подобных кратковременных и неумелых тренировок слоны обретут воинственность и станут послушно выполнять команды своих корнаков. Сам автор «Африканской войны» замечает, что даже после многолетнего обучения и длительного опыта слоны по большей части оставались малопослушными ([Caes.], Bell. Afr., 27)[96]. Поэтому ничего удивительного не было в том, что перепуганные первыми же сигналами труб четвероногие великаны в страхе бросились бежать (Flor., Epit., II, 67).

Здесь важно отметить одну важную деталь: в отличие от индийских слонов, которые хорошо поддаются дрессировке[97], африканского слона можно приручить только в том случае, если он был пойман еще в очень молодом возрасте[98]. К тому же африканские слоны обучаются гораздо медленнее, нежели азиатские, и их дрессировка — процесс довольно длительный и трудоемкий. Происходит это, по всей видимости, потому, что церебральная моторная координация у азиатского вида развита гораздо лучше, чем у африканского[99].

Сами пунийцы понимали, что слоны, имевшиеся в их распоряжении в тот момент, когда Сципион высадился в Африке, еще не готовы для участия в боях. Поэтому они не пытались усилить ими армию Гасдрубала Гискона. Действительно, силы последнего насчитывали около 50 000 солдат и всего 14 из 140 слонов, которые были у карфагенян (Liv, Hist., XXX, 6, 7–9; App., Lib., 13). Ситуация оставалась приблизительно той же накануне сражения при Заме: слонов у Ганнибала было много, но были ли среди них те, которых можно было считать надлежащим образом обученными[100]?

По всей вероятности, в распоряжении Баркида оказались едва выдрессированные и очень молодые животные, с трудом переносившие присутствие корнака и совершенно неприспособленные (в том числе и физически) к тому, чтобы нести на себе торакионы. Единственное, на что они были способны, — это сыграть роль пугала, которое в лучшем случае смогло бы на некоторое время приостановить атаку противника.

Битва при Заме, возможно, в еще большей степени, чем Канны, имеет право считаться шедевром полководческого гения Ганнибала. В столкновении на Ауфиде, вопреки видимости, Баркид полностью контролировал ситуацию, и положение вещей в конечном итоге играло ему на руку. При Заме, наоборот, он был вынужден принять бой в условиях, бывших для него почти во всем неблагоприятными: несмотря на численный перевес, большая часть его пехоты была плохо обучена и у него не было времени исправить этот недостаток, а, сверх всего, нехватка адекватной кавалерии заставляла его с самого начала отказаться от привычной тактики. Вдобавок его противник выработал маневр новый и эффективный, представлявший собой усовершенствованный вариант его собственного, неоднократно использовавшегося им в прошлом; Баркид в определенном смысле был вынужден импровизировать. Он сумел это сделать в своем духе и смог даже предугадать психологию Сципиона, склоняя его к своему сценарию развития событий на поле боя, чтобы завлечь в своего рода статическую ловушку и, парализовав его инициативу, получить возможность совершить первым охватное движение, задуманное противником.

Таким образом на поле боя при Заме Сципион не смог превзойти карфагенского полководца: Ганнибал провел сражение лучше своего молодого соперника и, несмотря на несомненное превосходство (в том числе и тактическое) римской армии, он был близок к победе, вопреки кажущейся невозможности одержать ее.

Подлинными победителями Ганнибала были простые легионеры, героизм которых позволил римскому командующему спасти день. По сути, исход битвы при Заме указал Риму дорогу к мировому господству: другого Ганнибала Вечный Город уже никогда не встретит, но он всегда сможет рассчитывать на своих солдат, которым новая тактика, выработанная Сципионом, даст возможность побеждать где бы то ни было.

Битва при Заме произвела сильнейшее впечатление на современников и вошла в историю поистине как эпохальное событие. Уже Тит Ливий, давая оценку последнему сражению карфагенского вождя, приложил все усилия, чтобы реабилитировать его, продемонстрировав своему читателю, что Ганнибал и при Заме оставался Ганнибалом (Liv., Hist., XXX, 35, 5-10).

Разговор двух бывших противников в Эфесе, скорее всего, был придуман падкими на такого рода байки греческими историками. Однако истоки искусного и полного иронии ответа Ганнибала (в котором Ливий увидел лишь завуалированную лесть), возможно, нужно искать в словах, реально произнесенных им самим. Вероятно, он почувствовал, что если бы он победил при Заме, то затмил бы свой собственный триумф при Каннах и имел бы право считаться самым великим из всех полководцев, которых когда-либо знала античная цивилизация.

Серебряная монета с профилем Массиниссы.

Лондон, Британский музей

Схема битвы при Заме