После окончания Второй Пунической войны (201 г. до н. э.) и вплоть до столкновения с кимврами и тевтонами, произошедшего в самом конце II в. до н. э., римская армия не испытала таких травм, которые потребовали бы решительной модификации ее организации, структуры или вооружения.

Однако неудачи в войне с Югуртой и тяжелые поражения, понесенные римлянами от германцев[1], показали, что военная система Республики нуждается в серьезных преобразованиях. Ответом на внешнеполитические вызовы стали реформы, которые связывают с именем Гая Мария; важнейшей из них был новый способ комплектования армии, приведший к изменению ее состава и, следовательно, самой ее природы.

Со времен реформы Сервия Туллия ядро римского войска состояло из граждан, доход которых отвечал определенным условиям. Этот порядок отражал социальную реальность, в основе которой лежало требование, чтобы солдаты сами обеспечивали себя оружием и снаряжением; однако в нем воплощалась также древняя римская концепция, согласно которой воинская служба, предоставлявшая возможность продемонстрировать личную отвагу (virtus) и получить добычу, была привилегией, доступной только наиболее достойным гражданам.

В теории армия должна была собираться только в случае войны и легионы надлежало распускать после ее окончания, но стратегическая необходимость содержать гарнизоны на завоеванных территориях и продолжительные военные конфликты, в которых Республика принимала участие на разных фронтах, делали эту практику все более редкой. К концу II в. до н. э. власть Рима распространилась уже на весь бассейн Средиземного моря. Расширение оперативных сценариев и необходимость располагать значительными и рассеянными по обширным территориям военными силами вызвали кризис традиционной системы рекрутирования.

Период службы, который требовался от гражданина, был фактически неопределен; это условие могло быть приемлемым только для того, кто, не имея собственности или экономических интересов, намеревался сделать военную деятельность своей профессией. Жалованье, выплачиваемое государством, определенно было не такого размера, чтобы жизнь легионера была привлекательной в глазах состоятельных граждан. Случаи уклонения от призыва и подкупа, чтобы получить освобождение от службы, быстро достигли широкого распространения. Это делало все более трудным набор новобранцев, пригодных для того, чтобы участвовать в продолжительных войнах, которые приходилось вести в местах все более и более удаленных, где возможность поживиться за счет добычи или получить щедрые награды, становилась все более сомнительной. В 107 г. до н. э. консул Гай Марий, блистательный и амбициозный полководец, готовясь к отправке в Нумидию, где шла изнурительная война с царем Югуртой, приступил к набору легионов. Из-за благосклонности к низшим сословиям он оставил всякое предварительное расследование, касавшееся ценза новобранцев (то есть пренебрег требованием минимального дохода, позволявшего поступить на военную службу) и, таким образом, фактически открыл дорогу в армию массе сельских пролетариев[2], которые в то время из-за тяжелых и продолжительных экономических кризисов и концентрации земельной собственности в руках крупных землевладельцев образовывали значительную часть граждан и, естественно, существенную электоральную базу.

Реформа Мария лишь узаконила процесс, который подспудно шел уже многие годы: минимальный доход для того, чтобы принадлежать к пятому (последнему) классу ценза, зафиксированный в начале Сервиевой реформы в 11 000 ассов, был снижен до 4000 уже в период Пунических войн[3] и, наконец, до 1500 ассов около 150 г. до н. э.[4] С прогрессивным снижением минимальных требований для зачисления в войско менее состоятельные классы давно уже в массовом порядке пополняли легионы. В действительности Марий сделал официальным то, к чему другие до него длительное время прибегали скрытно.

Шаг, предпринятый Марием, был неоднозначно воспринят в римском обществе. Согласно Саллюстию, «одни объясняли это недостатком порядочных граждан, другие — честолюбием консула, ибо именно эти люди его прославили и возвысили, а для человека, стремящегося к господству, наиболее подходящие люди — самые нуждающиеся, которые не дорожат имуществом, поскольку у них ничего нет, и все, что им приносит доход, кажется им честным»[5].

На практике Марий ввел добровольное рекрутирование и число неимущих, готовых поступить на военную службу, было теперь всегда столь большим, что без проблем удовлетворяло всякую государственную необходимость.

Эта мера привела к тому, что армия перестала быть структурой, которая объединяла средний и высший классы римского общества, как это было в ту эпоху, когда неимущие не допускались на военную службу. Средний класс в значительной части обратился к гражданским занятиям; теперь армия людей низшей социальной категории с центурионами низкого происхождения находилась под командованием офицеров, набранных как минимум из мелкой знати. «Пролетаризация» коренным образом изменила формат отношений, которые отныне и в дальнейшем будут существовать между армией и государством. Солдат, который не имел земельной собственности или иного имущества, стал рассматривать военную карьеру как способ получения премий, военной добычи и в конечном счете как возможность персонального обогащения. Его удача оказывалась, таким образом, тесно связанной с удачей его командиров, которые в свою очередь нуждались в таких людях как в инструменте давления на правительство для реализации собственных политических амбиций. Это было начало эпохи великих полководцев, эпохи, которая на фоне политической и социальной борьбы тех лет приведет в коротком времени к концу Республики и рождению новой политической системы.

С деятельностью Мария связывают также завершение процесса перехода от манипулярной организации легиона к когортной. Вопрос о том, под влиянием каких причин начался этот переход и каковы были его этапы, остается дискуссионным.

Термином «когорта» римляне обычно называли отряды пехоты союзников. Вместе с тем он использовался также и для обозначения совокупности трех легионных манипулов. При этом есть примеры, относящиеся уже ко времени Второй Пунической войны, когда такое объединение выступает на поле боя как самостоятельная тактическая единица. Так в сражении под Илипой (206 г. до н. э.) Сципион выставил по одной когорте перед каждым флангом своей армии¹. В столкновении с иберами Сципион опять использовал когорты в качестве тактических единиц: «Он разом повел из лагеря все прочие силы по четыре когорты в линию и ударил на неприятельскую пехоту»[6]^[7].

Несмотря на эти, казалось бы, убедительные аргументы, мы не можем утверждать, что реформа легионной организации была проведена уже в конце III в. до н. э. Напротив, существуют вполне очевидные указания на то, что на протяжении всего следующего столетия манипулы оставались базовым подотрядом легиона. Еще в 108 г. до н. э. в сражении на реке Мутуле Метелл выстроил армию в соответствии со старой манипулярной диспозицией. «Он, — пишет Саллюстий, — на правом фланге, ближайшем к врагу, установил в три линии воинов, включая резерв, между манипулами расставил пращников и лучников, всю конницу разместил на флангах»[8]. После того как большая часть дня уже прошла, а исход боя оставался неясным, Метелл перестроил войска, чтобы атаковать возвышенность, которую занимал противник: он «собрал солдат воедино, восстановил боевой строй и поставил четыре когорты легионеров против вражеской пехоты»[9].

Приведенные выше примеры позволяют сделать вывод, что вплоть до конца II в. до н. э. когорты были временными объединениями мани-пулов. При этом неизвестно, были ли легионеры надлежащим образом обучены для совершения всех необходимых перестроений, или же такие формирования создавались по случаю, в зависимости от складывавшихся обстоятельств.

Не вызывает сомнений, что когортный легион I в. до н. э. — прямой наследник первых маневренных когорт, которые появились во время Второй Пунической войны. Но переход от манипулярного построения к когортному представлял собой достаточно медленный процесс: он продолжался на протяжении всего II в. до н. э., а возможно, и много дольше. Определенно можно утверждать лишь то, что в галльской кампании Цезаря, начатой в 58 г. до н. э., когорты совершенно заместили манипулы в качестве основополагающего тактического и оперативного подразделения легиона.

Второй аспект проблемы связан с побудительными мотивами трансформации легионной организации. В действительности замена мани-пулов когортами выглядит на первый взгляд совершенно неожиданной. Несмотря на некоторые крупные поражения в прошлом, понесенные в борьбе с фалангой, манипулярный легион доказал свое превосходство над последней чередой блистательных побед. Их итогом стали завоевание Карфагена, Македонии и Греции, а также разгром армий Антиоха III Великого (223–187 гг. до н. э.) — сильнейшего в военном отношении из эллинистических монархов своего времени. Получается, что манипул был поглощен когортой лишь после того, как одержал победу над всеми своими противниками, по крайней мере теми, которых мог противопоставить ему цивилизованный мир.

Если допустить, что римская военная наука развивалась аналогично современным концепциям, то римляне должны были бы и при поздней Республике сохранять неизменным свой победоносный манипулярный легион. Задуматься о необходимости его реформирования они могли бы только после крупных военных неудач, постигших их в войнах с Пирром или Ганнибалом.

Трансформация манипулярного построения в когортное

Но римляне были народом весьма консервативным и не легко принимали перемены. Они не стали спешить с внесением каких-то существенных корректив в легионную организацию и оказались исторически правы. И тем не менее манипул как тактическая единица не умер естественной смертью: кто-то должен был его убить.

Очевидно, неслучайно первые упоминания о когортах встречаются в источниках при описании тех сражений, где римлянам приходится бороться с испанскими племенами. На поле боя испанцы были особенно опасны в индивидуальных столкновениях и в этом отношении не уступали лучшим бойцам античного мира[10]. Всякий раз, когда недостаточно обученные или находившиеся под посредственным руководством легионы вступали в бой с подобным противником, они несли потери намного более тяжелые, чем в любой из заморских войн, которые вела Республика. Поэтому римским военачальникам принципиально важно было сделать так, чтобы их солдаты получили возможность во время тяжелейшего рукопашного противостояния действовать в наилучших условиях. Достичь этого можно было благодаря чрезвычайной гибкости и адаптивности организации легиона.

Представляется вполне правдоподобным, что именно Сципион Африканский первый пришел к идее создания компактного подразделения, воплощавшего собой промежуточной вариант между легионом и манипулом. Когорта была образована из трех манипулов, которые в эшелонах гастатов, принципов и триариев носили один и тот же порядковый номер. Такой блок, с одной стороны, обеспечивал требовавшуюся сплоченность и силу удара, а с другой — значительную мобильность и автономию использования.

Необходимость противостоять особым формациям или лучшему индивидуальному оружию врага, требование развертывать подразделение наполовину автономное — менее уязвимое, чем манипулы для действий герильи, и одновременно не столь медлительное и громоздкое, как легионы — определенно представляются весомыми аргументами, оправдывающими появление когорты на особом испанском театре военных действий — горном и труднопроходимом.

Впрочем, эта фундаментальная инновация, как кажется, довольно долго использовалась только для достижения специфических целей и вплоть до конца II в. до н. э., не получив повсеместного использования, применялась исключительно против иберов[11].

Страшные поражения, понесенные римлянами от кимвров и тевтонов, потребовали мобилизации всех сил государства и поспешного проведения в армии преобразований, которые считались уместными в сложившейся трудной ситуации: литературная традиция сообщает о новшествах в обучении легионеров и попытках улучшить их вооружение. Что касается когорт, то Марию и его военачальникам ничего не приходилось изобретать, поскольку с тактической точки зрения когорты показали свою устойчивость в борьбе с противником не менее опасным, чем германцы. Возможно, что после победы над кимврами и тевтонами когорты продолжали считаться образованиями временными, ситуативными, не вносившими радикальных перемен в легионную организацию. Такой взгляд, очевидно, сохранялся и после того, как манипулы повсеместно перестали играть роль самостоятельных тактических единиц. Поэтому неслучайно мы не можем сказать ничего определенного относительно командира когорты[12]. Вероятно, эти функции были возложены на старшего центуриона подразделения[13]. Следует также отметить тот факт, что даже в период принципата центурии и центурионы продолжали называться на основе той позиции, которую они занимали в старом манипулярном построении; нам неизвестно, чтобы в эпоху Империи солдаты почитали гения (genius)[14] легионной когорты, в то время как ими почитались гении центурии, легиона или профессиональной группы (центурионов, знаменосцев).

Логично будет предположить, что такой опытный и не боящийся новшеств полководец, как Марий, увидел в когорте прекрасное средство для того, чтобы помериться силами с германским клином. Последний представлял собой построение очень плотное и глубокое, нацеленное на то, чтобы решить исход столкновения одним решительным ударом. Сражение при Араузионе — крупнейшее в истории римской армии поражение, понесенное ею от германцев, — наглядно показало уязвимость привычной римской тактики в сложившихся условиях. Марий, очевидно, понял, что традиционное расположение манипулов с широкими интервалами между ними не обеспечивало легионному построению такую прочность, чтобы оно могло оказать адекватное сопротивление новой угрозе. Поэтому он, как в свое время Сципион, решил перейти к боевому порядку более компактному и в то же время более гибкому, образованному подразделениями, способными автономно принимать инициативу, атакуя единственное слабое место вражеского клина — его фланги.

В результате успешного использования в борьбе с германцами когорта была навсегда адаптирована в структуру легиона. Этот факт подвел финальную черту под целой эпохой в военном деле, эпохой, когда в противостоянии с эллинистическими армиями успех на поле достигался небольшими и подвижными манипулами и более высокой боевой способностью отдельного легионера. Войны, которые ожидали римлян в будущем, будут более походить на их войны с иберами, чем на те, которые они вели против Карфагена и Македонии.

Переход к когортной организации оказал заметное влияние на вооружение легионеров. Существовавшая прежде специализация трех различных частей тяжелой пехоты исчезла; новое подразделение было составлено из солдат, подчиненных одной и той же тактической задаче, поэтому вооруженных одинаковым образом: тяжелым метательным копьем — пилумом (pilum), мечом (gladius) и овальным щитом (scutum). Было упразднено также деление по возрастным категориям, за исключением анте-сигнанов, которые состояли из более молодых солдат[15].

Отказ от старой системы ведения боя имел еще одно важное следствие: с утверждением когортной организации римскому военачальнику стало проще образовывать боевой порядок и маневрировать во время непосредственного контакта с неприятелем. Классическим примером того, как произошедшая трансформация влияла на тактический сценарий сражения, можно считать столкновение под Илердой (49 г. до н. э.), произошедшее между Цезарем и Афранием и Петреем — полководцами Помпея. Помпеянское войско стояло лагерем на ближайшем к Илерде холме; между ним и городом раскинулась равнина (приблизительно в 300 шагов шириной), посередине которой находился еще один, более высокий холм. Цезарь понял, что если бы ему удалось занять и укрепить этот последний, то у него появилась бы реальная возможность отрезать помпеянцев от Илерды, в которой находились все их запасы провианта.

Тогда Цезарь вывел из лагеря легионы и приказал антесигнанам одного из них занять холм. Однако Афраний разгадал замысел своего противника и для захвата того же пункта коротким путем отправил когорты, стоявшие на карауле перед его лагерем. Помпеянцы достигли холма раньше и отбросили солдат Цезаря.

Отступление антесигнанов привело в расстройство весь фронт войска. Поэтому Цезарь должен был послать на помощь находившийся в резерве Девятый легион. В результате наступление неприятеля было остановлено, помпеянцы отошли к Илерде и расположились под ее стенами.

Но, преследуя бегущих врагов, солдаты Девятого легиона слишком увлеклись и подошли к самой горе, на которой лежал город. Когда они заметили это и хотели отступить, то неприятель, находясь на более высокой позиции, начал их теснить. Положение легионеров Цезаря осложнялось тем, что подъем к городу был узким и обрывистым по краям: «...на нем могли помещаться лишь три выстроившихся когорты, — поясняет Цезарь, — таким образом, ни с боков не могли подойти к ним подкрепления, ни конница не в состоянии была помочь им, когда им становилось трудно. А со стороны города шла покатость с легким уклоном, длиной около четырехсот шагов. Здесь и приходилось отступать нашим, неосторожно попадавшим сюда в пылу увлечения; сражение шло на месте, которое было неудобно и своей узостью, и тем, что наши стояли у самой подошвы горы, так что все метательные снаряды попадали в них без промаху»[16]. Было совершенно неясно, как в такой ситуации можно было отвести солдат: ведь как только они пытались отступать, враг жестоко поражал их с высоты.

Осознав это, Цезарь, несмотря на крайне невыгодную позицию, решил вступить в сражение. Завязался упорный бой, во время которого Афраний заменял уставшие когорты свежими. Но и Цезарь на помощь своим посылал свежие когорты, а уставшие выводил из боя и отправлял в лагерь.

Столкновение продолжалось пять часов кряду. В конце концов, когда были израсходованы пилумы, легионеры взялись за мечи и атаковали помпеянцев. Им удалось оттеснить врага и частично загнать внутрь города. Только теперь цезарианцы наконец смогли уйти вниз со склона, а конница, которая все это время стояла внизу в долине, получила возможность подняться на гору и прикрыть их отступление[17].

Характерной особенностью дела под Илердой стало решение Цезаря дать бой на склоне холма, что позволило его войскам (благодаря замене уставших когорт свежими) продержаться до вечера и отойти, избежав поражения. Сципиону Африканскому или Эмилию Павлу трудно было бы сделать такое, и это отражает главное отличие в римском способе ведения боя, произошедшее после перехода от манипулярной организации легиона к когортной. Манипулярный легион использовал систему ротации боевого порядка, в котором гастаты отходили к триариям, уступая свое место принципам, но все части манипулярного легиона не были взаимозаменяемыми таким же простым образом, как когорты во времена Цезаря. Манипулярный легион требовал к тому же широких интервалов между манипулами для того, чтобы система ротации функционировала, в то время как система ротации когорт, как это продемонстрировало ограниченное пространство, на котором шло сражение под Илердой, не нуждалась в них.

Это малозаметное в военных анналах столкновение можно считать настоящим триумфом нового римского метода ведения боя, а искусство Цезаря как тактика в данном случае состояло именно в том, что, оказавшись в сложной ситуации, он в полной мере сумел воспользоваться теми преимуществами, которые предоставляла ему когортная организация легиона.

Реформированный легион состоял из 10 когорт, каждую из которых образовывали от 450 до 600 человек. Первая когорта легиона традиционно состояла из отборных солдат и была более многочисленной по сравнению с остальными.

Численность легиона не была, однако, никогда однозначно определена. Во времена Мария легион насчитывал около 6000 человек, но его средняя численность сократилась в последующие годы, дойдя приблизительно до 4500. Состав легиона не только не был ни единым, ни установленным, но со временем он неизбежно должен был сокращаться. Действительно, по традиции, потери подразделения почти никогда не восполнялись за счет притока рекрутов; в случае необходимости предпочитали не восстановить численность существовавших легионов, но рекрутировать новые. Поэтому имелись старые легионы (legiones veteranae), как, например, Десятый легион Цезаря, который после 15 лет кампаний насчитывал около 2000 человек, и легионы новобранцев (legiones tironum), намного более многочисленные, но менее опытные и надежные. В битве при Фарсале (48 г. до н. э.) легионы Цезаря имели среднюю численность менее 3000 человек. Сам Цезарь пишет, что Восьмой легион вместе с Девятым едва достигали численности одного полного легиона[18]. Шестой легион после многолетних и трудных кампаний насчитывал в своих рядах менее 1000 человек[19], то есть около 20 % от предположительного первоначального состава.

Состав когортного позднереспубликанского легиона

Манипул когортного легиона, состоящий из двух центурий

Когорта, как отмечалось, состояла из трех манипулов, каждый со своими центуриями — первой (prior) и второй (posterior). Манипулы, исчезнув фактически как тактическое подразделение, сохранялись еще долгое время как административная и организационная единица внутри легиона. Напротив, больше независимости и значимости как оперативная единица взяла на себя центурия, состоявшая приблизительно из 80 человек.

Внутри центурии легионеры были разделены на группы по 8 человек, называвшиеся контуберниями (contuberniа)[20]. Во главе контуберния стоял декан (decanus)[21], или глава контуберния (caput contubernii)[22], обычно человек наиболее сильный и опытный в группе. Не существует свидетельств или указаний, касающихся тактического использования контуберния (так же как и о роли декана). Определенно это подразделение имело большое значение в повседневной жизни и в управлении центурией: члены контуберния не только делили палатку или еду, но и образовывали базовые микросообщества, весьма значимые в профессиональной армии, в которой люди жили сообща многие годы, разделяя риски и тяготы службы.

Вплоть до поздней Республики не существовало специальной фигуры для командования легионом. Еще в 58 г. до н. э. Цезарь в сражении с Ариовистом[23] решил поставить пять своих легатов и квестора[24] во главе шести легионов, которыми располагал, из чего следует, что назначение на командные посты было окказиональным и производилось дискреционным образом. Впоследствии, начиная с гражданских войн, легаты будут играть все более важную роль, и в конечном итоге в соответствии с постановлением сената их командование (над одним или большим количеством легионов) получит стабильный характер.

В каждом легионе было по шесть трибунов. Согласно Полибию, трибун должен был иметь по меньшей мере пять лет выслуги, но это правило соблюдалось не очень строго, и в качестве подтверждения тому можно вспомнить, что Сципион Африканский в битве при Каннах занимал этот пост, еще не достигнув 20-летнего возраста[25]. В большинстве случаев трибуны были молодыми представителями всаднического и сенаторского сословий, для которых служба в армии была лишь необходимой формальностью, чтобы получить затем должности на гражданском поприще. Поэтому такие офицеры обычно были лишены военного опыта. Цезарь нечасто упоминает о них: он не доверял им важных поручений, показывая тем самым, что весьма невысоко оценивает их профессиональные навыки и способности.

Роль центуриона в позднереспубликанской армии сделалась более значительной и получила определяющий вес в легионной организации. Обычное продвижение центуриона по карьерной лестнице предусматривало переход через все когорты легиона, от десятой, считавшейся последней в порядке значимости, вплоть до первой. Внутри каждой когорты повышение происходило, начинаясь с командования второй центурией (centuria posterior) третьего манипула, вплоть до командования первой центурией (centuria prior) первого манипула. Командные посты в когортах от десятой до второй долго сохраняли терминологию манипулярного легиона и были следующими (в порядке возрастания звания): второй гастат (hastatus posterior), первый гастат (hastatus prior), второй принцепс (princeps posterior), первый принцепс (princeps prior), второй триарий (pilus posterior), первый триарий (pilus prior).

Однако в реальности не существовало обязательного правила, согласно которому по мере продвижения по карьерной лестнице центурион должен был служить в каждой из когорт легиона. Если была большая потребность в увеличении личного состава и находился человек, обладавший необходимыми способностями, было возможно миновать некоторые ступени и сокращать, даже весьма существенно, карьерный путь. Сверх того, для центуриона нередким был перевод из одного легиона в другой, производившийся часто по различным оперативным сценариям.

Центурии первой когорты находились под командованием первых центурионов (primi ordines, или centuriones primorum ordinum), называвшихся так потому, что образовывали в подлинном смысле слова элиту легионных центурионов: плата, содержание и размещение primi ordines внутри лагеря были явно лучше, чем у их коллег. Ранги primi ordines имели те же названия, что и у остальных центурионов, с той только разницей, что им предшествовал термин primus (первый); наиболее высоким было звание primus pilus prior или просто primus pilus (примипил).

Примипил, командующий первым манипулом первой когорты и попечитель орла легиона, был наиболее важной фигурой в легионе, не принадлежавшей к всадническому или сенаторскому сословиям; этот очень престижный пост мог быть занят только человеком с исключительными способностями и опытом. Примипил получал жалованье в 20, 30, а в некоторых случаях и в 60 раз большее, чем у обычного легионера, и входил в состав военного совета вместе с легатом легиона и трибунами. Обычно примипилата достигали не ранее 50-летнего возраста.

Продвижение для primi ordines в значительной степени зависело от личных амбиций. Перед центурионом стояла задача продемонстрировать на поле боя, что он заслуживает своего звания: в наиболее жестоких сражениях процент павших primi ordines был явно выше, чем процент центурионов более низкого ранга[26].

Цезарь уделяет большое внимание своим центурионам и дает им оценку, отмечая многочисленные эпизоды, в которых они выступали протагонистами[27]. Здесь можно вспомнить о центурионе Сцеве, который был переведен из восьмого ранга в первый (то есть получил звание примипила) за храбрость, выказанную во время осады Диррахия: в щите Сцевы, доставленном Цезарю, оказалось 120 дыр от вражеских стрел[28].

Центурионы считали своим личным долгом в случае необходимости принести себя в жертву, чтобы спасти собственных людей. В этом отношении характерным примером может служить поведение центуриона Марка Петрония при осаде Герговии. «Потеряв надежду на свое спасение и весь израненный, — пишет Цезарь, — он закричал последовавшим за ним солдатам своего манипула: «Так как я не могу спасти и себя, и вместе с собою вас, то я, по крайней мере, позабочусь о вашей жизни, которую я своим славолюбием подверг опасности. Пользуйтесь случаем и думайте о себе». С этими словами он ворвался в гущу врагов, двух из них убил, а остальных несколько оттеснил от ворот. Когда его товарищи попытались помочь ему, он сказал им: «Напрасно вы пытаетесь спасти мне жизнь: и кровь, и силы уже оставляют меня. Лучше уходите, пока возможно, и спасайтесь к вашему легиону». Так вскоре он пал в бою и спас своих товарищей»[29]. В этот день пало немногим менее 700 легионеров и 46 центурионов, то есть один на каждые 15 солдат.

Символом командования центуриона был жезл (vitis), изготовленный из ветви лозы. Центурион использовал его как орудие для наказания нерадивых или виновных в незначительных проступках легионеров. Другой инструмент для подобных целей использовать не разрешалось, поскольку виноградная лоза была единственным видом дерева, которым мог быть бит римский гражданин[30].

Очень мало сохранилось информации о принципалах (principales) — так назывались лица, носившие более низкие звания по сравнению со званием центуриона. Даже Цезарь упоминает о них весьма спорадически. Представляется неуместным сравнивать принципалов с современными унтер-офицерами, как по статусу, так и по продвижению по служебной лестнице, более корректно рассматривать их как рядовых солдат с особыми должностями. Среди принципалов наиболее важные функции выполняли сигниферы (signiferi)[31], носившие боевые значки; опционы (optiones) — помощники центурионов; музыканты (aeneatores), передававшие команды игрой на духовых инструментах; тессерарий (tesserarius), отвечавший за передачу пароля (tessera), принятого трибуном. Определенно, что все эти фигуры были освобождены от несения обычных служб и получали более высокую плату по сравнению с другими легионерами, в размере полутора или двух обычных жалований.

Особое содержание было также у эвокатов (evocati), то есть солдат, которые отказались от отставки и предпочли остаться в армии, или ветеранов, которые заново рекрутировались: их опыт и их пример приносили большую пользу для командования, и поэтому они получали такую же оплату, как принципалы, и были также освобождены от выполнения служебных повинностей.

Одежда. Относительно одежды легионеров позднереспубликанского периода можно сказать не очень много. У солдат на рельефах алтаря Домиция Агенобарба под кольчугами показаны туники длиной до середины бедра с короткими рукавами. На ногах легионеры обычно носили калиги — кожаные сандали на толстой подошве, подбитой гвоздями. К сожалению, ни одной калиги, относящейся к республиканской эпохе, обнаружено не было. О внешнем виде римских калиг мы можем судить только по находкам времен ранней Империи.

Отличительным признаком воинского статуса был ремень (cingulum). Его изображения можно видеть на некорых погребальных памятниках. Ремень носили поверх кольчуги, но также и без нее (во время отдыха). Декоративные пластины, покрывавшие cingulum, были обнаружены в Нуманции. Они в основном были медными, насколько можно судить, изящно обработанными, некоторые имели украшения с растительными мотивами. Пластины были прямоугольными: одни почти квадратные (4×4,5 см), другие — вытянутые (4,5×14,8 см); эти элементы символизировали опыт военной службы.

Источники по вооружению. Что касается вооружения, то одним из наиболее известных источников служит уже упоминавшийся алтарь Домиция Агенобарба, датируемый приблизительно 100 г. до н. э.[32] На фризе алтаря изображены четыре пехотинца и один всадник. Все они вооружены аналогичным образом: на головах шлемы с султанами из конского волоса; тела защищены кольчугами. Пехотинцы имеют большие овальные щиты.

Следует упомянуть также о статуе из Вашера в музее Кальве в Авиньоне, которая относится к началу августовской эпохи. Статуя представляет знатного галльского воина, который, возможно, служил в римской армии в качестве союзника.

Образцы оружия позднереспубликанской эпохи известны благодаря двум главным местам раскопок: в Нуманции (Испания) и в Алезии (Франция). В Нуманции некоторые предметы уводят нас во II в. до н. э., но оружие лагерей, имеющих номера IV и V, согласно контексту, в котором они были обнаружены, несомненно, восходит к 80-м гг. до н. э. В Алезии благодаря раскопкам, проведенным по приказу императора Наполеона III у подножия Горы Реа (Mont Réa), было обнаружено около 500 элементов римского вооружения конца республиканской эпохи. Среди них насчитывается 38 пилумов, 139 подтоков копий или дротиков, 11 мечей или ножен мечей, 5 кинжалов, 41 наконечник стрелы и 11 наконечников дротиков. Из защитного вооружения было найдено 2 шлема, 16 нащечников, 17 окантовок щитов и 11 умбонов. Кроме того, было обнаружено 10 наконечников стрел катапульт, 6 каменных и одна свинцовая пуля пращи. Вопрос о происхождении этого оружия остается, к сожалению, открытым. Исследователи не пришли к окончательному выводу относительно того, кому оно принадлежало — римлянам или галлам. Ответ найти затруднительно потому, что солдаты часто должны были брать то, что им предлагали торговцы.

Шлемы. В IV и III вв. до н. э. римские шлемы нередко повторяли модели греко-италийского происхождения. Такие шлемы продолжали использоваться еще долгое время, в особенности некоторые типы, считавшиеся чрезвычайно престижными (например апуло-коринфский или аттический), которые, как об этом свидетельствует позднереспубликанская иконография, преимущественно составляли часть паноплии трибунов и лиц высокого ранга.

Начиная с реформы Мария объем военной продукции возрастает, что приводит к появлению новых типов шлемов. Дополнительный импульс этот процесс получает в период кампаний Цезаря в Галлии. Значительная часть появившихся в это время моделей оставалась на вооружении еще в начале принципата, а в некоторых случаях намного дольше августовской эпохи.

Шлемы позднереспубликанского периода могут быть распределены по трем базовым типам: Монтефортино, Колю, Ажан-Пор. Они явным образом испытали на себе сильное кельтское влияние. Это отразилось не только на форме шлемов, но и на технологии их изготовления.

Тип Монтефортино был принесен в Италию, вероятно, галлами-сенонами[33]. Принятый на вооружение различными народами (например, этрусками и самнитами), с конца V в. до н. э. вплоть до I в. н. э. он широко использовался также и римлянами. Монтефортино распространился очень быстро, особенно начиная с периода Пунических войн, оставляя типам греческого и этрусского происхождения функцию парадных экземпляров и фактически становясь самым часто используемым шлемом на протяжении всего периода Республики.

Произведенные в десятках тысяч образцов, шлемы Монтефортино обладали некоторыми характерными чертами — настольно единообразными, что это делает их легко узнаваемым, несмотря на весьма различные географические и оперативные контексты происхождения.

Такой шлем изготовлялся из достаточно толстой бронзовой пластины в процессе последовательной ковки. Коническая форма увеличивала сопротивляемость шлема рубящим ударам, направленным сверху вниз. Навершие (апекс) шлема внутри было заполнено свинцом и просверлено; в отверстия вставлялись перья красного или черного цвета (вероятно, гуся или лебедя) длиной приблизительно в один локоть (около 45 см). Перья служили не только украшением, но были нужны также для того, чтобы в глазах врага воин в подобном шлеме выглядел более высоким[34].

В нижней части нащечников при помощи больших железных заклепок крепилась пара колец для подбородочного ремня.

Г. Р. Робинсон выделил в типе Монтефортино шесть разновидностей. Тип MontefortinoА использовался в IV–III вв. до н. э.; тип Montefortino В — в III–II до н. э. С I в. до н. э. наиболее распространенной моделью становится тип Montefortino С, или Buggenum[35]. Он имеет коническую форму; апекс небольших размеров, обычно полый; назатыльник более широкий и плоский, чем у предыдущих моделей. Нижний край купола намного тоньше и лишен украшений. На некоторых экземплярах шарнир нащечников фиксируется к куполу единственной заклепкой.

Тип Montefortino D очень похож на тип Montefortino С, но он хуже обработан, а его апекс изготавливался отдельно от купола.

Остальные подгруппы шлемов Монтефортино более поздние и относятся к последним годам Республики и первым годам Империи. Тип Montefortino Е (конец I в. до н. э. — первые годы I в. н. э.) имеет назатыльник сильно вытянутый и расплющенный. Характерной особенностью этого типа служит дополнительное усиление во фронтальной части, которое отражает очевидное влияние относящихся к тому же времени галльских шлемов типа Колю (Coolus). Апекс полый, составляет одно целое с куполом.

Тип Montefortino F, весьма похожий на современный ему Coolus G, имеет почти полусферическую форму, еще более широкий назатыльник и лишен фронтального усиления.

Нащечники шлемов, находки которых более редки по сравнению с находками купола, были сделаны из очень толстой бронзы: их передний профиль имел обычно вырезы, соответствующие линии глаз и рта, в то время как задний соответствовал контуру челюсти. К куполу нащечники крепились при помощи шарнира; в нижней части они были снабжены бронзовыми крючками для подбородочного ремня.

Апексы в большинстве случаев обладали сквозным отверстием, позволявшим устанавливать крепление для перьев или гребня.

C середины I в. до н. э. со шлемами типа Монтефортино начинают конкурировать бронзовые шлемы типа Колю. Несомненно, это было следствием кампаний Цезаря в Галлии. Колю сильно отличается от Монтефортино по общему виду, а также качеством металлургии. Он имеет полусферический купол, а более усовершенствованные модели снабжены характерным фронтальным усилением (козырьком), обеспечивавшим лучшую сопротивляемость рубящим ударам сверху (типично галльскому приему ведения боя). Многие экземпляры имеют по бокам держатели перьев в виде трубочек — наследие этрусско-италийской традиции. Г. Р. Робинсон выделил девять разновидностей шлема Колю.

Тип Coolus А имеет простой полусферический купол с легким намеком на назатыльник; передний и боковые края купола загибаются внутрь и в некоторых случаях украшены простым узором. Особой характеристикой служит присутствие отверстия на боковой стороне, которое, определенно, использовалось для крепления подбородочных ремней[36]. Одна из моделей CoolusА называется тяжелой: она весит более 1 кг; ее отличительной особенностью является более толстый и богато декорированный нижний край купола.

Тип Coolus В использовался с конца I в. до н. э. и вплоть до начала I в. н. э. Форма шлема близкая к сферической, с расширяющимися наружу краями. По бокам купола имеются два отверстия — указание на использование фиксированного шарнирного соединения.

Тип Coolus С (конец I в. до н. э. — начало I в. н. э.), называемый также Schaan (Шан), имеет полусферический, слегка приниженный купол. Назатыльник плоский, небольших размеров. У шлема есть фронтальное усиление, крепящееся заклепками в височной области.

Остальные разновидности шлемов типа Колю (D, Е, F, G (Hagenau), Н, I) имеют более позднее происхождение и датируются началом императорской эпохи.

О железном шлеме типа Agen-Port, кельтском по духу и фактуре, известно только по немногочисленным находкам, которые все восходят к периоду кампаний Цезаря в Галлии (середина I в. до н. э.): значительное число фрагментов было обнаружено во время раскопок под Алезией. С точки зрения структуры и по некоторым инновационным особенностям, Адеп-Port можно считать соединительным звеном между типами Coolus и галльский имперский (или Weisenau)[37], который получает распространение в следующем веке.

Тип Agen-Port А, называемый также просто Agen[38], состоит из купола с вертикальными боковыми стенками и с нижним краем, сильно расклешенным наружу, сзади, более акцентуированным и укрепленным двумя нервюрами. Железное, треугольное в сечении кольцо охватывает купол на 3 см выше края, чтобы придать ему большую прочность. Нащечники укреплены на пространстве между краем и кольцом усиления и спереди представляют собой профиль с двумя полукруглыми рельефами. Кольца для подбородочных ремней находятся в более отодвинутой назад позиции.

Адеп-Port В[39] имеет купол, подобный модели А, но с другим профилем нижнего края: спереди он едва акцентуирован, а сзади резко следует за профилем затылка и укреплен двумя или тремя ярко выраженными нервюрами. На фронтальной части имеется пара рельефных бровей. Нащечники в основном идентичны нащечникам типа предыдущей модели.

Определенно, что в I в. до н. э. какая-то часть легионеров продолжала использовать и шлемы эллинистического образца. Наглядное свидетельство этому дает рельеф цезарианской эпохи на мавзолее Юлиев в Глануме.

Шлемы, как отмечалось, могли иметь разнообразные украшения. Античная традиция султанов, плюмажей и перьев на шлемах весьма прочно закрепилась в римских армиях. Типологии были многочисленными, и трудно при отсутствии большого количества наглядных свидетельств судить, имели ли они какое-то особое значение: в частности, могли ли они указывать на воинское звание[40]. Известно, что иногда украшения шлемов (султаны, плюмажи и отдельные перья) служили опознавательным знаком воинской части.

Доспехи. Основным видом доспеха, использовавшимся легионерами в I в. до н. э., была кольчуга (lorica hamata[41]) — доспех, сплетенный из железных колец. Происхождение lorica hamata не совсем ясно. Варрон приписывает ее изобретение галлам[42]. Однако фрагменты кольчуг, обнаруженные в Чумешти (Румыния), заставляют думать о более раннем центральноевропейском происхождении. Определенно, что этот вид доспеха нашел быстрое распространение в кельтском мире, богатом искусными мастерами по железу, и был адаптирован римлянами, вероятно, в ходе войн с галлами в начале IV в. до н. э.

Позднереспубликанская кольчуга имела короткие рукава, защищавшие верхнюю часть руки; ее длина доходила почти до середины бедра. Кольчуга была усилена наплечниками в форме буквы «U». Предполагается, что они появились под влиянием моделей греческого льняного панциря. Наплечники обеспечивали дополнительную защиту груди и плеч — частей тела, наиболее уязвимых для рубящих ударов длинных кельтских мечей.

Наплечники фиксировались на груди при помощи крепления, состоящего из четырехугольной кожаной полосы или из пары характерных искусно обработанных бронзовых сцепок.

Структурно кольчуга состояла из серии железных или бронзовых колец, соединенных между собой техникой «четыре в одно», то есть когда одно кольцо связывается с четырьмя другими. Изготовление кольчуги из железных колец было более дорогим и требовало больше часов труда (не менее 180, согласно некоторым исследователям).

Внешний диаметр колец варьировался от трех до десяти миллиметров, в то время как толщина металлической проволоки в среднем колебалась между 0,7 и 1,5 миллиметров; на изготовление одной кольчуги требовалось от 10 000 до 20 000 (и более) колец.

Кольца делали либо посредством пробивки тонкой металлической пластинки, либо путем горячего волочения бронзовой (железной) проволоки и последующим сгибанием вокруг цилиндрического шпинделя желаемой толщины.

Следующим этапом изготовления кольчуги была сборка. Чтобы кольца не размыкались под воздействием веса или вследствие удара, необходимо было обеспечить соединение их концов посредством клепания: концы колец накладывались друг на друга, расплющивались и просверливались; в отверстие вставлялась небольшая бронзовая заклепка, расплющив которую можно было гарантировать надежность крепления.

Кольчуга, полученная таким образом, имела вид самого настоящего плетения и отлично сообразовывалась с поверхностью тела, оставляя большую свободу движения как во время марша, так и в бою. Она обеспечивала неплохую защиту, и ее легко можно было отремонтировать. Негативные аспекты состояли в значительном весе (варьировавшемся от 10 до 20 кг, и даже больше, в зависимости от числа колец, их толщины и длины кольчуги) и в слабой сопротивляемости ударам, наносимым острием (особенно наконечниками стрел).

Среди защитного вооружения легионера Полибий называет поножи. Однако на сегодняшний день не существует находок поножей республиканской эпохи. Вероятно, это объясняется тем, что большой щит защищал значительную часть ног солдата, что делало ношение поножей ненужным. Поэтому от них полностью отказались не позднее II в. до н. э. Вместе с тем еще в эпоху Империи поножи долго оставались знаком отличия в характерном снаряжении центуриона. Большой щит (scutum), который легионеры использовали во II в. до н. э., был детально описан Полибием[43]. Последний дает ему говорящее название Oupsôç, то есть «двереподобный». Такой щит имел четыре фута (118 см) в длину, два в ширину (74 см) и ладонь (7,4 см) в толщину.

Щит изготавливался из двух перекрещивающихся слоев деревянных дощечек[44], соединенных клеем, и с внешней стороны был покрыт сначала льняным полотном, а затем телячьей кожей. Согласно Плинию Старшему, идеальным деревом для щитов должно быть то, которое стремится блокировать распространение повреждений: виноградная лоза, витекс, ива, липа, береза, бузина и тополь[45].

По верхнему и нижнему краям для усиления была добавлена металлическая окантовка. Многочисленные изображения и несколько археологических находок (Полибий не упоминает об этой детали) свидетельствуют, что с наружной стороны щит имел деревянное ребро (spina), которое значительно увеличивало его прочность и сопротивляемость к пробиваемости. В центре ребра крепился железный умбон. Щит держали с помощью рукоятки, горизонтально размещенной позади умбона, выпуклая поверхность которого создавала углубление для кисти руки.

Рельефы на алтаре Агенобарба и целый экземпляр, обнаруженный в Каср-эль-Харит, в оазисе Эль Фаюм (Египет) позволяют утверждать, что форма позднереспубликанского щита осталась в принципе той же, что и во времена Полибия. Щит из Каср-эль-Харит имеет в высоту 128 и в ширину 63,5 см и состоит из трех (вместо двух) перекрещенных слоев дощечек из березы; четыре горизонтальные дощечки, шириной приблизительно в 5 см, образуют внешнюю поверхность щита, и девять вертикальных от 6 до 10 см шириной — внутреннюю.

Миндалевидной формы spina, крепившаяся к щиту гвоздями, закрывала полость, снабженную деревянной рукояткой. В полости имеются остатки колец, которые, несомненно, были предназначены для ремня, использовавшегося при переноске щита. Толщина щита в центре больше, чем на краях. Это делалось для того, чтобы улучшить гибкость и резистентность щита. Общий вес щита составлял приблизительно 10 кг. Поэтому им было трудно манипулировать без специальных навыков.

Сведений о цветах щитов позднереспубликанской эпохи и изображений, наносившихся на них, сохранилось очень мало. Очевидно, что уже как минимум с конца III в. до н. э. существовали какие-то критерии, общие для каждого подразделения. Только этим можно объяснить тот факт, что накануне битвы при Метавре (207 г. до н. э.) Гасдрубал по щитам определил, что к его противнику подошло подкрепление[46]. Вместе с тем допускался широкий простор для проявления личной инициативы, и солдаты могли украшать щиты по собственному желанию[47].

Во время марша легионер нес щит за спиной на специальном ремне. Чтобы защитить щиты от влаги, их помещали в кожаные чехлы (tegimenta), которые снимали только накануне сражения[48].

Характерным оружием легионера было особое метательное копье — пилум (pilum). Прежде чем вступить в рукопашную схватку с противником, римляне забрасывали его своими пилумами. Использование пилума в начале боя составляло фундаментальный элемент манипулярной тактики. Равным образом и в последующие века различные организационные и тактические реформы, проходившие в римской армии, никогда не ставили под сомнение его значимость.

Пилум состоял из двух частей: древка и железного стержня с наконечником. Древко имело длину около трех локтей (133 см)[49]; общая длина пилума была приблизительно 210 см[50].

Полибий сообщает также о втором более легком типе пилума: «Легкое копье, — пишет он, — походит на рогатину средней величины, и его носят вместе с тяжелым»[51].

Хотя в некоторых редких случаях пилум можно было использовать как ударное копье[52], он предназначался прежде всего для метания и был рассчитан на то, чтобы пробивать какой угодно щит. Поэтому в концепции использования пилума определяющую роль играл его вес.

Эффективная дальность броска пилума была не более 25 м. Современные испытания показали, что с определенного расстояния пилум был в состоянии пробить лист трехслойной фанеры толщиной 11 мм. Длина металлической части пилума была продумана таким образом, чтобы позволять наконечнику поражать противника даже в том случае, когда последний держал щит на максимально возможном удалении от своего тела.

Смертоносный эффект от использования пилума усиливался, если бросок производился сверху вниз (например, с вершины холма). Наглядным примером этому может служить столкновение римлян с гельветами при Бибракте, описанное Цезарем: «Так как солдаты пускали свои тяжелые копья (pilis) сверху, то они без труда пробили неприятельскую фалангу, а затем обнажили мечи и бросились в атаку. Большой помехой в бою для галлов было то, что римские копья иногда одним ударом пробивали несколько щитов сразу и таким образом пригвождали их друг к другу, а когда острие загибалось, то его нельзя было вытащить, и бойцы не могли с удобством сражаться, так как движения левой рукой были затруднены; в конце концов многие, долго тряся рукой, предпочитали бросать щит и сражаться, имея все тело открытым»[53].

Значительный вес отражался не только на дальности броска, но и на скорости полета пилума, и поскольку последний летел сравнительно медленно, то противник мог легко увернуться, сделав всего лишь шаг в сторону, и даже в свою очередь воспользоваться пилумом, чтобы метнуть его обратно. Чтобы пилум становился непригодным для вторичного броска, его металлический стержень делали тонким или не закаляли. Поэтому при попадании в неприятельский щит стержень легко сгибался от удара. Согласно Плутарху, усовершенствование в конструкцию пилума внес Марий, приказавший в 101 г. до н. э., готовясь к сражению с кимврами, чтобы вместо двух железных заклепок стержень крепился к древку одной заклепкой и деревянным дюбелем. «Благодаря этому копье, ударившись о вражеский щит, не оставалось прямым: деревянный гвоздь ломался, железный гнулся, искривившийся наконечник просто застревал в щите, а древко волочилось по земле»[54]. Понятно, что использовать вторично такой пилум было уже невозможно. Эта инновация не подтверждается никаким другим письменным источником, а археологические находки, как кажется, опровергают ее: пилумы, найденные до сего дня, имеют в действительности в железном стержне остатки двух заклепок (либо ни одной). Вероятно, стратегема Мария не получила широкого распространения, доказательством чему могут служить слова Цезаря о галлах, пользовавшихся в бою пилумами его легионеров[55].

Для эффективного использования пилума против стоящего компактной массой противника необходимо было, чтобы одна или более шеренг легионеров произвели координированный и одновременный бросок: только в этом случае у врагов не осталось бы возможности уклониться от летящей на них тучи смертоносных снарядов.

Археология представляет нам большое разнообразие позднереспубликанских пилумов, различающихся как формой наконечников, так и длиной металлической части и способом ее крепления к древку. Начиная со второй половины II в. до н. э. длина железной части пилума увеличивается и варьируется от 15 до 95 см (у пилумов, обнаруженных в Алезии, она составляет от 25 до 70 см). Значительная часть сделанных находок имеет плоский хвостовик; для улучшения прочности соединения с древком боковые стороны хвостовика часто были загнуты.

Язык хвостовика мог быть узким; при этом он фиксировался простой заклепкой; для достижения большей прочности соединения использовался железный хомутик. В конце I в. до н. э. появляются пилумы с заостренным хвостовиком. Экземпляры этого типа были обнаружены при раскопках в Алезии. Все они имели квадратное сечение стержня и наконечник ярко выраженной пирамидальной формы.

Существовали также пилумы специфической конструкции для применения в особых случаях. Цезарь упоминает о «стенных пилумах» (pila muralia), которые использовались на короткой дистанции при обороне фортификационных сооружений[56]. Но о том, что представляло собой подобное оружие, мы можем только догадываться.

Основным мечом легионера был так называемый «испанский меч» (gladius hispaniensis), дававший возможность наносить как рубящие, так и колющие удары. Меч имел достаточно длинный (до 70 см) и широкий клинок и считался оружием чрезвычайно эффективным. Согласно Ливию, солдаты македонского царя Филиппа V (238–179 гг. до н. э.) пришли в ужас, когда увидели раны, нанесенные этим мечом: «...руки, отсеченные одним ударом вместе с плечом, отрубленные головы, вывалившиеся наружу кишки и многое другое, столь же страшное и отвратительное»[57].

Полибий описывает римский меч как важнейший элемент паноплии легионера: «Кроме щита в состав вооружения входит меч, который носят у правого бедра и называют иберийским. Он снабжен крепким и прочным клинком, а потому колет превосходно, и обеими сторонами наносит тяжелый удар»[58]. На сегодняшний день было обнаружено незначительное количество экземпляров мечей, определенно восходящих к республиканской эпохе. Они вполне соответствуют описанию Полибия и характеризуются длинным острием и параллельными режущими кромками.

Находки мечей, относящихся к интересующему нас периоду, были сделаны в Нуманции и Алезии. Кроме того, археологам посчастливилось обнаружить на Делосе меч, относящийся к эпохе Цезаря: 69 г. до н. э. — дата захвата города пиратами. Длина клинка вместе с хвостовиком (частью полосы, на которую крепилась рукоять) делосского меча составляет 76 см, ширина — 5,7 см. Меч находился в ножнах, имевших два подвесных кольца. Рядом с мечом были обнаружены остатки деревянного навершия, которое соединялось с рукоятью при помощи заклепок.

Клинки мечей, обнаруженные в Шмихеле (Словения), которые датируются 175 г. до н. э., имеют длину 62–66 см и ширину приблизительно 4,5 см. Если сравнить их с делосским мечом, то станет заметной тенденция к увеличению длины клинка. Раскопки, произведенные в Алезии, подтверждают этот вывод.

Редкие остатки ножен, выполненных из дерева и кожи, в некоторых случаях еще сохраняют два металлических хомута для фиксации двух или четырех колец. Кольца предназначались для того, чтобы крепить ножны к поясному ремню. Такой способ ношения меча соответствует практике иберийского происхождения.

К мечу следует добавить кинжал (pugio), который появился в начале II в. до н. э. как резервное оружие легионера и применялся, вероятно, в самом тесном рукопашном бою.

Корни этого оружия, по всей видимости, также иберийские. Полибий не упоминает его, очевидно, потому, что он еще не был широко распространен в войсках или, возможно, потому, что считался предметом личным, военное значение которого было невелико.

Клинки кинжалов имеют ланцетовидную форму с центральным ребром и акцентуированным острием; их длина в среднем составляет 30 см. Обычно у кинжала была характерная металлическая рукоять с броским круглым навершием (часто искусно обработанным), соединявшаяся с клинком при помощи заклепок.

Ножны кинжалов республиканской эпохи были похожи на ножны обычных мечей — деревянные с металлической окантовкой. Кинжал обычно носили на левом боку. Со временем он приобрел характер статусного оружия, лишенного действительного военного предназначения.

Римские солдаты позднереспубликанского периода.

Детали рельефа алтаря Агенобарба

Шлемы типа Монтефортино.

Прорисовки И. В. Кирсанова

Профили различных шлемов типа Монтефортино

Шлемы типа Колю.

Прорисовки И. В. Кирсанова

Профили шлемов типа Колю

Шлемы типа Ажан-Пор.

Прорисовки И. В. Кирсанова

Воин в шлеме эллинистического образца.

Сен-Реми-де-Прованс, Гланум, мавзолей Юлиев (I в. до н. э.)

Воин в шлеме с плюмажем.

Сен-Реми-де-Прованс, Гланум, мавзолей Юлиев (I в. до н. э.)

Статуя из Вашера (конец I в. до н. э.) изображает воина в традиционной галльской одежде, который носит меч латенского типа и ожерелье (torquis), но оплечья его кольчуги и пояс имеют римскую форму. По-видимому, заказчиком статуи выступал знатный галл, служивший в римской армии. Авиньон, Музей Кальве

Кольчуга позднереспубликанской эпохи.

Общий вид спереди и сзади

Нагрудные сцепки для наплечного усиления кольчуги

Система сцепления колец «четыре в одно»

Различные типы колец, использовавшихся для изготовления кольчуг

Реконструкция щита, описанного Полибием

Структура щита, согласно описанию Полибия

Различные типы умбонов республиканской эпохи; первые два обнаружены в Каминреале (Испания), третий в Майнце (Германия)

Щит из Эль Фаюма. Каир, Египетский музей

Различные типы пилумов, использовавшихся в республиканскую эпоху. Рис. И. В. Кирсанова

Археологические находки различных типов пилума

Внешний вид и размеры клинков различных экземпляров gladius hispaniensis

Размеры позднереспубликанских мечей

Реконструкции испанских мечей в комплекте с ножнами: слева меч из Берри-Буи, справа — с Делоса

Реконструкция возможной системы крепления ножен меча к поясному ремню

Кинжал (pugio)

1 — кинжал и ножны, обнаруженные в Нуманции;

2 — реконструкция, сделанная на основе находок в Нуманции;

3 — система крепления ножен к поясному ремню

Обучение. С зарождением профессиональной армии необходимость в обучении для рекрутов и постоянные тренировки для войск сделались более насущными, чем в предыдущую эпоху. Причиной этому была не только тактическая необходимость, но и стратегическая потребность в больших массах людей, которые были в состоянии вступить в ряды вооруженных сил и в короткое время превратиться в подготовленных солдат. Продолжительные и кровопролитные гражданские войны заставили мобилизовать и поддерживать в боевом состоянии десятки легионов, а постоянная надобность восполнять потери и рекрутировать новых солдат, чтобы противостоять противникам, вынуждали соперничавших вооружать и обучать за короткое время тысячи людей.

Легионное фехтование всегда считалось крайне важным и преподавалось рекрутам квалифицированными тренерами — кампидокторами (campidoctores). Никаких сведений, касающихся техники легионного фехтования, до нас не дошло. Тем не менее не вызывает сомнения, что она существовала. Традиция связывает ее истоки с гладиаторскими школами. Как утверждает Валерий Максим, консул Публий Рутилий (105 г. до н. э.) привлек в войска инструкторов из гладиаторской школы Гая Аврелия Скавра, «чтобы те внедрили в легионах более изощренную технику нанесения ударов и уклонения от них»[59]. Сделать подобный шаг консула побудили поражения, понесенные римлянами от кимвров и тевтонов. Впрочем, обращение к ланистам[60] было, вероятно, ограниченным и случайным, имевшим целью скорее развить в солдатах задатки агрессивности и самоуверенности, чем научить их особым техникам, малопригодным для того типа сражения, в котором легионер был призван участвовать.

Определенное представление о том, как мог действовать в бою легионер, может дать описание поединка Тита Манлия с галльским воином, которое оставил нам Ливий: «Когда бойцы стали друг против друга [...], галл, возвышаясь как гора над соперником, выставил против его нападения левую руку со щитом и обрушил свой меч с оглушительным звоном, но безуспешно; тогда римлянин, держа клинок острием вверх, с силой поддел снизу вражий щит своим щитом и, обезопасив так всего себя от удара, протиснулся между телом врага и его щитом; двумя ударами подряд он поразил его в живот и пах и поверг врага, рухнувшего во весь свой огромный рост»[61]. Допустимо предположить, что в реальном бою эффективность в борьбе с врагом достигалась благодаря согласованному использованию пилума, меча и щита. Меч в основном применялся для нанесения быстрых колющих ударов[62], не прибегая к парированию ударов плоскостью клинка или к использованию прерывающих и отводящих контрударов.

Отбивая щитом рубящий удар, легионер сразу же оказывался в выигрышной позиции, позволявшей ему бить острием меча в живот или лицо своего опонента. Если эта атака не удавалась, то у легионера оставалась возможность сражаться на очень короткой дистанции (на которой было весьма затруднительно пользоваться длинным кельтским мечом), нанося рубящие удары.

Обучение солдат сделалось столь важным, что сами полководцы считали необходимым заботиться о нем с самым пристальным вниманием, часто лично принимая в нем участие, чтобы дать пример войскам. Согласно Плутарху, консул Марий даже в преклонном возрасте наблюдал за ежедневными занятиями на Марсовом поле и часто принимал в них участие вместе с простыми легионерами[63]. Цезарь также не стеснялся участвовать в обучении своих легионеров. По сообщению автора «Африканской войны», он «стал учить своих солдат не как полководец ветеранов, одержавших ряд блестящих побед, но как фехтмейстер новичков-гладиаторов, наставляя их, на сколько шагов они должны отступать от врага, как они должны против него становиться, на каком расстоянии оказывать сопротивление, когда выбегать, когда отходить и грозить наступлением, с какого места и как пускать копья»[64].

Обучение было направлено не только на изучение техники ведения индивидуального боя, но также на отработку слаженных действий в группе, что было необходимо для эффективного маневрирования различных подразделений во время сражения.

Состояние дисциплины. Имеющиеся литературные источники наглядно показывают, что в вооруженных силах поздней Республики состояние воинской дисциплины было далеко от идеального. Неоднократно полководцу, принимавшему командование над армией, приходилось начинать с восстановления порядка в войсках, пошатнувшегося, поскольку предшественник не заботился о его поддержании[65]. При этом античные авторы считают важным обращать внимание на перемену, произошедшую в сознании солдат, обленившихся, утративших достоинство и забывших о воинском долге. Именно в таком состоянии находилась армия, которую получил в Африке под свое командование Метелл: «...Проконсул Спурий Альбин передал ему войско бездействующее, утратившее воинский дух и выносливость в опасностях и лишениях, на словах более храброе, чем на деле, склонное грабить союзников и само страдавшее от грабежей, чинимых врагами, не знавшее ни дисциплины, ни порядка»[66].

С I в. до н. э. начинают поступать сведения об уже не эпизодическом, а системном упадке дисциплины. Саллюстий идеализирует состояние дисциплины в римских армиях прежних времен[67] и делает ответственным за ее разложение Суллу, который, «дабы сохранить верность войска, во главе которого он стоял в Азии, вопреки обычаю предков, содержал его в роскоши и чересчур вольно, в приятной местности, доставлявшей наслаждения». В результате жившие в праздности воины быстро развратились. «Там впервые, — продолжает Саллюстий, — войско римского народа привыкло предаваться любви, пьянствовать, восторгаться статуями, картинами, чеканными сосудами, похищать их в частных домах и общественных местах, грабить святилища, осквернять все посвященное и не посвященное богам»[68]. Плутарх солидарен в этой оценке с римским историком: «...Полководцы, — пишет он, — добивались первенства не доблестью, а насилием и, нуждаясь в войске больше для борьбы друг против друга, чем против врагов, вынуждены были, командуя, заискивать перед подчиненными и сами не заметили, как, бросая солдатам деньги на удовлетворение их низменных потребностей и тем покупая их труды, сделали предметом купли-продажи и самое родину [...] Но едва ли не главным виновником, положившим начало этому злу, был Сулла, который, чтобы соблазнить и сманить тех, кто служил под чужою командой, слишком щедро одарял своих солдат; тем самым он развращал и чужих воинов, толкая их на предательство, и своих, делая их людьми безнадежно распущенными»[69]. Гражданские войны, которые в конечном итоге положили конец существованию Республики, оказали самое негативное воздействие на состояние воинской дисциплины, потому что виновные в ее нарушении, как это обычно и происходит в периоды социальных потрясений, не несли никакого наказания. Существует достаточное количество свидетельств, указывавших на то, что позднереспубликанские солдаты часто выказывали неподчинение своим командирам. Чаще всего нарушались приказы, запрещавшие нападать на противника или покидать свои позиции. «Во время войны, — передает Саллюстий, — тех, кто вопреки приказанию вступил в бой с врагом и, несмотря на приказ об отходе, задержался на поле битвы, карали чаще, чем тех, кто осмелился покинуть знамена и, будучи опрокинут, вынужден был отступить»[70].

В пылу битвы солдат мог также не слушаться приказов, которые ему отдавались. Во время осады Герговии, некоторые легионеры Цезаря отказались подчиняться сигналу об отступлении и приказам трибунов и легатов, которые попытались их остановить. Все это обернулось большими потерями для римлян. Цезарь ограничился тем, что упрекнул свои войска, настаивая на том, что для солдата хорошо быть храбрым, но еще лучше подчиняться приказам и доверять командирам[71]. Точно так же при Тап-се (46 г. до н. э.) солдаты не только начали бой, не дожидаясь приказов и вопреки сопротивлению центурионов, но и перебили (опять же вопреки приказам) просивших о пощаде неприятелей[72].

Причиной, заставлявшей солдат не подчиняться командирам, нередко был страх перед опасностью. В 76 г. до н. э. один из пяти легионов Гая Скрибония Курия отказался следовать за ним; Фронтин не объясняет причину такого поведения, однако он передает, что солдатам стало известно, что речь идет об опасном предприятии, а полководец, который поведет их, слывет «безрассудным», и, несомненно, именно страх помешал им подчиниться приказу[73]. Почти то же самое произошло с Цезарем в тот момент, когда он начал кампанию против Ариовиста и германцев в 58 г. до н. э. Римские солдаты и офицеры были приведены в ужас дошедшими до них описаниями гигантского роста германцев, их воинственности и их свирепого внешнего вида. Преисполненные страха и обескураженные, они не желали следовать за Цезарем[74].

Некоторые из командиров даже заявляли ему, что солдаты не послушаются приказа сняться с лагеря и двинуться на врага[75].

Анализ источников показывает, что в республиканскую эпоху достаточно многочисленными были дезертирство и переходы на сторону неприятеля[76]. Во время ведения внешних войн дезертирами и перебежчиками были по большей части солдаты вспомогательных войск (ауксилиарии). Это объясняется прежде всего тем, что легионер, переходивший на сторону врага, оказывался в армии, где говорили на чужом для него языке, были иначе вооружены, жили в соответствии с другими обычаями, молились другим богам. Он попадал в чуждый для себя мир. Однако в период гражданских войн солдаты противоборствующих армий говорили на том же самом языке и были вооружены тем же самым оружием, что и их противники. Неудивительно, что переход на вражескую сторону, который к тому же мог быть соответствующим образом оплачен, не был для них чем-то совершенно недопустимым. Поэтому во время гражданских войн дезертиров и перебежчиков из числа легионеров было больше, чем среди ауксилиариев.

Причинами, побуждавшими солдат к измене воинскому долгу, были страх перед врагом или угрозой наказания, которое могло наложить собственное начальство, за совершенный ранее проступок; желание обогатиться или хотя бы улучшить свое материальное положение; наконец, отсутствие самого необходимого и тяжесть условий службы.

Материальная выгода играла очень важную роль в желании или нежелании солдат следовать установленным правилам. Солдат сражался за добычу. Переходя на сторону врага, он мог надеяться прежде всего на получение большого вознаграждения. Так, Югурта боролся с римской армией не только оружием, но и деньгами: он подкупал солдат римских гарнизонов[77], центурионов и начальников конных отрядов; тем, кто оказывался соблазненным его щедростью, Югурта предлагал перейти на его сторону, либо по условному сигналу покинуть свои посты. Эта тактика позволила царю нанести серьезное поражение римской армии, когда на его сторону перешли одна когорта лигуров, два конных отряда фракийцев и несколько рядовых легионеров и, кроме того, примипил Третьего легиона позволил врагу пройти через укрепление, которое должен был охранять[78].

В республиканскую эпоху военные мятежи были достаточно частым явлением, и, несомненно, они происходили гораздо чаще, чем нам об этом известно, поскольку античные авторы сообщают далеко не обо всех из них. Мятежи принимали различные формы, как в том, что касается причин, их вызвавших, так и в том, как они разворачивались, как долго продолжались и к какому приводили исходу. Речь могла идти о спонтанном движении большинства солдат, о движении, спровоцированном внешними агентами, или, наконец, о заговоре, составленном большей или меньшей частью армии и направленном против главнокомандующего. Офицеры могли принимать или не принимать участия в мятеже[79].

Известные мятежи, как правило, были вызваны недовольством солдат условиями службы. Конкретными причинами, толкавшими солдат к бунтам, были непредоставление отставок, задержка выплаты жалованья, участие в тяжелых работах, жестокость, корыстолюбие и несправедливость центурионов.

Отношения между подчиненными и их командирами играли очень большую роль. На протяжении всей римской истории отмечаются многочисленные случаи расправ солдат над своими начальниками. Причины вспышек солдатской ненависти могли быть самыми различными. В основе конфликта часто была замешана выгода или, более точно, отсутствие таковой. Подобная мотивация появилась в римской армии уже в раннереспубликанский период: добыча, которую солдаты-граждане могли получить в результате победоносной войны, заставляла их вовлекать государство в вооруженные конфликты[80]. Не нужно, наконец, забывать о мятежах, имевших политический характер. Главная причина, несомненно, определялась личными интересами: материальной выгодой, желанием физического комфорта (или по крайней мере облегчения тяжелых условий жизни), наконец, интересами морального плана, как, например, стремлением к славе. Вместе с тем нельзя совершенно не учитывать также и политические резоны.

Многочисленные примеры разнообразных воинских преступлений, сохраненные для нас античными авторами, заставляют усомниться в железной дисциплине, царившей в армиях позднереспубликанской эпохи. Суровость наказаний, применявшихся к военным преступникам, скорее указывает на ее слабости, чем на твердость[81].

Наказания. О применявшихся наказаниях в письменных источниках сохранилось достаточно много свидетельств. Наказания были пропорциональны тяжести совершенных преступлений. Тюрьма рассматривалась не в качестве наказания, а только как временное местопребывание, где провинившийся находился в ожидании процесса или исполнения наказания в подлинном смысле слова.

С древнейших времен наиболее тяжкими военными преступлениями считались оставление своего поста или, еще хуже, дезертирство. Проступком, сопоставимым с дезертирством (в отличие от греческой военной традиции, теоретически допускавшей определенную эластичность в данном вопросе), считалось оставление сторожевого поста или даже недостаток внимания со стороны часового[82].

Дезертирство влекло за собой смертную казнь. Если солдат не возвращался в лагерь из увольнения в установленный срок, то он считался находящимся в самовольной отлучке (еmansor). Это нарушение не считалось особенно тяжелым при условии, что совершивший его имел уважительную причину для опоздания. Напротив, тот, кто не предстал по требованию под оружием или удалился из лагеря без оснований и не вернулся назад, считался дезертиром (desertor).

В том же контексте рассматривались случаи оставления поста перед неприятелем или членовредительство. Смертной казни подлежал также и тот, кто терял или бросал оружие.

Согласно римскому военному праву, наказание смертью полагалось за неподчинение, мятеж или отказ следовать приказу вышестоящего, заговор, саботаж или шпионаж в пользу врага, убийство или тяжелые повреждения, нанесенные сослуживцу. Наказание немедленной смертью предусматривалось и для тех лиц, кто поступал на военную службу, не имея на это права (рабов, неграждан, осужденных).

Исполнение смертного приговора чаще происходило за пределами лагеря и могло осуществляться двумя способами: поркой осужденного, привязанного к столбу, и последующим отсечением головы рукой ликтора, каменеванием или забиванием палками (fustuarium), выполнявшимся самими соратниками. Более редкими были другие способы казни: распятие или выдача на растерзание зверям (damnatio ad bestias), в действительности не предусмотренные для военных.

Уже в достаточно раннюю эпоху решения о наложении наказания и о способах его исполнения часто возлагались на усмотрение командиров, стремившихся больше «преподать урок», чем применять существующий и кодифицированный закон. К примеру, трибун Сульпиций заставил броситься вниз со скалы Капитолия стражу, которая проглядела попытку ночного штурма галлов[83]. Квинт Фабий Максим во время пунических войн приказал отрубить правую руку дезертирам с явным указанием на руку веры (fides), при помощи которой приносилась присяга (sacramentum). В других случаях дезертиры подвергались публичной порке и продавались как рабы[84].

Fustuarium[85] применялось обычно к тем, кто оставлял знамена, и к дезертирам[86], за исключением ветеранов. Полибий описывает, какое ужасное наказание было уготовлено караульным, которых обнаружили спящими или вне поста: «Тотчас собирается совет трибунов, который и судит. В случае обвинения виновный подвергается наказанию палками. Наказание это производится приблизительно так: трибун берет палку и ею как бы только касается осужденного; вслед за сим все легионеры бьют его палками и камнями. Наказуемых забивают большею частью до смерти тут же, в самом лагере, а если кто-нибудь и выходит еще живым, то не на радость себе. Да и какая ему радость, если возврат на родину ему не дозволен и никто из родственников не осмелится принять такого человека к себе в дом»[87].

Значение подобной процедуры очевидно: невыполнение собственного долга в столь деликатной роли подвергало опасности жизни всех соратников, которые как потерпевшая сторона имели право непосредственно накладывать наказание в отношении виновника. По этой причине, заключает Полибий, «благодаря беспощадной строгости наказания ночная охрана у римлян исполняется неукоснительно».

Если целый отряд был запятнан в тяжком преступлении, предусмотренное наказание могло состоять в децимации, или в казни одного человека из каждых десяти, выбранного по жребию. Оставшиеся в живых в течение некоторого времени подвергались другим, сравнительно мягким, наказаниям (вместо пшеницы они были вынуждены питаться ячменем и ночевали за пределами лагеря)[88]. За мятежом почти всегда следовало расформирование подразделения.

Первый известный случай децимации произошел в 471 г. до н. э. К этой мере прибег консул Аппий Клавдий желавший покарать своих солдат за их постыдное бегство в столкновении с вольсками. «Воинов без оружия и знаменосцев, потерявших знамена, а также центурионов и поставленных на двойное довольствие, оставивших строй, он приказал высечь розгами и казнить топором; из прочих по жребию каждый десятый был отобран для казни»[89].

В конце IV в. до н. э. консул Фабий Рулл «казнил топором по жребию на глазах у всего войска» солдат двух легионов, отступивших перед врагом[90].

В 72 г. до н. э. Марк Лициний Красс подверг децимации 500 человек, которые обратились в бегство перед повстанцами Спартака. Разделив провинившихся солдат на 50 десятков, он приказал в каждом из них казнить по жребию одного человека. «Так, — резюмирует Плутарх, — Красс возобновил бывшее в ходу у древних и с давних пор уже не применявшееся наказание воинов, этот вид казни сопряжен с позором и сопровождается жуткими и мрачными обрядами, совершающимися у всех на глазах»[91].

Способы проведения децимации описаны Плутархом также в случае с походом Антония против парфян в 36 г. до н. э.: «После этого мидийцы, совершив набег на лагерные укрепления, распугали и отбросили передовых бойцов, и Антоний в гневе применил к малодушным так называемую «десятинную казнь». Он разбил их на десятки и из каждого десятка одного — кому выпал жребий — предал смерти, остальным же распорядился вместо пшеницы выдавать ячмень»[92].

Децимации иногда требовали сами войска в качестве морального искупления. Легионеры Цезаря, например, просили ее после поражения при Доростоле[93], солдаты Антония — во время похода против парфян. Однако в подобных случаях командующие предпочитали применять меры более мягкого характера.

Менее тяжкие преступления влекли за собой телесные наказания (castigatio), денежное взыскание, наложение особых повинностей (munerum indictio), перевод в другую воинскую часть (militia mutatio), разжалование (gradus deiectio), позорное изгнание из армии (ignominiosa missio).

Наиболее распространенное и традиционное телесное наказание состояло в порке провинившегося центурионом при помощи своей vitis. В виде исключения (во всяком случае, в эпоху весьма отдаленную) за некоторые преступления (например, за кражу у своих сослуживцев) отрубали кисть правой руки. Другое древнее унизительное наказание заключалось в кровопускании (dimissio sanguinis): солдату приказывалось перед преторской палаткой вскрыть себе вену и позволить течь крови[94].

Денежный штраф состоял обычно в удержании жалованья или в недопуске к дележу добычи. В качестве munerum indictio солдата в свободное время могли привлечь к выполнению каких-то особенно тяжелых работ, например, к копанию рва.

Разжалование было предусмотрено в случае кражи чужого оружия или ненасильственного протеста. Эта мера часто сопровождалась также и понижением статуса военнослужащего.

Перевод в другое подразделение практиковался, как правило, при несерьезных правонарушениях (например, пьянства), допущенных в мирное время.

Позорная отставка ожидала того, кто совершал более значимые преступления, и всегда влекла за собой потерю жалованья и выдававшихся дотаций. Такому наказанию могли быть подвергнуты не только рядовые солдаты, но также и офицеры (трибуны)[95].

В римской практике большое внимание всегда уделялось символическому унижению наказуемого. Его могли заставить стоять перед палаткой командующего в одной тунике без ремня, с жердью или с комом земли в руке. Если судить по некоторым случаям, собранным Фронтином, то подобной мере воздействия подвергались не только солдаты, но и центурионы и даже трибуны. Так, консул Луций Пизон приказал, чтобы Гая Тиция, командовавшего когортой, оставили стоять весь день босиком в тунике без ремня, а кроме того, запретил ему посещать пиршества и бани[96]. Сулла заставил стоять «распоясанными» целую когорту со всеми ее центурионами[97].

Награды и знаки отличия. Тех, кто следовал предписаниям дисциплины и сумел проявить доблесть в бою, ждали благодарности, отличия и награды, которые всегда играли важную роль в жизни римского солдата.

Командование старалось стимулировать храбрость личного состава надеждой на получение награды, источника престижа. Повышения производились, конечно же, в соответствии с продолжительностью службы и опытностью, но престиж солдата основывался также на доблести, которую он демонстрировал на поле боя. В Галлии Цезарь действовал в соответствии с соревновательным принципом: после сражения он обращался поименно к наиболее отличившимся солдатам и центурионам, хваля их за проявленную отвагу.

К похвальному слову, чья сила зависела от харизмы и чувства справедливости вождя, добавлялась возможность получить долю в добыче, захваченной у врага, а также система вознаграждений (dona militaria).

Добыча была наиболее привычной формой награды солдата в республиканскую эпоху. Если вражеский город сдавался без боя, то добыча полагалась по праву только офицерам, а в случае завоевания оружием она делилась между солдатами. Размеры добычи зависели не только от проявленного ими мужества, но также и от щедрости военачальника.

Военнопленные считались добычей, принадлежащей победителю; пленников часто распределяли между солдатами, чтобы те могли продать их в рабство[98]; монетизация обычно происходила быстро: в обозе было много купцов, которые следовали за легионами во время кампаний.

Иногда добыча продавалась на месте, а выручка распределялась между солдатами в качестве премий за понесенные труды и жертвы: Цезарь после кампании против битуригов обещал раздать по 200 сестерциев каждому солдату и по 1000 каждому центуриону[99].

Присуждение добычи могло дополняться так называемым донативом (donativum) — вознаграждением (иногда в натуральном виде, но чаще деньгами), которое выдавалось некоторое время спустя после окончания военных действий. Во время своего триумфа после победы на Востоке в 61 г. до н. э. Помпей располагал 36 млн денариев и предоставил 6000 денариев каждому из своих офицеров и по 1500 — каждому легионеру. Разграбление Галлии принесло Цезарю десятки миллионов денариев. Поэтому он мог позволить себе выдать от 5000 до 6000 денариев каждому легионеру во время своего триумфа в 46 г. до н. э.

За достойное поведение на поле боя выдавались дополнительные продовольственные пайки, одежда или ценные подарки в золоте или в серебре. В исключительных случаях предоставлялись также знаки отличия, которые имели большое символическое значение.

Золотое кельтское ожерелье (torquis).

Милан, Археологический музей

Со временем денежные раздачи заменили, хотя и не полностью, добычу, в то время как знаки отличия были постепенно стандартизированы и присуждались дифференцированным образом в зависимости от звания и ранга награждаемого.

Наградами, наиболее часто присуждаемыми солдатам, были браслеты и ожерелья[100]; центурионы могли получить в качестве наград фалеры и «чистое копье». Браслеты (armilae) и ожерелья (torques) чаще всего были серебряными, но в исключительных случаях делались из золота. Они были типичными украшениями кельтских воинов и появились в Риме впервые около 230 г. до н. э.[101] Кроме собственной ценности металла эти предметы имели значение трофеев, показываемых при возвращении на родину. Однако со временем они превратились в самые настоящие знаки отличия.

Фалеры[102] представляли собой металлические искусно обработанные диски или полумесяцы (часто из золота или серебра), которые воспроизводили изображения мифологических персонажей или божеств. Возможно, сперва фалеры использовались только в качестве украшения, крепившегося к конской сбруе. Позднее они превратились в престижный знак отличия, предназначавшийся для наиболее высоких рангов центурионов.

«Чистое копье» (hasta pura), то есть не запачканное кровью, представляло собой копье с наконечником из бронзы, серебра или золота. Подобная награда изначально давалась тем, кто победил противника, сразившись с ним в поединке. Позднее ее могли получить только старшие центурионы или офицеры[103].

Более престижными наградами считались различные венки, которые также предназначались почти исключительно для наиболее привилегированных слоев армии[104].

Античные авторы свидетельствуют о важности dona militaria в представлении легионов. Уже Полибий сумел проанализировать очевидную привлекательность этой военной символики: «Прекрасно также умеют римляне возбуждать отвагу в солдатах. Так, если было какое дело и некоторые солдаты отличились в нем храбростью, консул созывает в собрание все войско и ставит подле себя тех солдат, которым молва приписывает выдающиеся подвиги. Сначала он произносит похвальное слово о заслугах каждого воина отдельно и обо всем, что было в его жизни достойного доброй памяти, затем дарит солдату, ранившему неприятеля, копье, солдату, убившему врага и снявшему с него доспехи, дарит чашу, если он пеший, или конскую сбрую, если конный... Однако награды даются не тогда, когда воин ранил нескольких врагов, снял с них доспехи в правильной битве или при взятии города, а тогда только, когда враги ранены или убиты в легкой стычке и вообще при таких обстоятельствах, которые нисколько не обязывали отдельных воинов отваживаться на опасность и в которых солдаты по доброй воле и собственному побуждению шли в дело. Золотым венком консул награждает солдат, которые при взятии города первые взошли на стену. Он отмечает наградами и тех из римлян или союзников, которые в битве прикрыли кого-либо щитом и тем спасли его. Спасенные также награждают своих спасителей... Да и во всю жизнь спасенный чтит своего спасителя как отца и обязан угождать ему во всем как родителю. Такого рода поощрения возбуждают к соревнованию в военной доблести не только свидетелей и очевидцев, но и остающихся дома граждан. Ибо солдаты, удостоенные подобных наград, помимо того, что слава о них идет в лагере и теперь же достигает родины, участвуют в торжественных процессиях со знаками отличия: носить подобные украшения может лишь тот, кого консул наградил ими за доблесть; в домах своих они кладут снятые с неприятелей доспехи на самых видных местах как памятники и свидетельства своей доблести. При столь внимательном и заботливом отношении к военным наградам неудивительно, если военные предприятия римлян увенчиваются блестящими успехами»[105]. Поэтому понятно стремление Мария (который был плебейского происхождения) противопоставить добытые в боях награды знатности своих конкурентов: «Я не могу ради вящего доверия к себе похвастать изображениями предков, их триумфами или консулатами, но, если потребуется, покажу копья, флажок[106], фалеры и другие воинские награды и, кроме того, шрамы на груди. Вот мои изображения, вот моя знатность, не по наследству мне доставшаяся, как им, но приобретенная бесчисленными трудами и опасностями»[107].

Жалованье солдата (Stipendium). В начале Галльских войн легионер получал пять ассов в день (или 120 денариев в год), в то время как поденщик в Риме получал 12 ассов. В конце гражданских войн Цезарь удвоил плату, воспользовавшись изначально собственными средствами, доведя ее до 225 денариев в год (приблизительно 10 ассов в день) для простых легионеров и до 450 денариев для центурионов. Таким образом, решение Цезаря увеличить вдвое жалованье легионера было вызвано его желанием уравнять доходы солдата с доходами граждан, зарабатывавших на жизнь мирными занятиями. Но даже в этом случае плата оставалась весьма скромной, поэтому неудивительно, что военная служба не казалась привлекательной состоятельным гражданам. К тому же легионеры не полностью распоряжались своим жалованьем: часть его уходила на оплату продовольствия. Необходимо также учитывать, что денежные выплаты были очень непостоянными. Марий был первым, кто стал выдавать жалованье раз в три месяца.

Даже будучи профессиональными солдатами, легионеры не были наемниками, и поэтому их жалованье оставалось скорее символической компенсацией за службу, нежели настоящим заработком. Вместе с тем жалованье порождало идею иметь гарантированное пищевое довольствие, и именно она толкала граждан низших социальных слоев поступать на военную службу.

Личные отношения с полководцем. В основе связи солдат с полководцем лежало такое понятие, как fides, то есть верность в отношении данного слова. Взаимное обязательство между полководцем и войсками покоилось на той же модели, что и клиентельские связи: полководец обязывался обогатить солдат, которые взамен клялись ему повиноваться. Эта логика оставляла военачальнику весьма узкое пространство для маневра. Действительно, он должен был к концу кампании собрать достаточно добычи, чтобы вознаградить солдат, в противном случае последние могли бы выступить против него.

В I в. до н. э. полководцы стали в гораздо большей степени, чем это было прежде, укреплять свои связи с армией, щедро раздавая солдатам военную добычу. Первым военачальником, который пошел на этот шаг, был Марий, победивший нумидийского царя Югурту и захвативший его богатства.

В конечном итоге в глазах солдат любой командующий был обязан вести прибыльную войну. Когда в 69 г. до н. э. Лукулл попытался защитить города Востока от грабежа, то его солдаты взбунтовались и отказались сражаться. Объявив о продолжении кампании против Митридата, Лукулл не смог заставить свои войска подчиниться, потому что он утратил влияние на них.

В результате Лукулл был отозван в Рим и заменен Помпеем.

С подобной зависимостью не раз сталкивался и Цезарь. Британия не имела первостепенного стратегического интереса, а ее жители не представляли серьезной опасности для Рима. Однако в 55 г. до н. э. Цезарь должен был перенести войну на противоположный берег Ла-Манша, потому что он не мог позволить себе провести целый год, не дав добычи своим солдатам.

Вступление в войну. Вступление в войну отмечалось открытием ворот храма Януса. Необходимым считалось, чтобы война была bellum iustum, то есть «справедливой войной». Действительно, война предпринималась только для того, чтобы ответить на агрессию врага или из-за несоблюдения им ранее заключенного договора. Даже когда Рим не колебался придумывать предлоги для наступательных военных действий, концепция bellum iustum сохраняла всю свою важность. Впрочем, иногда происходило так, что некоторые кампании были очень непопулярны в общественном мнении. Например, поход Красса против парфян некоторыми сенаторами был квалифицирован как bellum iniustum («несправедливой войной»).

Военный сезон в Риме начинался 15 марта и заканчивался 15 октября (но могли допускаться отклонения). Религиозные празднования отмечали его начало и конец и напоминали согражданам об участи солдат, отправленных на чужбину.

Пятнадцатого октября на Марсовом поле организовывались гонки колесниц. В жертву Марсу приносили одного из коней в победившей упряжке. Голова и хвост животного становились затем объектом специфических ритуалов, проводившихся в различных кварталах города. Голову увенчивали колосьями хлеба, поскольку лошадь символизировала войну, а хлеб — урожаи. Посредством этих ритуалов благодарили Марса за то, что он позволил Риму собрать и извлечь выгоду из плодов жатвы в полной безопасности.

Походный порядок армии. В I в. до н. э. все действия римской армии на неприятельской территории были хорошо отработаны, что сводило к минимуму возможность оказаться в какой-либо непредвиденной ситуации.

При обычном маршевом построении авангард образовывали конные подразделения. За ними шли люди, которые должны были расчищать дорогу, вырубая деревья, если это было нужно. Затем в колоннах следовали легионы и вспомогательные когорты. За каждой из колонн двигался ее обоз из имущества и снаряжения. Те места построения, которые считались наиболее открытыми для нападения врага (фланги или тыл), могли быть дополнительно защищены отрядами всадников и легковооруженных пехотинцев.

Если противник был близко, порядок отрядов менялся в соответствии с тем, как это показано Цезарем при описании одного из столкновений с галлами: авангард (primum agmen) образовывали отряды конницы и вспомогательных войск (главным образом, лучников, пращников), далее шли шесть легионов без багажа и обоза; обоз располагался в центре; с тыла его защищал арьергард (novissimum agmen), состоявший из оставшихся двух недавно набранных легионов[108]. Группы разведчиков, пеших и конных, распределенные на удобной дистанции в каждом направлении, обеспечивали безопасность армии.

При угрозе неожиданной атаки или в случае, когда конница противника была особенно многочисленна, использовалось построение в виде каре (agmen quagratum). Такой строй образовал Красс при Каррах, опасаясь нападения парфян. «Сначала он [...] растянул пеший строй по равнине на возможно большее расстояние в предупреждение обходов, конницу же распределил по обоим крыльям, но потом изменил свое решение и, сомкнув ряды, построил войско в глубокое каре, причем с каждой стороны выставил по двенадцати когорт, а каждой когорте придал по отряду всадников, дабы ни одна из частей войска не осталась без прикрытия конницы и можно было бы ударить на врага в любо направлении, не страшась за собственную безопасность»[109]. Армия следовала укрепленным строем (munito agmine) с обозом, поставленным в центре, легионами, расположенными вдоль боков квадрата, и вспомогательными войсками впереди вместе с отрядами конницы.

Легионные когорты двигались обычно последовательно одна за другой, но Цезарь замечает[110], что в случае неизбежности контакта с противником они могли быть расположены в три колонны и в любой момент были готовы образовать боевой порядок, состоявший из трех эшелонов (triplex acies).

Обоз (impedimenta) традиционно состоял из коллективного снаряжения армии (оружия, продовольствия, строительных материалов, инструментов, метательных машин и т. д.), а кроме того, из возможной добычи. Транспортировка происходила обычно на мулах и на телегах; последние серьезно замедляли скорость движения армии (особенно на вражеской территории) и делали ее более уязвимой для нападений неприятеля. Традиция приписывает Марию введение практики, обязывающей солдата самому нести личный багаж, ограничивая до необходимого минимума багаж коллективный. «Гай Марий, — пишет Фронтин, — чтобы сократить обоз, который больше всего обременяет войско, упаковал посуду и продовольствие солдат в тючки, прикрепив их к палке с развилиной; так было удобно и нести ношу, и отдыхать. Отсюда возникла поговорка «марианские мулы»»[111]. Другую этимологию этого известного выражения приводит Плутарх: «В походе Марий закалял войско, заставляя солдат много бегать, совершать длинные переходы, готовить пищу и нести на себе свою поклажу, и с тех пор людей трудолюбивых, безропотно и с готовностью исполнявших все приказания, стали называть «Мариевыми мулами»»[112]. Однако намного более вероятно, что Марий просто восстановил вместе с дисциплиной так же и временно вышедшие из употребления, но соблюдавшиеся на протяжении веков обычаи, среди которых было правило самому нести свою поклажу.

Для обозначения личного багажа и индивидуального снаряжения солдат античные авторы используют термин sarcina. Когда солдаты несли его на себе, то они были sub sarcinis, то есть «под поклажей». Sarcina была достаточно громоздкой, поэтому если противник производил внезапное нападение в тот момент, когда армия совершала переход, легионеры должны были бросить свою кладь в середину построения (sarcinas in medium conicere) и развернуться лицом к атаковавшему врагу.

Личные вещи солдата включали в себя туалетные принадлежности, огниво, масляную лампу, восковые таблички и стилос (палочку для письма), игральные кости, ветошь и т. д. Все это было уложено в специальной кожаной сумке (pera), которую несли на Т-образном шесте. Для приготовления пищи служили миска (patera) и котелок (situla), их также подвешивали к шесту.

Относительно количества провианта, перевозимого в обозе, в источниках наблюдается определенное расхождение. Цицерон сообщает, что солдат нес провизию на 15 дней[113].

Аммиан Марцеллин утверждает, что в его время (IV в. н. э.) солдаты несли на плечах провизии на 20 дней[114]. В каждом случае речь идет о весе, достаточно значительном на индивидуальном уровне, даже для людей сильных и натренированных. Поэтому более правдоподобной представляется информация Иосифа Флавия, согласно которому легионер нес вместе со своей индивидуальной поклажей еды на три дня[115]. Эта гипотеза не исключает, естественно, того, что более значительные запасы провианта транспортировались на телегах и мулах.

Кроме оружия, личных вещей и провизии солдаты несли также все необходимое для возведения лагеря (инструменты для проведения земляных работ, вырубки леса и т. д., а также 2–3 кола для лагерного палисада). Вся эта ноша в совокупности могла весить 35–40 кг.

Замысел Мария, состоявший в том, чтобы переложить максимальное количество груза на плечи солдат, не решил тем не менее проблему мобильности армии, по-прежнему сильно зависевшей от громоздкого обоза. Палатки, метательные машины, запасы воды, еды, фуража и т. д. легионеры не могли нести на себе. Поэтому считается, что даже после проведенной реорганизации один легион нуждался не менее чем в 4000 вьючных и гужевых животных.

Обоз был постоянной причиной задержки передвижения армии. Сам по себе он представлял настоящую армейскую колонну, и солдаты постоянно заботились о его безопасности.

Вместе с обозом армия делала обычно около 30 км за один дневной переход. После этого разбивался временный лагерь (castra aestiva), окруженный валом с частоколом и рвом. Эта операция подчинялась строгим правилам. Работы должны были производиться как можно быстрее, чтобы солдаты не оказались в уязвимой ситуации перед возможным нападением противника. Задача облегчалась тем, что каждой частью войска выполнялись постоянно одни и те же действия (установка палаток, прокладывание дорог, обеспечение водой, сообщение между различными постами и командованием, содержание животных). Подобные ежедневно повторяющиеся работы не только вырабатывали у солдат необходимые навыки, но и имели психологическое значение, создавая у людей ощущение безопасности. Важно отметить, что постройка лагеря на вражеской территории была еще и символическим жестом, указывавшим на овладевание ей.

Несомненно, что инструментарий легионеров, использовавшийся при разбивке лагеря, должен был включать в себя лопаты, ведра, кирки, топоры мотыги... Однако все археологические свидетельства, которыми мы располагаем сегодня, относятся к более позднему периоду. Для времени Республики имеются лишь железные колья, снабженные кольцом, через которое пропускалась веревка; их вес составляет приблизительно 320 г. Назначение подобных предметов не совсем понятно. Предполагается, что их использовали при установке палаток или же для выпаса животных.

Инженерные военные сооружения. По мере того как армия продвигалась, она строила дороги, тоннели и мосты. У римлян еще не было инженерных войск или солдат, постоянно отвечавших за проведение подобных работ, но в некоторых случаях, особенно во время кампаний Цезаря в Галлии, наблюдаются начатки определенной специализации. Одним из наиболее прославленных примеров римских военных сооружений может служить мост, построенный в 55 г. до н. э. Желая охладить наступательный порыв германцев в отношении римских союзников, Цезарь решил перейти Рейн. Чтобы это сделать, он приказал возвести мост, строительство которого детально описал в своих «Записках»: «Мост он (Цезарь. — А. Б) построил следующим образом: бревна в полтора фута толщиной, несколько заостренные снизу и по длине своей соразмерные с глубиной реки, соединялись друг с другом попарно на расстоянии двух футов. Они были с помощью машин опущены в реку, укреплялись и вколачивались бабами, однако не перпендикулярно, как вбиваются обыкновенные сваи, но наискось, наподобие стропил, и с уклоном в сторону течения реки; против каждой из этих пар вбивалась на расстоянии сорока футов по дну пара бревен, соединенная таким же образом, но уже поставленная против течения. Обе эти пары соединялись сверху поперечной балкой в два фута толщиной соответственно расстоянию между соединенными бревнами [каждой пары] и держались в одинаковом одна от другой расстоянии посредством двух болтов на обоих концах поперечной балки. Так как, следовательно, эти пары балок были [посредством поперечных балок] разъединены и укреплены в обе противоположные стороны, то все сооружение получило естественным образом такую прочность, что чем сильней был напор воды, тем крепче все его балки были связаны друг с другом. Поперечные сваи были устланы сверху продольными брусьями, а эти последние были покрыты шестами и фашинами. Тем не менее были еще вогнаны наискось вниз по течению сваи несколько ниже самих балок и вроде таранов, чтобы в соединении со всем сооружением разбивать напор воды. Были также и другие защитные сваи выше моста [против течения] на небольшом от него расстоянии, чтобы стволы деревьев или бревна, которые вздумают пустить варвары по течению для разрушения моста, разбивались о них и не вредили мосту»[116].

На возведение этого величественного сооружения римлянам понадобилось всего 10 дней. При этом следует отметить, что с инженерной точки зрения в нем не было ничего революционного. Напротив, быстрота строительства наглядно продемонстрировала наработанные навыки людей, участвовавших в процессе. Построенный мост имел не столько стратегическое, сколько идеологическое значение. Цезарю важно было поразить племена, проживавшие на территориях еще неизвестных, показав им техническое превосходство римлян; во главе своих легионов он выступает в данном случае не просто как полководец, а как победитель бога Рейна. Стратегический же результат от постройки был минимальным: после кампании, продолжавшейся всего 18 дней, армия снова перешла Рейн и мост был разрушен.

Разведка. Кампании Цезаря в Галлии дают нам многочисленные примеры действий военной разведки. Для добывания необходимых сведений Цезарь особенно полагался на союзническую кавалерию, которая предоставляла ему спекулаторов (speculators), или соглядатаев, и эксплораторов (exploratores), которые, возможно, образовывали целые разведывательные отряды. Эти последние должны были собирать данные о позициях и силах противника.

Миссии по сбору информации могли быть также доверены офицерам, которые использовали разбросанные по вражеской территории гарнизоны, чтобы получать от них регулярные рапорты. Кроме того, Цезарь всегда мог обратиться к услугам союзных вождей, хорошо знавших страну, через которую проходила римская армия. Часто источниками информации становились также пленники или дезертиры[117].

Снабжение армии продовольствием. Рацион легионера варьировался от 700 г до 1 кг зерновых (frumentarium) и пайка (ciboria), состоявшего из всех необходимых продуктов (мяса, масла, вина).

Задача снабжения армии возлагалась на квестора, которому помогали другие офицеры, интенданты по продовольствию (frumentarii) и гражданские лица. В дружественных странах римское право предусматривало, что квестор должен изыскивать средства в военной казне, чтобы оплачивать покупки производителям или посредникам. Снабжение армии предполагало закупку значительного количества припасов, способного повлиять на коммерческую конъюнктуру. Например, операции в Галлии способствовали обогащению знати Массилии. Во вражеской стране проблема финансирования не стояла: легионеры жили за счет местных ресурсов. Офицеры организовывали команды фуражиров, собирали хлеб на полях, дополнительной прибавкой к рациону было свежее мясо, которое давала охота.

Способы передачи сигналов и команд, штандарты и музыкальные инструменты. Способы передачи сигналов на поле боя (или во время марша) были достаточно простыми. Команды полководца, единственного человека, имевшего общее видение разворачивавшегося сражения, сообщались движениями штандартов, звуками музыкальных инструментов или посредством эстафеты.

В суматохе боя солдат узнавал свое подразделение по боевому значку (signum). Археологических находок боевых значков республиканской эпохи в нашем распоряжении нет. Однако необходимую информацию дают иконография, нумизматика и письменные источники.

Первые боевые значки представляли собой пучок сена[118], привязанный к верхушке длинной жерди[119]. Со временем значок стал идентифицироваться непосредственно с самим подразделением и в конечном итоге получил сакральное значение, став как бы отображением духа группы людей, которые собирались под ним. Оставление или утрата значка считались событием позорным, последствия которого ложились на всех членов отряда, подвергавшихся в подобных случаях суровым дисциплинарным наказаниям.

Особенно травматическим и неприемлемым был факт потери орла (aquila) — значка и символа всего легиона[120]. Неслучайно Август гордился тем, что спустя три десятилетия заставил парфян вернуть римские штандарты, захваченные ими в битве при Каррах (53 г. до н. э.).

Значки и знамена были не только материальным воплощением чести отряда и людей, которые к нему принадлежали, но в смысле более широком они являлись символом чести самого Рима. Часто в трудные моменты сражения командиры выхватывали значки у сигниферов (значконосцев)[121] и бросали их в гущу врагов, побуждая своих людей возвращать их[122]: в этом случае солдаты, подстрекаемые страхом возможного бесчестия, бросались вперед, пренебрегая опасностью, и почти всегда обращали неприятеля в бегство.

Когда армия находилась в лагере боевые значки и знамена помещали в специальное святилище и охраняли их днем и ночью.

Насколько возможно установить, изучая имеющиеся изображения (особенно на монетах, отчеканенных в последние годы Республики), значки этого времени представляли собой прикрепленное к древку определенное число элементов, интерпретировать которые часто нелегко. Среди них различают венки, флажки (vexilla), сферы, полумесяцы, обащенные кверху, и некоторое число дисков или фалер. Иногда сюда добавлялись буквы Н и Р, которые могли быть абревиатурой слов hastati (гастаты) и principes (принципы) либо же honos (честь) и pietas (преданность, благочестие).

Что касается известного символа в виде раскрытой ладони, иногда окруженной лавровым венком, то о нем нет свидетельств, восходящих к республиканскому периоду, но он определенно должен был использоваться уже в течение долгого времени как значок манипула. Возможно, что отогнутый большой палец обозначал обнаженный и готовый к нанесению удара меч. Поэтому раскрытая ладонь была символом штурмового подразделения.

Существовали значки не только манипулов, но и когорт[123]. Вероятно, каждый с порядковым номером или особым знаком, полезным для распознавания на расстоянии.

На древке штандарта были обычно приделаны одна или две рукоятки, предназначенные не столько для переноски, сколько для быстрого и безопасного извлечения его из земли. Неудача при извлечении штандарта с первой попытки могла породить в солдатах мысль, что боги не благоприятствуют выступлению, или, что еще хуже, ее могли интерпретировать как дурное предзнаменование. Такая ситуация сложилась, например, с консулом Фламинием незадолго перед поражением его армии у Тразименского озера[124] или с Крассом при Каррах[125].

Лишь наиболее смелый и уважаемый человек в подразделении мог стать носителем его символа. В случае поражения такие люди были фактически обязаны принести себя в жертву на поле боя: сигнифер, оставшийся в живых, но потерявший значок, осуждался на смертную казнь за трусость. Впрочем, история знает случаи, когда сигниферы оказывались не в состоянии выполнить возложенную на них миссию. Так, к примеру, диктатор Квинт Сервилий Приск зарубил одного из своих сигниферов, который заколебался при атаке[126].

Значок простыми, видными всем движениями сообщал солдатам приказы, которые им надлежало выполнять (идти вперед, остановиться, отступить, атаковать) даже на большом расстоянии, вне дальности распространения голосовых команд. Остановка, например, должна была указываться ясным и решительным движением древка сверху вниз. Не исключено, что боковые подвески штандартов служили для того, чтобы было лучше видно, когда эти последние наклонены вперед, подавая тем самым сигнал к атаке.

Движения значков и знамен дублировали сигналы труб и других духовых инструментов, которые транслировали приказы начальников. Необходимость подтверждения различными способами полученных команд была продиктована невозможностью (учитывая большую длину маршевой колонны или суматоху и грохот, царившие в гуще сражения) слышать их непосредственно.

Основными типами музыкальных инструментов, использовавшихся в римской армии в республиканскую эпоху, были труба (tuba), корну (cornu)[127] и буцина (bucina)[128]. Корну представлял собой бронзовую трубу, свернутую кольцом и удерживаемую поперечной рукоятью. В республиканскую эпоху этот инструмент имел более скромные размеры, чем в императорскую. Труба, напротив, была прямой; ее верхнее отверстие имело форму воронки. Буцина — духовой инструмент конической формы. Ее делали из рога быка или из морской раковины.

Сигналы, подававшиеся трубой, были обращены ко всем солдатам. Сигналы корну предназначались только для знаменосцев. Сигналы буцины объявляли о смене ночного караула.

Армия в бою. Всякое сражение зависит от различных условий, таких как местность, погода, моральное состояние войск и т. д. Тем не менее некоторые практические правила всегда остаются неизменными. В этом отношении римская армия не была исключением.

Первые контакты с противником перед сражением начинала конница и легкая пехота. Они завязывали стычки, чтобы прощупать неприятельские силы и выявить возможные засады. Всадники провоцировали врага, всячески оскорбляли его, стараясь понизить его моральный дух и вынудить совершить неосторожные движения, способные дезорганизовать его построение.

Античная армия обычно насчитывала не более 50 000 человек: при большем числе для полководца было бы трудно маневрировать различными воинскими контингентами, тем более что рельеф местности мог обманывать глаз[129]. Поскольку стоявшие в строю воины не могли видеть общую картину битвы, паника в каком-нибудь пункте боевой линии была способна спровоцировать цепную реакцию. В таком случае всю армию могло охватить смятение и возникал риск, что некоторые отряды могли по ошибке атаковать друг друга.

Наиболее сильные подразделения чаще всего располагали на правом фланге. В остальном правильное сражение базировалось на повторяющихся и достаточно мало варьировавшихся тактических принципах:

1) полководец прибегал к непосредственному противостоянию: пытался продавить фланг противника, после чего совершал охватный маневр и наносил удар по центру;

2) полководец придерживался охватывающей тактики, которая состояла в том, чтобы сделать фронт собственной армии более протяженным, чем фронт армии противника.

Боевой порядок, в котором полководец разворачивал армию накануне сражения, мог быть различным, но опять же существовали утвержденные традицией правила, эффективность которых была доказана многолетней практикой. Когортный легион был очень пластичным формированием и предоставлял командующему различные варианты развертывания армии. В случае, когда было необходимо покрыть очень широкий фронт, когорты выстраивались в одну линию, как это произошло при Руспине[130]. Более практичной диспозицией было, несомненно, построение в две линии (duplex acies) — решение, которое позволяло управлять боем намного гибче, особенно в случаях, когда численное превосходство было на стороне неприятеля[131].

Расположение когорт одного легиона в две линии было детально описано Вегецием. Несмотря на то что последний жил в совершенно иную эпоху (IV–V вв.), не возникает сомнения, что он опирался на источники, восходившие в том числе и к республиканским временам, поэтому можно считать, что он с точностью воспроизвел duplex acies на базе достоверной информации и практик, закрепленных веками. Когорты, согласно Вегецию, выстраивались в зависимости от значимости и опыта: наиболее боеспособные занимали позиции, считавшиеся самыми уязвимыми. В первой линии первая когорта образовывала правое крыло, третья — центр, пятая — левое крыло; во второй линии аналогичные позиции были удерживаемы соответственно шестой, восьмой и десятой когортами. Подобный порядок позволяет сделать вывод, что другие когорты считались менее надежными.

Цезарь часто использовал построение легиона в три линии (triplex acies): первую образовывали четыре когорты, а вторую и третью — по три[132]. Когорты, построенные в третьей линии, выполняли тактическую функцию резерва с целью усилить фронт сражения там, где в этом возникала необходимость, что было сделано, например, в бою против Ариовиста[133], а также против Помпея при Фарсале[134], или чтобы образовать новый фронт, как произошло в сражении при Бибракте против гельветов[135], где когорты были использованы, чтобы отразить неожиданную атаку во фланг. Triplex acies был в реальности тактическим приемом, необходимым для того, чтобы противостоять врагам, обычно имевшим численное превосходство, и для того, чтобы предотвратить различные обходы. В битве при Фарсале, опасаясь, что его правый фланг может быть обойден многочисленной неприятельской конницей, Цезарь взял по одной когорте из каждого легиона третьей линии и сформировал из них четвертую линию[136].

Позади стоящие когорты могли сменить каждую из тех, которые были впереди; однако данные источников не позволяют проследить, как этот маневр совершался на практике.

Когорты могли быть собраны в тыловые линии, чтобы создать оборону на фланге[137], или объединены по пять и поставлены для защиты обоих флангов[138]. Когорты третьей линии, образованной из различных легионов, могли быть выделены, чтобы сформировать собственную triplex acies на фланге[139].

Войско, составленное из когорт, обеспечивало командующему эластичность планирования сражения и предоставляло различные опции, позволявшие ему противостоять внезапно меняющимся на поле боя событиям.

Поскольку когорты не были только составляющей частью легиона, то они могли сражаться автономно, различным образом комбинируясь друг с другом. В полевой битве когорты и группы когорт выполняли различные функции: они могли окружить противника, разделиться, чтобы занять стратегическую высоту, произвести неожиданную атаку или оказать помощь отрядам, оказавшимся в затруднительном положении. В случае необходимости когорты могли построиться кругом, при этом каждая из них была в состоянии совершать самостоятельные вылазки. Когда атаковала конница, когорты могли переходить в атаку одна за другой, чтобы отбросить ее. Если одна линия была атакована с обоих флангов, меняющиеся когорты могли ориентироваться в одно или другое направление, чтобы отразить врага. Вне сражения группы когорт привлекались для автономных стратегических действий или для фуражировки.

Реконструировать тактическое построение когорты в бою, а особенно тактическое использование центурии, представляется весьма затруднительным, поскольку свидетельства, полученные из литературных источников, фрагментарны, лишены деталей и основываются на описаниях Цезаря и на небольшом количестве других указаний, отслеживаемых в трудах историков последующей эпохи. Логично предположить, что в каждом конкретном случае старший центурион первого манипула в зависимости от личного опыта, опасности, которой предстояло противостоять, и имевшихся в наличии сил сам решал, какой боевой порядок будет предпочтительнее.

Многочисленные отсылки у Цезаря позволяют сделать вывод, что, в отличие от манипулярного легиона, в позднереспубликанской армии наметилась тенденция ставить в первой линии более сильные отряды и в первых шеренгах бойцов более зрелых и опытных.

Расположение людей внутри отдельных отрядов было более компактным по сравнению с манипулярным построением для того, чтобы оказать наиболее решительное сопротивление начальному натиску[140] или чтобы лучше противостоять последующим попыткам врага проникнуть внутрь римского боевого порядка.

Количество шеренг легионеров могло быть различным. В том случае, когда в распоряжении полководца находились войска менее мотивированные и менее опытные, чем у его противника, глубина построения существенно возрастала. Так, у Помпея при Фарсале армия была построена в три эшелона, глубина каждого из которых доходила до 10 человек[141]. В любом случае не существовало фиксированного правила: решение оставалось за командующими в зависимости от угрозы, которой предстояло противостоять.

Отдельные отряды, когорты внутри одного легиона и манипулы и центурии внутри одной когорты располагались с интервалами: эта мера была вызвана неизбежной необходимостью двигаться на поле боя свободно, поддерживая при этом необходимую внутреннюю компактность. Например, в битве при Самбре Цезарь в трудный момент отдал приказ раздвинуть манипулы, чтобы «легче можно было действовать мечами» — очевидный признак наличия широких пространств, имевшихся в построении[142].

Неясно, какими могли быть эти интервалы, но, как в случае с манипулярной тактикой, вероятно, было достаточно оставить максимум несколько десятков метров, или пространство, необходимое для прохода отряда в колонне, чтобы позволить замену подразделений в моменты паузы или ввести подкрепления на участки, оказавшиеся в критическом положении. Совершенно несостоятельным представляется возражение, что противник мог вклиниться в пустые пространства. Во-первых, он не стал бы делать этого из опасения нарушить сплоченность собственного построения, а во-вторых, если бы неприятельские отряды оказались в интервалах между центуриями, то они неминуемо попали бы под перекрестный обстрел и, возможно, были бы атакованы легкой римской пехотой, которая могла быть специально распределена в промежутках между легионными подразделениями[143].

Не существует данных источников, позволяющих реконструировать расположение различных контуберниев внутри центурии. Представляется, однако, логичным, что они были построены в колонны каждый во главе со своим деканом; при таком порядке в первой шеренге оказывались лучшие бойцы и любой солдат знал, что позади него стоит его товарищ по контубернию: два очень важных принципа в логике войны античного мира. Центурия в этом случае имела бы по фронту десять и в глубину восемь человек; при необходимости протяженность фронта можно было удвоить: для этого было достаточно просто выдвинуть вперед, на фланги колонн, последних четырех человек в каждом контубернии.

Место центуриона в бою было в первой линии, на правом крыле отряда[144]: позиция очень рискованная из-за заметности его фигуры. И действительно, процент потерь центурионов часто был достаточно высоким.

Задача сигнифера теоретически состояла в том, чтобы возглавлять атаку, ведя за собой людей своего подразделения, но в то же время он не мог находиться в позиции слишком открытой, чтобы не рисковать своим значком. Сигнифер в самом деле представлял собой привлекательную мишень для противника, учитывая, что в древности значимость победы измерялась, в том числе, и количеством захваченных штандартов, вокруг которых часто разгорались ожесточенные схватки. Чтобы избежать опасности, выбирались элитные бойцы — антесигнаны[145], которых строили перед знаменами со специальной целью защищать их[146].

Сигнифер располагался в центре построения, в третьей или четвертой шеренге; в любом случае он не мог быть сильно удален от своего центуриона, поскольку должен был принимать его команды и передавать их посредством движения значка. Музыкант, игравший на корну или другом духовом инструменте, также должен был находиться в непосредственной близости к своему командиру по тем же причинам.

Опцион (optio) — помощник центуриона — стоял в хвосте построения, чтобы контролировать равнение и блокировать возможные тенденции к разрыву формации. Речь шла о задаче фундаментальной для поддержания компактности центурии, особенно в наиболее критические моменты[147].

Вспомогательная пехота (лучники, пращники, дротикометатели) строилась обычно на флангах тяжелой пехоты или в центре перед первыми шеренгами[148] в зависимости от установленного плана с целью завязать сражение и оказывать поддержку легионам. В других случаях, как отмечалось выше, лучники и дротикометатели располагались в интервалах между отрядами легионной пехоты, при этом не только между когортами, но также между манипулами[149] и центуриями[150]. Конница, традиционно занимавшая место на флангах армии, использовалась, чтобы совершать быстрые рейды и особенно чтобы вести преследование.

Перед самой атакой военачальник обращался к войскам с речью (allocutio), в которой вспоминались доблести и заслуги солдат, высмеивалась невысокая боеспособность неприятеля и звучал призыв убить как можно большее количество врагов, обещались премии и вознаграждения для наиболее храбрых. Вероятно, однако, что такая задача, которую было трудно выполнить одному человеку в присутствии тысяч людей, в действительности произносилась специальными лицами — герольдами или глашатаями (praecones), которые также напоминали солдатам о последних рекомендациях и тактических хитростях, которые надлежало использовать.

Существовал обычай: перед боем командующий быстро проезжал верхом на коне боевой порядок своих войск, чтобы ободрить и мотивировать их.

В ответ солдаты ударяли своим оружием о щиты, подбадривая друг друга и устрашая врага; по данному сигналу они одновременно поднимали громкий крик[151], который усиливался оглушительными звуками, издаваемыми музыкальными инструментами. «Недаром издавна установился обычай, — пишет Цезарь, — по которому со всех сторон раздаются сигналы и все до одного поднимают крик: предполагается, что это устрашает врагов и возбуждает своих»[152]. Сильное звучание музыкальных инструментов было полезно еще и для того, чтобы создавать у врага ложное впечатление о численности противостоящей ему армии.

Вид выстроившегося на противоположном конце поля неприятельского войска, несомненно, оказывал угнетающее воздействие на солдат. В этом контексте (особенно если ожидание начала боя было продолжительным) приказ начать атаку должен был восприниматься с явным облегчением. Его подавал трубач, состоявший при главнокомандующем[153]; движением знамен и звуками музыкальных инструментов каждого из подразделений приказ многократно повторялся, возвещая солдатам о том, какой маневр им надлежало совершить.

Сражение открывалось дуэлью легковооруженных отрядов, пытавшихся посеять смятение в формации противника. Если добиться ожидаемого результата не удавалось, легковооруженные отступали, занимая места на флангах или позади легионов. После этого в бой вступала тяжелая пехота.

Приближение к противнику (concursus) сначала осуществлялось в порядке, шагом, не ослабляя внутреннюю сплоченность и не теряя контакт с соседними подразделениями. С определенного расстояния, подняв пилумы, солдаты переходили на бег. Это была очень важная фаза сражения, поскольку она оказывала на атакующих большой психологический эффект, позволяла им сократить возможные потери от метательных снарядов врага и, что было не менее существенно, за счет разбега увеличивалась дальность полета пилума. Выстраивая армию, римский полководец обязательно должен был делать это с таким расчетом, чтобы его солдатам хватило места для эффективного броска пилумов. В битве при Фарсале Цезарь построил свои войска на таком удалении от фронта армии Помпея, чтобы разделявшего их расстояния было достаточно для взаимной атаки. Однако Помпей пошел на хитрость и приказал своим легионерам не двигаться с места. Он полагал, что вынужденные бежать навстречу врагу солдаты Цезаря утратят сплоченность рядов и вступят в рукопашный бой уже сильно уставшими.

Цезарь посчитал, что для подобного решения не было разумных оснований, так как Помпей не дал своим людям преисполниться отваги и желания вступить в бой: «Этот инстинкт, — резюмирует Цезарь, — полководцы должны не подавлять, но повышать»[154]. Возможно, стратегема Помпея сработала бы, если бы ему пришлось иметь дело с менее опытным противником. Однако солдаты Цезаря, заметив, что неприятель не трогается с места, остановились приблизительно на половине дистанции, разделявшей враждующие армии, перевели дух и снова бросились в атаку[155].

Метание пилумов происходило по команде центуриона, определявшего, с какого расстояния можно было нанести максимальный урон врагу, а затем, выхватив мечи, вступить с ним в непосредственное столкновение. На этом этапе боя в дело вступали только первые шеренги (вероятно, не далее четвертой), что объясняется относительно ограниченной дальностью полета использовавшегося ими оружия. Легионеру не было необходимости выбирать мишень: одновременно брошенные пилумы находили свою цель в компактной массе, нанося врагу ощутимый урон и вызывая беспорядок и неразбериху в его рядах. Легионеру оставалось, выхватив меч и быстро пробежав последние метры, отделявшие его от противника, с яростью обрушиться на него, максимально используя физический и психологический эффект от произведенного залпа пилумов. Иногда враг, попав под смертоносный ливень пилумов, тут же обращался в бегство; в других случаях было необходимо вступить с ним в ожесточенную и кровопролитную рукопашную схватку. Последнее особенно часто случалось во время гражданских войн, когда на поле боя встречались противники одинаковым образом вооруженные и обученные.

Едва вступив в рукопашную, каждый легионер вел серию дуэлей против вражеских бойцов, которые представали перед ним один за другим. В этих одиночных столкновениях практика фехтования была определяющей. Легионер действовал мечом, а если неприятельская формация была достаточно плотной, активно использовал в качестве ударного оружия щит. Действия римского солдата в подобном случае были удачным компромиссом между индивидуальной доблестью и дисциплиной, требовавшей сохранять свое место в боевом строю. В отличие от греческой фаланги, которая опиралась на неразрывную связь линии щитов и ощетинившейся лесом копий, легион достаточно гибко маневрировал. Поэтому разрыв шеренг в его недрах не был синонимом поражения, по крайней мере пока имелось достаточно людей в резерве.

Тактические построения. Одно из наиболее типичных для римской армии тактических построений называлось черепахой (testudo). Оно использовалось в основном во время осады стен неприятельской крепости или как прикрытие для операци по демонтажу стен. Цезарь сообщает, как солдаты Седьмого легиона, образовав черепаху (testudine facta), возводили длинную земляную насыпь, которая позволила им приблизиться к лесу, удерживаемому бриттами, и обратить их в бегство[156]. Чтобы быть эффективным, подобное построение требовало большой согласованности и координации движений, которые приобретались только специальной тренировкой.

Черепаха могла быть использована также и в открытом поле для того, чтобы защититься от действий вражеских лучников. К подобным сценариям особенно часто прибегали в войнах на Востоке, где легионы сильно страдали от парфянских стрел. «...Я опишу теперь черапаху (χελώνη), и как она образуется, — сообщает Дион Кассий в рассказе о походе Антония против парфян (35 г. до н. э.). — Вьючные животные, легковооруженные солдаты и всадники собираются в середину построения. Одна часть тяжеловооруженных пехотинцев, вооруженных выпуклыми полуцилиндрическими щитами располагается в форме квадрата по краям построения и, обращая щиты наружу, закрывает всех. Другие, те, которые имеют плоские щиты, собираются, сплачиваясь в середине, и поднимают щиты для защиты всех. Поэтому во всем построении видны только щиты, и все находятся в укрытии от вражеских стрел из-за плотности формации. Такая формация настолько прочна, что поверх нее можно также ходить и могут даже идти лошади и колесницы в случае нахождения в труднодоступных местах. Такова, следовательно, форма, которую принимает построение, получившее имя черепахи за крепость и убежище, которое оно предоставляет. Римляне прибегают к нему в двух случаях: когда приближаются к крепости, чтобы завоевать ее (и в этих случаях из середины черепахи некоторые солдаты поднимаются на неприятельские стены), или когда окружены со всех сторон вражескими лучниками, опускаются на колени все одновременно, включая лошадей, которые обучены сгибать колени и ложиться на землю. Таким образом, они заставляют поверить, что измучены, и, когда враги приближаются, неожиданно поднимаются и уничтожают их...»[157]

Такое же описание дается Плутархом[158], который добавлял, что поднятые и сомкнутые щиты напоминали черепицу на крыше, «расположенной так, что создает видимость театра», по которой стрелы скользили прочь.

Круг (orbis) был тактической формацией, использовавшейся в ситуациях чрезвычайно критических, обычно вследствие окружения со стороны преобладающих сил противника, особенно если последний имел в своем распоряжении сильную конницу[159]. Однако такое построение не нужно обязательно рассматривать как отчаянную меру. Скорее следует видеть в нем способ сосредоточивания и сохранения сил, позволяющий дождаться прихода подкреплений или, соблюдая порядок, отойти на безопасную позицию. Так, согласно Цезарю, группа из 300 легионеров, расположившись кругом, выдержала атаку 6000 галлов, сражаясь с крайним упорством более четырех часов (понеся при этом незначительные потери, но причинив большой урон неприятелю), прежде чем была спасена[160]. Тридцать шестой легион Домиция Кальвина избежал поражения от Фарнака, царя Понта, только благодаря тому, что образовал круг и отступил к подножью горы[161].

В трудах классических авторов нет точных указаний на то, как следовало образовывать orbis. Не исключено, что для этого было достаточно просто развернуть на 180 градусов фронт последних шеренг построения, чтобы выдержать атаку с двух противоположных направлений. Вместе с тем не следует исключать возможности того, что orbis требовал осуществления сложных тактических диспозиций, подразумевавших более динамичное движение, которое выполнялось легионами на уровне центурий или когорт.

Церемония триумфа. Возвращение победоносных войск в Рим отмечалось различными церемониями, но самой престижной был триумф, имевший размах национального празднества, в котором принимал участие весь город. Триумф, достойный этого имени, мог в действительности проходить только в Риме. Прежде чем претендовать на него, полководец должен был получить поддержку в сенате. Это не было само собой разумеющимся, поскольку согласие на подобную почесть неизбежно порождало зависть. К тому же существовали определенные условия. Военачальник должен был завершить кампанию и получить от своих солдат титул императора; при этом количество врагов, уничтоженных в ходе военных действий не могло быть менее пяти тысяч.

Триумфальный кортеж открывался шествием сенаторов, за которыми несли приношения, предназначенные для жертв. Затем перед народом появлялась колесница, нагруженная собранной добычей с макетами захваченных городов и табличками, пояснявшими совершенные подвиги. Наконец, ехала колесница триумфатора. Его лицо было окрашено красной краской, чтобы герой торжества был похож на живую статую бога. Раб, стоявший позади, держал над его головой лавровый венок и шептал ему на ухо знаменитую фразу: Memento mori («Помни о смерти», то есть помни, что ты смертен). За триумфаторской колесницей шли войска в парадном облачении, украшенные всеми своими наградами. В этом случае солдаты даже имели право исполнять непристойные песенки, осмеивая своего полководца, чтобы тем самым заставить его спуститься с той высоты, на которую возносила его церемония.

Кортеж выдвигался с Марсова поля, затем описывал спираль в направлении, противоположном часовой стрелке, проходя через Бычий форум (Forum boarium), потом Великий цирк (Circus Maximus), перед тем как двинуться по Священной дороге (Via Sacra) на форум. По окончании процессии полководец поднимался на Капитолий, приносил жертву Юпитеру и выставлял свои трофеи.

Во времена поздней Республики подобные церемонии становились с каждым годом все пышнее: удостоенные ее чести полководцы непременно стремились перещеголять предшественников. Так Триумф Помпея в 61 г. до н. э. продолжался два дня вместо одного, а триумф Цезаря в 46 г. до н. э. — четыре дня.

Походный порядок, используемый на вражеской территории

Agmen quadratum

Маршевый порядок из трех параллельных колонн

Инструменты, использовавшиеся в I в. до н. э. при разбивке лагеря

Денарий Валерия Флакка 82 г. до н. э. с орлом с двумя значками по бокам, на которых воспроизведена аббревиатура Н и Р

Современная реконструкция значка легионного орла. По изображениям на монетах. Рис. Д. А. Синеокой

Денарий августовской эпохи, на котором изображен парфянин, возвращающий римский боевой значок. Возможно, этот последний принадлежал десятой когорте, на что указывает символ в виде буквы Х

Парфянин возвращает легионного орла, захваченного в битве при Каррах. Рельефное изображение на статуе Августа из Прима-Порта

Реконструкция некоторых легионных штандартов республиканской эпохи

Духовые музыкальные инструменты, использовавшиеся в римской армии в позднереспубликанскую эпоху

Варианты размещения в бою когорт легиона

Возможное тактическое построение когорты в две линии

Дистанции и интервалы, которые надлежало соблюдать во время фаз атаки

Тestudo. Деталь рельефа колонны Марка Аврелия.

Прорисовка Д. А. Синеокой

Ни Цезарь, ни его прославленные современники не проявили себя в качестве реформаторов римской военной организации. Однако в отличие от своих коллег и противников, Цезарь не боялся идти на разрыв с традицией в тех случаях, когда этого требовали его военно-политические интересы. Одним из таких наиболее примечательных шагов стало образование Цезарем особого легиона, сумевшего вписать в римскую военную историю несколько ярких страниц. Речь идет о легионе, получившем первоначально название Алауда (Alaudae), или Жаворонки. В отличие от всех остальных легионов, Алауда был набран не из римских граждан, а из галлов.

Следует отметить, что в I в. до н. э. большое число галлов уже служило в римской армии не только во вспомогательных войсках, но также и в качестве легионеров, поскольку Рим в широких масштабах привлекал человеческие ресурсы, которые давали ему кельтские племена, населявшие территории Италии севернее Пада[162] (Цизальпийскую Галлию) и давно получившие римское гражданство. Вместе с тем вплоть до Цезаря ни один легион не был рекрутирован в Трансальпийской Галлии (то есть на территории современной Франции), хотя ее население и считалось наиболее «чувствительным» к римскому порядку.

Как пишет Светоний, Цезарь «вдобавок к легионам, полученным от государства, набрал новые на собственный счет, в том числе один — из трансальпийских галлов (он носил галльское название «алауда»), которых он вооружил и обучил по римскому образцу и которым впоследствии всем даровал римское гражданство»[163]. Кроме этого позднего свидетельства Светония, ни один другой источник не сообщает об образовании галльского легиона.

Большинство историков считают, что Алауда появился в период между 52 и 50 гг. до н. э., то есть в конце Галльских войн. Сам Цезарь не дает никаких сведений по этому вопросу. Хотя он, как правило, информирует нас о каждом регулярном наборе, проводившемся во время его кампаний в Галлии, сообщая при этом его дату и происхождение рекрутов, однако в отношении легиона Алауда он, напротив, хранит молчание. Возможно, это было вызвано тем, что формирование данного подразделения не соответствовало принятым римским нормам, или же тем, что в тот момент, когда галльские солдаты были инкорпорированы в основной состав римской армии, они уже образовывали какие-то другие отряды[164]. Эти последние Цезарь свел воедино, перевооружив их и придав им легионную организацию.

Нелегко определить социальный статус солдат нового легиона и понять причины, побуждавшие их вступить в его ряды. Если речь идет о предствителях низших социальных групп галльского населения, то мы можем предположить, что основными мотивами, по которым они желали или были вынуждены записываться в легионеры, были материальные соображения. Напротив, для знатных галлов, имевших обыкновение сражаться верхом, даже перспектива стать римским гражданином со всеми предполагавшимися выгодами от этого положения, представляется недостаточной для того, чтобы они согласились на службу, требовавшую от них выполнения тяжелых работ и соблюдения дисциплины: совершать пешие марши, неся на плечах поклажу, рыть окопы, возводить валы, строить лагеря... Все это противоречило их принципам. Поэтому логично будет предположить, что Цезарь давал обещания, содержание и важность которых варьировались в зависимости от функций и социального статуса рекрутов: всем гарантировались гражданские права, жалованье и, возможно, демобилизация после окончания войны; знатным предоставлялись офицерские звания, освобождение от повинностей, более высокое жалованье и денежные вознаграждения.

В римской армии было принято персонализировать подразделения, присваивая каждому из них номер. Это делалось не только для удобства. Подобная мера оказывала также влияние на формирование у солдат корпоративного духа. Однако ввиду особого статуса своих солдат новый легион не мог соответствовать подобной схеме. Вероятно, именно поэтому Цезарь вместо номера присвоил ему название[165].

Откуда появилось название «Алауда»[166], остается неясным. Alauda по-кельтски означает «хохлатый жаворонок». Согласно одной точке зрения, это слово связано с кельтской религией, в соответствии с другой — оно указывает на сходство хохолков жаворонков с традиционными головными уборами рекрутов. Более вероятно, что на хохолки этих птиц походили плюмажи на шлемах легионеров. Характерно, что Цезарь никогда не использует название Алауда, когда говорит о галльском легионе. Это не может не удивлять, поскольку в своих описаниях Цезарь всегда стремится подчеркивать наиболее живописные детали. Если это название было особенностью, связанной с образованием конкретного подразделения, то логично было бы ожидать упоминания о ней. Можно допустить, что первоначально Цезарь не дал легиону названия; прошло некоторое время, прежде чем тот его получил, и, как представляется, не от самого командующего, а от его солдат[167].

Какими в точности были украшения на шлемах солдат Алауда? Чтобы солдаты различных воинских формирований были узнаваемы с первого взгляда даже издалека или во время самой ожесточенной схватки, в римской армии существовал определенный набор «маркеров», подобно тому, как современные подразделения имеют свои отличительные цвета и эмблемы. Как указывает сам Цезарь[168], знаки отличия (insignia) на шлемах были съемными; их надевали перед сражением и, несомненно, перед проведением парадов. Однако Цезарь не уточняет, какие именно insignia он имеет в виду. Поэтому его замечание в течение длительного времени вызывало определенные затруднения у историков. Сегодня считается, что речь идет о плюмажах или султанах. Кроме них, первостепенную роль играли рисунки на щитах. Как утверждает Вегеций[169], существовали и другие insignia, о природе которых, впрочем, нам ничего неизвестно.

Плиний Старший пишет, что из-за своего оперения на голове небольшая птичка была названа «хохлатой» (galerita) и это же название на галльском языке было дано легиону[170]. Логично будет предположить, что гребень на шлемах, если он имитировал птичий хохолок, был продольным, более длинным спереди, чем сзади. Но какой бы формы ни было это украшение, представляется вероятным, что солдаты Алауда имели оригинальные и уникальные знаки, отличавшие их от других легионеров армии Цезаря. При этом не следует забывать, что в эпоху галльских войн римские шлемы далеко не всегда были снабжены системой фиксации гребня[171]. Какими были (или могли быть) знаки на щитах галльских легионеров остается неизвестным.

Светоний, как отмечалось, утверждает, что Цезарь дал своим новым солдатам римские одежду и оружие. Но если легион был сформирован из солдат вспомогательных когорт, то возможно, что первоначально они продолжали сражаться привычным для них оружием. Логично также допустить, что солдаты Алауда использовали типичные галльские оружие и облачение и в годы непрекращающейся войны потребовалось время, чтобы снарядить их по-римски. Подобная гибридная экипировка в ту эпоху не должна была вызывать удивления. Современное понятие «униформа» не может быть применимо к римским армиям, поскольку у каждого солдата была возможность персонализировать вооружение в соответствии со своим вкусом или материальным положением, по крайней мере если это не искажало отличительные знаки его подразделения.

Тот факт, что Цезарь не дал галльскому легиону номер, противоречит общепринятым правилам. Объяснением ему служит, как отмечалось, происхождение солдат. Рекрутированные в трансальпийской Галлии, они не были римскими гражданами и не имели права претендовать на то, чтобы служить в настоящем римском легионе. Традиция требовала, чтобы из перегри-нов (неграждан) образовывались только вспомогательные войска. Поэтому отсутствие у подразделения номера на деле представляло собой уловку, чтобы не нарушать обычай.

Тем не менее нам известно, что в 47 г. до н. э., то есть приблизительно спустя четыре года после своего образования, галльский легион все-таки получил номер и стал Пятым легионом Алауда[172]. Присутствие номера определенно указывает на изменение статуса подразделения, что, очевидно, сопровождалось вручением ему орла — главного и исключительного штандарта легиона.

Понимание того, как легионы получали свои номера, может помочь уточнить дату этой перемены. Согласно порядку, установившемуся с начала Республики, каждую весну набиралось четыре легиона, которые должны были образовывать армии двух консулов, выполнявших свои функции в течение одного года. С этого момента каждый легион получал собственный номер: от I до IV. Но по мере увеличения количества и продолжительности войн возрастало и число легионов. Например, в 211 г. до н. э., во время Второй Пунической войны, насчитывалось до 23 легионов.

Номера подразделениям присуждались в порядке их рекрутирования. Это исключало возможность того, что два подразделения могли иметь один и тот же номер. Как только война заканчивалась, легионы обычно распускались до следующего года или до следующего военного конфликта. Однако к концу Республики вместе с профессионализацией армии, произошедшей при Марии, легионы сделались постоянно существовавшими формированиями (этого требовала сама продолжительность войн). Поэтому не было ничего удивительного в том, что и номера, которые носили легионы, сделались постоянными.

Консулы стали все чаще оставаться в Риме, делегируя свои военные полномочия хорошо зарекомендовавшим себя полководцам. Эти последние получали проконсульский империй — военное командование с консульскими полномочиями — для того региона римского мира, где они планировали проводить военные кампании. Такие военачальники могли самостоятельно набирать легионы, вводя собственную систему нумерации. В результате две или более систем нумерации могли существовать параллельно. Именно поэтому в армиях Цезаря и Помпея были легионы, носившие один и тот же номер. По всей видимости, существовала традиция, что номера с первого по четвертый легионам могли присваивать только консулы. Неслучайно Цезарь дал первому созданному им легиону седьмой номер, а Помпей прибег к консульской системе нумерации только тогда, когда сам стал консулом (55 г. до н. э.).

Логично предположить, что легионы, носившие более высокие номера, были рекрутированы недавно, и наоборот, что самыми старыми подразделениями в этот период были легионы с наиболее низкими номерами. Но в действительности это правило не было строгим, и в каждой армии могли быть номера, по какой-то причине остававшиеся вакантными, которые могли присваиваться новообразованным легионам. Относительно этого вопроса не существовало никакой официальной директивы. Но вместе с тем определено, что в одной и той же армии не могло быть двух легионов с одинаковыми номерами[173].

Мы знаем, что еще до того, как легион Жаворонки получил пятый номер, легион, имевший тот же номер, был рекрутирован легатом Цезаря Квинтом Кассием Лонгином в колониях Дальней Испании[174]. Этот набор был произведен зимой 49–48 гг. до н. э. или на год раньше. Следовательно, на тот момент галльский легион все еще имел в качестве отличия только название.

Из-за значительных затрат, которые требовала мобилизация, Кассий очень быстро навлек на себя враждебное отношение местного населения. Тогда был составлен заговор, имевший целью убийство легата. В провинции произошли волнения, участие в которых приняла армия.

Что касается Пятого легиона, то он некоторое время занимал неопределенную позицию: сначала он сохранял верность Кассию, но скоро (полностью или частично) присоединился к восставшим. Опасаясь понести наказание за свои действия, легион принес присягу на верность Сципиону, новому предводителю партии помпеянцев.

Переход легиона в лагерь помпеянцев произошел, вероятно, в течение осени 48 г. до н. э., незадолго до того, как Цезарь высадился в Александрии. Для Цезаря это был достаточно трудный момент: многие его солдаты отказывались продолжать войну, требуя провести демобилизацию. Тот факт, что среди мятежных подразделений, мы находим Десятый легион — наиболее преданный Цезарю и любимый им — служит маркером, указывающим на масштаб проблемы и позволяющим предположить, что вся армия в той или иной степени была охвачена этими протестами. Алауда, очевидно, был в числе недовольных. Цезарь, сильно нуждаясь в войсках, был вынужден давать новые обещания и идти на всевозможные уступки. Вероятно, именно тогда он предпринял радикальный шаг, чтобы привязать галльский легион к себе, и дал ему пятый номер, остававшийся вакантным после отпадения испанского Пятого легиона. Таким образом Цезарь показывал, что Алауда имеет тот же статус, что и остальные легионы армии, а его солдаты, следовательно, становятся отныне полноценными римскими гражданами. Это изменение в положении легиона могло произойти осенью 47 г. до н. э.

Хотя условия были для него неблагоприятными, в декабре 47 г. до н. э. Цезарь переправился в Африку. Он взял с собой 2000 всадников, пять легионов новобранцев и один-единственный легион ветеранов — Пятый. Легион тогда находился в Мессине (Сицилия), идеально расположенном пункте, чтобы из него перебросить войска на африканский континент. Участие в войне Алауда было до этого момента весьма ограниченным, так что естественно, что теперь наступила его очередь.

В Африке легион покрыл себя славой. Генеральное сражение между Цезарем и помпеянцами под командованием Сципиона и их союзником — нумидийским царем Юбой — произошло близ города Тапса (46 г. до н. э.). Сципион выстроил армию перед лагерным валом. На флангах боевой линии он поставил нумидийских боевых слонов.

Цезарь развернул основные силы в три линии: на правом фланге его армии находились Десятый и Девятый легионы, на левом — Тринадцатый и Четырнадцатый. Четвертую боевую линию на флангах (против слонов) образовывали по пять когорт Пятого легиона. Здесь же находились стрелки и пращники, а также всадники, между которыми располагались другие отряды легковооруженной пехоты[175].

Солдаты рвались в бой, но сам Цезарь колебался и не знал, какое решение принять. Тогда, не дожидаясь приказа, на правом фланге легионеры заставили трубача играть сигнал атаки. Услышав его, все когорты бросились вперед, и хотя центурионы пытались остановить их, сделать это оказалось невозможно.

Первыми в бой вступили пращники и лучники правого фланга, которые отважно забросали вражеских слонов своими снарядами. «Животные, устрашенные свистом пращей и камней, повернули, перетоптали сзади себя много столпившегося народа и бурно устремились в недоделанные ворота вала»[176]. Мавретанские всадники, обеспечивавшие охрану слонов, увидев, что они остались одни, также обратились в бегство. После этого легионеры, окружив огромных зверей, овладели неприятельским валом.

Автор «Африканской войны» считает своим долгом обратить внимание на мужество одного солдата Пятого легиона, который вступил в единоборство со слоном: «На левом фланге раненый слон от сильной боли бросился на безоружного обозного служителя, подмял его под ноги, а затем, став на колени, задавил его до смерти, причем поднял хобот и стал со страшным ревом ворочать им [трупом] в разные стороны. Наш солдат не стерпел и с оружием в руках бросился на зверя. Когда слон заметил, что на него нападают с оружием, он бросил мертвого, обвил солдата хоботом и поднял кверху. Вооруженный солдат, понимая, что в подобной опасности нельзя терять голову, стал изо всех сил рубить мечом по хоботу, в который был захвачен. От боли слон, наконец, сбросил солдата, со страшным ревом повернул назад и бегом пустился к остальным животным»[177].

Сражение закончилось полным разгромом помпеянцев. Цезарь овладел вражескими лагерями и захватил 64 слона со всем их вооружением. В армии Цезаря было убито всего 50 солдат, в то время как помпеянцы потеряли около 10 000 человек[178].

Согласно утверждению Аппиана[179], за храбрость, проявленную в этом бою, Пятый легион получил привилегию изобразить слона на своих знаменах. Впрочем, такое объяснение, сделанное историком II в. н. э., скорее всего, представляет собой вымысел. Особые эмблемы появились у легионов только в начале принципата, судя по всему для того, чтобы вдохнуть в солдат новый корпоративный дух[180]. Более вероятно, что, поскольку слон был тотемным животным рода Юлиев, это животное было выбрано как напоминание о создателе легиона. Легенда действительно передает, что один из предков Цезаря в ходе войны против карфагенян убил слона, за что и получил прозвище «Цезарь», поскольку именно так звучало слово «слон» на пунийском языке.

После поражения в Африке помпеянцы укрепились в Испании, где их силы возглавил Гней Помпей — старший сын Гнея Помпея Великого. В развернувшихся в Испании (46–45 гг. до н. э.) военных действиях Пятый легион также принял самое активное участие. Когда солдаты Цезаря строили укрепление у реки Сельс, помпеянцы обстреляли их и, ранив многих, заставили на короткое время отступить. Тогда два центуриона Пятого легиона переправились на другой берег и восстановили порядок в войсках. «И когда они с выдающейся доблестью превосходно действовали, один из них погиб под ударами стрел с высокого места. Второй, начав неравное сражение и увидев себя окруженным со всех сторон, быстро выступив, ударил ногу. Услышав о падении этого мужа, сбежалось множество врагов, а наши всадники, перейдя через более низкое место, начали теснить противника до вала. И вот когда они слишком страстно стали убивать врагов внутри укрепления, они были отрезаны турмами всадников и легкой пехотой.

И если бы не высшая их доблесть, то они были бы захвачены живыми: ведь они были так стеснены укреплениями, что на небольшом пространстве едва могли защититься. В этих двух сражениях многие были ранены, среди них Клодий Аквитий. Хотя бой шел лицом к лицу, из наших никто не погиб, кроме двух центурионов, стяжавших славу»[181].

Последнее сражение Цезаря с помпеянцами состоялось 17 марта 45 г. до н. э. около города Мунды на юге Испании. Помпей развернул боевой строй, состоявший из тринадцати легионов, которые прикрывали на флангах конница, 6000 легких пехотинцев и приблизительно такое же количество вспомогательных войск. В армии Цезаря насчитывалось 80 когорт (около 40 000 человек) и 8000 всадников. На правом фланге боевого порядка Цезарь поставил свой любимый Десятый легион; левый фланг заняли Третий и Пятый легионы, подкрепленные вспомогательными войсками и конницей[182].

Сражение было очень упорным, и долгое время нельзя было сказать, на чью сторону склонится победа. Десятый легион с таким азартом атаковал стоявшего противника, что Помпею для подкрепления своего левого фланга пришлось перебросить целый легион. Как только начал производиться этот маневр, конница Цезаря стала одолевать правый фланг неприятеля. В итоге помпеянцы были полностью разгромлены: они потеряли свыше 30 000 убитыми и лишились тринадцати орлов. Потери Цезаря составили до 3000 человек убитыми и до 500 ранеными[183].

История легиона не прекратилась с окончанием гражданских войн и установлением единодержавия Цезаря. Цезарь намеревался провести большой поход против парфян, поэтому он отправил Пятый вместе со многими другими легионами в Аполлонию в Македонии[184].

Неожиданная смерть Цезаря (44 г. до н. э.) привела Римскую республику к новому политическому кризису и вновь столкнула легионы на полях сражений. Собранные в Македонии войска были переброшены в Италию. Алауда оказался среди тех подразделений, которые перешли на сторону Марка Антония. Этот последний направился в Цизальпийскую Галлию, где в городе Мутине[185] укрепился один из убийц Цезаря — Децим Брут. Антоний осадил его, но сенат отправил на помощь осажденным войска под командованием консулов Авла Гирция и Гая Вибия Пансы, а также пропретора Октавиана. Антоний был разбит и снял осаду (43 г. до н. э.). Он отступил в Нарбонскую Галлию, наместником которой был Марк Эмилий Лепид.

В октябре 43 г. до н. э. Марк Антоний, Октавиан и Лепид, объединившиеся против убийц Цезаря — Марка Юния Брута и Гая Лонгина Кассия, образовали так называемый второй триумвират. В 42 г. до н. э. триумвиры мобилизовали около 20 легионов. В составе этой армии был и Пятый легион, который стали называть Галльским (Gallica), чтобы напомнить о его принадлежности к галльской армии и о его цезарианском происхождении. В том же году легион принял участие в битве при Филиппах, итогом которой стали поражение республиканцев и смерть Кассия и Брута.

Хотя нет никаких свидетельств источников о судьбе Пятого легиона после битвы при Филиппах, тем не менее можно определенно утверждать, что он вошел в состав войск, отправившихся с Антонием на Восток, где принял участие в войнах с парфянами.

Война между Антонием и Октавианом завершилась победой последнего (30 г. до н. э.), объединившего под своей рукой все римские территории и все римские вооруженные силы, которые насчитывали к тому времени не менее 50 легионов. В том же году Октавиан произвел демобилизацию, в результате которой около 120 000 солдат получили отставку. Предполагается, что при этом были полностью распущены многие легионы, входившие в состав армии Антония. Однако Октавиан должен был сохранить те из них, основателем которых был Цезарь, его приемный отец, продолжателем дела которого он себя позиционировал. Наиболее разумным решением было дать этим подразделениям новую идентичность. Обновление значительной части личного состава, ставшее следствием демобилизации, преследовало в том числе и эту цель. Но наиболее заметным была замена леги-онных эмблем и знамен. Вероятно, именно тогда на знаменах Пятого легиона появилось изображение слона.

Пятый легион был переведен в Испанию и принял участие в войне с кантабрами (29–19 гг. до н. э.). Окончательно кантабры были замирены только в 17 г. до н. э. После этого легион был выведен из Испании и отправлен на восток для борьбы с германцами, опустошавшими своими набегами Галлию.

Миссия, которая была поручена изначально Жаворонкам, представляла собой простую карательную операцию, имевшую целью отбросить за Рейн германские грабительские отряды, хозяйничавшие на приграничных территориях. Легион вошел в состав армии, командовал которой наместник Галлии Марк Лоллий. Но наместника больше интересовала нажива, чем ведение военных действий. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в столкновении с германцами он понес поражение. Хотя потери в людях у римлян были не очень велики, но Пятый легион лишился своего орла[186] — несмываемое пятно на чести подразделения. Неслучайно Светоний, упоминая об этом событии, отмечает, что оно «принесло больше позора, чем урона»[187].

Октавиан Август вынужден был лично прибыть в Галлию, чтобы путем переговоров уладить конфликт с варварами. Вместе с тем он начал подготовку к масштабному контрнаступлению. Командование в войне с германцами было передано Клавдию Друзу. Предполагается, что Пятый легион вошел в состав армии Друза и принял активное участие во всех его походах (12-9 гг. до н. э.)[188].

Смерть Августа (14 г. н. э.) дала повод для военных мятежей. Рейнскую границу охраняли в это время две армии: Верхняя под командованием Гая Силия и Нижняя под командованием Авла Цецины; верховное командование принадлежало Германику[189]. Пятый легион входил в состав Нижней армии. «[...] Воины Нижнего войска загорелись безудержной яростью, — пишет Тацит. — Начало возмущению было положено Двадцать первым и Пятым легионами, увлекшими за собою Первый и Двадцатый, которые, размещаясь в том же летнем лагере в пределах убиев, пребывали в праздности или несли необременительные обязанности. Так, прослышав о смерти Августа, многие из пополнения, прибывшего после недавно произведенного в Риме набора, привыкшие к распущенности, испытывающие отвращение к воинским трудам, принялись туманить бесхитростные умы остальных, внушая им, что пришло время, когда ветераны могут потребовать своевременного увольнения, молодые — прибавки жалованья, все вместе — чтобы был положен конец их мучениям, и когда можно отмстить центурионам за их жестокость»[190].

Чтобы не дать распространиться мятежу, командование Нижней армии решило составить письмо от имени императора, в котором обещалась отставка тем, кто отслужил 25 лет, отслужившим 16 лет предоставлялось освобождение от каких-либо обязанностей, а кроме того, производились обещанные Августом денежные вы-платы[191]. При этом солдаты Пятого и Двадцать первого легионов потребовали, чтобы деньги им были выплачены немедленно[192]. Только после этого оба легиона были отведены на зимние квартиры в место под названием «Старые лагеря» (Castra Vetera)[193]. Первый и Двадцатый легионы, также входившие в состав Нижней армии, отправились в Городе убиев (Oppidum Ubiorum)[194]. Вместе с ними находился и Германик.

Легионеры Нижней армии были недовольны теми уступками, на которые пошло в отношении них командование, и были готовы по любому поводу начать открытый мятеж. Германику удалось малой кровью подавить выступления в Городе убиев. Однако солдаты Пятого и Двадцать первого легионов по-прежнему продолжали упорствовать в своем неповиновении. «Они первыми подняли возмущение; наиболее свирепые злодеяния были совершены их руками; возмездие, постигшее товарищей по оружию, их нисколько не устрашило, и, не проявляя раскаяния, они все еще были возбуждены и не желали смириться»[195]. Ситуация настолько накалилась, что Германик вынужден был собрать легионы, корабли и отряды союзников, чтобы отправить их вниз по Рейну, если мятежники перейдут к открытому неповиновению.

Стремясь избежать большого кровопролития, Германик послал письмо Цецине, в котором извещал его о своих предполагаемых действиях. Цецина прочитал письмо орлоносцам, значконосцам и наиболее благонадежным солдатам. Когда он выяснил, что большинство легионеров верны долгу, то было решено неожиданно напасть на самых главных подстрекателей и всех их единовременно умертвить. «И вот по условленному знаку они вбегают в палатки и, набросившись на ничего не подозревающих, принимаются их убивать, причем никто, за исключением посвященных, не понимает, ни откуда началась эта резня, ни чем она должна кончиться. Тут не было ничего похожего на какое бы то ни было междоусобное столкновение изо всех случавшихся когда-либо прежде. Не на поле боя, не из враждебных лагерей, но в тех же палатках, где днем они вместе ели, а по ночам вместе спали, разделяются воины на два стана, обращают друг против друга оружие. Крики, раны, кровь повсюду, но причина происходящего остается скрытой; всем вершил случай. Были убиты и некоторые благонамеренные, так как мятежники, уразумев, наконец, над кем творится расправа, также взялись за оружие. И не явились сюда ни легат, ни трибун, чтобы унять сражавшихся: толпе было дозволено предаваться мщению, пока она им не пресытится. Вскоре в лагерь прибыл Германик; обливаясь слезами, он сказал, что происшедшее — не целительное средство, а бедствие, и повелел сжечь трупы убитых»[196].

После произошедших потрясений дисциплина в легионах была восстановлена. «Сердца воинов, — передает Тацит, — загорелись жгучим желанием идти на врага, чтобы искупить этим свое безумие: души павших товарищей можно умилостивить не иначе, как только получив честные раны в нечестивую грудь». Германик тут же начал большой поход за Рейн (14 г. н. э.), в котором приняли участия 12 000 легионеров, 26 когорт союзников и восемь отрядов конницы. В общей сложности римская армия насчитывала около 30 000 человек.

Обращает на себя внимание незначительное количество легионеров, которых Германик смог собрать из четырех легионов Нижней армии, принявших участие в походе. Ввиду того, что Первый и Двадцатый легионы, как отмечалось, при подавлении мятежа не понесли существенного урона (следовательно, их численность теоретически была близка к нормативной), то можно допустить, что столь значительная убыль личного состава стала следствием ночной бойни, произошедшей в Старых лагерях[197].

Неожиданно напав на варваров, римляне опустошили их владения на пятьдесят миль в окружности и уничтожили святилище богини Танфаны, почитавшееся марсами и другими германскими племенами. Узнав о произошедшем, бруктеры, тубанты и узипеты решили атаковать римлян в то время, как те будут совершать переход. Германик, предупрежденный о замысле врагов, построил армию таким образом, чтобы она была готова к отражению их удара. «Впереди, — пишет Тацит, — шла часть конницы и когорты вспомогательных войск, за ними Первый легион; воины Двадцать первого легиона прикрывали левый фланг находившихся посередине обозов, воины Пятого — правый, Двадцатый легион обеспечивал тыл, позади него двигались остальные союзники»[198]. Правый фланг в построении считался наиболее почетным; он был доверен Пятому легиону, как наиболее старому подразделению армии. В произошедшем сражении германцы были полностью разбиты и в дальнейшем уже не отваживались оказывать открытое сопротивление.

На следующий год Германик возглавил Верхнюю армию, а четыре легиона Нижней армии были отданы под начало Цецине[199]. Сам Германик выступил против хаттов, в то время как Цецина должен был продвигаться через земли бруктеров и тубантов к реке Амизии (Эмсу). Германик опустошил владения хаттов и сжег их главный город Маттий. Херуски хотели было оказать хаттам помощь, но были устрашены появлением Цецины; когда же марсы отважились напасть на Цецину, то были полностью разбиты[200]. Соединившись, обе римские армии опустошили земли бруктеров между Амизией и Лупией (Липпе). Неподалеку от этого места находился Тевтобургский лес, где нашли смерть Вар и его легионы. Германик захотел воздать последний долг павшим согражданам и, выслав вперед Цецину, чтобы тот обследовал леса, наводил мосты и прокладывал гати, двинулся следом со всей своей армией. Даже спустя шесть лет следы катастрофы не стерлись, потрясали воображение и внушали ужас римским солдатам. «Первый лагерь Вара большими размерами и величиной главной площади свидетельствовал о том, что его строили три легиона; далее полуразрушенный вал и неполной глубины ров указывали на то, что тут оборонялись уже остатки разбитых легионов: посреди поля белели скелеты, где одинокие, где наваленные грудами, смотря по тому, бежали ли воины или оказывали сопротивление.

Были здесь и обломки оружия, и конские кости, и человеческие черепа, пригвожденные к древесным стволам. В ближних лесах обнаружились жертвенники, у которых варвары принесли в жертву трибунов и центурионов первых центурий. И пережившие этот разгром, уцелев в бою или избежав плена, рассказывали, что тут погибли легаты, а там попали в руки врагов орлы; где именно Вару была нанесена первая рана, а где он нашел смерть от своей злосчастной руки и обрушенного ею удара; с какого возвышения произнес речь Арминий, сколько виселиц для расправы с пленными и сколько ям было для них приготовлено, и как, в своем высокомерии, издевался он над значками и орлами римского войска»[201].

Предав погребению останки павших, Герма-ник продолжил свой поход, преследуя отступавшего в непроходимые дебри Арминия — виновника разгрома армии Вара.

Война с германцами продолжилась и в следующем году. Генеральное сражение между римской армией под командованием Германика и херусками под предводительством Арминия произошло на равнине Идиставизо. Предполагая, что варвары нападут в то время, как римляне будут совершать переход, Германик расположил свои войска так, чтобы вся его армия могла бы вступить в бой прямо с марша, не перестраиваясь. Впереди он поставил вспомогательные отряды галлов и германцев, за ними пеших лучников, затем — четыре легиона, за которыми шел он сам с двумя преторианскими когортами и отборною конницей. Следующим эшелоном шли еще четыре легиона с легковооруженными воинами, за ними — конные лучники, и замыкали построение когорты союзников[202]. Как и рассчитывал римский командующий, херуски атаковали в то время, когда армия находилась в движении, но поскольку римляне были готовы вступить в бой, соблюдая тот же порядок, в каком они шли, то нападавшие встретили организованный отпор и были полностью разбиты. Впрочем, самому Арминию удалось ускользнуть.

После понесенного поражения германцы не сложили оружия. Арминий собрал новую армию. Для сражения им было выбрано поле, зажатое между рекой и лесами. Но и на этот раз, несмотря на свою отвагу, германцы были побеждены.

Сведений о дальнейшей истории Пятого легиона сохранилось очень немного. Известно, что в 18 г. он по-прежнему находился в Нижней Германии. В это время жившие за Рейном и обложенные данью фризы восстали против власти Рима. Восставшие осадили римское укрепление под названием Флев, где располагался сильный гарнизон. В подавлении этого восстания принял участие Пятый легион, находившийся тогда под командованием легата Цетега Лабеона. Когда легат со вспомогательными частями уже терпел поражение от варваров, легионеры бросились к нему на помощь и после ожесточенного боя отбросили неприятеля[203].

Пятый легион оставался в Старых лагерях вплоть до 69 г., когда Римская империя погрузилась в пучину гражданских войн. После смерти Нерона (68 г.) власть в Риме захватил Сервий Сульпиций Гальба. Он назначил наместником Нижней Германии Авла Вителлия. Но уже в начале января 69 г. в легионах Нижней и Верхней Германий против Гальбы вспыхнул мятеж. Второго января восставшие провозгласили императором Вителлия. Пятнадцатого января в Риме был убит Гальба, и императором стал Марк Сальвий Отон. Вителлий двинул на Рим две армии во главе с Авлом Цециной Алиеном и Фабием Валентом. Из состава Пятого легиона было выделено несколько когорт, которые приняли участие в походе; остальная его часть осталась в Старых лагерях.

В Италии обе армии объединились и возле Бедриака вступили в сражение с полководцами Отона. На поле боя когорты Пятого легиона столкнулись с Тринадцатым легионом из армии противника и заставили его отступить[204].

Вителлий занял Рим, однако вскоре он получил известие, что Тит Флавий Веспасиан, наместник Иудеи, провозгласил себя императором. Веспасиана поддержали все восточные провинции, на его сторону перешли также легионы, размещенные в Паннонии, Мёзии и Далмации. Перепуганный слухами о наступающей армии мятежников, Вителлий приказал своим полководцам Цецине и Валенту двинуться на врага. Поскольку Валент в это время был болен, то в поход выступил один Цецина. С ним отправились отряды Первого, Четвертого, Пятнадцатого и Шестнадцатого легионов; за ними — Пятый и Двадцать второй легионы; наконец — Двадцать первый Стремительный, Первый Италийский, отряды британских легионов и отборные вспомогательные подразделения. Генеральное сражение между враждующими армиями снова произошло при Бедрике. Цецина изменил Вителлию, и вителлианская армия оказалась без руководства и без всякого плана действий. Тем не менее солдаты выстроились в боевой порядок с твердым намерением дать сражение неприятелю. «В темноте взволнованные и раздраженные солдаты сбили строй легионов, — передает Тацит, — и я не берусь описать, в каком порядке располагались части вителлианской армии. Некоторые, правда, рассказывают, будто на правом фланге находился Четвертый Македонский легион, в центре — Пятый и Пятнадцатый с приданными им отдельными подразделениями британских легионов — Девятого, Второго и Двадцатого, на левом фланге Шестнадцатый, Двадцать второй и Первый. Солдаты Стремительного и Италийского легионов разбрелись по чужим манипулам, конные отряды и вспомогательные когорты встали туда, куда им заблагорассудилось»[205]. Беспощадный бой, не прекращавшийся всю ночь, закончился поражением вителлианцев.

Гражданские войны и уход из Германий основных римских воинских сил дали толчок восстанию батавов под предводительством Цивилиса (69 г.), которое не только поставило Рим в очень опасное положение, но и кровью вписало последние страницы в историю Жаворонков. Как отмечалось выше, часть (возможно, половина) легиона оставалась в Старых лагерях. Вместе с когортами Жаворонков там же находилось такое же количество когорт Пятнадцатого легиона.

Восставшие осадили Старые лагеря. Батавам, знакомым с римским осадным искусством, Цивилис поручил проведение земляных работ и строительство осадных машин, а многочисленные отряды зарейнских германцев бросил на штурм римских укреплений. Несмотря на то, что эта яростная атака была отбита, германцы были так многочисленны, что снова пошли на приступ. «Наступила ночь, но битва не кончилась, — повествует Тацит, — нападающие сваливали в кучи стволы деревьев, устраивали огромные костры и тут же садились есть и пить. Опьяненные вином, они с бессмысленной отвагой бросались в бой и в темноте метали в противника копья, не приносившие ему никакого вреда. Сами же варвары, освещенные огнем костров, были, напротив, прекрасно видны римлянам, поражавшим на выбор всякого, кто привлекал их внимание храбростью или блеском боевого убора. Заметив это, Цивилис приказывает загасить костры и в темноте уничтожить противника. В нестройном грохоте битвы нельзя понять, кто погиб, а кто еще продолжает сражаться, куда наносить удары и откуда их ждать. Бойцы бросаются то в одну, то в другую сторону, — туда, откуда слышится шум, и давка становится еще ужаснее. Храбрость не дает преимущества, бессмысленный случай царит надо всем, и мужественные бойцы сплошь да рядом падают под ударами трусов. Германцами правит один лишь безрассудный гнев. Римские солдаты, привыкшие к опасностям, метко поражают их окованными железом кольями и обрушивают на них огромные камни. Заслышав шум подкопа, завидев приставленные к валам лестницы, римляне бросаются на врага, отталкивают его щитами, засыпают дротиками, кинжалами поражают тех, кто успел вскочить на стену. Так прошла ночь. С наступлением дня сражение приняло другой облик.

Батавы выстроили двухэтажную башню и подкатили ее к преториевым воротам, туда, где почва была ровнее. Выставив вперед крепкие колья, осажденные ударами балок разбили башню, уничтожив при этом многих воинов, стоявших на ее площадках, а затем внезапной удачной вылазкой ошеломили противника. Тем временем легионеры, более опытные, чем бата-вы, и превосходящие их в воинском искусстве, тоже соорудили множество машин. Особенный ужас наводил на варваров длинный гибкий рычаг, который неожиданно опускался на строй противника, выхватывал одного или нескольких человек и, взмыв под действием противовесов, перебрасывал захваченных воинов на глазах их товарищей за стены лагеря»[206].

Когда Цивилис понял, что взять силой Старые лагеря ему не удастся, он решил заставить гарнизон сдаться осадой. Одновременно он посылал к легонерам своих гонцов, чтобы те щедрыми посулами и обещаниями склоняли их к измене.

Однако на помощь защитникам Старых лагерей подошли подкрепления. Они вступили в бой с варварами, в то же время осажденные легионеры распахнули ворота лагеря и сами бросились в бой. Случилось так, что конь Цивилиса упал и предводитель мятежников оказался на земле. Тут же в рядах германцев распространился слух, что их вождь убит. Эта весть повергла их в ужас, и они обратились в бегство[207].

Поскольку в Старых лагерях ощущался острый недостаток продовольствия, то было решено отправить обозы за зерном в Новезий. Первая экспедиция закончилась успешно: Цивилис еще не оправился после своего падения, и поэтому восставшие не переходили к активным действиям. Но когда римляне отправились в Новезий вторично, Цивилис занял своими войсками узкие и труднопроходимые места и напал на них. Римлянам удалось продержаться до ночи, положившей конец сражению. Они добрались до Гель-дубы, где находился охраняемый римский лагерь. На помощь им из Старых лагерей был отправлен отряд в тысячу человек, набранных из солдат Пятого и Пятнадцатого легионов. «Солдаты этих легионов, перенесшие осаду Старых лагерей, ненавидели командиров и плохо подчинялись приказам. В выступавшую из лагеря колонну их набежало больше, чем было велено; в строю они громко выражали свое возмущение, кричали, что не позволят морить себя голодом и не станут дольше терпеть козни легатов. Те же, которые оставались в лагере, жаловались, что после ухода стольких бойцов они остаются брошенными на произвол судьбы»[208]. Отправленный отряд прибыл в Новезий и посеял мятежные настроения среди местного гарнизона. Солдаты стали требовать денег, которые, как им стало известно, были получены от императора Вителлия. Наместник провинции Гордеоний согласился раздать деньги, но сказал, что делает это от имени императора Веспасиана. Это подтолкнуло солдат к открытому бунту. Они ворвались ночью в дом наместника, вытащили его из постели и убили.

Оправившись от полученной травмы, Цивилис возобновил осаду Старых лагерей. Римляне отважно защищались, но скоро у них закончилось все продовольствие. Съеденными оказались лошади, волы и мулы, а также «отвратительные животные, употребляемые в пищу лишь в самой крайности»[209]. Под конец солдатам пришлось есть ветки кустов, корни и траву. «Память об этой осаде, — со скорбью замечает Тацит, — о муках, выпавших на долю римских солдат, и об их стойкости жила бы вечно, если бы осажденные не опозорили сами себя, послав делегатов с просьбой о помиловании»[210]. Цивилис разрешил римлянам уйти из лагеря, оставив все деньги и поклажу. Не подозревая подвоха, легионеры выступили походной колонной, однако, едва они прошли несколько миль, как германцы напали на них из засады. Самые храбрые погибли сражаясь, остальные разбежались в разные стороны и вернулись в свой разграбленный лагерь. Но германцы забросали его горящими фашинами и все, кто избежал смерти в бою, погибли в пламени пожарища. «Легионы были разгромлены полностью»[211]. Несомненно, что при этом орлы легионов были захвачены варварами.

Есть точка зрения, что после всех этих драматических событий Пятый легион продолжил свое существование и был переведен в Мёзию. Здесь он находился до начала войны с даками (87–88 гг.), во время которой римская армия под командованием Корнелия Фуска перешла Дунай, попала в засаду и была разбита. Сам Фуск пал в бою, а Пятый легион был полностью уничтожен[212].

Следует, правда, учитывать, что к концу 69 г. Жаворонки уже вторично потеряли своего орла, при этом больше половины (может быть, две трети) личного состава подразделения погибла в боях. Но самым главным преступлением легиона в глазах Веспасиана был, очевидно, тот факт, что осажденные в Старых лагерях пошли на соглашение с Цивилисом. Несомненно, что новому императору, который придерживался политики жесткой экономии, не было никакого смысла восстанавливать запятнавший свою честь легион. Вероятно, Веспасиан предпочел распустить его, как и некоторые другие легионы, которые перешли на сторону Цивилиса. В любом случае в литературных источниках более нет никаких данных, касающихся Пятого легиона Алауда.

Римская республика накануне завоеваний Цезаря

Galerida cristasta, или хохлатый жаворонок

Схема расположения войск в сражении при Тапсе

Легионер Пятого легиона сражается со слоном.

Рис. И. В. Кирсанова

Схема построения армий в сражении при Мунде

Римская республика в период второго триумвирата

Походы Германика

Построение армии Германика в битве на равнине Идиставизо

Войны эпохи поздней Республики становились все более продолжительными, ожесточенными и проходили на все более удаленных фронтах. Это вело к тому, что служба легионера могла затягиваться на долгие годы; армия становилась для него школой жизни, уроки которой он сохранял до конца своих дней.

Скрытый в тени своих командиров легионер конца Республики редко появляется на страницах исторических сочинений эпохи. Однако именно он в течение десятилетий творил историю и укреплял величие Рима. Он сражался с галлами, германцами, британцами, пярфянами... Он сумел сделать из них покорных союзников или врагов, старавшихся держаться на расстоянии. В новых провинциях он распространял римский образ мыслей, благодаря которому со временем между побежденными и победителями будут стерты границы и установится прочная связь.

Когда походы наконец заканчивались и солдат возвращался домой, то он находил окружавший его прежде мир сильно изменившимся. Как правило, его, свидетеля и участника боев, менявших ход истории, ждало тихое и неприметное существование, так не похожее на триумфальную процессию, в которой он чувствовал себя столь же великим и значимым, как и сам полководец-триумфатор.

Возвратившиеся в Рим ветераны делались содержателями таверн, мясниками, лавочниками, ремесленниками или занимались другими профессиями, которые считались скромными, но играли важную роль в жизни городского населения. Некоторые становились собственниками земельного надела, достаточного для супружеской пары, но не способного прокормить многочисленную семью. Поэтому особых перспектив социального роста победители галлов и германцев не имели, а их участь часто была весьма ненадежной.

Впрочем, несмотря на горечь и неудовлетворение своим настоящим положением, бывшие легионеры сохраняли в душе чувство гордости за то, что они служили под знаменами Мария, Суллы, Цезаря или Помпея, переправлялись через Рейн, высаживались в Британии, переходили горы и пустыни, обращали в бегство полчища диких варваров, закованных в броню всадников и боевых слонов. Рассказывая об увиденных странах и пережитых событиях, они создали легенду о непобедимом римском солдате, которая навсегда вписалась в коллективное представление последующих поколений.

Amm., R. Gest. — Аммиан Марцеллин, «Деяния».

App., BC — Аппиан, «Гражданские войны».

[Caes.], B. Alex. — «Александрийская война» неизвестного автора.

[Caes.], B. Afr. — «Африканская война» неизвестного автора.

Caes., BC — Гай Юлий Цезарь, «Записки о гражданской войне».

Caes., BG — Гай Юлий Цезарь, «Записки о галльской войне».

[Caes.], B. Hisp. — «Испанская война» неизвестного автора.

Cic., De Re publica — Марк Туллий Цицерон, «О государстве».

Dio, Hist. — Дион Кассий, «Римская история».

Flav., BI — Иосиф Флавий, «Иудейская война».

Front., Strat. — Фронтин, «Военные хитрости».

Gell., Noct. Att. — Авл Геллий, «Аттические ночи».

Liv., Hist. — Тит Ливий, «История Рима от основания города».

Ovid., Fasti — Овидий, «Фасты».

Plin., NH — Плиний Старший, «Естественная история».

Plut., Ant. — Плутарх, «Марк Антоний».

Plut., Crass. — Плутарх, «Красс».

Plut., Luc. — Плутарх, «Лукулл».

Plut., Mar. — Плутарх, «Марий».

Plut., Pomp. — Плутарх, «Помпей».

Plut., Syll. — Плутарх, «Сулла».

Polyaen., Strat. — Полиэн, «Стратегемы».

Polyb., Hist. — Полибий, «Всеобщая история».

Sall., BI — Саллюстий, «Югуртинская война».

Sall., Cat. — Саллюстий, «О заговоре Катилины».

Suet., Aug. — Гай Светоний Транквилл, «Божественный Август».

Suet., Iul. — Гай Светоний Транквилл, «Божественный Юлий».

Tac., Ann. — Корнелий Тацит, «Анналы».

Tac., Hist. — Корнелий Тацит, «История».

Valer., Fact. — Валерий Максим, «Достопамятные деяния и изречения».

Var., LL — Марк Теренций Варрон, «О латинском языке».

Veg., Epit. — Вегеций, «Краткое изложение военного дела».

Амато Р., де. Воин Рима. Эволюция вооружения и доспехов (112 г. до н. э. — 192 г. н. э.). М.: Эксмо, 2012.

Герцман Е. В. Музыка Древней Греции и Рима. СПб.: Алетейя, 1995.

Дандо-Коллинз С. Легионы Рима. Полная история всех легионов Римской империи. М.: Центрполиграф, 2013.

Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. В 7 т. Т. I. Античный мир / пер. Л. Гринкруга, В. Авдиева. СПб.: Наука; Ювента, 1994.

Коннолли П. Греция и Рим. Энциклопедия военной истории / пер. С. Лопуховой, А. Хромовой. М.: Эксмо-Пресс, 2001.

Ле Боэк Я. Римская армия эпохи ранней Империи / пер. М. Н. Челинцевой. М.: РОССПЭН, 2001.

Махлаюк А. В. Солдаты Римской империи. Традиции военной службы и воинская ментальность. СПб.: Акра, 2006.

Меркулов И. В. К вопросу о реформе Гая Мария в Риме (II в. до н. э.) // Вестник Волгоградского государственного университета. серия 9: Исследования молодых ученых. № 5. 2006. С. 16–23.

Паркер Г. М. История легионов Рима. От военной реформы Мария до восхождения на престол Септимия Севера / пер. Л. А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2017.

Парфенов В. Н. Император Цезарь Август: армия, война, политика. СПб.: Алетейя, 2001.

Парфенов В. Н. Профессионализация римской армии и галльские войны Цезаря // Античный мир и археология. Вып. 2. Саратов, 1974. С. 72–89.

Покровский М. М. Военное дело у римлян во времена Цезаря // Записки Юлия Цезаря и его продолжателей. М.: Научно-издательский центр «Ладомир», 1993. С. 502–555.

Уотсон Д. Римский воин / пер. А. Л. Андреева. М.: Центрполиграф, 2010.

Циркин Ю. Б. Античные и раннесредневековые источники по истории Испании. СПб.: Филол. ф-т СПбГу; Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2006.

Имеется в виду Кимврская война (113–101 гг. до н. э.), в течение которой кимвры сначала разбили римлян в северо-восточных Альпах (113 г. до н. э.), затем в Галлии (109 г. до н. э.) и, наконец, нанесли им сокрушительное поражение при Араузионе (105 г. до н. э.).

Пролетарий (proletarius) — юридически свободный гражданин, принадлежавший к неимущему и неподатному сословию. Слово образовано от proles — потомство, то есть пролетарий — это тот, у кого, кроме детей, ничего не было.

Polyb., Hist., VI, 19, 2. Согласно Полибию, граждане, имущественный ценз которых был ниже 400 драхм (4000 ассов), должны были служить во флоте.

Cic., De Re publica, II, 40. Цицерон утверждает, что этот минимальный ценз был установлен уже Сервием Туллием.

Sall., BI, 86, 3; здесь и далее пер. В. О. Горенштейна.

Polyb., Hist., XI, 23, 1.

Ibid., XI, 33, 1–2; здесь и далее пер. Ф. Г. Мищенко.

Sall., BI, 49, 6; 51, 3.

Ibid., 51, 3.

На иберийском фронте ситуация оставалась труднейшей почти на протяжении всего II в. до н. э. Неслучайно Полибий называет войну с кельтиберами «огненной»: «[...] в Элладе или в Азии ведомые войны кончаются, можно сказать, одной, редко двумя битвами, и самые битвы решаются одним моментом первого набега или схваткой воюющих. В войне с кельтиберами все было наоборот. Обыкновенно только ночь полагала конец битве, ибо люди старались не поддаваться усталости, не падали духом, не слабели телом, но всегда с новой отвагой шли на врага и опять начинали битву. Зима не только не прерывала войны в ее целом, она едва ли даже нарушала последовательность открытых сражений. Вообще, если кто хочет представить себе огненную войну, пускай вспомнит только войну с кельтиберами» (Polyb., Hist., XXXV, 1).

Указания, содержащиеся у Ливия, Аппиана и Фронтина, действительно связывают использование когорт с войнами в Испании.

По Вегецию (Veg., Epit., II, 12), когортами командовали трибуны или препозиты.

См.: Goldsworthy A. Roman Warfare. London: Cassell, 2000. Р. 126.

То есть божественный дух, который, согласно представлениям римлян, был присущ месту, семье, отдельному человеку или коллективу.

Указание Цезаря (Caes., BC, III, 84), что он использовал для поддержки конницы молодых антесигнанов (adulescentes atque expedites ex antesignanis electis), позволяет допустить, что последние были моложе остальных легионеров. В манипулярном легионе антесигнаны были гастатами; что означал термин antesignani в позднереспубликанскую эпоху, не совсем ясно, но определенно известно, что антесигнанов использовали для выполнения специальных миссий. В этом отношении они были весьма похожи на прежних велитов; возможно, этим объясняется и сохранение возрастного деления. См.: Secunda N. Republican Roman Army 200–104 BC. Oxford: Osprey, 1996. P. 32–34.

Caes., BC, I, 45; здесь и далее пер. М. М. Покровского.

Цезарь предусмотрительно не дает точных данных о потерях, понесенных сторонами в этом сражении. Он лишь сообщает, что на начальном этапе столкновения у него было 70 погибших (в том числе один центурион высокого ранга) и более 400 раненых; а у помпеянцев было убито пять центурионов (один из которых был центурионом первого ранга) и более 200 рядовых (Ibid., I, 46).

Caes., BC, III, 89.

[Caes.,] B. Alex., 69.

От contubernium — общая палатка, которую занимали солдаты такого подразделения.

То есть десятник.

Veg., Epit., II, 13.

Caes., BG, I, 52.

Легат (legatus) был советником или наблюдателем высокого ранга, обычно посылаемым сенатом. Хотя легат считался человеком, наделенным большими способностями и обладавшим особой опытностью, он был лишен военных командных функций (imperium). Квестор (quaestor) — магистрат, отвечавший за управление военной казной и снабжение армии.

Polyb., Hist., X, 3, 4. Cp. Liv., Hist., XXI, 46, 8; ХХII, 53, 3.

Caes., BG, VI, 40.

Caes., BG, V, 44; BC, III, 91; 99.

Caes., BG, III, 53.

Ibid., VII, 50.

Plin., NH, XIV, 19. Солдат вспомогательных войск, согласно Плинию, секли розгами.

За орла — главный значок легиона — отвечал аквилифер (aquilifer), или орлоносец.

Существует и более поздняя датировка: ок. 75 — ок. 50 гг. до н. э.

М. Фёжер объединяет щлемы этой семьи в этруско-италийский тип.

Polyb., Hist., VI, 23, 12.

Этот тип был назван Буггенум (по названию голландской деревни) французскими и немецкими исследователями.

Этот тип шлема называют также Coolus-Mannheim.

Термин Weisenau (Вайзенау) для обозначения шлемов данной серии предпочитает использовать большая часть французских и немецких исследователей. В то же время следует отметить, что этот термин объединяет и другие типы шлемов, иногда концептуально различные.

По названию города на юго-западе Франции.

Этот тип известен также как Port bei Nidau.

Характерный поперечный гребень, отличающий центуриона, явным образом появляется только в императорскую эпоху.

От hami — крючки, колечки.

Var., LL, V, 24, 116.

Polyb., Hist., VI, 23, 2–5.

Это дает Варрону основание связать происхождение термина scutum со словом sеctura, то есть «резание», «рассекание» (Var., LL, V, 24, 115).

Plin., NH, XVI, 209.

Liv., Hist., XXVII, 47, 1.

Front., Strat., IV, 1, 5; Polyen., Strat., VIII, 16, 3.

Caes., BG, II, 21.

Polyb., Hist., VI, 23, 10.

Археологические находки, обнаруженные на месте Нуманции, показали, однако, что длина железной части пилума могла сильно варьироваться.

Polyb., Hist., VI, 23, 9.

Plut., Ant., 45.

Caes., BG, I, 25; здесь и далее пер. М. М. Покровского.

Plut., Mar., 25; пер. С. А. Ошерова.

Caes., BG, II, 27.

Caes., BG, V, 40.

Liv., Hist., XXXI, 34, 4; пер. Г. С. Кнабе..

Polyb., Hist., VI, 23, 6–7.

Valer., Fact., II, 3, 2; пер. С. Ю. Трохачева.

Lanista — учитель гладиаторов.

Liv., Hist., VII, 10, 9-10; пер. Н. В. Брагинской.

Punctim, то есть острием, как пишет Вегеций (Veg., Epit., I, 12).

Plut., Mar., 34.

[Caes.], B. Afr., 71.

Liv., Per., LVII; Val. Max., II, 7, 1; 2; Polyen., Strat., VIII, 16, 2.

Sall., BI., 44, 1.

Sall., Cat., 9, 4.

Sall., Cat., 11, 5–7; пер. В. О. Горенштейна.

Plut., Syll., 12; пер. В. М. Смирина.

Sall., Cat., 9, 4.

Caes., BG, VII, 47, 1–3; 52.

[Caes.], B. Afr., 82; 85.

Front., Strat., IV, 1, 42.

Трудно сказать, каким в действительности был масштаб этого протеста и перерос ли он в открытый бунт.

Caes., BG, I, 39.

Liv., Hist., XLII, 65, 2; Sall., BI., 56, 2.

Sall., BI., 66, 1.

Ibid., 38, 3.

Некоторые современные исследователи говорят о 30 мятежах, произошедших в период между 494 и 35 г. до н. э., другие насчитывают за этот же временной отрезок только 17 мятежей. Наконец, третьи полагают, что между 509 и 90 гг. до н. э. было 16 мятежей и 30 между 90 и 40 гг. до н. э. (Wolff C. L'armée romaine. Une armée modèle? Paris: CNRS ÉDITIONS, 2012. P. 109–110).

Polyb., Hist., I, 11, 2.

Махлаюк А. В. Солдаты Римской империи. Традиции военной службы и воинская ментальность. СПб.: Акра, 2006. С. 279.

Polyb., Hist., VI, 37, 1.

Liv., Hist., V, 47.

Front., Strat., IV, 1, 20.

Слово образовано от fustis — палка.

Liv., Hist., V, 6; Cic., Phil., III, 14.

Polyb., Hist., VI, 37, 1–4..

Polyb., Hist., VI, 38.

Liv., Hist., II, 59, 10–11; пер. Н. А. Поздняковой. Ср.: Front., Strat., IV, 1, 33.

Front., Strat., IV, 1, 34.

Plut., Crass., 10; пер. В. В. Петуховой.

Plut., Ant., 39; пер. С. П. Маркиша.

App., BC, II, 63.

Front., Strat., IV, 1, 16; Gell., Noct. Att., X, 8.

[Caes.], B. Afr., 54.

Front., Strat., IV, I, 26.

Ibid., IV, I, 27.

Caes., BG, VII, 89.

Ibid., VIII, 4.

Кроме того, в качестве наград выступали фибулы (застежки для одежды), серебряные рожки, чаши (для пехотинцев) и конская сбруя (для всадников). См.: Polyb., Hist., VI, 39, 3–4.

Возможно, ожерелья были напоминанием о победе при Теламоне (225 г. до н. э.), одержанной римлянами над вторгнувшейся галльской армией.

Фалеры также имели кельтское происхождение.

Последний раз эта награда была присуждена рядовому — Руфу Гельвию — во время войны с Такфаринатом в Африке (20 г. н. э.). Согласно Тациту, Руф «совершил подвиг спасения римского гражданина», за что получил от проконсула вместе с hasta pura также и ожерелье, а сверх того, императором ему был пожалован гражданский венец (Tac., Ann., III, 21).

Согласно исчерпывающему описанию Авла Геллия, существовали следующие типы венков: триумфальный (corona triumphalis), осадный (corona obsidionalis), или травяной (corona graminea), гражданский (corona civica), стенной (corona muralis), лагерный (corona castrensis), или валовый (corona vallaris), морской (corona navalis) и овационный (corona ovalis). Эта иерархия венков зафиксирована только для ранней Империи, но большинство этих наград существовали уже при Республике. См.: Liv., Hist., VI, 20, 7; VII, 26, 10; 37, 2; Х, 44, 4–5; Gell., Noct. Act., II, 11.

Polyb., Hist., VI, 39, 1-11.

Vexillum — награда, которая могла даваться старшим центурионам.

Sall., BI, 85, 29–30.

Caes., BG, II, 19.

Plut., Crass., 23; пер. В. В. Петуховой.

Caes., BG, IV, 14.

Front., Strat., IV, I, 7; пер. А. Б. Рановича.

Plut., Mar., 13; пер. С. А. Ошерова. Здесь же Плутарх приводит еще одну версию появления этого выражения: «Правда, многие указывают, что эта поговорка возникла при иных обстоятельствах. Сципион, осаждая Нуманцию, решил проверить, как его солдаты привели в порядок и подготовили не только свое оружие и коней, но и повозки и мулов. Тогда Марий вывел отлично откормленную лошадь и мула, превосходившего всех свой крепостью, силой и послушным нравом. Полководцу так понравились животные, что он часто вспоминал о них, и потому, когда человека хотят шутливо похвалить за стойкость, выносливость и трудолюбие, его называют «Мариевым мулом».

Cic., Tusc., II, 37.

Amm., R. Gest., XVII, 8, 2.

Flav., BI, III, 5, 5.

Caes., BG, IV, 17.

Plut., Luc., 8.

Одно из значений слова manipulus — сноп (пучок).

До Мария у различных легионов были различные эмблемы. Но Марий дал всем легионам орла (считавшегося птицей Юпитера, верховного божества римского пантеона), как единый символ.

Слово образовано от существительного signum — боевой значок и глагола ferre — нести.

Liv., Hist., III, 70, 10; IV, 29, 3; VI, 8, 3.

Caes., BG, II, 25

Liv., Hist., XXII, 3, 12.

Plut., Crass., 23.

Liv., Hist., IV, 47, 2.

Cornu — рог (дословно). Для обозначения этого инструмента в отечественной исторической традиции используется обычно слово «горн». Однако подобное определение гораздо больше подходит для буцины или для литу (lituus), который, предположительно, использовался в кавалерии. Поэтому, чтобы не было путаницы и чтобы подчеркнуть специфическую форму инструмента, оставляем его название без перевода, ограничившись транслитерацией.

Veg., Epit., III, 5.

Это наблюдение лишний раз заставляет задуматься о численности различных армий, о которых нам сообщают греческие и римские историки.

[Caes.], B. Afr., 13.

Caes., BG, III, 24.

Caes., BC, I, 83.

Caes., BG, I, 52.

Caes., BC, III, 94.

Caes., BG, I, 25.

Caes., BC, III, 89.

Ibid.

[Caes.], Bel. Afr., 81.

[Caes.], Bel. Afr., 60.

Это объяснялось тем, что неприятели (например, германцы — наиболее воинственные враги римлян в эту эпоху) зачастую полностью полагались на эффект единственного решительного первого удара.

Front., Strat., II, 3, 22.

Caes., BG, II, 25.

Liv., Hist., XXX, 33, 3.

Polyb., Hist., VI, 24, 8.

Caes., ВС, I, 43; 44; 57.

Veg., Epit., II, 15.

Caes., BG., II, 25.

Ibid., III, 24.

Sall., BI, 49, 6.

Front., Strat., IV, 7, 27.

Sall., BI, 57, 3.

Caes., C, III, 92; пер. М. М. Покровского.

App., BC, II, 78; Plut., Pomp., 70.

Caes., BC, III, 92.

Ibid., III, 93.

Caes., BG, V, 9.

Dio, Hist., XLIX, 30; пер. А. В. Лазарева.

Plut., Ant., 45.

[Caes.], B. Afr., 15, 3

Caes., BG, IV, 37.

[Caes.], B. Alex., 40.

Река По в Северной Италии.

Suet., Caes., 24; пер. М. Л. Гаспарова.

Возможно, легион был набран из солдат когорт, которые были ранее сформированы в Трансальпийской Галлии.

Нет оснований полагать, что Цезарь был инициатором такой формы идентификации воинских подразделений (которая стала применяться систематически несколько десятилетий спустя), поскольку более ранние свидетельства говорят о существовании некоторых отрядов с этническими наименованиями.

В действительности название легиона Alaudae стоит во множественном числе.

Не исключено, что та же традиция существовала и в отношении других легионов. Но наличие у них номера делало любое наименование вторичным и, следовательно, для этой эпохи преходящим. В более поздних надписях Алауда назван несколько раз Gallica (Галльским), что не оставляет никакого сомнения в его происхождении.

Caes., BG, II, 21.

Veg., Epit., III, 5.

«...parvae avi quae, ab illo galerita appellata quondam, postea Gallico vocabulo etiam legioni nomen dederata laudae» (Plin., NH, XI, 44, 121).

Специальными креплениями для гребней шлемы будут систематически снабжаться лишь при Империи.

Этот факт подтвержден также более поздними надписями. Одно из первых эпиграфических свидетельств, в котором приводится название «Alaudae» и номер «V», — эпитафия Гая Валерия Эмилия Арсака, датируемая временем правления Августа.

Эта система, в частности, объясняет, почему при Августе существовало три легиона, имевших третий номер: Третий Августов (III Augusta), Третий Киренаикский (III Cyrenaica) и Третий Галльский (III Gallica). Вероятно, каждое из этих подразделений было ранее составной частью армии одного из триумвиров.

[Caes.], B. Alex., 50.

[Caes.], B. Afr., 82.

Ibid., 83.

Ibid., 84.

Ibid., 86.

App., BC, II, 96.

В начале Империи каждый легион получил одну или несколько эмблем, напоминающих о его основателе или о божестве-покровителе либо представлявших собой религиозный символ. Легионные эмблемы I в. н. э. нам хорошо известны благодаря текстам, барельефам и особенно нумизматическим источникам.

[Caes.], B. Hisp., 23, 3–8; пер. Ю. Б. Циркина.

Ibid., 30.

Ibid., 31.

App., BC, III, 8.

Совр. Модена.

Vell. Pat., II, 97, 1.

Suet., Aug., 23.

Gilbert F. «Les Alouettes». Histoire de La légion Galoise de César. Paris: Economica, 2007. Р 135.

Tac., Ann., I, 31.

Ibid. I, 31; здесь и далее пер. А. С. Бобровича.

Ibid., I, 36.

Ibid., I, 37.

Возле нынешнего Ксантена на берегу Рейна.

Tac., Ann., 37; 39. В 50 г. Город убиев получит статус колонии и станет называться «Клавдиева колония Алтарь агриппинцев» (Colonia Claudia Ara Agrippinensium), или сокращенно «Колония Агриппина» (Colonia Agrippinensis). В Средние века город называли просто «Колония»; от этого названия произошло современное Кёльн.

Tac., Ann., I, 45.

Ibid., I, 48–49.

Нужно учитывать, что по две когорты от каждого легиона, очевидно, было оставлено для охраны лагерей.

Tac., Ann., I, 52.

Ibid., I, 56.

Ibid.

Ibid., I, 61.

Ibid., II, 16.

Tac., Hist., IV, 73.

Ibid., II, 43.

Ibid., III, 22; пер. Г. С. Кнабе, ред. М. Е. Грабарь-Пасек.

Ibid., IV, 29–30.

Ibid., IV, 34.

Ibid., IV, 35.

Ibid., IV, 60.

Ibid.

Ibid., IV, 61.

Дандо-Коллинз С. Легионы Рима. Полная история всех легионов Римской империи. М.: Центрполиграф, 2013. С. 149.