О жизни любого человека можно написать увлекательную книгу. Но есть биографии, которые подходят для этого просто идеально. Один из типичных примеров — прусский король, а затем первый император единой Германии Вильгельм I Гогенцоллерн (1797–1888). Его жизнь была не только долгой, но и насыщенной яркими событиями и драматическими поворотами. В ней было все: несчастная любовь с трагическим концом и конфликт поколений, вынужденная эмиграция и бешеная популярность. Вильгельм I оказывался в шаге от отречения и на волосок от смерти. Главный период в его биографии начался, когда он уже готовился достойно встретить старость. Изначально предназначенный для военной карьеры, он в силу стечения обстоятельств стал одним из самых могущественных монархов Европы (таким же «солдатом на троне» был и муж его сестры, российский император Николай I).

Своей страной он управлял на протяжении трех десятилетий — отнюдь не рекордный срок на фоне королевы Виктории или Франца Иосифа, однако это была целая эпоха в истории Германии.

Удивительно, что жизнеописанию Вильгельма I посвящено не так много книг, особенно современных — на порядок меньше, чем его печально знаменитому внуку Вильгельму II. В поисках разгадки мы, впрочем, сразу же сталкиваемся с фигурой, в тени которой оказался не только император, но и все немецкое общество той эпохи. Речь идет о «железном канцлере» Отто фон Бисмарке, который стал ближайшим соратником Вильгельма I и, по сути, сделал его германским императором.

Уже после смерти своего деда Вильгельм II заявил, что именно прусский король был творцом германского единства, а все остальные, включая Бисмарка, лишь пигмеями, инструментами в его руках. Эти слова вызвали во всей Германии бурю возмущения и насмешек. Даже знаменитый писатель Теодор Фонтане, недолюбливавший Бисмарка, возмущенно писал: «Как можно так искажать историю?!» В то же время по сегодняшний день широко распространено противоположное толкование, в рамках которого Вильгельм I предстает лишь бессильной марионеткой в руках гениального политика, капризным стариком, который только мешал Бисмарку проводить свою линию. Такая картина искажает прошлое отнюдь не в меньшей степени. Прусский король, разумеется, не обладал ни талантом, ни решительностью, ни энергией своего первого министра. Однако роль, которую он сыграл в германской истории, достаточно значима для того, чтобы вывести его из тени — не говоря уже о том, насколько интересной и насыщенной была его жизнь сама по себе.

Принц Вильгельм родился 22 марта 1797 года. Он стал вторым сыном наследника прусского престола, кронпринца Фридриха Вильгельма, и его супруги — принцессы Луизы из небольшого северогерманского герцогства Мекленбург-Стрелиц. Буквально несколько месяцев спустя, 16 ноября, отец Вильгельма вступил на трон под именем Фридриха Вильгельма III.

Будущий германский император появился на свет в неспокойное время. Европа была охвачена бурей. В 1789 году во Франции началась революция, которая совпала по времени с серьезным кризисом всей системы международных отношений и, как и следовало ожидать, значительно усугубила его. В 1792 году разгорелась война между Французской республикой и коалицией европейских держав, включавшей в себя Австрию, Пруссию, Великобританию, Россию и ряд второстепенных государств. Она шла с переменным успехом, однако в общем и целом верх брали французы. Одна из главных причин заключалась в том, что их противники вели себя в лучших традициях коалиционных войн XVIII века: каждый преследовал в первую очередь свои собственные цели и не горел желанием приносить жертвы во имя общей победы, любезно предоставляя это делать другим. Такую политику вела и Пруссия, которая в 1795 году вышла из состава коалиции и заключила с Францией мир.

За полтора века до описываемых событий династия Гогенцоллернов правила одним из небольших немецких княжеств, не игравшим в европейской политике значительной роли: курфюршеством Бранденбург. Однако в связи с рядом благоприятных внешних обстоятельств, а также продуманной политике монархов вес княжества постепенно рос. В 1701 году курфюрст Фридрих III смог добиться для себя и своих потомков королевского титула. Однако по-настоящему серьезным игроком династия Гогенцоллернов стала в период правления Фридриха II (1740–1786). При нем королевство Пруссия не только значительно увеличилось в размерах, но и вошло в число великих держав Европы[1].

Правда, сохранить достигнутое положение было непросто. Пруссия оставалась самой маленькой и слабой в этом эксклюзивном клубе. К моменту смерти Фридриха II ее население насчитывало менее 6 миллионов человек (Великобритания — около 10 миллионов, Франция — 28 миллионов). Под властью Габсбургов — главных соперников Пруссии в борьбе за влияние в Центральной Европе — жило около 20 миллионов человек. В такой ситуации Гогенцоллерны могли опереться только на сильную армию, содержание которой стало главной задачей казны. В Европе шутили, что Пруссия — это не государство, у которого есть армия, а армия, у которой есть свое собственное государство.

Перед прусскими властями стояли, таким образом, непростые задачи. Между тем преемники Фридриха II не были выдающимися государственными деятелями. Фридрих Вильгельм II отличался любезностью и добродушием, но не талантом и трудолюбием. Власть при нем оказалась в значительной степени в руках королевских фаворитов. Само по себе это еще не является приговором: талантливый фаворит у руля предпочтительнее бездарного венценосца. Однако любимцы Фридриха Вильгельма II тоже оказались довольно посредственными политиками и администраторами.

Фридрих Вильгельм III во многих отношениях отличался от своего отца. Лишенный тяги к роскоши и развлечениям, экономный, он, казалось, мог стать достойным преемником своих предков, которые превратили небольшое княжество в одну из великих держав Европы. Однако вскоре выяснилось, что остальные таланты нового короля оставляют желать много лучшего. Он смог привести в порядок прусские финансы, но настоятельно необходимые реформы — в первую очередь военная — так и не были проведены, утонув в долгих дискуссиях при дворе. В результате прусская армия — главный залог высокого положения страны на международной арене — медленно, но верно приходила в упадок. В сложившейся международной ситуации это было вдвойне опасно.

Мать принца Вильгельма, королева Луиза, с юности славилась своей красотой. Сам Гёте называл ее «незабываемой» и «явлением небес» (впрочем, великий немецкий поэт был в принципе весьма щедр на комплименты прекрасному полу). В 1793 году, будучи семнадцати лет от роду, она вышла замуж за наследника прусского престола. Луиза любила веселье и развлечения и хотела сделать жизнь берлинского двора более насыщенной и в то же время более интеллектуальной. Она много читала и стремилась стать покровительницей искусств; ее муж явно не разделял подобные склонности. Фридрих Вильгельм III и его супруга были в целом весьма разными людьми, однако их брак оказался весьма крепким. В этом браке на свет появились в общей сложности девять детей, из которых двое умерли в младенчестве. У принца Вильгельма насчитывалось, таким образом, три брата и три сестры.

Когда мальчику исполнилось четыре года, его воспитателем был назначен теолог Фридрих Дельбрюк. Человек умеренно консервативных взглядов, Дельбрюк являлся, тем не менее, сторонником новых педагогических теорий, в частности, модного в те годы филантропизма. В основе этого течения лежали представления о том, что детей необходимо, во-первых, обучать с учетом их склонностей («пока играем — запоминаем»), а во-вторых, учить тому, что действительно пригодится в жизни. Поэтому вместо древнегреческого и латыни принцам предстояло штудировать современные языки, математику, историю, географию. Большое внимание уделялось и физическому развитию. Кроме того, каждому мальчику был выделен небольшой огород для самостоятельной обработки земли, также принцы регулярно посещали различные мастерские.

Именно Дельбрюк стал тем человеком, с которым Вильгельм проводил больше всего времени в свои детские годы. Однако важнейшей из всех наук для принца, который не должен был наследовать престол, по умолчанию являлась военная. Это было характерно для многих царствующих домов Европы того времени (здесь можно вновь вспомнить все того же Николая I): младшие отпрыски посвящали свою жизнь службе в армии. Уже в четырехлетнем возрасте к принцу был приставлен унтер-офицер, заставлявший его выполнять гимнастические упражнения; два года спустя Вильгельма впервые одели в некое подобие униформы. Наконец, в девятилетнем возрасте он начал проходить специальную военную подготовку.

Дельбрюк и другие лица, имевшие отношение к обучению юного принца, были единодушны в своих отзывах о нем. Вильгельм считался дисциплинированным, достаточно прилежным, но не слишком одаренным и понятливым. Интерес принца к учебе тоже оставлял желать лучшего. В этом он значительно отличался от своего старшего брата — наследника прусского престола Фридриха Вильгельма. Тот казался полной противоположностью как отцу, так и младшему брату — одаренный, мечтательный, эмоциональный.

Детство мальчика проходило в королевских дворцах в Потсдаме, Шарлоттенбурге и Берлине. Летом он проводил время в загородных резиденциях Парец и Канинхенвердер. Детские годы принца Вильгельма выглядели вполне безоблачными, однако над Пруссией уже сгущались тучи. Политика, направленная на то, чтобы искусно лавировать между двумя могущественными европейскими коалициями, оставаться нейтральными в Наполеоновских войнах и за счет этого усиливать свою позицию, в конечном счете потерпела крушение. В 1805 году Наполеон Бонапарт одержал убедительную победу над противостоящей ему группировкой великих держав и занялся масштабным территориально-политическим переустройством Германии. Существовавшая на протяжении многих веков Священная Римская империя германской нации в 1806 году ушла в прошлое. Средние и малые немецкие княжества объединились в Рейнский союз под протекторатом Франции. Пруссии в рамках нового европейского порядка фактически было предложено отказаться от положения великой державы и превратиться в одного из сателлитов наполеоновской империи.

В Берлине решили воевать. 1 октября 1806 года прусский король направил Наполеону ультиматум, требуя вывода французских войск из германских государств и роспуска Рейнского союза. Французский ответ оказался вполне предсказуемым. Пруссия начала войну в весьма неудачный момент: только что разбитая Австрия была не готова вновь вступить в бой, русские и англичане не могли оказать немедленную поддержку. Сама же прусская армия находилась не в лучшем состоянии: на ее содержании экономили много лет подряд, а остро необходимые реформы так и не были проведены. 14 октября в сражениях при Йене и Ауэрштедте французы нанесли ей сокрушительное поражение. Прусская военная машина рухнула, как карточный домик. Уже 24 октября неприятель занял Берлин.

Королевская семья была вынуждена бежать сломя голову — сначала в Кюстрин, затем в Кёнигсберг и, наконец, в Мемель, на самую северо-восточную оконечность своего государства. Кареты ползли по узкой песчаной косе, продуваемой холодными ветрами, принцы ночевали в убогой лачуге на простой соломе... Такого унижения Гогенцоллерны не испытывали уже очень давно — со времен Тридцатилетней войны.

Помощь со стороны России смогла продлить кампанию на несколько месяцев, но не изменить ее исход. На переговорах в Тильзите Фридрих Вильгельм III играл сугубо второстепенную роль. 9 июля здесь был подписан франко-прусский мирный договор. Его условия оказались исключительно тяжелыми: Пруссия теряла половину своей территории, обязывалась выплатить победителю огромную контрибуцию, в прусских крепостях оставались французские гарнизоны. Фактически достижения династии Гогенцоллернов были отброшены на полтора века назад, оказавшись в положении второразрядного государства, к тому же зависевшего от Франции.

Как это нередко бывает, шокирующая катастрофа открыла дорогу давно назревшим преобразованиям. В 1807 году в Пруссии начались реформы, охватившие практически все сферы жизни общества — от отмены крепостного права до коренной перестройки вооруженных сил. В гражданской сфере реформы были связаны с именами Штейна и Гарденберга, в военной — Шарнхорста и Гнейзенау. Преобразования продолжались вплоть до 1814 года и повлекли за собой глубокую модернизацию «прусской системы». Однако немедленного эффекта эти реформы, конечно же, дать не могли: Пруссия оставалась слабым игроком, находившимся в постыдной зависимости от Франции. Наиболее ярко это проявилось в 1812 году, когда Фридрих Вильгельм III был вынужден принять участие в войне против России в качестве союзника Наполеона.

Но вернемся к юному принцу Вильгельму. Еще в ходе войны, 1 января 1807 года, он был формально принят на службу в прусскую армию. Несколько месяцев спустя принц получил звание лейтенанта. Естественно, о какой-либо реальной армейской службе десятилетнего мальчика речи не шло. Однако его военной подготовке уделялось большое внимание. Осенью принц начал принимать участие в строевых учениях гвардейского батальона. Эта деятельность пришлась ему по нраву. «Вильгельм наслаждается военными упражнениями», — писал Дельбрюк в 1808 году. Впрочем, вскоре сам педагог покинул своего воспитанника. В 1809 году его отстранили от обучения наследника престола, обвинив в том, что он недостаточно ответственно подходит к подготовке будущего монарха. Дельбрюку предложили остаться воспитателем младших принцев, Вильгельма и Карла, однако возмущенный педагог отверг эту идею. Обер-гувернером принцев был назначен генерал-лейтенант Фридрих фон Дирике — представитель консервативной группировки в прусском офицерском корпусе. Гувернером принца Вильгельма стал майор Отто фон Пирх. В его учебном плане все большую роль играли военные дисциплины-тактика или фортификация.

Вильгельм по-прежнему не демонстрировал выдающихся способностей, однако восполнял их недостаток за счет усидчивости и трудолюбия. Учителя хвалили его за упорство и прилежание. В общении с окружающими принц демонстрировал сдержанность и деликатность, в обращении с личными деньгами — экономность, граничившую со скупостью. Здоровье Вильгельма оставляло желать лучшего — мальчик часто болел. В 1808 году королева писала о своем втором сыне: «Если я не обманываюсь, Вильгельм вырастет таким же, как его отец — простым, скромным и сообразительным. И внешне он походит на отца больше остальных». Этот прогноз в целом оказался верным: будущий император действительно унаследовал многие качества Фридриха Вильгельма III — как плохие, так и хорошие. Королевский двор после Тильзитского мира надолго задержался в Кёнигсберге, где принц общался с новым для себя окружением — отпрысками местного дворянства.

В конце 1809 года Фридрих Вильгельм III с домочадцами вернулся, наконец, в Берлин. Однако уже вскоре после этого королевскую семью постигла трагедия. Королева Луиза, отправившись летом 1810 года на свою малую родину проведать родителей, серьезно заболела и скоропостижно скончалась. Король вместе со старшими сыновьями успел прибыть к постели умирающей всего за несколько часов до ее кончины. На юного Вильгельма потеря матери произвела очень глубокое впечатление. Впрочем, скорбело в те дни все прусское общество: королева Луиза была всенародной любимицей. В националистических кругах заговорили о том, что она скончалась, будучи не в силах перенести порабощения Пруссии проклятыми французами. Вскоре покойная королева стала настоящим символом сопротивления Наполеону.

Однако жизнь текла своим чередом. Принц Вильгельм вставал в шесть часов утра, уроки начинались час спустя и продолжались до полудня. Еще один час был посвящен занятиям во второй половине дня. Правда, строгое расписание не всегда удавалось выдерживать из-за многочисленных придворных праздников и военных парадов. В Берлине стремились сохранить хотя бы остатки былого блеска.

Жизнь королевского двора и страны в целом вновь круто изменилась в начале 1813 года. После поражения Великой армии Наполеона в России командующий прусским вспомогательным корпусом генерал Йорк справедливо решил, что умирать за Бонапарта было бы как-то глупо, и 30 декабря 1812 года заключил с русскими в Тауроггене конвенцию о взаимном нейтралитете. Официально Фридрих Вильгельм III обвинил своего генерала в измене и обещал отдать под трибунал, но одновременно начал переговоры с Россией о союзе против Наполеона. Чтобы не попасть в лапы французов, королевский двор в начале 1813 года спешно перебрался из Берлина в Бреслау. В конце февраля был подписан российско-прусский Калишский союзный договор, а 17 марта Фридрих Вильгельм III объявил войну Франции. Одновременно спешно формировалась новая прусская армия, свободная от тех жестких ограничений, которые Наполеон наложил на нее в 1807 году.

Дальнейшая история хорошо известна: несмотря на ряд тактических успехов, петля на шее Бонапарта неумолимо затягивалась. Его противники наконец-то осознали, что если дальше играть в игру «подставь товарища» в стиле XVIII века, то плохо в конечном счете придется всем. В августе войну французам объявила Австрия; против Наполеона, таким образом, вновь сражались все великие державы Европы. В октябре под Лейпцигом в сражении, получившем название Битвы народов, Бонапарт потерпел решающее поражение. Французские сателлиты один за другим переходили на сторону противника. К началу 1814 года армии коалиции пересекли Рейн и вторглись на территорию Франции. 31 марта союзные войска торжественно вступили в Париж, а 6 апреля Наполеон отрекся от престола. В следующем году он еще на сто дней вернулся во Францию, но повернуть колесо истории вспять так и не сумел.

В Германии события 1813–1815 годов получили название Освободительных войн и быстро стали одной из самых мифологизированных страниц национальной истории. При этом мифотворчеством активно занимались совершенно разные политические силы. С точки зрения прусских консерваторов, именно король поднял знамя борьбы с узурпатором. Подданные, как один человек, откликнулись на призыв своего монарха, а вскоре и другие немецкие князья последовали за Гогенцоллерном. Пруссия встала во главе борьбы с французскими угнетателями, за восстановление законного порядка и древних немецких свобод. С точки зрения либеральных националистов, французское иго вызвало общую ненависть всех немцев, которые впервые осознали себя единым народом. Именно этот народ поднялся в общем порыве на борьбу с угнетателями. Однако как консерваторы, так и либералы были согласны в одном: именно Пруссия внесла решающий вклад в избавление Европы от «корсиканского чудовища».

Все это было неправдой или, как минимум, полуправдой. Прусский король долго колебался, прежде чем бросить вызов французам: национальные идеи были распространены в основном среди образованного меньшинства, а многие немцы вместе со своими князьями до последней возможности сражались на стороне Наполеона. Прусская армия состояла в значительной степени из людей, впервые взявших оружие в руки; в боях она показала себя неплохо и внесла заметный вклад в победу, но не более того. Пруссия по-прежнему оставалась самой маленькой и слабой из всех великих держав, что стало вполне очевидно на Венском конгрессе, где решались судьбы Европы. Тем не менее в немецком национальном мифе Освободительные войны по-прежнему оставались переломным событием — моментом рождения единой нации и триумфа монархии Гогенцоллернов.

Естественно, мифами оказалась окутана и деятельность многих участников событий, в том числе принца Вильгельма. Впоследствии ему приписывались разнообразные воинские подвиги — к примеру, в одном из сражений юноша якобы поднял в атаку и повел за собой солдат русского Калужского полка, дрогнувших в критический момент. В реальности все, разумеется, было несколько прозаичнее.

На начальном этапе кампании принц оставался в Бреслау. Только после «Битвы народов» отец дал ему, уже получившему звание капитана, разрешение отправиться на театр военных действий. Принца сопровождал королевский флигель-адъютант Ольдвиг фон Нацмер, который на долгие годы стал его доверенным лицом и близким другом. Вильгельм прибыл в штаб-квартиру союзных армий, где и оставался до конца кампании. Принцу все-таки удалось побывать под пулями. 27 февраля в сражении при Бар-сюр-Об король отправил своего сына с поручением к одному из генералов, находившихся в гуще боя. Вильгельм не только выполнил свою миссию, но и немного поучаствовал в атаке, что наполнило юношу восторгом. «Это был неописуемо блаженный момент, — записал принц в своем дневнике, — когда я услышал первые маленькие пули». Свист пуль он сравнивал с музыкой. «От волнения во время боя забываешь обо всем», — писал Вильгельм несколько дней спустя своему брату Карлу. Однако такой опыт был скорее исключением, чем правилом. За участие в кампании Вильгельм получил Железный крест 1-го класса и российский орден святого Георгия 4-й степени, а также был произведен в майоры.

После победы над Наполеоном принц несколько месяцев пробыл в Париже. Он с жадностью осматривал достопримечательности. «Какой город! Даже невозможно себе такое представить, хотя Берлин мне милее», — писал Вильгельм своему брату из французской столицы. Балет в Гранд-опера он назвал «божественным». Действительно, прусская столица по сравнению с Парижем тех лет выглядела заштатным провинциальным городком.

Летом 1814 года принц вместе с отцом отправился с визитом в Англию, где на него произвели большое впечатление «величественные фабрики». Британия ему понравилась, и в письме он признавался, что покидает ее с большой неохотой. Затем он побывал в Голландии и Швейцарии. Его новым гувернером был назначен полковник фон Браузе, однако о каких-либо регулярных занятиях речи уже не шло. Во время «ста дней» Вильгельм вновь отправился на фронт, на сей раз в качестве командира гвардейского батальона. Однако к разгрому Бонапарта он не успел и присутствовал лишь при штурме русскими войсками крепости Пфальцбург. Затем принц отправился в Париж, где заболел довольно тяжелым воспалением легких и смог вернуться в Берлин только в октябре.

В этот период завязалась его дружба с великим князем Николаем Павловичем — будущим супругом его сестры Шарлотты и российским императором. Неудивительно, что два года спустя именно Вильгельм сопровождал свою сестру на свадьбу в Россию, а в 1825 году представлял прусскую династию на торжествах по случаю коронации Николая I. В России к молодому принцу тоже постепенно стали относиться как к «нашему человеку в Берлине».

Вернувшись на родину из Парижа, принц Вильгельм посвятил себя военной службе. В 1817 году, когда ему исполнилось двадцать лет, период его обучения завершился. В своем заключительном отчете королю Браузе честно написал, что его воспитанник еще в недостаточной степени подготовлен к будущей карьере — однако вполне может нагнать упущенное за счет своего усердия и прилежания. Именно эти качества Вильгельма неизменно подчеркивали педагоги как своеобразный противовес невеликим способностям. Браузе был полностью солидарен в этом пункте со своими предшественниками.

Современники отмечали спокойный характер и строгую солдатскую выправку молодого принца, его практический ум и неизменную вежливость в общении с окружающими. Его внешность соответствовала характеру: высокий (188 сантиметров), с правильными, благородными чертами лица.

Весной 1817 года принц Вильгельм был произведен в полковники и назначен исполняющим обязанности командующего гвардейской пехотной бригады. Год спустя он получил звание генерал-майора, а в 1820 году стал командиром 1-й гвардейской пехотной дивизии. Вильгельм был искренне увлечен военным делом и казался буквально созданным для той роли, которая была ему предназначена в прусском государстве: роли первого офицера короля.

Тем временем в европейской политике происходили примечательные процессы. На Венском конгрессе победители едва не перессорились между собой. Россия хотела получить Польшу, Пруссия — Саксонию, а Англия, Австрия и Франция не собирались допускать столь серьезного изменения баланса сил. Последствия конфликта двух группировок могли бы оказаться непредсказуемыми, если бы не Наполеон, очень кстати вернувшийся с Эльбы и вынудивший своих противников быстро помириться друг с другом. В итоге было принято компромиссное решение: Александр I получил все желаемые территории, а вот Фридриху Вильгельму III пришлось довольствоваться лишь частью саксонских земель. Зато прусскому королю — практически помимо его воли — впихнули «довесок» в виде большой провинции на Рейне. Это был настоящий данайский дар: мало того, что новые владения были отделены от основной части Пруссии территориями мелких княжеств, так они еще и непосредственно граничили с Францией. Это означало, что в случае новой французской агрессии территория королевства сразу же оказывалась под ударом, и пруссаки уже не могли сделать вид, что все происходящее их не касается. Вдобавок ко всему лояльность новых подданных вызывала в Берлине сильные (и обоснованные) сомнения. Жители прирейнских областей были в большинстве своем католиками и успели познакомиться не только с негативными сторонами французского оккупационного режима, но и вкусить принесенных революцией 1789 года свобод. Однако Фридрих Вильгельм III был вынужден проглотить эту горькую пилюлю: как уже говорилось выше, Пруссия была не в состоянии диктовать партнерам свою волю. В тот момент никто еще не знал, что Рейнская провинция через несколько десятилетий станет одним из самых бурно развивающихся промышленных регионов континентальной Европы.

На Венском конгрессе было также принято решение о создании Германского союза, который включал в себя практически все территории покойной Священной Римской империи германской нации. Ключевую роль в этой аморфной конфедерации четырех десятков княжеств и вольных городов играла Австрийская империя. Пруссия осталась на вторых ролях. Впрочем, это вполне устраивало Фридриха Вильгельма III. Урок наполеоновских войн был хорошо усвоен в Берлине: попытка быть умнее всех и играть в одиночку может закончиться очень плохо. Революция — куда более серьезная угроза, чем державы-соперницы. Поэтому прусские государственные деятели решили двигаться в фарватере двух могущественных соседей, стоявших на страже мира и стабильности в Европе, — России и Австрии.

Тем более ситуация внутри германских государств была неспокойной. Немецкое национальное движение явно не удовлетворилось итогами Венского конгресса и требовало свобод, конституций и единства. В 1817 году немецкие студенты устроили масштабную манифестацию под либеральными и национальными лозунгами в Вартбурге. Два года спустя молодой националист Карл Занд убил популярного писателя и одновременно российского агента Августа фон Коцебу, назвав его «предателем отечества». Для политической элиты немецких государств это стало поводом основательно закрутить гайки. В сентябре 1819 года Германским союзом были приняты Карлсбадские постановления, которые запрещали националистические объединения, ужесточали цензуру прессы и ограничивали свободу университетов. В Пруссии были один за другим отправлены в отставку все творцы недавних реформ — на их место пришли консерваторы. Началось преследование «демагогов» — так называли всех тех, кто выступал за перемены.

Позиция принца Вильгельма была вполне однозначной: он был против смутьянов и за традиционные ценности. Он считал, что простой народ предан своему монарху, никакие реформы не нужны, а молодежь смущает лишь горстка «политических шутов». С этими «шутами» нужно обходиться построже. Хотя Вильгельм и сожалел об уходе со сцены некоторых масштабных деятелей эпохи реформ (к примеру, известного ученого Вильгельма фон Гумбольдта), он оставался сторонником «старого порядка» до мозга костей.

Тем не менее его консерватизм не был слепым и твердолобым. Принц был уверен, что определенные изменения необходимы. Когда после начала эпохи реакции встал вопрос о частичной отмене недавно проведенных военных преобразований, Вильгельм высказался категорически против подобной инициативы. Он понимал, что попытка вернуть прошлое ни к чему хорошему не приведет — современная и эффективная армия была по-прежнему жизненно необходима монархии Гогенцоллернов. Этому же курсу он был верен и в дальнейшем: сохранение основ «старого порядка» за счет уступок требованиям времени, бескомпромиссная борьба с радикалами.

Однако важнее политических страстей для юного принца были в те годы страсти личные. Началась история его несчастной любви — одного из самых известных романов тогдашней Европы.

Семейство князей Радзивилл было одним из самых богатых и знатных во всем королевстве. Представители высшей польской аристократии, они оказались в Пруссии после разделов Речи Посполитой. Как это часто бывает, старая знать прекрасно устроилась при новом режиме. Дворец Радзивиллов находился в самом центре Берлина, и князья были на короткой ноге с королевской семьей.

Дружескими связями дело не ограничивалось: князь Антон Радзивилл женился на принцессе из династии Гогенцоллернов — одной из племянниц самого Фридриха Великого. В этом браке родились восемь детей; пятой из них была дочь, которую назвали Элизой.

Элиза появилась на свет в 1803 году, на шесть лет позже принца Вильгельма, которому, как легко подсчитать, приходилась троюродной теткой. Благодаря тесному общению и родству двух семейств они были знакомы с раннего детства. Говорят, история их любви началась в 1815 году, когда они вместе танцевали на придворном балу.

Современники по-разному оценивали внешность Элизы Радзивилл. Одни называли ее вполне заурядной, другие считали самой красивой девушкой при прусском дворе. С портретов на нас смотрит симпатичная брюнетка с правильными чертами лица и большими серыми глазами. Все единодушно отмечали наличие у княжны грации и обаяния, а также музыкального и художественного таланта.

Как бы то ни было, юный принц оказался влюблен в нее без памяти. Элиза ответила на его чувства, и вскоре эта романтическая история стала главным предметом обсуждения при прусском дворе. На повестку дня встал вопрос о браке.

Мы привыкли считать, что «жениться по любви не может ни один король». Однако применительно к началу XIX века это было уже далеко не так. Старший брат Вильгельма, кронпринц Фридрих Вильгельм, влюбился в баварскую принцессу и смог жениться на ней, невзирая на огромные проблемы, связанные с категорическим отказом его избранницы перейти в протестантизм. Брак принцессы Шарлотты с великим князем Николаем Павловичем был тоже заключен по любви. Однако речь в обоих случаях шла о равных браках. Был ли род Радзивиллов ровней Гогенцоллернам? Ответить на этот вопрос оказалось очень непросто.

Между тем для прусского королевского дома ответ был очень важен. Принц Вильгельм хоть и не считался наследником престола, однако нес определенную ответственность, по крайней мере до того момента, как у его старшего брата появятся свои сыновья. Бездетные монархи отнюдь не были редкостью в тогдашней Европе, и престол мог запросто перейти к детям младшего брата — или не перейти, если они были плодами морганатического брака. Как выяснилось впоследствии, в данном случае предосторожность оказалась отнюдь не лишней.

Король искренне сочувствовал своему второму сыну и заказал многочисленные исследования и экспертизы. На страстной любви Вильгельма и Элизы смог заработать не один немецкий генеалог. В итоге эксперты разошлись во мнениях. С одной стороны, Радзивиллы еще в XVI веке получили статус имперских князей. С другой — реальных суверенных прав у них не имелось, а это делало их всего лишь верхушкой знати, по статусу ниже самого захудалого и давно утратившего реальную власть монаршего семейства.

Вывод был прост: если споры возникают уже на данном этапе, то и права потенциальных наследников на престол тоже могут быть оспорены, а это чревато непредсказуемыми по своим масштабам последствиями. Поэтому Фридрих Вильгельм III приказал своему сыну прервать отношения с прекрасной полячкой и отправил его в длительную поездку подальше от Берлина. Однако Вильгельм был влюблен по-настоящему и проявил упорство. Влюбленные даже обменялись кольцами — правда, свое кольцо принц носил не на пальце, а на цепочке. Он называл ее «Эвиг», она его — «Вимпус».

В начале 1822 года принц писал своему другу, генералу Нацмеру: «Вы знаете, что я попытался уйти — по собственной воле, без приказа сверху. Я начал исполнять свое намерение, но вскоре понял, что это была всего лишь комедия, которую я играл для окружающих, а сердце мое билось со дня на день все сильнее <...>. Когда ожидался приезд Радзивиллов из Позена, король послал за мной и задал вопрос о том, как обстоят дела. Я вынужден был честно признаться, что моя склонность только усилилась, и, несмотря на всю внутреннюю борьбу, я не нахожу в себе сил добровольно отказаться от своих собственных чувств, от той, которая так понимала меня!»

Отцовское сердце — не камень, и в 1824 году король придумал другой план: княжну должен усыновить один из европейских монархов! Выбор пал на российского императора Александра I. Последнему, однако, идея показалась далеко не блестящей ввиду сложных отношений российского государства с поляками. После этого на роль будущего отчима назначили принца Августа Прусского — еще одного племянника Фридриха Великого. Но на пути влюбленных встала все та же преграда: эксперты заявили, что удочерение не изменит ситуацию принципиально. Кроме того, против «неравного брака» выступали влиятельные придворные группировки, считавшие недопустимым союз одного из главных представителей династии с какой-то польской аристократкой.

В 1826 году Фридрих Вильгельм III был вынужден окончательно разрушить надежды своего сына и одновременно стал торопить его с женитьбой на какой-нибудь принцессе. В последний раз влюбленные увиделись в конце 1825 года в поместье Радзивиллов в Позене, когда принц Вильгельм находился на пути в Россию. Они провели вместе двенадцать часов — и оба уже знали, что это последнее их свидание...

Сам принц Вильгельм воспринял произошедшее весьма трагично. В письме своей сестре Шарлотте (на тот момент уже российской императрице Александре Федоровне) он жаловался, что не может представить себе ничего хуже, чем «быть прикованными друг к другу, возможно, без взаимного уважения и даже дружбы — ведь о любви я уже не помышляю, по крайней мере, о такой, какую я знал». Тем временем в Берлине ему активно подыскивали подходящую партию. Летом 1827 года Вильгельм отправился в «брачное турне» по немецким дворам. В конечном счете выбор принца пал на одну из дочерей бывшего шведского короля Густава IV Адольфа. Однако и этому браку не суждено было состояться. Из Берлина последовало недвусмысленное указание присмотреться к принцессе из небольшого княжества Саксония-Веймар-Эйзенах.

Выбор был далеко не случаен. В 1824 году принц Карл, младший брат Вильгельма, влюбился в Марию, шестнадцатилетнюю внучку великого герцога Саксонии-Веймара. В Берлине этот союз благословили — в том числе и потому, что матерью девушки была русская великая княжна Мария Павловна; брак позволял еще сильнее укрепить связи с династией Романовых. Однако и в Петербурге, и в Веймаре на эту инициативу реагировали сдержанно.

Во-первых, Марию хотели отдать за принца, который имел шансы стать правителем хотя бы небольшого государства. Во-вторых, смущало то, что, если брак Вильгельма с Элизой Радзи-вилл состоится, полячка займет в прусской придворной иерархии более высокое место, чем супруга младшего принца Карла — законнорожденная принцесса. Это было неприемлемо и стало предметом трудных переговоров, которые потеряли актуальность только после того, как «польский брак» оказался под запретом.

Тут же на свет появился новый российский проект: выдать Марию замуж за Вильгельма, а Карла женить на ее младшей сестре — принцессе Аугусте. Однако в Берлине он встретил дружное сопротивление со стороны как короля, так и обоих принцев. Фридрих Вильгельм III уже вынужден был сделать несчастным одного из своих сыновей и разбивать сердце еще и второму совершенно не входило в его планы. В мае 1827 года свадьба Карла и Марии все-таки состоялась.

Но и разочаровывать Петербург и Веймар прусскому королю тоже не хотелось. Так и родилась идея выдать Аугусту за Вильгельма. Их знакомство состоялось в 1826 году, когда девушке не исполнилось и пятнадцати лет. Принц был поражен живым умом своей собеседницы, однако совершенно не впечатлен ее внешностью. «Принцесса красива и умна, но оставляет меня холодным», — писал он чуть позднее сестре в Петербург. Однако король настаивал, и Вильгельм, как преданный сын, решил выполнить свой долг. «Я могу только поздравить себя с тем, что выбор пал на нее. Ее ум, душа, сердечность и доброта видны при любой возможности», — писал принц своему отцу, без сомнения, несколько кривя душой. В августе 1828 года он попросил руки принцессы. Помолвка состоялась в октябре, а свадьбу сыграли в июне следующего, 1829 года.

Важность этого брака к тому моменту значительно выросла. Кронпринц Фридрих Вильгельм женился на Элизабет Лудовике Баварской еще в 1823 году, однако на протяжении нескольких лет пара оставалась бездетной. Наконец в 1828 году на свет должен был появиться младенец. Однако во время родов что-то пошло не так и ребенок погиб, а супруга наследника престола осталась бесплодной. Шансы принца Вильгельма однажды вступить на трон серьезно повысились. Его отец смотрел на происходящее не без некоторого тайного удовлетворения: второй сын, так похожий на него самого, изначально нравился ему куда больше первенца.

Но пока что принцу Вильгельму было еще далеко до прусской короны. В письмах сестре он честно признавался, что вступил в брак, руководствуясь скорее разумом, чем сердцем. Аугуста, напротив, была влюблена в своего молодого супруга. Его холодность стала для нее первым, но не последним разочарованием.

Веймар в начале XIX века считался культурной столицей Германии. Местный двор отличался богатой интеллектуальной жизнью и либеральными наклонностями. Одним из воспитателей юной Аугусты был сам Гете. Девочка получила прекрасное образование. Вдобавок к природному уму и амбициозности это сделало ее довольно неординарной личностью — уже в шестнадцатилетнем возрасте она активно обсуждала в своей переписке вопросы международной политики, высказывая вполне зрелые суждения.

Последствия не заставили себя ждать. Прусское придворное общество тепло встретило принцессу, однако довольно быстро отношение стало меняться. Аугусту сочли слишком высокомерной, активной и категоричной. Вильгельм даже вынужден был попросить свою молодую супругу быть помягче, не совать нос в дела, которые ее не касаются, не высказывать свое мнение по любому поводу и вообще постараться лучше соответствовать идеалу добродетельной и спокойной немецкой домохозяйки.

В свою очередь принцесса оказалась глубоко разочарована Пруссией: после веймарского царства муз здесь все казалось ей слишком серым и унылым, казенным и военизированным. Ее любовь ко всему английскому и французскому тоже не добавляла ей популярности в Берлине. В итоге Аугуста довольно быстро оказалась в изоляции при прусском дворе; в конце концов она создала вокруг себя собственный кружок, «маленький Веймар», в котором чувствовала себя вполне комфортно.

По природе властная и уверенная в себе, Аугуста на протяжении всей жизни стремилась влиять на прусскую политику и перевоспитывать своего мужа. Ни то, ни другое ей в результате не удалось — и это, похоже, в немалой степени способствовало тому, что ее характер с годами ощутимо портился. У принца Вильгельма ее нотации стали вскоре вызывать своего рода аллергию: чем больше она критиковала прусские порядки, тем более упорным их приверженцем он становился. У Аугусты, в свою очередь, все прусское стало со временем вызывать такую неприязнь, что к концу жизни она общалась со своим ближайшим окружением исключительно по-французски. Симпатий при дворе это ей, опять же, явно не добавляло.

В 1831 году на свет появился первый ребенок Вильгельма и Аугусты. Мальчика, по семейной традиции, назвали Фридрихом Вильгельмом. Поскольку было ясно, что он станет однажды прусским королем, Аугуста сделала воспитание будущего монарха своей главной задачей. Здесь перед ней открылось поле деятельности, на котором она наконец-то могла реализовать свои амбиции.

Первый сын остался единственным. В 1838 году, спустя целых семь лет, на свет появилась дочь Луиза. В начале 1840-х годов имели место еще две неудачные беременности. Столь незначительное число отпрысков было чем-то из ряда вон выходящим в истории прусских монархов. Как у отца и деда принца Вильгельма, так и у его сына и внука было по семь-восемь детей. Это также со всей очевидностью говорит о том, насколько сложными были отношения между Вильгельмом и Аугустой.

После заключения брака принц пообещал своей супруге нежную дружбу — не меньше, но и не больше. Его сердце было по-прежнему занято Элизой. Прекрасная полячка скончалась от туберкулеза в 1834 году, однако ее портрет стоял на столике в покоях Вильгельма до конца его дней. Аугусте приходилось мириться с усопшей соперницей, равно как и с живыми любовницами своего мужа. Среди последних называли одну из придворных дам, графиню Луизу фон Ориола, и танцовщиц королевского балета. Высокий и статный, принц Вильгельм пользовался популярностью у прекрасного пола. К его чести нужно сказать, что он скрывал свои внебрачные связи от общественности, а его любовницы никогда не превращались в фавориток, способных злоупотребить своим положением.

Не стоит, однако, думать, что в 1820-е годы принц Вильгельм был занят исключительно любовными терзаниями. Его основной сферой деятельности по-прежнему оставалась армия. Здесь принц нашел свое истинное призвание: ему нравилась военная профессия. У него были все качества, необходимые прусскому офицеру. Единственное, чего он был лишен — это полководческого таланта. Будь он отпрыском обычного дворянского рода, Вильгельм мог бы стать прекрасным командиром батальона, полка, дивизии и даже армейского корпуса. Доверять ему командование армией было бы явной ошибкой; к счастью, он сам прекрасно понимал это и никогда не пытался играть в великого военачальника.

Но мы забежали вперед. В 1824 году принц Вильгельм был назначен командиром III армейского корпуса, а год спустя произведен в генерал-лейтенанты. Одновременно он продолжал оставаться командиром 1-й гвардейской дивизии. Здесь стоит упомянуть о том, что прусская армия комплектовалась по территориальному принципу. Все королевство было разделено на восемь корпусных округов, в которых дислоцировались соответствующие армейские корпуса. Каждый корпус получал призывников с территории своего округа, что должно было существенно ускорить мобилизацию. Своего округа не имела только гвардия, получавшая новобранцев со всего королевства. III корпусной округ включал в себя центральные районы Пруссии вместе со столицей, поэтому неофициально он был элитным соединением, по своему статусу практически равным гвардии. Должность корпусного командира в принципе считалась высшей в прусской армии мирного времени, венцом успешной военной карьеры. Вильгельм занял ее в двадцать семь лет.

Принц воспринимал свою должность очень серьезно и стремился внести свой вклад в развитие прусской армии. Он довольно критически относился к внешней политике Берлина. Пруссия, полагал Вильгельм, имеет право претендовать на большее, чем дрейф в кильватере Австрийской империи. Она является великой державой и должна играть соответствующую роль в европейской политике. А для этого ей необходима, в первую очередь, сильная армия. Именно поэтому Вильгельм, как уже говорилось выше, однозначно выступал за сохранение ландвера: в тех условиях это был единственный способ сделать прусскую армию достаточно большой и в то же время не слишком дорогой.

В 1820-1830-е годы принц регулярно участвовал в работе комиссий, разрабатывавших новые уставные документы; порой он даже возглавлял их. Примером документов, созданных при значительном участии молодого генерала, могут служить строевой устав пехоты (принятый в итоге в 1847 году) и инструкция по использованию крупных кавалерийских соединений (была принята в 1841 году).

Большое внимание принц Вильгельм уделял качеству прусского офицерского корпуса. Еще в 1819 году он жаловался на то, что многие офицеры не соответствуют предъявляемым требованиям. Ключевыми качествами офицера для принца являлись не только профессионализм, но и безоговорочная лояльность монархии, а также безупречное поведение. Своим подчиненным он запретил слишком узкий покрой мундиров и вошедшие в моду как раз в этот период бакенбарды. Вильгельм также прилагал большие усилия для того, чтобы повысить уровень подготовки офицеров: в частности, ввести более строгие экзамены и усовершенствовать обучение добровольцев с годичным сроком службы, которым предстояло стать офицерами резерва. Волновал принца и социальный состав офицерского корпуса, который должен был оставаться вотчиной прусского дворянства.

В начале 1830-х годов в прусских военных кругах вспыхнула дискуссия по поводу сокращения срока военной службы. Теоретически призывники должны были отслужить в пехоте три года, однако на практике это из соображений экономии соблюдалось далеко не всегда. В конечном счете ряд генералов при поддержке военного министра выступили с инициативой сократить срок службы до полутора-двух лет. Принц Вильгельм был категорически против: меньше чем за три года, заявлял он, невозможно подготовить настоящего солдата, приученного к дисциплине и проникнутого духом армии. Этот момент стоит запомнить: позднее вопрос о трехлетнем сроке службы сыграет ключевую роль в жизни как самого Вильгельма, так и всей Германии.

В 1837 году принц был назначен командиром Гвардейского корпуса. Практически одновременно он стал главой комиссии по выработке воинского устава прусской армии. На следующий год последовало назначение генеральным инспектором VII и VIII армейских корпусов. Их округа находились в Рейнской области — регионе, который в дальнейшем тоже сыграет большую роль в жизни Вильгельма. Должность генерального инспектора нескольких корпусов мало что значила в мирное время, но показывала, что в случае войны ее обладатель будет командовать крупным объединением армейского уровня (возможно, всей действующей армией в целом). Весной 1839 года принц был назначен инспектором еще двух корпусов — V и VI. Фактически он стал первым солдатом королевства, самым высокопоставленным военным деятелем в монархии Гогенцоллернов. Для полной картины не хватало только фельдмаршальского жезла — но, по негласной традиции, представитель правящей династии не мог его получить.

Фридрих Вильгельм III нередко отправлял своего сына с почетными миссиями за рубеж. Выше уже говорилось о поездке принца Вильгельма на коронацию Николая I в Петербург. В 1835 году он отправился в Вену на коронацию австрийского императора Франца I. Здесь он имел возможность близко пообщаться с князем Меттернихом — канцлером Австрийской империи, главным идеологом сотрудничества всех консервативных сил в Европе. Однако оказывать большое влияние на внешнюю политику Пруссии принц в этот период не мог.

После свадьбы Вильгельм с молодой супругой переехали в свой собственный дом в центре Берлина, на знаменитой улице Унтер-ден-Линден. Собственно, такое же название носил и дворец в барочном стиле, когда-то принадлежавший маркграфу Бранденбург-Шведтскому. Сначала он был предоставлен молодому командиру корпуса в качестве служебного жилья. Несколько лет спустя принц выкупил его в собственность. В 1834–1837 годах дворец был значительно перестроен (иногда даже говорят о том, что это, по сути, новая постройка на старом месте). Фасады здания были оформлены в стиле классицизма. Дворец оказался достаточно шикарным по меркам Берлина и весьма скромным по сравнению с резиденциями представителей правящих династий других великих держав Европы. В нем насчитывалось всего два этажа.

Покои супругов находились в левом крыле здания: принца — внизу, принцессы — наверху. Вильгельм отличался скромностью в быту: хорошо известна история о том, что ванну для мытья ему приносили из близлежащей гостиницы. Спал он на обычной солдатской койке. Аугуста, в свою очередь, позаботилась об элегантном и даже роскошном интерьере собственных покоев и залов для торжеств и приемов, расположенных в правом крыле здания. Ее личная ванная комната была отделана в мавританском стиле.

В этом дворце Вильгельм прожил до конца жизни. Известное под именем Старого дворца, здание было разрушено во время Второй мировой войны, восстановлено в 1960-е годы и по сегодняшний день украшает центр Берлина.

Вильгельм давно мечтал и о своей собственной загородной резиденции. В 1833 году король позволил сыну построить особняк в Бабельсберге неподалеку от Потсдама. Проектировали здание знаменитый немецкий архитектор Карл-Фридрих Шинкель и его ученики. В процессе активно участвовала и принцесса Аугуста — порой даже слишком активно, по мнению архитекторов. Во многом под ее влиянием здание приобрело причудливый облик — нечто среднее между английским готическим особняком и романтическим средневековым замком. Однако выделенных для строительства денег не хватало на то, чтобы воплотить в жизнь все требования принцессы. В итоге было принято компромиссное решение о поэтапном строительстве дворца. Первая очередь, говоря современным языком, была сдана осенью 1835 года. К началу 1840-х годов вокруг дворца появился живописный парк, а в 1849 году строительство, наконец, завершилось. Дворец Бабельсберг активно использовался своим владельцем до самой смерти; в начале ХХ века его планировали перестроить для старшего сына последнего германского императора Вильгельма II, однако этот замысел так и не был реализован. Вторая мировая война пощадила здание, однако затем оно оказалось практически на самой границе между ГДР и Западным Берлином. С 1960-х годов здесь располагался музей древней истории, а после воссоединения Германии начались обширные реставрационные работы.

В мае 1840 года принц Вильгельм вступил в масонскую ложу, где, как подобает одному из ведущих представителей династии, сразу же занял весьма высокое положение. Сегодня слово «масоны» вызывает у большинства людей, не увлекающихся теориями заговора, в лучшем случае нервный смех. С самого начала деятельность «вольных каменщиков» была окружена множеством мифов и легенд. В реальности в Германии середины XIX века масонские ложи являлись чем-то вроде элитарных клубов с достаточно расплывчатой идейной основой, которая включала в себя как определенные ценности эпохи Просвещения (свобода, гражданское равенство, разум), так и христианские ценности и лояльность властям. Члены масонских лож в большинстве своем являлись сторонниками ограниченных преобразований без радикальных изменений общественного уклада — позиция, которая была близка Вильгельму.

1 июня 1840 года принц командовал военным парадом в честь закладки памятника Фридриху Великому в центре Берлина. Рядом с ним был его отец, уже сломленный тяжелой болезнью. Фридрих Вильгельм III, правивший страной почти полвека, доживал последние дни. В истории Пруссии и в жизни принца Вильгельма начиналась новая эпоха.

Кронпринц Фридрих Вильгельм, наследник прусского престола, по своему характеру и взглядам сильно отличался как от отца, так и от младшего брата. Одаренный, романтичный, мечтательный, он был известен своими либеральными наклонностями. С течением времени это вызывало все более сильную тревогу в консервативных кругах как самой Пруссии, так и ее внешнеполитических партнеров — и одновременно надежды в сердцах немецких либералов и националистов. Консерваторы опасались, а либералы надеялись, что после вступления на престол новый монарх сразу же дарует своему народу конституцию и выведет Пруссию из «системы Меттерниха».

И в Вене, и в Петербурге предпочли бы, чтобы на прусский престол вступил принц Вильгельм — как минимум, чтобы он играл в государстве значительную роль после смерти своего отца. Еще в 1835 году, во время визита принца в империю Габсбургов, австрийские государственные деятели вели с ним долгие политические беседы. Вильгельм подтвердил, что считает возможное введение конституции большим несчастьем, а какое-либо народное представительство может быть созвано только в форме сословного органа с очень ограниченными полномочиями. В 1838 году Берлин посетил российский император, который волновался еще и по поводу внешнеполитической ориентации наследника прусского престола. При прусском дворе в тот момент имелись как противники, так и сторонники тесного сотрудничества с Россией. Принц Вильгельм явно относился к числу последних, будучи одним из самых высокопоставленных «русофилов» в Берлине.

7 июня 1840 года Фридрих Вильгельм III скончался. На престол вступил его старший сын под именем Фридриха Вильгельма IV. Принц Вильгельм автоматически становился действующим наследником престола. Он получил официальный титул принца Пруссии, а вскоре был произведен в генералы от инфантерии.

Новый король оказался поначалу окружен всеобщей любовью. Действительно, Фридрих Вильгельм IV был прекрасным оратором и весьма обаятельным человеком. Однако вскоре на смену надеждам немецких либералов пришло разочарование. Хотя монарх был противником жесткой реакции, цензуры и политических преследований, он вовсе не разделял ценности эпохи Просвещения. Фридрих Вильгельм IV являлся глубоко верующим христианином, романтизировал Средневековье и был сторонником сословной монархии. Он провозгласил амнистию и вернул ко двору многих опальных реформаторов. К примеру, военным министром был в начале 1841 года назначен генерал Бойен, который ушел с этого же поста еще в 1819 году в знак несогласия с политикой реакции. Однако в то же время король сразу дал понять, что никакой конституции и парламента в современном стиле он не допустит. Несколько лет спустя прусский монарх произнес знаменитые слова, прекрасно отражавшие его политическое кредо: ««Ни одна сила на Земле не заставит меня превратить естественное, полное внутренней истины отношение между монархом и народом в искусственное, конституционное. Я никогда не допущу, чтобы между Господом на небесах и этой страной встал исписанный листок бумаги, который заменил бы старую священную верность».

Вскоре цензура была вновь ужесточена, а принятый в 1844 году закон о государственной службе повышал требования к лояльности чиновников. Одновременно Фридрих Вильгельм IV занимался развитием провинциальных сословных представительств — ландтагов — надеясь создать из них нечто вроде представительного органа при короле.

Принц Вильгельм принимал во всех этих событиях непосредственное участие. После вступления старшего брата на престол он стал председателем кабинета министров и государственного совета, а также наместником в Померании. С самого начала Вильгельм резко выступал против любых конституционных и парламентских проектов, заявляя, что они принесут с собой только «недостатки, беспокойство и недовольство». Фактически принц Пруссии стал в этот период неформальным главой консервативной партии при дворе. Фридрих Вильгельм IV, с одной стороны, всячески демонстрировал свое расположение и доверие к младшему брату, с другой — одного за другим отправлял в отставку стариков-консерваторов, заменяя их своими сторонниками. Так, в первые же два года его правления восемь из тринадцати министров его отца покинули свои посты.

Принц Вильгельм был не слишком доволен этой кадровой политикой. В письмах сестре он жаловался на то, что король и его окружение буквально одержимы страстью к реформам; обновление проводится ради обновления, что грозит непредсказуемыми последствиями. Свое влияние Вильгельм надеялся употребить на то, чтобы не допустить расшатывания основ существующего порядка. «К счастью, — писал он, — благодаря доверию Фрица ко мне я держу нити в своих руках, так что буду действовать так, как считаю правильным». Действительно, ему удалось добиться некоторых успехов. Так, в 1842 году в отставку ушел государственный министр Теодор фон Шён, считавшийся главой либеральной группировки в прусском руководстве. Серьезно усиливал позиции Вильгельма тот факт, что на его стороне целиком и полностью находилась военная верхушка. Фридрих Вильгельм IV никогда не испытывал склонности к военному делу и не был на короткой ноге с офицерским корпусом.

Тем не менее принцу не удалось отвратить брата от его любимой идеи — создания сословного представительства. В 1841 году провинциальным ландтагам было разрешено собираться через регулярные промежутки времени. На следующий год началась подготовка к созыву общегосударственного сословного органа. Несмотря на все посты, которые занимал Вильгельм, эта работа велась без его участия и влияния. В 1842 году принц Пруссии отправился на серебряную свадьбу своей сестры в Петербург, где не преминул высказать Николаю I свое мнение о происходящем. Российский император и сам был встревожен либеральными, как ему казалось, проектами прусского монарха. Не меньшую тревогу испытывали и в Вене. Успокаивало только то, что внешняя политика Берлина пока оставалась прежней — на роль возмутителя европейского спокойствия прусское государство явно не претендовало.

В 1844 году Вильгельм написал своему старшему брату длинный меморандум, в котором категорически возражал против созыва парламента в любой форме. Он считал, что за этим первым шагом неизбежно последует введение конституции. Сестре в Петербург принц писал, что готов при необходимости уйти в отставку со всех постов и заявить от своего имени и имени своих наследников о том, что не признает проведенные братом реформы. Одновременно король получил письма с увещеваниями и предупреждениями из Петербурга, Вены и Штутгарта. В результате Фридрих Вильгельм IV на некоторое время заколебался и отложил свой проект.

Но пауза оказалась недолгой. Летом 1845 года король созвал специальную комиссию для подготовки реформы. Принц Вильгельм в ее состав включен не был. Осенью того же года он представил брату новый меморандум, в котором пытался хотя бы ограничить ущерб. Он уже смирился с созывом общенациональных органов, однако требовал резко ограничить их полномочия и вдобавок распределить их так, чтобы ни один из них не мог претендовать на сколько-нибудь серьезное значение в государственном механизме. «Все институты, приближающиеся по своему характеру к конституционным или способные в них превратиться, неприемлемы для Пруссии», — писал принц. Меморандум был передан на рассмотрение членам комиссии, которые отвергли изложенные в нем идеи.

Вильгельм к тому моменту уже жаловался на то, что чувствует себя совершенно изолированным в кабинете министров и бессильным на что-либо повлиять. Он опасался, что противники постараются ослабить его влияние в армии и, возможно, даже лишить командных постов. Однако противостояние между братьями так и не стало острым. Прусскую дисциплину Вильгельм считал одной из главных добродетелей, а она требовала повиноваться королю. Кроме того, принц уделял большое внимание тому, чтобы разногласия не были видны широкой общественности. Полностью добиться этого, разумеется, не удалось. В глазах общества Вильгельм постепенно превращался в главного реакционера. В начале 1845 года во время волнений на улицах Берлина его карету забросали камнями.

К началу 1846 года проект создания общегосударственного представительства был в целом готов. Система получалась довольно сложной: по сути, речь шла не об одном, а сразу о трех периодически собиравшихся сословных органах. Ключевое значение имело то, что все они формировались за счет депутатов провинциальных ландтагов. Никаких общенациональных выборов предусмотрено не было; не шла речь и о конституции. Тем не менее на заседании кабинета министров 11 марта 1846 года документ встретил яростное сопротивление Вильгельма, требовавшего, чтобы он был представлен на рассмотрение и утверждение всем принцам. Однако воля короля в данном случае оказалась сильнее, и проект был принят. В конце года принц Пруссии предпринял последнюю отчаянную попытку переубедить брата, требуя уменьшения численности депутатов Соединенного ландтага (такое название получил будущий представительный орган), разделения его на две палаты и ограничения их прав.

3 февраля 1847 года Фридрих Вильгельм IV издал указ о созыве Соединенного ландтага. Младший брат вынужден был смириться и письменно признать нововведение.

В письмах сестре Вильгельм жаловался на то, что происходящее кажется ему похоронами старой Пруссии, ее чести, славы и блеска.

Между тем недовольство действиями короля копилось не только у его младшего брата и кружка консерваторов вокруг него. Возмущено было гораздо большее число людей, причем с прямо противоположных позиций. Либеральные надежды, которые связывали с восшествием Фридриха Вильгельма IV на престол, развеялись как дым. Год проходил за годом, а реальных реформ так и не последовало. Это вызывало растущее недовольство у либералов-националистов. Сами по себе они не составляли большинства населения Пруссии: национальное движение было в те годы уделом образованного среднего класса. Однако к политическим проблемам добавились экономические трудности, которые самым непосредственным образом затрагивали уже основную массу простых людей. Из-за неурожаев цены на продовольствие росли, а начавшаяся индустриализация оставляла без средств к существованию тысячи и тысячи ремесленников. В 1844 году восстали силезские ткачи, вынужденные работать за гроши. Весной 1847 года полыхнуло уже в Берлине: высокие цены на еду вызывали к жизни довольно серьезный «картофельный бунт». Эти выступления еще удавалось подавить, однако кризис нарастал, напряжение копилось. Готова была полыхнуть не только Пруссия — готова была полыхнуть вся Европа. Недоставало только искры.

11 апреля 1847 года Соединенный ландтаг начал свою работу. Как и предсказывал принц Вильгельм, значительная часть депутатов сразу же потребовала установить четкую периодичность созыва и расширить полномочия этого органа, в первую очередь в законодательной сфере. Король и слышать ничего не желал об этом; его цель заключалась в том, чтобы добиться согласия Соединенного ландтага на правительственный заем, который предназначался для строительства железных дорог. Депутаты были не против железной дороги, но настаивали на своих требованиях, подавая многочисленные петиции. При явном одобрении принца Вильгельма король категорически отказался идти на какие-либо уступки и закрыл заседание ландтага. Единственное, чего депутатам удалось добиться от монарха, — обещание созвать их на следующий год.

Именно на этом фоне весной 1847 года в Берлине начались беспорядки, вызванные ростом цены на продукты. Люди швыряли камни в окна дворца Унтер-ден-Линден. Принц Вильгельм требовал жестких мер и немедленного применения войск против бунтовщиков. В конечном счете он добился того, что на улицы столицы были введены части 1-й гвардейской дивизии генерал-лейтенанта фон Притвица.

В феврале 1848 года из искры наконец возгорелось пламя. В Париже произошла революция, Луи-Филипп был свергнут. С берегов Сены революционная волна покатилась на восток. В начале марта волнения начались в западных провинциях Пруссии. 9 марта принц Вильгельм был назначен военным губернатором Рейнской провинции и Вестфалии; подавление мятежа стало его непосредственной задачей. Торжественно прощаясь с гвардейцами, принц заявил, что им нужно готовиться к предстоящим битвам с внутренним врагом.

Однако отбыть на Рейн Вильгельм не успел. Берлин начал бурлить. 13 марта дело дошло до первых столкновений между солдатами и жителями столицы. 18 марта Фридрих Вильгельм IV счел необходимым пойти на уступки, провозгласив немедленный созыв Соединенного ландтага, скорейшее введение конституции, отмену цензуры и другие преобразования в либеральном ключе. Неизвестно, удалось бы королю сбить нараставшую волну восстания или нет, однако в тот же день состоялось масштабное столкновение между солдатами Гвардейского корпуса и толпой горожан.

Прозвучавшие перед королевским дворцом выстрелы стали последней каплей. По всему городу выросли баррикады, начались уличные бои. Хотя солдаты смогли добиться определенных успехов, быстро покончить с восстанием не удалось. Встал вопрос о том, что делать дальше.

Принц Вильгельм с самого начала настаивал на применении жестких мер против бунтовщиков. Он настаивал на скорейшем вводе войск в город и активных действиях против толпы. 16 марта принц вместе со всей семьей вынужден был укрыться в королевском дворце; в Берлине его справедливо считали главным противником восставших. Вильгельм был против уступок, сделанных королем, и после начала боев заявил, что, раз смутьяны все равно устроили бунт, только что данные обещания можно спокойно взять назад.

Однако многие в окружении короля не разделяли точку зрения наследника престола. На прусскую элиту большое впечатление произвела успешная революция в Вене и падение Меттерниха. Речь шла не об изолированном восстании; рухнули столпы всего европейского порядка и стабильности. В этой ситуации попытка бороться до последнего представлялась слишком рискованным делом. Да и Фридрих Вильгельм IV, какими бы ни были его недостатки, вовсе не горел желанием проливать реками кровь своих подданных и превращать столицу в руины. Он хотел, чтобы его любили, а не боялись и ненавидели.

В результате утром 19 марта было принято решение отступить и вывести войска из города. «Я уже давно знал, что ты болтун, но не подозревал, что ты еще и трус! Человек чести больше не может служить тебе!» — в ярости бросил Вильгельм в лицо старшему брату. Это была бессильная ярость. После полудня король на балконе своего дворца вынужден был обнажить голову перед телами погибших берлинцев. Охрана королевского дворца была передана в руки вооруженных горожан. 21 марта Фридрих Вильгельм IV проскакал по городу с черно-красно-золотой повязкой на рукаве — цветами германского национализма. В тот же день он издал прокламацию, в которой заявлял, что Пруссия должна раствориться в единой Германии. 29 марта было назначено новое либеральное правительство во главе с банкиром Людольфом Кампхаузеном. 2 апреля открыл свою работу Соединенный ландтаг; первым же вопросом на повестке дня стал созыв прусского Национального собрания для подготовки конституции. Казалось, революция победила окончательно и бесповоротно.

Принц Вильгельм уже не увидел всего этого. 19 марта он, переодевшись и отправив детей в Потсдам под защиту армии, бежал вместе с супругой в Шпандау. Здесь принц подготовил проект приказа командующему армейской группировкой в Потсдаме на случай, если с королем что-то случится и сам Вильгельм станет новым монархом. В приказе говорилось о том, что войска следует незамедлительно сосредоточить в окрестностях Берлина.

Слухи о прибытии ненавистного реакционера быстро поползли по Шпандау, и к коменданту крепости явилась делегация горожан с требованием разъяснить ситуацию. В таких условиях Потсдам тоже уже не мог считаться безопасным убежищем. Принц бежал в королевскую резиденцию на уединенном Павлиньем острове на реке Хафель. Вильгельм и некоторые его приближенные из армейской верхушки надеялись, что им все же удастся взять реванш и уговорить короля отдать приказ о проведении масштабной карательной операции против жителей столицы. Фридрих Вильгельм IV должен был бежать в Потсдам, в то время как верные королю войска окружили бы столицу и взяли бы ее штурмом.

Проблема заключалась только в одном: участвовать в подобного рода кровавых авантюрах прусский монарх категорически не желал. В этой ситуации оставаться в Пруссии для принца Вильгельма было не просто бессмысленно, а даже опасно. 22 марта он получил от старшего брата прямой приказ уехать в Англию. Вильгельм повиновался, попросив лишь о том, чтобы его эмиграции был хотя бы для виду придан статус официальной миссии. Не сдавался только новый командующий Гвардейским корпусом генерал Притвиц, носившийся с идеей провозгласить себя диктатором и спасти короля помимо его воли. Генерал при поддержке принца Карла обратился за санкцией к Вильгельму, однако тот ответил категорическим отказом.

Вечером 22 марта принц Пруссии в гражданской одежде, гладко выбритый и с документами на имя купца Эльрихса отправился в путь в сопровождении камердинера и адъютанта. Несмотря на все предосторожности, в одном из городков его узнали, и ему пришлось спасаться бегством от разъяренной толпы через поля. Затем принц продолжил свой путь в экипаже, принадлежавшем сельскому священнику, и добрался наконец до территории Мекленбурга. Однако выбраться из Пруссии еще не означало оказаться в безопасности: полыхала вся Германия. Поэтому приходилось спешить. По железной дороге Вильгельм со спутниками доехал до Гамбурга. Вечером 24 марта он был уже на борту корабля, отправлявшегося в Лондон. Три дня спустя принц Вильгельм, как и многие ультраконсервативные эмигранты до и после него, ступил на берег самой либеральной страны тогдашней Европы, которая стала ему надежным убежищем.

В Пруссии принц Вильгельм продолжал оставаться объектом всеобщей ненависти. Его обвинили во всех мыслимых прегрешениях, среди прочего в том, что именно он отдал приказ стрелять по толпе в злополучный день 18 марта. На самом деле это было не так — в момент начала революции принц не обладал никакими командными полномочиями и не вмешивался в происходящее напрямую. Однако репутация Вильгельма к началу 1848 года была уже такова, что восставшие видели в нем своего главного врага вне зависимости от того, что он предпринимал. В мае с легкой руки одного из берлинских журналистов он получил прозвище «картечный принц», которое плотно приклеилось к нему на ближайшие годы.

Непопулярность Вильгельма была столь велика, что даже многие сторонники династии начали подумывать о том, не следует ли им избавить Гогенцоллернов от этого токсичного балласта. В придворных кругах активно обсуждался вопрос об отказе принца-эмигранта от прав на престол с передачей их его сыну.

За это, в частности, выступал младший брат Вильгельма — принц Карл. Будущий император, похоже, так и не смог простить ему этого до самого конца жизни — после 1860 года принц Карл занимал унизительно малозначительные должности, напоминавшие скорее почетную ссылку. В сочувствии подобным планам подозревали даже супругу Вильгельма.

Аугуста вместе с сыном осталась в Пруссии. Она не разделяла политические взгляды своего супруга. Еще в истории с Соединенным ландтагом она убеждала его выступить посредником и примирителем. Принцесса была сторонницей умеренных либеральных преобразований и компромисса с народным представительством. Она считала, что великодушные уступки, не затрагивающие ключевые прерогативы короны, укрепят существующую систему и позволят избежать развития ситуации по наихудшему сценарию. Аугуста желала перемен и во внешней политике: в отличие от своего мужа, она сочувствовала национальным идеям и хотела видеть Пруссию во главе Германии. Основным препятствием на этом пути она считала Австрию, в то время как Вильгельм выступал за сотрудничество с Веной на консервативной основе. К сотрудничеству с Россией Аугуста тоже относилась достаточно скептически, считая, что Пруссия должна проводить более самостоятельную политику, а не следовать в фарватере других держав.

Будущего наследного принца Аугуста воспитывала в том же либеральном ключе. Его учителем в 1844 году стал молодой ученый-гуманист, специалист по классической древности Эрнст Куртиус. Хотя военная подготовка была непременной частью образовательного процесса юного принца, мать стремилась всячески ограничить ее масштабы, опасаясь, что ее сын вырастет «лейтенантом». Она хотела видеть его воспитанным в веймарской культурной традиции своей малой родины. В значительной степени ей действительно удалось внушить Фридриху Вильгельму свои ценности и представления. Отношения отца с сыном нельзя было назвать прохладными: Вильгельм искренне любил своего отпрыска, однако на протяжении всей жизни между ними сохранялась определенная дистанция, которая то увеличивалась, то уменьшалась.

Теперь, когда революция разразилась, Аугуста оказалась в роли Кассандры. Собиралась ли принцесса использовать ситуацию для того, чтобы сделать ход конем и возвести своего несовершеннолетнего сына на престол, став при нем формальной или неформальной регентшей? Именно в этом ее обвиняли впоследствии политические противники. Трудно сказать, что творилось в душе у Аугусты, но можно быть уверенным, что перспектива вступления сына на престол не внушала ей отвращения. Активных действий в указанном направлении она, однако, не предпринимала.

Тем временем Вильгельм в Лондоне прекрасно понимал масштабы грозившей ему опасности. Иначе сложно объяснить, почему сразу же после прибытия в Англию он поменял свои взгляды на происходящее и начал выступать за признание произошедших перемен. В своих письмах принц заявлял о готовности посвятить все силы служению новой Пруссии. 7 апреля он писал Отто фон Мантойфелю, занявшему высокий пост в новом министерстве внутренних дел: «Что прошло, то прошло! Можно еще долго горевать своим прусским сердцем о случившемся, но былого не вернешь. Любую попытку возвратить старое нужно оставить. Задача каждого патриота — утешиться, посмотреть на новую Пруссию и помочь ее развитию».

Было ли это только игрой на публику, или случившееся действительно заставило Вильгельма хотя бы отчасти пересмотреть свои взгляды? Многое убеждает нас в справедливости второго предположения. Прибыв в Лондон, принц писал своей сестре в Петербург, перед которой ему не было нужды кривить душой: «Надо видеть, как правильно поступить, и делать нужные вещи в нужное время, чтобы с вами не случилось то же, что с нами или австрийцами; мы слишком долго колебались, не желая признать прогресс».

Здесь стоит отметить, что еще до начала революции Вильгельм время от времени признавал, что определенные, строго ограниченные перемены в Пруссии необходимы. Законсервировать целиком и полностью существующую систему — далеко не лучший вариант. Пережитое потрясение заставило его двинуться по этому пути еще дальше, и в 1850-е годы бывший «картечный принц» быстро приобретет репутацию либерала, что также указывает на реальный характер произошедших в его взглядах перемен.

Но не будем забегать вперед. В Лондоне Вильгельм старался не оставаться в стороне от происходивших на родине событий. 18 мая во Франкфурте-на-Майне открылось общегерманское Национальное собрание, которому предстояло подготовить объединение Германии. Спустя несколько дней свое Национальное собрание открылось и в Пруссии, оно занималось подготовкой прусской конституции. Принц Вильгельм являлся противником немецкого единства, считая необходимым сохранить самостоятельность монархии Гогенцоллернов; высказанная старшим братом идея «растворения в Германии» была ему совершенно не по нутру. Поэтому он приветствовал разработку прусской конституции как меру, обеспечивавшую независимость государства. Для Вильгельма родиной всегда была и оставалась именно Пруссия. «Я всегда знал лишь самостоятельную Пруссию и всегда мечтал лишь о такой Пруссии, великой державе в системе европейских государств», — писал принц из Лондона Леопольду фон Герлаху.

Вильгельм отправлял в Берлин послание за посланием, высказывая свою точку зрения и давая советы. Он предостерегал короля от передачи контроля над армией в руки либерального правительства: войско должно хранить верность монарху и никому больше. Принц мечтал снова оказаться на родине и требовал подготовить его возвращение. Однако сказать это было гораздо легче, чем сделать. В охваченной революцией Пруссии Вильгельм по-прежнему оставался объектом всеобщей ненависти. Когда 11 мая в прессе была опубликована информация о его возможном возвращении в страну, в Берлине начались массовые протесты. Сам принц предлагал определенные меры по повышению своей популярности: к примеру, он хотел возглавить армию, сражавшуюся за независимость немецких герцогств Шлезвиг и Гольштейн от датской монархии[2]. Однако Фридрих Вильгельм IV не дал на это своего согласия. В свою очередь, Вильгельм отверг предложение вернуться в качестве наместника в Померанию.

В итоге выход из положения был найден благодаря либеральному правительству, настроенному на диалог с династией и не желавшему дальнейшего развития революции. Вильгельму пришлось публично признать новые порядки. Аугуста заклинала его быть предельно осторожным и идти на любые уступки ради сохранения династии. В начале июня принц вернулся в Пруссию.

8 июня Вильгельм выступил перед Национальным собранием в Берлине; ему предстояло изображать раскаявшегося и вернувшегося блудного сына отчизны. Процедура была довольно унизительной для гордого принца, тем более что многие депутаты совершенно не собирались скрывать своего к нему отношения. Вильгельму пришлось сделать публичное заявление о том, что он признает новый порядок в Пруссии. В конце концов, цель была достигнута — ему позволили остаться в стране. Принц Пруссии уехал в свой дворец в Бабельсберге, стараясь не привлекать к себе большого внимания.

Тем временем ситуация понемногу менялась. В марте на борьбу против абсолютизма поднялись представители совершенно разных социальных групп; после первых побед среди революционеров началось расслоение. Умеренные либералы были вполне довольны достигнутым и не желали дальнейших потрясений и резких перемен. Более радикальные круги требовали продолжения. 14 июня в Берлине вспыхнуло новое восстание. Повстанцы смогли захватить арсенал, однако затем были разгромлены гражданской гвардией и военными; умеренные либералы оказались в этой ситуации на стороне короля. Революция явно пошла на спад.

Ближе к концу лета Вильгельм опять активизировался. Он постоянно писал королю и новому главе правительства Рудольфу фон Ауэрсвальду, требуя отстаивать прерогативы монарха и при необходимости жестко подавлять новые волнения. В особенности беспокоился Вильгельм, как и прежде, по поводу армии. Принц опасался, что вооруженные силы заставят присягать парламенту или конституции, что в глазах Вильгельма было равнозначно уничтожению славной прусской военной традиции. Он добился того, что ему разрешили участвовать в обсуждении вопросов, связанных с армией, на заседаниях кабинета министров. В конце концов, даже без официальной должности он все еще оставался первым солдатом королевства.

Осенью 1848 года консервативные силы, наконец, перешли в контрнаступление. Предложенный правительством Ауэрсвальда проект конституции не устроил Национальное собрание; более того, депутаты потребовали очистки армии от реакционеров. Министры оказались вынуждены уйти в отставку. Новым главой правительства стал генерал Эрнст фон Пфюль. Влияние принца Вильгельма на государственные дела росло: ему в определенной степени помогало то, что именно на него делала ставку российская внешняя политика того времени. Когда в конце октября контрреволюция победила в Вене, даже колебавшийся Фридрих Вильгельм IV признал, что время нанести удар пришло. 2 ноября главой правительства был назначен генерал граф Бранденбург. Неделю спустя распоряжением короля заседания Национального собрания были прерваны; депутатов, попытавшихся этому воспротивиться, разогнали силой. Войска были вновь введены в Берлин. Наконец 5 декабря Фридрих Вильгельм IV даровал своему народу конституцию, одновременно объявив об окончательном роспуске Национального собрания.

Эти действия не вызвали никакого серьезного возмущения у населения Пруссии. Большинство людей устали от революционных потрясений. Многие страшились прихода к власти радикалов. К тому же требования умеренных либералов были удовлетворены: в Пруссии теперь имелись конституция и парламент, выборы в нижнюю палату которого назначили на январь 1849 года. Объективно это стало весьма серьезным шагом вперед.

Вильгельм торжествовал: все было сделано именно так, как он хотел. В ходе ноябрьских событий он выступал за действия решительные и одновременно продуманные. Нужно, насколько это возможно, оставаться на почве законности, избегать бессмысленных провокаций и лишнего кровопролития. Власть должна продемонстрировать народу, что она защищает закон и порядок, а не мстит за былое поражение. Принц Пруссии выступал против того, чтобы пытаться любой ценой вернуть старые времена, и предостерегал своего брата от радикально реакционного курса.

Тем временем схожие процессы происходили и во всей Германии. Несмотря на отдельные вспышки в разных княжествах, революция в целом шла на спад. Старые элиты постепенно укрепляли свои позиции. Франкфуртское Национальное собрание, увязнув в дискуссиях по поводу государственного устройства будущей единой Германии, не заметило, как оказалось головой без тела. Только в марте 1849 года конституция была принята; одновременно большинством голосов Национальное собрание решило предложить германскую корону Фридриху Вильгельму IV. Это решение стало в определенной степени жестом отчаяния: было очевидно, что у самих депутатов нет в распоряжении ровно никаких инструментов и властных ресурсов для того, чтобы обустроить Германию в соответствии с принятыми ими решениями. Приходилось обращаться к тому, у кого эти ресурсы были.

3 апреля делегация из Франкфурта-на-Майне удостоилась аудиенции у Фридриха Вильгельма IV. Как и следовало ожидать, король отверг предложенную ему честь. Нельзя сказать, что ему не нравилась мысль встать во главе всей Германии. Однако официально он заявил о том, что не собирается принимать корону из рук бунтовщиков. В действительности ключевую роль играли внешнеполитические соображения. Фридрих Вильгельм IV прекрасно понимал, что ни в Вене, ни в Петербурге не допустят столь серьезного нарушения европейского баланса сил.

Отказ прусского короля стал последним гвоздем в гроб общегерманского Национального собрания. В мае депутаты стали массово покидать Франкфурт-на-Майне. Около сотни самых упорных в конце месяца перебрались в Штутгарт, где их вскоре разогнали окончательно.

Одновременно вспыхнул последний крупный костер революции, на сей раз на юго-западе Германии. Восстание охватило Пфальц, принадлежавший Баварии, и великое герцогство Баден. В Бадене повстанцам удалось взять власть в свои руки, великий герцог оказался вынужден бежать в Майнц. Для Вильгельма настал час вступить в дело.

8 июня принц Пруссии был назначен командующим «действующей армии в Бадене и Пфальце». Армия состояла из двух прусских корпусов и еще одного союзного, образованного из контингентов малых и средних германских государств. К радости Вильгельма, прусская армия в ходе событий 1848–1849 годов непоколебимо стояла на стороне короля. Линейные войска оказались абсолютно надежными, лишь в отдельных случаях офицеры демонстрировали симпатию к либеральным идеям. С ландвером дело обстояло похуже — в конце концов, он состоял из обычных граждан, прошедших только минимальную военную подготовку. В результате некоторые подразделения, особенно на Рейне, отказывались повиноваться своим командирам. Хотя самые худшие опасения принца Вильгельма относительно ландвера все-таки не сбылись, с тех пор он испытывал глубокое недоверие к политической благонадежности этой структуры.

Баденская кампания оказалась единственной, в которой Вильгельм являлся реальным главнокомандующим. Она не отличалась ни масштабом, ни продолжительностью и не дала ему возможности покрыть себя неувядающей славой. К тому же с самого начала эта кампания позиционировалась прусской стороной не как война, а как борьба с мятежниками и бандитами. Со всеми захваченными в плен планировалось обращаться как с преступниками, предавая военному суду.

Силы повстанцев насчитывали около 40 тысяч человек, армия принца Вильгельма — около 53 тысяч. На первый взгляд разница была не столь велика, однако нужно учесть, что пруссаки были гораздо лучше вооружены и подготовлены, а командовали ими профессиональные офицеры. 12 июня Вильгельм прибыл в Майнц. Его план заключался в том, чтобы наступать на противника одновременно тремя колоннами. Несколько дней спустя наступление началось; несмотря на ряд тактических успехов повстанцев, прусские и союзные войска медленно продвигались вперед. Командующий не торопил своих подчиненных, сделав ставку на осторожное и методичное наступление. Спешить ему было особо некуда. Благодаря медлительности пруссаков повстанцам удалось несколько раз избежать окружения и разгрома. Тем не менее в начале июля практически вся территория Бадена была оккупирована. Держалась только крепость Раштатт, однако и она капитулировала 23 июля. Даже полуофициальная немецкая военная историография в лице генерала Кольмара фон дер Гольца называла впоследствии действия армии принца Вильгельма весьма жалкими (естественно, избегая критики самого командующего). В отличие от Гольца, Фридрих Энгельс мог не стесняться и прямо обвинял Вильгельма в трусости.

Несмотря на явную тенденциозность одного из основоположников марксизма в этом вопросе, его обвинение нельзя отвергнуть как полностью необоснованное. Вильгельм был храбр солдатской храбростью — он не боялся пуль и в роли командира батальона или полка наверняка смело вел бы своих солдат в атаку. Совершенно иначе все складывалось, когда на его плечи ложилась большая ответственность и от принятых им решений зависели успех или неудача большого сражения и всей кампании. В такие минуты он начинал колебаться и впадал в пессимизм. На первый взгляд может показаться парадоксальным, но точно такой же чертой характера обладали многие прославленные командиры: в качестве наиболее яркого примера среди современников Вильгельма можно назвать французского маршала Базена.

После победы началась расправа над восставшими. Принц Вильгельм выступал за жесткое обращение с ними и жалел, что невозможно покарать всех без исключения. Казалось, он хотел хотя бы здесь взять реванш за свои неудачи в марте 1848 года. Однако в конечном счете репрессии оказались довольно умеренными — военные трибуналы вынесли всего 28 смертных приговоров. Для великого герцога Баденского принц разработал проект создания новой армии — значительная часть старой перешла весной на сторону повстанцев. Сам Вильгельм считал, что выполнил важную миссию и благодаря кампании в Бадене вошел в историю. Некоторые иностранные суверены были с ним солидарны — по итогам своего похода он получил семь иностранных орденов.

Тем временем Пруссия взяла на себя инициативу в вопросе германской интеграции. Отвергнув предложенную ему из Франкфурта императорскую корону, Фридрих Вильгельм IV, однако, практически сразу же приступил к переговорам с другими немецкими монархами о создании конфедерации под руководством Пруссии. Момент казался выбранным весьма удачно: австрийцы были заняты подавлением революции в Венгрии, в чем им активно помогала и Российская империя. Кроме того, прусский король придавал большое значение тому, чтобы действовать в согласии с другими немецкими князьями и избегать любой видимости революционных преобразований. 26 мая 1849 года был заключен «Союз трех королей» — прусского, саксонского и ганноверского. Вскоре приняли и конституцию Союза, во многом напоминавшую ту, которую разработало Национальное собрание во Франкфурте. В течение следующих месяцев к Союзу примкнули многие малые и средние германские государства; однако за его рамками остались такие значимые игроки, как Бавария и Вюртемберг.

Тем временем австрийцы разобрались со своими венгерскими проблемами и начали активно вмешиваться в происходящее. В Вене совершенно не собирались мириться с усилением традиционного соперника в германском вопросе. Под австрийским давлением Ганновер и Саксония вышли из Союза, что фактически стало началом его конца. Хотя в январе 1850 года пруссакам все-таки удалось провести выборы в союзный парламент, заседания которого открылись весной в Эрфурте, они всё равно проиграли. Австрия взяла курс на восстановление дореволюционного Германского союза, и партнеры Берлина один за другим переходили в лагерь Габсбургов. Напряженность в отношениях двух великих держав постоянно усиливалась и достигла своего пика осенью 1850 года. Казалось, война неизбежна; началась мобилизация прусской армии. Однако в ситуацию властно вмешался Николай I. Несмотря на династическую связь с Пруссией, российский император целиком и полностью поддержал Австрию. Вернуть все в дореволюционное состояние — такова была главная идея Николая I.

Вступать в конфликт одновременно и с Петербургом, и с Веной Пруссия не могла. 29 ноября был подписан австро-прусский Ольмюцкий договор о восстановлении Германского союза. Общественное мнение восприняло произошедшее как капитуляцию Пруссии, сторонники единого немецкого государства — как национальный позор. Действительно, Берлин потерпел ощутимое внешнеполитическое поражение.

Вильгельм, в свое время активно возражавший против «растворения Пруссии в Германии», был совсем не против того, чтобы Берлин стал центром немецкой интеграции. Еще весной 1849 года он советовал старшему брату не отвергать с порога предложенную ему императорскую корону, а постараться извлечь максимум возможного из сложившейся ситуации. «Предназначение Пруссии состоит в том, чтобы возглавить Германию, это предопределено всей нашей историей», — писал Вильгельм в мае 1849 года. Он приветствовал создание «Союза трех королей» и полагал, что тот сможет мирно сосуществовать с Австрийской империей. Нужно стремиться к союзным отношениям с Веной, считал Вильгельм, однако не допускать вмешательства державы Габсбургов в прусские дела. Принц рассчитывал, что Россия окажется в данной ситуации на стороне Берлина.

В октябре 1849 года Вильгельм был назначен военным губернатором Рейнской провинции и Вестфалии. Он сам стремился к этому назначению. Во-первых, речь шла о контроле над самыми неспокойными западными провинциями королевства. Во-вторых, принц рассчитывал на своем посту оказывать влияние на политику малых государств западной и юго-западной Германии. Когда весной 1850 года прусская интеграционная политика вступила в полосу кризиса, Вильгельм предложил бросить на чашу весов армию. Германский вопрос, заявлял он, при необходимости может быть решен силой. Важной предпосылкой, однако, должна была стать поддержка со стороны России. В конце мая Вильгельм отправился в Варшаву, где встретился с Николаем I. Туда же приехал и австрийский канцлер — князь Шварценберг. Казалось, принц смог добиться успеха: хотя достичь соглашения и не удалось, российский император вел себя вполне дружелюбно. Иллюзия взаимопонимания с Петербургом продолжалась еще несколько месяцев.

Во многом именно поэтому Вильгельм в начале осени настаивал на решительных действиях, проведении мобилизации и разговоре с Веной с позиции силы. Он не считал войну неизбежной, но полагал, что диалог с Австрией должен вестись на равных. При дворе в эти напряженные дни сложилось две партии: одна призывала к уступчивости, другая, во главе с принцем Вильгельмом, к отстаиванию собственных интересов. «Тот, кто хочет править Германией, должен ее завоевать», — утверждал принц. В середине ноября Вильгельм был назначен командующим действующей армией. На скорейшем начале боевых действий он, однако, не настаивал, полагая, что нужно до последнего пытаться урегулировать ситуацию путем переговоров, а выигранное время использовать для повышения боеспособности. Нужно сказать, что мобилизация прусской армии проходила не вполне гладко: годы недофинансирования и застоя давали о себе знать.

Когда позиция России стала очевидной, принц Вильгельм понял, что его страна оказалась перед «жуткой дилеммой» между позорным отступлением и практически гарантированным поражением. Однако Ольмюцкий договор освободил его от этих терзаний. Теперь принц в унисон со многими немецкими патриотами мог говорить о «пощечине, которую получила прусская армия» и гневно клеймить «позор Ольмюца», не опасаясь за последствия своих речей. В результате Фридрих Вильгельм IV даже вызвал его в Потсдам в конце года, чтобы держать брата под контролем.

Революция завершилась. Казалось, все вернулось на круги своя: монархи остались на тронах, Германский союз был восстановлен. В действительности многое изменилось как в Европе в целом, так и в Пруссии в частности. И принца Вильгельма эти изменения тоже коснулись самым непосредственным образом. Как ни банально это прозвучит, его жизнь после событий 1848 года уже не могла быть прежней.

В марте 1850 года принц Вильгельм со своим семейством обосновался на Рейне. Западные провинции Пруссии, когда-то находившиеся под властью революционной и наполеоновской Франции, считались цитаделью либерализма и свободолюбия. Казалось, что и принц Вильгельм пропитался этим духом. По крайней мере, внутри правящей элиты произошла удивительная на первый взгляд рокировка. Некогда внушавший надежды всем поборникам прогресса, Фридрих Вильгельм IV проводил откровенно реакционную политику. Вокруг него сформировался кружок таких же консерваторов, ключевую роль в котором играли братья Герлахи — генерал-адъютант короля Леопольд и глава консервативной фракции в прусском парламенте Эрнст Людвиг. Этот кружок получил неофициальное название «камарилья».

Вильгельм же постепенно стал пользоваться репутацией либерала. Его противники справа даже придумали ему насмешливое прозвище «принц Эгалите» — «принц Равенство» (в честь Филиппа Орлеанского, близкого родственника короля Людовика XVI, который во время Великой Французской революции встал на сторону новых властей, отказался от своего титула и назвался «гражданином Равенство»). Вокруг Вильгельма также сложился свой кружок, состоявший из умеренных либералов. Важную роль в этом кружке играла принцесса Аугуста, довольная тем, что наконец-то смогла направить политическое развитие своего супруга в нужное русло. В итоге братья словно поменялись местами.

Чем объяснить этот кажущийся парадокс? На самом деле, ничего удивительного в произошедшем не было. Если внимательно рассмотреть убеждения обоих братьев, то мы обнаружим, что они не сильно изменились по сравнению с дореволюционным периодом. События 1848–1849 годов, безусловно, напугали и короля, и принца Пруссии. Однако в результате их взгляды лишь несколько модифицировались: одни идеи выдвинулись на первый план, другие, напротив, ушли в тень.

Как уже говорилось выше, Фридрих Вильгельм IV никогда не был либералом в полном смысле этого слова. Он искал популярности у народа, однако его идеалом всегда оставалась романтизированная средневековая монархия, без всяких конституций и парламентов современного типа. Из революционных событий он и его окружение сделали вывод о том, как опасно может быть заигрывание с модными идеями. Следовательно, необходимо придерживаться установленных правил, сохранять проверенное веками, не давать разрушительным силам ни малейшего шанса. Конституция была для короля костью в горле, и в 1850-е годы он не раз подумывал о том, чтобы просто отменить ее и полностью вернуться к старым порядкам.

Если Фридриха Вильгельма IV можно назвать «царственным мистиком», то его младший брат являлся человеком гораздо более приземленным, прагматичным и практичным. Ему была неинтересна романтическая шелуха; гораздо важнее для Вильгельма был вопрос сохранения основ существующей системы. Он и в дореволюционные годы допускал возможность осторожных и умеренных реформ. 1848 год показал, что перемены иногда необходимы для того, чтобы не допустить массового недовольства и социального взрыва.

Вильгельм был совершенно не в восторге ни от конституции, ни от парламентаризма. Однако если преобразования неизбежны, писал он, власть должна идти на уступки и признавать требования времени. Главное, чтобы не были затронуты основы, ключевые элементы королевской власти — контроль над армией. Во второстепенных вопросах можно и нужно уступать.

Разногласия между братьями существовали и в вопросах внешней политики. С точки зрения короля и «камарильи», поражение в Ольмюце наглядно продемонстрировало гибельность политики, направленной на изменение существующей системы. Во имя сохранения мира и спокойствия как в Европе, так и внутри страны необходимо вернуться к прежней, консервативной внешней политике, ключевым элементом которой являлось сотрудничество с империей Габсбургов. Принц Вильгельм не испытывал никаких теплых чувств к Австрийской империи. В 1852–1853 годах он принимал активное участие в отражении австрийской попытки присоединиться к Таможенному союзу — институту экономической интеграции немецких государств под эгидой Пруссии. Довольно равнодушный к национальным идеям, он тем не менее считал необходимым проведение более активной политики, направленной на усиление Пруссии и расширение ее влияния. «Однажды предназначение Пруссии исполнится, и она встанет во главе Германии; все ведет к этому, и кто бы этому ни препятствовал, обстоятельства в конечном счете окажутся сильнее», — писал он в 1851 году.

В результате внутри правящей элиты 1850-х годов существовало две партии: одна вокруг короля, вторая — принца Вильгельма. В Берлине с большим подозрением наблюдали за принцем и принцессой Пруссии, пренебрежительно называя их «семьей демократов». Вильгельму по мере возможности вставляли палки в колеса. Так, в 1850 году близкого ему по духу Ауэрсвальда на посту обер-президента Рейнской провинции сменил ставленник «камарильи» Ганс фон Клейст-Ретцов. В 1851 году представителя «партии Еженедельника» Роберта фон дер Гольца на важнейшем дипломатическом посту прусского представителя в сейме Германского союза сменил ставленник Герлаха Отто фон Бисмарк. В том же году «камарилья» попыталась воспрепятствовать поездке Вильгельма в Лондон на Всемирную выставку. Глава прусского правительства Отто фон Мантойфель, проводивший свою собственную линию, считал необходимым вернуть принца в Берлин, чтобы исключить влияние на него либерального окружения Рейнской провинции.

Вильгельму было предложено возглавить государственный совет, однако принц отверг эту идею. Хотя Вильгельм не был сторонником Мантойфеля, он считал необходимым поддерживать главу правительства в его разногласиях с «камарильей».

Новой резиденцией принца стал Кобленц, где он поселился в бывшем дворце архиепископа Трирского. Поэтому сформировавшуюся вокруг него группировку иногда называли «Кобленцским кружком». Более распространенным, однако, стало другое название — «партия Еженедельника». Свое имя она получила от периодического издания «Прусский еженедельник для обсуждения насущных политических вопросов», выпуск которого начался в 1851 году. Ключевой фигурой партии являлся юрист, церковный деятель и депутат парламента Мориц Август фон Бетман-Гольвег. В число ее ведущих представителей входили дипломаты Александр фон Шлейниц, Альберт фон Пурталес и Христиан Карл фон Бунзен, а также уже знакомый нам Рудольф фон Ауэрсвальд. В окружение Вильгельма входил и ряд офицеров. В дальнейшем все они — и штатские, и военные — займут высокие посты, когда принц станет королем.

Но пока до этого оставался еще долгий путь. Хотя наследников у Фридриха Вильгельма IV по-прежнему не было (и не предвиделось), на его скорый уход со сцены рассчитывать тоже не приходилось. Вильгельм видел одну из главных своих задач в том, чтобы ускорить интеграцию западных провинций в состав прусского государства. Он устраивал масштабные празднества и балы с целью продемонстрировать блеск и могущество династии. Так, в 1853 году на праздник в честь его дня рождения собралось около 600 гостей. Среди них присутствовало множество представителей местной элиты, с которой Вильгельм стремился установить как можно более тесный контакт.

В германском вопросе принц — не без влияния окружения — разработал собственную концепцию «моральных завоеваний». Опыт 1850 года, справедливо считал Вильгельм, наглядно показал, что Пруссия не может рассчитывать возглавить Германию «железом и кровью». Следовательно, нужно сделать ставку на то, что современные политологи называют «мягкой силой». Пруссия должна демонстрировать свою прогрессивность, свой либерализм, свои успехи во внутренней политике, чтобы пробудить у жителей малых и средних германских государств желание присоединиться к ней. Естественно, рассчитывать на правящие круги этих княжеств не приходится: они вряд ли захотят распрощаться со своим суверенитетом. Следовательно, необходимо ориентироваться на националистически настроенную общественность. Идея «моральных завоеваний» была похожа одновременно и на концепцию союза с национальным движением, которую позднее реализует Бисмарк, и на «теорию магнита», которую в 1950-е годы предложит другой немецкий канцлер, Конрад Аденауэр.

Впрочем, «мягкая сила» не исключала необходимости усиления прусской армии. Особенно актуальной стала эта проблема в связи с началом Крымской войны и вступлением в нее в 1854 году Англии и Франции. Австрия формально сохранила нейтралитет, но фактически своими действиями поддержала западные державы. Пруссия единственной из великих держав осталась полностью в стороне от конфликта. Однако эта ситуация не устраивала обе воюющие стороны, которые в результате оказывали на Берлин нарастающее давление. В прусской правящей элите усилился раскол: «камарилья», которую противники насмешливо называли «казаками на Шпрее», требовала поддержать Россию. «Партия Еженедельника» выступала на стороне англичан и французов. Мантойфель, как обычно, лавировал между двумя течениями, проводя политику нейтралитета. Принц Вильгельм в этой ситуации оказался на стороне близкой ему партии, фактически выступив против российского влияния.

Это решение кажется парадоксальным. На протяжении долгих десятилетий принц Пруссии считался самым пророссийским деятелем в стране. В Петербурге на него делали ставку и поддерживали в сложных ситуациях. Что же случилось теперь? И вновь позиция принца объяснялась неумолимой логикой. Вильгельм отнюдь не забыл ту роль, которую Николай I сыграл в Ольмюце. Он прекрасно понимал, что Россия не заинтересована в нарушении статус-кво в Германии, а «моральные завоевания» неизбежно вызовут осуждение со стороны самой консервативной монархии Европы. Уже в 1852 году, когда Наполеон III провозгласил себя императором Франции, принц Пруссии приветствовал этот шаг. Вильгельм не испытывал к Бонапарту ни грамма симпатии, однако установление Второй империи являлось гарантией того, что Париж не станет источником новых революционных потрясений. Помимо этого, у Пруссии теперь появлялась возможность при проведении своей германской политики опереться на Париж и Лондон; в отличие от Австрии и России, Франция и Англия были в гораздо меньшей степени заинтересованы в сдерживании Берлина. Крымская война представлялась Вильгельму хорошим шансом сделать еще один шаг к расширению прусского влияния в Германии.

Отношения между Кобленцем и Берлином вновь обострились. «Камарилья» нанесла принцу Вильгельму несколько чувствительных ударов, отправив в отставку ряд близких ему деятелей. Весной 1854 года лишились своих постов прусский посол в Лондоне Христиан фон Бунзен и высокопоставленный сотрудник внешнеполитического ведомства граф Пурталес, выступавшие за союз с западными державами. Следом был отправлен в отставку военный министр Эдуард фон Бонин, считавшийся «человеком Вильгельма».

Этот шаг переполнил чашу терпения принца. Своему брату он написал жесткое послание, в котором заявил, что видит в отставке военного министра без консультации с ним ущемление своих прав. Именно он, Вильгельм, является выразителем воли армии и от имени последней требует вернуть Бонина. В заключение принц испрашивал отпуск для того, чтобы посетить с семейством Баден (регент великого герцогства Фридрих вскоре станет зятем Вильгельма). Отъезд принца неизбежно приобретал в сложившейся ситуации характер публичного демарша.

Ситуация стала критической. Поступок Вильгельма граничил с мятежом, и Фридрих Вильгельм IV теоретически имел все основания отдать брата под трибунал. Однако ни король, ни «камарилья» оказались не готовы к открытому расколу. Вильгельму был предоставлен требуемый отпуск. Одновременно от него неофициально потребовали извинений. Принц Пруссии к тому моменту и сам понял, что зашел слишком далеко. Письмо с извинениями было отправлено, Вильгельм прибыл ко двору и получил высочайшее прощение. Его даже назначили генеральным инспектором прусской пехоты. Однако противоборство двух группировок продолжалось до самого конца войны.

Пруссии удалось сохранить нейтралитет, однако, как и предупреждал Вильгельм, это не принесло ей симпатий ни одной из сторон. Лишь с большим трудом удалось добиться участия прусских представителей в мирном конгрессе в Париже. Великая держава, как писал принц в разгар Крымской войны, — это страна, «без активного участия которой в Европе не может произойти ничего». Мирные переговоры 1856 года показали, что Пруссии вновь грозит опасность утраты своего статуса.

Взгляды Вильгельма полностью разделяла принцесса Аугуста. Никогда прежде — и никогда потом — супруги не находились в таком полном согласии по вопросам как внутренней, так и внешней политики. Принцесса поддерживала «партию Еженедельника», а также развивала контакты с либеральными элитами Рейнской области. По ее настоянию принц Фридрих Вильгельм первым из будущих правителей Пруссии получил высшее образование: в начале 1850-х годов он учился в Боннском университете. Это должно было помочь воспитанию принца в либеральном духе и продемонстрировать его близость к подданным. Во внешней политике симпатии Аугусты принадлежали Великобритании. Чтобы укрепить связи с Лондоном, она решила прибегнуть к испытанному средству в лице брачной дипломатии.

В 1851 году во время визита принца Вильгельма с семейством на Всемирную выставку в британской столице прусским гостям был организован торжественный прием. Именно здесь 19-летний Фридрих Вильгельм познакомился с 11-летней принцессой Викторией — дочерью английской королевы. Четыре года спустя, в разгар Крымской войны, единственный сын Вильгельма и Аугусты вновь пересек Ла-Манш — на сей раз с намерением посвататься к юной англичанке. В Берлине на это смотрели с крайним неудовольствием.

«Камарилья» предпочла бы женить Фридриха Вильгельма на какой-нибудь русской великой княжне, и от короля с большим трудом удалось добиться разрешения на «английский» брак. В мае 1856 года о помолвке было объявлено официально. Свадьба состоялась в начале 1858 года, после того как невесте исполнилось семнадцать лет. Брак был заключен по взаимной любви, однако принцессу Викторию ждала не слишком счастливая судьба: как и ее свекровь, она так и не стала «своей» при прусском дворе.

Отпраздновав свой 60-летний юбилей, принц Пруссии подвел своеобразный итог прожитых лет. Все самое главное в его жизни, считал Вильгельм, уже позади. Впереди — лишь закат, старость, медленное угасание.

На самом деле он в тот момент уже стоял на пороге больших перемен. Еще в 1856 году у короля стали появляться первые признаки психических проблем — нарушения речи и приступы внезапной амнезии. В июле следующего года с ним случился первый удар: говоря современным языком, — инсульт; Фридрих Вильгельм IV вышел из строя на две недели. В октябре последовал новый, еще более сильный инсульт. Король несколько дней находился без сознания, и при дворе уже начали обсуждать его возможную смерть. В итоге Фридрих Вильгельм IV все-таки пришел в себя и начал постепенно восстанавливаться, однако было предельно ясно, что выполнять свои обязанности он уже не может.

В такой ситуации следовало назначить регента; согласно закону, эту роль мог сыграть только принц Вильгельм. Естественно, что «камарилья» при деятельной поддержке королевы всячески оттягивала момент принятия решения. Было предельно ясно, что при Вильгельме все станет иначе. В конце концов, 23 октября 1857 года Фридрих Вильгельм IV вынужден был назначить своего брата временным местоблюстителем. Это стало компромиссным вариантом: принц Вильгельм не получил полной свободы действий. Естественно, такая ситуация его не устраивала и он заявил, что не останется в этом сомнительном статусе дольше года. В результате следующим летом в Берлине закипела политическая борьба; весь двор был опутан сетью интриг. В конечном счете глава правительства Мантойфель после долгих размышлений решил поддержать притязания Вильгельма на регентство. За ним последовали некоторые члены «камарильи». Лишь горстка наиболее упорных консерваторов до последнего надеялись на выздоровление короля и сопротивлялись неизбежному.

7 октября 1858 года Фридрих Вильгельм IV слабеющей рукой подписал указ, которым назначал своего младшего брата регентом. Затем усталый монарх отвернулся к стене и заплакал. Текст указа еще оставлял ему определенные возможности влиять на происходящее в стране. Однако принц Вильгельм сразу же заявил, что не считает себя связанным волей своего брата и будет действовать совершенно самостоятельно. 25 октября прусский парламент подтвердил его полномочия. В истории страны и в жизни принца начиналась новая эпоха.

В умеренно либеральных кругах с приходом к власти принца Вильгельма связывали большие ожидания (а в консервативных — не менее масштабные опасения). И действительно, поначалу они полностью оправдались. В прусском обществе регентство Вильгельма охарактеризовали как «Новую эру» — именно такое название закрепилось за этим периодом в истории королевства.

Кабинет Мантойфеля, находившийся у власти на протяжении долгих восьми лет, был отправлен в отставку в ноябре 1858 года. Новым главой правительства стал Карл Антон фон Гогенцоллерн-Зигмаринген — представитель младшей, боковой ветви прусской династии, входивший в «партию Еженедельника». На все посты в кабинете министров, за исключением двух, были назначены новые фигуры. Так, Бонин вновь стал военным министром, Шлейниц — министром иностранных дел, Ауэрсвальд — министром без портфеля, которого молва называла истинным главой кабинета. Вильгельм целенаправленно назначал на министерские посты людей, пользовавшихся его личным доверием: это должно было обеспечить единство действий нового правительства. Учитывал он и популярность кандидатов в обществе.

Состав нового кабинета привел в ужас консерваторов как в Пруссии, так и за ее пределами. На роль серого кардинала злые языки немедленно назначили принцессу Аугусту: якобы именно она плохо влияет на своего мужа и толкает его на сотрудничество со смутьянами. Новое правительство даже называли «кабинетом Аугусты». В реальности ситуация была прямо противоположной. Вернувшись в Берлин, чтобы возглавить страну, принц Вильгельм властно отстранил жену от какого бы то ни было участия в государственных делах и игнорировал ее советы. Гармония между супругами, достигнутая в Кобленце, вновь оказалась под угрозой. «К несчастью, у мамы чем дальше, тем больше входит в привычку серьезно возражать против многих действий отца», — писал в эти дни принц Фридрих Вильгельм. Сам он нередко вынужден был, по собственному признанию, играть роль посредника и миротворца между родителями.

В отношениях регента с сыном, наоборот, произошла перемена к лучшему. Новые министры сразу же после назначения были представлены Фридриху Вильгельму, которому отец поручил участвовать в заседаниях кабинета. «Я был бесконечно счастлив по поводу высокого доверия, которое отец демонстрирует мне», — писал молодой принц в эти дни.

Одновременно с назначением нового кабинета прошли выборы в нижнюю палату прусского парламента, которые завершились убедительной победой умеренных либералов: количество их мандатов возросло с семи десятков до полутора сотен (из 352 мест). Консерваторы, ранее располагавшие в палате абсолютным большинством голосов, не смогли дотянуть и до сотни мест. Помимо изменения настроений в обществе, важную роль здесь сыграло то, что административный ресурс был осенью 1858 года не на стороне консервативных сил.

В этом же месяце свежеиспеченный регент представил общественности свою «Ноябрьскую программу». В ней в довольно расплывчатой форме говорилось о необходимости учитывать требования времени и проводить назревшие преобразования. Вильгельм писал о необходимости развития образовательной системы, разделении религиозных и политических вопросов, строгом соблюдении законов и недопущении административного произвола. Регент выражал желание править в полном согласии с парламентом. В вопросах внешней политики Вильгельм говорил о необходимости сохранять самостоятельность Пруссии. Фигурировали в программе и уже упомянутые выше «моральные завоевания» за счет «мудрых законов, нравственного роста и развития элементов единства, таких как Таможенный союз».

Принц Вильгельм говорил вполне серьезно. Он действительно являлся сторонником умеренных преобразований. Регент считал, что к делу реформ нужно подходить аккуратно и вдумчиво, совершенствуя существующую систему, а не перестраивая ее. «Медленно и осмысленно» — таким был неофициальный девиз первых лет его правления. Только в одном аспекте он требовал срочных и достаточно радикальных перемен: это был вопрос военной реформы.

Меры по усилению армии регент начал предпринимать сразу же после того, как взял в свои руки бразды правления. В частности, по его приказу вся прусская пехота была вооружена игольчатыми винтовками системы Дрейзе. Разработанная еще в 1830-е годы, игольчатая винтовка отличалась от других современных ей пехотных ружей в первую очередь тем, что была казнозарядной. Это давало пехотинцу ряд серьезных преимуществ в бою, и в 1840 году винтовка Дрейзе была принята на вооружение прусской армии. Она считалась секретным оружием, темпы производства были низкими, и перевооружение осуществлялось очень медленно. К тому же у игольчатой винтовки, как и у всякой новаторской разработки, хватало недостатков и «детских болезней». Значительная часть военных специалистов выступала против системы Дрейзе; все остальные крупные европейские армии после испытаний отказались от введения у себя казнозарядных игольчатых винтовок. Польза от инновации представлялась более чем сомнительной, и решение регента выглядело достаточно смелым. Только кампания 1866 года продемонстрировала, насколько серьезное преимущество получила прусская пехота благодаря новому оружию.

Однако речь в данном случае шла о куда более масштабных преобразованиях, затрагивавших, если можно так выразиться, самую суть вооруженных сил. С 1814 года в Пруссии существовала всеобщая воинская повинность. Однако далеко не все призывники зачислялись в линейные части. Многие попадали в ландвер и после кратковременного обучения распускались по домам с обязательством являться на регулярные учебные сборы. В случае войны линейные части и подразделения ландвера должны были сражаться бок о бок друг с другом. При этом как боевая ценность, так и политическая благонадежность ландвера давно вызывали у Вильгельма серьезные нарекания. В дополнение ко всему размер армии мирного времени (а значит, и призывного контингента) не менялся с окончания Наполеоновских войн, в то время как население Пруссии выросло к концу 1850-х годов примерно вдвое. В результате все больше молодых людей призывного возраста вообще оставались не охваченными армейской службой, а воинская повинность становилась всеобщей лишь по названию. Во время мобилизации 1850 года это уже привело к парадоксальным результатам — почтенные отцы семейств, числившиеся в ландвере, вынуждены были являться на призывные пункты, в то время как тысячи и тысячи юношей, не попавших в состав призывного контингента, остались сидеть по домам. Эти недостатки были очевидны, однако ключевую роль играли финансовые соображения: такая армия обходилась дешево.

События 1848–1850 годов окончательно убедили принца Вильгельма в необходимости проведения военной реформы, а быстрое экономическое развитие Пруссии в 1850-е годы позволяло надеяться, что деньги на новую армию тоже найдутся. Активная работа над проектами военной реформы началась практически сразу после революции. Ближайшим помощником Вильгельма в этой области постепенно стал Альбрехт фон Роон. С этим офицером принц познакомился во время Баденской кампании 1849 года. В течение следующего десятилетия Роон занимал различные штабные и командные должности в соединениях, дислоцированных в западных провинциях Пруссии, и благодаря этому находился в постоянном тесном контакте с Вильгельмом. Некоторые историки называют его ближайшим и, возможно, даже единственным настоящим личным другом регента. Летом 1858 года Роон по поручению принца Пруссии подготовил пространный меморандум о военной реформе, который в основных своих чертах был взят за основу дальнейших планов.

Идея Роона была проста и очевидна: необходимо покончить с химерическим строением прусской армии и сделать ее единообразной. Для этого нужно резко расширить призывной контингент и количество линейных соединений, а также увеличить срок пребывания в резерве. Ландвер в этой схеме переставал быть составной частью действующей армии и превращался в подразделения второй линии, использовавшиеся для гарнизонной службы, охраны коммуникаций и прочих вспомогательных задач. Служить там должны были в первую очередь те, кто по возрасту уже выбывал из резерва линейных частей. Эта простая и стройная система позволяла сделать распределение воинской повинности более справедливым, а заодно и существенно повысить боеспособность прусской армии.

Естественно, на проведение реформы требовались деньги. Кроме того, новая армия должна была обходиться стране существенно дороже, чем старая. Для получения соответствующих средств требовалось согласие парламента, который имел право ежегодно утверждать бюджет. Казалось, особенных проблем с этим быть не должно. Умеренные либералы, составлявшие самую сильную фракцию в нижней палате, понимали необходимость военной реформы. Как и принц Вильгельм, они считали, что добро должно быть с кулаками: никакая самостоятельная внешняя политика Пруссии — тем более в германском вопросе — невозможна без сильной армии. Необходимость увеличить расходы также не вызывала вопросов. Благодаря экономическому росту деньги в стране имелись.

Единственным камнем преткновения стала судьба ландвера. Для немецких либералов ландвер представлял собой не символ прусской бедности, а воплощение идеи «вооруженного народа», тесной связи между армией и обществом, выкованной в огне войны против Наполеона. Именно наличие ландвера делало прусскую армию по-настоящему народной; если свести его роль к чисто вспомогательной, вооруженные силы вновь станут послушным инструментом в руках монарха, который может быть легко использован против собственных граждан. В результате именно внутриполитический аспект реформы практически сразу же вышел на первый план и стал камнем преткновения.

Однако пока что стороны были совершенно не заинтересованы в конфликте друг с другом. «Только не напирать!» — так звучал лозунг умеренных либералов. Помимо военной реформы, регент подготовил целый ряд внутриполитических преобразований, которые целиком устраивали большинство нижней палаты. Речь шла о введении гражданского брака, либерализации экономического законодательства, отмене налоговых привилегий дворянства, реформе местного самоуправления. Многие из этих инициатив, однако, разбились о сопротивление верхней палаты ландтага, целиком и полностью находившейся в руках землевладельческой аристократии. Освобождение поместий от поземельного налога удалось отменить в мае 1861 года лишь в обмен на значительные компенсации помещикам. Либеральному кабинету удалось добиться закрепления границ избирательных округов, что позволяло исключить значительную часть манипуляций на выборах, некоторых экономических преобразований и равноправия для евреев. Но это была лишь небольшая часть изначальной программы. Проект введения ответственности министров перед ландтагом и вовсе не добрался до парламента, увязнув в обсуждениях на министерском уровне. Постепенно это начало вызывать разочарование у прусских либералов, с энтузиазмом приветствовавших начало «Новой эры».

Было бы ошибкой считать, что регент в эти годы находился полностью под влиянием либерального окружения. Это далеко не так. Наиболее ярким примером обратного может служить фигура Эдвина фон Мантойфеля, двоюродного брата бывшего главы правительства. Сделав успешную карьеру при Фридрихе Вильгельме IV, он смог одновременно заручиться доверием его младшего брата. С 1857 года Мантойфель занимался кадровыми вопросами прусского офицерского корпуса в военном министерстве. Достаточно быстро он стал одним из ближайших сподвижников регента, активно поддерживая назначение Роона военным министром. В 1860-е годы Мантойфель являлся одним из самых влиятельных людей в Берлине. Он придерживался строго консервативных взглядов и стремился использовать свое влияние, в том числе в политических целях. Мантойфель, Роон и генерал-адъютант Густав фон Альвенслебен — еще один давний знакомый и доверенное лицо регента — образовывали «армейское трио», к мнению которого Вильгельм постоянно прислушивался, особенно в вопросах военной реформы.

Необходимость сильной армии дополнительно продемонстрировала Итальянская война 1859 года. Столкновение австрийцев и французов в Северной Италии вновь поставило прусское руководство перед дилеммой. Общественность громко требовала поддержать Австрию в борьбе против «наследственного врага». Однако разумно ли будет оказывать Вене бескорыстную помощь и портить отношения с Парижем? В рядах прусской правящей элиты имелись и те, кто выступал за жесткое давление на империю Габсбургов: воспользовавшись моментом, можно было обеспечить гегемонию Пруссии на севере Германского союза.

Вильгельм и его правительство в этой ситуации пошли третьим путем. Пруссия сорвала австрийскую попытку втянуть в войну весь Германский союз, объявив о своем нейтралитете. Тем не менее регент был готов воевать против Франции. Вене поставили простое условие: в Берлине согласны помочь австрийцам против французов, если принц Вильгельм получит пост главнокомандующего общенемецкой армии. По сути это означало резкое усиление влияния Пруссии на малые и средние государства Германского союза. В июне началась мобилизация прусской армии.

Однако австрийцы предпочли быстро заключить с французами мир. Пруссия, как и по итогам Крымской войны, осталась с пустыми руками. Вновь стало очевидно, что в Вене ни под каким предлогом не готовы допустить усиления позиции Гогенцоллернов и отказаться от преобладающего влияния в Германском союзе. Вильгельм весьма негативно оценивал ситуацию, опасаясь изоляции Пруссии. Кроме того, регента тревожило усиление Франции. По его мнению, Итальянская война продемонстрировала наличие у Наполеона III агрессивных намерений. Естественным объектом французских притязаний являлось левобережье Рейна, с 1815 года принадлежавшее Пруссии. Перед лицом этой угрозы меркли даже противоречия с Австрией.

Чтобы не допустить дальнейшего неблагоприятного развития ситуации, Берлин продолжал предпринимать активные шаги в германском вопросе. Осенью 1859 года Пруссия выступила с предложением реорганизовать военную систему Германского союза. Вильгельм предлагал, чтобы в случае войны контингенты малых и средних государств Северной Германии оказались в прусском, а Южной — в австрийском подчинении. Однако в Вене после поражения в Италии уделяли германским делам повышенное внимание и не были готовы на компромисс. Да и правители малых и средних княжеств не горели желанием отказаться от части своего суверенитета.

Одновременно продолжались контакты с Францией. Наполеон III рассматривал Пруссию как потенциального младшего партнера и был готов в обмен на территориальные компенсации поддержать ее политику в германском вопросе — трюк, который он уже проделал с Сардинским королевством в Италии. В июне 1860 года французский император и прусский регент встретились в Баден-Бадене; на встрече присутствовали еще несколько немецких князей, которым Вильгельм стремился продемонстрировать свою верность общегерманской идее. Свидание двух правителей закончилось ничем. В следующем месяце Вильгельм провел переговоры с австрийским императором Францем-Иосифом в Теплице; на повестке дня стояла все та же тема — прусская поддержка Австрии в обмен на уступки со стороны Вены в германском вопросе. Однако сдвинуть ситуацию с мертвой точки так и не удалось вскоре австро-прусские отношения вновь ухудшились. Последней в серии визитов была поездка регента в Варшаву. На российский престол к тому времени вступил племянник Вильгельма — император Александр II. Он искренне уважал своего дядю, и это было весьма благоприятным фактором для развития отношений двух стран. Однако о российских интересах молодой император не забывал. Вильгельма в мягкой форме предостерегли от излишнего сближения с Францией.

Вильгельму не оставалось ничего иного, кроме как вновь вернуться к диалогу с немецкими князьями и национальным движением. Проблема заключалась в том, что он пытался одновременно решить две практически взаимоисключающие задачи: усилить влияние Пруссии и в полной мере сохранить суверенитет монархов. Когда в конце 1861 года прусская дипломатия представила на рассмотрение Германского союза план реформы, который фактически предусматривал интеграцию малых и средних немецких государств под эгидой Пруссии, это вызвало вполне ожидаемую негативную реакцию как в Вене, так и в столицах затронутых данным проектом княжеств. В результате прусская политика вновь не добилась никаких результатов, и разочарование в лагере германских националистов стремительно нарастало.

Более чем ощутимым признаком этого разочарования стало покушение на Вильгельма I, состоявшееся 14 июля 1861 года в Баден-Бадене, где король находился на отдыхе. Студент Оскар Бекер выстрелил в прогуливавшегося монарха, однако пуля лишь поцарапала его шею. Злоумышленника схватили, и на допросе он заявил, что решился на покушение, поскольку прусский король не выполнил свою миссию по объединению Германии.

Ситуация с военной реформой тем временем стремительно развивалась. В 1859 году законопроект обсуждался в кабинете министров. Мнения здесь разделились. В частности, военный министр Бонин выступил против столь радикальных перемен и в конечном счете ушел в отставку. 29 ноября его место занял Роон. Именно ему теперь выпало представлять спорный законопроект в ландтаге. 10 февраля 1860 года военный законопроект был внесен в нижнюю палату одновременно с поправками к бюджету, предусматривавшими дополнительные расходы на проведение реформы. В палате документ был передан в комиссию, которая 30 апреля представила свои предложения: увеличить ежегодный призывной контингент, но при этом сохранить за ландвером прежнюю роль в вооруженных силах и вдобавок сократить срок службы в линейных частях с трех до двух лет. Для Вильгельма это было абсолютно неприемлемо.

Впрочем, в мае стороны заключили своего рода перемирие. Правительство отозвало законопроект и попросило лишь одобрить чрезвычайные расходы на повышение боеспособности армии. Министр финансов фон Патов заверил, что эти деньги не будут использованы для проведения реформы явочным порядком. В ответ нижняя палата проголосовала за то, чтобы выделить требуемые средства. Либералы надеялись, что передышка будет использована обеими сторонами для поиска компромисса.

Но коса нашла в данном случае на весьма твердый камень. Вильгельм был готов к компромиссам во многих областях, но только не в вопросах армии. Сложность заключалась не только в том, что регент был убежден в необходимости военной реформы и принимал проблемы армии близко к сердцу. Вильгельм в принципе считал вооруженные силы «королевским доменом», в дела которого парламент не должен вмешиваться. И поэтому он упрямо гнул свою линию.

Вопреки обещаниям фон Патова, реформа была проведена явочным порядком, указом регента. 36 полков ландвера были упразднены, вместо них в июле 1860 года создавались линейные полки. В январе знамена новых частей были торжественно освящены.

В этом же месяце произошло еще одно важное для Вильгельма событие. 2 января 1861 года скончался его многострадальный брат. Регент наконец-то стал королем. Вильгельму I было уже 63 года — возраст весьма почтенный по меркам того времени. Кто мог подумать, что его правление продлится больше четверти века, и все самое главное в его политической биографии еще впереди?

Вскоре после этого нижняя палата ландтага пошла на новый компромисс: правительству еще раз было предоставлено дополнительное финансирование сроком на год на поддержание боеспособности армии. Правда, депутаты поставили условие: военный законопроект должен быть внесен на рассмотрение ландтага. Впрочем, далеко не всех парламентариев устроил такой расклад. В июне 1861 года левые либералы создали Немецкую прогрессивную партию. Именно она станет в ближайшие годы главной противницей монарха и его правительства внутри страны.

18 октября 1861 года состоялась торжественная коронация Вильгельма I. Проходила она не в Берлине, как можно было предположить, а в Кёнигсберге. Именно там, в старой столице герцогства Пруссия, в 1701 году короновался первый прусский король — Фридрих I. И теперь выбор этого города стал актом глубоко символическим. Вильгельм I не только подчеркивал династическую преемственность, но и давал понять, что он станет продолжателем старой прусской традиции. Он сам возложил корону на свою голову и на голову Аугусты. В последовавшей тронной речи монарх заявил, что признает потребности времени, но считает свою власть данной от Бога. Вся церемония была намеренно выдержана в стиле «старого порядка», ее эстетику можно было назвать даже средневековой.

Коронация в Кёнигсберге была справедливо воспринята многими как похороны «Новой эры». Закат короткой либеральной эпохи начался, по большому счету, еще раньше, когда в отставку был отправлен Бонин. Теперь события разворачивались все быстрее. Либеральные министры резко воспротивились желанию короля принять в Кёнигсберге торжественную присягу прусских сословий, как это было заведено раньше. Такая присяга, заявлял глава правительства, не соответствует конституции; единственным законным народным представительством является ландтаг. Князь Гогенцол-лерн-Зигмаринген уже некоторое время назад отошел на второй план, ссылаясь на слабое здоровье; теперь он напрямую советовал министрам подать в отставку, если король будет настаивать на присяге. В последний момент Вильгельм I все же отказался от своего плана, и конфликта удалось избежать. Тем не менее это лишь ненадолго оттянуло финал либерального кабинета.

Спустя полтора месяца после коронации состоялись очередные выборы в нижнюю палату прусского ландтага. Прогрессисты добились на них впечатляющего результата, получив примерно треть от общего числа мандатов. Либералы всех течений составляли абсолютное большинство. 15 января заседания палаты начались. Правительство сразу же попросило одобрить новые чрезвычайные военные расходы и одновременно представило военный законопроект в его первоначальной, неизменной форме. В качестве шага навстречу парламенту было анонсировано несколько либеральных законопроектов, суть которых заключалась в отмене некоторых оставшихся привилегий дворянства. В ответ большинство депутатов потребовало детализации военного бюджета. Одновременно либералы заявили о необходимости более активной политики в национальном вопросе — в частности, выступить с инициативой созыва общегерманского парламента.

Король, в свою очередь, 11 марта распустил только что избранную палату. Вильгельм I заявил, что либералы, судя по всему, намерены превратить Пруссию в парламентскую монархию по английскому образцу. Несколько дней спустя еще остававшиеся в составе кабинета либеральные министры ушли в отставку. Новым министром-президентом Пруссии стал принц Адольф цу Гогенлоэ-Ингельфинген — представитель одной из старых аристократических династий. «Новая эра» закончилась бесповоротно. Наступала пора потрясений.

В мае 1862 года состоялись выборы в нижнюю палату ландтага. Их закономерным итогом стала убедительная победа левых либералов. Консервативных депутатов теперь можно было пересчитать по пальцам: «старолиберальная» фракция, главная опора «Новой эры», превратилась в небольшую группу. Прогрессисты и их союзники получили почти две трети мандатов. Это наглядно демонстрировало, на чьей стороне находится в конфликте из-за военной реформы общественное мнение.

Впрочем, сам конфликт уже перерос рамки только «военного», превращаясь в «конституционный». В центре внимания находилась уже не столько армия, сколько положение противников на политической арене. Король и прогрессисты решили всерьез померяться силами. При этом в руках депутатов находился такой эффективный инструмент, как бюджетное право: они попросту отказались принимать бюджет, предложенный правительством. Кризис нарастал со скоростью несущейся с горы лавины.

Естественно, такое развитие ситуации пугало обе стороны. Роон настаивал на уступках депутатам. В свою очередь, значительная часть либералов выступала за то, чтобы признать новую военную организацию как свершившийся факт и добиться лишь сокращения срока военной службы до двух лет.

Казалось бы, основа для компромисса найдена. Однако на пути наметившегося соглашения встал один человек: Вильгельм I. Король совершенно не собирался идти на уступки в принципиальном для него вопросе. Даже специально назначенная армейская комиссия, которая пришла к выводу, что двух лет вполне достаточно для подготовки солдата, не поколебала его уверенности. Трехлетний срок службы он отстаивал и раньше и продолжал отстаивать теперь — не только по военным, но и по политическим соображениям. Солдат, заявлял Вильгельм I, должен не просто научиться обращаться с винтовкой. Военная дисциплина, армейские добродетели должны войти ему в плоть и кровь, а двух лет для этого недостаточно. Так получилось, что вопрос о сроке службы в прусской пехоте изменил историю Германии.

Фактически ситуация напоминала порочный круг. Чем сильнее становился внутриполитический кризис, тем больше Вильгельм I полагался на армию и тем неуступчивее он становился в военном вопросе. Чем неуступчивее становился король, тем глубже становился кризис. Еще в начале 1861 года он в торжественной обстановке заявил генералам, что в любой момент события могут принять неожиданный оборот, и он твердо рассчитывает на армию в борьбе как с внутренними, так и с внешними врагами. В январе 1862 года король одобрил подготовленный военным кабинетом план подавления возможных беспорядков в Берлине. В то же время Вильгельм I не собирался устраивать государственный переворот и отменять конституцию — выход, который подсказывали ему некоторые советчики.

16 сентября 1862 года палата депутатов приняла решение вычеркнуть из проекта бюджета на текущий год все экстраординарные, а также значительную часть ординарных военных расходов. Ситуация становилась патовой. Король стоял перед грудой руин, итог первых лет его правления был сугубо негативным. Пруссия не добилась никаких успехов во внешней политике. Короткий расцвет «Новой эры» закончился разочарованием в прусском обществе. Успешно проведенная военная реформа привела к острому внутриполитическому кризису, в разгар которого не приходилось и мечтать о каких-либо «моральных завоеваниях». И главную ответственность за происходящее нес лично Вильгельм I. Именно он принимал ключевые решения и был движущей силой прусской политики.

Что оставалось делать в сложившейся ситуации? Король рассматривал разные варианты. Было среди них даже отречение от престола. Впервые Вильгельм I озвучил эту идею еще весной. В середине сентября, когда договориться с парламентом в очередной раз не удалось, король даже написал акт об отречении и вызвал к себе кронпринца, чтобы обсудить с ним передачу власти. Фридрих Вильгельм, однако, отговорил отца от задуманного. Судя по всему, Вильгельм I не особенно сопротивлялся. Отречение от престола было плохо совместимо с его представлениями о своей монаршей роли и ответственности. Уйти со сцены значило отдать победу в руки противников, допустить гибельное для Пруссии развитие. Об этом же Вильгельму I говорили его доверенные лица — Мантойфель и Роон.

Именно Роон неустанно агитировал монарха назначить главой правительства опытного и энергичного дипломата Отто фон Бисмарка. Звезда Бисмарка взошла на политической сцене в 1848 году, когда он окунулся в парламентские баталии на стороне консервативного меньшинства. Фридрих Вильгельм IV покровительствовал молодому дворянину и обеспечил ему стремительную карьеру: в 1851 году Бисмарк, не имевший никакого дипломатического опыта, был назначен на пост прусского представителя в сейме Германского союза. Однако покровительство короля имело свою оборотную сторону в виде недоверия принца Вильгельма, который считал свежеиспеченного дипломата членом «камарильи». Во второй половине 1850-х годов Бисмарк разошелся во взглядах со своими покровителями — братьями Герлахами. Его взгляды оказались намного ближе к взглядам принца Вильгельма, которому он отправил обширный меморандум с подробными рекомендациями по вопросам внешней политики. Однако рассеять недоверие регента Бисмарк так и не смог и в 1859 году был сослан на пост прусского посланника в Петербурге, подальше от центра принятия решений.

С произошедшим будущий «железный канцлер», однако, не смирился и отправлял с берегов Невы свои советы и рекомендации, стараясь, чтобы в Берлине его не теряли из виду. Обострение внутреннего кризиса было явно выгодно ему. Благодаря репутации убежденного консерватора он вскоре стал рассматриваться как подходящая кандидатура на министерский пост. Назначение Бисмарка главой правительства обсуждалось еще весной и летом 1862 года. Однако Вильгельм I никак не мог на это решиться: подобный шаг еще сильнее усугубил бы противостояние с парламентом. В конце концов 22 сентября король вызвал Бисмарка к себе в Бабельсберг. В ходе последовавшей беседы дипломат смог убедить монарха в своей готовности и способности продолжить борьбу. Заодно выяснилось, насколько мимолетным и несерьезным было желание Вильгельма I отречься: у короля уже была заготовлена обширная программа для нового правительства. Правда, Бисмарк сумел убедить короля не ставить ему столь жесткие рамки с самого начала. На следующий день назначение нового главы правительства состоялось[3].

Этот день считается одним из переломных в судьбе Германии. Вся немецкая история второй половины XIX века в глазах потомков оказалась в тени могучей фигуры Отто фон Бисмарка. Войны Бисмарка, «бисмарковское объединение», империя Бисмарка... Многие авторы, задавшись целью написать об этой эпохе, на третьей странице сбиваются на рассказ о жизни и деятельности «железного канцлера». Знаменитый немецкий публицист Себастьян Хаффнер в своей книге о прусской истории даже назвал соответствующую главу «Король Бисмарк I».

На то есть как минимум две причины. С одной стороны, Бисмарк действительно был масштабной фигурой, и значение его личности в германской истории огромно. С другой, после отставки «железный канцлер» оказался крайне успешен в создании себе нерукотворного памятника — легенды о мудром, непогрешимом политике, который в одиночку спас Пруссию от кризиса и поставил ее во главе Германии. Фундамент этой легенды Бисмарк заложил в своих мемуарах, а дальше уже постарались многочисленные добровольные помощники.

В итоге сложилась парадоксальная ситуация: теоретически все понимают, что мемуары — штука весьма субъективная и пристрастная по своей природе, а уж «Воспоминание и мысль» — вдвойне. Все знают, что Бисмарк написал скорее художественное произведение, которое рассказывает нам в первую очередь о его характере и о том, какую память он хотел оставить о себе. И в то же время на многие события, процессы и действующих лиц той эпохи мы вольно или невольно смотрим через призму бисмарковских описаний и оценок. Фигура Вильгельма I здесь не является исключением.

Бисмарк, с одной стороны, относился к своему монарху с демонстративным почтением и называл себя его верным слугой. С другой, в его мемуарах мы видим почти карикатурный образ слабого короля, подверженного чужому влиянию, переменчивого и недалекого. Чего стоит хотя бы знаменитое описание беседы Вильгельма I и Бисмарка после того, как свежеиспеченный глава правительства произнес свои знаменитые слова о «железе и крови» и вызвал тем самым бурю возмущения в прусском обществе.

«Он сидел совершенно один в простом купе первого класса. Под влиянием свидания с супругой он был явно в подавленном настроении, и когда я попросил у него позволения изложить события, происшедшие в его отсутствие, он прервал меня словами: «Я предвижу совершенно ясно, чем все это кончится. На Оперной площади, под моими окнами, отрубят голову сперва вам, а несколько позже и мне». Я догадался (и впоследствии мне это подтвердили свидетели), что в течение восьмидневного пребывания в Бадене его обрабатывали вариациями на тему: Полиньяк, Страффорд, Людовик XVI. Когда он умолк, я отвечал коротко: «А затем, государь?» — «Что ж, затем нас не будет в живых», — возразил король. «Да, — продолжал я, — нас не будет в живых, но ведь мы все равно умрем рано или поздно; а разве может быть более достойная смерть? Сам я умру за дело моего короля, а ваше величество запечатлеете своею кровью ваши Божией милостью королевские права; на эшафоте ли или на поле брани, не все ли равно, где доблестно отдать жизнь за права Божией милостью? Ваше величество не должны думать о Людовике XVI; он был слаб духом при жизни и перед лицом смерти и как историческая фигура — не на высоте. Но возьмите Карла I, — разве не останется навеки одним из благороднейших явлений в истории тот факт, что, обнажив меч в защиту своих прав и проиграв сражение, он гордо скрепил собственной кровью свои королевские убеждения? Ваше величество стоите перед необходимостью бороться, вы не можете капитулировать, вы должны воспротивиться насилию, хотя бы это и было сопряжено с опасностью для жизни». Чем долее я говорил в этом духе, тем более оживлялся король, тем более входил он в роль офицера, борющегося с оружием в руках за королевскую власть и отечество. Перед лицом внешней личной опасности он проявлял редкое и вполне естественное у него бесстрашие как на поле битвы, так и при покушениях на его жизнь; в минуты внешней опасности он держал себя так, что воодушевлял своим примером других. В нем нашел свое высшее воплощение идеальный тип прусского офицера, который при исполнении служебного долга безбоязненно и самоотверженно идет на верную смерть с одним словом «приказано». Когда же ему приходится действовать на свой страх, то он пуще смерти боится осуждения со стороны начальства и окружающих, так что боязнь получить выговор или выслушать порицание мешает ему принимать правильные решения и энергично осуществлять их. До встречи со мною король всю дорогу задавал себе вопрос, в состоянии ли он будет устоять перед критикой супруги и перед общественным мнением и удержаться на том пути, на который вступил со мною. В противовес этому, под влиянием нашего разговора в темном купе, он понял роль, которую ему при существующих обстоятельствах предстояло играть, главным образом с точки зрения офицера».

В том же духе Бисмарк пишет о короле и дальше. В итоге читатель остается со стойким ощущением, что монарх был человеком по-своему неплохим, но в основном болтался под ногами у «железного канцлера» и мешал ему плодотворно работать.

Нельзя сказать, что характеристика, которую Бисмарк давал своему королю, не имеет совсем ничего общего с реальностью. Выдающийся политик весьма точно подметил некоторые черты характера Вильгельма I: его офицерский менталитет, страх ответственности в критических ситуациях. Однако в общем картина получается довольно однобокой. Если бы прусский король действительно отличался столь слабым характером, Бисмарк не продержался бы на своем посту и года.

В первую очередь необходимо констатировать, что политические взгляды и программы короля и нового главы правительства были весьма близки между собой. Они оба считали, что для сохранения основ существующей системы необходимо идти на умеренные реформы и преобразования. Оба полагали, что лучше допустить небольшие уступки, чем потом иметь дело с революцией: следует идти на компромисс с умеренными силами и жестко подавлять радикалов. Оба выступали за сотрудничество с либеральным и национальным движением — только за сотрудничество на своих условиях, в рамках которого власть неизменно играла бы главенствующую роль. Оба стремились к независимости Пруссии на международной арене и считали необходимым для нее добиться доминирующего положения в Германии; оба справедливо рассматривали Австрию как главную преграду на этом пути. Оба использовали немецкую национальную идею, но в глубине души оставались равнодушны к ней: Пруссия была гораздо ближе их сердцу. Именно поэтому Вильгельм I и Бисмарк на протяжении четверти века составляли гармоничный, практически неразрывный тандем. Между ними не было серьезных, принципиальных разногласий; они видели перед собой одну и ту же стратегическую цель. Все их расхождения носили тактический характер: глава правительства зачастую проводил более энергичную, радикальную, часто нестандартную политику, чем хотел более осторожный монарх.

Второй важный момент заключался в том, что Вильгельм I вплоть до своей смерти был главной и по сути единственной опорой Бисмарка. В прусской, а затем и германской системе глава правительства назначался монархом и зависел только от него. Утраты доверия со стороны венценосца было достаточно для того, чтобы отправить в отставку сколь угодно популярного и влиятельного политика — «железному канцлеру» самому пришлось убедиться в этом на склоне своих лет. А в первые полтора года своего пребывания на посту министра-президента Бисмарк был настолько непопулярной фигурой, что оставить его на этой должности было со стороны монарха весьма смелым решением. Не только либеральная оппозиция ненавидела «бешеного юнкера» — у него было полно противников в рядах прусской элиты, при дворе, внутри самой династии. В таких условиях Вильгельм I проявил самостоятельность, упорство и дальновидность, поддержав главу правительства.

В литературе иногда можно также встретить представление о том, что назначение Бисмарка стало переломным моментом «конституционного кризиса». Стоило гениальному политику прийти к власти, как ситуация сразу начала улучшаться. Это не соответствует действительности: внутриполитический кризис продолжал усугубляться одновременно с нарастающими внешнеполитическими проблемами. Бисмарк оказался в весьма сложной ситуации: хотя королю не удалось навязать ему конкретную программу действий, было понятно, что свобода принятия решений у главы правительства сильно ограничена. Он не мог идти на серьезные уступки оппозиции, ведь твердость и неуступчивость была едва ли не главными условиями его назначения. Можно сказать, что между королем и министром существовал негласный договор: Бисмарк жестко отстаивает требования монарха и не идет на компромисс с либералами, а Вильгельм I поддерживает главу правительства, невзирая на давление, оказываемое на него со всех сторон. Выполнить эти условия оказалось нелегко обоим.

По сути именно эта исходная ситуация продиктовала всю логику дальнейшего политического курса Отто фон Бисмарка. Раз компромисс с оппозицией был исключен, выйти из внутриполитического пата можно было только за счет активной внешней политики. Поскольку в текущих условиях ни о каких «моральных завоеваниях» речи идти не могло, добиться успехов в германском вопросе можно было только благодаря прусской мощи — мощи экономической и мощи военной. Фактически именно об этом Бисмарк сказал в своем знаменитом выступлении про «железо и кровь». Король, разделяя взгляды своего первого министра, был настроен более оптимистично: он полагал, что, если проявить должную выдержку, противники рано или поздно вынуждены будут пойти на уступки. Что касается «германского вопроса», то с началом острой фазы внутреннего конфликта в Пруссии он отошел для Вильгельма I на второй план. Нужно также отметить, что Бисмарк был в этот период далеко не единственным советником короля: по-прежнему большую роль играли доверенные лица из числа армейской элиты во главе с Мантойфелем, придерживавшиеся куда более консервативных взглядов, чем глава правительства. В этой среде существовали даже планы государственного переворота, отмены конституции и возвращения к абсолютистскому правлению. Однако так далеко Вильгельм I был не готов пойти.

Успеху политики Бисмарка способствовали два объективных, не зависящих от него обстоятельства. Во-первых, внутри страны либеральная оппозиция не хотела разжигать огонь конфликта дальше определенного предела. О революции речь не шла, прогрессисты оставались строго в рамках закона. К моменту назначения Бисмарка нисходящая спираль конфликта уже практически дошла до того рубежа, дальше которого парламентарии были идти не готовы. Нижняя палата ландтага отказалась утверждать бюджет. Вильгельм I в ответ заявил, что тогда страна будет жить без бюджета. Бисмарк озвучил этот тезис и обосновал его. Ситуация стала патовой, противостояние перешло в позиционную стадию, где ни одна из сторон не готова была уступить. Однако этот «позиционный тупик» давал правительству некоторую передышку.

Во-вторых, ситуация на международной арене в общем благоприятствовала решению «германского вопроса». Сложившийся на Венском конгрессе «Европейский концерт» — система сотрудничества пяти великих держав во имя поддержания порядка и стабильности в системе — оказался парализован Крымской войной. Это открывало «окно возможностей» для масштабных территориально-политических изменений, немыслимых в 1820-е или 1840-е годы. Первой ласточкой перемен стала Итальянская война 1859 года и последовавшее за ней объединение Италии. Эти события наглядно показали новые возможности, открывшиеся в рамках «Крымской системы». Разумеется, для того чтобы добиться столь же впечатляющего результата, прусскому руководству было необходимо немалое искусство, смелость и энергия. Но у Бисмарка всего этого хватало.

Третьим слагаемым успеха являлась поддержка короля. Вильгельму I приходилось туго. Назначение Бисмарка вызвало очередной всплеск возмущения в прусском обществе. Некоторые рассматривали его как жест отчаяния, последнюю попытку монарха переломить ситуацию в свою пользу, за которой неизбежно последует поражение. В ближнем окружении короля тоже хватало недовольных. «Бедная мама, каким горьким станет для нее назначение ее смертельного врага!» — написал в своем дневнике 23 сентября кронпринц. Бисмарк и Аугуста были лично знакомы с весны 1848 года и с тех пор ненавидели друг друга. Вильгельм I в эти дни писал супруге практически извиняющимся тоном: «Я знаю, что ты будешь очень недовольна тем, что я выбрал Бисмарка <...> Прошу тебя спокойно переждать ближайшее время и, вернувшись сюда, подробно переговорить с Бисмарком, чтобы лично убедиться в том, что он совершенно правильно смотрит на вещи». Вражда первого министра и первой леди продолжалась до конца их дней.

Вскоре после назначения Бисмарка конфликт в семействе Гогенцоллернов достиг своего пика. Кронпринц в целом поддерживал военную реформу, однако возражал против сворачивания «Новой эры» и в конце 1861 года отправил отцу письмо, умоляя не отправлять в отставку либеральных министров. Назначение Бисмарка он также встретил в штыки. Во многом под влиянием своей супруги Фридрих Вильгельм весной 1863 года пригрозил отцу, что не будет молчать, если правительство станет нарушать конституцию. 5 июня кронпринц, приглашенный в Данциг для участия в церемонии спуска на воду очередного военного корабля, выступил перед городской элитой с речью. В ней он публично дистанцировался от политики прусского правительства и заявил, что сожалеет о расколе между властью и народом. В Берлине речь Фридриха Вильгельма произвела эффект разорвавшейся бомбы, в королевском дворце наследника престола обвиняли чуть ли не в государственной измене. Престарелый фельдмаршал Врангель потребовал предать кронпринца, как прусского генерала, военному суду. Эту идею поддержали Мантойфель и принц Карл. Разумеется, до ее воплощения в жизнь дело не дошло, однако Фридриху Вильгельму был отдан прямой приказ воздержаться от публичных выступлений. В ответ наследник престола демонстративно перестал принимать участие в заседаниях кабинета министров, несмотря на неоднократные приказы отца. Бисмарк в этой ситуации стремился сделать все возможное, чтобы не допустить разрастания конфликта, который мог серьезно подорвать авторитет династии.

По большому счету у Гогенцоллернов проблема «отцов и детей» была традиционной. Читателю, вероятно, известна история будущего Фридриха II, который решил сбежать от своего деспотичного отца, но был схвачен, посажен за решетку, отдан под суд и вынужден из окна своей камеры наблюдать за казнью соратника. Однако подобного рода конфликты пунктуально повторялись практически в каждом поколении. Так, Фридрих Вильгельм III был откровенно недоволен своим мечтательным и романтичным старшим сыном и порицал его либеральные увлечения. Между Вильгельмом I и кронпринцем Фридрихом Вильгельмом тоже вспыхнул давно зревший конфликт, вызванный разницей их политических убеждений. В 1863 году он достиг своего пика, но затем пошел на спад и уже никогда больше не становился столь острым.

1863 год в принципе оказался сложным. Нижняя палата ландтага раз за разом отправляла королю петиции, требуя немедленно отправить в отставку антиконституционное правительство. Бисмарк в ответ ужесточал цензуру в прессе и железной рукой чистил бюрократический аппарат от нелояльных чиновников. Эти меры отнюдь не способствовали популярности монарха, однако Вильгельм I неизменно поддерживал своего первого министра. Далеко не со всеми шагами главы правительства король был полностью согласен, но Бисмарку удавалось каждый раз настоять на своей правоте.

Еще более сложной оказалась ситуация на международной арене. В 1863 году в Царстве Польском началось масштабное восстание против русских властей. Подавить его быстро не удалось. Великобритания, Франция и Австрия потребовали от России сесть за стол переговоров с поляками. Казалось, времена Крымской войны возвращаются. Пруссия оказалась снова между двух огней на международной арене; кроме того, существовала опасность волнений среди поляков, живших на прусской территории. В Петербург был отправлен генерал-адъютант короля Густав фон Альвенслебен. В начале февраля он подписал с русскими соглашение о совместной борьбе с повстанцами.

Впоследствии много писали о том, что «конвенция Альвенслебена» была мастерским дипломатическим ходом, поскольку обеспечила Пруссии благожелательное отношение России в ходе войн 1860-х годов. Однако краткосрочные последствия ее заключения оказались скорее негативными. Во-первых, вновь возмутилась прусская общественность. Во-вторых, — и это было гораздо серьезнее — Лондон, Париж и Вена начали оказывать жесткое дипломатическое давление на Пруссию. Бисмарк понимал, что в случае большой европейской войны именно его страна первой окажется под ударом, и вертелся как уж на сковородке, пытаясь одновременно выхолостить только что заключенное соглашение и не испортить отношения с Петербургом. Конец этим не слишком удачным маневрам положило только подавление восстания.

Ситуация осложнялась еще и тем, что Вена начала очередное дипломатическое наступление в германском вопросе. Летом 1863 года австрийцы представили план реформы Германского союза, который предусматривал развитие интеграции и одновременно усиление австрийского влияния. 3 августа император Франц-Иосиф лично представил его Вильгельму I, отдыхавшему на австрийском курорте Гаштейн, и пригласил на съезд немецких князей во Франкфурте-на-Майне, где должен был обсуждаться этот план. Бисмарку стоило некоторого труда убедить короля игнорировать приглашение и тем самым сорвать работу съезда, а вместе с ней и замысел Вены. Однако немецкие князья, собравшиеся 18 августа во Франкфурте, отправили Вильгельму I новое приглашение, которое должен был вручить лично король Саксонии.

«Тридцать князей в роли приглашающей стороны и король в роли курьера — в такой ситуации ответить отказом невозможно!» — воскликнул прусский монарх. Между Вильгельмом I и Бисмарком состоялась бурная сцена, в ходе которой глава правительства пустил в ход угрозу подать в отставку — в первый, но далеко не в последний раз в своей карьере. Король уступил.

Эту историю, опять же, достаточно часто приводят в качестве доказательства того, что Вильгельм I плохо ориентировался в политических хитросплетениях и не мог совладать с собственными эмоциями. Но попробуем посмотреть на ситуацию глазами короля. Монарх по-прежнему рассчитывал на «моральные завоевания», в то время как глава правительства, по сути, предлагал ему добровольно уйти в изоляцию, сорвать интеграционный процесс и утратить остатки авторитета в глазах национального движения. Позиция Бисмарка была, безусловно, более дальновидной, однако и действия Вильгельма I диктовались отнюдь не только эмоциями, но и вполне рациональными соображениями.

Свет в конце тоннеля забрезжил только к концу 1863 года. В очередной раз обострился шлезвиг-гольштейнский вопрос — давняя головная боль европейской дипломатии. Шлезвиг и Гольштейн — два северогерманских герцогства, находившиеся на перешейке между Балтикой и Северным морем. Их законным правителем являлся датский король, однако они не были частью Дании. Кроме того, в середине XV века было установлено, что герцогства должны оставаться «навечно нераздельными». В таком статусе они спокойно дожили до начала XIX века. Однако ситуация, являвшаяся нормой в эпоху «составных государств», выглядела явным анахронизмом в век наций. Гольштейн и южная часть Шлезвига были населены преимущественно немцами, северный Шлезвиг — датчанами. По мере распространения в Европе национальной идеи ситуация в герцогствах становилась все более напряженной; в особенности это касалось Шлезвига, который националисты с обеих сторон считали «своим». Конфликт перешел в горячую стадию на фоне «Весны народов» 1848 года. Однако в рамках Венской системы международных отношений любой территориальный спор в Европе считался сферой ответственности европейских держав, настроенных на сохранение статус-кво. Только Пруссия поддерживала восставшее население герцогств, что привело к острому международному кризису. В итоге первый конфликт продолжался больше трех лет и закончился подписанием в 1852 году Лондонского протокола, который лишь заморозил проблему.

В 1863 году благодаря желанию датчан полностью включить Шлезвиг в состав своего национального государства борьба возобновилась с прежней силой. Принятие новой датской конституции вызвало сильное возмущение в германских государствах. Для прусского руководства это стало хорошим шансом встать во главе национального движения и добиться первого большого внешнеполитического успеха.

Однако в этой ситуации вновь возникли разногласия между Вильгельмом I и Бисмарком. Король, как и несколько месяцев назад, отстаивал решение, которое выглядело оптимальным в краткосрочной перспективе. Речь шла об отказе от Лондонского протокола под предлогом его нарушения Данией и поддержке популярной во всей Германии кандидатуры герцога Аугустенбургского в качестве претендента на престол Шлезвига и Гольштейна. Это, безусловно, значительно подняло бы авторитет прусского монарха как внутри страны, так и в других немецких княжествах. Но Бисмарк вновь просчитывал ситуацию на несколько шагов вперед. Он считал необходимым придерживаться Лондонского протокола, чтобы не дать другим великим державам повода для вмешательства в происходящее. Эта позиция была исключительно непопулярна в Берлине у самых разных политических сил — от либеральной общественности до ближайшего окружения монарха. Однако она позволяла разыграть шахматную партию таким образом, чтобы герцогства в конечном итоге не просто получили независимость от Дании, а попали под прусское влияние.

Более того, на основе соблюдения Лондонского протокола Бисмарк смог договориться с Веной о совместных действиях. В начале 1864 года ограниченный контингент австропрусских войск оккупировал Шлезвиг, а затем вторгся в Ютландию. Попытка урегулировать вопрос методами «Европейского концерта» — на конференции великих держав в Лондоне — провалилась из-за неуступчивости датчан. Когда перемирие, установленное на время конференции, завершилось, пруссаки и австрийцы возобновили наступление. В итоге 1 августа датчане вынуждены были подписать предварительный мир, попрощавшись и со Шлезвигом, и с Гольштейном. Все самое интересное, однако, только начиналось.

Вопрос о дальнейшей судьбе герцогств встал на повестку дня. Самым популярным у немецкой общественности решением по-прежнему было создание нового самостоятельного государства под скипетром герцога Аугустенбургского. При дворе за это выступали и Аугуста, и Фридрих Вильгельм, друживший с герцогом. Бисмарк не видел в таком решении никакой выгоды для Пруссии. Для приличия приняв герцога, глава правительства поставил ему такие условия признания его кандидатуры, которые фактически превращали Шлезвиг-Гольштейн в прусский протекторат. Герцог, уверенный в своей популярности и своих наследственных правах, с негодованием отверг предложенное.

Вильгельм I практически не вмешивался в ход боевых действий. Лишь когда прусское наступление на начальном этапе войны стало пробуксовывать, король потребовал прекратить позориться и показать всей Европе, что армия Гогенцоллернов достойна уважения. Во многом под давлением монарха 18 апреля был предпринят штурм датской укрепленной позиции у Дюппеля — один из самых знаменитых и кровавых эпизодов в целом довольно невыразительной кампании.

После окончания войны прусский король, изначально поддерживавший «аугустенбургское решение», начал постепенно дрейфовать в сторону предложенного Бисмарком варианта. С одной стороны, Вильгельм I признавал наличие у герцога законных прав на престол. С другой, ему нравилась мысль о присоединении к Пруссии новых территорий. В конце концов, большинство его предшественников — даже те из них, кто не обладал военными или политическими талантами — расширяли границы своего королевства. Для монархии Гогенцоллернов, самой маленькой из великих держав, территориальная экспансия всегда имела критически важное значение. Во многом поэтому

Вильгельм I, вопреки настоянию своей супруги и сына, согласился с проводимой Бисмарком политикой.

В августе 1865 года между победителями — Австрией и Пруссией — была заключена Гаштейнская конвенция, по условиям которой австрийцы брали на себя управление Гольштейном, а пруссаки — Шлезвигом. Стороны договаривались и в будущем тесно взаимодействовать в вопросе о дальнейшей судьбе герцогств. Одновременно Пруссия получила право аннексировать герцогство Лауэнбург — крошечное княжество на границе Гольштейна, которое датчане также были вынуждены уступить в 1864 году. Впервые за полвека прусская территория увеличилась, и это явно нравилось Вильгельму I. По словам Бисмарка, король постепенно входил во вкус территориальных приобретений.

Война 1864 года вызвала первые серьезные подвижки внутри Пруссии. Часть непримиримых противников Бисмарка из числа деятелей национального движения заколебалась. В конце концов, похоже, что этот «бешеный юнкер» все-таки выполняет обещания и делает что-то полезное для немецкого народа! Вечером 18 апреля, когда в столице были получены первые новости об успешном штурме Дюппеля, короля встретила овация толпы — впервые за долгое время. Значительная часть депутатов прусского парламента склонялась к компромиссу. Глава правительства был готов пойти на соглашение с ними и закончить наконец затянувшееся противостояние. Однако Вильгельм I оставался непреклонным. В этом имелась своя логика: если он не соглашался на компромисс в самый разгар кризиса, какой смысл идти на уступки сейчас, после достигнутых успехов? Непреклонность монарха поддерживали и некоторые его советники — к примеру, все тот же генерал Мантойфель.

Мантойфель стал одним из первых «политических генералов» в германской истории — представителей военной элиты, претендовавших на то, чтобы серьезным образом влиять на внутреннюю и внешнюю политику страны. Потом по его стопам — с разным успехом — пойдут Штош и Вальдерзее, Гинденбург и Людендорф. На этом пути они неизбежно сталкивались с политическим руководством государства. Вот и теперь выбранная Мантойфелем линия поведения приводила его к конфликту с Бисмарком, который совсем недавно был его союзником. Вильгельм I пытался, образно говоря, развести своих паладинов по разным углам. Однажды он заявил, что никогда не обсуждает с Мантойфелем политические вопросы, а с Бисмарком — военные.

Но даже чисто технически разделить две тесно связанные между собой сферы было непросто. В итоге победу одержал Бисмарк: в 1865 году Мантойфель был отправлен в Шлезвиг в качестве прусского наместника, удален от центров принятия решений и значимой роли в политике больше не играл.

Это был далеко не последний случай, когда королю пришлось выступать в роли арбитра в своем окружении. Прусская военно-политическая элита той эпохи отнюдь не была той когортой единомышленников, какой ее рисовала впоследствии официальная легенда. Внутри нее регулярно вспыхивали конфликты, и последнее слово в такой ситуации всегда оставалось за Вильгельмом I.

Гаштейнская конвенция 1865 года не разрешила австро-прусских противоречий. Надежда на то, что Берлину и Вене удастся полюбовно договориться о разделе сфер влияния в Центральной Европе, растаяла как дым в течение осенних месяцев. Уже зимой в обеих столицах начали постепенно готовиться к возможной войне. Взаимные претензии нарастали, как снежный ком. Они касались частных вопросов (вроде дальнейшей судьбы северных герцогств), однако сердцевиной конфликта была все та же проблема доминирования в Германии. Пруссия стремилась к гегемонии как минимум на пространстве к северу от реки Майн, австрийцы по-прежнему не были готовы согласиться на это.

28 февраля в Берлине состоялся коронный совет, на котором впервые подробно обсуждалось предстоящее столкновение. Главным сторонником войны был Бисмарк. С его точки зрения, победа над Австрией позволила бы одним взмахом меча разрубить сразу два гордиевых узла: германский вопрос и внутриполитический кризис в самой Пруссии. Вильгельм I занимал во многом противоположную позицию, считая необходимым поиск мирного решения проблемы. Однако и для короля речь шла не о том, чтобы избежать войны любой ценой. В итоге никакого конкретного решения принято не было, оба варианта дальнейшего развития ситуации оставались открытыми.

Решение о подготовке конфликта с Австрией было позднее одобрено Вильгельмом I лишь с большими сомнениями. Он и в дальнейшем последовательно озвучивал их на коронных советах. Даже 25 мая, когда армии обеих сторон уже были мобилизованы и конфликт казался неизбежным, Вильгельм I заявил своим соратникам, что главным для него остается вопрос о возможности сохранения мира. Фактически монарх тормозил военные приготовления, объективно снижая тем самым шансы на успех прусской армии.

Впоследствии, когда Немецкая война закончилась блестящей победой пруссаков, эта позиция Вильгельма I стала предметом скрытой или даже явной критики и насмешек историков. Прусский король вновь путался под ногами у Бисмарка, мешая ему осуществить свои гениальные планы. Но давайте попробуем на несколько минут избавиться от послезнания и мысленно перенестись в Берлин весны 1866 года.

Произведя эту нехитрую операцию, мы сразу же поймем, что война против Австрии была в высшей степени рискованным решением. Несмотря на отчаянные усилия Бисмарка, полностью обеспечить благоприятные для Пруссии условия ему не удалось. Он смог заключить союз с Италией и заручиться — на первых порах — нейтралитетом России и Франции. Однако все более или менее значимые государства Германского союза поддерживали Австрию. Не удалось Бисмарку опереться и на немецкое национальное движение. Его громкие инициативы вроде предложения созвать общегерманский парламент просто не воспринимались всерьез. Общественное мнение считало войну между двумя немецкими державами братоубийственной и проклинало ее зачинщиков, в первую очередь главу прусского правительства. Что касается позиции Франции, то не было никаких сомнений в том, что Наполеон III постарается при первом же удобном случае вмешаться в конфликт в качестве арбитра и навязать сторонам выгодные именно для него условия мирного урегулирования.

В этой ситуации пруссакам нужно было не просто победить, а нанести противнику быстрое и решительное поражение. Гарантий такого успеха не мог дать никто. Множество профессионалов и просто неглупых людей по всей Европе пророчили пруссакам поражение. Австрийская армия не только численно превосходила своего противника, но и считалась в качественном отношении второй в Европе (после французской). Пруссия не вела большую войну уже полвека с лишним, ее офицерский корпус кое-где насмешливо называли «теоретиками». И даже если быть фанатом игольчатых винтовок, знать о всех скрытых достоинствах прусской армии и всех недостатках австрийской, все равно невозможно было списать со счетов факторы риска и везения, характерный для любой войны. Некоторые военные историки до сих пор говорят о том, что если бы у австрийцев нашелся полководец чуть выше среднего уровня, пруссаков ждала бы серия чувствительных поражений.

Поэтому знать, что прусская армия достигнет быстрого и убедительного успеха, заранее было невозможно. Бисмарк не являлся гениальным провидцем. В 1866 году он рисковал по-крупному и прекрасно понимал это. Впоследствии он заявлял, что в случае поражения не собирался возвращаться с войны и просто погиб бы в самоубийственной атаке.

Планировал ли он сделать нечто подобное в действительности, мы не знаем. Однако совершить самоубийство и оставить другим разгребать последствия своих неудачных решений — такое могло стать выходом для министра. Но не для короля. У Вильгельма I было четкое представление о своей ответственности за судьбу Пруссии. Он был монархом, наследником своих предков, поколение за поколением кропотливо работавших над возвышением своей страны. Поэтому и груз ответственности давил на его плечи куда более тяжело, чем на плечи его первого министра.

Сюда следует добавить и давление, которое оказывали на короля противники войны: широкие круги общественности, иностранные дипломаты, представители деловых кругов, наконец, королева Аугуста. С такой позиции колебания Вильгельма I, его нежелание играть в военную лотерею становятся вполне понятными. Осуждать его за это вряд ли будет справедливо — скорее следует высоко оценить тот факт, что, несмотря на все колебания и сомнения, он все-таки согласился с доводами своих сподвижников и рискнул начать войну.

Здесь самое место выйти на сцену еще одному важному персонажу германской истории. Речь идет о Гельмуте фон Мольтке, который в описываемый период возглавил прусский генеральный штаб. Знакомство Вильгельма с Мольтке состоялось еще в 1820-е годы, когда молодой датский офицер только-только перешел на прусскую службу. Принц пренебрежительно назвал худощавого и молчаливого лейтенанта «не слишком удачным приобретением». В следующий раз судьба свела их в 1855 году, когда Мольтке был назначен адъютантом принца Фридриха Вильгельма. Кандидатуру предложил прусский король, и поэтому поначалу Вильгельм и Аугуста отнеслись к ней с большим недоверием. Однако в ходе собеседований Мольтке смог внушить супругам доверие, и назначение состоялось. В 1857 году Мольтке благодаря принцу Вильгельму стал сначала исполняющим обязанности шефа генерального штаба; год спустя последовало окончательное утверждение его на этой должности.

Особых политических амбиций у Мольтке не было, поэтому и в серьезные конфликты он ни с кем не вступал. Молчаливый генерал понемногу совершенствовал работу генерального штаба, не игравшего особенно значимой роли в системе армейских институтов, и составлял на всякий случай планы возможных кампаний. Постепенно его стали привлекать к совещаниям у регента, где обсуждались военные вопросы. Осенью 1861 года Мольтке находился в свите короля на больших маневрах, а затем принял участие в коронации в Кёнигсберге. Проявить себя шеф генерального штаба смог во время кампании против Дании в 1864 году. Теперь он участвовал во всех заседаниях коронного совета, касавшихся предстоящего австро-прусского конфликта. Мольтке симпатизировал австрийцам, однако считал неизбежным столкновение с ними за гегемонию в Германии. Раз решение воевать принято, полагал шеф генерального штаба, нужно исполнять его решительно и без колебаний. Постоянные метания из стороны в сторону — худшее, что только можно себе представить. В апреле 1866 года Мольтке буквально осыпал короля меморандумами, в которых подчеркивал необходимость срочно начать мобилизацию и приступить к развертыванию, если

Вильгельм I не хочет лишить свою армию шансов на победу.

Совместными усилиями Мольтке и Бисмарк смогли добиться успеха. В начале мая мобилизация прусской армии была проведена. Эшелон за эшелоном двинулись к границе Богемии. 2 июня Вильгельм I отдал распоряжение, в соответствии с которым все его приказы как главнокомандующего должны были передаваться в войска через шефа генерального штаба. Мольтке, таким образом, назначался главным военным советником короля. На практике это означало, что он становился фактическим главнокомандующим на фронте.

Говорят, что короля делает свита. Не менее справедливо высказывание о том, что главное качество хорошего руководителя — умение сформировать успешную команду. В этом смысле Вильгельм I был в высшей степени эффективным менеджером. Он сумел приблизить к себе и назначить на ответственные должности людей, которые смогли добиться ошеломляющих успехов и придать блеск его царствованию. Когда в 1866 году, после победоносного завершения войны с Австрией, возвращающиеся домой войска торжественно вступили в Берлин, позади короля скакали рядом три человека: Бисмарк, Мольтке и Роон. Именно эти трое сыграли ключевую роль в успехах минувшего десятилетия. Все они были ставленниками Вильгельма I, который продолжал поддерживать их, невзирая на шквал критики в их адрес. При этом королю хватило мудрости не мешать своим помощникам, не строить из себя великого полководца, политика и дипломата. И это, безусловно, было его достоинством.

30 июня 1866 г. главнокомандующий прусской армии со своим штабом покинул Берлин. Шесть железнодорожных эшелонов устремились в направлении Богемии. Вильгельм I и Мольтке задержались в столице, поскольку хотели дождаться развязки ситуации с ганноверской армией. Королевство Ганновер находилось в числе противников Пруссии, и его король во главе своих солдат попытался в самом начале войны прорваться на юг, на соединение с союзниками-баварцами. Небольшим силам прусской армии, не задействованным в операциях против Австрии, в конечном счете удалось окружить ганноверцев и вынудить к капитуляции.

Тем временем ситуация в Богемии развивалась благоприятным для пруссаков образом. Три армии начали концентрическое наступление вглубь вражеской территории и в приграничных сражениях нанесли серьезные потери противостоявшим им австрийским корпусам. Командующий австрийской Северной армией, фельдцейхмейстер Бенедек, не смог разбить прусские армии поодиночке. 2 июля его корпуса заняли сильную позицию на западном берегу реки Эльба, в районе городка Кёниггрец[4].

Днем раньше Вильгельм I прибыл вместе со свитой и штабом в город Гичин, в расположение 1-й прусской армии. На следующий день прусские дозоры нащупали позиции корпусов Бенедека. Мольтке решил атаковать противника силами всех трех армий с разных сторон: 1-я наносила удар с северо-запада по центру вражеской позиции, 2-я — с севера по правому флангу австрийцев, Эльбская — с запада по их левому флангу. В случае успеха этого замысла имелся шанс окружить и полностью уничтожить противника.

Проблема заключалась в том, что идеально скоординировать действия столь крупных масс войск было невозможно. Раскисшая из-за дождя почва затрудняла движение людей, лошадей и орудий. Поэтому, когда ранним утром 3 июля дивизии 1-й армии пошли в атаку на врага, две другие армии находились еще довольно далеко от поля боя.

Король лично наблюдал за наступлением своих войск. Около восьми часов утра он вместе с Мольтке и Бисмарком прибыл на высоту у деревушки Дуб рядом с большой дорогой Гичин — Кёниггрец. Под серым дождем прусская пехота пересекла долину речки Бистрица и атаковала фронт противника. Несмотря на превосходные качества своих игольчатых винтовок, огонь которых буквально выкашивал солдат противника, атакующие не смогли продвинуться далеко вперед. Слишком неравными были силы, слишком явственным превосходство австрийской артиллерии. Кровопролитный бой за рощицы на восточном берегу Бистрицы продолжался с переменным успехом несколько часов.

Спустя некоторое время король вместе со своими спутниками переместился на высоту Роскосберг, поближе к полю боя. Около полудня Вильгельм I начал заметно нервничать; он считал общую ситуацию критической и уже не выдерживал напряжения. В какой-то момент он поскакал навстречу отходившим солдатам, раненым или расстрелявшим все патроны, и крикнул им: «Сражайтесь, как подобает храбрым пруссакам!» Затем, по воспоминаниям очевидцев, король обратился к Мольтке: «Мы проигрываем сражение!» Шеф генерального штаба спокойно ответил: «Ваше

Величество выиграют сегодня не просто битву, а всю кампанию».

В бой на правом фланге уже вступили части Эльбской армии, однако они сражались на значительном удалении от своих товарищей и решающего влияния на происходящее не оказывали. Ситуация изменилась, когда около часа дня с Роскосберга заметили далеко на северо-востоке пороховой дым и массы наступающей пехоты. Это были передовые части 2-й армии под командованием кронпринца. Мольтке поздравил своего монарха с одержанной победой.

2-я армия нанесла удар по правому флангу Бенедека, с которого незадолго до этого была снята и отправлена на Бистрицу значительная часть австрийских соединений. В результате пруссаки быстро прорвались в тыл противника. Над Северной армией нависла угроза окружения. Сражение было выиграно.

1-я армия тоже бросила в бой свежие силы. Король и его свита поскакали вперед, за наступающими солдатами. Вильгельм I быстро перешел от уныния к эйфории. Он не обращал внимания на рвавшиеся вокруг австрийские снаряды. Бисмарку даже пришлось настоятельно потребовать от монарха выбрать более безопасное место и не подвергать свою жизнь опасности. Вскоре авангарды 1-й и 2-й армий встретились друг с другом; король и кронпринц торжественно обнялись, и Вильгельм I вручил своему сыну высший прусский военный орден «За заслуги». Ссора двухлетней давности была временно позабыта.

Пруссаки одержали победу, но окружить и полностью уничтожить противника им не удалось. Северная армия смогла отступить. Однако поражение привело к практически полной утрате ею боеспособности. Прусские армии начали наступление на Вену широким фронтом. А в штаб-квартире разгорелись новые ожесточенные споры о том, как следует вести себя дальше.

Вильгельм I, войдя во вкус, требовал нанести противнику решающее поражение. Король был не прочь пройти победным маршем по улицам Вены. Он считал, что только убедительная победа и соответствующий мирный договор могут обеспечить прусское доминирование в Германии. Иной точки зрения придерживался Бисмарк, полагавший, что унижать уже поверженного противника и тем самым превращать его в заклятого врага нет смысла, что политическая цель кампании уже достигнута и нужно поскорее заключить мир, пока в происходящее не вмешались Россия и Франция.

На склоне лет «железный канцлер» вспоминал, что у него были две большие проблемы: «Сначала заманить короля в Богемию, а затем выманить его оттуда». Отчасти это было так, но Бисмарк драматизировал ситуацию, изображая себя одиноким бойцом, противостоявшим королю и генералам. На самом деле скорее Вильгельм I оказался в этой ситуации в одиночестве (если не считать нескольких генералов). И кронпринц, и Мольтке, и даже Роон поддерживали главу правительства. Своей кульминации споры достигли 22–23 июля, и в итоге король был вынужден уступить. 26 июля в Никольсбурге был заключен прелиминарный мирный договор, который Вильгельм I в ярости назвал «постыдным». На самом деле все цели войны были достигнуты: Германский союз ликвидировался, Австрия фактически устранялась от всякого участия в германских делах и отказывалась от прав на Гольштейн, но не теряла ни пяди своей территории.

Компенсировать себя пруссаки собирались за счет своих противников из числа малых и средних германских княжеств. Здесь между королем и Бисмарком вновь обнаружились существенные разногласия. Вильгельм I считал невозможным прогнать с престола какую-либо из законных династий: князья могли лишиться части своей территории, но остаться на троне. Бисмарк же исповедовал принцип «все или ничего»: либо аннексировать княжество, либо «простить» его правителя и сделать таким образом своим союзником. Против аннексий выступали многие представители прусской консервативной элиты, включая королеву и кронпринца. Однако Бисмарк в конечном счете смог настоять на своем. Кургессен, Ганновер, Гессен-Нассау и Франкфурт-на-Майне вошли в состав Пруссии. Само собой разумеется, что ей же досталось яблоко раздора — Шлезвиг и Гольштейн. Территория и население королевства в результате увеличились примерно на четверть.

Победа на полях сражений позволила разрешить и внутриполитический кризис. Изначально значительная часть прусского общества была настроена резко против «братоубийственной войны». Однако, как это часто бывает, первые боевые успехи изменили настроение избирателей на прямо противоположное. 3 июля, в день сражения при Кёниггреце, в Пруссии состоялись выборы, по итогам которых консерваторы в нижней палате парламента смогли ощутимо потеснить либералов. Что было еще важнее, среди последних назревал раскол. Значительная часть деятелей национального движения была готова после достигнутого успеха поддержать Бисмарка. 3 сентября подавляющим большинством голосов нижняя палата одобрила индемнитет — освобождение правительства от ответственности за все годы безбюджетного правления. Вильгельм I здесь, как и на войне, требовал безоговорочной победы: правительству не в чем извиняться перед парламентом, поэтому ни о каком «освобождении от ответственности» речи быть не может. Бисмарку стоило немалых усилий убедить своего монарха пойти на компромисс и обращаться с депутатами не как с поверженными врагами, а как с будущими союзниками. «Конституционный конфликт» в Пруссии наконец-то завершился. В необходимости проведенной военной реформы не сомневался уже никто.

В 1867 году плоды победы над Австрией были закреплены окончательно. На карте Европы появилось новое государственное образование — Северогерманский Союз, включивший в себя все немецкие государства к северу от реки Майн. Помимо Австрии, из числа членов бывшего Германского союза в его состав не вошли только Бавария, Вюртемберг, Баден и южная половина Гессена. Фактически Северогерманский Союз представлял собой федерацию, доминирующую роль в которой играла Пруссия. Прусский король по умолчанию стал президентом Союза, глава прусского правительства — союзным канцлером. Был у Северогерманского Союза и свой единый парламент — рейхстаг, избираемый общенародным голосованием.

Новой федерации, однако, не была суждена долгая жизнь. И главным «виновником» этого являлся ее создатель — Отто фон Бисмарк. Историки до сих пор спорят о том, следовал ли «железный канцлер» изначальному четкому плану по объединению Германии или просто использовал подвернувшиеся возможности, не пытаясь торопить события.

Как бы то ни было, в начале 1870 года Бисмарк с радостью ухватился за предложение испанского правительства пригласить на трон в Мадриде дальнего родственника прусского короля, принца Леопольда фон Гогенцоллерн-Зигмаринген. Принц был сыном того самого князя Карла Антона, который десятью годами раньше возглавлял прусское правительство. Бисмарк прекрасно представлял, что избрание на испанский престол человека с фамилией Гогенцоллерн вызовет взрыв возмущения в Париже. Во Франции после Немецкой войны с беспокойством следили за усилением Пруссии, а в результате Люксембургского кризиса 1867 года отношения двух стран серьезно ухудшились. Не было сомнений, что «испанская авантюра» может привести к серьезному конфликту Берлина и Парижа.

Вильгельм I прекрасно понимал это. Он не хотел никаких новых потрясений, и в марте 1870 года на правах главы династии категорически запретил принцу Леопольду принимать испанское предложение. Однако преодолевать сопротивление монарха Бисмарку было уже не впервой. Постепенно он смог убедить короля в том, что было бы просто глупо упустить шанс повысить престиж династии Гогенцоллернов в Европе. В конце апреля Вильгельм I неохотно дал свое согласие. Принятие принцем приглашения на испанский престол должно было состояться в обстановке строгой секретности, чтобы поставить французов перед свершившимся фактом.

Однако утаить шило в мешке не удалось. 2 июля «испанская бомба» взорвалась. Как и предсказывал Вильгельм I, реакция французских властей и общественного мнения оказалась весьма бурной. С высоких трибун в Париже заявляли, что не допустят окружения страны Гогенцоллернами и готовы ради этого воевать. Французская дипломатия немедленно начала предпринимать активные усилия для того, чтобы нанести пруссакам дипломатическое поражение или вынудить их начать войну.

Поскольку официальная позиция Берлина заключалась в том, что проблема испанского трона — дело чисто семейное, а не государственное, своей мишенью французские дипломаты избрали лично Вильгельма I. Это было удачное решение: король, как и всегда в разгар лета, отправился на курорт — на сей раз в городок Эмс неподалеку от Кобленца. Бисмарка рядом с ним не было, и французский посол Бенедетти без особого труда смог убедить Вильгельма I в необходимости отозвать кандидатуру принца Леопольда. Впрочем, долго убеждать короля и не требовалось — он с самого начала был против всей затеи и совершенно не хотел никаких конфликтов. Поэтому Вильгельм I принял самое деятельное участие в урегулировании кризиса. 11 июля принц снял свою кандидатуру. Казалось, инцидент исчерпан; дипломатия Бисмарка потерпела ощутимое поражение.

Однако французы не успокоились на достигнутом и решили идти до конца. Министр иностранных дел Франции герцог Грамон хотел сделать свою победу еще более полной, унизив Пруссию. 13 июля Бенедетти вновь встретился с Вильгельмом I и сообщил королю: его правительство требует от Гогенцоллернов публичных обязательств никогда больше не претендовать на испанский престол. Это было уже слишком, но раздраженный монарх все еще пытался уладить дело миром. Французскому послу он сообщил, что готов продолжить переговоры в Берлине.

Дальнейшая история слишком хорошо известна для того, чтобы рассказывать ее подробно[5]. Телеграмма о встрече короля с французским послом ушла из Эмса в Берлин, где Бисмарк искалечил ее практически до неузнаваемости, придал оскорбительный для французов вид и отправил в прессу. В Париже только того и ждали. Когда Вильгельм I прибыл в столицу, он уже оказался не в состоянии на что-либо повлиять. Ввиду французской мобилизации король издал приказ о мобилизации северогерманской армии. 19 июля Франция официально объявила Северогерманскому Союзу войну. В результате Пруссия не только выглядела жертвой агрессии в глазах всей Европы, но и могла претендовать на помощь южногерманских монархий, связанных с ней союзными договорами.

В отличие от схватки с Австрией, война против «наследственного врага» была достаточно популярной в немецком обществе. Это развеяло последние сомнения Вильгельма I. Австрийский журналист Генрих Поллак, оказавшийся в те июльские дни в Берлине, вспоминал: «Перед королевским дворцом стояли сотни людей, смотревших на <...> окно рабочей комнаты короля и громко ликовавших каждый раз, когда старый монарх появлялся в нем или хотя бы тень свидетельствовала о его присутствии». Сам Вильгельм I, впрочем, не был охвачен всеобщим энтузиазмом, восторги толпы даже несколько раздражали его. «Если бы одно ликование решало дело, тогда мы были бы в безопасности; но так не бывает», — заявил он Аугусте.

Как и в 1866 году, Вильгельм I лично отправился на театр военных действий в качестве главнокомандующего. Как и в тот раз, при нем находились Бисмарк и Мольтке, державший в своих руках реальные нити управления армией. Кроме того, прусского короля сопровождала огромная свита, включавшая в себя правителей малых и средних немецких княжеств; штаб-квартиру пришлось из-за этого разделить на две половины. На фронт король вместе со своими паладинами отправился 31 июля, когда мобилизация и развертывание были близки к завершению. 2 августа Вильгельм I прибыл в Майнц.

4-6 августа немцы одержали свои первые победы в приграничных сражениях. Три германские армии двинулись на запад, французы отступали, постоянно меняя свои планы. Основная часть французской действующей армии сосредоточилась под командованием маршала Базена в районе Меца; после долгих по меркам военного времени колебаний французским командованием было принято решение отступать к Вердену. 14 августа к Мецу подошли немецкие авангарды. Король со своей свитой к тому времени уже догнал действующую армию и мог непосредственно вмешиваться в происходящее. Впрочем, пока что он этого не делал, мудро предоставив Мольтке действовать по собственному усмотрению.

План шефа генерального штаба заключался в том, чтобы переправиться через реку Мозель к югу от Меца, а затем, повернув на северо-запад, отрезать Базену путь к отступлению. Этот замысел и был реализован: 16 и 18 августа западнее Меца состоялись два крупных сражения. В результате Базен не смог прорваться на запад и был блокирован в Меце.

18 августа король и его свита наблюдали за ходом сражения при Гравелотте с высоты возле деревни Флавиньи позади правого крыла германской армии. По изначальному плану Мольтке, позиция французов должна была быть одновременно атакована правым крылом по фронту и левым крылом с северного фланга. Однако все пошло не так. Правое крыло немецкой армии атаковало сильную позицию противника, не дожидаясь, когда левое крыло охватит врага. Поскольку изначально немцы недооценили протяженность неприятельского фронта, обходной маневр занял больше времени, чем планировалось. В результате три прусских корпуса на протяжении нескольких часов истекали кровью перед линиями французских окопов. Наблюдавший это король, как и при Кёниггреце, начал терять терпение. «Почему они не продвигаются вперед?» — нервно спросил Вильгельм I у Мольтке. «Они героически сражаются за Ваше Величество!» — ответил шеф генерального штаба. «Это я и так знаю», — буркнул монарх. В какой-то момент среди прусских солдат на передовой возникла паника, и ручейки бойцов потекли в тыл. Снаряды французских пушек долетали до высоты, на которой находился король.

Все это, понятное дело, не добавляло монарху оптимизма. И когда в семь часов вечера к полю боя подошел свежий армейский корпус, Вильгельм I немедленно распорядился бросить его в атаку. Мольтке категорически возражал, однако король — редчайший случай — не прислушался к своему паладину. Атака, как и предсказывал шеф генерального штаба, оказалась полностью бессмысленной. Исход сражения решил обходной маневр левого крыла, который к наступлению темноты все-таки увенчался успехом.

После завершения операции в районе Меца король снова отошел на второй план и не пытался вмешиваться в непосредственное руководство операциями. Две недели спустя французская армия Мак-Магона, двигавшаяся на выручку Базену вдоль северо-восточной границы Франции, попала в расставленный немцами капкан[6]. 1 сентября четыре французских корпуса, при которых находился сам император Наполеон III, оказались окружены в районе крепости Седан. Прусский король наблюдал за происходящим с высоты, расположенной на противоположном берегу Маас. После нескольких часов ожесточенного боя французское командование признало свое положение безнадежным. Над Седаном взвился белый флаг, из крепости прибыл парламентер с личным письмом французского императора к прусскому королю. Наполеон III заявлял, что вручает противнику свою шпагу и просит проявить великодушие.

Однако Бисмарк не хотел ничего знать ни о каком великодушии. Он не допустил личной встречи двух монархов, о которой просил Наполеон III. «Железный канцлер» не понаслышке знал, что его король бывает падок на громкие слова и апелляции к рыцарским чувствам. Поэтому все переговоры о капитуляции окруженной группировки он вел сам вместе с Мольтке. Лишь после того, как утром 2 сентября армия Мак-Магона сдалась на немецких условиях, Наполеону III было позволено засвидетельствовать свое почтение прусскому королю. Император выразил восхищение эффективностью германской артиллерии, дисциплиной солдат и полководческим талантом Мольтке, но тут же заявил, что, будучи пленным, не может вести переговоры о мире. После этого Наполеон III с почетным эскортом укатил в замок Вильгельмсхёе, где оставался до конца войны.

В полдень 2 сентября Вильгельм I, собрав вокруг себя свиту и представителей командования — в общей сложности около двухсот человек, — торжественно заявил: «Вы можете представить себе величие исторического события, свидетелями которого мы стали». В то же время король напомнил, что война еще не окончена. Многие присутствующие молчаливо сочли это проявлением обычного монаршего пессимизма. В конце концов, половина французской армии взята в плен, а вторая половина блокирована в Меце без надежды на спасение — осталось только продиктовать мир! Но дальнейшие события показали, что Вильгельм I оказался прав. «Подождите, война только началась по-настоящему», — заявил король после Седана в узком кругу.

4 сентября в Париже произошла революция. Новое республиканское правительство категорически отказалось идти на какие-либо территориальные уступки немцам. Между тем в Германии уже стал популярен лозунг возвращения некогда отторгнутых французами у Священной Римской империи германской нации провинций Эльзаса и Лотарингии. Прусский король всем сердцем поддерживал это требование, обосновывая его необходимостью «наконец оградить Германию от постоянного стремления Франции вторгаться в Германию».

Война продолжилась. Во второй половине сентября немцы блокировали Париж. Королевская штаб-квартира разместилась в Версале. Сам монарх поселился не в знаменитом дворце (там устроили госпиталь), а в здании префектуры. Надежды на быстрое окончание кампании не оправдались. Ситуация стала патовой: немецкая армия была прикована к Мецу и Парижу, в то время как на юге Франции республиканские власти спешно формировали новые армейские корпуса.

По мере затягивания войны настроение в Версале ухудшалось. Вильгельм I видел ситуацию во все более мрачном свете. Он подозревал, что его собственные генералы сознательно обманывают его или недооценивают масштаб угрозы. Он тщательно и придирчиво изучал проекты приказов и метко указывал на их слабые места. Впрочем, в итоге монарх все равно соглашался с Мольтке. Как говорил впоследствии шеф генерального штаба, для того, чтобы сломить сопротивление Вильгельма I, достаточно было просто попросить его взять на себя ответственность за отданные приказы. Этот груз раз за разом оказывался монарху не по плечу. В этом можно видеть как определенную слабость характера, так и трезвую оценку собственных полководческих способностей.

В конечном счете король пошел на беспрецедентный шаг. 25 ноября он вызвал к себе флигель-адъютанта подполковника Альфреда фон Вальдерзее и заявил ему следующее: ««Сейчас решающий момент кампании. Французская Луарская армия очень усилилась. Я всегда это предвидел, однако господа всегда знают все лучше меня и утверждают, что война подошла к концу. <...> Если принц Фридрих Карл окажется разбит, мы вынуждены будем снять блокаду Парижа, и кампания будет проиграна. <...> Вы останетесь с принцем, пока кризис не минует. Докладывайте мне ежедневно». Принц Фридрих Карл (племянник короля) в этот момент двигался с тремя корпусами немецкой 2-й армии в направлении Орлеана.

Вильгельм I фактически открыто заявлял о своем недоверии к военному руководству и отправлял в ключевую точку фронта личного представителя. Больших последствий данный шаг не имел в первую очередь потому, что в конце ноября — начале декабря принц Фридрих Карл все-таки смог нанести Луарской армии решающее поражение. Однако в это время серьезный конфликт начался уже в самом Версале; его главными действующими лицами являлись Мольтке и Бисмарк.

Внешним поводом для этого конфликта стал вопрос об обстреле Парижа. Когда стало ясно, что французская столица может продержаться довольно долго, Бисмарк стал настаивать на ее бомбардировке из тяжелых орудий. Канцлер опасался, что если быстро не закончить войну, в нее могут влезть со своим посредничеством другие великие державы. Мольтке же утверждал, что снабжение немецкой армии и так весьма проблематично, а доставка большого числа тяжелых орудий и боеприпасов к ним станет непосильной нагрузкой для растянутых коммуникаций. С точки зрения шефа генерального штаба, нужно просто терпеливо дождаться, когда голод во французской столице станет нестерпимым. На стороне Бисмарка оказались Роон и немецкая общественность; на стороне Мольтке — кронпринц, командовавший 3-й армией под Парижем.

Однако вопрос обстрела был только одной составляющей конфликта. Разногласия двух паладинов касались и стратегии в целом. Бисмарк считал необходимым закончить войну как можно скорее, Мольтке был готов сражаться до полного разгрома «наследственного врага». Из этих разногласий в конечном счете логически вытекал вопрос о том, кто на войне главный: политическое или военное руководство. Бисмарк считал, что война — это средство достижения политических целей. Мольтке был в целом согласен с этим, но полагал, что политики не должны вмешиваться в военные операции: пока противник не разгромлен, последнее слово остается за генералами. «Политические соображения, — писал он, — могут быть учтены лишь в том случае, если не требуют ничего недопустимого или невозможного с военной точки зрения». В итоге генеральный штаб даже установил вокруг канцлера своего рода информационную блокаду, перестав снабжать его новостями о происходящем на фронте.

Единственным арбитром в этом конфликте политического и военного руководства мог быть Вильгельм I.

Король, как и Бисмарк, хотел побыстрее закончить войну. 28 ноября он потребовал от Мольтке ускорить подготовку к обстрелу. В начале января первые немецкие снаряды наконец упали на французскую столицу. Если это и улучшило настроение Вильгельма I, то ненадолго. «Он снова мрачно смотрит в будущее, и нам приходится ободрять его и придавать ему мужества», — записал в своем дневнике его единственный сын. Хуже того — королю явно не хватало дипломатического искусства, чтобы примирить своих паладинов. Конфликт между Бисмарком и Мольтке продолжал набирать обороты. И все же Вильгельму I пришлось в конце концов сказать свое веское слово.

25 января 1871 года увидели свет два королевских приказа. Шефу генерального штаба предписывалось воздерживаться от вмешательства в политические дела и подробно информировать канцлера о ходе военных операций. Это была явная победа Бисмарка, и Мольтке некоторое время подумывал о том, чтобы подать в отставку. В конечном счете он отправил королю пространный меморандум, в котором заявлял, что если канцлер намерен вмешиваться в военные вопросы, то он со своей стороны готов передать ему всю ответственность за ведение операций. Послание осталось без ответа; 28 января было подписано перемирие, фактически завершившее войну и сделавшее спор беспредметным.

26 февраля стороны подписали предварительный мирный договор. Франция лишалась Эльзаса и Лотарингии и должна была выплатить гигантскую по меркам того времени контрибуцию. Под Парижем немцы устроили грандиозный военный парад. 7 марта Вильгельм I со своей свитой навсегда покинул Версаль. 17 марта он вернулся в свою столицу.

К тому моменту он был уже обладателем нового титула. Еще осенью Бисмарк начал переговоры с правительствами южногерманских государств об их вступлении в Северогерманский Союз. Во второй половине ноября соответствующие договоры были подписаны. Но один из ключевых вопросов по-прежнему заключался в том, какое название будет носить расширенная федерация и какой титул достанется ее главе?

Многим с самого начала казалось само собой разумеющимся, что немецкое национальное государство должно носить имя империи — в память о почившей в 1806 году Священной Римской империи германской нации. И править ею, соответственно, должен император. Больше всего противился такой идее, как ни странно, первый и единственный кандидат на этот пост. Как и многие люди, Вильгельм I в старости стал еще более консервативен и не склонен к переменам. Мысль о том, чтобы променять старый добрый прусский королевский титул на новый императорский, ему категорически не нравилась. Он видел в этом угрозу «растворения Пруссии в Германии», которой удалось избежать в 1848 году. И кронпринц, и Бисмарк пустили в ход все аргументы для того, чтобы уговорить строптивого монарха; однако это долго не удавалось. Только в ноябре короля удалось наконец уломать; и все же супруге в Берлин он писал, что никогда не будет испытывать радость от своего нового титула.

Тем временем события шли своим чередом. В конце ноября Бисмарк провел тайные переговоры с чудаковатым баварским королем Людвигом II, отчаянно нуждавшимся в деньгах для реализации своих архитектурных фантазий. В обмен на нескромную сумму монарх согласился подписать письмо, в котором от имени всех немецких князей призывал Вильгельма I принять императорский титул. Послание из Мюнхена было получено в Версале 3 декабря, а неделю спустя резолюцию с аналогичной просьбой принял северогерманский парламент. Для Бисмарка было принципиально важно, чтобы это случилось уже после того, как свое согласие дадут немецкие монархи: источником власти в новой империи должны были стать князья, а не народ.

18 декабря делегация из 30 депутатов рейхстага прибыла в Версаль. Вильгельм I милостиво принял ее и дал свое согласие на императорский титул. Казалось, Бисмарк и кронпринц могли вздохнуть с облегчением. Но король не прекратил сопротивление, а всего лишь отошел на новую линию обороны. Если уж становиться императором, то настоящим, полновластным — императором Германии. Между тем всеми заинтересованными сторонами был согласован другой титул — «германский император». Современному читателю разница между этими словосочетаниями может показаться несущественной или даже несуществующей, но Вильгельм I устроил вокруг вопроса о титуле настоящую драму.

17 января, накануне церемонии торжественного провозглашения империи, между монархом и канцлером состоялась очередная бурная сцена. Разговор на повышенных тонах продолжался три часа. «Эти императорские роды оказались тяжелыми, — раздраженно писал Бисмарк жене. — В такие времена короли высказывают странные капризы, как это бывает у женщин перед тем, как они производят на свет то, что уже не в силах удержать в себе. Будучи в роли акушера, я неоднократно испытывал сильное желание превратиться в бомбу и взорваться, чтобы все здание рухнуло». Вильгельм I, в свою очередь, в конце спора разрыдался и заявил, что будет считать завтрашний день самым несчастливым в своей жизни. Опять же, такая буря эмоций может показаться нам удивительной. Но не стоит забывать, что речь в данном случае шла о пожилых людях с не самым крепким здоровьем, нервы которых были буквально истерзаны событиями предшествующих месяцев.

Торжественная церемония, состоявшаяся в Версальском дворце 18 января, проходила в итоге в ледяной во всех смыслах атмосфере. За длинной и скучной проповедью пастора Рогге последовало короткое обращение Вильгельма I к немецким князьям, а затем Бисмарк бесцветным голосом зачитал прокламацию о создании империи. Следующим на очереди был зять прусского короля, великий герцог Баденский, которому предстояло произнести здравницу в честь императора. Вот только императора Германии или германского императора? Великий герцог изящно обошел этот коварный риф, воскликнув: «Да здравствует Его императорское и королевское Величество, император Вильгельм!» Затем главный герой торжества принимал поздравления и благодарил своих соратников. Пройдя мимо Бисмарка, как мимо предмета интерьера, он крепко пожал руку Мольтке.

Началась новая эпоха германской истории — и последний период жизни Вильгельма I.

...В Германии начала XIX века была популярна красивая легенда. Будто бы средневековый император Фридрих Барбаросса не умер, а просто уснул глубоким сном. Так он и спит много веков в пещере, в толще немецкой горы Киффхойзер, а его рыжая борода продолжает расти. Но настанет день, император проснется и вновь сделает Германию единой и могучей.

В конце XIX века на склоне горы Киффхойзер появился грандиозный монумент. Башня средневекового замка высится над долиной. А из ее ворот, как из горной пещеры, выезжает на коне император.

Вот только император этот — не Барбаросса. Его борода была белой, как снег, и поэтому почитатели прозвали его Барбабланка. Именно он объединил Германию и привел ее к новому величию. Этот император — Вильгельм I Гогенцоллерн.

Его внук, последний германский император Вильгельм II, всеми силами стремился представить своего деда главным архитектором единого государства. Вильгельма I официально называли Великим. Этот эпитет не прижился — из числа Гогенцоллернов «Великими» остались в конечном счете только курфюрст Фридрих Вильгельм и король Фридрих II.

Однако авторитет и популярность Вильгельма I в Германской империи были огромны. Седовласый старец с благородной внешностью и солдатским характером, простой в быту и приятный в общении, император идеально подходил на роль мудрого и уважаемого патриарха. Из числа политических противников только социал-демократы позволяли себе открыто нападать на монарха — все остальные, вне зависимости от своих взглядов, относились к нему с подчеркнутым уважением. Если Бисмарк был всегда в гуще политических баталий, то Вильгельм I с царственным спокойствием стоял над ними. Он был фигурой, воплощавшей единство новой империи, интегрирующей разные регионы в единое целое.

День рождения императора — 22 марта — был в новой империи практически главным государственным праздником. Этому в немалой степени способствовал тот факт, что тяжелая и кровопролитная по меркам второй половины XIX века Франк-германская война завершилась как раз в феврале. День рождения Вильгельма I стал в результате для многих немцев своеобразным «днем победы».

Конституция новой Германской империи, принятая весной 1871 года, по сути своей являлась слегка переработанной конституцией Северогерманского Союза. Бисмарк, писавший текст этого документа, обеспечил императору господствующее положение в системе институтов власти. Новое государство являлось федерацией и формально представляло собой союз трех десятков немецких княжеств и вольных городов. Именно монарх назначал канцлера и полностью контролировал исполнительную власть. Через прусскую делегацию в бундесрате (органе, представлявшем интересы немецких государств, вошедших в состав империи) он участвовал в законотворческом процессе. Кроме того, император в военное и в мирное время являлся главнокомандующим вооруженными силами. Императорский двор был важным неформальным центром власти. Естественно, что император оставался одновременно и прусским королем — главой самой крупной из «земель» новой федерации. В 1875 году он издал указ, который запрещал министрам даже разрабатывать законопроекты без согласования с монархом. Излишне говорить и о том, что король по-прежнему являлся светским главой прусской церковной организации. Все это открывало перед монархом широкие возможности, которыми впоследствии воспользовался Вильгельм II, отправивший в отставку Бисмарка и заявивший о желании править страной самостоятельно.

Вильгельм I не предпринимал подобных попыток. Он доверял государственному искусству Бисмарка и не представлял себе другого человека на посту главы правительства. Отношения монарха и его министра постепенно приобрели характер не только чисто делового сотрудничества, но и личной дружбы. В глазах многих современников, а особенно потомков, фигура императора оказалась в тени «железного канцлера». Вильгельму I приписывают весьма характерное высказывание: «Нелегко быть императором при Бисмарке». В семейном кругу король однажды пожаловался, что канцлер совершенно не выносит возражений и с ним все труднее вести конструктивный диалог. А кронпринц как-то в сердцах написал своей британское теще: «В действительности императором у нас является Бисмарк».

Сильная позиция Бисмарка не означала, что император полностью устранился от текущих политических вопросов и оставался чисто декоративной фигурой. Он весьма серьезно относился к своим монаршим обязанностям. С Бисмарком у Вильгельма I по-прежнему оставались значительные разногласия по отдельным вопросам, и «железному канцлеру» не раз приходилось пускать в ход свое «абсолютное оружие» — угрозу уйти в отставку. В этом случае монарх неизменно уступал. Еще в 1869 году Вильгельм I писал Бисмарку по поводу очередного прошения об отставке: «Как Вы могли даже подумать о том, что я могу согласиться с этой мыслью?! Самое большое мое счастье — жить одновременно с Вами и находиться с Вами в прочном согласии <...> Ваше имя стоит в прусской истории выше имени любого другого прусского государственного деятеля. И такого человека я должен отправить в отставку? Никогда!» В 1877 году в той же ситуации император задал риторический вопрос: «Вы предлагаете мне опозориться на старости лет?!»

При дворе по-прежнему существовала достаточно мощная группировка, находившаяся в оппозиции Бисмарку. Неизменной главой этой группировки была королева, а с 1871 года императрица Аугуста. Она осуждала политику «железного канцлера» в целом и практически каждый конкретный шаг в частности. В своих воспоминаниях Бисмарк язвительно писал: «Многолетний опыт постепенно научил меня почти безошибочно определять, когда император оспаривал предложения, которые я считал логически необходимыми, руководствуясь собственным суждением, а когда — желанием поддержать семейный мир. В первом случае я, как правило, мог рассчитывать на соглашение, для этого нужно было только выждать, пока ясный ум государя освоится с вопросом. Иногда он ссылался на министров. В таких случаях обсуждение между мной и Его Величеством всегда оставалось деловым. Иначе было, когда причина королевского противодействия мнениям министра заключалась в предварительном обсуждении, вызванном Ее Величеством за завтраком и закончившимся определенным обещанием. <...> Когда Его Величество возражал мне не по собственным убеждениям, а только подчиняясь женскому влиянию, то я мог узнать это из того, что его доводы были неделовыми и нелогичными». Разумеется, «железный канцлер» сгущал краски. В конце концов, «придворная оппозиция» так и не смогла одержать над ним верх ни в одном серьезном вопросе.

Тем более не следует представлять дело так, что в окружении императора были лишь противники Бисмарка. Ему удалось вполне успешно сотрудничать с такими влиятельными фигурами, как глава военного кабинета Вильгельма I генерал Альбедилль, генерал-адъютант императора граф Лендорф или обергоф-маршал граф Перпонхер. Хорошие отношения у Бисмарка сложились и с Карлом фон Вильмовски — шефом гражданского кабинета монарха. Тайный гражданский кабинет играл роль личной канцелярии императора, через которую проходила вся его деловая переписка, а его шеф являлся одним из ближайших советников Вильгельма I.

Как и прежде, монарх активнее всего участвовал в обсуждении проблем, входивших в непосредственный круг его интересов. На первом месте среди них находились, разумеется, вооруженные силы. Ярким примером может служить история военного законопроекта, разработанного в начале 1870-х годов. Законопроект закреплял существующую прусскую систему для всей империи. В первом его параграфе устанавливался размер армии мирного времени, причем на неограниченный срок. Это вызвало нарекания парламентского большинства, поскольку фактически лишало рейхстаг возможности влиять на размер военных расходов. Учитывая, что последние составляли львиную долю расходной части имперского бюджета, само бюджетное право — один из важнейших инструментов в руках парламента — оказывалось в значительной степени выхолощено.

Законопроект был внесен на рассмотрение рейхстага в начале 1874 года, и вокруг него тут же развернулись бурные дебаты. Временами казалось, что история повторяется, и прусский «конституционный конфликт» вновь стоит у порога. Вильгельм I считал военный законопроект своим детищем, придавал ему большое значение и внимательно следил за его судьбой. В своей новогодней речи, обращенной к военной верхушке, император заявил, что придает большое значение принятию закона и не отступит на этом пути. Либералы, составлявшие большинство в рейхстаге, требовали отмены первого параграфа и ежегодного утверждения военных расходов. Звучали также требования сокращения численности армии либо срока службы. Неудивительно, что ситуация довольно быстро зашла в тупик. 22 марта, в свой день рождения, император заявил пришедшим поздравлять его генералам: «Я не могу умолчать о том, что над армией, по всей видимости, нависает угроза кризиса. То, к чему я стремился в течение четырёх лет, то, чего я достиг, было вознаграждено сверх ожидания большими успехами армии и моих союзников, и это чувство даёт мне мужество и выдержку теперь, потому что не ради войны, но ради обеспечения европейского мира я настаиваю на испытанном».

Однако на дворе был не 1862 год; желания развязывать масштабный конфликт ни у кого не возникало. Исключением мог считаться разве что сам император. Поэтому Бисмарку пришлось потрудиться для того, чтобы провести в жизнь выгодный ему и устроивший всех компромисс: срок действия закона определялся в семь лет. 26 апреля император Вильгельм I произнёс тронную речь, в которой сообщил о принятии военного закона и выразил надежду, «что равномерное утверждение военного бюджета и прогрессивное развитие конституционной жизни внушат рейхстагу убеждение, что обеспечение неослабного равномерного увеличения национальных вооружённых сил и разработка законодательной отмены ежегодных прений по поводу бюджета необходимы, чтобы обеспечить немецкой армии соответствующую её значению прочность оформления». Император демонстративно подчеркивал, что достигнутый компромисс не слишком устраивает его. Однако дело было уже сделано.

Еще одной сферой, в которой Вильгельм I упорно отстаивал свое мнение, являлись кадровые вопросы. Император привык полагаться на старых проверенных людей. Кроме того, он с большой неохотой освобождал от занимаемых постов тех, кому искренне симпатизировал. С одной стороны, это было выгодно Бисмарку, который чувствовал себя защищенным. С другой — делало сложной, практически невозможной задачей устранение его оппонентов в придворных и правительственных кругах. Так, «железный канцлер» совершенно ничего не мог поделать со своим бывшим начальником, а ныне прусским министром по делам королевского дома Александром фон Шляйницем. Несмотря на смертельную вражду с Бисмарком, Шляйниц успешно занимал этот пост вплоть до своей смерти в 1885 году. Другим примером может служить Альбрехт фон Штош, один из близких друзей кронпринца, назначенный в 1872 году главой военно-морского ведомства. Бисмарк всерьез подозревал Штоша в намерении занять место канцлера, однако смог добиться его отставки только в 1883 году.

То же самое касалось и назначений: когда в 1870-е годы Бисмарк раздумывал о приглашении на министерские посты нескольких умеренных либералов, Вильгельм I выступил категорически против и внес значительный вклад в то, что этот план так и не был осуществлен. По свидетельству современников, монарх даже в довольно грубой форме поинтересовался у канцлера, все ли у него в порядке с головой.

Император в принципе без особого энтузиазма относился к сотрудничеству с умеренными либералами, на которое Бисмарк сделал ставку в первой половине 1870-х годов. «Мы должны вернуться на консервативную основу, а так, как сейчас, дальше идти не может», — заявил Вильгельм I в частной беседе осенью 1872 года. И все же в целом император поддерживал внутреннюю политику Бисмарка. Когда глава правительства взялся за реформу местного самоуправления в Пруссии, ограничивавшую власть помещиков, верхняя палата прусского ландтага выступила категорически против нововведений. Вильгельма I нельзя было назвать убежденным сторонником реформы, но сопротивление верхней палаты привело его в ярость, и он решил проблему, расширив ее состав за счет новых, лояльных правительству членов. Император поддерживал и так называемый «Культуркампф» — борьбу правительства против партии Центра, представлявшей политические интересы католической Церкви. Это вполне соответствовало его идентичности как протестантского монарха.

Тем не менее к сворачиванию «Либеральной эры» Вильгельм I отнесся с большим энтузиазмом. К середине 1870-х годов сотрудничество с либералами в значительной степени исчерпало себя в глазах Бисмарка. Кроме того, на повестке дня стоял вопрос о возведении таможенных барьеров для защиты германской промышленности, против чего либеральные партии категорически возражали. «Железный канцлер» задумал масштабный внутриполитический поворот, а для этого ему была необходима поддержка партии Центра. «Культур-кампф» предстояло свернуть. На роль новых «врагов империи», против которых должны были, по мысли Бисмарка, объединиться все остальные политические силы, назначили социал-демократов. Вильгельм I внезапно для самого себя оказался в самом центре этих драматических событий.

11 мая 1878 года император в открытом экипаже ехал по Унтер-ден-Линден. Внезапно прогремели два выстрела. Обе пули пролетели мимо. Стрелявшего тут же схватили; им оказался двадцатилетний подмастерье по фамилии Хёдель. Для Бисмарка это стало подарком судьбы: Хёдель был совсем недавно исключен из Социал-демократической рабочей партии, и в покушении можно было с чистой совестью обвинить «красных». Хёделя судили и казнили, а на рассмотрение рейхстага внесли спешно подготовленный проект «Исключительного закона против социал-демократии». Однако либеральное большинство парламента возражало против столь жестких мер. Законопроект был отклонен.

2 июня практически в том же месте и при таких же обстоятельствах произошло второе покушение на императора. Некий доктор Нобилинг выпустил в Вильгельма I из окна дома два заряда дроби. На сей раз монарх оказался довольно серьезно ранен: дробь (в общей сложности около трех десятков зерен) попала ему в голову, шею, руку и спину. «Не понимаю, почему они все время стреляют именно в меня!» — обиженно сказал окровавленный император окружившим его приближенным.

Узнав о произошедшем, Бисмарк, по свидетельству очевидцев, воскликнул: «Теперь мы распустим рейхстаг!» Доказать связь Нобилинга с социал-демократами стало, однако, непростой задачей. Сам злоумышленник оказался психически больным и назвал в качестве мотива желание прославить свое имя. Сразу же после покушения он попытался совершить самоубийство и в результате вскоре умер от ран. Тем не менее кое-какие факты из его биографии удалось все-таки притянуть за уши, и верная правительству пресса подняла шум о «красном терроре», который захлестывает Германию. Рейхстаг был распущен, на новых выборах успеха добились консерваторы, и 19 октября «Исключительный закон» был принят.

Жизнь императора тем временем находилась в опасности. Для человека в его возрасте полученные ранения были уже весьма серьезны. Хотя вскоре стало ясно, что непосредственная угроза жизни миновала, впереди был долгий процесс выздоровления. Вильгельм I оказался вынужден назначить Фридриха Вильгельма местоблюстителем сроком на пять месяцев. Однако кронпринц смог взять бразды правления в свои руки лишь формально. Император позаботился о том, чтобы его либерально настроенный сын был связан по рукам и ногам и не смог сделать ни одного самостоятельного шага. Во время отсутствия главы государства все должно было оставаться по-старому. Вместо почетной миссии Фридрих Вильгельм получил унизительную обязанность. Вильгельм I не доверял кронпринцу; в 1880 году он заявил своей жене, что его сын поддерживает враждебные империи силы, и если бы он не был наследником престола, его следовало бы отправить подальше от центров принятия решений. Позднее, по свидетельству очевидцев, монарх не раз заявлял, что у него вообще нет сына — и это была явно не старческая деменция.

У читателя поневоле может возникнуть вопрос: случайными ли были два покушения на германского императора, произошедшие в течение одного месяца? Уж слишком кстати они пришлись для «внутриполитического поворота», задуманного Бисмарком. Подозрений добавляет и тот факт, что Хёдель, по впечатлению самого Вильгельма I, вовсе не стремился в него попасть, а Нобилинг стрелял дробью, а не пулями. Не имеем ли мы здесь дело с очередным «поджогом рейхстага»?

Однако более вдумчивый анализ ситуации не подтверждает гипотезу о «неслучайном» характере покушений. Во-первых, гарантировать, что император останется в живых, не мог никто. А его смерть автоматически приводила к власти кронпринца, пользовавшегося репутацией либерала. Ни один консервативный деятель не был в этом заинтересован. Что касается либеральных сил, то провал покушения мог обернуться (и обернулся в реальности) «закручиванием гаек», противоречившим их интересам. Не говоря уже о том, что для представителей политической элиты того времени было немыслимо использовать столь «грязные» приемы просто в силу их менталитета.

Во-вторых, покушения по политическим мотивам были во второй половине XIX века явлением весьма распространенным. Достаточно вспомнить судьбу Александра II или австрийской императрицы Елизаветы, супруги Франца-Иосифа. На Бисмарка было произведено два покушения — в 1866 и 1874 годах. На жизнь самого Вильгельма I уже покушались в 1861 году. Поэтому ничего удивительного и экстраординарного в действиях Хёделя не было. Что касается Нобилинга, то его на идею пострелять в императора вполне могло натолкнуть как раз первое покушение.

В любом случае жизнь Вильгельма I вернулась в нормальный ритм уже в 1879 году. Слово «ритм» здесь подходит лучше всего: дни императора проходили по одному и тому же сценарию. Вставал он в восемь часов утра, а час спустя начинался рабочий день. Вильгельм I садился за массивный рабочий стол; доклады адъютантов, генералов и министров чередовались с бумажной работой. Император стремился лично вникать во все законопроекты и другие важные документы. Из числа лиц, регулярно приходивших к нему на аудиенцию, можно назвать канцлера, шефа генерального штаба, шефов гражданского и военного кабинетов. Вильмовски впоследствии вспоминал, что Вильгельм I работал «с неустанной верностью своему долгу и вниманием», при этом «любил ясность, полноту информации и задавал вопросы до тех пор, пока не разбирался в деле».

В полдень император в униформе подходил к окну, чтобы посмотреть на смену караула на противоположной стороне улицы. К этому моменту внизу часто собиралась толпа людей, знавших об этой привычке монарха. Ежедневное явление Вильгельма I народу даже включили в туристические путеводители по Берлину. Затем следовал второй завтрак. В два часа дня Вильгельм I отправлялся на часовую прогулку в открытом экипаже. В пять часов вечера императорская чета садилась обедать; круг участников трапезы был обычно весьма узким и включал в себя главным образом членов семьи.

Во второй половине дня монарх продолжал в свободные минуты работать с документами и заниматься государственными делами. Ежедневно он подписывал множество бумаг. Окружающих впечатляла его работоспособность; казалось, он просто не может оставаться без дела. Сам Вильгельм I поддерживал этот имидж, заявляя: «Мы появились на свет не ради удовольствия, а чтобы выполнить свой долг». Стиль жизни монарха оставался нарочито простым и непритязательным; он по-прежнему мылся в принесенной из гостиницы ванне и часто носил старую униформу.

Вильгельм I оставался воплощением старых прусских добродетелей. Он был весьма умеренным в еде и питье, не курил. Его экономность часто граничила со скупостью. Говорили, что император до сих пор пользуется носовыми платками, которые были подарены ему матерью. При этом Вильгельм I являлся, возможно, самым богатым человеком во всей Германии. Состояние Гогенцоллернов было огромным, и в завещании император распределил между приближенными 11 миллионов талеров из своих личных средств (так называемой «частной шкатулки»).

Вечером император нередко посещал театральные представления. По возвращению во дворец наступало время вечернего чая. В чаепитии принимали участие не более десятка человек, обычно из числа приближенных императора или представителей прусской элиты, ненадолго приехавших в Берлин. Фельдмаршал Вальдерзее впоследствии с ностальгией вспоминал об уютной, домашней атмосфере, царившей на этих чаепитиях. Вильгельм I стремился всегда быть любезным и обходительным со своими гостями, особенно если речь шла об офицерах. Он помнил многих из них и живо интересовался их судьбой и карьерой. Около полуночи император отправлялся спать.

Определенному сценарию подчинялся и год императора. Летом он, как и практически вся политическая элита того времени, отправлялся «на воды». Любимыми курортами Вильгельма I были прирейнский Эмс и австрийский Гаштейн. С середины 1870-х годов к ним добавились Висбаден и Боденское озеро. На курортах Вильгельм I встречался с другими монархами, включая австрийского императора; иногда здесь проходили важные переговоры и обмен мнениями, порой даже заключались соглашения (к примеру, уже упомянутая выше Гаштейнская конвенция в 1865 году).

Осенью в немецкой армии начиналась пора больших учений и маневров. Император неизменно принимал в них самое деятельное участие, хотя и не брал на себя непосредственное командование одной из сторон (чем любил впоследствии развлекаться его внук, Вильгельм II, мнивший себя великим полководцем). «Это мое любимое занятие не утомляет, а, напротив, освежает меня», — писал Вильгельм I супруге. Врач, который однажды попытался отговорить императора от личного участия в маневрах, получил лаконичный ответ: «Прусский король, который не может пойти к своим солдатам и выполнить свой долг, больше может считаться королем и должен сложить с себя корону». Вильгельм I даже отказывался сменить седло лошади на комфортабельный экипаж, как это сделал в свои последние годы Фридрих II. В Берлин монарх возвращался во второй половине октября.

В холодное время года Вильгельм I нередко принимал участие в больших охотах, которые специально для него организовывали в своих поместьях крупные землевладельцы. Императора нельзя было назвать страстным охотником, однако он отдавал дань этому увлечению, которое считалось практически обязательным для представителей аристократических кругов тогдашней Европы. Вильгельм I был в целом неплохим стрелком, но с течением времени ему стали помогать незримые «ассистенты». Из-за этого однажды случился большой конфуз, когда выяснилось, что количество дичи, подстреленной императором, превосходит число истраченных им патронов.

По воскресеньям за обеденным столом во дворце императора собирались все представители правящей династии. Большие приемы устраивались и по четвергам: в эти дни в королевском дворце по вечерам собиралось до двухсот человек — принцы, аристократы, офицеры, высокопоставленные чиновники, знаменитые деятели науки и искусства. Четыре раза в год императорская чета давала большой бал, на котором могло присутствовать более полутора тысяч гостей. Вильгельм I не особенно любил весь этот блеск и пышность, однако считал своим долгом участвовать в подобных церемониях. Традиция имела в его глазах самостоятельную ценность. Ежегодно император присутствовал на балу, который давали в его честь городские власти Берлина; тем самым он демонстрировал свою близость к народу.

Ключевая роль Бисмарка была, пожалуй, наиболее заметна в сфере внешней политики Германской империи. Недаром современные историки с полным на то основанием говорят о «внешней политике Бисмарка»[7]. Тем не менее и здесь Вильгельм I играл значимую роль. Как и в молодые годы, он поддерживал идею сотрудничества консервативных монархий Европы. Поначалу реальность полностью соответствовала его пожеланиям; в 1873 году был заключен австро-российско-германский Союз трех императоров, который многие сравнивали со Священным союзом. Как явствует уже из названия этого альянса, монархи играли в процессе его создания большую роль. В сентябре 1872 года три императора в торжественной атмосфере встретились в Берлине; солидарность трех великих держав была наглядно продемонстрирована всей Европе.

Конструкция, однако, оказалась недолговечной; начавшийся в 1875 году Восточный кризис поссорил Вену и Петербург, а после русско-турецкой войны 1877–1878 годов противоречия достигли своей кульминации. Германия оказалась между двух огней; обе соседние державы хотели перетянуть Берлин на свою сторону. В особенности усердствовала российская дипломатия. Александр II активно использовал канал личной связи со своим дядей через военных уполномоченных, чтобы обойти Бисмарка и сыграть на пророссийских симпатиях Вильгельма I. И действительно, германский император искренне желал успеха своему племяннику и готов был по мере возможности поддержать Россию. Кронпринц писал в эти дни, что его отец «настолько русский, что это не поддается описанию». Условия Сан-Стефанского мира также не вызвали у императора особых нареканий.

Иной позиции придерживался Бисмарк. Он настаивал на том, чтобы по возможности сохранять равноудаленность между Петербургом и Веной, и соблюдать нейтралитет на Берлинском конгрессе, созванном летом 1878 года для урегулирования кризиса. В Петербурге позиция Бисмарка вызвала недовольство — здесь рассчитывали на более деятельную поддержку со стороны германской дипломатии.

Отношения двух стран начали портиться. Однако когда в 1879 году «железный канцлер» захотел заключить с Австро-Венгрией оборонительный союз против России, ему пришлось столкнуться с яростным сопротивлением своего императора. Вильгельм I ничего и слышать не хотел о каких-либо союзах, направленных против империи Романовых.

В этой игре Александр II допустил серьезную ошибку, отправив своему дяде в августе 1879 года достаточно резкое послание, вошедшее в историю под названием «письма-пощечины». Царь упрекал Вильгельма I в неблагодарности, жаловался на Бисмарка и эффектно закончил текст многообещающей фразой: «Последствия могут иметь опустошительный характер для обеих наших стран». Александр II достаточно быстро понял, что погорячился, и в начале сентября оба императора встретились в Александрово на территории Царства Польского, где мир и согласие между ними были восстановлены. Но полностью стереть произведенное «письмом-пощечиной» впечатление оказалось уже невозможно.

Тем не менее в сентябре-октябре 1879 года Бисмарку пришлось приложить массу усилий, чтобы сломить сопротивление Вильгельма I. Канцлер грозил своей отставкой, император в ответ пообещал отречься от престола.

Однако Бисмарка полностью поддерживала военная элита во главе с Мольтке. 7 октября союзный договор был подписан, а две недели спустя германский император скрепя сердце ратифицировал его. «Те, кто подвигнул меня сделать этот шаг, будут отвечать перед высшими силами!» — заявил Вильгельм I.

В дальнейшем монарх уже не вмешивался столь основательно во внешнюю политику, проводившуюся Бисмарком. Он по-прежнему считал необходимым поддержание хороших отношений с Россией. После убийства Александра II, которое потрясло германского императора, Вильгельм I постарался установить контакт теперь уже со своим внучатым племянником. В 1881 году Союз трех императоров был возобновлен. Три года спустя Вильгельм I, Франц-Иосиф и Александр III в последний раз встретились в польском городке Скерневице, как в старые добрые времена. Однако на деле эти времена безвозвратно уходили в прошлое.

Еще раз Вильгельм I сыграл важную роль в германской внешней политике в середине 1880-х годов во время так называемого «дела Баттенберга». Александр фон Баттенберг, представитель одной из немецких княжеских династий, был в 1879 году избран первым князем независимой Болгарии. Вскоре возник проект брака молодого монарха с внучкой Вильгельма I — принцессой Викторией. В 1883 году состоялась их помолвка. Однако Баттенберг, будучи не слишком талантливым политиком, довольно быстро поссорился с российскими властями, претендовавшими на особое влияние в Болгарии, и лично с императором Александром III. Брак представительницы династии Гогенцоллернов с незадачливым князем однозначно испортил бы российско-германские отношения еще больше, поэтому Бисмарк категорически воспротивился ему. Вильгельм I был в данном случае полностью на его стороне и на правах главы правящего дома запретил этот альянс. Несмотря на все усилия родителей Виктории, преодолеть вето императора так и не удалось.

Однако в целом Вильгельм I в 1880-е годы постепенно отходил от дел. Возраст давал о себе знать. Уже на восьмом десятке у императора начались приступы слабости, когда он не мог работать. Окружающие стали отмечать его забывчивость, ему становилось все труднее следить за мыслью собеседника. Как это ни странно на первый взгляд, покушения 1878 года несколько улучшили его состояние — сам император в шутку заявлял, что устроенное Нобилингом кровопускание в конечном счете оказалось целебным. Но природу было не обмануть. С каждым годом состояние монарха медленно, но верно ухудшалось. Он часто болел, плохо слышал, путал имена, в письмах пропускал буквы и целые слова.

Хотя император неоднократно говорил о том, что именно он является руководителем как внутренней, так и внешней политики страны, а все указы, распоряжения и законопроекты отражают именно его волю, в действительности ситуация выглядела иначе. К примеру, последний коронный совет для обсуждения государственных дел был созван в 1876 году.

Вместе с императором старело и его окружение. Состарился верный Мольтке, которого монарх категорически отказался отпускать в отставку. Когда шеф генерального штаба разменял свой девятый десяток, он уже не мог справляться со всей текущей работой, и ему пришлось назначить заместителя в лице молодого и амбициозного Вальдерзее. Старел Бисмарк, старели министры. Применительно к 1880-м годам мы даже можем с некоторыми оговорками употреблять термин «геронтократия». А новое поколение уже нетерпеливо ждало своего часа.

Впрочем, речь шла даже не об одном, а о двух новых поколениях. Кронпринц Фридрих Вильгельм, казалось, смирился с бесконечным ожиданием своей очереди. Его собственный старший сын, принц Вильгельм, родившийся в 1859 году, уже вырос и тоже стремился реализовать свои амбиции. Конфликт поколений в семье Гогенцоллернов продолжался: принц Вильгельм был консерватором до мозга костей, презиравшим либеральные наклонности родителей и восхищавшимся своим дедом. В 1882 году на свет появился сын принца, которого тоже назвали Вильгельмом. Знаменитая фотография демонстрирует четыре поколения Гогенцоллернов: в центре сидит император с правнуком на коленях, с одной стороны от него стоит сын, с другой — внук.

Достаточно сложно складывались под конец жизни отношения императора и его супруги. Данные очевидцев на этот счет противоречивы. Одни говорили о том, что на склоне лет пара наконец-то обрела гармонию и дружбу. Другие считали, что монарх боится и всячески избегает попадаться на глаза своей супруге, характер которой всегда не отличался мягкостью, а к старости и вовсе стал прескверным. Аугусту обвиняли в том, что она буквально шпионит за Вильгельмом I и подслушивает его разговоры, чтобы затем в очередной раз вмешаться в политические дела. Достоверно известно, что большую часть своего летнего отдыха они проводили по отдельности. Скорее всего, обе версии можно безболезненно совместить друг с другом: именно дистанция между супругами являлась залогом спокойных, взаимно уважительных отношений. Впрочем, разногласия по политическим вопросам между ними по-прежнему возникали регулярно.

Отношения императора со своим наследником непрерывно ухудшались. Если в начале 1860-х годов Вильгельм I настаивал на том, чтобы кронпринц принимал участие в заседаниях кабинета министров, то теперь ситуация была прямо противоположной. Фридриха Вильгельма держали на расстоянии от государственных дел, не доверяли ему ничего действительно значимого. Кронпринц вел практически жизнь частного лица, депрессия и пассивность овладевали им. Император часто уничижительно высказывался о своем сыне; гораздо ближе и дороже ему был старший внук — юный принц Вильгельм.

Крепче всего старик по-прежнему держался за свои полномочия главнокомандующего. Здесь он был абсолютным властителем, которому никто не мог возражать. Армию он, как и раньше, считал главным залогом как внешней, так и внутренней безопасности страны. Победу консервативной коалиции («картеля») на выборах в рейхстаг 1887 года император назвал лучшим подарком к своему 90-летию, поскольку тем самым было обеспечено принятие нового военного закона, значительно увеличившего армию. В том же году Вильгельм I заявил, что в случае войны вновь отправится на фронт в качестве главнокомандующего — и дальше будь что будет.

Юбилей императора в 1887 году широко праздновался во всей Германии. Сам виновник торжества чувствовал, что его жизненный путь подходит к концу. Еще за несколько лет до юбилея он писал герцогу Веймарскому: «Чем ближе я к конечной точке, тем явственнее понимаю всю милость Провидения, избравшего меня ради осуществления столь великих дел».

Тем временем вокруг старого императора уже кипели интриги. В 1886 году стало ясно, что его единственный сын и наследник болен чем-то серьезным; вскоре врачи диагностировали рак гортани. Сможет ли кронпринц выкарабкаться, или власть напрямую перейдет от деда к внуку? Придворные засуетились, выбирая сторону и пытаясь не остаться за бортом корабля. Вокруг молодого принца Вильгельма сформировалась группировка, делавшая ставку на его скорое вступление на трон. Входил в нее и старший сын Бисмарка — Герберт, ставший к тому моменту ближайшим помощником канцлера.

Осенью 1887 года Вильгельм I присутствовал на военно-морском смотре в Киле.

Несмотря на отвратительную погоду, император настоял на том, чтобы принять в происходящем полноценное участие. В результате он серьезно простудился и, хотя жизнь старца была на первых порах вне опасности, полностью оправиться от болезни уже не смог. В первые дни весны император слег окончательно.

8 марта Бисмарк срочной телеграммой вызвал в Берлин кронпринца, находившегося в Италии. На следующий день Вильгельма I не стало. У его постели до самого конца стоял Бисмарк, его бессменный паладин, и принц Вильгельм, которому вскоре предстояло самому вступить на престол. Попрощаться с первым монархом Германской империи 16 марта пришло больше 200 тысяч человек. Они хоронили не только кайзера — они хоронили целую эпоху.

Правление Фридриха III продлилось лишь 99 дней. Это была злая усмешка судьбы: кронпринц, десятилетиями ждавший своего часа, вступил на престол, находясь уже одной ногой в могиле. Императорская корона практически напрямую перешла от деда к внуку, 29-летнему Вильгельму II. Эра либерализма, на которую рассчитывали многие, так и не наступила. Впрочем, действительно ли Фридрих III был упущенным шансом Германии? Имеются как минимум серьезные основания усомниться в этом.

Вместе со старым императором ушло целое поколение. Уже летом 1888 года подал в отставку усталый Мольтке, давно мечтавший отдохнуть от дел. Спустя два года Вильгельм II отправил на покой яростно упиравшегося Бисмарка. «Железный канцлер» проиграл дерзкому юнцу, основу власти которого создал своими же руками. Однако Бисмарк сумел отомстить, создав красивую и убедительную легенду о глупом мальчишке, отправившем в отставку гениального государственного деятеля.

Успеху этой легенды в немалой степени способствовал сам Вильгельм II. Его «личное правление» обернулось серией ошибок, глупостей и нелепостей. Уже в 1914 году в том числе и по его вине Европа погрузилась в Первую мировую войну. Войну, в огне которой в итоге сгорела империя, основанная Бисмарком. Внук промотал то наследство, которое оставил ему дед.

Естественно, что после поражения Германии в Первой, а в особенности во Второй мировой войнах во весь рост встал вопрос о причинах и виновниках «немецкой катастрофы». Не был ли Третий рейх продолжателем старой прусской традиции? Не начался ли путь, который в конечном счете привел к Освенциму, еще в момент основания Второй империи? Не являлись ли солдаты и генералы вермахта прямыми потомками и продолжателями дела тех, кто в январе 1871 года выкрикивал здравицы в честь императора в Версальском дворце?

И хотя под огнем критики — как ранее в лучах славы — оказался в первую очередь Бисмарк, его король тоже не мог остаться в тени. Вильгельм I стал считаться воплощением прусской реакции и милитаризма, человеком, который противился любому развитию своей страны в демократическом ключе.

Без сомнения, это как минимум отчасти справедливо. Вильгельм I действительно на протяжении всей своей жизни оставался убежденным консерватором, человеком «старого порядка», живым воплощением традиционных прусских ценностей и прусского духа. Он неустанно боролся за сохранение существующей системы, соглашаясь только на самые небольшие и остро необходимые перемены. Как истинный солдат, он воспринимал свое царствование как долг, как рубеж, который ему доверено защищать и с которого он не может отступить. Собственно, было бы сложно ожидать чего-то иного, учитывая то, в каких условиях прошли его детство и юность.

Насколько роковую роль личность Вильгельма I сыграла в судьбе Германии? Что изменилось бы, если бы он в 1861 году стал жертвой покушения или в 1862 году исполнил свою угрозу и отрекся от престола? Рассуждения об этом — безусловно, интересные и важные с исторической точки зрения — завели бы нас слишком далеко. Попробуем лучше ответить на вопрос, оказал ли Вильгельм I серьезное влияние на события и процессы, которые происходили в период его царствования.

Как уже говорилось выше, монарх не был — и по определению не мог быть — просто статистом, пассивным свидетелем эпохи. Он весьма серьезно относился к своему долгу правителя и считал необходимым лично вникать во все. Правда, опыт его «личного правления» оказался коротким и не слишком удачным, завершившись глубоким внутриполитическим кризисом.

Ключевую роль в том, что Пруссия вышла из этого кризиса и в течение нескольких лет объединила вокруг себя Германию, сыграли совершенно другие люди. Однако именно Вильгельм I назначил этих людей и предоставил им свободу действовать. Король не был ни талантливым полководцем, ни выдающимся государственным деятелем. Однако он и не пытался строить из себя ни первого, ни второго. Он не испытывал ни малейшей зависти и ревности к достижениям своих паладинов — болезнь, широко распространенная среди монархов. Вильгельм I был свято уверен, что все, что делают его министры и генералы, в конечном счете возвышает его самого. И в этом он, безусловно, оказался прав.

Находясь во главе государства, Вильгельм I был последней инстанцией при принятии решений, модератором и арбитром. И с этой ролью он достойно справился. Называть его «Великим» особых оснований нет — и не случайно это прозвище так и не закрепилось за Вильгельмом I. Однако считать его бездарным, слабым и безвольным правителем, игрушкой в чужих руках было бы не менее несправедливо. Вильгельм I прожил очень долгую, насыщенную и интересную жизнь и, безусловно, оставил свой след в истории.

Краткая история династии Гогенцоллернов и их королевства представлена в книгах: Хинце О. Гогенцоллерны. Начало. СПб.: Евразия, 2019; Хинце О. Гогенцоллерны. Рождение великой державы. СПб.: Евразия, 2020.

Подробнее об этом вооруженном конфликте см. Гольц К.ф. Шлезвиг-Гольштейнские войны. СПб.: Евразия, 2021.

Подробнее о карьере Бисмарка см. Власов Н. А. Отто фон Бисмарк. Путь к вершинам власти. СПб.: Евразия, 2019.

Подробное описание сражения см. Власов Н. А. Битва, изменившая мир. Кёниггрец, 3 июля 1866 года. СПб.: Евразия, 2020.

История предвоенного кризиса и Франко-германской войны в целом описана в книге: Бодров А. В., Власов Н. А. Железо и кровь. Франко-германская война. СПб.: Евразия, 2019.

О сражении при Седане см. Власов Н. А. Идеальная катастрофа. Седан, 1 сентября 1870 года. СПб.: Евразия, 2020.

Историю германской внешней политики данного периода см. Власов Н. А. Путь к катастрофе. Внешняя политика Германской империи 1871–1918. СПб.: Евразия, 2021.